Ольга, княгиня воинской удачи

Часть вторая (отрывок)

В день, когда русские лодьи вошли в Боспор Фракийский, погода выдалась прекрасная. Ярко светило солнце, дул легкий встречный ветер, не мешавший гребцам.

Эту ночь русы провели недалеко от устья Босфора. На земле василевса они находились уже несколько дней. Последним болгарским городом, сохраненным после того как Петр вернул Роману почти все завоеванное Симеоном, был Несебр. Туда войско не заходило, обошло морем, и после Несебра расстались с Бояном. Соблюдая уговор, Ингвар не трогал принадлежащие царю Петру селения и хранил мир до белокаменного столпа на нынешней границе. Вместе с Бояном свободу получили шестеро его отроков.

Обещанного Петром выкупа еще не прислали, но ждать Ингвар больше не хотел. Об участи Бояна между князем и ближайшими соратниками на последней стоянке разгорелся спор. Не получив выкупа, Ингвар имел право и дальше держать пленника, то есть везти с собой в поход. Он так и собирался поступить, но Мистина решительно возражал.

– В походе нам от него толку нет, воевать против греков он не станет, нам только придется его охранять. Да еще где-нибудь убьют нечаянно.

– Отпусти его, он же не виноват, что брат выкупа не прислал! – поддержал зятя Эймунд.

– Как заложник он нам больше не нужен, – заметил Фасти. – Болгарское-то царство мы прошли.

– Нужен! – возразил Хельги. – Ваш болгарин и грекам тоже родич, у Петра жена – Романова внучка.

– Да плевать Роман на него хотел! – мотнул головой Мистина. – Вон, родной брат с выкупом не торопится, а Роман только обрадуется, если у Симеона сыновей останется еще на одного меньше.

– Да может, брат и надеется, что мы его увезем, – хмыкнул Тородд, уже понявший, что между сыновьями покойного царя Симеона нет согласия.

– Главное вот что, – продолжал Мистина, – Роман и Петр нам враги, а Боян – нет. Зачем нам единственного своего друга в этом роду губить понапрасну? Пусть здесь остается, при своей дружине, своих людях. Авось пригодится еще. Нам ведь через эти земли домой возвращаться.

– А не буду я дураком выглядеть, если так вот возьму его и отпущу?– усомнился Ингвар, знавший: так дела не делаются.

– Ты будешь выглядеть очень великодушным, – заверил Мистина. – Перед походом полезно порадовать богов.

Хельги продолжал возражать, но остальные поддержали Мистину, и участь Бояна решилась благополучно.

– Я буду за тебя молиться, – с благодарностью сказала болгарин Ингвару, когда ему об этом объявили.

«Кому молиться?» – хотел спросить Мистина, но промолчал. Зачем лезть человеку в душу, где и так все непросто?

– Домой поедешь? – спросил Ингвар. – В Преслав Малый?

– Не, – качнул головой Боян и улыбнулся. – Подожду здесь.

– Чего?

– Вестей о твоих успехах. Чем бы ни окончился твой поход, здесь я об этом узнаю ранее всего.

На следующий день русы вступили в пределы Греческого царства.

Ингвар ожидал, что им навстречу выйдут царские войска – наивно было бы думать, что никакие вести их не опередили. Но никто русов не встретил. Поля, сады и виноградники лежали беззащитные, и русы прошлись вдоль побережья, как ураган. Здесь еще мало что можно было взять из настоящей добычи: только утварь небогатых местных церквей, а в домишках селян были почти такие же глиняные кувшины и миски, как дома. Зато разжились свежим мясом, прошлогодним вином и пленницами. Но обременять себя лишним Ингвар не велел: самая главная добыча лежала впереди, это были только мелочи – развеяться после путевых лишений.

На последней стоянке устроили пир. Береговая полоса стала пиршественным покоем под открытым небом. На кострах жарили и варили мясо греческих овец, запивали вином – разбавленным и прямо цельным, угощались то сушеными смоквами, то ранним свежим овощем из греческих садов, где зрели вишня и слива. Иные обзавелись широкими греческими рубахами из дешевого некрашеного шелка или тонкой шерсти, натащили к лодьям молодых гречанок. Опьяненные вином и легким успехом, достигнутым вовсе без потерь, русы и славяне веселились, пели, плясали у костров, удалые выкрики летели к глубокому южному небу на огненных крыльях костров.

Но пир продолжался лишь до полуночи: Ингвар приказал воеводам разогнать всех спать и выставить дозорных.

– Кто завтра проспит, того ждать не буду, – объявил он. – Здесь вам война, а не игрище купальское.

Поднимались на ранней заре. Зевающие ратники окунались в прохладное море, чтобы освежить голову, похмелялись разведенным вином, подкреплялись остатками вчерашнего мяса и облачались в доспех – у кого что было. Ингвар велел выступать уже в готовности к бою – что Роман пустит его без сражения под самые стены Царьграда, он не верил. Поэтому бояре надевали кольчуги или пластинчатые панцири, хирдманы – шлемы, а простые ратники, у кого не было дорогих железных доспехов – кожухи, кожаные рубахи, войлочные колпаки.

Одевшись, каждая дружина выстроилась близ своих лодий. Ингвар поднялся на корму, встал возле стяга, где его было видно всем. Под рассветным небом он сам напоминал Перуна – в панцире из железных пластин, в золоченом хазарском шлеме, в красном плаще, с богато украшенным мечом, чьи рукоять и ножны сверкали, будто молния. Одну руку он положил на узкий пояс, блестящий позолоченными бляшками, а другой опирался на копье, чье острие и даже втулка сияли сложным узором из забитой в бороздки тонкой проволоки из золота и серебра. Не в пример побратиму, Ингвар не был склонен к щегольству и к собственной одежде относился равнодушно, однако хорошо знал: оружие вождя должно выглядеть так, будто вручено самими богами и несет победу на своем сверкающем острие.

Перед кормой лодьи стояли с десяток других воевод. Все в золоченых шлемах, в красных плащах, с дорогим оружием, они придавали своему князю вид истинного владыки мира. И стало совершенно неважно то, что Ингвар молод, невысок ростом и не особенно хорош собой: сейчас наружу проступила его внутренняя мощь, та сила духа, которая внешнюю оболочку делает чем-то преходящим и незначительным. Когда он видел перед собой уходящие вдаль вереницы лодий и тысячи человек своей дружины, дух его трепетал от восторга и рвался ввысь, чтобы обрушиться на лежащие внизу земли, как Перунов гром. В каждой черте его отражался дух небесного огня – а когда он есть, то безразлично, в какое тело боги бросили эту искру.

– Ну, что, орлы? – крикнул Ингвар. – Проспались?

В ответ донесся неясный гул.

– Я спросил – проспались? – повысив голос, требовательно повторил он.

– Да-а-а! – уже бодрее, хотя и нестройно ответили дружины.

– Что-то плохо вас слышно. Два сельца взяли – а вас уже и развезло. Что, не всю силу на девок растратили?

– Не-е-ет! – вяло, но уже со смешками ответили отроки. – Еще есть!

– Вон там, – Ингвар острием копья показал на полудень, – лежит Царьград. Оттуда наши отцы и деды привозили славу и добычу. Сегодня вы, кто родился в глухих лесных весях, увидите то место, откуда брались ваши единственные на всю округу серебряные чарки. Даст Перун удачи – и у каждого из вас будет своя. Олег Вещий взял там столько красных паволок, что они не вмещались в лодьи и свисали с бортов. Кто-то из вас хочет взять столько же?

– Да-а! – уверенно ответили взбодрившиеся дружины.

– Кто-то собрался жить вечно? – с вызовом крикнул Ингвар.

– Нет! – решительно ответили ему.

– Ну так пойдем за славой! И сделайте так, чтобы мне не было за вас стыдно, где бы нам ни пришлось увидеться в следующий раз – под стенами Царьграда среди добычи или в небесной гриднице Перуна! Слава богам! – Ингвар вскинул копье к небесам.

– Слава! – дружно грянуло войско.

– Слава руси!

– Слава!

– Ингвару слава! – рявкнул Мистина, стоявший перед кормой лодьи с другими воеводами.

– Слава!

Берег закипел: русы и русичи рассаживались по судам, поднимались ряды весел, одна за другой лодьи уходили в море и тянулись на юг.

Никто из них еще не мог знать, что этим утром, едва начав большой поход, на этом берегу близ Боспора Фракийского войско собиралось все вместе в последний раз. Рассаживаясь по своим лодьям, они делали шаг к разделению, и весь остаток этого лета им было суждено провести врозь, тремя отдельными дружинами, мало что знающими о судьбе друг друга.

***

Быстро светало, взошло солнце, заиграло тысячей бликов на голубой воде Боспора Фракийского, похожей на мятый шелк. Лодьи шли неровным многорядным строем; самую широкую, северную часть пролива они уже оставили позади и теперь почти все видели друг друга. Это было первое из трех колен Босфора, по берегам высились пологие, густо одетые зеленью горы. Весь пролив до Царьграда можно было пройти за один день, но еще на середине первого колена, где обрывистые берега становились более пологими, лежала хорошо знакомая купцам застава Иерон. Здесь царевы люди взимали пошлину с торговых гостей.

Войско возглавлял Хельги Красный со своей дружиной и боярами, пожелавших его поддержать: Дивьяном, Краснобаем, Велесенем, ладожанами Храниславом и Ведомилом. К ним присоединился Ульвальд – хёвдинг наемной дружины из Свеаланда. Всего под стягом Хельги собралось чуть больше тысячи человек. На последнем совете воевод перед Босфором Хельги сам вызвался идти первым, и никто не возражал. Он был рад возможности отличиться, а киевские родичи надеялись в душе, что первые удары камнеметов тоже достанутся ему. Но у Хельги, что ни говори, был самый свежий из всех вождей боевой опыт прошлого лета, когда он в Таврии и повоевал против тяжелой конницы, правда, хазарской, и посмотрел в действии на метательные орудия греков. В остальных дружинах об этом знали только понаслышке.

Наемники-норманны – Бард, Хавстейн, Рагнвид – на сотне своих скутаров следовали за Хельги, после них в середине строя шел Ингвар. Княжеская лодья была из самых крупных, и в ней сидели на веслах сорок гридей его ближней дружины. Вторую лодью с гридями возглавлял Хрольв. Красный княжий стяг реял на высоком древке над кормой, сам Ингвар сидел под ним у руля. Возле него устроились четверо его телохранителей, кому досталась задача прикрывать князя в бою: Забой, Вибьерн, Рунольв и Горята.

Мистина на передней из своих десяти лодий шел последним из троих старших вождей, за ним тянулась основная часть войска – дружины, набранные в разных славянских областях. Из них троих только у Хельги был некий опыт сражений на воде, полученный еще в дружине ютландского конунга Кнута. Мистине с Ингваром пока ничего подобного переживать или даже видеть не случалось. Но Ингвар был твердо намерен этот опыт приобрести, поэтому они с Хельги поделили обязанность во главе наемников окружить греческие суда и попытаться взойти на них при помощи крюков и лестниц. А потом «очистить корабль», как это называлось в Северных Странах. Мистине выпало оставаться позади и поддержать, кому это понадобится. Соперничать в этом деле с Хельги было неразумно, Ингвару он уступил как князю, и время для его подвигов должно было настать после высадки на сушу.

Лезть на стены Царьграда никто не собирался – было очевидно, что это русам не по силам. В предместьях, на берегах Босфора имелось достаточно добычи даже для двадцатитысячного войска – богатые усадьбы, церкви в селах, монастыри. Самое лучшее, на что можно было рассчитывать: не встретив царских войск или разбив их, обложить Царьград и ждать богатого, как у Вещего, выкупа, грабя тем временем окрестности. Опыт русов за последние сто лет говорил: если удастся заявить о себе как об источнике больших неприятностей, греки сами предложат договор – чтобы эти набеги хотя бы в следующие тридцать лет не повторялись.

Хотя в такой же выгодный договор, как прежний, даже сам Ингвар в душе не верил. Тридцать лет назад греки воевали одновременно с сарацинами и болгарами, подходившими под самые стены, и братья-василевсы Лев с Александром были готовы на любые денежные уступки, лишь бы «северные скифы» убрались восвояси прямо сейчас и не добавляли им сложностей. А с тех пор многое изменилось: болгары из врагов превратились в родичей и союзников, Роман сражался только с сарацинами, что оставляло ему хотя бы левую руку свободной для защиты северных рубежей.

С передней лодьи донесся звук рога. «Вижу греков!» – сообщал Хельги Красный.

Ингвар в нетерпении вскочил с ногами на сиденье кормчего, жалея о своем не слишком высоком росте.

И увидел – впереди по синей глади пролива им навстречу шли около десятка огромных кораблей. Они тоже выстроились в несколько рядов, так что сначала князь заметил только три, и лишь потом разглядел, что позади них движутся и другие плавучие крепости.

Перехватило дух. Хеландии шли под огромными белыми парусами, мерно взлетали и блестели на солнце мокрые лопасти длинных весел – по двадцать пять в ряду по каждому борту. В длину хеландии превышали самые большие из русских лодий, какие Ингвару случалось видеть. К тому же рядов весел у них имелось по два: один повыше, так что головы гребцов виднелись над бортом, а второй пониже, этот ряд гребцов прятался внизу, в туше корабля. С деревянной надстройкой посреди палубы, хеландии казались огромными, как целые города с высокими стенами и башнями, плывущие по морю. Не верилось глазам, душу заливал ужас и восторг перед этим грозным чудом. Поднималась решимость одолеть его, взять верх или умереть!

