Ольга, лесная княгиня

Глава 6

...И вот уже мы справляли поминальный пир по дяде Вальгарду — как несколько лет назад по князю Судогостю, а еще раньше — по Одду Хельги. Но в этот раз пироги и пиво подавали не в гриде, а на жальнике, где среди старых могил был устроен посмертный дом для нашего родича. Вырыли просторную яму, вымостили пол толстыми досками, а стены –– горбылем, посередине положили тело, одетое в лучшие цветные наряды, справа от него –– меч и топор, слева –– щит, в ногах поставили кувшины с медом и пивом, ведро с головой и ногами жертвенного барана. Остальную часть барана сварили в котле без соли и приправ, каждому гостю дали по ложке отвара и по кусочку мяса. Ели и пили, сидя на земле вокруг могилы, чтобы покойный напоследок разделил еду и питье с живыми; родичи рассказывали о его жизни, хирдманы стучали мечами о щиты в поединках и схватывались в рукопашную –– вождь их вот-вот примет участие в этих же игрищах в Валгалле, перед лицом Отца Побед.

На погребение заявилась вся плесковская родня, старшие родичи моей матери из Люботино, воевода Сигбьерн с женой. Среди гостей сидел и тот парень из Киева — Свенельдич. Вел он себя тихо, учтиво, подавал голос, только если к нему обращались, и вообще имел такой вид, будто попал сюда случайно и сам этим удивлен.

Мой отец не хотел до завершения всех поминальных обрядов — «пока пироги не съели» — говорить о чем-то другом, но уже все мы знали, что «варяжский парень» приехал с предложением возобновить обручение Эльги с Ингваром сыном Ульва. Поскольку Вальгард был убит, а убийство требовало мести, это предложение было не так уж нелепо, как могло показаться.

Через пару дней после пира отец уехал в Плесков — говорить с князем. Вернувшись, сказал только, что Воислав ответа пока не дал.

Прошло еще дня три или четыре, и вот однажды князь удивил нас, снова заявившись в гости.

— Вот что, девки! — сказал он нам, когда мы домыли всю посуду после обеда и развесили горшки сушиться на кольях тына. — Пора вам в лес идти, судьбу свою пытать.

Мы сидели перед ним: Домаша, моя мать, мы с Эльгой и сестрами, все одетые в «горевые сряды» из выбеленного льна, с тонкой строчкой «дедов», вышитых на сорочке черной нитью и вытканной на пояске.

Эльге и ее матери предстояло ходить в «горевом» целый год.

Все мы столько причитали в эти дни, что лишились голоса. На душе было пусто: горе выплеснулось, и оставалось только ждать, пока будущее придет на освобожденное место. Как вода в досуха вычерпанном колодце: сначала одна муть, а потом глядишь, и опять блестит что-то светлое, живое…

— Куда? — прохрипела Домаша, подняв глаза на брата.

— Туда, где ведают! — многозначительно ответил Воислав. — Да ты не бойся, я сам их провожу.

Домаша взглянула на деверя. Мой отец остался старшим в Варягине и единственным взрослым мужчиной в семье. Чтобы утешиться, мать и Домаша уже прикидывали шепотом, не женить ли Асмунда, но пока было не время.

К тому времени мы все уже знали, с чем приехал Мистина Свенельдич. Но мысли о возобновлении прежнего обручения Домаша воспротивилась.

— Да что же вы такое придумали? — шепотом воскликнула она и всплеснула руками. — С Дивиславом все условлено! Чару выпили, чуров угостили, по рукам ударили! Сколько лет прошло, весь свет белый знает!

— С ним пил Вальгард, – напомнил Торлейв. – Если бы он просто умер, мы не смели бы нарушить его волю. Но он убит. И это все меняет. Теперь я просто не имею права выдавать девушку, которая принесет мужу в приданое долг мести. Мы должны избавиться от этого долга, а потом уж думать о свадьбах. И только тот, кто поможет восстановить честь нашего рода и вернуть удачу, сможет получить девушку и не опозорить при этом себя самого.

— Все приданое приготовлено! — Домаша была так потрясена, что едва слушала его. — На рушниках свадебных на жениховой стороне Дивиславово дерево вышито! Я уж думаю, хоть мне теперь, вдове горькой, одно будет утешение: что вторая дочка у меня за князем, живет в чести да в радости. Она внучка князя и женой князя будет — и ей, и роду нашему чести прибавится. А вы опять вон что придумали!

Она покосилась на Мистину, которого мой отец тоже позвал. Тот скромно сидел у двери и молчал, но по его веселым глазам было видно, что сказать он мог бы очень многое.

— Но ты ведь хочешь, чтобы твой муж был отомщен? — спросил Домашу мой отец. — Мне вот некуда деваться, он ведь был моим родным старшим братом. Я не могу быть спокоен, пока месть не свершится, иначе мои собственные сыновья будут вправе плюнуть мне в глаза. Мне придется, хочу я того или нет, собрать дружину и снова пойти на Нарову, как только князь меня отпустит. Может быть, я не вернусь, но лучше умереть, чем жить обесчещенным…

— Ой, боги родные! — перебив его, запричитала моя мать. — Хочешь и меня вдовой горькой оставить с детушками?

— Детушек останется не так много — Аська поедет со мной, — жестко «утешил» ее отец. — Он уже взрослый мужчина и не может сидеть с женщинами, когда на земле стынет кровь его близкого родича.

Раньше он так не говорил, это было больше похоже на Вальгарда.

— Я тоже мужчина, — прошептал рядом со мной Кетька.

Ему недавно исполнилось десять.

— Так что я хочу вам сказать, — продолжал отец. — Мстить за Вальгарда я все равно пойду, даже если мне придется это делать в одиночку. Но если меня поддержитчеловек с сильной дружиной, то будет больше надежды, что я отомщу и вернусь живым. Если мы пойдем с большим отрядом по Нарове, викинги просто сядут на свои корабли и сбегут. У них есть дозорные из местных, иначе не случилось бы того, что случилось. А вот если наш союзник сядет на корабли и выйдет в море через Ладогу и Неву, то викингам придется всем сдохнуть. Но Дивислав не может этого сделать. Ульв не пропустит его с войском через Волхов, а Хакон в Ладоге не даст ему корабли. Все это может сделать только Ингвар сын Ульва. И раз уж приходится выбирать, я скорее возьму назад слово насчет девушки, но отомщу за брата. Иначе и ей самой это замужество счастья не принесет.

— Ой, голубушка моя, лебедушка белая… — Домаша заплакала. — Не в добрый час я тебя спородила, не доброй долюшкой наделила…

За эти дни она так привыкла причитать, что, кажется, разучилась говорить обыкновенно.

—Уж как я думала, верила, что будешь ты княгинюшкой, жить от меня недалече. А теперь несчастье случилося — налетели вихри злые, ветра буйные, унесут тебя в земли далекие, неведомые…

— Не так уж далеко ее унесут, — успокоил ее отец. — До Хольмгарда от нас не намного дальше, чем до Ловати.

— Так все же разница: нашего корня князь или из руси, — вставила моя мать.

— Я тоже из руси, — напомнил отец. — Желаете себе мужей кривского корня? Так и мы с Вальгардом вас не силой брали.

— Да что ты, любезный мой! — испугалась мать. — Вы-то с братом люди хорошие. А эти, в Волховце… пес их знает!

Эльга сидела хмурая. Сейчас, пока горе жгло душу, как открытая рана, месть за отца казалась ей важнее всего на свете, а потому она готова была вернуться к давнему обручению с парнем, который с тех пор показал себя смелым и удачливым воином. И она мрачно посматривала на родную мать, желавшую отдать ее старому мужу, у которого уже детей не то пять, не то восемь. В том числе — сыновей, коим и достанется все его наследство. Но решать должен был князь: и сидит он выше, и брат матери — более близкий родич, чем брат отца.

И мой отец уехал в Плесков. Решения он оттуда не привез: Воислав признавал справедливость доводов и свата, и сестры. Попросить совета у чуров было самым мудрым ходом, и против этого даже мой отец не стал возражать. Хотя я, глядя на него, сразу поняла: ничего для себя доброго он от кривских чуров не ожидает.

Я была на их с Эльгой стороне, но и понимала, что держать руку Ингвара у нас сейчас нет сил. Мой отец не смог бы воевать с Воиславом за свое право мести и потом еще мстить викингам.

