Олигарх 3

Глава 1

Матвей встал из-за стола первым и обратился ко мне:

— Алексей, нам нужно срочно продолжить нашу беседу. И давай лучше это сделаем в моем кабинете.

Беспорядка с кабинете Матвея я не увидел, только на столе лежала стопка исписанных бумаг. корзина возле стола стола пустая, а две чернильницы были первозданно чистые.

В кабинете было проветренно и необычайно чисто.

— Я тут в черне набросал кое-сто и еще раз прочитал всё что написал ты, собрал сам и бумаги полученные вчера от Бенкендорфа. Ты думаю тоже мало спал и я знаю, что ты сейчас мне скажешь, — Матвей наклонил голову немного на бок и хитро посмотрел на меня.

Я демонстративно изумленно поднял брови и смеясь спросил:

— И что я тебе сейчас должен сказать?

Доктор Бакатин поднял вверх правую руки и как бы дирижируя, ей медленно продекламировал:

— Матвей Иванович, мне нужен очень хороший химик, желательно гениальный и желательно ни один.

Как говорится не в бровь, а в глаз. Именно это я хотел сказать Матвею, и даже назвать его по имени-отчеству. Я развел руками, десять баллов из пяти.

— И?

— И у меня есть именно двое таких молодых людей.

Матвей торжественно, как огромную ценность протянул мне письмо тетушки, лежащее у него на столе. Я сразу же его приметил, когда зашел.

Письмо было адресовано Матвею, тетушка не знала где я точно нахожусь и обратилась за помощью к нему.

История изложенная в письме на мой взгляд достойна пера какого-нибудь мастера приключенческого жанра.

Её протеже, наш гениальный начинающий химик, на пару со своим английским другом, таким же гениальным как и наш, взорвали какую-то частную лабораторию, в которой они чем-то занимались.

По счастью это было поздно вечером и они были одни, так что никто не пострадал. Но буквально накануне хозяин лаборатории спрашивал, насколько безопасны их опыты и не разнесут ли они в хлам его дом с лабораторией. Два начинающих гения заверили своего шефа, что их занятия совершенно безобидны и ровно через сутки разобрали дом на кирпичи.

Взрыв был не то, что сильный. Но очень точно сработала ударная волна и разрушила опорную стену и дом в итоге подрожал и сложился.

Гениальности молодых людей хватило, чтобы унести оттуда ноги, а затем и убраться подальше, чтобы разъяренный хозяин не расправился с ними.

Была небольшая погоня, но наш молодой человек принял единственно верное решение, искать спасение под крылышком своей благодетельницы — нашей тетушки.

Преследователи такого финта от него не ожидали и потеряли их след, они подумали, что подрывники решат спрятаться у родственников английского гения и бросились туда.

Его единственный родственник, брат покойной матушки, кто отец наш юноша не знал, племянника не любил, он был слишком шустрый и скорее всего пристроил его куда-нибудь в работный дом, но еще была жива бабушка гения, мать этого дядюшки и все семейные финансы были у неё.

Бабушка поделила все своё пополам и отправила внука учиться. После её смерти дядя о существовании племянника совершенно забыл и ни чем преследователям помочь не мог.

Вся заковыка ситуации была в том, что надо было просто возместить хозяину дома и лаборатории причиненный ущерб. У химика-англичанина остались какие-то крохи от бабушкиного наследства, на которые еще можно было кое-как прожить с годик. Но здесь речь шла об огромной сумме в пятьдесят тысяч фунтов как минимум, а чтобы гарантировано дело замять требовалось не меньше шестидесяти в течении недели.

Тетушка естественно тут же дала гарантии, что ущерб возместят и в качестве гаранта своих слов привлекла премьер-министра, герцога Веллингтона.

Федора в Лондоне не было, он срочно по делам уехал в Шотландию, адмирал в Италии, особо афишировать эти историю естественно не хотелось и тетушка хотела своими силами решить этот финансовый ребус. Единственно к кому она обратилась была Сонина матушки.

Но необходимую сумму им собрать не удалось и тетушке пришлось воспользоваться моим страховым фондом. С вернувшимся Федор они провели совещание и решили, что если я выражу им свое «фи» за расходование такой крупной суммы, то они со своих доходов втроем это все компенсируют.

Пока ситуация не разрешилась, молодых людей спрятала у себя Сонина матушка. Туда конечно никто не рискнул сунуться. Да и мысли ни у кого не было там их искать.

Но когда казалось все счастливо разрешилось и молодые люди остались даже на свободе, Федору на ушко сообщили что все не так-то просто. У пострадавшего хозяина лаборатории, после получения такой суммы он не имел никаких претензий и собирался продолжить свою научную деятельность, оказались недоброжелатели. Они в рамках «честной» научной конкуренции решили его закопать, каким-то образом использовав этот взрыв.

Выражаясь по-простому, Федора попросили, чтобы молодые люди покинули гостеприимные берега туманного Альбиона. Письмо Федора с вопросом куда и как их отправлять было приколото к тетушкиному.

То, что наш юный гений что-то там разнес, я не удивился. Федору я со смехом сказал, чтобы он смотрел за его опытами, а то глядишь и тетушкин особняк на воздух взлетит. Как в воду глядел.

— Письмо доставили в Питер поздно вечером и его сразу же отправили сюда. Так как ты, Алексей, в наличии, думаю решать тебе, а не мне, — подвел черту под этим делом Матвей.

— Письмо доставлено по каналам Дарьи Христофоровны?

—Естественно, ваша светлость. Она я думаю и с Ротшильдами в этом деле может потягаться. Лондон-Петербург самое большое неделя, — у Матвея было отличное настроение, он довольно похлопывал по пачке своей писанины.

— У тебя я вижу отличное настроение, судя по всему ты уже представляешь как действовать?

—Да, завтра вечером все будет готово. С утра пораньше поеду в Питер, а к ночи вернусь и мы с тобой мой план обсудим в деталях. Думается я и затраты сумею прикинуть на первое время. А там как пойдет.

Я взял письма тетушки и Федора и еще раз перечитал.

—А скажи, Матвей, а у нас в России разве нет достойных химиков?

—На мой взгляд нет. Может быть где-нибудь в Москве, Дерпте или Варшаве кто и есть, но я не слышал. Достойной была лаборатория Ломоносова, но она приказала долго жить еще при матушке Екатерине. Все, что сейчас есть, это по частным углам, ни в Академии, ни в Университете лабораторий нет. У нас конечно были Ломоносов, тот же Ловиц, Севергин, Шерер. Есть отличные учебники и руководства, например пятитомное энциклопедическое руководство «Всеобщая химия для учащих и учащихся» Федора Ивановича Гизе, но ученых нет. Хотя Петербургский университет, сам знаешь, должен готовить научные кадры. Если только в Дерпте поискать, там может кто и сыщется.

Не откладывая дело в долгий ящик я тут же написал в Лондон, чтобы начинающих гениев немедля отправили в Россию.

Весь следующий день я занимался химическими проблемами, для этого вместе с Матвеем еще затемно уехали в Петербург.

Мой зять оказался прав, ни в Академии, ни в Университете никто не смог порекомендовать мне достойного кандидата. Когда мы с Матвеем освободились время было позднее и приезжать среди ночи на мызу было не совсем хорошо, поэтому мы решили с ним остаться в Питере.

План своих исследований Матвей разработал и мы с ним подробно его разобрали. Главная трудность заключалась в том, что почти все оборудование необходимо привезти из-за границы, так же как и почти все кадры. Ни необходимого оборудование , ни кадров в России сейчас нет. Соломинкой для нас оказался молодой лекарь их Дерпта.

Матвей был вольнопрактикующим лекарем, но из альтруистических побуждений подрабатывал в Мариинской больнице. Материально он от своей врачебной деятельности не зависел и был поэтому в своем деле «свободным художником», естественно с милосердием у него в его маленькой лечебнице было все в порядке, также как и с персоналом.

В свою маленькую лечебницу он нанял еще трех докторов, десяток помощников лекарей, десяток «сердобольных вдов» из Вдовьего дома и прочий обслуживающий персонал.

Лечебница была минутах в десяти ходьбы от нашего дома. Все зарабатываемые деньги Матвей тратил на содержание своей лечебницы, да еще каждый месяц вкладывал туда своих средств по несколько тысяч.

Основной профиль был инфекционные болезни, но начало второй четверти 19-ого века это еще совершеннейшая медицинская дикость и универсализм врачей. Поэтому Матвею приходилось заниматься всем.

Плата за лечение у него бралась от фонаря, как говориться кто во что горазд. Матвей сам брал только с состоятельных людей и большинство лечил бесплатно.

А вот аптека рядом с лечебницей была достаточно дорогой, держал её немец Людвиг Бах. Лекарства у него всегда были хорошего качества, он никого не обманывал и в симбиозе с конторой Матвея процветал.

Лечебнице он отдавал десятую часть своих доходов. Дела у господина Баха резко пошли в гору когда рядом с ним открылась лечебница Матвея. Через три месяца он сам пришел и добровольно отдал десятину со своих доходов.

Рядом был небольшой особняк какого-то генерала, вернее генеральским он был лет пять назад, а потом пошел по рукам, сначала его наследники продали за долги, потом еще раз перепродали и раз в год он менял хозяев.

Матвей давно на него засматривался, у него была мечта сделать свою больницу, но он не заикался, считая эту идею слишком дорогой.

Племянник аптекаря Герман Генрих Бах решил попытать счастье в России и приехал к нам из Баварии. Медицине Герман обучался в Сорбонне, потом пять лет практиковал в Мюнхене и Берлине. Осенью он решил попытать счастье в России и несколько месяцев потолокся в Риге и Дерпте. А потом решил приехать к дяде в Петербург.

Людвиг посоветовал начать ему у Матвея, в лечебницу он приходил как раз накануне нашего разговора. Информацию о пруссаке Христиане Готфриде Эренберге Матвей кстати почерпнул из беседы с Германом, который немного подрабатывал у него.

Вот об этом немце Матвей и подумал сразу же когда начался наш разговор.

Герман Генрих был у своего дяди, когда заехал Матвей и пригласил к нам.

Герману Генриху было тридцать лет, среднего роста, нос картошкой и жгучий брюнет. Он был холост и похоже немного комплексовал из-за этого.

Разрешения на занятие медицинской практикой он еще не получил и предложению Матвея был очень рад. Тем более, что оклад ему был для начала предложен очень неплохой, сто рублей в месяц.

Герман Генрихович быстро просмотрел список составленный Матвеем и внес туда коррективы. Он быстро понял, что вопрос стоимости какого-нибудь оборудования не стоит и тут же набросал где все необходимое можно купить и быстро доставить из Германии и нашей Прибалтики.

Главной проблемой были новейшие французские микроскопы отца и сына Шевалье.

И главной проблемой была не их стоимость, а просто очень маленькие объемы производства.

Для работы мы решили купить пустующий рядом особняк, один из его флигелей был во вполне сносном состоянии и там можно быстро, за пару дней, навести порядок.

Аптекарь сразу же предложил мне свои услуги как химик, выбирать мне пока не из чего и я согласился на его предложение. Работу решили начать на следующий день.

Три недели пролетели как один день, с утра до ночи, я занимался одним оборудованием научного центра для своего зятя.

Матвей с Германом Генриховичем без раскачки приступили к работе. Первые дни правда Герман занимался обучением своего шефа, но Матвей оказался способным и хорошо обучаемым.

Братья Петровы не остались в стороне и по своим каналам нашли нам еще шесть сотрудников в научную лабораторию Матвея.

Начинающие химические гении, Ефим Федотович Котов и Томас Скотт приехали из Англии через три недели. Они еще не осознали, что их неприятности позади и похоже всерьез опасались наказания с моей стороны, особенно Ефим.

Разводить с ними сюси-пуси мне было некогда. Поэтому я все переложил на Матвея. В Пулково ударными темпами заканчивали строить капитальное кирпичное здание химической лаборатории. Там всем руководил Людвиг Бах. Он конечно не великий химик, а всего лишь хороший провизор, но как и что должно быть в химической лаборатории он знал.

Каждый день я получал длинные простыни чего надо в наши лаборатории и как угорелый летал по Питеру и окрестностям.

На третий день Людвиг сказал, что химики задачу поняли и приступили к работе, сейчас мне от них нужна марганцовка и активированный уголь. Работа в лаборатории шла под неусыпным контролем Людвига , свою аптеку он оставил на зятя.