– А хорошо гребут, подлецы! – с каким-то злым одобрением проорал Ждивой, оглядываясь.

– Иерон! – прокричал Вермунд, сидевший поблизости от Ингвара и тоже оглянулся. – Самое узкое место! Я же говорил, здесь будут.

Ингвар взмахнул рукой – Колюка, его трубач, тоже вскинул рог. От лодьи к лодье полетел призыв к бою.

Лодьи Хельги – первый порядок – изменили направление и устремились к берегам. Со стороны греков это, наверное, выглядело как бегство и попытка уклониться от боя, но основная часть русских лодий продолжала двигаться вперед, навстречу врагу.

Русский строй раздался, обтекая греков, чтобы вновь слиться позади них и окружить. За греческими судами было преимущество в размере, зато за русскими – в числе. Пусть лодьи перед хеландиями казались почти щепками на волнах, зато на каждый приходилось по сотне. По числу бойцов Ингвар имел превосходство тоже едва ли не в десять раз. Глядя на высокие борта, над которыми торчали копья и блестели на солнце шлемы греков, он понимал: многие умрут сегодня, и победа не будет легкой, но к вечеру он сможет гордиться опытом, какого не имел даже Вещий. Сегодня судьба послала ему случай прославить навек, на все страны, где понимают славянский или северный язык – он первым из русских и норманнских вождей вступает в сражение с греками на море.

На миг Ингвара охватило странное пронзительное чувство – будто валькирия уже приняла в объятия его душу и властно увлекает вверх, прочь от тела… Но страха не было. Пробирал озноб восхищения: победит он или умрет, славы первого вступившего в бой с греческими судами у него уже никому никогда не отнять.

На русских лодьях трубили рога. Хеландии шли в тишине. Уже было видно, что палубы их полны вооруженных людей. Каждый понимал, что сейчас будет бой, что его могут убить – но каждый ощущал себя в предании, где корабли летают, города плавают, а путь через мост преграждают трехголовые змеи…

Лишь третий по счету воин возвращается с того моста с победой. Но и два первых, павших в сражении, навсегда обретают славу и в ней – вечную жизнь.

Двигаясь почти вплотную к берегам, сотня передовых лодий под началом Хельги уже обошла хеландии и оказалась позади них. Греки ничем не ответили на это, будто не заметили.

– К бою! – закричал Ингвар, оценив расстояние до первой хеландии.

Звук рога передал его приказ на другие лодьи. Гребцы продолжали работать веслами, но свободные от гребли взяли щиты наизготовку, сжимая в другой руке сулицу; лучники наложили стрелы. Под рукой держали крюки, чтобы вцепиться ими в чужой борт, привязать к нему свою лодью железной хваткой и лезть наверх.

– Не стены Парижа! – орал на соседней лодье Бард, движениями секиры в одной руке, а меча в другой показывая, что стены франской столицы были повыше, чем борта хеландий. – Прорвемся! Одину слава!

Сзади к хеландиям приближались скутары Ульвальда и Рагнвида: в первом ряду шли те, кто не просто мог называть себя викингами, но и гордился этим званием. Русский строй и греческий надвинулись один на другой и почти слились; мелкие русские лодьи шли мимо хеландий, как пчелы сквозь стадо туров, но пока противники не сближались, выбирая наиболее выгодное положение.

Каждый из греческих кораблей уже был почти окружен; отроки и гриди отчетливо видели высокие борта, весла, головы в шлемах поверх бортов, деревянные башни посреди корабля, мачты, паруса, надутые попутным для греков ветром. Ждали только знака, чтобы осыпать врага стрелами, сблизиться и лезть на борта, прицепившись к ним железными крючьями. Более высокий борт давал грекам преимущество, но хирдманы готовили крючья, чтобы закинуть на борта и карабкаться наверх.

Сошлись на перестрел. Ингвар поднял руку...

И тут на всех десяти хеландиях разом затрубили рога. Мощный рев разорвал шум морского ветра, а следом донесся боевой клич из тысяч глоток. Издалека он звучал как неразборчивый гул.

И тут же, будто принесенные этим кличем, на русские лодьи устремился поток стрел. Небольшого размера, они летели не из ручного лука, а из стреломета. Русы успели вскинуть щиты, и большинство стрел вонзилось в них. Те щиты, что гриди-телохранители держали перед князем, мигом стали похожи на ежей: из каждого теперь торчало не меньше десятка. Однако часть нашли жертву: у гребцов щиты висели на спине, но, плотно прижатые, при попадании давали плохую защиту. На каждой лодье по несколько человек выронили весло и рухнули, получив железный наконечник в спину или в плечо.

– Ждать! – крикнул Ингвар, видя, что гриди вскинули луки: с такого расстояния достать до греков они не смогли бы. – Навались!

Лодии еще быстрее рванули навстречу врагу, стремясь поскорее сблизиться так, чтобы отвечать на стрельбу и, главное, подойти достаточно близко, чтобы стрельба стала почти бесполезной. При подавляющем преимуществе в числе русы имели твердую надежду подобраться к бортам вплотную, после чего грекам придется уже вручную отбиваться одному от пятерых.

На русский строй обрушился новый железный ливень: греки пускали стрелы со всех бортов, во все стороны, поражая гребцов и стрелков в окруживших их лодьях. Наконец русы ударили в ответ; крики боли донеслись уже с хеландий. Благодаря тихой погоде их было слышно, хотя ветер немного усилился, но их заглушил греческий боевой клич.

– Кирие элейсон! Кирие элейсон![1] – уже мог разобрать Ингвар.

С высоты кормы он видел: там и здесь кто-то из его людей уже не гребет, а лежит, упав лицом вперед, со стрелой в спине или в плече, прибившей щит к телу, будто гвоздь. Кое-где голова мертвеца упиралась прямо в спину сидящему впереди; но уцелевшие продолжали налегать на весла, торопясь на сближение и не оглядываясь, не задумываясь, что такое жесткое толкает сзади…

Лодьи и хеландии продолжали сближаться.

– Хей! Хей! – надсаживались кормчие на каждой лодье, не давая гребцам сбиться.

Расстояние еще сократилось; стрелы десятками и сотнями летели с той и другой стороны, так густо, что иные сшибались в воздухе и сыпались в воду.

Пятьдесят шагов до ближайшего высокого борта… сорок… тридцать… Ингвар едва не задыхался от ярости; вдохнул как мог глубже, будто припадая к источнику норн, что вдруг забил в самой его душе.

– Оди-и-ин! – протяжно вскрикнул Ингвар и со всей силы метнул копье в ближайшую хеландию.

Не то копье с золоченым острием – это держал поблизости от него Хьёрт, оруженосец, – а другое, нарочно для того припасенное.

Копье полетело над волнами и рухнуло в воду – чтобы добросить до борта, было слишком далеко. Но главное не в этом – этим броском вражье войско все целиком отдается Одину. Гриди ответили дружным воплем, и вдруг…

С носа ближайшей хеландии вырвалась струя огня. Нечто вроде пылающего копья, одетого пышным вихрем дыма и пламени, промчалось над волнами, изогнулось вниз и пролилось прямо на княжескую лодью. Одновременно еще два таких же сорвались с бортов греческого судна, ударив огнем в лодьи, подходившие по сторонам.

И то же сделали все десять хеландий. Не сразу русы, ничего такого не ожидавшие, поняли, что произошло. Казалось, на них плеснуло огнем прямо с ясного неба, и вот уже на досках днища, на бортах, на щитах пляшет жаркое пламя, источая удушливый черный дым. Люди смотрели, не веря своим глазам.

Но просто смотреть им пришлось недолго. Часть огненных брызг попала на людей. Внезапно охваченные жаром, гребцы бросали весла, вскакивали на ноги, в ужасе и изумлении видя, как горит весло в руках, борт рядом, горит скамья, горит кольчуга или кожаная рубашка на спине и на плечах! Горит железо – то, что никак не может гореть!

Над лодьями взлетели крикиизумления, ужаса, боли. Способные оглянуться видели, что пылают все лодьи вокруг, какие подошли к хеландиям на тридцать шагов и ближе. Люди побросали весла; лодьи, почти неуправляемые, остановили ход и закачались на волнах.

А с хеландий продолжали лететь стрелы, поражая растерянных, забывших о защите людей…

***

Ингвар едва успел заметить в воздухе над собой внезапную вспышку – и сразу оказался в плену огня. Его лодья и он сам – хорошо заметный с высокой палубы хеландии благодаря красному стягу с вороном, золоченому шлему и скоплению телохранителей – стали первой целью греческих сифонаторов. Опытный стрелок положил струю горючей жидкости почти точно на княжескую лодью; часть упала в воду и пылала теперь там, но по всей лодье от носа до кормы пролегла огненная дорожка. В пару мгновений она растеклась по смоленым доскам и стала целой рекой.

Вспыхнуло все: борта вокруг Ингвара, задний штевень, щиты телохранителей, прикрывших его. Видя огонь у себя в руках, гриди невольно отбрасывали их за борт, и щиты продолжали гореть на воде, плавая, как ужасные огненные цветы. Над лодьей и над водой за бортами поднимался черный дым, и сквозь него сам огонь казался каким-то особенно хищным и режущим. Дым набивался в легкие, слепил глаза, душил, мешал искать хоть какие-то пути к спасению. Сквозь треск пламени летели крики.

И едва Ингваровы гриди, кашляя, плохо видя от слез и задыхаясь, успели подхватить новые щиты из сложенного под скамьями запаса, как сифонаторы дали новый залп. Вновь пламенное копье пронзило небо над головой и пало жгучим дождем на лодьи.

***

На ближайших к хеландиям русских судах теперь пылало все – борта, днища, весла, скамьи. Упав на человека, брызги пламени растекались по спинам и плечам; дико, невероятно выглядели огненные венцы над верхушками шлемов, рвали воздух истошные вопли людей, чьи головы вдруг оказывались в раскаленном железе.

Перед началом всего этого лодья Эймунда обходила одну из хеландий справа. Эймунд сперва стоял под стягом, но потом, видя, как все ближе придвигается высокий борт, где в отверстиях равномерно поднимаются и опускаются длинные весла, прошел вперед, к мачте, и встал там. Захватывало дух от предчувствия первой в жизни настоящей битвы. На уме у него был незнакомый дядя, Олег Вещий – тот, по чьим следам они пришли сюда, чью славу надеялись если не превзойти, то хотя бы не уронить. В руке Эймунд сжимал сулицу, выжидая, пока расстояние позволит ее бросить. Трое телохранителей – Дыбуля, Небога и Овчар – стояли перед ним, сомкнув щиты, чтобы защитить вождя от стрел, готовые прикрывать его, когда он устремится вперед, на вражеский корабль. Бледные от мысли о предстоящем, они решительно сжимали челюсти, готовясь показать все, на что способны.

«Держись ближе ко мне, парень! – говорил ему Бард. – Я сделаю из тебя настоящего викинга! Я был такой же, как ты, когда пошел в свой первый поход, а ты королевского рода, значит, у тебя еще больше удачи! Я научу тебя очищать корабли и брать города! Как знать – может, пока я не встал под Одинов стяг, мы с тобой еще разок сходим на Париж!»

И Эймунд, с разрешения Ингвара, разместил свои лодьи сразу позади строя Барда и Хавстейна. Его люди не имели опыта взятия кораблей на воде, но Эймунд собирался взойти на вражье судно вслед за людьми Барда. Опыт без дела не придет, а если все получится, то он в свои семнадцать приобретет больше славы, чем у десяти мужей вдвое его старше!

Стреломет ударил по лодье; воздух взвизгнул, разрываемый десятком наконечников. Небога рухнул со стрелой в шее. В строю образовалась прореха; сквозь нее Эймунд отчетливо увидел шлемы греков над бортом и нацеленные на него новые стрелы. Вскинул собственный щит, и тот мгновенно задрожал: в него вонзились сразу три, и Эймунд невольно присел под мощным, будто железным кулаком нанесенным ударом. Душу лизнуло холодом: промедли он лишь миг, и эти три стрелы вошли бы в его грудь – и кольчуга не спасла бы.

Но это было только начало. Стреломет дал новый залп.

– Раз! Раз! – выкрикивал Падинога на сиденье кормчего, и лодья, хоть и покачиваясь – иные весла остались без гребцов – все же шла вперед.

Слишком быстро – так казалось при взгляде на ужасающе высокий борт, и слишком медленно – каждое мгновение было полно ожиданием новых стрел.

– Ки-ри-е… э-лей-сон… – вразнобой долетало с хеландии.

Ветер рвал слова на куски, и никто не понимал смысла этого клича.

Расстояние сократилось, позволяя слышать голоса и видеть лица. Страха не было – лишь готовность и нетерпение. Наваливался тот самый миг, для которого Эймунд, сын князей и воинов, был рожден и воспитан. Нужно было его преодолеть – перемахнуть через первый выпад смерти, как через купальский костер, а дальше будет проще.

Над головой растеклось золотисто-красное облако, смешанное с черным дымом. Пахнуло жаром, и разом вспыхнул весь мир: не осталось ничего, кроме пламени, густого зловонного чада. В первый миг Эймунд заметил лишь дым и огонь – прямо у себя перед лицом, и даже не сразу понял, что это горит его собственная кольчуга на груди и на плечах.

