Олегархат им. тов. Сталина

Глава 1

В жизни иногда случаются вещи исключительно удивительные, и свое попадание в тело Светы Федоровой я с полным основанием считала одной из таких вещей. Но удивительных вещей в моей жизни было уже немало, и самое удивительной «открытие» я сделала в начале двухтысячных, когда дед после похорон своего лучшего друга рассказал мне о том, чего ему сделать не удалось – и вот этот рассказ удивил меня куда как больше, чем вульгарный перенос во времени. Не тем, что дед-то у меня был таким крутым, а тем, что мои представления об Иосифе Виссарионовиче Сталине были, мягко говоря, неполными: товарищ Сталин на самом деле был мудрее, чем можно было себе представить по рассказам даже самых преданных ему сторонников.

В самом конце сороковых Павел Анатольевич по его просьбе собрал небольшую группу специалистов специфического профиля, и даже не одну группу, а сразу пять: группы собрались небольшими и раньше они даже друг с другом большей частью знакомы не были. Например, в группе деда было три человека, и никого из членов других таких групп он раньше вроде и не встречал никогда. А руководителем всех групп товарищ Сталин назначил какого-то своего старого соратника – на которого вообще никто бы подумать не мог просто потому, что был этот товарищ Никаноров инвалидом, ногу и один глаз он еще в Гражданскую потерял. Но вот соображать он после этого не перестал и потихоньку трудился, разрабатывая всякие тайные операции для людей товарища Судоплатова. В основном заграничные операции, но и сугубо внутренние он тоже разрабатывал так подробно и качественно, что об их проведении почти никто и не догадывался.

И вот этот товарищ Никаноров членам собранных групп рассказал, чем они будут заниматься и как. А со Сталиным лично вроде никто из членов групп вообще не контактировал, только один раз и встретились с ним, когда Павел Анатольевич их руководству представлял. А после этого все члены групп продолжили свою обычную работу, правда, иногда отвлекаясь на разрабатываемые лично для каждого члена группы «операции прикрытия». И тогда дед стал (периодически становился) Архиповым, а позже – как я уже «в этой жизни» узнала, и Соболевым. И все в группах заполучили по несколько личин, а дедова группа (и еще одна) выросли в размерах: у Николая Рябикова появилась жена, которая тоже работала у Павла Анатольевича и ее было решено тоже в группу включить. О последнем даже товарищ Судоплатов не знал, по указанию Никанорова каждая группа получила определенную (и очень широкую) самостоятельность и там сами могли решать в том числе и кого из новичков включать в коллектив. Потому что задача перед всеми группами ставилась одна: когда поступит команда, всеми силами приступить к сохранению сталинского социалистического государства – и планы на операции по сохранению были заранее составлены.

Товарищем Никаноровым составлены, хотя он и говорил, что Иосиф Виссарионович о них знает и одобряет. Точнее, вроде товарищ Сталин знал о пяти планах – впрочем, четырнадцатый отличался от двадцатого лишь одним: к описанию плана было добавлено всего два слова: «любыми способами». За три года Никаноровым была разработана не очень сложная, но очень надежная система быстрой связи между членами каждой группы и между разными группами, организованы тайные склады со всем необходимым для выполнения работ (в том числе и «любыми средствами»), и пару раз в год группы выезжали «на тренировки». К сожалению, тренироваться много где было возможно и даже необходимо, но к основной работе никто даже и не думал приступать: все планы составлялись на случай, если уже после смерти товарища Сталина «что-то пойдет не так», и к тому же определять, что что-то действительно пойдет в неверном направлении, должны были какие-то другие люди. Кто именно – группы об этом не информировались, а уточнить «в последний момент» уже не вышло: товарищ Никаноров умер поздней осенью пятьдесят второго. И дед (как, вероятно, и все остальные участники команды) знали лишь одно, о чем их руководитель предупредил незадолго до собственной смерти:

– Приказ на реализацию какого-то из планов вы можете получить от совершенно неожиданного человека, так что удивляться и тратить время вам запрещается, и при получении приказа исполнение его должно начаться незамедлительно.

Лично я думала, что Сталин (или этот Никаноров) считали, что приказ должен будет отдать товарищ Берия – но я была уверена, что Берия об этих группах и не знал ничего, ведь имей он в руках настолько мощное оружие, он бы не преминул им воспользоваться для захвата власти. Самое забавное во всем этом было то, что у Судоплатова была своя группа, но ей приказ должен был поступить уже от Булганина или от Пономаренко – но, похоже, оба тоже не знали, что Сталин разработал меры против госпереворота и, естественно, ничего Павлу Анатольевичу не приказали. И тут появилась я…

Появилась, зная лишь о том, что «план четырнадцать» дед считал самым эффективным и в текущей ситуации «единственно приемлемым», и ничего большего о содержании плана не знавшая. Но приказ ушел – и группы приступили к выполнению приказа. Этой осенью, после обстоятельного разговора с дедом по поводу того, как нужно будет организовывать управление специальными районами и какие средства для этого использовать, он – под моим давлением и после того, как я ему сказала, что «мне так действовать дед посоветовал» – поделился и информацией о том, что они силами четырнадцати человек смогли в стране натворить. Четырнадцати, так как еще в одной группе товарищ жену в нее кооптировал.

Конкретно группа деда работала в Петрозаводске, и понесла потери: товарищ Куусинен решил, что он бессмертный и когда ему Коля Рябиков сообщил об аресте, он Николая застрелил. А Валентина Рябикова Отто Вильгельмовича тут же отправила вслед за мужем… Всего группа деда зачистила «любыми средствами» пятерых «товарищей». Потратив на это всего три дня, а вся команда, по непроверенным сведениям (деда же никто во все детали не посвящал) сократили население страны душ на тридцать, из которых больше всего пришлось на Прибалтику и на Украину. А еще примерно двум десяткам «душ» просто словами объяснили, кто теперь в доме хозяин – и тут же властью в стране стал триумвират из Булганина, Патоличева и Пономаренко. Оказывается, товарищ Сталин хорошо представлял, кто на что способен и свои обязанности распределил среди этих троих неплохо. По крайней мере до шестьдесят четвертого страна под из руководством быстро развивала и промышленность, и оборону, и науку. И быстро улучшала жизнь собственных граждан.

Еще я узнала, что небезызвестного Никиту Сергеевича перевоспитала другая, не дедова, группа – и товарищ Хрущев добровольно и с песнями отправился руководить отдаленным районом в Сибири. Но он-то думал, что там он сможет что угодно творить, а оказалось, что за всеми, кто попал еще в списки, составленными при Сталине (или им самим лично) полагался еще и очень придирчивый пригляд – так что Кукурузник покинул юдоль земную в начале зимы пятьдесят четвертого. Но это – уже по прямому приказу товарища Пономаренко: все же Пантелеймон Кондратьевич был по-настоящему верным сталинцем и «покушения на устои» не потерпел. А сами члены групп по собственному решению (утвержденному Павлом Анатольевичем) «не потерпели нарушения социалистической законности» и все участники убийства Берии отправились вслед за ним в течение пятьдесят четвертого. И все, кто это убийство покрывал – тоже, но тут уже команда товарища Судоплатова отработала.

Так что уже к осени пятьдесят четвертого страна стала уже совершенно другой – а Павел Анатольевич узнал, что «приказ отдала какая-то семнадцатилетняя дура», но вот на кого эта «дура» работала, ему не удалось установить и за четыре последующих года. И он – а вслед за ним и дед (хотя, возможно, последовательность была и противоположной), решили, что мне было доверено «самой выбирать долженствующий случаю план». Выбирать самой, но с чьей-то все же помощью, причем от человека явно не простого: ведь откуда-то я буквально «на следующий день» знала, что Берию убили. Однако – что доказывало величайшую степень преданности всех их «делу Сталина» и Иосифу Виссарионовичу лично – никто даже задумываться не стал, почему столь ответственное дело было поручено непонятной девице: товарищ Сталин лучше знал, кому доверять. А после феерической защиты моего диплома все с темой знакомые пришли к «единственно верному выводу» о том, что товарищ Сталин в своем выборе не ошибся…

А все дальнейшее стало абсолютно понятно: раз девочка доказала, что товарищ Сталин в ней не ошибся, то пусть она и дальше правоту Сталина на практике демонстрирует. И, так как я об этом уже узнала, меня предложение товарища Патоличева не особенно удивило, а уж к предложению товарища Пономаренко я была готова и морально, и в чем-то даже «материально»: проведенные в условиях «сталинского социализма» небольшие преобразования в «специальных районах» обеспечили мне требуемую материальную базу. Не в том смысле, что началось массовое производство очень нужных мне станков и приборов (хотя и оно началось), а в том, что я теперь могла пальцем показать на уже достигнутое и сказать: я делала так и получила вот что. Поэтому – делай как делала я!

А еще я могла уже показать и на изменения в «девятке»: за два последующих месяца там немало изменений к лучшему произошло. В том числе и вследствие внедрения автоматизированных систем учета производства: так как я очень хорошо знала по своему прежнему опыту, в каких местах чаще всего возникают проколы с выполнением планов, я обратила на них особое внимание – и очень быстро обнаружила, куда денежки утекают совершенно бездарно. Особой популярности в определенных кругах мне это, безусловно, не прибавило, но работа в министерствах точно пошла веселее – а сэкономленные таким образом очень немаленькие средства предприятия с энтузиазмом бросились тратить на «соцкультбыт».

И на «местную энергетику», ведь наличие большого количества «дармовой энергии» «соц» заметно улучшает, да и «культ» прилично при этом поднимается. Закопавшись в бумажки, я с приличным удивлением выяснила, что, допустим, резкое увеличения производства холодильников и стиральных машин специально не планировалось – потому что, кроме всего прочего, в городах (в большинстве городов) просто электричества бы не хватило на поголовную «холодильникизацию». На дворе уже шестьдесят четвертый год – а норма отпуска электричества населению устанавливалась в размере трехсот ватт на семью в вечернее время и менее ста двадцати в дневное. С пуском ГЭС на Волге и нескольких крупных ТЭЦ вокруг Москвы ситуация немного улучшилась – но лишь немного, Окская ГЭС все еще оставалась единственным источником электричества в трех районах Рязанщины. Один мегаватт на три района! Понятно, почему колхозы строили свои электростанции на пятьдесят киловатт: на колхозную ГЭС лимиты не распространялись и хоть сколько-то на освещение в деревне получить можно с такого гиганта сельской энергетики…

К моему большому удивлению, у меня отношения со Средмашем уже начиная с середины февраля наладились настолько, что их можно было даже назвать «дружескими». Не «дружественными», а именно дружескими, и не только с новым министром. Оказывается, Первухина на предприятиях Средмаша уважали куда как больше, чем Славского, да и разбирался он в проблематике министерства получше прежнего начальника – а потому он очень хорошо понимал, чего делать просто не нужно. Насчет токамаков ему вполне хватило примерно получасовой беседы со мной – и вопрос о безумном финансировании этой программы был закрыт окончательно. Зато он серьезно поддержал мою идею по строительству новых атомных электростанций, а в этой струе он согласился с моим предложение существенно расширить сразу пять управлений собственного министерства. То есть с управлением капитального строительства и планово-экономическим (да и с жилищным отделом, который в министерстве был сам по себе) ни у кого даже вопросов не возникло, а вот по управлению энергетического оборудования и управлению рабочего снабжения у «сторонних организаций» вопросов возникло много. Но на эти вопросы никто даже отвечать не собирался: со времени создания еще Спецкомитета структура подчинения Средмаша была исключительно простой: все министерство подчинялось непосредственно министру, который по своей деятельности отвечал исключительно перед Предсовмина лично. То есть передо мной Михаил Георгиевич не то что отчитываться не был обязан, он даже информировать меня о своей работе должен не был – но «исторически сложилась» немного иная практика. Николай Александрович, сам мало в атомной промышленности понимающий, делегировал свои полномочия в этой части на Николая Семеновича – и все как-то привыкли, что отчитываться нужно перед «Первым зампредом», а вовсе не перед товарищем Патоличевым. И когда у нас с Николаем Семеновичем кресла под седалищами руководство страны поменяло, «ответственность» застряла в должностях, а не последовала за персоналией. Николай Семенович по этому поводу лишь с облегчением вздохнул (все же образования ему для руководства такой отраслью не хватало и он это прекрасно понимал), а я – я вздохнула, и тоже с облегчением, по иному поводу: у меня в «девятке» появился единомышленник, причем единомышленник «богатенький»…

С Михаилом Георгиевичем я быстро договорилась о создании в рамках Средмаша нового управления, уже по атомной энергетике, и еще одного, занимающегося производством оборудования энергетического:

– Такое управление, Михаил Георгиевич, вам абсолютно необходимо. Потому что то, чем занимается Минэнергомаш, вам просто не подходит: там стараются делать турбины под сверхкрический пар высокого давления, а у вас с атомного ректора что идет? Полсотни атмосфер и меньше двухсот пятидесяти градусов – и все, что у них сейчас из готовых проектов имеется, для атомных станций просто не подходит. В Воронеже-то воткнули турбину, которая в принципе способна и четыреста мегаватт выдать, но на таком паре она едва вполсилы крутиться может – а это напрасно выкинутые деньги. То есть не то, чтобы совсем уж напрасно, но я тут поговорила с грамотными энергетиками из своего Комитета, и они считают, что под атомный пар турбину на двести мегаватт можно было бы сделать раза в полтора дешевле.

– А эти ваши грамотные энергетики, они сами-то такую турбину разработать могут или просто языком впустую мелят, воздух сотрясают?

– А я как раз об этом и говорю: мне, то есть комитету, этих энергетиков просто занять нечем, мы же у себя занимаемся разработкой очень передовых электростанций, дровяных и соломенных – а вот вам такие специалисты весьма бы пригодились. Но сразу хочу предупредить: у меня специалисты привередливые, им и жилье сразу подавай приличное, и прочие блага жизни… по-хорошему, лучше где-нибудь от Москвы подальше.

– А почему подальше? Они вам чем-то насолили?

– Нет, но они, хотя и сами прекрасно головой работать умеют, каждую мелочь приходят ко мне согласовывать. А это, знаете ли, утомляет, особенно учитывая, что я сама в этой энергетике понимаю лишь то, что в квартиру нужно подавать минимум двадцать киловатт мощности. В небольшую квартиру, у меня дома провода на пятьдесят киловатт рассчитаны.

– А зачем вам столько?

– У меня семья большая, и квартира немаленькая. В доме три холодильника, электрочайники, микроволновые печки, точно не знаю сколько, три компьютера… вычислительных машины, в смысле. Кондиционеры в комнатах стоят… тоже три… на первом этаже, стиральные машины – в общем, потребителей электричества много. И скоро будет еще больше: у мужа семь сестер, племянниц вроде человек пятнадцать, и почти все хотят в Москве учиться.

– Хм, и как же вы там размещаться-то думаете?

– Я же сказала: квартира у меня большая. Но я не об этом, а о том, что по-хорошему, на семью из пяти человек нам нужно иметь пиковую мощность киловатт на двенадцать и базовую минимум в два киловатта. А на угле и дровах столько не вытянуть, потому потребуется атомных станций много – и на каждой если сэкономить хотя бы по десятку миллионов, но уже мало не покажется.

– Вероятно, вы правы. Я тогда подготовлю… постараюсь буквально за несколько дней подготовить приказ о создании Управления, вы его мне завизируете и ваших специалистов передадите. То есть мы с ними о переводе договоримся, а с вашей стороны, как я понял, возражений не будет.

– Только у меня в Комитете специалистов маловато будет. Но весна уже на носу, скоро студент свежий из гнезд повалится, наберете еще людей. Но наберете именно новых: я все же грабить тот же Энергомаш просто не дам!

– С вами удивительно приятно иметь дело, – улыбнулся Михаил Георгиевич, – вы вроде и угрожаете, но получается, что исключительно по делу замечания делаете до того, как проблема возникнуть может. Тогда последний на сегодня вопрос: вы имеете в виду постройку еще одной станции на базе ВВЭР-365? В смысле, нам уже заказывать новый корпус реактора в Ленинграде?

Я вспомнила кое-что, прочитанное (или увиденное на ютубе) «в прошлой жизни»:

– Корпуса заказывайте, причем можете сразу несколько заказывать. Есть обоснованное мнение, что если несколько повысить энергонапряженность, то в том же корпусе получится снимать с ректора энергии достаточно, чтобы к нему турбоагрегат на пятьсот мегаватт присобачить. Но при этом выскажу свое личное мнение: если какой-то козел предложит при этом вместо восьми петель водоснабжения поставить только шесть, то вы его свяжите и привезите ко мне: я ему в морду плюну. Хобби у меня, знаете ли, с детства: козлам в морду плевать.

– Извините, что у вас?

– Хобби. Это британцы так называют дурацкие увлечения: марки там собирать или крышки от пивных бутылок. Но мы опять отвлеклись: управление, как я понимаю, будет в самом министерстве работать, и проектный институт и заводы по выпуску готовой продукции…

– Мы обдумаем эти вопросы и в ближайшее время вам результаты наших раздумий предоставим. Но вы точно уверены, что строить все нужно в глубинке?

– Абсолютно. Простой пример: новый, по сути в нуля выстроенный Ряжск на двадцать пять тысяч жителей обошелся Комитету меньше, чем один московский квартал на девять тысяч жителей. Инфраструктура в глубинке получается настолько дешевле…

Василий Степанович Соболев сидел с Александром Петровичем Буровым и обсуждал «новые постановления Совмина» – то есть новые поручения Светланы Владимировны. Вместе с ними сидела и Валентина, жена Игната и вдова Коли: она по образованию все же врачом была и могла многое непонятное пояснить. Так что пока мужчины внимательно слушали, что говорит эта много повидавшая и перенесшая женщина:

– За такие деньги можно выстроить не то что больницу, тут на целый город хватит. Но эта Федорова ведь не просто вам деньги выделила, она наверняка считала, что вы и сами сообразите, как их потратить.

– Вот мы и соображаем, – невесело усмехнулся Василий Степанович. – Но пока досоображались до одного: такие деньжищи мы и в Приозерном потратить с толком не сможем, и даже если еще такую больницу в Благовещенске выстроить, все равно максимум процентов двадцать на все уйдет.

– Это-то верно, но у тебя уже сколько в одном Приозерном женщин в очередь записалось?

– Да почитай все. То есть все, кого я по федоровской программе привлечения одиноких женщин в город завез.

– Вот именно! Потому что, если бабы по всей стране об этом узнают, то у тебя в Приозерном очередь аж до Свердловска выстроится! Поэтому я предлагаю сделать проще: у себя ты выстроишь только учебный центр, в котором гинекологов обучать будешь: это же времени недолго займет? Я про обучение говорю.

– Мои врачи говорят, что месяца три, может и меньше.

– Вот-вот. Значит, строй обучающий центр, гостиницу при нем, человек на пятьсот наверное. И на оставшиеся деньги строй… как там у Федоровй написано, центры материнства и женского здоровья? Вот их и строй, в Благовещенске строй, в Уфе, в Свердловске, в Перми. Везде строй, докуда дотянешься и на сколько этих денег хватит. И я думаю, что если с местным руководством правильно поговорить, то и на местах власти в стройках таких поучаствуют.

