Олигарх 2

Глава 1

Пять миллионов фунтов стерлингов сейчас в 1827-ом году огромные деньги. Например, скандальный Литтон Стрейчи через много лет оценит состояние королевы Виктории, которую будут считать богатейшей из правящих монархов второй половины девятнадцатого века, максимум в пять миллионов фунтов.

На такое я не рассчитывал и даже не сразу поверил в реальность происшедшего.

Первая моя мысль после подведения итога своих операций была: понял ли Натан Ротшильд, для каких целей я брал у них кредит в миллион фунтов, и если да, то какой вывод он сделает?

Для воплощения моих планов надо много, очень много денег, и заработать их можно пока только здесь, в Европе. А делать это лучше вместе с Ротшильдами.

Тезка Натана со своими сыновьями сделали правильные выводы, никаких «сюрпризов» с их стороны больше не было, а Сергей Петрович регулярно общался со старым евреем. Его информация позволяла мне потихоньку зарабатывать на бирже, следуя за действиями Ротшильда.

Это были иногда сотни, а иногда и тысячи фунтов в день. Но это была стабильная статья доходов, и этих денег хватало на ежедневные бутерброды с маслом.

Но сейчас главным вопросом было: что делать дальше?

Когда уже стало понятно, что я с минуты на минуту стану по-настоящему богатым человеком, смогу расплатиться с долгами в России и буду иметь возможность начать там что-нибудь серьёзное, пришло очередное послание от Анны Андреевны. Её рассказ о семейных делах меня порадовал, но очередные новости от Государя Императора вызвали желание выть на луну.

О Наваринской победе в Петербурге уже знали, и князь Ливен доложил о моем поистине огромном финансовом вкладе в неё. Но решение Государя это не изменило: твёрдое «нет» на вопрос о возможности вернуться мне в Россию и, более того, такой же ответ на разрешение заняться чем-либо серьёзным в российских пределах. Кроме одного.

Пожалуйста, покупайте ваша светлость землю в Новороссии, заселяйте её, причем за свои деньги, вам никаких плюшек от государства не будет — и развивайте там сельское хозяйство. Но только его, а уж никак не всё остальное.

У меня было не только желание выть на луну, но и потребность что-нибудь разнести в хлам. Если бы не Соня, я точно в буквальном смысле наломал дров.

Поэтому устроив праздничный победный ужин с участием своих соратников, я на следующее утро уединился в своем кабинете. На повестке дня моего мозгового штурма один вопрос: что делать?

К сожалению сейчас помочь мне некому. Соня в результате всех волнений расклеилась и после плохо проведенной ночи спит. Да и не мудрено ей так себя чувствовать: у неё начался токсикоз первой половины беременности. Последние два дня приступы тошноты и рвоты у неё вызывает вид любой пищи, она только и бегает в санитарную комнату.

У Сергея Петровича в клубе вообще запарка: завсегдатаи и гости всё продолжают шумно и с размахом праздновать Наваринскую победу. Этот факт меня сильно озадачил — вот тебе и чопорные прижимистые англичане! Гулянка идет не хуже, чем на моей любимой Родине.

Нам конечно от этого огромная выгода, хотя не нам одним. Наши поставщики, тот же Третий из Суссекса, тоже гребли деньги лопатой: все что они поставляли в клуб улетало со свистом, и Сергей Петрович сбился с ног в поисках дополнительных поставщиков.

Но по большому счету мне пока никакие советчики и консультанты и не требуются, надо самому определиться и что-то решить.

Я достал чистый лист бумаг, написал сверху «10-е ноября», подумал и добавил скобки с надписью«28-е октября».

Это будет черновик моего плана действий. Если я буду устанавливать какие-нибудь точные даты, то они будут в двух календарях: григорианском, по которому живет Европа и Америка, и юлианском, по которому живет Россия.

Поставив цифру «1», я написал: Лондон - клуб. Здесь всё понятно, надо совершенствовать это предприятие. Главная проблема — кто будет возглавлять это дело.

По большому счету, кроме моих камердинеров в которых я был уверен, у меня здесь было всего двое верных людей.

Когда-то я крепко прокололся, доверившись одному человеку, и в один очень интересный момент он решил подставить меня за неплохие, как ему казалось, деньги. Чистая случайность спасла меня. Меня не просто надо было подставить, но еще и утопить в болоте.

Но товарищ оказался слаб в коленках и толкнуть меня как следует не смог. В болоте-то я оказался, но гиблая трясина была чуток подальше. А самое главное — мой, теперь уже бывший, напарник оказался в пределах моей досягаемости. В итоге началась драка не на жизнь, а на смерть.

В болоте гада я утопил недрогнувшей рукой, а потом долго выбирался из болота. Сопоставить факты, собрать пазл и сообразить, кто подписал меня на такую страшную смерть, труда не составило. Это был мой партнер и друг — таковым, по крайней мере, его все считали.

Возвращаться домой в Питер я спешил, хорошо понимая, что там я не жилец.

Помотавшись полгода по России, Китаю и Средней Азии я вернулся домой и предложил моему «заботливому» другу поехать на охоту на болота, а там в честном поединке решить, кто из нас прав.

Ночью, перед выходом на болота, я обыскал его снаряжение и нашел припрятанный ТТ.

Мы были одни, и утром нас обыскали, дали каждому одинаковые карабины и по обойме с пятью патронами. Пистолет у «товарища» не нашли, и его замысел стал мне ясен как светлый день.

На этот случай у меня был еще один патрон. Когда я демонстрировал, что оружие не разряжено и поставлено на предохранитель, я наоборот зарядил его и поставил на предохранитель. Мне это было сделать не сложно — такому фокусу меня научили в Вооруженных Силах.

Первым стрелять я не хотел, до последнего надеясь на какое-то чудо. Мы шли к болотной топи рядом, на расстоянии пары метров, не спуская друг друга глаз. Возле небольшого обрывчика мы остановились. Буквально в нескольких сантиметрах кончалась каменная плита, которая давала возможность зайти в глубь топи.

Когда он потянулся к кобуре скрытого ношения, я сорвал с плеча карабин и на вскидку выстрелил.

Попал или нет — я не знаю. «Товарищ» вскрикнул, выронил пистолет и начал падать навзничь. А сзади уже была топь. Бросаться к нему, чтобы удержать, я не стал — его пуля ушла не в молоко, а нашла мое левое плечо.

Перетянув раненую руку жгутом, я подобрал пистолет и поспешил назад.

Пуля, на удивление, пробив на вылет руку, застряла под кожей. Один из наших спутников легко выковырнул её ножом, обработал рану и наложил тугую повязку. Он хорошо разбирался в оружие и, осмотрев пулю и принесенный мною ТТ, покачал головой и подвел окончательный итог этой истории:

— Всегда считал его гнидой, — и, повернувшись ко мне спокойно продолжил. — А ты мудак, я тебе сколько раз говорил, что твое донкихотство до добра тебя не доведет.

Но на этот раз Бог миловал, и мы вернулись после «охоты» в Питер, утопив по дороге в какой-то реке пистолет.

Товарища никто даже искать не стал. Семьи у него не было. Жена, которую он бросил когда-то с ребенком, давно уже и забыла о нем, а продажные женщины не в счет.

А вот чем кончилось его исчезновение для бизнеса, я не знал, так как мне подвернулся очень выгодный рейс, потом еще и еще.

Мне вопросов в итоге никто не задал, а сам я не спрашивал. Но после той истории я начал проявлять интерес ко всяким методикам, которые позволяли понять скрытое гнидство в людях и скрываемую ложь.

Не знаю, каким я сумел стать специалистом, но больше проколов в отношениях с людьми у меня не было, а народ стал считать, что я всех насквозь вижу.

Так вот, ни какого гнидства и скрываемой лжи в Сергее Петровиче, господине отставном капитане и своих камердинерах я не видел. Уже был почти уверен в семье Карпухиных, но надо было еще за ними понаблюдать. Кстати те, кто остался в России и мистер Мюррей, пока никаких подозрений у меня тоже не вызвали.

Но сейчас мне людей надо было побольше, чем у меня под рукой. А где их взять? Вот вопрос. Я написал слово «кадры» и поставил три знак вопроса.

Второй вопрос я назвал «Англия». Подумав, я вывел букву «а», поставил скобку и написал: «железная дорога». Посидев в раздумье, я поставил букву «б» и озаглавил пункт: «фондовая биржа». После этого написал «в» и поставил многоточие.

После долгих размышлений третьим пунктом я сделал «Россию», где написал два подпункта: «имения» и «Новороссия».

После еще более долгих раздумий я написал еще и четвертый пункт, обозвав его его «Америкой», с подпунктом «железная дорога».

Всё, других гениальных и не очень, мыслей у меня больше не было. Посмотрев на часы я ахнул от удивления.

Занятый своими мыслями я не заметил как прошло несколько часов, уже миновал полдень, и скоро будет обед.

Соня хорошо отдохнула, а пришедшие известия о Николае и наконец-то закончившиеся волнения об итогах наших финансовых предприятиях оказали благотворное действие на её организм, и она с утра чувствовала себя отлично.

Когда я пришел в гостиную, супруга с тетушкой читали только что полученное письмо от матушки. Письмо было написано по сногсшибательному поводу: Елизавета Павловна ждала ребенка.

От такой новости я напрочь забыл о всех своих невеселых мыслях. Особенно меня впечатлил тетушкин внешний вид: мне показалось, что она помолодела лет на -цать, но ни как не меньше, чем на два десятка.

Тетушка как раз читала эту новость и сразу меня не увидела. Но когда обратила на мою персону внимание, то поняла, что я слышал эту потрясающую новость и подскочила с дивана, прямо как молодая козочка.

— Я, Алексей, сегодня провела бессонную ночь. Вечером мне пришла в голову мысль, а вот зачем мне дальше коптить небо? — тетушка вопросительно посмотрела на меня, а затем на Соню.

Она уже несколько раз за последние две недели открытым текстом спрашивала когда мы сообщим ей о предстоящем пополнении семьи. Супруга почему-то не спешила сообщать кому бы то ни было о своей беременности. Эту новость не знала еще даже её матушка. И вот тетушка, похоже, сейчас получит совершенно неожиданно ответ на свой вопрос.

— А вот теперь, мои дорогие, у меня появился смысл еще немного пожить. Мне ведь надо будет обязательно посмотреть на этого мальчика, — последние слова тетушки меня сильно удивили и я не удержался от глуповатого вопроса.

— А почему, вы тетушка, решили, что это будет мальчик?

— Алексей, ну это же понятно любому здравомыслящему человеку, странно что вы этого не понимаете.

И тут моя Соня выдала такое, что у меня буквально отвисла челюсть. С совершенно очаровательной улыбкой на её ангельском личике она спросила тетушку.

— Тетушка, а скажите, пожалуйста, кто родится у нас, я очень жду мальчика.

Фраза к нам «едет ревизор» в иносказательном смысле начнет употребляться только через много лет, Николай Васильевич еще учится в гимназии и пока даже не помышляет о литературном поприще. Но то, что произошло с тетушкой я другими словами просто не мог охарактеризовать.

Она в растерянности плюхнулась на диван и ошарашенно стала смотреть на нас. Я взял стул, поставил его рядом с сониным, сел, нежнейшим образом поцеловал её, а затем обнял.

Глядя на на, тетушка пришла в себя и тут же мяч оказался на нашей половине.

— У вас, мои дорогие, родится естественно Андрей Алексеевич. И учтите, Алексей, если даже сегодня вы лишите меня любимого напитка, то это будет самое жестокое действие на всем белом свете, — тетушка обожала шотландский виски и я, опасаясь за её здоровье, пытался ограничить его употребление за нашим столом.

Но сегодня явно был не тот день когда это можно было это сделать, да честно говоря не очень то и хотелось. И мало того я и сам впервые после попадания выпил грамм семьдесят пять грамм чудесного шотландского виски из тетушкиного винного погребка.

В той жизни, в двадцать первом веке, я не был трезвенником, но всегда знал меру и умел останавливаться, а если не было возможности употребить, то и не пытался. Курильщиком кстати я был заядлым и больше всего любил первую затяжку после длительного воздержания, когда куда-то отъезжает голова.

Но в новой жизни я решил до своего восемнадцатилетия не курить и не употреблять крепкого алкоголя. Но как было сегодня не составить тетушке компанию.

Обед наш затянулся, уходить из-за стола не хотелось, тем более как сговорившись к нам по одному присоединялись сначала Сергей Петрович, затем Иван Васильевич, а потом как снег на голову пожаловала адмиральская чета. В итоге обед плавно перешел в ужин, в разгар которого пожаловал князь Левин с каким-то флотским офицером.

Он был единственным кто, как и адмиральская чета, мог приезжать к тетушке без объявления визита. Все прочие гарантировано получили от ворот поворот, самое удивительное, что такое сумасбродство сходило ей с рук.

Она хотя и возмущалась тем, что какие-то сумасбродки не приняли победителя Наполеона за то, что он вознамерился явиться к ним в брюках, а не в принятых на ихнем сборище панталонах, но сама не далеко ушла от них.

Она не отказала герцогу Веллингтону, но продержала его в передней чуть ли не полчаса и когда он уже начал закипать, любезно лично пригласила победителя Наполеона в свою гостиную.

Но это было еще не заключительное тетушкино сумасбродство. Через какое-то время, мило болтая, она сообщила герцогу, что не может объяснить себе почему она сделала для него исключения и не показала ему на дверь за его «наглость»: решение явиться к ней без спроса.

Герцог, надо отдать ему должное, обратил всё это в шутку, ездить к тетушке не прекратил, но без объявления визита больше это не делал. Я всегда думал, а как интересно тетушка поступит с какой-нибудь венценосной особой.

Но сейчас хозяином за столом был я и тетушка к смене власти отнеслась спокойно, приняв это как должное. Поэтому ни какого фи на неожиданного гостя пришедшего с князем не последовало. Тем более я сразу понял, кем был этот гость.

Все присутствующие за столом тоже это поняли. Да и как было не понять. Русский флотский офицер в потрепанном и заштопанном флотском мундире с рукой на перевязи мог быть только участником Наваринского сражения. Прибывшим в Лондон по какой-то служебной надобности.

Гости учтиво поздоровались и князь представил своего спутника.

— Господа, позвольте представить вам одного из героев, сотворивших блистательную победу для нашей матушки-России. Лейтенант Леонов Павел Александрович, командир одной из орудийных батарей линейного корабля «Азов». Когда он был ранен и не смог дальше командовать батареей, его сменил мичман Макаров Николай Андреевич, ваш брат сударыня, — князь поклонился моей супруге, которая при этих словах побледнела и так сжала мою руку, что мне по-настоящему стало больно.

В столовой воцарилось какое-то неловкое молчание, все были просто потрясены появлением такого гостя. Первым пришел в себя Иван Васильевич и взяв на себя инициативу, пригласил гостей к столу.

Тетушка бросила него благодарный взгляд и растерянно не сказала, а пролепетала:

— Да, конечно, конечно.

Через несколько секунд Соня взяла себя в руки и задала интересующий всех вопрос.

— Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, нам о Николае, — услышав вопрос, офицер улыбнулся.

После такой доброй и открытой улыбки собственно и рассказывать уже ничего не надо было. Ясно, что с Николаем все в порядке.

— Николай Андреевич жив и здоров, и продолжает успешно командовать нашей батареей. В баталии после его залпа загорелся флагман супостатов, —после такой приятной прелюдии лейтенант по нашей просьбе подробно рассказал о прошедшей баталии.

По моей просьбе он остался у нас ночевать и полночи в моем кабинете рассказывал о самом корабле, а лейтенант ступил на его палубу еще когда его строили в Архангельске, его команде, морских переходах «Азова» и эскадрах: нашей, союзных и вражеской.

Выслушав рассказ Павла Александровича я в знак моей благодарности вручил ему банковский чек на тысячу фунтов, а затем спросил его о планах на жизнь.

К моему удивлению лейтенант мечтал о службе бог знает где, на далекой Аляске. К своему стыду мои познания о русских в Северной Америке были почти ниже плинтуса. Я конечно знал что когда-то Аляска была русской; знал, что отнюдь не Екатерина Великая продала её Америке и даже был в форте Росс в Калифорнии. Более того более менее знал подробности золотой лихорадке на Клондайке. Но то, что в Российской Американской компании заправляют флотские офицеры для меня было откровением.