А через мгновение пришла боль. Пылающая кольчуга стремительно раскалялась, прожигая поддоспешник, рубаху и кожу; опаленный болью, Эймунд сообразил, что не весь мир горит – горит он сам.

– Прыгай! Прыгай! – закричал кто-то поблизости: не один только Эймунд горел, но кричавшего сквозь дым не было видно.

Перед глазами метались горящие люди – сейчас он не узнавал никого из тех, кто напрасно пытался сорвать себя облитую пламенем одежду или доспех. Отроки падали, не владея собой, с воем катались по днищу, натыкаясь на такие же живые факелы и смешивая свое пламя с их пламенем. Иные прыгали за борт, привычно ища в воде спасения от огня.

С невольным криком Эймунд метнулся к борту – там впереди колыхалась взволнованная движением лодьи голубая вода. От жгучей боли почти ничего не соображая, Эймунд вскочил на скамью, перемахнул через борт и рухнул в волны.

Лицо и руки охватила прохлада; жар опал, боль обожженной кожи на миг притупилась, потом вновь вспыхнула от соли в воде. Погрузившись с головой, Эймунд рванулся к поверхности… но едва сумел сделать один вдох, высунув на миг лицо из-под воды.

Всем телом владела мучительная боль и тяжесть. Вода снова сомкнулась над лицом, едва дав ему глотнуть пахнущего отвратным дымом воздуха.

Мелькнуло короткое воспоминание: пять гребков. В Киеве он однажды слышал разговор в княжьей гриднице: дескать, можно ли плавать в кольчуге или это басни? Мистина тогда сказал, что в кольчуге можно сделать пять гребков, а потом руки опускаются, и все… И сейчас Эймунд отметил – пять гребков у него есть… ну, не пять, он еще не так силен, как те, кому это удавалось… ну, три… два… ухватиться за что-нибудь…

Но руки не поднялись даже один раз, на плечах будто лежали камни. Теперь его жгло снаружи и изнутри; увлекаемый в глубину тяжестью кольчуги, Эймунд отчаянно мотнул головой кверху, надеясь на еще один, последний, мелкий глоток – но не смог поднять лицо над поверхностью взбаламученных волн. В раскрытый рот хлынула вода.

И свет начал стремительно уходить вверх; Эймунд еще не понимал, что идет на дно, лишь отчетливо ощущал громадный вес собственного тела и решительную невозможность подняться. С каждым мгновением давящий гнет усиливался; перед глазами наплывали друг на друга тьма и пламень…

Среди тяжести и боли мелькнула удивительно отчетливая мысль: конец. Не было такой силы, которая могла бы одолеть эту тяжесть и вновь поднять его к свету.

И мир погас.

Бездыханное тело с раскинутым руками, влекомое вниз тяжестью дорогостоящего и искусно обработанного железа, продолжало погружаться. Глубинное течение подхватило его и понесло назад, в море…

А над ним, на поверхности воды, горели лодьи, горела сама вода широкими чадящими пятнами. Пылающие факелами люди прыгали и прыгали в волны; стрелы с хеландий догоняли их и вонзались в плечи и спины.

Безжалостная смерть, как трехголовый змей, наперебой хватала жертвы тремя черными пастями – огненной, водяной и железной.

***

Навстречу второму огнеметному залпу гриди не сумели вовремя поднять щиты. Ингвар лишь успел увидеть, как прямо на него и его людей летит пылающее облако в черном дыму, разбрасывая во все стороны жгучие брызги. По привычке он наклонил голову, пряча лицо и выставляя навстречу опасности железную макушку шлема – и перед глазами разлилось пламя. В лицо полыхнуло жаром, слух резанули крики, неясные из-за шума ветра. Забой и Вибьерн, пытавшиеся его прикрыть, сами вспыхнули, как просмоленная пакля: огнем были облиты их кольчуги и шлемы. Вспыхнул панцирь на груди Ингвара, в лицо ударил черный дым и жар, не давая дышать. Ингвар выронил копье и невольно схватился за грудь, но тут же отдернул руки, обожженные пламенем и раскаленным железом.

Кто-то схватил его левую руку, вскинул вверх, что-то прокричал. Ингвар жмурился и рычал от боли, задыхаясь и не в силах даже открыть глаза или толком вздохнуть. По левому боку скрежетнуло железо, потом чьи-то руки грубо наклонили его и рванули с него панцирь через голову. Но наплечник зацепился за шлем; кто-то заставил его запрокинуть голову и рванул ремень шлема, едва не задушив. Шлем со стуком упал на доски, голове стало легче, но кожу лица снова обожгло, и Ингвар заорал, уже не в силах сдерживаться и не помня, зачем это надо. Новый рывок – и жар спал. Гримкель Секира, с диким оскалом, яростно рыча и жмурясь сквозь опаленные брови и ресницы, отшвырнул пылающий княжеский панцирь за борт – прямо в огненное море, чадящее черным дымом.

– Сюда! Ингвар! Тащи его сюда! – долетало с другой стороны.

***

Лодья Ингварова двоюродного брата Фасти шла позади княжьей на небольшом удалении и не попала ни под первый, ни даже под второй залп. Зато Фасти хорошо видел, что произошло с дружиной князя. После первых молний, с ясного неба прицельно упавших на русские лодьи, Фасти, как и многие вокруг него, дал приказ к отходу. Но потом опомнился; его лодьи сталкивались с теми, что шли позади, и оттуда делали знаки: назад, назад!

И он увидел, что горит лодья его брата-князя, а с бортов в клубах дыма – один за другим и сразу по многу – летят какие-то пылающие бревна. Лишь очень не скоро – как показалось – Фасти осознал: это люди. Это гриди Ингвара один за другим исчезают во взбаламученных, чадящих волнах, чтобы больше не всплыть. Он искал глазами брата, выглядывая над верхней кромкой щита, но на том месте под кормой, где должен быть князь и его стяг, видел лишь неясное копошение фигур в пламени и черном дыму.

– Вперед! – заорал Фасти. – К Ингвару! Ну, вперед, сучьи дети, я сказал, йотуну в душу мать!

Повинуясь столь решительному приказу, смутившиеся было хирдманы налегли на весла, и лодья двинулась вперед – туда, где голубая вода сменялась огненной. Сам сидя на руле, Фасти ловко обвел ее вокруг пылающего пятна и подошел к княжьей лодье со стороны чистой воды.

– Гримкель! Сюда! Тащи! – кричал он, в то время как его хирдманы удерживали лодья на месте и поднимали щиты, всякий миг ожидая нового потока огня.

В щиты с треском впивались стрелы.

***

Пылающий ад распахнул пасть по всей ширине Босфора, где одиннадцать огненосных хеландий встретили тысячу скифских лодок. Каждая, бросая «влажный огонь» из трех сифонов, с носа и бортов, подожгла уже по десятку вражеских судов. С места стратига на корме, где рядом был укреплен сиявший позолотой и самоцветами военный крест, патрикию Феофану отчетливо было видно, как те горят, крутятся на месте, сталкиваются между собой, ломая и теряя еще торчащие в уключинах весла; как пламя разворачивает свой парус на их мачтах, как летят в воду охваченные огнем фигурки. Душный дым носился тучами, от треска и воплей звенело в ушах.

Милостью Божьей, скифы сами облегчили ромеям задачу. Полуживые, кое-как починенные хеландии имели очень слабый ход и плохо слушались руля, но скифы на своих посудинах облепили их со всех сторон, подойдя на расстояние огнеметного выстрела. Хеландии могли делать свое дело, оставаясь на месте, а это давало возможность вести стрельбу огнем и стрелами одновременно.

– Крест победит! – не помня себя, кричал обычно сдержанный патрикий, воочию видя превосходство ромейской ученой мысли, боевого опыта трех веков, прошедших после изобретения «влажного огня», а главное, истинной веры, что дает Божью помощь. – Крест победит!

Сифонаторы усердно качали рычаги, готовя смертоносные устройства к новому залпу. Стрелки из тагмы Схол с высоких палуб осыпали скифов стрелами, находя жертвы среди тех, кто еще метался на лодьях, и среди тех, кто пытался плыть, ища спасения от огня в воде.

– Кирие элейсон! – отвечали гребцы, не принимавшие участия в стрельбе. – Господи помилуй!

***

Забыв о битве, русы с пылающих лодий кидались за борт. Но сама морская вода стала огнем; спасаясь от пекла на днище и скамьях, отроки оказывались в пекле за бортом. Огненная река из страшных преданий о посмертном пути вдруг поднялась над шелковистым греческим морем. Обожженные, ошалевшие от боли и безвыходности, ничего не понимающие люди делали последний судорожный вздох среди огня, давясь собственным криком, и шли на дно. Исчезали в пламени, плясавшем над поверхностью воды, в клубах душного черного дыма.

Колояр и Соломка шли на лодье Хрольва. От первого залпа они спаслись, пригнувшись и скорчившись за щитами.

– Бросай, бросай! – кричал Колошка брату, видя, что щит пылает прямо в руках и начинает обжигать руки.

Некогда было думать, что происходит. Отшвырнув свой щит, Колошка увидел перед собой Любомила: у того горела спина. Огонь плясал над железными кольцами кольчуги, будто та была из соломы, и это невероятное зрелище создавало чувство пребывания в жутком сне. Но думать было некогда: так или иначе, а человек горел! Бросив весло и вскочив, Любомил завертелся, бестолково хлопая руками по плечам, будто пытался сбить огонь, но лишь обжигал ладони. Потом споткнулся и упал, воя от ужаса, как зверь.

Колошка заметался: мелькнула мысль зачерпнуть чем-нибудь – хоть шлемом – воды из-за борта, но этого явно было мало. Тогда он схватил из-под скамьи чей-то плащ, набросил на спину Любомила и стал бить по ней, как обычно сбивают огонь с человека. Руки жгло, кое-где жар пробился через толстую валяную шерсть, но все же погас.

Отбросив плащ, Держанович освободил голову и спину Любомила. Тот, весь красный, жадно ловил воздух ртом. Судя по багровому лицу и вытаращенным глазам, было больно, да так, что даже на стон сил не хватало. Кольчуга не сгорела, даже не продырявилась – Колояр почему-то ожидал этого, будто та и правда была соломенная, – а лишь почернела и стала скользкой, будто ее вымазали горелым салом. Но запах был совсем не съедобный – удушливый, мерзкий, совершенно чуждый. Так, должно быть, пахнет пламя Огненной реки в Кощеевом подземелье.

– Э-эй! – ударил по ушам чей-то предостерегающий крик.

Снова блеснула молния; Колошка сжался и юркнул под скамью. Пламя упало рядом, и тут же закричал Соломка. Колояр обернулся: у брата горела кожаная рубаха на груди.

– В воду! – рванувшись к нему сквозь дым, Колошка сам толкнул брата за борт, с усилием подхватил его ноги и помог перевалиться на ту сторону.

Соломке повезло: он попал на полосу чистой воды. Огненосная хеландия приближалась с другой стороны, и сама лодья загородила воду под бортом от пылающей струи «земляного масла»[2] в смеси с сосновой смолой. Отрок нырнул, ощутил, как тянет вниз голову в шлеме. К счастью, он хорошо плавал; руки его не пострадали, и он сумел, задержав дыхание, отстегнуть под водой ремень.

Шлем скатился с головы и канул на дно. Соломка осознал лишь то, что голове стало куда легче и теперь он может вынырнуть. Но, вынырнув, увидел огонь прямо перед собой и глотнул вместо воздуха черный дым. Давясь и кашляя, он безотчетно вновь нырнул и поплыл прочь от огня. Плыл, пока не понял, что легкие сейчас разорвутся; рванул вверх, высунул голову и наконец ухватил чистого воздуха. Оглянулся, с трудом что-то видя сквозь воду, текущую на лицо с мокрых волос.

В паре десятков шагов позади пылала лодья, сбоку – еще одна, а между ними растекалось море огня. Часть воды горела и бросала в лицо черный дым.

Не понимая, что это такое, движимый животным чутьем, Соломка лишь повернулся туда, где была чистая вода, и поплыл.

В воду возле его руки вонзилась стрела. Будто тюлень, Соломка нырнул…

***

Нос чужой лодьи ткнулся в борт. Позади был огонь и дым, впереди– свобода и почти чистый воздух. Какие-то руки тянулись оттуда к Ингвару, и кто-то толкал его в спину. От панциря он избавился, а несколько капель смеси, упавшие на кольчугу, уже сгорели; он ощущал боль, не понимая, откуда она берется, но не настолько сильную, чтобы перестать соображать. Ингвар оглядывался, пытаясь понять, что с его людьми, где греки, что происходит, есть ли какая-то возможность вести бой. Но перед глазами было лишь пламя и чад, а какие-то дымящиеся, воняющие гарью бесы со смутно знакомыми черными лицами толкали его на другую лодью.

– Быстрее! Йотуна мать! Прыгай! Конунг, прыгай! – орал Гримкель Секира, которого Ингвар сейчас едва узнавал и лишь догадывался, что это кто-то из своих, а не бес из Огненной реки.

На полусгоревшую княжескую лодью обрушился залп токсобаллисты. Десятки стрел впились в горящие доски кормы, в скамьи; вновь закричали раненые.