– Как же! А то они не знают, куда деньги девать и тут мы выскакиваем: вот сюда все их тратьте!

– Все на Эстеллу обижаешься… А другие мужики понимают, что сейчас половина баб полжизни бы отдали, чтобы ребенком обзавестись – и, раз уж у этих, в Симферополе, получилось сделать так, что баба и в сорок пять родит ребенка здорового, очень многого не пожалеют, чтобы женщинам этим героическим помочь. Раньше бы побоялись, а теперь, когда Светлана Владимировна эту программу от всяких… ну, от всяких прикрывает и защищает, не побоятся. А некоторые даже специально помогут только чтобы Федоровой понравиться: от нее нынче сильно зависит, насколько области и республики будут всяким обеспечиваться. Я слышала – не от вас, а когда на повышение в Казань ездила – что в районах, где Федорова свои предприятия ставит, отбоя нет от желающих туда переехать: у нее все же и работа высокооплачиваемая, и жилье прекрасное, и прочее все. Да вы и сами знаете, ведь перебираете, кого на работу брать – и это пока она только своим Комитетом управляла. А сейчас-то она кто? Так что садитесь и прикидывайте, где эти центры материнства в первую очередь обустраивать будете.

– А с местным руководством кто…

– Могу и я, но только если мне командировки Федорова выпишет: Саша-то не может жене их выписывать, райздрав ему вообще не подчиняется. Так что, Васенька, одевайся и езжай в Москву: почему-то из всех нас она только тебя серьезно слушает. Вот интересно: ее даже Павел Анатольевич теребить опасается, а тебя она слушается, как будто твоими устами сам Иосиф Виссарионович говорит.

– Скажешь тоже!

– Верно-верно, – с усмешкой подтвердил Александр Петрович. А затем, повернувшись у жене, все же ее поправил: – Она говорила как-то, что Вася не просто книги Сталина прочитал, а понял, как товарищ Сталин строить счастливую жизнь планировал. И понимание это и воплощает, а раз уж Иосиф Виссарионович ей такое дело доверил, то выходит, и у нее с Васей мысли в одну сторону работают. Так чего бы ей его и не послушать, ведь он просто говорит то, чего она сама проговорить не успела…

– Может быть и так. А может и иначе – но вот Васе с ней договорится куда как проще будет. А по-сталински мы все жить и работать стараемся. Да и не мы одни, а если у Васи все получится, то в СССР скоро еще миллионов на пять больше верных сталинцев появится! И у нас, – Валентина с лукавинкой поглядела на мужа, – я надеюсь, тоже…

Глава 2

Система управления в СССР была выстроена еще при товарище Сталине и работала она (по крайней на уровне министерств) очень просто: высший руководитель (например министр) занимался стратегией развития отрасли, а управление конкретными проектами возлагалось на его заместителей. Причем перекладыванием «маловажных» проектов занимался уже непосредственно первый зам, и именно он определял, какие проекты считать важнейшими, а какие – второстепенными. Или какие проекты другие заместители в силу опыта и образования следующие замы смогут вести наилучшим образом. То есть важнейшие проекты вел чаще всего первый заместитель, те, которые он уже не успевал вести, перекладывались на второго зама и так далее. Простая иерархическая система, но формально за все проекты министерства отвечал все же именно первый зам – и отвечал он за них исключительно перед непосредственным начальником, и такая система работала прекрасно. То есть прекрасно работала в случаях, когда все люди, работающие в этой системе, соответствовали требуемому уровню компетентности, что, к сожалению, получалось далеко не всегда. Причем не получалось по причинам, по моему мнению, к объективным которые отнести было крайне сложно, часто люди на руководящие посты подбирались совсем не по профессиональным качествам. И если на высшем уровне (то есть на уровне министерств) все же товарищ Пономаренко вел довольно жесткий отбор, то уже на уровне замов часто люди появлялись лишь потому, что у них были какие-то сугубо личные связи с министрами или с членами Политбюро партии: дружеские или, что хуже, семейные. Или, что было уже совсем паршиво, связи, которые я бы назвала «клановыми». Просто потому только я бы так назвала, что сам термин еще в массы еще не проник…

Хотя… если разобраться, то и у меня в Комитете именно «клановый» подход использовался: тот же дед, или Игнат… то есть товарищ Буров Александр Петрович – они-то получили свои нынешние должности исключительно потому, что «я их хорошо знала», а дед вообще для меня шел за «ближайшего родственника». Так что катить бочку на министров за то, что они расставляли на посты в своем министерстве людей, хорошо им знакомых, было бы в корне неверно – но вот то, что после такой расстановки некоторые министры за «своих» людей явно отвечать не собирались… Даже не так: с таких «друзей и знакомых» министры работу все же стребовали в полном объеме, но вот то, что они этим своим ставленникам позволяли различные вольности, причем зачастую выходящие уже за рамки законов, было, мягко говоря, неверным. Но и «поймать на горячем» таких товарищей было не очень просто, так как отчетность тут шла строго по внутренней вертикали системы управления, и со стороны чаще всего было просто не видно, что творилось в министерской «глубинке». Но если правильным образом изменить систему управления…

Саму иерархичность системы я, конечно, менять не собиралась, так что правильнее было бы сказать, что я решила изменить «систему управления и контроля», причем с некоторым упором на контроль. Однако, чтобы этот контроль осуществлять, требовалось и многие «управляющие процедуры» серьезно так поменять, иными словами, «наполнить старую схему управления новым содержанием», причем полностью. И я занялась – внешне неторопливо, но, по сути, очень быстро – изменением системы «внутриотраслевого документооборота». Под очень благовидным предлогом снижения вероятности ошибок в отчетной документации. И для внедрения такой системы у меня было уже практически все готово. То есть в СССР было почти все готово, потому что в одиночку Комитет с такой задачей точно бы не справился. Но имея за спиной поддержку (технологическую) всего Советского Союза…

А также поддержку со стороны мужа: Сережин институт очень неплохо потрудился, создавая крайне нужные системные программы. И со стороны настоящего монстра советского (да и мирового) программирования заведующего кафедрой кибернетики в МИФИ товарища Кузина. У меня когда-то работал выпускник этой кафедры, и он рассказывал, что еще в шестидесятых под руководством Льва Тимофеевича была разработана настоящая система ИИ: эта системы, обрабатывая диагностические данные по раковым пациентам, выдавала рекомендации для врачей по выбору оптимальных схем лечения. Однако тогда систему в работе применять не стали: у Кузина отец попал в Онкоцентр и его система сообщила, что выбранный врачами способ неминуемо приведет к смерти пациента и предложила альтернативу, которая могла пациента все же вылечить. Однако врачи решили проигнорировать выводы «бездушной железяки» – и отец Кузина умер именно в предсказанный системой день – и руководство Онкоцентра навсегда прекратило сотрудничество с МИФИ. Но это произошло (если мне не наврали, но я ее проверила и вроде бы информация была достаточно достоверной) «в другой истории» – а сейчас команда Кузина разработала систему управления документооборотом (по составленному лично мною техзаданию) – и вот эту систему (написанную на разработанном Сережей языке, кстати) я и начала «постепенно внедрять».

И тут «постепенность» означало лишь то, что устанавливаемые на всех предприятиях компы пока еще не объединялись в одной сети – но вот передача копий всей документации в вышестоящие учреждения на тех же дискетах сразу подразумевалась, так что теперь и в Совмине доступ (хоть и «отложенный») к любому документу любого предприятия должен был появиться, причем очень скоро. Но в любом случае все это было делом хотя и скорого, но все же будущего – но суровое настоящее тоже требовало внимания. Причем не только по части предприятий оборонного комплекса: даже самым крутым атомным инженерам или компьютерным гениям всех времен и народов для того, чтобы работать, нужно было сытно и питательно есть разную еду, и желательно три-четыре раза в сутки. И поэтому я занялась и руководством сельским хозяйством. То есть, конечно, подменять собой Минсельхоз я не стала, но протолкнула примерно за месяц до посевной через Совмин постановление о проведении очередного «эксперимента», причем сразу в трех областях. Точнее в двух областях и одной совершенно автономной республике: в областях Брянской и Рязанской, а в республике, понятное дело, Башкирской.

Руководство (в лице товарищей Патоличева и Пономаренко) к моему предложению отнеслись с большим интересом, ведь в «специальных районах» сельское хозяйство уже показывало выдающиеся, по их мнению, результаты: в Ряжском районе урожаи той же пшеницы в прошлом году были выше, чем в Ставрополье, а в Почепском районе на Брянщине в некоторых хозяйствах урожаи заметно превысили достижения лучших колхозов, расположенных в прославленных черноземных районах Украины – а ведь в Почепском районе почвы-то были в основном лесными подзолами, ранее урожайностью никого не поражающими. И превышение это было лишь в хозяйствах, которыми управлял КПТ, что лишь подчеркивало контраст по сравнению с соседними колхозами, ведущими хозяйство «по старинке». Ну да, в Брянщине в основном все же рожь сеялась, а не пшеница – но почти сорок центнеров с гектара чего угодно вызывало лишь безмерное уважение к тем, кто такое смог продемонстрировать. Конечно, еще и год хороший был в смысле погоды, но если на двух соседних полях урожайность отличается в два раза, то возникает повод задуматься.

«Эксперимент» был рассчитан на три года (или на пять – в зависимости от того, как народ откликнется, я такой вариант тоже предусмотрела), так что посевная шестьдесят четвертого довольно много где началась уже «по новым правилам». В смысле, правила-то были «старыми»: в поля вышли трактора МТС, колозники «оказывали механизатовам всемерную помощь» – вот только колхозников стало гораздо меньше. Потому что многим колхозам было сделано предложение, от которого, по моему мнению, отказаться могли лишь законченные идиоты: я предложила (не я, а представители Комитета все же) колхоз преобразовать в совхоз (причем большей частью несколько колхозов преобразовать в один совхоз), бывшим колхозникам все же всерьез заняться трудолюбием и вместо валяния на завалинке в то время, пока в полях трудятся механизаторы с МТС, приступить к строительству много чего полезного для страны и для их собственного кармана. А каким образом все это должно привести к повышению урожаев, уже (по опыту прежних «комитетских» хозяйств) было в принципе известно…

К моему глубочайшему сожалению, урожаи должны были вырасти все же не сразу, а как раз года через три – но эти три года были, по большому счету, «неизбежностью», так что чем раньше «все начнется», тем быстрее результат проявится. Хотя первые результаты – если все делать «по уму» – должны были и уже в следующем году стать заметными для любого мужика. Вот только для этого нужно было очень серьезно сельский труд интенсифицировать – но не путем перехода от работы по двенадцать часов в сутки к работе уже круглосуточной, а путем «всемерной механизации» этой работы.

И суть эксперимента, которую я в деталях прояснила для руководства, заключалась в простом тезисе: колхоз (даже самый что ни на есть «колхоз-миллионер») на нужную механизацию за свой счет не способен. И вообще, если считать результаты сельхозработ в рублях и копейках, то может показаться, что сельское хозяйство убыточно по определению, ведь сейчас в СССР хлеб в магазинах продавался дешевле закупочных цен на зерно, да и большая часть остальных продуктов даже в планах рассматривалось как «дотационная». Точнее, «дотационными» рассматривались как раз сами колхозы, которым даже расценки на услуги МТС выставлялсь меньше, чем стоило сожженное тракторами топливо, а уж о том, что топливо в деревню поставлялось разве что не бесплатно, и говорить не приходилось.

Однако у меня было несколько иное мнение, и в первую очередь это касалось топлива. Не для электростанций каких, а вообще. Потому что Советский Союз – страна огромная, однако без отопления в ней живется плохо: людям нужно «простое человеческое тепло», а без него прожить зимой можно разве что в Ленкорани или в Аджарии – да и там плохо и очень недолго. А вот с отоплением можно было неплохо жить где угодно, вот только в «пересчете на солому» на отопление сорока метров жилья требовалось этой соломы сжигать (в хорошем котле) килограмм в час (на Ставрополье, конечно, и семисот грамм хватит, а вот на Вологодчине уже ближе к полутора потребуется). С другой стороны, для отопления среднего деревенского дома хватит соломы, собранной с пары гектаров – если ее правильно приготовить, конечно. А в той же Башкирии солому-то выращивают на четырех с половиной миллионах гектаров! Заодно там, конечно, и всякое другое выращивают – но вот пройти в тепле зимний стойловый период республика способна буквально «на подножном корму». Причем я не просто так упомянула «стойловый»: коровники с птичниками ведь тоже отапливать нужно, причем даже посильнее, чем жильё: это в доме можно форточку прикрыть и нормально в закрытой комнате жить (ну, если в рационе гороховым супом и тушеной капустой не злоупотреблять), а помещения для скота даже в морозы проветривать необходимо постоянно.

И вот в «отопительных целях» сразу несколько предприятий «девятки» начали массовое производство (в кооперации друг с другом, поскольку тут требовалось оборудование именно разных министерств) машин для переработки соломы в пеллеты и пеллетных котлов для установки в жилые дома крестьян и на животноводческие фермы. Но это я сочла всего лишь «промежуточным вариантом», поскольку из той же соломы качественное топливо можно было и иначе получить. Например, в метановых танках: в них килограмм соломы превращался (причем довольно быстро, всего за месяц) в треть куба чистого метана. По теплотворной способности – практически то же самое, по удобству использования – на порядок лучше. А еще из метановых танков выходило очень неплохое органическое удобрение, даже лучше навоза. Но для его получения все же требовалось эти танки выстроить – и вот как раз этим «свободные от работы мужики» и занялись. Но – исключительно в новых совхозах: дело это было не самым дешевым и большинство колхозов такое строительство потянуть точно не смогло бы. Да им никто бы те же детандеры и не продал бы: их и на строящиеся уже «метановые минизаводы» не хватало. Пока не хватало…

А «простой пеллетный микрозаводик», который предполагался к установке в каждом новом совхозе, был не очень-то и простым. То есть на заводике имелась машина, превращающая мелкорубленную солому (причем предварительно нагретую аж до восьмидесяти градусов) в собственно пеллеты. А эта солома грелась (и предварительно еще и сушилась) горячим газом, вылетавшим из трубы небольшой пеллетной электростанции, энергией с которой все моторы на этом заводике и запитывались. Еще в комплект заводика входила машина, которая готовую продукцию расфасовывала по мешкам (так как пеллеты просто на воздухе, впитывая влагу, со временем в труху превращались) – и все это стоило более чем прилично. Но все же оно того стоило: и селам на зиму отопление гарантировалось, и избытка продукции хватало как котельным в окрестных городах (небольших, конечно), так и местным электростанциям. Так что хотя как топливо солома с тем же углем конкуренции не выдерживала, за счет экономии на завозе угля она – при кажущейся дороговизне производства – оказывалась заметно выгоднее. Вдали от угольных шахт и карьеров выгоднее. Пока выгоднее – пока метановые танки не поднялись на окраине каждой деревни в стране, но до этого нужно было еще дожить.

Насчет «дожить» мысли меня начали посещать уже во второй половине апреля, но я их отбрасывала и вкалывала, не разгибая… в общем, того не разгибая, что обычно люди все же стараются разогнуть. И в мае я на «неразгибательный» режим перешла уже окончательно: работала «на удаленке», несколько раз в день преодолевая дистанцию от спальни до кухни и до своего кабинета. А первого июня с чувством глубокого удовлетворения от выполненной к этому времени работы увеличила население нашей квартиры еще на одного человека. Сережа хотел сына Александром назвать, но я всего лишь поинтересовалась, как, по его мнениию, в школе будут дразнить Александра Сергеевича (причем сообщила, что уж точно не «Грибоедовым»), и сын стал Володей.

От Николая Семеновича и Пантелеймона Кондратьевича я получила два втыка за то, что до последнего дня работала, а попутно еще и орден Ленина (и Николай Семенович ехидно сказал, что орден я не за работу обрела, а за рождение нового гражданина страны), но насчет работы я была относительно спокойна: все желаемые процессы я уже запустила, а пару месяцев специалисты и без меня с текучкой справятся. А если не справятся, то комп у меня у серверам Совмина и серверам Комитета уже подключен, номер телефона люди знают (и даже уже перестали пугаться, когда Ника или Вика, бравшие трубку, объясняли звонившим, где они видели все их проблемы).

А от инженеров из Ряжска я получила подарочек совсем уж высокотехнологичный: они смогли изготовить, причем по КМОП-технологии, оптический сенсор. И не просто сенсор, а матрицу на полтора мегапикселя, вполне пристойно передающую куда надо полноцветную картинку размером шестьсот на восемьсот точек на частоте до шестидесяти кадров в секунду – то есть вполне годную для изготовления видеоаппаратуры. Вообще-то о том, что КМОП-схемы к свету чувствительны, они заметили еще давно, однако чувствительность была, мягко говоря, не очень – так они придумали, как изготовить схему трехслойную, и собственно сенсоры почти всю наружную поверхность и заняли – а это, по моему мнению, было уже на грани технологического чуда. Или за гранью: тут мое мнение и мнение Лены немного разошлись. Сразу после того разошлись, как я наладила было группу инженеров «срочно придумывать управляемый по телевизору самолет-снаряд».

