Октада: Информация
Пролог. Почему «Октада»
Название пришло последним. Сначала был мир, в котором мужчина — один из восьми, и довольно долго этот мир обходился без имени.
Потом был перебор вариантов и правка сеттинга, обычная в таких случаях работа: перекос трогает всё, от призыва до школьного расписания, и каждое следствие надо довести до конца и сверить с соседними.
После правок мир не развалился и не ушёл в диктатуру. Он улёгся в порядок со своей структурой — в равновесие не справедливое, но устойчивое.
Такому порядку нужно было имя и я искал слово, связанное с восьмёркой, и нашёл «октаду».
Октада — группа из восьми, и только. У Архимеда, когда он считал песчинки во вселенной, так назывались классы больших чисел, по восемь разрядов в каждом; в нынешней математике октады — восьмёрки из двадцати четырёх точек, на которых стоит код Голея, и этим кодом «Вояджеры» передавали на Землю снимки Юпитера и Сатурна. Родня у слова понятная: триада, декада, октава.
В мире книги у слова есть дата. В тридцать четвёртом году отчёт Лиги Наций поставил цифру: в поражённых зонах на семь девочек рождается один мальчик. Строй, который вырос из этой цифры, отчёт назвал по-гречески, а из отчёта слово ушло в быт.
В быту октада значит «всё как положено». Полный счёт родов: семь дочерей и восьмой. Полный дом: отец дома и семь сестёр, восемь чашек на кухне.
Ни катастрофы, ни утопии в слове нет, одна арифметика, и мир, который прожил с этой арифметикой сто лет, ничего другого в своём имени уже не слышит.
Что здесь: описание мира, сеттинг: сначала как мир дошёл до такого счёта, потом как устроен и как в нём живут, от одной молекулы до очереди в кафе.
После каждой главы — документ изнутри этого мира: страница учебника, показания свидетельницы, закон, выписка из медкарты, судебный приговор, некролог, протокол ООН.
Глава 1. Одна молекула
У молекулы есть имя и дата. Имя — Чёрный крест, Schwarzkreuz: так германская армия помечала четвёртый тип газового снаряда после зелёного, синего и жёлтого. Зелёный крест душил с 1916 года, синий раздражал и жёлтый, иприт, жёг кожу и лёгкие с июля 1917-го. Чёрный в боевой концентрации убивал не хуже жёлтого, и первые месяцы их различали лишь по цвету полосы на корпусе. Дата — осень 1917-го. У нас после жёлтого креста война продержалась ещё год и кончилась. Здесь она протянула ещё девять, до 1926-го, зовётся Долгой и успела пустить в дело четвёртый.
Сама молекула — стойкий яд вроде диоксинов, у нас это семейство знают по Севезо и по дефолианту вьетнамской войны: два бензольных кольца на кислородных мостиках, хлор по краям, ничего лишнего. В воде она не растворяется, в жире растворяется охотно, из организма не выводится и покидает его вместе с хозяином. Она не горит, не гниёт и не вымывается дождём, её разносят ветер с пылью, река с илом, корова с травой. Жёлтый крест выветривался из воронок за недели, чёрный из земли Шампани и Фландрии не выветрился до сих пор. Всё, что он убил в первую зиму, было работой побочной. Главная его работа тише и дольше: следовые дозы, осевшие в жировой ткани, вмешиваются в самую первую запись, которую делает зародышевая линия человеческого эмбриона. Для механизма хватит одной беременности.
Возьмём одну. Город любой, год любой после сорок восьмого, женщина без имени. Ей может быть двадцать лет или сорок, она может жить в Куинсе, в Лионе или в Астрахани, стирать бельё или считать звёзды, ходить в церковь, в мечеть или никуда, иметь трёх дочерей или носить первенца: для того, что случится с ней за ближайшие сорок недель, ни одно из этих обстоятельств ничего не значит.
Первая неделя, зачатие. Тут по-прежнему всё как до войны: сперматозоид с X даёт девочку, с Y — мальчика, и делятся они поровну, пятьдесят на пятьдесят, как всегда. Y — самая маленькая хромосома человека, генов в ней наперечёт, и один из них решает пол. Большего от неё пока не требуется, и никакой яд на этой стадии в дело не вмешивается. Если бы срок можно было остановить здесь и пересчитать, мир выглядел бы прежним.
С третьей недели по пятую у зародыша закладываются первичные половые клетки — те самые, из которых спустя два десятка лет выйдут его собственные яйцеклетки или сперматозоиды. Будущая мать на этом сроке нередко ещё ни о чём не догадывается, и тест из аптеки только начинает показывать вторую полоску. В эти дни эпигеном зародышевой линии обнуляется. Эпигеном — химические пометки поверх ДНК, вроде закладок в книге: текст у всех один, а открывают его на разных страницах. В половых клетках старые закладки вынимают все разом и расставляют заново, начисто, и природа повторяет это раз за разом, чтобы каждый начинал с нуля. Если мать несёт яд, а несёт его теперь каждая, чистой расстановки не получается. У девочки всё проходит гладко, у мальчика на Y остаётся неверная пометка, и зовётся она меткой. Носителю она не вредит: он развивается, рождается, растёт здоровым и плодовитым, а метка достанется его сыновьям.
Окно короткое, дней двадцать, и попасть в него чистым нельзя никакими стараниями. В пятидесятые и шестидесятые пробовали всё: уезжали на сносях в деревню, бросали рыбу и масло, пили воду из горных источников, постились по церковному уставу и по совету газет. Ни одна из этих мер не меняла ничего, и причина простая: яд лежит в жире, накопленный за всю жизнь матери, а не в том, что она съела вчера. Голодная женщина даже опаснее для своего мальчика, потому что жир при голоде тает и отдаёт в кровь то, что копил двадцать лет. Единственное чистое место — тело, которое яда не копило, а таких тел не осталось.
С шестой недели по девятую беременность делится надвое. Если внутри девочка, дальше всё идёт обычно: Y у неё нет, и читать на нём нечего. Метка её не тронет, только девочка родится здоровой, вырастет, накопит в собственном жире свою дозу и четверть века спустя передаст метку своему сыну. Яду не нужно, чтобы им стреляли заново, он едет дальше в жире каждой дочери, а дочерей из восьми родов семь, и каждая через четверть века повторит всё с третьей недели.
Если внутри сын, в эти четыре недели решается, будет ли он жить, и решает это метка на Y его отца. Носит её почти всякий отец, и семя принесло её в зародыш вместе с полом. Собственная метка мальчика, поставленная неделю назад, тут ни при чём: она подождёт его сыновей. С отцовской меткой сын гибнет в шести случаях из семи, и гибнет тихо. Мать узнаёт об этом как о задержке, которая кончилась, или не узнаёт вовсе, врач пишет в карте «ранняя потеря», и другой строки для этого в карте нет. В журнале приёмного покоя такие потери идут одной графой с выкидышами по любым другим причинам, и отличить их можно только по сроку: седьмая неделя, восьмая, девятая, и почти никогда позже. Выживаемость — четырнадцать процентов.
Десятая неделя здесь известна всем не хуже сороковой. На этом сроке анализ материнской крови находит или не находит Y, и до него в семьях не поздравляют, не покупают ничего впрок и стараются не называть вслух то, чего ещё нет, ни в разговоре, ни в письме, ни в молитве. Обычай этот нигде не записан, и держатся его даже те, кто над ним смеётся: свекровь, которая принесла подарок на восьмой неделе, портит отношения на годы вперёд.
Всемирная организация здравоохранения считает то же самое иначе, в штуках: одиннадцать миллионов учтённых мужских эмбрионов в год не доживают до двенадцатой недели, по одному каждые три секунды. Учтённых — то есть тех, чья беременность успела попасть в медкарту; остальных не считает никто. Таблица четвёртая, страница сто двенадцатая. Двенадцатая неделя выбрана порогом оттого, что после девятой гибель прекращается: кто дожил до неё, доживёт и до родов с теми же шансами, что и дочь.
Сороковая неделя, роды. Из восьми таких историй, доведённых до конца, семь кончаются дочерью и одна сыном: один на восемь родов. Сами роды у восьмого ничем не отличаются от родов у дочери, та же палата и тот же врач, только в коридоре гораздо больше народу. В школьном классе на двадцать четыре ученика трое мальчиков, и так по всей планете. Отсюда слово «октада» и слово «восьмой»: так зовут сына, «у неё родился восьмой» в любом городе значит одно и то же, а праздник по этому случаю называется Восьмым днём.
Неделя в этом мире — единица не акушерская, а историческая: третью, шестую, девятую и двенадцатую здесь помнит каждая семнадцатилетняя, как даты войн, и помнит лучше, потому что даты войн лежат в учебнике, а недели — в собственном теле или в теле сестры. Вот и вся биология, она умещается на одной странице. Всё остальное — следствия, и их проще всего увидеть на той же женщине.
Посмотрим, что в её истории зависело от неё самой. Пол ребёнка — нет, его принёс сперматозоид. Гибель или выживание сына на седьмой неделе — тоже нет, это решала запись на Y его отца, и ни один врач в мире не подсказал бы ей, как повлиять на чужую хромосому. Единственное, что зависело от неё, записалось на пятой неделе, и достанется оно не ей и не этому ребёнку, а его будущим сыновьям. Смени она партнёра, счёт изменился бы ровно настолько, насколько различаются метки двух мужчин: с сыновним — один к четырём, с чистым — поровну, с обычным — как было. Так устроено проклятие, и оно отцовское: кто родится, решает мужчина. На этом стоит культ с его короткой формулой «сыновья приходят через отцов», и на этом же стоит порядок, который внутри этого мира никому странным не кажется: женщину здесь не винят за отсутствие сына ни в деревне, ни в суде, ни в проповеди, и три тысячи лет, в которые у нас за наследника отвечала жена, вычеркнуты простым счётом. Рим подвёл под этот счёт доктрину уже в 1931 году.
Теперь о пятой неделе, о том, что всё-таки шло от неё. Метку на Y её сына поставил яд в её собственном жире, и поставил бы её любой другой на её месте, потому что среда одна на всех. По наследству метка не передаётся: у мальчика, выношенного в чистом теле, её не было бы, будь его отец хоть трижды меченым. Так определяется чистый — мужчина, зачатый и выношенный в утробе без яда. Родословная тут ни при чём, и когда в тридцатые предлагали вывести чистых отбором, как выводят скот, ответ был тот же: скрещивай кого угодно, метку ставит вода из-под крана. Чистых утроб на планете нет семьдесят девять лет, и «чистый» к 2027-му — слово из сказки, вроде единорога.
У чистого отца сыновья рождаются поровну с дочерьми, и это единственная поблажка механизма. Но носила их отравленная мать, метка на их Y стоит, и внуки идут по старому счёту. Чистый отец даёт одно поколение сыновей. С сорокового по шестидесятый, когда в метрополиях мальчики шли один к четырём, такое поколение выросло, женилось и дало внуков одного на семь дочерей, и в шестидесятые это стало видно по родильным книгам раньше, чем по учебникам. Их так и зовут — поколение сыновей.
Осталось то, что от неё зависело по-настоящему: сила метки. Она у всех разная и определяется тем, сколько яда несла мать, а нагрузка копится всю жизнь — от воды, от рыбы, от молока с заражённых лугов — и потому у дочери рыбака и у дочери пастуха она не одинакова, хотя обе выросли в одной стране и на одном хлебе. У мужчин с самой слабой записью на четырёх дочерей приходится сын. Таких зовут сыновними, и в культе это высшая каста. Поэтому в её медкарте, как и в любой другой, лежит паспорт нагрузки — её токсическая нагрузка, по которой предсказывают, какой силы метка достанется её сыновьям. Формально паспорт — врачебная тайна. Фактически его знают дом, работодатель и государство, о молодом человеке судят по паспорту его матери, о девушке — по её собственному, и в объявлениях о знакомстве эта цифра стоит первой строкой, до возраста и роста. Кто ещё вправе её знать — спор, не закрытый и в 2027 году.
У яда два пути к Y, и разница между ними объясняет две даты. Острая доза — фронт, газовый налёт на город — метит взрослого. Сперматогонии, клетки, из которых тело всю жизнь делает сперматозоиды, переписываются, и с этого дня мужчина даёт сына на семь дочерей. Горожанку тот же налёт не метил, метить у неё нечего, но яд ложился ей в жир на всю оставшуюся жизнь, и с ним она носила каждого следующего ребёнка, сколько бы лет ни прошло после налёта. Так яд вошёл в население с тыла, через матерей, а фронт добавил к этому переписанных отцов. Налёты на города начались в 1921 году, и два года спустя родильные дома увидели провал: с 1923-го, а не поколением позже, когда подросли бы мальчики, зачатые под газом.
Фоновая доза — та, что теперь лежит в жире у каждого, — взрослого не метит. Её хватает разве что на зародыш, и то лишь в окне с третьей недели по пятую: взрослая половая линия свои закладки давно расставила, и чтобы сдвинуть хоть одну, нужна доза фронта, а зародыш держит их все в руках разом, и ему довольно следа. Отсюда островные отцы. Островитянин, зачатый и выношенный в нагорье или в долине, куда яд не дошёл, оставался чистым и в метрополии: вывезенные туда в тридцатых и сороковых, островные отцы десятилетиями ели отравленный хлеб, пили отравленную воду, жили с отравленными женщинами и давали сыновей один к одному. Яд копился и в них, как во всех, но клетки, из которых они делали своё семя, уже не переписывались, и ни одна метрополия не сумела испортить их за все годы, что держала у себя.
