Ольф. Книга 2. Ответы на вопросы

Часть 5 «Неужели не надоело?». Гл.1 и 2

«Григорий Федорович очень любил представлять себя кем-нибудь другим и очень переживал и мучился, когда ему говорили, кто он на самом деле.

– Да быть такого не может, – не верил он. И вновь предавался своим мечтам».

Геннадий Попов «Про Григория Федоровича»

Глава 1

Челеста не задала ни единого вопроса. Она не видела, что случилось на стройке. Ей хватило того, что услышала.

— Все, моя хорошая. — Я раскрыл руки, чтобы обнять. Это было нужно. Только это, слова сейчас не помогут.

Она прижалась ко мне, как к матери… нет, как к отцу в поиске защиты. Или как к старшему брату. Нет, здесь другое: как к настоящему мужчине — всхлипывая, содрогаясь, вжимаясь так, будто хотела раствориться.

— Больше я тебя не оставлю.

Забыть. Забыться. Вон из этого города — на юг, к морю, под пальмы. Весь мир у ног, чего я зациклился на своих нерешенных проблемах?

Что-то мешало. Что-то, что вздувало вены на висках. Стирало зубы в порошок. Лаврик говорил… говорил…

Не хотелось об этом думать, но отрешиться и забыть невозможно. Он говорил, что были и другие. Корабль получил новый приказ:

— Назад, к стрельбищу.

Я выскочил в уже знакомом месте и пронесся через проходные помещения, где лоб в лоб столкнулся с Русланом.

— Ольф? — Он машинально сделал шаг назад.

Но только на миг. С ним была девушка, это заставило Руслана прикрыть ее от меня — взвинченного, с молниями из глаз.

— Лаврик сказал, что участвовали все.

— И не такое придумаешь, когда встретятся сфинктер и паяльник. — Руслан в меру разумения догадался о том, что произошло. — Спроси у нее, у своей Челесты. Он был один.

— Спрошу. Но ты гарантировал.

В воздухе почти осязаемо искрило и дымило, и отгораживаемая от меня девушка не находила себе места:

— Русик, это кто? Что происходит?

— Маленькие рабочие проблемы. Помолчи.

— Маленькие?! Не маленькие. Вижу какие. И не буду молчать, когда вы на таких тонах…

Руслан обернулся ко мне.

— Это Света, моя жена. — Его плечи обреченно поникли.

Она была светленькая, миленькая, фигуристая. Поразили глаза — небольшие, но бездонные. Как Марианская впадина. Без чудовищных усилий человеку на глубину не попасть. А глубина чувствовалась.

Более детального внимания Света не удостоилась, мой взгляд буравил Руслана — второго возможного обидчика. Как минимум — не сдержавшего слова. В мужском мире слово, как карточный долг, свято.

— Ольф, — представили, наконец, и меня.

— У вас что-то случилось? — Теперь Света глядела со страхом. — Что?

— Это у меня случилось, — не дал мне ответить Руслан. — На вверенной мне территории обидели его девушку. Ольф считает, что виноват я.

Света ойкнула:

— А теперь он хочет в отместку отыграться на мне?

— Откуда мне знать, чего он хочет? — огрызнулся Руслан.

— Согласен, — вбросил я. Как кирпич в морду. Или шлагбаум на голову. — Встречаемся послезавтра в это же время. Будем стрелять.

— Стреляться?! — Света пошатнулась, Руслан едва успел ее подхватить.

— По одной стреле. Выбор типа лука и дистанции за тобой. — Наверное, было что-то в моем взгляде, что не допускало возражений. Не знаю. Мне себя со стороны не видно. — Победишь — значит, не виноват. Выиграю я — расплатишься женой. Мои условия.

И я ушел. Руслан хотел броситься вдогонку, но ему пришлось заниматься женой. Правильный выбор. За это дам ему очко форы.

Или не дам. Посмотрю на его поведение, на состояние Челесты и на свои чувства, которые будут у меня к тому времени.

Почему послезавтра? Пусть он помучается. А я успокоюсь. Или не успокоюсь. Два дня меня или остудят, или приведут к мысли, что все делаю правильно. Потому — послезавтра.

Челеста так и сидела в будуаре — с остановившимся взором, забившись в угол. Ей нужно отвлечься. И мне. Возможности для этого были фантастические, в прямом смысле. Я выбрал тему путешествия: мир с крыш небоскребов. Мы полетели.

Сначала, понятное дело, Америка, главное логово этих чудищ имени одиннадцатого сентября. Один город за другим — необъятный многоликий Нью-Йорк, мрачный Чикаго, тревожный Детройт, одновременно задумчивый и веселый Лос-Анджелес… Некоторых названий мы просто не запомнили, а многих не знали. Города менялись, многоэтажные башни из стекла и бетона перемешивались в памяти. Разные, но чем-то похожие. Опасные и причудливые, страшные и изящные, грубые и утонченные, устремленные ввысь и опиравшиеся на широкие ноги…

Калейдоскоп. Мы нигде не задерживались. Штаты сменились Канадой. Оттуда мы рванули в Чили и Бразилию. Перенеслись в Южную Африку. Сравнили с будто бы перенесшимися из будущего Эмиратами. Изумились скученной Японии. Порадовались правильностью Малайзии. Покачали головами над цветным Сеулом и серым приземленным Пхеньяном. Задохнулись смогом Шанхая и Гонконга. Остальной Китай я проигнорировал, иначе небоскребиться будем до скончания века. В плане новостроек оказалось, что Поднебесная, как называют свою страну китайцы, — нечто невероятное. Насколько я слышал, только в столице в год к местному метро добавляется минимум пять… не станций, а линий!

Мы высаживались, смотрели, взлетали, вновь опускались и опять поднимались. Кривились, ужасались, удивлялись. Восторгались и печалились. Равнодушно окидывали взором или показывали друг другу что-то интересное. Но в оледеневшем сердце, как муха в янтаре, поселилась тоска. Жуткая, гложущая, невыносимая. Внутри все будто выгорело. Ни я, ни Челеста покоя не обретали.

— Ла лоро тровавано Руслан, Шурик, Антон, Гарун, Тимур, Глеб, Гена, Лена, Алина, Лера, Таня… Си кьяма Гена, — шептала она, пока взгляд с окопавшейся внутри пустотой буровил окружающие красоты. — Гена э номэ феминиле, перо нон маскиле, ма тутти си кьямаванно кози. Пэнсаво ке люй э омосэссуале о маскетта э волево энтрарэ ин диместикецца кон Гено Лаурик комэ ун амика. Перо нон о пэнсато…*

*(Там были Руслан, Шурик, Антон, Гарун, Тимур, Глеб, Гена, Лена, Алина, Лера, Таня… Его звали Гена. Гена имя женское, вовсе не мужское, авсе называли его именно так. Я думала, что он гомосексуалист или девушка, которая выглядит мужчиной, и захотела иметь Гено (здесь вставлено свойственное итальянской грамматике мужское окончание «о» вместо женского «а») Лаврика в приятелях как подружку. Я даже не думала…)

Однажды мне сказали тост на день рождения: «Здоровья тебе, удачи и денег. Остальное у тебя есть». Тогда я посмеялся: подкалывают приятели, издеваются. Дошло только теперь — не шутили. Во мне действительно было что-то, о чем не подозревалось. Оно прорастало корнями в нервы и брало за горло. Так же со мной было в армии. Уходил наивным мальчиком, вернулся бывалым мужчиной. Сейчас появилось ощущение, что те времена вернулись.

— Прости, Челеста, но меня всего колотит, выворачивает наизнанку. Не полетим мы больше никуда, ни в какие Европы и тропики. Надо заняться делом. Я хочу утрясти все, что возможно, если это возможно. Иначе меня разорвет.

Челеста молча кивнула. Моя прелесть. Ничего не поняла — но все поняла. Только глаза погрустнели еще больше.

Я дернул рычаги, как давненько не дергал. Корабль пронесся по странам, затем по стране и по городу — едва не сшибая антенны. Когда мы повисли перед знакомым окном, я заглянул внутрь.

Послание дошло до адресата. Первое, что предпринял господин Задольский — посадил у себя в квартире охрану.

Двое. Один курил на балконе. Совмещение его затылка с прикладом автомата произвело нужный мне результат. Веревка, кляп и скотч на рот завершили операцию.

Второй охранник листал журнал в гостиной. Я затемнил корабль изнутри — не нужно Челесте видеть, как будут обстряпываться мои делишки.

В окне я опробованным способом выставил москитную сетку, и просунутой внутрь рукой соседняя фрамуга открылась. С оружием перед собой я влез и, когда осторожно заглядывал в гостиную, чем-то скрипнул. Ну, не бабочка я, чтобы порхать, что поделать. Подрагивавшая в руках смерть уставилась на противника прежде, чем его пистолет был снят с предохранителя:

— Руки вверх!

Добрый молодец покорно дал себя скрутить. Правильно, как большинство людей его типа, он нанимался зарабатывать, а не умирать. Хорошо бы и дальше не напороться на исключение из этого правила.

Сусанна была в туалете. Втащив с балкона второго охранника, я уложил его рядом с первым. Сусанна еще не вышла. Как помнилось, здесь, у себя дома, при посещении интимного заведения она не запиралась. Впрочем, сейчас меня никакой запор не остановит. От удара дверь чуть не выворотило вместе с косяком, она распахнулась с неописуемым грохотом. Сусанна как раз натягивала на бедра штаны спортивного костюма. Определение «спортивный» кроме названия никакого отношения к спорту не имело, Сусанна использовала удобную одежду как домашнюю.

— Ты?! Как ты вошел?

— Дверь была открыта.

И ведь не соврал, просто дверь имелась в виду другая. Посему я глядел открыто, с чувством несокрушимой собственной правоты. И абсолютной неправоты собеседницы.

Сусанна побледнела. Кажется, поняла, что на этот раз я без результата не уйду.

— Сделай явку с повинной, — предложила она. — Статью тебе переквалифицируют на самооборону или убийство по неосторожности. Я подтвержу!

— Да? — Улыбочка у меня, видимо, вышла еще та. — Похищенное тоже сама сдашь?

Ее бросило в краску. Что ж, если краснеет, не все потеряно.

Одновременно в прищуре Сусанны мелькнуло что-то непонятное.

— Насколько помнится, ты расспрашивал про секту эротоманок — ну, которые поклоняются живому богу. На вечеринке ты не к той обратился. Я сумела узнать все. Тебе интересно?

— Откуда узнала?

— Нютку и разговорила. Это мужику про такое она ни за какие деньги, а подруге, да за стаканчиком…

— Воспользовалась тем, что ей плохо?

— А кому сейчас хорошо? Тебе интересно про секту? Если интересно, то, может, разрешишь выйти?

Я пропустил ее в спальню. Не на кухню — там ножи и прочие вилки. И не в гостиную — там пистолеты охраны и прихожая, откуда можно активировать сигнализацию или просто нажать тревожную кнопку.

Сусанну все устроило. Она расположилась боком на постели и с вызовом уставилась на меня. Я встал напротив нее, дуло автомата по-прежнему смотрело ей в грудь. Сусанна презрительно скривилась по поводу оружия.

— Как там сказало наше все? Что и в деревне скука та же, хандра ждала его на страже и бегала за ним она как тень иль верная жена. Ты в курсе, что скука бывает непереносимой? Деревенским дурочкам не хватало вялого внимания мужей, и они придумали развлечение. Предлог, понятное дело, был предельно благовидным — о мире узнать или, к примеру, исторические байки послушать. Типа, лекции. На свежем воздухе.

Сусанна с неким намеком умолкла.

Не люблю недосказанностей. Иногда то, что подразумевается, оказывается неправильно понятым. Собственно, не иногда, а очень даже часто.

— Ну и? — подтолкнул я к завершению.

— Какие, к черту, лекции! Они туда совсем за другим ходят!

— Конкретнее.

— Ты тупой? За сексом!

— Там же только женщины.

— Да? Откуда же тогда у одного рогоносца, Филиппа, кажется, ребенок взялся?

Я собирался объяснить, откуда, но Сусанна победоносно завершила:

— А он, между прочим, от природы бесплодный!

— Но я там был и сам видел…

Глаза Сусанны загорелись:

— Серьезно? Везде успеваешь. Завидую. И что же видел?

— Ну, танцуют, поют, потом раздеваются. Купаются.

— А дальше?

— Никакого дальше.

— Тогда ты видел что-то не то. Или не все. Анюта один раз тоже участвовала и такое рассказала…

— Не тяни.

— Что получу взамен?

— Глаза без фингалов.

— Кавалер ты просто божественный, умеешь уговорить девушку. Короче, мужик к ним приходит какой-то нереальный. Они с него тащатся, как морда бомжа по асфальту.

— И Анюта?!..

— Говорит, все было как во сне, ничего не соображала. Что все делали, то и она.

А у меня в голове сверлило: Филипп, Филипп… Что-то знакомое. Ёж бизонь-мачту об тыковку, это ж Филька!

Тогда складывается как в легенде строителей Кхаджурахо: «Бог луны тайно полюбил земную женщину…» В глазах Челесты, к примеру, я должен выглядеть таким же лунным богом. Выходит, Альфалиэль тоже? Бог луны, а? Если могу даже я… И предания останутся точно такие…

Для обладателя корабля это семечки, каждый владелец — временный вроде меня или постоянный — использует могучую технику по своему разумению. Я получил корабль уже как бесхозное имущество. Выходит, Альфалиэль — не преданье старины глубокой и не модная дурь новой секты, а, как я и предполагал, тот парень с медальоном. Мой предшественник. Рассказчик занимательных историй и гроза женщин деревни Запрядье.

И — как же больно… — беззаветно ожидаемый любовник Полины. Тот, кого она почитает за Бога.

Кажется, я основательно отвлекся. Глаза вновь сосредоточились на вдруг активизировавшейся Сусанне. Нет, она даже не вставала с кровати, просто стягивала с себя костюм. И не только костюм. Передо мной вырос курган материи, еще хранившей тепло носимых внутри богатств. Источаемая ими соблазнительность сгустила воздух. Что уж говорить о самих подробностях, полновесно открывшихся взору.

— Ты же об этом думаешь? — бархатно и чуть ехидно проворковал понежневший голос. — Я знаю, мужчины любят глазами. А женщины, открою тебе тайну, любят когда их любят. И всегда — иногда специально, иногда не задумываясь и совершенно непроизвольно — идут навстречу.

— Так уж и всегда. А то я не знаю. Ты со мной только из-за доку…

— Тупица, — перебила Сусанна. — Головой думай, если она еще думает. Согласна, ты не прынц на белой кляче. Не так давно я считала, что кляча. Ошиблась, признаю. Ты не скучный. К тому же… — В ее взгляде мелькнуло лукавство. — Принца можно ждать всю жизнь, а мужик нужен каждый день. А ты мне по-прежнему нравишься. Да что я говорю, не по-прежнему, а намного больше! А ты… Ты хочешь меня?

— Хочу! — внезапно для самого себя сознался я. — Но хочу не как женщину…

Глаза Сусанны округлились.

— Господи-боже…

— Не столько как женщину, — поправился я, и голос наполнился суровостью, — сколько отомстить за все, что со мной произошло из-за тебя. Все нужное — в тумбочке, как обычно?

И я отомстил. Грубо и жестко.

А этой поганке стоеросовой, черт бы ее подрал, снова понравилось. Ну нет в мире справедливости.

Глава 2

Когда сердце унялось и восстановилась возможность мыслить трезво, я снова схватился за автомат. Сусанна рассмеялась:

— Не отниму, не бойся. Сама его боюсь.

И все же я заправлялся одной рукой, а вторая не выпускала оружия.

— И нападать на тебя не собиралась, зря нервничал и обоим удовольствие портил, — расслабленно продолжала Сусанна. — Если с двумя бугаями сладил, куда уж мне. Да, я ошибалась. Может, ты и есть сказочный принц, в которого не верилось? Ведь всегда так, счастье бродит где-то рядом, а мы его не замечаем…

Меня передернуло.

— И не мечтай.

— Как ты сумел сбежать? — после некоторой паузы поинтересовалась раскованная подружка. Она развалилась в позе Данаи и не стеснялась даже того, что в соседней комнате лежат два охранника, и по звукам они, скорее всего, прекрасно понимают, что здесь происходит.

— Смотрела кино про человека-паука? — вопросом на вопрос ответил я.

— Ну?

— И о паркуре, надеюсь, слышала?

— Ну?

— Чего «ну»? Дальше сама что-нибудь придумай.

Сусанна в задумчивости водила пальчиком по спелому бедру — гладкому, с малиновыми пятнами от моих рук.

Словно очнувшись, я хмуро собрал морщины на лбу — на время оставшиеся без контроля, они расплылись в сладком умиротворении.

— Где документы, из-за которых твой папашка готов сожрать меня вместе со всем непереваренным?

— Откуда я…

— Не ври.

На миг Сусанна напомнила пружину, на которую наехал танк. Ох, сейчас выстрелит…

Но бывшая подружка выдохнула, глаза стали злыми:

— Значит, если повторю, что в жизни их не видывала…

— Хватит ломать комедию, они у тебя, я знаю. Я пришел за ними и не уйду, пока не получу все в целости и сохранности.

— Что ты хочешь от меня?

— Я же сказал — документы.

Сусанна внутренне подобралась, и я тоже напрягся.

За демонстрацией готовности к схватке ничего не последовало. Поразмыслив немного, Сусанна странно прикусила губу, прежде чем выдавить:

— Ну да, я забрала их. Чтоб не достались этой вертихвостке.

Я не понял.

— Анжелке, — последовало пояснение. — Его последней пассии. Смазливая мордашка и мельничные жернова на месте задницы — не повод претендовать на то, что обязано стать моим. Это мое наследство!

— Вадика больше нет! — Я попытался вернуть бывшую подругу в реальность. — Его пассия не имеет никаких прав!

— При чем здесь Вадик? Я говорю об отце.

Теперь дошло. Я поскрипел зубами. Угораздило же влезть в террариум.

— Где документы? — повторил я жестко. — Они и так твои. Давай предъявим их полиции, что нашлись, мол. Конкурент в лице брата исчез, чему, я вижу, ты только рада. Как только с меня снимут ложное обвинение, ты получишь документы обратно.

Чувствовалось, что в мозгу Сусанны шла не привычная работа со скрипом и хиханьками, а бушевал аврал. Прошло около минуты, прежде чем она смиренно выдохнула:

— Хорошо. Пошли.

— Куда?

— Увидишь.

— Ага, а ты меня снова — в полицию?

— Какой злопамятный. Нет. Вижу, что от тебя так просто не отделаться. Ты же вернешься.

— Вернусь. Куда пойдем? Учти, выходить через подъезд я не намерен, консьерж не должен меня видеть.

— Не нужно выходить из дома. Поднимемся на другой этаж.

Это меня устраивало, но прежде чем выйти из квартиры…

— Даже не думай вызвать полицию или подмогу через каких-нибудь знакомых, или спрятаться у них, — еще раз предупредил я.

— Конечно, нет, милый Олежичек. Как тебе такое в голову взбрело.

А вот взбрело. «Милый Олежичек». Тьфу, пакость.

Дав Сусанне возможность привести себя в порядок, я подошел к окну и «выбросил» в него автомат, после чего подмигнул связанной охране и галантно распахнул перед дамой входную дверь.

Мы вышли. Сусанна впереди, я немного сзади, придерживая за локоток, чтобы исключить возможные фортели. Бывшая подружка просто летела по ступенькам вверх. Ее тыл, похожий на запущенный метроном, выразительно и ядовито ухмылялся. Нестерпимо захотелось вновь унизить его, насадить, как бабочку, на иголку энтомолога. Показательно распнуть. Раздербанить на лоскуты. Размозжить в лепешку, точнее в две — большие, белые, сдобные...

Я встряхнул головой. Не о том думаю.

А вот не получается с Сусанной думать ни о чем другом. В ее присутствии вообще не получается думать. Что тому виной: возраст? одиночество? зашкаливающий тестостерон? Пора в аптеку за бромом бежать. Или к психиатру. Или перестать шарахаться в плане отношений и найти, наконец, ту единственную, с которой беда не беда и проблемы в радость.

Эх, Полина…

Эх, Челеста…

Эх, все…

Короче, «эх», быстро переходящее в «ох».

Нужная квартира оказалась на этаж выше, прямо над Задольскими — дверь напоминала вход в секретный бункер, столько в ней оказалось брони и замков. Будто здесь от ядерного взрыва защищались. Странно, что делалось это в обычной, хоть и элитной, высотке, а не в ее подвале. Но если вспомнить, что сюда зачем-то приносили документы, за которыми охотятся по всему городу … Может, здесь что-то вроде банковской ячейки? Никому в голову не придет, что охраняемый сейф стоит в другой квартире. Мне бы не пришло.

Способ, которым Сусанна добилась, чтобы ее пропустили, укрепил меня в догадке про квартиру-сейф. Звонок, стук, два звонка, два стука. После небольшой паузы цикл повторился. Проскрежетав замками, стальной монстр разинул зев.

— Я от Наташи, — проговорила моя спутница в темноту.

— Проходите.

Открывший ушел, так и не показавшись. Сусанна юркнула следом. Держась настороже, я замыкал процессию. Дверь смачно лязгнула за нами, защелкнутая механическим доводчиком и наглухо запертая автоматикой. И…

Несчетное количество глаз обернулись на нас из комнаты. Кто-то — хмуро и страдальчески, кто-то — с вызовом, как на опоздавших в кинотеатре, которые лезут к своим местам при идущем фильме. Кто-то проигнорировал. Видимо, особого интереса мы собой не представили и для большинства мгновенно потеряли какое-либо значение.

— Простите… — пробормотала Сусанна, что было для нее несвойственно.

Симпатичным интерьером с обилием люстр, ковров и мягкой мебели квартира смахивала на номер дорогого отеля, но вовсе не обстановка бросилась в глаза. Мое ошалевшее внимание будто пригвоздили к центру большой комнаты. В полукольце мужчин и женщин на атласной кровати закатывала глаза нагая деваха с порочным взором. Причина закатывания — производимые в корму удары бури, которую олицетворял крепкий мужик. В трех словах: здесь снималось кино. Ну, которое не показывают по телевизору. По крайней мере, днем и бесплатно. Оператор придирчиво следил за картинкой в видоискателе, софиты высвечивали главное действо так, что зрение на некоторое время поплыло радужными кругами, когда я поглядел в сторону.

— Стоп! — раздался мужской голос. — Снято.

Мы с Сусанной остановились позади всех. Занятые собственными заботами киношники о нас забыли. Мужчина, исполнивший арию перфоратора в равнодушной штольне, покинул забой, героиня потянулась к сидевшим поблизости членам съемочной группы. Эти господа, по лицам видно, следили за перипетиями немудреного сюжета исключительно в силу производственной необходимости. Отобрав у кого-то сигарету, недавняя героиня с чувством затянулась.

— Продолжим через пять минут, — распорядился человек на высоком стуле. Режиссер, если я что-то понимаю в кино.

Искрой Божией, как и талантом, здесь не пахло, просто делались деньги. Нет, они зарабатывались. Тяжелым, изматывающим трудом.

— От Наташи, говорите?

Выслушав поясняющий шепот одного из сотрудников, начальствующий субъект затянулся из сигаретного огрызка, почти невидного среди пальцев, и задумался. Наметанный взгляд раздел нас обоих — профессионально, бесстрастно, без какой-либо примеси желания. Оценив фактуру, режиссер то ли вопрошающе, то ли приглашающе указал на подиум с большой кроватью.

— Желаете прямо сейчас? Мужчинка, конечно, дохленький, но позарез нужны новые лица. А самочка в самый раз.

Судя по пустоте, которая появилась в глазах режиссера, его отгородившийся от реальности мозг прикидывал, как лучше задействовать выигрышные стороны «самочки». Похоже, цель нашего визита поняли неправильно. Я нервно покосился на Сусанну, но она предательски молчала и только делала мне мимические знаки, что все нормально.

Что нормально? Когда перейдем к главному?

Что ж, как говорится, если гора не идет к Магомету…

— Меня интересуют документы.

Я крепче сжал локоть шустрой подружки, теперь изо всех сил строившей глазки режиссеру.

— Паспорт и медицинская справка, — упало в ответ. — Если все с собой, приступайте прямо сейчас. Оплата понедельно.

— Я о других документах.

— Да? Мне показалось, вы хотите сняться. По прочим вопросам обращайтесь по номеру с этой визитки.

Он полез в верхний карман сверкавшего отливами пиджака, где у киногероев и косивших под них пижонов обычно торчит уголок носового платка. У режиссера там ничего не торчало, но что-то легонько оттопыривалось. Как оказалось, на сердце он держал координаты для связи с нужными людьми. Кажется, из-за того, что я заикнулся о документах, меня отправляли к «крыше» подпольной киностудии.

Сусанна с гневным видом выдралась из капкана пальцев.

— Это я, я хочу сняться! — Она шагнула вперед с пылающим лицом. — Ничего, если документы принесу вечером или завтра?

Режиссер покачал головой:

— Исключено.

— Позвоните Наташе, — не унималась Сусанна, — она за меня поручится.

Вот замысел и открылся. Меня снова кинули. Мадмуазель Задольская завела меня к людям, к которым ее однажды пригласили, но куда приходить, не случись форс-мажора, она не думала. Я попытался снова схватить ее. Не тут-то было, Сусанна прорвалась в центр притихшей и внимательно слушавшей команды.

— Документы дома. Здесь, этажом ниже. Принести?

— Молодой человек интересовался другими документами.

Несомненно, режиссер расценил мои слова как наезд. Сусанна вылезла вперед:

— Вы его не слушайте, он хочет мне помешать, потому и увязался. Придержите его, пожалуйста, а я мигом…

— Исключено. — Режиссер сделал останавливающий жест.

— Правильно. — Я потянулся к Сусанне, мысленно проклиная себя за доверчивость. — Пойдем, дорогуша, слышала же, ты здесь не нужна.

— Видите?! — Она умоляюще воззрилась на режиссера. — Помогите! Я не хочу идти с ним!

Режиссер кивнул.

— Ладно, пусть он катится к чертям. — Холеный палец с перстнем-печаткой указал на дверь. — Проводите молодого человека.

Гримаса, которую я соорудил на лице, сообщила Сусанне, что ее ждет в скором времени — как через некоторое время вне сего милого заведения, так и сразу же — внутри. Даже обидно стало, что не увижу. Честно говоря, за такое я бы заплатил.

— Нет! — Сусанна сжала кулаки. — Там он придумает что-нибудь, и будет только хуже! Не только мне!

Зря она это, которое в конце. До сих пор режиссер был на ее стороне.

— В таком случае, идите-ка вы оба…

— Пожалуйста! — Сусанна кинулась ему в ноги. — Не выпускайте его, он мне жизни не даст, со свету сживет! Убьет!

— А если снимешься — не убьет?

— Тогда убивать будет поздно.

Калькулятор в уме режиссера громко щелкал.

— Сделаем иначе.

По его сигналу взяли меня в кольцо.

Трезво оценив ситуацию, я попытался протиснуться к двери:

— Пусть остается. Не больно-то надо. А я пошел. До свидания.

Не получилось. Несколько крепких рук вцепились, и через миг обе пары конечностей оказались связанными. Меня переместили на кухню, где складировали на табурет, как чужую посылку. С тем же пиететом.

— Будешь вякать — добавим кляп.

— Спасибо! — Довольная Сусанна бросилась к дверям. — А я за документами…

Ее перехватили так же, как меня. Режиссер приказал команде доставить новую актрису на съемочную площадку и перекрыть пути к бегству.

— Доверимся слову Наташи, до сих пор она не подводила. Все по местам!

До Сусанны начало доходить.

— Нет! — У нее даже голос сорвался.

На крик никто не реагировал, здесь это, как видно, привычное дело. И шумоизоляция в студии — на уровне. А если будут проблемы, в кармане режиссера ждет своего часа визитка с телефоном. Профессионалы.

Одна бровь режиссера поползла вверх:

— Нет? А мне казалось… То есть, вас выпустить? Обоих?

Он знал, куда надавить.

— Не надо.

— Вот и ладненько.

Сусанна прятала лицо от настраивавшейся на нее камеры и бормотала под нос про папу и связи, а я, спеленутый, как буйный грудничок, наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Взгляд бывшей подружки выказывал желание придушить меня прямо здесь и сейчас. Я с ехидной улыбочкой показал ей язык. А глазами — на главную сцену: давай, мол. Ко мне никаких претензий, сама напросилась.

Сусанна болезненно уставилась на то, как экранному напарнику наводили лоск на орудие производства.

— Может, для начала в массовке…

Режиссер едва удостоил ее ответом:

— Не тебе решать. Сцена шестая! Приберите на постели! А новую актрису… как тебя?

— Сусанна. Сусанна Задольская. Задольская, слышите?!

— Отличное имя для титров, само просится на обложку. Звучное и с намеком. Ее вместо Зины.

Внимания на новенькую режиссер больше не обращал, зато обратили другие:

— Чего стоишь? Раздевайся.

Безысходно озираясь, Сусанна принялась разоблачаться. Два представителя околосъемочной братии оказывали необходимую помощь. Заволновалась гримерша, готовя реквизит к очередной схватке с действительностью. На дернувшейся от неожиданности голове Сусанны устроили художественный беспорядок: дескать, прическа все равно растреплется, пусть уж сразу будет пригодна для живописных кадров в нужном ракурсе.

Поняв, что колебаниями от безоговорочного «Не-ет!!!» до «Ничего не поделать» она только мешает слаженной работе профессионалов, Сусанна отдалась неизбежному. Чужие руки четко и быстро освободили ее от ненужного и теперь всеми способами боролись со следами врезавшихся в кожу веревочек.

Странно, но в этой пропитанной нездоровым ажиотажем атмосфере Сусанна вдруг воспрянула духом. С осознанием, что отбрыкаться невозможно, ее кинуло в другую крайность. Казалось, окутавшее новизной невообразимое происходящее — очередная серия в фильме ее жизни, где произошло много не менее небывалого, а произойдет еще больше. «Если нельзя избежать — постарайтесь получить удовольствие от процесса» — говорят циники и американские полицейские. И Сусанна. Когда ее сочный корпус опустился на расстеленный шелк, к ней двинулся партнер по съемкам, брутальный мен с безучастным лицом. В конце трудового дня новая актриса его не волновала и на подвиги не вдохновляла. Зато Сусанна… Ее взгляд замер на середине партнера — чувственно, умиленно, по-настоящему любя, как женщины смотрят на маленьких детишек, прежде чем их приласкать. Режиссера ударило идеей, он выставил указательный палец на облизнувшуюся Сусанну и гаркнул оператору, который не понял жеста или попросту не увидел его:

— Умер, что ли?! Давай! Крупный план!

Съемочная площадка закопошилась — приказ начальника оказался палкой, разворотившей муравейник. На миг всем стало не до меня. Я изогнулся червем, приподнялся с табурета и на связанных ногах проскакал к окну. А как открыть? Единственный инструмент — зубы. Вцепившись ими, я провернул ручку, потянул ее на себя и, когда тело переваливалось наружу, взмолился:

— Откройся родной!

Корабль висел в ожидании этажом ниже, невидимая крыша находилась как раз подо мной. Впустит ли корабль хозяина через верх?

Выбора не было, как и времени на раздумья. Если все пройдет не по плану, главное — не расшибиться насмерть, тогда есть шанс вернуть корабль и здоровье. Если в обратном порядке, то дело затянется на годы. Все это промелькнуло в голове за секунду жуткой невесомости при свободном падении.