Причем последнее я попросила проделать в качестве «вспомогательной задачки», а основную я сформулировала попроще: научиться передавать телевизионный сигнал по линиям связи с пропускной способностью в пределах мегабайта в секунду. Потому что таких линий было уже довольно много, и даже между Москвой и Ленинградом была десятимегабайтная линия, а от Москвы до Горького и дальше до Куйбышева имелась линия, пропускающая свыше двадцати мегабайт. Правда, стоили такие кабели ну очень уж дорого, но до оптических было еще очень далеко. Или не очень, все же народ на эту тему думал очень серьезно и даже успел какие-то результаты вроде получить. Насколько я помнила, впервые в мире передачу сигнала по оптике осуществили в СССР, в Зеленограде, правда, еще не скоро, в конце семидесятых – но если разработчиков существенно поощрить и дать им побольше возможностей…

Когда сына кормишь, то много всякой ерунды в голову лезет. Но все же далеко не все, что в таких случаях туда лезет, является ерундой. Бывает, что и вполне дельные мысли возникают – а если есть люди, которые могут эти мысли еще раз подумать и в случае признания их не ерундой воплотить, то становится очень интересно. И интересно становится уже не одной мне…

Александр Петрович Буров от свалившейся на голову ответственности несколько обалдел, но он давно уже привык распоряжения руководства исполнять быстро и качественно, так что обалдение не помешало ему заниматься, причем довольно неплохо, порученным делом. А дело было довольно интересным, ведь в Башкирии черноземы-то были уникальными. Некоторые говорили, что, мол, по плодородию они уступают украинским, ну так это они от зависти говорили: на Украине черноземов-то было в самом «жирном» месте под два метра, а здесь и восемь метров чернозема немало где встречалось, ну а два и даже три метра – так это и удивления ни у кого из местных не вызывало. Правда, с урожаями было несколько похуже, но ведь это дело временное – однако тут совсем другая засада появлялась. Как дожди – так сельские дороги превращались в непролазную грязь, и от того довольно много урожая просто терялось, так как вывезти его с полей вовремя не успевали. Но если дороги проложить нормальные…

Нормальные дороги в черноземах прокладывать было очень непросто. Потому что тут нужно было с полосы дороги сначала чернозем все же убрать. То есть крайне желательно было убрать, ведь если случатся настоящие дожди (явление в черноземной зоне все же довольно редкое), то вся дорога утонуть может. А может и не утонуть, но рисковать не хотелось. Тем более, что снятый с трассы чернозем было нетрудно в другое место перевезти, ведь имелась в республике и куча мест, где почва была, мягко говоря, не из лучших. Например, тот же Благовещенский район, полностью покрытый сильно выщелоченными серыми подзолами, на которых богатый урожай даже ожидать было бы смешно. Ну, если ничего с этой почвой не делать…

Но в районе – делали, и делали немало, поэтому и стал район примером для всей республики. А если сделать еще больше – например, подсыпать на поля черноземчику, убираемого со строящихся на черноземах дорог, то хорошо будет всем: и тем, у кого дороги нормальные появятся, и тем, у кого урожаи на полях вырастут. Одна беда: вывозить сотни тысяч кубометров грунта грузовиками выходило довольно накладно – как и завозить еще большие сотни тысяч уже песка и глины, и поэтому первой работой, начатой сразу по завершении посевной, стала прокладка временных узкоколейных дорог, по которым все и возилось. И пока чернозем вываливался на поля, стоящие под черным паром – а в следующем году с них уже можно будет очень хороший урожай снять. И народ в деревнях это прекрасно понимал, как понимал и то, что хорошие дороги, по которым можно в любую погоду в село доехать, лишними точно не станут. Тем более, что про дороги в новые совхозы рассказывать приезжал уже не Александр Петрович, а его жена Валентина Ильинична, и рассказывала она о пользе этих дорог сугубо со своей, то есть с медицинской стороны:

– В прошлом году на вызовы в деревни вовремя не успела «Скорая помощь» приехать чуть больше двухсот раз, то есть больше двухсот раз она приехала, когда помогать скоро было уже некому. И если бы были нормальные дороги, то – и я это могу ответственно заявить – в республике сейчас проживало бы минимум на сто восемьдесят человек больше. Или даже на двести с лишним, ведь еще ко скольким пациентам эта «Скорая помощь» приехала не то чтобы совсем поздно, но с изрядным опозданием…

И вот такая агитация позволяла не только успешно дороги строить, но и прочее всё. Например, на базе Дюртюлинской МТС в поселке началось ускоренное возведение «экскаваторного завода»: ковровцы, изготавливающие небольшие навесные экскаваторы для строительных машинок, могли их поставлять хорошо если по десятку в месяц, а нужно было (в том числе и для сельских строек) минимум полсотни в этот самый месяц. А всего на базе МТС начали строить уже семь небольших заводиков: много чего в стране нужно было еще всякого понаделать.

Но все же Александр Петрович заманивал колхозников превратиться в рабочих совхозов не дорогами и не улучшением медобслуживания: основным стимулом он выбрал строительство нового жилья. Новых, кирпичных домов «со всеми удобствами» – и это было для страны выгодно. Во-первых, проекты новых домов разрабатывались хорошими специалистами с учетом «климатических требований», и в таких домах зимой для отопления дров (или любой их замены) требовалось почти вдвое меньше, чем для отопления простой избы. А во-вторых, такое строительство помогало «сократить» деревни уж совершенно «неперспективные», что прилично сокращало расходы и на снабжение сел всем необходимым. Ведь электричество-то при нынешнем уровне жизни уже стало вещью необходимой, а тянуть десятки километров линий электропередач и ставить множество трансформаторов, которые еще и обслуживать требовалось, было бы очень дорогим удовольствием для страны.

Так что с работой все было понятно – и одно лишь расстраивало Александра Петровича: Василий Степанович свой, Большеустьинский район, тоже «передал» в подчинение товарища Бурова – а сам куда-то уехал, и ведь даже не сказал, зараза старая, куда! Впрочем, уехал он по распоряжению Светланы Владимировны, и при необходимости и у нее можно будет спросить, как со старым другом связаться. Но – только при острой необходимости: ясно же, что Зампредсовмина людей просто так никуда не посылает и у Васьки тоже сейчас дел невпроворот. Но это сейчас, ведь ближе к Новому году большая часть работ уже завершится и можно будет вздохнуть свободно. И со старым другом встретиться, чтобы обсудить то, как быстро стала меняться жизнь в стране. Которую они же, собственно, так быстро и меняли…

У меня лето прошло под знаком «заботы о своем драгоценном здоровье». То есть я как бы одним глазом поглядывала на то, что творилось в стране и как воплощались «мои заветы», и даже периодически учиняла разборки по поводу срыва некоторых планов – но срывов было немного, да и почти все они сами по себе были «плановыми»: некоторые мои идеи воплотить было можно, но как именно – лично я себе представляла с большим трудом. Поэтому и к обещаниям «реализаторов» изначально относилась скептически: то есть если они планы выполнят, то и хорошо, а не выполнят – «ну я же говорил!»

Так что и «разносы» мои в основном сводились к «А я вас предупреждала! Так что собрались и принесли мне планы, хотя бы издали на правду похожие», а большую часть свободного времени я посвящала все же детям и себе, любимой. Вовка мне добавил почти двенадцать килограммов веса и я теперь старалась как можно скорее вернуться в норму. Что было сделать не очень-то и просто, потому что добрые врачи, которые меня окружили (я подозреваю, что по приказу Николая Семеновича и при явном попустительстве со стороны Лены) «диету» мне прописали такую, что нормальная-то баба еще с полпуда набрала бы. Но я-то не совсем нормальная, уже через месяц после родов вернулась к своим тренировкам. И в расчете на «будущую фигуру» стала придумывать новую «начальственную одежду». Сейчас как раз в моду начали входить женские брюки, так что мне уже было где развернуться. А чтобы «разворачиваться» было проще, я еще плотно пообщалась с товарищами из Минлегпрома. Наверное, им тоже про меня всякого рассказали, так что уже в начале сентября легпромовцы приволокли мне «для оценки» последние достижения советской текстильной промышленности. Домой приволокли, и очень, я бы сказала, передовые – что заставило меня сильно задуматься. Но задуматься все же «в положительном смысле»…

Глава 3

Почти все лето я провела в заботе о семье – а потом вдруг и совершенно внезапно наступила осень и уборочная страда. То есть все же сначала началась уборочная, а к осени стали ясны ее последствия – но как раз в начале сентября я смогла получить и даже немного проанализировать текущее состояние дел в сельском хозяйстве. И, откровенно говоря, очень удивилась тому, что узнала. И больше всего меня удивила советская сельхозтехника.

В СССР каждый год производилось свыше четырехсот тысяч тракторов, и трактора эти работали лет по десять минимум, а то и больше: например, в Ряжском районе на МТС были вполне работающие трактора аж сорок седьмого года выпуска. И трактора эти были надежными как трактора – собственно, и поговорка эта появилась вследствие высочайшей надежности советских машин. И в сельском хозяйстве (то есть на МТС) тракторов числилось два с половиной миллиона, причем – и я была полностью уверена в этом – все они были в рабочем состоянии.

А еще в СССР ежегодно выпускалось по сорок тысяч с небольшим зерноуборочных комбайнов – и вот они надежностью тракторов отнюдь не отличались. А отличались они совершенно противоположным своим свойством: средний срок жизни комбайна до поломки составлял менее чем три года. То есть не до такой поломки, что его требовалось ремонтировать, а до такой, после которой комбайн мог использоваться лишь в качестве металлолома. И вот что было интересно: конструктивно советские трактора были все же, по мировым меркам, довольно отсталыми – но вот сломать трактор было крайне трудно. А комбайны конструктивно были вполне современными – однако качество их изготовления просто вызывало восхищение героизмом механиков с МТС, которые заставляли эти груды металла хоть как-то работать.

А к комбайнам еще изготавливались соломоизмельчители: они должны были превращать солому в мелкую труху, подлежащую быстрому и простому запахиванию, чтобы она там в земле перегнивала. Но вот с ними было уже совсем грустно: я уж не знаю, кто «изобретал» эти чудища, но думал он точно не головой, а строго противоположной частью туловища: среднее время, требуемое для того, чтобы этот агрегат окончательно заклинило соломой во время уборки, составляло – по словам опрошенных комбайнеров – примерно полчаса. Поэтому эти агрегаты вообще старались к комбайнам не цеплять, а остающуюся после жатвы солому (если ее не собирали копнители) сгребали пресс-подборщиками. Но и это было не особенно страшно, интереснее было другое.

При комбайнировании потери зерна даже «по паспорту» составляли «до пяти процентов», а по факту часто и за десять выходили – потому в тех колхозах, где работать все же старались, большую часть зерновых просто скашивали, затем пускали на поля сноповязалки (или сразу сноповязалками убирали, если на ней имелась и косилка), а затем снопы эти перевозили на тока для обмолота. И таким образом в стране собиралось до двух третей зерна!

Правда, и от этого была некоторая польза, те же соломенные грануляторы прямо на токах и устанавливали, а заодно от генераторов запитывали и молотилки с электромоторами, однако простенькие подсчеты показывали, что трудозатраты от такой «эффективной механизации» втрое превышали необходимые. А если трудится народу больше, а выхлоп тот же самый, то, понятное дело, сельский пролетарий пролетает на две трети зарплаты. Соответственно, мужикам было глубоко плевать на свой «колхозный труд» и большинство старалось на жизнь себе заработать личным приусадебным хозяйством.

Меня больше всего смущало то, что и тракторные, и комбайновые заводы подчинялись одному и тому же министерству: Минсельхозмашу, и было совершенно непонятно, отчего такая разница в качестве продукции. Ну ладно, допустим гусеничные трактора делались на заводах, которые изначально строились как танковые, но Минский тракторный, Владимирский, даже Днепропетровский машиностроительный… хотя последний можно было бы и исключить, он входил в Общемаш – но точно такие же трактора, изготавливаемые в Минске, были даже лучше днепропетровских!

Много лучше: я в молодости записалась в небольшой стройотряд поварихой и раз в неделю ездила в соседнюю деревню «воровать яблоки». Это только так называлось «воровать»: у соседней деревни был огромный (и почти что полностью заброшенный) сад, и правление колхоза, в котором мы работали, разрешало нам там яблок рвать сколько захотим. А чтобы удобнее было этим заниматься, раз в неделю нам предоставляли трактор (Беларусь), на котором я туда за яблоками ездила и потом привозила несколько мешков фрукта для варки компотов. Трактористом был забавный мужичок под полтинник, а трактор был грязью покрыт сверху донизу. И я не удержалась, спросила у мужичка, моет ли он этот трактор хоть иногда? Мужичок страшно обиделся и сообщил, что моет, причем два раза в год. Весной, когда рядом речка разливается, он на тракторе по какому-то заливному лугу проезжает пару раз – причем так, чтобы и мотор «вымылся», а осенью, в межень, он несколько раз эту речку переезжает – и трактору этого вполне хватает: он-де уже двенадцать лет на нем так ездит и – ни одной поломки. Да, надежный трактор… а вот с комбайнами-то что?

С расспросами я пристала к товарищу Степанову, работавшему министром этого самого сельхозмаша. И узнала много нового и интересного и от него: оказывается, что про трактора он все знает (все же генерал-майор танковой службы) и готов отчитаться за каждую гаечку на любом тракторе. А вот с комбайнами дело было иначе: во-первых, комбайн – машина очень сложная, а оборудование на двух основных заводах (в Ростове и Таганроге) довольно сильно изношено. Но основной причиной того, что комбайны получаются полным… такими паршивыми, лично он считал то, что заводам этим и материалы поставляют… аналогичного качества:

– Светлана Владимировна, хоть вы помощь заводам окажите! А то поставляют-то… вот, судите сами: в Ростов идет горячекатаный лист в полтора миллиметра. То есть какой есть, такой на завод и отправляют – а по проекту нужен холоднокатаный и толщиной в миллиметр! Комбайн мало что на центнер сразу тяжелеет, так еще и металл ржавеет с такой скоростью, будто его в кислоту опускают, а не дождиком поливают.

– То есть дело исключительно в качестве металла?

– И в этом тоже. Но еще очень существенную роль играет то, что комбайн еще и очень большой. Трактора-то большей частью зимой по ангарам и гаражам стоят, а комбайны круглый год под открытым небом, потому что нет на МТС таких ангаров, куда комбайн закатить можно. Но это, как вы понимаете, уже нашего министерства не касается…

– Думаю, что касается, все же и при проектировании машин следовало бы подумать об условиях хранения. Однако после драки кулаками махать… буду думать, как с металлом помочь.

– Тогда сразу уж и вот о чем подумайте: в Ростов и в Таганрог нам поставляют для окраски машин простую охру. Это, конечно, лучше, чем ничего – но я вам прямо скажу: красить машину охрой – это вообще вредительство, под охрой сталь только быстрее ржаветь начинает. Вот если бы туда еще эмали правильные поставлять…

– Сергей Александрович, давайте так договоримся: вы мне где-то за неделю подготовьте список мероприятий по решению проблемы с комбайнами, и все нужные материалы перечислите, а, скажем, двадцать первого сентября я соберу коллегию и мы вместе обсудим, кто и как вам с этим делом поможет.

– Но вы же…

– Селекторное совещание соберу, мое личное присутствие не потребуется: все же я в первый раз с министрами драться не буду. Да и потом у меня найдется кому подзатылины нерадивым товарищам раздавать. А если мы до весны… то есть до конца февраля проблему не решим, то вы уж не обессудьте: драться я умею и бью очень больно.

– И вы будете бить генерал-майора? – рассмеялся министр.

– А что? У меня секретарем генерал-майор трудится, и ее я луплю минимум раз в неделю. Она, конечно, меня тоже лупит… но вы же танкист, а не сотрудник Госбезопасности, вас можно побить без риска получить сдачу. В общем, план решения проблем я жду в следующий понедельник, и пусть его занесут в секретариат КПТ.

Товарищ Первухин к концу сентября подготовил проект постановления о начале работ по проектированию нового энергетического реактора ВВЭР-500. Предварительные расчеты показали, что Светлана Владимировна, давая свои странные советы, в целом была права: практически в том же корпусе, который был изготовлен для ВВЭР-365, можно было и пятисот мегаватт достичь – правда, там предстояло еще очень многое все же доработать. Прежде всего, для такого увеличения мощности требовалось заметно температуру (и давление) в реакторной зоне поднять, а в таком случае использовать прежнюю – то есть плоскую – крышку реактора было несколько проблематично. Как вариант уже рассматривалась крышка полусферическая, но при этом и внутриреакторное оборудование нужно было по сути заново спроектировать, и придумать технологию изготовления такой непростой крышки. Хорошо еще, что финансирование разработки было «практически неограниченным» и имелся вариант заказать две крышки: одну в Ленинграде, а вторую в Подольске. Дороговато, но зато хоть какая-то гарантия появлялась того, что реактор получится вовремя изготовить.

А по срокам Светлана Владимировна была весьма категорична: она постановила начать подготовку к строительству новой АЭС уже в начале шестьдесят пятого. И здесь тоже проблемы возникли неожиданные: подготовкой-то можно хоть завтра начинать заниматься, однако понимания того, где будут строить новую станцию, пока не было. Специалисты министерства (точнее, сотрудники нового управления по энергетике) после обсуждения вопроса с Госпланом подготовили сразу пять вариантов размещения, и тот, который изначально предложила сама Светлана Владимировна, был на последнем месте: с нынешними дорогами туда сам реактор было доставить почти невозможно. Впрочем, и остальные варианты требовали дополнительных и очень немаленьких вложений в, как говорила товарищ Федорова, общую инфраструктуру региона – а брать эти расходы на себя Михаил Георгиевич категорически не хотел. И дело было даже не в деньгах, их-то из бюджета наверняка выделят – но вот с людьми, которые должны будут все это строить, в министерстве было крайне напряженно. Управление капитального строительства и так зашивалось на постройке второго блока Нововоронежской станции, а в энергетическом управлении отдел строительства только формировался и там с кадрами было совсем грустно. Так что в гости к Федоровой товарищ Первухин поехал с глубокими сомнениями относительно возможностей начала строительства в следующем году.

И сомнения эти были тем более обоснованными, что Светлана Владимировна официально находилась в декретном отпуске, но почему-то товарищ Патоличев даже временно исполняющего обязанности Первого зама не назначил, а все заместители Федоровой по всем серьезным вопросам перенаправляли визитеров к ней лично, как бы не замечая того, что человек вообще на работе не появляется. И вот как в такой обстановке решать серьезные вопросы, Михаил Георгиевич не представлял.

Но не представлял ровно до того момента, пока он не вошел в квартиру Светланы Владимировны и она не пригласила его к себе в кабинет. То есть в кабинет в квартире – однако сидя в этом кабинете было невозможно даже заподозрить, что кабинет этот находится не в огромном правительственном здании: там стоял средних размеров Т-образный стол, у «ножки» которого было шесть кресел «для посетителей», причем, как не смог не отметить товарищ Первухин, кресел довольно необычных и весьма удобных. А рядом с креслом самой Светланы Владимировны стояли сразу три вычислительных машины с большими экранами – и она, приглашающе махнув рукой и предлагая занять одно из кресел, заканчивала при этом разговор с кем-то по селектору:

– Нет, Ивченко уже один мотор сделал, «Дружбу» матом не кроют разве что дети грудные, да и то лишь потому, что разговаривать еще не умеют. За мотором отправляйтесь к Климову: он школу прекрасную после себя оставил. Или лучше к Микулину отправляйтесь: кланяйтесь ему в ножки, плачьте-рыдайте, но двигатель должен быть простым, дешевым и качественным. Вы же не боевой самолет проектируете, а сенокосилку, тут мотор должен такое выдерживать, что никакому танку не приснится в ночном кошмаре! И передайте Александру Александровичу, что это моя личная просьба… да, я договор подпишу через полчаса как вы с ним договоритесь. Что? Да хоть небоскреб, но при условии, что мотор будет готов к производству в феврале! Все, идите работайте… Здравствуйте, Михаил Георгиевич, мне сказали, что вы принесли варианты по размещению новых станций? Давайте их посмотрим… сколь тут, пять всего?

Обратно в министерство товарищ Первухин ехал в еще более глубоких раздумьях: Светлана Владимировна, быстро просмотрев предлагаемые варианты, сообщила, что до конца сентября Средмаш получил готовые постановления на начало строительства в следующем году сразу трех новых станций, а еще две нужно готовить уже на шестьдесят шестой год. И почему-то Михаила Георгиевича не оставляло впечатление, что в шестьдесят шестом Средмаш двумя новыми станциями уже не отделается…

Василий Степанович, получивший в распоряжение сразу четыре района Брянской области, за лето успел сделать очень многое. Прежде всего, уже более двух десятков колхозов (то есть почти все оставшиеся там после перевода колхозов в совхозы, случившегося в начале пятидесятых, еще при Сталине) он тоже смог «перевести» – но главным своим достижением он считал не то, что в селах поменяли вывески, а то, что в этих селах начались серьезные преобразования. Прежде всего, удалось (с существенной помощью Совмина, конечно) создать в области очень приличную базу для будущего массового строительства: только кирпичных заводов было запущено полтора десятка. Причем четыре завода выпускали кирпич силикатный (и для него все оборудование было изготовлено, причем сверх всяких планов, на Брянском машиностроительном). Ну а в качестве «оплаты за героический труд» в городе силами Строительного управления КПТ было выстроено четыре шестидесятиквартирных дома. И такая форма оплаты заводчанам так понравилась, что у Василия Степановича даже сомнений не осталось в том, что к весне на заводе и новую цементную печь изготовят.

