Оковы разума

Глава 1

Границы моего языка определяют границы моего мира.

Людвиг Витгенштейн

Глава 1

То утро, когда пришли Чужаки, Ник помнил до конца жизни.

Он проснулся рано, до звонка будильника, поставленного на обычные шесть часов: предрассветная мгла за окнами, темнота в квартире, посапывание жены, тишина и покой, что доживают последние мгновения.

Еще пятнадцать – он глянул на циферблат – да, еще пятнадцать минут, и...

Надо поднимать детей, что безмятежно дрыхнут у себя в комнате, старшего в школу, младшую в садик, жене на работу к первому уроку, да и ему сегодня в университет к девяти... Суета, капризы и жалобы, попытки впихнуть в отпрысков пару ложек каши – обычное утро счастливой семьи.

Но звонка будильника Ник не дождался.

Снаружи громыхнуло с такой силой, что задребезжали стекла, и багровое сияние на миг затопило оконный проем. Хором взвыли сигналки припаркованных на улице автомобилей, и жена зашевелилась, оторвала голову от подушки.

– Что это было? – спросила она хриплым со сна голосом.

– Не знаю. Спи... – ответил он, и не удержался, наклонился, поцеловал ее в щеку.

Жена нежно мурлыкнула, потянулась к нему, и тут громыхнуло второй раз, вроде бы дальше и слабее, но вспышка оказалась такой яркой, что Ник невольно закрыл глаза рукой.

– Что такое? – повторила Анна, на этот раз с тревогой.

Он сбросил одеяло, ухватил с тумбочки очки и принялся нашаривать тапки.

Если из окон спальни видна только улица, на которой стоит их дом, то из кухни можно разглядеть кусок города до площади Мира, а если днем, то даже западный, высокий берег Дуная с башнями королевского замка и шпилем древнего храма Святой Троицы.

Ник прошел мимо детской спальни, затворив дверь, которую с вечера закрыл не до конца. На кухне под ноги попался кот, решивший, что настало время первого завтрака.

Взяв мохнатую зверюгу по кличке Сервантес на руки, он отдернул штору.

И замер с засевшей в голове мыслью, что еще спит и видит сон...

Уличные фонари не горели, ни единого зажженного окна не было в соседних домах. Город покрывала бы тьма, если бы не ало-желтое зарево, что подсвечивало небо в нескольких местах.

На северо-западе над крышами выстреливали и опадали языки пламени.

– Что там? – голос вошедшей на кухню Анны прозвучал испуганно. – Света нет. Совсем.

– Пожары, и большие, – ответил он, хотя сам не особенно верил своим словам: чтобы вот так синхронно и мощно полыхнуло в разных точках, да еще и со взрывами!?

Что происходит, черт возьми?

Ник автоматически щелкнул выключателем и убедился, что электричества и в самом деле нет.

– Ты... – довести фразу до конца он не успел, застыл с открытым ртом.

Из темного неба над площадью Мира к земле метнулось нечто бликующее, продолговатое. Исчезло из виду, и над городом с грохотом и ревом, с дребезжанием оконных стекол поднялся еще один столб огня!

Рядом, несколько сот метров, если по прямой!

Кот заорал, принялся выдираться из рук хозяина, так что пришлось его отпустить.

– Мама? Папа? – голос сына прозвучал для наполовину оглохшего и ослепшего Ника очень тихо, хотя Алекс вошел на кухню и стоял в каких-то трех шагах, испуганно прижав к груди кулачки.

– Все хорошо, дорогой! Все хорошо! – жена метнулась к нему, обняла, хотя и дрожащий голос и суетливые, нервные движения выдавали, что она успокаивает не столько ребенка, сколько себя.

– Почему нет света? – спросил Алекс.

Десять лет пацану, и разговаривать с ним не только можно, но и нужно как со взрослым.

– Отключили, – сказал Ник. – Скоро включат обратно.

– А почему шум?

– Вот я не знаю, сын, но собираюсь узнать, – он снова выглянул в окно.

На площади Мира что-то горело, пусть не так масштабно, как вдали, но тоже впечатляюще.

– Так, Алекс, шагай обратно в спальню и проследи за сестрой, – голос Анны отвердел; она выждала, пока сын уйдет, и поинтересовалась. – Что ты задумал?

Ник ответил негромко:

– Там может быть нужна помощь, и лишняя пара рук не помешает.

– Да ты с ума сошел! На улице наверняка опасно! И есть пожарные, наконец! Прекрати эти глупости!

– И надо же разузнать, что творится? Сидя дома, этого не сделаешь.

– Но есть же телефон, можно позвонить! – она почти кричала. – И у тебя дети! Неужели ты забыл?

– А ты уверена, что он работает? И да, у нас дети. Не стоит пугать их. Тише.

Анна отступила на шаг, прижала руки к груди таким же жестом, как Алекс.

Да, она любила изображать, что верховодит в семье, даже порой шутила, что муж у нее подкаблучник. Но в то же время прекрасно знала – в серьезных делах он все решает сам и вмешательства не потерпит.

И всегда чувствовала момент, когда надо уступить.

– Наверняка Младшая сейчас проснется, – сказал Ник, подходя к жене и обнимая ее. – Оставайся с ними. Ну а я буду осторожен, честное-пречестное слово.

***

Улица, по которой ходил каждый день, без привычного освещения выглядела странно. К счастью, начинало понемногу светать, неохотно открывало глаза мозглое осеннее утро.

Ник проверил машину, убедился, что та в порядке, и вынул из кармана мобильник. Но увы, ничего не изменилось: та же надпись «Нет сигнала» на экране и полное отсутствие каких-либо сетей при попытке отыскать их вручную.

Ничего, связь может вернуться в любой момент.

Донесся рокот, через мгновение стал оглушающим, и над самыми крышами пронесся вертолет. Пролетел слишком быстро, чтобы можно было разглядеть его очертания, но Нику показалось, что машина военная и что на пилонах под ее брюхом висят ракеты.

Ушел в сторону Святополкова холма, и там загрохотало, засвистело, завыло!

Божья мать, что творится?

Ник миновал круглосуточный магазинчик, где торговали вьетнамцы, свернул, потом еще раз, и оказался на площади Мира. И тут он не сдержался, выругался в полный голос, да так, как не позволял себе очень много лет.

Церковь в центре площади лежала в руинах, устояла только башня с огромными часами, и ее окутывал дым. Ну а один из домов, расположенных по соседству с метро, горел, полыхал, точно облитый бензином стог, пламя рвалось из окон, облизывало стены!

Сирен пожарных меж тем слышно не было.

– Чего там творится? – спросил выглянувший из ближайшего подъезда мужчина лет тридцати, заспанный, с рыжими растрепанными волосами.

– Если бы я знал... – отозвался Ник, и заторопился через площадь.

Фиг с ней, с церковью, там никого быть не должно, но вот людям в горящем доме надо помочь!

Полуразрушенный храм обогнул по дуге, оказался в крохотном сквере, где уцелела едва половина деревьев. Сверху обрушился нарастающий свист, и Ник невольно пригнулся, завертел головой.

Увидел нечто округлое, темное, похожее на летающую тарелку из голливудского фильма. Увязавшийся следом рыжий завопил от страха и удивления, а странная штуковина прошла над их головами, с лязгом приземлилась на мостовую, проминая асфальт.

В боку ее открылся люк, по выдвинувшейся лесенке побежали люди в черных комбинезонах, вооруженные странными автоматами, что больше напоминали игрушечные.

– Божья мать... – пробормотал Ник, останавливаясь и начиная пятиться.

Не хватало еще оказаться в центре операции против террористов...

Но что за круглая хрень, на которой прилетели эти типы?

Один из людей в черном повернулся в их сторону, вскинул оружие.

– Что вы делаете?! – закричал рыжий. – Мы же свои!

Ник же бросился в сторону, нырнул под прикрытие одной из уцелевших лавок. Короткий тявкающий звук перекрыл гул пожара, и недоуменный вопль захлебнулся, сменился булькающим хрипом.

Что-то свистнуло над самым ухом Ника, щелкнуло по спинке лавочки, а он уже лежал на земле, прикрыв затылок руками. Вывернув голову, увидел, что рыжий валится назад, а по груди его расползается пятно, в тусклых лучах рассвета кажущееся черным.

Нет, тут не операция против террористов, тут что-то иное...

Но что?!

На миг Ник буквально заледенел от страха, а затем пополз в сторону храма... подальше от людей с оружием, туда, где дым и деревья скроют его от чужих взглядов, и можно будет встать на ноги, чтобы убежать.

Пусть воюют те, кого для этого готовили, а он...

Оглушающее стрекотание заставило Ника вжаться в землю, вцепиться в нее как в спасательный круг. Рядом что-то взорвалось, горячая волна прокатилась у него по спине, в уши кольнуло, а потом звуки вовсе исчезли.

Подняв голову, обнаружил, что прямо на него бегут люди с оружием...

Надо было удирать, спасаться, но сил не нашел даже на то, чтобы закричать.

Но потом Ник сообразил, что люди одеты в знакомую форму цвета хаки, вооружены привычным образом и стреляют куда-то в ту сторону, где осталась летающая штуковина.

Один присел на корточки рядом с ним, потряс за плечо, что-то спросил...

Ник сморщил лоб, пытаясь разобрать, что от него хотят, и скривился, когда звуки вернулись – выстрелы, гудение пламени, рев моторов и человеческие голоса, отрывистые, сердитые.

– Вы в порядке? Не ранены? – спросил солдат в хаки.

– Нет... – отозвался Ник, поправляя съехавшие очки. – А что...

Довести вопрос до конца не успел, его собеседника отшвырнуло в сторону, и он остался лежать, точно сломанная кукла, с неестественно вывернутой шеей и искаженным лицом.

Дрожа от страха, Ник шлепнулся на живот и пополз дальше.

Бой, настоящая война, в самом центре Европы, в столице мирной процветающей страны!

Бред! Глупая фантазия! Кому здесь с кем сражаться?

Соседи числятся в союзниках, да и не нужна их небольшая держава никому!

Но над головой Ника свистели пули, он слышал взрывы, а на площади Мира лежали тела. С одной из боковых улочек выруливал, безжалостно распихивая запаркованные автомобили, бронетранспортер, за ним лязгал гусеницами угрожающе огромный танк.

Надо поскорее убираться отсюда...

Ветер принес облако дыма, и Ник закашлялся, содрогаясь всем телом, пряча лицо в ладонях. Глаза заслезились, и некоторое время он двигался вслепую, пока не наткнулся на очередной труп.

Не сразу понял, что это, просто рука уперлась в теплое и мокрое.

Подняв голову, обнаружил, что трогает лицо молодого парня в военной форме и сдвинутой каске – прямо под ней, на переносице темнело отверстие, из которого сочилась кровь.

Ник отдернул руку, внутренности будто завязались в огромный узел, к гортани подкатила кислая волна. Повернулся в сторону, чтобы не видеть мертвеца, прижался щекой к холодной и влажной земле.

И увидел пистолет, наверняка выпавший из руки убитого.

Тот выглядел тяжелым и опасным, накладки на рукоятке были черными, блестели металлические бока.

Справившись с тошнотой, Ник воровато оглянулся, чтобы убедиться, что рядом нет никого. Затем он потянулся к пистолету – если в его страну явился враг, то нужно вооружиться, нужно быть в состоянии защитить себя и семью. В тот момент такая мысль показалась вполне естественной, а сомнения насчет того, что он берет чужое – несущественными.

Сунув оружие за ремень, он пополз дальше.

Встать рискнул, только когда за его спиной оказалась громада храмовой башни. Бой остался позади, на другом краю площади и, судя по грохоту, разгорался с новой силой.

Мгновение Ник колебался, затем одернул куртку так, чтобы спрятать рукоять пистолета, и заспешил прочь. Нет, пусть воюют, рискуют жизнями молодые, сильные и шустрые, те, кому за это платят, а у него семья, у него дети, о которых больше никто не позаботится.

Шагнув через порог квартиры, он закрыл дверь, привалился к ней спиной и закрыл глаза.

Крики умирающих, стрельба и грохот взрывов остались где-то далеко позади, так что даже можно поверить, что это ему привиделось, явилось в жутком кошмаре, и что сейчас он проснется...

– Ник? Что с тобой? – в голосе Анны звучала паника. – Ты ранен?

Нет, к сожалению, он сегодня уже проснулся.

– Нет, я в порядке, – Ник поднял веки, обнаружил, что жена стоит рядом и смотрит на него расширенными от ужаса глазами.

– Тогда что с тобой? Погляди на себя! Это кровь?!

Только тут он обратил внимание на отражение в зеркале – куртка измята, на штанах и на рукавах багровые и черные пятна, лицо чумазое, как у только что выбравшегося из забоя шахтера.

– Если и кровь, то не моя, – сказал он. – Спокойнее, не кричи. Я не ранен.

Она подскочила, обняла крепко-крепко, всхлипнула раз, другой.

– Что там такое? – спросила тихо-тихо, но с теми же надрывными нотками.

– Там... – Ник замялся. – Небезопасно.

– Папа вернулся? – в прихожую заглянула Младшая, трехлетняя копия матери, те же огромные синие глаза, светлые волосы; в руке – любимая кукла, такая же нечесаная, как и хозяйка.

– Да, – сказал он. – Я вернулся к тебе, малышка.

– Что там грохочет?

– Это такая гроза, маленькая, – Ник аккуратно отстранил жену, подошел к дочери, опустился на корточки. – Без дождя. Из-за нее ты не пойдешь в садик, останешься дома. Мы все сегодня останемся дома.

***

Про пистолет Ник жене не сказал, спрятал его в кабинете, сунул под папки в одном из ящиков стола.

Потом, не тратя времени на переодевание, побежал в магазин к вьетнамцам. Вернулся, сгибаясь под тяжестью плотно набитых пакетов – вода в бутылках, печенье, шоколадки, консервы, то, что может храниться несколько дней безо всякого холодильника.

Дома выяснилось, что дали свет.

Но сотовая связь не вернулась, и проводной телефон, реликт прошлого века, глухо молчал. Подключиться к Интернету не удалось, а телевизор по всем каналам показывал лишь помехи.

Анна попыталась на смартфоне найти какое-нибудь радио, но эфир оказался пуст, как пару веков назад.

– Так, ничего себе, – сказала она, закусив нижнюю губу. – Как такое может быть?

– После того, что я видел сегодня, я уже ничему не удивляюсь, – буркнул Ник. – Ладно, пойду я, делом займусь...

Он к этому моменту начал успокаиваться, и знал, что работа поможет окончательно прийти в норму, забыть о том, что пережил утром.

Не так давно ему заказали предисловие к новому изданию классического «Einführung in das Studium der romanischen Sprachwissenschaft» Мейера-Любке, и сдать его надо до конца недели...

Закрыв за собой дверь кабинета, он опустился в кресло и включил ноутбук.

Нужно забыть о стрельбе, о трупах на улице, сосредоточиться на тексте, представить, что сегодня обычный день, только он почему-то не поехал в университет, да и жена осталась дома, с детьми...

Вон их приглушенные голоса доносятся из коридора... и музыка, да.

Коллекцию испанской и латиноамериканской попсы Анна начала собирать еще во времена пластинок, затем перешла на кассеты, аудио и видео, а в новом веке – на компакт-диски. В большом шкафу, что стоял в гостиной, было все, от Хулио Иглесиаса до саундтреков к второсортным мексиканским и аргентинским сериалам.

Вот и сейчас она, чтобы успокоить нервы, поставила что-то заунывное про несчастную любовь.

Ник потер лоб, скользнул взглядом по полкам, где тесными рядами стояли книги, его верные друзья со студенческих времен... «Словарь авторитетов» Испанской королевской академии, полное издание в шести томах, «The Syntax of Castilian Prose» Кенистона, «Эмилианские глоссы», «Орфографические и морфологические нормы галисийского языка», «Dialogo de las lenguas» Вальдеса...

Так, нужно открыть файл и посмотреть, где он остановился.

Ага, вот оно...

«Язык придает форму сознанию, и тем самым фактически создает то, что мы именуем разумом. Кроме того, он позволяет свести бесконечность явлений внешнего мира к конечному числу знаков-слов, и тем самым делает мир хоть немного, но познаваемым...»

Дальше можно будет кратко упомянуть о структуре языка, скажем, в понимании де Куртенэ: словарь, фонетическая система и грамматическая форма... А затем вывернуть собственно на содержание труда Мейера-Любке, указав на его значение в контексте общего языкознания...

Пальцы сами забегали по клавиатуре, по экрану заструились цепочки слов.

Ник так глубоко ушел в собственные мысли, что для него перестало существовать все остальное: музыка и крики играющих детей, и даже воспоминания о том, что он видел и пережил сегодня утром, и беспокойство по поводу того, что в городе творится нечто не совсем обычное...

Идеальное бомбоубежище ученого – его собственный разум.

Вздрогнул, когда в сознание ворвался какой-то новый, посторонний звук. Сообразил не сразу, что тот доносится из-за окна, и несколько мгновений недоуменно смотрел туда, где колыхалась штора.

– ... POKOI! SEGODNYA BYT ZHILIZCHE! ZAVTRA BYT OBYCHNO! SOHRANATPOKOI! ZHITELI... – ревел с улицы механический, какой-то неживой голос, и к нему примешивался громкий лязг.

Ник встал, подошел к окну и замер с поднесенной ко лбу рукой.

По их тихой, обсаженной липами улице ползла машина, похожая на боевого робота из старого кино – гусеницы на расположенных треугольником катках, черный металлический корпус, из него выпирает цилиндр, усаженный антеннами, динамиками и кривыми штырями, напоминавшими гнилые зубы.

– ZHITELI GOROD! SOHRANAT POKOI! – громыхала она, заставляя дрожать стекла.

– Ты слышал это? – спросила заглянувшая в кабинет Анна.

– Как не слышать? – Ник закончил жест, потер лоб. – Но что это значит?

– SEGODNYA BYT ZHILIZCHE! – машина-транслятор свернула за угол, и ее голос начал понемногу затихать. – ZAVTRA BYT OBYCHNO...

– Кто-то приказывает нам сегодня оставаться дома, а завтра вести себя как всегда? – продолжил он раздраженно. – Кто-то, отвратительно говорящий на нашем языке? Но кто?

– Мне кажется, у нас в стране новая власть, – тихо и мрачно сказала Анна.

Она исчезла, но через мгновение вскрикнула, удивленно и немного испуганно, и позвала мужа.

Прибежав на кухню, он обнаружил, что супруга замерла перед телевизором.

– SOHRANAT POKOI! – звучал из динамиков тот же синтезированный голос. – ZHITELIGOROD! BEZOPASNOST! OSTAVATISYA DOMA! SEGODNYA MY NAVODIT PORIADOK BYSTRO! ZAVTRA BYT OBYCHNO! NOVYIEPRAVILAOBIAVLIAT!

Здесь сообщали больше, чем с помощью ездящего по улицам робота-транслятора. Но обходились точно так же одним звуком, экран целиком занимала незнакомая заставка – шар, сплетенный из полос серебристого металла, и над ним нечто вроде черной короны.

– И по другим каналам то же самое, – проговорила Анна, нажимая кнопку на пульте.

– «Наводить порядок быстро», – буркнул Ник. – Нас оккупировали? Но кто? Злобные русские в силах тяжких? Или еще более злобные исламские террористы? Но как они оказались в центре Европы в таком количестве?

– Мне кажется, это что-то другое, – голос жены звучал непривычно тихо и робко, намекая, что она испугана до смерти.

Ник хотел возразить, сказать, что она несет чепуху, но сдержался.

И в самом деле, похоже, что легли они спать в независимой стране, а проснулись уже на оккупированной территории, хотя пока не очень понятно, кем и с какой целью оккупированной...

И с этими новыми реалиями придется как-то жить.

До вечера связь так и не заработала, не ожил Интернет, а телевизор намертво залип все на том же объявлении. Робот-транслятор проехал под окнами несколько раз, и в конце концов даже дети перестали обращать на него внимание и пугаться «ненастоящего», как сказала Младшая, голоса.

Утром ситуация не изменилась, разве что текст объявления стал другим.

Неведомый захватчик, используя тот же ломаный язык, приглашал горожан вернуться к обычной жизни.

– Я поеду в университет, – сказал Ник после того, как они позавтракали.

– Может быть, не стоит? – возразила Анна. – Там наверняка опасно.

– Вряд ли.

Стрельбы он не слышал со вчерашнего утра, взрывов больше не звучало, даже дым пожаров исчез, как и всякая летающая техника, так что небо выглядело чистым и не по-сентябрьски голубым...

– Кроме того, надо все-таки разузнать, что происходит в городе, – добавил он. – Закупиться продуктами, наконец... Того, что я вчера приволок, надолго не хватит... Сколько можно консервы лопать?

На это она не нашла что возразить, лишь тяжело вздохнула.

– Я буду осторожен, – сказал Ник, вставая из-за стола. – Честное-пречестное слово.

***

К его удивлению, на площади Мира все оказалось почти как обычно, если не считать разрушенной церкви и закопченных руин там, где еще позавчера стоял дом. Пешеходы, хоть и немногочисленные, торопились к метро, машины аккуратно лавировали, объезжая свежие выбоины на мостовой.

Но никаких тел, что должны остаться после боя, никаких танков и БМП.

Новые хозяева города, кем бы они ни были, в самом деле «наводить порядок быстро».

Но затем он миновал разрушенное до основания Министерство обороны, и понял, что так жарко пылало тут вчера утром. Вынужден был свернуть к обочине, когда выяснилось, что очередной робот-транслятор пилит навстречу, не забывая сотрясать воздух безграмотными призывами.

Когда он проезжал мимо, Ник впервые получил возможность посмотреть на машину с близкого расстояния: красивший эту штуку человек был слепым или не различал оттенков черного, ну а кроме того очертания каждой детали, начиная от колес, выглядели непривычными, чуждыми, какая-то неправильность читалась в пропорциях.

На набережной попал в затор, вызванный тем, что одну полосу загородил рухнувший вертолет, обгорелый, уродливый, совсем не похожий на стремительный хищный силуэт в небе...

Пока стоял, ожидая своей очереди, по встречке прокатило нечто длинное, остроносое, похожее на маленький линкор из черного металла, поставленный на колеса. Промчалось, обдав горячим, раздражающим запахом, промелькнули агрессивно выпирающие из гладких боков стволы.

Ну а потом Ник запарковался во внутреннем дворе университета и ощутил себя в безопасности.

Первым делом заглянул на кафедру, но обнаружил там лишь секретаршу.

Она ничего толком не знала, но начала торопливо рассказывать, что у них в Седлеце вчера было тихо, зато севернее, там, где располагается база НАТО, стрельба и взрывы продолжались целый день...

Выслушав ее, Ник покачал головой и собрался уже отправиться к себе в кабинет.

Но тут дверь открылась, и порог кафедры переступил Филипп.

– Доброе утро, – сказал он. – Вы здесь, профессор?

Высокий и жилистый, с вечной усмешкой на тонких губах, когда-то он был студентом и аспирантом Ника, а год назад защитил собственную диссертацию и остался работать на кафедре.

– Маришка, вы прекрасны, как никогда, – продолжил Филипп, улыбаясь секретарше.

Та зарделась, стрельнула глазками и уткнулась обратно в монитор.

Женщины от Филиппа млели, он же обращался с ними как гончар с глиной. Благополучно вертел матерью и двумя старшими сестрами, под опекой которых вырос без отца, и привык к тому, что все его капризы исполняются, что ему никогда и ни в чем нет отказа.

Из этого парня мог бы вырасти отличный ученый, если бы добавить серьезности и трудолюбия...

Но ночные клубы и вечеринки интересовали Филиппа сильнее, чем лингвистика.

– Привет, – сказал Ник, протягивая руку коллеге. – Не знаешь, что творится?

– А все очень просто, – объявил Филипп, подмигнув секретарше. – Инопланетяне! Явились из глубин космоса и нас оккупировали!

Профессор Юрачек, в этот миг вошедший на кафедру, недоверчиво хмыкнул.

– Не говори ерунды, – сказал Ник, хмурясь. – Кино надо меньше смотреть.

– А как иначе все объяснить? Вы же видели странные машины? Летающие? Гусеничные? Вы слышали, что хоть кто-то на Земле использует нечто подобное? – Филипп вошел в ораторский раж, бледные щеки его раскраснелись, глаза заблестели. – Кроме того, кому по силам вот так с нахрапу захватить город посреди территории, контролируемой сильнейшим военным блоком планеты?

– Ну... – профессор Юрачек вновь хмыкнул, но на этот раз с сомнением.

– Я же говорю, инопланетяне! – воскликнул Филипп. – Будь захватчики людьми... Уж язык бы они выучили точно!

– Но зачем мы им? – вклинилась секретарша.

– О, они хотят захватить наши сокровища и изнасиловать наших женщин! – провозгласил Филипп с широкой ухмылкой.

От очередного приступа смущения девушку спас шагнувший через порог профессор Кваша из института фонетики.

Его институт принадлежал к тому же философскому факультету и располагался в том же Католическом корпусе, что и кафедра транслатологии, на которой работал Ник, разве что находился этажом выше.

– Все в курсе, что происходит?! – заявил Кваша, задыхаясь и приквакивая от волнения. – Нас оккупировали! Город и окрестности захвачены чужаками! Нелюдью!

Профессор Юрачек хмыкнул в третий раз, теперь смущенно.

– Не смотрите на меня так, я их сам видел! На мосту Легионеров столкнулся! Остановили наш трамвай! На нас похожи, только глаза черные, блестящие такие! Никакого зрачка! Они...

– Тихо-тихо, – вмешался Ник, положив руку на плечо разошедшегося коллеги. – Отставить панику. Рук у них две? Ног две? Голова одна?

– Ну, одна, да... – профессор Кваша недовольно затряс головой.

– Щупалец нет?

– Не видел! – огрызнулся преподаватель из института фонетики.

– Значит, это люди, – подвел черту Ник. – А что глаза...

– Да ты их просто не видел! – заорал Кваша. – А если бы увидел, то обосрался! Идиот! Нужно убираться из города немедленно, пока они нас всех не расстреляли! Вот увидишь, это будет хуже немецкой оккупации! Вы как хотите, а я уезжаю, немедля!

И, развернувшись, он ринулся к двери и исчез в коридоре.

– Что с Квашой такое? – спросила, заходя в комнату, профессор Штефанова. – Промчался, точно пуля...

– Переволновался, бывает, – сказал Ник, поправляя очки.

Нет, он не верил, что на берегах Дуная высадились гости из глубин Космоса – вздумай они и в самом деле атаковать Землю, нашли бы множество целей куда более интересных, чем их город.

– Кваша прав, надо уезжать, – сказал Филипп. – У нас война, это-то бесспорно. Когда говорят пушки, такая хрень, как наука, не нужна никому, по крайней мере, лингвистика точно...

– Наука нужна всегда! – отрезал Ник. – Кто хочет дезертировать – на здоровье! Только я останусь и буду исполнять свой долг до конца!

– Но разумно ли это, когда в стране творится невесть что? – Юрачек нахмурился. – Телевизор не работает, со связью ерунда полная, есть ли у нас власть, совершенно непонятно...

– Власть меня интересует в последнюю очередь, – продолжил Ник, не сбавляя тона. – Зато меня интересует, получат ли студенты те знания, что они должны приобрести в стенах нашего университета! Желающие покинуть доверенную мне кафедру – прошу, на выход! Только учтите, обратно я никого не возьму! Ни при каких условиях! Ну? Вперед!

Никто не пошевелился, даже Филипп хоть и нахмурился, но отвел взгляд и с места не сдвинулся.

– Вот и отлично, – сказал Ник, позволив себе улыбку. – Работаем, коллеги... Понятно, что мы не инженеры и не можем изобрести новое оружие или что-то такое... Только ведь лингвистика имеет дело с языком, а без языка мы всего лишь бесхвостые голые обезьяны... Помните об этом...

***

На лекцию вводного курса для перваков народу пришло меньше, чем обычно, но больше, чем он ожидал, так что вещал не в пустоту.

Потом Ник заглянул на кафедру, забрал у секретарши пачку документов для изучения и отправился к себе в кабинет. Опустился в кресло и даже успел просмотреть проект сметы на следующий год, и тут в дверь постучали.

– Войдите, – сказал Ник.

Скрипнули петли, и в кабинет проскользнула невысокая изящная девушка, улыбнулась чуть нервно.

– А, Марта! – воскликнул он, чувствуя себя как всегда неловко под взглядом ярких зеленых глазищ. – Заходи. Как поживают детерминативы имени в астурийском? Присаживайся...

Вчерашняя студентка, ныне его аспирант, несмело опустилась на стул.

– Поживают хорошо, – сказала она, теребя прядь каштановых волос за ухом. – Изучаю «Lletres asturianes» за последний год... Только вот... я... – девушка запнулась.

– Ну же, смелее, – сказал Ник, бросая мученический взгляд на украшавший стену портрет Яна Гебауэра.

Знаменитый лингвист ответил понимающей усмешкой.

Да, составлять грамматики славянских языков иногда проще, чем иметь дело с юными романтичными девами...

Нет ничего плохого в том, что ученица относится к наставнику с восхищением. Проблемы возникают, если она начинает смотреть на него как влюбленная женщина на мужчину.

Ладно бы Ник был холост, но он счастливо прожил с Анной более десяти лет и изменять ей не собирался.

– Я беспокоюсь, – выдавила, наконец, Марта, уставившись куда-то в колени.

– О чем?

– О вас! – Она подняла глаза, и Ник вновь отвел взгляд, на этот раз к окну, за которым виднелся Дунай и кусочек обрывистого берега на другой стороне, парк и беседка над откосом.

– Обо мне?

– Ну да... – Марта, наконец, собралась с духом. – Вы должны немедленно уехать! Здесь просто опасно!

– Тебя укусил профессор Кваша? – спросил Ник.

– Что?.. – На красивом личике появилась растерянность.

– Ничего.

– Вы должны немедленно уехать! – повторила она. – Вы слишком ценны для науки! Здесь стреляют, вы же слышали!

– Конечно, – сказал Ник, после чего повернулся к стоявшему на тумбочке кулеру. Зажурчала, забулькала вода, и он передал наполовину полный стакан девушке. – Держи. Выпей и успокойся.

Марта вцепилась в пластик так, что тот захрустел под ее пальцами.

– Никуда я ехать не собираюсь, – продолжил он. – Я понимаю, что обстоятельства... – отыскать нужное слово оказалось неожиданно трудно, – изменились... Как именно... Пока никто не знает.

– Но Чужаки!.. – существительное девушка произнесла так, что заглавная буква просто зазвенела в воздухе.

Ник вскинул ладонь, останавливая собеседницу.

– Университет не закрывался никогда, даже при Гитлере, даже когда тут шли бои. Наша кафедра в том числе. Так что я не собираюсь закрывать ее и сейчас. Понимаешь?

– Ну да... – протянула Марта, хотя было видно, что думает она несколько иначе.

– А кроме того, ты же не хочешь, чтобы мы своим дезертирством подали пример другим?

– Я не подумала... извините... – Ее щеки вспыхнули, глаза заблестели, в них появилось раскаяние.