Метку, запись на Y, не надо путать с биркой, подкожным чипом, который мальчику ставят и вынимают за минуту в любой клинике: первое — биология, второе — предмет.
У Чёрного креста есть и второе действие: он мутаген для ядерной ДНК. Ген Икс был в человеческом геноме всегда и спал, яд разбудил его массово, и всплеск мутантов двадцатого века — работа той же молекулы, что и одиннадцать миллионов в год. Гипотеза Ксавьера, по имени генетика, который её выдвинул, идёт дальше: если ген Икс защищает мужской эмбрион в окне гибели, то среди рождающихся мальчиков носителей до сорока процентов, и страх перед мутантами — страх перед собственными сыновьями. Спор об этом не закрыт, и «до сорока» в нём каждая сторона читает по-своему.
Последняя женщина, в чьей крови Чёрного креста не нашли, умерла в сорок восьмом, семидесяти четырёх лет, бездетной. К тому времени он прошёл всю пищевую цепь планеты: в 1917-м его было столько, сколько вмещал снаряд; к 1926-му — полоса фронта и города под налётами; к 1934-му — все метрополии, и комиссия Лиги нанесла на карту места, где его ещё не было; к тому же сорок восьмому он был и там. С полей в зерно, из зерна в скот, из скота в человека, из жира матери в кровь плода. С 1948 года он есть в каждой плаценте планеты.
* * *
Учебник «Биология. 12 класс», § 41 «Метка и бирка». Издание 2026 года.
Метка и бирка
Вспомните из курса 10 класса, что такое эпигенетическая регуляция и в какой период развития зародыша происходит перепрограммирование зародышевой линии.
Остаточный агент — стойкое органическое соединение, накапливающееся в жировой ткани и присутствующее в теле каждого человека с 1948 года; историческое название — Чёрный крест, его происхождение рассматривается в курсе истории.
Метка — устойчивое эпигенетическое изменение Y-хромосомы, возникающее у мужского зародыша на 3—5-й неделе внутриутробного развития под действием остаточного агента, циркулирующего в крови матери. Носителю метка не вредит. Она проявляется в следующем поколении: мужской зародыш, получивший от отца Y-хромосому с меткой, погибает на 6—9-й неделе в шести случаях из семи. Наличие Y-хромосомы у плода устанавливается по анализу крови матери начиная с 10-й недели.
Чистым называют мужчину, зачатого и выношенного матерью, свободной от остаточного агента. Сыновья чистого отца рождаются в соотношении 1:1, однако сами несут метку.
Паспорт нагрузки — показатель содержания остаточного агента в организме женщины, вносимый в медицинскую карту; по нему прогнозируется степень метки у её сыновей. Сведения паспорта нагрузки составляют врачебную тайну.
Бирка — подкожный пассивный идентификатор (микрочип), вводимый мальчику для установления личности по реестру Службы попечения. Бирка не имеет источника питания и не определяет местоположение; она считывается только при поднесении сканера, а её установка добровольна.
Не путать: метка — свойство хромосомы, бирка — предмет. Метку нельзя удалить, бирку можно. Метка есть практически у каждого мужчины, бирка — у большинства мальчиков.
Задача. Срок беременности 5 недель, зародыш мужского пола. С какой вероятностью он доживёт до родов? Решение. Критический период, 6—9-я недели, ещё впереди; его переживает один мужской зародыш из семи. Ответ: 1/7, около 14 %.
Вопросы и задания
1. Доля мальчиков среди новорождённых равна 1/8, а в задаче получилось 1/7. Покажите расчётом, откуда берётся разница.
2. Чем метка отличается от бирки? Назовите не менее двух различий.
3. В параллели двенадцатых классов вашей школы 96 учеников. Сколько среди них ожидается мальчиков?
4. Метку записывает организм матери. Почему в таком случае говорят, что «сыновья приходят через отцов»?
5. Почему чистота не передаётся по наследству? Ответ обоснуйте.
Глава 2. Сто лет
Сто лет этого мира начались с вагона, который не отправили. Весной 1917 года германский Генеральный штаб не пропустил через свою территорию поезд с русскими эмигрантами, Ленин остался в Цюрихе, и в октябре в Петрограде некому было брать власть у Керенского. Её ещё в сентябре взял Корнилов, и взял иначе — военная Директория, приказ по армии, американские займы, Россия остаётся в войне. Германия не получила дивизий с востока, наступать весной 1918 года ей было нечем, и война, которую стало некому кончить, пошла на пятый год и шла ещё восемь.
Осенью 1917-го в дело пошёл четвёртый крест, союзники ответили люизитом, и фронт стал отравленной полосой шириной в сорок-шестьдесят километров, на которой продолжали воевать. Великий грипп 1918—1919 годов унёс сто двадцать миллионов человек, и в 1919 году наступать было некем по обе стороны. Кабинет, отправивший противнику запрос об условиях, переживал свой запрос на две-три недели. Его сменяли «патриоты», в каждой столице по очереди, начинали с арестов за пораженчество и через год-другой отправляли такой же запрос.
Цели у войны не осталось, осталась инерция, и с 1921 года яд понесли в тыл. Цеппелины и дальние бомбардировщики четыре года ходили на Париж, Лондон, Рур, Милан и Петроград, и в сводках эти налёты шли строкой ниже фронта, а парижские газеты к 1924 году печатали расписание налётов рядом с расписанием поездов. Солдата газ убивал. Горожанку он не убивал, а оставался в ней, мужчин под налётом метил сразу, и дорога у него была короткая. После налёта на Лондон в 1922 году молоко с окрестных ферм не продавали три недели, а на четвёртой продавали снова: детей надо было кормить, а то, что не растворяется в воде, растворяется в молоке. Провал в родильных книгах, с 1923-го, первое время списывали на голод и грипп.
Так яд попал и в Америку, только с другой стороны. С 1922 года Япония, увидев выдохшуюся Европу, ударила по Филиппинам, Гуаму и Гавайям и пошла на Соединённые Штаты за Тихий океан, а в 1923 году японские гидросамолёты с подводных лодок принесли Чёрный крест на четыре города Западного побережья, от Сан-Диего до Сиэтла. Это единственный раз, когда яд упал на американскую землю с неба, и ответом стал Закон о сохранении семени 1924 года: призыв мужчин моложе двадцати пяти лет приостановили, а батареи на побережье заняла Женская береговая оборона, первые женские боевые части.
Война тем временем разошлась по планете. Распад Османской империи утянул за собой Персию и Аравию, фронты дошли до Китая и Латинской Америки, Африку выжали колониальными наборами, сенегальские и индийские полки простояли во Фландрии до самого Берна, и нейтральных стран на карте не осталось.
Бернский мир 1926 года подписали, когда продолжать не мог никто, и назвали его миром истощения. Около семидесяти миллионов убитых военных, почти все мужчины от восемнадцати до сорока, и около ста пятидесяти миллионов гражданских, которых взяли газ, грипп и голод. В Европе был мёртв каждый второй мужчина призывного возраста. Америка, отправившая через океан два миллиона мужчин, потеряла около пяти миллионов из ста десяти, четыре-пять процентов населения, и вышла из войны целее всех великих держав, с целыми городами, целыми заводами и целым поколением мужчин из внутренних штатов, которые фронта не видели. С Японией она замирилась отдельно, в Гонолулу, и тоже без победителя. Империи разошлись на осколки в Центральной Европе, на Балканах, на Ближнем Востоке и в Китае, а на планете осталось миллиард восемьсот пятьдесят миллионов человек.
Родильные книги в Берне не обсуждали.
В самой Америке метка шла двумя дорогами и с разной скоростью. На побережье она ударила сразу, как в Париже, только на два года позже, а внутрь страны её принесли только вернувшиеся с фронта, и внеочередная перепись 1927 года, с новой графой — сколько в семье сыновей и сколько дочерей, — показала два разных государства под одним флагом: один к семи в Калифорнии и соседних штатах и почти поровну во внутренних. По этой графе страна впервые испугалась за мальчиков, и газеты печатали её крупнее заголовков. С 1928 по 1935 год шёл «поход за сыновьями»: семьи, в которых муж не был на фронте, снимались с места и ехали в горные штаты, в Юту и Айдахо, где ещё рождались мальчики. Газеты этих штатов звали переселенцев прямо — «Мужчинам, не бывшим на фронте, участок и вода», — и на станциях поезда с востока встречали одним вопросом, про фронт. До середины тридцатых внутренние штаты были собственным островом Америки. Потом калифорнийские поля и консервные заводы разнесли яд по всей пищевой цепи страны, каждый сын, зачатый в Штатах, нёс метку, и полная Октада пришла к Америке с внуками, в шестидесятые.
После Берна мужчин не хватило на должности. Не на семьи — на парламенты, суды, полицию и армии, и междувоенье устроила арифметика. Женские декреты 1927—1931 годов — избирательное право, собственность, все профессии без изъятия — прошли везде, в республиках, монархиях и диктатурах, потому что заменить женщин было некем. В Америке хватило Девятнадцатой поправки 1920 года, и к 1930-му женщины были большинством избирателей. Судья, следователь, депутат и офицер за четыре года стали женщинами, и в языках, где у слова есть род, обращение к ним менялось дольше, чем закон. Армии стали женскими с 1928 года. Первый женский призыв шёл по спискам, оставшимся от мужского, писарям велели в графе «пол» ничего не менять, и к 1940-му парламенты на восемьдесят-девяносто процентов состояли из женщин.
Церкви ответили раньше науки. Собор Дара в Риме в 1931 году провозгласил, что мужчина — дар, каждый мальчик — чудо, а восьмой — знак, и формулу эту выбили над входом в родильные дома по всей католической Европе. Ислам пришёл к тому же своей дорогой, фетвами 1929—1936 годов, которые подняли предел с четырёх жён до семи, и «седьмая жена» стала словом десятилетия. Многожёнство, в 1926 году ещё экзотика для газет, за десять лет стало нормой на всех континентах, а сестринские дома — несколько женщин при одном отце дома — оформились в тридцатые, и дом на семерых вышел ровно по счёту родов.
Россия прошла свой путь. Директория дожила до 1927 года и рухнула в Материнскую революцию, восстание женских советов фабрик, из которого вырос СССР с государственным культом Сына на месте культа вождя — над столом в учреждении висел портрет мальчика, а чей он, не спрашивали. Германия объявила проклятие оружием врага. Идеология Возвращения, Wiederkehr, обещала, что немецкий мужчина будет возвращён, ранжировала женщин по «степени чистоты» и размечала на карте чистые народы, которые предстояло взять. Научным крылом Возвращения была ГИДРА Шмидта, и в её лабораториях Эрскин чинил зародышевую линию — проект назывался «Wiedergeburt», второе рождение, — пока не понял, для чего её чинят, и не бежал в Америку.
Наука шла быстрее обычного. Искусственная инсеминация с 1931 года, заморозка спермы с 1936-го, и один донор давал теперь тысячи детей, а семя хранилось дольше, чем жил донор, и за замороженным семенем ездили в госпитали, как за лекарством.
Отчёт Лиги Наций 1934 года поставил печать под цифру, которую акушерки знали по своим книгам с конца двадцатых, и открыл при этом другое. Комиссия разослала по родильным домам один вопросник, и в Лионе, Манчестере и Турине графы заполняли одинаково, а отдельные листы пришли из Рейкьявика и из Лхасы, и там графы были ровные. Из этих листов сложилась карта, на которой впервые было видно, куда яд не дошёл: Исландия, Тибет, эфиопское нагорье, Амазония и ещё десяток мест от Якутии до австралийской пустыни. На карте их обозначили Островами. По деревням к тому времени ходила легенда, что чистый отец даёт деревне сыновей, в каждой стране называли свою деревню, и во всех она стояла высоко в горах. Отчёт легенды не касался, но карту разослали всем правительствам. В Берлине её перерисовали в цветах Возвращения и повесили в военном министерстве, в Лондоне её получило Адмиралтейство, в Вашингтоне — Бюро переписи, и каждое ведомство читало её по-своему, где земля, где люди, где мужчины. Для каждого правительства она стала списком целей.
Война за острова началась с ближайшего острова. В 1935 году Италия вошла в эфиопское нагорье, где рождалось поровну, и вошла с врачами и переписчиками, которые шли впереди фронта. Ваканда, чистая страна с той же карты, закрылась наглухо, глядя на соседей, и до конца войны ни на одной карте не значилась. Дальше каждая держава пошла к своему. Германия в 1940-м высадилась в Исландии, а в 1941-м двинулась на Кавказ, Британия заняла Тибет, Япония — филиппинские нагорья, и оттуда в 1941 году в войну вошли Соединённые Штаты. У СССР острова были свои, Якутия и кочевья Средней Азии, и флота для них не понадобилось.
Целей у войны было три, по старшинству: земля рассыпавшихся империй, чистые народы островов и мужчины сами по себе. Третье называлось мужскими рейдами, и рейд выглядел как мобилизация. В деревню приходила рота, мужчин строили у церкви, переписывали и уводили к железной дороге с обещанием работы, а составы шли в метрополии, как прежде шло зерно и станки. Острова гибли и без рейдов, яд ехал в них с людьми, зерном и скотом — в Рейкьявик он пришёл с немецким пайком, в Лхасу с индийским рисом, — и большинство чистых мест к концу войны отравили поезда и хлеб. Лагеря «Reinheit» режима Возвращения сортировали женщин по чистоте, а прочих по крови, лишних не выпускали, и среди немногих вышедших был Макс Айзенхардт.