Приказу Воислава идти в лес мы с Эльгой подчинились даже охотно: среди всего этого и нам хотелось узнать волю чуров, обрести хоть какую-то ясность, получить хоть тоненькую ниточку из путеводного клубка Макоши.

Из дому вышли на заре. Ради утренней прохлады надели белые шерстяные шушки, повязали головы белыми платочками и сами выглядели какими-то неземными вестницами.

Воислав шел впереди, а мы за ним — две печальные русалки, чье время как раз наступило…

— Вы дорогу-то примечайте, — князь обернулся к нам, — может, сами пойдете потом…

Мы переглянулись. «Сами пойти» в этом направлении мы могли лишь в том случае, если собрались бы на «медвежью свадьбу». При мысли об этом мы содрогнулись и взялись за руки, хотя давно было ясно: если Эльга будет выходить за князя, ей того не миновать.

Сначала шли по знакомым местам: здесь мы часто ходили за грибами, зельями, ягодами. Но вот вокруг поднялась болотная трава: за эту низину мы обычно не ходили. Это болото считалось «нехорошим», да и чего там делать? Но теперь мы двинулись прямо через него. По пути Воислав показывал нам то сломанное дерево, то овражек, за которым следовало сворачивать по солнцу. В самых топких местах обнаруживались гати — набросанные сучья и жерди, но все же мы забрызгали грязью свои белые шушки и подолы сорочек.

Потом началось настоящее болото: князь показал нам, под какое дерево встать и какое найти взглядом на той стороне, чтобы потом держать прямо на него — это и есть ничем не отмеченная тропа через топь.

На той стороне в глаза мне бросилась большая сосна, наполовину обломанная давней бурей. За многие годы ее изгрыз жучок, кора давно осыпалась и лежала у подножия грудой трухи. Сосна напоминала идол Велеса в живом лесном святилище. Казалось, она смотрит на нас невидимыми очами. Я вздрогнула: в памяти вдруг всплыло нечто очень похожее, связанное с потрясением, страхом, отчаянием…

Я уже видела эту сосну… очень давно… мельком… В мыслях память о ней связывалась с чем-то мохнатым, шумным, неудобным, вонючим…

Вспомнила! Я видела этот голый ствол с плеча Князя-Медведя, когда он в тот страшный день нес нас на себе через лес.

Я хотела сказать Эльге, подняла на нее глаза и смолчала. Она тоже смотрела на сосну. И тоже ее вспомнила, судя по лицу.

За сосняком опять начался смешанный лес, за ним — ручей. Через него были переброшены две жердочки, а ивы росли вдоль берегов так густо и так низко, что мы легко перешли мостик, придерживаясь за ветки.

На другом берегу нас вновь охватил густой сумрак ельника. По гладкой земле, усыпанной хвоей, идти стало легче, и мы перевели дух. Но тут за деревьями открылись серые бревна тына, похожие на обглоданные временем кости древних чудовищ, и с каждого кола на нас скалили длинные желтые зубы черепа коров и коней…

Невольно мы застыли, не в силах сделать ни шагу.

Сразу охватило ощущение бесчеловечной пустоты леса, оставленного позади. Весь белый свет стянулся к этой жуткой точке — иномирному истоку, откуда выходят все земные дороги.

— Здесь она и живет, Бура-баба, — пояснил вполголоса Воислав. — Она вам судьбу скажет. Как обратно пойдете, дорогу сами ищите, я вас ждать не стану, домой ворочусь.

Но необходимость искать дорогу самим нас сейчас не пугала, а скорее бодрила: она означала, что мы все же вернемся домой!

— Ну, ступайте. Да не бойтесь вы так, не съест она вас… вы нам еще пригодитесь! — пошутил Воислав на прощанье. — Если к вечеру не воротитесь, завтра мужиков с собаками воевода пошлет, авось сыщет. В большое болото не залезьте только. Правее держите — и выйдете. Да будут чуры с вами!

Он махнул рукой и пошел назад к ручью. А мы остались стоять под елями, уставившись на частокол с черепами.

— Он же сказал, что нас не съедят, — Эльга попыталась улыбнуться. — Мы с тобой уже не девчонки. Мы взрослые девушки. Невесты. Я — почти княгиня.

— И все равно деваться некуда, — прошептала я. — Не идти же назад ни с чем.

Вернуться означало отказаться от возможности дальнейшей жизни, какой бы то ни было.

И мы двинулись вперед. Подойдя к воротам, опять остановились и переглянулись, молча выясняя, кто возьмет в руки человечью кость и постучит.

— Это ты — почти княгиня, — шепотом напомнила я.

Мы ведь пришли за ее судьбой!

Я провожала сестру, ибо с детства было условлено, что я буду сопровождать ее, куда бы ей ни пришлось отправиться. Так обычно делают родственницы более низкого рода для тех, кто знатнее. Когда она станет княгиней, я стану прислуживать ей, и за это свое дело я взялась с самого детства.

Но есть вещи, которые княгиня должна делать сама.

Эльга опустила рукава сорочки, через льняную ткань взялась за кость, с усилием подняла и три раза ударила в ворота.

— Избушка… — шепотом подсказала я.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! — громко повторила Эльга.

Мы замерли в ожидании ответа. Одинаково страшно было и дождаться его, и услышать тишину.

— Кто там такой пришел? — послышался из-за ворот недовольный голос. — Дело пытаешь или от дела отлыниваешь?

— Судьбу пытаю! — отозвалась Эльга.

Правая створка ворот заскрипела и открылась.

Мы думали, что ко всему готовы, но содрогнулись от головы до пят, въяве увидев перед собой это существо — не то женщина, не то птица, не то старуха, не то мертвец. Вместо лица — бледная береста, вместо глаз — черные круги, вместо носа — вороний клюв.

— Боги с тобой, бабушка! — холодея от ужаса, мы поклонились.

Не здоровья же желать той, которая давно уже не жива!

А чуры — и так все чуры в ней...

— Заходите, коли пришли, да не пожалейте потом, — пробурчала хозяйка.

Не пожалейте! Как будто у нас был выбор!

Мы вступили за створку. У второй, закрытой, я заметила ведерко с водой, в нем плавала берестяная чарочка.

Старуха протянула нам горшочек белого киселя и ложечку. Мы съели понемногу: не вкусив пищи мертвых, мы не могли иметь на их земле ни зрения, ни слуха, ни голоса.

Кисель был, правду сказать, обыкновенный, дома ешь такой каждый день. Но я проглотила его с трудом, ожидая, что все во мне переменится. Перемены не заметила, но тут же подумала: а когда умираешь — замечаешь ли это?

Хозяйка повернулась к нам спиной и пошла к черному зеву входа.

Глядя на ее спину, я вдруг уловила нечто знакомое. Но в тот раз, когда мы варили кашу медведю, никакой старухи при этом не было, я точно помню.

И все же, чуры мои, я тысячу раз видела эту спину, и как покачиваются плечи на ходу…

Мне никак не удавалось собраться с мыслями, но я не решалась отвести глаз от Буры-бабы, чтобы взглянуть на Эльгу.

Мы вошли в избушку и поначалу сами загородили свет из двери, так что стало совершенно темно. Накатил тяжелый запах: старческое тело, застоялый воздух, застарелая грязь.

— Коли судьбу хотите выведать, так сперва послужите мне! — велела старуха. — Избу приберите, кашу сварите, а потом уж спрашивайте.

Нам стало легче: уж варить кашу и прибирать избу мы к пятнадцати годам научились! Лишь переглянулись — и принялись за дело.

Теперь нам уже не приходилось вдвоем трудиться, раздувая огонь. Эльга пошла к печке, я оглянулась и заметила возле двери веник.

— Сор в бадью, а бадью на задний двор! — распорядилась Бура-баба. — Избу обойдешь, увидишь калиточку. А оттуда слуги мои верные уберут.

Ох, чуры мои!

Грязи в избе было столько, будто ее нарочно сюда натаскали. Я мела, выносила, терла тряпками, скребла, а Бура-баба сновала мимо меня, растаскивала сметенный сор своими подолами и что-то бормотала. Я лишь вздрагивала, когда она проходила слишком близко, окатывая волной своего запаха, и старалась к ней не прикасаться. Не раз мне приходилось из-за нее начинать уборку с начала.