Двадцать пятого апреля Россию пришел «Геркулес». Переход из Генуи занял всего две недели с заходом в Англию для загрузки углем. Самое позднее на пятнадцатое мая был намечен выход в Трансатлантический переход.

Ни в один из российских портов наш пароход заходить не стал, в Усть-Луге был специально для этих целей был построен причал и «Геркулес» пришвартовался именно там.

Никакой рекламы или известности мне было не надо, поэтому переход в Россию носил чисто практический характер, проведение полноценных ходовых испытаний и подготовка к переходу через Атлантику.

Я не знал как мне правильно поступить, желательно самому участвовать в этом плавании. С другой стороны надо быть дома. В середине лета у Сони роды, а Матвей уверенно заявил, что у нас будет двойня. В августе Оренбург на все сто окажется под первым ударом холеры и Матвей считал что дело там надо брать в свои руки.

За положение дел в имениях и наметившемся российском бизнесе я не сомневался, но оставлять Соню в такой момент мне совершенно не хотелось. И идти в Америку надо самому. То, что там предстоит сделать, нельзя доверять никому, для этого человек должен все понимать и знать. В том числе и мою главную тайну.

Переносить переход тоже нельзя, после окончания войны и прихода холеры мне надо быть в России и затем в Европе до окончания бельгийского кризиса. И три месяца с середины мая до середины августа единственное окно в ближайшие полтора два года, когда я могу лично оказаться в Америке.

Мои сомнения разрешила Софья Андреевна.

Накануне прихода «Геркулеса» мы в кои-то веки собрались на семейный ужин. Последние недели были такими напряженными, что я иногда начинал теряться в днях недели.

А тут прямо по мановению волшебной палочки всё начало складываться. Химики уверенно заявили, что марганцовка и активированный уголь у нас будут. Матвей с Германом что-то там разглядели в микроскопах, я в этом деле не силен, но они похоже на верном пути. По крайней мере научились работать со всяким биологическими материалами, готовить среды, что-то там выращивать, красить и видеть в своих стеклах, или на стеклах, не знаю как правильно.

По моему мнению наши исследователи возможно немного опередят всяких пастеров и кохов, хотя на мой взгляд это еще очень трудно, наука во многом стоит на таких позициях, что просто жуть берет.

Но Матвей по-моему сумел понять самую главную мою цель, кому там достанется слава дело десятое, нам нужно остановить приближающуюся холеру.

Мы вместе возвращались из Питера домой в Пулково. Матвей мне рассказал об успехах своей лаборатории и что он предполагает к началу августа подготовить бригаду из пяти докторов и пятнадцати фельдшеров для выезда в Оренбург. Я для простоты своего мироощущения вводил потихоньку в употребление термины врач и фельдшер в привычном для меня понимании.

Знал бы прикуп - жил бы в Сочи, я эту поговорочку тысячу раз уже вспомнил, ведь у нас дома была советская популярная медицинская энциклопедия. Нет бы мне побольше этим интересоваться, Матвей сейчас не бродил бы впотьмах. А так я все знаю очень и очень приблизительно, это еще хорошо у меня была привычка читать, когда я своем дальнобое где-нибудь зависал. Другие, например, больше со змием боролись. Вот сейчас как мне эти чтения помогают.

Так вот, по-моему мнению они, Матвей и Герман, почти готовы ответить на вопрос, как и откуда в организм проникает холера и кто за неё несет персональную ответственность, в смысле готовы обнаружить эту бактерию, я надеялся что не ошибаюсь и возбудитель холеры бактерия, а не вирус. И с разработкой методов лечения по-моему у них тоже все было хорошо. Герман кстати и не помышляет уходить от Матвея, да и дураком надо быть чтобы уйти, жалование повысили, кормят, поят, обувают и одевают и живет вместе с шефом в княжеском дворце.

Матвей видел и понимал мои сомнения и когда мы подъезжали к мызе сказал:

— Алексей, я думаю тебе надо будет идти в Америку. Всех твоих дел я не знаю, но мне кажется для тебя это очень и очень важно. А за Соню не переживай, она большая умница, любит тебя и всё понимает.

Дальше мы ехали молча, языком молотить совершенно не хотелось, Матвей конечно прав, но как оставить Соню?

Соня и матушкой и Анна к столу вышли вместе, когда мы приехали они втроем были в оранжерее и лакей сказал, что они просили их сейчас не беспокоить, а к в ужину они выйдут.

Я сразу обратил внимание, что трое наших взрослых дам вышли с заплаканными глазами. Но решил, что причина этого Николай Андреевич. Он несколько дней назад заявил, что совершенно здоров, в чем я его кстати поддерживал, и собирается идти в Америку на «Геркулесе».

Николая дома не было, я не возражал против его намерения и поручил ему готовить запас провизии для перехода. Последние два дня он был в Кронштадте.

Ужин прошел в какой-то напряженной обстановке и Соня сразу же ушла к себе, сославшись на плохое самочувствие. Я то же не стал задерживаться, Анна сказала, что все хозяйственные дела можно великолепно отложить на завтра.

Но отдыхать моя супруга оказывается еще и не собиралась, а сидела и терпеливо ждала меня.

Когда я пришел, Соня заплакала и сквозь слезы начала говорить прерывистым голосом:

—Алешенька, ты делай так как должно и надо. Я конечно хочу, чтобы ты всегда, каждую минутку был со мной. Но это неправильно, ты мужчина и у тебя есть дело, от которого зависят судьбы и жизни многих людей. Ты же на самом деле светлейший князь. Если бы послушал меня и осенью не поехал в Геную, Николай бы погиб, — супруга замолчала и стала обнимать и целовать меня.

Сна ночью не было, я лежал и думал о себе, о Соне, о нашем сыне, о всем том, что произошло и еще будет происходить.

Глава 2

Утром Соня рассказала, что причиной совместных слез был не Николай, а я. Они поговорили, вместе поплакали и решили, самое плохое что может произойти, это если я буду сидеть держась, за женскую юбку. Светлейший князь должен им и быть, раз уж планида такая выпала.

И за свои семейные тылы я не должен беспокоиться, они у меня надежные и конкретно она - светлейшая княгиня Софья Андреевна, очень сильная и на неё я могу положиться.

Вот так за меня все и решили, но я честно говоря был им: жене, сестре и теще, за это очень благодарен. По крайней мере душа у меня хоть чуть-чуть будет спокойна.

Как только «Геркулес» пришвартовался в Уст-Луге, я сразу же известил об этом генерала Бенкендорфа, он изъявил желание ознакомиться с моим пароходом.

Семьи наших моряков С «Геркулеса» в Усть-Лугу приехали заранее и до отхода в Америку будут со своими мужчинами.

Все, что пароход должен взять на борт в России, было уже готово и много раз проверено. Самым сложным и ответственным было вооружение парохода пушками.

На носу и корме было решено установить по две двенадцати-фунтовых длинноствольных пушки.

Подготовкой всего, что должно быть взято на борт в Усть-Луге, занимался Николай. Он также подобрал и дополнительных членов экипажа, кроме трех судовых врачей и трех фельдшеров.

В первый рейс вообще было намечено взять намного больше экипаж, чем будет в дальнейшем , когда начнутся регулярные рейсы. Я решил сейчас использовать «Геркулес» и в качестве учебного корабля для подготовки экипажей следующих пароходов.

Бенкендорф приехал первого мая. Он тщательно осмотрел наш пароход и уехал ничего мне сказав, да я с его комментариях и оценках особо и не нуждался.

Подготовка к выходу в рейс была закончена второго мая, третьего целый день шла проверка всего и вся, четвертого был день отдыха и пятого мая в девять часов утра по питерскому времени я поднялся на борт «Геркулеса» и мы тут же начали свой поход.

На борту было сто человек. Моё первоначальное предположение об экипаже в сорок-пятьдесят человек оказалось неверным и численность его основного состава будет шестьдесят человек, а когда будут и пассажиры еще дополнительно десять-пятнадцать обслуживающего персонала.

Сейчас на борту сто человек, капитан, пять офицеров, я с четырьмя камердинерами, Иван Васильевич, Анри Ланжерон, Джузеппе, боцман, шесть врачей и фельдшеров и семьдесят пять моряков парохода. Кроме экипажа на борту еще четыре пассажира.

Старший офицер Паскуале, остальные русские, среди них и мой шурин.

У Яна Ружицкого и четырех его людей особая миссия, они останутся в Америке.

В Англии у нас запланирована короткая остановка: добираем уголь, берем свежую воду и дополнительно солонину. Там нас должен встретить адмирал с Яном Ружицким, им поручено выполнение важнейшей части моего плана - покупка земли в Новом Свете.

Южнее Кубы в пятидесяти километрах небольшой остров Пинос. На нем я решил создать промежуточную базу для переброски наших людей в Техас. С Европы на фазенду на острове и оттуда уже в Техас. Мало ли как сложатся обстоятельства, да и тыловая база не помещает.

Вот для решения этого вопроса в Мадрид больше месяца назад и поехали адмирал и Ян Ружицкий. После продажи «Сарагосы» благородный идальго обмолвился, что если надо всегда к нему обращайтесь и я решил попробовать. Когда «Геркулес» идя в Россию, заглянул на Альбион, там ждала весточку, что всё нормально, но подробностей я еще не знал.

Четверо пассажиров вместе с Яном останутся на острове. Двое из них староверы.

Отдельных кают четыре: две больших - капитанская и моя, и две отдельных маленьких - старшего офицера и боцмана. Пять кают трехместных и остальные четырехместные.

В пассажирских каютах возможно разместить по шесть человек. А всего на борт можно взять от ста двадцати до ста пятидесяти пассажиров взрослых пассажиров.

У экипажа своя кают-компания и кают-компания для пассажиров. Два отдельных камбуза и отдельные санузлы для экипажа и пассажиров.

Есть корабельный лазарет на четыре койки. В регулярных рейсах на борту будет врач и фельдшер. Шлюпок на борту достаточно что бы взять весь экипаж и пассажиров.

Такие условия на флоте для экипажа и пассажиров вещь небывалая, первый раз за всю многовековую историю мореплавания.

Специально для меня на борт взяли большую библиотеку, я наметил во время рейса большую образовательную программу. На самом деле это прикрытие для другого. В тиши и одиночестве своей каюты я постараюсь из своей памяти извлечь максимум знаний о покинутом будущем и записать.

Наш заход в Англию оба раза не афишировался, были выбраны небольшие порты и все делалось быстро. Федор подготовился к нашему заходу, адмирал с Яном тоже ждали нас и через сутки мы покинули Британские острова.

«Геркулес» показывал себя великолепно, на паровом ходу до девяти узлов, а при попутных ветре и океанском течении однажды выдал все пятнадцать. Паруса для постоянного использования не подразумевались, только как вспомогательная тяга и при бурном море для удержания корабля на ровном киле.

Во время перехода в Россию пароход выдержал три шторма, в Средиземном море, Бискайском заливе и в Северном море.

Шторм в Бискайском заливе был не шуточным и как мне рассказал потом Паскуале, у моряков, знакомых с этим беспокойным местом, вызвал большое беспокойство. Но «Геркулес» оправдал своё имя и достойно шел, несмотря на бурю. Скорость конечно упала, но все равно он двигался вперед.

Об острове Пинося знал только что он есть. Джузеппе еще в Генуе по своим каналам собрал информацию о нем и она была очень противоречивая.

Это явно был не райский уголок земли. По моим прикидкам его площадь где-то от полутора до двух тысяч квадратных километров. Остров изрезан небольшими горными цепями, на нем несколько небольших озер и речек. Самая большая течет с середины острова строго на север и впадает в море широким устьем, где-то метров двести. Испанцы зовут её Рио Лас Касос.

Это в принципе единственное удобное место для высадки на остров, во всех остальных местах это довольно затруднительно, а кое-где, например на восточном побережье и фактически невозможно.

Население на острове всего ничего, сотни полторы из которых несколько десятков черных рабов.

Еще лет десять назад у Пиноса была дурная слава, он считался базой карибских пиратов. Но эта эпоха и сама по себе стремительно уходила в прошлое и власти приложили усилия, что бы пресечь это нехорошее дело.

Несколько лет назад ватага разбойников под предводительством атамана по кличке Мальоркиец, он вероятно был с острова Мальорка, разграбила в этих водах английский торговый корабль.

