Окудник

Пролог

Маша

— Ну, ты понял, что от тебя требуется?

Аркон помялся, затем, собравшись с духом, выпалил:

— Маша! Ты забываешь, что надо мной есть сильнейшие, которые требуют строгого повиновения. И я должен служить в первую очередь им.

— Я ничего не забываю, дорогой, — я шагнула к нему и коснулась рукой его плеча. Аркон вздрогнул и тут же попытался прикоснуться к моей кисти губами. Не успел, чмокнул собственное плечо. — И да, я прекрасно помню, как ты клялся мне в вечной любви. В вечной, Аркон, а не ограниченной только лишь земной жизнью! И что? Теперь, когда у тебя появилась какая-то возможность мне помочь, ты отнекиваешься, указываешь мне моё место, пытаешься напомнить, что я никто и звать меня никак? Благородно…

Аркон смутился. Да уж, любовь — тот самый рычажок, с помощью которого можно управлять и людьми, и бесами, и ангелами. Возможно, и богами тоже, но я пока ещё не имела возможности проверить это. Застряла меж мирами, так вроде, люди называют это состояние.

— Я готов, Мария, служить тебе! Чего бы мне это ни стоило. Потому что… Ты права. Я клялся любить тебя вечно, и я от своих слов не отказываюсь.

— Ну, вот и славно, мой милый, — я решила подсластить пилюлю, подошла к Аркону почти вплотную и потянулась губами к его лицу…

Тот зажмурился, затаился, как мышь под веником… Это глупое сравнение, пришедшее на ум, вдруг дико рассмешило, и я прыснула от смеха. Аркон вздрогнул, как будто бы его ударили наотмашь, злобно зыркнул в мою сторону и растворился в воздухе.

Сашка

Я с трудом разлепил веки. Голова после наркоза была как будто бы чугунная. Нога… она болела ещё сильнее, чем до ампутации. Ступню, которой уже не было, жгло с такой силой, что пришлось закусить угол подушки.

«Инвалид… Безногий… Кому такой нужен? Если уж с обеими ногами мне указали на дверь, то теперь даже и пытаться глупо что-то наладить, — мысль эта обожгла почище, чем тот осколок, что вонзился в ногу там, в бою. — За что она так со мной? И дочка… Та-то в чём виновата? Безотцовщина… Хотя сейчас женщины, безмужние, с гордостью носят звание „одиночек“. Не стесняются. Как она сказала мне? „Никакой ты не отец. Свободен! Уходи и спи спокойно. Нет у тебя дочери. Ты — просто донор спермы“. Донор спермы? Какое позорное выражение… »

Тогда вот, после этой последней встречи с Галей, я и записался добровольцем на фронт. Меня, двадцатипятилетнего тракториста, тут же взяли с руками и ногами. И через три года вернули, но уже без ноги. Теперь даже трактористом не возьмут… И со спортом придётся завязать…

Я зажмурился, чтобы унять жжение в глазах. Но слезинка всё же умудрилась выползти из-под века. Слабак! Я зло растёр её кулаком по щеке. «Ещё не хватало разреветься тут из-за бабы! Тряпка! Слюнтяй!»

Сосед, спящий на койке рядом, завозился и перевернулся на другой бок. Взгляд упал на костыли, которые тот прислонил к тумбочке. Если чуть-чуть пододвинуться к краю кровати и протянуть руку, вполне можно дотянуться. Самому мне пока что вставать строго запретили, а при необходимости велели кричать санитарку, которая подставит судно, подаст воды или сделает обезболивающий укол. Позорище... А деваться некуда.

Но... с костылями доковылять до окна я сумею. А там… Пятый этаж, вряд ли удастся как-то спасти, если, конечно, врачи тут не колдуны. Но сначала надо кое-что сделать.

Я взял в руки телефон и перекинул все накопленные за это время деньги Галке. Зарплата рядового плюс за ранение что-то — должно быть немало. Сейчас даже сам удивился, что «накапало» вполне так прилично. Перевёл всё до копейки и приписку сделал: «Это для Манечки». Ну, теперь-то уж точно всё. Пора.

Протянув руку, я сумел схватить один костыль. Зато второй, ловко вывернувшись, с грохотом шваркнулся на пол, разбудив соседа.

— Шурик, ты чего это? Никак встать хотел? Нельзя же тебе пока, кровотечение может открыться. Зря ты… — заговорил Игорь Михайлович скороговоркой. Заметив у меня на щеках мокрые следы, спросил с жалостью: — Что, сильно болит? Сестричка, поди сюда! Тут парню плохо, совсем худо!

Укол. Забытьё. Мелькание ярких пятен.

Постепенно сознание возвратилось. Рядом с моей кроватью на стуле сидел седой доктор с обаятельной улыбкой.

— Ну, дружок? Что ж это ты такое удумал-то? А не рановато ли к праотцам, а?

Я не понял, как этот старикан догадался о моих планах. Но сквозь зубы проговорил:

— Удумал вот…

— Трудно смириться, понимаю… А что бы ты хотел изменить, чтобы отказаться от своего идиотского решения? — его глаза внимательно следили за выражением лица пациента.

— Вернуть время вспять… Лет на пять, когда я ещё не знал Галину и… на войне не побывал, — горько усмехнулся я.

— Всего-то? И ты действительно полагаешь, что тогда смог бы стать абсолютно счастливым? — врач как будто бы смеялся над глупостью молодого собеседника. Как говорил друг Митька, обесценивал страдания.

— Тоже мне, психиатр нашёлся… Не надо мне тут мозги лечить, понятно!

Он натурально выбешивал, пытаясь изображать мудрого и всезнающего друга, брата и даже местами отца.

— Ну-ну, не кипятись, — доктор по-дружески похлопал меня по руке. — На пять лет назад — значит, так и запишем, «на пять». Но уж как получится, дорогой, как получится… Тут я ничего тебе гарантировать не могу.

Врач ушёл, а я снова впал в тяжёлый мрак сна…

Гл. 1. Ведьмак Пафнутий

Сашка

Очнулся я… в странном месте. С обеих сторон были стенки, над головой тоже. Гроб??? Меня что, похоронили, пока я был в отключке? Решили, что я умер? Но, судя по тому, что дышать мне было легко, ещё не закопали. И на том спасибо.

В любом случае, надо как-то выбираться отсюда. Если ещё не закопали, значит, скоро это произойдёт. Я стал стучать в стенки и орать. Но тишина вокруг ясно давала понять, что помощи извне мне ждать не приходится. Ладно.

Согнув ноги в коленях, я упёрся ими в верхнюю стенку и стал давить, что было сил. Крышка поддалась, видимо, оказалась ещё не прибитой. Несколько минут работы — и вот надо мной уже не стенка, а звёздное небо. Поднявшись и сев в гробу, я огляделся. Вокруг был лес. Не то, чтобы непроходимый и густой, но явно не парковая зона. Деревья вокруг возвышались довольно старые, даже поросшие мхом. В парке таких точно не встретишь.

Перекинул ноги через боковую стенку, опёрся руками и… встал. Ступня, что мне ампутировали несколько часов (или дней?) назад, была на месте! Она даже не болела. Я задрал штанину и… поразился! Нога была вполне нормальной, такой, как до ранения. Наверное, я брежу. Так не бывает. Это игра сознания.

И тут взгляд мой упал на руки. А где шрам на среднем пальце правой кисти? Я заработал его лет пять назад, когда задавал корм крольчихе. Та то ли была чересчур испугана — я пытался до этого её «познакомить» с самцом, — то ли просто сильно голодна, но, выхватив из рук пучок травы, располосовала палец зубами. Как раз около ногтя. Ноготь и спас палец, если бы зверюга своими кусачками цапнула чуть выше, могла бы и вовсе отчекрыжить мне его до самой кости.

Но сейчас никакого шрама не наблюдалось. И это снова удивило меня. Так, а что там насчёт аппендикса, который мне удалили три года назад? Он тоже рассосался? Задрав рубаху, я убедился: шрама и там не наблюдалось.

Да и одежда на мне была странная: вместо полосатой больничной пижамы — серая просторная рубаха без пуговиц, штаны без резинки, завязанные бечёвкой поверху. И на ногах не было вовсе никакой обуви.

А ещё меня напрягало то, что живот крутило с неимоверной силой. Как будто бы туда забросили карбид, который мечется внутри, попутно выделяя огромное количество газа. Я бросился в кусты, чтобы освободить кишечник от гадости, бушующей внутри. И, как оказалось, вовремя.

Только я присел, как на поляну, где стоял гроб, вышли трое.

— Ну, вишь, стоит домовина на месте. А ты всё гундел: «Сбяжит, сбяжит!» Куды он сбяжит, коля подох уже? — презрительно усмехнулся тот, что был с густой окладистой бородой.

— Домовина-то стоит. А крышка, глянь-кось, сдвинута кабысть? — испуганно прошептал второй, помоложе и с реденькой козлиной бородкой.

— Точно, вроде бы сдвинута… — удивился густобородый.

Он подошёл и рывком поднял крышку «домовины». Все трое ахнули.

— Таки ожил и сбёг, выходит, — пробормотал третий, безбородый парнишка лет пятнадцати. — Как таперя барину покажемси? Запорет ить до смерти, шо приказ его не сполнили…

— Не трусь, Назарка. Выкрутимси. Скажем, схоронили, как было велено. А поутру могилу-то разроем, крышку сдерём, вроде как упырём Сашка оказалси и вылез наружу сам. Ежели чаво, в деревне вдругорядь покажетси, дык земели яво тады кольями забьют, — нашёл выход густобородый.

— А вдруг он и впрямь ентот… упырь? — прошептал козлобородый.

— Ну, оно, видать, так и есть. Упырь. А нормальный-то мужик рази очухалси бы опосля отвару Голявихи? Да и мы жа проверяли, дохлый он был. Сердце не стучало и дышать перестал. А к вечеру и вовся охолодел. Так шо мы в ефтом не причём: околемши встать не каженный смогёт. Да и шо мы супротив нечистой силы сделам-то? — снова успокоил своих сотоварищей густобородый.

Они поправили крышку домовины, подцепили пустой гроб и поволокли его прочь. Думаю, на кладбище, хоронить.

Так, значит, меня сначала отравили и, признав умершим, упаковали в гроб. Но зачем? И почему эти люди, которым какой-то Барин приказал меня прикончить, и разговаривают, и одеты так странно? А Барин — это, по всей вероятности, кличка главы какой-то криминальной группировки, что ли?

В любом случае мне надо отсюда поскорее сматываться, пока не изловили и не попытались снова прикончить.

Я подвязал покрепче бечёвку на штанах и двинулся в сторону, противоположную той, куда направились мои неудавшиеся убийцы. Лес с каждым шагом становился всё гуще. Время от времени мне приходилось присаживаться, чтобы очистить кишки. Башка уже кружилась от слабости. Попавшийся на пути родник только усилил симптомы отравления: меня ещё и вырвало. В какой-то момент силы вовсе оставили измученное тело, я плюхнулся в траву, закрыл глаза и приготовился подыхать уже натурально.

— Эй, мил человек, ты чаво тут разлёгся? Нельзя так. Змеи тут водятся, гадюки. Подымайся давай.

Я разлепил веки и увидел лицо старика, изборождённое морщинами так, словно это было не лицо, а сушёное яблоко, забытое в кладовке на год. Его борода и волосы отливали серебристой белизной.

Дедок помог мне подняться, велел опереться ему на плечо — а он был мал ростом, но кряжист, — и мы побрели по высокой траве в глубь леса. Время от времени, в моменты коротких передышек, старик оглядывался и, протянув руку, шевелил пальцами. Примятая нашими ногами трава, качнувшись, как от ветра, поднималась, словно по ней никто и не шёл только что…

— Ты, Сашок, не тужи, — старик усмехнулся. — И не в такие передряги, поди что, попадал.

Откуда ему известно моё имя? И этот трюк с травой… Колдун этот дед, что ли?

— А вы кто? И зачем решили мне помочь? — спросил я.

— Ай забыл всё? Быват. Пафнутий я. Ведьмак местный.

— А я… кто?

Нелепее вопроса не придумать. Но… я уже сам стал сомневаться в том, что знаю, кто я.

— Сашка ты, сын вдовы Марии-кузнечихи. Батька ваш год уже как сгинул. Поехал в соседнее село лошадь ковать, что уж там с им приключилось, не знамо, а телегу Рыжуха пустую к дому приволокла. Не помнишь? А чаво тады помнишь?

— Помню только, что ночью в гробу очнулся, — как-то мне показалось неуместным рассказывать про то, что отца я вовсе ни разу не видел, а мать моя скончалась лет шесть назад. А уж про то, что мне в больничке ногу откромсали, а утром она назад приросла, и вовсе глупо рассказывать. Ещё и в дурку упекут…

— Угу. В гробу, значица… Али ты вчарась выпил чутка лишнего?

— Не пил я вовсе.

— Шоба ты да на Купалу не выпил… Век бы не поверил, кабы ты сам не сказал, — дед затрясся от смеха, но быстро успокоился. — Ну, я-то сам не был на реке, спорить с тобой не могу, потому пусть будет по-твоему. В гробу очнулси, гришь… И всё? Больше ничего не упомнишь? — Пафнутий повернул ко мне лицо и внимательно стал всматриваться в мои глаза.

Я пожал плечами и пересказал всё, что произошло после того, как я выбрался из домовины наружу.

— Голявиха — ведьма сильная. Ежели она отвар сготовила по всем правилам, ты бы век на свет божий больше б и не глянул. Тут либо её кто перекупил, либо… — старик хмыкнул многозначительно.

— Что либо? — меня начали подбешивать эти многозначительные намёки.

— Либо Дуняшка, дочь ейная, за тебя словечко замолвила. Тады понятно, почему мужики тебя за мёртвого сочли. Умеет Голявиха таку вареву готовить, шо человек неделю будет лежать мертвяком, а опосля встанет, как ни в чём не бывало. Грю жа — ведьма она сильная.

— А ты что ж? Выходит, слабее Голявихи? — подколол я Пафнутия.

Тот ухмыльнулся.

— Ишь, хитрец какой… Слабее, не слабее… Откуль мне енто знать? Мы с ей в борьбу не вступам. Разные мы. Было разок по молодости… Нда… Да и не борьба то была. Она ж сама не супротивничала.

Дедок спрятал в бороду хитрую улыбку и отвернулся.

— А вот и моя берлога, — дед махнул рукой куда-то в сторону леса.

— Не вижу.

— И не увидишь. Не кажному мой домишко показыватся. Эй, избушка-старушка! Выходи, покажись гостю!

Воздух меж деревьев как будто бы сгустился, превратившись в плотный туман. Потом он стал проясняться, и я разглядел вход в землянку, закрытый огромным камнем. Пафнутий похлопал ладонью по булыжнику, потом двинул его легонько, и тот как будто бы сам откатился в сторону.

Я уже утомился удивляться. Да и вообще устал ужасно. Так что без особых раздумий вошёл внутрь жилища. Понятно, что никаких роскошеств я там не надеялся увидеть, поэтому просто окинул взглядом грубо сколоченные деревянные лавки, покрытые шкурами, такой же простой дощатый некрашеный стол, печурку по центру. Пол был земляной, почти как у нас на фронте — мы же тоже нередко выкапывали такие вот землянки. По стенам, обмазанным белой глиной, висели пучки трав, от которых шёл удивительный аромат.

— Садись, гостем будешь. А я сейчас чайку соображу.

Пока дед возился около печурки, я, сидя на лавке и привалившись спиной к стене, задремал. Мне приснился… врач, с которым я разговаривал перед… перед вот этим всем. Весь наш разговор приснился. Как я попросил его повернуть время вспять, как он мне ответил: «На пять лет назад — значит, так и запишем, „на пять“. Но уж как получится, дорогой, как получится… Тут я ничего тебе гарантировать не могу». Выходит, я стал на пять лет моложе? Но вернулся не в свою ту жизнь, не в 2021 год, а… непонятно ещё, в какой. Как получилось, короче… Хреновательно, я бы сказал. «Сделать хотел грозу, а получил козу», волшебник недоделанный.

Пафнутий осторожно тронул меня за плечо, и я открыл глаза. Чай на травах был уже разлит по жестяным кружкам. Аромат от него шёл одуряющий. Я не стал кочевряжиться, потому что не для того же этот старикан тащил меня через лес, чтобы тут, в своей землянке, отравить. Хотя опять-таки неизвестно, с какого перепугу он меня решил спасать и выхаживать.

Тем не менее напиток деда быстро успокоил мои уже уставшие бушевать кишки. По телу разлилось умиротворение, мысли сами собой выстроились в связную цепь, и все странности, так неожиданно обрушившиеся на меня, как будто бы перестали волновать.

— Полегчало чуток? То-то же. Ты прости, что к чаю тебе ничего не выставил. Нельзя ж пока, потерпи до утра. А сейчас ложись, утро вечера мудренее, — дед убрал со стола кружки, вытер столешницу мокрой тряпкой и бросил мне на лавку тюфяк, набитый соломой.

Я улёгся, укрылся тулупом из шкуры какой-то зверюги и сразу же вырубился. Насыщенным событиями был этот день.

Ранним утром я проснулся от шёпота. Этот Пафнутий что, колдует, что ли? Не раскрываясь, я сквозь смеженные веки попытался рассмотреть, что творится в комнате. Оказалось, за столом напротив деда сидит девица, молодая, даже юная, и вполне так себе привлекательная.

— Ты, Дуняшка, не волнуйси зазря. Отошёл твой дроля. Проснётся здоровеньким, как и раньша был. Токмо тута вона кака бяда с им… — Пафнутий поджал губы.

— Какая же, дядя Паня? — Дуня заволновалась.

— Забыл он всё. И тебя, и себя. Имя своё, правда, помнит. Но больше — ничего.

— Это из-за зелья, что мать ему сварила? — девушка прижала руки к груди.

— Не думаю, — старик покачал головой. — Не было ещё такого, чтобы от зелья Матрёниного люди память теряли. Тут чаво-то не так. Странный он какой-то… Ты бы поостереглася яво, дочка…

— Дядь Пань, ты опять за своё? Не надо меня дочкой звать! Ты ж крепостной, и если барин прознает чаво, меня тут же в крепостные определят!

Она порывисто встала, пододвинула старику узелок, который держала на столе перед собой, и ушла. А я просто выпал в осадок! Про каких крепостных эта Дуняша только что тут говорила? Я что, не только омолодился, но и попал в девятнадцатый век, когда на Руси во всю расцветала феодальная зависимость крестьян пышными бутонами? Вот это удружил мне докторишка! Или это был вовсе и не доктор??? А кто же тогда?

Я похолодел. Ну, уж явно не ангел-хранитель. Тот бы меня лучше уберёг от ранения. Или от Гали. А не вот это вот всё…

Гл. 2. В рекруты?

Пафнутий

Непонятный какой-то этот Сашка. То ли всегда таким был, то ли нынче только этаким стал. Давно надо было к нему присмотреться, ещё когда Дуняша в первый раз об нём обмолвилась. А я всё откладывал, всё думал, что шутейное это у неё. Пройдёт. Ан не прошло, вишь ты!

— Дядя Паня, а где ты воду берёшь? — отвлёк меня от размышлений Сашкин голос.

— Дык как из хибары-то выйдешь, направляйси прямиком к толстой берёзе, которая с вороньим гнездом. И так топай до кривого дуба. Потом свернёшь направо. Двадцать шагов — и вот тебе родник. Бадейки возьми на лавке.

Ишь ты, не ленив. И то хорошо. Интересно, получится ли у него набрать в роднике воды… Я же самолично намедни наложил на ключ заклятье: вода уходит, кады к нему приближается злой человек с чёрной душой. Вот и проверим, что там у этого Сашки внутри.

Пока мой гость ходил за водой, я замесил тесто. Бобылю приходится всем самому заниматься, даже такими бабскими делами, а не то с голоду можно ноги протянуть. Да и сложного тут особо ничего нет: давно уже всё выверено до мелочей.

Кадушку с опарой выставил на солнышко, там, где деревья не сплетались кронами. Лето же, печь топить — сваришься в хижине. Я и хлеб пеку в печке уличной, что стоит чуть сторонее землянки.

Чуть управился, как Сашка с бадейками возвернулся. Ишь ты, дал-таки ему родник воды… Второй раз хорошо. Теперь проверю его третий разок. Опара уже чуток поднялась. Ежели она опадёт, кады Шурка к кадушке подойдёт, то не видать ему моей Дуняши ни в жисть!

— Воду на лавку в хибарке поставь, около печурки. А сам ступай опосля и кадушку с опарой в дом занеси — чавой-то спину у меня прихватило… — соврал я, заложив руку за спину и состроив болезненную гримасу. Сашка разобрался с водой, выскочил из дома, подхватил кадушку…

— Ой, дядя Пань! Ну и теста ты намесил — как на роту! — сказал и заткнулся, испугано зыркнув на меня.

— На какую роту? — переспросил я. — Ты же в солдатах не был, откуль знаешь про роту?

— Рассказывают… — ещё больше смутился парень.

— Хто?

— Да так… не упомню уже…

От жа лукавец! Опять перевёл всё на то, что он ничаво кабысть не помнит. Хват, шельмец, хват! Не зажмёшь яво, как ужа в углу вилами — выскальзывает, как маслом мазаный. Но не наврал: опара таки не опала, а попёрла из кадушки пуще прежнего. Ну, значит, правильный выбор дочка сделала.

— Дядь Пань, а помыться бы как? Бани-то у тебя здесь, я думаю, нет?

— Нет. Но ты вот лохань, что на колу висит, сыми, воды в неё налей да на солнышко выставь погреться. А уж щёлок-то я тебе разведу для намыливания телес твоих.

Ох, смешон этот Сашка! Думат он… Сам же видит, что нет никакой бани. Можно было бы предложить опосля того, как хлебы спеку, в той же печке и помыться, да вижу — торопится он кудый-то. Уж не к Дуняше ли лапти навострил? Хотя о чём енто я — у него и лаптей-то нету. Голодранец…

Меж тем Сашка лохань с кола снял да воды в неё налил. Ждать, пока она прогреется, не стал — сразу мыться стал. Я ему соломы клок подал да в миску щёлоку плеснул, был у меня настоявшийся уже. Ушёл сам в землянку, дабы не смущать парня.

Я-то ушёл, да тут такая напасть — Дуняшка сама заявилась! Шурка как увидел девку, так от стыда с головой под воду и занырнул. А Дуня, нет бы сразу в землянку войти, встала столбом и давай озираться. Поди-тко, Сашку шарит глазьми своеми. Ясно, как божий день, шо не дядю Паню навестить явилася, нам ли того не понять. Дело-тоть молодое.

Однакось ненадолго парнишку хватило. Без воздуха-то под водой тяжеленько сидеть. Не сдержался он да и высунул голову наружу: глаза выпучены, ртом воздух хватает. Дуняшка спужалась, завизжала да отпрыгнула от лохани, как ошпаренная. Потом опомнилась, брызги с лица стёрла фартуком и, потупив глазки, проворковала (умеют же бабы голосок такой извлекать, что у мужиков все кишки внутрях узлом связываются):

— Ой, Сашка! А я вот к дяде Пане забежала накоротко, спросить кое-что надобно. Он куды подевалси?

Сашка

Вот ведь фигня какая... Только я успел в лохань забраться, как Дуня заявилась. Судьба меня к такому не готовила, чтобы при незнакомой девушке голышом красоваться. Я как-то на автомате занырнул в лохань с головой. Думал, пройдёт она прямиком в землянку, а я тем временем успею вылезти и одеться. Ну да, конечно! Размечтался...

Когда сил не осталось терпеть, высунул я голову наружу — стоит красавица, лыбится хитренько. Слишком как-то интимно, что ли... Интересно, а у нас с ней что-то уже было? По всему выходит, что вроде бы и было: не завизжала же, лицо не спрятала, а прямо в глаза мне посмотрела открыто, только потом их опустила. Слишком смело это для девицы нетронутой... Или я чего-то не понимаю в них?

— Ой, Сашка! А я вот к дяде Пане забежала на минутку, спросить кое-что надобно. Он где?

Я лишь кивнул в сторону землянки.

— Ты долго тут не бултыхайся, разговор тебя касаться будет, — шепнула и, наклонившись, чмокнула меня в нос. А потом, хихикнув, ушла в землянку.

Пяти минут хватило, чтобы домыться, обтереться и одеться — солдатская привычка всё делать быстро из той жизни трансформировалась в меня нынешнего. Войдя в землянку, я зачерпнул ковшом воды из бадейки и стал пить, осторожно поглядывая на беседующих. Хотя те сразу же после моего появления замолчали.

Сел рядом с Пафнутием напротив Дуни. Посмотрел вопросительно на девушку.

— Ну, и что ты хотела сказать?

— А то! Слыхала я, как Николашка-разбойник докладывал барину, что Сашку, кузнецова сына, — Дуня ткнула пальцем мне в лоб так, словно имела на то полное право, — то исть тебя как есть, они извели снадобьем и закопали на кладбище, а тот утром из могилы выбрался и кудый-то исчез. Барин, само собой, орал грозно, хотел Николашку на конюшню послать да розог ему отсыпать сто ударов, но тот в ноги пал Кузьме Ивановичу да стал твердить, что Сашка, то есть, ты, — она снова хотела ткнуть мне в лоб пальцем, да я увернулся, — упырь как есть всамделишный, потому он против нечистой силы и не смог справиться. Ну, и всякую другую ересь стал молоть, пустобай брехливый.

— Ну, это не новость. Он ещё тогда, как только обнаружил, что я из гроба слинял, эту отмазку… то есть байку выдумал, про упыря, — хмыкнул я.

— Ну да. А что дальше там было, ты знать не хочешь? — Дуняша, обидевшись, поджала губки.

— Хочу, — я сделал виноватую морду лица.

— Так вот, — снова затараторила Дуня. — Барин тогда посмеялся над Николашкой, мол, какие-такие упыри? Он же из себя учёного строит, ни в какую нечисть не верит. И приказал он найтить тебя во что бы то ни стало. Мол, осенью в рекруты надо оправлять троих из поместья, и будтоть Кузьма Иваныч как раз для ентого Николашку наметил, Филимошку — это второй мужик, который коло гроба вертелси, ну, и Сашку, — Дуня тяжело вздохнула.

— А вот этого он не видал? — Пафнутий сложил из пальцев фиру и показал её нам. — Приказал он найтить… А вот попробуйте-ка одной ладошкой и пупок прикрыть, и за ухом почесать! — старикан весело рассмеялся, показывая на себе те действия, которые он озвучил.

— Так-то так, тока заковыка одна имеца тута... Сказал барын, шо ежели в понедельник Сашку ему не предъявят, живого али мёртвого, обещался он-де запороть деда Гришу…

— Не понял… Какая связь между этим дедом и мною? — я пожал плечами.

— Никакой. Просто будут пороть кажный день по одному старику, пока земели [1] тебя не приведут к барину. А как старики закончатся, перейдут к старухам. Шоб не укрывали «лиходея» [2] и шустрее искали, — Дуняша опустила глаза. Потом встрепенулась и зашептала: — Сашенька, давай сбежим! Далеко сбежим, нас никто и никогда не найдёт! Я место знаю, где нам спрятаться от всех можно… У матери сестра в городе живёт. В городе нас никто не найдёт!

— Не понял... Ты мне что, предлагаешь скрываться, пока тут этот хмырь стариков да старух пороть ни за что будет? За их спины прятаться? Нет, Дуняша, это не по-мужски как-то получается.

— Нда. Не по-мужески, это ты точно заприметил, — покачал головой Пафнутий. — А чаво ж ты сам-то надумал делати?

