Олдскул генерал Корнеев наведет порядок.

Глава 1

В штабе спецотряда, в кабинете генерала Корнеева, царила атмосфера строгой дисциплины. Пожилой генерал, чья карьера началась еще в 1941 году под Москвой, когда он мальчишкой носил снаряды солдатам, а затем прошел через Вьетнам, Африку, Южную Америку, Афганистан, Чечню и Осетию, сидел за столом, размышляя о своем наследии.

– Итак, солдат, – обратился он к скрывающемуся в тени пожилому мужчине, – у меня для вас есть специальное задание. Мой внук Богдан обучается в элитной рублевской школе, и дела у него идут не очень. Я хотел отдать его в Суворовское, но его неженки-родители решили, что ему будет лучше учиться в «элитной» школе, где он строит из себя рэпера. Этого идиота надо заземлить, и я хочу, чтобы этим занялся ты, солдат.

– Так точно, – спокойно отдал честь солдат.

– А сейчас отправляемся в эту школу.

В элитной школе шел обычный день. Утро началось с флешмоба учениц, который был неожиданно прерван свистом. В дверях стоял генерал со своими телохранителями.

– Что здесь происходит?! – гневно крикнул генерал. – Эта школа или бордель?!

– Школа, – ответила ему женщина, одна из его телохранителей. – Элитная.

Взгляд генерала ужесточился.

– Товарищ генерал! – подбежала к нему радостная Мария Павловна, но путь ей преградил телохранитель.

– Машенька, сколько лет, сколько зим! – генерал подошел к ней, обняв. – Что ты здесь делаешь?

– Я теперь здесь работаю, – ответила она.

– Давно?

– Почти месяц.

– Это хорошо, теперь я за своего внука волноваться меньше буду.

– Здесь учится ваш внук?

– К сожалению, – тяжело вздохнул он.

– А кто ваш внук?

– Богдан.

И тут она поняла, о ком он. По фамилии стоило догадаться.

– Он мой ученик, встречается с моей внучкой Настей.

– Надеюсь, она умная?

Кивок.

– Пойдем в кабинет директора. Выпьем чай, и я все тебе расскажу о своей цели пребывания здесь.

Молча кивнув, Мария Павловна последовала за ним. Его телохранители без лишних слов схватили директора и повели его в кабинет.

– И вы это называете лучшей школой?! – генерал, свернув бумаги, бил директора, как провинившуюся собаку. – Низкая успеваемость, плохой преподавательский состав и низкая дисциплина. С такими лидерами в будущем мы снова вернемся в эпоху раздробленных княжеств.

– Это у них такая современная система образования, – добавила Мария Павловна.

– Теперь все будет иначе. Я беру все под собственный контроль. В этой школе обучается элита, и она должна стать опорой нашему государству. Я не допущу, чтобы шпана вновь правила. Теперь я буду директором этой школы.

– Простите… – хотел было возмутиться директор, как один из солдат генерала заткнул его взглядом.

Заняв место за столом директора, генерал взялся за телефон.

– Я беру на себя бразды правления над школой Лидеров. Директора понизь до дворника, а его зама до кухарки.

– Что? – не успели возмутиться они, как сразу же пришел факс с приказом.

– То, что слышали, или вам надо повторить еще раз? Раз вы такие глухие?

– Я увольняюсь! – заявила Мария Николаевна.

– Я тоже! – заявил уже бывший директор.

Вместо ответа им дали пустые листы.

– Пишите заявление, и конвоиры вас отвезут на зону.

– Что?! – возмутились они оба.

– А вы думали, что ваши фокусы вам так просто сойдут с рук?! – строго посмотрел на них генерал. – Я все знаю о ваших грязных делах. Так что не пытайтесь мне тут умничать.

Его взгляд перешел на Марию Павловну.

– А вас, Мария, я думаю сделать своим замом и наставником для моей внучки Виктории.

Вперед вышла молодая кудрявая девушка-блондинка в военной форме, что, встав по стойке смирно, отдала честь.

– Когда-то твоя бабушка, царствие ей небесное, наставляла меня в приемники. Теперь настал мой черед. Под моим руководством ты станешь лучшим учителем.

Поклон.

– Прекрасно, – улыбнулся новообразованный директор. – Собрать здесь всех учителей. А учеников соберите в актовом зале. Займите их там инструктажем по технике безопасности.

Отдав честь, Виктория быстро вышла из кабинета, чтобы выполнить приказ. Генерал Корнеев, окинув взглядом ошарашенных бывших руководителей школы, вновь обратился к Марии Павловне.

– Ну что, Машенька, готова к переменам?