Челеста вытаращила глаза — я грохнулся с потолка прямо на постель, едва не раздавив бедняжку.

— Мио Дио… — Она стала развязывать на мне ремни.

Освобожденные руки схватились за «Калашникова».

— Вай ди ла ди нуово? Фар ведерэ кванто стэлле чи соно ин чьело? Вадо кон тэ.*

*(Ты снова туда?Показать им, где раки зимуют? Я иду с тобой)

Настрой напарницы порадовал. Явно хочет со мной.

— Держи. — Я вручил ей карабин.

Корабль поднялся на крышу многоэтажки. Проще, конечно, войти через окно…

Нельзя. Зачем светить нечеловеческие возможности, когда можно этого не делать?

С крыши мы с Челестой спустились на нужный этаж. Звонок, стук, два звонка, два стука и весь цикл еще раз. У меня память хорошая. Лязгнули отпираемые замки — медленно, один за другим. Я стоял сбоку, а перед дверным глазком улыбалась коварная итальяночка, за чьей спиной прятался карабин.

— Вы от кого?

— Она со мной. — Уперев ствол в живот открывшему, я заставил его попятиться в помещение. Челеста прикрывала тыл.

— Не двигаться!

Ошарашенные лица воззрились на меня, стараясь понять, не во сне ли все это. К сожалению, некоторые не поняли слов. Или не поверили.

— Стоять, я сказал!

Легкое нажатие на спуск… Оглушительно громыхнуло, с потолка посыпались осколки люстры и штукатурка. Присутствующие послушно замерли. Как статуи. В самых неестественных позах, теперь безоговорочно поверив в реальность происходящего.

— Запись с камеры — мне, — приказал я.

— Что будешь с ней делать? — полюбопытствовал режиссер.

Вместо ответа я бросил исполнившему мою команду оператору:

— И весь архив. Вообще все, что наснимали сегодня и раньше.

Студия мне откровенно не нравилась, захотелось нанести максимальный урон.

— Не надо, — осторожно вставил режиссер как бы с заботой обо мне. — Тебе не уйти с этим далеко, я уже нажал кнопку. Уходи по-хорошему, пока есть время.

— Архив! — Ствол качнулся в сторону помощника режиссера.

Мне с опаской указали на стальной бухгалтерский шкаф. Стальной шкаф — это не сейф, внутренний язычок замка разлетелся от одной пули. Рядом кто-то сел от неожиданности, многие терли заложившие уши. Мешать мне никто не осмелился.

Прихватив коробку с дисками, махом головы я указал Челесте на дверь:

— Отходим.

Естественно, о лифте даже не думалось, мы понеслись вверх по лестнице. Погони не было, героев в съемочной группе не нашлось, никто не хотел нарываться. Все надеялась на охрану-«крышу». Охрана запаздывала — никто с их точки зрения за несколько секунд подъезд покинуть не сможет, а им еще вооружиться нужно, после чего добежать или доехать, в зависимости от дислокации. Приятно, когда противник тебя недооценивает. Ввалившись в корабль, мы в изнеможении опустились на пол. Глаза Челесты, недавно серые и безжизненные, снова блестели, как угольки в камине. Вот и замечательно. Деятельность — лучшее лекарство от всего.

— О прэзо ун бэлло спавэнто!*

*(Ну и натерпелась я страху)

Бэлло, говорит. Значит, все хорошо. То есть, прекрасно, насколько я понимаю в итальянском.

Часть 5. Главы 3 и 4

Не терпелось рассказать Полине о том, что я узнал и о чем догадался. Это перевернет ее жизнь. В смысле, что возвратит в правильное положение с головы на ноги. Дополнить бы сведения тем, что раскопает сослуживец... Альфалиэль — не бог, он мерзавец, который присвоил полномочия бога. Причем, только права, без обязанностей.

Утро вечера, говорят, мудренее. Вот и проверим.

Корабль стоял в лесу.

— Мэ льай фатта бэлла ма нон вольо риаприрэ уна феррита. Оньюно э фильо делле проприо ационэ.*

*(Ты сыграл со мной скверную шутку, но я не хочу бередить старую рану. Каждый сам кузнец своего счастья. Буквально: каждый сын своих дел)

Мы по очереди приняли душ, смыли грязь последних часов — ту, которую можно смыть. Остальное удалит только время. Когда Челеста, ожидая меня снаружи, мерила шагами полянку, то едва не вляпалась в оставленную каким-то животным лепешку.

— Ке скифо!* — вырвалось у нее. Или что-то похожее.

*(Вот, гадость)

Скифы? Я усмехнулся. Одна из загадок — с нелюбовью к древней истории причерноморских степей — разрешилась.

Сейчас напарница привычно мазалась чем-то в туалете перед отходом ко сну, а я перебирал добытые диски. Техники, чтобы посмотреть, на корабле не было, но обложки говорили за себя. Челеста удостоила трофей косого взгляда и долго морщила носик.

Запись с Сусанной я положил отдельно. Хорошо, если не придется воспользоваться как компроматом, но учитывая ее несговорчивость и изобретательность…

Мозги вдруг заклинило: на втором плане одной из обложек красовалась физиономия Игорехи. Он и здесь успевает?! Я включил телефон и набрал товарища сержанта.

— Не спишь?

— Уже нет. Нужна помощь?

— Ты обошел молчанием одну составную моей просьбы.

Он помолчал.

— О парне, которого похитили? — донеслось тихо.

— Откуда его похитили и за что?

— За дело. — Чувствовалось, что говорить Игорехе не хочется. Зато стало понятно, что он в курсе событий.

— За что его убили?

— Что? — Повисла тревожная пауза. — Убили?

— Я видел труп.

— У меня другая информация. Его поймали и потащили к твоей землянке, а когда поняли, что там занято, отправились к дальней избе.

— Куда? — не понял я.

— Километрах в пяти, если по реке, стоит охотничья избушка.

— Но я видел в воде труп.

Игореха мрачно выдавил:

— Значит, не довезли. По мне, так правильно. А что ты сделал бы с человеком, который спит с твоей невестой, обрюхатил молодую жену… и, возможно, не только ее? И перепортил еще добрую половину девчонок деревни.

— Сильно. Все — один? Ты в это веришь? Может, кто-то оговорил беднягу, а вы…

— Филипп с Антоном своими руками его с Настюхи сняли. А до того — утек, когда застукали сразу с несколькими нашими… и моей. Так что я плакать не буду.

— С твоей сестрой? — уточнил я, вспомнив дикую ссору с Полиной.

— С моей несостоявшейся женой.

— Полина — твоя бывшая невеста? — вырвалось у меня.

Рот захлопнулся, я прикусил язык, но поздно. Медленно растягивая слова, Игореха осведомился с подозрительностью, замешанной на отдающей стальным лязгом опасной жесткости:

— Откуда ты ее знаешь?

Вот же, прищемил больную мозоль или что там обычно прищемляется. Пришлось изворачиваться.

— Заблудился как-то, наткнулся на парня с девушкой, оказались Полина с Филиппом. Они помогли мне с ориентацией в пространстве.

— Она — с Филькой? Где?!

— На окраине деревни.

Игореха растерянно выдал:

— В лесу — вдвоем? Почему?!

— Филипп сказал, что брат просил сопровождать девушку, — прекратил я бессмысленный ревнивый приступ. — Мне почему-то подумалось, что ее брат — это ты.

— Антоха ее брат. С Филькой он не разлей вода.

Помолчали.

— Эккоми.*

*(Вот и я)

В рубке словно цветной фонарик включили. Это явил миру свет воскресший источник оптимизма — обаятельная Челеста. Она увидела, что я разговариваю телефону, ладонь виновато накрыла рот, и легкая фигурка опустилась на другой край постели.

Я продолжил:

— Еще. У меня интересный диск в руках. Не подскажешь, как тебя в актеры занесло?

Игореху взорвало:

— Откуда?! Я весь тираж выкупил и уничтожил! Из-за этой пакости — друг подработать затащил — я невесту потерял! Где ты его достал?!

— Успокойся, где взял, там уже нет. Этот, как понимаю, был последний. И его тоже больше нет.

Уперев в коленку, я переломил диск.

Взгляд машинально упал на следующий. Язвенный кысь, ни крота в твой колодец… Снова знакомое лицо. Вот, значит, на кого ссылалась Сусанна. А я думал, что у нее знакомых Наташ как ворон на помойке.

Сей выкидыш неуклюжего арт-хауза именовался «Студенки». Название — большими буквами на фоне разверзшейся… скажем так, Наташи, той самой, с вечеринки у Раи. Обрамленной… особо выдающимися частями представителей всей творческой группы. Глупо хихикающая мордочка Наташи составляла малую часть композиции, взгляд привлекала не сама Наташа, не ее безумно выпяченная «композиция». В глаза бросалась вторая девушка с той же обложки. Мне она была неизвестна, но яркое запоминающееся лицо неуклонно возвращало к себе из прочих ландшафтов. Я никогда не видел эту девушку, мы никогда и нигде не пересекались, это точно, иначе я бы запомнил. Такие лица не забываются.

Гладкая кожа. Изогнутые крылья бровей. Зовущие скулы. Предупреждающие о жесткой страстности чуть прикушенные губы. Она могла бы стать усладой глаз и тела какого-нибудь султана, ценителя гениальности женской красоты. Глядя в объектив камеры, она мечтала о чем-то подобном — быть царицей любви и повелевать мужчинами, для чего и пользовалась дарованными природой возможностями.

Гибкая спинка. Проворные руки. Жмущиеся друг к дружке вкусные полусферы. И лицо — непохожее на постные физиономии прочих героев, старавшихся изобразить страсть. Или хоть что-то.

Этот диск я отложил к компромату на Сусанну. Пусть полежит. Авось, не пригодится.

Игореха осведомился:

— Я слышал треск. Это он?

— Да. Забудь. Пусть прошлое остается в прошлом.

— Спасибо. — Игореха вдруг приуныл. — Я соврал. Не из-за фильма меня Полина бросила. Из-за паскудника, которым ты интересуешься. Участие в тех съемках… — Раздался звук, будто собеседник сплюнул. — Оно было поводом. Она… Они все в него влюбились. Как такое может быть?

— В жизни все может быть, по себе знаю, — констатировал я, чтобы что-то ответить. — Похоже, парень смышленым был, умел подобрать ключи к женскому сердцу, впечатление произвести, в нужное время нужные слова сказать. Ухаживать, наверное, не забывал. Любовь, ее же надо завоевывать, а потом защищать.

— Все-таки его не убили, — протянул Игореха задумчиво. — Антоха сказал, они раздели его, чтобы не удрал и чтобы помучился. Ну и просто поиздеваться. Простительно же, после всего, что тот натворил?

— А одежду — в реку?

— А его — в сторожку. Привязали, заперли, раз в несколько дней кормить ходят.

— ХодЯТ?! То есть…

— Говорят, что до сих пор ходят. Спрашивали, не изъявлю ли желания показательно наказать или не проявлю ли какой фантазии насчет показать наказательно. Как-никак, я тоже сторона пострадавшая.

— Километров в пяти, говоришь? По течению или…

— Вверх.

— Ясно. Пока.

Палец вдавил «Отбой» и не отрывался, пока телефон не выключился полностью. Я обернулся к Челесте.

Умаявшаяся и успокоившаяся, она спала в своем углу. Правильно, спи, моя маленькая. Пусть тебе снится все самое прекрасное и приятное. Я охраню ажурные переплетения сна от вторжения прокисшей действительности. Любым путем спасу вытканный подсознаньем призрачный мир от угроз и несчастий. Во сне и наяву. Я — твой страж. Твой рыцарь. До сих пор бездарный и неумелый, отныне я изменюсь. Ничто больше не потревожит твой сон. И твою жизнь. Я сказал.

Лев Толстой заметил однажды, что большая часть мужчин требует от своих женщин достоинств, которых сами они не стоят. Может быть. Я не требую от тебя, милая и непонятная итальяночка, ничего сверх того, что ты даешь мне сама, а это столько… Не передать словами. Мне стыдно за себя, неумеющего отблагодарить равноценно.

Я вытянулся на своей половине кровати. Не спалось. Челеста лежала рядом, окутанная невидимыми миражами. Подрагивала во сне. Ее кожа волшебно мерцала и переливалась. По пульсирующей жилке на шее было видно, как бьется сердце — спокойно, дремотно, никуда не торопясь.

Ночь. Будуар ака постель, то бишь кровать. В глазах — звезды. В теле — гармония. В мыслях — ясноокая жрица Альфалиэля, с которой светло. Рядом — та, без которой темно. Вот ведь, ежик мать его бегемотиков. Мне хотелось быть с обеими. Честно. Брысь дурные подозрения — не вместе. Просто с каждой из них.

С Полиной — как ни с кем и никогда. Она — Эверест, на который мне никогда не взобраться своим ходом.

С Челестой… тоже. Она — мой перпетуум мобиле, шило, что не дает почивать на лаврах. Это мой ребенок, о котором нужно заботиться, и мать, которая переживает за каждый шаг. Моя богиня и забавный ручной зверек. Принцесса и просто друг. Друг, за которого в огонь и в воду.

Веки устало закрылись. Злодей Морфей размыл сознание, как чернильную кляксу водой. Перед глазами вставали образы, один другого прелестней.

Челеста.

Полина.

Сусанна. Тьфу, вспомнил на свою голову. Прочь, нечистая.

Сон сняло, как платье куртизанки. Я перевернулся на другой бок. Вот, так-то лучше. Хррр…

Снова разбудило чувство опасности.

— Челеста?

Я отшатнулся. Тонкие руки держали маникюрные ножнички, которые мы купили в Париже.

— Ми скузи, Ольф. О волюто тальяре квесто капеллино…*

*(Прости. Я хотела срезать этот волосок)

Маленький пальчик указал на мое ухо.

Волосок. Я иногда сам срезал. Если вспоминал.

— Не надо. — Я ласково отвел руку с ножницами. — Сам. Потом. Спи.

— Комэ воррэй сапере тутта ла верита ди тэ…* — прошептала Челеста, отворачиваясь.

(Как бы я хотела узнать всю правду о тебе…)

Глава 4

— Одджи э иль мио комплеанно. О венти анни.*

*(Сегодня мой день рождения. Двадцать лет).

Челеста смотрела в потолок и улыбалась.

— И тебе доброго утра.

Она резко поднялась, грациозно влилась в халат и встала передо мной, взбудораженная до непереносимости.

— Венти!*

*(Двадцать)

Последовал указующий удар в грудь и две вспышки растопыренными пятернями.

— Смотреть на тебя? Глаза открыть? Закрыть? Два раза?

— Одджи!*

*(Сегодня)

Непонятным движением Челеста показала на все, что находилось вокруг, и в то же время ни на что конкретно. Чего хочет?

— Хеппи бездей ту ми…* — запела она.

*(С днем рожденья меня)

— Ту ми? — бессмысленно повторил я неправильное окончание песенки, известной практически всем и давно ставшей международной.

— Твенти!*

*(Двадцать)

— Двадцать? Сегодня? Значит, у тебя день рождения? Так чего же молчишь?!

Я схватился за одежду.

— С меня подарок!

Подарок в исполнении владельца корабля мог быть единственным: доставить именинницу туда, куда сама она попасть не в состоянии. Эх, будь у меня такая возможность во времена до Сусанны…

Глупо сожалеть о невозможном. Так подростки смотрят на, с их точки зрения, древних старперов за рулем крутых тачек: «Ну почему они, а не я?! Мне нужнее!!!»

Милостью небес или какими-то неизвестными мне заслугами я стал обладателями тачки, что даже в самых смелых снах не снилась таким завистникам. Возможно, в былые времена на таких же кораблях летали мои предшественники, которых позже назвали богами. У индусов, например, летающие аппараты из легенд назывались виманами, слово обозначало как царский чертог, так и колесницы, на которых путешествовали упоминавшиеся в Ведах арийские божества. В Махабхарате сказано, что вимана Майасуры имела двенадцать локтей в длину и метала пылающие снаряды. В Рамаяне внешний вид воздушной колесницы сравнивается с солнцем и облаком. В «Шакунтале» вимана пролетает сквозь тучи и покрывается брызгами, а посадка у нее настолько мягкая, что пассажир не заметил, как приземлился. Вимана могла домчать владельца «до любой точки земли и неба». От прямых аналогий бросает в дрожь. Виманы имели параллели в греческой мифологии. Взять колесницу Гелиоса, например. У древних германцев упоминается солнечная повозка. Список можно продолжать бесконечно. Значит, были времена, когда хозяева кораблей (или их временные владельцы) не скрывались? Если учесть, что сейчас о них остались только легенды, то «выход из тени» ничем хорошим для них не кончился.

Но меня больше волновали собственные проблемы. Не давал покоя вопрос: что могло произойти с истинными хозяевами корабля, чтобы вот так бросить бесценный аппарат, да еще допустить попадание в чужие руки? Руки бывают разные, и страшно подумать, если бы вместо моих попались недобросовестные или жестокие.

Итак, корабль остался без присмотра — временно или постоянно, не в том суть. Почему соплеменники космического туриста или представители завода-изготовителя не прилетели, чтобы исправить ситуацию, которая может привести к войне за мировое господство и даже к установлению Империи? Почему не забрали, не выкрали, не разбомбили, в конце концов, если по какой-то причине нельзя доставить чужеродный аппарат обратно в привычную для него среду обитания? Почему «защита от дурака» настолько примитивна, что передает управление любому, кто нацепит медальон? Неужели на той планете или в том времени, где и когда сделан корабль, все настолько честны и благородны? Вот бы туда попасть. Как сказал Петька Чапаеву в анекдоте, когда за карточным столом игроки объявили, что «Джентльмены верят друг другу на слово»: «И тут карта мне ка-а-ак поперла!..»

Нет, сказал я себе, когда первая эмоция схлынула и работа мозга вернулась в привычное русло. Не стал бы я там жульничать. А впрочем…

Никогда не говори «никогда» — так гласит народная мудрость. Пока не попробуешь — не узнаешь. Другое дело, что не все в жизни нужно пробовать, о вкусе дерьма достаточно услышать от других.

От глобального мысли вернулись к локальному — к полету-подарку для Челесты. Куда податься: юг, север, запад, восток? В голове все перемешалось и словно бы свалилось в глубокий колодец, ничего дельного не могло выбраться из глубин, отпихивая не менее достойные варианты чудес всего мира. Колодец… из глубин… Есть решение! Солнце-море-горы и прочие пляжи подождут, сегодня удивлю спутницу пещерами. А то, что сам этого хочу — чистое совпадение, так как ныне все будет исключительно ради именинницы.

У местных пещер — имею в виду родные российские, вместе взятые — есть неприятные особенности: одни опасны, поскольку не проверены, другие под замком, а третьи, истинные жемчужины, которым заграничные конкуренты в подметки не годятся, не рекламируются и потому неизвестны. Широко известная в узких кругах Кунгурская превращена в выхолощенный аттракцион, после того как внутренности электрифицировали, а грубые камни, стимулирующие азарт первопроходца, сменили железными лестничками-тропинками с оградой по бокам. Когда первых туристов ползком вводили через дыру с факелами в руках — это было приключение. Теперь на месте узкого лаза — железобетонный коридор с воротами. И везде — провода. Тьфу на них. Хочу жути и мрака, чтобы под ногами осыпалось и хлюпало, с потолка капало, и дух захватывало.

Вспомнились посещенные в детстве пещеры на плато Лаго-Наки. Насколько помню, они закрыты на ключ, а ломать железные двери «для посмотреть» не хотелось.

Но у меня бездонные возможности найти по-настоящему дикие пещеры в любой точке мира. Их тысячи, десятки тысяч, и все ждут, пока появится техника вроде моего корабля, чтобы к ним добраться. А я строю маршрут по известным точкам. Почему?

Стыдно признаться. Боюсь. Теперь, когда весь мир у ног, лезть в неисследованную пещеру, где меня завалит на веки вечные? Увольте.

Мы полетели в Австрию. Во-первых, разница во времени: там еще рано, и если заявится к нам кто-то посторонний, то не скоро. Во-вторых, не сезон: лыжники и сноубордисты только что откатались, теперь съедутся в феврале, если погода не подкачает. Снежные мосты над трещинами в скалах очень тонкие.

Пещеры Айсризенвельт на плато Тенненгебирге — там все именно так, как я люблю: нет электрического освещения, туристы ходят с карбидными лампами. А сейчас нет и туристов. Корабль влетел внутрь огромной каменной полости, дальше мы отправились на своих двоих. В смысле — полезли. Поползли. Где как. Челесту поразила система невероятных залов с переходами. Лед и камень. Дикость и мощь природы, перед которой человек кажется песчинкой. Челеста почти прыгала от счастья, раньше она ничего подобного не видела.

Вот и отлично. Душевные раны лечатся не только временем, но и новыми впечатлениями. И неплохо лечатся, как вижу. Можно открыть клинику: «Избавление от хандры и депрессии в течение суток, результат гарантирован!»

Ну и глупости же в голову лезут. Если что-то открывать, то масштабное, чтобы вылечить сразу всех. «По щучьему велению, по моему хотению, пусть отныне все будут счастливы!» С моими новыми возможностями — почему нет? Приходите, желающие…

Но кто мне даст общаться с хандрящими? Едва проявлюсь для мировых спецслужб — и поминай как звали. Простите меня, болеющие и умирающие, не в том мире вы заболели, не в то время. Впрочем, время ни при чем. Всегда и всюду открытия, направленные на счастье людей, отбирались сильными для собственного блага и для поддержания своей власти. Не хочу, чтобы повивившимися у меня возможностями кто-то воспользовался для корыстных целей. Еще больше не хочу, чтобы корабль перешел в чужие руки, оставив меня в клетушке с решеткой или в палате с ватными стенами. Или, что совсем для меня неприемлемо, с пулей во лбу.

Я выбросил лишнее из головы (пока там не завелась та самая пуля) и начал объяснять:

— Залы пещеры названы в честь героев скандинавской мифологии: зал Гимира, занавес Фригги, комната Одина…

Можно было говорить табуретке, эффект тот же. Зато я напомнил эти занимательные факты себе. Не все из памяти выветрилось с получением пространственного всемогущества. О чем я писал на работе, приглашая туда туристов, теперь открыло для меня свои двери. Причем, все.

Ненадолго. Когда стало совсем светло, гул приближавшегося вертолета заставил срочно убираться с закрытой, как думали господа из Зальцбурга, территории. Пусть продолжают так думать, мне так спокойнее.

— Что еще хочешь посмотреть? — Я прокрутил глобус перед Челестой. — Сибирь? Байкал? Чукотка? Алтай? Кавказ? Все что душа пожелает. Что хочешь? Вот ю вонт?

*(Что ты хочешь?)

— Ай вонт… Вольо прэндэрэ ун кафэ. Кафэ ми пьяче мольто. Сэнца кафэ соно комэ ун паццо э о маль ди тэста.*

*(Я хочу… Хочу выпить кофе. Я очень люблю кофе. Без кофе я просто безумная, и голова болит)

Повторенное несколько раз слово полностью соответствовало нашему, даже ударение совпало. Скажем, русское «кофе», по мнению филологов долго сохранявшее мужской род от старого «кофий», больше похоже на итальянское, ведь, как я понял, итальянцы всегда выделяют второй слог от конца. Кроме знакомой мне «феличиты». Последнее легко объясняется поговоркой «в семье не без урода», то есть, в моем случае, «в правиле не без исключения».

Что ж, в кафе, так в кафе.

— Легко!

Весь шоколад для тебя, дорогая, как говорят совсем не о шоколаде. Хотя шоколадные изделия в это понятие тоже могут входить. Во времена моих дедушек формулы щедрости были более романтичными: Луну с неба, златые горы к ногам. Разница в том, что предки ограничивались обещаниями, а молодежь нового века может исполнить угрозу дословно. А если взять некую конкретную личность, которой почему-то особенно повезло…

Я щелкнул пальцами жестом фокусника.

— Оп!

Вертолет как-то сразу оказался внизу и исчез вместе со снежными вершинами.

— Ун кафэ… — Веки Челесты мечтательно прикрылись. — Ме ло манка.

*(Кофе. Мне его очень не хватает)

— Си-си, меломанка, скоро прибудем. И с музыкой кафе найдем, обещаю.

Взлет не чувствовался, корабль избрал щадящий режим. Или не корабль, а я, с некоторых пор решивший быть благородным джентльменом.

Из денег у нас были только рубли в скудном количестве, оставшиеся со времен побега, и мы мчались назад в Россию. Для форсу, чтоб не ударить в грязь лицом и порадовать спутницу, я выбрал столицу — дорогую нашу Москву (ну очень дорогую). Предварительный демонстрационный облет впечатлил Челесту. Я сам удивился, как огромен и могуч город с высоты птичьего полета. Одно дело смотреть на здания снизу или с несусветной выси облетающего город лайнера, и совсем другое — вот так, совершенно без цензуры, заглядывая в любой двор и любую форточку. Целый мир, который постепенно открою для себя. А может, и не только для себя.

Корабль снизился до безопасного минимума.

Меломанка, говорит? Кафе и музыка вместе называется караоке. Пока напарница переодевалась из камуфляжно-походного в выходное, я ориентировался по вывескам. Ночные заведения отпадали по причине времени дня, сейчас необходимо что-то круглосуточное. Есть! Близко не подлетишь из-за проводов и рекламы, пришлось изучить настенное расписание из бинокля. Открывшаяся дверь, из которой вышел мужчина, подтвердила, что кафе работает. Посетитель был одет прилично, не шатался. По большинству параметров местечко устроило.

Я провел ревизию средств, лежавших в кармане со времен, когда пришлось податься в бега. Негусто. Максимум, на один раз демократично покушать. Сейчас большего не требовалось.

Челеста появилась из туалета переодетой в платье из молний. Она выбрала формат «мини»: от подмышек и до такого предела в верхней части бедер, который ничего не показывал, но казалось, что вот-вот покажет. Наверное, она удаляла молнии снизу до тех пор, пока не пришлось вернуть одну на место, чтобы провокация не превратилась в пошлость.

Довольная фигурка прокрутилась передо мной в требовании восхищения и поклонения, глазки лучились.

— Экко бэль э фатто!*

*(Вот и готово)

Ах, паршивка. Больше подходило «шалунья», «прелестная озорница» или, в конце концов, «приятная особа, которая знает себе цену», однако я предпочел именно то, что сказал. Причина: помимо нервирующего размера платья — специально сотворенные в нескольких местах разрезы, которые подчеркивали отсутствие белья. На современный взгляд — ничего неприемлемого, самое нескромное прикрыто, но общий вид…

— Нон ти пьяче?*

*(Тебе не нравится?)

Из глаз едва не ливануло, на лице собрались тучки, заморосило. Пришлось вымученно улыбнуться:

— Сойдет.

Если отрешиться от комплексов, без белья платье действительно сидит и смотрится лучше, а что для девушки может быть приятнее?

До сих пор, если в моем обществе какая-нибудь особа вела себя вызывающе (имеется в виду одна совершенно конкретная любительница силикона) — например, танцевала на барной стойке, пока лифчик изображал над головой лопасть пропеллера — я был спокоен: она сама отвечала за свои поступки. Мое дело — присутствовать в качестве мебели и развлекать, когда ее собственная фантазия иссякнет. Сейчас было иначе, Челеста — гостья и подопечная. Если что-то случится, отвечать и действовать мне.

С другой стороны, обладателю корабля бояться чего-то не пристало. Я взял напарницу за руку.

— Пошли.

Спускаться пришлось через крышу и чей-то подъезд, иначе никак. Фейс-контролем в данном заведении не пахло, внутри было пустовато, из множества диванов со столиками занятыми оказались только два. Со сцены неслось:

— …имирский централ, ветер северный…

Сначала Челеста напряглась, шаг стал нетвердым, рука вцепилась в мою, как в последнее спасение. Впрочем, почему «как»?

Мы заняли диванчик с другой стороны от компаний, по которым чувствовалось, что отдыхают они чуть ли не с прошлого вечера. Стеклянный столик перед нами был пуст — ни меню, ни даже рекламы. Официанта не видно, к стойке идти не хотелось, чтобы не бросать Челесту. Она чувствовала себя не в своей тарелке — незнакомая обстановка, чужие люди, иной язык… Даже песни другие.

— …но не очко обычно губит… — с надрывом уходил в хрип молодой человек моего возраста, уставившись со сцены на новую посетительницу.

Обе компании — одна смешанная, вторая чисто мужская — тоже не спускали с нас глаз, и кроме любопытства в них проглядывало нечто большее. Я их понимал. Обычно декольте находится сверху, а откровенный разрез итальяночки почти полностью открывал вздернутую грудку снизу. Садясь, Челеста для удобства дополнительно вжикнула в районе копчика, отчего со стороны казалось, что платье развалилось на куски. Щелочки на талии, обнажавшие правду об оставленных дома трусиках, заставляли смотреть туда, где это демонстрировалось еще лучше, а обе компании сидят напротив, а у Челесты ножки худые… Появился официант, над нами нависла сонная физиономия:

— Сейчас только по остаткам или сэндвичи.

— Че ун ристрэтто?* — перебила Челеста.

*(У вас есть кофе «ристретто»? (самый крепкий из существующих кофе))

Официант долго смотрел на нее… точнее, в нее, так как поднять глаза до лица, как большинство присутствующих мужчин, был не в состоянии, и обратился ко мне:

— Итальянка, что ли? Из кофе есть черный, три в одном, зерновой, со сливками…

На стол легло меню. Названия блюд дублировались по-английски, Челеста впилась в них глазами, быстро пролистываемые страницы погнали ветер. Хмурый официант продолжил:

— Из имеющегося могу предложить…

Челеста отложила меню.

— Ун эспрессо, пер фаворе. Нон. — Ее рука резко поднялась, большой и указательный пальцы изобразили направленный в потолок пистолетик. — Прего ми порте дуэ.*

*(Эспрессо, пожалуйста. Нет. Принесите для меня два, пожалуйста)

Жест вогнал меня в ступор, но официант, как ни удивительно, все понял.

— Два черных кофе. А что поесть?

— Ням-ням? — перевел я для Челесты на международный, как его понимал, одновременно похлебав у рта воображаемой ложкой.

Челеста замотала головой. Отлично, хочет просто попить кофе. Говорю же, чудо, а не спутница. С моими финансами — то, что надо, ведь при моих возможностях другая бы…

— Пока ничего, — сказал я. — Если что — позже.

Через несколько минут официант принес заказ, я сразу расплатился. Неприятности начались, как только поднос коснулся стола. Нос Челесты затрепетал, лоб сошелся в задумчивости. Она сделала глоток…

И поперхнулась.

— Нон э ун кафэ. — Челеста жутко сморщилась, словно кофе разбавили уксусом. Напиток был брезгливо отодвинут подальше. — Квелло е аква спорка.

*(Это не кофе, на вкус это грязная вода)

— Не нравится? — Я отпил из своей чашки. — Вроде нормально. Если хочешь получше, нужно идти в дорогой ресторан или в специализированную кофейню.

Мимо нас прошел к своему столику парень, только что отходивший к стойке.

— Коза че?*

*(Что это?)

Челеста опустила взгляд в район своего живота, точнее на растянутый бедрами низ платья, где в середине тугого «гамака» перекатывалась записка.