В Ингвара попали две стрелы – одна вонзилась в бедро, другая разорвала кожаную рубаху на боку. Хрипло вскрикнув, он начал падать; Гримкель подхватил его за руку, закинул ее к себе на плечо, крикнул на Порошу, что возник рядом, и тот со своей стороны подпер князя плечом. Ингвар повис на них всей тяжестью, скрипя зубами от боли – он не мог опереться на ногу. По подолу закопченной рубахи из разорванного бока текла кровь.

– Скорее! Тащи! Сюда! – кричали с другой лодьи.

С трудом удавалось держать ее поблизости; море разволновалось, обе лодьи качало. Оттуда тянулись руки, кто-то вцепился в борт, изобразив живую «кошку», еще двое держали крюки.

Невероятным усилием Гримкель поднял Ингвара и подтолкнул через борт. Там его подхватили и, будто мешок, втянули к себе; Ингвар хрипло закричал от боли двух ран и потерял сознание.

Живая лодья оттолкнулась от пылающей и пошла прочь; черное облако дыма тянулось за ней, увлекаемое воздушным потоком.

Море бурлило и чадило, среди пылающих пятен носились обгорелые обломки.

***

Издали было хорошо видно все происходящее: с носа и бортов хеландий вылетали длинные струи дымного багрового огня, в воздухе они распухали, превращаясь в нечто вроде длинных пышных хвостов, и вода, над которой они пролетели, тоже начинала гореть. Должно быть, так выглядят огненные копья и стрелы, которыми сражаются боги, но откуда они на хеландиях? Пока греки осыпали русов стрелами – пусть стрелы эти летели очень густо и на куда большее расстояние, чем обычно – это еще можно было понять. Но когда хеландиии начали плеваться огнем, даже у Мистины дрогнуло сердце. Да неужто греки раздобыли оружие самих богов! То, о чем говорилось в преданиях, теперь встало перед глазами. Но, вопреки преданиям, боги сражались не на нашей стороне. К этому никто не был готов, и подобного опыта не имели ни Хавстейн и Ульвальдом, ни даже Бардов отец, ходивший на Париж. От потрясения и ужаса опускались руки. Если боги за греков и против нас – ничто не спасет.

Мистина взобрался на нос своей лодьи, держась за голову сокола на штевне, и тянулся вперед, пытаясь увидеть как можно больше. Телохранители со щитами остались внизу, но тоже тянули шеи.

– Йотуна мать, ёж твою в киль! – только и смог крикнуть Мистина, видя, как лодья Ингвара вспыхнула сразу вся, от носа до кормы.

По первому побуждению он хотел приказать – вперед! – попытаться подойти к княжьей лодье и спасти кого можно. Но кто-то перед ним – кто-то из родичей – тоже, сперва замешкавшись, уже устремился на помощь к Ингвару. Горящие люди один за другим бросались в воду, над волнами взмывали и тут же умолкали истошные крики. Летели за борт пылающие щиты телохранителей, и между плечами гридей Мистина увидел блеск золотого Ингварова шлема. А вокруг шлема плясал огонь и поднимался дым.

Хеландия выбросила жгучий хвост пламени второй раз.

Порыв ветра донес до Мистины вонючий, душный жар.

Вспомнился корабль мертвецов, факел в руке… А лодья продолжала идти туда, в это пекло.

– Да зашибись твою бабку в темя! – орал Мистина, сам себя не слыша и не осознавая, а видя только, как на Ингваре пылает панцирь, но до него еще полперестрела. – Да снимите с него, хрены косматые, Ящер вам в рыло!

Он отчетливо осознавал, что его лодья идет в огонь, под удар небесного оружия, он лезет туда сам и ведет своих людей. Но приказа остановиться не было, и Альв на руле по-прежнему отсчитывал свое «Хей! Хей!», гребцы налегали на весла. К счастью для себя, они не видели, в какой ужас плывут, хотя иные пытались оборачиваться.

До пламени было еще далеко, но Мистину обдавало жаром. У него на глазах Гримкель наконец сорвал с Ингвара пылающий панцирь и бросил в воду. Князь стоял на ногах, значит, был жив. Но с небывалой отчетливостью Мистина осознавал: жизнь побратима висит на тонком волоске.

Они не раз ходили в битвы, вместе и порознь, да и в мирное время порой ввязывались в дела, где легко могли лишиться головы. Но тогда все решала сила, удача, мужество. Сейчас все это стало бесполезно: молния с борта хеландии жгла сильных и слабых, вчерашних оратаев и настоящих викингов, отважных и робких, новичков и опытных. И никаким искусством, силой и мужеством с ней не совладаешь. Она разила, как гнев судьбы, бессмысленный и неотвратимый.

К Ингваровой лодье наконец подошла другая, не горящая – не то Тородд, не то Фасти, не то кто-то из ладожских. У Мистины вспыхнула надежда: Ингвара вытащат.

И тут лодью осыпало стрелами. Судя по густоте и дальности, стреляли не из ручных луков.

Ингвар упал. Мистина взвыл от ужаса и невозможности что-то сделать: в груди что-то оборвалось, потянуло одним махом перепрыгнуть расстояние до той лодьи, будто его близкое присутствие могло отогнать смерть от побратима, как обычного смертного врага.

Гримкель и еще кто-то тащили князя через борт; показалось, сейчас уронят в воду. Но тот хотя бы шевелился, и от сердца отлегло – не убит.

– Нас накроет! – кричал над ухом Ратияр, но Мистина, захваченный своим, его не понимал. – Они через раз!

Телохранитель хотел сказать, что прикидывает промежуток времени, через который греки бросают молнии, и сейчас будет третий залп.

В воду перед носом лодьи просыпалось несколько коротких стрел. Мистина уже был в пределах досягаемости греческого стреломета. Над волнами тянуло клубы вонючего дыма, в лицо веяло горелой вонью.

Кто-то плыл к ним по взбаламученным волнам от Ингваровой лодьи, отчаянно надеясь спастись. Пловцу протянули весло, подтащили: Мистина узнал Соломку. Тот тяжело дышал, как рыба, широко открытым ртом, и судорожно сглатывал; на груди виднелась прожженная в кожаной рубахе и в сорочке дыра, а под ней – красная кожа. Соломка вырос на Свенельдовом дворе, Мистина хорошо его знал, но сейчас даже не обрадовался: все мысли были с Ингваром.

Но вот князя у него на глазах переправили на другую лодью, и та пошла прочь от горящих остатков. Пламя уже опало, и полусгоревший княжий скутар напомнила Мистине о том корабле, с которого он спрыгнул в черное ночное море. Как и там, на этой лодье вповалку лежали мертвые тела. Но эти были почти черны от огня; даже издали было видно, как бьет в глаза кровавый цвет мяса в разрывах обугленной кожи. Никого уже не узнать, даже если была бы возможность снять трупы с остова лодьи.

Но о гридях Мистина сейчас не думал. Он видел, как Ингвара тащили на руках, и его била дрожь от напряжения и неизвестности: насколько тяжелы раны? Когда Ингвара клали на днище второй лодьи, тот не шевелился. Что если Гримкель спас только тело? Огромность случившегося несчастья не вмещалась в голову.

– Давай за ним! – крикнул Мистина, обернувшись к Альву на корме.

Лодья развернулась и пошла вслед за увозившей князя. Мистина выхватил взглядом знакомую крупную фигуру: Фасти. Хорошо знакомых легко узнаешь даже в доспехах и в шлеме.

– Берегись! – крикнул кто-то позади.

Мистина пригнулся, и сразу две стрелы вонзились в передний штевень, за которым он едва успел укрыться.

– Идет, идет! – закричал чей-то полный ужаса голос.

Мистина вскинул голову. Хеландия шла к ним. Мерно взлетали и падали ряды весел. Приближаясь сквозь дым, хеландия напоминала огромную лодью самого Кощея, что плывет за ними через Огненную реку, намереваясь всех сразу забрать в Навь. Двигалась она медленно – или так казалось, – но неумолимо-грозно, как хищник, жуткий змей, надвигающийся на добычу. В них он избрал себе новую жертву и уже перекрыл им путь к скутарам Фасти.

– Назад! – Мистина махнул рукой. – Альв! Назад!

Альв переложил руль; лодья вильнула в сторону и описала петлю, чтобы развернуться. Как раз вовремя – залп стреломета весь просыпался в воду ровно у нее за кормой. Прикрываясь щитом, Мистина пошел между скамьями назад, чтобы не упускать хеландию из виду.

– Луки! – крикнул он.

Свободные от весел вскинули луки и пустили стрелы во врага, но было еще далеко, и стрелы русов попадали в воду. Но пусть хоть знает: мы огрызаемся.

– Навались! – заорал Альв и продолжал, усиливая частоту гребка: – Хей! Хей!

Снова полетели стрелы. Мистина укрылся за щитом, услышал, как закричали раненые у него за спиной. Теперь, когда хеландия преследовала их, гребцы сидели к ней лицом и видели врага. Их не требовалось подгонять: люди налегали изо всех сил, понимая, что иначе станут беспомощными жертвами огненного змея из Боспора Фракийского. От ужаса отроки плохо понимали, на каком они свете, но ясно было одно: если подпустить хеландию на тридцать шагов, не выживет никто. Мучительная огненная смерть поглотит всех.

– Гейр! – Мистина оглянулся, принялся вертеть головой, отыскивая своего трубача. – Да где он? Живой? Рог где?

Гейр лежал у скамьи, прижав руку к плечу – оттуда торчало древко короткой толстой стрелы. Услышав голос своего хёвдинга, здоровой рукой вытащил из-под скамьи и потянул ему рог. Мистина сам протрубил приказ: «Отходим!» Потом еще и еще. И еще.

Многие и без того уже разворачивались, видя, что плюющаяся огнем хеландия сама пошла на них. В этой части пролива сгрудилась значительная часть русского войска – не менее семисот лодий из тысячи. Все, кто шел за Мистиной и потому не попал пока под огнеметные залпы, теперь поспешно разворачивался. Иные скутары сталкивались между собой, весла трещали и летели в воду. Плыли, будто гонясь за лодьями, щиты, полусгоревшие и целые, иные – утыканные стрелами.

И уже три хеландии надвигались; передняя плюнула огнем, но огненная дорожка пала на воду. Донесся слабый звук трубы, два ряда весел взметнулись над водой и застыли – хеландия сбросила скорость, чтобы не въехать в полосу собственного огня. Мистина снова протрубил приказ к отходу. Теперь он и его дружина оказались последними – между основным войском и хеландиями.

– Парус! – крикнул он: ведь теперь и русам ветер был попутный.

Отроки подняли парус; Мистина звуком рога отдал приказ: «Делай как я!» и с облегчением увидел, что и на других мачтах появляются сероватые пузыри ветрил.

Русские лодьи ускорили ход. Пятна огня еще плавали позади, но их разносило волнами, открывая дорогу преследователям. Хеландии снова двинулись вперед. Прячась позади штевня, Мистина не сводил с них глаз. Но шли они медленно – медленнее, чем можно было ожидать от таких громадин с таким большим числом весел и широкими парусами на двух мачтах. Развороты совершали неспешно и неуклюже – видно было, что плохо слушаются руля, а может, кормчий неопытный или нездоровый. Так или иначе, это оставляло русам надежду на спасение.

– Навались, парни! – привычно крикнул Мистина, обернувшись и сверху вниз глядя на усердно напрягаемые плечи, на запрокинутые к нему лица, – то бледные, то чересчур красные, – полные усилия, смятения, надежды. – Надо, паробки, надо!

Привычные восклицания, привычные распоряжения, отдаваемые привычным голосом и почти спокойно, унимали смятение и помогали сосредоточиться на деле.

– Они отстают! – кричал Мистина, с восторгом видя, что пространство воды между ними и хеландиями расширяется. – Ползут, как жабы брюхатые! Навались!

А водная гладь вокруг распахнулась так широко, что Мистина уже смутно видел по сторонам и впереди другие русские лодьи. Но не сразу сообразил, что это значит: войско вернулось в северную часть пролива, Боспор Фракийский открывал пасть своего устья, готовый исторгнуть пришельцев назад в Греческое море.

На хеландиии тоже поняли, что добыча ускользает, и усилили ход. Гребцы на лодьях выбивались из сил. Мистина прыгнул на скамью, откуда свалился раненый, схватил освободившееся весло и принялся грести, вкладывая всю силу своей широкой крепкой спины.

– Хей! Хей! – звучал над головой хриплый голос Альва, и Мистина заодно с прочими подчинялся этому голосу, как нити путеводного клубка из славянских сказаний.

Сейчас и ему было легче не думать, а лишь налегать на весло, стремясь увести себя и других как можно дальше от огненосной смерти. Он потерял из виду Фасти, увозившего Ингвара – хеландии оказались между ними. Лишь мельком он видел позади еще одну или две свои лодьи, почти не глядел на преследователя. Жизнь сосредоточилась в весле и в досках днища у него перед глазами.

В задний штевень, в борта, в мачту с треском били стрелы. То и дело взлетали крики раненых.

На носу хеландии блеснуло пламя.

– Альв, пригнись! – рявкнул Мистина, прыгнул вперед, сорвал кормчего с места и вместе с ним рухнул на днище.

У них над головами взлетел дружный крик полсотни голосов: сидя к хеландии лицом, все гребцы ясно видели, как с носа греческого судна сорвалась молния и полетела им вслед. Большинство упали лицом вниз, бросая весла. Лишь немногие подавили животный страх и животное же стремление спрятать голову, помня: если перестать грести, хеландия достанет их куда быстрее.

Но было далековато: оба судна разделяло больше тридцати шагов. Лишь самый кончик пламенной струи забрызгал штевень. Загорелось несколько щитов.

