Олигарх с Системой

Пролог

Василий Петрович Барышев лежал на больничной койке и, несмотря на строжайший запрет лечащего врача, курил большую кубинскую сигару. Сизый дым неторопливо поднимался к потолку и расползался под ним плотным облаком. Датчик пожарной сигнализации над кроватью был предусмотрительно заклеен пластырем. Медсёстры давно перестали спорить: VIP-палату на верхнем этаже лучшей клиники Москвы оплачивал он сам, а с человеком, который платит, спорить себе дороже.

За окном моросил холодный ноябрьский дождь. Капли лениво ползли по стеклу и размывали огни вечернего города, а где-то внизу, в бесконечной пробке на Садовом, сердито сигналили машины. Монитор у изголовья мерно попискивал, отсчитывая удары старого, но всё ещё упрямого сердца.

— Дедуля, тебе нельзя курить! — Девушка с заботливым видом наливала воду из графина, стараясь не забрызгать свежий маникюр. — Врач сказал, что каждая затяжка отнимает у тебя минуту жизни. Ну пожалуйста, ради меня! Я так за тебя переживаю, что третью ночь не сплю.

Это была Снежана, его старшая внучка. Двадцать восемь лет, губы, накачанные до размеров спасательного круга, и сумочка, которая стоила больше годового бюджета небольшого районного города. Сумочку, разумеется, тоже оплатил дед.

— Отвянь! — рявкнул Василий Петрович и выпустил дым ей прямо в лицо. — Не прикидывайся покладистой внучкой! За двадцать лет ни разу меня не навестила, зато моими деньгами пользовалась охотно! А как я помирать стал, так сразу заботливой сделалась, тьфу ты!

Снежана поджала губы, но стакан всё-таки поставила на тумбочку. Ссориться с умирающим было невыгодно. По крайней мере, до оглашения завещания.

Даже на восемьдесят третьем году жизни Василий Петрович выглядел так, что санитары заходили к нему в палату по двое. Широкие плечи и могучие руки не утратили былой силы, а под больничной рубахой бугрились мышцы, которым позавидовал бы иной сорокалетний. Через левую щёку тянулся старый белёсый шрам, память о лихих девяностых.

Василий Петрович отложил сигару в пепельницу и потянулся к тарелке куриного супа на тумбочке. Однако его опередили.

— Дедуля, я тебе помогу! — Внук подскочил к кровати так, будто за ним гнались коллекторы, и выхватил тарелку прямо из-под дедовых пальцев. — Я даже могу покормить тебя с ложечки, ведь среди всех я люблю тебя больше всех… Ох… а… а… апчхи!

Тимофей чихнул с размахом, всей своей могучей грудью, на которую за жизнь потратил в спортзале больше времени, чем на все учебники вместе взятые. Тарелка подпрыгнула у него в руках, совершила в воздухе кульбит, достойный олимпийского гимнаста, и приземлилась точно на одеяло. Горячий бульон растёкся по постели, лапша повисла на дедовом колене, а кружок варёной морковки шлёпнулся Василию Петровичу на грудь и замер там, как орден за особые заслуги перед Отечеством.

— Ой, — сказал Тимофей и, подумав, добавил: — Будьте здоровы… То есть, это… Я буду здоров.

— Ну какой дурак, какой дурак!!! — ворчал Василий Петрович, брезгливо стряхивая с себя лапшу. — Тебе-то куда моё наследство? Ты же тупой как… как… да я даже не знаю, с кем тебя сравнить! Я отдал тебя в лучшую школу в Лондоне, шесть тысяч фунтов в месяц платил! Как же ты таким дуралеем стал?

— Так там всё по-английски было, — обиженно пробасил Тимофей и вытер руки о дедову простыню.

А наследство у Василия Петровича было такое, что за него стоило и чихнуть, и пролить, и даже прослезиться.

В девяносто первом году, когда страна трещала по швам, сорокавосьмилетний инженер закрытого оборонного завода в один день остался без зарплаты, без работы и без страны. Он продал свои «Жигули» и купил ларёк у метро. Торговал сигаретами, жвачкой и ликёром «Амаретто», от которого у половины Москвы потом болела голова. Через год ларьков было десять, через три года появилась сеть магазинов. Василий Петрович пережил рэкет, дефолт, во время которого скупал за копейки то, что другие продавали в панике, четыре налоговые проверки и одну попытку рейдерского захвата, после которой сами рейдеры пришли к нему просить мира.

Так появился холдинг «Монолит». Строительство, логистика, порты, сеть супермаркетов, полсотни заводов и собственный банк «Монолит-Капитал». Журнал «Форбс» каждый год ставил его фамилию в первую двадцатку, а сам Василий Петрович каждый год говорил, что журналисты опять недосчитали.

Империю он построил. А вот семью уберечь не сумел. Жена Нина ушла пятнадцать лет назад. Единственный сын Петька разбился на машине, и внуков воспитывали гувернантки, частные школы и банковские карты без лимита. Результат стоял сейчас перед ним в трёх экземплярах.

Точнее, в двух, потому что третий только что вошёл.

— Дедулечка! — В дверях появился Эдуард, младший внук, который, как обычно, приехал позже всех.

— А ты даже не подходи ко мне, шпагоглотатель! — Василий Петрович сорвался на крик, и даже без сил его голос рокотал, как рык старого льва. — Думаешь, я не знаю, с кем ты в Куршевель ездил? Мне служба безопасности фотографии принесла! Я тридцать лет строил империю, чтобы мой внук по горнолыжным курортам с каким-то Стасиком катался! Тьфу ты, позор моего рода!

— Дед, во-первых, Стас архитектор, — невозмутимо поправил Эдуард, разматывая шарф. — А во-вторых, в современном мире это нормально, что мне нравятся не женщины.

Василий Петрович схватился за сердце. Монитор у изголовья тревожно запищал, и на секунду всем присутствующим показалось, что наследство сейчас достанется им без всякого завещания.

Но старик отдышался. Он ещё раз обвёл внуков тяжёлым взглядом, как когда-то обводил совет директоров перед массовыми увольнениями.

— Первая коварная, словно змея. Второй туп, как пробка от шампанского: шуму много, а внутри пусто. А третий… — Василий вздохнул. — Даже говорить о тебе не хочу. Гриша, подойди.

Из угла палаты бесшумно выступил Григорий Аркадьевич Лисицын, личный помощник Василия Петровича последние двадцать лет. Мужчина лет сорока пяти в сером костюме и очках в тонкой оправе, с кожаной папкой под мышкой и таким неприметным лицом, что через минуту после знакомства его невозможно было вспомнить. Именно за это Василий Петрович его и ценил. Незаметный человек всегда слышит больше всех. Гриша знал все пароли, все схемы и все номера счетов, но за двадцать лет ни разу не украл ни копейки. В бизнесе это было почти чудом.

— Ты единственный, кому я могу доверять. Поэтому слушай мою последнюю команду: пока я ещё жив, я не позволю, чтобы моя корпорация досталась этим оболтусам.

— Дедуля, ты что такое говоришь?! — взвизгнула Снежана, мгновенно позабыв про заботливый тон. — У меня ипотека на виллу в Ницце!

— А я? А как же я? — растерянно забасил Тимофей. — Я ж тебе суп принёс!

— Дед, давай без драмы, — Эдуард нервно затеребил шарф. — Нам нужно всё спокойно обсудить. Цивилизованно, с юристами.

— Молчать! — рявкнул Василий так, что Снежана выронила телефон, а у Тимофея на лбу выступил пот. — Гриша, готовь документы. Все активы «Монолита», все акции, счета, недвижимость, яхту и даже мой «Мерседес» с тремя семёрками передать в благотворительный фонд помощи бездомным животным. У собак хоть совесть есть. Они хвостом виляют искренне, а не за наследство.

Гриша чиркнул ручкой в блокноте без единого лишнего вопроса.

— А этим троим, — Василий Петрович ткнул в сторону внуков узловатым пальцем, — оставить по ларьку у метро. Пусть начинают с нуля, как я в девяносто первом. Может, хоть тогда людьми ста… кха… кха-кха-кха!

Кашель накатил внезапно, тяжёлый и рваный, будто внутри у старика что-то сломалось. Василий Петрович согнулся, хватая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало. Монитор взвыл длинной истошной трелью. Гриша выронил папку и бросился в коридор за врачом, а внуки остались стоять над кроватью, словно стервятники над добычей.

В глазах у Василия Петровича потемнело. Звуки палаты отдалились, будто кто-то медленно убавлял громкость, и вскоре он остался наедине со своими мыслями.

«Вот и конец моего пути, — вздохнул он про себя. — Жаль, что не успел выписать этих дураков из наследства. Столько трудностей прошёл, столько всего построил, и ради чего? Чтобы три идиота позорили мой род? Эх, себя не обманешь. Мне стоило лучше их воспитывать».

Темнота становилась всё гуще и тише.

«Не хотел я умирать с сожалениями…» — подумал Василий напоследок.

И тут в абсолютной тишине раздался голос. Ровный, бесполый и вежливый, как у автоответчика в банке.

— Назовите своё имя.

— Петрович я… — грустно отозвался Василий и вдруг осознал. — А? Кто со мной говорит?

Имя принято: Петрович.

Случайный выбор участника завершён.

Поздравляем, Петрович! Вы выбраны участником программы «Второй шанс»!

Задание: Спасти мир.

Награда: Жизнь.

Принять задание?

Да / Да

— А? Какое ещё задание?! Дайте старику помереть спокойно, ироды!

Ответ неважен.

Принудительный перенос: 12%… 47%… 89%… 100%

Внимание! Обнаружена аномалия: навыки прошлой жизни конвертированы в нестандартный навык.

Глава 1. Рай?

Василий Петрович медленно открыл глаза.

Над ним раскинулось высокое небо такой чистой синевы, какой в Москве не бывало, пожалуй, с самой Олимпиады. По нему лениво плыли пухлые белые облака, похожие на взбитые сливки. Он лежал на мягкой траве посреди бескрайнего поля. Трава была удивительного цвета, изумрудно-зелёная у корней и золотисто-жёлтая на кончиках, и тёплый ветер гнал по ней волны, так что казалось, будто всё поле неторопливо дышит. Кое-где среди этого моря поднимались одинокие деревья с раскидистыми кронами и серебристой листвой, которая вспыхивала на солнце, словно кто-то развесил на ветвях тысячи маленьких монеток. Пахло мёдом, нагретой землёй и полевыми цветами. Где-то в вышине звенела невидимая птица.

— Так вот как рай выглядит, — пробормотал Петрович, не торопясь вставать. — Успокаивающее место. Странные у меня были видения перед смертью.

Никаких мониторов, капельниц и внуков. Ни кашля, ни боли в груди. Василий Петрович чувствовал спокойствие и умиротворение, какого не испытывал, наверное, лет пятьдесят. Умиротворение, впрочем, было прервано в ту же секунду.