Я быстро нашел взглядом парня. Поняв, что раскрыт, тот виновато развел руками; последующие жесты рассказали, как моя девушка подавала ему знаки глазами, потом его правая ладонь прижалась к сердцу, и завершил пантомиму извиняющийся наклон головы.

— Ольф, си пуо проварэ ун альтро посто?

*(Можно сходить в какое-нибудь другое место?)

— Не понимаю, но если хочешь остаться, то без меня. Предпочитаю найти место покультурнее. — Я поднялся и галантно протянул руку даме. — Предлагаю пойти в хорошее кафе с живой музыкой, меломанка.

Нас проводили удрученные мужские и довольные женские взгляды.

Пробираясь через подъезд на крышу, Челеста затараторила:

— Нон ми пьяче квелло ристорантэ. Анке ла музика э мольто страна.*

*(Мне не понравился тот ресторан. И музыка осень странная)

— Именно — ресторан. Сейчас поищем.

С живой музыкой вышел, как говорится, натуральнейший облом, в такое время даже без музыки работало, в лучшем случае, каждое десятое заведение. Когда мы устали всматриваться в здания и вывески, я остановил корабль вблизи первого же ресторана, который устроил демонстрируемой роскошью. Как понимаю, это один из лучших, а во внеурочное время, как сейчас, сюда можно прийти без бронирования. И пусть обед здесь мне не по карману (если не брать чужого, а после случая с парижским политиком я воздерживался от несвязанного с выживанием криминала), но имею же я право угостить чашечкой горячего напитка симпатичную спутницу? На пару чашек должно хватить, а кутить я не собираюсь.

Мы снова переоделись. В самое лучшее, что было. Пусть штопанное, зато чистое и не мятое. Пусть не по сезону, а наплевать. Не замерзнем, если прошмыгнем опрометью, и если красное платье Челесты, выглядевшее как вторая кожа, не выкинет от напряжения новый фортель. Мои кроссовки не слишком гармонировали с вечерним нарядом спутницы, но рубашка над джинсами это немного компенсировала. Переживем. Мы переглянулись со сдерживаемым смехом, я предложил даме руку, мы вошли.

Интерьер ошеломил, для меня это было как в сказку попасть. Челеста, глянув в меню, сразу ткнула в напитки:

— Ун каппуччо, пер фаворэ.

*(Капуччино, пожалуйста)

— Правильно говорить — капуччино, — поправил я итальянку и обернулся к курсировавшему поблизости приносителю счастья: — И мне.

Официант, лощеный хлыщ в белой сорочке, смерил нас взглядом, и примерно через час требуемое оказалось на нашем столе.

История повторилась: ожидание блаженства, глоток, выпученные глаза, отставленная нетронутая чашка.

— Не любишь кофе? Так бы сразу и сказала, чего выпендриваться? Учту на будущее. — Я бросил официанту: — Чай синьорине.

Ее кофе я выпил вслед за своим и сделал это, надо заметить, с большим удовольствием.

Официант принес чай. Нос Челесты с предвкушением двинулся к чашке… и замер на полпути. Уголки рта опустились, взор потускнел, как лампочка на двести двадцать вольт на территории Америки.

— Ун тэ?

*(Чай?)

— Ти.

*(Чай)

Чего ей еще надо? Горячего шоколада в постель? Не понимаю. Не любишь кофе — не заказывай. В следующий раз пресеку, если решит повторить номер. Еще и от чая мордочку воротит.

Кстати, за последнее время я обнаружил еще несколько особенностей, для моей напарницы вполне естественных. Для меня — не очень. После того, как накормили, она не привыкла говорить «Спасибо», зато чихание встречала возгласом «Феличита!» Любопытно, кому желалось счастье — отчихавшемуся или окружающим, чтобы не заразились вылетевшими микробами?

Или вот такая особенность, тоже отнесенная мной к разряду национальных: Челеста не удивлялась и не противилась откровенному разглядыванию с ног до головы, считая чем-то нормальным. Меня это бесило. Рядом с ней нахожусь я, и любому разглядывальщику, если не извинится, по негласной традиции следует намять физиономию…

Еще — она улыбалась всем посторонним, с кем встретилась глазами. Дикое и опасное качество. У нас это называется заигрыванием и в неправильной компании ведет к печальным последствиям. В караоке чуть не привело. Окажись там люди другого сорта или на стакан пьянее…

Челеста зачем-то удваивала «да» и «нет»: си-си, но-но. Так и хочется добавить: правда-правда. Не из одного ли источника все эти пока-пока и чмоки-чмоки?

Желая изобразить, что ей все равно, она два-три раза проводила тыльной стороной ладони от шеи к подбородку. Комментариев не будет, у нас тоже непонятных жестов с избытком.

Чай остывал, мы сидели молча. Переборов злые чары какого-то несбывшегося желания, Челеста воздела глаза к небу и взялась за чашку. Нет, желания не закончились, чашка осталась нетронутой.

— Си пуо ми ординаре ун бикьерэ ди вино?

*(Возможно заказать мне стаканчик вина?)

Ударение не наше, но, кажется, просит вина. А деньжат кот наплакал, только на кофе, не больше. Вот же блин точка ком. У напарницы день рождения, а я? И это после всего, что по моей вине свалилось на бедняжку.

— Прости, мы обязательно закажем, но не в этом заведении. После. Не здесь. Но хиа.*

*(Нет здесь)

Поняв, что ничего другого не предвидится, Челеста принялась хлебать чай. «Обед» завершился скомкано. Я расплатился, отдав официанту почти все кровные.

Погода баловала, на улице стояло бабье лето. Мы без проблем вернулись на корабль и полетели в заМКАДье. Глаза выискивали речку, где можно набрать камней. Камни оказались последним звеном в цепочке размышлений на тему «как добыть денег, не наступая на горло совести». Честно заработать — не вариант, хотя хитрые извилины вываливали некоторые специфические идейки, либо вовсе экзотические. В основном, корабль фигурировал в них в качестве транспортного средства. Я представлял, как беру в аэропорту опоздавшего пассажира и доставляю на улетевший самолет, сразу на борт. Разве люди не заплатят за такой аттракцион? Одна из проблем (пожалуй, главная) — как войти в салон летящего лайнера, не вызывая паники и подозрений. И пассажир, к сожалению, не станет молчать о произошедшем. Чудо — оно и есть чудо, даже если не чудо.

Работать обычным такси, пассажирским или грузовым, не получится — клиенту нужно знать, на чем он или его груз поедет. Фантазия работала дальше. Например, можно, обнаружив сверху пожар или наводнение, за плату спасти особо ценное имущество. А если владелец чересчур богатый, предварительно можно самому же поджечь или затопить... Нет, это не мое, мне хочется честных денег. За спасение получают зарплату спасатели, пожарники и врачи, а если у кого-то появилась возможность сотворить добро, нужно делать это бесплатно. Оттого я не верю в экстрасенсов.

Но делать добро тоже не стремлюсь. Начни я спасать каждого, кто по собственной дурости свалится с горы или в ледоход оторвется и уплывет в открытое море на льдине — останется ли время на что-то еще? Говорят, люди приходят к благотворительности с возрастом. Наверное, я еще не повзрослел.

— Понимаешь, Челеста, — по пути рассуждал я, — можно взяться перевозить посылки с континента на континент, но кто мне их доверит без выяснения, каким средством транспорта воспользуюсь? И — к вопросу о документах. Кто поверит мне на слово?

Из-за последнего пункта все легальные виды заработка отпадали. Оттого мысль постоянно возвращалась к крамольному намерению эксплуатировать эксплуататоров, то есть грабить награбленное, как мы делали в Париже.

Где найти воров, которых не посадили? Казалось бы, ответ на виду: достаточно залететь в любой поселок с тройной охраной. Честный человек тратить столько денег на свою безопасность просто не сможет. Но совесть не давала покоя. Даже если телевизор раструбил, что кто-то — последняя сволочь, как узнать, что материал не проплачен конкурентами или завистниками? Не хочу ошибиться, хочу знать наверняка. И грабеж, который выглядит как грабеж — фу, что за манеры, поручик?

Можно полетать над злачными местами, отследить перемещения наркоманов и подловить наркодилеров. На это нужно время. Оттого беспроигрышным вариантом показались гаишники. Когда никто не видит, многие из них с удовольствием отправляют штраф мимо кассы. Условие «никто не видит» в моем случае легко обращалось к собственной пользе: достаточно найти прячущийся в кустах экипаж, дождаться «случайного» попадания денег в машину, и можно действовать. Глас с неба подкрепят падающие камни. Один большой камень, высотой выше клиренса, уронить перед машиной, а второй сзади, чтобы утихомирить особо прытких. Можно и на ногу, если попадется кто-то нервный. Наверное, достаточно, чтобы упало рядом, особенно если с намеком, что следующий «снаряд» не промажет. Понятливость и покорность обстоятельствам, замешанная на праве сильного, у коррупционеров в крови. Если все пройдет как надо, люди от моих действий не пострадают, машина останется цела, только настроение взяточников испортится от потери «заработка». Главное, не попасть в поле зрения камер наблюдения, иначе в мире такой шухер начнется…

Внизу выплыла во всей серой красе стройка с заготовленной для чего-то горой нужных мне валунов и булыжников. Возьму отсюда, авось от нескольких камней не обеднеют. Поиграю с первым попавшимся нечистым на руку экипажем, прикажу оставить левую выручку под одним из свалившихся с неба «метеоритов», пусть потом доказывают друг другу, что им не пригрезилось. Бес попутал — бес и забрал. После такого происшествия кто-то из них, возможно, даже в церковь пойдет, исповедоваться и менять жизнь к лучшему. Впрочем, горбатого могила исправит.

Рекламная растяжка поменяла планы. «Срочная доставка по городу»! Доставка! А что, если…

Как частенько у меня бывало, мышцы опередили мысли, и повинующийся рычагам корабль уже мчался вдоль улиц в поисках чего-то подходящего.

Я прирулил к пиццерии, где на вывеске красовался довольный армянин, для простаков изображавший итальянца, и присутствовало слово «доставка». Кавказцы обычно терпимее к проблемам с документами, у самих такое случается сплошь и рядом. Выйти пришлось за находившийся рядом цветочный киоск, над которым завис корабль, это было единственным подходящим местом на улице, чтобы припарковаться. Жутко пахло аммиаком, стенку киоска подпирали штабеля пустых ящиков. Они и помогли остаться незамеченным. Челеста осталась ждать.

Сразу от двери шагнув к стойке, я спросил стоявшего за кассой парня:

— Хозяин здесь?

За его спиной из-за ширмы появилось еще двое, позади за столиками напрягся народ. Появление неизвестного с требованием начальства встревожило работников и посетителей, их взгляды добило то, что держали мои руки. Весь план насмарку. Мне совершенно не хотелось привлекать внимания. Придется играть в открытую.

— За хозяина — я, — сказал один из тех, кто появился за кассой. — Чего надо?

Чувствовалось, как сзади поднялись из-за столиков отнюдь не доброжелательные фигуры. Меня брали в кольцо.

— Вам нужны быстрые курьеры, — заторопился я. — Есть предложение. У меня сейчас нет документов, они на оформлении, также нет залога, кроме, вот, охотничьего карабина. — На стол грохнулась завернутая в камуфляжную куртку «Сайга». — Зато есть изумительная возможность быстро перемещаться по городу. Я готов выполнить несколько заказов.

— Не интересует.

— А вы подумайте. Возьмусь развезти в три раза больше, и если хоть одну заявку не успею, то денег не надо, а залог останется вам.

Я рассчитывал именно на корысть. Не сработало. Тот, что «за хозяина», повторил:

— Не интересует. Забери это со стола.

Меня стали выжимать на улицу. Кажется, здесь решили, что им подбрасывают криминальный ствол.

Я сам виноват, мог предусмотреть.

— Ухожу, но вы прогадали. Жаль, что у меня нет другого залога. Без залога же не доверите? Ладно, пойду к конкурентам.

На улице один из подталкивавших остановился рядом.

— Если есть ствол, зачем крохоборничаешь? Не стыдно?

Парень был чуть моложе меня, темноглазый, черноволосый, с характерным носом, свойственным кавказским нациям. Рядом с нами торопились по своим делам прохожие, на нас никто не обращал внимания. Пока. Человек с оружием, пусть оно завернуто в тряпку, рано или поздно бросится в глаза. Мне следовало убираться подобру-поздорову.

— Следую заповедям «не убий» и «не укради». — Я собрался уйти.

— Тоже верно. А что, правда сможешь быстро попасть на другой конец города и вернуться? Как насчет слетать за час до Теплого стана и обратно?

— Сорок минут.

Ответ произвел впечатление.

— Сделаем так, я дам адресок в том районе, недалеко от метро, отвези девушке цветок. Если через сорок минут будешь здесь, получишь сотню зеленью. Залог оставлять не надо, но если через час тебя не будет, залог станет моим, и мне придется тебя найти, чтобы забрать свое. Если искать придется долго, набегут проценты. Хорошие условия?

Я без колебаний пожал протянутую руку. Парень зашел в соседний киоск, через минуту в моих руках оказались роза и адрес.

— Я Арсен. Тебя как звать?

— Правду не скажу, а врать не хочу. И встречное предложение: если управлюсь за полчаса, сумма удваивается.

Темные глаза Арсена глянули на меня как на кретина, но с уважением.

— В три раза, — спокойно объявил он, перебивая ставку. Уголки губ смеялись. Взгляд не сползал с карабина, а в голове, наверное, строился план, как меня потом отыскать.

— И бутылка хорошего вина, — добавил я.

— Заметано. Ну, Курьер, время пошло.

Его взгляд опустился к наручным часам, я воспользовался отвлечением внимания.

— Эй, Курьер, там нет прохода! — донеслось вслед, когда я исчезал за киоском.

Часть 5. Глава 5

Все прошло отлично, кроме последнего этапа. Времени предприятие заняло минут двадцать, в основном оно ушло на поиск нужного адреса и беготню по этажам. Роза была передана симпатичной девушке, открывшей дверь, через минуту вернувшийся корабль завис около пиццерии… и не смог найти места для посадки. Перед заведением толпились все ранее находившиеся внутри черноволосые посетители, и не только они. За киоском наблюдали, за прочими окрестностями тоже.

Оставлять свою «прррелесть» с итальянкой где-то далеко было страшновато. Мы снова зависли над киоском. Челеста получила в руки «Калашникова». Я указал на ожидавший народ:

— Если что, не стесняйся, защищай меня как последнюю надежду, что в твоем случае совсем не гипербола. Только не насмерть, а то кораблик не вылечит.

На этот раз я выпрыгнул на другую сторону цветочного павильона, прямо на асфальт перед собравшимися. От меня шарахнулись, кто-то посмотрел на верхние этажи припиравшей заведение пятиэтажки, кто-то — просто вверх. Те, кто не суеверный, взглядов не отводили и молча взяли меня в кольцо. Вперед вышел Арсен.

— Как?! — Чувствовалось, что за ответ он сейчас отдаст все. — Гаянэ прислала фото, ты был там пять минут назад.

— Условия выполнены, жду оплату. Желательно в рублях.

— Без проблем. Пацан сказал — пацан сделал.

Под присмотром множества глаз в мои руки перекочевали перевязанная банковской резинкой пачка и темная бутыль без этикетки.

— Что за вино? — Не люблю сюрпризы.

Арсен расплылся в улыбке:

— Не вино, а сказка! Лучшее из домашнего, родители прислали, сами делают. Попробуешь, потом еще придешь.

Заговорил тот, что «за хозяина»:

— Беру на работу. На особых условиях. И тут еще люди хотели потолковать кое о чем…

— Простите. — Я прижал занятые добычей руки к груди. — Со всей душой, но у девушки день рождения, срочно нужно поздравить. В следующий раз — непременно. Можно мне с собой еще одну пиццу и бутылочку лимонада? Сколько с меня?

— Э-э, забудь. От заведения.

Заказанное мне вынесли в пакете, туда же я опустил деньги и вино.

— Приходи, поработаем. — «За хозяина» протянул визитку. — Если что, звони. По любому поводу. Короче, не теряйся.

— Договорились.

Человек, до сих пор отслеживавший пространство сзади киоска, сейчас стоял рядом. Отлично, а то мне казалось, что ждать придется.

Когда я бегом помчался за цветочный павильон, сзади громыхнул топот бросившихся вдогонку — не потому, что хотели задержать, а просто не понимали, что я творю. И не поймут. Когда три человека остановились, глупо озираясь на пустом провонявшем пятачке, я уже командовал «Взлет!»

Куда теперь? Все просто. Если мы были на Эйфелевой башне — как не посетить Останкинскую?

Челеста разглядывала квадратную коробочку.

— Пицца?!

— Си, Челеста, как же ты проницательна. На коробке по-итальянски написано.

Открытая крышка вызвала недоуменный взгляд:

— Аллора соно папа. Квестэ пицца американа. Ма пицца американа э комэ ба-ла-лай-ка итальяна.

*(Тогда я Папа Римский. Это пицца по-американски. Но американская пицца это как итальянкая балалайка)

Судя по услышанному, такой пиццей ее папа в Америке угощал. Правда, при чем тут балалайка, я не понял. А-а, балалайка итальяна — гитара! Шутит, наверное. Пицца под гитару… Романтичненько. Но сейчас я устрою такую романтику, какая ни американским пиццам, ни итальянским балалайкам не снилась.

С вином, лимонадом и пиццей мы высадились на такой высоте, где просто появиться страшно. Эйфелева башня, говорите? Вы не стояли на решетчатой площадке для ремонтников, куда выход только с лестницы через лифт для обслуживающего персонала. Почему-то в корабле на большей высоте страшно не было, а здесь…

Челеста схватилась за меня, начисто забыв про пиццу. Каблуки соскальзывали в дыры между арматуринами, куда легко проваливалась вся нога. Дунуло так, что моей спутнице пришлось подхватить низ красного платья, оно не просто грозило задраться, а его рвало изнутри восходящим потоком. Резкий порыв унес пиццу в красивый полет вверх, словно птицу. Там птица-коробка расправила крылья, нагадила четырьмя сортами сыра и отправилась следом. Обойдемся. Я открыл бутылки.

— С днем рождения!

— Чин-чин!

Бутылки звякнули боками, мы приложились к горлышкам. Моя посудина была с лимонадом, так как я за рулем, в самом невероятном смысле этого выражения. За таким рулем, что ой-ой. Нельзя терять бдительности.

Внизу расстилалась Москва.

— Дарю! — Царским жестом я обвел просторы. — Можешь любоваться, только руками не трогай.

Челеста, насколько показала жизнь, придерживалась того же правила в отношении меня и себя.

Домашнее вино оказалось крепким, Челесту пробрало. Продышавшись, она объявила новый тост:

— Верра иль ностро джьорно! (Наше время придет. Или: будет и на нашей улице праздник)

Звон бутылок — и мы снова отпили. В стальной конструкции ревел ураган, сдувая нас к чертям собачьим. С такой силищей проходилось не просто мириться, а подстраиваться, иначе действительно сдует. Без корабля я пока летать не умею. В смысле, что не умею летать управляемо.

Вокруг выло и стонало, мы поочередно отхлебывали, я обнимал прижавшуюся ко мне Челесту за талию… Феличита.

— Нон вольо риторнарэ а каза, вольо прэндэрэ иль воло кон тэ. — Челесту пробило на разговоры. — Сэ бизоньа партирэ рер пьянэта альтра — прэго.*

*(Не хочу возвращаться, хочу улететь с тобой. Если понадобится лететь на другую планету, я готова)

Приходилось кричать друг другу в ухо. Нет, все же здесь совсем не романтическое место. Изначально у меня сама собой возникла подспудная мыслишка о поцелуе, но она сгинула от простого соображения, что если вдруг повторю подвиг коробки с пиццей-птицей, то облегчусь отнюдь не сыром и тестом.

— Хватайся за меня! — сообщил я прижавшемуся к губам маленькому ушку.

Возвращение вышло похожим на парижское: Челеста висела у меня на спине, обнимая сзади за шею (в одной руке заодно удерживалось вино), ее тыл так же, как на Эйфелевой башне, сверкал, показывая прошлому все, что о нем думает (злой ветер все же задрал платье), а я с приятной ношей и своей бутылкой в одно невероятное движение влетел в теплый уют корабля. Теперь, после прыжка через жуть, можно было поцеловаться.

Челеста руководствовалась другими соображениями. Она уселась на полу, привалилась к будуару и вытянула вперед прямые ноги. Покачивая ступнями и прихлебывая из бутыли, Челеста продолжила непонятную тираду «за жизнь».

— Ми авэванно пер нулла...*

*(Меня ни во что не ставили)

Тоскливый взгляд переползал с меня на бутылку и обратно. Неприятное сравнение.

— Адессо ми анно пер морто. А ке скопо ди риторно?*

*(Сейчас меня считают мертвой. Зачем возвращаться?)

Кажется, что-то про Одессу говорит. Хочет в Одессу? Нет, милая, не сегодня, для столицы юмора сейчас нет ни денег, ни настроения.

— Давай погуляем, — сказал я.

Поступившее от меня предложение приняли беспрекословно. Еще бы, если ни бельмеса не понимаешь.

Парк Горького отпугнул количеством народа, и я уже почти выбрал дебри Измайловского, над которым мы как раз оказались, но тоже передумал. У человека день рождения, нужно дарить новые впечатления. К тому же, платье, которое ей так нравится — его же нужно кому-то показывать, иначе — в чем смысл?

Пойти в какой-нибудь клуб? А если что-то произойдет, и потребуются документы? В музей? Не тот настрой. И у Челесты что-то слишком ноги подкашиваются. Не крепковато для нее винцо? Хотя, чтобы свалить итальянца, это надо постараться, у них вино входит в каждый обед и ужин неотъемлемой частью — как у нас «третье», то есть чай или компот. Потому даже машину водить разрешено с достаточным количеством промилле.

Мы вышли к набережной. Лучше просто пройтись по центру столицы, чем специально что-то придумывать. По пути само придумается. Мы шли в обнимку, Челеста что-то лепетала, иногда прикладываясь к бутылке. Я наслаждался жизнью. Солнце… Родина… Опять же — ладонь на чудесной талии… Красивая подружка и свобода, помноженная на всемогущество — что еще нужно мужчине?

Главная мужская радость — дарить радость женщине. Я дарил. И ее принимали. Тоненькая смугляночка светилась счастьем, мне на плечо то и дело клонилась ее головка, лепет становился все тише. Наконец, Челеста полностью умолкла, дальше мы шли в тишине. Хотя, какая тишина в центре Москвы?

Челеста вдруг встрепенулась:

— Ольф, о урдженца ди фарло…*

*(Мне срочно нужно сделать это…)

Ее бросило к бетонному парапету, она перегнулась…

Прохожие недовольно качали головами либо делали вид, что не видят. Я уныло стоял рядом. Челесту рвало.

Поднесенная к носу бутыль, которую подружка в одиночку уговорила почти на две трети, все расставила по местам. «Лучшее из домашнего», «Не вино, а сказка». Внутри оказался коньяк. Хороший домашний коньяк. «Попробуешь, потом еще придешь…»

Не приду. Даже в желании удружить надо предупреждать, иначе вот такое случится. И на работу туда не приду, иначе живым не выйду. Пусть те люди, которые хотели со мной о чем-то поговорить, строят планы без моего участия.

Визитка «за хозяина» отправилась в речные воды.

Что-то Челеста долго телится.

— У тебя все в порядке?

У нее все было в порядке. Тело висело на парапете, руки и ноги безвольно болтались. Челеста спала.

— Горе ты мое. А ну, поднимайся. Пошли отсюда!

Слова были бесполезны. Подействовали только хлесткие пощечины, и то не до конца. Поднятый организм отказывался держаться вертикально, нужно было поддерживать, а иногда подхватывать полностью. Неподалеку сверкала рекламой международная сеть бесплатных туалетов, прикрывавшаяся продажей гамбургеров. Втолкнуть подружку в дверь с женским значком я не рискнул: вдруг заснет или, того хуже, начнет буянить? Пришлось вторгнуться в отделение для мужчин.

— Простите…

Затолкав кучерявую головку под кран умывальника, я включил ледяную воду. Мужики, использовавшие в это время расположенные по соседству писсуары, понятливо кивали: дескать, молодо-зелено, пить не умеют, а берутся.

— Нон токками! Змэттила!*

*(Не трогай меня! Прекрати!)

Едва подопечный организм стал оказывать сопротивление, я потащил его обратно.

— Теперь твое дело дойти. До корабля далеко, несколько километров. Главное, продержись!

Не продержалась. Последнюю сотню метров я нес безвольное тело, а когда до корабля было рукой подать, пришлось ждать, пока исчезнут любопытные и сердобольные прохожие. И вообще любые прохожие в пределах видимости, кто мог бы обратить внимание на наглый переход встречной парочки в другое измерение (или как бы они там это назвали) и поднять ненужный шум.

Наверное, корабль привел бы Челесту в порядок. Едва люк за нами затянулся, я уложил бедовое создание на кровать и задумчиво потеребил медальон. Потеребил-потеребил, да оттеребил в сторону, от греха подальше. Не тот случай.

— Но… Перке…* — пробормотала Челеста. — Бэво сопра ун долорэ… Анкора уна вольта… Мольти вэ нэ анно ке ворэбберо….

*(Нет… Почему… Утопить горе в вине… Еще раз… Многие хотели бы….)

Теперь она ворочалась, будто ее кололи со всех сторон. Платье, которым она так дорожила, собралось на талии. Я было отвернулся… а с какой стати? Если девушка надевает такое, то понимает, что возможны условия, когда все окажется на виду. И если сама же допускает эти условия…

Даже пот прошиб от сделанного вывода. Если догадка верна, то случившееся — прямой намек?

Стоп, и полный задний ход. Нужно ли искать скрытый смысл там, где все объясняется глупостью? Непредусмотрительность — синоним юности, сам таким был.

Кхм, а ведь не только был, но и остаюсь. Такое творю, что ни в сказке сказать, ни… Это даже не глупость, это мальчишеская борзота по отношению к мирозданию. А с другой стороны — чего оно, мироздание, от меня хочет? Чтобы покорно отдал корабль тем, кто распорядится им с большей отдачей для человечества? А где гарантии, что произойдет именно так, а не иначе, и что какой-нибудь слабодушный винтик системы не решит, что лично ему эта штука нужнее? И кто сказал, что хозяевам летающей тарелки захочется расхлебывать кашу, которая заварится, когда к делу подключатся силы на уровне государств? Может быть, эти истинные хозяева терпят меня, как я терпел бы не сильно доставучее насекомое — прихлопнуть можно всегда, просто лень. Ведь не жужжит над ухом и в суп не лезет…

То есть, когда я начну делать что-то не то, меня прихлопнут. У вызывающего дрожь вывода было приятное следствие: получалось, что сейчас я делаю все как надо. Но другой вывод — что я насекомое, которое временно терпят — нисколько не радовал.

Ох, что только не лезет в голову, когда ты не один, но одинок.

Стало больно смотреть на смятую красную тряпочку. За разглядывание не побьют, а за милую сердцу вещь — легко. Если не в прямом смысле, то в переносном. Например, обидевшись насмерть. Да и вид у платья после того, как владелица пообнималась с парапетом, стал, прямо скажем, не блеск.

— Прости, Челеста, надо.

Платье, поддетое пальцами снизу, короткими рывками поползло вверх. Приходилось переваливать Челесту с боку на бок, иногда приподнимать. Она не просыпалась. Я и прежде видел напарницу обнаженной, но руками трогал впервые. Пульс взбесился. Еще не хватало потерять голову. Я сделал несколько вдохов-выдохов, переждал сердечную канонаду и продолжил дело. Платье снималось поэтапно и очень аккуратно — с такой осторожностью из бомбы вынимают запал. Бомб оказалось несколько, и через энный промежуток времени все оказались снаружи. Последними выскользнули плети рук. Красное счастье отправилось на полку, там его неведомым способом вычистят и отутюжат, завтра будет не узнать.

С ощущением, будто в одиночку вагон разгрузил, я без сил рухнул около соседки. Естественно, лег лицом к ней — ну нельзя не смотреть, когда такая красота рядом. Мало того, сложно как не смотреть, так и не прикоснуться. Я осторожно погладил пальцами бок Челесты. Только что спавшая, она дернулась, глаза остались закрытыми, но в тишину гневно выплеснулось:

— Пер ки ми ай?! Че сотто квалькоза. Ке фай кви?..*

*(За кого ты меня принимаешь? Здесь что-то нечисто. Что ты делаешь здесь?)

Ей что-то снится. Если снюсь я, то где-то в другом месте и не в нынешнем антураже.

Спящее чудо резко отвернулось. Меня пробрало до печенок, инстинкт всерьез вознамерился подраться с разумом. Разве можно заснуть в таких условиях? А нужно. Будем считать овец, или кого там считают для засыпания. Раз, два, три… елочка гори. И вообще, гори все синим пламенем. Пламя, огонь, свет… Освещение, что ли, приглушить?

Раньше Челеста не могла нормально спать без установления кромешной тьмы, а сейчас при свете дрыхла так, что разбудит только взрыв прямым попадаем осколка. И то не факт.

Я вылез из кровати и сел за рычаги. В открывшейся панораме утонула и исчезла позади Москва, внизу проносились леса, поля, дороги. Города. И довольно часто. Куда, собственно лечу? Так ведь домой, а для этого не нужно рулить, точка приземления за городом известна, можно включить автопилот. Освободившееся сознание всколыхнулось: если завтра Челеста проснется в таком виде… Что она подумает? Я бы на ее месте решил, что кое-кто воспользовался ситуацией. А если вспомнить, что сначала к ситуации привели мои же действия…

Из того, что лежало в кладовке, купленный во Франции комплект вполне подходил — у верхней части была застежка, не придется вязать непонятные узлы. Начать, естественно, надо с главного. Я взялся за щиколотки Челесты, и каждая ступня поочередно вделась с моей помощью в тряпичную восьмерочку. Душевных сил на это ушло столько, будто я тигров сквозь огонь проталкивал. Спина покрылась липким потом. Грубые желания не давали работать, я же сам закрывал себе возможность, которая подсознанию казалась логичной и в каком-то смысле приемлемой. Челеста в таком состоянии, что, наверное, даже не проснется, а я…

А я сволочь. Однозначно, если такие мысли допускаю.

Я потянул на себя лодыжки Челесты, отчего она, лежавшая на боку, вытянулась в струну. Из этого положения ее, для удобства, пришлось опрокинуть на спину. Отлично. Процесс одевания бесчувственного тела продолжился ускоренным темпом. Периодически пришлось, конечно, повалять с боку на бок… Назовем это издержками производства. Челеста все равно не проснулась.

Раз, два, три, четы-ы-ыре… Нет, даже в таком виде она искушает беспомощной доступностью, а гормоны на гармони выводят гармонии. Мысленный счет не поможет. Вызванный глобус получил пальцем в бок, и корабль взмыл за облака.

В той точке мира, куда мы прибыли, только светало. Глазам открылся невероятный комплекс ущелий, скал, пещер, каменных башен, водопадов, ложбин, где по дну огромного плато петляла река Колорадо. В течение дня горы здесь меняют цвета с розовых на серо-синие и далее до пурпурно-коричневых. Иногда становятся даже черными, когда солнце пробивается сквозь облака. Сейчас они были светло-розовыми. Передо мной расстилался Гранд каньон. Всего несколько цифр, чтоб оценить масштаб: длина почти полтысячи километров, глубина до двух, ширина в районе дна около километра. Извилины, петли, крюки и даже круги только прибавляли мне решимости совершить задуманное.