Англичане такое не стерпели и Мадриду пришлось вмешаться. Небольшой отряд солдат быстро навел порядок и испанцы чтобы впредь такое не повторялось, построили в устье этой Лас Касос укрепления.

На острове хозяйничают две или три семьи, которые разводят скот.

Вот этот островок я и решил сделать своей базой.

Адмирал с Ружицким поставленную задачу выполнили. Оказалось что благородный идальго слов на ветер не бросает, а когда сотрудничество с нами еще и существенно пополняет бюджет, то все дела вообще спорятся. Он помог быстро решить вопросы покупки фактически всего острова и написал три рекомендательных письма большим людям на Кубе. По мнению адмирала это откроет нам все двери в испанской Америке просто нараспашку.

Оставалось самая малость, непосредственно на острове передать деньги главам семей. Посовещавшись они решили проявить инициативу и чтобы исключить возможные неприятности организовать еще и переход на Пинос «Сарагосы», которая будет там обеспечивать наше присутствие, пока мы не закрепимся на нем.

Для этого адмирал предложил вооружить бриг, увеличить команду и идти туда следом за «Геркулесом». Всю предварительную работу он выполнил до нашего прихода и за пару дней готов дооснаститься и выйти вслед за нами. Желающих пойти с ним было достаточно и теща кстати тоже готова последовать за ним.

Это предложение меня вполне устроило и адмирал сразу же принялся притворять в жизнь свой план. У него собственно все для этого уже было готово, только оставалось поднять на борт и установить двенадцать пушек, да взять на борт дополнительный экипаж и тещу с чемоданом.

Первого июня мы были в Нью-Йорке, рекорды ставить цели не было, но все равно это получилось само собой. Двадцать семь дней из Усть-Луги до главной гавани США с короткой остановкой в Англии, сейчас это очень круто.

Просторов Атлантики «Геркулес» не испугался и с достоинством выдержал свое первое испытание. А оно было не шуточное.

В середине перехода мы попали в трехдневный страшнейший шторм. Даже наши бывалые моряки не все через такое проходили. Например боцман Порфирий, который в свое время ходил с Лазаревым к Антарктиде, сказал что такого ужаса он не видел даже в тех страшных широтах.

Шторм немного потрепал наш пароход, в трюме даже что-то лопнуло и аварийной команде под руководством старшего офицера и боцмана пришлось проявить героизм, когда образовалась пробоина ниже ватерлинии.

В итоге все обошлось. Устранение аварии заняло почти двенадцать часов, пришлось запускать помпы для откачки попавшей в трюм воды и перенести в другое место почти десять тонн намокшего угля.

Я после этого мероприятия трое суток не мог ничего делать, руки начинали дрожать даже от ложки. Не думал, что так можно устать.

Лазарет после этого был полон до завязку, да еще и десяток лежали по каютам. Погибших, слава Богу, не было только у одного из моряков оказался перелом костей голени.

За время шторма «Геркулес» все равно прошел почти сто пятьдесят миль и не отклонился от своего курса, это по-моему мнению был самый настоящий рекорд.

В Нью-Йорке мы задержались на неполные сутки. Я пообщался с матушкой и Джо, потискал маленького Павлушку, которому это очень понравилось, особенно подбрасывания под потолок.

От русской княгини в матушке действительно почти ничего не осталось, даже в речи появился какой-то акцент. Правда надо отдать ей должное, мальчик знает и понимает несколько русских слов и четко ответил что его имя Павел.

Бабушка получила в подарок специально для неё написанный портрет Сони с мальчиком на фоне Пулковского дворца.

Выглядела она великолепно и похоже была очень счастлива. Мне показалось, что они оба даже помолодели и готовы были вокруг друг друга летать.

Мне матушка сделала комплимент, сказав, что я отлично выгляжу и стал настоящим мужчиной и богатырем. В том, что у меня стали очень неплохие физические кондиции, я убедился и сам. Во время устранения аварии моя светлость была в аварийной команде, а потом таскала мокрый уголь.

В итоге я в трюме был с первой до последней минуты и угля на себе перетаскал больше всех. Конечно после этого пролежал в каюте почти трое суток, но зато какими уважительными стали взгляды наших моряков.

Что-нибудь посмотреть из бизнес программы Джо естественно не удалось, как и познакомиться с его детьми. У них свободного времени нет совершенно, лишь старший сын пронесся как вихрь, я даже не успел его толком разглядеть.

У него какая-то запарка на строительстве железной дороги. Притом это сейчас самое важное дело на Земле, стоимостью неимоверные тысячи долларов.

Просто я лишний раз убедился, что доллар для янки главная ценность в жизни и мерило всего. Хорошо, что хотя бы догадался извиниться.

Матушка неловкость момента поняла и поспешила загладить его.

— Алексей, не обижайся на Джо, — старший сын естественно тоже был Джо. — У них две недели что-то там не ладится и от этого зависят действительно большие деньги, в том числе и твои.

Это я кстати успел посмотреть и понять, несмотря на цейтнот нашего прибывания в Нью-Йорке, Джо старший познакомил меня с двумя своими деловыми партнерами и показал мне наш главный совместный деловой товар — строительство железной дороги. А его партнеры посмотрели мою визитную карточку — наш «Геркулес».

То. что пароход произведет впечатление, я не сомневался. А вот сам, честно говоря, ничего не понял, железные дороги 19-ого века и 21-ого это совершенно разные вещи. Общего у них чуть-чуть — более-менее одинаковые рельсы. Поэтому понять, что передо мною отстой или ого-го мне лично пока трудновато.

А вот британские моряки с нашего парохода были в восторге от американского строительства. Придется им поверить.

В Нью-Йорке нам собственно делать было особо и нечего, кроме пополнения запасов свежей воды у нас ничего не горело. Уголь в трюмах еще был, не на весь конечно обратный переход, но на смешанном ходу мы и с этим до Европы дойдем.

Основная загрузка угля запланирована на Кубе. Уголь туда уже доставили с Алабамы, это оказалось самым простым и выгодным. А вот запасов продуктов нам хватит и своих, единственное надо пополнить запасы фруктов и овощей и желательно живых кур. В девятнадцатом веке в море с собой еще берут живность в живом виде, даже коров. У нас правда на борту только курятник.

И конечно матушка пообщалась с крестным, они не виделись много лет и она даже всплакнула, вспомнив свою молодость и то, какими они были.

В полдень второго июня мы вышли из Нью-Йорка и взяли курс на Гавану. Там нас ждала делегация из Техаса во главе со знакомым мне месье Филиппом. И вполне возможно, что удастся встретиться и с самим Стивеном Остином.

Мы стояли с крестным на корме «Геркулеса» и смотрели на уходящий вдаль главный город Америке. Сейчас в нем нет ничего выдающегося, вот даже не на что глаз положить.

По сравнению с Лондоном или Питером дыра. Но жизнь здесь кипит и сразу видно город растет и развивается, а сами американцы на месте не сидят. Самый юный наш матрос шестнадцатилетний Ваня Васильев, стоящий немного сзади с подзорными трубами, глядя на тамошний порт сказал мне:

— Они тут, ваша светлость, все летают как в задницу ужаленные.

Ваню в Усть-Луге приметил крестный, он уже ходил в море с рыбаками и был очень шустрым и любознательным. Набравшись смелости, он попросил у Сергея Федоровича разрешения посмотреть пароход.

«Геркулес» юноше очень понравился, а он сам капитану и боцману и они предложили мне взять его в экипаж.

Услышав про американскую ужаленность, я посмеялся и уже серьёзно спросил:

— А ты, Ваня хотел бы здесь остаться? — мне стало интересно, а понравилось ли ему тут.

— Нет, ваша светлость, суетно здесь очень. Вон наш Питер не чета ему, и побольше будет и красивше, а спокойнее. А эти все куда-то бегут. Да и благолепия нет, вон церквей почти нету. Мне Сергей Федорович сказали, что Москва побольше конечно, но там когда смотришь вверх, глаза от куполов слепит. Я там был в прошлом году — видел.

— Зато у них тут свобода.

— А что это за зверь такой, ваша светлость? Меня вон никто и так не обижает, а ежели подзатыльник получу, так за дело. Я в море хожу с малолетства и мужики меня в деревне уважали, да и тут вон боцман часто хвалит, — молодой морячок шлыгнуд носом и закончил. — И говорят они на тарабарском языке, я хоть уже и понимаю, но англицкий мне не нравится.

На этом наша беседа закончилась, а я решил приглядеться с юноше. Крестный велел Ване оставить нас и посмотрев как он уходит, сказал тихо:

— Юноша, Алексей Андреевич, редкостного ума, боцман говорит когда машины видит глаза сразу загораются и готов в машинном даже спать. Думаю постоянно его туда определить.

— Он грамотный?

— Даже очень, стихи любит, Пушкина наизусть знает и не подумаешь, что из крепостных.

— Тогда распорядитесь, чтобы на пару часов ко мне приходил, я начну с ним заниматься. А там посмотрим.

.

Глава 3

Переход до Кубы был одно удовольствие, океан был тихий и спокойный, погода стояла великолепной. Мы шли не теряя из вида американский берег. Но старались избегать встреч со встречными кораблями. Шли мы исключительно на паровой тяге и некоторые попутные парусники нас обходили. Американские воды, особенно в окрестностях Нью-Йорка очень оживленные и пароход тут не является какой-то редкостью.

До Гаваны идти было больше двух тысяч миль, но океан нам не поднес никаких сюрпризов, «Геркулес» шел вообще замечательно, делая миль по десять в час. Паскуале в этих водах ходил и мы шли, полагаясь на него. Небольшую трудность представлял переход вдоль берегов Флориды, нам пришлось тут немного сбавить обороты, но все равно через неделю мы были на Кубе.

Благородный идальго слов на ветер действительно не бросал и его рекомендации открыли нам все нужные кубинские двери.

За неделю мы решили абсолютно все наши проблемы с оформлением прав на остров Пинос и наладили контакты с местной властью. Наш пароход сразу же стал местной достопримечательностью и с утра до вечера на причале толпились кубинцы, глазеющие на «Геркулеса». А сильные мира сего пожелали и подняться на его борт.

Отказать местной власти и нужным людям я естественно не мог, хорошо хоть хватило ума не снять какой-нибудь дом, а то бы пришлось устраивать прием для местной верхушки. А вот отвертеться от приглашений не удалось и пришлось нанести кучу визитов. Хорошо, что в этом деле мне пришлось отдуваться не в одиночку.

Неожиданно с большим удовольствием этим стал заниматься Николай Андреевич. Он конечно был ослепителен, за время перехода мой шурин окончательно окреп и перенесенное выдавали только легкое прихрамывание, да первая седина на висках.

Но его мужественность, идеально сидящий мундир русского морского офицера, ордена на груди и изящная трость делали его неотразимым.

Первым что-то неладное заподозрил на пятый день крестный. Глядя вслед очередной экскурсии, покидающей наш пароход, он дождался когда три дамы в сопровождении двух идальго разместились в своих колясках и с хитрым видом спросил меня:

— А вы, Алексей Андреевич, заметили что мало похожая на испанку молодая особа, третий день подряд посещает наш пароход и по-моему ваш шурин уже дважды после этого получал приглашения нанести визит? И заметьте, это он делает с большим удовольствием ,— я занятый совершенно другим, честно говоря, на это не обратил никакого внимания.

— А кто эта особа, Сергей Федорович?

— Племянница нашего мадридского покровителя, единственная дочь маркиза де Моралес, донна Вероника Мария де ла Консепсьон Элеонора де Моралес. Её отец двоюродный брат нашего маркиза, — крестный похоже уже успел навести справки пока я был занят. — Во время войны в Мексике маркиз был тяжело ранен и два года назад умер здесь в Гаване.

Крестный раскурил свою трубку и сделав пару затяжек, продолжил просвещать меня.

— Во времена Бонапарта маркиз будучи в Англии по любви женился на англичанке. Здесь говорят, что он любил только жену, дочь и Кубу. Поэтому умирать приехал сюда. Жена с дочерью после его смерти остались здесь. Вероника их единственная дочь. Ни внешне, ни характером она не похожа на испанку, хотя её отец чистокровнейший идальго. Но похоже, что его дочь пошла вся в свою матушку. Она часто болеет и после смерти мужа почти не покидает свой дом.

Я усмехнулся, в заботах частые визиты такой заметной красотки прошли мимо меня, а вот другие похоже это явно отметили.