Умышленный случай за всю войну один: Эфиопия, 1941 год. В памяти этого мира она занимает место, которое у нас занимает Хиросима, и день её поминают и там, где не покажут её на карте.
В Америке в 1941—1943 годах SSR, научная служба армии, вела Проект «Возрождение». По бумагам делали суперсолдата, на деле мужчину, у которого рождаются сыновья. Стива Роджерса, хилого мальчика из Бруклина, Служба попечения — американское ведомство, которое в народе зовут Опекой, — забраковала как донора, и в армию он записался законно: рекрутёр плакала, но приняла. Сыворотка переписала ему геном, Эрскин был убит, и секрет остался в одном человеке. В 1945 году Роджерс ушёл под лёд, и с тех пор слово «сыворотка» здесь значит «лекарство».
Европейская война кончилась в 1946 году изнутри: режим Возвращения свергли его же женские армии, которые он сам и набрал за неимением мужчин и которые в конце концов отказались охранять лагеря и повернули на столицу. Тихоокеанскую закончила атомная бомба 1947 года, американская, по Японии, и с неё начался ядерный век.
Пока шла война, шло Переселение, американская программа вывоза и размещения островных отцов, с 1935 года и по 1948-й. Островной отец в отравленной метрополии давал сыновей поровну, и пароход с такими отцами в порту встречали раньше почты: врач, писарь Администрации переселения и представительницы домов с бумагами, кому какой отец обещан. Отца записывали под номером и под именем, которое писарь мог выговорить, мыли, кормили и к вечеру увозили вглубь страны, за ним ехали семьи, за семьями деревни, и у историков всё это движение — Великое перемешивание. Дом, получивший отца, за год собирал вокруг него полный счёт, и Администрация вела очередь домов, как ведут очередь на жильё. Программу закрыли в 1948-м, когда закрывать стало нечего: чистых мест на карте больше не было.
В 1948 году в Сан-Франциско семь держав подписали Мир Семи — устав Объединённых Наций с принципом репродуктивного равенства: ни одно государство не владеет репродуктивным преимуществом, а носители чистых линий — достояние человечества. Писали принцип те, кто к тому времени вывез больше всех. В народе название прочли по-своему, как мир семи дочерей.
Из криобанков вышло больше сыновей, чем из всех рейдов. Островного отца держали в одном месте, а сыновей его рожали по всей стране, и один отец давал десятки тысяч сыновей, которых никогда не увидит. Первые коммерческие криобанки открыл оружейник Говард Старк, тот, что потом тридцать лет искал Роджерса подо льдом, и к пятидесятым криобанк стоял в каждом окружном центре рядом с почтой и работал по её часам. С 1940 по 1960 год, в самое счастливое двадцатилетие века, в метрополиях мальчики рождались один на четыре девочки, у мальчика 1950 года рождения бывал брат, в школьном классе на двадцать четыре ученика сидели пять мальчиков вместо трёх, и мир, пока это длилось, был уверен, что проклятие снято.
Обычай «рожать до восьмого» — рожать, пока не родится сын, — сложился ещё в тридцатые, а теперь стал всеобщим. Церковь его благословляла, государство оплачивало, дом делил ношу между сёстрами, и на женщину приходилось четыре-пять детей, а Восьмой день, праздник по случаю сына, при таком счёте справляли по-домашнему, без гостей с улицы. Чтобы заменить себя, женщине здесь довольно одной дочери, а дочерью, что до поколения сыновей, что после, кончаются почти все роды, и порог воспроизводства — чуть больше одного ребёнка на женщину. Четыре-пять детей при таком пороге дают по четыре-пять процентов в год, и к 1954 году на планете было пять с половиной миллиардов человек.
Золотой век малых домов пришёлся на эти двадцать лет. Семь сестёр на отца дома, норма тридцатых, при одном к четырём стали излишеством: мужчин хватало на дом в три-четыре сестры, и такой дом сделался обычным. Церковь в те годы молчала, дар делили на четверых, и слова «жадный» про такой дом ещё не было. В 1952 году обычный дом в Огайо — это отец дома, три сестры и четыре чашки на столе, а восемь чашек тридцатых убраны в буфет и достаются на Восьмой день, и соседки этому не удивлялись.
Крах пришёл с внуками.
В шестидесятые сыновья островных отцов стали заводить собственных детей, и счёт вернулся к одному на семь. Письма тех лет похожи одно на другое. Бабушка из Огайо пишет сестре в Орегон: третья внучка, четвёртая, обе здоровые, и приписка, что врач ничего не объясняет, а он и не мог, в его учебнике чистота ещё наследовалась. ЭКО 1962 года позволило отбирать эмбрионы, но мужские гибли в утробе независимо от отбора. Женевский мораторий 1964 года запретил реставрационные исследования — всё, что ведёт к возвращению один к одному, — как угрозу репродуктивному равновесию, и логика была та же, что у ядерного нераспространения: кто первым его получит, тот сломает равновесие для всех. Тесты на метку с тех пор делают только на лицензированном оборудовании.
СССР в шестидесятые закрылся. С 1962 года связи с ним нет, и это Занавес. Последние письма оттуда пришли в том году, и в них не было ничего, кроме погоды. Спутники показывают города и стройки, перебежчиков единицы, и рассказывают они разное. «Из-за Занавеса» говорят о тех, кто уехал до закрытия. Правды не знает никто.
Дома выросли обратно. Семь сестёр на отца дома снова стали нормой, полным домом, октадой, а малый дом из нормы превратился в привилегию тех, кто может за него заплатить, и церковь, помня, что дар для всех, бранит его жадным. В том доме в Огайо к 1972 году чашек на столе было восемь. Последние чистые, рождённые на островах до 1948 года, с этих лет только стареют.
К 1970 году Служба попечения, которая с тридцатых считала мальчиков на табуляторах, а с шестидесятых на мэйнфреймах, держала крупнейшую базу данных планеты, больше налоговой и больше армейской, а с семидесятых в неё при рождении пишут геном каждого мальчика. Карточка мальчика 1935 года — картон с дырками, имя, дом и округ. Карточка 1975-го — геном, и старый картон подшит рядом, для порядка. Население росло медленнее, два с небольшим ребёнка на женщину, десять миллиардов к 1982 году, двенадцать к 2010-му, и расти не перестало, хотя до восьмого теперь рожают немногие.
Поколение сыновей состарилось, внуки его идут по старому счёту, стариков-мужчин на улицах больше, чем юношей, и на Восьмой день теперь зовут всю улицу. Мир сложился в три блока — Атлантический вокруг Соединённых Штатов и Британии, СССР за Занавесом и Панисламский союз с Индией на орбите, единственное место, где мужчина и вправду глава дома, — и главный спор в каждом из трёх один: Реставрация против Октады, вернуть один к одному или принять один к семи как норму. Реставрационисты видят в проклятии кару за Долгую войну, октадисты — новое естественное состояние, и мир до Долгой войны для них мир войны.
Летом 2027 года на планете двенадцать с половиной миллиардов человек, и мужчин среди них около полутора миллиардов.
* * *
Из стенограммы показаний свидетельницы перед Комиссией по военным преступлениям, 1946 год. Перевод с амхарского.
— Свидетельница, назовите комиссии ваше занятие и место жительства.
— Я принимаю детей. Деревня наша на горе, три дня от дороги, название переводчик записал. Принимала и у соседей, когда звали, но узлы вяжу только на своих.
— Как давно вы занимаетесь этим ремеслом?
— С тех пор как умерла мать. Она тоже принимала. Лет тридцать, а первого я приняла ещё при ней, она держала лампу.
— Комиссии необходимо установить число родов в вашей деревне по годам. Вы ведёте записи?
— Я не пишу. У меня верёвка: на каждого ребёнка узел, на мальчика двойной. Когда год кончается — у нас он кончается в сентябре, — верёвку вешаю в церкви и начинаю новую. Верёвки разной длины: год длинный, год короткий, по верёвке видно.
— Сколько верёвок вы принесли?
— Восемь. Раньше не хранила, а те, что хранила, сгорели вместе со старой церковью, в войну.
— Комиссия приобщает верёвки к делу как вещественные доказательства. Начнём с самой старой. Сколько на ней узлов?
— Двадцать четыре. Двойных одиннадцать. На следующей двадцать шесть, двойных тринадцать. Потом двадцать один и десять: в тот год приходили солдаты и увели молодых мужчин, четырнадцать человек, сказали — на работы, и не вернулся никто. Солдаты говорили не по-нашему. Потом девятнадцать и девять. Это последняя верёвка, где узлы правильные.
— Что вы называете правильными узлами?
— Когда двойных половина. Так было при матери, так было при мне, так было у моей матери при её матери.
— Расскажите комиссии, что произошло в год девятнадцати узлов.
— Перед большими дождями пришли самолёты. Чужие, низко, над полями и над рекой, и за ними ложился туман, от которого пахло. Мы думали, это от саранчи: от саранчи над нами уже летали, но тогда был один самолёт и один день, а этих было много, и летали они три дня подряд. Скот пил из реки и падал. Старики кашляли до Пасхи, четверо умерли. Знаков на самолётах я не разобрала, я не знаю знаков. Больше о самолётах ничего не скажу: я в тот год принимала детей.
— (Переводчик.) Свидетельница ведёт счёт по эфиопскому календарю. Год самолётов — тысяча девятьсот тридцать третий по её счёту, тысяча девятьсот сорок первый по европейскому.
— Продолжайте по верёвкам.
— Дальше семнадцать узлов, двойных два. Дальше пятнадцать и один. Дальше четырнадцать, двойных нет. Дальше шестнадцать и два. Мужчины были здоровы, они пахали и женились, поля засеяли в срок и урожай сняли как всегда, женщины носили как всегда и рожали в срок. Рожали девочек. У кого срывалось, срывалось на втором месяце, и такое я видела и раньше, только реже. Мальчиков после самолётов пять, я помню каждого по имени. Комиссии нужны имена?
— Комиссии достаточно чисел. Последний вопрос: сколько родов вы приняли в текущем году?
— Девять. Все узлы простые.
Глава 3. Опека и дома
Зимой после переписи 1927 года в газетах внутренних штатов появились объявления, каких прежде не печатали: семья возьмёт сына, младенца, вознаграждение по договорённости. Покупали не одни семьи. Первые дома сестёр, ещё не оформленные ни в общину, ни в закон, искали мужчину, вокруг которого можно собраться, и платили за мальчика столько, сколько с них просили. На побережье, где счёт родов испортился раньше, младенцев выносили из родильных домов в бельевых корзинах, палаты новорождённых стали запирать на ночь, а ключ носила дежурная, и её же первой допрашивали наутро.
В 1928 году четырёхлетнего сына сенатора увели с прогулки, перепродали и нашли в другом штате, в доме, где за него заплатили и ни о чём не спрашивали. Покупательницу судили ещё по законам штата, за приобретение краденого. Страну это потрясло так, как нас — дело Линдберга. Конгресс ещё до конца года принял Закон о попечении сыновей: с тех пор каждый мальчик в стране регистрируется при рождении, а похищение мальчика — федеральное преступление с пожизненным сроком. Служба попечения началась отделом Детского бюро с одной картотекой. Опекой её в народе звали уже в тридцатые. К сороковым она выросла в самостоятельное ведомство с куратором в каждом округе.
Мальчик, о котором дальше, родился в 2006 году, в городе, который ничем не знаменит, у матери и её сестры. Закон встретил его в родильной палате раньше тётки, которая ехала с ночной смены. О рождении сына родильный дом сообщает в Опеку в первые сутки. К тому времени, как мать проснулась, у сына был номер в реестре, а у матери на тумбочке лежало свидетельство о регистрации с этим номером, который останется при нём, когда сменится карта. Капля крови из пятки ушла в федеральную базу, к геномам всех мужчин страны. С этого дня он один из трёх миллионов мальчиков страны, на которых приходится сто семьдесят миллионов женщин.
Восьмой день справили, как справляют везде. На кроватке белая лента, без цветной полосы, какую добавляют в домах сестёр. Соседки несут подарки, матери не дают встать, и подарки за неё принимает тётка. Смотреть на мальчика с этого дня приходит весь квартал, по одной в день, чтобы не утомить. Бирку, капсулу в левом предплечье, поставили до выписки. Отказываются от неё пятнадцать процентов семей, половина — по вере.
У каждого мальчика в стране есть куратор, сотрудница Опеки, которая отвечает за него до конца попечения. Она звонит матери, приходит без предупреждения, а на школьных собраниях сидит в первом ряду, отдельно от матерей, и после собрания подходит к учительнице первой. В первый визит она осмотрела кроватку и защёлки на окнах, спросила, кто будет забирать его из сада, записала имя тётки и оставила номер, по которому отвечают ночью. Куратор у него на всё детство одна. В третьем классе она за неделю добилась, чтобы школьный автобус останавливался у его подъезда.
Для семьи Опека — всеобщая тётя, заботливая, навязчивая, с правом постучать в дверь. Её ролики идут по телевизору между погодой и сериалом, её брошюры выдают в детской поликлинике вместе с прививочной картой. Раз в год она присылает матери анкету о его здоровье, сне и друзьях, и мать заполняет её при нём. О том, хорошо ли мальчику в семье, Опека судит сама, и оружие у неё — изъятие: мальчика, которому дома плохо, увозят в другую семью, а матери оставляют часы свиданий по расписанию.