Мария Павловна, хоть и была ошеломлена скоростью и вободных проектов» и «творческих самовыражений», если они не приносят реальной пользы. Мы будем готовить не рэперов и блогеров, а инженеров, ученых, военных. Тех, кто будет строить и защищать нашу страну. В этот момент в кабинет вошел один из телохранителей генерала. – Товарищ генерал, бывший директор и его зам отказываются писать заявления. Генерал Корнеев медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнул холодный огонек. – Отказываются? – произнес он, и в его голосе прозвучала сталь. – Что ж, тогда пусть им объяснят, что такое неповиновение приказу в условиях военного времени. И пусть им напомнят о статье за саботаж. Думаю, после этого они станут более сговорчивыми. Телохранитель кивнул и вышел. Генерал вновь повернулся к Марии Павловне. – Ну что, Машенька, – сказал он, и в его голосе вновь прозвучали нотки добродушия, – работы предстоит много. Но я уверен, что вместе мы справимся. И эта школа станет примером для всей страны. Примером того, как нужно воспитывать настоящих граждан. Мария Павловна, глядя на решительное лицо генерала, почувствовала, как в ней просыпается давно забытый энтузиазм. Возможно, это и был тот самый «олдскул», который так нужен был этой «элитной» школе.

Глава 2

Собравшиеся учителя уже стояли в кабинете новоиспеченного директора. В отличии от уже прошлого, выглядел уверенней. Своим видом и суровым взглядом он осмотрел учителей. Они называли себя лучшими, но на деле они были лишь кучкой подхалимов. Первой его взору попалась Биологичка. Местная красавица за которой гоняется местный куратор. А список ее мужчин огромен. Генерал помнил ее брата героя что погиб в Чечне. Видел бы он это, был бы недоволен ее выбором. Вторым на глаза попался учитель истории. Учитель и актер что играет исторических личностей и пишет свои хреновые книги. Недавний скандал, устроил на уроке показательный суд над Кровавой барыней и проиграл. Наталья, что сыграла барыню оправдала ее, мол она женщина и ей изменили, значит творить зверства можно. -Такими темпами они и Гитлера начнут оправдывать,- думал про себя генерал.

Его взгляд ужесточил я. -Все по очереди в мой кабинет.

---

— Садитесь, — бросил генерал, не повышая голоса, но от этого его слова прозвучали еще более угрожающе.

Учителя, недоуменно переглядываясь, опустились на стулья. Биологичка поправила юбку, стрельнув глазами в сторону историка — мол, что этому старикану надо? Историк пожал плечами, на губах его застыла снисходительная улыбка человека, который видал и не таких начальников.

Генерал не садился. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на них тяжелым, немигающим взглядом. Тишина давила.

— Я изучил ваши личные дела, — наконец сказал он, и его голос, привыкший к ветру и гулу моторов, в тишине кабинета звучал как раскаты грома. — Послужной список, так сказать.

Он подошел к столу, открыл папку.

— Елена Викторовна, — обратился он к биологичке, даже не взглянув на нее. — Педагогический стаж — восемь лет. За это время — три благодарности, куча грамот за красивые глаза на районных конкурсах и... — он сделал паузу, перелистнув страницу, — шесть жалоб от родителей. Шесть! Не на качество знаний, заметьте. На поведение. На ваши... тесные связи с отцами учеников.

Биологичка вспыхнула, вскочила.

— Это клевета! Это моя личная жизнь, вы не имеете права...

— Сядьте! — рявкнул генерал так, что звякнули стекла в шкафу. — Личная жизнь солдата заканчивается там, где начинается погон. А школа — это казарма, девочка. Здесь дисциплина. Здесь учат не только биологии, но и морали. Какой вы пример подаете старшеклассницам? Что главное в жизни — удачно выскочить замуж, а лучше найти спонсора? А старшеклассникам? Что женщина — это вещь?

— Вы... вы не смеете! — голос биологички дрожал, но скорее от злости, чем от страха.

— Я всё смею. Я директор, — отчеканил он. — Я видел твоего брата, Лена. Мы вместе под Грозным были. Он прикрыл меня, когда мы попали в засаду. Пуля снайпера. Погиб мгновенно. — Генерал смотрел ей прямо в глаза. — Орденом наградили посмертно. Герой. А ты... позоришь его память. Своей жизнью, которой он тебе эту жизнь, по сути, подарил. Думаешь, он бы гордился тобой?

Биологичка побледнела, из глаз брызнули слезы. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.

— Ты уволена, Елена Викторовна. По статье. За аморальное поведение, несовместимое с педагогической деятельностью. Расчет получишь в бухгалтерии.

Она всхлипнула, выбежала из кабинета, хлопнув дверью.

Генерал перевел взгляд на историка. Тот сидел бледный, улыбка сползла с его лица.

— Павел Сергеевич, — спокойно, даже как-то устало произнес директор. — Ваша очередь.

— Я не понимаю, за что? — затараторил историк. — Елена — дело ее личное, но я-то педагог от Бога! Мои методы, мои спектакли...

— Ваши спектакли, — перебил генерал. — Я посмотрел записи. С вашего разрешения, в школе ведется видеонаблюдение. И тот ваш... "суд над Салтычихой".

— Это инновация! Дети должны прочувствовать эпоху! — воскликнул историк.

