Ольга. Княжна Плесковская

Глава 1 Гость

Было самое начало месяца листопада. Пришедшая на землю осень медленно и верно утверждала свой порядок: пригнула гибкие ветки кустов ягодами, пронизала лес серебряными нитями паутины, зажгла буйным пламенем листья на деревьях — золочёно-хрупкие, рудо-жёлтые[1] вощёные, черемчатые[2] резные, боканные, сочные кумашные и кое-где не сдавшиеся до конца осеннему натиску, ещё зелёные, но уже подёрнутые бурым, глубоким цветом тёмного мха. Часть листвы уже облетела, пробивалась сквозь неё пока ещё зелёная трава, а между кронами деревьев виднелась ясная и тёплая лазурь неба, какая бывает лишь золотой осенью. Шелестела листва, шептались травы, протяжно кричали птичьи стаи. Осень, щедрая хозяйка, ублажающая глаз и умиротворяющая душу, правила миром.

По осеннему лесу ехал всадник, и, казалось, был он погружён в глубокие думы и не замечал окружающего его осеннего великолепия, да и вообще ничего не замечал. Но это только казалось. Всадник был воином, и выработанное долгими годами ратных походов воинское чутьё безошибочно указывало ему на скрытое присутствие рядом живого существа. И другое чутьё, отшлифованное годами занятий иного рода, подсказывало, что существо это человеческое и присутствие его не таит угрозы. Тем не менее чужое пристальное внимание раздражало, но схватить наблюдателя в лесу, да ещё будучи верхом, не представлялось возможным, поэтому странствующий воин направил коня к примеченным густым зарослям, за которыми открывалась небольшая полянка, вынуждая тем самым любопытного незнакомца приблизиться.

Всадник выехал на полянку, остановился, как будто осматриваясь, а потом резко развернулся и направил коня прямо в лядину, выхватил на скаку меч из ножен и принялся рубить ветки. Всадник был воином, и движения его были быстрыми, как мысль, но тот, кто прятался за кустами, всё же оказался быстрей. Всадник вновь развернул коня и увидел на полянке отрока. Отрок — худой, роста среднего, на первый взгляд, обыкновенный смерд. Одет был отрок в порты, рубаху и меховую безрукавку, стянутую на поясе кожаным ремешком, с прикреплёнными к нему тулом, налучьем и ножом в ножнах. На голове, неожиданно крупной для тщедушного тела, — шапка, натянутая до бровей, на ногах — мягкие кожаные сапожки. В руках отрок, ни много ни мало, держал лук наготове, с натянутой тетивой и вложенной стрелой. Лук был хоть и небольшой, но не какой-нибудь охотничий, а настоящий боевой. Судя по обуви и оружию, перед всадником стоял всё же не простой смерд. Самым же дивным гляделось налучье. Поверх искусно выделанной кожи оно было изукрашено серебряными накладками — вещь явно дорогая, и вовсе отроку неположенная.

— Кто таков будешь, малец? — небрежно спросил всадник и закинул меч в ножны — невелика опасность.

— В моих руках лук, и стою я на своей земле, а ты — я вижу — гость в этих краях, может, вовсе бродяга лихой, меч-то достаёшь без упрежденья, так что тебе по первой и называться, — дерзко ответил отрок тонким голоском.

— Всерьёз мнишь из этой палки гнутой меня убить, пострел? — усмехнулся всадник.

— Убить, может, и не убью, а поранить сумею, — спокойно сказал отрок, но лук опустил.

— Ну что ж, коли не шутишь, придётся назваться. Игорь я — князь Киевский. Слыхал о таком? А земля, что ты своей называешь, под моей дланью. И довольно тебе терпение моё испытывать. Молви, кто ты и откуда.

— Вольг меня кличут. Младший отрок при дружине на заставе воеводы Яромира в Выбутах. А где твоя дружина, ежели ты и вправду князь? Или ты самолично в дозоре?

— Будет и дружина, отрок, мало не покажется. А пока давай-ка сказывай, как мне в эти самые Выбуты попасть.

— Следуй за мной, князь, — помедлив, промолвил отрок, убрал лук в налучье и змейкой скользнул между деревьев.

Всю дальнейшую дорогу по лесу отрок так и не приблизился к всаднику. Юрко мелькал между деревьями, петлял как заяц, дожидался князя и опять устремлялся вперёд на безопасное расстояние. И лишь когда деревья расступились, и князь выехал в открытое поле, раскинувшееся на берегу реки, отрок решился подойти.

— Вот, князь, общинные поля. Через них переедешь, а там и будут Выбуты.

— А ты куда? Новых лиходеев караулить? Ты ж вроде как дружину хотел посмотреть, вот сейчас и увидишь. — Князь соскочил с коня и цепко ухватил отрока за плечо. Его чуткое ухо воина уже услышало приближающийся конский топот. Да и отрок, видно, тоже внял, поэтому и поспешал скрыться, но на сей раз князь был быстрей. Дружина приближалась с противоположной от реки стороны, через поле. Было в ней навскидку десятков семь человек, часть из них княжеские, часть воеводы Яромира, что ныне был посадником в Плескове. Дружина приближалась, и несколько человек, завидя князя, отделились от неё и, ускорив конский бег, вскоре подъехали к князю. Был среди них и Яромир, муж знатный, почтенных лет.

— Ох и заставил ты нас поволноваться, князь, — спешиваясь, запыхавшимся голосом сообщил воевода. — Уж весь окрест хотели на ноги поднять.

— Олень там, на полянке в лесу, тушу найти, в село притащить, — распорядился князь, обращаясь к окружившим его людям. — А ты, воевода, расскажи-ка мне, что за отроков в своей дружине пестуешь, что в Киевского князя стрелы метят? — недовольно спросил Игорь, обращаясь к Яромиру.

— Кто ж посмел, княже? Только скажи, три шкуры спущу с паршивца.

— Спустишь, спустишь, — усмехнулся князь и вытолкнул отрока, притулившегося у него за спиной, пред очи воеводы.

— Этот? — вдруг ахнул воевода и побледнел.

Отрок в натянутой на самые глаза шапке стоял, низко склонив голову. Весь его вид выражал полнейшее смирение и покорность.

— Этот. Узнаёшь смутьяна?

— Да, мой человек, — невнятно пробормотал воевода и, схватив отрока за руку, затащил его уже к себе за спину, где стояли подоспевшие гридни его личной дружины. — Накажу, княже, ох накажу, по всей строгости, хворостинкой пониже спины!

— Ладно уж, не усердствуй, воевода, но парубков своих учи князя от бродяги безродного отличать, — снисходительно промолвил Игорь, давая понять, что неприятное происшествие исчерпано. Он поднялся в седло, намереваясь ехать. Но тут один из гридней, рослый молодец по прозвищу Сорока, приглядевшись к отроку, вдруг оглушительно захохотал.

— А малец-то с косой, — сообщил Сорока, не прекращая хохотать.

— А тебе, трещотка, слова не давали, — воевода злобно зыркнул на Сороку — так, что тот тут же поперхнулся своим смехом, но было уже поздно, князь развернул коня и, вперив взгляд сначала в воеводу, потом в отрока, с изумлением спросил:

— Девка?

— Не серчай, князь, это ближка моя, Олёнкой кличут, — виновато молвил воевода. — Сирота она, вот дикаркой и растет. — Яромир расстегнул плащ, снял с себя и окутал им поникшие плечи девушки. — Дозволь, князь, лошадку ей дать, пущай едет себе в село, не потешит дружину.

— Дай. — Князь продолжал с любопытством рассматривать отрока, оказавшегося девушкой.

Подвели лошадь, и девчонка ловко запрыгнула в седло.

— А ну-ка стой! — крикнул князь ей в спину и жестом велел одному из своих гридней, по имени Некрас, остановить девушку.

Некрас спешно подъехал к девушке, ухватил её лошадь под уздцы, развернул и подвёл к князю, и нагло сорвал шапку с девичьей головы. Под шапкой оказалась толщиной в руку, уложенная венцом светлая коса, того оттенка, что называют пепельным. Именно она вкупе с шапкой создавала впечатление крупной головы. Без шапки впечатление исправилось, девушка была очень хороша.

Худенькое личико с заострённым подбородком, нежная кожа, тронутая загаром, щёчки — яблочки, бровки тёмные вразлёт, а глаза были по-прежнему опущены долу.

— Значит, Олёнка, — с улыбкой промолвил князь.

— Олёнкой меня батюшка Яромир ласково кличет, а матушка Ольгой нарекла, — ответила девушка и вскинула глаза. И как только князь увидел эти огромные очи — два бездонных озерца — обрамлённые тёмными ресницами, колыхнулось в душе какое-то смутное воспоминание-узнавание, и, кажется, уже когда-то кручинилось сердце об этих синих очах.

— Воевода сказал, что ты сирота, а кто же были твои батюшка и матушка? — затаив дыхание, спросил князь.

— Матушку Вельдой звали, она дочка воеводы Стемида, что под рукой Олега-князя ходил, а мой батюшка — Эймунд, первенец ладожского воеводы Олава, отроком был в княжеской дружине.

— Деда я твоего знавал, да и матушку помню. Дом их на Подоле стоял. Как же вас в глушь-то этакую занесло?

— Долгий сказ, княже. — Ольга вновь опустила глаза.

— Так мы и не торопимся, тронемся на Выбуты, по дороге мне всё расскажете.

— После смерти Стемида, Олёнкина бабка, Прибыслава, моя родная сестрица, собралась замуж за плесковского купца, — начал сказ вместо Ольги воевода Яромир. — А Вельда уж с Эймундом свадьбу сыграли. Эймунд к отцу хотел идти в Ладогу. И отправились они в Плесков путём водным о двух стругах. А недалече от Выбут, когда они струги поволокли в обход нашего брода, налетели на них тати лихие, людей поубивали. Вельде убежать удалось. В Выбутах схоронилась.

