Олег - диктатор Рима? Том 2

Глава 29

«Теперь ты готов изменить судьбу России!» — голос звучит не снаружи, а прямо внутри черепа. Слова врезались в сознание, будто их выбивали молотом по раскалённому металлу. Что за чушь? Какая ещё Россия? Я только что был диктатором в Риме. Я держал в руках голову Бойорикса. Я смотрел в глаза сенаторам и заставлял их голосовать за мои законы.

А теперь сижу на продавленном диване в своей холостяцкой квартире, смотрю на телевизор с выключенным экраном и сжимаю в руке тёплую бутылку пива. Голова становится свинцовой. Усталость? Непонятно. Тяжесть нарастает. Она растекается от затылка к вискам, от висков к глазам. Мир вокруг начинает казаться каким-то… ненастоящим. Слишком плоским. Слишком простым.

Закрываю глаза и пытаюсь собраться с мыслями. Рим. Я был в Риме. Провёл там годы. Помню лица легионеров, их имена и рассказы о жизни. Помню, как пахнет пот в строю перед битвой. Помню, как кровь стекает по лезвию меча и капает на пыльную землю. Помню Юлиллу. Её капризное лицо, вечное недовольство и частый запах вина.

Но чем больше пытаюсь удержать эти воспоминания, тем быстрее они ускользают. Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Обычные руки. Без мозолей от меча. Без шрамов. Без въевшейся в кожу грязи походов.

Что происходит?

Я пытаюсь вспомнить лицо Гая Мария. Получается. Но вот детали его доспехов...Нет. Исчезли. Вспоминаю, как выглядит таблинум, в котором я проводил совещания. Там вроде было бы окно. Или нет? Стол был? Да, за ним и сидел. А как он выглядел?

Страх подкатывает волнами. Кажется, что я теряю память. Прямо сейчас. Прямо на глазах. Воспоминания о годах, проведённых в Риме, рассыпаются, как старая штукатурка. Сначала отваливаются мелкие кусочки — цвета стен, имена знакомых, форма сандалий. Затем начинают крошиться целые пласты. Я ещё помню, что был диктатором, но уже не помню, какие именно законы я принимал. Помню, что сражался с германцами, но картинки битв становятся размытыми, словно старые фотографии.

Хочу встать. Не получается. Тело упорно не слушается. Сижу на диване и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. А затем происходит то, от чего всё внутри буквально холодеет.

Моё тело поднимается само. Я чувствую, как ноги выпрямляются, спина выравнивается, а руки опускаются вдоль туловища. Всё это происходит словно без моего участия. Будто я просто пассажир в собственном теле, что с ужасом следит за тем, как его оболочка делает шаг в сторону кухни.

— Нет, — пытаюсь сказать я, но губы не двигаются.

Тело идёт. Уверенно. Спокойно. Я слышу звук собственных шагов по паркету. Слышу, как скрипит половица в коридоре. Вижу, как открывается дверца кухонного шкафчика над мойкой.

Рука тянется к газовому крану. Чувствую холод металла под пальцами. А затем слышу характерный шипящий звук. Газ пошёл. Резко запахло тухлыми яйцами.

— Зачем? — мысленно кричу я. — Что ты делаешь?

Ответа нет. Тело разворачивается и идёт обратно в комнату. Я сажусь на диван. Всё на своих местах. Бутылка пива всё так же стоит на полу, у ножки дивана. Телевизор смотрит на меня мёртвым чёрным глазом.

Шипение газа на кухне продолжается. Я в ловушке. Не могу пошевелиться и закричать. Я даже не могу закрыть глаза, чтобы не видеть эту чёртову комнату. Всё, что мне осталось, — это думать. И чувствовать, как память продолжает таять.

В голове мелькнули образы того, как я стоял на Форуме и толпа скандировала моё имя. Блеснуло воспоминание, как держал в руках окровавленный меч. Но вот и они начали бледнеть. Воспоминания уходят. Не вытесняются новыми, не перекрываются, а именно уходят. Исчезают. Словно их стирают ластиком с бумаги. Я пытаюсь уцепиться за них. Заставить себя вспомнить. Напрягаюсь изо всех сил, но это только ускоряет процесс. Голова раскалывается. В висках стучит. К горлу подступает тошнота.

А затем, в этом отчаянном сопротивлении, происходит нечто странное. Я вдруг понимаю, что смотрю не на свою квартиру. Нет, комната не изменилась. Я всё ещё вижу тот же диван, телевизор, те же обои. Но ощущение… Ощущение такое, будто всё это — декорации. Картонная ширма. Ненастоящая стена, за которой что-то есть. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении. Вопреки страху. Вопреки шипению газа, которое продолжает звучать с кухни. Закрываю глаза и пытаюсь смотреть не наружу, а внутрь себя. Мир качнулся. Когда снова открываю глаза, я понимаю, что лежу. Тело моё, но не в привычной позе. Руки вытянуты вдоль туловища. Ноги прямые. Голова слегка запрокинута назад. Двигаться не могу. А смотреть? Пытаюсь понять, где нахожусь. Это не квартира. Вокруг меня — нечто, похожее на капсулу. Стены гладкие, белого цвета, с лёгким голубоватым отливом. Потолок — примерно в полуметре над моим лицом. В нём встроены какие-то приборы, и маленькие огоньки мигают в такт дыханию.

Чувствую, что-то холодное и металлическое плотно прилегает к вискам и затылку. Паника возвращается, но теперь она другая. Не липкая и давящая, а холодная и ясная. Паника человека, который понимает, что с ним происходит нечто ненормальное.

Дышу медленно и глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Где я? Что это за место?

Воспоминания возвращаются. Не все, но самые важные. Помню, как меня зовут, помню свою квартиру. Помню работу в налоговой, а ещё...как меня схватили какие-то люди и засунули в багажник. Проклятье. Я ведь знаю, что со мной произошло. Чувство гнева буквально затапливает меня. Да как они посмели? Возомнили себя богами? Нет, не бывать такому. Твёрдая решимость возвращает контроль над мыслями. Надо всё исправить, но как?

До начала испытания

Белый приглушённый свет льётся отовсюду — из стен, потолка и даже с пола. В комнате нет ни одной тени, ни одного тёмного угла. Только стерильная чистота, от которой начинают болеть глаза, если смотреть слишком долго. В центре этого странного помещения возвышается капсула. Она напоминает гигантский белый саркофаг с прозрачной верхней крышкой. Через стекло видно тело. Парень. Среднего роста. Обычное, ничем не примечательное лицо. Слегка полноват в талии. Руки спокойно лежат вдоль туловища. От висков, шеи, запястий тянутся пучки разноцветных проводов.

Вокруг капсулы стоят трое мужчин в белых лабораторных халатах. У каждого на груди бейдж с именем и штрихкодом.

Джон медленно переводит взгляд с капсулы на пульт, потом на своих подчинённых. Его голос звучит сухо и деловито. Никаких эмоций. Только констатация факта.

— Итак, господа, до начала операции осталось пятьдесят минут. Всё готово? — спрашивает высокий, сухощавый мужчина. Военная выправка, седые виски, холодные серые глаза явно выдавали в нём главного.

Оливер поднимает голову от панели. Очки его снова сползают на нос. Он машинально поправляет их указательным пальцем.

— Да, сэр. Испытуемый подготовлен. Программа заложена. Всё строго по расчётам, — отвечает молодой мужчина лет тридцати. Он делает паузу, проверяя что-то на экране стоящей рядом огромной сенсорной панели. — На первом этапе отправляем сознание испытуемого в Древний Рим. Точка входа — тело Луция Корнелия Суллы. Временной промежуток — примерно за 40 лет до его первого консульства и последующей диктатуры. Испытуемый проживёт там значительный период. Привыкнет к эпохе, начнёт действовать и менять реальность в нужном нам направлении. Затем, перед тем как Сулла в оригинальной истории придёт к полноценной единоличной власти, вернём его обратно. Ровно в тот момент, когда корректировка временной линии будет наиболее эффективной.

Джон хмыкает и подходит ближе к капсуле. Он внимательно рассматривает человека за стеклом и не выдержав, вздыхает.

— Что с нашими целями? — спрашивает Джон не оборачиваясь. — Он справится? Субъект по своим характеристикам в отличие от реального Суллы, прямо скажем, слабоват.

— Материал действительно слабоват, сэр. Обычный русский неудачник, сэр — соглашается крупный, коренастый Фрэнк. — Парень без всяких способностей, амбиций и внутреннего стержня. Но даже найти такого удалось с трудом, хотя использовали все доступные технологии поиска.

- У него есть хоть какие-то вменяемые шансы?

— Мы постарались исправить изначальные изъяны, сэр. Шансы испытуемого увеличены до предела.

— Как увеличены? — удивился Джон.

Фрэнк откладывает планшет на край пульта и начинает загибать пальцы перечисляя.

— Внедрены алгоритмы боевых навыков рукопашного боя и владения холодным оружием. Причём добавлены на предельном для человеческого существа уровне. Субъект со временем будет не просто «уметь махать мечом», а начнёт двигаться как профессиональный боец с многолетним опытом. Рефлексы, мышечная память, интуитивное понимание дистанции — всё это загружено в его нейронную сеть. Кроме того, значительно усилены регенерация и сопротивление к ядам. Фактически убить его можно, только порубив на куски либо насильно влив в желудок литры яда.

- Сила без мозгов и характера? — с некоторым скепсисом уточнил Джон.

— Этот момент принят во внимание. Были усилены его аналитические способности. Он будет значительно быстрее обычных людей реагировать на изменяющуюся обстановку и находить нестандартные решения. Просчитывать последствия своих действий хотя бы на пару шагов вперёд, наш парень, должен. Надеемся, что он всё же не растеряется и не сойдёт с ума в первые часы внедрения. Дальше ему будет легче.

— Добавили модули быстрого усвоения информации, — вставляет Оливер, поправляя очки. — Способность к изучению языков субъекта на очень высоком уровне. У него будет хорошая память на лица, имена, события, а также ускоренная обработка визуальных и аудиальных данных. Если коротко — мы загрузили всё, что нужно для выживания в чужой эпохе среди чужих людей.

— И его психика сможет это нормально воспринять? Такой объём навыков и способностей? Вы не боитесь, что он просто сломается?

— Мы пошли на хитрость, сэр. Учли его личный профиль. Субъект много времени проводил за компьютерными играми и привык биться выдуманными героями.

- Всё ещё не улавливаю связи.

— В его голову будет внедрена мысль, что все новые навыки и способности из его любимой игры «Assassin's Creed Valhalla». Он просто подумает, что каким-то образом получил доступ к игровым способностям. Это снизит стресс и сделает переход менее травматичным.

Джон задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Логично. А что насчёт интеллектуальных навыков? Может, с ними переборщили? Аналитические способности — это опасно. Вдруг он начнёт додумываться до того, чего не нужно? Начнёт задавать вопросы? Поймёт, что с ним происходит?

Фрэнк тяжело вздыхает.

— Опасность присутствует, но это вынужденная мера, сэр. Аналитики просчитали все вероятности. Без усиления интеллекта испытуемый гарантированно не выживет. Он трусоват, весьма посредственен в плане принятия решений. Пришлось даже внедрить в его голову стремление к власти, — сильно опасаемся, что наш парень решит удрать из Рима и жить в захолустье каким-нибудь крестьянином. Так что у нас нет иного выхода.

- Меня также волнует вопрос возвращения его сознания. Допустим, он выполнит задачу или же, наоборот, будет упорно отклоняться от миссии? Как мы технически это осуществим?

- Здесь как раз таки несложно. Его слабая натура играет в нашу пользу. Он даст себя убить, — уверенно ответил Фрэнк.

- Чего? — недоумённо спросил Джон. — Вы же только что рассказывали о том, как сделали из парня супермена.

- Ему это не поможет. В мозг будет заложена идея необходимости собственной смерти после выполнения задачи. Так что он сам себя ослабит в нужный момент. Его слегка ранят, — истечёт кровью, отравят, — перестанет сопротивляться. Не поможет случай, — начнёт сам делать опасные глупости или просто впадёт в ужасную депрессию. Исход один. Психика вещь фундаментальная, как ни усиливай навыки или интеллект, — парень сломается. Исходя из наличных данных аналитики полагают, что главная опасность для нас — не сопротивление слабости, а наоборот потакание ей. Его трусость и пассивность станут серьёзным вызовом для нашей миссии. Олег будет всё время думать, как бы ему удрать в какую-нибудь нору и жить не высовываясь.

Джон хмыкает и снова смотрит на лицо парня в капсуле. Сейчас оно кажется ему ещё более жалким.

— Да уж. Не особо нам повезло с этим Олегом. Других кандидатов вообще не было?

Оливер отрывается от панели и качает головой.

— То, что мы нашли даже такого, — это невероятное чудо, сэр. Серьёзно. Чтобы у одного человека обнаружились гены одновременно Луция Корнелия Суллы и князя Олега Вещего… Это почти невозможно. Расстояние между Италией и Русью огромное. Временной промежуток между ними — около тысячи лет. Потомки обоих исторических деятелей практически не пересекались. Их генетические линии не выходили за пределы своих ареалов. Сулла — это Рим, Италия, Средиземноморье. Олег — это север, варяги, славянские племена. Шанс, что их гены встретятся в одном человеке через тысячи лет, — ничтожны.

Джон поднимает руку, останавливая его.

— Хорошо, я понял. Но может, всё-таки стоило искать потомков по отдельности? Для каждой миссии — свой оператор? Разве это не проще?

Оливер мотает головой.

— Не получается так, сэр. Мы пробовали. Устройство не работает с двумя разными людьми. Нужен именно один человек. Тот, кто соединит в себе ключевые точки истории. Единый оператор. Без этого корректировка временной линии просто невозможна.

— Это ограничение я до конца понять не могу, — говорит он с раздражением. — Почему один? Почему именно так?

Оливер пожимает плечами. В его голосе появляются нотки усталости. Они уже много раз обсуждали это.

— Механизм работы устройства нам в принципе непонятен, сэр. Вы знаете. Его создатели — явно не люди, а иная цивилизация. Возможно, даже неземная. Мы потратили десятилетия только на то, чтобы уяснить общий принцип работы машины и научиться ей пользоваться. Но тонкости… Нет. Это за пределами нашего понимания. Единственное, что выяснили точно, — суть устройства и то, чего с его помощью можно добиться. Изменить историю, скорректировать прошлое, спасти будущее — это невероятная возможность, сэр.

— А что вы сами думаете насчёт результата? Как вам идея?

Фрэнк берёт со стола свой планшет и проводит пальцем по экрану, открывая какой-то документ.

— Мы, конечно, не историки, сэр. Но с выводами аналитической группы в целом согласны. — В оригинальной истории Луций Корнелий Сулла стал диктатором Рима. Первым, кто захватил власть силой и начал массовый террор политических противников. Его проскрипции — списки людей, объявленных вне закона, — унесли жизни тысяч граждан. В основном богатых, влиятельных, образованных, иными словами, цвет древнеримского общества. Сулла резко ослабил республиканские институты и показал всем, что легионы могут идти с оружием на сам Рим. Его пример насильственного захвата власти вдохновил Цезаря, Октавиана, да и всех последующих диктаторов и императоров.

Оливер подхватывает, оторвавшись от панели управления.

— Но если Сулла введёт вместо рабства крепостной строй, а затем не станет полноценным диктатором и не будет проскрипций и террора, республиканский Рим проживёт дольше. Его институты окрепнут, а демократические традиции, заложенные греками и развитые римлянами, сохранятся в более чистом виде. Они окажут гораздо большее влияние на будущие поколения. На всю европейскую цивилизацию. В таком варианте истории демократиям Запада ничего не будет угрожать, даже гипотетически.

— Логично. А что с князем Олегом?

Фрэнк откладывает планшет и подходит к капсуле.

— Тут схема немного другая, сэр. Сначала мы сотрём память испытуемого о римском периоде. Он не будет помнить ни Рим, ни свои действия там. Затем перед погружением в эпоху Древней Руси, мы внедрим в его сознание конкретное убеждение. Чёткая мысль-программа будет говорить, что объединять земли славян ни в коем случае нельзя, иначе случится нечто ужасное.

— Зачем именно так? Почему просто не убить его раньше времени? — хмурится Джон.

— Потому что лишь конкретный шаг зафиксирует новую линию времени, сэр. Если князь Олег осознанно не объединит славянские племена вокруг Киева, не создаст единое государство, эта территория останется раздроблённой. Будут мелкие племена, постоянные междоусобицы и никакой централизованной власти. Не появится войско, способное противостоять серьёзной внешней угрозе, — взволнованно высказался Фрэнк.

— Совершенно верно. В таком варианте уже через пару поколений эти земли будут захвачены кочевыми племенами с востока: печенегами, половцами, а позже — монголами. Они пройдут насквозь, не встречая серьёзного сопротивления. А это, в свою очередь, изменит баланс сил во всей Евразии, — добавил Оливер. — Аналитики точно просчитали цепочку. Ослабление славянских земель и их захват кочевниками приведут к тому, что китайская цивилизация тоже падёт. Гораздо раньше, чем в оригинальной истории. Кочевые империи, получив ресурсы Восточной Европы, станут слишком сильными. Китай не выдержит такого давления, и его культура будет уничтожена.

Джон молчит несколько секунд, переваривая услышанное.

— Выглядит логично, — наконец говорит он, и его голос становится тише, в котором появляется что-то похожее на грусть. — Жаль только, что для нас это время тоже закончится. Возможно, мы даже не родимся в новой реальности.

В лаборатории повисает тяжёлая тишина. Только тихое гудение аппаратуры и мерный писк датчиков на пульте нарушают её.

Оливер первым прерывает молчание. Его голос дрожит.

— Я тоже переживаю, сэр. Честно. У меня семья. Жена. Двое детей. Я не хочу исчезать. Не хочу, чтобы их не стало, — первым нарушает молчание Оливер.

Он поднимает голову и смотрит прямо на Джона. В его глазах за стёклами очков видна решимость.

— Но другого выхода нет. Вы же видели расчёты. Эта машина… — он кивает в сторону капсулы. — Она убедительно показала, что ядерное самоуничтожение планеты неизбежно уже в ближайшее время. Противоречия между ядерными державами не решаемы. Конфликты будут только нарастать в связи с развитием искусственного интеллекта, и кто-то обязательно нажмёт кнопку первым. А потом — всё. Конец.

Джон медленно кивает. Он тоже видел эти расчёты. Десятки раз перепроверял. Консультировался с лучшими экспертами. Машина не ошибается.

— Жаль, — говорит Джон глухо. — Жаль, что Земля подошла к такому концу. А главное, из-за чего? Амбиции автократов неистребимы.

Он сжимает кулаки и его голос становится жёстче.

— Жаль, что этим режимам дали усилиться до такой степени и в двадцатом веке их не задавили в зародыше. Позволили разрастись, обрести ядерное оружие, создать Империи страха.

— Но раз на самом деле ничего уже не исправить, сэр, раз наш мир и так идёт к своему концу, то лучше всё-таки на самом деле подправить ход мировой истории. Изменить прошлое и создать новую реальность. Ту, в которой человечество выживет и пусть даже нас в ней не будет, — тихо добавляет Фрэнк.

Джон смотрит на лицо испытуемого. Этот русский неудачник даже не подозревает, какая невероятная миссия на него возложена.

— Вы правы, — наконец говорит Джон. — Начинаем. Сколько осталось?

Оливер бросает взгляд на таймер на пульте.

— Десять минут, сэр.

— Хорошо. Проверьте все системы ещё раз. Я не хочу, чтобы операция сорвалась из-за какой-нибудь мелочи.

Фрэнк и Оливер одновременно кивают и возвращаются к своим обязанностям. В лаборатории снова становится тихо. Только гудение приборов, писк датчиков и дыхание трёх человек, которые готовятся изменить историю...

Глава 30

Открываю глаза и вижу потолок. Он высокий, с тёмными резными балками, в форме виноградных лоз. Смотрю на эту резьбу и не могу оторвать взгляд. А ведь я знаю каждую завитушку. Да неужели? Рывком поднимаюсь. Точно, я у себя дома в Риме. Вот и моя огромная несуразная кровать с бронзовыми накладками в виде львиных голов. Значит, получилось. То-то я упорно цеплялся при погружении в сон за свои воспоминания о последнем дне перед отравлением. А ведь было совсем непросто. В голове до сих пор мелькают какие-то образы непонятных деревянных лачуг, холодного ветра над рекой, людей в меховых шапках. Но пронесло, судьба дала мне ещё один шанс. Шанс, который я не имею права упустить. В голове — тысячи мыслей. Что делать? Как поступить? Переживания по поводу странной машины времени, быстро вытесняются паникой от осознания того факта, что именно сегодня меня захотят отравить. Тело буквально вспомнило, как задыхалось и умирало. Непроизвольно начинаю дрожать. «Успокойся Олег, успокойся», — говорю себе мысленно. Надо дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Тревога отступает. Сознание проясняется. Как быть? Первая мысль — самая простая. Приказать схватить Юлиллу. Прямо сейчас. Обвинить в попытке отравления. Устроить допрос. Узнать, кто стоял за ней. Цезарь? Кто-то ещё? Вырвать признание любой ценой. Но я тут же отбрасываю эту мысль. Нет. Здесь ловушка. Если я схвачу собственную жену, это ударит прежде всего по мне самому. Моей репутации и положению в Сенате будет нанесён серьёзный удар. Все эти старые интриганы только и ждут, чтобы я совершил ошибку. Скажут: «Сулла сошёл с ума от власти. Бросил в темницу ни в чём не повинную матрону. Жену! Он хочет покарать своего непослушного тестя!»

Тогда что? Сделать вид, что ничего не знаю, а самому не пить отравленное вино? А потом? Ждать нового удара? Ждать, когда она подсыплет яд в следующий раз? Или когда её отец придумает что-то ещё более изощрённое? Это тоже не выход.

Встаю с кровати и начинаю ходить по комнате. Шаги гулко отдаются в тишине. Мысли продолжают свой бешеный бег. Может, развестись? Выгнать её из дома? Да при чём здесь вообще брак? Меня же хотят убить. Юлилла, её папаша, Гай Марий, куча сенаторов — все они заодно. Об этом надо думать.

Останавливаюсь у окна и смотрю на улицу. Там, внизу, просыпается Рим. Телеги с товарами, разносчики воды, спешащие куда-то рабы, праздные зеваки. Обычная жизнь. А здесь, наверху, решается моя судьба. И, возможно, не только моя. Внезапно я понимаю, что время на исходе. Надо действовать. Прямо сейчас. Нельзя больше ждать и откладывать неизбежное.

Подхожу к умывальнику и плескаю в лицо холодной водой. Вода стекает по шее, отрезвляет, приводит мысли в порядок. Смотрю на своё отражение в бронзовом зеркале — лицо бледное, но взгляд твёрдый. Я — Сулла Корнелий, диктатор Рима. Я прошёл через десятки битв, победил германцев, переиграл Сенат. Неужели не справлюсь с одной вздорной бабой и её престарелым папашей? Справлюсь. Обязательно справлюсь. Тщательно вытираю лицо, надеваю чистую тогу. Смутная идея, которая только что была туманной и неоформленной, вдруг становится чёткой и ясной.

Спускаюсь на первый этаж. В атриуме уже суета. Слуги снуют туда-сюда, накрывают на стол. В воздухе пахнет свежим хлебом, мёдом и разбавленным вином. Юлилла уже здесь. Она сидит на своём обычном месте, накинув на плечи лёгкую столу. Выглядит взволнованной.

— Доброе утро, муж мой, — говорит она с мягкой улыбкой. Голос звучит почти тепло. Почти. Я слишком хорошо знаю эту фальшь.

— Доброе утро, Юлилла, — отвечаю я, усаживаясь на своё ложе. Слуги приносят еду: яйца, сыр, оливки, свежий хлеб, фрукты. Всё как всегда. Но я почти не чувствую вкуса. Все мои мысли заняты тем, что должно произойти.

Мы начинаем трапезу. Едим молча. Я смотрю на Юлиллу и думаю: «Неужели у нас всё так плохо? Ведь была же любовь, как до такого дошло?»

— Ты сегодня бледен, — замечает она, отпивая глоток вина из своего кубка.

— Плохо спал, — отвечаю я. — Кошмары мучили.

— Какие кошмары?

— Будто меня хотят отравить.

Юлилла чуть не поперхнулась вином. Её глаза на секунду расширились, но затем снова приняли спокойное выражение.

— Какие глупости, муж мой. Кому нужно тебя травить? Ты — спаситель Рима. Тебя все любят.

— Да наверное, просто нервы. Слишком много работы в последнее время.

Я беру с тарелки кусок лепёшки и обмакиваю его в пахучий мёд.

— Юлилла, посмотри, — говорю я, указывая на одну из мозаик на стене. — Тебе не кажется этот рисунок изображающим наши отношения?

Она оборачивается, следуя за моим жестом. На лице появляется недоумение.

— Что? Нептун и Амфитрита? Не думаю. Амфитрита заслуживала лучшего, чем стать женой такого убогого божка.

Пока супруга смотрит на стену, быстро и незаметно меняю наши кубки местами. Сердце колотится как бешеное. Если сейчас обернётся… Но нет. Она снова поворачивается ко мне, пожимает плечами.

— Давай лучше выпьем вина. Оно сегодня особенно хорошее. Из новой партии, только вчера доставили из Кампании, - говорит Юлилла и окончательно обрубает мои сомнения.

Она поднимает свой кубок — тот, что раньше был моим. Я следом за ней. Мы пьём. Супруга довольно улыбается и начинает о чём-то говорить. От шока замираю и не слышу никаких слов. Проходит несколько мгновений. Внезапно она замолкает на полуслове. Её глаза становятся растерянными. Юлилла трёт лоб рукой.

— Мне что-то нехорошо, — говорит она неожиданно тихо. — Голова кружится.

— Может, воздух душный? — спрашиваю я, стараясь унять дрожь в голосе. — Принести воды?

Но Юлилла уже не слышит. Её лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса. Она начинает хватать ртом воздух и судорожно цепляется за край стола.

— Лекаря! Быстро за лекарем! — кричу я.

Юлилла хватается за горло. Её тело бьёт крупная дрожь. Изо рта начинает идти пена. Глаза супруги, полные боли, ужаса и непонимания, смотрят прямо на меня. Судороги становятся всё сильнее. Она падает с ложа на пол, извиваясь всем телом. Слуги в панике отступают, не зная, что делать. Кто-то кричит. Юлилла окончательно замирает.

Опускаюсь на колени рядом с ней. Пальцы дрожат, дышать тяжело.

Прибегает лекарь — пожилой грек с большой корзиной. Он бросается к телу, слушает дыхание. Затем поднимает на меня глаза и качает головой.

— Она мертва, господин. Думаю, это был яд.

В атриуме наступает гробовая тишина. Слуги замерли, боясь пошевелиться и привлечь к себе внимание.

— Кто наливал вино? Кто прикасался к кувшину?

Вперёд выступает Мирон, наш старший слуга.

— Госпожа сама разливала вино, господин, — говорит он, заикаясь. — После утренней проверки на яд никто, кроме неё, не трогал кувшин. Вот и Гай подтвердит.

Другой раб, которого он назвал Гаем, тот самый, что каждое утро пробует вино, делает шаг вперёд и кивает, не смея поднять глаз.

— Да, господин. Проверил кувшин при свидетелях, как обычно. Сделал глоток. Вино было хорошим. Никто больше к питью и еде не прикасался.

Я киваю, принимая это объяснение. Потом поворачиваюсь к начальнику своей стражи, который уже стоит рядом, готовый выполнять приказы.

— Сообщи властям. Немедленно. Нужно провести расследование. Также пошли человека к Гаю Юлию Цезарю. Он должен узнать о смерти дочери от меня лично, а не от уличных сплетников.

Но проходит всего несколько минут, и тот же начальник стражи возвращается ко мне со встревоженным видом.

— Господин, — докладывает он тихо, чтобы никто из посторонних не слышал, — там, у входа, Гай Юлий Цезарь. С ним ещё какие-то люди.

Я замираю. Вот, значит, как. Не просто люди. Его люди. Те самые, которые должны были «обнаружить» мой труп. Те, кто должен был изображать горе и сочувствие, а на самом деле — заметать следы и убирать ненужных свидетелей. Цезарь пришёл слишком рано для скорбящего отца. Он пришёл на готовенькое, уверенный в успехе своего плана.

Моё лицо не выражает никаких эмоций.

— Пусть зайдёт. Один. Без свиты. Скажи, что это семейное дело и посторонним здесь не место.