— Прочувствовать? — усмехнулся генерал. — Ваша Наталья, которая играла барыню, оправдала убийцу десятков крестьян только потому, что у барыни был трудный брак? Это что за логика, профессор? — генерал резко подался вперед, опершись кулаками о стол. — А если мы завтра будем судить Гитлера, ваши актеры скажут, что у него была тяжелая судьба и проблемы с яичком?

Историк дернулся, хотел возразить.

— Молчать! — голос генерала звенел металлом. — Вы не историю преподаете, вы оправдание подлости преподаете. Вы учите детей, что за любое преступление можно найти смягчающие обстоятельства, если у преступника была "тяжелая жизнь". А на войне, знаете ли, нет смягчающих обстоятельств. Там есть: ты — герой или ты — трус и мразь. И точка.

— Вы не понимаете, это искусство, это... — попытался вставить историк.

— Это дрянь, а не искусство, — отрезал генерал. — Пишете книжки свои? Я полистал. Открыл страницу про Ивана Грозного. Вы его чуть ли не святым выставили! Царь-батюшка, который "жесток, но справедлив". А сына он, по-вашему, не убивал? А Новгород не вырезал? Вы, Павел Сергеевич, не историк. Вы конъюнктурщик. Подстраиваете факты под дешевые сценарии. Таким в школе не место. Вы уволены. Со скандалом. С формулировкой "за профнепригодность и нанесение морального вреда ученикам".

Историк вскочил, побледнев как полотно.

— Я буду жаловаться! В министерство! Это произвол! Вы... вы варвар! Человек в футляре!

— Жалуйся, — кивнул генерал, не двигаясь с места. — Только учти, я воевал не за то, чтобы ты детям головы дурил своими поделками. И в футляре я не прятался, я в окопах сидел. А ты, голубчик, всю жизнь в футляре собственных иллюзий и просидел. Свободен.

Историк вылетел из кабинета следом за биологичкой.

Генерал тяжело опустился в кресло, потер переносицу. В кабинете стояла звенящая тишина. Он посмотрел на портрет брата биологички, что стоял у него на столе в рамке, и тихо сказал в пустоту:

— Прости, сержант. Но по-другому нельзя. Школа — не публичный дом и не театр абсурда. Это кузница. А ковать характер надо на совесть.

Дверь за историком еще не успела захлопнуться, как в кабинете повисла новая тишина. Генерал перевел взгляд на молодого человека, стоящего чуть поодаль от остальных. Тот был бледен, кулаки сжаты, в глазах горела смесь страха и отчаянной решимости. Он смотрел на дверь, в которую только что выбежала биологичка, и в его взгляде читалось желание броситься за ней, защитить, утешить.

— Ты у нас кто? — первое, что спросил генерал. Голос его звучал устало, но цепко.

Молодой человек вздрогнул, словно очнувшись. Он перевел взгляд на директора, попытался выровнять дыхание.

— Даниил. Куратор старших классов, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но предательская нотка дрожи выдавала его состояние.

Генерал окинул его оценивающим взглядом. Моложавый, симпатичный, но какой-то... недоделанный, что ли. Форма сидит мешковато, плечи опущены. Взгляд хоть и грозный, но неуверенный, бегающий. «Щенок», — мелькнуло в голове у директора.

— Куратор, значит, — протянул генерал, медленно поднимаясь из-за стола. — А по паспорту? Давно в системе?

— Два года. После педа... после университета сразу сюда пришел. Я сам здесь учился, — Даниил выпрямился, пытаясь казаться старше и значимее.

— Здешний, значит. Своих не бросаешь? — усмехнулся генерал, кивнув на дверь. — За нее пришел заступаться?

Даниил дернулся, словно от пощечины.

— Она... Елена Викторовна... Вы не имели права так с ней! — выпалил он, не сдержавшись. — Это неправда, что вы говорили! Она хороший педагог, дети ее любят! А личная жизнь... это никого не касается!

Генерал не перебивал. Стоял, скрестив руки на груди, и слушал. Когда Даниил закончил, в кабинете повисла пауза.

— Всё сказал? — спокойно спросил генерал.

— Нет, не всё! — голос куратора сорвался на фальцет. — Вы ее унизили! При всех! Она же женщина! А вы... вы как с солдатом каким-то!

Генерал шагнул к нему. Один шаг, тяжелый, уверенный. Даниил инстинктивно отступил.

— Слушай сюда, куратор, — в голосе генерала зазвенел металл. — Я с солдатами сорок лет. И знаешь, что я тебе скажу? Солдаты, они разные бывают. Есть герои, как ее брат. А есть те, кто в тылу отсиживаются и языком чешут. Ты к каким себя относишь?

Даниил промолчал, сглотнув.

— Ты за ней бегаешь, да? — продолжал генерал, приближаясь. — Вздыхаешь, наверное, стихи втихаря пишешь? А она на тебя и не смотрит, у нее вон список покровителей на километр. Знаешь, почему?

— Не ваше дело, — прошептал Даниил, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Мое, — отрезал генерал. — Потому что ты, мальчик, должен быть мужиком, а не тряпкой. Ты куратор — ты отвечаешь за старшеклассников. За их головы, за их души. А сам влюблен в женщину, которая спит с кем попало, и готов ради нее на любые глупости. Ты ей нужен? Нет. Ты — табуретка, о которую можно ноги вытереть. А она пойдет к очередному папику с деньгами. И что ты будешь делать? Плакать в подушку? Или, может, сопьёшься?

Каждое слово било наотмашь. Даниил побелел, потом покраснел. Кулаки сжались до хруста.

— Не смейте... — начал он, но генерал перебил:

— А если завтра твой ученик попадет в беду из-за девчонки? Из-за того, что будет вести себя как ты — тряпкой, которую променяли на крутого парня с машиной? Ты сможешь ему помочь? Научить его? Или только будешь сочувствовать и слезы утирать?

Тишина. Даниил стоял, опустив голову. Генерал ждал.

— Я... я люблю ее, — еле слышно произнес куратор.

— Любишь? — усмехнулся генерал. — А что ты готов ради нее сделать? Умереть? Убить? Или просто языком молоть и под дверью караулить? Любовь — это поступки, мальчик. А ты пока даже заступиться за нее толком не смог. Выпалил пару фраз и сразу сник.

Генерал отошел к окну, повернулся спиной.

— Иди, Даниил. Работай. Но запомни: если я еще раз замечу, что твои личные чувства мешают работе, если из-за твоей сопливой влюбленности пострадают дети — вылетишь быстрее, чем она. И никакие былые заслуги выпускника не помогут. Ты понял?

— Понял, — тихо ответил Даниил.

— Свободен.

Куратор вышел, пошатываясь. Генерал смотрел ему вслед и думал: «Из этого еще может выйти толк. Если мозги включит. А нет — туда же, в утиль. Школа — не место для соплей». Еле сдерживая эмоции куратор покинул кабинет. Дверь распахнулась не робко, как у предыдущих визитеров, а с четким, отработанным движением. В кабинет, чеканя шаг, вошел мужчина в идеально выглаженной военной форме, без знаков различия, но с выправкой, которая не оставляла сомнений — перед генералом стоял кадровый офицер.

— Товарищ генерал-лейтенант! Майор Михаил Полянский прибыл! — звонко отрапортовал завхоз, вскинув руку к виску. Каблуки щелкнули с такой силой, что стоявшие на столе бумаги чуть подпрыгнули.

Генерал, впервые за весь день, не сдержал улыбки. Теплой, почти отеческой.

— Вольно, майор. И дверь закрой. Чего на весь коридор орешь? Здесь тебе не плац, — сказал он, но в голосе звучало неподдельное удовольствие.

Михаил опустил руку, плотно притворил дверь и замер у порога, глядя прямо перед собой. Стеклянный взгляд, прямая спина — статуя, а не человек.

— Даже на гражданке ты не меняешься, Миша, — генерал обошел стол и остановился напротив. — Присядь. Разговор есть.

— Никак нет. Разрешите стоять, — отчеканил Михаил.

— Сидеть, майор. В ногах правды нет, а у меня к тебя правда есть.

Михаил сел на краешек стула, положив ладони на колени. Генерал устроился напротив, в кресло для посетителей, чего раньше не делал.

— Слышал, моего внука воспитываешь? — генерал прищурился, но в глазах плясали смешинки. — Богдана? Отходил его линейкой за плохое поведение?

Михаил моргнул. Единственное движение, выдавшее эмоции.

— Так точно. На уроке труда дверь ножкой пинал. Сломал бы. Провел воспитательную беседу.

— Какую беседу? Три раза линейкой по заднице? — усмехнулся генерал.

— Пять, — спокойно поправил Михаил. — Чтобы запомнил. И родителям сообщил.

Генерал крякнул от удовольствия.

— Молодец. Мой тупой сын и его клуша-жена совсем распустили Богдана. Денег ему дают немерено, планшет купили, машину обещали к шестнадцати годам. А уважения к старшим — ноль. Ты ему нужный урок преподал. Я позвоню, скажу спасибо.

— Не за что, — ровно ответил Михаил. — Я свою работу знаю.

— Знаешь, — кивнул генерал. — И знаешь, что меня больше всего удивило, когда я твое личное дело изучал?

Михаил промолчал, лишь чуть заметно сжал челюсти.

— Что ты спишь с женой бывшего директора, а ныне дворника Виталия Геннадьевича, — генерал произнес это спокойно, без осуждения, скорее констатируя факт. — Рассказывай.

Михаил поднял глаза. В них не было страха, не было стыда. Только спокойная уверенность человека, который знает, чего хочет.

— Я люблю ее, — сказал он просто. Как о погоде или о том, что трава зеленая. — И скоро мы женимся.

— А ничего, что у него две дочери? — генерал подался вперед, вглядываясь в лицо майора. — Девочки. Пять и девять лет.

— Ее дочки, — твердо ответил Михаил. — Мои дочки. Воспитаю как отец. Они меня уже папой зовут. Потихоньку.

— И Виталий? Как он?

— Пьет. Злится. Участкового вызывал три раза. Но я закон не нарушаю. Мы с Татьяной в загсе заявление подали. Через месяц роспись.

Генерал откинулся на спинку кресла, изучающе глядя на Михаила. Тот сидел недвижимо, как скала.

— Отправишь их сюда учиться? — вдруг спросил генерал.

— Так точно. Старшая в первый класс в этом году. Младшая — через четыре года.

— Хорошая школа?

— Лучшая, — кивнул Михаил. — Я здесь порядок наведу. И внутри, и снаружи. Чтобы детям комфортно было.

Генерал медленно кивнул. Потом встал, подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда красную папку.

— Знаешь, Миша, — сказал он, кладя папку перед майором. — Я тут подумал. Мне нужен в школе не просто завхоз. Мне нужен человек, который и мальчишек мужиками сделает. У нас тут скоро введут начальную военную подготовку. По новым стандартам. Я хочу, чтобы ты вел эти занятия. На полигоне. Со старшеклассниками.

Михаил моргнул. Два раза.

— Я... я завхоз, товарищ генерал. Хозяйственник.

— А еще майор запаса. С боевым опытом. Две Чеченских. Сирия. Награды есть. Я твой послужной список знаю лучше, чем ты думаешь, — генерал сел за стол. — Справишься?

— Так точно, — ответ прозвучал мгновенно, на автомате.

— Вот и отлично. Значит, так: завхозом остаешься, зарплата сохраняется. Плюс ставка преподавателя НВП. Будешь учить детей стрелять, маршировать, противогазы надевать. И мужиками их делать. Чтобы не вырастали такими, как мой сын, — генерал поморщился. — Или как тот куратор, что сейчас в коридоре слезы утирает.

— Понял, — кивнул Михаил.

— Справишься, майор?

— Так точно. Разрешите выполнять?

— Выполняй. И Миша... — генерал окликнул его, когда тот уже встал и развернулся к выходу. — Поздравляю со свадьбой. Татьяне привет. Хорошая женщина. И дочек береги. Своих.

Михаил обернулся. Впервые за весь разговор на его лице появилось подобие эмоции — благодарность, смешанная с удивлением.

— Спасибо, товарищ генерал. Разрешите идти?

— Иди, майор. Работай.

Когда дверь закрылась, генерал долго смотрел на нее, потом усмехнулся в усы:

— Вот это мужик. А я-то думал, что таких уже не осталось.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояли трое — и воздух в кабинете, казалось, загустел от их злобы.

Виталий Геннадьевич, бывший директор, ныне дворник, вошёл первым. Спецовка, пропахшая мазутом и потом, мятое лицо с красными прожилками на носу, глаза, полные такой ненависти, что, казалось, она сочилась из него, как яд. Рядом с ним, вцепившись в его локоть, семенила Наталья Николаевна — бывший завуч, ныне кухарка. Её бегающие глазки метались по кабинету, но в них тоже горела ненависть — мелкая, трусливая, но от этого не менее опасная. Дочь Марии Павловной, его нового зама и Николая его бывшего а ныне покойного ученика что погиб в Анголе. Они встали перед столом, не дожидаясь приглашения. Три пары глаз сверлили генерала. Ещё утром они были авторитетными людьми. Ещё утром перед ними заискивали учителя и робели ученики. Ещё утром они вершили судьбы этой школы.

А теперь они — персонал. Дворник и кухарка.

Глава 3

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояли двое — и воздух в кабинете, казалось, загустел от их злобы.

Виталий Геннадьевич, бывший директор, ныне дворник, вошёл первым. Спецовка, пропахшая мазутом и потом, мятое лицо с красными прожилками на носу, глаза, полные такой ненависти, что, казалось, она сочилась из него, как яд. Рядом с ним, вцепившись в его локоть, семенила Наталья Николаевна — бывший завуч, ныне кухарка. Её бегающие глазки метались по кабинету, но в них тоже горела ненависть — мелкая, трусливая, но от этого не менее опасная.

Генерал смотрел на них и видел не просто двух озлобленных людей. Он видел историю. Наталья была дочерью Марии Павловны, его нового зама — женщины честной, принципиальной, которую он сам пригласил на эту должность. И дочерью Николая... Коля, сержант, погибший в Анголе двадцать лет назад. Прикрыл товарищей, попал в засаду. Тоже герой, как и брат биологички. Генерал помнил те сводки, помнил, как читал донесение: «Сержант Николаев остался прикрывать отход группы. Погиб, уничтожив троих нападавших». Медалью наградили посмертно.

А теперь его дочь стояла здесь, вцепившись в локоть алкаша и вора, и смотрела на генерала с такой злобой, будто это он виноват во всех её бедах.

— Явились, — спокойно произнёс генерал, не предложив им сесть. — Ну, здравствуйте. Смотрю, вы не с пустыми глазами. Прямо-таки горите праведным гневом.

Виталий шагнул вперёд, тряся пузом. Палец его упёрся в сторону генерала.

— Ты! — выкрикнул он, забыв о субординации. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Мы двадцать лет эту школу строили! Двадцать лет! А ты пришёл и всё разрушил за один день! Людей, которых мы ценили, вышвырнул на улицу! Нас... нас... — голос его сорвался на фальцет, — нас унизил!

Генерал даже бровью не повёл. Он смотрел на Наталью.

— А ты молчишь, Наталья Николаевна? — спросил он тихо. — Или тоже будешь кричать про двадцать лет? Ты, если мне память не изменяет, всего полгода завучем пробыла. И то — благодаря связям бывшего мужа. Или я не прав?

Наталья дёрнулась, но промолчала, только сильнее вцепилась в локоть Виталия.

— Я про тебя всё знаю, — продолжил генерал, вставая из-за стола и медленно приближаясь. — Про мать твою знаю. Мария Павловна — честный человек, я её сам на должность пригласил. Она всю жизнь в этой школе проработала, учителем от Бога была, пока ты тут интриги плела. И про отца твоего знаю.

Наталья побелела.

— Не смейте говорить про отца, — прошептала она, и в голосе впервые прозвучало нечто похожее на боль, а не на злобу.

— А что, дочка, не хочешь вспоминать? — усмехнулся генерал. — Сержант Николай Николаев. Погиб в Анголе в восемьдесят восьмом. Прикрыл отход группы. Медалью награждён посмертно. Герой. Настоящий герой. Ты на него хоть похожа?

Наталья молчала, но губы её дрожали.

— Он за Родину погиб, — продолжал генерал. — За таких, как ты, между прочим. Чтобы ты могла жить, учиться, работать. А ты чем занялась? Интриги плетёшь, с алкашом этим дружбу водишь, детей учишь, что убийц оправдывать можно. Думаешь, отец тобой гордился бы?

— Замолчите! — выкрикнула Наталья, и в глазах её блеснули слёзы. — Вы ничего не знаете! Вы не знаете, как я жила! Мать вечно на работе, отец погиб, я одна...

— Одна? — перебил генерал. — А мать, по-твоему, не человек? Она для тебя всё делала! Работала на две ставки, чтобы ты ни в чём не нуждалась! А ты ей отплатила? Ты её при детях позорила, интриги против неё плела, потому что она честнее тебя оказалась. Ты не сирота, Наталья. Ты — эгоистка с раздутыми комплексами.

Виталий попытался встрять:

— Да как ты смеешь...

— А ты заткнись! — рявкнул на него генерал. — Ты вообще никто. Ты школу развалил, бюджет распилил, а теперь ещё и девчонке голову дуришь, настраиваешь против всех. Думаешь, я не знаю, что это ты её сюда притащил? Думаешь, не знаю, что ты ей в уши дуешь про "несправедливость" и "произвол"?

Виталий отступил, побледнев.

— Иди, Виталий, — устало сказал генерал. — Метлой маши. И чтобы я тебя в кабинете больше не видел без вызова. Ты понял?

Виталий открыл рот, но под тяжёлым взглядом генерала попятился к двери и выскользнул в коридор.

Наталья осталась одна. Она стояла, вцепившись в папку с бумагами, и смотрела в пол. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.

— Садись, — приказал генерал, указывая на стул.

Она не сдвинулась с места.

— Садись, я сказал.

Наталья медленно опустилась на стул, не поднимая глаз.

Генерал сел напротив, в кресло для посетителей.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, но жёстко. — Я мог бы тебя уволить. По той же статье, что и историка. За моральный вред ученикам. Имею полное право. Но я этого не делаю. Знаешь почему?

Наталья молчала.

— Потому что твоя мать просила. Мария Павловна пришла ко мне вчера и сказала: "Товарищ генерал, дочь у меня сбилась с пути. Но она хорошая, она умная. Дайте ей шанс". Понимаешь? Мать за тебя просила. Хотя ты её при всех унижала.

Наталья всхлипнула.

— И ещё потому, что я твоего отца помню, — продолжил генерал. — Мы с ним в одном полку не служили, но я про него знаю. Хороший был мужик. Смелый. Честный. Он бы не хотел, чтобы его дочь стала такой... такой, как ты сейчас.

— Какой? — выдохнула Наталья, поднимая глаза.

— Озлобленной. Пустой. Гнилой внутри, — прямо сказал генерал. — Ты умная, Наталья. Очень умная. Но ум без морали — это оружие. Ты можешь этим оружием людей калечить. Или можешь — защищать. Выбор за тобой.

Наталья молчала, кусая губы.

— Я оставляю тебя в школе, — сказал генерал. — Будешь вести литературу. По программе, без самодеятельности. Никаких спектаклей, никаких судов. Будешь работать — докажешь, что ты не просто дочь героя, а человек. Не будешь — вылетишь. И мать не поможет. Ты поняла?

— Поняла, — еле слышно ответила Наталья.

— Иди.

Она встала, шатаясь, и направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

— Спасибо, — прошептала она. — За отца... спасибо, что помните.

— Иди, Наталья. Работай.

Дверь закрылась. Генерал долго сидел молча, потом подошёл к окну.

Во дворе Виталий с остервенением мёл асфальт, то и дело поглядывая на крыльцо, где стояла Наталья, вытирая слёзы. Анна Петровна семенила в столовую, неся кастрюлю. А Наталья смотрела куда-то вдаль, и впервые в её взгляде не было ненависти — только усталость и, кажется, боль.

Генерал вернулся к столу, открыл ежедневник и дописал:

«Наталья — последний шанс. Если одумается — будет толк. Если нет — туда же, в утиль. А школа будет стоять. Обязательно».

Он посмотрел на портрет сержанта, брата биологички, и рядом поставил маленькую фотографию Николая, что нашёл в личном деле Натальи.

— Держись, сержант, — тихо сказал он. — И ты держись, Коля. За дочку вашу будем бороться. Не дадим пропасть. ***

Двор элитной школы.

Ученики, после долгого инструктажа, высыпали во двор. Кто-то с любопытством, кто-то с недоумением, а кто-то уже с паникой — на плацу стояли три военных «Урала» с открытыми бортами, доверху забитые ящиками и мешками.

— Это что за х**ня? — громче всех возмутился толстый парень в розовом худи с надписью "BOSS". — Мой папа подаст в суд!

— Заткни пасть, Сусликов! — рявкнул майор Полянский, выходя вперёд. В руке у него был планшет, а за плечом — автомат, но учебный, оранжевый. Но выглядел он внушительно. — Построение по классам! Живо!

Ученики, не привыкшие к такому тону, начали нехотя перестраиваться. Кто-то хихикал, кто-то снимал на телефон.

Богдан, внук генерала, стоял в первом ряду, набычившись. Рядом с ним — Настя, внучка Марии Павловны, которая пыталась его успокоить:

— Богдан, не дергайся. Твой дед...

— Да пошел он! — прошипел Богдан. — Он мне не дед, он...

Договорить он не успел.

На крыльцо вышел генерал Корнеев. Без пиджака, в простой гимнастерке с орденскими планками. За ним — Мария Павловна и Виктория, его внучка-помощница, в военной форме, с кудрявым хвостиком.

Генерал окинул взглядом двор, учеников, родителей, которые столпились за забором.

— Мария Павловна, — громко сказал он. — Кто эти люди за забором?

— Родители, товарищ генерал, — ответила та.

— Родители? — он сделал удивленное лицо. — А почему они там, а не на работе? Страна их кормит, а они тут глазеют, как их чада форму получают? Разогнать!

Полянский кивнул, и двое телохранителей двинулись к забору. Родители начали поспешно рассаживаться по машинам, но не уезжали — смотрели из-за тонированных стекол.

— А теперь, — генерал спустился во двор, — внимание! С этого дня школа «Лидер» переименовывается в Первый Московский кадетский корпус имени... — он задумался, — ...имени генерала Корнеева. А что? Заслужил! — он усмехнулся в усы.

По рядам учеников прошел смешок.

— Смешно? — голос генерала стал жестче. — Сейчас будет не смешно. Майор Полянский!

— Я! — рявкнул завхоз.

— Начинай раздачу. И объясни этим... интеллигентам, что их ждет.

Полянский шагнул к ящикам.

— Форма повседневная, парадная и полевая, — начал он чеканить. — Размеры подписанные. Кто не угадает с размером — будет носить то, что дадут. Обувь — берцы, кирза. Для девушек — юбка в комплекте, но ношение юбок только по воскресеньям и на праздники. Вопросы?

Рука поднялась. Та самая девочка, которая вела флешмоб, с идеальным маникюром и наращенными ресницами.

— А можно оставить свою обувь? У меня итальянские туфли, они удобные...

— Как фамилия? — спросил Полянский.

— Милославская, — с вызовом ответила девочка.

— Милославская, — Полянский заглянул в планшет. — Ваш отец — депутат Милославский?

— Да! — гордо подняла подбородок девочка.

— Ваш отец, — громко сказал генерал, подходя ближе, — три года назад голосовал за закон, который я ему принес. За закон о патриотическом воспитании. Теперь он действует. Так что спасибо папе скажешь за берцы. Следующий!

Вторая рука. Тощий парень в очках, с огромным рюкзаком.

— А можно мы будем учиться по обычной программе? У меня олимпиада по математике...

— Будешь учиться по программе кадетского корпуса, — отрезал Полянский. — Математика останется. Добавится огневая подготовка, строевая, тактика, устав.

— Я не хочу стрелять! — выпалил парень.

— Боишься? — спросил генерал, глядя ему в глаза.

— Я... я не...

— Трусость — это нормально, — неожиданно мягко сказал генерал. — Страх — это реакция организма. Её преодолевают. Научишься. Следующий!

Из толпы вышел Богдан. Весь в черном, в наушниках на шее, с серьгой в ухе.

— Дедуль, — криво усмехнулся он. — Ты серьезно? Ты превращаешь нашу школу в казарму?

— Сними серьгу, — спокойно сказал генерал.

— Не сниму.