— А ратники твои с заставы что ж лихих людей проглядели?

— Люди те были из летгалов. В тот год по весне посылал я в их земли дружины. В походе мои гридни захватили семью какого-то местного князька, кого убили, кого в полон взяли. Собрал летгальский князь рать и пошёл в моё село месть кровную творить. Шли они скрытно, знали, что лишь врасплох смогут нас захватить, два дня хоронились в лесах, вкруг заставы, о третий день ночью собирались село пожечь, на дозорных моих напали. А тут кто-то из воёв, что струг блюли, заметили заварушку, вмешались, ну и пошла кровавая сеча. Покуда гридни мои с заставы подоспели, тати лютые уж и Эймунда, и Прибыславу убили, и сына меньшого сестрицы моей. В общем, удалась та кровная месть, — закончил Яромир тусклым голосом и погрузился в тягостные воспоминания.

До сих пор лютая тоска грызла сердце Яромира, что не уберёг сестру и племянника. И горькая вина не отпускала. Умолчал воевода о том, что дружины его не раз и не два ходили в летгальские земли и народу уводили ой как не мало. Пленников воевода отправлял в Новгород, где купечествовал его третий сын, Годлав. А Годлав в свою очередь вёз пленников в Болгар, а порой и в Хазарию, и получал взамен серебряную арабскую монету. Дело было прибыльным, бойко шло. Та весна и лето были особенно удачны, много пленников захватил Яромир в соседних землях, да наказали, видно, боги за жадность, жестоко наказали. Меру должно знать во всём. Дело это Яромир, конечно, не оставил, но богов старался щедро благодарить да и не шибко усердствовал. Главное, чтобы закрома не пустовали и торговля в Плескове не замирала. Потому как монету Яромир в сундуках не запирал, а отдавал в рост местному купечеству. Ехали с серебром плесковские купцы в земли варягов, и дальше на запад: к данам, саксам, фризам, закупали разные товары, которые потом продавались и в землях кривичей, и в Болгарской земле, и в ту же Хазарию шли. А часть прибыли Яромир направлял на содержание своей дружины, вернее нескольких дружин, что взимали мыто на волоках речных торговых путей и несли дозор в окрестных селах, обеспечивая взамен дани, собираемой в землях кривичей и чуди, мир и порядок их жителям. А как же иначе? Плесков-то город межевой, не ровен час, соберутся воинственные соседи не в ту шутливую ватажку, что Выбуты воевать пошла, а в серьёзную рать, держись тогда и Плесков, и Изборск.

Без малого три десятка лет, хоть и имелось в Плескове вече по образу новгородскому, и назывался Яромир Войславич скромно — посадник, был он в своих землях всё равно, что полновластный князь. А в Изборске сидел его старший сын — Гунар. Семья второго сына — Войслава — жила в городце Гдове. Четвёртый сынок — Искусен, которому едва миновало восемнадцать вёсен, семьёй пока не обзавёлся и тоже, как и Годлав, тяготел к купеческому делу, только торговать ходил не на Восток, а в земли немецкие и варяжские — продавал там то, что Годлав из Болгара привозил.

Ольга, не просто ближница[3], а наречённая дочь, росла девицей смышлёной и всё схватывала на лету, любила постигать новые знания, владением женскими премудростями вроде вышивания, ткачества, шитья и приготовления снедей, не довольствовалась, хотя и всеми этими умениями хорошо владела. Ловко управлялась Ольга с луком, была умелой наездницей. Наставники из Моравской земли учили названую дочь славянской грамоте и даже греческому языку, а сам Яромир посвящал её в торговые дела и брал с собой на разрешение судебных тяжб. И выросла Ольга разумной не по годам.

Разумна-то разумна, а с князем-то вот ведь как вышло. Девчонка ещё всё-таки, хотя и женихи вовсю заглядываются. Не без оснований Яромир полагал, что скоро ждать ему сватов. В червень месяц ездил он вместе с Ольгой в гости к Годлаву в Новгород. Ольга приглянулась сынку тамошнего купца Горазда. Говорили, что богаче Горазда в Новгороде никого нет. И этот самый нарочитый новгородский муж, была б его воля, в тот же месяц поженил бы своего сына с Ольгой. Только Яромир не спешил родниться с первым же соискателем руки его дочери. Пригожая умница, которую он воспитал, была достойна и более влиятельного супруга…

Нет, всё же молодец, девка! Отчаянной выросла! А князь Киевский пусть своё место знает! Это ему не по Киеву разъезжать. Здесь земля северная, суровая, и пусть не думает, что девки его тут цветами засыплют, а вот стрелами — пожалуйста! Неожиданно воеводу развеселила Ольгина выходка, тоска отступила. В общем, хоть и вдовствовал Яромир уже несколько лет, а печалиться особо не о чем было, семья у него — крепкая и дружная, гордился он и своими родными сынками и названой дочкою.

И как у городского посадника, всё у воеводы было честь по чести. Закрома в детинце плесковском всегда полны, заставы в порядке, и тяжбы воевода разрешал по справедливости, да и дани для Киева всегда были готовы, вернее не дани, а скорее добровольные дары, потому как после смерти Великого Олега был Плесков не данником киевским, а скорее союзником. Поддерживать добрые отношения с редкими киевскими гостями Яромиру было не трудно. Воевода Олег Олегович всего лишь раз пожаловал за полтора десятка лет. Теперь вот повержен Олег Олегович, бежал от Игорева гнева в Чешские земли. А Игорь ныне полновластный князь Киевский и всех земель, что дань Киеву платят, и никаких воевод доблестных да родовитых при нём нет, лишь послушные исполнители его воли, смиренные слуги. Только Яромиру это без разницы: князь Киевский ему не указ.

— А что же с Вельдою стало? — прервал князь глубокие воеводины раздумья.

— Вельда непраздна была, Ольгу здесь в Выбутах и родила. Потом уж Вельда повторе замуж пошла, за Томилу, тиуна моего в Выбутах. Но после вторых родов в светлый Ирий отправилась. Олёнке два годика тогда было, я её к себе в Плесков забрал, дочкой нарёк.

— Как же ты, Яромир, сестрину[4] свою, дочь славного воеводы, за простого тиуна отдал? — удивлённо укорил Игорь.

— Так не хотел, княже, да Вельда никого не слушала. Она, когда со струга в село прибежала, сама не своя от горя была. Шутка ли, мать, брата да мужа на глазах убили. Бредила она, в беспамятство впала, чуть дитя не потеряла, а Томила печаловался о ней, себя не щадил. А едва Вельда в себя пришла, так сказала, как отрезала, что здесь в Выбутах и останется. Раз суженый и матушка с братцем здесь погибли, то и ей здесь помереть. Напророчила, — вздохнул Яромир и вновь погрузился в думы.

Замолчал и князь, мысли его умчались на полтора десятка лет назад. Ох, Вельда, Вельда… О чём думала, куда бежала? Красавица была, аж дух захватывало. Лучшие мужи киевские о ней спорили. Один из них был сам князь, а второй — Олег, двоюродный брат Игорю, сын Олега Вещего. Ведь могла бы Вельда женой князю стать, пусть не водимой, да зато любимой. А потом как сгинула, ни слуху, ни духу. Тогда после смерти Вещего, закружила Игоря, захороводила чреда неотложных дел, не до сердечных печалей было. Потом уж померк, поблёк образ красавицы Вельды. А вон оно, оказывается, как вышло. Спорили наследники князей, а досталась простому тиуну, а потом и вовсе в светлый Ирий ушла совсем молодой. Жаль Вельду… А дочка-то обещает красавицей стать не хуже матери. Князь перевёл взгляд на Ольгу. Яромир, словно почувствовав ход мыслей князя, сразу же обратился к Игорю:

— Княже, уж до Выбут рукой подать, дозволь, я Олёнку отправлю в село, челядь предупредить, чтобы баньку истопили да столы накрывали к твоему приезду?

Князь кивнул, и Ольга, подстегнув лошадку, стрелой полетела вперёд. Конечно, это был лишь предлог, чтобы отправить девушку подальше от любопытных взоров княжеской дружины. Конечно, в Выбутах и бани были уж давно истоплены, и столы ломились от яств. Да и князь Киевский не указ ему, воеводе Плесковскому, вот только сжалось отчего-то сердце у Яромира, сжалось и отпустило, может, возраст своё берёт?

[1] Рыжий — здесь и далее прим. авт.

[2] Черемчатый, боканный, кумашный — старославянские названия оттенков красного цвета

[3] Родственница

[4] Племянница, дочь сестры

Глава 2 Поединок

Неожиданно для всех князь Киевский в Выбутах задержался. Собирался уехать о утре, а гостил вот уже три дня. Погода стояла всё такая же ясная и тёплая, и князь с удовольствием предавался ловитвам, а вечерами пировал в дружинной избе.

Весь Выбуты стояла на очищенном от леса обрывистом берегу реки, в том месте, где Великая Плескова врезалась в каменный пласт. Река здесь сужалась и делалась бурной. На противоположном, таком же крутом берегу густой лес подступал к самому краю, и деревья нависали над обрывом.

Срубленные на славу Выбуты напоминали небольшой городок. Село было обнесено деревянным частоколом, с внутренней стороны укреплённым каменно-глиняной кладкой. Вежа — дозорная башня, расположенная сразу по правую руку от ворот, у самого обрыва, словно вырастала из защитного вала. Основание вежи было выложено из крупного камня, затем шла деревянная надстройка, увенчивалось строение открытым ярусом и островерхой деревянной крышей. Дружинная изба и утоптанный двор перед ней для ратных занятий имели собственное ограждение, закрывающее их от остальных построек. Далее, вдоль всего частокола, шли срубы, около пяти десятков дворов.

