Оленин, машину!

Глава 1

Автомат хлопает в моих руках. Ни черта не вижу, куда стреляю: впереди только поломанные деревья и кусты торчат. Но знаю: враг там, впереди. Слева и справа раздаются частые одиночные выстрелы. Моя штурмовая группа продвигается к опорнику, охватывая его с трёх сторон. Осторожно двигаюсь вперёд, в любую секунду готовый схлопотать пулю. Надеюсь, броник выдержит прямое попадание из калаша с такого-то расстояния.

Тяжело дышу. Чтобы сюда добраться, пришлось основательно побегать по лесополосе. Приближаемся к опорнику. О том, что он здесь, нетрудно понять по мусору: обрывки бинтов, банки из-под консервов, какие-то пакеты. Выглядит, словно здесь помойка. В земле виднеются норы. Не окопы, не блиндажи. А именно норы, будто тут кроты поселились размером с человека.

– Всё чисто! – слышу по рации.

– Всё тихо. Не стрелять! – приказываю бойцам.

– Выходите на землю! Ложитесь на землю все! – кричит мой заместитель. Он с группой бойцов подобрался ближе всех к позиции врага. А вот, наконец, и его окопы.

– Хотите остаться в живых – ложитесь на землю, оружие сбрасывайте сюда!

Внезапно рядом раздаётся короткая очередь. Матерюсь, но не вижу, кто и почему.

Стрельба прекращается. Подхожу к своим. Пять моих встали рядком, как расстрельная команда. Стволы опущены в окоп.

– Не стрелять! – приказываю снова и кричу тем, кто шевелится в блиндаже. Ну, скорее это просто несколько брёвен, брошенных через окоп. Оттуда медленно выбирается солдат с поднятыми руками. Сначала грязные ладони появляются, затем сам.

– Выходите, ложитесь на землю! – приказываю.

– Выходим, ложимся на землю, вашу мать! – орёт мой зам.

Приближаюсь. Вижу: в окопе неподалёку ещё двое. Один лежит, на спине у него «муха». Руки выставил перед собой, растопырив пальцы. Второй медленно кладёт автомат рядом.

– Давай сюда! – кричу ему. – Вытащи сюда!

Прислушиваюсь: неподалёку похлопывают выстрелы.

– Ты один? – кричу отдавшему автомат. Он сидит в какой-то яме, присыпанной сверху ветками, и кажется, что там может быть кто-то ещё.

– Да.

– Останься с ними, – приказываю бойцу из своего отряда. Сам спрыгиваю в окоп. Иду дальше. Новая нора.

– Здесь кто есть? – спрашиваю.

Тишина в ответ.

– Пожалеем! Пожалеем, говорю! Не ссыте, выходите, никто вас не обидит! – это я тем, что остались позади.

Дальше по окопу не пройти – обвалился наполовину. Поворачиваюсь к пленному:

– Слушай! Куда они побежали все? Туда? По дороге?

Он отвечает, – слышно плохо на фоне выстрелов, но это наши бьют скорее для острастки, чтобы отступившие поняли: сюда лучше не возвращаться. Приходится подойти к нему, присесть.

– Ну, они просто убежали. Кинули позицию, – говорит чумазый солдат. Хотя чего там. Мы все тут выглядим, как черти из ада.

– Ладно. Держи их на прицеле, – говорю своему бойцу и двигаюсь дальше.

Неподалёку шлёпается мина. Пригибаюсь, слушая, как по шлему шлёпаются куски земли.

– Передай по рации, что всё уже! – ору одному из своих и добавляю крепкое выражение. Иначе арта так и будет долбить по этой позиции, нас накроет.

Медленно иду по окопу дальше. Осторожненько, неспеша. Внимательно смотрю под ноги. Кое-где в грязи даже мины валяются. Целые, между прочим. Видать, расколбасило взрывом ящик, вот они и высыпались, а поднимать некому. Слева вижу ещё один блиндаж.

– Есть кто, выходи? Живой есть кто? Выходи, не тронем! – кричу туда, чуть выглядывая из-за угла. Внутри шевеление. – Давай, выходи! Не ссы, не тронем. Обещаю! Подними руки, вылазь давай!

Передо мной появляется солдат. Руки подняты, на голове шлем. Явно иностранный.

– Ты один там?

– Да.

– Ложись здесь, – показываю перед собой. Ну, лечь-то он не сможет – узко, присел с поднятыми руками, положил ладони на стенку окопа. Нет, мимо тогда не пройти. Приказываю лечь в проход, ведущий к блиндажу. Он быстренько ползёт туда, тут же кричу:

– Оружие вытащи! – как-то я про него забыл.

– Нема у меня оружия, – говорит солдат, брякнувшись на живот и приподняв голову и ладони.

– Чем ты стрелял?

– Оно там, – махнул рукой неопределённо в сторону.

– Лежи здесь спокойно, – бросаю ему. Надо двигаться дальше. Этот опорник врага наш, а сколько их ещё рядом? С дронов заметили порядка трёх-четырёх. Моей штурмовой группе до конца светового дня надо бы ещё хоть один зачистить. Потом вернёмся к своим.

В этот момент над головой вдруг стал нарастать грохот. Это авиация. Тут правило просто: если ты его слышишь, значит, он уже улетел.

– Ложии-и-и-ись! – чей-то истошный вопль. Падаю на дно окопа, закрывая голову руками. Раздаётся мощный удар, словно по земле огромный молот бахнул. Меня аж подбрасывает. В следующую секунду яркая вспышка…

***

Я открыл глаза и сразу почувствовал, что что-то не так. Вокруг меня был полумрак, свет проникал через маленькие щели в стенах, воздух насыщен запахом сырости и земли. Первое, что ощутил – это холод и жёсткость деревянного настила подо мной. Попытался сесть, но тело протестовало: мышцы ныли, а голова гудела. Пришлось себя заставить. Осмотрелся. Ни царапины. Чудо, что ли, приключилось? Помню же, как летуны нас обрадовали ФАБами. Сотками, кажется.

Оглянувшись, я понял, что нахожусь в каком-то помещении, похожем на сарай. Хотя нет, это же… блиндаж, что ли? Вроде бы похож на наш, то есть моего штурмового отряда, только этот какой-то другой. Ни одной знакомой вещи. Другие есть, а современных – ни одной. Может, меня к медикам оттащили? Но нет, тогда бы уж я в медицинской «мотолыге» сейчас трясся. Или уже в палатке лежал.

Странный блиндаж какой-то. Я такие в кино видел про Великую Отечественную. Узкое пространство, стены которого сделаны из грубо сколоченных досок, прикрытых мешковиной, защищающей от земляной пыли. В углу тускло светила лампа из артиллерийской гильзы со сплющенным наконечником, её мерцающий свет бросал дрожащие тени на стены. Я вдохнул запах керосина, смешанный с «ароматами» крепкого мужского пота, табачного дыма и какой-то кислятины. Вдоль одной из стен стояла скамья. На столе в центре лежала газета крупным названием – «Суворовский натиск», стояли несколько видавших виды кружек.

Поначалу мне показалось, что это сон. Очень странный и неприятный. Я попытался ущипнуть себя, но боль была слишком реальной. Посмотрел на руки и увидел, что они покрыты грубой кожей, чёрной в местах сгибов, морщинами и мозолями – это были не мои руки. Поднёс к лицу, принюхался: бензин, машинное масло. Пахнет, как от механика. От меня же должно разить землёй и порохом.

Тревога начала накатывать, но заставил себя успокоиться, стараясь осмыслить происходящее: «Что это за место? Как я сюда попал?» Ничего в голову не пришло. Попытался встать, но голова закружилась, и снова сел, опираясь на лежанку. Тоже странная. Голые доски, поверх – суконная шинель.

Вдруг дверь блиндажа распахнулась, и внутрь вошёл парень, держа в руках небольшой котелок с чем-то горячим. Я сразу обратил внимание на его форму: военная, полёвка. Но не современная, а старая: на голове пилотка со звездой, гимнастёрка, ремень, галифе, заправленные в сапоги.

– Эй, Лёха, ты как? – спросил он, явно обеспокоенный. – Мы уже думали, что с тобой что-то случилось.

Я не сразу понял, что он обращается ко мне. Лёха? Это явно не моё имя. Меня Владимиром зовут. Позывной – «Волга». Я напрягся, стараясь вспомнить, что произошло. Ну да, мы взяли опорник, потом нагрянули летуны. Скорее всего, наши. Бахнуло пару раз, и вот я тут… Невероятно, но, похоже, переместился назад во времени. И теперь нахожусь в теле другого человека – этого самого Алексея.

Чушь собачья! Такого не бывает!

– Да… всё в порядке, – пробормотал, пытаясь не выдать своего замешательства. – Просто немного голова кружится.

– Тебе надо поесть, – сказал он, протягивая котелок. – Здесь у нас не ресторан, но еда хоть какая-то. К тому же, ты пропустил завтрак. И вообще. Надо меньше по жаре шляться без пилотки. Тут тебе не Германия!

Отдав мне еду, незнакомец ушёл.

Я взял котелок и увидел внутри густую овсяную кашу, густо сдобренную кусками тушёнки. Пахла еда достаточно аппетитно, но выглядела немного сомнительно. Мало ли, кто её готовил. А, ладно, голод не тётка. Осознав вдруг, что сильно проголодался, и с трудом откусив кусок чёрствого ржаного хлеба, который лежал рядом, начал есть. Еда была холодной, и металл котелка неприятно холодил пальцы. Овсянка оказалась жирной и вязкой, но я не мог оторваться, чувствуя, как с каждым глотком ко мне возвращаются силы. Правда, чтобы всё проглотить, потребовалось взять кружку и прихлёбывать. Хорошо, внутри оказался кем-то недопитый чай.

Не успел доесть, как вернулся мой кормилец.

– Мы уже собираемся на задание, – продолжил он, будто не уходил. – Надеюсь, ты пришёл в себя? Давай уже, поспеши, твою тачанку всё равно везти больше некому.

Тачанку? Слово-то какое древнее. Там что, правда телега с пулемётом?

Я кивнул, понимая, что пока не могу ничего объяснить и должен следовать течению событий. Присмотрелся к погонам на форме бойца. Чёрный фон, красная окантовка. Две широкие полосы в виде буквы Т. Небольшие вышитые танки. Если правильно помню, передо мной старшина танковых войск. Ну, а раз погоны, а не лычки и прочие ромбы, значит, сейчас позже 1943 года. Но где мы вообще находимся? Какое время?

Старшина ушёл, оставив меня одного. Я отодвинул котелок, отхлебнул ещё чая (хотя по вкусу это был скорее травяной отвар), взял газету в руки и начал читать. Всё-таки что может быть интереснее для бывшего опытного журналиста, чем работа коллег почти вековой давности? Я всегда, приезжая в другой регион, раньше покупал местные издания. Там, где они ещё остались, конечно. Теперь их сетевые почти всюду заменили.

«Суворовский натиск», пятница, 25 мая 1945 года. Поздравление Сталина редакции «Комсомольской правды» с 20-летием, передовица «Великая армия советского народа». Здесь восхваление армии, одолевшей немецкий фашизм. Так, это понятно. На второй полосе статья «Дисциплинарное взыскание», про героя Великой Отечественной материал «Над потоком», третья полоса – «Продовольственное положение в Берлине и Дрездене». Ну и так далее.

Получается, сейчас конец мая 1945 года.

Задумался, вернулся к каше. Пока доедал, в голове мелькали сотни мыслей. Как здесь оказался? Смогу ли вернуться домой? И кто такой этот Алексей, в чьё тело я, по-видимому, попал? Придётся играть его роль, пока не найду ответы. Ощупал нагрудный карман. Обнаружил в нём потрёпанную красноармейскую книжку. Раскрыл и прочитал: Оленин Алексей Анисимович. Старшина. Наименование части: «13 отб УКР "СМЕРШ" ЗАВО». Ого! Так я служу в СМЕРШ?! Вот это уже интересно!

Глава 2

Попытался разгадать все эти аббревиатуры. Благодаря пусть и небольшому, но военному всё-таки опыту понимание пришло довольно быстро: ОТБ – это отдельный танковый батальон. УКР – управление контрразведки. СМЕРШ – это и так понятно. ЗАВО – Забайкальский военный округ. Насколько понимаю, он теперь в составе Восточного военного округа.

Надо же, куда меня занесло! «Вот и сбылась, Вовка, твоя давняя мечта побывать на Дальнем Востоке», – подумал с усмешкой. Так, читаю дальше. Номер ВУС, который ни о чём не говорит. Образование – 7 классов. И на том спасибо, что не три класса и коридор. Национальность русский, год рождения 1915. Год призыва ­– 1941-й. Ничего себе, как я, – то есть тот, в чьё тело попал, – выжил?! Все историки в один голос твердят, что поколения призывников, ушедшие на фронт в самом начале Великой Отечественной, почти полностью полегли в сражениях. Получается, я где-то… прятался, что ли? Надо будет выяснить.

Призван Дзержинским РВК г. Ленинград. Ну, и фотокарточка. Обычное лицо. Волосы светлые, русые, короткая причёска. Глаза серые, лицо… да обычное, стандартное даже. Телосложение… Рост примерно 175 см, вес около 85. В общем, почти такой же, как и тот, каким я был, пока меня авиабомбой не убило.

Так, подведём итоги. Я оказался в теле 30-летнего старшины (день рождения уже прошёл, был 25 апреля). Служу в СМЕРШ старшиной. Причём очень далеко от родного Волгограда, – в Забайкалье. Если время действия – весна 1945-го, значит, скоро начнётся… ну да. Война с Японией. Получается, я аккурат в одной из частей, которая собирается двинуться на японскую Квантунскую армию.

Ничего себе! Охренеть можно! С одной войны да попал на другую.

Снаружи послышались голоса и шум движущихся людей. Я решил выйти наружу, чтобы получше оценить обстановку. Поднявшись осторожно по земляным ступенькам, – хрен его знает, что там меня ждёт снаружи, – оказался на поверхности. Солнце ослепило на мгновение, но затем увидел перед собой картину военно-полевого лагеря. Вокруг суетились бойцы, готовясь к чему-то. Видимо, к предстоящей операции. Или как там сказал незнакомец? К заданию. Кто-то чистил оружие, кто-то набивал патронами магазины, другие грузили ящики на полуторку, а в стороне несколько человек разбирали палатки и блиндажи. Вдали слышалось ржание лошадей, лязганье металла. Потянуло навозом и запахом сгоревшего топлива. Вдалеке, прикрытые маскировочной сетью, стояли танки. Какие именно, я не смог заметить. Потом разгляжу. Интересно.

Я подошёл к ближайшей группе солдат, пытаясь выглядеть уверенно.

– Старшина Оленин! – услышал голос и обернулся.

Ко мне приближался офицер, на его плечах поблёскивали капитанские погоны. Рука привычно потянулась к голове, – хорошо, успел перед выходом найти и надеть пилотку с красной звёздочкой. А уж тому, как приветствовать старших по званию, меня учить не надо.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – приветствовал незнакомца, как в армии учили.

– Здорово. Готов к выполнению задачи? – спросил офицер.

– Так точно! – ответил я, стараясь говорить уверенно, хотя внутри не чувствовал себя так. Какая ещё задача? А главное – делать-то что придётся? Если танкистом, то ничего не получится. Меня в ВДВ всякому учили, но танк водить не доводилось.

– Хорошо, – сказал капитан, окинув меня быстрым взглядом. – Выдвигаемся через пять минут. Повезёшь командира полка. Смотри, Оленин. Я на тебя рассчитываю. Товарищ полковник под Берлином был сильно ранен. Только в себя начал приходить. Вези аккуратно. Понял?

«А, так я водила простой? – радостная мысль сверкнула в голове. – Так это ж совсем другое дело!»

– Есть везти аккуратно! – я снова козырнул.

Офицер ушёл, я начал искать глазами машину. На чём поедем? Куда – уже не суть. Раз я водила, моё дело телячье – куда скажут, в ту сторону и буду баранку крутить. Вести машину – это лучше, чем идти в бой с винтовкой, хотя я понятия не имел, как управлять старой тачкой. В моём времени у меня на гражданке «Ниссан» с вариатором, на войне водил, приходилось, уазик, а тут наверняка механика попроще. Я же давно продал свой старенький «Логан», на котором и учился покорять просторы российских дорог.

Я прошёлся по территории лагеря, напоминающего муравейник. Постарался никому под колёса или ноги не попасть. Хотя пару раз обматерили – медленно двигался, мешал. Ну, ничего, потерплю. Это у себя я был старший лейтенант, командир штурмового отряда. Здесь, выходит, пониже в звании.

– Слышь, друг, – сказал какому-то бойцу. – Не знаешь, где тут штаб полка?

Он глянул на меня, как на придурка.

– Эк, хватил! Да километров десять отсюда пилить. А тебе на кой?

– Ой, прости, – усмехнулся я с глупым видом. – Хотел сказать: штаб батальона.

– А, это. Да вон, – кивнул солдат в сторону.

Я посмотрел туда. Большая палатка. Антенна торчит высокая, привязана к тощему деревцу проволокой. Вроде тополь.

– Спасибо, дружище, – сказал бойцу и пошёл в указанную сторону.

Поиск мой вскоре увенчался успехом. Позади штабной палатки стояла машина. Я сразу её узнал – Виллис, американский внедорожник. Потом наши из него пару своих моделей выпустят, сразу после войны. Хотя нет, вру. Первую сделали уже в 1941-м, ГАЗ-64 называлась, первый советский внедорожник. У него дверей не было – вырезы. Его сразу почти назвали «козликом» за прыгучесть. Но Виллис, конечно, другой. Хотя много общего.

Я подошёл к тачке и стал её осматривать. Покружил, стараясь запомнить детали, да по скатам постучал на всякий случай. Хорошо накачены. Значит, прежде тот, в чьё тело я угодил, машину хорошо, грамотно обслуживал. Смотрю дальше. Под лобовым стеклом красовался номер, внутри – рычаги, педали, всё это выглядело, как из музейной экспозиции.

Дверей тоже нет. Проёмы. Я сел за руль, надеясь, что навыки вождения хоть немного помогут. Стал осматриваться. Ёперный ж ты театр! Как всё непривычно! Хорошо, справа таблички. На английском, правда, но для меня не проблема, хоть и не слишком старался в универе, а крепкую «четвёрку» имел. На них видно, сколько передач, как включать.

Разберёмся!

Так, вот гнездо для ключа зажигания. А он сам где? Похлопал себя по карманам галифе. Звякнуло. Достал, сунул в гнездо, повернул и прислушался. Ждал, что мотор привычно заведётся. А вот хрен там не валялся. Ничего не произошло. Стал всматриваться. Контакт есть, вроде лампочка светится, хотя слишком солнечно вокруг, видно плохо. А дальше-то как? Три стандартные педали. Справа, в полу, круглая кнопка. Что за зверь? Если нажму… Стоило надавить, как закряхтел стартёр. Сначала неуверенно, потом вдруг завёлся движок. А, так вот как это работает. Уже лучше.

Ну что, можно ехать! Только… рано пока. Стоит бы понять начала, кто у меня командир. Тот капитан, что ли? Или теперь мне полковнику незнакомому подчиняться? Возить комполка... Всё-таки серьёзная ответственность.

Я выключил зажигание и быстро вернулся в блиндаж. Первым делом отыскал свой вещмешок. Вытряхнул его на лежанку, проверил. Мало ли, вдруг внутри что-то такое, поможет пролить свет на биографию? Не знаю. Письма-треугольники из дома. У меня как вообще с семейным положением? Может, жена и дети? Ничего не отыскал. Обычное барахло. Мыльно-пыльные принадлежности, пара смен нательного белья, полотенце. Никаких намёков на то, что человек я семейный. Даже обидно немного стало.

Хотя… да и ладно. В той жизни, что осталась в XXI веке, мне ничего хорошего вспомнить не придётся. Разведён, есть сын 15 лет, в 10-й класс перешёл. Но я с ними не живу уже лет десять. Сам ушёл. Достала баба своими претензиями. «Мало зарабатываешь, ты не мужик». Где она видела, чтобы хороший, – то есть честный, – журналист миллионами ворчал? Я писал искренне, за что ни по карьерной лестнице не двигался, ни денег больших не имел.

Но потом возникла проблема: сын решил поступать в МГИМО, у него талант к языкам. Шпарит по-английски, как по-русски. Немецкий тоже на «отлично». А откуда деньги взять? Я решил, что пора помочь наследнику. Ушёл добровольцем на спецоперацию. Всё-таки старлей ВДВ, не хухры-мухры. В своё время окончил Рязанское РВВДКУ, потом несколько лет честно защищал Родину, пока не перемкнуло. Захотел журналистом стать. Уволился из армии, пришёл в газету.

Воспоминания закончились, когда я вышел из блиндажа, закинув вещмешок за спину. Огляделся. Хотел было к машине потопать, но ко мне подошёл всё тот же капитан. Он выглядел суровым и собранным. Лицо, покрытое глубокими морщинами, не выражало эмоций, зато глаза внимательно следили за каждым моим движением.

– Оленин, – сказал он, – готовь машину. Товарищ полковник будет через пять минут.

– Есть готовить машину! – ответил я и рысцой побежал к тачке. Закинул вещмешок в небольшой (он напомнил мне металлический ящик) багажник. Уселся, завёл движок. «Ну всё, готов», – подумал, и вскоре рядом со мной уселся мужчина среднего роста и телосложения, с полковничьими погонами на полевой форме. Усы у него были, конечно, впечатляющие. «Видать, у самого товарища Будённого скопировал манеру», – подумал я и был слегка удивлён такой мысли. Откуда она у меня? Видать, личность Алексея Оленина, в чьём теле оказался, ушла не до конца? Интересно, а куда он сам-то подевался вообще?

– Старшина, нам нужно срочно попасть на передовую линию, – сухо произнёс полковник. Сомнений не было: это и есть наш комполка.

– Сделаем, товарищ полковник, – послушно ответил я.

Позади уселись ещё двое бойцов с автоматами. «Охрана», – догадался и нажал педаль акселератора, двигатель глухо и мощно загудел. Вставив рычаг в первую передачу, медленно тронулся с места. Полковник бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Мы выехали из лагеря и направились к линии передовой.