Я жду его в атриуме, стоя возле тела жены, которое слуги уже успели прикрыть плотной тканью. Когда Цезарь входит, вижу на его лице плохо скрываемое замешательство.

— Сулла? — говорит он, и его голос звучит почти естественно. — Я слышал, у тебя в доме какая-то суматоха. Пришёл узнать…

— Ты опоздал, Гай Юлий, — перебиваю я его. Мой голос тих и печален. — Твоя дочь мертва.

Отступаю в сторону и жестом показываю на тело, укрытое тканью. Цезарь застывает на месте. Его лицо бледнеет. Он смотрит на Юлиллу, потом на меня, затем снова на Юлиллу.

— Как? — только и может выдавить тесть. — Что случилось?

— Это непостижимо, Цезарь. Она сама налила отравленное вино. Сама же и выпила. Слуги клянутся, что проверяли кувшин. Но обещаю, докопаюсь до правды, даже если мне придётся перевернуть весь Рим верх ногами.

Цезарь молчит, смотрит на меня и с явной тревогой переваривает услышанное, но затем берёт себя в руки.

— Знаешь, — говорит тесть, — в последнее время Юлилла была в большой печали. На неё очень повлияла потеря ребёнка. Ты ведь и сам это замечал. Она много пила, плакала. Говорила что-то бессвязное. Возможно, это душевное расстройство?

— Душевное расстройство? — переспрашиваю. — Может быть. Она в последнее время была очень странной.

— Сулла, прошу тебя… — его голос становится тихим и просительным. — Давай замнём это дело. Не нужно расследования. Не нужно позора. Если поползут слухи, что дочь Гая Юлия Цезаря покончила с собой, это бросит тень на наш род. Ты ведь понимаешь?

— Понимаю, Цезарь.

— Пусть все думают, что это был несчастный случай или что-то ещё.

— Сделаю всё, что в моих силах. Скажем, что она внезапно занемогла и скончалась в одночасье. Я позабочусь о достойных похоронах.

Цезарь кивает, говорит несколько дежурных фраз о горе и утрате. Уходя, он даже не смотрит на тело своей дочери. Провожаю его взглядом. На душе глубокая, выматывающая усталость.

Когда шаги Цезаря стихают в атриуме, а входная дверь с глухим стуком закрывается за ним, я ещё несколько минут стою неподвижно. В доме тихо. Слуги попрятались по углам, боясь лишний раз попасться мне на глаза. Я продолжаю стоять и смотрю на тело, укрытое тканью. Из-под тёмного шелка выбивается прядь волос. Светлая. Юлилла красила их в модный золотистый цвет, тратя на это кучу денег. Помню, как она жаловалась, что краска слишком едкая, и жжёт кожу, но всё равно продолжала краситься. «Красота иногда требует бессмысленных жертв», — внезапно мелькает печальная мысль.

Когда все неотложные дела заканчиваются, разворачиваюсь и иду вверх по лестнице. Ноги сами несут меня к комнате Юлиллы. Здесь всё, как прежде. На туалетном столике разбросаны баночки с притираниями, шпильки, гребни из слоновой кости. На ложе небрежно брошена накидка, которую она носила вчера. Рядом стоит кувшин с вином и кубок. Один. Она часто пила здесь в одиночестве, особенно когда мы ссорились. А ссорились мы часто.

Среди баночек и флаконов неестественно выделяется небольшая шкатулка из кипарисового дерева. Открываю, - внутри не украшения, а маленький пузырек из тёмного стекла, заткнутый восковой пробкой. Беру его в руки и подношу к свету, льющемуся из окна. Внутри плещется маслянистая, желтоватая жидкость. Сжимаю пузырёк в кулаке. Чувствую, как стекло холодит ладонь. И в этот момент всё во мне переворачивается. Вся та сентиментальная дрянь, весь тот ком в горле, вся та жалость к себе и к ней — всё это исчезает в один миг.

А ведь ничего не кончено. Юлилла была лишь инструментом, оружием. Враги никуда не исчезли. Цезарь, Марий, Катулл… И вот здесь меня накрывает холодное осознание. Моим полномочиям диктатора осталось несколько дней. И никакого продления не будет. Ещё вчера я тешил себя надеждой, что Сенат, видя, как я спас Рим от гибели, проголосует за продление моего диктаторства.

Глупец. Какой же я глупец. Прямо возомнил себя непонятно кем, потерял всякую связь с реальностью, возгордился до предела. Я же великий диктатор и полководец, — носите меня на руках. Господи, вел себя словно ребёнок.

Никто ведь не будет продлевать мои полномочия. Совсем наоборот. Меня скинут при первой же возможности. Какие к дьяволу реформы? Эта аристократия меня теперь боится и хочет убрать. Ещё бы, какой-то молодой выскочка возомнил из себя невесть что. Слишком рьяно начал, чересчур много ног отдавил. Это вообще чудо, что меня раньше не попытались остановить. Они точно не успокоятся, пока я жив. Что делать? Что, чёрт возьми, делать?

Первая мысль, которая приходит в голову, — приказать именем диктатора схватить их всех. Прямо сейчас. Обезглавить оппозицию одним ударом. Навести порядок железной рукой. Но нужны серьёзные силы. Надо ввести войска в город. Хотя интересно, как я им это объясню: «Ребята, пойдёмте на Рим, потому что меня хотят сместить с должности?»

Останавливаюсь у окна и смотрю на улицу. Солнце уже высоко. Город живёт своей обычной жизнью. Им нет дела до моих проблем. Они даже не подозревают, что их диктатор, спаситель Рима, сидит сейчас в пустой комнате и не знает как ему быть. А тут ещё и похороны Юлиллы. Это тоже займёт несколько дней. Я ничего не успею.

Чувствую апатию и усталость. А если и правда всё бросить? Ну, потеряю должность. В конце концов, может быть, это к лучшему. Возможно если я перестану быть диктатором, они от меня отстанут. Зачем им убивать обычного сенатора? Пусть дерутся за власть между собой, а я отойду в сторону. Займусь хозяйством, чтением книг, прогулками. Буду жить тихо и спокойно.

А может, те психи из лаборатории были правы? Может, действительно зря всё это затеял? Поначалу осознание того факта, что я нужен лишь как винтик для переписывания прошлого, возмутило меня до глубины души. Ведь со мной даже не удосужились поговорить, как-то убедить. Нет, эти умники лишь запихнули меня в странную машину и сделали её частью. А мог ли я согласиться добровольно? Сомневаюсь, хрень какая-то. Точно не принял бы тот вариант, что предлагался. Тогда что бы принял? Понятия не имею, но явно, должно быть иначе. С какого такого перепуга западный мир вдруг стал образцом для подражания? Не согласен с их взглядом, но и своего понимания, как быть, у меня тоже нет.

Останавливаюсь у столика Юлиллы и снова беру в руки пузырёк с ядом. Какого дьявола на меня вообще всё это навалилось? Может, просто уехать куда-нибудь подальше от Рима. Купить себе поместье, завести кучу красивых рабынь-наложниц и забыть обо всей этой политике. Прожить остаток жизни в тишине и покое. Сдалась мне вся эта ерунда с ядерным апокалипсисом. Не мои проблемы.

Я представляю себе большой дом на берегу моря. Виноградник, оливковая роща, шум волн по утрам. Просто жизнь. Получится ли это осуществить? Хм, есть серьёзные сомнения, что враги поверят в моё желание уйти. А ещё вспоминаю лицо Цезаря, его глаза, когда он понял, что я жив, а дочь мертва. В этих глазах был не только шок. В них были ненависть и страх. Нет. Он не отстанет. Проклятье! Как справиться со всем этим бардаком?

Опускаюсь на пол прямо посреди комнаты и закрываю глаза. Голова раскалывается от мыслей. Я запутался, совершенно запутался. Взялся менять мир без всякого плана и стратегии. Сделал, а теперь жалею о своём решении, — снова узнаю себя старого. Кажется, эти умники из лаборатории в чём-то были правы насчёт меня.

Солнце за окном начинает клониться к закату. В комнате темнеет, а я всё сижу и не могу найти в себе силы, чтобы встать...

Глава 31

Похороны Юлиллы были непростым делом. Несмотря на все попытки выдать её смерть как результат болезненного удара, вызванного долгими переживаниями из-за выкидыша, в обществе сложилось совершенно иное мнение. Весь Рим твердил, что это было самоубийство, а подобные поступки, здесь, мягко говоря, не одобрялись. Продавить версию болезни удалось лишь при помощи Цезаря, Гая Мария и, как ни странно, огромного количества сенаторов, которые словно желали замять неудобную для них самих правду. Иными словами, выглядело всё даже не торжественным погребением, а неким странным парадом лицемерия. Но и я здесь постарался. Церемония была подготовлена по высшему разряду. Уверен, Юлилла бы одобрила. Траурная процессия, погребение, жертвоприношения и сегодняшний похоронный пир продолжались уже целую неделю. Особые ткани, увивающие колонны атриума, благовония из Аравии, лучшие плакальщицы, множество гостей в доме буквально кричали о великой значимости скончавшейся матроны.

Сенаторы продолжали подходить один за другим. Каждый считал своим долгом выразить скорбь, пожать руку, сказать несколько дежурных фраз.

— Прими мои соболезнования, Сулла Корнелий. Такая утрата для столь молодой женщины.

— Благодарю, Луций Валерий. Боги забирают лучших.

— Она была прекрасной матроной, истинным украшением твоего дома.

— Ты слишком добр, Марк Порций.

Отвечаю механически, не вдумываясь в слова. Взгляд скользит по лицам. Кто из них желал моей смерти? Кто знал о яде? Цецилий Метелл подходит с каменным выражением лица. Обмениваемся короткими фразами, холодными и пустыми, как зимний ветер с Альп. С некоторым удивлением читаю в его глазах слабо скрываемое разочарование. И он туда же? Плохи дела.

Гай Марий на похороны не явился. Прислал записку с извинениями — сослался на нездоровье. За истинной причиной далеко ходить не надо. Этот товарищ не умеет выдерживать длительного лицемерия. Стоять рядом со мной и делать вид, что скорбит для него сложно.

Семейство Цезарей присутствует в полном составе. Вот и тесть подходит ко мне, кладёт руку на плечо.

— Сулла, сын мой. Мы потеряли её. Мою девочку.

В его глазах блестят слёзы. Настоящие? Или умело вызванные? Что у него вообще в голове? Не могу понять. Снова чувствую себя дураком.

— Судьба жестока, Гай Юлий, — отвечаю я тихо. — Мы должны принять волю богов.

Он кивает, отходит в сторону, уступая место другим членам семьи. Его супруга Марция смотрит на меня с сочувствием. Вряд ли она в курсе дел своего мужа. Больше всего меня занимают сыновья Цезаря, Секст и Гай Юлий-младший. Я не видел их несколько лет — с тех пор, как они отправились в Нумидию вместе с Гаем Марием. Теперь вернулись, и я с трудом узнаю в этих двоих мужчинах тех юнцов, что когда-то сидели за обеденным столом в доме тестя. Секст изменился сильнее всего. Он возмужал, раздался в плечах. Держится прямо, уверенно, как человек, привыкший командовать. Я слышал, Секст неплохо проявил себя в Африке. Не блестяще, но достойно. Теперь, вернувшись в Рим, он явно намерен заняться политической карьерой всерьёз. Гай Юлий-младший — другое дело. Тот всегда был умнее брата, тоньше, хитрее и сейчас смотрит на меня с интересом, оценивающе. Но больше всего моё внимание привлекает та, что идёт рядом с Гаем Юлием-младшим — его жена Аврелия.

Аврелия появляется словно луч света в этом царстве скорби и благовоний. Высокая, стройная, невероятно красивая. Она всегда ласкова и добра ко мне. Когда Аврелия подходит, я на мгновение забываю, где нахожусь.

— Прими мои соболезнования, Сулла Корнелий, — говорит она тихо, и её голос звучит мягко, словно журчание ручья. — Я знаю, как тяжело терять близких.

— Благодарю, Аврелия, — отвечаю я. — Твои слова согревают меня в этот скорбный час.

Смотрю на Аврелию и думаю о том, как несправедлива судьба. Почему я женился на Юлилле, а не на такой, как она? Почему мой брак превратился в поле битвы, в вечную войну нервов, упрёков и скандалов? С Аврелией всё могло быть иначе.

— Юлилла часто говорила о тебе, — произносит Аврелия, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Правда?

— Она гордилась тобой. Говорила, что ты — великий человек, который спас Рим.

Я молчу. Не знаю, что ответить. Юлилла рассказывала обо мне с гордостью? Возможно, когда была трезва и в хорошем настроении. Ведь большую часть времени она обвиняла меня во всех своих бедах. Или, может быть, Аврелия просто хочет сказать что-то приятное, утешить вдовца? Я смотрю в её глаза и вижу там искренность. Она действительно верит в то, что говорит.

— Ты была добра к ней, — наконец выдавливаю я. — Благодарю тебя за это.

Она кивает и отходит, уступая место другим скорбящим. Я провожаю её взглядом. Гай Юлий-младший берёт её под руку. Чувствую укол зависти и сожаления.

Похоронный пир продолжается. Снова и снова пожимаю руки, выслушиваю соболезнования, киваю в ответ на слова утешения. Но в голове — другие мысли. Я вспоминаю наш брак с Юлиллой. Вспоминаю редкие моменты, когда она была нежной и ласковой. Когда мы только поженились, она действительно любила меня. Или мне так казалось? Теперь я уже не уверен.

— Сулла Корнелий, позвольте выразить соболезнования.

Поднимаю глаза, — Квинт Лутаций Катулл собственной персоной. Даже он пришёл, позабыв мой наглое вмешательство в его командование войсками. Лицемерие не знает никаких границ.

— Благодарю, Квинт Лутаций, — говорю я ровным голосом.

Патриций мнётся, не зная, что добавить. Мы оба помним, как он называл меня мятежником, а я его — некомпетентным глупцом, но сейчас не время для старых обид.

— Я хотел сказать, — начинает он неуверенно, — что ты хорошо справляешься с обязанностями диктатора. Рим тебе многим обязан.

— Ты слишком добр, — отвечаю я. — Мы все делаем то, что должны.

Он кивает и быстро отходит. Катулл всегда был слаб и легко поддавался чужому влиянию. Если заговор против меня существует, он наверняка на вторых ролях.

Вместе с уважаемыми гостями появляются и кредиторы. В Риме странные порядки. Заимодавцы могут и даже обязательно приходят на похороны должника. И главное, попробуй прогони, — не отмоешься от позора. Считай, предашь память близких.

Я знал, что Юлилла любила тратить деньги, и всегда давал ей приличные, даже по меркам состоятельных семей, средства. Она покупала платья, украшения, благовония, дорогое вино, безделушки и не считала денарии. Но как оказалось, даже я не представлял масштабов её расточительства.

Вот узнаю и этого гадкого Тита Клавдия. Маленький, лысоватый, с бегающими глазками проныра протягивает мне бумагу.

— Госпожа Юлилла взяла у меня сорок тысяч денариев шесть месяцев назад, — говорит он деловым тоном. — Вот расписка.

Вчитываюсь в записи. Вижу размашистую, небрежную подпись Юлиллы.

— Проценты?

— Пять процентов в месяц, как договаривались.

— Хорошо, — говорю, доставая стилус. — Долг будет выплачен.

Записываю сумму на вощёной дощечке. Когда речь идёт о таких цифрах, приходится вникать в дело лично. Секретарь здесь будет неуместен.

Торговец тканями Гней Кальпурний предъявляет счёт на пятьдесят тысяч — за шёлк из Коса, тончайшую шерсть из Тарента, пурпурные ткани из Финикии.

— Госпожа заказывала лучшие материи, — объясняет он, нервно теребя край тоги. — Мы доставляли их прямо в дом.

Сраные тряпки! Ладно, в Риме не было Вайлдберриз и Озона. И то не факт, что после всех подсчётов не заночую под мостом. Следом идут ювелиры, парфюмеры, виноторговцы. Слушаю, проверяю, записываю.

— Почему не прикажете им уйти? — шепчет мне на ухо Мирон. — Вы же диктатор и можете ничего не платить. Одно ваше слово — и их выкинут за пределы Рима.

— Нельзя, — отвечаю я так же тихо. — Если их прогоню, то завтра весь Рим будет говорить, что Сулла Корнелий не платит долгов. Это даже хуже, чем быть побеждённым в бою.

Продолжаю записывать. Сто тысяч денариев. Сто двадцать. Юлилла, Юлилла… Во что ты превратила наше состояние? Деньги утекали сквозь пальцы, словно вода в песок. Но сейчас не время для упрёков. Я должен расплатиться. Внезапно вспоминаю похороны отца, и меня охватывает странное чувство. Тогда всем этим занималась Секунда, моя мачеха. Она стояла у погребального ложа, записывала долги, проверяла расписки, договаривалась с кредиторами. Я тогда был настолько шокирован самими похоронами, что вникать в эти детали даже не пытался. А надо было! Мачеха тогда прямо торговалась и спорила, — зрелище было ещё то.

Новому кредитору удалось меня уже по-настоящему шокировать. Луций Серторий Бальб подал мне толстую пачку бумаг.

— Это ссуды, которые госпожа брала у разных лиц, — объясняет он. — Всего около четырёхсот тысяч денариев. Я скупил эти долги и теперь представляю интересы нескольких лиц.

- Четыреста тысяч? Быть не может. Возможно, здесь ошибка.

- Ошибки нет, Сулла Корнеллий. Ваша супруга брала взаймы прямо на скачках.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Сраная лудоманка! Мысленно пересчитываю свои наличные средства. Не хватает! Придётся продавать почти все земли, обрезать расходы. На политическую борьбу никаких денег уже нет.

— Выплачу всё, — говорю твёрдо. — Но не сразу. Мне нужно время.

— Разумеется, Сулла Корнелий, — отвечает Бальб с лёгким поклоном. — Мы готовы подождать. Ваше слово стоит дороже, чем любые гарантии.

Я киваю и делаю очередную запись. Четыреста тысяч. Итого уже больше полумиллиона. Юлилла, если бы ты знала, в какую яму нас загнала…

Ближе к вечеру по традиции, произносятся прощальные речи. Первым, нарушая правила, выступает Гай Юлий Цезарь. Хоть мы сейчас не Форуме, но даже так, это явное проявление неуважения. И ведь не выяснять же мне отношения прямо сейчас.

— Близкие, друзья! — начинает тесть. — Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь мою дочь, Юлиллу. Она была светом в нашей семье. Она была любимой женой, заботливой дочерью, достойной матроной. Боги забрали её слишком рано, и мы скорбим вместе с её мужем, родными, со всеми, кто знал и любил её...

Не верю ни единому слову. Поганый лицемер!

После него сразу выхожу вперёд, стараясь восстановить принятый порядок. Не хватает того, что следом за Цезарем могут начать произносить речи его сыновья и друзья — с этих интриганов станется.

— Юлилла была моей женой, — говорю я. — Мы прожили вместе не так много лет, но эти годы были полны и радостей, и печалей. Юлилла умела любить и умела страдать. Боги распорядились так, что ей выпало больше страданий, чем она могла вынести. И теперь она покоится с миром. Я обещаю, что память о ней останется в сердцах тех, кто её знал.

После меня выступают другие родственники, друзья, сенаторы. Секст говорит коротко, по-военному, чётко. Гай Юлий-младший произносит изящную речь, полную риторических фигур и отсылок к греческой литературе. Марция плачет и не может вымолвить ни слова.

Гай Юлий Цезарь подходит ко мне, когда я стою у входа в атриум, провожая гостей.

— Сулла, — говорит он тихо. — Хочу сказать, спасибо. Ты достойно провёл церемонию. Юлилла была бы довольна.

— Благодарю, Гай Юлий. Я сделал то, что должен был, — отвечаю я, и мы обнимаемся.

Цезарь внезапно вскрикивает.

- Прости, Цезарь. Это всё дурацкий стилус, — целый день записывал претензии кредиторов Юлиллы. Их оказалось гораздо больше, чем я предполагал.

— В этом была вся Юлилла, — произносит он задумчиво. — Очень избалована. Я её слишком любил и слишком много позволял. Это моя вина.

— Мы все виноваты, — отвечаю я. — Каждый по-своему.

Гости продолжают расходиться. Прощаюсь со всеми, благодарю за соболезнования, обещаю помнить их доброту.

— Береги себя, Сулла, — говорит Марция, целуя меня в щёку. — Ты теперь один. Это тяжело.

Аврелия подходит ко мне и на мгновение задерживает мою руку в своей. Её пальцы тёплые и нежные.

— Сулла, знай, что мы всегда будем рады видеть тебя у нас. Приходи в любое время. Боль утраты легче пережить, когда рядом близкие.

Я смотрю в её тёмные глаза и чувствую ком в горле. Какая она всё-таки… удивительная. Добрая, искренняя...

— Благодарю, Аврелия, — отвечаю я. — Твоя доброта — редкий дар.

Спустя час остаюсь один и закрываюсь у себя в комнате. Вечер опускается на Рим. Город затихает. Я стою у окна и смотрю на тёмное небо. Где-то там, за облаками, мерцают звёзды. Холодные, равнодушные, вечные. Им нет дела до наших страстей, наших интриг, наших смертей.

Громкий, настойчивый стук в дверь прерывает мой покой.

— Войдите.

— Господин, — выдыхает Мирон заикаясь. — Там… там…

— Что такое? Говори!

— Гай Юлий Цезарь… Ваш тесть… Он мёртв!

— Что случилось? — спрашиваю я с волнением.

— Никто не знает, господин. Его обнаружили мёртвым около часа назад. Он сидел в кресле и не дышал. На теле нет никаких ран. Лекари говорят, что ничего не понимают.

Отпускаю слугу жестом. Он кланяется и исчезает за дверью. Снова остаюсь один. Тишина. Только масляная лампа потрескивает на столе. В висках стучит, а сердце колотится.

Цезарь мёртв. Мой тесть. Отец Юлиллы. Человек, что стоял рядом со мной у погребального ложа своей дочери. Который произносил прощальную речь и обнимал меня. И которого я убил.

Я убил его.

Эта мысль пронзает меня, словно лезвие меча. Смотрю на свои руки. Они не дрожат. Я провожу пальцами по столу, ощущая прохладу дерева. Стилус всё ещё лежит передо мной. На нём больше нет яда, и он снова пригоден к письму. В этом есть какая-то страшная, жестокая логика. Яд вернулся к тем, кто его замыслил. Юлилла и Цезарь планировали мою смерть, а умерли сами. Я всего лишь поменял кубки. Я всего лишь смочил кончик стилуса в пузырьке с ядом.

Правильно ли поступил? Имел ли право убивать отца на похоронах его же дочери. Даже звучит как-то не очень и кажется выходящим за некую грань. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Перед глазами встаёт лицо Цезаря. А что мне было делать? Ждать? Дать ему нанести следующий удар? Ведь он не остановился бы. Нет. Я не мог ждать. На похоронах Цезарь был уязвим. Без охраны, без свиты. Окружённый людьми, но при этом один. Я осознавал этот момент и понимал: сейчас или никогда. Убить его на похоронах Юлиллы было проще всего.

Проще всего? Неужели я действительно стал убийцей? Неужели превратился в того, кем никогда не хотел быть? Я ведь никогда никому не желал зла. Мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое.

Какой же это дурдом! Я встаю и начинаю ходить по комнате. Внезапно взгляд останавливается на лежащих бумагах с записями долгов Юлиллы. Сотни тысяч денариев! Никакого покоя теперь мне точно не будет.

Ночь опускается на Рим. Сижу в кресле и смотрю на огонёк лампы. Он колеблется от сквозняка, но не гаснет. Маленький, упрямый огонёк. Я смотрю на него и думаю, что будет дальше.

Враги никуда не делись. Цезарь мёртв, но есть ещё Гай Марий и Цецилий Метелл. Есть сотни сенаторов, которые боятся меня и ненавидят. Много чего у меня есть и даже кое-чего нет — например, денег, которые бы помогли мне справиться с кучей проблем.

Беру чистую табличку и начинаю писать. План действий на ближайшие дни. Стилус скрипит по воску. Русские буквы ложатся оскорбительно ровными строчками на римскую дощечку. Пишу и чувствую, как усталость отступает. Работа всегда помогала мне справиться с тревогой. Когда занят делом, нет времени на сомнения. У меня имеется цель. Я должен спасти этот мир. И если ради этого мне придётся замарать руки — пусть. Цена будет уплачена.

Встаю и подхожу к окну. Небо на востоке начинает сереть. Скоро рассвет. Смотрю на просыпающийся Рим и думаю, что мне ещё предстоит сделать. И впервые за долгое время я не чувствую ни страха, ни сомнений. Рим просыпается. Рим живёт. И я буду жить вместе с ним.

Глава 32

Стою в курии, и воздух здесь спёртый, тяжёлый, будто сам зал давит на плечи. Сенаторы уже расселись по местам, перешёптываются, бросая на меня быстрые, осторожные взгляды.

Председатель собрания Гай Меммий поднимается со своего места, чтобы выставить на обсуждение так волнующую всех тему.

— Сенаторы, — начинает он зычным голосом, привыкшим перекрикивать шум толпы. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос о продлении диктаторских полномочий Суллы Корнелия. Срок его службы истекает. Закон требует от нас принять решение.

Первым берёт слово Квинт Цецилий Метелл. Патриций выходит в центр зала, поправляет складки тоги, откашливается.

— Уважаемые сенаторы, — произносит он размеренно, словно читает приговор. — Мы все благодарны Сулле за его службу. Диктатор одержал блестящие победы над германцами, разгромил пиратов, терзавших наше море. Наконец, Сулла Корнелий навёл порядок в казне. Как полководец и казначей он проявил себя выше всяких похвал. С этим спорить невозможно.

По залу прокатывается одобрительный гул. Метелл выдерживает паузу, а затем продолжает.

— Но! — его голос взлетает вверх, и он поднимает указательный палец. — Но диктатор — это не только полководец или сборщик податей. Диктатор — это хранитель римских традиций, защитник устоев, блюститель нравов. И здесь, должен с прискорбием заметить, Сулла Корнелий допустил ошибки. Ошибки серьёзные. Такие ошибки, что способны уничтожить нашу великую Республику.

Разгорячившись, Метелл начинает ходить по залу, обращаясь то к одним сенаторам, то к другим.

— Оглянитесь вокруг! Что мы видим на улицах Рима? Штаны! Варварские штаны! Наши граждане, потомки Ромула и Рема, одеваются словно дикие галлы или германцы. И кто подал им этот пример? Кто сам явился в Сенат одетым как варвар? Сулла Корнелий! Он назвал штаны удобными! Немыслимо!

Сенаторы начали возбуждённо переглядываться. Кто-то закачал головой, а кто-то и вовсе бросил на меня осуждающие взгляды. Да, с этими штанами, я, конечно, сильно поспешил. Надоело с открытой задницей ходить, да и тога, больше похожая на обычную простыню, всегда бесила. Но сейчас-то я снова в дурацкой простыне, — штаны в Сенат больше не одеваю. Зачем припоминать?

— Но это лишь внешнее проявление, — продолжает Метелл, и его голос становится тише. — Куда страшнее его покушение на священные устои нашего общества. Я говорю о его безумной затее с отменой рабства и введением так называемого крепостного права.

Он останавливается и обводит собрание тяжёлым взглядом.

— Рабство установлено самой природой! Так было всегда и так будет всегда. Одни люди рождены повелевать, другие — служить. Это закон мироздания. А что предлагает Сулла Корнелий? Он хочет дать рабам свободу! Подобное противоречит естественному порядку вещей!

Зал взрывается криками одобрения. Сенаторы застучали кулаками по скамьям, выражая поддержку. «Так вы же до этого были не против и даже соглашались! Сраные лицемеры!» — еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть вслух.

Следующим выступает Марк Эмилий Скавр. Этот гад полностью восстановил своё положение после недавнего скандала с должностью цензора. Ещё бы у него не получилось, — кругом родня сидит и денег навалом.

— Метелл прав, — говорит он. — И я добавлю к его словам ещё кое-что. Всё хозяйство Рима держится на рабах. Кто обрабатывает наши поля? Рабы. Кто трудится в мастерских? Рабы. Кто строит дороги и акведуки? Рабы. Если мы дадим им свободу и превратим их в крепостных, которые могут иметь имущество и требовать плату за свой труд, то всё наше хозяйство рухнет. Это даже не новшество, не спасение — настоящее сумасшествие! Сулла Корнелий, при всём уважении к его военным талантам, показал себя опасным безумцем. Его идеи приведут Рим к гибели быстрее, чем все полчища варваров вместе взятые.