— Ну, тут у меня особо и выбора никакого нет. Пойду к этому барину сам да сдамся. В рекруты так в рекруты. А там посмотрим, что да как выйдет из этого. Другого-то выхода всё одно нет.

Дуняша спрятала лицо в ладонях. Её плечики стали вздрагивать. Плачет...

— Храбёр ты однакость, — удивился Пафнутий. — Других жалеешь, собой готов пожертвовать. Похвально. Тока рановато ты себя в жертву принесть решил. Я вот тут малёха помозговал. А что, ежли мы…

План ведьмака мне показался нереальным. Хотя что тут может быть реальным, если этот старик землянку умеет так прятать, что простой человек ни за что рассмотреть её не может? И каменюку громадную ладонью сдвигает запросто. Похоже, я тут многого ещё не знаю.

— Сейчас мы чайку попьём, а потом и за дело примемся, — старик стукнул ладонью по столешнице. Потом встал и ушёл ставить греться чугунок с кипятком.

— Я вот только чего не пойму. А за что этот барин так на меня взъелся-то? Что я ему сделал такого? — спросил я Дуню.

— Ты и этого не помнишь? Намедни барыч, сынок Кузьмы Иваныча, словил меня в лесу да снасильничать хотел. А тут ты явился и задал ему трёпки, — Дуняша, прикрыв рот уголком платка, захихикала. — Барыч разозлился несказанно. Как назло ввечеру свинья чья-то младенца Настасьиного закатала. Та оставила его на минуту одного во дворе, сама за водой пошла. Вернулась — мальчонка уже не живой… Вопить стала, по земле кататься. Народ столпился, всем же поглазеть охота на чужую беду. Тут Митрий Кузьмич и давай всем втолковывать, что это не свинья младенца порешила, а ведьмина дочка Дунька. Мол, умет она перекидываться в разных зверей и людям гадости творить. Те поверили, колья, вилы взяли да к нам с маманей и пошли…

Я похолодел от этого рассказа. То, что Екатерина Великая признала колдовство мошенничеством и официально отменила наказания всем, кого подозревали в ведьмачестве, я знал ещё из школьного учебника истории. Но и то, что в деревнях самосуд творился, тоже для меня секретом не было.

— Мать-то жива осталась? — только спросил.

— Жива, успокойся, — Дуня накрыла мои кулаки своими ладошками, успокаивая. — Когда я на крыльцо-то вышла, Митька заорал: «Бей ведьму!» да и замахнулся вилами на меня. А тут вилы его в сторону-то повело, аккурат в стену хаты и вонзились они, — Дуня весело захихикала.

— Ты наворожила? — спросил я.

Дуняша затрясла головой, отчего её пухленькие щёчки затрепетали ей в такт.

— Ты же сам сзади Митяя оказался и за вилы схватил. А как тот обернулся, ему ещё так в морду кулаком сунул, что он зуб свой выплюнул!

Похоже, я тот, вчерашний, тоже был не из трусливых. Приятно слышать о себе такое.

— Непонятно тогда, почему Николашка обратился за зельем отравленным к твоей матери. Он что, не понимал, что мать будет не на стороне насильника и не станет травить спасителя своей дочери?

— Да он с барином весь тот день в городе пробыл. Узнал Кузьма Иваныч историю сю от сына свово. А тот всё пересказал иначе, чем было. Мол, гулял в лесу, а ты на него ни за что ни про что сам напал и зуб выбил в драке. Вот Кузьма Иваныч и озлился. В горячках повелел тебя порешить помощнику свому Николашке. Потом вот передумал да решил в рекруты отдать.

— Ясно. А тебе откуда такие подробности известны? Ты как будто бы сама в доме барина живёшь и всё там слышишь, — надо ж выяснить последнюю деталь.

— Подруга моя в барском доме горничная, Маняша. Мы дружбу-то нашу скрывам, а я к ей частенько потихоньку забегаю. Вот всё про всё и знаю, — улыбнулась девушка.

--------

1. Земели — земляки.

2. Лиходей — разбойник.

Гл. 3. Бешеный барин

Маша

Как же скучно тянется время, когда ты не имеешь возможности что-то делать. Кто-то очень глупый высказался, что чрезвычайно интересно наблюдать за людьми, животными, растениями. Это не так. Человеку требуется участвовать, оставлять след в земной жизни, только тогда он может наслаждаться своим пребыванием в любой своей ипостаси. Наслаждаться даже в таком странном состоянии, в каком нахожусь я здесь и сейчас…

Ну, вот, кажется, явился с докладом Аркон. Смешно, ведь он занимает достойное место среди духовных существ, подчиняющихся высшему владыке, ему даже назначена миссия помогать и направлять кое-кого из человеческого рода. А я… я ещё пока никто. Меня уже нет на Земле, но ещё нет и среди небесных духов. Но тем не менее именно передо мной он отчитывается, с радостью выполняет мои поручения, сколь странными и нереальными они бы ни казались.

Хочу ли я расстаться со своим столь шатким положением? Раньше — хотела. Но, поскольку процесс затянулся, практически утратив надежду на реализацию, я решила сменить мечту. Зачем мне рваться куда-то, чтобы получать от тех, кто будет надо мной, какие-то задания, стараться соответствовать требованиям, когда можно прекрасно устроиться и здесь? Ну да, я не могу что-то делать, но я могу заставить кого-то делать то, что я хочу. И для этого просто надо завести себе… фамильяра.

Ха-ха! Как здорово я это придумала! Если колдуны из людишек заводят себе фамильяров, делая их зверей, почему бы и мне ни сделать себе фамильяра, только уже из человека. Разве не здорово я придумала?

— Машенька, у меня, кажется, получилось! Я подыскал нужного человечка. Храбр, за жизнь не цепляется, силён, ловок. Правда, в голове у него полно всякой шелухи… Но если с ним хорошо поработать, из него может получиться превосходный помощник.

— Да, давай, заставь его отработать свои прошлые ошибки. Мне нужен фамильяр без сучка и задоринки. Вместе с ним мы многое сможем сотворить здесь…

Сашка

Это я только перед Дуняшей храбрился, что мне как бы вовсе не страшно идти к барину. На самом деле я не особо верил в то, что у ведьмака прям вот всё получится так, как он запланировал. Всякое же бывает. Вдруг его внутрь не впустят, а меня одного сцапают и уведут — и чем он мне помочь сможет? Плакала тогда моя жизнь, ломанного гроша за неё никто не даст… Вроде бы с пожизненной воинской повинности в конце восемнадцатого века срок службы снизили до двадцати лет да плюсом шло пять лет пребывания в запасе, когда в случае войны призывали. Но меня и такой расклад не особо радовал. И да, я же ещё толком не определился, в какой год меня занесло сюда, пока я выяснил лишь то, что 1862 год, когда крепостное право отменили, пока ещё не наступил.

Пафнутий же был не просто спокоен — он как будто бы даже улыбался, когда смотрел куда-то мимо меня. Тоже непонятно, о чём он там думал. Если Дуняша — его родная дочь, а она на меня глаз положила, вполне так может статься, что я ему не по нраву пришёлся. Тогда сейчас как раз очень удобно избавить дочь от нежеланного жениха: я типа сам пойду сдаваться в рекруты, а ему только и остаётся, что молча меня сопровождать, якобы чтобы получить от барина за поимку вражины обещанную мзду. А на самом деле просто проследить, чтобы я не сбежал и выполнил своё обещание.

Ну, тут я его даже осуждать не могу. Кому охота, чтобы его дочери в мужья достался самый захудалый из всех сельчан? Я ж успел выяснить, что дом мой на селе — самый что ни на есть плохонький, поскольку батя мой здешний хоть и работал кузнецом, но за воротник закладывать сильно любил. Матушка на почве побоев постоянно прибаливала, потому мы жили беднее бедных. Отец практически ничего в дом не приносил, а после его посещений «семейного гнезда» мы замечали лишь убытки. Тащил папашка всё, что не прибито.

Сам я по отцовским стопам не пошёл — тот не захотел учить меня своему мастерству. Почему так — это тоже был ещё большой вопрос. Но по всему выходило, что я голодранец, который ни лаптей нормальных никогда не имел, ни тулупа. Практически весь урожай с земли уходил на оплату оброка, поскольку мне приходилось платить за троих.

Смешным мне показалось в этой моей биографии одно: моя фамилия там, в двадцать первом веке, была Кузнецов. Учитывая тот факт, что пока ещё фамилий крестьянам тут не присваивали, прозвище могло прицепиться из-за профессии отца. Но как бы раз его уже нет, то земляки могли бы и другое погоняло мне прилепить. Или я всё же стану тут кузнецом?

Ага, стану… Это если меня в рекруты не забреют.

Дуняша давно уже ушла, а я всё ходил неприкаянно, выполняя приказы ведьмака автоматически, поскольку мысли крутились вокруг одного: как всё сложится завтра.

Дуняша

Батюшка мой — тот ещё хлюст [1]. Верить его словам никак нельзя. Сашка ему никогда не нравился. Даже непонятно, зачем он ему помогать вздумал. Возможно, как раз и решил быть поближе, чтобы проще было моего дролю [2] сгубить. Сердечко моё никак не успокаивалось. Поэтому ночью я не сдержалась и снова сходила в землянку к Пафнутию.

— Батюшка, — обратилась я к нему, хотя раньше никогда так его не называла. Пафнутий расцвёл. — Ежели с Сашкой чаво приключится плохое, я ведь жить не стану. Ты знай это!

— Успокойся, доча. Я уж давно то понял. Всё будет хорошо, — пообещал он, но меня так и не переставало трясти.

Утром я пробралась в барский дом — Маняша меня впустила, наказав строго-настрого никому на глаза не показываться. Потому я, пока Кузьма Иваныч ещё почивали, спряталась в шкаф в гостиной, где барин обычно проводил большую часть времени. Там в щёлочку вполне можно было без помех наблюдать за тем, что происходило вокруг.

Где-то к обеду барин выполз из спальни. Опухший весь, сонный — похоже, всю ночь развлекался своим любимым способом. Тут же ему Маняша принесла кофею и доложила, что крепостной Пафнутий привёл «лиходея» Сашку. Барин сильно обрадовался этой новости и приказал Николашке — своему помощнику — гнать за приставом, чтобы до начала рекрутского набора «разбойника» подержали в съезжей [3].

— Да пущай с собой помощников возьмёт покрепче, уж больно прыткий этот проходимец! — добавил Кузьма Иваныч.

Часа через два в гостиную вошли пятеро мужиков в форме. Мне стало так страшно, что я чуть сознания не потеряла. Уж вот где были самые настоящие разбойники… Этим убить человека — что комара прихлопнуть.

Барин, который после кофея уже успел прикончить жареную курицу с печёной картошкой, вытер жирные пальцы о халат и позвал Николашку, дабы тот «приволок паскудника Сашку». Пафнутий втолкнул Сашеньку, руки которого были связаны сзади верёвкой, Николашка же с довольной мордой остановился по другую сторону от него.

— Вот, забирайте гадёныша, — барин махнул рукой и…

Тут произошло то, что заставило меня покраснеть и покрыться испариной. Кузьма Иваныч вдруг вскочил с кресла, как ужаленный, и стал сдирать с себя халат. Его движения были торопливыми, он выпучил глаза, словно видел что-то ужасное, отряхивался так, как будто бы по нему ползали змеи или, по крайней мере, ядовитые пауки.

Сбросив халат, он стащил с себя и штаны, оставшись в чём мать родила, запрыгнул с ногами на кресло и стал там приплясывать, визжа и ругаясь непотребными словами…

Сашка

И что это? Гипноз? Ну, Пафнутий, ну, силён мужик… Номер вышел занятный! Те, кто явился забирать меня в «съезжую», напрочь забыли, зачем прибыли, уставившись на беснующегося барина.

Закончив со стриптизом, Кузьма перешёл к более кардинальным действиям. Он стал хватать самые разные предметы и бросать их в пристава и его помощников. Одна статуэтка угодила в лоб самому крупному мужлану, тот взревел, словно бык, и в миг скрутил разбушевавшегося барина.

— Нда… Похоже, белая горячка… Слыхал я о таком от местного дохтура, — заявил пристав. — Хорошо, что ты, Назар, не растерялся. Вяжи его, мужики, да волоките в приют для душевнобольных. Пусть там разбираются, что с ним дальше делать.

Но тут началась второй акт марлезонского балета — в барина словно бес вселился. Он начал рычать и лаять, вырываясь. Пристав на минуту потерял бдительность. Он, подойдя слишком близко к Кузьме, тут же пожалел о своей оплошности — разъярённый псих цапнул его зубами за плечо. Пристав взвыл от неожиданности и наотмашь ударил барина по лицу. Потом смутился и громким командным тоном проговорил:

— Я только оборонялся! А вы, господа, ничего не видели. После того, как отправим бешеного барина по назначению, всех приглашаю в кабак! Угощаю!

Помощники радостно загомонили, повязали сумасшедшего и поволокли его к телеге, которая стояла во дворе.

Про меня все как будто бы забыли. Не удивлюсь, что Пафнутию удалось и тут внести свою лепту. Один из помощников пристава даже задел меня плечом, проходя мимо, а оглянувшись, сильно удивился, видимо, не увидев.

Когда все ушли, из шкафа выбралась Дуняша, бросилась ко мне на шею и стала открыто покрывать поцелуями моё лицо. Пафнутий лишь крякнул и молча развязал мне руки.

— Всё, будет тут миловаться. Пора и честь знать — загостились мы малость.

Мы прошли мимо прислуги, столпившейся вдоль стен коридора — никто на нас даже не глянул. И во дворе никто не остановил нашу компанию. Так и прошли по селу, не привлекая ничьего внимания.

— Но, сами понимаете, это только небольшая передышка. Барин барином, а ещё же сын яво осталси, — Пафнутий задумчиво глянул на окна барского особняка. — Тот так просто от задумки отцовой не откажетси. Надо хорошенько помозговать, как лучше от него избавитьси.

— Может, матушка чего подскажет? — подала идею Дуняша.

— Может, чаво и подскажет, — согласился Пафнутий.

И мы направились в дом ведьмы Матрёны.

Никогда раньше не видел, как живут ведьмы. Нет, в кино, конечно, показывали всякое. Но вот чтобы так, натурально…

В общем, никаких банок с гадами и жабами здесь не было. Обычная комната с вышитыми наволочками и салфетками. Стены чистые, недавно обмазанные глиной, полы застелены досками, правда, некрашеными. Короче, никаких колдовских атрибутов здесь не наблюдалось, кроме пучков трав, развешанных по стенам. От них шёл своеобразный аромат, от которого у меня поначалу даже слегка закружилась голова.

Пока Матрёна накрывала стол, я поинтересовался у Пафнутия, как он заставил барина вести себя столь неадекватно. Ведьмак крякнул, зыркнул в мою сторону острым взглядом, пожевал губами, а потом таки решил со мной поделиться умением:

— Нда, сё не каждый могёт. И сил оно отымат много. Но кады почуешь, то будет полегше ентот фокус работать. Хошь заставить кого-ты под свою дудку плясать — посмотри яму в переносье. Да не мигаючи мотри, внутрь. Кабуть ты спицами яму туды тычешь, которы из своих глазьёв тянутси. Сперва почуешь, будтоть не пущат тебя человек вовнутрь, черепушка твёрда, как каменюка, и отталкиват. А ты силу в глазах прибавляй, весь в те спицы вкладайси, ажнель до тряски в коленях лезь туды. И диктуй яму, чаво делать. Талдычь и талдычь. Сам не заметишь, как сдастси он, сломатси и станет безропотно исполнять твои приказы. И ты тут жа почуешь, как яво сила жизнена в тебе вливаетси почнёт. Колени дрожать перестанут, и башка болеть тожа.

Он снова зыркнул на меня, не смеюсь ли над ним. Но я был серьёзен, просто старался запомнить каждое слово ведьмака. Ясно одно: тренировка здесь просто необходима, но кто ж согласится просто так стать моим подопытным кроликом?

----------------------

1. Хлюст — пройдоха, обманщик.

2. Дроля — возлюбленный.

3. Съезжая — место, куда в XIX веке помещали провинившихся или просто подозрительных граждан до выяснения обстоятельств.

Гл. 4. Выйти замуж — вот напасть...

Дуняша

Мы сидели за столом и думали, как избавиться от мести Митьки-барыча. Тот отцу своему в злобной ненависти ко всем вокруг не уступал, так что, спрятав Кузьму Иваныча в психушку, мы ничего практически не выигрывали, кроме времени.

— Дядя Паня, а ты родом не с Калиновки ли будешь? — спросила я отца.

И вид сделала самый что ни на есть безразличный.

Хотя план-то у меня уже стал созревать… Но я решила не рассказывать о нём, потому что знала, что он никому из присутствующих не понравится. Слишком уж рискованный.

— С Калиновки, — кивнул Пафнутий.

— А помещиком там Пётр Васильевич, так? Его ещё в народе Крутонравом кличут. Так? — я отхлебнула из кружки чая.

Даже глаза зажмурила, будто бы от удовольствия. На самом деле я просто не хотела, чтобы отец догадался о том, что я задумала. По глазам бы не прочитал…

— Так всё. Они ж с Кузьмой Иванычем в прошлом годе жутко повздорили, так, что Крутонрав поклялся отомстить соседу. Кричал, мол, не я буду, ежели не заставлю тебя и всю твою семью кровью умыться. Но пока вот молчит, пришипился вроде. То ли силу копит, то ли месть его готовится не простая, особливо крутая, — Пафнутий зыркнул в мою сторону и строго предупредил. — Ты, Евдокия, не надумала ли чаво? Чичас лучшей сознавайси, а не то…

— Да нет. Чаво бы мне думать-то? У быка башка большая, вот он пущай и думат. А девице думать не пристало ни о чём, окромя нарядов да жанихов, — я даже глупо хихикнула в подтверждение своих слов.

— Дунька! — строго прикрикнула мать. — Ежели чаво — все космы повыдергаю! Смотри у меня!

И тут в дверь кто-то осторожно постучал. На ловца и зверь бежит?

Как я и предполагала, это заявился Митяй со своими дружками. Да не просто заявился, а придумал он… посвататься! Мать в горячках схватила ухват и бросилась защищать меня, едва успела я её остановить. Отодвинула мамку рукой, вышла на крыльцо и сказала:

— Давно я тебя тут жду, Митрий Кузьмич! Вот это я понимаю, поступок. Под венец, значит, меня зовёшь? Дело! А я вот возьму и соглашусь! — выпалила сходу.

Дружки Митькина вилы и колья побросали, стали обниматься. А сам Митяй ко мне целоваться полез.

— Я ж тебя, Дунечка, озолочу! В шелках да мехах ходить будешь!

Я мягко так рукой отстранила чокнувшегося от вожделения барыча, платок на груди поправила.

— Нет уж, не спеши покуда, милый. Давай венчания сперва дождёмси, а уж тады… потом… вся твоя буду!

Тот закивал башкой, как дурачок, и протараторил скороговоркой:

— Завтра! Прям с утра! На лошадях за тобой заеду — и в церкову! Я б и раньше на тебе женился, да батюшка же против был. А таперича он мне не указ! Я сам с усам! Такой пир закатим — чертям в аду жарко будет!

— Это точно… Чертям будет весело, — прошептала я и постаралась улыбнуться как можно ласковее.

— Доченька, ты чаво ж тако удумала-то? — бросилась ко мне мама, лишь только толпа скрылась за углом дома. — Ты же… он же…

— Не волнуйся, маменька! Я уже всё решила. Так будет лучше нам всем.

Сашка

Вот это Дуняша выдала! Нет, я и раньше знал, что девушки частенько с головой не дружат, но чтобы такое… Дать согласие на венчание — и кому? Тому самому извергу, из-за которого, можно сказать, вся эта катавасия и завертелась. Если уж хотелось так замуж за барыча выйти, ну и перо тебе в… волосы для скорости полёта. Только мне-то зачем было глазки строить? Разыгрывать любовь-морковь с томатным соком?

Тётка Матрёна сразу реветь взялась. Хорошо ещё, что не в голосину, а так, шепотком причитала да концом платка слёзы вытирала. Пафнутий, правда, побушевал малость: схватил табурет да расколошматил его об пол. Ну, мне-то вся эта история так-то авокадово, но тоже стало как-то слегка обидновато. Мужик же, и всё мужицкое мне не чуждо, особенно ревность. Поэтому я с трудом сдерживался, чтобы не последовать примеру Пафнутия. Табуретку, правда, ломать я не стал, а вот ложка моя почему-то… хрустнула и развалилась в щепки.

— Сила есть — ума не надо… — хмыкнула Дуняша. — И не стоит тут молнии метать своими глазищами, — она махнула в мою сторону полотенцем. — Да, на венчание я явлюсь. И ты, матушка, кстати, тоже. И ты… батюшка!

Пафнутий при этих словах просто плюхнулся на скамью для шаек с водой, смахнув одну из них на пол. Благо, она была уже не полная, но портки себе он облил-таки.

— И зачем же? — только и сумел выдавить из себя ведьмак.

— Сейчас Сашенька метнётся к Крутонраву, добьётся с ним встречи и сообщит, что появился хороший способ отомстить ненавистному соседу. В церкви, лишь только закончится венчание, Пётр Васильевич должон выйти из толпы гостей и объявить, что невеста есть дочь его крепостного Пафнутия, а посему таперя, коль вскрылися таки подробностя, и его дочь с мужем также переходят к яму в крепость, — Дуняша окинула всех взором победительницы.

— И что же тут хорошего? Была свободной девицей, а станешь женой садиста… то есть злобного психа без берегов, да ещё и крепостной. Чему тут радоваться? — я швырнул обломки ложки на пол к печке.

— А вот тут уже надежда на папеньку маво. Он должон будет навести морок на всех, как в прошлый раз, а мы с ним и матушкой выйдем из церкви и спрячемся в его лесной землянке. А потом мы с Сашенькой сбежим куда-нибудь… Далеко-далеко! Где никто нас не найдёт!!!

Пафнутий

Так-то Дуняша дело удумала. Хотя… Прятаться от всех до конца жизни — это, я вам скажу, не то самое, чаво я бы пожелал своей дочери. Да и нам с Матрёной жить вместе под одной крышей будет трудновато. Под старость менять привычки не всем получатся. Но чичас переигрывать чаво-либо уже поздно.

— Так-то так, — сказал вслух. — Но ежели Барановка перейдёть к ентому… Крутонраву, станет ли с того кому ни на есть лучче? Про яво самодурство мало хто не слыхал. Вот и выходит, что хрен редьки не слаще, зато длиннее. Поговаривают, года три назад этот старый хрыч чаво удумал-то… Игру устроил в карты на… крепостную актрису! И проиграл. Отправилась Аннушка в город к графу Воронцову. А по слухам она же была его фавориткой. Но не пожалел, гадёныш, бабёнку. Воронцов же, сказывают, перепродал её ещё кому-то, а тот ещё раз проиграл. И вот Аннушка, не выдержав всего этого, в реку сбросилась.

Матрёна лишь качала головой да поскуливала. А вот Сашка после моего рассказа подобрался весь, словно охотничья псина, заслышав в кустах шорох.

— Крутонрав картёжник? Это ж выход! Я вот тоже… — и замолк.

Он что, хотел сказать, что в карты играть мастак? Да хде ж тако видано, шоба простой парень из села да в карты умел играть! Но вродя бы и брехать яму смыслу нет. Странный ентот Сашка, дюже странный, а токмо не пойму я, хде он врёт и зачем.

— Ты умешь в карты играть? — поставил я перед парнем вопрос ребром. — Спрашивать, откуль ты науку сю познал, не стану, но ответь честно. Умешь?

Сашка кивнул. Подумал малость и добавил:

— Хотя есть же разные игры. И правила у всех разные. Надо было б присмотреться сперва, во что там у Крутонрава играют. А потом можно и самому за стол садиться. Если ставки там поместьями делают, глядишь, и удастся мне выиграть у него Барановку нашу.

Простота, говорят, хужа воровства. Уметь — одно дело, а противустоять мухлежу да плутням — другое. Хотя мысля-то у няго антиресная… Но хде такое могёт быть, шоба крестьянин, сын кузнеца — и за стол с графьями-помещиками играть в карты садился? Тута помозговать надобноть…

— Как-то прибился ко мне один человек. Поколотили его знатно то ли в дороге, то ли на гуляньях… Но токмо остался он в одном исподнем в лесу зимнем. Не удалось мне яво выходить — помер он, пока я яво на себе в землянку волок. А вот бумаги, шо при нём были — он их за пазухой держал — осталися… Графом он оказалси, кстати. А я никому про тот случай не говорил до сей поры, — я опустил глаза, стыдясь своего неблаговидного поступка. Хотя не я яво до смерти довёл, но сокрытие — енто же тожа преступление так-то.

— Вот это хорошо! Помещик моё обличье знать не может, так что если одежду справить да причесать меня по-модному, я вполне за графа сойти смогу, — Сашка вскочил, расправил плечи и залихватским движением подкрутил ус, щёлкнув… голыми пятками.

— Похож… — я сдержал улыбку. Но этот странный парень и действительно откуда-то сумел слизать манеру бравого гусара. — Но с пустыми карманами за стол тебя всё одно не посадят.

Сашка приуныл.

— Ладно, не тушуйся… Есть у меня немного ассигнаций. Да и вместе с тобой я пойду в дом Крутонрава, в качестве твоего денщика. Присмотрюсь да совет, можа, какой дам…

Денег мне, конечно, было жаль, копил ведь всю жизнь дочке на приданое. Но тут был особый случай. И ежели всё у нас получится…

— Тогда за дело? Дуняш, ты мне ход в барский дом покажешь? — Сашка бросил в сторону девушки взгляд уже не злобный, как доселе, а заинтересованный какой-то, что ли. — Я одеждой барской там разживусь, глядишь. Пока ещё не стемнело, успею марафет навести да к Крутонраву наведаться не в образе крестьянина, а гостем. Мол, ехал мимо с денщиком да вот решил чуток отдохнуть. Деньгами ему посвечу, намекну, что поиграть не дурак… А?

— Ход-то покажу, чего ж не показать. Только уж очень это рискованно… А вдруг да догадается хто, шо ты не граф никакой? — Дуня поджала губки и покачала головой. За себя не особо переживала, а за дролю свово вона как… Ох, бабы…

— Ну, что ж, коль догадается, беда-то какая? Выпорют да в солдаты забреют. Что так сидеть да ждать этого, что этак. Но этак-то я хотя бы попытаюсь что-то сделать. А вдруг да выгорит? — Сашка накрыл её кулачок своей ладонью.

Маша

Тому, что у меня и после смерти всё пойдёт наперекосяк, даже удивляться не приходится. Так оно и должно было бы быть. Ведь если с рождения не сложилось — чего бы уж и ждать?

Хотя с рождением-то как раз всё сложилось удачно: родители — графского рода, богаты, знатны. Если бы не одно «но»… Отец мечтал о наследнике. О сыне. С первой дочерью он кое-как, однако смирился-таки. Зато от матери требовал второго сына. Именно что требовал, обещая на её голову все кары небесные и его личные, если вдруг она ему «снова свинью подложит». Мать же оплошала и на этот раз. Опять не получилось у неё выполнить приказ батюшки.

Зная его неукротимую жестокость, повитуха совершила подлог. Как раз в тот день крестьянка одна из селения рядышком мальчонку родила. Пока бабёнка та в забытии пребывала, да и маменька моя металась в беспамятстве, повитуха дельце-то и провернула. Никто её о том не просил, просто пожалела она маменьку мою — графиня была добра с людьми простыми да отзывчива. Не хотела бабка Ася терять такую барыню хорошую — неизвестно же, какую возьмёт в жёны горячий на расправу граф вместо неё. А то, что после рождения дочки жить графиньюшке останутся считанные часы, как, собственно, и младенцу — то и не обговаривалось, поскольку было само собой разумеющимся.