Но больше всего его теперь заботило другое: в области геологи нашли очень интересное месторождение песка. Да не простого, а такого, в котором только фосфора было свыше шести процентов, а еще в нем имелось очень много циркона и рутила. Но и одного фосфора в месторождении можно было накопать свыше трехсот миллионов тонн – а это ведь может дать стране такой прирост сельхозпродукции! Вот только чтобы этот фосфор и металлы добыть, нужны были не только экскаваторы и грузовики, для перерабатывающего завода еще и электричества нужно чуть ли не больше, чем в области его сейчас вырабатывалось. И раньше у него даже никаких идей относительно того, где это электричество можно будет взять, не имелось – но когда он про открытие геологов рассказал Светлане Владимировне, идеи появились. Не у него, идеи возникли вроде бы в Госплане – однако реализовывать эти идеи предстояло в том числе и ему, инженеру Соболеву. Не потому что он был, в сущности, довольно неплохим инженером, а потому что товарищ Федорова сделала его уже хорошим руководителем района –даже нескольких районов. А теперь, судя по всему, ему нужно было и целой областью поруководить.

То есть в области имелось и свое руководство, но оно отвечало больше за «обычную жизнь местного населения», а ему предстояло руководить тем, что эту жизнь сделает более хорошей. Заметно более хорошей, по крайней мере в областном центре женского здоровья уже записалось в очередь на определенную операцию больше восьми тысяч женщин. Немало для одного центра, но для области все же не особо и много. Если не учитывать, что уже через год, а то и раньше, этим женщинам предстоит дать новое жилье, подобрать подходящую работу, а чуть позже – и детей обеспечить яслями, детскими садами, школами…

И основу такого обеспечения ему заложить все же удалось: уже выстроенные и только проектирующиеся заводы стройматериалов рабочими укомплектовать получится. А вот стройки хотя бы теми же каменщиками… Впрочем, был один вариант, причем однажды уже опробованный на практике. И Василий Степанович был уверен, что начальница этот вариант полностью одобрит и поддержит.

Страна уверенно катилась к полной победе коммунизма в интертрепации товарища Ленина: советская власть уже имелась и теперь оставалась электрификация всей страны. На московском заводе «Газоаппарат» начался выпуск суперкрутого абсорбционного холодильника «Север-2» с уже десятилитровой морозилкой (надеюсь, последнего такой конструкции), который мог холодить-морозить, потребляя из сети от двадцати пяти до ста ватт. В непрерывном, понятное дело, режиме. А на селе массовым спросом запользовались электрические духовки: все же ее воткнуть в розетку проще, чем печь растопить. И лично я в магазинах видела духовки двух производителей: горьковскую на шестьсот ватт и харьковскую на восемьсот. И почему-то народ рвался за изделиями харьковских умельцев. Вероятно, думая, что «восемьсот-то точно лучше шестисот»! Вот только у горьковчан не хватило ума свою духовку красить молотковой эмалью и снаружи, и изнутри, а харьковчане умищем пораскинули… и, похоже раскидали его вообще весь: я не знаю, сколько нужно было проявить фантазии, чтобы камеру духовки изнутри покрасить обычной масляной краской.

По поводу харьковской духовки даже состоялось специальное заседание Совмина: периодически в квартирах, где ее включали жадные до новинок граждане, случались пожары, и иногда эти граждане, вкусив свежей выпечки, отправлялись прямиком в отделения скорой помощи с тяжелыми отравлениями. И если бы я не решила все же подышать свежим воздухом и не приперлась на это заседание, то главному инженеру завода объявили бы выговор, причем даже строгий! Но я – приперлась, и товарища было решено «на время расследования дела отправить под арест», а статью ему вменили «за умышленное нанесение тяжелого вреда здоровью более чем двум пострадавшим». А мое предложение использовать статью «за умышленное убийство по предварительному сговору» руководство страны все же отвергло – впрочем, Лена мне потом сказала, что зато не одного его посадят, а там все руководство завода отправится в Магадан лес валить. Насчет руководства я даже не ожидала, но на заседании был и министр Минприбора, в чьем ведении находился завод, и как раз министр и возмущался громче всех. Я бы тоже на его месте возмущалась: о таком «товаре народного потребления», который завод уже больше шести лет выпускал, в министерство руководство завода даже не доложило. Просто потому, что духовки делались из «отходов основного производства», а от реализации ТНП половина выручки прямиком в кассу завода и поступала. И вот как эти сверхплановые денежки потратить… харьковчане просто решили, что с министерством они делиться выручкой не хотят. Тут, конечно, и по финансовой части открывались довольно интересные перспективы, но уже комитетские «бухгалтера в штатском» мне сказали, что они и этим вопросом займутся. Не потому, что в Харькове люди какие-то особо плохие попались, а потому что подобные случаи много где могли незаметненько так случиться, а чтобы эффективно чем угодно управлять, нужно точно знать и каким образом это управление может быть проигнорировано. Все же, как сказал один из них, «законы в Советской стране сделаны для честных людей», а лазейки в них для нечестных еще оставались слишком уж широкие…

Однако меня заинтересовал сам факт того, что эти, причем весьма убогие, духовки народ столь активно закупал – и я в Комитете поставила задачу разработать настоящие электроплиты. А к началу октября мне такую плиту изобретатели и принесли. Все, как я просила: четыре конфорки, одна на шестьсот ватт, две по киловатту и одна на полтора. С тиристорным управлением нагревом (все же должна быть от полупроводников и для дома польза!), и даже с таймером. Правда, пока сенсорное управление у них сделать не получилось: плиту-то энергетики делали и они просто взяли «все готовое». А Сережа, посмотрев на эту плиту, сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться:

– Свет, запускай плиту в серию на каком-нибудь заводе, все твои придумки ребята уже к следующей модели приспособят. Потому что сейчас такие плиты, по крайней мере в Москве, уже нужны сильно: домов-то высоких понаставили, и чтобы газ на верхнем этаже в плите горел, снизу такое давление в трубе делать приходится, что струя газа чайник с плиты сбросить может. То есть я с газовым мастером говорил, когда он нам плиту регулировал: по-хорошему конфорку нужно регулировать под давление в трубе, но если кто вдруг решит эту конфорку поменять… Ты же не просто так в домах мощную электропроводку ставишь?

– Уговорил. Но я о другом думаю: Василий Степанович сообщил, что на Брянщине мужик скотину заводить особо не хочет, ему кормить ее нечем.

– А там что, покосов свободных нет?

– Шумит тревожно брянский лес… покосов много, но мелких и далеко друг от друга. Да и косой в лесу особо не размахнешься.

– Так насчет далеко – у тебя в Ряжске специальная машина для крестьян делается. А с косой… я тут в журнале видел, немецком: небольшая косилка с моторчиком…

– А сено газонокосилкой не накосишь!

– А там не для газонов была, а для фермеров. Хочешь, завтра его с работы принесу? Я думаю, что глядя на картинку третьекурсник из МВТУ такую же спроектирует, если не лучше.

– Ты лучше ее этому третьекурснику сразу покажи, знаешь же где СНТО собирается, вот им и покажи. А когда они ее спроектируют, пусть мне позвонят, я подумаю, где и как их в производство запустить.

– Хм, так они тебе уже завтра и позвонят!

– Я не против, все равно дома сижу и ничего не делаю.

– Ты не делаешь? Да если бы в СССР хотя бы каждый десятый так же ничего не делал, как ты, то у нас давно бы уже коммунизм наступил!

– Не надо нам, Сереженька, коммунизма. А нужен нам социализм, такой, про который товарищ Сталин говорил. И вот когда мы его построим, то никто про коммунизм и думать уже не будет. Но тут есть одна проблема: очень многие все же хотят этот коммунизм построить. Но только для себя – а нам такие люди точно не нужны. И вот я и думаю: а куда бы их деть? Пока не придумала, но, надеюсь, скоро придумаю.…

Глава 4

Итоги моего разбирательства итогов уборочной страды меня настигли уже в начале октября. И заставили меня сильно задуматься, так что я даже не утерпела и пригласила в гости Николая Семеновича. Но он-то – человек сильно занятой, по первому зову, конечно, в гости не побежал, а я – пока его ждала – другими делами занималась. Причем не только кормлением Вовки и наблюдением за кормлением всех остальных, главным образом я занималась подсчетом денежек.

Вот если взять пятьдесят семь рубликов, то два процента от этой суммы составят уже несколько больше рубля, а если это умножить на тридцать тысяч, то будет уже побольше тридцати четырех тысяч. Заметная сумма, хотя и воображение не поражающая, однако в чьем-нибудь личном бюджете очень приятная. То есть если официально «изобрести» замену глифталевой эмали на дешевую охру при покраске одного комбайна, то за три положенных по закону года выплат авторских гонораров изобретателю уже набежит больше сотни тысяч. И я это успела подсчитать уже через полчаса после того, как министр химпрома, которому я возжелала устроить головомойку, с бумагами на руках показал мне, что так-то глифталевых красок у них завались – вот только ни Ростов, ни Таганрог эти краски в Химпроме уже почти три года вообще не заказывал, предпочитая приобретать ту самую «охру на сиккативе» у разных предприятий местпрома. А так как товарищ Тихомиров вообще-то с химией был неплохо знаком, я у него тут же и поинтересовалась:

– Сергей Михайлович, а если, допустим, такой охрой покрасить, скажем, трактор…

– Да что вы! Сейчас в качестве сиккатива в основном используется медный купорос, и любая сталь, окрашенная такой краской, начинает коррозировать в несколько раз быстрее. К тому же адгезия любых масляных красок к металлу невысока… нет… то есть, как я понимаю, в Ростове ее использовали вообще без грунтовки?! Честно говоря, пока вы вопрос свой не задали, я и внимания на это не обращал…

Ну да, какие дело министру Химпрома до того, какой краской пользуются на каком-то заводе: его дело – обеспечить ту, которую завод заказывает…

С Таганрогом ситуация оказалась еще проще: туда перешел из Ростова заместитель главного инженера и решил, что если здесь внедрить такое же «изобретение», то пользу для собственного кармана он почувствует сразу, поскольку такие «изобретения» локального применения оформлялись вообще через отделы БРИЗ заводов. Но так как в Таганроге комбайнов производилось меньше, чем в Ростове, то он решил «изобретение» еще и усугубить – чтобы экономия на одной машине побольше оказалась. И исключил их техпроцесса одну не очень дешевую операцию, а именно очистку поступающего на завод стального листа от ржавчины. Причем исключил, подведя под это «технологическую базу», поскольку охра прекрасно на слегка ржавое железо ложится, при этом адгезия даже увеличивается. И в принципе не наврал, просто «забыл упомянуть», что это верно при покраске поверхностей кистью красками, замешанными на олифах высших сортов…

Так что проблема с краской решилась практически мгновенно, и я удивилась лишь тому, что на нее без меня никто внимания не обращал. Или обращал, но не имел возможности министров при этом попинать? А делом в целом – несмотря на «малость финансового ущерба» – занялась Лена Суворина: у нее нужные специалисты имелись (чаще всего «прикомандированные» из профильных институтов), и она разослала «проверочные команды» по очень многим заводам самых разных министерств. Чтобы внимательно проверить те заводы, на которых особенно широко применялась «рационализация и изобретательство» с целью снижения цены выпускаемой продукции. Ведь руководство любых заводов за такое снижение тоже премии отхватывало нехилые и часто такое «внедряло», что продукцией и пользоваться становилось опасно…

Так что КГБ занялось исследованиями в части «резкого снижения себестоимости» очень много чего и довольно много где эта самая себестоимость быстро поднялась «до проектных показателей», что вызвало некоторое недовольство в Госплане – тот же комбайн СК-4 «подорожал» сразу на двести с лишним рублей. Но все же товарищ Струмилин себе работников набирал думающих, которые понимали, что если комбайн проработает вдвое дольше после такого «подорожания», то в целом экономия для страны получится грандиозная – и недовольство вылилось в то, что Комитету по передовым технологиям правительство подкинуло сразу кучу задач на тему «снова себестоимость снизить, но с улучшением качества». И некоторые из этих задач удалось решить очень быстро. Например, при окраске комбайна с ноября в Таганроге краски (уже глифталевой) стали тратить на сорок процентов меньше: я вдруг вспомнила, что «в мое время» использовалась окраска с использованием электростатического поля, и сорок процентов краски не теряется безвозвратно. Я инженерам КПТ только общую идею высказала – и они меньше чем за месяц готовую установку сделали. Одну, конкретно для Таганрога, для Ростова вторую (и последующие для кучи других заводов) теперь делал какой-то специализированный завод Минприбора. И товарищ Степанов уже подсчитал, что в следующем году предприятия Сельмаша только на краске сэкономят несколько миллионов – а мне все эти миллионы были очень нужны.

Потому что стоимость АЭС и с одним ВВЭР-500 (так решили назвать проектирующийся реактор) должна была сильно превысить миллиард – а я в планы следующего года уже три таких АЭС включила. То есть три новых АЭС, не считая строящегося второго реактора Нововоронежской станции: под Брянском, в Башкирии и в Подмосковье, неподалеку от Дубны. Относительно недалеко, километрах в тридцати, на берегу озера Песочного. И против этого места выступали почти все (кроме, понятное дело, тех, кто его выбрал): там и дорог нет, и грунты подозрительные. Но по поводу дорог я вообще не переживала: приспичит – так и времянку от Калинина на сорок километров прокинуть недолго, а грунты на самом деле там были замечательные. Это только сверху огромное Оршанское болото, да и то на другом берегу озера – но болоту-то многие тысячи лет уже, и оно нигде ни разу не протекло…

А электричества в Подмосковье сильно не хватало, и еще больше его не хватало везде к северу от Москвы – поэтому Николай Семенович поддержал мою идею первой ставить именно эту АЭС. Которую хотели назвать Калининской (по названию области), но я своим волевым решением назвала ее «Песочной АЭС». Ибо нефиг…

И тут же «сэкономленные в будущем» денежки направила на постройку столь нужной атомщиком железной дороги. Временной, потому что после постройки станции по ней возить точно нечего будет: электричество обычно иным способом потребителям доставляют. А временные дороги у нас в стране быстро строить умеет кто? И я пригласила в гости уже Николая Александровича. Товарищ Булганин официально был уже пенсионером, но связи с армией у него остались хорошие, в том числе и просто дружеские, так что в гости он ко мне приехал не один, а с генералом-сапером. И просидели у меня товарищи маршал Советского Союза и генерал-майор весь день, а генерал еще раз через неделю заехал (причем во второй раз – с готовым планом строительства дороги и со сметой на это строительство, которую я сразу и подписала), но это было все «текучкой», а Николай Семенович все выбраться ко мне не мог. Но я все равно о предстоящем разговоре с ним много думала, и даже, наверное, хорошо получилось, что он приехал лишь перед праздником:

– Привет, Светик, все цветешь? И все больше, как я вижу, расцветаешь: мне кажется или ты на самом деле уже килограмм десять сбросила?

– Пока в основном с морды лица сбросила, но, надеюсь, до весны похудею достаточно, чтобы на пляж выйти не стыдно было. Мне Лена в этом сильно помогает.

– Я слышал, что ты с ней и ее девушками настоящие бои устраиваете. И я это не одобряю: не должны женщины драться, их защищать мужчины имеются. Но это мое сугубое мнение, а теперь рассказывай, зачем я тебе так срочно понадобился, причем по теме, которую по селектору обсудить нельзя.

– Темы у меня все те же: как бы денежку лишнюю не потратить. А тут у меня время свободное выкроилось, и я подсчитала: ту же Песочную АЭС мы целиком на сэкономленные денежки выстроить сможем. Причем еще и останется… немного.

– Так… немного – это сколько?

– Ну, на постройку опреснительной АЭС в Шевченко хватит.

– Даже так? Тогда ты мне чайку налей, и… что там у тебя нынче к чаю? А за чаем мы все в деталях и обсудим.

– Рассказываю для начала в самых общих чертах: станция Песочная обойдется стране в миллиард с небольшим.

– Так уж и с небольшим!

– Но всяко меньше двух, так что не перебивайте. Если вы помните, сейчас киноактерам и режиссерам гонорары за каждый показ фильмов уже не платятся.

– Вспомнила бабка как девкой была! Уже сколько лет-то это безобразие прекращено!

– И вот тут я с вами полностью согласна: безобразие это. Но вот за каждое исполнение музыки и песни, подчеркиваю – за каждое, даже если исполняет оркестрик в сельском ресторанчике – композиторам и поэтам-песенникам гонорары выплачиваются. Причем выплачиваются, даже если они музыку и слова придумывали по заказу, для фильма, например, и им уже эту работу оплатили.

– Я понял, что ты придумала…

– Еще нет. Точнее, не все поняли, но первая часть предложений у меня именно такой будет: за произведения, которые были созданы по заказу государственных учреждений, кроме оплаты собственно выполненной работы больше никаких отчислений не проводить, а признать эти произведения всенародным достоянием.

– И много мы на этом сэкономим?

– По музыке и песням немного, чуть больше одного миллиарда рублей в год.

– Ого!

– Это еще не «ого», а так, затравка. Перехожу ко второй части нашего балета: я предлагаю этот же подход использовать для любых произведений искусства и культуры. То есть не только для песен, а для любых, скажем, текстов: написал писатель книжку, гонорар получил – и все, может быть свободен: ему государство работу оплатило и больше ничего ему не должно. И на этом страна сэкономит уже не один миллиард: я специально статистику собрала, и у нас каждый, точнее почти каждый писатель сначала на одну книжку авансов получает в среднем свыше десяти тысяч, затем потиражных часто десятки тысяч, а потом многие десятки тысяч он получает чуть ли не до конца жизни…

– Ну, это если книги его переиздаются.

– Вы сильно удивитесь, узнав, что чтобы книгу издать и тем более переиздать писатель разным редакторам и прочей окололитературной шушере взятки дает в размере многих тысяч рублей? Не все, но очень многие писатели так делают, у меня есть уже готовый списочек примерно рыл тысячи на полторы.

– Но если мы отменим гонорары, то они и писать перестанут…

– У нас в стране поголовная грамотность, много людей не только читать, но и писать умеют. И довольно многие из них весьма талантливы – но вот шансов свои книги издать у них и нет. А отвалят эти литературные дармоеды, шансы у них появятся и писателей в стране только больше станет. Потому что не будут издательства за взятки всякое дерьмо миллионными тиражами печатать… да, для этого нужно будет и потиражный гонорар сделать одноразовым и от размера тиража почти независящим. И ту же самую систему для драматургов тоже ввести нужно.

– Ну, допустим…

– Но главное, нельзя вообще ни копейки платить всяким националам за то, что их творения профессиональные переводчики на русский переводят. Переводчику за работу платить нужно, причем много – если переводчик хороший, а тому, кто что-то там написал на языке тумба-юмба, пусть платит тумбаюмбский отдел культуры.