Девочки знают четыре правила с детского сада, раньше букв. Нарушить любое из них не преступление, а неприличие. Первое — не трогать без разрешения. Куртку ему покупали в пять лет, и продавщица, прежде чем приложить её к его плечам, спросила разрешения, спросила у него, а не у матери, и подождала кивка. Мать в это время выбирала размер.
Второе — уступать. В классе их трое, парты у окна, подальше от двери. В школу он ездит автобусом, и место ему уступает та, что первой его увидела, даже если сидела в другом конце салона. Если он садиться не хочет, она стоит рядом с ним до его остановки. Назавтра место ему уступает уже другая. Сумок он не носит: за него носят одноклассницы, по очереди, которую записывает староста.
Третье — не ругаться и не драться при нём. Когда ему было десять, две его одноклассницы подрались на школьном дворе. Он полез разнимать и получил локтем в скулу. Дрались девочки, наказали девочек, а разбирательство шло о нём. Школа позвонила куратору, и куратор приехала до конца уроков. Матери обеих девочек пришли к его матери с извинениями, класс неделю слушал, чего нельзя делать при мальчике, а его самого спросили только одно — не болит ли.
Четвёртое — не отпускать одного ночью. От друга он возвращался в девять вечера, двенадцати лет, и от чужого подъезда до своего его трижды останавливали незнакомые женщины и спрашивали, куда он идёт. Первая посмотрела на часы, вторая позвонила его матери и дождалась ответа, третья довела до двери и дождалась, пока откроют.
Карту Опеки ему обновили в четырнадцать, и с того месяца ему идёт стипендия — деньги, которые государство платит ему пожизненно за то, что он мальчик. До двадцати одного года они ложатся на попечительский счёт. Суммы хватает на одежду, телефон и на то, чтобы ни у кого в семье не спрашивать. Куратор спрашивает, на что он их тратит, и записывает ответ, не поправляя. Брошюра Опеки, выданная с картой, говорит о них одной строкой: это ваши деньги, забирать их не имеет права никто — ни семья, ни друзья, ни община.
В пятнадцать за ним пришли дома.
Сначала одноклассница, которая просто рядом: провожает, знакомит с сёстрами, зовёт на воскресный обед. Там для гостя ставят лишний прибор, подают ему первому и расспрашивают о школе, ни разу о доме. После обеда она показывает со своего телефона «Порог», витрину домов, где дом показывает себя мальчику, как квартиру показывают съёмщику. Потом подарки — кардиган цвета дома, ботинки дороже тех, что носит мать, вещи от дома — и приглашение на лето, в дом на озере, где кроме него будут только сёстры и их дочери. Дом сообщил о приглашении в Опеку раньше, чем мальчик рассказал о нём матери. Куратор позвонила матери и спросила, что та ответит. По телевизору тем временем идёт «Восьмой выбирает», где юноша за сезон возвращает шесть ключей из семи и в финале входит в дверь седьмого дома. Класс обсуждает шоу по пятницам, при нём.
Что новый мальчик в школе — добыча, знают все. Дома ищут будущего отца дома и стараются привязать его раньше, чем он поймёт, что выбирает. Закон об испытательном сроке признаёт вхождение мальчика в дом до двадцати одного года недействительным, но о дружбе в нём нет ни слова. После двадцати одного вхождение начинается с девяноста дней под надзором Опеки, с правом уйти в любой день. Сотрудница Опеки в эти дни приходит по средам, не заходит дальше прихожей и спрашивает, не хочет ли он уйти.
Дома, которые его звали, стояли на разных ступенях одной лестницы, и первое, что ему называли в каждом, — сколько в нём сестёр. Размер дома — мера успеха: чем богаче сёстры, тем на меньшее число их делится мужчина. Три сестры, юрист, дантист и владелица прачечных, показали ему квартиру с видом на реку и комнату, которую держат для него, с новой кроватью и дверью без замка, и обещали, что делить его будут на троих. Ужинать повели в ресторан, где ему дали место лицом к двери, потому что спиной к двери мужчину здесь не сажают. Такой малый дом, от трёх до шести сестёр, церковь зовёт жадным.
В октаде его усадили справа от пустого места во главе стола и поставили перед ним гостевую чашку, девятую. Сестёр представили по старшинству, от той, что ведёт дом и работает в банке, до той, что ещё учится. За столом было тихо, пока он ел, а разговор начали, когда он отложил вилку. Старшая показала ему расписание на холодильнике и книгу дома, толстую, в коже, где на каждой странице роды, дата и имя сестры. Последняя страница была исписана до половины.
Из улья, где сестёр восемь и больше на одного, две работают, а остальные нянчат детей, пришло письмо с фотографией забора, без даты и без телефона, с обратным адресом на абонентский ящик. Подписей под письмом было больше, чем строк. Так живут бедные и закрытые общины, компаунды в горных штатах, где рожают дома и учат дома. Гептада, дом, в котором мужчины нет, приехала сама, на двух машинах, в жакетах цвета дома, все, кроме дежурной по дому. Старшая держала на коленях книгу дома с пустой последней страницей, а кольцо покойного лежало на столе между чашками, пока говорили. Отец дома умер весной, и у сестёр был год, чтобы найти нового, иначе дом распадётся. Они обещали отдельный этаж, машину и право выходить без сопровождения. Гептада предлагала больше всех, и от гептады он ушёл до чая.
Как устроен дом, он видел за тем обедом в октаде. Отец дома вышел к столу последним, когда все уже сидели, немолодой, полный и весёлый. Ему подкладывали раньше, чем он просил. В первую минуту он говорил о погоде, во вторую о еде, а о доме за весь обед не сказал ни слова, потому что домом правят старшие сёстры. Вопросы гостя старшая перехватывала на полуслове. День его расписан ими, и расписание висит на холодильнике: утром врач и диета, дни дара, и против каждого такого дня имя сестры, выход в город с двумя сёстрами, вечер дома. Ни машины, ни спорта, ни поездки одному. Стипендия, которая приходит на его карту, уходит в кассу дома.
На правой руке у него домовое кольцо, широкое и матовое, с гранями по числу сестёр полного дома. По такому кольцу читают дом, достаток и стаж — по цвету камня, металлу, потёртости. До автобуса гостя проводили две сестры в одинаковых жакетах, и одна несла пакет с пирогом. В народе такого мужчину зовут «царьком», и слово точное: найден, выкормлен, обожествлён. В законах и в бумагах Опеки он отец дома.
По закону такой дом — религиозная община. Так в 1934 году решил суд по делу дома Святой Марты, признав женщин, ведущих общее хозяйство вокруг одного мужчины, церковью, со льготами церкви. Доход общий, жильё общее, роды «до восьмого» делятся между сёстрами, дети на всех, каждое рождение записано в книге дома как рождение «от него». Сын получает имя вместе с именем дома.
Сын этого дома, его ровесник, обедал с ним за одним столом. Отцом этого дома он не станет, потому что этого не позволяют законы о кровном родстве 1933 года. Его уже обещали дому-союзнику в другом штате, как когда-то обещали невесту, с приданым и договором. Осенью он уедет туда, где ему уже готовят комнату. Из таких обещаний выросли союзы домов, династии и вражда. Старшие сёстры ведут родословные не хуже европейских дворов. Сотни домов собраны в федерации — марианские, «Восьмого дня», светские Круги — со своими школами, клиниками и юристами. Маленькие городские дома, три-пять женщин и договорной мужчина, обходятся без обряда и без федерации.
Уходят из домов за тем, чего в доме нет. У отца дома нет своей жизни, нет своих детей — дети есть у дома. Любить одну нельзя. Ревность считается грехом против сестёр, и её разбирают на общем собрании. Имущества тоже нет: карта в кассе, кольцо подарено домом, одежда — вещи от дома. Сверху — страх замены. В доме через дорогу, где двадцать дочерей и ни одного сына, сначала считали холодные дни, когда в календаре напротив имени отца дома пусто. Потом заводили разговоры о втором муже, потом привели мальчика помладше. Теперь у ворот в кольце стоит новый, а прежний отец дома, «отставной царёк», как говорят соседки, ходит в магазин один и с сумкой. Бегут завербованные в пятнадцать-семнадцать, попробовавшие обычной жизни, и домашние мальчики с интернетом.
Право выйти закреплено законом. Опека держит Дома выхода, где не спрашивают, откуда он. Один такой, обычный дом с вывеской Опеки, есть и в его городе. Адрес его напечатан на обороте карты. Из открытого дома уходят — со слезами и скандалом, но через дверь; из закрытого бегут.
Его мать ни в каком доме не живёт, как и большинство женщин. В сестринствах, то есть в домах сестёр, живут около сорока процентов женщин страны, остальные — в обычных домохозяйствах. Роды у всех оплачивают государство и церковь. Тётка работает в ночную смену на почте. Вечером с ним мать, утром тётка, и Опеке это известно с первого визита. Отца ему выбрали по каталогу криобанка, по росту и образованию. Номер донора мать помнит наизусть, как номер телефона, и про неё говорят «одиночка с ребёнком от каталога», без осуждения и без подвига. Он у неё первый ребёнок и единственный, восьмой с первого раза, и соседки в те дни говорили об этом больше, чем о нём. На одной с ней площадке — женская пара с дочерьми, этажом выше одиночка с ребёнком, тоже от каталога. На Восьмой день к соседям мать идёт в белом с одним цветным блоком и с лентой на запястье, как все гостьи. Сына она берёт с собой, чтобы подарок новорождённому мальчику вручил он.
Свободные мужчины, те, что не в доме и работают, — старомодное меньшинство вроде людей, принципиально пишущих письма от руки. Их спрашивают вежливо и всерьёз: зачем, если тебя и так обожают? Один такой чинит лифты в их доме, ходит с сумкой, и дочери соседок здороваются с ним первыми. Монобрак, один мужчина и одна женщина, в их квартале был один, и на него ходили смотреть с умилением и лёгкой жалостью. Такой брак считают романтическим анахронизмом и снимают о нём сериалы, где жена ждёт мужа с работы с ужином.
Совершеннолетним по гражданскому счёту он стал в восемнадцать: голосует, подписывает договоры, отвечает в суде сам. Голосовал он впервые той же осенью, и на участке ему открыли окно Восьмого, без очереди, а бюллетень вынесла председатель комиссии сама. По попечительскому счёту совершеннолетие наступает в двадцать один, этим летом, и до него он под Опекой: куратор, вхождение в дом, Дар. По закону с этого дня он свободен полностью: владеть, работать, жениться на одной, отказаться от Дара, отказаться от бирки, уйти из дома, судиться, и ни одно из этих прав никто не оспаривает. Ограничения — в обычае. Страховщик выставит ему особый тариф, работодатель вежливо переспросит, зачем ему работа, университет предложит мужскую стипендию. Президент-мужчина немыслим — нельзя подвергать мужчину такому стрессу. Зато в Конгрессе для него есть мужская скамья.
Палата отцов при Конгрессе — совещательная, с 1931 года. Состоит она из стариков с лентами на лацканах, и её заседание при открытии сессии каждый год показывают в вечерних новостях, как парад. До поправки 1979 года у Палаты было вето по вопросам дара. Последний раз она им воспользовалась в год поправки, и вето обошли. С тех пор к Палате относятся с теплотой и ничего в ней не меняют.
Дар ему предложат этим летом — донорство по обряду, добровольно, высшая честь, какая есть у мужчины. В Соединённых Штатах Дар держится на одном обычае, без закона. Приглашение с датой и залом печатает Опека, и церемонию устраивает она же. Обряд у марианцев свой, у «Восьмого дня» свой, у светских без молитвы. Семя уходит в лицензированный криобанк, в такой же каталог, из какого мать выбрала его отца. Районная газета напишет об этом с фотографией, как пишет о каждом Даре. Куратор в тот же день закроет дело попечения, возьмёт подпись под последним листом, спросит, есть ли жалобы, и оставит номер, по которому больше не обязаны отвечать ночью.
В двадцать один год у него два пути: дом или своя жизнь.
* * *
Закон о попечении сыновей, принятый Конгрессом Соединённых Штатов в 1928 году, разделы 1—4.
Раздел 1. Общие положения
Статья 1. Настоящий Закон исходит из того, что рождение сына есть дар, ответственность за сохранение которого несёт всё общество Соединённых Штатов наравне с семьёй, и устанавливает единый для всех штатов порядок попечения о сыновьях.
Статья 2. Для целей настоящего Закона применяются следующие понятия:
1) сыном признаётся лицо мужского пола со дня рождения и до достижения двадцати одного года;
2) попечением признаётся учёт сыновей, охрана их жизни, здоровья и свободы, розыск пропавших и возвращение их в семью.
Статья 3. Попечение возлагается на Службу попечения, образуемую в составе Детского бюро. Попечение осуществляется в интересах сына и его семьи и родительских прав не умаляет; расходы на него относятся на счёт федеральной казны.
Раздел 2. Регистрация
Статья 4. О рождении сына сообщается в Службу попечения в течение двадцати четырёх часов с момента рождения.
Статья 5. Сообщить о рождении сына обязаны:
1) родильный дом, в котором приняты роды;
2) при родах вне родильного дома — врач или повитуха, принимавшие роды;
3) при родах без врача и повитухи — мать, а при невозможности для неё — отец или иное совершеннолетнее лицо, находившееся при родах.
Сообщение, сделанное одним из названных лиц, освобождает остальных от этой обязанности.