– Щиты за борт! – крикнул Мистина, вскочив.

– Мисти, ты горишь! – завопил Альв, еще лежа на днище и лишь вскинув голову. – Греби, вашу мать! – рявкнул он на оружников.

Оглянулся, вскочил и схватился за руль.

Горела дорожка на воде позади кормы. Пылающий яд плыл широкими пятнами, стремясь догнать лодью, оттуда несло дым.

Спине вдруг стало очень жарко, будто там взошло солнце. И этот жар стремительно усиливался: вот-вот станет нестерпимым. Прикрыв Альва, Мистина получил на спину несколько огненных брызг, и теперь они горели на чешуйках панциря, будто дымные язвы. Но даже раньше, чем он успел скинуть шлем и вынуть скрамасакс, чтобы разрезать ремни, Ратияр прыгнул к нему, схватил чей-то плащ из-под скамьи и резким движением стер с железных пластин горящую смесь заодно с пламенем, а потом швырнул плащ в воду.

– Все!

Гребцы снова налегли на весла.

Мистина схватил свое весло. Спину еще пекло, но терпимо. Вскинул голову: хеландия быстро отдалялась, потому что стояла. Оглянулся – вокруг расстилалось море, гористые зеленые берега с господствующей над Иероном горой остались позади и уходили все дальше. Над горой висело белое нежное облачко на яркой синеве, будто насмешка равнодушного неба.

В море налетел ветер; повинуясь ему, лодьи повернули на восток. Сейчас было все равно куда – лишь бы подальше от пролива и его огненосных стражей. Стрелы больше не сыпались с неба, можно было свободно поднять голову и перевести дух. Эта удивительная свобода казалась чудом.

Мистина встал, выпрямился, пошатываясь. Потом полез на задний штевень, надеясь оглядеться.

Впереди виднелась россыпь лодий прочего войска. Было заметно, что на ближних из них людей куда меньше, чем было утром, когда русское войско отходило от берега близ Мидии.

Позади стояли три хеландии, за ними подходили еще три или четыре. Слева не так далеко виднелись беловатые скалы с зелеными кустами, цветущими какой-то розовой чухней. По цвету воды вокруг было видно: здесь уже совсем неглубоко.

Альв дал знак сушить весла. Лодья покачивалась на мелких волнах.

Глянув на небо, Мистина осознал: близок вечер. Солнце клонилось к виднокраю за устьем пролива, как раз над вереницей хеландий. Те стояли на месте.

Мистина снял шлем и вытер совершенно мокрый лоб. Ощутил, что и весь насквозь промок от пота под сорочкой, поддоспешником и кольчугой: не столько от жара драконьего яда, сколько от напряжения. Зубы стучали, ноги подкашивались, тело сотрясала дрожь. Голова гудела, мысли не то чтобы путались: он не мог уловить ни единой внятной мысли из тех обрывков, что там носились. И главная была об Ингваре. Они ушли назад, а он остался где-то у них за спиной, то есть в проливе. Где он? Жив? Что с ним? Где его теперь искать?

Ветер нес со стороны пролива запах гари, паленой плоти, раскаленного железа и еще какой-то отвратный дух – вонь горящей смеси. Пролив, где русы во времена мира свободно проходили всякий год, сделался пещерой Змея Горыныча, способного спалить огнем того дурака, что туда сунется. Его зловонное дыхание и сейчас еще окутывало уцелевших.

Кое-где на волнах в отдалении качались пылающие пятна – туда упали последние змеевы плевки. Почти придя в себя, Мистина смотрел на это и никак не мог поверить своим глазам. Не мог объяснить себе случившегося, хотя итог был ясен: разгром.

Те молнии, которыми в них швыряли греки, продолжали гореть на воде. Среди яркого света дня, под солнцем. Черный дым поднимался среди солнечных бликов. Огонь на волнах поражал воображение, создавал ощущение невозможности, дурного сна. Внушал мучительное желание проснуться и увидеть себя на берегу, среди спящего стана, где все еще живы и целы… Все двадцать тысяч человек, уведенные Ингваром из Киева.

Со стороны ближней хеландии долетел слитный крик сотен голосов. Потом еще раз. И еще. Если бы Мистина знал греческий язык, то мог бы разобрать ликующий победный вопль:

– Крест победил!

– Хрен вам в рыло, йотунов брод! – только и смог ответить на это старший киевский воевода.

[1] «Господи помилуй!» – византийский боевой клич.

[2] «Земляное масло» – нефть.

Часть четвертая (отрывок)

– Ой, Боги мои…

Княгиня киевская вошла в жилую избу, на ходу разматывая убрус с мокрой от пота шеи. Уронила его на полпути к постели, упала лицом вниз и замерла. Каждая косточка трепетала от блаженства в прохладе и покое, но перед глазами еще носились пламенные пятна.

– Умыться, госпожа, – возле лежанки встала Совка. – Черенька за квасом побежала. Накрыть на стол?

– Потом… – не открывая глаз, простонала Эльга.

Сейчас она ничего не хотела: ни есть, ни пить, ни даже умыться. Нет, пить хотела, потом умыться, потом снять волосник, и пусть расчешут косы. А в баню – попозже.

В баню… теперь никто не скажет ей: «Я велел нашу баню истопить… Пойдем со мной… Со мной не бойся. Погляжу я на того баенного, что к нам сунется…»

Эльга улыбнулась, не открывая глаз. От этих воспоминаний словно веяло прохладным свежим ветерком прямо в душу. Тот взгляд серых глаз, дразнящий и вызывающий, будил в крови яркое ощущение жизни; и легкая тревога от этих опасных игр только добавляла остроты.

Теперь Эльга жалела, что все это в далеком прошлом. И не хотела вспоминать, чем кончились эти шутки и как ей пришлось их прекратить.

Совка замерла рядом, ожидая приказаний. И не глядя, Эльга чувствовала ее присутствие. Незаметно для челядинки сунула руку под изголовье и нашарила там костяной стержень, чуть изогнутый, величиной с ее указательный палец – медвежий клык. С колечком на конце и ремешком. Вспоминая о том, как получила его, Эльга ощущала томящее тепло в животе. Будущее сулило нечто грозное, но и восхитительное; при мысли об этом теснило дыхание.

Она сжала медвежий клык в ладони, перевела дух, будто кто-то хорошо знакомый подал ей руку. Неведомый ей, давно умерший брат воеводы Свенельда, волхв Велерад, и впрямь вложил в подарок для племянника удивительную силу. Но Эльга беспокоилась порой: не отнимает ли она, пользуясь этой силой, дар у того, кому он предназначен?

В землю полянскую пришла жатва. Третий день подряд Эльга ездила по ближним угодьям знатных родови починала нивы, срезая первый ряд ржаного поля старинным серпом полянских княгинь. Его все еще называли «серп Венцеславы» – по имени прежней хозяйки, Венцеславы Олеговны, внучки старых князей-Киевичей. Но Эльга верила: со временем он станет носить ее имя.

Спину ломило. Перед глазами колыхались колосья – серовато-желтые, пыльные, усатые, с зелеными проблесками сорняков и синими глазками Велес-цвета.

Удивилися леса:

Куда делися овса?

Мы их позжинали

Острыми серпами!

– пели нарядные бабы, пока она, княгиня, продвигалась вдоль края поля, оставляя за собой полосу срезанных колосьев, словно расстеленное вдоль края золотистое полотно.

Потом сами принимались за дело. Сжав рядов десять, раскатывали на стерне кошмы, раскладывали угощения, ели сами, закапывали вареные яйца в землю, чтобы подкормить и ниву. Потом вили из колосьев венок, украшали синими Велесовыми цветами и красными лентами, возлагали на голову княгини – нивы полянской земли – и с песнями шли на Святую гору. Там вешали венок на ветви дуба. К концу зажинок, когда все делянки в округе дозреют и будут початы, нижние ветви окажутся плотно увешаны этими яркими венками.

Это счастливая пора: все веселы, селяне радуются доброму урожаю, сытому году, ждут осенних свадеб. У Эльги еще звучали в голове песни, но из груди рвался тяжкий вздох.

Удивительное дело, но даже на жатве, среди самых что ни есть женских дел, она не могла не думать о своих мужчинах. Казалось бы, можно было давно привыкнуть к одинокой жизни. Знала она баб, что даже лучше себя чувствуют, когда мужа долго нет дома: сама себе хозяйка, управляйся как пожелаешь. Но Эльга все никак не привыкала, и день ото дня тоска, накапливаясь, делалась все тяжелее. В прежние годы они уезжали: зимой – в полюдье, летом – в походы, но этот год выдался особенно тяжким. Ни Ингвара, ни Мистины не было в Киеве всю зиму, потом они вернулись на пару месяцев, а затем снова ушли. И вот уже три месяца их нет. Эльге казалось, сердце в груди сохнет от одиночества. По Мистине она больше скучала, за Ингвара больше тревожилась. Каждая мелочь в какой-то связи напоминала о ком-то из них. И дела, которые, казалось бы, должны были ее отвлекать, лишь усиливали чувство пустоты. День за днем… неделя за неделей…

И хуже всего было то, что она не видела конца этому ожиданию. У полюдья был определенный срок, но заморский поход может продолжаться сколь угодно долго. Если заходят слишком далеко и не успевают вернуться до зимы, то остаются зимовать на месте. А весной идут дальше. Иные дальние походы продолжаются несколько лет. Эльга ждала всего три месяца, но они уже казались ей тремя годами. Как в сказке… пора бы этой сказке заворачивать к концу. А не то молодая княгиня киевская засохнет, состарится, мхом порастет, пока муж вернется…

– Госпожа! – окликнул ее другой голос – это была Черень. – Я квасу принесла.

Эльга медленно села, провела ладонями по лицу. Умыться надо, а то вся в поту и в пыли от колосьев, будто баба. И помазать лицо кислым молоком или яичным желтком. Это она делала всякий день, побывав на солнце. Только ей не хватало стать такой же охряно-бурой, как эти большухи! Нет, княгиня должна быть бела, свежа и прекрасна, как цвет шиповника в росе, чтобы от одного ее вида у людей перехватывало дух... Эльга не тщеславилась своей внешностью, но к дню возвращения дружины ей хотелось быть красивой, как Денница.

– Там еще жидин пришел, – продолжала Черень, подавая ей серебряную греческую чашу с птичками.

Совка, знавшая обыкновения госпожи, вошла, торжественно неся свежее яйцо.

Эльга взяла чашу обеими руками – полная холодного кваса, та приятно охлаждала ладони округлыми боками. Поднося ее к лицу, Эльга фыркнула и чуть не облилась: вспомнила, как в этой же чаше было молоко для Святки, а он, разбойник, опрокинул чашу прямо на мать, окатив ее молоком, и как Мистина взял ее за запястья и развел в стороны руки, которыми она пыталась прикрыть мокрое пятно на груди… Сейчас те дни казались такими светлыми, беззаботными, и она упрекала себя, что не ценила времени, пока все были дома. А ведь первое лето княжения казалось ей полным тревог и беспокойства! О чем ей было тревожиться, пока муж и зять оставались рядом?

– Я ему говорила, что княгиня устала, чтобы завтра приходил, – продолжала Черень, – а он говорит, дело самое важное.

– Жидин? – Эльга очнулась от воспоминаний. – Какой жидин?

– Рахавкин отец.

– Манар?

– Он, госпожа. Очень кланяется. Говорит, госпожа не пожалеет, если его примет, но если что, он не виноват.

– Йотун тебя ешь! – прошептала Эльга, а вслух сказала: – Дай убрус. Другой – этот в пыли. Зови это чучело…

Когда вошел Манар бар Шмуэль, один из старейшин киевский общины хазар-жидинов, княгиня, наскоро умытая, со свежим убрусом на голове и еще одетая в красную плахту, в какой ходила на ниву, сидела на ларе, что служил ей домашним престолом. Всех, кроме родни, она принимала в гриднице, но сейчас ей не хотелось переодеваться и вновь выходить на люди. Манар, как и несколько его единоверцев, считался на княжьем дворе не совсем чужим: его дочь Рахаб целый год прожила в служанках у княгини, вместе с еще двумя девушками-хазарками. Когда все сложности были разрешены, а договоренности выполнены, девушки вернулись в семьи и с тех пор все успели выйти замуж. Но за время пленения родичи часто приходили их навещать, поднося подарки и княгине, и всей ее челяди, к ним здесь привыкли.

– Будь жив, Манар коген! – Эльга кивнула в ответ на поклон почтенного старца.

Его смуглое степняцкое лицо казалось еще темнее под новой высокой шапкой из белой валяной шерсти. Для посещения княжьего двора он нарядился в хазарский кафтан с широкими полами, отделанный желтой шерстью и даже узкими полосками узорного шелка. Шелка были старые, уже не раз перешитые с одного кафтана на другой. В последние годы подвоза дорогих товаров в Киев не было: с каганатом имелась договоренность о будущем соглашении на словах, но заключить договор Ингвар еще не смог за недосугом – ушел на греков. Из-за прошлой и нынешней войны уже второй год на Греческом и Меотийском море не было почти никакой торговли.

– Рада тебя видеть здоровым, но про Синая я ничего не ведаю, – продолжала княгиня.