Самая большая изба — трёхсрубовая и двухжильная[1] — с теремом-светёлкой посерёдке располагалась, как и вежа, со стороны реки, только на другом конце села. Верхний ярус возвышался над валом, и из одних его окон можно было видеть реку и противоположный берег, а из других — часть села и земли за частоколом. Лес на землях с внешней стороны села был тщательно вырублен, пресекая татям и ворогам возможность подобраться к селу незаметно. К избе лепились разные хозяйственные постройки: хлев, птичник, конюшня.

Трёхсрубовая изба принадлежала Яромиру. Воевода и Ольга останавливались в ней, когда приезжали в Выбуты, а постоянно здесь жил местный тиун Томила с семьёй. Яромир назначил Томилу тиуном сразу после его женитьбы на Вельде и тогда же переселил молодую семью в свою почти всегда пустующую избу.

После Вельдиной кончины Томила остался с двумя малолетними девчонками на руках: Ольгой, едва достигшей двух вёсен от роду, и его общей с Вельдой дочкой. После смерти жены он очень горевал и никак не решался наречь дитя. Новорождённую дочку все кликали то чадушко, то лялька. Так и стали впредь звать Лелей.

Двухлетнюю Ольгу Яромир забрал в Плесков, а грудное дитя взялась подкармливать вдовая соседка — Голуба. Дочка Голубы, Малина, была чуть постарше Ольги, и молоко в груди у Голубы ещё не иссякло, а изба и ложница уже два года пустовали без мужа, погибшего, как и Ольгина бабка с отцом в кровавой сече с летгалами.

Голуба поселилась в избе Томилы, сначала как Лелина кормилица, а потом уже на правах полноправной хозяйки, Томилиной жены. Вскоре и детки подоспели — дочка Услада и сынок Любим. Так и жили семейством большим и дружным, не рядясь, кто чьё дитя.

Нынешней осенью гостили у Томилы родители и младшая сестра Малининого жениха — Первуши, гридня местной дружины. Годом раньше перевёл Яромир удалого и дельного Первушу из изборской дружины своего сына десятником в Выбуты. Весной Первуша посватался к Малине. Играть свадьбу решили, как завещано отцами, осенью. И вот уже все положенные предсвадебные обряды свершились: девичник оплакал уход невесты из рода, расплели косу — девичью красу, и льняная рубашка, сотканная для жениха, была оплачена щедрым веном. Настала пора жениться, но по вине князя Киевского, некстати нагрянувшего с дружиной в село, отгулять свадьбу не могли.

Из-за этого досадного промедления к третьему дню после приезда нарочитого гостя у Голубы всё начало валиться из рук — рассы́палось зерно, блюдо с печивом, будто живое, вывернулось из ладоней, пирожки разлетелись по полу, горшок с варевом опрокинулся.Снедавший в это время Яромир молча наблюдал за оплошностями Томилиной супруги, но когда растёкшаяся по столу похлёбка едва было не запачкала его, воевода не выдержал:

— Так, Голуба, ну-ка сядь и давай по порядку, что стряслось?

Убрав со стола, Голуба присела на самый край лавки, стряхнула рукой невидимые крошки со столешницы и, комкая поневу, взволнованно выпалила:

— Ох, батюшка воевода, ты же знаешь, Малину мы сговорили, пора свадьбу играть. А как, коли в селе гости? Да и снеди в закромах, батюшка, тают, что снег весной, гридни в князевой дружине паче прожорливы. Ты не ведаешь, воевода, когда они уже восвояси отправятся? — Голуба с надеждой заглянула в глаза Яромиру.

— За снеди ты, хозяюшка, не волнуйся. Голодать не будете. Я в Плесков дал знать, придут к вам обозы со снедями. А когда князь нагостится, мне не ведомо. Не прогонять же его прикажешь?

Голуба испуганно моргнула и замотала головой, давая понять, что подобной крамолы у неё и в мыслях не было.

— Всё ж князь Киевский, а не бродяга какой, — продолжал Яромир. — Да и хлеб я с ним преломил, так что и намекнуть не могу. А свадьбе князь не помеха, свадьбу играйте, князя приглашу почётным гостем. Небось, не у всякого на свадьбе князь Киевский в гостях, — Яромир лукаво прищурил глаз.

— Раз ты так думаешь, воевода… — с сомнением протянула Голуба.

— Не думаю, уверен. И горячим на пиру князь себя сам обеспечит, да ещё и сельчан попотчует, на ловы-то каждый день выезжает, кабанчика иль олешку какого-никакого завалит. А может, ещё и дары твоей Малинке обломятся от княжьих-то щедрот. Ну что, успокоил я тебя, Голубушка?

— Как от сердца отлегло, воеводушка. Побегу, скорее Малинку обрадую, а то дурёха все глаза выплакала, будто навек в девках останется, — обрадованно выдохнула Голуба. Она тотчас вскочила с лавки и побежала в верхний жилой покой.

— Девки глупые, днём раньше, днём позже — какая разница? — добродушно проворчал ей вслед Яромир.

Собирались недолго — свадьбу назначили на послезавтра. Весь последующий день от зари до зари и утро дня торжественного проходили в приготовлениях. Всюду во дворах что-то пеклось, жарилось, варилось, настаивалось. Томила поехал на телеге в соседнее село, где проживал творивший семейные обряды волхв Рода.

В день свадьбы Яромир распорядился вынести из гридницы длинные столы и лавки и расставить их за воротами села, на поляне, где росло одно единственное дерево — старая раскидистая берёза. Вокруг неё волхв поведёт молодых, соединяя две половинки в одно целое.

У столов закипела работа. Сельчане сновали туда-сюда, что-то приносили, раскладывали, накрывали, расставляли. Руководила всем пожилая и опытная сваха Велимудра. Произведя нехитрые подсчёты, она подозвала усердно участвующую в праздничной суматохе Ольгу, и попросила принести посуду.

Ольге вызвался помочь восьмилетний сынок Томилы, Любим. Когда они вошли на воеводин двор, Любим решительно ухватил Ольгу за руку.

— Хочешь, Олёнка, я кое-что дивное тебе покажу? — спросил он, заговорщицки понизив голос.

— Некогда, Любимка. Потом покажешь, — Ольга попыталась высвободить руку, но не тут-то было — малец вцепился, как клещ.

— Да я мигом. — Не дожидаясь ответа, Любим потащил Ольгу по направлению к поленнице. За ней обнаружилось истинное сокровище — два меча, по виду совершенно боевых, только размером поменьше и вырезанных из дерева.

Надобно заметить, что мнил себя Любим в ближайшем времени отроком на заставе и вовсю к тому готовился. Стрелял из самодельного лука, бился с дружками на палках, воображая сии подручные средства то мечами, то секирами, то палицами. А спрятанное за поленницей сокровище привёз Любиму воевода Яромир, и будущий грозный гридень никак не мог с ним наиграться, тем паче, при матери с отцом особо не решался, сокровище хоронил, остерегался — вдруг отберут.

— Олёнка, милая, давай поратимся. — Любим просительно заглянул в лицо. Ольга всегда была ему подружкой и наставницей в подобных забавах.

— Да ты, братишка, видно, ума лишился! — Ольга возмущённо выдернула руку. — Малина нынче замуж выходит, матушка Голуба сама не своя от волнения, дел уйма не переделано, а у тебя баловство на уме.

— Ну, Олёнка, ну, пожалуйста, — проныл Любим.

— Иди с дружками пораться. А мне некогда. — Ольга решительно направилась в избу.

— Да я уж всех дружков побил! Мне дядька Ёрш такие премудрости показал, что, я и тебя побью! — запальчиво крикнул Любим, следуя за Ольгой. Ершом звали пестуна младших дружинных отроков.

— А что же тебя дядька Ёрш в дружину не возьмёт? — спросила Ольга, открывая сундуки и поставцы и доставая из них разных видов чаши и блюда.

— Он-то хоть сейчас готов, да батька не пускает, — вздохнул мальчик, расстроенный одновременно и батькиной строгостью и Ольгиной нынешней неуступчивостью.

— Ладно, так и быть, давай побалуемся, — вдруг согласилась Ольга. — Только уговор, если побью, стрелой летишь в гридницу и набираешь всякой разной посуды, какой найдёшь, и несёшь её на свадебный стол. Согласен?

— Ага. — Глаза Любима радостно вспыхнули. — А если я тебя побью, будем ратиться ещё… — тут Любим задумался, — три раза.

— Ну, давай сюда твою игрушку, да пойдем на двор, — с нарочитым равнодушием бросила Ольга. По чести сказать, до подобных забав она и сама была большая охотница.

Едва Ольга сняла кожаные черевички и завязала узлом подол платья, неугомонный Любим налетел на неё соколом. Она ловко увернулась, но нападать в ответ не спешила. Размахивая мечом, Любим опять ринулся на Ольгу. Она, отбив удары, снова отступила. Воодушевлённый Ольгиной якобы робостью Любим продолжал яростно наседать. Ольга развернулась и бросилась бежать, Любим — вдогонку. Они обежали почти весь двор, как вдруг Ольга резко остановилась и отпрыгнула в сторону. Любим, не ожидавший подвоха, так же быстро остановиться не сумел и пробежал ещё немного вперёд, оказавшись к Ольге спиной, чем коварная девица не преминула воспользоваться — тут же плашмя нанесла удар по тому мягкому месту, что пониже спины. Удар оказался сильным, и Любим, потеряв равновесие, шлёпнулся на колени и выронил меч, который Ольга вмиг отшвырнула ногой. Деревянное лезвие её меча оказалось прижато к шее Любима.