Глава 3

По дороге я с интересом, насколько позволяла обстановка, рассматривал окрестности. Красиво здесь, величественно. Это хорошо, что Забайкалье, а не Монголия. Я никогда прежде таёжных лесов не видел. Только в кино, а степь… Хоть и люблю её, но не слишком сильно. Помнится, за время службы в армии пришлось мне три месяца провести на просторах Прикаспийской низменности вдали от населённых пунктов и Волго-Ахтубинской поймы. Летом жара там невыносимая. С полсотни градусов на солнце, а техника нагревается так, что порой даже автомат в руки взять нельзя – кажется, будто его только что из печи вытащили, разве не красный.

Здесь, наоборот, приятная прохлада. Вон, солнышко светит сквозь кроны деревьев, освещая дорогу. Да и сама она неплоха, в общем. Осенние дожди ещё не зарядили, и хотя пылит здорово, но всё-таки жить можно. Не Черноземье, где каждая лужа может стать большим приключением, особенно если с глубокими колеями, суглинок.

Полковник сидит рядом, и когда машина подпрыгивает, хоть и стараюсь не гнать, объезжая рытвины и кочки, морщится. Видать, на фронте крепко ему досталось. Меня так и подмывает спросить, куда мы направляемся. Интересно же! Но молчу, поскольку не надо простому старшине задавать такие вопросы. Тем более когда служишь в СМЕРШ. Видимо, придётся информацию самому добывать. Только делать это очень аккуратно, чтобы не приняли за японского шпиона.

Через какое-то время я сосредоточился на управлении машиной, стараясь не выдать свой интерес, а порой и замешательство. Мои мысли переключились на другую тему и теперь были заняты поиском ответа на вопрос, как я оказался в этой ситуации и есть ли способ вернуться домой. Но пока следовало выживать и не вызывать подозрений.

Спустя некоторое время мы добрались до передовой позиции, где комполка ждали другие офицеры. Я остановил внедорожник, и полковник вышел наружу, направляясь к ним. Бойцы охраны неотступно шли следом. Я остался в машине, пытаясь осмыслить происходящее. Отвлёк сержант в форме танкиста. Подошёл вразвалочку:

– Здоров, старшина!

– Привет, – ответил я.

– Комполка привёз? Как он? Слыхали мы, сюда сразу после госпиталя.

– Да навроде того, – уклончиво произнёс.

– Огоньку не найдётся? – сменил тему незнакомец.

Я привычно похлопал себя по карманам, но потом вспомнил, что бросил курить полгода назад. Жизнь заставила: вместе с частью своей штурмовой группы оказались в засаде. Трое суток нас пытались выбить с окраины небольшого посёлка. Порой казалось: всё, наш последний вздох. Сейчас гранатами закидают, и будет у меня последний залп на родной Волгоградской земле. Дал себе зарок: если выживу – ни одной затяжки.

– Прости, не курю.

– Эх, – махнул рукой танкист. – Ладно.

– Слышь, а какое сегодня число? Чего-то я запутался.

– Так это, – он почесал в затылке. – Пятое августа с утра было, – усмехнулся и пошёл прочь. Я проследил за ним взглядом и заметил хорошо замаскированный ИС-2. Рядом оказалось ещё несколько, но точно количество подсчитать не удалось: танкисты отлично подготовились к грядущему событию. А уж в том, что оно вот-вот начнётся, я не сомневался. Отлично помню историю: войска Забайкальского фронта начнут наступление 9 августа в 00 часов 10 минут.

Но самое важное случится буквально завтра: ровно в 8 утра американский бомбардировщик B-29, несущий на борту атомную бомбу «Малыш», сбросит её на город Хиросима. Это вместе с уничтожением Нагасаки через несколько дней станет переломным моментом второй мировой войны. Потом историки долго будут спорить: в самом ли деле японский император был так впечатлён случившимся, что его воинственный дух был сломлен, или всё-таки повлияло на его решение о капитуляции нечто иное?

Но это будет потом, а пока никто даже не предполагает, – даже сам товарищ Сталин! – что американцы не просто собрали атомную бомбу, а собираются её использовать. Да не одну, сразу две. О наличии такого вооружения у США Иосифа Виссарионовича наверняка уже информировали. Но военные планы – дело более тонкое и страшно секретное.

Вот интересно: а в наших войсках об атомной бомбардировке сразу узнают? Или сообщение будет, как всегда, засекречено? Скорее второе. Как и всё, что связано с темой ядерного оружия с первых лет его существования.

– Оленин! – услышал я снова голос полковника. – Ко мне!

Я быстро выбрался из машины и подбежал к группе офицеров, стоящих на наблюдательном пункте. Они обсуждали что-то, рассматривая карту, разложенную на сложенных штабелем ящиках из-под снарядов.

– Вот что, Оленин, – сказал полковник, обращаясь ко мне. – Мне тебя рекомендовали как человека серьёзного и ответственного. Ты в армии в 1941-го, заслужил доверие предыдущих командиров. Короче, поступаешь в моё распоряжение.

– Разрешите вопрос, товарищ полковник? – спросил я.

– Ну?

– А как же моё командование?

– С ним вопрос согласован. Командир твоего батальона, майор Сухов, дал добро. Приказ по батальону уже отдан. В общем, будешь моим личным водителем и охранником.

– Есть! – приложил я ладонь к пилотке. – Разрешите идти?

– Ступай. И держи порох сухим. Вскоре поедем ещё в одно место.

– Есть!

Я вернулся к машине. Решил проверить, что у меня ещё интересного в багажнике. Когда выезжали, не успел. Раскрыл, заглянул. Достал оружие. Им оказался ППС – пистолет-пулемёт Судаева. Прежде только в музее его видел, в руках держать не доводилось. Осмотрел внимательно, передёрнул затвор, отстегнул и вернул на место рожок. Полный. «А этот Алексей Оленин молодец, личное оружие в хорошем состоянии содержит», – подумал. Покопался поглубже, нашёл четыре снаряжённых рожка.

Жаль, в этом времени разгрузки нет. Есть поясная сумка на два рожка, да неудобная будет за рулём. «Ладно, придётся сшить себе «лифчик» самому, из брезента», – подумал и положил автомат под своё сиденье. Пусть будет под рукой. Потом проверил уровень топлива, масла. Всё в норме, а если учесть, что у Виллиса запас хода почти 480 км, то можно будет долго не думать о заправке. Впрочем, и запасная канистра у Оленина нашлась. Он её сзади приспособил на кронштейне, рядом с запаской. Хорошенько примотал.

Вот вопрос: что же случилось с товарищем старшиной? Почему я в его теле оказался? Может, он в моём? Может, в таком случае я там, в своём времени, жив остался, и теперь Алёха сидит и мотает башкой, пытаясь понять, что это за люди вокруг него, непонятно во что одетые и со странным оружием в руках?

Снова полковник меня отвлёк. Вернулся, сел в машину. Его охранники расположились позади. Я завёл движок, мы отправились дальше. На этот раз дорога становилась всё труднее – больше песка, несколько раз пришлось попискивать, и охране даже толкать тачку, чтобы вылезти из рыхлой западни. Но главное, что я постепенно осваивался с управлением. Внутри меня нарастало чувство, что начинаю привыкать к этой роли. Полковник был молчалив и потому не отвлекал разговорами, и я мог сосредоточиться на дороге и своих мыслях.

Мы подъехали к ещё одному пункту на передовой линии. Я прислушался. Тихо. Удивительно. Особенно для человека, который уже несколько месяцев живёт среди постоянного шума. То автоматы хлопают, то пулемёты рявкают, то над головами прогремит самолёт. Про взрывы уж и говорить нечего. Канонада если когда и стихает, то лишь под утро. А так ощущение, что арта вообще не отдыхает. Долбит и долбит по врагу.

Здесь же вдруг раз! И тишина.

Полковника и здесь встречали офицеры. Один указал мне на укрытие. Я заехал туда и собирался было подождать, но вскоре прибежал боец охраны и позвал за собой. Схватив автомат, побежал. Мелькнула в голове мысль шальная – «надо бы тачку поставить на сигнализацию», даже рукой цапнул за карман галифе в поисках брелка, но тут же её одёрнул. Какая, на фиг, сигналка? Ключ бы не профукать, вот что важно.

Боец провёл меня на командный пункт. Мы остановились в сторонке, чтобы не мешать командирам. Приведший стоял и напряжённо посматривал по сторонам. У меня возникло ощущение, что мы тут самого президента охраняем. Видел однажды вблизи, как федеральная служба охраны работает. Создают вокруг первого лица настоящий кокон: окружают плотным кольцом, внутрь которого запускают лишь тех, кому можно. И колец таких не одно, а… много, видимо.

На командном пункте, накрытом маскировочной сетью, царила напряжённая атмосфера. Офицеры обменивались информацией, карты покрывали весь стол из грубо сколоченных досок. Мне жуть как хотелось заглянуть туда. Хотя бы затем, чтобы понять, на каком участке фронта находимся. Какие населённые пункты рядом. Я-то историю помню, но ведь в советско-японской войне театр боевых действий был поделён на три фронта: Забайкальский, Первый и Второй Дальневосточные.

Полковник погрузился в обсуждение, а я осмотрелся, стараясь понять больше о происходящем. Внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Обернувшись, увидел молодого капитана, который смотрел на меня с интересом. И даже, кажется, чуть подозрительно.

– Ты новый водитель комполка? – спросил он, подойдя ближе.

– Так точно, – ответил я, пытаясь казаться уверенным. – Старшина Оленин!

– Я начальник охраны товарища полковника, капитан Севрюгин, Никита Иванович. Смотри, Оленин. Вози комполка осторожно. Головой за него отвечаешь! Сразу тебе скажу: я был против твоего выбора. Лучше бы кого-нибудь из своих, чем из СМЕРШ. Но он наслушался, какой ты лихой водила, поверил. Оправдай. Иначе… – он нахмурился, так что брови сошлись вместе.

«Ишь ты, суровый какой! Гусь!» – подумал я, стараясь не усмехнуться. Капитан Севрюгин был лет 23-х примерно, а мне-то в той жизни 48 недавно стукнуло. Да и здесь тридцатник. Но что ж, придётся не выдавать своего возраста.

– Постараюсь оправдать доверие, товарищ капитан, – ответил ему.

– Ладно. Удачи тебе. Полковник строгий, но справедливый. Надеюсь, ты справишься.

– Спасибо, – сказал я, кивнув. – Постараюсь.

Капитан кивнул и вернулся к своим обязанностям, а я остался стоять на месте, вслушиваясь в разговоры офицеров.

Глава 4

Но просто так стоять и слушать было слишком опасно. Всё-таки я простой старшина, не офицер даже. Ещё решат, чего доброго… Но всё-таки за те полчаса, что находился поблизости (периодически выходил в сторонку, делая вид, что осматриваю прилегающую территорию), успел услышать несколько важных вещей. Прежде всего, как и предполагал, здесь уже не Забайкальский военный округ, а 1-й Дальневосточный фронт.

Командующий наш с сегодняшнего числа – Кирилл Афанасьевич Мерецков, маршал Советского Союза, человек уникальной судьбы. На второй день войны его вызвали в Москву и арестовали. Издевались зверски, били отчаянно. Он не выдержал и даже подписал признательные показания. В августе смог передать письмо на имя Сталина: просил отправить его на фронт. И чудо случилось: в сентябре отпустили, дали отдельную армию.

Если расскажу кому – не поверят! А скорее, просто отправят в Особый отдел и там вынут душу, выясняя, откуда у меня в голове столько секретной информации. Не стану же им объяснять, что к своим 50 годам много прочитал книг об истории Второй мировой и Великой Отечественной, а уж фильмов, документальных и художественных пересмотрел – не счесть. К тому же много приходилось общаться с ветеранами, пока те ещё живы были. Журналистика – это не просто шлёпать пальцами по клавишам. Это попытка понять людей.

А ещё у меня дед прошёл войну, сражался на Курской дуге и был ранен, другой воевал под Сталинградом. В общем, мне есть чем гордиться. Потому я и пошёл добровольцем на спецоперацию. Обидно стало: деды бились со всякой нечистью, а получается, она снова ползёт по миру. Теперь я здесь, стою и прислушиваюсь к тому, что говорят офицеры на совещании.

Короче, фронт понятен. У нас – 112-й отдельный танковый полк, которым командует Андрей Максимович Грушевой. Насколько смог догадаться, предстоит нам участвовать в стратегической Маньчжурской операции на харбино-гиринском направлении. Иными словами, наступать будем на запад и юго-запад, в сторону Маньчжоу-Го и Кореи. Конкретно нашему полку предстоит форсировать Уссури, до которой по прямой километров семь, в направлении на Мишань, где японцы соорудили укрепрайон. Вот его-то нам и предстоит вскрыть, как консервную банку.

Подробности расслышать не удалось. Полковник закончил совещание и двинулся к выходу, сделав мне короткий знак рукой и дав понять, что пора двигаться дальше. Я снова сел за руль, и мы отправились в сторону линии фронта. Дорога становилась всё более извилистой и опасной. Внедорожник трясло на ухабах, и мне приходилось прилагать большие усилия, чтобы удерживать его на курсе. Ни о какой мягкой подвеске здесь, конечно же, и думать не приходилось. А уж руль крутить стало для меня настоящим испытанием. Привык к гидроусилителю. Ещё к кондиционеру, мультимедийной системе со встроенным навигатором и интернетом… Обо всём пришлось позабыть и полагаться только на командира, который указывал, куда повернуть. Так понимаю: это в первый и последний раз, поскольку здесь я новичок. Дальше придётся действовать самому, чтобы не отправиться в путешествие к японцам или на какое-нибудь минное поле не заехать.

Постепенно окружающий ландшафт изменился. Тайга сменилась редколесьем, и мне стало не по себе. Уж я-то знаю, что такое, когда зелёнка слишком редкая. Жди дронов, а за ними или арта долбанёт, или самолёты налетят (правда, последние полгода у противника их почти не осталось), или БПЛА нагрянут. Скорее первое. Копеечные устройства скоро, думаю, вытеснят всё остальное: зачем нужен многомиллионный танк, если его может превратить в хлам электронная плата с пропеллерами и кумулятивной гранатой? Даже если их придётся потратить с десяток, всё равно потери несопоставимы.

Но потом вспомнил: 1945-й, какие, на хрен, дроны! В этом времени даже вертолёты ещё не летают. И всё же не оставляло ощущение, что вокруг – сцена из документального фильма о Второй мировой войне. В складках местности виднеются окопы, артиллерийские и миномётные позиции, кое-где танки притаились на закрытых позициях. Но всё-таки было и осознание: не кино это, а реальность.

Во время пути, к чему я почти привык и больше не относил на свой счёт, полковник был хмур, видимо, раны давали о себе знать. Сидящие сзади вовсе не собирались ни с кем общаться – зыркали вокруг, одной рукой держа автомат, другой вцепившись в поручень, чтобы не вылететь из Виллиса на ухабе.

Мы подъехали к передовой линии, где находился ещё один командный пункт. Полковник повторил свои действия: вышел из машины и направился к группе офицеров, чтобы обсудить планы наступления. Я остался у машины, осматриваясь вокруг. Заметил нечто странное. Накрытый маскировочной сетью, стоял… американский танк. Шерман, самый настоящий!

Подошёл к нему, рассматривая, как диковину. Надо же! Вот чудо настоящее! Я ведь средний танк М4 А4 «Шерман» видел только в парке «Патриот», который в Кубинке. Но там он, скорее всего, просто муляж, вся начинка вынута. Здесь – новенький, готовый к бою.

– Тебе чего, старшина? – из люка вылез молоденький, лет 20-ти всего, парнишка с лейтенантскими погонами. Прищурился от яркого солнца.

– Да вот… не видел никогда, товарищ лейтенант, – ответил я, отдавая воинское приветствие.

– А, ну смотри, смотри. Только не трогай ничего… турист, – и он, усмехнувшись своей шутке, забрался внутрь.

Я обошёл Шерман вокруг. Забавно всё-таки. С моего советского детства нам показывали, что в Великой Отечественной с нашей стороны участвовали только Т-34. Словно других танков вовсе не было. Потом стали иногда показывать КВ и БТ, и лишь много лет спустя я узнал: были у нас целые соединения, оснащённые по ленд-лизу британскими и американскими танками. Получается, и полк, командир которого меня забрал временно себе, тоже ими оснащён.

Внезапно я услышал громкий стон и обернулся. Несколько солдат тащили на носилках раненого, его форма была испачкана кровью. Двое санитаров поспешили на помощь из палатки, и я ощутил неприятный холодок на спине. Не страх, поскольку я-то на войне всякого насмотрелся. Это привычное ощущение опасности.

Отделившись от группы офицеров, ко мне подошёл майор Севрюгин.

– Старшина, нужно срочно отвезти раненых в госпиталь, – сказал он. – Времени мало, действуй быстро.

– Раненых? – спросил я. – Да тут вроде только один…

– В медчасть загляни. Бегом! – прикрикнул на меня майор, и я побежал.

В палатке над человеком, которого внесли раньше, колдовали медики. Обрабатывали рану, перевязывали. Незнакомец, одетый в гражданское, был очень бледен. Но самое удивительное – оказался азиатом. Причём не китайцем, а японцем. Уж как могу их отличать? Не знаю. Видимо, азиатские фильмы научили. Мне нравится корейское и японское кино. Китайское не люблю – пафосное слишком.

Но второе, самое большое удивление постигло, когда посмотрел в сторону. На койке сидела, держась за живот, беременная женщина. Тоже в цивильном и тоже японка. У неё была перевязана рука, но судя по толщине повязки, там рана поверхностная. Она прикрыла глаза и молчала, терпя боль. В том, что ей нехорошо, стало понятно по бисеринам пота на лице. Я ещё обратил внимание: очень симпатичная японочка.

Медики тем временем сделали раненому укол, и он перестал стонать. Затем перевязали, посмотрели на меня. Я кивнул и помог им и двум солдатам загрузить раненых в машину. Спрашивать, кто это такие, не стал. Может, потом узнаю. Если разрешат. Беременная уселась справа от меня, сзади расположился тот раненый японец, которого держал доктор в испачканном кровью халате.

– Старшина, я старший лейтенант Печерский. Вези прямо в медсанбат.

– Есть!

Хотел было спросить: «Дорогу не подскажете? Я тут впервые», но неожиданно из памяти она всплыла, словно кто-то в мозгу проложил маршрут. Видимо, личность Алексея Оленина каким-то образом даёт о себе знать. Что ж, это хорошо. Не буду выглядеть полным остолопом. Про меня ведь тут говорят, что служу давно и на хорошем счету. Обидно испортить о себе такое впечатление. Думаю, Лёха Оленин этого не заслужил.

Мы мчались по ухабистой дороге, стараясь не терять времени. Голову сдавливала мысль о том, что от моих действий зависит чья-то жизнь. Да не две, а целых три, если учесть ещё нерождённого ребёнка.

Добравшись до медсанбата, я остановился и помог перенести раненых. Врачи и медсёстры уже были готовы, – видимо, им сообщили заранее, – и я видел их сосредоточенные лица. Когда всё было сделано, вернулся к машине и сел за руль, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает. Обернулся назад. Да, нехорошо. Пришлось доставать из багажника тряпку, мочить и вытирать – кровь накапала. А уж раз я прикреплён к этой тачке, надо её держать в чистоте.

Когда я вернулся на передовую – снова помогла «карта в голове», полковник по-прежнему был погружён в обсуждение с офицерами. Я решил воспользоваться моментом и немного отдохнуть. Выйдя из Виллиса, сел рядом, прислонившись к заднему колесу, и стал осматриваться. Передо мной простиралась потревоженная войной земля. Пока ещё не изрытая воронками и потому не напоминающая лунный пейзаж. Но когда начнётся наступление… Тут кое-кому мало не покажется.

Глава 5

Внезапно ко мне подошёл солдат, который приносил еду в блиндаж. Посмотрел на меня с интересом.

– Молодец, Лёха, справился, – сказал он. – Полковник доволен. Я сам слышал, как он майору Севрюгину сказал: «Оставляем».

– Спасибо, – ответил я, пытаясь улыбнуться. С непривычки руки очень устали. Крутить баранку Виллиса на прифронтовой дороге оказалось непростым занятием. Так что эмоции давались теперь с трудом, а ведь день-то ещё даже до обеда не дотянул.

– Слушай, если тебе нужна будет помощь или просто поговорить, – добавил солдат.

Я попытался вспомнить, как его зовут. Память Оленина подсказала: «Серёга Лопухин». Только непонятно стало: чего вдруг мне понадобится его помощь? Я вроде не ранен, да и поговорить… в принципе, можно. За бутылочкой чего-нибудь вкусного и с хорошей закуской. В курс дела войти, так сказать. Решил, что раздобуду при случае фляжку с горячительным, а потом мы её с Серёгой уговорим. Кажется, он парень добрый, не завистливый. Я за годы работы журналистом научился людей узнавать. Помогало в работе. Да и потом, уже на войне, тоже.

– Лады, – сказал ему. – Спасибо.

Имя и фамилию вспомнил, а чем боец занимается? Вот жё чёрт, не догадался. И новые воспоминания не приходили. Лопухин кивнул и ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями. Я чувствовал, как усталость накатывает, и решил немного вздремнуть. Всё-таки неплохо быть водилой простым. Есть свободное время. Вернувшись в блиндаж, я улёгся на лежанку и прикрыл глаза.

Мысли о будущем и прошлом смешались в голове. Я понимал, что нахожусь в сложной ситуации, и мне предстоит выжить и найти ответы. В этом времени, в этом теле, надо научиться быть Олениным и играть свою роль до конца.

Пока лежал, ощущая тяжесть на плечах, дверь блиндажа снова открылась, и вошёл майор Севрюгин. Я привычно поднялся. Поправил гимнастёрку, вытянулся.