Оставшись один я долго стоял перед настенной картой мира. На ней были уже изображены и Аляска и Антарктида, конечно не в привычных для меня контурах.

После этого я взял черновик моего плана действий и добавил пятый пункт, озаглавив его как золото. В нем я отметил четыре позиции: Россия, Аляска, Калифорния и Австралия.

Ну что же, архимедов рычаг мирового переворота я придумал. Осталось всего ничего: соорудить этот рычаг.

Глава 2

Про российскую золотодобычу я знал предостаточно и довелось разные грузы возить во все золотодобывающие провинции России, а в детстве просто бредил Клондайком, начитавшись Джека Лондона. С калифорнийской лихорадкой я можно сказать лично ознакомился когда ездил в Америку. А про австралийское золотое безумие я знал то же из книг. Но это знание было сейчас бесценно.

С одной стороны это очень лакомый кусочек и самый доступный. Но в знакомой мне истории британское государство сразу же наложило на это дело лапу и оказалось главным выгодополучателем. А мне форсировать развитие англичан совершенно ни к чему. Поэтому про австралийское золото помнить надо, но пусть там все идет своим чередом, а желательно бы еще и тормознуть.

А вот с золотом Урала и Северной Америки попробовать можно. Если внедриться на Аляску и создать там более-менее сносную инфраструктуру, то вполне попробовать взять золото Клондайка. Так же как и золото Калифорнии, если вложиться в развитие форта Росс. Только вот где взять народ для освоения этих территорий.

По-хорошему для этого должен быть надежный тыл — российский Дальний Восток. Но сейчас это всего четыре населенных пункта громко назыываемые городами. Охотск с населением около тысячи человек, а население всего Охотского управления составляло около трех. тысяч человек. Петропавловск-Камчатский с тысячей жителей, Гижигинскс шестью сотнями и Нижнекамчатск с населением аж триста человек.

Есть несколько сел, самое крупное Большерецк. Его население тоже примерно человек триста, еще пятьдесят лет назад это был город и административный центр Камчатки. Среди других сел интерес представляет Мильково где пятьдесят лет назад был железоделательный завод. Сейчас кстати Петропавловск официально называется Петропавловским портом. Возможно уже существует село Марково в уникальном месте Чукотки в среднем течении реки Анадырь. Там растутлиственные леса и всевозможная растительность, очень разнообразный мир животный мир, отсутствует вечная мерзлота и в открытом грунте можно выращивать овощные культуры.

Поездки по маршруту Чита-Якутск-Магадан-Петропавловск в свое время принесли мне приличные деньги и были очень ярким событием моей дальнобойной жизни. Там мне не раз приходилось куковать по несколько дней, а для меня лучшее занятие в подобных случаях было чтение и занятие историей. Так что что и как было в тех местах раньше я знал.

На Аляске дела с населением и реальным освоением территории было не лучше. Русских там было самое большое тысяча человек и почти все они были служащими Русско-Американской компании, было около сотни человек пожелавших остаться в тех краях после окончания контракта с компанией.

Тысячи две было детей от смешанных браков и буквально несколько человек родившихся уже там в русских семьях.

Русскими было основано больше пятидесятина­се­лён­ных пунк­тов, большая часть . ко­то­рых быливре­мен­ные про­мы­сло­вые и тор­го­вые по­сты, часто одиночные.

Русские поселения на Аляске столкнулись с очень серьёзной проблемой — дефицитом продовольствия. На тех землях сложно выращивать сельскохозяйственные культуры, более менее растет только картофель. Его кстати выращивают и на Камчатке.

Для решения этой проблемы было основано русское поселение в калифорнии - крепость Росс. Она должна обеспечивать продовольствием своих жителей и делиться им с Аляской.

Её окружали пастбища и строевой лес, а в нескольких километрах протекала река Славянка. Претензии на территорию предъявляли испанцы, но не спешили её осваивать. Поэтому хозяевами Иван Кусков, основатель крепости, посчитал местных индейцев и выкупил у них землю за безделушки.

Пытались русские закрепиться и на Гаваях, но оттуда пришлось ретироваться.

Освоение Аляски от года к году пробивало всё большую дыру в бюджете Российской империи и с каждым годом была надежд на некие природные богатства, которые смогли бы возместить финансовые влияния становилось всё меньше и меньше.

Взвесив все за и против я решил написать Бенкендорфу о своем желании вложить значительные средства в русский Дальний Восток и Аляску.

Я набросал своего послания в котором основной морковкой было предположение о богатых золотых россыпях на Колыме и предположительно и на Аляске. Первые более-менее достоверные предположения о колымском и чукотском золоте появятся немного позже, но я придумал каких-то мифических казаков якобы нашедших в районе будущего Магадана несколько самородков, не то два, не то три.

Мне очень хотелось посоветоваться обо всем с Соней, но для этого надо было расшифровываться перед ней и поэтому пришлось ограничиться прочтением письма в Петербург. Ей я то же рассказал сказку про казаков-следопытов.

В письме я предложил морским путем, естественно полностью за мой счет, переселить на Дальний Восток и Аляску несколько тысяч семейных мужиков, крестьян и ремесленников, сделав это на добровольной основе.

Для уточнения деталей этого предприятия необходимо было съездить во Францию и Голландию. Там то же умели строить хорошие корабли, да и договориться с ними будет намного проще. Англичане не дураки и сразу сообразят, что мои планы угрожают их интересам в Северной Америке.

Но с поездкой на континент ничего не получилось, Соня чувствовала себя не блестяще и рисковать её здоровьем и будущим ребенком естественно мы не стали, отложив поездку до лучших времен. И соответственно написание окончательного варианта письма Бенкендорфу.

Дела в Лондоне тем временем шли своим чередом. Сергей Петрович определился со своим сменщиком и естественно он предложил кандидатуру Степана Федоровича. Посоветовавшись со всеми заинтересованными лицами, я конечно с ним согласился и они начали потихоньку передачу всех дел в клубе молчунов.

Вложив в клуб его регулярный месячный доход господа Охоткин и Смирнов довели наше предприятие чуть ли не до совершенного состояния. Небольшие изменения на бирже ставок на первое и самое видное место вывели скачки, а все остальное было как бы в тени.

Все изменения в клубе были закончены к новому 1828-ому году. С первого января я наметил начать новый цикл политических ставок: приближалась развязка интриги греческой войны за независимость Греции и новая русско-турецкая война. Я разработал целую систему ставок на эти события и рассчитывал за два года заработать не меньше чем на Наваринской битве.

Игрища на фондовой бирже то же давали стабильный доход, информация от старого Натана из логова Ротшильдов была очень ценной и ежедневные рутинные операции с ценными бумагами то же приносили доход.

Но что бы не было сбоев на бирже, там требовался глаз да глаз, а учитывая мой предполагаемый отъезд надо было срочно находить человека, которому можно будет передать все эти дела.

Кандидат для этого у меня был — мой камердинер Федор. Все мужики у меня были из семьй, которые служат нам уже несколько поколений. Ни один из них еще ни разу не вызвал ни каких подозрений в неверности или не нерадивости.

Федор из всех выделялся своей грамотностью, интеллектом и потрясающей способностью учиться. Когда я ему сказал, что его задача в Лондоне выполнять великий завет товарища Ленина: учиться, учиться и еще раз учиться, то он был наверное на седьмом небе от счастья.

За месяцы, проведенные нами в Британии, Федор в совершенстве освоил английский и превратился чуть ли не в настоящего лондонского денди. Но больше всего меня радовали его успехи в науках, особенно в касающихся финансов.

Старик Натан регулярно бывал в нашем клубе и несколько вечеров читал лекции Федору, а затем экзаменовал, оценив в итоге его знания на «отлично».

После этого я начал привлекать Федора в качестве помощника на фондовой бирже, а в конце декабря и адмирала.

Окончательное решение о своих дальнейших действиях я принял сразу же после нового года после разговоров c Сергеем Петровичем и Иваном Васильевичем и письма, полученного из Америке.

Недели две самым желанным гостем в лондонских гостиных был наш лейтенант Леонов. Причиной этого было его место службы — русский флагман «Азов». В морских баталиях англичане знали толк и по достоинству оценили его подвиг в сражении. Поэтому всем хотелось заполучить к себе в гости одного из творцов этого подвига.

Уже была известна оценка английского короля, награждение орденом Бани командира «Азова» Лазарева и мичмана Корнилова. Лейтенант Леонов то же получил свою награду, правда не от короля, а от английского общества. Везде, куда его приглашали, он получал ценные подарки или какую-нибудь сумму денег.

Клуб молчунов устроил торжественный прием в честь Павла Александровича и вручил ему свою награду чек на десять тысяч фунтов, собранных по специально организованной подписке.

На этом приеме и началась наша новая компания на бирже ставок.

Наш уважаемый адмирал, он естественно был в числе приглашенных на этот прием, задал лейтенанту Леонову очень интереснейший и провокационный вопрос.

— Господин лейтенант, а как вы думаете, разгром флота убедил султана и он даст свободу несчастной Греции. Или его и дальше придется убеждать?

— Нет господин адмирал, султан еще не даст свободу грекам. Мы спасли их от окончательного разгрома, но этого не достаточно. Армия султана должна быть разгромлена на суше. И это может сделать только одна армия — русская.

И вопрос и ответ естественно были не какой-то импровизацией, а тщательно подготовленными и выверенными ходами дебюта нашей новой большой игры.

Естественно это упало на хорошо подготовленную почву, началась дискуссия и появились первые варианты пари. Но в этот момент Степан Федорович сделал паузу, подумать и вернуться к заключению пари в первое воскресение нового 1828-ого года.

Вот после этого мероприятия у меня и состоялся очень интересный разговор с Иваном Васильевичем. Я не помнил когда и как началась эта заваруха в Греции и задал чисто автоматически этот вопрос в пространство, так как в этот момент рядом со мной кроме него ни кого не было.

И вдруг бывший капитан прочел мне целую лекцию о том как началась Греческая революция, то бишь Война за независимость, притом с такими подробностями о походеАлександра Ипсиланти, что у меня сразу же появилась мысль об его личном участии в этом деле.

Заметив моё изумление Иван Васильевич неожиданно для меня стушевался, а затем с дрожью в голосе попросил:

— Ваша светлость, я зря начал этот разговор, мне тяжело вспоминать те события, да и не могу я более говорить что либо. Прошу вас, давайте прекратим его, — но это предложение меня совершенно не устраивало и я решил кое-что уточнить.

— Полагаю, что вы были знакомы с генералом, каким-то образом участвовали в его предприятии и дали слово чести молчать об этом?

— Я не сомневаюсь в вашей порядочности, ваша светлость, но нарушить данное слово смерти подобно.

— А перед тем как пойти служить мне вы, Иван Васильевич, я полагаю тоже дали такое же слово?— Я не был уверен в своих словах, но постарался произнести это как можно увереннее и категоричнее. И попал в точку.

Иван Васильевич сделал резкий короткий поклон головой.

— Да, ваша светлость. И готов служить вам до гробовой доски не щадя живота своего.

Итог нашего разговора был для меня обескураживающим, интересно бы знать кому и почему отставной капитан дал такое слово. Но задавать этот вопрос было бы слишком.

В первых числах января мы с Сергеем Петровичем закончили составление плана нашей новой компании на бирже ставок. Временной промежуток был очень приличный: два с половиной года, с 15-ого января 1828-ого года по 1-ое июля 30-ого.

Номинации, выражаясь привычным для 21-ого века термином, в которых я решил сыграть были такие.

Очередная русско-турецкая война, да или нет. Начало войны, первая половина 1828-ого года или позже. Победа России и мирный договор не позднее конца 1829-ого года. Согласие Турции на автономию Греции. Провозглашение независимости Греции великими державами не позднее первой половины 1830-ого года.

Точных дат этих событий я не помнил, но во временных промежутках был уверен. Если конечно события будут развиваться по знакомому мне сценарию. Пока ни каких отклонений от известной мне истории не было, но рано или поздно они произойдут. В этом я был уверен на все сто.

Что бы изменить ход истории мне надо сделать что-то очень серьёзное. Всякие пресловутые эффекты бабочек полнейшая чушь, в этом я был уверен на все сто. Инерцию исторических процессов и их объективность ни кто не может отменить. Так же как и роль личности в истории, но личность может только ускорить или замедлить исторический процесс.

Я как раз хотел изменить ход истории так как считал, что катастрофа 17-ого года произошла не в результате неизбежного объективного хода российской истории, а в результате бездарного управления императоров Павловичей и особенно грубейших ошибок Александра Второго: капитуляции в Крымской войне и чудовищно безграмотно проведенных реформах.

Это можно сказать было лирическое отступление в моих размышлениях когда я расставлял ориентиры в наших номинациях новой компании на бирже ставок.

Риск разориться на самом деле был минимальный, вернее его не было совсем. В предыдущей компании мои суммарные вложения были полмиллиона фунтов, а чистый выигрыш был в десять раз больше. Здесь я запланировал вложить в это дело суммарно миллион.

Если события пойдут все-таки по другому пути, то я максимум потеряю эти деньги и всё. Это будет конечно неприятно, но не смертельно. Предполагаемый выигрыш должен быть не меньше десяти миллионов. И это без учета регулярных доходов с клуба и спекуляций на бирже. И там и там месячный доход к концу 27-ого года составлял по сто тысяч фунтов. Новая компания была рассчитана на полтора года, получается регулярных доходов с клуба и бирже должно быть не меньше шести миллионов.

Конечно до бесконечности паразитировать на информации старика Натана невозможно, да и стремно. Идя на бирже максимально вплотную к Ротшильдам я шел четко по их следу и ни разу не забегал вперед, хотя пару раз соблазн был. Но вызывать могущественных банкиров какие-либо подозрения своей биржевой игрой мне совершенно не хотелось, как и наносить им даже минимальный ущерб.

Поэтому после будущих очередной французской революции и появление Бельгии, на чем я в очередной раз крупно сыграю, я запланировал сделать в Лондоне какую-нибудь например брокерскую контору и тихо мирно поигрывать на фондовой бирже с минимальным использованием информации от Ротшильдов.

Когда мы заканчивали работу я заметил, что Сергей Петрович что-то хочет спросить у меня, но почему-то не решается.

— Сергей Петрович, мне кажется, что у вас есть какой-то вопрос ко мне, но вы почему-то не решаетесь его задать.

— Вы правы, Алексей Андреевич. Меня очень когда мы вернемся в Россию?

— Надеюсь что в ближайший месяц-два. А теперь, сударь, скажите честно, с чем связан ваш вопрос. Ваш ответ для меня очень важен, — Сергей Петрович ответил не сразу. Несколько секунд он задумчиво смотрел на окно, за стеклами которого необычайно ярко сияло зимнее солнце.

— Кроме племянника, сына моего старшего брата, у меня больше никого нет. Брат в чине полковника участвовал в Итальянском походе фельдмаршала Суворова. В битве у Нови он был ранен и оставлен до выздоровления в Италии. Брат влюбился в молодую итальянку и возвращаясь в Россию, позвал с собой. Во возвращению он вышел в отставку, обвенчался с этой особой и у них родился мальчик. Брат боготворил Суворова и сына назвал Александром, — Сергей Петрович горестно улыбнулся.

— Через полгода итальянка убежала с каким-то французом, бросив мужа и сына. Мой несчастный брат от горя повредился рассудком и вскорости скончался, а Саша остался со мной. После окончания Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров он был выпущен корнетом в гвардию, — Сергей Петрович рассказывал очень тяжело. буквально выдавливая из себя слова.

—Я проглядел когда мой мальчик связался с заговорщиками. Его арестовали сразу же после их выступления. Дело моего племянника попало к Александру Христофоровичу. Я не знаю, как он это сделал, но Сашу в том же чине в первых числах февраля перевели в Кавказскую армию, где определили в одну из сотен охотников, — я был уверен, что сейчас последует рассказ о том, что Бенкендорф за спасение племянника взял с Сергея Петровича клятву служить ему, точно также поступил и император с графом Орловым, когда помиловал его брата. И я не ошибся.

— Я поклялся за спасение племянника по последнего часа верно служить генералу. Он же приказал мне служить вам. — Сергей Петрович замолчал и потупил взор. Потом горестно вздохнул и закончил.