— Ну донна Вероника явно не затворница, — крестный выпустил в небо стайку табачных колец и продолжил.

— Это верное замечание. Но при всей её красоте и общительности она очень неприступна. Девушке двадцать лет, по местным меркам почти старая дева. Еще при жизни отца отшивала всех ухажеров, а сейчас никто даже и не пытается это делать. Всё свое время проводит или дома с матушкой или в обществе дочери своего крестного, коменданта порта. Они ровесники, но эта дама уже замужем и у неё есть уже двое детей. Младшая дочь крестница донны Вероники.

— А вы хотите сказать, что у Николая Андреевича и донны Вероники начинается роман? — эта мысль крестного мне понятна стала сразу же, но я решил подождать чтобы узнать собранную им информацию.

— Именно так, Алексей Андреевич, и я уверен в этом.

Мы замолчали и стали ждать идущего к нам Николая. Когда он подошел крестный извинился и сказав, что у него со старшим офицером намечена инспекция машинного отделения, покинул нас.

Про Николая можно было сказать только одно, цветет и пахнет. Как я мог не замечать, у него же на лбу написано, что он влюблен.

— Николай Андреевич, вы я полагаю сегодня опять собираетесь нанести очередной визит? — на самом деле, мне хотелось спросить у него открытым текстом, а вы, батенька, случайно не влюблены, помятуя его выходку в Лондоне, когда мы познакомились.

Он пронзил меня взглядом и неожиданно грустно сказал:

— А ты знаешь, Алексей, я кажется влюбился и не знаю, что делать, — такого признания я от шурина никак не ожидал, но не растерялся и предложил ему выход из ситуации.

— А ты предложи донне Веронике руку и сердце, ведь ты же в неё влюбился? Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься, но я боюсь, что она меня отвергнет.

— И с чего ты сделал такое глубокомысленное умозаключение?

— Она уже не один год отшивает абсолютно всех.

Мне захотелось отпустить щелбана Николаю по его бестолковке, прямо руки зачесались, но я сдержался.

— А скажи-ка, батенька, куда сегодня тебя пригласили?

— Донна Вероника специально приехала, чтобы передать приглашение своей матушки. Ей не здоровиться, но она желает познакомиться со мной.

Я от услышанного почти потерял дар речи, нет правильно говорят, что от любви некоторые мужчины просто тупеют.

— Николай, можно я честно скажу, что сейчас о тебе думаю?

— Алексей, о чем речь?

— И ты не вызовешь меня на дуэль?

— Прекрати говорить глупости.

— Коленька, ты просто баран, который ничего не видит и ничего не слышит. Да она, я думаю, спит и тебя видит. Зачем бы ей передавать приглашение своей матушки, если она не хочет твоего визита?

На этот вопрос наш токующий глухарь ничего мне не ответил, а только ошарашенно уставился на меня.

— Вот как мы поступим, мой дорогой. Мы идем на Пинос и идем туда без те-бя. Ты остаешься здесь и ожидаешь «Сарагосу», на которой в Гавану идут твоя матушка и её муж. Ожидая их, ты берешь приступом эту крепость и потом везешь свою невесту в Россию, где ведешь её под венец.

Николай ничего мне не сказал, покраснел и молча удалился в свою каюту.

Ближе к вечеру он при параде отправился с визитом к маркизе де Моралес, а мой план чуть ли не тут же дал трещину или может быть наоборот, начал претворяться в жизнь: в Гавану пришла «Сарагоса».

Николай вернулся поздно вечером, «Сарагосу» на рейде он не разглядел и смутился, увидев свою матушку и её мужа, но после небольшой заминку все таки обратился ко мне.

— Я сделал предложение донне Веронике в присутствии её матушки, — бравый капитан-лейтенант замолчал, было такое впечатление, что он потерял дар речи.

— И каков был её, вернее, их ответ, — молчание начало неприлично затягиваться и я решил немного ускорить события.

— Они согласились.

Надо отдать должное теще, она не растерялась, и тут же благословила своё чадо, правда немного при этом всплакнула, но это уже детали.

Утром чета Джервисов с женихом торжественно отправились с визитом к будущей свахе, а я передав кучу извинений, был вынужден заняться срочнейшим и неотложным делом: в Гавану приехал Стивен Остин.

В Гаване нас ждал месье Филипп. Вернее он лично нас уже не ждал, а ждали сопровождающие его техасцы. Сам Мишель уже успел отбыть в Новый Орлеан, где находился Стивен. О нашем прибытие француз как-то узнал заранее и не мешкая, отправился за шефом.

В Гавану они вернулись буквально на рассвете и сразу же известили меня. Техасцы снимали небольшой дом на окраине недалеко от порта и сразу пригласили меня.

Стивена Остина я узнал сразу же, настолько точно описал его месье Филипп. Высокий лоб, немного вьющиеся волосы без признаков седины, бакенбарды, немного крупноватый нос и умные, но недоверчивые и колючие глаза.

Одеты мистер Остин и месье Филипп как знающие и уважающие себя джентльмены, а вот двое других одеты похуже и держаться немного смущенно.

Я естественно тоже был не один, на переговоры со мной пришли крестный и Иван Васильевич, а во дворе дома были другие мои почти неизменные спутники.

Месье Филипп представил свою сторону, а Иван Васильевич свою.

Колючий и недоверчивый взгляд Остина был мне понятен как ясный день. Какой-то непонятный почти набоб, обещает тебе помочь и предлагает ни с того ни с чего огромные деньги. И его интерес тебе, привыкшему все измерять в долларах, не понятен, а где его интерес, на чем он хочет заработать много долларов.

И я был уверен, что первым будет в той или иной степени вопрос именно на эту тему, а возможно даже и прямой, в лоб. Это же тебе не рафинированные европейские Миттернихи или Талейраны, а по большому счету простые техасские мужики, которым нет резонов крутить задницами и ходить вокруг, да около.

— Скажите мистер Новосильский, — мою фамилию Остин произнес медленно почти по слогам, но правильно, — скажите, какой ваш интерес помогать нам?

Всё, что я буду говорить не имеет никакого смысла и будет простым сотрясением воздуха, да и вряд ли меня эти люди даже будут слушать, если я сейчас не отвечу на этот единственно важный вопрос. Причем ответить я должен так, что бы глазах Остина появилась доброта и доверие, и чтобы они перестали быть такими колючими.

— Вы знаете, мистер Остин, у меня достаточно много свободных денег и я хочу их хорошо вложить. В Европе и в России, да и в ваших Соединенных Штатах уже слишком тесно. А я люблю просторы. В России они конечно есть, но что это такое, вы можете узнать если посетите север Канады, ледяные и пустынные просторы, где полгода зима, снег и холод, при том такой, что птицы замерзают на лету. А Техас это замечательное место, где всегда тепло и почти никого еще нет.

Похоже, что я начал говорить правильно, по крайней мере в глазах Остина появился интерес.

— Вы скажите, что Техас это не рай на Земле, здесь очень жарко, мало воды и много команчей на пару с глупыми, надоедливыми мексиканцами, которые еще глупее испанцев и много аллигаторов. Там вот, джентльмены, что я вам на это скажу, — я обвел взглядом своих собеседников, остановив его на каждом, мне было понятно, что француз сейчас не верит ни одному моему слову про мои побудительные мотивы, но он промолчит, а вот выражение глаз Остина изменилось и в них появился интерес.

— Люди, которые стоят за моей спиной и желают прийти в Техас, договорятся жить с мире с кем угодно, но если кто-то не захочет договариваться, то обломают ему рога. А любую пустыню они превратят в сад. Я лично в вашем понимании всего лишь бизнесмен и хочу хорошо вложить свои деньги, но у меня есть маленькое желание вложить их так, чтобы мне это было интересно и приятно.

Выражение глаз Остина изменилось, они стали заинтересованными, но в них мелькнуло на мгновение такое, что меня просто пронзила мысль, что главным было сказанное о людях стоящих за моей спиной. Что-то типа плетью обуха не перешибешь, и что моей плети Техасу не избежать. Он не только образованный и умный человек, но и мудрый. И знает и понимает древнейший постулат: если не можешь победить - возглавь.

Больше я ничего говорить не хотел, мяч на вашей половине мистер Остин и Компания. Вы же видите, что и кто перед вами: первый в мире пароход, спокойно пересекший Атлантику; спокойные и уверенные в себе люди, кстати вооруженные до зубов первоклассным оружием, притом сделанным в США. Да и вы уже знаете, что красиво и изящно я стал хозяином огромного острова, а это побольше чем например хорошо вам известный залив Галвестон и острова, отделяющие его от Мексиканского залива. Так что ваше слово, мистер!

— Мистер Новосильски, — один из сидящих немного сзади Остина, Патрик Бриас, решился нарушить затянувшееся молчание. Он до этого несколько раз с недоумением посмотрел на Остина и Филиппа, ожидая вероятно инициативы от них.— А как вы собираетесь действовать в Техасе?

Остин неожиданно с некоторым одобрением посмотрел на своего компаньона и перевел вопросительный взгляд на меня.

— С вашей помощью надеюсь удастся быстро создать укрепленный пункт на берегу залива и оттуда постепенно продвигаться вглубь Техаса, — я развернул заранее приготовленную карту Техаса и его окрестностей и стал показывать на ней, — создавая поселения по рекам Сабин на востоке и Рио-Гранде на западе. На севере надо выйти на реку Ред Ривер и дальше насколько возможно вдоль границы США и Мексики.

— Это быстро вызовет недовольство Мехико и они пришлют к нам войска, ведь вы же не собираетесь подчиняться их грабительским законам и обогащать этих лентяев? — быстро спросил Остин.

— Конечно нет. Но сначала им надо будет предложить договориться по-хорошему. У нас быстро появится то, чего у них нет и не скоро будет. И я им предложу просто торговать с выгодой для всех. А просто прийти и сказать, дай мне вот это, только потому что я так хочу, извините, но это так не работает, — мои слова вызвали одобрение у техасских переговорщиков и они довольно заулыбались, даже месье Филипп.

— Они за десятки и даже сотни лет не смогли освоить и малой толики того, что уже освоили вы за неполные десять лет. Я уже не говорю про постоянные набеги команчей, которые доходят иногда до самого Мехико. А если с нами не захотят договариваться, мы их заставим играть по нашим правилам, как и команчей. Прерия большая, места хватит всем, — я провел рукой по огромным просторам Дикого Запада, где действительно пока места еще долго будет хватать всем.

После этого я внимательно посмотрел на каждого из своих собеседников и закончил.

— Худой мир всегда лучше доброй войны, это еще говорили древние и наш Господь призывает нас любить друг друга, а не убивать, виноградную лозу заботливо выращивать, а не выкорчевывать её.

Несколько минут длилось молчание, техасцы молча разглядывали мою карту. Похоже такое они еще не видели.

— А где вы предполагаете начать строить свою крепость? — на этот раз молчание нарушил Остин.

— Мы надеемся на ваш добрый совет, — я показал Ивану Васильевичу на карту, предлагая вступить в разговор. Он меня понял, откашлялся в сжатый кулак и показал на карте место, где в двадцатом веке вырос город и порт Техас-сити.

— По нашему с капитаном мнению, — он показал на крестного, который соглашаясь кивнул, — вот это самое удобное место. Конечно заманчиво укрепиться у входа в залив по обеим берегам пролива, но насколько я знаю в заливе бывают шторма и бури, а в глубине залива все-таки спокойнее. Обороняться опять же на берегу сложнее, мы всегда тут под ударом вражеского флота, а рано или поздно это произойдет, — наши собеседники слушали Ивана Васильевича так внимательно, что у меня мелькнула мысль, а неужели эти элементарные соображения им самим не приходили в голову.

Хотя если подумать, а какие военные опасности они видели? Разве так называемые войны с индейцами идут с сравнение с войнами идущими непрерывной чередой в Европе, или, по моему мнению, опереточная война с Англией во времена нашей Отечественной войны? Американская сторона в ту война имели армию что-то не больше двадцати тысяч, а в самой кровавой битве потеряли около пятиста человек. Конечно Война за независимость была по серьезней, но например в знаменитой осаде Йорктауна стороны за три недели не потеряли и тысячи человек на двоих. Вот бы России такие войны! Поэтому я был уверен, что, например, несколько тысяч наших казаков ссаными тряпками разгонят и команчей и половину Мексики, да и США огребут по первое число.