Статья 6. Служба попечения вносит сына в реестр сыновей в течение семидесяти двух часов с момента получения сообщения, присваивает ему номер по реестру и выдаёт матери свидетельство о регистрации. Реестр ведётся по округам и по Соединённым Штатам в целом. Сын, о рождении которого не сообщено в срок, вносится в реестр по первому сообщению, и ни одно из его прав, установленных законами Соединённых Штатов и штатов, не ставится в зависимость от регистрации.
Раздел 3. Розыск
Статья 7. Родители сына или лица, их заменяющие, обязаны сообщить о его исчезновении в полицию или в Службу попечения немедленно и во всяком случае не позднее двух часов с того момента, как исчезновение обнаружено. Всякое иное лицо, которому стало известно о местонахождении пропавшего сына, обязано сообщить об этом в полицию или в Службу попечения в течение двенадцати часов.
Статья 8. Полиция, получившая сообщение, в течение часа передаёт его в Службу попечения, а Служба попечения в течение шести часов оповещает полицию всех штатов, железные дороги, порты и родильные дома с приложением примет сына и его номера по реестру.
Статья 9. Розыск ведётся до возвращения сына в семью и по истечении какого-либо срока не прекращается. Личность найденного сына устанавливается по реестру.
Раздел 4. Ответственность
Статья 10. Похищение сына, а равно удержание его вопреки воле родителей или лиц, их заменяющих, признаётся преступлением против Соединённых Штатов и подсудно федеральным судам независимо от того, был ли сын перевезён через границу штата.
Статья 11. Наравне с похищением наказываются укрывательство похищенного сына, продажа и покупка сына, а также посредничество при них, в какой бы форме ни была совершена сделка и как бы ни была названа уплаченная сумма.
Статья 12. Виновные в деяниях, предусмотренных статьями 10 и 11, наказываются пожизненным лишением свободы. Согласие матери или иного лица, заменяющего родителей, а равно родство с сыном вины не устраняют. Срок давности к деяниям, предусмотренным настоящим разделом, не применяется.
Глава 4. Индекс
У стойки регистрации в аэропорту женщины прикладывают к терминалу телефон, а мужчину просят показать карту Опеки. Сотрудница авиакомпании сверяет номер на карте с номером в билете и фотографию пропускает: пассажира она приметила, ещё когда он вошёл в зал вылета, вместе со всем залом.
Кофе у выхода на посадку ему нальют без всякой карты, и в такси её не спросят, и в магазине, и на улице. Карта Опеки у мужчины единственный документ, и нужна она ему в четырёх местах: в аэропорту, на Даре, у врача и в суде. В суде, куда его позвали свидетелем по делу о соседском заборе, секретарь переписывает в протокол номер с карты и лишь после этого спрашивает фамилию. Остальным хватает лица. Мужчину видно от двери, и спутать его не с кем, поэтому многие карту из дома не берут и держат на полке в прихожей.
По лицу понятно главное: перед тобой мужчина. Но чей он, откуда, где бывает и каких сыновей от него ждать, по лицу не прочтёшь. Пассажирка в соседнем кресле тоже оставила за день десяток записей — в банке, у кассы и у своего врача — и все их сделала сама. О мужчине записи ведут другие, с самого роддома, и ни о ком в стране государство не знает столько, сколько о нём. Первая такая запись вшита ему под кожу на три пальца ниже локтевого сгиба.
Синее кольцо на стальном столбике впервые мигает мальчику в дверях роддома, когда мать выносит его на руках к машине. Столбик высотой по пояс, из шлифованной стали, и обод на верхушке вспыхивает один раз, без звука. В журнал Опеки уходит запись о новорождённом как о прохожем, с номером бирки, местом и временем до минуты.
Такие же столбики поставлены у турникетов метро, у школьных ворот, на входе в больницы и в крупные магазины, везде, где за день проходят тысячи, и прохода они не задерживают и никуда не звонят. В кафе, в парикмахерской и в лавке на углу их не ставят.
В восемь утра на станции метро мальчик в школьной куртке проходит мимо столбика, и турникет пропускает его без касания. Дежурная в стеклянной будке не поднимает глаз от экрана. Оборачиваются разве что две школьницы у кассы, потому что синюю вспышку видно с другого конца вестибюля. Малыши на ходу трогают светящийся обод ладонью, и к вечеру шлифованная сталь вся в отпечатках, пока уборщица не пройдётся по ней тряпкой заодно с поручнями. Пятнадцатилетние, наоборот, помнят каждый такой пост на своём пути и в универмаг заходят с бокового входа, где сканера нет.
Куда мальчик свернул от турникета, в журнал не попадает. Семье этих записей не показывают, и матери, которым хотелось бы проверить, где сын был в четверг после уроков, звонят в окружное отделение и всякий раз слышат вежливый отказ. Тогда они спрашивают самого сына, как матери спрашивали всегда. Поднимают журнал по запросу полиции и по Сигналу Восьмого, объявлению о пропаже мальчика, на которое отвечает весь город. В остальные дни в него только дописывают. Кто в двадцать один год вынул бирку, тот для сканеров с этого дня такой же прохожий, как любая женщина.
У школьных ворот по утрам кольцо мигает часто и ровно, и охранница, которая служит там девятый год, ловит этот ритм краем глаза, не отрываясь от кроссворда. Мальчик без бирки проходит мимо того же столбика, и синий свет не загорается. За этим не следует ни тревоги, ни звонка. Охранница поднимает голову и провожает его глазами до дверей школы, а через неделю уже здоровается с ним по имени, хотя имён остальных мальчиков не запоминает. В Европе, где бирку ставят всем, немигнувшее кольцо означает поломку.
В регистратуре поликлиники, где пахнет хлоркой и мокрыми зонтами, карту Опеки подают в окошко вместе с чехлом, и регистраторше чехол говорит не меньше карты. Прозрачный служебный рукав выдаёт сама Опека, и в нём ходят, пока не купят свой. Кожаный чехол цвета дома с тиснением дарит дом, который подростка уже зовёт или уже принял, и по тиснению в окошке без расспросов поймут, какой это дом и кому звонить, если парню станет плохо. Золотая Р на клапане означает резервного, зачатого от замороженного семени государственного Резерва. Потёртый чехол без тиснения носят свободные мужчины, по двадцать лет его не меняя. Кто уходит из дома, оставляет кожаный чехол на столе в прихожей рядом с домовым кольцом и в регистратуру приходит со служебным рукавом. Номер с карты регистраторша переносит в медицинскую карту и возвращает документ в окошко двумя руками.
Тёмно-синяя карта из матового поликарбоната, с белым узлом Опеки, гнётся в заднем кармане джинсов и годами не ломается. На обороте у неё и телефон куратора, и линия доверия, и серийный номер. Под литеру на лицевой стороне отведён правый верхний угол. У резервного там та же золотая Р, а белая Н ставится найдёнышу, мальчику, чью личность установить не удалось.
Гражданская карта, государственный ключ в телефоне, есть у каждого, но у мужчины она висит на карте Опеки, и без карты Опеки у него нет цифровой личности. Отзыв о кафе, оставленный с его телефона, уходит в сеть с его именем и фамилией, поэтому ругает он кафе так же сдержанно, как соседки. Консьерж в том же телефоне подскажет ему, где ближайший столбик, но письма за него не отправит, потому что подпись под каждым словом ставит человек. Если он забыл карту в такси, её блокируют по первому звонку, и вместе с ней гаснет ключ в его телефоне. До новой карты, которую выдают в тот же день, он не заплатит за обед и не откроет почту.
После визита куратор возвращается в окружное отделение, к делам своего участка, открывает на сером экране «Реестр», программу для дел попечения, и ставит жёлтый флажок против строки о защёлке на окне детской, которая опять не держит. В деле записано, с кем и где мальчик живёт, и отмечены все визиты куратора, от первого, у кроватки, до сегодняшнего. Флажок она снимет сама, когда мать пришлёт ей фотографию нового шпингалета, и снятый флажок не пропадёт, а посереет на полях. Если семья переезжает в другой штат, дело уезжает следом, со всеми флажками и под прежним номером.
Дело открывают около десяти человек в пяти местах: у куратора и в её окружном отделении, в приёмном покое, в лаборатории, прочитавшей геном, и в школе, но каждому видна своя часть. Подростку с разбитым коленом дежурная приёмного покоя открывает дело по номеру с карты и находит там аллергию на пенициллин и телефон куратора. В учительской из всего дела есть одна страница, и когда мальчик второй день не приходит на уроки, классная руководительница звонит по телефону с этой страницы. Матери среди этих десяти нет.
В телефоне у мальчика до двадцати одного года живёт приложение Опеки, «Опекун», и ровно в десять вечера оно спрашивает: «Вы дома?» Под вопросом одна кнопка, и её жмут не глядя, между зубной щёткой и подушкой. Кнопку, не нажатую до полуночи, куратор заметит утром и позвонит матери, спокойно, просто спросить. В том же приложении есть чат с куратором, и на вопрос, заданный на большой перемене, она отвечает до звонка на урок. Если мальчик ночует в чужом доме, «Опекун» вежливо предлагает сообщить куратору, где он. Это необязательно, и почти все нажимают.
Федеральная база геномов умеет больше, чем от неё когда-то просили. На восемьдесят лет вглубь она находит троюродных у кого угодно. Когда мать мальчика надолго ложится в больницу, куратор к вечеру того же дня получает из базы список его родни, и первой в нём нередко оказывается троюродная тётка из соседнего штата, ни разу о мальчике не слышавшая. Наутро она звонит сама, а через неделю увозит его к себе до конца лета.
Новенький приходит в класс в понедельник, а его индекс, шестьсот сорок, одноклассницы принесли в школу ещё в пятницу. Имя выучили к среде, а фамилию путали до конца месяца. Сам он своё число узнает последним, от девочки из соседнего ряда, которая назовёт его так же просто, как называют рост.
Ни одно ведомство этого числа не ведёт. Считают его, как кредитный рейтинг, несколько частных агентств, и первые из них открылись в шестидесятые при конторах, которые вели родословные домов. Продают индекс по подписке домам, присматривающим себе мальчиков, а старшие сёстры из этих домов пересказывают его младшим за ужином. Оценки у фирм расходятся на десяток-другой пунктов, и солидный дом выписывает две, чтобы сравнивать. В самой ходовой шкале число трёхзначное, а середина её около пятисот. С шестьюстами сорока в пятнадцать лет позовут на воскресный обед не в один дом. Папку на такого мальчика дом заводит с индексом на первом листе.
Агентство присылает матери анкету на двенадцати страницах, и больше всего вопросов в ней о мужчинах рода: сколько сыновей было у отца и у деда, сколько у самого мальчика братьев, живы ли они и где на них справки. У сына от каталога криобанка строку об отце заполняют по карточке донора, и донор с хорошей родословной прибавляет мальчику не меньше живого деда. Сыновность отца и братьев — как часто у мужчин этой семьи рождались сыновья — весит в индексе больше всего. Агент приходит к ужину, пьёт чай на кухне и записывает рассказы от руки, в линованный блокнот, переспрашивая годы и имена. Бабушка, помнящая всех мужчин рода по именам и годам рождения, за один такой вечер прибавляет внуку полсотни пунктов.
Меньше весят здоровье и плодовитость, записанные в медицинских справках, и сломанная в детстве рука не отнимает у числа ни пункта, а больные почки отнимают десятки. Резервность идёт отдельной строкой, и золотая Р в углу карты поднимает оценку сразу, без всяких бабушек. Последней к анкете прикладывают выписку с паспортом нагрузки матери, если мать согласна её показать. Из этих бумаг и рассказов через месяц складывается балл, который переживёт и анкету, и бабушку. Отчёт агентства умещается на одном листе: цифра крупно наверху, под ней пять строк помельче, по одной на слагаемое, и дальше второй строки их мало кто читает. У найдёныша индекс «неизвестный», и дома, морщась от этого слова, всё равно просят его показать.
На Восьмой день соседки спрашивают мать о весе и росте новорождённого, а сёстры из дома через улицу интересуются другим — братьями его деда. О семье, где в трёх поколениях рождались сыновья, в квартале говорят «дом с индексом», даже если никакого сестринского дома там нет, а есть мать, бабушка и фотографии на стене. Балл меняется и дальше. Рождение младшего брата к нему прибавляет, а дядя, оставшийся без сыновей, отнимает.
Родословную, где у прадеда пятеро сыновей, можно заказать с печатью давно закрытого прихода, а справку о брате, которого никто не видел, купить, и на таких бумагах кормится целое ремесло. Агентства держат против него сотрудниц, занятых только тем, что звонят в церковные канцелярии и сверяют почерк. Законы о мужской приватности, способные закрыть индекс от чужих глаз, в столицах штатов вносят почти на каждой сессии и пока нигде не приняли.
Индекс мальчика начинается с его матери. Из всего, что складывает агентство, о его будущих сыновьях прямее всего говорит её паспорт нагрузки. Опытный дом начинает чтение анкеты с этой страницы. Матери прикладывают выписку тем охотнее, чем ниже в ней цифра.
Паспорт нагрузки заводят каждой женщине после школы, вместе с прививками перед колледжем, и нужнее всего он тем, кто присматривает себе дом. Делают его в клинике женского здоровья, и реклама обещает его «за один визит», с бесплатной парковкой и кофе в холле. В коридоре на банкетке ждут очереди девушки с папками, и почти у каждой рядом сидит мать. К врачу женщина приходит один раз. У неё берут кровь из вены и расспрашивают, где она росла, где жила её мать и чем болела, а готовую выписку через неделю отдают в регистратуре, в конверте с синей печатью. Дальше листок кочует у неё в папке, вместе с дипломом и рекомендательными письмами.