— На Кавказе он получил тяжелое ранение и сейчас еще пару месяцев будет лечиться в Пятигорске. Он хочет подать прощение об отставке, но у него нет ни каких средств к существованию, — на этом Сергей Петрович свое горестное повествование закончил, да собственно дальше говорить было уже и нечего, все было ясно и понятно. хотел еще что-то сказать, но .

— Ну что же понятно всё, Сергей Петрович. Напишите своему племяннику, что если он получит отставку, а мы еще будем в Европе, то пусть едет в Новосёлово и поживет там немного. Думаю, что в Петербурге ему пока лучше не показываться.

Глава 3

На следующий день из Америки пришло письмо от матушки с известием,что в первого декабря прошлого года у меня появился младший брат. Его назвали Полом, а по-русски Павлом.

Меня очень порадовало, что матушка хочет чтобы мальчик был православным и поэтому через год собирается приехать в Европу, что бы окрестить мальчика в русской церкви.

Но затем она начала описывать дела своего мужа и вот тут у меня даже дух перехватило. Его дела в Америке шли более чем успешно. Я четко выполнял всёнаши договоренности, он регулярно присылал мне отчеты об использовании средств. Благодаря постоянным финансовым поступлениям его дела успешно шли в гору, А особенно репутация надежного партнера. Но главное было не это.

Оказывается её муж Джо был когда-то очень дружен с отцом и сыном Остинами, Мозес по матери доводился ему троюродным братом.

Вместе со старшим Остином Джо в 1820 году ездил в Президио Сан-Антонио-де-Бексар к губернатору испанского Техаса Антонио Марии Мартинесу, для представления плана колонизации Техаса англо-американцами.

Мозес Остин получил грант на землю и разрешение поселить триста семей в Техасе, но на обратном пути заболел и вскоре умер.

Его дело продолжил сын Стивен и Джо под его руководством тоже собирался в числе трехсот американских семей переселиться в Техас.

Но внезапная болезнь жены помещала ему и он вернулся в Нью-Йорк к своему отцу. Но Джо продолжал поддерживать отношения с Остином, После женитьбы на матушке его старый семейный бизнес резко пошел в гору и из получаемых прибылей Джо оказывал Стивену финансовую помощь и выполнял его некоторые деликатные поручения.

Прочитав это я понял вот он один из нужных мне рычагов.

Историю штата Одинокой Звезды я хорошо знал. Мой двоюродный брат уехал в Штаты еще в начале 90-х и преуспел там. Благодаря ему я несколько раз был в Америке, а в Техасе и Калифорнии провел по месяцу.

Даже если Государь Император закроет мне двери в Россию, во что я не сильно верил, да и не может он это сделать. Я не захотел ему служить и он обиделся видите ли на меня, прямо как красная давка. Я собственно ничего не просил и не обещал. Все претензии по большому счету с княгине Елизавете Павловне.

Ничто и никто не может помещать мне вывести в Америку несколько тысяч мужиков. Тем более что в России есть еще более чем евреи гонимые и бесправные: русские староверы и их миллионы. Николай Павлович уже начал очередные гонения и притеснения этих людей и среди них найдется не одна тысяча желающих уехать от этого бесконечного кошмара.

Как раз накануне пришло письмо от Матвея в котором он рассказало начавшихся новых гонениях на староверов. Он после увольнения со службы стал лекарить в больнице на Литейном, которая скоро станет Мариинской. Так вот у него были коллеги из беспоповцев поморского согласия. Они то и рассказали Матвею о смене ветра об этом печальном событии.

Я в этих вопросах был не силен, знал что раскол начался еще в 17-ом веке, гонения закончились только в 20-ом. что зверств было выше крыши и что этих товарищей было очень много, особенно на окраинах, на Севере, Урале, в Сибири и среди казаков, донских, уральских и оренбургских. Да, еще знал что в 3-ем отделении есть пять так называемых экспедиций и раскольниками занимается вторая. И никакая другая группа российского населения не подвергалась таким длительным и зощренным гонениям. Тем же евреям было в этом отношении до раскольников далеко.

После прочтения матушкиного письма пазл под названием «что делать» окончательно сложился и я достал из стола черновик письма к Бенкендорфу и через час отправил его в Петербург.

На следующий день мы отправились с визитом к выдающимся английским инженерам отцу и сыну Брюнелям, Марку и Изамбарду.

У них сейчас были трудные времена, на строительстве подземного туннеля под Темзой случилась очередная авария, оба сильно пострадали , особенно Изамбард. Но больше всего они печалились из-за другого, авария создала проблемы с финансированием строительства и оно остановилось на неизвестный срок.

История Марка Брюнеля была яркой демонстрацией неповоротливости и ограниченности российской власти. У Марка несколько лет назад были большие фининсовые проблемы и он даже попал в долговую тюрьму. В этот момент с ним начали переговоры эмиссары русского императора, Но они были настолько нерасторопными жлобами, что англичане спохватились, погасили долги Брюнеля и создали ему условия для дальнейшей работы.

В итоге он изобрел проходческий щит и в 1825-ом году начал строить подземный туннель под Темзой длиной более трехсот метров. Через год к нему присоединился двадцатилетний сын и быстро стал его правой рукой.

Условия работы проходчиков были просто каторжные и вскоре Марк и сам отравился в строящемся туннеле и его заменил сын.

В мае 1827-ого года случилась первая авария, прорыв вод Темзы в туннель, но с ним быстро справились и работы продолжились. А 12-ого января 1828-ого года произошла катастрофа.

В туннель не просто прорвались воды реки, вдобавок ко всему погибло шестеро рабочих, а сам Изамбард чудом остался жив и его сразу же отправили в Бристоль на лечение.

Все инвесторы после этого начали рассасываться и строительство похоже вот-вот должно остановиться.

Я знал о великом будущем младшего Брюнеля и лелеял мечту использовать его инженерный гений в своих целях. Через десять лет он построит свое первое великое судно «Грейт Вестерн»,затем «Великобританию» в 1843-ем году и в конце пятидесятых самое великое судно мира «Грейт Истерн».

У меня была мысль подтолкнуть Изамбарда к более раннему занятию кораблестроением, но потом я передумал. Не факт, что это у него получится также блестяще сейчас. Пусть все идет своим чередом. А столь необходимые мне пароходы я получу в Америке.

Я точно не помнил, но где-то в ближайшие два-три года там будет построен пароход который первым пересечет Атлантику на паровой тяге. Вот этим ребятам я и закажу три или четыре таких парохода, а когда Брюнель построит свои корабли я их просто перекуплю.

А сейчас я решил просто поддержать Брюнеля в трудную минуту его жизни, в первую очередь материально, оплатив его многомесячное лечение. Сомнений в развитии наших отношений у меня было, такие как Брюнель не забывают добро сделанное им однажды, тем более что я собирался не конкурировать с ним, а выступить подрядчиком его будущих работ и направить на учебу к нему русских инженеров, хорошо за это заплатив.

В Бристоле мы три дня. Первый раз за много месяцев нахождения в Англии у меня было такое комфортное времяпровождение. Брюнель оказался замечательным собеседником и в итоге мы с ним поговорили обо всем,что меня интересовало.

В планах на будущее у него было кораблестроение, но сейчас его больше иртересовали мосты и железные дороги, тем более что бристольские власти и бизнес помогли ему не совсем бескорыстно. Хотя в прямую об этом и не говорилось, но было понятно что отказать им в строительстве мостов, дорого, доков и прочего он ни как не может.

И на первом месте у него была память о долговой тюрьме отца, а добрые отношения с бристольцами это гарантированное материальное благополучие.

И в этом я был с ним целиком и полностью согласен. Крупнейший порт Британии двух прошедших столетий конечно сейчас начал уступать Ливерпулю и Глазго, но все равно его влияние в Англии было огромным. Поэтому я знакомством с городом мы естественно не пренебрегли.

После Бристоля в наших планах был Глазго и Ливерпуль. Шотлпндия меня интересовала в первую очередь как один из центров британского судостроения, а Ливерпуль почему-то особого интереса не вызывал, кроме строительства первой в мире настоящей железной дороги Ливерпуль-Манчестер.

Через две недели мы вернулись в Лондон и сделали это очень во-время.

Не успел я даже чайку попить как примчался посыльный из клуба, меня просили срочно приехать. По дороге я прочитал записку. Умер старик Натан и его младший сын грабитель-неудачник Соломон просит срочно встречи со мной.,

Прочитав о смерти своего информатора я неожиданно испытал чувство облегчения, вот в силу естественных причин канал моей информации о Ротшильдах исчез и я как не странно несколько не сожалею об этом. Исчез риск испортить отношения с могущественным семейством и это хорошо.

Когда я вошел в клубный кабинет Сергея Петровича, ожидающий меня Соломон стремительно подскочил со стула, почтительно поприветствовал, склонившись в глубоком поясном поклоне. Я молча кивнул и указал ему на стул.

— Мои соболезнования, Соломон, слушаю тебя.

— Отец и мои братья поехали по семейным делам с Эдинбург. По дороге дилижанс стал объезжать ремонт моста и попал в яму на реке. Карета опрокинулась и отец с братьями утонули, — голос Соломона задрожал он всхлипнул и замолчал. По его щекам потекли слезы. Через пару минут он справился с собой.

— Ваша светлость, отец не рассказал мне о вашей договоренности, он только взял с меня слово, что больше ни когда не сделаю вам ничего плохого. Я очень сожалею о том прискорбном случае и никогда больше не сделаю ничего, что может вам навредить. А если узнаю о какой-нибудь грозящей вам опасности, то тут же извещу вас.

— Хорошо, Соломон. Я рад слышать твои слова раскаяния и надеюсь, что ты говорил искренне. Мне от тебя ничего не надо и я не собираюсь тебе вредить. Еще раз мои глубочайшие соболезнования, — я помолчал и развел немного руки. — Больше тебя не задерживаю. Ступай.

Соломон ушел. Я был уверен, что про написанное в ту ночь признание он не спросит и не ошибся. Оно все равно бы осталось у меня. Честное слово это хорошо, но такая бумага это дополнительная гарантия его правильного поведения.

Поздним вечером,когда мы уже собирались отходить ко сну, пришло известие от княгине Ливен. Из Питера получен положительный ответ и она ждет меня.

Моя ставка на возможности жены русского посланника сработала. Свое письмо я отправил через неё, рассчитывая на её родственные отношения с Бенкендорфом и авторитет и уважение к ней императора.

Когда я появился в Лондоне князья Ливен были в отъезде на водах в Европе и неумный человек, оставшийся в посольстве на хозяйстве, немного напортачил. Но когда князья вернулись в Англию , все встало на свои места и с первой минуты нашего знакомства у нас установились дружеские отношения, почти такие же как у неё были с тетушкой и матушкой. Не часто, но она бывала у нас и никогда не отказывала в визитах к ней.

Несмотря на поздний час в гостиной княгини было людно, звенели бокалы и звучала музыка. Когда я вошел Дарья Христофоровна о чем то разговаривала с герцогом Веллингтоном.

Герцог скорее всего не ровно дышал к княгине. Два года назад он стал крестным её младшего сына Артура, названным так в его честь. Но у княгини в Лондоне тогда был роман с ныне покойным ДжорджомКаннингом, который умер полгода назад будучи английским премьером.

Веллингтон кстати очень нелестно отзывался о княгине, но продолжал исправно ездить к ней и расточать комплименты. Думаю, что великого фельдмаршала давила жаба, как так, он великий и могучий победитель Наполеона, а Дарья Христофоровна предпочла ему Клеменса фон Меттерниха и Джорджа Каннинга.

Герцог бедолага не знал о тайных мотивах любовных похождений княгини. Она много лет была вличной связи со своим другом детства Алексом ставшим российским императором Александром Первым в качестве секретного агента под псевдонимом «Сивилла». И отношения у неё были по поручению Государя с австрийским канцлером и английским министром а затем и премьером.

В отношении герцога таких указаний из Петербурга уже не поступало, у новый Российского Государя не было такой связи с княгиней, а сам по себе герцог её не интересовал, он не был героем её романа. Хотя только что стал новым английским премьером. И надо отдать ему должное, в своем не лицеприятном отзыве о княгине он был совершенно прав.

Увидев меня, княгиня сделала приглашающий жест. Я подошел и после дежурных фраз приветствия склонился для поцелуя протянутой руки княгини. В этот момент она фамильярно взлохматила мои волосы и и наклонившись надо мной игриво прознесла:

— Ах, Алекс, но почему мне не восемнадцать, я бы обязательно вскружила вам голову и вы бы оказались у моих ног. — эта игривая фраза на грани фола была произнесена на английском и тут же тихо по-русски она добавила. — Минут через пять подойдите к Стиву.

Выпрямившись, она слегка оттолкнула меня и обернувшись к своему лакею Стиву скомандовала:

— Стив, князю шампанского.

Минут через пять я подошел к Стиву, он был не простым лакеем, а самым доверенным у княгини.

— Следуйте за мной, князь, — и Стив провел меня в кабинет княгине.

Ждать пришлось недолго, через несколько минут она пришла и подала мне мне полученное из Петербурга письмо. Я распечатал его и быстро пробежал глазами по тексту.

Генерал Бенкендорф уведомлял меня, что император не против моего возвращения в Россию и благосклонно относится к моим планам участия в освоении Дальнего Востока.

В Лондоне на хозяйстве остались трое: Федор Гордеевич Данилин, Семен Федорович Карпухин и адмирал Джервис. Главным остался Федор, а чтобы не взыграла у некоторых дворянская спесь, его тылы, после проведенной мною работы, согласилась прикрывать тетушка.

Это конечно я сделал для перестраховки. На самом деле я был уверен, что гни каких конфликтов в моей команде не будет. Авторитет и первенство Федора были непререкаемые.

Федор кроме игры на бирже должен будет следить за всеми новостями в Соединенном Королевстве, особенно за научными и техническими, поддерживать мои связи с нужными людьми и руководить всеми, кого я буду присылать на учебу и стажировки.

Панкрат с Феклой остались в Англии, у них неожиданно все сладилось. Они обвенчались и я дал им вольную, а Федор попросил их оставить в качестве слуг ему и Семену Федоровичу. Так как всё заинтересованные стороны не возражали, я согласился.

Мне казалось, что небольшой проблемой будет крыша над головой Федору и Семену Федоровичу. Я даже начал присматривать какую-нибудь недвижимость для них. Но тетушка решила всё за меня. Она в один прекрасный день составила завещание и её единственным наследником стал я. Мне она поставила одно единственное условие , не выгонять на улицу её экономку и дворецкого. Им она завещала по пять тысяч фунтов. И таким образом у моих сотрудников решился жилищный вопрос.

Для простоты и легализации деятельности Федора мы организовали компанию, учредителями и акционерами которой выступили адмирал, Федор, тетушка и я. Данилин и Коя

Перед самым нашим отъездом Сонина матушка конфидинциально сообщила нам, что она будет за всем аккуратненько присматривать. Наверное она испытывала чувство вины, что в своё время оставила детей и уехала в Англию.

Свой план освоения Техаса я решил бумаге не доверять и в Америку с секретной миссией поехал Петр.

Мой план был таков. Я знал, что Джо Мюррей был убежденным аболиционистом и в этом проинципиально расходился с большинством из «трехста семей». Я предложил ему организовать переселение в Техас русских, в первую очередь староверов, ирландцев и немцев. Так как я был уверен, что переселиться найдутся желающие среди уральских, оренбургских и сибирских казаков, где еще было много староверов, то русским переселенцам предложить селиться на границах Техаса.

Русские казаки сумеют договориться с каманчами, а если те окажутся не сговорчивыми, то быстро обломают им рога. Что-то что, а как успокаивать буйных соседей нашим казачкам навыка не занимать. Естественно у них будет особый и очень почетный статус.

Под прикрытием наших казачков другие русские, немцы и ирландцы спокойно начнут осваивать Техас. А что-бы не было конфликтов с рабовладельцами, уже появившимися в Техасе, надо будет доказать им экономические преимущества свободного труда.

Анна Андреевна прислала мне результаты двухлетнего экономического эксперимента в наших имениях. Вернее двухлетним он был в Новосёлово, а в других один год.