Тем временем Иван Васильевич продолжал свою речь:

— А если мы построим свой главный опорный пункт здесь, немного в глубине залива, а на берегах пролива поставим два укрепленных форта, то от этой напасти мы избавимся. Вы согласны?

Вопрос был обращен ко всем, но фактически к Остину, было понятно, что решает он.

— Да, а когда вы собираетесь начать это делать? — этот вопрос он задал уже естественно мне.

Я улыбнулся и развел руками.

— Мы уже собственно начали, мистер Остин.

Глава 4

— Да, а когда вы собираетесь начать это делать? — задал вопрос Стивен Остин. Я улыбнулся и развел руками.

— Мы уже собственно начали, мистер Остин.

Говоря так я не лукавил и не кривил душой. Наш переход через Атлантику это и есть начало задуманного мною предприятия.

Изначально я предполагал сделать разведывательной бросок в Америку, затем выбрать место для нашей промежуточной базы и следующим рейсом перебросить туда несколько десятков человек, чтобы начать там закрепляться.

Причем было две проблемы, решение которых я представлял очень смутно: место, где это будет и как будет решен вопрос нашей безопасности.

А тут все решилось за один поход. Благородный идальго оказался не только благородным, но еще и благодарным. Да вдобавок с хорошим нюхом на дензнаки и не за бесплатно конечно, он подогнал нам место для базы и как говорится крышу для неё.

Я был уверен, что испанские власти и кубинские в частности, только будут нам помогать. Это банально будет им очень выгодно материально, при том очень даже. Помимо этого хороший пинок заклятым испанским «друзьям» - Мексике и США.

Инициатива адмирала это вообще десять по моей любимой пятибальной шкале. А теперь еще и внезапно наметившиеся родственные связи. Один комендант порта, тоже кстати де Моралес, правда просто дон Педро, чего стоит.

Мало того, что он привел вооруженный до зубов отличный бриг, который может сам за себя постоять, пара десятков из его команды готовы стать колонистами на Пиносе. Там скорее всего есть черные рабы, которые по условиям договора купли-продажи должны остаться на острове, как и все другое движимое и недвижимое имущество. Я конечно дам им свободу, но афишировать это пока мы не будем, все-таки Куба это махровое рабовладельческое общество, но когда на Пиносе можно будет продемонстрировать преимущество наемного труда свободного человека, я это сделаю. Думаю, что ситуацию на Кубе быстро можно будет переломить и без восстаний и революций.

А вторым рейсом, который будет уже в этом году, на Пинос прибудут уже русские переселенцы. И мы начнем готовиться к броску в Техас.

Наши переговоры практически закончились, Остин хотя и сказал, что ему надо все-таки посоветоваться с другими колонистами Техаса, но было ясно, что дело не в этом. Я отлично понимал, что он хочет со мной поговорить на самую животрепещущую, но очень скользкую тему, тему рабства в Техасе.

Переселенцы из США далеко не все были рабовладельцами, но их доля и влияние были существенными. Остин не был противником рабства и ему надо было понять мою позицию по этому поводу.

Я еще до начала встречи решил действовать в этом вопросе прямолинейно и без всяких сантиментов изложить свою позицию.

Поэтому когда Остин сказал, про посоветоваться я другими, я попросил оставить нас наедине.

— Мистер Остин, я отлично понимаю, что главный вопрос для вас всех это сохранения рабства и вам непонятно, как я владея тысячами крепостных могу быть сторонником его отмены.

Остин не ожидал столь прямого начала нашего разговора и покраснел от неожиданности как рак.

— Я по этому поводу все подробно изложил вашему товарищу мистеру Филиппу и думаю он вам подробно рассказал о нашей беседе, — я вопросительно посмотрел на своего собеседника, ожидая его ответа. Остин помедлил немного и тихо буркнул в ответ:

— Да, Майкл рассказал мне о вашем разговоре.

— Я вам даже скажу более того. В моем завещании есть пункт об освобождении всех крепостных без всяких условий. А сейчас я это не делаю только по одной причине, что это не выгодно ни мне, ни моим крестьянам. Но экономически они у меня свободны уже прямо сейчас, любой из них на меня работает не по принуждению, а целиком и полностью добровольно. Если какой-нибудь мужик или баба не хочет на меня работать, скатертью дорога. Но они все желают работать именно на меня, потому что я им так плачу за труд, что некоторые мои соседи помещики имеют дохода меньше моих мужиков.

Я сам разволновался так, что у меня пересохло в горле. Остин это понял и налил мне какой-то напиток из красивого кувшина, стоящего на подоконнике. Это был какой-то освежающий, несмотря на свою теплоту, лимонный напиток и скорее всего в нем были какие-то градусы.

Утолив жажду, я продолжил.

— Все они могут в любой момент выкупиться и большое количество моих людей уже получили волю. Но самое интересное заключается в том, что мои доходы в результате выросли многократно. Никогда наши имения не приносили столько сколько сейчас. Или еще такая интересная вещь. Многие наши помещики пытаются в своих имениях применять сельскохозяйственные орудия, например английские. Так крепостные часто их просто ломают. А мои берегут их и даже сами придумывают новые. У меня нет никаких надсмотрщиков на полях, никого не порят за нерадивость.

Я допил лимонный напиток и привел свой последний аргумент, но лично для меня очень важный.

— И последнее, мистер Остин, это не по-христиански. Хотя в Писании много раз встречается слово раб и мы в своих молитвах называем себя рабами божьими, слово раб в устах Спасителя и в наших, когда мы говорим о рабстве чернокожих, это разные вещи. Я думаю, вы решение примите быстро и сообщите мне, еще до того как мы пойдем на Пинос.

На этом мы расстались с техасской делегацией. Возвращались мы молча, разговор с Остином отнял у меня все силы и мне хотелось только спать.

На пароход мы вернулись естественно раньше четы Джервисов с Николаем. Я приказал выставить усиленные караулы и ушел к себе в каюту. Заснул я так стремительно и глубоко, что утром даже не помнил как лег в постель.

Первое, что я услышал утром было то, что меня уже полчаса в кают-компании ждет месье Филипп. Посмотрев на часы, я был поражен увиденным, проспать двенадцать часов это для меня был нонсенс.

Месье Филипп вел неторопливую беседу с Иваном Васильевичем и адмиралом. Увидев меня француз встал и после приветствия ехидно-удивленно ухмыльнулся.

— Не знаю, что вы сказали Стивену, но таким я его никогда не видел. Он практически с нами не разговаривал, пару раз сквозь зубы только да и нет, а сегодня утром сказал, что с рабством надо кончать и распорядился готовиться к отъезду, — месье Филипп опять ухмыльнулся и почему-то подергал себя за нос.

— Меня он послал сказать вам, что согласен в вами. Через час мы отплываем в Новый Орлеан. Дом, где мы вчера встречались, принадлежит Стивену и там постоянно живет одна испанская семья. Связь давайте держать через них. На этом, ваша светлость, разрешите откланяться, мне надо спешить.

Проводив взглядом француза, Иван Васильевич достал коньяк и тарелочку тонко нарезанных лимонов. Здесь они были потрясающе вкусные, а после коньяка они были вообще необыкновенные.

— Как вы говорите, Алексей Андреевич, давайте по пятьдесят капель за успех нашего предприятия, хотя с утра конечно коньяк ..., — Иван Васильевич развел руками и вопросительно посмотрел на нас.

Адмирал взял у него бутылку и налил наверное действительно по пятьдесят капель.

— Иван, — это он сказал столь комично, но мы даже не улыбнулись, — наш успех того стоит.

Это был действительно успех, я распорядился готовиться к отходу на Пинос и вот теперь можно заняться и делами семейными.

Пока я спал, Николай со своими родителями, адмирал действительно может считаться в какой-то степени его родителем, как никак отчим, вернулись от маркизы да Моралес.

Стороны друг другу очень понравились, что было совершенно неудивительно, адмирал как никак англичанин, его жена природная француженка, а маркиза хоть и стала за многие годы почти настоящей испанкой, но британская закваска все равно не исчезла.

Все хорошо понимали, что последнее слово за мною и маркиза предложила такой вариант. Миссис Джевис, матушка Николая, остается у них в гостях, а мы идем на Пинос. Вероника готовится к отъезду, а когда мы возвращаемся с Пиноса, она уходит вместе с нами в Россию и там они как положено венчаются.

Это все мне рассказал адмирал, Николай с матушкой опять были у маркизы, она просила их еще раз приехать утром.

Предложенный вариант меня совершенно устроил, я распорядился готовиться к отходу и поехал к маркизе, надо было срочно познакомиться с будущими родственниками.

Вероника была очень похожа на свою мать, та была в молодости ослепительной красавицей, в гостиной висел портрет счастливых молодоженов и девушка сказала мне, что все говорят о его потрясающем сходстве с оригиналом. Маркизу звали Элеонорой, она была дочерью простого эсквайра и случайно познакомилась с красавцем испанцем в Лондоне, во время своего его первого и последнего посещения Англии.

Испанец оказался настоящим джентльменом и добился её руки после полугода ухаживаний, для этого он даже поехал в северо-английскую глушь. После свадьбы они уехали в Испанию и на родине Элеонора больше ни разу не была. С Кубы она уезжать не желает ни под каким предлогом, но счастью дочери мешать не собирается и благословляет её на брак с русским дворянином, так же как молодую англичанку когда-то благословили её родители.

Меня даже на слезу прошибло после общения с маркизой. Против её плана у меня никаких возражений не было.

Покойный маркиз был плантатором и часть дохода семьи была с плантации сахарного тростника. Маркиза одна из немногих на Кубе, кто видел в черных рабах хоть каких-то людей и её муж постепенно смягчился и стал своеобразной белой вороной среди плантаторов. Он своих рабов не освободил, но относиться стал к ним более менее по-человечески, не изнурял их работой по двадцать часов в сутки во время страды и у него не издевались на невольниками и физически наказывали только за дело.

Маркиза после смерти мужа вообще запретила физические наказания и собиралась всем дать свободу, а плантацию продать. Она была достаточна богата, чтобы прожить и без этой плантации, единственная загвоздка в её планах была дочь.

Большую часть жизни девушка провела в Европе, после окончания войны семья путешествовала по миру. И лишь за год до смерти маркиз решил вернуться на свою малую родину, на Кубу.

Вероника категорически не хотела выходить замуж за отпрыска какого-нибудь плантатора, но после смерти отца боялась уезжать с Кубы. На «Геркулесе» она оказалась случайно, как говориться за компанию, статный русский моряк ей сразу очень приглянулся. А тут она еще узнала, что у него нет крепостных, в её понятиях русских рабов и она тут же влюбилась в Николая.

Услышав этот рассказ, я подумал, недаром говорят, с кем поведешься от того и наберешься. У этой сладкая парочка в отличие от моей светлости хотя бы несколько дней было влюбленности пока они все не порешали.

Да, дела однако. Недаром Николай Андреевич так в этот поход рвался. Видать сон был ему вещий.

Матушка Николая и по совместительству моя теща, осталась в Гаване, а мы двумя бортами пошли на Пинос.

К острову мы шли два дня и подошли к нему ближе к вечеру 18-ого июня 1829-ого года. Нас встретили сигнальным выстрелом из пушки небольшого, но достаточно крепкого укрепления. Высаживаться ночью мы не стали и стали на якорь.

Во избежания неприятностей я приказал не только усилить вахты, но и патрулировать ночью акваторию вокруг кораблей.

В южных широтах стремительно наступает не только ночь, но и день. Мы решили не спешить с высадкой и сначала хорошо осмотреться, но островитяне решили по другому и сразу же после восхода выслали к нам свою небольшую канонерку.

Сразу же после нашего прибытия в Гавану, на остров послали одного из офицеров порта с известиями о грядущих переменах и на носу канонерки я разглядел именно его.

Поднявшись на борт «Геркулеса» офицер отсалютовал мне своей шпагой и набрав полную грудь воздуха, громко и торжественно продекламировал:

— Ваша светлость, главы трех семей ожидают вашего прибытия.

Пора шла эта церемония, Паскуале по долгу службы расспросил моряков лодки о морских глубинах вокруг острова. Прибывший офицер после рапорта тоже сразу же попал в его цепкие руки и быстро что-то начал отвечать, отчаянно жестикулируя. Паскуале конечно не такой полиглот как Джузеппе, но языки западного Средиземноморья знал и более-менее свободно общался с кубинцами.