— Ну, кораблик, полетаем? Ниже. Еще ниже. Старт!

На ручном управлении я послал транспортное средство вперед со скоростью пули. Компьютерные игры, говорите, стрелялки, бродилки, леталки? Куда им до такого. Лететь по дну каньона на скорости, от которой захватывает дух, и понимать, что одно неверное движение — и от корабля не останется воспоминания… Зато как нервы успокаивает! Точнее, рвет их, вяжет узлами и, как на струнах, играет мазурку. Я чувствовал себя гонщиком из космической кино-саги. Проносившиеся горы сливались в месиво, на которое не успевал упасть взгляд. Это нереально. Лететь т а к — это больше, чем ощущения. Это за их пределом.

— Ольф, довэ чи тровьямо?* — раздалось из будуара.

*(Где мы?)

— Очнулась? Здесь и мертвый очнется. Мы в Аризоне. Большой каньон. Я хочу пролететь через него от начала до кон…

— Ольф!!! Прэнди а синистра!!!*

*(Сверни налево)

Маленький вертолетик медленно снижался, наш невидимый корабль несся в него со скоростью пущенной вслед ракете противоракеты.

— Черт подери!..

— Маннаджя ла мизэрия!* — раздалось одновременно.

*(Черт подери!)

Секундой раньше можно было взять левее, но теперь поздно. Вверх мы тоже не успевали, а если рискнуть, то ускорение с многократной перегрузкой размажет нас по стенкам. Меня, надеюсь, корабль потом как-то соберет по кусочкам во что-то жизнеспособное, а насчет Челесты я не уверен. Впрочем, на раздумья времени не было, все «за» и «против» мозг просчитал автоматически и выдал результат, которому повиновались пальцы на рукоятях. За долю секунды до столкновения корабль успел снизить траекторию до уровня воды. Это не решило проблемы. Мы неслись прямо на урчавшее чудище, и вариантов, чтоб избежать столкновения, не осталось. Все, что я мог сделать, а Челеста бездумно повторить — совершенно по-детски пригнуть головы. Как в машине, когда в лобовое стекло летит ветка, что просто свисает с дерева.

Рассказывать долго, а пролетела всего доля секунды. Рраз… и все.

Это был тот момент, когда перед глазами мчится жизнь. Мчится, мчится… Время перестает существовать, вспоминается все хорошее и плохое, прощаются обиды… То, что длилось миг, в глубине души тянулось вечность. А забылось мгновенно, едва верх корабля соприкоснулся с низом вертолета. Сквозь невидимый салон корабля пронеслась стальная лыжа, и мы с Челестой оказались в сотнях метрах, а вскоре в километрах далее. Люди в вертолете не только не пострадали, но даже ничего не заметили. Корабль сам принял решение о наиболее безопасном выходе из ситуации. Или это подсознательно сделал я?

— Ольф, о пауро.*

*(Мне страшно)

Челеста попыталась выбраться из будуара. Не получилось — инерция от диких виражей внутри каньона бросила ее обратно и растянула по кровати. Тихо донеслось:

— О маль ди тэста.*

*(Мне плохо, болит голова)

Корабль, наконец, вынесло на безбрежный простор. Большой каньон пройден.

У меня тряслись руки, они никак не могли отлипнуть от рукояток. Корабль получил приказ сесть в пустыне и закрыть панораму. Несколько шагов в темноте привели меня к напарнице по приключениям, я прилег рядом с Челестой.

— Давай спать. На сегодня впечатлений хватит.

Она доверчиво прислонилась ко мне — как собачка, у которой был трудный день по охране хозяйских владений. Еще бы лизнула для полного соответствия…

Вот тебе и день рождения. Будет что вспомнить. А теперь — спать. Корабль, если слышишь и если можешь — помоги. Иначе я за себя не ручаюсь.

***

— Ке сучессо иери ла сэра?*

*(Что произошло вчера вечером?)

Оп. Сколько прошло времени? Открывшиеся глаза ничего не увидели. Вообще ничего. Вокруг сплошная чернота, как в космосе, если попасть куда-нибудь в пустоту между далекими-далекими галактиками. Корабль взяли под управление истинные хозяева, и, по их требованию, нас перенесло?!..

Тьфу, я же сам вчера установил полную темноту. Мысленный приказ открыть панораму вверг в новый шок: мы находились в пустыне, да еще в какой — хоть сейчас снимай вестерн про индейцев.

Вспомнился весь предыдущий день. У Челесты, как видно, наоборот. Она с удивлением оглядывала себя, оказавшуюся не в том, в чем должна оказаться. Ничего не понимающий взгляд переводился на меня и на окружавшие корабль пески, в ясную картинку увиденное не складывалось. А у меня ощущение было, будто глаза только что закрылись. А солнце уже в зените. Любопытно, я сам отключился, или корабль помог?

— Нон джа диментико ньентэ.*

*(Ничего не помню)

Челеста сосредоточенно хмурилась — похоже, восстанавливала в памяти вчерашнее. Счастье, что между нами языковой барьер, иначе оба чувствовали бы себя неловко. А так — только она, хе-хе. Спросить не может, и о многом ей остается только догадываться.

Мне вчера открылись три новых истины. Главная: честный заработок для владельца корабля — табу. Сплошные нервы и пшик эффекта. Либо нужно открыться миру и поступить на службу легально, либо добывать деньги по праву сильного — как все нормальные бизнесмены и политики (военные включены в эти категории).

И все же, как ни весело было бы устроить идеальное нераскрываемое преступление, а грабеж и воровство противоречили совести. Пока. Но исключение было, и за будущее я не поручусь. А первое — вообще бред писцовый: кто в здравом уме отдаст полученную в личное пользование вершину инопланетной мысли на службу какой-либо организации?! Я, конечно, патриот, но риск, что медальон хоть на миг попадет не в те руки, чрезвычайно велик. Не факт, что ни у одного госслужащего не взыграют амбиции, и в выборе между работой за зарплату и всемогуществом каждый из них выберет первое. И что делать миру, у которого объявится новый хозяин, повернутый на идее мирового господства — на почве расы, нации, религии и других причин, вроде политических убеждений? Начнись война — я обязательно вмешаюсь на благо своей страны, а так — не-е, ребята. Да, эгоист. Пусть так и остается. Я уверен, что достаточно кому-то узнать о моих возможностях, и действующие втихаря структуры, по всему миру выясняющие, чья структура структуристей, сразу начнут охоту за мной, с применением всех сил, вплоть, как подозреваю, до использования ядерного оружия.

Увольте от таких развлечений с неизвестной концовкой. Вру, финал известен как для меня, которого рано или поздно поймают, так и, чуть позже, для всего мира.

Второе, что я вынес из вчерашнего, — Челеста непривычна к крепкому алкоголю, он ее вырубает. Если хочу себя уважать, этим знанием никогда не воспользуюсь. А со спиртным завязываем, отныне на борту действует сухой закон.

И третье. Корабль умнее, чем можно представить. Хозяина в обиду не даст.

Поправка: не только хозяина, а любого, кто по случаю его замещает. Например, меня. Эта мысль грела как ничто другое.

— Раз уж оказались на этом континенте, покажу кое-что. В смысле, то, что сам мечтал увидеть.

Из облаков корабль упал вниз в районе Больших озер. Недолгий поиск вручную — и мы на месте.

— Челеста, гляди.

У нее отвисла челюсть. Что и говорить, вид фантастический. Я подвел корабль в самой воде, ближе к месту падения. Влажный туман и брызги переливались мириадами радуг.

Ниагара. Так называется объединенное трех расположенных рядом водопадов, каждый высотой в несколько десятков метров. Или глубиной, не знаю, как правильно измерять эти чудеса природы. Поочередно мы осмотрели Американский водопад, Подкову и Бридал-Вейл. Настолько близко, как хотелось, подлететь не удалось — чужой наметанный взгляд мог увидеть корабль в водной взвеси.

Проблема оказалась легко решаемой. Не мытьем, так катаньем, говорит народная мудрость. Если нельзя изменить корабль или убрать с осмотровых площадок толпы людей, то изменить место — прощу простого. Я бросил корабль в Южную Америку. Водопадов в мире — по-моему, не меньше, чем звезд на небе, и я летел к самому масштабному в этой части света.

Бразилия. Игуасу. Площадь — больше двух километров, состоит из двухсот семидесяти пяти отдельных водопадов, и вместе они создают настолько фантастическую картину… В той мощи водных потоков, падавших со всех сторон, корабль затерялся, как песчинка в ботинке отдыхающего. Мы летали сквозь пенные струи, Челеста охала, но я не разрешал воде проникать внутрь. Как-нибудь в другой раз. Под другое настроение, потому что последствия могут быть скользкими во всех смыслах.

Восторги постепенно улеглись, и я не раз тревожно кидал взгляд на часы. Хронометру плевать на часовые пояса, подходило время рандеву с рыжим Русланом. Может быть, простить? Челеста уже успокоилась, я вроде тоже.

Пойду. Зло, как бы ни выглядело, не должно остаться безнаказанным. Наверное, рыжий прав, и Лаврик мне наврал. Выяснять у Челесты я не собирался, моя задача — помочь ей избавиться от чудовищных воспоминаний, а не ворошить их. Главное: Руслан давал слово, он гарантировал безопасность. Поручился. Головой. А слово свое не сдержал. За это и поплатится. Или будет прощен. Бог рассудит.

Мы полетели.

— Прости, — сказал я виновато, — не могу иначе. Мне нужно завершить дело. Не для кого-то и даже не ради кого-то, не будем показывать пальцем. Просто для себя.

Челеста уныло улыбнулась. Все поняла. Чего не поняла, но почувствовала. Сокровище, а не женщина.

Межконтинентальный прыжок прошел привычно незаметно. О том, что однажды в пути «бензин кончится», мне даже не думалось: корабль у меня умный и во многом самостоятельный. Если что-то пойдет не так, думаю, он даст мне знать или сам примет меры. Скорее всего, уже принимает, а владельцу о таких мелочах знать не надобно.

Оставив Челесту поскучать некоторое время в корабле над забором, за две минуты до нужного времени я стучался на стрельбище. Дверь, обычно открытая, оказалась заперта. Я внимательно поглядывал по сторонам: если Руслан устроит мне засаду с приятелями…

В ситуации с луком он слово сдержал. Другой удавился бы, но не отдал. Хотя… Лук и жена — вещи несопоставимые.

Скрипнул замок, из двери высунулась огненная шевелюра:

— Ты? Надо подождать. Или придется отложить, начальство прибыло, теперь пока не натешится…

— Сколько это удовольствие обычно продолжается?

Руслан пожал плечами:

— От часа до четырех. Я обязан присутствовать, мне за это зарплату платят. Давай, вечером. В девять.

— Будет темно.

— И что?

— Просто напомнил. Хочешь стрелять в темноте — пожалуйста.

— Мишень подсветим фонариком.

— Нет проблем. Где?

— У меня машина, мне все равно.

— За городом.

— Хорошо.

— Поворот на деревню Запрядье. — Другой местности я не знал настолько досконально, чтобы давать ориентиры. — Дальше будет развилка, поедешь влево, там встретимся.

— Куда выводит дорога?

— К реке.

— Договорились.

— Оружие, как понимаю — блочный лук с прицелом? Твое любимое?

— Блочник, — подтвердил Руслан. — На девяносто метров.

— Ско-олько?

— Ты сказал, класс оружия и дистанцию устанавливаю я.

— Хорошо.

На девяносто, по-моему, даже мишень не разглядишь.

Кивнув друг другу, мы расстались до вечера.

Челеста смотрела на меня с обидой. Естественно. Сначала вверг в кошмар, затем обещал помощь, а вместо помощи теперь скачу, как горный козел по равнине, со своими безумными тараканами в голове. Да еще воюю с ними — плечом к плечу.

— Все. — Я взялся за рукояти. — Больше никаких дел. Только ты, я и весь мир. Теперь можно и…

Взмыв в воздух, корабль пронесся над центром города. Вот внизу промелькнула громада крытого рынка…

Ударило, как лбом о стеклянную дверь в бутике: Нина! «Познакомлю с Красавиной, это секретарша Задольского. В пятницу к шести тебе нужно быть у центрального рынка, я встречу…» Время — тютелька в тютельку.

После случившегося — захочет ли? Да и нужно ли теперь? Я покосился на Челесту. Может, пусть все идет, как идет. Идет, в общем, неплохо. И если кто забьет меня ногами за такое сравнение, будет прав, потому что все просто офигительно.

А хочется, чтоб было еще лучше. Без решения проблемы моей невиновности мне покоя не обрести. Покой души — главная составляющая счастья, остальные составляющие без нее не работают, сколько бы их ни было под рукой.

Вот же черт, сколько их ни было, все — под рукой. Все! Кроме одной. И оттого я несчастен. Тоска…

Внезапное снижение вызвало у Челесты удивленное беспокойство. Я опять виновато развел руками. Опечалившаяся очаровашка полезла в будуар и отвернулась. Перед этим я успел заметить, как ее губы с обидой выставились, точно их прищепкой сжали.

— Это ненадолго!

Успокоить не получилось. Ну, потом развеселю как-нибудь. Придумаю как. Когда вернусь.

***

Нина стояла в оговоренном месте и нервно поглядывала на часы.

— Опоздал? — с тревогой спросил я.

— Думала, не придешь.

— А я думал, что Владлен стрелял в тебя. Шел сюда и не верил, что увижу живой и невредимой. Хорошо, что все обошлось. — Я не смог не задать главного вопроса. — Что Владлен Олегович узнал по поводу документов?

— Не знаю. Не рассказал. — Нина оглядела меня. — Нужно переодеться. В этом нельзя.

— Несолидно?

— Невозможно.

Я закусил губу.

— Ничего другого у меня нет.

— Нужно тебя приодеть. Возьмем такси и подберем что-то из костюмов Владлена.

— А время у нас еще есть?

— Немного.

— Тогда успею. Подожди. — Я бросился к припаркованному во дворах невидимому кораблю. Интересно, что подумала Нина: к кому-то в гости, или просто крыша поехала?

— Вот и я! Соскучилась?

Кажется, да. Челеста сияла, как надраенный медный таз прабабушки.

— Я же говорил, что ненадолго, — с твердой верой в свои слова соврал я, усаживаясь за ручное управление.

Недавнюю угрюмость Челесты как рукой сняло. Она выскочила из будуара и встала рядом со мной справа, чуть за спиной, как попугай пирата. Думаю, что будь у нее такая возможность, с удовольствием забралась бы и на плечо.

Наверное, когда ухожу, не стоит закрывать ей внешний обзор. Пусть хотя бы улицей любуется, а то с катушек слетит, в четырех-то стенах. Точнее, в одной, которая перетекает в другие.

Мы взлетели и через миг зависли у моего дома.

— Ю*. Костюм, черный. Блэк. Взять. Тэйк.

*(Ты. Черный. Взять)

Челеста пыталась вникнуть в задачу.

— Коза дэво прендере?*

*(Что должна взять?)

— Костюм для торжественных случаев. Пиджак, брюки, туфли, рубашку, галстук…

Карие глазки удрученно моргнули.

Не понимает. Переводить сказанное на язык жестов — сумасшествие и медленное самоубийство. Самому идти в дом нельзя. Плавали, знаем. Возвращаемся к плану «А».

— Зайди внутрь и снова открой окно. — Я достал ключ от квартиры. — Виндоу оупен. Си?*

*(Окно открыть. Да?)

— Комэ вольта скорса? Ва бе.*

*(Как в прошлый раз? Хорошо)

— Отлично.

Челеста отправилась по знакомому адресу, почти пританцовывая и не забывая поглядывать по сторонам — вдруг снова чужие традиции мордобоя в ответ на уважение?

Я направил корабль к окну. Интересно, кто запер окна. Кому-то же это понадобилось. Но тогда…

Додумывать стало некогда — на звук вставляемого Челестой ключа из мертвой зоны обзора проявились две мужские фигуры. Судя по позам, неизвестные были вооружены и готовы применить оружие. Они замерли в темноте по обе стороны двери.

Снова тело соображало быстрее застопорившегося сознания. Руки схватили лук. Выстрел…

Пробитое двойное остекление со звоном осыпалось. Стрела, пролетела комнату и прихожую и лязгнула о сталь входной двери. Хорошо, что в свое время я поменял хлипкую деревянную дверь на более крепкую, иначе моей смуглянке досталось бы.

Затаившиеся внутри квартиры здоровяки (таким, как они, хорошо бы работать грузчиками, или защищать страну, или тягать штанги на международных соревнованиях) вздрогнули, срикошетившая стрела на излете ткнулась в левого из них, донесся непечатный вскрик. Второй показал ему кулак. Все стихло.

Челеста — умница. Она правильно среагировала на шум. Дверь не открылась.

Две фигуры выждали несколько мгновений и начали действовать. Левый незнакомец показал что-то на пальцах и скрылся с прямой видимости, тень скользнула к разбитому окну, через миг край лица осторожно выглянул в мою сторону из-за боковины. Второй отпирал дверь с явным намерением преследовать визитера.

Только бы Челеста успела. Я подогнал корабль к подъезду как можно ближе. Внутрь вошла какая-то парочка, оттуда сразу же появилась моя засланка и, вращая ошалелыми глазами, помчалась туда, где высаживалась. Позади нее начала отворяться подъездная дверь...

Челеста взвизгнула, когда высунувшиеся из ниоткуда руки на ходу подхватили ее под мышки. Последнее, что я видел перед взлетом — недоуменно крутившего головой преследователя и безумный взгляд бабы Нюси, с открытым ртом застывшей за стеклом своего наблюдательного пункта. Интересно, станет ли она кому-нибудь рассказывать. Все-таки у нее репутация сплетницы вменяемой, в своем уме и здравом рассудке.

Челеста вцепилась в меня, как обезьянка в пальму на верхушке кроны. Наверное, это были объятия, но мне казалось, что могучий спрут решил пообедать моей персоной, а для начала выжать сок.

— Все хорошо, милая. — Высвободив руки, я стал успокаивать напарницу. — Ты поступила правильно. Абсолютно правильно.

Ладони гладили ее спину и вспотевший затылок. Вздрагивавшую макушку. Трепетно жавшуюся ко мне поясницу. Хотелось и ниже, очень хотелось. А почему нет? С нежностью и благоговением моя пятерня огладила упругий барабанчик. И соседний. И снова первый, по-прежнему медленно и заботливо, словно это нормально и по-другому просто не бывает. Наверное, Челеста так и поняла. Или, вся на нервах, не заметила. Что делать, если она заметит, я не знал. И не хотел знать, чтобы не рушить отношения, которые пока устраивали обоих.

Пока? Хм. Что скажет по этому поводу дедушка Фрейд?

Моя ладонь вернулась на спину и затылок.

Наконец Челеста отлипла.

— О мольто пауро.*

*(Я очень испугалась)

Корабль уже висел над центральным рынком.

Часть 5. Главы 6 и 7

Нина мучительно всматривалась вдаль. Я подошел с другой стороны.

— Не получилось, — грустно выдохнул ей прямо в ухо.

Она отшатнулась.

— Ты меня напугал. Ладно, ничего не поделаешь, пойдем. Запомни: я тебя представлю, дальше — твои проблемы.

— Естественно.

Мы двинулись через дорогу к ресторану, чьи двери призывно освещались разноцветными прожекторами. Едва я и Нина поравнялись со входом, рядом у тротуара взвизгнули шины, и почти у наших ног затормозила низкая спортивная машина. Как такая, вообще, ездит по нашим ухабам? Не понимаю любителей занижать свои тарантасы. Даже «лежачий полицейский» становится непроходимым препятствием, а весенняя ямка в асфальте — могилой. У ткнувшегося в наши колени образца связанные с подростковыми комплексами понты присутствовали в заводском исполнении. Было жаль помещенную во враждебную среду стальную птицу, рожденную для гоночных трасс. Хотелось выпустить ее на волю.

В глухой броне тонировки разверзлась щель и увеличилась до размеров всего окна.

— Нина!

Голос принадлежал роскошно упакованной длинноволосой дамочке в опушенной мехом кожаной куртке и темных очках, не дававших четко определить возраст, отчего я не знал, какой термин лучше применить по отношению к ней — «девушка» или «молодая женщина». Скорее всего, возраст укладывался в промежуток от двадцати лет до тридцати.

— Привет! — откликнулась моя спутница.

Дверца машины отворилась, при томном выставлении ног на асфальт не по сезону короткая юбка водительницы нескромно задралась вверх, а при вставании, столь же медленном и, чего греха таить, красивом, секретарша Задольского отметилась новой нарочитой демонстрацией безукоризненных конечностей, тонкой талии и витринной груди. Одежда, стать и самомнение соответствовали стоимости машины. К лицу поднялась холеная ручка, пальцы с длинными красными ногтями сняли очки…

Я помотал головой. Дежа-вю какое-то. Нет, не показалось, я действительно ее откуда-то знаю. Где-то видел. Но где?

Знакомый разлет бровей. Зовущие скулы. Сексуальные губы бантиком. Ниже — выдавливающие друг дружку «молочные пакеты», наполняя которые, Творец, похоже, на что-то отвлекся и закрыл кран чуть позже, чем обычно, создав излишний объем и избыточное давление. Выше — лицо. Яркое, запоминающееся. До дрожи знакомое. Где же мы пересекались?

— Это Олег, — указала в мою сторону Нина.

Красавина — так назвала она секретаршу Задольского, предлагая свести с ней. Абсолютно незнакомая фамилия. Откуда же…

Красотка не удостоила меня вниманием.

— Ты же помнишь, — наставительно проговорила ей Нина. — Мы договорились. Я знакомлю тебя с Василием Платоновичем, ты помогаешь Олегу.

— Да помню я, помню, — отмахнулась та и высокомерно кивнула в мою сторону.

С Василием Платоновичем? Я едва не поперхнулся. Снова мой виртуальный спаситель. Не мешало бы узнать, наконец, что он за фрукт и с чем его едят.

— Это Анжела.

Озарение прилетело как строительная конструкция в темечко: это же та, с диска «Студенки»! На обложке — глупо хихикающая Наташа и вот это привораживающее лицо, неуклонно возвращающее к себе из глубин соблазна. Небывало гибкая спина. Много успевающие руки. Акробатические ноги. Секретарша Задольского? Кажется, Задольский — специалист в интрижках не только финансовых и политических. Что должна уметь секретарша, чтобы ездить на спортивной машине, о которой большинство спортсменов мечтать не могут?

Пока все это крутилось в голове, я потерянно глядел по сторонам. И зря. Слева от входа в ресторан случилось маленькое столпотворение, в его центре двое полицейских заталкивали в воронок дебошира. Один из стражей порядка пересекся со мной взглядом. Я резко отвел глаза, но не выдержал и, стоило полицейскому отвернуться, скосил их обратно. Полицейский оказался профессионалом, он не оставил пикировку взглядов без внимания. Закончив с хулиганом, он сверился с ориентировкой, кивнул второму, оба вразвалочку двинулись в нашу сторону.

— Предъявите документы.

Я посерел. Корабль! Ой, дуррра-а-ак... Ну какого черта…

О чем думаю, какой корабль, ведь в нем — Челеста! Без меня корабль ни выпустит ее, ни накормит…

В ситуацию вмешалась Нина:

— Мы к Василию Платоновичу. Торопимся. Вон он сидит.

Зажавшие меня в клещи полицейский и его напарник отпрянули. Из-за стеклянной витрины ресторана нам махал рукой седовласый мужчина в темно-сером костюме при галстуке. Полицейские судорожно отдали честь и дематериализовались. Дверь перед нами отворилась мгновенно и с неким пиететом, швейцар увидел, к кому идем, на мои джинсы и свитер брезгливо покривил рот, но смолчал.

Седовласый встал при нашем приближении. У Анжелы словно маятник Фуко внутри тела включили, теперь она не шла, а несла себя, как на блюде. Около столика ею была принята добивающая взгляд отрепетированная поза, которая откровенно выпячивала все, что выпячивается, и оттопыривала все, что, соответственно, оттопыривается и волнует обремененное стандартными наклонностями мужское население планеты. Седовласый относился к упомянутой форме существования, и все, что предназначалось его вниманию, мимо внимания не прошло. Седой ежик прически почтительно склонился, однако взгляд не опустился ниже приемлемого уровня.

Нина приветствовала Василия Платоновича как старого друга. Не равного, а старшего друга. Наверное, сей убеленный мудростью и значительностью джентльмен — прямой начальник Владлена.

— Как самочувствие? — густой бас начальника обволок Нину, как свитер, связанный бабушкой для любимого внука.

— Лучше. — Она протянула руку в сторону пришедшей с нами девушки. — Знакомьтесь, это Анжела, секретарь-референт Задольского.

Анжела выразительно изогнулась осиной талией и рельефно обтянутыми подробностями выше и ниже.

— Очень приятно. — Василий Платонович галантно поцеловал протянутую ручку, выражение на лице подтвердило, что сказанное — не только слова. — А молодого человека представлять не надо, его досье сейчас на моем рабочем столе лежит.

Снова у меня все упало. Чуть сам не упал. Вот же влип. Как муха в… мед.

Я сжал губы, кулаки сжались сами.

— Позвольте узнать, какую организацию представляете?

Василий Платонович ответил расплывчато:

— Заветные три буквы.

— Федеральную...

— Не надо о работе. — Василий Платонович поморщился, словно прокисшего вина хлебнул, причем натощак. — Владлен рекомендовал вас как честного человека, я так и буду в вам относиться, пока не убедите в обратном. Присаживайтесь.

Еще раз удостоверившись, что природные (и выдаваемые за природные) достоинства замечены и оценены, Анжела воссела на предложенный стул почти как на трон, но не как всемогущая королева, а как фаворитка короля, ибо король — рядом, и все говорило, что она ни на миг этого не забывает.

Василий Платонович подвинул стул Нине и повернулся ко мне, севшему, естественно, самостоятельно, но чувствующему себя в чужой тарелке с никогда не пробованным содержимым.

— Не беспокойся. В моем присутствии тебе ничто не угрожает. Особенно здесь. — Руки Василия Платоновича обвели пространство, включившее в себя, по меньшей мере, весь город.

Рядом, как проем моего корабля при команде «выпусти», из ниоткуда образовался официант, быстро запотевшие бокалы наполнились холодным вином.

— За прекрасных дам и отважных рыцарей! — провозгласил Василий Платонович немного странный тост. Потому что ежеминутно косил взглядом на меня. Когда не разглядывал Анжелу. И в отношении нас обоих постоянно с лукавством щурился.

Все отпили понемножку. Я автоматически потянул в рот шашлык, по которому соскучился. Дамы не спешили приступить к трапезе, хотя их глаза разбежались — стол был накрыт с размахом.

— Василий Платонович, — Анжела вся извертелась, стараясь податься в самом выгодном ракурсе. — Нина говорила о моей проблеме?

Василий Платонович задумчиво склонил голову и долго рассматривал девицу, будто на предмет немедленного употребления. Именно такое у него было выражение. Предмет разглядывания не возражал, а, наоборот, всячески способствовал. Нина вздохнула. Я поморщился.

Наконец, степенно раздалось:

— О новой работе?

— Да, — быстро закивала Анжела. — Мне предложили… Но от Задольского просто так не уйдешь. — Она понизила голос, и то, что прозвучало следом, приобрело оттенок таинственности, за которой кроется нечто значительное, но чего при посторонних не расскажешь. — Слишком много знаю.

— И слишком много умеешь. — Василий Платонович откровенно раздел ее взглядом.

Получилось у него это скорее профессионально, чем с намеком. Вот бы научиться смотреть так же.

Анжела все же восприняла его разглядывание как намек.

— Пожалуйста, поговорите с ним, вы для него величина. А я умею быть благодарной.

Мы с Ниной переглянулись. Став вдруг совершенно лишними здесь, мы слышали то, что для чужих ушей не предназначено. У Анжелы совершенно не было такта. А у нас выбора. Пришлось отвести глаза и сделать вид, что нас здесь нет. И не было.

Впрочем, выбор имелся. Я понял, что моими делами секретарша Задольского сегодня заниматься не собирается, и решил подняться для прощания…

Василий Платонович сделал останавливающее движение.

— Сударыня, не будьте столь прямолинейны, — процедил он негромко. — Это унижает вас, а ваших собеседников ставит в неловкое положение.

Анжела испуганно затараторила:

— Простите, вы, наверное, не так поняли…

— Не так? — Василий Платонович с мальчишеским плутовством приподнял одну бровь. — Жаль. А я уже размечтался.

Бросив бессмысленно вращавшую глазами Анжелу на произвол судьбы, он подмигнул Нине, что, мол, удачно пошутил, и полностью развернулся ко мне:

— Ну ты наворотил, Олежа. Убийство…

— В рамках самообороны.

— Знаю. Все знаю, больше чем кто-либо. Тем не менее. Угрозы следователю и другим уважаемым людям. Это к самообороне не пришьешь.

— Это восстановление справедливости.

— Справедливость в законе не прописана. Мы живем по закону, а не по справедливости. — Василий Платонович на миг умолк, в уголках глаз собрались хитрые морщинки. — Кстати. Допрашивали мы некоего Игоря Тютина из деревни Запрядье… Ты лагерем за городом интересовался, и вскоре упомянутое заведение на воздух взлетело. Твоих рук?

Надо же, знают и это. Знаменитые три буквы не зря едят свой хлеб. Лагерь со всеми палатками, землянками, техникой, складами вмещал десятки человек, его уничтожение — не единичное убийство, а массовая резня, если называть вещи своими именами. К самообороне никаким боком не пришьешь.

Другое дело, что доказать мою причастность невозможно. Нет таких средств и возможностей, чтобы проследить и…

Или есть?! Кто знает, чем располагают три всем известных буквы. Вдруг мой корабль угнан из секретных мастерских? Так сказать, образец того, что не для всех. А кому надо, те в курсе, что есть такая техника.

Я промолчал, чувствуя, как извилины покрываются инеем.

Продолжение приняло неожиданный оборот.

— А мы не знали, что делать с этим лагерем, как подступиться. Скажу прямо, за такое многое можно простить. Например, все остальные подвиги.

Мысли обрели осмысленность, кровь снова потекла по жилам.

— То есть…

— Гуляй. С нашей стороны к тебе претензий нет.

Мир заиграл красками. Что ни говори, а Василий Платонович — мой талисман.

Талисман пресек мою радость:

— Но тебе придется ответить на вопросы, которые возникнут у следователей по нескольким делам и у некоторых наших сотрудников. Когда понадобишься, мы тебя найдем.

Найдете? Флаг вам в руки.

О корабле никто не знает, иначе меня не отпускали бы. Это лучшая новость за сегодня.

— И насчет документов, которые на меня повесили… — поспешил я уточнить, чтобы закрыть вопрос.

Василий Платонович улыбнулся:

— Насчет них тем более. Я же говорил, что в курсе всего. Дело следователей — искать улики, добывать доказательства, моя работа — знать.

Я почувствовал, что расползаюсь по стулу с чувством севшего телефона, который подключили к источнику энергии. Спина откинулась, глаза, наконец, смогли не только смотреть по сторонам, но и что-то видеть. Машинально появившаяся улыбка раздвинула щеки до ушей… и застыла: за дальним столиком ресторана сидел заместитель начальника охраны Задольского — Герман Кузьмич Филозов, которого я нагло и неумело шантажировал и который по роду прямой деятельности обязан был добыть меня хоть со спутника Юпитера.