— Не честно, — прогнусил мальчишка, поднимаясь и потирая ушибленное место.

— А ты, значит, будешь только с честными вражинами ратиться, — насмешливо сказала Ольга, — а коварных да подлых стороной обходить? Наука тебе, братишка, когда бьёшься, не позволяй ворогу ум себе мутить.

— Молодец, поучила парня, — произнёс вдруг кто-то.

Ольга с Любимом дружно обернулись на голос и увидели у калитки князя Игоря. Пёс Дружок, сидевший на цепи у забора, давно уж заходился заливистым лаем, сообщая хозяевам о незнакомце, но заигравшиеся состязальщики значения тому не придали.

— Здрав будь, княже, — промолвила Ольга.

— И тебе не хворать, девица. — Князь вошёл во двор и направился к ним. — Ты, значит, ещё и на мечах горазда. Может, мне такую искусницу к себе в дружину взять? Может, и меня чему научишь?

Ольга покраснела и одёрнула подол. Впрочем, Игорь, будучи свидетелем всего боя, уже успел налюбоваться стройными девичьими лодыжками, а потому пристально смотрел Ольге в глаза.

— А ну-ка, малец, подай сюда свою игрушку, а сам покуда мою поблюсти можешь. Да гляди не обрежься. — Князь отстегнул ножны, положил их на поленницу и взял из рук Любима деревянный меч.

— Ну же, девица, покажи своё уменье. — Похлопывая голоменем[2] меча по ладони шуйцы[3], Игорь медленно и даже лениво начал приближаться к Ольге. Когда между ними осталось два шага, Ольга взмахнула мечом. Она не сумела толком понять, как князь отбил удар, лишь почувствовала, что её рука беспомощно взлетела, едва не вывернувшись из сустава. Игорь же оставался в прежнем положении, словно бы его меч сам собой ответил на удар. Был князь расслаблен, чуть ли не зевал. Как старый сытый кот, забавлявшийся с пойманной мышкой: и занимательности никакой, и отпустить жалко. Побледневшая Ольга отступила назад и решительно отбросила меч в сторону.

— Для чего тебе эта забава, князь? — не смущаясь, спросила она. — И слепец увидит — я не ровня тебе.

— А ты, значит, лишь с ровней в бой вступаешь? — усмехнулся Игорь. — Или с противником, что заведомо тебя слабей?

— То не бой, а чистый глум. Если угодно, считай, что побита, — спокойно ответила Ольга.

— Значит, сразу в полон сдаёшься и попытаться не хочешь? — вкрадчиво улыбнулся князь. — А ведь не каждый ворог тебя в полон возьмёт. Хорошо, если сразу лезвиём по шейке, а то ведь и иначе поступить может… — Игорь приставил остриё клинка к Ольгиной шее, а затем скользнул им чуть ниже, к вырезу сорочицы.

— В светлом Ирии хорошо, но оттуда нет возврата. Зачем на меч бросаться, если можно жить? — Ольга вскинула глаза и смело посмотрела на князя. — Коли кровной мести нет, разумный ворог лучше выкуп возьмёт или дань стребует.

— Так-то разумный ворог, а если вдруг ворог разум потеряет от такой-то красы, — князь рассмеялся. — А насчёт жизни — не суди, де́вица. Иная жизнь хуже смерти, — добавил он серьёзно и отвёл меч. — Ладно, де́вица, будем считать, что на сей раз тебе разумный ворог попался. Чем дань отдавать будешь? — Глаза Игоря сверкнули.

— Княже! — вдруг встрял Любим. Непонятная тревога заставила мальчика оторваться от созерцания княжеского меча. Любим подбежал к Ольге и князю и некоторое время напряжённо следил за их разговором, и вот, наконец, выпала возможность вставить словцо. — Бери пирогами! Сестрица дюже вкусные пироги печёт, объеденье.

Князь вновь расхохотался.

— Ясное дело, такому доброму молодцу видней, чем дань с красны девицы брать! Веди в избу, отрок, пирогами угощаться. — Игорь взял ножны и последовал за юркнувшим в избу Любимом. Ольга, обувшись, поспешила за ними.

— Как звать-то тебя, отрок? — спросил князь, присаживаясь в горнице на лавку.

— Любимом наречен.

Ольга принесла кувшин с морсом, кружку, откинула со стоявшего на столе блюда льняной рушник, пододвинула к князю.

— Начинка из черники в меду. Милости просим, князь, откушай, — предложила она, чуть склонив голову и приглашающе указав ладонью на блюдо.

Князь взял пирожок. Ольга опустилась на лавку, притихший Любим сел рядом.

— Да ты ещё и пироги печь умелица, — одобрил князь, прожевав один пирожок и принявшись за второй. — Неужто сама?

— Сама, князь.

— А что, Любим, другая твоя сестрица, та, что невеста, тоже вкусные пироги печёт?

— Малинка-то? Малинка тоже печет, да у Олёнки вкуснее, у неё всё вкуснее получается, — знающе сообщил Любим.

— А собою какова Малинка? Столь же пригожа, как Олёнка? — отхлебнув морса, полюбопытствовал Игорь.

— Малина гораздо краше, князь, — быстро ответила Ольга, опередив раскрывшего было рот Любима. — Малина и белолица, и румяна, и телом пышна, и косами богата.

— Да ты что! — с притворным удивлением воскликнул Игорь. — А братец-то твой иначе думает, зрю.

— Братец мой спит и видит баловство наше ратное продолжить, вот и подхалимствует. — Ольга метнула остерегающий взгляд возмущённому Любиму. «Не встревай», — говорил тот взгляд.

— Вот вечером и погляжу на пиру на красу ту неземную. Спасибо за угощение, девица. Вечером, чаю, свидимся. — Игорь поднялся с лавки. — А ты молоде́ц, удар держишь, иной отрок из дружины меч бы выпустил, а ты сдюжила — не уронила, — сказал князь на прощанье и удалился из избы…

[1] Двухэтажная

[2] Боковая часть меча, ограниченная лезвиями.

[3] Левая рука.

Глава 3 Сельская свадьба

Солнце закатилось за полдень, когда все хлопотные приготовления были наконец завершены. Столы ломились от яств, в воздухе витало приятное предчувствие праздника, а женская половина Томилиного семейства, взволнованная и нарядная, в верхних клетях избы доводила красу Малины до неземного совершенства. Были там младшие сёстры Малины — Леля и Услада, Ольга и две Малинины закадычные подружки — худая и острая на язык Берёза и приземистая добродушная толстушка Ива. В Выбутах, лесном краю, девочкам любили давать имена по названию деревьев.

Когда Ольга описала князю Малину пышной телом, белолицей, румяной, с косой, что толще руки иного гридня, она не покривила душой. Всего этого у Малины имелось в избытке. Ещё и росту девица была такого, что и иной гридень очи в очи бы не сумел поглядеть, и крепостью телесной боги не обделили. Удалась Малина в погибшего отца, что собою был богатырь, хотя и статную Голубу никто бы не назвал хрупкой тростинкой. Ступала Малина величаво и плавно, молвила веско и неспешно, но умела и острым словцом припечь, а уж как глянет, бровью поведёт — ровно серебром одарит.

Вот и сейчас, казалось, волновались все, кроме Малины, которая, неспешно осматривала себя в булатное зеркальце, с гордостью и удовольствием любуясь собственным отражением. И не верилось, что лишь несколько дней тому назад почитала себя Малина бессчастной, орошала подушку горькими слезами.

Долго горевала Малина, что никто её такую рослую да крупную замуж не позовёт. Женихи смотрели с восторженным трепетом, но бегали за резвыми хохотушками. Зато Первуша, не смущаясь ни своего невеликого роста, ни худощавого телосложения, как только Малину увидел — обомлел: «Вот это девица, каких богатырей нарожать ему сможет!», — и ничтоже сумняшися повёл осаду по всем правилам ратной науки.

Малина невзрачного, по её разумению, ухажёра сначала всерьёз не принимала: ни косой тебе сажени в плечах, ни золотых кудрей, ни взора соколиного. Но Первушу с толку девкина холодность не сбивала, и ухаживания он свои продолжал упорно и настойчиво. То место лучшее для Малины на посиделках займёт, то самый лакомый кусочек со стола принесёт, да и подарками Малину баловал — то бусы, то зеркальце, то отрез заморской ткани. Бывало раньше, Малину дразнили и за высокий рост, и за стать, но как Первуша появился, никто рта открыть не смел. И в службе ратной Первуша отличался, Яромир всегда с ним лично словом молвился, и неспроста: Первуша своих подопечных гридней гонял без устали, его десяток был самым лучшим из трёх. А уж когда обнимал Первуша Малину за плечи, то никто бы не посмел назвать его тщедушным или слабым, руки под рубашкой были крепче камня. Постепенно Малина настолько привыкла к Первуше, что и дня без него не мыслила. А когда Яромир отправил Первушу в Плесков с поручением, и отсутствовал удалой гридень аж целую седмицу, тут уж Малина и вовсе извелась. Вот такая любовная повесть-кручина, что ныне продолжилась свадьбой. Как столетний дуб вырастает из молодой поросли, что из малого желудя взошла. Так и из привычки порой рождается привязанность, а из привязанности крепкая любовь.