Спрашивает эту бумагу в жизни чаще всего дом, который выбирает новую сестру. На третьей встрече, за чаем в гостиной, где на комоде стоят фотографии всех сестёр, гостья достаёт её из папки, и старшая сестра читает одну строку раньше рекомендательного письма, а потом складывает листок вдвое и возвращает. Вслух о строке не говорят ни за чаем, ни после. С низкой нагрузкой гостью в тот же вечер зовут на воскресный обед. С высокой ей говорят, что дом очень рад знакомству, но сестёр в этом году не прибавляет, и провожают до машины. Та, у кого нагрузка высокая, со временем перестаёт носить выписку на такие встречи, но дом, не получивший листка, делает из этого тот же вывод.
Одни считают паспорт нагрузки медициной и прогнозом: женщина вправе знать, какой силы метку понесут её сыновья, так же как вправе знать свою группу крови, и врач, который промолчал бы, её обманул бы. Так говорят врачи клиник и многие матери сыновей, хотевшие знать заранее. Другие, и среди них немало тех, кого провожали до машины, называют его ценой, написанной на женщине, и цифру эту, говорят они, она себе не выбирала.
В медицинской карте женщины эта графа идёт сразу после группы крови.
* * *
Медицинская выписка с пояснениями к графам на обороте бланка, выданная женщине в клинике штата Нью-Йорк весной 2027 года.
Медицинская организация: клиника женского здоровья при окружной больнице Монро, город Рочестер, штат Нью-Йорк.
Выписка из медицинской карты амбулаторной пациентки № 0417-2291
1. Фамилия, имя: Колдуэлл Хизер Линн.
2. Дата рождения: 11 февраля 1999 года.
3. Место жительства: город Рочестер, штат Нью-Йорк.
4. Акушерский анамнез: беременность одна, роды одни, в 2023 году, дочь. Аллергологический анамнез без особенностей.
5. Группа крови и резус-фактор: II (A), резус-фактор положительный.
6. Паспорт нагрузки: содержание остаточного агента 41 пг/г жира, уровень средний. Дата исследования: 3 мая 2027 года. Пересмотр: в мае 2032 года, а также после каждых родов и при снижении массы тела более чем на десять процентов.
7. Прогноз степени метки у сыновей пациентки: II степень (средняя).
8. Заключение: показатель в пределах средних значений для возраста, прогноз соответствует среднему по населению. Рекомендовано повторное исследование в срок пересмотра.
Выписка выдана на руки пациентке для предъявления по месту требования. Документом, удостоверяющим личность, она не является и предъявляется вместе с Гражданской картой.
Врач акушер-гинеколог Дороти Холбрук (подпись), печать клиники, дата выдачи 10 мая 2027 года.
Пояснения к графам
К графе 6. Показатель отражает, сколько остаточного агента накоплено в жировой ткани, в пикограммах на грамм жира. Значение до 20 пг/г считается низким, от 20 до 60 средним, свыше 60 высоким; у женщин от 25 до 35 лет по штату средний показатель составляет около 40 пг/г. Он меняется с возрастом, после родов и при заметном похудании, поэтому паспорт пересматривают в назначенный срок.
К графе 7. Прогноз ставится по нагрузке пациентки и относится к её сыновьям, зачатым до даты пересмотра. Степень метки сына сказывается на его собственном потомстве. При первой степени, слабой, у сына ожидается около одного мальчика на пять родов, при второй, средней, около одного на восемь, как в среднем по населению, при третьей, выраженной, реже одного на восемь. На пол ребёнка и на исход беременности показатель не влияет.
К графам 6 и 7. Сведения составляют врачебную тайну и сообщаются третьим лицам только с письменного согласия пациентки. Предъявление документа его владелицей считается её согласием на то, чтобы с ним ознакомилось лицо, которому он предъявлен. Нежелание показать выписку не может служить основанием для отказа в лечении.
Срок действия. Выписка действительна полгода со дня выдачи. Копия без печати силы не имеет. Повторный экземпляр выдаётся по заявлению владелицы без нового исследования, если не наступила дата пересмотра, указанная в графе 6.
Глава 5. Закон и улица
В федеральной тюрьме в Олдерсоне, в горах Западной Виргинии, одно крыло живёт по своему расписанию. Обед туда носят на полчаса раньше общей столовой и на прогулку выводят, когда остальные уже разошлись по корпусам. В одной камере этого крыла отбывает срок бывшая медсестра, в 2009 году вынесшая из родильного отделения мальчика трёх дней от роду. Его нашли через шесть дней в Огайо, и мать узнала сына раньше, чем пришёл ответ из базы геномов. Через стену от медсестры живёт старшая сестра закрытого дома из Миссури, почти месяц не выпускавшая за калитку семнадцатилетнего, которого сёстры давно присмотрели себе в отцы дома. Срок у обеих один, пожизненный.
Что за это будет, здесь спрашивают о всяком деле, где пострадал мужчина, и отвечают на вопрос трое: закон, присяжные и улица. О похищении все трое говорят одинаково. Закон 1928 года даёт за него пожизненный срок и другого не знает. Присяжных на такой процесс подбирают вдвое дольше обычного, потому что трудно найти двенадцать женщин, которые ещё ничего для себя не решили. Кандидаток с сыновьями отводят почти всех. Вопроса о снисхождении коллегии по этим делам не задают, раз срок всё равно один. Семнадцатилетний из Миссури на суде просил для старшей сестры меньшего, и судья ответила ему, что меньшего у неё нет.
Улица похитительниц ненавидит так, как у нас ненавидят педофилов, и отдельное крыло в Олдерсоне держат ради их же целости. Писем туда приходит больше, чем в любое другое крыло, и большей частью без обратного адреса. Фамилию похитительницы район помнит дольше, чем имя мальчика. Дом из Миссури после приговора распался за год. Судили из него одну старшую, но ни одна федерация не взяла к себе и остальных сестёр. Жалеет улица из всех похитительниц одних одиночек, и на их процессах в зале сидят женщины без сыновей, хотя приговора не оспаривают и они.
Похищают закрытые дома, которым не нашлось своего отца, одиночки, которым не досталось сына, и организованные группы, которым за это платят. Закрытый дом, если и похищает, то чаще всего сына собственной сестры, ушедшей из общины с ребёнком на руках. Одиночку находят быстрее всех, нередко в первые же сутки, у неё дома, с ребёнком, уже переодетым и накормленным. Из групп выходят ловцы, как называют тех, кто увозит мальчиков за деньги и под заказ, и в олдерсонском крыле их меньше, чем одиночек, хотя увезли они больше. Заказывают их дома и общины, куда не ходит проверка, и платят за одного мальчика столько, сколько обычная женщина не заработает за двадцать лет, и на этих заказах стоит нынешний чёрный рынок. Ненавидят их за дело, но делают они его без ненависти: медсестре из Олдерсона заплатили, а сестра из Миссури хотела отца для своего дома.
Между младенцем из родильного отделения и семнадцатилетним за калиткой лежит весь размах этого преступления. Второй случай следователи записывают как «вербовку с удержанием». Дом, давно звавший мальчика, в один вечер просто не выпускает его за дверь, и по закону это такое же похищение, как кража из роддома. Защита в таких делах говорит, что он и не просился домой. Суд отвечает, что закон его об этом не спрашивает. Замка на калитке в Миссури не было, и адвокатка построила на этом всё дело, но присяжным хватило почтальонши, которая за месяц ни разу не видела его во дворе. Есть и контрабанда мальчиков в страну из-за границы, и за неё дают столько же.
Первая кнопка в «Опекуне» — SOS, большая и белая. Держат её две секунды, чтобы она не сработала в кармане, и хватает для этого одного большого пальца, без единого слова. Тревога уходит куратору и в отдел попечения, который в полиции Нью-Йорка ищет пропавших мальчиков. Телефон при этом включает микрофон, и дежурная отдела слышит всё, что рядом с подростком, от шагов до объявлений станций в метро. Куратор ещё в четырнадцать учит его после кнопки говорить вслух, где он и что видит. Говорить можно и тихо. Чаще всего она напоминает ему о зарядке: с севшим телефоном никакой кнопки нет. Федеральное дело потом примет ФБР, где под такие дела заведено Бюро розыска сыновей, но первые часы ищет отдел, а с ним весь город.
Сигнал Восьмого начинается с трёх низких тонов, как ежемесячная проверка, и все телефоны в комнате жужжат разом. Экран, как и на проверке, становится тёмно-синим, только посередине на нём вместо белого узла фотография юноши и последнее место, где он проходил, со временем до минуты. Потом экран сжимается в синюю полосу внизу. Место и время берут из журнала столбиков, поднятого в этот час. Фотография приходит из дела Опеки, у старших чаще всего с карты, обновлённой в четырнадцать, так что на экранах семнадцатилетний всегда моложе, чем на улице, и мать первым делом везёт в отдел свежий снимок. Сигнал идёт по всему городу, и в Бронксе его видят одновременно с Бруклином.
Что делать дальше, город помнит по проверке одной строкой: «Если вы видите мальчика одного — спросите, куда он идёт». В барах выключают музыку, в прачечных убавляют телевизор, и на Таймс-сквер все рекламные экраны разом показывают одно лицо. Полицейский эфир в Нью-Йорке открытый, и в такую ночь его слушает полгорода, пока синюю полосу на телефонах не сменит белая, с одной строкой: «Сигнал снят, мальчик найден». Снимает его отдел попечения. Кто что слышал в ту ночь, пересказывают потом в очередях у булочных.
Дома охраняют своих мальчиков сами, и на этом стоит отдельная экономика. Ловцы не берут того, при ком есть сопровождающая. После пяти вечера от школы до метро подростка провожает старшеклассница, и платит ей его собственный дом или тот, куда его уже зовут. Во втором случае провожатая по дороге заодно рассказывает ему о своих сёстрах. Совершеннолетний вправе от сопровождения отказаться и подписывает отказ на бланке школы. В Европе такого бланка нет: несовершеннолетнего там сопровождают по закону, а взрослый мужчина считается охраняемым лицом и свободен примерно как подросток. Американцам это так же странно, как европейцам американские свободные мужчины. Компаунды в горных штатах ставят охрану по периметру и нанимают в неё отставных сержанток. Крупные федерации содержат юристок, знающих по именам следовательниц отдела попечения, и агентства сопровождения, где месяц стоит как год уроков музыки. Когда пропадает подросток, уже позванный в дом, юристка этого дома бывает в отделе попечения раньше его матери и привозит с собой свежие фотографии с моря и с воскресных обедов, каких у матери нет.
Принуждение мужчины к Дару закон ставит ниже похищения. Отдать семя по обряду его заставляют угрозой, заточением или ложью о том, куда его везут, и чаще это сёстры его же дома, несогласные с его отказом. О самом Даре закон молчит, и кодекс видит в принуждении простое насилие над человеком. Срок за него от пяти лет до двадцати, и выбор внутри этой вилки остаётся за судьёй. Присяжные этого выбора судье не оставляют. В совещательную комнату они приносят с улицы другое имя этого преступления, святотатство, и с ним отвечают на вопрос, заслуживает ли подсудимая снисхождения. В штате Нью-Йорк с 1990 года по таким делам судили сорок одну женщину, и снисхождения присяжные не нашли ни для одной, даже для тех, кого пожалеть просило само обвинение. Совещаются они по этим делам меньше часа.
Частные адвокатки таких дел не берут, и подсудимых защищают по назначению те, кому они достались по очереди. Судья знает, что вердикт без снисхождения завтра прочтёт весь город, и назначает срок у верхнего края вилки. Газета ставит такой приговор на первую полосу, с фотографией подсудимой, а мужчину в заметке не называют и не снимают. Сёстры осуждённой потом год не надевают цвета своего дома, и никто их об этом не просит.
За удержание подростка грозит пожизненное, за удержание взрослого — обычная статья, и силой дома почти никогда не держат ни того, ни другого. Отца дома держат иначе. Сёстры пятый год платят за квартиру его матери, в июне у старшей дочери дома день рождения, в августе у средней выпускной, в сентябре младшая идёт в первый класс, и уходить всё время не ко времени. Младшие дети зовут его по имени, как зовут сестёр, и держат крепче всех. Ни одна из этих вещей не статья, и юристки федераций, пишущие домам уставы, следят, чтобы статьёй она не стала. Входная дверь в таком доме не запирается даже на ночь, и в подписанном сёстрами уставе о ключах нет ни слова.
Уходит он сам, обычно в будний вечер, пешком, и в Дом выхода приходит без сумки. Там его записывают, и с этой минуты сёстры могут спорить с ним только о вещах. Дежурная сообщает им по телефону, что он здесь, цел и говорить не хочет. Ночью старшая сестра набирает этот номер раз десять, и трубку каждый раз берёт дежурная. Утром на связь выходит уже юристка федерации, со списком вещей. Если ушедшему нет двадцати одного, его матери в тот же вечер сообщает куратор.
Вернуть себе сёстры вправе телефон, ключи и пропуск на парковку, если те записаны на дом. Подаренное назад не истребуют, будь то часы или пальто, и увидеться с ним без его согласия нельзя ни через посредниц, ни через Опеку. Не вернёт и он своего. Стипендию Опеки, годами уходившую в кассу дома, закон считает пожертвованием религиозной общине, и пожертвования назад не отдаются никому. С первого числа следующего месяца она приходит на его собственный счёт. В другой дом из Дома выхода уходят немногие, чаще уходят на работу и в съёмную комнату и первые месяцы учатся жить на одну стипендию. Год, который есть у оставшегося без отца дома, чтобы найти нового, считают с того вечера, когда он ушёл. За квартиру его матери с этого месяца никто не платит.