Земля под спиной задрожала. Сначала едва заметно, потом сильнее, так что травинки у его лица затряслись мелкой дрожью. Издалека донеслись топот, крики и странный звук, похожий на кудахтанье, только пропущенное через мощные концертные колонки.

Петрович приподнялся на локтях и увидел, как прямо к нему по полю на полной скорости бегут три человека. А за ними…

— В раю есть огромные курицы?! — Глаза Петровича округлились.

За людьми действительно бежала курица. Самая обыкновенная рыжая курица с красным гребнем и глупыми круглыми глазами, если не считать того, что размером она была с его дачу. Каждый шаг этой птицы оставлял в земле воронку, а от её кудахтанья с ближайшего дерева осыпалась серебристая листва.

— Эти болваны бегут прямо на меня, ёшкин кот, растудыть их через коромысло! Надо давать дёру!!!

Петрович вскочил на ноги с проворством, которого сам от себя не ожидал, и бросился бежать. Он был человеком рациональным, иначе никогда бы не построил бизнес-империю. Про него в деловых кругах говорили: «У Барышева есть и мозги, и мускулы». И он всегда точно знал, когда нужно драться, а когда убегать. Курица весом в несколько тонн была явно сильнее, а значит, сейчас было время для второго.

Петрович бежал изо всех сил, как вдруг люди позади начали ему кричать.

— Воин, помоги! Мы тебя вознаградим!

— Задержи курицу, я не поскуплюсь на награду!

— Хотя бы отвлеки её! Ну хоть на минутку! Мы потом за тебя помолимся!

— Пять серебряных! Нет, десять! Пятнадцать, только задержи её!

Петрович на бегу оглянулся. Курица как раз раскрыла клюв, в котором легко поместилась бы его первая «Волга», и издала боевое «КО-КО-КО!», от которого заложило уши. Желание сражаться с этим мутантом отпадало у Петровича с каждой секундой всё больше и больше.

— Какой к чёрту воин?! Дайте старику хоть в раю покоя! — крикнул он через плечо.

Лица трёх бегущих сделались неприглядными. Они явно были в недоумении от такого ответа, но тем не менее продолжали бежать в сторону Петровича. Видимо, рассуждали они просто: если впереди кто-то бежит, курица может переключиться на него.

Логика была железная. Петрович и сам бы так рассуждал.

Несмотря на удивительную лёгкость в ногах, он понемногу начал выдыхаться. В боку закололо, а дыхание сбилось. А впереди, метрах в ста, трава внезапно обрывалась, и за ней виднелась только голубая пустота. Обрыв!

«Твою ж… Дальше бежать некуда! — Петрович затормозил, но вдруг прищурился. — Погоди-ка… Это может сработать».

Он добежал до самого края и остановился. Из-под ботинка сорвалось несколько камешков и полетело вниз. Петрович развернулся лицом к погоне.

— Бегите сюда и ждите моей команды! — крикнул он громким приказным голосом.

Трое переглянулись на бегу, но выбора у них, видимо, не было. Они неслись прямо к нему, а за ними, сотрясая землю, неслась курица. Сто шагов. Пятьдесят. Петрович уже различал лица беглецов, перекошенные от ужаса, и видел, как над ними нависает огромная рыжая тень.

«Ещё мгновение… — думал Петрович, чувствуя, как под ногами осыпается край обрыва. — Ещё… Рано… Рано…»

Курица разинула клюв. Тридцать шагов. Двадцать. Её глупые круглые глаза смотрели прямо на него, и в них отражалось голодное предвкушение.

— Врассыпную!!!

Трое бросились в разные стороны, как тараканы от включённого света. Курица на полном ходу не успела выбрать, за кем гнаться, и решила, что стоящий на месте человек и есть самая удобная добыча. Она понеслась прямо на Петровича, растопырив крылья.

В последний момент, когда дыхание птицы уже пахнуло ему в лицо зерном и чем-то кислым, Петрович рыбкой прыгнул в сторону и покатился по траве. Курица попыталась затормозить, пропахала когтистыми лапами две глубокие борозды, отчаянно замахала крыльями, но законы физики были неумолимы даже в раю. С громким, полным обиды «Ко-о-о-о?!» несколько тонн мяса и перьев перевалились через край и исчезли внизу.

Спустя секунду со дна обрыва донёсся глухой удар, от которого дрогнула земля.

«Фух, пронесло», — подумал Петрович, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от травы.

Он осмотрел спасённых. Все трое сидели на земле и тяжело дышали. Высокий бородатый мужчина в синей мантии со звёздами и остроконечной шляпе, пухлый парень в коричневом балахоне с толстой книгой под мышкой и рыжая девушка в зелёном плаще. Одежда у всех троих была опалена по краям и густо перемазана землёй.

Бородатый первым пришёл в себя, поднялся, опираясь на посох, и благодарно склонил голову.

— Ох, спасибо тебе, парниша. У нас мана кончилась, и нам пришлось убегать…

Договорить он не успел, потому что Петрович его перебил.

— В штанах у тебя парниша! — разразился Петрович. — Хоть мы и в раю, но где твоё уважение к старшим?!

Повисла гробовая тишина. Даже невидимая птица в вышине, кажется, решила сделать паузу. Ветер стих. Бородатый так и застыл в полупоклоне, словно его заклинило. Все трое смотрели на Петровича как на сумасшедшего. Так, наверное, смотрят на человека, который на похоронах просит сделать музыку погромче.

И тут до Петровича кое-что дошло.

«Минутку… С каких это пор я так быстро бегаю?!»

В последний раз Василий Петрович бегал в девяносто восьмом, когда опаздывал на самолёт в Женеве. Да и тогда больше шёл быстрым шагом, а последние лет десять передвигался преимущественно на «Мерседесе». А тут он пересёк всё поле, ещё и прыгнул как кенгуру, и даже спина не хрустнула.

— Нам это… пора, — осторожно проговорил бородатый, выпрямляясь и пятясь назад. — Спасибо за помощь.

— Да-да, огромное спасибо! — закивал пухлый, прижимая к себе книгу.

— Да хранят тебя боги, — пробормотала рыжая, не сводя с Петровича настороженного взгляда.

Троица поспешно удалилась, то и дело оглядываясь. Видимо, они решили, что их спаситель не в себе и лучше держаться от него подальше. Про обещанные пятнадцать серебряных никто, разумеется, даже не вспомнил.

Но сейчас Петровича волновало другое. Неподалёку, за рощицей серебристых деревьев, журчала речка. Петрович быстро подбежал к ней, опустился на колени у самой воды и посмотрел на своё отражение.

Из воды на него смотрел молодой парень лет восемнадцати. Кожа бледная и гладкая, без единой морщинки и без шрама на щеке. Тёмные растрёпанные волосы, острый подбородок, ни следа седины. Телосложение худощавое, почти хлипкое, плечи узкие, руки тонкие, как у студента, который в жизни не держал ничего тяжелее ложки. Одет парень был в простую льняную рубаху, потёртые штаны и стоптанные кожаные ботинки, а на поясе в ножнах висел охотничий нож.

И только глаза выдавали в нём опытного человека. Светлые, колючие, тяжёлые глаза Василия Петровича Барышева, от взгляда которых когда-то отводили глаза министры.

Петрович провёл ладонью по гладкой щеке. Отражение повторило движение.

Он вспомнил больничную палату, суп на одеяле, внуков, Гришу, кашель и темноту. И тот странный голос. «Назовите своё имя». «Задание: спасти мир». «Принудительный перенос».

— Значит, это не рай, — медленно произнёс Петрович. — Это…

Договорить он не успел. Прямо перед его лицом в воздухе вспыхнула полупрозрачная светящаяся табличка.

Имя: Петрович

Возраст: 18 (фактический: 83)

Класс: неопределён

Сила: 10

Ловкость: 10

Интеллект: 10

Выносливость: 10

Харизма: 10

Удача: 0

Навыки:

Магнат (легендарный)

— Это ещё что… — в удивлении произнёс Петрович.

— Отличный вопрос, старикашка!

Перед Петровичем с хлопком возникла девочка ростом примерно с пятилетнего ребёнка. Она парила в воздухе на прозрачных стрекозиных крыльях, которые переливались всеми цветами радуги. Острые, как у эльфа, уши торчали из копны светлых волос, а за спиной вилял небольшой пушистый хвост. Голос у неё был пронзительный и дерзкий, а вид такой, будто весь мир ей что-то должен.

— Ты был призван в этот мир для его спасения, — заявила она, уперев кулачки в бока. — Хотя не знаю, как такое ископаемое, как ты, собирается это делать… — Она окинула его недовольным взглядом. — Всем достаются великие герои, прекрасные красавицы, а мне… Ай!

Петрович внезапно схватил её за хвост.

— Твою ж! Настоящая говорящая бабочка! — изумлённо произнёс Петрович, дёргая её за хвост и разглядывая, как редкую монету.

— Дурак старый!!! Я фея, а не бабочка! Фея Ху, запомни! — Фея гордо вырвала свой хвост и принялась бережно его поглаживать.

— А ну-ка, следи за языком, негодница! — ворчливым тоном произнёс Петрович.

Ху нахмурилась и отлетела подальше, явно обидевшись.

— Если бы я не была к тебе привязана, давно бы улетела!

— Привязана? — переспросил Петрович.

Фея глубоко вздохнула, всем своим видом показывая, как тяжела её доля.

— Эх-х, ничего не поделать. Слушай внимательно, повторять не буду. Тебе дали Систему. Видишь табличку? Это твои характеристики, или, как их ещё называют, статы. Сила, ловкость, интеллект и всё остальное. Все они растут от того, что ты делаешь.

— Это как?

— Буквально. Хочешь стать сильнее, так тренируйся, таскай тяжести, дерись с монстрами или людьми. Чем сильнее противник, тем больше прибавка. Победишь крысу, получишь крошку. Победишь тролля, получишь много. — Ху загибала пальчики. — Хочешь поднять интеллект, читай книги, изучай магию, решай задачки. Выносливость растёт, когда бегаешь и работаешь до седьмого пота. Харизма растёт, когда общаешься с людьми и убеждаешь их. Ну и так далее. А навыки будут открываться постепенно, в зависимости от того, чем ты занимаешься. Будешь ковать, откроется кузнечное дело. Будешь варить зелья, откроется алхимия. Понял, ископаемое?

Петрович слушал очень внимательно, как когда-то слушал доклады аналитиков, и задал резонный вопрос:

— А почему моя удача на нуле?

— А это, — фея злорадно улыбнулась, — побочный эффект твоего легендарного навыка. Твоя удача всегда будет на нуле. Всегда-всегда!

— Э-э… А что тогда делает мой навык?

— Кхм, кхм. — Ху откашлялась, приняла торжественную позу и зачитала, словно глашатай на площади:

Магнат (легендарный)

Позволяет приобретать любые характеристики, кроме Удачи, за деньги.

Чем выше значение характеристики, тем дороже обходится каждое следующее очко.

Навык сформирован на основе личности и достижений носителя в прошлой жизни.

Побочный эффект: Удача носителя навсегда равна нулю. Всё, что у вас есть, вы заработали сами.