Абсолютно все у нас делалось работниками по найму и на хозрасчетно-премиальной основе, даже вся прислуга. И результаты были потрясающие. Производительность труда выросла чуть ли не на порядок и соответственно тут же выросли доходы с имений.

Но главным и самым убедительным аргументом, который будет у Джо во время переговоров со своими товарищами из «трехсот семей» и мексиканскими властями будут мои деньги.

Для переселения нескольких тысяч людей из Европы я решил задействовать корабли, которые уже строили в Америке. В Новой Англии и Канаде вовсю уже по рекам и Великим озерам плавали колесные пароходы. Американский парусник-пароход «Саванна» уже давно совершил переход через Атлантику.

Я знал, что примерно в 1830-ом году на одной их верфей Канады будет построен колесный пароход, который в начале тридцатых годов совершит первый по настоящему переход через Атлантику на паровом ходу, используя паруса только во время чистки котлов. Еще я знал, что он будет несколько лет будет крупнейшим пассажирским судном в мире до появления знаменитого «Грейт Вестерна». Тоннаж знаменитого творения Брюнеля я знал, поэтому предполагал, что речь шла примерно о полутора тысячах тонн.

Поэтому я резонно рассудил, что можно попытаться ускорить это дело, опять же полагая, что приличные деньги вполне могут ускорить этот процесс.

Если всё сложиться. то после испытаний можно будет построить серию таких кораблей и если они хорошо себя покажут в Атлантике, перебросить несколько штук На Дальний Восток.

Вот таким был мой план с которым Петр поплыл в Америку.

Глава 4

С нами в Россию поехали Иван Васильевич, Сергей Петрович, Архип, Герасим, Тимофей, сонина камеристка Татьяна Карпухина и Прохор. Он как прознал, что я собрался в Россию, примчался в Лондон и бросился в ноги.

— Барин, Христа ради, не оставляйте меня здесь одного, — я просто остолбенел от такого, сразу мелькнула мысль, неужели его обижают на ферме Джона.

— Прохор, что случилось, тебя обижают на ферме? — в лоб спросил я.

— Нет барин, просто невмоготу больше, жуть как домой тянет. То только по носам снилось, а последние дни закрою глаза и сразу чудится как на Пасху гудят колокола, — последние слова Прохор говорил со слезами в голосе.

Я только и смог в олтвет махнуть рукой, собирайся. Пришлось правда съездить лишний раз к Джону, надо же было убедиться, что причина просьбы Прохора не какая нибудь обида. Заодно получил на него характеристику.

Оказывается Джон уже несколько недель назад понял, что его стажер скоро попросится домой и заранее приготовил ему документ с печатями из которого следовало, что Прохор является специалистом в разведении и выращивании КРСа. А на словах Джон сказал, что учить Прохора ему уже не чему, а вот остальных стажеров мы решили оставить еще на год.

Возвращаться в Россию мы решили сухопутным путем, я очень опасался за Сонино самочувствие при морском путешествии. И как в воду глядел. Даже короткий переход на пароме от Дувра до Кале, всего-то каких-то 27-ь миль, она перенесла тяжело и в итоге мы на четверо суток задержались в этом французском городке.

Но о задержке я не пожалел. Во-первых, это было не принципиально, а во-вторых на пароме произошла интереснейшая встреча.

Еще в Дувре Иван Васильевич приметил одного странного пассажира, молодого черноволосого человека, очень небрежно одетого и с каким-то остановившимся взглядом и решил заговорить с ним.

С большим трудом ему удалось разговорить молодого человека. Звали его Антонио Марино. Молодому человеку было двадцать пять лет. Он был внуком и единственным наследником владельца старинной судоверфи Генуи.

Верфь когда-то процветала, но последние тридцать лет дела с каждым годом шли все хуже и хуже. Дед очень рассчитывал на Антонио и постарался дать юноше хорошее инженерное образование во Франции и Англии.

Антонио спроектировал небывалое еще судно, трехмачтовый пароход водоизмещением полторы тысячи тонн, способный по его мнению пересечь Атлантику на паровом ходу. Свой колесный пароход он запланировал оснастить двумя паровыми машинами фирмы Генри Модсли общей мощностью восемьсот лошадиных сил.

Сам пароход он планировал построить на верфи деда, которая славилась высочайшим качеством построенных кораблей. Но у высокого качества была и обратная сторона — более высокая цена строительства.

Молодой конструктор совершил турне по Европе, но ни кто не заинтересовался его проектом и более того даже неоднократно подняли на смех, когда Антонио утверждал, что его пароход совершит переход через Атлантику на паровом ходу. А паруса на трех мачтахпредназначались в первую очередь для удержания судна на ровном киле и обеспечения того, чтобы оба гребных колеса оставались в воде, ведя судно по прямой линии и только потомдля вспомогательного хода.

Последней точкой его европейского турне была Англия, но именно там его подвергли наиболее унизительной обструкции. Антонио возвращался на континент в совершеннейшем отчаянии, его посещали даже мысли о самоубийстве. Его проект был последним шансом для семейной верфи и впереди теперь было только банкротство и позор на седую голову деда. Но его смерть была бы еще большим ударом для старика и только эта мысль заставила опустить пистолет приставленный к виску.

Выслушав исповедь молодого человека, Иван Васильевич тут же подвел его ко мне. Короткого разговора с Антонио мне было достаточно что бы понять что он предлагает. Но сейчас на первом месте было самочувствие моей супруги, поэтому я подробный разговор отложил до момента нашего схождения на берег.

Соня сразу же заснула как только мы оказались в гостиничном номере, а я, несмотря на усталость, решил побеседовать с Антонио.

В судостроении я разбирался немного лучше в балете, но ни каких изьянов в проекте синьора Марино на мой взгляд не было. Тем более что,несмотря на критику возможности трансатлантического перехода на предлагаемом судне, большинство отзывов о самом проекте были хвалебными.

Прочитав еще пару раз внимательно все отзывы, я понял в чем причина негативного отношения к проекту. Саму возможность перехода через Атлантику на чисто парусном ходу никто по сути не отрицал, главным была почти запредельная стоимость проекта: от тридцати до пятидесяти тысяч фунтов.

При том ближе к тридцати было в случае строительства например в Англии, упрощений конструкции и замены некоторых сортов дерева на более дешевые, синьор Марино в конструкцию корабля заложил самые лучшие сорта дерева. Да и стоимость непосредственно работы была по мнению рецензентов завышена. Большую критику вызвала идея транспортировки паровых машин в Геную и оснащение ими корабля на верфи. А англичанам и шотландцам не понравилась идея полностью деревянной подводной части корабля. Они уже как и американцы склонялись к идеи металлической обшивке подводной части для повышения безопасности при встречи со льдами.

Но все эти замечания были для меня не принципиальными, а некоторые даже глупыми, я то знал, что переход через Атлантику на пару возможен и скоро парус вообще уйдет в историю, вернее останется как экзотика.

А критика идеи установки паровых машин в Генуи вообще чистой воды конкурентная борьба и больше ничего.

— Синьор Марино, почему вы отвергли идею обшить своё судно железными листами, мощность котлов позволяет это сделать, — на первом великом творении Брюнеля при меньшей мощности корпус судна будет окован железом. — Ведь это минус в глазах англичан и шотландцев.

— Я согласен, ваша светлость, но первое мое судно предназначено для плавания в более южных широтах, где нет льдов. По моим расчетам путешествие от Кадиса до Гаваны займет семнадцать суток по маршруту Канарского и Северного пассатного течений, а до Нью-Йорка тринадцать -четырнадцать, — Антонио показал предполагаемые маршруты на карте.

— Это ваша главная ошибка, синьор. Британцев не интересуют маршруты из Кадиса или Лиссабона, тем более в Гавану. Их интересуют маршруты из Бристоля и Ливерпуля в США и Канаду. А вот меня интересуют именно маршруты до Гаваны, — я задумчиво смотрел на карты и чертежи разложенные конструктором на столе.

В его расчетах всё было понятно. Синьора Антонио интересовало только одно — спасение от краха семейной верфи и исходя из этой цели он строил все свои расчеты. Только по этой причине было такая стоимость работ и пусть и более дорогие, но знакомые материалы. Именно поэтому не предусматривалась железная обшивка корпуса, итальянцы просто еще не знали как это делать.

А вот с оснащением паровыми машинами была другая история. Во-первых, итальянцы хотели банально освоить эту новую для себя компетенцию, а во-вторых, они я думаю просто не доверяли и скорее всего не беспочвенно.

— А Модсли согласиться поставить вам две своих машины и помочь с их установкой на судно? — с фирмой Модсли и с ним самим я был то же знаком. При всем его величие как инженера и изобретателя конкурентов уже хватало. И не только в Англии. Штаты конечно далеко, а вот свои британские конкуренты были под боком, один Роберт Нейпир чего только стоил.

— Я стажировался у него и мистер Модсли обещал помочь мне.

Я еще раз несколько минут внимательно просмотрел все чертежи и расчеты молодого генуэзца. Конечно я не специалист, но тем не менее мне показалось, что проект Антонио Марино очень хорош И главным его недостатком является только высокая стоимость.

Я вспомнил как в «Графе Монте-Кристо» Дюма рассыпается в комплиментах генуэским корабелам, что же придется поверить сеньору Антонио, тем более что выбирать мне не из чего. Построять канадцы свой кораблик еще неизвестно. Так же как и британцы, а тут вот лежит на столе вся техническая документация именно на то судно. Которое мне нужно сейчас.

— А почему полторы тысячи тонн, а не тысяча семьсот к примеру?— тоннаж судна Антонио обозначил ив тоннах и в фунтах. У него вообще везде были использованы две системы мер, традиционная английская и набирающая силу новая метрическая.

— Я не смог сделать такие безошибочные расчеты для более крупного судна и решил не рисковать, — честно ответил сеньор Антонио.

— А переделать внутренне оформление корабля реально? Меня не устраивает такое маленькое количество пассажиров, пусть будет меньше комфорта, но минимум полторы сотни пассажиров. Достаточно двух каюты первого класса, пусть они остаются такими как вы из нарисовали. А остальные побольше размерами, меньше комфорта, одна общая большая столовая с камбузом и четырех общих гальюнов два пассажиров, два женских и два мужских. То, что вы наметили для экипажа пусть остается без изменений.

Судно синьора Марино было во многом революционным. Оно не только претердовало на трансатлантический переход под паром, так на не еще и были предусмотрены невиданные комфортные условия для пассажиров и экипажа. Пассажиров можно немного и поприжать, мне такой корабль нужен не для коммерческих рейсов, а для перевозки переселенцев, а вот экипаж обижать не стоит.

Синьор Марино похоже понял, что я проявляю уже не праздный интерес к его детищу и ответил тут же.— Конечно можно, ваша светлость. Смотря для каких целей будет использоваться судно. Рядом с каютой есть каюта для хозяина судна, так что без первого класса можно и вообще обойтись.— А обшить корпус железом ваша верфь сможет? Мне нужно будет еще одно такое же судно, но с усиленным корпусом для плавания в северных широтах, — это на самом деле было очень важно, плавать на севере Тихого океана желательно на судах немного другого класса. Антонио меня отлично понял и честно ответил.— Сейчас нет, но если будут деньги можно будет нанять англичан или шотландцев. Они поработают у нас и обучат наших рабочих.Оставалось обсудить два вопроса: шкурный и инспекцию верфи, прежде чем окончательно ударить по рукам надо съездить в Геную.— Какова будет ваша окончательная цена корабля и сроки работы?— Сорок тысяч фунтов и полтора года, — я покачал головой, срок меня не устраивал.— Пятьдесят и один год, — Антонио молчал несколько минут и потом не очень уверенно ответил.— Наверное да, но окончательное слово за моим дедом.— Тогда давайте синьор Марино мы поступим таким образом. Вы сейчас же ктправляете письмо своему деду. А мы, как только позволит самочувствие княгини, сразу же поедем в Геную.Антонио тут же в моем присутствии написал быстро письмо своему деду, зачитал мне его и отправил его. Пока моя супруга выздоравливала синьор Марино читал нам с сергеем Петровичем лекции о европейском судостроении, а Иван Васильевич помчался в Париж.

На пароме через Ла-Манш Иван Васильевич обратил внимание еще на одного из пассажиров, высокого мужчину лет сорока и показал его мне. В глаза сразу бросилась уже немного старомодная, но идеальная прическа: короткоостриженные завитые, красиво уложенные волосы, с боковым пробором и небольшими бакенбардами, естественного черного цвета с легкой проседью. А вот одет он был по последней лондонской моде. как настоящий английский джентльмен. Увидев, что мы обратили на него внимание, джентльмен сразу же затерялся среди пассажиров парома.

Я, предчувствуя что Соня плохо перенесет паром, за день послал Архипа с Герасимом снять гостиницу в Кале. Первым с парома сошел Иван Васильевич, он что-то сказал Герасиму и тот тут затерялся в толпе встречающих паром преимущественно носильщиков и владельцев фиакров.

Я без слов понял распоряжение Ивана Васильевича и после окончания разговора с синьором Марино затребовал Герасима пред свои светлые очи. Ивану Василевичу он доложить не успел и его доклад мы слушали втроем.

— Докладывай, — сразу же распорядился я стоило Герасиму войти.

— Он, ваша светлость, польский граф Стефан Белинский. Остановился в гостинице напротив. Из окон его номера можно наблюдать за вашим номером и входом в гостиницу. У него тут есть свои люди, точно, барин, видел двоих. Один лях, я их рожи сразу вижу, да и говор его выдает, — слушая Герасима, Иван Васильевич кивал головой, а Сергей Петрович был невозмутим как сфинкс.

— А ты слышал их разговор? — с недоверием спросил я.

— Слышал, — Герасим горделиво приосанился. — Я, барин, в его номер пробрался и все хорошо слышал. А когда они втроем вышли, я незаметно и улизнул.

Моему изумлению не было границ, вот уж чего-чего, а такой разведывательной прыти от Герасима я не ожидал.

— Молодец, а теперь давай рассказывай, что слышал.

— Этот самый граф приказал ляху следить за вами и разузнать куда вы собираетесь ехать из Кале. Это он сказал на их языке, а когда тот ушел, то повторил своё приказание второму человеку. Он русский. Они хотят вам отомстить. За что я не совсем понял. Этот русский говорил про какую-то дуэль, а граф про вашего отца.

В это момент я вспомнил рассказ камердинера родителя о его любовных похождениях и что среди его побед была графиня Белинская. Графиней она стала позднее, а в её девичестве была такая же история, какую описал граф Лев Николаевич в своем романе.

Мой родитель был в роли Курагина, будущая графиня в роли Ростовой, а граф Стефан в роли обманутого жениха, который вызвал князя Андрея Алексеевича на дуэль.

Бились они на шпагах, мой родитель перед дуэлью провел трехчасовой спарринг с двумя лучшими гвардейскими фехтовальщиками и в итоге проткнул графа, но тот выжил, а потрясенная девица назвала князя убийцей и бросилась в ноги раненого графа, умоляя его о прощении.

Граф свою неверную невесту простил. Они обвенчались и уехали из России. Что с ними было дальше я не знал.

— У этого русского плохо работает правая кисть, — продолжал тем временем свой рассказ Герасим.— Граф сказал, что вы должны своей жизнью заплатить за грехи отца и сломанную карьеру этого русского. Он любимый племянник графини, а своих детей у графьев нет.

Герасим помолчал, как бы собираясь с мыслями.

— Он вас, барин, нехорошо назвал, — я вопросительно посмотрел на него. —Щенком назвал. Сказал, что рисковать нельзя, вы очень хороший стрелок, скорее всего и на шпагах деретесь также хорошо как ваш батюшка. Поэтому надо по дороге устроить засаду и неожиданно напасть на вас.

Герасим замолчал и поклонился. Я махнул рукой, ступай мол. Иван Васильевич тут же вышел следом и вернулся через пару минут. Без слов было понятно зачем он это сделал и мы с Сергеем Петровичем молча подождали его возвращения.

— Алексей Андреевич, — вернувшийся Иван Васильевич сразу же взял быка за рога, — я считая, что эти люди очень опасны для нас и надо воспользоваться рекомендациями месье Анри. В Париже у него осталось много друзей и два родных брата. Тимофей и Прохор совсем не бойцы, Архип конечно хорош, но вчетвером мы не отобьемся. Пока Софья Андреевна болеет, я помчусь в Париж.

