Ольфакториум

Глава 1. Последняя поправка

Часть Первая. Верхняя Нота.

До семи оставалось двадцать две минуты.

После семи Мирра не имела права наносить на кожу ничего пахнущего, пробовать новые материалы и даже помогать матери с вечерней обработкой оранжереи. В приглашении это называлось «периодом ольфакторного покоя». Ниже шёл список запрещённого: парфюмерия, активные мази, ароматизированное мыло, табак, пряная пища, работа с концентратами.

Мирра прочла этот список ещё три недели назад. Потом ещё раз. Потом вырезала его из памятки и приколола над столом.

Теперь он её раздражал.

На промокательной бумаге девятая версия была лучше.

Не немного лучше, не «смотря с какой стороны посмотреть». Просто лучше. Мирра могла сколько угодно переставлять блоттеры местами, делать между вдохами паузы, выходить наружу и возвращаться — результат не менялся.

На полоске с карандашной девяткой композиция начиналась чисто. Зелёная верхушка давала движение, но не торопила. Ирис входил позже, почти незаметно, и к тому времени, когда появлялся ветивер, мысль уже успевала собраться: перед тобой есть что-то новое, и ты можешь к нему приблизиться. Не броситься. Не позволить себя затянуть. Сделать шаг.

Восьмая говорила примерно то же самое, только хуже. Слишком рано проступала сухость, в сердце оставался небольшой зазор, которого там быть не должно, а в базе смолистая нота цеплялась за ветивер вместо того, чтобы поддержать его.

Если бы Мирре дали на экзамене эти два блоттера вслепую, она выбрала бы девятый.

Проблема была в том, что экзамен на блоттере не заканчивался.

Она понюхала левое запястье.

Восьмая.

Потом правое.

Девятая.

Обе композиции были нанесены несколько часов назад и уже успели уйти в базу. Мирра давно могла разобрать, что именно произошло, и всё-таки каждый раз надеялась услышать что-нибудь новое.

Не слышала.

Её кожа девятую не испортила. Было бы проще, если бы испортила. Тогда можно было найти конфликт, убрать материал, изменить концентрацию.

Она её поправила.

Верхушка на Мирре стала резче. То осторожное движение вперёд, ради которого Мирра два дня перестраивала цитрусово-зелёный аккорд, превратилось в почти личный вызов. Сердце подхватило его охотно, а база закрепила. Получалось уже не «я могу войти туда, где раньше не была».

Получалось: «попробуйте меня остановить».

Мирра потёрла переносицу.

— Ну да. Конечно.

У восьмой этой проблемы не было. Её собственный запах забирал как раз лишнюю сухость, смягчал неудачный переход и подтягивал сердце. На блоттере формула оставалась черновиком. На Мирре — собиралась.

Из-за этого Мирра злилась на неё ещё сильнее.

На столе стояли оба флакона. Одинаковое тёмное стекло, одинаковые белые этикетки, разница только в цифрах. Девятый выглядел как результат работы. Восьмой — как версия, которую она почему-то не выбросила вовремя.

В дверь дважды стукнули.

— Если ты сейчас скажешь, что не голодна, я всё равно войду.

— Я не голодна.

Мать вошла.

— Вот и договорились.

Она принесла тарелку с хлебом и мягким сыром. Ничего жареного, никакой зелени, даже чай сегодня был без трав. Мирра подозревала, что мать тоже прочла памятку Ольфакториума, хотя сама в этом не признавалась.

— Я поем потом.

— Через двадцать минут ты начнёшь свой великий ольфакторный пост. Потом ты решишь, что сыр слишком сильно пахнет.

— Он и сейчас пахнет.

— Мирра.

— Ладно.

Она отломила кусок хлеба.

За стеклом уже темнело. В рабочей части оранжереи горели две длинные лампы; дальше, между рядами кустарников, свет не включали. Там оставались только дорожки и чёрные силуэты растений. Система полива щёлкнула где-то у дальней стены, по трубе пошла вода.

Мать подошла к столу.

— Так какая?

Мирра жевала и смотрела на флаконы.

— Девятая лучше.

— Берёшь восьмую?

— Почему все сегодня такие умные?

— Все — это я?

— Пока да.

Мать подцепила ногтем край одного блоттера, но не подняла.

— Я их не нюхала.

— Вот именно.

— Мне необязательно.

— Это вообще-то вступительный экзамен по ароматургии.

— А я вообще-то последние две недели слушаю, как ты ругаешь девятую за то, что она на тебе становится «слишком Миррой».

Мирра перестала жевать.

— Я так не говорила.

— Говорила.

— Когда?

— Позавчера. Только длиннее.

Мирра отвернулась к столу.

Мать всё-таки взяла блоттер с девяткой, понюхала. Она не была парфюмером. С растениями работала всю жизнь, различала сырьё лучше большинства городских торговцев и могла по запаху понять, что в теплице началась плесень, за день до того, как та становилась видна. Но сложные композиции читала плохо и никогда не делала вид, что это не так.

— Хорошая, — сказала она.

— Она уже почти вся ушла.

— Тогда очень хорошая.

— Мам.

— А восьмая?

Мирра протянула второй блоттер.

Мать понюхала его, нахмурилась и вернула.

— Эта мне нравится меньше.

— Спасибо. Очень помогла.

— А тебе?

Мирра посмотрела на неё.

— На бумаге?

— Нет. На тебе.

Ответ матери был известен заранее. И всё же Мирра снова поднесла левое запястье к носу.

Там не было красоты девятой. Это больше всего и мешало.

Восьмая не старалась произвести впечатление. Она просто делала то, ради чего была собрана.

— Восьмая, — сказала Мирра.

— Ну и всё.

— Это не «всё». Если на первом чтении её разнесут, до кожи вообще может не дойти.

— Разнесут?

— Могут.

— И что ты скажешь?

Мирра отодвинула тарелку.

— Что переход намеренно оставлен открытым под нативный аккорд носителя. Что сухость в сердце нужна, чтобы кожа получила пространство для коррекции. Что на нейтральном проводнике композиция поэтому будет казаться менее завершённой.

Мать кивнула.

— А про девятую?

Мирра помолчала.

— Что она лучше.

— И?

— Что на мне она работает неправильно.

— Значит, девятую тебе защищать труднее.

— Почему?

— Потому что придётся объяснять, зачем ты принесла красивую ошибку.

Мирра посмотрела на неё с раздражением, которое держалось недолго.

— Иногда ты очень неприятный человек.

— Ты тоже. Наверное, семейное.

На настенных часах стрелка перескочила на без четырнадцати семь.

Мирра закрыла футляр с блоттерами.

У неё ещё оставался один способ всё испортить: начать делать десятую.

На краю стола стоял чистый стакан, пипетки были вымыты, ингредиенты не убраны. Нужно было всего лишь уменьшить зелёный компонент в девятой, чуть разгрузить сердце, попробовать другой процент ветивера…

Она накрыла ящик с материалами крышкой.

— Убери от меня ключ.

— Какой?

— От шкафа.

Мать рассмеялась.

— Я серьёзно.

— Ты умеешь вскрывать этот замок шпилькой.

— Тогда шпильки тоже.

— Мирра, тебе двадцать три года.

— И?

— Я отказываюсь участвовать в этом на административном уровне.

Мирра взяла восьмой флакон.

На этикетке было написано только: «8», дата смешивания и её инициалы. Никакого названия. Название она придумала неделю назад, затем вычеркнула, придумала ещё одно и тоже вычеркнула. Перед экзаменаторами оно всё равно ничего бы не значило.

Она поставила флакон в дорожный футляр. Отец сделал футляр из тёмного дерева и дважды менял внутреннюю прокладку, потому что в первой бутылка слегка постукивала о стенку. Теперь гнездо держало её так плотно, что пришлось нажать большим пальцем.

Мать наблюдала.

— Всё?

Мирра защёлкнула первую застёжку.

— Не говори.

Вторую.

— Всё.

В семь часов она вымыла руки и запястья нейтральным раствором, который купила специально к экзамену. Девятая исчезла первой. Восьмая держалась ещё немного у самого основания ладони.

К половине восьмого от обеих почти ничего не осталось.

Это было правильно.

Мирре всё равно стало немного жалко.

Утром отец обнаружил, что Мирра держит футляр на коленях за завтраком.

— Он никуда не денется.

— Я знаю.

— Поставь на стул.

— Нет.

Он посмотрел на мать. Мать не вмешалась.

Отец пожал плечами и продолжил читать газету.

Кроме футляра Мирре разрешалось взять письменные принадлежности, документы и бутылку воды без ароматических добавок. Всё остальное оставалось дома. Она ещё вечером отложила одежду, выстиранную нейтральным порошком, убрала серьги, которыми обычно пользовалась, потому что металл у них пах после полировки, и собрала волосы самой простой заколкой.

У двери мать обнюхала её.

Мирра застыла.

— Что?

— Проверяю.

— Ты издеваешься.

— Нет. От волос немного шампунем.

— Не может быть.

— Может.

Мирра схватила прядь, поднесла к носу. Почти ничего. Может быть, чуть-чуть.

— Я вчера мыла их нейтральным.

— Значит, мне кажется.

Это было хуже.

— Мам.

— Иди уже. Если вернёшься мыть голову, опоздаешь.

Мирра посмотрела на часы.

Мать была права.

В который раз за последние сутки.

— Ненавижу этот дом.

— Удачи.

Отец высунулся из кухни.

— Мирра.

Она обернулась.

— Не урони.

— Очень полезно.

— Я про себя. Мать меня уронит, если ты не поступишь после того, сколько я возился с этой коробкой.

— Не слушай его, — сказала мать. — Я уроню его в любом случае.

На улицу Мирра вышла смеясь. Через пять минут ей снова было страшно.

Бумажное приглашение лежало во внутреннем кармане пальто. Она проверила его у калитки, потом перед посадкой в трамвай.

Третий раз — уже внутри.

Бумага была на месте.

Кондуктор дошёл до неё на второй остановке. Мирра отдала монеты, получила плотный билетик и смотрела, как щипцы пробили в нём два прямоугольных отверстия.

— До Центральной?

— Дальше. Ольфакториум.

Кондуктор поднял на неё глаза. Совсем ненадолго.

— Отбор?

— Да.

— Тогда до конечной.

Он пробил ещё одно отверстие и пошёл дальше.

Мирре захотелось добавить, что это только финальный этап, что она уже прошла предварительный, что сегодня её ещё никуда не зачисляют. Она промолчала.

За окном тянулись знакомые кварталы. Сначала небольшие дома и садовые хозяйства, потом склады, ремонтные мастерские, трамвайное депо. Чем ближе к центру, тем теснее становились улицы. Людей прибавлялось.

Город пах обычно. Сегодня это мешало.

Через проход от Мирры сидел мужчина, недавно куривший. У двери стояла женщина с бумажным кульком выпечки; масло просачивалось сквозь два слоя бумаги. На следующей остановке вошла девочка в школьной форме и принесла с собой сладкий фруктовый аромат, дешёвый, почти наверняка пассивный.

Мирра не пыталась его разбирать.

Вчера она бы автоматически прикинула семейство, концентрацию, возраст композиции. Сегодня не хотелось.

Футляр лежал на коленях.

В какой-то момент она поняла, что держит его обеими руками, и заставила себя отпустить одну.

Потом другую.

На площади перед Центральной библиотекой в трамвай вошла группа студентов. Обычных, не ольфакториумских. Мирра узнала эмблему Политехнического института на форменных значках. Один тащил свернутый чертёж, девушка возле него читала газету через плечо сидящего пассажира, третий спорил с обоими о какой-то сдаче.

Они раздражали Мирру своим спокойствием.

Наверняка у них тоже были экзамены. Отчисления. Проваленные работы. Просто сегодня никто из них не сидел с единственным флаконом на коленях и не ждал, когда несколько незнакомых людей решат, имеет ли тот право вернуться сюда осенью.

Мирра снова взялась за футляр.

У Центрального архива половина студентов вышла. Трамвай опустел.

Через несколько минут дома справа расступились.

Мирра увидела стеклянную крышу.

Сначала она решила, что это одна из муниципальных теплиц: над улицей показался длинный прозрачный скат с тёмными рёбрами перекрытий. Потом трамвай поднялся выше по проспекту, и за первой оранжереей обнаружилась вторая, ещё одна, переход между ними и верхняя часть светлого корпуса.

Ольфакториум не помещался в один взгляд.

Мирра знала размеры комплекса. Они были напечатаны в справочнике. Знала, где находятся учебные корпуса, где старые оранжереи, где новые исследовательские здания.

На схеме всё выглядело разумно.

На месте — нет.

За центральным зданием поднимались стеклянные галереи. Выше них торчали вентиляционные башни с широкими металлическими козырьками. Старый каменный фасад соединялся переходами с округлым новым корпусом, зелёным от отражения теплиц. По крыше одного из зданий шли трубы толщиной с человеческий рост.

Трамвай проехал ещё немного, и комплекс исчез за деревьями.

Мирра впервые за дорогу пожалела, что уже почти приехала.

На конечной вместе с ней вышли шестеро.

Трое пошли к боковой улице. Остальные — туда же, куда Мирра.

У одного был футляр.

Второй нёс плоскую металлическую коробку с пломбой.

Они не знакомились.

До назначенного времени оставалось тридцать семь минут.

Мирра пришла правильно: в приглашении запрещали появляться раньше чем за сорок.

Перед главным входом стояло около двух десятков человек. Очередь двигалась медленно — по одному пропускали через внешние двери, затем створки закрывались.

Мирра встала последней.

Девушка впереди читала памятку. Не делала вид, что читает, — действительно шла по строчкам пальцем. Дойдя до конца страницы, переворачивала её и начинала сначала.

Мирра отвернулась, чтобы не заразиться.

Через пять минут всё равно достала своё приглашение.

«Финальный квалификационный отбор».

Имя.

Время.

Номер группы.

Перечень документов.

Внизу зелёный штамп.

Всё было как вчера.

Она сложила письмо обратно.

Очередь продвинулась.

Теперь стали видны футляры остальных кандидатов. Миррин на их фоне выглядел именно тем, чем был: коробкой, которую отец сделал в мастерской за два вечера.

У девушки через три человека кейс был отделан тёмной кожей. Рядом с ручкой серебряными буквами стояла фамилия парфюмерного дома. Мирра знала её по аптечным формулам.

Молодой человек впереди держал узкий футляр из светлого дерева. Без надписи, только маленький знак на крышке: четыре пересекающиеся линии и лист между ними.

Этот Мирра тоже знала.

Восс.

Она посмотрела на владельца.

Тёмно-русые волосы, аккуратно убранные назад. Хорошее пальто. Не новое — у манжеты ткань была чуть светлее, — но сшитое так, что Мирра сразу перестала понимать, сколько оно могло стоить. На руках тонкие перчатки.

Он почувствовал взгляд или просто устал стоять лицом к двери. Обернулся.

Мирра посмотрела на вход.

Через несколько секунд он сказал:

— Вы можете продолжать. Я уже всё равно заметил.

Она повернулась обратно.

— Что?

— Футляр.

— Я не разглядывала вас.

— Это обиднее.

— Я узнала знак.

Он опустил глаза на крышку.

— А. Тогда соболезную.

Мирра не сразу поняла, шутит он или нет.

— Восс?

— Эмиль.

Он назвал фамилию уже после имени, хотя нужды в этом не было.

Мирра представилась.

Пауза.

Никакого узнавания.

Она совершенно не ожидала, что это окажется приятно.

Эмиль посмотрел на её деревянный футляр. Мирра приготовилась.

— Хорошая защёлка.

— Что?

— Защёлка. Такие меньше люфтят.

Он снова отвернулся к двери.

Мирра посмотрела на металлический замок. Отец переделывал его один раз, потому что первый действительно люфтил.

— Вы оцениваете чужие футляры?

— Я нервничаю.

— И поэтому смотрите на защёлки?

— Есть варианты хуже.

— Например?

Эмиль подумал.

— Можно начать спрашивать у незнакомых людей, что они принесли.

— Тогда я предпочитаю защёлки.

— Вот и я.

Очередь двинулась ещё на два человека.

У входа служащий сверял приглашения и время. Девушка с памяткой наконец дошла до дверей, попыталась убрать бумаги и чуть не выронила футляр. Поймала его обеими руками. Никто не засмеялся.

Мирра отвернулась первой.

Эмиль сказал:

— Теперь я нервничаю ещё и за неё.

— Перестаньте смотреть.

— Спасибо.

До двери они больше не разговаривали.

Когда подошла очередь Мирры, служащий взял приглашение, сверил часы над входом и отдал его обратно.

— Группа четыре?

— Да.

— Проходите. На линии остановитесь.

За первой дверью был небольшой стеклянный тамбур. Мирра встала на зелёную полосу на полу. Дверь за спиной закрылась.

Над головой что-то щёлкнуло.

Поток воздуха прошёл сверху вниз, не сильный, но холоднее уличного. Подол пальто качнулся. Мирра инстинктивно придержала волосы.

Сбоку мигнула белая лампа.

Вторая дверь открылась.

Она шагнула внутрь и по привычке вдохнула.

Почти ничего.

Мирра даже остановилась.

На улице всегда что-нибудь лезло вперёд: люди, еда, ткань, пыль, транспорт. Здесь оставались камень под ногами, бумага где-то за стойками, слабый запах металла. Человек прошёл рядом — и только через секунду Мирра уловила его одежду.

Она вдохнула ещё раз.

Никто не запрещал.

— Не задерживайтесь, пожалуйста.

Мирра пошла дальше.

Главный вестибюль оказался меньше, чем ожидалось. Высокий, светлый, но без парадной лестницы и огромных гербов. Вдоль стены стояли регистрационные стойки. За каждой — книги, штампы, карточки в деревянных лотках. С потолка спускались широкие вентиляционные решётки в латунных рамах.

На стене висели часы.

Тридцать одна минута до начала.

Над первой свободной стойкой подняли табличку.

— Следующий.

Мирра подошла.

Регистратором была женщина лет сорока с короткими светлыми волосами. Она протянула руку, не здороваясь.

— Приглашение.

Мирра отдала письмо.

Женщина сверила номер, нашла её имя в длинном списке и поставила карандашную отметку.

— Документ.

Следом — карточка с фотографией.

— Образец.

Мирра поставила футляр на стойку.

— Откройте сами.

Застёжки прозвучали неожиданно громко.

Женщина проверила этикетку на флаконе. Не нюхала, даже не вынимала. Просто переписала номер композиции в регистрационную карточку и кивнула.

— Закрывайте.

Когда крышка легла на место, регистратор наклеила поперёк стыка бумажную полосу, мазнула по ней зелёной краской и прижала штамп.

Пломба.

Теперь уже точно восьмая.

Мирра смотрела, как сохнет краска.

— При повреждении пломбы до передачи комиссии образец исключается, — сказала женщина. — На коже активные составы есть?

— Нет.

Регистратор подняла голову.

Посмотрела чуть внимательнее.

— Парфюмерия?

— Нет.

— Тогда руку сюда.

С краю стойки стоял небольшой прибор в эмалированном корпусе. От него отходила гибкая трубка. Женщина подтянула её ближе.

Мирра положила запястье под стеклянный наконечник.

Прибор зажужжал. Стрелка на круглой шкале поднялась.

Регистратор посмотрела сначала на неё, потом на Мирру.

— Нативный?

— Да.

— Выраженный.

Это не было вопросом.

— Да.

Женщина записала что-то в карточке.

Мирра знала этот взгляд. Иногда после него люди спрашивали, не мешает ли ей собственный аккорд работать. Иногда — наоборот, говорили, что ей, должно быть, повезло.

Регистратор не сказала ничего.

— Остаточных составов нет. Шкафчик двести четырнадцать. Пальто, сумку, часы оставить там. Письменные принадлежности можно взять. Образец остаётся с вами до сдачи. Второй этаж, зал четыре.

Она поставила ещё один штамп на приглашение и протянула его Мирре.

— Всё.

— Спасибо.

— Следующий.

И Мирра уже не существовала.

Это подействовало успокаивающе.

В гардеробной она нашла шкафчик, сняла пальто и только потом вспомнила, что футляр нельзя ставить на пол. Пришлось держать его между коленями, пока она возилась с пуговицами. Часы отправились в карман пальто. Сумка — туда же.

В зеркале над умывальником отражалась девушка с слишком туго собранными волосами и красным следом от воротника на шее.

Мирра поправила воротник.

Потом подумала и не стала трогать волосы.

На лестнице её обогнал Эмиль Восс.

Без пальто он выглядел моложе. На нём был тёмный жилет и светлая рубашка; перчатки исчезли.

— Защёлка пережила регистрацию? — спросил он.

— Пока да.

— Уже успех.

— А вы всё ещё нервничаете?

— Теперь профессионально.

Он поднялся на следующий пролёт и ушёл вперёд.

Мирра смотрела ему вслед секунду дольше, чем собиралась.

Не потому что он ей понравился.

Она просто пыталась решить, раздражает он её или пока только готовится.

На втором этаже было людно. Кандидаты стояли у стен, сидели на длинных скамьях, перечитывали записи. Кто-то шептал формулы себе под нос. Двое спорили, сколько будет этапов.

— В прошлом году было четыре чтения.

— Три.

— Мой брат сдавал четыре.

— Твой брат поступал на сырьевую технологию.

— Какая разница?

— Кроме другой кафедры и другого экзамена — никакой.

Мирра нашла табличку «Зал 4» и села у окна.

Во внутреннем дворе люди в белых халатах катили по дорожке тележку с закрытыми металлическими ящиками. За ними виднелась оранжерея, настоящая, высокая, в несколько этажей. Кто-то работал на верхней галерее между деревьями.

Мирра перестала слушать разговоры.

Вот сюда она хотела.

Не в зал номер четыре. Не на экзамен.

Сюда.