Наполнив бадью, я выволокла ее за дверь, обогнула избу и в самом деле увидела с задней стороны в частоколе калиточку. Открыла ее: передо мной расстилалась чаща, но показалось, что между елями уходит в глубь леса тропинка. Она была так слабо натоптана, что не ухватывалась глазом, скорее просто ощущалась.

Я выставила бадью наружу, закрыла калитку и ушла обратно в избу. Это куда ж я вынесла сор? В Навь, которая лежит позади порубежной сторожи?

Эльге тоже приходилось нелегко: старуха шустрила и возле печи. Не менее двух раз она опрокинула горшок, так что Эльге приходилось выгребать мокрые угли, выбрасывать, разжигать снова и опять ставить греться воду. В избушке висел душный дым, иногда до меня доносился сдержанный кашель сестры. Мне было полегче: я все-таки возилась ближе к открытой двери.

Собрав у порога новую кучу сора, я вернулась калитке, открыла и осторожно выглянула. Бадья стояла на прежнем месте, но уже пустая. Навь поглотила выметенную грязь. Но мне еще было чем ее подкормить.

Вскоремы с Эльгой обе взмокли, растрепались и раскраснелись; руки у нас стали черными, от белизны «печальных» одежд остались одни воспоминания. Но мы не роптали, а я даже и не злилась: так и должно быть. Старуха испытывает нас. Если мы не выдержим и вспылим, она нас просто выгонит. И тогда — ни судьбы, ни замужества в ближайший год.

Однажды у меня мелькнула мысль, не будет ли это к лучшему: за год Эльгины женихи между собой как-нибудь разберутся. А необходимость делать выбор самим могла дорого обойтись нашей родне.

В дальнем углу я нашла две вещи, от чего меня бросило в дрожь: старую, треснутую ступу с пестом и каменные жернова.

Судя по всему, толкли здесь не зерно и терли не белую муку. Терли что-то черное и белесое — перетирали в прах сожженные кости умерших, чтобы потом зарыть в родовой курган. Таков погребальный обычай кривичей – они ведь не строят подземных домов, куда кладут тело, как принято у руси.

Это были орудия самой Мары-смерти! Одно касание к ним — даже веником — убило бы меня, и я оставила их в окружении темного пятна неметеного пола.

Зато из других углов и из-под лавок я без конца выскребала черепки, косточки, гнилые тряпочки, почерневшую яичную скорлупу, птичьи перья, обрывки сношенных поршней…

Даже подумалось: если это — Навь, то неужели мне придется убрать все умершие вещи, сколько их есть? Все отопки, выброшенные племенем кривичей, все разбиты им горшки, все обглоданные кости?

Мне представлялось, как наши пращуры идут от самой реки Дунай, перебираются через горы, переходят реки, сидят у костров: то бросают сношенную обувь, то раскидывают черепки от горшков, то зашвыривают подальше кости — и все это падает дождем вот в эти углы, откуда я их выметаю, уже почти стесав веник.

Но ведь я здесь не первая. В каждом поколении несколько лучших невест приходят к Буре-бабе за своей судьбой. Наверное, мне достался только тот мусор племени кривичей, который оно набросало за последние четыре года, с тех пор как тут прибиралась Вояна…

— Каша готова! — прервал мои мысли голос Эльги.

Очнувшись, я обнаружила себя у порога с огрызком веника в руке.

А ведь и вправду здесь Навь: никогда еще мне не случалось погружаться духом в глубины времен и далей. Прямо волхвой стала ненадолго!

У Эльги тоже вид был утомленный и задумчивый. Где побывала она, хотелось бы мне знать?

Она поставила горшок на вымытый стол и поместила рядом миску, еще блестящую от воды. Положила костяную ложку. Бура-баба подошла и села; Эльга с поклоном подвинула ей миску с кашей, отошла ко мне, и мы встали, сложив руки, как челядинки, ожидающие новых приказаний от хозяйки.

Старуха немного сдвинула личину, чтобы освободить рот, и принялась за еду. И вот тут, глядя, как она берет ложку и подносит ко рту, я сообразила, где это видела.

Да это же… баба Годоня! Нет, не может быть!

Старая княгиня ушла «к дедам»…

А здесь-то что? Здесь самые «деды» и есть.

Так она живая или нет?

И да, и нет… Как все, что находится на рубеже Яви и Нави. Но это уже не наша баба Годоня, и нечего ожидать от нее какой-то особой милости к нам. Мы ей не роднее, чем две любые другие девки. Ну, разве что Эльга чуток ближе: она ведет род от кривских князей, а те – старшие дети праматери.

Я могла думать об этом, потому что уже не беспокоилась, понравится ли Буре-бабе каша. Эльга была, как ее мать говорила, ловка на руку: все, за что она принималась, у нее получалось хорошо.

— Ну, девки, накормили вы меня, службу исполнили, теперь скажу вам судьбу, — покончив с кашей, объявила Бура-баба.

Теперь я уже ясно узнавала голос бабы Годони.

Но не скажу, чтобы это меня успокоило. Грань мертвого мира придвинулась еще ближе.

Строго говоря, старая княгиня приходилась бабкой только Эльге, а мне — лишь свойственницей. Моя бабка по матери умерла давным-давно, я ее даже не застала, а о бабке с мужской стороны, датчанке госпоже Халльгер, мы слышали только рассказы наших отцов. Но я с детства привыкла, что у нас с Эльгой все общее, и мне казалось, что старая Годоня — и моя бабка тоже.

Впрочем, Эльгу это все должно было задевать меньше. Ведь ее отец только что перешагнул грань Нави.

А мы все еще стояли на этой грани.

Старуха забралась на полати и уселась там под самой кровлей, свесив ноги. В полутьме, вознесенная между небом и землей, она еще сильнее напоминала огромную жуткую птицу.

Она взяла длинную палку, которая служила ей прялочным гребнем, опустила ее, уперев в пол между ног, взялась за кудель, привязанную к верхнему концу, и принялась прясть, неразборчиво бормоча себе под нос.

Мы зачарованно смотрели на веретено с глиняным прясленем. Оно потихоньку толстело, одеваясь серой шерстяной нитью. Это была не просто пряжа — это была судьба Эльги.

— Нитка, прядись, судьба, отворись… — бурчала Бура-баба. — Вижу я… жить тебе будет семижды по семь лет да еще один год…

Мы напряженно слушали, не пытаясь ничего понять или вычислить. Это потом, сейчас главное — все запомнить, не упустив ни слова.

— Вижу один росток: высоко возрос, пышно зацвел, да рано увял… Из его корня уж три ростка тянутся: два поросли да увяли, третий крив, да выше леса стоячего голову вознес, выше облака ходячего. На корню его девять ростков: широко разрослись, два сцепились, других задушили, а уж из них такое дерево выросло, что и глазом не окинуть…

— Дерево… — прошептала Эльга, пытаясь сообразить, как из нее может вырасти дерево — к добру это или к худу?

«Чтоб из тебя дерево выросло», — это же проклятие, пожелание смерти.

— Будет у тебя сын — бел, как сыр… — забубнила старуха, и мы поняли наконец, что она описывает Эльгино потомство. — Ой, ты, родная матушка! — принялась вдруг напевать Бура-баба, раскачивая плечами, будто в пляске. — Не пеленай меня во пелены шелковые, а пеленай меня в кольчугу булатную! А на буйну голову клади не кунью шапочку — клади злат шелом! Во праву руку — дай крепку палицу! Во леву руку — харалужный меч!

Бура-баба помолчала, будто рассматривала что-то еще; потом заговорила уже другим голосом:

— Овдоветь тебе будет через двенадцать лет… Ох, ты, сокол ясный, мой любезный муж! На кого же меня ты спокидаеши? На кого ж меня ты оставляеши? Оставляешь сиротами малых детушек! Покидаешь меня, горьку горлицу…

Она пряла, а мы ждали, не сводя с нее глаз и, кажется, забыв дышать.

Бура-баба дергала головой, все быстрее и быстрее, нитка тянулась из серого облака кудели. Старуха раскачивалась из стороны в сторону, что-то отрывисто выкрикивала, постанывала, будто недужная.

Мы всей кожей ощущали, как собираются к ней невидимые духи, как сгущается пряжа самой Макоши, будто грозовая туча, обнимающая небосвод. Вот теперь мы узнали настоящий страх: не нам грозила неведомая опасность, а самому всемирью. Черная волна небытия вздымалась, норовя поглотить все живое и дышащее. Пробиралась дрожь, хотелось заплакать, закричать, кинуться бежать отсюда…

И вдруг старуха рухнула с полатей и замерла на полу, будто мертвая. Прялка и веретено разлетелись в разные стороны. Все стихло.