– А это почему? – очень «подозрительным» голосов спросил товарищ Патоличев. – Ты хочешь у нас в стране национальную культуру загнобить?

– Нет. Но националы пишут в основном ерунду всякую, ее в произведения литературы как раз переводчики и превращают. А поощрять создание разного дерьма просто потому, что дерьмо это пропитано каким-то национальным духом… Дерьмо – оно дерьмо и есть, независимо от того, какой национальности был его творец. Но это я говорю всего лишь как далеко не лучший ценитель всякого прекрасного, а вот как первый Зампредсовмина к этому добавляю вот что: на гонорары «национальным творческим кадрам» мы сейчас тратим в год почти два миллиарда. То есть всего разным, извините на нецензурщину, творцам страна просто так, ни за что буквально, ежегодно выплачивает чуть больше пяти миллиардов рублей.

– Хм… никогда такими подсчетами не занимался…

– Вы просто не рожали и не кормили, у вас времени свободного не было такие вещи подсчитывать.

– Понял, наберу в аппарат побольше умных девиц, замуж недавно вышедших и лучше всего сразу уж в положении, – рассмеялся Николай Семенович. – У тебя всё на сегодня?

– Смеетесь? Я только начала, – улыбнулась уже я. – Так что берите еще тортика, устраивайтесь поудобнее…

– А ты что торт не берешь?

– У меня диета! Так что съедайте его быстрее, чтобы меня вид его не раздражал… так, на чем мы остановились? Ах, да…

– А вкусный у тебя торт, где купила?

– Нигде, это Ника такие делает.

– Рецепт дашь? Попрошу жену испечь.

– Его Ника не печет, кроме нижнего коржа: тут просто крем и желе с разными сиропами, и ягоды свежие.

– В ноябре свежие ягоды?

– Под Ряжском теплицы выстроили, там какие-то ягоды африканские, что ли, выращивают и клубнику ремонтантную. Ну и мне понемногу присылают… но мне, пока кормлю, даже их есть нельзя! Так я об чем: у нас в стране полсотни тысяч кандидатов и докторов всяких искусствоведческих наук, изучающих, в какой позе и где Лермонтов мцырей конрапупил или Пушкин с Анной Керн развлекался. И вот им страна в виде надбавок за звание ежегодно выплачивает более трехсот миллионов рублей. Я предлагаю всем искусствоведам эти надбавки снять нафиг, и выплаты эти оставить только настоящим ученым: врачам, учителям, инженерам и так далее. А еще было бы неплохо вообще всех этих лермонтоведов разогнать: пусть на стройки идут, реальную пользу Советской стране приносят, а знание того, сколько баб… о чем думал Пушкин, когда писал свою какую-то бессмертную строку, кроме вреда никакой пользы стране не приносит. Пусть эти искусствоведы хотя бы в библиотеки сельские библиотекарями работать отправятся!

– Вот послушаешь тебя – и сразу за культуру обидно становится. А в цифры вникнешь – и обидно становится уже за весь советский народ… У тебя эти цифры на бумажке уже выписаны?

– Вот, держите, проект постановления по авторским правам на музыку и песни, отдельное постановление по литературе и отдельное – по драматургии. И постановление насчет искусствоведов…

– Светик, а ты Нику не можешь попросить, чтобы они и для меня тортик такой сделала? Очень вкусный, только маленький… был. А постановления мы твои с Пантелеймоном Кондратьевичем еще обсудим – он точные цифры любит. Но принимать их не станем: все же праздник, зачем стольким людям под праздник-то настроение портить? Так что примем мы их под Новый год…

Вот чем мне нравилось руководство Николая Семеновича, так это тем, что у него «национальный вопрос» вообще не стоял. Ему было плевать на национальности, важно было лишь как человек работал. А товарищ Пономаренко, напротив, к вопросам национальностей относился весьма трепетно: малейшая попытка хоть как-то обеспечить любые привилегии для кого-то по признаку национальности по партийной линии каралась беспощадно. Ну а так как партия в СССР по сути дела контролировала весь «аппарат» вплоть до заместителей районных администраций и руководства всех госпредприятий с числом работников свыше десятка…

Так что «национальный вопрос» в стране не поднимался. Однако меня больше всего удивляло (и радовало) что он не поднимался и на международном уровне. СССР после смерти Сталина и гибели Берии как-то быстро прекратил (по крайней мере, на официальном уровне) «поддержку национально-освободительных движений» – то есть перестал обильно финансировать всяких дикарей, заявивших, что они «желают построить у себя социализм». Зато поддержка стран, действительно приступивших к строительству социализма, заметно усилилась – и пресловутое «международное положение» по сравнению с тем, что я помнила, поменялось очень заметно. И особенно заметно все поменялось в США.

По крайней мере, у Эйзенхауэра было поменьше поводов резко противостоять Советскому Союзу, он побольше денег на внутренние нужды страны потратил – и в шестидесятом выборы выиграл Никсон. У которого были свои взгляды по поводу «борьбы с коммунизмом» – и уже в шестьдесят третьем Вьетконг на юге Вьетнама победил, страна вновь объединилась и приступила к строительству все же социализма уже всерьез. Только вот денег на такое строительство у них было маловато, так что зарабатывать они их стали весьма своеобразно, отправляя своих граждан на заработки за границу. И в основном в Советский Союз.

А в СССР как раз рабочих сильно не хватало, причем больше всего не хватало рабочих низкоквалифицированных, на те же стройки – а вот деньги у страны были. И зарабатывали эти деньги и вьетнамцы, и корейцы, и китайцы, строя для советских людей в основном жилье и все те же «объекты соцкультбыта». И именно это позволяло мне относительно успешно «строить настоящий сталинский социализм», который, как мне в свое время дед неоднократно говорил, основывается на обеспечении людей всем необходимым.

Но он не забывал уточнять, что обеспечивать людей нужно именно необходимым, а все, что в перечень необходимого не входит, люди и сами купят. Вот только чтобы они могли все это купить, требуется наличие двух вещей: наличие ненужного товара и наличие у людей денег. Которые люди могут – если захотят – заработать. На предоставленной страной работе…

Юрий Михайлович (да, уже давненько Михайлович) на Брянщине развернулся вовсю. И это оказалось проделать несложно: руководство КПТ выделило ему просто невероятно большие средства. Правда, за эти средства следовало отвечать перед самой Светланой Владимировной, но он уж точно ответить мог: уже в текущем году под его руководством (и по его, что особенно важно, проектам) были полностью перестроены четыре села. Правда, осенью вьетнамские рабочие уехали обратно в свой Вьетнам: все же зимой они, скорее всего, просто вымерзли бы поголовно, но приехавшим им на смену строителям из Кореи и Китая на русские морозы было, похоже, вообще плевать. Тем более плевать, что дома-то строились все равно «в тепле»: все фундаменты в селах были еще до октября поставлены, затем их просто прикрыли, чтобы земля под ними не замерзла – а дома строились внутри шатров, под которые специальные печки с вентиляторами качали теплый воздух.

Еще быстрому строительству сильно способствовало то, что Василий Степанович успел запустить довольно много заводиков по выпуску стройматериалов, а в Карачеве даже стекольный завод заработал, на котором оконное стекло выпускалось – так что все, для строительства нужное, далеко и возить не приходилось. Почти все, ведь даже трубы канализационные делались «на месте», то есть на двух небольших «керамических» заводах. Конечно, для города такие трубы, возможно, были бы не очень хороши, но для двухэтажного строительства эта керамика была очень даже годной. И очень дешевой, как и производимая на тех же двух заводиках черепица. Вообще-то Юру идея крыть дома черепицей поначалу не вдохновила, ведь черепичная крыша получается довольно тяжелой сама по себе, а когда зимой еще и снега поднавалит… Однако в МАРХИ студентам арифметику тоже преподавали, так что некоторое переутяжеление крыш, причем на каменных домах с бетонными литыми перекрытиями, с лихвой окупалось. А если учесть, что качественная черепица может и сто лет простоять, то некоторое «несоответствие внешнего вида села древнерусским традициям» стоило просто проигнорировать: соломенная крыша требуемой хотя бы водоустойчивости с традициями гармонировала бы от силы пару месяцев.

А когда какие-то корейцы предложили эту черепицу вообще разноцветной делать, Юрий Михайлович разошелся уже вовсю: в индивидуальных домах, которые строились для конкретных семей, хозяевам предлагалось самым цвет крыши выбрать (правда, всего из трех вариантов), а вот здания общественные у него быстро превращались в какие-то «сказочные дворцы». И сам Юра даже себе не признавался в том, что дизайн его «дворцов» был навеян иллюстрациями Владимирского к «Волшебнику Изумрудного города»…

Сам Василий Степанович к «забавам» Юрки относится снисходительно, тем более что парень «за сметы» вообще не выходил. А вот «дополнительные удобства», которые он уже внедрил в новых поселках, колхозную жизнь сделали куда как более привлекательной и для подрастающего поколения. Ну да, централизованная канализация в деревне – это чудо, ранее не виданное – однако очень, как выяснилось, полезное. Если то, что в эту канализацию попадает, не сливать в ближайшую речку, а с пользой применить. Деревня-то в любом случае не город, тут народ много нагадить не сможет – так что на село, даже большое, и пары сменных прудов-отстойников хватит. А затем содержимое этих прудов, то есть то, что там «отстоится», можно и в метановый танк запихнуть. Метана, конечно, это много не даст – однако уже через месяц в этом танке если какие вредные микробы и были, то все сдохнут – и из танка очень хорошее удобрение можно сразу и на поля везти. Разве что на картофельные или свекловичные все же его возить не стоит, а вот на ржаные да овсяные очень даже неплохо получается. Но это все вообще дело десятое, а вот то, что в селе люди будут… уже начали жить даже лучше, чем в городе, было действительно важно. Как важно и то, что небольшие промышленные предприятия в этих селах тоже без рабочих рук не останутся.

Особенно МТС не останутся, на их базе как раз таких предприятий задумывалось очень много выстроить. Ведь народ-то там был рукастый, в отсутствие запчастей для тракторов мастера почти любую запчасть сами изготовить приноровились – а теперь планировалось, что они эти запчасти будут уже на потоке выпускать. Каждая МТС – свои, а нужными друг с другом меняться будут, но это и производительность труда поднимет, и зарплаты рабочим тоже. Вот только народ все же с некоторым неодобрением воспринял распоряжение товарища Федоровой о том, что с начала посевной и до окончания уборочной такое производство будет остановлено. Но народ не одобрял и того, что в это же время спиртное в сельмагах не продавалось – и что теперь, к каждому чиху прислушиваться? Тем более, что народ все это «не одобрял в целом», а вот конкретно очень даже поддерживал: когда в одном селе в сельмаг водку просто по ошибке завезли, там водителя чуть не избили за это. Правда, бить его собрались все же бабы, но тем не менее…

В целом год закончился «на мажорной ноте». То есть для меня на мажорной: я с огромным удовольствием слушала (точнее, читала) возмущенные вопли «культурной элиты страны», а Павел Анатольевич рассказал, что им (то есть его службе) пришлось в некоторый регионах перейти на усиленный режим. Настолько усиленный, что несколько сотен культурных элитариев Новый год встретили в местах временного содержания. Большей частью «за нетрудовые доходы», хотя и чисто уголовных статей немало граждан поймать успели. Точнее, не успели вовремя следы спрятать: ну не ожидал никто, что копать здесь будет даже не ОБХСС, а КГБ. А эти товарищи копают быстро и очень, очень тщательно, так что шансов даже на «условно-досрочное» ни у кого там не было. Мне об этом Лена рассказала, когда мы перед праздником в очередной раз разминались в спортзале. А еще она меня порадовала, сказав, что я уже могу спокойно на пляж выходить, вот только где бы мне пляж в январе найти? То есть я знала где – но туда мне точно не надо. Пока не надо…

Глава 5

Если подходить к вопросу строго формально, то в проводимом «эксперименте» изначально была заложена существенная несправедливость. На которую мне не преминул указать Пантелеймон Кондратьевич: все «пряники» доставались лишь колхозникам, согласившимся стать «совхозниками». Но даже в этом определенная часть справедливости все же присутствовала: в начале пятидесятых, еще при Сталине, в совхозы преобразовывались лишь колхозы убогие, а процветающие (по крайней мере те, что планы по сдаче продовольствия выполняли) так колхозами и остались. То есть сейчас в рамках «эксперимента» пряниками вознаграждались селяне, делом доказавшие, что работать они умеют и даже, возможно, любят. Это не было, конечно, характеристикой всех подвергнутых эксперименту колхозов, но все же большей частью колхозы были не самыми бедными и за последние десять лет они действительно смогли выделиться серьезными такими успехами. Поэтому укор со стороны товарища Пономаренко был все же в основном формальным, а к тому же он и сам знал, что в трех областях никто ранее созданным совхозам самостоятельно заняться «выпечкой пряников» не запрещал.

И в некоторых (правда, очень не во всех) руководство совхозов тоже всерьез занялись «улучшением условий быта и работы». Для чего в областях были организованы «центры по предоставлению рабочей силы» (а в Башкирии таких центров вообще три открыли), куда руководители совхозов могли обратиться, чтобы заполучить дополнительных строителей из братских стран. И условия «заполучения» были очень просты: совхоз был обязан предоставить набираемым рабочим относительно приличное жилье, нормальное питание на весь сезон строительства и на этом список «специальных условий» заканчивался. А общими условиями были обязательство оплаты стоимости стройматериалов и полной суммы начисленной строителям зарплаты «после сбора урожая». То есть платить можно было и до этого сбора, но после уборочной – то есть после того, как совхозу поступала основная часть годовой выручки – требовалось расплатиться полностью. Это ограничение должно было предотвратить «постройку рая на земле в рамках отдельного села за государственный счет», и за неисполнение данного условия руководство, о чем все совхозное начальство специально предупреждалось, отправлялось под суд по статье «хищение государственной собственности в особо крупных размерах». То есть должно было отправиться, однако прецедентов все же не случилось: считать совхозные бухгалтера все же умели.

И умели в том числе подсчитывать, во что обойдется новое жилищное строительство. Поэтому, хотя «затраты на импортную рабсилу» были меньше, чем на «отечественную», в основном они на стройки привлекали как раз последнюю: в «центре» рабочих можно было нанять на строительство довольно большое, а отечественных шабашников нетрудно было найти и на постройку одного-двух домов. Поэтому в селах, где располагались МТС, такое строительство жилья стало очень популярным – а работали на этих «шабашках» главным образом чеченцы: в самой Чечне особой работы не было и тамошние мужчины по всей стране на летний сезон разъезжались на такие небольшие стройки.

А с наличием МТС в селе это связывалось тем, что в течение ближайших трех лет все эти станции было запланировано преобразовать в минизаводики по производству запчастей, и для их работников жилье уже строилось за счет государственных фондов. А так как дед (точнее его «протеже» Юрка) в этих поселках решил сразу строить и канализацию, и водопровод нормальные, то построить дом рядом с таким поселком и подсоединиться к системам стало уже нетрудно и недорого. Настолько недорого, что уже началось строительство там и совсем уже частных домов, благо сельским жителям стройматериалы продавались по очень льготным ценам…

Я занималась теперь главным образом подсчетами «потребности в сельском населении», причем с учетом того, что изрядная часть этого населения все же занята будет совсем не в сельском хозяйстве: по моим расчетам выходило, что для обеспечения любой из тех областей продуктами было достаточно, чтобы крестьян в области было около десяти процентов, а пока там их насчитывалось даже больше шестидесяти процентов. То есть в селах столько народу проживало, и очень многие селяне всеми силами старались перебраться в города – просто потому, что благодаря куче тракторов и прочей технике им там особо делать было нечего. Не было «настоящей работы», а потому и денег не было – но если им дать работу с нормальной зарплатой, то такая тяга наверняка существенно сократится. А если им и жилье дать, городское по качеству превосходящее…

Мечты-мечты… То есть селяне об этом, конечно же, мечтали – вот только очень немногие хотя бы пальцем о палец ударили для «осуществления мечт». Так что, по большому счету, суть работы новых руководителей областей заключалась в том, чтобы заинтересовать население все же пальцами в нужные места ударять. Собственно, и «показательные совхозы» обустраивались для того, чтобы людям на практике показать, как можно (и нужно) жить в деревне, а затем – как такую жизнь люди для себя выстроить могут. Не знаю, может быть в силу «прежних родственных чувств» я больше всего просчитывала варианты для Брянщины – но наиболее заметных успехов первым достиг Александр Петрович. Я думаю, что тут большую (если не главную) роль сыграла его жена, Валентина Ильинична, которая ударными темпами начала «повышать уровень медобслуживания в республике». Довольно простым способом: буквально в каждом относительно крупном селе под ее руководством строились очень неплохие медпункты, в подавляющем большинстве которых менее чем за год появились как минимум штатные фельдшеры – просто потому, что рядом с таким медпунктом сразу же строился и дом для этого фельдшера (а впоследствии планировалось и дом для врача построить, со всеми удобствами, конечно), а медработнику, соглашающемуся в село на работу переехать, сразу же выдавался автомобиль. То есть фельдшеру сразу выдавали «Савраску» в пассажирском варианте, а пока еще немногим согласившимся на такой переезд врачам выдавалась «Волга» ГАЗ-22 (то есть «универсал»), причем обязательно с автоматической коробкой.

К тому же «медпункт» (по сути небольшая больничка, в которой даже две палаты для «стационара» имелось и операционная) обеспечивал работой уже минимум шестерых человек. Потому что «мало ли что может случиться» – в при медпункте имелась и своя небольшая «аварийная» электростанция с монтером-электриком, гараж для машины «Скорой помощи» с водителем, в пункте работала как минимум одна медсестра и одна уборщица (занимающая должность все же завхоза), на зиму (точнее, на все время с конца сентября по начало мая) дополнительно еще нанимался отдельный истопник. А по штатному расписанию, почти нигде еще не заполненному, в каждом медпункте, обслуживающем как минимум сотню семей, должен был еще появиться и постоянный администратор, которого Сережа, прочитав в этом самом расписании про должностные обязанности, назвал «специалистом трудной судьбы». Потому что в эти самые обязанности входило ведение медицинских карт в обычном и электронном виде, обслуживание КВ-станции телефонной связи (и связи компа администратора с районной больницей и областным информационным центром), обслуживание и ремонт всех устанавливаемых в медпунктах медицинских приборов – в общем, там нужны были специалисты очень разносторонние. И чтобы такие специалисты появились, Валентина Ильинична организовала в Уфе специальное училище, куда принимались почти исключительно демобилизовавшиеся из армии солдатики-радисты. То есть не только радисты, а все, кто с военной электроникой уже знаком был не понаслышке.

И меня удивило лишь то, что уже в первом наборе (в училище сразу набрали двести пятьдесят человек) заявления подало больше двух тысяч кандидатов, но я все еще не очень представляла себе, насколько в стране была острой пресловутая «жилищная проблема» – а так как выпускникам тоже дом обещался не хуже, чем фельдшерам, малое число желающих объяснялось лишь тем, что информация о наборе была опубликована лишь в самой Уфе и в Благовещенске.