Младший брат Манара, Синай, отправился прошлым летом на Самкрай с Хельги Красным да так и не вернулся. По последним дошедшим вестям, он был жив и занимал почетное место в дружине «Хельги конунга», служа ему и телохранителем, и толмачом, и писцом. Год назад он с вернувшимся из Таврии Асмундом передал дары для семьи, но молодая жена его ждала уже второй год понапрасну.

– У меня, госпожа, есть важные вести для тебя, – Манар еще раз поклонился. Эльга указала ему на скамью напротив себя. – В память о доброте твоей и милости к нам я не посмел скрыть их от тебя…

– Вести? – Эльга заметила, что он держит в руке свернутый лист пергамента. – От кого?

– Я получил письмо с тем обозом, что пришел от моравов. От моего дальнего родича, почтенного Амрама бар Шауль. Он пишет… – Манар глянул на свиток, – о разных делах, но среди прочего он пишет… о кое-чем важном для тебя.

Эльга подавил вздох, набираясь терпения. Она уже знала, что сейчас будет.

– Всевышний сказал: «Я – Господь, это Я низвергаю и возвышаю людей». Один идолопоклонник пришел к рабби Абагу с вопросом и сказал…

Манар был священнослужителем общины киевских жидинов и в этом качестве часто приходил побеседовать с девушками-заложницами, дабы укрепить их дух и защитить добродетель. Правда, последнюю оберегала воля княгини, запретившей гридьбе прикасаться к пленницам. Гостята Кавар – старший жидинский священник – слишком подорвал свое здоровье поездкой в Самкрай и всеми треволнениями; минувшей зимой он умер, и Манар остался на своей должности один. Глядя на него, Эльга лишь краем уха слышала очередную притчу – без этого «подношения» не обходилась ни одна беседа, – а сама вспоминала прошлое лето, легкий погром урочища Козаре, учиненное Свенельдовой дружиной, ее, Эльги, спор с Мистиной из-за Мерав… Поднесла руку ко рту, пряча усмешку.

– Это значит, госпожа, что все народы – ничто перед Богом, все люди – как трава, и сам Господь обращает князей в ничто, – говорил Манар, сожалением разводя руками. – Как трава, что Бог, Всесильный наш, испытывает огнем и водою по воле Своей. Он дунул на них – и высохли они, и вихрь унес их, как соломинку. Никто не скроется от Великого могуществом и Мощного силой…

– О каких князьях ты говоришь? – Эльга наконец уловила направление его поучений. – Как ты сказал – письмо пришло с Моравы? Может… что-то стало известно о моем племяннике Олеге Предславиче?

Дрогнуло сердце от волнения, но она сама не знала: боится за родича или… Нет, Олег Предславич был хороший человек, и она с неловкостью вспоминала, как с ним обошлись. И не желала ему зла. Пусть бы он сумел утвердиться в землях своих предков по отцу, князей Моймировичей. Новый тесть, Земомысл ляшский, может помочь ему отвоевать назад хотя бы их часть. И пусть бы Олег Предславич никогда больше не показывался в Киеве. Так для всех было бы лучше. Хотя Эльга знала: Свенельд, Мистина, а за ними и Ингвар надеется, что в борьбе с уграми Олег-младший сложит голову и им больше не придется опасаться, что он вновь предъявит права на киевский стол.

– Нет, госпожа. Не о племяннике, – поклонился Манар. – Господь, Всесильный наш, уготовал испытание более близкому тебе мужу… то есть князю нашему Ингвару.

– Что? – Эльга не ожидала услышать имя Ингвара из уст жидина и наклонилась вперед. – Ингвару… моему мужу? Ты о нем что-то знаешь? – с недоверием спросила она.

Как могут что-то знать жидины, в то время как она, княгиня киевская, не знает ничего нового?

– Только любовь к тебе, госпожа, и память о твоей доброте к дочерям нашим привела меня к тебе сегодня. Ибо добрые дела подобны кораблю: если человек добродетелен, корабль везет его в мир грядущий. Не могу сказать, что отплачу тебе благом за дарованное благо, но пусть каждый даст, что имеет. Если бы не был я другом твоим, госпожа, ничтожным, но истинным…

– Просто прочти мне, что говорится в твоем письме о моем муже, – попросила Эльга, все сильнее беспокоясь.

– Здесь говорится… – Манар развернул свиток на колене. – Почтенный Амрам пишет… вот здесь… Эти известия получил он от угров, а те, как сказали, от болгар… Вот оно… «Собрав более тысячи судов, пришел Ингер к Кустантине. Прознав об этом, Роман встревожился весьма, ибо не было у него кораблей для защиты. И немало селений на морском побережье разорил Ингер, пока собрал Роман десять или пятнадцать хеландий, приказав разместить устройства для метания огня на бортах их, на корме и на носу. Оснастили хеландии по его приказу, и посадив на них отважных и опытных мужей, повели в море навстречу Ингеру. Увидев их в море, Ингер желал захватить их и взять людей в плен. Однако Господь, Всесильный наш, пожелал укротить море и ветры и тем отдал преимущество в руки Романа. Вошли хеландии Романа в середину русского строя, стали метать огонь вовсе стороны, и сгорели от того огня многие сотни судов, и многие тысячи русов погибли от огня либо в волнах. Никто не спасся из них в тот день, если не сумел бежать к берегу».

– Но что же… мой муж? – с усилием вытолкнула из себя Эльга.

Солнечный день разом погас в ее глазах, но охватило странное спокойствие – словно кто-то внутри сказал: «Не дергайся». Может быть, это еще и неправда. Она будто слушала сказание о ком-то совсем другом – о каком-то Ингваре, жившем пятьсот лет назад.

– Устройства для метания огня? – повторила она. – Что это такое?

– Я слышал, будто уже лет триста грекам известен способ бросать огонь на расстояние, они с его помощью одолевают врагов на море и берут укрепленные города на суше. Видимо, они использовали это средство против князя…

– Но когда мой дядя, Олег-старший, ходил к Царьграду с двумя тысячами кораблей, там не было никаких таких… устройств. Ни Аскольд в Амастриде, ни Бравлин в Сугдее ничего такого не видели.

Манар лишь развел руками:

– Возможно, тогда Богу было не угодно отдать победу грекам.

– А сейчас, значит, угодно! – возмутилась Эльга.

– Княгиня, не гневайся на меня! – Манар вскочил со скамьи, отступил и поклонился. – Я и сам опечален этими вестями чрезвычайно. Мы знаем, князь Ингвар – нам друг, а Роман – враг, он притесняет наших единоверцев в Кустантине, и по его наущению князь Хельги, твой досточтимый брат, минувшим летом ходил на Самкрай. Никто не радовался сильнее нас, узнав, что он теперь в дружбе с досточтимым булшицы Песахом. Я лишь хотел помочь тебе. Если же мои вести разгневали тебя, прошу, прости!

– Я не гневаюсь на тебя. Но должна предупредить… Сядь и выслушай меня.

Эльга еще не знала, что думать, но знала, что делать. Правда эти сведения о поражении Ингвара на море или не правда – это выяснится потом. Сейчас важно сделать так, чтобы никто, кроме нее, не задавался этим вопросом.

– Ты кому-то рассказывал об этом письме, кроме меня?

– Нет, госпожа. Я рассудил, что никто не вправе ранее тебя узнать то, что может оказаться важно…

– И ты не обсуждал ни с кем из ваших?

– С тех пор как отстучало сердце почтеннейшего Гостяты Кавара и Господь призвал его к вечной жизни, я не знаю, кому можно доверить, к тому же брата моего мы не видали уже два года…

– Если кто-то в городе узнает о том, что ты мне рассказал, твои единоверцы могут пострадать. Люди подумают, что виной дружба моего брата с Песахом, и вас сделают виноватыми в неудаче князя. А у меня сейчас не хватит людей, чтобы защитить вас, ведь дружина ушла. Молчи о том, что знаешь, я и буду молчать. И, пожалуй… отдай мне это письмо.

– Но госпожа! Здесь содержатся важные сведения о ценах на рабов и янтарь…

– Отрежь нужную тебе часть… нет, спиши себе, что не можешь запомнить, а письмо оставь мне. Я должна быть уверена, что его никто более в Киеве не увидит.

– Но госпожа, как жив Господь, очень мало в Киеве людей, способных прочитать эти письмена!

– Манар, я высказала тебе свою волю. Я благодарна тебе, так не нарушай нашей дружбы из-за пустяков. Черень! – окликнула Эльга служанку. – Подай бересты, коген запишет себе кое-что.

Пока Манар царапал бронзовым стержнем по бересте, Эльга велела Совке принести две куньи шкурки и вручила ему: более чем щедрое возмещение за неудобство. Когда Манар удалился, прижимая дар к груди, Эльга с неохотой взяла пергамент. Развернула. Манар был прав: в цепочках этих знаков, похожих на обезумевших червяков, мало кто из киевских жителей сумел бы разглядеть опасную тайну. Только из числа жидинов. Но теперь Манар и своим не скажет ни слова, ибо не может предъявить доказательство.

Эльга убрала пергамент в укладку, набросила сверху шитую льняную покрышку. Села рядом на скамью, сжала руки. Вот теперь перед ней встала во весь рост гнетущая мысль: разгром! Неужели?

Ингвар разбит! Где-то на воде перед Царьградом! И что с ним самим? Об этом в письме того угорского жидина ничего не говорилось, и она утешала себя: если бы стало известно о гибели киевского князя, жидин непременно об этом написал.

А что если в письме это написано, но Манар от нее скрыл? Побоялся брать на себя оглашение такой новости…

Эльгу пробрало холодом. Кому можно показать письмо… Никому. Любой, умеющий читать этих червяков, окажется посвящен в тайну. И что после с ним делать?

Она знала, что сделал бы на ее месте Мистина…

А что с Мистиной? Многие погибли, кто не сумел бежать к берегу… Сгорели в огне, утонули в море… Многие – это кто?

Ингвар… Мистина… Эймунд… Хельги… Деверь Тородд… Двоюродные братья Ингвара Фасти и Сигват… Имена и лица всплывали в памяти одно за другим, и с каждым разом Эльге все труднее удавалось вдохнуть.

С Тороддом она познакомилась только сейчас, когда он прибыл в Киев с войском из Хольмгарда, но успела оценить, какой это хороший человек – дружелюбный и благоразумный. Сестре Бериславе очень повезло с мужем.

Фасти она впервые увидела одиннадцатилетней девочкой, когда он привез ей в подарок от Ульва, будущего свекра, вот это греческое ожерелье из смарагдов и жемчужин, что она носила каждый день уже пять лет, не снимая.

Эймунд, ее родной брат! Его она покинула в отчем доме еще отроком, но этой весной убедилась, что вырос он настоящим удальцом. Как мечтала, что он прославится и по возвращении возьмет знатную хорошую жену, чтобы законно продолжить род…

Хельги Красный, побочный сын отца, что позапрошлым летом принес в Киев столько беспокойства. Его Эльга слегка опасалась, но не могла не признать: его отвага, ум, предприимчивость делают честь Олегову роду.

И все они… или кто-то из них…

Сердце все катилось куда-то вниз. Сильная дрожь мешала сидеть; Эльга встала и прошлась по избе. Прижала ладони ко рту, хотя желания выдать свою тайну не ощущала.

Однако с кем-то поделиться надо. Одной ей не справиться. Ведь надо что-то делать. Послать гонцов – туда, к Греческому морю...

Но почему гонцы не едут к ней? Не может же такого быть, чтобы из двадцатитысячного войска не уцелел ни один человек! А раз вести уже дошли таким кружным путем – через угров и жидинов, – значит, это сражение состоялось довольно давно!

Мысли метались. Это не может быть правдой – потому что слишком уж страшно. Это вполне может быть правдой – не станет жидин лгать в письме своему собрату, какая ему в том выгода?

Конечно, каждый поход может привести к неудаче… но почему сам Ингвар не шлет вестей? Не уведомляет ее, не просит помощи?

Эльга попыталась поставить себя на место мужа. Слать вестей она не стала бы в двух случаях: если поражение оказалось бы не таким страшным и в помощи русский князь не нуждается. И если… его уже нет, и никакая помощь дела не поправит. Если вестей для нее присылать некому.

***

Манар сдержал слово: по Киеву не ползло никаких дурных слухов. Эльга знала об этом, поскольку по примеру Мистины всякий день посылала своих отроков на пристани Почайны, а ключницу Беляницу с кем-нибудь из челяди – на торги, послушать и поговорить между делом. Но тревожных новостей не было: говорили все об урожае, о жатве, чесали языки насчет предстоящих свадеб. Боялись все только одного: не обнаружился бы где на поле залом[1]. Залом! Хотела бы Эльга, чтобы залом на поле был самым страшным, что могло ей угрожать.

Сама она поделилась Манаровой новостью только с двоюродным братом Асмундом – его Ингвар оставил воеводой в Киеве на время похода. Но и Асмунд не видел, что тут можно предпринять. Эльга заикнулась, не послать ли гонца к Греческому морю, однако брат покачал головой. Одну лодью не отправишь – только подаришь какому-нибудь печенегу десяток новых челядинов. Посылать надо такую дружину, чтобы кочевники близ порогов сами боялись подойти. А выделить сотню на десяти скутарах Асмунд не мог: у него и была всего сотня отроков на всякий случай. Приходилось ждать, пока вести, дурные и добрые, придут в Киев сами.