Для свадебного обряда облачили девицы Малину в баскую черемчатую тончайшего льна сорочицу, украшенную по вырезу затейливой вышивкой, в которой мерцали и золотые нити, и стеклянный бисер, и жемчуг. В более скромном исполнении узор повторялся и на подоле, что выглядывал из-под нарядной пестряди понёвы[1]. Поблёскивали золотые нити и в красном пояске, с которого на цепочках свисали подвески-обереги, должные притянуть в семейную жизнь молодых достаток и счастье. Длинные рукава Малининой сорочицы скрепили на запястьях бронзовыми наручами с затейливыми рисунками. Бронзовым же венцом обхватили голову. На челе венец украшал чеканный узор, кружево колец спускалось по вискам к гладкой белой шее, увитой ожерельем из разноцветных стеклянных бусин. Попадались в нём бусины зелёного стекла, а три были из дутого золота. Последний раз щеголяет девка в венце и радует взоры окружающих светлой гривой роскошных распущенных волос. Нынче вечером уплетут волосы в косы, уложат кольцами и укроют от посторонних глаз девичью красу тонкой тканью убруса[2] — теперь не девка, а мужняя жена. Завершили наряд сапожками из красной кожи — подарком Яромира. Имелась ещё в праздничном наряде подбитая беличьим мехом душегрея, сшитая из заморского сукна, купленного Первушей.

Наряжая Малину, девицы пели, продолжая оплакивать, как и было положено, уходящее невестино девичество:

Ой, судьба моя, ты судьбинушка,

Доля трудная, доля тяжкая.

Словно белую берёзоньку,

Поломали меня, с корнем вырвали.

Увели меня от родной избы,

От родимых отца-матушки,

Повели меня да на свадебку…

— Малинка! — влетел в ложницу запыхавшийся Любим. — Первуша приехал и дружки его, Борщ и Млад, и ещё целая ватага.

Малина охнула и прижала ладони к губам. Невозмутимость слетела с неё, как желтый лист с древа по осени. Так она простояла неподвижно несколько мгновений, пока рассудительная Берёза не взяла её за руку и не увлекла за собой вниз по лестнице в горницу. Малину отвели в красный угол, под деревянные резные свята[3] Рода и Рожаниц, посадили на лавку и укрыли шубой. Берёза, Ива и Ольга загородили Малину, повернувшись к лавке спиной. В горницу вышли Томила с Голубой. Мать невесты несла в руках каравай на рушнике. Услада и Леля встали у двери, готовясь встречать жениха.

А жених с дружками тем временем вовсю колотили в дверь избы. Открывать отправили Любима. Как только он отворил, весёлая, уже отведавшая хмельного мёду ватага с грохотом и хохотом вломилась в сени.

— Здравы будьте, добрые люди, — ещё из сеней зычно провозгласил Борщ, Ольгин давний приятель по детским играм. — Пошли мы с товарищами на ловы, зайцев пострелять, — продолжил он, когда вся ватага вошла в горницу. — А один заяц, серебряна шкурка, — тут Борщ нашёл глазами Томилу и повернулся к нему, — за ворота к тебе, хозяин, махнул. Отыскать надобно, позволишь?

— Что ж не позволить, добрый мо́лодец, ищи, коли не шутишь, — Томила усмехнулся в бороду.

Друзья рассыпались по избе. Конечно, они прекрасно знали, где искать пропавшего «зайца», но обряд нужно было соблюсти.

Обойдя избу посолонь, Первуша с дружками Борщом и Младом подошёл к Берёзе, Иве и Ольге, дружки встали у него за спиной.

— Красны девицы, не видели зайчика, серебряную шкурку? — спросил жених.

— Отчего же не видели. Знамо, пробегал, — молвила бойкая Берёза.

— А где сыскать его, не подскажете, славницы? — подхватил Борщ.

— Не спеши, добрый молодец, разгадаешь загадки, укажем тебе, где зайчик схоронился, — ответила Ива.

— Что ж, загадывайте, девицы премудрые, — Первуша вздохнул и изобразил глубокую печаль.

— Кругла, да не девка, с хвостом, да не мышь, — загадала свою загадку Ива.

— Ну, это ясно — репа, — ответил доселе молчавший Млад.

— Вот вам вторая загадка, — продолжила Берёза. — Мать толста, дочь красна, сын храбёр, в небеса ушёл.

Парни задумались, скорее для вида, а разгадал Борщ:

— Та матушка — печь, а дочка с сынком — огонь с дымком.

— Тогда моя загадка, — вступила Ольга. — Говорили в старину, молись — коли собрался на войну, когда идёшь в море — молись тогда вдвое. А перед чем, добрые мо́лодцы, надо молиться втрое?

— Ну и загадку загадала, красна девица, — протянул Борщ. — Пожалуй, разгадать не сумеем. Что, други, отпустим зайчика и по домам разбредёмся? Уж больно девица разумна да заковыриста, куда как нам с ней справиться. — Хитро подмигнул Первуше с Младом явно неравнодушный к Ольге Борщ.

— А зайчик, чудо, как хорош, — в тон ему пропела Ольга. — Шкурка, что паволока заморская, очи — чистые яхонты, — и, глядя прямо в глаза жениху, уверенно и чуть ли не властно добавила: — Отправляйтесь по домам, горе-ловцы! Мы нашего зайчика неумёхам не отдадим, мы удальцов разумных ждём.

— Наших ловцов-охотников прогоните, других не скоро дождётесь! — крикнула из ватаги какая-то нагловатая девица.

— А ты по себе не суди, — быстро нашлась Берёза.

— Верно Берёза подметила, никто видно к девице на двор не заходил, — подхватила Ольга. — Тявкающих псиц ловцам нет нужды разыскивать, они на свист сами бегут, — припечатала она, вызвав смешки в рядах ватажки.

— Знаю я разгадку, девица, — сказал почему-то вдруг оробевший Первуша.

— Молви, — милостиво разрешила Ольга.

— Трижды нужно помолиться, перед тем как пожениться.

— Что ж, верно молвишь, молодец, — также уверенно продолжала Ольга. — Вот он, твой зайчик, помолись, — она указала на свята богов, — и забирай.

Девушки расступились, Первуша шагнул к лавке, сдёрнул шубу и обнаружил под ней румяную от волнения и жаркого меха Малину. Он обошёл вокруг лавки, взял Малину за руку и вывел в середину горницы.

— Хорош зайчик? — спросила Берёза, обращаясь к дружкам жениха.

— Искали мы зайчика, а нашли невесту нашему охотнику, — отозвался Млад.

— И хотим узнать, богата ли невеста женскими умениями, — оживился Борщ.

— Откушайте хлебушка, что Малинушка наша пекла, — промолвила из другого угла горницы взволнованная Леля, подошла к Голубе, взяла каравай на рушнике и поднесла сначала Первуше, затем Борщу с Младом, а что осталось, отдала весёлой ватажке.

— Вкусно, добры молодцы? — робко спросила она.

— Хорош каравай, хрустящ и пышен. А с иголкой невеста умеет управиться? — в свою очередь спросил Млад.

Тут Услада молча подошла к жениху, держа в руках украшенную затейливой вышивкой по вороту и рукавам льняную рубаху.

— Добре, — с улыбкой молвил Первуша, взяв рубаху.

— Невеста наша свои уменья делом подтвердила, — постановила Берёза. — А ты, добрый молодец, докажи-ка нам, что не тщетствуешь[4].

— Не побрезгуйте, красны девицы, примите скромные гостинцы, — Борщ раскрыл кожаный тоболец[5], который с самого начала держал в руках, достал из него горсть мелких серебряных привесок на поясок и принялся раздавать девушкам. — Прими, красна девица, ложечку, — протянул он привеску Берёзе, — чтобы сытно вкушать и телом добреть. А тебе, девица, гребешок — чтобы скорее две косы заплести. — Это предназначалось Иве. — Вот и вам, славницы, на счастье. — Двух одинаковых коньков Борщ передал Леле с Усладой. — Ну, а тебя, девица, не знаю, чем и порадовать, тебя-то ничем не удивишь, — скрывая смущение, обратился Борщ к Ольге. — Возьми вот хотя бы солнышко, чтобы сиять ярче всех.

— Не обдели и братца невесты нашей, — напомнила Берёза.

— А тебе, добрый молодец, вот какой подарок, — Млад обернулся к ватажке и взял у кого-то из рук холщовый мешок. В мешке обнаружился деревянный крашеный щит. Восторгу Любима не было предела. Это какое ж у него теперь богатство: и меч, и щит — прямо-таки небывалое счастье! Коли такие дары перепадают от жениховых щедрот, вот и других сестриц уж поскорее бы женихи разобрали.

— Готовься, добрый молодец, подрастёшь маленько, возьму отроком к себе в десяток, — пообещал Первуша Любиму.

— Ну что, красны девицы, отдаёте нашему жениху свою подруженьку? — спросил Борщ.

— Отдаём-отдаём, — хором ответили подружки.

— А ты, добрый молодец, отдаёшь свою сестрицу за нашего жениха? — обратился Млад к Любиму.

— Забирайте. — Любим по-взрослому махнул рукой.

— А вам, Томила и Голуба, довольно ли моего вена, отдаёте за меня вашу доченьку? — Первуша посмотрел на Малининых родителей.

— Забирай, сынок, — прочувствованно сказал Томила.

— Береги нашу доченьку, не обижай, — со слезой в голосе добавила Голуба.

— Матушка, батюшка, благословите, — попросила Малина.

Томила взял из красного угла домашних чуров и, обойдя вместе с Голубой молодую чету посолонь и остановившись напротив них, промолвил:

— Живите дружно, любите друг дружку. И да смилостивятся над вами боги.

Голуба расцеловала Первушу и Малину, и, зажмурившись, на мгновенье крепко прижала к себе дочь — невесту, молодую хозяйку, будущую мать — неважно — своё дитя до последних дней.

После этого все стали выходить из избы, и свадебный поезд с песнями и плясками отправился на место праздничного пира. На поляне выстроившиеся в два ряда по обе стороны от поезда сельчане принялись осыпать жениха и невесту зерном и хмелем. У священной берёзы будущую супружескую чету ждал волхв, сельчане отступили, образовав круг. Волхв взял Малину и Первушу за руки и, бормоча что-то себе под нос, повёл посолонь вокруг дерева.