И весной такие же училища должны были открыться в Брянске и Рязани (как минимум еще два), а Николай Семенович озадачил Госплан подсчетами на предмет потребности в подобных училищах уже для всей страны. Причем в училищах (точнее, все же в нормальных техникумах с трехлетней программой обучения), где обучать предполагалось не солдат-радистов, а простых выпускников десятилеток…

А в МИФИ на кафедре товарища Кузина началась разработка «экспертной системы», которая должна была помогать сельским фельдшерам в постановке верных диагнозов. Я подумала, что если он когда-то подобную систему разработал на древней машине «Минск-32», то на современной-то у него точно что-то приличное получиться должно. Просто потому, что в последних «настольных» машинах уже стояли диски емкостью по двести десять мегабайт, а в машину «напольную» таких можно было воткнуть уже до шестидесяти четырех штук, так что там было возможно довольно приличную «базу знаний» собрать. И для меня было открытием, что сам термин «база знаний» как раз Лев Тимофеевич и ввел в оборот, причем дал ему очень четкое определение. Хотя уверенности в том, что это было и в «прошлой реальности» у меня, конечно, не было.

А вот в чем у меня была абсолютная уверенность, так это в том, что первую в мире оптическую линию связи разработали в СССР, в Зеленограде – и я тамошним инженерам, занимающимся «оптикой», устроила настоящий «режим максимального благоприятствования»: средств, причем любых, я им выделяла (через КПТ) практически без ограничений. То есть на работу без ограничений, но и в плане «личного благополучия» им наобещала с три короба. В смысле, квартиры, машины, дачи – но только после того, как они покажут мне действующую линию, передающую сигнал минимум на двести километров со скоростью не менее сотни мегабит в секунду. И шансы всем обещанным обзавестись в не сильно далеком будущем у них были довольно высоки: в Звенигородском институте уже проложили «оптику» длиной в пару километров между разными корпусами, правда на обычных светодиодах и скорость передачи данных в линии немного превышала пару мегабит. Но я же знала разные электронные слова, и эти самые диоды с гетеропереходами в Ряжске и в Брянске уже миллионами выпускались. И теперь я инженерам в Ряжске сказала новое слово, даже два сразу: «полосковая геометрия» – и там все уже так круто завертелось!

То есть завертелось-то еще раньше, прошлой осенью, после произнесения мною слов «колотый лазер» – и эти слова в Ряжске для всех были очень даже понятны, ведь первый такой лазер Ник Холоньяк сделал еще в шестьдесят втором. А новые слова тех, кто увлекся полупроводниковыми лазерами, заставили еще шустрее думать, и мне пообещали, что рабочий полупроводниковый лазер, работающий в непрерывном режиме, да еще и серийный, с завода выйдет уже весной. Весна, понятное дело, понятие довольно растяжимое – но всяко его растянуть дальше следующего лета не получится.

Так что перспективы радовали – но во всей этой науке скрывалась одна серьезная неприятность: на нее требовалось уж очень много денег. Очень-очень много – а денежки я очень тщательно считала. Зарубежная карла – случайный однофамилец знаменитого русского книгоиздателя и его верные последыши уже отечественного разлива искренне верили, что экономика – это дела, которым должна заниматься экономка, то есть нанятая баба, ведущая домашнее хозяйство этих пустобрехов. И поэтому они с пафосом кричали о том, что при коммунизме «денег не будет». Однако люди, в экономике разбирающиеся куда как лучше Карлсона и его друга Энгельсона, задолго до этих клоунов доказали, что деньги – это вовсе не кругляшки из ценных металлов и даже не разноцветные бумажки, а всего лишь мера человеческого труда. Поэтому опровергать инстранных «теоретиков» никто даже не собирался, ведь всякому понятно, что «при коммунизме» денег действительно не будет, а так же не будет и таблицы умножения, и вообще ничего не будет. Просто потому что коммунизм – это утопия. То есть Утопия, в которой, как всем известно, у каждого человека будет минимум по три раба. Которые его накормят-напоят, оденут-обуют, ублажат… разнообразно, в зависимости от того, что возжелает узреть в коммунизме очередной мечтатель.

Но на практике коммунизм никогда не возникнет, а во всех других формациях человеческой цивилизации деньги всегда будут необходимым атрибутом. Потому что именно они позволяют человеческий труд измерить – и воздать каждому по делам его. А я как раз и занималась тем, что какую-то часть «общественного труда» направляла на решение задач, которые в дальнейшем этот труд должны сделать более производительным – то есть обеспечить людям благо при заметно меньшем уровне потения в процессе работы. И у меня кое-что получалось, правда по пути приходилось очень резко отсекать от процесса разделения результатов этого общественного труда тех, кто очень сильно желал отъесть больше, чем он наработал.

И первая итерация прошла довольно успешно: от общей кормушки удалось оттолкнуть довольно много граждан, в кормушку эту ничего не положивших, или даже положивших, но слишком мало для того, чтобы отползать от нее с набитым брюхом. Правда, в мелочах Верховный Совет мои предложения поменял, и теперь авторы произведений литературы могли получать гонорары от издания своих творений целых пять лет, а не только лишь при первом их издании – но в остальном мне постановления понравились. И прежде всего мне понравилось, что «авторские права» перестали наследоваться: со смертью писателя все его творчество превращалось в «общественное достояние». Так что теперь пухлый «наследник» Аркадия Гайдара не будет получать миллионы рублей «авторского вознаграждения» за произведения, написанные даже не его родственником, до конца существования Советского Союза и даже дольше…

А те произведения, которые создавались «на заказ», таковыми становились уже при передаче их в издательства. Тут я просто вспомнила одну историю «из прошлой жизни», про очень хорошую книгу историю. И про очень хорошего писателя, которого звали Владимир Богомолов. Который писал свою самую знаменитую книгу пять лет – и за это время получил от издательств в качестве авансов денег больше, чем за это же время заработал Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. То есть даже не будучи членом Союза писателей, в санаториях которого он бесплатно проживал два года из этих пяти, он заработал денег больше, чем доктор наук и знаменитый авиаконструктор. А после выхода этого романа он получил денег больше, чем Глеб Иванович смог заработать за всю свою долгую и очень напряженную жизнь. Об этом я случайно узнала, когда знакомые ко мне обратились помочь на памятник его жены денег дать: даже на это семья выдающегося советского конструктора денег «не заработала»…

Когда я писала проекты постановлений, я писателя даже мысленно не упрекала. Просто тогда была такая система, на мой взгляд очень несправедливая – и я постаралась в нее справедливости немного добавить. Ну, как смогла – но это не понравилось очень многим. Впрочем, понравилось это куда как большему количеству советских людей, так что я по этому поводу и не переживала. Для меня было главным то, что большинство людей с моим пониманием справедливости были согласны – и я изо всех сил пыталась людям показать, что справедливость выгодна для всех. Причем не только для простых советских граждан.

Для граждан иностранных тоже справедливость была выгодна: специальным указом (который вообще не я подписала, а товарищ Патоличев, правда, после долгого с ним спора, едва не перешедшего в рукоприкладство) было организовано во Внешторге отдельное управление, занимающееся «прямой торговлей с предприятиями стран социалистического лагеря». Потому что эти самые предприятия могли много чего советским предприятиям дать – и речь тут шла именно о поставках продукции для предприятий, ширпотребом Внешторг сам занимался. А в СССР для, допустим, обустройства огромного количества маленьких заводиков не хватало… в первую очередь не хватало все того же электричества. Да, скоро, через пару-тройку лет, заработают могучие АЭС… две штуки, и даже скорее через пять-шесть лет они заработают, а электричество требовалось уже сейчас. В одной Брянской области планировалось запустить в течение всего трех лет порядка пятисот малых заводов, которым, если не ужиматься, нужно было откуда-то взять минимум гигаватт электрической мощности. И если подразумевать, что все это будет запитываться с каких-то «энергетических гигантов», то там и ЛЭП разных требовалось понастроить… ну очень много.

Но в области имелись и «свои топливно-энергетические ресурсы», так что был вариант поставить рядом с новыми заводами и новые электростанции – небольшие, работающие на местном топливе – и вот такие электростанции могли социалистические иностранцы и изготовить. Венгры могли, немцы, и, если особо припрет, могли и чехи – но с последними я связываться по ряду причин не хотела. Да и с венграми работать у меня острого желания не было – а вот помочь братским немцам заработать на русский бензин – почему бы и нет?

В ГДР уже делались очень неплохие двухмегаваттные генераторы (почти двух, на самом деле мощностью в тысячу семьсот пятьдесят киловатт, но я точно знала, как их «дотянуть» до нужных мне параметров), правда их немцы делали под свои дизели – а я считала, что «дизельное электричество» получится излишне дорогим. Но в Брянске на Машзаводе без особого напряга могли изготавливать и небольшие паровые турбины требуемых параметров, а в Красном Холме, как я уточнила, нужные котлы могли поставлять по штуке в сутки, причем считая выходные и праздничные дни. Да, на производство опять нужны были деньги – точнее, «овеществленный труд», но для немцев такого «труда» в СССР было достаточно: им поставлялась сталь, нефть, бензин. То есть за те рубли, которые шли в уплату за покупаемые в Германии товары – а все расчеты в новом Управлении именно в рублях и велись. В простых рублях, но не в бумажных, а в безналичных, и для проведения этих расчетов в Москве, Ряжске, Брянске и в Благовещенске, а так же в Берлине, Лейпциге и Йене были организованы специальные расчетные центры, установлены компы, связанные друг с другом высокоскоростными кабельными линиями…

Программы для этих расчетных центров разрабатывались частью у Сережи в институте, а большей частью все же в Германии – и теперь муж должен был чуть ли не каждый месяц летать туда в командировки. А я его еще и «попутными задачами» нагружала, так что особой радости от этих командировок (в отличие от сопровождающих его сотрудников) он не испытывал. Но работа чаще всего именно так и работается: даже самое любимое дело на девяносто процентов состоит из вещей, которые делаются через силу и лишь благодаря тому, что человек понимает, что делать это все равно придется. Зато когда работа завершается успехом, это доставляет столько радости!

Сережа из очередной командировки в начале марта вернулся с радостью уж совсем немаленькой: ему немцы подарили обновленный «Трабант». Потому что он по моему поручению договорился с некоторыми немцами о налаживании кооперации с Ряжским и Красноуфимским заводами. Кооперация оказалась взаимовыгодной: немцы получали новенький четырехтактный двигатель, а два советских завода – все электрооборудование для своих машин (кроме аккумуляторов). В результате «Трабант» стал жрать почти вдвое меньше дефицитного в Германии бензина, и его даже в немалых количествах западные немцы стали покупать – вот Сереже и обломилось. Подарочек, откровенно говоря, был нам нафиг не нужен: мы даже свои «Волги» давно уже Сережиным сестрам подарили потому что сами пересели на «Камы». То есть Сережа пересел на «простую», а я вообще на «Каму-Яхонт»: размером с небольшой лимузин и с шестицилиндровым мотором на сто тридцать сил. А еще у меня была «положенная по должности» «Чайка», но она большей частью так и стояла в гараже Совмина: «Каму»-то под мои требования делали, и я на ней чувствовала себя вполне уверенно, а «Чайка» казалась мне все же слишком большой и неуклюжей. Что было неверно, но я очень давно уже привыкла к переднеприводным машинам – а теперь к такой привыкать нужно было уже третьей Сережиной сестре. Или даже пятой: еще две им достались после запуска в серию «Саврасок», на заводе почему-то «специально для меня» как раз две изготовили в варианте «салон», с обитыми сафьяном сидениями и с велюровой обивкой самого салона. То есть, на мой погляд, абсолютно непрактично, а вот в селах под Богородском и от них польза будет…

Впрочем, польза от «Саврасок» теперь много где возникнет: благодаря сотрудничеству с немцами завод очень быстро вышел на «максимальную производительность, дозволенную Председателем Госплана» в пятьдесят тысяч машин в год. И я убедилась, что товарищ Струмилин даже в этом оказался прав: в городе с населением в двадцать пять тысяч человек для увеличения объемов производства даже лишних грузчиков найти было уже невозможно, а уж про сборщиков на конвейер и говорить не приходилось. И это при том, что собственно в Ряжске только кузова делались, а все остальные комплектующие из других мест привозились!

Со Станиславом Густавовичем я про «Савраски» плотно поговорила, затем мы с ним вместе всякое посчитали, плюнули друг другу в морду и разошлись «каждый при своем единственно верном мнении». Я пошла думать, где бы еще один автосборочный завод для «Саврасок» построить, а он – какие еще модели легковых автомобилей могут быть востребованы в СССР.

Но уже к празднику восьмого марта ни ему, ни мне стало не до автомобилей…

Глава 6

Вовка заболел шестого марта, и уже вечером я с ним попала в больницу. А вышла с ним из больницы двадцать девятого. Вышла, больше похожая на зомби, чем на человека – и за прошедшее время я вдруг окончательно поняла, что семья – это самое дорогое, что я всех детей, мужа, остальных домочадцев очень люблю – и что они тоже меня любят. И делают все, чтобы у нас все было хорошо.

Домой-то я вернулась, но на бюллетене просидела еще два месяца, полностью выпав из «общественной жизни», а когда я в эту жизнь вернулась, то убедилась, что как начальник я специалист не просто хороший, а отличный. Потому что за время моего отсутствия на работе эта самая работа продолжалась как ни в чем не бывало, и все, что я когда-то намечала, было уже сделано. А еще много было сделано такого, о чем я даже и не мечтала – но специалисты сами придумали и сами это сделали!

Далеко от Москвы, на горно-обогатительном комбинате возле станции Известковая, в мае заработала установка по «правильному» обогащению железной руды. Я вроде когда-то, причем вскользь, заметила на каком-то совещании, что сейчас руду обогащают неправильно – и ребята сами постарались ситуацию исправить. Очень простую ситуацию: при существующих способах обогащения, например, при магнитной сепарации, в отвал уходит порода, содержащая менее двадцати процентов собственно железной руды, а конкретно на Известковой туда шла порода, содержащая железа около семнадцати процентов. Немного, но если учесть, что исходная руда этого железа содержит чуть больше тридцати пяти процентов, то получается, что в отвал уходит половина добытого – а это выглядит уже не так весело. Ну и «металлурги» Комитета решили повеселиться, придумав установку, которая из породы железо вытаскивает практически полностью.

Там применялась не самая простая химия, нужно было и очень много серной кислоты, и соляной, и прочие химикаты нужно было чуть ли не эшелонами доставлять – а в результате из тонны «отвала» страна получала дополнительно чуть больше полутора центнеров чистого железа. Очень чистого, из которого можно было сварить самую хорошую сталь – вот только обходилось это чистое железо раз в тридцать дороже, чем при старом методе обогащения. Да и электричества для его получения нужно было вообще немеряно – однако парни, устроив по этому поводу совещание в Госплане, пришли к простому выводу: дело это нужно всемерно развивать, а чтобы придуманная ими установка смогла переработать весь получаемый на ГОКе «отвал», нужно срочно строить две больших ГЭС на Бурее и две на Зее. И несколько ГЭС поменьше на других речках, а так же неподалеку построить еще и ТЭС мощностью под гигаватт. И такое неожиданное заключение им получилось пробить лишь потому, что эти полтора центнера железа с тонны отвала тоже можно было считать «отвалом», отходом производства, ведь после всего химического колдунства с такой рудой в сухом остатке у них выходило с тонны еще чуть больше трех килограммов титана, килограмм марганца, грамм по двести ванадия, вольфрама и кобальта, стронция восемьсот граммов, циркония и иттрия грамм по двести пятьдесят, рубидия за сто, грамм по тридцать скандия и галлия – в общем, столько всего очень интересного, что овчинка точно стоила выделки.

А чтобы овчинку выделывать, требовалось очень много чего построить – и на строительство тоже очень многое нужное с установки в виде отхода выходило: очень чистый кварцевый песок, причем самый мелкий, идеальный для изготовления высокопрочных бетонов, а так как в процесс переработки включался еще и буроугольных шлак с ТЭС, то одновременно и не самый плохой цемент производился. Должен был производиться – пока там работала установка опытная, перерабатывающая тонн двадцать «отвала» в сутки. Но постановление о начале строительства всех нужных ГЭС и ТЭС парни пробили как раз восьмого марта, когда мне вообще ни до чего не было, и Станислав Густавович теперь наизнанку выворачивался, пытаясь изыскать средства на новое грандиозное строительство. И ведь изыскивал!

Впрочем, одна ГЭС на Зее уже строилась, но жалких тысячу триста мегаватт мощности сильно не хватило бы, так что энергетики быстро подняли из архивов еще с десяток практически готовых проектов. Оказывается, только на Зее с притоками было уже спроектировано десять станций, а на Бурее (тоже с притоками) – четыре, и каждая их них где-нибудь в европейской части страны считалась бы большой – ну а там большинство шло за «средненькие», меньше полугигаватта. Но даже на совсем небольшую станцию в сотню мегаватт столько всего требовалось сделать! Одного лишь цемента: на Зее, например, все плотины было решено строить целиком бетонные. Все действительно «небольшие», метров по десять-двенадцать, но, что меня слегка даже повеселило, их вообще сборными собрались строить, из «стандартных блоков», которые будут по реке привозиться и на место ставиться. По идее, так должно было быстрее получиться, но вот кто о такого вообще додуматься смог… Впрочем, додумались же мои инженеры до серийного производства «малых ГЭС», а тут как раз «малые» – по дальневосточным меркам, конечно, станции и строить собрались…

Еще одно, немного связанное со строительством обновленного ГОКа и кучи электростанций, «изобретение» инженеров КПТ уже начало потихоньку внедряться на новеньком Останкинском молокозаводе: там молоко начали разливать по лавсановым бутылкам. А с Известковой это было связано лишь тем, что там на ТЭС предполагалось не уголь, тут же из-под земли выкопанный, сжигать, а получаемый из него полукокс. Потому что даже учитывая, что процентов десять этого полукокса тут же, в коксовых печах», и сжигаться будет, теплотворная способность топлива все равно вырастет: из угля в процессе испарится примерно треть (по весу) воды. Правда, так еще много чего «испарится», и для того, чтобы и от этих «испарений» была польза, на Ушумуне было решено еще и химкомбинат выстроить, практически «увеличенный дублер» Сталиногорского комбината, где чуть ли не треть отечественного лавсана (то есть полиэтилентерефталата) производилось. Но то раньше, а скоро на Ишумуне будет производиться половина. И очень много синтетических бензина и солярки: хотя «синтетика» и дороже нефтяного топлива, но возить его так далеко получается еще дороже. И вот, учитывая грядущий бурный рост производства, ребята с ПЭТ-тарой и подсуетились. Причем бутылки нехватку лавсана точно не создадут: эта посуда будет, как и стеклянная, «возвратной», пластик будет повторно использоваться, скорее всего, в текстильной промышленности. Большей частью будет наверняка.