Петрович кивал в такт объяснениям, а в голове у него уже щёлкали костяшки невидимых счётов.

«Значит, характеристики можно покупать. А чтобы эффективно усиливаться, мне нужны деньги. Много денег. Значит, и в этом мире нужно строить бизнес-империю. Это я умею. Но я совсем ничего не знаю про местное мироустройство. Судя по всему, такие явления, как гигантские курицы, здесь норма. Кстати, насчёт курицы…»

Петрович подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз. Обрыв оказался не таким уж глубоким, метров пятнадцать, не больше. На дне, среди обломков камней, лежала курица. Одно крыло у неё было неестественно вывернуто, она едва шевелилась и лишь изредка жалобно квохтала.

— Хм, тебе следует её добить, — сказала Ху, зависнув у его плеча.

Петрович аккуратно спустился по уступам, цепляясь за корни и выступы. Новое тело слушалось хорошо, хотя и было непривычно лёгким. Он вытащил охотничий нож, который висел у него на поясе с той самой минуты, как он очнулся в этом мире, подошёл к голове птицы, которая теперь казалась не столько страшной, сколько несчастной, и одним движением добил её.

+8 к Ловкости

+2 к Силе

+3 к Выносливости

«Ого! Ловкость! — удивился Петрович. — Похоже, Система учитывает, каким способом я победил. Курицу ведь не нож убил, а обрыв. А я перед этим быстро и ловко увернулся, вот и ловкость. Долго бегал, вот и выносливость. Надо проверить ещё кое-что».

Он засучил рукава и принялся разделывать огромную курицу. Дело шло тяжело. Нож вяз в плотных перьях, каждое из которых было размером с хорошее опахало. Кожа оказалась толстой, как обивка старого дивана, а туша была такой огромной, что Петровичу пришлось буквально забираться на неё сверху. Он тянул, резал, пыхтел и ругался, вспоминая, как в далёком детстве в деревне под Тулой помогал деду щипать кур к праздничному столу. Только те куры были размером с кошку, а эта с автобус.

Внезапно перед его лицом вспыхнула надпись:

Навык разблокирован!

Разделка (базовый, уровень 1)

И сразу всё изменилось. Руки сами собой перехватили нож удобнее. Петрович вдруг точно понял, где проходят суставы, под каким углом надрезать кожу и как отделить мясо от кости одним движением, не теряя ни грамма. Знания о том, как правильно разделывать дичь, будто сами появились у него в голове. Нож больше не вяз, а скользил, словно сам знал, куда ему идти.

Петрович разделал курицу полностью. Аккуратные пласты мяса легли на чистые камни, перья отдельной кучей, а рядом кости, когти и даже гребень.

Разделка (базовый, уровень 4)

«Сразу до четвёртого уровня, — отметил Петрович. — Вероятно, из-за размера курицы. Чем больше объём работы, тем быстрее рост. Логично».

— Думаю, ты всё понял, — произнесла Ху, которая наблюдала за его работой, сидя на валуне. — Держи, это подарок.

Она щёлкнула пальцами, и перед Петровичем упал небольшой потёртый рюкзак из бурой кожи. Ничем не примечательный, такой можно было купить на любом рынке. Но стоило Петровичу открыть клапан, как рюкзак, словно пылесос, с громким свистом всосал в себя всё мясо, все перья, кости и даже гребень. Через несколько секунд на камнях не осталось ничего, а рюкзак не потяжелел ни на грамм.

— Он вмещает десять тонн, — пояснила фея. — Неважно, большой предмет или маленький, хоть телега, хоть иголка. Рюкзак считает только вес. Пока всё, что лежит внутри, весит меньше десяти тонн, туда поместится что угодно. Клапан растягивается под любой размер. А сам рюкзак для тебя всегда весит как пустой.

— Ох, отличная вещь! — обрадовался Петрович, закидывая рюкзак на плечо. По сути, это был переносной склад. Целая логистическая компания в одной сумке. Будь у него такой в девяносто первом, он бы за год скупил весь Черкизовский рынок. — Спасибо!

— Хмф, я делаю это ради себя, — фыркнула Ху и отвернулась.

Но Петрович заметил, как её острые ушки слегка покраснели, а хвост завилял быстрее. Похоже, летающая девчонка очень любила, когда её хвалят. Петрович взял это на заметку. Похвала была самой дешёвой валютой из всех, что он знал.

— Я не могу долго находиться в материальном мире, — сказала фея уже серьёзно. — Я рассказала тебе основы и буду помогать и дальше, но не вызывай меня слишком часто. Иногда я буду появляться сама и давать тебе подсказки. Но в основном ты должен полагаться на свой опыт.

Она вытянула руку и указала куда-то за обрыв. Петрович присмотрелся. Далеко на горизонте, за холмами и полосой леса, поднимались к небу тонкие дымки, а на солнце поблёскивали крыши и шпиль высокой башни.

— Там город, — сказала Ху. — Иди туда.

— Спасибо, летучая девчуля, — добродушно произнёс старик. — Я куплю тебе сладостей при следующей встрече!

— Я фея! Высшее создание! Не называй меня «летучей девчулей»! — хмуро отрезала Ху. Потом помолчала и добавила гораздо тише: — Но… от сладостей не откажусь. До встречи.

Она исчезла с тихим хлопком, оставив после себя лишь несколько искорок, которые медленно растаяли в воздухе.

Петрович поправил рюкзак, полный курятины, проверил нож на поясе и посмотрел в сторону далёких дымков. Ветер шевелил золотистую траву, солнце клонилось к закату, и где-то там его ждал новый мир, в котором у него не было ни копейки, ни связей, ни имени. Совсем как в начале его пути.

— Ну что ж, — усмехнулся он молодыми губами. — Начнём с нуля.

И Петрович в новом теле, с рюкзаком за плечами, отправился искать город.

Глава 2. Деньги решают всё (почти)

Дорога к городу вилась между холмами, как небрежно брошенная лента. Петрович шагал по ней уже второй час и никак не мог насмотреться по сторонам. Золотисто-зелёная трава сменилась вересковыми пустошами, где цвели крупные лиловые цветы размером с ладонь, а над ними вились бабочки с крыльями, прозрачными, как витражное стекло. Справа тянулась роща, в которой деревья были настолько высоки, что их кроны терялись в облаках. Вдоль дороги журчал ручей, вода в нём была такой прозрачной, что Петрович видел каждый камешек на дне и стайки серебристых рыбок, которые светились изнутри мягким голубым светом.

Воздух был чистым и сладким, без единой нотки выхлопных газов. Ни пробок, ни рекламных щитов, ни строек. Петрович поймал себя на мысли, что за последние тридцать лет он ни разу вот так просто не шёл пешком, никуда не торопясь.

«Красота-то какая, — думал он, щурясь на заходящее солнце. — Будь это земля в Подмосковье, я бы её за неделю под коттеджный посёлок выкупил. Хотя нет. Жалко было бы такую красоту застраивать».

Он сам удивился этой мысли. Видимо, молодое тело влияло на голову сильнее, чем он думал.

Город уже показался впереди: серые стены, черепичные крыши и шпиль башни, который он видел ещё с обрыва. До ворот оставалось не больше получаса ходу, когда Петрович услышал впереди крики.

За поворотом на обочине лежала опрокинутая телега. Одно колесо ещё медленно крутилось в воздухе, по дороге рассыпались мешки, глиняные горшки и кочаны капусты. Тощая лошадёнка испуганно жалась к кустам, путаясь в упряжи. А посреди дороги трое молодых парней с дубинами и ножами деловито потрошили мешки и закидывали добро в собственные сумки.

Рядом стоял старик. Сухой, сгорбленный, с белой бородой до пояса и руками, покрытыми пигментными пятнами. Ему явно было далеко за восемьдесят. Он сжимал в дрожащих руках кнут и загораживал собой маленькую седую старушку в выцветшем платке.

— Не трожьте! — дребезжащим голосом выкрикнул старик и замахнулся кнутом. — Это на зиму! Нам же зимовать не на что будет!

Самый здоровый из бандитов, рябой детина с перебитым носом, легко перехватил кнут и рванул на себя. Старик не удержался на ногах и упал на колени прямо в дорожную пыль.

— Ой, Тобиас! — вскрикнула старушка и бросилась к мужу.

— Сиди смирно, дед, — лениво бросил рябой и швырнул кнут в канаву. — Скажи спасибо, что вообще живым оставляем. Мы сегодня добрые.

— Добрые, ага, — хохотнул второй, щуплый парень с редкими усиками, вытряхивая из мешка муку. — Слышь, Рябой, а тут ещё сундучок под сиденьем! Дед, ключ давай!

— Там… там только наши сбережения, — прошептала старушка. — Сорок лет откладывали…

— Ну так теперь будут наши сбережения! — заржал третий, толстый и лысый, и пнул ногой кочан капусты.

Петрович остановился шагах в двадцати и молча смотрел на эту картину. Перед глазами вдруг всплыло воспоминание, которое он, казалось, давно похоронил. Ему лет семь. Деревенская станция под Тулой, холодный осенний вечер. Его дед, точно такой же сухой и сгорбленный, возвращается из района с пенсией в потёртой сумке. Трое парней из соседнего села отбирают у него эту сумку прямо на перроне, толкают в грязь и уходят, смеясь. А маленький Вася стоит рядом, сжимает кулаки и ничего не может сделать. Совсем ничего. Дед потом весь вечер молчал, а ночью Вася слышал, как он тихо плачет на кухне.

Именно в тот вечер Вася Барышев решил, что больше никогда не будет слабым.

«Миры разные, а проблемы одни», — подумал Петрович.

Он неторопливо вышел на середину дороги, заложил руки за спину и негромко, но веско произнёс:

— Сынки. Я на своём веку таких, как вы, повидал немало. И где они все теперь? Положите, где взяли, и идите с миром, пока я добрый.

На секунду повисла тишина. А потом бандиты расхохотались. Рябой даже согнулся от смеха и хлопнул себя по колену.

— Ты чё, пацан, головой ударился? Какие сынки? Тебе самому лет пятнадцать! — Он вытер выступившие слёзы и перехватил дубину поудобнее. — Пацан, ты смерти ищешь?

— Глянь на него, Рябой, — подхватил щуплый. — Рубашка до колен, ручки как веточки. Его ж ветром сдует, если чихнуть!

Старушка подняла на Петровича испуганные глаза.

— Милый мальчик, это не твоё дело! — В её голосе звучала настоящая тревога. — Уходи, пока и тебя не покалечили! Они же не шутят, у них ножи! Беги, сынок, беги к стражникам!

— Слыхал, что бабка говорит? — ухмыльнулся лысый. — Беги к мамке, пока цел!

«Тьфу ты! — с досадой подумал Петрович. — Надо что-то делать со своей внешностью. Меня совсем не уважают. Восемьдесят три года прожил, а какая-то шантрапа меня пацаном кличет».

Рябой тем временем вразвалочку направился к нему, поигрывая дубиной.