Она увидела это настолько ясно, что испугалась снова.

До начала оставалось девятнадцать минут.

Она не стала доставать записи.

Через две минуты достала.

Пробежала глазами первую страницу и убрала обратно.

Эмиль сидел через несколько мест. Ничего не читал. Крутил в пальцах карандаш.

Оказалось, его тоже можно было застать за бесполезным занятием.

Дверь зала открылась за семь минут до назначенного времени.

Разговоры стихли не сразу. Сначала замолчали те, кто сидел ближе, потом остальные.

На пороге появилась женщина в белом халате с зелёной полосой на воротнике. В руках у неё был список.

— Номера с тридцать первого по сорок пятый. Заходите по одному. Футляры не вскрывать. Садитесь на место с вашим номером.

Мирра посмотрела на приглашение.

Тридцать семь.

Эмиль поднялся первым из их ряда.

Проходя мимо, он негромко сказал:

— Если я упаду в обморок, не наступите на образец.

— А на вас?

— На ваше усмотрение.

Он ушёл к двери.

Мирра засмеялась — коротко, не вовремя — и женщина со списком посмотрела на неё.

— Тридцать седьмой?

Мирра убрала приглашение.

— Да.

— Тогда проходите.

Она взяла футляр и вошла в экзаменационный зал.

В зале было пятнадцать столов.

Не парт — именно столов: тяжёлых, покрытых светлой эмалью, с небольшими вытяжными решётками у дальнего края. На каждом лежали карандаши, стопка чистых карточек, часы с одной стрелкой и закрытый серый конверт. Между столами оставили столько места, что заглянуть к соседу при всём желании было невозможно.

Тридцать седьмой стоял во втором ряду у стены.

Мирра положила футляр под вытяжку и села.

Эмиль оказался через ряд и на два места впереди. Он обернулся, нашёл её глазами и показал на свой стол.

Сорок первый.

Мирра кивнула.

Женщина, впускавшая их, закрыла дверь.

— Доброе утро. Меня зовут профессор Арнес. Я буду вести письменную часть отбора.

Кто-то сразу потянулся к конверту.

— Не открывайте.

Рука убралась.

Арнес подождала.

— Сегодня у вас три испытания. Первые два проходят одновременно для всей группы. Третье — индивидуально. Между этапами предусмотрены перерывы. Если вам становится плохо, поднимите руку. Если вам кажется, что вам становится плохо, но вы не уверены, тоже поднимите руку. В прошлые годы это уточнение оказалось полезным.

По залу прошёл тихий смешок.

— На первом этапе проверяется чтение. В конверте три образца. Состав вам неизвестен. На каждой карточке необходимо отдельно указать то, что вы распознали как материал, то, что считаете личной ассоциацией, и смысловое прочтение композиции. Не пытайтесь угадывать авторскую формулировку. Её у вас нет.

Мирра посмотрела на конверт.

— На втором этапе вам будет выдан ограниченный орган. Задачу получите вместе с материалами. Образцы, подготовленные дома, до индивидуального испытания не вскрывать. Время первого этапа — пятьдесят минут.

Арнес перевернула стоявшие на кафедре часы.

— Начали.

В зале одновременно зашуршала бумага.

Мирра открыла конверт.

Внутри лежали три узких стеклянных пенала. В каждом — блоттер с цветной меткой на конце: белой, синей и красной. Никаких номеров формул, названий, подписей.

Она начала с белого.

Первый вдох дал цитрус.

Это было слишком легко.

Мирра отодвинула полоску, подождала, вдохнула ещё раз. Не просто цитрус. Горечь кожуры, зелёный лист, что-то сухое ниже. Петитгрейн, вероятно. Может быть, бергамот рядом, но настолько немного, что она не стала писать.

В графе «материалы» появились два слова и вопросительный знак.

Смысл был труднее.

Композиция куда-то звала.

Нет.

«Звала» уже означало слишком много.

Она зачеркнула.

Предлагала движение.

Тоже не то.

Мирра закрыла глаза.

Запах начинался легко, почти без сопротивления. Всё в нём говорило: здесь можно пройти. Но в сердце появлялась небольшая сухая задержка. Не препятствие. Скорее необходимость убедиться, что ты всё ещё понимаешь, куда идёшь.

Она написала:

«Переход в новое состояние с сохранением контроля».

Посмотрела.

Слишком учебниково.

Ниже добавила:

«Не толчок. Скорее разрешение продолжить».

Теперь стало лучше.

В графе личных ассоциаций она написала «открытое окно» и почти сразу почувствовала себя глупо.

За соседним столом кто-то чихнул.

Профессор Арнес подняла голову.

— Продолжайте.

Кандидат покраснел и продолжил.

Синий образец оказался хуже.

Мирра почувствовала смолу ещё до того, как успела нормально вдохнуть. Потом дерево. Что-то прохладное, почти лекарственное, но без ощущения чистоты. Запах немедленно вытащил из памяти старый чулан за оранжереей, где отец хранил пропитанные составом доски.

Вот этого писать было нельзя.

Она подождала.

Чулан никуда не делся.

Мирра перевернула блоттер другой стороной, словно это могло что-то изменить.

Снова вдохнула.

Не чулан.

Закрытость.

Она долго сидела над пустой карточкой.

Запах не отталкивал. Не прятал. Он просто отделял одно пространство от другого и делал границу ощутимой.

«Изоляция», — написала Мирра.

Подумала и подчеркнула один раз.

Дальше было легче. Сердце удерживало дистанцию, база оставляла ощущение устойчивой границы. Не одиночество. Не страх. Не защита даже.

Просто отдельность.

В личные ассоциации ушёл чулан.

Красный блоттер Мирра оставила напоследок и пожалела.

Сначала он показался ей неприятным.

Не потому, что плохо пах. Наоборот: композиция была очень аккуратной. Цветочная сердцевина, мягкая пряность, что-то тёплое внизу. Никаких очевидных конфликтов.

И всё же ей хотелось убрать полоску подальше.

Мирра сделала это.

Через несколько секунд потянулась обратно.

Верхушка была дружелюбной. Даже слишком. В ней было что-то знакомое, располагающее, почти домашнее. Сердце продолжало ту же мысль, но чуть настойчивее.

База всё меняла. Не резко, но ощутимо.

Человек успевал согласиться раньше, чем понимал, что его к чему-то подвели.

Мирра нахмурилась.

В графе материалов она уверенно написала только три позиции. Четвёртую оставила без названия: знакомая, но поймать не получалось.

Со смыслом пришлось хуже.

«Доверие».

Зачеркнула.

«Снижение настороженности».

Тоже зачеркнула.

Ещё один вдох.

Теперь ей стало ясно, что именно раздражает.

Композиция не успокаивала.

Она делала причину для настороженности менее важной.

Мирра написала:

«Предлагает принять знакомое без повторной проверки».

Стало неуютно.

Она перечитала и добавила:

«База сохраняет склонность соглашаться после исчезновения первоначального чувства безопасности».

Посмотрела на часы.

Оставалось одиннадцать минут.

Белый образец она проверила ещё раз. Потом синий.

Красный трогать не стала.

За три минуты до конца Мирра заметила, что на первой карточке написала «ветивер», хотя ветивера там, скорее всего, не было.

Она понюхала.

Был.

Наверное.

Стереть?

Стёрла.

Снова вписала.

Снова стёрла.

За столом впереди Эмиль положил карандаш и откинулся на спинку стула.

Мирра его возненавидела.

— Осталась минута, — сказала Арнес.

Мирра вписала «ветивер?» с вопросительным знаком.

Лучше выглядеть неуверенной, чем уверенно написать глупость.

— Время.

По залу будто разом выдохнули.

Ассистенты собрали карточки и стеклянные пеналы. Никто не пытался переговариваться. Мирра только теперь заметила, что за пятьдесят минут почти не меняла позу.

Она разжала пальцы.

На среднем осталась вмятина от карандаша.

— Перерыв десять минут. Из помещения не выходить. Воду можно взять у стены.

Эмиль оказался рядом с кувшином раньше неё.

— Красный, — сказал он.

Мирра посмотрела на него.

— Что красный?

— Ничего.

— Мы уже сдали.

— Именно поэтому я ничего не сказал.

Он налил воду.

Мирра взяла второй стакан.

— Вы тоже его не поняли?

— Я его прекрасно понял. Это меня и беспокоит.

Она всё-таки улыбнулась.

— Что написали?

— Что ничего вам не скажу.

— Очень содержательно.

— Я из семьи с закрытым архивом. Меня долго учили не делиться информацией бесплатно.

— А цена?

Эмиль отпил воды.

— Что написали вы?

— До свидания.

— Тогда сделка не состоялась.

Арнес хлопнула ладонью по кафедре.

— На места.

Эмиль вернулся к своему столу.

Перед каждым теперь стоял небольшой деревянный ящик.

Крышку Мирра открывала осторожнее, чем экзаменационный конверт.

Внутри находились двенадцать флаконов в два ряда. Под каждым — номер. Рядом лежали маленькие весы с тонкой стрелкой, набор пипеток, мерный стакан, спирт, пустые флаконы для проб и пачка блоттеров.

На дне крышки была прикреплена карточка.

Мирра прочла задание один раз.

Потом ещё раз.

«Составьте безопасную учебную композицию, сохраняющую ясность восприятия при внезапной перемене условий. Чистое прочтение должно содержать переход, распознавание изменившейся ситуации и сохранение способности действовать исходя из новых обстоятельств.

Использовать не менее четырёх и не более восьми предложенных материалов.

Оценивается читаемость, а не эстетическая завершённость».

Мирра посмотрела на последнюю строку.

Опять.

Они явно считали абитуриентов людьми определённого типа.

Справедливо.

Арнес продолжала говорить, но Мирра уже открывала первый флакон.

Нет, не открывала.

Остановилась.

— ...все материалы находятся в безопасных учебных разведениях. Идентифицировать их необязательно. Если считаете, что ошиблись в определении сырья, работайте с тем, что чувствуете, а не с названием. На этом этапе знание каталогов не важнее носа.

Мирра убрала руку.

Только после сигнала.

— Время — девяносто минут. Начали.

Первый материал оказался зелёным и резким.

Гальбанум.

Или что-то очень близкое.

Мирра поставила его в дальний левый угол.

Второй — горький цитрус.

Третий — сухая пряность.

Четвёртый ей не понравился совсем.

Пятый был ирисовым, разбавленным настолько, что пудровость почти исчезла и осталась сухая прохлада.

Шестой — дерево.

Седьмой — ветивер.

Восьмой оказался мягкой смолой.

Девятый Мирра не узнала.

Десятый напомнил измятый зелёный лист.

Одиннадцатый был цветочным.

Двенадцатый — почти прозрачным, с сухим металлическим краем.

Она снова прочла задание.

Переход.

Не паника.

Не удерживание старого.

Сначала Мирра взяла цитрус.

Потом вернула.

Слишком очевидно.

Взяла зелёный лист.

Понюхала.

Вернула.

Через четыре минуты перед ней всё ещё не было ни одной капли.

Справа уже звякнули весы.

Кто-то начал смешивать.

Мирра посмотрела на часы.

— Ладно.

Первая проба заняла семь минут.

Получилось ужасно.

Гальбанум объявлял тревогу раньше, чем сердце успевало что-либо понять, ирис пытался собрать композицию обратно, а ветивер внизу делал всё таким важным, словно изменение условий автоматически означало конец света.

Мирра подписала блоттер «1» и отложила.

Вторая была красивее.

От этого стало подозрительно.

Она дала ей две минуты.

Да.

Красивее и хуже.

Цитрус слишком охотно говорил, что всё будет хорошо.

В задании такого не было.

Мирра вылила пробу в утилизационный сосуд.

На третьей она наконец перестала пытаться сделать аромат приятным.

Чуть гальбанума.

Зелёный материал под номером десять.

Сухая пряность.

Ирис.

Кедр.

Ветивер — совсем немного.

Получилось грубо.

Но мысль появилась.

Верхушка замечала перемену. Не радовалась ей и не пугалась. Просто переставала притворяться, будто ничего не произошло.

В сердце пряность сначала казалась лишней. Через минуту стало понятно, зачем она там: не давала ирису превратить ясность в неподвижность.

База держала.

Мирра сделала четвёртую версию.

Потом пятую.

Пятая была хуже третьей.

Четвёртая лучше третьей, но слишком гладкая.

Она вернулась к третьей.

На часах оставалось двадцать восемь минут.

Мирра ещё раз понюхала материал номер двенадцать.

Сухой. Почти незаметный.

На блоттере казалось, что его нет, пока не убираешь.

Тогда композиция внезапно становилась более вязкой.

Мирра добавила его в шестую пробу.

Совсем мало.

Подождала.

Верхушка ничего не выиграла.

Сердце — тоже.

Зато переход между ними перестал проседать.

Она сравнила третью и шестую.

Третья была понятнее.

Шестая — честнее.

Это были разные вещи, и Мирра не знала, за какую из них здесь дают больше баллов.

Через ряд Эмиль уже разливал финальную пробу во флакон.

Мирра решила больше на него не смотреть.

Оставалось пятнадцать минут.

Она сделала седьмую версию, уменьшив ирис.

Стало хуже.

Восьмую — уменьшила гальбанум.

Ещё хуже.

На девятую времени не было.

Мирра посмотрела на номера перед собой.

Третья.

Шестая.

Она снова вспомнила утро.

— Только не это, — пробормотала она.

Сосед слева поднял глаза.

Мирра сделала вид, что говорила не вслух.

Шестую она выбрала потому, что у неё уже не оставалось времени придумать убедительную причину выбрать третью.

Флакон заполнила до нужной отметки, подписала номер места и передала ассистенту.

— Руки от материалов, — сказала Арнес через четыре минуты.

Мирра посмотрела на стол.

Восемь исписанных блоттеров.

Из них четыре она не хотела видеть никогда больше.

Один, возможно, был хорошим.

И один только что сдала комиссии.

Нормально.

В коридор их выпустили ближе к полудню.

Индивидуальные испытания начинались после перерыва. Кандидатам выдали карточки со временем и отдельным номером комнаты.

У Мирры было без двадцати два.

До этого следовало пройти контрольное нанесение авторской композиции на кожу.

Она стояла у процедурной вместе с ещё четырьмя кандидатами, держа запломбированный футляр.

Эмиль получил время позже и куда-то исчез.

Мирра впервые за утро осталась без знакомого лица.

Перед ней из комнаты вышел парень с таким выражением, будто внутри ему сообщили о неизлечимой болезни.

— Что там? — спросила девушка рядом.

Он посмотрел на неё.

— Кожа.

— Я знаю, что кожа.

— Тогда зачем спрашиваете?

И ушёл.

Девушка выругалась шёпотом.

Мирра решила, что ей начинает нравиться эта группа.

Внутри процедурной было три рабочих места. За каждым сидел лаборант. Футляр Мирры проверили по пломбе, вскрыли, сверили номер флакона с регистрационной карточкой.

— Какое место нанесения использовали при разработке?

— Внутренняя сторона предплечья.

— Правое или левое?

— Левое.

Лаборант протёр участок нейтральным раствором.

— Подождите.

Кожа быстро высохла.

Флакон открыли только после этого.

Мирра поймала первый выход собственной композиции и неожиданно успокоилась.

Восьмая.

Правильно.

Не девятая.

Уже ничего не изменить.

Лаборант отмерил одну стандартную дозу и нанёс на кожу.

— Не трогать. Не закрывать рукавом десять минут. Не использовать воду. Время нанесения двенадцать сорок три.

Он записал его на карточке и протянул Мирре копию.

— На индивидуальном испытании покажете.

Она вышла.

В коридоре пахло её формулой.

Совсем немного, но после нескольких часов чистого воздуха этого хватало, чтобы чувствовать себя человеком, пришедшим в библиотеку с оркестром.

Мирра держала руку подальше от тела.

На лестнице ей встретился Эмиль.

Он посмотрел сначала на неё, потом на запястье.

— Уже?

— Да.

— И?

— Пока работает.

— Обнадёживает.

— А вы принесли что-то, что на вас не работает?

— Я приложил значительные усилия, чтобы этого избежать.

— У вас удобный аккорд.

Эмиль остановился на ступеньку выше.

— Кто вам сказал?

— Никто.

— Тогда откуда...

— Восс.

Он несколько секунд молчал.

— Это довольно оскорбительное количество предположений для одного слова.

— Я ошиблась?

— Нет. От этого хуже.

Мирра пошла дальше.

Эмиль догнал её.

— Если вас утешит, удобный аккорд тоже мешает.

— Чем?

— Очень долго можно не замечать, что формула посредственная. На тебе она всё равно ведёт себя прилично.

Мирра посмотрела на него.

Похоже, это было сказано всерьёз.

— Не утешило.

— Я пытался.

Столовая для кандидатов находилась на первом этаже. На входе висела табличка: «Во время квалификационного отбора блюда с выраженным ароматом не подаются».

Еда полностью соответствовала обещанию.

Мирра взяла рис, варёные овощи и что-то, что выглядело как курица.

Эмиль сел напротив.

— Зачем? — спросила она.

— Что?

— Здесь ещё двадцать свободных столов.

Он огляделся.

— Я уже знаю, что вы не будете спрашивать состав моей вступительной формулы.

— Теперь буду.

Эмиль переставил стакан.

— Тогда я ошибся.

Несколько минут ели молча.

Мирра всё время следила за запястьем.

Композиция развивалась именно так, как должна.

Зелёная верхушка уже начала уходить. Сухость, которая на блоттере казалась слишком заметной, на коже становилась мягче. Её собственный запах заполнял зазор, но не тянул сердце в сторону.

Пока.

— Вы её под себя делали? — спросил Эмиль.

Мирра подняла глаза.

— Видно?

— Вы каждые тридцать секунд нюхаете руку и каждый раз выглядите немного менее несчастной.

— Это не ответ.

— Нет, не видно. Я предположил.

Она поднесла запястье к носу ещё раз.

— Да.

— Смело.

— Почему?

— Потому что комиссия сначала читает на бумаге.

— Я знаю.

— Тогда смело.

— На бумаге она тоже работает.

— Но хуже.

Мирра положила вилку.

Эмиль чуть улыбнулся.

— Теперь видно.

— У вас неприятная привычка.

— Семейная?

— Нет. Личная.

— Наконец-то что-то моё.

Мирра хотела ответить, но в этот момент в столовую вошёл мужчина в тонированном янтарном куполе.

Она заметила его раньше, чем поняла почему.

Не из-за купола.

Хотя тот трудно было не заметить.

Мужчина был полностью закрыт: светлая рубашка под высоким воротником, тёмный жилет, перчатки, поверх — длинный лабораторный халат. Купол начинался у ключиц и поднимался над головой мягким овальным сводом. У основания шла металлическая рамка с несколькими тонкими трубками.

Он прошёл мимо двери, даже не заходя в зал.

Мирра проводила его взглядом.

Что-то было не так.

Эмиль продолжал есть.

— Кто это?

Он посмотрел туда, куда смотрела Мирра.

Мужчина уже исчез за стеклянной перегородкой.

— Арден.

— Фамилия?

— Просто Арден.

— Это как?

— Насколько я понимаю, именно так.

Мирра всё ещё смотрела на дверь.

— Он всегда носит это?

— Почти всегда.

— Зачем?

Эмиль пожал плечами.

— Если пройдёте, вам расскажут.

— А если не пройду?

— Тогда, вероятно, это останется самым мучительным вопросом вашей жизни.

— Уже нет.

— Быстро вы.

Мирра вернулась к еде.

Через секунду спросила:

— Он из комиссии?

— Иногда.

— Очень полезно.

— Я стараюсь дозировать информацию.

— В семейном архиве этому тоже учат?

— В первую очередь.

К без двадцати два Мирра пришла за семь минут.

На двери стоял номер двенадцать.

Рядом — три фамилии.

Первую она не знала.

Вторая была Вальден.

Третьей фамилии не было.

«Арден».

Мирра посмотрела на табличку.

Конечно.

Секрет столетия продержался меньше часа.

Внутри кто-то говорил. Голос женщины. Потом мужской ответ, слишком тихий, чтобы разобрать слова.

Через минуту дверь открылась.

Вышла девушка с серебряной эмблемой на футляре, которую Мирра заметила ещё в очереди.

Только уже без футляра.

Лицо у неё было совершенно спокойным.

Она прошла мимо.

Через три шага остановилась, вернулась и тихо сказала:

— Если Вальден спросит «почему», он правда хочет знать почему. Это не ловушка.

— Спасибо.

Девушка кивнула и ушла.

Мирра не успела спросить, откуда такая благотворительность.

Из комнаты выглянул ассистент.

— Тридцать седьмой номер?

— Да.

— Проходите.

Футляр уже лежал на столе комиссии.

Мирра узнала отцовскую кривоватую крышку.

Комната оказалась гораздо меньше экзаменационного зала. Один стол, четыре стула, вытяжка. На стене — часы. У окна стоял высокий шкаф с образцами.

За столом сидели трое.

Женщина лет шестидесяти с короткими седыми волосами перелистывала её карточки.

Рядом — худой мужчина в круглых очках. Рукава рубашки были закатаны; на левой руке от запястья вверх уходили старые светлые следы ожогов.

Вальден, значит.

Арден сидел чуть в стороне.

Тот самый янтарный купол.

Вблизи он выглядел моложе, чем показалось из коридора. Не студент, конечно. Но Мирра почему-то ожидала увидеть под этим сооружением человека лет пятидесяти.

Он смотрел на её блоттер.

Мирра почувствовала нелепое раздражение.

Не на него.

На то, что её композиция уже находится у него в руках, а она ещё даже не успела сесть.

— Мирра... — женщина посмотрела в карточку и назвала фамилию. — Верно?

— Да.

— Садитесь.

Мирра села.

Футляр стоял открытым. Флакон номер восемь — рядом.