У меня в «специальных районах» вообще сбор вторсырья был налажен хорошо: и на мозги населению капали чуть ли не по двадцать четыре часа в сутки, и всю необходимую инфраструктуру создали. Везде стояли отдельные контейнеры «для бумаги», «для стекла и металла», «для пластмассы» и, на что народ пришлось особенно серьезно настраивать, «для пищевых отходов». Вот что такое «ядовитые отходы», людям почему-то долго объяснять не пришлось, всякие батарейки, изделия со ртутью внутри и прочее народ честно складывал в нужные контейнеры, даже несмотря на то, что такие не на дворовых помойках ставились, а в магазинах. А вот то, что очистки и объедки лучше выкидывать в специально отведенные контейнеры, народ долго не понимал. И только после того, как по местному телевидению стали каждый лень крутить «рекламные ролики» о том, что пищевые отходы не скармливаются свиньям, в перемалываются и отправляются в метановые танки, народ «проникся». Хотя на самом деле в эти танки отходов отправлялось очень немного, в основном ими кормили червей на «червяковых фермах»: рост урожаев при добавлении в землю «продукции» червяков оказался настолько заметным, что этим аграрии занялись уже всерьез. И не только аграрии, инженеры тоже подключились – но пока на таких фермах основой был все еще ручной человеческий труд…

Все же я действительно стала «отличным руководителем»: как там, «а если начальник заболел, запил или помер, наконец, но никто этого не заметил и все по-прежнему работает, то он отличный начальник». Дед у себя в Брянской области очень неплохо потрудился, по «новой системе» уже больше половины сельских хозяйств в области работать начали. Да и в соседних областях тоже кое-кто приступил к переходу на «прогрессивную форму управления». А со смолянами он вообще договорился о том, что планируемая АЭС будет строиться не в Брянской, а в Смоленской области. Что было в принципе понятно: специалисты Средмаша там площадку для станции подобрали еще весной шестьдесят четвертого, и по их словам, она была чем-то сильно лучше той, которую сначала выбрали на Брянщине. И строящийся город там назвали для меня знакомо: Десногорск. Хотя с названиями городов сейчас все вообще было… несколько странно.

В самом конце пятидесятых (как мне Лена сказала, после предложения какой-то городок на Владимирщине, а, возможно, и сам Владимир назвать «Патоличевском») было принято совместное постановление ЦК и Президиума Верховного Совета – и «все населенные пункты, названные именами революционеров», переобозвали обратно по-старому. Кроме Ленинграда, Ульяновска и населенных пунктов, названных в честь товарища Сталина. А новые города с такими названиями и имена получили новые, причем таким названия точно придумывали в сильной спешке, как, например, Приозерному. А еще одновременно с этим высланным «по национальному признаку» гражданам из ссылки разрешили уехать куда сами пожелают – правда, далеко не всем. Поволжские немцы получили «свободу передвижений» без ограничений, крымским татарам разрешили переселяться куда угодно, но только не обратно в Крым. Но для всех «переселенных народов», высланных во время и после войны, действовали еще и персональные ограничения: оказывается, НКВД вплоть до начала шестидесятых не прекращало расследований того, что эти «народы» натворили, и составили обширные персональные списки граждан, «сотрудничавших с оккупантами» – и таким «сотрудникам» ссылка осталась пожизненной…

Результаты такой «объявленной свободы» меня немного удивили: немцы в подавляющем большинстве никуда «возвращаться» не стали, чеченцев обратно в горы вернулось около половины (о чем многие, мне кажется пожалели, иначе бы не разъезжали по стране, чтобы на стройках денег заработать), а большинство прочих народов стали потихоньку расползаться по Сибири и Дальнему Востоку: чтобы где-то жить, нужно было все же и работу найти, а и на «прежних местах», и вообще в Европейской части требовались лишь люди с какой-то профессиональной подготовкой. То есть на шабашки ездить было можно, но вот постоянную работу для них найти почти нигде не получалось – а за Уралом стало довольно много именно «постоянных строек», и там «всех брали». Тоже с определенными ограничениями, тут уж КГБ следил, чтобы не образовывалось «национальных анклавов», так что там развивался настоящий «интернационал» – и развивался он вместе с бурно растущей промышленностью.

Впрочем, промышленность везде бурно развивалась, и иногда довольно неожиданными методами: в июне все же заработал второй завод по производству «Саврасок». Товарищ Буров тоже ведь активно строил на базе МТС минизаводики, но он предпочел их ориентировать не на выпуск запчастей для тракторов (дед ему сказал, что Брянщина этим добром Башкирию тоже с запасом обеспечит), а комплектующие для «Саврасок»), а для того, чтобы из этих комплектующих получился готовый автомобиль, выстроил сборочный завод в Бирске. Пока относительно небольшой, то, что уже было построено, должно было в год порядка двадцати пяти тысяч машин собирать. Но так как это было меньше, чем рассчитанный Струмилиным «минимум» для безубыточного автозавода в тридцать тысяч машин в год, за лето там предполагалось выстроить и вторую очередь завода. За лето выстроить, потом за зиму укомплектовать его оборудованием, рабочих новых поднабрать – и вот уже весной следующего года…

А пока заводик выпускал машинки в единственном варианте: двухместные пикапы с деревянным кузовом для грузов – но как раз такие и пользовались наибольшим спросом. То есть у ряжских машин кузов был все же металлический, но деревянный-то не ржавеет! Мне Александр Петрович сказал, что изначально планировалось кузова вообще стеклопластиковые делать, и несколько таких даже заказали «на пробу» в Волоколамске – но вот покупатели от них отказывались, так что оставили деревянные. Которые, кстати, тоже не в Бирске делались, а на небольшом лесоперерабатывающем заводике, выстроенном аж в Добрянке – и оттуда кузова летом возили на специально приобретенном для автосборочного завода речном теплоходе по Каме и Белой, а зимой, как он выразился, «через задницу»: по железной дороге до Нефтекамска, а оттуда грузовиками. Для чего специально в Нижнем Новгороде заказали специальные прицепы к седельному тягачу на базе ГАЗ-51. Все же да, машинка у горьковчан… то есть уже у нижегородцев… то есть все же у горьковчан, когда ее ведь сделали, чуть ли не в войну? То есть машинка получилась просто великолепная. И теперь, кстати, «придворный завод» это великолепие «широко распространял»: там теперь делали потихоньку новые станки с ЧПУ специально для изготовления деталей двигателя для этого замечательного грузовика, и делали – после того, как на ГАЗе станки уже эти поставили – для завода, такие же грузовики выпускающие в Корее и для двух аналогичных заводов в Китае.

И из-за этого мне не удалось отвертеться от корейской награды: Ким Ирсен, приехавший по делам в Москву в июне, мне вручил-таки «Рорик Енг Енг» – так по-корейски называется орден Героя труда. Точнее, это был не орден в нашем понимании слова: как мне объяснил специальный корейский товарищ, это был всего лишь знак, что человеку присвоено звание Героя труда. И носить его следовало постоянно – но не чтобы выпендриться, а чтобы – этот пункт товарищ мне по моей просьбе несколько раз пояснил – окружающие меня люди могли гордиться тем, что видят этого самого Героя. Да, своеобразный у корейцев менталитет… или я, дура, плохо понимаю корейский русский. Зато сразу у двоих окружающих меня людей появился повод меня поподкалывать. То есть после того, как Вася у меня спросил «а где твой енг-енг», Сережка начал меня об этом каждое утро спрашивать. А затем и Лена стала строгим голосом интересоваться:

– Свет, а где енг-енг? Я к тебе погордиться пришла, а енг-енга нет, мне теперь что, весь день ненагордившейся ходить?

Но к Лене у меня претензий не было, и на нее я даже не обижалась: ведь пока я с Вовкой сидела, она все управление Комитетом и частично координацию работы министерств «девятки» взяла на себя. И пахала как пчелка, так что я думаю, именно благодаря ей меня с должности первого зампреда и не поперли. Потому что на таком уровне все хотя и понимают, что значит, когда дети болеют, но работу все равно нужно выполнять – а раз работа выполнялась, то меня вроде и гнать не за что. Я-то сама знаю, что не за что, я всю эту «саморегулирующуюся» систему управления и выстроила – но об этом-то только я одна и знаю. Или все же не одна я?

Это начало мне в голову приходить, когда Николай Семенович на очередном «совместном заседании правительства и партии» – то есть когда собрался он с Пантелеймоном Кондратьевичем и меня для кучи поговорить пригласил – решил «уточнить»:

– Светик, мне на самом деле интересно и нужно точно знать: сколько времени в твое отсутствие твое управление проработать сможет без сбоев? Точнее, сколько времени потребуется для того, чтобы без твоих личных указаний в системе начались разные нестыковки, срывы планов и тому подобное? Это не пустой вопрос, нам действительно это важно знать.

– Решили меня все же уволить? Мне это, конечно, не очень понравится, но для страны ничем особо плохим мое увольнение не окажется.

– Мы даже не думаем о вашем увольнении, – резко возразил Пантелеймон Кондратьевич. – Вы же на самом деле создали систему… саморегулирующуюся, в которой управление всем происходит почти автоматически. Но вы ведь все равно не сидите сложа руки, ее постоянно поправляете…

– Ничего я не поправляю, просто придумываю время от времени новые интересные задачки, а люди их просто решают. Или люди сами такие задачки для себя придумывают – и я всего лишь решаю, имеет ли смысл эти задачи сразу в работу пустить или по каким-то причинам стоит их отложить на время. Именно отложить: люди-то у меня собраны не самые глупые, они прекрасно понимают, что для страны нужно и ерунды всякой просто не предлагают. Но я всего лишь оцениваю такие задачи с той точки зрения, хватит ли у нас – я имею в виду Советский Союз – сил и ресурсов для решения очередной задачи, и этим я занимаюсь просто потому, что у меня по должности больше всего информации и наличных ресурсах. Поставьте вместо меня другого человека, дайте ему доступ к той же информации – и ничего не изменится. Почти ничего…

– Вот именно: почти, – тут же уточнил свою позицию товарищ Пономаренко. – Мы тут проверили, и даже если не считать достижения СССР в области полупроводников и вычислительной техники, то получается, что почти две трети именно новых разработок было проведено – да и сейчас ведется – по вашим личным указаниям. И о большей части этих новых технологий до вас люди вообще не догадывались!

– Догадывались, просто у тех, кто догадывался, возможности свои догадки как-то реализовать не было. А сейчас, кстати, эти возможности появились, в том числе и благодаря новым разработкам по вычислительной технике. Люди, специалисты получают доступ к информации и на основе этой информации что-то свое придумывают – и придумки свои – в виде хотя бы информации о них – могут легко передать другим людям. Сейчас, если я не путаю, прямой доступ к базе технических данных ВИТИНИ имеется чуть ли не во всех городах Европейской части страны… Так что я насчет увольнения…

– Еще раз, Светик, мы об увольнении не думаем. Но к нам недавно приезжал товарищ Ким и он очень просил помочь ему организовать подобную систему управления. И нам кажется, что в этом лучше тебя ему никто помочь не сможет. А это – командировка в Пхеньян, причем где-то на полгода…

– У меня ребенок годовалый, какая командировка?

– Мы этот вопрос с товарищем Кимом обсудили, он предложил предоставить… для тебя лично, апартаменты не хуже, чем твоя московская квартира, и готов принять кроме тебя и твоих пожилых помощниц, и всех твоих детей с необходимым числом нянек и мамок… А нам, Советскому Союзу очень важно как можно сильнее укрепить сотрудничество с северными корейцами, и мы очень надеемся на твою помощь.

– А кроме меня ему что, и помочь некому?

– Он очень просил, чтобы именно ты ему помогла.

– С чего бы это? Он меня и видел-то два раза в жизни.

– Да, но ему кто-то сказал… Светик, это не мы сказали, а кто – выяснить пока не смогли…

– И что же?

– Что товарищ Сталин тебя выбрал когда тебе было еще шестнадцать. А товарищ Сталин не ошибался…

– Сталин меня выбрал для помощи корейцам?!

– Нет, но ты сама все прекрасно понимаешь. В общем, нам очень важно знать: справится управление со всеми текущими задачами, если тебя тут полгода не будет? То есть ты вроде уже ответила…

– Что-то мне вся эта затея не нравится…

– Думаешь, нам нравится? То есть, думаешь, нам нравится все, чем мы тут вынуждены заниматься? Но мы – занимаемся, потому что это нужно Советскому Союзу! Ты тоже занимаешься, и часто совсем не тем, что хочется – это я знаю, но, Светик, сейчас нужно помочь товарищу Киму.

– Ну раз нужно… Мне потребуется… там будет телефон, по которому можно в Москву позвонить?

– Телефон тебе обеспечим.

– Еще мне потребуется самолет, чтобы разную информацию на дисках переправлять хотя бы в Новосибирск, где кабель скоростной уже проложен, или, лучше, в Томск.

– Выделим сто четырнадцатую машину.

– Нет, она очень шумная, а мне и восемнадцатого хватит. Компьютеры я сама захвачу, если что-то еще понадобится, потом пришлете… КПТ пришлет, об этом можете не беспокоиться. И когда мне вылетать?

– Предварительно мы договорились на осень, то есть где-то на конец сентября или позднее…

– То есть можно все же не второпях собираться, и на том спасибо. Да, я отдельно попрошу… я и сама имею право, но это будет… неправильно, так что лучше уж вы, Пантелеймон Кондратьевич: маме нужно предоставить отпуск на все это время, она с внуками посидит, а я детей туда не потащу все же. Дети – они… а советским врачам я верю. И последний вопрос: с кем из вас мне связь держать по вопросам… непредвиденным вопросам?

– Вообще-то это партийное поручение, – хмыкнул товарищ Пономаренко, – так что вопросы… непредвиденные – это ко мне.

– Партийное?!

– Светик, не кипятись, – вмешался Николай Семенович, – мы твою позицию знаем и даже понимаем… иногда… спьяну. Но и ты нас пойми: технологии перспективные, станки, машины, трактора – это по государственной линии проходит и людям это понятно. А вот смена… доработка системы управления – это вопрос все же идеологический. А идеологией у нас все же партия занимается.

– Занимаются конкретные люди, потому что партия – это не людь, а толпа, верящая в какую-то идею. И раз уж конкретный людь у нас как раз Пантелеймон Кондратьевич, то… я не буду кипятиться. Я пойду сейчас домой, остыну, и дня через два мы с вами – как два конкретных человека – внимательно и подробно обсудим, чего вы – и тут я имею в виду лишь вас двоих – хотите от товарища Кима получить. И что ему дать, конечно.

– Договорились, – спокойным голосом ответил Пантелеймон Кондратьевич, а Николай Семенович задал еще один вопрос:

– Светик, а твое управление эти полгода без товарища Сувориной-то продержится? Потому что, насколько я знаю, пока тебя не было, она на себя взяла руководство Комитетом.

– У нее тоже есть подготовленные замы, а причем тут она?

– Все знают… многие знают, что она работает твоим секретарем, и если она тебя будет сопровождать, это вопросов не вызовет. А о том, что она носит генеральские погоны, знают немногие. Ким – знает, и просил ее тоже откомандировать, чтобы она поделилась опытом… определенным. С ней вопрос уже согласован, но не скажется ли это отрицательно на работе?

– Понятно. Не скажется. Пойду тогда чемоданы собирать и переоденусь во все чистое… значит, Пантелеймон Кондратьевич, мы встречаемся в понедельник? Вам во сколько удобно?

Глава 7

Времени до сентября было много, так что я занялась «обычными» делами. То есть планированием новых работ, которых, к моему удивлению, набежало довольно много. То есть набежало много новых изобретений, которые нужно было где-то как-то внедрять для извлечения из этих изобретений ощутимой пользы, а для этого предстояло и много новых предприятий выстроить. И мне предстояло придумать, где эти предприятия размещать – а для этого прежде всего нужно было выяснить, где с электричеством для новых заводов и фабрик проблем не ожидается. Поэтому я сначала отправилась поговорить к товарищу Первухину, и от него узнала очень много нового и интересного.

Прежде всего, он меня порадовал тем, что в Волгодонске, где я и предлагала, в режиме ошпаренной кошки начал строиться завод, на котором будут делать атомные реакторы. Правда, там завод стали строить вовсе не потому, что я сказала, а потому, что место было «в транспортном отношении» самым оптимальным: реакторы почти куда угодно можно было и по воде доставить, да и все сырье и полуфабрикаты на него судами поставлять сильно дешевле – впрочем, железная дорога там тоже имелась и ее из виду не упустили, конечно. Официально строящееся предприятие назвали «Волгодонским заводом тяжелого машиностроения», а «режим» строительства, точнее мое к нему отношение объяснялось просто: еще даже технического проекта завода не было, а стройка уже началась. Правда, строился пока лишь жилищный комплекс – но вот его строили так, что уже следующей весной в крошечном пока городишке, в котором с трудом проживало около двадцати тысяч человек, смогли бы разместиться уже более пятидесяти тысяч. Причем – «со всеми удобствами», то есть строились не только дома, но и больницы, школы, детские сады. И даже про Дворец культуры не забыли – а если, как сказал Михаил Георгиевич, до осени и проект завода разработают, то уже через четыре года можно будет ожидать, что завод корпуса реакторов начнет выпускать. Причем завод планировалось построить мощностью от пяти до трех ректоров в год, в зависимости от типа этих реакторов. То есть ВВЭР-500 он должен был делать по пять штук в год, но уже началась разработка реакторов вдвое большей мощности…

А пока вся страна с огромным напряжением была в состоянии произвести хорошо если два реактора в год, а по факту – три реактора за два года, просто один готовый корпус (под ВВЭР-365, то есть годный и для ВВЭР-500 после некоторых доработок) в запасе имелся. И выбор места под одну из запланированных станций в Смоленской области объяснялся двумя причинами: там пруд-охладитель могли построить за три года, то есть как раз к тому времени, когда этот «корпус» на Гидропрессе до рабочего состояния доведут. А вторая причина мне показалась куда как более интересной: оказывается, было закончено техническое перевооружение Горьковского, то есть уже Нижегородского машзавода, и теперь там могли реакторы не только судовые делать: технически они могли «повторить» и корпус реактора В-2 (он же – ВВЭР-70). Но могли и не повторять: в КБ товарища Африкантова проработали вариант корпуса немного покрепче с более «напряженной» активной зоной (и с большим давлением воды) – и в результате «в той же размерности», что и на строящейся в ГДР станции можно было построить АЭС на сто двадцать пять мегаватт. И чисто теоретически появилась возможность на Брянской площадке (то есть возле поселка Выгоничи) АЭС с двумя такими реакторами построить вообще за три года! И всего-то за жалких семьсот миллионов рублей – вот только никто Средмашу на это денег давать не хочет.

Сообщив мне эту ценную информацию, Михаил Георгиевич так выразительно на меня посмотрел, что я едва от смеха удержалась: он не смотрел Дримворковского «Кота в сапогах», но я-то смотрела! И, чтобы не рассмеяться, сразу постаралась перейти к обсуждению «важных вопросов»:

– А почему деньги не выделяют? То есть что денег нет, я и так знаю, но если очень нужно будет, я где-нибудь немного найду… постараюсь найти.