— Выворачивай карманы, пацан, посмотрим… — усмехался бандит, как вдруг кулак мальчишки стремительно полетел ему в лицо.

Петрович ударил не раздумывая!

Хрустнуло. Рябой нелепо взмахнул руками, отлетел на пару шагов и шлёпнулся задом в пыль. Из его и без того кривого носа хлынула кровь.

«Какое слабое у меня тело! — с неудовольствием подумал Петрович, встряхивая отбитую кисть. — Он даже сознание не потерял. Давно такого не было…»

Рябой ошалело потряс головой, провёл ладонью по лицу и уставился на окровавленные пальцы. Его глаза налились бешенством.

— Ах ты щенок! Сопляк! Да ты знаешь, на кого руку поднял?! Я тебя на ремни порежу! Я тебе каждую косточку переломаю, а потом твоей же рубахой придушу!!!

Он вскочил на ноги и с рёвом бросился на Петровича, занося дубину над головой.

Только вот Петрович дрался голыми руками против человека с оружием далеко не впервые. В молодые годы он восемь лет занимался самбо и боксом, и эти навыки не раз выручали его там, где не помогли бы ни деньги, ни диплом инженера. Против него выходили с арматурой, с битами, с бутылками и с заточками. Не все те встречи заканчивались для него без последствий, о чём когда-то напоминал шрам на щеке. Но заканчивались они всегда в его пользу.

Дубина со свистом опустилась туда, где мгновение назад была голова Петровича. Он шагнул в сторону, пропуская удар мимо, перехватил запястье бандита, крутанул и подсёк ногу. Рябой перелетел через бедро и впечатался спиной в дорогу так, что из него вышибло весь воздух. Дубина отлетела в канаву. Петрович добавил короткий удар в челюсть, и на этот раз Рябой затих.

+1 к Силе

+1 к Выносливости

«Хм, за этого мелкого пройдоху я получил мало», — подумал Петрович, разглядывая табличку.

Он поднял голову и посмотрел на оставшихся двоих. Щуплый и лысый стояли, разинув рты.

— Ну? — спросил Петрович. — Кто следующий?

Повторять не пришлось. Двое бандитов побросали сумки, подхватили бесчувственного Рябого под мышки и, спотыкаясь, утащили его в рощу. Через минуту оттуда донёсся только удаляющийся треск веток.

Петрович подошёл к старику и протянул ему руку.

— Поднимайся, приятель. Колени-то целы? В нашем возрасте с колен вставать дело непростое, по себе знаю.

Старик ухватился за его ладонь, кряхтя поднялся и посмотрел на Петровича как-то странно.

— Целы… Спасибо тебе, сынок. Тобиасом меня звать, а это жена моя, Марта. Мы с хутора, везли в город капусту да муку на продажу.

— Василий, — Петрович крепко пожал ему руку. — Будем знакомы. А ты, Тобиас, тоже хорош. С кнутом на троих лбов полез. Храбрость дело хорошее, но в нашем возрасте надо головой думать, а не кнутом махать. Кости уже не те, срастаться будут до весны.

Тобиас и Марта переглянулись. «В нашем возрасте» от безусого мальчишки звучало чудно, но спорить со спасителем никто не стал.

— Храни тебя боги, мальчик! — Марта всплеснула руками и крепко обняла Петровича. — Худенький какой, а как он того злыдня! Ты не из призванных ли героев? Говорят, в столице опять кого-то призвали.

— Не из героев я, Марта. И не мальчик давно, просто выгляжу так. Долгая история.

Марта снисходительно улыбнулась, как улыбаются внуку, который хвастается, что уже взрослый.

— А скажи-ка мне, Тобиас, — продолжил Петрович, помогая старику поставить телегу на колёса. — Почему это у вас бандиты разбойничают прямо под стенами города? Куда стража смотрит?

Тобиас тяжело вздохнул и принялся собирать рассыпанную капусту.

— Нет нынче стражи. Почитай, вся на восточной границе. Звериный прилив там случился, большой. Из Дикого леса полезли твари, каких лет двадцать не видали. Стража вместе с ополчением держит заслон, пока не подойдут войска герцога Альмерика. А в городе остался десяток стариков да мальчишек. Вот всякая шваль и распоясалась.

«Звериный прилив, — отметил Петрович. — Вот откуда курица. Значит, власти сейчас не до порядка. А когда власти не до порядка, начинается самое интересное».

— А с торговлей у вас как? Разрешение нужно? Пошлины?

— Да какое разрешение, — махнул рукой Тобиас. — Кто угодно может на площади товар разложить, хоть кузнец, хоть хуторянин. Только ты вот что, Василий… — Старик понизил голос и огляделся, будто бандиты могли подслушивать из кустов. — Ты местным торгашам дорогу не переходи. Не любят они, когда новенькие у них прибыль забирают. Сначала по-хорошему скажут, а потом… потом бывает по-всякому.

— Понял. Спасибо за науку, Тобиас.

— Чудной ты, — покачал головой старик. — Говоришь, как мой покойный дядька. Тот тоже всех учить любил.

Они вместе собрали мешки и уложили их обратно. По дороге Петрович выяснил ещё кое-что полезное: в серебряном сто медяков, в золотом сто серебряных, а простой работник зарабатывает в день от силы десять медяков. Тобиас предложил подвезти его до города, но Петрович отказался. Ему хотелось подумать.

Город назывался Ольхов Брод. Он оказался небольшим и уютным, как старая игрушка. Серые каменные стены высотой в три человеческих роста, у ворот одинокий седой стражник, дремлющий на скамье. За воротами начинались узкие мощёные улочки с фахверковыми домами, у которых вторые этажи нависали над первыми. Пахло свежим хлебом, конским навозом и дымом. С балконов свешивались горшки с геранью, на верёвках сушилось бельё, мальчишки гоняли по лужам деревянный обруч. На вывесках красовались нарисованные сапоги, кружки с пеной и ножницы.

Петрович сразу направился к центральной площади. Там шумел рынок. Ряды прилавков под полосатыми навесами тянулись от фонтана до ратуши, торговцы зазывали покупателей, где-то визжала свинья, где-то ругались из-за цены на гвозди.

Петрович прошёлся по рядам, приглядываясь и прислушиваясь. Он делал так всю жизнь, прежде чем куда-то вкладывать деньги. Через двадцать минут картина сложилась.

Мясник на всём рынке был один. Хлебник один. Сукно продавал один торговец, и стоило оно втрое дороже, чем могло бы. На прилавках у всех лежали одинаковые бирки с одинаковой печатью, а у дальнего края площади маячили два крепких парня, которые ничего не продавали и ничего не покупали.

«Экономика тут не развита, — отметил Петрович. — Поэтому появляются естественные монополии на разную продукцию. А коррупция находится на крайне высоком уровне. Знакомая картина. Лет тридцать назад я это уже видел».

Мясная лавка стояла на самом бойком месте, у фонтана. За прилавком, заваленным окороками и колбасами, возвышался мясник. Огромный, краснолицый, с руками толщиной с бычью ногу, в кожаном фартуке, забрызганном кровью. Он рубил свиную тушу тесаком с таким видом, будто тесак лично ему задолжал.

— Чего надо? — буркнул он, не поднимая глаз.

— Мясо продать хочу, — сказал Петрович. — Как тебя звать, хозяин?

— Гюнтер меня звать. А тебя, малец, как звать, мне неинтересно. Что за мясо? Кролика поймал?

— Курицу.

— Курицу, — хмыкнул Гюнтер. — Курицу продавай на соседней улице, там бабки яйца берут.

— Большую курицу, — уточнил Петрович. — Громилу.

Тесак замер в воздухе. Гюнтер впервые посмотрел на него внимательно.

— Громилу? Сам добыл? Врёшь.

Вместо ответа Петрович открыл клапан рюкзака и вытащил оттуда идеально ровный пласт куриной грудки весом килограммов в двадцать. Шлёпнул его на прилавок. Мясо было свежим, розовым и разделанным так аккуратно, будто его готовили для королевской кухни.

Гюнтер долго разглядывал срез, потом потыкал мясо пальцем и даже понюхал.

— Ну допустим, — проворчал он. — Сколько хочешь?

— А сколько дашь?

— Шесть серебряных за центнер, — не моргнув глазом ответил Гюнтер.

Петрович мысленно присвистнул. По ценам на прилавке выходило, что сам Гюнтер продаёт курятину по восемнадцать серебряных за центнер. Втрое дороже, чем собирался купить. Аппетит у мясника был отменный.

— Маловато будет, Гюнтер. Мясо первый сорт.

— Маловато ему. — Мясник отложил тесак и упёрся кулачищами в прилавок. Голос его стал тише и неприятнее. — Ты, малец, видать, нездешний. Так я тебе растолкую. Мясо в Ольховом Броду продаю я. Только я. Так решил господин Горташ, а господину Горташу перечить у нас не принято. Хочешь, разложи свою курицу на площади сам. Только потом не удивляйся, если ребята господина Горташа твой прилавок перевернут, а тебя самого найдут в канаве. — Он кивнул в сторону двух крепких парней у края площади. — Так что либо шесть серебряных за центнер, либо иди своей дорогой.

— Горташ, значит, — задумчиво повторил Петрович. — Кто таков?

— Тот, кто в городе за порядком следит, пока стража на границе, — криво усмехнулся Гюнтер. — И за ценами тоже. Ну что, по рукам?

Петрович помолчал, глядя на мясника. Тот был прав в одном: сейчас у Петровича не было ни людей, ни связей, ни сил, чтобы спорить. А в бизнесе есть простое правило: не начинай войну, которую не можешь выиграть.

— По рукам, — сказал он. — Только забирай всё.

— Всё, — снисходительно кивнул Гюнтер. — Сколько у тебя там? Пара пудов?

Петрович перевернул рюкзак над прилавком и потряс.

Из рюкзака хлынуло мясо. Пласты грудки, окорока размером с бочонок, крылья, шея, потроха. Прилавок затрещал и прогнулся, мясо посыпалось на мостовую, полилось горой, и через минуту у лавки Гюнтера выросла розовая гора выше человеческого роста. Ближайшие торговцы побросали свои дела и вытянули шеи. Какая-то женщина уронила корзину с яйцами. Свинья в соседнем ряду замолчала.

Гюнтер опешил. Он медленно опустился на табурет, и челюсть у него отвисла чуть ли не до кожаного фартука.

— Это… это ж тонны две… — прохрипел он.

— Две с хвостиком, — подтвердил Петрович и завязал клапан рюкзака. Перья, когти и гребень он пока придержал. Чутьё подсказывало, что их стоит продать кому-нибудь другому и подороже. — По шесть серебряных за центнер выходит сто двадцать. Плати, Гюнтер. Уговор есть уговор.

Мясник переводил ошарашенный взгляд с горы мяса на Петровича и обратно, явно подсчитывая в уме будущую выручку. Сделка, несмотря на грабительскую цену, обещала ему такую прибыль, какой он не видал, наверное, за весь год. Он кряхтя полез под прилавок, долго гремел ключами и наконец выложил перед Петровичем один золотой и двадцать серебряных монет.