Снова крики, снова стук кулаков по столам. «Задолбали уже стучать! По голове себе настучите!» — мысленно продолжаю злиться.

На трибуну выходит Гай Марий. В последние месяцы в противовес Метеллу и его сподвижникам из оптиматов [1], мой бывший начальник сумел значительно усилить свои позиции в движении популяров[2]. Он обводит зал взглядом, а затем говорит:

— Я не буду повторять слова уважаемых Метелла и Скавра. Они сказали все верно. Но я хочу добавить, что Сулла Корнелий при всех его ошибках, остаётся великим полководцем. Конечно, его военные успехи стали возможны лишь благодаря моим идеям реформы армии или предоставления гражданства италикам. Хочу отметить, что люди с нетерпением ждут этих долгожданных законов, за которые уже многие отдали свои жизни. Ведь именно на основе недавно введённых новшеств наши легионы вновь полны людей, а казна Сената наполнена до отказа. Если же говорить о Сулле, то отмечу, что отрицать полезную роль патриция считаю невозможным. Поэтому хоть и поддерживаю отказ в продлении его полномочий, но всё же полагаю уместным достойно вознаградить за заслуги. Пятьсот тысяч денариев из казны — это справедливая плата за победы над германцами и пиратами.

Сторонний человек мог, пожалуй, удивиться такой внезапной доброте Мария и был бы в этом совершенно прав. Ни о каком благородстве и душевном расположении консула речи не шло. Истинная подоплёка дела состояла в том, что Марий и Сулла пошли на сделку. Сулла согласится с тем, что Марий публично припишет себе его идеи. Взамен этого Сулле будут предоставлены деньги на покрытие долгов перед кредиторами. Марий полагал, что тем самым убивает двух зайцев, — укрепляет свои позиции среди популяров и в самом Риме перед дальнейшей борьбой за власть, а кроме того окончательно ослабляет авторитет бывшего диктатора. Так что тайное предложение Суллы Марий воспринял весьма благосклонно, хоть и удивился очередной хитрости молодого человека.

Сенаторы же в этот момент речи консула одобрительно закивали. Пятьсот тысяч — это не та сумма, которая способна разорить казну, но звучит внушительно, а главное, позволит сгладить возможную негативную реакцию бывшего диктатора.

— Итак, Сенат решил, — подводит итог Гай Меммий. - Полномочия диктатора Суллы Корнелия не продлеваются. Мы благодарим его за службу и награждаем пятьюстами тысячами денариев. Кроме того, — он делает паузу, и я напрягаюсь, хоть и стараюсь не подавать виду, — начавшееся внедрение крепостного права, Сенат повелевает остановить как ошибочное.

Делаю шаг вперёд. Все взгляды устремляются на меня, явно ожидая вспышки гнева, возмущения, криков. Спокойно оглядываю собрание и говорю ровным, лишённым всякой враждебности голосом:

— Уважаемые сенаторы, я принимаю ваше решение и подчиняюсь ему беспрекословно. Благодарю вас за высокую оценку моих скромных заслуг и щедрую награду. Моё место — среди вас, как равного среди равных, а не над вами. Да хранят боги Рим и его законы.

В зале наступает гробовая тишина. Сенаторы смотрят на меня с откровенным изумлением. Даже Метелл, кажется, растерян. Он ожидал скандала, криков, угроз — чего угодно, но только не этого спокойного согласия. Отступаю и занимаю своё прежнее место среди сенаторов. Обычное место, — не возвышение диктатора, не курульное кресло. Просто скамья, такая же, как у всех. Власть снова в руках консулов — Гая Мария и Квинта Лутация Катулла.

Заседание продолжается, но уже без меня. Сенаторы обсуждают текущие дела, распределяют провинции, спорят о бюджете. Слушаю вполуха. Взгляд скользит по лицам — кто из них сейчас ликует? Кто разочарован, что я не дал повода для расправы? Кто уже забыл обо мне и переключился на собственные интриги?

Постепенно разговоры перетекают в другое русло. Всё чаще звучит слово «Восток», упоминается Понтийское царство и его царь Митридат. Лазутчики доносят тревожные вести: этот восточный владыка укрепляет армию, копит силы, плетёт интриги против Рима. Наши же азиатские провинции слабы, разорены поборами, недовольны римским владычеством. Если Митридат ударит — устоим ли мы?

— Он обязательно попробует, — говорит кто-то из старых сенаторов. — Наши владения в Азии — лакомый кусок. И гарнизоны там ничтожны.

— Надо послать подкрепления, — предлагает другой.

— Какие подкрепления? — возражает третий. — Легионы нужны здесь, в Италии. Германцы разбиты, но кто знает, что завтра придёт им на смену?

Слушаю споры и чувствую, как во мне закипает глухое раздражение. Боже, какое же это всё болото. Никто не смотрит дальше собственного носа. Каждый думает только о том, как бы урвать кусок побольше сегодня, не заботясь о том, что будет завтра. Впрочем, сейчас это не моя забота. Я сделал то, что должен был — сохранил жизнь и остатки влияния. Моё спокойное отступление сбило с толку врагов. Это заставит их сомневаться в том, так ли я опасен? Пусть пока противники погрызутся друг с другом. Нужно только набраться терпения и чуть позже вновь попробовать занять какую-нибудь весомую должность. Главное, вести себя тихо и не высовываться.

Заседание заканчивается. Сенаторы расходятся, обсуждая в кулуарах произошедшее. Выхожу из здания Сената и останавливаюсь на ступенях. Солнце заливает Форум ярким светом. Жизнь кипит: торговцы зазывают покупателей, ростовщики звенят монетами, ораторы произносят речи перед толпой… Вижу идущего ко мне хмурого Гнея Петрея.

— Сулла, что теперь? — спрашивает мой уже бывший заместитель. — Это всё?

— Иногда отступить — это лучший способ подготовиться к наступлению.

— Но они уничтожили и отобрали все, что ты сделал!

— Невозможно уничтожить идеи, что ведут к росту. Они неистребимы, как бы их ни пытались задавить. Рим обязательно к ним вернётся, и тогда мы возьмём своё по праву.

— Я с тобой до конца, Сулла. Что бы ни случилось, — кивает Петрей.

— Знаю, — кладу руку ему на плечо. — Нам с тобой ещё предстоят великие дела.

Расходимся. Иду домой один без охраны ликторов и по обыкновению даже без сопровождения рабов и клиентов. Да и зачем мне лишняя свита? Привлекать к себе ненужное внимание? Знать думает, что я так пытаюсь заслужить любовь черни. А мне просто нравится ходить одному. Обычный человек в тоге, затерявшийся в толпе, что с жадным любопытством рассматривает каждую деталь древнего мира. Рим этого упорно не понимает.

Странно, но сегодня мне не удаётся остаться незамеченным. Глаза людей меняются, едва я ступаю на мостовую. Рыботорговец, раскладывающий на прилавке связки кефали, поднимает голову, узнает меня, и его лицо озаряется улыбкой, широкой и искренней.

— Сулла Корнелий! — восклицает он, откладывая рыбу и вытирая руки о передник. — Да хранят тебя боги! Если бы не ты, эти германские псы уже драли бы глотки нашим детям! Киваю в ответ, и вдруг из соседней лавки выбегает булочник — пожилой, грузный мужчина с руками, покрытыми ожогами от печей.

— Возьми хлеба, господин! — протягивает он мне свежую лепёшку, ещё горячую, от которой поднимается пар. — Даром! От чистого сердца! Ты спас Рим, ты вернул нам зерно!

Беру хлеб, и это простое приношение трогает меня до глубины души. Отдаю монету, ибо не могу брать даром у простого человека, что живёт своим трудом. Он пытается отказаться, но я кладу денарий на прилавок и иду дальше.

Прохожие оборачиваются. Кто-то кланяется, кто-то выкрикивает приветствие. Старуха с корзиной оливок останавливается, смотрит на меня с материнской теплотой и бормочет что-то вроде «да благословит тебя Юнона». Молодой легионер, стоящий у входа в таверну, вытягивается по стойке смирно и прижимает кулак к груди. Я узнаю в нём ветерана, что сражался со мной против кимвров. Коротко киваю ему, и он расплывается в гордой улыбке.

Солнце уже высоко, и жара начинает давить на плечи. Хочется в термы — смыть с себя липкое ощущение от долгого пребывания в душной курии. По пути покупаю у разносчика кувшин охлаждённой воды с лимоном и делаю несколько глотков.

И тут я замечаю её. Снова.

Далматика стоит у входа в лавку менялы и делает вид, что рассматривает какие-то безделушки на прилавке. Высокая, статная, с тяжёлым узлом тёмных волос на затылке. Её стола из тончайшей шерсти цвета морской волны ниспадает красивыми складками. Она не смотрит на меня прямо, но я знаю — женщина здесь из-за меня.

Это безумие продолжается уже вторую неделю. Куда бы я ни пошёл — на Форум, в Сенат, в термы, даже к банкиру, с которым обсуждаю выплату долгов Юлиллы — везде встречаю Далматику. Она словно тень, следующая за мной по пятам. Иногда просто стоит в стороне и смотрит. Часто проходит мимо, задевая край моей тоги — якобы случайно. Иногда заговаривает со знакомыми, но её глаза при этом неизменно обращены ко мне.

Ускоряю шаг. Сердце колотится быстрее, чем хотелось бы. Признаюсь, я растерян и не понимаю, что с этим делать.

Далматика — жена Марка Эмилия Скавра. Того самого Скавра, что только недавно восстановил своё положение после скандала с должностью цензора. Того самого, что сумел выйти сухим из воды, когда всплыли документы о его тёмных сделках. Его связи, деньги, влияние в Сенате — всё это делает Скавра опасным противником. По римским законам и обычаям супружеская измена — это не шутка. Муж, узнавший о неверности жены, имеет право убить её на месте. Меня, как человека знатного и свободного, трогать уже нельзя. Но зато путь в политику будет закрыт навсегда. От такого не отмыться. А если учесть, что Далматика — племянница самого Квинта Цецилия Метелла, то картина вырисовывается ещё более опасной.

Дохожу до терм, останавливаюсь у входа. Далматика стоит на углу. Наши взгляды встречаются. Она не отводит глаз. В её лице — странная смесь смущения и решимости. Отворачиваюсь и быстро захожу в термы. Только здесь, в полумраке раздевальни, среди клубов пара и звуков льющейся воды, я позволяю себе выдохнуть. Опускаюсь на мраморную скамью и закрываю лицо руками. Медленно выдыхаю, затем раздеваюсь и прохожу в кальдарий. Горячий пар обволакивает тело, и напряжение понемногу отпускает.

Что движет замужней женщиной, которая начинает преследовать мужчину? Кроме Далматики было и множество других ненормальных, но с ее уровнем напора мало кто мог соперничать. С таким нездоровым обожанием я впервые столкнулся лишь после своих побед на поле брани. Слава! Будь она не ладна. Легионеры до сих пор между собой называют меня Марсом. Неужели женщины этому верят? Никогда в них не разбирался. Не понимаю, что делать. Мне нужен совет, и, кажется, я знаю, к кому обратиться...

На следующий день всё повторяется. Я выхожу из дома, иду на Форум, и боковым зрением замечаю знакомую фигуру. Далматика стоит у храма Кастора и Поллукса. Сегодня она в столе бледно-жёлтого цвета, с золотой каймой по подолу. Выглядит безупречно, как и всегда. Делаю вид, что не замечаю её, и направляюсь прямиком в курию.

Заседание снова тянется бесконечно. Луций Марций Филипп предлагает отправить комиссию в Азию для оценки сил Митридата. Гай Марий требует срочно принять решение о предоставлении гражданства италикам и земли — ветеранам. Большинство отказывается. Спор, ругань... Я сижу, откинувшись на спинку скамьи, и в голове крутится одна мысль: она там, снаружи. Ждёт меня.

В перерыве заседания впервые замечаю странные улыбки в свой адрес. Слухи ползут… Любопытство. Перешёптывания за спиной. Рим — большой город, но в том, что касается сплетен, он меньше самой захудалой деревушки. Здесь все всё знают. И если кто-то заметил, что жена Скавра ходит за мной по пятам, то об этом уже говорит половина Форума.

Мне срочно нужен совет знающего человека…

Оптиматы [1] (лат. optimus — наилучший) — идейно-политическое течение в Древнем Риме во II—I вв. до н. э., которое выражало интересы сенатской аристократии — так называемого нобилитета — в противовес популярам.

Популяры [2] - идейно-политическое течение в поздней Римской республике конца II—I веков до н. э., которое противостояло оптиматам и отражало интересы плебса.

Глава 33

В последние недели Сулла стал чаще бывать у Цезарей. Прежде они общались сдержанно — всё-таки родственники не по крови. Однако две смерти подряд, сначала Юлиллы, а затем и старого Гая Юлия, сблизили их куда сильнее, чем годы формального родства. Горе, как это ни странно, связало их крепче свадебных уз. Сулла находил в этом доме то, чего был лишён в собственном — тишину, участие и неожиданное понимание.

Гай Юлий-младший, ставший после смерти отца хозяином положения, общению с Суллой не препятствовал. Напротив, он видел в нём образец для подражания, человека, сумевшего взлететь на вершину власти в таком возрасте, когда прочие молодые патриции лишь мечтают о первой мало-мальски значимой должности. Старший Цезарь при жизни отзывался о Сулле пренебрежительно, называя его то выскочкой, то дикарём, а то и вовсе человеком без роду и племени. Но Гай Юлий-младший давно понял, что отец попросту ревновал. Ревновал к успеху, славе, той лёгкости, с какой Сулла переигрывал старые семьи на их же поле.

Сам же Гай Юлий-младший считал себя умнее отца. Там, где старший действовал напролом, полагаясь на деньги, яд и связи, младший предпочитал более изощрённую тактику. Так, в Нумидии, куда Цезарь отправился вместе с Гаем Марием, он быстро понял: грубая сила и грабёж — удел простых офицеров. Сам Гай Юлий действовал тоньше. Брал в заложники детей богатых пленников, требовал выкупа и заставлял становиться доносчиками. Отказавшим высылал части детей — сперва отдельные пальцы, затем ноги, руки. До того момента пока родители не сдавались либо не кончалось само тело. В общении с равными Цезарь вёл себя ровно. С теми, кто стоял выше, Гай Юлий был сама учтивость. Тех же, кто находился в его власти, он не считал за людей вовсе.

Старый Цезарь быстро разгадал натуру младшего сына и в последние годы старался не посвящать его в личные дела. Причина была настолько же проста, насколько и ужасна: отец боялся, что сын захочет его убить. Основания для страха были. Старший брат Секст получил львиную долю наследства, а младший чувствовал себя обделённым. И ведь Гай Юлий-младший действительно подумывал о том, чтобы ускорить переход имущества в свои руки. Смерть отца избавила его от этой необходимости, и, узнав о кончине старого Цезаря, он испытал странное облегчение, смешанное с радостью.

Впрочем, обстоятельства смерти отца оставались тёмными, а потому несколько омрачили общее настроение. Секст подозревал в убийстве Гая Мария — тот не выплатил полностью обещанных денег за брак с Юлией, а теперь и вовсе перестал считать себя должным. Мать тайно винила хитроумного младшего сына. Сам же Гай Юлий-младший подозревал мать — ведь именно она по завещанию получала наибольшую часть состояния. Семейство Цезарей напоминало клубок змей, притворявшийся благопристойным римским родом. Если бы Сулла узнал всю подноготную семьи супруги, то верно ужаснулся. Наш герой же считал этот дом почти родным, а старого Цезаря — единственным злодеем в их семье.

Сулла всё ещё плохо понимал людей и оттого шёл к особняку Гая Юлия-младшего с лёгким сердцем и надеждой на совет. Дверь ему открыл раб-привратник, немолодой грек с пустым, ничего не выражающим взглядом. Такие лица бывают у людей, которые слишком много видели и слишком сильно боялись. Сулла шагнул в атриум и сразу ощутил знакомый запах — смесь благовоний, старого дерева и лёгкого аромата жасмина, который так любила Аврелия.

— Господин Гай Юлий в отъезде, — сообщил раб кланяясь. — Госпожа Аврелия дома. Она примет вас.

Сулла кивнул. Он знал, что Гая Юлия нет в Риме — несколько дней назад тот отбыл в Сицилию по поручению Сената. Какое-то запутанное дело о поставках зерна, требовавшее личного присутствия. Честно говоря, Сулла был даже рад этому обстоятельству. Ему нужен был совет женщины — доброй, умной, тонкой, понимающей то, чего он сам при всём своём опыте понять не мог.

Аврелия встретила его в таблинуме. Она полулежала на ложе, облачённая в домашнюю столу мягкого голубого оттенка, перехваченную под грудью тонким пояском. Её тёмные волосы были убраны в простую причёску, открывавшую изящную шею. При виде гостя она улыбнулась той самой улыбкой, которую Сулла всегда находил невероятно тёплой.

— Сулла Корнелий, — произнесла она, поднимаясь ему навстречу. — Ты сегодня рано. Я думала, заседания в Сенате длятся до вечера.

— Так и есть, — ответил он, опускаясь на предложенное место. — Но сегодня я ушёл раньше. Слишком много шума и слишком мало толку.

— Ты выглядишь уставшим, — заметила Аврелия, внимательно вглядываясь в его лицо. — Давай пообедаем. За едой и поговорим.

Они прошли в триклиний. Стол уже был накрыт — свежий хлеб, оливки, сыр, запечённая рыба, разбавленное вино. Никакой роскоши, обычная трапеза римского дома. Аврелия жестом отослала рабов. Те послушно удалились, и никто из них даже не пытался задержаться за дверью, чтобы подслушать разговор господ. Сулла невольно отметил эту покорность, но не смог её увязать с характером самих хозяев дома. Он знал, что иногда рабов наказывают отрезанием ушей. Тем не менее одно дело видеть покалеченных рабов, и совсем другое — винить в этом Гая Юлия, и тем более Аврелию. Казалось, у него просто не могло уложиться в голове, что эти двое на такое способны.

— Рассказывай, — сказала Аврелия, когда они остались одни.

Сулла помедлил. Он отломил кусок лепёшки, повертел в пальцах, положил обратно на тарелку.

— Меня преследует женщина, — произнёс он наконец.

Аврелия улыбнулась.

— Так в чём же печаль? Надо наслаждаться возможностями. Полагаю, половина женщин Рима не отказалась бы провести ночь с героем войны.

— Эта женщина — Далматика. Жена Марка Эмилия Скавра.

Улыбка Аврелии погасла. Она медленно отставила кубок и оценивающе посмотрела на Суллу.

— Расскажи подробнее, — попросила она.

Аврелия слушала молча не перебивая. Когда Сулла закончил, она несколько мгновений сидела неподвижно, осмысливая услышанное.

— Что думаешь делать? — спросила она.

— Поговорить с ней, — признался Сулла. — Или с её мужем. Объяснить, что я не давал повода и это всё какое-то недоразумение.

Аврелия покачала головой.

— Ты не до конца понимаешь Рим, Сулла, — сказала она мягко, почти ласково. — Если заговоришь с ней, слухи вспыхнут с новой силой. Ты дашь пищу для сплетен на месяцы вперёд. Если же пойдёшь к Скавру… — она сделала паузу. — Марк Эмилий Скавр — человек гордый. Он скорее убьёт жену, чем выслушает твои оправдания. И тебя он не простит тоже. Это будет катастрофа в любом случае.

— Что же мне делать? — спросил Сулла, и в его голосе прозвучала растерянность, которую он так старался скрывать от посторонних.

Аврелия подалась вперёд. Её пальцы легли на его запястье — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у нашего героя странно защемило в груди.

— Тебе нужно уехать из Рима, — сказала она твёрдо. — Надолго. Любое другое действие приведёт к конфликту, который ты сейчас не можешь себе позволить. Слухи нужно не опровергать — их надо пережидать. Время лечит такие вещи лучше любых слов.

— Но как я уеду? — возразил Сулла. — Если я покину Рим сейчас, то потеряю остатки влияния. Меня просто вычеркнут из политики.

— А если останешься, то потеряешь влияние с ещё большей гарантией, — ответила Аврелия ровным голосом. — Скавр и Метелл не успокоятся. Такой позор пережить очень сложно. Они используют любую возможность, чтобы тебя уничтожить. А Далматика… — она на мгновение отвела взгляд. — Знаешь, я могу её понять.

— Что ты имеешь в виду? — Сулла удивлённо поднял голову.

Аврелия вдруг встала со своего ложа и пересела ближе к нему. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Сулла почувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, кружащий голову.

— Далматика видит в тебе то, чего нет в её муже, — сказала Аврелия тихо, почти шёпотом. — Силу. Ум. Молодость. Ты — другой. Ты не похож на этих старых патрициев, которые только и умеют, что кичиться предками да пересчитывать сестерции. В тебе есть огонь.

Она замолчала. Её глаза смотрели прямо в его, и в них было что-то такое, отчего у Суллы перехватило дыхание.

— Аврелия… — начал он, но Аврелия не дала ему договорить.

Одним быстрым, решительным движением она подалась вперёд и поцеловала его. Этот поцелуй был не похож на то, что Сулла ожидал. В нём не было ни робости, ни сомнения — только обжигающая, пугающая откровенность. Её губы прижались к его губам, тёплые и мягкие, и на какое-то мгновение мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни Рима с его интригами, ни Сената, ни Далматики, ни страха перед будущим. Были только они двое в тихом таблинуме, в доме, где пахло жасмином.

Сулла ответил на поцелуй. Его руки сами потянулись к ней, обняли за плечи, прижали ближе. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправильно. Она жена Гая Юлия». Но тело не слушалось разума. Слишком долго он был один, слишком много сил ушло на борьбу, слишком сильно он устал.

Всё произошло бурно и как-то естественно, словно они оба знали, что это случится. Ложе, сбившаяся стола, прерывистое дыхание, шёпот, который не предназначался ни для чьих ушей. В эти минуты Сулла не думал ни о чём. Он просто чувствовал — горячо, остро, по-настоящему.

Сулла уходил, когда за окнами уже сгустились сумерки. Аврелия проводила его до дверей. Она снова была сдержанной и спокойной, словно ничего и не случилось. Только в глубине её глаз поблёскивал какой-то новый, непонятный огонёк.

*** *** ***

Домой добираюсь уже в темноте. Поднимаюсь в спальню, опускаюсь в любимое кресло, зажигаю масляную лампу. Огонёк дрожит, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Сижу и смотрю на пламя. В голове крутятся обрывки мыслей, и ни одна из них не складывается во что-то осмысленное.

Аврелия… добрая, милая Аврелия...

А ведь я действительно считал её доброй. Видел в ней участие, искренность, душевную теплоту. Мне казалось, что её слова от сердца, а забота бескорыстна. Получается, что всё это время она просто хотела меня как мужчину. И я, глупец, даже не догадывался. Не видел. Не чувствовал. Внимание красивой женщины, конечно, приятно, но зачем мне создавать себе проблемы на ровном месте? Кругом столько свободных женщин.

Какой же я идиот!

Вспоминаю преследующие взгляды Далматики. Из огня да в полымя. «Мной вертят как хотят», — думаю с горечью.

Как всё так выходит? Поднимаю голову и смотрю на своё отражение в бронзовом зеркале. На меня глядит усталый человек с осунувшимся лицом и растерянным взглядом.

— Да возьми ты себя в руки, Олег, — говорю я вслух, и звук собственного голоса приносит странное облегчение. — Учись понимать людей. Учись контролировать свои чувства. Хватит быть идиотом.

Я произношу эти слова по-русски, и они звучат в римской спальне чужеродно, словно заклинание из другого мира. Но именно русский язык возвращает мне ясность мысли и понимание того, что надо делать дальше.

**** **** ****

Стою на вершине пологого холма и смотрю на Эпидавр, раскинувшийся внизу. Отсюда с высоты, он кажется игрушечным. Белые домики с плоскими крышами лепятся друг к другу, словно соты в улье. Узкие улочки вьются между ними, как змеи. В центре города возвышается храм Асклепия — массивное здание из светлого камня с колоннами, которые отсвечивают розоватым в лучах заходящего солнца. Вокруг храма зелень. Кипарисы, оливы, какие-то кусты с яркими цветами. Запах моря смешивается с запахом нагретой за день земли и доносится сюда, наверх, лёгким солоноватым ветерком.

Я делаю глубокий вдох. Грудь расширяется, и я чувствую, как с каждым выдохом уходит напряжение последних месяцев. Рим остался где-то далеко-далеко, за синей полосой моря, за горами и пыльными дорогами Италии. Там сейчас духота, интриги, бесконечная грызня за власть. А здесь тишина. Здесь покой. Здесь можно просто стоять и смотреть на закат, не думая о том, кто и какой нож точит за твоей спиной.

Медленно спускаюсь с холма. Дорога петляет между кипарисами. Камешки похрустывают под сандалиями. Иду один, без сопровождения. Ни охраны, ни рабов, ни клиентов. Только я и вечерний Эпидавр.

Странное чувство — быть одному в чужом городе, но не бояться. В прошлой жизни я всегда нервничал, оказавшись в незнакомом месте без компании. Теперь всё иначе. Знаю, что могу постоять за себя. Тело помнит сотни приёмов, мышцы сами напрягаются при малейшей опасности. Обычные бандиты не представляют для меня никакой угрозы. Есть чёткое понимание того, что сейчас способен противостоять чуть ли не сотне хорошо обученных воинов. Зачем тогда вообще брать с собой охрану?

Прохожу мимо небольшого святилища, посвящённого какому-то местному божеству. У входа сидит старуха и продаёт амулеты. Она поднимает на меня глаза, щурится подслеповато и вдруг улыбается беззубым ртом.

— Благословен будь, путник, — говорит она по-гречески. — Купи амулет. Асклепий хранит тех, кто носит его знак.

Беру не думая. Асклепий — бог врачевания. Здоровье с этим творящимся дурдомом мне точно нужно. Но не хочу сейчас думать о проблемах. Вхожу в город через южные ворота. Стража уважительно приветствует. Все знают, что у них в гостях важный человек, хоть и немного странный, - отказывается от всякого сопровождения и охраны.

Улочки Эпидавра уютны и опрятны. Мостовые вымощены ровными плитами, кое-где даже видны следы недавнего ремонта. Город явно не бедствует. Храм Асклепия привлекает паломников со всей Греции, а где паломники — там и деньги. Прекрасный театр, гостиницы, таверны, лавки с благовониями и лечебными снадобьями — всё это кормит местных жителей.

Останавливаюсь у лавки, где продают фигурки богов. На полке красуется целый пантеон: Зевс с молнией, Афина в шлеме, Аполлон с лирой, Марс с мечом. Беру в руки Марса. Проклятье! У него же моё лицо!

— Кто сделал эту фигурку? — с волнением спрашиваю у торговца.

- Не знаю. Нам отправляют фигурки римские ремесленники. Купите, господин. Сейчас Марса быстро раскупают, — словно помешательство какое.

Он называет цену. Торгуюсь для приличия, но в итоге плачу, не особо сбивая. Эта фигурка меня прямо потрясла. Что за срань такая творится? Надо бы выяснить позже. Не верю я в подобные случайности.

Прячу покупку в сумку и иду дальше. Навстречу попадаются прохожие. Греки, римляне, какие-то восточные купцы в пёстрых одеждах. Женщины несут корзины с фруктами. Дети с визгом носятся между колоннами портика.

Мне определённо нравится эта поездка. А ведь я не ожидал, что Сенат с такой готовностью согласится с моим предложением лично поехать на Восток и разобраться в обстановке. Прямо чуть ли единогласно поддержали, — даже слегка обидно стало. Но ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Подхожу к роскошному особняку, в котором меня разместил наместник. Вот что делает статус сенатора и бывшего диктатора. Не зря, значит, надрывался. Зайти внутрь дома, впрочем, не успеваю. Прямо у порога меня встречает посыльный и передаёт письмо.

Беру, разворачиваю. Печать Гнея Петрея. Что-то точно случилось. Петрей не стал бы писать по пустякам. Поднимаюсь к себе и разворачиваю свиток.

«Сулла, друг мой, пишу тебе с тяжёлым сердцем. В Риме произошли события, которые иначе как безумными не назовёшь. Как ты знаешь, в последнее время популяры были крайне неспокойными и все требовали принять законы в пользу плебса. Впрочем, всё ограничивалось лишь публичными выступлениями и обычными возмущениями отставников. Но неожиданно народный трибун Луций Аппулей Сатурнин, пользуясь поддержкой ветеранов и городской бедноты, умудряется провести через Народное собрание самые радикальные законы. Земля для ветеранов, хлеб для неимущих, права для италиков — словом, всё то, чего годами добивались популяры, Сатурнин продавил за один месяц. Он действовал напористо, не считаясь ни с какими традициями. Ветераны, многие из которых служили под началом Гая Мария, стали его главной опорой. Они заполонили Форум, кричали, угрожали каждому сенатору, кто пытался возражать. Сенат должен одобрить волю народа, — орали голодранцы.