Генерал шагнул к внуку. Взял его за ухо, аккуратно, но крепко. Выкрутил. Богдан взвизгнул.

— Ты... ты... — зашипел он, потирая покрасневшее ухо.

— Я твой дед. И твой директор. И твой генерал, — Корнеев сжал серьгу в кулаке. — С сегодняшнего дня ты рядовой кадет. Никаких поблажек. Понял?

— Да пошел ты! — выкрикнул Богдан и попытался развернуться.

— Стоять! — рявкнул Полянский.

Богдан замер. Весь двор замер.

— За оскорбление старшего по званию, — спокойно произнес генерал, — десять нарядов вне очереди. И уборка туалетов до конца месяца. Лично. Майор, проследите.

— Так точно, — кивнул Полянский.

Богдан побелел. Рядом с ним Настя схватила его за руку, но он вырвался и, сжав кулаки, отошел в сторону.

Генерал прошелся вдоль строя. Остановился напротив биологички, которая стояла в стороне с огромной сумкой, собираясь уходить.

— Елена Викторовна, — позвал он.

Она вздрогнула.

— Вы... вы меня уволили!

— Раздумал, — буркнул генерал. — Брат твой заслужил, чтобы ты на хорошем месте работала. Будешь вести биологию и основы медицинской подготовки. Но без фокусов. Поняла?

Биологичка открыла рот, потом закрыла. Кивнула.

— Полянский, — генерал повернулся к майору. — Построение через час. Форма чтобы сидела как влитая. Опоздавшие — десять отжиманий. Девушкам — пять.

Он направился к крыльцу, но остановился.

— И да! — крикнул он, оборачиваясь. — Рэп! Запрещаю! С сегодняшнего дня в школе звучат только марши и патриотические песни! И чтобы я больше не слышал этих ваших "у-у-у, йо-йо"!

Из толпы раздался чей-то сдавленный смех.

— Кто смеялся? — спросил Полянский.

Тишина.

— Выйти из строя!

Никто не вышел.

— Тогда вся школа — десять отжиманий! — рявкнул генерал с крыльца. — Выполнять!

Ученики, ошарашенные, начали неуклюже опускаться на асфальт. Кто-то сразу заныл, кто-то, наоборот, с вызовом начал отжиматься. Богдан, стиснув зубы, опустился рядом со всеми.

Генерал смотрел на это сверху, и в уголках его глаз пряталась едва заметная улыбка.

— Ну что, Машенька, — сказал он тихо, чтобы слышала только стоящая рядом Мария Павловна. — Первый блин не комом.

— Вы их в ежовых рукавицах держать будете? — спросила она.

— Зачем ежовых? — генерал надел фуражку, поправил звезду. — Они хорошие дети. Просто распущенные. Я из них людей сделаю. За год. А через год... — он замолчал, наблюдая, как Полянский поправляет форму самому толстому ученику, который никак не мог застегнуть ремень. — Через год приедем смотреть, как они маршируют на параде.

Он повернулся, зашел в школу.

В кабинете его уже ждала Виктория.

— Дедушка, пришло сообщение из министерства. Говорят, что родители жалуются. Уже десять заявлений.

— Пусть жалуются, — генерал сел в кресло. — Дай-ка телефон.

Он взял трубку, набрал номер.

— Алло, Иван Петрович? Здравствуй. Это Корнеев. Слушай, тут твои подчиненные мне звонят, жалуются на... Да какие жалобы? Я государственную школу в кадетский корпус перевожу. По закону. Ну и пусть пишут. А ты им скажи: если не нравится — пусть забирают документы и переводят детей в коммерческие школы. Только там тоже скоро начнутся проверки... Да, я знаю, что там "элитные". Вот и проверим... Спасибо, Иван Петрович. Жму руку.

Он положил трубку.

— Всё, Вика. Работаем дальше. Где там мой внук?

— Отжимается на плацу.

— Сколько сделал?

— Двадцать.

— Мало. Пусть сделает пятьдесят. И чтобы форму надел. Если будет артачиться — передай Полянскому, пусть объяснит, как надо.

Виктория кивнула и вышла.

Генерал остался один. Подошел к окну. Во дворе ученики, кто на четвереньках, кто уже сдаваясь, пытались отжаться. Полянский ходил между ними, поправлял, командовал. Богдан, весь красный, выжимал из себя последние силы.

Генерал взял со стола старую фотографию — 1941 год, мальчишка в буденовке, с ящиком снарядов.

— Ничего, — сказал он фотографии. — И мы начинали. Тоже плакали поначалу. А потом стали людьми.

Он убрал фотографию в стол, достал новую папку с надписью: "План реорганизации школы № 777 в Кадетский корпус".

На первой странице было написано от руки: "Этап 1. Дисциплина. Этап 2. Обучение. Этап 3. Честь".

Генерал взял ручку, перечеркнул "Этап 1" и написал жирно: "Выполнено". *** -За что мне все это,- злилась про себя Наталья Павловна, чистя картошку.- я была завучем. Заслуженным работником министерства. А теперь я повариха. Я отомщу этому старому пню.