– Вольно, – сказал начальник охраны. – Старшина, ты сегодня показал себя с лучшей стороны, Полковник доволен твоей работой. Отдыхай пока, готовь машину. Завтра у нас будет очень важный день. И смотри, чтобы Виллис твой работал, как часы. Головой отвечаешь!

– Так точно! – снова вытянулся я.

Майор вышел, оставив меня одного. Я прилёг на доски и закрыл глаза, позволяя себе немного расслабиться. В голове мелькали образы прошедшего дня, и я понимал, что впереди ждут новые испытания. Но был готов справиться с ними, ведь всё равно нет другого выбора. Это же не на машине времени переместился. Ввёл дату, нажал кнопку и готово, уже смотришь, как император Нерон стоит на холме и возбуждённо смотрит, как полыхает по его приказу подожжённый Рим. Тут всё сложнее.

В животе призывно заурчало. Вскинул привычно руку, а часов-то и нет. Подумал, что это неправильно. Мало ли, к какому времени и куда надо будет приехать, придётся спрашивать у других? Но здесь не дома, в магазин не пойдёшь, по интернету не закажешь. Сходил к Виллису, вытащил свой сидор, в блиндаже вытащил всё. Может, отыщутся? Нет, вот досада. Убрал барахлишко обратно.

– Лёха, ты здесь уже? – внутрь вошёл низкорослый, коренастый боец с широкими плечами. Его пшеничным усам позавидовал бы сам маршал Будённый. Плюс из-под пилотки торчал вихор, что делало незнакомца похожим на бравого казака, какими их описывал Шолохов. Хотя почему описывал? В этом времени он ещё жив-здоров.

– Да, вернулся. Мотался всё утро… – я прочистил горло, опасаясь болтать перед неизвестным человеком. – По делам.

– Слыхал, можешь не секретничать, – усмехнулся «казак». – Тебя к полковнику Грушевому прикрепили. Карьеру строишь, бродяга, молодец, – и он хрипло засмеялся.

Мне показалось, что мы с ним друзья-приятели. Если так, то чего память Оленина молчит? Вот зараза, момент-то нужный!

– Ладно, наше дело баранку крутить, – добавил боец. Я по его погонам понял: старший сержант. – Ну что, пошли обедать? Кашевар наш расстарался. Суп с бараниной соорудил.

Я поднялся и сделал шаг. Казак хмыкнул.

– Лёха, а жрать ты из чего будешь? Ладони подставишь?

Я оглянулся: на столе забыл котелок с ложкой. В них были ещё остатки каши. Эх, недотёпа! Не убрал за собой. Схватил посуду, поспешил за незнакомцем, стараясь напрячь память. И вдруг, как озарило: Никифор Пивченко! Вот как его зовут, а ещё мы с ним коллеги: он возит начштаба батальона.

Мы вышли из блиндажа и направились к полевой кухне. Вдали уже виднелась очередь из военных, терпеливо ожидающих своей порции. Я замедлил шаг, разглядывая эту картину. Бойцы разного возраста и звания стояли плечом к плечу, кто-то курил, кто-то тихо переговаривался, а кто-то просто молча смотрел в землю или по сторонам.

Никифор оказался прав: запах супа с бараниной доносился даже сюда, заставляя мой желудок урчать ещё громче. Очередь продвигалась медленно, но уверенно, и мы встали в её конец. Бойцы перед нами переговаривались, кто-то с кем-то ругался в полголоса. Насколько я понял: взял пару гаечных ключей и вовремя не вернул. Один молодой парень, похоже, прибывший сюда недавно (я это понял по его новенькой форме), нервно топтался на месте. Был он высоким и крупным, да и голос имел солидный. Правда, лицом оказался молод. Годков 25 всего. Мне, с высоты своих 49-ти, тут почти все юными кажутся.

– Давай быстрее, жрать хочется, – пробормотал здоровяк, толкнув впереди стоящего.

– Потерпи, – отозвался тот, не оборачиваясь. – Всем хочется.

Но молодой не успокаивался. Он снова толкнул переднего, на этот раз сильнее.

– Ты чё творишь? – обернулся впереди стоящий. Им оказался такой же молодой воин, но гораздо меньше размерами. – Чего докопался?

– Задолбался ждать, – проворчал новичок, но отступать не собирался. – Всю ночь студер чинил, затрахался с этой хернёй американской.

– Все мы тут устали, – вмешался кто-то сбоку. – Нечего выёживаться.

Я смотрел на это, чувствуя, как нарастает напряжение. Казалось, что вот-вот вспыхнет драка. Молодой здоровяк, несмотря на пояснения, продолжал нервно переминаться с ноги на ногу, явно не готовый отступить. Низкорослый, напротив, был готов к конфликту.

– Парни, прекращайте эту бодягу, – попытался вмешаться я. – Мы все здесь за одним и тем же.

– Да, Лёха прав, – поддержал меня Никифор. – Хватит цапаться.

Но слова не успели остудить горячие головы. Очередь двинулась вперёд, когда место около раздающего опустело, низкорослый сделал шаг, а здоровяк не рассчитал и наступил ему на пятку сапога.

– Да твою ж мать! – прорычал стоящий впереди. Резко развернулся и толкнул новичка в грудь обеими руками, тот пошатнулся и врезался в стоящего позади него солдата. Удержался на ногах, плюнул на землю и бросился с кулаками на обидчика. Завязалась драка. Остальные стояли поодаль и смотрели на происходящее с интересом.

Поняв, что сейчас кто-то из офицеров увидит, и будет всем по башке вместо супа, я попытался разнять дерущихся, но они были слишком поглощены своим конфликтом. Пару раз меня самого чуть не задели кулаки. В какой-то момент терпение лопнуло: я бросился вперёд и, используя приёмы каратэ, которые помнил из другой жизни, быстро и решительно разбросал бойцов. Удар по руке, захват за шею, подножка – и вот уже забияки валяются на земле, ошеломлённые и морально раздавленные.

Военные вокруг нас застыли, наблюдая за этим с открытыми ртами. Никто не ожидал увидеть такие приёмы в обычной потасовке за место в очереди. Мгновенно наступила тишина, которую прервал громкий командный голос.

– Что здесь происходит?

Все замерли, вытянулись. Драчуны быстро поднялись, поправляя форму. Какое там! Успели друг другу физиономии подбить. У одного гимнастёрка порвана от шеи до груди, у другого рукав на нитке болтается. К нам подошёл офицер, видимо, дежурный по кухне. Его взгляд был строгим и недовольным.

– Марш в очередь! – рявкнул он. – И чтобы больше таких глупостей! К замполиту захотели?

Бойцы быстро заняли прежние места. Новичок и коренастый мрачно посмотрели друг на друга, но больше не пытались выяснять отношения. Я вздохнул с облегчением, что всё закончилось без серьёзных последствий.

Когда очередь наконец подошла к нам, почувствовал, как слюни текут от запаха супа. Взял котелок и подошёл к кашевару. Он налил мне горячего, ароматного варева с бараниной. Всучил полбуханки ржаного. Тёплый ещё хлеб испускал умопомрачительный аромат.

Я сказал спасибо, отошёл в сторону, сел на ящики и принялся за еду. Никифор расположился рядом. Суп оказался даже вкуснее, чем пах: жирный, наваристый, с большими кусками мяса и овощей. Казалось, что он способен согреть не только тело, но и душу. Вокруг меня военные тоже ели, разговаривали, смеялись. Война хоть и оставила свой след на каждом из них, но здесь, у полевой кухни, все казались чуть более живыми, чуть более человечными. Правда, те двое драчунов разошлись подальше, чтобы снова не сцепиться.

– Скажи-ка мне, друг мой Лёха. Это как ты так ловко их уделал обоих? – спросил Никифор, закончив с супом. Он достал из кармана тряпицу, тщательно вытер усы. Затем провёл по ним маленькой расчёской, из чего мне стало понятно: это не просто деталь внешности у старшего сержанта, а предмет гордости.

– Да так… – попытался я уклониться от ответа.

– Не юли, скажи прямо. Чего ломаешься, как девка на сеновале?

– Да не ломаюсь я. Самбо это, не узнал? Самооборона без оружия.

– С чего бы мне его узнать? Это ты у нас знаток, а я так, – он усмехнулся и достал папиросу из алюминиевого портсигара, – покурить вышел. Что-то раньше я не видел, как ты… это самое.

– Да повода не было, – пожал я плечами.

– Надо же. «Повода не было», – передразнил он. – Мы с тобой с Померании вместе. Забыл?

– Нет, конечно, – соврал я. Ну не помню казака и всё! – Да ты не обижайся. Случайно, в общем, вышло.

Никифор покачал недоверчиво головой.

Хоть и показалось мне, что конфликт возле полевой кухни прошёл незаметно для командования, а был неправ.

Глава 6

Напряжённая обстановка после потасовки не исчезла так быстро, как я надеялся. Воинственный дух, волнение и адреналин, бушевавшие внутри меня, медленно стихали, уступая место чувству беспокойства. Я почувствовал, что без внимания командования драка не осталась. Так и вышло. Вскоре подошёл незнакомый боец, совсем ещё молоденький парнишка лет 18-ти, лихо козырнул и сказал:

– Товарищ старшина! Вас к замполиту батальона.

– Иду, – ответил я нехотя. Ненавижу общаться с начальством, особенно когда знаю, что и как оно мне скажет. Тут к гадалке не ходи: будут мозги выносить.

– Слышь, молодой, – сказал я солдатику, – ты это… покажи мне, где тут палатка замполита. Что-то я потерялся немного.

– Конечно, идите за мной, – кивнул рядовой. Провёл меня между деревьями, остановился и показал: – Вот, вам туда.

– Спасибо, браток.

Наконец, я оказался перед брезентовой палаткой замполита, сверху для маскировки прикрытой еловыми лапами. Хотел было постучать, да обо что тут? Потому прочистил горло:

– Разрешите войти?

Изнутри донёсся приглушенный голос:

– Войдите.

Я отодвинул брезентовую завесу и вошёл. Внутри было довольно просторно. Прямо на стене висел портрет Сталина, справа и слева – агитационные плакаты. Был здесь простенький, видавший виды письменный стол, за ним столом сидел мужчина с серьёзным, проницательным взглядом и жёсткими чертами лица. Судя по погонам, это и есть замполит нашего батальона, майор… я напряг мозги. Сидоренко, Михаил Михайлович, или попросту (для узкого круга друзей, к коим не отношусь, – это память Лёхи подсказала) Михмих.

– Здравия желаю, товарищ майор! – вытянулся я.

– Привет, Оленин, – произнёс он, смотря прямо в мои глаза. – Подойди поближе, присядь, – он показал на ещё один табурет. – Мне тут рассказали о твоей конфликте с новобранцами. Разъясни мне, что произошло, и чего это ты принялся кулаками и ногами махать.

Я кратко, но честно изложил произошедшее, подчеркнув, что мои действия были направлены на предотвращение дальнейшей драки и поддержание дисциплины. Майор Сидоренко слушал меня внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил, он задумчиво посмотрел на меня.

– В общем, вот что я тебе скажу, старшина. Повёл ты себя правильно. Орать и угрожать им было бы бесполезным делом. Призывники, пороху не нюхали, службы не знают толком. Да ещё стоим тут, ждём. Вот и распустились. Конечно, это и моя вина тоже. Но смотри, Алексей, что я тебе скажу. В СМЕРШ мы требуем не только мастерства в драке, но и умения разрешать конфликты без использования физической силы. Так что в следующий раз, если уж решил побыть рефери, сначала попытайся действовать убеждением, а уж если не получится… Понял?

– Принято, товарищ майор, – ответил я решительно. – Буду стараться избегать подобных ситуаций в будущем.

– «Принято», – хмыкнул он. – Слово-то какое. Устав забыл?

Я внутренне напрягся. Ну, сейчас песочить будет. Но нет.

Замполит улыбнулся, немного разрядив напряжённую обстановку.

– Алексей, а где ты так… ногами и руками махать научился? Мне рассказали: тех двоих раскидал, как щенят. И не покалечил ведь.

– Это самбо, товарищ майор, – ответил я. – У нас в Волг… кхм! В Сталинграде при школе один умелец кружок по интересам организовал. Вот мы туда и ходили заниматься самбо. Не подумал бы тогда, что эти навыки пригодятся в армейской службе.

Сидоренко нахмурился было, но потом кивнул, будто признавая мои слова.

– Внешкольные кружки бывают полезными, – согласился он. – Только что-то я раньше твоих умений не замечал.

– Повода не было, – пожал я плечами.

– Ладно, Алексей. Надеюсь, в следующий раз ты решишь конфликты без драки?

– Так точно, Михаил Михайлович, – ответил я, решив допустить небольшую фамильярность и заодно проверить, можно ли мне такое по отношению к замполиту. Прокатило.

Мы оба улыбнулись, и я понял, что инцидент исчерпан.

– Ладно, старшина. Свободен.

Я почувствовал облегчение, услышав его слова.

– Спасибо, товарищ майор, – сказал и вышел из палатки.

После сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать.

Но мечта бросить кости на лежанку с треском провалилась. Только дошёл до блиндажа, как опять тот тощий солдатик. Оказывается, теперь меня вызвали к начальнику штаба полка. «Оленин этот нарасхват», – подумал ворчливо и опять поплёлся за своим Сусаниным.

Начштаба, подполковник Валерьян Митрофанович Синицын, оказался невысоким крепким мужчиной примерно лет 40 с резкими чертами лица и внимательными серыми глазами. Его грудь украшали несколько наград: орден Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени и орден Красной Звезды. Рядом с орденами висели четыре медали – «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Москвы» и «За взятие Берлина». Память Оленина подсказала, что подполковник воевал ещё на Финской войне, куда попал сразу после окончания танкового училища. Был командиром КВ-1, дважды горел, но чудом выжил.

Когда я вошёл в его палатку, он поднял голову от стола, на котором были разложена карта и какие-то документы.

– Товарищ подполковник, старшина Оленин по вашему приказанию… – начала я, вытянувшись по стойке смирно. Да не договорил: офицер чуть махнул рукой, прерывая. Кивнул и вернулся к своим бумагам, оставив меня стоять перед столом. Несколько минут он что-то писал и изучал карты, затем наконец оторвался от своих занятий и посмотрел на меня.

– Старшина, у меня к тебе важное поручение, – начал он, вставая. – Нужно доставить пакет с документами в штаб дивизии. Это далеко, километров тридцать отсюда, дорога сложная и опасная, поэтому нам нужен надёжный водитель. Справишься?

– Так точно, товарищ подполковник, – ответил я, понимая всю ответственность.

Синицын передал мне пакет, запечатанный красной сургучной печатью, и добавил:

– Поедешь не один. В сопровождение тебе дам своего порученца, лейтенанта Лепёхина. Он проводит тебя и проследит за выполнением задания.

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

– Ну?

– Почему пакет вы доверяете мне, а не товарищу лейтенанту?

Синицын прищурился, буровя меня серым взглядом.

– Потому что за тебя поручился твой комбат, а Лепёхина я знаю всего две недели.

– Ясно, – ответил, хотя ни черта не было ясно. Рации нет, что ли?

– Гогадзе! – крикнул начштаба. Из второй половины палатки появился рядовой. Вытянулся в ожидании.

– Рацию починили?

– Никак нет. Связисты…

– Позови Лепёхина, – перебил подполковник, ответив на мой мысленный вопрос. Впрочем, я и сам уже понял: это в моё время почти всё передают посредством электроники.

– Есть! – ответил Гогадзе и быстро вышел.

Вскоре к нам присоединился лейтенант. Синицын повторил ему задание, только без добавления про то, кому больше доверяет. Я успел осмотреть офицера. Он был высоким, под 180 см, худощавым молодым человеком с гладко выбритым лицом и строгим взглядом. Я сразу почувствовал, что лейтенант относится ко мне свысока – это читалось в его взгляде. Да к тому же обиделся: не ему же доверили везти пакет.

– Приступайте к выполнению, – сказал начштаба и вернулся к документам.

Мы вышли.

– Старшина, выдвигаемся немедленно, – сказал Лепёхин, не утруждая себя излишними церемониями. – У тебя есть пять минут на подготовку.

– Есть, – козырнул я.

Что-то подустал уже руку к пилотке вскидывать. Там, где я провёл последние несколько месяцев своей жизни, такой жест смертельно опасен. Увидят с дрона, кто кому козыряет, – значит, старший по званию, а за офицеров премию дают.

«Ладно, буду привыкать», – подумал, направляясь к своему внедорожнику. В голове проносились мысли о предстоящем задании и о том, как справиться с этим лейтенантом, который явно считал себя выше меня.

Через пять минут я был готов к выезду. Всего-то и потребовалось, что долить бензина из канистры и воды в радиатор. Боезапас с утра полный, пострелять не пришлось ещё. И слава Богу: на СВО только этим и занимался почти с первого дня.

Лепёхин вскоре подошёл к машине. В руках у него я заметил карту. Видимо, с указанием маршрута. Он коротко бросил мне, сразу переходя на «ты», хотя по возрасту был младше Оленина лет на 10, а мне так и вовсе в сыновья годился.

– Держись лесных дорог, основных путей будем избегать, они заполнены техникой. Надо спешить.

– Ну, спешить так спешить, – сказал я.

Мы сели в машину, и я завёл мотор. Его урчание, хоть и резко контрастировало с той тачкой, которая у меня осталась в прошлой жизни (её движок вообще было из салона практически не слышно, и порой чтобы понять, работает ли, приходилось смотреть на тахометр), мне даже начинает нравиться.

«С Богом!» – мысленно сказал себе.

Вскоре, стоило выехать за территорию полевого лагеря, машина уже плавно покачивалась на ухабах, и я почувствовал, как адреналин начинает циркулировать по венам. Лепёхин сидел рядом, молча изучая карту и периодически бросая на меня критические взгляды.

– Старшина, надеюсь, ты знаешь своё дело, – сказал он, наконец. – Нам нельзя потерять эти документы. И уж тем более они не должны попасть в руки врага.

Я кивнул, стараясь не показывать, как меня задел его тон. Ишь, зелёный совсем, а поучает! Педагог нашёлся, – и мысленно добавил матерное словцо. Но заставил себя успокоиться. Как бы я к нему не относился, а он ко мне, субординацию никто не отменял.

Дорога, указанная на карте, вела через лесистую местность, что давало хоть какую-то защиту от возможных налётов авиации противника. Я так подумал, поглядывая на небо через просветы между ветвями, но спохватился: здесь не Великая Отечественная. Это в самом её начале и вплоть до 1944 года у немцев было превосходство в воздухе. К тому же войны с японцами пока нет, и те не станут нарочито играть мускулами, проводя воздушную разведку.

Вскоре пришлось свернуть с широкой дороги: по ней шла бронетехника. Я рассмотрел танки и самоходки, которые пылищу подняли несусветную. И хорошо, не придётся мимо ехать. Сомнут, не заметят в таком тумане.

Машина шла медленно, осторожно преодолевая корни деревьев и узкие просеки.

Лепёхин продолжал держаться высокомерно, временами выдавая указания, которые казались мне лишними. Но я понимал, что спорить с ним бесполезно. Воспитали его так, в училище объяснили про требования Устава, единоначалие и субординацию. Плюс характер, видать, у парнишки говнистый. Такие любят карьеру строить на чужих горбах.

Всё шло по плану, пока я не заметил, как впереди, метрах в пятидесяти, не шевельнулись придорожные кусты. Это показалось странным: ветра не было. Может, кабан пробирается? Или лось? Медведь, наконец, или даже тигр. На всякий случай притопил педаль тормоза, понижая передачу.

Глава 7

– Что случилось? – Лепёхин посмотрел на меня с нескрываемым раздражением.

– В кустах что-то шевелится, вон там, слева, – ответил я, пытаясь разглядеть, что происходит.

Мы медленно продвигались вперёд, пока из кустов не вышла огромная медведица. Она была поистине устрашающим зрелищем. Массивное тело покрыто густой тёмно-бурой шерстью, которая блестела в тусклом свете, пробивавшемся сквозь деревья. Зверюга выглядела, словно живая гора из плоти и силы, её каждый шаг отдавался дрожью в тонких ветвях. Мощные лапы, заканчивающиеся длинными острыми когтями, оставляли глубокие следы на земле, словно предупреждение каждому, кто осмелится приблизиться.

Глаза медведицы, стоило ей посмотреть на нас, засверкали яростью и защитным инстинктом, делая её ещё более устрашающей. Казалось, что в них отражается вся дикая природа, затаившаяся в глубине тайги. Замерев, зверь повела носом, а потом глухо зарычала. Судя по следам старых шрамов на её спине и боках, то были свидетельства прошлых сражений и столкновений с другими хищниками или людьми. Это значит, она не боялась никого и ничего на своей земле, а мы стали для неё досадной помехой.

Медвежата, топавшие за ней, были меньше, но уже сейчас проявляли черты своей матери – смелость и любопытство.

Когда медведица рассмотрела нас, её реакция была агрессивной. Она встала на задние лапы, возвышаясь над землёй, как огромная тёмная тень, издавая глухой, угрожающий рёв, пробравший до костей. Её дыхание было тяжёлым, ноздри широко раздувались. Медвежата, поняв, что происходит какая-то неприятность, прижались к матери сзади, стали выглядывать, глядя на нас с интересом.

В этот момент я понял, что перед нами стоит не просто опасный зверь, а настоящее воплощение тайги, способное на всё ради защиты своих детёнышей. И нет в местной природе силы, способной её остановить.

– Вот тебе и тигр, – пробормотал я, переводя дыхание. – Медведица. Только её нам тут не хватало.

Когда я увидел её, сердце мгновенно заполошно забилось. В голове мелькнули образы из детства, когда ходил с матерью в зоопарк. Там видел медведей за толстыми стеклянными стенами. Тогда они казались мне медлительными, ленивыми и совершенно безопасными. Ну что может этот увалень, толстый мишка, который постоянно спит или ест? Теперь, в реальной жизни, медведица выглядела как нечто совершенно иное – воплощение дикой силы и опасности.