Оптиматы, разумеется, не стерпели. Марк Эмилий Скавр, Квинт Цецилий Метелл и их сторонники начали собирать ответные силы. На улицах произошли стычки. Неделю назад противостояние достигло пика. Сатурнин и его соратники, почувствовав свою силу, пошли на открытый конфликт. Они осадили дом Метелла. Тот пытался обороняться, но силы были неравны. Толпа ворвалась внутрь. Метелла выволокли на улицу. Он кричал, взывал к богам, законам и совести нападавших. Его не стали слушать и забили дубинками прямо перед его собственным домом. Сын Метелла бежал из Рима.

Сенат пришёл в ужас. Убийство консуляра, человека из древнейшего рода, — такого в Риме не случалось со времён Гракхов. Немедленно было созвано экстренное заседание. Гай Меммий зачитал постановление: действия Сатурнина и его приспешников объявляются мятежом. Старшему консулу Гаю Марию повелевается ввести в город войска и восстановить порядок любой ценой.

Гай Марий колебался два дня, видать, не хотел идти против своей же партии. В Сенате заговорили уже о его смещении, и только после того он ввёл легионы в город.

Начались уличные бои. Это было кровавое безумие. Римляне убивали римлян на улицах родного города. Форум превратился в поле битвы. Кровь текла по мостовым.

Сатурнин и его ближайшие сторонники укрылись в храме Юпитера. Марий осадил храм. Ходят слухи, Сатурнин кричал, обращаясь к Марию, что тот якобы в своём письме лично обещал ему поддержку, а сейчас предаёт. Консул же заявил, что не писал ему никакого письма и тот, верно, совершенно обезумел.

Этой же ночью восставшие попытались вырваться из окружения и в итоге их перебили всех до одного. Сейчас в Риме понемногу восстанавливается порядок. Сенат объявил Сатурнина врагом народа, его законы отменены. Тела убитых вывозят за город и сжигают в общих ямах. Город зализывает раны, но напряжение не спадает. Слишком много крови пролилось. Слишком много взаимных обид. Боюсь, это только начало.

Такие дела, Сулла. Будь осторожен. Возвращайся, когда сможешь. Ты нужен здесь. Твой друг Гней Петрей».

Откладываю свиток и замечаю, что руки дрожат. Не ожидал я такого поворота. Когда писал Сатурнину почерком Гая Мария и обещал тому всяческую поддержку, совсем на такое не рассчитывал. Казалось, грех не воспользоваться шансом. Ведь я работал секретарём у Мария, хорошо знаю его почерк и даже тайные знаки. У меня сохранилась и одна из его печатей. Всё равно не был уверен, что Сатурнин поверит сообщению. Ещё бы, ведь сказал ему не искать встречи с Марием и даже сжечь письмо ради сохранения тайны. Он ведь мог всё равно перепроверить, а если бы даже и клюнул… Я думал, что это в лучшем случае вызовет политический скандал, — начнутся дебаты, взаимные обвинения, судебные разбирательства. Хотелось, чтобы противники увязли в грызне, пока я буду в отлучке, но такое не предвидел...

Убийство Метелла. Уличные бои. Осада храма. Резня. Сотни, если не тысячи погибших. И всё это из-за одного письма. Из-за меня.

Встаю и подхожу к окну. Темнеет. Где-то вдалеке лает собака. Внизу слышен женский смех.

Правильно ли поступил? Я ведь не хотел крови. Думал только ослабить противников. Разве это преступление? Виноват ли я в том, что Сатурнин оказался безумцем? Усталость наваливается свинцовой тяжестью. А ведь Гай Марий, пожалуй, догадается, чьих рук это дело…

Может, зря я всё это сделал? От меня уже скоро будет разить смертью. Пытаюсь поступать правильно, а получается как-то не так. Проклятье! Дурацкое письмо! Тупой Сатурнин!

Успокойся Олег, успокойся… Дыши глубоко. Ты хороший человек, — помни об этом.

За окном окончательно темнеет. Цикады заводят свою ночную песню. Я гашу лампу и ложусь спать. Завтра будет новый день. Завтра я снова двинусь в путь и, надеюсь, никого в этот раз не убью...

Глава 34

Вифиния мне определённо нравилась. Я ехал, не спеша, жадно разглядывая местные достопримечательности. Сочная зелень долин, аккуратные ряды оливковых рощ, тучные стада овец на склонах холмов приятно радовали мой взор. Дороги тоже содержались в образцовом порядке — ни ям, ни рытвин, мосты добротные, каменные. На постоялых дворах подавали свежий хлеб, сыр, молодое вино. Не было ни нищих, ни заброшенных усадеб. Всё дышало довольством и порядком.

«Богатая земля», — отметил я про себя.

Никомедия открылась мне с вершины последнего холма. Столица Вифинии раскинулась на берегу глубокого залива. Белые дома с черепичными крышами спускались террасами к самой воде. В гавани покачивались десятки кораблей — торговые суда, рыбацкие лодки, пара военных бирем. Над городом возвышался акрополь с царским дворцом, окружённый массивной стеной из серого камня. Дворец был построен в греческом стиле, с колоннадами и фронтонами, но чувствовалась в нём и восточная пышность: позолоченные статуи у входа, яркие фрески на стенах, дорогие ткани, свисавшие с балконов.

У ворот меня встретил отряд царской гвардии — рослые фракийцы в блестящих доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями на поясе. Их начальник, поседевший ветеран с грубым лицом, низко поклонился и произнёс по-гречески:

— Царь Никомед ожидает тебя, римский сенатор. Следуй за мной.

Меня ведут через анфиладу залов, каждый из которых был богаче предыдущего. Мозаичные полы изображают сцены из греческих мифов: вот Геракл душит немейского льва, тут Персей отрубает голову Медузе, здесь Дионис ведёт за собой толпу вакханок. Стены были отделаны мраморными плитами с тонкими прожилками. В воздухе пахнет благовониями — смесью мирры и ладана, от которых слегка кружится голова.

В тронном зале людно. Царедворцы в расшитых золотом одеждах стоят вдоль стен, перешёптываясь и бросая на меня оценивающие взгляды. Я иду мимо них, чувствуя себя неуютно. Слишком много пышности, слишком много показного богатства. Римляне в этом смысле куда скромнее — даже в домах самых богатых патрициев нет такого обилия золота и драгоценных камней.

Никомед II восседал на троне из слоновой кости, инкрустированном перламутром и золотом. Это был человек лет шестидесяти, грузный, с одутловатым лицом и тёмными мешками под глазами. Голова его увенчана простой диадемой — узким золотым обручем без всяких украшений. Одежды на нём были пурпурные, расшитые серебряными нитями, но сидят они на тучном теле мешковато, словно сшиты на кого-то другого. Пальцы царя унизаны перстнями с огромными камнями. Никомед тяжело дышал, и при каждом вдохе его грудь вздымалась, а на лбу выступали капельки пота.

Рядом с троном стоят два молодых человека, явно его сыновья, и несколько советников с подобострастными лицами. Чуть поодаль, у колонны, я заметил человека в римской тоге — видимо, представитель ростовщиков, обосновавшихся в Вифинии. Он смотрел на меня с плохо скрываемым любопытством.

Я подошёл к трону и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет — не больше и не меньше. Римский сенатор не падает ниц перед чужеземными царями, даже если эти цари — союзники Республики.

— Приветствую тебя, царь Никомед, от имени Сената и народа Рима.

Никомед приподнялся с трона и сделал жест рукой, приглашая меня сесть на приготовленное кресло — роскошное, с резными подлокотниками в виде львиных голов. Голос у него оказался неожиданно тонким для такого грузного тела, с характерными старческими нотками.

— Приветствую и я тебя, Сулла Корнелий, — произнёс он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Рим оказал мне великую честь, прислав столь прославленного мужа. Мы наслышаны о твоих победах. Германцы, пираты… ты поистине любимец Марса.

— Ты слишком добр, царь, — ответил я усаживаясь. — Моя поездка носит мирный характер. Сенат желает лучше понять нужды своих союзников на Востоке.

— Нужды, — повторил Никомед и тяжело вздохнул. — Сенат желает понять наши нужды. Что же, это похвально. Очень похвально.

Он сделал знак рукой, и слуги внесли подносы с угощением: финики, засахаренные фрукты, маленькие пирожки с мясом, кубки с охлаждённым вином. Всё было подчёркнуто изысканно, но мне, признаться, было несколько неудобно есть, когда другие стоят и смотрят на меня голодными глазами. Странный этикет при дворе у этих вифинийцев...

— Сулла Корнелий, — начал Никомед, отпив глоток вина, — я хочу, чтобы ты знал: Вифиния верна Риму. Мы всегда были верны Риму. Мой отец, мой дед, мой прадед — все мы чтили договор с Республикой. Но сейчас нам очень трудно.

Он замолчал и обвёл зал трагическим взглядом, словно ожидая сочувствия от придворных. Те послушно закивали, изображая скорбь.

— Трудно? — переспросил я. — Проезжая по твоим землям, царь, я не заметил следов разрухи. Поля возделаны, дороги исправны, города многолюдны. Страна производит впечатление процветающей.

Никомед покачал головой, и его щёки затряслись.

— Это не так, Сулла Корнелий. То, что ты видел с дороги — это фасад, за которым скрывается упадок. Наши крестьяне разорены. Знаешь ли ты, сколько зерна мы продаём Риму?

— Знаю, — ответил я. — И знаю, что Рим платит за него высокую цену. Выше, чем где бы то ни было в Средиземноморье.

— Высокую цену, — горько усмехнулся Никомед. — Деньги уходят не крестьянам, а ростовщикам. Эти стервятники обложили нас данью хуже, чем любой завоеватель.

От таких словах римлянин, стоявший у колонны, заметно напрягся. Я бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к царю.

— Объясни, — сказал я коротко.

— Охотно, — Никомед подался вперёд, и его глаза оживились. — Рим постоянно требует от нас воинов для своих легионов. Мы посылаем лучших мужчин. Лучших! Они уходят и не возвращаются. Кто остаётся работать на полях? Старики, женщины, дети. А поля требуют рук. Земледельцы вынуждены брать в долг у ваших банкиров. Мои подданные в долгах, как в шелках.

- Риму нужны легионеры, чтобы защищать вас самих, - возразил я.

— Скажите это Митридату.

Имя понтийского царя повисло в воздухе. Придворные зашептались, некоторые машинально оглянулись на окна, словно ожидая увидеть там вражеские войска.

— Митридат, — повторил Никомед. — Он сидит в Синопе, будто паук в центре паутины. Его армия растёт с каждым месяцем, а шпионы повсюду. Он уже поглотил Колхиду и поставил своего ставленника в Пафлагонии. Уверен, что скоро нападёт и на Каппадокию!

— Сенат понимает всю сложность, — кивнул я. — Поэтому я здесь.

— Тогда ты должен понимать, — царь вцепился пухлыми пальцами в подлокотники трона, — что моё положение отчаянное. Рим должен помочь нам. Войсками, деньгами, оружием. Иначе…

Он не закончил фразу, но смысл её был ясен. Я помолчал, обдумывая услышанное. Царь явно сгущал краски, но доля правды в его словах, безусловно, была. Митридат действительно наращивал силы, а Вифиния находилась на острие возможного конфликта.

— Суть моей поездки как раз в том, чтобы понять, насколько серьёзна опасность. Я благодарен тебе за откровенность, царь Никомед. Теперь мне нужно увидеть царя Понта и понять его устремления. Только тогда я смогу составить полную картину и доложить Сенату.

Никомед заметно помрачнел.

— Ты едешь к Митридату?

— Такова моя задача.

— Это опасный путь. Митридат хитёр и коварен. Он очарует тебя, засыплет подарками, напоит лестью. Не верь ему, Сулла Корнелий. Не верь ни единому его слову.

— Ценю твою заботу, царь, — ответил поднимаясь. — Но бояться мне нечего. Я всего лишь посланник, а не враг. К тому же римских сенаторов не так просто очаровать.

Никомед долго уговаривал меня остаться. Обещал охоту в своих заповедных лесах, пиры с танцовщицами, прогулки на царской галере по заливу. Я вежливо, но твёрдо отказался. Каждый лишний день, проведённый здесь, был бы потерян для дела. Мне нужно было в Пергам, а оттуда — дальше на восток.

Расстались мы холоднее, чем встретились. Никомед, видимо, рассчитывал, что я стану его ходатаем перед Сенатом, буду просить для него денег и войск. Я же не обещал ничего, кроме правдивого доклада.

**** **** ****

Пергам встретил меня палящим солнцем и резким ветром с моря. Город был великолепен. Акрополь на горе, храм Афины с колоннадой из голубоватого мрамора, театр на десять тысяч зрителей, вырубленный прямо в скале, знаменитая библиотека, уступавшая разве что Александрийской. Всё дышало древней культурой, эллинской учёностью, утончённым вкусом. Но присмотревшись, я заметил тревожные признаки. Люди на улицах были одеты бедно. Торговцы на рынке сидели с кислыми минами, и товаров у них было немного. У лавок ростовщиков толпились очереди.

Понятно, что провинция Азия подчиняется на прямую Риму, но такой упадок прежде богатого края сильно бросался в глаза. И зачем, спрашивается, отдавать сбор податей откупщикам? Им же главное — вытащить из населения всё до последнего асса. Публиканы сразу заплатят в казну определённую сумму, но затем они возьмут своё пятикратно. Даже российским чиновникам такие откаты не снились. В любом случае будет интересно послушать наместника.

Резиденция главы провинции Азия находилась в бывшем дворце пергамских царей — огромном здании, построенном ещё при Атталидах. Здесь всё говорило о былом величии: просторные залы, фонтаны во внутренних двориках, сады с экзотическими растениями. Но теперь в этих залах хозяйничали римляне, и это вызывало странные чувства.

Публий Рутилий Руф принял меня в своём кабинете — большой комнате, заваленной свитками, табличками, долговыми расписками. Сам он сидел за массивным столом из кипарисового дерева и что-то писал, не поднимая головы. Это был человек лет пятидесяти, сухощавый, с острыми чертами лица и быстрыми, цепкими глазами.

Мы с Рутилием Руфом уже знакомы. Давний друг и соратник Гая Мария, легат в Югуртинской войне, консул несколько лет назад, а теперь — наместник богатейшей провинции. Очевидно, что товарищ Мария не будет ко мне слишком расположен. Тем более сейчас он явно том месте, куда обычно назначают своих людей, чтобы те могли улучшать своё материальное положение. Судя по тому, что я видел на улицах Пергама, Рутилий Руф пользовался этой возможностью в полной мере.

— Сулла Корнелий, — произнёс он, оторвавшись от бумаг и поднимаясь мне навстречу. — Рад тебя видеть. Слышал, ты теперь сенатор и даже успел побывать диктатором.

Он говорил с лёгкой, едва заметной иронией. Словно напоминал мне, что я всё ещё молод и мои достижения — скорее случайность, чем результат заслуг.

— Приветствую, Публий Рутилий, — ответил я, усаживаясь в предложенное кресло. — Сенат направил меня оценить обстановку на наших восточных границах.

— Оценить обстановку, — усмехнулся Руф. — Громкие слова. А по сути — очередная проверка, которая ничего не изменит. Впрочем, спрашивай. Скрывать нечего.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Провинция производит впечатление бедной. Люди едва сводят концы с концами. А ведь это Азия — богатейшая в прошлом из наших земель. Куда уходят деньги?

Рутилий Руф откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с выражением усталого превосходства, какое бывает у старых служак, вынужденных объяснять очевидные вещи неразумным юнцам.

— Ты верно заметил, сенатор, — провинция в тяжёлом положении. Но причина не в том, что мы слишком много забираем. Причина в том, что мы слишком мало защищаем. Понимаешь, о чём я?

— Не совсем.

Руф встал и подошёл к большой карте, висевшей на стене. Он ткнул пальцем в восточную часть Малой Азии.

— Вот он, Понт. Ты знаешь, сколько кораблей у царя Митридата? Какое количество воинов имеет, и как много золота в его казне? Нет, Сулла Корнелий, даже не пытайся угадать. Скажу тебе: много, очень много. Больше, чем Рим себе может представить.

Он провёл рукой по карте, очерчивая границы.

— Митридат — не просто восточный царёк, который хочет оттяпать кусок земли. Он — угроза всему Востоку. Его шпионы работают в каждой стране, а послы плетут интриги при каждом дворе. У него есть связи с пиратами, армянским царём, парфянами. Он годами готовился к войне и сейчас вполне готов. А что у нас?

Рутилий Руф повернулся ко мне и развёл руками.

— У нас в Азии два легиона. Два! Да и те находятся в не самом лучшем состоянии. Гарнизоны в городах — ничтожны. Флота практически нет. Если Митридат ударит сейчас, провинция падёт за дни. Всё, что мы выжимаем из местного населения в виде податей, тратим на подготовку к обороне, которой у нас всё равно нет.

— Значит, — медленно произнёс я, — ты сознательно душишь провинцию огромными поборами?

— Подати взимают публиканы, — резко ответил Руф. — И признаюсь у меня нет к ним никаких претензий. Они не только заплатили деньги в казну, но и содержат местные легионы.

— Ты не боишься, что население восстанет? — спросил я. — Что эти люди, которых откупщики обирают до нитки, перейдут на сторону Митридата при первой возможности?

Рутилий Руф усмехнулся.

— Они перейдут на его сторону в любом случае. Это Восток, Сулла Корнеллий. Здесь не любят римлян. Нас терпят, потому что мы сильны. Как только появится кто-то более могущественный — они переметнутся к нему не задумываясь. Не обольщайся.

— И что же тогда делать?

— То, что я и делаю. Охранять границы и накапливать золото. А Сенату нужно как можно скорее слать сюда подкрепление.

Я помолчал, переваривая услышанное. Рутилий Руф, при всей его резкости, был прав в главном: провинция находилась в смертельной опасности. Но его действия мне всё равно казались пагубными.

— Может быть, есть способ укрепить провинцию, не доводя людей до отчаяния?

— Молодость, — Рутилий Руф вздохнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отеческое снисхождение. — Ты ещё молод и полон иллюзий, Сулла Корнелий. Тебе кажется, что можно быть добрым для всех — для плебса, Сената, легионеров. Но в жизни так не бывает. Всегда кто-то платит и страдает. И сейчас страдает местное население, чтобы завтра не страдали римляне.

— Благодарю за откровенность, Публий Рутилий.

— Не за что. Передай Сенату, что Востоку нужны войска. Срочно. Иначе мы потеряем всё.

Я кивнул и уже направился к выходу, когда Руф неожиданно добавил:

— Будь осторожен, Сулла Корнелий. Митридат — опасный противник. Не такой, как германцы. Те лезут напролом, а этот хитёр. Он попытается тебя запутать, обмануть, купить. Не поддавайся.

— Постараюсь, — ответил я и вышел.

В Пергаме я провёл ещё несколько дней. Осмотрел укрепления, посетил арсенал, поговорил с командирами местных гарнизонов. Всё, что рассказывал Рутилий Руф, подтверждалось. Два легиона были укомплектованы едва наполовину. Оружие старое, требующее замены. Запасы продовольствия на складах — минимальны. Флот, базировавшийся в Эфесе, насчитывал всего два десятка кораблей, и те в плохом состоянии.

Но было и другое. Я видел лица простых людей. Греков, фригийцев, лидийцев — всех тех, кого римские публиканы обложили непосильными податями. В их глазах читались страх и затаённая ненависть. И точно не к Митридату.

Вспоминаю уроки из прошлой жизни. Книги и фильмы говорили, что империи редко рушатся от внешних ударов. Сначала они гниют изнутри, когда люди перестают верить в справедливость власти. Если налоги становятся грабежом, а закон — орудием угнетения, то никакая власть не сможет долго держаться. И здесь, в Азии, этот процесс шёл полным ходом.

Впрочем, долго обдумывать уроки истории мне не дали. Письмо от Ариарата VII, царя Каппадокии недвусмысленно заставило поменять мои планы. Царь или его помощник писал на изысканном греческом, с цветистыми оборотами и многочисленными ссылками на богов.

«Ариарат, милостью богов царь Каппадокии, приветствует достопочтенного Суллу Корнелия, сенатора римского народа. До меня дошли вести, что ты направляешься на Восток с миссией мира и доброй воли. Я хочу видеть тебя в моей столице, чтобы обсудить дела, касающиеся безопасности наших государств. Мой дом открыт для тебя, и я приму тебя со всеми почестями, каких заслуживает посланник великого Рима. Знай, что Каппадокия, как и всегда, верна союзу с Римской республикой и ищет защиты от общего врага, чьё имя тебе известно».

Далее следовали обычные заверения в дружбе и почтении. Я отложил письмо и задумался. Каппадокия была ещё одним слабым звеном в обороне римского Востока. Её царь был молод и неопытен. Страна раздиралась внутренними противоречиями. Ходили слухи, что Митридат желает посадить на каппадокийский трон своего ставленника — марионеточного царя, который бы плясал под понтийскую дудку. Должен ли Рим вмешаться?

В любом случае нужно ехать и разбираться на месте. Но прежде следовало закончить дела в Пергаме и отправить отчёт в Сенат.

Я сел за стол и начал писать. Описывал состояние провинций, опасность, исходящую от Митридата, нехватку войск и флота. О действиях публиканов говорил сдержанно, но прямо: они подрывают доверие к Риму и толкают местное население в объятия врага. Закончил отчёт предложением: немедленно усилить восточные гарнизоны и направить в Азию дополнительные легионы.

Запечатав письмо, я вызвал одного из прикреплённых мне людей.

— Доставить в Рим лично в руки председателю Сената, — сказал я ему.

— Будет сделано, сенатор. Отправим отряд сегодня же.

Через три дня я покинул Пергам и направился к побережью. Мой путь лежал в Каппадокию, и добираться туда предстояло морем. В порту меня ждала быстроходная бирема, любезно предоставленная Рутилием Руфом, желающего как можно скорее избавиться от моего присутствия. Впрочем, команда была подобрана из опытных моряков, знавших здешние воды как свои пять пальцев, так что я был не в обиде.

Мы вышли в море на рассвете. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая воду в розовато-золотые тона. Берег Малой Азии постепенно отдалялся, превращаясь в тонкую полоску на горизонте. Ветра не было, и гребцы мерно взмахивали вёслами, задавая ритм. Я стоял на носу корабля и смотрел на море. Оно было спокойным, почти зеркальным. Ни одного паруса на горизонте, ни одной подозрительной точки.

— Пиратов здесь больше нет, — заметил я, обращаясь к капитану.

Тот вежливо кивнул.

— Верно, господин. Ещё год назад в этих водах нельзя было пройти и десяти стадий, чтобы не наткнуться на разбойников. Теперь — тишина.

Вспоминаю операцию Марка Антония. Разделённый на мелкие отряды флот тогда сделал почти невозможное — за несколько недель очистил море от пиратских шаек. Их базы были сожжены, корабли потоплены или захвачены, главари казнены. Оставшиеся в живых бежали на восток, в Киликию, под защиту тамошних царьков. Но даже там они теперь сидели тихо, не решаясь высунуться.

Глядя на скалистые берега, мимо которых мы проплывали, понимаю, почему пираты так любили эти места. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, скрытые от глаз, узкие проливы между скал — идеальное убежище для тех, кто живёт морским разбоем. Можно спрятать целый флот, и никто не найдёт. В греческих мифах именно здесь Одиссей сражался с циклопами и сиренами. Совсем не зря их сюда поместили.

На эта тишина казалась мне обманчивой. Слишком много сил ушло на то, чтобы её добиться. Слишком много кораблей было потеряно. И слишком быстро всё могло измениться.

— Что слышно о Митридате? — спросил я капитана. — Говорят, у него сильный флот.

— Говорят, сильный, — осторожно ответил капитан. — Но мы о нём мало знаем. Понтийские корабли редко заходят в наши воды. В основном держатся у своих берегов.

— А о царе? Какой он?

Капитан пожал плечами.

— Разное говорят. Одни — что он чудовище, пьёт яды и убивает всех, кто на него косо посмотрит. Другие — что справедлив и щедр, и грекам под его властью живётся лучше, чем под рукой Рима.

— А ты сам что думаешь?

— Думаю, что правда где-то посередине, — усмехнулся капитан. — Цари везде одинаковы. Все хотят власти, денег и славы. А нам, простым людям, лишь бы война нас не задела.

Киваю и снова смотрю на горизонт. Где-то там, за синей полосой моря, лежала Каппадокия. А за ней — Понт, царство Митридата. Царство, которое, по словам одних, было оплотом порядка и справедливости, а по словам других — рассадником зла и коварства.

Кому верить? Как всегда, никому. Надо смотреть самому.

Корабль мягко покачивается на волнах. Солнце поднимается всё выше, заливая палубу ярким светом. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что ждёт меня впереди. Двор Ариарата, молодого царя, напуганного могуществом соседа. Потом, если удастся, — двор самого Митридата, загадочного и грозного владыки Востока. Двор, где решаются судьбы народов и каждое слово может стоить жизни.

Где-то в глубине души я чувствую странное возбуждение. Это было похоже на то чувство, которое охватывает перед битвой — смесь страха и азарта, когда понимаешь, что назад пути нет, и остаётся только идти вперёд.

Здесь, на востоке, начинается новая глава моей жизни. И я ещё не знаю, чем она закончится. Но осознаю одно: назад не поверну. Хватит прятаться и ждать. Пора действовать, смотреть, понимать. Этот мир огромен и сложен, и я только начинаю его постигать. Впереди — Каппадокия, Митридат и, возможно, самая большая война, которую видело это столетие.

Волны бьются о борт корабля. Вёсла мерно вздымаются и опускаются. Я стою на палубе и смотрю, как далеко впереди, там, где море смыкается с небом, медленно проступают очертания далёкого берега.

Глава 35

Дом Марка Ливия Друза стоял на Палатинском холме, но не на самой его вершине, где теснились особняки древнейших патрицианских родов. Он был расположен чуть ниже, на просторной террасе, откуда открывался вид на Форум и Капитолий. Этот большой дом, выстроенный из светлого травертина, выделялся своей колоннадой коринфского ордера вдоль главного фасада. Вход его украшал родовой знак Ливиев в виде двух дубов и постоянно служил напоминанием, что предки Друза были плебеями, получившими известность не древностью крови, а службой Риму.

Атриум встречает двух важных гостей полумраком и строгой красотой. Пол выложен чёрно-белой мозаикой с геометрическим узором. В центре — имплювий, прямоугольный бассейн для дождевой воды. Стены атриума расписаны фресками, но краски уже поблёкли, а штукатурка кое-где пошла трещинами. Сам дом непривычно пуст. Все рабы отосланы подальше.

Квинт Поппедий Силон расположился на почётном месте, спиной к стене с фреской, изображающей Марса и Рею Сильвию. Он высок, широк в плечах, с грубым, обветренным лицом землевладельца и воина. Его руки, лежащие на столе, покрыты шрамами — не только от меча, но и от плуга. Силон из племени марсов, горного народа, что живёт к востоку от Рима. Марсы славятся храбростью и упрямством, да и сам Силон не раз водил свои когорты в бой под римскими орлами. Теперь он сидит в доме римского трибуна и ждёт долгожданного разговора. Ждёт, впрочем, без всякого подобострастия — как равный.

Гай Папий Мутил устроился напротив. Он из самнитов — народа, что веками воевал с Римом и был покорён лишь после долгих и кровавых войн. Мутил ниже Силона ростом, но сложен также крепко. У него цепкий, острый взгляд человека, привыкшего просчитывать ходы наперёд. Он не воин, как Силон, а скорее политик, организатор, вождь. Его одежда дороже, чем у товарища. Но в глазах горит тот же огонь — огонь неутолённой гордости, огонь народа, который помнит о былом величии и не желает мириться с участью вечно второго.

Стол между собеседниками заставлен едой. Друз не поскупился: свежий хлеб, оливки, сыр из Апулии, жареная рыба, запечённые в меду фрукты. Вино — фалернское, лучшее, какое нашлось в погребах. Но гости всё ещё не прикоснулись к еде. Они ждут хозяина, который отошел проверить, точно ли никого нет в соседних комнатах.