Так я и попала в семью самую что ни на есть бедняцкую. И мои кровные родители об этом ничего не знали. Да и новые маманька с папанькой, кстати, тоже были уверены, что дитя я их родное, хотя и вовсе не долгожданное. Кроме меня в семье было ещё семеро детишек, мал мала меньше. Старшему Ваське об ту пору как раз шёл девятый годок.

Я росла слабенькой да болезненной. Маменька постоянно злилась на меня по этому поводу и кричала в сердцах, чтобы чёрт меня сволок или Боженька прибрал бы наконец лишний рот, от которого ни пользы, ни радости. Только Васька и жалел горемычную душу. Ему благодаря я и выживала подчас: маменька-то, как будто чуяла, что я ей неродная, и в самые тяжкие дни, когда болезнь моя становилась невыносимой, утаскивала меня в сараюшку к свиньям и там оставляла на куче соломы, надеясь, что там я околею быстрее, и если не от страданий, голода и холода, то хотя бы ненасытная скотина сожрёт ненужную девчонку. Всё хоть какая-то польза от Машки будет…

Васька в такие дни пробирался ко мне, кормил меня с ложки и укрывал тулупом, а свиней прогонял прочь. Так и караулил меня каждую ночь, пока я не вставала на ноги.

Гл. 5. Невольницы

Сашка

В особняк помещичий мы пробрались вместе с Пафнутием. Зачем он за мной увязался — мне было непонятно. Я искренне пытался уговорить его оставаться с женщинами, но тот отметал все мои доводы. Наконец я махнул рукой и согласился.

В барской гостиной, что называется, дым стоял коромыслом. Митяй гулял вовсю со своими дружками, празднуя будущую свадьбу. Маняша, которая впустила нас, не успела даже парой слов с нами перекинуться — то и дело доносились крики барыча с требованиями то одного, то другого. Да мы, собственно, особо и не нуждались в пояснениях горничной — Дуняша и так нам подробно объяснила расположения комнат в доме.

Пробравшись в покои Кузьмы Иваныча, я хотел было выбрать в шкафу подходящую одежду, как услышал какой-то приглушённый стон. Звук шёл из-за стенки шкафа… Посветив свечой, я заметил за вешалками загнутый гвоздь, который выступал наружу. Развернул его так, чтобы он не удерживал заднюю стенку шифоньера, и осторожно отодвинул её в сторону. Открылся ход в другое помещение. Шкаф, как оказалось, прикрывал его. Звуки стонов и плача усилились.

Мы, переглянувшись с Пафнутием, пошли на звук. Ступени. Темнота. Спёртый дух подземелья. Сырость и холод. Наконец перед нами возникла дубовая дверь с огромным амбарным замком. Приложив ухо к ней, я явственно услышал, что там, в каземате, кто-то содержится. И, скорее всего, это были девушки или… возможно, даже девочки.

Так вот почему крестьяне терпели все выходки этого самодура! Они боялись за жизни своих родных, которых Кузьма держал у себя в заложниках. Или в натуральном рабстве. Надеясь на то, что дочери и сёстры живы, мужики боялись сжечь особняк, дабы не придать родных мучительной смерти.

Страшная догадка о ночных развлечениях помещика-садиста заставила меня содрогнуться. Кулаки сами сжались, а крепкое словцо сорвалось с губ. Я рванулся было назад, на поиск ключей или хотя бы каких-нибудь инструментов, чтобы сломать замок, но Пафнутий движением руки остановил меня:

— Тихо. Сынок наверняка был в курсе, чем занимался его отец, возможно, даже разделял его «игры». Думаю, сейчас он сам сюда пожалует. С ключами, — шепнул ведьмак.

Мудро. Я замер в ожидании. И точно, через пару минут на лестнице послышались голоса пьяных парней. Возглавлял компанию, конечно же, Митяй. Они орали похабные частушки и подбадривали друг друга скабрёзными шуточками.

— Затуши свечу, — шепнул старик мне. — И не мешай мне.

Мы разошлись и встали по обеим сторонам двери. Пьяные сластолюбцы спустились вниз, не заметив нашего пребывания тут же. Митяй достал ключ и стал отпирать замок, рассказывая, какие замечательные девочки припрятаны его отцом здесь.

— О! Самая красивая тут Василиска. Ей всего двенадцать! Просто бутончик ещё не распустившийся. Правда, орёт каждый раз, как будто бы в первый. Ха-ха! А Галька — та всё время смеётся в последнее время. То ли с ума сошла, то ли притворяется. Но как только подол ей на башку задерёшь, тут же смолкает, — рассказывал хозяин каземата своим дружкам.

— Наверное, темноты боится, — выдал кто-то, а остальные заржали над его шуткой.

И тут вдруг один из парней завизжал, как будто бы его укусила гадюка, следом послышался удар — видимо, ему показалось, что дружок глупо подшутил над ним. Ответочки не пришлось долго ждать — завязалась потасовка, тела впечатывались в стены и брякались на пол. Пять минут — и на ногах не осталось не одного.

— Давай, быстро открывай замок, а я пока послежу, чтобы кто-нибудь раньше времени не очухался, — скомандовал Пафнутий.

Мне не надо было дважды повторять приказ. Замок поддался быстро, видно, пользовались им регулярно. Девочки и девушки, лишь только я открыл дверь, испуганно сбились в углу и замолчали. Я осветил себя лампой, которую забрал у валяющегося без сознания Митяя, чтобы они поняли, что это не помещики явились к ним, приложил палец к губам, призывая молчать, а потом рукой показал, чтобы они выходили.

Когда из каземата выбралась последняя, я указал Пафнутию на валяющихся на полу парней, вопросительно вскинув брови.

— Пролежат ещё часа два. Так что мы вполне успеваем, — шепнул тот.

Я схватил из шифоньера первый попавшийся фрак с парой жилеток, шёлковую рубашку с рюшами на рукавах, брюки и что-то из обуви — особо не приглядывался, не в магазине же. И мы поспешили побыстрее смыться из этого страшного дома. Правда, проходя мимо стола в кабинете барина, я прихватил с подноса какое-то письмо, расписанное вензелями. Зачем я это сделал - даже сам не могу объяснить. Как будто бы мне кто-то подсказал: "Возьми, пригодится!" Я ещё тогда подумал: "Только голосов изнутри мне и не хватало..." Но спорить было некогда.

Шагая на конец села в дом Матрёны, мы видели, как то в одной избе, то в другой зажигались лучины в окнах, слышался лай собак, плач матерей, к которым, наконец-то, вернулись дочери.

От пережитого волнения я просто валился с ног. Удивительно, как хватало сил у ведьмака, всё-таки он был далеко не молод. Но энергия старика, казалось, была неиссякаемой. Надо будет поинтересоваться, как у него это получается.

Матрёна напоила нас чаем на каких-то травах, и я тут же вырубился. Успел только пробормотать:

— Мне же надо идти к Крутонраву…

На что Пафнутий усмехнулся:

— Думаю, что уже не понадобится сегодня… Свадьба отменяется.

Сквозь сон я слышал шум в деревне, но проснуться так и не смог. А утром узнал, что помещичий особняк ночью сгорел. Дотла. Правда, вся прислуга спастись успела, а вот хозяин со своими дружками — нет.

— А эти… которые были вместе с Митяем, кто они? — спросил я Матрёну, поскольку Пафнутия уже в доме не было.

— Да барычи это с соседних усадеб. Хотя Ванька и Петька наши, местные. Один сын мельника, второй — управляющего имением. Боюсь таперича, шо их отцы мстить будут всему селу. Ох, заварили вы кашу… — горестно покачала головой ведьма.

— Да разве ж мы знали? Так получилось, — я попытался оправдаться.

— Да знаю уж, — махнула на меня рукой Матрёна. — Пафнутий рассказал всё. Ну, хотя бы свадьбы той не будет. А то у меня уж вся душа за Дуняшу изболелась.

В обед в село нагрянули полицейские вместе с представителями сыска. Они ходили по домам, допрашивали всех и записывали. К тому времени я уже был в своей лачужке и, когда мне стали задавать вопросы, старательно изображал из себя придурковатого крестьянина: заикаясь, твердил, что вечером выпил малость лишка и спал, как сурок, потому ничего не слышал. После матрёниного чая видок у меня как раз соответствовал этой легенде: лицо было отёкшее, помятое, а волосы торчали во все стороны, словно солома на крыше в ветреную погоду.

Наконец приехали подводы, на которые стали сгружать трупы парней. Их по одному доставали из подвала и складывали по трое на одну телегу. Всего парней оказалось девять человек. Огонь не успел обезобразить тела, по-видимому, они задохнулись дымом.

Но следак упорно не хотел видеть странность в том, что трупы оказались именно в подвале, а не в гостиной. Как будто бы это вполне так себе нормально, что группа пьяных парней прётся зачем-то в сырой и холодный подвал вместо того, чтобы просто веселиться в уютной и тёплой комнате. Игнорировал следователь и тот факт, что в самом подвале по полу были расставлены миски с остатками еды, вёдра с отходами жизнедеятельности, на сто процентов человеческими.

Когда приехавший на место граф Суцкий, отец одного из сдохших поганцев, спросил об этом следака, тот, на голубом глазу, выдал версию:

— Видно, Кузьма Иваныч тут держал своих… собак! Породистых. Вот Митрий Кузьмич и захотел похвалиться перед друзьями ими. А теперь эти животные, вероятно, убежали в лес.

Уж не знаю, насколько этот ответ удовлетворил графа, но он кивнул. А я попытался представить себе, как бы собаки умудрились справлять нужду на ведро… Ну, да сыскарям виднее, мы же академиев не кончали, как говорил мой сослуживец Макс из той, другой жизни.

Стараясь не выделяться из толпы сельчан, я меньше говорил, а больше слушал.

— Василиса моя сказывала… — тётка с измождённым лицом воровато оглянулась и перешла вовсе на шёпот, — спустился с небес дух всемогущий, раскидал всех извергов, дверь девчатам открыл и велел идти по домам. А уж потом дом сам собой и загорелся… По воле духа всемогущего!

А что? Хорошая версия. Правда, меня ещё ни разу всемогущим духом не величали, но тоже ничего. Даже приятно.

— Обращаюсь к вам, сельчане! — откашлявшись, зычно произнёс следак. — Совершено дикое злодейство, сожжён дом помещицкий и загублено девять человек! Это страшное преступление! Мы вынуждены будем провести расследование и найти злоумышленников, убийц и поджигателей. И мы их найдём. Но если кто-то из вас что-то знает по данному делу и умолчит об сём, он сам становится злоумышленником и убийцей. Так что лучше прямо сейчас выйти и рассказать обо всём.

— А ежели хто будет запиратьси, я сам, своимя силами разберуся с ым! — вдруг взревел один из мужиков, огромный, как медведь, и весь поросший волосами, только около глаз у него не росла густая рыжая борода. Он злобно сверкал своими буркалами и размахивал вилами.

Толпа охнула и подалась назад. Пролетел шепоток: «Мельник!» Да уж, этот мужик был по-настоящему страшен. С таким один на один выйти — ума лишиться напрочь. Но тот факт, что избежать... общения с медведеподобным мужланом местным не удастся, понимал каждый.

Да мельник и не срывал того, что теперь всем отцам девочек-невольниц, «чудом» спасшихся, грозит беда. Потому-то с наступлением темноты я прокрался к мельнице и стал следить за Медведем — кстати, именно так его называли меж собой крестьяне. Мои догадки подтвердились: мужик, вооружившись вилами, двинулся в один из домов. Через пару минут от выволок из избы главу семейства и прямо в исподнем поволок его к мельнице. Несмотря на крики пленника, никто на подмогу ему не вышел. Запуганы были сельчане знатно.

Я кустами двинулся следом за Медведем и дядькой Архипом. Жаль, что из оружия у меня был только кнут — выкрал у пастуха. В детстве меня дед научил им пользоваться не только для того, чтобы перегонять стадо, но и в качестве защиты от двуногих. Применять особо не пришлось, но напугать пару раз удалось. Я освоил красивый «цыганский» удар, когда плеть ловко закручивается вокруг вертикально стоящей цели. Рывок кнутовищем — и куст вырывался с корнем из земли либо ломался у основания. Предполагаю, что, попадись под раздачу человеческая нога, несчастному мало не показалось бы. Ну что ж, сейчас мне предоставляется шанс доказать эту догадку.

По дороге я еле сдерживался, чтобы не выдать своё присутствие: Медведь несколько раз так приложил своими пудовыми кулачищами Архипа, что тот, с трудом поднимаясь после каждого удара, уже еле волочил ноги. Наблюдать такое и оставаться безучастным было трудно. Наконец мельник приволок мужичонку на место казни. То, что в живых Архипа оставлять он не собирался, я понял сразу: над вращающимися течением колёсами, погружёнными в воду, была оборудована небольшая деревянная площадка, которой пользовались в период холодов, чтобы очищать наросты льда.

Сейчас Медведь толкнёт Архипа, и тот свалится как раз под лопасти колёс… Шансов выжить практически нет. И ведь даже никто разбираться особо не станет — несчастный случай, сам дурак, зачем полез… Тем более с такими сыскарями ждать справедливого расследования — дело пропащее. Так что медлить нельзя ни секунды, давай, Сашок! Действуй!

Гл. 6. Долг платежом красен

Сашка

Я выскочил как чёрт из табакерки и оттолкнул Архипа в сторону. Медведь взревел и бросился на меня, выставив перед собой вилы. Увернулся, вилы воткнулись в деревянный столб. Мельник стал выдёргивать их, и эта заминка стоила ему жизни. Плеть кнута взвизгнула тоненько, обвила его ногу. Рывок — и Медведь всей тушей свалился в воду, как раз между лопастями колеса… Смотреть, во что превратился бывший мельник, я не стал — меня попросту стало выворачивать наизнанку.

Подхватив Архипа, который мало того, что был изрядно измождён побоями, так ещё и потерял всякое самообладание из-за страха перед смертью, а после ещё и моим появлением потрясён, я буквально поволок его на себе подальше от мельницы.

— Меня ты не видел — понял? И мельник к тебе не приходил. Кто бы ни спрашивал, тверди, что ничего не знаешь. Даже земелям не раскрывай правды. Выпей для верности, мол, пьян был в стельку, падал и разбил себе физиономию вдрызг. Всё запомнил? — шептал я Архипу на ухо.

Тот только глухо стонал и кивал по мере возможности.

Утром снова понаехала толпа полицейских со следаком во главе. Опять тупые допросы, сбор на площадке около пожарища всех жителей. Естественно, сейчас разбиралось дело гибели мельника.

— Мишка-Медведь и так заложить за воротник мастак был, — перед следаком выступила грузная тётка «из народа». — А тутоти сам Бог велел сына помянуть-то… От и оступился, видать. Там жа ышшо в позапрошлом годе мужик утоп так жа, помнитя? — это она уже обратилась к землякам.

Толпа загомонила, поддерживая тётку. На площадку выбрался управляющий Дементий.

— Ага, сам! Бздо [1] это ваше, враньё! Михайле, шоба опьянеть, надо литру самогону выдуть! А в доме даже посуды нет из-под спиртного. Никакой это не несчастный случай, убили его! А он мине, кстати, вчерась говорил, что к Архипу пойдёт правду из няго вытаскивать. Вот и пущай чичас этот Архип признаётся, как мельника жизни лишил!

Следак тут же потребовал к ответу Архипа. Приспешники управляющего вытолкнули на пятачок избитого мужичка. Кровь с лица он уже отмыл, но рубаху сменить не успел. Его физиономия была одним огромным синяком, а сорочка спереди торчала колом от запёкшейся крови. Архип покачивался, едва держась на ногах — видно, последовал-таки моему совету.

Глядя на хилого мужичонку, даже следак, каким бы тупым он ни был, хмыкнул презрительно и проговорил:

— Нда… Вряд ли такой заморыш смог бы сладить с тем Медведем. Тут либо ему помогали, либо мельник, действительно, сам свалился под водяное колесо. Второе будет вернее.

Такое решение вывело управляющего из себя, но открыто бунтовать и угрожать крестьянам, подобно Медведю, он не стал. Однако глаза его выдавали жестокую решимость поквитаться с земляками за смерть своего сынка. Беспощадно поквитаться. А допустить такого было нельзя.

Чья-то рука легла мне на плечо. Я оглянулся, но вокруг было пусто. Однако руку на плече я чувствовать не перестал. Галлюцинации на нервной почве? Но тогда наоборот должно быть: я что-то бы видел, но про ощущения даже не знаю... А тут же нет никого!

Провёл рукой около плеча. Точно. Наткнулся на реальное тело. Тёплое. Значит, не призрак. Опять ведьмак морок включил?

— Молодец, догадался. Кстати, с мельником ты круто поступил… Не думал, что у тебя храбрости хватит противу такого лба выступить один на один. А ты его ещё и победил. Герой! — услышал я голос Пафнутия около самого уха. — Но на управляющего не зыркай. С Дементием уж я сам разберусь, без твоего участия. Ты лучше вот в помощники к сыскарю наладься, чтобы у него на глазах быть. В народе слушок идёт, что ты к убийствам руку приложил, как бы и Дементия на тебя не свалили.

Я кивнул. Успокоенный моим согласием Пафнутий, видно, отошёл в сторону, потому что за плечо меня больше уже никто не держал.

— Нам нужны помощники из местных, кто бы согласился достать останки мельника из ручья, — заявил старший среди полицейских.

Вот уж совсем неохота мне этим заниматься… И, наплевав на тычки Пафнутия, я повернулся и пошёл к своей избёнке. Тем более в животе громко заурчало — жрать мой желудок требовать предпочитал громогласно. Хотя я не представлял, чем смогу его порадовать. Даже на первый взгляд было ясно, что в доме шаром покати.

Только я успел перешагнуть порог дома, как следом за мной вошла та самая тётка, которая пересказывала товарке слова дочери Василисы, которую мы с Пафнутием освободили из подвала.

— Ты не пугайся меня, Сашка. Я никому про тебя ничего не скажу. Просто вот… возьми, не побрезгуй, — она выложила на стол узелок, от которого явно пахло съестным. — За Ваську тебя до смерти благодарить буду, да и батю свово, Архипа, тожа.

— Благодарствуйте! — пробормотал я, приложив руку к сердцу и слегка склонив голову. Вроде бы так в старину благодарили друг друга?

— Свет на ночь не туши. Мы приглядывать будем, чтобы с тобой ничего не случилось. Должники мы твои таперича, — проговорила тётка и ушла.

В узелке была краюха хлеба из полбы, парочка печёных яиц и три картофелины, тоже запечённых в золе. Умял я съестное мгновенно. После еды меня тут же разморило, и я увалился спать. Проснулся от стука в дверь. Кто это может быть? Внутри автоматически как будто бы сжалась пружина. Я прихватил топор, что валялся около печи, и подошёл к двери.

— Кто там ещё? — спросил как можно развязнее.

— Сашенька, это я… — прошелестел голосок Дуняши.

Вынув из проушин толстую балку, вроде бы, дед такую у себя называл запиркой. Смешное местное название. Мы ему тысячу раз твердили, что это засов, но он улыбался только, повторяя «Кому засов, а кому запирка!»

Дуняша впорхнула в комнату и сразу же полезла целоваться. Меня это, надо сказать, слегка покоробило. Не люблю навязчивых девиц, а она… ну, вот прям натурально навязывается! Конечно, в том нашем мире давно уже между полами признано было равноправие, но даже там я предпочитал, чтобы инициатива исходила от мужчины.

Естественно, я отстранился и этим сильно обидел девушку. Дуня поджала губки, но не ушла, а подошла-таки к столу и поставила узелок с чугунком.

— Голодный, наверное, потому и злой, — кому сказала: себе или мне?

— Да нет, меня уже подкормили добрые соседи, — отмёл я её предположение.

— Вот как… Но, думаю, тебя же угостили не тушёной зайчатинкой?

Из чугунка заманчиво пахнуло таким ароматом, что даже голова закружилась.

— Зайчатинка — это хорошо… Только мне сейчас срочно надо к Пафнутию. Ты же проведёшь меня к нему?

Пафнутий

Я специально пришёл на собрание в Барановку. Не хотел я, чтобы Сашка свою прыть показывал, бросившись воевать с управляющим поместьем Кузьмы. С Дементием у меня были давние счёты. Очень давние…

На самом деле я родился именно в Барановке, а не в Калиновке. И поначалу был крепостным Кузьмы Иваныча. Но кады ихний ышшо малолетний Митяй заболел сильно, я тую хворь излечил, за что барин сувместно с барынькой порешили мне вольную за то дать. И я строил планы опосля получения свободы женицо на Матрёне — она-то была свободной. Но, как говорят, язык мой — враг по гроб жизни.

Сболтнул, видать, где лишку. Донесли Демешке. А тот тожа к Матрёше клинья подбивал, но безуспешно. Озлился тады Демешка и отцу всякую несуразицу наплёл про меня. Тот тады как раз у Кузьки в управлящих ходил, енто уже опосля яво смерти завместо батьки Демешка заступил. А уж каким-то макаром батька Демешки вольную мою у барина утащил да изничтожил — про то мне неведомо. Тока при удобном случае, кады Крутонрав у Кузьмы крестьян покупал (долгов Иваныч наделал, надо было чем-то по счетам платить, а то б в «холодную» загремел), он меня в тот список и внёс.

Напрасно я пытался достучаться до совести Кузьки-подлеца, тот гнать меня от порога приказал своим слугам. Да ещё и настращал, шо самого Крутонрава противу меня настроит.

— Ты вон лучше в лесу себе землянку вырой да и живи там. Глядишь, Крутонрав и не хватится тебя. А коль хватится — то не найдёт. Ты ж ведьмак, сумешь спрятать своё жилище так, шоба никто яво найтить не смог.

Так всю мою жизню враз и сломали енти подлюги. Матрёна тожа взамуж ни за кого выходить не стала, а вот Дуняшку родила. Звёздочку ясную… Доченьку…

Вот почему я и хотел самолично с Дементием счёты свести. Потому-то и Сашке запретил ввязываться в сё дело.

Но, как говорят, человек решает, а бес палки в колёса суёт. Я, конечно, в колдовском деле мастак не последний, но и ведьмак просчитаться могёт. Особливо, когда злыдень из-за угла подлости свои творит. Короче, Дементий подсуетился поранее меня. По дороге домой я попал в медвежий капкан. И тут же из кустов выскочила эта погань, управляющий! Пока я от боли корчился, он прямо-таки скакал вокруг молодым козликом и только что не писался от счастья!

Я собрал все силы и заставил себя не чувствовать боль. Получилось. Даже удалось встать и сделать несколько шагов. Дементий от неожиданности отпрыгнул и спрятался за дерево. Эх, сейчас бы молнию в это дерево, чтобы спалило его вместе с берёзой! Но силы все ушли, не получится уже…

И тут вдруг!!!

Сашка

Не знаю, что меня так потянуло к Пафнутию? Как будто бы интуиция, что ли, подсказала, что помощь моя ему сейчас просто необходима. Да и в доме оставаться наедине с Дуней мне было как-то некомфортно, уж очень она настойчиво домогалась. Нет, я, конечно, мужик, и мне ли опасаться чего-то, если девушка просит сама всем своим поведением: «Возьми меня! Возьми!!!» Но мужик-то я, увы, учёный уже. Взял однажды, не подумавши о последствиях — из-за того случая вся жизнь потом в лопнувший под «Запорожцем» мяч превратилась. А второй раз оно мне надо?

Снаружи запора в доме не подразумевалось. Только вертушок деревянный болтался на тот случай, чтобы соседи сразу видели: дом закрыт, значит, хозяин отсутствует. Но какое-то внутреннее чутьё мне подсказало: не стоит сейчас его поворачивать. Зачем всем вокруг знать, что я не дома? Гостей я не жду, воровать у меня нечего, а если найдут — не жалко, пусть богатеют.

Чуть мы зашли в лес, как Дуня усилила свои домогательства. Прямо таки подключила всю свою фантазию, всё своё актёрское мастерство: изобразила, что подвернула ногу, и стала очень натурально стонать и плакать. Пришлось взять её на руки. Девушка прижималась ко мне крепче, чем того требовали обстоятельства, томно вздыхала, закатывала глаза. Вот даже смешно, ей Богу! Мы же всё это уже проходили.

Поняв, что её методика не работает, Евдокия подтянула тяжёлую артиллерию. Как будто бы нечаянно попав мизинчиком в петельку завязки блузки, она вдруг взвизгнула и дёрнула рукой, ну, словно бы её укусил комар, а она от него отбивалась. Узелок распустился, блузка распахнулась… Нет, зрелище, конечно, не для слабонервных. Даже, так скажу, вполне так себе эстетичное зрелище.

Но я, краем глаза оценив пейзаж, хмыкнул и поставил девицу на ноги. Она от неожиданности забыла, что у неё больная нога, и даже не застонала. Нормально, да?

— Ты чего? — она стояла такая беззащитная, обиженная, непонимающая. На глазах слёзы, губёшки дрожат. — Я тебе что, совсем не нравлюсь?

— Дуняша, милая, ты красивая, добрая девушка… — начал я.

Блин, вот что я опять сделал не так-то? Дуня тут же, почувствовав слабину, бросилась ко мне на шею и впилась своими губами в мои. Чуть отлепил её, право слово! Эту бы энергию да в мирное русло.

— Не время сейчас нам с тобой миловаться. Мне к Пафнутию срочно надо.

Опять юлю. А как обозначить границы, чтобы не обидеть девушку? Где этому учат?

— Хорошо. Сейчас тебе надо к Пафнутию. А потом мы же сбежим, правда? Как раньше планировали? Ведь сбежим же?

— Слушай, Евдокия. Мы ничего не планировали. Это всё только твои фантазии. Если я сбегу сейчас, значит, меня начнут искать. И ты помнишь, какие условия ставил Кузьма. Его нет, но есть его управляющий. Вся тяжесть моего побега ляжет на сельчан. Почему они должны страдать из-за меня одного? От проблем надо не прятаться, а решать их. Так что это не тот выход, который меня устраивал бы.

— Как-то непонятно ты балакаешь, Сашенька… Как будто бы даже это не ты говоришь, а кто-то другой! Что с тобой? — Дуня испуганно стала заглядывать мне в глаза.

— Ты же знаешь, что у меня с мозгами беда случилась после того, как я из гроба вылез. Так что нечему тут удивляться. Даже если между нами что-то было до этого, я ничего не помню. Прости.

Повернулся и пошёл дальше, благо, дорога уже стала узнаваема и без провожатых. Не, ну, по-свински я, конечно, поступил… «Даже если между нами что-то было до этого, я ничего не помню», — офигенно сказал! Отмазка восьмидесятого уровня просто.

— Ну, ладно! Ты ещё поплачешь у меня! — донеслось мне во след.

Вот так вот на пустом месте я себе нажил ещё одного врага. Красота. Я, как всегда, в своём репертуаре: хотел же как лучше, а вышло — хуже некуда.

-----

Бздо [1] — ложь, враньё.

Гл. 7. Любовь такая разная

Сашка

Размышляя об этом, я не заметил, как вышел на опушку. И обалдел! Пафнутий, бледный до синевы, стоял, покачиваясь, а напротив него за деревом прятался Дементий. Ведьмак с трудом сделал шаг — его нога была в капкане, онучи промокли от крови, он беззвучно шевелил губами, потрясал кулаками, но подойти к управляющему ближе не мог, поскольку капкан был привязан кожаным плетёным ремнём к дереву.

Когда Дементий понял, что добраться до него ведьмак не сможет, развеселился и стал кричать грязные ругательства, хохотать, даже плеваться в сторону Пафнутия. Не знаю, что тут на меня нашло, но в голове как будто бы перемкнули контакты.