Перед каждым членом комиссии лежал свежий блоттер.

Её блоттер.

— Я профессор Элла Рейден, — сказала женщина. — Профессора Вальдена вы, вероятно, знаете по списку комиссии.

— Только по имени.

— Это даже полезно.

Вальден улыбнулся.

— Добрый день.

— Добрый.

Рейден чуть повернула голову.

— Арден работает независимым читателем. К нему обращаться не обязательно, если он сам не задаст вопрос.

Арден не отреагировал.

Мирра посмотрела на него.

Потом снова на Рейден.

— Начнём с вашей письменной части. На втором образце вы определили смысл как «изоляцию».

— Да.

— Почему не защиту?

— В нём не было угрозы.

— Защита не требует угрозы.

— Нет. Но требует причины отделить внутреннее от внешнего. Я её не услышала. Там была сама граница.

Рейден что-то отметила в карточке.

— А одиночество?

— Это уже моё.

— Почему?

Мирра вспомнила чулан.

— Потому что закрытое пространство у меня с ним ассоциируется. В композиции этого не было.

— Хорошо.

Вальден перевернул другую карточку.

— Красный образец.

Вот и он.

— Что с ним?

— Вы написали: «предлагает принять знакомое без повторной проверки». Почему не доверие?

— Потому что доверие остаётся отношением к источнику. Там это было неважно.

Вальден поднял брови.

— Поясните.

Мирра задумалась.

— Если человек доверяет мне, он всё равно понимает, что доверяет мне. А эта композиция... — она помедлила. — Она убирала саму необходимость задать вопрос ещё раз.

— И вам это не понравилось.

Это не звучало как вопрос.

— Нет.

— В карточке такого пункта не было.

— Поэтому я и не написала.

Вальден улыбнулся уголком рта.

Рейден передвинула к себе флакон.

— Авторская композиция.

Вот теперь началось.

Мирра положила карточку контрольного нанесения на стол.

— Время двенадцать сорок три.

Рейден проверила часы.

— Хорошо. Расскажите, что вы пытались получить.

Мирра посмотрела на свой блоттер.

— Возможность войти в новое состояние, не потеряв исходную опору.

— Очень широко.

— Да.

— Намеренно?

— Я не хотела привязывать её к одной ситуации.

— Почему?

— Потому что тогда было бы проще сделать формулу для конкретного действия.

— А вы этого не хотели.

— Нет.

— Почему?

Мирра вспомнила девушку в коридоре.

Вальден правда хотел знать почему.

Это почему-то раздражало сильнее, чем ловушка.

— Потому что я хотела проверить, можно ли оставить намерение абстрактным и всё равно сохранить читаемость.

— Получилось?

Мирра посмотрела на блоттеры перед комиссией.

— На коже — да.

Рейден отложила карандаш.

— А на бумаге?

— Хуже.

— Почему вы принесли формулу, которая хуже работает на нейтральном проводнике?

Мирра почувствовала, как в животе что-то неприятно сжалось.

Этот вопрос она репетировала дома.

Слова всё равно пришли не те.

— Потому что люди не сделаны из бумаги.

Тишина.

Мирра закрыла глаза на полсекунды.

Прекрасно.

Очень академично.

Вальден кашлянул.

Кажется, скрывая смешок.

Рейден не улыбнулась.

— Продолжайте.

Отступать было уже поздно.

— На блоттере она оставляет незаполненный переход между верхом и сердцем. Если закрыть его в самой композиции, мой нативный аккорд добавляет туда ещё одно направление, и смысл становится жёстче, чем мне нужно. Я пробовала. Получается не движение, а давление.

— То есть вы сознательно оставили формулу незавершённой.

— Нет.

— Вы только что это сказали.

— Я сказала, что оставила место для последнего ингредиента.

— Который существует только на вас.

— В этой версии — да.

Рейден подняла её блоттер.

— Значит, нейтральное прочтение не соответствует задуманному.

— Соответствует. Просто хуже.

— Это удобное различие.

Мирра почувствовала, что краснеет.

— Оно всё равно различие.

Арден впервые пошевелился.

До этого он сидел настолько неподвижно, что Мирра почти перестала учитывать его присутствие.

В основании купола что-то тихо щёлкнуло.

Он поднёс блоттер к небольшому отверстию у нижней рамки. Не внутрь — только близко. На секунду открылась заслонка.

Вдох.

Щелчок.

Арден опустил полоску.

— Она не меняет смысл.

Голос оказался неожиданным. Средне-низким, спокойным. Через купол чуть глуше, чем должен был быть, но не настолько, чтобы приходилось вслушиваться.

Рейден повернулась к нему.

— На бумаге намерение слабее.

— Слабее — да.

— Значит...

— Но то же.

Он посмотрел на Мирру.

Впервые прямо.

— На блоттере композиция допускает движение. На носителе принимает решение двигаться. Это усиление модальности, не смена направления.

Мирра несколько секунд ничего не говорила.

Именно это она пыталась объяснить.

Только намного хуже.

Рейден перевела взгляд с него на Мирру.

— Вы согласны с этим прочтением?

— Да.

— Полностью?

Мирра понюхала собственное запястье.

Сердце уже раскрылось.

— Почти.

Арден чуть наклонил голову.

— С чем нет?

— «Принимает решение» звучит слишком окончательно.

— На этой стадии.

— Да.

— Подождите базу.

Мирра нахмурилась.

— Я знаю свою базу.

— Нет.

Он сказал это без малейшей грубости.

От этого стало хуже.

— Простите?

— Вы знаете, какой хотели её сделать.

Рейден посмотрела на Ардена.

Вальден — тоже.

Никто его не остановил.

Арден снова открыл клапан и взял короткий вдох с блоттера.

Потом посмотрел на руку Мирры.

— Поднесите запястье.

Мирра не сразу поняла, что это обращено к ней.

— Куда?

Он указал на край стола.

Там стоял небольшой стеклянный раструб на подвижном штативе. От него шла тонкая трубка к боковой части его купола.

Мирра увидела устройство впервые.

Ей не понравилось ощущение, будто сейчас часть её самой отправят человеку по трубе.

Она всё равно протянула руку.

Вальден передвинул раструб ближе, не касаясь кожи. Между стеклом и запястьем осталось несколько сантиметров.

Арден повернул маленький металлический регулятор у воротника.

Воздух едва слышно пошёл по трубке.

Три секунды.

Он закрыл клапан.

Мирра убрала руку.

За всё время, пока она находилась так близко, от него не пришло ни одного постороннего запаха.

Ни кожи.

Ни мыла.

Ни ткани.

Она заметила это только сейчас.

И тут же решила, что виноват купол.

Арден положил обе ладони на стол.

— В базе слишком много смолистой опоры.

— Там мало смолы.

— Всё равно слишком много.

— На блоттере?

— На вас.

Мирра посмотрела на своё запястье.

Пока база ещё только начиналась.

— Она должна удержать исходное состояние.

— Она его удержит.

— Тогда в чём проблема?

— Вы хотели опору.

— Да.

— Получите инерцию.

Мирра уже открыла рот.

Закрыла.

Понюхала руку.

Нет.

Пока нет.

— Через сколько? — спросила она.

Арден взглянул на часы.

— Часа через два.

— Вы можете определить это сейчас?

— Да.

Рейден постучала карандашом по столу.

— Арден.

— Что?

— Мы всё ещё проводим вступительное испытание.

— Я знаю.

— Иногда это трудно заметить.

Вальден отвернулся к своим бумагам, но Мирра увидела, что он улыбается.

Арден больше ничего не сказал.

Рейден снова обратилась к Мирре:

— Если он прав, что вы изменили бы?

Неприятный вопрос.

Особенно потому, что Мирра ещё не верила, что он прав.

Она посмотрела на формулу в карточке.

— Не убирала бы смолу целиком.

— Почему?

— Потому что тогда сердце провалится прямо в ветивер.

— Значит?

— Уменьшила бы её и вернула часть сухости, которую убрала между седьмой и восьмой версиями.

Арден посмотрел на неё чуть внимательнее.

Мирра заметила.

— Что?

Рейден подняла глаза.

— Вы сейчас спрашиваете комиссию?

— Нет.

— Хорошо.

Мирра сжала губы.

Вальден взял её рецептурную карточку.

— Между седьмой и восьмой вы уменьшили ирис?

— Да.

— Почему?

— Он начинал объяснять смысл вместо того, чтобы связывать его.

— «Объяснять»?

— Формула становилась слишком правильной.

— Это плохо?

— Иногда.

— На вступительном экзамене опасное мнение.

— Я заметила.

Вальден положил карточку.

— Хорошо.

Она не поняла, хорошо что именно.

Рейден задала ещё несколько вопросов. Про концентрации. Про то, почему Мирра выбрала ветивер, а не кедр. Про стабильность на чужом нативном аккорде.

На последнем пришлось честно ответить:

— Не знаю.

— Вы не тестировали?

— Нет.

— Почему?

— У меня не было подходящих добровольцев.

— Семья?

— Мать отказалась после третьей попытки.

Вальден улыбнулся.

— Разумная женщина.

— Она так и сказала.

— А отец?

— Он считает запахи тем, что нужно либо посадить в землю, либо проветрить.

Арден издал короткий звук.

Не смех.

Наверное.

Мирра посмотрела на него.

Под янтарным стеклом выражение почти не изменилось.

Рейден закрыла папку.

— Достаточно.

Мирра не сразу поняла.

— Всё?

— Да.

Это прозвучало совершенно не так, как ей хотелось.

Не «всё прекрасно».

Не «всё ужасно».

Просто всё.

Она поднялась.

— Футляр оставьте.

— Он...

— Образцы хранятся до завершения отбора.

— Конечно.

Мирра забрала только документы.

У двери Вальден окликнул её:

— Мирра.

Она обернулась.

Он держал в руках карточку с восьмой версией.

— Почему восьмая?

— Потому что девятая слишком хорошая.

Вальден впервые посмотрел на неё с явным интересом.

— Интересная причина не брать формулу на экзамен.

— На блоттере она слишком хорошая. На мне — нет.

Вальден кивнул.

— Хорошо.

Опять это слово.

— До свидания.

Мирра вышла.

Дверь закрылась.

Она постояла в коридоре.

Потом сказала очень тихо:

— Что значит «хорошо»?

— Обычно что-нибудь хорошее.

Эмиль сидел на скамье у противоположной стены.

Мирра дёрнулась.

— Давно вы здесь?

— Достаточно, чтобы услышать только последнее.

— Жаль.

— Мне тоже. Судя по лицу, там было интереснее.

Она села на другом конце скамьи.

Эмиль посмотрел на дверь.

— Кто?

— Все.

— Плохой знак.

— Арден.

— А.

— Что «а»?

— Тогда лицо понятно.

— Он всегда так разговаривает?

— Как?

— Будто уже два часа знает, чем закончится твоя формула.

Эмиль подумал.

— Вероятно, потому что знает.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Мирра понюхала руку.

База ещё держалась нормально.

— Он сказал, что через два часа она уйдёт в инерцию.

— Уйдёт?

— Нет.

— Откуда знаете?

— Потому что я её делала.

Эмиль посмотрел на часы.

— Напишите мне через два часа.

— Куда?

Он помолчал.

— Верно. Привычка.

Мирра рассмеялась.

— Воссы уже изобрели личную почту?

— Если бы изобрели, отец всё равно заставлял бы меня отвечать на бумаге.

Дверь открылась.

Ассистент выглянул в коридор.

— Сорок первый.

Эмиль поднялся.

— Если не выйду через двадцать минут, сообщите семье, что я умер достойно.

— Я скажу, что вас победила собственная база.

— Они в это поверят.

Он вошёл.

Мирра осталась одна.

На первом этаже ей вернули пальто, сумку и часы.

У регистрационной стойки лежала стопка зелёных карточек.

Женщина, которая утром пломбировала футляр, взяла одну и поставила штамп с датой.

— Предварительные результаты — через восемь дней после завершения последней группы. Доступны в городских академических справочных пунктах.

Она перевернула карточку.

— Официальное уведомление направляется почтой. До указанной даты запросы о результатах не принимаются.

— Понятно.

— При зачислении получите отдельный пакет документов.

При зачислении.

Как будто это обычное продолжение фразы.

Мирра взяла карточку.

— Образец останется у вас?

— До окончания процедуры.

— Футляр тоже?

Женщина посмотрела на неё.

— Он зарегистрирован вместе с образцом.

— Отец его делал.

— После завершения отбора вернём независимо от результата.

— Хорошо.

Мирра убрала карточку.

На улице стало теплее.

Первая дверь закрылась за спиной. Потом вторая.

И город сразу вернулся.

Дым от проехавшего автобуса. Кофе из киоска. Осенняя сырость. Чужие духи. Камень, нагретый солнцем. Где-то поблизости продавали яблоки — Мирра не видела прилавка, но чувствовала кожуру и деревянные ящики.

После Ольфакториума всё пахло слишком сильно.

Она постояла на ступенях.

Потом пошла к остановке.

На середине площади вспомнила про руку.

Время нанесения — двенадцать сорок три.

Сейчас было без двадцати три.

Меньше двух часов.

Мирра понюхала запястье.

Нормально.

Ветивер держался. Смола давала тепло, но не тянула вниз. Всё было там, где она рассчитывала.

Она спрятала руку в рукав.

На остановке трамвая пришлось ждать.

Мирра прочла зелёную карточку.

Потом ещё раз.

Восемь дней.

После завершения последней группы — значит, возможно, девять.

Официальное уведомление почтой.

Она убрала карточку во внутренний карман рядом с приглашением.

Приехал не её трамвай.

Уехал.

Минут через десять Мирра снова почувствовала композицию.

Не потому, что нюхала.

Она просто вдруг заметила, что больше не хочет никуда идти.

Не физически.

Задание, ради которого формула создавалась, всё ещё читалось. Новое оставалось возможным. Движение тоже.

Но база перестала говорить: «у тебя есть опора».

Теперь она говорила: «зачем вообще что-то менять».

Мирра медленно достала руку из рукава.

Понюхала.

Смола почти не стала сильнее.

Просто всё остальное вокруг неё выстроилось иначе.

Она посмотрела на часы.

Два сорок семь.

Мирра ещё раз вдохнула.

— Сволочь.

Женщина на соседней скамье отодвинулась.

— Не вы, — сказала Мирра.

Женщина отодвинулась ещё дальше.

Подошёл трамвай.

Мирра вошла, села у окна и больше руку не нюхала.

До предварительных результатов оставалось как минимум восемь дней.

Глава 2. Восемь дней

Домой Мирра вернулась около четырёх и почти сразу поняла, что Арден оказался прав.

Не на ступенях Ольфакториума, где она ещё могла списать всё на усталость, и не в трамвае, где после целого дня в очищенном воздухе город пах так густо, будто кто-то нарочно выкрутил его на полную. Настоящее раздражение пришло позже, когда она уже прошла от остановки до своей улицы, свернула за аптекарский сад и вдруг поймала себя на том, что совершенно не хочет открывать калитку.

Ничего страшного за ней не было. Дом, ужин, оранжерея, родители. Через несколько часов можно было лечь спать и впервые за последние недели проснуться без необходимости ехать на экзамен. Мирра всё это понимала и всё равно стояла перед калиткой, придерживая сумку на плече, с неприятно убедительным ощущением, что любое следующее действие можно отложить.

Она подняла левое запястье.

От восьмой версии осталось немного. Смола, ветивер, почти исчезнувшая пудровая сухость ириса. С точки зрения запаха база не развалилась. Скорее наоборот: держалась спокойно, ровно, без той тяжести, которой Мирра боялась утром. Если бы она оценивала только материалы, записала бы что-нибудь вроде «раскрытие стабильное» и пошла дальше.

Но композиция уже говорила не то.

В начале она должна была оставить человеку ощущение опоры: новое не отменяет того, чем ты был до него, поэтому можно сделать шаг и не потерять себя. Теперь эта же мысль незаметно сместилась. Опора стала причиной не двигаться. Не «у тебя есть откуда идти», а «здесь и так достаточно хорошо».

Именно это Арден назвал инерцией.

Мирра убрала руку.

— Сволочь.

За забором соседского участка кто-то кашлянул. Мирра подумала, что сегодняшний день уже подарил ей достаточно объяснений незнакомым людям, и открыла калитку.

Отец услышал её из мастерской. Он появился в дверях с карандашом за ухом и стружкой на рукаве, оглядел Мирру, потом её руки и наконец спросил:

— А футляр?

Она даже не удивилась.

— Я тоже рада тебя видеть.

— Ты цела, значит, с этим всё понятно. Футляр где?

— Оставили вместе с образцом до окончания отбора.

Отец нахмурился так, словно Ольфакториум только что впервые дал ему основания сомневаться в своей репутации.

— Зачем им футляр?

— Он зарегистрирован с образцом.

— Я туда хорошие защёлки поставил.

— Мне сегодня уже сказали.

— Кто?

— Эмиль Восс.

Отец секунду вспоминал фамилию, потом узнал.

— Те Воссы?

— Других я не знаю.

— И ему понравились защёлки?

— Пап.

— Просто спрашиваю.

Он постоял ещё немного, явно примеряясь, не стоит ли немедленно написать в Ольфакториум официальное требование вернуть собственность, но всё-таки отступил.

— Когда отдадут?

— После результатов.

— А результаты?

— Через восемь дней после последней группы.

— То есть через восемь дней?

— Через девять. Последняя группа завтра.

Отец кивнул, будто Мирра сообщила срок высыхания лака.

— Хорошо.

Он уже развернулся к мастерской, но через два шага остановился.

— А прошло-то как?

Вот теперь было сложнее.

— Не знаю.

— Совсем?

— Я не провалилась прямо на месте.

— Это хорошо.

— Они обычно не объявляют человеку на месте, что он провалился.

— Тогда средне.

Мирра усмехнулась.

— Наверное.

Отец, удовлетворившись классификацией, вернулся к работе. Мирра проводила его взглядом и направилась в теплицы.

Мать нашлась в шестой секции. Она подвязывала молодые померанцы к опорам и, не оборачиваясь, сказала:

— Шланг.

Мирра посмотрела под ноги. Носок ботинка уже стоял на резине.

— Поздно.

— Тогда хотя бы сойди.

Мирра переступила через него и прошла между рядами. Здесь воздух был совсем не похож на воздух Ольфакториума. После сегодняшних шлюзов и вытяжек теплица ощущалась почти неприлично живой: влажная земля, кора, вода в трубах, удобрения, зелёная горечь листьев. Несколько деревьев под дополнительными лампами снова набрали цвет, и ближе к ним появлялась мягкая белая сладость.

Мать закончила с одним побегом и перешла к следующему.

— Ты ела?

— Да.

— Нормально?

Мирра вспомнила безликий рис и кусок мяса в академической столовой.

— Формально.

— Значит, дома поешь ещё раз. Как экзамен?

— Папа уже спрашивал.

— Он спрашивает так, чтобы можно было ответить одним словом. Я не умею.

Мирра прислонилась к свободному краю стеллажа и попробовала решить, с чего начинать. С утра всё складывалось в понятную последовательность, но теперь белый блоттер, красный блоттер, ограниченный орган, Эмиль, комиссия и собственная восьмая версия лежали в памяти слишком близко друг к другу.

Она рассказала про первое чтение. Мать особенно заинтересовал красный образец.

— И что он делал?

— Ничего. Он был на бумаге.

— Мирра.

— Я знаю. Его смысл был примерно в том, чтобы перестать перепроверять знакомое.

Мать пожала плечом.

— Иногда полезно.

— Я тоже сначала так подумала. Но там не было «расслабься, ты уже знаешь этого человека». Там было скорее «повторная проверка тебе больше не нужна». Это разные вещи.

Мать перестала возиться с узлом и посмотрела на неё.

— То есть если такой аромат нанести на человека…

— В учебной концентрации ничего особенного не произойдёт. Но нормальная активная формула могла бы сделать чужое предложение более приемлемым просто потому, что оно уже кажется знакомым.

— А.

— Вот именно.

С практической частью было проще. Мирра призналась, что не знает, хорошо ли выполнила задание. Шестая проба хотя бы говорила то, что требовалось, но после неё осталось ощущение, что третья была понятнее. Она всё ещё не могла решить, совершила ли ошибку, выбрав более сложную версию только потому, что та казалась ей честнее.

Потом дошла до комиссии и невольно потёрла запястье.

— Там был тот человек в куполе?

— Арден.

— Я имя помню. Ты вчера про него читала.

— Я ничего про него не читала вчера.

— Значит, раньше.

— Я вообще о нём до сегодня почти ничего не знала.

Мать явно не увидела в этом принципиальной разницы.

— И что он?

— Сказал, что база через два часа уйдёт в инерцию.

— Ушла?

Мирра протянула руку.

Мать понюхала. Пришлось приблизиться почти вплотную.

— Я уже едва чувствую.

— Запах почти выветрился. Действие осталось.

— Насколько сильно?

— Не сильно. Концентрация экзаменационная. Просто появилось очень убедительное ощущение, что всё можно оставить как есть. Я сначала думала, что устала.

Мать снова понюхала запястье, словно там могла обнаружиться подпись Ардена.

— А он это понял сразу?

— Один раз прочитал блоттер, потом взял воздух с кожи через свой прибор.

— Значит, хороший.

Мирра посмотрела на неё.

— Кто?

— Нос.

— Спасибо. Очень утешает.

— А должно?

— Нет.

Мать вернулась к померанцу.

— Тогда всё правильно.

Через несколько минут она вручила Мирре стопку пустых поддонов и попросила отнести их к сливу. Мирра напомнила, что только что вернулась с одного из важнейших экзаменов своей жизни. Мать согласилась, что это действительно серьёзное обстоятельство, и добавила ещё два поддона.