На выходе повяжут. Сто процентов.

Первая мысль снова была о Челесте. И вторая, и третья, и все следующие, вплоть до последней. Я-то как-нибудь выкарабкаюсь… рано или поздно. Лет эдак через…

Поплохело настолько, что в глазах разлилась муть. Я с надеждой взглянул на Василия Платоновича.

Тот все это время со вниманием отслеживал происходившие со мной перемены. Когда причина выявилась, он кивнул Филозову, как старому знакомому. Тот ответил более активно, даже подобострастно, а вскоре расплатился и вышел.

— Уважаемый друг, — развел руками мой талисман, — я гарантировал вам неприкосновенность только от своей организации, другие проблемы вам нужно решить самостоятельно.

Я начал догадываться, что найти меня — отныне не проблема. Ввиду переселения в помещение с весьма ограниченным передвижением. Или, если дела пойдут по худшему сценарию, в полной неподвижности на пару метров ниже уровня земли.

Анжела несколько раз переводила взгляд с меня на Василия Платоновича и остановила, наконец, на мне. Вычурные тонкие брови взлетели:

— Так это ты! Кажется, я знаю, чем тебе помочь. Вот визитка с моим телефоном, обязательно позвони.

— Позвоню, — пришлось согласиться мне, принимая блестючий кусочек пластика, который чем-то напоминал владелицу. Нет такого слова — блестючий? Теперь будет, выглядели он и она именно так. Убирая визитку, я бросил взгляд на часы.

— Торопитесь? — поинтересовался все замечавший Василий Платонович.

— Немного.

— И мне пора, — предупредив мое движение, одновременно поднялась Нина.

— Проводи молодого человека, — кивнул ей мой талисман, оказывая последнюю услугу.

Остается надеяться, что «последняя» — не в плохом смысле. Последняя от него на сегодня, так будет точнее.

Нина понятливо опустила ресницы.

— Пойдем. — Она взяла меня под локоть.

Снаружи засады не оказалось. Я тревожно оглядывался, готовый сорваться с места. Зря. Опять сработал авторитет Василия Платоновича?

— Может, зайдешь? — тихо спросила Нина, когда около нас остановилось такси.

Она видела, что садиться в машину я не собираюсь.

— Нет. К тому же — Владлен. Вдруг…

— Больше никаких «вдруг». Кстати, может, тебе требуется помощь? Или деньги? В твоем положении…

— Спасибо, мне ничего… — Я умолк, в мозгу билась мысль. Нина ждала. Через мгновение я продолжил задумчиво: — Если только…

Рискнуть? Варианта лучше у меня нет, и он вряд ли появится.

— Можете приютить девушку-иностранку на пару дней? — После нервов последних событий мне хотелось быть уверенным, что Челеста в надежных руках. Только так мои собственные руки будут развязаны. — У себя или у знакомых, лишь бы с гарантированной личной безопасностью.

Владлен, конечно, — проблема, но ему не обязательно знать, чья нерусскоговорящая протеже погостит у него некоторое время. Могу хоть сейчас накидать сотню версий, откуда возьмется такая гостья, чтобы дело никаким боком не касалось меня.

— Пожалуйста, пусть приходит, — откликнулась Нина почти с радостью. — Что у нее случилось?

— Те же проблемы, что у меня, — уклончиво объяснил я. — Плюс немножко не в своем уме. Нет-нет, тихая, полностью адекватная, но периодически кого-то из окружающих называет пришельцами из других миров. Такая у нее заморочка. Эта особенность не проявляется ни в чем, кроме слов, которые русскому человеку все равно большей частью не понять. Ручаюсь, что как человек она вам понравится — как на первый взгляд, так и, в конце, на последний.

Только что забеспокоившаяся Нина оттаяла, ее губы тронуло улыбкой.

— Когда приведешь?

— Скоро. Могу сейчас же, но как к этому отнесется Владлен? После всего… Я его боюсь. С его стороны не будет чего-то этакого? Кстати, можно как-нибудь выяснить у него что-нибудь насчет документов, из-за которых случилась заварушка? Это очень важно.

Нина опустила глаза.

— Приходите, — сказала она тихо, садясь в такси. — Об остальном дома поговорим. О Владлене не беспокойся.

— То есть, нам прийти вместе, вдвоем? Не могу не переспросить: ты уверена? Может, просто не говорить, что Челеста — моя подруга?

— Челеста? — Нина горько улыбнулась. — Красивое имя. Приходите вместе.

Такси отъехало.

Глава 7

Ехать Нине долго, это время стоило употребить с пользой. Вернувшись на корабль, я приветствовал Челесту воздушным поцелуем. Она до ужаса напоминала собачку, которая завидела хозяина, только хвоста нет, в остальном — один в один. Глазищи — радостные, ждущие, довольные, поза предвкушающая, в душе восторг. Смотрит преданно, почти все понимает, только сказать не может. Лишь иногда — тяв-тяв-тяв по-своему. И чтоб иногда за ушком или пузико почесали. Ну, идеальная псина… прошу прощения, женщина.

Что-то часто мне в последнее время эта мысль на ум приходит. К чему бы это?

Корабль направлялся к Запрядью. Не в деревню. Я нашел поляну с кострищами, отсчитал примерно пять километров вверх по течению и принялся рассматривать побережье вдоль реки. Челеста стояла рядом и тоже глядела во все глаза. Чувствовала, что я что-то ищу. Не знала что. Именно поэтому заметила первой.

— Ольф! Э уна казетта нель боско!*

*(Домик в лесу!)

Я оглянулся. Смотрел вперед, а лесную сторожку можно было разглядеть под двумя огромными раскидистыми соснами только с одной стороны. Спасибо панораме и спутнице.

Корабль сделал круг и снизился.

Та самая избушка. Там, где сказали. Похожа на мою землянку, но выше и крепче. Следов обитания не заметно.

Снова Челесте достался карабин. Я заранее снял его с предохранителя и жестами приказал быть осторожнее. Сам с «Калашом», оставшимся от партизанов (пусть земля им будет пеплом, или что желают таким уродам?), аккуратно двинулся вперед.

В бревенчатой стенке зияла узкая бойница, сделанная по принципу окна в деревенской бане: свет дает, выбраться не дает. Я решился:

— Есть кто?

Тишина.

Еще два шага — и мощный толчок ноги распахнул дверь. В нос ударило вонью. Я непроизвольно отпрянул, но, набрав воздуха, заставил себя заглянуть внутрь.

Игорь не соврал. Здесь держали человека. Совсем недавно. Теперь на загаженном полу валялся только перетертый конец пластикового троса.

Что ж, Альфалиэль, выходит, ты жив. Этого факта пока достаточно. Да и с ним непонятно, что делать. Альфалиэль без корабля — не Альфалиэль. Если захочу, Альфалиэлем буду я.

На всякий случай — чем черт не шутит — я покружил по окрестностям. Безрезультатно. Парень сгинул. И ладно, без него спокойнее. Доберется домой невредимым — я рад за него. А не доберется… Судьба.

Лес снова мелькнул под кораблем, теперь по прямой линии. Около знакомой поляны мы вышли. Я разделся и, оставшись в одних трусах, шагнул к воде. Не хочется, конечно, но есть такое слово — надо. Собственно, только оно отличает человека от животного. Или этим доводом родители прикрывают свое педагогическое фиаско, поскольку именно от них «надо» приходит в жизнь и становится (или не становится) частью характера. И еще от властей. Возможно, по той же причине. Но как ни играй словами, а без «надо» ни одно большое дело с места не сдвинется. А если сдвинется, то либо сразу встанет, либо покатится и многих задавит.

До чего только не додумаюсь, чтобы в холод не лезть. Все же инстинкт склонен больше к «а ну их всех», чем к похожему на пинок неудобному «надо». Первое приятнее на первом этапе, но финал у второго не просто лучше, а несравним. Поэтому…

— Вольо баньярти?! Фа фреддо!* — испуганно донеслось вдогонку.

*(Хочешь купаться? Холодно!)

Челеста бросилась за мной.

— Не надо! Холодно! — Я жестко выставил перед ней открытые ладони.

Ноги по-настоящему обожгло, когда они погрузились в ледяную стихию. Я заставил себя нырнуть. Набросанные несколько месяцев назад булыжники и валуны заилились. Даже вывороченные, они поддавались с трудом. Раз за разом ныряя, я разгребал завал, доставая камни по одному. После шестого погружения мне, превращавшемуся в (пока еще) живую сосульку, пришлось забежать в корабль, где сделать температуру теплее. Потом горячее. И, наконец, вообще как в парилке, чтобы жаром кости пробрало. Минут через десять оттаявшее тело созрело для второго захода.

Выйдя, я опупел на месте, если есть такое слово: по моему примеру раздевшаяся до нижнего белья Челеста продолжала начатую мной работу. Синяя до фиолетовости, она дрожала, зуб на зуб не попадал, кожа — сплошные пупырышки. Синий кактус. Итальяночка мужественно тягала подводные камни и, как я до нее, растаскивала их в стороны. Заметив меня, она улыбнулась.

— Кози?*

*(Так?)

— А ну, дуй в корабль отогреваться!

Я почти силком выдернул из воды съежившуюся «синюю птичку» и задал направление смачным «лещом». Она не спорила.

Помощь оказалась результативной, в грязи я нащупал материал куртки. Еще несколько камней — и зацепленный элемент одежды вылез из ила.

Просто куртка. Та самая. Без никого. Я облегченно выдохнул и с добычей бегом вернулся в пышущую жаром рубку. Сжавшаяся в комочек Челеста сидела на горячем полу, ее спина подпирала кровать, коленки и локти торчали как картофель-фри из пакетика. В глазах застыло недоумение. Немое.

— Правильно не спрашиваешь. — Я осмотрел куртку. В карманах пусто, нет ни надписей, ничего, что навело бы на мысли о владельце. Одно точно — наша это вещь, земная, никаким боком не инопланетная и, судя по ярлыку на подкладке, не из будущего. — Сам не знаю зачем. На всякий случай. Авось. Понимаешь?

Не понимала.

— Учи это слово, без него в России никак. Авось, повтори. А-вось.

Челеста поняла, чего от нее хотят.

— А-вос.

— Как-как? Ага, тенденция ясна. Теперь скажи-ка: аминь. — Я сложил ладони как в молитве.

— Амен.

— Тогда пусть остается овёс.

Куртку я поместил в кладовку к остальным вещам, взамен достал помощнице платье и туфли.

— Одевайся.

Халаты я убрал.

Карие глазищи просияли:

— Довэ андьямо?*

*(Куда пойдем?)

Кости ломило от мороза, голову — от духоты, и это, видимо, сказалось на поступке Челесты — мой приказ она поняла правильно и исполнила прямо на месте. Все же: как она прелестна и непосредственна. И по-детски наивна. И красива…

Тактично отвернувшись, я разогнал невыносимую жару и натянул привычный комплект джинсы-рубашка-свитер-боты, с которым расставался только на ночь.

Перелет прошел практически незамеченным, корабль вскоре завис над многоэтажкой Владлена и Нины.

— Гоу,* — сказал я.

*(Пошли)

Крыша к моему удовольствию нынче оказалась необитаемой, и хорошо, а то надоело гонять молодежь.

Челеста счастливо выпорхнула. Когда она обернулась, улыбка погасла — я нес с собой автомат.

— Иди первой.

Она уныло влезла через люк на вертикальную железную лестницу. Мне было не по себе от безжизненно-тоскливого взгляда, замершего среди державшихся за поручни кулачков. Внизу Челеста осмотрелась, приглашающий взмах подсказал, что никого нет. Что ж, хотя бы здесь, но засада снята. Живем.

Я спустился на площадку. Несколько этажей мы шли почти пять минут — шаг за шагом, осторожно и неслышно, со всеми предосторожностями. Так спецназ штурмует убежище террористов.

Вот и дверь Нины. И, кроме того, Владлена Олеговича. Второе внушало опасения. Если я замечу кого-то в недвусмысленной позе с моей девушкой, а потом этот кто-то придет с просьбой, мой ответ ему не понравится. Похоже, мужа дома нет, если Нина позвала меня вместе с Челестой. Наверное, он куда-то уехал, по делам или из-за размолвки. Вспомнилось его нежное воркование, когда меня определили быть подарком: «Мы с тобой поругались утром, ты ушла на работу, а я остался — разбитый, покинутый, обездоленный. Потерявшийся в осиротевшем мире, в котором внезапно зашло солнце. Любой психолог успокоил бы, что все к лучшему — ссоры вносят в брак разнообразие и проветривают отношения. И о примирениях после ссор психологи упомянули бы. Прости меня за то, что ты была неправа, а за то, что я не прав, я себя уже казнил»… Чужая душа — потемки. Я отчаянно выдохнул и вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась почти мгновенно.

— Олег? — Нина перевела взгляд на стоявшую рядом Челесту и придирчиво, но благосклонно осмотрела ее. — Напомни, как зовут гостью?

— Челеста.

Челеста чинно склонила голову. Умница.

— А ты чего… — При виде автомата, висевшего у меня на плече, глаза Нины расширились.

— Для безопасности. Владлен дома?

Нина отвела взгляд.

— Уже нет.

— Ушел? А давно был? Про документы спрашивала?

— Владик ушел… совсем.

Нина отвернулась. Кажется, чтобы спрятать слезы.

— Вы поругались? — Я стиснул зубы. — Из-за меня? Но он тебя так любит… Вернется, обязательно вернется!

— Олег, он не вернется. Оттуда не возвращаются.

Вспомнился выстрел и последующий крик. Все встало на места. Ноги у меня задрожали и едва не подкосились. Теперь я знал, в кого стрелял Владлен. И почему.

— Почему не сказала?

— Зачем? — Нина протерла глаза тыльной стороной ладони. — Вас это не касается. Проходите.

Я бы не сказал, что не касается, меня — очень даже касается. Я тот самый козел из поговорки про чужой огород. Но если Нина не хочет об этом говорить, не буду. Мне, собственно, и сказать нечего, а пустые соболезнования сейчас ни к чему. Все, что требуется, я скажу себе сам. И это важнее.

Челеста с интересом вошла. Я остался снаружи.

— Чао. Скоро вернусь. Оставайся с Ниной, здесь тебе ничего не угрожает.

Нина с удивлением отследила вереницу чувств, скользнувших по лицу Челесты — от обиды до кроткой печали и окончательного смирения с обстоятельствами.

— Ама ль амико туо кон вицио суо,* — вздохнула Челеста и отвернулась.

*(Принимай друга таким, какой он есть)

Часть 6 «По-своему верят в тебя, а разве это что-то меняет?»

Глава 1

Тишину порвало, словно среди ночи сосед включил перфоратор. Сквозь листву меня ослепил свет приближающихся фар. Судя по времени, это Руслан. Я вышел из-за деревьев — с пустыми руками и в наброшенной камуфляжной куртке. Корабль остался в лесу, за изгибом дороги. Место надежное, и найти легко, когда буду возвращаться. О времени возвращения приходилось только догадываться.

Около меня остановилась видавшая виды «Лада», клубы поднятой пыли обогнали ее, застилая обзор. Когда прояснилось, я увидел за рулем того, кого ждал. Он был в сопровождении благоверной. Зачем?

Я пожал плечами и бухнулся на заднее сиденье.

Ни слова не говоря, двинулись дальше. Руслан был в клеенчатой ветровке поверх свитера, его жена — в теплой кофте-накидке на водолазку и демократичных джинсах. Оба глядели вперед и молчали. Чтобы молчание не было столь вызывающим, Руслан включил радио. Как и они, я чувствовал себя не в своей тарелке (в своей тарелке, которая летает, я чувствовал себя предельно хорошо). Музыка бумкала, тумкала и тыщ-тыщ-тышкала, корявый речитатив решал за людей их проблемы, попутно устраивая судьбы мира. А досада на кажущуюся несправедливость жизни давила и скребла где-то в черепе. Мы, все трое, заставляли себя смириться с неизбежностью того, что должно случиться.

Не получалось. Руслан не выдержал, его кулак врезал по выключателю аудиосистемы.

— Не хотел ее брать, — мотнул он рыжей головой вбок, в сторону супруги, — но разве переубедишь…

Главная заноза дня ехала с застывшим лицом статуи — смотрела прямо перед собой, не моргала и не шевелилась. Автопечка гнала уютное тепло в ноги и в голову. Овеваемая знойным ветерком кожа млела, мысли и рисуемые подсознанием предвосхищаемые образы переплетались и сливались в нечто невообразимое.

Боже, во что я ввязался? Что хочу доказать? Кому доказать и кому это надо?!

Мне надо. Челесте. Самому Руслану — чтобы не забывал, что за слова нужно отвечать. Итого — это надо мировому порядку, чтобы не погрязнуть в хаосе.

Это я хорошо придумал, и лучше на перечисленных доводах остановиться, чтобы эгоистичные нотки не посмеялись над столь крутым определением.

Прямо перед глазами изящная ручка машинально откинула золотые водопады на подголовник. Света, необъявленная путеводная звезда событий, опять застыла, как бы испугавшись содеянного. У меня из живота в мозг поднялась волна, дыхание вдруг стало шумным. Я передернул плечами и сосредоточился на дороге.

Ага, сосредоточился. То, что взгляд серьезен и направлен вперед, ничего не значило. Внутри все бушевало. Затеянное дело вспыхивало картинками самых непредставимых последствий, под сердцем жгло. Представляю, что творится на душе у спутников. Точнее, не представляю. А еще точнее — не хочу представлять.

Трассирующее мелькание кустов и деревьев еще больше сгущало атмосферу. Тишина стала невыносимой. Руслан сдался первым.

— Вчера щелкал каналами и нарвался на старый фильм, «Обыкновенное чудо», — выдал он поперек бурливших в каждом чувств и соответствующего им тягостного направления мыслей. — В который раз пересмотрел с начала до конца.

— Сказка как она есть, — сказал я. — О том, как совершать ошибку за ошибкой и в финале прийти к счастью с помощью своевременно случившегося чуда.

Я зло утрировал. Не об этом фильм. А до прекрасного фильма была прекрасная пьеса. Совсем не об этом. Но для затравки разговора…

— Тебе не нравится? — прогнозируемо вскинулся Руслан.

— Очень нравится, — огорчил я его согласием и отсутствием повода для спора именно в этой виртуально недоказуемой категории. — Тоже всегда пересматриваю.

Меня трясло на заднем сиденье, Света синхронно покачивалась на переднем пассажирском, на ухабах ее левого плеча периодически касалось правое плечо мужа. Ох, не завидую я им в ситуации, в которую они попали с моей помощью. Все бы отдал, чтобы не влипнуть в такое самому. А не влипнуть очень легко — всего лишь надо отвечать за слова и поступки. Что здесь сложного?

— Жаль только, — с едкостью сощурился Руслан, — что в фильме нет однозначно положительного женского образа. Такого, чтобы плюнуть на все и мечтать о нем, как в детстве мечтают о принцах и принцессах. А потом — о моделях и олигархах.

Он пытался шутить, но мне ход мысли не нравился.

— Не обобщай, — попросил я, — у каждого свои мечты.

Света едва прислушивалась к дискуссии. Вроде бы она думала о чем-то своем, но, оказывается, не пропустила ни слова.

— Чем тебя не устраивает принцесса? — обиделась она за героиню фильма.

Отлично. Разговор завязан, эмоциональный лед затрещал и потек. Когда люди не разговаривают, они воюют. Остается надеяться, что хорошее начало приведет к взаимоприемлемому компромиссу и некоему консенсусу. И раз уж в ход пошли выражения из теленовостей (так и хочется заткнуть себе рот: «Не выражайся!»), взаимные санкции контрпродуктивны.

— Принцесса не устраивает своим будущим, — ответил Руслан. — Вернее, скорым превращением в копию папеньки-короля. Как главный герой должен после свадьбы…

— После поцелуя, — поправила жена.

— В жизни — после свадьбы, — настоял на своем Руслан, — должен превратиться в зверя, так принцесса в ближайшем времени определенно стала бы великой стервой и самодуршей. Самодурищей. Которой папенька, возможно, в подметки бы не годился. Первые признаки прорезались и выпирали, как спица из мешка.

— Хм, — глубокомысленно вставил я.

У принцессы, действительно, вырывалось… иногда. Этакое. Что-то. Что заставляло задуматься. Того, кто умел думать наперед. Но большинство людей сильны задним умом, в том числе и я — как бы ни пыжился, доказывая обратное.

— А мужчины, как на подбор, — гнул Руслан свою линию, — что ни персонаж, то олицетворение одного из типажей, что просто обязаны нравиться женщинам. Волшебник — созидатель, Медведь — романтик, Трактирщик — поеденный молью и побитый жизнью мудрец.

Да, небитых мудрецов не бывает. Но это так, к слову. Снова захотелось казаться умнее, чем есть. Поэтому я промолчал.

— А принц-администратор? — настояла Света.

Видимо, она думала подловить разговорившегося муженька. Олицетворенный Андреем Мироновым циничный красавец-мужчина (усталый от забот о себе, любимом) просто не мог остаться в стороне от обсуждения.

— Он прагматик! — горячо воскликнул Руслан. — Герой нашего подлого времени.

— А Король? — словесно ущипнула жена.

— Скажи честно, — понизил тон Руслан. — Разве тебе не импонирует его задорное шальное головотяпство?

— Ну… — Света замялась.

— О том и говорю. Даже палач, который пишет стихи… Тоже, кстати, сильно подмечено. Очень жизненно. В общем, все главные мужчины в фильме — полноценный набор мужских качеств, собирательный образ всего необходимого любимым половинкам.

— Почему нельзя было собрать их все в одном человеке? — полюбопытствовала Света тоже с практической точки зрения, сугубо женской.

Руслан сумел развести руками, не отрывая их от руля.

— Эти качества несовместимы в одной личности, если человек не страдает шизофренией. Потому — радуйтесь приятному разнообразию, — подвел он для жены итог размышлений, — вон сколько всего — для женщин…

— А жена волшебника? — вопреки сказанному ввернула Света, — это положительный образ?

Она совершенно забыла о недавней зажатости. Вот что разговор животворящий делает. Эх, если бы все люди, прежде чем сделать гадость соседу, сначала поговорили по душам…

— Естественно. — Руслан ненадолго умолк. — Собственно, жена волшебника, принцесса, Эмилия, прочие — тоже собирательный образ всех любимых мужчинами женских качеств.

— Женщину, религию, дорогу — каждый выбирает по себе, — тихо процитировала Света Левитанского.

В машине снова установилась нервная, гудящая о грунтовку тишина. Каждый старательно избегал темы, которая будоражила воображение всех. Никто не хотел в качестве ледокола-первопроходца бодаться с потрескивающим от напряжения айсбергом, чтобы проверить на прочность. Никто не хотел делать первый шаг. Куда? Никто пока не знал и потому не хотел испытывать судьбу.

Руслан заученно-четко продекламировал:

— Ты живи себе гуляючи за работницей женой, по базарам разъезжаючи, веселися, песни пой, а вернешься с торгу пьяненький — накормлю и уложу, «Спи, пригожий, спи, румяненький!» — больше слова не скажу. — Поставив интонационную точку, он многозначительно понизил тон: — Идеальная спутница жизни, правда? Собирательный образ лучшей женщины всех времен и народов с точки зрения обывателя. Все такую хотят, все о ней мечтают.

— Хотеть и мечтать не вредно, — возразила Света, — а, вообще-то, идеальной женщине нужен идеальный спутник.

— В жизни чаще бывает по-другому, — вздохнул я.

— В жизни всегда все бывает не так, как хотелось бы, — отреагировал Руслан.

Я прибавил, раз уж началось словоблудие:

— Жизнь — не пряник, скорее — кнут. Если вспомнить твоего поэта, «Надрывается сердце от муки, плохо верится в силу добра, внемля в мире царящие звуки барабанов, цепей, топора».

Парочка удивленно переглянулась, нараставшая наэлектризованность временно заземлилась.

— В другом месте Некрасов сформулировал девиз такой жизни более органично, — сказала Света. — «Люби, покуда любится; терпи, покуда терпится; прощай, пока прощается; и — Бог тебе судья!»

Впереди уходила в чащу оставленная лесовозами заброшенная просека. Лес здесь давно не возили, но дорога была накатана — рыбаками, охотниками и случайными посетителями вроде нас.

— Сюда?

В ответ я в очередной раз пожал плечами. На бездорожье водитель вряд ли следил в зеркало за задним пассажиром, пришлось продублировать голосом:

— Все равно.

Руслан свернул на еще более раскисшую грунтовку, теперь машина продиралась сквозь нависшие ветви. Ухабистая тропинка раздвоилась, Руслан выбрал более наезженную. Колея привела к берегу речки, где мы благополучно завязли. Чтобы что-то увидеть, пришлось выключить фары, но и после этого глаза еще долго привыкали к лесной темноте.

— Рули, я подтолкну, — предложил я, когда мы вышли посмотреть на случившееся.

Света тоже вызвалась участвовать. Мы с ней встали сзади по бокам и уперлись ладонями в железо. Руслан нажал на газ, двигатель взревел, колеса провернулись…

— Ой!!!

Вскрик заставил обернуться: отскочившая Света размазывала на себе налипшие комья и кляксы.

— Еще раз! Враскачку! — скомандовал я.

Руслан умело раскачал машину, но из плотоядно чавкающей глины она так и не выбралась.

— Еще разок?

— Давай, — со вздохом согласился рыжий водитель.

Мы оба понимали, что надо откопаться и набросать чего-нибудь под месившее грязь колесо, но по чисто мужской привычке попробовали еще раз. Единственное, чего мы достигли — как и Свету, меня с ног до головы окатило грязью из-под колес. Руслан все еще надеялся: то осторожно трогался со второй передачи, то давил газ в пол. Я еще раз глянул на несущиеся снизу комки и брызги. Потом по сторонам.

— А здесь совсем неплохо.

Руслан отвлекся от затянутых в топь колес.

— Верно, — хмуро согласился он, — просто чудесно. Уголок — мечта туриста. Если не считать этой мутной лужи в центре величественной природной композиции.

— И меня в крапинку, — с обидой, что никто не замечает ее страданий, объявила Света.

Меня поражали ее бездонные глаза. В таких не просто тонешь, в них, наперекор воле, хочется тонуть, заранее зная, что не выплыть. Понимаю выбор Руслана. Не понимаю, почему он сейчас здесь. За слова надо отвечать, это не обсуждается, но жена — дело святое. За такое можно и в морду. Скажем по-другому: за такое нужно в морду. Может быть, он боится? После того, что случилось с Лавриком, я бы тоже боялся.

И снова на меня вскинулись и тут же убежали в сторону глаза Светы — небольшие, но красивые, без дна и края. Вот кто боится. Она боится за Руслана, чтобы не повторил судьбу Лаврика, поэтому они здесь вдвоем. Какой же нечеловеческой сволочью я выгляжу в их глазах. Если через секунду в спину воткнется нож — пойму и прощу.

Не воткнется. Лаврик был еще тем крепышом, и где он теперь? Даже если бы Руслан задумал что-то неправильное, Света не позволит. Наверняка, она его предупредила, чтобы не пытался, он нужен ей живым и здоровым.

Так мужики перестают быть мужиками. Я бы бил обидчика невзирая на. Впрочем, есть объяснение: мое сердце свободно, потому и. Будь у меня любимая жена, все могло быть иначе. Как? Не знаю. У меня нет жены.

Может, именно потому и нет?

Скрежетнула дверца, ботинки водителя один за другим хлюпнули в жижу — Руслан направился к ближайшей разлапистой сосне. Заведя руку назад, он потянулся к поясу, словно в желании почесать поясницу или размять постреливающий радикулит, и жестом фокусника достал полуметровый тесак. Создалось ощущение, что Руслан выудил огромный нож из ниоткуда, будто сотворив из воздуха, ведь кроме легкой курточки по талию на нем ничего не было — понятно, не считая джинсов, обуви и того, что под курткой. Здоровенный кривой тесак, загнутый вперед на манер турецкого ятагана, прекрасно заменил топор. Срубленные хвойные лапы были уложены под резину и днище, и невероятный «ножичек» отправился обратно за спину под куртку. Руслан вернулся за руль. Взрыкнул мотор, несколько движений враскачку — и с нежелающим отпускать причмокиванием мать сыра-земля позволила стальной карете выползти на пригорок. На этой площадке, видимо, останавливались охотники, местечко уж больно пригожее и обихоженное. Руслан указал на пологое место на бережке.

— Стрелять можно здесь.

Свету как током ударило. Занятая пострадавшей внешностью, она отрешилась настолько, что забыла о цели приезда. Руслан тоже потускнел, как пейзаж поздней осенью.

— Нож у тебя шикарный, для леса лучше не придумать, — сказал я с некоторой завистью.

Скользкий момент был оттянут еще на какое-то время.

Инструмент мне очень понравился. Эффектная сценка с его доставанием напоминала фильм про Данди-Крокодила: презрительная усмешка героя неудавшемуся грабителю: «Разве это нож? Вот нож!» — и так же, как только что Руслан, сзади, из-под короткой куртки… Но. У австралийского охотника тесак по сравнению с Руслановым сильно проигрывал в длине. Если ты не иллюзионист, за руль, когда у тебя такая штука за спиной, не сядешь, откуда-то должно торчать. Это же нечто среднее между саблей и топором.

Удовольствие Руслана было больше, чем у Данди в момент его высшего триумфа. Руслан потянулся за предметом разговора — как же лишний раз по-мальчишески не продемонстрировать собственную крутость?

— Айо гуркхали! — разнеслось по лесу во всю мочь, распугивая дичь и возможных браконьеров.

Тяжелый клинок завертелся по окружностям, спиралям и, непонятным образом, вокруг корпуса владельца во всех плоскостях — не хуже нунчак в руках профессионала. Вращая, делая внезапные выпады и удары по воздуху, который представлял воображаемого противника, Руслан одновременно делал пояснительные ремарки.

— Это кукри, ближайший родственник кхухилона, очень похожего, но не настолько символически фаллического и овеянного легендами. Кукри — нож одновременно боевой, хозяйственный и ритуальный, он до сих пор состоит на вооружении непальских гуркхов, которые служат в войсках Британской короны. В оригинальном гуркхском произношении нож называется кхукри, но в мире прижилось упрощенное имя.

Сделав последний необъяснимый финт, нож замер у него в руке, как бы готовый к удару. В карате показательные выступления называются ката, а в отношении холодного оружия специальный термин мне не попадался. Наверное, у каждой школы он свой. Комплекс, последовательность, серия… Выглядело ужасно зрелищно. Зрелищно и ужасно. Я внутренне поаплодировал удачному выступлению. Руслан продолжил рассказ:

— Когда гуркхи на Мальвинах с кукрями наголо шли на аргентинский гарнизон, те сдались без единого выстрела, от одного фантастического вида нападающих, орущих этот боевой клич: «Айо гуркхали!»

— Значит, это боевой нож? — Я начал вспоминать уголовный кодекс. Насколько помнится, холодное оружие на территории нашей родины нельзя без специального разрешения носить и, тем более, применять, за нарушение следует серьезное наказание. Исключение — если, скажем, шашка или кинжал — часть национального костюма, тогда носить можно.

Вновь исчезнувший за спиной, но незримо присутствовавший перед глазами, Русланов кукри оставался главной и, после разговора про кино, единственной темой обсуждения. Наверное, потому, что наиболее волнующей из тем касаться не хотелось. Никому. Мысли были. У всех. Желание поднимать их — нет.