Петрович сгрёб их в ладонь и ощутил приятную тяжесть. Сто двадцать серебряных. Работник здесь получает десять медяков в день, а значит, он только что заработал примерно трёхлетнюю зарплату за двадцать минут.

Неплохо для первого дня. Но Гюнтер на этой же курице заработает втрое больше. А Горташ получит свою долю, не пошевелив пальцем.

«Надо будет наведаться к этому Горташу, — думал Петрович, уходя с площади под удивлёнными взглядами торговцев. — Но пока я займусь другим».

Нужная вывеска нашлась в переулке за ратушей. На ней были нарисованы ножницы и расчёска, окружённые светящимися звёздочками, а под ними витиеватыми буквами значилось:

«Лавка магического цирюльника»

На двери висела табличка:

«Открыто»

Внутри было тесно, тепло и пахло лавандой. Вдоль стены стояли полки с разноцветными флакончиками, в углу булькал медный котелок, а посреди комнаты высилось массивное кресло, обитое зелёным бархатом. Перед креслом висело большое зеркало в позолоченной раме. По его поверхности время от времени пробегала лёгкая рябь, как по воде.

Навстречу Петровичу вышел маленький сухонький человечек с острой бородкой, закрученными усиками и в бархатном жилете, утыканном булавками. Он окинул взглядом мешковатую рубаху посетителя и стоптанные ботинки, и улыбка на его лице стала чуть прохладнее.

— Мастер Филиберт к вашим услугам, юноша. Но сразу предупреждаю: мои услуги недешёвы. Ко мне ходят знатные дамы и состоятельные торговцы. Если вам просто подровнять волосы, то на рынке есть цирюльник попроще, он берёт два медяка.

— Деньги есть, — коротко ответил Петрович. — Что умеешь?

Филиберт сразу расцвёл, как человек, которого наконец-то спросили о любимом деле.

— О, многое! Обычная стрижка, разумеется. Но главное, магия! Могу изменить цвет волос на любой. Могу отрастить волосы за минуту. Бороду, усы, бакенбарды. Могу убрать морщины, родинки, оспины. Подправить нос, если уж совсем некрасивый. Дамы ко мне ходят за кудрями, господа за густой шевелюрой. Самое популярное, конечно, омоложение! Седину убираю, морщины разглаживаю, и клиент выходит на двадцать лет моложе. Ну, по крайней мере, выглядит так.

— А наоборот можешь?

— Наоборот? — не понял Филиберт.

— Седину сделать. Бороду седую. И стрижку нормальную.

Филиберт растерянно захлопал глазами.

— Простите, юноша, вы хотите… стать седым? Сами? По доброй воле?

— Хочу, чтоб на человека был похож, а не на этого… — Петрович брезгливо дёрнул себя за длинную тёмную прядь. — Значит, так. Волосы седые, сверху короткие, по бокам ещё короче, виски почти под ноль. Зачёс назад. Борода седая, короткая, аккуратная, как у генерального директора на годовом собрании. Брови погуще. Сколько возьмёшь?

— Генерального… кого? — переспросил Филиберт и тут же махнул рукой. — Впрочем, неважно! Седина, стрижка, борода и брови… Пять серебряных.

— Годится. Начинай.

Петрович уселся в бархатное кресло. Филиберт накинул на него простыню, пощёлкал ножницами в воздухе, пробормотал что-то на непонятном языке и провёл ладонями над головой Петровича. Ладони засветились мягким белым светом. Петрович почувствовал приятное покалывание на коже головы, потом на щеках и подбородке. Ножницы порхали вокруг его головы сами по себе, без всякой помощи, щёлкая, как стайка механических птичек. Длинные тёмные пряди падали на пол и на лету седели.

Через четверть часа Филиберт сдёрнул простыню.

— Готово!

Петрович посмотрел в зеркало. Из позолоченной рамы на него смотрел человек с короткой седой стрижкой и зачёсом назад, аккуратной серебристой бородой и густыми седыми бровями, сведёнными к переносице. Лицо оставалось молодым, но рядом с сединой этого почти не замечалось. Из зеркала смотрел Василий Петрович Барышев. Ну, почти.

— Вот теперь похож на человека, а не эти длинные патлы, — удовлетворённо произнёс Петрович, поворачивая голову то вправо, то влево.

— Удивительно, — пробормотал Филиберт, разглядывая свою работу так, будто впервые её видел. — Тридцать лет работаю, и впервые молодой человек просит меня его состарить. Молодые люди такое не любят, обычно всё наоборот.

Петрович лишь усмехнулся и бросил цирюльнику пять серебряных монет. Филиберт ловко поймал их на лету и поклонился куда ниже, чем при встрече.

— Заходите ещё, господин! Буду рад вас… э-э… состарить ещё раз!

Выйдя из лавки, Петрович пошёл по улице и вскоре заметил ещё одну любопытную вывеску. На ней был нарисован полуголый бородатый мужик, который держал над головой бочку. Надпись гласила: «Железный зал Бруно. Сила, слава, красота». Из открытых дверей доносились кряхтение, лязг и чей-то бодрый крик: «Ещё раз! Ещё раз! Ты сможешь, брат!»

«Качалка, — понял Петрович. — Вот и проверим, как тут статы растут».

Он заплатил пять медяков сонному привратнику и вошёл внутрь.

Железный зал Бруно оказался просторным сараем с земляным полом, посыпанным опилками. Вдоль стен стояли каменные гири всех размеров, от небольших, с кулак, до чудовищных, размером с бочку. На деревянных стойках лежали брёвна, обитые железом, которые здесь, видимо, заменяли штанги. В углу висел мешок с песком. А в самом центре на постаменте стоял огромный чёрный валун, отполированный до блеска, с выбитой надписью: «Камень Бруно. Подними и войди в легенду».

Судя по слою пыли на надписи, в легенду давно никто не входил.

В зале занимался десяток здоровяков. Все как на подбор: бычьи шеи, бугристые плечи, кожа, натёртая маслом до блеска. Двое стояли перед начищенным до зеркального блеска медным щитом и по очереди напрягали бицепсы, измеряя их верёвочкой с узелками.

— Сорок один узелок! — гордо объявил один.

— Врёшь, у тебя рука напряжена неправильно! Перемеряй!

— Сам перемеряй! У тебя вообще тридцать девять, Ганс, смирись!

Ещё трое, стоя в ряд, синхронно поворачивались боком к щиту, демонстрируя себе широчайшие мышцы спины, и при этом сосредоточенно молчали, как монахи на молитве. Самый крупный из качков, огромный рыжий детина с косичкой на макушке, жал бревно лёжа, а двое приятелей подбадривали его над ухом.

— Давай, Олаф! Давай! Ради мамы! Ради славы!

Когда Петрович вошёл, на него сначала никто не обратил внимания. Потом один из качков у щита заметил его в отражении и толкнул локтем приятеля. Тот обернулся, и через секунду весь зал смотрел на тощую фигуру с седой бородой.

— Гляньте, дедуля пришёл, — громким шёпотом произнёс Ганс. — На процедуры, видать!

— Дедушка, вы, наверное, дверью ошиблись! — хихикнул второй. — Лекарь через две улицы!

— Да нет, он за здоровьем пришёл. Говорят, гирьку потягаешь, и спина болеть перестаёт.

Зал захихикал. Олаф даже положил бревно на стойку, чтобы смеяться было удобнее.

Петрович пропустил это мимо ушей. Он подошёл к ряду гирь, выбрал среднюю, примерно на пуд, и взялся за работу. Он делал это ради эксперимента, хотел посмотреть, сколько силы получит за честную тренировку. Махи, рывки, жим, приседания с гирей на груди. Пот заливал глаза, худые руки дрожали, лёгкие горели, но Петрович не останавливался. Упрямства у него хватило бы на десятерых.

Через час интенсивной тренировки он наконец получил результат.

+0.1 к Силе

Петрович опустил гирю, вытер пот со лба и хмуро посмотрел на табличку.

«Так дело не пойдёт. Час работы за одну десятую – это даже в системе не отображается. Да я так к ста годам только до приличной формы дойду. Пора протестировать навык».

Он отошёл к стене, присел на лавку и мысленно открыл окно характеристик.

Имя: Петрович

Возраст: 18 (фактический: 83)

Класс: неопределён

Сила: 13

Ловкость: 18

Интеллект: 10

Выносливость: 14

Харизма: 10

Удача: 0

Навыки:

Магнат (легендарный)

Разделка (базовый, уровень 4)

Средства: 114 серебряных 95 медяков

Петрович мысленно коснулся строчки «Магнат». Окно мигнуло и сменилось новым.

Магнат: приобретение характеристик

Сила (13). Стоимость следующего очка: 13 медяков.

Ловкость (18). Стоимость следующего очка: 18 медяков.

Интеллект (10). Стоимость следующего очка: 20 медяков.

Выносливость (14). Стоимость следующего очка: 28 медяков.

Харизма (10). Стоимость следующего очка: 100 медяков.

Удача (0). Недоступно.

Внимание! Стоимость каждого следующего очка возрастает.

Петрович откинулся спиной к стене и прищурился. Цифры он любил. Цифры никогда не врали, в отличие от людей.

«Так. Сила и ловкость стоят столько медяков, сколько у меня сейчас очков. Тринадцать силы, значит, тринадцать медяков за следующее. Интеллект и выносливость вдвое дороже. А харизма в десять раз. Ну да, обаяние за деньги не купишь. Почти».

Он помолчал, барабаня пальцами по колену.

«Что мне нужно в первую очередь? Стража на границе. Бандиты разгуливают средь бела дня. Какой-то Горташ подмял под себя весь рынок и дерёт с людей три шкуры. Классика. Власть ушла, и в городе образовалась пустота, а пустоту всегда кто-то заполняет. Вопрос только в том, кто. Рано или поздно вернётся герцог со своими войсками, и тогда расклад поменяется. Значит, время есть только сейчас. А чтобы в такое время подмять под себя местный бизнес, нужна не харизма и не интеллект. Нужна сила. И выносливость, чтобы эту силу выдерживать».

Он прикинул в уме, как когда-то на совещаниях прикидывал бюджет.

«Сто очков силы. Первое стоит тринадцать медяков, последнее сто двенадцать. Арифметическая прогрессия, как в школе учили. Средняя цена шестьдесят два с половиной, умножаем на сто, выходит шесть тысяч двести пятьдесят медяков. Шестьдесят два серебряных с полтиной. Пятьдесят очков выносливости. Первое за двадцать восемь медяков, последнее за сто двадцать шесть. Средняя семьдесят семь, на пятьдесят, это три тысячи восемьсот пятьдесят. Итого десять тысяч сто медяков. Сто один серебряный. Остаётся тринадцать серебряных и девяносто пять медяков».

Можно было бы купить ещё немного, но Петрович всю жизнь придерживался правила: никогда не вкладывай последнее. Резерв должен быть всегда. Тем более ему ещё нужно где-то ночевать, что-то есть и, судя по всему, скоро понадобится новая одежда.