— А не боишься, что по дороге они тебе устроят засаду? — спросил до сего момента молчавший Сергей Петрович.

— Не боюсь, я немного знаю одного из жандармских офицеров Кале, он был на русской службе в восемьсот двенадцатом и любезно согласился включить меня в свой конвой, который, — Иван Васильевич посмотрел на часы,— через час отправляется в Париж.

— А ..., — Сергей Петрович хотел что-то сказать, но отставной капитан его перебил.

— Не более этого. От французов, я имею в виду жандармов и полицию, помощи нам ждать не стоит. Придется объясняться, они узнают, что двое наших недругов поляки, а эту публику здесь любят, в отличии от нас.

— А почему ты думаешь, что старые товарищи месье Ланжерона нам помогут? — с большим сомнением спросил Сергей Петрович.

— А потому что я его хорошо знаю, и потом вы же видели как его рекомендацию приняли в Лондоне, а ведь там то же были французы.

Все время пока мы были в Лондоне, вся наша компания брала уроки фехтования у двух французов, старых товарищей месье Ланжерона. Они с нами занимались по очереди в удобное для нас время, причем денег за это они не просили и я платил им по собственной инициативе. Поэтому Иван Васильевич хорошо знал, кто из нас какой боец.

— Вы меня убедили, Иван Васильевич, езжайте в Париж. Мы все равно ни куда не тронемся пока Софья Андреевна болеет.

Глава 5

Иван Васильевич уехал, мы с Соней, что бы не испытывать судьбу, перешли в другую спальню снятых апартаментов, на лицевую сторону здания выходили только половина окон. Соня за три дня выздоровела и категорически отказалась оставаться во Франции пока я сделаю вояж в Геную. Она вообще не хотела где либо задерживаться во Франции.

В Париже они с Николаем провели целый месяц когда ехали в Лондон, ожидая поступления денег из России, которые почему-то задержались. Из-за этого они там без какой-либо прислуги и две недели были на самообслуживании. И только присланные адмиралом деньги позволили им продолжить поездку. А деньги из России нашли их через месяц уже в Британии. Поэтому воспоминания о французской столице у моей супруги были не самые хорошие. Версаль правда ей очень понравился.

Ожидая Ивана Васильевича, мы сначала с Сергеем Петровичем, а потом и с присоединившейся к нам моей супругой, слушали рассказы синьора Марино.

Через пару дней он стал уже просто Антонио. Он уже успел побывать во всех прибрежных христианских странах Европы, кроме России и рассказывал обо всём, что меня интересовало в судостроении Старого Света.

Иван Васильевич вернулся на четвертые сутки поздним вечером. Месье Анри Ланжерон оправдал наши ожидания и нам вызывались помочь трое его старых товарищей. Но вернее товарищей было двое, а третьим был двоюродный брат Анри, сорокалетний Шарль Ланжерон. Он сильно прихрамывал на левую ногу и при ходьбе пользовался тростью.

В наши апартаментах Шарль оказался на исходе ночи, поднявшись через окно выходящее во двор гостиницы. Он не хотели что бы кто нибудь знал об его приезде в Кале.

Сразу же по приезду Шарль попросил меня поговорить с ним наедине.

— Ваша светлость, вы сын князя Андре Новосилски? — неожиданно спросил он когда мы остались одни. Француз хотел выговорить русскую фамилию правильно, но у него получилось.

— Да мой отец князь Андрей Новосильский, — подтвердил я.

— Вы очень похожи на своего отца. Анри написал, что вам мы можем доверять и если вы обратитесь к нам за помощью помнить об обещании данном нами вашему отцу.

Среди писанины родительского камердинера была история одного дорожного приключения во Франции в 1814 году, которую ему поведал один из участников уже после смерти князя Андрея Алексеевича. Я, прочитав его, решил что это какая-то байка, уж очень там всё было невероятно.

Короче, мой родитель с двумя своими товарищами по какой-то надобности поехал в Дижон. И по дороги на них напали разбойники, причем нападавших было немного больше, чем русских офицеров. Почему ни одна из сторон не применила пистолеты мне было не понятно, но в итог начался форменный фехтовальный турнир, так как расставаться с лошадьми и ценностями родитель с товарищами не пожелали.

Драка была самая настоящая, но убитых в итоге не оказалось. Концовкой этого мероприятия был бой моего родителя с тремя братьями, предводителями шайки разбойников. Все остальные, в том числе и оба русских офицера, продолжать махать шпагами уже просто не могли.

В то, что родитель вполне мог драться один с тремя соперниками, я с трудом, но поверить мог, фехтовальщиком он был знатным и с головой немного не дружил. .

Князь Андрей сумел обездвижить двух противников, но и сам был ранен. Остался только один разбойник, но самый искусный и опасный. Именно он вывел из строя одного из русских офицеров каким-то хитрым ударом в лоб.

Против моего родителя он также применил этот прием, но тот отразил удар и сначала ранил соперника в ногу, а затем и обезоружил. На этом бой закончился.

Князь о чем-то поговорил с поверженным разбойником, после этого они перевязали друг друга, затем всех раненых, взяли шпаги и отошли огромные раскидистые кусты.

Вскоре они вернулись и к огромному изумлению и офицеров и разбойников стороны мирно разошлись. Кто-то кое как взгромоздился на своих лошадей, а одиного офицера и двух разбойников пришлось уложить в седлах и привязать, сидеть они сами не могли.

Оказалось, что Шарль и есть этот разбойник с которым мой родитель бился до последнего. Когда князь его обезоружил, то в обмен на свободу потребовал от Шарля выполнить три желания. Деваться тому было не куда, попадать в руки скорой на расправу отечественной Фемиды француз явно не хотел.

Первым желанием было обещание никогда не нападать на русских. После этого князь представился, рассказал где живет в Петербурге и взял обещание приходить на помощь его сыну, то есть мне, когда я окажусь во Франции.

А третьим желанием был показ секретного удара шпагой в лоб. То, что родитель владеет каким-то знаменитым и секретным приемом, я знал. А тут Шарль рассказал мне подробности.

Это был знаменитый и легендарный прием удар герцога де Невера, но в интерпретации Шарля. Когда он сражался на смерть тоострие клинка вонзалось между глаз противника, неся мгновенную смерть. В других же случаях противник получал эффектный удар в лоб, крови было много, но обычно ни кто не умирал.

Вот для показа этого приема князь с разбойником и отходили в стороночку за кустики.

Разбойники поправили своё здоровье и продолжили своё ремесло, орудуя на огромной территории от Парижа до Марселя. Данное Шарлем слово они держали и русских путешественников не трогали. Разбоем они занимались аккуратно, скрываясь под масками и все попытки властей покончить с ними были неудачные. Даже такая примета, как хромота Шарля не могла помочь в его поимки.

Месье Анри Ланжерон тайну своих братьев-разбойников знал и когда попал в Россию сразу же нашел дом моего родителя и узнал его по описанию Шарля.

Когда я уехал в Европу он послал письмо своим братьям, рассказал об изменениях в своей жизни, напомнил о втором обещании и описал меня и Ивана Васильевича.

Когда наш отставной капитан появился в Париже, Шарлю сразу же дали знать, он «полевыми» делами последние годы занимался мало, предпочитая вести жизнь добропорядочного семейного буржуа в одном из предместий французской столицы и он сразу признал его, настолько точен был месье Ланжерон в своем описании.

Шарль в Кале оказался намного раньше Ивана Васильевича и провел свою разведку, превзойдя в этом моего Герасима. Он быстро нашел себе информатора среди персонала гостиницы и вечером его агентша оказалась в постели графа, которому показала высший пилотаж постельных утех.

А когда «уставшая» от любви дама якобы заснула, в графу пришел его племянник и они в соседней комнате начали тихо обсуждать свои дела.

Агентша Шарля была большим специалистом в подслушивании чужих разговоров и знала кучу языков, в том числе русский и польский. Поэтому она всёне только великолепно услышала. но и поняла.

Когда племянник удалился, изобразила пробуждение, подарила графу еще немного удовольствия и покинула графа, рассказав тому байку о ревнивце старике-муже, который должен утром вернуться из Парижа. Самое удивительное, что в эту чушь Белинский поверил.

Дамочка узнала о планах графа почти всё и подтвердила информацию Герасима и причинах такой «страстной любви» этих господ у моей персоне. Их сиятельство не только имели зуб на моего родителя за старую дуэль, но и считали, что его вине семейная жизнь графской четы не сложилась, детей не было, она оказывается была беременна от моего родителя и после дуэли травами вытравила плод, много после этого болела и рано умерла.

А русский оказался тем майором, которому я прострелили руку. Служба у него после того как-то не заладилась. И был он племянником графини и злополучного генерала Михайлова, который кстати от полученного после той дуэли удара благополучно отошел в мир иной. Этот факт кстати объяснил слова генерала, что мой родитель с юности был подлецом.

Их сообщник поляк набрал десяток своих земляков для организации нападения на нас по дороге в Россию.

Нас они хотели ограбить и всех убить, в том числе и мою супругу с её камеристкой. Увидев среди нас синьора Марино, граф предположил, что мы поедем в Италию и решил, что напасть на нас лучше всего где-нибудь южнее Парижа.

До этого момента я рассматривал вариант обращения к властям, но после этого решил, что вопрос стоит или-или.

Шарль без слов понял мое решение и сказал, что его люди организуют свою засаду и всех порешат. Сказав это, он вопросительно стал смотреть на меня. Я несколько минут обдумывал то, что он мне сказал. Поворот судьбы еще тот, покруче инцидента в нижегородском имении или злополучной дуэли.

Но похоже, что действительно или-или.

— Хорошо, я согласен, но у меня два условия, — Шарль прищурился, весь обратившись в слух. — Первое, этих двоих вы берете живыми и я сам с ними раздираюсь.

Я сделал паузу, ожидаю ответа. Шарль кивнул и прикрыв глаза, ехидно улыбнулся.

— Я конечно покажу вам этот прием, Алексей, — мое имя он произнес совершенно чисто на русском. — Ведь это же второе?

Посовещавшись, мы разработали такой план.

Утром Иван Васильевич организует утечку информации, мы едем в Марсель, а оттуда морем в Италию. В Париж не заезжаем, а направляемся прямиком на юг.

Когда мы достигаем городка Аваллон, мы едем через Солье на Арне-ле-Дюк, рядом с которым в одном из старых замков живет тетушка моей жены. Дорога туда идет через два достаточно больших леса, в одном из которых очень удобно устроить засаду. И граф Белинский должен будет на это клюнуть. Выезд из Кале мы наметили через сутки.

Иван Васильевич начал выполнять свою часть плана, а я занялся тренировками с Шарлем.

За пару часов я хорошо усвоил технику этого смертельного удара и понял как можно уклониться если его проводят против тебя. Шарль оказался очень искусным фехтовальщиком и если бы не его раненая нога, у меня бы не было ни каких шансов против него. Ранение он кстати получил в бою с моим родителем и только это уберегло князя от разящего удара в лицо.

В Лондоне один из тренеров предложил мне отрабатывать технику боя левой рукой и мы постоянно с ним этим занимались. Шарль сразу понял, что я немного двурукий боец и предложил освоить этот удар слева.

Занимались мы с ним в итоге почти целый день, никогда еще к мня не было столь продуктивной тренировки, что было и не удивительным — более искусного фехтовальщика я еще не встречал.

На закуску он показал мне совершенно фантастический прием — укол противника из-за правого плеча, стоя к нему правым плечом. Для этого надо правда быть достаточно длинноруким и гибким, но пока еще таким и был. Поэтому у меня это то же получилось. И я тут же к дикому восторгу своего учителя изобразил это и левой рукой.

Как только опустилась ночь Шарль ушел тем же путем, ему еще предстояла встреча со своей агентшей, граф договорился с ней и на следующую ночь, это было его условие, когда она ушла посреди предыдущей.

Напротив гостиницы был цветочный магазин и если утром намеченного дня там появятся свежие розы очень необычного цвета, почти черные, это будет знаком от Шарля, что можно ехать.

Соня великолепно поняла что что-то неладно и после ухода француза устроила мне допрос с пристрастием. Глядя в её полные слез прекрасные глаза, я не мог ей врать и все рассказал как есть.

Жена выслушав меня отвернулась и несколько минут лежала молча. Мне даже показалась, что она не дышит. Затем резко повернулась ко мне и обняла.

— Алешенька, любимый, никогда не скрывай от меня ничего. Я же всё вижу и чувствую. И от твоих тайн мне только хуже становиться. И не переживай, если надо будет я легко перенесу морской переход в Геную, — Соня поцеловала меня так нежно, как еще ни разу не целовала. — У меня, любимый, больше ни разу не будет токсикоза.

Я понятия не имел, как сейчас в 19-ом веке называют это женское страдание и в разговорах с женой употреблял привычное мне слово. Она прекрасно поняла его значение и последовала моему примеру.

Весь день перед отъездом мы тренировались со шпагами и саблями, двое французов были хороши в спарринг и мне подтянуть подготовку своих людей, даже Прохор сумел провести пару удачных атак.

На рассвете дня намеченного отъезда посланный в цветочный магазин гарсон принес принес свежие розы необычайного почти черного цвета. Всё, пора ехать.

Через час мы тронулись в путь. Иван Васильевич был необычайно бледен и производил впечатление туго натянутой струны. Когда мы тронулись, он тихо сказал, что наш друг съехал еще затемно.

А вот французы Никола и Франсуа были радостны и веселы, вальяжно гарцуя перед гостиницей в ожидании выхода дам.

Когда Соня с Татьяной вышли из гостиницы, Франсуа как фокусник из ниоткуда достал две красивые алые розы и грациозно наклонившись в седле, с улыбкой протянул их удивленным дамам. А Никола в этот момент отсалютовал шпагой.

Эта сцена сразу же сняла всё наше напряжение и очень подняла настроение. По крайней мере у меня.

Ночью я еще раз прочитал описание давнего любовного подвига моего родителя и нашел там интересную деталь, которую раньше почему-то упускал. Это произошло еще в те времена, когда князь Андрей был гвардейским корнетом и значит еще ходил в женихах. А это многое меняло и возможно та незнакомая мне особа могла вполне стать княгиней, её ни кто не заставлял делать такой выбор.

Мой родитель от этого в моих глазах не стал благороднее, но в данной ситуации всё были хороши. Как говорится у кобеля не вскочит, пока сучка не захочет, а этот польский лузер должен был не гонор свой проявлять, а как мужчина честно и благородно отойти в сторону.

Эти мысли прекратили мои душевные страдания, в конце концов не я планирую хладнокровно планирую подлое убийство на дороге. А этим двум я вообще хочу дать еще один шанс поиграть в русскую рулетку, предложив сначала до смерти драться сначала графу, а затем недобитому майору, если конечно Белинский не уложит меня.

Соня знала о моих планах и была очень не весела и если Татьяна, получив розу, расцвела, то супруга только грустно улыбнулась.

Франсуа мои планы знал и Сонину реакцию понял совершенно правильно, улыбка на его лице исчезла, он выпрямился в седле и послал шенкелями своего скакуна вперед, французы должны будут ехать впереди нашего кортежа.

Соня с камеристкой ехали в карете. Кучером был Прохор. На запятках был Герасим, у него наготове были заряженные пистолеты. В карете тоже было оружие, но Татьяна о нем не знала. Во второй карете ехал синьор Аньтонио Марино, а Тимофей был кучером. Всё остальные были верхами.

Иван Васильевич и Сергей Петрович замыкали кортеж, а я с Архипом был в свободном плавании.

В городе Бонди под Парижем к нам присоединились двое из ларца, одинаковых с лица, родные братья Шарля близнецы Жан-Батист и Мишель, а Антонио уехал в Париж. Мы договорились что он догонит нас в Лионе.

Увидев братьев, Иван Васильевич сразу же успокоился и даже начал улыбаться. Мишель сразу же доложил обстановку.

Граф клюнул на нашу наживку и готовит засаду в большом лесу перед Арне-ле-Дюк, самонадеянно рассчитывая на свою безнаказанность. Расставаясь с агентшей Шарля, он пообещал ей вернуться после выполнения «миссии», так назвал задуманное им нападение на нас и пообещал сделать её графиней, предварительно избавив даму от уз предыдущего брака.

