Окно в Союз

Глава 1

Маршрутку качнуло на ухабе так, что моя видавшая виды сумка с инструментами и нехитрым провиантом едва не слетела с колен. Старая «Газелька», дребезжащая всеми своими сочленениями, кажется, помнила ещё Ельцина. В салоне пахло сырой землёй от ящиков с рассадой и связок саженцев, какой-то кислой капустой из авоськи у бабки напротив и, конечно, бензиновым выхлопом, который просачивался через щели в полу. Классический аромат дачного экспресса в конце апреля. Раньше я вдыхал его только по выходным, а теперь — вот она, новая реальность. Добро пожаловать в лигу пенсионеров.

Пенсия.

Слово-то какое странное. Вроде как финишная черта, за которой только лавочка у подъезда и домино с такими же ветеранами труда. Заводской гудок больше не для меня. Целых сорок лет я вставал по его негласному зову, шёл в мастерские и цеха, где пахло озоном и машинным маслом. А теперь всё. Оттрубил. Константин Александрович Плотников, электрик шестого разряда, специалист по всему, что искрит и бьётся током, сдан в архив. Свобода. Только что с ней делать, с этой свободой, инструкцию выдать забыли. Может, она в пенсионном удостоверении мелким шрифтом прописана на последней странице, без очков не разглядел?

— Костя, ты ли это? А я гляжу, лицо знакомое, — раздался рядом скрипучий голос. Тётя Нюра с соседнего участка, божий одуванчик в цветастом платке, вцепилась в свою тележку с саженцами.

— Здравствуйте, тётя Нюра. Я, кто ж ещё, — я попытался улыбнуться.

— Совсем запропал, городской житель. Надолго к нам?

— Да вот, на вольные хлеба вышел. На пенсию, — слово всё ещё казалось чужим, будто не про меня.

— Ох, пенсия — дело хорошее! — она заговорщически подмигнула. — Только поначалу-то, ой, как непривычно. Будто из колеи выбили. Ничего, втянешься. Земля, она, знаешь, лечит. Картошку сажать будешь?

— А как же. Куда ж я без своей-то картошки. Но без фанатизма, пары мешков урожая хватит. Да и зелень, куда ж без витаминчиков.

Она понимающе кивнула, и наш разговор затих так же внезапно, как и начался. Тётя Нюра задремала, убаюканная качкой, а я снова уставился в окно. За стеклом проносились берёзовые перелески, подёрнутые нежной зелёной дымкой. Весна в этом году ранняя, наглая. Всё вокруг оживает, тянется к солнцу, а у меня, получается, осень жизни. Хотя какая к чёрту осень. Шестьдесят — это ещё не приговор. Мужики и в семьдесят вон какие фортели выкидывают. А я что? Руки-ноги на месте, голова пока варит. Правая нога, правда, на погоду ноет, старый афганский «привет», но это уже как часть меня. Привык.

Наконец, маршрутка, чихнув на прощание сизым дымом, высадила нашу дачную гвардию у поворота. Воздух. Вот ради чего стоило трястись час в этой душегубке. Чистый, прохладный, с запахом влажной земли и прошлогодней листвы. Я закинул рюкзак на плечо, взял в руку сумку и, прихрамывая, зашагал по гравийной дороге. Каждый шаг отдавался знакомой тупой болью в ноге — напоминание о неудачном прыжке и жёстком приземлении. Иногда мне кажется, что я до сих пор лечу вниз, а земля всё никак не кончается.

Наш дачный посёлок — место тихое, почти сонное. Покосившиеся заборы, скрипучие калитки, яблони, похожие на скрюченных старух. Здесь все друг друга знают. Вот дом Петровича, вечно у него музыка орёт из открытых окон. А вот дача Семеновых, у них самые вкусные яблоки. Мой участок почти в самом конце улицы. Шесть соток, доставшиеся когда-то от родителей, в далёкие советские времена. Небольшой одноэтажный домик, крепкий ещё сарай, туалет типа «скворечник». Никаких излишеств. Моя пенсионная теперь уже крепость.

У калитки я остановился, перевёл дух. За зиму тут всё немного одичало. Трава пробилась сквозь прошлогодний слой, забор в одном месте выглядел подуставшим. Работы будет — начать да кончить. И это было хорошо. Это было правильно. Физический труд всегда приводил мысли в порядок лучше любого психолога. Нужно будет не полениться и проверить проводку в доме, а то мало ли что. За зиму мыши могли пир устроить. Потом крышу на веранде стоило бы осмотреть да подлатать, был от неё намёк в прошлом году.

Щёлкнул замок. Дверь с лёгким скрипом поддалась, впуская меня в прохладный, пахнущий пылью и деревом полумрак. Нужно будет смазать петли. Я опустил сумку на пол и прошёл к окну. Сдёрнул старое одеяло, которым занавешивал его на зиму, и впустил внутрь косые лучи вечернего солнца. Пылинки закружились в золотистом столбе света, словно маленькие планеты в собственной вселенной. Дом медленно просыпался, оживал. И я вместе с ним.

Наскоро оглядел электрощиток, прошелся по комнатам, внимательно оглядывая обстановку и ища следы грызунов. Ничего подозрительного не заметил и перешел к получению простых дачных удовольствий.

Первым делом — чай. Крепкий, горячий, с лимоном. Я поставил на старенькую электроплитку пузатый чайник, налил воды из полторашки, которую привёз с собой. Пока он закипал, я вышел на крыльцо. Закурил. Сколько раз бросал да начинал потом снова. Сигаретный дым смешался с чистым вечерним воздухом. Тишина. Только где-то далеко лаяла собака да стучал дятел. Ни городского гула, ни сирен, ни вечной суеты. Здесь время текло иначе. Медленнее, осмысленнее.

На соседнем участке, у Михалыча, было тихо. Обычно он приезжал раньше всех, уже в середине апреля начинал копошиться. Странно. Впрочем, мало ли какие у человека дела. Я докурил, бросил окурок в консервную банку, приспособленную под пепельницу, и вернулся в дом. Чайник уже вовсю свистел, призывая к церемонии. Налив себе почти полную кружку кипятка, я опустил в неё пакетик «Азерчая», отрезал ломтик лимона и отправил его туда же. Сел за стол и откинулся на спинку стула.

Вот оно. Начало новой жизни. Без начальников и планов. Только я, мой дом и шесть соток земли. Скоро майские, а потом и сам май, и целое лето впереди. Поживём — увидим.

***

Это умиротворение с раздумьями за чашкой чая продлилось ровно до настойчивого стука в дверь, который эхом отдавался в гулкой тишине дачного домика. Стук был нерешительным, но упрямым — так стучат люди, которым очень надо, но очень неудобно.

— Иду, иду! Кого там черти принесли? — проворчал я.

Снаружи оказался Михалыч. Мой сосед справа, бывший преподаватель истории, а ныне такой же, как и я, вольный пенсионер. Выглядел он растерянно и немного виновато. В руках он мял свою вечную кепку, а его седые усы, обычно торчащие с аристократической гордостью, печально обвисли.

— Константин, извини, ради бога, что прямо с дороги тебя беспокою, — начал он заискивающе. — Не очень помешал?

Я хмыкнул.

— Теперь-то что, раз пришёл. Что у тебя стряслось, Михалыч? Пожар? Наводнение? Снежный буран? Космоса чёрные дыры?

— Хуже, Костя, хуже! — трагически выдохнул он. — Свету нет! Ночью потухло электричество моё. Я думал, может, на всей линии так, починят быстро, а утром глянул — музыка у соседей, лампочки горят. Значит, только у меня беда. А у меня морозилка! Там же мясо, Костя! Жена с дочкой приедут, я шашлык обещал!

Проблема была ясна. Классика дачного жанра. Старая проводка и паника «гуманитария», для которого электричество — это чистая магия, существующая где-то за розеткой. Я вздохнул. Прощай, моё вечернее, неспешное распитие чая с видом на засыпающий сад. Здравствуй, трудовая пенсия.

— Да не кипишуй ты, историк. Мясо твоё не успеет испортиться, — я попытался его успокоить, хотя внутри немного злился на нарушенное уединение. — Чай пить будешь?

— Какой уж тут чай, Костя! — Михалыч чуть не плакал. — У меня же там… шея свиная! Я, конечно, морозилку не открывал, тепло не запускал. Укатал её одеялами, день продержится точно, а то и два. Она же как зверь морозит теперь, после того, как ты компрессор поменял. Но мясо же! Выбирал, покупал, вёз…

— Понял я, понял. Шашлычок на даче — дело святое. Ладно, дай умоюсь и приду посмотрю, что там у тебя коротнуло. Инструменты только захвачу.

Сосед просиял, как медный таз. Он ещё минут пять благодарил меня, обещая «не остаться в долгу», а потом поспешил к себе, видимо, сторожить драгоценное мясо от порчи. Я же, отхлёбывая крепко заваренный чай с лимончиком, думал, что от себя не убежишь. Можно уволиться с завода, сбежать из города, но если у тебя руки растут из нужного места, они всегда найдут себе работу. И это, как ни странно, было даже приятно. Чувствовать себя нужным.

Собрав свою верную сумку с инструментами, видавшую и не такие аварии, я направился к участку Михалыча. Его дача была полной противоположностью моей аскетичной «крепости». Ухоженный газон, клумбы с какими-то заморскими цветами, резное крыльцо и даже садовый гном у входа. Всё кричало о том, что здесь обитает человек, ценящий уют и порядок. Но вот с техникой у него всегда была беда. В прошлом году я чинил ему морозилку, в позапрошлом — газонокосилку, а до этого насос. Стабильность.

— Ну, показывай, хозяин, где у тебя эпицентр катастрофы, — сказал я, входя во двор.

Михалыч тут же подскочил, суетливо размахивая руками.

— Да вот, Костя, нигде ничего не работает! Ни одна лампочка! Я в щитке пробовал этот… как его… автомат! Щёлкал им туда-сюда — ноль эмоций! Мёртвый он!

Я прошёл в дом. Первым делом, по привычке, щёлкнул выключателем в прихожей. Тишина. Никакого результата. Это было очевидно, но рефлекс есть рефлекс. Подойдя к электрическому щитку — старому, ещё советскому, с чёрными автоматами — я достал из сумки индикаторную отвёртку.

— Так, спокойно. Паника — худший помощник электрика, — пробормотал я, скорее для себя, чем для соседа, который дышал мне в затылок. — Сначала проверим ввод. Электрика, Михалыч, это у нас что? Правильно! Электрика — это наука о контактах!

Осторожно коснувшись щупом клеммы на входе в счётчик, я увидел, что огонёк на отвёртке не загорелся. Фазы не было. Это означало, что проблема не в доме, а снаружи. Электричество до щитка попросту не доходило. Это одновременно и упрощало, и усложняло задачу.

— Михалыч, дело не в твоих автоматах. Напряжение на дом не поступает. Идём на улицу, будем смотреть линию.

— Ой, как же так? — запричитал сосед. — Неужели провод оборвало?

— Если бы оборвало, он бы лежал на земле и красиво искрил. И ты рядом с ним тоже… искрил бы. Скорее всего, где-то на вводе в дом контакт отошёл или провод перебило веткой. Вчера ветрюга была?

Сосед кивнул. — Была вечером, Костя. Да вроде не сильно задувало.

— Сильно, несильно… Сейчас посмотрим, — успокоил его я.

Мы вышли обратно на улицу. Я задрал голову, изучая провода, тянувшиеся от столба к стене соседского дома. Провод, покрытый потрескавшейся от времени изоляцией, провисал под собственной тяжестью. И вот оно. Прямо у «гусака» — изогнутой трубы, через которую провода заходили под крышу — я заметил то, что искал. Большая ветка старой яблони, очевидно, отломившаяся во время грозы, застряла между проводами, и один из них был неестественно натянут.

Вот она, причина, скорее всего.

— Нашёл, похоже, — констатировал я факт. — Вон, смотри. Ветка твой провод повредила. Нужно лезть, убирать её и смотреть, что с контактом. Может, просто скруточку сделаем, а может, и кусок провода менять придётся. Есть у меня в закромах такое, не переживай.

Михалыч посмотрел наверх, прищурившись от солнца, и его лицо вытянулось.

— Ох, высоко-то как… А у меня голова кружится от высоты. Я даже на табуретку встать боюсь.

— Никто и не просит тебя лезть, — я усмехнулся. — Для этого есть специально обученные люди. То есть я. У тебя стремянка есть нормальная? Только не та хлипкая дюралевая, что в прошлом году под тобой сложилась. Да и лучше токонепроводящую, диэлектрическую. Деревянную там. Есть же?

— Есть! Есть деревянная, от тестя осталась! Крепкая, надёжная! Сейчас принесу! — обрадовался Михалыч и скрылся в сарае.

Через минуту он с трудом вытащил из пристройки на свет божий массивную, сколоченную из толстых досок стремянку. Она действительно выглядела надёжной, хоть и весила, наверное, как половина меня. Мы подтащили её к стене дома и установили прямо под местом аварии. Я подёргал её, проверяя устойчивость. Вроде стоит крепко. Земля после вчерашнего дождя была влажной, но не раскисшей.

— Ну что, Михалыч, смотри не трогай щиток электрический. Во избежание, — сказал я, доставая из сумки пассатижи и изоленту. — Работают люди! А я пока полезу, посмотрю на это безобразие поближе.

Я перекинул ремень сумки через плечо, чтобы не мешала, и начал подъём. Деревянные ступени под моими старыми рабочими ботинками скрипели протяжно, будто жалуясь на жизнь. Каждый шаг отдавался лёгкой ноющей болью в правом колене — старый «привет» от неудачного приземления с парашютом, который с годами становился всё назойливее. Но я упрямо лез вверх, цепляясь за шершавое, рассохшееся дерево. С земли доносился тревожный бубнёж Михалыча.

— Костя, ты там поаккуратнее! Она не шатается, стремянка-то?

— Не каркай, историк, — бросил я через плечо, не останавливаясь. — Стоит как Брестская крепость. Лучше отойди подальше, а то ещё инструмент на твою седую голову уроню.

Он послушно отскочил на пару шагов, но продолжал задирать голову, не сводя с меня испуганных глаз. Добравшись до верха, я упёрся коленом в стену дома для большей устойчивости и оценил масштаб трагедии. Всё было ровно так, как я и предположил снизу. Толстенная ветка, отломанная ветром, вклинилась между двумя проводами, идущими от столба. Один провод, фазный, был натянут до предела, и в месте контакта с острым сучком изоляция была содрана, оголив алюминиевую жилу. Опасного контакта с гусаком, судя по всему, ждать оставалось недолго.

Делов-то на десять минут.

— Ну что там, Костя? Всё очень плохо? — донеслось снизу.

— Жить будешь, — заверил я его. — И мясо твоё тоже. Сейчас ветку спихну, потом надо будет на столбе автомат отрубить, чтобы спокойно здесь всё зачистить и соединить.

Первым делом нужно было избавиться от виновницы торжества. Я потянулся, ухватил ветку и с силой дёрнул на себя. Она поддалась не сразу, зацепившись за что-то, но после второго рывка с треском выскочила из проводов и с глухим стуком рухнула на мягкую землю у ног Михалыча. Тот аж подпрыгнул.

— Осторожнее! — пискнул он.

Я только хмыкнул и полез в сумку за пассатижами. И вот тут всё и пошло наперекосяк. Земля под одной из ножек стремянки, размякшая от ночного дождя, чуть просела. Всего на пару сантиметров, но этого хватило. Стремянка качнулась. Я потерял равновесие, инстинктивно взмахнув свободной рукой, чтобы ухватиться за что-нибудь. И ухватился.

За тот самый оголённый провод.

Мир взорвался. Не было боли, не было даже мысли. Была только ослепительная белая вспышка перед глазами и чудовищный, всепоглощающий спазм, который прошил тело от кончиков пальцев до пяток. Время растянулось в бесконечную липкую секунду. Я почувствовал, как мышцы свело в один каменный узел, как меня с силой отбрасывает назад, отрывая от стремянки. Я видел небо, провода, крышу дома Михалыча — всё это кувыркалось в каком-то безумном калейдоскопе. Последней мыслью было что-то до обидного простое и глупое: «Вот и отработался». А потом — темнота.

Возвращение было медленным и неприятным. Сначала пришёл звук — чей-то отчаянный, срывающийся на визг голос. Потом — запах. Запах мокрой земли, озона и чего-то металлического во рту. Я разлепил веки. Надо мной было голубое небо, а сбоку, прямо перед глазами, тряслось белое как полотно лицо Михалыча с выпученными глазами.

— Костя! Костенька! Ты что, всё? Ой, мамочки! Убило! — причитал он, тряся меня за плечо.

— Нас так просто не возьмёшь, — прохрипел я. Голос был чужим, слабым. Каждое слово давалось с трудом. — Дай… встать.

Всем телом я чувствовал тупую, разлитую боль, как после хорошей драки. Особенно гудела спина и затылок. Но кости вроде были целы. Я попытался сесть, опираясь на локти. Мир качнулся, но удержался на месте.

— Не вставай! Лежи! Я сейчас «Скорую» вызову! — Михалыч заметался рядом, доставая из кармана мобильник. Наверное, это было самое логичное, что можно было сделать в такой ситуации, но одна мысль о врачах, больницах и нудных расспросах вызвала у меня приступ тошноты. И было стыдно. Акела промахнулся.

— Отставить «Скорую», — приказал я, собравшись с силами. — Живой я, живой. Просто встряхнуло немного. Бывало и похуже.

Это была чистая бравада. Хуже, конечно, бывало. В Афгане однажды так досталось, что в госпиталь попал надолго. Но тогда мне было двадцать, а не шестьдесят. Сейчас каждый такой «встрях» мог стать последним. Я с трудом поднялся на ноги, игнорируя протестующие вопли соседа. Голова кружилась, в ушах стоял тонкий звон, но я стоял. Это было главным.

— Да ты посмотри на себя! Бледный весь! — не унимался Михалыч. — Костя, не дури, давай врачей. Я всё оплачу! Я виноват, это из-за меня!

— Виноват здесь Ньютон со своим законом тяготения, — я попытался усмехнуться, но получилась какая-то кривая гримаса. — И моя собственная глупость. Проводку тебе потом доделаю, когда мир перестанет в глазах двоиться.

Я пошатнулся, и Михалыч тут же подхватил меня под руку. Его поддержка была скорее моральной, чем физической, но я был благодарен и за это. Опираясь на него, я сделал несколько шагов в сторону своего участка. Каждый шаг был маленькой победой над ватными ногами и головокружением.

— Да бог с ней, с проводкой! Тебя надо в больницу! Может, детей твоих вызвать? Заберут, присмотрят. Давай номера, позвоню им!

— Не надо никого, — отрезал я резче, чем хотел. — Дети заняты, у них своя жизнь. А в больницах я уже належался на всю жизнь вперёд. Ты лучше иди чайник ставь, и валерьянки себе накапай. А я к себе пойду. Отлежаться надо.

Я высвободил руку и, стараясь идти как можно ровнее, побрёл к своей калитке. Спиной я чувствовал его растерянный и виноватый взгляд. Было немного совестно за свою резкость, но сейчас мне хотелось только одного — остаться в одиночестве. Добраться до своей кровати и провалиться в небытие, чтобы дать организму прийти в себя после такого шока. Мысли в голове путались. Электрический разряд словно всколыхнул всю застоявшуюся тину на дне памяти.

Кое-как добравшись до своего крыльца, я тяжело опустился на ступеньку. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали. «Старый дурак», — выругался я про себя. «Полез не обесточив. Техника безопасности, написанная кровью… твоей же чуть и не дописалась. Ведь стремянка отсырела, видать, не сразу Михалыч её под навес спрятал. Промокло дерево. Здесь был мастер-электрик. Он больше не будет». Я посидел так минут пять, глядя в одну точку, пока дыхание не выровнялось, а дрожь в руках не унялась. Сердце ещё пару раз неровно трепыхнулось и успокоилось, застучало ровно. Ну что же, встаём — и в домик. Первым делом — к умывальнику. Плеснул в лицо ледяной водой. Стало немного легче. Захотелось пить.

Я прошёл на кухню, машинально протягивая руку к наполовину полной полторашке воды, стоявшей на столе. И замер.

Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась из привычной картины, резала глаз. Я медленно обвёл взглядом маленькое помещение. Печка, стол, пара табуреток, холодильник «Саратов»… Окно.

Окно, выходящее на улицу, на заросший сиренью палисадник. Точнее, не само окно, а его деревянная рама, обработанная морилкой и покрытая лаком.

Изнутри она светилась. Неярко, но отчётливо. Словно под слоем лака кто-то зажёг гирлянду из золотистых светодиодов. Свет был неровным, он едва заметно подрагивал, пульсировал, как живой. Я моргнул, потряс головой. Последствие удара током. Конечно. Что же ещё?

Но свечение не исчезало.

Оно было абсолютно реальным. Мягкое, тёплое, золотое сияние, исходившее от старого, но ещё крепкого дерева оконной рамы. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, словно заворожённый. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся подоконника. Дерево было обычным. Прохладным и гладким на ощупь. Никакого жара, никакого электричества. Ничего, что могло бы объяснить это сверхъестественное, невозможное явление.

А рама продолжала светиться.

Глава 2

Я стоял столбом посреди своей кухни, как дурак на ярмарке, и пялился на светящееся окно. Голова гудела тяжело и монотонно. Не похмелье, но похоже, да. Вот только похмелье у меня было три раза в жизни, по молодости и после неумеренных возлияний с одногруппниками по техникуму. Мысли ворочались медленно, неохотно, как сонные мухи. Я отлепил руку от подоконника и посмотрел на пальцы. Обычные пальцы, никаких ожогов, ничего. А рама светится. Мягко так, заманчиво, будто это не старое дерево, а какой-то артефакт из фантастического романа. «Контузия», — вынес вердикт мой внутренний прагматик. «Обыкновенная контузия от электричества. Сейчас пройдёт». Но она не проходила. Сияние становилось только ровнее, увереннее.

Чушь собачья.

Сделав над собой усилие, я заставил ноги сдвинуться с места. Подошёл вплотную, почти упёршись носом в стекло. За окном должно было быть крыльцо соседа, его аккуратные грядки с клубникой и новенький парник из поликарбоната. Вместо этого я видел нечто совершенно иное. Там, где ещё час назад был вымощенный плиткой проезд, теперь вилась простая грунтовая дорога, кое-как присыпанная серым щебнем. Да и дома… Вместо двухэтажных коттеджей из пеноблоков, обложенных сайдингом, стояли скромные, одноэтажные домишки, сколоченные из чего бог послал. Фанерные, щитовые, с маленькими оконцами и кривыми трубами.

— Да что за… — вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно.

Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть детали. Картинка была до жути реальной. Не размытое пятно, не игра света и тени, а чёткий пейзаж. Вот у одного из домиков на верёвке сушится бельё — простыни, какие-то рубахи. А вот чей-то заборчик из штакетника, покосившийся и облупившийся. За ним — чахлые яблоньки. Всё какое-то… настоящее. И до боли знакомое, словно из далёкого, почти забытого сна. В нос ударил фантомный запах — смесь пыли, дыма от печки и цветущей сирени. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но оно вцепилось в меня мёртвой хваткой.

Внезапно тишину нарушил нарастающий рокот. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выкатился автобус. Старый, округлый, жёлто-красный ЛИАЗ-677. «Луноход», как мы их звали. Он тяжело переваливался на ухабах, дребезжал стёклами, и я почти физически ощутил знакомый с детства запах выхлопа и перегретого металла. Автобус медленно прополз мимо моего окна, и я успел разглядеть номер, нарисованный белой краской на чёрной табличке: 32-26 КШФ. Внутри сидели немногочисленные пассажиры. Их лица были нечёткими, но я видел их — уставших дачников с корзинками и авоськами. Автобус проехал и скрылся за деревьями, оставив после себя лишь облако пыли, медленно оседающее на дорогу.

— Кино снимают, — уверенно сказал я сам себе, отступая от окна. — Точно. Понаставили декораций. А Михалыч, старый пень, и не предупредил. Вот же… артисты.

Теория была стройной и логичной. Она объясняла всё: и старые дома, и дорогу, и автобус. Конечно. Что же ещё? Я даже почувствовал облегчение. Но оно было недолгим. Потому что вслед за автобусом на дороге показался другой транспорт. Легковушка. Вишнёвая «копейка», ВАЗ-21011, если быть точным. Она пронеслась гораздо быстрее, взвизгнув шинами на повороте. Я снова прилип к стеклу, успев зацепить взглядом номер — чёрный, с белыми цифрами 07–75 КШЩ. За рулём сидел какой-то усатый мужик в кепке. Он посигналил кому-то, и машина скрылась из виду.

— Хорошо подготовились, — пробормотал я, но уверенности в голосе поубавилось. — И реквизит откуда-то достали… Прямо музей на колёсах.

Мой взгляд заметался по улице за окном. Появились люди. Женщина в ситцевом платье в горошек и с цветастым платком на голове несла в руках плетёную корзину. Она остановилась у соседнего домика, поговорила с вышедшим ей навстречу мужчиной в растянутой майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками. Они жестикулировали, смеялись. Я не слышал их голосов, стекло было надёжной преградой, но я видел их. Они были одеты так, как одевались… давно. Очень давно. В моём детстве. В семидесятых, в начале восьмидесятых. Никаких джинсов, никаких ярких кроссовок, никаких мобильных телефонов в руках.

Это уже не было похоже на съёмочную площадку.

Там всегда суета, камеры, осветители, люди с рациями. А здесь была… жизнь. Обычная, неторопливая дачная жизнь из прошлого. Холодный комок подкатил к горлу. Дыхание спёрло. Я отшатнулся от окна, как от прокажённого. Сердце заколотилось где-то в районе кадыка, отдаваясь глухими ударами в висках. Звон в ушах усилился до предела.

— Так, Костя, спокойно, — я начал ходить по кухне из угла в угол, растирая ладонями лицо. — Гал-лю-ци-на-ци-я. Повторяй за мной. Последствия удара током. Мозг перезагружается.

Я говорил это вслух, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в стену собственного рассудка. Нужно было зацепиться за реальность. Что реально? Реальна эта кухня. Вот стол, вот табуретка. Я пнул её носком ботинка. Больно. Реально. Вот графин с водой. Я подошёл, налил полный стакан дрожащей рукой, залпом выпил. Вода обожгла горло, немного приведя в чувство. Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле выключенного телевизора. Бледный, осунувшийся почти старик с безумными глазами.

— Никакого прошлого за окном нет, — сказал я своему отражению. — Тебе просто надо отдохнуть. Лечь и поспать.

Но ноги сами понесли меня обратно к источнику безумия. К окну. Я остановился в паре шагов, боясь подойти ближе. Рама всё так же светилась. А за ней всё так же текла чужая, невозможная жизнь. По дороге прошёл паренёк в спортивном трико и олимпийке с надписью «СССР». Он вёл велосипед «Орлёнок» за руль. Остановился, чтобы подкачать колесо. Этот простой, будничный жест окончательно выбил меня из колеи. Это было слишком реально. Слишком подробно для галлюцинации.

Я заставил себя отвернуться. Спиной чувствуя это потустороннее золотое сияние. Не смотреть. Главное — не смотреть. Это просто сбой в системе. В моей собственной голове. Нужно перезагрузиться. Лечь спать. А утром всё пройдёт. Обязательно пройдёт. Потому что не может не пройти. Потому что автобусы из прошлого не ездят по дорогам будущего. Так не бывает.

***

Спиной я всё ещё чувствовал фантомный жар от этого невозможного сияния, но заставил себя не оборачиваться. Нельзя. Если повернёшься, если снова посмотришь — оно опять тебя зацепит, утащит в эту кроличью нору для свихнувшихся пенсионеров. Я стоял посреди кухни, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах гулким, тяжёлым «бум-бум-бум». Нужно было что-то делать. Что-то простое, реальное. Проверить. Да, точно, нужно было просто выйти на улицу и своими глазами убедиться, что там нет никаких «Луноходов» и мужиков в трениках. Что там стоит XXI век.

Очень простой и надёжный план.

Он придавал сил. Я отпустил стол и, стараясь не смотреть в сторону окна, прошаркал в прихожую. Каждый шаг был испытанием воли. Мозг, этот предатель, подсовывал яркие картинки: вот я открываю дверь, а там — пионеры в красных галстуках играют в «Зарницу». Или ещё хуже, стоит милиционер в серой форме и спрашивает документы. Я тряхнул головой, отгоняя бред. Хватит. Старый, тёртый жизнью мужик, а испугался собственного глюка.

— Костя, с тобой всё в порядке? — раздался снаружи приглушённый голос Михалыча. — Может, воды принести?

Его голос, реальный и до одури знакомый, стал спасательным кругом. Я толкнул от себя тяжёлую входную дверь. Она со скрипом поддалась. Яркий вечерний свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я сделал шаг через порог, на старые деревянные ступени крыльца. И замер, вдыхая прохладный, влажный воздух. Воздух родного 2025 года. Пахло мокрой после дождя травой, шашлычным дымком от соседей через три участка и чем-то ещё неуловимо современным — смесью бензина от газонокосилки и какой-то цветочной отдушки от кондиционера для белья. Никакой пыли от просёлочной дороги, никакого печного дыма.

Мир был на своём месте.

Напротив, как и положено, стоял двухэтажный коттедж Михалыча, обшитый бежевым сайдингом. На ухоженном газоне красовался его новенький парник. У забора был припаркован его же серебристый «Рено Дастер» с обычным номером, оканчивающимся на 163. Всё было до тошноты привычным и правильным. Сам Михалыч стоял у своей калитки, с тревогой глядя на меня. В руках он держал мобильный телефон, готовый, видимо, в любую секунду вызвать все спасательные службы мира.

— Ты чего выскочил? Тебе лежать надо! — запричитал он, делая шаг в мою сторону.

— Проверить вышел, не началось ли вторжение марсиан, — буркнул я, спускаясь с крыльца. Ноги всё ещё были ватными, но держали. — Всё спокойно вроде. Можешь отбой давать.

— Какие марсиане? Костя, у тебя от удара током… это… помутнение! Я серьёзно! Ты белый, как смерть!

— Смерть, говорят, чёрная, с косой. Хитро заплетённой. Не похож, — я подошёл к своему забору из профнастила, провёл по нему рукой. Холодный, рифлёный металл. Реальный. Я посмотрел вдоль улицы. Асфальтированная дорога, кое-где в заплатках. Навороченные дома с высокими заборами. У одного из них стоял подросток в модных кроссовках и пялился в смартфон. Обычный дачный посёлок нашего времени. Облегчение было таким сильным, что у меня подогнулись колени. Я опёрся о забор, чтобы не упасть.