«Сто один серебряный за то, чтобы стать почти в девять раз сильнее. Тот, кто откажется от такой сделки, ничего не смыслит в инвестициях».

Он мысленно подтвердил покупку.

Приобретено: Сила +100 (13 → 113). Списано: 6250 медяков.

Приобретено: Выносливость +50 (14 → 64). Списано: 3850 медяков.

Остаток средств: 13 серебряных 95 медяков.

И мгновенно тело Петровича изменилось.

Сначала по рукам пробежал жар, словно в вены влили кипяток. Потом что-то глухо хрустнуло в плечах, и плечи начали раздаваться вширь. Тонкие руки надувались прямо на глазах, как будто под кожу кто-то закачивал воздух насосом. Предплечья налились тугими канатами мышц, грудь выгнулась колесом, шея стала толще. Льняная рубаха, которая минуту назад висела на нём мешком, натянулась, затрещала и с громким треском лопнула сначала на спине, а потом и по всем швам сразу. Лоскуты разлетелись в стороны. Штаны затрещали на бёдрах, но, к счастью, выдержали, хотя и держались теперь на одном честном слове.

Жар схлынул так же быстро, как появился. Петрович поднялся с лавки и посмотрел на своё отражение в медном щите.

Из щита на него смотрел Василий Петрович Барышев. Широкие плечи, могучие руки, мощная грудь, бычья шея и тяжёлая челюсть под аккуратной седой бородой. Его тело. Тело, которое он когда-то выковал годами самбо, бокса и упрямства. Разве что шрама на щеке не было, а кожа оставалась гладкой и молодой.

Петрович сжал кулак. Под кожей вздулись вены.

«С этим навыком деньги действительно решают всё!» — подумал Петрович, по-новому оценивая свой навык.

В зале стояла мёртвая тишина. Ганс так и замер с верёвочкой, обмотанной вокруг бицепса. Трое любителей широчайших застыли боком к щиту. Олаф сидел на скамье, разинув рот, и по его лбу медленно стекала капелька пота.

Петрович неторопливо подошёл к центру зала, где как раз собирались те, кто соревновался в подъёме тяжестей. Качки невольно расступились перед ним, как вода перед носом корабля. Он посмотрел на гири, потом на брёвна, а затем поднял взгляд на чёрный валун на постаменте.

«Камень Бруно. Подними и войди в легенду».

Петрович обхватил валун руками, присел, выдохнул и рывком поднял его на грудь. Постамент жалобно скрипнул, освободившись от многолетней ноши. Петрович на мгновение задержал камень, а затем выжал его над головой и подержал там, считая про себя до пяти.

Где-то в углу кто-то тихо всхлипнул.

Петрович аккуратно поставил валун обратно на постамент и стряхнул с ладоней пыль. Мышцы приятно гудели. Он попробовал сжать и разжать пальцы, повёл плечами, прислушиваясь к новому телу. Отличная покупка. Лучшая инвестиция в его жизни, если не считать того ларька у метро.

Петрович проверял свою силу, когда вдруг заметил, что в зале стало подозрительно тихо. Он обернулся.

Все десять качков стояли перед ним на коленях. Прямо в опилках, плечом к плечу, как на церковной службе. У Ганса дрожала нижняя губа. Олаф откровенно рыдал, размазывая слёзы по рыжей бороде. Один из любителей широчайших прижимал к груди свою верёвочку с узелками, как священную реликвию.

— Мастер! — прогудел Олаф, и голос его сорвался. — Пятнадцать лет! Пятнадцать лет мы каждый день пытались поднять Камень Бруно! Сам Бруно его не поднимал, он его просто туда прикатил!

— Вы пришли сюда дедушкой, а уходите богом! — всхлипнул Ганс.

— Мы смеялись над вами! — Третий качок ударил себя кулаком в грудь. — Позор нам! Позор нашим бицепсам!

— Мастер, пожалуйста, примите нас в ученики!!! — хором взревели все десять и разом уткнулись лбами в опилки.

Петрович оглядел эту коленопреклонённую гору мышц, почесал седую бороду и довольно усмехнулся.

«Хе-хе, а вот и первые подчинённые».

Глава 3. Природная сила

— Работайте, работайте! — разносился по лесу голос Петровича. — Иначе так и останетесь слабаками!

Утро выдалось ясным и прохладным. Солнце пробивалось сквозь кроны высоких сосен косыми золотыми лучами, в которых медленно кружились пылинки и мошкара. Пахло смолой, влажным мхом и свежей щепой. А над всей этой лесной красотой стоял такой стук топоров, будто здесь работала целая артель лесорубов.

По сути, так оно и было.

Мужчины с огромными мышцами теперь боготворили Петровича и по его указу с самого утра пришли в ближайший лес. По дороге Петрович потратил остатки денег: купил себе новую рубаху взамен разорванной, а ещё десяток топоров, две пилы, мотки верёвки и точильный камень. От тринадцати серебряных осталась горсть медяков, но Петрович ни о чём не жалел. Деньги, вложенные в инструмент, всегда возвращаются.

Он действительно заставил их рубить лес!

Недолго думая, Петрович тут же начал эксплуатировать этих людей, обещая им «Природную силу».

— Железо в зале мёртвое, — вещал он, прохаживаясь между работающими с видом генерала на смотре войск. — Гиря что? Гиря тебе ничего не даст, кроме мозолей. А дерево живое! Рубишь его, и сила природы переходит в твои мышцы. Понятно?

— Понятно, Мастер! — хором отозвались качки.

Удивительно, но они были не против. Наоборот, они были только за!

— Мои мышцы растут, растут! — Огромный Олаф с энтузиазмом рубил толстенный дуб, и щепки летели от него во все стороны. — Босс был прав, природа сделает нас сильнее!

— Мои ноги надуются от таких упражнений, ха-ха! — поддержал Ганс, вышагивая мимо с десятком брёвен на плечах. — Чувствую, как в бёдра входит сила леса!

— А у меня широчайшие раскрываются! — крикнул кто-то из глубины чащи. — Как крылья! Я скоро взлечу, братья!

Петрович удовлетворённо кивал. Десять мужиков, которые работают бесплатно, да ещё и благодарят за это. В прошлой жизни о таком персонале мог мечтать любой директор.

Правда, без мелких неприятностей не обошлось. Стоило Петровичу присесть на пенёк, как с ветки прямо ему на макушку свалилась сосновая шишка размером с кулак. Через минуту на свежую рубаху приземлился подарок от пролетающей птицы. А когда он решил попить из ручья, из-под камня выскочил рак и вцепился ему в палец.

«Удача ноль, — мрачно вспомнил Петрович, стряхивая рака обратно в воду. — Вот оно, значит, как работает».

Люди, которые шли по дороге в город, останавливались и смотрели на опушку с изумлением. Картина действительно была странной: десяток здоровенных полуголых мужиков, блестящих от пота и масла, с восторженными криками валили лес, а над ними возвышался седобородый богатырь и покрикивал, как прораб на стройке.

К обеду компания заготовила уже целую гору брёвен, которую Петрович намеревался продать плотнику. А когда солнце начало клониться к закату, Петрович и его команда вернулись в город, неся всю эту огромную гору на своих плечах, словно муравьи.

Самая большая башня из брёвен была на плечах самого Петровича.

Он нёс штук сорок, сложенных друг на друга так, что верхние брёвна покачивались на высоте второго этажа. Нёс ровно, не сбавляя шага, и даже насвистывал себе под нос какой-то старый мотив. Конечно, он мог просто сложить всё в свой чудо-рюкзак и идти налегке. Но руководитель, который сам не берётся за работу, не имеет права требовать её от подчинённых. Качкам нужен был пример, и Петрович этот пример им показывал.

Ольхов Брод такого ещё не видел.

Седой стражник у ворот, который всё это время дремал на своей скамье, открыл глаза, увидел надвигающуюся на него деревянную гору и уронил копьё. Он хотел было что-то крикнуть, по уставу положено было досмотреть груз, но процессия прошла мимо, и он так и остался сидеть с открытым ртом, провожая её взглядом.

Торговки на рынке перестали торговаться. Кузнец вышел из кузни с молотом в руке и забыл, зачем вышел. Из окон второго этажа высовывались головы, а в одном доме кто-то так засмотрелся, что вылил ночной горшок мимо улицы прямо на соседский балкон.

А на лавочке у колодца сидела старушка в кружевном чепце. Она проводила взглядом широкие плечи Петровича, его седую бороду и могучие руки, придерживающие брёвна, поправила чепец, кокетливо прищурилась и состроила ему глазки.

Петрович, не сбавляя шага, лихо ей подмигнул.

Старушка покраснела, как девица, и спрятала лицо за платочком.

«Есть ещё порох в пороховницах», — довольно отметил Петрович.

Лавка плотника стояла на окраине, у самой речки. Добротный дом с широкими воротами, за которыми виднелся двор, заваленный досками и стружкой. У ворот лениво подпирали стену двое мордоворотов с дубинками за поясом. Плотником они явно не были: руки у них не знали рубанка, а лица не знали мыла. Зато знали драки, судя по сломанным носам.

Сам плотник оказался маленьким пухлым мужичком, едва достающим Петровичу до груди. В кожаном фартуке, с карандашом за ухом и лысиной, окружённой венчиком рыжеватых волос. Он вышел на шум, увидел, что к его дому подходит деревянная гора, и глаза его округлились от шока.

Петрович аккуратно сгрузил брёвна во двор. За ним свои ноши сбросили качки. Земля дрогнула, а куча леса выросла выше забора.

— Я принёс брёвна, — сказал Петрович, отряхивая руки. — За сколько возьмёшь?

— Я… я никогда не видел такого количества, — плотник запинался, переводя взгляд с брёвен на Петровича. — Позвольте… позвольте посчитать.

Он засуетился, забегал вокруг кучи с мерной верёвкой, что-то бормоча и черкая карандашом на дощечке.

Петрович тем временем огляделся. Вокруг двора уже собралась толпа зевак, люди перешёптывались и косились то на него, то на двух мордоворотов у ворот. А те о чём-то переглядывались, и один из них незаметно кивнул другому в сторону города.

— Выйдет… — Плотник явно боялся называть цену. Он покосился на свою охрану и сглотнул. — Выйдет пятьдесят серебряных. За всё.

Петрович нахмурился. По прикидкам, одна такая куча на рынке стоила втрое больше.

— Г-господин, это цена господина Горташа… — пролепетал плотник, оборачиваясь к своей охране за поддержкой.

Но охраны у ворот уже не было. Двое мордоворотов тихо и быстро удалялись по улице, не оглядываясь.

— У меня купишь по рынку, — спокойно возразил Петрович и сложил руки на груди.

Плотник посмотрел на его руки. Каждая из них была толще его ноги.

— Да! Простите! Конечно, по рынку! — Он метнулся в дом и через минуту вернулся с кожаным кошелём. — Сто восемьдесят серебряных, господин. Всё как положено.

Петрович взвесил кошель на ладони и спрятал его в рюкзак.