— Будешь смеяться, — совершенно серьезно произнес Руслан, — но убийственная дура весом под килограмм у нас в стране холодным оружием не считается, оно чем-то в формулировку законодателей не укладывается, оттого идет как чистый хозбыт. Какое-нибудь жалкое пятнадцатисантиметровое стальное перышко с упором юридически относится к оружию, а настоящий боевой меч, ради прикола наименованный ножиком — нет.

— Почему? — подала голос Света. Она сошла к реке и теперь смывала с себя глину. С лицом все получалось замечательно, с одеждой — не очень. Присев к самой воде, Света ожесточенно размазывала по ткани грязь. Лучше бы просто дождаться, пока высохнет и само отвалится, но Света — женщина, ей хотелось быть красивой в любой ситуации.

Несколько шагов — и я, пристроившись рядом, тоже принялся зачерпывать и оттираться. Правда, я мыл только лицо, шею и руки.

Руслан напрягся. Только что был далеко — и вот уже около нас.

«Нас». Плохо я сформулировал. Неправильно. Руслан, похоже, сформулировал так же, оттого и напрягся.

— То ли из-за отсутствия гарды, то ли еще почему-то, но кукри — не оружие. — Он сделал вид, что подошел исключительно, чтобы завершить рассказ.

Я сделал вид, что так и понял. Большего не требовалось, каждый и без того знал правду, как знал и то, что ее не стоит вытаскивать на свет. Иначе…

Даже думать не хочется, что будет в случае «иначе». Тонкая нить, на которой держалась ситуация, оборвется, и последствия будут катастрофические.

Прозрачный воздух овевал и переполнял легкие кислородом. Внешне все прекрасно, но тяжесть, что висела над полянкой, можно грузить экскаватором. Я в очередной раз увел разговор от волнующего.

— Почему ему не требуется гарда? — Киношное «рубилово» на мечах, ножах и саблях доказывало, что во время боя кисть нельзя оставлять без защиты. — Если нож боевой, то встречный клинок противника легко повредит руку.

— Гарда — это упор, чтобы рука, которая сжимает рукоять, не соскользнула на лезвие, когда втыкаешь оружие в цель, и еще гарда нужна для фехтования, другими словами она требуется только для колюще-режущих инструментов. Кукри — другой, им не фехтуют и не колют.

Света подняла глаза на мужа, напустившего словесного туману.

— Что же им делают? Это ведь нож? Или не нож?

Похоже, Руслан не посвящал ее в подробности своих увлечений.

— Нож, — признал он. — Но, скорее, меч. Топор же никто не назовет ножом, хотя им тоже — теоретически — можно и резать, и даже бриться. В целом кукри больше топор, нежели нож. Светланка, например, с удовольствием рубила им мясо.

Почти насквозь мокрая от усердия, Света вскинула голову:

— Точно, кости эта железяка берет на ура.

Ее взгляд пересекся с моим и отпрыгнул, как ошпаренный.

— Кукри до сих пор состоит на вооружении непальских полицейских, — добавил Руслан еще факт о любимом предмете.

Чтобы не смущать отмывавшуюся по соседству Свету, я отвернулся от нее:

— Не пойму, как его носят. — Трудно представить современного «джедая» с таким невыключающимся световым мечом на портупее. — В смысле — где. Как саблю, сбоку на поясе?

— На поясе, но не сбоку, а вот так. — Изобразив свисающий хвост, ладонь Руслана провела сзади ровно посередине штанов.

— Ага, тылы прикрывают. — Зачерпнутой горстью жидкого холода я омыл шею, рукавом промакнул лицо. — Помнится, в одной серийной антиутопии Мила Йовович лихо орудовала парочкой таких же.

— Было дело, — с видом всесведущего знатока согласился Руслан. — В третьей серии. Причем, она так мощно ими управлялась, что по всем законам природы должна была терять при каждом взмахе. Даже теннисная ракетка, бывает, вылетает из руки в момент удара, что же говорить о куске стали, который сила инерции постоянно выдирает из ладони. Против этого придумано расширение на конце рукояти, вот оно, а у экранной героини такого не было. В кино, как всегда, сплошная показуха.

Злая красота ножа привлекала взгляд не меньше, чем красивая женщина. Женщина рядом тоже была, в другое время (когда не забрызганная грязью и не мокрая, как курица) очень даже красивая. Красивая, но — чужая. Я не Лаврик.

А Света, пока я любовался оружием, не находила себе места. Герой дня — она, а не какая-то железка! Как можно думать о чем-то другом?!

— Что же ты хотел, — не смогла она не вставить, — кино есть кино, артист обязан делать зрелищно, а не правильно.

— Не обязательно, — не согласился муж.

Я с любопытством воззрился на него, поскольку придерживался того же мнения, что и Света: кино — это кино, а жизнь — где-то в сторонке, сама по себе:

— Знаешь исключения?

— Брюс Ли, — кратко отчеканил Руслан.

Знаю такого, видел в старом фильме и читал биографию. Нетривиальная личность. Когда-то его пример вдохновил меня записаться на секцию восточных единоборств. Жаль, что не получилось ходить туда долго. И не потому, что было некогда, хотя именно это слово служило оправданием. «Некогда» создавалось мной искусственно. Вернуть бы те годы теперь, когда известно что, зачем и почем в этой жизни…

Я вздохнул:

— Он тоже работал на камеру. Его особые умения зрителю ничего не давали. Когда он бил по-настоящему, со стороны казалось, что Брюс ничего не делал, он неподвижно стоял в боксерской стойке, а противник вдруг без причины мешком оседал на землю — камера тех лет фиксировала только смазанное движение воздуха.

Сзади донесся дробный стук — у Светы стучали зубы. Перестаралась с приведением себя в порядок ледяной водой.

Сравнив невесомую ветровку Руслана со своей теплой длинной курткой охотника, я снял ее с себя и без разговоров накинул на плечи продрогшей спутницы.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она.

Над нами мерцали звезды. Под нами поскрипывали, вминаясь, полегшие травы, ветки и опавшие листья. Я поднялся от воды к Руслану. Света сразу повернулась спиной, чтобы отмыть то, что в моем присутствии тереть не решалась.

Любопытно, какие мысли подтачивали сейчас подсознание молодой парочки по поводу, который старательно отгонялся отвлекающей темой. Тема потому и не сходила на нет, что выполняла нужную роль замещения. Все равно придется заговорить о том, что мы откладывали, от чего уклонялись, но забыть о чем не могли.

Почему не сейчас? Я махнул рукой вдоль излучины реки:

— Больше ста метров пустоты. Устроит?

Стало слышно, как шумят кроны.

— Вполне. — Руслан убито поплелся к машине.

Багажник с противным скрежетом исторг из себя пенополистирольный щит.

— Держи. — Вручив мне щит, Руслан широкими шагами начал отмерять метраж. — Пойдем, — нервно кинул он, вышагивая и вслух считая: — Три, четыре, пять…

Точно отмерить не получилось, мешали ухабы, обходы, топи. Прямого пути не было.

— Ставь здесь, — сказал он, досчитав примерно до ста.

Перед щитом мы оставили включенный фонарик. Тревожно рыскнув взглядом и убедившись, что Света находится далеко и не слышит, Руслан прошептал:

— Может, решим вопрос по-другому?

Часть 6. Глава 2

Я надеялся, что прозвучит такое предложение, но так же знал, что прощать нельзя — привычка к безнаказанности появляется с первого же раза. Ответ был заготовлен заранее.

— Нет.

Руслан зашагал обратно. Он мне определенно нравился. Нет так нет. Мужик сказал — мужик сделал. Эх, были бы все такими…

Света сидела на корточках у воды, словно страшилась подняться к машине. К нам. Ко мне. Или ей, мокрой, просто было холодно.

Какая многозначительная фраза для нашей ситуации. Бывает ли холодно душе? Ответ скрючился передо мной. Меня тоже подмораживало. Но я мужик, а слово не воробей, надо соответствовать.

Из оставленного открытым багажника появились навороченный лук и две стрелы. Руслан покосился на меня:

— Так понимаю, стрелять будем из моего?

— Давай уже. — Я вырвал из его рук оружие, стрела легла на полочку, лицо обратилось к далекой мишени.

Я вспоминал рыдающую Челесту и пытался вызвать в себе гнев. Настропалял себя на не выполнившего обязательства «работодателя», думая о том, что, прояви он свое обычное благоразумие своевременно, не пришлось бы затевать бесчеловечную кутерьму. В последний момент стало жалко рыжего чертяку. Настоящий мужик. Повеситься хочет, а слово держит.

Наведя отверстие пип-сайта на нижнюю полоску прицела, я специально взял чуть выше, и стрела ушла в неизвестность.

Три пары ушей напряженно вслушивались. Ничего. Тишь да гладь кругом. И нервы.

Руслан принял лук, алюминиевая стрела заняла место на загнутых направляющих. «Вжшшш!» — сказала она, улетая. И ничего не прибавила — ни через секунду, ни через две, ни после. Яркое пятно щита сверкало вдалеке, для мелких предметов вроде стрелы оно было неразличимо. Ориентирование на звук тоже ничего не дало — отсюда не слышно, было попадание или нет.

— Пойдем смотреть? — голос Руслана вдруг осип.

В начале стрельбы Света вскочила, проследила за выстрелами и снова приняла позу зародыша, закрыв лицо руками и погрузившись в себя.

Я двинул в ночь первым. Руслан скорбной тенью следовал сзади. Заметно, как мучительно доставался ему каждый шаг. Преодолев пару десятков беспощадных метров к чудовищной неизвестности, он остановился:

— Стой.

— Что? — На мне напряжение тоже сказывалось. Пульс стал звонким и пронзительным, дыхание — дерганым. Дрожь переросла в адреналиновую эйфорию, разрывавшую грудь.

— Как мужик мужика. Пойми. — Руслан оглянулся на оставшуюся вне слышимости супругу. — Если ты попал…

— То ты попал, — отчеканил я без жалости. Но прибавил: — А если нет?

— Ненавижу сослагательное наклонение. Просто выслушай.

Я сложил руки на груди.

— Предлагаю деньги, — донеслось подавленно, нетвердо, угрюмо, отчаянно. — Сумму назови сам.

— У тебя столько нет.

— Будь реалистом. Сколько ты хочешь?

— Я так понимаю, мы выясняем, сколько стоит твоя жена?

Руслан вспыхнул, как тополиный пух от спички.

— Возьми машину.

— А квартиру?

— Квартира не моя, — едва слышно выдавил он. — Но если нужно столько…

— Если отдашь все, Света не простит.

— Иначе я себя сам не прощу.

— Понимаю. Но ты давал слово.

Руслан с болью вскинул лицо вверх, к равнодушным звездам. Тихо раздалось, будто он разговаривал с самим собой:

— Если бы я не чувствовал ответственности за то, что случилось с твоей девушкой, никогда не согласился бы на это безумие.

— Если бы ты не чувствовал ответственности, — мрачно проговорил я, — мы стреляли бы на моих условиях. С трех шагов. Друг в друга.

— Вы что это тут? — Света шла к нам.

— Вдруг мы по нужде остановились? — буркнул Руслан.

— Но ведь не по нужде.

— Ей не по себе сидеть одной и ждать результата, — вслух высказал я Руслану то, что он прекрасно понимал сам. — Пойдемте смотреть результаты.

Мы втроем двинулись в темноте, ориентируясь на огонек фонарика.

— Ну чтоб тебя по-всякому!........ — Поскользнувшись, Руслан вдруг выдал длиннющую фразу, из которой дальше цензурным было только «евойный-дрын-через-семь-гробов-душу-мать». Он съехал по листве прямо в топкий овраг, а оттуда вылез вполне адекватным ситуации — обтекающий грязью, плюющийся и бесконечно злой. На себя, на природу, на меня, на всех. Включая супругу, которая не согласилась сидеть дома и теперь не давала договориться по-тихому и смущала взгляд. Пояснение: смущала мой взгляд. Руслан был уверен, что не будь ее здесь, меня проще было бы убедить.

— Ничего. — Замыкавшая шествие Света выдавила улыбку. — Теперь поймешь, каково было нам с Ольфом.

Руслана передернуло. «Нам с Ольфом». Он едва выдержал это безобидное с виду сочетание слов.

Так втроем — грязный и обтекающий, мокрая, но чистая, и грязный, но сухой — мы дошли до щита. И обомлели. С разной степенью шока.

Обыкновенное чудо. Не зря вспоминался фильм с этим названием. Обе стрелы нашли цель. Потушив фонарь, Руслан покосился на меня, потом на жену:

— Что будем делать? Победителя нет.

— Неправильно, — поправил я. — Нет проигравшего. Условия были такими: если попадаешь ты — значит, не виноват, а если попадаю я…

Света стояла ни жива ни мертва.

Вдали прыгнул свет фар. Он направлялся к месту нашей стоянки. Поравнявшись с брошенной «Ладой», фары остановились, а секунд через пять развернулись и понеслись в обратную сторону.

— Когда ты уходила — машину закрыла? — вспомнил Руслан.

Света беспомощно хлопнула глазками.

— Почему же ушла?! — Он бросился назад.

Я помчался за ним, но не по берегу, а напролом через кустарник, так должно быть быстрее. Света последовала вдогонку — сквозь ветви и сучья, не обращая внимания ни на грязь, ни на торчащие корни, ни на колючки. Спортсменка, наверное. Или с перепугу. Она неслась следом за мной, не разбирая дороги, не отставая ни на шаг. Словно кабан гнался. Часто дыша и фыркая. И вдруг перестал гнаться. Донесся крик — истошный, громкий, от боли. Света упала, как подрубленная.

Я остановился. Надо помочь Свете, а бежать вперед уже поздно, чужая машина уехала.

Света каталась по скользкой липнущей грязи, руками прижимая ногу почти к груди. Моя куртка, окончательно перепачканная, валялась сзади, кофта перестала выглядеть кофтой, остальному тоже досталось.

— Подвернула?

Можно было не спрашивать. Ушиб, вывих или, еще хуже, перелом? Посмотрим. На свету. На Свету — на свету. Тьфу, даже в такой ситуации словами играю. Совсем человеком быть перестаю.

— Потерпи. — Я бережно принял Свету под талию и колени.

Бездонные глаза мелко моргнули. Грудь пугливо замерла на полувздохе. Мою шею оплели холодные грязные щупальца, и уже не я держал, а на мне полулежала-полувисела чужая молодая супруга. Медленно выдохнув, Света прислонилась всей оставшейся поверхностью так, что пульс превратился в морзянку радиста тонущей подлодки.

Наверное, не стоило этого делать. Надо было позвать мужа, дождаться…

А она бы валялась и корчилась?

И все же…

Усилием воли поток сознания заткнулся. Я аккуратно понес бедняжку к машине.

Руслан бегал вокруг «Лады», выискивая что-то фонариком. Резко перенаправленный в мою сторону луч высветил, что мы приближаемся живые и почти невредимые — Света держала меня за шею, вздрагивая от болтанки поврежденной ноги, а то, что щеки у обоих красные, и сердца колотятся, успешно скрывала ночь.

— Нога? Сейчас подойду. Борсетку сперли. На деньги плевать, но — документы! И лук забрали. И ключи от машины, чтобы мы не догнали. Сволочи.

Слова словами, а к нам Руслан подошел уже с аптечкой в руках.

Пока муж занимался женой, я сходил за курткой и щитом, куртку вывернул чистой изнанкой кверху и постелил рядом со Светой:

— Сдвинься сюда, так теплее. Ну что?

Последнее предназначалось Руслану.

— Вправил. Немного посидит и встанет. А мы пока добудем тепло и свет. — Он пошел в сторону леса.

Света осталась сидеть на моей куртке, кутаясь в нее в меру возможности. Я стал расчищать площадку для костра от упавших веток и нанесенного мусора.

Напряжение снова повисло пьяным электриком на столбе. Я не знал, куда девать взгляд. Света не знала, что делать с руками. Нервно ломившийся сквозь ближайшие кусты Руслан спешно искал новую тему для разговора, который отвлек бы от невыносимой неловкости.

— Смотрите, какая прелесть, — заставил он обернуться к себе.

Руслан стоял у деревца толщиной сантиметров семь-восемь. «Прелесть» относилось не к дереву, а к заносимому над ним предмету. За неимением новой темы была реанимирована хорошо сработавшая прежняя.

— Вот для чего он нужен. — Руслан с удовольствием завладел вниманием. — Бить надо под определенным углом, с оттяжечкой, как шашкой, саблей или катаной — тогда этот нож-топор продемонстрирует таки-и-ие эффектность и эффективность…

Диагональный удар с проворотом корпуса снес деревце напрочь, как соломинку.

— Красиво, — искренне согласился я, любуясь не столько ножом и его возможностями, сколько выверенными движениями бойца, в данном случае — непальского самурая. Себя на его месте я просто не представлял. Он нарушил слово, подставил жену, лишился денег и документов… Отдушиной оставалось хобби, о котором он теперь увлеченно распространялся.

— Среди настоящих кукри не найдется двух одинаковых, — вещал Руслан. — Даже в одной серии одной и той же модели.

— Почему? — спросил я, поскольку ситуация заставляла спросить.

— Ручная работа. Товар штучный, конвейеризации он не поддался, штамповка его не вытеснила. Каждый нож хоть завитком рисунка, но уникален, таковы традиции изготовления. В Непальском национальном музее лежит самый древний образец этого ножа, ему шесть веков, от нынешних он ничем не отличается!

Мы со Светой… нет, лучше так: я и Света беззлобно-сообщнически переглянулись. Детская увлеченность ее мужа затянувшейся игрой в солдатики — на новом уровне — забавляла. Но кто из нас не играет во что-нибудь? Даже тот, кто с пеной у рта утверждает обратное, на самом деле чересчур заигрался во взрослого. Руслан, этот немалых роста и ума вечный мальчишка, к сожалению, как раз оглянулся… и смолк, оборвав себя на полуслове.

Увидев, как он с обидой прикусил губу, Света собралась что-то сказать, но я успел первым возобновить зрительское любопытство к неотразимому инструменту:

— Наверное, им удобно работать как мачете?

Я предположил это, глядя, как одним взмахом своего ножа Руслан прорубает целую просеку.

— Кукри — не мачете, — скривился он. — Это нож. Топор. Меч. Три в одном. Расскажу интересный факт. Одна фирма из Южной Африки взялась делать мачете с профилем кукри. Получилась жалкая пародия. Кто хоть раз в жизни держал в руке выкованный руками мастера настоящий кукри, не может не чувствовать вложенных в него жизни и души. Этот нож — живой. Поверь, я не шучу.

Сейчас Руслан вполне напоминал самурая, рассуждающего о своей катане, которая связана с владельцем симбиозом плоти, крови, души и стали. Я и Света снова переглянулись, но теперь старательно конспирируясь. Руслан не заметил.

— Знаешь, как отличить штамповку от ручной работы кузнеца? — продолжил он.

Естественно, я не знал.

— Берешь нож или меч, подвешиваешь на веревке и бьешь по нему чем-то железным. Если раздастся мелодичный протяжный звон, смесь хрустального и колокольного — у тебя ковка, то есть нечто живое и настоящее. А звяканье, как молотком по гвоздю, означает мертвую штамповку.

— Так же отличают хрусталь от стекла, — проинформировала Света.

Я указал на кукри, несуразно, но предельно эротично выгибавшийся вперед силуэтом крыла сокола:

— Интересно, как древние кузнецы додумались до такой формы?

— Существуют две версии, — с удовольствием рассказал Руслан. — Считается, что оружие с таким изгибом пришло в Гималаи с Македонским — как отредактированный греческий копис. Или из Африки, как вариант кхопеша, египетского меча вроде ятагана, эдакой смеси кукри и сабли.

Чувствовалось, что о любом оружии Руслан знает если не все, то почти все. После каждого нового термина у меня возникали вопросы, но я слушал не перебивая, впереди паровоза не бежал, мне хватало радующей перспективами роли прицепного вагончика, который при определенном стечении обстоятельств окажется спальным. Еще не решено, при каких. И… было еще кое-что, о чем «паровозу», понятное дело, я старался не заикаться. Поэтому происходящее бодрило и нервировало. Особенно присутствовавшую среди нас молодую женщину. Я то и дело ловил ее обращаемые к мужу вопрошающие молнии: «Как себя вести? Что делать? Чего не делать? Наконец, что и когда случится — если случится?..»

У него не было ответа. Отправляясь на «дуэль», мы не оговаривали деталей. Посчитали, что все произойдет (или не произойдет) само собой. Сообразно с ситуацией и настроем. И желанием. Моим «законным» (согласно уговору) желанием и настроем Руслана, который не сдержал мужского слова и безропотно нес этот крест. Свету в расчет не брали. Это ее злило и жутко будоражило, гипнотизируя безысходной неодолимостью того, что будет. Кажется, ей впервые не хотелось жалеть, что окружающий мир — мужской.

Это обстоятельство бесило Руслана. Продолжая, он старательно сдерживал эмоции:

— Рисунок в виде орнамента напоминает кровосток, а на самом деле нужен, чтобы повышать амортизирующие свойства, увеличивать жесткость и, как считается, придать ножу силу бога Шивы. В кукри вообще нет ничего ненужного или неважного, как может показаться человеку несведущему.

— Вроде меня, — вбросил я. — А та небольшая выемка на лезвии, рядом с рукоятью?..

— Снимает напряжение в металле. — Руслан понял, о чем я спрашиваю, даже не дослушав, при этом любовно потрогав упомянутую щербинку в стальной «челюсти».

«Снимает напряжение». Мозг затрещал по швам, как сшитый из лоскутов кожаный мяч, если его накачивать без остановки. Словно непроизвольный шутник сдуру пощекотал Атланта, не понимая, какие силы вызывает к жизни непродуманным действием. Впрочем, почему непродуманным? Если со стороны кажется, что мужчина не думает, что делает, скорее всего он делает то, что думает.

Света потихоньку сходила с ума. Ее трепет… Блеск в глазах… Такое не каждому удавалось видеть не в кино, а у женщины, которая рядом. Похоже, перед внутренним взором у нее раскосым железным знаменем реял скользкий изгиб. Чувственной мощью он проходил по сознанию как ластик по наброску. Света заметила, что стиснувшиеся пальцы побелели от напряжения, и поспешно ослабила хватку, отпуская ожившие призраки на свободу вместе с терзавшим глаза фантомом. Но пальцы продолжали ныть и жить собственной жизнью, неимоверные усилия не спасали, они шли прахом, едва взгляд падал на беспардонно выставленный изогнутый кукри. А взгляд падал и падал. Даже уведенный в сторону. Даже старательно застопоренный там.

Дальше Руслан рубил молча. Наколов поленец, он настрогал лучины нехитрым способом, намного более простым, чем если бы это пришлось делать топором: не придерживая одной рукой деревяшку и опасно ударяя по ней, а взявшись с разных концов за нож двумя руками. Надавливая, Руслан быстро и аккуратно сделал травмоопасную в других случаях работу.

Хороший нож. Теперь я больше знаю о Непале, гражданином которого, согласно древнему анекдоту, может стать любой человек, зачатый непальцем и непалкой. Только бы вслух не рассказать.

Глядя, как я выкладываю кострище, Света воскликнула:

— А спички? Ольф, у тебя есть? Мы оба некурящие.

— Я тоже не курю.

Сообщив это, я достал зажигалку. Привет от Артема. Он хоть и бандит, если назвать вещи своими именами, причем бандит из тех неидейных, которые за лишний рублик удавятся, но в некотором роде еще человек. Возможно, я ошибаюсь, и на первом месте тоже стояли деньги. Платили бы ему не только за вождение, и лежать мне связанным в багажнике того джипа. Явная недоработка Кирилла Кирилловича. Ну, удачи им в таких недоработках. И такого же успеха в подборе персонала. Иначе меня бы тут не стояло.

Любопытно, как спутники связали мое утверждение с наличием зажигалки. Уточнять я не стал.

Хвороста и дров теперь хватало, но неугомонному ножепоклоннику хотелось покрасоваться. Или отвлечься. Поработав еще пару минут, Руслан, наконец, подтянулся к разгоревшемуся костерку — так и не выпустив из рук любимую железку. Поглаживая зеркальное кривое отражение на клинке, он хотел рассказать что-то еще о нем, любимом. Вот и прекрасно, пусть рассказывает. Значит, дольше не будут высказаны вслух напрягавшие всех вопросы о способе ночевки. Значит, дольше не нужно будет отвечать на них.

Лишь бы железяка не прилетела мне по шее.

А прилетит — пойму. Но, думаю, не прилетит. Хотя…

Отметив, что интерес еще не погас, Руслан произнес:

— Погляди, у него зонная закалка: обух закален мягче кромки лезвия, поэтому кукри режет и рубит. Заточка у него с переменным углом, это тоже следствие проб и находок многих поколений. И еще насчет преемственности. К настоящим кукри при продаже прилагается уйма полезной всячины, которая не очень понятна несведущему человеку, здесь и карандаш, и пинцет, и шило, и некая лопаточка, и какая-то кожаная вещица — с ней я, честно говоря, сам не разобрался, зачем она. Но две вещицы в ножнах содержатся в обязательном порядке — карда и чакмак. С собой у меня их нет, ножны, где все это содержится, остались дома, а здесь у меня самодельные.

— Покажешь? — попросил я.

Потому что «Как же у него там все крепится?» не давало покоя. Как не давало покоя многое другое, от чего и хотелось увести мысли в сторону.

Не я один мечтал об этом. Руслан вернул клинок в приспособленное для него место и приспустил куртку.

— Видишь? — Он повернулся спиной.

Кукри в пластиковых ножнах размещался вдоль позвоночника острием вверх, под воротник. Осанку, как я понимал, требовалось держать предельно правильно, чуть сгорбишься — получишь на загривке привлекающий внимание холмик.

Для лучшего обзора Руслан приподнял куртку и снизу. Чтобы удобно выхватывать правой рукой нож, в районе пояса рукоятка фиксировалась защелкой. Заведя руку за спину и надавив пальцем на рычажок, рыжий ножеман изъял клинок из ножен.

— Понятно? — Прокрученная в руках холодная сталь через пару секунд вернулась под занавес куртки

— Угу.

По-мальчишески захотелось заиметь такой же нож, с такими же волшебными замаскированными ножнами, чтобы так же вынякивать его из шидрюких одежд на восхищенную потребу глазливо-выпученному зашебуршившемуся люду…

Видимо, мыслительный поток не удержался в узде приличий.

— Не обижайся, — сказал Руслан, — но сколько ношу это чудо с собой, не могу нарадоваться на реакцию окружающих. Стоит достать ненароком, и сразу — уважительные взоры мужчин: да, мол, вот это вещь…

Он покосился на меня: правильно ли пойму? Я развил идею в оставшуюся за бортом вторую сторону, позволив себе больше обычного:

— А подвыпившие дамочки при виде клинка, наверное, возбужденно повизгивают и приподнимают бровки: «Какой красавец!» и примериваются…

Руслан поперхнулся и скосили глаза на супругу. Та с деланным равнодушием отвернулась. От него.

Кажется, я заработал в ее глазах дополнительное очко в свою пользу.

Света. Страстная. Красивая. Чужая. Такая далекая, но вынужденно близкая. Совершенно мне ненужная, но упорно соблазняемая. Чудовищная жертва обстоятельств, чудесная награда победителю.

Озноб в мыслях. Туман в глазах. Дрожь в коленях. Затягивающая трясина олицетворенной чувственности…

…И неумолчные колокола в голове, в которой почему-то стерильно, как в операционной, и только скальпель по темечку: вжик-вжик, вжик-вжик — рассекая картину мира на кусочки и складывая по-новому в немыслимую мозаику. И волнительный трепет. И нерастраченный жар в груди, который поднимает, как пушинку, и носит по воздуху, окуная в обступающие облака, словно отданный в распоряжение вихрям аэростат с чудесной внутренней горелкой…

Жизнь не всегда прекрасна, тем и интересна. Костер давно горел, но подбирающийся пробирающий холод крепчал, намекая, что на этом не остановится. Ночь обещала стать не по календарю морозной. Свете, закутанной ниже пояса в мою куртку, Руслан накинул на плечи ветровку, а сам опять отправился на битву с деревьями. Я носил готовые дрова к костру. Вымазанные, как черти, мы косились друг друга, никто ничего не говорил. Наверное, правильно.

— Хорошо бы горячего чаю перед сном… — в конце концов, риторически вырвалось у ежившейся Светы.

Перед сном…

Ночь властвовала над миром. Мы были частью мира — темного, дикого, по-ночному промозглого. То, что ночь придется провести здесь, ни у кого сомнений не вызывало. Сомнения возникали в отношении «как», это «как» было мучительно разнопланово. Один из смыслов — где. Пляжные варианты не годились, погодка подкачала, а для привычного для бомжей способа требовалась, как минимум, теплотрасса. Лучшим способом ночевки в полевых условиях была бы палатка, но ее не было. Костерчик потрескивал, его жара едва хватало, чтобы греть лицо и выставленные ладони, но никак не тела в промокших вещах. Шевелившиеся великанские тени навевали жуть. Рядом, зовя в неведомое, лунной дорожкой блестела речка. Хотелось сбросить одежду, искупаться и, пока одежда высыхает, долго отогреваться у огня, который распалить до небес, чтобы прожаривал до печенок.

Хорошая идея. Для другой компании в другое время.

Как оказалось, мысль о ночном купании посетила не только меня.

— Нужно смыть грязь, обработать раны. — Света поднялась и повернулась ко мне. Бездонные глазищи, черные во тьме, забыли, как мигать. Мои, кажется, тоже. Судорожно сглотнув, Света строго продолжила. — Ты несся через такой бурелом. Раны, ссадины? Покажи, я разбираюсь.

— Все нормально, — успокоил я.

— Стесняешься? — предположила она.

Руслан фыркнул. Света повернулась к нему:

— А у тебя?

Оставшийся без ветровки, он зябко повел плечами.

— Тем более. Я сделаю нодью.

Объяснять Руслан ничего не стал, только усмехнулся, пробормотав заинтриговавшее «увидите». Вскоре «меч» застучал, выполняя работу, для которой создан. Срубленный ствол сухостоя был разделан на два отдельных бревна метра по два, в прорезанном вдоль одного желобе равномерно расположились вынутые из костра угольки. Когда они разгорелись, сверху на них было водружено второе бревно. Руслана чуть не придавило поехавшим вбок стволом, я вовремя подставил руки и больше не убирал. Руслан поблагодарил взглядом, но весь его вид говорил, что он, вообще-то, справился бы сам, а произошедшее — чистая случайность. Укрепляя бревна распорками, чтобы не разъехались, он ахнул:

— Ты чего творишь?!

Как на такое реагировать? Хорошо, что я не успел никак — сказанное относилось не ко мне. Я обернулся, и взгляд застрял на Свете, про которую мы на время забыли. Луноликая, беловолосая, переливавшаяся игрой отблесков света с реки, она стала похожа на подсвечиваемую прожекторами статую богини в музее. Весь кошмар с ее тела, то есть все грязное, мокрое, текущее, измочаленное — все это отсутствовало напрочь. Разувшись и уже стянув с себя испоганенные кофту, водолазку и джинсы, теперь она расстегивала отяжелевший от впитанной влаги лифчик.

— Хочу постираться. И вам советую.