Работа успокаивала лучше разговоров. Нужно было снять остатки воды, вымыть эмалированные поддоны, проверить несколько трубок, принести из дальнего склада новую бухту шланга. К ужину неприятное давление в животе никуда не исчезло, но стало терпимым. Экзамен уже произошёл. Теперь его нельзя было улучшить и нельзя было испортить. Это знание не приносило облегчения, зато хотя бы освобождало руки.

После еды Мирра вернулась в оранжерею и снова нанесла восьмую версию.

Отец заметил это, когда проходил мимо стола.

— Ты же её уже сдала.

— Именно поэтому.

Он задумался секунду и кивнул.

— Логично.

Для него объяснения хватило. Мирра была благодарна.

Она записала время нанесения — 19:12 — и договорилась с собой не нюхать запястье каждые пять минут. Договор продержался двенадцать.

На втором подходе она уже заставила себя работать нормально. Сняла верхушку, отметила первые изменения, потом оставила руку в покое и занялась старыми рецептурами. В восемь с небольшим композиция шла ровно. К половине девятого тоже. Мирра начала думать, что дневное состояние всё-таки было следствием усталости и Арден просто удачно угадал.

Эта мысль ей понравилась настолько, что она сразу стала подозрительной.

В 21:17 Мирра поднесла запястье к носу и почти сразу поняла, в чём дело.

Смола не усилилась. Именно поэтому ошибка была такой неприятной: за ней нельзя было следить по обычной шкале «стало больше — стало хуже». Материалы остались на своих местах, но их отношения изменились. Ветивер, который раньше давал ощущение опоры, теперь оказался в окружении слишком мягкой, слишком убедительной базы и перестал поддерживать движение. Композиция не запрещала ей что-либо менять. Она просто раз за разом предлагала очень разумный вопрос: зачем?

Зачем сейчас открывать шкаф с материалами? Утром они никуда не денутся.

Зачем разбирать экзамен? Он уже закончился.

Зачем вообще трогать формулу, которая и так почти работает?

Мирра опустила руку и посмотрела на часы.

Два часа пять минут.

Она некоторое время сидела неподвижно, затем открыла журнал и поставила время. Под ним написала: «Смола не усиливается. Меняется роль». Потом добавила «опора > сохранение состояния», подумала и перечеркнула вторую половину.

«Нежелание менять состояние».

Ниже, уже раздражённо:

«Инерция».

Чужое слово выглядело на странице неприятно уверенно.

Мирра вернулась к рецепту. Если убрать смолу, сердце слишком быстро провалится в ветивер. Это она сказала комиссии почти не думая и теперь по-прежнему считала верным. Значит, проблема была не в самом материале, а в его весе внутри базы.

Седьмая версия лежала двумя страницами раньше. В ней смолы было меньше, зато ирис держался дольше и оставлял ту самую сухость, которую Мирра потом решила убрать ради более красивого перехода.

Она открыла шкаф.

Мать, проходившая за стеклом, увидела свет и постучала костяшками по двери.

— Десятую делаешь?

— Нет.

Мать посмотрела на открытые материалы.

— А.

— Экспериментальную корректировку.

— Конечно.

Она пошла дальше.

К 21:41 в журнале появилась версия десять.

Мирра уменьшила смолистый компонент, немного вернула ирис из седьмой и не стала трогать ветивер. На блоттере всё сразу стало хуже. Переход снова подсох, сердце перестало быть таким гладким, а вся композиция потеряла ту красивую законченность, которой Мирра так гордилась в девятой.

На этот раз она даже обрадовалась.

Десятую оставила до утра. Наносить на кожу второй активный состав после полного дня и повторного испытания восьмой было уже не профессиональным любопытством, а глупостью.

Закрывая журнал, Мирра увидела зелёную карточку Ольфакториума, которую почему-то принесла с собой в оранжерею.

На ней была напечатана дата публикации результатов.

Не через восемь дней.

Через девять.

Последняя группа заканчивала завтра, и только потом начинался отсчёт.

Мирра перечитала дату, хотя ничего нового там не появилось, и убрала карточку между страницами журнала. Через несколько секунд достала обратно. Если она всё равно будет вспоминать о ней каждые полчаса, прятать не имело смысла.

Десятая версия утром оказалась лучше.

Не красивее. Эту проблему Мирра уже научилась не путать с остальными.

На блоттере восьмая всё ещё выглядела увереннее: переходы в ней были мягче, сердце складывалось быстрее. Десятая оставляла небольшую шероховатость между верхушкой и ирисом. Зато теперь Мирра ясно видела, для чего этот зазор нужен. Если её собственный аккорд поведёт себя как обычно, на коже как раз появится место для личной коррекции.

Она ничего не смешивала до вечера. Просто носила блоттер с собой по оранжерее, иногда возвращалась к нему и делала короткие заметки. Мать к обеду поймала её возле ящиков с ирисовыми корневищами.

— Десятая?

— Откуда ты знаешь?

— На ней написано.

Мирра перевернула блоттер.

Цифра действительно была обращена к матери.

— Тебе не обязательно всё замечать.

— В моём возрасте поздно переучиваться.

Мать понюхала полоску и сказала, что ей нравится.

— Тебе девятая тоже нравилась.

— И что?

— Они разные.

— Я тоже иногда люблю разные вещи.

Мирра забрала блоттер.

— Ты ужасный эксперт.

— Зато бесплатный.

Они занялись ирисом. Корневища в этом году пришли раньше обычного: часть оставалась в хозяйстве, остальное через неделю должна была забрать небольшая экстракционная мастерская. Работать приходилось долго и однообразно — осмотреть, срезать подозрительное, отложить, перейти к следующему. Мирра постепенно перестала думать о десятом варианте, потом почти перестала думать об экзамене.

Почти.

— А этот Восс какой? — спросила мать спустя час.

Мирра подняла голову.

— Какой ещё Восс?

— Эмиль.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Ты вчера сказала.

— Когда?

— Когда рассказывала про экзамен.

Мирра не помнила.

— Нормальный.

— Это всё?

— Что ты хочешь услышать?

Мать пожала плечами.

— Ты его несколько раз упомянула.

— Потому что он несколько раз там был.

— Логично.

Мирра посмотрела на неё подозрительно.

— Он богатый, если тебе интересно.

— Мне не особенно.

— Из старого дома. У него удобный нативный аккорд. На нём формулы стабилизируются.

— Я про характер спрашивала.

— Зачем?

— Потому что «богатый» — не характер.

Мирра взяла следующее корневище.

— Смешной. Иногда. Раздражающий. Умеет это делать специально, что хуже. Кажется, знает про Ольфакториум больше, чем должен знать человек, который туда только поступает.

— Он поступил?

— Я не знаю.

— Тогда почему «поступает»?

— Мам.

Мать улыбнулась и снова занялась ирисом.

Разговор можно было считать законченным, но через пару минут она всё-таки спросила:

— Красивый?

Мирра устало посмотрела на неё.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Наверное.

— «Наверное»?

— Я была занята экзаменом.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что ты была занята экзаменом.

Мирра метнула в её сторону комочек сухого субстрата. Мать даже не пригнулась.

Это было настолько привычно и безопасно, что спустя ещё полчаса Мирра вдруг заметила: живот больше не болит.

Потом вспомнила результаты — и тяжесть вернулась.

Не паникой. Просто плотным холодным комком где-то ниже рёбер.

Ожидание оказалось гораздо хуже экзамена не потому, что было страшнее, а потому, что в нём нечего было делать.

Во время подготовки всегда существовала следующая версия. Можно было что-нибудь исправить, прочитать ещё одну статью, потренировать слепое чтение, проверить формулу на коже. Даже в самом Ольфакториуме Мирра всё время решала конкретную задачу. Теперь от неё ничего не зависело, и первые два дня она по привычке пыталась этого не замечать.

Она работала.

Проверила десятую версию на коже и убедилась, что база действительно стала лучше. Инерция не появилась. Сухость, которую она вернула из седьмой, сначала казалась лишней, но ближе к сердцу именно она удерживала композицию от чрезмерной мягкости.

Если бы экзамен проходил сегодня, Мирра принесла бы десятую.

Эта мысль приходила слишком часто.

Она несколько раз пыталась представить, что комиссия получила именно её. На блоттере Рейден наверняка спросила бы, почему переход настолько сухой. Мирра объяснила бы. Вальден задал бы своё «почему» ещё дважды.

А Арден…

На этом месте воображение становилось особенно неприятным.

Он бы всё равно что-нибудь нашёл.

Мирра открыла рецептурный журнал, посмотрела на «инерцию» и захлопнула обратно.

Вечером второго дня она полезла на полку с «Вестником прикладной ароматургии».

Не из-за Ардена.

Это даже не требовало отдельного объяснения. Человек сидел в её комиссии как независимый читатель, носил вокруг головы герметичный купол, каким-то образом прочитал отложенную ошибку в композиции раньше самой Мирры и фигурировал в Ольфакториуме под одним именем. Естественно было захотеть понять, кто он такой.

Она сняла три старых выпуска.

В первом ничего.

Во втором тоже.

В третьем в указателе нашлось:

«Вальден Л., Арден. К вопросу нейтрального прочтения адаптивных композиций».

Мирра открыла нужную страницу.

Статья оказалась именно такой, какой обычно бывают статьи с интересными названиями: шестнадцать страниц таблиц, сокращений и ссылок на материалы, которых у Мирры не было.

Она начала с введения.

Поняла не всё, но общая проблема была знакома. Любая композиция на коже переставала быть чистой: нативный аккорд носителя вмешивался в неё и делал точное сравнение результатов почти невозможным. Авторы описывали методику, позволявшую получать человеческое кожное раскрытие при минимальном влиянии личной коррекции.

Мирра перечитала фразу.

Потом ещё одну.

На полях прежний владелец журнала написал карандашом:

«Контроль без носителя?»

Другой рукой ниже было приписано:

«Не без носителя. Без коррекции».

Самое интересное, разумеется, находилось в закрытом приложении Ольфакториума.

Мирра пролистала к сведениям об авторах.

«Профессор Леон Вальден, кафедра прикладной ароматургии».

Следующей строкой:

«Арден, независимый читатель Ольфакториума».

Ни фамилии, ни степени.

Она вернулась к тексту. Попробовала разобраться в таблице, продержалась минуты четыре и сдалась.

— Очень содержательно.

Журнал отправился обратно на полку.

Через десять минут Мирра сняла его снова.

На этот раз она дочитала введение до конца.

К третьему дню ожидание обрело неприятную бытовую форму. Мирра перестала считать часы до результатов и начала считать дни, что было спокойнее, но не намного полезнее. По утрам всё казалось терпимым. К обеду она почти забывала об Ольфакториуме, если работы было достаточно. Ближе к вечеру начинала вспоминать отдельные моменты экзамена и оценивать их заново, причём каждый раз хуже, чем накануне.

В первый вечер её мучила база.

Во второй — практическое задание.

На третий она вспомнила, что сказала комиссии: «люди не сделаны из бумаги».

Фраза пришла в голову уже в постели.

Мирра открыла глаза.

Несколько секунд смотрела в потолок.

— Господи.

В тот момент это казалось нормальным ответом. Даже хорошим, если не учитывать, что она произнесла его перед тремя людьми, решавшими, пустят ли её в самый престижный институт ароматургии.

Потом вспомнилось, как она сказала Ардену «что?» прямо при Рейден.

Стало ещё лучше.

Мирра перевернулась на бок.

Разум подсказывал, что комиссия, вероятно, прослушала за неделю десятки кандидатов и давно не помнит ни одной её интонации.

Тот же разум тут же предложил другую возможность: если фраза была достаточно идиотской, как раз может помнить.

До публикации результатов оставалось шесть дней.

Мирра натянула одеяло выше и решила, что это всё-таки слишком много.

На шестой день отец спросил за завтраком:

— Результаты завтра?

Мирра подняла глаза от хлеба.

— Послезавтра.

— Точно?

— Точно.

Он кивнул и вернулся к газете. Через полчаса тот же вопрос задала мать, только в другой форме:

— Значит, в четверг?

— В четверг.

К вечеру на листке с заказами возле кухни среди фамилий поставщиков, количества ящиков и каких-то отцовских расчётов появилось крупное: «ЧЕТВЕРГ».

Кто написал, Мирра выяснять не стала.

К этому времени ей уже удалось почти убедить себя, что она ждёт спокойно. Получалось неплохо, пока никто не произносил вслух слова «результаты», «Ольфакториум» или «четверг».

Работы в оранжерее хватало. Ирис перебрали, пришла новая партия молодых саженцев, пришлось менять часть грунта в северной секции, а у одного из старых цитрусов вдруг обнаружился вредитель. Мирра несколько дней прожила вполне нормально: вставала, завтракала, работала, проверяла десятую версию, вечером читала. Иногда по десять-пятнадцать минут вообще не думала о поступлении.

Потом память возвращала ей какую-нибудь деталь экзамена, и холодная тяжесть под рёбрами снова становилась ощутимой.

Теперь ей казалось, что она слишком мало говорила о практическом задании. Потом — слишком много. На следующий день пришла уверенность, что красный образец она прочла неправильно и комиссия просто вежливо не стала спорить. Ещё через несколько часов она вспомнила выражение Рейден после слов о нейтральном проводнике и решила, что это было выражение человека, уже мысленно поставившего отказ.

В такие моменты Мирра старалась занять руки.

Лучше всего помогали вещи, которые невозможно делать одновременно с мысленным пересмотром экзамена: считать разведения, подписывать партии сырья, пересаживать растения. Хуже всего — механическая работа вроде мытья поддонов. Голова оставалась свободной и немедленно начинала использовать свободу против неё.

В среду Мирре действительно понадобилось ехать в Центральную библиотеку.

Два справочника лежали дома уже дольше, чем разрешал абонемент. Первый можно было продлить ещё раз, второй — нет. Она сказала об этом матери за завтраком, объяснила отцу, почему не может отнести их завтра, сложила книги в сумку и только в трамвае призналась себе, что всё это звучит как алиби.

Центральная библиотека была ближайшим к дому академическим справочным пунктом.

Там же находились терминалы, через которые на следующий день должны были опубликовать результаты.

Мирра знала это с момента получения зелёной карточки.

Просто сегодня был ещё не следующий день.

В библиотеке пахло бумагой, старой полировкой и мокрыми пальто. После дождя посетителей оказалось больше обычного: у гардероба собралась очередь, кто-то сушил зонт возле батареи, на лестнице спорили два студента с рулоном чертежей. Мирра сдала книги и получила отметку о возврате.

На этом можно было уходить.

Она даже дошла до главного прохода.

Терминальный зал находился слева.

Мирра остановилась.

— Нет.

Никто не спрашивал.

Она всё равно повернула.

Зал занимал отдельное помещение за стеклянной перегородкой. Два ряда кабинок, в каждой зелёный экран, клавиатура и телефонная трубка для связи с оператором. Вдоль дальней стены гудели коммутационные шкафы. Несколько терминалов были заняты: мужчина переписывал что-то из транспортного реестра, пожилая женщина просматривала банковские выписки, двое студентов делили один каталог периодики.

Свободная кабинка нашлась у окна.

Мирра села, положила сумку на колени и достала зелёную карточку.

Код Ольфакториума был напечатан внизу мелким шрифтом.

Она ввела его.

Экран мигнул.

ОЛЬФАКТОРИУМ ПРИЁМНАЯ КОМИССИЯ КВАЛИФИКАЦИОННЫЙ НАБОР

Ниже появилось меню.

Правила подачи.

Расписание испытаний.

Предварительные результаты.

Контактная информация.

Мирра несколько секунд смотрела на третий пункт.

Потом нажала.

Машина подумала.

На экране появилась строка:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ БУДУТ ОПУБЛИКОВАНЫ 17 СЕНТЯБРЯ В 09:00.

Сегодня было шестнадцатое.

Мирра перечитала.

Дата не изменилась.

Она вернулась в меню, снова открыла раздел и получила то же самое сообщение.

— Да поняла я.

Мужчина за соседней перегородкой поднял голову.

Мирра выключила терминал и ушла.

На улице снова начинался дождь. Она раскрыла зонт, дошла до остановки и только там заметила, что ей стало легче.

Совсем немного.

До этого результаты существовали где-то в неопределённом будущем. Теперь у ожидания появилось время.

Девять утра.

Это было почти событие.

На следующий день Мирра пришла к библиотеке в восемь сорок три.

Трамвай действительно приехал раньше обычного. Это была правда и поэтому прекрасно подходило в качестве объяснения.

Перед дверями стояли девять человек.

Трое были примерно её возраста. У одного Мирра сразу увидела знакомую зелёную карточку.

Стало одновременно лучше и хуже.

Она встала в очередь.

Утро было прохладным, после вчерашнего дождя каменные ступени ещё оставались тёмными. Через дорогу открывался кофейный киоск, и запах обжаренных зёрен то и дело доходил до библиотеки вместе с ветром. Мирра несколько раз подумала, что можно купить чашку. Для этого пришлось бы уйти из очереди.

Она осталась.

Парень впереди достал зелёную карточку, прочитал её и убрал. Через минуту повторил.

Мирра перестала чувствовать себя особенно глупо.

В восемь пятьдесят семь внутри зажёгся свет. Служащий прошёл вдоль стеклянных дверей, поднял шторы на кассах, затем исчез. Ровно в девять появился снова и повернул ключ.

Никто не побежал.

Все просто пошли быстрее, чем обычно ходят в библиотеку.

Мирра оказалась в терминальном зале четвёртой и заняла вчерашнюю кабинку. Экран загружался дольше, чем ей казалось необходимым. Сначала появилась светящаяся полоса, потом системная надпись, только после этого — приглашение ввести код.

Она ошиблась на последней цифре.

Стерла.

Ввела заново.

Меню Ольфакториума открылось.

Третий пункт теперь имел приписку:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ — ОПУБЛИКОВАНО.

Мирра нажала клавишу.

Экран погас.

Внутри что-то неприятно оборвалось.

Через секунду в углу появилось:

ЗАПРОС ОБРАБАТЫВАЕТСЯ.

Она медленно выдохнула.

Следующим открылся список программ.

Высшая ароматургия стояла четвёртой.

После неё — ещё одно меню.

ОБЩИЙ НАБОР ЦЕЛЕВОЙ НАБОР КОНКУРСНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ РЕЗЕРВ

Мирра выбрала конкурсное обеспечение.

Первая страница содержала десять фамилий.

Её не было.

Она перешла на вторую.

Потом на третью.

На четвёртой список закончился.

Мирра осталась сидеть перед экраном.

Ещё секунду назад страх был неприятным, тяжёлым, но всё-таки неопределённым. Теперь он куда-то исчез, оставив вместо себя почти физическую пустоту в животе.

Она вернулась на первую страницу.

Фамилии шли по алфавиту.

Значит, она ничего не пропустила.

Вторая.

Её фамилия должна была быть здесь.

Не было.

Мирра просмотрела страницу медленнее, потом ещё раз. Проверила соседние буквы, будто приёмная комиссия могла случайно записать её под другой.

Нет.

Слева кто-то тихо сказал:

— Есть.

Через несколько кабинок девушка засмеялась, потом тут же прикрыла рот ладонью.

Мирра смотрела на список.

Ну что ж.

Такое тоже было возможно.

Более того, большую часть последних девяти дней она только и делала, что объясняла себе эту возможность. В финальный отбор приехали лучшие кандидаты. Кто-то должен был не пройти. Она принесла композицию с очевидным недостатком на блоттере, ошиблась с базой, выбрала сомнительную пробу на практическом задании. Арден услышал в её формуле то, чего она сама не заметила за недели работы.

В этом не было несправедливости.

От понимания становилось только хуже.

Мирра закрыла список и открыла общий набор.

На третьей странице сразу увидела знакомую фамилию.

ВОСС, ЭМИЛЬ — РЕКОМЕНДОВАН К ЗАЧИСЛЕНИЮ.

Она задержалась.

— Ну конечно.

В голосе не было злости.

Наоборот. Если бы Эмиль не прошёл, Мирра начала бы подозревать, что экзамен вообще невозможно сдать.

Она пролистала общий список до конца.

Своей фамилии не нашла.

Открыла резерв.

Там тоже нет.

Вот это уже было окончательно.

Мирра откинулась на спинку стула и посмотрела на экран так, будто тот мог предложить ей ещё один вариант, если достаточно долго ждать.

Внизу мигала подсказка:

НАЖМИТЕ «ВОЗВРАТ» ДЛЯ ВЫХОДА.

Она нажала.

Вернулась в меню программ и только тогда заметила строку под основным списком.

ПРИЛОЖЕНИЕ А: ИМЕННЫЕ АКАДЕМИЧЕСКИЕ ГРАНТЫ.

Мирра не сразу поняла, что читает.

Потом достала из сумки зелёную карточку.

В условиях её отбора действительно было другое название.

Не конкурсное обеспечение.

Именной академический грант.

— Да чтоб тебя.

Она нажала на приложение.

Система предупредила:

СПИСОК ПУБЛИКУЕТСЯ ОТДЕЛЬНО ОТ КОНКУРСНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ.

Мирра очень спокойно подумала, что человека, придумавшего такую структуру меню, нельзя подпускать к людям.

В списке было семь фамилий.

Её стояла пятой.

Мирра узнала её раньше, чем успела прочитать целиком: длина, первая буква, форма строки. Потом всё-таки заставила себя посмотреть нормально.

Её фамилия.

Имя.

РЕКОМЕНДОВАНА К ЗАЧИСЛЕНИЮ. ПОЛНЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ ГРАНТ. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ НАПРАВЛЯЕТСЯ ПОЧТОЙ.

Она перечитала один раз.

Второй.

Проверила программу.

Высшая ароматургия.

Проверила дату публикации.

Сегодня.

Вернулась на предыдущий экран и снова открыла приложение.

Строка осталась на месте.