– Там… дело в том, что там Десна течет по очень широкой пойме, и плотину для водохранилища поставить нельзя: очень много земель будет затоплено. Но водохранилище можно – и нужно – просто в этой пойме выкопать. У нас даже где-то были расчеты, что если его выкапывать с помощью земснарядов, то достаточное для такой станции можно выстроить буквально к следующей осени. Но в Средмаше своих земснарядов нет, а управление Речфлота даже слушать не хочет о передаче нам хотя бы одного…

– С речниками понятно, они постоянно фарватеры углубляют, им земснарядов и так не хватает. Но можно пойти по другому пути… так, вы мне проект станции принесите побыстрее. Только не внутренность, я в реакторах и генераторах с турбинами все равно ничего не понимаю, а наружность: проект пруда-охладителя, привязку его к местности, проектную документацию по сооружениям самой станции.

– Я не договорил. Комиссия Госплана считает, что уж лучше на этой площадке, но уже лет через пять, ставить станцию с двумя реакторами ВВЭР-1000. А для такой станции пруд придется раз в пять больше выкапывать, там работы уже лет на пять будет – я только земляные работы имею в виду.

– А сначала маленький пруд вырыть, а большой попозже можно будет?

– Да, конечно.

– А эти два маленьких реактора что, сильно тысячникам помешают?

– Нет, но они займут почти что сто гектаров площади.

– Страшная утрата, если забыть, что под пруд уйдет гектаров пятьсот или даже больше. Зайдем с другого конца: вы лично считаете, что станцию строить нужно?

– Лично я… я думаю, что такая станция нам сильно поможет в проведении ряда исследований, которые сделают будущие станции еще более мощными и надежными… нет, в надежности реакторов по проекту Игоря Ивановича я не сомневаюсь, но вы же сами все время говорите, что без практики… а тут люди получат практику просто на несколько лет раньше.

– То есть в любом случае пруд можно уже начинать копать?

– Так нечем! Там в пойму с экскаваторами даже толком не подлезешь, да и самосвалами столько грунта…

– Михаил Георгиевич, я вам что, копать предлагаю? Вы занимаетесь изготовлением реакторов – вот их и изготавливайте. Игорю Ивановичу сколько и чего нужно, чтобы два таких реактора изготовить… в обозримые сроки? Пусть он мне записку с перечнем всего необходимого и со сроками, конечно, предоставит… желательно до конца месяца… не успеет, тогда до середины июля. А все прочие вопросы я постараюсь как можно быстрее утрясти.

Откровенно говоря, мне эти «лишние» двести пятьдесят мегаватт нафиг не уперлись, тем более с учетом того, что «себестоимость строительства мегаватта» тут получалась процентов на сорок выше, чем на «пятисотнике». Но я вспомнила, как на одной встрече с Киндер-сюрпризом (не личной, там просто было отраслевое совещание по автоматике, куда и меня пригласили) кто-то из «старичков» с некоторой досадой сказал, что если бы немцы допустили нас до списываемого реактора в Райнсберге, то у нас технология отжига реактора (и продления его службы) появилась бы на несколько лет раньше и разработка ее обошлась бы в разы дешевле. Так что идея выстроить «реактор для отработки технологии его ремонта» лично для меня выглядела не очень-то и глупо – но пока я об этом никому рассказывать не собиралась: народ пока этого не поймет. А вот что народ поймет, мне Михаил Георгиевич тоже сообщил, хотя и мимоходом, сам не придавая этому особого значения: если все пойдет по плану (в смысле, по срокам все в график уложится), то к моменту пуска первого ВВЭР-500 у атомщиков будет проработавшая если не полную топливную сессию, то хотя бы один цикл топливная сборка с такими же твэлами, какие намечалось ставить на «большой» реактор. На год раньше будет, а год – это довольно много. Ведь жизнь-то сама по себе коротковата…

Конечно, я знала, что «в прошлой жизни» к этим «тонким» твэлам претензий не было, но сейчас-то все могло стать иначе и лишняя проверка точно не помешает. Кроме того, Советский Союз – он большой. И в нем много мест, куда тянуть ЛЭП от большой станции просто глупо, а на месте столько электричества будет тратить некуда, и там такой «стомегаваттник» будет очень кстати – а тут уже появится готовый «референтный блок», который просто можно будет растиражировать, так что я, под свою ответственность, просто поручила нижегородскому заводу приступить к изготовлению корпусов «маленьких» реакторов. И приготовилась к боданию с руководством по поводу «нецелевой траты» пока еще ста двадцати миллионов рублей – то есть стоимости только двух реакторов. Но оказалось, что даже «бодаться» не пришлось, поскольку тратить я затеяла денежки, в госбюджете не учтенные, то есть «сверхплановые».

Совершенно «сверхплановый» завод в Бирске продукции уже производил на полтораста миллионов, причем с рентабельностью под пятьдесят процентов. Чуть поменьше, но только из него получилось вытащить почти шестьдесят миллионов «сверхплановых» рублей. И в разы больше таких «сверхплановых» получилось извлечь из производимых в МТС металлических «товаров народного потребления», например разнообразных подставок и вешалок для посуды. Вещи вроде совсем уж копеечные, простенькая вешалка для сушки чашек, на которую чашки за ручки вешались, продавалась всего за восемь с полтиной – но в производстве-то она вообще в трояк обходилась!

По этому поводу, правда, мне уже пободаться пришлось с группой товарищей очень конкретно (и даже довольно бурно): ведь при социализме-то прибыли нет и быть не может, товары должны народу доставаться по себестоимости – а тут вообще форменное безобразие и попрание устоев получается! И, к моему некоторому удивлению, больше всего спорить пришлось с товарищем Струмилиным:

– Станислав Густавович, вы, надеюсь, в курсе, что заводы, создаваемые на базе МТС, официально входят в производственное управление КПТ?

– Что? Нет, а почему…

– Потому что все техническое перевооружение этих МТС велось за счет бюджета КПТ.

– Ну, теперь я это знаю, но причем тут ваши завышенные цены?

– Еще раз поясняю: цены не завышены, они полностью совпадают с себестоимостью производства этих железок на предприятиях КПТ.

– По вашим же расчетам вот эта вешалка для чашек стоит в производстве всего три рубля.

– Это только собственно заводская себестоимость, то есть сколько за эту вешалку рабочие на всех этапах производства, начиная с добычи руды и угля, получают денег в качестве зарплаты. Но в КПТ свои нормы накладных расходов, и вот заводские нормы уже повышают себестоимость до шести рублей: за поставленные станки все же нужно как-то и когда-то расплачиваться, ничего бесплатного у нас все же нет.

– Я понимаю даже шесть рублей…

– А на эту себестоимость накладываются уже расходы, и тоже накладные, самого Комитета: он же перспективными технологиями занимается и в рамках перспективы, причем перспективы уже зримой, добавляет к себестоимости расходы на развитие производства с учетом скорейшего внедрения новой техники.

– И какую же вы, извиняюсь, новую технику собираетесь внедрять на запущенных всего несколько месяцев назад заводах?

– Новую. И перспективную. В Брянской области конкретно на производствах в МТС ожидается переход на новый вид потребляемой энергии.

– Это какой? – Станислав Густавович совершенно искренне удивился.

– Все эти заводики вскоре будут переходить на атомное электричество. Очень, кстати, удобно: на самом заводе ничего менять не надо, просто снаружи провода к другой электростанции подключат – и сразу опа!

– Что «опа»?

– Тут вся сталь покрывается хромом в гальванических ваннах, которые очень много электричества потребляют. А «опа» в данном случае означает, что цена получаемой заводом электроэнергии сократится более чем в два раза и себестоимость изделий тоже упадет процентов на десять. Так что мне в принципе безразлично, включать эти накладные в цену вешалок или в цену водки, но народ вешалку по цене меньше десятки с удовольствием купит, а если мы поднимем цену водки с четырнадцати рублей до хотя бы двадцати…

– Светлана Владимировна, а почему вы сразу в Госплан и в Госкомцен ваше обоснование не передали? Тогда и предмета спора не было бы.

– Потому что бумаги через тот же Госкомцен проходят до полугода, а за это время КПТ произвел и уже продал больше полумиллиона только вот таких вешалок. Кстати, какого рожна там до сих пор не внедрили передовую систему документооборота на основе новой техники?

– Не ко мне вопрос, – уже улыбаясь, ответил товарищ Струмилин. – Госкомцен – орган у нас законодательный, подчиняется Верховному Совету, поэтому спрашивайте у Пантелеймона Кондратьевича. Сами спрашивайте, он вас-то точно не пошлет… куда-нибудь, и, скорее всего, даже ответит. Кстати, если вам нетрудно будет, вы и мне потом расскажите, что он вам ответит: мне для него скоро доклад составлять по внедрению этой вашей системы уже в Госплане, не хотелось бы в нем подставиться…

По поводу цен мне и с Николаем Семеновичем пришлось пообщаться, и началось общение с того, что он мне позвонил и вкрадчивым голосом поинтересовался:

– Светик, тут отдельные товарищи спрашивают: а не охренела ли ты в запале… то есть не охренели ли твои инженеры из КПТ, предлагая нашим деятелям телевизионных искусств репортажную камеру за семьсот двадцать тысяч рублей? Ты что, думаешь, что хоть кто-то будет готов столько платить?

– Но вы же сами лучше меня знаете: у телевизионных искусников язык находится впереди мозга. И они уже про такую камеру успели так широко раззвонить, что германские нетоварищи теперь интересуются, а нельзя ли и им таких камер закупить с десяток.

– Что, немцы всерьез хотят купить твои камеры за такие деньги?

– А вы сегодня вечером ко мне в гости зайдите – и ваше недоумение рассеется. Часиков в восемь как вам?

– Тогда уже в девять, это не поздно будет?

– Буду ждать. Я еще попрошу Нику торт ваш любимый приготовить.

– Что, настолько все страшно будет? Ладно, уговорила, заеду.

Николай Семенович поначалу просто с любопытством разглядывал камеру, которую я поставила перед ним на стол. По размеру она была такой же, как и переносная камера производства «Телефункен», разве что объектив бил поменьше, а сверху выступал микрофон заметно большего, чем у немцев, размера. Но внешние различия этим не ограничивались: камера была соединена кабелем с большой сумкой, в которой, как я пояснила Николаю Семеновичу, был «кассетный видеомагнитофон».

– Очень интересно, и немцы что, из-за вот этого магнитофончика готовы вдесятеро переплачивать за простую камеру?

– Ну, иногда автомобиль с магнитофоном близко к месту съемки подтащить не удается, так что и магнитофон тут точно не лишний – но КПТ его будет буржуям отдельно предлагать всего за двадцать тысяч долларов.

– То есть примерно сто тысяч рублей… думаешь, будут брать? Это же очень дорого.

– Я сказала «предлагать», а не «продавать». Продаваться он за такую цену конечно же не будет. А вот камера… смотрите, я ее уже к телевизору подключила и что мы там видим?

– Должен заметить, что ты выбрала не лучший объект для съемки, у меня физиономия не это… как его, не фотогеничная, вот.

– Да плевать на фотогеничность, я могу камеру и на себя навести. А вы ничего особенного в телевизоре не замечаете?

– Рожу свою замечаю, и что? Рожа как рожа…

– Симпатичная такая физиономия. Не зеленая, не красная, не синяя – нормального человеческого цвета.

– Ну да, а ты что хотела, чтобы у меня лицо позеленело, что ли?

– Нет. Просто для любой другой современной камеры для такого качества цветопередачи нужно в студию прожектора специальные ставить мощностью под несколько киловатт, а тут съемка идет при свете трехрожковой люстры.

– Пятирожковой… а ты и люстру поменяла? Не заметил…

– Да, поменяла, там теперь диодные лампы стоят. Но дела даже не в этом, смотрите на экран внимательно. Вот я люстру выключила – и что мы видим?

– Намекаешь, что я похож на толстого негра с консервной этикетки, причем в метель?

– Метель – это помехи из-за того, что усилитель зашкалило, это мы убрать в принципе можем. Но получается, что даже при освещении с экрана телевизора все еще цвета кое-как разобрать можно. А теперь я камеру переводу на себя: меня-то телевизор не освещает. Что видите?

– Ну ты и страшна… в гневе. Это что было?

– Это специальная камера, не для буржуев: на объективе линзы без инфракрасного фильтра и камера на тепло реагирует. Я же живая, теплая… а нос холоднее щек и лба, вот кошмары вам она и показывает. А буржуям вот что будет, – я нажала кнопочку на пульте ДУ, на камере зажегся небольшой фонарик. – Видите, я снова вся из себя красивая и вполне цветная. Камера-то репортажная, ей можно где угодно что угодно снимать без дополнительного освещения. И вот за это немцы и готовы платить. А насчет цены огромной… завод, на котором матрицы для этой камеры изготавливаются, нам уже обошелся слегка за два миллиарда.

– Светик, да ты точно охренела! Мы же за всю жизнь эти камеры не окупим! Буржуи столько их просто не купят! За сто лет не купят!

– Ну, во-первых, завод не только камеры эти делать будет. А конкретно эти камеры инженеры КПТ разработали в рамках программы «Легенда», в нее с высоты в триста-четыреста километров ночью на дороге будет видно тепло от работающего мотора автомобиля. А для наземного применения сейчас парни собирают ночной прицел оптический для винтовок, в него вражеского солдата будет видно километра за два.

– За семьсот тысяч прицел к винтовке?

– Сейчас, пока технология отлаживается, матрица нам обходится тысячи в полторы, а все прочее – это те самые накладные расходы. Я о цене для деятелей телевизионных искусств говорю.

– Да уж, умеешь ты удивлять.

– Не бейте, дяденька, это не я! А я тут списочек составила, думаю троим по ордену Ленина за матрицу дать нужно, двоим по «Трудовому Знамени» за камеру и прицел, еще десяткам полутора «Знак почета» точно лишним не будет.

– Сама бы и наградила, право-то имеешь.

– Закон нужно соблюдать, у нас награждает Верховный Совет, а я уже неделю к Пантелеймону Кондратьевичу попасть не могу.

– Давай твой список, я завтра у него постановления подпишу. Да, а буржуи технологию, получив камеру, не сопрут?

– Не думаю. По их расценкам такой завод обойдется не дешевле миллиарда долларов, а то и больше – а пока они на такие расходы идти не будут. Потому что они вообще поймут, как такие микросхемы делать, лет через пять, не раньше. А к тому времени мы доведем цену одной матрицы уже рублей до пятидесяти и им в принципе что-то конкурентоспособное сделать не получится. Паровозы нужно давить пока они еще чайники…

Камеры для «Легенды» – это было, конечно, здорово. Но куда здоровее была другая разработка КПТ, проведенная (причем успешно) для этой программы. Вот чем хорошо «социалистическое соревнование», так это тем, что оно на капиталистическую конкуренцию совсем не похоже. Так что инженеры КПТ плотно скооперировавшись с краснодарцами смогли разработать солнечную панель, снимающую по двести восемьдесят ватт мощности с квадратного метра и при этом деградирующую на пятьдесят процентов года за три. А в КБ у Челомея специальная группа конструкторов собрала из таких панелей батарею площадью в шестьдесят метров и весом в триста примерно килограммов.

Управляемому спутнику активной разведки (УС-А) для радара нужно было примерно шесть киловатт мощности, которую изначально собирались получать от бортового ядерного реактора. И тут КПТ вылез со своими «интересными предложениями»: уже спроектированный реактор весил больше тонны с четвертью и работал «до полного изнеможения» где-то полгода всего, даже меньше – а солнечная батарейка была впятеро меньше по весу и гарантированно обеспечивала нужную радарам мощность примерно четыре года. Правда, поначалу у военных было серьезное возражение: батареи большие, а спутник летит невысоко, сильно тормозиться будет. Но когда им показали прототип электрореактивного двигателя, работающего на цезии (совместная разработка КПТ и ФИАНа, причем КПТ тут разве что в качестве «хорошо оборудованной мастерской» выступал), все возражения снялись: у батареи был такой запас мощности, что спутник мог и еще ниже лететь не падая. А весь «избыток сэкономленного веса» был потрачен на здоровенный серебряно-цинковый аккумулятор, питающий радары в тени…

По программе «Легенда» было уже шесть спутников запущено – и они тоже были результатом «социалистического соревнования» в форме социалистической же кооперации. Запускались они ракетами Козлова, вся энергетическая часть изготавливалась у Челомея (скорее всего лишь потому, что у меня с ним проще обо всяких мелочах договариваться выходило), движки коррекции на «придворном заводике» делали – но делали их там сотрудники ФИАНа, а всю «рабочую часть» разрабатывали и изготавливали в КБ-1 под руководством Александра Андреевича Расплетина. Того самого, который придумал телевизионный стандарт в шестьсот двадцать пять строк.

И я долго думала, почему меня такая кооперация сильно смущает – но где-то в середине августа, на совещании у Челомея, посвященном разработке «третьей части» системы «Легенда», я сообразила: в этом проекте отсутствовало КБ имени Лавочкина. Совсем отсутствовало, и мне стало очень интересно, почему. Но выяснить это мне не удалось: стремительно наступала уборочная страда, за которой уже нависал сентябрь…

Я работала с рассвета и до заката, а потом еще немного, раздавая специалистам КПТ «ценные руководящие указания» в форме «а хорошо бы вот еще что придумать»: по последним отчетам в стране уже за семьдесят тысяч ребятишек появилось с помощью ЭКО и процесс набирал все большую популярность, так что я мучительно вспоминала, что бы еще такого полезного «из будущего» можно было бы сейчас воспроизвести для облегчения жизни нынешних не самых молодых матерей. Вспоминалось плохо, ведь в «прошлой жизни» у меня нужного опыта вообще не было – и это сильно раздражало. Из-за чего я все больше углублялась в работу, у меня все больше «не получалось» – и мне из-за этого становилось все хуже. Просто какой-то заколдованный круг я себе создала. Но когда Вася подошел ко мне перед сном, надев на манер плаща Викин кухонный фартук, и с мечом (пластмассовым, все же довольно мягким), я поняла, что что-то я делаю не так:

– Мама, тебя какие-то дяденьки обижают по селектору? Я слышал, что ты сильно на них ругалась… не ругайся, я тебя защитю! Я теперь всегда с тобой ходить буду и злых дядек мечом порублю!

– Защитник ты мой… Вась, а ты со мной в командировку на полгода съездить не хочешь?

Утром я у сестер Ястребовых поинтересовалась, кто из них готов со мной и Васей «отлучиться на полгодика из столицы». Те подумали, бросили монетку и чемоданы отправилась паковать Ника. Сережа мою инициативу воспринял без особого восторга, но все же согласился, что «такого взрослого парня надолго без матери оставлять было бы неправильно», хотя и без него Васе было бы не очень уютно. Но когда он спросил у сына, что ему хочется, вопрос был закрыт.

А Пантелеймон Кондратьевич, бегло просмотрев список вещей, которые я решила взять с собой, скрепя сердце согласился с тем, что ехать в Пхеньян мне нужно будет на поезде, и мне даже состав специальный под поездку выделили: был, оказывается, для подобных целей специальный эшелон. Бронированный, со своей электростанцией, с кучей дополнительных примочек (включая мощную радиостанцию) и с замаскированной системой ПВО с ракетами и пушками. Однако вагон ПВО все же было решено в состав поезда не включать, вместо него прицепили еще один «спальный вагон» – и первого сентября в час дня я, Вася и «сопровождающие ее лица» отправились с Ярославского вокзала в дальнюю дорогу. В длительную, но очень нужную стране командировку…