Её массивное тело выглядело невероятно мощным. Казалось, что каждая мышца под мехом – сгусток силы. Я вспомнил рассказы о том, как быстро медведи могут двигаться, несмотря на их огромную массу. Мгновенно осознал: эта самка, если разозлится, сможет разогнаться до 50 километров в час на короткой дистанции. Это была не та неуклюжая махина из зоопарка, а стремительная и смертоносная машина.

Глаза медведицы сверкали яростью, и я ощутил, как холодный пот пробежал по спине. В детстве часто слышал истории о том, как медведи могут разрывать добычу длинными острыми когтями. Глядя на её лапы, ясно представил себе, на что они способны: легко разорвёт нас с лейтенантом, даже пикнуть не успеем.

– Что будем делать? – спросил Лепёхин. Судя по голосу, лейтенант сильно струхнул, хотя и пытался не подать виду.

– Подождём, пока они пройдут, – предложил я, понимая, что разворачивать машину сейчас – это только привлечь внимание и разозлить медведицу. Да и как это сделать на узкой лесной дороге? Быстро не получится.

Но, к сожалению, всё пошло не по плану. Один из медвежат вдруг издал громкий визг, – чёрт его знает, может, на шишку наступил. Медведица посмотрела на него, потом мгновенно обернулась. Решила, видимо, что мы виноваты. Её глаза яростно сверкнули, и она рванулась в нашу сторону, увидев в нас потенциальную угрозу для своих детёнышей.

– Газуй! – заорал Лепёхин, лихорадочно расстёгивая кобуру и выхватывая пистолет. Я врубил заднюю передачу, втопил педаль газа, и машина рывком тронулась с места, натужно рыча мотором. В какой-то момент показалось: всё, не успеем. Медведица уже была слишком близко. Она с яростью бросилась на нас, её лапы с силой ударили по капоту, оставив на нём большую вмятину.

Но я не сдавался. И, глядя в зеркало заднего вида, вёл Виллис, думая о том, как бы удержать его на неровной дороге. Машина затряслась, и я понял, что просто так от медведицы не оторваться. Нужно было срочно развернуться, но где? Помогла случайность: небольшая полянка. Мне удалось выкрутить руль. Виллис занесло, мы едва не опрокинулись, но тачка всё же упала на четыре колеса. Переключив передачу, я повёл внедорожник в обратную сторону. Машина заскрипела и громыхала, колёса завязли в мягкой земле. Я чувствовал, как её задняя ось начинает буксовать во влажном грунте, а колеса с трудом цепляются за корни деревьев. Было ощущение, что ещё немного, и застрянем окончательно. Медведица приближалась, её глухое рычание заставляло кровь стынуть в жилах. Глянув назад, увидел, как она бежала к нам, тяжело бухая огромными лапами.

Лепёхин тем временем снял свой ТТ с предохранителя, дослал патрон и попытался прицелиться, но я знал, что стрелять – не лучшая идея. Это только разозлит медведицу ещё больше. Да и чтобы её убить, надо попасть в глаз. Вряд ли лейтенант ворошиловский стрелок, значка у него не заметил. Он, видимо, тоже понял, что пистолет не поможет, но держал его одной рукой, другой вцепившись за ручку. При этом он то на медведицу бросал испуганные взгляды, то на меня.

– Быстрее! – крикнул наконец, его голос дрожал от напряжения.

Я дал полный газ, стараясь вырваться из таёжной ловушки. Машина заскрипела ещё сильнее, но начала медленно набирать скорость. Медведица была уже совсем рядом, неумолимо приближаясь.

– Держись, лейтенант! – крикнул я, снова нажимая на газ. Медведица не ожидала такого и на мгновение растерялась, что дало нам драгоценные секунды для отрыва.

Выбравшись с мягкого участка, Виллис рванул вперёд сквозь таёжную чащу. Я чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, но медведица всё ещё была близко. Лепёхин, уже не пытаясь стрелять, убрал пистолет и теперь крепко держался обеими руками, его лицо побелело от страха.

– Давай, милая, давай! – подгонял я машину, стараясь не снижать скорость. Каждое дерево, каждый корень становились препятствием, но я не сдавался.

Наконец, мы выехали на более открытую местность, где медведица не могла так легко преследовать нас. Я увеличил скорость, и вскоре мы оставили её далеко позади. Мрачная лохматая фигура постепенно скрылась в лесу, и можно было не гнать. Я остановил Виллис, переводя дыхание.

– Ты как, лейтенант? – спросил я, повернувшись к Лепёхину и перейдя на «ты».

Он был бледен, но жив. Медленно застегнул кобуру и кивнул.

– Жив, – ответил он, всё ещё тяжело дыша. – Спасибо, старшина. Без тебя мы бы сейчас были медвежьим ужином.

Я лишь кивнул в ответ, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает.

– Только придётся ехать обратно, – добавил Лепёхин. – Другой дороги тут нет. Но если она опять…

– Тогда пусть на нас не обижается, – я кивнул на лежащий под сиденьем автомат. – Ещё могу лимонкой угостить.

– Ладно, поехали, опаздываем.

Мы снова развернулись и тронулись в путь, теперь уже без приключений. Видимо, медведица и сама поняла, что второго шанса прогнать людей у неё не будет. Потому постаралась увести своё потомство подальше от опасного места. Я мысленно её поблагодарил за это. Очень не хотелось бы убивать такую мощную зверюгу. Она хоть и страшная, но по сути – таёжная красавица. Вон какая вымахала! Когда встала на задние лапы, была в высоту больше двух метров, а весит… ну, полтора центнера, как минимум.

Спустя ещё час мотания по тайге мы прибыли в штаб дивизии. Здесь я, чтобы совсем уж лейтенанту не было обидно, отдал ему пакет и остался ждать снаружи. Заодно проверил, можно ли будет как-нибудь капот починить: след от медвежьих лапищ остался очень глубокий. Хорошо, сделан Виллис из металла, а не пластиковый наполовину, как большинство современных машин. Иначе бы разнесло его вдребезги. Может, и мотору бы пришла хана. Нынче-то вон сколько электроники понапичкано. А здесь ей и не пахнет.

В расположение полка мы вернулись, когда начало темнеть. Потребовал к себе начштаба. Спросил, как поездка. Пришлось рассказать о встрече с медведицей. Лепёхин, стоящий рядом, мои слова подтвердил и добавил:

– Товарищ старшина действовал очень умело.

Синицын посмотрел на него и усмехнулся. Видимо, не ожидал, что лейтенант, который ему изначально показался карьеристом, способен кого-то похвалить.

– Вы справились с ситуацией, Оленин, – сказал подполковник, внимательно выслушав наш рассказ. – Отличная работа. Можете отдыхать.

Я козырнул и вышел из палатки. Отогнал Виллис поближе к блиндажу, сходил на ужин. На этот раз обошлось без происшествий. Взял котелок каши, густо сдобренной тушёнкой «Второй фронт», хлеба и устроился рядом с машиной. Пока ел, смотрел на небо и думал о том, как всё-таки причудлива жизнь человеческая. Вот я сижу здесь, сытый и здоровый, а меньше чем в полутора тысячах километров отсюда сегодня рано утром случилось событие, которое изменило ход мировой истории.

В Хиросиме сейчас творится сущий ад, и мне бы очень хотелось с кем-нибудь поговорить об этом, но увы. О случившемся известно лишь членам Политбюро и узкому кругу приближённых. Может быть, мне надо всё-таки сказать кому-нибудь? Ничего не добьюсь. Сочтут за сумасшедшего или шпиона.

Ко мне подошёл Серёга Лопухин. Увидел вмятину на капоте, присвистнул:

– Это где тебя так угораздило?

– С медведицей поссорился, – ответил я с ухмылкой и рассказал, как дело было.

– Эк, мишка! – хмыкнул он. – Вот послушай.

Лепёхин сел рядом.

– Ехали мы как-то по тайге на студере, набитом боеприпасами и продовольствием. С полгода тому назад. Водитель у нас был опытный, Гриша Соловей. Мы с ним несколько рейсов сделали, поэтому я пообвыкся, а то поначалу с непривычки всё боялся, что на воздух взлетим. Шутка ли дело: столько снарядом за спиной! Мало ли что? Тряхнёт, и поминай, как звали, да собирай кишки по веткам. Дорога-то разбитая, кругом глухая тайга. Едем потихоньку, разговариваем о том о сём, как вдруг слышу, как Гриша говорит:

– Слышь, Серёга, ты это, готовься. Что-то мне не нравится такая тишина.

Я голову из кабины высунул. И правда, тихо, как на кладбище. Ни птиц, ни зверей, вообще ничего. Тайга обычно шумит, живёт, а тут... будто всё вымерло. Вдруг слышим, впереди ветка хрустнула. Гриша притормозил, и тут из сосняка выскочил тигр. Огромный, мощный зверь, каких я до этого только на картинках видал. Встал посреди дороги и уставился на нас, как будто прикидывая, что с нами делать.

— Тигр! — выкрикнул я, вскидывая ППШ. — Гриша, газуй!

Но он только сильнее вцепился в баранку и тихо сказал:

— Спокойно, Серёга, не мандражируй. Он сам решит, что делать.

Я замер, держа автомат наготове. Тигр медленно подошёл к грузовику, его глаза блестели. Обнюхал машину и тут произошло такое, чего мы никак не ожидали. Учуял, видать, жратву. Мы недавно перевозили тушёнку, и пару банок раздавило в кузове. Мы ошмётки-то собакам скормили, но, видать, запах остался.

Тигр явно всё учуял. Прыгнул прямо в кузов и давай там рыться. Грузовик аж зашатало. Тут Гриша обласкал его по-матушке и резко дал по газам. Тигр не ждал, да на дорогу сзади и брякнулся. Думали, отстанет. Какое там! Рванул следом.

Я с интересом слушал, что будет дальше.

– И ведь быстро так он за нами! – продолжал Лепёхин. – Хотя нам-то не разогнаться: тяжело гружёные были. Короче, догнал и задний скат разорвал когтями. Гриша едва не потерял управление. Но смог повернуть к обочине. Встали. А тут тигр. Опять прыг в кузов, да потом на кабину. Походил, понюхал, а потом на капот шасть! Повернулся и смотрит на нас. Сидим ни живы, не мертвы.

– Ну всё, Серёга, писец нам пришёл, – проговорил Гриша.

Тут на меня такая злость накатила. Да что ж это такое, а? Меня дома родня ждёт, а я тут не от япошки погибну геройски, а меня вот эта кошка полосатая жрать будет?! Да хрен ей по всей усатой морде! Вытащил ствол ППШ из окна, да как дал очередь! Тигра с капота как ветром сдуло.

А я, злой как чёрт, выскочил, да ещё и гранату туда, куда он удрал. Хорошо бабахнуло! Короче, мы потом кое-как до части докатили. Вот такая вот история, – закончил Лепёхин. – Тигры, оказывается, тоже любят тушёнку. Мы потом ещё долго вспоминали этот случай и смеялись. Но одно могу сказать точно: в тайге никогда нельзя расслабляться. Так что держи ухо в остро, товарищ старшина, – Серёга подмигнул мне и ушёл.

Я покачал головой. «Эх, парень! Это ты ещё, видать, пороху не нюхал. За ленточкой не бывал. Там бы тебе тигры и правда обычными кошками показались. Потому как страшней человека зверя нет».

Глава 8

Посидев немного возле машины, я решил, что пора и честь знать. Надо отдохнуть, а то мало ли? Бывает, и ночью начальству разные мысли в голову приходят, могут сдёрнуть в любой момент. А истина, как известно, такая: солдат спит – служба идёт. Вернулся в блиндаж, стянул сапоги, развесив на них портянки, потом улёгся, накинув шинель. Жестковато, да не привыкать. За ленточкой, бывало, и в чистом поле приходилось высыпаться, пока над головой вражеские дроны кружат стаей воронья.

Около часа спустя встал. Вроде подремал. Решил, что пора заняться ремонтом капота виллиса. Завтра начальство потребует к себе, а машина в таком виде явно для дела не годится. То есть если на ней ординарца Лепёхина возить, он птица невысокого полёта, перетопчется. Но если комполка.

Я встал, намотал портянки (попутно удивившись тому, как ловко у меня получилось – мышечная память Оленина по–прежнему не подводила), натянул сапоги и отправился к мастерской, где, как мне сказали бойцы, есть механик по имени Кузьмич. «На все руки мастер», – отрекомендовали его, но предупредили: если не в духе будет – на кривой козе не подъедешь.

Мастерская расположилась на другом конце платочного лагеря и представляла собой большую площадку с натянутой над ней маскировочной сетью. Вернее, даже несколькими, сшитыми между собой. Внутри стояли два Студебекера, было слышно, как гремят инструменты, а ещё стоял характерный запах масла и горячего металла. Как только я вошёл, меня встретил механический гул и переговоры технарей.

Я подошёл к одному из них и спросил, где найти Кузьмича. Тот махнул рукой в нужную сторону, продолжая возиться с огромным колесом грузовика.

Кузьмич оказался крепким, коренастым, роста чуть ниже среднего мужиком около сорока лет. Пилотка была сдвинута на бок, из–под неё, пропотевшей и просоленной, торчали короткие волосы с проседью. Чёрные мозолистые руки, покрытые множеством давно заживших порезов, держали инструмент с уверенностью и большой силой. Лицо Кузьмича было испещрено глубокими морщинами, которые свидетельствовали о долгих годах тяжёлой работы. Прокуренные жёлтые усы напоминали, что работа в мастерской была не только его ремеслом, но и довольно нервным занятием. Глаза, тёмные и проницательные, сканировали окружающее пространство с недоверием и усталостью.

Я подошёл к нему, и Кузьмич, оторвавшись от работы (он держал в руках деталь от ходовой части), посмотрел на меня с выражением, которое мог бы описать только одним словом – раздражение.

– Здравия желаю, товарищ… – глянул на его погоны, – старший сержант.

– Чего это ты сегодня официальный такой? – буркнул Кузьмич. – Клянчить, опять, что ли припёрся. Смотри, Лёха: если ты ещё один аккумулятор профукал, новый не дам. И не проси.

Из этой короткой речи я понял: мы хорошо с ним знакомы, потому можно на «ты» и без церемоний. Правда, я совсем мастера не помню. Но это дело наживное.

– Ну, говори уже: чего надо? – буркнул он, не отрываясь от своего занятия и не дожидаясь, пока отвечу на первый вопрос.

– Кузьмич, тут такое дело… – начал я, стараясь звучать вежливо. – Мне нужно, чтобы ты глянул капот моего виллиса.

– Я чего, по–твоему, капотов не видел? – без улыбки усмехнулся мастер.

– Да я тут ездил по одному делу, ну, с медведицей повстречался.

Кузьмич оторвался от детали, посмотрел на меня с удивлением:

– Ты её чего ж, прямо на капоте… – и он сделал неприличный жест.

Пока я соображал, как ответить, мастер коротко и хрипло рассмеялся. Но потом вздохнул, скривив губы в знак недовольства. Встал и тяжело потянулся, при этом его движение было медленным и утомлённым.

– И что, ты будешь медведиц катать, а я за тобой чинить? – пробурчал он, обернувшись к заваленному всякими железками верстаку. – У нас и так работы хватает. Сам знаешь, что скоро будет. Если хоть одна машина не выйдет, с меня не то что погоны – башку снимут!

– Кузьмич, ты же знаешь: дальше фронта не пошлют, а он вон, рядом… скоро будет, – поправился я, поняв, что ляпнул лишнее. – Понимаю, что у тебя забот выше крыши, – сказал, чувствуя, что предстоит долгий разговор. – Но мне нужно, чтобы ты посмотрел капот как можно скорее.

– С чего бы это? Сухов, что ли, злится?

– Ладно бы комбат, – вздохнул я. – Меня ж к комполка отрядили. Его теперь вожу. Слыхал, может: Грушевой фамилия.

Кузьмич задумался, и его лицо стало менее настороженным, хотя всё ещё сохраняло недовольное выражение.

– Ладно, – наконец произнёс он. – Если действительно срочно, гляну. Но сначала принеси мне болты с прокладками, которые лежат в складе. У меня их тут нет. И не забудь про новый фильтр для масла. Без этого ничего не получится.

Я поднял брови. Если капот делать, то фильтр зачем?

– Да не для тебя! Для студера! – он кивнул на грузовик.

– Хорошо, – кивнул я, чувствуя облегчение. – Всё принесу. Только… мне дадут вообще?

– Там тебе чего хочешь дадут, – сказал Кузьмич, скабрёзно подмигнув. – На-ка вот, – и он протянул мне бумажку со списком требуемого.

«С чего это он?» – подумал я про намёк и пошёл искать склад.

Он оказался блиндажом в три наката, глубоко врытым в землю. Довольно большим, судя по тому, что на расстоянии примерно шагов тридцати из-под брёвен торчали трубы. Я спустился по земляной лестнице, укреплённой досками, постучал в дощатую дверь.

– Открыто! – прозвучал изнутри приятный женский голос.

Я вошёл, вспоминая все необходимые детали, о которых говорил Кузьмич. Склад оказался тёмным и немного запылённым помещением, в котором запах масла и металла смешивался с ароматом старой древесины. Полки, уходящие вдаль и теряющиеся в темноте, были заставлены коробками, ящиками и всевозможными инструментами и деталями. За старым деревянным столом, сколоченным из ящиков, накрытым старой протёртой скатертью, сидела рядовая, ответственная за выдачу запчастей.

Зиночка оказалась молодой, лет двадцати пяти. Её светлые волосы были аккуратно уложены в пучок под пилоткой, карие глаза искрились доброжелательностью и теплотой. Лицо показалось мне круглым и миловидным, с лёгким румянцем на щеках, который был заметен даже при тусклом свете свисающей с потолка лапочки. Униформа сидела на ней аккуратно, подчёркивая стройную фигуру с грудью приятного третьего размера. Когда я вошёл, она подняла взгляд от толстого гроссбуха и улыбнулась, явно обрадовавшись моему появлению.

– Здравствуй, Алёша, – приветствовала меня, слегка покраснев. – Что привело тебя сюда сегодня?

«Алёша, – подумал я. – Значит, у меня с ней… вот как понять?» Память Оленина упорно молчала.

– Привет… Зиночка, – ответил я, сделав паузу и ожидая, пока Алексей всё-таки подскажет, и он не оплошал. – Меня Кузьмич послал за запчастями. Сказал, что они у тебя должны быть. Вот список. Я положил бумажку перед ней. Девушка взяла её, пробежала глазами. Потом

Зиночка кивнула и встала со своего места, её движения были уверенными и быстрыми. Она прошла мимо меня к одной из полок и начала искать нужные детали. Я оценил по достоинству и её ладную фигурку.

– Как дела… в целом? – спросил, пытаясь завести разговор. Надо же понять, в конце концов, какие у нас отношения. Аж интересно стало!

– Всё хорошо, спасибо, – ответила она, обернувшись ко мне и улыбнувшись. – Работа идёт своим чередом. А у тебя как?

– Да вот, медведица немного повредила машину, – сказал я, улыбнувшись в ответ. – Пришлось срочно ремонтироваться.

Зиночка прыснула от смеха и покачала головой.

– Медведица? Ты шутишь?

– Нет, серьёзно, – ответил я. – Представь себе: огромная медведица с медвежатами на дороге. Нам пришлось сначала удирать, а потом разбираться с последствиями.

Зиночка посмотрела на меня и нахмурилась вдруг:

– Кому это вам?

– Мне и лейтенанту Лепёхину.

– Ах, этому, – лицо девушки внезапно потемнело. Потом она спросила:

– Вы их, случайно, не убили?

– Да ну что ты! – сказал я, даже махнув для убедительности рукой. – Просто дали дёру, а потом, когда вернулись, они уже ушли. Но встреча оказалась памятной. Хорошо ещё, исподнее менять не пришлось.

Зиночка рассмеялась, её смех был звонким и заразительным. Настолько, что мрачный склад будто осветился изнутри, словно солнечный луч проник через три наката. Она продолжала искать нужные детали, время от времени бросая на меня заинтересованные взгляды. Каждый раз, когда её глаза встречались с моими, в них читалось что-то тёплое и искреннее, что заставляло меня даже смущаться немного.

Стало понятно, что я ей нравлюсь. Причём её внимание ко мне не было просто формальным, как обычно случается между сослуживцами. Во время нашей болтовни она, как мне показалось, искренне интересовалась, как служу, как дела и что со мной происходит. Это было приятно и неожиданно. В прошлой жизни у меня не было женщины. С первой женой развёлся, потому как она захотела эмигрировать в Германию, на что я ответил, что мне там делать нечего. Вторая ушла сама, поскольку встретила какого-то бизнесмена. Ну, а я? Обычный журналист, не умеющий строить карьеру только потому, что не умею лизать задницы и приспосабливаться.

Потом встречались мне разные, а уже когда попал за ленточку, пришлось о женских ласках забыть.

Зиночка продолжала перебирать полки, время от времени она задерживала взгляд на мне, словно пытаясь разгадать, что у меня на душе. В нём была та искра, которую трудно описать словами, но невозможно не заметить. Это было что-то между заботой и любопытством, что-то, что заставляло меня чувствовать себя менее одиноким.

– Вот, держи, – наконец сказала она, протягивая мне запчасти, заботливо сложенные в коробку. Её глаза засветились радостью, когда заметила, как я улыбнулся в ответ. – Надеюсь, Кузьмич будет доволен.

– Спасибо, Зиночка, ты всегда выручаешь, – ответил я, беря детали и ощущая, как её рука слегка коснулась моей. Это короткое прикосновение наполнило меня теплом, а девушку смутило, аж щёки налились румянцем.

– Если тебе что-то ещё понадобится, не стесняйся, обращайся, – добавила она, её голос был мягким и ободряющим. – Я всегда здесь.

– Конечно, обязательно, – сказал я, стараясь запомнить этот момент. – Спасибо ещё раз.

Я покинул склад с деталями, чувствуя на себе взгляд девушки. Её внимание было приятным отвлечением от реальности фронтовой жизни. Краткий миг женской теплоты и заботы. Даже подумалось, что был бы не против продолжения.

Вернувшись к Кузьмичу, я передал ему всё, что он просил. Он проверил детали и кивнул, довольный.

– Как там Зиночка?

– Цветёт и пахнет.