Мы не могли понять: это победа или гибель? Одолела Бура-баба злобных духов Эльгиной судьбы или они одолели ее?

Бура-баба не шевелилась. Больше всего она сейчас напоминала кучу старого драного тряпья.

Умерла? Да нет, она не может умереть — она мертва давным-давно… то есть обитает в том мире, где смерти вовсе нет, потому что нет такой жизни, как у нас…

— П… п… — Эльга так и не сумела ничего выговорить, дернула меня за руку и потащила наружу.

Мы выскочили из избушки и вдохнули свежий, влажный лесной воздух. Моросил дождь — и он принес нам облегчение, смывая с души пережитый страх.

У ворот мы сообразили выпить воды из берестяной чарочки и открыть другую створку, возле которой стояла «живая вода». Иначе неизвестно, где бы мы оказались, выйдяиз этих ворот. Побежали через ельник, все ускоряя шаг: было чувство, будто за нами гонятся.

Не Бура-баба в ступе и с пестом, не ее невидимые «слуги верные», что прибирали бадью у калитки. За нами гналась тяжесть и жуть пребывания в Нави, висела на плечах, не хотела отставать.

Сейчас мы не удержались бы на жердочках мостка — и с разбега ворвались в ручей, окунувшись по колено. Холодная вода несколько остудила нас и привела в чувство.

На другом берегу Эльга остановилась, стащила с головы платок и стала умываться. Я тоже умыла лицо и руки, пригладила волосы, попыталась отряхнуть косу: казалось, на нее налипла паутина из темных бабкиных углов.

Вот эта вода по-настоящему оживила нас.

— А мы правильно сделали, что убежали? — в тревоге спросила я. — Может, надо было… ну, поднять ее?

— Уж если она умрет, то не нам с тобой ее оживить! — мрачно заметила Эльга. — Она тысячу лет живет и дальше будет. Нас с тобой переживет, наши кости с крады соберет да в жерновах разотрет… Уже про нас никто не вспомнит, откуда родом и где похоронены, а она так и будет там сидеть на полатях со своей пряжей!

— А ты все запомнила? Сын — бел, как сыр… Один, два… нет, три, потом девять… потом еще два… — я старалась вспомнить, сколько детей и внуков ей напророчила Бура-баба. — Жить семь раз по семь лет да еще один год — это сколько будет?

— Много! И овдоветь через двенадцать лет! Ты смотри, не говори никому! — напустилась Эльга на меня. — Кто же на мне жениться захочет, если узнает, что мне овдоветь через двенадцать лет? Дети малые останутся...

— Я не выдам. Но почему… она больше ничего не сказала? Будто что-то страшное увидела?

— А что там есть не страшное! — Эльга села на мох, подтянула под себя замызганные полы еще недавно белой шушки. — Она ведь князю сказала, чтобы не отдавали меня варягам. Значит, за Дивислава идти мне. А он мстить за отца не будет.

— Будет. Пока эти викинги на Нарове сидят, в море ходить нельзя. И через Волхов нельзя –– Ульв не пропустит. Теперь — особенно, если они с Дивиславом одну невесту делят. Стало быть, Дивиславу или идти викингов выбивать, или с паволоками проститься.

— Если Дивислав пойдет на викингов, я овдовею куда быстрее, чем через двенадцать лет! Даже отец не справился… — голос у Эльги сел надломился от нового всплеска горя. — Куда этому… старинушке? У него сын старший — моих лет. И он после Дивислава князем будет. А мой сын? Тот, который бел как сыр и захочет, чтобы его не пеленками, а кольчугой и шлемом в зыбке снаряжали? Дивиславовым сыновьям будет служить?

— Но ты что же… –– робко спросила я, –– уже не хочешь за Дивислава идти? Раньше ты за Ингвара не хотела!

— Что я тогда понимала? –– сердито ответила Эльга. –– И с тех пор изменилось кое-что. Ингвар уже мужчина, и он это доказал! Он ходит в походы, завоевывает славу и привозит добычу! Такой князь без дружины никогда не останется. А с дружиной можно все: отомстить врагу, захватить земли…

У нее заблестели глаза, оживилось лицо –– она словно увидела выход из этой чащи. Окажись эти два жениха сейчас здесь — так и сцепились бы между собой за такую красу!

— Это мы с тобой, –– горячее заговорила она, –– сидим тут в лесах, света белого не видим. А наш дядя Одд Хельги от Варяжского моря до Греческого с дружиной прошел и везде свою власть утвердил! Державу создал и наследникам передал! Это мы –– наследники.

–– Да где же мы…

–– Зачем меня маленькой за Ингвара сватали? Чтобы Олегова держава из края в край света нигде преград не встречала. Для того я была нужна –– чтобы русь процветала и слава ее не глохла. Я и сама не понимала столько лет… вот сейчас поняла.

Я усиливалась понять, о чем она говорит, но эти мысли были так велики, что я не видела их краев и не могла охватить взглядом.

–– Но если ты выйдешь за Дивислава, то станешь княгиней, –– несмело напомнила я. –– Он старинного рода, правит целым племенем… Собой недурен и добрый человек… как говорят. Прежнюю жену любил и тебя любить будет.

— Это все не важно. — Эльга подтянула ноги в мокрых чулках и черевьях, обняла колени и устремила задумчивый взгляд в гущу еловых ветвей за ручьем. — Ты понимаешь, что мне придется сделать, чтобы выйти за Дивислава? Отдаться Князю-Медведю.И ладно бы, я потерплю, если это нужно, чтобы родить здоровых сильных сыновей для своего мужа. Но ты же слышала, что она сказала? У меня будет один сын! Всего один! А первого сына девки, что у медведя жила, забирает медведь, потому что это его сын! Первенец родится от пращура, и его забирает пращур, чтобы сделать слугой Нави. Так было с… бабой Годоней, — Эльга выговорила это имя шепотом, — помнишь, моя мать нам рассказывала, когда Воянка… Тот Князь-Медведь, какого мы встречали, это и есть бабкин первенец. От прежнего медведя. Теперь от него у меня тоже должен сын родиться и тоже в лес уйти. А другого у меня не будет. И на что я буду годна? Какому мужу я буду нужна, пустая и бездетная? Единственное мое дитя в лесу станет Нави служить да там и сгинет. Даже имени у него не будет. И я сгину с ним, ни рода, ни памяти после меня не останется. Нет, я не хочу на «медвежью свадьбу». Я хочу, чтобы мой сын родился от мужа и жил ради славы рода русского. И продолжил род.

Мы помолчали. Я теперь примерно поняла, чего она хочет. Но чего бы там ни хотела невеста, решает свою судьбу не она. Даже Воислав в таких делах не главный: решают чуры, передавая ему свою волю через волхва — Князя-Медведя. Власть чуров сильнее княжеской.

— Бывает, что замуж выходят, родичей не спрашивая, — обронила Эльга, будто угадала мои мысли.

Да их и нетрудно было угадать.

— Украдом?

Она кивнула:

— Ты поможешь мне?

— Спрашиваешь?

Чего бы я ни сделала ради нее? И она отлично об этом знала.

— Красоту мою тебе за это подарю, ленту алую! — улыбнулась она. — Надо сказать тому парню… Мистине. Что я согласна выйти за Ингвара. Пусть увозит… если удали хватит.

–– Да он вроде по виду парень удалой, –– я тоже улыбнулась, вспомнив дерзкие глаза нашего гостя.

–– Бывает: на словах как на гуслях, а как на деле – как на копыле[1]. Вот и посмотрим, что за человека мой жених прислал –– дельного или растяпу. Если растяпу –– стало быть, и сам растяпа.

Я не решилась сказать, о чем подумала. Мне с самого начала казалось, что Эльга не так уж обрадовалась бы мысли вернуться к первому жениху, если бы он прислал какого-нибудь беззубого сморчка. Глядя на Мистину, она, должно быть, и Ингвара невольно воображала похожим на него.