Самые большие суммы ходят между домами, и спорят о них юристки. На такие иски их в Нью-Йорке от силы два десятка, и друг друга они знают со студенческой скамьи. Дом с Флэтбуш-авеню звал мальчика с пятнадцати лет, два лета возил его к морю и платил за его курсы. В семнадцать его позвали сёстры с Гранд-Конкорса и за полгода подарили ему больше, чем первые потратили за два года. Юристка Флэтбуша требует восемь миллионов и называет подарки ценой: Закон о попечении запрещает покупать мальчика, как ни назови деньги. Юристка Гранд-Конкорса отвечает, что покупка требует продавца, а подросток себя не продаёт и никому, кроме себя, не принадлежит. На это первая замечает, что подарки он брал все до одного. Суд в таких делах соглашается со второй, что покупки не было, и с первой, что увести юношу подарками стоит денег. Такое переманивание кончается иском на миллионы. Если бы Гранд-Конкорс наобещал ему того, чего у сестёр нет, — малый дом на троих там, где живут семеро, — это было бы переманивание обманом, и на него есть уголовная статья.
Когда сёстры двух домов, зовущих одного мальчика, из ревности сцепляются на родительском собрании, полиция выписывает каждой обычный штраф по административной статье. Мирить их берётся федерация, и посредница разбирает дело дольше полиции и решает строже, особенно если драку видел мальчик. Дом, начавший драку, до конца учебного года теряет право звать этого юношу на обед.
Кража семени, нелицензированный криобанк и обычный донор, проданный под видом сыновнего, — дела уголовные. Семя крадут из хранилищ, и крадут его свои, лаборантки и ночные дежурные, знающие, в каком ряду стоят порции известного донора. Лицензии, без которых криобанк не откроется, выдаёт и отбирает Опека, и подпольный банк находят то в гараже, то в подвале, при одном сосуде Дьюара и тетради с фамилиями покупательниц. Покупательниц вызывают свидетельницами, и почти каждая на суде спрашивает об одном: не отнимут ли у неё ребёнка. Не отнимают. Дома, купившие поддельного сыновнего донора, ещё и судятся с клиникой, и главное доказательство у них — книга дома, где от него за восемь лет записаны девять дочерей подряд. Клиники такие иски стараются до присяжных не доводить и платят раньше, чем книгу дома зачитают в зале.
В сводках полиции мужские дела помещаются на одной странице, и половина её — драки в барах, где разнять мужчин без их разрешения никто не решается. Мужчина на скамье подсудимых здесь редкость. Присяжные осуждать мужчин не любят, обвинительницы берутся за такие дела неохотно, и защита с первого дня строит на этом всё. Подзащитного сажают без галстука, в зале называют «мальчиком», даже если ему двадцать шесть, и в первый ряд приводят его мать. Осуждённый мужчина отбывает срок в мужском корпусе тюрьмы штата, на дюжину камер и наполовину пустом, и надзирательницы стучат к нему, прежде чем войти.
Самое частое такое дело — мальчик, взятый на ограбление живым щитом. При мальчике здесь не стреляют и не дерутся, и грабительницы, пришедшие с ним в ювелирный магазин, получают витрины открытыми без единого выстрела. Соучастницам его присутствие суд засчитывает как отягчающее обстоятельство, и срок у них выходит почти вдвое больше. На суде они просят этого в вину им не ставить. Брали его, говорят они, затем, чтобы никто не пострадал, и никто не пострадал. Подростка обвинение иногда тоже пробует судить за соучастие, когда на записи с камеры видно, что он пришёл по своей воле и ушёл с сумкой. На процессе он молчит. Защитник называет его ребёнком, присяжные читают его молчание как испуг и признают его потерпевшим. Из зала он уходит с направлением к психологу за счёт штата. Сумка в деле так и не всплывает. Ювелирные магазины после таких процессов вешают у входа табличку, что подростков внутрь пускают только со взрослой.
«Брачный аферист наоборот» — юноша от восемнадцати до двадцати одного года, который обещает дому стать его отцом, берёт выкуп и исчезает. Выкуп дом отдаёт вперёд, чтобы юношу не увели другие, деньгами на учёбу, на машину и на жизнь до двадцати одного. В «Пороге» у такого юноши в избранном обычно пять-шесть домов, и с тремя-четырьмя он переписывается всерьёз. Обещание он даёт за воскресным обедом, при всех сёстрах, и конверт с деньгами пересчитывает при них же, не стесняясь. Бумаги, которую дом мог бы показать соперницам, он не подписывает, а слово, данное за обедом, другим домам не предъявишь. Исчезает он, как нарочно, в ту неделю, когда дом заказывает ему кольцо. Первым делом сёстры звонят в другие дома, куда его звали, и узнают, что платили там тоже.
Вернуть деньги сразу он уже не может, потому что выкуп уходит на машину, на съёмную квартиру в другом городе и на то, чтобы его не нашли. После первого такого дела его имя знают все дома федерации, и ни один больше не позовёт его даже на чай.
В одном Нью-Йорке это сотни дел в год. Полиция принимает заявление и отсылает сестёр к юристке. Кончаются эти дела, как правило, иском, по которому деньги взыскивают с его стипендии по частям. Последний платёж дом получает, когда младшая из сестёр, сидевших за тем воскресным обедом, уже стала в доме старшей. Приговоров по таким делам так мало, что юристки федераций помнят их наперечёт, по городам и годам.
* * *
Приговор окружного суда города Балтимора, штат Мэриленд, по делу о мошенничестве, 2025 год.
ПРИГОВОР
ИМЕНЕМ ШТАТА МЭРИЛЕНД
Город Балтимор, 14 ноября 2025 года. Окружной суд города Балтимора в составе председательствующей судьи Корделии Уинслоу, с участием коллегии присяжных заседателей, при секретаре судебного заседания Тамике Роулз, с участием государственного обвинителя, помощника прокурора штата по городу Балтимору Эстер Галлахер, подсудимого Джалена Притчетта, его защитника, адвоката Норы Линдквист, а также куратора Службы попечения Ивонн Мэддокс, рассмотрел в открытом судебном заседании уголовное дело по обвинению Джалена Притчетта, родившегося 3 марта 2005 года в городе Таусоне, штат Мэриленд, гражданина Соединённых Штатов, подопечного Службы попечения, студента колледжа, ранее не судимого, в мошенничестве по четырём эпизодам, предусмотренном частью 2 статьи 7-104 Уголовного кодекса штата Мэриленд.
Установил:
Вердиктом коллегии присяжных заседателей признано доказанным, что с февраля 2024 года по январь 2025 года подсудимый, которого звали к себе пять сестринских домов города Балтимора, обещал трём из них вступить в дом по достижении двадцати одного года и получил от них деньги под это обещание, не намереваясь его исполнить: от дома с Гилфорд-авеню 42 000 долларов, от дома с Хэрфорд-роуд 65 500 долларов, от дома с Белэр-роуд 28 000 долларов, всего 135 500 долларов. Получив последнюю сумму, подсудимый прекратил общение со всеми тремя домами. Коллегия признала, что подсудимый заслуживает снисхождения.
Признано недоказанным, что 19 400 долларов, переведённые подсудимому домом с Йорк-роуд, получены им под обещание вступить в дом: переводы сопровождались пометкой «подарок», а получение подарка состава преступления не образует. Пятый дом денег подсудимому не передавал; старшая сестра этого дома допрошена в качестве свидетеля.
Защитник просил оправдать подсудимого, поскольку по Закону об испытательном сроке обещание вступить в дом, данное до двадцати одного года, недействительно и потому не могло ввести потерпевших в заблуждение. Довод отклоняется. Такое обещание правовой силы действительно не имеет, однако получение денег под заведомо ложное обещание является мошенничеством независимо от того, могло ли обещание быть исполнено. Потерпевшие передавали деньги, полагаясь на обещание, данное подсудимым одновременно трём домам.
Куратор Мэддокс сообщила суду, что на попечительском счёте подсудимого находится 31 200 долларов, и против обращения на них взыскания не возражала. Подсудимый добровольно возместил дому с Белэр-роуд 9000 долларов.
Назначая наказание, суд учитывает вердикт о снисхождении, молодой возраст подсудимого, отсутствие судимостей и частичное возмещение ущерба.
Приговорил:
Признать Джалена Притчетта виновным в мошенничестве по трём эпизодам и назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок один год шесть месяцев условно, с испытательным сроком два года. Обязать его в течение испытательного срока не принимать от сестринских домов денег и имущества. По эпизоду с домом с Йорк-роуд оправдать за отсутствием состава преступления.
Взыскать с Джалена Притчетта в возмещение ущерба в пользу дома с Гилфорд-авеню 42 000 долларов, дома с Хэрфорд-роуд 65 500 долларов, дома с Белэр-роуд 19 000 долларов, обратив взыскание в первую очередь на средства его попечительского счёта, а в оставшейся части на стипендию Службы попечения.
Приговор может быть обжалован в Апелляционный суд штата Мэриленд в течение тридцати суток со дня его провозглашения.
Глава 6. Вера и наука
Прихожанки пресвитерианской церкви из пригорода Сент-Луиса по субботам с восьми утра поют гимны у клиники на Маркет-стрит, которая продаёт искусственную матку, а на другой стороне улицы стоят против них женщины в белом. Прихожанок человек сорок, все в одинаковых жёлтых дождевиках, с термосами и фанерным щитом, на котором от руки выведен стих Иеремии: «И возвратятся сыновья твои в пределы свои». Гимны они поют куплет за куплетом, с перерывом на кофе, и к полудню голоса у них садятся. Женщин в белом вдвое меньше, и на их печатном щите стоит «Мир до — мир войны». За весь день они не произносят ни слова.
Прихожанкам машина мала: она даёт одного мальчика на четырёх девочек тем, кто может заплатить, а они просят одного к одному для всех. Женщинам в белом она велика, потому что мальчик, выживший в аппарате там, где ему полагалось погибнуть, для них шаг назад, к миру, который однажды отравил самого себя. Между тротуарами, по зебре, в клинику идут пары, мать с дочерью, две сестры одного дома с одной папкой на двоих. Ни на тех, ни на других они не смотрят. Стеклянная дверь разъезжается перед ними с тихим шипением. Из холла на мокрую улицу тянет кофе, который там наливают бесплатно.
Вслух спор двух тротуаров сводится к одному вопросу — возвращать миру один к одному или хранить Октаду, — и женщины на зебре отвечать на него не собираются. Им нужен сын, лучше к Рождеству. О том, каким быть миру, они спорят раз в два года на выборах, если успевают дойти до участка.
Реставрационисты читают Октаду как наказание, у которого бывает срок. Проклятие пришло с Долгой войной и с газом, который мужчины для неё придумали, и снимется, когда люди признают вину и вернут себе один к одному собственными руками. Так проповедуют в пресвитерианских, методистских и лютеранских приходах Среднего Запада, откуда по субботам и ездят к клиникам. В методистской церкви в Уичито у входа, рядом с номерами псалмов, висит доска, на которой мелом пишут число ранних потерь прихода за год. К декабрю в приходе на двести семей оно двузначное. В последнее воскресенье перед Рождеством за эти потери молятся по неделям, за седьмую, за восьмую и за девятую. Проповедь в этот день начинают с Иеремии, двумя стихами раньше, где Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет. Мел в руки берёт сама проповедница, у которой три дочери и две ранние потери, обе на восьмой неделе.
Мир с лекарством в этих проповедях выглядит скромно. Сын рождается у каждой второй; у него есть брат и отец, который живёт с ним под одной крышей; в классе на двадцать четыре ученика мальчиков двенадцать, никто не рожает до восьмого, и доска у входа пуста. Ни чудес, ни мести проповедницы не обещают. В Уичито говорят, что мужчину надо вернуть миру так, как возвращают украденное, целиком и без процентов. Бабушки нынешних прихожанок молились о сыновьях в шестидесятые, когда счёт снова стал один к семи. Внучки ходят на собрания Лиги реставрации и возят к клиникам термосы.
Есть у движения и вооружённые группы, которые считают себя наследницами Возвращения и о мужчине говорят словами берлинских плакатов тридцатых годов. Проповедницы отрекаются от них с амвона, и листовки без подписи, которые по утрам находят в почтовых ящиках клиник, там выбрасывают не читая.
Главный свой довод реставрационисты берут всё-таки не у Иеремии, и у дверей клиники его повторяют чаще гимнов. Лекарство давно посчитано, и осталось только его оплатить.
Медицина этого мира ушла от нашей лет на тридцать вперёд. Живут здесь в среднем до девяноста пяти лет, и девяностолетие справляют в ресторане, куда юбилярша приезжает за рулём. Рак лечат годами, таблеткой и анализом крови раз в квартал. Почку печатают по снимку больной и пересаживают в той же больнице, где напечатали. Геном человека прочитали целиком к середине восьмидесятых, и правка ядерного генома к двухтысячным стала будничной работой. Сына, который гибнет на седьмой неделе, спасать так и не научились.
В шестидесятые и семидесятые в клиниках научились отделять сперматозоиды с Y от сперматозоидов с X, и аппараты для этой сортировки гудели в подвалах круглые сутки. «Мужские порции» продавали по цене подержанной машины, и мальчиков после них в самом деле зачинали чаще. Метка сидит в каждом Y-сперматозоиде носителя, и чистых среди отобранных не было. Женщины, купившие порцию, считали недели, как все, и на восьмой теряли сыновей не реже других. Мальчиков после таких порций рождалось больше, но на каждого рождённого по-прежнему приходилось шесть ранних потерь, а дочерей в таких семьях становилось меньше.