Это был просто глюк. Яркий, очень детальный, но всего лишь сбой в моей старой башке.

— Ты уверен, что не надо в больницу? — Михалыч не унимался. Его искренняя забота начинала раздражать. Мне хотелось, чтобы он просто исчез, оставил меня в покое с моими собственными тараканами.

— Уверен, как в том, что завтра снова взойдёт солнце, — отрезал я. — Иди уже, историк, чай пей с валерьянкой. И проводку свою не трогай. Завтра приду, доделаю.

Я не стал дожидаться ответа, развернулся и побрёл обратно к дому. За спиной я услышал тяжёлый вздох, но больше он ничего не сказал. Слава богу. Зайдя в дом, я плотно прикрыл за собой дверь, словно отгораживаясь от всего мира. Постоял с минуту в тёмной прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно выравнивалось. Паника отступала, оставляя после себя мерзкую, липкую усталость. Теперь можно было посмотреть.

Я медленно вернулся на кухню, мысленно готовясь ко всему. Но ничего не было. Обычное окно. Старая деревянная рама. Никакого золотого свечения, никакой пульсации. Я подошёл вплотную и посмотрел сквозь стекло. За ним был всё тот же «Рено Дастер» Михалыча и его парник. Вид был до зевоты скучным и абсолютно правильным.

— Старый дурак, — сказал я вслух, обращаясь к своему бледному отражению в стекле. — Дожил до глюков на старости лет.

На душе стало одновременно и легче, и гаже. Легче — потому что я не сошёл с ума окончательно. А гаже — потому что тело так подло напомнило мне о моём возрасте и уязвимости. Один щелчок тока — и мозг уже показывает тебе кино из прошлого. А что будет дальше? Буду с портретом Брежнева разговаривать?

Нужно было выпить.

Не для того, чтобы напиться, а чтобы сбить эту нервную дрожь, окончательно заземлиться. Я подошёл к своему старому холодильнику «Саратов», который гудел и вибрировал, как маленький трактор. Открыл дверцу. Из морозилки пахнуло льдом. На полке, рядом с банкой тушёнки и пачкой масла, стояла она — запотевшая бутылка самарского «Жигулёвского». Нечастый гость в моём рационе, но иногда, в жару, после работы в огороде, — самое то. А сейчас был как раз такой случай. Нервный эквивалент тяжёлой физической работы.

Я подцепил крышку краем столешницы, как делал это сотни раз в юности. Пш-ш-ш! Запах пива — горьковатый, с нотками хлеба — ударил в нос. Я сделал большой глоток прямо из горлышка. Холодная, колючая жидкость обожгла горло и потекла вниз, унося с собой остатки напряжения. Затем прислонился спиной к стене и медленно выпил почти половину.

Стало определённо лучше. Мысли перестали метаться. Всё встало на свои места. Удар током. Стресс. Резкий скачок адреналина. Мозг, пытаясь защититься, выдал картинку из глубокой памяти — воспоминания о даче из детства, где всё было именно так: и домики фанерные, и дорога грунтовая, и «Луноходы» пыхтели. Всё логично. Объяснимо. Скучно.

Я допил пиво, поставил пустую бутылку на стол. Глянул на часы. Было уже поздно. Солнце садилось, окрашивая небо в нежные розово-оранжевые тона. Тело ломило, голова была тяжёлой. Единственное, чего хотелось сейчас — это спать. Долго, крепко, без снов. Чтобы завтра проснуться и забыть об этом дурацком дне, как о кошмаре. Забыть про оголённый провод, падение и это нелепое, невозможное виде́ние в окне.

Я прошёл в комнату, даже не включая свет. Стянул через голову футболку, бросил её на стул. И рухнул на кровать, на старый пружинный матрас, который протестующе скрипнул. Завтра будет новый день. Я починю Михалычу его электричество, потом вскопаю грядку под огурцы. Всё будет как обычно. А этот день я просто вычеркну. Сбой системы. Требуется перезагрузка. Сон — лучшая перезагрузка из всех.

Я закрыл глаза, и темнота тут же укутала меня, обещая долгожданное забвение.

***

Проснулся я от наглого солнечного луча, который пробился сквозь щель в занавесках и целился мне прямо в глаз. Голова не болела, тело приятно ныло от вчерашнего напряжения, а в душе царила звенящая пустота. Вчерашний глюк казался теперь далёким и нелепым, как дурной сон, который почти полностью стирается из памяти, оставляя лишь мутное, неприятное послевкусие. Я сел на кровати, потянулся до хруста в суставах. Обычное утро. Обычный я. Никаких золотых окон и путешествий во времени для пенсионеров. Слава богу.

Сначала — на улицу, к умывальнику. Ледяная вода из скважины привела в чувство окончательно. Я фыркал, отплёвывался, тёр лицо жёстким вафельным полотенцем. Мир был настоящим, шершавым и холодным. Никаких сомнений. Вернувшись в дом, я сознательно обошёл кухню стороной и заварил растворимый кофе в комнате, используя старый армейский кипятильник. Сидя на скрипучей кровати и прихлёбывая горькую бурду, я строил планы на день. План был прост, как устав караульной службы: доделать Михалычу свет, сходить в магазин, вскопать грядку. Максимально приземлённые, понятные задачи. Лучшее лекарство от свихнувшихся мозгов.

До сельпо я дошёл минут за пятнадцать. «Продукты 24», как гордо гласила вывеска над дверью, на самом деле были обычным ларьком, расширенным до размеров небольшого магазинчика. Внутри пахло копчёной колбасой и бытовой химией. За прилавком скучала Зинка, местная королева новостей и сплетен.

— О, Константин Саныч, с приездом! А мы уж думали, не появится герой-любовник в этом сезоне, — заулыбалась она во все тридцать два (или сколько их там у неё было) зуба.

— И тебе не хворать, Зинаида, — пробурчал я. — Мне бы это… макарон пачку, тушёнки говяжьей банки три. И «Яву» синюю, если есть.

— «Явы» нет, — деловито сообщила она, выкладывая на прилавок банки. — «Донской табак» только. Брать будете? А говорят, у Михалыча вчера чуть дача не сгорела? Что у вас там за фейерверк был?

— «Петра Первого» дай уж тогда, — кивнул на сигареты я. — Сразу две пачки.

Слухи здесь распространялись быстрее, чем грипп в казарме. Я расплатился, сунул покупки в старый рюкзак и поспешил ретироваться, пока Зинка не выведала у меня все подробности вчерашнего «помутнения».

Возле дачи соседа я демонстративно зычно кашлянул. Михалыч тут же высунулся из-за своего парника, как суслик из норы. Лицо его выражало вселенскую скорбь и заботу.

— Костя! Ну как ты? Я всю ночь не спал, переживал! Может, всё-таки в город, к врачу?

— Отставить панику, Михалыч. Я в полном порядке, — я сгрузил рюкзак на землю, достал из него моток изоленты и пассатижи. — Готовься принимать работу. Сейчас мы твоему электрическому зверю хвост накрутим.

Он ещё пытался что-то говорить про отдых и здоровье, но я уже решительно направился к столбу. Работа спорилась. Я действовал медленно, методично, проверяя каждое соединение по три раза. Никакой спешки. Страха не было, только холодная сосредоточенность. Вот он, реальный мир: скрутки, провода, фаза, ноль. Всё подчиняется законам физики, а не больным фантазиям. Через полчаса я щёлкнул рубильником на столбе, и в доме Михалыча радостно зажёгся свет. Победа.

— Ну, ты просто волшебник! Левитан! — Михалыч чуть ли не в пляс пустился на своём крыльце. — Костя, я твой должник на веки вечные! А ну, марш в дом, я уже стол накрыл! Обед по расписанию!

Отнекиваться было бесполезно. Да и не хотелось. Желудок уже сводило от голода. На столе у соседа красовалась сковорода с жареной картошкой и грибами, салат из свежих огурцов и бутылка «Зубровки», покрытая бисеринками влаги. Михалыч плеснул мне в гранёный стакан добрых сто грамм.

— За твоё здоровье! — провозгласил он. — И чтоб без фокусов больше!

Мы выпили. Жгучая, ароматная настойка обожгла горло и разлилась по телу приятным теплом. Картошка была великолепна. Мы сидели на его веранде, болтали о всякой ерунде: о ценах, о политике, которую теперь обсуждали только шёпотом, о том, какая нынче хилая рассада. День катился к вечеру. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Спокойно. Вчерашний инцидент казался уже чем-то совершенно нереальным, глупой шуткой перегревшегося мозга. Когда я уходил, Михалыч снова пытался сунуть мне деньги, но я только отмахнулся. Мы не в том возрасте, чтобы портить дружбу счетами.

Я вернулся к себе уже в сумерках. Усталость приятно гудела во всём теле. Настроение было благодушным. Я зашёл в дом, бросил ключи на тумбочку и прошёл на кухню, чтобы поставить чайник. И замер.

Странное свечение возвращалось.

Прямо на моих глазах сначала рама кухонного окна, а затем и стекло стали наливаться светом. Мягкое, золотистое сияние, словно невидимое солнце вставало прямо за стеклом. Свечение начало пульсировать, но медленно, совсем не в такт моему бешено забившемуся сердцу. Это не глюк. Глюки не повторяются с такой точностью. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. За окном, в этом нереальном свете, я снова видел ту, другую жизнь. Вот по дороге пропылил «Москвич-412» того самого жёлтого москвичевского цвета. Из соседнего домика вышла женщина в ситцевом халате и с ведром направилась к колонке. Её голос, приглушённый расстоянием и стеклом, казалось, донёсся и до меня: «Сынок, домой! Ужинать!».

Паника боролась с любопытством. Мозг требовал разобраться в ситуации. Не бежать, а понять, что за чертовщина происходит. Я посмотрел на часы, засёк время. Что это? Неизвестная технология? Галлюцинация в пределах одного окна? Бред. Но этот бред был прямо передо мной, и он был реальнее жареной картошки Михалыча. Я медленно подошёл к окну. Протянул руку и осторожно коснулся пальцем шпингалета. Он был тёплым. Не горячим, а словно немного живым на ощупь, как если бы я коснулся кошки.

Я убрал руку, и сияние погасло. Погасло не мгновенно, а плавно, за несколько секунд, как будто кто-то повернул диммер влево до упора. Я снова коснулся рамы, но не заметил и не ощутил ничего необычного. Дерево как дерево, стекло как стекло. Три минуты — и чудо исчезло.

— Хорошая у тебя зубровка, Михалыч, — задумчиво произнёс я. — Вот только сдаётся мне, не в ней дело. — Ладно, — пообещал себе я, разглядывая ладонь, на ребре которой синел татуировкой девиз «За ВДВ!.», набитый в годы срочной службы ещё в Баграме. Затем я поднял глаза на окно, снова принявшее свой обыденный вид. — Завтра подготовлюсь и посмотрю получше, с чем тебя едят.

Обязательно посмотрю. Было у меня подозрение, что я когда-то знал того паренька с его «Орлёнком».

Глава 3

Ночь я спал урывками. Словно не спал, а ходил в самоволку в собственную черепную коробку, где вместо мыслей крутили один и тот же фильм: золотистое сияние, размытые фигуры из прошлого и тёплый на ощупь шпингалет. Просыпался, садился на кровати, прислушивался к ночной тишине, в которой гулко стучало только моё сердце. Смотрел на тёмный прямоугольник окна. Обычное окно. Но я-то знал, что это не так. «Зубровка» Михалыча здесь была совершенно ни при чём. Это было что-то другое. Что-то, что родилось во мне или для меня в тот момент, когда по моим жилам пробежался разряд в пару сотен вольт.

Утром я проснулся с чётким планом действий, будто получил его вместе с утренней почтой. Хватит рефлексировать. Пора действовать. Если жизнь подсунула тебе лимон в виде окна в прошлое, нужно не морщиться, а построить из него лимонадный завод. Или хотя бы разобраться в технологии производства. Я налил себе крепкого чая и сел за стол напротив кухонного окна, вооружившись здравым смыслом и бутербродом с российским сыром на докторской колбасе. Я привык, что технические закономерности определяются законами и правилами физики, едрить её через кочерыжку. Моё любимое электричество было тоже всего-навсего одним из разделов этой науки. А что в нас в науке главное? Правильно! Метод научного познания.

Как мне рассказывали в своё время выступавший на заводе лектор Общества «Знание», а потом и начальник высоковольтной лаборатории, главное в этом самом методе научного познания — это наблюдение, измерение и эксперимент. Значит, будем ставить эксперименты, наблюдая и измеряя. Наблюдать будем как само окно на кухне, так и то, что из него видно. Измерять будем время свечения, поищем закономерности. Ну а потом и до экспериментов дойдёт.

Я усмехнулся. Удар током, полученный мной по глупости на участке Михалыча, вернул меня, зубра электрики, на грешную землю. Расслабился я тогда, поспешил, пренебрёг, так сказать, основами профессии. Когда я после техникума пришёл на завод совсем зелёным щеглом, «зародышем электрика», самое первое, что нам вдолбили в голову, это правила техники безопасности. Коротко они укладывались в три пункта, по которым я, потом уже мастер, гонял своих учеников. Отключи — Проверь — Защитись.

Отключи участок электроцепи или оборудование, на которых будешь работать. Проверь, что оно действительно отключено, и что никто его не включит. Повесь таблички «Не включать — работают люди!», поставь ограждение (а лучше напарника), чтобы отгонял всех от рубильника. Защитись с помощью заземления, использования только исправного инструмента, перчаток и ковриков.

Так что сейчас я решил: постараюсь технику безопасности соблюдать максимально. Сначала обдумаю, что я уже знаю. Потом подумаю, за чем могу ещё понаблюдать. Потом подведу итоги, чего я там такого себе нанаблюдал.

Первый пункт. Почему оно вообще началось, это свечение. Я был почти уверен, что дело в полученном ударе током. Никогда раньше со мной такой чертовщины не случалось. Словно разряд что-то переключил в моей голове, добавил на приёмник новую волну 1980-х. Я даже потёр руку, которой схватился за провод. Ничего. Но где-то внутри сидело ощущение, что я изменился. Стал… другим. Способным на это.

— Ну что, герой-электрик, — пробормотал я, ощупывая лёгкую щетину на подбородке. — Доигрался с фазами? Теперь у тебя своя собственная, персональная фаза. Времени.

Второй пункт. Периодичность. Вчера оно появилось вечером. Позавчера — тоже ближе к вечеру. Я прикинул время. Да сутки фактически, чего тут думать! Но сутки — это установленный период. А если окошко «включается» чаще? Несколько раз в сутки? Нужно было проверить. Поставлю в план проверку следующего сеанса связи с окном на утро. Я посмотрел на часы. Восемь утра. Вчерашнее «виде́ние» случилось около восьми вечера. Сходится. Я придвинул стул поближе к окну, положил рядом часы и приготовился ждать.

Окно мигнуло. Свет появился на несколько секунд и сразу угас. Я просидел час, потом второй. Ничего не происходило. Солнце поднималось всё выше, дачный посёлок оживал. Мимо прошла Зинка с авоськами, помахала мне рукой. Я рассеянно кивнул, не отрывая взгляда от рамы. Потом прикатил на своём скрипучем велосипеде Михалыч.

— Костя, ты чего там застыл, как памятник самому себе? — крикнул он от калитки. — Пойдём, у меня там самогон настоялся на кедровых орешках, надо пробу снимать! По писят под селёдочку с моей картошкой!

— Некогда, Михалыч, занят, — буркнул я, чувствуя себя идиотом. — Эксперимент провожу. Научный.

Михалыч покрутил пальцем у виска, но спорить не стал. Пожал плечами и уехал. А я сидел и злился. На себя, на это дурацкое окно, на свои идиотские ожидания. Может, всё-таки это был просто глюк? Повторный, но всё же глюк? К полудню я сдался. Сияние не появлялось. Моя теория о двенадцатичасовом цикле вроде бы подтверждалась, но утром свечение было очень коротким. Вспышкой какой-то, даже не разгорелось в полную силу, и разглядеть даже ничего не успел.

Я разочарованно отошёл от окна и пошёл на огород — надо было выплеснуть куда-то свою энергию. Пару часов я ожесточённо махал лопатой, вскапывая землю под картошку. Посадить полмешка хотя бы, будет своя на зиму, много ли мне нужно, старому? Грязь, пот, гудящие мышцы. Вот это было настоящим. Я почти убедил себя, что всё, что было, мне привиделось. Просто мозг, получив микротравму током, сыграл со мной злую шутку дважды. Третьего раза не будет.

Вечером я вернулся в дом, уставший и злой. Ополоснулся под прохладной водой умывальника, зашёл на кухню, чтобы бросить в кастрюлю вынутые из морозилки пельмени из пачки. И замер. Я не смотрел на окно, не ждал ничего. Я просто подошёл к нему, чтобы взять с подоконника солонку. Просто подошёл и подумал что-то вроде: «Ну что же ты, зараза, не фурычишь?!» И в этот момент оно вспыхнуло. Мягкий золотой свет озарил раму.

Зафурычило!

Я бросил солонку на стол и схватил часы. Пульс колотился где-то в горле. За окном снова был тот мир. По дороге неспешно катил молоковоз на базе «ГАЗ-53», оставляя за собой облако пыли. Двое мальчишек лет десяти гоняли палками консервную банку. Всё было до боли знакомым, словно вырезанным из старого фотоальбома. Я смотрел, не отрываясь, впитывая каждую деталь. Вот оно, настоящее. Не галлюцинация. Это… портал? Так, кажется, по-научному или по фантастическому называются такие вот окошки в другой мир?

И на этом месте меня пронзила догадка, простая и страшная в своей очевидности. «Окошки в другие миры». А что если?.. Что, если это не просто кино? Что, если в это окно можно не только смотреть? Что, если его можно открыть и… выйти?

Эта мысль была настолько дикой, что я отшатнулся. Выйти в прошлое. Стать его частью. Моя рука сама потянулась к шпингалету. Он снова был тёплым, чуть вибрирующим. Я почти повернул его, но в последний момент отдёрнул руку. Не-не-не! Опять нарушение ТБ, Костя?! Мало тебе досталось, спасибо, что живой! Не нужен нам такой хоккей, подождём.

Свет начал меркнуть. Плавно, как угасающий закат. Когда он исчез совсем, я посмотрел на часы. Три минуты и примерно двадцать секунд. Записал в блокнот. Вчера было примерно столько же. Значит, продолжительность стабильна. Около трёх минут. Но где у него кнопка? Почему оно не сработало утром, когда я так ждал, и сработало сейчас, когда я об этом почти не думал?

Ответ пришёл не сразу. Следующие сутки я провёл в экспериментах. Я понял, что портал можно открыть дважды в день. Примерно раз в двенадцать часов. Но не по расписанию. Не в восемь утра и восемь вечера. Ключом было не время, а что-то другое. Я пробовал подходить к окну с разными мыслями. Думал о работе, о рыбалке, да обо всём подряд. О Брежневе даже вспомнил и немного о пятнистом козле Мишке Горбачёве. Ничего. Но стоило мне подойти и разозлиться на него, захотеть, сфокусироваться на желании «включить окошко»…

Рама начинала светиться. Я научился вызывать это по своей воле. Не просто подходить, а подходить с намерением. С желанием. Удар током, видимо, не просто дал мне способность видеть, он сделал меня ключом к этому замку. Я подходил к окну, концентрировался и говорил про себя: «Включись». И оно включалось. Я был не зрителем. Я был оператором этого кинопроектора. Только вот выключал его не я, видимо, батарейка садилась в нём какая-то. Или конденсатор.

— Так вот оно что, Михалыч, — сказал я вслух пустому дому, чувствуя одновременно и восторг, и леденящий ужас. — Я им всё же управляю. Наполовину. На включение.

Я проверил другие окна в доме. На веранде, в комнате. Они оставались обычными кусками стекла в деревянных рамах. Порталом было только это, кухонное. Точка входа была одна. И теперь я знал, как она работает. Примерно три минуты. Два раза в сутки. Активация по мысленному приказу. И главное подозрение, понемногу перераставшее в уверенность: это не картинка. Это реальность. Дверь. И если я решусь её открыть и шагну внутрь, я окажусь там. В том времени.

***

Страх и восторг — гремучая смесь, которая ударила мне в голову похлеще михалычевских настоек. Я не просто оператор кинопроектора, я потенциальный зритель в первом ряду, который может в любой момент выскочить на сцену и надавать актёрам по задницам. Или получить от них. Осознание этого отрезвляло. Техника безопасности, Костя, помни про технику безопасности. Отключи, проверь, защитись. Тут не отключишь, но проверить и защититься — святое дело. Я не мог вот так, в трениках и с современным смартфоном в кармане, сигануть в восьмидесятые. Это был бы билет в один конец, в лучшем случае — в дурку, в худшем — в подвал известно какой организации. Как там их стали называть лет тридцать назад — «кровавая гэбня»? Я усмехнулся. Никогда не видел ни одного кэгэбешника, которому бы подходило такое обозначение, на моей памяти они все были законники те ещё. Может, и зря, кстати. Некоторым диссидентам, как я помнил, в рыло вовремя стоило бы дать. Не дали, незаконно же.

Мне нужен был план. Надёжный, но простой, как три копейки, я вам не офицер Генштаба. Все как раз и ехали из городов на дачи, а мне нужно наоборот. Здесь всю подготовку не решить, для этого в кладовке городской порыться нужно. И в интернете.

— Михалыч, я в город смотаюсь на пару дней, — крикнул я соседу через забор на следующее утро, закидывая на спину рюкзак с пустыми банками и грязной одеждой. — Дела кое-какие.

— Чего так внезапно? — удивился он, поливая рассаду огурцов в теплице. — Праздники же. Шашлык-машлык, все дела.

— Да вот, вспомнил, что кое-какие документы надо оформить, пока конторы работают, — соврал я, не моргнув глазом. — Сам знаешь, эта бюрократия. Потом до Нового года не разгребёшь. Ты присмотри за домом, ладно?

— Да не вопрос, Костян! — махнул он рукой. — Езжай, конечно. Только это… ты там с электричеством больше не балуйся, экспериментатор.

Я усмехнулся и отправился на остановку маршрутки. Хороший он мужик всё же, Михалыч. Суетной, но добрый к людям.

Подготовка заняла три дня. Три дня я жил между двумя мирами. Днём я был пенсионером Константином, который заказывает в интернете всякую ерунду и копается в старом хламе. А по ночам я мысленно репетировал свой прыжок, прокручивая в голове сотни сценариев. Что я скажу? Куда там пойду? Главное — не привлекать внимания. Буду наблюдателем. Осторожно осмотрюсь, послушаю.

Город встретил меня привычной суетой и шумом. Но теперь я смотрел на него другими глазами. Все эти стеклянные высотки, снующие электросамокаты, реклама на каждом углу — всё это казалось декорацией. Хрупкой и вре́менной. Дома я первым делом заварил чай, сделал бутерброды, и только потом сел за свой старенький ноутбук. Интернет. Величайшее изобретение человечества, которое сейчас могло здорово облегчить мне жизнь. Я вбил в поисковик: «советские деньги образца 1961 года купить».

Результатов вывалилось — море. Форумы нумизматов, сайты коллекционеров, доски объявлений. Я чувствовал себя шпионом, который ищет шифр к вражеской рации. Цены кусались. За хрустящие банковские купюры просили как за крыло от самолёта. Но были и варианты попроще: потёртые, бывшие в употреблении рубли, трёшки, пятёрки, червонцы. То, что нужно. Мне не в коллекцию, мне за кефиром в гастроном сгонять.

Я выбрал продавца в нашем городе, мужичка с ником «USSR_Fan». Судя по фотографиям, у него был целый склад артефактов ушедшей эпохи. Набрал указанный в его объявлениях номер.

— Алло, — ответил бодрый голос. — Слушаю вас.

— Здравствуйте, я по объявлению. Насчёт советских денег. Вы продаёте?

— А то! — обрадовался голос. — Вам какие нужны? Есть юбилейные, есть олимпийские. Есть просто в хорошем состоянии. Для коллекции? Чем интересуетесь? Определённые годы, номиналы, юбилейные?

— Э-э-э, да нет, — замялся я, подбирая непривычные слова. — Мне для… ну инсталляции, что ли. Арт-проект. Нужны обычные, ходовые купюры, чтобы выглядело натурально. Рублей сто, разными бумажками. И мелочи горсть, если есть.

На том конце провода на секунду замолчали.

— Арт-проект, говоришь… — протянул мужик. — Ну, дело хорошее. Творческое. Приезжай, подберём тебе реквизит. Адрес записывай.

Через два часа я уже держал в руках тонкую пачку настоящих советских денег. Эти бумажки пахли временем. Я помнил их, их красоту и фактуру. Вот эта зелёная трёшка, вот синяя пятёрка с башней Кремля. Я осторожно разгладил купюры на столе. Они казались такими… настоящими. Гораздо реальнее, чем моя банковская карта. За ними стояла история. Это был первый шаг моей подготовки. Теперь я не буду выглядеть полным идиотом, пытаясь по привычке расплатиться за «Жигулёвское» пиво куском пластика с надписью «МИР». Хотя слово «Мир» в том времени и оценили бы.

Следующий пункт — документы. Самый простой для меня. Я начал перерывать старые семейные архивы, которые хранились в антресолях, в поисках нужной коробки. Пыльные коробки из-под обуви, набитые фотографиями, письмами, грамотами. Я погрузился в прошлое своей семьи, в своёсобственное прошлое. Вот мама и отец на демонстрации. Вот я, сопливый первоклашка. А вот… то, что нужно. Моё первое удостоверение электрика, комсомольский билет. Потрёпанная красная книжечка с моей чёрно-белой фотографией, где я серьёзный и напыщенный юнец. Наградные удостоверения. Я бережно перебрал коробочки со своими «афганскими» наградами: орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Открывать не стал, ни к чему бередить душу.

А вот и несколько чистых «корочек» различных технических удостоверений. Я нашёл там и пять штук «Удостоверения о проверке знаний норм и правил работы в электроустановках» старого образца, которые и искал, коробочка с печатью. В своё время я входил в комиссию по проверке этих самых норм, и когда на заводе выбрасывали вышедшие из употребления бланки, прихватил стопку с собой, для детей. Отдал им бо́льшую часть, они выписывали себе и друзьям на этих бланках различные удостоверения членов детских тайных обществ и прочих «секретных» детских организаций, когда играли. Вот, как и надеялся, раздал не всё.

Я взял одно удостоверение, выписал его на своё имя, вклеил свою фотографию пятилетней давности. Подушечку для печати со свежими чернилами пришлось купить в канцелярском магазине. Шлёпнул печать на своё фото и подпись и задумался — а какие даты выдачи и проверок знаний в удостоверении указывать? Непонятно, вернее, пока непонятно. Как только определюсь с нужной датой, дозаполню. Надежда на то, что в СССР не проверяли направо и налево на улицах документы у прохожих, да и кто прицепится к человеку в спецовке и с инструментальной сумкой?

И, наконец, одежда. Мой «прикид» из будущего. Джинсы новомодного фасона, подаренные в прошлом году старшим сыном, кроссовки с амортизирующей подошвой, в которых не так сильно болели ноги, яркая футболка с принтом, японская ветровка. В таком виде в 1980-х меня бы приняли за фарцовщика или иностранного шпиона. Пришлось лезть в самый дальний угол шкафа, где висели вещи, которые я не носил лет тридцать, но выбросить не поднималась рука. Ностальгия.

Из достойного нашёлся старый вельветовый пиджак. Почти не тронутый молью. Брюки образца «прощай, молодость», серые и совершенно невзрачные. Простая серая рубашка. И туфли. Мои парадные туфли, «Цебо», чехословацкие. Я стряхнул с них пыль, натёр кремом. Они выглядели вполне сносно. Я нарядился во всё это перед зеркалом. Из зеркала на меня смотрел мужик из прошлого. Немного помятый, седой, но определённо свой, советский. Даже осанка как-то сама собой изменилась.

— Ну что, товарищ из светлого будущего? — спросил я у своего отражения. — Готов к труду и обороне?

Отражение молчало, но в глазах его плясали безумные огоньки. Я собрал небольшую сумку: инструменты, деньги, удостоверение, пара яблок. Собирался было сунуть в карман пачку сигарет и спички, закончив со сборами, и понял — образ не соответствует.

Вздохнул, снял с себя всю одежду, кроме нижнего белья, и надел свою старую рабочую спецовку и штаны. Чистые, но застиранные. Перетряхнул инструментальную сумку электрика, оставил в ней только сделанный ещё в СССР инструмент. Рассовал по карманам удостоверение, тонкий бумажник с советскими деньгами, спички и сигареты.

Оставалось только вернуться на дачу, к своему окну.

***

Обратный путь от города до дачного посёлка превратился в немой театр абсурда. Я сидел в забитой «ГАЗели», сгорбившись, словно прячась от самого себя, одетый как манекен из музея «Советский Рабочий», с запахом нафталина, смутно пробивающимся через резкий аромат современного парфюма и выхлопных газов. Рядом щебетала молодёжь, обсуждая что-то про «вайбы» и «крипту», а я, с пачкой советских купюр в кармане, чувствовал себя археологической находкой, которая случайно ожила и затесалась среди потомков.

Мне аж хотелось крикнуть им:

— Эй, гаврики! В моём времени за такие кроссовки можно было получить по башке, а за такой телефон — расстрел!

Но я молчал. Моё время было впереди, за окном, которое ждало меня на даче.

— Ну что, Костян, быстро ты обернулся, — встретил меня Михалыч, когда я выгружал свою скромную поклажу из багажника попутной машины, которую поймал от остановки. — Думал, ты там зависнешь на неделю со своими «документами». А ты чего, сразу в бой? И почему такой прикид?

Он окинул взглядом мою старенькую спецовку и рабочие ботинки.

— Да тут у меня, Михалыч, заказ один внеплановый, — соврал я отмахиваясь. — Надо проводку на одном старом объекте менять. Там всё по советским стандартам ещё делалось, хочу уважительно выглядеть. Ты же знаешь, я к железу и проводам отношусь с пиететом. Да и на таких объектах чем проще выглядишь, тем меньше вопросов. Старые люди, все дела.

Михалыч почесал затылок.