– Ну, при таком-то садовнике грех чахнуть, – хмыкнул мастер. – Ладно, – добавил, возвращаясь к работе. – Теперь можно начинать. Давай, тягай сюда свой виллис.

Вскоре я пригнал машину, а потом наблюдал за уверенными движениями Кузьмича. Он сосредоточенно сначала всё осмотрел, потом снял капот, положил на брезент, взял киянку… да и давай усердно бить ей по вмятинам. Но не просто бабахал, а делал это сноровисто, с умом. Кузьмич работал с удивительной ловкостью, несмотря на свои возраст и усталость. Я в той жизни, вообще-то, постарше его буду. Но если бы сам столько времени провёл на такой работе, но не знаю. Видимо, не дотянул.

– Ну что ж, – наконец сказал он, закончив работу, – теперь должно быть нормально. Но запомни: в другой раз, если что-то случится, сначала попробуй сам. У нас тут всё не так просто. Это пока тебе повезло. Говорят, скоро начнётся… ну, сам понимаешь. Не до капотов будет.

– Спасибо, Кузьмич, – ответил я, искренне благодарный. – Буду иметь в виду.

Я поблагодарил его ещё раз и вернулся к своему виллису. Капот выглядел значительно лучше. Не сказать, как новый, и его бы зашпаклевать сначала, но и так хорошо. Мастер даже краской мазнул, закрывая те места, где она слезла от ударов медведицы. Хорошо, металл толстый оказался, не как у современных тачек. Иначе разодрала бы, как фольгу.

– Ладно, бывай, – сказал Кузьмич, возвращаясь к прежней детали.

Я сел за руль. Вернулся к блиндажу. Надвигалась ночь. Пора бы и честь знать. Стало интересно: не получится так, что окажусь снова в своём времени?

Глава 9

Рано утром, едва успеваю доесть кашу, – сегодня у нас изыск: кашевар вместо овсянки приготовил гречу, и всё смотрят на него, как на отца родного. Избавил от мук адовых: жрать одно и то же изо дня в день, даже когда порой живот с голодухи сводит, – суровое испытание. И тут вдруг такой разносол!

Только насладиться отдыхом после сытного завтрака не выходит. Едва успеваю вымыть котелок с ложкой и отхлебнуть горячего чая, – только собрался размочить в нём сухарь и, посыпав солью, прожевать неспеша, – как меня позвали к штабу полка. Но на этот раз подполковник Синицын своим присутствием не порадовал. Гогадзе передал приказ: снова отправляться в штаб дивизии. Со мной – лейтенант Лепёхин. Только теперь не знаю, за какой надобностью. Ну, моё дело баранку крутить.

Возвращаюсь к штабу с виллисом. Синицын садится рядом, а физиономия такая, словно мне оказана превеликая честь возить самого верховного главнокомандующего, никак не меньше. «Не лопни от натуги, летёха», – думаю с иронией, глядя на него.

– Куда едем, товарищ лейтенант? – спрашиваю его, и хотя знаю ответ, хочу услышать, что мне «самый главный военачальник» скажет.

– В штаб дивизии, – ответил он через губу.

Я молча кивнул, включил передачу и повёл виллис. Стало интересно: с чего это вдруг Лепёхин так надулся? В прошлый раз, когда возвращались обратно, был нормальным. Спесь с него сошла. И тут вдруг снова-здорово. Глядит, как Ленин на буржуазию.

– Товарищ лейтенант, вы женатый? – спрашиваю его, хотя кольца на безымянном пальце не вижу. Ну, это правильно: любая сверкающая вещица – подарок снайперу. И хотя здесь про них пока не слышно, думаю, у японцев они всё-таки имеются. Так что лучше поостеречься.

– Товарищ старшина, ведите машину, – обрезал меня Лепёхин. Подумал немного и добавил тем же противным голосом. – Вас моя личная жизнь не касается.

– Едем по той же дороге?

– Нет, я выбрал другой маршрут.

– Ну, тогда говорите, куда рулить.

«Фу-ты, ну-ты, какой барин выискался, – проворчал я мысленно. – Ладно, посмотрим, летёха, как дальше пойдёт».

Через минут двадцать я поехал медленнее: ночью прошёл дождь, и дорогу немного развезло. Не так критично, чтобы полноприводный виллис не мог проехать. Но ощутимо: машину в некоторых местах бросало из стороны в сторону, приходилось быстро крутить баранку, чтобы не опрокинуться.

– Не сбавляй скорость, старшина, – вдруг приказал Лепёхин. – Нам нужно быть в точке назначения как можно быстрее.

– Сами же видите, товарищ лейтенант, какая дорога, – проворчал я в ответ. Он мне ещё указывать будет, сопляк! Сел бы сам на моё место да показал мастер-класс по ралли-рейду. То есть понимал, что офицер прав, поторапливая. Если у него важное поручение, то передавать такие надо вовремя. Но не всё в наших силах.

Дорога между тем становилась всё сложнее. В некоторых местах приходилось почти ползти, чтобы не застрять в густой грязи. О том, что могут повстречаться дикие звери, я уже и не думал. Твёрдо решил: если кто сунется – встречу очередью из автомата. Не остановит – гранатой угощу. Но показывать задницу разъярённым хищникам больше не собираюсь. Слишком ненадёжное это дело: поскользнёшься, плюхнешься в лужу, там тебя и схарчат.

Машина резко качнулась на очередном корне, и я выругался про себя, стараясь удержать руль. Мы проезжали через небольшой овраг, и колёса с трудом находили сцепление на скользком склоне. Лепёхин изредка бросал на меня недовольные взгляды. Ему явно не нравилась моя манера вождения, и это бесило. Прямо как вторая жена, которая, не имея прав и не умея водить, вечно указывала, куда повернуть, как ехать и ворчала, если делал, не как говорит. Одна из причин, почему расстались.

– Сколько ещё? – спросил я, стараясь держать голос ровным. Хотя лейтенант и поглядывал на карту, спрятанную под прозрачный целлулоид, а росло внутри ощущение: можем заблудиться. Эх, как же не хватало мне теперь навигатора! Конечно, он тоже умеет с лёгкостью завести чёрт знает в какие дебри. «Поверните налево, на следующем перекрёстке поверните направо», – послышался в ушах голос Алисы. Да-да, один раз это милое электронное создание заставило меня кружиться в пригороде, расходуя топливо впустую.

– Ещё километров десять, не больше, – ответил лейтенант. – Скорость не сбавлять. Через полчаса будем на месте.

«Бабу свою поучи щи варить», – вспомнилась мне поговорка. Я снова сосредоточился на дороге, стараясь не обращать внимания на его тон. Машина вела себя капризно, но знал, что выдержит. Главное – не допустить ошибок и не застрять.

Чего нельзя делать в дороге? Правильно: строить предположения. Лепёхин на это дело то ли по глупости, а скорее по незнанию болт положил, и вот результат: стоило въехать в очередную низинку, как виллис по самые оси провалился в грязь и застрял. Мои попытки выехать враскачку ничего не дали. Стало ясно: сожгу на хрен сцепление, если стану продолжать. Лейтенант, поняв, что застряли, посмотрел на меня так презрительно, словно я высказался в духе: «А что, товарищ командир? Давай бросим всё это к чёрту, пойдём в ближайшую деревню, купим бухла и повеселимся на сеновале с местными бабёнками?»

– Ну, и как это понимать, товарищ старшина? – злобно поинтересовался Лепёхин, скрестив руки на груди и уставившись на меня с нескрываемым раздражением.

– Что как понимать? – отозвался я, стараясь держаться спокойно. – Так, товарищ лейтенант, дорога тяжёлая, не предугадаешь, где застрянем.

Лепёхин прочистил горло и отвернулся, явно считая меня полным идиотом, который водить не умеет настолько, что может запросто посадить виллис в лужу по самое не балуй.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что будем делать?

– Ну, во-первых, – начал я, выбравшись из кабины и ступив в грязь, которая оказалась мне почти по колено. – Надо освободить машину. Подкопаемся под колёса, найдём доски или ветки, чтобы подложить под них. А там посмотрим, что дальше.

– Приступайте, – буркнул Лепёхин. При этом сам остался в машине, предоставив мне полную свободу действий. Я едва не обматерил его. Надо же, какой рыцарь на белом коне, твою мать! Расселся, а мне самая грязная работа. А между прочим, мне капитана неделю назад присвоили, чтоб ты знал! Правда, погоны сменить так и не успел, – угодил сюда.

Но пришлось понизить градус своих эмоций. Всё-таки он здесь офицер, а я нет, так что… Пришлось погрузиться в суровую реальность прифронтовой дороги. То есть почти прифронтовой. Война у нас с японцами пока официально не началась. На календаре – седьмое августа всего лишь.

– Эх, ну что ж, попробуем, – вздохнул я, достав лопату и начав выкапывать грязь из-под колёс. Лепёхин сначала презрительно наблюдал за моими действиями. Но поскольку тяжёлая это работа – из болота тащить бегемота, а время идёт, он, видя мои старания, нехотя присоединился.

Обоим пришлось тяжело: мокрая земля вязла на лопате, а грязь скользила под ногами, делая каждый шаг мучительным. Было ощущение, что всякий раз, когда ногу пытаешься поднять, можешь без подошвы остаться, с одним голенищем.

– Старшина, а кем ты был до войны? – спросил вдруг лейтенант, отряхивая грязь с рук. – Судя по разговору, ты человек грамотный.

«Нашёл время, твою дивизию», – подумал я и вслух ответил:

– В пресс-службе губернатора работал, журналистом.

Продолжил копать, но остановился, увидев, как замер Лепёхин и таращится на меня во все глаза.

– Где-где? Кем? – переспросил лейтенант.

Только теперь до меня дошло: в запале сказал правду, а тут такое… ни к селу, ни к городу. Потому пришлось поднатужиться и рассмеяться.

– Да пошутил, товарищ лейтенант! В газете я работал, «Ленинградская правда» называется. Может, слышали?

– Неуместные у вас шутки, старшина.

– Виноват.

– Ладно. А в армию как попали?

– Так по призыву. 23 июня 1941 года.

Лепёхин помолчал некоторое время, поскольку ему пришлось отойти к ближайшей сосне и наломать веток. Он подтащил их к виллису, бросил под правое переднее колесо.

– А если бы не призвали, то продолжили работать журналистом?

– Не думаю, – честно ответил я. – Надоело врать.

– В каком это смысле? – нахмурился лейтенант и глянул на меня подозрительно.

Да что ж такое-то! Опять выкручиваться буду.

– В том самом, что вот даёт райком поручение, и райсовет должен его выполнить, так? Например, крышу перекрыть на доме на такой-то улице, номер такой-то. Он это делает, но только на бумаге. Райком получает доклад: «Всё хорошо, прекрасная маркиза». Помните, как в песне Леонида Утёсова?

– Да.

– Ну вот! Доклад есть, райком поручает газете статью написать, как идёт починка крыш. Как жители Ленинграда встретят осень и зиму без протекающих потолков. А на деле что? В домах сырость, крыши текут, как и раньше. Кому стыдно? Мне, как журналисту. Под статьёй моя фамилия стоит. Выходит, я и есть тот самый брехун! В общем, когда повестка пришла, я даже о брони просить не стал. Достало враньё!

Столько распинался перед Лепёхиным, а он мне что в ответ? Ну твою ж мать, летёха!

– Враньё, говорите? – он скептически поднял бровь, опять перейдя на официоз. – А может, вы и тут врать собрались? Специально машину в грязь загнали, чтобы задержать передачу важной информации. Или, может, у вас тут свои дела? А? С японцами, например.

– Какие ещё дела? – я бросил на него быстрый и полный ненависти взгляд. – Я делаю свою работу.

– Да уж вижу, как вы её делаете, товарищ старшина! – пробурчал Лепёхин, снова набрасывая ветки под колесо.

Мне в этот момент очень захотелось засветить ему в морду. Лопатой. Еле сдержался. Вместо этого мы продолжали, постепенно освобождая машину из грязевого плена. Через некоторое время удалось подложить под колёса достаточно веток, найденных неподалёку.

– Попробуем снова? – спросил я, возвращаясь на водительское место. Лепёхин кивнул, внимательно следя за моими действиями.

Я медленно нажал на газ, машина задрожала и начала выбираться из грязи. Сначала медленно, потом быстрее, и, наконец, виллис выехал на твёрдую землю.

– Получилось! – воскликнул я с облегчением, глядя на Лепёхина. Тот, наконец, расслабился и даже улыбнулся, хотя его высокомерие не исчезло полностью.

– Ну, молодец, старшина, – признал он, располагаясь рядом.

Мы продолжили путь, но теперь я был настороже, внимательно следя за дорогой. Лепёхин молчал, иногда бросая на меня задумчивые взгляды. Видимо, в его голове что-то изменилось. Может, перестал всё-таки считать своего спутника за малейшую провинность врагом народа? И откуда в нём столько этого дерьма, интересно? По идее, это мне, как старшине СМЕРШ, надо видеть повсюду врагов. А получается, меня хрен пойми в чём подозревает этот желторотик.

Чудеса, да и только!

Глава 10

– Старшина, так вы, говорите, корреспондентом «Ленинградской правды» были? – зачем-то спросил Лепёхин, когда отъехали от того треклятого места с пару километров. Я насторожился. Чего он переспрашивает, не контуженный вроде. Да и когда бы успел-то? Пока его из училища выпустили, Великая Отечественная уже и закончилась.

– Был.

– Долго?

Задумываюсь. А сколько, в самом-то деле? Но самое главное: кой чёрт меня ляпнул сказать, что я в газете-то работал? Ведь это моя жизнь, Владимира Парфёнова, 1975 года рождения такая. Сначала школа, потом РВВДКУ, дальше служба в армии, потом увольнение в запас, дальше работа журналистом, СВО, ну и вот я тут, кручу баранку автомобиля из страны, которая пока даже не придумала «холодную войну».

Но какая судьба у Лёхи Оленина? Вдруг он до армии сапоги тачал или трактористом работал? Даже если просто грузовик-«полуторку» водил, то… в общем, кажется, я крупно вляпался. И неслучайно с такой ехидцей в голосе интересуется товарищ лейтенант. С другой стороны, он что, моё личное дело изучал? Так это вряд ли, поскольку мы с ним из разных частей. И ни должностью, ни званием летёха не вышел, чтобы совать свой тонкий, как у цапли нос куда попало.

– Да несколько лет, – ответил я уклончиво. – Сначала просто газеты развозил на грузовике по киоскам Рос… кхм! Союзпечати, ну а потом как-то решил свои силы попробовать.

– Интересно, – задумчиво произнёс Лепёхин. – Это что же получается, товарищ старшина: газета «Ленинградская правда» публикует враньё?

Я от неожиданности так дёрнул руль, что машину едва не опрокинуло. Летёха охнул, глаза у него округлились на пару мгновений.

– Пенёк объезжал, – соврал я. – Ну, враньё – это сильно сказано, конечно.

Помолчал немного и решил: ну, чего мне бояться-то? Выскажусь один раз, а там пусть будет, что будет. В конце концов, считанные дни до наступления остались. А там уж куда меня занесёт, одному Богу известно. Ну, и отцам-командирам, это уж как всегда.

– Я так вам скажу, товарищ лейтенант. Вы как угодно газету назовите. Хоть «Правда», хоть «Известия», хоть «Вечерняя Москва». Всё от людей зависит. Я был не из тех журналистов, которые очерки пишут. Там свои мастера, целый отдел, сидят. Мне доверяли вещи попроще. Таких, как я, на западе называют репортёр. Слышали о таком писателе, Марк Твен?

Лепёхин кивнул.

– Ну вот. А он, между прочим, как раз и был журналистом-репортёром. Да что там Твен! Пушкин, Крылов, Достоевский, Чехов, – все в газетах трудились. По редакционным заданиям не бегали, конечно. Но могу их называть своими коллегами, – я улыбаюсь, говоря это, а вот мой спутник по-прежнему серьёзно смотрит вперёд. Боится очередного пенька, вероятно.

– Ну, а правда тут при чём?

– Да при том, что на каждое событие можно по-разному смотреть. Вот мы застряли в луже, так? Так. Один скажет: старшина Оленин сделал это нарочно, потому как он диверсант, засланный японскими милитаристами…

При этих словах лейтенант бросил на меня короткий взгляд. По нему я догадался: он так и думает! Вот же мелкий засранец!

– …А другой скажет: это чистая случайность. Поди, не по Минскому шоссе катаемся, а по тайге. И не на тракторе, а на виллисе. Так что пусть спасибо скажут изобретателям этой техники, что она вообще всю ходовку на растеряла к чёртовой матери. Ну, а если каждому дать задание статью написать? Вот и выйдет, что правда у каждого своя. К тому же, как редактор скажет. Одному поручит описать врага народа, другому – рядовой случай, а третьему – двух героев. Вон как быстро машину вытащили!

Лейтенант слушал мою философию молча. Только продолжал белыми от напряжения пальцами держаться, чтобы не вылететь. Виллис, как козёл, всё норовит подпрыгнуть повыше и улететь подальше. С непривычки мне такое его поведение было в новинку и напрягало изрядно. Теперь начинаю привыкать.

Ответить Лепёхин ничего не успел. Мы снова оказались возле штаба дивизии. Я остался у машины и стал проверять, всё ли в порядке. Конечно, здесь не старенький «Логан», у которого, помнится, однажды по осени шрусы по обе стороны заскрежетали так, что ехать было страшно. Когда их в автосервисе разобрали, ахнули. Уставились на меня: и долго, мол, вы так ездили? «Да пару месяцев, пока шум не надоел», – отвечаю. «Ну ни хрена себе…» – почесали они в затылках. Пришлось мне раскошелиться на сорок с лишним тысяч, – там ещё и другие проблемы обнаружились. Вот что значит по грязи кататься.

Виллис, если на яму его не загонять, вроде кажется машинкой более прочной. Надеюсь, когда наступление начнётся, мне больше повезёт. Пока рассуждаю, возвращается Лепёхин. С таким серьёзным видом, будто ему поручили в одно лицо разработать план высадки десанта на Курилы.

Едем обратно, на этот раз по обычной дороге, основной, благо сегодня она почти свободна: большая часть техники уже переброшена в места сосредоточения перед наступлением.

– Товарищ лейтенант, а кем вы были до войны? – спрашиваю его. Думаю и тут же поправляюсь: – То есть я хотел спросить, откуда вы родом.

В самом деле, ляпнул снова: Лепёхину 20 лет примерно, в 1941-м он только школу окончил, а до того за партой сидел, отмечая булавками на карте СССР движение линии фронта, сверяясь по сводкам Совинформбюро.

– Из Красноярска, – коротко ответил лейтенант.

Молчу, поскольку бывать в тех краях мне не доводилось. Знавал я одну девушку из того города. Звали её Оля, была она очень красива, судя по фото. Переписывались мы в социальной сети, но до встречи так дело и не дошло. Может, будь меж нами большая любовь, для которой расстояния не значат ничего, а просто большой интерес и симпатия… этого маловато, чтобы встречаться, преодолевая тысячи километров.

Проходит примерно половина пути, и Лепёхин вдруг спрашивает:

– Старшина, у вас в отношении Зиночки… то есть рядовой Прищенко… как?

– В каком смысле «как»? – уточняю.

Лейтенант смущается немного. Прочищает горло.

– Я видел, как вы на склад шастаете.

«Ишь, слово-то какое подобрал! Шастаю. Что я ему, мышь-полёвка?» – гневаюсь мысленно, а вслух отвечаю:

– Я на складке запчастей и ГСМ бываю исключительно по служебной необходимости, товарищ лейтенант. В последний раз меня туда отправил мастер… – я не смог вспомнить ни имени, ни фамилии его. – Кузьмич.

«А всё-таки значит, что у меня с Зиночкой что-то есть. То есть не у меня, у Оленина. Интересный коленкор!» – думаю и слышу, как ворчит мой пассажир:

– Я хотел вас предупредить, товарищ старшина. Зинаида Прищенко – моя родственница. Дальняя. Так что если вы собираетесь с ней шуры-муры разводить, то не советую.

«Не напрягайся ты так, пацан, – хочу сказать ему насмешливо. – Коли б мне нужна была твоя родственница, так я бы давно с ней уже не только шуры-муры разводил, но и большой бадабум устроил». И ещё мне очень хочется послать летёху подальше с его советами и сказать, чтобы не лез в мою личную жизнь. Но приходится придерживаться субординации.

Потому я просто молчу. Ровно до тех пор, пока не вижу, как по дороге нам навстречу шагает женщина с двумя ребятишками – старший, ему на вид лет десять, ведёт за собой младшего, примерно шестилетка. Вид у всех измученный, потрёпанный. Видимо, далеко шагают. Завидев нас, женщина машет рукой, просит остановиться.

– Едем мимо, – строгим тоном приказывает Лепёхин.

– Может, им помощь нужна?

– Не положено!

Тут мне как вожжа под хвост попала. «Да пошёл ты на хер!» – рявкаю про себя на офицера и жму на тормоз.

– Здравия желаю, гражданочка, – смотрю на женщину, которой лет тридцать. Миловидная, но уж очень уставшая. Вся в пыли, как и её ребятишки.

– День добрый, – говорит она.

– Здрасте, – вторят мальчишки.

– Откуда путь держите? – спрашиваю, замечая у неё на плече старенький рюкзак.

– Из Чалданки мы, станция такая, – говорит. – В Губерово идём. Говорят, с японцами скоро война начнётся, вот и решили у родни переждать. Если так дальше чего плохое стрясётся, подадимся до Хабаровска по Транссибу.

– Кто вам, интересно, про войну сказал? – щурится на неё лейтенант.

– Да это все говорят, – пожала женщина плечом. – Товарищи военные, а вы не подмогнёте нам, а? Нам бы до Каменушки доехать, а там у меня тётка, она поможет. Тут три километра всего, а то мои ребятишки-то вон вымотались уже все. Голодно у нас…

– Товарищ лейтенант? – смотрю на Лепёхина и по его физиономии сразу вижу: сейчас рот раскроет и откажет. Потому, не дожидаясь, говорю путникам. – Садитесь назад. Только смотрите, крепко держитесь. Машинка у меня скачет, что твой козёл.