Света отбросила противно чвакнувшую о землю предпоследнюю деталь туалета и взялась за последнюю. Тугие мячики, подкрепленные авансом загадочного взгляда, заколыхались, будто просясь пошалить. Руслан взбеленился:

— С ума сошла?! Оденься!

Назло мужу Света грациозно вышла из спущенных трусиков и встала перед нами во мраке — нереальная, как тень отца Гамлета, и прекрасная, будто вышедшая из леса дриада, фея или другое какое мифическое создание. Руслан окаменел, как жена Лота, которая в свое время тоже нарушила обещание. Только горящие адским пламенем глаза… только рвущиеся мышцы… только сжавшиеся побелевшие пальцы…

— Слышала, что я сказал?! — Судя по выражению лица и общему состоянию, Руслан не собирался терпеть сдавивший плечи позор, он намеревался действовать. Как? Опять же, судя по выражению лица и общему состоянию…

Не попасть бы под горячую руку.

— А что такого? — ответно взвилась Света. — Принимай, чего хотел.

— Я не хотел! Ты не можешь — вот так…

— Он имеет право смотреть.

Я удостоился демонстративно откровенного заинтересованного взгляда.

— Я… запрещаю! — Руслан чуть не плакал.

Он не мог ударить женщину. Света знала это, потому и поступала так, как поступала. У мужей, которые бьют, жены ведут себя по-другому. Или отсутствуют.

— А кто играл на меня?! Сама, что ли, себя проиграла? Проиграл — заткнись. Думаешь, приятно быть вещью, которую ставят на кон? Островский ничему не научил?

— Я не думал… Прости, вообще не понимаю, как это случилось…

— Как же, не понимаешь. Ты согласился на меня в качестве ставки, чего же хочешь еще?!

— Я не соглашался!

— Он не соглашался, — подтвердил я. — Это я согласился. Он не возразил.

Сказано было жестоко, но я говорил правду. Руслан затих. Нагнувшись, Света собрала в охапку одежду и спустилась к речке. Не глядя на Руслана, я сделал то же, что и она — снял с себя грязные вещи. Покрытые глиной из-под колес, а потом еще раз запачканные, намоченные и размазанные прижавшейся после падения Светой, они могли быть просто подсушены и, позже, почищены, но не хотелось портить девушке триумф. Руслан шумно выдохнул и присоединился. Освободив корпус от стягивавшей сбруи спинных ножен, он безмолвно разделся, тоже полностью, и хмуро зашагал с вещами к жене. Я отправился вслед за ним. События, устроенные с моей помощью, развивались по собственному сценарию, непредсказуемому, оттого любопытному до рези в паху. Почему-то вспомнились слова Льва Толстого: «И то, что мы называем счастьем, и то, что называем несчастьем, одинаково полезно нам, если мы смотрим на то и на другое как на испытание».

Трудно, очень трудно принять (не понять, а именно принять), что наш покой, наш рай — внутри нас. Намного лучше у нас получается ад, в этом мы все специалисты. Смирившийся кроткий Руслан шлепал по мелководью к жене, логикой признавая ее правоту, но не соглашаясь с ней.

Три белых тела в ночи бултыхались по колено в ледяной воде, спины сгибались, замерзавшие руки усердно двигались. Одна за другой очищенные вещи отправлялись на прибрежные ветви, назначенные нами вешалками. Света вдруг выпрямилась.

— Почему человек никогда не успокаивается на достигнутом? — проговорила она, глядя куда-то вдаль. — Пока наша семейная улитка ползла себе потихоньку на вершину Фудзиямы, мир скакал в сторонке, как разогнавшийся заяц, а в душе боролись и продолжают бороться два ожидания, противоположные по смыслу и абсолютно взаимонеприемлемые: во-первых, ожидание спокойной радости до скончания века, а во-вторых, пожара, в котором хотелось бы сгореть без остатка, так, чтобы отдать всю себя за мгновение и вознестись на недосягаемые другими способами непредставимые небеса. Это нормально?

Кажется, вопрос обращен ко мне, о чем свидетельствовал оборот тела, чего я нисколько не желал, чтобы не нарваться на лишние неприятности. К тому же, вопрос был с подвохом. На непростой вопрос требовался ответ, который являл бы собой вершину простоты, иначе нельзя, ведь в таком случае мы до такого договоримся…

— Более чем, — кратко ответил я.

Роман промолчал. Я попробовал свести отдающий знобящим эхом спич в сторону непритязательного юмора:

— Почему наша «гора» у японцев — «яма», а наоборот — нет?

Не получилось. Никто не прореагировал.

Мне, в отличие от Руслана и Светы, в грязь падать не довелось, и работы у меня было меньше всех. Быстро оттерев куртку и брюки, я вернулся к костру, развесил вещи сушиться на окрестных кустах и быстро понял, что это неэффективно. Одежду нужно держать ближе к огню, чтобы высушилась, а огонь — дальше от кустов, чтобы ничего не загорелось. Я вынул кукри из лежавших на земле ножен и нарубил длинных жердей-рогатин, после чего воткнул их вокруг длинной нодьи и укрепил поперечинами.

Рядом с моими вещами одежду развесил подошедший Руслан. Он обреченно глядел вместе со мной (я — с удовольствием), как появившаяся из тьмы Света порхала вокруг, занавешивая своим гардеробом последние пробелы деревянного стоунхенджа.

В тело постепенно возвращалась жизнь. Тепло поплыло по венам, огонь потрескивал, и все взгляды волей-неволей сошлись на нем. Конструкция из лежавших друг на друге бревен с пламенем между ними удивляла гениальной простотой, меня переполняло недоумение: почему так не делается повсеместно?!

— Как долго такое сооружение гореть будет? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

— Всю ночь. — Руслан поманил меня рукой в сторону от огня. Глаза под рыжей челкой, во тьме казавшейся черной, выглядели не менее черными. — Поможешь?

Если это приглашение, то весьма требовательное.

— Что надо делать?

— Помогать, — грубо рыкнул Руслан.

Я понимал, что грубость направлена не на меня. И даже не на жену. Виноват был он сам, потому и злился.

Руслан взял любимый нож, мы прошли к соседним кустам, работа закипела. Да, без одежды. Да, в напряжении, готовом испепелить при любом неправильном слове или поступке. Тем не менее, мы усиленно работали на общее благо, делая вид, что ничего особенного не происходит. Насупившийся Руслан погрузился в собственные мысли, а во мне ныло прежнее сомнение. Нужно ли мне это — получить краткое удовольствие и врага на всю жизнь вместо хорошего друга? Мы достигли точки бифуркации. То, что произойдет дальше, изменит наши жизни, обратной дороги не будет.

Руслан привлек мое внимание нарочитым кашлем.

— Как мужчина я не могу не сдержать слова. Но, опять же как мужчина, не могу отдать свою женщину. Проблема.

Я кивнул:

— Знаю вполне мужской поступок, который дает право не исполнить слово. И никто не осудит. Кроме суда.

— Я тоже думаю о нем. — Взгляд Руслана стал невыносимо тяжелым. — Мы перешли все границы, но я все еще хочу сделать шаг назад. И очень не хочу, чтобы у меня не осталось выбора. Слово уже вылетело, не поймаешь, теперь проблема решается вычеркиванием одного из двух причастных — того, кто дал слово, или того, кому дали. Мне ближе второе.

Я обернулся к нему лицом:

— Недавно я нарушил одну из заповедей. Насчет жены ближнего. Бог страшно наказал меня, когда покарал не того. Эти грабли больше не по мне, человек такое не вынесет.

— Если хочет остаться человеком.

— Ты был согласен расстаться с машиной?

— Почему — был?

— И с квартирой?

— «И»? — Руслан приподнял острие клинка. — Лучше нам вернуться к варианту с мужским поступком.

— Есть другой вариант.

— Что бы это ни было — от суммы в рассрочку до преступления — я согласен.

— Зря. Вдруг я предложу человека убить?

— Убью.

Меня пробрало льдистым ознобом.

— Начнем с того, что мне твоя жена не нужна.

— Хорошее начало. Прямо-таки живительное.

— Но оставить твое бездействие безнаказанным тоже не могу.

— Понимаю. Я тоже не оставил бы.

— Зато мне нужна одна девушка, к которой сложно подступиться. Рядом с ней постоянно находятся телохранители, минимум два. Когда мы остаемся наедине, она врет напропалую и ускользает.

— Что ты хочешь, чтобы я с ней сделал? — жутко осведомился Руслан.

Голос дышал энтузиазмом трупа. Мне снова стало не по себе. Нельзя доводить человека до края. Он может туда прыгнуть.

— Ничего не надо с ней делать, надо организовать условия, при которых я и она поговорим без помех.

— Просто поговорите?

— Просто поговорим.

— Без свидетелей?

— Хоть с табуном свидетелей. Но без проблем.

— В закрытом помещении, с оставшейся вне стен охраной?

— Такой вариант был бы идеальным.

Руслан сосредоточился:

— Имя. Адрес. Или телефон. Где работает или учится. Привычки. Увлечения.

— Сусанна Задольская. — Я продиктовал адрес. — Учится в универе. Без комплексов. Обожает мужчин и приключения. Под словом «приключения» имеется в виду все нескучное, от извращений до подпольного концерта никому не известной звезды, лишь бы об этой звезде говорили в определенных кругах.

Руслан поморщился и одновременно задумался.

— В универе? Светка там почти всех знает. Это все?

— Почти. Наша договоренность вступит в силу с одним условием. Мне нужно поговорить с ней завтра, не позже.

— Сделаю, — отрезал Руслан.

— Время и место?

— Запоминай мой номер. Позвони во второй половине дня.

Он продиктовал набор довольно простых цифр. Я повторил и кивнул.

— Светке о договоренности пока не говори, — неожиданно вбросил он.

— Насколько «пока»?

— До утра.

— Хочешь получить удовольствие от ее нервов?

— Хочу узнать, как она себя поведет. Теперь, когда камень с души свалился, я могу смотреть на вещи трезво. И делать выводы.

— Ты сам загнал ее в угол, она логично считает виновным тебя. Соответственно, мелко мстит в меру возможности.

— Мелко? — Руслан усмехнулся. — Кстати, для кучи. Фраза «Мне твоя жена не нужна», высказанная в глаза мужу, который выбрал ее как лучшую на свете, звучит довольно обидно, не находишь?

— Хочешь, чтобы я извинился и поменял решение?

— Теперь не получится, или один из нас отсюда не уйдет.

— Не мучай ее, — попросил я.

— Постараюсь. Значит, договорились?

Рукопожатие перевело нас из разряда врагов в сообщников-заговорщиков.

Рядом с костром мы соорудили из выструганных слег и веток нечто вроде длинных хоккейных ворот. Порывшись в багажнике «Лады», Руслан бросил на землю два мягких цилиндра, похожих на скатанные в рулон одеяла.

— Брал с собой на всякий случай, — пояснил он зачем-то, кивнув на спальные мешки. — Но только два.

Багажник обогатил нас также огромным, хотя и довольно пожеванным куском полиэтилена. Наверное, ушлый ножеман еще и рафтингом увлекается — пленка по размерам идеальна, чтобы в лодке от дождя укрываться. Другие предназначения мне неизвестны. Точнее, известны, но в возрасте Руслана быть огородником — извращение.

Натянутая на «ворота» вместо сетки, пленка создала великолепный тепловой экран — такой прекрасно защищает от наружного холода, а внутри возвращает тепло костра путешественникам, когда они расположатся между огнем и экраном. В Руслане обнаружился не только фанатик оружия, но и бывалый любитель приключений на лоне природы.

От возложенных одно на другое бревен, горевших только в месте соприкосновения, шла волна густого горячего воздуха, она расслабляла, успокаивала, усыпляла. Света наблюдала за нами, переводя взор с одного на другого. Мы изо всех сил старались не отвлекаться. Наконец, Руслан воткнул нож в землю, что означало окончание работ, и присел к жене.

— Света, не хотела бы узнать, как наш спутник относится к библейским заповедям?

— Мне кажется, ты имеешь в виду одну конкретную, — хмуро констатировала она. Как сапогом в лицо. Понятно, что подразумевалась «Не возжелай жены ближнего своего». Что ж, по делу. В таких случаях только так и надо. — У меня есть по ней некоторые личные соображения, но с удовольствием послушаю Ольфа.

На меня уставились четыре глаза.

Атмосфера настраивала на откровенность. Оранжевые языки костра прощупывали темноту, белым огнем вспухали угольки, в которые по кусочкам превращалось горящее дерево. Сверху на нас пялились звезды, делая вид, что мы им не интересны. Возможно, со звезд так же пялился кто-то еще.

— Когда-то мне казалось, что заповеди — это некий моральный намордник, — сообщил я в пространство, — дескать, за нас давно решили, что есть хорошо, а что плохо, разжевали, как для деток малых. Короче, никакой самостоятельности, никакой свободы воли.

— А теперь? — Как лицо заинтересованное, Света изо всех сил старалась вникнуть в мою позицию по неудобному вопросу, поднятому мужем.

Руслан молчал, он наблюдал за реакциями жены.

— Не намордник — точно, — сказал я. — Скорее, ошейник — без поводка, но который своим наличием позволяет не спутать домашнего пса и дикого. Наверное, я повзрослел, и желание возможного старшего товарища защитить меня от неприятностей отныне не воспринимаю как угрозу собственной самостоятельности. Это я о себе. А некоторым, соглашусь, не помешает не только поводок, но и намордник.

— То есть, заповеди в твоем понимании, — понятливо рассудила Света, — не намордник, не клетка и даже не ограда зверинца, а флажки, которые предвидящий предстоящие беды профессионал расставил вдоль опасных дорог.

— В точку. Дальше вступают в действие законотворчество государств и совесть их жителей.

Руслан не согласился с такой трактовкой:

— По-моему, для правильной жизни человеку достаточно заповедей. Хочу сказать, что все законы, придуманные и принятые людьми для самих себя…

— Скорее, кем-то — для подчиненных, — внес я поправку.

— Пусть так. Все эти законы вторичны, они придуманы для упорядочения броуновского движения людской массы, которая перестала слушаться голоса совести. Они — протезы совести.

Света полуобернулась к мужу:

— Правильно. Нормальному человеку не нужны законы, которые угрожают карой в нашем человеческом мире за то, за что в последующей должен бы карать Господь.

— Лишние законы мешают, — продолжил Руслан. — У каждого — свой путь, каждый сам решается, сам идет, сам приходит. Или не приходит. Потому что, бывает, кто-то сходит с установленной самому себе дистанции. По разным поводам. Одни не смогли, не выдержали, не рассчитали. Другие ошиблись дорогой. Третьи устали и завязли в паутине равнодушия. Четвертые вообще не понимали, куда и зачем идут. Пятые не понимали, для чего идти куда-то, когда и здесь, в родном свинарнике, хорошо и, к тому же, кормят. Хочу сказать, что ничего не предопределено. Свобода воли есть, но есть и пути, которые мы избираем в соответствии со своими желанием и совестью. Если путь верен, если цель достойна, а ограждающие флажки не сбиты, придешь к Богу. Если же нет… — он вздохнул, — то не придешь. Но даже несмотря на сделанный выбор каждый вправе как сомневаться, так и отступать от выбранного пути. Кто не сомневается в себе, тот не достоин Бога, так как слепо верит в свои силы и грешит гордыней.

Надо же, подумалось мне с удивлением, он еще и философ. Плюс меченосец, плюс любитель поэзии… Короче — полный самурай.

Самурай нежно зарылся носом в душистые волосы жены.

Странная, очень эротичная, невероятная ситуация, в которой оказались мы втроем, ошеломляла беспардонностью происходящего. Несообразность распаляла и утихомиривала.

Руслан словно очнулся:

— О каких соображениях ты говорила в начале?

— Не помню, — отмахнулась Света. — Я слушала тебя. С одним соглашусь полностью: лишние законы мешают.

— Только с одним?

— Соглашаться с двумя без чрезвычайных обстоятельств супруге свадебная клятва не позволяет.

Вот это отбрила. Я не сдержал улыбку.

Руслан высвободился.

— Поздно уже. И холодно. — Он пощупал одежду, местами еще влажную. — Нормально.

С его подачи все натянули одежду на подмерзавшие тела. Куртки мы пока оставили, пусть еще повисят у костра. Света удивленно следовала тренду, в глазах сквозили растерянность и некоторое разочарование. С другой стороны, рядом лежали спальные мешки, значит, вектор событий менялся с вертикального на горизонтальный. Это завораживало. В происходящее Света предпочла не вмешиваться, главное оставив мужчинам.

Но вмешаться пришлось.

— Почему так? — Ее изящный пальчик указал на раскатываемый мужем спальник.

Сначала Руслан насытился тревогой жены, прикрывавшей предвкушение возможного приключения как дырявая накидка в дождь, столь же явно и тщетно. Потом раздался ответ:

— А как еще?

— А как же Ольф?

— Что «Ольф»? — ядовито вымолвил Руслан.

— Мешков — два.

— Можно неплохо устроиться в машине.

Настал момент истины.

— Мне тоже идти в машину? — Она просверлила мужа взглядом.

Я отвернулся. Пусть сами разбираются.

— Мы с тобой расположимся здесь, Ольф будет спать в машине, — жестко проинформировал Руслан.

Свету это не устроило:

— С ключами можно включить печку, но ключей нет.

Я пожалел спорщиков:

— Не страшно. Если замерзну, погреюсь у костра.

Света меня даже не дослушала. Под удивленным взглядом мужа она бросила мне второй спальник, а расстеленный по земле первый вновь оказался в ее руках:

— Раскрывай.

В ожидании, чем все закончится, Руслан сложил руки на груди.

По примеру Светы я расстегнул молнию второго спальника до конца, тоже превратив его в подобие обычного одеяля. Мы состыковывали застежки мягких квадратов между собой по трем сторонам. Через минуту траву покрыла наилучшим образом устроенную постель — большой спальный мешок-конверт. Размерами он вполне подходил для троих. К раздеванию погода не располагала, и Света первой юркнула в уютное ложе. Снаружи остались полусапожки, а мою куртку, свернув в несколько раз, Света положила общей подушкой под головы.

Разложенный между нодьей и экраном, спальник стал ковчегом Ноя посреди потопа. Руслан тоже разулся. Я замешкался, переступая с ноги на ногу: как теперь быть — после установленной договоренности? Между тем, Руслан забрался к жене под крылышко.

— Ольф, говоришь? — процедил он. — Ну, раз Ольф, то Ольф.

Бесцеремонно сдвинув супругу в угол, он приподнял полог спальника со своей стороны:

— Прошу. Только, чур, не приставать, я не такой.

— Дурак! — внезапно взъярилась на него Света. — Набитый и самонадеянный. Кому нужно твое ревнивое позерство после его выигрыша? Теперь не ты здесь распоряжаешься, игрок хренов. Дораспоряжался.

Мощно толкнув опешившего мужа бедром, она оттеснила его и указала мне на освободившееся место рядом с собой:

— Ну?

Глазами я искал ответа у рыжего сообщника, но он вдруг пожал плечами и самоустранился. Заиграется товарищ, ох, заиграется.

— Давай же! — убило мои сомнения подгоняющим тоном.

И я «дал». В мгновение ока я оказался внутри, отчего Света еще сильнее притиснулась к мужу.

Казалось, время остановилось. Может, правда, остановилось, я не проверял. Лес вокруг отвердел до полной непроницаемости, сплошная стена нависла и отрезала запертых на поляне случайных попутчиков от мира. Мне было неловко до чертиков, конечности боялись пошевелиться. Руки вытянулись по швам, как у школьника на линейке, плечо, локоть и бедро уперлись в соседку. Даже Руслан ощущал мое неудобство через мягкого посредника.

Неудобство? Чушь собачья, я не был обижен судьбой. Близость Светы не просто опаляла, а хирургическим ножом резала кожу на полоски и, словно сигаретой, прижигала каждый взвинченный нерв. Я радовался повороту приключения и в то же время старался не забыть, чем закончилась похожая ситуация для Владлена. Руслан переживал. Света отсутствовала в этом мире, она напоминала технику, поставленную в режим ожидания. Никто не двигался. Три тела лежали на спинах, параллельными лазерами полосуя звездное небо. В стиснутую Свету упиралось все, что могло упираться, остальное просто прижималось, и ее практически выдавливало вверх, как крем из тюбика. С этим препятствием Руслан справился без слов. Он развернулся к жене боком и чуть закинул ногу поверх нее. Его разрешающий жест побудил меня последовать примеру. И всем было понятно, что сделано это не от щедрот душевных, а исключительно для общего удобства. Поерзывая, я замкнул магический круг причащения к безумию. Оказавшаяся сверху рука не знала, куда податься. Везде либо неудобно, либо нельзя. После свидетельствовавшего о внутренней борьбе шумного выдоха Руслан помог моей руке опуститься на живот жены.

— Да, — сказал он. — Можно.

«Что "да"? Что "можно"?!» — вспыхнуло в глазах Светы, они пронзили небо мечущимися во тьме прожекторами противовоздушной обороны и, в конце концов, сошлись на муже: было непонятно, к кому относилось «Можно». Свету закоротило. Можно что? Как?

«Я должна что-то сделать?!»

С переходом в горизонталь запас истерической смелости у нее закончился вместе с силами, тело обмякло, умудрившись при этом остаться остекленевше-каменным. Это воодушевило супруга.

— Успокойся, — тихо проговорил он в ее невидимое мне ушко. — Все нормально.

Лежа впритирку, стиснутые обстоятельствами, но разъединенные многослойной защитой одежды, мы занимали весь объем спального мешка. Странно, снаружи он казался безразмерным. Я понимал, что быть вот так вместе, ощущая чужое присутствие каждым вздохом, каждым движением — это максимум из того, что царица-ночь разрешит сегодня мне и бурлящим мыслям соседей. Надеюсь, понимал и Руслан, хотя в его глазах появилась тревога. Не понимала только средняя часть трио, переполняясь ставшим до ужаса исполнимым желанием, воплощать в жизнь которое уже как бы и не стоило: внутри разума Светы, наверняка, все уже произошло. Даже если ей было неудобно, она бы за все деньги мира не пошевелилась, не двинулась с места, тем более не повернулась боком. Куда?! Лицом ко мне? Что подумает муж? Лицом к нему? Вообще позор! Остановить сорвавшийся камнепад невозможно, а он сорвался и покатился — по мыслям, по желаниям, по чувствам. Все затихли. Теперь с нами говорило небо. Говорило молча, грозное и непреклонное. Заглядывая в лица вселенской пустотой, оно, непобедимое, необъяснимое и не вмещаемое разумом, выискивало в них ответы: как невозможное стало возможным?

Нужно что-то сказать, пока мозги не взорвались. Или пока кто-то не подумал что-то о другом, чего тот совершенно не думал. А если думал, то тем более.

— Пластиковые ножны, как у тебя под курткой, — обратился я к Руслану, — где такие можно приобрести?

Спросил, как говорится, на черный день, который в последнее время приходит с регулярностью пригородной электрички. Заодно отвлекающая тема приглашала забыть об обстоятельствах, ее окружавших. Взгляд Руслана поблагодарил, а голос довольно сообщил:

— Сам сделал.

Гм, память напомнила, что ножны выглядели категорически настоящими, ничем и нигде не выдающими самоделку. Пластик, металл, крепления, ремни — все выполнено на профессиональном уровне.

Сомнения отразились на лице. Руслан грустно вымолвил:

— Многие не верят, а все предельно просто. Я купил лист кайдекса…

— Чего? — переспросил я. И тут же добавил: — Где?

— Специальный материал. Заказал в сети. Ножны бывают разные, традиционные делаются из кожи и дерева, еще хороши из кордуры…

Около моего лица блестели два бездонных озера лунного света. Такой же свет падал сверху — голубоватый, расплывчатый, нереальный. А внизу живот сочетался таинством с широким бедром, обернутым теплой упаковкой джинсов. Нога на ноге касалась ноги спутника… нет, соучастника, оставившего мне достаточно волшебной территории, где я мог расположить уставшие после долгого марша войска. От наслоения впечатлений перехватывало горло. В глазах упрямо высвечивалось заставкой перед невероятным кино: «А вдруг?!»

— Долгое время из кайдекса делали только кобуры для пистолетов…

Я внимательно вслушивался. Света умирала от разности потенциалов того, что воспринималось ухом, и того, что ощущалось телом, но тоже слушала. Возможно, даже слышала, хотя не понимаю, зачем ей эта информация. Зажатая в тиски, она растекалась в истоме под навалившейся тяжестью. Две большие ноги покрывали ее бедра, две нескромно расположенные (но предельно тактично ведущие себя) руки иногда сталкивались на ритуальной площади живота под башнями величественного собора. Из одурманивающей пелены действительности доносился голос — ровный, отстраненный, вещающий о чем-то ненужном и непонятном.

— Не так давно кайдекс появился в свободном доступе, я решил попробовать силы. Одного листа хватило с запасом…

Руслан четко и серьезно выговаривал далекие от насущных мыслей слова, а ладонь как бы невзначай пожимала концентраты выдающихся особенностей, обнимая их по окружности, как лапа дракона подаренных девственниц. Или словно собираясь переставить на другое место в невиданной партии, совершить рокировку, приблизив не менее одеревеневшие коронованные фигурки к единой королеве обеих заигравшихся армий. Тьфу, о чем это я. Подлое подсознание, обожавшее каверзы, нафаршировало крутившийся перед глазами фильм запретными образами. Я сосредоточился на рассказе.

— Размеченный под раскрой лист я разделил на половинки и разогрел в духовке до размягчения…

Я старался вслушиваться, но глаза видели, как от моего дыхания шевелятся реснички на соседних веках. Склоненный лоб почти смыкался со струящимся золотом ореола, подобно нимбу обрамлявшего лицо, застывшее во внимании — как к доносившемуся снаружи, так и к происходившему внутри. Света не подгоняла обстоятельства и не сопротивлялась им. Все, что могло произойти, она беспрекословно приняла, доверив мужу самому выбирать, чему быть, когда быть и быть ли.

Внезапно одно слово поразило ее до глубины души.

— В духовке?! — Света непроизвольно дернулась.

Маленькое движение — и мое лицо утонуло в золотых джунглях, щеки соприкоснулись, почувствовали друг друга и нерассуждающе притянулись, будто магнитом.

Хлобысь! — волна по нервам.

Щелк! — рубильник ума.

Вжик! — стальная клетка инстинктов нараспашку.

Сознание: «Стоп!!!»

— Да, в духовке, и там все осталось по-прежнему, не беспокойся. Размягченные половинки я соединил на обернутом скотчем ноже, чтобы случайно не повредить…

Размягченные половинки? Брысь, глупые мысли, человек дело говорит. Кажется.

— Потом — под пресс, до застывания. Готово. Осталась мелочь — сделать красиво.

— Об этой мелочи и речь, — пробормотал я.

— Сначала надо просверлить отверстия под заклепки и развальцевать их, затем по контуру выпиливаются ножны — вот и вся недолга.

Руслан показал себя многосторонней личностью. Истинным самураем. И швец, и жнец, и на дуде игрец, как говаривали в старину. Он рассказывал, а его живущая собственной жизнью ладонь машинально терзала роскошь, устремленную душой и плотью в бесконечное небо. Злая на мужа до чертиков, Света все равно была с ним душой и телом, каждой каплей тающего в прострации разума.

— Для крепления под ремни и шнуры я отфрезеровал продольные пазы и на всякий случай сделал отверстие для стока воды — мало ли в каких условиях и каком положении окажешься.

Рукотворные обстоятельства слепили нас в единую фигурку, будто вышедшую из рук ребенка с не по годам развитым воображением. Мы все делали вид, что происходящее — всего лишь пряный фон разговора.

— Ошкурил, придумал как разместить, и вот — результат налицо.

— Точнее — на спине, — поправил я.

Выталкиваемый нашими губами воздух волновал Свету больше, нежели периодически ускользающий смысл того, что разносилось над тремя головами. Несмотря на пласты обернутой материи, на слои подобранной по вкусу, моде и неугаданной погоде одежды (которую Света надевала дома, зная, куда едут, с кем и помня о недоговоренном зачем), она ощущала все, что открыто и скрыто. Скорее всего, даже больше — домысливая нюансы и вчувствываясь в сдерживаемые недодвижения. Полное ужаса и сладкой муки событие, которого она ждала как исполнения приговора, наступило. Пусть и не так, как рисовало воображение. Теперь Света наслаждалась ярким мигом предвкушения, он был водораздельной линией между несовместимыми стихиями «до» и «о-о!», той быстро улетучивающейся минутой исчезновения реальности, когда знаешь, что с минуты на минуту мир обрушится, звезды упадут, магнитные полюса поменяются местами, верх окажется низом, черное белым, мягкое жестким, горькое сладким, неправдоподобное очевидным…

Разговор сам собой затих. Слова стали неважны, неуместны и неинтересны. Только далекий шепот леса, обсуждающий новых постояльцев, да жужжание редких неугомонных насекомых. И три безумных синхронных дыхания. Мы просто лежали. Грели друг друга. Переполнялись избыточным эмоциональным давлением, словно раскаленные котлы в пароходе, чья мощь вертит огромные колеса, которые толкают его вперед.

Куда же еще.

На взгляд снаружи, думаю, зрелище тоже было из ряда вон. Когда вместе спят родители с ребенком, это более чем нормально, но здесь из-под одного одеяла торчали три совсем не детские головы, и трое совсем не родственников тешили себя россказнями на отвлеченные темы, хотя лица и позы кричали прямым текстом: «То, что здесь происходит — ненормально!» Что усмотрели бы мы в направленных на нас глазах, окажись здесь случайные прохожие, что услышали бы? Мы услышали бы многое. Абсолютное равнодушие: «Ну и что? А при чем здесь я?» Восторженное «Ух, глянь, чего делают!» Брезгливое «М-да, глянь, чего делают…» Хвастливое «А вот у меня было…» Желание отойти в сторонку под сень спасительного «Ничего не видел, ничего не знаю». Едкую зависть: «Ну почему не я?..» Отчетливое презрение не знающего сомнений в своей правильности. Ханжеское «Упаси Боже! Ужас! Кошмар!» с пугливым убеганием в сторону, пока о чем-нибудь не спросили или, не дай Бог, не попросили. Отстраненное «Пусть себе балуются, лишь бы мне не мешали». Умудренное «Перебесятся — успокоятся». Старушеское «Ну разве ж так можно?! Куды тока обчественность смотрит?» Заинтересованное «А как они там?..» Осмотрительное «А что я тут делаю?» Или — с дубиной в руке — «А ну, пошли отсюда, извращенцы поганые!» Или «Ничего страшного, даже любопытно, но от детей, конечно, чтобы держались подальше». Или, у кого-то, наглую жажду присоединиться. Или Пиррову победу толерантности, которая каждому разрешает все, что захочется, и плавно превращается в безразличие ко всему, кроме себя любимого. Или…

Вариантов много. Потому что людей много. У кого-то в мозгах продолжалось мрачное средневековье, где-то играло всеми красками радуги прекрасное далеко. Кто-то по-прежнему обретался в далеком мезозое и дрался с драконами. Кто-то нигде не обретался, а плыл по течению. Идеал — золотая середина, но когда все собираются посередине, пол проваливается. Хорошо, что мы разные. Плохо, когда это доставляет боль близким. В том числе близким физически, как в моем случае. Света вжалась в меня всеми доступными местами. А недоступными, похоже, соединилась мысленно. Теплая рука опустилась на еще влажные на поясе брюки. Кажется, еще миг — и пузырь восприятия лопнет с хрустом, словно киндер-сюрприз под берцем срочника. Вселенная исчезнет. Законы природы вновь закроются, чтобы обрести новую жизнь лишь когда вновь взойдет солнце…

Я понимал, насколько сильно распалила меня нежданная соседка. И она понимала. Перебиравшие пальчики сообщали мне о бушевавшем в ней Тихом океане желаний, и безбрежные дали грозили штормами. Как и настоящий Тихий, Светин океан тихим только назывался. «Ты же хочешь… ты же выиграл… тогда — почему не сейчас?» — спрашивали очумевшие глаза, полосуя мою щеку мягкой одурью ресниц. И каждый волосок у меня вдруг встал дыбом. «Да?» — приподнявшиеся над ухом радары глазниц вонзались в душу и одурманивали черным магнитом зрачков.