— Ну, это ты, конечно, прав. У нас в Самаре, старых объектов — пруд пруди. Хорошей работы тебе, Костян! Только ты это… осторожнее там. Береги руку.

— Обязательно, Михалыч. Буду предельно осторожен, — пообещал я и, чувствуя, как сердце отбивает неровную чечётку, направился к своему домику. Нужно было сделать последний, самый важный шаг.

Я вошёл в дачу, и знакомый запах старого дерева, пыли и давно не проветриваемых вещей тут же создал нужную мне атмосферу, но успокоение было обманчивым. Оглядев привычные приметы 2025 года — пластиковый чайник, индукционную плитку, японский кухонный нож на столе — я понял, что скоро всё это станет частью иного, далёкого будущего, а я сам окажусь в своёмоем прошлом. Именно сейчас, когда я стоял в прихожей, держа в руках сумку с проводами и знаменитой синей изолентой китайского производства, меня осенило, как же я раньше не догадался об этом.

Эта земля, этот дачный посёлок, дачный участок, этот домик существовали в моей жизни всегда. И я внезапно вспомнил сны, которые мне снились в детстве, сны о том, как отец с матерью гордо говорили, что они наконец-то «вступили в садоводческое товарищество „Сосна“» и «получили шесть соток» возле посёлка Прибрежный. Это было начало восьмидесятых. 1981 или 1982 год. Я точно не помнил, но это было именно тогда, когда я ещё был парнем, не знавшим про Афганистан и не носившим шрам на щеке. Мой дом, моя точка отсчёта.

Возможно, это не просто случайное окно, а окно «моего» прошлого.

Понимание пришло с такой силой, что я даже присел на табуретку. Значит, портал не просто «привязывается к точке пространства», он привязывается к точке, значимой для меня. Это логично, это как личная гравитация времени. Здесь мои родители впервые вбивали колышки, мечтая о первых огурцах и помидорах. Если я шагну в окно сейчас, эта дача будет принадлежать моим родителям. Или ещё нет, но участок будет тем же самым. Это меняло дело. Я буду на знакомой территории. На родной территории.

Я встал и подошёл к окну. Оно ещё не светилось, но я знал, что достаточно просто подойти и сосредоточиться, и оно откроется. Посмотрел на раму — самую обычную, деревянную, крашенную белой краской, с потрескавшимся слоем лака. Как же часто я её открывал в этом, 2025-м, чтобы проветрить комнату. А теперь это был вход в мой собственный кинотеатр, в мою личную историю.

Нужно было быстро прокрутить в голове весь «фон». 1981 год. Самара — это ещё Куйбышев. Город-миллионник, промышленный центр, закрытый для иностранцев. Всесоюзная здравница, но и кузница авиации. Куйбышевский авиационный завод, на котором я проработал тридцать пять лет, выпускал тогда Ту-154 и Ту-95МС. Я же, совсем юный, после школы, только-только начинал думать о техникуме. Я ещё не знал, что через два года меня забреют в армию, а потом будет Афганистан.

В 1981 году я был просто Костя Плотников, старшеклассник, чемпион по мотокроссу. Молодой, наивный, дерзкий. Тот парень ещё не потерял своих друзей. Тот парень ещё не хромал.

Я прошёлся по комнате, разминая затёкшую ногу. Хромота. Этот небольшой дефект, который всегда напоминал о прыжке с парашютом в 1984-м, о той операции в горах. Интересно, как хромой старик из будущего будет выглядеть в глазах молодого, идеального себя, если вдруг мы столкнёмся? Бред. Я не должен сталкиваться с собой. Вообще ни с кем не должен сталкиваться. Только наблюдение, только разведка.

Я вытащил из кармана пачку советских денег, погладил их. Рубли, трёшки, пятёрки. Такие родные. С ними я был свой. Не шпион, не пришелец, а просто припозднившийся рабочий, идущий с ночной смены. Только рабочий ли?

Вспомнилась моя работа на Авиационном заводе № 18, или, как говорили в народе, просто «Завод». Сколько лет я провёл там, в цехах, окружённый гулом станков и запахом нагретой изоляции. Сколько километров проводов я проложил, сколько поломок устранил. Я был надёжным специалистом. Человеком, который знает, как заставить работать старое, изношенное оборудование. В этом смысле 1981 год не представлял для меня никаких технических загадок. Я знал их схемы наизусть. Это меня успокаивало. Я могу быть полезен, если что. Могу притвориться командированным, присланным из другого цеха. Удостоверение в кармане выглядело убедительно — старые «корочки», печать, фотография, которая хоть и не идеально соответствовала моим нынешним морщинам, но вполне сходила за меня, крепкого мужика после сорока. Даты я пока оставил пустыми, как и планировал. Заполню их на месте, когда пойму, в какой именно день я попал.

Я сделал глубокий вдох.

— Ну что, Костя, поехали в командировку, — сказал я себе, и голос прозвучал немного хрипло.

Мне было и страшно, и удивительно спокойно одновременно. Страх проистекал из неизвестности, а спокойствие — из того факта, что я, электрик со стажем, наконец-то полностью подготовился к работе. Всё по технике безопасности, насколько это возможно в случае путешествия во времени.

Я поставил сумку с инструментами на пол и подошёл вплотную к окну, положив руку на холодную деревянную раму. Я сконцентрировался, как делал это раньше, вызывая свечение. Ждать пришлось недолго.

Рама начала мерцать, словно внутри неё зажглась невидимая люминесцентная лампа. Желтоватый, тёплый свет потёк по дереву, а стекло стало мутным, словно покрытым испариной. Через секунду-две муть ушла, и в окне проступила картинка. Это был тот же пейзаж, который я видел раньше: пыльная грунтовая дорога, невысокие дачные домики, но всё выглядело ярче, зеленее, как на старой цветной фотографии. Я увидел низкий деревянный забор, точно такой, какой стоял у нас в 1980-х. А за ним — клумбу с огромными, ярко-красными пионами. Память толкнула: мама очень любила эти пионы.

Портал открылся. В этот раз он казался более устойчивым, чем в прошлые разы, когда я только экспериментировал. Или это моя решимость дала ему такую силу.

Я проверил, что всё на месте: инструменты, деньги, удостоверение, сигареты. Я был готов. Оставалось только перешагнуть через невидимую границу, отделяющую меня, шестидесятилетнего пенсионера, от жизни, которую я потерял и которую мог попытаться изменить. Все правила я помнил: три минуты.

Я протянул руку и схватился за ручку окна. Пора.

— Держись, старик, — прошептал я. — Главное — не забудь, зачем ты здесь.

Глава 4

Створка поддалась без скрипа, с ощущением некоторого пружинящего сопротивления. Я толкнул её, окончательно распахивая окно, и в кухню ворвался влажный воздух. Он пах мокрой от росы травой, дымком от далёкого костра и чем-то ещё до боли знакомым и почти забытым — запахом цветущих пионов. Маминых пионов. Я перекинул ногу через низкий подоконник, стараясь не зацепиться за раму. Старые кости протестующе хрустнули, а больное колено отозвалось тупой болью. Шестидесятилетний бывший десантник — это вам не шутки. Земля под ботинком оказалась мягкой, податливой. Я сделал второй шаг и оказался снаружи. По-настоящему снаружи.

Полный абсурд.

Обернулся. Окно всё ещё светилось, зияя прямоугольником иного мира посреди ветхой стены дачного домика. За стеклом виднелась моя кухня из 2025 года — с индукционной плиткой на столе и пластиковым чайником. Портал, мать его. Три минуты, если нужно будет быстро вернуться. Время пошло. Но причин к быстрому отступлению я сейчас не видел, ведь прежде чем что-то чинить, нужно провести диагностику, и моя «диагностика» только началась. Я заставил себя отвернуться от портала и осмотреться.

Это был наш участок. Точнее, их участок. Моих родителей. Тот самый, который они получили от завода. Только вместо могучих яблонь здесь сейчас стояли тоненькие прутики, подвязанные к колышкам. А там, где в моём времени высился добротный сарай из пеноблоков, сейчас виднелся штабель свежих досок. Всё было в процессе, даже в самом начале процесса. Сердце ёкнуло. Я подошёл к грядке у забора. Большие бутоны пионов тяжело клонились к земле. Я протянул руку и осторожно коснулся тугого, шелковистого лепестка. Настоящий. Живой. Май — самое время для пионов, и судя по размеру бутонов это как минимум вторая половина мая. И тепло на улице. Точно — вторая половина мая, а то и начало июня.

Сумка с инструментами привычно оттягивала плечо, как будто заземляла, не давала мне потерять себя. Я поправил её и решительно шагнул к калитке — простенькой пока конструкции из досок на двух простеньких же петлях, ещё не тронутых ржавчиной. Откинул крючок, вышел и притворил её за собой. Выйдя на дорогу, я остановился на какое-то время, внимательно оглядываясь вокруг. Дачный посёлок «Сосна» в то время выглядел так, будто его нарисовал ребёнок: простые одноэтажные домики-скворечники, нехитрые и небогатые заборы, неухоженные тропинки вместо широких проездов. И тишина. Живая тишина, наполненная щебетом птиц, жужжанием летающих насекомых и далёким, едва уловимым гулом отдалённой дороги. Никакого рёва газонокосилок, никакой «Рюмки водки на столе» из окон. Другой мир.

Я пошёл по улице, если можно было так назвать эту влажную, присыпанную некрупным щебнем грунтовку. Мой взгляд профессионально скользил по столбам. Господи, ну что у них здесь за проводка! Алюминиевые провода, местами провисшие, скрутки, замотанные чёрной тряпичной изолентой, которая уже начала расползаться от времени. Кое-где на столбах висели фарфоровые изоляторы, и некоторые даже со сколами. Любой инспектор из 2025-го упал бы в обморок от такого зрелища. А ведь это работало. Скрипело, искрило по ночам, но давало свет. Удивительное было время.

Из-за забора одного из участков выглянул мужичок в застиранной синей майке. Увидев меня, он подобрался, с любопытством разглядывая незнакомца.

— Добрый день, — спокойно кивнул я ему.

— И вам не хворать, — ответил он. Говорок у него был наш, родной, волжский, с немного растянутым «а». — Неужто электрики до нас добрались наконец-то? Никак после вчерашней грозы наш председатель озаботился?

Его взгляд выражал любопытство и какую-то суетливую заинтересованность. В те времена все соседи друг друга знали, а уж появление электрика или сантехника в посёлке было событием.

— Добрались, да не ваши меня вызвали, — легко ответил я, включаясь в обычный, в общем-то, разговор, и похлопал по сумке. — Я от района, с плановым обходом. Электрику вашу уличную смотрю. Есть жалобы от населения, говорят, напряжение скачет. Прислали проверить сигналы.

Это была отличная легенда. Полезный для всех человек с полезными для всех навыками и задачами — фигура понятная, ценная и не вызывающая лишних вопросов.

— А-а, это дело нужное, — понимающе кивнул мужик. — Скачет, ещё как скачет. Вчера у Смирновых телевизор чуть не сгорел. «Рекорд». Не было бы стабилизатора, сгорел бы к чёртовой матери, точно говорю. Так что вы это, проверьте хорошенько. А то без футбола останемся, повтор финала обещали показать на выходных. «Спартак»-то продул армейцам в финале, а я на смене был, не видел матча.

— Проверим, всё проверим, — заверил я его. — Порядок со временем тоже наведём. С начальства спросят.

— Если что, заходите, чайку попьём, — прищурился мужик. — Варенье клубничное к нему с прошлого года осталось. Меня Степаном зовут. — Он протянул ладонь, которую я ответно пожал своей.

— Константин Александрович, — представился я. Не пацан, всё же, старше его лет на пятнадцать буду. Степану на вид было чуть за сорок. — Будет оказия, загляну, спасибо за приглашение.

Он удовлетворённо хмыкнул и снова принялся за свои огурцы или что там у него росло на грядках. Первый контакт прошёл успешно. Я двинулся дальше, к правлению садоводства. Там, я помнил, всегда был информационный стенд для прессы и официальных объявлений правления, а на столбе рядом можно было и прочитать и написанные от руки неофициальные, вроде «Выкопаю колодец» или «Есть саженцы вишни». Стенд стоял на том же месте, у небольшого домика правления, — вкопанный в землю деревянный щит под двускатной крышей, застеклённый и запертый на маленький навесной замок.

Под стеклом висело несколько слегка пожелтевших листков с напечатанным машинке графиком полива и, главное, свежие газеты. Я подошёл вплотную. Крупные буквы заголовков заставили сердце забиться чуть чаще. Слева — «Правда», справа — «Волжская Коммуна». Я отыскал взглядом в дату, напечатанную прямо под гербом Советского Союза. Мелкие цифры, но я их видел предельно чётко.

«Пятница, 22 мая 1981 года».

Ниже сообщение с заголовком «Отъезд товарища Л. И. Брежнева на торжества в Грузию» и, чуть ниже «Радушная встреча в Тбилиси».

Долетел Леонид Ильич, в стране всё спокойно. Я пробежал глазами первую статью. Брежнева сопровождали, среди прочих. Андропов, Громыко, Черненко и Горбачёв. Я поморщился и сплюнул, достал сигарету и спички, прикурил.

Ниже, в шапке «Волжской Коммуны», стояло: «Орган Куйбышевского областного комитета КПСС».

Куйбышев. Не Самара. 22 мая. Действительно, восемьдесят первый год.

Всё. Я здесь. Я сделал это. Я не сошёл с ума. Это реальность. Другая, но реальность. В этот самый день я, шестнадцатилетний пацан, скорее всего, гонял на своём «Восходе» где-то на окраине города, будто бы готовясь к очередным соревнованиям по мотокроссу. А мои друзья, Витька и Серёга, были живы и здоровы. И никто из нас ещё не задумывался о солнечной стране Афганистан.

***

От стенда я отошёл сначала медленно, переваривая информацию, а потом ускорил шаг. Я успокоился. В самом деле, чего мне переживать. Я в Советском Союзе, а не во враждебном неизвестном государстве. Я фактически местный. Максимум через двенадцать часов смогу отступить в своё время. Легенда с электриком работала, и я решил её придерживаться. С сумкой на плече я двинулся вглубь посёлка, изображая деловитую инспекцию. Взгляд сам собой цеплялся за «хозяйство».

Оно не внушало, впрочем, я просто забыл, как это было раньше, и привык к хорошему.

Воздушные линии, натянутые между деревянными столбами, местами провисали чуть ли не на полметра. Алюминиевые «лапша» тускло поблёскивала на солнце. На вводах в дома местами висели «орехи» — скрутки, замотанные тряпичной изолентой, которая от времени превратилась в лохмотья. Это не просто нарушение всех мыслимых и немыслимых ПУЭ — это был готовый сценарий для… да для чего угодно нехорошего, от пожара до удара током. Но ведь работало же! Скрипело, трещало, моргало, но давало людям свет для их «Горизонтов» и холодильников «Саратов». Время такое было — часто на соплях, но с энтузиазмом.

— Милок, а ты глянь-ка сюда! — окликнула меня старушка, поливавшая из ковшика что-то на грядке. Вид у неё был боевой, как у замполита на партсобрании.

Я подошёл к её калитке.

— Слушаю, мать. Что стряслось?

— Да вот гляди! — она ткнула морщинистым пальцем в сторону столба. — Вчера как громыхнуло, так у меня аж пробки выбило! А у соседа, вон, лампочка бахнула! Порядок-то будет какой?

Я сделал серьёзное лицо, будто от моего слова зависела вся энергетическая стабильность Советского Союза. Замминистра энергетики, не меньше. Прищурившись, посмотрел на столб, на котором из всех креплений остался один ржавый костыль. Это было даже не на тройку, это был полный п…ровал.

— Будет порядок, — твёрдо сказал я, вынимая записную книжку с карандашом. — Записал ваш участок. Передадим куда следует. Как будет бригада, все подтянут. Вы не волнуйтесь.

Бабуля сразу сменила гнев на милость. Доверие к человеку в рабочей одежде и с сумкой инструментов было в те годы абсолютным. Она даже предложила мне стакан вишнёвого компота, но я вежливо отказался, сославшись на неотложность задания, обход у меня. Идя дальше, я размышлял о том, как же всё изменилось. В 2025-м эта бабуля уже строчила жалобы во все инстанции онлайн, а тогда — простое человеческое слово имело вес. Сказал «сделаем» — значит, верят.

Мой маршрут лежал к местному центру цивилизации — маленькому продуктовому магазинчику. Тот стоял у дороги, ведущей из посёлка в город. Деревянное строение, выкрашенное в унылый зелёный цвет, с крыльцом в три ступеньки и неизменной надписью «ПРОДУКТЫ» над дверью. Я помнил его. Мы пацанами бегали сюда за лимонадом и пломбиром в вафельных стаканчиках. Запах внутри был тот же самый: смесь свежего хлеба, кислой капусты из бочки и чего-то ещё, неуловимо знакомого. За прилавком сидела крупная женщина в условно белом халате и с таким выражением лица, будто ей вся страна задолжала.

Меня чуть на слезу не пробило от ностальгии. На пару секунд.

Других покупателей не было, и я подошёл к прилавку, на котором возвышались пирамиды из консервных банок «Килька в томате», лежали слипшиеся карамельки и стояли трёхлитровые банки с берёзовым соком. Выбор был, прямо скажем, не как в «Пятёрочке».

— Пива нет! — неприветливо буркнула она, бросив на меня короткий взгляд. — Когда будет, не знаю!

— Будьте добры, бутылочку «Буратино», — попросил я.

Продавщица окинула меня немного удивлённым взглядом с головы до ног.

— Десять копеек, — процедила она. — Посуда на обмен есть?

Чёрт. Я и забыл про эту систему. Возвратная тара. Великая советская ценность. У меня, разумеется, никакой бутылки не было. Я полез в карман, где лежали заботливо приготовленные монеты.

— Нет, нету на обмен. Так посчитайте.

— Двадцать две копеек, значит, — безразлично бросила она, щёлкнув костяшками на счетах. — Двенадцать за посуду.

Я уж и забыл, что когда-то залоговая стоимость такой бутылки была двенадцать копеек, помнил лишь про двадцать, но это будет позже. Отсчитал монеты и протянул тётке. Она сгребла их в кассу и поставила на прилавок бутылку с весёлым деревянным мальчиком на этикетке. Я взял тёплую газировку, кивнул и вышел на крыльцо. Солнце уже припекало. Я открыл бутылку о металлический уголок перил — пробка с шипением отлетела в сторону. Сделал глоток. Сладкий, уже забытый вкус. Вкус детства. Отлично, я мог взаимодействовать с этим временем, быть частью мира.

Допив лимонад, я оставил пустую бутылку у крыльца — кто-нибудь обязательно подберёт, та же продавщица, двенадцать копеек на дороге не валяются — и пошёл к дороге. Нужно было выбираться в город. Стоять на обочине и голосовать было делом привычным. Вскоре из-за поворота, поднимая небольшое облако пыли, выехал старенький ГАЗ-52 с брезентовым тентом. Я поднял руку.

Грузовик, проскрипев тормозами, остановился рядом. Дверь со скрипом открылась, и из кабины высунулся мужик лет сорока в замасленной кепке.

— Куда, отец? — спросил он, добродушно улыбаясь.

— В город, если по пути. Так-то мне на Димитрова, а уж куда получится, — ответил я.

— А, ну так это мне как раз почти по пути, повезло тебе. Запрыгивай, подброшу, — махнул он рукой. — Чего пешком пылить.

Я закинул сумку на сиденье и неуклюже вскарабкался в высокую кабину. Внутри пахло бензином и почти выветрившимся табачным дымом. Водитель захлопнул дверь, и мы тронулись. Он покосился на мою сумку с инструментами.

— Электрик?

— Он самый, — кивнул я, доставая из кармана сигареты. — Проверка линии. Хозяйство у вас тут, скажу я тебе, запущенное. Угощайся.

Я протянул ему сигарету. Он благодарно кивнул, взял и чиркнул спичкой. Затянувшись, водитель выдохнул облако сизого дыма в открытое окно.

— Это точно, — согласился он. — Всё в спешке делаем, на скорую руку. Пока петух не клюнет, мужик не перекрестится. А меня Михаилом звать.

— Константин, — представился я.

Грузовик набирал скорость, увозя меня из тихого дачного мирка в город моей юности.

***

Мы тряслись по разбитой дороге, и кабина ГАЗ-52 жила своей жизнью: скрипела и дребезжала на каждом мало-мальски серьёзном ухабе. Михаил ловко объезжал самые глубокие ямы, матерился сквозь зубы на дорожников и одновременно умудрялся поддерживать разговор, не выпуская изо рта дымящуюся сигарету. Я смотрел в пыльное лобовое стекло на проплывающие мимо пейзажи, и просто наслаждался моментом. Этим запахом, этим дребезжанием, дорогой и разговором.

–… ну вот я и осел в Куйбышеве, здесь Волга, климат намного приятнее моих Апатит. А ты как, из этих краёв? — Михаил покосился на меня, выпустив колечко дыма.

Я был готов к этому вопросу. Прорабатывал.

— В своё время помотало по Союзу, конечно. Родом-то отсюда, а потом как пошёл по стройкам… То на БАМе свет тянули, то в Комсомольске, то ещё где. А теперь пенсия на носу, хочется родного тепла в старости. Хватит, намотался.

— Дело хорошее, — одобрительно кивнул он. — Дома всегда лучше. А для твоей профессии дел у нас навалом, всё строим что-то, да строим, это да. Электрики да шофера, механики да строители везде и всегда нужны. У нас на автобазе тоже один есть, дядя Вася, так тот механик на вес золота. Чуть что серьёзное — сразу к нему. Руки золотые, опыт опять же.

— Руки-то руками, а когда материала нет, чем работать? — поддержал я профессиональный разговор. — На дачах здесь — тихий ужас. Всё на скрутках, изоляция осыпается. Тронь — и полыхнёт. А попробуй выбей на это всё хозяйство новый кабель да автоматы. Шиш с маслом получишь. Скажут, и так работает — не лезь.

Михаил громко расхохотался, ударив ладонью по рулю.

— В точку! Вот прям в самую дырочку сказал! Это у нас везде так. Великий русский «авось». Пока не шарахнет как следует, никто и не почешется. А потом будут искать крайнего, пересадят из одного места на другое, а на замену пришлют такого же охламона. Знакомая песня.

Он замолчал, сосредоточившись на дороге. Мы въезжали в город. Замелькали знакомые пятиэтажки, редкие «Жигули» и «Москвичи». Грузового и общественного транспорта было, пожалуй, больше, чем личного. Люди на остановках. Женщины в цветастых ситцевых платьях, мужчины в светлых рубашках. Всё было таким настоящим, таким живым, что я невольно засмотрелся, забыв, что я здесь проездом, или на экскурсии. Что я из другого времени, где эти дома уже обшарпаны, а многие из этих людей давно лежат в земле. Грузовик сбавил ход, сворачивая на широкую улицу Димитрова. Вот она, моя юность.

Впереди показалось знакомое двухэтажное здание кинотеатра. «Самара». Сколько же часов было здесь проведено! На задних рядах, с девчонками, с друзьями. Сколько выпито портвейна за углом.

— Ну вот, приехали, — сказал Михаил, останавливая машину у обочины. — Спасибо за душевный разговор.

— И тебе, Михаил, — улыбнулся я, пожимая его крепкую, промасленную руку. — Выручил.

— Да не за что, земляк! — он подмигнул. — Удачи тебе.

Я уже начал было выбираться из кабины, закинув сумку на плечо, как мой взгляд зацепился за большую, нарисованную от руки афишу на стене кинотеатра. Яркие буквы кричали: «ЛЮБИМАЯ ЖЕНЩИНА МЕХАНИКА ГАВРИЛОВА». В ролях Людмила Гурченко, Сергей Шакуров. И дата — с 21 мая.

Сердце пропустило удар.

Я помнил этот фильм. Мы ходили на него с Леной. Это было одно из наших первых свиданий. Она тогда ещё долго смеялась, говорила, что я похож на главного героя — такой же неуклюжий и прямолинейный. А потом мы целовались в последнем ряду, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Воспоминание было таким ярким, таким внезапным, что я замер на подножке грузовика, глядя на афишу как заворожённый. В ушах даже зазвучала её мелодия.

Прошлое ударило под дых.

— Эй, Кость, ты чего застыл? — вернул меня к реальности голос Михаила. — Всё в порядке?

Я встряхнулся, неловко улыбнулся и спрыгнул на землю. Сумка больно ударила по ноге.

— Да так… задумался, — махнул я рукой. — Ещё раз спасибо!

Михаил кивнул, захлопнул дверь, и грузовик, чихнув чёрным дымом, тронулся с места. А я остался стоять на тротуаре, глядя ему вслед, а потом снова перевёл взгляд на кинотеатр. А почему бы и нет? Никаких срочных дел и громадных планов. Я решительно направился к входу.

Народу было немного, дневной сеанс. Это вечером будет всё забито — всё же пятница, да новый фильм. Я подошёл к окошку кассы, за которым сидела ещё одно достойная представительница сферы обслуживания, на этот раз культуры — с высокой причёской-башней на голове и вселенской скукой на лице.

— Один билет на «Гаврилова» на двенадцать, будьте добры, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения.

— Семьдесят копеек, — равнодушно бросила она, даже не подняв на меня глаз. Её пальцы замерли над пачкой листов с билетами. Я вспомнил их, как только увидел — по пять напечатанных билетов на каждом листе, а потом кассир ручкой вписывала в них дату и время начла сеанса. И цена на билете уже напечатана.

Семьдесят копеек.

Я сунул руку в задний карман брюк, чтобы достать свой старенький, но надёжный бумажник, в котором лежали заботливо раздобытые советские рубли и удостоверение. Рука нащупала пустоту. Я похолодел. Проверил другой карман. Тоже пусто. Сердце, которое только что трепетало от ностальгии, теперь заколотилось в груди с бешеной скоростью, отдаваясь в ушах глухим набатом. Внутренние карманы спецовки… Пусто. Я начал лихорадочно хлопать по всем карманам, всё быстрее и быстрее. Сумка! Может, я положил его в сумку? Я сдёрнул её с плеча, поставил на грязный пол и начал рыться внутри, вываливая на свет божий отвёртки, пассатижи и изоленту. Бумажника не было. И сигарет тоже.

И я понял. Кабина. Высокое сиденье грузовика. Когда я неуклюже сползал с него, засмотревшись на афишу… Он, должно быть, выскользнул из заднего кармана. Остался там, на коврике, рядом с пачкой сигарет, которую я держал на коленях.

— Мужчина, вы брать будете или что? — раздражённо спросила кассирша, постукивая ногтем по стеклу.

Я поднял на неё задумчивый взгляд. Грузовик Михаила уже растворился в городском потоке. Денег у меня не было. Документов тоже. Я был в 1981 году. Один. Без гроша в кармане и без единого документа.

Великолепно.

Глава 5

— Мужчина, вы брать будете, или что? — раздражённо повторила кассирша, и её голос вырвал меня из задумчивости. Я посмотрел на кассиршу, на её красиво нарисованные брови и синие тени на веках, поднял с пола свою брезентовую сумку, отряхнул её и закинул на плечо.

— Извини, красавица! — сказал я ей. — В другой раз. Сегодня не срослось.

Она было хотела что-то ответить, но наткнулась на мой взгляд и отвернулась, что-то буркнув себе под нос. Вот и славно.

Великолепно, Костя. Как говорится, всем спасибо, все свободны.

Солнечный свет на крыльце кинотеатра ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я отошёл в сторону от входа и опустился на первую попавшуюся деревянную лавочку. Мимо спешили люди: кто-то на обед, кто-то по делам. Жизнь кипела, звенела трамваями, пахла выхлопными газами и цветущей сиренью.

В голове прокручивался один и тот же момент: как я, засмотревшись на афишу, неуклюже сползаю с высокого сиденья грузовика. Конечно, он выскользнул. Задний карман рабочих брюк — самое ненадёжное место для бумажника. Всегда это знал, но расслабился, увлёкся ностальгией, и вот результат. Разинул рот на ново-старое окружение, тут кого хочешь переклинит-перезрузит. Меня и переклинило, зевнул. Теперь я здесь, без документов и денег. Бомж, одним словом. Только что из будущего. Уникальный экземпляр.

Надо бы это дело перекурить, решить, что делать дальше. Я похлопал себя по карманам, но нашёл только спички. Ну да, выронил сигареты вместе с бумажником. Ла-а-адно, прорвёмся. Я огляделся по сторонам. Недалеко, прислонившись к столбу, дымил мужичок в кепке. Вид у него был пролетарский, понятный. Такой не пошлёт. Да и не было никогда большой проблемой в Союзе стрельнуть сигарету, если ты не подросток, конечно.

— Земляк, не угостишь папироской? — обратился я к нему.

Мужик смерил меня оценивающим взглядом. Оценил мою спецовку, стоптанные ботинки, сумку с инструментом, признал своего.

— Беломорчику? — спросил он, протягивая мятую пачку.

— Со всем удовольствием, — кивнул я вежливо. — Спасибо.

Я чиркнул спичкой, прикурил, затянулся крепким дымом, и на секунду стало легче. Мы помолчали, глядя на проезжающие машины. Эх, не отделаться мне уже от курева, сколько раз бросал, а как стресс — тянет опять.

— Хорошая у тебя сумка, — нарушил молчание мужик. — Вам выдают такие, или достал где?

— Ну, для электрика сумочка в самый раз, — ответил я. — Сам сшил. Повезло брезентом хорошим разжиться, а для себя чего же не расстараться-то?

— Это да, — одобрительно кивнул он. — Для себя оно, конечно. У нас в ЖЭКе тоже есть один электрик, Славка. Руки у него золотые, и починить чего, и смастерить, и проводку в гараже мне сделал классную. Но как выпьет — туши свет. Каждые полгода на две недели в загул. А чего ему, зашибает на шабашке, может себе позволить красиво отдохнуть.

— Главное, чтобы на работе трезвый был, — сплюнул я терпкую от папиросного дыма слюну. — На нашей электрической работе голова нужна трезвая, и руки чтобы не дрожали. А то, как сказал один персонаж, одна ошибка — и ты ошибся.

Мы посмеялись и снова замолчали, подставив лица солнышку. Я понемногу успокоился даже.

— Ну ладно, — бросил окурок в урну пролетарий. — Пойду я уже. Бывай, электрик!