Наконец, Друз возвращается и проходит к столу. Он опускается на своё место — не во главе, а как бы между ними, подчёркивая, что здесь все равны. Марк Ливий берёт кувшин, и сам разливает вино по кубкам. Длинные, тонкие пальцы, гладко выбритое лицо, правильные, почти красивые черты лица говорили всем своим видом, что он политик, но никак не воин. Тени под глазами, и складка на лбу, что появляется у людей, вынужденных постоянно принимать трудные решения, только подчёркивали его жизненные интересы.

— Рабов нет, — произносит Друз, ставя кувшин. — Никто не услышит. Говорите свободно.

Силон пьёт медленно, словно смакуя удовольствие от дорогого вина. Затем ставит кубок на стол и смотрит прямо на Друза.

— Хорошее вино. У тебя всегда было хорошее вино, Марк Ливий. Жаль, что повод для встречи не столь приятен, как это фалернское.

— Повод важный, — отвечает Друз. — И я хочу сразу перейти к делу.

Мутил криво усмехается. Впрочем, к этому все давно привыкли. Когда одна сторона рта поднимается выше другой, никакой красоты не получится, как ни пытайся.

— Ты всегда спешишь, Друз. Дурная римская привычка. У нас в Самнии, сначала едят, потом говорят о деле. Но ладно, мы не в Самнии. Спрашивай.

Друз откидывается на спинку кресла, и его складка на лбу становится глубже. Он смотрит на обоих гостей по очереди — сначала на Силона, потом на Мутила. Затем говорит медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Митридат. Понтийский царь. Зачем ему этот закон?

Силон и Мутил переглядываются. Друз замечает короткий, едва заметный обмен взглядами, но не показывает вида.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Силон.

— Я имею в виду золото. Вы получили от Митридата деньги на подготовку выступления. Было даже тайно доставлено оружие — об этом тоже знаю. Я и сам участвую в этом деле, так что не нужно притворяться. Но я хочу понять: зачем Митридату закон о гражданстве для италиков? Не надо отговорок. Деньги передали вы мне, но я уверен, что это вновь интрига от понтийского царя. Мне нужно объяснение. Ладно, италикам необходим закон. Свобода, права, место в Сенате, — всё это понятно и очевидно. Но Митридат? Он ненавидит Рим. Зачем ему давать Риму новых граждан? Зачем усиливать врага, пусть даже и вашими руками?

Наступает тишина. Слышно только, как потрескивают фитили масляных ламп и где-то далеко, в саду, стрекочут цикады. Силон смотрит на свои руки, лежащие на столе. Потом поднимает глаза.

— Ты сам знаешь ответ, Друз. Затем и позвал нас, чтобы подтвердить свои догадки. Хорошо, я скажу. Митридату нужна война. Не здесь, не в Италии. Война на Востоке. Против него Рим выставит свои легионы — те, что сейчас стоят в Азии, и те которые пришлют из Рима. Но если в этот самый момент здесь, в Италии, вспыхнет восстание, Риму придётся разрываться. Часть войск пойдёт на восток, а часть останется здесь. А может, и вовсе никуда не двинутся — если дела пойдут плохо. И тогда у Митридата будут развязаны руки. Он захватит наши провинции без особого труда.

— Значит, мы — отвлекающий удар? — спрашивает Друз. Голос у него оставался ровным и даже почти спокойным. Но пальцы, сжимающие кубок, в этот момент побелели от напряжения.

— Именно, — кивает Силон. — Мы свяжем Риму руки здесь, пока Митридат будет воевать на Востоке. Каждый получает своё.

Друз медленно ставит кубок на стол. Смотрит на вино, на тёмную поверхность, в которой отражается огонёк лампы.

— А если закон примут? — спрашивает он. — Если Сенат согласится дать италикам гражданство? Ведь этот закон уже пытался протащить Гай Марий. И совсем недавно был бунт Сатурнина — он тоже требовал прав для италиков. Если Сенат увидит, что италики готовы воевать за свои права, он может уступить. И тогда не будет восстания. Будет мир. Рим усилится. Он получит сотни тысяч новых граждан — лояльных, благодарных, готовых служить в легионах и платить налоги. Разве это на руку Митридату? Неужели он этого хочет?

Мутил резко подаётся вперёд. Его стул скрипит по мозаичному полу. Глаза самнита сужаются.

— Вот теперь ты подошёл к главному, Друз, — говорит он тихо, но в голосе звенит металл. — Спрашиваешь, зачем Митридату этот закон. А я спрошу тебя: какой именно закон? Тот, что предлагал Марий? Или тот, что предлагал Сатурнин? Или, может быть, тот, что придумал Сулла?

Друз хмурится.

— Сулла? Он не предлагал никакого закона.

— Не предлагал открыто, — соглашается, Мутил. — Но все знают, кто на самом деле стоял за проектом Мария. Марий — старый солдат, он не способен на такие тонкие ходы. А вот Сулла… Сулла Корнелий — человек-загадка. Появился из ниоткуда, взлетел до диктатора, провёл в жизнь кучу новшеств, а потом тихо ушёл в тень. И во время своего возвышения он что-то говорил о гражданстве для италиков, верно?

— Было такое, — неохотно признаёт Друз. — Сулла предлагал дать гражданство тем, кто отслужит в легионах.

— Именно! — Мутил ударяет ладонью по столу. Кубки подпрыгивают, вино выплёскивается на скатерть. — Он предлагал дать права простым людям, но без политической власти! Гражданство второго сорта! Ты можешь голосовать, но только в нескольких трибах. Твои голоса потонут среди голосов римской черни. Ты можешь служить, но не можешь стать сенатором. Ты получаешь обязанности, но не получаешь прав! Это не гражданство. Это новый вид рабства — более мягкий, более хитрый, но всё равно рабство.

— Сулла хотел усилить Рим, — возражает Друз. — Он думал о государстве.

— Он думал о своём кармане! — резко перебивает Силон. — И о власти патрициев. Его закон дал бы Риму новых солдат и налогоплательщиков, но не дал бы Италии новых лидеров. Сенат остался бы в руках старых семей. Всё осталось бы как прежде — только у Рима стало бы больше людей. Нас это не устраивает.

Мутил подхватывает, и в голосе его звучит едва сдерживаемая ярость:

— Твой закон, Друз, — другое дело. Если примут его, италики получат полное гражданство. Мы войдём во все трибы, получим места в Сенате. Станем не просто римлянами — мы станем хозяевами Рима. Потому что нас больше. Наши голоса перевесят голоса римской черни. Наши кандидаты займут магистратуры. Вот что нужно нам. Вот что нужно Италии. И вот что нужно Митридату.

— Митридату? — Друз поднимает бровь. — Ему-то зачем это?

— Потому что он понимает то, чего не понимаешь ты, — говорит Силон. — Твой закон не усилит Рим, Марк Ливий. Он разрушит его. Старые патрицианские роды никогда не смирятся с тем, что какие-то марсы и самниты будут указывать им, как жить. Начнётся гражданская война. И вот тогда Митридат ударит. Мы будем драться здесь, в Италии, а он — на Востоке. Риму конец.

Наступает долгая пауза. Друз сидит неподвижно, глядя перед собой. Его лицо ничего не выражает, но пальцы снова сжимают кубок. Силон и Мутил ждут. Наступила такая тишина, что казалось, её можно потрогать руками.

Наконец, после почти минуты молчания, Друз решается сказать:

— Сенат никогда не примет мой закон.

— Знаем, — отвечает, Мутил. В его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Мы и не рассчитывали.

— Тогда зачем? — Друз поднимает глаза. — Зачем мне вносить закон, который обречён на провал?

— Чтобы у нас был повод, — говорит Силон. Он встаёт из-за стола и начинает медленно прохаживаться по комнате. Его тень скользит по стенам, фрескам с изображениями предков Друза, по старым маскам, что смотрят пустыми глазницами со своих полок. — Мы внесём закон. Сенат его отвергнет. И тогда скажем: Рим не оставил нам выбора. Рим отказал нам в правах. Рим унизил нас. И мы возьмём оружие.

— Вы хотите войны, — внезапно заключает Друз.

— Мы готовы к войне, — поправляет его Мутил. — Всё готово. Оружие припрятано. Люди предупреждены. Ветераны, что служили в легионах, встанут под наши знамёна. Это не будут толпы необученных варваров, как те германцы, которых разбил Сулла. Это будут обученные, дисциплинированные солдаты, которые знают римскую тактику и римские слабости. Легионы пойдут на легионы. Римляне сами учили воевать италиков. А теперь они повернут оружие против учителей.

Друз встаёт. Он отходит к окну, выходящему в тёмный сад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Звёзды горят над Римом, холодные и равнодушные. Где-то вдалеке лает собака. Город спит, не подозревая, что в доме народного трибуна решается его судьба.

— Это большой риск, — говорит Друз не оборачиваясь. — Огромный риск. Если мы проиграем…

— Если мы проиграем, нас распнут на крестах вдоль Аппиевой дороги, — спокойно отвечает Силон. — Я это знаю. И Мутил знает. И ты знаешь. Но если мы выиграем… — он делает паузу. — Награда будет велика.

Друз оборачивается. Лицо его, освещённое лунным светом, льющимся из окна, кажется бледным, почти призрачным.

— Митридат получит Восток, — говорит он. — Италия получит свободу и власть над Римом. А что получу я?

Силон и Мутил переглядываются снова.

— Ты получишь корону, Марк Ливий Друз, — говорит Силон тихо, почти шёпотом, хотя в доме никто не может их услышать. — Когда Рим падёт и старые патрицианские роды будут сломлены, Италии будет нужен лидер. Тот, кто объединит наши народы и поведёт их к величию. Мы, италики, поддержим тебя. Ты наш человек и станешь избранным царём Италии.

Марк Ливий на миг замирает. Он ошеломлённо смотрит на гостей, а затем вдруг закрывает глаза. В его голове мелькают образы короны, трона и власти. Власти, о которой он не смел и мечтать. Власти, которая заставит замолчать всех тех, кто годами шептал за его спиной: «Плебей. Выскочка. Ливии всегда были вторым сортом». Друз догадывался, что рано или поздно италики ему предложат стать царём. Им просто необходим будет тот человек, что сможет объединить враждующие силы. Да, правильно всё-таки он всё рассчитал и вступил в этот опасный сговор. Но одно дело представлять в своих смелых фантазиях, а совсем другое — слышать наяву...

— Рим всё равно силен, — произносит он наконец, открывая глаза. — Даже если вы поднимете всех италиков, Рим выстоит. У него слишком много легионов. Слишком много людей. Слишком много ресурсов.

— Ты прав, — неожиданно соглашается Мутил. Он подходит к столу, берёт свой кубок и делает большой глоток. — Одни мы не справимся. Италики против Рима — это тяжёлая война, но мы её проиграем. Нас просто задавят числом. Но если Риму придётся воевать с двумя противниками… Если одновременно с нашим восстанием Митридат ударит на Востоке со всей своей армией, кораблями, союзниками… — он ставит кубок на стол и смотрит на Друза горящими глазами. — Тогда у Рима не будет шансов. Против италиков и Понта ему не выстоять. Он рухнет. Обязательно рухнет.

— Митридат готов? — спрашивает Друз. Его голос звучит хрипло.

— Он готов, — отвечает Силон. — Его войско огромно. Сотни тысяч пехоты, десятки тысяч конницы, флот в сотни кораблей. Армянский царь, пираты Киликии, греческие города в Азии — его союзники. Совсем скоро царь Понта присоединит и Каппадокию. Сейчас он ждёт только сигнала — нашего восстания. Когда Рим пошлёт свои легионы против нас, Митридат ударит.

Друз отходит от окна и возвращается к столу. Опускается в кресло, берёт кувшин и наливает себе ещё вина.

— Хорошо, — говорит он. — Допустим, всё получится. Допустим, Рим падёт, а я стану царём. А что дальше?

— Потом будет счастливая и богатая жизнь, — отвечает Силон. — Но сначала нужно победить. Митридату, конечно, придётся отдать Восток. Мы всё равно его не удержим. Нам главное — чтобы Италия была свободной.

— Свободной, — повторяет Друз. Он смотрит в свой кубок, словно ищет там ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

Мутил поднимается. Его стул снова скрипит по полу.

— Уже поздно, Марк Ливий. Нам пора уходить. Подумай над тем, как лучше всё провернуть. Но не думай слишком долго. Время уходит, а царь Понта не любит долго ждать.

— Мы верим в тебя, Друз. Ты — наша надежда. Не подведи, — добавляет Силон.

Гости уходят — не через главный вход, а через боковую дверь, ведущую в сад. Оттуда, через заднюю калитку, они выйдут на тихую улочку, где их ждут кони и верные люди. Никто не увидит, как два вождя италиков покидают дом народного трибуна. Никто не узнает, о чём они говорили этой ночью.

Друз остаётся один. Он сидит за столом, уставленным остатками ужина, и смотрит на догорающие лампы. В доме тихо, и только цикады в саду продолжают свою бесконечную песню.

Он снова думает о прошедшем разговоре. Будет война. Настоящая, большая война — не пограничный конфликт, не усмирение варваров, а гражданская война, которая расколет Италию на части. Война, которая унесёт десятки, может быть, сотни тысяч жизней.

И он, Марк Ливий Друз, будет одним из тех, кто развязал эту войну.

Друз пытается представить себе будущее. Рим в огне, легионы сражаются на улицах, Форум залит кровью. Потом — победа. Италики входят в Сенат, занимают места, на которых веками сидели Манлии, Юлии, Эмилии. Он сам, Друз, стоит на Рострах и принимает корону из рук своих соратников. Царь Италии. Царь Рима. Повелитель всего полуострова.

Сердце его бьётся быстрее при этой мысли. Марк Ливий не может отрицать: мысль пьянит. Она пьянит сильнее, чем фалернское вино. Пьянит сильнее, чем что-либо в его жизни.

Друз поднимается и начинает ходить по таблинуму. Его тень мечется по стенам, фрескам, портретам предков. Он останавливается перед портретом своего отца. Марк Ливий Друз-старший был цензором, консулом, триумфатором. Он провёл аграрные законы, боролся с Гаем Гракхом, до конца жизни отстаивал интересы сенатской аристократии — оптиматов. И при этом всегда был плебеем. Всегда был «человеком из Ливиев». И патриции никогда не давали ему об этом забыть.

Друз-младший помнит. Помнит, как ещё мальчишкой его не приняли в одну из коллегий, потому что «там собираются только потомки patres». Помнит, как его мать, происходившая из патрицианского рода Корнелиев Сципионов, смотрела на мужа с плохо скрываемым презрением. Помнит, как на Форуме какой-то старый сенатор, имени которого он даже не запомнил, сказал при всех: «Чего ещё ждать от Ливия? Они все одинаковы — выскочки, которые лезут в господа».

В нём всегда жило чувство, что он чужой среди своих. Что, как бы высоко ни поднялся, патриции никогда не примут его за равного. Он может стать народным трибуном, претором, консулом — для них Друз всегда останется плебеем, человеком второго сорта.

И вот теперь ему предлагают корону. Корону, которая сотрёт все различия. Корону, которая заставит этих спесивых патрициев склониться перед ним. Корону, которая даст ему то, чего не дали все его победы и достижения — уважение, страх и власть. Настоящую власть, а не ту игрушечную, которой обладают римские магистраты на свой годичный срок.

Друз смотрит на портрет отца и тихо говорит в пустоту:

— Я подниму наш род на немыслимые высоты. Ливии станут царями.

Он возвращается к столу и поднимает свой кубок. Дорогое вино выпивает залпом, уже совсем не чувствуя вкуса. Потом идёт в спальню. Скоро он должен будет внести в Сенат свой закон. Закон, который изменит всё. Закон, который приведёт к войне.

Друз ложится в постель, но сон не идёт. Марк Ливий лежит с открытыми глазами и смотрит в темноту. И в этой темноте ему видятся картины будущего. Рим в огне. Италийская конфедерация с новой столицей — может быть, в Корфинии, может быть, здесь, в Риме. Он сам, в пурпурной мантии и золотом венце, восседает на троне. Перед ним склоняются бывшие патриции — те самые, что когда-то смеялись над его плебейским происхождением. Теперь они молчат. Теперь они боятся. Теперь они служат ему.

Друз улыбается в темноте.

— Царь, — шепчет он одними губами. — Царь Марк Ливий.

Глава 36

Тарс встречает меня невыносимой жарой и запахом гниющей рыбы. Порт кишит народом: грузчики таскают амфоры с маслом, торговцы орут на покупателей, какие-то подозрительные личности шныряют между складами. Город большой, богатый, но грязный. Узкие улочки завалены отбросами. В канавах хлюпает зловонная жижа. После опрятных городов Вифинии и великолепия Пергама это выглядит особенно удручающе.

Останавливаюсь в доме наместника. Тот суетится, кланяется, обещает всяческую помощь. От него узнаю то, что уже начал подозревать: царь Ариарат VII, обещавший лично прибыть в римскую провинцию, так и не появился.

— Где он? — спрашиваю, стараясь говорить спокойно.

Наместник разводит руками. Растерянное и испуганное лицо римлянина явно показывает страх потерять своё тёплое местечко.

— Не могу знать, сенатор. Мы ждали его у Киликийских ворот. Выставили почётный караул, но царь не прибыл.

— Когда он должен был появиться?

— Ещё неделю назад.

Отпускаю наместника и вызываю гонцов. Приказываю им немедленно отправляться на север, к перевалам, и найти царя Ариарата. Пусть разыщут его и передадут, что римский сенатор ждёт его в Тарсе. Если царь не может прибыть сам, пусть хотя бы объяснит причину.

Гонцы уходят, а мне остаётся ждать.

Дни тянутся медленно. Я не привык сидеть без дела и потому начинаю изучать окрестности. Тарс стоит на реке Кидн, в плодородной долине, окружённой горами. Место стратегически важное: здесь проходят торговые пути с востока на запад, из глубин Азии к морю. В порту грузятся корабли с зерном, шерстью, строевым лесом. Богатство течёт через этот город рекой. Но римской власти здесь почти не чувствуется.

Выезжаю за границы столицы и вижу совсем другую картину. Между греческими городами, разбросанными по побережью, лежат огромные пространства. Горы, ущелья, дикие леса. На этих землях хозяйничают не римские наместники, а местные тираны — мелкие царьки, которые признают власть Рима только на словах. У каждого есть своя крепость, свой отряд головорезов, свои законы. Крестьяне боятся их больше, чем сборщиков налогов. Впрочем, передо мной пресмыкается каждый и приходится чуть ли не отбиваться от их дорогих подарков. Если бы не римская закалка, то сейчас бы точно возгордился и вступил в ненужные сношения.

Проезжаю через рыбацкие деревушки. Люди здесь живут бедно, но свободно. Они платят подати то одному тирану, то другому, а порой и вовсе откупаются от пиратов, которые время от времени наведываются с моря. Пираты... Я вспоминаю операцию Марка Антония. Мы вымели их из западного Средиземноморья, загнали в угол. Но здесь, на востоке, условия для них идеальные. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, узкие проливы между скал. Местные царьки не прочь укрыть пиратские корабли за небольшую плату. А римский флот сюда не заходит — у нас просто нет для этого кораблей. Забавно, но местный люд говорит, что пираты на время моего присутствия решили держаться подальше от побережья Киликии. Имя Суллы Корнелия для них что-то вроде пугала. Неужели боятся, что верну сюда флот?

Но в любом случае всё это начинает складываться в неприятную картину. Римская власть в Киликии слаба до смешного. Гарнизоны стоят только в крупных городах. Патрулей нет. Дороги не охраняются. Если пираты решат обосноваться здесь всерьёз, им никто не сможет помешать. А они решат. Это лишь вопрос времени. Разбойники уже ищут новые базы взамен тех, что уничтожил Антоний. Киликия — идеальное место. Пройдёт год, может, два, и здесь появится настоящее пиратское государство. И тогда весь восток Средиземноморья окажется под их контролем.

Возвращаюсь в Тарс мрачным. А здесь ещё и гонцы ожидают меня в смущении.

— Какие новости? — спрашиваю я.

Старший из них мнётся, переступает с ноги на ногу.

— Мы не нашли царя Ариарата, сенатор.

— Как это не нашли?

— Доехали до Киликийских ворот. Там стоит наш пост. Легионеры сказали, что царь так и не пересекал границу провинции. Они вообще не видели никакого каппадокийского посольства.

Чувствую, как внутри закипает злость. Сначала обещает прибыть, а потом не появляется. Теперь выясняется, что он вообще не выезжал из своей Каппадокии. Меня водят за нос.

— Лошадей, — говорю я наместнику коротко. — И людей. Мне нужен небольшой отряд. Поеду в Каппадокию сам.

Тот бледнеет. Если с посланцем такого уровня что-то случится, то о карьере в Риме можно забыть сразу.

— Сенатор, это опасно. Перевалы кишат разбойниками. А в Каппадокии сейчас неспокойно. Говорят, Митридат...

— Мне нужны проводники и охрана, не больше десяти человек всех, — перебиваю я. — Остальное неважно. Выполняйте.

Отряд собрался за несколько часов — пара проводников из местных жителей, знающих горы и восемь легионеров. Смотрю на последних и понимаю: в бою от этих толку будет мало. Рядовые бойцы, пусть и привыкшие к суровой жизни. Впрочем, они особо и не надобны. Мне нужны люди, которые знают дорогу. Защищаться смогу и сам. Охрану взял для проводников, — от волков отбиваться, да местных бандитов распугивать.

Выходим на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, воздух прохладен и свеж. Впереди — узкая тропа, уходящая вверх, в скалы.

Я не знаю, что ждёт меня в Каппадокии. Но точно знаю одно, — Ариарат вряд ли решил надо мной посмеяться. Римский сенатор, посланец Сената — не тот человек, которого можно проигнорировать.

**** **** ****

Меня зовут Тимарх. Я родом из Тарса и уже пятнадцать лет вожу караваны через Киликийские ворота. За эти годы я видел всякое. Видел, как разбойники вырезают целые караваны. Видел, как снежные лавины сходят с гор и хоронят под собой людей. Видел, как римские легионеры проходят через перевал, чеканя шаг, и как местные царьки трясутся от страха при одном упоминании Рима. Но то, что я вижу сейчас, не укладывается у меня в голове.

Римский сенатор идёт впереди.

Он идёт быстро, совершенно не уставая и даже не сбивая дыхания. Идёт так, будто вышел на утреннюю прогулку, а не в тяжёлый поход. Тропа крутая, камни осыпаются под ногами, а он словно шагает по набережной Тарса. Мы, местные, привыкшие к этим горам с детства, едва поспеваем за ним. Нам вновь и вновь приходится просить его сбавить темп. Это ненормально, совершенно ненормально. Я смотрю на его спину — прямую, широкую — и пытаюсь понять, что это за человек.

Сулла Корнелий. Бывший диктатор Рима. Победитель германцев и пиратов. О нём ходят легенды. Говорят, он получил свои боевые навыки от самого Марса. Говорят, он не чувствует ни холода, ни боли. Говорят, он вообще не человек.

Сейчас, глядя на него, я начинаю верить в эти слухи.

Мы поднимаемся всё выше. Тропа вьётся между отвесных скал. Справа — каменная стена, уходящая в небо. Слева — пропасть, дна которой не видно. Чем выше мы забираемся, тем толще становится слой снега. Он лежит повсюду: на скалах, ветвях редких деревьев, самой тропе. Под ногами хрустит. Воздух становится разреженным, дышать трудно.

Я кутаюсь в тёплый, шерстяной плащ, но холод всё равно пробирает до костей. Мои спутники тоже дрожат, перебрасываются короткими фразами, жалуются на погоду. А сенатор идёт в лёгкой тунике и странных штанах. Без шапки. И ему хоть бы что.

На перевале нас встречает римский пост. Маленькая каменная башня, прилепившаяся к скале, как ласточкино гнездо. Легионеры выходят наружу, узнают сенатора, вытягиваются в шеренгу и приветствуют высокое начальство. Сулла Корнелий подходит к ним, называет своё имя. Его записывают в книгу — как обычно, записывают всех сенаторов, проезжающих через пост. Чтобы, если что-то случится, было понятно, где его искать, а главное, выяснить, кто виноват.

Я смотрю на эту церемонию и чувствую, как во мне закипает злость. Вот, значит, как. Для сенаторов — особый учёт. Их жизни священны. Их ищут, если они пропадают. А если исчезнет простой караванщик вроде меня — кто обо мне вспомнит? Кто запишет моё имя в книгу? Легион на перевале стоит не для защиты простых людей. Он здесь для того, чтобы охранять важных персон, вроде этого Суллы. Всё для них. Всё ради них.

Я сплёвываю в снег и отворачиваюсь. Мы идём дальше.

Погода на перевале безветренная и солнечная. Снег искрится под лучами солнца так, что больно смотреть. Но стоит нам спуститься в хвойный лес, как всё меняется. Солнце исчезает за кронами огромных елей. Сразу становится сумрачно и холодно. Сырой ветер задувает снизу, из ущелья. Он пробирается под одежду, лижет лицо ледяным языком. Я снова кутаюсь в плащ, но это не помогает. Холод идёт изнутри, откуда-то из костей.

Мы останавливаемся на ночлег. Разводим костёр, готовим нехитрую еду. Я сижу у огня, протягиваю к нему окоченевшие руки и думаю только о том, как бы согреться. Мои товарищи тоже жмутся к костру. Все, кроме одного.

Сулла Корнелий снова куда-то уходит.

Он делает это каждую ночь. Когда мы разбиваем лагерь, Сулла Корнелий исчезает в темноте. Я не знаю, что он там делает. Может, молится своим римским богам. Может, просто гуляет. Но факт остаётся фактом: сенатор почти не спит. Утром он выглядит таким же бодрым, как вечером. На его лице нет следов усталости. А ведь мы идём уже несколько дней. Лошади и те выбились из сил.

Но самое странное происходит на шестой день пути.

Мы выходим из леса на голые скалы. Здесь, наверху, всё гудит от шума воды. Бурные водопады обрушиваются с уступов, сливаются в пенистые потоки, ревут в ущельях. В воздухе стоит водяная пыль. Камни под ногами скользкие от брызг. Идти трудно и опасно.

Сулла Корнелий вдруг останавливается и объявляет привал. Внезапный привал. Мы разбиваем лагерь, радуясь возможности хоть немного отдохнуть. А он...

Он начинает лазить по скалам.

Я не верю своим глазам. Римский сенатор, человек, ещё недавно правивший величайшей державой мира, карабкается по отвесным утёсам, как горный козёл. Его пальцы цепляются за малейшие выступы. Его тело движется с такой лёгкостью и точностью, словно занимался этим всю жизнь. Он перепрыгивает с камня на камень, взбегает по почти вертикальным склонам, балансирует на краю пропасти.

Но самое страшное — его лицо.

На нём написана радость. Дикая, почти безумная радость. Он улыбается. Он хохочет. Он взбирается всё выше и выше, и каждый его мускул дрожит от наслаждения. Кажется, что он получает от этого лазания такое удовольствие, какое обычный человек испытывает от объятий любимой женщины или от кубка доброго вина после долгого рабочего дня.

Мы стоим и смотрим, открыв рты.

— Что он делает? — шепчет Никон, самый молодой из нашего отряда.

Не отвечаю. У меня нет слов. Я вижу, как мои товарищи переглядываются. В их глазах читается страх. Тот самый, первобытный страх, который испытывает человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и неестественным.

Один из воинов, старый Менекрат, трижды сплёвывает через левое плечо. Воин верит в духов и демонов, вселяющихся в человека. Сейчас легионер, наверное, думает, что наш сенатор тоже одержим.

Я и сам начинаю сомневаться. Слишком уж всё это не по-человечески. Обычный человек не может быть таким сильным. Обычный человек не может не чувствовать холода. Обычный человек не может не спать ночами. Обычный человек не может так радоваться, вися над пропастью.

Мне хочется уйти. Прямо сейчас, бросив всё, побежать обратно, вниз, в Тарс, где нормальные люди ходят по земле и не творят такого. Но я знаю, что бежать нельзя. Если мы бросим сенатора и вернёмся без него, нас казнят. Римляне не прощают такого. Они скажут, что мы убили его или продали разбойникам. И тогда — крест. А может звери в амфитеатре или что похуже.

Поэтому я стою. Мы все стоим и смотрим, как римский сенатор скачет по скалам, и молча молимся своим богам, чтобы всё это поскорее закончилось.

Наконец, он словно нарезвился. Спускается — такой же бодрый, такой же свежий, словно и не провёл полдня на скалах. Его глаза горят, а уголки губ всё ещё подрагивают в довольной улыбке. Сенатор хлопает меня по плечу.