— Парни, на сегодня отбой, — скомандовал он.

Качки радостно загудели, похлопали друг друга по плечам и, оглядываясь на своего Мастера с обожанием, разошлись по домам. Уже вечерело, и Петровичу надо было выспаться. Всего за день он стал невероятно сильным и не боялся бандитов вроде этого Горташа. Пусть приходят. Сила у него есть, а деньги, как выяснилось, тоже прибывают быстро.

Гостиница «Хромой грифон» была лучшей в Ольховом Броду. По крайней мере, так утверждала вывеска. Трёхэтажное здание с резными балконами, в зале горел камин, а за стойкой скучал толстый хозяин с моноклем.

— Лучший номер, — сказал Петрович, выкладывая на стойку четыре серебряные монеты. — Ужин в номер. Самое вкусное, что есть на кухне. И пусть не торопятся, но и не тянут.

Лучший номер стоил два серебряных, а значит, ему только что заплатили вдвое больше. Хозяин уставился на монеты, и монокль выпал у него из глаза.

— Сдачи не надо, — добавил Петрович. — Это за то, чтобы меня никто не беспокоил.

Хозяин расплылся в улыбке и лично проводил его наверх.

Лучший номер оказался просторной комнатой на третьем этаже. Широкая кровать с периной и балдахином из выцветшего бархата. Дубовый стол, два кресла, умывальник с медным кувшином. На стене висел гобелен с охотой на оленя, у которого почему-то было шесть ног. Из окна открывался вид на площадь с фонтаном и черепичные крыши, красные в лучах заходящего солнца.

Петрович осмотрелся и хмыкнул. Для местных это, может, и была роскошь, но он за свою жизнь ночевал в президентских люксах Дубая, Монако и Шанхая, где за ночь брали десятки тысяч долларов, а в ванной можно было плавать. По сравнению с теми номерами «Хромой грифон» был скромнее студенческого общежития.

«Ничего, — подумал он, проверяя на прочность кровать. — В молодости и раскладушке был рад».

Кровать жалобно скрипнула под его весом, но выдержала.

Вскоре служанка принесла ужин. На большом глиняном блюде дымились толстые ломти тёмного мяса, политые густым янтарным соусом, а рядом лежали печёные коренья, ломоть свежего хлеба и кувшин тёмного пива. От блюда шёл такой аромат, что у Петровича невольно заурчало в животе.

— Что за мясо? — спросил он.

— Рогозуб, господин. Тушёный в мёде с лесными травами. Фирменное блюдо хозяина.

Петрович понятия не имел, кто такой рогозуб, и решил не уточнять. Он отрезал кусок и попробовал.

И замер.

Мясо таяло во рту. Оно было нежнее телятины и сочнее ягнёнка, с лёгкой сладостью мёда и терпкой ноткой трав, которую невозможно было описать словами. Петрович за свою жизнь ел в лучших ресторанах мира, у поваров с тремя звёздами Мишлен, пробовал мраморную говядину и белые трюфели. Но такого он не пробовал никогда.

Он съел всё до последней крошки, вытер блюдо хлебом, допил пиво и откинулся на спинку кресла с выражением глубокого удовлетворения.

«А здесь можно жить», — подумал Петрович, засыпая.

***

Утром качки уже ждали Петровича у дверей гостиницы. Все десятеро, выстроенные в шеренгу, умытые, намасленные и сияющие от энтузиазма.

— Доброе утро, Мастер! — гаркнули они хором так, что с крыши вспорхнули голуби.

— Мастер, я всю ночь не спал! Чувствовал, как во мне растёт сила леса! — доложил Олаф.

— А я во сне рубил деревья, Мастер! — признался Ганс. — Проснулся, а подушка пополам!

— Мастер, можно сегодня я понесу самое большое бревно?

— Нет, я!

— Тихо! — рявкнул Петрович, и шеренга мгновенно замолчала. — Кто больше нарубит, тот и понесёт. Вперёд!

Они снова отправились к лесу. Утро было тихим и туманным. Молочная дымка стелилась по траве, цеплялась за кусты и стволы деревьев, и на опушке было непривычно безлюдно. Даже птицы не пели.

Петрович остановился. Тишина ему не понравилась. В прошлой жизни он научился чувствовать такие моменты кожей: перед неприятными переговорами, перед засадой, перед подставой.

— Стоп, — тихо сказал он.

Из-за деревьев начали выходить люди. Один, второй, пятый, десятый. Десятки людей с дубинами, цепями и кистенями. Небритые рожи, драные куртки, злые глаза. Они выходили из тумана молча и неторопливо, окружая опушку полукольцом. Настроены они были явно не по-доброму.

Качки сбились в кучу за спиной Петровича и подняли топоры.

А потом Петрович почувствовал взгляд в спину.

Он обернулся. Метрах в десяти позади него воздух вдруг пошёл рябью, как над раскалённой дорогой в летний зной. Рябь сгустилась, задрожала и словно стекла вниз, обнажая три фигуры, которых ещё мгновение назад здесь не было.

Первым был тот самый плотник. Маленький, пухлый, с карандашом за ухом и злорадной ухмылкой на лице.

Вторым был великан. Ростом он не уступал Петровичу, а в плечах был даже шире. Голова бритая, вся в шрамах, левый глаз перевязан грязной тряпкой. Руки толщиной с бревно, а в правой он держал дубину размером с половину собственного тела, окованную железом и утыканную шипами. Скорее даже булаву.

Третий стоял чуть в стороне. Тощий, невысокий, весь в чёрном, с лицом, закрытым платком до самых глаз. Глаза у него были холодные и неподвижные, как у змеи. Именно от него по воздуху ещё расходились последние волны ряби. Петрович понял, что это он их всех прятал.

— Вот, господин Педэро, это он, он! — вопил плотник, тыча в Петровича пухлым пальцем. — Это он меня вчера ограбил!

— Ты, — заговорил огромный мужчина низким рокочущим голосом, перекладывая булаву на плечо. — Как ты посмел перейти дорогу господину Горташу…

Его слова прервал смех Петровича.

Это был не смешок и не усмешка. Петрович хохотал в голос, согнувшись пополам и хлопая себя ладонью по колену.

— Педэро!!! Ха-ха-ха! — Из глаз Петровича лились слёзы. — Как же твоя матушка тебя не любила, раз назвала тебя так! Ох, не могу… Педэро…

Великан побагровел. Единственный глаз налился кровью.

— Босс, это Педэро! — с бледным лицом зашептал Олаф. — Он невероятно сильный! Он избил Бруно, владельца нашей качалки! Бруно с тех пор на улицу не выходит!

От этого Петрович рассмеялся лишь сильнее.

— Избил Бруно… — простонал он, вытирая слёзы. — Педэро избил Бруно… Мне восемьдесят три года, я думал, меня ничем уже не удивишь…

— Я тебя в мясную пасту превращу!!! — С яростным рёвом Педэро сорвался с места и побежал на Петровича, занося булаву над головой. — Боевая техника: Яростный удар!

Булава вспыхнула тусклым багровым светом. Петрович увидел это, ещё смеясь, и успел бы уклониться.

Удар пришёлся точно в корпус. Раздался глухой звук, будто кто-то ударил кувалдой по мешку с мокрым песком. Петровича оторвало от земли, пронесло по воздуху метров десять, и он с треском врезался спиной в молодую берёзу. Берёза переломилась пополам и медленно завалилась набок, шурша листвой.

— Босс!!! — закричали качки.

Люди Горташа загоготали и засвистели. Плотник подпрыгнул на месте и захлопал в ладоши.

Петрович лежал на спине среди обломков берёзы и смотрел в небо. В ушах звенело, рёбра ныли, во рту появился привкус крови. Он медленно ощупал бок. Рёбра целы. Ничего не сломано.

— Неплохо, неплохо, — тихо сказал Петрович.

Он специально принял этот удар. Ему было интересно, насколько прочно его новое тело. Выходило, что весьма прочно. В прошлой жизни после такого удара его бы собирали по частям.

— Наконец-то кто-то надрал тебе зад!

Над головой Петровича с тихим хлопком появилась фея Ху. Она висела в воздухе, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз с нескрываемым злорадством.

— О, ты вернулась, — удивился Петрович.

— Почувствовала, что ты вступил в бой. Я обязана присматривать за… — Тут фея наконец как следует разглядела Петровича, его седую бороду, короткую стрижку и густые брови, и глаза у неё полезли на лоб. — Зачем ты вернул этот стариковский вид?! Тебе дали молодое тело! Красивое! Свежее! А ты его в деда переделал?!

— Этот бугай что-то сказал перед ударом, — задумчиво произнёс Петрович, игнорируя вопрос. — Боевая техника. Что это значит?

Ху закатила глаза, но всё-таки снизошла до объяснений.

— Эх, всему тебя учить надо. Слушай. В этом мире есть два вида силы. Первый — магия. Это заклинания, например огненный шар, ледяное копьё, исцеление и всё такое. Магия тратит ману, и ей владеют маги. — Она загнула один пальчик. — А второй — боевые техники. Это навыки воинов. Они тратят не ману, а выносливость, и зависят от силы и ловкости. У каждого свои, в зависимости от того, как он сражается. Техники могут усиливать удар во много раз, делать тело крепче, а сильные мастера своими техниками даже имитируют магию. Мечом разрубают ветер, кулаком бьют на расстоянии. Понял?

— А у меня такие есть?

— У тебя нет ни одной, — злорадно сообщила фея. — Боевые техники надо тренировать и применять в бою, раз за разом, пока тело не запомнит. И в отличие от статов, — она ехидно улыбнулась, — их за деньги не купишь. Вот так-то, олигарх.

— Понятно. — Петрович сел, потом поднялся на ноги и отряхнул с рубахи берёзовые листья. — Прячься, маленькая Ху. Я собираюсь побить этого парня.

— Пф! Жалкие смертные не могут увидеть меня, — высокомерно произнесла фея и демонстративно уселась ему на плечо, закинув ногу на ногу. Для окружающих её действительно не существовало.

— Что ты там бормочешь, старый хрыч?! — крикнул Педэро. Он стоял посреди опушки, поигрывая булавой, и был уже уверен в своей победе. — Молишься? Правильно! Молись!

Петрович не ответил. Он вышел на середину опушки, повёл плечами, слегка наклонил голову вправо и влево, разминая шею. Потом встал в стойку. Левая нога вперёд, вес на правой, подбородок прижат к груди, кулаки у лица. Классическая стойка, которую ему когда-то поставил тренер в секции на заводском стадионе. Он не вставал в неё лет сорок, но тело, хоть и чужое, вспомнило всё.

Петрович поманил Педэро двумя пальцами.

Этот жест великан понял правильно. Он снова пришёл в ярость и побежал на Петровича, словно бык на красную тряпку. Земля дрожала под его ногами, изо рта летели слюни, булава описывала в воздухе широкие свистящие дуги, сшибая ветки с кустов.

— Раздавлю! Размажу! В землю вобью!!!