– Так что оставь эти глупости и иди работай, – сказал Ник с улыбкой, чтобы девушка ни в коем случае не подумала, что он на нее сердится. – Астурийский детерминатив сам себя не опишет, и я не припомню, чтобы семинары как-то вот проводились без преподавателя...

– А «Логос», что с ним? – спросила Марта.

– Так, сегодня у нас вторник, четырнадцатое, – он побарабанил пальцами по столу. – Значит, собираемся в следующий понедельник, в шесть часов, в Богумиловой аудитории.

– Хорошо, спасибо, – девушка, все еще пунцовая, точно пион, неловко встала. – Извините... До свидания.

Клацнула закрывшаяся дверь, и Ник остался в одиночестве.

Пригладил волосы, бросил недоуменный взгляд на отражение в зеркале.

И чего она в нем нашла? Ладно бы был юный красавец, как тот же Филипп!

Так нет же, статью не вышел, физиономия самая обычная, кое-где обозначились морщины, да еще и очки, темные волосы понемногу редеют, а там, где все такие же густые, хватает седины...

Хотя кто этих женщин поймет?

Ник покачал головой, поправил стоявшую на столе фотографию матери, умершей семь лет назад.

Он каждый год ездил на ее могилу в маленьком городке, где когда-то родился, но в этом еще не успел, собирался в последние выходные месяца, а вот теперь неясно, получится или нет...

Но ладно, об этом можно размыслить позже, сейчас надо работать.

Вздохнув, Ник вновь принялся листать смету.

***

Из университета он ушел около пяти и отправился на площадь Республики, в «Котву», где обычно закупался продуктами.

Проезжая мимо Нового моста, обратил внимание, что на спуске с него возводят нечто из блоков грубого бетона: качали стрелами два крана, ревели моторы тяжелых грузовиков, бегали рабочие, цепочкой стояли люди в черных комбинезонах и глухих шлемах, все с «игрушечными» автоматами.

Чужаки? Ставят блокпост?

Но вглядываться слишком назойливо он не стал, добавил газу, с дрожью вспоминая вчерашнее приключение и думая, что одного такого хватит мирному человеку на всю жизнь. Не хватало еще, чтобы эти типы в черном приняли его за шпиона и начали стрелять!

Место для парковки, вопреки обыкновению, нашел легко.

Спустившись в продуктовый, занимавший цокольный этаж, обратил внимание на бледную физиономию охранника. А когда оказался между полок, с изумлением обнаружил, что многие из них зияют пустотой!

Успел сунуть в тележку пакет молока, как от входа донеслись топот и лязг.

– MESTO STOIAT! – громыхнул механический голос, от звуков которого хотелось съежиться и упасть на колени. – RUKI PODNIMAT! VSIO BROSAT! ESLI DVIGAT – STRELIAT! BYSTRO!

Обернувшись, Ник увидел, что охранник стоит, вскинув ладони, а рядом с ним топчутся несколько Чужаков с автоматами и вертит антеннами робот на гусеницах, вроде тех, что ездили по улицам, только меньше.

Один из людей в черном прохрипел что-то, и машина вновь заорала:

– MESTO STOIAT! RUKI PODNIMAT! ESLI DVIGAT – STRELIAT!

Ого, так это еще и переводчик на колесах?

Но почему такой хреновый?

А обладатели черных комбинезонов и глухих яйцеобразных шлемов шагали по проходам, сметая с полок в тележки все подряд, крупы и растительное масло, колбасную нарезку и чай в пакетиках.

Когда двое из них оказались рядом с Ником, он сообразил, что оба выше него на голову и много шире в плечах. Глухие шлемы напомнили ему о «Звездных войнах», а сапоги до колен об офицерах девятнадцатого века, о тех временах, когда благородные вояки передвигались верхом.

Интересно, как профессор Кваша разглядел их глаза, ведь сквозь забрало ничего не видно?

Передний из Чужаков повернул голову в сторону Ника, и тот спешно вскинул руки. Гигант с автоматом подошел ближе, поднял оружие, нацелив его человеку в живот, и заговорил – из-под шлема донеслись отрывистые, резкие звуки.

Ничего подобного Ник раньше не слышал.

Лингвисту положено знать несколько языков...

Как спец по иберско-романским он так или иначе имел дело со всеми наречиями региона, от известных каждому испанского и португальского до экзотики вроде аранского или сефардского. Кроме того, свободно говорил на русском и английском и знал по дюжине фраз еще на нескольких, в том числе на венгерском и баскском.

Но здесь звучало что-то совсем не индоевропейское, и даже не азиатское.

Из лингвистических мыслей Ника вывел жестокий тычок прикладом в живот. Захрипев, он согнулся и отлетел назад, спиной врезался в холодильный шкаф и свалился на четвереньки.

Подняв лицо, обнаружил, что дуло автомата едва не упирается в лоб.

Чужак пролаял что-то злобное, а потом, видимо, сообразил, что собеседник его не понимает. Рука в черной перчатке взлетела к шлему, послышался щелчок, и забрало поехало вверх.

Открылось бледное, идеально правильное лицо, и Ник задохнулся от удивления.

Просто забыл, как дышать!

Перед ним стоял не человек, пусть даже с двумя ногами, двумя руками и одной головой...

Глаза Чужака и вправду были сплошь черными, напоминали мерцающие шарики из обсидиана. И еще их насчитывалось три, третий, чуть меньшего размера, располагался над переносицей.

Об этом профессор Кваша то ли забыл упомянуть, то ли не успел.

Ник сглотнул пересохшим горлом, понимая, что его сейчас, скорее всего, убьют. Просто за то, что он не выполнил приказ, отданный на неизвестном ему языке, вообще не понял, чего от него хотят.

Но тут заговорил второй Чужак, оставшийся рядом с тележками.

Гиганты в черном обменялись несколькими фразами, затем тот, что ударил Ника, вернул забрало на место и отвернулся. Через миг они зашагали дальше, методично опустошая холодильники с мясом и рыбой, а следом двинулись еще двое, забирая все, что осталось.

Ник сел, ощупав живот, убедился, что там набухает синяк.

– MESTO STOIAT! ESLI DVIGAT – STRELIAT! – продолжал надрываться робот-переводчик.

– Кто вы такие?! Как вы смеете?! – донесся истеричный голос из хлебного отдела. – Я буду...

Выстрел прозвучал негромко, точно щелчок игрушечного кнута, и голос смолк.

Встать Ник не решился, вдруг резкое движение примут за попытку убежать? Руки все же поднял, да так и просидел до того момента, когда последний Чужак исчез за сходящимися дверями.

– Черт бы их побрал! – выкрикнул охранник с бессильной злобой. – Где все? Полиция, армия?

– Боюсь, что ни того и ни другого уже не существует, – сказал Ник, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Добро пожаловать в новый мир... Вы заметили, что это не люди?

Голова немного кружилась, очень хотелось верить, что все ему примерещилось.

– Еще бы не заметить?! – в голосе охранника возникли плаксивые нотки. – Приходят третий раз за сегодня! Все вымели! И зачем я только на работу вышел? Проклятье! И вот теперь еще мертвяк... А как «скорую» вызвать, если телефон тю-тю?!

Не слушая его причитаний, Ник пошел между полок.

Да, по магазину словно пронеслась дикая орда из азиатских степей, оставила все, что ей самой не нужно, вроде стирального порошка или туалетной бумаги, а вот продукты забрала...

Кроме пакета молока, что так и остался в его тележке, Ник отыскал еще пачку макарон да пакет риса. Заглянуть в хлебный отдел, туда, где на полу в луже крови лежало женское тело, он не решился.

Заплаканная кассирша глянула на него как на сумасшедшего:

– Вы что, и вправду собираетесь платить?

– Ну да...

– Да забирайте так! – она махнула рукой. – Кто это заметит, кто будет считать? После такого-то?

***

На улицу Ник вышел, ощущая себя так, словно поучаствовал в грабеже.

Успел еще увидеть, как Чужаки загружают продукты в кузов длинной бронированной машины вроде той, какую встретил утром на набережной. Прямоугольный люк захлопнулся, не оставив даже шва, мягко загудел мотор, и тяжелая громада рванула с места.

Ник дождался, пока она исчезнет из виду, и лишь затем пошел к автомобилю.

То, что он добыл вчера, они съедят за один-два раза, а значит, надо ехать в другой магазин. Куда-нибудь поближе к дому, подальше от центра, куда не добрались еще увлекшиеся конфискациями гиганты в черных комбинезонах.

Ник ехал мимо вокзала, когда навстречу попался очередной робот-транслятор. Свернул к обочине, едва завидев его тушу на гусеницах, и краем глаза заметил движение слева, в стороне от дороги.

С изумлением увидел, как из сквера перед вокзалом, из густых зарослей сирени появились трое в камуфляже. Двое вскинули автоматы, третий положил на плечо нечто вроде длинного черного тубуса.

Пули зацокали по гладким бокам робота, из «тубуса» сзади вырвался сноп огня.

– SOHRANIAT SPO... – машина Чужаков осеклась на полуслове, окуталась дымом, ее подбросило.

Через мгновение она лежала на боку, бессильно вращая гусеницами.

– Смерть врагам! – заорал один из людей в камуфляже, победно вскидывая руки.

По ушам ударил громогласный свист, и над зданием вокзала появилась летающая округлая штуковина вроде той, какую Ник видел вчера. Люди в камуфляже метнулись прочь, наискось через улицу, закладывая петли, точно зайцы, а за ними из земли и асфальта начали вздыбливаться два ряда дымных фонтанчиков.

Тот, что был с «тубусом», споткнулся, замешкался, и тут же спина его будто взорвалась. Полетели в стороны ошметки плоти, обломки костей, так что Ника едва не стошнило прямо на руль.

Он торопливо отвел глаза, но почти сразу посмотрел обратно...

Один из выстрелов с летающей штуковины угодил в припаркованную машину. Капот промялся со скрежетом, осколки стекла брызнули словно капли, и тут же упал второй из людей в камуфляже, схватился за окровавленную ногу.

Третий остановился, дал очередь в сторону летающего аппарата Чужаков.

– Будьте вы прокляты! – заорал он.

А затем его отшвырнуло назад, и он сполз по стене, оставив на сером камне алые мазки. Раненый в ногу сумел еще приподняться, но затем дымные фонтанчики заплясали вокруг него, и там, где только что был человек, осталось кровавое месиво.

Ник, к счастью, успел открыть дверцу, так что вырвало его на асфальт.

Божья мать, что за существа могут вот просто так убивать других?

Хотя мы, люди, если подумать, ничуть не лучше...

Летучая тарелка прошла над дорогой, затем поднялась и рванула на север. Дрожащей рукой Ник захлопнул дверцу, и некоторое время сидел, тупо глядя перед собой, пытаясь собраться с мыслями.

Никогда не мог представить, что увидит столько жутких смертей за один день!

И не в кино, а вживую!

Затем взгляд его упал на транслятор, что все так же лежал на боку и дымился. Мелькнула мысль, что вряд Чужаки оставят его так валяться, что сюда вот-вот явится группа трехглазых амбалов с оружием.

А это значит, что надо убираться.

Ник ударил по газам так, что мотор заревел, а шины взвизгнули, цепляясь за асфальт. Пронесся мимо поврежденного робота, и, уже сворачивая на перекрестке, обнаружил в зеркале заднего вида, что рядом с тем объявился черный «линкор» на колесах.

Смылся он очень вовремя!

На бешеной скорости, на какой никогда не ездил, промчался через город и затормозил на Коронной, напротив супермаркета. А зайдя внутрь, обнаружил безумную сутолоку, что бывает разве что накануне Рождества, когда все запасаются снедью на праздники, только еще круче.

В кассы стояли длинные очереди, корзинок не было вообще, тележка оставалась в гордом одиночестве.

Ник собрался взять ее за рукоять, когда его бесцеремонно отпихнули в сторону. Мужик пролетарского вида со следами многодневной пьянки на небритой физиономии насмешливо прохрипел:

– Извини, дядя, но мне эта штука нужнее... Поправить здоровье надо!

Ник щеголял очками, да и вообще по всем признакам был типичный интеллигент, но тут что-то сломалось у него внутри. Может быть, за два дня безумия он привык к постоянному насилию и сжился с мыслью, что оно теперь стало правилом, а может быть, вспомнил, что дома его ждут дети, и если он их не накормит, то не накормит больше никто.

Он не стал возмущаться, спорить, а просто ударил небритого по роже.

Пролетарий зашатался, потеряв равновесие, выпустил ручку тележки.

– Ты чего, дядя, оборзел? – выдавил он. – Да я тебе сейчас...

Ник уверенно и быстро, точно делал это каждый день, врезал небритому еще раз. Запястье дернуло болью, зато наглого мужика сбило с ног, так что он шлепнулся на бок.

– Ты чего? – загнусавил он снова, но теперь жалобно, прижимая ладонь к кровоточащему носу.

Ник, не обращая на него внимания, схватил тележку и двинулся в глубь магазина. Здесь полки тоже пустели, и без участия Чужаков; горожане, прослышавшие о конфискациях, справлялись без чужой помощи.

Чтобы пробиться к мясному отделу, Ник вынужден был остервенело пихаться. Кусок сыра он забрал последний, ничуть не стыдясь того, что вырвал его у кого-то из пальцев. К консервам, за которые шла настоящая драка, он сунуться просто не рискнул.

А еще супермаркет гудел от слухов.

Тетки, набивая тележки и корзины, ухитрялись болтать.

– Это демоны вышли из ада за грехи наши! – вещала одна, истово крестясь. – Покаяться нужно!

– Демоны на машинах и с автоматами? – смущалась другая. – Это коммунисты!

– Говорят, они красивых девушек забирают и увозят в неизвестном направлении... – мечтательно шептала третья, несколько потрепанная жизнью и уж точно не красавица.

– Аэропорт уничтожили весь...

– Огромный корабль с неба спустился, весь круглый такой! Как в кино!

– Теперь еда только по карточкам...

– Они всю Землю уже захватили, и будем мы теперь рабами, как негры раньше. Закуют нас в цепи...

Ник слушал эту чухню и морщился.

Если Чужаки и вправду нелюди, если их глаза, рост и прочий экзотический антураж – не искусный фейк, то никто, даже обладатель самой необузданной, дикой фантазии, не в состоянии представить, что будет твориться в городе через месяц.

***

В квартиру Ник ввалился, сгибаясь под тяжестью плотно набитых пакетов.

– Так, явился? – воскликнула жена, выходя в прихожую. – А я волнуюсь... Представляешь, как непривычно, когда нельзя позвонить, узнать, где ты и что с тобой?

– Это верно, – Ник подвигал занемевшими пальцами. – Как дети? В порядке?

– Хорошо, – она улыбнулась. – Алекс рад, что уроки делать не надо, Младшая – что в садик не идти. Заходила Мария, ну, математичка молодая из нашей школы, сказала, что ее директор отправил всех оповестить... Занятий пока не будет, до конца недели точно... Пока не определится, что дальше.

Анна преподавала испанский в Первой гимназии и работу любила.

Ей-то дома сидеть куда тяжелее, чем детям, да еще и без возможности связаться с мужем.

– Папа! Папа пришел! – в прихожую выскочила Младшая, и Ник присел, чтобы обнять ее, поцеловать в щеку.

– Привет, маленькая, – сказал он, освобождаясь от ботинок. – Привет, сын.

Явившийся следом за сестрой Алекс ограничился кивком, после чего дети убежали к себе.

– Так, сигарет мне купил? – спросила Анна, и Ник про себя выругался.

В той давке, что царила в супермаркете, он вовсе про них запамятовал.

– Нет? – жена нахмурилась. – Но я же говорила, что они у меня заканчиваются! Чего ты вообще принес? – она нагнулась, заглянула в один пакет, во второй, в третий.

– Извини, дорогая, – сказал Ник. – Но в городе все не как обычно, если ты забыла. Магазины либо пустые, либо в них приходится врываться с боем...

– Как пустые? – она подняла на него недоуменные глаза.

– А вот так, – он дернул плечами. – Честное-пречестное слово.

Про столкновение с Чужаками и про бой у вокзала Ник упоминать не стал, понимая, что Анне таких подробностей знать ни к чему, и так она на взводе, а вот про драку в супермаркете не умолчал.

– Когда уходил, там ничего не оставалось, – сказал он в завершение. – Пусто. Дороги кое-где перекрывают, местами стреляют, за пределами города вообще неизвестно что творится, так что...

– Это как? Нет, не может быть... – пробормотала Анна, закусывая нижнюю губу. – Понятно, ты принес кое-что, – она нагнулась, вновь заглянула в пакеты один за другим. – Только нам этого надолго не хватит! Нас же четверо, и кот еще! Надо что-то делать! Немедленно!

– Погоди... – попытался вмешаться Ник, но жену понесло.

– Надо ехать в «Макро» или «Авион»! Немедленно! – закричала она. – Сейчас! Иначе мы начнем голодать! Уже завтра! Ты понимаешь, что это значит!? У нас дети!

Говорить, что поездка слишком рискованна, да и может оказаться бесполезной, смысла не было.

Он сделал единственное, что могло помочь, шагнул и обнял Анну, притянул к себе. Она забормотала приглушенно, всхлипнула ему в плечо, а он погладил ее по спине, приговаривая «тихо-тихо».

На душе было мерзко, одолевали страх и чувство бессилия.

Еще позавчера они находились в сытой, благополучной и стабильной реальности. Сейчас же очутились совсем в другом, жутком мире, где к тебе в окно запросто может заглянуть костлявый призрак голода...

Материалы дела 72/4, том 2, папка 7, файл 23.

Видеозапись телепередачи «Наука в лицах», телеканал «Просвещение».

Вышла в эфир 5 сентября в 22.00.

Студия, на задней стене – экран.

По центру в кресле расположился ведущий, по сторонам от него сидят двое мужчин, один средних лет, в очках, другой пожилой, с короткими седыми волосами и красным лицом.

Ведущий:

– Добрый вечер, уважаемые телезрители, сегодняшняя тема нашей передачи – искусственные языки, и ничего удивительного, что у нас в гостях видные деятели такой науки, как лингвистика... Представитель Королевской академии наук доктор Свенцицкий.

Пожилой кивает:

– Добрый вечер.

Ведущий:

– И профессор Новак из Карлова университета...

Мужчина в очках усмехается:

– Зовите меня просто Ник.

Ведущий, с лучезарной улыбкой:

– Э... хорошо... сейчас мы посмотрим ролики, посвященные нашим гостям, а затем перейдем к дискуссии.

Проектор демонстрирует короткую презентацию, посвященную каждому из гостей, мелькают фотографии, бубнит комментатор. Ведущий продолжает сверкать зубами, Свенцицкий глядит самодовольно, Новак хмурится, покачивает головой.

Экран проектора гаснет.

Новак:

– ...тут все верно сказано, даже диссертацию мою упомянули по метафонии в иберо-романских, но ведь вы меня позвали не как испаниста, я вам интересен как создатель «Логоса».

Ведущий, подняв указательный палец:

– Именно! Как творец научного кружка, где вы занимаетесь... Чем вы там заняты, а?

Новак:

– Интерлингвистикой. Языками искусственными, вымышленными, плановыми...

Свенцицкий, сердито:

– Пустой тратой времени, короче говоря! Дилетантизмом на краю шизофрении!

Ведущий, удивленно:

– Но, доктор, не слишком ли вы резки?

Свенцицкий, с покровительственной улыбкой:

– Я еще очень мягок, учитывая, что мой оппонент занимается наукой всерьез. Удивительно, что он поддался глоттомании, позволил себе пасть жертвой наваждения! Третий век одержимые изобретатели языков пыжатся, норовя придумать хоть что-то достойное, и все без толку! Все их проекты – не более чем интеллектуальный онанизм! Волапюк, эсперанто, логлан и пазилингва... это нежизнеспособный хлам!

Ведущий:

– То есть вы считаете, что плановые языки не могут быть применены на практике?

Новак, спокойно, почти равнодушно:

– Аргументы коллеги не стоят выеденного яйца. Вспомним хотя бы санскрит...

Свенцицкий, агрессивно:

– А что не так с санскритом?

Новак:

– А то, что известная всем грамматика Панини не столько описывает существующий язык, сколько упорядочивает его, формирует новые правила... создает. Надеюсь, доктор не будет спорить, что не найдено ни одного текста на санскрите, полностью соответствующего Панини?

Свенцицкий, хмурясь:

– Ну... нет, хотя...

Новак, оживленно наклоняясь вперед:

– Но возьмем пример из более близких к нам времен. То, что именуется Neu-Hochdeutsche Schriftsprache, попросту не существовало до лютеровского перевода Библии, меж тем на современном немецком говорят миллионы людей. Или возьмем нюноршк, его Ивар Олсен создал из нескольких крестьянских диалектов, и язык широко распространился по Норвегии... И как можно забыть об иврите?

Свенцицкий машет рукой:

– Но это же совсем другое дело! Создание литературного языка на базе обычного! Вовсе не пустые бредни лунатиков вроде епископа Уилкинса с его философским наречием или сумасшедшего утописта Заменгофа!

Новак, качая головой:

– Лунатиков? Очень хорошо, что вы упомянули Уилкинса, поскольку дали мне шанс вспомнить его великого современника Исаака Ньютона, что создал небольшую рукопись «О всеобщем языке»... Предмета этого коснулся Лейбниц в «Искусстве комбинаторики», Бернард Шоу был автором проекта вспомогательного языка... Интересно, все они тоже шарлатаны?

Свенцицкий, морщась:

– Пфуй... Вы бы еще доктора Ди вспомнили с его енохианским или Хильдергарду Бингенскую с языком ангелов... А вон Хелен Смит и вовсе разговаривала на марсианском. Все серьезные лингвисты отвергают возможность...

Новак:

– Кто вы такой, чтобы говорить за всех?

Свенцицкий, багровея и пуча глаза:

– Ах ты! Мальчишка! Как ты смеешь?

Ведущий примиряюще улыбается:

– Тихо, господа! Спокойно!

Свенцицкий, грозя оппоненту кулаком:

– Да он еще из пеленок не вылез, когда я в науку пришел! Мальчишка! Хам!

Новак, с легкой издевкой в голосе:

– Не нервничайте так, доктор. Помните, на вас смотрят миллионы людей.

Ведущий:

– Ха-ха. Я тоже на это надеюсь... Так, профессор, Ник, и чем же вы занимаетесь? Пытаетесь изобрести язык, что и в самом деле станет международным? Заменит обычные?

Новак:

– Да, такой замысел у нас есть, и я с помощью ряда молодых ученых его реализую... Как основу мы используем семантический универсальный метаязык Анны Вежбицкой, иными словами, базовый набор понятий, что есть в любом наречии, живом или мертвом, вне зависимости от его формы. Ну а еще, само собой, отслеживаем новинки интерлингвистики, ведь сейчас каждый год создается не один десяток новых языков.

Свенцицкий, гневно:

– Идиотами!

Новак:

– Да, несомненно, все мы знаем, кто у нас единственный умник в этой студии. Кроме того, не стоит думать о том, что все вымышленные языки – это вспомогательные международные вроде бейсик-инглиша, словио или оксиденталя... Есть языки фантастические, предназначенные для украшения выдуманных миров, есть языки-симуляторы, что позволяют лучше понять, изучить некоторые лингвистические модели... Знает ли мой оппонент хоть один язык без глаголов?

Свенцицкий, высокомерно задирая подбородок:

– Таких не существует! Не несите чуши!

Новак, сочувственно:

– Вполне себе существует, и не один, и все благодаря писателям-фантастам. Сильвия Сотомайор придумала для своих эльфов келен, где глаголы заменяются особыми частицами, а Джек Вэнс и вовсе предложил инкорпорирующую систему из одних существительных...

Ведущий, торопливо стреляя глазами в сторону:

– Прошу прощения, но не стоит углубляться в дебри, нас смотрят простые люди...

Новак:

– Конечно, само собой. Есть симуляторы не лингвистические, а социальные, вроде феминистского языка лаадан, есть языки, придуманные исключительно для удовольствия. Есть максимально упрощенная токипона со словарем в пару сотен слов, есть линкос, изобретенный для общения с инопланетянами, или ROILA, спроектированный для взаимодействия с роботами... И благодаря каждому мы узнаем что-то новое о языках вообще, помогаем двигать лингвистику вперед...

Свенцицкий, ударяя кулаком по подлокотнику:

– Вперед? Да вы с ума сошли! Назад, в век суеверий и мистики!

Новак, не обращая на оппонента внимания:

– Вымышленный язык может за неделю эволюционировать так, как естественный – за века, мы можем задать любые параметры его изменения, лексические, фонетические, грамматические... Ни один ученый не проживет достаточно, чтобы увидеть, как радикально меняется китайский или кечуа, но создать и разглядеть «под микроскопом» модель – нет проблем! Но только мой оппонент утверждает, что все это шарлатанство. Честно говоря, мне его жаль. Это как если бы физик отказался от компьютерных расчетов. Просто оттого, что их не было во времена Эйнштейна и Нильса Бора.

Ведущий, задумчиво:

– А на что будет похож ваш… эээ... плановый язык? На наш с вами, на латинский? Или на что-то экзотическое?

Новак:

– Просто выдумать новый язык с некими характеристиками – в этом нет проблемы. Намного труднее создать то, на чем заговорит, и без принуждения, с охотой, большое число людей... Но мы в «Логосе» ставим перед собой и более амбициозные цели.

Свенцицкий, пыхтя от возмущения:

– Безумцы!

Ведущий, бросив в его сторону раздраженный взгляд:

– И какие же?

Новак:

– Всякому лингвисту известна теория лингвистической относительности... Упрощенно ее можно озвучить так – язык, на котором я думаю, определяет то, как я думаю, и даже то, как я воспринимаю и понимаю мир.

Свенцицкий:

– Гипотеза Сепира-Уорфа никем не доказана!

Новак:

– Но и не опровергнута! Слишком мало мы пока знаем о связи языка и мышления...

Свенцицкий:

– Знаем достаточно. Язык – это и есть сознание, вне языка мысль невозможна.

Новак:

– Боюсь, что зрители, имеющие маленьких детей, с вами не согласятся, доктор. Так же, как и обладатели собак и кошек. Или младенцы, по-вашему, не разумны? Поскольку не владеют речью?

Свенцицкий:

– Но я не это имел в виду!

Новак, с улыбкой:

– Да? Неужели? Ладно, вернемся к лингвистической относительности... Слышал ли почтенный доктор об эксперименте Кея-Кемптона, с помощью которого наши коллеги доказали, что различия в нелингвистических процессах познания коррелируют с различиями в языковой области и зависят от этих отличий? Тот эксперимент, где использовались разные системы наименования цветов в английском и тарахумара?

Свенцицкий, брезгливо морщась:

– Примеры из примитивных языков ничего не доказывают!

Новак, с преувеличенным изумлением на лице:

– Из примитивных? Может быть, вы еще заявите и о народах с примитивным мышлением? Вот уж не ожидал от вас таких речей в духе колонизаторов девятнадцатого века, коллега!

Ведущий, глядя на Свенцицкого с осуждением:

– Да уж, честно говоря, странные вещи вы говорите, доктор...

Новак:

– Или знаком ли мой оппонент со свежим исследованием коллег из университета Сан-Диего, в котором оценивалось восприятие времени носителями английского и китайского?

Ведущий:

– Ник, вернемся к вашему языку и амбициозным задачам. Времени у нас немного.

Новак:

– Да, конечно. Язык определяет мышление, его характеристики и содержание. Бессмысленно спорить с тем, что мышление типичного носителя любого из распространенных ныне языков отягчено злобой, ненавистью, завистью, жадностью, прочим мусором... Нам бы хотелось создать лингвистический комплекс, использование которого сделает представителей вида хомо сапиенс немного добрее, терпимее, лучше.

Свенцицкий, брызгая слюной:

– Бред! Чепуха! Фантастика низкого пошиба!

Ведущий, глядя куда-то за кадр:

– Отключите доктору микрофон, пожалуйста. А вам, Ник, огромное спасибо. Пожелаю вам успеха на вашем трудном пути... Лично я хотел бы дожить до того дня, когда люди заговорят на вашем языке, начнут на нем думать... А вы, наши зрители? Желаете высказаться – пишите нам по адресу...

Изображение студии исчезает, начинаются титры.

Глава 2

Глава 2

В среду последний семинар у Марты закончился в пять, затем она еще заскочила на кафедру, и когда вышла из университета, на улице начало темнеть, с тусклого неба сеялся мелкий дождь.

Филипп ждал ее прямо напротив дверей, опершись задом на капот своего красного «Феррари».

– Привет, крошка, – сказал он. – Я совершенно промок, тебя ожидая. Представляешь?

– Нет, – отрезала Марта, хмурясь. – Мог и не ждать. Я тебя не просила.

– Все очень просто. Не мог. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

О да, она знала – как к еще одной жертве, которую надо затащить в постель, а потом выбросить, как использованный презерватив. Много слышала о «подвигах» молодого аспиранта, когда еще сама была студенткой и он не обращал на нее внимания.

Все изменилось полгода назад, когда стало ясно, что Марта останется на кафедре.

Цветы, приглашения, звонки, прочие знаки внимания – все это девушку раздражало, и только. Мало того, что она не верила в то, что Филипп испытывает какие-то чувства, так он и выглядел совсем не как мужчина ее мечты: излишне самовлюбленный, наглый, вовсе не добрый.

Ну и еще ее сердце было занято.

– Ну да... – протянула Марта. – Зачем ждал?

– Надо поговорить, – он вдруг стал очень серьезен. – Забирайся в машину.

– Нет. Я не хочу.

Светлые глаза Филиппа полыхнули гневом, ноздри раздулись, но тут же он вновь заулыбался.

– Хорошо. Тогда пойдем, я угощу тебя кофе.

– Где? – Марта хмыкнула.

Если в день появления Чужаков кафе и рестораны открыли двери, как обычно, то вчера к вечеру двери украсились табличками «Закрыто», поскольку запасы в кладовках быстро подошли к концу.

В немногочисленных заведениях, что еще работали, цены взлетели до небес.

– Так, знаю одно место, – Филипп улыбнулся зазывно. – Тут совсем неподалеку.

Да, выпить горячего кофе было бы очень хорошо...

– Нет, – Марта решительно тряхнула головой. – Пойдем в вестибюль, там хоть сухо.

Он заворчал, но поплелся за ней к дверям корпуса.

– Ну, что? – спросила девушка, когда они остановились внутри, рядом с огромной доской объявлений.

– У меня есть друг, он радиолюбитель, – сказал Филипп, почесывая подбородок. – Ему не нужен Интернет или телевизор, чтобы знать о происходящем по всему миру, поскольку он общается с такими же придурками в десятках стран... Так вот, если верить ему, то бледные уроды с тремя глазами отхватили изрядный кусок Европы от Румынии до Баварии и от Кракова до Будапешта, хотя там они в сам город почему-то не вошли. Продолжают наступать на запад и северо-восток, но не на юг.

– И к чему ты это мне рассказываешь?

– А к тому, что пока есть шанс удрать отсюда! – Филипп заговорил горячо, но при этом понизил голос до шепота. – Мне удалось с утра заправить машину до отказа! Выберемся из города, рванем по шоссе, наплевав на знаки и на полицию, которой все равно больше нет, и к утру мы в Будапеште! Там, где только люди, где нет оккупации! Поехали со мной! Что ждет тебя тут? Голод и рабство? А там свобода! Обычная жизнь!

– Но почему я? – спросила Марта. – Я знаю с полдюжины девиц, что с радостью отправятся с тобой куда угодно, даже на северный полюс, и все они красивы, все умны...

– Дура! – он почти рычал, сжимая кулаки. – Да плевал я на этих мерзких шлюх! Мне нужна только ты! Что тебя здесь держит? Ты же живешь в общаге, родичей нет. Бабушка, что тебя воспитала, два года как мертва, ведь так?

Марту затрясло от гнева – подонок осмелился наводить о ней справки?

– Не твое дело! – отрезала она.

– Понятно, что нет... Но пойми, я на все готов ради тебя, ради того, чтобы ты оказалась в безопасности!

– А мне кажется, ты просто трус, – сказала Марта, внезапно успокаиваясь.

– Что? – судя по вытянувшейся морде, Филипп не поверил своим ушам.

– Просто трус, – повторила девушка. – Хочешь удрать от опасности.

Она улыбнулась, насмешливо склонила голову к плечу.

– А ведь пыжился, выставляя себя таким храбрецом, настоящим мачо. Ага-ага. Только запахло жареным, как тут же смазал пятки салом.

Филиппа затрясло от ярости.

– Ты... Почему? – выдавил он. – Хотя знаю, точно... Ты же смотришь на него как овца! На нашего всеми любимого профессора, заведующего кафедрой, тихого и безупречного!

– На кого хочу – на того и смотрю! – огрызнулась Марта.

– Да-да-да, – Филипп ядовито усмехнулся. – Любительница старых пердунов! Неужели ты думаешь, что он обратит на тебя внимание? Ты хоть помнишь, что он женат?

– А вот и обратит! – она поняла, что кричит, воровато глянула в ту сторону, где за стеклом будки сидит вахтер; вроде бы не смотрит в их сторону, читает газету, и слава богу. – И вообще, как ты можешь о нем так говорить? Он же и твой учитель тоже!

– Учитель-мучитель, – пробормотал он, на миг отводя глаза в сторону. – Был... Только сейчас другие времена наступили... Слушай, еще раз хорошо подумай. Поехали. Если не убраться отсюда сейчас, то другого шанса не будет!

– Трус! И подлец!

– Возможно, – голос Филиппа звучал устало и ожесточенно. – А ты просто дура. Увидишь, ты не раз еще пожалеешь, что отказалась...

– Тебе-то что? Давай, проваливай в свой Будапешт! – Марта фыркнула, гордо задрала подбородок и, нарочито громко цокая каблучками, зашагала к дверям.

***

Утром четверга Ник не смог попасть в университет.

Еще вчера сообразил, что с бензином дела скоро пойдут не лучше, чем с продуктами, и поэтому автомобиль не стал трогать, оставил его рядом с домом – вдруг придется срочно удирать из города и топливо будет даже не на вес золота, а много ценнее?

Метро, к счастью, пока работало, хотя поезда ходили реже, чем обычно.

Из подземки выбрался на «Старом городе», вышел на набережную, и тут стало ясно, что дорога перекрыта.

Проезжую часть перегораживала громадная бронированная машина на колесах. Тротуар занимала группа солдат в комбинезонах и шлемах, вращал антеннами на округлой «башке» робот-переводчик.

Ник на миг замедлил шаг, но затем решительно направился в сторону Чужаков. Остановился, едва один из них шевельнул автоматом, поднял перед собой ладони и сказал, медленно и тщательно выговаривая слова:

– Добрый день. Мне нужно туда. Там находится место, где я работаю.

Робот застрекотал, и из его динамиков понеслись кашляющие звуки.

Второй раз в жизни Ник внимал языку Чужаков, и снова он напряг слух, пытаясь уловить хоть что-то знакомое... Понятно уже, что это не люди, и их голосовой диапазон может быть несколько иным, включать ультразвук или инфразвук, и остается лишь надеяться, что это не так...

Из собственного опыта лингвиста знал, что в незнакомом языке поначалу важнее всего определить границы между словами, понять, где сшиваются те самые блоки звуков, из которых строится речь.

Каждый язык обладает своей мелодикой, особым набором фонем...

Звуки, издаваемые роботом, сами по себе выглядели обычными, гласные и согласные в более-менее равной пропорции... Но их поток лился без пауз, не давая возможности понять, где проходят рубежи фраз!

Ближайший Чужак выслушал переводчика, и ответил одним коротким словом.

О том, что оно означает, Ник догадался до того, как услышал «PROHOD ZAPRESCHIAT!».

– Почему? – он ткнул пальцем в ту сторону, где за поворотом набережной прятался университет. – Я там работаю, мне нужно туда попасть...

В этот раз ему ответили без слов, одним красноречивым движением ствола.

– Божья мать! – выругался Ник, отворачиваясь.

Можно попробовать зайти от Нового моста, вполне вероятно, что дорога там не перекрыта.

– Профессор! – окликнули его, и Ник оглянулся.

Ему махал широкоплечий, крепкий молодой человек с копной русых волос.

Влад ранее учился, а теперь преподавал на кафедре общей лингвистики, и познакомился Ник с ним год назад, когда тот пришел в «Логос» и заявил, что хочет участвовать в его работе...

Ученым он оказался упорным и вдумчивым, с оригинальными идеями по каждому поводу, и Ник иногда жалел, что этот парень не попал ему в руки еще студентом.

– Вы куда, в университет? – спросил Влад, когда они пожали друг другу руки.

– Да, а эти идолы с автоматами не пускают...

– С другой стороны та же история, я пробовал, – сообщил молодой человек. – Остался еще один путь, закоулками от Широкой улицы мимо Еврейского кладбища, где даже местный черт ногу сломит, не то что эти... – и он вызывающе глянул в сторону Чужаков.

– Знаешь, так веди, – сказал Ник, и не выдержал, обернулся в ту сторону, где стояли гиганты в черном. – Интересно, откуда эти существа взялись? Правда из космоса? Тогда где их звездолеты?

– А мне все равно, кто они такие и откуда прибыли, – отозвался Влад раздраженно. – Знаю, что они враги и что их нужно перебить всех до единого, чтобы наша страна вновь стала свободной!

На Широкой улице им навстречу попался робот-транслятор, громогласно вещавший что-то насчет того, что Чужакам нужны рабочие, и в разговоре пришлось сделать короткую паузу.

– Не скажи, – проговорил Ник, когда они оставили набережную за спиной и углубились в лабиринт узких, кривых улочек, не изменившихся с тех пор, когда здесь в Средние века располагалось гетто. – Чтобы победить недруга, желательно понять его как можно лучше. Интересно, насколько различаются наши концептуальные системы? Возможно ли вообще понимание между нами и ними?

– Вы хотите сказать – перевод с их языка на наш и наоборот?

– То, что перевод возможен, нам доказывает та жестяная банка на гусеницах... Ого!

Услышав приближающийся свист, они метнулись к ближайшей стене, вжались в дверь под козырьком подъезда. Летучий аппарат Чужаков медленно прошел над ними, вращаясь, точно огромная юла, над кладбищем замер, начал опускаться.

– Неужели засекли? – пробормотал Влад. – Эх, жалко, оружия у меня нет...

Так уж вышло, что в его родословном древе имелось нескольких аристократических родов, включая чуть ли не Ягеллонов. Но поскольку привычки хвастаться русоволосый крепыш не имел, узнал об этом Ник случайно, со стороны.

Но его воинственным духом предки-рыцари могли гордиться.

А еще Влад брал призы на соревнованиях по стрельбе и даже одно время входил в олимпийскую сборную.

– Ты думаешь, ее можно сбить нашим оружием? – спросил Ник.

– Почему нет? Зенитная ракета, и все дела, только рожки да ножки останутся...

Летающая тарелка тем временем прекратила спуск и с оглушающим свистом умчалась прочь.

– Но разве перевод не подразумевает понимания? – поинтересовался Влад, когда они зашагали дальше.

– Понимание – чисто внутренний процесс, и чтобы он имел место, достаточно общей когнитивной способности и совпадений в концептуальном опыте носителей двух языков... Запросто можно понять, что тебе сказали, не имея возможности точно перевести это. Но не факт, что у нас есть хоть что-то общее с Чужаками, и это касается и восприятия, и познания, вообще всего... Поэтому истинное понимание может оказаться недостижимо, возможность же перевода, пусть чисто механического, нам наглядно продемонстрировали только что. Но ты не будешь утверждать, что тот робот понимает наш язык?

– Это все занятно, – Влад поднял руку, останавливая Ника, и выглянул из-за угла. – Чисто... Только боюсь, профессор, время построения гипотез осталось в прошлом.

Они пробежали мимо ограды, над которой виднелись украшенные звездой Давида надгробья. Обогнули крошечную синагогу, вросшую в землю так, что войти в нее можно было, только пригнувшись.

И оказались ровнехонько позади Католического корпуса, среднего из трех.

Когда-то в Карловом университете числилось три теологических факультета, по одному на каждую из крупнейших религиозных общин города, и для них возвели по отдельному зданию, чтобы богословам разных воззрений не приходилось толкаться локтями.

Другие два корпуса именовались Евангелическим и Гуситским.

– Здесь никто проход не охраняет, – сказал Ник. – Осталось только дверь найти...

Они дошли, прорвались, несмотря на запреты Чужаков, и скоро он войдет к себе в кабинет!

– Стойте, – Влад нахмурился, ухватил профессора за рукав. – Что-то происходит...

Из-за Гуситского корпуса и вправду доносилось монотонное громыхание, словно там работала строительная баба. Земля вздрагивала, и время от времени в основной звук вплеталось пронзительное жужжание, какое мог издавать зубоврачебный бур толщиной со ствол дерева.

Терзающий душу скрежет заставил Ника вздрогнуть.

Над крышей Гуситского корпуса вознеслось нечто округлое, металлическое, напоминающее шляпку гриба, всю в наростах и штырях, и громадная остроконечная нога переступила через здание. Вонзилась в землю, с легкостью пробив асфальт, уйдя в него на добрый метр, а то и глубже.

– Назад! – рявкнул Влад и потянул Ника за плечо.

Но тот замер на месте, точно примороженный, и уставился вверх, туда, где на фоне серых туч разворачивала себя колоссальная машина: округлое тело, все в наростах, три конечности такой длины, что можно перешагнуть через пятиэтажный дом, и нечто вроде выпирающего из брюха жала.

Аппарат присел, а жало пошло вниз, удлиняясь, вращаясь с нарастающей скоростью.

– Что это? – прошептал Ник, ощущая себя в кинозале с эффектом присутствия.

Нет, не может такого быть, не может...

– Уходим! – вновь закричал Влад прямиком в ухо профессору, и рванул его за рукав с такой силой, что буквально сдернул с места.

Они побежали назад, в ту сторону, откуда пришли, но Ник не выдержал, оглянулся. Как выяснилось, исключительно для того, чтобы увидеть, как исполинское сверло с рычанием вонзается в крышу его родного университета.

По стенам здания пошли трещины, вылетело одно стекло, другое, выпал фрагмент кладки, посыпались кирпичи.

– Нет! – закричал Ник. – Как они посмели?! Там же!..

Второй громадный аппарат вознесся над Католическим корпусом, неуклюже качнулся, растопыривая конечности.

И когда стало ясно, что от его кабинета, от помещения кафедры, Богумиловой аудитории и всего прочего скоро останутся лишь руины и груды мусора, Ник не выдержал и заплакал.

Вся его жизнь рушилась сейчас, те двадцать лет, что он провел в этих стенах...

Слезы и запыленные очки мешали видеть, еще что-то случилось с мозгом, тот словно отключился, так что он не понимал, куда они направляются, лишь осознавал, что Влад тащит старшего коллегу на буксире, что где-то за спиной грохочет, ревет, скрежещет, земля вздрагивает и по воздуху летят камни.

Придя в себя, Ник обнаружил, что сидит на тротуаре Широкой улицы, прислонившись спиной к фонарю.

– Вы как, в порядке? – спросил Влад, заглядывая коллеге в лицо.

– Нет. – Одно слово, как показалось, в этот момент весило больше дюжины предложений. – Они же... Мне не показалось?.. Эти... Чужаки разрушили университет?

– Разрушают. Кроме того, это всего лишь здания. Люди уцелели, и это главное.

Ник закрыл лицо руками, накатила волна стыда.

Надо же, рыдал точно малый ребенок, и это на глазах младшего соратника по «Логосу»!

– TREBOVAT RABOTNIKI! – голос робота-транслятора, обычно громкий, едва прорывался через гул светопреставления, что творилось сейчас на набережной. – ISPOLNIAT...

Возникло желание броситься на громогласную тварь, голыми руками оторвать ей динамики! Отомстить за то, что трехглазые сотворили с университетом, пережившим и Тридцатилетнюю войну, и две мировых, и несколько революций.

Но Ник помнил, что случилось с теми людьми около вокзала.

Да, транслятор они уничтожили, но прожили после этого очень недолго.

– TREBOVAT RABOTNIKI! – повторяла гусеничная машина, подползая ближе. – ISPOLNIAT ZADACHU – POLUCHIAT EDU! ZAVTRA VOSHOD SVETILA – SBOR VYSOKOIE KLADBIZHSCHE! PRIHODIT MNOGO!

– Штрейкбрехеров приглашают, – пробормотал Влад злобно. – Только куда?

– К Высокой церкви, туда, где могилы королей, – ответил Ник, думая о том, что сам может стать одним из этих «штрейкбрехеров».

***

На следующий день он встал еще до рассвета, и свет включать не стал, чтобы не разбудить Анну.

Ей и так тревог предостаточно, пусть хотя бы выспится.

Выскользнул в сырой, холодный туман и поспешил к остановке трамваев, что вот-вот начнут ходить. Нужно оказаться у Высокой церкви пораньше, чтобы уж точно попасть в число работников.

Метро закрылось вчера, но трамваи, к счастью, бегали как обычно.

Когда Ник приехал к древнему кладбищу, притулившемуся на откосе над Дунаем, народу там было не так много, как он ожидал, менее сотни. Он присоединился к раздраженной, сонной толпе, стараясь не привлекать внимания, и принялся ждать, поеживаясь на резком ветру.

– Видал те штуки, что они по городу натыкали? – спросил расположившийся рядом мужик, лысый, в сине-оранжевом комбинезоне, какие носят работники коммунальных служб. – Я пока сюда ехал, пять штук насчитал! Ну чисто монстры на ногах железных! Интересно, что это такое?

– Не знаю, – ответил Ник, поправляя очки.

– Вышки буровые вроде нефтяных, – вступил в беседу стоявший перед лысым старик в черном пальто. – Я инженер, я знаю, я их в свое время столько перевидал, ужас.

– Да только нефть-то у нас откудова? – лысый задумчиво почесал макушку.

Но тут рядом с ними затормозила машина Чужаков, и разговоры мигом прекратились.

Из бронированного кузова полезли солдаты, в комбинезонах и с оружием, но без шлемов. Следом подъехал другой автомобиль, поменьше, нечто вроде броневика, и из него выбрался офицер в роскошной форме: сплошь черная кожа и украшения из серебристого металла.

– Чисто фашист, только без фуражки... – пробормотал лысый.

К офицеру подкатил робот-переводчик, и начал с пулеметной скоростью выплевывать короткие фразы:

– ORUDIIA BRAT! UKAZANIIA SLUSCHAT! VSE ISPOLNIAT! RABOTATBYSTRO! NEPOVINOVENIE– STRELIAT!

Ник попытался разобрать, что говорит сам Чужак, ухватить хоть что-то из его речи, но вновь не преуспел.

«Орудия», а на самом деле обычные лопаты и тачки, взяли из подкатившего грузовика. А затем их повели мимо могил туда, где торчал шпиль храма и рядом с ним жужжал движком еще один аппарат Чужаков, похожий на уродливого механического журавля.

Ник не успел даже задуматься, для чего нужна эта штука.

«Журавль» шагнул вперед и вонзил длинный «клюв» в стену Высокой церкви. Взвизгнуло так, что заныли не только уши, но и зубы, и строение в один миг обвалилось. Над развалинами поднялось облако пыли.

– Как же так? – плаксиво вопросил старик-инженер. – Это же... древность... История!

Ник не почувствовал ничего, его печаль и слезы остались во вчерашнем дне, там, где рушился университет.

Поэтому он без каких-либо эмоций смотрел на то, как средних лет мужик с исказившимся лицом, занеся лопату, бросился на одного из Чужаков; тот вскинул автомат, прозвучала короткая очередь, и дергающееся тело упало на землю, поливая ее кровью.

Подобная смерть за последние дни стала обыденной.

– UKAZANIIA SLUSCHAT! NEPOVINOVENIE – STRELIAT! – повторил робот-переводчик. – PONIMAT?

Если и был кто непонятливый, то он предпочел смолчать.

Людей-работников поделили на несколько групп, и каждой досталось особое задание. Ник вместе с лысым и стариком-инженером оказался занят на разборе обрушенного храма.

Отколупывай древние кирпичи, обломки раствора, складывай в тачку, вези ее туда, где ждет грузовик...

Другим повезло меньше – их заставили выдирать с корнем деревья на кладбище, разрушать надгробия, выкапывать гробы. Что бы ни затеяли Чужаки в районе Высокой церкви, им нужен был пустой, аккуратно выровненный и перепаханный участок земли от обрыва до самой дороги.

Ник быстро начал выдыхаться, и не только потому, что не привык к такой работе, но еще и оттого, что с позавчерашнего дня толком не ел. Они с Анной экономили, чтобы протянуть подольше, да еще и отдавали все, что могли, детям, оставляя себе по чуть-чуть.

Он хрипел, спотыкался, обливался потом, и наконец не выдержал, остановился.

Ближайший Чужак нахмурился, повернул оружие в сторону замершего на месте работника.

– Я только отдышусь... – выдавил Ник, но дуло уже смотрело ему в лоб.

Трехглазый не понимал и не собирался понимать языка аборигенов.

– Нагружай поменьше, – шепотом посоветовал лысый, проходивший мимо. – Шевелись медленнее, но не останавливайся... иначе тебя мигом из толпы выделят. Усек?

Ник кивнул и сдвинулся с места, с надрывным, разрывающим мышцы усилием.

Кое-как докатил тележку до цели, вывалил ее содержимое на грохочущую ленту транспортера. Заковылял обратно, стараясь не поднимать головы, не привлекать внимания, но в то же время ловя каждый звук со стороны Чужаков.

Надсмотрщики иногда обменивались репликами, смеялись вполне по-человечески.

Но каких-либо закономерностей в их речи Нику уловить пока не удавалось – слишком мало фонетического материала, да и не факт, что он, усталый и полуголодный, воспринимает звуки правильно!

И способен ли вообще человек постигнуть язык Чужаков? Пока неясно...

Вскоре после полудня им дали немного передохнуть, а затем окриками и пинками вновь погнали на работу. Ник несколько раз думал, что вот-вот он просто свалится, но как-то приспособился, вытерпел, хотя старика-инженера, что рассказывал про буровые вышки, расстреляли, когда он встал и не смог больше двигаться.

Тело отволокли к откосу и сбросили вниз...

Ник вновь не ощутил ничего, хотя еще недавно разговаривал с этим человеком, сидел рядом с ним. Он словно превратился в автомат, нерассуждающего голема, что может только двигаться, выполнять простые движения, но не способен на чувства и сложные мысли.

Пытка завершилась, когда начало темнеть.

– RABOTA ZAKANCHIVAT! – заголосил робот-переводчик, рядом с которым появился офицер. – VSIEM RIAD STOIAT! EDU POLUCHIAT! NEPOVINOVENIIE, SHUM – STRELIAT! PONIMAT?

Возникла очередь, в разных ее концах завязалось несколько молчаливых ожесточенных стычек. Те, у кого еще остались силы, попытались встать поближе к началу, отпихнуть более слабых, но не привлечь внимания надсмотрщиков.

Ника толкнули в спину, он пошатнулся, но устоял, и тут же развернулся, рыча и занося кулак.

– Э, спокойно! Я просто споткнулся! – отшатнулся веснушчатый тип в перемазанной землей куртке.

– Да, – сказал Ник, с облегчением роняя руки. – Конечно.

– ZAVTRA VOSHOD PRIHODIT OPIAT! – продолжал вещать офицер через робота. – RABOTADELAT! EDUPOLUCHIAT!

Очередь двигалась быстро, одни счастливчики, забравшие свое, торопились к остановке трамвая. Другие отбегали на десяток шагов, садились на землю, вскрывали небольшой пластиковый ящик, что выдавали каждому, жрали что-то прямиком из него, чавкали и давились.

Ника замутило при виде жирных грязных пальцев, которые облизывал его лысый знакомый, и он отвел глаза.

Когда забрал свой ящик, накатило искушение вскрыть, посмотреть, что там внутри, а может быть, и съесть что-нибудь, ведь он пахал целый день как проклятый, он устал, он так устал...

Но нет, все это не ради себя.

Ник представил, как рады будут Алекс с Младшей, и жена, и уж тем более проглот-Сервантес... Отогнал искушение, взвесил ящику на руке, наслаждаясь его тяжестью, и заковылял в сторону остановки трамвая.

***

На следующий день желающих стать «штрейкбрехером» оказалось куда больше.

Участок, где велись работы, Чужаки за ночь обнесли высоченным забором из блестящего, зеркального материала. Оставили нечто похожее на ворота, и едва те открылись, как около них забурлила сумасшедшая давка, поскольку все разом ринулись внутрь.

– Меня пустите! – визжал кто-то. – У меня трое детей!

– Я вчера уже работал здесь, я все знаю! – надрывался другой басом.

– Чего же я твоей морды не помню? – отвечали ему.

Ник в первый момент рванулся в колышущуюся, матерящуюся, пахнущую злобой толпу. Заработал локтями, надавил изо всех сил, пользуясь тем, что поел не только вечером, но и сегодня утром.

Но потом увидел за рамкой, через которую заставляли проходить каждого из счастливчиков, лица Чужаков.

Нелюди смеялись, тыкая пальцами и наслаждаясь происходящим.

Нику стало стыдно... неужели мы, воспитанные, образованные европейцы, всего за каких-то несколько голодных дней стали диким быдлом, что управляется ненавистью, страхом и завистью?

К чему тогда века цивилизации, которыми мы так гордимся?

Руки опустились сами, но толпа уже понесла его, притиснула к воротам, откуда оставался только один путь – вперед. Скользнув на пустое место, просто шагнув за плечистым соседом в джинсовой куртке, Ник вырвался из давки и оказался перед рамкой вроде той, что стоят в аэропортах.

Плечистый шагнул в него, и вой сирены ударил по ушам.

Чужаки перестали смеяться, обладатель джинсовой куртки вскрикнул, попытался развернуться. Но пули с глухим чавканьем начали втыкаться ему в грудь, заставляя еще стоящее тело дергаться.

Земли коснулся уже труп.

Ник сглотнул, понимая, что был на волосок от смерти, что случайно могли пристрелить и его.

Один из Чужаков нацелил на толпу оружие, жестом показал, чтобы никто не двигался. Другой оттащил убитого в сторону, сел на корточки и принялся обшаривать карманы. Когда поднялся, в руке его оказался зажат обычный перочинный нож, каким не зарежешь и котенка.

Неужели рамка среагировала на него?

Дождавшись разрешающего жеста, Ник шагнул через рамку, вжав голову в плечи, дрожа от страха, ожидая, что гнусный вой раздастся снова, а затем его убьют, точно бешеную собаку...

Но ничего, обошлось.

Забрав лопату, Ник присоединился к одной из бригад, где вновь оказался вместе со вчерашним лысым. Едва это произошло, как от ворот донеслись гневные, раздраженные крики – Чужаки решили, что на сегодня им работников хватит, и все, кто не успел пройти внутрь, оказались с носом.

– Сегодня типа наш удачный день, – сказал лысый, звали которого Яначек.

И они принялись за работу.

До самого вечера Ник ухитрился ни разу не остановиться, не привлечь к себе внимания надсмотрщиков. Но вымотался так, что едва стоял, а добравшись до остановки, вынужден был присесть на лавочку, поскольку ноги дрожали, а перед глазами плыли темные пятна.

– TREBOVAT RABOTNIKI! – донесся издалека вопль робота-транслятора. – OSOBYIE! VYSOKI STATUS! ZASTCHITA I EDA! PRIHODIT GLAVNY HRAM GOROD! TREBOVAT RABOTNIKI...

«Особые?» – вяло подумал Ник.

Это уж всяко не землю копать и не камни ворочать...

Скорее всего, оккупантам нужны помощники, коллаборационисты, что согласятся иметь дело с аборигенами, исполнять какие-то поручения в обмен на хорошую кормежку.

Для них тот же Влад наверняка приберег более крепкое словечко, чем «штрейкбрехеры»...

Подкатил набитый до отказа трамвай, и Ник спешно поднялся, ринулся к дверям. Его попытались отпихнуть, затем не давали места, но он все же влез, втиснулся, едва не зубами вцепился в поручень, не обращая внимания на съехавшие набок, хрустнувшие очки.

Остановку на площади Мира чуть не проехал, вывалился на улицу в последний момент. Едва не упал, но все же удержался и затопал в сторону дома, сжав зубы и думая о том, что осталось каких-то полкилометра, что его ждет ужин, любящая жена и сытые, веселые дети.

Уловив краем глаза движение в развалинах церкви, Ник не обратил на него внимания. Но на шаги голову повернул и нахмурился, увидев, что к нему торопятся двое обтрепанных бомжей – кудлатые бороды, рваная бесформенная одежда, запах немытых тел и грязных шмоток, шибающий на дюжину метров.

– Эй, стой, братан! – воскликнул один, повыше.

Другой молча поднял руку, и в свете тусклого фонаря сверкнуло лезвие ножа.

– Делиться надо, братан! – продолжил высокий.

Ник понимал, что надо убегать, но ноги отказывались двигаться быстрее.

– Вот и делитесь, – буркнул он, разворачиваясь в сторону бомжей. – Что у вас есть?

Те на миг опешили, на чумазых физиономиях выпучились глаза.

– Ты не умничай особо, – буркнул второй, хмуря кустистые черные брови. – Отдавай, что у тебя есть.

– Идите и возьмите, – сказал Ник, роняя ящик с продуктами наземь.

Страх в душе мешался с яростью – да, его могут порезать, даже серьезно, но два вонючих урода хотят забрать то, что нужно его семье, поэтому он будет драться, стоять до последнего!

Тогда, в магазине, он здорово врезал бухому пролетарию...

– Значит, добром не хочешь? – сказал первый. – Ну ты, братан, пеняй на себя...

Ник оглянулся – вдруг кто окажется рядом, поможет?

Но площадь Мира была пуста, словно кладбище в полночный час.

Бомжи двинулись в разные стороны, обходя его с боков, тот, что с ножом, оказался справа. Эх, если бы имелось хоть что-то, к чему можно прижаться спиной, или нашлись бы силы для бегства!

Ник, рыча, как дикий зверь, прыгнул к высокому, ударил его по физиономии.

Даже попал, но очень слабо, лишь мазнул по щеке, и сам от собственного выпада потерял равновесие. Все закружилось перед глазами, он выставил в стороны руки, и врезался боком в нечто твердое так, что ребра застонали.

Не сразу понял, что ударился о землю.

– Ха, готов братан! – сказал кто-то далеко-далеко.

– Прирезать его?

– Да ну, еще возиться. Забирай хавчик, и тикаем...

Ник попытался встать, крикнуть, заявить, что это его продукты, что он честно заработал их! Но из горла вырвался только глухой стон, а сил хватило лишь на то, чтобы царапать землю, хвататься за пучки пожухлой травы.

Долетели торопливые шаги, и двое бомжей, унося небольшой ящик из пластика, исчезли во тьме.

***

Открыв глаза, Ник понял, что солнце давно взошло, утро сменилось днем.

Накатила паника – он же хотел отправиться к Высокой церкви, пойти пешком, если трамваи и автобусы перестали ходить, но проспал, опоздал! Затем вспомнил, чем все закончилось вчера, и накатило желание провалиться сквозь кровать и пол квартиры.

Ладно, что явился поздно, грязный и изнуренный... так еще и с пустыми руками!

Видимо, он застонал, и громко, поскольку услышал, как открылась дверь спальни.

– Ты проснулся, дорогой? – спросила Анна с тревогой. – Я тебя будить не стала. Если не отдохнешь как следует, то ты просто ноги протянешь, и не спорь со мной!

– Но как же...

– На сегодня нам еды хватит, а завтра будет новый день! – сказала она твердо.

– Папа! Папа не спит! – раздался голос Младшей, и через миг она очутилась рядом, на кровати, ее ручонки обняли Ника за шею, мягкие волосы пощекотали щеку, полезли в глаза.

Он же съежился от нестерпимого стыда.

Как он вчера так опозорился? Должен был либо убежать, либо победить!

– Так, и где это ты ухитрилась испачкаться? – сказала Анна, наверняка понимавшая, что Нику сейчас не до дочери. – Иди-ка сюда, пойдем, сменим тебе колготки... и платье. Идем-идем.

Через мгновение он остался в одиночестве.

– TREBOVAT RABOTNIKI! OSOBYIE! – заорал робот-транслятор на улице, заставив Ника поморщиться.

Нужно вставать, как бы мерзко ты себя ни чувствовал, надо двигаться.

Придумать что-то, пойти куда-то, украсть, ограбить, что угодно...

Он рывком поднялся, отбросил в сторону одеяло и потянулся к тумбочке за очками. Когда явился на кухню, семья была в сборе – жена возилась у плиты, Алекс играл на планшете, Младшая ковырялась ложкой в тарелке, ну а кот высокомерно наблюдал за остальными, взгромоздившись на посудный шкаф.

– Доброе утро всем, – сказал Ник, надеясь, что его голос звучит ровно.

– И тебе доброе, – отозвалась Анна. – Так, садись, дорогой, я овсянки сварила...

Она изо всех сил старалась, чтобы их повседневная жизнь хотя бы выглядела нормально. Но чай приходилось заваривать очень слабо, чтобы придать воде хоть какой-то вкус, экономить стиральный порошок и радоваться тому, что пока есть электричество.

Кто может гарантировать, что оно будет завтра?

– VYSOKIISTATUS! ZASTCHITAIEDA! – продолжало громыхать за окном.

Ник уселся за стол, получил тарелку с кашей.

– А где масло? – заявила Младшая. – Я хочу масла!

– Сегодня его нет, малышка, – закушенная нижняя губа красноречиво заявляла о том, что Анна нервничает, и сильно. – Там осталось немного меда, да и мармелад есть... Хочешь?

– TREBOVAT RABOTNIKI! OSOBYIE! – надрывался робот-транслятор.

Ник понял, что кусок у него в горло не пойдет, и отодвинул тарелку.

– Ты что? – спросила жена обиженно. – Невкусно?

– Да нет, все отлично, честное-пречестное слово... Только не хочется. Совсем. Алекс, ты-то поел?

– Ага, – буркнул сын, не поднимая глаз от планшета.

– И то хорошо, – Ник вздохнул, потер щеки, с неудовольствием ощущая, что зарос щетиной: когда он последний раз брился, два дня назад или вовсе в четверг, перед разрушением университета? – Похоже, что мне придется идти туда... – он кивнул на окно.

Анна нахмурилась:

– Куда?

– «Главный храм город». Туда, куда зовет нас этот ходячий магнитофон. Заполучить такую работу, за которую мне будут давать хоть что-то из еды, да еще и защищать...

Поморщился, отгоняя воспоминания о вчерашнем ограблении.

Словно два старшеклассника с легкостью вытряхнули мелочь из карманов малыша!

– Нет, не ходи! – воскликнула Анна. – Чем меньше дел с Чужаками, тем лучше! Говорят, что они едят... – она понизила голос, бросила расстроенный взгляд на детей, – ...человеческие мозги...

– Ты сама это видела? – спросил Ник устало. – Кто придумал подобную глупость? Одна из твоих школьных подруг?

– Нуу... – Анна зарделась. – Ну, может и не едят, но они мерзкие и страшные... Убивают направо и налево! С этим ты спорить не будешь?

– Это да... Но вот только где добыть еды, чтобы всех накормить? В магазине?

Работающих торговых точек в окрестностях не осталось, закрылись даже вьетнамцы.

– Ты можешь пойти куда-нибудь, где требуются обычные рабочие руки! – запальчиво возразила Анна. – Клара, жена доктора со второго этажа, говорила вчера, что они копают по ту сторону Святополкова холма, да и в Нуслях целый квартал порушили, теперь развалины растаскивают. Только не вот это... «особые работники, высокий статус, защита»... Кто знает, что это означает на самом деле? Чем придется заплатить за подобное?

Ник опустил глаза, посмотрел на свои ладони.

За два дня они покрылись ссадинами и мозолями, пальцы опухли и ныли. Поселившаяся в мышцах надрывная слабость чуть ослабела за ночь, но никуда не исчезла, да еще при каждом движении хрустел позвоночник.

Да, не так просто из ученого, профессора стать землекопом.

– Никто, – сказал он тихо. – И разнорабочие им нужны, пока нужны... только вот... Ты не была у Высокой церкви и не видела, какая толпа там желающих, и не всем так везет, как мне позавчера. Завтра я могу отправиться в Нусли, за холм или еще куда, и вернуться ни с чем. Или на обратном пути, когда я буду едва тащиться, меня снова повстречают те подонки... – тут голос его дрогнул от злости, когда он вспомнил о пистолете, найденном на поле боя в понедельник.

Не прогуляться ли на площадь Мира с ним в кармане?

– Следи за языком, тут дети.

– Да, конечно... А кроме того, если я буду удачлив, то через несколько дней просто сдохну от усталости. Заработаю грыжу, растяжение или еще какой подарок такого рода.

– Ну хотя бы сегодня останься дома, поработай над статьей... – голос у нее был умоляющий, жалобный.

– Да кому она теперь нужна? Энклиза местоимения в инфинитивных оборотах астурийского, дифтонгизация гласных в арагонском, его же заимствования из берберского и баскского... про все это можно забыть!

Как и про лекции с семинарами, про конференции и про запланированную на следующее лето поездку на север Испании, туда, где в отдаленных горных долинах говорят на интересных для него языках...

Разве что очередная встреча «Логоса», скорее всего, состоится.

Влад заглянул к Нику вчера на рассвете, еще до того, как тот ушел из квартиры. Сообщил, что договорился с хозяином кафе на Йечной, да еще и успел всех оповестить, где и когда пройдет собрание.

Руководителю кружка осталось только согласиться и взять ключ.

– Не ходи к ним! Не ходи туда! – Анна подскочила, обняла за шею, как Младшая совсем недавно. – Мы обязательно придумаем что-нибудь! Сбежим! Уедем из города! Отправимся туда, где все нормально!

Ник только грустно улыбнулся.

От товарищей по работе он знал, что выезды с позавчерашнего дня перекрыты блокпостами, что человеческие машины не выпускают, а в тех, кто пытается вырваться, стреляют без колебаний.

– Не нужно что-то придумывать, – сказал он. – Я пойду, узнаю, что там и как. Только вот позавтракаю для начала... – и он подтянул к себе тарелку.

Надо порадовать жену хотя бы тем, что съесть ее стряпню.

***

Главный собор города носил имя Святой Троицы, и возвели его в те давние времена, когда в замке, на территории которого располагался храм, обитали самые настоящие короли.

Кто только не считал себя его хозяином за прошедшие века, и гордые католические прелаты, и неистовые табориты, австрийские императоры, коммунисты и даже правительство демократической республики, что вот уже пять лет судилось с церковью по поводу собора. Но теперь здесь сидели новые владельцы, и это Ник понял, едва перейдя Пороховой мост.

Ворота, что вели на территорию замка, охраняли трое Чужаков.

Шлемы они перестали носить с того дня, как всякое сопротивление оказалось подавлено.

– Я в собор, – сказал Ник, просительно глядя в лицо одного из них, такое человеческое, безупречно-правильное, если забыть про черные глаза и то, что их три. – Особая работа... Объявление!

Робот на гусеницах превратил его слова в последовательность неразборчивых фонем. Часовые разошлись в сторону, открывая дорогу, а один из них махнул ручищей – проходи, не задерживайся.

Очереди тут, в отличие от рабочей площадки около Высокой церкви, не было.

У входа в храм Ника заставили пройти через рамку, а затем еще и обыскали, грубо охлопав с головы до ног. Дрожа от унижения, пытаясь забыть то мерзкое ощущение бессилия, когда по тебе шарят чужие лапы, а ты не смеешь даже пошевелиться, он перешагнул через порог и удивленно застыл.

Нет, витражи сохранились в целости, как и колонны, и мраморный пол.

Но зато Чужаки ликвидировали остальное – орган, иконы, надгробия над могилами епископов, потемневшие от времени деревянные скамьи, роскошный алтарь, статуи архангелов с золочеными мечами, все то, что делает собор собором.

Огромный зал выглядел голым, пустым.

Ника грубо толкнули в спину, и он понуро зашагал туда, куда направлял его Чужак с автоматом.

Там, где еще несколько дней назад располагался алтарь, вздымалось нечто вроде огромной палатки с плоским верхом. Белые матовые стены позволяли разглядеть за ними очертания множество отсеков, некоторые были ярко освещены, другие заполняла тьма.

Пройдя через дверной проем, Ник очутился в крохотном закутке.

Стол из металла, почти человеческий, только больше, под стать Чужакам, за ним офицер. Рядом с ним робот-переводчик, в противоположной стене занавешенный проход.

Солдат, приведший Ника, кивнул сородичу и зашагал обратно.

– RABOTAT NA NAS? HOTET? – поинтересовался офицер через робота, изучая человека холодными черными глазами.

– Да.

На самом деле не столько «хотеть», сколько «долженствовать», но...

– TESTY PROHODIT SNACHIALA. SJUDA IDTI, – и Чужак поманил Ника вполне человеческим жестом.

Робот покатил за ними.

Тесты? Это еще зачем?

В следующей каморке, чуть побольше, обнаружилась застеленная простыней койка и замерший над ней аппарат, похожий на механического паука с усеянным иглами брюхом.

– ODEZHDU SNIMAT. SEBIA KLAST SJUDA! – приказал офицер.

Ник дрожащими руками стащил куртку, принялся расстегивать пуговицы на рубашке.

– BYSTREE! VSIU SNIMAT! – Чужак нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Ничего-ничего, это просто медицинское обследование, нужно успокоиться, потерпеть немного, а потом все будет хорошо, он выйдет отсюда, забыв о том, что ранее боялся голода и грабителей...

Ник снял с себя все и бросил шмотки прямо на пол.

Стесняясь бледного, худосочного тела, выпирающих ребер и костлявых ног и от этого двигаясь неловко и торопливо, улегся лицом вверх, глядя прямо на выпуклый паучий живот. Очень хотелось прикрыть ладонями пах, но он понимал, что ему вряд ли дадут это сделать.

– TIHO LEZHAT. NE DERGATSIA, – велел офицер.

Что-то зажужжало внизу, под койкой, и мускулы Ника онемели, зато аппарат над ним ожил. Качнулся на длинных членистых ногах, по иглам побежали зеленые и синие огоньки.

– Нет... – прохрипел он, осознав, что острия медленно опускаются.

Еще миг, и эта махина раздавит его лицо!

Напрягся изо всех сил, чтобы перекатиться в сторону, избежать жуткой участи... Леденящее прикосновение, которое ощутил внутри головы, заставило Ника замереть, а потом в пределах черепа что-то взорвалось, и лиловое пламя с ревом сожрало все вокруг.

Вот он сам, шестилетний, на улице родного городка, вместе с мамой и их собакой, игривым терьером... Солнечное летнее утро, они идут гулять в парк, и он счастлив так, как может быть счастлив только ребенок.

А вот он на лекции в универе, смотрит на Анну, что сидит на первой парте, любезничает с ее тогдашним кавалером, Анджеем, и понимает, что ему никогда-никогда ее не добиться...

Много позже стало ясно, что он ошибся, но сначала она вышла замуж за другого.

Так что в тот день сердце у него сжималось от тоски и обиды.

Вот он на защите диссертации, и оппонент пытается втоптать его в грязь, без особой изощренности, но упорно... страх и злость, желание доказать всем, чего он стоит!

Сын на руках у Анны, они выходят из дверей роддома... тихое блаженство...

Та осень в школе, когда он тяжело болел и возненавидел свою комнату, откуда не мог выйти месяц...

Снова рев, лиловое пламя, и Ник осознал, что лежит на той же койке, «паук» высится над ним грудой неподвижного металла, а тело повинуется так же хорошо, как и раньше.

– TESTY POZITIVNO, – сказал Чужак. – EST SCHANS. BRAT ODEZHDU. IDTI ZA MNOI.

В его исполнении эта последовательность коротких суждений прозвучала как одно длинное неразборчивое слово. Ник на миг задумался, что за язык может организовывать передачу такого объема разных смыслов подобным образом, но тут же забыл об этом...

Шанс? На что?

Взял шмотки, потащился за офицером и его роботом-переводчиком, что держался рядом с Чужаком как верный пес. Пройдя узким, точно щель, коридором, они оказались в просторной комнате, где коек стояло с полдюжины, и вокруг них суетились нелюди, одетые в нечто вроде глухих скафандров из материала, напоминающего черную резину.

На ближайшей койке лежал мужчина, немолодой, судя по седеющим волосам в паху. Ноги его подергивались, а головы видно не было, ее закрывал металлический гудящий колпак, из-под него вырывались алые и желтые сполохи.

С соседней двое Чужаков поднимали совсем юную девушку с роскошными светлыми волосами. Что-то не так было с ее лицом, и еще она шаталась, хрипела, выбрасывала в стороны руки, словно пыталась ухватиться за нечто невидимое для остальных.

– Прогнившие обезьяны жрут червивые планеты в истекающей соком звезде! – крикнула девушка, и повалилась на пол, забилась в судороге, изо рта ее хлынула белая пена.

– Что это с ней? – спросил Ник, останавливаясь. – Я не хочу такого!

– OSCHIBKA PROZESSA, – сказал офицер, повернув голову. – OTKAZPOZDNO. TESTYPOZITIVNO.

Он вроде бы не подал никакого сигнала, но в проходе за спиной Ника обнаружился солдат с автоматом.

А того затрясло от холода и от страха... на что он такое подписался, на некую процедуру, выжить после которой удается далеко не всем, да и допускают до нее вовсе не каждого?

Что делают здесь с людьми?

– IDTI SJUDA! SEBIA KLAST NA ETO! – офицер указал на одну из свободных коек.

Девушку подняли за руки и за ноги и потащили вон из комнаты, не обращая внимания на ее корчи.

Ник сглотнул, попытался гордо задрать голову, но вышло скорее жалко и глупо. Улегся на койку, ощущая спиной липкую прохладу напоминавшего клеенку материала.

– TIHO LEZHAT. NE DVIGATSIA, – перевел робот слова одного из Чужаков в скафандре.

Над Ником склонилась безликая черная голова, лоб его протерли резко пахнущей жидкостью. Потом случилось то же самое, что и во время «теста», внизу зажужжало, и он потерял способность шевелиться.

Надвинулся металлический колпак, внутри покрытый материалом вроде кошачьего меха. По глазам ударила вспышка, проникла, как показалось, до самого затылка и обожгла голову изнутри.

Ник вздрогнул, и тут ему что-то упало на лоб и переносицу.

Услышал, как хрустнула его собственная кость, нечто холодное скользнуло в лобные пазухи. Горячая струя на бедре дала понять, что он позорно обмочился, но стыд тут же исчез, сметенный лавиной болезненных и необычных ощущений.

Вместо позвоночника в спине Ника имелось нечто вроде металлического штыря, от него к сердцу, печени и остальному расходились проводки, и по ним бежали колющие волны импульсов...

Мозг его выедала тварь вроде осьминога, пропихивала щупальца через кровеносные сосуды...

Он стоял на бескрайней равнине, и холодные вихри, сотканные из громоздких слов, атаковали его с разных сторон. Каждый на мгновение охватывал Ника целиком, поднимал в воздух, и понятия, которые он не мог осмыслить из-за их чуждости, атаковали его, кусаясь, словно бешеные волки.

Затем вихрь отступал, но его место занимал другой, еще более лютый.

Причудливо расчлененные предлоги, сложная, избыточная система вроде той, что есть в ретороманском...

Глаголы, настолько отличные от привычных, что нужно вывернуть рассудок для того, чтобы понять, что они значат и как соотносятся друг с другом. Имена, от звучания которых барабанные перепонки покрываются трещинами, а язык при попытке выговорить завязывается в узел не хуже морского.

И снова, и снова, и снова...

Он трепыхался, перепрыгивая от видения к видению, а потом сдался и будто погас, растворился в чужой, наполненной звуками и голосами черноте, в обиталище жестоких ветров и жалящих туманов.

Когда сознание вернулось, Ник решил, что ему привиделся страшный сон.

Голова болела жутко, что-то давило на переносицу, но в остальном он чувствовал себя нормально.

– Открой глаза! – приказал кто-то в самое ухо, и он повиновался, на миг задумавшись, в чем странность звуков, что достигли его ушей.

Над ним висело нечто бесформенное, черное, рядом шевелилась рука в перчатке, державшая предмет вроде шприца, острие которого испускало яркое золотистое свечение.

Ник вздрогнул, а потом сообразил – это же Чужак в «скафандре»!

– Ты понимаешь меня? – поинтересовался тот, и в этой простой фразе оказалось на удивление много разных оттенков и обертонов, касавшихся и того, кто говорит, и того, к кому обращена фраза, и самого процесса, обозначенного переходным глаголом, только обозначенного не совсем привычным образом.

«Я понимаю его? – в полном смятении подумал Ник. – Это невозможно!»

Тут нечто произошло с его головой, в ней словно что-то заклинило, так что он застыл с полуоткрытым ртом, будучи не в силах вымолвить ни звука. Конвульсивно дернулась правая нога, левая рука, судорога пробежала по спине, и в груди закипел страх.

Неужели с ним произойдет то же самое, что с той девушкой?

Но отпустило тут же, так что он не успел даже как следует испугаться.

– Ты понимаешь меня? – повторил Чужак.

– Да, – ответ устрашил Ника почти до нового приступа безумия, поскольку это была не та частица, которую он использовал с детства, и не те, какие он знал как спец по романским языкам!

Язык, губы и зубы сами, без участия сознания выдали серию необычных фонем!

– Отлично! Тогда поднимайся! – распорядился Чужак.

Ник опустил ноги на пол, качнулся, но сохранил равновесие, только вцепившись в койку. Показалось, что его вставили в чужое, незнакомое тело с ногами-ходулями, смещенным центром тяжести.

Но нет, все на месте, и шрам на бедре, полученный в третьем классе...

Только ощущается по-новому, не так, как ранее!

– Надевай одежду и иди за мной, – сказал Чужак.

Натягивая шмотки, Ник оглядывался – та койка, на которой лежал пожилой мужчина, опустела, зато занятыми оказались две других, одно толстяком, другая крепким длинным парнем, и нелюди суетились вокруг обоих, колдовали над металлическими колпаками.

Думалось с трудом, будто каждая мысль была привязана к тяжеленному камню.

Легче стало, когда сдвинулся с места, вслед за провожатым перешел в соседнее помещение, где за столом угнездился офицер, не тот, что встречал добровольцев, а другой.

– Этот в порядке, – сказал Чужак в скафандре.

– Сейчас мы это точно определим, – буркнул офицер с негромким, таким человеческим смешком, и лицо Ника от этого звука скрутило дичайшим образом. – Так, а ну встань напротив экрана.

На стене висела пластина из белесого металла размером где-то метр на метр. Сверху и снизу шли два ряда изогнутых выростов, нечто вроде регуляторов или кнопок.

Едва Ник расположился перед этой штукой, та осветилась, по ней побежали слова, написанные не латиницей, не кириллицей, не арабской вязью и даже не иероглифами. Причудливые вязаные символы, все разной вышины, напомнили буквицы из средневековой рукописи.

Но тем не менее он их понимал, улавливал даже оттенки смысла, несмотря на то, что многие термины не имели аналога ни в его родном языке, ни в каком-то еще из известных Нику!

Офицер за столом, похоже, как-то считывал информацию о том, что творится с человеком у экрана.

– Отлично! – воскликнул он с удовлетворением в голосе. – Лучший результат! Теперь ты один из наших слуг...

– Но как это возможно? – спросил Ник.

– Мы вживили тебе в голову некую вещь, что позволит тебе общаться с нами. Механические переводчики не всюду возьмешь с тобой, а кроме того, они не очень-то эффективны.

Морфемы в этих фразах причудливо разрывались, и одновременно сливались между собой, образуя нечто вроде слов в предложение длиной.

– Вживили?

– Да,– подтвердил офицер, и экран на стене превратился в настоящее зеркало.

Отразившийся в нем Ник выглядел как обычно, разве что волосы растрепаны... Только вот... только...

Над переносицей, там, где он ощущал давление, красовался третий глаз, такой же, как у Чужаков, черный, слабо мерцающий драгоценный камень, только размером поменьше.

Голова закружилась, он моргнул, надеясь, что жуткое видение исчезнет.

– Завтра около десяти утра, – озвучено это было совсем в иных терминах, но Ник с легкостью, не прилагая усилий, соотнес одну систему понятийных координат с другой, словно знал язык трехглазых нелюдей как родной, – явишься в то здание, что с башней и с часовым механизмом в ней, ну в то, что на другом берегу реки.

Имелась в виду ратуша на Старогородской площади.

– Нападение на тебя теперь приравнивается к нападению на любого из нас, – продолжал офицер. – А сейчас получишь в соседнем отсеке паек, и можешь идти. Привыкай к своим новым возможностям.

Ник не нашелся что сказать, только кивнул.

Материалы дела 72/4, том 3, папка 1, файл 16.

Аудиозапись беседы следователя В. Шварца с экспертом И. Минковым.

Следователь:

– Добрый день, профессор. Садитесь, располагайтесь поудобнее... Чай? Кофе?

Эксперт, возбужденно, захлебываясь словами:

– Нет, спасибо! Это удивительно, просто невообразимо великолепно, неподражаемо! Какое счастье, что я познакомился с этим трудом одним из первых! Колоссальная честь!

Следователь, иронично:

– Надеюсь, вы имеете в виду ту рукопись, которую мы вам предоставили?

Эксперт:

– Естественно! Это прорыв в области лингвистики, невероятное достижение! Чудовищно жаль, что по нашей специальности не вручают Нобелевскую премию...

Следователь:

– Ха-ха, профессор, я, конечно, понимаю ваши восторги, но...

Эксперт:

– Да нет, вы не понимаете! Это первое описание нечеловеческого языка! Единственное описание, о других я ничего не слышал... Что насчет Африки и Юго-Восточной Азии, там понятно, там нет специалистов, что в состоянии выполнить такую работу – проанализировать язык Чужаков и изложить свои выводы! Удивительно, почему никого не нашлось в США и Канаде, хотя вокруг Великих озер до сих пор идут бои, и может быть, мы просто не в курсе... Кстати, а кто автор работы? Хотелось бы знать!

Следователь:

– Боюсь, этого я не могу пока вам сообщить. Давайте отложим эмоции в сторону. Вернемся к рукописи.

Эксперт:

– Хорошо... так...

Слышно шуршание бумаги, скрежет передвигаемого по полу стула.

Эксперт:

– Так, первым делом автор показывает, что феномен, именуемый «наречием Чужаков», и в самом деле является языком, а не примитивной символической звуковой системой... Я понятно выражаюсь?

Следователь, чуть раздраженно:

– Если вы считаете, что в голове у меня одна извилина, и та от фуражки...

Эксперт, торопливо:

– Нет, я вовсе не это имел в виду. Автор доказал, что описываемая система исполняет функции, которые способен осуществлять язык... отражает мир, позволяет его познавать и хранить знание, формирует мысль, является средством коммуникации, социализации и групповой идентификации...

Следователь:

– Это все адски полезно, но мне более интересны практические моменты, если они там есть. Мы вас из Москвы выписали не для того, чтобы воду в ступе толочь!

Эксперт, обиженно:

– Ну да, да... Перейдем к морфологии и синтаксису, к грамматике, проще говоря. Язык, на котором говорят Чужаки, последовательно инкорпорирующий...

Следователь, почти рыча:

– Опять?

Эксперт:

– Но что я могу сделать, если вы на меня постоянно кричите, не даете объяснить?! Такой язык использует не слова и предложения, а нечто среднее, когда все остальные члены предложения встраиваются внутрь основного глагола... Например, вместо «мы ловим рыбу» носитель такого языка скажет «лови-мы-рыбу-м»... что вышло?

Следователь:

– Черт его знает что!

Эксперт:

– Вот именно этими «черт знает что» они и говорят, как и некоторые люди, кстати...

Следователь:

– Почему я ничего подобного никогда не слышал?

Эксперт:

– А потому, что все языки, с которыми вы могли сталкиваться в нашей старушке Европе, на самом деле очень слабо отличаются друг от друга, они принадлежат к так называемому SAE – среднеевропейскому стандарту языков... Инкорпорирующие же языки обитают либо на дальнем севере и востоке России, либо среди индейских племен Америки...

Следователь:

– Ладно, про это понял. Что там дальше?

Эксперт:

– Язык у них максимально грамматичный, масса параметров разного рода встроена в синтаксические правила... Вижу, что вы не понимаете, но я попробую разъяснить... Любой язык заставляет говорящего выражать некие оттенки смысла, даже если он этого не хочет. Например, на индоевропейских языках нельзя произнести существительное, не определив, в каком числе оно стоит... Если слон, то ясно, что он один, если слоны, то много... А вот в тайском можно! Там множественность приходится определять, добавляя новое слово, то есть лексему... лексически.

Следователь, недоуменно:

– Что-то вроде «один слон» или «тысяча слон»?

Эксперт:

– Примерно так. Английский вынуждает говорящего определить, сейчас я делаю что-то или вообще, постоянно, Ireadили Iamreading, а в славянских языках такой обязательности нет. Более экзотические языки заставляют грамматически выражать то, верит ли оратор в свои слова или нет, каким образом он получил упоминаемую в высказывании информацию и так далее. Нам, европейцам, и в голову не придет, что это можно объяснить как-то, помимо особых слов. Понятно?

Следователь:

– Как бы да.

Эксперт:

– Так вот, язык Чужаков предельно грамматичен, в нем по одному слову-предложению можно судить о статусе и роде говорящего, о достоверности информации, о том, видим ли участникам ситуации объект, о котором идет речь, или нет, о модальности действия – разовое оно или постоянное, медленно развивающееся или повторяющееся, и все это дублируется, переплетается. Максимум, на человеческий взгляд откровенный излишек информации о контексте «выгружен» в произносимую фразу...

Следователь:

– Да уж, действительно, излишек. – Слышен плеск наливаемой в стакан воды, глотки. – А что-то простое там есть?

Эксперт, насмешливо:

– Есть, а точнее, нет... Прилагательных нет. Вообще.

Следователь:

– Как?

Эксперт:

– А вместо них существительные. Чужак не может сказать просто «высокий». Обязательно нужно инкорпорировать признак «высокости» в объект, о котором идет речь... Например, вместо «высокий человек» у них будет что-то вроде «челвысотовек»... Если надо сказать «высокий», инкорпорируем в местоимение, означающее «нечто»... «нечвысото».

Следователь:

– Ничего себе адская простота! Да у меня глаза на лоб лезут!

Эксперт:

– Язык по сравнению со всеми остальными, земными, как бы это сказать?.. – слышен щелчок пальцев. – Трехмерный? Если русский или ваш назвать плоским...

Следователь, устало:

– А пояснить?

Эксперт:

– Возьмем местоимения. Для нас «я» – всегда «я», кто бы его ни произносил. Чужаки используют пять разных форм в зависимости от касты, «я» правителя звучит совсем не так, как «я» неприкасаемого или воина... Но это еще далеко не все! Местоимение склоняется в зависимости от рода, а их у нас семь...

Следователь:

– Это как?

Эксперт:

– Средний, три мужских и три женских, до вступления в возраст половой зрелости, после него, ну и в нем... Плюс местоимение бывает разным в зависимости от функции: я-абстрактное, я-покоящееся, я-действующее, я-подвергающееся-действию – разные вещи. Что у нас? Пять, семь и четыре... сто сорок форм только для одного местоимения «я»!

Следователь:

– Адски много... А ведь есть еще всякие «меня», «мной»?

Эксперт:

– Есть, куда же без них? Примерно те же самые дела и с другими частями речи. Глагол, например, бывает восходящий, когда объект низшей касты действует на объект высшей, нисходящий, если наоборот, и внутрикастовый, если агенс и пациенс равны. Некоторые глагольные употребления табуированы, например, «бить» можно только низшего или равного... Кроме того, прикладываясь к разным местоимениям-функциям, один и тот же глагол может обозначать разные вещи! Форма же его зависит от лица и числа не только подлежащего, но и сказуемого: во фразах «я вижу тебя» и «я вижу его» глагол у Чужаков будет спрягаться по-разному...

Следователь:

– Теперь не только глаза на лоб... еще и голова кругом идет.

Эксперт смеется:

– У кого хочешь пойдет, хотя есть земные языки, что нелюдскому не уступят. Например, циппевайский, где для глагола «видеть» существует более восьми тысяч глагольных форм...

Следователь:

– Боюсь, это слабое утешение.

Эксперт:

– И это я еще не упомянул о таких явлениях, как эргативность, особая техника агглютинации и сингармонизм гласных!

Следователь:

– Ха-ха, и не стоит. Ладно, я понял, это великий труд без недостатков...

Эксперт:

– Не совсем так. Вторая часть, что посвящена лексике и семантике, совсем иная... Автор отмечает массу интересных фактов, например, обширную синонимию, необычайную омонимию, когда разные по значению слова различаются только при помощи кастового артикля... Но когда он пытается делать выводы, выдвигать гипотезы...

Следователь, вкрадчиво:

– Что-то не так?

Эксперт, нерешительно:

– Возникает ощущение, что он полностью выложился, описывая грамматику. Вторая часть... Он использует необычные, не совсем понятные обороты, выдвигает теории, основанные на необычных логических посылках, аргументация выглядит слабой. Иногда у меня возникало ощущение, что он пишет вовсе не на том языке, что для него является родным! Что это либо глупый перевод типа машинного... либо вообще бред человека, одурманенного наркотиками!

Следователь:

– Занятный вывод. Я надеюсь, вы изложили все заключения в письменном виде, как мы просили? Не упустили ничего?

Эксперт:

– Конечно, все готово... только...

Следователь:

– Давайте их сюда, и рукопись не забудьте оставить. Уникальная штуковина, да? Более не собираюсь вас задерживать. Если вы понадобитесь, то мы с вами свяжемся. Огромное спасибо!

Эксперт:

– Но я не все...

Раздается скрежет отодвигаемого стула.

Следователь:

– Всего хорошего, пропуск сдать не забудьте...

Щелчок, конец записи.

Глава 3

Глава 3

Ник завязывал ботинки, когда в прихожую заглянула жена.

– Так, шапку не забудь, – сказала она мрачно. – А то выглядишь как Чужак. Смотреть с помощью этой штуки не пробовал?

– Пробовал, не выходит.

Трамваи сгинули вчера после обеда, поэтому после операции до дому добирался пешком, отшагал полгорода. Едва увидев мужа с третьим глазом во лбу, Анна впала в шоковое состояние, поначалу даже кричала «Вырежи его! Вырежи!» и хваталась за нож, но затем постепенно успокоилась.

В себя ее помог привести рюкзак еды, который Ник приволок с собой.

А вот кот, только ощутив запах хозяина, забился под шкаф и отказался выходить. Когда его попытались извлечь, он начал злобно мяукать и бить когтистыми лапами на поражение, так что Сервантеса оставили в покое.

Головная боль затихла к вечеру, вживленный Чужаками то ли прибор, то ли орган совсем перестал ощущаться, стал таким же привычным, как собственный нос или палец на ноге. Побочных эффектов, которых он так опасался, не возникло: ни судорог, ни галлюцинаций, ни чего-нибудь похуже вроде желания есть человеческое мясо или свиные фекалии.

Все как обычно, только при взгляде в зеркало невольно вздрагиваешь.

– Папа, ты куда? – рядом с Анной объявился сын, прижался к материнскому боку.

– На работу, – ответил Ник с улыбкой.

Ради вот этого десятилетнего пацана, да еще ради того голубоглазого чуда, что сейчас возится с куклами в детской, он прошел через вчерашние унижения, позволил себя изуродовать...

Ничего, готов и не на такое.

– В твой... университет? – спросил Алекс.

– Нет, теперь у меня другая работа. Все, я побежал! – Ник взъерошил сыну волосы, поцеловал жену в щеку.

Дети, к счастью, на штуковину у отца над переносицей внимания почти не обратили – Младшая лишь посмотрела недоуменно, а Алексу пришлось сказать, что это такое медицинское устройство вроде слухового аппарата.

Прихватив с вешалки бейсболку, он выскочил на лестничную площадку, дверь захлопнулась за спиной. Пролетом ниже столкнулся с Кларой, той самой женой доктора со второго этажа. Буркнул «добрый день», и не сразу понял, отчего глаза женщины расширились от удивления, а она сама отшатнулась, точно столкнулась с призраком.

Но затем сообразил, что держит бейсболку в руке, и прибор Чужаков у него во лбу хорошо виден!

Ник добавил «извините», и поспешно натянул шапку.

Об этой встрече он тут же забыл, поскольку испугался, что может опоздать – пока не привык к тому факту, что из средств передвижения по городу остались только собственные ноги.

До Старогородской площади ухитрился дойти вовремя, но запыхался и вспотел. Чтобы перевести дух, остановился на углу, рядом с закрытым ныне баром «Святой Георгий».

Отсюда была хорошо видна уродливая «буровая вышка», что поднималась на месте университета.

В огромном резервуаре, что вырос на ее вершине, время от времени ревело и булькало, а все сооружение тряслось. Подойти к нему ближе не давали патрули Чужаков, но возникало ощущение, что эта штуковина и в самом деле качает нечто из глубин почвы.

Только что именно?

По слухам, нелюди расставили подобные вышки повсюду от Цисарского острова на севере до Курнатицкого леса на юге. И вообще, облик города за какую-то неделю, что прошла с их прибытия, сильно изменился: там, где когда-то находилась Высокая церковь, рос квартал блестящих, угловатых зданий, похожих на сон безумного геометра; такой же, только больше, возник и за Святополковым холмом, неподалеку от автовокзала; с непонятной целью оккупанты превратили в руины целые кварталы в разных местах, но ничего там строить не стали.

Но самое страшное, что жителей стало намного меньше, кто погиб, кто сумел бежать...

Ходили слухи о массовых расстрелах, о грабежах, о случаях, когда озверевшие люди дрались за еду и убивали соседей, даже родичей. Но происходило ли все это на самом деле – не мог сказать никто, ведь привычные средства связи исчезли, и сплетни путешествовали медленно, по старинке.

Что творится за границами столицы, никто не знал, ясно было лишь то, что въезд и выезд контролируются, и нет никаких признаков, что армия продолжает сопротивление. Телевизор, радио и Интернет по-прежнему не работали, газеты выходить перестали.

Ник думал, что страна захвачена целиком, как и соседи, и что если кто в пределах НАТО и сумел отбиться, так это государства с мощной собственной армией вроде Турции или Франции, если Чужаки вообще добрались до них. Очень хотелось верить, что остались еще неоккупированные территории, может быть, в России, Китае или Америке, и что там кто-то думает о том, как выдворить оккупантов, но такие мысли он гнал прочь.

Если освобождение вообще придет, то не завтра и не послезавтра.

У старой ратуши его остановил патруль Чужаков, но стоило стащить бейсболку, как выражение бледных лиц изменилось, стало чуточку менее презрительным.

– Новый переводчик? – спросил один из нелюдей. – Проходи, второй этаж.

Внутри древнего здания Нику помогли светящиеся надписи на стенах, которые вчера он не смог бы и прочитать. А так, следуя их указаниям, поднялся по лестнице и зашел в небольшую комнату, где на стульях сидели, обмениваясь нервными взглядами, несколько мужчин и женщин.

Каждый – с черным мерцающим камнем третьего глаза над переносицей.

– Добрый день, – сказал Ник.

Ответом стали вялые кивки, безрадостные улыбки и неразборчивое бормотание.

Сказать еще что-либо он не успел, поскольку в комнату вошел Чужак-офицер, подтянутый и элегантный, затянутый в черную кожу и увешанный металлическими цацками. Сидевшие вскочили, один из мужчин, видимо, служивший в армии, даже попытался отдать честь, отчего Ника передернуло.

Да, они все продались, даже не за тридцать сребреников, а за хлеб и мясо...

Но это не значит, что нужно вилять хвостом и падать на брюхо!

– Шесть особей. Немного, – сказал офицер, употребив слово, что в языке Чужаков применялось по отношению к животным или разумным из касты неприкасаемых.

Люди для оккупантов, скорее всего, относились к первым.

Ник же задумался над тем, сколько добровольцев явилось вчера в храм Святой Троицы. Судя по тому, что он видел, далеко не всех допустили до процедуры вживления прибора-переводчика, а кое-кто из допущенных не перенес ее в здравом рассудке или вовсе не перенес.

– Неповиновение, саботаж, лень будут караться строго, вплоть до казни, – продолжил офицер. – Да, каждый из вас – ценный живой актив, но вполне заменимый. Вопросы есть?

Женщина средних лет, невысокая, худощавая, с черными волосами, открыла рот. Когда она заговорила, удивление отразилось не только на физиономии Чужака, но и на лицах людей.

– Чего ты несешь? – спросил офицер.

Ник мгновение вслушивался в поток звуков, извергаемых женщиной, а потом догадался – она использовала лексику родного языка, но пыталась строить фразы по правилам грамматики Чужаков, создавала из славянских морфем инкорпорирующие комплексы!

Звучало это дико и нелепо.

Сама же женщина, ставшая, похоже, жертвой сбоя в работе вставленного ей в голову прибора, ничего не замечала. Она говорила страстно, жестикулировала, да еще и с неудовольствием поглядывала на окружающих, наверняка досадуя на их непонятливость.

«Может ли нечто подобное случиться и со мной? – со страхом подумал Ник. – Щелкнет что-то внутри, и мои дети не смогут понять, что я говорю им, а их речь превратится в нелепицу для меня...»

– Молчать! – распорядился офицер. – Все с тобой ясно, отправим на доводку. Остальных же ожидает работа.

Имена людей его не интересовали, он просто тыкал пальцем и говорил, кто куда отправляется. Нику, можно сказать, повезло, он оказался последним, и его оставили в здании ратуши для обеспечения коммуникации с «лицами-бывшими-обладавшими-властью».

Что означает последний термин, он понял, только оказавшись в одной комнате с несколькими Чужаками и лысоватым, пухлым дядечкой лет сорока, что дрожал от страха и обильно потел.

– Скажи ему, что мы нуждаемся в сотрудничестве, – велел старший из нелюдей.

Ник перевел фразу, а заодно поинтересовался, кто перед ним.

– Естинский я, Томаш Естинский, – выдавил пухлый, вытирая лоб, покрытый мелкими капельками. – Префект шестого округа, ну работал им до недавнего времени...

Вскоре стало ясно, что Чужаки хотели бы сохранять в городе порядок, и что поддерживать они его намерены с помощью аборигенов, которыми будут командовать другие аборигены, привычные к работе такого сорта.

За сотрудничество оккупанты сулили то, что только и имело нынче ценность.

Еду и безопасность.

Не зря они конфисковали все продукты, что смогли найти в магазинах города, и наверняка опустошили еще и оптовые базы.

Естинский быстро согласился на все условия, хотя в таком состоянии он подписался бы и у черта подштанники стирать. Его увели, а в комнату втолкнули могучего, статного старика, чье лицо Ник хорошо знал, поскольку его обладатель двадцать лет пробыл мэром.

– Добрый день, господин Булава, – сказал он, не дожидаясь приказа.

– А ты кто? – старик глянул подозрительно, хмуря кустистые седые брови. – Подстилка вражеская?

Ник дернулся, словно от пощечины.

– Я... – попытался объяснить он, но тут заговорил Чужак, и про попытку самооправдания пришлось забыть.

Булава выслушал предложение с презрительной ухмылкой, а потом сплюнул на пол и сказал:

– Идите вы в жопу! Отец немцам служить отказался, а я что, его память предам? Чтобы я каким-то уродам бледным, что с космической помойки явились, за туалетной бумагой бегал?

Ник перевел все это коротким «нет».

Главный из Чужаков не выразил ни удивления, ни раздражения, лишь кивнул. Стоявший рядом солдат поднял автомат, грянула короткая очередь, и лицо бывшего мэра превратилось в кровавое месиво.

Ник ощутил на щеках, на лбу теплые капельки, его затошнило, но он не подумал вскочить или закричать. Привык за последние дни, что рядом с ним вот так стремительно и безжалостно кого-то могут лишить жизни.

– Унесите тело, – велел старший Чужак. – И давайте следующего.

Оккупанты каким-то образом, наверняка с помощью местных, вычислили людей, что не так давно были в городе властью, и собрались завербовать себе на службу как можно большее их число.

Дальше Ник переводил, стараясь не вглядываться в лица тех, кого заводили в комнату, просто слушал и говорил, не позволяя себе даже подумать, в чем он участвует. Боялся только одного, как бы в дверной проем не шагнул кто-то из знакомых или друзей.

***

В середине дня ему позволили сделать короткий перерыв.

Для переводчиков Чужаки отвели комнату в подвале, не особо большую, темную и затхлую. Зато в ней поставили кулер, а в шкафчике прятались не только чашки, чай с кофе, но еще и хлеб, пусть немного зачерствевший, масло и мармелад.

Тут Ник познакомился с двумя коллегами.

Ничуть не удивился, узнав, что кудрявая молодая женщина не так давно получила степень доктора права, а сутулый и очень высокий мужчина под шестьдесят много лет преподавал философию. Заговорить на языке Чужаков, остаться в здравом уме после операции мог, похоже, лишь человек, обладающий развитым и гибким мозгом, да еще и крепкий телесно.

А вообще общаться с теми, кто сделал такой же выбор, как и он, Нику не хотелось. После того, как перед его глазами расстреляли троих, он чувствовал себя паршиво, одолевали мысли, что он в какой-то степени виноват в смерти Булавы и остальных.

Не будь у них живого переводчика, вряд ли бы Чужаки затеяли такой допрос.

Женщина, похоже, ощущала нечто похожее, она отвечала без охоты, все больше смотрела в стену. А вот преподаватель философии трещал без умолка, рассказывая, как ему нравится, что он может приносить пользу, налаживая контакт между двумя расами.

На самом деле было видно, что он пытается утопить в словах страх, боль и отчаяние.

– Божья мать, хватит! – сказал ему Ник наконец. – Нам-то хоть не ври, ладно?

Философ распрямился во весь громадный рост, открыл рот, но затем будто сдулся.

– Пускай, да... пускай... – пробормотал он, отворачиваясь.

Ник думал, что вернется в ту же комнату, где провел все утро, но на лестнице его перехватил незнакомый Чужак.

– Иди за мной! – рявкнул он и заторопился прочь, не сомневаясь, что переводчик двинется следом.

Вскоре они оказались в одном из помещений первого этажа, где вокруг сидевшего на стуле человека в камуфляже собрались несколько офицеров. Когда они расступились, освобождая дорогу, Ник увидел, что человек этот ранен – на правом боку большое кровавое пятно, шею сбоку «украшает» глубокая царапина, что сочится багровым.

Руки его были скованы за спиной, на ногах виднелось что-то вроде колодок.

– Переводи! – приказал старший из Чужаков, высокий даже на фоне остальных. – Если он не будет отвечать, то мы его убьем!

– И так убьете, в любом случае, – в голосе раненого прозвучала ненависть.

– Если все расскажешь, то лишим жизни быстро. Если нет... процесс затянется.

В ответ пленник только рассмеялся.

– Скажи этим уродам, – он впервые посмотрел Нику прямо в глаза, без страха или ненависти, почти равнодушно, – что они могут трахнуть друг друга в задницу прям тут. Вот тогда я им все поведаю, ничего не утаю.

Предложение оставило Чужаков безучастными, в их системе понятий оно прозвучало не оскорбительно, а странно, и нелюди просто не поняли, что их пытаются обидеть.

– Пеняй на себя, – проговорил старший и приглашающе взмахнул рукой.

У стоявшего от него по правую сторону офицера в руках возникла штука, напоминавшая обычный фонарик. Шагнув вперед, он щелкнул тумблером, затем еще одним, и крохотный приборчик и в самом деле засветился, выплюнул сноп белых лучей.

Раненый взвыл, задергался, штаны его потемнели, резко запахло мочой.

– Что теперь? – осведомился старший, когда офицер с «фонариком» отступил. – Будешь говорить?

Пленник открыл глаза, и плюнул, норовя попасть Чужаку в надменную физиономию. Но промахнулся, и тягучая слюна повисла на вычищенном до глянцевой черноты сапоге.

– Ответ понятен. Еще раз!

«Фонарик» вновь пошел в ход, и на этот раз корчи пленника оказались такой силы, что он упал со стула. Конвойные подняли его и усадили обратно, и последовал третий сеанс пытки, от которого у раненого набухли вены на лбу, а сам он побледнел до снежной белизны.

– Хорошо... Я буду говорить... – это оказалось произнесено через сцепленные зубы, с перерывами на судорожные вздохи между словами.

– Отлично, – повинуясь жесту старшего, офицер с «фонариком» отступил. – Расскажи, что ты делал на мосту?

– Вы идиоты или прикидываетесь? – пленник дышал все так же тяжело, но голос его звучал почти как раньше. – Захватили меня с миной в руках, и задаете такие вопросы? Взорвать я его собирался, вот что!

Слово «взорвать» колокольным звоном отдалось в голове Ника.

Неужели этот парень в камуфляже пытался осуществить диверсию?

Неужели в городе остались люди, что не подчинились Чужакам, а продолжают сражаться против них?

– Кто находился с тобой?

– Я был один.

– Ложь. Наши воины видели рядом с тобой других особей вашего вида, но те убежали.

– Ну... Это... какие-то случайные прохожие, – раненый пожал плечами.

– С оружием? – лицо старшего на взгляд обычного человека осталось таким же бесстрастным, но Ник с легкостью уловил признаки раздражения: нюансы мимики, движения черных глаз, которых ранее бы и не заметил.

Неужто врезанный в голову прибор научил его этому?

– Возможно... Я не приглядывался, что у них было. Я не знаю этих людей.

– Ложь! – сказал Чужак, резко шагнул вперед и с такой силой ударил пленника в подбородок, что тот опрокинулся вместе со стулом. – Ты, грязное тупое животное! Или ты думаешь, что мы купимся на твои примитивные хитрости?

– Какие хитрости? – приглушенно сказал раненый, с губ которого бежала кровь. – Говорю как на исповеди...

Последнюю фразу Ник вынужден был перевести иносказательно – судя по словам, что он мог выудить то ли из своей памяти, то ли из прибора в голове, Чужаки не знали такой вещи, как искренний рассказ о собственных прегрешениях, хотя термины для священных зданий и служителей культа у них имелись.

Старший заговорил снова, когда стул вернули в вертикальное положение:

– Я стремительно теряю выдержку. Еще одна попытка, и мы тебя прикончим. Растянем этот процесс на пару дней, дадим тебе насладиться каждым его мгновением. Понимаешь, грязное животное?

– Понимаю, чего уж там, – пленник хрипел, сидеть он мог, только скособочившись, кровь шла у него горлом, пятно на штанах становилось больше и больше, а судя по вони, еще отказал кишечник.

Нику было почти физически больно смотреть на сородича, но в то же время он не мог отвести глаз.

Настоящий подпольщик, борец Сопротивления, тот, кто бросил вызов Чужакам! Неужели он и вправду действовал в одиночку, или оказался достаточно стоек, чтобы терпеть издевательства и покрывать соратников?

Очень хотелось верить во второе.

– Тогда говори, кто был с тобой на мосту!

– Мои друзья, те, кто ненавидит вас, незваных гостей дьявол знает откуда.

– Где они находятся сейчас?

– Не могу знать, – сказал раненый, и глаза его блеснули невинно-насмешливо.

Он отвечал на вопросы честно, но делал это так, что пользы от его слов не было!

– Сами понимаете, что город большой, они могли отправиться, куда угодно.

– Ты верно переводишь? – Нику достался полный раздражения, подозрительный взгляд, и он поспешно закивал. – Я хочу знать, где находится логово таких как ты, непослушных тупых зверей!

Пленник задумчиво покривился, а затем сообщил:

– В подвале.

Старший из Чужаков отдал приказ, и вперед шагнул его подручный с «фонариком». Тот засветился, завоняло паленой кожей, глаза раненого закатились, он осел на стуле, потеряв сознание.

В себя его привели, ткнув стволом автомата в бок, туда, где кровавила рана.

– Говори, или скоро ты лишишься возможности говорить совсем, – приказал старший с улыбкой, что отражала гнев, ярость, но вовсе не веселье.

– И скажу... – слова давались пленнику с трудом, он выплевывал их по одному. – Только... что нас... много... и вам... – «фонарик» осветил царапину на шее, и он сорвался на булькающий вой.

Ник не выдержал, отвернулся.

– ...вам, – продолжил раненый, придя в себя, – недолго... тут... хозяйничать... Сгинете, твари... всех прикончим...

Больше он не сказал ничего, что заслуживало перевода.

Ник смотрел на агонию сородича с ужасом и отвращением, но под этими чувствами крылось восхищение. Он понимал, что сам не вынес бы и доли таких мучений, начал бы говорить, только чтобы его оставили в покое, и не мог не восторгаться чужой стойкостью и мужеством.

Если пленник в камуфляже и вправду не один, то для них, для людей еще есть надежда...

***

Кафе «Император», ключ от которого Нику принес Влад, оказалось крохотным полуподвалом.

Шесть столов, замызганный пол, карта Австро-Венгрии и портреты Габсбургов на стенах. Совсем не просторная и светлая Богумилова аудитория, где раз в две недели привык собираться «Логос».

Включил свет, проверил, не польется ли пиво из кранов на стойке.

Едва закончил с последним, как дверь стукнула, и на лесенке появилась Марта.

– А, вы здесь! – радостно воскликнула она и, стуча каблучками, сбежала к Нику.

Он же поймал себя на мысли, что ужасающе приятно, когда на тебя вот так, с восхищением и радостью, глядит молодая и привлекательная женщина. Тут же устыдился, напомнил себе, что женат, а девушка стащила плащ, начала выкладывать папки на один из столов.

– Что это у вас? – спросила Марта, замерев.

Взгляд ее оказался устремлен Нику в лицо, повыше носа.

– Да так, украшение, – пробормотал он, отводя глаза.

Надо же, на какое-то время забыл об этой штуке!

Эх, если бы Чужаки не пометили его так явно, имплантировали прибор не на столь заметное место! Хотя, может быть, это сделано намеренно, чтобы переводчика было видно сразу, за километр?

Ник, откровенно говоря, не ждал, что соберется много народу, но коллеги начали приходить, как в самый обычный день.

Все с удивлением глядели на его лоб, но вопросов больше никто не задавал.

– Ладно, начнем, – сказал Ник, глянув на часы и убедившись, что время. – Исключительно рад, друзья, что в настолько тяжелых обстоятельствах вы нашли возможность явиться. Пусть не все, но нас достаточно, чтобы открыть собрание. Обсуждаем сегодня проекты искусственных межславянских языков, ищем, что можно из них взять для нашего проекта...

Дверь открылась, и внутрь скользнул Влад.

– Извиняюсь за опоздание, – прошептал он и заторопился вниз по лестнице.

Но на последней ступеньке будто споткнулся, и замер, уставившись на Ника с недоверием, почти с ужасом.

– Что это такое, профессор? – спросил он, поднимая руку с вытянутым указательным пальцем.

– Где? – Ник сделал вид, что не понял вопроса, мелькнула надежда, что все обойдется.

– Вот тот черный шарик, что мерцает у вас посреди лба!

– Но я...

– Знаете ли вы, что это такое? – Влад не смотрел на руководителя «Логоса», его взгляд был обращен к аудитории. – Это метка Иуды, печать Сатаны, знак предательства!

– Как ты можешь такое говорить! – встряла Марта.

– Молчи! Ты ничего не знаешь! – Влад сжал кулаки, глаза его метали молнии. – Подобное... как бы это сказать?.. наращение получают те, кто согласился быть переводчиком у Чужаков! Наш дорогой профессор теперь знает еще один язык! Исключительно экзотический! Ведь так?

– Замолчи! – прорычал Ник. – Ты не в своем уме! Или пьян?

– Нет, вовсе нет, – Влад неожиданно успокоился, в голосе его возникли презрительные нотки. – Но ведь вы не будете отрицать, профессор, что у вас теперь новая работа? В старой ратуше, где обосновались Чужаки? И вы им помогаете в разных делах?

Каждый вопрос был словно удар кнута, Ник дергался и сгибался, не зная, что ответить.

– Вижу, что не будете. И правильно, что не будете. Ведь вы все же не совсем лжец. Только предатель. И я в одной компании с иудой находиться не собираюсь, ведь тот, кто продал один раз, сдаст и второй, и куда легче, а может быть, даже и с удовольствием.

Ник подумал, что Влад сейчас плюнет в него, как раненый пленник в Чужака на допросе. Но тот лишь развернулся, вихрем поднялся по лестнице; дверь хлопнула настолько мощно, что задребезжали стекла.

– Я не предатель! – выкрикнул Ник, понимая, что выглядит жалко, что все это махание кулаками после драки, но будучи не в силах остановиться. – Просто у меня... Я... – признаться в том, что стал переводчиком, чтобы накормить детей, было отчего-то стыдно. – Мы помогаем людям! Без нас город превратился бы в хаос, все бы разрушилось! Посмотрите, скоро вновь пойдут трамваи, откроются магазины, и это благодаря нам! – он обвел собравшихся взглядом. – Но если кто считает меня изменником, как он... то я... Можете идти, я никого не держу.

– Я не считаю! – сказала Марта, и он ощутил волну горячей благодарности.

Раздалось еще несколько одобрительных возгласов, куда менее пылких, но, к облегчению Ника, никто не ушел.

– Спасибо за доверие, – сказал он. – Тогда займемся тем, для чего мы тут собрались. Януш обещал рассказать нам о первых задумках межславянских вспомогательных языков, это «Ruski jezyk» Крыжанича из века семнадцатого, основанный на русском и хорватском, «Общеславянское наречие» чеха Хошека и ряд менее известных вариантов девятнадцатого столетия... Я взял на себя труд разобраться с новословенским и междусловенским Войтеха Меринки, кто-то еще, уже не помню, представит доклады по словио, словиоски, словянски... Так, с кого начнем?

– Профессор, – сказала Марта, глядя на него с жадным любопытством. – А вы... Вправду говорите на языке Чужаков?

Ник кивнул без особой охоты.

– Тогда, может быть, вы лучше нам о нем расскажете!

Последовала новая волна одобрительных возгласов, куда более оживленных.

– Это да, можно... – сказал он. – Только я говорю на нем второй день, я не готов. Сами не хуже меня знаете, что основная масса знаний о языке у его носителя располагается в подсознании... Если не изучать родную речь специально, то ведь никогда не будешь задумываться, какой падеж где поставить? А язык Чужаков для меня теперь... Конечно, родной – неправильное слово, но я его знаю, будто говорю с начала жизни. Каким образом это возможно, я, хоть убей, не понимаю! Надо собраться с мыслями, подумать. Потом я наверняка сделаю статью о грамматике Чужаков, да и не одну...

Мысль только что пришла в голову, но показалась удачной.

– Ну хоть что-нибудь, пожалуйста! – Марта умоляюще заморгала зелеными глазищами, и Ник не смог устоять.

– Существа, владеющие сейчас нашим городом, разумны, и с этим, я полагаю, никто не будет спорить, – сказал он, напряженно хмурясь: какая-то часть подсознания, а может быть, вживленная в голову машина сопротивлялась тому, чтобы говорить о языке Чужаков. – А еще мы с ними очень похожи в плане организации мышления, если исходить из того, что все элементы универсального семантического метаязыка, общие для человечества, имеются и у них: субстантивы «я», «ты», «некто»; детерминаторы «этот», «другой», «тот же», атрибуты и ментальные предикаты, и остальное... – он одернул себя: и вправду не готов, да и помимо того углубляться в вопрос совершенно не хочется. – Нет, коллеги, рановато об этом говорить... Так что на сегодня достаточно, переходим к нашей теме! Поднимайся, Януш, и расскажи нам о Крыжаниче...

Говорить о Чужаках было трудно еще и потому, что да, они во многом выглядели совершенно другими, но кое в чем ужасно, до дрожи, до оскала ночного кошмара походили на людей.

Они улыбались и смеялись почти так же, как жители Земли, но они также знали и любили насилие.

***

Трамваи вновь пошли через четыре дня после того, как Ник стал переводчиком. Нашлось достаточно людей, что согласились выходить на работу и получать за это паек, и город чуть-чуть ожил. На улицы вышли машины для вывоза мусора, началось радиовещание – один канал, омерзительно скучный, набитый пропагандой Чужаков, но все же это было намного лучше, чем ничего.

Но блокпосты, наземные и воздушные патрули никуда не делись.

Нелюди не давали аборигенам забыть, что те находятся на оккупированной территории.

Работал Ник обычно от рассвета до заката, хотя один раз ему устроили обратную смену – он быстро понял, что Чужаки ничуть не хуже видят в темноте и что день и ночь не имеют для них такого важного психологического значения, как для людей.

Да, они использовали светильники, но больше по каким-то обрядовым соображениям.

Двадцать четвертого сентября, на одиннадцатый день после явления Чужаков, Ник задержался в ратуше допоздна. Сначала отсидел совещание, посвященное разработке правил поведения для аборигенов – «сюда ходи, сюда не ходи, это делай, это не делай, а то убьем»; потом выстоял очередь за очередным продуктовым набором, и из здания вышел с тяжеленным рюкзаком на спине.

Из трамвая на площади Мира выбрался, когда время подходило к одиннадцати.

О том, что здесь не так давно произошел бой, напоминали только руины так и не восстановленной церкви – трупы давно убрали, завалы на месте сгоревших зданий ликвидировали. Моросил дождь, тускло горел единственный уцелевший фонарь, мокро блестел асфальт.

Ник оказался почти на том же месте, где его ограбили, когда услышал шаги.

Подумалось, что это могут оказаться его знакомые бомжи, но нет, из тьмы вынырнули четверо подростков, трое пацанов и девчонка, все одинаково истощенные и оборванные.

– Слышь, ты, – заговорил один из них, когда они загородили Нику дорогу. – Показывай, что у тебя там!

Его сосед поигрывал бейсбольной битой, у девчонки из кулака свисала велосипедная цепь. Оголодавшие крысята, наверняка удравшие из детского дома, готовые на все, чтобы добыть еды.

– И не подумаю, – сказал Ник решительно. – Лучше кое-что другое покажу...

И он снял бейсболку.

Выходя из дома, он носил ее постоянно, даже когда погода позволяла обойтись.

– Вы знаете, что это такое?

– Ха, зырь! – сказала девчонка. – Это глаз монстряки... Ты типа сам его выдавил? Никогда не слышала, чтобы одного из них убили!

Ник вздохнул.

– Нет, это значит лишь то, что я на них работаю и нахожусь под их защитой. Понятно?

– Даа? Круто! – воскликнул тот, что начал беседу. – Да только ты здесь один. Охраны не видать. Показывай, что у тебя!

Они придвинулись, девчонка оскалила зубы.

По спине Ника побежали мурашки – эти дураки просто не понимают!..

Или нет, на самом деле они понимают все куда лучше, чем он, и знают, что обещанная защита – блеф?

В голове щелкнуло, и разум Ника точно разделился на несколько отсеков: каждый существовал сам по себе и лишь осознавал присутствие других, но на их функционирование повлиять не мог.

В первом оказались заперты все эмоции, страх и злость, желание убежать и спрятаться, мысли о том, что он должен принести этот рюкзак домой, иначе Алекс и Младшая останутся голодными! Второй напоминал куб, заполненный тьмой, через которую проносились вереницы огневеющих символов, слишком мимолетных, чтобы их можно было разобрать.

Ну а третий, словно вовсе лишенный мыслей, управлял действиями Ника, как оператор – сложной машиной.

– Хорошо, вопросов нет, – сказал он чужим, вибрирующим голосом, и начал стаскивать рюкзак. – Подойдите сюда, мои маленькие друзья, я все отдам вам... Смотрите!

Ник расстегнул молнию, вытащил пакет молока, побулькал им, убрал обратно. Потянул наружу запакованный в целлофан батон, вполне годный в пищу, если срезать плесень.

И при этом продолжал говорить:

– Все такое вкусное, сладкое, ароматное... Подходите ближе! Ближе...

Новые вереницы символов, одни кажутся хорошо знакомыми, другие вовсе чужими... Возникает четвертый отсек мозга, где происходит что-то вроде прорастания семени, и третий глаз над переносицей дергается, будто намеревается выскочить из лобной кости и укатиться прочь.

Подростки шагнули к нему, точно одурманенные мартышки из старого русского мультика про Маугли.

– Все вкусное... – повторил Ник, и безо всякой предварительной мысли рванул за лямку.

Батон отлетел в сторону, но это было неважно, поскольку он обрушил рюкзак на голову пацану с битой. Попал достаточно крепко, так что тот зашатался, и тут же засадил кулаком девчонке в челюсть.

Ник, запертый в одном из сегментов мозга, никогда бы не ударил женщину!

Девчонка вскрикнула, не столько от боли, сколько от неожиданности, и шлепнулась на задницу. А Ник пригнулся, уходя от атаки, нацеленной в ухо, и выхватил биту из ослабевшей руки врага.

Не обращая внимания на удар, что прилетел в плечо, с рычанием замахнулся.

Подростки ринулись бежать, все трое одновременно, забыв про подружку. Девчонка же неожиданно заплакала, и этот звук помог Нику остановиться, он сообразил, что дрожит, а по подбородку течет слюна.

– В-вы сумасшед-шший? – пролепетала она, отползая, упираясь руками в землю. – Бо-больной?

В голове щелкнуло, и он вновь стал единым целым, самим собой, таким же как раньше. Вот только страх ушел, сменившись ликованием, ведь он показал этим ублюдкам, смог защитить себя!

Только говорить оказалось неожиданно трудно, он словно забыл, как это делается.

Пока Ник искал слова, девчонка вскочила на ноги и помчалась во тьму, лишь засверкали пятки.

– Да... – выдавил он, наконец, роняя биту.

Что с ним случилось? Почему он действовал так странно?

Или это защитная программа, что вшита в третий глаз, и активируется, когда его носителю угрожает опасность? И не значит ли это, что крохотная черная штуковина способна сама анализировать обстановку, используя органы чувств носителя, а затем принимать решения?

Нет, не может такого быть!

Просто он от злости и страха немного съехал с катушек, взбесился, а это с каждым может произойти.

Надо отыскать батон, застегнуть рюкзак и шагать домой...

Свет у них в подъезде горел строго через этаж – на первом, третьем и пятом.

Лестничная площадка четвертого, на котором обитал Ник, была погружена в сумрак, и поэтому он не сразу увидел, что на их двери висит приклеенный скотчем лист бумаги.

Пытаясь рассмотреть, что это, он наклонился, и...

«Продался?» – гласило написанное огромными буквами слово вверху.

«Пожалеешь, трехглазая тварь» – прибавили снизу, куда более мелким шрифтом.

Сердце ударило тяжело и глухо, он задохнулся, почувствовал, что затылок словно обварило кипятком. Возникло ощущение взгляда в спину, подозрение, что за ним прямо сейчас наблюдает тот, кто повесил сюда эту дрянь.

Но кто? Кто?

Ник судорожно огляделся, торопливо сорвал лист и убрал в карман джинсов.

Счастье, что жена не увидела, но вот соседи наверняка заметили...

Ладно он сам, его репутацию не спасти, скоро все будут знать, что он служит Чужакам... Но вот Анна и дети, они не должны пострадать от того выбора, что сделал он сам!

Но что тут можно предпринять? Что?

Переехать? Отыскать квартиру там, где их никто не знает?

– Уроды... – пробормотал Ник, его снова начало колотить от гнева и страха.

С опасностью, что настигла его на улице, он сумел кое-как разобраться, но как отразить такой вот удар?

Ладно, об этом еще найдется время подумать...

Ник вытащил ключ, осторожно вставил его в замок, а когда дверь открылась, переступил через порог. Свет включать не стал, поскольку не хотел тревожить домочадцев, но не успел поставить рюкзак на пол, как в прихожую заглянула Анна, облаченная в халат.

– Привет, – сказала она. – Ты сегодня поздно.

– Задержался, – ответил Ник, пытаясь изобразить улыбку.

Когда работал в университете, супруга каждый вечер расспрашивала, что у них происходит, и он обо всем рассказывал. Говорить же о том, чем занимается теперь, он категорически не собирался, и если поначалу Анна еще пыталась вести себя как раньше, то теперь лишь сама делилась новостями.

– Сервантес так и не вернулся, – сообщила она.

Мохнатый зверюга так и не смирился с тем, что хозяин обзавелся третьим глазом. Целые сутки не давался никому на руки, а затем удрал, выскочил в дверь, когда жена выходила.

– Жалко, – сказал Ник, думая о том, что кот на данный момент – наименьшая из проблем.

– А Майеровы из одиннадцатой собрались из города уехать...

– То есть как уехать? – Ник стащил куртку и принялся расшнуровывать ботинки. – Дороги же перекрыты!

– Главные – да, но ведь есть такие, о которых Чужаки не знают, проселки, объезды. Чего им тут сидеть?

Тысячи людей смогли устроиться при оккупантах: помимо тех, кто работал на новых хозяев, завелись ловкачи, что крутились сами по себе, торговцы с черного рынка, поставщики всякого рода услуг, чей прайс теперь был не в денежных единицах, а в банках консервов или в упаковках печенья.

Но столь же многие оказались никому не нужными.

Оставаться в городе для них означало голодную смерть, и поэтому они уходили, норовили прорваться за пределы столицы, туда, где больше свободы и есть пропитание. Пытались обмануть патрули, двигаясь ночами пешком или используя лодки и течение Дуная.

Так что улицы и площади пустели с каждым днем.

– Бензина у Майеровых полный бак, так что до границы с Чехией они доедут... Почему ты без света? Дети одиннадцатый сон видят, – и она щелкнула выключателем. – Так, дорогой, что стряслось?

– Э, ничего... – пробормотал Ник, отводя взгляд.

Проклятый лист жег плоть даже через ткань джинсов.

Но нет, он его никому не покажет, изорвет в клочья и выкинет в унитаз!

– Точно? А то на тебе лица нет...

– Да так, устал, – Ник все же сумел улыбнуться, а потом шагнул вперед, обнял Анну, с наслаждением вдохнул запах ее волос. – Но вот сейчас поем, и силы вернутся... Честное-пречестное слово!

– Что мне с твоих слов? – она отстранилась, глянула игриво. – Делом докажешь! В спальне!

***

Число переводчиков, работавших на Чужаков, росло медленно, но верно.

К тому дню, когда Ник нашел приклеенный к двери квартиры лист с угрозами, их набралось два десятка. Комната в подвале, отведенная новыми хозяевами, стала тесной, о том, чтобы спокойно выпить там чая или посидеть в тишине, пришлось забыть.

Следующим утром, явившись в ратушу, Ник обнаружил внутри обычное столпотворение.

– Всем привет, – пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и принялся раздеваться.

Ладно хоть вешалок, что стояли у входа, пока хватало.

Вообще коллектив переводчиков, людей с имплантатом в виде третьего глаза, выглядел странно. Они мало общались друг с другом, тут не возникало обычных вежливых разговоров о погоде, о том, как дела друг у друга, не было таких вещей, как совместная выпивка или тем более дружба.

Даже в глаза друг другу без особой необходимости не смотрели.

Но при этом каждый из них мог понять коллегу намного лучше, чем кто-либо из остальных миллиардов представителей вида хомо сапиенс сапиенс – ведь он был изменен точно таким же образом и носил в голове прибор, что нашептывал ему те же самые слова, подсказывал мысли.

Все они почти мгновенно, за какой-то час стали носителями абсолютно чуждого, нечеловеческого языка.

Только ведь язык не просто набор правил и приложенный к ним пухлый словарь. Это в первую очередь комплекс представлений о жизни и о мире, конденсация опыта народа-носителя.

Что произойдет, если человек станет вдруг обладателем всего опыта существ, что людьми не являются? Человек, много лет собиравший собственный, абсолютно иной качественно опыт из всех доступных источников – из того, что пережил он сам, из увиденного в исполнении других и из осмысленного с помощью родного языка?

И как эти два опыта будут взаимодействовать?

Проникать друг в друга или воевать, разрывая сознание, приводя к сумасшествию?

Ответа Ник не знал, он мог лишь надеяться, что с ним не произойдет того, что случилось с девушкой в храме Святой Троицы, или с той женщиной, что вроде бы прошла тесты, но свихнулась прямо тут, в старой ратуше.

Тогда Чужаки ее увели, и все, с концами.

Новых безумцев среди переводчиков с тех пор вроде не появилось, но все равно они понимали, что каждый из них словно бомба с тикающим внутри часовым механизмом. Поэтому относились друг к другу так, словно каждое резкое слово, любой необдуманный жест может спровоцировать взрыв.

В очереди к кулеру Ник оказался третьим, и пока ждал, за ним пристроились еще двое. Едва успел заварить себе пакетного чая, пахнувшего сеном, опилками, но вовсе не чайным листом, как в дверях появился Чужак, один из младших офицеров, которого использовали для общения с людьми.

У нелюдей имелись, само собой, имена, но аборигенам использовать их не разрешалось. Посмевшего нарушить запрет ждало обвинение в «осквернении вышестоящего», и наказание, пусть не смертельное, но болезненное как физически, так и морально.

Философа, что обратился к одному из Чужаков неподобающим образом, высекли прилюдно, уложив брюхом на стол.

Сами же новые хозяева города учить имена аборигенов не желали, как и пачкать рты чужим языком. Ни один из них не интересовался тем, как говорят земляне, не интересовался вообще ничем, что выходило за пределы поставленных перед ними задач – подчинения и доминирования.

Хотя, может быть, такое положение дел объяснялось тем, что все Чужаки на Земле принадлежали к касте воинов?

– Эй ты, иди сюда! – сказал офицер, указав на Ника.

– Готов служить, – отозвался тот, используя обращение, которое можно было вольно перевести как «достойный-вызывающий-ужас-господин».

Нетронутый стакан с чаем пришлось оставить на столе.

Отправляясь за Чужаком, он не знал, что его ждет – еще одна гнусная сцена допроса и пыток или скучное обсуждение проблемы того, как содержать в порядке городские очистные сооружения.

Пока нелюдям требовались работники, они собирались хоть как-то заботиться о среде обитания аборигенов. Но при этом ничего не имели против того, чтобы их число естественным путем несколько сократилось.

Этим утром Нику повезло, его заставили переводить на конференции, посвященной статусу так называемых «чистых зон» – территорий, куда запрещался вход всем, кроме Чужаков. Одна такая возникла на месте Высокой церкви, вторая там, где недавно располагался автовокзал, а третья на северо-западной окраине, неподалеку от аэропорта.

Нечто вроде гетто, только наоборот.

Так что первую половину дня Ник провел, сидя между новым мэром и его помощником. Когда вернулся в комнату для переводчиков, обнаружил, что там неожиданно много народу: собрались практически все, что случалось обычно лишь утром и вечером.

Чай никто не выпил, но тот остыл, так что осталось его лишь вылить.

Едва заварил свежего, как в комнату решительным шагом вошел Чужак, а за ним – Ник не поверил своим глазам – не кто иной как Филипп с тонкой черной папкой в руке.

На собрание «Логоса» тот не пришел, и никто из коллег не знал, где он и что делает. Решили, что он все же уехал из города, да и Марта что-то упоминала насчет его планов добраться для Будапешта.

И вот на тебе!

Филипп улыбался как обычно, насмешливо и презрительно, щурил светлые глаза. Только вот над переносицей у него из кожи выпирал черный шарик, так похожий на драгоценный камень.

Ник, увидев его, изумленно покачал головой.

– Всем слушать внимательно! – прорычал Чужак, сердито оглядывая комнату. – Эта вот особь вашего вида, – последовал небрежный кивок в сторону Филиппа, – назначается старшей надо всеми вами и получает право распоряжаться и отдавать приказы. Она же теперь будет выдавать вам рабочие задания и оценивать выполнение. Вопросы?

– Почему он? – неожиданно для себя осведомился Ник.

Чужак смерил его взглядом и ответил:

– Результат тестирования после вживления прибора совпал с желанием особи.

Больше вопросов не оказалось, так что офицер буркнул «Приступай», и был таков.

– Ну что же, коллеги, – сказал Филипп, выходя в центр комнаты. – Добрый день. Кое-кто здесь меня знает, но далеко не все, поэтому для начала я представлюсь...

И он назвался, перечислив чуть ли не все свои звания от доктора лингвистики до разрядника по футболу и победителя конкурса студенческих научных работ восемь лет назад.

– До сегодняшнего дня вы работали, если можно так сказать, бессистемно, – продолжил Филипп, усаживаясь за стол. – Настало время навести порядок. Начнем, – папка открылась, внутри оказалась ручка в компании листов бумаги. – Все очень просто. Для начала составим список, я должен знать людей, которыми мне предстоит руководить... Вы, профессор, не утруждайте себя, ваше имя я очень хорошо помню.

Последняя фраза относилась к Нику.

Филипп записал всех, полными именами, с указанием даты рождения и домашнего адреса. Затем разбил группу на четыре бригады, «для того, чтобы составить устраивающее всех расписание», как сказал он.

Закончив с этой операцией, вытащил из папки другой листок и принялся выдавать назначения – «Милош... вам на третий этаж», «Жанна... на выезд, вас ждут на улице», «Лео... первый этаж, большая допросная»...

И как-то вышло так, что в конце концов они с Ником остались вдвоем.

– Ну что, профессор? – спросил Филипп, закрывая папку. – Какой поворот судьбы? Вряд ли вы ждали, что когда-нибудь не вы будете мной командовать, а наоборот?

– Зачем? – спросил Ник, осторожно прикасаясь к третьему глазу у себя во лбу. – Почему ты решился на это?

Филипп задумчиво почесал подбородок.

– Что делать, если в такие времена это единственный способ выжить?

– Нет, не думаю, что в этом дело... что-то ты не договариваешь!

– А почему я должен перед вами отчитываться? – Филипп вскочил, глаза его сверкнули. – Вы больше не мой научный руководитель, а я не ваш студент или аспирант! Теперь если я захочу, вас вышвырнут отсюда или вовсе расстреляют!

Он улыбался, он наслаждался новой ролью.

Ник гневно засопел, возмущение закипело, как готовое сбежать молоко...

Ах ты, желторотый гаденыш! И это я тебя воспитал?

Но он сдержался, вовремя вспомнил, что да, теперь этот вот тип, недавно глядевший профессору Новаку в рот, может сделать так, что бывший профессор останется без пайка.

А значит, надо стерпеть, пережить это унижение.

Так что Ник сумел промолчать, заглотил гнев, точно раскаленный, усеянный колючками шар.

– Нет, профессор, – сказал Филипп уже спокойнее. – Наступили другие времена... Если раньше я считал важным изучать особенности системы времен галисийского и каталанского, то теперь для умного человека есть более интересные способы добиться хорошего места в жизни... И если ради такого места, – подняв руку, он повторил жест Ника, погладил имплантат почти нежно, – требуется пойти на установку этой вот вещи, то почему бы и нет?

– Да, я тебя понимаю.

– Боюсь, что не понимаете, – Филипп глядел на собеседника едва не с жалостью. – Подозреваю, что власть сама по себе никогда не была вам особенно интересна, даже когда вы возглавляли кафедру... Иначе бы вы сами предложили Чужакам свои услуги, заняли ту должность, что ныне в моих руках, а не изображали бы тупую марионетку, способную лишь выполнять приказы!

Это наверняка задумывалось как оскорбление, но Ника вовсе не задело.

Да, он всегда думал больше о науке, чем о должностях и званиях... и что?

– Ладно, профессор, оставим этот разговор, – сказал Филипп. – Время работать. Столь выдающийся специалист, как вы, заслуживает особого задания...

***

«Особое задание» заключалось в том, чтобы переводить с языка Чужаков инструкции, и за ним Ник провел целый день.

Скучно, рябит перед глазами от черных значков-символов, что так мало похожи на земные буквы, но в целом пережить можно. Филипп слишком мало времени провел среди переводчиков, чтобы знать, что меж них считается по-настоящему омерзительным назначением.

Но учился он, надо отдать должное, быстро.

Следующее утро началось с планерки, на которой попавшие в дневную смену получили задания. Нику достался «выезд в селение Нотонице для участия в специальной акции», и он в первый момент даже обрадовался – как же, возможность покинуть город, посмотреть, что творится за его пределами!

Но затем его одолели подозрения.

Вряд ли Филипп отправил бывшего наставника просто на прогулку, наверняка подложил свинью, и не одну. Но деваться было некуда, и Ник отправился к выходу из ратуши, около дверей которой нетерпеливо ревел двигателем огромный черный «линкор» на колесах.

По одну сторону от распахнутого люка топтался офицер-Чужак в шлеме с поднятым забралом, а по другую курила миниатюрная женщина с забранными в пучок темными волосами, одетая в кожаную куртку, такую же юбку и сапоги на высоких каблуках.

При взгляде на нее Ник испытал настоящий шок.

Во-первых, во лбу у нее имелся третий глаз, а он до сих пор с ней никогда не встречался... Но, что выглядело еще более странным и даже жутким, наряд женщины дополнял пояс с кобурой, откуда торчала рукоять пистолета!

Чтобы Чужаки позволили аборигену носить оружие? Немыслимо!

Ник, стараясь не выдать обуревавших его чувств, поздоровался с офицером, потом кивнул женщине:

– Добрый день.

– Можешь звать меня София, – отозвалась она, глядя на него презрительно, даже злобно. – Я для наших хозяев выполняю разные специальные задания, на которые их не хватает... – тонкие губы, какие не могла увеличить даже ярко-алая помада, растянулись в хищной улыбке. – Учти, разговаривать с тобой мне противно, поэтому лучше молчи. Вопросы, реплики только по делу. Сечешь?

Ник ошалело кивнул.

Женщина щелчком отбросила незатушенную сигарету, глянула на офицера вопросительно.

– Поехали, – распорядился он, и Ник подобрал готовую упасть челюсть.

Кто же такая?.. Что же такое эта женщина, если ей позволяют вести себя подобным образом?

Чем она так ценна для нелюдей?

Вслед за офицером Ник забрался по лесенке, и тяжелый люк беззвучно захлопнулся за спиной. Внутри машина Чужаков оказалась полна – вдоль стен два ряда сидений с ремнями, и свободны только три места.

Поглядывая на то, как оперирует с пряжками София, он пристегнулся рядом с ней. Рывок возвестил, что они поехали, стартанули не хуже болида «Формулы 1», и в следующий миг только ремни удержали Ника на месте.

Водитель гнал, ничуть не заботясь о пассажирах, но солдат-Чужаков это не волновало. Они переговаривались, передавали друг другу маленькие цветные пластины, исполнявшие роль легкого наркотика вроде земных сигарет.

Ник понимал даже реплики, что состояли целиком из обсценной лексики, если и переводимые на любой из земных языков, то по аналогии. А еще он с легкостью считывал паралингвистические сигналы вроде мимики и жестов, хотя от людских они часто отличались кардинально, а помимо того, еще и были выражены куда менее ярко.

Для человека без третьего глаза лицо Чужака выглядело бледной, застывшей маской, хотя оно ничуть не хуже отражало эмоции, чем подвижная физиономия младенца... Только эмоции эти были немножко другими, да и мускулы для их проявления использовались совсем не те, что у приматов.

Посреди оживленной дискуссии, в которой его соседи обменивались воспоминаниями о развлечениях с «рожающими особями», Ник ощутил, как у него дергается щека. Отвлекся от болтовни Чужаков, попытался расслабиться, да еще и потер начавшее беспокоить место.

Не хватало заполучить нервный тик!

Проблема рассосалась быстро, и Ник забыл про нее к тому моменту, как они добрались до цели. Машина резко затормозила, мотор заглох, защелкали отстегиваемые пряжки и опускаемые забрала.

– Выход по схеме два! – приказал офицер. – Низшие существа – в арьергарде!

Ник отстегнулся и выбрался из кузова последним.

Насколько он помнил, Нотонице располагалось к северу от города и было обычным поселком. Ранее местные наверняка частью работали на месте, а частью катались в столицу.

«Линкор» Чужаков стоял на небольшой квадратной площади перед церковью. Двери той были открыты, и наружу выходили люди, простецкого вида мужчины, что держали в руках кепки, женщины в платках, ведущие детей.

Ну точно, сегодня же воскресенье...

В отличие от горожан, местные не выглядели изнуренными, голод не оставил следов на их лицах. На Чужаков они поглядывали больше с удивлением, чем со страхом, но долго таращиться себе не позволяли, торопливо отводили глаза и спешили прочь.

Похоже, что тут, в деревне, режим оккупации не такой жесткий!

Да оно и понятно, чтобы контролировать каждый населенный пункт даже в небольшой стране, нужна прорва солдат, а Чужаков хоть и много, но все же не миллионы! Выходит, что у тех, кто пытался сбежать из города, как у тех же Майеровых, есть шансы выжить!

На сердце у Ника потеплело.

Солдаты крутили головами и держали оружие так, словно ждали нападения, хотя Нотонице выглядело мирным, где-то далеко мычала корова, ее печальный зов перекрывало тарахтение дизеля.

– Чего вы замерли? – воскликнула София с неудовольствием. – Остановите их! Сделаем дело здесь! Чтобы все видели.

Офицер выкрикнул приказ, и группа Чужаков разделилась.

Несколько солдат вместе с Софией зашагали в сторону магазина с вывеской «Продукты». Остальные разбежались по площади и принялись останавливать расходившихся жителей. Тут уж нашлась работа и для Ника, которому пришлось орать во всю глотку, чтобы его услышали.

– Никакой паники! Вернитесь к входу в ваше святилище! – надрывался он. – Планируется важное мероприятие, его должны наблюдать все! Опасности нет! Никакой паники...

Эти слова, по замыслу офицера, должны были успокоить местных, но произвели обратный эффект. Одна из женщин взвизгнула, кто-то попытался рвануться прочь, отпихнуть солдата, щелкнул выстрел, и Ник с похолодевшим сердцем увидел, как рухнул наземь крепкий мужчина.

Но тут же заворочался, хватаясь за плечо, даже сел.

Ничего, жив, просто ранен...

– В случае неповиновения, попыток к бегству мы будем стрелять на поражение! – заявил офицер.

Ник перевел.

На мгновение стало очень тихо, а потом толпа с плачем и ругательствами потянулась обратно к церкви. Упавшему помогли встать, поддержали, но он пошел сам, ошеломленно моргая и крутя головой.

Народу собралось на удивление много, причем не только старики, которые, как думал Ник, только и ходят в церковь.

Хотя в тяжелые времена многие обращаются к религии, а кто-то и к вере...

Автоматная очередь долетела с той стороны, куда София увела группу солдат, и вслед за ней еще одна, громкая, раскатистая. Толпа заволновалась, многие вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что творится за магазином, но стрельба не возобновилась, и народ успокоился.

А затем из-за дома с вывеской «Продукты» явилась процессия.

Впереди шагали двое солдат, за ними еще двое вели крепкого мужика около тридцати, светловолосого, в одной рубахе. Следом, улыбаясь кроваво-красным ртом, топала София, крошечная рядом с гигантами в черном, и грозно размахивала пистолетом. В арьергарде оставалась еще пара Чужаков, что постоянно озирались и время от времени поворачивались затылком вперед.

– Давайте его сюда! – приказал офицер, когда светловолосого подвели к машине нелюдей. – Лучше прямо к двери этого здания... Эй ты, прикажи им освободить проход!

Последняя реплика была приказом Нику.

Толпа отхлынула, и светловолосого поставили у входа в церковь, прямо под барельефом, что изображал распятого Христа.

– Позвольте мне? – осведомилась София, и голос ее дрожал от вожделения и предвкушения. – Я сделаю так, что они запомнят этот урок навсегда и станут покорными, как домашние животные!

Офицер-Чужак некоторое время смотрел на нее бесстрастно, а затем кивнул.

– Слушайте меня! – гаркнула она, переходя на язык жителей Нотонице, что в ее устах звучал – Ник сообразил это только сейчас – с таким акцентом, какого он ранее не встречал. – Этот человек, что стоит тут, обосравшись от страха, был избран нашими властями! Ему доверили руководить вашим селением, наблюдать за порядком и следить за исполнением работ! Он же предал это доверие, обратился в гнусного бунтовщика!

– Бунтовщик? – светловолосый поднял голову. – Что ты несешь? Кто тут изменник? Посмотри на себя!

– Заткнись! – София подскочила, ткнула стволом пистолета ему в горло, а затем добавила коленом в пах, и радостно заухмылялась, глядя, как мужчина выше ее на голову согнулся от боли. – Всякий, кто позволяет себе не исполнять приказы, идет против закона и совести и должен быть наказан! Смотрите, жители Нотонице, что ждет таких людей!

Красивое личико ее в этот момент казалось уродливым, рот мерзко кривился, черные глаза бешено сверкали.

– И так будет с каждым, – эту фразу София почти промурлыкала, а затем опустила пистолет, и трижды выстрелила едва успевшему разогнуться светловолосому в живот.

Он взвыл и кулем повалился на землю.

Ник сглотнул пересохшим горлом, накатила тошнота, омерзение такой силы, что желчь поднялась до самого рта. Да, за последние дни он привык к насилию, но привык и к тому, что людей мучили и убивали Чужаки, представители другого биологического вида.

Здесь же...

София выстрелила так, чтобы светловолосый умирал долго и мучительно, и сделала это осознанно. В самих Нотоницах помощь ему оказать вряд ли сумеют, а в город, где могли остаться работающие госпитали и квалифицированные врачи, машину с раненым не пустят!

И она получила от этого удовольствие!

Толпа застонала в едином порыве, в нескольких местах зарыдали, кто-то воскликнул «Михал, нет!».

– Сука! – донеслось с другой стороны. – Тварь продажная!

София резко повернулась, вскинула оружие.

– А ну заткнулись, иначе вы все, начиная с детей, ляжете рядом с ним! – прокричала она.

– Достаточно, – вмешался офицер. – Ты выполнила свою задачу. Ты – переводи.

И Ник, стараясь глядеть поверх голов обитателей Нотонице, куда они привезли сегодня горе и смерть, озвучил то, что говорил ему Чужак:

– Нам нужен тот, кто сможет исполнять функции, которыми ведал убитый. Мужчина, надежный, честный, достойный доверия, ему будет гарантирована безопасность и дополнительный паек. Мы ищем добровольца, и если быстро не найдем... – произнести то, что шло дальше, оказалось трудно, но он справился, – то начнем расстреливать тех, кто находится здесь, начиная с самых старших, как бесполезных. Думайте шустро...

Толпа замерла в оцепенении, перестали рыдать даже дети.

– Не верите? – продолжил Чужак. – Тогда давайте сюда ту рожавшую особь!

– Не надо! Стойте! – прозвучало из задних рядов, не успели солдаты двинуться с места, и вперед протолкался кряжистый бородач. – Я готов... Постараюсь справиться...

Односельчане глядели на него по-разному, кто-то с ненавистью и недоверием, кто-то – с облегчением и благодарностью.

– Отлично, иди сюда, – Чужак поманил рукой в перчатке. – Слушай инструкции. Прочие – свободны.

Толпа, которой больше никто не мешал, принялась торопливо расходиться. Несколько плачущих женщин склонились над раненым Михалом, кто-то побежал то ли за носилками, то ли в местную аптеку.

Ник переводил, не особо вникая в то, о чем именно идет разговор, и смотрел на Софию. А та сидела на корточках у стены церкви и гладила полосатую кошку, что принимала ласки с довольной мордочкой и терлась о высокие сапоги, задрав хвост трубой.

И на лице женщины, только что застрелившей человека, играла почти кроткая улыбка.

***

Окончательное решение Ник принял в день поездки в Нотонице.

Да, он, конечно, не стреляет в сородичей, но в чем-то ничуть не лучше той же Софии, поскольку служит врагу, помогает ему, и не так важно, по каким причинам он это делает...

Для многих он предатель, его дети – отпрыски предателя, и если все дальше пойдет так же, как сейчас, то на них падет тень отцовских деяний, такая, от которой не отмыться до конца жизни. Это будет ничуть не лучше, чем клеймо «сотрудничал с нацистами» в конце сороковых или «работал на коммунистов» в начале девяностых.

А значит... значит, он должен сделать так, чтобы этого не произошло.

Но в тот день он не нашел решимости довести дело до конца, дал себе еще сутки. На следующий день ухитрился вырваться с работы пораньше, обманув Филиппа, следившего, чтобы его бывший руководитель не сидел без дела, и вечер провел с Алексом и Младшей.

Такого не мог позволить себе очень давно, с тех выходных, что закончились явлением Чужаков.

Укладывая дочь спать, прочитал ей любимую сказку, и когда вышел из детской, то улыбался, но за улыбкой этой прятал слезы. Никто не предскажет, когда он увидит обоих, сможет поговорить с Алексом, потрепать Младшую по светлым, как у матери, волосам.

Есть вероятность, что очень не скоро.

Когда Ник зашел в спальню, жена была там, мазала лицо кремом, сидя на кровати.

– Знаешь... это... ну... мне придется уйти, – выдавил он, сев рядом.

Анна глянула непонимающе:

– У тебя ночная смена?

– Нет... совсем уйти, не жить больше с вами...

Пару минут она смотрела так, будто он произнес самую большую нелепость на свете, а затем в глазах ее появилась боль:

– Ты нашел другую? Но...

– Нет! Нет! – воскликнул Ник, вовсе не желавший, чтобы разговор свернул не туда. – Как ты можешь такое говорить?! Будь моя воля, я бы никуда не ушел! Я тебя люблю!

– Но тогда что?.. Ведь дети...

– Именно о них я и думаю! – говорить о листовке на двери он не хотел, но в то же время должен был объяснить ситуацию. – Есть люди, что считают меня предателем... Понимаешь? И хотели бы наказать меня за это, а заодно и тех, кто мне дорог и близок.

Анна нахмурилась:

– Страшные вещи ты говоришь... Но если ты уйдешь, что мы будем есть?

Этот вопрос Ник обдумал заранее.

– Я буду заходить, редко и по ночам, приносить то, что мне выдают, как и сейчас. Главное – чтобы все вокруг знали, что мы с тобой поссорились... лучше – ты меня выгнала за то, что я работаю на Чужаков! Обязательно завтра расскажи соседкам, и в деталях! Пожалуйся на меня...

– Но как я могу врать?

– Сможешь как-нибудь. Если хочешь, чтобы наши дети были в безопасности, – говорил он твердо, уверенно, хотя уверенности не ощущал; внутри все дрожало и рушилось, и более всего он опасался, что не выдержит, сорвется на недостойные мужчины причитания, мольбы и жалобы.

Не помнил, чтобы ранее бывал столь эмоциональным, но ведь никогда и не попадал в подобную ситуацию!

– Но дорогой, как же так... – Анна наклонилась вперед, и Ник торопливо обнял ее.

Она всхлипывала, уткнувшись мужу в плечо и вцепившись крепко-крепко, словно таким образом надеялась удержать, он же гладил ее по спине, думая, что за одиннадцать лет счастья так привык, что рядом есть любящая женщина...

Теперь какое-то время придется быть одному.

– Так, я не могу тебя отпустить! – сказала она дрожащим голосом. – Это глупо! Давай переберемся всей семьей на другое место! Свободных квартир в городе полно!

– Это да, но люди есть везде, и рано или поздно новые соседи увидят, что у меня на лбу, – Ник поднял руку и постучал себя по третьему глазу, что для некоторых являлся чем-то вроде плаката «я – иуда!».

В первые дни боялся трогать прибор, но привык, и теперь обращал внимания не больше, чем на ноготь. На ощупь тот был твердым и гладким, теплым, а иногда, если долго его тереть, начинал еле заметно вибрировать, словно от наплыва крови.

– Кроме того, время расширится, и все обязательно наладится...

– Что ты несешь такое? – она испуганно отстранилась. – Опять заговариваешься?

Ник вздрогнул, осознав, что именно произнес.

– Ээээ... ну, не стоит расчесывать беспокойство, – пробормотал он, и понял, что влип еще крепче.

Любой человеческий язык, неважно какой, насыщен концептуальными метафорами, чьи корни растут из подвалов мышления, общих не только для разных народов хомо сапиенс, но и для приматов в целом.

Рафинированный европеец, никогда не покидавший мегаполиса, и голый дикарь из джунглей Амазонки не поймут из речи друг друга ни единого слова, но при этом употребляют схожие обороты. И тот и другой охотно сравнивают спор с войной и говорят, что в нем можно победить, что слова ранят; идеи похожи на пищу, некоторые усвоить легко, а другие совсем не перевариваются; а глаза – это нечто вроде конечностей, ими не просто трогают, а еще и ласкают или хлещут.

Все обитатели Земли согласятся, что счастье, здоровье и жизнь находятся вверху, а болезнь, смерть и печаль внизу.

И отложилось это еще в мозгах тех предков нынешнего хозяина планеты, что находили убежище на деревьях и могли лишь с тоской глядеть на родичей, не успевших взобраться на ветки и ставших жертвой хищника...

Чужаки же, несмотря на внешнее сходство с людьми, внутри были устроены иначе, и их дикие прародители следовали иным шаблонам поведения. И метафоры, что составляли основу их мышления, а следовательно, и языка, выглядели на человеческий взгляд иногда даже не странно, а дико.

Время они, например, ассоциировали не с потоком, что течет в одну сторону, а с территорией, что постепенно расширяется, а эмоции помещали не внутрь тела, а на его поверхности, на коже!

И Ник, хоть и говорил с женой на родном языке, невольно употребил метафоры Чужаков! Не значит ли это, что он и думать начал, как трехглазые бледные чудовища?

– Извини, дорогая... – пробормотал он, за улыбкой пытаясь укрыть страх. – Перенапряжение, сама понимаешь...

Но почему Анна сказала «снова заговариваешься»?

Неужели он уже высказывался подобным, не самым удачным образом?

Нет, Ник такого не помнил...

– Я не могу тебя отпустить... – повторила жена, но без прежнего напора. – Точнее, не хочу... Останься! Я прошу! Что я скажу детям? Как смогу лгать еще и им?

– Придется, – он сглотнул.

Сам не хотел бы такого ни для себя, ни для жены, но иного пути нет.

Или обман и безопасность, или правда и риск того, что к ним навеки прилипнет ярлык «отродье предателя».

Потребовался еще час, чтобы успокоить Анну и убедить, что другого варианта не существует. За эти шестьдесят минут Ник вымотался так, словно копал землю и ворочал камни, но заодно как-то растворился страх, затопивший разум, когда осознал, что употребляет метафоры Чужаков.

Слишком много приходится говорить на их языке, вот и все...

– Куда ты пойдешь? – спросила Анна, смирившаяся с тем, что муж уходит. – Хотелось бы знать, где тебя искать.

– Нет, это исключено, – Ник помотал головой. – Не вздумай этого делать!

Она закусила губу, вздернула подбородок, но в последний момент удержалась, не стала возражать.

О том, где поселиться, он размышлял два последних дня, и в конце концов решил, что раз уж у него есть ключ от «Императора»... Если верить словам Влада, хозяин кафе уехал из города в надежде добраться до родственников, живущих в горах на севере, где Чужаков если и видят, то по большим праздникам.

Спать можно на стойке, туалет там работает, вода есть.

– Хорошо, – сказала Анна сухим, безжизненным голосом. – Когда ты уйдешь?

– Рано утром, – он вздохнул. – Так рано, чтобы они не проснулись.

– С собой тебе что-нибудь нужно?

– Не беспокойся, я сам соберусь, когда встану, – ответил Ник, думая, что придется захватить пистолет, подобранный на площади Мира и лежащий в ящике стола.

Они договорились, что он зайдет через четыре дня, ночью, в тот глухой час, когда все спят – Анне придется заранее выключить свет в подъезде, а затем бодрствовать, ждать мужа.

О том, что с завтрашнего дня начнет действовать комендантский час, Ник говорить не стал.

Его ввели, как он подозревал, по совету одного из людей, сотрудничавших с Чужаками не из страха, а ради власти. Только кто-нибудь вроде той же Софии мог выдумать запрет на передвижение по городу с десяти до шести под угрозой расстрела.

Ник осознавал, что его могут убить, но готов был рискнуть.

Они погасили свет, и если Анна, еще немного поплакав, заснула, то он остался лежать в темноте, глядя в потолок и неспешно перемешивая тяжелые, словно жернова, мысли...

Материалы дела 72/4, том 1, папка 17, файл 31.

Стенограмма допроса С. Мехамедовой офицером контрразведывательного отдела Второй освободительной армии.

(от 3 декабря, копия, передана из дела 25/4)

Офицер:

– Вы утверждаете, что ваше имя – Илона Тошич?

Подозреваемая:

– Само собой. У вас на руках мои документы, паспорт, права... что еще надо?

Офицер:

– И вы также утверждаете, что направляетесь в Сербию, где живет ваша мать?

Подозреваемая:

– Да, в Белграде. Я думала, что после того, как прогонят Чужаков, наступит свобода! А вместо этого люди хватают людей прямо на улице, запирают в кутузку и допрашивают, как преступников!

Офицер:

– Далеко не всех, далеко не всех... А откуда у вас этот шрам на лбу?

Подозреваемая:

– Да я же рассказывала все тому дуболому-сержанту, что мне руки чуть не сломал! Сечете? Почему вы такие тупые?

Офицер:

– Отвечайте на вопрос!

Подозреваемая:

– Во время последнего обстрела ракета упала метрах в пятидесяти от меня, вот так. Повезло еще, что выжила... Я же вам справку дала, от врача, там все черным по белому написано! Что за произвол?!

Офицер:

– Спокойнее. А что вы скажете по поводу этой фотографии?

Подозреваемая:

– Красивая женщина, на меня похожа... Только я так никогда не одеваюсь! Кто это?

Офицер:

– О, зовут ее София Мехамедова, и весь период оккупации она жила в столице... Причем не только жила, а активно сотрудничала с Чужаками, была одним из немногих аборигенов, кому позволили носить оружие... Ведь это не просто так, вы понимаете? На ее счету жизни десятков наших сограждан, патриотов, что пытались бороться с врагом.

Подозреваемая:

– Какая жуткая тварь. Надеюсь, что ее поймают и накажут.

Офицер:

– Да, я тоже на это надеюсь. Нам на нее вчера прислали полную ориентировку. Фотографии, даже видео, записи голоса и отпечатки пальцев, очень четкие, разборчивые. Мне крайне хотелось бы сравнить их с вашими.

Подозреваемая:

– Вы что?.. Решили, что я?! С ума сошли!

Офицер:

– Такая вероятность существует, но она не очень велика. Зато куда выше вероятность того, что ваши документы подложные, включая справку, а шрам на лбу – от имплантата-переводчика, от того самого, который устанавливали своим клевретам Чужаки.

Подозреваемая:

– Да это безумие! Вы бредите! Мое имя – Илона Тошич, я еду к матери...

Офицер:

– Давайте проверим ваши пальчики, а? Процедура займет не больше получаса. Обнаружится расхождение с теми отпечатками, что есть в ориентировке, я извинюсь и отпущу вас. Но вот если картинки совпадут...

Подозреваемая:

– А если я откажусь?

Офицер:

– Нам придется использовать силу... А ну стой! Куда! Держи суку! Отлично! Волоки ее к столу, и закуй в наручники. Попалась, голубушка, ишь ты, Илона Тошич...

Часовой:

– Какая сильная, тварюка! И кусается, что псяка бешеная! А ну сиди смирно!

Офицер:

– Отставить! Не будем уподобляться этой твари, развлекавшейся пытками...

Подозреваемая:

– Чтоб ты сдох, гандон штопаный! Чтобы тебя черви жрали заживо годами! Ненавижу! Ненавижу вас всех, сытых, гладких, прилизанных европейцев, что считают себя хозяевами мира! Самовлюбленных гнусных уродов, гордящихся своим дерьмом!

Офицер:

– А сама-то откуда? Хотя да... я же читал в ориентировке... Ближний Восток?

Подозреваемая:

– Там, откуда меня привезли пятнадцать лет назад, дети мрут с голоду, люди погибают от мин и снарядов, и все потому, что вам, евроговнюкам, нужна нефть, нужны деньги! Вы разжигаете пожар на чужой земле, а сами радуетесь, что вам тепло и светло! Когда пришли нелюди, я была вне себя от радости! Они хотя бы не строили концлагерей! Плевали на твой цвет кожи и твою религию, в отличие от вас, «белых господ»!

Офицер:

– Тихо, хватит истерики... Я понял, что вы нас не любите...

Подозреваемая:

– Сигарету можно?

Офицер:

– Увы, курить тут запрещено. Итак, вы – София Мехамедова.

Подозреваемая:

– Садия. София – это для вас, чтобы не пугались имени, которое не носит никто из святых.

Офицер:

– Хорошо, Садия... Но вы подтверждаете, что изображены на этой фотографии?

Подозреваемая:

– Чего уж теперь отрицать? Это я. Учти, только больше я ничего не расскажу. Сделала много, и сделала бы больше, если бы Чужаки дольше продержались, и на смертную казнь заработала. Так что радовать вас докладами мне смысла никакого нет. Впереди только пуля в затылок...

Офицер:

– Не совсем так. В ориентировке содержится и инструкция насчет вашей персоны. Учитывая то, сколько вы знаете, мы готовы гарантировать вам замену смертного приговора на пожизненное в обмен на сотрудничество.

Подозреваемая:

– Ничего себе...

Офицер:

– Нам нужно вычислить всех, кто активно сотрудничал с Чужаками, а это не такая простая задача. Плюс определить степень вины каждого, чтобы у Особого трибунала были основания для корректных вердиктов...

Подозреваемая:

– В основу горы справедливых приговоров хотите положить несправедливый? Помиловать меня ради того, чтобы казнить десятки и даже сотни людей? Это я понимаю. Кое в чем вы, гладкие прилизанные европейцы, настолько гнусны, что этим можно только восхищаться, если нет возможности давить вас как клопов, конечно... Ладно, понятно... Даже такая мерзкая и жестокая тварь, как я, хочет жить, и поэтому... что же... я согласна.

Офицер:

– Очень хорошо. Так, сними с нее наручники... Протокол допроса сюда. Необходимо подписать каждую страницу, и вовсе не как Илона Тошич.

Подозреваемая:

– Эй, аккуратнее, громила! Руки мне вывернешь... Так, давайте сюда ручку... Готово. Что будет со мной дальше?

Офицер:

– Я должен отправить вас в столицу, в распоряжение трибунала, но транспорт будет только утром, и поэтому показания начнем снимать прямо сейчас, чтобы время не терять. Для начала нам нужен список людей, что работали на Чужаков, всех, кого можете вспомнить.

Подозреваемая:

– Учти, память у меня хорошая... Что, готовы записывать? Отлично, начнем. Филипп Транек, это старший из переводчиков. Милош Жаботинский, Ник Новак, Мария Кремер...

Глава 4

Глава 4

В «Императоре» Ник устроился, насколько смог, с комфортом.

Выменял на банку тушенки спальный мешок, использовал старые скатерти, которых в подсобке оказалось с избытком, для того, чтобы изготовить и подушку, и что-то вроде матраса.

Отопление работало, сантехника не подводила, лампочки светили.

На второй день после того, как он ушел из семьи, Ник вернулся в убежище поздно, когда стемнело, усталый, замерзший и промокший. Открыл замок, со второй попытки нашарил выключатель, а когда свет вспыхнул, заковылял вниз по лестнице, снимая куртку.

Но едва стащил ее и бросил на один из столов, как в дверь постучали.

Ник повернулся, тревога хлестнула, словно плеть о множестве кончиков.

Кто это может быть? Неужели вернулся хозяин? Хотя он не стал бы стучать! Завсегдатай кафе или случайный прохожий, увидевший свет в окнах «Императора»? Может быть, Чужаки, которым срочно требуется переводчик?

О том, что он сменил место жительства, Ник вчера сообщил Филиппу – пусть тот тоже знает, что «предателя» выгнала собственная жена и что между ними больше ничего общего...

Эх, жалко, что в двери нет глазка, а окна слишком высоко!

Хотя снаружи все равно темень и дождь.

Ник двинулся обратно по лестнице, и тут вспомнил, что не задвинул засов! Заторопился, но дверь уже открылась, и через порог шагнул некто широкоплечий, в длинном плаще.

Блеснули темные глаза, стал виден нос картошкой и мокрые русые вихры.

Влад!?

Тревога превратилась в страх, Ник отступил на шаг и замер, нервно соображая, что делать. Пистолет, принесенный с собой, остался лежать под стойкой, и до него не добраться, поскольку незваный гость куда моложе и быстрее и наверняка вооружен.

Влад закрыл дверь, со скрежетом подвинул на место засов.

– Добрый вечер, профессор, – прозвучало это неожиданно робко, почти смущенно.

– Добрый, – отозвался Ник, думая, что может быть, его и убьют как предателя, но не прямо сейчас.

– Должен извиниться за то, что было тогда, на «Логосе»... – Влад махнул рукой. – Понимаете сами, я несколько разволновался, и все дела... Оскорбил вас. Простите.

– Ну да, ладно... – сказал Ник. – Бывает, да... Все мы люди... Эмоции.

– Могу я зайти?

– Да ты уже зашел! – поняв, что гость явился не для кровопролития, он несколько осмелел. – Спускайся... Ты голоден? Там плитка работает, можно воды вскипятить, кофе...

– Нет, профессор, спасибо, – Влад зашагал вниз по ступенькам, полы его плаща раздвинулись, и стало ясно, что под одеждой прячется короткий автомат на ремне. – Перейдем к делу... Мне, а точнее нам, может понадобиться ваша помощь.

– Вам – это кому? Хотя да, ясно... – Ник улыбнулся, хлопнул ладонью себя по лбу. – Чем могу быть полезен? Давай присядем, в ногах правды нет...

Страха он более не испытывал, но опаска никуда не делась – да, гость извинился, и похоже, что искренне, но ведь это изменило далеко не все. Никуда не делся хотя бы тот факт, что один из них работает на Чужаков, а другой с ними воюет.

Они расположились за столом, и Влад снял автомат, положил его на соседний стул.

– Помните, вы сказали, что победить врага можно, только поняв его как можно лучше? Я тогда возражал, и был неправ... Мы хотим узнать как можно больше о Чужаках. Нащупать их слабые места, понять, как они устроены.

– Но я мало о чем в курсе, хоть и вижу их каждый день.

– Вы владеете их языком! – Влад наклонился вперед, глаза его жадно сверкнули. – Профессор, не мне вам объяснять, насколько это важно.

– Ну да, культура народа кристаллизуется в первую очередь в его языке.

– Именно! Из речи можно извлечь массу информации о том, как Чужаки думают, как воспринимают мир! Понятно, что язык – это лишь орган, который сознание выращивает для того, чтобы взаимодействовать с другими разумными существами, но даже по нему можно многое сказать о самом сознании, ну как по внешнему виду животного есть шанс определить, где оно живет, какие привычки имеет...

– Но это же косвенный способ! Не проще ли... – начал Ник.

– Мы используем их все, не сомневайтесь, профессор, и многое уже узнали. Смотрите, хотя бы факт наличия такого вот прибора, – Влад указал на лоб собеседника, – говорит о многом.

– И о чем же?

– Хотя бы о том, что мы для них не первые.

Эта мысль не приходила Нику в голову.

– Почему ты обратился ко мне? – спросил он.

– Обычный человек, что говорит на каком-то языке, не в состоянии описать его внятно! Вы же – лингвист, и выдающийся, опытный, и я верю, что вы на такое способны! Кроме того, неужели вы не хотите помочь тем, кто борется за свободу нашего народа? – Влад нахмурился, глаза его опасно сузились.

Ник вздохнул – он зверски устал и больше всего на свете хотел спать.

Но, может быть, помогая Сопротивлению, он хотя бы частично искупит то, что служит Чужакам?

– Это да, хочу, – проговорил он, массируя виски. – Ты будешь записывать?

– У меня с собой диктофон, – на стол лег маленький черный приборчик.

– Хорошо... – Ник заставил себя отогнать мысли о том, что все тело ноет, а в животе урчит, что гость его вооружен и вполне может пристрелить собеседника после того, как тот перестанет быть полезным; лучше всего представить, что он на лекции, или нет, на конференции среди коллег, делает доклад. – Начнем тогда помаленьку...

При упоминании последовательной инкорпорации Влад недоверчиво хмыкнул, рассказ о фонемах, что не выглядели особенно необычными для носителя любого из европейских языков, оставил его равнодушным.

Снова он оживился, когда Ник заговорил о лексике.

– Слова, даже самые простые, в языке Чужаков обладают обширной синонимией, например, вот этот стол можно обозначить пятью разными существительными, и все они будут непроизводными... Причина? Ну, если искать аналоги в земных реалиях... Приходит в голову арабский, где, например, для понятия «лев» есть около пятисот слов, а для понятия «верблюд» – около тысячи... Но там большей частью поэтизмы, это не совсем то. Куда интереснее тот факт, что подобное явление отмечается в языке мисима Новой Гвинеи, и там оно обусловлено функционально, поскольку из употребления изымаются те существительные, что созвучны с именем только что умершего, на них вводится табу.

– Это годится для маленького племени, но не для большого народа, – сказал Влад.

– Может быть, Чужаки табуируют слова, однокоренные с именем умершего правителя? – Ник пожал плечами. – Такая практика была где-то и у нас, но где, не помню... Так, идем дальше... существительные разбиты на пять каст, что отличаются, во-первых, разной формой «кастового артикля», иначе эту частицу не назовешь... Правители, интеллектуалы, воины, рабочие, неприкасаемые, как и у них самих... Напоминает категоризации языка дьирбал, те самые, о которых писал Лакофф...

– И какой в этом смысл?

– Да никакого, не больше чем в нашем грамматическом роде... Отчего «стол» – мужчина, а «лампа» – женщина? Вот и у них не пойми отчего, но «рука» будет правителем, а «плечо» – неприкасаемым... Забавно только, что множественное число для каждой касты образуется своим, особенным образом, там и редупликация, и внутренняя флексия, и аналитически, с помощью того же артикля... Не запутаешься, даже если артикль забыл! Хотя это невозможно, его обязательно ставить перед каждым существительным... Своеобразное языковое отражение ситуации в социуме Чужаков, где каждый сверчок должен всегда знать свой шесток.

– Да, похоже на то. Что еще?

– Насчет перевода... – Ник кашлянул, поерзал на стуле; мысли разбегались, как тараканы, стоило труда собрать их воедино. – Естественно, языковые лакуны в изобилии. Сотни слов из языка Чужаков я не смогу просто так взять и переложить на любой из земных, и наоборот...

– Да, проблема, – Влад задумчиво почесал в затылке.

– Нет, не думаю. Во многих австралийских языках есть слово «не-знать». Отдельный глагол, которого нет в английском, но ничего, местные с аборигенами спокойно общаются... Или вот в тибетском нет слова для такой вещи, как «любовь», самое близкое – это желание защитить, перемешанное с сочувствием, но саму любовь тибетцы знают! То, что в языке нет слова для какого-то явления, не значит, что носители языка с ним не знакомы, просто оно для них не является важным. Проблемой может стать иное. Например, Чужаки не различают цветов, поэтому им не объяснишь, чем «красное» отличается от «белого».

– То есть как?

– А вот так, – Ник потер лоб. – Они видят нечто вроде... интенсивность внутреннего движения в пределах объекта, и имеют для этого параметра свою градацию, очень четкую. Которую мы разгадать не в силах, и это рождает серьезные проблемы в понимании...

– Это очень важно, профессор! Спасибо! Это уже окупило мой визит к вам! – Влад радостно ударил себя по коленям, вновь наклонился вперед, глаза его требовательно блеснули. – Что еще?

– Ну, развитая система местных падежей, позволяющих очень четко выражать пространственные отношения, наподобие того, как во многих кавказских языках, хотя для этого имеются и соответствующие предлоги... Сингармонизм гласных, но это вообще второстепенный момент... Да, судя по ориентационным и пространственным метафорам, что лежат в основе их языка, по происхождению Чужаки коллективные хищники вроде волков...

Влад слушал внимательно, диктофон мерцал зеленым огоньком, показывая, что запись идет.

– Интересно, – проговорил он с легким разочарованием, когда Ник выдохся. – Только хотелось бы больше сведений...

– Ну ты же понимаешь, что я осваивал этот язык вопреки узуальной теории? – попытался усмехнуться пересохшим горлом, но выдавил лишь нечто вроде кряканья. – Структура, которой я пользуюсь, и значение, что я в нее вкладываю, для меня родились вовсе не из употребления, мне их вложили в голову в готовом виде.

– Это я понимаю.

– Мне нужно время, чтобы разобраться.

Записи насчет языка Чужаков Ник принялся делать вчера, после того, как устроился в «Императоре». Набросал пока только план работы, что обещала стать достаточно пухлой, и сделал кое-какие заметки насчет различия между исчисляемыми и неисчисляемыми существительными: отметил тот факт, что первые имеют две формы, порой кардинально отличающиеся.

– Ах да! – он встрепенулся. – У них помимо единичного, двойственного и множественного числа существительных есть формы для тройственного, четверственного и пятерственного.

– Наверняка имеется и людской язык с такими параметрами.

– А вот и нет, – Ник покачал головой. – Максимум – тройственное, и это обусловлено нашей физиологией... Еще в девятнадцатом веке доказано, что человек способен с одного взгляда точно определить количество однородных предметов, если их не больше трех! У Чужаков ограничения фокусного сознания менее жесткие, чем у нас.

– Да, выходит, что так... А вы знакомы с исследованием русских лингвистов насчет сходства между речевой деятельностью человека и шаблонами поведения млекопитающих, что осваивают новую территорию? Квантовое, толчковое передвижение, паузы, сбои... Все это есть и там, и там... Нельзя ли из разговоров нелюдей выделить присущие им биологические модели поведения?

Ник усмехнулся:

– Наверное, можно, но задача это трудная... Как загнать Чужаков в лабораторию? Вряд ли они согласятся, чтобы мы с тобой их исследовали, записывали высказывания, анализировали структуру дискурса... А делать выводы из обычных реплик... Восстанавливая их по памяти... Рискованно, ненадежно.

– Да, я понимаю, – Влад потянулся к диктофону, нажал кнопку, останавливая запись. – Спасибо, хотелось бы больше, но все равно здорово, особенно учитывая, что вы знаете это язык чуть больше двух недель...

– Зато в совершенстве, – с грустной ухмылкой буркнул Ник.

– Я думаю, этой встречей дело не ограничится, я обязательно загляну еще, – диктофон исчез в кармане плаща, Влад забрал автомат, повесил на шею. – Так что... Найдите время, чтобы осмыслить все хорошенько, поищите моменты, что смогут нас заинтересовать, рассказать побольше о Чужаках, или слова, что раскроют нам их образ мысли, силы и слабости.

– Хорошо, я постараюсь, – Ник поднялся вслед за гостем, пожал протянутую руку. – Да, погоди! Может быть, ты знаешь, что творится?.. Ну, вообще, в мире?

– Последнего нашего радиолюбителя Чужаки расстреляли пять дней назад, и на тот момент бои шли в Альпах и на Рейне, в предместьях Берлина и Варшавы, неподалеку от Киева и в Сербии. Вроде бы они высадились и на других континентах, и в Африке, и в Северной Америке, но о том, что происходит там, сведений еще меньше.

– Да, понял, спасибо...

Новости были не самые радостные, но враг хотя бы не сумел захватить Землю разом, как это обычно происходит в кино, а значит, есть шансы, что рано или поздно он будет остановлен, а затем и изгнан.

– Да, последний вопрос... – Влад обернулся, когда они поднимались по лестнице. – Сможете ли вы научить языку Чужаков того, у кого нет вот этой штуки?

И он указал на третий глаз во лбу Ника.

Как тогда, в день встречи «Логоса».

– Не знаю, – ответил тот после короткой паузы. – Никогда не думал об этом... Попробовать стоит.

– Возможно, что и попробуем.

Заскрежетал отодвигаемый засов.

– Погоди, а ты не боишься патрулей? Комендантский час!

– Этой мой город, моя страна и моя планета, – отозвался Влад, распахивая дверь. – Так что я буду ходить там, где хочу, и тогда, когда мне надо, а всякие незваные гости пусть идут в жопу!

Он отдал насмешливый салют и исчез в темноте.

***

Следующим утром Ник разлепил веки под надрывное верещание будильника. Протянул руку отключить зловредный прибор и вспомнил, что нарочно поставил его вчера на лестницу – чтобы пришлось вылезти из теплого спального мешка, пройти через комнату, налетая на столы и стулья, и где-то на полдороге проснуться окончательно.

В окна тыкался белесым носом холодный осенний рассвет.

Когда вышел наружу, стало ясно, что выпал первый в этом году снег, похожий на сахарную пудру. Тонким слоем покрыл мостовую, лег на тротуары и подоконники, надел белые колпачки на фонари.

От Йечной улицы, где располагался «Император», до Старогородской площади было не так далеко, и Ник ходил пешком.

Центр города по сравнению с довоенными временами обезлюдел, но выглядел, если особенно не вглядываться, более-менее нормально. Громыхали трамваи, работало метро, магазины щеголяли вывеской «закрыто», но в нескольких местах возникли стихийные рынки, где можно было выменять что угодно на что угодно.

Еды по-прежнему не хватало, и множились слухи об умерших от голода: тела якобы забирали оккупанты и увозили в неизвестном направлении, вряд ли для того, чтобы просто хоронить.

«Буровые вышки» стали привычной деталью пейзажа, как и спрятавшиеся за зеркальными стенами кварталы, где обитали Чужаки. Начала выходить еженедельная газета, обозванная «Новое время», полная нелепых рассказов о том, какое счастье ждет всех под властью нелюдей.

Но все равно ее читали, ведь больше ничего не оставалось.

У входа в ратушу стояли, как обычно, двое часовых, в шлемах, с автоматами на боевом взводе. Но сегодня им компанию составляла София, что чуть в стороне от входа кормила выводок тявкающих щенков.

– Доброе утро, – сказал Ник, проходя мимо.

Она не отозвалась, но подняла голову и улыбнулась так, что ему захотелось ускорить шаг. Стало видно, что руки у нее перемазаны красным, скорее всего, кровью, и у него мелькнула мысль, что с этой дамочки станется накормить собак человеческим мясом, ведь достать его она сможет без труда.

Пристрелит первого встречного, и все дела.

Часовые не обратили на Ника внимания, и он прошел внутрь ратуши, на дверях которой вчера появилась вывеска «Центр управления и коммуникации».

Звучит солидно и красиво, но на самом деле та же «Kommandatur» гитлеровских времен.

– Доброе утро, – повторил он, входя в комнату для переводчиков.

Многие из коллег были уже тут, кто-то пил кофе, кто-то читал «Новое время», женщины обменивались новостями. Филипп, что организовал себе отдельный стол в дальнем углу, деловито пялился в экран ноутбука и делал вид, что он выше низменной суеты.

Недавний ученик, несмотря на старания, не смог особенно испортить Нику жизнь.

Да, он распределял задания, но список задач формировали в конечном итоге Чужаки. Он мог ставить в ночную смену одну и ту же бригаду, ту самую, куда входил бывший профессор, но это вызвало бы бунт, отвечать за последствия которого пришлось бы начальнику.

Ну а к тем гнусностям, что порой творили Чужаки в старой ратуше, ставшей их штабом, Ник привык.

– Ну что, дамы и господа, время поработать, – заявил Филипп, поднимаясь из-за стола. – Ночная смена отправляется домой и не мешает, остальные получают назначения. Слушаем внимательно.

Ник ждал, что ему достанется что-нибудь особенно скучное или неприятное, но нет, обошлось.

Третий этаж, большая переговорная, где будет решаться вопрос о строительстве объекта, что в людских терминах может быть обозначен как «аэродром» или «транспортный узел».

Когда Ник явился туда, его ждал мэр в компании нескольких хмурых мужчин, наверняка отвечавших за городское хозяйство. Через пару минут вошли двое Чужаков, один в офицерской форме, другой в балахоне из серого лоснящегося материала и округлой шапочке.

Ник видел такое одеяние в первый раз.

Судя по почтению, с которым офицер глядел на сородича, тот принадлежал к одной из высших каст.

– Эти существа разбираются в строительстве? – поинтересовался обладатель серого балахона, не скрывая презрения.

– Несомненно, о мудрейший, – ответил офицер.

– А выглядят тупыми зверями...

А затем Нику пришлось тяжко, поскольку в разговоре то и дело всплывали термины, значения которых он не знал, причем как из языка Чужаков, так и из собственного. Без третьего глаза, что помогал осознавать незнакомые лексемы нелюдей, и без подсказок со стороны, если дело касалось родной речи, он бы позорно не справился.

Само собой, переводил с задержками, и серый балахон все больше злился.

– Что это за ерунда!? – рявкнул он наконец. – Они все такие глупые?

– Мудрейший, не стоит гневаться... – возразил офицер.

– Как я могу не гневаться, если страдает дело?

И они заспорили, обмениваясь репликами, в которых было все меньше смысла и все больше эмоций.

Ник смотрел в сторону, но все равно видел жесты каждого, мимику, почти незаметную для человеческого глаза. И ощущал, как мускулы его собственного лица начинают подергиваться, кривиться, словно это он, а не серый балахон испытывает ярость!

Его тело, тело человека пыталось выразить паралингвистический контекст, нужный для полноценного общения меж Чужаками! Руки напрягались странным образом, несуществующие жилы вздувались под кожей, судорога вынуждала шею сгибаться так, что хрустел позвоночник.

Что произойдет с телом, использующим чуждую ему биомеханику?

Пусть гости и аборигены внешне похожи, внутри они устроены по-разному!

От страха Ник вспотел...

Одно дело, если ты понимаешь жесты и мимику нелюдей, и другое, если ты, помимо желания, бессознательно заменяешь ею привычные с детства движения!

Он попытался расслабиться, перестать слушать полный эмоций разговор Чужаков, но не смог. Мышцы не послушались, они продолжили сокращаться так, словно ими управлял кто-то другой

Хотя почему «кто-то»? Прибор, что делает это, расположен над переносицей...

Ник поймал испуганный взгляд мэра и понял, что происходящее с ним заметно для других. Попробовал улыбнуться, показать, что все в порядке, и у него получилось, губы раздвинулись, открывая зубы!

Но на этом успехи и закончились.

Он напрягся, сражаясь за контроль над телом, но не преуспел, а сознание рассыпалось на фрагменты, как тогда, на площади Мира, во время драки с грабителями-подростками... Обычный Ник со всеми его страхами и мыслями остался заперт в одном из отсеков, а прочие, числом с дюжину, заполнились свистом и щелканьем, клубящейся тьмой и ветвистыми молниями.

Он мог только наблюдать и биться о стены невидимой клетки.

Но когда Чужаки закончили спорить и вернулись к разговору с людьми, стало ясно, что тело Ника функционирует под управлением имплантата ничуть не хуже, чем ранее, а может быть, и лучше, поскольку ему не мешает человеческий разум...

Он выслушивал и переводил, затем обратно, и снова, и снова, и снова...

И все это без участия рассудка.

Отпустило Ника только после того, как переговоры закончились и он остался в комнате один. Щелкнуло между ушей, сознание перестало дробиться, и он вновь ощутил себя самим собой, поднял трясущуюся руку, чтобы вытереть пот со лба, ощупал лицо, что казалось чужим, незнакомым.

Но страх не ушел, остался, точно засевшая во внутренностях колючая опухоль.

Злокачественная, с тенденцией к росту...

***

Из «Императора» Ник выбрался, едва время перевалило за одиннадцать.

Вчерашний снег растаял, но сейчас он шел снова, крупные хлопья падали с черного неба, и это было хорошо, поскольку в такую погоду легче спрятаться от внимательных глаз патрульных.

Расписания, которому следуют наземные и воздушные дозоры Чужаков, Новак не знал и мог полагаться лишь на удачу, да еще на то, что это его город и что он знает его лучше, чем нелюди.

Едва вынул ключ из замка, как сверху обрушился терзающий уши свист, и Ник прижался к двери, молясь, чтобы летающий аппарат прошел мимо, не задерживаясь. Нарушителя комендантского часа просто расстреляют издалека, и никто не будет выяснять, кто он такой.

Вверху, в пелене снегопада мелькнули огни, но тут же исчезли, а свист начал утихать.

Ник перевел дыхание, отклеился от стены и поправил висевший на спине рюкзак. Переулками и дворами до Карловой площади, а дальше вдоль трамвайных путей, но поближе к домам, чтобы иметь возможность укрыться хотя бы под козырьком подъезда или за припаркованной машиной – всего пути часа на полтора, если ничего не случится.

Но для начала он заблудился.

В этой части города он если ранее и бывал, то только проездом, и никогда внутри кварталов, поэтому забрел в какой-то темный угол, где, как казалось, не было ничего, кроме воняющих мусорных баков, глубоких луж и погруженных во мрак глухих монолитов зданий, меж которых не отыскать и щели.

Но зато и Чужаки в эти места не совались.

В один момент Нику пришлось даже лезть через забор, и в процессе он разодрал штанину. Затем его облаяла собака, выглядевшая так, словно вирус бешенства вот-вот доберется до ее мозга.

Но зато, избавившись от злобной твари, он прошел через какую-то арку и с радостью увидел, что впереди лежит Карлова площадь.

– Божья мать, – пробормотал Ник, оттягивая ото лба лыжную шапочку, чтобы вытереть пот.

Площадь велика, и обходить ее долго, можно рискнуть двинуться напрямик.

Глянув вправо, затем влево, он решительно побежал вперед, не обращая внимания на то, что промокшие ботинки хлюпают, а рюкзак тяжело бьет по спине. Протопал мимо павильона остановки, пересек часть сквера, и уже обрадовался, что справился, когда ушей коснулось жужжание мотора.

Сзади, со стороны реки!

Чужаки!

Судя по звуку, патруль на броневике.

Паника ударила в набат внутри головы, Ник сжал кулаки – что делать? Что?

Сквер не такой большой, и по осеннему времени голый, просматривается насквозь... До ближайшего дома метров сто, не успеть, да и укрытия там никакого нет... Хотя вон же подземный переход!

Так он не бегал никогда в жизни, разве что в детстве, удирая от разъяренного хозяина сада, где только что стало меньше слив. В груди клокотало, ноги подгибались, пот заливал глаза, рюкзак казался тяжелым, словно Джомолунгма, гул мотора нарастал, и Ник гнал себя вперед.

Он почти ничего не соображал, когда под ногами оказались уходящие вниз ступени. Полетел кубарем, едва успел выставить ладони, и все равно приложился носом так, что тот хрустнул, а очки съехали набок.

Но не обратил внимания, пополз дальше, вниз, в спасительную тьму!

Машина Чужаков остановилась, судя по звукам, совсем неподалеку, затем он услышал клацанье двери. Неужели патрульные его заметили и сейчас пойдут сюда, чтобы найти и убить наглого аборигена?

Ник встал на четвереньки, заторопился, скользя на грязных ступенях...

Очередь прозвучала, как ему показалось, над самой головой, но пули вовсе не засвистели вокруг. Что-то громыхнуло раз, другой, снова клацнула дверь, и жужжание мотора начало удаляться.

Обошлось! Пронесло!

От облегчения Ник едва не засмеялся, поправил очки, убедился, что оправа не сломана.

Выждал еще какое-то время, и затем осторожно, замирая на каждом шагу, вылез на поверхность. Обнаружил, что Чужаков и след простыл, а в центре сквера догорает осветительная ракета.

Когда она погасла, Ник заторопился дальше.

Его ждут, и он должен прийти вовремя!

Карлова площадь осталась позади, и он рискнул перейти с тяжелого задыхающегося бега на шаг.

С Чужаками столкнулся еще дважды, сначала едва не попал в лучи фар очередного броневика, что резко вывернул не пойми откуда. Присел в последний момент, укрылся за древней «Шкодой» с выбитыми стеклами и выпотрошенным салоном.

А затем, у дома, когда осталось метров сто, заполз под большой джип, чтобы укрыться от летающего аппарата, непонятно зачем решившего пройти над улицей. В подъезд ворвался, задыхаясь и, оказавшись внутри, с радостью увидел, что свет не горит.

Никто из соседей, даже если будет смотреть в глазок, его не увидит.

Около двери квартиры на миг остановился, волной накатил страх, что внутри никого нет, Анна уехала и забрала детей, чтобы и в самом деле не иметь никаких дел с мужем-предателем...

Еще он опасался, что увидит листок вроде того, что сорвал неделю назад, но, слава богу, обошлось.

Встряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение, а затем постучал, тихо-тихо.

Анна открыла тут же, показывая, что ждала, и практически затащила Ника в прихожую.

– Ты пришел! Пришел! – Ее руки обвили его шею, теплая слеза капнула на щеку. – Сырой весь, холодный!

– Как я мог не прийти? – отозвался он, обнимая жену в ответ.

– Так, а это что? Кровь? Ты дрался? – несмотря на выключенный свет, Анна разглядела, что у супруга не все в порядке с физиономией. – А ну пойдем в ванную...

– Нет, просто упал, – ответил Ник, стаскивая рюкзак и широко, искренне улыбаясь.

Впервые за последние несколько дней.

В ванной стало ясно, что кровь натекла из разбитого носа, а еще он ободрал руки и сам этого не заметил.

– Как дети? – спросил он после того, как Анна обработала раны.

– Спят, – отозвалась она шепотом. – Ну а вообще... Алекс еще ничего, поверил. Сочинила, что ты уехал по делам... – жена улыбнулась, грустно-грустно, и у него защемило сердце. – Ну а Младшая плакала, все спрашивала, когда ты вернешься... Соседям я рассказала так, как ты велел, что я тебя выгнала с позором и все такое. Клара заявила, что так и надо, очень радовалась за меня, обещала помогать, если что нужно.

– Ты молодец, – Ник притянул ее к себе, поцеловал. – Я там по вам очень скучаю.

– Когда уже эти проклятые Чужаки улетят в ту черную дыру, откуда они явились?

– А ты уверена, что они из космоса?

– А откуда же? – жена посмотрела на него с недоумением.

– Ну ты же видела их машины, оружие, прочее? Все лучше нашего, но ненамного. Технологии у них вовсе не межзвездного уровня, да и никто не лицезрел их спуск с небес...

– А спрашивать вы не пытались? Ведь общаетесь с ними каждый день.

Ник покачал головой:

– На такие вопросы они не отвечают, просто не обращают на них внимания. Пойдем, я разгружу рюкзак, гляну на детей и пошагаю обратно...

– А я думала, что ты останешься до утра, – глаза Анны удивленно расширились. – Какая разница, когда тебе идти, сейчас или в пять, скажем, когда еще никто не проснется?

– Нет... – выдавил Ник, почти физически слыша голосок искушения, что так сладенько шепчет сразу в оба уха.

Эх, как хорошо бы было остаться!

Поспать в своей постели или... ну, не совсем поспать...

Но рискованно, слишком рискованно, Алекс или Младшая могут проснуться и увидеть, что папа тут, а ведь им положено верить, что он далеко и не может с ними встречаться!

Кроме того, вдруг опять что-то случится у него с головой, как вчера в переговорной? Только рядом в этот момент окажутся не Чужаки и не коллаборационисты-люди, а его собственные дети!

– Нет, – повторил он с тяжелым вздохом. – Нельзя.

– Но почему? – Анна заморгала часто-часто, на голубых глазах ее блеснули слезы.

– Ты все понимаешь не хуже меня. Я бы хотел остаться и никуда от вас не уходить. Только не могу.

Больше возражать она не стала, только всхлипнула пару раз и вытерла лицо тыльной стороной кисти.

Рюкзак он разгрузил на кухне, а затем на цыпочках, стараясь даже не дышать слишком громко, подошел к детской и приоткрыл дверь: Алекс лежал на спине, разбросав руки над одеялом, а Младшая обиженно сопела, положив щеку на кулачок.

Ник вздрогнул от боли – как же хочется их обнять, приласкать! Но нельзя!

Счастье уже, что есть возможность посмотреть.

Нет, он с легкостью еще раз проделает тот же путь по ночному городу, через снегопад и лужи, под выстрелы патрульных, свист летающих тарелок и гавканье собак, чтобы убедиться, что с детьми все в порядке.

– Спокойной ночи, ангелы мои, – сказал Ник и закрыл дверь.

***

Следующий гость посетил его убежище через неделю, и им оказался вовсе не Влад.

Ник возвращался домой после ночной смены и издалека увидел, что у двери кафе стоит молодая женщина. Подойдя ближе, с удивлением обнаружил, что это Марта и что одета она совершенно непривычным образом – куртка вроде тех, какие носят байкеры, стройные ноги обтянуты джинсами, волосы каштановой волной падают из-под бейсболки.

– Привет, – сказал он. – Ты что тут делаешь?

– Здравствуйте. Вот, решила заглянуть, – она улыбнулась, частью смущенно, немного вызывающе. – Проверить, как вы... я узнала, что вы тут теперь... ну, живете...

О да, неведомо откуда могут явиться жестокие нелюди, жизнь перевернуться с ног на голову, но страсть людская к сплетням, к тому, чтобы обсуждать ближнего своего, не ослабеет!

– Ну заходи, раз пришла, – Ник вытащил из кармана ключ. – Выпьем кофе. Осталось там вроде бы немного...

Они спустились по лестнице, Марта сбросила куртку, стало ясно, что под ней черная майка с логотипом какой-то рок-группы: открытые плечи, низкий вырез, так что идеальной формы грудь не столько угадывается, сколько видна, разве что соски не торчат наружу.

– Присаживайся, – сказал Ник, поспешно отводя взгляд. – Сейчас я воду поставлю... Чем ты занимаешься, кстати? Не голодна?

– Нет, – отозвалась она. – Я при «Новом времени» устроилась, редактором... Подкидывают кое-чего из продуктов, да еще и в общаге подработки случаются, а поскольку народу там немного осталось, то всем хватает... Что тут у вас, вы пишете?

Ник, обернувшись, увидел, что Марта изучает рукописные листки, разбросанные на одном из столов.

– Да, что-то вроде исследования языка Чужаков, думал сначала, что статья будет, но оказалось, что материала хватит на несколько томов. Вот, колеблюсь между желанием изложить все и осознанием, что времени у меня не особенно много.

– Здорово это, наверное, иметь возможность их понимать... – Марта подняла на Ника полные восхищения глаза, и он понял, что она смотрит ему прямо в центр лба.

– Нет, – резко ответил он. – Это вовсе не благодеяние, получить это вот штуку... Язык эквивалентен опыту, как ты знаешь, и, овладев речью Чужаков, я в один момент стал обладателем колоссальной порции опыта, нам чуждого, фактически за один час постарел на много десятилетий... А с годами люди ветшают, и психика их изнашивается.

– А на мой взгляд, вы смотритесь ничуть не старше, чем раньше, – сказала девушка. – Такой же подтянутый и моложавый...

Вода закипела, и он поспешно снял чайник с плитки, налил кипятка в две чашки, куда перед этим насыпал растворимого кофе вперемешку с сахаром – не натуральный, конечно, но по нынешним временам и такой будет изысканным напитком.

– Держи, – сказал Ник, через стойку передавая кружку Марте.

– Спасибо, – отозвалась она. – Но ведь это интересно? Совсем другой язык... Понятно, что на Земле их тысячи, но все они людские, а этот – нет...

– Оказался бы он совсем чуждым, мы бы не смогли на нем разговаривать, – то ли давала о себе знать накопившаяся усталость, то ли сказывалось что-то еще, но в присутствии Марты он чувствовал себя даже не неловко, что случалось и ранее, а нервозно. – Но интересные моменты есть. Взять хотя бы абсолютную репрезентацию в пространстве.

– А что это такое? – она оперлась на стойку так, что грудь под майкой налилась, обозначилась четче.

Ник сглотнул, поспешно отхлебнул кофе.

– У них нет относительных пространственных понятий, таких как право и лево, впереди и сзади, вместо них используются указатели на запад и восток, север и юг. «Подвинься на юг, пожалуйста» или «Вон тот парень, что стоит к северо-востоку от меня, мой брат» – нормальные фразы для их языка.

– То есть Чужаки всегда отслеживают свою ориентацию относительно сторон света?

– Выходит что так.

Марта поставила кружку на стойку и сделала это так, чтобы ее ладонь улеглась на запястье Ника.

– Еще у них нарушена иерархия одушевленности Сильверстайна, – он торопливо высвободился, – место на ее вершине занимает вовсе не первое лицо в единственном числе, как у нас, а первое лицо во множественном... А остальные универсалии близки... Работает закон соотнесения длины слова с его синтаксическим значением, служебные всегда короче... Грамматические средства могут быть сведены к известному нам списку... Что ты делаешь?

Марта осторожно взяла его за руку.

– Неужели вы не понимаете? – сказала она, призывно улыбаясь, придвигаясь ближе. – Почему вы, мужчины, даже самые умные, порой бываете такими недогадливыми?

– Нет, не понимаю... – Ник попытался высвободить запястье без грубости, но она держала крепко. – В речи Чужаков есть все типы глаголов, что известны и нам: каузативные, давания и отнимания, глаголы речи и мысли, начинательные, длительно-смягчительные...

Но лингвистика в этот момент интересовала Марту менее всего.

Она с неожиданной ловкостью уселась на стойку, так что только мелькнули длинные ноги. Уже двумя руками подтянула Ника ближе, и проговорила, щекоча ему лицо жарким дыханием:

– Неужели я вам не нравлюсь, профессор? Неужели я не красива?

– Ну... э... нравишься, красива... но я не...

– Опять это «не»? – в изумрудных ее глазах обозначился гнев. – Откуда оно? Раньше вы были женаты, я понимаю, но теперь вы свободный мужчина! Что мешает?

Марта выглядела на диво в этот момент, щеки раскраснелись, пухлые губы приоткрыты, так что видны два ряда белых ровных зубов, волосы растрепаны, и майка почти не скрывает упругую белую плоть...

Ник ощущал, как руки его сами тянутся к ней, как тело его откликается на зов находящейся рядом, готовой отдаться ему женщины. Но он помнил, что на самом деле Анна остается его женой, пусть они и не живут вместе, и что измена есть измена, даже если о ней никто не узнает.

Марта наклонилась и практически впилась в его губы.

– Нет... – прохрипел он, пытаясь оттолкнуть ее, но так неудачно, что уперся ладонью прямо в напрягшуюся грудь.

– Да! – воскликнула она торжествующе, прерывая поцелуй.

И это помогло ему развеять чары.

– Нет, – сказал Ник уже спокойно, убирая руку. – Мне кажется, ты увлеклась. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Обида, гнев, раздражение – все это отразилось на личике Марты.

– Неужели ты импотент?! – воскликнула она яростно, но Ника выпустила. – Никогда бы не подумала! Или хуже, гомосексуалист? Любитель красивых мальчиков? Поклонник нашего Филиппа?!

– Ты несешь ерунду...

Но она не слушала.

Спрыгнув со стойки, девушка подхватила куртку и вихрем взлетела по лестнице.

– А я-то мечтала быть рядом с тобой многие годы, жить и работать рука об руку! – заявила она, прожигая Ника ненавидящим взглядом. – Дура! Дура! Ничего, найду кого получше...

Дверь хлопнула с такой силой, что качнулись лампы и звякнуло стекло в окне.

***

Первым не выдержал сутулый преподаватель философии.

Ник сидел в комнате отдыха, слушал рассказ одной из женщин о поездке к котловану на месте будущего аэропорта Чужаков. Поскольку там использовали рабочих-аборигенов, то время от времени требовались услуги живых переводчиков, хотя обычно хватало роботов.

– Я в жизни такого не видела! – возбужденно говорила она, размахивая руками. – Колоссальная ямина! Прямо...

«Философ», хорошо заметный в толпе слушателей благодаря росту, вдруг издал пищащий неестественный звук.

– Перемените белье! – воскликнул он на языке Чужаков, но тут же перешел на родную речь. – Оно смердит, просто смердит, смердит, смердит... Неужели не ясно? Смердит...

Рассказчица замерла на полуслове, глаза ее округлились.

– А вы что уставились? – «философ» повернулся, и Ник увидел его глаза, белые и выпученные, лицо, дергающееся так, словно под кожей бесновались десятки обдолбавшихся червей. – Смердит... смердит... смердит... неужели вы не замечаете? Увидите, то же будет и с вами...

Он завопил, вообще непонятно на каком языке, и медленно рухнул на пол. Взвизгнула одна из женщин, а «философ» перекатился на спину, стало видно, что изо рта у него идет пена.

– А ну все в стороны! – Филипп выскочил из-за стола, как зенитная ракета. – Быстро!

Ник отступил к стене, споткнулся о чью-то ногу, но не обратил на это внимания. Филипп очутился рядом с «философом», в руке его оказалось нечто похожее на пластиковую маску вроде тех, что подсоединяются к баллону с кислородом.

Тонкая струйка крови потекла у упавшего из одной ноздри, потом из другой, багровые капли начали сочиться из уголков глаз, он забормотал нечленораздельно. Филипп заглушил эти звуки, прикрыв рот «философа» маской, но того били судороги, глаза закатывались так, что виднелись белки.

А потом лежащий дернулся особенно сильно и затих.

Ник не выдержал, отвернулся, с разных сторон донеслись женские всхлипы.

– Проклятье, – буркнул Филипп. – Готов... Так, что уставились. А ну помогайте! Нужно утащить его отсюда...

Наверняка Ник попал бы в число тех, кому пришлось уносить труп, но тут в комнату заглянул Чужак-офицер и сказал, ткнув пальцем в двух переводчиков, что попались ему на глаза:

– Ты и ты – за мной, быстро. Одежду взять.

Одним из этих «ты» оказался Ник.

Вслед за Чужаком он выбежал из ратуши, забрался в кузов бронированной машины и едва успел пристегнуться, как та рванула с места. Рядом с ним оказалась рыжая Агнешка, провинциальная школьная учительница, которую прибытие Чужаков застигло в столице.

Выбраться из города она не смогла, но сумела тут устроиться.

– Как думаешь, что с ним случилось? – спросила Агнешка шепотом, склонившись к уху Ника.

– Слова – это биоэлектрические импульсы, что порождаются нашим мозгом, – ответил тот меланхолично. – Несмотря на все их звуковое различие в разных языках, у нас, людей, они имеют некие общие параметры, частоту импульсных разрядов и структуру потока импульсов... Эта штука, – он постучал себя пальцем по третьему глазу, – создает электрические разряды, что хотя и помогают без усилий пользоваться языком Чужаков, совершенно чужды человеческим извилинам... Так что они портят наше серое вещество, буквально выжигают его.

– То есть у него что-то сломалось внутри, поскольку он говорил на их наречии? – уточнила она с ужасом.

– Да, можно сказать и так.

– Но это же ужасно! – Агнешка поднесла ладони ко рту. – Неужели и с нами?..

На это Ник не ответил ничего, только вспомнил последние слова умирающего «философа» – что это было, предупреждение о неизбежном или пожелание для тех, кто пока жив и в своем уме?

– А куда мы едем? – не унималась Агнешка.

– Спроси у них, – он кивнул в сторону Чужаков-солдат, что сегодня выглядели на удивление молчаливыми, даже мрачными.

Но на это она не отважилась.

Не прошло и пятнадцати минут, как машина остановилась и люк распахнулся. Оказавшись снаружи, Ник осознал, что в той части города, где они находились, никогда не был, и еще мгновенно понял, по какой причине их выдернули сюда с такой срочностью.

За забором небольшого парка не так давно высилась «буровая вышка».

Сейчас же она лежала на боку, искореженные членистые ноги торчали из груды оплавленного металла. А еще вокруг нее валялись тела, почти человеческие, разве что крупнее, в такой знакомой черной форме.

– Не стой! – Ника толкнули в спину, и он понял, что засмотрелся.

Чуть в сторонке, под охраной нескольких Чужаков, толпились люди с испуганными лицами, один баюкал поврежденную руку, на лице другого запеклась кровь, третий держался за голову.

– Нужно допросить каждого! Узнать все, что здесь произошло! – продолжал распоряжаться офицер, в голосе которого дрожали злость и страх. – Кто это сделал! Поймать негодяев!

Стало ясно, отчего солдаты в машине выглядели столь мрачными.

Кто-то взорвал, уничтожил одну из «буровых вышек» и убил несколько их сородичей! Ник ощутил, как сердце его забилось чаще, с трудом удержал радостную улыбку.

Сопротивление есть, оно действует!

Свидетелей тычками подогнали ближе к машине, и два офицера начали их опрашивать. Нику достался встрепанный мужик средних лет, недоуменно моргавший круглыми голубыми глазами.

– Чего я видел? – сказал он, услышав вопрос. – Да ничего толком не видел... Проходил как раз, когда громыхнуло, огонь поднялся...

Ник переводил, а сам глядел, как мимо проносят уложенный на носилки труп Чужака: лицо не тронуто, но комбинезон на груди разорван и местами видны пятна липкой сиреневой жидкости, похожей на кровь.

Этот нелюдь уже никогда не встанет!

Этих тварей можно убивать, они не бессмертны!

– Понятно, – буркнул офицер, когда стало ясно, что от такого свидетеля толку нет. – Давай следующего.

Агнешка, что помогала допрашивать пожилую женщину в забрызганном грязью пальто, вслед за ней ушла к самой ограде парка, где женщина начала что-то горячо объяснять, показывая руками.

Перед Ником же оказался парень со шрамом на лбу, из которого текла кровь.

– На машинах они подъехали, – затараторил он, мрачно зыркая по сторонам. – Зеленая «Шкода» и черный «Фольксваген», я все видел, как раз из-за угла вышел... Выскочили...

Первую фразу Ник перевел в точности, но затем сделал паузу, воровато глянул в сторону Агнешки. Нет, та далеко, не услышит, а больше никто не сможет поймать его на обмане, понять, что он занялся саботажем.

– Что замолк!? Эй! – напомнил о себе офицер.

– Прошу прощения. Искал лучший вариант перевода, – ответил Ник, сглатывая. – Прибыли на грузовике большом, вроде вашего, и было их семеро...

Он врал, искажал слова парня со шрамом так, чтобы они ничем не могли помочь Чужакам. Вряд ли меж свидетелей найдется еще один, кто разглядел все в таких деталях и захочет поделиться ими с оккупантами, и даже если найдется и захочет, то пойди докажи, кто из них соврал или сочинил ерунду?

Пусть он, простой лингвист, не способен с толком взять в руки автомат или взрывчатку, но может сделать хоть что-то для того, чтобы рано или поздно вернуть свободу родине...

И он будет это делать, несмотря на риск.

***

Худшим в ночных сменах было не то, что приходилось бодрствовать до рассвета.

Нет, куда более неприятно выглядело то, что порой это бодрствование оказывалось бессмысленным.

Да, для Чужаков день от ночи не отличался так сильно, как для людей, но они все равно отдыхали, и чаще использовали для этого темное время суток. Так что иногда работы для дежурной бригады переводчиков вовсе не находилось, и они вынужденно скучали, развлекая себя разговорами и бесконечными чашками кофе.

Порой рисковали дремать, но по очереди, чтобы кто-то всегда оставался на ногах.

Очередной раз Ник попал «в ночь» одиннадцатого октября, через день после того, как сошел с ума «философ». До полуночи еще какая-то работа нашлась, но затем активность в ратуше прекратилась.

Разговаривать о том, что случилось с одним из них, Филипп запретил.

Понятно, что запрет мало чего стоил в те моменты, когда его не случалось рядом. Но тему все равно никто не поднимал, слишком жутко было вспоминать о произошедшем, тут же возникали мысли, что подобная судьба может ждать и тебя...

Ну уж нет, лучше сделать вид, что ничего не случилось.

Ник подремал свой кусочек ночи, а затем до самого рассвета читал роман, наверняка принесенный одной из женщин-переводчиков, крайне нелепое повествование о несчастной любви, полное выспренных эмоций и неестественных диалогов.

На рассвете его начало клонить в сон, но тут на выручку пришел кофе.

А затем через порог неожиданно шагнул Филипп, хотя время едва перевалило за семь.

– Работаете? – спросил он, с неудовольствием оглядываясь. – Ну да, как же... Давайте, по домам, вряд ли кто будет нужен, а скоро дневная смена придет...

Переводчики, зевая и потягиваясь, начали подниматься из кресел, в которых дремали. Ник без сожаления отложил роман, покрутил головой, слыша, как хрустят позвонки.

– А вас, профессор, я попрошу остаться, – добавил Филипп. – Разговор есть.

Прозвучало это почти угрожающе.

Неужели его обман раскрылся, стало ясно, что тогда, на допросе около взорванной «буровой вышки», он порол отсебятину, выгораживал тех, кто уничтожал оборудование Чужаков и убивал их самих?

Если так, то... Ник похолодел.

Филипп заговорил вновь, когда они остались вдвоем.

– Все очень просто, профессор, – сказал он неестественным, скрипучим голосом. – Крошка должна быть моей, я добьюсь ее любой ценой, ни перед чем не остановлюсь.

– Ты о чем? – спросил Ник.

– Не притворяйся идиотом, старый развратник! – Филипп ударил кулаком по столу, наклонился вперед, стало видно, что глаза у него красные, словно это он не спал целую ночь.

Или, может быть, плакал?

Ник откинулся на стуле, сложил руки на груди.

– Я знаю, что она к тебе ходила! – продолжал бушевать Филипп. – Сама сказала! Когда я приехал к ней в общагу, в эту крысиную дыру, где даже клопы жить стесняются!

– И ты думаешь, что?.. – Ник начал понимать, в чем дело и кто такая эта «крошка».

– Для тебя она всего лишь игрушка! Для меня – любовь всей жизни! Понятно тебе? Только ради нее я и остался в этом поганом городе, хотя имел возможность уехать! – Филипп оскалился, точно волк, на нижней губе у него повисла ниточка слюны, а левая щека несколько раз дернулась.

Просто тик или признак того же процесса, что свел с ума «философа»?

– Насчет последнего – не особенно верю, – проговорил Ник, глядя на бывшего ученика с презрением. – Учитывая, сколько баб прошло через твою постель за эти годы...

– Ты ничего не понимаешь!

– А ты ничего не знаешь! Да, она заходила ко мне, и зайдет еще, если захочет! Понятно тебе? – задавая этот вопрос, Ник постарался изобразить даже интонацию собеседника, но Филипп не заметил, что его дразнят.

Он просто затрясся от ярости, захрипел, роняя уже не слюни, а настоящую пену.

– Ты... – слова выходили с хрипом, будто через порванный в нескольких местах шланг. – Да я тебя... Если ты с ней еще раз... То ты пожалеешь об этом, старый хрен! Пожалеешь!

– Да? – Ник хмыкнул. – И что ты мне можешь сделать?

Филипп надулся, на миг показалось, что он сейчас лопнет, словно воздушный шар. Побагровевшее лицо искривилось, глаза выпучились, вот-вот, и из ноздрей, из ушей, из уголков глаз побегут струйки крови.

Но каким-то невероятным усилием он сумел обуздать себя.

Несколько раз вздохнул так глубоко, что джемпер на груди едва не затрещал. Помотал головой, и опасная краснота начала отступать с его щек, дрожь ушла из рук и спины.

– О, профессор, – сказал Филипп почти спокойно. – Все очень просто. Я придумаю. Поверьте мне, я найду, как вам насолить, и так, чтобы это оказалось эффективно и болезненно... Так что оставьте Марту в покое, а если она сама явится к вам, избавьтесь от нее немедленно. Она должна быть моей!

Тут уже на Ника, который все это время сдерживался, накатила волна гнева. Захотелось гаркнуть на молодого идиота, а еще лучше – врезать по его наглой физиономии, садануть по ней так, чтобы ее обладатель кувырнулся со стула!

Он даже привстал, но вовремя остановился.

Если затеять драку здесь, на рабочем месте, то уже сегодня его выкинут из переводчиков, и тогда прощай регулярные пайки, которые он тайком переправляет семье...

Нет, подобного допустить он не может!

– Дело женщины – решать, с кем ей быть и с кем нет, – проговорил Ник негромко.

– Глупости! – огрызнулся Филипп, утирая слюну с губ. – Я все сказал, профессор. Предупредил, и моя совесть чиста!

Пока Ник сражался с искушением сказать что-нибудь ядовитое про то, что «совесть» для его собеседника примерно то же, что жабры для крысы, тот резко поднялся и вышел из комнаты.

Похоже, Филипп осознал, что вот-вот явится дневная смена, а выглядит он совсем не так, как положено начальнику.

– Вот черт, – пробормотал Ник, глядя ему вслед.

Еще несколько дней назад жизнь казалась если не нормальной и спокойной, то хотя бы стабильной, он был более-менее уверен в том, что в ближайшее время все будет так же...

А что теперь?

Признаки того, что безумие запустило когти в его собственный мозг.

И сходящий с ума не только от пользования языком Чужаков, но и от ревности Филипп...

Материалы дела 72/4, том 3, папка 10, файл 2.

Рапорт командира 17-й ударной дивизии генерал-майора Р. Газизова от 30.11

(перевод с русского, отрывок).

На рассвете означенного дня вверенное мне подразделение находилось на линии Либень – Малешице.

Артиллерийская и авиационная подготовка проводилась по сокращенному варианту в связи с тем, что в освобождаемом городе имелось большое количество памятников культурного и исторического значения. Осуществлялись точечные удары по строениям Чужаков, по местам скопления их боевой силы и техники, подавлялись их собственные огневые точки.

Подготовка была закончена в 7.15, данные воздушной разведки получены в 7.20.

Общий приказ о наступлении от командующего армией поступил в 7.30, и тут же он был передан мною в полки.

Движение началось одновременно на правом фланге, вдоль берега, где нас поддерживали огнем корабли Дунайской объединенной флотилии, в центре, на Святополков холм, и на левом, вдоль Ольшанского шоссе, и поначалу не встретило сопротивления.

Оборонительные линии Чужаков оказались большей частью разрушены, и на городских окраинах дивизия оказалась в 8.15, почти не понеся при этом потерь.

Стычки по всем трем направлениям атаки начались с этого момента, но сопротивление выглядело разрозненным и неорганизованным. Двести второй полк, наступавший на правом фланге, к 9.00 достиг квартала Чужаков на том месте, где ранее располагался автовокзал, и тут попал под контратаку, как лобовую, так и фланговую, со стороны Святополкова холма.

Лишь умелый маневр подразделениями как самого полка, так и наступавшего по центру девятого, помог ликвидировать опасность, как и вовремя пришедшая на помощь доблестная авиация.

Ожесточенные бои начались в пределах Старого города в районе 11.00.

Опасения насчет того, что противник может прибегнуть к массовому использованию мин, как это было в Кракове и Праге, не подтвердились. Но Чужаками были созданы многочисленные укрепленные пункты и мобильные группы, наносившие колющие удары по нашим наступающим частям, что были вынуждены методично очищать квартал за кварталом, отчего наступление замедлилось.

В 14.00, учитывая то, что соседи на юге несколько отстали, мною был отдан приказ остановиться на час, дождаться подхода резервов. Это время мы использовали для углубленной разведки как с помощью беспилотных летательных средств, так и с помощью разведгрупп.

И те и другие принесли сведения, что Чужаки торопливо отступают, их части переходят на другой берег. В связи с возникшей опасностью уничтожения мостов через Дунай, что имели не только военно-стратегическую, но и культурно-историческую ценность, мною в 14.46 был отдан приказ возобновить наступление.

Мощным концентрическим ударом всех полков мы очистили Старый город вплоть до Юрасикова моста. Перейти на другую сторону реки, преследуя отступающего противника, нам не удалось, но мы сумели предотвратить ликвидацию мостов, исключая мост Легионеров.

В 16.20 активные наступательные действия оказались завершены.

Вверенные мне подразделения занялись очисткой находящихся под нашим контролем кварталов. Пользуясь советами местных жителей, что встречали нас как освободителей, мы обнаружили все объекты, имевшиеся в использовании Чужаками, заняли их и выставили охрану.

Особый интерес вызвала Старая ратуша, что употреблялась противником в качестве административного центра для всей страны.

Она была занята в 17.15, и в это же время силами особой отдельной роты, приданной нашей дивизии, начались процедуры ее обыска и изучения. Из подвалов под ратушей выпущено 48 заключенных обоего пола, находившихся в очень плохом физическом и моральном состоянии (список с указанием адресов есть в приложении). Каждому была оказана экстренная психологическая и медицинская помощь, после которой тех, кто оказался в состоянии, подвергли краткому опросу с целью выяснения деталей происходившего в ратуше.

Отдельный рапорт по поводу телесных повреждений, причиненных заключенным, написан командиром особой отдельной роты и командиром медчасти дивизии. Поверхностный осмотр и личные сообщения позволили сделать вывод, что их пытали, причем среди палачей находились и люди.

Контрразведывательный отдел начал дознание по этому поводу.

Обнаружены три оборудованные пыточными комплексами «допросных», каждая из которых находилась в работоспособном состоянии. В значительно фрагментированном состоянии добыта документация относительно деятельности оккупационной администрации, включая ее подразделения, состоящие целиком из коллаборационистов и предателей. Имелись признаки, что ее пытались уничтожить, но не успели.

Учитывая развитие наступления на правом берегу силами других дивизий нашей армии и согласно приказу №237 по армии от 28.11 мною выпущено распоряжение о создании Старогородской комендатуры и изложен список поставленных ей задач, в том числе задержание всех местных жителей, в той или иной форме сотрудничавших с оккупантами.

Начало исполнения этой задачи начато немедленно.

Кроме того...