Поскольку я вышел из кустов сзади и чуть левее Дементия, а он, увлечённый своим восторженным монологом, не слышал моего приближения, то не воспользоваться этим было бы кощунством — ребята на фронте мне бы никогда не простили такого попустительства. Прыжок — и я точно за спиной врага, удар одновременно обеими ладонями по ушам перекрывается криком боли, из ушей по шее текут струйки крови, и Дементий сползает на землю, продолжая обнимать берёзу.

Чуть сдержал себя, чтобы не прыгнуть на его жирное брюхо обеими ногами. Да! Мне очень хотелось это сделать! Но нельзя. Могут остаться следы от ног. А так — кровь из ушей может потечь и без вмешательства третьих лиц. Мало ли что случается с мужиком в лесу? Хотя будет лучше, если тело найдут не рядом с землянкой Пафнутия.

Пока же я, оставив труп валяться под берёзой, подошёл к Пафнутию. Тот совсем обессилел, я помог ему сесть на траву. Разглядел капкан. Слева и справа скобяные пружины. Вспомнил, как дед учил меня: «Сволочей ещё никто не отменял. Ну и что, что медведей в лесу нет? Мишек нет, а капканы медвежьи есть, такая вот репкина сказка. И если вдруг вляпаешься в это дерьмо, сразу же действуй, пока сознанка не отключилась. Наступаешь одной ногой на одну пружину, одновременно руками давишь на другую. Ничего сложного. Понял?»

Так что наука дедова мне сейчас очень даже пригодилась. Капкан открыл, ногу Пафнутия освободил. Затем взвалил ведьмака себе на плечи и поволок в землянку, благо было совсем недалеко. Уложив раненого на лавку, стал разматывать онучи. Картина была страшная… Кость перебита, осколки торчат наружу. Крови потеряно немеряно. Но старикан молодец, держится. Шепчет мне что-то.

Прислушался. Ага. Говорит мне, что надо делать. Отвар приготовить… Но это потом, сейчас зельем облить рану. Бутылёк на полке стоит с бумажной затычкой. Нашёл. Пахнет самогоном, но тёмно-коричневого цвета. Настойка для дезинфекции. Залил. Старик взял бутылёк у меня из рук и сделал большой глоток, закашлялся.

Затем лубок из коры наложить. Кость сперва вправить, чтобы не торчала наружу. Это больно, очень больно… Знаю. Выдержит ли старик? Но Пафнутий молчит. Видно, настойка обезболила. Оторвал низ своей рубахи и примотал кору, чтобы кость не телепалась.

Закончил, глянул на Пафнутия. Тот откинулся на тюфяк под головой, закрыл глаза. Капли пота стекали по лбу. Ладно. Я всё равно больше ничем помочь не смогу. Надо Матрёну звать, может, ей какие способы известны, лекарственные травы-то у неё в большом ассортименте.

— Старик, ты как? Потерпишь, пока я до Матрёны сбегаю?

— Беги. Дотерплю. Да ту тушу жирную отволоки куды-нить. Волки растащат, глядишь. А мне тут нечего смердить… падаль всякая… — и отключился.

Маша

Как же это ужасно: пребывать в неизвестности и бездействовать, когда всё в тебе клокочет от желания наконец-то привести в исполнение свою мечту! Кто чувствовал подобное — поймёт меня.

Раньше я считала, что душам умерших известно всё, что на земле творится, даже мысли и желания их, что могут они путешествовать везде, где только им вздумается. И это оказалось почти правдой, но не полной. Те, кому посчастливилось попасть в Навь, получали эту возможность. Некоторые же, подобно Аркону, и вовсе соглашались служить Высшим силам, возвращались на землю в качестве ангелов, бесов, домовых, леших. Они получали способность воздействовать на людей, пусть не на всех, а только на тех, кого опекать им назначат сверху. Иногда даже у них получалось принимать человеческое обличие.

А мне же выпала жестокая участь: сидеть около своих останков и общаться исключительно с Арконом и ему подобными. Да ещё эти некроманты донимают своими требованиями исполнять их дурацкие требования, зачастую ужасные.

Да, не пускают меня в Навь... И причин тут несколько. Во-первых, те самые мои останки, что по сей день не погребены: не сожжены, не закопаны, не утоплены. Мало того - к ним ещё постоянно прикасаются, через них пытаются обращаться к потусторонним силам... А я не хочу помогать в жутких делах людям! Не хочу становиться пособницей этим злыдням, связавшим свою душу с Нижним миром.

— Машенька! Заждалась меня уже? Прости, задержался. Тут столько всего произошло, в двух словах и не рассказать, — Аркон вложил мне в руку камушек, я сжала его, и мне открылась интересная картина.

Двое мужчин — молодый и почти старик — крадутся к дому барина, Кузьмы Иваныча. Хотя, Аркон же мне рассказывал, что Иваныча этого эти двое отправили в дом призрения. Значит, идут онт в дом Митяя... Он теперь в доме хозяин. А зачем бы мужикам ночью идти к Митяю? Какие у них могут быть с ним дела? Я слегка разжала ладошку, и воспоминания накрыли меня.

Мне лет четырнадцать. Худая, с жиденькими косицами, в сарафане, который едва прикрывает колени и сильно давит подмышками, с исцарапанными ногами и цыпками на руках. Мои сверстницы уже выходят замуж либо гордо носят звание невест. А я даже не мечтаю о том. Кто же посватается к такой замухрышке-то?

И вот однажды в лесу, собирая дикую малину, я повстречала этого Митяя. Не одного, а в компании дружков его закадычных. Испугавшись, присела под куст и даже зажмурилась — встреча с ними не сулила ничего хорошего. Надеялась, что схоронюсь... Но парни меня заметили-таки. Один, сын мельника Ванька, выволок меня на поляну, грубо схватив за косу:

— Попалась, трепушка подзаборная! Полюбовничка своего, поди, тут поджидаешь? Ну, так мы нынча за него бум! Сымай одёжу, побыстрее, да не вздумай кочевряжиться, а не то схлопочешь так, что до дома не дойдёшь. Ты, конеш, ни рылом, ни фигурой не вышла, коза драная и то краше будет. Токмо нам уж дюже хотся позабавиться. Мы те рыло-то сарахфаном завернём, шоб не блевануть, ха-ха-ха! - и дёрнул меня за грудки.

Старая ткань не выдержала — сарафан треснул, разорвавшись до самого пупа. Ванька дёрнул его ещё раз — теперь не выдержали лямки, и я осталась в одной рубахе. Сарафан упал в траву у моих ног. Парни громко и радостно заржали. Тут же, подпрыгивая и кривляясь, подскочил Петька, сынок Дементия, и разорвал рубаху на мне. Я в ужасе попыталась прикрыть руками оголившуюся грудь.

— Убрать руки, сучка! — взревел Ванька и замахнулся кулаком. — Сказано же — не сметь кочевряжиться! Убью не то зараз!

Я зажмурилась от страха и опустила руки вдоль тела, дрожа и обливаясь слезами. Стоять перед парнями голой было стыдно до жути. Да и от осознания того, что сейчас со мной сделают эти подонки, душа и вовсе ушла в пятки.

— Хила она однакось... — хмыкнул Митяй, по-хозяйски обходя меня вокруг и тыча пальцем то мне в грудь, то в живот, то в спину. — Никакого желания связываться с ней нет. Одни мослы, как у старой козы. Если только так вот...

Он схватил меня на волосы, намотал косу себе на руку и с силой опустил меня на колени. Затем, противно хихикая, стал второй рукой возиться со своими портками... И вот тут-то из кустов выскочил Васька с топором — оказалось, его мать сегодня послала в лес нарубить валежник для растопки. Дело это было, конечно, противозаконное — лес принадлежал барину, и если что он и разрешал крестьянам, то только собирать ягоды да грибы, а уж никак не запасать дрова. Но народ потихоньку всё одно ходил туда, днём вырубал сушняк, складывая в кучку, чтобы ночью незаметно перенести домой.

— Порешу всех! — заорал Васька.

И по его лицу было понятно, что именно так он сейчас и сделает. Васька был намного старше Митяя и его дружков, ему уже тогда было где-то двадцать три года, барчук же был моим ровесником. Да и силушки в братушке было поболе — работа крестьянская закалила парня, так же как и необходимость участвовать в деревенских драках и местных развлечениях типа «стенка на стенку». В общем, сплюнул Митяй на землю, сделал знак своим подпевалам, и они, насвистывая что-то, вразвалочку ушли с поляны.

Я подобрала остатки сарафана с земли, пытаясь кое-как прикрыться. Васька отвернулся, чтобы меня не смущать. Но тут меня вдруг прорвало: я ревела, и слёзы текли по лицу ручьями.

— Успокойся, Машенька! Всё уже позади. А эти подонки ещё умоются у меня своими соплями...

— Вась, а может, ну их? Не стоит связываться с ними, — я уже забыла про себя и переключилась на брата. — Ты же знаешь, что с ними связываться — себе дороже выйдет.

Мне стало страшно за Василия. Он усмехнулся недобро, но всё-таки перестал ругаться:

— Ладно, будь по-твоему. Пущай живут. Только в деревню тебе в таком виде никак нельзя. Мало мать выдерет за испорченную одёжу, так ещё и наплетут незнамо чаво, такого набрешут, чаво и не было. Пойдём лучче к бабке Савишне, её дом на окраине, никто и не увидит нас. А она добрая, она поможет!

Вот тогда-то, выдав мне что-то из своей одёжонки и налив нам с Васькой по кружке чая с какими-то травками, Савишна и открыла мне тайну моего рождения. Описать, как мы были потрясены, я вряд ли смогу. Причём если я большей частью плакала, то Васька как будто бы даже обрадовался известию, что мы вовсе по крови друг другу не родные.

Мы ещё не допили чай, помню, как в окно акушерки кто-то торопливо постучал. Мужской басок позвал:

— Савишна, Нюрка родить собралась, до тебя вот послала. Собирайся, родимая, а то как бы баба моя Богу душу не отдала — уж больно громко она ворит, сил нетути слухать!

Повитуха быстренько собралась — узелок со всем необходимым у неё уже был наготове, — и выскользнула за дверь, наказывая нам знаками сидеть тихо и не выдавать своего присутствия. Она даже керосинку затушила. И поначалу мы с Василием так и делали: сидели молча в темноте, лишь шепотком перебрасывались одним-двумя словечками. А потом...

Я даже и не поняла, как всё это меж нами приключилось. Сначала Васька просто подсел ко мне поближе, потом приобнял... А я, вроде бы от страха, положила ему на грудь свою головёнку. Дальше — больше. И вот — была девкой, а стала... не знамо кто. Потому как венчаться нам всё одно нельзя — как батюшке объяснить, что мы брат и сестра? Савишну под удар ставить совсем не хотелось. Значит, никогда не быть мне женой Василия.

Лишь забрезжил рассвет, Васька засобирался домой. Придумал, что матери скажет, будто в лесу меня повстречал, а потом и потерял. Хотел отыскать, да всё зря. Заплутала, видать, сестрица. Мать только радоваться будет — лишнего рта ей не кормить.

А к тому времени, как Савишна вернулась, я уж крепко спала на лавке, зарёванная и уставшая. Тётка будить меня не стала, лишь занавеску около меня задёрнула, чтобы чужие любопытные глаза случайно не увидели. А к обеду я от неё узнала весть страшную — повитуха успела сбегать к роженице, проведать, что и как.

Сынок Дементия, опасаясь мести моего Василия, наврал отцу на него с три короба, а то — барину. Покумекав так и сяк, порешили они моего суженого в солдаты забрить, что тут же и сделали. Даже попрощаться я с любовью своей не успела...

— Ты дальше смотри, дальше... Там про Дементия тоже кое-что есть, — выдернул меня из воспоминаний Аркон.

Я снова сжала камешек. Ага, вот и тот, кто мою судьбу покалечил. Валяется мешком бездыханным. Так тебе и надо, падаль вонючая!

— Ты постарался? — улыбнулась я.

— Только касаемо парней. Чуток идей подбросил Сашке, ему многого и нать — горяч парень да справедлив, оттого и беды все в его жизни случаются.

— Да и ты, помнится, таким же был, — усмехнулась я.

— Это так, был... Потому и жалею его. И помогаю, сколько в моих силах.

— А Демешку он по своей воле прикончил? — удивилась я.

— Не поверишь, но да. Пафнутий и вовсе сам хотел с ним разобраться, да не вышло. Мне ж только и надо было парня подослать, чтобы помочь колдуну самому не окочуриться. Даже в мыслях такого не было, чтобы его против Медведя да управляющего настраивать!

— Да уж... С таким помощником мы много дел наворотить сумеем...

Гл. 8. Благими намерениями устлана дорога в ад

Дуняша

Я просто ума не приложу, откуда взялся в лесу медвежий капкан, в который угодил отец. Давно уже медведи здесь не появлялись. Охотники если и ставили капканы, то на волков. А тут — медвежий…

Понятно, что мать просто переселилась в землянку к Пафнутию. Выхаживает его своими отварами и заговорами. И это было бы как раз мне на руку, но ведь и Сашенька там же крутится! Нормальный парень выбрал бы минутку, чтобы побыть с девушкой в отсутствие матери, но нет. Этот как будто бы стену меж нами возвёл. А самое обидное — он даже не прикоснулся к зайчатине, которую я ему приготовила… А ведь я туда влила специальный отвар, приворожку. Я так надеялась, что это поможет ему понять, кто та девушка, с которой ему суждено быть счастливым.

Я, конечно, не опустила руки. Сама его заманила, попросив наколоть дров. И он пришёл — а как отказать дочери ведьмака, который по его вине чуть не умер? А я вот почти уверена, что капкан — дело рук Александра… Наверное, Пафнутий запретил Сашеньке любить меня, не иначе. Вот мой дроля и попытался избавиться от помехи, но неудачно. И теперь мечется, стараясь исправить оплошность и отвести от себя подозрения.

Только, видно, сильно Пафнутий запугал Сашеньку: тот, явившись мне помочь в отсутствие матери, даже в дом не вошёл. Так только, помахал топором во дворе и ушёл, даже не попрощавшись. Ну, я такого Пафнутию не спущу! Будет он ещё сам страдать, как я сейчас… Уж найду способ ему отомстить, хоть будь он трижды мой отец.

А тут ещё следак городской… Взялся ко мне клинья подбивать. Проходу не даёт, прилипала настырный! Как будто бы я его приворожила. Стоп! Приворожила??? А ведь это очень даже может быть… Сашенька моё приворотное жаркое в доме на столе оставил, а дверь-то не запер! Вечером я заглядывала к нему — чугунок был пуст. Кто-то же слопал всё моё варево! И это очень мог быть следак. Он же обходил все дома, собирая эти… как их… по-ка-зания! Вот ведь петрушка какая получилась… И что мне теперь с этим делать?

Дементий

Не было бы счастья, да несчастье привалило. Матрёша всемя днями около меня крутится, печётся обо мне. И это так отрадно! От одних только касаний её рук боль стихает разом. Хотя и ведьма она, знамо дело, сильная — кость срастается так быстро, что я сам удивляюсь, точно, шо без участия сердешного тутоти не обошлось. Любит меня, красавица, любит. Иначе бы не так всё было.

Демешку нашли через три дня. В овражке. Волки да лисы яво знатно покоцали, едва узнать смогли. Да и то боле по одёже. Следак даже разбираться не стал: написал у себя в бумагах, шо управляющий оступилси, свалилси в овраг, выбраться не смог и скончалси от жажды. А уж зверьё лесное либо помогло ему на тот свет отправитси, либо опосля покуражилось — то уж и не столь важно.

Дуняша заглядыват ко мне редко, чаво-то злится. А вчарась и вовсе, оставшись со мною один на один, прошипела странное:

— Ну, спасибочки тебе, батюшка! Удружил. За Сашеньку мово я тебе тем же отплачу. Будешь ты так жа слезьми умыватьси, как и я ныне!

Ничаво я тут не понял. Чем сумел дочу родную обидеть? Неужли Сашка чем ей не потрафил, а она на меня думат? От ить дурёха! Да ведь и не докажешь ничаво. Надо бы с Матрёхой об сим побалакать.

Сашка

Новость о том, что вдова Кузьмы Иваныча продала поместье Крутонраву, взбудоражила село. Бабы выли, как по утопленнику, мужики ходили смурные, но с такими выражениями на лицах, как будто бы они и сами еле сдерживались, чтобы не взвыть.

Поскольку сам Крутонрав пока ещё в Барановке не показывался, а только лишь прислал своего управляющего, я решил: надо срочно реализовывать нашу с Пафнутием задумку с картами. Отыграть поместье было бы занятно…

Хотя я, конечно, слегка мандражировал по поводу того, что разобраться, где мухлёж, а где чистое везение, вряд ли без ведьмака сумею. Риск со стопроцентным проигрышем. Но тащить с собой хромого денщика — затея точно не айс.

Раздумывая так, я бросил взгляд на Матрёну. А что? Она вполне могла бы сойти за мою матушку. Ведь путешествуют же молодые люди вместе с мамашами? Правда, проблема с нарядами… Дамы вряд ли пускаются в путь без целого сундука модных прикидов и украшений. И где их взять?

— Матрёша, а что там в селе сказывают? — обратился Пафнутий к ведьме, ласково поймав её руку и удерживая с своей громадной лапище. — Об чём народ судачит?

Ведьма смутилась, отвела взгляд и начала сумбурно пересказывать местные сплетни. Что теперь в Барановке новый барин будет, что Прошка хотел украсть у Поликарпа гуся, но был пойман и знатно побит сыновьями Поликарпа за то. А ещё у Лукерьи кошка принесла пятерых котят, причём окотилась прямо в лапоть её свёкра! Последнее сообщение было высказано явно с целью рассмешить больного. Он, и правда, слегка улыбнулся от этой новости.

Котята в лапте… А были бы сапоги — были бы котята в сапогах. Ага. Вот тебе и подсказка! Не раз ведь мне дед в детстве читал «Кота в сапогах». А как ловко этот хитрый пройдоха сумел выдать бедного хозяина за богатого маркиза? То-то и оно! Разбойников же никто не отменял.

— Тётка Матрёна, а что, часто ли сейчас на дорогах кареты грабят? — спросил как бы между прочим.

— Бывает, что и грабят. Вот намедни как раз графа одного споймали, одёжу всю отобрали, скарб весь, а самого в исподнем отпустили. Грабют, милой, грабют. Хорошо ышшо, шо не убивают, — ответила женщина.

— Ты шо удумал? — Пафнутий тут же понял мою идею. — Таки хошь в карты с Крутонравом сыграть? Я тож про то думаю. Тока я тут чичас тебе не помощник… А один ты не справишься, — стал размышлять вслух Пафнутий.

— А Матрёна на что? Тоже ведьма. Вполне сможет тебя заменить, — подмигнул я старику.

— А про разбойников ты затем и спросил, шо хошь разыграть историю, будтоть ограбили карету графа, а в ей было двое: ты и Матрёна? — я кивнул. — Так-то выходит занятно. Тока одёжу каку-нито барску всё одно Матрёне надоть раздобыть. Порвать её, испачкать — это понятно. Но материя всё ж должна быть дорогой. Хде возьмёшь?

— Наведаюсь ночью в барский дом. Пошарю там. Что-то же должно быть либо от барыни, либо так, для барских развлечений. Наверняка он своих… пленниц обряжал во что-то более пристойное, чем их драные платья.

На том и порешили.

Как только стемнело, я отправился воровать. Да уж, если б мне кто раньше сказал, чем я буду заниматься, морду бы разбил в кровь. А жизнь вот заставила. Одно оправдание — не ради себя на кражу иду, а целое село хочу от изверга спасти. Вот тебе и поговорка в деле: «Благими намерениями устлана дорога в ад».

Матрёна в тот вечер отправилась навестить дочь — Дуняша обещала баню растопить, Матрёна ещё и помыться хотела.

Перед моим выходом, когда мы с Пафнутием остались вдвоём, он велел мне достать из сундука… бесовский наряд.

— Что-о-о? Какой бесовский наряд? — я вытаращился на старика.

Тот только хмыкнул.

— А откуда, ты думашь, всяки слухи по селу ходют про нечистого, что над злыднями справедливые наказания вершит?

Даааа… Чем дальше в лес, тем барану труднее выжить. Кстати, не зря я про барана тут вспомнил: в сундуке как раз лежал тулуп из него, кудрявого да чёрного, а на голову прилагалась выпотрошенная башка с рогами, обмазанная внутри глиной так, чтобы держала форму. Если бы я встретил кого в таком наряде, обделался бы как нечего делать. Прикид достойный…

— Вдруг кого встренешь по пути? А так тебя никто не узнат. Такого дёру со страху зададут, лишь издаля заприметив, что пятки токмо сверканут, — захохотал Пафнутий, когда я примерил наряд. — И вот ышшо…

Он достал из-под тюфяка, что служил подушкой, револьвер и протянул его мне.

— Ух ты… Револьвер Гольтякова! — я даже задохнулся от восторга — подержать такое оружие в руках мне даже и не мечталось.

— Ты чаво енто такое болташь? — нахмурился Пафнутий. — Не было никакого Гольтякова. Графа Веретенникова сё оружие. Он яво вместя с бумагами за пазухой держал. Токмо при бабах я поостерёгси про няво сказывать — болтливы сии создания, сам, поди-тко, знашь. Но никакого Гольтякова тут не было!

— Да это я так, дядька Пафнутий. Просто револьверы эти в 1866 году предложил начать выпускать Николай Гольтяков, тогда старший надзиратель замочного цеха Тульского оружейного завода, — не удержался я и вывалил информацию.

— Странен ты, Сашка… И откуль тока такие вещи тебе известны? — ведьмак сделался задумчивым.

Я проверил наличие пуль внутри револьвера. Их оказалось четыре из пяти. Неплохо. Пафнутий с удивлением следил за моими действиями. Ну да, для него же я — обычный деревенский парень, ни разу в жизни даже не видевший такого оружия. Откуда ж ему знать, что одно из моих увлечений в той, прошлой жизни — старинные револьверы и пистолеты, что я даже в Тулу спецом ездил, чтобы посмотреть на них вблизи, что и в кружке с детства занимался, и по стрельбе у меня значок имеется.

— Даже спрашивать не стану, умешь ли ты стрелять… Хотя откуль бы тебе такому научиться? Ну, то твоя тайна, всё одно не расскажешь, — сделал вывод старик.

— Расскажу, дядя Пафнутий. Но не сейчас, хорошо? — я положил свою руку ему на плечо.

— Ладно-ть, иди, сынок. Была б моя воля — не пустил бы, но ведь ты всё одон не послухаешь…

— Не послухаю… — я усмехнулся. — А вот обуться бы не мешало.

Однако я отказался от Пафнутьевых лаптей. Не знаю, как этот сын кузнеца обходился без обуви зимой, но ничего, что можно было бы обуть, в доме не обнаружилось.

— Туфли надену, что мы у барина позаимствовали. Неудобно, конечно, — приврал я для того, чтобы уж совсем не смущать ведьмака, — но надо же привыкать.

До барского дома я добрался без помех. Проник внутрь, поднялся на второй этаж. Вроде бы там были покои супруги барина. А вот и шкаф…

— Стоять, паскуда! Вот ты и попался! — заорал кто-то сзади.

Я инстинктивно обернулся и выхватил из-за пояса револьвер. Но выстрелить не успел: тот, кто меня выследил, так перепугался, увидев рогатую и волосатую башку вместо человеческого лица, что громко выпустил газы и сполз по стене, около которой стоял, прямо у лужу под собой. Слабенький, однако, у вояки мочевой пузырь оказался.

Однако в тот момент, когда я, прихватив из шкафа первое попавшееся платье, перешагивал через развалившееся на полу тело, оно вдруг очнулось и сцапало мою ногу.

— Ах ты ж… — рявкнул я и со всей силой каблуком впечатал ему в лицо.

Гл. 9. Ангелобес

Сашка

Обойдя село задами, огородами, я вернулся в землянку Пафнутия. Голявиха ещё не вернулась, чему я удивился — так надолго она ведьмака в период его болезни не оставляла. Время шло, а Матрёна так и не появлялась. Мы с Пафнутием начали волноваться. В конце концов я решил сам наведаться в её дом и разузнать, что же случилось.

Естественно, прикид я сменил — шастать по селу в образе рогатой нечисти прикольно, но может быть небезопасно. Сначала хотел надеть свою рубаху с портками, а потом вдруг подумал: от дома ведьмы можно ведь сразу и отправиться в соседнее поместье к Крутонраву. А чего время зря тянуть? Так что облачился я в ворованный наряд местной знати. Порадовало то, что размер оказался подходящим. Затем я упаковал женское платье в узелок, туда же спрятал револьвер. На всякий случай.

Около дома Голявихи было разумно включить режим повышенной осторожности. Уже на подходе к избе ведьмы передвигаться я стал короткими перебежками, прячась за деревьями и кустами. И вдруг… стопэ! В ночной тишине мне стали слышны приглушённые голоса. Говорили двое — мужчина и женщина.

— Ну, и зачем ты меня обманула? Хотела избавиться? — басил мужской голос.

— С чего бы это? — кокетливо спорил с ним второй.

— А с того! Вместо кузнецова сына в покоях барыни на меня набросился… самый настоящий чёрт! С рогами и копытами. И даже с револьвером! Правда, стрелять он не стал, а вот копытом мне в лоб заехал отменно. Вон даже бровь рассёк. Посмотри, какой синячина теперь под глазом…

Шорох. Видимо, Дуняша рассматривает фингал, разворачивая лицо собеседника к свету. Следом слышится чмок. Целует.

— Бедненький мой… Пострадал за любовь! Больно тебе? — снова чмок. — Ну, не мучься так. Сейчас мать тебе мазь даст — мигом всё пройдёт. А синяки и шрамы мужчин украшают. Ты этого не знал? Да и потом… Может быть, тебе показалось, что там был этот… бес? Темно же было…

Странно… Следак, я узнал его по голосу, заранее знал, что я приду сегодня ночью в барский дом и именно за женской одеждой. Выходит… А хреново выходит! Выходит, что Дуня играет против меня. И это она подстроила мне западню, хотела, чтобы эти ироды меня поймали. Только вот как-то непонятно: если она меня любит, то зачем всё это? Или я опять не догоняю…

— Ладно, допустим, мне примерещилось, — снова забасил мужчина. — Но и дозорные во дворе все как один утверждают, что видели огромного мохнатого чёрта, скачущего через огороды в лес! Я специально их опрашивал по одиночке — все описывают одно и то же. И их показания не противоречат тому, что видел я.

— Пущай так… Но ты не тушуйси! Не удалось ентой ночью споймать разбойника, удастся чичас. Он обязательно явитси сюды. Вот-вот явитси… Ты пока посторожи тута яво, а я с матушкой поболтаю. И мази для тебя как раз спрошу, — шелест платья и хлопок дверью.

Так, похоже, мой выход. И действовать надо быстро. Развязал узелок, достал тонкий прозрачный шарф. Проверил его на прочность — покатит. Бросив свёрток с одеждой в кусты, подкрался к нервно прохаживающемуся туда-сюда следаку сзади. Рывком набросил шарф ему на шею, стянул так, что мужик поплыл… Минута — и я аккуратно уложил тело на землю, оттащив его подальше от дома. Затем убрал шарфик в карман, а сам предусмотрительно спрятался в кустах.

Придушил я чувака не так, чтобы навсегда. Чуток самый. Но часа два следак поваляется, мультики посмотрит, а потом очухается. Правда, говорят, мозги после такого хуже соображают. Но здесь, думаю, потеря небольшая — тут и так мозгами не очень-то активно пользовались.