Только после этого Мирра заметила, что улыбается.

Никакого восторга, от которого хотелось бы вскочить, закричать или немедленно обнять ближайшего библиотекаря, не возникло. Скорее стало легко там, где последние девять дней что-то постоянно давило изнутри. Настолько резко, что Мирра сначала не поняла, почему ей вдруг удобно сидеть.

Она переписала строку на оборот зелёной карточки.

Потом номер публикации.

Потом время.

09:13.

Это ничего не подтверждало. Любой человек мог написать на карточке всё что угодно.

Но так результат стал чуть более физическим.

Она ещё раз открыла общий список и нашла Эмиля.

Прошёл.

Хорошо.

Мирра сама удивилась, насколько искренне обрадовалась.

Затем закрыла систему и пошла звонить домой.

Отец ответил после третьего гудка.

— Да?

— Пап.

— Мирра?

— Да.

— Что случилось?

— Почему обязательно случилось?

— Ты звонишь из города в девять утра.

Она засмеялась.

Вся тяжесть последних дней куда-то делась, и смех оказался неожиданно громким.

— Я поступила.

На другом конце повисла пауза.

— Точно?

— В списке есть.

— Официальное письмо пришло?

Мирра закрыла глаза.

Конечно.

— Нет.

— Значит, пока предварительно?

— Пап.

— Я просто уточнил.

Откуда-то из глубины дома донёсся голос матери:

— Кто?

Отец ответил, отвернувшись от трубки:

— Мирра. Поступила.

Пауза.

— Кажется.

— Дай сюда.

Послышался шум, потом мать:

— Ты поступила?

— Да.

— На грант?

— Полный.

Теперь замолчала она.

Несколько секунд Мирра слышала только слабое потрескивание линии.

— Мам?

— Я здесь.

— Ну?

— Я же говорила.

Мирра оперлась плечом о стену телефонной кабины.

— Ты ничего не говорила.

— Я знала.

— Вчера ты сказала мне не рассчитывать раньше времени.

— Это не противоречит.

— Очень противоречит.

— Ты ела?

— Что?

— Завтракала нормально?

Мирра снова рассмеялась.

— Нет.

— Тогда поешь и домой.

— Хорошо.

— И карточку не потеряй.

— Она ничего не подтверждает.

— Всё равно.

Мать положила трубку раньше, чем Мирра успела сказать ещё что-нибудь.

Она несколько секунд слушала короткие гудки и улыбалась.

Потом действительно купила кофе и булочку.

На середине пути к остановке пришлось купить вторую.

Калитка была открыта.

Отец стоял у мастерской, мать — возле крыльца. Оба выглядели так, будто просто случайно оказались снаружи одновременно.

— Вы серьёзно? — спросила Мирра.

— Что? — ответил отец.

Она покачала головой.

До крыльца дойти не успела. Мать спустилась навстречу и обняла её.

Это почему-то оказалось тем моментом, когда Мирра наконец поверила.

Не терминал.

Не собственное имя на зелёном экране.

Мать пахла домом: тканью кардигана, землёй, листьями, чуть-чуть мылом. Мирра уткнулась носом ей в плечо и внезапно почувствовала, что глаза щиплет.

— Я ещё письмо не получила, — сказала она в воротник.

— Знаю.

— Это предварительный список.

— Знаю.

— Они могут…

Мать отстранилась.

— Не начинай.

— Я просто говорю.

— Ты девять дней просто говорила. Сегодня не надо.

Отец подошёл ближе и протянул руку.

Мирра посмотрела на него.

— Ты серьёзно хочешь пожать мне руку?

Он посмотрел на свою ладонь, будто впервые задумался, что именно делает.

— А что надо?

— Не знаю.

— Вот и я.

Она пожала.

Отец сразу второй рукой притянул её к себе.

— Так лучше?

— Намного.

— Я тоже так решил.

На кухонном столе стоял вчерашний пирог.

— Он в честь поступления? — спросила Мирра.

— Он со вчера, — призналась мать.

Отец отрезал кусок.

— Но сегодня торжественный.

Мирра решила не спорить.

Первые полчаса прошли почти спокойно. Родители спрашивали про общежитие, дату начала занятий, форму, учебные материалы. Мирра на большую часть вопросов отвечала одинаково:

— Не знаю. Наверное, будет в письме.

Слово «письмо» постепенно снова начинало действовать на нервы.

Пока официального конверта не было, оставалась маленькая неприятная щель, куда очень хорошо помещались мысли о технической ошибке, потерянных документах или каком-нибудь условии гранта, которое Мирра случайно не выполнила.

К вечеру она ушла в оранжерею и открыла журнал на десятой версии.

Под последней записью поставила дату и написала:

«Поступила».

Посмотрела.

Фраза выглядела совершенно неуместно среди процентов, времени раскрытия и пометок о базе.

Мирра всё равно оставила.

Письмо не пришло на следующий день.

Это было нормально.

На второй тоже.

Тоже нормально.

На третий Мирра обнаружила, что знает звук служебного велосипеда почтальона лучше, чем предполагала.

Он пользовался звонком на каждом повороте. Обычно Мирра не замечала. Теперь этот металлический трезвон был слышен через две улицы.

В первый день она вышла к калитке.

Почтальон проехал мимо.

Во второй осталась в оранжерее, решив не вести себя глупо.

Через пять минут отец принёс конверт.

Мирра вытерла руки и вскрыла.

Счёт за воду.

— Очень смешно.

— Я ничего не делал.

На третий день почты не оказалось вообще.

Вечером Мирра снова проверила зелёную карточку, хотя на ней не было ни слова о сроках доставки.

«Официальное подтверждение направляется почтой».

Прекрасно.

Куда оно направляется и сколько собирается там находиться, Академия не уточняла.

Мирра начала представлять городскую сортировочную станцию. Потом мешок писем. Потом человека, который случайно положил её конверт не в тот ящик.

На этом остановилась.

Воображение уже достаточно помогло ей с экзаменом.

Она занялась одиннадцатой версией, испортила её, вернулась к десятой и решила, что дальнейшее развитие формулы лучше отложить до момента, когда мозг перестанет интерпретировать каждый звук с улицы как почтальона.

На четвёртый день отец вошёл в оранжерею около полудня.

— Там тебе письмо.

Мирра уронила пипетку.

Она ударилась о стол и покатилась, но не разбилась.

— Какое?

— Не знаю.

— Откуда?

— Не смотрел.

Мирра посмотрела на него.

Отец выдержал секунды две.

— Ольфакториум.

Она уже шла к двери.

— Не беги.

Мирра побежала.

Конверт лежал на кухонном столе.

Плотный кремовый, значительно тяжелее экзаменационного приглашения. Адрес был напечатан машинкой, а в левом верхнем углу стояли эмблема и две строки:

ОЛЬФАКТОРИУМ УЧЕБНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Мирра взяла конверт.

Мать стояла у раковины и делала вид, что занята посудой.

— Ну?

— Сейчас.

Она провела пальцем по верхнему краю.

Почему-то открывать оказалось страшнее, чем смотреть список.

В терминале можно было ошибиться разделом.

Здесь ошибиться было уже трудно.

На конверте стояло её имя полностью.

Мирра попыталась подцепить край ногтем, не смогла и взяла со стола нож.

Отец, появившийся в дверях, немедленно протянул другой.

— Этим.

— Почему?

— Острее.

Она приняла.

Разрез прошёл ровно.

Внутри лежала светло-зелёная картонная папка.

Первым — официальное письмо.

Мирра развернула его.

«Госпоже Мирре Авер…»

Она читала медленно. Дошла до номера комиссии, потом до названия программы. Дальше шла строка о решении Учебного совета.

И наконец:

«…зачислена на программу высшей ароматургии с предоставлением полного академического гранта сроком на первый учебный год…»

Мирра остановилась.

Прочла ещё раз.

Не «рекомендована».

Зачислена.

Вот теперь всё.

Она дочитала письмо до конца, хотя дальше шли в основном номера положений, сроки подтверждения и формулировки, которые в любой другой день хотелось бы пропустить.

— Ну? — спросил отец.

Мирра положила лист на стол.

— Я поступила.

Мать засмеялась.

— Мы это уже знаем.

— Нет. Теперь поступила.

В папке оказалось столько бумаги, будто Академия решила заранее доказать серьёзность намерений.

Условия гранта. Соглашение о проживании. Медицинская анкета. Форма нативного профиля. Правила ароматической чистоты жилых корпусов. Список запрещённых вещей. Отдельный список необходимых. Временный пропуск. Две картонные багажные бирки.

Карта комплекса.

Мать первой добралась до листка с датой прибытия.

— Третьего октября.

Мирра посмотрела.

Двенадцать дней.

— Почти две недели, — сказала мать.

— Двенадцать дней.

— Это почти две недели.

— Для меня нет.

Отец уже развернул карту на половину стола.

— Это всё они?

— Дай.

Мирра подошла ближе.

На бумаге Ольфакториум выглядел ещё больше, чем в день экзамена. Старый учебный корпус, новые лаборатории, оранжереи, библиотека, клиническое крыло, жилые здания, сады, технические зоны. Несколько частей были закрашены серым и обозначены как ограниченный доступ.

Отец присвистнул.

— Тут город можно потерять.

— На месте так и выглядит.

Мать тем временем нашла багажные бирки.

— Жилой корпус «Липа». Секция семь. Комната четырнадцать.

Мирра забрала одну.

Л-7-14.

Под номером стояло её имя.

Она несколько секунд просто смотрела на бирку.

Комната.

Не экзаменационный зал, куда её пустили на несколько часов. Не гостевой пропуск.

Её место.

Через двенадцать дней она должна была проснуться там утром.

— Соседка будет? — спросила мать.

— Наверное.

— Не написано?

— Пока нет.

Отец ткнул пальцем в карту.

— А экзамен где был?

Мирра нашла старый учебный корпус.

— Здесь, кажется.

Рядом с ним стеклянный переход уходил в серую зону исследовательского сектора.

Она вспомнила янтарный купол.

Раструб над запястьем.

«Подождите базу».

Мирра задержалась на обозначении чуть дольше, чем требовалось.

Потом сложила карту.

— Мне нужно отправить подтверждение.

В папке лежала карточка:

ЗАЧИСЛЕНИЕ ПРИНИМАЮ / ОТКАЗЫВАЮСЬ.

Ответ требовалось отправить до двадцать пятого.

Мирра поставила крест напротив первого варианта и подписалась.

Мать посмотрела:

— Даже не подумаешь?

— О чём?

— Не знаю. Для порядка.

— Нет.

Она вложила карточку в готовый конверт с адресом Академии и заклеила.

Только после этого почувствовала, что решение стало окончательным не только для Ольфакториума, но и для неё самой.

Через двенадцать дней она уедет.

Поздно вечером Мирра снова разбирала папку и обнаружила лист, который прилип к внутренней стороне обложки.

«Предварительный состав учебной группы».

Пятнадцать человек.

Некоторые фамилии она узнала по экзамену. Девушка с серебряной эмблемой на футляре. Парень, который едва не уронил образец. Ещё двое, лица которых Мирра помнила смутно.

На шестой строке стояло:

ВОСС, ЭМИЛЬ.

Она невольно улыбнулась.

Конечно.

Своё имя нашла ниже.

Получалось, они действительно будут учиться вместе.

Мирра перечитала список ещё раз и подумала, что хотя бы одного человека там уже знает. Не хорошо, но достаточно, чтобы сесть рядом в первый день и не чувствовать себя совершенно чужой.

Это было приятно.

Она сложила лист.

На полке лежал тот самый номер «Вестника прикладной ароматургии».

Мирра некоторое время смотрела на него.

Потом достала.

Статья Вальдена и Ардена всё ещё не стала понятнее. Она дочитала ещё две страницы, дошла до очередной таблицы и сдалась.

Закрывая журнал, Мирра вдруг поймала себя на мысли, что имя Ардена в списке студентов, конечно, искать бессмысленно.

Он даже не преподаватель в обычном смысле.

Просто человек, которого она, скорее всего, будет иногда видеть в исследовательском корпусе.

Эмиль — другое дело.

С Эмилем они будут в одной группе.

Именно поэтому из всей Академии стоило думать сейчас о нём.

Мирра убрала журнал на полку и выключила свет.

До Ольфакториума оставалось двенадцать дней.

Глава 3. Южный вход

К трём часам ночи Мирра окончательно поняла, что взять с собой весь дом не получится.

Вывод был не особенно своевременным: вокруг кровати уже стояли два чемодана, дорожная сумка, коробка с рабочими журналами и деревянный ящик, который отец собрал специально для перевозки материалов. На стуле лежала одежда, не поместившаяся никуда. На подоконнике — ещё три книги, которые Мирра дважды убирала и дважды возвращала обратно.

Уезжала она не на другой конец страны. До дома от Ольфакториума шёл прямой трамвай, если не считать пересадки после центра. При желании можно было вернуться к ужину.

Это почему-то не помогало.

Мирра сидела на полу среди вещей и читала список разрешённого имущества, который получила вместе с письмом о зачислении. Документ был составлен с той особой обстоятельностью, которая заставляла предположить, что где-то в истории Академии уже существовал студент, пытавшийся поселиться в общежитии с собственной перегонной установкой.

«Личные реактивы и активные композиции — только после регистрации в учебном хранилище».

Она посмотрела на деревянный ящик.

Там лежали исключительно неактивные разведения, несколько образцов сырья и старые пробники. По крайней мере, именно так она объясняла себе его существование.

«Живые растения высотой более двадцати пяти сантиметров — по предварительному согласованию».

Мирра перевела взгляд на маленький горшок с миртом.

Двадцать два.

Проверяла.

«Нагревательные приборы открытого типа запрещены».

Она вычеркнула дорожную горелку.

«Сильнопахнущие косметические средства, ароматические свечи, курительные смеси, бытовые благовония…»

Здесь Мирра ещё при первом чтении поставила на полях вопросительный знак. Ей было трудно представить человека, который успешно поступил в Ольфакториум, а потом решил зажечь в комнате благовония.

С другой стороны, длинные списки обычно появлялись не из воздуха.

Она перечитала разрешённое количество книг.

Двенадцать.

На полу лежало пятнадцать.

Это было уже издевательством.

Мирра взяла самую толстую, пролистала несколько страниц и вернула в стопку. Потом убрала другой справочник, подумала, снова достала и вместо него отказалась от сборника по минорным аккордам древесных растений.

Через десять минут книг опять стало пятнадцать.

Из соседней комнаты постучали в стену.

— Ложись, — сказала мать.

— Я ничего не делаю.

— Ты двигаешь мебель.

— Чемодан.

— Он тоже мебель в три часа ночи.

Мирра посмотрела на часы.

Три семнадцать.

— Сейчас.

— Ты это говорила в два.

— Тогда было рано.

Ответа не последовало.

Мирра закрыла список, убрала три книги почти наугад и легла.

Сон пришёл только после того, как она вспомнила, что не положила в чемодан нейтральное мыло.

Пришлось встать.

Утром мать не сказала ни слова о том, что Мирра выглядит так, будто последние часы занималась не сном, а сравнительным анализом потолка.

Отец тоже не сказал.

Он просто посмотрел на неё, когда она спустилась к завтраку, и налил вторую чашку чая заранее.

На столе стояло слишком много еды для троих.

— Я уезжаю не на войну, — сказала Мирра.

Мать продолжила заворачивать хлеб.

— Хорошо.

— И не в другую страну.

— Очень удобно.

— Я могу приехать в выходные.

— Никто не спорит.

Мирра посмотрела на свёрток.

— Это всё мне?

— Нет. Половину я собираюсь съесть после твоего ухода.

Отец хмыкнул в чашку.

На самом деле провизии оказалось не так много. Пара бутербродов, яблоки, немного печенья — дорога занимала меньше двух часов, если с трамваями всё шло нормально. Но мать складывала еду так тщательно, будто расстояние до Ольфакториума измерялось не километрами, а отсутствием кухни.

Мирра не стала спорить.

Завтрак прошёл спокойнее, чем она ожидала. Отец спросил, где будет храниться её ящик с материалами. Мать напомнила проверить документы. Мирра трижды сказала, что проверила. Потом проверила четвёртый раз.

Письмо о зачислении.

Временный пропуск.

Карточка нативного профиля.

Медицинская форма.

Багажные бирки.

Всё было на месте.

У двери отец взял большой чемодан, не спрашивая. Мирра потянулась за вторым.

— Я донесу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что могу.

Он сказал это настолько буднично, что спорить стало бессмысленно.

До остановки пошли втроём.

Утро было прохладным и ясным. После нескольких дождливых дней небо наконец очистилось, на траве ещё держалась влага. Мирра впервые за последние недели чувствовала запах дома не как фон, а по отдельности: древесина мастерской, влажная земля возле теплиц, остаток дыма от соседской печи, листья мирта, который торчал из открытой дорожной сумки.

Всё это никуда не исчезало.

Именно поэтому прощание раздражало.

На остановке отец поставил чемодан возле скамьи.

— Позвони.

Мирра посмотрела на общественный телефон у газетного киоска.

— Откуда?

— Найдёшь.

— В общежитии, наверное, есть линия.

— Вот и позвони.

Мать поправила ворот её пальто.

— Не начинай сразу работать ночью.

— Я никогда…

Обе посмотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала Мирра.

Трамвай показался за поворотом.

Только тогда стало действительно ясно, что сейчас она уедет.

Мать обняла её первой, быстро, без вчерашней торжественности.

— Если что-то не нравится — не терпи только потому, что туда трудно попасть.

Мирра отстранилась.

— Что именно может не нравиться?

— Не знаю. Поэтому и говорю.

Отец протянул руку.

Мирра посмотрела на неё.

— Опять?

— Я нашёл подходящую форму.

Она пожала.

На этот раз он сразу притянул её к себе.

— Так быстрее.

Трамвай остановился.

Кондуктор помог поднять большой чемодан на площадку, потому что ступенька оказалась выше, чем Мирра помнила. Когда двери закрылись, родители всё ещё стояли на остановке.

Мирра помахала.

Мать ответила.

Отец поднял руку позже, словно сначала хотел убедиться, что трамвай действительно уезжает.

Дом исчез за поворотом через минуту.

До Ольфакториума оставалось полтора часа.

Первую половину дороги Мирра думала о том, что забыла.

Это было неизбежно.

Мыло взяла.

Щётку взяла.

Рабочий журнал — два.

Документы.

Книги.

Мирт.

Лабораторный фартук.

Ещё один фартук мать сунула утром в чемодан сама, потому что «один обязательно испортишь в первую неделю».

К третьей остановке список закончился, и Мирра осталась без занятия.

В трамвае было многолюднее, чем в день экзамена. Рабочие ехали в центр, студенты — к институтам, у дверей стояла женщина с корзиной цветов. Лилии пахли слишком сильно. Мирра несколько раз пыталась не обращать внимания, потом пересела подальше.

Вторая линия шла непосредственно к южной стороне Ольфакториума.

Здесь студентов становилось всё больше.

Некоторых можно было узнать ещё до того, как Мирра увидела багажные бирки: чемоданы, футляры для рабочих материалов, одинаковые светло-зелёные папки зачисленных. Несколько человек ехали с родителями. Один парень вёз огромный эмалированный контейнер, который не помещался между сиденьями и поэтому всю дорогу придерживал коленом.

Мирра пыталась вспомнить его с экзамена.

Не смогла.

У Центральной библиотеки вошла девушка с короткими чёрными волосами и двумя чемоданами. Один она тащила сама, второй катил за ней мужчина в рабочей куртке.

Мужчина поставил чемодан возле двери.

— Всё?

— Всё.

— Точно?

— Папа.

— Я спрашиваю.

Девушка вздохнула.

— Да.

Он кивнул, поцеловал её в макушку и вышел прежде, чем двери закрылись.

Девушка смотрела ему вслед ещё несколько секунд, потом развернулась и обнаружила, что Мирра на неё смотрит.

— Что?

— Ничего.

— Это хорошо. Я уже думала, у меня что-то выпало.

Она проверила карманы.

Мирра улыбнулась.

— Тоже в Ольфакториум?

Девушка посмотрела на багажную бирку Мирры.

— Нет. Я просто решила переехать с двумя чемоданами в район, где больше ничего нет.

— Логично.

— Нора.

Она протянула руку.

— Мирра.

Нора задумалась.

— Подожди.

Мирра уже успела испугаться, что та помнит её с экзамена по какой-нибудь особенно неудачной сцене.

— Ты на высшую ароматургию?

— Да.

— Я тоже. Кажется, мы в одном списке.

— Ты его запомнила?

— Я запомнила первые буквы. Потом стало скучно.

Нора подняла свою багажную карточку.

Л-7-15.

Мирра достала свою.

Л-7-14.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну, — сказала Нора, — надеюсь, ты не храпишь.

— У нас отдельные комнаты.

— Уже лучше.

До Южного входа они доехали вместе.

Нора успела рассказать, что поступает со второго раза, что её мать работает на фабрике бытовых ароматов, отец проектирует фильтрационные системы и оба теперь считают Ольфакториум своим личным профессиональным достижением.

— Мама говорит, что без неё я бы не отличала растворитель от духов. Папа уверен, что без его вентиляции мы бы все там умерли. В некотором смысле они оба правы.

— А ты?

— Я поступила. Это уже достаточно нескромно.

Мирра спросила, на чём она специализируется.

— Пока на том, чтобы не вылететь. Но если серьёзно — анализ. Формулы у меня получаются нормальные, а вот чужие ошибки я люблю больше собственных успехов.

— Отличное качество для дружбы.

— Я тоже так думаю.

Трамвай свернул, и за стеклом появились первые крыши Ольфакториума.

Нора сразу замолчала.

Мирра поняла её.

В день экзамена комплекс казался огромным. Сегодня к его размерам добавилось другое ощущение: теперь они ехали не в гости.