Сделав несколько кругов, волхв остановился, жестом вызвал из круга сельчан двоих отроков, один из которых держал в руках чашу, второй — зажжённую лучину.

— Водица ключевая, соедини сии души, — волхв поднёс чашу.

Первуша и Малина трижды поочередно отпили. В чаше была чуть подслащённая мёдом вода.

Волхв взял лучину и провёл ладонью по огню, жених и невеста с опаской повторили. Как ни странно, боли от ожога не почувствовали, да и самого ожога не случилось.

— Святой огонь, соедини сии души.

После этого волхв опустился на колени, брачующиеся тоже опустились и протянули к волхву руки со сложенными лодочкой ладонями. Волхв на мгновение приник лицом к земле, затем зачерпнул крючковатыми пальцами и посыпал землицей раскрытые ладони молодой четы.

— Матушка-сыра Земля, соедини сии души.

— Поднимитесь, обручники, сомкните уста, соедините свои души и назовитесь отныне мужем и женой, — повелел волхв.

— Называю тебя своей женой. — Первуша отцепил от пояса и надел на запястье Малины витой серебряный обруч.

— Называю тебя своим мужем, — трепетно промолвила Малина и склонилась для поцелуя к своему невеликого роста теперь уже мужу.

— Боги, призрите сии молодые души, соединённые священными узами. — Дребезжащий голос волхва возвысился, набрал силу и разнёсся над поляной. — Род, убереги от окаянств и безгодия, Рожаницы, благопоспешайте здоровых детишек, Велес, пожалуй тук и злаки, Ярила, не гаси любовного огня!

Крепко прижавшись друг к другу, новоявленные муж и жена, сопровождаемые прибаутками, шутливыми пожеланиями пытавшихся растянуть их за рукава в разные стороны сельчан, направились к свадебному столу, где их встретила сваха Велимудра. Произнеся своё напутствие, сваха приняла от молодых в дар кунью шкурку и пожелала им детишек столько, сколько в шкурке волосков.

И вот, наконец, гости расселись за столом и принялись неспешно вкушать. Зазвучали здравицы в честь молодых, сельчане принялись подносить подарки: глиняную утварь для снедей, дубовые бочки для квашения и солений, льняные рушники и скатерти — всё, что потребуется молодой семье в хозяйстве. Князь подарил молодожёнам шубу куньего меха и кольчугу Первуше, а Яромир — тонкостенную расписную посуду, а один маленький горшочек до краев был наполнен серебром — не один год молодые смогут прожить припеваючи, а с умом распорядившись, и не один десяток лет.

Солнце склонялось к верхушкам деревьев, веселье нарастало. Засвистели рожки, загудели дудки, задребезжали-зазвенели бубны. Парни и девушки вставали из-за столов, выходили на поляну, разводили костры, устраивали пляски и всякие забавы. Удалые гридни из Яромировой и княжеской дружин подсаживались к пригожим девицам, обнимали за плечи, сладким шёпотом заводили немудрёные речи. Старшее поколение вело неспешные разговоры, налегая на меды и закуски. Несколько гридней поодаль, почти у самого берега, жарили на костре кабана, пойманного на вчерашнем лове и томившегося прошлую ночь в заливке из соли, чеснока, лука, смородинного и мятного листа, а перед жаркой натёртого мёдом. Упоительный аромат уже поплыл над поляной, заставляя селян нетерпеливо втягивать ноздрями воздух и невольно поворачивать головы к источнику запаха.

Киевский князь, по праву почётного гостя сам выбравший себе место за праздничным столом между Яромиром и Ольгой, не таясь, скучал, вяло поддерживал разговор с воеводой, потягивал греческое вино, лишь для него выставленное Яромиром.

— Вот уж кого в дружину брать — так это невесту вашу, — заметил Игорь, разглядывая однако не виновницу торжества, Малину, а сидевшую рядом Ольгу. — Не девица, а чистый богатырь.

Ольга пожала плечами — мол, как знаешь, князь.

— А где тут у вас, девица, ракиты священные растут? — тихо спросил Игорь, склонившись к Ольгиному лицу. — Покажешь?

Ольга молчала, некоторое время раздумывая. Затем, не поворачивая головы и не поднимая глаз, ответила еле слышно.

— Как изволишь, князь.

— Изволю, веди. — Игорь, потягиваясь, поднялся.

Ольга послушно встала из-за стола. Под пристальным батюшкиным взглядом она поправила накинутый на плечи плащ и собрала в цветастый рушник пироги.

— Куда собралась, доченька? — строго спросил Яромир.

— Не волнуйся, воевода, прогуляться сходим с твоей дочкой, — вместо Ольги ответил Игорь.

— Дозволь, князь, охрану с вами отправить. Места у нас неспокойные, дикие, да и стемнеет скоро, нечисть всякая шалить начнёт.

— Оставь своё беспокойство, воевода. Никто твою дочку обидеть не посмеет, покуда с ней князь Киевский, что под защитой самого златоусого Перуна.

— Не волнуйся, батюшка, мы недалече. Быстро назад возвернёмся. — Ольга ласково улыбнулась Яромиру.

Не сводя с дочери напряжённого взгляда, воевода кивнул. Ольга развернулась и ходко пошла в сторону реки. Князь последовал за ней.

[1] Элемент славянского/русского костюма. Шерстяная юбка. Одежда преимущественно замужних женщин. Являлась также и частью свадебного наряда.

[2] Головной убор замужних женщин, платок.

[3] Изображение бога

[4] Т.е. не является бесполезным, материально необеспеченным.

[5] Сумка.

Глава 4 Выстрел

Ольга подошла к обрывистому берегу, где вдоль края вилась довольно широкая тропинка. Князь нагнал её и пошёл рядом.

— А что, Олёнка, довелось ли тебе уже под священными ракитами клятвами обменяться с молодцем каким добрым али нет? — после долгого молчания ласковым, почти отеческим голосом спросил князь.

Ольга помотала головой.

— Неужель ни с одним гриднем рука об руку не гуляла, слов ласковых не молвила?

— Да о чём же мне с гриднями молвь творить, князь? — Ольга вскинула на него удивлённые глаза.

— Не знаешь, что ли, о чём красны девицы с удалыми молодцами ночами шепчутся? — нетерпеливо спросил Игорь.

— Как берёзка с дубом ветвями сплетались, а лебёдушка с соколом крыло о крыло в облаках кружились? — усмехнулась Ольга.

— Ну, хотя бы. Уж всяко не о мечах булатных да об утехах ратных, — подхватив её тон, ответил князь.

— Вот об этом мне как раз занимательней перемолвиться будет, — вздохнула Ольга и равнодушно добавила: — А басни я пятилетней слушать любила. Ныне скучно мне. Слушаю, а позабыть не могу, что лебёдушке-то с соколом одним путём кружиться — добычей в острых когтях.

— Ах, вот оно как. — Князь повернул голову и внимательно посмотрел на девушку. Но Ольгино спокойное лицо и вновь потупленный взор ничего, казалось, не выражали. — Значит, любишь о делах ратных послушать? — Игорь опять благодушно улыбнулся.

— Не только. Земли заморские, люди, там живущие, их нравы — вот что всего мне занимательней, — Ольга остановилась. — Мы на месте, князь. Вот она — ракита. Позволь, поклонюсь матушке.

Чуть в стороне от тропинки, шатром раскидывая гибкие ветви с узкими, нежно шелестящими, золотыми листьями, вздымались на высоту почти десяти саженей пять тонкоствольных красавиц ракит, выросших от одного корня. Два дерева склонялись через тропинку, свешивая ветви в обрыв над рекой, ещё два — вдоль тропинки, в разные стороны, а последнее, самое крепкое и ровное, — стояло стражем у опушки леса. Нижние веточки всех деревьев были перевязаны множеством цветных лоскутков — за каждым поклон-просьба; у корней лежали подношения: каравай и бочонок — дань сегодняшней свадьбы.

Ольга приблизилась к деревьям, опустилась на колени. Плащ окутал-обрисовал тонкий стан, светлые волосы рассыпались по спине и плечам. Она развязала и положила на землю между стволами рушник с пирогами и осталась недвижимой на несколько мгновений, прижавшись щекой к стволу ближайшей ракиты. Князь тем временем скинул с себя и расстелил под ветвями у самого берега плащ, и, когда Ольга поднялась с колен и повернулась к нему, приблизился к девушке и, коснувшись руками рассыпавшихся прядей, легкими поглаживающими движениями принялся убирать их Ольге за спину.

— А я много могу тебе о землях заморских поведать, — вкрадчиво сказал он.

Его лицо было почти напротив Ольгиного — князь не сильно превосходил её ростом — взгляд тающим маслом растекался по Ольгиному лицу, шее, глаза светились затаённым предвкушением — как у хищника, настигшего жертву, но ещё не вкусившего её.

— Давай присядем, на реку полюбуемся, на закат. Поговорим. — Игорь мягко покачнулся к Ольгиным губам, но она резко отвернула голову и вжалась щекой в своё плечо.

— Не серчай, княже, — произнесла Ольга в сторону. Голос её звучал спокойно и отстранённо. — Нет у меня времени послушать твои занимательные сказы. Мне возвращаться надобно. Сейчас молодых уведут в клети, и мы, подружки, должны будем пляской испросить для них милости у Матушки-Земли и Рожаниц. По обычаю хоровод ведёт либо самая старшая незамужняя в роду, — Ольга повернула голову и посмотрела на князя, — либо же самая знатная. А я хоть и не кровная Томиле родня, как и Малина впрочем, но два года с ним под одной крышей прожила, как с батюшкой, вот и получается — родня. А по знатности и объяснять нечего… Так что мне хоровод и зачинать.