Да, Мистина был хорош собой! Что бы я о нем ни думала, этого было не отнять. В свои двадцать лет он был уже рослым, крепким, почти сложившимся мужчиной, с уверенными приемами человека, опытного в своем деле. Но лицо его еще дышало дерзкой юной свежестью; казалось, если придвинуться к нему вплотную, то от щеки его повеет росой и горьковатым древесным соком, как от яблока, только что сорванного с ветки. Даже я при встречах, как завороженная, не могла отвести глаз от его лица. Каждая черта в нем казалось значительной: русые мягкие брови, легкая поросль над яркими губами и на твердом подбородке… Довольно длинные русые волосы он зачесывал назад и связывал в хвост, открывая высокий красивый лоб. Серые глаза, довольно глубоко посаженные, делали лицо жестким, а взгляд их, пристальный и вызывающий, чуть насмешливый, пронзал меня насквозь; встретившись с ним взором, я тут же отворачивалась, будто ушиблась. Правда, нос у него был несколько свернут влево, но мы выросли возле дружины, где такие носы — у каждого третьего, этим нас не удивишь. Уверенным и победительным видом он не уступил бы никакому князю. А эта дерзость в его глазах, которая меня так смущала, Эльге нравилась.

— Уж придется ему изловчиться –– за вами же гнаться будут, — лишь напомнила я. — А до Киева далеко, и ехать мимо Дивиславовых земель.

— Дивислав за мной только по осени собирается, а осени еще и не видать. И пусть Мистина заботится, как проехать.

— И перед свадьбой Ингвар должен отомстить! До осени он не успеет — тут одной дороги сколько.

— Побеседуй с ним тайком. С Мистиной. А я поговорю с матерью. Она уж верно знает, что они с князем надумали — когда и что. Тогда и решим. Время есть пока.

Но мы ошибались: времени у нее совсем не было.

***

Кряхтя, Бура-баба подтянула под себя руки и ноги, кое-как поднялась на четвереньки и стала еще сильнее похожа на чудного зверя-птицу.

Уцепилась за лавку, приподнялась и усадила на нее утомленное старое тело. Сняла берестяную личину, потерла усталые глаза в густой сетке морщин.

Болели все кости. Голова кружилась.

Но сильнее старческой слабости и недугов мучило то, что она увидела, к чему привела ее дух Макошина нить.

Девки давно сбежали — и след простыл.

Посидев немного и собравшись с силами, Бура-баба подобрала прялку, поднялась на ноги и, опираясь на нее, побрела к двери. У порога взяла клюку. Вышла, обогнула избу, отворила заднюю калитку, встала в проеме и закричала:

— Эй! Кто в лесу, кто в темном! Выйди ко мне!

Издалека донесся глухой отклик.

Старуха села на порог.

Через какое-то время еловые лапы закачались, на едва заметной тропке показался зрелый мужчина с длинными, плохо чесанными волосами, с густой бородой, не стриженной много лет, начинавшейся почти от глаз, одетый в медвежий кожух шерстью наружу.

Он чуть прихрамывал.

А в глазах его было нечто темное, дикое — как у того, кто родился человеком, но живет как зверь, всегда один, всегда в лесу, сторожа грань Нави и Яви с мертвой стороны. Не для него теплый дом и семейный круг: он родился, чтобы дать прибежище духу князя мертвых.

— Ну что, мати? — окликнул он старуху, подойдя. — Утомилась?

— За девкой воеводской пойдешь, — велела старуха. — Да… Чтоб из лесу она больше не вышла.

— Что такое? — Князь-Медведь удивился. — Хорошая вроде девка. Я ее еще с тех пор помню. Беленькая такая была, гладенькая.

— Смотрела я судьбу ее… Уж сколько лет пряжу мотаю, а такой судьбы не видала. Глазам не поверила. Не бывает такого. Видела я целый лес дремучий, что встанет от корня ее, да только лучше бы этому лесу света не видать. От корня ее погибнет наша земля. Вижу, как огни священные погашены, идолы дубовые иссечены, идолы каменные повержены, в болота зыбучие да реки бегучие сброшены. Чуры наши плачут горько, забытые правнуками своими. Видать, бездну темную, Мару и Кощея она на землю кривичей приведет.

— Да не может быть! С чего такому горю случиться?

— Не знаю. А знаю только: потому мне Суденицы судьбу ее открыли, чтобы оборвать тот росток, пока не поздно. Не вырвешь сорную траву, пока молода, разрастется и все поле задавит.

— Нет, мать! — Князь-Медведь подумал и потряс головой. — Это ты видела, что будет, если девку за варяга отдать, как воеводин брат хочет. А коли пойдет за Дивислава, то какой же вред от корня князей кривского? Но раз уж Суденицы весть подают, пусть Дивислав обождет. Я девку-то заберу, пусть поживет у меня. Новый медвежонок молодой нужен, а то ведь старею и я. Уже чуры за ноги тянут, недолго мне еще им на этой стороне служить. А коли судьба у девки худая, я ее на новую перекую. Выкормим мальца, тогда пусть Дивислав и приходит по невесту. Одолеет меня — получит жену. –– Медведь засмеялся. — А может, и не одолеет…

***

Дорогу назад мы отыскали довольно легко: заплутали малость, но самый трудный участок — через болото — одолели еще при ясном свете дня и вышли к знакомым местам до темноты. Шли не торопясь, высматривая приметы и обсуждая, что же нам теперь делать.

Эльга призналась, что у нее дурное предчувствие — будто она прошла по грани своей жизни и смерти.

И это при том, что Бура-баба обещала ей долгий век!

Все время в той избе у нее холодели руки и сердце будто сосала змея. А я-то, глупая, воображала там всякую безлепицу про отопки, разбросанные кривичами по пути от самого Дуная… Домашние смеялись над нашим изгвазданным видом, но в смехе их был оттенок почтения: все же мы побывали на том свете и вернулись, можно сказать, с успехом, а это не всякому дается. И мужчины, и женщины очень хотели знать, какую же судьбу Эльге предсказали, но мы молчали. Воислав и Домаша все выведают не от нас, а остальным и вовсе пока не следовало.

Вечером отец пил с Мистиной — тому назавтра предстояло уезжать. Князь на днях объявил, что боги и чуры воспретили брать назад слово, данное Дивиславу, и отсылатьдевушку к варягам: дескать, ищите себе невесту у других, у нас для вас невесты нет.

Видя, как мало Мистина огорчился, никто бы не поверил, что ему отказали в таком важном деле.

Эльга была у себя, я — у нас дома. Мне нужен был случай поговорить с Мистиной, но я терялась – как его найти? Если он так и уедет, то Эльге предстоит путь в медвежью берлогу. Она-то храбрилась — она вообще была очень храбрая, — но я не могла без содрогания даже думать о том, чтобы она…

Я сомневалась, разумно ее желание сбежать к Ингвару сын Ульва. Но она не спрашивала у меня совета, а просила помощи. После избушки Буры-бабы в ней появилось нечто такое… будто она теперь знает больше меня, хоть мы и были там вместе. Приглядываясь, я видела в ней тайную решимость – и никаких сомнений.

И если я, сестра, ей не помогу, то кто же?

Мистина допил пиво и поставил кубок на стол. О, за посуду мы могли не краснеть, явись к нам какой угодно гость: для хороших людей мать выставляла на стол прекрасные греческие кубки, серебряные, с самоцветами и резьбой. Дядя Одд прислал нам подарки после того своего похода на Царьград, о котором до сих пор шли разговоры. Были там и кубки, и блюда, и шелка. Одна чарочка, греческой работы,мне особенно нравилась: величиной с мужской кулак, округлая, серебряная, покрытая хитрым позолоченным узором, а поверху шли чеканные воротца, где сидели важного вида птицы с поднятыми крыльями.Я знала ее с детства, и сейчас мне было как-то чудно видеть ее в руке совершенно чужого человека.

Я подошла, чтобы налить Мистине еще; отец в это время смотрел в другую сторону, и я толкнула парня локтем. Он поднял на меня глаза, я лишь бросила быстрый косой взгляд в сторону двери, очень жалея, что не могу шепнуть ему хоть слово. Но оказалось, в этом нет нужды: он мгновенно опустил веки, потом вновь глянул на меня, и по его глазам я угадала – он меня понял!

Прямо ясновидец.