Эльга не знала покоя, металась мысленно от ужаса к вере в лучшее. Чувствуя себя довольно глупо, она теперь носила «костяного ящера» Мистины на груди под сорочкой, как носил он сам, будто этим могла как-то оберечь ушедшее за море войско. Но что толку делать это теперь? Если случилось то… что могло случиться, то давно – в начале лета. Теперь уж не помочь.

А вокруг все было спокойно: не гремел с неба гром, не рушились днепровские горы, не поднимался Днепр и не поворачивало вспять его мощное течение. Ровно шумела листва священного дуба, и в шорохе качаемых ветром хлебных венков Эльга не могла, как ни старалась, разобрать никаких предвестий.

Шла самая макушка лета – густое тепло, яркое солнце на синем небе. Нивы покрывались копнами, дети пели:

Сидел ворон на копне,

Удивлялся бороде:

Золотом вся обвита,

Сладким медом полита,

Красным шелком обвита…

Пора было готовиться к дожиночным празднествам. На уме у всех были снопы, молотьба, все радовались ясной погоде. В такие дни ни одну пару рук хороший хозяин не отпустит с поля. И тем сильнее Эльга удивилась, когда в Киев вдруг заявился древлянский боярин Турогость с отроками. Пришли они на лодьях, по Днепру с Припяти, и Эльга отправила их в дружинные дома, подновленные и обжитые за время сбора войска. Благодаря последним двум походам ей было где разместить сколько угодно гостей. Послала своего десятского, Даромира, кланяться и узнать, в чем нужда и на сколько человек везти припасы.

– Ты там послушай, чего им надо, – велела она Даромиру. – На неурожай жаловаться рано еще вроде. Не случилось ли у них чего?

Но еще до того как посланец вернулся, к Эльге прибежал отрок от сестры. Ута передала, что вместе с древлянами приехал ее свекор – воевода Свенельд.

Уж это точно было неспроста. Еще пока Ингвар собирал войско на греков, Свенельд отправился в Деревлянь и начал строить себе городец близ круч Коростеня, намереваясь поселиться там. Уже забрал туда часть собственной челяди и жил с частью большой дружины – тремя сотнями оружников. По уговору между ним и Ингваром, Свенельд до самой смерти получал право собирать в свою пользу дань с древлян, а взамен должен был позаботиться, чтобы племя не выходило из воли киевского князя. Эльга была рада, что хоть о древлянах может не волноваться. Те на вече отказались поддержать поход на греков, и это внушало тревогу – опасно было покидать Киев, защищенный малым числом способных сражаться, когда древляне всех своих воинов удерживают дома. Поэтому Ингвар сам просил Свенельда остаться не только на Руси, но и в Деревляни, чтобы не спускать глаз с недружелюбных данников.

И что означает его появление в Киеве?

День приехавшие мылись и отдыхали, потом пожаловали к княгине. Эльга приняла гостей на своем престоле слева от пустующего княжьего, в гриднице, где уже были накрыты закусками столы. В яркой одежде, положив руки на подлокотники высокого резного сидения, она выглядела величественно, будто изваяние божества. Белый шелковый убрус, обвивавший шею и голову, подчеркивал красоту ясного лица. На жатвенные обряды она выходила в плахте и намитке, как все полянские молодые жены, но сейчас на ней было варяжское платье: сорочка дорогого синего льна с обшитыми шелком запястьями, льняной красный хенгерок с отделкой тонкими полосками золотисто-красного шелка, с позолоченными наплечными застежками, а под ними две нити ярких бус.

Видя, какой взгляд бросил Турогость на это богатство, она улыбнулась и тайком подавила вздох. В былые времена она пеняла Мистине, что-де все глаза обломал об ее снизки, а сама отлично знала, что до бусин-то ему нет ни малейшего дела. И он знал, что она это знает. Как весело ей жилось тогда, два года назад… А теперь вполне достойные люди видом своим внушали ей тоску, если не отвращение, хотя вся вина их состояла в том, что они не были тем, кого она так хотела видеть…

За длинным столом с ее стороны сидели по старшинству киевские бояре с женами, ближе к двери – оружники. Турогость и Свенельд вошли, каждый с десятком своих отроков. Свенельд явился в своем любимом синем кюртиле, отделанном на груди серебряной тесьмой: в первый год замужества сшила его юная жена, ободритская княжна Витислава. Было это без малого тридцать лет назад, и хоть кюртиль порядком запачкался и обтерся, Свенельд не желал менять его на другой. А ведь давным-давно мог справить себе еще хоть десять таких, один другого богаче, и каждый день появляться в новом.

Древлянский боярин был одет в славянское платье – сорочку тонкого беленого льна, с вышивкой на груди, в свиту белого сукна, подпоясан тканым поясом. Как и многие на его месте, он бросал взгляды на пустое сидение Ингвара, словно сам удивляясь, что пришел кланяться, когда хозяина нет дома. Эльга не показывала вида, будто замечает эти взгляды. Конечно, им трудно привыкнуть, что женщина здесь не просто хозяйка дома, но и владычица. Опять будут дома толковать: все у этих русов не как у людей…

В дар княгине древляне поднесли сорочок бобров и сорочок куниц. Эльга в ответ приказала выложить платье полосатого сарацинского шелка и серебряное блюдо: на нем искусные хазарские сереброкузнецы изобразили ловца верхом на коне, с псом у стремени.

Гость был еще потому некстати, что запасы подобных даров подходили к концу. Со времен Аскольда и Дира, разведавших путь из Киева в Греческое царство и сарацинские земли, русские князья дарят славянским старейшинам паволоки, серебро, вино и иные заморские диковины, взамен получая дары и дань мехами, медом и прочим, что увозят продавать за море. Давно известно: кто в дружбе с русскими князьями и ходит под их рукой, у того в доме серебро на столе, у довольной бабы на шее стеклянные снизки, а свита обшита ярким шелком. Ну а кто дань платить не хочет и бежит в глушь лесную, тот – «чащоба», что от рождения до смерти проходит в домашней тканине.

Но чтобы дарить старейшинам паволоки, князья должны их где-то взять. Ради этого всякий год снаряжается огромный обоз на Греческое море в Царьград, в Самкрай, а оттуда – на Гурган. Но Ингвар за первые три лета своего княжения еще не заключил ни одного договора с владыками греков и хазар, и обмен товарами замер. Только благодаря дружбе Хельги Красного с Песахом прошлым летом и этой весной удалось обменять по десять сорочков бобра, куницы и лисы на хазарские товары. Песах сделал это «только ради дружбы» – без договора между князем и каганом даже он не имел право вести торговлю с русами. Это была не торговля, а обмен дарами между уважающими друг друга людьми. И лишь этим располагала Эльга, дабы не потерять дружбу полян, древлян, саваров, саварян, кривичей и прочих. Каждую чашу, каждый кафтан с шелком она отрывала от сердца – не по жадности, а потому что больше негде взять. Настанет день, когда очередному гостю в ответ на поднесенный сорочок бобра ей придется выложить сорочок куницы. Вдвое дороже, да – но куницу они сами в лесу набьют. И хотя возьмут и поклонятся, довольны не будут.

На ближайшее к княжьему престолу место посадили Свенельда – бывший кормилец и сват Ингвара имел право на особый почет. Эльга, сестра его невестки, сама поднесла ему чашу. Свенельд поцеловал ее, и от прикосновения его бороды ей с такой остротой вспомнилась другая борода – помягче, и другие поцелуи, что она вспыхнула и затрепетала от тоски пустоты. Оттого не посмела поднять глаза на старого воеводу – зная его ум и проницательность, боялась, как бы он не угадал ее мысли.

– Кушайте, гости дорогие, – Эльга улыбнулась. – Хлеб на стол, так и стол – престол.

Отроки подносили ей свежие выпеченные хлебы на широком деревянном блюде, покрытом рушником; Эльга брала каждый, благословляла и отсылала гостям по старшинству. Принимая, гость вставал и кланялся ей, прижимая хлеб к груди, повторял:

– Как ты питаешь меня за столом твоим, княгиня, так пусть боги напитают тебя всякий день!

– Где страва, там боги!

Не всякий год киевские русы, поляне и древляне вот так сидели за столом, разделяя хлеб; помня об этом, Эльга проделывала обычный обряд с особой торжественностью. Чувствовала, как обязанность удержать этот мир, не дать рухнуть порядку давит на ее хрупкие женские плечи. И утешала себя: Ингвару в походе потяжелее приходится.

О делах заговаривать не торопились – неприлично. И менее всего Эльга могла бы – даже знай она заранее, что гостями привезены важные для нее вести, – нарушить порядок и начать задавать вопросы, не ублаготворив сперва гостей всем, что им полагалось. Не зря она была родственницей нескольких княжьих домов и знала обхождение. Челядинки разносили угощение, старик Гордезор – сыновья его ушли с дружиной, все трое, – взялся за гусли и неспешно начал под серебряный перезвон:

Скажу ли я вам своею памятью,

От чего зачался наш белой свет,

От чего зачалось солнце красное,

От чего зачался светел месяц,

От чего зачалася заря утрення,

От чего зачалася и вечерняя,

От чего зачалися часты звездочки…

Подали жареную свинью – готовясь к пиру, тушу еще вчера заложили печься в каменную яму.

– Ты, воевода, изволь кушанье поделить, пока хозяина дома нет, – попросила Эльга Свенельда.

Тушу подали без головы – хозяина дома нет, принимать ее некому. Длинным ножом воевода ловко расчленил тушу по суставам, отроки разносили куски по старшинству гостям.

Но вот поблагодарили богов и хозяев, отроки подали мед, расставили кубки, блюда с пирогами.

– Как у вас живется-поживается? – наконец осведомилась Эльга у Турогостя. – Нет ли чего нового?

– Прислали меня к тебе, княгиня, князья древлянские Маломир и Володислав, Доброгневов сын, – объявил он. – Не по лебедушку, не по куницу, а по красную девицу. Есть ведь уговор меж нами, родом древлянским, и вашим, русским родом…

Он взглянул на женщин у стола со стороны княгини: одни были в варяжском платье, другие в полянском. Ута тоже надела варяжское платье, Ростислава и Звездочада, жена Асмунда – греческое. Но среди женских убрусов и очелий не было ни одной девичьей косы, и Эльга не могла понять, кого гость хочет там увидеть.

– Как в лета Олеговы заключали мы мир, то обручили князя нашего, Володислава, с Предславой, дочерью Олеговой. Нынче князю нашему двенадцать лет – вошел он в возраст возмужания, наказал матушке своей, княгине Багряне, и стрыю своему, Маломиру, чтобы везли ему невесту. С этим делом и послали меня Маломир и Багряна. Нынче урожай хороший, богов гневить не приходится – как жатву завершим, богам их часть отдадим, тогда бы и свадьбу справить.

– Предслава! – воскликнула изумленная Эльга и взглянула на Уту. – Она же дитя еще!

– Ровесники они: коли князю нашему двенадцать, то и невесте двенадцать.

– Сестра, неужели ей уже двенадцать лет?

– Годы исполнились, – кивнула Ута. – Но только в жены она еще не годится – понева не соткана. К весне, как прыгали девки в поневы, ей еще рано было, не созрела наша калина. А без поневы какая невеста? До весны теперь ждать, может, даст ей Мокошь поневу надеть, тогда по осени можно и свадьбу.

Турогость нахмурился: нельзя требовать невесту, не перешедшую в стан взрослых дев. Вдовая княгиня Багряна надеялась, что это уже случилось. У нее был уговор с Мальфрид, что о надевании поневы будущей невестке ей сообщат, чтобы готовилась принимать, но она могла думать, что новая княгиня об этом условии не знает.

А для Эльги стало новостью и то, что Предславе Олеговне уже сравнялось двенадцать. Ей все казалось, что у сестры на дворе живут малые дети… Хотя да, Дивуша Дивиславна уже совсем взрослая, а два ее брата пошли в поход в числе гридей… Ведь пять лет прошло с тех пор, как Ута привезла полные сани Дивиславовых сирот, самую младшую держа на коленях.

И снова в груди похолодело от дурных предчувствий. А Турогость пристально смотрел в лицо княгине, будто именно эту тревогу и искал.

– Уговора, что мои родичи заключали, мы не нарушим, – Эльга улыбнулась, и любой поверил бы, видя ее приветливую улыбку, что мысль о грядущем родстве необыкновенно ее радует. – Но не будет нам от Мокоши благословения, если поспешим. Недозрелая калинушка – нельзя ее заломать, недоросшая девчинушка – нельзя замуж отдать. Но ты, боярин, вот что передай князьям твоим: с завтрашнего же дня возьму к себе невесту вашу, Предславу Олеговну, буду при себе держать и всем премудростям учить. Чтобы умела и дом вести, и богам служить, и гостей принять, и суд судить, коли придется. Как у меня было, так и у нее будет: станет она мужу своему в правах равной. Так в роду нашем, Олеговом, заведено, и того обычая мы держаться будем.

Она высказала это условие, невиданное для славянских родов, будто и впрямь обычай равноправного соправительства мужа и жены был известен давным-давно, а не был учрежден соглашением Ингвара и Олегова рода для нее, Эльги, всего два года назад. Но мысль была удачной: бросив взгляд на Свенельда, Эльга увидела, как он едва заметно кивнул. Если древляне примут условие, Эльга получит в их земле полноправного союзника – свою внучатую племянницу. А если нет – об этом условии можно будет спорить и торговаться годами.

И видимо, оттого, что думала она о другом, уверенный вид ее не позволил Турогостю пуститься в споры.

– Не водилось такого в древлянском роду, – заметил он лишь.