— Гаврюша! — голос Дуняши насторожил меня. — Ты где?

— Что, не дождалси? — это уже голос Матрёны. — И зачем только ты всё это затеяла, дочка…

— Как это — зачем? Если Сашку загребут, а я тут — раз! И освобожу его. Уговорю Пафнутия на всех морок навести и уведу прям с-под стражи. Куды тады он денетси от меня? Как миленький согласится бежать! А там, подальше от ентой деревни, заживём мы с ым щастливо… — Дуня даже причмокнула от удовольствия, представляя эту нашу будущую «щастливую» жизнь.

— Ну, пошли в дом уже. Не придёт, знать, сённи Сашка твой. Мож, устал да спать увалилси. А мож, Пафнутьюшке хужее стало, коло няго, болезного, крутитси…

— Мать, ты о ком-нить, окромя свово Пафнутьюшки, думать могёшь? — Дуня насмешливо хмыкнула и зашагала в сторону дома. — И да, помнишь ведь, чаво я тебе наказывала? Коль таки пойдёшь с ым к Крутонраву, сделай так, шобы он проигралси в доску. Здесь не выгорело его полиции спымать, пущай там яво за мухлёж возьмут.

— А ежели полиция опоздат, а парня гости Крутонрава али он сам просто покалечат? — в голосе Матрёны чувствовалось волнение, даже жалость.

— Покалечат — ты вылечишь. Делов-то! А ежели не со мной, то и пущай тады хучь помрёт, не жалко.

Вот тебе и любовь до гроба — дураки оба… Один следак плюс один сын кузнеца. Но это уже к делу не относится. А вот то, что я услышал, очень даже даже важные сведения. Ясно теперь, что ждать помощи от Матрёны бесполезно. Так что и незачем мне её с собой брать — только лишние проблемы. Пойду один, и будь что будет.

Всё-таки я решил перед началом операции «Карточная игра» забежать к Пафнутию и поставить его в известность: к Крутонраву я отправляюсь один. Но узелок с одеждой я всё-таки решил забрать с собой. Во-первых, там был спрятан револьвер, а во-вторых, не оставлять же его здесь, чтобы он выдал меня с головой. Выброшу куда-нибудь подальше от деревни.

Пока шёл — чего только не передумал. Раз двадцать вспомнил того гадкого докторишку, который так вовремя подвернулся со своим дурацким предложением помощи и ещё более дурацкой реализацией моего желания. Злоба на него просто переполняла меня! Я остановился около высокой сосны и со всей дури вмазал в неё кулаком. И тут…

Сзади меня кто-то мягко тронул за плечо и осторожно покашлял.

— Позвольте отвлечь вас, Александр, от размышлений… — я обернулся и вперился взглядом в толстенького мужчинку.

Тот самый докторишка? Но сейчас на нём был не халат, а вполне себе приличный сюртук, брюки в «рубцик» и шляпа.

— Ндас. Это я. Здрасте, — он нелепо шаркнул ножкой и приподнял шляпу…

Тьфу, показалось, наверное. Или нет? Но под шляпой в пышной шевелюре как будто бы сверкнули костяной желтизной маленькие рожки…

— Вы тут вполне обоснованно ругаете меня. Да, я виноват, слегонца напутал. Вернее, даже не напутал — просто не было тогда возможности оставить вас в том мире, где вы проживали, просто открутив время назад. Мы ведь тоже… существа подвластные. И у нас начальство имеется. Я передал наверх ваше желание — мне поставили резолюцию. Всё! Самовольничать я не могу. У нас строгие законы, понимаете ли…

— Так… Тихо. Ты кто?

— Ну, зачем вы так-то, Александр… Я — ваш хранитель, как бы полуангел-полубес. Так бывает. Понимаете, нехватка рабочей силы. Вот и приходится подрабатывать бесам на должностях ангелов.

Здорово. Кому-то ангелы-хранители помогают, а кому-то, как вот мне, бесы-хранители. Спасибо огромное! Рука сама потянулась за револьвером, чтобы шлёпнуть это странное исчадие.

— Позвольте, позвольте! Если вы меня сейчас «шлёпнете», вам вовсе не на кого будет опереться. А ведь сейчас вам так нужна поддержка! Пафнутий не может помогать по состоянию здоровья, Голявихе доверять нельзя…

— Ага, а тебе, значит, доверять как раз-то и можно? Ты же ведь — честен и порядочен, — я даже сплюнул в сторону, хотя очень хотелось метким попаданием…

— А куда вам деваться? Как говорится, на безрыбье и улитка еда. Вы даже не поверите, но я и сам страдаю ежечасно из-за того, что так жестоко подставил вас… Будьте так милосердны, позвольте мне если хотя бы не исправить, то просто помочь выкарабкаться из создавшейся щекотливой ситуации! А если совсем честно, то вам вовсе даже не стоит так мучить себя тем, что вам достался не чисто ангел, а я. Ангелы — они такие скучные, правильные. С ними очень сложно найти компромисс. Постоянно трендят: то грешно, а это может обернуться неприятностями кому-то. Причём им вовсе неважно, что этот кто-то только что пытался вас самого прикончить. Их девиз:«Ударили по левой щеке — подставь правую!» Вам такое точно не понравилось бы. Ангелобесы в этих случаях более лояльны к выбору своего подопечного, они помогают даже в таких ситуациях, когда… — толстячок многозначительно хмыкнул.

Значит, мне повезло. И без помощника тоже никак. А этот, с подвижными моральными рамками, вполне ведь может сойти? Я подумал несколько минут… Ну, так что? Была ни была! Не я первый придумал идею эту, другие были первопроходцами, из истории знаю.

— На, наряжайся, господин ангелобес… Будешь изображать мою мамашу. На нас, как будто бы…

— Знаю-знаю! На нашу карету напали разбойники, всё отобрали, а нас отпустили. Добрые такие разбойники. А у Крутонрава я должен буду подглядывать в карты игроков и помогать вам выигрывать, — радостно затараторил толстопузик, напяливая на себя женское платье.

Гл. 10. Макао

Сашка

В поместье Крутонрава мы добрались поздним вечером. Из ангелобеса при помощи ножа, которым я разрезал в нескольких местах платье барыни, грязи, коей измарал изрядно и лицо его, и дорогую ткань наряда, мне удалось состряпать имидж вполне достойной возрастной женщины. На его голову я намотал длинный шарф в виде чалмы, чтобы спрятать волосы: соорудить из них причёску, соответствующую моде тех лет, всё одно не удалось бы. Свою одежду я рвать не стал, а только чуточку испачкал рукав блузы.

Наша легенда сработала отменно, Пётр Васильевич вполне так проникся, в бешенстве поизрыгал проклятия в адрес разбойников, даже схватил саблю, что висела на стене, и немного ею помахал. Но довольно быстро успокоился, когда узнал, что мадам Анастасия Петровна, как бы моя матушка, богатая вдова. После получения этой информации Крутонрав забыл о ненависти к разбойникам и всю свою энергию стал направлять в русло охмурения вельможной дамы.

Нам выделили апартаменты из двух смежных комнат, где мы смогли помыться и привести себя в порядок. Причём «Анастасии Петровне» была передана в услужение девка. Она и принесла ангелобесу новое платье, видимо, одно из тех, кои когда-то носила мать Крутонрава — он сам был холост и бездетен. Чтобы переодеться без помех и лишних глаз, девку лже-Анастасия предусмотрительно отослала поискать белила, румяна и помаду, поскольку «негоже даме появляться в обществе мужчин а-ля-натурель».

Глядя на то, как ангелобес изображает из себя великосветскую львицу, я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Хотя надо отдать ему должное: актёром он был от Бога! Или от Сатаны? Да не суть! Графиня Веретенникова получилась из него отменная!

Через полчаса, намазав шёки белилами, сделанными по какому-то крестьянскому рецепту из сметаны с мукой, а губы подкрасив свекольным соком, ангелобес сообщил о своей готовности. Я тоже уже успел к этому времени принять вполне благопристойный вид, благо, грязь с рубахи смылась легко, и рукав, отжатый через полотенце (наука, полученная ещё в армии) стал почти сухим.

В общем, когда граф Веретенников со своей матерью спустились в гостиную, там уже игра в «макао» была в самом разгаре. Мы присели в кресла, внимательно наблюдая за игроками и пытаясь понять правила. Уже через пять минут я сделал для себя примерные выводы. Это что-то очень похожее на игру в «двадцать одно», только тут туз приносит игроку не одиннадцать, а всего одно очко, зато любая картинка сразу дарит десять. Поэтому и верхняя планка, после которой идёт перебор, устанавливается на двадцати очках.

Наверняка в других картёжных клубах правила были иными — специально разработанных инструкций ещё же нет, я думаю. И каждая компания вправе изобретать собственные игровые законы. Так что я, всё детство активно играя с мальчишками в «очко», быстро проникся и стал демонстрировать свой интерес к игре бойкими и ироничными репликами.

— А как насчёт того, чтобы занять место рядом с нами? — обратился ко мне хозяин.

— Я бы с превеликим удовольствием, но… увы! Мне нечем делать ставку! — грустно пожал плечами граф Веретенников, для наглядности вывернув карманы штанов.

— В чём проблема? Я дам хорошему человеку взаймы, — тут же с хитрой улыбочкой ответил Крутонрав.

Выложив передо мной пачку ассигнаций, Пётр Васильевич огласил:

— Здесь сто тысяч рублей. Так что, вступаете в игру?

Слегка помешкавшись, стараясь изобразить на лице внутреннюю борьбу, я махнул рукой, мол, была ни была, и отодвинул стул, чтобы сесть за стол. Мадам Веретенникова, сидя в кресле с бокалом вина, очень натурально возмутилась:

— Николя! Ты снова? Ты же клялся мне, что больше никогда не будешь играть! Забыл, что случилось в Париже? Я думала, такой дикий проигрыш научил тебя уму-разуму!

— Маман, сто тысяч — это же не миллион, — парировал я.

При этих словах в маленьких глазках Крутонрава блеснули искры желания лёгкой наживы. Он, прикрыв веки, постарался спрятать их, весело вступив в разговор:

— Мы не будем делать крупные ставки, правда ведь, Николя? Так, по маленькой, ради того только, чтобы скоротать вечер.

— Ну, если только по маленькой, — согласилась «маман».

«На берегу» мы с ангелобесом договорились, что до того момента, как я скажу кодовое слово «Ну-с… поехали!» он не будет вмешиваться в игру. А вот потом… Тут я уже должен буду выиграть. Обязательно. Любыми путями. Поэтому поначалу всё шло с переменным успехом: я и выигрывал, и проигрывал, оставаясь практически «при своих».

— Пётр Васильевич, а давайте сыграем с вами вдвоём. Не на деньги, а на «интерес», — предложил в конце концов я Крутонраву.

— Я согласен, — хозяин дома, уверовав в то, что игрок я так себе, уже был уверен в своей лёгкой победе. — Что вы ставите?

— Свой дом в Санкт-Петербурге. Его стоимость ни много ни мало, а миллиона три с гаком будет. Пойдёт вам такая ставка?

Глазёнки Крутонрава хищно забегали.

— Хорошо. А я чем могу ответить?

Я пожевал губами, задумался. Затем, как будто бы что-то вспомнив, выдал:

— Слышал я, что у вас в лесу живёт колдун один. Пафнутием его, вроде бы, зовут. Крепостной ваш, Пётр Васильевич. Хотя я во всякие чудеса и не верю, но хотелось бы иметь эту зверушку в своём зоопарке.

— О! Но должен сказать вам, уважаемый граф, что этот ведьмак… Он ведь только числится у меня в крепостных. А на самом деле его давно никто не видел. Я даже не знаю, жив ли он. Вот ежели проиграю, как я вам его передам? — Крутонрав состроил грустную морду лица.

— Да уж, проиграете вы, конечно… Хотя… А мне и не нужен этот холоп. Были бы бумаги, а там разберёмся.

— Хорошо, коли так. При свидетелях сказано: никаких обид и требований приволочь сюда крепостного в случае моего проигрыша, — уточнил Пётр Васильевич.

— Ну-с… поехали! — дал я отмашку ангелобесу.

В общем, всё у меня выгорело — мне сразу же выпали две «картинки», так что банкующему Крутонраву не пришлось даже брать вторую карту и вскрываться. Тот, хмыкнув и пожав плечами, открыл секретер, порылся в шкатулке с бумагами и выложил передо мной картонку, в которой сам же сделал приписку: «Продан самолично помещиком Калиновским П. В. графу Веретенникову Н. Я.»

Я принял бумагу с поклоном, как и подобает вежливому графу, затем, пересчитав деньги, которые лежали передо мной, отложил ровно сто тысяч и пододвинул пачку Крутонраву, остальной выигрыш — там было не так уж и много, кстати, где-то около двадцати тысяч — спрятав в карман сюртука.

— Ах, я, кажется, выпила слишком много вина, — «графиня» театрально закатила глазки, потёрла пальчиком висок и откинулась на спинку кресла. — Николя, думаю, нам пора покинуть господ и пойти отдыхать!

— Да-да, маман, прости своего глупого сына. Заигрался и напрочь забыл, что ты, претерпев такие перипетии судьбы, конечно же, давно уже нуждаешься в отдыхе! Господа, позвольте откланяться! Было очень приятно провести с вами время, но… маман — это святое! — я снова разыграл сценку как по нотам.

После этого мы с «графиней» отправились в свои апартаменты.

— Ну что, запускаю твою Дуняшу? — хитро подмигнула мне «графиня», вальяжно развалившись в мягком кресле и положив ноги на низенький чайный столик.

— Не понял, — я уставился во все глаза на ангелобеса.

— Что тут понимать-то? Дуняша бросилась догонять тебя практически сразу же, как только поняла, что ты не станешь брать с собой её мамашку-ведьму. Кстати, в погоню она пустилась вместе со следаком, влюблённым в неё без памяти из-за приворотного жаркого из зайчатины, коего тебе (опять же благодаря моему вмешательству) удалось избежать. Догоняли нас они на подводе, но мне удалось их запутать — на развилке они свернули не в ту сторону. Пока разобрались, что к чему, пока выбрались на правильный путь… Но таки им удалось добраться сюда. Чтобы ты не встретился с этой взбалмошной девицей во время игры, я чуточку ещё подкинул ей испытаний: колесо у подводы в километре от поместья слетело с оси, поставить его назад у следака не хватило ни сил, ни умений. Так что пришлось нашим преследователям пешкодральчиком добираться сюда. Пока ты развлекался в «макао», девица сломала каблук, пару раз сверзилась в лужу, а один раз даже угодила в придорожную канаву, — "маман" заразительно рассмеялась. Я поддержал её улыбкой, но хохотать не стал. Что смешного в том, что девушка падает в канаву? — Но теперь, я считаю, пора на всех испытаниях Дуняши ставить крест. Пусть заходит, раз уж всё равно добралась. Так что, запускаю?

— Валяй, — согласился я.

Гл. 11. Гостям два раза рады

Сашка

Звуки, доносящиеся снизу, из игровой комнаты, дали понять, что прибыли новые гости. По голосу я узнал следака и Дуняшу.

— Явились, — констатировал.

— Ну да, я же говорил, — «графиня» допила из бокала и набулькала в него новую порцию.

— Тебе не будет лишнего? — забеспокоился я.

— Да ты что? Я же, как никак, всё-таки по факту рождения бес. Мне никогда не будет лишнего, — и тут мой сотоварищ смачно икнул. — Всё ж ты прав, пока хватит.

В этот момент в дверь постучали. Я открыл. На пороге стол следак и Дуняша, за их спинами толпились гости Крутонрава с ним самим во главе.

— Чем обязан визиту… столь прекрасной мадемуазели? — словосочетание «прекрасной мадемуазели» я произнёс максимально насмешливо.

— Мы пришли восстановить справедливость! — высокопарно заявил следак.

— Прелестно, — согласился я. — Справедливость превыше всего. Но я предлагаю, дабы не усугублять ситуацию, сначала побеседовать с вами двоими тет-а-тет.

Сделав приглашающий жест, я чуточку отступил вглубь комнаты. Совсем чуточку, чтобы войти мог лишь один человек, а не вся эта толпа зевак.

— Думаю, наш разговор должен быть конфиденциальным. Господа, будьте так любезны, позвольте нам с матушкой пообщаться с гостями без вашего присутствия! Тем более разоблачение моей бывшей невесты с предъявлением ей доказательств её неверности просто требует того, чтобы наша беседа происходила без свидетелей!

Господа захихикали, понимающе закивали и ретировались. Следак же с Дуней вошли в комнату.

— О какой неверности ты тут говоришь? — сразу бросилась в атаку девушка.

— О такой. Во-первых, я сам видел, как ты целовалась с этим типом, — я указал пальцем на следака.

— Я не тип! — завопил Гаврюша. — Я жених Дуняши!

— Ну, вот и доказательство неверности. Он считает себя твоим женихом. Этого мало, нужны ещё какие-то доказательства? — я усмехнулся. — Но я вовсе не против этого. Любовь вам да совет! Так что возвращаю тебе твои обещания, бывшая дорогая, дуйте с Гаврюшей к нему в его городскую комнатушку, готовьтесь к свадьбе и оставьте меня в покое.

— Что-о-о? — Дуняша выпучила глаза. — Ты так легко отказываешься от меня? Да ты… подлец!

Она даже замахнулась, чтобы влепить мне пощёчину, но рука её почему-то повисла в воздухе, как будто бы окаменела. Думаю, что тут никак не обошлось без ангелобеса.

— Короче, мне вовсе нет охоты препираться тут с тобой. Скажу просто: либо ты сваливаешь с этим чмошником отсюда да и вовсе из Барановки, либо я всем объявляю тебя своей крепостной и проигрываю в карты тому же Крутонраву — он любит смазливеньких девиц твоего возраста.

— Что за ерунду ты лопочешь? С каких таких шишей я вдруг стала твоей крепостной? — Дуняша так расхохоталась, что даже упала на диван, который стоял недалеко от входной двери.

Так-то, конечно, этот мой поступок не ахти какой благовидный, но когда с тобой соперник играет не по правилам, используя подтасовку фактов, наговоры и обман, то чистоплюйство по отношению к нему — заведомо проигрышный вариант. Сама же Дунечка подала идею эту, сама же, милая, получи ею же да по сусалам.

— Я выиграл Пафнутия в карты. Только что. Теперь он мой крепостной. Стало быть и его дочь — тоже моя крепостная, — разъяснил я девице ситуацию.

— Не докажешь! — взвилась с места Дуняша. — Ты ничего этого не докажешь!

Она стала хватать предметы и бросать их на пол: статуэтки, книги, горшок с цветами…

— Докажу, — я спокойно встал, взял разбушевавшуюся девушку за плечи и силой усадил снова на диван. — Дело в том, что твои родители ещё очень давно, в день твоего появления на свет, написали тебе письма, в которых как раз и раскрывали тайну твоей родословной. Проще говоря, сообщали о том, что Пафнутий является твоим кровным отцом. Письмами этими они обменялись для того, чтобы, в случае смерти одного из них, передать тебе в руки письмо ушедшего в иной мир родителя. Тайна эта давно для тебя перестала быть тайной, а вот письма остались. Пафнутий сам мне и передал это письменное доказательство своего отцовства, написанное собственноручно твоей матушкой. Думаю, этого властям будет достаточно, чтобы признать моё право владения крепостной девкой Евдокией.

— Ты врёшь, — голосок Дуняши задрожал.

— Хочешь играть дальше в невинную жертву обстоятельств? Доиграем эту паскудную пьесу до конца? — предложил я.

— Я вот только не понимаю чего, — вмешался в нашу беседу следак Гаврюша. — Дорогая, ты же обещала, что здесь мы поймаем сына кузнеца, который прикончил мельника и покушался на Пафнутия. И где он? Не этот же достопочтенный господин является тем самым Сашкой, за которым мы охотимся?

— Конечно, не этот, — успокоил я следака. — Я — граф Веретенников, Николай Яковлевич. И вот мои бумаги на сей счёт. Дуняша просто немного не в себе. У неё был возлюбленный — давно, ещё до того, как она встретила вас, господин следователь, Он пропал. Вот у неё на этой почве и возникла идея его поиска. Но это скоро пройдёт, я уверяю вас.

Гаврюше такое объяснение показалось вполне разумным, он нежно обнял за плечи свою возлюбленную и вывел её из наших с «матушкой» апартаментов.

— Ловко, — похвалил меня ангелобес. — Блефуешь ты мастерски, хвалю!

— Да уж, повезло, что Дуняша не потребовала это самое выдуманное письмо предъявить.

Я устало опустился в кресло.

— В общем, первый урок «Девица-львица» тобою в этой жизни отработан на «отлично». Сумел, молодец, настоять на своём. Не то, что тогда, с Галиной… — ангелобес пошленько захихикал.

— Не понял… Я здесь для того, чтобы… сделать работу над ошибками?

— Ну, как бы да. Кстати, завтра отыгрываем поместье Барановку и расстаёмся. У меня ведь и другие подшефные есть, кого я курирую. Так-то дела и сейчас конкретненько так поджимают, но уж раз я обещал тебе помочь в этом, то помогу. Да и интереснее с тобой работать, если честно, чем со всеми этими размазнями. Дадут ведь всяких депрессивных суицидников, у которых фантазии только на то и хватает, чтобы других в своих грехах обвинять да ныть о том, как всё вокруг хреново. А ты ничего, за жизнь цепляешься, барахтаешься, других вон выручаешь. И руки не боишься испачкать.

— Ну, спасибо тебе на добром слове, — усмехнулся я. — Жаль будет с тобой прощаться. Вместе мы бы много дел наворотили!

— Наворотили бы… Но ты сильно не переживай. Ты и без меня на многое будешь способен… скоро, — ангелобес как-то загадочно почесал нос и, давая ясно понять, что разговор окончен, стал листать журнал «Цветник», непонятно каким образом попавший сюда.

Слова его мне хотя и показались странными, но как-то быстро забылись, уступив место мыслям другого порядка. Я с удивлением почувствовал что-то необычное, как будто бы стал ощущать тепло, которое вливалось в меня вкусным потоком… Вот прям таким вкусным, сочным, каким-то даже питательным, что ли! Ощущения были сродни тем, возникающим после долгого воздержания от приёма в пищу мяса, когда ты вдруг дорвался до шашлыков. И вот ты лопаешь их с наслаждением, и получаешь сразу силу, насыщение и массу удовольствия.

Прошла боль в висках, которая мучила меня на протяжении нескольких последних часов, перестала ныть спина и даже усталость в ногах уступила место комфортному покою. Не понимая, что со мной происходит, я уже открыл было рот, чтобы задать вопрос ангелобесу, но он вдруг, подняв на меня глаза, злобно рявкнул:

— Ну, ты и наглец! Я, конечно, понимаю, что тебе нужна энергия, но надо же и совесть иметь!

Отбросив в сторону журнал, «графиня» кокетливо поправила шарф на голове, поднялась и удалилась в свою комнату. Тёплый питательный поток прекратился. Зато навалилась усталость, которая заставила, не раздеваясь, просто упасть в постель, где я и вырубился практически мгновенно.

Гл. 12. Деньги — зло?

Крутонрав

Завтрак этот выскочка Николя с мадам Веретенниковой проспали, как сурки, а обед попросили принести им в комнаты. После того как часы в гостиной пробили три, я предложил гостям осмотреть мои конюшни в надежде, что мне удастся перекинуться с Анастасией Петровной парой словечек. Не то, чтобы я сильно увлёкся этой дамой в возрасте увядающей хризантемы с наступлением холодов, но состояние Веретенниковых не давало мне покоя... Наверняка вдова принесла бы мне в качестве приданого внушительную сумму.

Однако Николя ни на минуту не оставлял матушку одну, крепко держа её под локоток. Исключительно отвратительный этот граф, насколько помню его отца, тот был столь же докучливый. Тем не менее мои лошадушки всех гостей привели в восторг, особенных похвал, само собой, удостоилась Королева. Хотя меня это нимало и не удивило, но доставило-таки несколько приятных минут.

Затем я предложил гостям поиграть в лапту — у меня специально для этого имелись биты и мячи, а также огороженное поле. Естественно, мадам Веретенникова отказалась принимать участие, ссылаясь на то, что бегать в длинном платье не очень удобно. Мы дружно посмеялись над её шуткой, потому как бегающая светская дама — одно только это слово уже вызывает смех, а ежели представить графиню в коротком платье или, не дай-то Бог, в мужском костюме, то от хохота тут можно и вовсе лопнуть. Разделившись на команды, мужчины приступили к игре, а Анастасия Петровна наблюдала за нами, сидя в кресле-качалке и обмахиваясь веером.

Ужинали все в гостиной, а после чая снова началась игра в «макао». Я планировал отыграть назад свои деньги и крепостного Пафнутия — уж больно жалко вдруг мне стало терять ведьмака, пусто, что его в лесу трудно сыскать. Я ж могу созвать самых ушлых молодцов, хотя б из тех же разбойников, посулить им хороший барыш, и они, как миленькие, найдут мне этого Пафнутия хотя бы из-под земли. Но, увы, я снова проигрался. И, кроме ста тысяч рублей, продул ещё этому подлецу Николашке Барановку вместе со всеми крестьянами.

Поздним вечером заявилась в мой дом весьма странная компания: парочка питерских приставов со стряпчим. Стряпчий был наш, местный, с близлежащего города N. Как оказалось, девица та странная, Дуняша, что была тут намедни вместе со следователем, отправилась как раз в этот N, где пыталась очернить графа, но власти из её наговора сделали прямо противоположные выводы: вместо того, чтобы его арестовать и призвать к ответу, они явились сюда с тем, чтобы донести до господ Веретенниковых важное известие. Именно из-за него-то питерские приставы и приехали в N — они разыскивали Николая Яковлевича, который, по последним сведениям, отправился в наши курмыши и пропал.

Новость, кою привезли приставы, была ошеломительна. Оказывается, пока Николя с матушкой развлекались путешествиями, брат графини Веретенниковой, граф Липецкий, успел преставиться. А этот покойный граф, как оказалось, дико разозлился на свою дочь Елизавету за то, что она без его дозволения решилась заняться писательством и даже опубликовала в каком-то журнале свой рассказ, правда, под мужским псевдонимом. И потому он всё своё состояние завещал племяннику Николаю Яковлевичу, отказав Елизавете даже в содержании. Приставам же, в виду смерти графа Липецкого, было поручено разыскать наследника и оформить бумаги на вступление в наследство. Посему те, узнав от Дуняши и следака о месте положения Веретенниковых, прихватили с собой до кучи стряпчего и заявились ко мне.

Разумеется, все мои гости бросились тут же выражать соболезнование графской семье и поздравлять со значительным увеличением состояния (Липецкий был знаменит тем, что держал нимало доходных домов и лавок в Питере). Я же, стараясь удерживать на лице маску грусти, просто бесился от негодования. Меня разрывало от вопросов: почему так? За что одним — всё, и выигрыш, и наследство, а другим — кукиш с маслом? И неужели я так всё и оставлю???

Между тем стряпчий, освободив на столе уголочек, разложил бумаги, в которых этот подлый графьишка должен был поставить свою подпись. И вот тут произошло кое-что, просто потрясающее своей нелепостью. Николя с серьёзным выражением лица произнёс: «Благодарю вас, господа, за то, что не поленились найти меня и донести до нас с матушкой столь грустное известие о кончине дядюшки, — он положил перед каждым из только что приехавших по купюре в пять рублей. — Это вам на возмещение затрат. Но — увы и ах! — я отказываюсь от наследства в пользу родной дочери дядюшки, мадмуазели Елизаветы, моей кузины Лизоньки. Будьте любезны записать это, а я поставлю свою подпись под документом в присутствии свидетелей».