Ожидая вердикта старшего офицера, я рассматривал моряков лодки, крестный и Николай в подзорные трубы внимательно изучали подходы к острову, а Джузеппе общался с экипажем лодки.

На носу лодки была небольшая пушка, я в калибрах 19-ого века не сильный спец, но это была скорее даже пушечка. Возле неё стояли два испанских солдата в потрепанной и грязной форме вооруженные какими-то допотопными мушкетами. На фоне наших моряков, одетых с иголочки и вооруженных современными американскими винтовками, они смотрелись жалко и комично.

Моряков на лодке было четверо, они одеты были вообще непонятно как и вели себя привольно, лениво развалившись в лодке и не спешно беседуя с Джузеппе.

Закончив беседу с испанским офицером к нам подошел Паскуале, а увидев это и Джузеппе.

— На острове осталось всего пятнадцать белых людей, это главы трех семей со своими людьми, все остальные уже уехали, в том числе и два десятка американцев, которые жили здесь в небольшом поселении выше по течению реки и рядом они держали небольшое ранчо, — Паскуале начал доклад с положения дел на острове, резонно предположив, что меня в первую очередь интересует это, а не подходы к нему.

— С главами семей два американца, они должны с вами решить имущественные вопросы. Белые все решили покинуть остров, остаются два десятка негров с семьями. Они смотрят за скотиной, здесь сотни две быков, десяток коров и около тридцати взрослых лошадей. Американцы сначала психанули и хотели сжечь свои дома и ранчо. Но главы семей их угомонили. Они быстро собрались и уехали, оставив двух человек для переговоров с вами. Следом уехали и большинство членов семей.

Доклад вполне исчерпывающий, все остальное посмотрим на месте.

— А как с подходами к острову?

— Испанец утверждает, что здесь напротив устья реки глубины больше тридцати футов и на милю выше по реке. Остров, — Паскуале показал на небольшой и узкий островок немного правее устья реки, — остается по правому борту.

Джузеппе подождал конца доклада и показав на лодку, дополнил.

— Это почти весь испанский гарнизон, там, — он показал на небольшое укрепление на левом берегу устья реки, — осталось еще двое таких же бедолаг. Пушек у них больше нет.

Джузеппе показал на оборванных солдат и скривился в ухмылке.

— Вояки, спят и видят как с этого острова ноги унести. Чуть ли не вплавь готовы отсюда плыть.

Я повернулся к крестному, как заходить решать ему. Крестный меня понял и отдал команды.

— Скажите офицеру, что он свободен. Прикажите спустить две шлюпки и начать промеры фарватера. Заходить будем только по результатам своих промеров. Николай Андреевич, этим попрошу заняться вас. А господин Ружицкий со своими людьми пусть занимает форт, его мы усилим десятком наших моряков. Выполняйте, господа.

Засвистела боцманская дудка и по палубе забегали моряки «Геркулеса», сигнальщик начал передавать сообщение на «Сарагосу» и там начали тоже спускать шлюпки. Адмирал решил не рисковать и паруса пока не ставить.

Джузеппе немного дополнил сказанное о положении на острове. Главы трех семей, проживающих на острове, довольны предстоящими радикальными переменами своей жизни и теми материальными плюшками какие они получат с этого и мнение других их не интересовало.

Так же как и американцев, которые здесь были на правах арендаторов. Свои хозяйства они перед передачей разорять не стали и не позволили это сделать американцам, которые сначала психанули и хотели все свое сжечь.

Самым ценным дополнением Джузеппе был рассказ о построенном американцами причале на левом берегу реки, в полукилометре от укрепления в устье реки.

Моряки с испанского катера, утверждали что глубина реки возле причала тридцать пять футов до время отлива. Если это правда, то на этом причале мы можем и пришвартоваться. При полной загрузке осадка нашего парохода составляет девять метров, а тридцать пять футов это десять с половиной. Джузеппе кстати просветил меня, что маленькая пушечка называется фальконетом или просто фальконом.

Неожиданно начавшаяся американская эпопея уже начинала влетать мне в копеечку и если бы не первые поступления с биржи ставок, то пришлось бы откупоривать кубышку или брать кредиты. В России деньги например уже точно кончились, осталось только на текущие расходы на жизнь и приходилось уже думать об экономии, а готовый причал на самом деле штука весомая.

Я конечно все равно рассчитывал обойтись без кредитов и вскрытия кубышки, но до осени поступления могут быть только с консервного завода, эти крохи которые пойдут на поддержку штанов, и регулярные доходы с клуба.

В полдень мы осторожно вошли в устье реки. Ян Ружицкий без проблем занял испанское укрепление и прежние хозяева тут же погрузились на свою лодку и направились на Кубу.

Главы семей спокойно ждали нас на причале, они рассчитывали сегодня тоже покинуть остров. Их одномачтовый шлюп был готов в любую минуту отдать якорь.

Томить глав семей я дальше не стал и через час они и американцы, довольные результатами сделки не зашли, а забежали на борт шлюпа и отправились на Кубу, а мы спокойно продолжили заходить в реку.

Около трех часов мы наконец-то пришвартовались у речного причала. Молодцы американцы, ничего не скажешь. Причал конечно деревянный, но добротно и крепко сделанный, длиной почти сто метров и шириной метров тридцать до самого берега.

«Сарагоса» бросила якорь в устье реки прямо напротив укрепления. Два десятка кандидатов в колонисты, три четверти из которых были греки, тут же сошли на берег, сменив людей Ружицкого и моряков.

Во время высадки Джузеппе в пространство задал риторический вопрос

— А на каком языке будет общаться вся эта компания на острове, греки, русские, англичане и негры-испанцы?

Почему-то это раньше никому в голову не приходило, а правда на каком?

Глава 5

Перед высадкой Джузеппе о чем-то очень эмоционально беседовали с Ружицким, они за последнее время к моему удивлению очень сдружились и когда шлюпка с Яном отвалили от "Геркулеса», итальянец задал в пространство риторический вопрос.

— А на каком языке будет общаться вся эта компания на острове, греки, русские, англичане и негры-испанцы?

Почему-то это раньше никому в голову не приходило, а правда на каком?

Я повернулся к нему и спросил:

— Похоже, что тут мы дали маху. Но мне что-то кажется, у кого-то есть предложения? — по хитрой ухмылки итальянца было без слов понятно у кого.

— Нет, ваша светлость, — Джузеппе подкрепил свое нет естественно жестом и хитрейшим выражением лица, — это не я, это у господина Ружицкого просьба и предложение.

— Я полагаю, что господину Ружицкому требуется толмач и кандидат у нас единственный — уважаемый синьор Джузеппе, — итальянец развел руками.

Джузеппе успел достаточно прилично освоить русский и других кандидатов у нас реально не было. Еще одна проблема о которой мы почему-то совершенно не задумывались.

А ведь нашим мужикам придется общаться и и англоговорящими и с испанской публикой. Особенно проблема с испанским языком, на английском в России хоть кто-то говорит, а вот испанский я что-то не слышал.

У нас испанским владели отлично Джузеппе и Пакуале, немного адмирал и Николай, с Вероникой он правда общался на английском и французском. Николай еще немного уже говорил на греческом. Я несколько испанских слов уже освоил и мог сказать простейшее: своё имя, что я русский, попросить воды и хлеба, спасибо и пожалуйста. Конечно знание латыни очень помогает, в испанском таких слов немерено, как и в итальянском.

Но вообще-то это проблема, которой надо будет озаботиться заранее.

Но сейчас выход единственный - в помощь Ружицкому оставить Джузеппе. Хорошо, что они хотя бы успели подружиться.

— А греки? Среди них много моряков, неужели никто не знает испанского? — недоверчиво спросил Николай.

— Кое кто немного знает, но почти никто не знает русского, по крайней мене хуже меня, — Джузеппе пока знал русский примерно на уровне, моя твоя не понималь. Он конечно учится быстро и общаясь даже с Ружицким, скоро начнет говорить, так что действительно проблема.

— Не волнуйтесь, Алексей Андреевич. К нашему следующему приходу они быстро создадут свой смешанный тарабарский язык и великолепно начнут понимать друг друга, а через год все здесь будут говорить на четырех языках, — успокоил меня крестный. Четыре языка это значит русский, английский, испанский и греческий. Неплохо будет, неплохо.

Получив добро, Джузеппе сразу же сошел на берег, ему предстояла сложнейшая миссия — установление контактов с черными рабами.

Вечером он собрал всех черных мужчин и женщин около причала.

Тридцать пять мужчин и сорок две женщины старше шестнадцати, все достаточно молодые, нет никого старше тридцати. Вернее есть один мужчина, его зовут Педро, он мулат и умеет читать и писать. Хозяева держали его за главного. Педро знает все о каждом чернокожем жители острова.

Несколько женщин беременные. Детей около полусотни, но они все остались в трех негритянских деревнях, у каждой семьи хозяев острова была своя деревня, а американцы рабов арендовали.

Непосредственно африканских рабов среди них нет. Все были в своё время куплены на Кубе или родились уже здесь. Тридцать пять лет это критический возраст для чернокожих на острове, последние лет пять всех кто старше, раз в год куда-то увозили и никто не знает их судьбу.

У Педро нет двух пальцев на правой руке и старое клеймо на лбу. Он участвовал в восстании на Кубе и сюда его привезли лет пятнадцать назад.

Джузеппе сказал мне, что он уже провел работу среди рабов и они всё понимают, что у них началась новая жизнь, а я просто должен подтвердить, что они все свободные люди и могут сами выбрать: остаться на острове и служить мне как свободные, или уехать. Но нерадивые, ленивые и подлые пусть уезжают сразу, их будут за это безжалостно наказывать.

Те кто останутся, могут в свободное время начать строить себе новую деревню или отдельные хижины.

Все это я сказал собравшимся чернокожим жителям острова и потом выступил их представитель — Педро.

Уехать желают трое: две женщины и мужчина. Остальные остаются на острове. Порядок в своей негритянской общине они будут поддерживать сами. Три самых больших просьбы: не увозить стариков, не наказывать женщин за общение с белыми мужчинами и иногда привозить католического священника. Все чернокожие оказались католиками и страдали без этого.

Да, дела однако. Сутки назад греки осторожненько спросили, а какие шансы обзавестись греческим священником, а тут еще и католического падре просят.

Перед отходом с острова я собрал совет, поговорить, подумать всё ли правильно сделано, «Геркулесу» пора идти в Россию.

За неделю, проведенную на Пиносе, мы вроде сумели наладить контакт с бывшими рабами, Джузеппе у них стал огромным авторитетом и его распоряжения выполнялись мгновенно.

Главным для них оказалась прекращение семейного и сексуального насилия. Чернокожее население острова быстро разобралось со своими семейными предпочтениями и они начали благоустраивать свою деревню. А потом нас ждал сюрприз: из леса вышла пара беглецов с двумя маленькими детьми.

Тридцать греков, пятеро русских, Ружицкий и Джузеппе на первое время поселились в американском поселке около причала и начали расширять и укреплять укрепление в устье реки.

Ружицкий стал называть его Северным фортом, он планировал установить там несколько карронад и длинноствольных пушек. Адмирал обещал с ним на первое время поделиться артиллерией с «Сарагосы».

Наши моряки на шлюпках с двух сторон обшли остров и сказали, что с моря к нему можно подойти безопасно только в одном месте, с севера. С других направлений очень опасно подходить или берег для высадки очень плохой. Это меня конечно очень порадовало.

Англичане в итоге передумали оставаться на острове, а греки остались те, кто лишился семей и считал себя полностью одинокими, все они рассчитывают в Новом Свете Начать новую жизнь. На Пиносе остался один из наших фельдшеров.

«Сарагоса» остается в Новом Свете, пока она будет курсировать между Кубой и Пиносом.

Один из глав семей, занимающийся реализацией мяса с острова на Кубе оставил нам свои контакты и адмирал надеялся начать торговлю. Он естественно остался верховным руководителем нашей колонии.

Перед выходом в Россию на «Геркулес» перешло несколько греческих моряков рассчитывающих найти свои семьи после окончания войны. Образовавшийся дефицит команды адмирал собрался компенсировать в Гаване, где недостатка желающих пойти в море не было.

Пополнив запасы угля, продуктов и воды, наш пароход отправился в обратный переход через Атлантику.

Веронике и её двум сопровождающим женщинам, чернокожей служанке Розе и бывшей няне пятидесятилетней француженке Эжени, была выделена отдельная каюта. Большего комфорта мы предоставить не могли и местом встречи и общения влюбленных чаще всего была кают-компания.