– Так ведь и жен рода Олегова древляне, помнится, не брали пока, – напомнила Эльга и обратилась к Уте: – Я завтра приеду за Предславой сама, успеете ее пожитки собрать?

– Как прикажешь, княгиня, – вздохнула Ута.

Она была привязана ко всем своим воспитанникам, почти как к родным детям, а жалела их, сирот, и еще больше. Но Предслава Олеговна была племянницей не только Эльге и Уте, но и Ингвару, поэтому княгиня имела неоспоримые права держать ее при себе.

***

Турогость мог гордиться, видя, как спешит Эльга киевская исполнить пожелание его князей. Но дело было в другом: ей требовался предлог побыстрее увидеться со Свенельдом подальше от чужих глаз и ушей. На другой день она едва дождалась полудня и велела оседлать лошадь.

На Свенельдовом дворе ее встретили и проводили в «девичью» избу. Здесь уже ждала Предслава – довольно рослая, но пока нескладная девочка. Светловолосая и похожая чертами лица на мать, Мальфрид, она не обещала стать красавицей, но была довольно миловидна. На пороге женского расцвета и дурнушка кажется привлекательной. Вокруг нее сидели другие девочки, опекаемые Утой: Дивуша, ее младшая сестра Живлянка, семилетняя Деляна – дочь Багряны и будущая золовка Предславы. Дожидаясь княгиню, они играли в загадки.

– Стоит колюка на вилах, одета в багрянец, – говорила Живлянка, размеренно, будто считалку. – Кто подойдет, того кольнет!

– Шиповник! – кричала Деляна. – Теперь я: мал-малышок в сыру землю зашел, синю шапку нашел!

– Это лен!

При виде княгини девочки умолкли, вскочили и разом поклонились.

– Будьте целы, красавицы! – Эльга улыбнулась им и приобняла сразу двух младших. – А кто мою загадку разгадает? Во лугах стоят сестрички – золотой глазок, белые реснички?

– Это… нивяница, да? – робко предположила Деляна.

– Да. Ну что, княгиня древлянская? – Эльга посмотрела на Предславу. – Готова замуж идти?

– Разве уже пора? – та потупилась. – Ута сказала…

– Пожалуй, спешить нам некуда, – Эльга окинула взглядом ее худой стан и совсем еще плоскую грудь. – Тесто наше не переспело. Еще год или два обождем… как князь решит. Но жить ты будешь у меня, а я тебя всему нужному обучу. Пойдешь со мной на нивы, будем с тобой вместе «Пожиналку сватать».

Деляна подошла к Предславе, обхватила ее и уткнулась в бок. Девочки жили одной семьей, как сестры, и хотя Предславе предстояло уехать всего лишь на Олегову гору, у всех глаза были на мокром месте. Младше Дивуши на три года, княжна Предслава первой отбывала во взрослую жизнь.

Снова заскрипела дверь, под притолокой показались широкие плечи и седеющая голова. Вошел Свенельд, держа за руку восьмилетнюю Валку, дочь ключницы Владивы. Рослая для своих лет девочка говорила таким низким голосом, что это было даже смешно; не особенно красивая, она отличалась бойкостью, охотнее играла с мальчишками, и порой, если Ута хотела засадить ее за шитье или вязанье, челяди приходилось долго искать Валку по оврагам, где она водила дружину в бой на бурьян или даже другую ватагу. Свенельд к дочери очень благоволил, она ничуть его не боялась и скучала по отцу, пока он жил в Деревляни. Теперь, когда он снова объявился дома, Валяша от него почти не отходила.

Девочки оробели еще сильнее: Свенельд был очень редким гостем в их избе. И хотя он их не обижал, перед старшим хозяином трепетала вся домашняя чадь.

– Будь жива, княгиня! – воевода с достоинством поклонился Эльге и подтолкнул Валку к двери: – Ступайте, девки.

Всех вынесло за дверь – будто ветер дунул на белый пух одуванчика. Эльга села и сложила руки на коленях.

– Валяшка скучала по тебе, даже я видела, – сказала она для начала беседы, собираясь с духом. – Не думаешь их с Владивой с собой забрать?

– Заберу, как все устроится.

Свенельд сидел на скамье, чуть наклонившись вперед и сцепив руки между колен, и это так напоминало Эльге Мистину, что щемило в груди. У старого воеводы тоже когда-то очень давно был сломан нос и остался немного свернут на сторону; глаза у Свенельда были не серые, как у сына, а цвета чуть запыленного желудя. Взгляд их – жестковатый, то пристальный, то отстраненный, – роднил отца и сына, но душа Свенельда смотрела как бы из большей глубины жизненного опыта.

– Кто же тебе там хозяйство ведет?

– Милянка. Ты знаешь про нее? – Свенельд взглянул на собеседницу.

– Нет.

– Она моей хотью*[2] была лет девять-десять назад. Дитя родила. Сына. У древлян все знают, что у нее мой сын. И теперь Милянка с Люткой в Коростене сидит у Маломира.

– В чем дело? – Эльга подалась к нему.

Неспроста Свенельд взялся рассказывать ей о своих любовных делах – чего она никак не ожидала и даже не подумала бы спрашивать.

– Почему у Маломира?

– А в залог. Что я здесь перед тобой его руку держать буду.

– Что случилось?

– Маломир весть получил. С Волыни, от Воигостя. Идет слух по земле, будто еще до Купалия была битва в Боспоре Фракийском, где путь на Царьград. Будто пожгли греки суда наши «ладейным огнем». Никто, говорят, не спасся…

– Кроме тех, кто сумел достичь берега… – невольно подхватила Эльга и тут же зажала себе рот ладонью.

– Ты знаешь? – Свенельд приподнял брови и подался к ней, обхватив ладонью колено.

На правой руке у него не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Из любопытства Эльга еще в первый год замужества спрашивала у Ингвара – у самого Свенельда не решилась бы, – как так получилось. Тот сказал, что эти пальцы теряют, когда получают вражеским клинком по руке, сжимающей ростовой топор. Но Свенельд по-прежнему мог держать оружие в этой руке. И этим, как Ингвар тогда обронил, однажды спас своего сына. Эльга хотела разузнать подробности, но Ингвар лишь молча качнул головой, отказываясь говорить.

– Один наш киевский жидин… их коген… получил письмо от своих жидинов, – сбивчиво пояснила Эльга. – Там про это сказано. Что греки сожгли много русских судов из огнеметов и многих убили. Но что с Ингваром – жидины не знают и не написали.

– А откуда узнала ты? – Свенельд был изумлен.

– Манар сам пришел и рассказал. То письмо у меня.

– Сам пришел? – вид воеводы выражал непонимание.

– Его дочь жила у меня целый год, и весь год я палкой гоняла от нее гридей, – Эльга заставила себя улыбнуться.

– И ты забрала письмо?

– Да. Но ты ведь тоже не умеешь разбирать их жидинские червячки?

Свенельд покачал головой. Эльга видела, что он озадачен и встревожен. Ей стало чуть легче от возможности поделиться: если тут хоть что-то можно предпринять, то Свенельд уж верно знает что. Но если ту же новость знают и волыняне…

– Жаль, что у меня на яме больше не сидит никакой жидин… – проворчал Свенельд, вспоминая Яакова бен Хануку, что целый год томился у него на дворе в порубе за долг. – Он бы прочел… и молчал. Ну, теперь ты сама понимаешь, почему Маломир прислал свата, будто порты на заднице горят, – Свенельд снова посмотрел на княгиню. – Древляне о разгроме нашей рати проведали, но что с князем, тоже не знают. Если получат свою девчонку, то их отрок станет зятем Олега-младшего. Прежнего киевского князя.

– О боги! – Эльга мигом осознала, что это означает. – В наследники метит?

– Да, йотун его ешь! Повезло нам, что девка не созрела. За год-другой…

– Без Ингвара я уж точно Предславу из рук не выпущу! – Эльга стиснула руки на коленях, будто девочка сидела у нее в ладонях. – Пока он не вернется или… мы не узнаем точно, что с ним.

Они переглянулись, и по глазам Свенельда Эльга видела: они понимают друг друга. Договор о браке Предславы и Володислава заключался при Олеге Предславиче, потом подтверждался при Ингваре. Но если киевский князь исчезнет… новый князь был бы дураком, если так же просто взял бы в родню древлянских князей.

Новый князь? А где он? Тот, четырехлетний, что еще бегает с деревянным мечом под присмотром няньки?

Эльга ощутила, что дрожит, и обхватила себя за плечи. Воздух входил в грудь холодом и ложился там черным камнем. Волыняне подтвердили известие того жидина, что написал письмо Манару. Больше нельзя было сомневаться: сражение, когда греки жгли Ингваровы суда «ладейным огнем», и правда состоялось. И кончилось для русов плохо.

– И волыняне ведь тоже ничего не знают об Ингваре… и других? – с трудом выдавила Эльга.

Свенельд качнул головой:

– Нет. Но для древлян и впрямь сейчас самое лучшее – взять Олегову дочь. Если князь сгинул – Володислав получит почти те же права, что твой Святка. Если он вернется, но разбитый – ему придется отдать Олеговну, потому что воевать с ними ему не по плечу станет. Мы ведь прямо нынешней осенью второе войско не соберем – ратники не грибы, в лесу после дождя не вырастут. Кто был готов – с Ингваром и ушел. А если откажемся отдать невесту – это законный повод для войны.

Эльга обхватила ладонью горло, будто опасаясь тошноты. Война! Ингвар… Святка… Мужа нет, войска нет, а древляне уже готовы идти ратью за право стать ее ближайшими родичами и наследниками… Живое воображение уже рисовало ей крушение всей Олеговой державы. Киевщину древляне и сейчас считают своим дедовым наследием, но даже заняв ее, они не удержат все земли от Варяжского моря до Греческого.

А что будет с ней и ее сыном?

– И что же нам делать? – Эльга опустила руки, сжала ладони на коленях и посмотрела на Свенельда.

Ей никак не удавалось представить себе мать Мистины, но отцом его мог быть только такой человек, как Свенельд. Сейчас, когда воевода был один, он казался столь же высоким, но Эльга раньше видела отца и сына рядом и знала, что Мистина немного выше. Однако даже рядом с молодым подтянутым сыном почти пятидесятилетний огрузневший воевода казался более внушительным. Черты лица у него были грубее, да и морщины не украсили, но за этими чертами угадывалось истинное сокровище, что дороже царьградского венца: ум, большой опыт, отвага и привычка всегда сохранять присутствие духа.

– Его мать была красавица, – вдруг сказал Свенельд. – Жаль, что ты не видела ее.

Эльга вздрогнула, сперва удивилась, даже огорчилась, не получив ответа на самый важный вопрос, а потом вспыхнула, поняв, о чем он говорит.

– Она была едва старше той Олеговой девчонки, когда мы ее захватили, – продолжал Свенельд. – Я никому не дал ее тронуть. И даже когда мы уже сговорились с Драговитом, что он принимает выкуп и признает меня родичем, я еще целый год ее не касался. Она и так едва не умерла, когда рожала. Сванхейд сказала, что больше детей не будет. А мне больше было и не надо. Но через шесть лет она опять понесла и умерла, когда пыталась разродиться. Я так и не узнал, был ли там еще один мальчик. Мстислав – мой единственный сын и надежда моего рода. Его материнский род – княжеский, мой сын еще знатнее, чем я сам. Мне с тех пор не раз предлагали хороших невест, но я отказывался: лучше той не будет. А что мы будем делать… – Он вдруг вернулся к тому, о чем Эльга спросила. – Пока не минует жатва, бояться нечего, но когда боги получат свои пироги, надо собирать полянское ополчение. В поход ушли жаждущие славы, а теперь придет пора тащить из нор всех мужиков и отроков.

– А они пойдут?

– Да, – уверенно кивнул Свенельд, – поляне ненавидят древлян. Пожили под ними, помнят. Хуже хазар им было. Я поговорю с Асмундом, пусть он займется этим. Прямо сейчас.

– А ты?

– А я вернусь в мой городок и заберу у Маломира Милянку с дитем. Чтобы чадо не пропало, как бы тут все ни обернулось. И если тебе здесь станут рассказывать, что-де старый волк переметнулся к Маломиру, не верь. Это все только ради мальца.

– Я… понимаю, – Эльга невольно ломала пальцы. То, что Свенельд пустился в воспоминания о давно покойной жене, ужасало ее: казалось, мысленно он прощается с Мистиной, о судьбе которого сейчас можно было думать даже самое плохое. – Он же останется твоим единственным сыном, если вдруг…

– У меня один сын, – Свенельд встал и подошел к ней.

Она тоже встала, дрожа. Свенельд положил ей руку на плечо – осторожно, словно боялся сломать.

– Тот малец – сын моего сына. Тоже пока единственный. И пусть его мать – челядинка, в нем кровь Витиславы, и я его вытащу.

Он сжал ее плечо, потом кивнул на прощание и вышел.

Эльга снова села. Что он такое сказал? Что ребенок бывшей наложницы Свенельда, оставленный древлянами в залог, – на самом деле сын Мистины?

Пользуясь тем, что никто сейчас ее не видит, Эльга закрыла лицо руками. Они ничего не знали точно, но если Свенельд так озабочен выживанием своего рода, значит, чутье ему подсказывает – хорошего ждать не приходится.

[1] Залом – вид ворожбы, колдовской порчи поля.

[2] Хоть, хоти – желанная, милая либо наложница.