Ну, что вы хотите: я была не из тех бойких девок, которые с двенадцати лет, едва успев надеть поневу, начинают перемигиваться с парнями. Чтобы тайком к нему обратиться, мне пришлось собрать всю свою смелость. Ради себя я не решилась бы, но ради Эльги…

Я тогда еще не поняла, что Мистина из тех мужчин, кто всегда ищет взгляда какой-нибудь женщины и живо улавливает малейшие намеки, потому что сам их ждет.

Вскоре вошла мать. Я поставила кувшин на стол и сказала:

— Если я вам не нужна, я пойду к Эльге?

— Иди, — вздохнула мать, и я поняла, что она сама оттуда.

Наверное, они с Домашей обсуждали то же самое. Мы знали: наши матери хотят видеть Эльгу за Дивиславом. Обе они сами прожили жизнь за варягами и, я думаю, не имели причин жаловаться на судьбу.Но все прочие выходц из руси им, как и всей родне, казались людьми чужими и опасными.

Я вышла из дома, но к Вальгардовой избе не повернула, а остановилась за углом.

Через какое-то время скрипнула дверь.

Мистина направлялся к отхожему месту.

Я обождала, пока он покажется оттуда, вышла из-за угла, убедилась, что он меня заметил, и пробежала за ворота.

Наша баня стояла неподалеку, у самой реки. На счастье мое, никого рядом не было и никто не видел, как я в одиночку бегу к нетопленной бане в неурочное время.

Юркнула туда, окинула испуганным взглядом черное нутро. Так и ждала, что сейчас кто-то черный, лохматый, с горящими глазами, скакнет на полок – я второпях даже не постучалась. Но все было тихо.

Я села на краешек лавки и стала ждать. Сердце так билось, что хотелось придержать его рукой. Если кто увидит, что я переглядываюсь с чужим парнем… Да и что еще выйдет из этой беседы? Сумею ли я найти слова, объяснить, чего мы хотим? Честь нас обеих, меня и Эльги, была в моих неловких руках, а я собиралась передать ее совсем чужому человеку…

Стало темно: кто-то загородил дверь. Потом вполголоса помянул йотунову мать: выпрямляясь, этот дылда стукнулся головой о косяк. Мне было почти так же худо, как в тот день в детстве, когда мы с Эльгой сидели в лесной берложке и ждали хозяина-медведя. Но сюда я пришла по доброй воле: Эльге грозила беда, и потому мне было некуда отступать.

— Тише ты! – выдохнула я.

Вдруг кто-то снаружи нас услышит!

Я схватила его за рукав и потянула в темный угол. Толкнула к лавке, метнулась назад, прикрыла дверь — но не полностью, чтобы никто не заподозрил, будто в нетопленой бане кто-то есть.Потом встала перед ним. Мистина сидел на скамье, вытянув длинные ноги чуть ли не на всю баню, и видно было, что пивом он угостился от всей души.

— Послушай! — начала я. — Ты что-нибудь соображаешь, или я зря тебе столько подливала?

— Я все соображаю! — Мистина засмеялся над моей тревогой. — Только пока не знаю, ты сама хотела со мной повидаться или тебя сестра послала. Но я согласен на то, и на другое!

— Моя сестра меня просила с тобой поговорить.

Мне хотелось ради осторожности понизить голос, но для этого пришлось бы подойти к нему поближе, чтобы он меня расслышал, а я не решалась.

— Ты можешь дать слово от имени Ингвара сына Ульва, что он отомстит за Вальгарда, если моя сестра согласится стать его женой?

— Так я для этого и приехал! — он хлопнул себя по бедру. — С самого начала вам всем об этом твержу! А вы хотели меня утопить, и только гибель твоего дяди спасла от ужасной гибели меня. Я твердо намерен попасть в Валгаллу, а для этого надо погибнуть в бою. Поэтому я решительно не согласен быть растерзанным сумасшедшими девками!

— Ну, уж если кому судьба появляться не вовремя, то мы не виноваты!

Отчаяние придало мне непривычной смелости, и я чувствовала себя так, будто лечу с горы на санках: быстро и гладко, но править этой ездой я не в силах.

— А мне сдается, я появился очень даже вовремя! Этот ваш второй жених, Дивислав с Ловати, едва ли побежит мстить за Вальгарда. Я бы сказал, что в этом деле он поступил довольно подло. Перекупил невесту, как овцу, и даже не посмел показаться на глаза тому, у кого ее отнял!

— Я не собираюсь болтать здесь с тобой всю ночь!

От волнения у меня дрожал голос. Хотелось поскорее покончить с делом, но я боялась, что Мистина слишком пьян, чтобы сосредоточиться. Тогда я зря его сюда привела, и ничего, кроме позора, из этого не выйдет.

–– Если тебе надо проспаться, то лучше поговорим с утра.

— Да ладно тебе! — он наклонился вперед, с неожиданной ловкостью поймал меня за подол и подтянул к себе. Я упиралась, стараясь не шуметь, но он поставил меня между колен и зажал. — Я что, похож на пьяную свинью?

— Похож! Пусти меня!

— Успокойся. Я все понимаю, — он провел рукой по лицу, убирая растрепавшиеся длинные волосы. — Так наша девушка согласна?

— Согласна, если Ингвар выполнит условие. –– Я стояла к Мистине почти вплотную,это очень сбивало меня с толку, и я сама с трудом соображала, что должна сказать. Он источал такое сильное, стойкое тепло, что я ощущала близость его тела даже там, где его не касалась, и от этого меня немного трясло. –– Но ее родные, мать и князь, не согласятся, поэтому тебе придется увезти ее украдом. Ты знаешь, что это значит?

— Знаю. Уводом, убегом… это так называется. Это означает, что мы встречаемся у реки, я сажаю ее в лодку и увожу. Если нас не поймают до утра — она моя.

— А вас не поймают?

— Душа моя! — Он взял мою руку и так пылко прижал к своей груди, будто это за мной приехал сюда через полсвета. — Погляжу я на того болвана, который попытается отнять у меня девушку! Едва ее увидев, я понял: эта девушка будет моей… ну, то есть нашей. Ингвара. Я еще не знаю как, но будет. Даже если мне придется уговаривать ее и запугивать, как Скирниру Герд[2]*. Ты знаешь, кто это такие?

Он говорил со мной на северном языке и думал, что я не знаю, кто такие Скирнир и Герд!

— Некогда басни рассказывать! Есть еще одна важная вещь! — Я отняла руку, но он будто этого не заметил и снова ее взял. — Браки украдом — не для знатных людей. Настоящий брак заключается с согласия родни, с приданым и дарами. Ты это знаешь не хуже меня. И мы хотим, чтобы ты и Ингвар хорошо уяснили кое-что. Мы все помним, почему обручение моей сестры и Ингвара уже было расторгнуто один раз. Его отец опозорил себя, продал свое честное слово за ожерелье –– то, что ты привез. Если теперь Эльга возьмет ожерелье назад, это будет означать, что в приданое она приносит возвращенную честь Ульва и его сына Ингвара. Даже если другого приданого не будет! И она станет настоящей его женой, княгиней, и будет делить с Ингваром поровну почет и уважение, и ее сын будет его законным и главным наследником. Ты имеешь право обещать это от его имени?

— Еще забыла: и покупать ей все украшения, на какие она укажет… Да тебе бы на тинге речи держать! — восхитился Мистина. — Кто тебя научил? Если отец, так я пойду к нему, и мы все обсудим, как следует, сидя за столом.

На самом деле мы с Эльгой все обдумали по пути из леса домой. Мы хорошо знали разницу между свадьбой с брачными дарами и обычным украдом. Последнее для племянницы Вещего не годилось ни в коем случае.

— Не важно, кто меня научил. – Вывалив это все, я ощутила облегчение, будто увидела впереди конец трудного дела. –– Ты можешь поклясться?

Мистина выпустил меня и даже слегка оттолкнул. На поясе справа у него висел скрамасакс –– длинный боевой нож с белой костяной рукоятью. Он вынул его из ножен, показал мне, потом поцеловал клинок возле самой рукояти, приложил ко лбу и к обоим глазам по очереди.

У меня отлегло от сердца: это была настоящая клятва, не пустые слова.

— Она выйдет ко мне утром? –– спросил он, убирая клинок обратно в ножны. –– Я уезжаю на заре.