— Хорошее место, — говорит он. — Давно так не разминался.

Я молча киваю. Мне страшно даже смотреть на него, не то что говорить. Вблизи Сулла Корнелий выглядит как обычный человек. У него обычное лицо, обычные руки, обычная римская стрижка. Но я уже знаю: за этой обычной внешностью скрывается что-то иное. Что-то тёмное и могущественное. Что-то, чему я не могу найти названия.

Мы продолжаем путь. Дорога спускается с голых скал на высокогорные пастбища. Трава здесь жёсткая, низкая, прибитая ветрами. Пасутся овцы. Пастухи смотрят настороженно и стараются с нами не разговаривать. Им нет дела до римских сенаторов и их странных спутников.

Отсюда мы начинаем движение на север, к Мазаке. Это единственное поселение в глубине Каппадокии, которое хоть как-то претендует на звание города. Все остальные «города» здесь — просто большие деревни, обнесённые глинобитными стенами. Страна бедная, суровая, забытая богами и людьми. Я здесь бывал раньше и ничего хорошего не жду.

Мы пересекаем водораздел. За спиной остаются реки, текущие в Педийскую Киликию, к тёплому морю. Впереди — реки, питающие могучий Галис, что несёт свои воды на север, в Понт. Дорога становится ровнее. Вокруг раскидываются необъятные равнины, поросшие дикими травами. Ветер гуляет по ним свободно, пригибая траву к земле. Вдалеке виднеются стада диких лошадей.

Сулла Корнелий вдруг останавливается и оглядывает равнину. Я вижу, как его брови ползут вверх. Он поворачивается ко мне.

— Почему здесь никто не пашет? — спрашивает сенатор.

Я пожимаю плечами.

— Местные жители привыкли обеспечивать съестным только себя. Они не понимают, зачем прилагать лишние усилия.

Сулла смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, потом отворачивается. Он ничего не говорит, но я чувствую: мой ответ его не удовлетворил. Ему непонятна сама мысль, что земля может пустовать. Для него, римлянина, земля — это богатство. Это пища для легионов, деньги для казны, сила для государства. А здесь земля лежит мёртвым грузом. И он не может этого понять.

Мы идём дальше. До Мазаки остаётся около четырёхсот стадиев. Я начинаю понемногу успокаиваться. Сулла Корнелий больше не лазит по скалам. Он идёт спокойно, размеренно, иногда о чём-то спрашивает. Но я всё равно боюсь его. С каждым днём этот страх растёт.

Вспоминаю всё, что слышал о нём раньше. Как он стал диктатором в таком возрасте, когда другие ещё протирают скамьи в курии. Как разбил германцев, имея втрое меньше войск. Как уничтожил пиратов, изменив всю морскую тактику римлян. Как провёл свои новшества, от которых старые патриции до сих пор не могут опомниться. Обычный человек не способен на такое. Обычный человек не может изменить мир так быстро и так сильно. Это под силу только демону или богу.

Я не знаю, кто такой Сулла Корнелий. Может быть, Марс действительно вселился в него. Может быть, он сын какого-нибудь подземного духа. Может быть, он вообще не из этого мира. Но я знаю точно: простой смертный не может обладать такими силами.

Спустя ещё четыреста стадиев пути нам, наконец, предстают башни Мазаки. Город лежит у подножия горы Аргей. Её вершина укутана снегом, хотя внизу, на равнине, стоит тёплая летняя погода. Мы ускоряем шаг, предвкушая отдых. Горячая еда, мягкая постель, крыша над головой — о большем я и не мечтаю.

Но радость наша оказывается недолгой.

Мы приближаемся к городу около полудня. Солнце стоит высоко, заливая равнину ярким светом. Но тут, мы видим это.

Поле боя.

Десятки тысяч тел лежат на земле. Они повсюду: на равнине, у дороги, рядом с лесом. Люди, лошади, обломки колесниц. Мёртвые лежат в тех позах, в которых их застала смерть. Кто-то сжимает в руке меч, а кто-то сидит в неестественной позе, пронзённый копьём. Вот лежит человек без головы, но при этом со странно вытянутой вперёд рукой, словно пытаясь куда-то уползти, не ведая, что уже мёртв.

Тела не убраны. Они разлагаются под жарким солнцем. Воздух наполнен невиданным количеством мух, чёрным облаком вьющихся над полем. И запах... Я зажимаю нос рукой, но это не помогает. Трупное зловоние проникает всюду. От него тошнит, кружится голова, слезятся глаза.

Мои товарищи не в лучшем состоянии. Никон падает на колени, его рвёт. Менекрат снова плюёт через плечо и бормочет какие-то заклинания. Остальные просто стоят, оцепенев от этого кошмарного зрелища.

— Надо объехать, — говорю я сенатору, с трудом удерживая рвотный позыв. — Через поле идти нельзя. Там... там смерть. Надо вернуться к развилке и пойти по другой дороге. Это займёт ещё два или три дня.

Сулла Корнелий смотрит на меня. В его глазах я не вижу ни страха, ни отвращения. Только холодное спокойствие.

— Возвращайтесь, — говорит он.

— Что?

— Возвращайтесь в Тарс. Я запомнил дорогу. Дальше пойду один.

Я не верю своим ушам.

— Сенатор, ты не можешь... Это опасно. А миазмы? От них ведь умирают. Там же...

— Я достаточно терпел ваш черепаший ход во время всего путешествия, — перебивает он. В его голосе звучит раздражение. — От вас больше помех, чем пользы. Идите обратно. Доберусь сам.

Пытаюсь возражать. Пытаюсь объяснить, что это безумие и через поле идти нельзя, ведь это верная смерть. Но он уже не слушает. Римлянин поворачивается к нам спиной и, не прощаясь, шагает прямо в это царство смерти.

Мы стоим и смотрим ему вслед. Он идёт спокойно, размеренным шагом. Мухи облепляют его одежду, вьются вокруг головы, но Сулла Корнелий даже не отмахивается. Идёт как ни в чём не бывало словно вокруг не гниющие трупы, а цветущий сад.

Время от времени он останавливается. Наклоняется над каким-нибудь телом. Рассматривает раны, поворачивает голову мертвеца, изучает характер удара. Иногда поднимает с земли оружие — сломанный меч, пробитый щит — и внимательно его разглядывает. Неужели у него нет ни капли отвращения или страха? Безумие, полное безумие. Мне кажется или он на самом деле теперь остановился, чтобы посмотреть на павших лошадей?

Никто из нас не решается последовать за ним. Мы стоим как вкопанные. Я чувствую, как волосы на моей голове шевелятся. Меня бьёт крупная дрожь. И дело не в запахе. И даже не в миазмах. Дело в самом этом зрелище. Человек идёт через поле мёртвых один, пешком, совершенно спокойный. Этого не может быть. Так не бывает.

Любой нормальный человек, даже самый храбрый воин, не сунулся бы туда. И не только из-за опасности заразы. Есть вещи страшнее болезней. Мёртвые... Они обладают властью. Их боятся. На полях сражений армии, бывало специально не убирают тела, чтобы никто не мог пройти. Ни враг, ни мародёр, ни простой путник. Страх перед мертвецами — он в крови у каждого. Это древний страх, идущий от предков.

Но Сулла Корнелий, кажется, вообще не знает, что такое страх.

Он уходит всё дальше. Его фигура становится меньше и меньше. Вот останавливается ещё раз, наклоняется, что-то поднимает. Потом снова идёт. Спокойный. Уверенный. Как будто гуляет по своему Риму в праздничный день.

— Это не человек, — вдруг говорит Менекрат.

Я оборачиваюсь. Старый воин смотрит на удаляющуюся фигуру с выражением первобытного ужаса на лице. Его губы дрожат. Глаза широко раскрыты.

— Это не человек, — повторяет воин. — Он — демон. Самый настоящий демон.

Ничего не отвечаю. Я просто смотрю, как Сулла Корнелий скрывается за пеленой мух и трупного смрада. И впервые в жизни я понимаю: Менекрат прав. Люди такими не бывают. Он нечто иное, и горе тому, кто встанет у него на пути.

Фигура римского сенатора становится всё меньше и меньше, пока окончательно не исчезает в дрожащем от зловония мареве. Он идёт вперёд, в город у подножия горы Аргей. Идёт один, среди мёртвых. Идёт так, словно сама смерть не имеет над ним власти.

Мы разворачиваемся и уходим обратно, к перевалу. Никто не произносит ни слова. Каждый думает о своём и каждый знает: после того, что мы видели в эти дни, наша жизнь уже никогда не будет прежней...

Глава 37

Иду по полю боя около получаса. Ноги сами несут меня вперёд, а мысли текут в странном, отстранённом ритме. Под сандалиями хрустят обломки копий. Вокруг — тела. Сотни, тысячи тел. Они лежат вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала смерть. Мухи жужжат над ними чёрным облаком. Запах стоит такой, что любой нормальный человек давно бы уже потерял сознание.

Но я не нормальный человек.

Останавливаюсь и оглядываюсь назад. Там, на краю поля, ещё виднеются фигурки моих проводников. Они стоят кучкой и смотрят мне вслед. Почему не уходят, беспокоятся, что ли? И вдруг меня накрывает осознание. Они же боятся меня. Боятся не поля боя. Не мертвецов. Не миазмов. Меня. Того, как я шёл через горы без отдыха. Того, как от скуки и вынужденного безделья гулял по ночам. Того, как лазил по скалам, словно горный козёл. Того, как спокойно шагнул в это море разлагающейся плоти, даже не поморщившись.

Внутри закипает глухое раздражение. Опять. Опять эти дурацкие разговоры. Опять этот страх в глазах простых людей. Сколько раз я уже это видел? В Риме, когда легионеры шептались за моей спиной, что я любимец Марса. В Сенате, когда патриции косились на меня с опаской, не понимая, откуда у Корнелия такие способности. Теперь здесь, в глухой Каппадокии, простые проводники будут рассказывать обо мне небылицы.

Ещё немного, и моим именем начнут пугать детей: «Ешь кашу, а то придёт Сулла Корнелий и заберёт тебя в свой страшный римский дом». От этой мысли я неожиданно зло усмехаюсь.

А, к дьяволу всё! Надоело постоянно притворяться и думать, что скажут другие. Я не в Риме. Здесь один, среди мёртвых, на краю мира. Тут можно просто быть собой.

Делаю глубокий вдох. Воздух наполнен смрадом разложения, но моё тело воспринимает его как-то странно. Понимаю, что запах есть. Осознаю его — тяжёлый, сладковатый, удушливый запах гниющей плоти. Но он не вызывает у меня ни тошноты, ни отвращения. Организм словно перестраивается, адаптируется, отфильтровывает это ощущение. Чувствую запах, но он мне не мешает. Даже самому себе объяснить не могу, как это работает.

Мухи? Они кружат вокруг меня, садятся на тунику, руки, лицо. Но не кусают. Кровососущие вообще меня почему-то не кусают. Может, чуют что-то, чего не чуют обычные люди. Может, просто не воспринимают меня как живое тело. Хотя какая разница? Факт в том, что способен идти через место сражения, и оно мне нипочём.

Но с этим дурацким полем боя, конечно, не очень хорошо вышло. Надо было всё-таки обойти его вместе с проводниками. Не потому, что мне это было трудно. А потому что люди так не делают. Но ведь так не хотелось терять два или три дня, совершать крюк. Лень тащиться по горным тропам, когда можно пройти напрямик. Вот и пошёл, наплевав на то, будет выглядеть со стороны.

«А может надо было попытаться им объяснить?» — спрашиваю себя мысленно.

Но что бы им сказал? Не бойтесь, ребята, меня просто не кусают насекомые, и я не чувствую запаха мертвечины. Как-то звучит даже странно. Вот с Юлиллой в этом плане было хорошо. Перед ней бегал по стенам, ломал кулаком бетон, сгибал железо, даже спал не больше часу — ей хоть бы что. У бывшей было такое огромное самомнение, что, сомневаюсь, даже реальный бог смог бы её впечатлить. А вот с этими ребятами такое бы не прошло.

Отбрасываю мысли. Сделанного не вернёшь. Проводники ушли. Я один. И сейчас меня должно занимать другое.

Снова смотрю на поле боя. Теперь, особо не скрываясь, изучаю все его детали. Каждое тело, каждая рана, каждый обломок оружия рассказывают мне свою историю.

Первое, что бросается в глаза — характер поражения. Трупы лежат хаотично, но в их расположении есть определённая логика. Основная масса тел сконцентрирована в центре поля. Одна армия стояла, другая накатывала на неё волнами. В защите — каппадокийцы. Узнаю их по характерным шлемам с высокими гребнями, круглым щитам с гербом царского дома Ариаратидов. Практически всё поле усеяно их телами.

Останавливаюсь возле тела молодого воина. Он лежит на спине, широко раскинув руки. Его глаза открыты и смотрят в небо. В груди зияет страшная рана — удар копьём, пробивший доспех насквозь. Лицо юноши искажено предсмертным ужасом. Ему было лет семнадцать, не больше. Мальчишка.

Наклоняюсь и рассматриваю его снаряжение. Простая кожаная кираса, усиленная бронзовыми пластинами. Дешёвая работа. Такие доспехи выдают ополченцам, которых набирают в последний момент. Значит, Ариарат собирал всех, кого мог. Он знал, что враг близко, и готовился к битве.

Но противник оказался сильнее.

Иду дальше. Вот тело воина в дорогом чешуйчатом доспехе. Рядом с ним лежит шлем с плюмажем из конского волоса — знак командира. Это был один из военачальников Ариарата. Его убили ударом меча в шею. Кто-то прорубился к нему сквозь строй телохранителей и зарубил лично.

А вот и сами нападавшие.

Останавливаюсь над телом воина в совершенно ином доспехе. Это не каппадокийская работа. Кираса из тёмного железа, усиленная стальными наплечниками. На груди выгравирована голова Медузы — символ, который часто используют наёмники из Греции. Шлем коринфского типа, с характерным Т-образным вырезом для глаз и рта. Оружие — длинное копьё и короткий меч на поясе.

Я переворачиваю тело и рассматриваю его со всех сторон. На щите — изображение звезды и полумесяца — символ понтийской армии. Значит, я был прав. Это понтийцы.

Но не только они.

Чуть дальше лежит тело воина в совершенно ином облачении. На нём нет доспехов — только плотная стёганая куртка и высокие сапоги из мягкой кожи. На голове — остроконечная шапка из войлока. В руке зажат странный меч — длинный, слегка изогнутый, с рукоятью, обмотанной кожаным шнуром. Это не греческое оружие. Похоже на то, чем пользуются восточные народы. Скифы? Массагеты? Или, может быть, сарматы?

Иду дальше и нахожу новые свидетельства. Вот тело воина в доспехе из нашитых на кожу роговых пластин — типичное облачение горцев с Кавказа. Тут труп всадника в чешуйчатой броне и с длинным луком за спиной — армянин или парфянин. Вот воин в полном греческом гоплитском доспехе — наёмник из Афин или Спарты, продавший свой меч понтийскому царю.

Картина вырисовывается ясная. Митридат собрал большую разношёрстную армию. Не просто понтийцев — он нанял воинов со всего Востока. Греки, скифы, кавказцы, армяне, парфяне — все они шли под его знамёнами. И это ещё не все. Наверняка были и другие, чьих тел я здесь не вижу.

Выпрямляюсь и оглядываю поле боя свежим взглядом. Стараюсь увидеть картину в целом. Как располагались войска? Как они двигались? Кто атаковал первым?

Судя по расположению трупов, битва началась на рассвете. Понтийцы ударили с востока — солнце светило им в спину и слепило каппадокийцев. Это старая военная хитрость, но она сработала. Каппадокийская армия была построена в традиционную фалангу — плотные ряды копейщиков, прикрытых щитами. Но фаланга хороша только тогда, когда она держит строй. Если враг прорывает или обходит её — начинается резня.

И понтийцы прорвали фалангу. Вижу это по характеру ран. У каппадокийцев, лежащих в первых рядах, раны в основном спереди — колотые удары копьями, пробитые щиты. Это значит, что они держали строй и умерли как солдаты. Но дальше, в глубине поля, картина меняется. Здесь трупы лежат в беспорядке. Раны — на спинах и затылках. Это значит, что каппадокийцы побежали, а понтийцы рубили их сзади.

Но самое интересное вижу чуть дальше. На краю поля возле небольшой рощицы лежат трупы в особенно неестественных позах. У некоторых отрублены руки и ноги. У других — размозжены головы. Характер ран говорит, что их наносили не мечами и не копьями. Подхожу ближе и вижу обломки серпоносных колесниц. Вот они, знаменитые боевые колесницы Востока. Я слышал о них, но вижу впервые — двухколёсные повозки, запряжённые четвёркой лошадей. На колёсах укреплены длинные, остро отточенные лезвия. Если такая штуковина несётся сквозь строй пехоты, то она косит людей словно траву. Лезвия отрубают части тела, а сами лошади вдобавок топчут упавших. Страшное оружие, — настоящие средневековые танки, только не на дизеле.

Наклоняюсь и рассматриваю обломки. Деревянная рама разбита в щепки. Лезвия погнуты и покрыты засохшей кровью. Рядом лежит тело возничего — он был убит стрелой в горло ещё до того, как колесница разбилась. Сама колесница, судя по всему, врезалась в строй каппадокийцев на полном скаку, прошла сквозь первые ряды, а потом перевернулась, когда лошади споткнулись о груду тел.

Неприятное открытие. Представляю, какой ужас охватил каппадокийских ополченцев, когда на них понеслись эти машины смерти. Неудивительно, что они побежали. Против такого оружия необходима особая тактика. Нужны лучники для расстреливания лошадей издалека, заграждения из кольев, дисциплина, чтобы не сломать строй при виде несущихся на тебя колесниц. Много чего надо.

И ничего из этого у каппадокийцев не было.

Выпрямляюсь и продолжаю осмотр. Вот что ещё бросается в глаза — следы конницы. Земля во многих местах взрыта копытами. Причём следы идут не только с фронта, но и с флангов. Понтийская конница обошла каппадокийскую фалангу с боков и ударила в тыл. Защищающиеся были окружены и уничтожены.

И при этом потери понтийской конницы минимальные. Значит, всадники атаковали крайне умело и не лезли в гущу боя. Очень умно. Так действуют опытные командиры, а не дикие варвары. Но что-то меня здесь всё равно смущает.

Присаживаюсь на корточки и внимательно рассматриваю мёртвую лошадь. Нет подков, — надо же. Проверяю других — та же картина. Интересно. Рим тоже не использует настоящих подков — у нас есть только гиппосандалии, железные пластины, которые привязываются к копытам кожаными ремнями. Но даже это даёт преимущество. Лошади с подковами могут проходить большие расстояния по каменистой местности и не стирать копыта в кровь.

Чем дольше иду, тем яснее становится общая картина. Ариарат вывел свою армию навстречу Митридату, надеясь то ли дать бой, то ли хотя бы напугать понтийского царя демонстрацией силы. Но Митридат не испугался. Он атаковал первым, использовал колесницы для прорыва фаланги, а конницу — для охвата с флангов. Каппадокийская армия была разгромлена в течение нескольких часов.

Зачем вообще Ариарат вышел на открытое поле, а не закрылся за стенами города? Полагаю, ему донесли, что враг малочисленен. Иначе просто не могу объяснить такое безрассудство. А что же теперь стало со столицей? Она ведь точно захвачена, иначе бы трупы так не валялись.

Впрочем, осталось совсем недолго, чтобы узнать детали. Внезапно мысль о Мазаке возвращает меня к реальности. Город уже виден впереди — серые башни на фоне снежной вершины Аргея. До него осталось не больше двух километров. Пойду туда и там, скорее всего, встречу Митридата.

А понтийский царь в столице Каппадокии? Практически уверен в этом. Он должен быть здесь. Захват Каппадокии — слишком важный шаг, чтобы поручать его кому-то из генералов. Он наверняка лично присутствовал при разгроме армии Ариарата, а теперь сидит в захваченной столице и решает, что делать с этой страной.

Мысль о Митридате заставляет меня остановиться.

А нужно ли мне вообще идти в Мазаку? Надо ли встречаться с Митридатом? Это вопрос, от ответа на который зависит моя жизнь.

С одной стороны, я — римский сенатор, официальный посланник Сената. Моя задача — разобраться в обстановке на Востоке и доложить в Рим. Не могу ведь вернуться с пустыми руками и сказать в Сенате: «Я дошёл до Каппадокии, увидел, что там понтийцы, и повернул назад». Это будет выглядеть как трусость или глупость. Официально Рим с Понтом не враги. А значит, любые мои оправдания будут выглядеть неубедительно. С другой стороны, Митридат вполне может меня убить или взять в плен. А зачем ему это? Чтобы не болтал лишнего и не говорил об угрозе со стороны Понта. Но будет ли это для него разумным шагом?

Прокручиваю в голове всё, что знаю о Митридате. Он хитёр, умён, не делает глупостей. Убийство римского сенатора, официального посланника, — это однозначно объявление войны. А Митридат, при всём его могуществе, сомневаюсь, что готов к такому конфликту. Ему нужно время, чтобы закрепиться в Каппадокии, подтянуть резервы, договориться с союзниками. Убийство римского посланника спутает ему все карты.

К тому же все знают, что я пошёл в Мазаку. Мой маршрут зафиксирован на римском посту у Киликийских ворот. Проводники вернутся в Тарс и расскажут, что сенатор Сулла Корнелий отправился в Мазаку один. Если я не вернусь, Сенат начнёт расследование и практически наверняка объявит войну Понту. Не потому, что меня любят. А потому что убийство государственных деятелей такого ранга варварам никогда не прощают. Это закон.

Вспоминаю, как в прошлой жизни читал о подобных случаях. Посол неприкосновенен. Это правило существует тысячи лет. Даже самые дикие народы соблюдают его — потому что иначе никто никогда не сможет вести переговоры. А я не только посол, но и сенатор, а значит, считаюсь равным любому царю.

Нет, не верю, что Митридат станет меня убивать. Для него это было бы слишком рискованным шагом. Но может, он попытается меня использовать? Задержать, запугать, купить? Предложить союз? Или просто тянуть время, засыпая меня обещаниями и подарками?

Весьма вероятно. И вот с этим я уже смогу справиться.

Решение принято. Войду в Мазаку и встречусь с Митридатом. Посмотрю ему в глаза, поговорю и выясню, что он за человек. И заодно потребую объяснений за нападение на Каппадокию — союзное Риму государство.

Если меня убьют — что ж, я проснусь в капсуле, и у меня будет ещё один шанс. Эта мысль одновременно пугает и успокаивает. Пугает — потому что я не хочу умирать. Успокаивает — потому что я знаю: смерть здесь не конец.

Но умирать я всё равно не собираюсь.

Подхожу к воротам Мазаки, когда солнце уже клонится к закату. Город встречает меня тишиной. На стенах видны фигуры воинов.

Меня замечают, когда подхожу на расстояние полёта стрелы. Слышу крики на незнакомом языке. Останавливаюсь и по привычке долгих просмотров кинобоевиков, поднимаю руки, показывая, что у меня нет оружия. Меч, правда, у меня на поясе, — но я не касаюсь его.

На стене появляется человек в блестящем шлеме. Он кричит мне на греческом: «Кто ты такой?»

— Сулла Корнелий! — отвечаю как можно увереннее. — Римский сенатор! Я пришёл говорить с царём Митридатом! Открывайте ворота!

На стене воцаряется молчание. Воины переглядываются. Тот, что в блестящем шлеме, явно старший, смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Стою и жду. Выгляжу, конечно, необычно даже для этих краёв: римская туника, перепачканная дорожной пылью и трупной слизью, непонятные штаны, какие носили здесь лишь некоторые наёмники. А главное, пришёл совершенно один с той стороны, откуда никто не мог пройти. Ситуация крайне странная. К тому же мой командный тон не позволяет возникнуть даже капле сомнения, что я на самом деле тот, за кого себя выдаю.

Старший отдаёт короткий приказ. Лучники опускают луки. Слышен скрип открытия массивных, обитых железными полосами ворот. Вхожу в город. Совершенно один.

Воины, что встречают меня у ворот, вооружены до зубов. На них чешуйчатые доспехи, явно дорогой работы — такие носят только царские гвардейцы. Шлемы с высокими гребнями, украшенные конскими хвостами. На поясах — короткие мечи в ножнах, в руках — длинные копья с широкими наконечниками. Поверх доспехов — плащи тёмно-синего цвета.

Наконец, их начальник подходит ко мне. Это рослый воин с грубым, обветренным лицом. Он смотрит на меня с трудно скрываемым удивлением.

— Ты римский сенатор? — спрашивает воин по-гречески с сильным акцентом.

— Да. Сулла Корнелий. Я послан Сенатом для переговоров с царём Каппадокии. Но, судя по тому, что я вижу, царя здесь больше нет.

Начальник стражи колеблется, явно не понимая, как реагировать.

— Следуй за мной, — говорит он. — Я провожу тебя во дворец.

Иду в окружении отряда воинов по пустым улицам Мазаки. Город производит странное впечатление. Дома здесь в основном двухэтажные, построенные из серого камня, добытого тут же, в горах. Окон мало, и все они закрыты деревянными ставнями.

Смотрю по сторонам и пытаюсь понять, что здесь произошло. Город явно не брали штурмом — на стенах нет следов боя, ворота целы, дома не сожжены. Значит, жители сдались сами. Они открыли ворота и впустили понтийцев. Интересно, а зачем тогда гвардейцев поставили охранять стены?

А что так мало людей? Попрятались по домам или их угнали в рабство? Мы проходим мимо рынка. Многие прилавки брошены, где-то валяются товары, битая посуда, рассыпанное зерно.

Постепенно приближаемся к дворцу. Он стоит в центре города, на небольшом возвышении. Правда, назвать его дворцом сложно. Это скорее крепость, чем дворец. Массивные каменные стены, узкие окна-бойницы, тяжёлые ворота с надвратной башней. Он построен так, чтобы выдерживать осады. Но сейчас ворота открыты, и у входа стоят понтийские гвардейцы.

Меня проводят внутрь. Проходим через внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Двор пуст — только несколько воинов тренируются с мечами в дальнем углу. Затем мы входим в главное здание.

Внутри дворец выглядит более обжитым. Стены украшены фресками — сцены охоты, битв, какие-то религиозные церемонии. В главном зале меня встречает дворцовый служащий. Лысоватый грек в дорогой тунике, расшитой золотыми нитями, кланяется вежливо, но без подобострастия.

— Приветствую тебя, римский сенатор, — говорит он на чистейшем греческом. — Царь Митридат знает о твоём прибытии. Царь примет тебя вечером. А пока ты гость этого дворца. Тебе приготовлены покои. Можешь принять ванну и отдохнуть с дороги.

Согласно киваю. Меня проводят в гостевые покои. В большой красивой комнате все стены задрапированы тканями, а на полу лежит мягкий ковёр. В углу стоит широкая кровать с балдахином. Рядом — стол с фруктами и кувшином вина.

Слуги приносят горячую воду для ванны. Снимаю пропылённую, грязную тунику и погружаюсь в тёплую воду. Мышцы расслабляются. Я закрываю глаза и позволяю себе несколько минут покоя.

В голове крутятся мысли. Вечером я встречусь с Митридатом. Что о нём ещё известно помимо того, что уже несомненно является самым опасным врагом Рима на Востоке. Говорят, он разговаривает на множестве языков и разбирается в ядах лучше любого врача. Что я ему скажу? Как он меня встретит? Будет ли пытаться запугать меня или, наоборот, постарается понравиться? Вспоминаю слова Никомеда: «Он очарует тебя, засыплет подарками, напоит лестью. Не верь ему». И тут же предостережение Рутилия Руфа: «Попытается тебя запутать, обмануть, купить».

Гадать, впрочем, бесполезно.

Выхожу из ванны, вытираюсь и одеваюсь в чистую одежду, которую предусмотрительно оставили слуги. Дорогая и добротная греческая хламида. Не то, что я привык носить, но выбирать не приходится.

Солнце за окном садится. Небо над горой Аргей окрашивается в пурпурные и золотые тона. В дверь стучат. Входит тот же грек-служитель.

— Царь Митридат готов принять тебя, римский сенатор. Следуй за мной.

Выхожу из комнаты и иду по коридорам дворца. Факелы на стенах отбрасывают дрожащие тени. Где-то вдалеке слышны голоса охраны. Странно, но внутри её почему-то немного.