И, кивнув мне на прощание, пошёл по своим делам. А я понемногу обдумывал, что делать дальше. План, в общем-то, вполне вырисовывался. Вариантов я видел два. В обоих мне нужно, конечно, вернуться на дачу, к порталу, который можно будет открыть вечером. В автобус зайцем не влезешь, это не городской маршрут, значит, снова ловить попутку. Без денег это будет сложнее, но возможно, сюда-то я добрался, считай, скрасив Михаилу дорогу беседой. Ничего, кто-то, да подберёт, пусть не до самого посёлка, но там и пешком от магистрали два километра по грунтовке, можно и ножками будет. А потом уже домой, в 2025-й. Готовиться к новой вылазке в прошлое.

Второй вариант был немного авантюрным, но тоже вполне рабочим в это время. Можно было бы немного подшабашить, ведь голова, руки и инструменты остались при мне. Вполне рабочий вариант подойти к какому-нибудь ЖЭКу и перехватить гражданина, которому срочно нужен электрик. Насколько я помнил, поймать дежурного ЖЭКовского электрика было определённого рода удачей в это время. Так что клиент найдётся. Сшибить пару-тройку рублей, в зависимости от работы, вот тебе и деньги на билет и на беляши-чебуреки. Да клиент, небось, и угостит работягу чаем да пирожком, вполне себе в обычаях 1981-го.

В самом крайнем случае можно было продать что-то из инструментов, но это уже влекло за собой некоторые риски. Нужно было идти на рынок, а сегодня не базарный день. Так-то к пенсионеру кто прикопается, ну продаёт он что-то из ставшего ненужным инструмента, ненового, опять же. Да и пусть себе продаёт. Но — не базарный день. А провести остаток дня и ночь непонятно где, на скамейке в парке или в каком-то ещё укромном местечке, голодным — неприемлемый вариант.

К знакомым не напросишься в гости, все, кто знал меня в этом времени, знали меня шестнадцатилетним юношей, а не шестидесятилетним.

Только я додумал эту мысль, выбирая между первым или вторым вариантом, как услышал знакомый грохот и фырканье не вполне исправного глушителя, звуками которого наслаждался ещё минут пятнадцать назад. Не может быть! Я поднял голову и увидел, как из-за поворота выезжает и, мигая поворотником, медленно катится к обочине знакомый ГАЗ-52. Сердце даже немного подпрыгнуло. Грузовик остановился прямо напротив моей лавочки. Дверь со скрипом открылась, и из кабины вышла знакомая личность.

— Костя! — крикнул он, улыбаясь во весь рот. — Иди, друг, забирай свою пропажу!

Он взял что-то с сиденья рядом с собой, протянул мне, и я узнал свой заслуженный бумажник.

— Спасибо тебе, Михаил, — с облегчением сказал я. — Огромное человеческое спасибо! Я уж думал, всё, пропало. Даже не представляешь, как ты меня выручил.

— Да ладно, чего там, — отмахнулся он. — На светофоре голову направо повернул, гляжу, а он на сиденье лежит. Сразу понял, что твой, больше некому было обронить. Заглядываю внутрь, а там и удостоверение твоё. Дай, думаю, вернусь быстренько к кинотеатру, вдруг не ушёл ты ещё никуда, может даже пропажу ищешь. А тут и ты на лавочке.

— Спасибо, Миша, — повторил я. — Уж не знал, что и делать.

— Ты во внутреннем кармане носи его, что ли, — улыбнулся шофер. Было видно, что ему самому очень приятно, что он так выручил человека. — Ну, бывай, земляк! Мне ещё путёвку сдавать, поеду уже.

— Удачи на дорогах! — крикнул я ему вслед.

Он махнул рукой, захлопнул дверь, и грузовик, снова чихнув чёрным дымом, влился в поток машин. А я остался стоять на тротуаре, сжимая в руке своё возвращённое настоящее. Я открыл бумажник — всё на месте. Семнадцать рублей и удостоверение. Можно было идти в кино. Можно было делать что угодно.

Но в кино расхотелось.

Я посмотрел на яркую афишу. «Любимая женщина механика Гаврилова». Людмила Гурченко с улыбкой смотрела на меня с плаката. Но то волшебное чувство, тот порыв окунуться в прошлое с головой, сейчас поблёк. Ностальгия — хорошая штука, но только когда у тебя в кармане есть обратный билет.

***

Эта простая мысль вернула меня на землю и пробудила зверский аппетит. Нервное напряжение последних часов требовало немедленной компенсации в виде чего-нибудь горячего, жирного и предельно простого. И, словно по заказу, нос уловил знакомый с детства, дурманящий запах жареного теста и мяса. Я повернул голову и увидел невзрачную вывеску «Чебуречная».

То, что нужно.

Внутри было всё так, как и должно быть в заведении такого типа: высокие столики без стульев, кафельный пол и густой чад, висящий в воздухе. За прилавком стояла монументальная женщина в когда-то белом халате, с суровым, но не злым лицом. Она ловко орудовала огромной вилкой, вылавливая из кипящего масла румяные беляши.

— Девушка, будьте добры, два беляша с мясом и стакан чая, — обратился я к ней, стараясь говорить как можно более буднично. Она окинула меня быстрым взглядом, оценивая спецовку и сумку.

— С вас сорок шесть копеек, — безэмоционально произнесла она. — Сахар на столе.

Я протянул ей рубль, получил сдачу мелкими монетами. Взяв горячие, обжигающие пальцы беляши на картонной тарелочке и гранёный стакан с чаем, я отошёл к столику у окна. Первый укус — и меня накрыло. Этот вкус невозможно было подделать или воспроизвести в моём времени. Сочное, пряное мясо, пропитавшее нежное тесто, и хрустящая корочка. Это была не просто еда, это был концентрированный вкус эпохи. Я ел медленно, запивая сладким чаем, и чувствовал, как напряжение отпускает меня. Мир снова становился простым и понятным.

Сытость принесла с собой острое желание закурить. Я похлопал по карманам, вспомнил, что пачка «Петра I» осталась в кабине у Михаила. Наверное, завалилась под сиденье, и он её просто не заметил. Что же, может, оно и к лучшему. Такая марка сигарет могла бы вызвать ненужные вопросы. Придётся приобщиться к местному ассортименту.

Недалеко от чебуречной виднелись киоски «Союзпечать» и «Табак». Покупка газет в моём плане не значилась, а вот сигареты нужны.

Подойдя к маленькому окошку, за которым сидела скучающая женщина в очках, я рассмотрел небогатый выбор табачных изделий. «Прима», «Беломорканал», болгарские «Стюардесса» и «Родопи». И, конечно, она — «Ява» в мягкой пачке. Классика.

— Здравствуйте. «Яву» за тридцать, будьте любезны, — попросил я и протянул продавщице монеты. Получив пачку, я тут же её вскрыл, достал сигарету, размял ту пальцами и чиркнул спичкой. Терпкий, горьковатый дым наполнил лёгкие. Да, это не «Парламент» и не «Честерфилд», точно. Вкус табака, а не ароматизаторов, или что они там пихают в сигареты в моём времени. Я затянулся ещё раз и решил, что спешить мне некуда. Портал откроется только вечером, а значит, у меня есть несколько часов, чтобы просто побродить по городу моего детства.

И я пошёл. Просто пошёл куда глаза глядят, по залитым майским солнцем улицам Куйбышева. Это была неспешная прогулка призрака. Я видел мир, которого больше нет, но который был до боли знаком. Вот проехал троллейбус ЗиУ-5, «рогатый», с круглыми боками. А вот — «Волга» ГАЗ-24 цвета слоновой кости, мечта любого советского человека. Мимо меня проходили люди в кримпленовых костюмах и ситцевых платьях, девушки с начёсами «бабетта», мужчины в кепках-аэродромах. Никто не смотрел в экраны телефонов. Люди смотрели друг на друга, на витрины магазинов, на небо.

Я дошёл до улицы Стара-Загора, и по ней потихоньку добрался до лесопарка 60-летия Советской власти, на траве которого когда-то мы с ребятами гоняли в футбол. Потом прошёл вдоль лесопарка, и ноги сами вынесли меня на улицу, которой я подсознательно старался избегать — на Ташкентскую.

Дома на ней стояли те же, но выглядели куда моложе. Деревья были ниже. Воздух казался чище, пах сиренью и пылью. Я дошёл до нашего двора. На лавочке у подъезда сидели старушки, которых я смутно помнил. Я прошёл мимо, стараясь не привлекать внимания. Сердце колотилось. А что, если сейчас из подъезда выйдет моя мама? Или отец вернётся с работы? Что я им скажу? Нет, лучше не рисковать. Я постоял в тени тополя, посмотрел на окна нашей квартиры на третьем этаже и тихо пошёл прочь.

Эта прогулка была смесью сладкой ностальгии и горького осознания. Я видел город накануне больших перемен. Уже идёт война в Афганистане, которая заберёт моих друзей. Потом придёт перестройка, развал Союза, дикие девяностые. Эти улыбающиеся, беззаботные люди впереди ещё ничего не знали. А я знал. И это знание лежало на мне тяжёлым грузом.

— Простите, не подскажете, который час? — спросил я у проходившего мимо мужчины с портфелем, просто чтобы услышать свой голос, убедиться, что я здесь реален.

Он вскинул руку, на которой блеснули часы.

— Без четверти три, — вежливо ответил он.

— Спасибо.

Время шло. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые тона. Пора было возвращаться. Я направился обратно к кинотеатру «Самара», зная, что прямо напротив него находится старый пригородный автовокзал. Здание было маленьким и суетливым. В Куйбышеве уже построили новый современный Центральный автовокзал, и старый пригородный готовился к закрытию, количество рейсов из него постепенно сокращалось. Я помнил, что в моём времени на его месте будут стоять торговые павильоны. Впрочем, и на месте «Самары» в 2025-м располагался большой торговый центр. Внутри автовокзала пахло неизменной соляркой и дорожной пылью. Я без труда нашёл кассу.

— Один до Сосновки, пожалуйста, — сказал я в окошко.

Получив картонный билетик, я вышел на перрон и нашёл свой ЛАЗ-695. Автобус был уже почти полон. Я нашёл свободное место у окна. Пассажиры везли на дачи рассаду, какие-то узлы, авоськи с продуктами. Обычная вечерняя суета. Двери с шипением закрылись, и автобус, натужно взревев мотором, тронулся. Я смотрел в окно, как городские пейзажи сменяются пригородом, а затем и вовсе полями и перелесками. Этот путь я знал наизусть.

На своей остановке я вышел. До дачи было ещё пара километров по грунтовке. Вечерний воздух был свеж и наполнен ароматами цветущих садов. Стрекотали сверчки. Где-то далеко лаяла собака. Я шёл, слушая хруст гравия под ногами, и чувствовал, как уходит день. Уходит целая эпоха. Наконец, показался наш домик. На участке было темно, значит, родители сегодня не приехали. Идеально.

Я обошёл дом, подошёл к знакомому окну на задней стене. Сердце снова забилось быстрее, но уже от другого — от предвкушения возвращения. Я приложил ладонь к старой деревянной раме, сосредоточился, вспоминая свой мир, свою дачу в 2025 году. И рама начала едва заметно светиться, вибрировать. Воздух за стеклом поплыл, искажаясь, как марево над раскалённым асфальтом. Портал открывался.

Оглянувшись в последний раз на тихий, мирный майский вечер 1981 года, я схватился обеими руками за подоконник, и меня затянуло в мерцающую дымку. На мгновение всё исчезло в сером тумане, а затем я уже стоял на полу своей дачи. В своём времени. Свечение окна за спиной погасло. Я был дома.

***

Первые секунды после возвращения — это всегда оглушительная тишина. Не в ушах, а в голове. Мозг, только что переваривший рёв старого ЛАЗа и запахи цветущей сирени 1981-го, отказывался принимать реальность 2025-го с её беззвучными индукционными плитками и светодиодными лампами. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, словно только что пробежал кросс, а не просто перешагнул через подоконник. Руки слегка дрожали. Адреналин отпускал, оставляя после себя гулкую пустоту и усталость.

Я дома. В своём времени и на своей привычной территории.

Эта мысль была спасательным кругом. Я опёрся рукой о стол. Вот он, мой японский нож. Вот пластиковый чайник. Все на своих местах. Миссия выполнена, разведка боем прошла успешно, потерь нет. Ну, почти нет. Бумажник вернулся, а вот пачка «Петра I», похоже, осталась в прошлом навсегда. Мелочь, но неприятно. Впрочем, «Ява» тоже ничего.

— Ну что, старик, с почином, — хрипло сказал я в пустоту и прошёл к холодильнику. Внутри сиротливо стояла начатая бутылка «Жигулёвского». Холодное пиво обожгло горло, смывая пыль двух эпох. Я сделал несколько больших глотков прямо из бутылки, чувствуя, как по телу разливается приятная расслабленность. Всё прошло гладко. Слишком гладко. Это напрягало больше всего.

Допив пиво, я бросил пустую бутылку в пакет для мусора и щёлкнул выключателем на стене.

Ничего не произошло.

Комнату продолжал заливать лишь тусклый свет угасающего заката. Я щёлкнул ещё раз. И ещё. Тишина.

— Да твою ж медь, — пробормотал я. — Только этого не хватало.

Неужели опять пробки выбило? Или на линии что-то? Я, как профессиональный электрик, не мог смириться с таким положением дел. Это был личный вызов. Взяв с полки фонарик, я направился к электрощитку в прихожей. Открыв металлическую дверцу, я посветил внутрь и замер.

Щиток был не мой.

То есть, он был на том же месте, но сам… другой. Вместо привычных автоматов Legrand, которые я сам ставил пару лет назад, на DIN-рейке стояли какие-то незнакомые мне устройства с логотипом, который я видел впервые в жизни. Аккуратные, серые, с синими рычажками. Выглядели добротно, но совершенно чужеродно. Я пощёлкал ими. Все были во включённом положении. Никаких признаков короткого замыкания или перегрузки. Но света не было.

— Что за фокусы? — пробормотал я, начиная чувствовать, как по спине пробегает холодок, не имеющий никакого отношения к вечерней прохладе.

Я закрыл щиток и вернулся в комнату. Нужно было успокоиться и подумать. Может, отключение во всём посёлке. Надо позвонить соседу. Рука сама потянулась к столу, где я всегда оставлял свой смартфон. Но его там не было. Я обшарил стол, заглянул под него. Пусто. Сердце ёкнуло. Неужели я и телефон умудрился потерять в прошлом? Нет, я его точно с собой не брал. Он оставался здесь, на зарядке.

Обыскав всю комнату, я нашёл его на подоконнике, рядом с тем самым окном-порталом. И снова это странное чувство. Телефон был мой, но… не совсем. Корпус казался чуть толще, а на задней панели вместо знакомого надкушенного яблока красовался другой логотип — стилизованное изображение атома с надписью «Росатом».

— Какого лешего? — вырвалось у меня. Я нажал кнопку включения. Экран ожил, и на нём высветилось время и дата. Всё верно, тот же день, вечер. Но обои на рабочем столе были другими. И иконки приложений… некоторые были знакомы, а некоторые я видел впервые. Я попытался разблокировать его отпечатком пальца. Не сработало. Лицевое сканирование тоже не прошло.

Паника начала подступать к горлу. Что происходит? Я вернулся, но куда я вернулся? Я лихорадочно перебирал в уме события последних часов в прошлом. Разговор с водителем, кино, беляши, покупка сигарет, прогулка по Ташкентской… Что я мог сделать не так? Что я мог изменить? Пачка сигарет? Неужели из-за какой-то дурацкой пачки сигарет, выпавшей из кармана, теперь «Росатом» делает смартфоны?

Бред. Это просто какой-то затянувшийся глюк после удара током. Или сон. Я ущипнул себя за руку. Больно.

Значит, не сон.

Нужно было получить информацию из внешнего мира. Я снова посмотрел на телефон. Может, есть экстренный вызов? Или новостная лента на экране блокировки? Да, вот она. Я провёл пальцем по экрану, и открылся список заголовков. «Завершились успешные испытания российского гиперзвукового гражданского лайнера Ту-244». «Глава госкорпорации „Роскосмос“ Алексей Сапрыкин анонсировал начало строительства лунной базы». «Правительство одобрило новый пакет мер по поддержке отечественного производителя микроэлектроники».

Не вечный Рогозин, а какой-то Сапрыкин рулит в «Роскосмосе»? И Ту-244… это же был замороженный проект ещё из девяностых. Я читал о нём. А теперь, значит, он летает. Мир определённо сдвинулся. Слегка, на пару градусов, но ощутимо. Как будто кто-то подкрутил ручку настройки на старом приёмнике, и знакомая станция начала звучать с небольшими помехами и искажениями.

Телефон в моих руках завибрировал. Входящий вызов. На экране высветилось «Михалыч». Я сглотнул и нажал на зелёную иконку ответа.

— Алло, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Костян, здорово! Ты как там, свет дали? — раздался в трубке бодрый голос соседа. — А то у нас моргнуло всё, и тишина. Опять на подстанции что-то, видать. С этими новыми квантовыми распределителями вечно проблемы.

Квантовыми. Распределителями.

— Нет, Михалыч, у меня тоже темно, — ответил я на автомате, пока мозг пытался обработать услышанное. — Думал, у меня одного пробки выбило.

— Да нет, это по всей линии. Я уже позвонил в диспетчерскую. Сказали, через часик дадут. Ты, кстати, не забыл? Завтра же голосование по поправкам в закон об Искусственном Интеллекте. Обязательно надо сходить, а то опять протащат свою чушь про обязательную регистрацию домашних ассистентов.

Я молчал, не зная, что ответить. Закон о каком-то искусственном интеллекте. Домашние ассистенты. Квантовые распределители. Я отсутствовал всего несколько часов, а мир, в который я вернулся, ускакал вперёд на несколько лет технологического развития, свернув при этом на какую-то совершенно другую дорогу.

— Костян? Ты тут?

— Да-да, здесь я, Михалыч. Задумался просто. Конечно, помню. Обязательно схожу, — соврал я. — Спасибо, что позвонил.

— Да не за что. Ладно, давай, до связи.

Я завершил вызов и опустился на стул. Тишина в доме больше не казалась оглушительной. Теперь она была звенящей и полной смысла. Я посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, был мой дачный посёлок. Но это был уже не совсем мой мир. Какая-то деталь, оставленная мной в прошлом — пачка сигарет, оброненное слово, сам факт моего появления — стала тем камнем, что вызвал лавину. И теперь я сидел здесь, в самом её эпицентре, и понятия не имел, что ещё изменилось за окном и насколько глубока эта кроличья нора.

----------------

От автора: Дорогой читатель, если книга тебе нравится, самое время поставить сердечко и наградить книгу. Это позволит ещё большему количеству читателей её увидеть.

Глава 6

Я сидел в темноте. Квантовые распределители у нас капризные, значит, не фурычат, заразы. Михалыч произнёс это так буднично, словно речь шла о замене перегоревшей лампочки. В моём мире квантовыми были только компьютеры в фантастических книгах и фильмах про секретные лаборатории и в запутанных теориях из научно-популярных передач, которые я смотрел от скуки. А здесь, возможно, эта дребедень стояла на каждом столбе. И закон об искусственном интеллекте… Я отсутствовал несколько часов, а вернулся, кажется, в следующую технологическую эру, наступившую как-то боком и без предупреждения. В том мире, что я знал, ИИ был новомодной штукой, которую все никак не могли прикрутить к чему-то толковому, чтобы оно пользу приносило. А здесь аж закон для него специальный.

Проклятье.

Вдруг мир моргнул.

Лампочка под потолком вспыхнула, заливая комнату ровным, почти безжизненным белым светом. Я рефлекторно зажмурился. Когда глаза привыкли, я понял, что свет не такой, как раньше. Не тёплый, желтоватый от лампы накаливания, а яркий и холодный, как в операционной. Светодиоды, конечно, но какие-то другие. Более совершенные, что ли. Свет вернулся. Вслед за ним тихонько пискнул и ожил холодильник. Я поднялся, подошёл к окну и выглянул на улицу. В окнах соседних дач тоже загорался свет. Значит, и правда авария на линии. Только теперь это была линия с квантовыми… штуковинами. Мозг отказывался складывать это в осмысленную картину. Я снова взял в руки телефон «Росатом». Теперь, при свете, я мог рассмотреть его получше. Гладкий, увесистый, с приятной шероховатостью корпуса. Сделано на совесть, не поспоришь.

— Ну, здравствуй, дивный новый мир, — пробормотал я и уставился на заблокированный экран. Отпечаток пальца телефон не узнавал. Лицо моё ему тоже почему-то не нравилось. Я попробовал ввести свой старый цифровой пароль. «Неверный код». Ещё раз. «Повторите попытку через 30 секунд».

— Ну зараза! — в сердцах воскликнул я, швырнув телефон на диван. Внезапно аппарат пискнул, и экран разблокировался. «Голосовая аутентификация пройдена». Оказывается, одна из моих присказок стала паролем. Ла-а-адно. Я взял телефон в руки, присмотрелся. Иконки на рабочем столе были плоские, минималистичные. Вместо привычного Google — поисковик «Спутник», вместо YouTube — «Зефир». Я с опаской нажал на иконку браузера. Первым делом я вбил: «Алексей Сапрыкин Роскосмос». Поисковик, называвшийся «Спутник», мгновенно выдал десятки ссылок. Сапрыкин оказался не бывшим журналистом или эффективным менеджером, а доктором физико-математических наук, специалистом по плазменным двигателям. Судя по биографии, он всю жизнь занимался наукой и в кресло главы госкорпорации сел прямиком из лаборатории, правда, очень крупной. Та смахивала скорее на КБ, какими их знали во времена Королева. Фотографии показывали усталого, но увлечённого человека в очках, окружённого инженерами на фоне просто чёрт ногу сломит каких испытательных стендов с ракетными двигателями. И эти двигатели внушали.

— Интересное кино, — пробормотал я, листая статьи. — Значит, рулить космосом поставили того, кто в нём разбирается. Фантастика.

Дальше — больше. Российская орбитальная станция «РОСА» — не проект, а реальность. Глобальная спутниковая сеть «Молния-Р» обеспечивает интернетом всю страну, от Калининграда до Анадыря. И да, гиперзвуковой пассажирский Ту-244, который сможет совершать регулярные рейсы в Хабаровск за три часа. Я смотрел видео его полёта — изящная машина, взмывающая в небо. И похожая на Ту-160, десятки которых прошли через мои руки. Только 244-й был пузатым. Всё это выглядело как ожившие страницы старых журналов «Техника — молодёжи». Ну, это мы проходили уже. Будет драть керосин в три горла, билеты будут дорогущие, а потом ещё вспомнят, что могущих принять его аэродромов в стране всего несколько штук. И вообще. Стране нужны бомбардировщики.

И мой телефон! Я ввёл запрос: «Росатом смартфоны».

Десятки ссылок. «Флагманская линейка „Протон“ — мощь мирного атома в вашем кармане! „. „Как отечественные процессоры „Эльбрус-16С“ обошли конкурентов из Азии». «История успеха: от ядерных технологий к потребительской электронике». Я открыл первую статью. В ней говорилось, что благодаря прорыву в области композитных полупроводников в конце 1980-х, Россия смогла создать собственную микроэлектронную базу. И теперь «Росатом» — один из лидеров на рынке гаджетов России. Мой телефон, оказывается, был бюджетной моделью малого класса — «Протон-М».

Я начал вспоминать, не говорил ли я чего лишнего Михаилу про технологии будущего. Да нет, обычный трёп за жизнь.

Следующий запрос: «квантовые распределители энергии». Оказалось, это новая технология для бытовых электросетей, основанная на каких-то «квантово-сцепленных парах», которая исключает перепады напряжения и короткие замыкания. Практически вечные пробки. Разработка Сколково, внедряется по всей стране в рамках госпрограммы «Цифровая Энергия». Поэтому у меня и щиток другой. И свет такой ровный. Удобно, чёрт возьми.

— Ладно, Михалыч, тут ты меня уел, — усмехнулся я, обращаясь к невидимому соседу. — Твои квантовые распределители и правда лучше моих старых автоматов.

Я отложил телефон и потёр глаза. Все эти изменения были… положительными. Однозначно. Никаких тебе рывков и прорывов за счёт народа. Просто планомерное, мощное технологическое развитие. Но откуда? Неужели… Неужели та пачка «Петра I»? Я чуть не засмеялся, но других версий у меня не было.

Бред сивой кобылы.

Скорее всего, дело было не в сигаретах. А в самом моём появлении. В разговоре. Может, я обронил какую-то фразу, какое-то слово, которое запустило цепь событий в голове у Михаила, а потом и у других людей. Эффект бабочки в действии. Я, старый электрик Костян, взмахнул крыльями в 1981-м, а в 2025-м в России появились квантовые распределители. Захотелось выпить чая, и я заварил себе чашку, после чего снова стал терзать телефон.

Я вбил в строку поиска: «Закон об искусственном интеллекте». Сотни ссылок. Я открыл первую. Статья в «Российской газете». Речь шла о регистрации «бытовых помощников» серии «Домовой». Судя по описаниям, это были продвинутые голосовые ассистенты, встроенные в бытовую технику. Шли бурные дебаты о том, должен ли «Домовой» сообщать в полицию о случаях бытового насилия, если зафиксирует их. Люди на полном серьёзе спорили о правах и обязанностях электронных «стукачей». А я всего пару дней назад радовался, что починил Михалычу старый пакетник.

Рука сама потянулась снова набрать номер соседа.

— Михалыч, это опять я, — сказал я, когда он ответил. — Слушай, а ты своего «Домового» куда воткнул?

— Костян, ты чего, с печки упал? — добродушно хмыкнул Михалыч в трубке. — Кто же мне даст такие судьбоносные решения принимать в доме? Супружница воткнула в холодильник, представляешь? И теперь с холодильником постоянно ругается, он ей калории считает и ворчит, если она после шести ест. Удобно, но характер у него вредный. А что такое?

— Да вот думаю, куда мне своего впендюрить, — я постарался, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Спасибо, больше не отвлекаю.

Повесив трубку, я долго смотрел в окно. Значит, это теперь норма. Ворчащие холодильники и всевидящий интернет.

Я откинулся на спинку стула и рассмеялся. Тихо, потом всё громче и громче. Это был смех облегчения. Я не сломал мир. Я не устроил апокалипсис. Я, всего лишь потеряв пачку сигарет «Пётр I» в кабине грузовика, каким-то непостижимым образом подтолкнул технологический прогресс.

***

— Утро вечера мудренее, Костя, — прошептал я, глядя в темноту. — Спи, с утра на свежую голову посмотрим, что у нас получилось.

Мне нужен город, в большом городе изменения будут бросаться в глаза. Нужно понять, насколько глубоко я вляпался. Не сочтут ли меня сдвинутым по фазе, если я начну удивляться увиденным «новинкам». Ну и было интересно, что именно в 1981 году стало детонатором для такого скачка. Я же просто обронил пачку сигарет, даже в кино не попал!

Мало-помалу усталость взяла своё, и к рассвету я провалился в сон. Тот пришёл тяжело, ломаными кусками, полными тревожных образов, напоминающих обрывки старых советских фантастических фильмов. Я просыпался от каждого шороха, от скрипа старой кровли под ночным ветром. В голове крутилась мысль, что я, словно неопытный сапёр, наступил на мину замедленного действия. Моё появление в 81-м, разговор с водителем Михаилом и с кассиршей кинотеатра, посещение чебуречной, покупка ‘Явы’ — всё это стало причиной сдвига.

Утром я умылся, взял на полке пачку быстрорастворимой каши, залил кипятком. Пока ждал, взял смартфон. Этот логотип «Росатома» на тыльной стороне вызывал странную смесь недоверия и уважения. Насколько глубоко изменилась наша экономика, если такая госкорпорация занялась потребительской электроникой? Пальцы машинально повторили ввод графического ключа, которым я пользовался последние лет десять. Сработало! Значит, хоть какая-то часть моей прежней личности здесь прижилась, или, по крайней мере, синхронизировалась с этим новым цифровым отпечатком. Я быстро зашёл в галерею: фотографии были мои, все те же начиная с 2014 года. Это успокаивало. Значит, я вернулся в собственную жизнь, просто с некоторыми, пока ещё непонятными, апгрейдами.

Я в сети. 2025 год.

— Посмотрим, что у нас тут в глобальном масштабе, — пробормотал я, делая глоток горячего чая. Сегодня я первым делом проверил новостные порталы, которые помнил, пролистал статьи о международном положении: никаких крупных войн. Опять же, лучше, чем я мог ожидать от мира, который я так небрежно сдвинул своим появлением в прошлом. Видимо, сдвинул несильно.

Ну что же, двигаем на городскую квартиру. Я собрал рюкзак, проверил документы. Документы были теми же, даже пятно от чая на пятой странице паспорта не изменило своей формы. И социальная банковская карта всё та же. Отлично! Вышел на улицу, запер калитку и пошёл к остановке.

На остановке я ждал недолго, что уже было признаком прогресса. Вместо привычного мне замученного жизнью маршрутного такси, которое должно было быть здесь в 8:15, подошёл небольшой электрический автобус, бесшумный и обтекаемый, похожий на капсулу из будущего. На табло высветился номер маршрута. Прежний номер. Уже хорошо.

Я вошёл, приложил карту к считывателю — сработало, значит, социальная система не рухнула, и мой пенсионный статус, как и льготы, в порядке. Сел у окна, чтобы лучше наблюдать за окружающим миром.

Автобус плавно тронулся. Я смотрел на мелькающие за окном дачи. Заметил, что солнечные панели стоят почти на каждом втором доме, аккуратные, тонкие, сливающиеся с кровлей. В моём 2025 году это было редкостью, слишком дорого и хлопотно. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем больше открывалось отличий от того, что я помнил, но не пугающих, а скорее обнадёживающих. Дороги были ровными, без ям. На перекрёстках стояли не просто светофоры, а какие-то элегантные, минималистичные конструкции с небольшими экранами, показывающими не только время, но и плотность трафика, и даже предлагающие альтернативные пути объезда. Было видно, что в инфраструктуру вложили не только деньги, но и мозги.

Я наблюдал за пассажирами. Все держали в руках смартфоны, похожие на мой ‘Росатом’, или их аналоги. Люди читали, слушали музыку. Всё, как обычно. Пересадка на автовокзале на мой обычный маршрут до дома тоже прошла без проблем, и я вышел недалеко от своей городской квартиры, на улице Революционной. Центральные улицы, к счастью, сохранили знакомые очертания. Здания стояли на своих местах, лишь фасады выглядели свежее и чище. Внешне это была всё та же Самара, которую я покинул.

Мой подъезд. Все те же щербатые ступеньки, которые я красил ещё лет двадцать назад. На лифте поднялся на свой этаж. Замок тоже был старый добрый, механический, без всяких квантовых блокировок. Открыл дверь. Теперь, когда я знал, что мои действия могут приводить к *таким* результатам — к прогрессу и благополучию — дилемма временно́го парадокса отошла на второй план. Мой страх сменился осторожным любопытством. Подводя итог этой недолгой поездке, я понял: да, я изменил мир, но не так, как боялся. Я не спровоцировал катастрофу, а, кажется, чуть сдвинул мир к лучшему. Изменения не затронули главные несущие конструкции моей жизни: мои воспоминания, мою квартиру, мою пенсию, и это было самое важное. Я сейчас вернулся в немного улучшенную версию своего прошлого, где люди выглядели так же, как обычно.

***

Я решил, что у меня есть возможность совершить действительно точечный ремонт во времени, не вызывая при этом крупного короткого замыкания или перегрузки в общей цепи. План казался простым, как устройство пакетного выключателя. В нём было всего три положения: «включено», «отключено» и «аварийное срабатывание». Моё «включено» — это купить лекарства, которые сейчас не являются дефицитными или очень дорогими. «Отключено» — эвакуироваться в своё время, когда откроется следующий портал. Ну а «аварийное срабатывание» — это уже на месте, в 1981-м, если что-то пойдёт не по сценарию. Но я был уверен, что всё пройдёт гладко. Я же не мир спасаю, а всего лишь одну хорошую старушку. Ну и нужно будет выглядеть хоть сколько-нибудь убедительно. Врач? Скорее, фельдшер. Значит, куплю ещё дешёвый белый халат, какой-нибудь лаборантский. Вещь на выброс, на один раз, которая в моём времени стоит ерунду и продаётся на каждом углу.

Первым делом я озадачил своего «Домового» вопросом, что взять астматику в поход, чтобы купировать тяжёлый приступ, если тот вдруг случится, а потом с полученным списком направился в аптеку. «Домовой» сказал, что для тяжёлых случаев астмы у людей пожилого и старшего возрастов «Зиртек» не совсем то, что нужно. Ладно, возьмём то, что нужно.

В аптеке на меня даже толком не посмотрели. Молодая фармацевт в очках пробубнила что-то про рецепт, но я сделал усталое лицо и сказал, что мой закончился, а у жены на даче приступы, и нужно бы ей что-то отвезти прямо сейчас, чтобы не гонять постоянно «Скорую». Девушка вздохнула и продала мне коробочку с комплектом. В коробочке была штука, которая называлась «бризхалер», и тридцать капсул с лекарством к нему. Таким же образом я получил две шприц-ручки «Фазенры». «Зиртек» в таблетках продавался без рецепта, и я захватил пару блистеров по 20 таблеток. Белый халат я купил в магазине спецодежды. Дешёвый, из смеси хлопка с синтетикой, но для создания образа сойдёт. Врач районной поликлиники — не хирург из кино.

Дома я быстро вытащил из упаковок и собрал весь комплект, который казался абсурдно маленьким для спасения жизни: два блистера «Зиртека», две одноразовые шприц-ручки. Бризхалер, который оказался порошковым ингалятором, я зарядил капсулой лекарства согласно изученной инструкции, и, подумав, сложил всё в небольшую сумочку-укладку с красным крестом, в которой хранил набор первой помощи. Я вытащил из неё все пластыри-зелёнки, бинты и резиновый жгут. Одноразовую медицинскую маску оставил, возьму с собой, пригодится, чтобы закрыть лицо.

— Будешь, значит, фельдшером, Константин — усмехнулся я своему отражению в тёмном стекле окна. — Болтай поменьше, и всё будет хорошо. Доверие к врачам у советских людей огромное.

Всё дело было в том, что на этот раз я решил попробовать помочь другу своей юности Игорю Липшицу. Вернее, его бабушке, Софье Львовне. Добрейшей души старушке, которая пекла самые вкусный в мире творожный пирог. Она умерла как раз в конце мая 1981-го. Очень тяжёлый приступ астмы. «Скорая» не успела. Игорь тогда долго винил себя, что не распознал тяжесть приступа, не смог помочь, не нашёл машину, чтобы довезти её до больницы. Я помнил этот день. Помнил отчаяние на лице друга. И захотел помочь одному хорошему человеку. Не ради изменения мира, а потому что я могу. Это не глобальное вмешательство. Это просто по-людски.

***

Я стоял у окна, медицинская сумка в руке казалась невесомой, почти игрушечной. План был отточен до мелочей, как схема подключения сложного щита. Никаких скруток, только клеммники и пайка. Каждый провод на своём месте. Я не собирался перекраивать всю электросеть прошлого, лишь заменить один перегоревший предохранитель в отдельно взятой квартире. Это казалось правильным. Почти благородным. И я шагнул в привычное мерцание оконной рамы, меняя тихий гул моего современного холодильника на скрип старых трамваев и запах цветущей сирени под окнами куйбышевских пятиэтажек.

Времени на ностальгию не было.

Быстро добравшись до нужного района на стареньком, дребезжащем «Икарусе», я вышел на знакомой остановке. Вот он, дом Игоря. Обычная панельная девятиэтажка, каких тысячи. В моём времени на её месте стоял безликий торгово-офисный центр из стекла и бетона. Я натянул на себя дешёвый белый халат, поправил на лице медицинскую маску, скрывшую шрам, и решительно вошёл в подъезд. Запах был тот самый: смесь борща, сырости из подвала и табачного дыма.

Поднявшись на третий этаж, я позвонил в знакомую дверь. Длинно, требовательно. Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стоял семнадцатилетний Игорь. Бледный, с огромными от ужаса глазами. Он был тоньше и выше, чем я его помнил в этом возрасте, настоящая жердь.

— Скорая? Так быстро? — выдохнул он, с надеждой глядя на мой халат.

— Из неотложки. Рядом были, нас к вам перебросили, — бросил я заготовленную фразу, проходя мимо него в комнату. Времени на сантименты не было. — Где больная?

Софья Львовна сидела в глубоком кресле, вцепившись пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Её лицо приобрело синюшный оттенок, а грудь вздымалась в отчаянной, но почти безуспешной попытке захватить воздух. Это было хуже, чем я себе представлял. Гораздо хуже. Рассказы Игоря не передавали и десятой доли этого ужаса. Это была медленная, мучительная агония.

Нужно было действовать.

— Воды принеси тёплой! Стакан! — скомандовал я Игорю, который застыл в дверях, не в силах оторвать взгляд от бабушки. Мой резкий тон вывел его из ступора, Игорь кинулся на кухню.

Я тем временем выхватил из сумки шприц-ручку «Фазенры». Вещь из будущего. Чудо инженерной и фармацевтической мысли. Сорвал колпачок, поднял рукав халата старушки, прижал чёрный наконечник к плечу и нажал. Раздался щелчок. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, как было написано в инструкции, и убрал использованный шприц. Игорь вернулся с дрожащим в руке стаканом воды, который я выпил. В горле першило.

— Что… что вы сделали? — прошептал он.

— То, что спасёт ей жизнь, — ответил я, не глядя на него. Я достал ингалятор. — Смотри сюда. Это порошковый ингалятор. Если приступ повторится, но не такой сильный, вставляешь вот сюда капсулу, прокалываешь кнопками и даёшь ей сделать глубокий вдох. И пусть дыхание на пять секунд задержит. Понял?

Он потерянно кивнул, глядя на футуристического вида пластиковую штуковину. В его глазах я был кем-то вроде космонавта, прилетевшего с Альфы Центавра. Дыхание Софьи Львовны стало чуть ровнее. Хрипы ещё оставались, но удушье явно отступало. Синева на губах начала сходить. Она обмякла в кресле, её веки дрогнули и закрылись.

— Она… она в порядке? — выдохнул Игорь.

— Уснула. Организм вымотан. Всё будет хорошо, — я говорил уверенно, хотя у самого внутри всё сжималось. Я положил на столик блистеры «Зиртека» и оставшиеся капсулы для ингалятора. — Это от аллергии. По одной таблетке утром. Запомни всё. От этого зависит её жизнь. Вот капсулы для ингалятора.

Внезапно снизу, с лестничной клетки, донеслись тяжёлые шаги и громкие голоса. Они поднимались. Мужской бас и уверенный женский голос. Моё сердце пропустило удар. Они шли сюда.

Настоящая скорая помощь.

Мой идеально выверенный план трещал по швам. Аварийное срабатывание защиты, которое я предвидел как теоретическую возможность, превратилось в реальность. Попасться им на глаза означало провал. Вопросы, проверка документов, которых у меня не было, милиция… Я не мог этого допустить.

— Мне пора, — я схватил свою сумку.

— Доктор, подождите! Как вас зовут?

— Изучи инструкции к лекарствам и чётко им следуй, — бросил я через плечо, подходя к входной двери.

Я вылетел на лестничную площадку и нос к носу столкнулся с бригадой. Двое санитаров с носилками и женщина-врач лет сорока, в накрахмаленном белом халате и с усталым, строгим лицом. Они замерли, уставившись на меня. На мой такой же белый, но мятый халат и на сумку с красным крестом.

— Он укол моей бабушке сделал, — сказал Игорь, — ей стало легче, она дышит.

— Коллега я, — буркнул я, пытаясь протиснуться мимо них к лестнице. — Частная практика.

Боже, что же я ляпнул!

Её брови поползли на лоб. В 1981 году словосочетание «частная практика» звучало так же дико, как «персональный компьютер». Разве что стоматологи в этом статусе как-то существовали, открывая редкие платные кабинеты.

— Что? Стойте! — крикнула она мне в спину, когда я уже перепрыгивал через три ступеньки. — У нас вызов на острый астматический статус! Какой ещё коллега? Ребята, держите его! Это мошенник какой-то!

Глава 7

Адреналин ударил в кровь почище любого разряда, заставив забыть про хромую ногу и шестьдесят лет в паспорте. Я летел вниз по лестнице, как молодой десантник, а в ушах молотом стучало эхо женского крика: «Держите его!». Мой «идеально выверенный план» рассы́пался. Ну тут уже бей или беги! Бить некого и незачем, значит нужно бежать. Ну я и вылетел из подъезда, едва не сбив с ног старушку с авоськой, и чуть не врезался в серый милицейский китель.

Прямо передо мной стоял участковый. Молодой, лет двадцати пяти, с усами, которые он, видимо, отращивал для солидности, но они делали его похожим на старшеклассника, пришедшего на утренник в костюме гусара. Он лениво опёрся на перила крыльца, явно скучая на своём посту.

Моё появление его взбодрило.

— Гражданин, что за спешка? — начал он, но договорить не успел. Из подъезда вывалились санитары «скорой». Врач, конечно, осталась со старушкой в квартире. А то вдруг я её отравил!

— Вот он! Держите его, товарищ милиционер! Он представился врачом, что-то вколол больной! Он не врач!

Участковый тут же выпрямился, его лицо из скучающего стало серьёзным.

— А ну, стоять! — рявкнул он, делая шаг ко мне. — Документики предъявите, гражданин!

Я молча огляделся. До арки, ведущей во дворы, метров тридцать. Шанс был. Небольшой, как зазор в свече зажигания, но он был.

— Я вам говорю, это недоразумение, — пробормотал я, медленно пятясь назад.

— Недоразумение в отделении выяснять будем, — отрезал милиционер, начиная двигаться ко мне. — Пройдёмте, гражданин! И снимите маску!

Вместо того чтобы поднять руки, я рванул с места. Прокля́тая нога отозвалась тупой болью, но сейчас было не до неё. Бег получился не слишком изящным, но быстрым. За спиной раздался удивлённый выдох милиционера, а затем топот и крик: «Стой, стрелять буду!». Врать он мастер, конечно. Когда это наша советская милиция стреляла средь бела дня по безоружному? Но звучал он, конечно, убедительно. Я нырнул в спасительную тень арки.

Пробежав дворами, мимо сохнущего на верёвках белья и детской площадки со ржавыми качелями, я выскочил на небольшую улочку. За спиной всё ещё слышался топот и свисток. Нужно было где-то затеряться, раствориться. И тут я увидел то, куда стремился. Овощной магазин. Обычный советский овощной, с выцветшей вывеской и характерным запахом, который чувствовался даже на улице. Не раздумывая ни секунды, я влетел внутрь, едва не сбив с ног женщину с сеткой картошки. Можно пробежать насквозь и выйти через грузовые ворота или спрятаться на складе.

Внутри было полутемно и пахло землёй. За прилавком дремала грузная продавщица, у кассы стояла небольшая очередь. Я метнулся вглубь торгового зала, ища глазами хоть какой-то выход. Вот невзрачная, обитая металлом дверь с какой-то табличкой. Не обращая внимания на удивлённые взгляды, я дёрнул ручку. Заперто. Чёрт.

— Эй, мужчина, вам куда? — окликнула меня продавщица, вынырнув из своей дремы.

За моей спиной на входе в магазин, показалась красная фуражка. Я навалился на дверь всем телом, она сразу распахнулась. Угу, а я её пытался в суете на себя открыть. Я влетел в маленькое помещение и захлопнул за собой дверь, увидев на ней засов. Задвинул его в самый последний момент, когда в дверь уже начали колотить. Сбросил халат и маску, прямо на пол. Больше не нужны.

— Откройте! Милиция! Откройте, я сказал!

Удары становились все яростнее. Дверь ходила ходуном. Я оказался в ловушке. Это был тесный кабинет: старый стол, заваленный накладными, сейф в углу и пыльное зарешеченное редкой арматурой окно, выходящее на задний двор. Вот зараза, не повезло! Сейчас он выломает дверь, и моё путешествие во времени закончится в камере предварительного заключения образца 1981 года.

А что, если?..

Я прижался спиной к хлипкой двери, чувствуя, как она прогибается под ударами, и уставился в окно. Вложил в этот взгляд всё своё желание. «Откройся. Ну же, давай. Работай, чёртова аномалия!». Я не просто желал, я требовал, я приказывал этому куску пространства-времени подчиниться. Спасти меня.

И оно подчинилось.

Стекло подёрнулось знакомой рябью. Рама засветилась мягким, неземным светом, который отразился в пыльных бумагах на столе. За окном вместо унылого советского заднего двора с мусорными баками начала проступать другая реальность. Я увидел асфальт, новее и темнее. Увидел припаркованные машины, блестящие и чужие. А потом я увидел людей. Люди в чёрной форме, в шлемах и с пистолетами-пулемётами за спиной. Полиция. Они жёстко крутили руки каким-то смуглым торговцам у овощного ларька, который выглядел теперь совсем иначе. В окне виднелся ларёк из пластика и металла.

Дверь за моей спиной затрещала, и в ней появилась щель. Ещё один удар, и она слетит с петель.

Я не колебался. Не было времени думать, куда я прыгаю и что меня там ждёт. Там было будущее. Моё будущее. Любой вариант там был лучше, чем советская тюрьма здесь. Я оттолкнулся от двери, вскочил на подоконник, зажмурился и прыгнул в свет.

***

Приземление было жёстким. Асфальт 2025 года оказался куда твёрже, чем я ожидал. Я вывалился из сияющего окна прямо на тротуар, проехавшись на боку и ободрав ладонь. В ушах ещё стоял треск выламываемой двери из прошлого, а перед глазами уже мелькали чёрные берцы и камуфляжные штаны.

Голова гудела.

— Дед, ты откуда свалился? Совсем одурел? — пробасил надо мной молодой голос, лишённый всякого сочувствия.

Я поднял голову. Надо мной нависал явный боец ОМОНа в полной экипировке: шлем, лёгкий бронежилет, «Клин» за спиной. Лицо скрыто под балаклавой, видны только холодные, внимательные глаза. Рядом его товарищи заламывали руки каким-то смуглым парням у современного ларька, сверкающего пластиком. Запаха гнилой капусты из 1981-го и в помине не было, вместо этого пахло шаурмой и выхлопными газами. А ещё слезогонкой.

— А ну, отошёл отсюда, дед, не мешай работать! — толкнул меня в плечо второй омоновец, появившийся из ниоткуда.

Я кое-как поднялся на ноги, отряхивая пыль с брюк. Нога ныла после моего спринтерского забега, но сейчас боль была где-то на периферии сознания. Главное — я был здесь. В своём времени.

— Я… извините, ребята. Просто… споткнулся, — пробормотал я, пытаясь изобразить растерянного пенсионера, что, впрочем, не требовало особых актёрских талантов.

— Споткнулся он, — хмыкнул первый. — Шагай давай, дед. Пока в автозак для выяснения не определили. Здесь зачистка.

Я не стал спорить. Дед так дед. Шагать отсюда — с превеликим моим удовольствием даже. Послушно поковылял в сторону, стараясь не хромать слишком уж демонстративно. Огляделся. Да, это была Ташкентская. Но совсем другая. Вместо старого советского магазина — ряд ярких ларьков и павильонов. Вместо «Жигулей» и «Москвичей» — сплошные иномарки. Люди в толпе уткнулись в смартфоны. Мой мир. Изменённый, но мой. Главное — никакой советской милиции за спиной. И никаких камер предварительного заключения.

И тут до меня дошло.

Портал. Он открылся не на даче. Он открылся в тесной, заваленной бумагами каморке магазина. Я заставил его открыться. Силой воли. От отчаяния. Это меняло абсолютно всё. Правила игры, которые я сам для себя вывел, оказались неполными. Это был не просто выключатель с таймером. Это был инструмент, который, оказывается, подчинялся мне.

Нужно было добраться домой. Карманы были пусты, если не считать нескольких советских монет и пачки «Явы». Ни телефона, ни денег моего времени. Я огляделся в поисках помощи. Мой взгляд упал на парня в наушниках, который стоял у остановки и что-то увлечённо листал в своём гаджете. Попробую сделать звонок другу.

— Молодой человек, — я подошёл к нему, стараясь выглядеть как можно более безобидно. — Выручи старика, будь добр. Телефон нужен, один звонок сделать. Свой… разбил вот, упал неудачно.

Парень оторвался от экрана и смерил меня подозрительным взглядом. Мой вид, очевидно, не внушал доверия: пыльный, растрёпанный, со сбитыми в кровь ладонями. С другой стороны, он отчетливо видел, что я неспособен убежать от него, если выхвачу телефон и дам стрекача. Наивный! Я бы смог.

— Э-э-э… ну, ладно, — он протянул мне свой смартфон с явной неохотой. — Только быстро, у меня автобус сейчас подойдёт.

— Мигом, — заверил я, принимая в руки гладкий холодный прямоугольник.

Я набрал номер, который помнил наизусть уже лет тридцать. Мой старый друг, Серёга. Мы с ним ещё на заводе вместе работали, с самого политеха. Гудки пошли почти мгновенно.

— Алло, — раздался в трубке знакомый, хрипловатый голос.

— Серёга, привет. Это Костя Плотников, — выпалил я. — Не узнал, наверное? С чужого номера звоню, свой телефон разбил.

В трубке на секунду повисла тишина.

— Костя? Плотников? Узнал, конечно, чего не узнать. Ты чего таким голосом? Всё порядке? Что-то случилось?

— Почти угадал. Серёг, выручай. Я тут… застрял немного. Можешь забрать меня? Я на Ташкентской, у овощных рядов.

— На Ташкентской? Ты же вроде на даче собирался сидеть до осени. Что стряслось-то?

— Длинная история, по телефону не расскажешь. Выручай. До дома подбрось, будь другом.

— Сиди там, никуда не уходи! — фыркнул Сергей. — Минут через двадцать буду. Выглядишь-то хоть прилично, или мне тебя по особым приметам искать?

— Ищи самого поцарапанного деда в радиусе километра, — усмехнулся я. — Не ошибёшься. Остановка «Московское шоссе», у «Пятёрочки».

Я отдал телефон парню, поблагодарил его и остался ждать на остановке. Сергей не подвёл, его старенькая «Нива» подкатила к остановке даже раньше чем через двадцать минут. Он выскочил из машины и бросился ко мне.

— Костя! Ну ты даёшь! Я же говорил тебе — давление твоё, это не шутки! Выглядишь, как будто тебя асфальтоукладчик переехал. Что случилось? Плохо почувствовал себя?

— Да так, Серёг, пустяки, — отмахнулся я, забираясь на пассажирское сиденье. — Испугался ОМОНа, который чебуреков паковал. Голова закружилась, равновесие потерял. Спасибо, что приехал. Довези до дома, а?

— Довезу, куда я денусь, — проворчал он, выруливая на дорогу. — Тебе в больницу надо, а не домой. Упрямый ты, как трансформаторная будка.

По дороге домой я больше молчал, ссылаясь на головную боль. А сам думал. Думал, что моя «аномалия» — это не просто окно в прошлое. Это же теперь мой личный аварийный выход, который можно активировать в любой точке пространства, когда припрёт. Наверное.

Добравшись до моего подъезда, я вылез из машины.

— Серёг, спасибо тебе огромное. Зайди на чай, а? У меня лимон есть, как ты любишь. И с чабрецом.

— Да какой чай, тебе лежать надо! — начал было он, но я уже тянул его за рукав.

— Ничего, от чая хуже не будет. Пойдём, расскажу тебе одну историю про электриков.

Сергей, видя мою настойчивость, махнул рукой и пошёл следом. В квартире я поставил чайник и достал чашки. Мы сели на кухне. Солнце било в окно, и в его лучах я вдруг заметил то, на что не обращал внимания раньше.

Я смотрел на Сергея. Он жестикулировал, рассказывая какую-то байку с работы, и его рубашка с коротким рукавом открывала шею. Чистую, гладкую шею.

А где же?..

— Серёга… — перебил я его на полуслове. — А где… болячка твоя? На шее?

Он нахмурился, не сразу поняв, о чём я.

— Какая болячка?

— Ну, экзема твоя. У тебя же с молодости там красное пятно было, вечно чесалось. Ты ещё мазями какими-то вонючими мазал.

Сергей удивлённо потёр шею.

— А, эта… Да прошла давно. Лет десять назад, может, больше. Лекарство какое-то новое появилось, вылечил. А ты чего вдруг вспомнил?

Сердце у меня в груди сделало кульбит. Прошла. Сама. Десять лет назад. Я оставил лекарства от аллергии Липшицам. А у моего друга была аллергия на что-то, что вызывало экзему. Интересно, конечно, но я уже подозревал, что найду в интернете, если начну искать лекарства от аллергии и статистику заболеваний.

И второе. Портал.

Я сидел, смотрел на своего друга и думал, что смог открыть портал, не привязанный к конкретному месту, к окну на даче. Это было похоже на то, как пробивает изоляцию при сверхвысоком напряжении. Моё отчаяние в той каморке стало тем самым напряжением. И пробой случился.

— Да так, просто… вспомнилось, — ответил я, наливая в чашки кипяток. — Старею, наверное. Всякая ерунда в голову лезет.

***

Я смотрел на друга, кивал его рассказам про новый инверторный сварочник, а сам видел перед глазами не его чистую кожу, а цепь. И спасение Липшиц-старшей было не просто добрым делом. Это было как подать высокое напряжение на один контакт, не зная, куда ведут остальные кабели. И вот, пожалуйста, трансформатор дал питание в другую цепь, и там получилось что-то новое, путное.

Значит, буду с уверенностью исходить из того, любое моё действие в Куйбышеве вызывает эффект.

И портал подчинился мне. Не просто открылся по расписанию, как форточка, а распахнулся по приказу. Это меняло очень многое.

Когда Сергей, наконец, уехал, я ещё долго сидел на кухне. Я больше не был пассивным наблюдателем, нашедшим одну прореху в заборе времени. Нужно было понять правила. Проверить границы. Прежде чем снова лезть с пассатижами в работающий щиток, нужно всё же изучить схему монтажа распределительной цепи. А для этого хорошо бы провести ещё несколько экспериментов, наблюдений и измерений. Только смотреть. Не привносить ничего нового, не стирать ничего старого. Просто зайти, посмотреть и выйти. И проверить, как это повлияло на мой 2025-й.

Решение пришло само собой. Моя городская квартира, вернее, окно в двери подъезда. Самое близкое и безопасное окно из доступных мне. Я снова надел спецовку, сунул в карман бумажник с советскими купюрами и удостоверением, запер квартиру и спустился на первый этаж. Уже темнело. За стеклом был мой 2025-й: парковка, забитая иномарками, аккуратный газон, детская площадка из яркого пластика. Я положил ладонь на холодное стекло. Сосредоточился. Не на отчаянии, как тогда, а на чистом, холодном намерении. «Откройся».

Ничего.

Я нахмурился. «Откройся, зараза!». И стекло под ладонью потеплело, рама начала наливаться тихим светом. По окну прошла лёгкая рябь, словно от брошенного камня. Пейзаж за окном начал плыть, цвета смешивались. Пластиковая горка сжалась и превратилась в ржавые качели. Иномарки исчезли, уступив место паре «Жигулей» и старому «Москвичу» у подъезда. Воздух за окном стал другим. Я это почувствовал. Я коснулся стекла в Самаре и оказался на той стороне. В Куйбышеве.

Запахло свежевыстиранным бельём, которое сушилось на верёвках между деревьями, и пылью, прибитой недавним дождём. Я стоял в тени старой разросшейся акации, идеальное место для наблюдения. Мой двор из 1981-го. Живой, настоящий. Я опустился на лавочку у подъезда, тогда они ещё были. На ту самую лавочку, на которой просиживали дни напролёт старушки-подружки, коротавшие свои пенсионные деньки.

— Да говорю тебе, «Ява» лучше! — донёсся до меня знакомый голос Витьки Соловьёва. — У неё дым гуще!

— Гуще не значит лучше, — парировал Лёха Петров. — От твоей «Явы» кашляешь, как туберкулёзник. Вот «Космос» — это вещь!

Я усмехнулся. Они сидели лавке у соседнего подъезда. Такие же, какими я их помнил. Витька — худой, длинный, вечно взъерошенный. Лёха — коренастый, серьёзный, уже тогда похожий на маленький бульдозер. Они спорили о сигаретах с таким жаром, будто от этого зависела судьба мира. Я смотрел на них, и сердце сжималось от странной смеси нежности и горечи. Они ещё не знали, что ждёт их впереди. Они были живы.

— А Костян где? — спросил Витька, оглядываясь. — Обещал же чертежи принести для нового крыла на «Ижак».

— С Ленкой своей где-то гуляет, — махнул рукой Лёха. — Опять, наверное, про мотоциклы ему выговаривает. Что он на неё времени не тратит.

Как в воду глядел.

Буквально через две минуты из-за угла дома появились они. Я молодой и моя Лена. Я увидел себя со стороны и внутренне поморщился. Высокий, угловатый, в синей куртке, которую считал верхом стиля, и лёгких светлых брюках. Иду с таким видом, будто мне принадлежит весь этот мир. А рядом Лена — светлые волосы, собранные в хвост, ситцевое платье. Она что-то говорила, активно жестикулируя, а я… я шёл, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. Уже тогда был упёртым ослом, м-да. Что выросло, то выросло.

Я придвинулся глубже в тень, чтобы меня не было видно. Они подошли к подъезду, и я смог расслышать обрывки их разговора.

— …ты меня вообще слышишь? Я тебя прошу по-человечески, Костя! Всего один вечер! Сходить в кино, потом в парк. Мы сто лет никуда не ходили! У тебя в голове только твои железки и гонки!

Молодой я остановился и вынул руки из карманов. На лице было написано вселенское раздражение.

— Лена, ну какая может быть прогулка? Ты же знаешь, в воскресенье чемпионат области! Это самая важная гонка в сезоне! Мотоцикл должен быть готов, мне с ним возиться и возиться! Виктор Палыч, наш механик, обещал подойти, помочь! Я не могу сейчас отвлекаться на женские глупости. Давай на следующей неделе.

«Женские глупости». Я сам это сказал. Господи, какой же я был идиот. Впрочем, для вчерашнего подростка это обычное дело, нельзя винить молодёжь за это.

Лена резко остановилась и посмотрела на мою юную копию так, будто я-молодой её ударил.

— Глупости? — тихо переспросила она. — Провести время со мной — это глупости? А твои мотоциклы — это важно?

— Да, это важно! — рявкнул я-молодой, повысив голос. — Это моя жизнь, ты не понимаешь? Я могу стать чемпионом в этот раз, и я хочу им стать!

— А я? Я в твоей жизни где, Костя? Между карбюратором и задним колесом?

В её голосе чувствовались подступающие слёзы. Лена отвернулась, чтобы я их не увидел, но я-старый видел всё. Видел, как дрожат её плечи. Я сидел на своей лавке, вцепившись пальцами в шершавое дерево, и боролся с диким желанием встать, подойти к этому сопляку и дать ему подзатыльник. Объяснить, что он сейчас теряет нечто гораздо более важное, чем любые гонки.

Но я не мог. Я был всего лишь призраком из будущего. Только наблюдать.

— Если тебе так важны твои железки, то с ними и встречайся! — выкрикнула она, и слёзы всё-таки хлынули из глаз. Она развернулась и побежала прочь.

Молодой я остался стоять, растерянно глядя ей вслед. Потом с досадой пнул ногой скамейку. Витька и Лёха тут же подошли к нему.

— Ого, Костян, вот это у вас крутой вираж! — присвистнул Витька. — Что стряслось?

— Да ну её! — небрежно бросил я-молодой. — Не понимает ничего! Мозги только делает!

— Бывает, — философски заметил Лёха. — Они все такие. Им романтику подавай, а у нас техника. Временная несовместимость, притрётся.

И здесь Витька, желая, конечно же, как лучше, хлопнул молодого меня по плечу.

— Да ладно тебе киснуть. Есть идея получше всяких кино. У бати в гараже початая бутылка «беленькой» стоит. Он и не заметит. Пойдём, снимем напряжение. Заодно и «железо» твоё обсудим.

Молодой я на секунду замер. А потом махнул рукой.

— А пойдём! Всё равно вечер испорчен.

И они втроём направились в сторону гаражей. А я остался сидеть в тени акации, и холод пробежал по моей спине, не имеющий никакого отношения к майской прохладе. Я вспомнил. Я всё вспомнил в мельчайших деталях. В тот вечер я впервые в жизни напился. Не просто выпил, а принял лишку, потому что раньше и капли в рот не брал. И на следующий день накосячил с генератором, потому что поругался на ровном месте с Палычем. Палыч махнул рукой и ушёл, и я сам обслужил генератор. А потом, на завершающей гонке сезона, позорно проиграл, когда за два круга до финиша мой «Восход-250» заглох.

Глава 8

Я остался один. Их голоса, полные дурацкого молодецкого задора, затихли за углом дома, оставив меня в густеющих сумерках и оглушительной тишине. Только стрекот кузнечиков да далёкий гул проезжающей машины. Руки сами собой сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. В груди поднялась горячая волна, смесь гнева и отчаянной беспомощности. Я должен был встать. Должен был догнать этого сопляка с моим лицом и встряхнуть как следует.

Сказать ему, что он идиот.

Что эта гонка — пыль, пустое место по сравнению с той девчонкой, чьи слёзы он сейчас так легкомысленно списал на «женские глупости». Что эта бутылка водки, первая в его жизни, станет спусковым крючком для целой цепи мелких и крупных провалов. Проигранный чемпионат, ссора с тренером, упущенные возможности. А главное — трещина в отношениях с Леной, которая уже никогда по-настоящему не зарастёт. Она простит, конечно. Но не забудет. И этот вечер станет первым камнем в стене, которая однажды разделит нас навсегда, и потом я много лет буду жалеть об этой потере. Я всё это знал.

— Костя, ты что творишь? — прошептал я в пустоту, обращаясь к самому себе. — Ты же можешь это исправить. Сейчас. Один шаг, пара слов.

Я почти видел, как это произойдёт. Я встаю, не спеша иду к гаражам. Слышу их смех. Заглядываю внутрь. Они там, разливают по гранёным стаканам. Я окликну себя-молодого. Попрошу выйти на пару слов. Скажу, что я, мол, старый друг его отца. Или сосед. Что угодно. И скажу ему: «Парень, твою девушку я видел у подъезда. Плачет. Ты бы сходил, поговорил. Железки не убегут, а человека потерять легко». И он, молодой и упёртый, может, и огрызнётся сначала, но слова западут в душу. Он вернётся. Помирится с Леной. И вся жизнь пойдёт иначе.

Другая жизнь.

Это слово ударило наотмашь, как разряд тока. Другая. Не моя. В той, другой жизни, может, мы с Леной и не расстались бы. Может, у нас были бы дети. Или вообще не было бы. А мои дети? Мои, которые сейчас живут в Казани, Киеве, Калининграде? Которым я звоню по праздникам, чей ворчливый голос в трубке мне так до боли знаком? Что станет с ними, если я сейчас перережу этот провод и соединю контакты по-другому? Они просто… не родятся? Исчезнут, будто их и не было?

Меня прошиб холодный пот. Я вспомнил Сергея и его шею без единого пятнышка экземы. Это была мелочь, побочный эффект от спасения старушки. Положительный эффект. Но кто даст гарантию, что следующее «короткое замыкание» не выжжет к чертям всю мою вселенную? Я играл с распределительным щитом целого мира, имея на руках лишь примерную схему собственной квартиры. Это было не просто глупо, это было… самонадеянно.

— Нет, — твёрдо сказал я, вжимаясь спиной в холодные доски скамейки. — Нельзя.

Я сидел и смотрел на окна своего дома. Там, за одним из них, мои родители сейчас смотрели телевизор. Отец, наверное, читал газету, а мама вязала. Они были живы. В моём времени их уже давно не было. Ещё одно искушение. Зайти, увидеть их. Обнять. Но я уже знал ответ. Не стоит. Каждое моё прикосновение к этому миру оставляло на нём отпечаток, меняло его структуру непредсказуемым образом. Я был аномалией. И хорошо, если просто песчинкой в механизме мира. Не хотелось бы мне эти шестерёнки сломать.

— Ладно, Плотников, хорош сопли жевать, — пробормотал я, доставая из кармана пачку «Явы». — Личную жизнь ты уже прожил. Как смог. С тройкой, но сдал экзамен. Пересдачи не будет.

Чиркнула спичка. Горький дым наполнил лёгкие, немного приводя в чувство. Боль от упущенной возможности никуда не делась, она тупо ныла где-то под рёбрами, но паника отступила. Нужен был другой подход. Если нельзя лезть в человеческие судьбы, в тонкую проводку чувств и отношений, значит, нужно работать с «железом». С тем, что я понимал. С технологиями.

А если я осознанно смогу дать этому миру что-то, что сделает жизнь всех немного лучше? Не вмешиваясь в конкретные биографии. Подкинуть идею, технологию, чертёж. Что-то, что здесь, в 1981 году, покажется фантастикой, но при этом будет основано на реальных, работающих принципах. Дать толчок. Небольшой, чтобы не сорвать резьбу.

Но что именно? Чтобы дров не наломать сдуру?

Я докурил папиросу до самого фильтра и бросил окурок в урну. Решение созрело. Нужно провернуть начинающий ржаветь после выхода на пенсию мозг и поработать с информацией 1981-го. Старые технические журналы, справочники, патенты. Нужно было понять их уровень, нащупать ту точку, куда можно было бы относительно безопасно приложить усилие. Узнать, что они уже знали, и чего им не хватало для следующего шага. И ещё, конечно, понять, в какой области будет этот шаг.

Я даже засмеялся, вспомнив вечное: «Один маленький шаг человека, но огромный скачок для человечества».

А для этого было только одно подходящее мне во всех отношениях место: Куйбышевская областная универсальная научная библиотека имени В. И. Ленина. Я встал со скамейки, разминая затёкшие ноги. Двор опустел окончательно. Из окон лился тёплый жёлтый свет. Где-то играла музыка. Моя юность оставалась здесь, за спиной, со всеми её ошибками и победами. Я не стал оборачиваться. Домой, в 2025-й. Здесь нужна серьёзная подготовка.

***

К переходам я теперь отношусь буднично. Подошёл к порталу, дождался света, протянул руку — и всё, станция Березай, кто приехал, вылезай.

Я вышел из своего подъезда в 2025-м, Самара встретила меня привычным шумом и суетой. Но я смотрел на неё другими глазами. Вот проплыл мимо почти бесшумный электробус, сверкая стеклянными боками. Люди на остановке, как один, уткнулись в свои смартфоны. Рекламные щиты переливались всеми цветами радуги, предлагая кредиты, квартиры и новую жизнь в рассрочку. Всё это было результатом тысяч маленьких и больших технических решений, принятых за последние сорок лет. И я собирался добавить в эту сложную схему ещё один элемент из будущего. Главное — не поймать «коротыша».

Добравшись до своей квартиры, я первым делом поставил чайник, а потом включил ноутбук. Пока загружалась система, я заварил крепкий чай. С лимоном. Как надо.

— Ну что, Константин Александрович, — сказал я вслух. — Поиграем в главного инженера человечества? Ну ладно, не в главного. И не в инженера. В мастера смены или начальника участка.

Я обязательно посещу библиотеку и постараюсь вспомнить, на каком общеизвестном уровне технологий и науки находился тогда СССР. Но идти туда, пусть и в первый раз, с пустыми руками я не собирался. Куйбышеву нужен подарок. Вернее, даже не Куйбышеву, а Союзу.

Я сел в кресло, которое скрипнуло в знак протеста, и открыл браузер. С чего начать? Руки сами набрали в поисковой строке «Спутника»: «10 самых важных изобретений 21-го века в области медицины». Экран запестрел ссылками: антибиотики, вакцины, генная инженерия. Я открыл первую попавшуюся статью про синтетические гормоны. Сложные формулы, непонятные термины, какой-то CRISP. Я в этом разбирался, как свинья в апельсинах. Но суть была ясна: одна крошечная молекула могла изменить жизнь миллионов.

— Слишком сложно, — пробормотал я, отхлёбывая чай. — Здесь нужен специалист. А я всего лишь электрик. Хоть и хороший.

Идеи роились в голове, но я отбрасывал их одну за другой. Медицина это слишком опасно. Я не специалист в медицине. Аспирин, но-шпа, зелёнка и бинт — вот мои базовые познания. Я уже увидел, как это работает. Мир может получить новые болезни, новые социальные проблемы. Это не просто замена одного тиристора на другой. Я закрыл вкладку. Нет. В чужой щиток со своими отвёртками не лезут. Особенно если там напряжение в миллион вольт. Спасаешь одного — меняются судьбы десятков.

Или, может, компьютеры? Логика, схемы, полупроводники. Я вбил в поиск: «эволюция микропроцессоров». Вот это уже было интереснее. Я мог бы подкинуть в Союз пару идей из девяностых. Многослойные печатные платы, более совершенная архитектура. Это бы ускорило их прогресс лет на десять, а то и пятнадцать. А сетевые технологии? Представить только: интернет в Советском Союзе уже в начале девяностых! Заманчиво. Хотя здесь, в 1981-м ещё с межгородом проблемы, да и в квартирах не у всех телефоны есть. Про дешёвые и ёмкие накопители вообще молчу. Интернет — это целый комплекс. Связь и накопители — это даже не вся обвязка, так сказать. Размечтался, Костя, да.

Скопировать технологию микропроцессоров из будущего? Я знаю, как в Союзе думает власть. Кабы чего не вышло. Все засекретят и отдадут военным и спецслужбам. К тому же осилят ли они эту технологию? Это дорого. Современные чипы — это и сверхчистые материалы, и сверхточные приборы, и культура производства в стерильных комнатах как бы не круче, чем при производстве спутников. Спасибо, не надо. Не потащит это страна. Как бы и не надорвалась. А то и найдутся сволочи, продадут пиндосам задешево или обменяют на производство так нужных народу колготок «Омса». А я к пиндосам и нагличанам, лягушатникам да фрицам и прочей европейской сволочи отношусь именно так, как они этого заслуживают.

Я вспомнил камеры на каждом углу и в каждом подъезде в своём 2025-м. Вспомнил, как легко отследить человека по его телефону. Дать такую мощь в руки власти? Чтобы они построили свой «Великий советский файрвол» и систему тотального контроля ещё до того, как мы узнаем слово «интернет»? Уж лучше пусть телефонизацию страны завершат. Безопаснее будет. Для всех.

— Нет, ребята, — я покачал головой, глядя на экран. — Свой Большой брат нам сейчас не нужен. Потом-то никуда не денешься, рано или поздно — осчастливят нас. А сейчас не нужно.

Я сидел в некоторой задумчивости. Медицина — мимо. Компьютеры — мимо. А что в мире является вечной ценностью, кроме еды и лекарств? Энергия. Вот! Это же отчасти моя стихия. Ток, напряжение, сопротивление. Всё по закону Ома, всё честно. Я начал искать по ключевым словам: «дешёвая энергия», «эффективность фотоэлементов», «новые материалы для солнечных батарей». И вот теперь я нашёл то, что искал. Статья в каком-то научном онлайн-журнале за 2018 год. «Гетероструктурные фотоэлектрические преобразователи на основе арсенида галлия».

Никакой магии. Никакой генной инженерии или искусственного интеллекта. Просто другой материал. Другой принцип «сэндвича», из которого делают эти самые панели. Технология, которая в моём времени уже считалась стандартной, но для 1981 года это был бы прорыв. Она не давала супероружия. Не позволяла следить за людьми. Она просто давала недорогую чистую энергию. Представил себе дачные домики, не зависящие от вечно падающего напряжения в общей сети. Лагеря геологов и других научных экспедиций с независимым компактным источником энергии. Ничего особенно революционного. Как раз по мне.

— Вот оно, — прошептал я. — То, что надо.

Я нашёл ещё несколько статей, более ранних, с подробными схемами и описанием технологического процесса. Ничего сверхсложного для их промышленности. Просто нужно было знать, что с чем смешать и в какой последовательности напылять. Это было не откровение свыше, а именно то, что я искал — логичный следующий шаг, который они сами сделали бы, но лет через двадцать. Я просто сокращал им путь. Я чувствовал себя наладчиком, который пришёл на объект, посмотрел на громоздкую старую схему и сказал:

— Мужики, а чего вы мучаетесь? Вы вот этот древний контактор давайте выбросим, а сюда поставим вот эти реле. И всё заработает. И греться не будет, и срабатывает быстро и без грохота с искрами.

На следующий день я купил на сетевой барахолке старый матричный принтер «Кэнон», который подсоединялся к компьютеру с помощью древнего же интерфейса LPT. Пришлось поискать через «Спутник» переходник к нему, нашёлся эфиопский кабель-переходник со стандарта USB 2.0. Я купил пачку самой дешёвой бумаги для принтера, сероватой, с явно виднеющимися волокнами, купил свежий картридж для печатающей головки. На удивление всё заработало с первого раза. Я заварил чаю и отправил на печать отобранные документы. «Кэнон» затрещал и начал выдавать листы. Схемы, графики, таблицы с химическими составами. Я встал и подошёл к нему. Дешёвая бумага с бесценной информацией неспешно вползала в приёмный лоток, лист за листом Листов было немного, штук двадцать, и распечатано на них только с одной стороны. Но когда я взял их в руки, они показались мне неимоверно тяжёлыми. Я держал в руках чертёж перспективного кусочка нового мира, изложенный древним машинописным шрифтом.

***

В Куйбышев 1981-го я отправился уже почти привычным путём, активировав портал на выходе из подъезда. Город встретил меня мелким, почти осенним дождиком, хотя на дворе было начало июня. Я шёл по влажным тротуарам, шлёпая по мелким лужицам, и обратил внимание на то, что редкие встречные прохожие огибали меня, как будто я толкал перед собой электромагнитное поле, а они имели слабый одноимённый заряд. Я шёл, глядя на старенькие пятиэтажки, их немного облупившиеся кое-где фасады, и вдыхал полной грудью запах влажного асфальта и почему-то мазута. «Душа» у Куйбышева была совсем другая, нежели у моей, отполированной почти до блеска Самары.

Я дошёл до угла Ташкентской и Московского шоссе, купил в киоске у автобусной остановки абонементную книжечку на 10 поездок и сел на автобус. Неспешная поездка до площади Памяти заняла почти час. Дальше пешком. Я вышел из автобуса и минут двадцать степенно шёл по Осипенко, пересёк проспект Ленина и… не обнаружил хорошо знакомого мне здания библиотеки. Вот это номер!

Я достал из мятой пачки сигарету, закурил и задумался. Ближе к концу сигареты я уже осознал свою ошибку. Плохо сделал домашнюю работу, Костя. Неудовлетворительно.

В 1981-м Куйбышевская областная универсальная научная имени Ленина библиотека ещё не находилась в том месте, куда я сейчас пришёл. Она переедет сюда в конце восьмидесятых. Мне нужно по другому адресу, на площадь Куйбышева, в старый Дворец культуры, в его левое крыло.

Я выбросил окурок в урну и обратился к первой же проходившей мимо женщине. Вполне себе симпатичной, на мой вкус.

— Извините, девушка, — сказал я этой блондинке лет сорока от роду, — не подскажете, как мне проще добраться до площади Куйбышева?

«Девушка» остановилась, бросила на меня быстрый оценивающий взгляд и показала рукой в сторону очередной автобусной остановки.

— Сядете на «двойку», четыре остановки, выйдете на Ульянова. Оттуда проще пешком, минут десять, спросите.

— Спасибо вам огромное! — прижал я руку к сердцу и через полчаса уже подходил к красивому зданию, парадный вход которого был украшен четырьмя двойными колоннами.

За массивными дверями меня встретил запах старой бумаги, типографской краски и пыли, смешанный с ароматом мастики, которой натёрли полы. Тишина, нарушаемая лишь редким шелестом страниц и скрипом стульев, да далёким кашлем.

Я подошёл к библиотекарше, обслуживающей читальный зал, и поздоровался.

— Здравствуйте. Я хотел бы ознакомиться с интересующей меня технической литературой в читальном зале, — сказал я. — Но я ещё ни разу у вас не был, у меня нет читательского.

Женщина улыбнулась. — Это никогда не поздно оформить, — сказала она. — У вас есть с собой документы?

— Служебное удостоверение, — протянул я ей свои немного потёртые «корочки».

Она быстро заполнила чистый читательский билет, спросив меня о домашнем адресе. — Это только для читального зала, — сказала она. — Если будете что-то брать на дом, приходите с паспортом, оформлю отдельный билет.

— Обязательно, — ответил я.

— Что хотите почитать сегодня?

— Техническую. Журналы. Электричество, электроустановки, — ответил я.

— Если понадобится что-то конкретное, подойдите, я найду по каталогу. Электричество всё там, — показала она пальцем на полки в другом конце зала. — Вон на тех стеллажах смотрите.

— Спасибо большое, — улыбнулся я в ответ.

Ряды стеллажей, высокие, до самого потолка, заставленные книгами. Смесь запахов стала гуще: здесь к пыли и бумаге примешивался лёгкий аромат старых переплётов. Я нашёл секцию, посвящённую электронике и радио.

Начал я с толстых журналов — «Радио», «Электричество», «Наука и жизнь» — за 70-е и начало 80-х годов. Статьи, схемы, иллюстрации. Принципы понятны, ничего нового для меня, но вот «обвязка»… «На какой же примитивной базе мы работали!» — с тоской думал я, сравнивая эти схемы с тем, что видел в 2025-м. Да, стал я уже забывать, какая в те времена была у нас элементная база. Могучая. Если на ногу уронишь, можно пальцы отдавить. «Эх, парни, если бы вы знали, что вас ждёт», — прошептал я себе под нос. Идеи-то у нас в те времена были, были и талантливые инженеры, но вот «железа» не хватало.

Я уселся за столик, включил лампу, и где-то с час я продолжал листать журналы, изучая тематику статей. Затем открыл свежий, майский выпуск журнала «Электричество», достал из внутреннего кармана сложенную пачку распечаток, и вложил их в статью «Исследование сверхпроводящих композиционных проводов с технологическими дефектами».

Ну что же, Костя, камешек брошен, нужно посчитать круги на воде, если будут. Достаточно вернуться в Самару и посмотреть, что изменилось. С лёгкой душой поставил взятые журналы обратно на стеллаж и спокойно направился к выходу, кивнув библиотекарше. Мои шаги были уверенными, никакой спешки. Я справился. Аккуратно. Как профессионал. Мне хотелось вдохнуть полной грудью, но здесь воздух был плотным, а настроение приподнятым, как будто я только что сдал сложный экзамен.

Ну вот я и на улице. Дождик закончился, но небо пока было затянуто. Влажный воздух приятно освежал. Я прислушался к себе, покачал головой и полез за сигаретами. Очень захотелось покурить, дать себе пять минут отдыха. Чиркнул спичкой, прикурил и чуть не закашлялся от неожиданности, столкнувшись взглядом с подошедшим ко мне человеком в милицейской форме. С тем самым участковым, который недавно ловил меня, убегающего от санитаров «скорой».

Глава 9

— Огоньком не угостите? — спросил он прежде, чем я успел сделать выбор «бей или беги». — Спички кончились. — Он потряс пустым коробком, который держал в правой руке.

— Конечно, — я передал ему свой коробок. — Возьмите несколько.

Милиционер достал сигарету из пачки с надписью «Столичные», чиркнул спичкой и глубоко затянулся, выпуская облако дыма. — Благодарю. А то замотался по службе, забыл купить.

Он переложил несколько штук из моего коробка в свой и вернул спички, снял фуражку и сунул её в левую подмышку. — Повышали культурный уровень, или по работе?

— Да и так и так, пожалуй — кивнул я, затягиваясь своей «Явой». — А вы сюда по службе или тоже… культурный уровень? Я там был, вроде никаких нарушений общественного порядка не наблюдается в библиотеке. С такими-то строгими библиотекаршами не забалуешь, — улыбнулся я, устанавливая контакт.

Мы оба посмеялись, и я совершенно успокоился.

В самом деле, чего мне его бояться? Милиционер видел меня в маске, закрывающей лицо, в белом халате, в совершенно другом районе города несколько дней назад. А сейчас перед ним стоял седовласый, прилично одетый человек, возможно из числа ИТР. Даже, скорее всего — из числа ИТР. Ничего общего. Разве что он мой голос запомнил… да нет, никаких оснований для тревоги.

— Да я, можно сказать, и по работе, и для повышения образования.

Я молчал, изображая лишь вежливый интерес. Пусть говорит.

— Не люблю бумажную работу, — пожаловался он, скорее самому себе, чем мне. — Но решил немного поинтересоваться нашей медициной, этой, как её… — он задумался, явно вспоминая что-то, — фармацевтикой!

— Удивительно, — поощрил я его к дальнейшему рассказу. — В жизни бы не подумал, что у нас милиция медициной тоже занимается. А врачи как же?

— Да у нас недавно случай необычный был. В моём районе завёлся какой-то то ли мошенник, то ли частнопрактикующий врач. В общем, под видом врача из неотложки к старушке втёрся. Представляете? Что-то ей вколол и деру дал. Я его чуть не сцапал, да он шустрый оказался, как таракан.

— И как старушка? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вот это самое интересное! — оживился милиционер. — Настоящие врачи приехали, думали — всё, конец бабке. А она дышит! Ровненько так, как будто и не задыхалась минуту назад. Они её в больницу, обследовали. Говорят, состояние стабилизировалось. Подобрали ей лечение, теперь на поправку пойдёт. Чудеса, да и только. Видать, этот мошенник ей не снотворное вколол, а что-то по делу.

— Бывает же, — протянул я, стряхивая пепел. Снежинка внутри уже окончательно растаяла. Значит, не зря я всё это затеял. Значит, сработало.

— Не то слово. Лекарства его эти чу́дные на экспертизу отправили, он ей там оставил таблеток каких-то. В Москве разбираться будут, что за химия такая. А то и контрабанда. Вот я себе пару названий выписал, хочу в библиотеке поискать, что это за лекарства, интересно. Дело-то забрали сразу туда, — он неопределённо ткнул пальцем куда-то вбок и вверх, — контрабанда да медицина не мои вопросы. Ничего, эксперты разберутся, — уверенно закончил он, бросив окурок в урну. — Наука у нас на высоте. Да и старушка заявление писать на него отказалось, помог, говорит, ничего не украл. Ладно, товарищ, спасибо за огонёк. Пойду я, тоже приобщусь к науке.

Мы кивнули друг другу, и он неторопливо зашагал в библиотеку. Я остался один. Настроение моё улучшалось с каждой минутой. Я докурил сигарету до самого фильтра, обжигая пальцы. Всё прошло почти по плану. Никогда не бывает идеально. Главное, что система в целом работает и оборудование запустилось, а мелкие косяки можно исправить по ходу дела. Лекарства на экспертизе — это, конечно, нехорошо, но ожидаемо в этой ситуации. Пусть изучают. Блистеры и капсулы я без коробочек оставил, срок годности, выдавленный на них, отрезал ножницами ещё в Самаре. Главное — Софья Львовна жива.

Я спустился с крыльца и пошёл куда глаза глядят, просто шагая по улицам Куйбышева. Город моей юности. Вот булочная, откуда всегда пахло свежим хлебом, и мы с пацанами покупали горячие рогалики по пять копеек. А вот за этим углом была наша «штаб-квартира» — пара скамеек, скрытых густыми кустами акации. Здесь мы спорили о мотоциклах, слушали на кассетнике «Машину времени» и строили планы на жизнь. Планы, которые потом перечеркнула война. Я прошёл мимо двора, где жила Лена. Тот самый двор, где я недавно сидел на скамейке, как призрак из будущего, и смотрел на самого себя — злого, обиженного и глупого пацана. Сердце неприятно сжалось.

Воспоминания — странная штука. Иногда они греют, как старый свитер, а иногда режут без ножа. Я брёл по городу, и Куйбышев словно говорил со мной. Вот здесь мы поцеловались с Леной. А отсюда мы уезжали на вокзал, отправляясь в армию. Город не изменился. Он был всё тем же, только я стал другим. Старым, хромым, со шрамом на лице и с грузом знаний, который здесь, в 1981, мог принести пользу людям. Я смотрел на витрины магазинов, на афиши кинотеатров, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовал себя немножко чужим. Гость из прошлого. Наблюдатель. Турист. Кто угодно, но не тот Костя Плотников, который когда-то жил на этих улицах. Я думал по-другому, я отвык от этой небогатой, неброской жизни. От этих людей, от этих транспарантов, от этого обращения «товарищ».

На глаза попался табачный киоск. За стеклом виднелись знакомые пачки: «Прима», «Беломор», «Космос» и, конечно, «Ява» в мягкой упаковке. Я вспомнил, что эта марка у нас производилась только на двух фабриках, собственно на «Яве» и на «Дукате». Несмотря на стандартизацию, вкус у них отличался.

— У вас «Ява» «явская»? — спросил я у продавщицы, которую мой вопрос совершенно не удивил.

— Да, сказала она, — «Явская». Будете брать?

— Мне блок, пожалуйста, — сказал я, протягивая деньги.

Она молча взяла купюры и протянула мне запечатанный в целлофан блок из десяти пачек. Он был приятно тяжёлым. Я сунул его во внутренний карман пиджака, туда, где ещё недавно лежали бумаги из будущего. Теперь там было прошлое. Или настоящее, ароматное, с горьковатым привкусом табака и воспоминаний. Отвезу своим старикам в две тысячи двадцать пятый. Серёге, Михалычу. Тем, кто ещё остался. Пусть вспомнят молодость. Пусть хоть на минуту вернутся сюда, в этот залитый солнцем майский день, когда деревья были большими, а все мы были живы.

Я постоял ещё немного, глядя на город. Пора было возвращаться в Самару.

Мысленно я уже был там, в своей самарской квартире, за экраном ноутбука. Оставалось только проложить мост. Я прошёл по Шостаковича до института культуры, удачно поймал такси и направился к своему дому. Полчаса, которые заняла дорога, водитель горячо убеждал меня, что начавшийся в марте чемпионат СССР по футболу выиграет ЦСКА. Для вида я назвался болельщиком краснодарской «Кубани» и узнал всё о шансах «своей команды» и о том, что кубанский нападающий Плошник никто против армейского полузащитника Тарханова. Хоть убей, не помню, кто выиграет, посмотрю потом в интернете, когда вернусь в Самару.

Я закурил и дождался, когда такси уедет, а потом сосредоточился на окне. Это стало уже привычным, почти автоматичным действием. Как включить пакетник в щитке — знаешь, куда нажать, и нажимаешь. Секунда, другая. Стекло подъезда подёрнулось лёгкой дымкой, потом начало разгораться изнутри мягким, жемчужно-белым светом. Я огляделся. Пусто. Коты, учуяв что-то неладное, испарились.

Три минуты. Пошёл отсчёт.

Портал открылся в стеклянной секции двери. Я шагнул к светящемуся окну, протиснулся между прутьями решётки и провалился в слепящий свет. Миг дезориентации, словно тебя протащили сквозь вату, и вот я уже стою на коврике у входной двери своего подъезда в 2025 году. Каждый раз немного по-другому ощущался перенос, как мне показалось. Всё так, и всё немного иначе. Снаружи, на улице, проплыл электробус, внутри подъезда пахло озоном. Никакого запаха щей и табачного дыма. Другой мир.

Я поднялся на свой этаж, привычно вставляя ключ в замок. Дверь открылась с лёгким щелчком. Моя квартира. Моя база. Блок «Явы» во внутреннем кармане пиджака приятно оттягивал ткань, якорь из того, другого времени. Я бросил ключи на тумбочку в прихожей, даже не сняв пиджака, и прошёл в комнату. Прямиком к столу, где дремал мой старенький ноутбук. Вот только он был другим. Стареньким, но другим. Незнакомый лейбл с металлизированной эмблемой белого медвежонка, сидящего на льдине. «Умка».

— Ну, посмотрим, что ты натворил на этот раз, старый дурак, — пробормотал я, поднимая крышку.

Экран ожил, вентилятор внутри корпуса недовольно загудел, запустившись с момента старта системы. Система загружалась целую вечность. Или мне так казалось. Я барабанил пальцами по столу, не в силах усидеть на месте. Вскочил, прошёлся по комнате. Вернулся. Наконец, на экране появилась незнакомая заставка — поляна в горах, заполненная искрящейся от мокрых капелек травой. «РОСА». Российская операционная система. Да неужели сподобились?! Я нашёл иконку браузера, кликнул. «Спутник» развернулся на весь экран, предлагая новости о запуске очередного роя спутников связи и небольшом падении цен на отечественные электромобили. Ну что же — будем искать, как говорил герой Никулина в старом фильме.

Руки слегка дрожали. Я заставил себя успокоиться. Что я ищу? Следы своего вмешательства. Я вбил в поисковую строку: «история создания гетероструктурных фотопреобразователей в СССР». Нажал Enter. Система задумалась на секунду и вывалила на меня тонну ссылок. Я начал жадно вчитываться в заголовки. Академик Алферов, Нобелевская премия, 2000 год… Всё как и было. Никаких упоминаний о прорыве в начале восьмидесятых. Никаких безвестных гениев из Куйбышева. Тишина.

— Чёрт, — выдохнул я. — Неужели зря?

Может, бумаги просто выкинула уборщица? Или они попали к какому-нибудь библиотечному завхозу, который пустил их на растопку? Или что ещё хуже, их нашли, но положили под сукно в каком-нибудь секретном отделе, где они и сгинули без следа. Я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. На себя, на дурацкую затею, на неповоротливую систему, которая, скорее всего, перемолола и выплюнула мой «подарок».

— Спокойно, Костя, спокойно. Думай. Если фазы нет, где будешь искать? Правильно, в щитке. От самого начала.

Я встал и пошёл на кухню. Поставил чайник. Пока он закипал, я смотрел в окно на вечерний город. Огни, машины, жизнь. Изменилось ли что-то в этой картине? Да чёрт его знает. С моего этажа всех нюансов не разглядишь. Чайник щёлкнул. Я заварил крепкий чай, кинул в кружку ломтик лимона. Вернулся к ноутбуку.

Нужно было зайти с другой стороны. Если технология появилась, её должны были где-то применить. Где в СССР в первую очередь требовалась автономная и надёжная энергия? Военные объекты. Космос. И… удалённые, труднодоступные районы. Север. Полярные станции. Геологические партии. Вот оно!

Мои пальцы снова забегали по клавиатуре. Новый запрос: «энергоснабжение полярных станций СССР». Потом «энергоснабжение экспедиций СССР». Снова куча общей информации. Дизель-генераторы, РИТЭГи, проблемы с доставкой топлива. Ничего нового. Я почувствовал, как угасает последняя надежда. Похоже, моя вылазка была пустым выхлопом. Просто спалил предохранитель и всё. Никакого эффекта.

И меня внезапно осенило. Я искал в прошлом. А изменения должны быть здесь, в настоящем. Я стёр старый запрос и набрал новый, более общий: «альтернативная энергетика в российской Арктике».

Есть контакт!

Среди новостей о ветряных парках и приливных электростанциях я увидел заголовок, который заставил моё сердце пропустить удар. «Якутские алмазы и куйбышевское солнце: как старая советская разработка обеспечивает энергией новые горнодобывающие комплексы». Статья была опубликована на каком-то отраслевом портале. Я кликнул на ссылку, и страница медленно начала загружаться.

— Давай же, давай… — шептал я, глядя на вращающийся кружок загрузки.

Наконец, страница прогрузилась. Фотография. Бескрайняя заснеженная равнина, постройки современного вида и ряды тёмных панелей, жадно ловящих скупое полярное солнце. Я начал читать текст, и по мере чтения на моём лице расплывалась улыбка. Статья была сухой, технической, но для меня она звучала как самая прекрасная музыка. В ней говорилось о «уникальной технологии фотопанелей с повышенным КПД», которая позволяет станциям работать автономно месяцами в условиях полярного дня, запасая энергию для работы полярной ночью. И главное было в следующем абзаце.

«Основы этой технологии, — писал автор, — были заложены ещё в середине 80-х годов группой энтузиастов из Куйбышевского авиационного института. Найденные в архивах областной библиотеки расчёты оставшегося неизвестным советского инженера позволили совершить качественный скачок…»

Я усмехнулся, откинувшись на спинку скрипучего компьютерного кресла. Получилось. Чёрт возьми, у меня получилось! Не просто вышло, а сработало именно так, как я и не смел мечтать. Не какой-то там безвестный Кулибин в гараже спаял пару панелей, а целый институт, целый КБ. Мой скромный подарок из будущего, брошенный на пыльную полку в библиотеке, пророс, дал всходы и теперь питал энергией целый горнодобывающий комплекс где-то за полярным кругом. В груди разливалось тёплое, пьянящее чувство. Это было покруче любого коньяка. Чувство, будто ты не просто винтик в системе, а тот самый механик, что подкрутил нужную гайку, и весь огромный механизм заработал чуть лучше, чуть правильнее.

— Да, Костя, ты гений, — сказал я пустоте комнаты и рассмеялся.

В этот момент в прихожей пронзительно заверещал домофон. Я вздрогнул от неожиданности. Кого чёрт принёс в такой час? Я никого не ждал. Может, ошиблись этажом? Или опять какие-нибудь свидетели лучшей жизни со своими брошюрами. Я с неохотой поднялся, чувствуя, как приятное головокружение от успеха сменяется бытовым раздражением.

— Кто там? — буркнул я в трубку.

— «Шквал-восемь», ответь «Разлому-пять», — раздался из динамика до боли знакомый хриплый голос.

Сердце ёкнуло. Серёга.

Мой армейский дружок, Серёга Белов. Когда женился, переехал с Ташкентской на Димитрова, а потом в свой дом в Зубчаниновке, где работал на СТО, возился с машинами и ругался с женой. Я нажал на кнопку открытия замка, и на душе стало как-то по-дурацки тепло. Всё-таки есть вещи, которые не меняются, сколько бы ты там технологий в прошлое ни подкидывал.

Через пару минут в дверь позвонили. На пороге стоял он. Всё тот же крепко сбитый мужик, только морщин вокруг глаз прибавилось, да седины в коротком ёжике волос. В руке он держал запотевшую бутылку «Пять озёр» и авоську с какой-то снедью. Мы молча обнялись. Крепко, по-мужски, хлопнув друг друга по спинам. Этого было достаточно.

— Проходи, «Разлом», — сказал я, отступая вглубь квартиры. — Какими ветрами?

— В четвёртой поликлинике был, на диспансеризации по прописке. «Моторчик» проверяли. Всё в порядке, говорят, Белов, копти небо дальше. Ну и решил заскочить, проверить, живой ли ты тут, начинающий пенсионер-отшельник, — пробасил он, ставя бутылку на кухонный стол. — А то ни звонишь, ни пишешь. Думал, может, током где прибило окончательно.

— Меня ток не берёт, у меня допуск ещё действующий, — хмыкнул я. — Чай будешь? Или сразу к делу?

— Давай сразу к делу. За встречу надо. Я сегодня без руля.

Мы устроились на кухне. Серёга нарезал колбасу и хлеб, я достал из холодильника банку солёных огурцов. Разлили по стопкам. Выпили за встречу. Закусили. Молчание не было гнетущим. Оно было… своим. Нам не нужно было трепаться без умолку, чтобы чувствовать себя комфортно. И я вспомнил про свой куйбышевский трофей.

— Погоди, — я поднялся и пошёл в комнату. Вернулся с блоком «Явы». Той самой, в мягкой пачке. Я положил его на стол. Серёга уставился на красно-белую пачку, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось недоумение.

— Ты где это откопал? — он взял пачку, повертел в руках, словно диковинку. — Музей ограбил? Это ж… «Ява» «явская»!

— Самая настоящая. Из тех времён. Тот самый вкус, как говорится. На барахолке один дед продавал, запечатанный блок. Говорит, в гараже нашёл, в заначке от жены. Не удержался, купил. Для души. Будешь?

— Спрашиваешь! — Серёга аккуратно вскрыл пачку, достал сигарету, поднёс к носу, вдыхая аромат. — Вот же ж… запах тот самый. И не высохли, не то что нынешняя солома. Дай огня.

Мы закурили. Горьковатый, терпкий дым наполнил кухню, смешиваясь с запахом водки и солёных огурцов. И вместе с этим дымом из глубин памяти начали всплывать картины, которые я старался держать под замком. Афган. Горы, пыль, жара. И мы, восемнадцатилетние пацаны, свято верящие, что выполняем интернациональный долг. Пропустили по второй, за детей.

— Помнишь, как мы в Баграме на рынке блок «Мальборо» на банку тушёнки выменяли? — усмехнулся Серёга, выпуская кольцо дыма. — Нас ещё прапор потом воспитывал учебными спаррингами за самоволку.

— Зато курили как короли целую неделю, — кивнул я, подливая в стопки. — По целой сигарете! А помнишь, как ты пытался ослика научить команде «лежать»?

Разговор тёк легко, перескакивая с одного воспоминания на другое. Мы вспоминали дурацкие армейские байки, наших командиров. Мы смеялись. Но я знал, что рано или поздно мы дойдём до точки, где смех заканчивается. И этот момент настал, когда Серёга замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Третий тост. Мы помолчали, вспоминая ребят. Выпили до дна. Снова закурили.

— Год назад у наших ребят был в крайний раз, — тихо сказал он. Далеко уже добираться, не молодой. — Мать Витьки видел. Совсем старуха стала. Совсем. А батя у него всё…

И лёгкость разговора ушла. Комната словно потемнела. Витька и Андрюха. Наши одноклассники. Мы вместе пошли в военкомат, вместе попали в учебку и вместе оказались там, за речкой. Только они теперь вместе на кладбище «Рубежное», рядом. Я помнил тот день так, будто он был вчера.

Это была обычная операция по сопровождению колонны. Мы сидели на броне БТРа, крутили головами, разглядывая места возможных духовских засад. Жаркое солнце, пыль столбом, монотонный гул моторов. Расслабились. Прощёлкали. Первый выстрел из РПГ попал в головную машину. И началось…

— Я до сих пор вижу, как Андрюха упал, — сказал я, и голос сел. — Он же рядом со мной сидел. Его просто… очередью всего изрешетило, кучно так… А я даже не сразу понял, что произошло. Просто смотрю — а он падает с брони, и глаза такие… удивлённые.

— Не надо, Кость. Не вспоминай, — глухо произнёс Серёга, но я видел, как у него заходили желваки на скулах. Он тоже помнил.

Помнил, как мы посыпались с брони. Стрелкотня, свист пуль над головой, грохот взрывов. Витька, наш пулемётчик, поливал склон, не давая «духам» поднять головы. Он был бесстрашным, Витька. Не дураком, нет. Он понимал, что нужно подавить духов, чтобы дать нам возможность занять оборону.

Витьку, скорее всего, застрелил снайпер. Это и было одной из задач снайпера — выбивать командиров и расчёты тяжёлого вооружения. Выстрела никто не услышал в суматохе боя. Витька просто уткнулся лицом в свой пулемёт.

В тот день и нас с Серёгой зацепило. Его в ногу, в мякоть, а меня — каменным осколком в плечо. Несерьёзно по сравнению с Витькой и Андрюхой. Мы выжили. А они — нет. Два девятнадцатилетних пацана, которые даже толком пожить не успели, улетели домой «Чёрным тюльпаном». Лет пять назад я наткнулся в интернете на фото памятника «Пешка». Памятник представлял собой земной шар, на который огромная рука ставила фигурку десантника с автоматом в руках. Такой вот ход.

Мы никогда не считали себя пешками. Мы искренне любили свою страну, свой Союз. Мы были готовы помочь своей стране, которая хотела привести к власти в Афганистане марксистско-ленинскую партию. А потом…

Мы сидели в тишине. Сигареты в пепельнице давно потухли. Водка в бутылке почти закончилась. Эйфория от моего «гениального» вмешательства в прошлое испарилась без следа. Какая, к чёрту разница, сколько там солнечных панелей работает в Якутии, если я не смог тогда, в том бою, ничего сделать? Если двое моих друзей погибли у меня на глазах?

Серёга тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, засиделся я. Пора домой, а то моя любимая пила будет меня ещё неделю пилить.

— Посиди ещё, — попросил я, сам не зная, зачем.

— Не, Костян, хватит на сегодня. Спасибо за «Яву» и за компанию. Береги себя и не пропадай.

Он вызвал такси, и мы снова обнялись на прощание. Я сунул ему руку непочатую пачку сигарет, закрыл за ним дверь и остался один в прокуренной кухне.

Воспоминания выжгли остатки хмеля, оставив после себя лишь горький привкус пепла и пустоты. Пустая бутылка на столе, гора окурков в пепельнице и оглушающая тишина квартиры. Серёга ушёл, унеся с собой ненадолго вернувшееся прошлое, оставив меня наедине с настоящим. Я смотрел на огни ночного города за окном, на этот мир, который я пытался сделать лучше с помощью солнечных батарей, и понимал, какая это всё мышиная возня. Какая разница, летят ли спутники к Марсу, если в земле лежат пацаны, которые этого никогда не увидят?

Никакой разницы. Абсолютно.

Я встал и прошёл в комнату. Руки действовали сами по себе, пока голова ещё пыталась взвесить все за и против. Но какое здесь может быть против, когда на другой чаше весов — две жизни? Да, всех не спасти, но своих ребят, всё же, нужно попробовать. Осторожно. Аккуратно. Не нарываясь. Помня, что они молодые парни, у которых эмоции и гормоны легко затмевают разум.

Я открыл ящик комода и вынул оттуда две небольшие коробочки. Орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Мои. Металл холодил ладонь. Я смотрел на красную эмаль, на профиль солдата в будёновке и с винтовкой.

— Андрюха первый, — прошептал я в пустоту. — Он больше всех рвался. Романтик хренов.

***

Интерлюдия.

Июнь 1981 г.

За тысячу сто километров от Куйбышева, в одном из кабинетов Всесоюзного НИИ комплексных проблем, человек в штатском, но с безупречной военной выправкой, листал отчёт. Напротив него сидел седовласый профессор в очках с толстыми линзами. В воздухе висело напряжение.

— Итак, Аркадий Борисович, ваши выводы? — Голос полковника в штатском был тихим.

— Выводы, Илья Сергеевич, обескураживающие, — профессор снял очки и протёр их платком. — Препарат, который вы нам предоставили… его химическая структура не имеет аналогов. Ни у нас, ни на Западе. Мы провели полный спектральный анализ представленных образцов. Синтез таких веществ не описан и не исследовался. Пластик инъектора тоже неизвестен. Сплав, из которого произведена игла, нигде не зарегистрирован. Ни у нас, ни у них, — профессор непроизвольно мотнул головой в сторону окна, и собеседник его прекрасно понял.

— То есть, вы хотите сказать мне, что это не контрабанда? — поднял глаза от бумаг полковник.

— Я хочу сказать, что контрабандой можно привезти то, что где-то уже произвели. А этого, — профессор постучал пальцем по странице с распечаткой формулы, — не существует. Нигде в мире. Это всё равно что принести нам работающий образец вечного двигателя. Мы не знаем, как это сделано. Но оно работает. И, судя по эффекту на пациентку, работает отлично. Я читал историю болезни, видел анализы до и после. А как эти таблетки были упакованы, можно взглянуть?

— Нет, — наконец произнёс полковник, закрывая папку. — К сожалению, на упаковку взглянуть не получится. Большое спасибо, Аркадий Борисович. Если вам удастся вытащить что-то ещё из этих образцов, сообщите мне установленным порядком.

Когда профессор вышел, полковник нажал кнопку на селекторе.

— Соедините меня с начальником седьмого отдела.

Глава 10

После разговора с Серёгой мир стал простым и понятным. Есть цель, к ней нужно примериться. И понять, как решить, вопрос без лишних соплей. Моей проблемой был Афган. А «решить» означало сделать так, чтобы двое самых близких мне людей в эту мясорубку не попали. Всё остальное — солнечные батареи, продвинутая медицина, спутники, бороздящие просторы Вселенной — стало фоном. Важно, но не сейчас. Не для меня.

Так что я зачастил. Почти каждый день, как на работу, открывал окно в прошлое. Шаг через портал — и вот я уже не одинокий пенсионер в тихой самарской квартире, а безымянный старик в гулком, живом Куйбышеве 1981-го. Воздух здесь был другим. Город пахнет бензином, пылью с асфальта, ароматом свежего хлеба из соседней булочной и чем-то таким, неуловимым, что невозможно описать словами. Это запах времени. Я подумал, что всё легко объяснимо: какие-то запахи в этом времени пока не появились, а какие-то исчезли уже в моём времени. Тут забыл, там отвык.

Я уже не помнил, какое по счёту утро подряд начинал с перехода в Куйбышев. Эта рутина стала для меня чем-то вроде утреннего чая. Снова Куйбышев. Каждый день вот так — переходил через очередное окно или дверь, чтобы просто походить по улицам своей юности. Не вмешиваться, просто быть рядом. Наблюдать. Впитывать атмосферу. Это перестало быть приключением. Я искал точку входа. Моей целью была одна-единственная беседа. Разговор, который должен был состояться с Витькой и Андрюхой. Но пока без меня. Без Костика-молодого. Потому что тот я, шестнадцатилетний, был упёртым максималистом. Услышав от какого-то деда, что не надо «исполнять интернациональный долг», он бы первый полез на рожон. Из чистого упрямства.— Ты совсем сбрендил, дед? — вот что я услышал бы от себя тогда.

Я хотел зародить зёрна сомнения в ребятах, надеясь, что уже они заразят ими меня-молодого.

Поэтому я выслеживал. Вечерами, когда спадала жара, я садился на дальнюю лавочку в нашем дворе. Прятался за разросшимся кустом жасмина, который в 2025-м давно спилили, и ждал. Наблюдал, как они втроём по очереди бренчат на гитаре, как спорят о новой пластинке «Машины времени», как пытаются произвести впечатление на девчонок с соседнего подъезда. Сердце щемило. Я видел себя — нелепого, угловатого, с горящими глазами. И отводил взгляд. Мне нужно было, чтобы он ушёл. Отправился домой, или за сигаретами для отца, или провожать Ленку. Нужно было окно. Не портал, а просто вре́менной промежуток.

Несколько дней ушло впустую. Троица была неразлучной. Я уже начал подумывать о более радикальных методах. Может, подойти к одному из них, когда он будет идти из магазина? Но это было рискованно. Слишком много свидетелей. Моё появление должно было выглядеть случайным, а слова — как внезапное откровение старика, решившего поделиться мудростью. Продуманная импровизация. Самый сложный жанр.

И вот однажды мне повезло. Когда я в очередной раз вышел из своего подъезда в Куйбышев, встал под козырьком и потянулся в карман за сигаретами.— …не, ну ты видел? Из-за какой-то ерунды! — донёсся до меня молодой голос откуда-то сверху.

Я замер. Это был голос Виктора. Ну понятно — ребята курят на балконе дома у Витьки, пока родители на работе. Пришли с занятий, пообедали, сейчас на практику пойдут обратно в технарь.— Да ладно тебе, помирятся, — лениво ему ответил Андрей. И Шурик снова намудрил со схемой. Говорю ему, здесь конденсатор нужно ставить на пять микрофарад, а он упёрся и всунул двадцатку. Где, говорит, я тебе на пять возьму? Пусть, мол, так, посмотрим, что получится. Вот балбес! Что там может путного получиться с таким отношением?

— Не кипятись, — спокойно ответил Виктор. — Шурик сам разберётся. Лучше скажи, ты заметил, или мне кажется?

— Что именно?

— Да вчера вечером возле гаража мужик какой-то прогуливался, не наш, не местный. И сегодня утром у подъезда видел другого — в кепке и с газетой. Сидит себе, читает.

— Может, показалось? — Андрей пожал плечами.

— Да нет, всё же примелькались в районе, а этих раньше не видел. И опять этот старик ходит. Третий день замечаю.

— Ну и что? — отозвался Андрей. — Может, к кому в гости ходит?

— Да вроде нет. Просто ходит, на скамейке сидит. Странный какой-то.

— Ну от жены сбежал! — рассмеялся Андрей. — Завёл себе молодуху в Костином подъезде и ходит к ней.

— Не смешно, — парировал Виктор. — Я вчера матери своей говорил, она говорит, может, вам просто кажется. А сегодня я ещё одного такого видел, вроде как не местный. Но тот не старик, лет сорока на вид. Сидит на лавочке у гастронома, газету читает, а сам по сторонам глазами шарит над газетой. Как будто кого-то ищет.

— Мне Серёга говорил, что у них во дворе тоже новый старикан объявился. Говорит, ходит, на детскую площадку смотрит. А детей у него нет.

— Может, это какие-то ЖЭКовцы? Или горком решил наш район благоустроить, планируют. — предположил Андрей.

— Какие, на хрен, ЖЭКовцы в нашем районе? У нас дворника неделю искать надо, если мусорка переполнилась. Нет, — Виктор чуть понизил голос, и я едва разобрал его слова. — Мне кажется, милиция кого-то ищет втихую.

— Ты совсем офигел? — фыркнул Андрей. — Кому мы сдались?

— Мы с тобой — никому. Но я тебе говорю, кого-то ищут. Ты же сам говорил, что в прошлую среду какой-то тип возле нашего подъезда торчал. Я вышел за хлебом — он здесь. Я вернулся — он на месте. Стоит, курит, вроде как ждёт кого-то. А как меня увидел — так сразу отвернулся и пошёл.

— Может, это опер был из уголовного розыска? У Славки из третьего подъезда брата забрали на днях за спекуляцию. Может, за ним следили?

— За Славкиным братом — может быть. А за нами-то зачем? Тем более, его арестовали. Думаешь, сообщников выявляют? Так наша совесть чиста.

Я тихонько стоял и ждал, когда захлопнется дверь балкона и можно будет уйти незамеченным.

— Ладно, пошли уже, а то на практику опоздаем, — донёсся голос Виктора. — Константин нас там уже, наверное, заждался.

— Так он не выходил ещё, мы бы увидели.

— А, ну да.

Дверь балкона хлопнула, а вниз упали два окурка. Вот же засранцы! Так и дал бы по подзатыльнику. Что ж, ничего страшного. Я пенсионер, а не бегун на стадионе. Моё дело — методично идти к цели. Завтра будет новый день. И новая попытка.

***

Кабинет начальника седьмого отдела Куйбышевского управления КГБ пах, как и положено такому кабинету: хорошим табаком, крепким чаем и застарелой бумажной пылью. Здесь не курили дешёвые сигареты, но запах табака чувствовался. Майор Еленин взял очередную фотографию из стопки, которую методично выкладывал перед ним капитан Морозов. На глянцевой поверхности застыла обыденная жизнь советского микрорайона: дети на качелях, старушки на лавочке, мужики, играющие в домино.

— И это всё за неделю? — Еленин потёр переносицу, не поднимая глаз от снимков. — Доминошники, бабушки и голубятники. Впечатляющий улов, Морозов. Центр будет в восторге. А я уже в нём.

— Это фон, товарищ майор, — невозмутимо ответил капитан, собранный, как пружина. Он указал на несколько отдельных фотографий, отложенных в сторону. — А вот аномалии. Мы их пока условно классифицировали. «Газетчик», «Звонарь» и «Турист».

Еленин взял верхний снимок. Мужчина лет сорока в тёмном костюме, сидит на скамейке у гастронома, прикрыв лицо газетой «Волжская коммуна». Только вот взгляд его был направлен поверх газеты, в сторону жилых домов.

— «Газетчик» появляется через день. Всегда в одно и то же время, с девяти до одиннадцати. Вроде бы читает, но возможно ведёт наблюдение за подъездами, — доложил Морозов.

— Так может это и есть один из наших «топтунов»? — хмыкнул Еленин. — Они же засекречены даже от нас, мы их в лицо не знаем и не должны.

— Не думаю. Разве что из московских. Да и одет он… как будто в не очень сочетаемые вещи. Костюм хороший, но сидит немного не так. Обут в синие туфли, а костюм с рыжиной. Думаю, он пытается казаться солиднее, чем есть. Или старше своих лет.

Майор отложил снимок. Следующим был «Звонарь». Пожилой мужчина, который постоянно крутился у телефонной будки, но ни разу не позвонил. Просто стоял рядом минут двадцать, курил и смотрел по сторонам, после чего уходил. Он появлялся после обеда, ближе к трём. Затем Еленин взял последний снимок.

— А это «Турист», — продолжил капитан. — Самый интересный экземпляр. Появляется почти каждый день, как на работу. В отличие от остальных, не пытается маскироваться. Просто ходит по двору, а когда сидит на скамейке и курит, частенько подолгу смотрит на окна.

— Личность не установлена, как я понимаю? — буркнул Еленин.

— Пока никого не устанавливали. Но он явно неместный. Никто из опрошенных жильцов его не знает. Появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Наши ребята теряли его несколько раз в районе универсама. Просто заходит за угол — и как в воде растворяется. Или в подъезд заходит — то же самое. Мы уже пробовали на верхнем этаже оперативника оставлять, а через десять секунд за «Туристом» в подъезд зашёл второй оперативник. И — никого. Клянутся, что даже дверь в квартиру не хлопала.

Еленин побарабанил пальцами по столешнице. Вся эта история с «лжеврачом» с самого начала казалась ему дурацкой. Какой-то аферист втюхал старушке импортное лекарство, чтобы втереться в доверие и обчистить квартиру. Банальная уголовщина. Но Москва почему-то отреагировала нервно. Прислали шифровку с требованием провести полное расследование, изъятые препараты срочно отправили спецсвязью в столицу. А потом тишина. Только приказ установить наблюдение за домом и ближайшим окружением спасённой старушки. И вот результат — куча фотографий ни о чём.

— И что вы предлагаете, Николай Сергеевич?

— Я думаю, это Москва проверяет, как мы здесь службу несём. Подкинули непонятное и смотрят, как мы будем действовать. Давно по линии технической разведки никаких инцидентов не было, они решили, что мы расслабились…

— Еленин усмехнулся. — Не слишком ли много чести для нас, Морозов?

— Тем не менее они здесь. И они что-то вынюхивают. Моё мнение — нужно начинать активную разработку. Установить личности всех троих.

Майор задумался. Он не любил лишней суеты. Но и проглядеть что-то серьёзное было бы ещё хуже. Даже простую проверку не хотелось проглядеть, это будет отметка в личном деле и полный стоп в продвижении по службе. Странные личности, отирающиеся во дворах. Что-то во всём этом было неправильно. Нелогично.

— Ладно, — наконец решил он, отодвигая от себя фотографии. — Действуй. Но предельно аккуратно. Никаких задержаний, никаких резких движений. И держите в уме, что это действительно может быть проверка из Москвы.

— Есть предельно аккуратно!

— Особое внимание — вот этому, — Еленин ткнул пальцем в одну из фотографий. — «Туристу». Хотя бы для того, чтобы понять, в какой квартире он исчезает. Проверьте все. Может, родственник кого-то из жильцов приехал из другого города. Отправьте участкового сделать поквартирный обход с проверкой паспортного режима и прописки. Пусть побеседует с жильцами. Может, кто-то видел чужака, говорил с ним, видел, к кому он ходит. Да чего я вас учу, Николай Сергеевич…

Майор не договорил. Он снова взял снимок, поднёс ближе к лампе, вглядываясь в спокойное лицо пожилого человека. Капитан Морозов молча ждал решения.

— Установите всех троих. Срок — до конца недели, и это просто подарок с моей стороны для такой простой задачи. Можете идти. Снимки оставьте.

— Есть до конца недели! — капитан Морозов вышел из кабинета. Майор, наконец-то оставшись в одиночестве, закурил «Стюардессу», перебирая изображения людей, о которых он скоро надеялся узнать всё.

И он обязательно узнает. До конца недели.

***

Эйфория от собственного могущества, пьянившая меня несколько последних дней, испарилась без следа, оставив после себя лишь горький осадок воспоминаний. Давешний разговор с Серёгой всё же вывернул душу наизнанку. Какая, к чёрту, разница, сколько у страны солнечных батарей, если самые дорогие тебе люди лежат в земле?

Захотелось проветриться.

Я наскоро умылся, натянул джинсы с футболкой и вышел на улицу. Город жил своей обычной жизнью: спешили по делам прохожие, гудели машины, где-то во дворе визжала детвора. А я брёл без цели, просто переставляя ноги, позволяя им самим выбирать маршрут. И ноги, ведо́мые памятью, которая оказалась куда крепче моей воли, привели меня к знакомому серому зданию на Ново-Вокзальной. Мой техникум. Вернее, то, что им стало.

Теперь это был какой-то «Поволжский колледж технологий и дизайна». Фасад обшили блестящими панелями, старые деревянные рамы заменили на безликий пластик, над входом красовалась модная вывеска. Но я-то помнил его другим. Помнил обшарпанные стены, скрипучие ступени и вечный запах краски и машинного масла в мастерских на первом этаже. Я остановился на противоположной стороне улицы, прислонился к дереву и закурил. Воспоминания нахлынули волной, такой же реальной, как гул проезжающих мимо машин.

Практика. Вот что было главным в нашей шараге. Теорию мы, конечно, тоже зубрили, но настоящая жизнь начиналась в мастерских. И жизнь эта была суровой. Приборы, на которых мы учились, были старше некоторых преподавателей. Наши «цешки» — комбинированные электроизмерительные приборы — врали так, что Политбюро бы позавидовало. Осциллографы показывали не синусоиду, а кардиограмму умирающего. Чтобы собрать простейшую схему, частенько приходилось перебрать с десяток резисторов, прежде чем находился один с нужным сопротивлением.

— Опять прибор сдох? — раздавался за спиной спокойный голос нашего наставника, Аркадия Петровича. — Ну-ка, дай поглядеть.

Аркадий Петрович. «Наш Петрович», как мы его звали за глаза. Мужик из той породы, что, кажется, вымерла вместе с динозаврами и знаком качества на продукции. Невысокий, кряжистый, с вечно испачканными в канифоли пальцами и добрыми, усталыми глазами. Он мог из двух дохлых вольтметров собрать один рабочий, а из горсти старых деталей спаять вполне сносный блок питания. Он не орал, не ругался, он просто подходил, брал в руки неисправный прибор и начинал колдовать. И прибор оживал. Часто я видел, как он оставался после занятий. Сидел один в своей каморке, склонившись над верстаком при свете настольной лампы, и паял, чинил, восстанавливал то, что мы, разгильдяи, умудрялись сломать за день. Чтобы завтра у нас было на чём делать лабораторки.

— Аркадий Петрович, да выкиньте вы этот хлам, — сказал я однажды, глядя, как преподаватель пытается оживить допотопный амперметр, заставший в своей непростой жизни, наверное, ещё самого Андре-Мари Ампера.

«Наш Петрович» поднял на меня глаза и усмехнулся.

— Эх, Костя… Выкинуть-то недолго. А где новый взять? Нам на год два мультиметра по разнарядке выделяют. Да и те до нас пока не дошли. Четвёртый год идут, — он засмеялся. — А вам завтра лабораторную делать. Так что не хлам это, а учебное пособие. Какое есть, и спасибо, что оно у нас есть.

Он тогда починил его. Конечно, починил. И мы сделали лабораторную.

Я затушил сигарету о ствол дерева и задумался, анализируя свои вылазки в прошлое. Что я натворил? Давайте по фактам, как любил говорить наш замполит. Первое: спас бабушку Игоря Липшица. Дал ей сколько-то дополнительных лет жизни. Дал Союзу новое лекарство. Это хорошо? Безусловно. Да, привлёк внимание милиции, но результат-то положительный. Ставлю плюс.

Второе: подкинул технологию солнечных панелей. Теперь где-то за полярным кругом целый комплекс работает на чистой энергии. Страна получила технологический рывок. Это хорошо? Наверное. Тоже плюс, хоть и с возможными побочными эффектами, о которых я пока не знаю. Но в целом — прогресс.

А что в минусе? В минусе — моя растревоженная душа. Воспоминания о Витьке и Андрюхе, которые вчера чуть не довели меня до ручки. Мысль, что я мог бы их предупредить, не отпускала. Я гнал от себя мысли, что предотвратить гибель двоих солдат в бою может изменить ход того конкретного боя, а возможно, и судьбы других людей. Кто знает, какая волна от этого пойдёт? Может, вместо них погиб бы Серёга. Или я сам.

Мы пока пойдём другим путём. Я решил дать себе передышку. Сделать на этот раз очень маленькое доброе дело. Чтобы помочь, но не навредить. Чтобы подтолкнуть, а не своротить горы.

Аркадий Петрович, тебя ждёт маленький подарок из будущего.

Я даже усмехнулся. Снова помочь одному хорошему, правильному человеку. Не спасти мир, не переписать историю большой страны. Просто дать толковому мастеру, настоящему Учителю с большой буквы, нормальный инструмент. Принести ему в его 1981 год чемоданчик с приборами из начала двухтысячных. Компактный цифровой мультиметр, который не врёт. Паяльную станцию с регулировкой температуры. Набор инструментов из хорошей стали. Да него это будет, как в лотерею выиграть!