— Ты думаешь, здесь все дураки? Если она просто уедет с тобой, вас поймают еще до первого поворота реки. А надо не попасться до утра. Поэтому завтра тебе далеко уезжать не следует. Вы подниметесь по реке до ручья, заведете в него лодки и вытащите на берег. Спрячьте в кустах, чтобы с реки не было видно. Там роща, а в ней глубокий овраг. В нем вы и ждите. Дня через два-три мою сестру отошлют из дома. Но она пойдет не туда, куда ее пошлют, а к вам. Тогда вы и увезете нас. И после этого нас еще три-четыре дня не будут искать.

— Вас? — Он опять подтянул меня к себе поближе, но я отодвинулась. — Ты тоже поедешь?

— Я всегда буду с ней.

— Ну, красивые девушки у нас лишними не будут…

Он попытался меня обнять, но я отскочила.

— Стой, ты куда!

Он протянул свои длинные руки, чтобы поймать меня, но я метнулась к двери.

— Мы уже все решили!

Я припала к дверной щели, пытаясь разглядеть в сумерках: нет ли кого поблизости, не увидит ли кто, как я выхожу из нетопленой бани? В это время меня обняли сзади, разгоряченное лицо Мистины уткнулось мне в шею под косой.

— Ну, куда ты? — бормотал он и поцеловал меня в шею. — Не спеши. Побудем еще… Может…

— Ты сдурел совсем!

Я отпихнула его изо всех сил, толкнула дверь и выскочила наружу, уже не заботясь, есть ли кто рядом, и пустилась бежать. Сердце колотилось, пробирала дрожь, но не от страха, а… не знала от чего.

Щеки горели, я была возмущена и в то же время фыркала от смеха.

Вот дурень!

Но уже возле двери Вальгардовой избы я перестала смеяться. Если наш замысел сорвется, это дело, что киевский верзила хотел сделать со мной, с Эльгой сделает медведь. Мистина-то еще ничего себе…

Я тайком передала Эльге, о чем мы договорились. Но чем все кончилось, рассказывать не стала. Ничего такого не случилось, и все же было неловко.

Мы легли спать у Домаши на полатях, как почти всегда, но я долго ворочалась и не могла заснуть.

Все вспоминалось, как его длинные руки обвились вокруг меня, и от этого в животе возникало какое-то томление: не то больно, не то приятно, не понять. Никогда раньше ни один чужой мужчина не подходил ко мне так близко, и теперь казалось, будто дыхание Мистины переменило что-то во мне самой. От этого было неловко, неуютно, хотелось даже помыться… и все же эти ощущения возвращались снова и снова.

Эльга, кажется, тоже не спала. Но я даже не хотела гадать, о чем думает она.

***

Поведу русалку от бора до бора,

Ой, рано-рано, от бора до бора!

От бора до бора, в зелену дуброву!

Ой, рано-рано, в зелену дуброву!

Положу русалку под тяжелый камень!

Ой, рано-рано, под тяжелый камень!

По дороге вдоль реки из Люботиной веси шла толпа девушек с охапками травы в руках. Все были одеты в праздничные поневы и сорочки, с заплетенными косами, с пышными венками на головах — последними перед Купалиями.

Только одна еще несла в себе силу дикой стихии: идущая впереди была в одной белой сорочке, увитая жгутами из травы и цветов, в огромном венке, закрывающем лицо, с распущенными светлыми волосами.

Заканчивались русалочьи велик-дни. Развились венки на березах в роще, уплыли цветы вниз по Великой. Оставалось последнее — проводить русалок с белого света туда, откуда они пришли.

Положу русалку под тяжелый камень!

Ой, рано-рано, под тяжелый камень!

Здесь ей почивати, лето летовати!

Ой, рано-рано, лето летовати!

Здесь ей почивати, зиму зимовати!

Ой, рано-рано, зиму зимовати!

Сквозь свисающие на лицо хвосты венка Эльга почти ничего не видела перед собой, и Володея с Беряшей вели ее за руки, держа через спущенные длинные рукава. Она и впрямь чувствовала себя чужой людскому миру — кем-то таким, кого сейчас положат под белый камень и оставят там.

С тех пор как она побывала у Буры-бабы, ей не было покоя. Хотя, пожалуй, не Буры-бабы в том вина.

Все изменила смерть отца.

Эльга никак не могла привыкнуть, что он не вернется никогда, но ей уже приходилось считаться с тем, что его нет. В душе все смешалось: боль потери, чувство беззащитности, тревога перед будущим.

Сильнее всего мучила неясность этого будущего.

Последние годы она прожила, твердо зная, что ей предстоит: выйти за Дивислава и стать княгиней в Зорин-городце. Но необходимость мести за отца развернула ее мысли к другому — опять к Ингвару сыну Ульва.

Это значило — не кривичи, а ильменские поозёры и русь, не Зорин-городок, а Хольмгард.

А еще — для брака с Ингваром не нужно идти в лес к медведю.

И сколько мать ни убеждала, что это необходимо для обретения силы, нужной ей как будущей матери сыновей и старшей жрицы племени, что-то в душе Эльги упорно этому противилось.

Она слишком хорошо помнила, каким холодным, темным ужасом веяло на нее от косматой туши среди ветвей, поразившей ее еще в детстве, и от этой старухи-птицы на полатях, которая пряла ее судьбу…

В камне тебе спати

Ой, рано, спати!

Поле не топтати!

Ой, не топтати!

Набросав травы под самым боком огромного камня, Эльгу положили на зеленую постель и закидали сверху тоже травой.

Похоронили.

Вернули земле-матушке.

Мы русалку проводили,

Рано-рано проводили!

В чистом поле схоронили!

Рано-рано схоронили!

Ушли.

Смех и голоса постепенно стихали и наконец совсем растаяли вдали.

Уже можно было встать, отряхнуться и идти потихоньку домой, но Эльга продолжала лежать. Приподнимая веки, она видела небо через завесу трав — наверное, так смотрит настоящая русалка из-под земли.

От густого травяного запаха кружилась голова, душа воспаряла, Эльга почти не чувствовала своего тела, почти забыла, кто она такая и что с ней. Она будто застыла на развилке и ясно видела две дороги, уходящие в разные стороны. Одна — в сумрак, в чащу леса, откуда веяло темной силой земли. Оттуда смотрели бесчисленные поколения предков ее матери — до Судислава Старого, который привел свой род на эти берега.

За его спиной возвышался Крив, родоначальник племени кривичей и земное воплощение Велеса, похожий на идол каменный с неразличимыми чертами.

И совсем в глубине тьмы лежал в берлоге медведь –– предок всех людей. Тот самый, который должен был наделить ее силой рожать сыновей, достойных продолжить славу рода.

А вторая дорога уводила вверх, в сияние света, но там ничего не было видно. Ясно было только, что нужно подниматься по реке жизни, к небу, откуда текут все реки, но даже ближайший отрезок пути мешало видеть солнце, слепящее глаза.

Краешком сознания Эльга понимала, что с ней происходит: сделавшись «умершей русалкой», она встала на тропу богов и может увидеть свою судьбу — ту, что не открыла ей до конца Бура-баба.

Получить подсказку, узнать, куда же идти!

Хотелось туда — к свету, куда ушли дня три назад киевские посланцы Ингвара, обещавшие увезти ее с собой. К тому жениху, который, должно быть, еще в колыбели требовал кольчугу и шлем.

Подальше от всех медведей…

Но ничего не было видно. Мешала трава и слепящее глаза солнце. Мягкая марь покачивала, затягивала, уносила куда-то… в безбрежное море, откуда нет возврата…

Усилием воли Эльга овладела собой, сбросила с себя траву и села. Вытерла лицо.

Голова кружилась, перед глазами все плыло. Она немного отползла от камня, у подножия холодного даже в этот теплый день, посидела, закрыв лицо руками, потом посмотрела на реку. Вода ярко блестела, отражая синее небо, и казалась дорогой, вымощенной чистым золотом.

Вдруг показалось, что позади кто-то есть. Эльга обернулась и в изумлении опустила руки.

На камне стояла женщина — высокая и стройная, в белой одежде похожая на березу. От красоты ее лица и тепла синих глаз захватывало дух.

Она улыбнулась Эльге, подняла руку и показала на воду Великой. Потом сделала шаг по поверхности камня, второй — уже по воздуху, и растаяла.

Широкий синий плат на ее голове растекся по небу, обернувшись лазурью виднокрая, белая одежда затерялась среди ослепительных облаков. Но Эльге казалось, эти глаза все еще смотрят на нее.

И долго она сидела на траве, зачарованно глядя вверх.