Южный вход был совсем не похож на центральный. Никакой парадной площади. Перед длинным светлым корпусом стояли грузовые тележки, родители, студенты, ящики и сотрудники в зелёно-серой форме. Над дверями висела большая эмалированная табличка:

ЮЖНЫЙ УЧЕБНЫЙ ВХОД ЗАСЕЛЕНИЕ — СЕКТОРЫ А–Г

— Очень романтично, — сказала Нора.

— Я ждала хотя бы герб.

— Герб наверняка внутри. И форма для заявления на его осмотр.

Они вышли.

Первое, что Мирра почувствовала, — запах дождевой воды, хотя дождя не было.

Потом поняла: возле входа работала система промывки каменного покрытия. Тонкая вода стекала в латунные решётки вдоль дорожки.

Очередь двигалась быстро.

Багаж проверяли отдельно. Чемоданы просвечивали каким-то большим аппаратом, похожим на шкаф с круглой шкалой, затем выборочно открывали. Рабочие материалы отправляли через другую линию.

Мирра отдала деревянный ящик.

— Личные ароматические материалы? — спросил сотрудник.

— Неактивные разведения и сырьё.

— Перечень есть?

Она протянула список.

Он пробежал глазами.

— После заселения получите разрешение на хранение. Пока ящик уйдёт в секционный шкаф.

Мирра чуть не сказала, что ей он понадобится сегодня вечером.

Потом решила не начинать студенческую жизнь с нарушения.

— Хорошо.

На входе их снова провели через воздушный шлюз.

Мирра знала, чего ожидать.

И всё равно задержала дыхание на секунду, когда внешняя дверь закрылась.

Поток очищенного воздуха прошёл сверху вниз.

Открылась внутренняя створка.

Мирра вошла.

Чистый воздух Ольфакториума теперь уже не удивил. Но сегодня он подействовал иначе.

В прошлый раз она чувствовала в нём экзамен.

Сейчас — место.

Нора вдохнула рядом и сразу поморщилась.

— Ненавижу.

— Почему?

— Слишком пусто.

— Мне нравится.

— У тебя дома оранжереи. Конечно, нравится. Ты можешь потом выйти и компенсировать.

И это почему-то прозвучало так, будто они знакомы дольше двадцати минут.

Регистрация заняла почти час.

Им выдали постоянные студенческие карточки вместо временных пропусков, карту жилого сектора, ключи и ещё одну папку документов.

Нора листала её прямо в очереди.

— «При обнаружении активной композиции неизвестного происхождения не пытайтесь определить её самостоятельно».

— Разумно.

— «Не приближайтесь к источнику для лучшего чтения».

— Ещё разумнее.

— Кто-то это делал.

— Очевидно.

— Я хочу познакомиться с этим человеком.

Мирра посмотрела на неё.

— Зачем?

— Чтобы знать, кого не брать в лабораторную пару.

У стойки им сообщили, что комнаты Л-7-14 и Л-7-15 действительно находятся в одном жилом блоке. Кроме них там было ещё две комнаты, пока пустые, общая небольшая гостиная, ванная и миниатюрная кухня.

— Кухня? — удивилась Мирра.

Сотрудница за стойкой посмотрела на неё поверх очков.

— Электрическая плитка закрытого типа, чайник, холодильный шкаф.

— Я думала, здесь столовая.

— Есть.

— Тогда зачем кухня?

— Студенты иногда едят.

Нора отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Корпус «Липа» оказался новым. Не блестящим новым, а таким, который успел обжиться, но ещё не успел стать старым: светлые стены, зелёные эмалированные двери, тёмные деревянные перила, большие окна. На каждом этаже стояли вентиляционные шкафы с круглыми манометрами. Возле лестницы находился пневматический почтовый терминал — несколько латунных труб с подписанными направлениями и гнёздами для капсул.

Нора остановилась.

— Вот ради этого я поступила.

— Ради пневматической почты?

— Конечно. Всё остальное можно было изучать по книгам.

Лифта не было.

На третий этаж они тащили чемоданы сами.

К концу второго пролёта Мирра начала подозревать, что именно так Академия отсеивает физически слабых уже после зачисления.

На площадке третьего этажа их обогнал молодой человек с одним небольшим чемоданом.

Мирра узнала его со спины.

— Восс.

Эмиль остановился.

Обернулся.

На секунду выглядел так, будто действительно рад.

— Тридцать седьмой!

— У меня имя есть.

— Я знаю. Проверяю память.

Он спустился на пару ступеней и взял у неё чемодан.

— Не надо.

— Я не из вежливости. Вы перекрываете проход.

Нора посмотрела на Мирру.

Потом на Эмиля.

Очень выразительно.

Мирра предпочла не заметить.

— Это Нора Вейль. Мы в одной группе.

— Эмиль Восс.

— Я догадалась.

Он посмотрел на неё.

— Хорошо. Значит, репутация семьи всё ещё работает.

— Я по футляру.

— Это даже хуже.

Нора улыбнулась.

— Вам тоже понравилась защёлка?

Эмиль медленно повернулся к Мирре.

— Вы рассказывали?

— Родителям.

— А.

— Нора не мой родитель.

— Пока нет, — сказала Нора.

Мирра решила, что знакомство прошло прекрасно.

Эмиль донёс чемодан до третьего этажа. Его комната оказалась в соседнем блоке, через коридор.

— Значит, вы всё-таки прошли, — сказал он.

— Вы тоже.

— Для меня это было почти неизбежно. Так, кажется, вы представляете Воссов?

Мирра хотела ответить колкостью, но он улыбался слишком явно.

— Я нашла вас в списке раньше себя.

— Какая честь.

Нора снова посмотрела на них двоих.

Мирра решила, что потом придётся провести воспитательную беседу.

— Вечером собирают группу в малом зале, — сказал Эмиль. — Шесть часов. Вам сказали?

— Нет.

— Тогда сейчас скажут. В семь экскурсия для новеньких, если не отменили.

— Откуда ты всё знаешь? — спросила Мирра.

— Родственники.

— Конечно.

Он взял свой чемодан.

— До вечера.

Нора дождалась, пока он уйдёт за поворот.

— Красивый.

— Нет.

— Я не спрашивала.

— Всё равно нет.

— Понятно.

— Нора.

— Молчу.

Комната Мирры была меньше домашней, но светлее.

Одно окно выходило во внутренний сад. Кровать, стол, высокий шкаф, полки, маленький умывальник в нише. На стене возле двери — вентиляционная решётка и круглый регулятор с тремя режимами: «обычный», «лабораторный», «нейтральный».

Мирра сразу повернула на нейтральный.

Из решётки пошёл чуть более сильный поток.

— Ты уже сломала? — крикнула Нора из соседней комнаты.

— Проверяю.

— Хорошо. Если загоримся, скажи заранее.

Мирра открыла окно.

Сразу стало лучше.

Из сада вошёл запах влажной земли, листьев и чего-то цветущего. Где-то ниже разговаривали студенты. Сквозь кроны виднелась стеклянная крыша соседней галереи.

Она поставила мирт на подоконник.

Двадцать два сантиметра.

Теперь можно было не измерять.

Разбирать вещи оказалось неожиданно приятно. Рубашки в шкаф. Книги на полки. Журнал на стол. Письмо о зачислении Мирра сначала хотела убрать в ящик, потом оставила между страницами первой тетради.

На дне чемодана лежала маленькая записка матери.

«НЕ НЮХАЙ ВСЁ ПОДРЯД».

Ни подписи.

Не требовалось.

Мирра засмеялась.

В дверь постучали.

Нора вошла, уже без пальто, в серой водолазке и широких тёмных брюках.

— У меня проблема.

— Какая?

— Я взяла шестнадцать книг.

— Разрешено двенадцать.

— Знаю.

— Зачем?

— Я думала, они не будут считать.

— Это Ольфакториум.

— Теперь понимаю.

Она посмотрела на полки Мирры.

— У тебя сколько?

— Двенадцать.

Нора сощурилась.

— Я тебе не доверяю.

— Правильно.

— Можно хранить четыре здесь?

Мирра задумалась.

— Это контрабанда.

— Именно.

— Какие?

Нора принесла стопку.

Половина оказалась справочниками по экспериментальной статистике.

— Боже.

— Не осуждай.

— Теперь понятно, почему ты поступила.

— Вот. Уже польза от совместного проживания.

Мирра поставила книги на нижнюю полку.

Нора присела на край стула и увидела журнал «Вестника», лежавший среди вещей.

— Ты читаешь Вальдена?

— Иногда.

— Я пыталась.

— И?

— Он очень любит таблицы.

— Да.

— Ты до закрытых приложений дошла?

Мирра посмотрела на неё.

— Нет.

— Я тоже.

Нора взяла журнал, пролистала.

— Арден.

Она произнесла имя без особого интереса.

— Ты знаешь его?

— Все знают.

— Я до экзамена не знала.

— Ты откуда?

Мирра назвала район.

— А. Тогда понятно.

— Почему?

— У нас дома отец про него рассказывал. Не лично. Просто системы фильтрации для его сектора проектировали ещё до того, как я родилась.

Мирра почувствовала интерес раньше, чем успела его скрыть.

— Для него отдельный сектор?

— Вроде бы часть исследовательского крыла. Очищенный воздух, отдельные контуры. Что-то такое. Папа знает лучше.

— Из-за нюха?

— Наверное.

Нора вернула журнал.

— Говорят, он чувствует, если кто-то открыл спиртовой флакон двумя этажами ниже.

— Это уже похоже на студенческую байку.

— Конечно. На самом деле этажом.

Мирра усмехнулась.

Она хотела спросить про купол, про фамилию, которой у Ардена, похоже, действительно не было, и про статью Вальдена.

Не спросила.

Первый день в Академии только начинался. У неё будет время.

В малый зал они пришли без пяти шесть.

Эмиль уже был там.

Он сидел возле окна и разговаривал с девушкой из экзаменационной группы. Мирра узнала серебряную эмблему, теперь уже не на футляре, а на маленькой броши у воротника.

Когда Эмиль заметил Мирру, он поднял руку.

Нора посмотрела на неё.

Мирра даже не стала отвечать.

— Не начинай.

— Я ничего.

— Именно.

Они сели через ряд.

Группа постепенно собиралась. Пятнадцать человек из списка. Кто-то уже знал друг друга, кто-то держался отдельно. Наследников старых домов можно было определить не по одежде — здесь почти все выглядели прилично, — а по тому, как их фамилии узнавали окружающие.

Мирру не узнавал никто.

Это пока нравилось.

В шесть вошла женщина в тёмно-зелёном академическом костюме, представилась куратором группы и раздала расписания.

Первый курс выглядел хуже, чем Мирра рассчитывала.

Теория смысловых профилей.

Химия ароматических материалов.

Ботаника сырья.

Физиология обоняния.

Основы нативной коррекции.

История ароматургии.

Практическая композиция.

Лабораторная безопасность.

И ещё четыре дисциплины, названия которых Мирра уже не хотела видеть.

— Это на неделю? — тихо спросила Нора.

— Похоже.

— Я надеялась, на месяц.

Куратор подняла голову.

— Вопрос?

Нора улыбнулась.

— Нет.

— Хорошо.

После организационной части началась экскурсия.

Сначала — учебные корпуса.

Мирра уже видела часть коридоров на экзамене, но теперь двери, мимо которых она тогда проходила, открывались. За одной находилась лаборатория с длинными эмалированными столами. За другой — парфюмерный орган высотой почти до потолка, сотни флаконов в тёмных деревянных ячейках. Дальше — небольшая аудитория для слепых чтений, где на каждом месте стояла индивидуальная вытяжка.

Студенты задержались у органа.

Даже Эмиль.

Мирра заметила и почему-то порадовалась.

За учебным крылом начиналась центральная галерея. Стеклянная крыша тянулась над ними на несколько этажей, между колоннами росли деревья, по обеим сторонам шли открытые переходы. Под потолком медленно вращались огромные вентиляционные лопасти.

Нора шла рядом и смотрела вверх.

— Ладно.

— Что?

— Ради этого тоже можно было поступать.

Мирра согласилась.

Дальше были библиотека, общие оранжереи, клинический корпус. У каждого нового пространства существовали свои правила доступа. На карточках студентов уже были записаны разрешения первого курса. Некоторые двери открывались. Некоторые даже не реагировали.

У стеклянного перехода в исследовательскую часть куратор остановилась.

— Дальше доступ ограничен. Студенты первого курса могут проходить только по письменному разрешению руководителя лаборатории и в сопровождении сотрудника.

За стеклом шёл другой коридор.

Почти пустой.

Мирра увидела белую фигуру прежде, чем поняла, кто это.

Арден двигался в противоположную сторону, один. Белый халат, тёмная одежда под ним, перчатки, знакомый янтарный купол. Он не смотрел на экскурсию.

Большая часть группы тоже его заметила.

Кто-то шепнул:

— Это он?

— Тише.

Арден прошёл мимо за стеклом.

На секунду Мирре показалось, что он повернул голову.

Не к ней.

Просто в сторону группы.

Потом скрылся за дверью.

Нора наклонилась к Мирре.

— Вот и местная достопримечательность.

— Ты же говорила, все его знают.

— Я знала, что он существует. Это другое.

Куратор продолжила:

— Переход ведёт в исследовательские сектора А и Б. Самостоятельный доступ запрещён. Попытка пройти по чужому пропуску считается серьёзным нарушением.

Эмиль стоял впереди.

Он тоже смотрел туда, где исчез Арден.

Выражение лица было странным. Не любопытным.

Скорее знакомым.

Мирра это заметила.

Спросить не успела.

Группу уже повели дальше.

Экскурсия закончилась после девяти.

Когда Мирра с Норой вернулись в «Липу», ноги гудели.

На столе в общей комнате лежала пневматическая капсула.

Нора остановилась в дверях.

— Нет.

— Что?

— Нам уже пишут.

Она взяла цилиндр, открыла.

Внутри оказалось два одинаковых листка.

«ЗАВТРА, 08:00. ВВОДНАЯ ЛАБОРАТОРНАЯ СЕССИЯ. ФОРМА — РАБОЧАЯ. МЕСТО — УЧЕБНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ 3».

Нора прочитала.

— Они даже не дают нам суток.

— Мы приехали учиться.

— Я рассчитывала, что это начнётся позже.

Мирра забрала свой лист.

Внизу стояла приписка:

«Принести нативную карту и личный лабораторный журнал».

Она почувствовала знакомое движение внутри — не страх, уже нет.

Скорее нетерпение.

Нора заметила.

— Только не говори, что ты рада.

— Я не говорю.

— По лицу видно.

— Это твоё личное прочтение.

— Очень устойчивое.

Мирра улыбнулась.

Ночной Ольфакториум пах иначе, чем днём. Холоднее. Из сада поднималась влажная зелень, где-то далеко работала вентиляция, от соседней оранжереи тянуло землёй и чем-то цветочным, чего Мирра пока не могла определить.

Внизу по дорожке прошли двое студентов.

Где-то хлопнула дверь.

Из стены коротко загудела пневматическая линия.

Мирра положила на стол завтрашнее уведомление.

Рядом — лабораторный журнал.

На первой чистой странице написала дату.

Потом подумала и ниже добавила:

«Первый день».

В отличие от записи «Поступила» эта выглядела на месте.

Она закрыла тетрадь.

За окном светились стеклянные крыши Ольфакториума.

Теперь они были не картинкой из справочника.

Не местом экзамена.

И не словом на конверте.

Мирра легла, выключила лампу и ещё некоторое время смотрела на зелёноватый свет, падавший через окно.

Утром ей впервые предстояло проснуться здесь.

Утро в «Липе» началось не с будильника, а с вентиляции.

В половине седьмого где-то внутри стены щёлкнуло реле, за решёткой негромко заработал вентилятор, и Мирра проснулась с ощущением, что рядом кто-то очень осторожно открыл окно. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в незнакомый потолок, пока память не вернула ей вчерашний день целиком: Южный вход, ключ от комнаты, Нору за соседней стеной, огромный орган в учебном корпусе, стеклянную галерею и маленькую белую фигуру Ардена за перегородкой исследовательского сектора.

Потом она вспомнила, что в восемь нужно быть в лаборатории.

Сон исчез.

Мирра села, нащупала тапочки и почти сразу ударилась коленом о чемодан, который вчера так и не убрала под кровать. В комнате было прохладно. Из сада за окном тянуло сырой зеленью; нейтральный режим вентиляции, который она вечером выставила из любопытства, за ночь почти полностью вычистил собственный запах помещения, и теперь открытое окно казалось единственным доказательством того, что вокруг вообще существует живой мир.

В общей комнате уже горел свет. Нора сидела за столом в ночной рубашке и читала листок с расписанием, держа в другой руке чашку.

— Доброе утро, — сказала Мирра.

— Это пока гипотеза.

— Ты давно встала?

— Минут десять назад. За это время я выяснила, что в семь двадцать завтрак, в восемь лаборатория, в десять теория, а между ними Академия оставляет нам двадцать минут на осознание тленности бытия.

Мирра поставила чайник.

— Нормально.

Нора медленно посмотрела на неё поверх чашки.

— Я вчера видела твоё лицо возле парфюмерного органа. Ты один из тех людей, которые на словах жалуются на нагрузку, а потом добровольно берут факультатив.

— Я ещё ни на что не жаловалась.

— Ещё хуже.

На столе между ними лежали две нативные карты. Мирра забрала свою из папки вчера вечером, но толком не рассматривала. Плотный лист был разделён на несколько блоков: устойчивые реакции, выявленные семейства коррекции, степень выраженности, наблюдаемые смещения при воздействии на композиции. Большая часть граф в Мирриной карте оставалась пустой. Внизу стояла старая отметка районного ароматурга и его довольно осторожная формулировка: «выраженная направляющая коррекция, тип не установлен».

Нора заметила, куда она смотрит.

— У тебя правда тип не установлен?

— Когда проверяли в последний раз — да.

— Странно.

— Спасибо.

— Я не в плохом смысле. Обычно к двадцати годам хотя бы приблизительно уже понятно.

Мирра пожала плечами.

— Приблизительно понятно. Просто мой запах любит менять мнение в зависимости от композиции.

Нора протянула руку.

— Можно?

Мирра передала карту.

Нора изучила её без всякой церемонии, потом показала свою. Там всё выглядело гораздо аккуратнее: слабая стабилизирующая коррекция, низкая выраженность, несколько надёжно подтверждённых семейств и длинный список материалов, почти не менявшихся на коже.

— Вот это несправедливо, — сказала Мирра.

— Что?

— Ты почти нейтральная.

— Я всю жизнь считала это скучным.

— Давай поменяемся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже привыкла жаловаться на своё.

Чайник выключился с сухим щелчком. Мирра налила воду и ещё раз посмотрела на карту Норы. Для учебной работы такой профиль действительно был почти удобным: чужая формула на Норе не становилась идеальной, но хотя бы не превращалась во что-то совсем неожиданное. Мирре же даже простой аккорд приходилось каждый раз проверять заново.

— А у Восса, говорят, стабилизирующий очень сильный, — сказала Нора.

Мирра подняла глаза.

— Кто говорит?

— Все, у кого есть родители.

— У меня есть родители.

— Твои выращивают растения. Мои обсуждают чужие фильтры и семейные нативные линии за ужином.

— Очень здоровая атмосфера.

— Ты себе не представляешь.

Мирра уже собиралась ответить, но посмотрела на часы и вместо этого допила чай почти залпом. Через двадцать минут они вышли из «Липы», обе в рабочей форме, с лабораторными журналами под мышкой.

Утренний Ольфакториум отличался от вчерашнего. Исчезли родители, чемоданы и потерянные первокурсники; по галереям двигались люди, которые знали, куда идут. Студенты старших курсов пересекали двор короткими привычными маршрутами, сотрудники в белых халатах входили в исследовательские корпуса по пропускам, по пневматическим линиям то и дело проходили капсулы. За стеклянными стенами оранжерей уже работали садовники, и где-то сверху медленно раскрывались наружные вентиляционные створки.

Мирра поймала себя на том, что идёт чуть быстрее Норы.

— Не беги, — сказала та.

— Я не бегу.

— Ты идёшь так, будто лаборатория закроется навсегда в восемь ноль одну.

— Она может снять баллы за опоздание.

— Мы пришли за двенадцать минут.

— Отлично.

— Я начинаю понимать твою мать.

В учебной лаборатории номер три уже сидела примерно половина группы. Эмиль стоял у одного из столов, листая свою нативную карту. Рядом с ним девушка с серебряной брошей, которую Мирра видела ещё на экзамене, объясняла что-то другому студенту. Когда Мирра вошла, Эмиль поднял голову и посмотрел на часы.

— Тридцать седьмой! За восемь минут до начала. Я ожидал большего.

— В следующий раз приду вчера.

— Тогда поставлю отлично.

Нора тихо хмыкнула и пошла искать место.

Столы стояли попарно. На каждом — два набора блоттеров, стакан с нейтральным раствором, несколько закрытых флаконов и маленький эмалированный поддон. Мирра посмотрела на номера мест и нашла свой.

Сорок первый сидел напротив.

— Нет, — сказала она.

Эмиль заглянул через плечо.

— Что?

— Нас посадили вместе.

— Я вижу. Соболезную заранее.

— Это ты устроил?

— Конечно. Моя семья веками финансировала Ольфакториум именно ради возможности выбирать соседей по вводной лабораторной.

Он сел и положил карту рядом с журналом.

Мирра опустилась напротив.

— Ты правда стабилизируешь формулы?

— Доброе утро и тебе.

— Нора сказала.

— Нора знает удивительно много для человека, с которым ты познакомилась вчера.

— Ответишь?

Эмиль посмотрел на собственную карту.

— В среднем да. Особенно древесные и смолистые базы. Сердце зависит от состава.

— Удобно.