Пацаны хихикнули. Старший залез первым, помог младшему. Уселись. Лейтенант глянул на меня с нескрываемой злостью. Ну, ещё бы! Не спросив его, великого полководца!

Я развернул машину, мы поехали обратно. Домчались быстро, высадили семейство на окраине деревеньки, а потом помчались в часть.

– Я доложу командованию о вашем самоуправстве, товарищ старшина, – сквозь зубы проскрипел Лепёхин.

– Ваше право, – сказал я. – Только помогать нашим гражданам – первейшая обязанность каждого советского воина. Мы для этого и воюем, товарищ лейтенант. За наших. И наши – это не только те, кто на фронте рядом с нами в окопах или вот тут, в машине. А и те, которые ждут, что с победой вернёмся.

Не знаю, зачем это ему сказал. Вряд ли достучаться получится. Но, может, хоть немного из моих слов тронет его молодые мозги.

Как приехали, так Лепёхин сразу в штаб полка отправился. Докладывать о выполнении задания. Я не успел долить бензин в бак из канистры, как выскочил Гогадзе и позвал внутрь. Скрипя сердце, пошёл за ним, предвкушая головомойку.

Подполковник Синицын сидел за столом, летёха напротив замер, я вошёл, козырнул.

– Товарищ начальник штаба, старшина…

– Вольно, – прервал меня Валерьян Митрофанович. – Что же это ты, Оленин, приказ старшего по званию нарушаешь?

– Виноват. Разрешите пояснить?

– Ну попробуй.

– Хотел помочь гражданским с эвакуацией. Скоро тут боевые действия начнутся, вот они и решили уехать от них подальше.

Подполковник некоторое время молчал, попыхивая папиросой.

– Ладно, Оленин. Тут лейтенант Лепёхин требует тебя под трибунал отдать. Это он, конечно, перегибает, – последнее слово Синицын сказал с усилением, глянув на лейтенанта, и тот отвёл взгляд. – Но неповиновение в армии… да ты сам всё прекрасно знаешь. В общем, делаю вам замечание, товарищ старшина! И чтоб больше такой херни не творилось! Иначе буду вынужден доложить твоему непосредственному командованию. Понял?

– Так точно!

– Свободны оба.

Мы вышли. Но разговаривать не стали. Разошлись, как в море корабли. Я сел в машину и повёл к блиндажу. Проверил уровень масла, осмотрел внешне, покачал. Вроде ничего не отваливается пока. Но помыть бы не мешало, да и себя в порядок привести. А то после той полной грязи ямы выгляжу, как свин. Сходил, набрал воды в колодце, стянул с себя всё до исподнего и, достав кусок мыла, устроил постирушку. Потом протянул верёвку между деревьями, развесил барахлишко. Попутно достал из вещмешка запасное, переоделся. Не сидеть же в неглиже, а то вдруг Зиночка мимо пойдёт, а я тут в непотребном виде.

Стоило вспомнить о девушке, как вдруг ощутил желание её навестить. В прошлый раз мы вроде как не договорили. О чём бы теперь поболтать? Придумаю по ходу пьесы. И никакой Лепёхин мне не указ. По крайней мере, приказать мне не общаться с рядовой Прищенко он не может. Руки коротки.

Глава 11

Но с пустыми руками к девушке кто же ходит? И это ещё полбеды. А ну как я женатый человек, и дома у меня семеро по лавкам лаптями щи хлебают, пока я пытаюсь поближе познакомиться с хорошенькой девушкой? Даже стыдно стало. Не то чтобы в обычной жизни ангелом был. От обеих супруг налево ходил, случалось. С первой это произошло, когда отношения наши пошли вразнос. Со второй, когда она сама придумала мне изменять, что стало понятно по её слишком активной переписке с одним коллегой.

Вот тогда-то и я решил забыть о понятии «супружеская верность». Погулял немного на стороне, а после второго развода вовсе решил больше серьёзных отношений не заводить. На чёрта оно мне надо? Свобода дороже, это понимаешь только после многих лет супружеской жизни. В том случае, ясное дело, если она тебе уже поперёк горла.

Но это я, а как насчёт Лёхи Оленина? Чтобы совесть не мучила, вернулся в блиндаж. Стал письма искать в вещмешке. Обнаружил несколько треугольников со штемпелями, но и те все оказались из госучреждений. Раскрыл некоторые, стало понятно: искал тот, в чьё тело я попал, свою семью – мать и младшую сестру. Про отца ничего не говорилось, а женщины обе пропали во время блокады. Может, от голода погибли. Может, под бомбёжкой, а может, им и повезло, и их эвакуировали на «большую землю». Вот Алексей и писал запросы в разные инстанции, война-то ведь уже кончилась, и многие люди стали возвращаться по домам, и чаще всего на родные пепелища.

Я выдохнул с облегчением, и… тут же стыдно стало. Человек семьи лишился, чего ж я радуюсь? Но скрыть от себя не смог, что настроение получше стало. Выходит, холост Алексей Оленин, один как перст, никто его дома не ждёт. Значит, можно немного и приударить за симпатичной барышней, тем более что она и сама, кажется, совсем не против.

Да, но опять встал вопрос: что презентовать Зиночке? Не инструмент же какой или с десяток литров бензина. Тем более у неё на складе этого добра выше третьего наката, если штабелем сложить. Снова просмотрел свой вещмешок и неожиданно обнаружил там, на самом дне, платок. Очень лёгкий, невесомый почти. Пуховый, и если к коже прислонить – очень тёплый. Причём оказалось их сразу два. Стало понятно: Алексей приготовил подарки матери и сестре.

«Прости, дружище, – подумал я. – Если найду, куплю им новые, побольше и получше», – решил я, взял платок, положил за пазуху и потопал к складу, испытывая странное возбуждение. Не то, что между ног образуется и ходить мешает, а какой-то радостный подъём. Даже сам себе удивился. Ну надо же! Моему разуму почти 50 годков, пора бы уже перестать нервничать при одной мысли, что буду общаться с представительницей прекрасного пола, которой к тому же симпатичен. Однако поди ж ты, сердчишко-то как стучит! Даже и сто грамм наркомовских не понадобились, чтобы завестись с пол-оборота.

Смешно!

Я притопал к складу, да и наткнулся на табличку «Уехала на базу. Буду через три часа». Я посмотрел на часы. Это с какого момента считать? Тоже мне, гениальная девчонка! Хотя бы написала примерно, когда вернётся. Не торчать же мне тут, как тополю на Плющихе, в ожидании. «Как же глупо, блин!» – я заругал себя и даже добавил пару ласковых выражений. В самом деле! Недели не прошло, как я попал с одной войны на другую, а вот уже хвост трубой и собрался женское сердце покорять!

– Долбоящеры ты, Вовка! Етить-колотить! – сказал и сплюнул от досады.

– Кто такой Вовка? – вдруг послышался рядом голос, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Я повернул голову в ту сторону. Да ёперный ж ты театр! Следил он за мной, что ли?

– Не твоё дело, – буркнул я. – Чего за мной хвостом ходишь? Месть покоя не даёт?

Передо мной стоял тот самый боец – здоровяк лет 25-ти, с розовым лицом и здоровенными, как я только теперь заметил, кулаками. Смотрел он на меня набычившись, как телок-трёхлеток, и разве что не бил копытом. Но рукава гимнастёрки закатать успел. Видать, правда шёл следом.

– Точно. Не даёт. Я тебе, дядя, за прошлый раз спасибо не сказал, – он пока говорил, сжимал и разжимал мощные кулаки, каждый с небольшую дыню размером. Такой по физиономии прилетит, – праздник ортодонту. Будешь потом зубы вставлять месяца три.

– Слышь, боец, ты ничего не попутал? У нас тут война, между прочим, – напомнил я, не испытывая ничего, кроме интереса.

– Какая такая война, дядя? – усмехнулся молодой.

– Во-первых, я тебе не дядя, а товарищ старшина, – решил вернуть его к субординации. – Во-вторых, прекращай дурить. Боком выйдет.

– Это тебе, козёл, выйдет и боком, и передом, и задом, – нагло произнёс молодняк. Я подумал: с чего он смелый такой? Оглянулся по сторонам и увидел ещё двоих. Те стояли поодаль, не вмешивались, но явно с интересом наблюдали за происходящим и собирались помочь своему приятелю.

Судя по наглости, с которой говорил здоровяк, он был сильно подшофе, потому окончательно берега попутал.

– Послушай, – попытался я его утихомирить. – Чего ты до меня докопался? Сам в очереди вёл себя, как последний мудак.

Здоровяк только оскалился в пьяной ухмылке и шагнул ко мне, нависнув, как грозовая туча. Он оказался на голову выше. Ещё секунда, схватил бы меня за грудки, а потом тряхнул, как спелую грушу. Видимо, это сделать и собирался. Подумал, видать, что перед ним обычный водила. Пусть постарше на пяток лет, но намного слабее.

Ошибочка вышла.

Я не собирался дожидаться. Быстро развернувшись, схватил его за руку и, используя приём карате, которых меня научили в прошлой жизни, провёл бросок через бедро. Парень сначала взмыл в воздух с коротким «Ох-х!», а после тяжело рухнул на землю, но тут же вскочил, злой и ещё более разъярённый. Теперь стало понятно: рассвирепел окончательно и не успокоится, пока не покалечит. Если бы убивать пришёл, взял бы с собой оружие. Но не дурак же он, в конце концов, палить среди лагеря!

Здоровяк бросился на меня с кулаками, но я увернулся от его удара, скользнув в сторону, и, поднырнув под его руку, провёл ему удар в солнечное сплетение, используя технику уракен. Здоровяк крякнул, согнувшись, но тут же выпрямился и попытался провести мне прямой в голову. Я перехватил его руку, провернув её за спину, и толкнул его вперёд, заставив потерять равновесие и упасть на колени.

– Хватит уже, – рыкнул я, отпуская его руку и отступая на шаг. Но он не унимался, снова поднимаясь на ноги.

Его следующий удар был силён, но медлителен. Я уклонился, пропуская мощную руку мимо, и провёл маваши-гири — круговой удар ногой в бок. Здоровяк охнул и пошатнулся, теряя равновесие, и сделал несколько шагов назад.

– Да ты… – прохрипел он, пытаясь собрать силы для нового удара.

– Успокойся! – приказал я, вставая в стойку и готовясь к следующей атаке. – Ты пьян и не соображаешь, что делаешь.

Но он не слушал. Его движения стали всё более неуклюжими, но всё же опасными из-за большой физической силы. «Раскормили кабанчика!» – подумал я. Он кинулся на меня, но я провёл ещё один бросок, используя дзюдоистский приём о-госи, и снова уложил его на землю.

На этот раз молодой остался лежать, тяжело дыша и корчась от боли. Я вытер пот со лба и огляделся. Те двое изумлённо перешёптывались, явно впечатлённые увиденным. Но прийти на помощь товарищу не спешили. «Хреновые у тебя приятели, пацан», – подумал я.

Здоровяк, наконец, пришёл в себя и сел, потирая ушибленные места. Его взгляд был теперь менее агрессивным и более задумчивым.

– Ладно, – пробормотал он. – Твоя взяла, старшина.

Стало непонятно: получил сполна, чтобы запомнить урок надолго, или же придуривается, чтобы восстановиться, а потом устроит новую подляну? Кто ж его знает! Здоровяку, конечно, досталось крепко, но я знал, что он поправится. Возможно, этот урок пойдёт ему на пользу.

Парень медленно поднялся. Стиснул зубы и поковылял куда-то. Те двое, что должны были ему помогать, поплелись следом.

– Алёша? – послышался знакомый женский голосок, и я встрепенулся. От студера, который прошуршал неподалёку, ко мне приближалась Зиночка. – Добрый вечер. Вы здесь какими судьбами? Что-то нужно на складе?

– Да я, собственно… к тебе, – сказал и широко улыбнулся.

– Ко мне? – удивилась девушка и сразу немного покраснела. – А я тут ездила… по делам. Ну что ж, заходите…

– Может, перейдём на «ты»? – пошёл я в наступление. – Вроде мы с тобой свои люди.

– Хорошо, – как-то неуверенно ответила Зиночка.

Она открыла склад, вошла внутрь, зажгла свет, положила холщовую сумку рядом со столом.

– Чай будете? Ой… будешь? – спросила.

– С удовольствием, – ответил я и снова пожалел, что даже не постарался узнать: может, есть тут магазин какой поблизости? Конфеток там купить, шоколадку или ещё что. Сам бы от сгущённого молока не отказался. С юности его обожаю.

Девушка быстро раскочегарила керогаз, стоящий в отдельном от склада закутке, поставила на него закопчённый чайник. Потом быстро нарезала хлеб, сало, на блюдце рафинад, выложила всё это на стол, предварительно застелив его пергаментной бумагой. По её чётким, верным движениям я понял, что Зиночка – отменная хозяюшка, и в руках у неё всё спорится.

– Прямо целое пиршество, – сказал я, и девушка снова застенчиво улыбнулась. – Не хватает только…

– У меня есть. Принести? – подскочила Зиночка.

– Нет, я так, к слову, – улыбнулся в ответ на её готовность, хотя губа и впрямь свистела, особенно от ощущения близости к симпатичной девушке. – Мне ж нельзя, завтра или даже сегодня мало ли что случиться может.

– Да-да, конечно, я понимаю, – ответила девушка и разлила по алюминиевым кружкам ароматный чай.

Потом мы сидели, ели бутерброды. Зиночка не старалась особо, может, поела недавно. Во мне так аппетит проснулся. Срубал всё, что на тарелке было, а после даже принялся хрумкать рафинадом, что твой конь. Причём так споро, аж стыдно стало. Отложил недоеденный кусочек обратно.

– Давно ты здесь? Ну, при складе? – спросил я, чтобы избежать неловкой паузы.

– Третий месяц. В июне, сразу после окончания курсов, сюда направили, – рассказывает Зиночка, а я смотрю на неё и откровенно любуюсь. Особенно нравится эта её манера шевелить при разговоре только нижней губой. У неё они пухленькие, мне такие приятны. И как произносит девушка слова, напоминает одну мою пассию. Эх, давно дело было, но та, из прошлого, будоражит кровь поныне.

Зиночка что-то ещё лопочет про курсы, добровольную отправку в армию, а мне интересно другое: откуда она родом? Так и спрашиваю.

– Из Сталинградской области, – отвечает.

– Чего? – изумляюсь, но тут же гашу пламя эмоций, поскольку Алексей Оленин – ленинградский, а волгоградский тут я, который в его теле оказался.

– Ой… – смущается Зиночка. – Я что-то не так сказала?

– Нет-нет, – улыбаюсь. – Всё хорошо. Просто… у меня родня там. А откуда ты?

– Из Безродного.

– Прости… не припомню. Стоп. Это, кажется, Волжский?

Зиночка поднимает брови.

– Ну… – я снова влип. Волжским это село станет только в конце 1950-х годов, когда последних его жителей переселят в новостройки вновь возникшего города. Как же это Зиночке объяснить? – В общем, понятно. То есть ты сельская. Да? – перевожу тему.

– Точно, – широко улыбается девушка. – А ты?

– Ну, я городской. Из Ленинграда, – отвечаю, а сам думаю, как бы впросак не попасть.

– Ой… Это так замечательно, – романтично произносит девушка. – Город Ленина, колыбель нашей Великой Октябрьской социалистической революции. Всегда там мечтала побывать. Даже больше, чем в Москве. Увидеть Смольный…

– Приглашаю в гости, – говорю, немного дурея от собственной наглости.

– Правда?! – глаза у Зиночки становятся огромными, и тем они прекраснее.

– Конечно! Вот война кончится, и я тебе в Ленинграде такие места покажу…

– Какая война? – не понимает моя собеседница.

– Э… ну… с японскими милитаристами.

– Разве она будет?

Думаю несколько секунд, а потом твёрдо отвечаю:

– Конечно!

Глава 12

Глядя на изумлённые, а оттого ставшие более выразительными глаза Зиночки, я ощущаю в себе вдруг прилив такого адреналина пополам с желанием обнять девчонку и жарко поцеловать в её чуть припухлые губы, что приходится положить левую руку на колено себе и вцепиться в него, чтобы не превратиться в дикого алчущего любви зверя.

Но и просто так продолжить наш разговор не могу. Не хочется выглядеть в глазах девушки пустобрёхом. Потому решаюсь на крайнюю меру. Наклоняюсь к ней чуть ближе через стол и говорю загадочным голосом.

– А ты знаешь, Зиночка, что моя бабка по материнской линии была ведуньей?

– Как это? – таким же таинственным тоном отвечает девушка, продолжая смотреть на меня с интересом и затаённым страхом. – Это ведьмой, что ли?

– Ну при чём тут ведьма. Ты же комсомолка? – спрашиваю.

– Конечно!

– Я тоже. Правда, мне давно уже пора в партию вступать… ну ладно. В общем, комсомольцы во всякую эту потустороннюю ерунду не верят. Правда же?

– Ага!

– А ведунья – это та, что видит будущее. Не гадалка, не предсказательница. Она просто… Ну вот бывает такое: словно затмение какое на неё находит. Сядет у себя в комнате, кота чёрного на колени положит, посидит так часок-другой. Потом выходит и говорит: «В следующую среду Митька-тракторист с Васькой-механизатором подерётся. Из-за Ленки, а победит Васька, у него под рукой лопата окажется». Всё.

– Что всё? – спрашивает Зиночка поражённо.

– Так и сбудется, представляешь!

– Ох… – она глядит на меня, потом чуточку щурится и тянет уголок рта в сторону, усмехаясь едва заметно. – Это вы всё шутите так, да, товарищ старшина?

Меня так и тянет сказать ей: «Вот те крест!» и осенить себя знамением, но вовремя спохватываюсь:

– Честное сталинское!

Зиночка перестаёт улыбаться.

– Конечно, бывало, что бабка и ошибалась. Но очень редко и по мелочи. Так вот, я всё это к чему веду? Мне её дар передался. Могу рассказать, например, что будет послезавтра. Только тс-с! – приложил палец к губам. – Это сейчас самая что ни на есть главная государственная тайна. Если расскажешь кому – всё.

– Что всё? – дрожащими губами спросила Зиночка.

– Расстреляют, вот что, – сказал я, и девушка побледнела так сильно, что стало заметно даже при тусклом свете лампочки. Поняв, что перебрал с впечатлением, я быстро взял кружку и протянул ей. – Ну-ка, глотни чайку. И сахарку погрызи. Полегчает. Чего разволновалась так? Думал, ты девушка не болтливая. Или ошибся?

Зиночка быстро выполнила, что требовалось, помотала головой.

– Я никому!

– Поклянись.

– Клянусь именем Ленина-Сталина!

Я едва удержался, чтобы не улыбнуться. Какие всё-таки люди были наивные почти сто лет тому назад. Но и простые, светлые. Без двойного дна. Вон даже тот здоровяк. Не понравился я ему, обиделся он. Пришёл мне морду бить. А мог бы в спину выстрелить из леса. Кто б потом нашёл его?

– Послезавтра, 9 августа, войска нашего фронта перейдут в наступление. Начнётся советско-японская война. 2 сентября Япония капитулирует, как это раньше сделала фашистская Германия. И всё, Зиночка. Мы с тобой поедем домой.

Девушка выслушала молча. Лицо у неё было такое, словно до её ушей долетело некое откровение. Настолько сильное, что заставило Зиночку сначала вытянуться на табурете, а потом замереть с каменным выражением лица.

– И как вы… об этом… узнали?

– Задремал возле машины. Вот и привиделось, – ответил я просто, словно речь шла о чём-то незначительном. – Может, оно и неправда, а всего лишь сон.

Хоть и постарался уменьшить произведённое впечатление, – на всякий случай, – Зиночка не смогла сильно расслабиться. Но зато я добился главного: смотрела на меня теперь заинтересованными и очарованными глазами.

– Это ещё что! У меня таких видений много было.

– Да? И можете рассказать?

– Зиночка, а что это ты мне всё выкаешь? Давай уже на «ты», я ж не такой старый.

– Конечно, прости, – смутилась она и принялась суетиться на маленьком столике. Принесла тушёнку, подрезала хлебушка, а потом подмигнула мне задорно, и вскоре перед нами возвышалась бутылочка беленькой. Самой настоящей, с сургучной печатью на горлышке.

– Вот, – робко сказала Зиночка. – Приберегала для особого случая.

«Это и есть он, милая, тот самый случай: я к тебе заглянул на огонёк», – сказал я, сбивая печать ножом.

В блиндаж я вернулся только под утро, сильно не выспавшийся. Да и как бы это сделать, если Зиночка оказалась девушкой ну очень жадной до ласк? И сам, чего скрывать, соскучился по женскому вниманию. Потому и покидал склад, когда часы показывали почти пять утра.

Моё возвращение, кажется, никто не заметил. Но утром выяснилось: ошибся. Серёга Лопухин, когда умывались, хлопнул по плечу и сказал тихо, чтобы остальные водители не услышали.

– Не знал, что ты, Лёха, такой ходок! Смелый к тому же. Что, навестил родственницу лейтенанта Лепёхина?

– Кто, я? – изумился в ответ, намыливая руки, лицо и шею. Потом пофыркал, обливаясь ледяной водой и обтирая обнажённое до пояса тело.

– Ну не я же! – усмехнулся Лопухин. – Смотри, Оленин. Допрыгаешься. Узнает лейтенант, три шкуры с тебя спустит.

– Руки коротки, – ответил я. – К тому же он не мой командир, да и вообще. Мы из СМЕРШ!

– Так-то оно так, но всё же… – задумчиво произнёс Серёга.

– Вот потому, – сказал я, вытираясь полотенцем, – ты, друг мой ситный, до сих пор холостым ходишь. Ты вообще хоть знаешь, как там у баб чего устроено, воин?