Петрович ждал. Ждал. И в последний момент, когда булава уже обрушивалась на него, сделал короткий шаг влево. Булава с грохотом врезалась в землю там, где он только что стоял, а Петрович оказался сбоку от здоровяка, прямо у его открытой челюсти.

— Боевая техника: Джеб! — объявил Петрович.

Он не знал боевых техник этого мира, поэтому применил ту, что знал из своего!

Левый кулак выстрелил коротко и прямо, без замаха, как поршень. Ударил в скулу и тут же вернулся к лицу. Педэро, который всем весом валился вперёд за своей булавой, потерял равновесие и рухнул на одно колено.

Он попытался подняться.

— Джеб! — Удар в нос.

Педэро мотнул головой и замахнулся булавой.

— Джеб! — Удар в глаз, в единственный здоровый глаз. Великан взвыл и промахнулся на метр.

— Джеб! Джеб! Джеб!

Петрович кружил вокруг здоровяка, легко пританцовывая на носках, и бил одним и тем же ударом. Раз за разом. Он всегда оказывался там, куда Педэро не смотрел, и уходил оттуда, куда Педэро бил. Это была советская школа бокса: никакой красоты, никаких размашистых ударов, только работа ногами, дистанция и левая рука, которая бьёт быстро, точно и неотвратимо, как метроном. Тренер в секции когда-то заставлял их по сто раз за тренировку отрабатывать один только джеб и говорил: «Джеб — это хлеб. Остальное — масло». Тогда Вася Барышев его ненавидел. Сейчас он мысленно сказал старику спасибо.

— Двадцать шесть… — шептал Ганс, загибая пальцы. — Двадцать семь… Он бьёт одним и тем же… Почему этот удар нельзя заблокировать?!

— Потому что это техника Мастера! — восторженно ответил Олаф.

Тем временем остальные люди Горташа решили, что их главарю нужна помощь, и с рёвом бросились вперёд. Но дорогу им преградили десять полуголых мужиков с топорами.

— За Мастера! — заорал Олаф и врезал ближайшему бандиту обухом топора. — Сила леса!

— Сила леса!!! — подхватили качки и бросились в драку.

На опушке закипела свалка. Качки не умели драться толком, но каждый был размером со шкаф и бил, как кувалда. Бандиты отлетали от них, как кегли, хотя их было втрое больше, и битва шла с переменным успехом.

А Педэро, весь в крови, с заплывшим глазом и расквашенным носом, вдруг отскочил назад и замер. Он тяжело дышал, и от него шёл пар, как от загнанного коня.

— Хватит!!! — взревел он так, что с деревьев посыпались листья. — Боевая техника: БЕРСЕРК!

— Босс, чёрт возьми, убегайте! — закричал Олаф, отбиваясь сразу от троих бандитов. — Эта техника усиливает его в два раза!!!

Вокруг Педэро вспыхнуло алое марево. Великан выгнулся дугой и закричал, и в этом крике уже не было ничего человеческого. Его тело начало расти. Плечи раздались вширь, затрещала и лопнула куртка, мышцы вздулись буграми, как будто под кожей перекатывались камни. По рукам, по шее, по лицу поползли толстые пульсирующие вены. Он вырос на голову, потом ещё на полголовы, и его огромная булава теперь казалась в его лапе детской погремушкой.

Глаз под заплывшим веком налился красным светом. Изо рта текла пена.

Педэро заревел и бросился вперёд. Но первой его жертвой стал не Петрович, а собственный бандит, который не успел отскочить. Удар булавы отшвырнул его в кусты, как тряпичную куклу. Следующий взмах снёс верхушку молодой ели. Великан бил во все стороны, не разбирая своих и чужих, и опушка мгновенно опустела: и бандиты, и качки бросились врассыпную.

Педэро повернул голову к Петровичу, и в его глазу не осталось ничего, кроме бешенства. Он точно потерял рассудок.

— Дело плохо, старик, — сказала фея Ху. Она перестала болтать ногами и вцепилась крошечными ручками в ворот рубахи Петровича. В её детском голосе впервые слышалась настоящая тревога. — Берсерк удваивает силу. А ты даже защитной техники не знаешь. Он тебя расплющит.

— Всё в порядке, — уверенно ответил Петрович, не сводя глаз с великана. — Я применю ещё одну боевую технику.

Фея бросила на него загадочный взгляд. Какую ещё технику? У него же нет ни одной.

Обезумевший великан приближался, и с каждым шагом его удары становились быстрее и сильнее. Петрович уклонился от первого, нырнул под второй, отступил от третьего. Булава гудела, разрезая воздух, и каждый промах выбивал из земли фонтан дёрна. Четвёртый удар Петрович уже не успел обойти. Педэро занёс булаву над головой и обрушил удар прямо на него!

Петрович вскинул руку, закрываясь.

Удар был такой силы, что рука не удержала его. Булава смяла блок и скользнула по голове. Мир вспыхнул белым, в ушах взорвался колокол, колени подогнулись. По лбу, по брови, по щеке и по седой бороде потекла горячая кровь.

— Босс!!! — закричал Ганс.

Педэро поднял булаву для последнего удара.

И тут что-то изменилось.

Внезапно вокруг Петровича поднялась странная тяжёлая аура. Воздух вокруг него словно сгустился и потемнел. Трава у его ног пригнулась к земле, будто от порыва ветра, хотя ветра не было. Качки и бандиты почувствовали, как по спине пробежал холодок. Казалось, что этот окровавленный седобородый человек сейчас применит какую-то ужасающую, запретную технику.

Тощий человек в чёрном, который всё это время стоял отстранённо в стороне со скучающим видом, вдруг напрягся. Его рука скользнула к поясу.

Даже обезумевший Педэро почувствовал неладное. Звериное чутьё, которое осталось у него вместо разума, закричало об опасности. Он попытался отступить назад. И только сейчас заметил, что не может.

Петрович держал его за запястье.

Великан посмотрел на него. Лицо Петровича было залито кровью, и сквозь эту кровь виднелась спокойная улыбка.

— Боевая техника… — медленно произнёс Петрович. — УДАР МЕЖДУ НОГ!!!

И с невероятной силой ударил Педэро коленом по самому уязвимому месту мужчины!

…

Повисла тишина.

Звенящая, абсолютная тишина. Замерли бандиты. Замерли качки. Замер плотник с поднятыми руками. Где-то в кустах икнул бандит, которого Педэро отправил туда минуту назад. Все были в полном шоке. Какое бесстыдство!

Но приём оказался эффективным.

Педэро издал звук, который не издаёт ни человек, ни зверь. Тонкий, протяжный, похожий на свист закипающего чайника. Глаз его закатился, булава выпала из ослабевших пальцев. Великан медленно сложился пополам и рухнул на колени, прижимая обе ладони к пострадавшему месту. Красное марево вокруг него мигнуло и погасло. Его техника берсерка тут же развеялась, тело сдулось до прежних размеров, а потом, кажется, и чуть меньше.

Он больше не хотел думать ни о бое, ни о Горташе, ни о чём на свете. Сейчас он больше всего был похож на жалкого побитого тролля, который тихо поскуливал, уткнувшись лбом в траву.

+11 к Силе

+7 к Выносливости

+3 к Ловкости

Получен Боевой навык: Джеб (Уровень 1, Редкость: обычный)

Получен Боевой навык: Удар между ног (Уровень 1, Редкость: необычный)

Петрович выпрямился, вытер кровь рукавом и посмотрел на табличку.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал он. — А говорила, техник нет.

Фея Ху ошарашенно смотрела на эту картину, а затем медленно подняла ладошку и с громким шлепком ударила себя по лицу.

— Это не боевая техника, — глухо произнесла она сквозь пальцы. — Это позор. Я не хочу это видеть.

И исчезла с тихим хлопком.

Олаф стоял посреди поляны с топором в руке, и по его щекам текли слёзы.

— Удар между ног… — благоговейно прошептал он. — Такая простая техника… и такая смертоносная… Мастер, научите нас!

— Научите! — хором подхватили качки.

Вид Петровича, окровавленного, улыбающегося, стоящего над поверженным Педэро, поверг в ужас оставшихся людей Горташа. Их боевой дух тут же упал до нуля, они сбежали!

А у плотника сердце упало в пятки.

— Господин, примените невидимость, и давайте… — Он обернулся к тощему человеку в чёрном и запнулся. — Господин? Господин!!!

Тощего рядом не было. Только трава на том месте, где он стоял, медленно распрямлялась, да в воздухе ещё дрожала едва заметная рябь. Человек в чёрном сбежал, даже не попрощавшись.

Плотник медленно повернулся обратно. И увидел перед собой рубаху. Окровавленную льняную рубаху на широкой груди. Он поднял глаза выше, к седой бороде, ещё выше, к залитому кровью лицу, и встретил взгляд светлых колючих глаз.

Петрович протянул руку, взял плотника одной ладонью за голову, как берут арбуз на рынке, и поднял его перед своим лицом. Ноги плотника болтались в воздухе.

— Молю, пощадите! — Маленький мужичок заревел в голос, размазывая слёзы и сопли. — У меня дети! Трое! Нет, четверо! Я больше не буду! Это всё Горташ!

— Теперь ты работаешь на меня, — спокойно произнёс Петрович. — Будешь делать доски.

— Д-да! Да, господин! Доски! Лучшие доски!

***

Через некоторое время люди Горташа забрали Педэро и ушли. Великан шёл, широко расставив ноги и опираясь на плечи двух бандитов, и тихо постанывал на каждом шаге. Петрович не собирался его убивать. Для него это было не более чем местные разборки, и заходить слишком далеко не было нужды. Мёртвый враг ничего не приносит. А живой и напуганный рассказывает остальным, с кем лучше не связываться.

Качки ещё больше уверовали в божественность Петровича и начали рубить лес в два раза усерднее. Каждый удар топора они теперь сопровождали боевым кличем, а между делом тайком отрабатывали «технику Мастера» на мешках с опилками.

Плотник, которого звали Бенно, теперь делал доски для Петровича. Делал он их, надо признать, отменно: ровные, гладкие, без единого сучка. Со страху, видимо.

Через несколько дней дела пошли в гору. Петрович нанял людей, закупил инструмент и прямо у опушки, на берегу речки, построил свою личную лесопилку. С водяным колесом, которое крутило пилы, со складом и с навесом для сушки досок. Законно ли это было? Неважно! Петрович был сильным, а значит, мог писать закон сам.

Вечером, стоя на берегу и глядя, как вода вращает колесо, а под навесом растут штабеля свежих досок, Петрович рассуждал:

«Первое производство готово. Лесопилка. Но продавать доски невыгодно. Доски — это сырьё, а на сырье много не заработаешь. Деньги делаются на конечном продукте. Следующий этап — мебельный завод!»

Петрович планировал заработать много денег. Очень много. А для этого нужно было строить предприятия и продавать конечную продукцию. Ограничиваться мелкими производствами он не собирался.

Где-то в городе господин Горташ уже знал о том, что случилось на опушке. Но Петровича это сейчас не волновало. Он смотрел на крутящееся колесо и улыбался.