— Ты уже вчера это говорила.

— Я всё ещё считаю.

— А я всё ещё не уверен, что должен извиняться.

В лабораторию вошла преподавательница, которую Мирра раньше не видела. Невысокая женщина лет сорока пяти, с тёмными волосами, собранными так туго, что ни одна прядь не выбивалась из причёски. Она положила на кафедру папку, подождала, пока разговоры стихнут, и представилась профессором Сайрой Тенн, куратором практики нативной коррекции.

— Сегодня никто не будет создавать ничего интересного, — сказала она. — Это хорошая новость. Интересное в первый день обычно означает, что кто-то не понял инструкции.

По классу прошёл негромкий смех.

Тенн открыла папку.

— Перед вами три стандартных учебных аккорда. Каждый обладает очень простой читаемой структурой и заведомо слабой активностью. Ваша задача — сначала прочитать чистую композицию на блоттере, затем провести кожное нанесение партнёру и описать, что изменилось после контакта с его нативным аккордом. Не пытайтесь угадать тип человека по запаху. Не делайте выводов о характере, прошлом, привычках или моральных качествах. Нативный профиль — не гадание и не повод для дешёвой психологии.

Несколько человек автоматически опустили глаза в свои карты.

— Особенно это касается тех, кто в школе привык говорить друзьям, что они «пахнут подавленной тревогой». Если у кого-то здесь есть подавленная тревога, она станет заметна без вашей помощи.

Мирра услышала, как Нора сзади тихо сказала:

— Мне она нравится.

— Работаете по двое. Первый образец — на блоттер. Через пять минут один из пары наносит его второму. Ещё через десять меняетесь. Все изменения записываете отдельно от исходного прочтения. Если не уверены, пишете «не уверена». Это значительно полезнее, чем фантазия.

Мирра открыла первый флакон после сигнала.

Запах оказался простым почти до обиды: зелёная верхушка, сухое сердце, немного дерева в базе. Смысл читался легко. Внимание к изменению. Остановка перед действием. Проверка.

Эмиль нюхал свой блоттер дольше.

— Ну? — спросила Мирра.

— Я думал, ты не любишь, когда у тебя списывают.

— Я проверяю, не испортила ли тебя семейная подготовка.

— Забота трогает.

Они обменялись журналами только после того, как оба закончили запись.

Формулировки оказались похожими.

У Мирры: «заметить изменение и задержать действие до повторной оценки».

У Эмиля: «приостановить привычную реакцию после обнаружения нового условия».

— Скучно, — сказал он.

— Тенн предупреждала.

— Я надеялся, она преувеличивает.

Через пять минут настало время кожного нанесения.

Эмиль первым протянул руку.

На внутренней стороне предплечья кожа была светлее, чем на кисти, с несколькими старыми мелкими царапинами. Мирра обработала участок нейтральным раствором, подождала, пока высохнет, и нанесла одну стандартную дозу.

— Если ты сейчас умрёшь, это будет очень неловко, — сказала она.

— Для семьи или для тебя?

— Для преподавателя.

— Хорошо. Я постараюсь.

Они ждали.

Через минуту формула начала меняться.

Не сильно. Именно это раздражало.

Зелёная верхушка стала спокойнее, дерево в базе словно приблизилось, а сухое сердце перестало дробиться на отдельные части. Композиция, которая на блоттере звучала как короткая инструкция, на коже Эмиля вдруг собралась в уверенное цельное высказывание.

Мирра нахмурилась.

— Ну?

— Молчу, чтобы ты сама сказала.

— Ненавижу тебя.

— Мы знакомы второй день.

— Мне хватает данных.

Она поднесла его запястье ближе, не касаясь носом.

Стабилизация была почти демонстративной. Формула не стала сильнее, но убрала собственные шероховатости так, будто хороший редактор прошёлся по тексту и выкинул всё лишнее.

— На блоттере она предупреждала, — сказала Мирра. — На тебе уже скорее советует.

— Почему?

— Потому что переход больше не выглядит аварийным. Новое условие не воспринимается как угроза, только как повод остановиться.

Эмиль понюхал сам.

— Согласен.

— Конечно, согласен. Ты же всё стабилизируешь.

— Не всё.

— Что не стабилизируешь?

— Некоторые цветочные сердца на мне становятся плоскими. Белые цветы особенно.

— То есть природа всё-таки оставила людям шанс.

— Очень милосердно с её стороны.

Они записали наблюдение.

Потом настала очередь Мирры.

Эмиль обработал её предплечье настолько аккуратно, что она почти усмехнулась.

— Ты всегда так торжественно наносишь одну каплю?

— Мне с детства говорили, что чужая кожа — не лабораторный стол.

— В этом твоя семья неожиданно права.

— Запишу.

Формула коснулась кожи.

Первые секунды ничего не происходило.

Потом зелёная верхушка стала резче.

Мирра почувствовала это раньше, чем успела прочитать смысл. Вместо спокойного «заметь» композиция словно наклонилась вперёд. Не тревога, но явное желание вмешаться. Сухое сердце потеряло нейтральность, а древесная база вместо задержки начала поддерживать действие.

Эмиль подождал, пока раскрытие станет устойчивее.

— Интересно.

— Не говори это таким голосом.

— Каким?

— Будто нашёл редкое заболевание.

— Я хотел сказать, что на тебе формула стала значительно активнее.

— Я знаю.

Он понюхал ещё раз.

— Она больше не просит остановиться.

— Нет.

— Скорее требует проверить самой.

Мирра посмотрела на него.

— Точно.

— Это всегда так?

— Не всегда. Но часто.

— И ты с этим работаешь?

— А что мне ещё делать?

Эмиль не ответил сразу. Мирра ожидала чего-то про сложность, редкость или талант. Вместо этого он пожал плечами.

— Ничего. Просто тогда твоя восьмая версия на экзамене была логичнее, чем я думал.

— Ты ещё и думал о моей восьмой?

— Мы сидели за одним столом после комиссии. Трудно не думать о человеке, который каждые тридцать секунд проверяет запястье и злится на воздух.

— Я не злилась на воздух.

— На формулу.

— Это другое.

— Для наблюдателя — не очень.

Мирра хотела возразить, но профессор Тенн уже подходила к их столу.

Она сначала прочла записи Эмиля, потом Мирры, затем взяла оба блоттера.

— Восс, ваш профиль соответствует карте. Стабилизация выраженная, но ожидаемая. Не путайте её с улучшением.

— Да, профессор.

— Формула, которая на вас становится красивее, не становится от этого хорошей.

Эмиль кивнул.

Тенн посмотрела на Мирру.

— А у вас веселее.

— Мне тоже так кажется.

— Не радуйтесь.

— Я и не радуюсь.

Профессор ещё раз понюхала Миррино запястье.

— Направляющая коррекция сильная. И не совсем та, что указана в карте. Кто её составлял?

Мирра назвала районного специалиста.

— Когда?

— Три года назад.

— С тех пор повторное картирование было?

— Нет.

Тенн сделала отметку в своём листе.

— Пройдёте в течение месяца. Первый курс всё равно обновляет карты, но вашу я бы не откладывала. Вы заметно вмешиваетесь даже в стандартный аккорд.

Эмиль молчал.

Мирра почувствовала, что именно поэтому сейчас особенно хочется его ударить.

— Что? — спросила она, когда Тенн отошла.

— Ничего.

— Ты молчишь слишком выразительно.

— Я пытаюсь не сказать «я же говорил, что смело».

— Про вступительную формулу?

— Да.

— Ты не говорил, что это плохо.

— И сейчас не говорю.

— Тогда что ты говоришь?

Эмиль посмотрел на её руку, потом на собственную.

— Что комиссия, наверное, запомнила тебя.

Это было последнее, что Мирре хотелось слышать.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Следующие два аккорда оказались сложнее. Один работал с вниманием, второй — с лёгким снижением болевой чувствительности. На Эмиле оба снова раскрылись почти образцово, хотя во втором его кожа неожиданно усилила базу и сделала эффект чуть более продолжительным. Мирра же первый аккорд превратила в почти навязчивую концентрацию, а во втором собственный нативный запах сместил действие так, что обезболивание стало слабее, зато тело быстрее переставало ожидать неприятное ощущение.

Тенн заставила её переписать описание дважды.

— «Снижение ожидания боли» — слишком широкое.

— Но именно это происходит.

— Что значит «ожидание» физиологически?

Мирра замолчала.

— Вот. Сначала опишите наблюдаемое. Потом интерпретируйте.

К концу занятия её журнал был исписан плотнее, чем за неделю домашней работы, а рука пахла тремя учебными композициями, несмотря на нейтральные смывы между пробами. Действие оставалось слабым, но Мирра ощущала себя человеком, которому несколько разных мыслей одновременно пытаются объяснить, как следует пользоваться собственным телом.

Когда Тенн наконец разрешила закрыть флаконы, по лаборатории прошёл общий вздох облегчения.

— Завтра будете работать с компенсацией, — сказала она. — И прежде чем кто-нибудь обрадуется: нет, вы не будете «исправлять» нативные аккорды друг друга. Если после сегодняшнего занятия вы вынесли именно эту мысль, перечитайте записи ещё раз.

Нора догнала Мирру у выхода.

— Как тебе Восс?

Мирра повернулась к ней.

— Как партнёр по лаборатории?

— Конечно.

— Подозрительно удобный.

— Я видела.

— Это не комплимент.

— Я и не про это.

Эмиль вышел следом и услышал последнюю фразу.

— Что именно во мне подозрительно?

— Всё, — сказала Мирра.

— Отличное начало учебного года.

Он пошёл рядом с ними.

До следующей лекции оставалось двадцать минут. Большая часть группы направилась в центральную галерею, где между учебным корпусом и библиотекой работало небольшое кафе. Нора настояла, что без еды до десяти не доживёт, хотя завтрак закончился меньше двух часов назад.

Они взяли чай и маленькие булочки и сели у стеклянной стены. Отсюда хорошо было видно нижнюю часть оранжереи и открытый двор. Мирра впервые за утро почувствовала, что может просто сидеть и ничего не анализировать.

Эмиль испортил это через минуту.

— Тенн права насчёт твоей карты.

— Я уже забыла, что просила медицинское заключение.

— Не медицинское. Профессиональное.

— Ещё лучше.

— Три года — долго для сильного профиля. Особенно если ты всё это время активно работаешь с композициями.

Мирра откусила булочку.

— Он не обязан меняться.

— Не обязан.

— Но?

— Но меняется.

— Ты по одной учебной формуле определил?

— Нет. По тому, что ты сама рассказывала вчера. Восьмая, девятая, десятая…

Мирра остановилась.

— Откуда ты знаешь про десятую?

Эмиль тоже замер.

Нора посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Я ничего не знаю про десятую, — сказал он.

— Ты только что сказал.

— Потому что после девятой обычно идёт десятая.

Мирра почувствовала себя глупо.

Нора прикрыла рот чашкой.

— Не смей.

— Я молчу.

Эмиль выглядел так, будто ещё немного — и тоже начнёт смеяться.

— Продолжай, — сказала Мирра.

— Я потерял мысль.

— Очень жаль.

— Вспомнил. Если твоя коррекция настолько сильная, она может заметно зависеть от состояния. От возраста, привычек, длительной работы с определёнными семействами. Иногда даже от среды.

— Это я знаю.

— Тогда обнови карту.

— Обновлю.

— Отлично.

— Спасибо, папа.

Эмиль посмотрел на неё с выражением лёгкого ужаса.

— Никогда больше так не говори.

Нора всё-таки рассмеялась.

Мирра тоже.

На несколько минут разговор ушёл от лаборатории. Нора рассказала, что уже получила первую пневматическую записку от матери: та прислала вопрос, хорошо ли работает вентиляция в общежитии. Эмиль признался, что его семья прислала курьером дополнительный комплект рабочей одежды, хотя он специально просил этого не делать. Мирра сказала, что её отец скорее явится лично проверять, вернули ли футляр, чем станет присылать рубашки.

— Кстати, — сказал Эмиль. — Вернули?

— Вчера вместе с ящиком материалов.

— Защёлка?

— Жива.

— Тогда всё не зря.

Мирра поймала взгляд Норы и сразу поняла, что та снова что-то себе придумала.

На этот раз решила не реагировать.

Пусть.

Лекция по теории смысловых профилей оказалась неожиданно трудной.

Мирра ожидала повторения вещей, которые знала ещё до поступления: объективное ядро аромата, различие между личной ассоциацией и устойчивым прочтением, влияние культурного опыта. Вместо этого профессор начал с примеров, где двадцать обученных читателей давали почти одинаковые описания, но магическое действие расходилось из-за того, что все двадцать слишком рано договорились о языке.

— Слова — инструмент, — говорил он, медленно проходя вдоль доски. — Но аромат не знает слов. Если десять человек называют формулу «спокойной», это ещё не означает, что они почувствовали одно и то же. Один имеет в виду отсутствие страха, второй — снижение движения, третий — снижение внимания, четвёртый — принятие. Если вы не научитесь различать это, ваши формулы будут прекрасно описаны и плохо работать.

На доске появились четыре почти одинаковых диаграммы.

Мирра перестала смотреть на часы.

К концу лекции Нора исписала семь страниц и выглядела счастливее, чем утром.

— Наконец-то таблицы, — сказала она.

— Там было две.

— Я чувствую потенциал.

После обеда группа отправилась на ботанику сырья, где им показали только первую из академических оранжерей. Мирра впервые оказалась в месте, которое действительно могло соперничать с домашним хозяйством по запаху. Разница была в масштабе: растения здесь выращивали не для продажи и не для красоты, а как живую библиотеку свойств. Одни секции поддерживали при постоянной влажности, другие — почти сухими; часть растений жила под искусственным светом с изменяемым спектром, а несколько рядов были закрыты стеклянными перегородками из-за слишком сильной минорной активности.

Экскурсовод не позволял ничего трогать.

Мирра всё равно была довольна.

Эмиль шёл впереди и на этот раз почти не разговаривал. Возле одного из древесных образцов преподаватель спросил, кто знает, почему старые школы долго считали его плохим базовым материалом.

Эмиль поднял руку.

Ответил правильно.

Мирра знала ответ тоже.

Это почему-то раздражало больше, чем если бы не знала.

На следующем вопросе она подняла руку первой.

Эмиль посмотрел через плечо.

Взгляд был совершенно невинным.

После занятия он догнал её возле выхода.

— Это уже соревнование?

— Что?

— Ты специально перебила меня на последнем вопросе.

— Я ответила раньше.

— Значит, соревнование.

— Если тебе так приятнее.

— Намного.

Он протянул ей яблоко, которое неизвестно где взял.

Мирра посмотрела.

— Это взятка?

— Нет. У меня два.

— А Норе?

— Нора уже украла второе.

Сзади Нора подняла яблоко.

— Неправда. Он дал.

Мирра взяла.

И в этот момент, наверное, любой человек со стороны мог бы решить, что начало учебного года складывается именно так, как положено: новая Академия, красивый наследник старого дома, лёгкое соперничество, случайно выбранные соседние места и слишком много разговоров для людей, знакомых третий день.

Мирра ничего подобного не думала.

Она просто была голодна.

К вечеру новый распорядок начал казаться менее романтичным.

Ноги болели после оранжерей, голова — после теории, а три учебных аккорда всё ещё слегка путались в ощущениях, хотя кожу давно очистили. Нора ушла в библиотеку возвращать четыре контрабандных справочника, когда выяснилось, что в жилых блоках никто действительно не считает книги, и теперь чувствовала себя обманутой собственным страхом перед правилами.

Мирра осталась одна.

Она собиралась разобрать конспекты.

Вместо этого достала восьмую, девятую и десятую версии.

Поставила на стол.

Посмотрела.

Потом убрала восьмую обратно.

Первый учебный день дал ей слишком много новых мыслей, чтобы спокойно относиться к старой формуле.

Если её нативный аккорд действительно изменился за последние годы, то вся логика, по которой она работала дома, могла быть чуть менее надёжной, чем ей хотелось думать. Не неверной. Просто построенной на старой карте.

Мирра открыла журнал.

Нашла страницу с десятой версией.

На полях написала:

«Проверить после обновления нативного профиля».

Потом вспомнила слова Тенн: не путать наблюдение с интерпретацией.

Ниже добавила:

«Повторить на другом носителе».

Эмиль подошёл бы идеально.

Мирра сразу зачеркнула.

Не потому, что не хотела просить.

Потому что его кожа всё стабилизировала и в качестве нормального контрольного носителя была почти такой же нечестной, как её собственная — только в другую сторону.

Нора лучше.

Она сделала новую пометку.

Снаружи уже темнело. В саду включились низкие фонари, стеклянные крыши соседних корпусов отражали зелёный свет. Мирра подошла к окну, открыла створку и некоторое время просто стояла, впуская в комнату вечерний воздух.

Внизу кто-то смеялся.

По дорожке прошла группа старшекурсников.

Издалека донёсся короткий металлический звук пневматической капсулы.

Ольфакториум постепенно переставал быть огромным целым и начинал распадаться на конкретные вещи: дорога до лаборатории, слишком сухой чай в кафе, стол номер семь, Норина чашка в общей кухне, лицо Тенн, когда студент пытался выдать ассоциацию за наблюдение.

Так было спокойнее.

В дверь постучали.

Мирра решила, что Нора вернулась, и сказала:

— Открыто.

Вошёл не человек, а только рука сотрудника почтовой службы, положила на стол общую капсулу и тут же исчезла.

— Спасибо?

Ответа не было.

Мирра взяла цилиндр.

На нём стоял её номер комнаты.

Внутри лежал сложенный лист.

Она сначала решила, что Академия прислала очередное расписание.

Текст оказался короче.

«Мирра Авер.

В связи с результатами вступительного испытания и предварительными данными нативного профиля вам назначено дополнительное чтение в лаборатории адаптивных композиций.

Дата: 6 октября. Время: 16:30. Исследовательский сектор Б. Ответственный: профессор Леон Вальден.

Явка обязательна».

Мирра перечитала.

Завтра.

Исследовательский сектор Б.

Она сразу вспомнила серую область на карте.

Стеклянный переход.

Арден за стеклом.

Не романтическим образом, не загадкой и даже не человеком, о котором ей хотелось думать. Первой пришла совсем другая мысль:

«Что они нашли в моей формуле?»

Тяжесть в животе, которая исчезла после зачисления, вернулась на секунду почти в том же месте.

Потом Мирра увидела строку «в связи с предварительными данными нативного профиля» и стало чуть легче.

Значит, не обязательно формула.

Возможно, просто карта.

Возможно.

Она положила уведомление на стол рядом с журналом.

В этот момент вернулась Нора, нагруженная книгами сильнее, чем до похода в библиотеку.

— Я совершила ошибку.

— Какую?

— Пошла возвращать четыре и взяла шесть новых.

Она заметила лицо Мирры.

— Что?

Мирра молча протянула лист.

Нора поставила книги на стол и прочла.

— О.

— Очень содержательно.

— Тебя зовут в исследовательский сектор на второй день.

— Я вижу.

— К Вальдену.

— Тоже вижу.

Нора подняла глаза.

— И ты ещё спрашиваешь, почему я сказала «о»?

Мирра забрала уведомление.

— Может, это обычная процедура.

— Конечно.

— Тенн сказала обновить карту.

— В лаборатории адаптивных композиций?

Мирра посмотрела на неё.

Нора подняла руки.

— Я ничего не утверждаю.

— Именно.

— Но если завтра ты встретишь там человека в куполе, пожалуйста, не говори ему «что?» перед комиссией.

Мирра медленно сощурилась.

— Я тебе это не рассказывала.

— Ты разговариваешь во сне.

— Неправда.

— Пока нет.

Мирра бросила в неё сложенным носовым платком.

Нора поймала.

Разговор закончился смехом, и это немного помогло.

Но перед сном Мирра всё равно положила уведомление рядом с будильником.

Она проснулась ночью только один раз.

Не от страха.

Просто проверить, что не проспала.

До встречи с Вальденом оставалось чуть больше шестнадцати часов.

Глава 4. Нейтральное прочтение

К четырём часам Мирра успела трижды решить, что дополнительное чтение — обычная процедура, и дважды убедить себя в обратном.

Последний раз это произошло на физиологии обоняния, когда преподаватель полчаса рассказывал о возрастных изменениях нативного профиля. Мирра слушала первые десять минут, потом обнаружила, что вместо конспекта уже второй раз переписывает время из вчерашнего уведомления.

16:30.

Исследовательский сектор Б.

Профессор Леон Вальден.

Она зачеркнула цифры и вернулась к лекции.

Эмиль сидел через проход и, конечно, заметил.

После занятия он дождался, пока остальные начнут выходить, и спросил:

— Ты сегодня удивительно мало спорила.

— С кем?

— С преподавателем.

— Я вообще с ним не спорила.

— Именно.

Мирра сложила тетрадь.

— У меня дополнительное чтение.

— Когда?

Она посмотрела на него.

— Ты всегда спрашиваешь вещи, которые тебя не касаются?

— Нет. Иногда угадываю и экономлю время.

Мирра убрала тетрадь в сумку.

— Через двадцать минут.

— А.

Это «а» ей уже начинало надоедать. Сначала Нора, теперь Эмиль.

— Что?

— Ничего.

— Вы двое могли бы организовать клуб.

— С Вейль?

— «Анонимные люди, которые знают больше, чем собираются объяснять».

— Не примут. Я плохо переношу анонимность.

Он встал, поправил жилет и только потом спросил:

— Сектор Б?

Мирра остановилась.

— Откуда ты…

— Потому что если бы тебя звали просто обновить нативную карту, отправили бы в учебную клинику. Если позвали после вступительного — скорее всего, Вальден.

— Ты сейчас делаешь ровно то, за что я хочу тебя ударить.

— За то, что знаю планировку?