Князь молчал, положения тела не менял, рук с её плеч не убирал, продолжал в упор рассматривать Ольгу, только выражение глаз с масляно-предвкушающего менялось на досадливо-непонимающее, раздражённое.

— Если я не приду, обычай не исполнится — люто осерчать могут наши богини-матушки, — пояснила Ольга. — Боюсь, их гнев ляжет не только на меня. — Она опустила взгляд, скрыв глаза тёмными ресницами. — Боюсь, и тебя, мужа заметного и многонарочитого, коснётся. Не приведи Перун, вдруг удача в пути изменит, а ведь путь тебе неблизкий держать, княже. — Ольга подняла глаза, внимательно поглядела на князя. Чуть выждав, она осторожно отвела его руки со своих плеч. После этого, более ничего не говоря, развернулась и вышла на тропинку. Впрочем, пройдя несколько шагов, оглянулась и напоследок бросила:

— А ты, князь, можешь ведь и в одиночестве на реку полюбоваться, закаты у нас на реке знатные, а путь обратный поди найдёшь — не заплутаешь. — И было непонятно, прозвучало ли это с наивным простодушием или с затаённой насмешкой.

— Спасибо, что позволила, — зло пробормотал больше себе, чем удаляющейся девушке, князь. Разъярённым зверем он метнулся к расстеленному плащу, резко подхватил его, накинул и последовал за Ольгой.

Когда они вернулись на поляну, солнце уже зашло, зато ярко горели костры. Новобрачные только что поднялись из-за стола, чтобы направиться в клети на укрытое одеялом из куньих шкурок поверх снопов из душистых трав брачное ложе. Гости и родственники, успевшие влить в себя немало сладких медов и горького пива, провожали молодых шуточными и откровенными наставлениями. И почти никто вокруг не заметил ни отсутствия Ольги с Игорем, ни их возвращения. Лишь несколько отроков-гридней князевой дружины, завидев князя, кинулись к нему услужить. Да ещё Яромир, в напряжённом ожидании смотревший в сторону реки, сразу заметил дочь и князя и перевёл дух. Правда, волнение до конца не усмирилось в груди Яромира, потому что его цепкий взгляд углядел и Ольгину безмятежность, и Игорево лицо — темнее тучи. По знаку плесковского наместника две пригожих девки, одна с блюдом дымящегося жареного мяса, другая с тяжёлым, до краев полным самого крепкого мёда кувшином устремились к князю. Игорь, подойдя к столу, не обращая вниманья на царившее вокруг веселье, опустился на лавку и приник к первой попавшейся кружке с хмельным. Ольга же направилась к батюшке. Яромир приобнял её за плечи и, склонившись к уху, спросил:

— Как, ты, дочка? Не обидел никто тебя? Али князя?

— Да что ты, батюшка, кто же меня обидит, когда я здесь — повсюду под твоей защитой? — Ольга доверчиво прижалась к Яромиру. — А князь, ты сам слышал, его Перун хранит, — с усмешкой добавила она.

Яромир неодобрительно покачал головой, но не сдержал улыбки.

— Вырастил красавицу-невесту себе на беду, теперь чуть что — сердце заходится, — с облегчением и радостью проворчал он и, сильнее сжав пальцами Ольгино плечо, увлёк её в шумное веселье толпы провожатых. К ним подбежала запыхавшаяся Леля.

— Сестрица, вот ты где, а мы тебя повсюду ищем, — выпалила она, схватив Ольгу за край плаща. — Батюшка-воевода, дозволь забрать Олёну в девичий хоровод.

Яромир отнял руку от Ольгиного плеча, и она, оставив плащ отцу, последовала за Лелей на середину поляны. Там, у священной берёзы, заливистыми колокольчиками звучал девичий смех — дюжина сельских девушек, подружек и родственниц невесты готовилась участвовать пляске. Когда молодых проводили в избу, а хмельные дружки встали на страже, гости вновь расселись за столом, чтобы усладить взоры одним из красивейших зрелищ — девичьим танцем.

В наступившей тишине на диво слитно зазвучали тонкие девичьи голоса. Девушки обхватили друг друга за талии и закружились вокруг берёзы, потом, продолжая хоровод, отступили на шаг назад и взялись за руки. Не прекращая петь, плясуньи разомкнули круг, выстроились цепочкой и поплыли вдоль столов. Вот тут-то князь и увидел, что цепочку вела Ольга. Довольно высокая по сравнению с прочими девушками, тонкая и ладная, с гордой осанкой наследницы древних княжеских родов, в которых мешалась кровь лучших воинов и красивейших жён — невозможно было не залюбоваться ей. Едва различимые глазом движения ног, будто умелое скольжение по льду, завораживали. Облегаемое платьем, перехваченным в тонкой талии серебряным поясом, гибкое тело не позволяло отвести глаз, а безмятежный и уверенный взгляд кружил голову, затягивал бездонным омутом всякого, кто осмелился заглянуть. Истинно, никто бы лучше не смотрелся во главе девичьего хоровода.

Проследовав вокруг поляны мимо праздничного стола, танок, возглавляемый Ольгой, вышел на середину. Там живая цепочка разомкнулась, песня оборвалась, а Ольга выступила вперёд. В руках у неё был бубен. Поведя плечами, Ольга ударила в бубен, а девушки подхватили её движение. Развернувшись одесную, Ольга вновь повела плечами и ещё раз ударила в бубен, а затем, не переставая перебирать ногами в медленном развороте, стала откидывать назад сначала голову, затем плечи, а затем, открыв линию тонкой шеи и упругой девичьей груди, и весь стан. Светлые волосы потоком заструились вдоль спины, ниже бёдер, почти до самых колен. У всех остальных девушек волосы тоже были распущены и у иных едва ли не касались земли. Ольга перестала ударять в бубен, и плясуньи замерли, а после того, как удары возобновились, начали медленно выпрямляться, продолжая вращение. В последнем ударе они повернулись лицами к покути — той части стола, где сидели ближайшие родственники молодых и почётные гости, — и застыли. Рассыпая бубен мелкой дрожью, Ольга протянула руки к небу, а затем опустила на уровень лица и, повторив это несколько раз, вновь начала вращение посолонь. На сей раз вращение было быстрым, а стан оставался прямым, и волосы Ольги, а вслед за ней и прочих участниц священного действа, взвивались каруселью вокруг лиц. Быстрое вращение по удару бубна закончилось на том же месте, девушки дружно упали на колени и склонились ниц. Не вставая с колен, они медленно выпрямились, при этом их руки плавно взмывали и опускались вниз, будто бы поглаживая воздух ладонями. Незаметным глазу движением, не прекращая вскидывать руки, ведущая хоровод, а за ней и остальные плясуньи, поднялись. Ольга попятилась назад. Девичья линия разомкнулась и удивительно слитно стала перестраиваться в цепочку так, что Ольга опять оказалась во главе. Она вновь повела хоровод вокруг поляны к священной берёзе, где девушки образовали круг, покружились несколько раз, опустились на колени и, склонив головы, замерли.

Из-за столов послышался одобрительный гул, княжеские гридни повскакивали с мест, засвистели. Опережая друг друга, парни устремились к плясуньям, стараясь привлечь их внимание, прикоснуться к снизошедшей благодати Матушки-Земли и Батюшки-Неба.

Ольга проскользнула сквозь толпу и направилась к Яромиру. Отец разговаривал с одним из самых уважаемых людей князя, воеводой и десницей Игоря — Асмудом. Ольга скромно остановилась за батюшкиным плечом, но Яромир, заметив дочь, притянул её к себе и обнял. Асмуд, впечатлённый девичьей пляской, громогласно выражал свой восторг. Яромир в ответ улыбался, не скрывая гордости. Подошли Томила с Голубой и родители Первуши, подбежал Любим. Сваха Велимудра не преминула поучаствовать в разговоре, следом подходил кто-то ещё. Вокруг Ольги и Яромира образовалось шумное сборище, весёлая кутерьма, а Ольга оказалась главной виновницей всеобщего внимания и восхищения.

Князь Игорь сидел, обнимая одну из присланных Яромиром девиц, рядом со своими гриднями. Лицо его выражало снисходительное благодушие, однако ни Ольгу, ни Яромира взглядом он не удостаивал. Лишь раз не удержался — злобно зыркнул на разгорячённого Асмуда, чей зычный голос, восхвалявший достоинства Ольги и прочих плясуний, перекрывал все прочие голоса. Но чем веселее и оживлённее становилось вокруг Яромира и Ольги, тем более странно выглядело безучастие князя. Наконец, Игорь поднялся и, увлекая за собой сидевшую рядом девицу, направился к гомонящей толпе. Окружавшие его гридни последовали за ним. Люди сразу же расступились, пропуская князя.

— Да тут у вас, как на подбор, одни красавицы. — Князь потеснее прижал к себе стоявшую рядом девицу и расплылся в радушной улыбке. — Потешили пляской. А дочка твоя, Яромир, опять первее всех оказалась.

— Благодарю за похвалу, князь, — плесковский посадник чуть склонил голову.

— И всё-таки вот что меня занимает. Когда твоя Олёнка давеча с луком встретила меня в лесу, правда попасть в меня могла али бахвалилась?

— Напугалась она, княже, а стрелять не стала бы, потому как увидела, что муж перед ней благородный да знатный. Я прав, дочка? — Яромир взглянул на Ольгу, и та послушно кивнула.

— Будет тебе велеречие разводить, Яромир. Я ведь спрашиваю не о том: стала бы она в меня стрелять или нет. Попала бы? Вот что любопытно. Ответь-ка мне честно, обиды держать не стану. Слово князя.

— Вообще-то Ольга неплохо стреляет, — сдержанно отозвался Яромир.

— Так пусть покажет! — воскликнул Игорь довольно, будто лишь этих слов и ожидал. — Установим ей целище, у костра на берегу реки, и пусть она выстрелит, ну, шагов, скажем, с пятидесяти.

— А что за целище-то? — слегка напрягся Яромир.

— Да горшок на сулицу наденем, а сулицу в землю воткнём — вот и всё целище. Согласна? — Князь перевёл взгляд на Ольгу, и его глаза слегка сузились.

Ольга посмотрела на Яромира, но тот молчал.

— Согласна, князь. Но только из своего лука, — подумав, ответила она.

— Можно и из твоего.

— Я сбегаю, сестрица, принесу, — вызвался Любим и тотчас кинулся в село в избу Томилы за луком.

Весёлое сборище тем временем направилось к берегу. Князь велел своему гридню захватить со стола пустой горшок и принести из гридницы сулицу. И вот цель была установлена, расстояние отмеряно, а запыхавшийся Любим принёс Ольге её лук, тул со стрелами, защитный щиток на левое запястье и скроенные точно по ладони кожаные рукавицы с обрезанными перстами. Зрители образовали полукруг, с удовольствием предвкушая очередную забаву, кто-то шутил, кто-то пытался давать дельные советы — всё это Ольга воспринимала довольно равнодушно. Она внимательно рассматривала цель, что-то про себя прикидывала — может, направление ветра, может, игру отблесков от костра. Молчал и князь, в свою очередь внимательно приглядываясь к девушке.

— Надобно на кон что-то поставить, — усмехнулся Игорь. — Что предложишь, Яромир?

— Мошну с серебром. Устроит, княже? — спросил плесковский посадник

— Устроит-устроит, — отмахнулся князь. — С меня серебро, коли твоя дочка попадёт. Но вот коли промахнётся… — Игорь значительно помолчал. — Мне твоего серебра более не надобно…

— А что же тебе надобно? — нахмурился Яромир.

— Коли Ольга промахнётся, тогда со мной и с дружиной в гридницу последует и там нынче ночью плясками да песнями глаз и слух ублажать станет.

Воцарилась тишина, и даже в неярком свете костров было заметно, как побелело лицо Яромира. И пока плесковский посадник собирался произнести достойный ответ, Ольга опередила его.

— Я согласна, — решительно вымолвила она, посмотрев на батюшку спокойным взглядом.

— И вот ещё что — раз уж мы решили постязаться, — добавил князь, — я своим серебром рисковать не желаю. В подобную цель с пятидесяти шагов любой отрок-малолетка, что и месяца не пестован, попадёт, а ты, Яромир, дочку-то свою, думаю, поболе учил. — Игорь склонился к стоящему рядом гридню, им по случаю вновь оказался услужливый Некрас, и, показывая на Любима, негромко что-то проговорил.

— Посему вот, что я решил, — объявил он. — Пусть девица станет стрелять в горшочек, что малец на темечко себе поставит. Это по правде будет.

Ропот пошёл по примолкшей до того толпе. Вскрикнула Голуба и спрятала лицо на груди у побледневшего Томилы. Некрас шагнул к Любиму, но мальчишка, не дав до себя дотронуться, метнулся к Ольге, которая, бросив лук, прижала его к себе. Яромировы гридни, из тех, кто был при оружии, положили руки на рукояти мечей и боевых ножей, и княжеские в ответ повторили то же движение. Давешнее веселье сменилось явственно ощущаемым напряжением и даже страхом.

— Что ты творишь, князь! — гневно воскликнул Яромир. — Ты с нами за одним столом сидел, хлеб переламывал, а теперь хочешь, чтобы мы здесь друг в друга стрелы метили?!

— Не нужно, Яромир, так волноваться. Я ж не настаиваю, лишь предлагаю, — почти ласково, словно буйно помешанного успокоил Игорь и направил вопросительный взгляд Ольге.

— Не стану я стрелять в брата своего названого, — твёрдо ответила она.

— Да разве ж я заставляю? — как будто удивился князь. — И вотще, думаешь, тебе кто-то в мальчишку стрелять позволил бы? — Князь свёл брови и строго добавил: — Проверить я тебя хотел — уверенность твою и дерзость.

— Что ж ты своего гридня не предложил? — холодно спросил Яромир.

— Так это ты, Яромир, знаешь, на что твоя умелица способна, а я нет, — неприятным резким голосом отмолвил князь. — Коли согласилась бы — я своего гридня, не раздумывая, предложил бы, а так — рисковать не стану. Впрочем, чего уж лукавить, уверен я был — откажется дочка твоя. — Князь, взглянув на Ольгу, лениво добавил. — Шибко осторожна ты, девица, и скучна, — он наигранно зевнул и развернулся, намереваясь уйти.

— Подождите! — раздался вдруг крик. Из толпы вышел и встал рядом с Ольгой не кто иной, как Борщ. — Подожди, князь. Хочешь потешиться, я готов живой целью послужить, — выдохнул он.

— Зачем вмешиваешься! — прошипела Ольга, но Борщ только мельком глянул на девушку и тут же перевёл взор на князя.

— И ты, молодец, не боишься пораниться али жизни лишиться? — осведомился князь всё с тем же скучающим видом.

— Давно меня сия девица уж поранила, — пробормотал Борщ, немало, видно, употребивший, хмельного. — А коли убиёт — ну и пущай. — Он махнул рукой. — Хоть раз вниманием своим осчастливит. Только, князь, можно одну просьбу?

— Молви. — Игорь кивнул.

— Прошу, отмени прение, пусть забава будет ради занимательности.

Князь с ответом не спешил — задумчиво молчал.

— Считаешь, княже, имеет силу прение-то ваше? — склонившись к Игорю, тихо, но так, чтобы стоявшие рядом явно расслышали, спросил Асмуд. — Стязаться урядили сперва на других условиях.

— Разве я тебя спрашивал? Миротворец, леший тебя забери, — также тихо ответил князь и, возвысив голос, добавил: — В связи с изменением словоположения, прение наше упраздняю. Пусть забава забавой и останется. Согласен, Яромир?

— Ещё спрашиваешь. Конечно, согласен, — проворчал плесковский посадник.

— Ну что ж, на том и порешили. А ты, храбрец, ступай, занимай глумилище.

Борщ развернулся и последовал к тому месту, где из земли торчала сулица с надетым на неё горшком.

— Княже, — обратился к Игорю Некрас. — Дозволь проводить парня до места и поддержать, дабы ножки у смельчака, не ровен час, не подкосились, али сбежать не задумал. — Некрас вновь рвался услужить.

— Дозволяю, — согласился князь.

Некрас догнал Борща и грубо ухватил его за руку повыше локтя. Так они и остановились, ожидая Ольгиного выстрела.

Ольга вынула стрелу, наложила её, взялась за тетиву и прицелилась.

— Давай уже стреляй! — нетерпеливо крикнул кто-то из княжеских гридней.

— Под руку не говори! — одёрнул гридень из Яромировой дружины.

Но Ольга не обращала внимания на выкрики и разговоры. Она отстранилась от всего происходящего, не спеша натянула тетиву, глубоко вздохнула и отпустила стрелу.

И стрела нашла свою цель. Недвижим остался стоять Борщ, и горшок на его голове был бы цел, если бы его дрогнувшие пальцы не разомкнулись и не выронили целище. Горшок ударился оземь и разлетелся на черепки — видно, попал на камень. Но крик боли всё же раздался, даже не крик, а самый настоящий рёв. То был Некрас. Он упал на колени и, пытаясь унять кровь, зажимал пораненное запястье — стрела прошла его насквозь.

Мгновение все ошеломлённо молчали. Ольга резко развернулась к князю, и княжеские гридни тотчас ринулись к ней, намереваясь схватить за руки, — отвратить какие-либо ещё дерзкие действия. Однако Ольга никаких действий свершать более не собиралась — решительно бросила лук себе под ноги и выжидающе смотрела на князя. Теперь настал черёд Игоря от гнева побледнеть.

— Как ты посмела? — голос князя прозвучал звериным рыком.

— Не серчай, княже, прости, коли обидела, но ты сам говорил, что умения моего не знаешь. Смог ты воочию убедиться — неумёха я стрелять. И при первой нашей встрече ни за что бы в тебя не попала — истинно бахвалилась, — скромно проговорила она, но голос её звенел волнением, а глаза смотрели на князя с неприкрытым вызовом.

Игорь молчал, рассматривая её, и, конечно же, видел и её притворную скромность, и вызов во взгляде, но правда не была нарушена — девица при всём честном народе призналась в своей неумелости. Значит, наказывать её не за что. Но и отпускать просто так нельзя.

— Если велишь, князь, я и полечить твоего гридня могу — травы приложить, что кровь унимают, затянуть руку тугой повязкой — всё это я умею, — простодушно предложила Ольга, а в глазах у самой любопытство — как же князь себя поведёт?

Тут уж Игорь не удержался — расхохотался.

— Помогите пораненному, — отсмеявшись, велел он своим гридням и, обращаясь к Ольге, добавил: — Нет уж, красавица, благодарствую. Коли ты такая же способная лекарка, как и меткий стрелок, — пожалуй, ещё моего гридня до смерти залечишь.

Из толпы раздался ответный смех. Напряжение отпускало. Про раненого Некраса никто не вспоминал — сам напросился.

— Верно всё прикинула, девица, обижаться мне не на что, — голос князя вновь стал скучающим. — И прение меж нами сам упразднил. Посему иди на все четыре стороны. А мечом да луком раз уж не умеешь — не размахивай, да и не девичьего ума то дело. Лучше уж пляши, пеки пироги да басни слушать учись — вот это девке поболе пригодится, — небрежно бросил он напоследок, развернулся, кликнул давешнюю девицу и удалился.