Лопухин, который был меня лет на десять помоложе, смутился. Даже покраснел. Он-то, хлопая меня по плечу, хотел казаться старше и всем показать: смотрите, мол, какие мы со старшиной друзья-приятели! А это значит, что я ему ровня. Только на поверку выходило, что передо мной – типичный пацан, желающий казаться старше и опытнее. Интересно, а с чего это он, рядовой, мне, старшине, решил ровней стать? Что-то скрывалось с прошлом Оленина, и пока его память не спешила раскрыть данный секрет.

– Знаю я всё прекрасно, – буркнул Лепёхин, лишь утвердив мне в своём мнении. В самом деле: ну когда бы ему личную жизнь устраивать?

– Слушай, Серёга. Напомни-ка: сколь тебе годов?

– Через месяц будет 20, – ответил он недовольно.

Я так и думал. Молодняк. Призвали, учебка, потом отправили сюда. Он даже поучаствовать не успел. Да и то слава Богу. Сколько историй про мальчишек, погибших в последние месяцы Великой Отечественной. Жуть как обидно! Одно дело опытный воин, прошедший четыре года под огнём и сталью. Совсем другое – вот такие желторотики, пороху не нюхавшие.

Всё-таки почему он со мной так панибратски себя ведёт? Сделал зарубку на памяти: надо будет выяснить.

Сразу после завтрака вызвали в штаб полка. Но не начштаба я понадобился и не командиру, а начальнику полковой разведки, майору Грозовому. Оказался он мужиком крупным: ростом 185 сантиметров, под центнер весом, сосредоточенный на своих мыслях. На левой щеке длинный, от виска от подбородка, шрам. Жёсткая щётка усов домиком, как у Молотова. Подошёл ко мне:

– Ты старшина Оленин?

– Так точно.

– Поступаешь в моё распоряжение. Заводи, поехали. Дорогу покажу.

Сзади вместе с майором уселись сопровождающие – два бойца с автоматами. Следом за нами потянулся грузовик. В кабине водитель и ещё один офицер, в котором я узнал лейтенанта Лепёхина. «Ну, хоть одно знакомое лицо», – подумал с каким-то облегчением.

– Куда едем, товарищ майор? – спросил я, когда выехали из расположения части.

Он посмотрел на меня с интересом.

– Что это ты любопытный так, старшина?

– Как говорил великий полководец Суворов, каждый солдат должен понимать свой манёвр.

– Образованный, ну-ну, – хмыкнул Грозовой. – Нужно забрать кое-кого из медсанбата и отвезти в штаб армии. Задача понятна?

– Так точно, понятна. Только…

– Ну что ещё?

– Виноват, товарищ майор. Я туда не ездил. Дороги не знаю. Прошу подсказывать.

– Хорошо. Пока прямо. На следующем перекрёстке направо.

– Есть, – ответил я и подумал: «Интересно, далеко ли до штаба армии?» Хорошо, после завтрака успел долить полный бак. Запас хода у Виллиса 475 км. Плюс пара канистр запасных. Но это если по шоссе. Здесь таковых не наблюдается. Ладно, пусть вполовину меньше проедем. Не может ведь быть, чтоб штаб армии находился отсюда очень далеко. Хотя… вероятно, он даже в Хабаровске. Туда около трёхсот километров. Ладно, дотянем как-нибудь. Не откажут ведь свои-то слить с десяток литров.

Пока ехали, майор Грозовой молчал. Его сопровождающие тоже. Но остро посматривали по сторонам, – на две стены сплошной тайги, которые тянулись вдоль дороги, почти не прерываясь. Редко приходилось перебираться через какую-нибудь речушку, скорее тут ручьи, ничего серьёзного. Это Уссури на западе, да ещё с протоками по обеим сторонам. Вот там придётся помучиться. Понтонные мосты наводить и следить, чтобы японцы их не разбомбили.

Вскоре останавливаемся в расположении медсанбата. Здесь пока спокойная, размеренная жизнь. Ни раненых, ни их криков и стонов. Не бегают медики в окровавленных халатах, не выносят санитары из операционных части тел или трупы погибших. Тишина, покой, сверчки в траве прыгают да птицы в тайге поют. Красота, прямо-таки курорт!

Майор выбирается из машины. Двое вооружённых бойцов следом за ним. Вижу, как из студера вышел Лепёхин. Встал, потянулся. Заметил меня. Я ему кивнул, а он демонстративно отвернулся. Видать, решил, что такое поведение старшины по отношению к нему, офицеру, – панибратство. Или про нас с Зиночкой узнал? Это вряд ли. Если только не дежурил около её склада всю ночь в ожидании, пока не выйду.

Да ну, ерунда. Он бы просто так мне уйти не дал. Поднял тревогу. Мол, чужой в расположении стратегического объекта!

Пока жду, проверяю уровень воды и масла, скаты, но неожиданно из палатки, куда пошёл майор, выбегает он и его бойцы громыхают сапогами следом, стягивая автоматы с шей. Вижу, как Грозовой тянет пистолет из кобуры. Вид бегущих ко мне вооружённых людей заставляет внутренне напрячься.

– В машину! Быстро! – кричит мне майор издалека. Прыгаю за руль, завожу.

Группа оказывается в виллисе, Лепёхин растерянно стоит возле грузовика.

– Здесь жди! – крикнул ему Грозовой, мне приказал. – Поехали! Скорее! Туда, – и махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда мы приехали.

Глава 13

Мчимся по грунтовке, машина подпрыгивает, её швыряет на ухабах, и мне приходится, словно гонщику «Формулы-1», с бешеной скоростью крутить баранку, чтобы нас не влепило со всей дури в ближайшую сосну или ель. Стрелка спидометра показывает 60-70 километров в час. На шоссе – тьфу, а не скорость! – но я впервые лечу по тайге, по бездорожью почти, и адреналин плещется в крови.

Откуда я так вожу машину?! Где этому научился? В армии не гонял, за ленточкой тоже не доводилось. Там больше ползком или на полусогнутых, короткими перебежками. Бывало, на броне ездил, и порой уносили ноги от вражеских дронов, но я-то сидел не за рулём! Видимо, это всё умения Алексея Оленина, передавшиеся мне по наследству. Он всё-таки водитель очень опытный – с 1941 года в строю. Вот бы узнать, где ездил, кого возил, что повидал! Увы, мне теперь с ним не поговорить. Разве только однополчане что расскажут, да и то: как? «Братцы, вы расскажите, чем я раньше занимался, а то память отшибло», – так спросить, что ли?

– Тормози! Тормози! – вдруг заорал майор, заметив что-то справа. Я втопил педаль газа. – Оленин, в машине, остальные за мной! – скомандовал офицер, выпрыгивая из Виллиса и устремляясь в одном ему известном направлении. Я, по-прежнему крепко держась за руль по инерции, стал всматриваться в ту сторону. Вроде ветка хрустнула, шевельнулось что-то.

Но вот же этот майор, хрен бы у него на пятке вырос: мог бы хоть сказать, за кем погоня-то! Я наконец отпустил несчастную баранку, вытащил из-под сиденья ППС. Грозовой со своими бойцами скрылись за деревьями. Было только слышно поначалу, как хрумкают сухие ветки у них под сапогами, а потом и эти звуки пропали. Воцарилась лесная тишина. Но я-то цену ей знаю. В такие моменты, если враг рядом, он на тебя смотрит из укромного местечка и ждёт, пока расслабишься. Закуришь или водички захочешь попить. Когда сделаешь так, он нанесёт удар. Или выстрел. Одного, если точный, будет достаточно.

Потому снимаю автомат с предохранителя. Потихоньку вешаю на пояс «лимонку», запасливо разгибаю усики на предохранительной чеке. Если что, я готов к бою. Вслушиваюсь, внимательно глядя по сторонам. Ничего и никого. Тайга быстро вернулась в прежнее состояние. Снова стали слышны птицы, дятел где-то продолжил свою трель, горлица вновь завела свою грустную песню.

Мне бы сейчас очень хотелось спокойно лечь на траву, раскинуть руки и ноги, подремать, слушая звуки природы. Я, бывало, в минуты тишины делал так за ленточкой. Но там эти минуты за сутки по пальцам на обеих руках можно посчитать. Здесь – совсем другое дело, можно ставить микрофон и записывать часами напролёт, а потом выкладывать на видеохостинг, чтобы слушали люди и релаксировали.

Шорох. Тихий, едва слышимый. Тянусь к фляге, откручиваю колпачок. Беру посудину левой рукой, демонстративно поднимаю и пью, а правая ладонь за спусковом крючке висящего на шее автомата.

Опасность! Мозг среагировал моментально. Фляга полетела в машину, я резко присел и, пружинисто оттолкнувшись ногами, прыгнул вправо. Перекат, навожу ствол на ту сторону, откуда был звук – тот, кто пытался подобраться ко мне незаметный и неслышный, наступил в ямку, наполненную опавшей листвой, и та неожиданно зашуршала. Хочу выстрелить, палец ощущает податливую упругость металла. Но там, куда смотрю, никого нет.

Почудилось? От напряжения послышалось?

Нет. Подсознание буквально вопит, что враг рядом. Я пока его не вижу и не слышу, но ощущаю всей кожей, словно она в радар превратилась. Он затаился в кустах. Выжидает удобного момента. Только почему не стреляет? Вероятно, у него просто нет оружия. Ну, а голыми руками меня так просто взять не получится. Не на того напал. Только… кто это?

– Слышь, выходи! – говорю, не зная к кому обращаясь. – Обещаю, стрелять не буду.

Снова гнетущая тишина, и опять тайга поблизости замерла, насторожилась.

Вдруг, словно из ниоткуда, прямо передо мной возник сухощавый, бледный японец примерно лет тридцати, цивильно одетый, причём в костюм: рубашка, штаны с пиджаком, на ногах прочные ботинки. Его гладко выбритое лицо казалось мне смутно знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел. Возможно, мельком где-то, но уж точно не из прошлой жизни. Он двигался молниеносно, как тень, и сразу бросился на меня. Я быстро откинул автомат – не поможет.

Японец атаковал первым, стремясь нанести быстрый удар в лицо. Я уклонился влево, затем провёл удар кулаком в корпус противника, но он парировал мою атаку, ловко поставив блок рукой. Наши взгляды встретились на мгновение – в его глазах была холодная решимость. Шестое чувство мне подсказало: этот не остановится, пока не лягу остывающим трупом.

Мужчина атаковал вновь, на этот раз ногой, целясь в мои рёбра. Я отступил на шаг назад и контратаковал, используя маваши-гири. Моя нога встретилась с его предплечьем, и хотя он успел защититься, сила удара заставила его слегка пошатнуться. Несмотря на небольшой рост и худощавость, японец крепко стоял на ногах.

Он был хорош. Очень хорош. Следующий его удар пришёлся мне в плечо, от чего я на миг потерял равновесие, но сразу же восстановился и провёл уракен – обратный удар кулаком в его челюсть. Дотянулся, но только задел. Враг пошатнулся, но не упал. Его движение стали быстрее, удары точнее, он явно знал своё дело. Мы оказались с ним примерно на равных. Я обладатель чёрного пояса, за спиной двадцать лет пусть и не всегда регулярных, но качественных тренировок. Незнакомец тоже был не лыком шит.

Он провёл серию быстрых ударов руками и ногами, я уклонялся, парировал, блокировал, но чувствовал, что с непривычки теряю силы. И дело было не в отсутствии умений или навыков. Я отлично владею своим телом, Владимира Парфёнова, а вот Алексей Оленин в такой активной схватке участвовал впервые. Решив изменить тактику, я пошёл в наступление. Провёл каратэ-до технику цуки – прямой удар кулаком в живот противника, затем обратный удар локтем в бок. Он охнул, согнувшись, но не отступил.

Наши тела сошлись в клинче, и я почувствовал переполнявшие врага силу и решимость. Его глаза сверкнули ненавистью, когда он попытался провести бросок через плечо, но я перехватил его движение и использовал дзюдоистский приём о-госи, бросив на землю. Он упал тяжело, – видимо, тоже был на пределе своих возможностей, но по другим, чем у меня, причинам, – но тут же вскочил на ноги, словно пружиной подброшенный.

Его следующие удары были ещё более ожесточёнными, но я отвечал с такой же решимостью. Мой следующий удар в его бок заставил его отступить на шаг, затем я снова попытался с разворота врезать ему в голову. На этот раз японец не успел уклониться. Ему помешала случайность: он попытался уклониться, но нога просела в дорожной пыли. Потому удар пришёлся точно в цель. Враг пошатнулся, затем упал на колени, тяжело дыша.

Я подошёл ближе, держа дистанцию, готовый к его следующей атаке. Но он не поднимался. Его лицо, испачканное в грязи, выражало смесь боли и поражения. Он поднял голову, взглянул на меня, и в его глазах я увидел уважение.

– Ты хорошо дерёшься, – прошептал по-японски, прежде чем потерять сознание.

Я ошалело смотрел на лежащее передо мной тело и моргал глазами. Чёрт возьми, да откуда знаю японский?! Вытер пот со лба и осмотрелся. Окружающая тайга снова замерла в тишине, как будто сама природа признала исход нашего боя. Подняв автомат, я осторожно подошёл к японцу и проверил его пульс. Живой, но отключился.

– Что за день, – пробормотал я, оглядываясь и понимая, что ситуация ещё далека от завершения. Вот тут и совершил едва не ставшую для меня роковой ошибку. Расслабился на пару секунд, решив достать флягу из виллиса. Подошёл к машине, наклонился через сиденье, и почти сразу ощутил резкий удар в бок. Мозг мгновенно отреагировал, и я попытался уклониться, но было уже поздно. Японец, который всего мгновение назад вроде был в отключке, внезапно ожил. Он использовал скрытый нож, который выдернул из одежды, и ударил меня. Боль пронзила тело, я пошатнулся.

– Твою мать! – выругался, пытаясь удержать равновесие, а потом развернулся резко, насколько смог, и нажал крючок. Автомат затрясся в руках, широким веером рассыпая пули. Я стрелял наугад, как это мы часто делали на передовой, только чтобы обозначить врагу своё присутствие. Вот и здесь: надо было дать японцу понять, что он перешёл границу. Больше никаких единоборств, а только война, где всё решает огнестрельное оружие!

Но куда стрелять? ППС сухо щёлкнул, прекратив стрельбу. Патроны кончились. Я мог бы достать ещё магазин и продолжить поливать тайгу свинцом, да глупо. Японец исчез в густых зарослях тайги. Он двигался так быстро и бесшумно, что казалось, будто растворился в воздухе. Сжав зубы, я с трудом оттолкнулся от машины, чувствуя, как из раны медленно сочится кровь.

– Проклятье, – прошептал, зажав рану рукой и стараясь не упасть. – Надо быстрее добраться до своих.

Я смотрел в сторону, куда скрылся японец, и понял, что он хорошо знает эти места. Тайга для него родной дом, и ему будет легко затеряться в её бескрайних просторах. Шансы найти его снова были невелики, особенно в таком, как у меня состоянии. Я достал из бардачка перевязочный пакет. Разорвал зубами, приложил к ране, морщась. Перебинтоваться бы, да одной рукой хрен что толкового получится. Голова кружилась, боль пульсировала в боку, но я знал, что нельзя всё оставить, как есть. Любой, кто бывал на войне, скажет: движение – жизнь. Остановишься, – умрёшь.

В этот момент из-за деревьев выбежали майор Грозовой и его автоматчики. Лица красные, пыльные, гимнастёрки пропитаны потом, вороты расстёгнуты.

– Старшина, что случилось? – в голосе Грозового слышалась тревога. Он подбежал ко мне, осматривая.

– Японец, – прохрипел я, держась за рану. – Затаился в кустах. Выскочил. Мы с ним тут… потанцевали немного. Потрепал я его. Он, сволочь, прикинулся, что без сознания, а потом ножом ударил. Виноват, товарищ майор, упустил я гада.

– Как это вы потанцевали?

Грозовой молча выслушал, осмотрел мою рану.

– Ладно, ясно всё. Будем возвращаться. Втроём нам его не догнать.

– Вчетвером же, – заметил я.

Майор только хмыкнул. Ну да, какой из меня теперь воин.

Солдаты стояли на страже, оглядываясь по сторонам и держа автоматы наготове. Один из них, высокий и крепкий парень с усталым лицом, кивнул своему товарищу и сказал:

– Иванов, прикрывай, я пойду осмотрю кусты.

Тот кивнул и направил автомат в сторону, откуда, по их мнению, мог вернуться японец. Второй солдат двинулся к кустам, тщательно осматривая каждый уголок.

«Инициативные парни, – подумал я. – Сами, без приказа шерстят по округе».

– Давай помогу, – сказал майор, взял бинты, стал меня перевязывать. Справился он довольно ловко. Боль немного отступила, но я всё ещё чувствовал слабость.

– Нам нужно вернуться в расположение, – сказал Грозовой, посмотрев мне в глаза. – Но сначала в медсанбат. Сможешь вести машину?

– Так точно, постараюсь, – я кивнул, хоть и не был уверен в своих силах. Но другого выхода не было. Грозовой и солдаты сели в виллис, и мы медленно двинулись обратно. Хорошо, отъехать от медсанбата успели недалеко, всего-то километра полтора. Но хоть и невелико расстояние, а дорога обратно была долгой и мучительной. Каждый ухаб отзывался болью в боку, но я знал, что нужно держаться.

«Вот, Вовка, и первое твоё боевое ранение в прошлом, – подумал, усмехнувшись. – Но хотя бы не бытовуха какая-нибудь заурядная, а с врагом сцепился».

– Товарищ майор, разрешите вопрос?

– Да.

– За кем мы тут гоняемся?

Грозовой бросил на меня испытующий взгляд, но решил, что уж коли я успел поучаствовать в схватке с противником, притом смог выжить и дать ему достойный отпор, то мне можно доверять.

– Его зовут Кейдзо Такеми, и он – завербованный нами высокопоставленный чиновник в Госсовете Маньчжоу-Го. Надо объяснять, что это такое?

– Марионеточное государство, образованное японской военной администрацией на оккупированной Японией территории Маньчжурии, – чётко ответил я, заставив майора снова бросить в мою сторону любопытный взгляд, а меня прикусить язык – не должен простой водитель советской армии знать такие чёткие формулировки.

– Верно, – согласился Грозовой. – Кейдзо Такеми поставлял нам информацию о перемещениях Квантунской армии. Но его раскрыли неделю назад. Он бежал к нам вместе со своей беременной женой, её зовут Ханако.

– А чего ж тогда от нас теперь удирает?

– У его жены начались сложные роды. Ребёнок может погибнуть. Её срочно самолётом отправили в Хабаровск. Кейдзо в это время был в управлении разведки фронта. Когда вернулся и узнал, что его жену увезли, решил, что мы взяли её в заложницы и арестовали, а ему грозит то же самое.

– А на самом деле?

– Типичное разгильдяйство. Не успели мужика предупредить, вот он и взбесился. Приставленного к нему бойца зарезал и рванул в тайгу… – и майор грязно выругался от досады.

Когда мы наконец добрались до медсанбата, я с трудом вышел из машины и почувствовал, как ноги подкашиваются. Грозовой подхватил меня под руку и повёл в палатку.

– Посиди здесь, – сказал он, усаживая меня на деревянный табурет. – Я сейчас приведу доктора.

Я пытался отдышаться, чувствуя, как постепенно уходит напряжение. Вскоре вошла военврач с погонами капитана, – молодая женщина с добрыми глазами. Она помогла мне улечься на стол и быстро осмотрела рану. Затем сделала укол, зашила повреждённое место, наложила новую повязку.

– Тебе повезло, старшина, – сказала, улыбаясь. – Рана не слишком глубокая. Выздоравливай.

Я поблагодарил её. Вскоре вернулся Грозовой и сел рядом со мной.

– Оленин, ты молодец, – сказал он. – Но в следующий раз будь осторожнее. Этот японец мог тебя убить. Он опытный чёрт. Слышал, мастер восточных единоборств. Слушай, а как ты смог с ним драться, или как сказал? Танцевать?

– Ну да, – я усмехнулся. – Ну, а как… тоже не пальцем делан, товарищ майор.

– Ишь, какой ты… интересный, – заметил Грозовой со сдержанной улыбкой. – Ладно, отдыхай пока. У тебя часа три есть. Потом надо будет вернуться в часть.

– Понял, сделаем, – ответил я.

Майор помог мне добраться до койки. Я опустился на неё и почти сразу провалился в сон.

Глава 14

После короткого отдыха мне пришлось снова садиться за баранку и везти группу майора Грозового обратно. Обезболивающее продолжало действовать, да мне и в целом стало получше. Подумаешь, ножевое ранение! Внутренние органы и крупные сосуды и нервы не задеты, а шкура и так зарастёт, ей дай только время. Неприятно, конечно, но выживу, никуда не денусь.

По возвращении доложился в штаб полка о своём возвращении. Просто сказал Гогадзе, что прибыл, а после хотел было вернуться в блиндаж и завалиться спать, но махнул рукой. Некогда. Завтра наступление. До него осталось всего шесть часов, и надо бы как следует машину проверить. Надеюсь, Кузьмич меня сейчас на хер не пошлёт, – всё-таки буду возить, наконец-то, комполка. Поэтому поехал в мастерскую.

Увидев меня входящим в палатку, старый мастер (хотя какой он, к чёрту, старый, я в прежней-то жизни старше его на десяток лет) подошёл ко мне, вытирая руки промасленной ветошкой.

– Здоров, – буркнул, не протягивая руки, поскольку обе были густо измазаны чем-то чёрным. – Что, угробил-таки свой виллис?

– И тебе не хворать. С чего это сразу угробил? – насупился я. – Просто за пару дней пришлось погонять по тайге. Вот, пригнал. Завтра… – оглянулся, понизив голос, – большая заваруха намечается. Надо бы осмотреть. Мало ли, где что подтянуть, заменить.

Кузьмич хмыкнул.

– Ага, может, тебе ещё полное техобслуживание провести?

– Было бы неплохо. Да, ещё надо ГУР, АБС, мультимедийную систему. От климат-контроля и люка я бы тоже не отказался, – выдал я на-гора и в который раз язык прикусил.

Кузьмич смотрел на меня внимательно, ожидая пояснений.

– Это ты сейчас чего за штуки такие назвал? – спросил, прищурив глаза.