Выйдя из Гаваны мы направились на северо-запад и очень быстро попали в струю попутного Флоридского течения, которое понесло нас на север. Пройдя Багамы оно дает начало Гольфстриму — величайшему течению севера Атлантики.

Благодаря попутным течениям мы почти тысячу миль до мыса Гаттерас на побережье Северной Каролины шли с небывалой скоростью - десять миль в час, пройдя это расстояние за неполные пять суток.

Поймать эти попутные течения, как я понял, большое искусство и не каждый мореход это может. Я так и не понял, кто это сделал крестный или Пакуале. Но это было на самом деле не важно, главное, что у нас это получилось.

Все эти пять суток я провел в основном на капитанском мостике, наблюдая за действиями капитана или старшего офицера и задавая им кучу вопросов. Моя записная книжка не закрывалась, чаще всего я даже не пытался вникать в то, что записываю, уповая на то, что спокойно сделаю это в тиши какого-нибудь из своих кабинетов.

Как по заказу океан был спокойный, только пару раз где-то в стороне что-то пронеслось, погромыхивая.

На траверсе мыса Гаттерас Гольфстрим начинает вести себя непредсказуемо и его можно легко потерять, но наши мореходы оказались не из тех, с кем проходят эти фокусы. Они резко взяли курс в океан и попутное течение понесло нас дальше.

Скорость потихоньку начала падать и через девять суток мы покинули воды попутного течения, которое начало слишком отклоняться на север и пошли почти строго на восток к берегам Альбиона и до Саутенда в устье Темзы мы шли еще восемь суток.

Когда мы вошли в Ла-Манш, многие встречные корабли приветствовали нас, причину этого мы поняли на причале Каролины Браушвейгской, где нас окружили десятки репортеров английских и европейских газет.

Наш «Геркулес» совершил доселе небывалое, на чисто паровой тяге дважды прошел Атлантику, туда и обратно.

Из Гаваны мы безостановочно шли двадцать один день. Тот же Колумб в своё время на возвращение в Европу потратил времени в два раза больше.

Пока «Геркулес» заправлялся, я совершил марш-бросок в Лондон и обратно.

У захода в Англию и «полета» в Лондон был один единственный резон, мои финансы откровенно собирались петь романсы. Корабельная касса была пуста совершенно и в бумажнике то же гулял ветер. До Усть-Луги мы конечно дошли бы, но я не знал каково положение дел в России и вернуться лучше хоть с какой-нибудь копеечкой.

Я рассчитывал естественно на регулярные доходы с клуба, там конечно не все гладко, в первую очередь надо пополнить резервный фонд ополовиненный тетушкой, но минимум на сто тысяч фунтов я рассчитывал.

Но действительность превзошла все мои ожидания, доход клуба после пополнения резервного фонда составил почти миллион!

Я не мог понять на чем сумел сыграть Федор, а он не спешил мне открывать эту тайну. И лишь когда передо мной оказались лондонские газеты, я понял в чем дело.

Мои мудрецы сыграли на переходах «Геркулеса». Ставки были заоблачные, Федор очень рисковал и в случае проигрыша пришлось бы залезать в долги и раскрывать перед кредиторами свою кухню.

Но мы не подвели наших спекулянтов и они сорвали джек-пот. Я получил миллион, все участники с нашей стороны стали по меркам 19-ого века состоятельными людьми, а резервный фонд Федор довел до четверти миллиона.

На «Геркулес» я вернулся в великолепном настроении и мы тут же отошли от причала.

До Усть-Луги мы шли неторопливо и ровно через месяц нашего выхода из Гаваны, пришвартовались в домашней гавани. Как говаривал Государь Петр Алексеевич — небывалое бывает.

Дома меня ждал ожидаемый сюрприз, Соня родила и это действительно было двое малышей: мальчик и девочка. Соня их назвала нашими именами и я естественно спорить не стал. В самих родах сюрприза не было, это было ожидаемо. Но что роды случились именно в этот день, это было нечто.

Все дела дома обстояли великолепно, даже с финансами было не так плохо как я ожидал. Матвей чего-то там разработал в лечении детских неожиданностей и подготовил бригаду для срочного выезда в любую точку Европейской России.

Была конечно небольшая ложечка дегтя, химические гении и в Пулково устроили канонаду. Взрыв конечно не имел таких последствий как в Англии, но лаборатория пострадала изрядно и сейчас шли восстановительные работы.

Гении химии сидели под замком и в отсутствии лабораторной базы занимались теоретической наукой.

Когда все наши узнали о намечающемся изменении семейного положения Николая, было всеобщее ликование.

Но мне надо было сразу же без раскачки заниматься российскими делами.

В Варшаве прошла коронация Николая Первого и его супруги Александры Фёдоровны. Никаких эксцессов не было, а война с Турцией похоже идет к своему логическому завершению.

Из Бухары и Хивы постоянно приходили донесения, но они были очень противоречивые и непонятные.

Я попросил Бенкендорфа принять меня и вечером пятого августа я оказался в знакомом кабинете.

Генерал был явно не в духе и разговора у нас не получилось. Когда я спросил его об известиях из Средней Азии он потряс стопкой донесений и раздраженно выдавил из себя:

— Куча дураков не может составить ни одного толкового донесения, другая все пытается переложить на чужие плечи. Если у вас, князь, нет конкретных предложений, то лучше уходите и займитесь опять своими путешествиями.

Такого я от Бенкендорфа не ожидал и просто опешил, первой моей реакцией было действительно развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но я сдержался и постарался максимально спокойно сказать:

—Нет, господин генерал, я не уйду. У меня как раз конкретное предложение. Я со своими людьми поеду в Оренбург и на месте разберусь.

Генерал подбежал ко мне вплотную и начал дуравить меня своим немигаюшим взглядом.

— За свой счет, князь, пожалуйста, езжайте, — я усмехнулся.

—Разумеется, господин генерал. У меня только к вам одна просьба, желательно иметь бумагу к генералу Эссену, чтобы он оказывал мне содействие, например ваше письмо.

— Хорошо. Когда вы собираетесь выехать с Оренбург? — Бенкендорф успокоился и быстро начал говорить по делу.

— Как только у меня будет эта бумага.

— Тогда собирайтесь и езжайте, письмо вам через пару часов доставит мой офицер.

Оставив подробные инструкции о подготовке следующей экспедиции в Америку, я с Матвеем шестого августа выехал в Оренбург.

С нами ехало еще пять врачей со главе с Германом Генриховичем и десять фельдшеров. Я естественно не помнил, а вернее не знал, когда и как холера появится в Оренбурге. Знал только, что это будет вторая половина года.

Как мы не спешили, но в Оренбурге оказались только утром 26-ого августа. Матвей сразу же поехал в Оренбургский госпиталь, а я к оренбургскому военному губернатору генералу Петру Кирилловичу Эссену.

Губерния хоть и называлась Оренбургской, но губернским городом была Уфа. Но Оренбург все равно был ключевым городом на этих рубежах империи. Он был военным центром и через него шли караваны из Средней Азии.

В приемной генерала меня попросили подождать, я подошел к окну и стал смотреть на пыльную улицу.

Вот лениво проехали двое казаков, пробежала стайка мальчишек, что-то громко крича. Голова после длинной муторной дороги была тяжелой и гудела. Думать совершенно не хотелось. А сейчас предстоит разговор с генералом и он будет нелегким.

Где-то в коридоре раздался крик, вроде как меня кто-то ищет. Я повернулся к дверям.

— Ваша светлость, Матвей Иванович послали, холера! — двери приемной распахнулись с неимоверным треском.

В молодом человеке с бешенными глазами влетевшем в приемную, я узнал нашего самого молодого фельдшера.

В этот момент, вероятно услышав шум, в приемную вошел и сам генерал Эссен, оренбургский военный губернатор и управляющий гражданской частью губернии. Ему здесь подчиняются все и вся, он тут и царь и бог, но и спрос с него за абсолютно всё. С генералом мы были знакомы, ему видимо не успели доложить обо мне и он с удивлением посмотрел на меня.

— Что здесь происходит, что ты такое кричишь негодяй? — раздраженно спросил генерал.

Я достал и протянул Эссену письмо Бенкендорфа и спокойно сказал:

— Думаю, что у вас, генерал, в госпитале обнаружен холерный больной. Этот человек прибыл вместе со мной и мои люди сейчас работают в госпитале.

— Ваша самоуверенность, князь, всем известна, не слишком ли вы много на себя берете?

— Нисколечко, господин генерал, мой зять, русский лекарь Матвей Иванович Бакатин, слов на ветер бросать не будет, если он сказал холера, значит там действительно холера. И надо не выяснять отношения, а срочно действовать. Пожалуйста, Петр Кириллович, прочитайте письмо генерала Бенкендорфа.

Глава 6

Неожиданное проявление мною покладистости и просительный тон совершенно обескуражил генерала, он растерянно посмотрел на меня и начал читать письмо Бенкендорфа.

По мере чтения письма выражение его лица менялось, закончив читать, он отбросил послание шефа жандармов, которое на лету подхватил кто-то из адъютантов и тяжело дыша, узрился на меня.

— Князь, вы надеюсь понимаете, что если вы ошибетесь отвечать перед Государем придется мне, а вы всего лишь отъедите в любимый вами Лондон?

—Во-первых, Петр Кириллович, насчет моей любви к Лондону вы заблуждаетесь, дыра еще та, а во-вторых, я, господин генерал, не ошибаюсь. В Россию пришла холера и лучше перебдеть, чем недобдеть. И палку при этом не перегнуть. Тупорыло перекрыть страну кордонами ума большого не надо, да только наш мужик в половине губерний и так по весне через год на второй солому ест с голодухи.

Мои слова еще больше распалили губернатора, он повернулся к своим притихшим адъютантам и набрав воздухом полную грудь, хотел что-то скомандовать, но я опередил и тихо предложил.

— Моя карета, господин генерал, у подъезда.

Матвей попал как говорится с корабля на бал. В тот момент когда он со своей командой приехал в госпиталь, туда поступил рядовой Андрей Иванов с признаками «воспаления кишок».

Состояние его было тяжелейшее, заострившиеся черты лица, глубоко запавшие глаза и сиплый голос, солдат часто и тяжело дышал, стонал и только просил пить. Несколько раз у него была рвота, а простыни под ним моментально промокали.

Когда мы с генералом вошли в палату, перед несчастным рядовым стояли со сжатыми кулаками двое госпитальных лекарей, закрывая собою больного от Матвея и Германа.

У губернатора недаром была репутация боевого генерала, он мгновенно сориентировался в обстановке и прорычал:

— Прочь, болваны! А вы, сударь, — это он уже обращался к Матвею, — если ошибетесь, на каторгу пойдете! — в этот момент я представил себе генерала на поле боя когда он вел в атаку свои батальоны.

Генерал пулей выскочил в госпитальный коридор. Я тут же вышел следом.

— Хорошо, князь. Действуйте. Всё делайте от моего имени, двое адъютантов всегда будут при вашей персоне. Ваш зять пусть руководит госпиталем.

Матвей занялся лечением больного, Герман начал делать какие-то анализы, а я с двумя врачами и двумя фельдшерами начал разбираться откуда и как пришла холера.

Долго искать не пришлось.

Оренбургский губернатор к возможности появления холеры относился серьёзно и опасаясь её появления, приказал караваны из Средней Азии останавливать и досматривать еще в степи, на подходах к Оренбургу.

Несколько дней назад навстречу одному из таких бухарских караванов был направлен чиновник для особых поручений с казаками и солдатами. Купцов остановили и начали проверку. Купцы поклялись на Коране, что среди них нет больных. После этого они распаковали свои тюки и начали бросать друг в друга куски шерсти и хлопка.

Апофеозом проверки было закусывание этого «блюда» сухофруктами и сладостями, которые были в караване.

На этом проверка закончилась и купцов пропустили.

Рядовой Иванов был среди солдат, проверяющих караван и я резонно решил, что именно эти купцы принесли эту заразу.

Сопоставив даты я решил, что бухарцы где-то недалеко, возможно даже еще и не пришли в Оренбург. И действительно караван был еще в степи.

Целые сутки бухарцы переупаковывали распотрошенные тюки. А потом еще сутки собачились и выясняли отношения. Только после этого горячие бухарские парни тронулись в дальнейший путь. По моему приказу караван остановили и всех допросили повторно.