Стоит ли описывать состояние присутствующих? Все были потрясены до глубины души! Отказаться от владения такими богатствами? Да этот граф попросту сошёл с ума от горя! Хотя разве можно назвать горем случай, дарующий тебе деньги…

Тем не менее Николя настоял на своём, принудив стряпчего сделать соответствующую запись в документе, кою и удостоверил своей подписью. Затем он откланялся и, сославшись на недомогание, отправился к себе, забрав и матушку.

Время было позднее, отправлять приставов со стряпчим в город я посчитал преждевременным, надеясь переубедить графа изменить своё решение, поэтому я предложил им остаться и переночевать на людской половине. Те обрадовались, взялись сильно благодарить меня за гостеприимство, высказывая опасения по поводу того, что на дорогах от разбойников совсем нет спасу.

Меня же просто трясло от возмущения. Выходит, десяток лавок в Питере и столько же доходных домов там же для этого графа — пустое место, от которого можно легко отказаться, а задрипанная Барановка вкупе с каким-то престарелым ведьмаком, неизвестно где скрывающимся, является важным и нужным приобретением? Тут точно что-то кроется! И если ему так дорога эта деревенька, то я не я буду, если не устрою ему… справедливое возмездие за гордыню!

Лишь только гости разошлись по своим апартаментам, я вызвал к себе Ваську Кривого и отдал нужные приказания. Если не мне — то и не ему. Да вообще никому! Таков мой девиз. Кривой ухмыльнулся, поклонился и тут же удалился исполнять приказ. А я, уверенный в том, что возмездие свершится, со спокойной душой тоже отправился почивать.

Сашка

Когда мы с «маменькой» удалились в комнаты, ангелобес высказался по поводу моего отказа от наследства:

— Это ты правильно сделал. В Санкт-Петербурге Николая Яковлевича много кто знает в лицо. Появиться там означало бы здорово подставиться. Хотя, если глянуть с другой стороны… лавки и доходные дома Липецкого можно ведь и продать, распорядившись провести процедуру доверенному лицу. Тогда и денежки будут в кармане, и твою физиономию никто не увидит.

Может быть, пока стряпчий не уехал, отыграешь назад, послушаться ангелобеса? Продать доходные дома и лавки, прикупить какую-нибудь фабрику в другом городе, где меня никто не знает, и жить припеваючи на доходы от неё? Никаких проблем. А за богатого жениха любая пойдёт, так что я смогу выбрать себе достойную подругу жизни, с которой буду счастливо жить в мире и любви.

Хотя… достойная девушка вряд ли смотрит на достаток жениха. Выходить замуж только потому, что у потенциального супруга много денег – это уже как бы не про любовь, а, скорее, про продажность.

- Тю-ю-ю… Ты просто не там собираешься искать свою суженую. Конечно, и среди богатых встречаются вполне так себе приличные особы, но! Лучше всего в жёны искать девушку среди бедноты. А предварительно скрыть ото всех своё богатство. Ты же можешь сделать вид, что ты по-прежнему никто и звать тебя просто Сашкой, и ты вовсе не граф. А вот когда поймёшь, что между вами настоящее взаимное чувство, и здесь нет места проискам меркантильной душонки, то можно уже будет раскрыть свои карты…

Этот ангелобес снова лезет со своими бесплатными советами! Но ведь в его словах есть крупица истины. И даже не крупица, а такой прямо вот ощутимый тяжёленький голыш, размером с мой кулак. Про то, как богатые буратинки маскируются под бедняков с целью отыскать честную и бескорыстную вторую половину, писана куча кучная романов и снято не меньше фильмов. Почему только мне самому такое на ум не пришло? Действительно, рановато я отказ от наследства подписал. Может, послушаться «маменьку» да отыграть назад?

И как только я так подумал, в ушах зазвенело, а виски сдавило, будто бы обручем. И в мозгу вдруг зазвучал голос Пафнутия: «Дело полезное – разум включать, чтобы на грабли вновь не наступать… Да и не все советы маменькины полезными бывают…» Хм… Про какие-такие грабли ведьмак мне тут напомнить решил?

Гл. 13. Заповедь «Не возжелай дома ближнего своего» в действии

Сашка

Это, наверное, что-то типа того, что умный человек на своих ошибках учится, а дурак снова их повторяет. И то точно, что я тут чуть снова на старые грабли не наступил, тупица забывчивая. Было ведь уже со мной нечто подобное, было!

Это ещё мама была жива. И вот так же тогда нам пришло письмо от нотариуса, что вроде как мой отец, которого я ни разу в жизни не видел, написал завещание в мою пользу. Типа его квартира после смерти папаши мне должна достаться. Мать тогда обрадовалась сильно, мол, слава Богу, совесть у подлеца проснулась, ни копейки же на сына ни разу не прислал, даже фамилию ему свою дать пожалел, отцовство не признал. Так хоть после смерти доброе дело сделал.

Я же сам не хотел вступать в это наследство. Как чувствовал, что добром это не кончится… Но мать настояла-таки, переубедила. Плакала всё, что если я сам не хочу, то хоть она поживёт в городе по-человечески, надоело, мол, в навозе ковыряться. И так всю молодость в совхозе прокорячилась телятницей, так теперь вот счастье улыбнулось, а сын неблагодарный, вместо того, чтобы позаботиться о матери, которая ради него даже замуж не выходила, свои принципы идиотские выставлять решил.

Я тогда только школу закончил, восемнадцать мне стукнуло. Дураком был неопытным. Поддался на её уговоры. А ведь история та была очень схожая с нынешней. Тоже, как оказалось, была у отца ещё одна дочь, но законная, в отличие от меня. Только чем уж она ему не потрафила — я того не знаю, а только он её в завещании не упомянул. Да её в то время даже и в городе не было, после ссоры с отцом девушка уехала куда-то.

В общем, вступил я в наследство, переехали мы с матерью в городскую квартиру. В институт я не поступил, забрали меня в армию. А тут дочь моего отца в родное гнездо воротилась. Да не одна, а с маленькой дочкой. Пришла домой, а там тётка чужая. Пыталась Маринка что-то матери моей объяснить, только та ничего слушать не захотела, даже на порог её не пустила. Маринка ушла, а на прощание сказала: «Живите, что ж с вами сделаешь. Только помните: на чужом горе счастья не построишь!»

Мне всю эту историю мать в письме описала. И сильно она эту Маринку ругала, всякого ей желала… Мне даже неприятно было читать такое — вроде не замечал раньше я за матерью такой злобы раньше.

А как я дембельнулся да вернулся к ней, оказалось, что места мне здесь уже нет. Мужик какой-то прилепился к ней, а она поспешила быстрее за него замуж выскочить. Раньше-то в деревне ей никто предложение не делал, не особо у нас там бабы с нагулянным ребёнком в почёте были. А тут, глянь-ка, нашёлся такой весь ласковый да культурный, да ещё и в загс позвал. Растаяла, поверила. Только на самом-то деле он не ласковым и культурным был, а хитро выверченным.

Как-то вечером, когда мать ещё была на работе, уговорил он меня «посидеть да побалакать о жизни как мужик с мужиком». Не за пустым столом, разумеется. Я и повёлся. На каком-то этапе нашей беседы он и стал напирать на то, что пора бы мне отделиться от матери, начать самостоятельную жизнь. Мол, сейчас о ней есть кому позаботиться, а мне о собственной семье пора задуматься.

И бумаги какие-то вынул, на квартиру в другом городе, которая принадлежала ему самому. Мол, сделаем обмен: я отказываюсь от этой жилплощади и вступаю во владение той. Мозги мои тогда были затуманены, да и сильно хотелось мне самостоятельности, чего уж там. Черканул подписи, где муж матери пальцем ткнул.

Через пару дней я съехал по новому адресу. Оказалась эта квартира как бы не совсем квартирой, а комнатой в рабочей общаге, где на весь этаж одна кухня и душ на первом этаже. Ну, я парень деревенский, особо не стал переживать. И не в таких условиях жил, да и квартиру не чужому дядьке оставил, а матери родной.

Только через полгода выяснилось, что комната, которая, вроде бы, должна быть моей, принадлежит другому человеку, а подписывал я поддельные бумаги на неё. Выселили меня оттуда со свистом, а за то, что защищал своё право там проживать (активно защищал, кстати), ещё и пятнадцать суток нахлобучили.

Ну, ладно, вернулся я в квартиру, где оставил свою мать с отчимом. Фиг с два я там кого нашёл… Этот пройда [1] успел мать уговорить продать ту недвижимость, деньги у неё обманом выманил и исчез. И вернулась мать назад в ту же деревню, где мы жили раньше. Только что-то в ней сломалось после этой истории. Никакие уговоры, походы к знахаркам и врачам-наркологам не давали положительных результатов. Через пару месяцев ушла она в мир иной, напоследок сказав мне те слова, которые на прощание ей бросила обиженная Маринка: «На чужом горе счастья не построишь, сынок. Сначала я пыталась чужого мужа из семьи увести, дочь его сиротой сделать, потом уговорила тебя сестру квартиры лишить, в которой она родилась и выросла. За свою подлость сейчас и расплачиваюсь…»

Если кому-то показалось, как и мне тогда, что на этом история закончилась, но это его проблемы. Через полгода явился какой-то мужичонка вместе с приставами, и меня выселили из моего родного дома. Как оказалось, матушка моя умудрилась и этот дом переписать на своего мужа, а он его благополучно продал. И мне ничего не оставалось, как переселиться к деду, благо у того дом был хотя и не супер-пупер, но для житья подходящий. Вот теперь всё, конец фильма.

И вот сейчас, вспомнив всю эту историю, я решил, что правильно сделал, отказавшись от наследства, мне, по сути, не принадлежащего.

— Нет, мадам Веретенникова, не стану я ничего переигрывать. Достаточно уже того что чужим именем прикрываюсь, в карты людей выигрываю. Но это я хотя бы творю не ради себя. А делать зло кому-то из-за собственной наживы — это уже против моих правил, — я сел на диван и взял в руки журнал «Цветник», который вчера просматривал ангелобес. Кстати, на нём стояла дата выпуска — «1809 год, № 2». Хотя, кто знает, сколько времени этот «Цветник» тут процветает.

— Ну что ж, хвала тебе опять, Александр. Урок «Не возжелай дома ближнего своего» тоже отработан на «отлично».

Я на эти слова лишь усмехнулся, зацепившись взглядом за строки поэта Востокова А. Х. «Оды времени», опубликованные в журнале:

«О время, истине божественной отец! О! вечного добра и сеятель и жнец, Трудись над жатвою твоею, над вселенной, Но к нам в сопутстве дщери вожделенной Приди! врагов ее ― неправосудье, ложь ― Развей и уничтожь!»

Какие странные слова… Они как будто бы отзывались внутри меня эхом! «Трудись над жатвою своей», «Врагов её — неправосудье, ложь — развей и уничтожь» — как будто бы через этот старинный журнал кто-то мне диктовал план моих будущих действий. Я погрузился в чтение, чувствуя, как снова, подобно вчерашнему ощущению, внутрь вливается теплый вкусный поток, наполняет меня, насыщает.

— Слава богам, хоть не из меня сегодня силу взялся качать… — пробормотал ангелобес и спрятался в своей комнате.

Крутонрав

Однако мне никак не спалось. Уплывал крупный улов! И из-за кого? Из-за какого-то переростка, чокнутого графьишки! Я же прекрасно видел, что понравился его мамашке, Анастасия Петровна просто таяла в моём присутствии. Ещё день-два - и она будет готова. Мне останется только предложить ей руку и сердце, и она заскачет до потолка от радости. Хотя нет, скакать она, пожалуй, не сможет — стара для такого. Но это даже лучше. Жену выбирать — это не мясо на суп покупать, тут возраст овцы роли не играет, ежели ты, конечно, не сопливый негораздок [2]. По всему выходит, что нужно просто удержать этих путешественников ещё на пару дней здесь. А как это сделать? Ну, тут проблем нет.

Я вытащил из шкафчика, который всегда держал на замке, бутылочку. Красивую... Вряд ли кто-то откажется попробовать её содержимое. Даже пары глотков сего зелья будет достаточно, чтобы свалить человека в постель, пусть и ненадолго. Вот и пригодилось, вот этим я сейчас и воспользуюсь.

А с отказом от наследства разберутся мои наёмники. Не доедут приставы и стряпчий до города, лишатся этой бумаги. А там уж мои молодцы состряпают новую, лучше прежней. И сразу же на меня всё отпишут, как на супруга драгоценной сестрицы покойного графа. Николашка так и так отказывается от богатства, какая ему разница, кто станет владеть всем тем, что ему не надобно?

Набросив на плечи шлафрок [3], взяв в руки заветную бутылку, я пошёл в апартаменты своих дорогих гостей. Дорогих с прямом смысле слова.

------

Пройда [1] — пройдоха, мошенник.

Негораздок [2] — устаревшее слово в русском языке, которое означает «недалёкий» или «недалёкого ума».

Шлафрок [3] — разновидность халата, просторная домашняя одежда XVIII–XIX веков у людей состоятельных, носившаяся и мужчинами, и женщинами.

Гл. 14. Побег из западни

Сашка

От наслаждения поэзией меня оторвал стук в дверь.

— Войдите! — крикнул я.

На пороге возник Крутонрав с бутылкой в руке. Неймётся же чуваку!

— Вам что-то нужно, Пётр Васильевич? — стараясь придать голосу наиболее обходительный тон, поинтересовался я, поднимая глаза на вошедшего.

И тут же почувствовал, что только что нежный и ароматный, даже несколько экзотичный вкус потока, наполняющего меня силой, сменился на густой, тягучий кисель с довольно неприятным оттенком. Как будто бы в ресторане официант убрал со стола фруктовый коктейль и плюхнул вместо него тарелку с чорбой, сваренной из вяленой рыбы, почему-то слегка подтухшей. Я хотел отвести взгляд, но он словно приклеился. Поток был противным, но… намного питательнее ароматного и нежного изысканного деликатеса!

Крутонрав, который всегда держался уверенно, даже слегка, я бы сказал, вызывающе, вдруг стал каким-то растерянным, что ли.

— Да вот… Зашёл предложить вам выпить хорошего дорогого напитка! У меня всего одна бутылка, не хотелось выставлять её на стол — всем однозначно не хватило бы. А вот с вами… Вы такие милые люди! — залепетал помещик.

Я смотрел на него и видел, что он врёт. Да и бутылка в его руке была довольно странной. Приглядевшись к ней внимательнее, я как будто бы увидел внутри неё свернувшуюся змею, которая то и дело выпускала наружу раздвоенный язык. Понятно, что даже если бы змею кто-то посадил в ёмкость заранее, она никак не могла бы остаться живой, ведь горлышко было плотно запечатано. Значит, это мои галлюцинации? Не было печали…

Я бросил разглядывать бутылку и снова вперился в бегающие глазки Крутонрава. Он продолжал что-то лепетать о том, как ему приятно было с нами познакомиться, как он счастлив был бы считать себя нашим другом… Но в мой мозг проникали другие фразы, не те, которые произносил Пётр Васильевич: «Тоже мне, графья! Самодовольный питерский хлыщ. Зато мамаша его — тупая курица, которую обработать будет легче лёгкого. Надо только убрать с дороги сыночка… И лучше — совсем убрать, навсегда!»

Красиво сказано... А главное — честно! Да и бутылка так-то тоже выглядит привлекательно. Но — нет, достопочтимый Пётр Васильевич, тут тебе не обломится…

Вдруг поток, входящий в меня, прекратился, мой мозг наполнился такой ненавистью, что я еле сдерживал себя, чтобы не врезать этой изворотливой твари по жирной морде. Но ещё сильнее, прямо-таки безумно, захотелось выставить его перед гостями в дурацком свете, чтобы к нему не только прекратили бы ездить гости, но даже и здороваться-то перестали. А в деревне жить в одиночестве — такое себе удовольствие.

И я, уставившись в переносицу вошедшему, представил себе, как голый Крутонрав залезает на шкаф и сидит там на четвереньках, скорчившись, боясь свалиться вниз. А утром в комнату входит горничная, кричит, на её крик сбегаются все гости, находят распечатанную бутылку, а рядом — дохлую крысу, налакавшуюся зелья из неё. Ха-ха-ха!

Похоже, я расхохотался не только мысленно, а и на самом деле. И тут Пётр Васильевич вдруг вздрогнул, быстренько сбросил шлафрок, рубаху и брюки, пододвинул к шкафу столик, вскарабкался торопливо на самый верх и уселся именно в ту позу, в которой я его и представлял. Ого! Вот это круто. Похоже, я тоже научился гипнозу, каким владел пафнутий.

Столик я тут же отодвинул, чтобы Крутонрав не слез со своего пьедестала раньше времени, распечатал бутылку и плеснул немного на пол. Подоспевший ангелобес усмехнулся и выложил рядом с лужицей дохлую крысу.

— Я так понял, ждать развязки истории мы не станем? — шепнула мне «мадам Веретенникова».

— А кто ж будет спокойно ждать своей гибели? Наверняка через четверть часа сюда пожалуют его мордовороты, чтобы разделаться со мной. Ты как хочешь, а я не готов сейчас расставаться с жизнью. Тебя-то убивать не собираются, а всего-то лишь планируют взять замуж, — я подмигнул товарищу-хранителю. — Так что можешь оставаться.

— А вот и останусь. Интересно мне, понимаешь ли, досмотреть сию комедию до конца, — ангелобес, хихикнув, повернулся на каблуках и вернулся в свою спальню.

А я, сунув за пазуху купчую на Пафнутия, открыл оконную раму и выпрыгнул на улицу. Во дворе стояли повозки, лошади находились в конюшне рядом с домой, отдельно от хозяйских. Конюха в гостевом стойле не было, видимо, занят был с хозяйской скотиной или вовсе отдыхал.

Выбрав коня покрупнее, я вывел его из конюшни, запрыгнул ему на спину, не заморачиваясь поиском седла — в юности мне часто приходилось верхом ездить на разнузданным лошадях, особенно, когда ходил с ребятами в ночное. Ласково прошептав жеребцу на ухо «Побежали, дружок!», я вцепился в его гриву руками и прижался к шее телом. Тот мелко вздрогнул кожей, почуяв седока, и коротко заржал мне в ответ, соглашаясь с моим желанием.

Ясно, что я решил вернуться в землянку Пафнутия, потому и помчался на своём коне в сторону Барановки. Думано мне было свернуть в лес, не заезжая в деревню.

Однако на развилке, не доезжая километров пять до нужного поворота, я увидел странное. Трое мордоворотов — это я определил по широченным плечам и высокому росту мужиков — натурально грабили чью-то карету. Один из них отволок в сторонку молоденькую девицу и нагло лапал её с явно не благими намерениями, а та, само собой, верещала и пыталась отбиться от насильника. Второй разбойник лупил кулаками довольно пожилого мужчину вполне респектабельной наружности, судя по одежде, которая уже была знатно порвана и перепачкана. Третий выбрасывал из кареты на дорогу сундуки и саквояжи.

Конечно, я мог объехать эту тёплую компанию тропинкой — все были очень увлечены, могли и не заметить одинокого путника, ехавшего верхом. И как бы в одного драться с троими… заведомо проигрышный вариант. Но уж больно жалобно верещала девица! И я решился рискнуть.

Остановившись, я снял с себя подтяжки. Получились довольно крепкие ремни с металлическими застёжками на концах. Конечно, это не пастуший кнут, но навык «цыганского» удара и тут может мне здорово пригодиться.

— Подожди меня тут пока, — шепнул я коню на ухо.

Смешно, конечно, верить, что животное поймёт мой приказ, высказанный человеческими словами, но другого способа донести мысль до четвероногого сообщника я всё одно не знаю. Так что пусть будет так.

Конь остановился, дождался, пока я спустился на землю, и ткнулся мне мордой в плечо. Будем считать, что так он изобразил понимание. Пару шагов в сторону разбойников, пригнувшись, потом резкий прыжок, выпад рукой, в которой зажаты помочи с левой стороны, следом такое же движение другой рукой и разом рывок ими обеими. Мужик, избивающий старика, плюхается рылом прямо в землю, а я обеими ногами сразу прыгаю ему на спину. Хруст, вскрик. Жив ли? Да по фиг!

Тот, что приставал к девице, оборачивается. Грозно вращает буркалами, надувает щёки и прёт на меня с грацией взбешённого быка. Рядом, плечом к плечу с ним, пристраивается третий, которого я мысленно окрестил «грузчиком». Оба косматы и бородаты. Это хорошо. Я подпускаю парочку чуть ближе, цепко хватаю обоих за бороды и резко ударяю друг об друга. Звук столкнувшихся черепушек отдаётся в моём мозгу победными ударами литавр.

Крепкие у разбойников бошки, однако. Покачнулись, но устояли и даже не треснули. Тут я вспоминаю про револьвер, спрятанный у меня в кармане брюк справа.

— Ну, всё, дорогие разбойнички. Кранты вам! Шагом марш на обочину дороги, — скомандовал.

Не шлёпать же мне их прямо тут? Как-то не по-людски получится. Пусть уж в травке валяются, там помягче. Да и путникам надо же будет как-то по дороге ездить? А тут будут дохлые мужики повсюду валяться. Объехать, конечно, можно, но кони могут разнервничаться и закапризничать. Не любят животные мимо дохляков ходить. Шлёпну чуть дальше от проезжей части, вот и вся недолга.

Но чем дальше я уводил оставшихся в живых разбойников от поля битвы, тем меньше мне хотелось их убивать. Во-первых, азарт боевой стал стихать, да и лупить из револьвера по безоружным было как-то не в кайф. Во-вторых, я прекрасно помнил, что пуль у меня всего четыре штуки, а что меня ждёт впереди — это ж никому неизвестно.

Заприметив растущую в поле берёзу, я заставил разбойников обнять ствол и крепко стянул их руки ремнём, все четыре. Жалко было, конечно. Ремень — вещь добротная, из натуральной кожи… Но, как говорят, будет время и желание, а уж на новый-то ремень заработаю.

Воротившись к дороге, увидел, что старик с девушкой уже успели отволочь того первого в сторону за ноги, к которым привязали мои помочи. Блин, тоже ведь могли бы мне эти помочи пригодиться. Но развязывать их и снимать с мертвяка мне было противно.

Девушка стояла в стороне, одной рукой придерживая разорванный край блузки, а второй пытаясь собрать растрепавшиеся волосы в причёску. Из высокой травы с противоположной стороны дороги, где грустно стояли связанные разбойники, вылез мужичонка, вероятно, возница. Он смущённо возился с бечевой, поддерживающей портки. Понятно. Страх — чувство такое, из человека легко скотину делает. Сейчас-то он, вроде бы, оклемался, так что собрать разбросанные вещи господам помочь сможет.

— Спасибо вам, добрый человек, — поклонился мне старик. — Если бы не вы, эти скоты не только нашим добром бы поживились, но и жизни бы лишить могли…

— Будьте здравы! — ответил я старику поклоном на поклон и собрался уезжать, поскольку мой конь как раз подошёл и снова ткнулся мордой в плечо.

— Вы даже имени своего нам не скажете? — спросила девушка.

Я задумался. Как назваться этим людям? Сашкой, сыном кузнеца? Не поверят, прикид не тот. Графом? А вдруг они где-нибудь проболтаются, что видели Николая Веретенникова, скачущего в сторону Барановки? По идее я же должен направить лыжи в Санкт-Петербург. И если слух об этом дойдёт до Крутонрава, а тот наверняка пустил своих мордоворотов мне вдогонку, думая, что я отправился в Питер, он же может и переиграть. Меня-то не найти ему, а сельчан я могу подставить. Нет, не стоит этим людям раскрывать свои карты, хотя они и кажутся вполне приличными.

— Окудником меня кличут, — ответил я девушке, улыбнулся, вскочил на коня и поскакал в сторону Барановки.

Окудник — это кудесник, чародей, ведьмак, помнится. Кое-где так называли даже волхвов. Мне же до ведьмака как до Марса, но вот больше ничего на ум не пришло. Хотя какая разница, как назваться людям, с которыми, встретившись однажды, больше уж никогда…

Гл. 15. Бегунский ход

Сашка

Стоп, что это? Чёрные клубы дыма, поднимающиеся над Барановкой, остановили меня. Сложив один и два, я сделал вывод: разбойники те, что мне встретились, вероятнее всего, были посланы Крутонравом с определённой целью сжечь деревню, просто их поганое нутро не позволило проехать мимо лёгкой наживы.

Не сворачивая к лесу, я метнулся в деревню, даже не представляя, чем я смогу помочь сельчанам. Полыхали изба Матрёны с одного краю Барановки и моя лачуга с другой. Третий дом, который изверги успели-таки поджечь, хозяева уже затушили — видимо, были дома и вовремя почуяли запах дыма. Не удалось им лишь спасти сарай, который обвалился и потрескивал, догорая.

Сельчане суетились, пытаясь остановить пожар, чтобы он не пошёл дальше на село, сжирая всё подряд подчистую. Но у них не особо это получалось: ветер разносил искры, они попадали на соломенные крыши других строений, которые тут же загорались. Иссохшая под солнцем трава тоже быстро занималась огнём, разбегающимся в разные стороны.

Вырвавшийся из сгоревшего сарая третьего дома и объятый огнём поросёнок носился кругами, визжа и пытаясь подбежать к людям, надеясь на помощь. Его отгоняли, обливая водой и лупя тряпками, стараясь сбить пламя со спины. Наконец, огонь удалось сбить с несчастного порося, он остановился — сил бежать дальше уже у бедняги не было. Так и стоял, тоненько плача, а под ним растекалась лужа растопленного со спины жира…

Мычали коровы, кудахтали куры, плакали дети, которых вытолкнули из домов среди ночи на улицу, выли старухи, крутясь под ногами и больше мешая, нежели помогая. Мельтешили бабы, бегающие с бадейками, кряхтели мужики с баграми, растаскивающие плетни, суетились подростки, сбивающие огонь на траве одеждой.

Меня переполнили страх за сельчан, которые из-за чужой подлости могут остаться без жилья и припасов, и злоба на Крутонрава. Чувства были настолько сильны, что в голове загудело и ладони стало колоть горящими иглами. Что делать? Я, спешившись, хотел было броситься на подмогу к мужикам, но тут...

— Хоть бы дождь пошёл! — вдруг взмолилась одна из старушек, воздев руки к небу.

На бабку грозно шикнул её сын или зять:

— Мама, не мешались бы вы со своими… — он пнул ногой валяющийся под ногами узел с тряпьём, который вытащила с собой старуха из избы.

Дождь! А это было бы как раз вовремя! Я тоже поднял глаза к небу и мысленно заорал: «Ливня! Дай ливня, такого сильного, который победил бы огонь, остановил бы пожар!» В голове застучало, будто бы молотом кто-то огромный лупил по колоколу, надетому сверху на меня. Все мышцы свело, скрутило болезненным жгутом так, что перед глазами замелькали яркие искры, стало нечем дышать. Я потерял сознание.

— Дядька Сашко! Очнись! Очнись, дядька! — какой-то мальчонка тормошил меня за плечо.

С трудом я разлепил веки. Дождь уже закончился, но небо всё ещё было затянуто тучами — ни луны, ни звёзд. Этот мой финт с вызовом дождя забрал у меня все силы. Я валялся на траве, словно мешок соломы — без чувств и эмоций. Казалось, пни меня сейчас ботинком — я даже не почувствую.

Вдалеке раздавались голоса сельчан.

— Я видела! Я сама видела! — вопила какая-то тётка.

— И что ты видела? Ты дрыхнешь крепче супоросной свиньи! Это все знают! — спорила с ней другая.

— Сама ты свинья, грязная и вонючая! А я видела! Аккурат во двор вышла — а этот чаклун [1] стоит, руки распростёр и шепчет чаво-то. Тут с яво ладоней молния как сиганёт — и в дом кузнеца. Тот сразу и полыхнул! А следом он тако же хибару Матрёхи-ведьмы поджёг и сараюшку Афоньки. Я всё сама видела! — не унималась глазастая тётка.

Кто-то спорил с ней, кто-то поддакивал. Мало-помалу то, что я поджёг молниями село, уже видели все. Вопрос на повестке дня сменился, освободив место второму, более практичному: как поймать и обезвредить чужака-чаклуна, пока он не извёл всё село.

— Расходимся цепочкой, — скомандовал мужской голос. — Шагаем в сторону барского дома — там пока ещё стоят караульные, ежели он туды побегёт — оне яво и перехватят.

Мудро. Решили загнать меня, как зайца на охоте. Короче, кранты мне. Сделал доброе дело — получи в отмашку кулаком в нос.

— Слышь, дядька Сашко? Спымать оне тебя хотят и убить! А я знаю, шо енто не ты дома пожёг, дядьки другие, но я боюсь с ымя спорить, сыравно не поверят. А ты добрый, ты сеструху мою спас и деда Архипа. Ведь это же ты их спас, правда? — снова затараторил шёпотом малец.

— Я, — ответил просто для того, чтобы пацан заткнулся.

Даже думать сейчас у меня не было сил. Полное безразличие накрыло меня, словно брезентовой плащ-палаткой в непогоду. Убить хотят? Да и пусть убивают. Устал я… Сильно устал от всего: от людской тупости, злобы, подлости, жадности. Пусть убивают. Так даже лучше.

— Дядька, не спи… Ползи за мной! Я тебе покажу бегунский ход… — мальчишка никак не хотел оставить меня в покое.

Но странные слова про какой-то бегунский ход [2] меня заинтересовали.

— Ты ничего не путаешь? Какой ход? — переспросил я его, но пострел уже полз в сторону вросшей в землю чуть ли по самую крышу развалюхи.

Если честно, желание парнишки помочь придало мне сил. Его уверенность как будто бы перетекла в меня и разрослась внутри. Я что, квашня худая, которую пора на помойку снести, или боец? Сложить лапки в ожидании смерти может каждый, а вот попытаться выбраться из этой передряги — это поступок, достойный мужчины! И я пополз за ним следом.

Голоса толпы приближались. Мне даже стало казаться, что мы ползём им навстречу. На минуту я засомневался: а стоит ли доверять глупому несмышлёнышу? Ему сколько лет — девять? Десять? Да и вполне пацан может быть засланным казачком: злыдни научили, что сказать, чтобы быстрее меня словить. Хотя какая разница, другого варианта я всё равно не видел.

В тот момент, когда сельчане, устроившие облаву на меня, были буквально в десяти шагах, на крыльце развалюхи появился древний старичок с клюкой из суковатой палки, такой скрюченный, что росточком был не выше семилетнего ребёнка.

— Доску тягай сбоку от ступени крыльца… справа... — прошептал дед. — Сигай внутря.

Я дёрнул доску, вкатился в темноту — старик тут же задвинул вход и уселся на гнилые ступеньки, которые жалобно скрипнули под ним.

Попался? Как куропатка в силок: сам забрался в западню, а она и захлопнулась. Вот идиот-то... Сейчас этот дедок сдаст меня своим землякам — и поминай, как звали. И, хотя я минутой раньше почти уже смирился со своей скорой кончиной, сейчас мне отчего-то стало безумно жаль свою никчёмную жизнь.

— Харлампий, чаклуна тут не видал? — громко рявкнул какой-то мужик из ловцов.

— Чаво? Колуна? Да ты шо, родимый, у мине давно уж сил нет колуном махать. Какой колун… Молюсь вот, чтоб убраться скорее на тот свет, а ты колун какой-то требушь со старика… Ох, забыли про мине, видноть, там… Никому я не нужон, всем тока мешаю… Вона и дочь родна забыла отца, носа не кажет скоро два годочка. А я всё никак не приберуся, зажился вовся... — старик что-то ещё бормотал, жалуясь дрожащим слабым голоском.

— Совсем старик оглох, что ли? Али из ума выжил? — ещё громче рявкнул тот же мужской голос.

— Да уж, и не говори… Пожил, ой, долгонько пожил… А сколь — так хто ж знат-то? Помню, вот кады барин другой был, не ентот, коего в дом презренья упекли, а дед яво ышшо. Так вот я с ихнем сынком в салки играл. Ага. И было дело таково, шо я яво догнал да по спине осалил с размаху-тоть, а тот возьми да и брякнись оземь! Аккурат носом от каменюку так и шваркнулси! — старик тоненько захихикал.

— Хватит уж с этим юродивым время терять, — одёрнул крикливого мужика другой голос, поспокойнее и потише. — Уйдёт не то чаклун. В дураках останемся.

— И то дело. Пошли дальше ведьмака ловить! — скомандовал бабий голос.

Толпа двинулась правее моего укрытия. Постепенно голоса удалились так, что я уже перестал их различать.

Доска снова отодвинулась, свет упал внутрь. Да уж, теперь меня будет видно издалека — рассвет чуть только забрезжил, но в его серости легко разглядеть человеческую фигуру. Не ползти же мне через всю деревню по-пластунски?

— Там в задней стенке есть дверца, открой, дале — ход, он-то и выведет к лесу. Сперва по ступеням вниз, а там ужо прямо шагай. Да никуды не сворачивай, а не то заблукаешь. Тока прямо иди. Лампу держи вот. Как выберешься, в дупле дуба сховаешь, Гнат пожже заберёт. С богом! — старик перекрестил меня и поднял открытую ладонь, как будто бы закрывал мне путь назад.

Вот ведь как жизнь устроена: не знаешь, где потеряешь, неизвестно, где найдёшь. Разве ж я думал, что за своё спасение сельчане решат отплатить мне жестокой расправой, а малец вкупе со стареньким дедком будут спасать от смерти?

— Спасибо тебе, Харлампий! И тебе, пострелёныш, благодарность моя душевная! — я старался говорить тихо, скорее, для себя, нежели для старика, думая, что он глух.

— Да пребудет с тобой сила Богов! — услышал в ответ.

Не глух дед-то! Заслонка снова задвинулась. Стало темно. Я зажёг фитиль лампы — стало чуточку светлее. Не айс, конечно, но и не до жиру. Дорогу видно — и за то спасибо.

Следуя указаниям старика, я попал в подземный ход. Стены его были выложены камнями, а сверху землю от осыпания удерживали полубрёвна. Крепко заморочились строители этого тоннеля.

Где-то метров через сто ход разветвлялся, словно лапа куриная, на три стороны. Я, помня наказ Харлампия, двинулся по средней дороге. Кстати, именно она была расчищена, а крайними ходами, по-видимому, давно уже никто не пользовался. Так-то интересно стало, куда они ведут… Но сегодня заниматься исследованиями было недосуг. Хотелось элементарно скорее добраться до землянки Пафнутия и свалиться на лавку. Все кости нещадно болели, а в голове будто бы стучал молот.

— А вот завтра я точно попробую исследовать эти ходы, — подумал я, успокаивая своё любопытство.

--------------

Чаклун [1] — колдун.

Бегунский ход [2] — тайные подземные ходы, которые строили в домах представители бегунского старообрядческого толка в начале 19 века. Начинаясь в домах, они заканчивались около рек или в лесу. В 30-40 годах правительство стало активно бороться с этой сектой, поскольку по ходам удавалось скрыться и многим преступникам от правосудия.

Гл. 16. Месть Крутонрава

Крутонрав

Как я и ожидал, Веретенников пригласил меня войти. Я включил всё своё обаяние, прося дорогих гостей составить мне компанию и немного расслабиться за вечерней беседой. Этот негораздок [1] Николашка, вроде бы, сразу же и повёлся — я заметил, как жадно заблестели его глазки, когда он посмотрел на бутылочку. Вот, сейчас он жмякнет стопарик и свалится, а я пойду охмурять его маман.

Дверь оставлю открытой. Через четверть часа мои ребятки зайдут и уволокут крепко спящего графёнка подальше в лесок, а там, в болоте, он и встретит свою погибель. Отказ от наследства я порву, предварительно уговорив стряпчего переписать его заново, только без пометок отказа. Да и вместо имени графа ведь очень легко вставить имя графини? Денег это будет стоить, конечно… Ну, да где наша не пропадала! Тем более когда, потеряв меньшее, можно получить большее.

Но вдруг этот Веретенников вперился своим тупым взглядом мне в переносицу, и… я отключился. Очнувшись от шума, я обомлел, обнаружив себя, сидящем на шкафу в позе лягушки. Причём абсолютно нагим!

В комнате, между тем, находилось много народу. Кроме гостей и прислуги сюда заявились соседи и даже местные крестьяне. Большинство присутствующих покатывались от смеха, показывали на меня пальцами. Полицейские (этих-то кто вызвал?) сидели за столом и записывали показания старой курицы графини. Она верещала так, что у меня уши закладывало!

— Этот глубоко непорядочный господин покушался на мою честь! Вы же видите, в каком он непрезентабельном виде? А ведь мы так были уверены в его благопристойности, так уверены! Ах, если б можно было заранее догадаться о подлых и низких планах этого гнуснейшего человека, мы бы объехали его поместье за десять вёрст! Так унизить благородную даму, так оскорбить самые чистые и искренние чувства! Хорошо ещё, что на моё счастье Николя оказался рядом и сумел отстоять мою честь. В самый пикантный момент он ворвался в комнату, выволок подлеца и даже предложил ему сразиться один на один, но! Пётр Васильевич проявил свою трусость, он предпочёл ретироваться и залезть на шкаф. Ну да… Николенька отодвинул стол, чтобы неудавшийся насильник не смог слезть оттуда.

Нет, что эта клуша несёт-то такое? Я не стерпел наглого навета, разумеется!

— Да нужна бы ты мне была, старая грымза! На тебя и смотреть-то тошно, не то, чтобы лезть к тебе с какими бы то ни было предложениями! — завопил я.

— Вот как? — брови дамочки поползли вверх. — Так вы раздевались не ради меня? Неужели хотели соблазнить…

Тишина, которая возникла в комнате, совсем вывела меня из равновесия. А может быть, это было просто стечение обстоятельств, и равновесие я потерял потому, что от избытка чувств хотел взмахнуть рукой, однако не удержался и… свалился со шкафа на пол!

Меня просто взбесил тот факт, что мои собственные слуги продолжали глумиться надо мной, хихикать, и никто — повторяю, никто! — не бросился ко мне, чтобы облегчить мои страдания.

— И ещё запишите, пожалуйста в своём документе… — эта старая корова потыкала пальцем в бумаги, которые заполнял полицейский. — Господин Калиновский пытался нас с Николенькой отравить. Он специально принёс с собой вот эту бутылку. Но на наше счастье мы не выпили из неё ни капли, зато вот бедное животное… — графиня подняла над полом за хвост дохлую крысу. — Похоже, она погибла.

— Врёшь, старая дура! Не приносил я никакой бутылки! Это твой пащенок хотел отравить меня! Это его бутылка! Я к ней даже не прикасался! — заорал я, прикрываясь халатом, который успел к этому времени накинуть на себя.

Полицейский растерялся. Он переводил взгляд с меня на графиню и раздумывал, что же ему ещё записать.

— Позвольте с вами не согласиться, глубоко неуважаемый господин Калиновский. Я докажу, что к этой бутылке граф Веретенников не имеет никакого отношения — он её даже не касался.

Утка ощипанная свернула вырванный из журнала лист несколько раз, получив плотную полоску, согнула её пополам вдоль, прочапала к камину, зачерпнула оттуда ею золы и посыпала на стенки бутылки. Откуда уж эта пронырливая бабёнка достала вываренный и растянутый пузырь судака, я даже представить себе не могу. Вернее, в данный момент она его вытащила из ридикюля. Но вот зачем он оказался там в то время, как обычно нормальные дамы в этих крошечных сумочках носят нюхательные соли, духи, зеркальце, носовой платок?

Приложив кусочек пузыря к испачканной золой бутылке, старая грымза потребовала мой палец, испачкала его также золой и приложила к другому куску прозрачной плёнки. Затем она наложила эти клочки друг на друга, слегка покрутила верхний и подняла их над головой:

— Вот, полюбуйтесь! Отпечатки пальцев совпали! Значит, бутылку в руки брал этот господин.

Пока дура-баба творила все эти безобразия, полицейские и приставы сидели и следили за ней, чуть ли не раскрыв рот.

— Ну, как бы это не совсем доказательство… — пробурчал осторожно один из приставов.

— Да как же — не доказательство? — взвилась фурия. — Давайте-ка свою руку!

Она испачкала палец растерянного мужчины, сняла отпечаток на ещё один кусок пузыря (сколько у неё там их?) и приложила его к первому клочку, который был сделан с бутылки.

— Вот видите, они не совпадают? Это всё потому, что у каждого человека рисунок папиллярный индивидуальный, на Земле нет двух людей, у которых бы узоры на пальцах совпадали.

Ну, как бы тут трудно спорить. Не зря же крестьян, не обученных грамоте, вместо подписи просят отшлёпывать документы испачканным чернилами пальцем. Похоже, полицейские поверили чувырле. Уела, подлая тварь… Ох, погоди, отыграюсь я ещё на тебе!

Сашка

До землянки Пафнутия я добрался без приключений. Голявиха за ним ухаживала, поэтому нога почти срослась. Но, узнав, что её дом сгорел, а дочь укатила со следаком в город, она тут же собралась и, злобно зыркнув в мою сторону, ушла, не прощаясь. Я так понял — поехала догонять дочуру.

Пафнутий на всё это лишь грустно вздохнул.

— Не вышло опять у меня… Видно, так и сдохну бирюком.

— Да ладно, дядя Паня! Ушла — значит, не сильно-то ты ей и был дорог. А бирюком ты уже не будешь. Я-то рядом, — поменял я старику повязку на ноге.

— Силён же ты, братец… — прошептал ведьмак. — Матрёна меняла повязку — чувствовал облегчение. А от твоих прикосновений прям чую, как будтоть в ногу сила вливается… И когда токмо ты этим заручилси?

Я пожал плечами.

— Прилягу я, дед. Устал сильно, пока пожар тушил.

— Так дождишше ентот — твоих рук дело? Ндааа…

Пару дней я не отходил от старика. Он выздоравливал на глазах. На третий день уже стал пробовать ходить. И постоянно не уставал благодарить меня. Его добрые слова натурально подпитывали меня силой. Плюсом ещё я наслаждался тишиной, природой вокруг.

Кстати, потихоньку я приноровился отлавливать зайцев — сам бы я как-нибудь без мяса и перебился бы, а пафнутию после болезни белок был нужен. Старик научил меня использовать ловушку типа «кряж» [2]. Освежёванные тушки зайцев я подкоптил в дыму и припрятал в погребе, шкурки после мездрения свернул мехом внутрь и спрятал там же. Зимой, будет время, займусь ими вплотную. А сейчас я решил-таки разведать, куда ведут другие дороги в бегуском ходу.

Собрав в продукты, несколько свечей, нож и револьвер в мешок, обвязав его лямкой по примеру «сидора» так, что получилось некое подобие рюкзака — таким вещмешком пользовался мой дед в юности, когда был призван на войну с фашистами, — я двинулся к бегунскому выходу.

Присев около пещеры «на дорожку», я привалился спиной к берёзе и прикрыл глаза.

— Дядька Сашко! Слышь, дядька Сашко? — кто-то настырно тряс меня за плечо.

Что за… дежавю? Или мне просто приснилось.

— Дядька Сашко! Просыпайся! Там без тебя в деревне никак. Забьют местных чужаки!

Точно, мальчонка тот самый, что спас меня от толпы после пожара, внук Харлампия.

— И много тех чужаков в деревне? — спросил я его.

— Пятеро. Но с ружьями и саблями! — мальчонка заплакал. — Деду убили… Зарубили на крыльце… Если бушь тут сидеть долго, всех перебьют.

-----------------

Негораздок [1] — недоумок, человек недалёкий, глупый.

Ловушка «кряж» [2] — старинный самолов, который использовали для добычи зайца. Конструкция: два скреплённых между собой бревна в качестве гнёта, удерживаемые в висячем положении мотырем (гнутым кольцом из ивняка), скреплённым со свежей осиновой веткой. Второй конец ветки крепится за вбитый в землю крючок. Подошедший на кормежку заяц, перегрызая осиновую ветку или сбив насторожу с крючка, обрушивает на себя гнёт.

Гл. 17. Бой в Барановке

Пафнутий

История, что рассказал Сашка, мне не показалась столь же дивной, сколь ему. Про бегунские ходы я догадывался, частенько полиция и всякие там сыщики оказывались с носом, кады преступники, коих они ловили, были почти что в их руках. Будтоть сквозь землю провалилалися... И шли в народе байки про то, шо под землёй ходы наподобе кротовых имеюцца.

Но вот не чуял я, что Харлампий ими рулит. Хотя должон бы был догадаться — он, почитай, в селе самый старый. И изба яво была построена раньше других. Да стоит она, почитай, слегонца на отшибе от остальных улиц села. Самое удобное место для входа в такой ход.

От Крутонрава тоже хорошего ждать нечего было. Хотя о том, что он удумает таковое, я тоже не в догадках был. Думал, будет мсю творить в сторону Сашки, но не предполагал даже, шо безвинных людей губить почнёт, подлец.

И кады ко мне в землянку прискакал запыхавшийся мальчонка, внук Харлампия Велерад, Радька, ежели коротко, я ажнель подпрыгнул от нежданки, сперва не поверил такому повороту, но быстро понял, что дело совсем хреновым боком оборачивается для барановцев.

— Ты, Рад, дом сторожить останешься, — строго наказал мальчонке, хотя тот стал упираться, доказывая, что без него случится беда страшная. — Ежели твоя помочь потребуется — я тебе ворона пришлю, чёрного. Он закаркает, высунешься наружу — на плечо к тебе сядет. Вот тогда и беги к нам на подмогу. А до этого нишкни — носа наружу не высовывай. У меня здеся есть, чаво караулу подлежит. И ты, пострел, охранять енто усё должон. Больше некому. Вся надёжа на тебя, парень!

Радька сопли рукавом вытер, но доводы мои принял. Я же взял с собой лук да стрелы, которыми на зверьё охотился ради пропитания, да бутылёк прихватил. От смерти не спасёт, а кровь, ежели чаво, остановит. И опосля рана гноить не станет.

Хлопнул я так по плечу парнишку и двинулся к Сашке на подмогу.

Сашка

Лишь в кустах скрылась спина мальчонки, передо мной явился ангелобес.

— Стой на месте! Нечего тебе жизнью своей рисковать ради неразумных да неблагодарных!

— Вот тебя-то и не спросил, прости. А, кстати, что ты тут забыл? Сам же говорил, что больше уж не свидимся, — я остановился.

— Так я думал, что ты поумнел, сам справишься теперь и без моей помощи. А тут вон что… Ты, как дитя малое, ничего в первого разу не понимаешь, вот я и бросил все свои дела, чтобы...

— Свободен. Не дитя я, опекать меня не нужно, своя голова на плечах имеется.

— Так ведь сельчане тебя в прошлый раз чуть не порешили, забыл? А сейчас-то уж, даже ежели ты победишь наёмников с Калиновки, точно грохнут. Такова сущность человеческого рода — добра не ценить, злом отвечать. И жизнью тебе эта правда не единожды была показана.

На минуту я замешкался. По сути ангелобес был прав… Перед глазами тут же возник тот последний бой. Макс, с которым мы должны были на пару защищать дорогу, вдруг заплакал, бормоча под нос: «Всё! Хватит! Навоевался!», бросил в сторону автомат и, встав во весь рост, пошёл в сторону двигающихся на нас по дороге врагов. Он махал руками и кричал, что сдаётся.

Сломался пацан… Такое бывает. «Ну, накрыло. Оно пройдёт, это минутная слабость», — подумал я и с силой дёрнул парня за ногу на себя. Он плюхнулся носом в траву, проехав пузом влево. Тут же пули прошили место, где только что стоял Максим. Этим нелюдям было глубоко плевать на то, что кто-то хотел сдаться и шёл безоружный к ним. Подонки…

— Успокойся. Приди в себя. Возьми автомат и бей гадов! Я никому не расскажу про то, что сейчас только что было, — я швырнул Максу его автомат и дал очередь, уверенный, что парень меня понял.

Макс действительно стал стрелять. Сначала по врагам. А потом, когда те повернули и побежали — стрелки из нашей роты стали покрывать дорогу с другой стороны, видимо, подобрались ближе, — он вдруг направил автомат в мою сторону.

— Врёшь! Всё одно сдашь, — прошептали его белые губы, и он прошил меня.

Спас бронежилет. Внутренние органы не повредило, если не считать ушибов и сломанного ребра, а вот ногу крепко задело. Узнал это я уже в больнице, когда пришёл в себя. Оказывается, Максиму повезло меньше, чем мне — его пристрелил Василий, который как раз в это время подполз к нашему окопу и всё видел. Это тоже рассказали мне по телефону пацаны из роты. Но легче от известия о смерти Макса не стало. Было больно и обидно, ведь я искренне хотел помочь, я поверил ему…

Выходит, ситуация снова повторяется? Ангелобес подкинул мне ещё один урок, который я должен был отработать, но иначе, сделать другие выводы? Урок под названием «Не прощай зла, не верь никому»?

Но ведь люди имеют право ошибаться. Откуда бы барановцам знать, что я их спас, если одна паршивая овца взялась убеждать всех, что сыр-бор как раз и произошёл из-за моих сверхспособностей? Что это я молниями поджёг дома. Их вина лишь в том, что они поверили не тому человеку.

Так бывает… Эмоциональное заражения, эффект толпы. А мудрость личности в том и заключается, чтобы не мстить всем подряд за грех одной гадины. Чтобы собственные амбиции не ставить превыше жизней безвинных.

— Знаешь что, товарищ ты мой… Позволь самому разобраться, без твоих советов, — махнул я рукой собеседнику.

— Как знаешь, как знаешь… — ангелобес грустно покачал головой и растаял в воздухе. А я нырнул в бегунский ход.

Открывшаяся передо мной картина меня потрясла. Эти калиновские отморозки успели зарубить человек десять — трупы валялись посреди улицы. Хотя и наши так просто не сдавались — парочку извергов удалось и им заколоть вилами. Но в какой-то момент вдруг в руках одного из нападавших появился мушкетон. Сразу доставать его наёмные убийцы не хотели, поскольку заряда там на всё село не хватило бы. Видно, хотели приберечь огнестрел и надеялись справиться саблями. Думали, что крестьяне от страха сдадутся без боя. Ага, не на тех напали! За своих близких не сражаться — себя не уважать.

Но, когда они увидели, что в их банде потери крупные — двое их пятерых — тогда-то изверги и поспешили мушкетоном воспользоваться. Как раз в тот момент я и вылез из бегунского хода около избы Харлампия.

— Руки вверх подняли! И выстроились все вдоль стены! — рявкнул вооружённый бандит. — Кто ослушается — пальну и вся недолга!

Люди стали испуганно выстраиваться вдоль стены дома. Я так понял план извергов: один будет держать всех на мушке, а двое остальных станут запросто рубать людей в капусту своими саблями. Если не придумают чего по-страшнее... Могут и вовсе всех живьём закопать... Чтобы руки не марать.

Размечтались, подлюги! А вот это вы видели? Я сложил пальцы на руке в выразительный жест и автоматически выставил руку перед собой. Надо отвлечь бандюганов, перетянуть их внимание на себя. Правда, если меня шлёпнут, помощь барановцам сможет оказать лишь Пафнутий, а одному ему, да ещё и с больной ногой, будет ой как непросто… Хотя, если честно, я даже не был стопроцентно уверен в том, что ведьмак вступится за сельчан, уж много они ему гадостей успели наделать. Но выбора у меня не было.

— Эй, козлы продажные! Отставить расправу над безоружными! Сюда смотреть! — заорал я, что было мочи, наставив револьвер на разбойника с мушкетоном и уставившись ему в переносицу немигающим взглядом.

Картинка в голове сложилась сама собой: вместо меня одного эти твари видят целую роту парней, вооружённых револьверами. И они, мои близнецы, ровной линией наступают. Шаг, ещё шаг. Трудно идти, когда на тебя наставлено оружие. Палец аж свело судорогой, так хотелось нажать на курок. Но нет, далеко ещё, не попасть. Надо подойти ближе. Ноги как ходули, вроде бы шагают, но я их не чую. И внутри холод, каждая жилка струной натянута, дрожит, вот-вот порвётся. Ещё шаг...

Видимо, гипноз сработал. Мужик с мушкетоном растерялся и стал с перепугу палить в бестелесные образы, двое других с криком бросились бежать с поля боя. Но не тут-то было! Я выстрелил, попал одному в ногу, второму угодил в затылок. Но в третьего, вооружённого, промазал — он ловко умудрился спрятать свою тушку за колодец посреди улицы и оттуда уже пальнул в мою сторону последний раз. Как в насмешку, его выстрел достиг цели — картечью опалило мне плечо.

— Потерпи, сынок, — услышал я за спиной голос Пафнутия. — Потерпи…

Пришёл-таки… Это хорошо…

Пафнутий

Чуть успел я в концу боя. Раненый Сашка свалился прямо мне под ноги. Душегуб, окопавшийся за колодцем, вскочил и бросился к нему с явной целью добить.

— Стоять! — я выпрямился и, прихрамывая, двинулся на него, направив стрелу лука прямо в левый глаз бестии.

Не мог же я оставить парня. Поэтому, как ни было мне противно защищать этих тупых баранов, я вышел на бой. Только желание спасти Сашку, который мне уже стал почти что родным, двигало мною.

Тетива взвизгнула, стрела метко достигла цели. Мужик опрокинулся, распахнув объятья. Мушкетон отлетел в сторону, я забрал оружие — больше он разбойнику не пригодится.

Велерад

В груди горело, руки потели. Как они там? Дядьку Сашко было особливо жаль. Лишь бы с ним чего не случилось… Хоть бы дед Паня поспел вовремя подмогнуть нашим!

Часа через два ведьмак вернулся в землянку.

— Как там дядька Сашка? — бросился я к нему.

— Худо, парень. Ранен он. Сюды тащить его я не осилил, оставил в избёнке Харлампия. Раны промыл, замотал. Но плох он… Знашь, я пока тут отвар нужный сготовлю, а ты с обедом пошуруди: куропатку, что ль, отвари. Позжее снесёшь к Сашке. Покуда-то он спит, а к вечеру боль снова возвернётся. Вот тут ты яму отварчика и дашь. Да и перевязь сменишь. Сумешь?

— А то! Хде куропатка, деда? Печурку я уже растопил, чуял, что понадобится… — я бросился выполнять приказание деда Пани.

Когда чугунок кипел вовсю на печи, а рядом отвар уже стоял на столе, Пафнутий рассказал мне, что там случилось в селе. Наших много положили. И мужиков, и баб даже не пощадили, изверги. Пафнутий не смог мне назвать всех по именам, но то и неважно. Главное, что сами живыми остались. А уж дядьку Сашко я выхожу… Недаром меня Велерадом назвали, к нему, Велесу, и обращусь. Он же Бог, который связует Явь, Навь и Правь. Упрошу его оставить Сашко здесь, всё, что потребует, отдам взамен.

— Ну, Радька, шагай в избушку свою. Завтра я сам туды к вам понаведаюсь. Ежели ж совсем худо парню станет, дашь ему вот этого зелья, — ведьмак выставил на стол маленькую скляночку с красной, будто кровь, жижей. — В воду ровно две капли добавишь, не больше. И пусть выпьет. Спать потом будет, как убитый, а ты не пужайся. Жив он, только любой спутает его с мертвяком. А ты знай — жив. Да не реви, мотри, не девка поди! В дом никого не пущай, ежели чаво, бурчи под нос: «Как камень на земле не ворохнётся, не встанет, не пойдёт, не перевернётся, так и ты, пока я не позову, не ходи, к порогу моему не подходи!» Запомнил?