Мы подходим к массивным дверям, украшенным резьбой. Служитель останавливается и поворачивается ко мне.

— Царь ждёт тебя, — говорит он, и двое стражников, стоящих у входа, распахивают двери.

Я делаю шаг вперёд...

Глава 38

Делаю шаг вперёд и оказываюсь в огромном тронном зале. Здесь царит полумрак. Десятки масляных светильников, расставленных вдоль стен и на высоких подставках, пытаются осветить пространство, но их огоньки лишь раззадоривают тьму, упорно отстаивающую своё право на существование. Пламя дрожит, колышется, и от этого тени на стенах кажутся живыми — они движутся, перетекают друг в друга, создавая причудливые узоры. Потолок теряется где-то высоко вверху, в полной темноте. Я не вижу его, лишь смутно угадываю очертания массивных балок. Зал давит своими размерами, мрачностью и каменной тяжестью.

Мой взгляд сразу падает на трон. Тот стоит на возвышении в центре зала, представляя собой массивное сооружение из тёмного дерева и слоновой кости, с высокой резной спинкой и подлокотниками в виде львиных голов. Почему трон пуст? Где Митридат? На мгновение это сбивает меня с толку. Впрочем, ответ находится быстро. Сбоку от трона, на простом деревянном кресле без всяких украшений, сидит человек. Неужели Митридат? Не занял место каппадокийских царей, а расположился рядом с ним? Что за игру затеял со мной понтийский владыка?

Возле стены стоят телохранители — около десятка рослых воинов в чешуйчатых доспехах. Они замерли неподвижно, словно статуи, но их глаза внимательно следят за каждым моим движением. Чуть поодаль застыли слуги с опахалами и кувшинами. Больше в зале никого нет.

Митридат поднимается мне навстречу, и я, наконец, могу рассмотреть его вблизи. Это человек лет сорока пяти, высокий и статный. Его фигура дышит силой и уверенностью — сразу видно, что он привык повелевать и уверен в своих решениях. У него широкие плечи, мощная грудь, сильные руки. Черты лица крупные, но не грубые, а скорее величественные. Высокий лоб, прямой нос с лёгкой горбинкой, твёрдый подбородок. Но больше всего поражают его глаза. Они тёмные, почти чёрные, и смотрят с такой пронзительной остротой, что, кажется, будто он видит тебя насквозь. Его волосы, густые и слегка вьющиеся, отливают медью в свете масляных ламп. Подстрижен Митридат коротко, по греческой моде, но без излишней изысканности. На голове — простая золотая диадема, узкий обруч без камней и украшений. Одет скромно по царским меркам. Хламида темно-пурпурного цвета, застёгнутая на плече золотой фибулой. Под ней — льняная туника, белая, без вышивки. На ногах — кожаные сапоги до середины голени, какие носят воины в походе. Никаких перстней на пальцах, кроме одного — массивного золотого кольца с печатью на правой руке. Нет и ожерелий, браслетов, прочих побрякушек, которые так любят восточные владыки. Он выглядит не как изнеженный деспот, а как полководец, готовый в любой момент вскочить в седло и повести войска в бой.

Понтиец подходит быстрым, энергичным шагом. На его губах играет лёгкая улыбка.

— Сулла Корнелий, — произносит царь Понта звучным, хорошо поставленным голосом. Его греческий безупречен, без малейшего акцента. — Для меня большая честь принимать такого прославленного мужа.

Он протягивает руку. Пожимаю её в ответ. Нет смысла нарушать правила приличия.

— Царь Митридат, — отвечаю я. — Благодарю за приём. Сенат и народ Рима шлют тебе приветствия.

— Приветствия Рима — это ценный дар, — говорит он с лёгкой иронией в голосе. — Но давай оставим формальности. Ты устал с дороги. Садись, прошу.

Митридат указывает на кресло, стоящее напротив его собственного. Такое же простое, без украшений. Мы садимся друг напротив друга, разделённые лишь небольшим расстоянием. Телохранители остаются стоять за его спиной, неподвижные и безмолвные.

По знаку царя слуги немедленно вносят стол и ставят его между нами. Стол невысокий, но широкий, и на него начинают водружать блюда. Яства появляются одно за другим, и скоро стол ломится от угощений: жареные перепела, истекающие жиром, запечённая рыба под соусом из трав и лимонного сока, свежие устрицы, доставленные, должно быть, с побережья, оливки, маринованные в меду и уксусе, сыры нескольких сортов, тонко нарезанная ветчина, хлебные лепёшки, ещё тёплые, посыпанные кунжутом, инжир, финики, гранаты, виноград. Поставили и вино в высоких кувшинах — судя по запаху, хиосское, одно из лучших.

— Надеюсь, ты устроился во дворце с удобством? — спрашивает Митридат, пододвигая ко мне блюдо с перепелами. — Не нуждаешься ли в чём-то ещё? Твои покои хороши?

— Более чем. Благодарю за радушный приём, царь Митридат. После долгого пути ванна и чистая одежда — это именно то, что мне было нужно.

— Очень рад, — кивает он. — Но давай сначала поедим. Дела подождут. Ты наверняка голоден, а я не люблю говорить о серьёзных вещах за пустым столом.

Едим молча, неспешно. Пробую перепелов — мясо нежное, тающее во рту, приправленное какими-то восточными специями, названий которых я не знаю. Рыба великолепна — сочная, ароматная. Устрицы холодные и свежие, с солоноватым привкусом моря. Непривычно, конечно, но, надеюсь, меня не пронесёт. Сам Митридат ест с аппетитом не стесняясь. Он отрывает куски хлеба руками, макает их в соус, с удовольствием обгладывает косточки. В нём нет и тени той изнеженности, которую я ожидал увидеть в восточном царе. Он ведёт себя как солдат за походным столом — просто, без церемоний.

Украдкой разглядываю зал. Светильники горят тускло, их пламя едва колеблет темноту. Трон возвышается надо мной пустым напоминанием о том, что здесь больше нет законного царя. Телохранители, стоящие рядом — явно из хороших бойцов, — мощное телосложение, следы шрамов показывают, что ребята прошли серьёзный отбор. Слуги выдрессированы на славу, - они настолько бесшумно скользят вдоль стен, и так умело меняют блюда и наполняют кубки, что поневоле вызывают уважение. Таких крайне редко встречал и в самом Риме.

Трапеза подходит к концу. Слуги убирают блюда, оставляя лишь кувшины с вином и два кубка. Откидываюсь на спинку кресла, чувствуя приятную сытость. Митридат делает глоток вина и смотрит на меня поверх края кубка. Его глаза блестят в полумраке.

— Теперь можно поговорить, — произносит Митридат. — Спрашивай, Сулла Корнелий. Отвечу на все твои вопросы.

— Где царь Ариарат Седьмой? — начинаю прямо, без обиняков.

Митридат ставит кубок на стол. Его лицо становится серьёзным, а брови слегка сдвигаются.

— Мёртв, — говорит он коротко. — Умер месяц назад.

— При каких обстоятельствах? — тут же задаю следующий вопрос.

Царь Понта тяжело вздыхает. В его голосе появляется нотка печали, хорошо разыгранной или искренней — не могу понять.

— Смертельная болезнь. Она сразила его внезапно, здесь, во дворце. Меня при этом не было. Я узнал о его смерти, лишь когда прибыл сюда.

«Надо же. Смертельная болезнь. Как удобно и главное, как вовремя» — думаю я.

— Вблизи города ты принял бой, — говорю, глядя ему прямо в глаза.

— Пришлось, — соглашается Митридат. Он не отводит взгляда и не выказывает ни малейшего замешательства.

— Чем была вызвана такая необходимость?

— Сирийским претендентом на престол, — отвечает царь спокойно, словно речь идёт о погоде. — Некто Селевк объявился здесь с армией. В каппадокийской династии течёт много крови Селевкидов. Селевк решил, что имеет право на трон.

— А какое отношение это имело к тебе?

Митридат впервые за время разговора позволяет себе лёгкую усмешку.

— Самое прямое, Сулла Корнелий. Один из моих тестей — каппадокиец, принц Горгий. Сестра была матерью покойного Ариарата Седьмого и его младшего брата, который, слава богам, жив и здоров. Этот её младший сын теперь, естественно, полноправный царь. А я лишь наблюдаю за тем, чтобы Каппадокией правил он, наследственный владыка, а не какой-то проходимец из Сирии.

— Не знал, что у Ариарата Седьмого есть младший брат.

— Есть, — твёрдо отвечает Митридат. — Можешь не сомневаться.

— Расскажи подробнее, как всё происходило.

Митридат отпивает ещё глоток вина и говорит размеренно, словно давая подробный отчёт.

— Когда я находился в Дастерии, до меня дошёл призыв о помощи. Каппадокия в опасности, писал мой тесть. Царь болен, наследник мал, а сирийцы уже на границе. Я наспех собрал армию и выступил к Мазаке. Когда прибыл сюда, здесь никого не оказалось. Царь был уже мёртв. Младший брат сбежал — испугался, видимо, сирийцев. Я занял город. И тут действительно объявился сирийский претендент со своей армией.

— Итак, — подвожу итог, — ты принял бой у стен города и нанёс поражение сирийскому претенденту на престол.

— Верно, — кивает Митридат. — Мы перебили их всех.

Беру кубок и делаю глоток вина. Хиосское действительно превосходно — терпкое, ароматное и приятно согревает горло.

— Скажи мне, царь Митридат, — говорю медленно, — разве в Понте не принято убирать тела убитых с поля боя?

Он пожимает плечами. Жест выглядит почти пренебрежительным.

— В этой местности? На чужой земле? Не вижу смысла. Скоро от них уже ничего не останется. Их смоет вешними водами. — Он делает паузу и добавляет: «К тому же моя армия не настолько велика, чтобы тратить время на погребение врагов. У нас были другие заботы».

— Мне бы хотелось взглянуть на нового царя, — говорю я. — Насколько я понимаю, теперь это Ариарат Восьмой. Это возможно?

Митридат ничуть не смущается.

— Конечно, можно. Даже нужно. Римский посланник должен знать, кто будет править Каппадокией.

Он поворачивается к служителю и отдаёт короткий приказ:

— Приведи царя Каппадокии и принца Горгия.

Мы ждём в молчании, каждый обдумывая своё. Митридат снова берёт кубок и делает глоток. Я тоже пью, одновременно стараясь уложить в голове новые сведения.

Дверь открывается. Входит принц Горгий — худощавый мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами и кривоватым носом. Он одет по греческой моде, в белую хламиду с пурпурной каймой. За руку принц держит мальчика.

Мальчику на вид около одиннадцати. Он тоже одет по греческой моде — в короткую тунику, подпоясанную тонким ремешком. Волосы тёмные, слегка вьющиеся. Черты лица мягкие, почти девичьи. Но я смотрю на него и осознаю главное.

Он невероятно похож на Митридата.

Сходство это бросается в глаза сразу, с первого взгляда. Тот же разрез глаз, та же форма носа, те же скулы. Даже выражение лица — спокойное, немного отстранённое — напоминает Митридата.

— Как поживаешь, молодой человек? — спрашиваю, обращаясь к мальчику.

— Хорошо, благодарю, Сулла Корнелий, — отвечает он. Голос у него звонкий, но очень серьёзный, не по возрасту.

— Кажется, твой брат мёртв?

— Да, Сулла Корнелий, — говорит мальчик. — Смертельная болезнь сразила его здесь, во дворце месяц назад.

Он произносит эту фразу практически дословно так же, как Митридат.

— Тебе нравится быть царём?

— Нравится, — отвечает мальчик. — Мне помогает дедушка Гордий.

— Дедушка? — переспрашиваю, поднимая бровь.

Принц Горгий вмешивается с улыбкой, которая кажется мне натянутой:

— Для всех я уже дедушка, Сулла Корнелий. Возраст, сам понимаешь.

— Понятно. Благодарю тебя за аудиенцию, царь Ариарат.

Мальчик и принц кланяются и удаляются. Дверь за ними закрывается. Мы с Митридатом снова остаёмся вдвоём, если не считать молчаливых телохранителей.

Поворачиваюсь к понтийскому царю и смотрю ему прямо в глаза.

— Новый царь очень на тебя похож.

— Неудивительно. Ведь он сын моей сестры. А сестра была очень похожа на меня, — отвечает Митридат без тени замешательства.

— Допустим. Но тогда, выходит, каппадокийские дела вполне улажены. Следовательно, ты уведёшь свою армию назад в Понт.

Царь слегка напрягается.

— Разумеется, выведу. Но пока Каппадокия всё ещё неустойчива. Этот мальчик — последний в роду. Ему нужна защита. Мне приходится держать здесь войска из-за этого. Как только ситуация успокоится, я немедленно уйду.

— Определённую охрану, конечно, стоит оставить. Но явно не регулярное войско, царь Митридат. Колесницы для защиты мальчика вовсе ни к чему.

Внезапно царь вспыхивает. Это происходит мгновенно — словно кто-то зажёг факел. Его глаза сужаются, ноздри раздуваются, а на скулах проступает румянец. Казалось, он только что осознал, что его представление не удалось.

— Сулла Корнелий, — в его голосе вдруг зазвенел металл. — Ты не вправе требовать подобного.

На миг замираю, но затем говорю спокойно и твёрдо:

— Я лично — не вправе. Но Рим вполне, и мне предоставлены все полномочия представлять его. Сенат озабочен наращиванием войск Понта у своих границ.

Митридат подаётся вперёд. Его кулаки сжимаются на подлокотнике.

— А собственно, почему Рим озабочен чужими делами? — спрашивает он с плохо скрываемым раздражением.

— Вопрос границ Рима не является для нас чужим делом. Понт же, к сожалению, в последнее время предпринимает слишком резкие шаги. В том числе в отношении союзников Рима. Подобное расширение территории без учёта интересов местного населения попахивает тиранией.

Слово «тирания» явно задевает царя. На Востоке это худшее из обвинений. Греки, на чью культуру так любят ссылаться понтийские владыки, ненавидели тиранов больше всего на свете.

Митридат на мгновение теряет самообладание.

— А сам Рим давно заботится о местном населении? — вырывается у него. — Того и гляди оно добьётся своих прав оружием!

От шока снова замолкаю. Это неожиданно. Он что, намекает на возможный бунт италиков? Откуда царь вообще столько знает? Неужели его шпионы так хорошо осведомлены о том, что происходит в Италии?

— Согласен, Риму тоже есть над чем работать. Для этого у нас есть Республика, представляющая интересы народа, — стараюсь отвечать ровным голосом.

— Подозреваю, не всего народа, — язвит Митридат. — То-то у вас бунты почём зря.

— Рад, что ты так внимателен к римской жизни, — говорю, не позволяя себе поддаться на провокацию. — Но тебе в любом случае придётся отвести войска. Сначала из Каппадокии, а затем и от остальных границ Римской державы и союзной нам Вифинии. В противном случае Рим будет толковать наличие твоих сил у наших границ как подготовку к войне.

Наступает тишина. Долгая, напряжённая тишина. Митридат смотрит на меня, я смотрю на него. Светильники потрескивают. Тени пляшут на стенах. Телохранители застыли, но я чувствую их напряжение — они готовы в любой момент обнажить мечи.

И вдруг Митридат меняется. Это происходит мгновенно, как по волшебству. Его лицо смягчается, гнев уходит из глаз, а на губах появляется та же спокойная, уверенная улыбка, что и в начале разговора. Он словно сбрасывает маску гнева и надевает маску радушия.

— Боюсь, Рим преувеличивает возможности Понта, — говорит он почти ласково. — Мы карлик по сравнению с Римом и даже не думаем ему чем-то угрожать. Наоборот, Понт желает стать другом как Рима, так и твоим лично, Сулла Корнелий.

Я теряюсь на мгновение. Эта перемена так внезапна, так разительна, что не сразу нахожусь с ответом. Только что он кипел от гнева, а теперь рассыпается в любезностях. Этот человек неуловим. Митридат словно текучая вода — невозможно схватить, невозможно прижать к стенке. Царь постоянно ускользает, меняет обличья, играет роли.

— Рад слышать, — говорю я наконец. — Но чтобы доказать это, надо немедленно вывести войска из Каппадокии.

Митридат слегка нахмурился.

— Немедленно? — переспрашивает понтийский царь. — Такая недоверчивость вызывает оторопь и даже обиду. Но, повторюсь, ради дружбы с Римом и с тобой, Сулла Корнелий... — Он делает паузу, и его голос становится проникновенным. — Да, Сулла, Понт знает тебя и восхищается тобой как великим героем. Мы готовы на любые жертвы. Завтра же я отдам приказ собираться армии к выходу. Понадобится лишь несколько дней, чтобы не возникло хаоса и каппадокийцы сами смогли обеспечить себе охрану. В начале следующего месяца будут также отведены войска и из других территорий.

Киваю, принимая его заверения. Хотя мне упорно не верится, что он на это пойдёт. Неужели Митридат затеял какую-то игру? А может, понтийский царь на самом деле решил избежать ненужного конфликта? Совсем запутался.

— Прекрасно, — говорю я. — Пожалуй, останусь здесь на это время, чтобы убедиться в искренности твоих намерений.

Митридат широко улыбнулся.

— Конечно, Сулла Корнелий. Можешь оставаться во дворце как гость. Наслаждайся нашим гостеприимством, и, надеюсь, ты переменишь своё мнение о Понте. Я стремлюсь лишь к миру и ни к чему больше.

Поднимаюсь с кресла. Аудиенция окончена. Мы снова пожимаем друг другу руки и даже тепло обнимаемся.

— Спокойной ночи, Сулла Корнелий.

— Спокойной ночи, царь Митридат.

Выхожу из тронного зала. Дверь закрывается за моей спиной, отсекая полумрак и дрожащий свет масляных ламп. В коридоре меня ждёт тот же грек-служитель. Он провожает меня до гостевых покоев.

Оказавшись в комнате, падаю на кровать и закрываю глаза. Мысли роятся в голове, словно потревоженные пчёлы.

Понял, что ничего не понял. Допустим, Митридат посадил своего родственника на каппадокийский трон. И пусть даже этот мальчик — его сын, а не племянник. Что дальше? Это ведь всё равно борьба за престол между родственниками, имеющими право на трон. Риму здесь нечего предъявить.

Митридат также упомянул о волнениях в Италии. Пытался меня уколоть и ослабить мои аргументы? Молодец, в принципе у него даже получилось.

Ещё понтийский царь разозлился на обвинения в тирании и требовании отодвинуть свои войска? А кто бы не вспылил на такое? Представляю, если бы Риму какой-то иноземный правитель велел ставить легионы там, где надобно ему, а не Сенату. Каждый ведь сам распоряжается собственным войском на своей земле. Такие претензии, в конце концов, на самом деле наглость с нашей стороны. И Митридат тем не менее согласился выполнить условия Рима. Миссия удалась? Вроде всё получилось. Мне радоваться? Не знаю, что-то всё равно не даёт покоя.

Ладно, подожду несколько дней. Возможно, у меня паранойя. Если Митридат на самом деле выведет свои войска, то значит, он действительно решил избежать конфликта...

Глава 39

Просыпаюсь от непривычного шума. Несколько мгновений лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, что происходит. Где-то вдалеке слышны крики, топот множества ног, скрип тележных колёс. Звуки доносятся не только из дворца, но и с улицы, проникая через приоткрытое окно вместе с первыми лучами утреннего солнца.

Поднимаюсь с постели и подхожу к окну. То, что я вижу, заставляет меня замереть на месте.

Внутренний двор дворца, ещё вчера пустой и тихий, сейчас напоминает разворошённый муравейник. Воины в понтийских доспехах снуют туда-сюда, таскают какие-то тюки, сворачивают палатки, грузят повозки. Офицеры выкрикивают приказы, и эхо разносит их голоса по всему дворцу. Слуги бегают с корзинами и кувшинами, что-то укладывают в деревянные ящики, перевязывают верёвками. В воздухе стоит гвалт — смесь десятков голосов, звона оружия, ржания лошадей.

Смотрю на всё это и не верю своим глазам. Неужели Митридат действительно решил вывести войска? Вчера дал слово, и вот оно исполняется. Так быстро, так стремительно, будто только и ждал повода, чтобы уйти. Или словно боялся, что я передумаю и потребую чего-то ещё.

Направляюсь к главному входу дворца. В коридорах та же суета. Стражники, ещё вчера стоявшие неподвижно, теперь таскают какие-то ящики и тюки.

На улице меня встречает настоящий хаос, но хаос организованный, подчинённый внутренней логике. По главной улице Мазаки тянется бесконечная вереница повозок, груженных провиантом, оружием, походным снаряжением. Пехотинцы строятся в колонны прямо на площади перед дворцом. Всадники гарцуют на лошадях, проверяя упряжь. Где-то бьют в барабаны, задавая ритм движения.

Но самое удивительное — город ожил. Ещё вчера улицы были пусты, жители прятались по домам, боясь высунуть нос. Сегодня же повсюду торговцы. Они словно выросли из-под земли со своими лотками и корзинами. Продают хлеб, сушёное мясо, сыр, вино в маленьких кувшинах. Воины, проходя мимо, бросают им монеты и забирают еду прямо на ходу. Лавочники галдят, нахваливают свой товар, спорят, торгуются. Кто-то из местных жителей пытается продать понтийцам какие-то безделушки — амулеты, браслеты, резные фигурки из камня. Другие, наоборот, скупают у уходящих солдат трофейное оружие и доспехи — видимо, для перепродажи.

Вся эта картина напоминает мне огромный базар, а не военный лагерь, готовящийся к выступлению. В Риме легионы выходят в поход совсем иначе — в строгом порядке, под звуки труб, с церемониями и молитвами богам. Здесь же царит какой-то весёлый, почти праздничный беспорядок. Воины смеются, перебрасываются шутками, хлопают друг друга по плечам. Похоже, они рады уходить из этого города.

Внезапно меня с криком догоняет дворцовый слуга. Следят за мной, что ли? Сказал же, буду ходить без сопровождения.

— Сенатор, царь Митридат просил передать, что сегодня вечером он хотел бы видеть тебя на прощальном ужине.

— Скажи царю, что с радостью приму его приглашение.

Грек кланяется и исчезает в толпе. Я снова поворачиваюсь к площади. Мысль, что Митридат так легко согласился на мои требования, не даёт мне покоя. А может быть, я действительно отнёсся к нему слишком враждебно? Может быть, он и вправду хочет мира с Римом? Зачем ему вообще вступать в конфликт с такой могущественной державой?

Иду через площадь. Никто меня не останавливает и даже не интересуется, куда я решил отправиться. Все лишь расступаются передо мной, бросая любопытные взгляды.

Прохожу мимо группы всадников. Их командир, рослый воин с длинными усами, что-то говорит своим людям на незнакомом мне языке. Сармат? Скиф? Не знаю. Но вижу, как он указывает в сторону гор, откуда я пришёл несколько дней назад. Его люди кивают, поправляют луки за спиной, проверяют колчаны со стрелами.

У городских ворот суета ещё больше. Здесь формируют обозы. Десятки повозок выстроились в длинную цепь, ожидая приказа к выступлению. Возницы ругаются, лошади нервничают, колёса скрипят под тяжестью груза. Крестьяне из окрестных деревень пригнали скот — быков, овец, коз. Видимо, часть провианта армия получит прямо здесь, на месте.

На крепостной стене стоят часовые. Они, в отличие от остальных, неподвижны и сосредоточены. Всё-таки дисциплина в понтийской армии есть, просто она проявляется не так, как я привык.

Прямо перед сотней удивлённых взоров поднимаюсь на стену. Пять стражников не выдерживают и чуть ли не бегом направляются ко мне, но их кто-то резко останавливает. В итоге спокойно стою один и оглядываю пространство. Там за городскими воротами, раскинулся военный лагерь. Ровные ряды палаток, частокол, сторожевые вышки. Лагерь тоже бурлит — солдаты сворачивают палатки, тушат костры, грузят оружие на повозки. Но здесь порядка больше. Видно, что командование держит руку на пульсе.

Смотрю на всё это, и в голове крутится одна мысль: «Почему он согласился? Действительно ли испугался войны с Римом? Или у него есть какой-то другой план, о котором я не знаю?»

Спускаюсь со стены и возвращаюсь во дворец. До вечера ещё много времени, и нужно как-то его занять. Брожу по опустевшим коридорам, разглядываю фрески на стенах. На одной из них изображена битва — каппадокийские воины сражаются с какими-то варварами в звериных шкурах. На другой — царь на троне принимает дары от послов. На третьей — сцена охоты: всадники с копьями преследуют льва. Интересно, кто всё это рисовал? Греческие мастера, наверное. Каппадокия хоть и восточное царство, но культура здесь греческая. Цари из династии Ариаратидов говорили по-гречески, поклонялись греческим богам, строили города по греческому образцу. И вот теперь этой династии больше нет. Остался только мальчик, сын сестры Митридата, который будет послушной марионеткой в руках понтийского царя.

Вечером меня провожают в тронный зал. Митридат сидит на том же простом кресле, что и вчера. На столе перед ним — лёгкий ужин: фрукты, сыр, вино. И снова никакой роскоши, никакой помпы. Просто два человека, которые собрались поговорить наедине.

— Садись, Сулла Корнелий, — начинает он, указывая на кресло напротив. — Завтра я ухожу, и это наш последний разговор.

— Благодарю, царь Митридат.

Царь Понта наливает вино в оба кубка — сначала мне, потом себе. Молча пьём.

— Ты, наверное, думаешь, почему я согласился, — говорит он вдруг, не глядя на меня.

— Была такая мысль, — признаюсь я.

— Скажу тебе правду. Или почти правду, — он усмехается. — Война с Римом мне не нужна. Да, у меня большая армия и у меня много союзников. Но Рим — это Рим. Я, может, выиграю битву, даже несколько битв. Но войну я проиграю.

Митридат замолкает и делает глоток вина.

— Кроме того, — говорит понтийский царь, — я уважаю тебя. Ты пришёл один, без армии, и говорил со мной как равный с равным. Ты не угрожал, не льстил, не пытался меня купить. Ты просто сказал: «Уходи». И я ухожу. Потому что ты прав. Чем дольше я здесь остаюсь, тем больше шансов, что начнётся война.

— Это мудрое решение, царь Митридат, — говорю я.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то неясное.

— Ты, Сулла Корнелий, тоже это понимаешь. Я слышал о тебе многое. Говорят, ты был диктатором Рима, а потом добровольно сложил полномочия. Это поступок сильного человека. Не каждый способен отказаться от власти.

— Власть — не цель, а средство. Если она не помогает достичь цели, от неё лучше отказаться.

— Хорошо сказано. Я запомню эти слова.

Митридат расспрашивает меня о Риме, о Сенате, о последних событиях в Италии. Отвечаю уклончиво, стараясь не выдать лишнего. Он, в свою очередь, рассказывает о Понте, его городах и народах, торговле с Востоком. Говорит увлечённо, с любовью, и я понимаю, что этот человек действительно печётся о своём царстве.

Прощаемся мы тепло, почти по-дружески. Митридат пожимает мне руку и желает счастливого пути. Отвечаю тем же. Уходя, бросаю последний взгляд на пустой трон...

Ночью ворочаюсь с боку на бок, перебирая в памяти все детали прошедших дней. Что-то не даёт мне покоя. Какая-то мысль, которая вертится на краю сознания, но никак не может оформиться во что-то конкретное.

Сажусь на кровать и смотрю в темноту. За окном тишина. Город спит. Лагерь за стенами затих. Скоро понтийская армия уйдёт, и я останусь здесь один. Что скажу Сенату? Как опишу то, что видел? Как объясню поведение Митридата?

Внезапно осознаю, что просто обязан узнать больше деталей. Прямо сейчас, ночью, пока дворец спит. Должен найти какие-то документы, письма, что угодно, лишь бы оно пролило свет на планы понтийского царя.

Встаю с кровати, достаю штаны, тунику и мягкие сапоги. К чёрту хламиду и сандалии — сегодня они мне будут только мешать. Подхожу к двери и прислушиваюсь. Тишина. Дворец спит. Осторожно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. Никого, как и всегда. Хорошо, что требую не приставлять ко мне охраны.

Темно. Лишь редкие масляные лампы горят на стенах, отбрасывая дрожащие тени. Коридор пуст. Вчера здесь стояли стражники, но сегодня их нет — должно быть, Митридат уже снял охрану внутренних покоев.

Выхожу в коридор и крадусь вдоль стены. Стараюсь держаться в тени, подальше от ламп. Перебежка — замираю. Ещё перебежка — снова замираю. Слушаю. Где-то далеко хлопает дверь, слышен чей-то приглушённый голос. Но тут всё тихо.