– Да просто… слыхал, за границей, в Америке, такие уже на машины ставят. Вот ГУР, например, – это гидроусилитель руля. Такая штука, чтоб можно было руль хоть двумя пальцами крутить, а приборы сами помогут с остальным справиться, только усилие им задай в нужную сторону. АБС – антиблокировочная система. Чтоб тормоза не сразу колесо блокировали, и тогда машину занести может, а дробно. Вот так, – я показал ладонями.

– Ладно, соловей ты курский, – прервал меня Кузьмич, махнув рукой. – Давай, загоняй своего железного коня на яму. Глянем, что у него там.

– Вот спасибо! – улыбнулся я и вскоре уже стоял в сторонке, наблюдая, как мастер ходит под машиной, подсвечивая переноской.

– Ну чего тебе могу сказать… Расстрелять тебя надо, Лёха, – глухо прогудел голос Кузьмича из ямы.

– Это с какой такой радости?

– Ты где так поперечную рулевую тягу долбанул? Она ж у тебя на соплях держится!

– А чёрт его знает, – я почесал в затылке. Хорошо бы рассказать мастеру, как мы за японским шпионом по тайге гонялись, но нельзя – майору Грозовому слово дал.

– Чёрт его знает, – проворчал Кузьмич, повторяя за мной. – Ладно. Иди пока. Через два часа придёшь. Всё сделаю. С тебя магарыч.

– Будет!

– «Будет» не булькает, – прогудел мастер.

Я поспешил к Зиночке. Ну где ещё мне раздобыть на территории прифронтового лагеря бутылку «беленькой»? Девушка оказалась занята работой по самое не балуй. Принимала грузы, расписывалась, сортировала, – словом, носилась по своему хозяйству, вся вспотела бедняжка. И тем, влажная и раскрасневшаяся, показалась мне ещё симпатичнее. Напомнила себя такой, какой была прошлой ночью…

– Ой, Алёша, тебе чего? – заметив меня, подскочила Зиночка. – Ты прости, некогда сейчас. Видишь, сколько всего оформить надо. Понизила голос и прошептала: – Говорят, завтра в наступление.

– И я очень рад тебя видеть, – сказал, не удержался и, глянув воровато по сторонам, чтобы не заметил никто, чмокнул в розовую щёчку, отчего Зиночка заалела, как степной мак. – Послушай, мне бы поллитровочку.

– С ума сошёл? А вдруг проверка?

– Ну, скажешь, разбила, – улыбнулся я как можно обольстительнее, потом приобнял Зиночку, притянул к себе и поцеловал в уста сахарные.

– Пусти, дурачок, – смутилась она ещё сильнее. – Жди тут.

Умчалась, а я с удовольствием посмотрел на её крепкую фигурку. Да, сейчас бы не о войне думать, а о приятных моментах мирной жизни. Но увы. «К тому же я раненый», – сказал сам себе строго и перестал лыбиться. Вскоре Зиночка вернулась, принесла мне обёрнутую тряпицей бутылку. Я бережно взял её, послал девушке воздушный поцелуй, – неподалёку появились солдаты, но нас пока не заметили, – и поспешил обратно в мастерскую.

Там пришлось подождать, пока Кузьмич вместе с помощником закончит ковыряться в моём виллисе. Вскоре он выбрался из ямы, кивнул мне на машину:

– Давай, чеши отсюда. Дел по самые гланды, – проворчал он.

Я подошёл быстро к нему, поставил рядом на металлический верстак поллитровку.

– Как и обещал.

В глазах Кузьмича потеплело. Может, он думал, что я так просто отбрехался. Мол, когда-нибудь и принесу, а вдруг сделал.

– Давай, Алексей, – сказал мастер более приветливо, – удачи.

Мы попрощались, и я вернулся-таки к блиндажу. Успел как раз вовремя. Оказалось, комсорг нашей роты, лейтенант Селивановский. «Его зовут Сергей Николаевич», – всплыло из памяти Оленина, и я поднял брови. Надо же. Получается, он полный тёзка сына самого Николая Николаевича Селиванова, заместителя начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ по разведработе! Эта информация пришла из моего собственного сознания, благо всего пару лет назад книжку читал по истории этого учреждения, вот и пригодилась.

Правда, сыну Селиванова теперь лишь семь лет, он в 1938 году родился, мальчишка совсем. Интересно, а комсорг, которому на вид лет 20, об этом знает, кому он тёзкой приходится? Мне даже захотелось его спросить.

Нас, водителей отдельного батальона, которые были комсомольцами, вызвали в палатку. Здесь всё было готово к собранию: на брезентовой стене портреты Ленина и Сталина, на грубо сколоченном столе красная скатерть, невесть откуда взявшийся графин с водой, стакан. Собравшиеся в зале человек двадцать, увидев эту посудину, захихикали, предположив, что внутри водка, и потому сейчас лейтенант будет байки травить или анекдоты похабные.

– Ладно, товарищи, будем начинать, – сказал Селиванов, посмотрев на наручные часы. Дальше потянулась рутина. Избрали комиссию, потом голосовали за повестку дня, и лишь минут двадцать спустя комсорг наконец заговорил о главном. Озвучил он, в общем-то, и так всем давно известное: ровно в 00 часов 00 минут 9 августа 1945 года советские войска перейдут в наступление, чтобы разгромить японских милитаристов на территории Монголии, Китая и Кореи, а потом, если будет приказано, то и добить врага в его логове – на японских островах.

Я слушал и думал о том, как всё-таки хорошо, что Япония – последняя из стран «оси» и их союзников, которая осталась после разгрома фашистской Германии. Положительное в этом то, что помогать ей попросту некому, да и ресурсы на исходе – США за четыре года войны постарались максимально сократить захваченные японцами территории в Азии. Иначе бы война могла затянуться.

И то, что американцы уже сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а завтра та же участь постигнет Нагасаки, – тоже повлияет на решение японского командования и лично императора Хирохито признать поражение во Второй мировой войне и подписать акт о капитуляции. Я думал о том, что когда был маленьким и посмотрел мультфильм «Босоногий Гэн», то яростно ненавидел США, совершивших такой зверский акт над несчастными японцами.

Потом, когда узнал, какую дичь японцы творили в Китае и других захваченных странах, устраивая акты жесточайшего геноцида, перестал им сочувствовать. Вспомнить только, что в одном Китае их жертвами в годы войны, с 1937 по 1945-й, стали более двадцати миллионов человек. Так что зря распинался товарищ лейтенант Селиванов. Меня мотивировать ни к чему. У меня в голове информации намного больше, чем у всего командования нашим фронтом.

Жаль, что я никак не могу поделиться ей, чтобы ускорить нашу победу. Мне бы очень хотелось, к примеру, не останавливать наше наступление, а после победы в Китае начать переброску наших войск с Курильских островов и Сахалина прямиком на Хоккайдо, Хонсю, Сикоку и Кюсю, – четыре «кита», на которых вся Япония держится. Можно было бы начать с Хоккайдо, а затем победным маршем пройти с севера на юг, а в финале водрузить красное полотнище на самой высокой точке острова Цусима, – в память о наших героических моряках, погибших в Цусимском проливе в 1905 году.

– Товарищ Оленин!

Из задумчивости меня вывел Серёга Лопухин, ткнув в бок.

– Здесь! – ответил я.

– Вы о чём так крепко задумались?

– О бабах, – подсказал кто-то, и весь водительский коллектив дружно заржал.

– Виноват, товарищ лейтенант.

Тут настала очередь Селиванова смущаться.

– Ну что вы, Алексей Анисимович, – сказал он вдруг совсем по-граждански. – Пожалуйста, товарищи. Не отвлекайтесь, – и продолжил про важность момента.

Закончилось собрание тем, что избрали двух кандидатов в члены первичной комсомольской организации – молодых ребят из недавнего пополнения. Потом отправились на ужин. Только теперь больше не звучали шутки-прибаутки. Лица стали серьёзными. Прониклись товарищи водители серьёзностью момента. Правильные слова сказал Селиванов: нам предстоит победить очень сильного врага, у которого большинство офицеров исповедуют Бусидо – кодекс самурая, а это значит, что отступать и сдаваться в плен не собираются и будут биться до последнего солдата.

Я-то знаю, что это не совсем так. Что драпать самураи будут за милую душу, сверкая пятками, бросая технику и оружие с боеприпасами. Что вся война продлится меньше месяца, и за это время миллионная Квантунская армия по больше части вскинет лапки кверху. Дураков, желающих кровь проливать за чужую землю и ради какого-то там Бусидо, в ней окажется очень мало, а наше вооружение окажется на порядок лучше всякого японского барахла.

Увы, не могу я это всё сказать. Даже если бы имел возможность, то не стал бы. Нельзя среди бойцов распространять шапкозакидательские настроения, как это было в Красной Армии перед Великой Отечественной. «Малыми силами», «на вражеской земле», «быстрыми ударами», – насмотрелись хвалебного фильма «Если завтра война», плюс пропаганда постаралась. Потом большой кровью расплачивались за свои умонастроения.

Но мне всё-таки легче от осознания, что надо продержаться только месяц. Потом будет победа и возвращение домой. Правда, я понятия не имею, куда возвращаться. Судя по всему, в Ленинграде, откуда Оленин родом, у него никого не осталось, так что придётся искать счастье в другом месте.

Сегодня наш кашевар расстарался аж на два блюда: на первое был борщ с бараниной и свежей капустой, на второе – макароны по-флотски. Да притом никому в добавке не отказывал. Ну, а «на сладкое» всем выдали по сто наркомовских. Так что спать мы ложились, как суворовские солдаты: сыты, пьяны и нос в табаке.

И всё-таки было тревожно. Война – это не прогулка по парку в ясный солнечный день.

Глава 15

Я проспал всего часа три, потом разбудили и приказали срочно выдвигаться к штабу полка. Полковник Грушевой вышел из своего блиндажа сосредоточенный, подтянутый и выглядел очень напряжённым. Немудрено: 12-му отдельному танковому полку предстоит поддерживать наши наступающие части. Он молча сел в виллис, и я повёз его на передовой командный пункт, даже не задав привычного вопроса «Куда едем, товарищ полковник?» Смысла в этом не было: все прекрасно понимали, что вот-вот начнётся.

Я отвёз Грушевого и думал, что он так и останется на командном пункте. Оттуда будет наблюдать за ходом боевых действий и управлять вверенным ему полком. Так и делал, к примеру, командир того полка, в состав которого входила моя десантно-штурмовая рота, – там, на войне, из которой меня перенесло сюда неведомой силой. Больше того, наш командир даже мог вполне не находиться поблизости от передовой. Зачем, если есть современные средства управления войсками? От сотовой связи до спутниковой, а ещё радары, дроны, БПЛА и прочая техника, благодаря которой весь театр военных действий можно наблюдать на мониторе в режиме реального времени.

Здесь всё иначе. Потому когда Грушевой, выслушав доклады подчинённых о готовности к наступлению, бодрым шагом направился к ближайшей «тридцатьчетвёрке», я несколько удивился. Андрей Максимович, несмотря на старую рану, легко забрался на башню танка, спустился вниз и потом вынырнул обратно уже в шлемофоне и с планшетом в руках. Его он положил перед собой, левой рукой взялся за бинокль. Правда, темно ещё было: время близилось к полуночи. Но все знали, что сейчас начнётся.

Ровно в полночь на японские позиции обрушился стальной ураган. Или тайфун, какое там обозначение самой мощной стихии знакомо господам с восточных островов? Скорее, цунами. Я не видел толком, пока мотался туда-сюда по прифронтовым дорогам, расположения артиллерийских частей, но ощущал их присутствие: пару раз путь нам преграждали «катюши» на базе «Студебекеров», и глядя на них, я понимал, что японцам придётся очень несладко: у них-то подобного вооружения нет от слова совсем.

Это немцы в Великую Отечественную широко использовали «ванюши» – крупнокалиберный реактивный миномёт Nebelwerfer, он же одна из первых в мире реактивных систем залпового огня. Забавно, но фрицы не поспешили поделиться этой технологией со своими союзниками. Японцы разработкой такого оружия начнут заниматься только тридцать лет спустя, в середине 1970-х, да и те потом заменят американскими аналогами. Так что им противопоставить нашим «катюшам» сейчас попросту нечего.

Глядя, как ночное небо прорезают яркие огненные стрелы летящих к японцам ракет, я поймал себя на том, что широко улыбаюсь. Прекрасно помню свои ощущения, когда впервые сам оказался под огнём «Градов». Ощущения не из приятных, мягко говоря. Если точнее – очко сжимается в крошечный глазик, способный перекусить лом, но не гарантирующий от внезапного открытия говнолюка; все внутренности мелко дрожат вместе с землёй-матушкой, а грохот от разрывов стоит такой, что выбор у тебя невелик: стоит закрыть рот на минуту, и получишь контузию, а закроешь его, так будешь потом целый час землю выплёвывать. Хорошо, если только её, а не пополам с камнями, щепками или ещё какой-нибудь дрянью.

Всё это сейчас на своих шкурах испытывали японские войска, и потому мне было радостно. Я с интересом наблюдал, как за Уссури что-то полыхает в ночном небе, озаряя его высоко-высоко. Наверное, какой-нибудь склад ГСМ взлетел к чёртовой матери, а ещё лучше – артиллерийский склад. Ещё мне думалось о том, отчего японцы, такие большие любители всё продумывать до мелочей, за всю войну не смогли создать какой-нибудь хороший танк.

Ну что такое эти их Тип 94, к примеру? По сути, лёгкая бронемашина или танкетка. Лобовая броня всего 12 мм! То ли дело у нашей «тридцатьчетвёрки» – 45 мм! У японской танкетки пушки вовсе нет, вместо неё 6,5-мм пулемёт. Скорее, это автомат. Другой танк, Те-Ке, чутка получше. Хотя тоже по сравнению с нашими – полное барахло. Пушка 37-мм, – ну что это такое? Пукалка, по сути. Вот Тип 89, – этот танк помощнее будет. Но всё-таки, напрягая память, я вспомнил: основными танками Японии во Второй мировой войне были Ха-Го (он же лёгкий танк Тип 95) и Чи-Ха (Тип 97). Хотя и тут инженерам страны восходящего солнца гордиться нечем. Броня слабенькая, вооружение и движок хиленькие.

Это ж удивительно: всю вторую половину ХХ и даже в начале XXI века русские люди будут искренне восхищаться японскими технологиями! Бытовая техника у них лучшая, машины неубиваемые и так далее. Я усмехнулся, держась по привычке за баранку виллиса: у меня свояк был счастлив, когда ему из Японии пару недель назад пригнали праворульный пятидверный «Ниссан» 2019 года выпуска. Меньше миллиона рублей отдал за неё, и тачка, как новенькая!

Но всё это будет много-много лет спустя, а пока я сижу и слушаю, как наши «боги войны» разносит японские позиции к чёртовой матери. Артподготовка продолжалась около часа. Сколько снарядов и ракет было выпущено по позициям и укреплённым пунктам Квантунской армии, даже представить себе не могу. Но во втором часу ночи полковник Грушевой, услышав по рации приказ, скомандовал громким зычным голосом:

– По машинам!

Сам при этом он погрузился в чрево танка, закрыв люк, и «тридцатьчетвёрка», врубив прожектор, рванула с места по направлению к Уссури. Для меня это было тем удивительнее, что я прекрасно знал: мостов на ту сторону нет, и к тому же разве можно вот так, с ходу, форсировать водные преграды? А ну как японцы окажут яростное сопротивление? Эдак ведь можно и весь полк запросто угробить на подходах к реке, а потом в бесплодных попытках её форсировать.

Но всё оказалось совершенно иначе. Огневой вал, обрушившийся на противника, что стоял напротив нас, был настолько мощным, что полностью разрушил систему управления войсками. В некоторых местах японцы, эти хвалёные самураи, рванули вглубь китайской территории, поскольку оборонять стало нечего: не проливать же свою кровь на дымящихся развалинах.

Когда танк комполка ушёл в темноту, подсвечивая себе путь прожектором, я хотел было двинуться следом, но задумался: куда поеду? Во-первых, приказа не было. Во-вторых, это на танке хорошо перемещаться по тайге, особенно когда разведка узнала пути продвижения войск. У меня-то колёса, а не «гусеницы». Да и за танками ехать себе дороже. Им на колею, по большому счёту, плевать, сам же если сяду в лужу или в песок закопаюсь, – всё. Без помощи не вылезу. Кто станет помогать среди ночи, когда такое вокруг творится?

Подумал, да и остался на месте. Будет приказ, тогда и поеду. Пусть сапёры через Уссури сначала понтонные мосты наведут, да дороги проложат. Вот и будет мне путь до самого… не знаю, куда мы движемся. Направлений много. Насколько помню, наше направление – на Мишань. Главный удар в общем направлении на Мулин и Муданьцзян. Его наносят 1-я Краснознамённая и 5-я армии, один механизированный корпус и кавалерийская дивизия.

Чёрт, как же непривычно! Сидишь, весь на взводе, готовый действовать, но ничего предпринимать не нужно. Ты здесь – простой водитель, твоя работа баранку крутить в сторону, которую командир обозначит. А так хочется взять автомат и присоединиться к наступающим частям! Я же не какой-то там «вези туда, гони сюда», а боевой офицер! Возникла даже в голове мысль попроситься в пехоту. Ну что я тут, среди водителей, делаю? Скучно же, твою мать!

Во мне играли гормоны и желание быть полезным, но я понимал: бросить всё и отправиться старшиной в пехотную часть мне не позволят. Как всегда, главная проблема нашей армии – народу много, а хороших специалистов не найти. Я же вообще уникальный. Во мне непостижимым образом сплелись знания, умения и навыки двух человек. Один – водитель из СМЕРШ, второй – десантник, капитан, а ещё и журналист немного.

– Товарищ старшина! – я от оклика аж дёрнулся, поскольку был погружён в свои мысли.

– Да, я. Вы кто? – передо мной стоял полноватый парень лет примерно 25, с погонами младшего лейтенанта, планшетом и фотоаппаратом на груди. Я присмотрелся и понял, что у него трофейная немецкая Leica.

– Здравствуйте, – совсем не по-военному сказал незнакомец, протягивая мне руку. Ладонь у него оказалась мягкая, нежная, почти женская. По этому только прикосновению стало понятно, что передо мной не боевой офицер. – Меня зовут Михаил Глухаревич, можно просто Миха. Я корреспондент газеты «Суворовский натиск». В штабе полка мне сказали, что вы персональный водитель товарища Грушевого?

– Есть такое дело.

– Это же прекрасно! – широко улыбнулся Миха. – Мне-то вы и нужны! Подполковник Синицын сказал, что я могу на вас рассчитывать, поскольку товарищ комполка некоторое время будет занят.

– Мне бы удостовериться сначала, что вы – это вы, а не кто-то другой, – осторожно заметил я. То ли работа в СМЕРШ Лёху Оленина к этому приучила, то ли я с возрастом подозрительным стал. В общем, решил удостовериться.

– Да, конечно! – с готовностью ответил Миха и полез в планшет. Достал оттуда редакционное удостоверение, вместе с ней зачем-то вещевую книжку офицера. Я спокойно всё это взял, посмотрел. – Ой, вот ещё! – и Глухаревич протянул записку. Она гласила: «Поступаете в распоряжение корра газеты «Сув. натиск». И широкая роспись: Синицын.

– Что ж, товарищ Глухаревич…

– Можно просто Миха, – опять широко улыбнулся толстяк.

– Ладно, Миха. Можно и на ты?

– Запросто!

– Чего тебе от меня нужно? – спросил я, и, вспомнив своё недавнее прошлое, уточнил. – Какое у тебя редакционное задание?

– Мне нужно снять подбитую японскую технику. Какой-нибудь укреплённый район, доты, дзоты. Ещё пленных, желательно побольше, – зачастил Миха.

– Дело хорошее, но сейчас, сам видишь, третий час ночи. Ты не снимешь ничего, – возразил я.

Глухаревич глянул вокруг, поджал расстроенно губы.

– Чёрт… надо было попозже приехать. Но я так торопился!

– Понимаю, – поддержал я его. – Ну ничего. Давай вместе думать, куда двигаться. Так понимаю, путь вперёд нам предстоит в полосе наступления нашего полка?

– Что? А, да. Конечно! – обрадовался корреспондент.

– Вот и хорошо, – кивнул я и улыбнулся. – А теперь давай ждать.

– Чего? – изумился Миха.

– Рассвета, ясное дело. По темноте мы вляпаемся в какую-нибудь историю. Сейчас все дороги бронетехникой забиты, нам с тобой лучше туда не соваться. Согласен?

– Конечно, – сказал корреспондент и вздохнул печально.

– Что, не терпится? – по-свойски спросил я.

– Ага, – кивнул Миха. – Знаешь, я так долго этого ждал!

– Чего?

– Войны с японцами. Я ж в «Суворовском натиске» со дня основания. Ты удивишься, но первый номер нашей газеты был отпечатан 22 мая 1943 года в полевой типографии в селе Рыкань близ Воронежа. А боевое крещение редакция получила в дни сражений на Курской дуге. Наши корреспонденты шли в наступление вместе с воинами, которые дрались за Харьков и Полтаву, форсировали Днепр, окружали и громили гитлеровцев в Корсунь-Шевченковской операции.

– И ты с ними?! – поразился я.

– Да какое там! – махнул Миха рукой. – Я пришёл в газету в апреле этого года, когда газета стала органом военной печати Забайкальского военного округа. Сам-то из Владивостока родом. Кстати! А ты откуда?

– Из Волг… кхм! – прочистил горло, чтобы ерунды не наговорить. – Из Ленинграда.

– Да ну? – удивился Миха и тут же помрачнел. – Прости, дружище. Как твои там?

– Умерли все в блокаду, – коротко ответил я.

– Соболезную.

– Спасибо.

А мне начал нравиться этот толстячок. Не военный совсем, хоть с офицерскими погонами. Но искренний, открытый человек. Мне такие нравятся. Захотелось ему помочь с материалом. Почему нет? У меня тоже есть кое-какой опыт в журналистике. Поддержу коллегу.