Потом встала, медленно вернулась к камню.

Провела рукой по его поверхности — вот здесь она стояла…

Пальцы нащупали выемку. Что это?

Эльга встала на цыпочки, чтобы лучше было видно, пошарила по валуну и обнаружила продолговатое углубление. Больше всего это было похоже на след женской узкой ножки — такой же, как у нее самой.

Да, вот здесь она ступила, уходя в небо.

Но что это была за женщина, способная уйти в небеса, легчайшим касанием оставив след на твердом древнем камне?

Лада? Суденица-Доля? Солонь — Солнечная Дева? Может, Фрейя, о которой Эльге еще в детстве рассказывал отец?

Как тут угадать?

Выбрав из кучи зелени самые лучшие цветы, Эльга покрыла ими след богини, касаясь камня так ласково, будто это могла почувствовать небесная гостья. Поверхность валуна нагрелась на солнце, но Эльге казалось, что в нем задержалось тепло той нежной ножки.

Душу ее заливала благодарность, какую не вместил бы даже воз цветов. Впервые за эти дни ее наполняло чувство тепла, покоя, уверенности.

Кто бы ни была та женщина, она хотела Эльге добра и указала дорогу.

Теперь она найдет в себе смелости на то, чтобы оторваться от рода и семьи, от судьбы, благословленной предками по матери, и пуститься в путь под покровительством одних лишь богов.

И еще северных предков отца. Они хорошо знали, что значит бросить все и уйти за счастьем, надеясь лишь на свою удачу. А удачи у нее было много — ведь ей оставил ее по наследству не только отец, но и сам Одд Хельги!

***

После проводов русалок Эльга сказала мне, что больше не хочет ждать.

Я едва не пошутила, что русалочьи похороны пошли ей на пользу: она вернулась из-под Ладиного камня такая радостная, какой я давно ее не видела. Ее глаза сияли, да и вся она будто светилась изнутри. Ушла тревога, которая давно ее томила, а меня — еще сильнее, потому что она почти не говорила со мной об этом. Она сделалась уверенной, полной ожидания чего-то хорошего. Я даже заподозрила, что Мистина тайком воротился и сумел с ней повидаться, но она в ответ на мои расспросы посмотрела на меня с удивлением и покачала головой: Мистину она с тех пор не видела.

Я надеялась, что скоро мы его увидим.

Для этого нужно было уйти из дома, чтобы все думали, будто мы отправились к медведю. Тогда у нас будет не меньше трех дней, прежде чем родичи хватятся. Так мы рассчитывали.

Когда девушку увозят украдом, то она считается законной добычей похитителя, если их не настигли до следующего утра. И наше дело будет сделано: Мистина получит право распоряжаться Эльгой,взять себе или отдать своему князю.

Мы верили, что он и правда так предан Ингвару, как говорит; в ином случае Ульв не доверил бы ему смарагдовое ожерелье.

Что бы там ни было связано с этим украшением, за него можно было бы купить всех девок Люботина.

Никто не знал, что Мистина, уезжая, тайком оставил ожерелье нам. Я нашла его случайно: вечером, после отъезда киян, обнаружила плотно завязанный льняной мешочек на полатях, под моей подушкой. Ясно было, что предназначено оно Эльге.

Но первый замысел не удался: Домаша не пустила нас в лес.

— Князь обещал, что за тобой придут, как срок настанет, — сказала она Эльге. — Одних велел не посылать. Хотите травы собирать — пусть Гремятины ребята вас проводят.

Идти в лес в сопровождении моих братьев из Люботина мы не хотели: эти уж точно будут выполнять волю Воислава и нас Мистине не отдадут. А подводить их под драку с хорошо вооруженными и обученными варягами никак нельзя: порежут еще кого!

Не сказать чтобы нас держали взаперти: мы ходили с прочими женщинами собирать зелия и полоть лен, но я заметила, что кто-то всегда держится поблизости от нас. Казалось, домашние норовят не выпускать нас из виду даже дома, а за частоколом Варягина — и подавно.

Но едва ли домочадцы подозревали о наших истинных замыслах. Если бы кто-то, скажем, видел меня с Мистиной, Володея с Беряшей наверняка бы нам проболтались. Эти две, как и мы с Эльгой, повсюду ходили вдвоем, но были очень нам преданны и во всем старались нам подражать. Если бы они узнали нечто важное, что нас касалось, то непременно поделились бы еще до вечера. Однажды я прямо спросила их: не говорила ли мать, что, мол, нужно приглядывать за Эльгой, но они помотали головами.

— Мать тревожится: князь про Эльку одного хочет, а дядя Торлейв — другое, — сказала Беряша.

— А она за нее перед князем отвечает… и перед чурами, — шепнула Володейка, боязливо оглянувшись.

И у чуров были причины тревожиться о своей внучке. У меня тоже, поэтому я старалась не терять Эльгу из виду. Я не знала покоя, и с каждым днем тревога нарастала. Мистина и его люди не могут бесконечно жить в овраге! А если их кто-нибудь заметит? Ясно будет, что они не рыбки половить остановились, все ведь знают, зачем они приезжали и чего им нужно!

А что если им просто надоест ждать и они уедут в свой Киев, бросив нас на милость Судениц?

Но нет, утешала я себя. Мистина же оставил Эльге ожерелье. Он не сможет вернуться к своему господину и без ожерелья, и без невесты.

Мы так извелись, что ждали медведя с нетерпением девок, страдающих по женихам.

И косматый «жених» пришел — на седьмой день после нашего похода к Буре-бабе. Домаша разбудила нас на заре:

— Медведь явился! Невесту себе требует!

Все наше Варягино поднялось.

Особенно разволновались женщины, дети, челядь; хирдманы пожимали плечами и хмыкали, но тоже смотрели с любопытством.

Оказывается, Князь-Медведь объявился еще с ночи: собравшись утром гнать скотину на луг, челядины обнаружили его сидящим на земле напротив ворот. Все ожидали этого, но обычай требовал поднять крик, и это было исполнено. Наши не особо-то и притворялись: Князь-Медведь выходил из леса и являлся к людям лишь несколько раз в год, в поминальные дни, когда посещал избы и принимал дары, назначенные чурам. Но это всегда бывало осенью или на Коляду, никто не видел его здесь весной и летом. Это повергало в изумление и ужас, как поломка годового колеса: все равно что среди лета из лесу вышел бы зимний сугроб.

Дети носились по двору и вопили от возбуждения. А обе наши матери взялись за Эльгу и стали собирать: умыли, расчесали и заплели косу, одели в новую беленую рубаху, «печальную» синюю поневу и вздевалку. Кроме поневы, все было белым, с тонкой строчкой «дедов» черной нитью.

Домаша причитала, жалуясь: злое-де чудо-юдо беззаконное пришло за ее любимой дочкой, ясной звездочкой, призывала родимого батюшку, чтобы заступился за милое дитятко…

Было горько и смешно слушать это, зная, что тут, под рукой, у нее пять десятков дружины, что охотно отстоит дочь своего вождя от целой стаи медведей.

Я поначалу крутилась рядом, подвывая матерям. Потом, когда Эльгу повели наружу, разрыдалась и бегом кинулась прочь, будто не в силах видеть этого горя.Вместе с толпой позади Эльги я выбралась за ворота и тоже увидела его: он уже не сидел, а стоял, в своей шкуре, с посохом, с личиной, оставлявшей на виду только бороду.

— Вот и невеста! Давно поджидаю! — хрипло проревел он. — Ступай за мной! Хорошо мне послужишь — награжу, не послужишь — съем!

Женщины закричали, дети завизжали от страха.

Медведь взял молчаливую, с опущенными глазами невесту за руку и повел к лесу.

Домочадцы смотрели им вслед.

А я бросилась бегом совсем в другую сторону. Меня трясло, но дрожь только подгоняла; казалось, земля сама подбрасывает мои ноги. Нужно было добежать до оврага, где скрывалась дружина Мистины; по пути я только и думала, как бы что не задержало нас и мы успели отыскать медвежье логово до ночи!..

[1] На копыле – значит, за прялкой, то есть имеется в виду медленная работа. (Прим. авт.)

[2]Имеются в виду герои мифологические песни из «Старшей Эдды», в которой Скирнир, посланец бога Фрейра, уговаривает прекрасную деву-великаншу Герд принять сватовство его господина, в том числе угрожая ей проклятьем.