Программа AIM с 2004 по 2011 год шла к метке напрямую и переписывала её у мужчин-добровольцев в стволовых клетках, из которых тело всю жизнь делает семя. Как она обошла Женевский мораторий, спорят до сих пор. Метка оказалась не одной пометкой, а рисунком из тысяч пометок по всей Y, и попасть нужно было в каждую. Во все не попали. Добровольцев набирали через клиники, и писем от желающих приходило больше, чем было мест. Весной 2005 года снимок новорождённого из программы обошёл все газеты страны. Всего их родилось сорок, и у всех сорока с первых месяцев пошли тяжёлые нарушения по всему телу, от сердца до суставов. Врачи звали их мозаичными, по тому, как неровно в них легла правка. До двадцати лет дожили одиннадцать. Двадцать девять похорон прошли в разных штатах, и на каждые приезжал кто-нибудь из врачей программы. После AIM к половым клеткам не подходил никто: ни одна лаборатория не хотела сорок первого мальчика.
Последняя попытка стоит за стеклянной дверью на Маркет-стрит. Матку Ричардс — Пима, аппарат, в который плод переносят из утробы и растят дальше под стеклом, с десятых годов выпускает «Оскорп» вместе с Пимом и Ричардс. В зале клиники аппараты стоят рядами. Там тепло и влажно, как в оранжерее, и в тишине слышно, как ровно дышат насосы. Лаборантка ночной смены обходит зал раз в полчаса и узнаёт насос, который начал сбиваться, по звуку, раньше датчика. Выживаемость мужских эмбрионов в аппарате поднимается с четырнадцати процентов до двадцати пяти. В семьях, которые могут заплатить, мальчик рождается примерно на четырёх девочек, и мир в среднем держит свой один на семь. В холле клиники, у кофейного автомата, на стене висит график с двумя линиями, синей для тех, кто платит, и серой для всех остальных. Сёстры, прошедшие по зебре с одной папкой на двоих, несут в ней выписку со счёта своего дома. Аппарат для одной из них оплачивает весь дом, и сын, если родится, будет записан в книгу дома, как все дети отца дома.
К настоящему лекарству ведут два пути, и цена обоих давно посчитана. Первый — чистое вынашивание, когда плод от зачатия до родов растёт в замкнутой матке на синтетическом питании, без материнского тела и без яда, который это тело копит. Технически это возможно с 2010 года и стоит за ребёнка столько же, сколько один истребитель из тех, что женские армии мира покупают эскадрильями. Второй путь — семя из стволовых клеток, у которых эпигеном обнуляют в чистой среде, и по оценке лаборатории Ричардс на него нужно пять лет и годовой бюджет большой страны. Не финансирует никто ни того, ни другого. Эту оценку, сорок страниц с таблицами, реставрационисты возят на пикеты. Противники отвечают им страницей из неё же, где сказано, что за машину пришлось бы платить заново в любом поколении, потому что сыновей чистого мужчины снова носит мать, в жире которой яд лежит с её собственного рождения. С первой редакции смету пересчитывали под новые цены, и всякий раз итог на последней странице рос.
Злодеев среди противников лекарства нет, и у их доводов есть люди, которые в них верят. Женевский мораторий держат дипломатки, юристки и с недавних пор генетики. До AIM многие генетики его ругали, но после двадцати девяти похорон первыми подписывают любое письмо в его защиту. Отставная дипломатка, сорок лет сидевшая в американской делегации на женевских переговорах, повесила над столом карту Островов 1934 года ещё молодой. Она уверена, что страна, которая первой получит лекарство, станет островом, и что делают с островами, видели с тридцать пятого года по сорок восьмой. Реставрационисты отвечают ей, что лекарство, розданное всем в один день, никого не делает первым. Она спрашивает, кто будет раздавать. На встрече с ними прошлой весной она дважды назвала лекарство бомбой и оба раза поправилась, и реставрационисты цитируют эту оговорку чаще её доводов.
Самые последовательные противники лекарства — сами мужчины. Палата отцов при открытии сессии принимает обращение против реставрационных исследований, и ни за что другое старики не голосуют так дружно, не дослушав текст. За отцов домов на вопросы корреспонденток отвечают старшие сёстры. Весной корреспондентка вечерних новостей спросила о Реставрации старика из Палаты, восьмидесяти двух лет, с лентой на лацкане. Родился он в сорок пятом, при одном к четырём, и в классе у него было пятеро мальчиков, и у матери двое сыновей.
— Лекарство от чего? — переспросил он. — Я ничем не болен.
Ответил ему через минуту двадцатилетний механик из Детройта, гость из Движения свободных, которое хочет, чтобы с мужчинами обращались как с людьми, а не как с даром, и в лекарстве видит единственный способ этого добиться.
— Хочу, чтобы мне перестали уступать место, — сказал он. — Больше ничего.
Экономика редкости по размеру не уступает нефтяной и кормит криобанки в окружных центрах, клиники с аппаратами Ричардс — Пима и попечительские отделения со штатом кураторов. Как у нефти, у неё есть свои моногорода. В городке на юге Индианы региональный криобанк с лабораторией — крупнейший работодатель после больницы. Открылся он в пятьдесят втором году при почте и с тех пор дважды переезжал, оба раза в здание побольше. В его хранилище круглый год холодно, и над сосудами с азотом, когда их открывают, поднимается белый пар. Люди этой экономики продают один к четырём и донорское семя по каталогу и не торопят день, когда в продаже появится один к одному. Когда реставрационисты привезли свой пикет к дверям криобанка, мэр вышла к ним на ступени, назвала им тысячу сто рабочих мест и вернулась в ратушу.
Самый старый довод — у церквей, для которых Октада — порядок, установленный Богом, и лекарство — богохульство. Октадистки, женщины в белом с правого тротуара, идут дальше церквей и верят, что мир до Долгой войны был миром войны и что Долгая война стала последней войной того мира, где мужчин хватало на фронт. Самые радикальные из них травят в сети отцов домов и каждого мужчину, сказавшего о лекарстве доброе слово. Щит в Сент-Луисе держит учительница истории на пенсии. Семьдесят миллионов убитых военных, почти всех мужчин, она много лет выписывала на доску перед уроком о Бернском мире, и сын у неё родился в девяносто шестом, третьим ребёнком. Она боится, что при одном к одному его призвали бы первым. Пресвитерианки кричат ей через улицу, что Война за острова шла уже при Октаде, воевали в ней женские армии и воевали они за мужчин. Учительница кивает им, как кивала на экзамене за верный ответ, и щита не опускает.
На вопрос, что такое мужчина, у церквей за сто лет сложились свои ответы, и многие построили на них дом, который лекарство снесло бы первым. Рим после Собора Дара остался при мужском священстве и расплачивается за это до сих пор. Священник у него один в среднем на пятьдесят приходов, и в сельский приход в Нью-Мексико он приезжает служить мессу раз в два месяца. В проповеди он говорит, что мужчину дарует Бог и умножать дар руками — гордыня. В остальные недели приход держит диаконисса, которая крестит, хоронит, ведёт книги и пишет епископу. Над всей церковью стоят семь кардиналов Курии Семи, и младшему из них за семьдесят. Лекарство вернуло бы Риму священников, и Рим всё равно против. Диаконисса, проводив священника до машины, объясняет прихожанкам без богословия, почему согласна с ним: если мужчин станет поровну, приход отдадут мужчине, а ей оставят цветы у алтаря.
Лионский собор 1938 года расколол западную церковь, и выросшее из раскола Марианское причастие рукополагает женщин и ставит в центр культа Богородицу. К 2027 году это крупнейшая христианская церковь мира. В сестринском браке у марианцев дом венчают с отцом дома таинством, и сёстры связывают себя друг с другом заветами. Всё это стоит на счёте один к семи, при котором семерым есть смысл венчаться с одним. В марианском приходе в Сан-Антонио над алтарём Мадонна с Младенцем в синем плаще. Свечи перед ней горят с утренней службы до вечерней, и к ночи в приходе пахнет воском. Священница этого прихода венчала столько домов, что сбилась со счёта. Пар за все годы она обвенчала две и оба раза путала слова.
Вера «Восьмого дня» откололась в тридцатые от адвентистов седьмого дня, от их субботы отказалась и празднует только восьмой день, который в старом богословии считали днём нового творения. Её прихожанки видят знак этого дня в каждом восьмом, родившемся в доме, и в тот день, когда в общине родился сын, открывают молитвенный дом и поют там до ночи. Знаку нужна редкость, и октадисток в этой вере больше, чем в любой другой церкви. Мальчик, который рождается через раз, для них просто ребёнок, и лекарство отняло бы у мира чудо, оставив ему одних детей. Дом в Индианаполисе, уставший по воскресеньям возить сестёр на марианскую литургию, за один вечер переписался в федерацию «Восьмого дня», где обязателен только Восьмой день. Отец дома узнал об этом за ужином и не возражал.
У ислама появился новый мазхаб, расписавший семь жён и права сестринских домов до наследства и развода. В Панисламском союзе мужчина по нему остался главой дома, как больше нигде на планете. Ночи между жёнами мазхаб делит поровну, и споры о них разбирает судья общины. При одном к одному его пришлось бы переписывать, начиная с этого расписания, и богословы союза говорят о лекарстве осторожнее всех. У иудаизма ответ был готов заранее, ведь еврейство и без того передаётся по матери, и ашкеназский запрет на многожёнство сняли в тридцатые. О Реставрации раввины спорят меньше, чем о календаре. Буддийские и индуистские общины восстановили у себя женские монашеские линии, и лекарство в их устройстве не сломало бы ничего. Что ответило на этот вопрос православие за Занавесом, снаружи не знают.
Женщины на зебре живут в мире, который давно устроен вокруг Октады и без мужского труда обходится. Вещи в нём подчиняются правилу 1917 года, по которому компания, основанная до весны 1917-го, когда эта история отошла от нашей, здесь есть, а основанной позже нет. Автобус без водителя, на котором они приезжают к клинике, — синий «Форд», семейный альбом, куда вклеивают каждое рождение, — «Кодак», и основателей этих корпораций никто не помнит. Из изобретателей в лицо здесь знают только Старка.
Шахты, химические заводы и буровые к девяностым отдали роботам по доктрине «защиты утробы», согласно которой всякая женщина — будущая мать и под землю её не посылают, и мужчин для шахт нет с двадцатых. В угольном Кентукки последнюю женскую смену подняли из забоя в 1991 году, и в детской книжке про шахту теперь работает жёлтый робот, которого дочки встречают у двери вместо отца. В армиях с восьмидесятых летают дроны, и мужские части в них держат для парадов.
Поверх всех этих вер живёт ещё одна, без собора и без устава, народный культ Сына. Восьмой в доме в этой вере маленький бог, и при нём не спорят о деньгах, ему первому наливают суп, а его первые ботинки хранят в коробке вместе со свидетельством о рождении. Ленту с узлом знают и марианки, и мусульманки, и женщины, которые ни в какую церковь не ходят, и какая вера завязала этот узел первой, не помнит никто. В аптеках белую ленту с узлом, какую вяжут на кроватку восьмого, продают у кассы, рядом с тестами на беременность.
* * *
Семейный некролог в газете города Чилликоти, штат Огайо, 2019 год.
С глубоким прискорбием извещаем, что 4 марта 2019 года на тринадцатом году жизни после долгой болезни скончался наш сын, внук и брат Тобиас Эллиот Данфорт. Все звали его Тоби.
Тоби родился 17 октября 2006 года в Колумбусе, в клинике программы AIM, и прожил 12 лет и 138 дней. В первый год врачи говорили с нами о месяцах, и мы привыкли считать дни. Всего их набралось 4521, и за каждый мы благодарны врачам и медсёстрам детской больницы в Колумбусе, которые вели его с первого дня до последнего. Врач, принимавшая его, звонила ему каждый год 17 октября, и он докладывал ей рост и вес, а потом спрашивал, сколько весит она.
Он учился дома и прошлой весной сдал экзамены за шестой класс, математику на высший балл. Он знал расписание всех поездов, проходящих через Чилликоти, и по гудку отличал товарный от пассажирского. Номера локомотивов он записывал в тетради и за шесть лет исписал четыре; тетради, как он просил, передадим в городской железнодорожный музей. Последние два года он ездил в кресле и по вечерам в семь просил отвезти его к переезду на Бридж-стрит, где проходит товарный на Колумбус. В последнюю зиму он и сам вёл счёт своим дням, в конце четвёртой тетради, после номеров. Жалеть себя он не позволял и говорил об этом взрослым прямо, сёстрам — в выражениях, которые мы здесь не приводим. Он любил бабушкин лимонный пирог, бейсбол по радио и пса по кличке Шериф.
Благодарим соседей, учительниц, которые два года приходили к нему домой, и священницу прихода Святой Анны, навещавшую его по четвергам. Просим не приносить цветов и не присылать венков.
Кэтрин Данфорт, мать. Эдна Данфорт, бабушка. Эбигейл и Рут Данфорт, сёстры.
Прощание состоится в субботу, 9 марта, с 10 до 11 часов в ритуальном зале на Уотер-стрит, отпевание в 11 часов 30 минут в марианском приходе Святой Анны на Пейнт-стрит, похороны на кладбище Грандвью.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге