Окровавленный лоскут

Глава 1 Двойное убийство на лесной дороге

Утром 9 июня 1798 года в сызранский нижний земский суд, как называли в те далекие времена уездную полицию, стремительно вошел отставной майор Сергей Насакин. Он уже второй месяц околачивался в городе, выправляя какие-то бумаги на отцовские земли, и поэтому в присутственных местах его видели часто. Но сейчас Сергей Яковлевич был явно взволнован, да и выгнать из дома ни свет ни заря обленившегося барина могло только что-то из ряда вон выходящее. В руках посетитель держал исписанный лист бумаги.

Он подошел к столу, за которым исправник с секретарем неторопливо допивали чай и, не здороваясь, выдохнул:

- Вот! – и увидев, что те недоуменно хлопают глазами, уже более спокойно добавил: - Вчера вечером в своем поместье в селе Комаровке убит неизвестными злодеями мой брат, отставной капитан Сидор Яковлевич Насакин!

В комнате на мгновение воцарилась тишина. За окном набирал силу жаркий и солнечный летний день. С недальних торговых рядов доносился обычный базарный шум, а от полынного веника, которым страдающий с похмелья служитель мел пол, пахло степью и привольем.

Но уже пробежала вдаль старых пыльных шкафов, ободранных столов, стульев и встала между ними незримо холодная тень смерти. Словно она сама начертала своей костлявой рукой на белом клочке обычной канцелярской бумаги в четверть листа ровным писарским почерком жестокое послание из того мира, где нет уже больше не пыльных веников, ни капитанов-исправников, ни жарких и веселых летних дней.

Все молча перекрестились. Секретарь Иван Светликов взял принесенную бумагу и, аккуратно отложив надкусанный сахар на блюдечко, стал читать вслух:

- Объявление. Сегодня ночью ко мне приехал из Комаровки крепостной моего брата Емельян и сообщил, что его барин убит вместе со своим дворовым Моисеем Петровым по пути на мельницу в полутора верстах от деревни…

- А вот давай его, голубчика, сейчас и допросим, - прервал чтение исправник.

Насакин оторопело уставился на него.

- Кого? Моисея?

- Моисея уже без нас допросят. Емельяна!

Майор замялся.

- Уехал он.

- Как уехал?

- В Симбирск. К жене покойного, с известием.

Дело принимало скверный оборот. Уже к вечеру об убийстве будет знать полгубернии. Сидор Яковлевич был человек известный, сам губернатор его знал, а теперь еще выйдет, что о преступлениях узнают не из рапорта полиции, а из городских сплетен. Иванов с укоризной посмотрел на Насакина, но вслух лишь легко попенял:

- У покойников жен не бывает, Сергей Яковлевич. У покойников бывают вдовы, - и добавил, - Безутешные.

Ирония этих слов была понятна всем присутствующим. Убитый Сидор со своей Марьей Егоровной крепко не ладил. Жили отдельно, все время ссорились, даже как-то судились. Так что произошедшее новоявленной вдовушке скорее на руку. Она ведь теперь останется опекуншей при мужнином имении, до совершеннолетия дочерей. Сама женщина не старая, видная. Глядишь, замуж еще выйдет. Благо препятствий теперь нет.

Сергей Яковлевич уже понял, что дал промашку. Ведь сам совсем недавно был исправником в Канадее. Дай Бог здоровья императору Павлу Петровичу – упразднил он в позапрошлом году Канадейский уезд, присоединив его к Сызранскому, а то легло бы сейчас убийство брата на его плечи.

А вот титулярному советнику Семену Ивановичу Иванову свалить ответственность было уже не на кого. Хочешь – не хочешь, но должен лично выехать на место преступления и в присутствии двенадцати понятых освидетельствовать тела убитых, осмотреть место происшествия и провести предварительные расследование.

При мысли об этом Иванову стало совсем грустно. За Заборовкой глухие леса. Черт его знает, что там стряслось в этой Комаровке. Гуляла же в прошлом году по уезду разбойничья шайка в двенадцать человек. Мельницу сожгли, на самого Ивана Гавриловича Дмитриева налетали. Но тот, даром, что старик, не испугался. Собрал дворню, разложил на крыльце копья, заряженные ружья и велел отворить ворота. Пожалуйте, гости дорогие. Не сунулись. Проехали краем Богородского и поворотили в лес.

А людишкам поплоше, тем досталось. Тогдашний исправник Андрей Ивашев, пока мотался с солдатами по следам злодеев, лишился всех сбережений. Квартиру его в Сызрани за времяотсутствия неведомые люди обокрали и унесли скопленные за долгие годы нелегкой полицейской службы 500 рублей.Андрей Михайлыч так ругался, узнав про это, что протоиерей Иван Львов пригрозил на него рапорт подать за эдакое богохульство. Не подал, конечно, понимал – горе у человека. А Ивашев после такой конфузии наплевал на всю службу и сказался больным. Так и пришлось на его место срочно другого избирать. Но и тот продержался лишь несколько месяцев. После чего досталось сия горькая чаша рабу божьему Семену Иванову. Исправник повернулся к Насакину:

- Ты сам-то поедешь?

- А как же! Милости прошу в мои дрожки.

- С нами еще Трофим Иванович поедет. Лекарь. Сейчас пошлю вестового, пусть пока понятых собирает, а после обеда и тронемся.

- Самая жара...

- А что делать? Хотьуспеем пообедать на дорожку.

Насакин ушел, а Иванов стал отдавать распоряжения. Прежде всего, велел собираться с собой братьям Дружининым - Ивану и Михаилу. Они оба были из инвалидной слободы, дети выслужившегося из простых солдат прапорщика Захара Дружинина. Хоть имели за труды отца дворянский патент, в армию не рвались, пристроившись в уездной полиции канцелярскими служащими. Ребята молодые, резвые. Пригодятся на лесных-то дорогах. Пока велел одному из них найти лекаря, а сам направился в городническое правление просить солдат.

В последнее время неприятности сыпались на уездную полицию, как сор из дырявого мешка. Только вчера исправник приехал из Елшанки, где ограбили питейный дом. И взяли всего ничего – копеек тридцать да несколько бутылок пойла, но пырнули ножом сидельца. Теперь откупщик, взявший подряд на торговлю вином в уезде, подаст жалобу не меньше, чем самому губернатору. А дома уже ждет выговор от уездного суда – переселенные из Сызрана в прошлом году на Батрацкий перевоз пахотные солдаты подрались с костычевскими крестьянами. Отняли лемехи, рассыпали семенное зерно. И во всем исправник виноват – почему плохо смотрел. А вот теперь еще и это убийство.

Жители Сызрана и уезда законопослушанием, конечно, не отличались. Воровали почем зря, укрывали беглых, колотили друг друга под пьяную руку. Но страх Божий имели – убийства случались редко. В уезде раз в год, а в городе и того реже. Несколько лет назад зарезал один мещанин в ссоре жену, и с тех пор все тихо. А вот в уезде уже второе громкое дело. В прошлом году, как раз на праздник Успения Богородицы, разбойничья шайка убила в своем поместье бывшего канадейского городничего майора Окулова. Но то были залетные из соседней Саратовской губернии. Их, слышно, уже судят в Хвалынске.

Перед городническим правлением, за которым темнела бревенчатая тюремная изба, толпился народ. Кто пришел за паспортом, кто с жалобой, а кто к уездному землемеру Гильдебранту, набравшему последнее время в Сызране большую силу. Теперь, прежде чем строиться, нужно было утвердить у него план и получить разрешение. А строилось после двух недавних пожаров больше полгорода.

С городничим исправник не стал говорить при всех, благоразумно отвел начальника полиции в сторону. Изложив просьбу, добавил:

- Солдат только покрепче дай, помоложе. Сам понимаешь, мало ли чего...

Городничий понимающе кивнул.

- Пошлю двоих: Григория Шипулина, и Алексея Новикова. Больше не могу. Но эти ребята – хорошие, старые рубаки.

Коллежский асессор Павел Сергеевич Беклемишев попал в Сызранские городничие в прошлом году, после отставки из Алексопольского пехотного полка, где он служил капитаном. Правда, некоторое время занимался поставками продовольствия в какую-то казенную контору, но, как говорят, дело это у него не пошло, видно, сноровки не хватило. А тут и подвернулась возможность устроиться на штатскую службу в Сызран. Здесь Беклемишева встретили неласково, он сменил Панфила Ахматова, из местных, человека в городе известного и уважаемого. Думал, главное иметь связи наверху, а купчишкам да мещанам удел шапки ломать и кланяться, но не тут-то было.

Сызран оказался городом своенравным, а жители его людьми себе на уме. При кажущейся внешней простоте и необразованности эти хитрованы неплохо знали и законы, и свои небольшие права, а где не хватало прав, просто действовали дружным непослушанием. И бунта явного вроде нет, а дела не идут, хоть плачь. Вот и бился здесь Беклемишев уже второй год, получая вместо прибытков неприятности и наживая вместо деревень новых врагов.

На выходе Иванов столкнулся с бывшим исправником Ивашевым. Андрей Михайлович, расставшись с полицией уездной, устроился в городскую. Уже полгода был частным приставом второй части, что за Крымзой и, хотя жалование до сих пор не платили, выглядел довольным. Узнав, что случилось, только махнул рукой:

- Весь этот Канадейский уезд - сплошные разбойники. Что мужики, что баре. Я, когда только дела принял от тамошней полиции, поехал в село Боборыкино, узнать, почему там подати за два года не плачены. Приезжаю, а тамошних мужиков их собственный барин господин Кашкаров разорил хуже разбойника с большой дороги. Ни скотины не оставил, ни хлеба. Чуть не все село в окрестных деревнях под оконьем побирается. Поп, и тот удрал из села от бескормицы. А у барина на дармовом мужичьем труде и мануфактура ткацкая заведена, завод племенной. Образцовый хозяин. Взяли мерзавца под опеку. Так он еще судился.

Когда Иванов проходил через ворота в Спасской башне, направляясь к своей квартире, он снова увидел майора Насакина. Тот, оживленно размахивая руками, рассказывал что-то бургомистру Ивану Зиновьеву, тот кивал. “Пошла молоть губерния”, - тяжело вздохнул исправник.

Глава 2 Место потерь и обретений

Между тем, подканцелярист Михаил Дружинин в поисках лекаря заскочил в уездный суд. Он вспомнил, что эскулап всю прошлую неделю отирался там, оформляя какую-то сделку. Но не успел переступить порог, как нос к носу столкнулся с тамошним секретарем Федором Филипповым.

Начальник судейских крючков был не на шутку разгневан. Вид Дружинина лишь прибавил ему желчи:

- Вот еще один бездельник слоняется! У вас что, в нижнем суде заняться нечем?

Оторопевший от столь неласкового приема, Михаил стал оправдываться:

- Федор Филиппович, отец родной, по делу я, исправник меня послал. Ищу штаб-лекаря Ноздрю, срочно.

- Счастливый человек ваш секретарь, захотели – послали. А я вот маюсь один, как перст, на весь уездный суд. Хоть бы один подчиненный для смеха пришел на службу. Являются, псы, только к обеду. У меня даже ключей от шкафов нет, дела взять не могу. Жалуюсь судье, а он только смеется: “Не кипятись, - говорит, - в постный день. Годами эти дела лежат, ничего не случится, коли часок-другой подождут”. И так каждый день. Вздуть бы всех палками!

Секретарь прервал свою филиппику и насторожился:

- А зачем лекарь понадобился? Заболел кто?

- Насакина убили, Сидора Яковлевича. Нарочный сегодня прискакал из Комаровки.

Странное дело, но секретаря эта новость даже не удивила. Перекрестившись, он сказал:

- Этого и ожидать надо было. Уж больно горяч был покойник.

Потом философски добавил:

- Вот она, жизнь человечья. А мы ведь только вчера его дело слушали. Еще весной подал прошение дать копию с купчей его отца. Постановили – удовлетворить. А вот, поди ж ты, его в это самое время, может, и убивали.

Мысль о бренности человеческого бытия повергла Филиппова в раздумье, и он молча побрел на улицу, дышать свежим воздухом. Тем более, что ключей от шкафов с бумагами у него все равно не было.

За ним выскочил и Дружинин. Шустрому подканцеляристу пришла в голову мысль воспользоваться нежданной свободой и проведать своих приятелей из судебного архива. Почтенное сие учреждение находилось в крошечной и совершенно ветхой избушке за Христорождественским собором. К числу его явных достоинств относились красивый вид с крутого берега на долину реки Сызран и сравнительная удаленность от начальства.

Здесь с января пребывал в ссылке канцелярист Степан Петров. До этого он сидел на весьма хлебной должности надсмотрщика крепостных дел, но дармовые деньги и близость питейного дома привели его к дружбе с “зеленым змием”. Кончилось все закономерно. Придя однажды на службу после очередных возлияний, Степан не смог найти так называемую книгу “А”, русским языком говоря, документ строгой финансовой отчетности. Видимо, с вечера “подпияхом зело” утащил ее с собой и где-то потерял. Через некоторое время угасла надежда, что книгу найдут и принесут: то ли в хозяйстве кому бумага пригодилась, то ли угораздило уронить ее в такое место, куда добрые люди не лазят. А вскоре пришла и неминуемая расплата. Сначала неделя ареста на хлебе и воде, а потом перевод в архивариусы. Далеко от любезных сердцу просителей с их гривнами и полтинниками. Единственным приработком к жалованью Петрова была теперь варка чернил из дубовых “орешков”. Но это гроши. За полгода родной суд купил у него этой “крови канцелярий”, как витиевато выразился местный учитель Хрисанф Воскресенский, только на рубль с полтиной.

А в марте к Степану присоединился еще один горемыка, находившийся второй год за штатом подканцелярист Митька Некрасов. Был он родом москвич, с детства состоял дворовым человеком самого его сиятельства графа Головкина - вице-канцлера империи Российской. Отец Дмитрия был у барина лицом доверенным, за что получил вольную и устроился в первопрестольной на службу в какой-то департамент, а дочь свою Любу выдал замуж за захудалого чиновника Пичугина, которого сумел пристроить секретарем в Сызранский уездный суд. Место в умелых руках доходное. Сюда же за зятем поехал и Некрасов.

Служил в суде на весьма почетной должности протоколиста с окладом сто рублей в год, но два года назад вместе с зятем вылетел за штат. Тогда с учреждением губернии многоприсутственных мест перетряхнули. А вот теперь Некрасова городничий снова прислал в суд в помощь Петрову. Велели приводить в порядок архив, который он сдал в свое время “в великой неустроенности”. Даже жалования не положили. Вот и сидели два друга поневоле в полуразвалившейся избушке на высоком берегу Сызрана.

“Хранителей вечности” Дружинин застал сидящими на крылечке и отдыхающими от трудов праведных. Рядом с ними на тряпице лежали хлеб и зеленый лук, которые они неторопливо жевали.

- Закусываем? – весело поприветствовал их Михаил.

- Налей, так закусим, - в тон ему откликнулся Некрасов. – Чего шляешься?

Петров отломил кусокхлеба и протянул гостю. Опытный крючкотвор знал: главное начать разговор, а куда он выведет, один Господь ведает. Даже если и не нальют, так, может, чего интересное расскажут. А вечером только не ленись, разноси новость – в любой компании будешь желанный гость. И на угощенья не поскупятся.

- Вы запись на грамоту Якова Насакина нашли?

- А чего ее искать? Вон она лежит. Купчая комиссара Якова Иванова Насакина за 1751 год на 30 четвертей земли в поле в двух по речке Томышу. По запросу сына его Сидора. Тебе-то она зачем? Купить, что ли, хочешь?

- Не понадобится бумажка. Убили Сидора вчера. Я сегодня с исправником еду в Комаровку на следствие.

Архивариус отреагировал на новость своеобразно:

- Следствие – дело хорошее. И покормят, и напоят, и надарят. А Сидор Яковлевич, царствие небесное, не в меру горяч был, вот, видать, и запнулся.

- Да брось ты, - оживился Некрасов, - я тебе, Мишка, вот что скажу. Здесь без Наташки дело не обошлось. Еще когда он ее в прошлом году покупал, я недоброе почуял. Погубила она его.

- А-а-а, у тебя на все один разговор – бабы, – махнул на него Петров.

- Из-за бабы, предков наших из рая выгнали. Я тебе серьезно говорю. Эту Наталью зять мой Пичугин у статского советника Андреяна Лаптева купил. И ровно кто сглазил его. Все дела наперекосяк пошли, в семье нелады. Уж не знаю, было ли что промеж их, только сестра настояла - продал он ее в прошлом году Насакину, на самый великий пост, в марте месяце. Я еще к зятю ходил, сделку обмывали. У Сидора уже тогда глаза маслом блестели, а Наталья только стояла, очи потупив. Он пьяный сидит, веселый, а мне будто кто на ухо шепчет: “Это смерть его!”. Помяните мои слова – она его погубила.

Петров поднялся и подал знак рукой:

- Ну пошли, помянем грешную душу, - и нырнул за обитую рогожей дверь архива. Теперь стало понятно, почему они взялись трапезничать в столь ранний час.

Внутри царили тишина, пыль и сумрак. Крохотная комнатка с полками до потолка была вся под завязку набита старыми бумагами. Тонкие тетради с переплетенными денежными ведомостями покрывали старинные клееные столбцы, хранившиеся еще со времен основания сызранской крепости, толстые полупудовые годовые журналы лежали вперемешку с обретшими вечный покой уголовными делами. Непривычному глазу все это казалось лишь ворохом бумаги, и лишь опытный глаз архивариуса мог здесь хоть как-то ориентироваться.

Петров кощунственно уселся на стопу дел и достал из-за полки осьмуху водки. Дружинин отказался было: “Служба”. Но его успокоили: “Луком закусишь. Ничего…” Выпили. Стали жевать лук с хлебом. На дворе Петровский пост. Запасливые люди подъедают соленья прошлого года, а остальным только и остается, что зеленый лук. Но под водку хорошо…

Дружинин вспомнил, что друг Некрасова учитель Воскресенский относился к архиву пиитически. Он называл его местом утрат и обретений, а самый вид пыльных папок и томов вызывал его восторг. Как-то вот так же выпивали здесь года два назад (Некрасов тогда еще служил в суде и ведал, помимо всего прочего, архивом), учитель, показывая на полки заваленного ветхими, скрученными в столбцы бумагами и находясь, между прочим, в подпитии изрядном, вдруг расфилософствовался:

- Это мертвые свидетели былой жизни. Они помнят то, что было, что человеческая память забыла, а молва похоронила. И в любой момент они могут ожить. (Так ведь прямо и сказанул: “момент”, нахватался латыни в семинарии) и низвергнуть в прах одних, и возвеличить других.

Смех смехом, а ведь так и выходило. Начавшееся генеральное межевание земель по всей России породило множество судебных тяжб. Жившие до сих пор безбедно в своих вотчинах помещики теперь вынуждены были доказывать права на имения и нередко в одночасье лишались всех владений. И главным оружием в этих беспощадных судейских битвах были ветхие бумаги из забытых Богом архивов.

Некоторые тайны пожелтевших бумаг оказывались роковыми. Помнилась прямо-таки мистическая и страшная история, случившаяся с последним заведующим архивом, от которого и перешли дела в свое время к Некрасову “в великом неустроении”.

Ведал здесь бумагами канцелярист из дворян Данила Синбугин. В суде служил лет пятнадцать, крепко пил,но дело знал хорошо. Жил в собственном доме с женой и воспитанницей. Однажды, перебирая бумаги, он наткнулся на старинный документ о пожаловании его деду земли под Алексеевкой, что возле Самары. Дело было накануне Рождества 1795 года, и обрадованный Данила немедленно нашел покупателя, продав ему внезапно обретенное имение. Но не в добрый час попала ему в руки та бумага. На радостях Синбугин запил, на самый новый год угодил под арест, выйдя из-под которого, продолжил пить и в самые крещенские морозы замерз на улице. Сгубила человека дьявольская грамота.

Дружинину, между тем, не терпелось. Пареньком он был юным, только вступающим в жизнь, и все, что касалось женщин, интересовало его чрезвычайно:

- А что, эта Наталья сильно красивая?

- Хаять не буду. Невысокая, ладная такая, сероглазая. Дворовая девка - привыкла при барах жить, не чета деревенским бабам. Васька, зять мой, с ней насилу расстался. Сначала запил, гулял без продыха всю масленую неделю, а как Великий пост настал, пошел к духовнику своему каяться. Вернулся посветлевший, серьезный такой. Обычно оскоромиться в грех не ставил, а тут ни-ни. В церковь чуть не каждый день. Я было пошутил : “Ты, мол, не монастырь собрался?”, так он так глазами зыркнул… А вскоре Наташку и продал Насакину. Мне после сознался, что ровно наваждение с него какое спало. История…

Архивариус взял из крайней стопки переплетенную пачку документов, полистал:

- Вот. Куплена отставным капитаном Сидором Насакиным у коллежского регистратора Василия Пичугина дворовая девка Наталья Иванова. Дано двадцать пять рублей. Свидетели… Писано моей рукой третьего марта. Вот и Сидора Яковлевича собственная подпись. Обычная купчая, а если подумать – смертный приговор. Знал бы барин, чем дело обернется…

Воцарилось молчание. Некрасов, глядя под ноги, щипал горбушку. Всякое в жизни бывает. Может, и правда.

Глава 3 Дикий барин

В путь тронулись по самой жаре. Исправник сел в дрожки к Насакину, а лекарь предпочел телегу, куда велел накидать побольше свежего сена. Оно хоть попроще, да поудобнее. Кроме того, телега крыта рогожей – все спасение от нещадно палящего солнца. Туда же, под ее спасительную тень, забрались и братья Дружинины. Солдатики, привыкшие за долгую службу к походам и тяготам, влезли в телегу без верха. Положили рядышком тяжелые армейские тесаки. Шипулин только усмехнулся, глядя на млевшего от зноя лекаря: “Пар костей не ломит”.

Иванов последний раз оглядел свой небольшой отряд и махнул рукой: “С Богом!” Проехали Мостовую улицу, плотину на Крымзе, оставили за спиной слободы, огороды, и вскоре за горизонтом скрылись последние маковки сызранских церквей. Вышедшие на сенокос горожане провожали процессию долгими любопытными взорами. Куда это,мол, в такую жару понесло исправника, да еще с солдатами? Не иначе опять разбои под самым городом. Дело в те времена привычное.

Служивые на задней телеге затянули солдатскую песню про Берлин, прусского короля Фридриха и удалого графа Чернышева, а канцеляристы с лекарем вели неторопливую беседу. Где еще и поговорить, как в дороге!

Штаб-лекарь Трофим Иванович Ноздря, человек ученый степенный, жил в городе уже не первый год. Ведал Канадейским и Сызранским уездами, так что после их объединения никаких изменений в своих обязанностях он не ощутил. Уважали его еще за то, что, зная по должности множество местных тайн, язык держал за зубами и лишнего не болтал. Дружинин нашел Трофима Ивановича сегодня дома, где доктор неторопливо вкушал холодную ботвинью, залитую только что принесенным с ледника из погреба квасом. Услышав новость, неодобрительно покачал головой:

- Вторые сутки по такой жаре лежат. Непременно надо сегодня до ночи успеть, - и, поглядев с сочувствием на Михаила, усмехнулся, - А ты, юноша, послушай доброго совета бывалого человека. Возьми с собой водки побольше. Да не одинарной, а двоеной. Одинарную пить по такой жаре – себе дороже.

Разговор невольно зашел об убитом. Сидор был младшим из пяти сыновей покойного комиссара Якова Насакина. Род старинный, симбирский. В меру зажиточный, в меру захудалый. Еще в самый год основания крепости Сызран получили промеж других порозжую землю возле речки Тумышу, как тогда писали, и симбиряне Александр и Илья Насакины. Там и осели. Со временем обстроились, обросли крестьянскими дворами. Свили меж лесов и владений служилых мордовских мурз свои дворянские гнезда. Самайкино, Алакаевка, Комаровка, Сунгур, Канасаево – сплошь уделы мелкопоместных. Кто совсем голь перекатная, даром, что дворяне, некоторые позажиточней, барствуют. Как вышел больше тридцати лет тому назад указ покойного императора Петра III, давший волю дворянству, многие из них побросали опостылевшую службу и осели по поместьям. Одни занимались хозяйством, мало-помалу сколачивая копеечку, другие потихоньку опускались в деревенской глуши. Более-менее светская жизнь была только в Симбирске, а это далеко и дорого. В ближнем же Сызране верховодили купцы, которые заводили свои порядки. Ни дворянских клубов, ни балов. Все барские развлечения: охота да рассказываемые долгими зимними вечерами сказки. Многие пили…

Сидор был не из самых захудалых. Смолоду служил в лейб-гвардии Преображенском полку. Выше сержанта не поднялся, но и то хорошо, что по гарнизонам не мыкался, столичную жизнь посмотрел. Женился. Нельзя сказать, что удачно, но выгодно. Дочь родилась.

Но горяч был, своенравен. Нет бы чему путному учился – нахватался в столице барской спеси, да и попал под суд за самоуправство. Говорили, что не допускал кого-то к подаче жалобы в присутственные места. Отделался штрафом в пятьдесят рублей, но запись в формулярном списке о судимости осталась навсегда. Покойная императрица матушка Екатерина Алексеевна дворянству потакала, но самодуров не любила.

Вскоре Сидор, утомленный дворцовыми караулами и вахтпарадами, вышел в отставку. Дали ему напоследок как бывшему гвардейцу чин армейского капитана, чтоб на родине не зазорно было появиться, и отпустили на все четыре стороны. А в формуляре появилась еще одна “черная” запись: “В обер-офицерах не служил”. То есть, хоть и именуешься ты отставным капитаном и обращаются к тебе простолюдины “Ваше благородие”, а прав на участие в дворянских выборах не имеешь.

Насакина это не печалило. Купил дом в Симбирске, зажил барином. Однако вскоре начались нелады с женой, закончившиеся скандалами и даже жалобами в суд. И стал Сидор перебираться поближе к родным пенатам.

Родовое имение его лежало в Канадейском уезде, но там жили старшие братья, вот и решил он записаться в дворянство сызранское. Как раз и случай подвернулся. Разорившийся и всем задолжавший поручик Евграф Милохов продавал из отцовских еще пожитков тридцать четвертей земли, десятину леса, пять крестьянских дворов и господский дом в деревне Губино. А еще покосы и мельничный берег в придачу. Это имение и сторговал за 625 рублей в январе 1789 года отставной капитан Сидор Насакин. Да, видно, не в добрый час.

Сразу после объявления купчей новые соседи оспорили права на землю, заявив, что поручику Милохову она не принадлежала. Пришлось Насакину четыре года обивать пороги судов, совать посулы канцелярским. Не из тех он был, кого можно просто так на кривых объехать: вырвал свое. Но победа оказалась пирровой. Угодил вскоре Сидор в новом имении из огня да в полымя.

А дело так было. Выиграв суд, решил Насакин поселиться в Губино. Место привольное, веселое. Рядом почтовый тракт, богатое село Усинское и до города рукой подать. Вместо старого и ветхого барского дома задумал возвести новый. Хороший строительный лес в ту пору торговцы сплавляли по Волге сверху, все больше из Царевококшайска и продавали прямо на берегу, складывая в пристойных местах. Одно из таких торжищ было недалеко от Губино, прямо за горой в селе Костычи. Там и купил Сидор себе доброго лесу, оставив лежать его под присмотром сторожей до наступления зимнего пути, когда можно будет перевозить бревна санями к месту стройки.

Какова же была ярость изумленного барина, когда, приехав первого октября 1794 года на место, он обнаружил лишь щепки и разводящего руками сторожа, который, как обычно, “спиной стоял – ничего не видал”. Плюясь и проклиная день и час, приведший его в это злополучную деревню, Насакин повернул ночевать в свой ветхий губинский дом и тут на мосту через реку Тишерек увидел двух мужиков, преспокойно везущих на санях в сторону Усинска пару добротных здоровенных бревен.

Похитителей немедленно схватили и доставили на барский двор. Ими оказались крестьяне села Кушниково Игнатий Трифонов с сыном Арсением, крепостные помещиков Порошиных. Нимало не смутясь, они заявили, что бревна купили за рубль с полтиною. Взбешенный Насакин, ударив старшего несколько раз курительной трубкой по лицу, повелел воров связать и вызвать из города полицию. После чего ушел в дом, потеряв к этому делу всякий интерес. И, как выяснилось, зря.

Ночью к задержанным пленникам явился барский кучер Петр Никифоров. Почуяв, что мужички зажиточные, он решил поживиться и стал избивать их, требуя денег. Не встретив понимания, перешел к более изощренным пыткам. Выкручивал руки, вставив между связанных кистей деревянный клин, затягивал на шее веревку. Под утро не выдержавший мучений Игнатий послал сына занять у знакомых пять рублей. После чего кучер, раздосованный столь малой добычей, ушел, привязав в отместку несчастных головой к коленям. На их крики и мольбы никто не реагировал.

Прибывшая на следующий день полиция, выпив с Насакиным и допросив подозреваемых, отправила их домой, а два дня спустя вечером старик Игнатий отдал Богу душу. Порошины подали в суд.

И завертелось колесо судьбы. Как пытали мужика, никто не видел, а вот, то что Насакин бил его трубкой по лицу до крови, видели многие. В Сызранском уездном суде отставному капитану предъявили обвинение в убийстве и взяли подписку о невыезде. Дело было нешуточное. Тут недолго и в Сибирь загреметь с лишением всех прав.

Насакин поджал хвост, присмирел. Вернулся к жене, не жалел денег судейским. Всем известно, что суд - то место, где золото плавает. А где оно плавает, там правда тонет. Вскоре в деле Насакина обнаружились подчистки, а немного погодя и само оно кануло в Лету, сиречь в здешний архив.

За это время у Сидора родилась еще одна дочь, но восстановить семейную гармонию ему так и не удалось. Вскоре после закрытия дела он снова оставил жену в Симбирске и перебрался в деревню. Поселился в Комаровке в опустевшем отцовском доме. Выезжал редко, занялся хозяйством. Жил широко, барствовал на приволье, охотился. Заимел даже собственного парикмахера. Говорили, что этим летом затеял строить новый дом и мельницу.

- А ведь не старый еще был Сидор-то Яковлевич, -

сочувствовал Ноздря, - в прошлом году только тридцать семь стукнуло. Деньги водились, ничем не связан, сам себе хозяин. Жить бы да жить.

Дорога, между тем, пошла лесом. С двух сторон обступили ее вековые дубы, запахло земляникой. Но день уже медленно клонился к закату, и длинные тени понемногу густели.

- Успеем ли дотемна? – обеспокоенно спросил Иван.

- Успеем, - лекаря лесные запахи явно настраивали

на благодушный лад, - едем резво, не останавливаемся, а дни сейчас длинные. Самая макушка лета – Кирилл Александрийский. Солнцестояние.

Михаилу не давал покоя утренний разговор с Некрасовым.

- Скажи, Трофим Иванович, а от любви человек помереть может?

Ноздря не спешил. Он задумчиво смотрел на темную зеленую листву дубов, тускло освещенную заходящим солнцем, и грустно улыбался.

- Эх, юноша, если бы ты знал, от каких пустяков

порой умирают люди. Слаб человек, хоть и кичится, что создан по образу и подобию Божьему. Но чаще всего он погибает от глупости. Порой - пытаясь выдать ее за любовь.

До сумерек все же успели. Но, когда въехали в Комаровку, вечерняя заря уже пылала вовсю.

Взяв понятых, быстрее поехали по дороге к лесу, где в полутора верстах их ожидали измаявшиеся караульщики. Один из них, крепкий мужик, немного робевший от такого количества начальства, молча поклонился и пошел вглубь чащи.

Ноздря на миг задержался у дороги, разглядывая траву. На ней темнели засохшие бурые пятна. Он вздохнул и сказал, как будто самому себе:

- Любовь, конечно, убивает. Но здесь не тот случай…

Глава 4 Sic transit gloria mundi

Отставной капитан лежал в полевом суконном темновишневом кафтане в полусотне шагов от дороги на берегу заросшего высокой густой травой лесного ручья. Был тот самый вечерний час, когда перед заходом солнца природа затихает и ненадолго застывает в молчании. Скоро придет ночь уже с другими звуками, а сейчас теплый летний день словно замер в усталом томлении. Ни гомона птиц, ни шелеста ветра. Вечернюю тишину нарушал только суровый бесстрастный голос Трофима Ноздри:

- Рукава у кафтана порублены… Голова у правого глаза разрублена наполовину. Записал? С правой стороны плечо разрублено… У левого плеча грудь проткнута… Записал? Голова держится только на остатках кожи.

Понятые, в основном - крепкие степенные мужики, набранные по соседним селам Самайкино и Томышево, вынужденные присутствовать при осмотре, старательно отводили взоры и крестились. На дворе самый сенокос, работы по горло, а тут теряй целый день да вдобавок смотри на такие страсти. Хорошо хоть барин надел красный кафтан – кровь не так в глаза бросается. Как чуял, сердечный.

Места было мало, поэтому все столпились тесно, плечом к плечу, - и мужики, и дворяне. На какой-то миг они ощутили свое равенство перед лицом безжалостной смерти. Вон, Насакин, вчера еще сверху вниз на всех покрикивал, а сегодня лежит порубленный и беспомощный. Где-то сейчас его загордившаяся душа?

Иван Дружинин торопливо записывал, макая перо в висящую на шее чернильницу и прижав листы к спине брата. Доктор, поворачиваясь, чтобы было видно понятым, продолжал:

- Дворовый мальчик лет десяти лежит под Насакиным. Жилет синий суконный, рубаха белая канифасовая, штаны голубые китайчатые. Голова слева разрублена от уха, держится на остатках кожи. Записал?

За понятыми дожидались мужики с двумя рогожами.

Наконец Ноздря распрямился и, тяжело отдуваясь, сказал:

- Ну, все… Пусть забирают.

Исправник, чуток помешкав, дал знак мужикам и повернулся к понятым:

- Расписывайся, кто грамотен, - и, уже к брату убитого, - куда везти то?

Сергей Яковлевич развел руками:

- Пусть в церковь едут, к священнику. Гробы готовы?

Суетившийся возле караульщиков староста вытер усталое вспотевшее лицо:

- Как можно, батюшка? Без мерки делать никак нельзя, а я никого к убитым не допускал. А без мерки – как можно? Неровен час, еще раз смерть накликаешь. Да не сумлевайся, барин, все быстро сделаем. Благо столяров и плотников полон двор – дом ведь строим.

Лекарь старательно вымыл руки в ручье и, достав из кожаной сумки бутыль, плеснул оттуда немного на ладони. Запахло спиртом.

Исправник пошутил:

- Ты, Трофим Иванович, водкой руки моешь?

- Она самая. Аква вита – вода жизни. На такой жаре надо поостеречься. Смейся, смейся. А при чуме московской многие только водочкой и спасались. Нам старые доктора рассказывали. Ну а теперь можно и душу поврачевать…

Из недр кожаной сумки явился оловянный стаканчик, который лекарь, налив до краев, с удовольствием опорожнил и передал вместе с бутылью Иванову.

- Давай, на помин души.

Насакин укоризненно вмешался:

- Бросьте, без закуски. Сейчас дома поужинаем.

- Дома, само собой. Ты юношам вон налей, а то как бы они в обморок не хлопнулись. Поди уже дописали бумажки свои.

Мимо, поскальзываясь на траве, прошли мужики, несшие на рогожах тела убитых.

Барский дом перестраивался, и Насакин жил пока во флигеле напротив. Небольшом, на две горницы всего, но уютном. Ужин ждал, и уставшие за день городские гости немедленно приступили к трапезе. Аппетита после увиденного не было, только привычный лекарь ел с удовольствием и даже попенял кухарке, старой, но расторопной бабе:

- Чего ж ты нам все постное подала? Небось, с барином таких строгостей не было. А даже у святых отцов писано – путешествующим и служащим от поста разрешение.

С наступлением темноты село затихло. Нигде ни огонька, ни шороха. Умаявшиеся за день крестьяне крепко спали по своим дворам, даже собаки не брехали, только изредка покрикивали вдали ночные птицы. Уже давно храпели на сене в телеге солдаты, причмокивал во сне старший Дружинин, а Михаил, переполненный мыслями и впечатлениями прошедшего дня, все маялся, глядя на роскошное, как в сказке, звездное небо.

Скоро подвернулся и собеседник, мужик, карауливший двор. Он сидел у ворот, неторопливо покусывая принесенный из дома сухарь.

Купленная по совету лекаря водка пришлась как нельзя кстати. Уже через полчаса подканцелярист со сторожем были закадычными друзьями, оживленно болтая под пироги с луком, которые заботливая матушка сложила Мишке и Ивану на дорожку.

Мужик, весьма одобрительно отозвавшись о городской двоеной водке, в сентиментальность тем не менее не впадал:

- Грех, конечно, так о покойнике говорить, а только смерти барину многие желали. Лютого был нрава. Есть люди горячие, но отходчивые, а этот, коли невзлюбил кого – хоть помирай. Со свету сживет.

Раньше здесь братья его жили старшие - Яков с Гаврилой, а Сидор больше в Симбирске или в Сызране прохлаждался. Оброк ему в город отвозили. Житье спокойное, тихое было. Покойный Яков Яковлевич, тот болел все, сердечный. А Гаврила, даром, что барин, – гроша ломаного за душой не имел. Все спустил еще по молодости. Даже ходил в каком-то старье. Не в лохмотьях, конечно. И фрак белый имел, и мундир, и шубу. Все из дорогого материала, только латаное-перелатаное. А сам человек был добрый, веселый. Имел одного-единственного дворового, такого же, как сам шебутного, так и тому, как помирал, вольную дал. Он потом в Канадее служил у тамошнего секретаря. И прозвище было под стать – Козырьбатский.

- Сидит сейчас в Сызране в тюрьме твой Козырьбатский.

- Иль натворил чего?

- В прошлом году, слышал, убили помещика Окулова? В тот самый день был Козырьбатский в соседнем селе в гостях. А наутро заметили у него на кафтане кровь, ну и забрали. Говорит, что голубя в лесу подстрелил, испачкался. По сей день сидит. Его жену с сыном малолетним бывший канадейского суда копиист Сапожников недавно на поруки взял. Он сейчас в Сызране в городской полиции служит, подканцеляристом.

- Зря, наверное, наклепали на бедолагу. Голубя подстрелить, покуражиться – это по его, а чтоб человека убить – вряд ли, - после недолгой паузы караульщик продолжил: - Лет пять уже, как Яков помер, года три, как Гаврилы нет. Вот Сидор сюда и перебрался. С тех пор поем Лазаря. Кое-кто от такой жизни потихоньку в бега подался.

При себе барин держал людей доверенных, все больше подбирал нрава зловредного. На расправу скор был. Но и сторожился. Без ружья из деревни не выходил.

- И вчера с ружьем был?

- А как же! Для того и мальчишку взял, чтоб ружье тащил. Я его в последний раз видел, когда он со двора уже выходил. На мельницу пошел, она в двух верстах отсюда. А после обеда слышу набат в церкви, кричат: “Барина убили!”

- Так кто же его так?

- Про то не ведаю. За два дня до этого Петька Зрюлин сбежал. Они с барином крепко поцапались. А как Сидор Яковлевич пропал, он и объявился. Сейчас его староста с кучером под замком держат. Вот на Петьку и подозрение.

Дружинин помялся и задал давно волновавший его вопрос:

- А до баб барин ваш большой охотник был?

- У-у, не то слово! А что ему? Не пашет. Не косит, мясо каждый день ест, пост – не пост. Куда силу девать? Целый гарем себе завел, словно султан турецкий. Только и глядишь – опять новую везет. Со Зрюлиным тоже ведь сцепился из-за бабы. Купил в прошлом году у вас в Сызране дворовую девку, Натальей звать. Смазливая такая стерва, сероглазая. С этим Зрюлиным ее обвенчал. А держал по-прежнему при себе в девичьей, без стыда. Петька, говорят, жену сильно любил и на барина злобился.В это воскресенье с Насакиным и поругался. Сидор, словно лев эфиопский, рассвирепел, сказал, шкуру с холопа спустит. Тот и удрал, да видно недалеко. Несчастный человек, было бы из-за чего пропадать, а то из-за бабы. И грех какой на душу взял – двух человек сгубил. Полно бы одного барина, а то еще мальчишку невинного. Сказано в писании “лучше со змием жить или со скорпием, нежели со злою женой. Те лишь тело твое уязвят, а эта и душу погубит”.

- Да ты часом не старовер? Не бойся, сейчас за это не судят.

- Судят – не судят, а и по головке не гладят. У нас здесь многие по древнему благочестию. Исстари. Батюшку Господь послал кроткого – доносов не пишет, но все до поры до времени.

Мишка ссыпал в рот с ладони последние крошки пирога и побрел к телеге, где спал брат. Над головой величественно висел таинственный Млечный Путь. Сосед-старовер рассказывал, что это дорога, по которой уходят человеческие души в далекую страну Вирий, где нет ни зимы, ни горя и куда осенью улетают птицы.

Вспомнился покойный Яков Насакин. Лет десять назад он по дороге со службы в Оренбургском крае в свое имение захворал и слег надолго в Сызране. Тогда и заходил в гости к отцу.

Выслужившийся из простых солдат Захар Дружинин Якова Яковлевича очень уважал и не мог нарадоваться на дорогого гостя. Мишка тогда еще совсем мальчонкой был, и ему навсегда врезались в память рассказы о том, как, будучи еще каптенармусом Преображенского полка, ходил Насакин с графом Орловым в далекое Средиземное море на турка.

Как ревели шторма в холодном Бискайском заливе, где край земли, как словно от дыхания ангелов смерти в одно мгновение в громе и пламени взрывался огромный турецкий флот в Чесменской бухте, и плавали на черной воде горящие головни и люди, и была ночь, как день. Шепотом, как арестовывали в Ливорно таинственную княжну Тараканову. О цветущих апельсиновых садах, городе Бейруте, в котором святой Георгий спас от змея прекрасную принцессу.

Гость часто и надсадно кашлял и замолкал, глядя в темное окошко. После его ухода отец позволил себе поругать правительство, чего обычно никогда не делал:

- Вот ведь какой человек. С измальства на службе. Жизнь, здоровье положил за Отечество. Что выслужил? Ни семьи нет, ни денег.

И вот теперь судьба забросила Михаила туда, где прошли последние дни чесменского героя. Окончательно лишившись здоровья, Яков Насакин вышел в отставку в чине надворного советника и подал прошение о назначении пенсии. Сенат отказал под формальным предлогом, но чтобы хоть как-то подсластить пилюлю, оренбургский генерал-губернатор записал в личное дело, что чиновник всегда нес службу с наивысшим усердием и рвением. На том и расстались.

В этом флигельке и закончился путь Якова Яковлевича. Не было больше ни померанцевых рощ, ни черноглазых белозубых итальянок, ни прекрасных белокрылых кораблей на голубой глади между небом и морем. Остались забытая могила на комаровском кладбище и вечные лопухи у крыльца.

Глава 5 Преступник или жертва?

На следующий день началось следствие. Ни свет, ни заря исправник, напившись чаю, приступил с канцеляристами к допросу свидетелей.

Теперь, когда рассвело, стало видно, что покойный Сидор жил в своей глуши довольно не бедно. На иконах – серебряные оклады, на стенах – два десятка картин, среди которых выделялся портрет самого хозяина. Часы, пара зеркал, мебель хорошей городской работы. Свечей, по всему видно, не жалел – небольшие комнаты освещались целыми пятью шандалами.

Но дело не заладилось. Едва расселись вокруг стола, разложили бумаги, - явился местный священник отец Петр. Ему нужно было разрешение на погребение, и он спешил. Помимо сильной жары, батюшку подгоняли соображения чисто меркантильные. С утра пораньше уже приехал самайкинский поп, того гляди, явятся и другие помощнички. Не какого-нибудь прощелыгу будут хоронить – самого Насакина. Не поскупятся родственнички, чтобы пристроить получше его грешную душу. Вот и спешил Петр Васильевич, с тоской поглядывая на сызранскую дорогу. Не ровен час, явится по такому случаю сам благочинный, у него на такие дела хватка крепкая.

Заметив томление священника, исправник по-доброму рассмеялся:

- Да не суетись ты, батюшка, в духовное правление мы знать не давали. Делай все, как следует, не спеша.

Отец Петр шутки не принял, глянул сурово. Хорошо им посмеиваться на казенном жаловании, а ты поживи здесь, в глуши, покормись. Купцов, как в городе, с толстой мошной здесь нет, баре смолоду по столицам нахватались вольтерьянства, а у мужика и самого лишняя копейка не водится. Вот и ходит народ в церковь только в большие праздники да раз в год к исповеди. Тут еще староверские начетчики житья не дают – мутят паству. Благо, власти далеко. Комаровка еще место не из худших. Здесь раз в году ярмарка, храму дополнительный доход. В других селах попы все больше со своего домашнего хозяйства кормятся.

Только ушел отец Петр, явились дворовые. Нужен сундук из соседней комнаты, в нем ткань и вещи – обряжать покойников. Потом мимо протащили, ругаясь, погребец с посудой. Наконец, начали вызывать свидетелей. Тут же оказалось, что один - столяр – делает гробы, никак нельзя отрывать, дворовые девки помогают на кухне – надо успеть с поминальным обедом. Остальные – то же самое: кто за дровами поехал, кто могилу копает. Попытка опечатать погреб и кладовые тоже не удалось, – оттуда доставали настойки и припасы. В конце концов, Иванов махнул рукой и, чтобы совсем не оставаться не у дел, распорядился занавесить зеркала в комнатах, о которых в суматохе позабыли.

Братья Дружинины воспользовались заминкой, чтобы посмотреть голубятню. Покойник был до птиц большой охотник, по старинке держал в доме клетки с певчими перепелами, а уж погонять дорогих редкостных турманов любил с самого непутевого детства. За молодежью увязался и Ноздря.

Сверху открывался прекрасный вид на Комаровку. Дальше поле, речка и угрюмый темный лес, который даже в этот солнечный и жаркий летний день, казалось, таил какую-то опасность. Вместе с другими на голубятню влез тихий и молчаливый парень лет девятнадцати, Тимофей. Он присматривал за птичками и с удовольствием показывал гостям свое хозяйство. Здесь, поближе к небу, они и пристроились в тенечке, лениво поглядывал под мерное воркование голубей на царившую во дворе суету. Разговор невольно свернул на убийство.

- Я в понедельник как раз в ночь ходил перепелов ловить. С Ванькой Шишенковым, барским парикмахером. Там у леса и ночевали, с костерком. К нам на огонек Петька Зрюлин подошел. Он аккурат за день до того с барином поругался и в лесу прятался. Утром домой пошли. Перепелов сейчас рано ловить – одного только и взяли. Когда барина встретили, он нас ругать стал: зачем мы Петьку не схватили. Велел идти его ловить. Ну, мы и пошли обратно в лес. Не жрамши. Вот, почитай, господина больше живого и не видели. К обеду вернулись – его нет. Кушанье стынет. Ваньку послали на мельницу в телеге, но он вернулся, говорит, мол, ушел. Стали по деревне искать. Потом слышу набат в церкви, шум, крик: “Барина убили!”.

Странно, но здесь, под безбрежным голубым небом, возле воркующих божьих птиц даже разговор о смерти получался будничным и спокойным. Да и самому парню, видимо, все, что не касалось его любимых голубей, казалось маловажным. Мишка же продолжал свое расследование.

- А из-за чего этот Зрюлин с барином поссорился?

- Известное дело, из-за бабы. Сидор Яковлевич с женой его блудил, Наташкой. Петр маялся от этого сильно. А вон она, видите? Возле кухни крупу перебирает. Кутью велено варить барскую из риса с изюмом. Братец-то, Сергей Яковлевич, велел, чтобы все было в наилучшем виде.

Все повернули головы и стали смотреть на кухню, возле которой невысокая девка в черном платке и темном сарафане возилась с крупой. Иван резонно заметил:

- На кухню можно было бы платье и попроще надеть.

- Как же, попроще, - ухмыльнулся голубятник, - господа же из города понаехали. Похороны сегодня, а то бы она еще не так вырядилась. Барина-то теперь нет, Петька под замком сидит. Почитай, “соломенная” вдовушка. Шелковые платки дарить теперь некому.

После этих слов в женщине, мирно склонившейся над тряпкой с рассыпанной крупой, почудилось что-то угрожающее. Ноздря, немного подумав, спросил:

- Позвольте мне, юноша, задать вам один вопрос. Простой человек, говоря о рисе, наверняка бы назвал его на русский манер “сорочинским пшеном”, а вы употребляете словцо господское, столичное. Бывали в Питере?

Пораженный такой проницательностью незнакомого барина, Тимофей посмотрел на него с опаской:

- Приходилось. Я и Ванька Титов, ну тот самый, который Шишенков, парикмахер, с малолетства при барине в казачках. И в Питере живали, и в Симбирске. Грамоту знаем, обращение приличное. Ваньку парикмахерскому делу обучили, а я ни на что не годен оказался. К хозяйству не приставишь – злости нет и хватки нужной. Вот и определили к голубям, - и мечтательно добавил: - А в Питере у нас попугай жил. Сидор Яковлевич голубей погонять большой был любитель. А вот из певчих больше перепелов предпочитал. Соловей нежен слишком, он для души тонкой, трепетной . А перепел звучней. Хоть и попроще, да силен.

Лекарь покачал головой. Похоже, этого чудака и впрямь ничто не волновало, кроме его пернатых друзей.

- Позвольте мне дать вам, повелитель птиц, один дружеский совет. Голуби и перепела летают в небе, а мы, грешные люди, живем на земле. И здесь нами правят законы империи Российской, с точки зрения которых, ваше рандеву у костра со Зрюлиным не что иное, как общение с беглым, то есть уголовное преступление. Тем более, что он, как я понимаю, теперь является главным подозреваемым в убийстве. Кроме того, и вы сами с вашим другом – парикмахером отсутствовали в момент преступления. Это значит, что если в нем никто не сознается, вас ожидают арест и неопределенно долгое пребывание в сызранской тюрьме. Лишние осложнения ни к чему. Поэтому на официальном допросе будьте умненькими, расскажите исправнику, что ночью Зрюлина пытались задержать, но не смогли. Ну а эти достойные юноши, братья-канцеляристы, я думаю, сохранят нашу маленькую тайну.

Схоронили Насакина с Моисеем быстро. Народ крестился, все больше жалея невинно убиенного отрока, и с опаской косился на приехавшее начальство. Люди понимали: с пустыми руками оно не уедет.

Сергей Яковлевич на поминки по брату не поскупился, проставился от души. Вынесли на улицу столы, угощали людей – киселем, кашей, пирогами, блинами с медом. Особенно всем понравилась, как и предсказывал Тимофей, барская кутья из риса. Конечно, не будь поста, Насакин еще пуще расстарался бы. Недовольных и обойденных не было. Поминки - не именины, здесь всякого принимают, каждого потчуют. Перед смертью все равны.

Баре сидели тоже во дворе, но за особым столом, в тенечке. Правда, кроме приехавших, здесь еще было всего двое – вахмистрша Устинья Нититишна и отставной подпоручик Александр Евдокимович. Оба Насакины, дальние–предальние родственники убитого. Что называется, седьмая вода на киселе. Подпоручик, прикованный бедностью к родовому поместью хуже, чем крепостной неволей, вспоминал события позавчерашнего дня:

- Я обедать уже собирался, как раз в огород вышел, луку дернуть. Смотрю, от Сидора идут, говорят, ушел лесом на мельницу, и все нет. Беспокоятся. Ну, я велел еще к Устинье Никитишне сходить, он частенько у нее сиживал, а сам обедать пошел. Ан, после обеда вышел, слышу крик. Девка сидоровская Василиса голосит, что барина убили, на задах окровавленный лоскут нашли. Ну, я на лошадь, мужиков в телегу. Велел в набат на церкви бить, народ собирать, а сам поскакал по дороге. В полверсте от мельницы, там, где ключ Калялин, увидел кровушку на траве. И в лес следы. А там внизу, у ключа, они, сердечные, и лежат. Поставил караул, нарочного в Сызран послал. Мужики лес прочесали. Никого.

Сергей Насакин, оказалось, времени даром не терял. Помешивая серебряной ложкой кашу с грибами, он сказал:

- Петька Зрюлин их порешил. Под замком сейчас сидит. Вот пообедаем, и я тебе его, Семен Иванович, представлю в наилучшем виде. Тепленького.

Когда народ разошелся, Дружинины с исправником снова вернулись к бумагам, разложенным в горнице на столе еще утром. Бывший насакинский кучер Наум, крепкий, плечистый мужик лет сорока, ввел Зрюлина.

Это был совсем молодой парень с усталым, осунувшимся лицом и дерзко сверкавшими голубыми глазами. Невысок, но, видно, ловок. Во всех движениях его и манере держаться легко угадывалось: натура страстная, пылкая. Даже сейчас в нем не было заметно ни страха, ни тени почтительной угодливости. Измученный треволнениями последних дней и, видимо, с самого понедельника не евший, он, тем не менее, держался с вызовом. Исправник долго и внимательно рассматривал явившегося героя, потом спросил строго:

- Ну, давай, раб Божий, рассказывай. Кто таков, как звать-величать, что у тебя там вышло с барином, почему под замком сидишь. А самое главное: подробно вспомни все, что ты делал во вторник с утра и до обеда. А мы послушаем.

По лицу парня пробежала горькая усмешка:

- Зовут меня Петр Алексеев, прозванье Зрюлин. От роду двадцать два года, крепостной крестьянин Сидора Насакина из села Комаровки. Православный. У исповеди бываю ежегодно у священника нашего Петра Васильева. Не вор я, барин, и не душегуб, любого спроси. В прошлом году женил меня помещик на своей дворовой Наталье Ивановой. Только супругу жить в мой дом не отпустил, а оставил при себе в девичьей для блуда...

Сергей Насакин бросился к Зрюлину и схватил за рубаху:

- Да, как мы смеешь, холоп, такие слова говорить?

Но тот грубо оттолкнул руку:

- Не лезь, барин, не на таких напал. Да и что ты мне за судья?

Помещик от изумления только разинул рот, как вытащенная из воды рыба, а Зрюлин продолжал звенящим от обиды голосом:

- В воскресенье пришел к жене в людскую горницу, сидели, разговаривали. Зашел барин, стал ругаться. Я возьми и скажи, что не дело жену у мужа отнимать и блудить. Тогда он, - голос Зрюлина дрогнул, - велел ей хлестать меня по щекам. Сказал, что шкуру с меня спустит. В тот же день отправил работать на мельницу. Землю рыть. Норму положил две сажени в день. Ну и решил я бежать. Взял в тот же день хлеба и ушел в лес. Ночевал в соломе.

Тут вдруг произошел резкий перелом. Допрашиваемый опустил голову, и голос его зазвучал глухо, ровно:

- Потом встретил у леса, у осинового куста, дворовых Тимофея Моисеева и Ивана Титова, спросил, гневается ли барин. Они сказали: “Не знаем”. Ну, я пошел к господскому дому. Спрятался в овине. Затем решил идти в дом каяться. Но господина не было. Сказали, что на мельницу ушел, а меня под замок посадили. Я еще спросил: “Который час?”. Оказалось, что еще нет одиннадцати. Барина ждали только к обеду.

Глава 6 Не родись красивой

Зрюлина увели. Насакин, косо поглядывая на скрипевшего пером Ивана Дружинина, потребовал:

- Ты все пиши! Что грубил, вел себя дерзко...

- Напишет, напишет, не сомневайся, Сергей Яковлевич, - успокоил его исправник. И усмехнулся. – Про прелюбодеяние не забудь, Иван.

И без того багровый, Насакин вовсе покрылся потом:

- На то его хозяйское право!

- Да я развеперечу? Кто дворовых девок по углам не тискал? На то и попы поставлены, чтобы грехи отпускать. Но вот венчанную жену от мужа отбивать, это чересчур. И предводителю придется доложить, и благочинному. Пусть напомнят помещикам, чем девка от бабы отличается.

- Ты бы лучше не белье исподнее тряс, а убийцей занимался.

- А это дело не мое. Я должен допросить свидетелей, собрать улики, то есть перетряхнуть исподнее, как ты выражаешься. После чего задержать подозреваемых и представить все это в уездный суд. Пока у меня только два мертвых тела и этот ревнивый муж в чулане, который, кстати, в убийстве не сознался.

- Вы бы его хоть покормить велели, - подал от окошка голос штаб-лекарь, - а то пока улики ищете, у вас единственный подозреваемый с голоду помрет.

На том перепалка кончилась. Дело было и простым, и сложным одновременно. С одной стороны то, что убийство случилось в лесу, не оставляло надежды найти прямых свидетелей. С другой – это же самое резко снижало возможный круг подозреваемых. Ведь все были при деле, на виду – кто во дворе, кто на пашне. В лес с утра ходили только незадачливые ловцы перепелов, да пожилой крестьянин Алим Исаев ездил со снохой Фёклой на мельницу мочить в пруду барскую коноплю. Вот и все подозреваемые, если не считать Зрюлина. Ну, в крайнем случае, можно еще мельника прихватить. Выбор небогатый.

Иванов рассматривал этот коротенький список и, морща нос от нюхательного табака, никак не мог чихнуть. По всему выходило, что других подозреваемых, кроме отъедавшегося сейчас в чулане пирогами с поминального стола горемыки, у него не было. Еще немного поколебавшись, исправник вычеркнул из списка Фёклу, двадцатилетнюю сноху Алима Исаева, и передал бумагу Дружинину-старшему.

- Всех под стражу. А эту Наталью, барскую полюбовницу, сюда к допросу.

У Мишки бешено заколотилось сердце. До сих пор он видел роковую красавицу только мельком издали, и вот сейчас слова Митьки Некрасова, судя по всему, получали зримое подтверждение. Загадочный рассказ в архиве, окровавленные тела на траве у ручья, горящие адским огнем глаза Петра Зрюлина – все складывалось в причудливую и зловещую картину, с маячащей мрачной тенью фигурой женщины, которая какой-то таинственной силой двигала к погибели безвинных и виновных.

Дверь распахнулась, и Наталья бесшумно встала напротив стола, скромно опустив голову. Она лишь на миг стрельнула взглядом на таращившегося на нее Мишку, и их взоры встретились. Глаза у нее были не серые. Дружинин вспомнил рассказы староверов, пугавших суеверных сызранцев дьяволом и его слугами. Как ходят они по земле, обольщая христиан и губя доверчивые души. Сладки их речи, прекрасны лица. Незаметно уловляют они в свои оковы сердца людские и медленно, но верно, уводят за собой на вечную погибель. Дашь слабину, заслушаешься, не оборонишься сразу крестом и молитвой – пропал. А глаза у них зеленые. Мишка от волнения заскреб сухим пером по бумаге, забыв обмакнуть его в чернильницу. Из-под темных прямых бровей прямо в самое сердце его глянули глаза зеленые, как лесной сумрак. “Господи, спаси и помилуй”, - только и прошептал Дружинин, вспомним совет старовера.

- Ну, красавица, давай рассказывай, что у тебя с барином было, - задал первый вопрос исправник.

Наталья в ответ вскинула голову и дерзко сверкнула глазами:

- Подробно рассказывать?

Иванов даже поперхнулся от неожиданности, но взял себя в руки. Власть он или не власть, в самом деле?

- Рассказывай подробно. Но начинай только с этого воскресенья. Все остальное нам без надобности. Попу расскажешь на исповеди.

Суровость подействовала. Наталья снова опустила голову, и взор ее потух.

- В воскресенье сидела здесь вот, в девичьей. Пришел муж мой, Петр. Стали разговаривать. Вошел барин..., - тут голос ее сорвался, она кашлянула и заговорила зло, страстно. – Стал Сидор Яковлевич на мужа ругаться, а мне велел хлестать его по щекам. Ну, я и исполняла приказ этот часа с два.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрипом канцелярского пера. Обведя присутствующих вызывающим взглядом, Наталья продолжала:

- Потом барин сказал, что я плохо стараюсь, и велел меня высечь плетьми. Шкуру обещал спустить с обоих. Мужа на мельницу послал землю рыть. А он в ту же ночь прибежал к оконцу. Сказал, что убежал, звал с собой. Да только испугалась я. И не вышла. Снова Петю увидела только во вторник, когда его кучер с приказчиком в сарае поймали и под замок вели.

Страстная речь задела исправника за живое. Он сочувственно пробурчал:

- Да, любви большой у вас с барином, видно, не было.

- Какая любовь у дворовой с господином? Это уже третий мой хозяин, и везде одно и то же. До Насакина у Пичугина жила, секретаря судейского в Сызрани. И он проходу не давал. Жены даже не стеснялся. Как сюда приехала, – замуж выдали, думала, заживу по-людски. Ан, попала из огня в полымя. А насчет любви вы лучше Василису спросите, она вам, может, чего получше расскажет. Вот уж кто по барину-то убивался. Визжала, словно свинья под ножом, на всю деревню.

Наталья обвела глазами комнату и, то ли ни к кому не обращаясь, то ли обращаясь ко всем сразу, сказала:

- Кобели проклятые!

Уже на выходе она вдруг остановилась и, насмешливо глядя на уткнувшегося в бумагу Дружинина, спросила:

- Так вы что, даже имя не спросите? Запиши. Наталья Иванова, девятнадцать лет. - И добавила: - Крепостная.

Исправник только вполголоса распорядился:

- Под стражу ее. Внеси Михаил в список. И эту Василису тоже, про которую она говорила.

Ноздря невесело пошутил:

- Так ты, Семен Иванович, скоро баб в Комаровке не оставишь.

- А сейчас все равно пост, - в тон ему откликнулся исправник.

Теперь оставалось только допросить свидетелей, описать имущество покойного, и можно собираться восвояси. Но торопиться не хотелось. Суматоха прошла. Люди вернулись к своим всегдашним занятиям, а барский двор, оставшись без главы, впал в состояние сладостного безделья, столь приятного в самую макушку лета, когда ночи с воробьиный носок, когда наливаются соком травы, а жара загоняет все живое в спасительную тень. Только пчелы с небольшой пасеки за барским домом мирно гудели, нарушая тишину в сонной усадьбе.

Следствие медленно двигалось по накатанной колее, не принося никаких неожиданностей. Разве что, когда описывали имущество, нашли в ларчике у дворовой Пелагеи Андреевой 210 рублей. Но она клялась, божилась, что дал ей их барин на малолетнего сына. Поди проверь, у покойника ведь не спросишь. Отдали деньги Сергею Насакину под расписку. Пусть сами разбираются.

Да еще никто не знал, что теперь делать с плотниками. Сидор Яковлевич незадолго до смерти нанял нескольких мастеров из соседних сел Аниковки и Нижней Туармы, чтобы перестроили отцовский дом. Те подрядились за 140 рублей, 50 взяли в задаток и сейчас как раз крыли крышу тесом. Теперь они были в недоумении: заканчивать работу, будет с ними кто рассчитываться – не ясно.

На всякий случай плотников тоже допросили, но нового ничего не узнали. Утром подходил к ним Насакин, с мальчиком, который нес ружье, сказал, чтобы лучше крышу крыли. А когда они сели завтракать, то видели, как кучер поймал в сарае Зрюлина. Вот и все.

Мельник Иван Пищелов тоже вспомнил, как приходил барин с мальчиком. Тот еще купаться полез от жары, и Насакин его торопил, потом ушли. Пока продолжались допросы, увеличивалось число арестованных. Оказалось, что мельник и кучер, тот самый, что поймал Зрюлина, больше года не были на исповеди, а это по законам империи Российской автоматически включало их в состав подозреваемых. Пришлось сажать.

Так ни шатко, ни валко проваландались до пятницы. Исписали кучу бумаги, опросили толпу народа. Дело, казавшееся поначалу таинственным, оборачивалось обыкновенным. Развратник-барин, убитый своими же крепостными. Такое частенько бывало в других местах, вот и до нашего уезда докатилось.

Четыре года назад в Осиновке ушел из дома отставной подпоручик Петр Трунов и сгинул бесследно. Обнаружили через полгода, закопанного в грязь за околицей. Убийц не нашли. Тоже, говорили, к замужней бабе таскался потихоньку, но не к своей крепостной, а к соседской.

Ноздря тоже выезжал в Осиповку с тогдашним исправником Ивашевым. Трунова было жалко. Ему всего-то исполнилось 24 года, а что видел человек в жизни? Сызмальства на военной службе в Тульском полку, который приписан был к галерному флоту в качестве морской пехоты, простым унтер-офицером.

Всю турецкую войну прошел от начала до конца. Очаков брал, под Измаилом на приступ ходил. Абордажи, десанты. А что выслужил? Цингу и ревматизм от холодной воды и гнилых сухарей, досрочную отставку по болезни, без пенсии, и звание подпоручика напоследок с пометкой: “обер-офицером не служил”. Так и болтался два года по Сызрану, пока не нашел в своей деревне бесславный конец. Но он зла никому не делал, а Сидор, почитай, своими руками могилу себе вырыл. Правду сказал ночной сторож: смерти ему многие желали.

Но, при всей кажущейся очевидности этого дела, вопросы оставались. Насакин с мальчиком были зарублены, а у Зрюлина с собой имелся лишь небольшой нож. Орудие убийства так и не нашли. Непонятно и то, зачем Зрюлин после преступления вернулся в дом и спрашивал, как показывали свидетели, пришел ли барин. Когда Дружинин указал на это исправнику, тот лишь отмахнулся:

- Пустое выдумываешь. Кралю его видел? За ней он и вернулся. Заодно и добром барским хотел покорыстоваться. Ему теперь одна дорога оставалась – в бега. А такая баба ведь за голозадым не пойдет.

Глава 7 Рыцарь чернильного образа

Секретарь сызранского уездного суда Фёдор Филиппов принял бумаги лично. Есть, конечно, для этого специальный канцелярист, в обязанности которого входит вести документацию по уголовным делам, но он на службу опаздывал. А узнать подробности нашумевшего убийства не терпелось. Ведь с самой прошлой среды, когда исправник уехал в Комаровку, весь Сызран только и говорил, что об этом, а Иванов с помощниками все не возвращались. И вот, наконец, во вторник, 15 июня, дело отправили в уездный суд вместе с целой толпой подозреваемых и свидетелей. Теперь расследование попало в цепкие руки Фёдора Филипповича Филиппова.

Человек он был тертый и в Сызране известный. Выслужился с самого низа, ступенька за ступенькой, скрипя пером в здешней нижней расправе, которая ведала пахотными солдатами города и уезда. А в 1795 году после большого пожара настал его звездный час. Свалил тогда захудалый конторский крючок самого городничего Есипова. А дело было так.

После пожара дежурил Филиппов в уездном суде, пока все остальные разыскивали свои оставшиеся пожитки. Тут и случился бунт. Схватил народ где-то на задах дворовых людей Есипова с наворованным добром, стал бить. Городничий вступился. Народ пошел толпой к уездному суду и там объявил, что Есипов со своими людьми поджег город. Филиппов задержанных взял под стражу, невзирая на протесты городничего, и немедленно послал депешу в Симбирск наместнику.

Ну а дальше либо пан, либо пропал. Весь Сызран с замиранием сердца следил за поединком всесильного майора с безродным канцелярским служителем. Оказалось, что пером и черниламиФилиппов владел лучше. Есипов лишился должности и угодил по суд, секретарь же сделался для всего города “уважаемым Федором Филипповичем”, а вскоре очутился на своем нынешнем, весьма хлебном месте.

Приняв по описи бумаги, секретарь не отпустил принесшего их Мишку Дружинина, а предложил присесть. Жара еще только начинала заливать пыльные улочки Сызрана, и в комнате было еще прохладно. Филиппов открыл табакерку и, с удовольствием зацепив добрую понюшку, чихнул.

- Ты сядь, Михаил. Успеешь еще, набегаешься. Я когда-то такой же, как ты, - был молодой, резвый. Везде поспеть хотел. Пока не понял: в нашем деле правда не в ногах, а в заднице. Чем крепче сидишь, тем лучше. Чайку со мной попей. У меня не “ивашка”, а настоящий, китайский. Просители принесли.

После чего углубился в чтение бумаг. Дружинин между тем пил чай, пользовался случаем. Когда еще придется побаловаться дорогим напитком. Его пили в Сызране только купцы и баре, кто побогаче, привозя из Симбирска, а народ поплоше все полоскал животы сушеным кипреем, шутя называя его “Иван-чаем”, “ивашкой”. Что-то уж больно ласков сегодня секретарь. Словно в подтверждение этих слов, Филиппов сказал:

- Да ты сахар бери, не стесняйся, - и снова уткнул нос в бумаги. Потом отодвинул их и спросил:

- Выходит, Зрюлин Насакина порешил. Обычное дело. Только что же вы топор не привезли? Не нашли?

Мишка кивнул. Секретарь понюхал табаку и снова спросил:

- А далеко от насакинского дома до места убийства?

- Версты полторы.

- А до мельницы?

- С полверсты... А чего, Федор Филиппович, что-то не так?

- Все так, только уж больно все просто получается. Ну, убил Зрюлин барина. Зачем в деревню пошел? Да еще на барский двор полез. Ему самое время было ноги уносить, а не соваться головой в капкан. Жена с ним ведь бежать еще загодя отказалась. Непонятно. Опять же топор. Даже если вы его и не нашли, то что же, он его два дня с собой по лесу таскал? Да и откуда мог знать, что барин во вторник на мельницу пойдет? Непонятно. Ну ничего. Нам спешить некуда. И время есть, и заплечных дел мастер при полиции имеется. Глядишь, и распутаем клубочек. Скажи мне, Миша, а кто еще хотел смерти Сидора?

- Да, почитай, половина его людей. Говорят, лют был.

- Вот-вот. А в писании сказано: кроткие наследуют землю.

Вечером на крыльце нижнего земского суда Дружинина уже поджидали архивные мученики Петров и Некрасов. Они загодя купили в питейном доме у крепости, гордо именовавшемся “Аустерия”, полведра холодного пива и теперь маялись от нетерпения. У Петрова от предвкушения добычи горели глаза. Еще бы! Он уже наметил маршрут сегодняшнего вечернего путешествия со свежими новостями. Сначала к бывшему казначеюМикулину, а от него - в Троицкий питейный дом, где от желающих угостить и послушать отбою не будет.

Оказалось, что у друзей есть и собственная новость. Сегодня после обеда в суд по этапу из Симбирска доставили насакинского дворового Астафия Макарова, который ездил с известиями к вдове покойного. А с ним - протокол допроса в тамошней полиции. Свидетель показал, что, когда встретил перед обедом Зрюлина на господском дворе, тот признался ему, что убил барина. Некрасов, бывший случайным свидетелем приема бумаг и арестованного, только констатировал:

- Так что, прав был я. Сгубила Наташка и барина, и мужа своего, и отрока безвинного. История...

А архивариус уже прикидывал, не зайти ли ему лучше сначала к купчихе Заворотковой, бабы такие рассказы до смерти любят, да и угощение в доме первейшего сызранского богатея не в пример обильней дворянского. Удачный день. Взятое пиво с лихвой окупится.

В четверг, около полудня, в уездную полицию заявился уже один Некрасов. Оказалось, по делу. С предписанием из суда доставить для допроса из Комаровки кухарку убитого Насакина семидесятилетнюю вдову Авдотью Антипову. Исправник, прочитав бумагу, недовольно поморщился:

- И чего только Федору Филипповичу не хватает? Обвиняемый налицо, свидетели на него показывают. Зачем ему кухарка понадобилась?

Некрасов пожал плечами:

- Хочет точно узнать, когда Зрюлин пришел на господский двор. Его поймали перед тем, как обед сготовили. А кто лучше кухарки может это знать? Заодно велено приказчика насакинского доставить.

Иванов передал бумагу своему помощнику капитану Петру Ляхову, пусть займется. У исправника дела поважнее найдутся. Согласившись в прошлом году принять столь хлопотную должность, Семен Иванович и не предполагал, насколько она его измотает. Помимо лесных разбойников, весной появилась еще лихая ватага на Волге, грабившая проплывавших купцов и береговые хутора. До сих пор на Иванове висели казенные склады в упраздненном городе Канадее, которые приходилось ежемесячно осматривать. А еще беглые, снесенные половодьем мосты, незаконная торговля спиртным, неповиновение служилых татар смотрителю казенных корабельных лесов. Где на все это найти время, силы и здоровье, Иванов не знал.

Некрасов между тем подмигнул Мишке Дружинину и хлопнул по сумке, висевшей у него на плече:

- В тюрьму иду. Сестренка Любка велела Наталье пирогов отнести. И калачей. Пока под одной крышей жили – поедом ее ела, а вот теперь, поди ж ты – жалко стало.

Потом вполголоса похвастал:

- Я теперь в этом деле у секретаря первый советчик. Все со мной обсуждает. Говорит, потерпи, Дмитрий, заберу я тебя из архива. Только не быть этому, пока Павел Сергеевич в судьях.

Коллежский асессор Павел Сергеевич Нестеров возглавлял лет десять сызранскую нижнюю расправу. Славился крутостью нрава и любовью к доходам неправедным. За что даже из симбирской канцелярии получал нередко внушения. Однако дальше словесных замечаний дело не шло, а у чиновника потихоньку появились мельница на реке Тишереке в Троекуровке да новая землица с мужичками.

Нередко по долгу службы Нестерову приходилось замещать должность городничего, где и свела его судьба с разбитным москвичом Некрасовым. Услышал Павел Сергеевич как-то шум и ругань в уездном суде и, войдя, обнаружил Митьку, лупившего скамейкой другого канцеляриста. И. о. городничего крикнул грозно да и велел принести палок. А Некрасов, как ни в чем не бывало, и объявил ему, что нельзя, дескать, без решения суда человека наказывать. Самоуправство это. Нестеров струсил, ушел. Но злобу на Некрасова затаил.

А когда в прошлом году император Павел велел упразднить нижние расправы, стал Нестеров уездным судьей, да еще в заседатели протащил своего зятя поручика Якова Дмитриева. Проку от этих блюстителей закона было мало. Все держалось только на старой многоопытной канцелярской крысе Филиппове.

- Нестеров сказал, что в деле этом все ясно. Зрюлина - под кнут и в Сибирь. А Федор Филиппович потихоньку время тянет, свое хочет согнуть.

Чем закончится это противостояние, предугадать было трудно. У судьи власть, у секретаря – опыт и терпение. Не зря говорил Федор Филиппович: “В нашем деле главное – крепкая задница”. А что задумал этот рыцарь чернильных битв - никто не знал. Но в ближайшее время он нанес визит в дом к главе Сызранского духовного правления.

Протоиерей Иван Львов, отправлявший эту должность уже почти двадцать лет, жил в большом красивом доме на торговой площади, прямо напротив Спасской башни. Он толькоотстроился после недавнего пожара, выложил изразцом печи и всем своим видом выражал довольство и благодушие. Редкого гостя встретил радушно. Знал: хоть чин у секретаря невелик, зато возможности большие. Да и уважал бывший полковой священник Львов Филиппова за смелость и ум.

Попили чаю, посетовали на несносную жару. Протоиерей даже посулил:

- Помяни мое слово, после такого пекла гроза на Петров день непременно будет с бурей. Не дай Бог, опять пожар.

Потом пожаловался на раскольников, которые в последнее время осмелели. На самого Львова еще покойной матушке Екатерине Алексеевна подали сызранские староверы через тогдашнего канцлера Безбородко жалобу, и тянулось это дело по сей день. Секретарь кивал,сочувствовал. Потом перешел к делу. А было оно о комаровском убийстве.

- Никак не могу я в нем концов отыскать. Чувствую, что Зрюлин барина не убивал, но кроме него некому. Прямо заколдованный круг какой-то. Ты бы, батюшка, попытал по-свойски тамошнего священника. Он как-никак местный пастырь, знает больше других. Может, подскажет что.

Протопоп обещал. А вскоре сбылось и его предсказание. После Петрова дня жара обернулась грозой и бурей, сорвавшей крыши с пол-Сызрана. Особенно досталось судейскому архиву, который едва не развалился весь. И Петров с Некрасовым вместо дел бумажных вынуждены были чинить кровлю, забегая время от времени для подкрепления сил в “Аустерию”.

Тем временем капитан Ляхов привез из Комаровки Авдотью Антонову. Несмотря на преклонный возраст, была она старухой бойкой, деловитой и деятельной. Бар своих нянчила с детства, а маленького Сидора любила как родного и, что самое главное, прекрасно помнила все подробности трагического дня.

- Господин встал часу в седьмом. Напился чаю, надел полевой кафтан и, взяв мальчика, ушел на мельницу. А, когда кушанье к обеду сготовилось, я сказала приказчику, чтобы он послал кого-нибудь на мельницу, доложить. Уехал Титов, парикмахер. А следом я и сама пошла. Только на зады вышла и в версте от мельницы у дороги увидела лоскут в крови. Ну, я назад, подняла тревогу.

Филиппов, внимательно глядя на старуху, спросил:

- А почему этот лоскут тебя так перепугал? Может, кто просто руку косой обрезал или серпом. Мало ли что...

- Да что ты, батюшка. Я же сразу его узнала. Синий, дорогой. Мужик такую одежду в поле не оденет. От куртки он оторван сердечного Моисея, мальчика. Весь в кровушке...

Старуха вдруг быстро сунула руку в рукав и выложила на судейский стол синюю тряпицу, пропитанную чем-то бурым. Это и был тот самый окровавленный лоскут.

Глава 8 Новый подозреваемый

Переменчива людская молва. И месяца не прошло, а уже стихли разговоры и пересуды о страшном комаровском деле. Горожане латали крыши после недавнего пожара, к мельницам подвозили зерно нового урожая, ожидали прибытие караванов с низовьев Волги. Жизнь брала свое, но зловещая пачка исписанных протоколов, заботливо убранная секретарем Филипповым в шкаф тихо ждала своего часа.

Мишка Дружинин теперь навещал своих дружков из архива часто. Помер его отец – старый отставной прапорщик, и теперь подканцеляристу предстояла малоприятная процедура раздела имущества с матерью, замужней сестрой и двумя братьями. За долгую военную службу покойный Захар Дружинин нажил хороший дом в инвалидной слободе, малую толику деньжат да несколько крепостных. Невеликое, конечно, имение, но другие и того не скопили. Вот теперь и бегал Мишка в уездный суд, оформлял бумажки. Да еще предводитель дворянства усомнился в принадлежности Дружининых к благородному сословию, пришлось доставать отцовский патент, ездить в Симбирск, доказывать.

Хорошо еще, что помогал советами ушлый проныра и великий знаток всяких законоприменительных уловок Митька Некрасов. Сказывалась московская выучка. Да и архивариус Петров был не лыком шит. Этот хоть и не был столь осведомлен в правовых премудростях, но имел редкостную природную хватку и проницательность. Не пил бы человек – цены ему не было!

И вот в понедельник утром товарищи столкнулись нос к носу перед городской полицией. Там собралась целая толпа зевак поглядеть на огнегасительные орудия, которые недавно были сделаны для создававшейся в Сызрани пожарной команды. Гласный Думы Василий Спорышков стоял возле шести передвижных бочек, обложившись со всех сторон крючьями и вилами, а городничий Беклемишев бранил его, не обращая внимания на смех и шутки собравшихся:

- У крючьев веревки должны быть смоляные, не короче двадцати сажен! И кольца железные! К трубамручки надо приделать хорошие, дубовые. И на колеса их поставить. - Павел Сергеевич безнадежно махнул рукой и добавил: – хотя бы на одно. А для пожарных я велел значки наделать. Где?

Спорышков оправдывался:

- Помилуйте, ваше высокоблагородие! На это деньги еле нашли. Вы уж меня не конфузьте, примите снаряд-то...

- Нет, сказал! Как все исправите, тогда и поговорим.

И Беклемишев исчез за дверью правления. Спорышков с подручными, бранясь, что есть мочи стали,собирать свое хозяйство. Толпа смеялась. Гласный огрызался.

- Вам бы только поржать. Ручки дубовые видите ли ему понадобились. – Спорышков воровато оглянулся на дверь полиции. – Козлище смрадное! А то я не знаю, чего он выкобенивается. Съезжую-то еще не построили, вещи класть все равно некуда, вот он и придирается. Пусть с головой сами между собой разбираются.

Канцеляристы, насмеявшись, отошли в сторонку. Городничий бился с магистратом уже третью неделю не на жизнь, а на смерть. Денег на жалованье полиции ему не давали, съезжую избу не строили, а с первого июля даже не выставили людей для ночного караула в будках. Целую неделю город никто не охранял. Только когда разъяренный Беклемишев заявил, что сам будет силой забирать вечером караульщиков из числа лучших людей,вопрос наконец решили.

Чтобы не мозолить глаза в “Аустерии” прямо напротив суда, товарищи направились на другой край торговой площади в Черный питейный дом. Сие почтенное заведение стояло дверь в дверь с магистратом и, хотя народ туда ходил обычно почтенный, славилось частыми драками. Но попасть внутрь канцеляристам не удалось. Их окликнули с магистратского крыльца. Там стояла собственной персоной никто иная, как сама Авдотья Кирилловна Завороткова. Супруга богатейшего сызранского купца довольно нелюбезно прощалась с провожавшим ее бургомистром Зиновьевым:

- Так и передай, Иван Семенович, ему. Если не отцепится от бедной вдовы, я сама им займусь. Я женщина слабая, добрая, но уж если кто меня прогневит – не приведи Господь!

Бургомистр молча кивал, а Завороткова уже, поворотясь к канцеляристам, переменила тон:

- Не зайдете ли чайку испить на минуточку-другую? А то мой Петр Гаврилович, как на днях приехал, так все меня про убийство Сидора Яковлевича спрашивает, а вы ребята судейские, кому как не вам, все ему и обсказать.

Угощение само катилось в руки. Опытный лис Заворотков наверняка имел какие-то денежные дела с покойным. Вот видно и решил пронюхать – нельзя ли втихомолку списать должок-другой.

Бойкий Некрасов поинтересовался:

- А что ты, матушка, сама в магистрат пришла, коль хозяин дома?

- Не стерпела. Ты жену покойного Бориса Светлакова, Ульяну знаешь. Ну, цеховой он был. Еще вон ихнему, - кивнула на Дружинина, - секретарю родня. Как погорели они, да еще осталась сама без мужа с детьми, так и горюет с тех пор в землянке. Я из жалости дала Ульяне тесу на крышу да на пол, чтобы хоть немного потеплее было. А теперь узнаю: тот же лес хочет Федька Ерамасов у них отобрать за долг покойного мужа. Бога не боится, сволочь.

- Доброе у вас сердце, Авдотья Кирилловна, - не упустил случая отметиться архивариус.

Купчиха засмеялась и махнула на него рукой. Она привечала спивающегося канцеляриста и частенько потчевала его за умение рассказывать интересные истории и разбираться в хитросплетениях городской жизни. Сама была из дворян, родом из Самары. Умела читать, писать, любила светские книги. Выйдя замуж за богатого сызранского купца Завороткова откровенно скучала. Грамотных женщин на всю округу раз-два и обчелся. Пока жил в городе Иван Гаврилович Дмитриев общалась с его дочерьми. А уже три года, как и он после пожара переселился со всем семейством в свое село Богородское.

От Петра Гавриловича, несмотря на ранний час уже несло спиртным, но гостям водки не предложил.Зато чай оказался наилучшим. С вареньями. Расспрашивал обстоятельно сначала Дружинина о следствии, потом Некрасова о судебной волоките.

- Стало быть, имение теперь дочкам отойдет?

- Точно так. Седьмого июля еще губернский предводитель сообщил, что все взято в опеку.

- Опекун кто?

- Еще не назначили. А из Комаровки еще через две недели после убийства Марий Егоровна, супруга, все имущество увезла на четырех подводах в Симбирск. Наш предводитель Ленивцев рвет и мечет. Требует описи.

Заворотков задумался.

- Так может, по ее указке Сидора и уходили?

- Не говори зря, - возмутилась супруга, - она ведь в Симбирске в это время была.

- Ишь как вскинулась за своих-то, за благородных, - усмехнулся купец. – Для этого не надо в кустах сидеть. Я вот в Сызране чай пью, а мою соль в Камышине грузят.

- Осмелюсь доложить, - подал голос Петров, - мысль не такая уж вздорная. Если посмотреть внимательно дело – никто не дает на Зрюлина прямых показаний. Так все, вокруг да около. А главный свидетель Астафий Марков дал показания симбирской полиции после встречи с супругой убитого. Только он один утверждает, что Зрюлин сказал ему будто порешил барина.

Все оторопело молчали. Потом Заворотков сказал:

- Умеешь ты, Степан, дело повернуть. Был бы большой человек, кабы не пил. – И жене: - Так что ты свою подругу не выгораживай, та еще Милитрисса Воительница. Как это французы говорят? Ищите бабу?

А еще через неделю из Симбирска пришло уведомление, что опекуншей при имении покойного мужа до совершеннолетия дочерей назначена Мария Егоровна Насакина. И предписание от губернатора – скорее кончать дело.

Судья Павел Сергеевич Нестеров немедленно назначил слушание. Он ожидал, что секретарь затянет свою обычную волынку, но тот, к удивлению, смолчал и даже весьма резво стал отдавать распоряжения подчиненным. Принесли дело, доставили арестованных. Никто и не обратил внимание, что в суматохе Филиппов послал за Некрасовым и тихо шепнул ему что-то на ухо. Дмитрий убежал. Началось заседание. Прочли бумаги, выслушали свидетелей – ничего нового. Филиппов повернулся к судье:

- Увещевать надо...

- Кого?

Секретарь терпеливо разъяснил:

- Главный свидетель у нас Астафий Марков. Фактически приговор будет вынесен только на его показаниях. А для этого нужно особое увещевание.

Судья спорить не стал. Может и правда, нужно. Благо увещеватель находится постоянно при суде. Еще в феврале на это место определен Савва Ильин, священник из Покровской церкви.

Тот сурово напомнил склонившему голову Астафию о каре, которая ждет лжесвидетеля, о другом праведном и неумолимом Страшном Божием Суде, после чего заставил целовать крест и клясться на Евангелии.

- Перед тем, как повторить свои слова, сын мой, подумай. Если они ложны, сбрось оковы диавола и отрекись от его наущений. Господь милосерден.

Но Астафий повторил свои показания. Воцарилась тишина. А потом распахнулась дверь и вошел Иван Львов.

Обведя взглядом присутствующих, почтительно вставших при его появлении, он довольно улыбнулся:

- Не помешал?

Нестеров уже делал знаки заседателям и протоколисту с солдатами: “Все, мол, ребята, заседание окончено”. Филиппова протоиерей остановил:

- Вот, тут бумагу тебе занес. С оказией...

Он с удовольствием уселся на стул у окна и вытер лицо платком. Судья с секретарем почтительно ждали.

- Ездил я в Комаровку, потолковал с тамошним батюшкой. Подумал и вам интересно будет послушать.Читай, Федор.

Филиппов поднес к лицу принесенную Львовым бумагу.

- Ведомством Сызранского духовного правления села Комаровки Предтеченской церкви священник Петр Васильев допрошен. Которого числа не помню, на другой день Троицы был я в Солдатском Сутуре в доме пахотного солдата Антона Яковлева Андропова в гостях. К нему зашел крестьянин, помещика Зиминского из села Головина, и среди прочих разговоров сказал, что пойман у них беглый солдат. Как зовут, не знает. Он сказал, что к Насакину хочет зайти в гости беглый Прохор Алимов и чтобы барин поостерегся. По возвращении в Комаровку этот мужик ходил к Насакину и его предупреждал при ключнице Анне Ивановой и девках Пелагее и Василисе.

Нестеров только крякнул:

- Есть! Решили...

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что дело теперь зависло безнадежно. Среди подозреваемых – беглый, на которого показывают свидетели. И прежде, чем выносить решение, нужно принять меры к его розыску. А поди найди, Разве, что сам дуриком попадется. Секретарь сокрушенно вздыхал, словно сочувствуя. Благочинный еще немного посидел и ушел. После чего судья обратился к Филиппову:

- Сколько лет я тебя знаю, а все равно удивляюсь Опять ты прав оказываешься. Ох, суды-законы, как вас разобрать? Ведь ясно, как божий день, что этот Зрюлин убил барина, а с волокитой никак не покончишь... Пиши исправнику бумагу, – пусть найдет того мужика из Головина.

Филиппову вдруг вспомнилось, как бывший сызранский городничий Дмитриев, однажды, разъярясь, кричал на кого-то из судейских:

- Да ты бы хоть законы почитал!

- Пробовал читать, батюшка.

- Ну и что?

- Еще хуже выходит.

Секретарь улыбнулся.

А через пару часов новость обсуждали уже в архиве. Петров энергично перебирал бумаги:

- Вот объявление от 19 марта о побеге Прохора Алимова, вот допрос беглого рекрута из села Головина пойманного 21 апреля, который показал, что скрывался вместе с ним в лесу. А Троица у нас когда была?

- Духов день – 17 мая.

- За три недели до убийства. Постой-постой. А тот Алим Исаев, что сейчас в здешней тюрьме кукует, это не отец ли его?

- Точно.

- А та сноха Фекла, которая утром в день убийства ездила с ним на мельницу мочить коноплю – этого Прохора жена? Занятная картина получается...

Глава 9 Тень в зеркале

Следствие никак не могло сдвинуться с мертвой точки. Внезапно заболел исправник, да так сильно, что пришлось искать ему замену. Кое-как уговорили капитана Матюнина принять на себя эту хлопотную должность, на которой в последнее время никто больше полугода не выдерживал. Но, видно, небесная канцелярия не на шутку прогневалась на сызранскую полицию. Только закончились перемены в уезде – умер городничий Беклемишев. 9-го сентября почтой пришли в суд ко взысканию векселя и вызов в губернское правление для объяснений, вернувшись откуда страж порядка слег а на самый день Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи ввечеру отдал Богу душу.

Теперь судья Нестеров стал совмещать сразу две должности, приняв временно на себя все беспокойное хозяйство городничего. А дела тезка оставил ему в крайне запущенном виде. Полиция полгода не получала жалование, помещений пристойных не имела, да еще и мосты через Крымзу развалились. Приехавший в конце сентября с проверкой губернатор только махнул рукой: “Разбирайтесь сами!”

Теперь руки у Филиппова были развязаны, и он крепко взялся за дворового Алима Исаева. Старик показал, что утром 8-го июня он по приказу барина поехал на мельницу мочить в пруду господскую коноплю. Погрузил ее на два воза, взяв с собой сноху Фёклу. Выполнив работу, отпустил бабу домой, а сам поехал в лес, чтобы нарубить корья, и вернулся в деревню только к вечеру. У Филиппова от предчувствия добычи засосало под ложечкой.

- Скажи, Алимпий, а нет ли вестей от твоего сына Прохора?

Но старик не смутился. Он спокойно посмотрел на секретаря, заседателей и неторопливо, уверенно ответил:

- Как бежал он на масленницу, так с тех пор ни слуху ни духу. Барин, покойник, нас за него поедом ел, работой изнурял.

- Говорят, видели его в лесах. Чем только он там кормится?

- В писании сказано: “Воззрите на птицы небесные. Они не жнут, не сеют – господь их кормит”.

- Ты нам проповеди не читай. Был ты весь день в лесу, при себе имел топор и нож, на барина был зол. А тут случай подвернулся – Зрюлин сбежал. Вот ты и решил, что все равно на него подумают. Разом все концы в воду. Так?

Алим повесил голову. Крыть было нечем.

- Как хотите, господа, а только не убивал я его. От мельницы поехал на лесные вырубки, с версту, не больше. Нагрузил воз корьем - и домой. Только дальней дорогой, мимо Мочилина озера. Скажу, как на духу, не хотел рано на барский двор возвращаться, в каторгу эту. А в лесу тишина, покой, птички Божии щебечут. Воля…

Заседатель Бахолдин, кашлянув, негромко посочувствовал:

- Только птички - свидетели никудышные. А кроме них твои слова подтвердить некому.

Филиппов устало закрыл глаза. Все. Теперь оставалось только вынести приговор. Когда Некрасов принес эту новость в архив, Петров только засмеялся:

- А окровавленный лоскут этот Алим Исаев, что, закинул аж за три версты на огородные зады? Был я как-то в Комаровке по делам, ездил на Мочилино озеро. Это ж совсем в другой стороне. Глухое место, я тебе скажу. И недоброе. – архивариус таинственно понизил голос, - В тамошней округе исстари повелось в него самоубийц отвозить. Местные говорят, там привидения ходят, как у нас гуси. Стадами. Так что туда редко кто суется. Смекаешь?

Митька покачал головой. Мертвецов он тоже боялся.

- Самое место прятаться! Туда и ездил наш Алимпий, сыну своему непутевому пожрать возил.

Сжалился Господь над старым Алимом Исаевым. Чудом избежал он кнута и Сибири. А выручил его коллежский асессор Иван Аверкиев. Надо же было случиться, что именно в тот злополучный день поехал он из Самайкино в Рокотушку и видел на дальней лесной дороге старика с телегой, которого и опознал.

Судья Нестеров с мстительным удовлетворением немедленно подписал постановление об освобождении из-под стражи Алимпия Исаева и его сына Ивана. Как ни крутил секретарь, а выходило зря. Теперь в сызранской тюрьме оставались только Зрюлин, главный свидетель Астафий Марков и горемычные барские полюбовницы Наталья да Василиса. Потянулось время…

Пришла зима, наступил новый 1799 год. За это время много чего переменилось. С ноября Ноздрю сменил штаб-лекарь Иосиф Соломон, в декабре помер городской голова Петр Веденисов, и его наследнички теперь люто грызлись из-за наследства, а с нового года переизбрали и всю местную власть. Судьей теперь стал Панфил Ахматов, которого некогда на городническом посту сменил покойный Беклемишев. Человек он был степенный, уважаемый, только до дел руки у него по-прежнему не доходили. Из Петербурга до сих пор не прислали нового городничего, и судье приходилось временно возглавлять местную полицию.

На святки зарядили метели. Сильный юго-восточный ветер ежедневно набивал через многочисленные щели снег в ветхий архив. Степан Петров сушил документы и ходил жаловаться властям, но его никто не слушал. Один протоиерей Львов, будучи по природе своей человеком хозяйственным, разрешил часть бумаг сложить в полуподвале Христорождественского собора. Да еще по осени архивариуса обошли чином. Тогда два судейских канцеляриста Иванов и Попов стали губернскими регистраторами, а ему шиш показали. И за что? Он хоть и пьет, да дело свое знает, а того же Иванова постоянно забирает полиция за буйство. Тоску Петров лечил в “Аустерии”.

А после святок в город заявилась сама “безутешная вдова” Марья Егоровна Насакина. Пригнали ее из веселого дворянского Симбирска по зимней дороге дела меркантильные. Нужно было после смерти мужа окончательно разделить имения его покойных братьев Якова и Гаврилы. Пока был жив Сидор, с этим не спешили, а теперь она Насакиным чужая, надо дело покончить.

Остановилась у Заворотковых, к великой радости скучавшей Авдотьи Кирилловны. Сама в суд не ходила, поверенного присылала, но все под хозяйским присмотром. А то так поделят – гроша ломаного не получишь.

Туда и повадился вечерами Петров. Рассказывал истории за ужином, советы давал. Ума-то еще не пропил, а практику судейскую имел богатую. Заходил разговор и об убийстве Сидора Яковлевича. Вдовушку больше всего возмущало, что до сих пор под стражей держат четверых ее крепостных, а она должна платить за прокорм немалые деньги – шестьдесят копеек в месяц за человека.

- Не судьи, честное слово, а разбойники с большой дороги. Вконец разорили бедную вдову. – Глаза Марьи Егоровны блестели, отражая пламя свечей, а также выдавая действие знаменитой сызранской наливки. Варили ее из костычевских вишен, и нигде в другом месте такой было не достать. – Скажи, Степанушка, будет этому делу конец-край?

Возле архивариуса неосмотрительно поставили целый графин с крепкой рябиновой настойкой, и он был расположен к беседе длительной.

- Следствие - дело не скорое, матушка. В отправлении правосудия спешка ни к чему хорошему не приводит.

- А-а, любите вы тень на плетень наводить. Даже я, женщина, понимаю – Петька Зрюлин Сидора моего уходил. За жену. Мне его даже жалко. Ей Богу! Ведь как любил свою зазнобу, человека за нее убить не побоялся. Эх, ему бы не мужиком родиться, а офицером. Грандом испанским.

- Вот и выходит неправда ваша, Марья Егоровна. Никого он не убивал. Вскипел, сбежал. А как баба с ним идти отказалась, сразу и скис. Совсем не Бова-королевич. Плотники, строившие дом, показывают, что Зрюлина схватили, когда они завтракали. А в набат ударили часа через два. Но ведь нужно было еще до деревни дойти. Не на ковре-самолете же он летал?

- Но Астафий же говорил, что Петька ему признался, как барина убил?

- А тут уже страсти человеческие. Скорее всего, глаз положил ваш Марков на зрюлинскую женушку. Вот и решил убрать соперника. Оговор – и дело сделано.

Марья Егоровна пригубила наливочку.

- Смотри, какая сладкая ягодка эта Наталья. Скольких мужиков с ума свела. Так кто же все-таки Сидора убил? Ты сам как думаешь?

Тут подала голос Завороткова. Разговор о любви и страсти настроил ее на романтический лад, и хотелось чего-нибудь таинственного.

- Это у знающих людей надо спрашивать. Бабку-ведунью найти, она все и расскажет.

- Да врут они все, - безнадежно отмахнулась Насакина. Но Петров поддержал купчиху.

- У нас сейчас под стражей сидит Родион Игнатьев, крестьянин из деревни Зыковки. Прислан за то, что кореньями и зельями приворожил свою крестную дочь. А с ним письмо от хозяина самого статского советника Ивана Нечаева, человека светского, образованного. Так вот, он пишет, что Игнатьев – опасный колдун, и просит услать его, куда подальше, на казенные заводы.

Насакина замялась.

- Боязно как-то, - но архивариус ее успокоил.

- Тебе, матушка, с ним встречаться не надо. Я схожу завтра, узнаю, что надо делать, а вечером судьбу и попытаем.

На следующий день, едва начало смеркаться, Петров был у Заворотковых. С собой он принес небольшой сверток со свечой. Нужно было всего ничего. Зажечь эту свечу, сесть в темной комнате перед зеркалом, задать вопрос и ждать. На том и порешили. В комнате остались лишь Насакина и Петров. Зажгли свечу, вдова села на стул, архивариус отступил в темноту. Прозвучал вопрос, и повисла тишина. Только вьюга злобно выла за окном. А затем раздался страшный крик Марьи Егоровны. Из глубины зеркала выступила неясная тень, и на его дрожащей поверхности явственно легла размашистая кровавая надпись: “Женщина”. И все погрузилось во мрак.

Насакину привели в чувство, Петрову дали затрещину, потом понемногу все успокоились. Вдова дрожала и крестилась, но французская водка уже начала действовать. Потом Авдотья Кирилловна глубокомысленно заметила:

- С этой нечистой силой лучше не связываться. Всегда так. Намеки, загадки. Поманит только, а всей правды так и не скажет.

- А может, и не надо знать человеку ее, всю правду-то, – глухо сказал Петров, в упор глядя на Марью Егоровну, - это порой груз тяжкий, не всякому по плечу.

А на следующий день барыня уехала. Забредшему по привычке на огонек архивариусу Авдотья Кирилловна передала от нее денег и целую четверть настойки.

- Сказала, чтоб Сидора Яковлевича помянул. Еще велела передать, что благодарит и в долгу не останется, - и, понизив голос, испуганно спросила: - Неужели и впрямь она?

Слово свое Насакина сдержала. Через месяц пришел из Симбирска указ о производстве канцеляриста Петрова в губернские регистраторы. Мишка Дружинин после службы явился с поздравлениями, бутылкой и закуской прямо в архив, но друзей застал уже в изрядном подпитии. Он только посоветовал:

- Вы с огнем осторожней. А то кругом бумаги.

- Бумаги-и, - укоризненно протянул “именинник”, - Это знаки вечности. Приставы судьбы, если хочешь. А для профанов, ты верно сказал, бумаги.

- Так чем же ты, Степан, так вдове услужил, что она тебе чин выхлопотала?

- Надул! Как последнюю деревенскую бабу надул.

Он сунул руку за полки и вытащил плотный лист бумаги, на котором красным сургучом было намазано задом наперед слово “Женщина”.

- Показал его вдове в темноте через зеркало – она чуть со страха не померла. Меня этому надувательству Иван Васильевич Колюбакин научил, по дружбе. У них, в масонах, часто так профанов обманывают. И приговаривал: “Не верь глазам своим”. Большого ума человек.

Друзья рассмеялись. Потом Некрасов спросил:

- Так почему все-таки женщина?

- А потому что убила Сидора Яковлевича баба!

- Кто? Жена, любовница?

Петров хмелел, язык у него начинал заплетаться, а на глаза наворачивалась сентиментальная слеза.

- Эх, люди, люди! Все вы ищете чего-то необычного, таинственного. Тянетесь вдаль. А не видите того, что у вас под самым носом. Все же ясно, как божий день! Вот скажи, Михаил, ты был на месте преступления. Что можешь сказать об убийстве? Молчи, слепец! А я скажу! По ранам видно, что барина убили ударами сзади, а мальчика спереди. Раз! Тела оттащили с дороги, хотели выиграть время, чтобы убраться. Два! Убийца был свой человек, поэтому убрал мальчика, как свидетеля. Три! Но самая главная улика – окровавленный лоскут, оторванный от куртки. Ответьте, зачем преступник его оторвал, ведь вытереть топор он мог и на месте, а неведомый злодей протащил эту тряпку с собой целую версту, рискуя попасться кому-либо навстречу?

Некрасов и Дружинин смотрели на оратора, затаив дыхание, боясь шевельнуться. А тот продолжал, размахивая надкусанным пирогом:

- Преступник унес лоскут так далеко, потому что он не шел, а ехал. Ехал в телеге! Ее же он и вытирал по пути от крови. Для этого понадобилось отрывать лоскут! Вот вам и все убийство, как написанное. Насакин с мальчиком подсели к кому-то в телегу, а он убил первого барина, сзади, потом мальчика. Тела отволок вниз к ключу, оторвал кусок ткани, которым по дороге вытер телегу, и у въезда в село выбросил. Это мог сделать только один человек. Фёкла Никитина, крестьянка двадцати лет от роду, сноха Алимпия Исаева и жена беглого Прохора. Насакин преследовал их, гонял по тяжелым работам. А может у бабы были на него обиды и по блудной части. Из-за чего-то же муж удрал? Грозил убить Сидора. Но Фёкла не стала ждать, пока эти никудышные мужики разберутся между собой, и отомстила сама. Милитрисса Воительница! И я не буду тем человеком, который бросит в нее камень. Да и вы помалкивайте. Как говорится: да не судимы будете.

А Марья Егоровна намек на свой счет приняла и испугалась. Ведь хотела смерти мужа, хотела. Кто знает, куда бы завела ее эта мысль со временем? Я ей показал правду, но она поняла ее по-своему. Зеркало – волшебная вещь. В нем человек видит то, что от него в обычной жизни сокрыто. Вот и увидела барыня что-то в себе, ужаснулась и избрала путь мудрых: правды не искать, с неправдой бороться.

Дело тянулось еще целый год. В конце концов сызранский уездный суд решил свалить все на Зрюлина и осудил его к наказанию кнутом и ссылке в Сибирь. Но Марья Егоровна добилась у губернатора отмены приговора. 26 марта 1800 года Петр Зрюлин был оправдан по всем пунктам, кроме побега. А вот оговоривший его Астафий Марков получил сполна – сто ударов кнутом. Наталья и Василиса были подвергнуты за прелюбодеяние церковному покаянию, а Зрюлин получил право развестись с супругой. Но мы так никогда и не узнаем, воспользовался ли он им. В апреле эти узники сызранской тюрьмы отправились обратно в Комаровку. Начиналась весна. Жизнь продолжалась.