Это явно был перебор со стороны их графства и развеяло мои последние сомнения.

Именно в этом лесу когда-то и познакомились братья Ланжероны с моим родителем, но уже лет пять лес стал спокойным и безопасным. Но братья все равно присматривали за местми своей «боевой славы».

До Осера мы ехали не спеша и совершенно спокойно. В гостинице, где мы остановились на ночь, нас ждала весточка от Шарля, переданная гарсоном.

Следующую ночь мы должны будем провести в Аваллоне, а затем не сразу же за Солье свернуть в сторону и заехать в трактир немного в стороне от дороги.

Там мы должны будем остановиться и ждать известий, хорошо забаррикадировавшись в нем. Братья с Иваном Васильевичем, Архипом и Герасимом уедут вперед к месту засады, где наверняка будет схватка.

А я выйду на арену с заключительном акте этой наверняка кровавой драмы.

Супруга была просто молодцом, когда мы свернули с дороги она без слов все поняла, но вопросов задавать не стала. Камеристка Татьяна поняла, что что-то происходит не совсем хорошее когда мы, оставшиеся ждать в трактире, начали баррикадировать двери и окна второго этажа.

Идея моего неучастия в схватке в лесу мне не нравилась, но трезво рассудив я согласился с главным аргументом Шарля, моя задача сейчас обеспечить безопасность дрожавшей супруги.

Глава 6

За три часа до захода солнца вернулись Иван Васильевич, Архип, Герасим и Жан-Батист с двумя своими людьми.

Сразу же было видно, что они участвовали кровавой схватке, все кроме Жана -Батиста были ранены, тяжелее всех Герасим. От верной смерти его спас большой нательный крест, острие шпаги воткнулось в него и ушло вверх и сторону, проткнув его насвозь где-то ниже середины левой ключицы.

Мало этого клинок обломился, Герасима его так и привезли с торчащим обломком. Навык слушать ухом легкие у меня был, в своем дальнобое мне приходилось делать еще и не такое. Ничего подозрительного в его легких я не услышал, особого кровотечения то же не увидел и поэтому смело выдернул обломок клинка.

Франсуа с Николой быстро и ловко обработали рану каким-то своим чудодейственным, как они сказали оживляющим бальзамом, и ловко наложили повязку, Герасим тут же заснул.

Я оглядел остальных, у Архипа была завязана голова, он получил хороший удар в голову гардой шпаги, Ивану Васильевичу порвали одежду, но клинок прошел по касательной и только сильно ободрал грудь. Рана была хотя и обширной, но поверхностной, а кровотечение уже остановилось. Двое французов были то же ранены, один в руку, другой в ногу, но раны были легкие и они держались молодцом.

В засаде нас ожидало семнадцать человек, а наших было с моими людьми двадцать. Неожиданно напасть не получилось, поляки обнаружили противника и изготовились к бою.

Дрались только холодным оружием, на шпагах, саблях и ножах, шум стрельбой поднимать было ни к чему.

Поляки были воробьями стрелянными и сразу же поняли, что нападавшие пришли по их души. Поэтому драка была страшной и кровавой. Трусов и неумех ни у одной из сторон не оказалось и если бы не боевая виртуозность братьев Ланжеронов еще не известно какой был бы исход боя.

Все поляки полегли в схватке, а графа и бывшего майора взяли живыми и здоровыми, да еще и без единой царапины. Из братьев в руку был ранен Мишель, а вот среди их людей потери были значительные, в схватке были убиты пятеро наших людей.

Иван Васильевич с Герасимом остались в трактире, а я Архипом и Жаном-Батистом с его людьми поспешил к месту схватки.

Граф Белинский с бывшим майором сидели спина к спине под развесистым дубом.

— К сожалению, господа, я не участвовал в схватке. Но что бы ни кто ни здесь , ни на небесах, не обвинил меня в трусости и в том, что я расправился с вами чужими руками вы сейчас, господа, возьмете вновь в руки шпаги и мы с вами сразимся. Сразу говорю, что у вас только шанс убить меня, но не остаться в живых.

Граф с племянником молча встали, взяли брошенные к ногам шпаги и в ту же секунду бросились в атаку на меня.

Бывший майор оказался немного проворнее и подскочил ко мне первым. Шпагу он держал в левой руке, но очень уверенно. Я поймал его выпад, отбросил в сторону клинок и с левой врезал ему кулаком в грудь. Он зашатался и медленно опустился на пятую точку, вытаращив глаза и хватая по-рыбьи воздух.

Я же сделал два шага в сторону и назад. Это позволило мне занять боевую стойку и отразить первый выпад графа. Он меня наверняка проткнул бы меня, останься я на месте.

Мне удалось поймать его кипящей ненавистью взгляд, страха в нем не было. Если бы он атаковал немного расчетливей, то его бешеный выпад возможно достиг бы цели.

Буквально подождав несколько секунд, граф бросился вперед в новую атаку. Соперник он был серьезный. А ненависть похоже придавала ему только силы и мастерство. Вдобавок ко всему бывший майор тоже изготовился для атаки. Похоже пришло время самому атаковать, сразу с двумя соперниками мне не справиться, слишком граф хорош.

Я нанес два быстрых прямых удара, четко фиксируя, что еще мгновение и майор атакует меня. Сделает это он слева, а я в любом случае не успею развернуться к нему.

Граф парирует мой прямой удар вниз, я, не отступая назад и не меняя положения предплечья, подаю корпус вперед и одной кистью быстро поднимаю шпагу.Его клинок превратился в простую бесполезную железную палочку, а мое жало беспрепятственно вонзается ему промеж глаз.

Бывший майор на какое-то неуловимое мгновение оторопел и как бы замер и этого мне хватает. Я разжимаю правую кисть, моя шпага остается в теле графа, а левая рука автоматически подхватывает шпагу, выпавшую из разжавшейся руки графа.

Мой противник делает небольшой шаг и собирается нанести удар в незащищенную половину моего тела.

Но я неожиданно и резко разворачиваюсь к нему левым плечом, защищаясь этим движением и тут же через это плечо, не глядя, наношу укол.

Клинок входит в тело майора, я не просто это ощущаю, я слышу как он разрывает человеческую плоть. Шпага вырывается у меня из руки и обламывается у самой гарды. .

Я оборачиваюсь и вижу падающего навзничь майора. В его груди торчит обломленный клинок. Он начинает хрипеть и изо рта у него фонтаном начинает бить кровь. Бой закончен. И только в этот момент я почувствовал жгучую боль в правом плече и скосив взор, увидел разорванный рукав и свою кровь.

Подбежавший Шарль молча разорвал рукав и достав носовой платок, наложил , выше раны жгут. Кровотечение тут же прекратилось.

Рана была неглубокой, но граф клинком мне повредил какую-то поверхностную артерию и крови было много.

Французы тут же дали мне выпить какой-то очень ароматный бальзам в выраженным вкусом валидола. В голове тут же загудело и все помутнело в глазах, а еще через несколько мгновений я как тумане увидел как Шарль прижигает мне рану. Удивительно, но боль была терпимая.

Через полчаса в голове просветлело, боль почти прошла, осталось только не большое жжение.

Пока я приходил в себя, братья Ланжероны полечили и перевязали всех раненых. Кроме Герасима, тяжело раненных было еще двое. Когда я окончательно пришел в себя, все наши бойцы чисто внешне были в совершенном порядке, только у Архипа были видимые следы полученного ранения, повязка на голове.

Убитых поляков, графа и его племянника погрузили на лошадей и увезли, Шарль сказал, что их сегодня же отпоют, а завтра он покажет мне где их похоронили. Своих павших и тяжелораненых французы увезли отдельно.

В трактир, где нас с нетерпением ожидали мы вернулись уже далеко затемно. С нами опять поехал Жан-Батист со своими людьми.

По дороге он упреждая разговор на гнилую тему сказал, что им не нужны ни какие деньги, а вот семьям погибших помочь не помешает и назвал сумму, значительно меньше намеченных мною для этого сто тысяч фунтов.

В полдень следующего дня мы тронулись в дальнейший путь. Помимо Франсуа и Николы нас до Марселя сопроводил и Жан-Батист со своими людьми.

Особых впечатлений от Франции у меня не было, я её в свое время исколесил вдоль и поперек. На каком-то этапе своей водительской работы у меня стало получаться через всякие признаки прогресса видеть красоту природы и то, что люди создавали и чем жили веками, ну или остатки этого.

Поэтому у меня легко получалось представить в своей голове, какой например была жизнь французской провинции много лет назад, также как и нашей России. Я этого мне лично достаточно было выезда куда-нибудь на место, а потом походить по музеям, особенно где было много картин и различных панорам, типа Бородинской или Севастопольской.

Но одно меня потрясло до глубины души: Франция была французской. Конечно в Марселе, особенно в порту и окрестностях ,я видел иностранцев и не только европейцев, но и арабов, турок, достаточно часто, встречались негры. Но это было не массовое явление. А провинция была сплошь французской.

Соне непарижская Франция понравилась, а её камеристка Татьяна вообще была без ума от наших сопровождающих.

В Геную мы приплыли через две недели. Удивительно, но факт, супруга действительно справилась со своим токсикозом. Погода как по зкакзу стояла великолепная, чуть ли не летняя, море было на удивление спокойным и морское путешествие из Марселя в Геную доставило нам огромное удовольствие. Слева действительно был Лазурный берег, рядом постоянно были устраивающие представление дельфины,безумно красивые восходы и заходы солнца и прекрасная морская гладь.

О случившимся во Франции не было ни каких разговоров. Даже Соня ничего не спросила у меня, Только вечером в постели погладила мою раненую руку, когда увидела повязку. Архип снял повязку на следующий день. А старый солдат просто переоделся и вел себя как ни в чем не бывало, не подавая вида, что у него на груди рана.

С Герасимом было сложнее. Я очень переживал как он перенесет морской переход, но всё обошлось и в Генуе он резко пошел на поправку.

У меня было достаточно времени что бы еще раз всё взвесить и обдумать. Мне очень понравился капитан нашего корабля и я пригласив его в свою каюту, показал ему чертежи Антонио и спросил:

— Месье Перрен, что вы думаете о таком корабле? — капитан моего вопроса естественно ждал и тут же ответил.

— Я хорошо знаю верфь синьоров Марино. Во всем Средиземноморье им наверное нет равных. Корабли-легенды не раз сходили с их стапелей. Я не слышал ни одного плохого отзыва о построенных ими кораблях.

Старый моряк еще раз внимательно посмотрел на чертежи Антонио и добавил.

— Если они построят это судно, это будет очередной шедевр. Но у всех кораблей построенных на этой верфи есть один большой недостаток, — капитан улыбнулся, — они очень дорогие. Наверное самые дорогие в мире.

Беседа с капитаном Перреном подкрепила мое мнение о проекте Антонио Марино. В нашей компании никто не разбирался с кораблях и тем более в их строительстве и я решил привлечь в качестве эксперта адмирала.

Сразу же после разговора с Антонио я послал ему письмо и даже успел получить на него ответ за те дни, что мы провели в Кале.

Адмирал ответил «да» и тут же направился в Геную, но как истинный моряк он предпочел в Италию плыть, а не ехать.

В Рапалло, примерно в двадцати километрах от Генуи жил один офицер служивших когда-то под его началом. Во времена войн с Наполеоном он женился на итальянке и выйдя в отставку уехал в Италию.

Хозяин верфи Паоло Марино, высокий седовласый, но еще крепкий старик, успел получить письмо внука и провести большую подготовительную работу.

Обсуждать с синьором Паоло было по большому счету оказалось нечего, все принципиальное мы обсудили с Антонио. Мои условия и требования для старшего Марино оказались приемлемые и уже вечером дня нашего прибытия мы с ним подписали предварительный договор.

Окончательное решение будет принято после визита на верфь.

Сойдя на генуэзский берег я сразу же отправил гонца в Рапалло, будучи уверенным, что адмирал уже ждет нас. В своем послании я еще попросил его навести справки о верфи синьоров Марино. И я не ошибся, старый морской волк к полуночи буквально прилетел по моему зову и в полдень мы с ним отправились на верфь.

Но сначала после короткого ночного сна адмирал ознакомился с чертежами корабля и тут же вынес свой вердикт.

— Наши бараны совершили огромную ошибку, отвергнув этот проект. Я не нашел здесь ни одной ошибки. Ты, Алекс, — адмирал «по-родственному» обращался ко мне именно так, — не пожалеешь, что построишь эту посудину. А насчет перехода через Атлантику я тебе скажу так, надо пробовать, а не разглагольствовать, сидя на берегу.

Отзыв товарища адмирала о «Верфи Марино», а именно так она называлась, был хвалебный и она нас не разочаровала.

Финансовое положение верфи сразу же улучшилось, как только прошел слух, что Антонио возможно нашел заказчика для своего корабля и его дед к нашему приезду привел своё предприятие в порядок. Конечно до идеального было далеко, но из рассказа Антонио я всё представлял даже хуже.

Последние три месяца на верфи не было ни каких работ и еще бы пара недель и все работяги синьоров Марино просто бы разбежались. Но сейчас почти сотня человек человек плотными группами стояли и смотрели как мы ходим по верфи.

Закончив обход, я посмотрел на адмирала, он мне молча кивнул, так мы с договорились если его положение на верфи устроит.

Сергей Петрович, Иван Васильевич и Архип, у которого был окончательный текст договора, держались немного сзади нас с адмиралом и синьоров Марино.

Я повернулся к Архипу.

— Подай-ка нам бумаги, — подписав договор, я протянул его синьору Паоло. Он медленно и торжественно поставил свою витиеватую подпись и обратился к внуку.

— Антонио, позови синьора Джованни, — синьор Джовании был нотариусом семьи Марино и заранее приехал на верфь.

Как только он все оформил и вручил мне и синьору Паоло наши экземпляры договора, Антонио сразу же вышел из конторы верфи и что-то крикнул.

Я вышел следом за ним и ахнул от изумления. Ни один человек не стоял на месте, все бросились что-то делать. Антонио довольно улыбнулся и сказал:

— Нельзя терять ни минуты, год это очень мало для такого корабля.

После этого мы еще пару часов провели на верфи, Сергей Петрович о чем-то с пристрастием расспрашивал синьора Джованни, Иван Васильевич с адмиралом просто гуляли, внимательно все рассматривая, а я беседовал с синьорами Марино. Мне нужно понять, смогут ли они построить корабль, пригодный к плаванию в северных широтах.

Итогом нашей беседы было мое решение про финансировать Антонио еще на десять тысяч фунтов. Он должен за полгода, максимум за девять месяцев, создать проект нужного мне на Северах транспортного судна. Причем оно обязательно должно нести и какое-то вооружение.

В Генуе нам больше делать было нечего, но мы задержались еще на несколько дней, Герасим в средиземноморском климате выздоравливал не по дням, а по часам.

Мы с Соней осмотрели все красоты древнего города, побывали в строящемся Театре Карло Феличеи внебольшой деревушке Вилла Ваккарецца, в окрестностях Генуи, где скоро появится монументальное кладбище Стальено, которое будет знаменито на всю Европу великолепными надгробными скульптурами.

Адмирал вызвался помочь синьорам Марино и найме нужных специалистов в Соединенном Королевстве и еще два дня провел на верфи, Сергей Петрович почти все время провел в конторе синьора Джованни, Иван Васильевич с Архипом как тени следовали за нами с Соней. Я хотел было возмутиться, но супруга неожиданно показала характер, заявив мне.

— Это мое распоряжение и прошу вас, Алексей Андреевич, не возражать, — Иван Васильевич только развел руками, а мне пришлось естественно согласиться.

Вечером накануне нашего отъезда Сергей Петрович отчитался о своих беседах с Джованни.

Финансовок положение семьи Марино было незавидное. Если больше не будет ни каких проколов, то все равно в течение следующего года надо будет заплатить почти сто тысяч фунтов долгов, даже наш супервыгодный заказ не сможет спасти их от краха, он всего лишь отсрочивает его. Ну, что же я принял это к сведению, если синьоры Марино построят то, что обещали, то им будет сделано очень интересное предложение, но это всё пока планы.

Из Генуи в Россию мы направились через австрийские пределы. Задерживаться где-либо у меня не было ни какого желания. Те, кто хают наше Отечество времен Николая Первого не бывали в Сардинском королевстве и Австрийской империи после наполеоновских войн. Вот где был произвол и разгул реакции, так это в королевстве Виктора-Эммануила.

Сей персонаж в частности возвратил иезуитов, отнял у своих подданных всё, что им принесли французы, снова предписал евреям носить особые знаки и лишил их права владеть недвижимостью, восстановил всякие особые суды с применением колесования и четвертования.

Правительство этого самодура даже уничтожило проложенные французами дороги, а построенный ими мост через По близ Турина был спасён от разрушения только благодаря часовне возле моста поставленной в честь возвращения короля. А вот все введённые французами весьма тяжёлые подати сохранились.

Даже Австрийская империя на сардинском фоне могла считаться либеральной, хотя Габсбурги действительно построили «тюрьму народов». А уж та же Великобритания была на их фоне светочем свободы и демократии, да и Франция с Россией в этом отношении отличались в лучшую сторону.

В 1821-ом году в Сардинском королевстве произошёл бунт, его кроваво подавили, австрийские войска в этом деле очень посодействовали и после этого Север Италии постоянно трясло, смуты возникали постоянно и их опять силой давили.

В Генуи всё было более-менее спокойно, но задерживаться особых резонов не было. В любой момент иезуитские ищейки могли начать совать свой нос куда не следует, и хотя собеседник Сергея Петровича уверял его о полнейшей нашей безопасности мы, как только Герасим почувствовал себе здоровым покинули родину Колумба.

Глава 7

Через две недели мы были в Варшаве. Спешить особо не спешили, но и ни где без необходимости не задерживались, кроме ночевок сделали две короткие остановки в Милане и Вене, Соня хотела посмотреть оперу в «Ла Скала» и в австрийской столице. А вот в Венецию заезжать желание не возникло.

В Варшаве нам пришлось задержаться на пару дней, я умудрился по дороге ужасно устать и совершенно выбился из сил. Скорее всего это была запаздалая реакция на «французское» приключение.

Я об этом не пожалел, так как решил из этой остановке извлечь пользу.

Приближались времена очередных потрясений Европы и России. И если на европейских революционных потрясениях я планировал банально хорошо заработать, то российские бедствия хотелось немного хотя бы смягчить.

В медицине я, со своими житейскими знаниями 21-ого века разбирался почти во всех вопросах куда лучше чем доктора века 19-ого. Поэтому для Матвея я написал медицинский трактат о холере, надеялся быть услышанным и смягчить разгул эпидемии которая придет в Россию через год, а через два прокатится десятками тысячами смертей и холерными бунтами.

А следом и на фоне этого случится Польское восстание с многочисленными жертвами с обеих сторон и последующим разгулом русофобии в «цивилизованной» Европе. И вот с этой заразой я хотел немного побороться.

О Польском восстании я знал мало. Из персоналий знал Петра Высоцкого, князя Адама Чарторыйского, графа Юзефа Залуского и генерала Хлопицкого. Знал, что императорский Наместник Великий князь Константин Павлович проявит соплежуйство и что поляков в конечном разобьет генерал Паскевич.

Причем действительно знал я только биографию и деятельность одного человека - Петра Высоцкого, а про остальных просто паровозом с ним, в частности про Юзефа Залуцкого только то, что его поперли из Варшавы свои же товарищи вместе с Высоцким, а в истории России он прославился только бездарным командованием под Варной во время войны с турками.

Да, еще я знал, что польская армия почти вся изменила Государю, даже лояльная часть из грекокатоликов, которую великий князь Константин оскорбит, заставив на параде отдать честь установленному памятнику Николаю Копернику.

Информации с одной стороны много, а с другой мало и как действовать я не знал.

Но начинать с чего-то все равно надо и по дороге домой я завел разговор на эту тему с Сергеем Петровичем и Иваном Васильевичем.

У убитого мною графа Белинского с собой были интересные письма. Их было что-то около полусотни, большинство на какие-то житейские темы и я совершенно не горел желанием копаться в чужом белье.

А вот мои сотрудники, господа Охоткин и Тимофеев, думали по-другому и на пару их тщательно проштудировали, а потом дали мне для прочтение пять очень интересных писем.

Одно из них было написано каким-то Петром и говорилось в нем, что скоро король захочет подержаться за корону и надо ему помешать. А когда не будет короля, то проще будет склонить на свою стороны войско.

В остальных письмах Петр сообщал, что сторонников свободы, готовых идти до конца становится всё больше и особенно радует, что в войске. Но это всё были общие слова, ни какой конкретики.

А в пятом письмо её было хоть отбавляй. Сначала Петр написал, что его наконец-то его служба в гренадерском полку заканчивается, он возвращается в инстркутором в родную Школу подхорунжих и теперь количество офицеров, сторонников их благородного дела освобождения Польши, будет только увеличиваться.

Далее он рассказывает, что связанных с русскими заговорщиками поляков Польский сеймовый суд скорее всего признает невиновными или назначит очень мягкое наказание и что надо бороться за освобождение патриотов, майора Валериана Лукасинского и полковника Игнацы Прондзиньского.

Здесь я уже предположил, что этот неизвестный Петр ни кто иной как господин Высоцкий, а вот кто такие майор Валериан Лукасинский и полковник Игнацы Прондзиньский я не знал.

Но зато этих персонажей отлично знал Сергей Петрович. Это были польские заговорщики, причем майор Лукасинский был арестован и осужден еще в 1822-ом году.

У обоих моих сотрудников были достаточно обширные связи в Царстве Польском, особенно у Ивана Васильевича. Среди его сослуживцев и боевых товарищей были и поляки, некоторые из них продолжали служить в армии Царства Польского. У Сергея Петровича связей было намного меньше, но они были на мой взгляд очень серьезными, это были связи деловых людей.

Поэтому вынужденную задержку мы решили использовать для зондирования настроений в Русской Польше, используя связи моих сотрудников. Я же под бдительным оком супруги лежал в постели, отсыпался и пил чай с липой, медом и малиновым вареньем.

Ни каких признаков опасности в Варшаве не было, но береженого бог бережет, поэтому ни каких визитов мы не делали и старались соблюдать инкогнито своего нахождения в Польше. Иван Васильевич настоял, что бы мы на время нашего пребывания в польской столице разместились в расположении одного из русских кирасирских полков, командира которого когда-то служил в гвардии и мой родитель был его первым командиром эскадрона, а господин отставной капитан вместе с ним бил французов.

Двухдневные изыскания моих сотрудников не принесли нам никакой информации о готовящемся заговоре. Действительно поручик Петр Высоцкий не давно был переведен из 4-ого гренадерского в Школу подхорунжихинструктором по строевой подготовке, но ни каких нареканий на него не было и все давали ему лестные характеристики. К моему удивлению абсолютно ничего интересного не узнал и Сергей Петрович, правда у него должна была состояться еще одна встреча, как он выразился с еврейским финансистом, а проще говоря с ростовщиком.

Полковой командир, полковник Антонов, перед нашим отъездом пригласил отужинать. Он оказывается несколько раз видел меня когда я пешком ходил под стол и с удовольствием вспомнил годы боевые когда они с Иваном Васильевичем били вместе супостатов.

Когда закончились воспоминания зашел разговор о настоящем и полковник рассказал нам очень интересные вещи.

— Несколько лет назад здесь были сильные сепаратистские настроения, ни какие доводы, что под сенью имперских орлов наконец-то началось процветание этого края, на польский гонор повлиять не могли. Различные общества, ратующие за восстановление Речи Посполитой действовали почти открыто. Сейчас после разгона всех этих обществ, проведенных арестов и первых судов все притихли. Но сеймовый суд уже большинство привлеченных к суду за связь с нашими заговорщиками признал не виновными и я уверен, что наказаны будут единицы, да и то чисто символически, особенно на фоне того как своих наказали, — полковник замолчал и нервически закашлялся. Тема декабристов была очень болезненной для всего русского общества, особенно для гвардии и армии в целом. Практически каждый офицер в чинах старше поручика знал кого-нибудь, кто был в той или иной степени привлечен по этим делам.

—Это неминуемо приведет к появлению новых тайных обществ, только они теперь будут хитрее и изощрённее. Наместник заигрывает с ними, в польской армии огромное количество офицеров и генералов воевавших с нами на стороне Бонапарта. А ты, Иван, я думаю хорошо помнишь как они воевали с нами. Особых лавров на поле боя они не снискали, а вот мародерство и величайшие неистовства в Москве это на их совести, — старый вояка в ярости сжал кулак, если бы была возможность он сейчас наверняка пустил бы его вход. Несколько секунд длилась пауза пока полковник успокаивал свою вспыхнувшую ярость.

— Господин полковник, а какие настроения в армии? — спросил я, мои знания 21-ого века вполне могли отличаться и не точностью.

— А армии, как это не удивительно, пока всё неплохо. Думаю большая часть генералитета и обер-офицеров при случае останутся верными Государю. Как и в России революционной заразой больше заражены младшие офицеры, — это был уже исторический факт. Большинство старших офицеров и генералов, в частности многие командиры полков, на кого серьезно рассчитывали декабристы, особенно на Юге, не поддержали выступление.

— В армии много грекокатоликов, они в целом лояльны к России, многие из них например французов с вилами встречали, — продолжил свой рассказ полковник. — Но боюсь, что наш сумасбродный Наместник сделает какую-нибудь глупость и оттолкнет их от себя. Ни кто больше Константина Павловича не приносит в Польше вреда русским интересам.

Тут полковник как в воду глядел, скоро Великий князь Константин Павлович это и сделает, когда на параде в честь открытия памятника Николаю Копернику заставит всех без разбора отдавать воинские почести, чем оттолкнет от себя многих солдат и офицеров. Коперник конечно великий астроном, но для массы простых солдат и офицеров он в первую очередь католический священник и требование приветствовать его жуткое оскорбление религиозных чувств и грекокатоликов и православных.

— А в предстоящей войне с турками, — о грядущем очередном столкновении с Портой в российских пределах не говорил только ленивый, — польская армия благодаря заботам Константина Павловича участия не примет, хотя было не плохо таким способом выпустить пар из польского котла, — закончил полковник поставив жирную точку в своем повествовании о польских делах.

Ранним утром следующего дня мы выехали из Варшавы. Для сопровождения нас до Ковно полковник выделил целый взвод своих кирасиров, он видя мой очень очень понятный интерес к польским делам решил подстраховаться.

Сергей Петрович должен будет нас догнать, его важный контакт вернулся из Берлина поздним вечером и он сразу же прислал посыльного.

Архипа я решил оставить с господином Охоткиным, афишировать цель задержки Сергея Петровича было не резон, а одного его оставлять было совсем не камильфо.

Из Варшавы я уезжал с тяжелым настроением, никаких рычагов воздействия на ход событий я не видел. Конечно можно просто пристрелить главного фигуранта дебюта будущего бунта, но это скорее всего наоборот подхлестнет польский молодняк, он уже пользовалсяогромной популярностью в среди кадетов Школы.

Единственной моей надеждой был генерал Бенкендорф, я попытаюсь донести до него свои знания, под маркой каких-то «подозрений и глубокомысленных выводов».

Сергей Петрович с Архипом догнали нас очень быстро и известия он привез тревожные.

Недаром незабвенный папаша Александра Филипповича Македонского говаривал еще больше двух тысяч лет назад про силу осла груженого золотом. За многие века в этом деле ничего не изменилось.

В финансовой паутине охоткинского контакта, судя по всему, завязло очень много больших и маленьких людей Царства Польского и он открытым текстом заявил Сергею Петровичу, что очередной выброс польского гонора неизбежен и ни что не сможет предотвратить его.

Сам он ждал его с ужасом, по древней польской традиции в любом случае рано или поздно начнут бить. Как он сам выразился, по его еврейской роже. По это всё лирика, её к делу не пришьёшь. Но неожиданно последовала и конкретика, причем без какого-либо нажима со стороны Сергея Петровича.

Первое,что конкретно услышал он услышал было то, что опасения полковника не беспочвенные. Покойный граф Белинский успел донести свою негативное отношение в моей персоне до соплеменников и в Варшаве были люди жаждующие свести со мной счеты.

О бесследном исчезновении их сиятельства, его племянника и нескольких французских поляков уже было известно. А так как граф оказывается известил своих варшавских корреспондентов о открытии сезона охоты на меня, то они резонно решили. Эти исчезновения произошли не без моей помощи.

Вторым было обещание прислать весточку когда появится конкретная информация о планах польских заговорщиков.

Такая готовность к сотрудничеству незнакомого еврейского ростовщика меня совершенно не удивила. Когда мы уезжали из Лондона, улучив минуту. Сергей Петрович неожиданно для меня вернулся к нашему разговору о верности его служения моей персоне.

— Ваша светлость, — я ни как не мог понять, в каких случаясь он и Иван Васильевич, обращаются ко мне не по имени-отчеству, а титулуют меня светлостью, — я до гробовой доски буду верно служить вам, но пожалуйста, не интересуйтесь без надобности моим прошлым. В нем нет ничего стыдного или позорного, но много такого,что тягостно вспоминать.

Мне очень хотелось знать, что связывает Сергея Петровича с ростовщиком так, что тот готов идти на смертельный риск предлагаю свои услуги осведомителя в таких делах. Но раз меня в такие детали не посвящают, значит так надо.

За несколько верст до Ковно Иван Васильевич предложил устроить небольшой привал и созвал «военный» совет в составе пятерых человек, кроме нас троих в нем принял участие карасирский офицер и моя супруга.

Где-то в Австрии перед приездом в Варшаву у нас состоялся очень интересный разговор. Софья Андреевна заявила, что ей невыносимо жить, когда у меня есть от неё какие-то тайны из-за которых льется моя кровь. Если мы с неё одно целое, как это должно быть в настоящем супружестве, то ни каких тайн не должно быть.

На самом деле я ничего не имел против, у меня именно такими были идеальные представления об отношениях супругов. Поэтому еще в польской столице я откровенно все рассказал жене и сейчас она полноправно участвовала в нашем совете. Надо сказать, что мои помощники этому факту ни сколько не удивились, приняв его как должное.

Долго мы не совещались, Сергей Петрович сказал, что нам надо, не задерживаясь ни где в Литве, как можно быстрее оказаться в русских губерниях и весь вопрос только в самочувствии моей супруги и желательности нашего дальнейшего сопровождения кирасирами.

Софья Андреевна заверила, что безостановочная езда её не утомляет и в карете ей совершенно комфортно. Приобретенная в Италии две карета были действительно хороши, потрясающе мягкий и тихий ход и наверное максимум для 19-ого века удобств, в каждой два полноценных спальных места, отопление, настоящий стол, естественно складной, внутренние газовые фонари и санитарные удобства. Чисто внешне это были конечно огромные, но производили впечатление легких и чуть ли не воздушных конструкций. На самом деле их корпуса были сделаны так прочно и надежно, обшитые тонкими металлическими пластинами они выдерживали выстрел в упор из любого ружья.

Кирасирский поручик заявил, что у него приказ сопровождать нас хоть до самого Петербурга, проблема только в скудности средств для такого вояжа. Эту проблема естественно на самом деле не проблема и мы решили не задерживаясь ни где устремиться в Псков, а там и рукой подать до Нарвской мызы.

Вперед я решил выслать Герасима с Прохором в сопровождении трех кирасиров. Они должны максимально рано организовать вам встречу конвоем с мызы, мне хотелось освободить служивых как можно быстрее.

Такие меры предосторожности я считал совершенно излишними, но Иван Васильевич заявил, что он пару раз приметил за нами слежку и супруга поддержала предложения. Сергей Петрович тактично промолчал, а поручик просто взял под козырек. Два один, при двух воздержавшихся, пришлось подчиниться.

Опасения Ивана Васильевича вероятно были не беспочвенные. По крайней мере после Ковно стала ясно что нас действительно сопровождают какие-то люди. Поняв, что кирасиры едут с нами и дальше они перестали скрываться и демонстративно ехали следом в паре саженей от нас. .

Нападать на армейский взвод эти люди конечно не решились, но видеть их почти постоянно на хвосте было неприятно. Камеристка Татьяна оказалась большой трусихой и прямо спросила у поручика не боится ои он нападения этих людей.

— Что вы, сударыня, напасть на две титулованные особы, одна из которых еще и русскоий офицер с целым взводом кирасир, это через чур для этих подлецов, они способны только сделать что-нибудь из под тишка, — поручик был графом Петром Николаевичем Ростовым, я чуть с лошади не свалился когда он представился.

Но постоянный хвост графа стал раздражать и он предложил мне сделать засаду, а когда я не согласился, то на одном из постоялых дворов за Вильно о чем-то несколько минут говорил с его хозяином, отчаянно жестикулируя.

Когда мы тронулись дальше поручик подъехал ко мне и тихо сказал:

— На обратной дороге я буду знать, кто эти люди и по возможности сообщу вам.

— А вы, граф, не опасаетесь за свою безопасность, ведь вам еще возвращаться и служить в Варщаве?

—Нисколечко, князь, не боюсь. Как только я вернусь в полк, то сразу же отправлюсь в Кишинев. Скоро война с турками. А польская армия будет только зубоскалить, воевать они не будут, вот я и добился перевода на юг.

Первую более менее большую остановку мы сделали при переправе через Западную Двину. Не знаю был ли на ней лед в эту зиму, но сейчас даже разлива особого не было видно и мы переправились без проблем.

На переправе мы наконец-то гарантированно избавились от хвоста. На полпути от Вильно до Двины двое конных демонстративно ехали за нами паре сотне метров сзади и только перед рекой они развернулись и поехали назад.

Глава 8

Что бы не говорили турбопатриоты в 21-ом веке, но сейчас в веке 19-ом, где я оказался прямиком из будущего, моему взору предстала безрадостная картина русской действительности. Конечно русский народ не был таким забитым, угнетенным и нищим как писали и изображали некоторые деятели, но разница в уровне жизни с Европой уже была, особенно с Англией. Да и издержки крепостного права бывали частенько, например, русских мужиков и баб пороли по всей России на каждом шагу.

А вот европейская нация — поляки, здесь давали нашим самодурам большую фору, такого в Европе наверное уже ни где нельзя было увидеть, разве только в Османской империи.

Но меня в первую очередь волновали русские дела, была бы моя воля, я бы отрезал Польшу по будущей линии Керзона и поставил бы на границе стену, Матушка Екатерина ни пяди польской земли не взяла, а вот внучок её от всей души хапнул, да еще и облагодетельствовал их конституциями и прочим. А русскому мужику только Божью благодарность пообещал за своё личное спасение и спасение всей России от нашествия супостата.

Одна история с военными поселениями чего стоит, глупые историки повесили это дело на Аракчеева, а он на самом деле был против и чуть ли не на коленях умолял императора Александра не делать этого. А революционная зараза, которую царь-батюшка припер из Европы! Какой дурак его мог назвать Благословенным.

Вот примерно такие мысли теснились в моей голове, когда мы оказались уже в русских губерниях и я увидел первых нищих и попрошаек. Голод в России на самом деое был всегда, не было ни одного года, что бы где-нибудь в огромной империи не было не урожая и следом за ним и бескормицы.

И никто ни разу не пытался создать какой-нибудь государственный запас зерна, что бы помогать своему голодающему народу. А вот гнать зерно в Европу, это всегда пожалуйста.

Миллионам нищим не подашь и даже тысячи затруднительно, поэтому в некоторых местах приходилось ехать чуть ли не закрыв глаза, особенно когда под Псковом кончились последние деньги и последние крохи провизии. Потрясенные кирасиры. Видя как мы с женой раздали всё до последнего, тоже опустошили свои сумки и седельные мешки.

В Пскове нас уже ждали бурмистр Нарвской мызы с двумя десятками вооруженных мужиков и уездным полицмейстером с двумя своими служивыми.

С собой бурмистр привез денег и различной провизии, причем и того и того он привез как говориться от души.

Я щедро отблагодарил на службу поручика с его кирасирами, по их расплывшимся в улыбках лицам, мне стало понятно, что они явно рассчитывали на меньшее. Графу Ростову я пожелал успехов в его будущих баталиях.

Кирасиры после короткого отдыха отправились в обратный путь, а мы не мешкая к себе.

Полицеймейстер был так доволен оказанной мне услугой, что казалось сейчас взлетит ввысь от распирающей его радости. Понять его можно, когда еще представится такая возможность угодить такому вельможе, как светлейший князь Новосильский.

Все приехавшие с мызы с нескрываемым любопытством смотрели на свою новую барыню, хорошо понимая, что судьба кого-нибудь из них может оказаться в её руках. Скорее всего они помнили тот разгон, который матушка устроила когда уезжала за границу.

К моей огромной радости, среди приехавших с мызы, я увидел Петра. Он был, что называется с корабля на бал. Пока мы путешествовали по Европам и занимались всякими делами, он быстренько сплавал в Новый Свет, за пару дней выполнил мои поручения, как по заказу у четы Мюрреев были гости из Техаса, да не просто гости, а посланцы от самого Стивена Остина и Петр все мои предложения озвучил можно сказать чуть ли не в первые уши. По крайней мере Стивен о них узнает только через одного посредника.

Со слов Петра первая реакция была можно сказать резко отрицательная, но когда Мюррей подробно разжевал техасским товарищам все предлагаемые финансовые плюшки, они сильно призадумались, особенно когда Джо продемонстрировал пачки долларов, полученные им по моему векселю в Нью-Йрке.

Матушка со своим мужем ответное послание писали всю ночь и Петр в итоге в Новом Свете провел всего день, ночь и день. После ночи, проведенной в бурных дебатах, техасские делегаты еще раз заставили Петра повторить мои предложения. На этот раз они слушали его очень благожелательно и внимательно.

Письмо от четы Мюрреев меня порадовало, сам Джо очень положительно отнесся к моим планам и предложениям и обещал сделать всё от него зависящее.

Его бизнес с моей помощью процветал, пару раз у него были финансовые проблемы, но мои деньги помогли ему устоять в штормах дикого американского капитализма и сейчас он стоял на ногах «как базальтовая скала посреди океана».

Это высокопарное высказывание было написано по-русски и рукой матушки, что меня сильно позабавило.

Про свои железнодорожные дела Джо то же очень подробно отписался. Общий итог положения дел со всеми его бизнесами получался блестящим, благодаря моим вливаниям у «Мюррея и Компании» не было ни каких долгов и даже в ближайшее время можно было ожидать первые прибыли.

Мальчик рос здоровым и сильненьким и очень радовал своих родителей.

К сожалению Петру не удалось встретиться в детьми Джо, двое старших сыновей были все в делах на строительстве железной дороги, а младшие были в гостях у тетушки, сестры Джо, в Филадельфии, у них были какие-то вне плановые каникулы.

Петра матушка встретила очень сердечно, но по его впечатлению от русской княгине у неё почти ничего не осталось.

В тут же, не откладывая, послал распоряжение в Лондон до начала лета отправить Мюрреям еще сто тысяч фунтов. Джо не просил дополнительной помощи, но Петр не зря ел хлеб в Лондоне и без слов понял, что вложения в американский бизнес сейчас очень перспективное дело и очень укрепит позиции моего делового партнера, особенно в глазах техассцев.

Пока я разговаривал с Петром нарвский бурмистр о чем-то оживленно беседовал с Прохором, иногда отчаянно жестикулируя и разводя широко руки. Закончив с получением отчета об американских делах, я подозвал к себе Василия.

Из Аниных отчетов я знал, что дела у него идут не плохо, особенно с рыбными делами.

Есть такая поговорка, хочешь узнать человека, дай ему власть. У нас в армии её очень любил наш замполит. Гнида по общему мнению была редкостная, причем мак считали и многие наши командиры. Я его из всех своих «сослуживцев» вспоминал и чаще всего и самое интересное, что с возрастом мои оценки этого персонажа изменились.

Так вот эта поговорка точно была про нового кракольского старосту, сыродела Емельяна Матвеевича.

Получив от меня власть и своеобразный карт-бланш на предпринимательство, он развил кипучую деятельность.

Один из деревенских мужиков, Яков Кольцов, был балтийским моряком и ходил под командованием нынешнего адмирала Лазарева к Антарктиде. Во время экспедиции путешественники питались вареной говядиной в банках, заготовленной в Англии. В южных студеных морях Яков заболел, был списан по болезни и за заслуги его привезли умирать в родную деревню.

Но проболев почти год он поднялся и еще через пару лет набрался прежних сил и здоровья, женился и вновь стал ходить в море, теперь правда рыбаком.

Семья Якова пользовалась в округе большим уважением, мой родитель даже хотел дать им вольную, но не успел. Да они по большому счету не особо в этом и нуждались. Жили зажиточно, можно сказать даже богато, оброк выплачивали легко и думаю при необходимости без проблем могли бы и выкупиться.

Главным семейным бизнесом была переработка рыбы. Рыбаки уже давно мелкую балтийскую рыбешку коптили, укладывали в небольшие бочки и заливали маслом. Получалось что-то типа знакомых мне шпротов. И вот у этой семьи это получалось лучше всех. Как говориться пальчики оближешь.

Игната, младшего брата Якова, родитель лет десять назад еще почти мальчишкой отпустил в Нарву. Он был с пеленок большой рукодел и однажды оказался в Питере. Мальчика очаровала часовая мастерская, куда он случайно попал и набравшись смелости, Игнат попросил барина отпустить его учиться часовому делу.

Родитель подумал, лично выпорол отрока за дерзость и отпустил. В Нарве жил один из ветеранов его полка, потерявший ногу в битве народов под Лейпцигом в 1813-ом году. В полку он был главным по ремонту всевозможного оружия и мастером на все руки.

Полковые офицеры помогли ему обустроиться в Нарве и открыть мастерскую, где он продолжил свою уже гражданскую механическую деятельность. Вот к нему в ученики родитель и определил Игната.

За десять лет Игнат то же стал мастером почти на все руки, но больше всего его понравилось стеклодувное дело. Его учитель был стеклодув-любитель и баловался всякой экзотикой, Особенно ему удавались всякие баночки-скляночки с идеально подогнанными герметично закрывающимися крышками, хитрый металлический замок для которых придумал Игнат.

Эти баночки на ура расходились среди всяких дамочек. В них идеально можно было хранить всякую косметику и парфюмерию.А бывший флотский решил попробовать фасовать семейный рыбный продукт в такие стеклянные банки.

К моему отъезду из Краколья первую партию стеклянных консервов изготовить не успели, не хватило буквально пары дней. Поэтому только успела осесть пыль за моей каретой, как рыбаки отправили старшого рыбацкой артели Ерофея, сына Емельяна Матвеевича, с Яковом к барыне, Анне Андреевне с бизнес-идеей, построить в деревне консервный завод.

Для пробы они возили первую изготовленную партию консервов. Анна Андреевна попробовала сама и угостила некоторых особ: свою подругу графиню Комарову, княгиню Голицыну и генерала Бенкендорфа.

Оригинально приготовленная и интересно поданная балтийская килька была сразу же бы оценена как деликатес и заказана еще. Поэтому сестра смело дала зеленый свет рыбацкому начинанию.

Бизнес план был таков: построить в деревне небольшую пристань, рыбу ни в коем случае не надо было трясти, нежная и хрупкая килька быстро превращалась в труху из которой правда можно было делать рыбный паштет, лучше всего если сразу из лодок рыба попадает в руки мастеров. Поэтому на пристани должны разгружаться сразу несколько лодок и коптильный цех располагаться в шаговой доступности.

Рыбу тут же должны нанизывать на шпажки и отправить в коптильную печь. Минут пятнадцать-двадцать рыба коптиться в ольховом дыму. Когда она приобретает своеобразный золотистый цвет, её аккуратно снимают, обрезают хвосты и головы, укладывают в банки обязательно животиками вверх. Это признак качественности процесса, потрескавшийся рыбный животик сразу показывает нарушение технологии.

После этого рыбу солят, заливают маслом и оставляют дозревать не меньше чем на месяц. Обязательно надо несколько раз перевернуть банки, иначе рыба может неравномерно пропитаться маслом.

И использовать для получения качественного продукта только рыбу зимнего улова, когда её желудок и кишечник пуст и от продукт от этого выигрывает в качестве и лучше хранится.

Затраты на создание такого производства получались не маленькие, Анна сначала даже засомневалась в успешности этого начинания. Но неожиданно получила поддержку с самой неожиданной стороны. Матвей угостил новым продуктом знакомых флотских лекарей. Они высоко оценили новинку и порекомендовали использовать на русском флоте.

К зиме 27-28 годов задумка была воплощена в жизнь. Правда финансовые вложения оказались намного больше планируемых, причем часть затрат были не наши. Примерно четверть средств потраченных на сам завод были трудовые копейки собранные нашими крестьянами. \

Как-то само собой возникла идея прикупить немного землицы, в итоге всё нижнее течение Луги стало нашим, в том числе полностью деревня Краколье и лежащая напротив на другом берегу деревня Остров или Острова, не знаю как правильно. Часть Краколья, принадлежащее царской мызе то же удалось купить, на условиях приоритетных поставок нашего продукта на императорскую кухню.

Обо всем этом Анна сообщала мне в своих письмах, без моего одобрения она опасалась делать какие-нибудь крупные финансовые вложения.

На расширения нашей мызы я естественно дал добро, тем более что средства для этого были. А деревни на берегу Луги я велел объединить и назвать Усть-Лугой и пристань строить не малюсенькую, рассчитанную только на рыбачьи лодки, а чтобы там могли швартоваться суда и по-крупнее. Лодок у нас в первую же путину должно будет выйти целый десяток.

Для нового продукта я предложил знакомое мне название — шпроты.

На Нарвской мызе инициатором главным действующим лицом нового предприятия был наш кракольский староста Емельян Матвеевич. Он почти автоматически стал старостой Усть-Луги и абсолютно все там делалось с его деятельным участием.

Самым проблематичным было производство нужного количества стеклянных банок, вернее не самих банок, а замков на из крышки, которые быстро стали пользоваться спросом и сами по себе. Но наш деятельный староста сумел решить и эту проблему и к моему возвращению в Россию работа на заводе просто кипела.

В Пскове на моем столе сразу же оказалось это еще необычное угощение. Я честно говоря уже затруднялся вспомнить вкус шпрот из моего другого времени, но эти были очень даже ничего.

Поэтому первым делом я и потребовал отчета нашего бурмистра Василия о шпротных делах. Причем меня больше всего интересовал вопрос, а что будут делать рыбаки и работники завода в межсезонье: четыре месяца зимнего лов с ноября по март, месяц осенней подготовки к работе и месяц весной после окончания путины. А затем целых шесть месяцев простоя?

Но у Василия был ответ на этот вопрос. Завод они останавливать не собирались, только консервы произведенные из улова других месяцев будут называться по-другому: копченая килька в масле. И стоить они будут дешевле, хотя по мнению Василия консервы изготовленные из самой жирной рыбешки конца лета и начала осени самые вкусные.

Всё это было дело рук старосты Емельяна Матвеевича, который сумел блестяще воплотить в жизнь идею рыбака Якова.

С разведением молочного скота то же всё обстояло неплохо. Потомство Буяна действительно отличалось большей продуктивностью и всё старались, чтобы коров крыл или наш рекордсмен или его потомство.

Прохору не терпелось скорее приехать домой, мне казалось дай ему волю и он наверное полетит впереди нас.

Когда мы стали подъезжать к нашей мызе, то неожиданно для меня гулко и часто застучало в груди и подступил камок к горлу. Я обернулся к Ивану Васильевичу и увидел, что он то же смахнул набежавшую слезу.

—Et fumus patriae dulcis (И дым отечества сладок), ваша светлость, — я молча кивнул и подумал, что это очень хорошо, что мысль об Отечестве пришла в голову Ивану Васильевичу на подъезде к нашей мызе.

А вот Сергей Петрович был невозмутим, хотя я и увидел как он напрягся когда Василий протянул мне письмо от Анны Андреевны. Думаю, что его томила неизвестность о судьбе племянника.

Задерживаться на Нарвской мызе мы не стали, Сергей Петрович сам вызвался ознакомиться с положением дел на ней и после короткого отдыха мы устремились вперед, в столицу Российской Империи город Санкт-Петербург.