Я кивнул, собрал узелок с супом из куропатки, отваром и зельем, положил ещё горбушку хлеба и пошёл к дядьке Сашко.

Гл. 18. Жизнь продолжается

Сашка

Из забытья я вынырнул с чувством страшного голода. По-моему, именно он и заставил меня прийти в сознание, вопреки моему желанию остаться там, где я был, и пребывать в неге и лени, не думая, не чувствуя, не шевелясь. Хотя постоянно казалось, что кто-то сильный тихо и настойчиво постоянно твердил могучим шёпотом, что рано мне оставлять земное существование, что на меня якобы наложена какая-то миссия, которую я пока ещё не выполнил. Так было со мной в детстве, когда я просыпал школу: с одной стороны вставать страшно не хотелось, а с другой — мучила совесть, что если прогуляю занятия, расстрою и мать, и деда.

Открыв глаза, я удивился тому, что нахожусь в чужом доме — обстановка вокруг отличалась от привычной в землянке Пафнутия. Хотя оно и ясно — кто б меня перетащил через бегунский ход. У ведьмака на это уж никак не хватило бы сил. Интересно, сумел ли он защитить жителей Барановки?

— Дядька Сашко! Ты оклемалси! А я ж знал! Значица, не зрямши я к Велесу взывал, помог он! Помог-таки! А мы-то с дедом Паней уж всяко коло тебя вертелись, чаво токмо не делали, а ты всё хужее да хужее становился… Совсем вся надёжа иссякла… Тады я и решилси к Велесу воззвать. И вот, вишь, помог он таки!

Мальчонка упал рядом с моей лежанкой на колени и воздел ручонки к потолку. Потом стал истово бить лбом об пол.

— Хватит уже. Оставь пол в покое — дыру пробьёшь, — я погладил пацанёнка по голове. — Поесть бы… Что-то я изголодался.

— Это хорошо! Поесть… Это дело нужное! Чичас я, чичас… Мигом налью тебе суп из сурка — спымал яво намедни. Скусный! Вон скока жирку поверху наварилося-то. Тока хлеба нема. Да и не велел пока что Пафнутий тебе хлеба-то. Тока хлёбово позволил. Но оно пользительное, хлёбово-то, всё сил прибавицо, — малец засуетился, наливая в миску ароматный бульон.

«Значит, то был Велес, — подумал я. — Что ж, и то дело. Бог, связующий Явь, Навь и Правь — так мне дед внушал. Выходит, нужен я ему, этому Велесу, зачем-то здесь. Интересно…»

— Ты давай и себе наливай. Чего я один-то есть буду, — предложил я Радьке.

— Не, я опосля уже пошамаю. Ты ж сам не справишьси, рука-тоть у тебя привязана к пузу покамши, так я подмогну, — парень хитро подмигнул, пододвинул к лежанке табуретку, взял в руки миску, ложку и стал кормить меня, как младенца.

И от его заботы в душе потеплело. С каждым глотком я чувствовал, как силы вливаются в моё тело.

Елизавета

Наша с отцом поездка к некроманту графу Карбарашеву ответов на вопросы не дала. Жива ли моя сестра Мария или нет, где искать её саму или её тело, кто виновен в её исчезновении — мы так и не узнали. Правда, граф предложил нам повторить визит в сентябре, когда в него будет полный сбор: по его словам совместными силами нескольких некромантов будет проще установить контакт с потусторонними духами.

На самом деле, я практически уверовалась в том, что этот человек мошенник, что ничего, кроме как пускать пыль в глаза да наживаться на чужом горе, он не умеет. Но папа… Папа продолжал ему верить. Он даже закрывал глаза на то, что этот граф Карбарашев время от времени касался своим мизинцем моих рук, напрашивался в компаньоны во время вечерних прогулок и вообще, всячески показывал своё двусмысленное отношение ко мне.

Была бы воля папа, он «погостил» бы в имении до самого сентября. Мне с трудом удалось его уговорить ехать домой, приведя кучу причин. Сломался от лишь тогда, когда я напомнила ему, что нас ждут на балу у графини Трубетчиновой. Её сын имел смелость сделать мне предложение руки и сердца. И как раз на балу я должна была ему дать ответ. Пока ещё я даже отцу не говорила о том, что планирую отказать графу, однако неотвратимость возвращения домой стала=таки понятна папа, хотя уезжал он в подавленном состоянии духа.

На обратном пути домой нас и вовсе постигло ужасное. Оказывается, на дороге нас поджидали разбойники, которые выскочили из кустов, что росли на обочине. Они мало того, что взялись нагло грабить нас, так один из них явно хотел ещё и… воспользоваться моим телом. На наше счастье в ситуацию вмешался проезжий всадник, которому удалось застрелить самого резвого бандита, а двоих оставшихся он увёл в ближайший лесок. Я не знаю, как он поступил с ними, но назад парень вернулся один.

Так мы и спаслись. Обидно было лишь то, что он так и не назвал нам ни своего имени, ни фамилии. На мой вопрос он бросил странное слово «окудник», что, на мой взгляд, вовсе не было именем. Но, судя по его одежде и лошади, манерам, господин был знатного рода.

Сашка

К концу месяца здоровье моё нормализовалось. Лишь только я стал вставать, мы с Радькой перебрались в землянку Пафнутия — в доме Харлампия было неспокойно. А всё из-за местных, которые постоянно пытались проникнуть внутрь, прикрываясь желанием помочь мальчонке, лишившемуся опеки деда. На самом деле, я думаю, их снедало банальное любопытство.

Последней каплей в чаше терпения послужил визит полицейских, которые искали убийц. Почему они искали именно в Барановке, стало понятно из пояснений следователя — на этот раз приехал другой, не Гаврюша, что само собой разумеется. Но и этот оказался из клана кретинов. Он снял показания раненого в ногу и сумевшего скрыться бандита, который, судя по репликам этого тупоголового следака, как раз и спасал население от... взбесившегося меня.

Радька, который в это время крутился среди сельчан, тут же метнулся в избу и прошептал мне в ухо:

— Сигать отсель надобно, дядька Сашко! Их удержать заговором, конечно, можно, но ироды могут и спалить хатёнку. Так что давай валить отсюда по добру.

Оказалось, что попасть в бегунский ход можно не только из-под крыльца, но и непосредственно из самого дома. И не из подпола, как я сначала подумал — это было бы слишком понятно. Вход в подземелье скрывался в стене за печкой. Маленький такой лаз, в который я еле втиснулся. Открывался он поворотом вбитого в стену и загнутого вверх гвоздя, который использовали в качестве вешалки. Мудро, я бы сказал. Если б не Радька — ни за что не догадался бы!

Так что весь август мы прожили уже в лесу, в землянке. С Радькой мы ходили в лес за провиантом: ловили зайцев, рыбу, собирали дикие яблоки, груши, орехи, грибы. Ведьмак тоже отлучался в лес, но его добычей были коренья и травы. Радька и с ним увязывался, что Пафнутию очень нравилось.

И всё бы было ничего, если бы мальчонка временами не впадал в глубокую грусть. Я тормошил его, пытаясь отвлечь от дум, но он как-то странно улыбался мне и смотрел… как будто бы умудрённый взрослый старик на юнца. Даже страшно иной раз становилось от этих его взглядов.

— Слушай, парень, — однажды решился я на откровенный разговор, присев рядом на поваленный ствол дерева и положив руку ему на плечо. — Я понимаю, как это тяжело — потерять близкого человека. У меня самого был дед. И я его любил. Наверное, даже сильнее матери… Но надо жить. Поверь, пройдёт время, и станет легче. Я понимаю твою боль.

— Нет, ты не понимаешь, — малец смахнул слезу со щеки. — Деда жаль. Но Ганну жальчее. Дед-то ведь хорошо пожить успел, а она… Ей всего три зимы минуло!

Он не сдержался и ткнулся носом мне в плечо.

— Ганна? А кто такая Ганна? — неожиданный поворот меня выбил из колеи.

— Сеструха моя. Кады мамка померла, дед меня к себе забрал, а Ганна совсем малая была, сосала ещё. Вот её и оставили у тётки, мамкиной сестры — у той как раз тады ребятёнок народился да помер. Она и стала кормить Ганну. Я заглядывал к ним, играл с сеструхой, ягоды приносил… А таперя тётку енти разбойники порешили. Шо таперя с девчонкой? Хто её смотреть будет?

Да… Что называется, приплыли, вылезай, остановка «Березай»…

— Думаю, этот вопрос мы с Пафнутием решим. Вытри сопли и пошли беседу разговаривать, — щёлкнул я шутливо легонько по носу парнишку.

— А чаво со мной разговоры беседовать? Не об чём тут балакать. Вот она Ганна, я её уже и привёл, — раздался за нашими спинами голос Пафнутия.

Гл. 19. Кукла Маша

Сашка

События в нашей лесной жизни шли обычной чередой, даже в некотором роде скучноватой. Время от времени я вспоминал о бегунском ходе, вернее, о тех неизведанных мною разветвлений пути. Любопытство не давало покоя. И однажды я уступил своему желанию узнать, куда же они ведут.

Идти я решил один, даже не предупредив никого о своей затее. Радьке знать об этом было было не нужно — начнёт проситься, а рисковать его юной жизнью я не хотел. Пафнутий наверняка воспротивится моей рискованной вылазке — спорить с ним и доказывать что-то очень не хотелось. Про Ганну и говорить нечего — девчонка была столь мала, что её мнение пока ещё во многих случаях не играло никакой роли.

Дойдя по подземному ходу до разветвления дороги, я решил свернуть сперва налево. Часа через два оказался перед стеной. Помня про скрытые механизмы открытия входов, стал искать на стене что-то, похожее на загнутые гвозди. Увы, вбивать гвозди в кирпичную кладку инженеры-строители посчитали нецелесообразным решением. Тут память услужливо подсунула мне другие варианты, которые ранее, в той ещё своей жизни, я наблюдал в исторических фильмах, связанных со старинными подземельями: кнопки, вертушки или выступающие из кладки кирпичи. Но и тут был облом — стена была абсолютно ровной.

Тогда я стал надавливать на все камни по очереди. И это подарило мне успех: один кирпич слегка удалось утопить внутрь. Тут же внутри что-то щёлкнуло, и часть стены со скрежетом отъехала в сторону, освободив небольшой проход. Снова, как и в доме Харлампия, пришлось протискиваться внутрь, но в душе затрепетала струнка волнения — вот-вот, и мне откроется настоящая тайна!

Через пару минут я оказался в подсобном кухонном помещении. По стенам висели сковороды, на полках стояли чугунки и даже несколько металлических кастрюль. По всей видимости, ход привёл меня не бедняцкое жилище, а в богатый особняк.

Печь была растоплена, и в ней томилось какой-то блюдо, я догадался, что мясное — запах от него шёл довольно аппетитный. Даже слюнки потекли, поскольку из землянки Пафнутия я ушёл давненько. Что будет, если я уступлю своему желанию и чуточку перекушу? Но я задавил инстинкт в самом его зародыше: не есть же я сюда пришёл! Да и страх быть пойманным подстёгивал. Поэтому, с сожалением сглотнув слюну, я торопливо двинулся в дверям.

По коридору мне удалось довольно быстро попасть в довольно странное помещение. Посередине комнаты стоял круглый стол с «доской Уиджа» — я видел подобные на распродажах в интернет-магазинах, поэтому сразу понял, что зал этот оборудован для проведения спиритических сеансов. Оглядевшись, я ещё больше утвердился в своих предположениях: большой прозрачный шар с громадным пауком внутри, сделанный, видимо, из хрусталя или стекла, человеческий череп на полке — надеюсь, не настоящий, а лишь его имитация, чёрные свечи в подсвечниках в форме рук или фантастических зверей, сосуды с недоразвитыми младенцами, заспиртованными ящерицами и лягушками, связки высушенных довольно крупных насекомых, напоминающих саранчу и тарантулов, сколопендр и мохнатых пауков, рисунки рун на стенах и шторах.

Но особое внимание привлекла кукла. Нарядная одежда на ней указывала на то, что кукла эта имитировала богатую даму, хотя лицо её и ручки были черны. Странно… В России, конечно, про чернокожих людей в свете уже знали, поскольку всем известна история про предка Пушкина, Авраама Ганнибала, который был при Петре Первом. Но вот про то, что с появлением людей негроидной расы в стране русским людям захотелось иметь в домах кукол с чёрными угольными личиками — про это я нигде и никогда не читал. Но куколка была мила, поэтому я не удержался и забрал её, сунув за пазуху — радость будет Ганне, у которой из игрушек только деревянные чурки да мотанки, скрученные из ветоши.

Хотя, возможно, причина моей кражи крылась в другом... Мне трудно было разобраться в своих чувствах, но мною словно руководило что-то свыше, которое требовало: "Возьми эту куклу! Ты должен её забрать!" Очень странные ощущения...

В этот момент я услышал движение за дверями зала — то ли горничная явилась убраться, то ли сам хозяин решил наведаться. Но выяснять сей факт я посчитал в данном случае излишним любопытством и поспешил ретироваться в подсобку на кухню. Повезло — там никого не было, поэтому мне удалось беспрепятственно снова попасть в бегунский ход, закрыть его и вернуться к себе в лесную землянку.

Пока я шёл с куклой за пазухой, мне казалось, что она будто бы живая: то ножкой шевельнёт, то ручкой. А самое главное — это тепло, которое как будто бы переливалось из игрушки в моё тело. Наверное, нечто подобное ощущают девочки, когда играют со своими «дочками» в детстве, изображая из себя заботливых и строгих мамочек. Хотя — откуда бы мне это знать? Я никогда в куклы не играл, в детстве у меня были другие забавы, мальчишеские.

Чтобы не раскрывать перед Пафнутием и Радькой причину своего отсутствия, я решил куклу пока в землянку не нести, а спрятать где-нибудь в лесу, чтобы потом вместе с Радькой её и обнаружить. Нечаянно. Поэтому я положил аккуратно негритяночку в дупло дуба, прикрыл корой, поднятой с земли, и вернулся домой как ни в чём ни бывало.

По дороге заглянул в расставленные силки, вынул парочку зайцев и спокойно вошёл в землянку.

— Ну, Радька, вот я тебе работку принёс — хватай ушастых да снимай с них шкуру.

Мальчонка тут же бросился выполнять поручение, оставив Ганну на лавке, где они совместно как раз строили из чурочек домик для её деревянного чурбачка, обвязанного тряпицей так, что ветошь отдалённо напоминала сарафан и платок. Ганна потёрла кулачком глаза, намереваясь заплакать, но потом передумала и протянула мне грязную ладошку, сложенную лодочкой:

— Ннака?

— Ох, попрошайка-сластёна! Конечно, есть и ннака, — я высыпал девчушке в горстку немного ежевики, которую собрал по дороге.

После ужина все улеглись спать. Но только стоило мне закрыть глаза, как чернокожая кукла сразу же захватила моё сознание. Она будто бы стояла рядом со мной, но не маленькая., а вполне так себе нормального роста девушка. И плакала… Слёзы текли по лицу, оставляя белые дорожки…

— Ну? Говори же! — мысленно подбодрил я девушку. — Как тебя зовут, во-первых.

— Маша, — прошелестел голосок. Казалось, что это действие доставляло девушке сильную боль, потому что она тут же прижала ладошки к горлу.

— Странно. Я знал, что некоторые колдуны делают кукол-вуду с тем, чтобы наводить порчу на людей, но не думал, что они… мучаются, страдают, болеют…

— Я не вуда, я Маша. И я когда-то была живая.

Вот это поворот!

— Так тебя не сделал кукольник? А как же ты… получилась такой? — я с трудом подбирал слова, чтобы высказать свою мысль.

— Адриэль сделал эту куклу… Но убил — не он! Не он!!!

Девушка заметалась, на нервном подъёме даже как будто бы поднялась в воздух и пролетела под потолком, но на это ушли её последние силы: образ стал медленно растворяться. Через минуту я перестал видеть девушку Машу. Понятно, что сон улетел в неизвестном направлении, а мысли в голове замечтались, как вспугнутые в цыплятнике птенцы. Значит, эта девушка была убита, её тело не предали земле по обычаю, её душа не может оставить сей мир и перейти в Навь. Хотя, возможно, и безнаказанность убийцы тоже не отпускает душу. Теперь понятно, что Велесу такой расклад тоже не нравится. И он выбрал именно меня своим пособником.

Итак, первое: я должен собрать и похоронить останки Маши. То, что я выкрал в доме некроманта — лишь малая часть тела девушки. Тсансы — высушенные человеческие головы — делались путём снятия с черепа кожи с волосами, об этом я тоже когда-то читал. Дикий способ вываривания для уменьшения объёма меня приводил в ужас… Так же я слышал о том, что некоторые умельцы подобным образом работали и со снятой с тела кожей. Фу-у-у…

Но для того, чтобы похоронить Машу, надо найти кости и череп. Выходит… Выходит, что тот череп на полке был вовсе не имитацией. И где-то у некроманта хранятся ещё и Машины кости. Делал этот артефакт некромант не сам — Маша назвала какого-то Адриэля. Поскольку традиция изготовления тсансы родилась в индейских племенах Южной Америки, умелец родом оттуда. Как он мог попасть в Россию — вопрос ещё тот, но, помнится, ещё в 1824 году в Санкт-Петербурге была подписана Русско-американская конвенция о дружественных связях, торговле, мореплавании и рыбной ловле. Так что провезти на корабле вместе с рыбой раба — дело не столь уж и сложное.

Гл. 20. Мёртводуево

Велерад

Дядька Сашко ушёл в лес с утра, вернулся уже к вечеру, хотя всего-то и приволок пару зайцев — вынул из силков. Куды столь времени ушло у него — непонятно вовсе. И эти байки яво о том, хде шарахался, путаны каки-то выходят — как сорока по снегу набродила. Ясно одно: брешет мужик — к бабке не ходи. Зрямши я за им не проследил… Ну, дык ить и чичас не поздно?

Вечером я спрятался заране под лавку дядьки Сашки, аккурат кады он на двор выходил. На полу лежать было холодно, но сон всё одно меня сморил, хучь и ненадолго. Сколь я проспал — не знамо, но проснулся, кады в комнате кабудь хто-то забормотал. Голосок слабенькой да тоненькой какой-то… Девка? Но двери на ночь у нас замыкаются крепко, не могла ни одна внутрь землянки пробраться! Да и спрятано наше жильё в лесу, дед Паня позаботился всякие волховские премудрости наставить — простому человеку век не найтить. Выходит, то не живая девица, а… дух чей-то?

Я изо всех сил прислушивался к разговору, но понять удалось немного. Вроде-кось, енто был призрак, душа не упокоенная, поскоку убита девка ента была кем-то, а уж из няё, убиенной, некий Адриэль сотворил куклу, котору дядьке Сашко удалось забрать откуль-то. Ясно, что раз тело земле не придано — душа покинуть Явь не в силах. Да и убийца же не получил наказания, а желание отомстить тоже знатно удерживат, с Явью связует. Хотя тут даже не в мести дело, нет… Душа Маши боится за жизнь кого-то близкого и родного! И найти убийцу надо не из-за того, шобы его наказать, а заради спасения другого человека!

И тут не вовремя в носу засвербело так, шо сдержаться я не смог. Чихнул. Сашко тут же выволок меня из-под лавки. Ух, как сверкали его зенки! Я подумал было, что чичас он меня разорвёт напополам.

— Адриэль — имя диковинное, не наше кабудь… — проблеял я, болтая ногами, поскольку дядька держал меня за шкирку, приподняв над полом. — Слыхал я, шо в имении одном крепостной есть дюже странный, ликом страшен, будто-ть смаглый [1] весь какой-то, волосья в косицы заплетенными держит, как у бабы, а иной раз рожу красками мажет, как на колядки. Много чаво антиресного делать могёт: кораблики из коры удивительные вырезат, венки из перьев птичьих мастерит, луки со стрелами готовит и каки-то штуковины кривые, которы кидашь, например, в лису али утку, а оне, коряжки те, назад к тебе в руки вертаются, коли промахнёшься.

Сашко тут же на пол меня поставил и стал расспрашивать, чаво я про ентого Адриэля знаю ышшо.

— А ты мине куклу покажь — тады скажу…

Эх, зря я енто так сказанул… Сашко снова глазьми засверкал, руку в кулак сжал и перед носом моём потряс, скрипя зубами. Хорошо, шо не вдарил… А то бы напрочь убил — дюже злобен был об ту пору дядька!

Пафнутий

Кады Сашка ночью меня разбудил, я даже не удивимшись — весь вечер за ым наблюдал и чуял, шо неспроста он такой дёрганный. Но сам рассказ парня меня потряс. Силён окудник получилси из него, раз сам Велес яво помощником своем назначил! Да и с душами неупокоенными не кажный ведьмак балакать так вот запросто могёт, без всяких призывных ритуалов. Таятся оне от людей-тоть. А тута — нате вам, помочь просить сама прыйшла. Могуч колдун…

Решение Сашки понаведаться в имение Калашкино я поддержал. Радька врать не будет, слыхал раз про смаглолицего — то и так оно, стал быть, есть. Там концы преступления прячутся. Соседского некроманта оставим на закуску, думатся мне, он тута для отвода глаз примешан. Хотя от ентих некромантов чаво тока не быват… Наглыя оне да вредныя. Надо ж такое удумать: вызывать духов при помощи останков человечьих! Ладно бы черепа овечьи али кости коровьи пользовали, так ведь нет, похож, помощника планировал, скудоумок, из девчонки сотворить. Велеса не боится… Ох, глупец-дуремар…

За Радькой я поклялся следить в оба глаза, шобы он в дело сё не вмешалси — молод покеда, да и силу ентого некроманта мы не знам. Тока как за этим пострелёнком уследить-то? Сказать — енто одно, а выполнить — совсем другоя.

Сашка

Куклу Пафнутию пришлось-таки показать, прогулявшись со стариком до дерева с дуплом. Ведьмак натурально выпал в осадок, когда её увидел. Осторожно взял в руки, спрятал за пазуху. Пока мы возвращались в землянку, ведьмак нежно придерживал артефакт рукой и как-то загадочно улыбался. Дома колдун достал из сундука красивую шкатулку — она была украшена какими-то камнями, которые меняли свой цвет в зависимости от освещения, а защёлка была сделана явно из золота, причём настолько искусно, что казалось, будто бы она не металлическая, а кружевная.

На дно шкатулки дед Паня постелил клочок бархатной ткани — откуда у него такая роскошь, я спрашивать не стал, посчитает нужным — сам расскажет. Затем, аккуратно расправив складочки платья куклы, старик уложил её в коробку и закрыл крышку, защёлкнув замочек. Затем наложил заклятие, чтобы никто кроме меня и его самого открыть шкатулку бы не смог.

Радька изо всех сил делал вид, что ему глубоко серо-зелёно на нас. Он так увлечённо играл с Ганной, что мы с Пафнутием, разумеется, не верили ему ни на миллиметр.

После ужина ведьмак предложил мне прогуляться. Разговаривать в землянке было невозможно: у Радьки только что уши не шевелились, так он старался поймать каждое словечко.

— Думается мне, надо вновь тебе в графье обличие вертаться. Тем паче в Калашкино тебя покуда никто не видал, за своего сойдёшь, — Пафнутий хитро подмигнул мне.

— Пешком? Как-то это не по-графски получается…

— Отчего ж пешком? Ты ж в прошлый раз с конякой явилси, я его, правда, на время отправил в Калиновку — некады нам с им забаляться, сам понимашь. Но волосок у няго с гривы выдернул. Так, на всякий случай, ежели вдруг коняка спонадобиться. Да он и сам не прочь был служить тебе, дюже ты яму пондравилси. Тока вот проблемно его было тады держать здеся: я ещё хромал, Радька за тобой ходил. Вот так мы с ым и договорились, — Пафнутий хитро подмигнул и вытянул откуда-то из внутреннего кармана волосок, подул на него и порвал пополам.

Через несколько минут из леса вышел мой конь — тот, с которым я возвращался в Барановку от Крутонрава. Чудеса… Так что в землянку мы вернулись уже втроём. Радьку найти нам не удалось — куда метнулся пострелёныш, непонятно. Но некогда разбираться, надо собираться на дело.

Когда я уже был готов двинуться в Калашкино, в землянку ворвался запыхавшийся Радька:

— В имение Мёртводуево проехала карета с какими-то барами! Наверное, Гаврила Потапыч сёни назначил собрание, хде он всякие свои штучки колдовские устраивать будет!

Пафнутий поджал губы, почесал переносицу пальцем.

— Нда… Заметит ентот Гаврила, шо куклу у няго слямзили — и почнёт пороть своих дворовых почём зря.

— Да, ты прав. Куклу надо срочно вернуть. Значит, сначала я в в эту Мёртводуевку наведаюсь, а уж оттуда — в Калашкино двину, — решил я.

Пока седлал своего Грома, Радька снова исчез. Вот ведь пройда! Как ртуть, за ним не успеть. Остаётся только рассчитывать на его сообразительность и рассудительность и надеяться, что не вляпается малец в историю.

Велерад

Подслушивать нехорошо, но как иначе, ежли меня ни во что не ставят и всё скрывают? Тем паче про бегунский ход я и сам знал ранее, и про то, что выходов из него не один, а три, тоже сам видел. Правда, не ходил по ним. Если честно, то слегка трусил… Но теперь, проведав, куды ведёт левый путь, решил-таки помочь дядьке Сашко. Пока он с конём разбирался, я метнулся туды.

Всё шло так, как Сашко рассказывал деду Пане: сперва кухня, потом зала ента странная с подсвешниками, которы, как будтоть отрублены руки, держали чёрны свечи, на шторах написаны каки-то знаки диковинные, а на полке черепушка. Свечи не горели, шторы были задвинуты, поэтому в комнате было почти совсем темно — тока из-за керосиновой лампы, шо взял с собой, я и разглядел всё.

Лишь пробрался в тую залу, как хто-то протопал сюды жа. Я тут же притушил лампу, метнулся за печь и там затаилси, словно мышь под веником.

— Так вот, Гаврила Потапыч, вы должны узнать у духов, где моя покойная супруга перед смертью спрятала драгоценности, деньги и купчую на имение, — пробасил старческий надтреснутый голос.

— Но в прошлый ваш визит вы намеривались узнать, где сейчас находится ваша младшая дочь? — с удивлением ответил ему мужчина явно младше.

— Буде, дорогой вы мой! Вы же и сами знаете, что Маша покончила с собой из-за неудачной любви! Искать её даже смешно — в омуте нашем кого-то найти невозможно! Но я скрываю сию информацию от старшей дочери Глафиры, уж больно она была привязана к Марии. Вот и делаю вид, будто не верю в её смерть. На самом деле этот вопрос уже давно не вопрос, но нельзя же лишать девочку последней надежды. На сеансе надо будет выдать информацию, что Машенька жива-здорова, нашла своё счастье и живёт где-то за границей припеваючи. А вот про клад супруги моей Надежды вы узнаете тогда, когда весь народ разойдётся по своим комнатам.

— Но как я вам выдам информацию о том, что Маша жива? Доска Уиджи не умеет врать, она неподкупна… — возмутился молодой голос.

Далее послышался шорох купюр, затем неопределённое мычание.

— Ну что, вы всё поняли, уважаемый Гаврила Потапыч? Тогда пойдёмте к остальным гостям.

----------

Смаглый [1] — смуглый (архаизм).