Я сразу предположил, что кого-то при первом досмотре пропустили. И виновника торжества нашли очень быстро. Разъяренные казаки не церемонились и всех купцов и караванщиков допросили по несколько раз под бдительным контролем моих сотрудников.

Через пару часов они нашли караванщика, который во время прошлой проверки просто спрятался и его пропустили. Вид наших казачков его впечатлил и он рассказал, что чуть ли не середины пути мучается животом, но сейчас все почти прошло.

Разговаривать с дрожащим от страха забитым и запуганным караванщиком было сложно. Но нам удалось разобраться и понять, что заболел он на пятый день после ухода из бухарских пределов.

Потом я допросил купцов и сказал, что если они сейчас же не ответят честно на мои вопросы, то половина из них пойдет тут же в Сибирь, верблюдов я прикажу забить, товары сжечь, а вторая половина с голым задом пойдет обратно.

Тут они и раскололись. В Бухаре холера народ косит тысячами. Нет ни одного даже маленького кишлака, где бы не болели и не умирали, а в некоторых местах умирает чуть ли не треть заболевших.

Особенно свирепеть холера начала последние недели две перед выходом каравана. Почти все купцы и караванщики уже ей переболели.

Во время моих допросов присутствовали оренбургские офицеры и через несколько минут я прекратил попытки пресечь их комментарии. У меня, честно говоря, от них даже немного уши подзавяли.

К вечеру Оренбург и его окрестности были закрыты санитарными кордонами. Матвей собрал всех причастных к лекарскому делу и прочитал большую лекцию. Авторитет губернатора, а больше разгоны и казачьи плети, которыми он уже начал награждать налево и направо, закрыли рты всем сомневающимся и несогласным.

Особо Матвей напирал на профилактику холеры, контроль и безопасность источников воды и личную гигиену.

В том, что это холера, он и Герман не сомневались. Они уже накопили приличный материал в Петербурге, разглядывая в микроскоп препараты, полученные от разных страдальцев животом и Герман, который у нас постепенно становился главным микробиологом, сразу же заявил, что такого они еще ни разу не видели.

По моей просьбе генерал лично и «душевно» поговорил с местным духовенством и оно сразу же стало помогать нам.

К огромному удивлению местных лекарей «дикие» методы приехавших столичных умников сработали, рядовой Иванов потихоньку перестал умирать, а затем и начал выздоравливать.

К репрессивным методам я прибегал уже как к последнему аргументу и это на фоне большой разъяснительной работы сработало. Правда всех моих сотрудников иногда даже легкий ветерок валил с ног, но они добились главного — доверия оренбуржцев.

Каждый день с утра до вечера Матвей проводил занятия с местными лекарями, их помощниками и добровольцами из мещан, казаков и солдат. Отдельно он прочитал лекцию местным батюшкам.

В начале сентября стали появляться другие случаи холеры. Все больные были из окрестностей Оренбурга, только один был из соседнего уезда. Посланная туда бригада быстро нашла нарушителя карантина, сумевшего с проблемами живота улизнуть из Оренбурга.

За пару дней до появления других случаев холеры, оренбургские власти начали выражать недовольство моей деятельностью и начало даже звучать слово самодурство. Но появление других случаев холеры и три смерти в первых числах сентября заставили всех замолчать.

После первых смертей штаб-лекарь госпиталя по приказу губернатора послал рапорт в медицинский совет Петербурга и на следующий день заболел сам, а за ним еще и десяток из окружения самого губернатора.

Но эта публика оказалась очень сознательной и сразу обратилась к специалистам - приезжим докторам. Поэтому у них обошлось без смертей.

К началу октября поток холерных больных иссяк. Всего в двух уездах было почти пятьсот случаев болезни и сорок смертей. Среди умерших было двое помощников лекарей.

Губернатор Эссен как мог помогал мне. По его приказу во всех уездах срочно стали организовывать уездные больницы и почти две сотни человек прошли обучение у Матвея.

В середине октября мы покинули Оренбург. Один из наших докторов по просьбе генерала Эссена остался.

Ехали мы медленно, делая короткие остановки во всех городах где было маломальское количество докторов.

К моему удивлению многие скептически приняли наши успехи и подвергли сомнению эффективность предлагаемых мер. Особенно ожесточенные дебаты возникали вокруг методов лечения идущих в разрез с теорией миазмов. И здесь главным аргументом была фраза, а вот на Западе.

Я был готов лицо бить этим упертым западофилам, которые считали, что все умное идет из Европы, а мы сиволапые должны только слушать их, открыв рот.

В Арзиново я буквально заскочил на денек и отдохнул там душой. Как же там стало хорошо, прямо раи летают. Один из наших фельдшеров за очень не малое жалование согласился переселиться в мое имение.

В Питер мы вернулись пятнадцатого ноября. В наше отсутствие сестра стала мамой, своего первенца она тоже назвала Андреем, а Николай Андреевич обвенчался с Вероникой. Чему я был очень доволен, в моих планах он должен быть одним из моих капитанов и его скорейшее бракосочетание было крайне желательно. Поэтому перед отъездом в Оренбург мы с ним обсудили этот щекотливый вопрос. Они считали, что нехорошо венчаться в моё отсутствие, но мне удалось их переубедить.

А Государь Николай Павлович конечно кремень, даже в этой ситуации он не смог переступить через себя и благодарность от него я получил через Бенкендорфа. Также как и предложение о компенсации расходов. От компенсации я отказался, предложив направить эти средства на подготовку кадров для борьбы с холерой.

Политический итог 1829-ого года уже был подведен, всё произошло как я предполагал, все ставки сработали и в Пулково меня ждали сообщения из Лондона. Моя кубышка значительно пополнилась и предложенная царем компенсация была просто смехотворной.

Во многом благодаря авторитету и безоговорочной поддержки шефа жандармов, московские и столичные доктора согласились с Матвеем и его рекомендации начали рассылаться по губерниям. А на Кавказ, в Астрахань и в армию, выходящую с Балкан после победоносно завершенной войны, поехали чрезвычайные комиссары ведомства генерала Бенкендорфа.

С каждым из них был врач и два фельдшера из тех, кто был в Оренбурге. Помимо этого Матвею было предписано к марту месяцу 1830-ого подготовить еще дополнительные кадры борцунов с грядущей эпидемией.

Особенно серьёзная бригада ехала в Астрахань. В моем присутствии Бенкендорф пообещал своему офицеру пожизненную «командировку» в Сибирь за государственный счет если холера окажется в бурлацкой среде и уйдет вверх по Волге.

Армейские и флотские доктора к деятельности Матвея надо сказать, отнеслись очень благожелательно и его рекомендации приняли очень серьезно. Думаю, что главным здесь был его офицерский авторитет, заработанный за годы службы.

Свою миссию борьбы с холерой я на этом посчитал законченной, больше сделанного я лично уже не сделаю. И мне пора заниматься другими делами.

За время моего отсутствия «Геркулес» сходил в Геную, синьор Антонио провел ревизию его состояния, что-то там подшаманил и пароход вернулся в Усть-Лугу.

Сорок молодых семей староверов были готовы идти в Америку, при том это были не кондовые беспоповцы, а вполне вменяемые люди, вполне готовые на компромисс с официальной церковью.

Практически я решил вопрос с возможностью привлечь для своих целей казаков. Среди нескольких сотен тысяч казаков огромной империи было несколько тысяч тех, от кого казачьи атаманы хотели бы избавиться. Особенно среди уральских, бывших яицких, и оренбургских.

Память о пугачевском бунте была сильна и многие из них не вызывали доверия у властей и тот же Эссен открытым текстом сказал, что удаление буйной публике с подведомственной ему территории, он только будет приветствовать.

Поэтому следующим рейсом я наметил перебросить на Пинос первую партию казаков.

Сергей Федорович сообщил, что к марту 1830-ого года в Усть-Луге надо готовиться к приходу еще двух пароходов из Генуи, причем один из них в северном исполнении.

Старый синьор Марино умер и полновластным хозяином на верфи стал Антонио. Мои заказы позволили ему выпутаться из финансовой трясины и теперь он строит большие планы, но ему надо посоветоваться со мной, а сейчас он готов выполнить еще два моих заказа.

В моих планах было строительство еще двух деревянных пароходов для рейсов в Америку, один в северном варианте, другой в обычном. Затем я хотел обзавестись двумя парами быстроходных почтовых и начать эпоху винтовых полностью железных кораблей.

Все это я собирался делать с помощью синьора Антонио и постепенно начинать развивать русское судостроение, построив для этого пять заводов: Балтийский, Черноморский, Тихоокеанский, завод на Мурмане и скорее всего в Коломне, речной.

Но все это будет потом, после тех событий которые грянут летом и осенью следующего года.

На Балканах наконец-то воцарился мир, закончилась греческая эпопея и открылись для судоходства Черное и восток Средиземного морей.

Продлится это конечно недолго, через двадцать пять лет там начнется новая война, затем через двадцать следующая, потом еще еще и еще. Балканы, батенька. Тут и на Черном море всегда пахнет жареным.

Но сейчас тут мир и державы готовятся вцепиться друг другу в глотки в других местах.

День ото дня крепнет дружба и союз России и Франции. Король Карл Десятый поддерживал Россию в её планах расчленить Османскую империю взамен на восстановление позиций Франции в Германии и Фландрии. Хороший кусок должна была получить Пруссия. Франция со дня на день начнет покорение Алжира. Англия занята проблемами колоний, а Австрия бессильно взирает на расшалившихся соседей.

Все ждут грядуших перемен, но только я знаю, что грядут совершенно другие перемены.

Почти мои ставки на завершение балканских событий сыграли, осталась последняя - официальное признание греческой независимости. Но уже и так ясно, что удалось сорвать не один джек — пот, а несколько.

Причем не только на на бирже ставок в нашем клубе. Но и среди достопочтенной публики фондовой биржи. Итоги я не хотел подводить, что бы не поднимать раньше времени волну среди этой достопочтенной публики, которую я собирался хорошо пощипать летом 1830-ого года. В том числе должно достаться и Ротшильдам, не всё коту масленица.

Но до лета мне надо тихо сидеть в России и дышать через раз. Поэтому я до мая 1830-ого года занимался домашними делами, порхал вокруг жены и детей, занимался благоустройством имений, подбирал кадры для своих предприятий, готовил партии пареселенцев, занимался науками, иногда целыми днями пропадал в химической лаборатории, готовя рывок в химических знаний.

Находил среди своих крепостных умненьких мальчиков и девочек и пристраивал их учиться, десятками каждый месяц отправлял на стажировки в Европу инженеров и работяг, пятерых умников отправил к Джо в Нью-Йорк.

Первого декабря в свой второй рейс в Америку ушел «Геркулес». Жена крестного пошла с мужем. Посидев в деревне, она решила, что это вообще-то не для неё и решила опять везде быть рядом с супругом.

Дочь Берсеньевых я определил в Смольный институт, а сына в Морской кадетский корпус.

Этот поход «Геркулеса» был почти целиком учебный, в Америку он вез всего два десятка семей молодых староверов. Они должны будут готовить базу на Пиносе для транзита наших переселенцев. Кроме них на борту было еще два экипажа. Эти моряки составят костяк экипажей других наших пароходов.

В начале 1830-ого года в Италию с молодой женой уехал Николай Андреевич. Он окончательно решил уйти со службы, подал прощение об увольнении и в Геную ехал вольной птичкой. Обвенчались они когда мы были в Оренбурге, я сразу им сказал, что на меня ориентироваться не надо, иначе свадьба может вообще не состояться.

Вместе с ним ехал и его флотский товарищ Павел Александрович Леонов, тоже принявший решение расстаться с императорским флотом.

Вместе с ними уехало два десятка балтийских нижних чинов по разным причинам списанных с флота после окончания войны.

Два красавца парохода пришли в Усть-Лугу первого марта, оба уже имели имена, кто их так назвал я выяснять не стал, имена мне просто понравились.

Пароход в северном исполнении назвали «Дежнев». А другой просто «Американец». На следующий день из второго рейса вернулся «Геркулес».

Такое стечение обстоятельств очень упростило решение кадрового вопроса. Крестный естественно принял «Дежнева», Паскуале сменил его на «Геркулесе», Николай стал капитаном «Американца», а его боевой товарищ пока пойдет старшим офицером у Паскуале.