— За то, что тебе всё здесь уже знакомо.

Эмиль улыбнулся, но спорить не стал.

— Тогда приятного знакомства с закрытой частью Академии.

— Ты там был?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, и Мирра это заметила.

— Совсем?

— В лабораториях — нет.

Он взял со стола свои бумаги.

— Иди. Опоздать к Вальдену в первый раз будет красивым способом запомниться, но, судя по всему, тебе это уже не требуется.

Мирра успела бросить в него только взгляд. До исследовательского сектора действительно оставалось меньше двадцати минут.

Нора ждала её возле центральной галереи с двумя бумажными стаканами чая.

— Я решила, что перед загадочным вызовом тебе нужен сахар.

— Там нет сахара.

— Я решила, что перед загадочным вызовом тебе нужен чай.

Мирра взяла стакан.

— Лучше.

Они прошли вместе до развилки. Дальше Норе было в библиотеку, Мирре — к стеклянному переходу, возле которого вчера закончилась экскурсия.

— Если к ужину не появишься, я сообщу куратору, — сказала Нора.

— Очень заботливо.

— И заберу твои книги.

— Вот теперь верю.

Нора махнула ей и ушла.

Мирра осталась перед дверью исследовательского сектора.

Вчера здесь стояла вся группа, и место казалось частью экскурсии. Сегодня проход был пуст. На стене висела только небольшая эмалированная табличка с буквой «Б» и предупреждением о раздельной вентиляции.

Она приложила студенческую карточку.

Ничего.

Конечно.

Рядом находился переговорный аппарат. Мирра нажала кнопку.

— Авер, Мирра. На шестнадцать тридцать к профессору Вальдену.

В динамике потрескивало.

— Подтверждаю. Оставайтесь перед шлюзом.

Через несколько секунд над дверью загорелась зелёная лампа.

Внутри оказался ещё один коридор, затем короткая раздевалка. Сотрудница выдала Мирре светлый халат без внешних карманов и попросила оставить сумку в шкафчике.

— Журнал можно?

— Можно. Парфюмерия на коже есть?

— Нет.

— Активные составы сегодня?

— Учебные утром. Всё смыто.

— Проверим.

Процедура заняла меньше минуты. Потом Мирру провели через воздушный шлюз.

Здесь воздух был другим даже по сравнению с остальным Ольфакториумом.

Чище уже было некуда, и всё же что-то отличалось. В учебных корпусах нейтральность оставалась условной: ткань, бумага, дерево, люди всё равно давали фон. Здесь его почти не существовало. Запах собственного халата казался слишком заметным. Даже карандаш в руке Мирры вдруг приобрёл древесную отчётливость, которой раньше не заслуживал.

Она вспомнила Норины слова о специальных фильтрах.

Коридор был почти пуст. Светлые стены, большие окна в лаборатории, зелёные эмалированные двери. Никакой декоративной роскоши центральных корпусов; всё выглядело спокойнее и дороже именно потому, что ничто не пыталось это доказать.

На двери в конце стояло:

ЛАБОРАТОРИЯ АДАПТИВНЫХ КОМПОЗИЦИЙ Л. ВАЛЬДЕН

Ниже маленькая металлическая пластина:

НЕЙТРАЛЬНЫЙ КОНТУР

Мирра постучала.

— Входите.

Вальден сидел за большим столом у окна и читал какую-то карту. Без комиссии и академического зала он выглядел менее официально: те же круглые очки, рубашка с закатанными рукавами, старые следы ожогов на левой руке. Белый халат висел на спинке соседнего стула.

— Авер. Вовремя.

— Добрый день.

— Садитесь.

Мирра села.

На столе лежала её нативная карта.

Рядом — копия экзаменационной рецептуры восьмой версии.

Это сразу объяснило хотя бы часть происходящего.

— Я что-то неправильно заполнила?

— Много чего. Но не здесь.

Вальден перевернул карту.

— Вы знаете, почему Тенн отправила вас на повторное картирование?

— Профиль старый и сильнее вмешивается, чем указано.

— Хорошо. А почему вы здесь, а не в клинике?

Мирра помолчала.

— Вот этого не знаю.

— Отлично. Я как раз надеялся.

Он встал и подошёл к шкафу. Внутри хранились небольшие флаконы в одинаковых металлических кассетах. Вальден достал один, затем стопку блоттеров.

— Вчера вы работали со стандартными аккордами?

— Да.

— Сегодня будет ещё скучнее.

— Почему все в Ольфакториуме считают нужным заранее предупреждать об этом?

— Потому что студенты чрезвычайно быстро начинают путать сложность с важностью.

Он нанёс состав на блоттер и протянул Мирре.

— Читайте.

Запах оказался настолько простым, что первое впечатление действительно было почти разочаровывающим. Слабая цитрусовая верхушка, прозрачное цветочное сердце, немного древесины. Мирра дала ему несколько секунд.

— Открытость.

Вальден ничего не сказал.

— Нет. Слишком широко. Скорее… допустить внешнее изменение, не сопротивляясь ему заранее.

— Дальше.

— Сердце ничего особенно не делает. Просто удерживает восприимчивость.

— База?

Мирра подождала.

— Возвращает в исходное состояние.

Вальден кивнул.

— Хорошо.

Он протянул второй чистый блоттер.

— Теперь забудьте смысл. Материалы.

Мирра перечислила всё, что смогла определить. Вальден поправил одну цветочную ноту, но в остальном остался доволен.

— Стандарт А-четыре. Одна из самых предсказуемых учебных композиций, которые у нас есть. На здоровом взрослом носителе разброс минимален. Теперь на кожу.

— Мою?

— Другой у нас сейчас нет.

Мирра протянула левую руку.

Вальден обработал участок нейтральным раствором, подождал и нанёс одну дозу.

— Сами не читайте первые две минуты.

— Почему?

— Потому что вы будете ждать изменения.

Он поставил перед ней часы.

— Это тоже влияет?

— На магию — нет. На человека — постоянно.

Мирра решила не спорить.

Две минуты тянулись раздражающе долго.

Вальден тем временем листал её экзаменационный журнал.

— Восьмую вы после экзамена переделали?

Мирра посмотрела на него.

— Да.

— Какую получили?

— Десятую.

— Девятую пропустили?

— Девятая уже была.

— А.

— Почему все говорят «а»?

Вальден поднял глаза.

— Возможно, проблема не во всех.

Мирра усмехнулась.

Часы щёлкнули.

— Теперь.

Она понюхала запястье.

Изменение было явным.

Исходная композиция допускала перемену. На Мирре она начинала её искать. Открытость превращалась в почти активное внимание к новому, а база уже не просто возвращала состояние обратно, а будто оставляла после себя лёгкую готовность повторить опыт.

— Я усилила направление.

— Да.

— Хотя верхушка должна была оставаться нейтральной.

— Она и остаётся.

Мирра нахмурилась.

— Нет.

— На блоттере — остаётся. На вас — нет. Это различие и интересует нас.

Он записал что-то в карту.

— Сильная направляющая коррекция встречается не так уж редко. Но у вас она ведёт себя менее типично. Вы не просто усиливаете существующую модальность. Иногда вы достраиваете её в зависимости от того, что композиции не хватает.

— Это хорошо?

— Для жизни?

— Для ароматургии.

— Не существует ответа «для ароматургии».

Вальден отложил карандаш.

— Для массовых формул это неудобно. Для индивидуальной композиции может быть преимуществом. Для исследований — очень удобно.

Мирра посмотрела на флакон А-4.

— Поэтому меня сюда позвали?

— Отчасти.

За стеклянной стеной соседней лаборатории кто-то прошёл.

Мирра заметила белый халат, затем янтарное стекло.

Арден.

Он исчез за дверью прежде, чем успела рассмотреть.

Вальден заметил направление её взгляда.

— Он сейчас придёт.

— Я не спрашивала.

— Пока.

Через минуту дверь действительно открылась.

Арден вошёл без стука.

Сегодня его купол выглядел чуть иначе, чем на экзамене: тонированное янтарное стекло, тонкая латунная рамка, несколько клапанов у основания. Белый лабораторный халат был застёгнут до самого воротника, руки закрыты перчатками.

Он остановился у стола.

— Уже начали?

— Авер умеет приходить вовремя, — сказал Вальден.

Арден посмотрел на Мирру.

— Это полезно.

— Спасибо.

Если он помнил их прошлый разговор, виду не подал.

Вальден протянул ему свежий блоттер А-4.

Арден открыл клапан у основания купола, вдохнул и почти сразу вернул полоску.

— Стандарт.

— Её кожа.

Вальден указал на Мирру.

Арден перевёл взгляд на её руку.

— Раструб.

Мирра уже знала, что делать. На краю стола стоял тот же стеклянный прибор, который использовали на экзамене. Она поднесла запястье, Вальден настроил положение, Арден включил воздушный контур.

Несколько секунд.

Клапан закрылся.

— Направление усилилось, — сказал он. — Но не просто усилилось.

Мирра невольно подалась вперёд.

— А что?

— Чистая композиция принимает внешнее изменение. На вас начинает предпочитать его отсутствию.

Именно.

Это раздражало.

— Я только что сказала почти то же самое.

— Хорошо.

— Я не просила подтверждения.

— Тогда зачем сообщили?

Вальден снял очки и протёр стекло.

— Вы двое можете спорить позже.

Мирра посмотрела на профессора.

— Вы специально его позвали?

— Разумеется.

— Зачем?

Вальден надел очки обратно.

— Потому что между вами есть одна полезная симметрия.

Он взял со стола Миррину нативную карту.

— Вы вмешиваетесь в композиции сильнее, чем большинство людей. Иногда настолько, что чистое прочтение и кожное становятся двумя соседними, но разными формулами.

Потом посмотрел на Ардена.

— Он не вмешивается вообще.

Мирра сначала решила, что ослышалась.

— В каком смысле?

Арден никак не отреагировал.

Ответил Вальден:

— В буквальном.

— У него слабый нативный аккорд?

— Нет.

— Тогда…

Мирра вспомнила статью.

Запись на полях.

«Не без носителя. Без коррекции».

Она посмотрела на Ардена внимательнее.

Под куполом его лицо оставалось спокойным.

— У вас его нет.

— Да, — сказал он.

Мирра ожидала продолжения.

Его не последовало.

— Совсем?

— Обычно это и означает «нет».

— Арден, — негромко сказал Вальден.

— Что?

— Иногда люди задают второй вопрос не потому, что не поняли первый.

Арден слегка повернул голову к Мирре.

— Совсем.

Теперь прозвучало почти терпеливо.

Мирра откинулась на спинку стула.

Отсутствие запаха она заметила ещё на экзамене, но списала на купол, очищенный воздух, специальную одежду. Теперь воспоминание сложилось иначе.

— Поэтому в статье вы смогли получить кожное раскрытие без коррекции.

Вальден улыбнулся.

— Всё-таки дочитали.

— Только введение.

— Для первого курса достаточно.

— Вы наносили формулы на него?

Арден ответил раньше Вальдена:

— В контролируемых концентрациях.

— И они не менялись?

— Менялись по обычной физиологии кожи. Температура, скорость испарения, влажность. Но не смыслом носителя.

Мирра посмотрела на его перчатки.

— Тогда почему вы сейчас всё закрываете?

На этот раз пауза появилась.

Очень короткая.

— Потому что отсутствие коррекции не означает отсутствие действия.

Вальден положил карту на стол.

— Наоборот. Большинство формул проектируется с учётом того, что человек их хотя бы немного исказит или ослабит. Арден этого не делает.

Мирра поняла.

— То есть на нём они работают чище.

— И зачастую сильнее, — сказал Вальден.

Арден стоял рядом совершенно спокойно, будто речь шла не о его теле.

Мирра всё равно почувствовала неловкость от того, что обсуждение настолько быстро стало почти медицинским.

— Поэтому купол тоже?

— Купол — в основном из-за нюха, — ответил Арден. — Кожа закрыта по другой причине.

— Ясно.

На этот раз она не стала спрашивать «совсем?».

Вальден, кажется, заметил.

— Теперь к тому, ради чего мы вас позвали.

Он открыл нижний ящик стола и достал тонкую папку.

На обложке было напечатано:

АДАПТИВНАЯ СЕРИЯ ПРОТОКОЛ А-17 ВНУТРЕННИЙ ДОСТУП

Мирра сразу перестала думать о куполе.

— Что это?

— Попытка решить старую проблему ароматургии.

Вальден положил папку между ними.

— Вы сами вчера её продемонстрировали. Одна формула, один блоттер, один заданный смысл. На Воссе она станет чуть стабильнее. На вас может получить новое направление. На другом человеке сердце просядет. На четвёртом база станет слишком тяжёлой. Для парфюмера, создающего индивидуальную композицию, это нормально. Для врача — уже хуже.

Мирра открыла папку.

Первая страница была заполнена схемами.

— Вы хотите сделать формулу, которая не меняется на людях?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Это было бы и невозможно, и довольно бессмысленно. Человек остаётся последним ингредиентом независимо от наших желаний.

Вальден коснулся схемы.

— Мы хотим, чтобы композиция замечала изменение собственного смысла и компенсировала его.

Мирра перестала листать.

— Самокоррекция.

— Именно.

Идея была настолько очевидной, что первое мгновение показалась простой.

Потом Мирра представила, что это означает.

Формула на блоттере говорит одно. На коже носителя начинает говорить другое. Вместо того чтобы принять изменение, она перестраивает собственное раскрытие — усиливает один материал, подавляет другой, меняет последовательность смысловых акцентов — пока итог снова не приблизится к исходному.

— Но материалы уже смешаны, — сказала она.

— Конечно.

— Они не могут менять концентрацию во флаконе.

— Во флаконе — нет.

Арден стоял у соседнего стола и слушал.

Мирра продолжила:

— Тогда коррекция должна происходить не в составе, а в действии.

Вальден ничего не сказал.

Его молчание оказалось ответом.

Мирра посмотрела на схему ещё раз.

— То есть если мой запах толкает формулу сильнее к действию, сама композиция должна… снизить мою склонность так её читать?

— Очень грубо, — сказал Вальден. — Но направление верное.

— Она корректирует не себя.

— Не только себя.

Вот теперь идея перестала быть простой.

Мирра вспомнила красный блоттер со вступительного экзамена. Формулу, которая сначала предлагала знакомое, а потом незаметно убирала саму необходимость перепроверять, стоит ли ему доверять. Тогда ей стало неприятно почти сразу.

Здесь было другое.

Она даже мысленно произнесла это слишком быстро.

А-17 не пыталась заставить человека согласиться с кем-то или принять чужое решение. У неё была заранее определённая функция, контролируемая концентрация и конкретная задача: сохранить исходный смысл композиции там, где нативный аккорд начинал его искажать.

Это другое.

Наверное.

— Что? — спросил Арден.

Мирра поняла, что уже несколько секунд смотрит на схему.

— Ничего.

Он не стал переспрашивать.

— Она корректирует носителя.

— В пределах собственного смысла.

Мирра посмотрела на него.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Вальден улыбнулся.

— Поэтому проект и находится здесь, а не на первом курсе.

Мирра вернулась к папке. Чем дальше читала, тем яснее становилось, почему им нужны крайние случаи. Обычный нативный аккорд давал слишком маленькое отклонение. Чтобы понять, работает ли система, требовался человек, который заметно меняет формулу.

Такой, как она.

И контроль, который не меняет её вообще.

Такой, как Арден.

— Вы хотите, чтобы я участвовала в испытаниях?

— В исследовательской группе, — поправил Вальден. — Это не одно и то же.

— Я первокурсница.

— Я заметил.

— Вы обычно берёте первокурсников в закрытые проекты?

— Нет.

— Тогда почему меня?

Вальден посмотрел на Ардена.

Тот не торопился отвечать.

Потом подошёл ближе и положил на стол копию восьмой версии.

— Потому что вы сделали это ещё до того, как знали, что мы пытаемся сделать.

Мирра посмотрела на рецепт.

— Ошиблась с базой?

— Оставили композиции место под носителя.

— Она была рассчитана на меня.

— Именно.

Арден указал на одну из строк.

— Большинство студентов на вашем месте продолжало бы доводить чистое прочтение до идеального. Вы принесли формулу, которая на бумаге хуже, потому что знали, что человек её закончит.

— Я не изобретала ничего нового.

— Нет.

Почему-то именно отсутствие комплимента сделало сказанное убедительнее.

Вальден закрыл папку.

— Нам нужен человек, который воспринимает индивидуальную коррекцию не как помеху, которую следует убрать, а как часть композиции. Ваш профиль делает вас полезным носителем. Ваш подход — потенциально полезным исследователем. Если первое окажется единственным достоинством, мы быстро это выясним.

— Очень ободряюще.

— Я стараюсь не набирать людей ободрением.

Он достал ещё один лист.

— Участие добровольное. На первом курсе — не больше шести часов в неделю, без доступа к активным протоколам высокой концентрации и без самостоятельной работы. Любое кожное испытание — только после отдельного согласия. Отказ никак не влияет на обучение, грант или оценки.

Мирра взяла лист.

Это почему-то было важно услышать именно так.

— Мне нужно решить сейчас?

— Нет.

— Когда?

— До конца недели.

Она посмотрела на Ардена.

Он уже занимался чем-то у шкафа, будто его часть разговора закончилась.

— А вы здесь кем работаете?

Арден повернулся.

— Читаю.

— Это я поняла.

— Тогда вопрос сформулирован плохо.

Мирра сжала губы.

Вальден тихо вздохнул.

— Арден ведёт независимое чтение экспериментальных серий и контроль чистого смысла. Формально он старший исследователь лаборатории.

— Формально, — повторил Арден.

— Неформально он мешает мне красиво ошибаться.

— Это занимает много времени.

Мирра не удержалась и улыбнулась.

Вальден посмотрел на неё.

— Вот примерно этим мы здесь и занимаемся.

Из сектора Б Мирра вышла почти в семь.

Нора ждала в общей комнате с книгой на коленях и тарелкой, накрытой другой тарелкой.

— Я решила, что тебя либо оставили там навсегда, либо ты забудешь поесть.

— Очень приятно, что варианты равнозначные.

— Для тебя — да.

Мирра положила на стол папку.

Нора сразу увидела маркировку внутреннего доступа.

— О.

— Только не начинай.

— Я молчу.

Она действительно молчала секунд десять, пока Мирра снимала пальто.

Потом не выдержала:

— Тебя взяли в проект?

— Предложили.

— На второй день?

— Да.

— Ты согласилась?

Мирра села.

— Мне дали до конца недели.

Нора посмотрела на неё с таким выражением, что ответ был очевиден обеим.

— То есть согласилась.

— Я ещё ничего не подписала.

— Мирра.

— Что?

— Ты принесла папку домой и держишь её так, будто кто-то может отобрать.

Мирра посмотрела на свои руки.

Папка действительно всё ещё была у неё.

Она положила её на стол.

— Там пытаются сделать самокорректирующуюся композицию.

Нора перестала улыбаться.

— В смысле?

Мирра объяснила.

Не всё — часть протокола была внутренней, а Вальден отдельно попросил не обсуждать конкретные составы. Но общей идеи хватило.

Нора слушала внимательно, несколько раз переспрашивала, потом откинулась на спинку стула.

— То есть формула замечает, что человек её меняет, и начинает менять человека обратно.

— Если очень грубо.

— И тебе это нравится.

— Мне это интересно.

— Это не ответ.

Мирра открыла накрытую тарелку.

Еда давно остыла.

— Да. Нравится.

Нора покачала головой.

— Ты ужасный человек.

— Почему?

— Потому что если бы мне на второй день предложили внутренний проект, я хотя бы минут пять изображала бы сомнения.

Мирра взяла вилку.

— Я изображаю с четырёх тридцати.

— Плохо получается.

Несколько минут они ели молча.

Потом Нора спросила:

— Арден был?

Мирра посмотрела на неё.

— Был.

— И?

— Что «и»?

— Ничего. Просто он там работает.

— Работает.

— Ты выяснила, почему у него отдельная вентиляция?

Мирра немного помедлила.

— Отчасти.

Она рассказала про отсутствие нативного аккорда.

Нора сначала решила, что Мирра шутит. Потом поняла, что нет.

— Совсем?

Мирра засмеялась.

— Я спросила то же самое.

— И?

— Он сказал, что обычно это и означает «нет».

Нора задумалась.

— Неприятный.

— Не то слово.

— И формулы на нём не меняются?

— Смыслом — нет.

— Тогда он…

Нора не договорила.

Мирра знала, о чём она думает.

Идеальный носитель.

Только слово «идеальный» после сегодняшнего объяснения уже звучало неправильно.

— Они действуют на нём сильнее, — сказала Мирра.

— А.

На этот раз «а» было уместным.

Нора больше не шутила.

Позже, уже у себя в комнате, Мирра снова открыла папку А-17. Технические страницы она понимала не все, но основная мысль становилась только интереснее.

Ароматургия веками училась подстраивать формулу под человека.

Вальден хотел научить формулу подстраивать человека под себя ровно настолько, чтобы сохранить исходный смысл.

Не уничтожить индивидуальность. Не сделать кожу нейтральной. Просто компенсировать расхождение.

На бумаге граница выглядела аккуратной.

Мирра провела пальцем по схеме.

Потом вернулась к первой странице и ещё раз прочла условия участия.

Шесть часов в неделю.

Добровольные испытания.

Возможность отказаться в любой момент.

Внизу оставалось место для подписи.

Она взяла карандаш.

Положила обратно.

Вальден дал до конца недели не для того, чтобы она подписала в первый же вечер.

Можно было хотя бы переночевать с решением.

Мирра закрыла папку и убрала в ящик стола.

Через пять минут достала снова.

Подписала.

Убрала обратно.

На этот раз окончательно.

Почти.

Перед сном она ещё раз проверила, высохли ли чернила.

И только потом выключила свет.