Я заранее запомнил дорогу. Кабинет понтийского царя находится в конце этого коридора, за массивной дверью, украшенной резьбой. Двигаюсь медленно, шаг за шагом. Коридор кажется бесконечным. Стены давят, тени пляшут, масляные лампы потрескивают. Вдруг слышу шаги. Кто-то идёт. Замираю и вжимаюсь в стену, в самую глубокую тень. Воин проходит мимо, буквально в метре от меня.

Выдыхаю и двигаюсь дальше.

Наконец, вот она — дверь в кабинет. Массивная, обитая бронзовыми полосами, с тяжёлой ручкой в виде львиной головы. Но перед дверью шесть стражников. Они стоят навытяжку, с копьями в руках, и смотрят прямо перед собой, даже не разговаривают. Какого дьявола?!

Отступаю по коридору и сворачиваю в боковой проход. Он должен вести в подсобные помещения — кладовые, комнаты для слуг, не знаю точно. Иду наугад, прислушиваясь к звукам. Приходится, как мышь стоять перед дверьми и слушать каждый шорох.

Вроде здесь тихо, — не слышно ни храпа, ни разговоров. Толкаю дверь. Заперта. Проклятье! Мы во дворце или где? Почему всё на замках? Пользуюсь самодельной отмычкой, — спасибо навыкам из игры Hitman. Вхожу внутрь и оказываюсь в небольшой комнате. Судя по всему, это была спальня кого-то из слуг — в сумраке видны простая кровать, стол, табурет. А где сам хозяин? В туалет, что ли, ушёл? Тьфу, блин, сейчас ещё из-за этого переживать.

Осматриваюсь. Да, в комнате есть окно, и оно выходит во внутренний двор. Осторожно выглядываю наружу. Вроде двор пуст, лишь несколько повозок стоят у стен. Перелезаю через подоконник и становлюсь на карниз. Какого чёрта он такой узкий, вы издеваетесь. Не так вздохнёшь, и точно ведь свалишься. Прижимаюсь к грубой, шершавой стене и двигаюсь, прислонившись спиной, маленькими шажками. Ветер дует в лицо, полы туники развеваются.

Внизу ходят патрули. Вижу два отряда — один идёт вдоль стены, второй пересекает двор. Проклятье! Даже толком не посмотреть. Чувствую, опущу голову и упаду следом. Продолжаю движение. Шаг. Ещё шаг. Сердце колотится быстро-быстро, адреналин бурлит в крови.

Краем глаза вижу нужное окно. До него совсем немного.

Внезапно слышу голоса. Срань! Они же прямо подо мной! Разговаривают о знакомых шлюхах и спорят, какую из них считать лучше. Не о чем больше говорить, что ли? Начали ржать. Ещё одна тупая история пошла… Придурки, я сейчас прямо на вас и свалюсь.

Проходит минута, другая. Наконец, стражники уходят. Медленно выдыхаю и продолжаю путь. Ещё несколько шагов — и я у окна. Оно приоткрыто — видимо, из-за жары, которая стоит в этих краях даже ночью. Замираю и прислушиваюсь. Тишина.

Забираюсь внутрь.

Здесь темно, лишь лунный свет проникает через приоткрытое окно. Кабинет представляет собой довольно просторную комнату с высоким потолком. Стены задрапированы дорогими тканями. В центре стоит большой стол из тёмного дерева. На нём разложены бумаги, свитки, какие-то таблички. Рядом — кресло с высокой спинкой. В углу — сундук, окованный железом. Скорее всего, там хранятся наиболее ценные документы, но у меня нет времени взламывать замки.

Подхожу к столу. Похоже, тут лежат письма. Начинаю аккуратно открывать и смотреть от кого, — всякие чиновники, наместники, командующие, а это что за разукрашенное?

Написано по-гречески, но с кучей завитушек, словно писала женщина.

«Горгий, принц Каппадокии, царю Митридату Евпатору — приветствия. Как мы и договаривались, я встретился с Ариаратом и убедил его выступить навстречу твоему войску. Он верит, что силы твои незначительны, и что ты не посмеешь напасть на него открыто. Ариарат намерен говорить с тобой как равный с равным и требовать объяснений. Как только он выйдет из города, я позабочусь о том, чтобы ворота Мазаки были закрыты. Надеюсь на твою щедрость после завершения нашего дела. Обещаю, что навсегда стану верным слугой твоего сына, последнего законного представителя каппадокийской династии».

Так вот, оно что. Горгий, «дедушка» нового царя, был предателем. Он убедил Ариарата VII выйти из неприступной Мазаки, пообещав, что Митридат слаб и не опасен. А когда Ариарат вышел, Горгий закрыл ворота. И каппадокийская армия оказалась запертой между стенами собственной столицы и войском понтийцев. Это была ловушка, тщательно спланированная и хладнокровно исполненная.

Насчёт сына, правда, что-то не улавливаю. Получается, мальчик — не просто племянник Митридата. Он что, его сын от родной сестры? Выходит, так. Чёртовы извращенцы!

Тут ещё рядом приложен свиток. Кажется, донесение от кого-то из военачальников:

«Царю Митридату. Потери каппадокийцев — не менее двадцати тысяч убитыми. Наши потери — около тысячи человек. Колесницы показали себя отлично. Пленных, за исключением раненого царя Ариарата не брали, как ты и приказывал».

Так Ариарат, получается, умер от ран во дворце? Надо же. Тогда действительно умер от болезни. Кровопотеря, кстати, считается болезнью? Да, какая к дьяволу разница. Нашёл, о чём сейчас думать, Олег.

Внезапно мой взгляд падает на другие свитки, лежащие чуть в стороне от основной кучи. Стоп, они же с римскими печатями. Письма от Марка Ливия Друза и Гая Марция Цензорина. Первый — это народный трибун, а второй вроде как претендует на место в Сенате.

Внезапно слышу шаги за дверью. Голоса. Кто-то идёт по коридору. Сюда.

Проклятье! Что делать? Бежать? Спрятаться?

Первая мысль — схватить письма и бежать. Но я тут же её отбрасываю. Если заберу письма, то Митридат сразу свяжет их исчезновение со мной. Тогда ведь просто не выпустят отсюда живым...

Быстро возвращаю бумаги на место ровно так, как они и лежали до этого. Несколько секунд и я снова оказываюсь на карнизе. Прижимаюсь к стене спиной и замираю.

Буквально через мгновение дверь кабинета открывается. Слышу голоса. Они что-то обсуждают. Мне что ждать теперь, когда договорят? Да тут свалиться можно в любой момент.

Медленно и аккуратно начинаю обратный путь по карнизу. Ноги дрожат после пережитого напряжения, но я заставляю их двигаться. Шаг. Ещё шаг. Добираюсь до нужной комнаты. Какого?! Там кто-то есть. Да почему мне так не везёт! Человек внутри чем-то гремит, шумит и даже говорит сам с собой. Приходится стоять и слушать его почти целый час. Но благо здесь удобнее держаться за стену. Наконец, вроде слуга успокоился и лёг спать. Через некоторое время послышался храп. Проклиная про себя дурацкий карниз, медленно влезаю внутрь помещения.

Снова коридоры и тихое движение к своей комнате. Лишь у себя в спальне позволяю расслабиться. Падаю на кровать и закрываю глаза. Сердце постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается. Но мысли не утихают.

Ладно, Горгий, но что надо Друзу и Цензорину? Они не командуют войсками и даже не являются наместниками. О чём переписываются с Митридатом? А может просто пытаются выяснить его планы? Как всё запутанно и непонятно.

Засыпаю лишь под утро, когда небо за окном уже начинает сереть. Впрочем, отдыхать мне долго тоже не дали.

Утром просыпаюсь от громкого стука в дверь. Вскакиваю с кровати и иду открывать.

У порога стоит давешний грек-служитель. Он, как всегда, вежлив и невозмутим.

— Сенатор, царь Митридат прощается с тобой. Его армия уже выступает.

Быстро одеваюсь и выхожу во двор. Зрелище, которое предстаёт передо мной, было ещё более впечатляющим, чем вчера. Армия построена в походные колонны. Пехота, конница, обозы — всё выстроилось в идеальном порядке. Воины стоят молча, ожидая приказа. Офицеры на конях объезжают строй, проверяют готовность.

Митридат в полном боевом облачении стоит у ворот дворца, в окружении свиты.

— Сулла Корнелий, — говорит он, завидев меня. Его лицо озаряется приветливой улыбкой. — Я рад, что ты решил нас проводить. Жаль расставаться с таким гостем.

— Желаю тебе счастливого пути, царь Митридат. И пусть боги хранят тебя и твоё войско.

— Благодарю. Надеюсь, ты запомнишь наше гостеприимство и передашь Сенату, что Понт — верный друг Рима.

Снова пожимаем руки и обнимаемся, словно близкие товарищи. Затем царь Понта вскакивает на коня — огромного вороного жеребца с богатой сбруей. Митридат поднимает руку, и армия приходит в движение. Первыми идут лёгкая конница, за ними — основная колонна: тяжёлая пехота, колесницы, обозы. Потом — снова конница, замыкающая строй.

«Словно парад какой», — думаю про себя, а сам смотрю, как движется понтийская армия. Ровные ряды воинов, сверкающие на солнце доспехи, колышущиеся знамёна. Они уходят на восток, к перевалам, за которыми лежит Понт.

Когда последние отряды скрываются за горизонтом, вдруг осознаю, что вроде как мне тоже пора обратно. Меня ведь там очень ждут. Уверен, прямо на Киликийском перевале потребуют написать срочный отчёт для Сената и сообщение для наместника. Боятся там все до полусмерти и не понимают чего ждать. А что им, собственно, докладывать? В голове какой-то сумбур и до конца так ничего и не понял. Но время ещё есть, — по дороге подумаю, а заодно погуляю по горам. Скоро меня снова ждёт Рим: его узкие улочки, Форум, храм Юпитера на Капитолии... Надо же, кажется, я соскучился по Риму. Пора на самом деле собираться домой.

Глава 40

Понтийская армия остановилась на ночлег всего в трёх днях пути от Мазаки. Огромный лагерь раскинулся на пологом холме у реки. Тысячи костров мерцали в сгущающихся сумерках, и со стороны могло показаться, что здесь собралось целое море огней. Вокруг лагеря уже высился частокол из заострённых брёвен, а у ворот стояли усиленные караулы.

В центре лагеря возвышалась царская палатка. Она была вдвое выше обычных походных шатров и сшита из плотной темно-пурпурной ткани. Внутри горели масляные светильники, и сквозь ткань проступали тени людей, собравшихся на совет. Ни один посторонний не смел приблизиться к палатке ближе, чем на пятьдесят шагов — вокруг стояли телохранители, отобранные лично владыкой.

Внутри палатки за грубо сколоченным деревянным столом сидели четверо. Карты местности, кубки с вином, ненадолго отложенные стилусы — всё говорило, что совет идёт уже не первый час.

Митридат восседал на походном стуле во главе стола. Он был в простом воинском облачении и выглядел уставшим, но глаза его оставались острыми и внимательными. Сейчас в них не было ни напускного радушия, ни притворного гнева — только холодный, расчётливый ум человека, который просчитывает ходы на много шагов вперёд.

Справа от царя сидел Архелай — главный военачальник понтийской армии. Это был человек лет пятидесяти, широкоплечий и кряжистый, с руками, привыкшими скорее к мечу, чем к стилусу. Его лицо, обветренное и загорелое, пересекал старый шрам от виска до подбородка — память о какой-то давней битве. Глаза Архелая, небольшие и глубоко посаженные, смотрели на мир с тем особым прищуром, который бывает лишь у людей, проведших большую часть жизни под открытым небом. Он не носил ни дорогих украшений, ни вышитых одежд — простая кожаная куртка поверх льняной рубахи, потёртые штаны, заправленные в сапоги. Единственным признаком его высокого положения был массивный золотой перстень с царской печатью, подаренный Митридатом за победу над скифами.

Слева от царя расположился Диофант — человек совсем иного склада. Худощавый, с бледным, почти восковым лицом и длинными тонкими пальцами, он напоминал скорее учёного или жреца, чем царского советника. Его одежда была тёмной и строгой, без единого украшения. Большие глаза советника постоянно двигались, словно тот всегда что-то высматривал или оценивал. Он редко улыбался и почти никогда не повышал голос, но каждое его слово имело вес. При дворе шептались, что Диофант ведает тайной перепиской царя и именно через него проходят все нити, связывающие Понт с многочисленными союзниками и шпионами.

Чуть поодаль, напротив царя, сидел четвёртый участник совета — Марк Марий. Его присутствие здесь, в понтийском лагере, было само по себе удивительным и даже скандальным. Римлянин, бывший сенатор, человек, носивший когда-то тогу с пурпурной каймой, теперь служил понтийскому царю. Ему было около сорока пяти. Это был крепкий, жилистый мужчина с коротко стриженными, уже начавшими седеть волосами и резкими чертами лица — такими, какие чеканили на старых римских монетах. На нём не было греческой одежды. Он носил римскую тунику военного покроя и даже в походе не расставался с коротким мечом на поясе. Марк Марий бежал из Рима несколько лет назад, когда его политические враги обвинили его в государственной измене. Впрочем, истинная причина была проще — он проиграл в борьбе за власть. Тогда Митридат принял его, осыпал золотом и поручил важнейшее дело: обучить понтийскую пехоту сражаться по римскому образцу. В итоге бывший сенатор окончательно решил, что не стоит быть верным тем, кто его отверг и принял новую сторону.

Митридат отхлебнул вина из кубка и оглядел своих сподвижников. В палатке было тихо, лишь потрескивали фитили светильников да где-то снаружи доносились окрики часовых и ржание лошадей.

— Всё ли готово? — спросил царь негромко, но в его голосе прозвучала та особая сталь, которая заставляла людей выпрямляться и отвечать быстро и чётко.

Архелай заговорил первым. Его голос, низкий и хрипловатый, наполнил палатку.

— Войска готовы как никогда, владыка. Последние смотры показали отличную выучку. Люди рвутся в бой. Завтра я отдам приказ о постепенном возвращении в Каппадокию. Мы сделаем это дробно — будем перебрасывать небольшие отряды по разным дорогам, чтобы не привлекать внимания. Те части, что нужны для самой Каппадокии и для будущего удара по Киликии, войдут в города и на перевалы первыми. Одновременно мы усиливаем войска вдоль границ с римской провинцией Азия и с Вифинией. Никомед не успеет глазом моргнуть, как окажется в кольце.

Митридат слушал, слегка наклонив голову. Его пальцы машинально постукивали по столу.

— Ты сказал, мы должны быстро сломить сопротивление, — произнёс царь. — Так ли уж быстро? По-моему, ты чересчур оптимистичен, Архелай.

— Владыка, я исхожу из истинного положения дел. Римские гарнизоны в Азии малочисленны и разбросаны. Наше наступление будет молниеносным. Мы накроем их, прежде чем они успеют понять, что началась война.

— Хорошо. Посмотрим. — Митридат повернулся к Марку Марию, и его взгляд стал жёстче. — А что скажешь ты? Смогут ли твои обученные части биться с римскими легионами на равных?

Марк Марий не спешил с ответом. Он взял кубок, сделал глоток, поставил его обратно на стол. Потом поднял глаза на царя и сказал прямо:

— Не смогут. Я уже говорил об этом, владыка.

В палатке повисла тишина. Архелай нахмурился. Диофант чуть подался вперёд, и в его глазах мелькнул интерес.

Митридат не вспылил. Он лишь сжал челюсти и спросил ровным голосом:

— Не понимаю, в чём сложность. Ты получил всё, что просил. Лучшее оружие, рекрутов, полную свободу в их подготовке. Я дал тебе два года. Два года, Марк Марий. Чего тебе не хватило?

— Того, чего ты не можешь дать, владыка, — ответил Марк Мирий спокойно. — Ты не можешь дать мне римлян.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что восточный человек — не римлянин. У него другая кровь, воспитание и склад ума. Я могу научить их держать строй. Могу заставить запомнить команды. Могу добиться того, чтобы они не бежали при первом натиске. Но я не могу сделать их римлянами, потому что римлянами рождаются, а не становятся.

— Поясни, — потребовал Митридат. Его голос стал холоднее.

— Римский легионер бьётся как часть единого организма, — начал Марк Марий, и в его голосе зазвучали нотки, каких раньше не было — что-то похожее на гордость, смешанную с тоской. — Когда легион идёт в бой, это не тысяча отдельных воинов. Это одно существо с тысячью рук. Каждый знает своё место. Каждый доверяет соседу. Каждый готов умереть не за славу, не за добычу, а за человека справа и слева от него. Этого не добиться муштрой, владыка. Подобное впитывается с молоком матери. Такому учит сама римская земля. Понтийские воины... — он запнулся, подбирая слова. — Они хорошие бойцы. Храбрые, выносливые, преданные. Но когда доходит до настоящей рубки, каждый из них всё равно бьётся сам за себя. Они не чувствуют локтя товарища так, как чувствуют его римляне.

— Мы уже говорили об этом множество раз, — резко перебил его Митридат. — Мне не нужно, чтобы вся армия превратилась в римские легионы. Надо, лишь чтобы отдельные части могли противостоять легионам и хотя бы держать строй, не рассыпаться под натиском неприятеля. Ты сам сказал, что такое возможно, и обещал мне это, Марк Марий.

Римлянин кивнул.

— Это получилось более или менее. Те части, что я готовил лично, держать строй смогут. Основные команды они знают как свои пять пальцев. В обороне точно устоят. В наступлении — будут биться, хоть и не идеально. Я сделал всё, что мог, но чуда ждать не стоит.

В этот момент Архелай, до того молча слушавший, подался вперёд и заговорил с напором:

— Владыка, позволь мне сказать прямо. Это подражание римлянам — оно нам не нужно. Мы сильны не в пехоте. Наша сила в другом. У нас лучшая конница в мире — скифы, сарматы, армянские катафракты. У нас есть колесницы, которые косят вражескую пехоту как траву. У нас есть лучники, способные засыпать противника стрелами, прежде чем тот доберётся до наших рядов. Римляне сильны в ближнем бою, но они уязвимы на марше, открытой местности, а также против стрел и конницы. Мы должны использовать наши сильные стороны, а не пытаться им подражать.

— Знаю, Архелай, — ответил Митридат с оттенком раздражения. — Я не пытаюсь сделать понтийцев римлянами. Мне необходимо убрать лишь наши слабые места. Если пехота побежит при первой же атаке, никакая конница нас не спасёт. Ты это понимаешь?

Архелай хотел возразить, но Марк Марий поднял руку, прося слова.

— Владыка, будь спокоен, — молвил он твёрдо. — Я сказал: понтийская пехота не может стать подобно римской, но не то что она её слабее. Это разные вещи.

Митридат прищурился.

— Противоречишь себе. Только сейчас ты говорил, что они не смогут биться на равных.

— Я сказал, что они не смогут превратиться в римские легионы. Это правда. Но сейчас под моим началом пехота, которая в несколько раз сильнее той, что была два года назад. Да, она не дотягивает до римской по дисциплине и взаимодействию. Но она уже способна противостоять легионам. Удерживать строй, отбивать атаки, наступать в правильном порядке. А если добавить к этому нашу конницу и колесницы... — Марк Марий сделал паузу и обвёл взглядом всех присутствующих. — С таким сочетанием мы сможем легко опрокинуть римские части. Их пехота сильна, но она не всесильна. Особенно когда на неё с флангов заходят всадники, а с фронта бьют колесницы.

Митридат несколько мгновений молчал, а затем продолжил.

— Хорошо. С войсками в целом понятно. Должны выстоять в скорой войне. Все части необходимо привести в полную готовность. Архелай, распишешь план перемещений и представишь мне завтра. Теперь другое.

Царь повернулся к Диофанту, и выражение его лица странно изменилось.

— Что с Суллой? Получится ли его убить, не бросая на нас тень?

Диофант ответил не сразу. Он взял со стола свиток, развернул его и, глядя в текст, заговорил своим тихим, вкрадчивым голосом:

— Сразу же после твоего срочного приказа я отправил гонцов в Киликию. У одного из тамошних тиранов, человека по имени Зенон, есть две с лишним сотни наших воинов. Это лучшие люди — не просто превосходные бойцы, а те, кого мы годами готовили для захвата римского поста на Киликийском перевале. Они знают местность и умеют действовать скрытно. А главное, воины бесстрашны и скорее покончат с собой, чем отступят без приказа.

— Дальше, — потребовал Митридат.

— Дадим Сулле время. Пусть пройдёт через римский пост, напишет нужный нам отчёт для Сената и двинется дальше. Ближе к концу перевала есть место, идеально подходящее для засады — узкое ущелье, где можно разместить несколько сотен человек. Он пойдёт по этой дороге. Ему некуда будет деться. Две сотни против одного — это гарантированный исход.

Диофант вдруг замолчал.

— Ты хочешь что-то добавить? — спросил царь.

Советник чуть наклонил голову, признавая правоту повелителя.

— Да, владыка. Не понимаю, к чему такие сложности. Зачем снимать столько людей, которых готовили для другой задачи? Их могут раскрыть. Каждая лишняя голова — это риск, что кто-то проболтается или римские патрули заметят движение. И главное — этот Сулла... — Диофант сделал паузу, подбирая слова. — Он всегда ходит один. Как совершенно ненормальный. Без охраны, свиты и даже без рабов. К тому же шастает по всюду словно ребёнок. То на горы полезет смотреть, то в лес…Достаточно отправить трёх или четырёх опытных убийц. Могли бы пойти по его следу, выждать удобного момента в пути и нанести удар. Было бы тихо, незаметно и не потребовало бы отвлекать стольких людей от основной задачи.

Митридат с сомнением покачал головой.

— Если бы это был обычный сенатор, Диофант, я бы так и поступил. Но про этого Суллу ходит слишком много непонятных слухов. Ты сам их слышал. Говорят, он получил свои боевые навыки от самого Марса, не чувствует боли и не устаёт. Некоторые и вовсе утверждают, что сенатор один стоит целой когорты. Я не знаю, сколько в этом правды, а сколько — выдумки испуганных людей. Но знаю одно: если уж браться за дело, то выполнять его наверняка. Две сотни бойцов против одного человека — это перебор, согласен. Но лучше перебор, чем провал.

Царь сделал паузу и добавил тоном, не терпящим возражений:

— И обязательно пусть отрубят ему голову и доставят её мне. Я хочу видеть доказательство. Слухи о том, что Сулла Корнелий бессмертен, должны умереть вместе с ним.

Диофант почтительно склонил голову, но потом снова заговорил.

— Владыка, позволь ещё вопрос. Если Сулла напишет нужный нам отчёт для Сената — а он, судя по всему, так и сделает, — то почему бы нам не отпустить его с миром? Пусть возвращается в Рим и докладывает, что Понт не представляет угрозы, Митридат — друг римского народа, а войска отведены. Он ведь уехал, поверив в это. Зачем убивать его сейчас, рискуя раскрыть Зенона в Киликии. Поиск и расследование ведь обязательно состоятся. Не факт, конечно, что на него выйдут, но всё же. Слишком много рисков, владыка. Сейчас наши люди лишь собираются, и ещё есть время их остановить.

В палатке на миг повисла тишина. Архелай и Марк Марий переглянулись. Слова Диофанта казались резонными.

Митридат откинулся на спинку стула и посмотрел на своего советника долгим, тяжёлым взглядом. Он прощал Диофанту несогласие, так как тот уже не раз показывал свой ум. Царь всегда желал иметь взгляд на проблему со стороны. Но в этот раз упорство советника показалось ему чрезмерным.

— Ты не видишь сути, Диофант. В этом твоя слабость. Смотришь на донесения и получаешь сведения. Но ты не видишь того, что стоит за ними.

— Объясни, владыка, — попросил Диофант.

— Если Сулла доберётся до Рима, он обязательно всё поймёт. Не сразу, может быть. Не в первый день и даже, может, не в первую неделю. Но рано или поздно он свяжет возможные движения по поводу италиков с Понтом. Слишком резкие требования часто оправданы, а значит, Сулла точно захочет выяснить детали. Он начнёт мутить воду в Сенате. Будет требовать расследования и искать, кому это выгодно сейчас. В итоге рано или поздно сумеет выйти на Понт.

Диофант слушал внимательно, но в его глазах всё ещё читалось сомнение.

— Владыка, не преувеличиваешь ли ты ум этого молодого выскочки? Он ходил по Каппадокии разинув рот, как деревенский простак. Поверил в смертельную болезнь Ариарата и уход нашего войска. Он уехал, уверенный, что заставил нас принять все требования.

Митридат вдруг усмехнулся.

— Ты прав, он действительно поверил. В этом не ошибся. Но проблема в том, что Сулла Корнелий — человек, полный противоречий. Я провёл с ним два вечера. Смотрел ему в глаза и говорил с ним. Скажу так: Сулла одновременно глуп и умён.

— Как такое возможно? — спросил Архелай, до того молча слушавший.

— Он не разбирается в людях, — пояснил Митридат. — Совершенно. Верит в то, что ему говорят, если слова звучат искренне. Не видит обмана и не чувствует интриги. В этом наивен как ребёнок. Я мог бы продать ему лошадь с двумя головами, и он бы, наверное, купил. Но в других вопросах — в том, что касается логики, анализа, стратегии, — крайне умён. Его новшества в управлении и армии это только доказывают. Они блестящи. Такое мог придумать лишь человек с выдающимся умом.

Митридат замолчал, словно подбирая слова.

— И ещё одно. Его физические способности. Ты знаешь, Марк Марий, — царь повернулся к римлянину, — все говорят о его храбрости и боевых навыках. Это правда? Легенды о нём не врут?

Марк Марий выпрямился. При упоминании Суллы его лицо приняло странное выражение. Казалось, в нём была смесь уважения и неприязни.

— Не врут, владыка. Я видел Суллу в деле, когда ещё служил в Риме. Он двигается быстрее, чем любой человек, которого я знаю. Его удары точны и смертоносны. Сулла не устаёт в бою. Легионеры его обожают и называют любимцем Марса. Я не верю в божественность Суллы, но если бы верил, то сказал, что в этом человеке действительно есть что-то нечеловеческое.

— Вот видишь, — кивнул Митридат. — А теперь скажу тебе то, чего ты не знаешь. Этот герой, любимец Марса, бесстрашный воин — он при этом невероятно труслив.

Марк Марий нахмурился.

— Этого не может быть. Сулла — не трус. Есть множество свидетельств, показывающих обратное.

— Я не говорю, что он трусил в бою, — возразил Митридат. — Но вижу, что внутри него сидит огромный страх. Его лицо — это лицо необыкновенного труса. Сдерживаемые реакции, мимика... Нет, глубинный страх невозможно подделать, Марк Марий. Я знаю людей, изучал их всю жизнь. И говорю: по своей натуре Сулла является овцой. Он невероятно храбр и силён физически, но внутри него сидит робкий мальчишка.

В палатке вновь стало тихо. Каждый пытался осмыслить слова царя Понта.

— Это всё выглядит ненормальным и даже противоестественным. Как если бы кто-то взял овцу и превратил её во льва, — продолжал Митридат. Его голос звучал задумчиво. — Причём превратил не только физически, но и умственно. Как такое возможно? Разве бывают учителя, что способны изменить человека даже в зрелом возрасте? А Сулла, несомненно, изменился, будучи уже взрослым, иначе такие реакции просто не объяснишь. Многое, очень многое я бы отдал за подобных учителей для своих сыновей, хоть и до сих пор не могу поверить в такую возможность.

Царь резко встряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, и его голос снова стал жёстким.

— Но сейчас не время для философии. Суть в том, что Сулла Корнелий — существо непонятное и оттого опасное. А всё, что непонятно, должно быть уничтожено. Я не могу просчитать Суллу до конца, и мне это не нравится. Не желаю однажды увидеть его во главе римского войска на моей границе. Это слишком большой риск.

Митридат обвёл глазами всех троих и закончил голосом, в котором не осталось ни капли сомнения:

— Сулла должен быть убит. Это не обсуждается. Диофант, проследи за тем, чтобы всё было исполнено в точности.

— Будет сделано, владыка, — склонил голову Диофант.

Царь поднялся, давая понять, что совет окончен. Его сподвижники встали следом.

— Мы стоим на пороге величайшей войны в истории Востока. И мы её выиграем, потому что мы лучше подготовлены. Потому что мы хитрее. И потому что мы не боимся рисковать, — сказал Митридат, глядя на своих верных слуг.

Он помолчал и добавил тише, словно обращаясь к самому себе:

— А Сулла...Его голова будет первым трофеем этой войны...