Почему Руслан не прекратит безобразия? Ждет, что я нарушу слово, и у него появится шанс не выполнять свое, то есть выбирает момент покульминатистей? Или он хочет иметь моральное право совершить тот логичный мужской поступок, о котором мы говорили? Или просто-напросто не может остановиться, слетев с катушек?

Какая разница? Сейчас я тоже едва не забываю все данные собой слова, все договоренности, все человеческие правила и законы. Как тогда, ночью, с сонно подставившейся Ниной. Как в спальне с пригласившей наказать Сусанной. И как с ней же, провокационно заставившей отомстить. Какое же я все-таки животное…

«Не возжелай жены ближнего». Снова на те же грабли?! Не зря же Руслан затронул ту тему…

Я резко отстранился от Светы, и вышло это грубовато. «Не возжелай». «Не укради». «Не убий». Довольно часто первое в этой цепочке через второе приходит к третьему, как в истории Владлена. Желание приводит к действиям, которые приводят к последствиям.

Света съежилась, будто ее водой из ведра окатили.

— Какие же вы, мужики, сволочи…— с еще более сгустившей атмосферу мукой в голосе прошептала она.

Прошла минута. Наверное, нужно что-то сказать. По понятным причинам спать никто не сможет, даже если бы собрался.

Установившуюся тишину взломал Руслан, он продекламировал:

— Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла. Жена моя, закрыв лицо вуалью, под вечерок к любовнику пошла. Я в дом нему с полицией прокрался и уличил… Он вызвал — я не дрался! Она слегла в постель и умерла, истерзана позором и печалью. Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла…*

* (Н.А.Некрасов)

Никто ничего не сказал. В очередной раз повисла не задающая вопросов на полученные ответы текучая неопределенность. И в полном соответствии с законами жанра в немую сцену вмешалась судьба со своими нежданчиками. Лязг и урчание автомобильного движка резанули вернувшиеся в действительность уши, полянку накрыло сиянием отнюдь не ангельского происхождения.

Мы страшно щурились от света фар, выражения лиц говорили незваным гостям все, что здесь о них думают, и мысль у каждого была единственная — чтоб появившийся из леса дребезжавший старичок-УАЗик провалился в тартарары, то есть, увидев занятую ночлежку, просто развернулся бы и убрался восвояси.

А вот хрен нам вместо шоколадки. На давно освоенное место прибыли охотники. То, что на излюбленной полянке расположились залетные туристы, новоприбывших не смущало, менять место из-за нас они не собирались. Возможно, ждали еще кого-то. Машина с издыхающе-булькающим рыком заглохла. Вместе с фарами, как показалось, выключились и звезды. Проскрежетали дверцы, из них вывалились двое мужчин. Оба в охотничье-рыбацком камуфляже. Чуточку навеселе. В нашу сторону полетели недобрые взгляды. Недовольно переговариваясь, новички стали обживать оставшееся незанятым пространство. С нами им приходилось мириться — мы прибыли первыми. Иначе, как нам негромко дали понять, нас бы весьма агрессивно попросили отсюда.

Новые соседи распаковали палатку и взялись за ее установку с привычной помощью такой-то матери и, периодически, молотка. Не слишком приглядываясь к окружающему, охотники до сих пор видели на переднем плане машину, а сзади — костер и спящих. В какой-то момент один с удивленно-веселым возгласом пересчитал торчащие из-под одеяла головы…

Чего только не узнали мы о себе за время, пока соседняя компания располагалась на ночлег, бормоча в нашу сторону отдельные слова и чрезвычайно длинные предложения — почти весь перечень, что приходил мне в голову чуть раньше, но снабженный изысканными комментариями в жанре непереводимого (в том числе по цензурным соображениям) народного творчества.

Нодья, призванная жарко просуществовать до самого утра, горела и грела, незваные соседи успокаивались неподалеку, то и дело кидая в нашу сторону заинтересованно-осуждающие взгляды.

Мы их не звали. Лес большой. Если им приспичило остановиться именно здесь, пусть терпят наше общество до утра. Мы же их как-то терпим.

— Спокойной ночи? — тихо вымолвила Света, отвернувшись к мужу, и равнодушно-презрительно ткнув меня тугим задом.

— Спокойной, — объемным эхом отозвались мы с Русланом.

Часть 6. Главы 3 и 4

Едва забрезжил рассвет, я выбрался из спальника.

Ночью наша троица несколько раз переворачивалась. Спящая (ли?) Света беззастенчиво закидывала на меня ногу, а рукой совершенно бессовестно обнимала, списывая бесцеремонность на сон. Иногда меня трогала нежная ладошка — то колючую щеку, то дергавшуюся от судорожного сглатывания шею, то грудь или живот, мгновенно напрягавшийся от прикосновения. Возможно, Света и вправду спала. Руслан то обнимал ее, то был обнимаем ответно. В последнем случае меня терзали ноющие боли внизу и чудовищные мысли вверху. Когда произошел очередной такой переворот, я выполз из мучительного капкана на свежий воздух. Со стороны Руслана донесся вздох облегчения.

Не одному мне не спится. На месте Руслана я бы тоже не спал. Владлен Олегович в свое время заснул, и…

Хватит об этом. Хотя бы в эту минуту.

К утру наших гостей след простыл. Палатка стояла, а сами охотники на УАЗе отправились по своим охотничьим делам.

У воды я умылся, напился, размялся, сделал пробежку, а возвращаясь к костру, обомлел — теперь, при свете, их было видно замечательно. Если бы ночью Руслан проявил чуть больше усердия… Ключи от машины. Воры их просто отбросили, чтобы выиграть время в случае погони — поиски в темноте заняли бы уйму времени. Они и заняли. Я выудил ключи из неглубокой ямки.

— Сюрприз! — Связка звякнула над сопящими головами.

Первой очнулась Света. Лезший в рот край спальника отлетел в сторону, лицо ошалело осмотрелось. Рядом заворочался Руслан, делая вид, что всю ночь безмятежно дрых:

— Что там?

Увидев, он издал радостный клич и вскочил.

Вот и конец приключениям. Пять минут на сборы, машина мурлыкнула от поворота ключа, разобранная сушилка помогла буксующим колесам, и, загасив угли, мы погрузились в салон. При свете (да, с маленькой буквы, хотя с большой тоже) все делалось споро, быстро, и получалось удачно.

Обратный путь проходил так же в молчании. На деревьях зябко ежились вороны, нас провожали их недовольные взгляды попрошаек. Руслан рулил. Света погрузилась в прострацию, не понимая, что происходит, куда едем и почему. Главное — зачем. От этого она нервничала, но ничего не спрашивала. О нашей договоренности Руслан ей так и не поведал.

Впереди возник нужный мне поворот.

— Все помнишь? — спросил я Руслана.

— А ты?

— Да. Созвонимся. Останови.

Я взялся за ручку дверцы, меня проводил недоуменный взгляд Светы. Ничего, муж ей потом объяснит.

Когда я выходил, спереди раздалось урчание встречного стального мастодонта, листву пробил мощный свет. Интуиция бросила меня под защиту деревьев.

— Быстро уезжай, — крикнул я Руслану. — Если что, вы меня не знаете!

Скрыться не получилось. Лесная тропа превратилась в перегороженный внедорожником тупик, синхронно открылись боковые дверцы, лакированные туфли плеснули грязью по обе стороны машины.

— Стоять!

Щелкнули передернутые затворы пистолетов, два амбала с фигурами одно- и двустворчатого шкафов взяли нас на прицел: одностворчатый — меня, двустворчатый — лобовое стекло «Лады». За рулем джипа остался сидеть водитель, я даже узнал его — в моем кармане лежала его зажигалка. Легок на помине. В таком случае говорят, что долго жить будет. Сейчас я пожелал бы ему чего-нибудь другого.

— Выйти из машины!

Руслан и Света подчинились. Двустворчатый обежал их взглядом: ни в подмышках, ни на поясах кобура не бугрится, а нападение с голыми руками невозможно из-за точно выдержанной дистанции. Громила успокоился.

— Документы, — потребовал он у Руслана.

— Уши лапы и хвост мои документы. Предъявите свои.

— Не дерзи. Он тебе кто? — Мах бритых антресолей указал в мою сторону.

— Прохожий. А это моя девушка. Отдыхали на речке. Теперь могу проехать?

— Открой багажник.

— Тебе надо, ты и открывай.

— У девушки права есть?

— Она не водит.

— А как с простреленными ногами в город ее повезешь?

Света ткнула Руслана локтем в бок:

— Не нарывайся, открой.

Мишень из пенопласта и спальные мешки интереса не вызвали.

— Друг или родственник? — Квадрат могучего подбородка перенес внимание на меня.

— Прохожий.

— Вы с каждым прохожим в обнимочку спите? — Двустворчатый с удовольствием оглядел Свету.

Ее бросило в краску. Руслан окатил презрением фигуру, закрывавшую половину пути к свободе.

— Только избранных.

Вот откуда про меня узнали: охотники отзвонились. То ли по ориентировке узнали, то ли с местными проведена работа и обо всех посторонних велено докладывать.

От одностворчатого в траву передо мной прилетели наручники.

— Надевай, и без фокусов.

Выбора не было. Когда меня вели мимо «Лады», первый «шкаф» спрятал ствол под мышку, второй тоже на миг оставил Руслана без внимания…

Двойной удар обухом тяжеленного кукри слился в одно смазанное движение. Оружие, о котором никто не догадывался, обоих громил отправило в нокаут. Первый из противников даже не понял, что произошло, второй обернулся, но выстрелить не успел. Через долю секунды подхваченные с земли пистолеты смотрели на водителя внедорожника. Тот медленно поднял руки:

— Тихо, ребята, я только вожу. Привет, Олег.

— Здорово, Артем. Больше не застреваешь?

— Нет, прошел специальные курсы на полигоне, теперь если где застряну, трактор на помощь не придет — в такую топь не доедет.

— Спасибо за огонек, очень выручил. — Зажигалка через поляну полетела к хозяину. — Освободи проезд, Артем. Ребята ко мне вообще никаким боком, им ехать надо. Через полчасика подъезжай, заберешь своих.

— Они не мои.

— Тебе виднее. Значит, заберешь не своих.

Под прицелом двух стволов внедорожник медленно упятился в сторону Запрядья.

Найденный в кармане одностворчатого ключ отпер наручники, они переехали на запястья владельца, так же мы поступили с приходившим в себя двустворчатым. Руслан со вздохом протер пистолет от отпечатков — детское желание не отдавать новую игрушку боролось со здравым смыслом, первое побеждало до момента, когда на терзания обратила внимание жена.

— Куда его? — спросил, наконец, Руслан про чужое оружие.

— Оставь здесь, — решил я. — Разберу и брошу в реку от греха подальше. Или можно в полицию отослать, только сначала вернуть на рукояти пальчики владельцев. Может, чем-нибудь поможем правосудию.

На прощание Руслан еще раз отправил в нокаут приходивших в себя громил, чтобы не мешали, и погрузился со Светой в машину.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Ты мог не вмешиваться, но вмешался.

— Всего лишь ответил тем же. В своей ситуации ты мог вмешаться, но не вмешался. Тоже спасибо.

Света долго моргала, пока, наконец, не сообразила, что муж имеет в виду вовсе не бурное утро. От нее будто холодом повеяло. Глаза сузились, голос обрел странные интонации:

— Есть такой «Закон неотвратимости возмездия» за авторством Гольдфарба: «Если в походе ничего не произошло — ждите отдаленных последствий».

— Это ты к чему? — напрягся Руслан.

— Так, вспомнилось.

Она отвернулась.

Глава 4

Сейчас, без Челесты, без других отвлекающих факторов, я был готов к разговору с Полиной. К решающему разговору. К встрече, которая должна перевернуть ее жизнь и, как я втайне надеялся, мою.

Жить по заповедям было не столь интригующе, как вообще без законов, но приятно. Я поздравил себя с победой над одной отдельно взятой обезьяной в себе. Удовольствие от переборотого соблазна оказалось не меньше, чем от его удовлетворения. Теперь мне предстояло сразиться за другую заповедь — «Не сотвори себе кумира».

По случаю выходного Полина должна быть дома. Так я надеялся. И не зря. Деревня Запрядье еще только просыпалась, когда корабль, успевший сделать скоростной бросок на юг и обратно, завис над бревенчатым пятистенком Полины. Занавески на рыболовной леске закрывали только нижнюю половину окошек, никому в голову не приходило, что кто-то заглянет сверху.

Третье окошко показало комнатушку Полины, точнее — закуток за кухонькой. Его отгораживала фанерная стена. Старый шкаф, стол, кровать с железными спинками, а на подушке нежилась голова той, к кому я пришел. Полюбовавшись некоторое время, я легонечко постучал.

Хрупкий сон как рукой сняло, Полина вскочила, оправила ночнушку и приникла лицом к окну. Снаружи шел дождь из роз. Я охапками бросал наземь цветы, сорванные в тысячах километров отсюда. Из невидимого корабля они вылетали, будто появляясь из ничего. Чудо наяву.

Взгляд Полины застыл. Веки ожили и моргнули не раньше, чем все закончилось.

— Альфалиэль… — неслышно прошептали губы.

Длинная ночнушка, из-под которой торчали босые ноги, скрывала формы, но я смотрел только на сиявшее лицо. На горящие глаза. В них было столько надежды и счастья…

— Нет, — произнес я в ответ негромко. — Странник.

Не знаю, услышала ли Полина. Она скрылась внутри, через миг донесся скрип ведущей в огород задней двери.

Корабль перенесся на другую сторону дома. В огромных мужских сапогах на босу ногу и накинутой на ночнушку фуфайке на пороге озиралась Полина.

— Ты чего? — послышалось сзади нее из вновь отворившейся двери.

— Спи, мама, я — воздухом подышать.

— Не застудись.

— Не маленькая.

Дверь скрипнула еще раз и, сразу же, еще.

— Полина? — раздался мужской голос. — Ты куда?

— Никуда! Тут я!

— Надолго?

— Как надышусь.

Новый скрип. Долгожданная тишина. Больше никто не тревожил, и Полина прошла вперед, чтобы скрыться из виду за развесистой яблоней. Там ее взор поднялся к небесам:

— Привет, Странник. Ты здесь?

— Хорошо тебя опекают.

— Не то слово.

— Почему?

— Вчера не уследили.

Меня ужалило в самую душу. Ревность. Надо же. Подсознание, вопреки здравому смыслу, считало Полину моей. Став обладателем корабля, я превратился в альфа-самца — во всяком случае, в собственных глазах. Вокруг — мое стадо. Ну-ну. Как же быстро привыкаешь к хорошему, особенно к незаслуженно полученному.

— Теперь глаз не спускают. Розы утром увидят, вообще с ума сойдут. Пусть! Ничего в жизни не понимают, а судят.

— А ты твердо уверена, что только ты понимаешь все и понимаешь правильно?

— Еще не все, но у меня есть Альфалиэль. С его помощью… — С непередаваемым блаженством Полина закатила глаза.

Я поинтересовался:

— Почему ты говоришь просто «Альфалиэль» и избегаешь слова «бог»? Как понимаю, с твоей точки зрения это синонимы. Или ты видишь разницу? Из прошлого объяснения я такой разницы не вывел. Космос с большой буквы — понятно, но он тоже своего рода синоним Бога — для непробиваемой части ученых. Начало и конец. Абсолют.

Полина сделала несколько шагов в сторону, за покосившуюся баньку, присела на поленницу, ноги в поисках тепла потерлись друг о друга, руки обхватили плечи.

— Альфалиэль не бог. Он безграничен, но не инертен, в отличие от Абсолюта ученых, и не напоминает сующего всюду свой нос мстительного родителя, которого рисуют нам церковники большинства религий. Альфалиэль — это все вместе и все по отдельности.

— Тогда что такое третий путь, о котором ты говорила?

— Третий путь — когда возвышенная одухотворенность и телесная любовь, олицетворения восходящего и нисходящего путей, сходятся в одном действии. Часть становится целым, целое снисходит до частности. Великий Космос по имени Альфалиэль приходит в мир и получает нашу самоотверженную любовь, а сам отдается взамен. Единение с абсолютом. С Альфалиэлем. Термин не важен. С Космосом, со Вселенной, да пусть даже с богом — в лице Альфалиэля. Вот третий путь.

— Единение? В смысле — половой акт?

Полину передернуло от отвращения:

— Ни в коем случае! У Альфалиэля нет пола в понимании животного влечения, чтобы потешить плоть. Это… любовь! Великая, бесконечная, неизмеримая. Духовная и телесная одновременно. Отдавать себя Альфаэлю — совсем не то, чтобы… прости за сравнение, перепихнуться с соседом для взаимного удовольствия. Это несопоставимые вещи! Как океан и капля. То и другое — вода, но какая разница, верно?

— Верно, — признал я, выслушав эмоциональную отповедь. «Но неверно», — сказало что-то внутри меня. Неверно в главном. Как же это сформулировать? — Ты уверена ли ты, что Альфалиэль — именно то, что о нем думаешь? Что он вечен и всемогущ как Бог…

— Без всяких «как»!

— Можешь обосновать?

— Легко. Доказательства вечности и всемогущества Альфалиэля — Большой Взрыв и эволюция. Согласись, Большой Взрыв сводит с ума каждого, кто о нем думает. Не было ничего, вдруг — бац! — появилось все. Ниоткуда. Как по чьему-то велению, вопреки законам физики. Материализм летит к чертям, оккультизм и мистицизм потирают руки и готовятся стричь барыши. Задумавшийся о Начале ученый рано или поздно приходит к признанию существования Бога. Сначала понимание выглядит оболочкой, которую каждый наполняет в меру разумения. Следующий шаг — уход в традиционные религии, создание собственной или попадание в психбольницу.

— А эволюция при чем?

— Она действует по закону естественного отбора, но происходит с теми, кто появился в результате никем не понимаемого процесса. Никем не объясненного. За исключением Библии: «И сказал Господь: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных. И стало так». И никто из ученых не зрит в корень. — Полина подняла лицо кверху: — Странник, если ты реален… Может быть, станешь видимым?

Я чуть не подавился следующим вопросом, и тот мгновенно вылетел из головы.

— Видимым? Зачем?

— Хочу видеть, с кем разговариваю. Как с Альфалиэлем. Если у тебя тоже много образов, выбери на свое усмотрение. Уверяю, не испугаешь.

Она стала ждать — с застывшей улыбкой и до предела серьезными глазами.

Мысли заметались. Выйти? И кого Полина увидит под именем таинственного Странника? Долговязого длинноволосика, потрепанного, плохо выбритого, в жутком камуфляже и стоптанных ботах — с которым шаталась по лесу вместе с Филькой. Так я впечатления не произведу.

А если скрываться — произведу? Разве моя цель — скрываться?

Плевать на сомнения. Заплетавшиеся ноги едва шевелились, но я заставил себя выйти и присел рядом. Полина повернула голову. Так и есть, в глазах мелькнуло разочарование.

— Ты… человек.

— А кого ты хотела увидеть?

— Не знаю.

Помолчали.

— Так и думала, что это был ты, — прервала Полина томительную паузу. — Появился в нужную минуту, потом исчез. В тот день никакого сборища у джиперов не было, я узнавала. И голос… — Она вдруг прыснула, прикрыв ладонью рот. Веселые глаза взглянули победно: — Думал, обманешь?

— Не собирался. — Что-то переклинило во мне, и из горла решительно вылетело: — Ты знаешь, что у Фильки ребенок не свой, а от Альфалиэля?

Полина помрачнела:

— Не факт.

— Он же не может иметь детей? Или может?

— Не может. Вся деревня знает.

— Почему же тогда?..

— Он не может, но Настена-то может, а она не безгрешна.

Логично. Я прикусил губу.

Но какая-то зудящая струна оказалась задета, Полина напряглась:

— Зачем ты спросил?

— Мне интересно все, что с тобой связано.

Сказал — как в пропасть прыгнул. Полина даже не заметила моего волнения.

— Думаешь, любая из нас не мечтает о Его ребенке? Настена забеременела вроде бы правильно… Но одновременно она путалась с моим братцем. Попробуй, докажи теперь что-нибудь. Потомок Альфалиэля проявит себя позже, когда сотворит нечто чудесное.

— Или не проявит никак.

— Тоже возможно. Если бы ты знал, как я хочу ребенка от Него. Но я желаю быть твердо уверенной, что это Его сын. Не как у других, которые одновременно спали с мужьями и даже с любовниками. Я блюла себя для Альфалиэля, подарила ему девственность и не знала других мужчин. Я — только Его жена и невеста.

— При этом готова была отдать ему невинную Катеньку?

Серые глаза словно облили меня жидким азотом:

— Почему нет? Я воспользуюсь любой возможностью вновь привлечь внимание Альфалиэля к нашей коммуне.

Говорит о коммуне, но имеет ввиду конкретную себя. Коммуна — это так, для кучи, повод потешить собственный эгоизм, являя вроде бы бескорыстное благородство. Я понял именно так и, думаю, понял правильно.

— У него таких коммун, Полин и Катенек по миру может быть…

— Кто вправе судить всесильного и непостижимого?

— Так уж и непостижимого, — печально усмехнулся я.

Полина вскипела:

— Что ты можешь знать о Нем?!

— Да уж знаю. Пойдем. — Я перехватил ее руку и потянул на себя, одновременно прозвучал приказ: — Откройся.

В прозрачном воздухе возник проем.

Ожидаемого впечатления на Полину это не произвело.

— Входи.

Полина послушно вошла вслед за мной. Она равнодушно огляделась, рука вырвалась из моих пальцев. Прикушенные губы скривились.

— Хотел удивить? Я уже бывала вне жизни и пространства.

Оказывается, вот как это называется. Запомню.

— Альфалиэль приводил? Тебя одну или?..

— Какая разница? Только у тебя тут слишком мрачно. Эта смесь зелено-коричневого и бурого… брр.

— А у него?

Я застыл в состоянии, в народе прозванном «как громом пораженный». Неужели существуют другие корабли?! Где ошибка в моих умопостроениях? Неужели все не так, как мне казалось?!

— У Него все блестело, струилось и сверкало малиновым.

«Кораблик, дорогой, сделай так, как она представляет!» — взмолился я.

Он сделал. Вокруг вспыхнуло, выпрямилось, заблистало, переливаясь бриллиантовыми сполохами. Малиново-розовые стены, пол и потолок создавали ощущение, что мы в чьем-то чреве, откуда должны появиться на свет.

— Так?

Полина промолчала. Но она была удивлена. Начало положено. Я достал из кладовки яркую куртку:

— Узнаешь?

— Что это?

Опять. Неужели ошибаюсь? Это куртка моего предшественника. Он — Альфалиэль. Или?..

— Подожди, — Полина задумалась. — Настена рассказывала, что к ней Он приходил в чем-то похожем, когда снизошел до образа человека.

— А обычно? Какой у него облик?

— Божественный. Ангельский. Неземной.

— С крыльями и бесплотный?

— Бесплотный не даст такого наслаждения. А крылья Ему не нужны, Он же всемогущ.

Я опустился на постель. Альфалиэль надевал какие-то маски? Где же они?

Ничего, обстановку на малиново-красочную сменить сумел — и маски найду. Все, что мог Альфалиэль, могу и я.

Могу. Теоретически. А практически…

Так, наверное, начинающий юзер глядит на хакера. Теоретически человеку подвластно все — и ясновидение, и телепатия, и левитация, и много другого. Кто-то где-то умеет что-то кажущееся невозможным, но большинству особые умения недоступны. Можно научиться бить противника со скоростью Брюса Ли, чтобы удар видели только при покадровом воспроизведении, но сколько лет уйдет на овладение навыком? И не факт, что все получится. Тренировались миллионы, а Брюс Ли такой один. Неужели я тоже останусь юзером-лузером, даже с учетом, что «компьютер» мне достался от хакера — чудесный аппарат, каких больше ни у кого нет?

Полина осталась стоять. Руки скрещены на груди. Это защитная поза, как вспомнилось из психологии. Еще бы, когда вне времени и пространства находишься вдвоем с неизвестным. Так она думает.

И с тем, что она думает, мне предстоит бороться, бороться и еще раз бороться.

— Альфалиэль не всемогущий, — твердо произнес я.

Полина презрительно фыркнула и отвернулась.

— Всемогущего не поймали бы. — По моему требованию корабль перенесся к лесной сторожке.

Изнутри дохнуло смрадом. Полина отшатнулась, а выходить вовсе не пожелала, только брезгливо покосилась:

— Что это?

— Здесь его держали Филька с Антоном.

До нее не сразу дошло, кого я имел ввиду. А когда дошло…

— Филька с Антоном — Альфалиэля?! Не смеши.

— Пойми, это обычный человек, который дорвался до сверхвозможностей — чересчур возомнивший о себе, зарвавшийся, поверивший в собственную неуязвимость. Такой же человек, как ты или я.

— Ты не такой, как я. Но по сравнению с Ним ты клоп перед слоном.

— Тогда почему он больше не появлялся? — ударил я последним козырем.

Козырь не сработал, его покрыли. Полина сощурилась, в уголках глаз заиграло лукавство:

— Кто тебе сказал такую глупость? Ты не прав. Альфалиэль вернулся.

Конструкция моих умозаключений окончательно рухнула, разум выкинул белый флаг.

— Когда?!

— Вчера. Тоже в образе простого человека. Но я Его узнала. Как тебя — по голосу.

Вчера? Перед глазами всплыл перетертый канат в сторожке.

— Нагой, худой, расцарапанный?

— Я умыла, одела и накормила.

— А потом? — ревниво вырвалось у меня.

Полина довольно вскинула подбородок:

— Он переночевал и ушел. Но обещал вернуться.

В ее глазах был триумф. Какой — я понял из окончания мысли:

— Теперь у меня есть шанс.

Дошло.

— Сын Альфалиэля?

— Почему нет? А если не в этот раз, то в другой. Главное, Он вернулся. Ко мне! Жаль, что я забыла спросить Его про тебя, было не до того. Истории говорят о падшем ангеле, вечном искусителе. Это о тебе?

Я чуть не поперхнулся.

— Искуситель — я?! Спасибо за комплимент. Увы, далековато мне до библейского персонажа, если судить по результату.

— Возможно, ты говоришь правду. Возможно, лжешь. Неважно. В следующий раз я узнаю точно. Все, Странник, вези меня домой, вдруг Он придет?

— Всемогущий найдет тебя в любом месте, — горько хмыкнул я.

— Не хотелось бы предстать перед Ним в компании постороннего, который явился мне в образе мужчины.

Надежды рухнули, мечты накрылись тем местом, на которое корабль стал похож изнутри. Для полноты картины оставалось щель люка открыть. Что показывала бы шкала настроения, если бы такой измерительный прибор существовал, не хотелось даже представлять.

Домой так домой. В молчании пересев в рубку, я взялся за рычаги. Полина, наоборот, скинула широченные кирзачи, плюхнулась на постель и с блаженством растянулась.

Не в первый раз, больно стукнуло меня по мозгам. Далеко не в первый.

— «Обычный человек», скажешь тоже, — подложив локоть под ухо, Полина глядела на меня из будуара, где я с таким воодушевлением представлял ее вместе с собой. — Многие сотни лет назад Он учил людей жить.

— Сотни?! — Я не удержался и громко хмыкнул.

— Тысячи. — Полина с обидой покачала головой. — С его слов писалась каждая из Святых книг. Но люди всегда, всегда, всегда все перевирали. Иногда без умысла, чаще наоборот.

— Например?

Чем мой предшественник так запудрил ей голову? Почему его слова ставятся выше академических знаний, даже выше здравого смысла?

— Сколько угодно. — К этому времени корабль завис во дворе дома Полины. Она с некоторой неохотой слезла с постели и стала надевать сапоги. — Первые священные тексты со словами Альфалиэля записывались на древнеарамейском. Переводить на другие языки требовалось все слова, включая имена.

— Хочешь сказать, изначально они были чем-то другим?

— Слова, которые мы считаем именами, были обычными существительными. — Сказанное подкрепил энергичный кивок. — Праотец трех главных вер — Авраам, но «Авраам» и переводится как «праотец». «Моисей» означает «избавитель». «Иисус» — «спаситель». Эти слова — точные термины, они обозначали миссию, но никак не личность конкретного человека. Не Моисей спас избранных от рабства в Египте и повел… повторю, повел, а не привел в землю обетованную, это сделал тот, кого резонно назвали избавителем. Собственно, это была обычная поучительная притча, но когда герои древних наставлений обрели имена, они зажили собственной жизнью и вошли в Историю.

— То есть, не Авраам родил Якова…

— Конечно. Мужики не рожают.

Не в бровь, а в глаз.

Полина продолжила заворачивающие ум откровения:

— Давай с самого начала. Убираем имена и пишем их перевод с маленькой буквы, получится: человек (Адам) познал жизнь (Еву), появились труд (Каин) и отдых (Авель). Убил Каин Авеля.

Сказать, что я изумился — ничего не сказать.

— Труд убил отдых? Вот, значит, о чем говорится в Ветхом Завете…

— И ушел в раскаяние (Нод), познал жену свою и родила она милосердие (Еноха). А от него произошло ремесло (Ламех), дочерьми которого были одежда (Ада) и кровля (Цилла).

Наверное, Альфалиэль был филолог или историк. В любом случае, гуманитарий. Гениальный гуманитарий. Даже меня пришибло жуткое восхищение. С такими фактами не то что секту, новую религию можно создать. Или подмять те, что имеются.

Гм. Альфалиэль на свободе. Может, еще подомнет?

Без корабля? Вряд ли.

А если нам с ним скооперироваться?..

Дикую мысль прервало продолжение Полины:

— От одной жены родились достаток (Иавал) и праздник (Иувал), а от второй — красота (Ноема). Иными словами, если древний текст переводить не выборочно, он содержит простую мораль: хочешь превратить жизнь в красивый праздник — изволь потрудиться, об этом была история. Ну, прощай.

— До свидания.

— Нет, Странник, прощай. Не приходи больше.

— Почему?

— Ты меня отвлекаешь.

— От чего?! Вдруг Альфалиэль больше не явится?

— От ожидания.

Все было сказано. Я вышел проводить. Полина не обернулась. Вычеркнула из жизни. То же самое теперь нужно сделать мне. Смогу?

А то, понимаешь, размечтался. А вот тебе в лобешник, чтобы губу не раскатывал. Чужой каравай, итить его бабушку. «Не возжелай»!

«Как Содом и Гоморра и окрестные города поставлены в пример, подвергшись каре огня вечного, так точно будет и с сими мечтателями, которые оскверняют плоть, отвергают начальства и злословят высокие власти…»