Тяжесть, давившая на грудь со вчерашнего вечера, начала понемногу отступать. Это был хороший план. Безопасный. Ну что может случиться, если у простого мастера в куйбышевском техникуме появятся хорошие инструменты? Да ничего страшного. Зато сколько пацанов он сможет научить своему делу по-настоящему, на качественном оборудовании! И может, кто-то из них станет гениальным инженером. Это была правильная, созидательная мысль. Я отлепился от дерева и решительно зашагал прочь. Тоска сменилась азартом. Я знал, что сделаю.

А окурок обязательно выброшу в урну.

***

Путь до куйбышевского техникума занял от силы полчаса. Я шёл, прижимая к боку увесистый дипломат из жёсткого пластика, купленный накануне. Внутри в аккуратных ячейках из поролона, лежал мой скромный дар из будущего: цифровой мультиметр Fluke, паяльная станция с набором жал, автоматический съёмник изоляции, набор отвёрток из настоящей хромованадиевой стали и ещё несколько полезных мелочей, о которых в восемьдесят первом году даже инженеры оборонных НИИ могли только мечтать. Это была не просто помощь — это был прыжок через технологическую пропасть. Маленький, локальный, но от этого не менее значимый.

Вот и знакомое серое здание. Никаких тебе блестящих панелей и пластиковых окон. Облупившаяся штукатурка, старые деревянные рамы, выкрашенные в сто слоёв белой краски. У входа, как часовой на посту, сидел вахтер. Старый, морщинистый. Я его вроде бы даже вспомнил. Семёныч. Гроза всех прогульщиков и опоздунов.

— К кому? — буркнул он, не отрываясь от разгадывания кроссворда в газете.

— Мне бы Аркадия Петровича. Преподаватель ваш, — я постарался, чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

Семёныч оторвал взгляд от газеты, смерил меня с головы до ног, задержавшись на дипломате. В его глазах мелькнуло подозрение. В те годы любой человек с дипломатом, непохожий на партийного работника, вызывал интерес.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он, откладывая ручку.

— Я отец бывшего вашего ученика. Хотел бы поблагодарить Аркадия Петровича. Лично.

— Поблагодарить? — Семёныч хмыкнул. — Третий этаж, налево. Лаборатория электротехники. Увидите.

Я прошёл мимо него, чувствуя на спине его тяжёлый, изучающий взгляд. Стенд с портретами членов Политбюро, плакаты по технике безопасности. Расписание. Всё на месте. Я поднялся на третий этаж. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Оттуда доносился спокойный голос Петровича, что-то объяснявшего пареньку из учащихся.

Я остановился, прислушиваясь. Он объяснял, как правильно выпаять транзистор, чтобы не перегреть плату. Терпеливо, без раздражения. Таким я его и помнил. Я подождал пару минут, пока студент не вышел из мастерской. Поймав мой взгляд, он смутился и быстро зашагал прочь.

Мой выход, вернее, вход.

Аркадий Петрович стоял у верстака, заваленного старыми платами и приборами. Он поднял на меня уставшие глаза поверх очков в роговой оправе.

— Вы что-то хотели?

— Аркадий Петрович? — начал я, хотя и так знал ответ. — Здравствуйте. Меня зовут Константин Сергеевич. Я отец вашего бывшего ученика, Виктора. Он у вас года три назад занимался.

Петрович нахмурился, пытаясь вспомнить. Конечно, он не помнил. Сколько таких Викторов прошло через его руки?

— Не припоминаю, извините. Много ребят было.

— Ничего страшного. Главное, что он вас помнит. С большой теплотой. Говорит, вы ему дорогу в жизнь дали. Он удачно устроился, на хорошем счету. И это благодаря вам. Ну и мы с матерью решили вас отблагодарить.

Я поставил дипломат на свободный краешек верстака и щёлкнул замками. Крышка плавно открылась. Петрович машинально заглянул внутрь. И замер. Я видел, как расширились его зрачки. Он молча смотрел на инструменты, словно на сокровища из пещеры Али-Бабы. Его взгляд перебегал от ярко-жёлтого корпуса мультиметра к аккуратному паяльнику станции, потом к блестящим отвёрткам.

— Это… что это такое? — еле слышно прошептал он.

— Это вам. Подарок. Чтобы вы и дальше из пацанов настоящих мастеров делали, — я улыбнулся. — Здесь всё, что нужно. И инструкции есть.

Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся пальцем цифрового дисплея мультиметра. Потом так же осторожно потрогал ручку отвёртки.

— Вы с ума сошли? — он, наконец, оторвал взгляд от чемоданчика и посмотрел на меня. В глазах мастера был шок, смешанный с недоверием и даже испугом. — Я не могу это взять! Это же… этo…

— Не волнуйтесь, не ворованное. Считайте это премией от благодарных учеников, — я начал застёгивать куртку, показывая, что собираюсь уходить. — Пользуйтесь на здоровье. Сын просил передать, что хороший мастер должен работать хорошим инструментом.

— Нет, нет, подождите! Заберите! — он попытался закрыть крышку, но руки его дрожали. — Я не могу принять такой… такой дорогой подарок.

— Аркадий Петрович, не обижайте. Это от чистого сердца. Вы для сотен парней сделали больше, чем кто-либо другой. Поверьте, вы это заслужили. Мне пора, извините, — я решительно повернулся к выходу.

— Но как же… как ваша фамилия? — крикнул он мне в спину.

— Это неважно! Всего вам доброго! — я махнул рукой, не оборачиваясь, и быстро зашагал по коридору. Я оставил его одного, в его старой мастерской, наедине с этим чудом из будущего. Он стоял в полной растерянности.

***

Аркадий Петрович ещё долго смотрел на закрывшуюся дверь. Потом снова перевёл взгляд на открытый дипломат. Он осторожно взял в руки мультиметр. Лёгкий, удобный пластик. Никакого сравнения с его громоздкой, вечно барахлящей «цешкой». Он включил его. На дисплее вспыхнули чёткие, яркие цифры. Это было похоже на магию. Он взял паяльник. Тонкое, изящное жало, удобная рукоятка. На блоке станции можно было выставить точную температуру. Фантастика! Он перебирал инструменты, и восторг мастера боролся в его душе с тревогой советского человека. Кто был этот мужчина? Почему он так быстро ушёл? Откуда у простого слесаря, отца какого-то ученика, такие вещи? Он присмотрелся к надписям на корпусах. Мелкие, отлично выгравированные и легко читаемые, не наши. Латиница. Fluke. Made in USA. «Stahlmann. Germany». Холод пробежал по спине. Иностранные. Не просто хорошие, а импортные. Такое в куйбышевском магазине не купишь. Да и в московском, пожалуй, тоже.

И всё же, вдруг ворованное? Может, сто́ит позвонить участковому?

----------------

От автора: Дорогой читатель, поставленное тобой сердечко позволит ещё большему количеству читателей увидеть эту книгу.

Глава 11

Желудок, до этого помалкивавший, вдруг заявил о своих правах громким урчанием. Нужно подзаправиться! Я остановился посреди улицы, оглядываясь. Куйбышев восемьдесят первого жил своей размеренной жизнью: прогрохотал трамвай, прошуршали шинами редкие «Жигули», где-то вдалеке играла музыка из открытого окна.

И тут до меня донёсся запах. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат перекалённого подсолнечного масла, жареного лука и мясного фарша. Запах означал одно: где-то рядом чебуречная. Ноги сами понесли меня на этот зов. Это была не просто еда, это был маркер эпохи, такой же, как автомат с газировкой или красные флаги на фасадах к праздникам.

Заведение оказалось типичным для своего времени: высокие круглые столы на одной ножке, за которыми нужно было стоять, кафельный пол, выложенный мелкой плиткой, местами выщербленной, и очередь. Очередь была небольшой, человек пять, но двигалась она с той особой советской неспешностью, которая воспитывала в людях дзен — буддистское терпение. За прилавком царила монументальная женщина в белом халате и высоком колпаке, больше похожая на капитана атомного ледокола, чем на продавщицу пирожков.

Я встал в хвост очереди. Передо мной переминался с ноги на ногу студент с тощим портфелем, судорожно пересчитывающий мелочь в ладони. Я сунул руку в карман джинсов, нащупывая мелочь.

— Следующий! — гаркнула атомно-ледокольная капитанша, вытирая руки о передник.

Я шагнул вперёд. В животе громко забурчало.

— Три чебурека, пожалуйста. И чай, — произнёс я, глядя на запотевший титан с кипятком.

— Чай три копейки, чебуреки по шестнадцать. С вас пятьдесят одна, — отчеканила она, ловко доставая из алюминиевого поддона щипцами один за одним три полумесяца с кружевными краями.

— А лимончика не найдётся? — спросил я с надеждой.

— Не найдётся, — она даже не посмотрела в мою сторону.

Я забрал свою добычу, выложенную на тарелку из глянцевого картона, и нашёл свободное место у столика рядом с окном. Поставил тарелку, надкусил первый чебурек. Горячий бульон брызнул внутрь рта, обжигая язык, но я даже не поморщился. Вкус был что надо, каждая калория и жиринка на своём месте. Тонкое тесто, фарш, в котором лука было больше, чем мяса, но при этом всё вместе создавало гармонию. Еда соответствовала месту и времени на все сто. Вкус юности, вкус времени, когда деревья были большими, а мы — молодыми и сильными балбесами.

И чай оказался именно таким, каким и должен был быть в советской чебуречной: сладким, едва тёплым и с лёгким привкусом веника. Не иначе грузинский. Но он тоже был к месту. Я стоял, жевал чебуреки и понял, что я тут тоже к месту. Раз продавщица, которая видит сотню людей за день, не чует чужака - я тут сошел за своего.

Доедая второй чебурек, я подумал о Серёге. Надо бы ему ещё гостинец принести. Не «Яву», а поинтереснее.

Например, коньяк.

Я допил чай, вытер губы серой салфеткой и вышел на улицу. Насколько я помнил, до магазина «Вина-Воды» было рукой подать, буквально пара кварталов.

Магазин встретил меня прохладой и специфическим запахом: смесью кислого вина, сырости и стеклянной тары. Горбачёвская эпоха трезвости, как нормы жизни, ещё не началась, и на полках рядами стояли бутылки: «Ркацители», «Агдам», водка «Русская» с бескозыркой. Но водка и вино будет не в уровень. Я скользнул взглядом по верхним полкам, откуда продавцам приходилось брать бутылки не так уж и часто, потому что там стояли бутылки, каждая из которых по ценнику превышала водку. Народ в основном брал что попроще.

Я подошёл к продавцу — мужику лет сорока пяти с пышными усами.

— Добрый день, — сказал я вежливо. — Мне, пожалуйста, «Варск…», — я запнулся, пытаясь выговорить название коньяка, — «…влави». Три бутылки.

Продавец, который до этого лениво протирал прилавок тряпкой, замер. Его усы дрогнули. Он поднял глаза и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом перевёл взгляд на мою одежду. Джинсы (хорошие, но не новые), куртка. Вроде не номенклатура, не иностранец.

— Три бутылки? — переспросил он. — Сейчас посмотрю, есть ли три.

Продавец встал на цыпочки, доставая с полки немного пыльные бутылки.

— С вас пятьдесят девять рублей сорок копеек, — объявил он, глядя на меня с интересом, видимо, мой простецкий вид в его глазах не соответствовал покупке.

Почти двадцать рублей за бутылку! Ощутимо для советского человека.

Я не спеша достал бумажник. Раскрыл его. Внутри, среди трёшек и пятёрок, лежала она — сторублёвая купюра с профилем Ленина в овале. Бежево-коричневая, большая, солидная бумажка. В восемьдесят первом году это были очень серьёзные деньги. На них можно было нормально жить месяц, без шика, но можно. Кушать, платить за квартиру, ходить в кино.

Я вытянул купюру и положил её на прилавок. Ленин смотрел на меня с укоризной.

Продавец вздохнул, взял купюру, проверил её на свет. Потом пробил чек, открыл кассу и начал отсчитывать сдачу мятыми трёшками и пятёрками.

Пока он считал, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно холодком по затылку потянуло. Я чуть повернул голову, делая вид, что разглядываю витрину. У выхода стояли двое. Парни лет двадцати пяти, может, чуть старше. Один высокий, худой, в спецовке и кепке, надвинутой на глаза. Второй пониже, коренастый, в болоньевой куртке и тоже в кепке. Типичные уличные «пацаны», каких в любом районе хватало даже в моё время.

Они не смотрели на витрины. Они смотрели на мои руки. На то, как я сгребаю сдачу. На то, как продавец выставил три бутылки коньяка.

«Эх, Костя, Костя, — подумал я про себя, чувствуя лёгкий укол тревоги. — Расслабился ты, дед».

— Ваша сдача, — буркнул продавец, пододвигая ко мне свёрток и гору денег.

Я небрежно рассовал купюры по карманам, стараясь не показывать спешки, сложил бутылки в сумку, сразу ставшую тяжёлой, и направился к выходу. Проходя мимо парочки у дверей, я встретился взглядом с коренастым. Тот сразу отвернулся и сплюнул сквозь зубы себе под ноги.

Нужно выйти из магазина и сразу свернуть в соседний двор, срезать дворами, выйти к гаражам и переждать возможные неприятности, а там перемахнуть через забор к частному сектору. Через те самые проходные дворы, в беседках которых в юности была выпита не одна бутылка вина и пива.

Я ускорил шаг, сворачивая в арку. Выйдут — а меня нет. Сумка с бутылками приятно оттягивала плечо, позвякивая при каждом шаге. «Варсквлави». Серёга оценит. Мы сядем на кухне, откроем бутылочку, помянем ребят…

Шаги сзади я услышал почти сразу. Не таясь, нагло, уверенно. Шлёп-шлёп подошвами по асфальту. Я сжал свободную руку в кулак. Надо было найти место поуже, чтобы они не могли зайти с двух сторон. Вон тот проход между трансформаторной будкой и стеной дома идеально подойдёт.

Я нырнул в тень деревьев, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Рациональная часть мозга шептала: «Уходи. Их двое. Молодые и резкие. Не связывайся».

— Эй, мужик! Стой, где стоишь! — голос раздался совсем близко.

Я начал разворачиваться, освобождая правую для удара, рассчитывая увидеть их перед собой. Я был морально готов к неизбежной драке.

Но я просчитался. Передо мной стоял только тот, в болоньевой куртке.

«Второй сзади! — понял я. — А этот отвлекает…»

Додумать до конца свою догадку я не успел. Была только вспышка — яркая, ослепительно-белая, взорвавшаяся внутри черепа. Земля ушла из-под ног, небо и асфальт поменялись местами. А потом кто-то выключил рубильник, обесточив весь мир разом.

***

Капитан Морозов стоял у окна, глядя на серый двор, по которому ветер гонял обрывок газеты. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что делают подчинённые: лейтенанты Сухонин и Барсуков сидели за сдвинутыми столами тихо, как мыши под веником, ожидая раздачи слонов. Они знали, что он вернулся от начальства, и гадали, чем им придётся заниматься.

Тишина затягивалась.

Морозов резко развернулся, и лейтенанты синхронно выпрямили спины. Капитан прошёл к своему столу, на котором в идеальном, почти хирургическом порядке были разложены три стопки чёрно-белых фотографий. Он постучал пальцем по первой стопке, словно проверял её на прочность.

— Итак, орлы, — голос Морозова звучал сухо, без лишних эмоций. — Нужно установить трёх человек.

Он взял первую фотографию и небрежно бросил её через стол в сторону лейтенанта Сухонина. Снимок скользнул по полированной поверхности и замер у самого края.

— Твой клиент — «Газетчик». Мужик похож на шпиона из плохих детективов. Наблюдает поверх газеты. Проверь всех жильцов в радиусе видимости его скамейки. Может, ревнивый муж следит за неверной супругой? Или, наоборот, любовник ждёт сигнала, когда рогатый супруг свалит на смену? Может это просто городской сумасшедший или неудачливый Ромео. А может, и нет.

— Понял! — бодро откликнулся Сухонин, с интересом разглядывая фотографию.

Морозов перевёл взгляд на второго оперативника. Ему капитан протянул снимок «Звонаря» — пожилого мужчины у телефонной будки.

— Барсуков, тебе достаётся «Звонарь». Этот фрукт интереснее. Крутится у телефонной будки, но не звонит. Может, тайник? Или проверяет, не следит ли кто? Твоя задача — установить наблюдение. Если он что-то оставит в будке или заберёт — ни в коем случае не спугни. Проводи его до дома. Установи, где живёт.

— Будет сделано, товарищ капитан! — кивнул Барсуков.

— А этого, — Морозов взял в руки последнюю фотографию мужчины, которого они условно окрестили «Туристом». — Этого я отработаю сам.

Капитан снова всмотрелся в лицо на снимке. Обычное лицо, такое встретишь в троллейбусе и через минуту забудешь. Но именно эта обыденность и настораживала. Профессионал всегда стремится быть незаметным, серым, никаким. Этот «Турист» исчезал из поля зрения с пугающей лёгкостью. Оперативники клялись, что он заходил в подъезд — и всё. Сквозь землю проваливался. К чердаку не поднимался, подвал опечатан. Значит, квартира. Какая-то конкретная квартира в обычном панельном доме.

— Все свободны, — скомандовал Морозов. — Работаем.

Когда дверь за подчинёнными закрылась, Николай Сергеевич закурил, глубоко затягиваясь. Дым наполнил лёгкие привычной горечью. Еленин прав, здесь что-то нечисто. Либо это проверка из Центра, и тогда любой прокол будет стоить погон, либо они действительно нащупали что-то интересное. Морозов затушил бычок в пепельнице, братской могиле таких же окурков, и снял трубку телефона. Пора навестить «землю».

Через полчаса служебная «Волга» высадила его в одном из спальных микрорайонов. Здесь, среди типовых девятиэтажек, жизнь текла своим чередом: бабушки оккупировали лавочки, детвора носилась по площадке, мужики стучали в домино. Морозов прошёл мимо песочницы, чувствуя на себе цепкие взгляды местных пенсионерок — главной разведывательной сети Советского Союза. У третьего подъезда его уже ждал участковый инспектор, старший лейтенант Зихарев.

Зихарев выглядел уставшим и слегка помятым, как будто спал в форме.

— Здравия желаю, — кивнул участковый, стараясь выглядеть браво, но в глазах читалась тоска: опять эти комитетчики, опять лишняя головная боль, а у него и так на участке два дебошира и кража белья с балкона.

— Привет, Степан Ильич, — Морозов пожал протянутую руку. Ладонь у участкового была шершавой и тёплой. — Есть дело по твоему профилю.

Участковый тяжело вздохнул, доставая из кармана носовой платок и промокая лоб под фуражкой.

— Слушаю, Николай Сергеевич. Что на этот раз?

— Ищем человека, — Морозов кивнул на подъезд, во чреве которого неделю назад бесследно сгинул «Турист». — В этом подъезде у нас человек пропал. Зашёл — и не вышел. Сквозного прохода нет. Значит, он в одной из квартир. Либо живёт там, либо гостит.

— Так у меня все жильцы на учёте, — обиженно протянул Зихарев. — Я свой контингент знаю. Алкаши из тридцать восьмой, интеллигенты из сорок второй, да бабка скандальная с первого этажа. Сигналов о чужаке не было. Во всяком случае, о ком-то приметном.

Морозов усмехнулся. Участковые всегда уверены, что знают всё на своей территории.

— Вот и проверим, Степан Ильич. Организуй, пожалуйста, поквартирный обход. Предлог — проверка паспортного режима. Взгляни на портрет, — он протянул фотографию участковому. — Основные приметы: мужчина лет шестидесяти, среднего роста, не лысый, седой, прихрамывает на правую ногу. Лицо со шрамом. Одежда добротная, но не новая. Может быть, с синей инструментальной сумкой на плече.

— Понял, — изучил фотографию незнакомца Зихарев. — Хромой, седой, шрам. А если найду?

— Самодеятельности не проявлять. Задерживать не пытайся. Просто фиксируй: квартира такая-то, кто открыл, кто прописан, кто фактически проживает. И сразу мне на телефон. Понял?

— Так точно. Сейчас и начну, чего тянуть, — вздохнул участковый, возвращая фотографию капитану.

Морозов остался во дворе, наблюдая, как широкая спина участкового исчезает в тёмном проёме подъезда. Дверь за тем хлопнула, и капитан достал очередную сигарету, но прикуривать пока не стал. Он чувствовал азарт охотника. Хотелось верить, что ребята не ошиблись, что старик остался в подъезде, и он, Морозов, его найдёт.

Тем временем старший лейтенант Зихарев начал свою работу. В подъезде вкусно пахло жареной картошкой с лучком, и участковый вздохнул — обед явно откладывался до ужина.

Зихарев подошёл к первой двери на площадке второго этажа и нажал кнопку звонка.

За дверью послышалось шарканье, потом щёлкнул замок, и на пороге возникла старушка в цветастом халате, с бигуди на голове, похожими на антенны связи с космосом. Она посмотрела на милиционера поверх очков с толстыми линзами.

— Чего надо, милок? — спросила она скрипучим голосом.

— Участковый, гражданочка. Проверяем соблюдение правил прописки, — заученно отбарабанил Степан Ильич, стараясь заглянуть через плечо старушки вглубь квартиры. — Посторонние проживают?

— Какие ещё посторонние? — возмутилась бабка. — У меня только кот Васька проживает, да и тот без прописки, потому что паспорт в паспортном столе не выдали! А ты, ирод, лучше бы хулиганов в третьем подъезде ловил, чем честных пенсионерок пугать!

Васькой в квартире действительно пахло.

— Проверим и хулиганов, — примирительно буркнул Зихарев. — А мужчину хромого не видели? Седой такой, приличный с виду.

Старушка прищурилась, и Зихарев понял, что сейчас начнётся долгий рассказ. В таких делах главное — терпение.

— Хромого? — переспросила она. — Был тута один… На прошлой неделе. Я как раз мусор выносила. Идёт, значит, прихрамывает. Я думала, это электрик или сантехник из ЖЭКа. С сумкой такой, как для инструмента, в спецовке. Лифт не ждал, пошёл по лестнице.

— А к кому он зашёл? — насторожился участковый, чувствуя, что, возможно, сразу попал в точку. Прихрамывающий старик не поехал на лифте, а пошёл пешком. Опыт подсказывал Зихареву, что старик не поднялся выше второго этажа. Максимум до третьего.

— Да откуда я знаю! Пошёл себе и пошёл. Может, розетку кому чинил, или лампы в подъезде проверял. На моего мужа покойного чем-то похож, а Коля у меня монтёром работал.

Зихарев попрощался с бдительной старухой и двинулся к следующей двери, за которой кто-то громко слушал Высоцкого.

Но на втором этаже никого постороннего не было. На третьем тоже, к сожалению участкового, которого невероятный запах жареной картошки встретил в одной из квартир третьего этажа. Зихарев методично обходил этаж за этажом, выслушивая жалобы на текущие краны, шумных соседей и лай собаки в квартире сверху по ночам. Люди реагировали по-разному: кто-то удивлялся, кто-то с любопытством разглядывал его, а кто-то равнодушно совал паспорт. Но следов чужака больше не попадалось. Никто не видел незнакомого старика. С каждым этажом ноги участкового гудели всё сильнее, а уверенность в успехе таяла.

На восьмом этаже ему открыл дверь лысеющий мужчина в майке-алкоголичке, от которого разило перегаром так, что можно было закусывать воздухом.

— Участковый, — устало представился Зихарев. — Кто в квартире находится?

— Я нахожусь! — гордо заявил мужик, пытаясь сфокусировать взгляд на погонах. — И моя законная супруга… где-то там. А вы с какой целью интересуетесь? Мы, между прочим, трудовой народ!

— Хромого видели? — перебил его поток сознания участковый.

— Кого? Хромого? — мужик задумался, морща лоб. — Серёга Хромой? Так он в тюрьме сидит. Или вы про Кольку, которому на заводе ногу отдавило? Так Колька не здесь живёт, он в общежитии…

Зихарев махнул рукой и пошёл дальше. Безнадёга. Но служба есть служба. Оставалось ещё два этажа.

На улице уже начинало темнеть, когда Зихарев, злой и голодный, добрался до последней квартиры. Никаких следов. Никаких зацепок. Только исписанный блокнот с жалобами жильцов, которые теперь придётся разгребать ему же. Он распахнул окно на лестнице, закурил и посмотрел вниз, во двор, где уже зажглись фонари.

Нужно позвонить комитетчику, тот ждал результата. А результата не было. Человек просто растворился в бетоне этой панельной коробки. Зихарев сплюнул вниз и поправил фуражку. Значит, плохо искал. На завтра осталось проверить несколько квартир, жильцов в которых он не застал сегодня.

***

Сознание возвращалось рывками. Сначала появился звук — назойливый, пищащий, будто в ухе застрял комар-мутант размером с воробья. Затем пришла боль. Она не просто болела, она хозяйничала в моей голове: дёргала за оголённые нервы, отдавалась тупыми, горячими ударами в затылке. Казалось, что черепная коробка стала тесной, и мозг отчаянно пытался найти выход наружу через уши.

Темнота.

Я попытался открыть глаза, но веки казались чугунными люками. Сквозь ресницы пробивался мутный, грязно-жёлтый свет, который тут же полоснул по зрачкам острой бритвой. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, хриплым, словно карканье старой вороны, наглотавшейся пыли. Во рту было сухо, как в Регистане в полдень, а язык напоминал кусок наждачной бумаги номер сорок.

— Очнулся, что ли? — произнёс женский голос где-то рядом. Тон был деловитый, без особого сочувствия, так говорят о закипевшем чайнике, который наконец-то свистнул.

Я сделал вторую попытку поднять веки. На этот раз получилось чуть лучше. Мир вокруг плавал, двоился и раскачивался. Надо мной нависал потолок, выкрашенный белой краской, которая местами облупилась, напоминая карту какого-то неведомого архипелага. В углу зловеще гудела лампа дневного света, одна из трубок которой нервно моргала, намекая на скорую кончину стартера. Этот мигающий ритм отдавался в висках новыми вспышками боли.

Повернув голову, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило спазмом, хотя в нём, судя по ощущениям, было пусто. Я лежал на кровати, которая ощутимо провисала под моей тяжестью. Пахло немного хлоркой и тем специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом казённого дома.

— Эй, мужчина, слышите меня? — Женщина лет сорока в белом халате и белой же шапочке склонилась надо мной. Лицо у неё было усталое, с тёмными кругами под глазами, но глаза смотрели внимательно.

— Слышу… — прохрипел я. Слова давались с трудом, словно я разучился управлять речевым аппаратом. — Где я?

— В больнице вы, где же ещё, — хмыкнула медсестра, поправляя капельницу, которую я только сейчас заметил. Игла торчала в вене на сгибе локтя, и прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою кровь. — Лежите тихо, не дёргайтесь. Сейчас врача позову.

Ничего себе, сходил за коньячком!

Медсестра вышла, шоркая босоножками по полу, и я остался один на один со своей болью и паникой. Попытался пошевелить руками и ногами. Вроде работают. Но правая нога, моя вечная проблема, ныла сильнее обычного, видимо, при падении неудачно подвернул. Я осторожно ощупал голову. Бинты. Плотная, тугая повязка, пропитанная чем-то засохшим. Щека тоже саднила. Красота, Константин Александрович. Теперь ты выглядишь ровно так, как себя чувствуешь — как битый жизнью пёс.

Дверь снова открылась, впуская в палату мужчину лет пятидесяти. Высокий, сутулый, в очках с толстой оправой. Халат на нём сидел хорошо, из нагрудного кармана торчали дужки фонендоскопа и пара шариковых ручек.

— Ну-с, голубчик, — произнёс он басом, подходя к кровати и доставая из кармана маленький фонарик. — Решили вернуться в наш бренный мир? Это похвально. Давайте-ка посмотрим на зрачки.

Он бесцеремонно оттянул мне веко и посветил прямо в глаз. Боль вспыхнула с новой силой, я зашипел сквозь зубы.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — буркнул врач, переходя ко второму глазу. — Сотрясение тяжёлое, ушиб головного мозга. Рассечение кожи на затылке.

Он убрал фонарик и посмотрел на меня поверх очков. Затем посчитал пульс, взяв меня за левое запястье.

— Следите за пальцем, — он начал водить перед моим лицом указательным пальцем. Я попытался, и к горлу немедленно подкатил ком тошноты.

— Так, реакция есть, хоть и заторможенная, — констатировал он. — Тошнит?

— Угу, — промычал я.

— Это нормально. Голова кружится?

— Да.

— Тоже ожидаемо. — Врач присел на край стула, стоявшего у кровати, и достал из кармана блокнот. — А теперь давайте о главном. Вас доставили к нам вчера. Документов при вас не было. Денег тоже. Вас нашли в проходном дворе местные жители, вызвали «Скорую». Имя, фамилия, отчество? Год рождения? Место работы?

Я на несколько секунд притих, пытаясь просчитать ситуацию явно травмированным мозгом.

Придётся врать. Но врать аккуратно, чтобы не запутаться. Лучшая ложь — та, которая на девяносто процентов правда.

— Я… — начал я и запнулся, изображая мучительное вспоминание. — Я не… не уверен. Голова гудит страшно. Мысли трудно ухватывать.

Врач кивнул, что-то черкнул в блокноте.

— Какой сейчас год, день, помните?

— Нет, — выдохнул я, пытаясь казаться ничего не понимающим растерянным человеком, сильно стукнутым по башке. Что, в общем-то, было правдой больше чем наполовину. — Не помню…

— А работаете кем? Откуда вы?

— Электрик я, — это вырвалось автоматически. Профессиональная деформация, её ломом не выбьешь. — Шестой разряд. Всю жизнь с проводами.

— Электрик — это хорошо, — одобрил врач. — А где работаете?

— На пенсии я, — вздохнул я, прикрывая глаза. — Не работаю. Так, шабашу иногда по мелочи. Розетку починить. Проводку поменять.

— Имя? — настойчиво повторил врач.

— Константин… — выдавил я. Имя менять не стал, на имя реакция подсознательная, во сне отзовёшься. А вот фамилию… — Не помню. Вертится на языке, а поймать не могу. Вроде на «П»… Или на «С»… Тошнит меня, доктор.

Я приоткрыл глаза и посмотрел на него с максимально растерянным видом. Врач внимательно изучал моё лицо.

— Ладно, Константин, — он захлопнул блокнот. — Не насилуйте мозг. Память — штука капризная, после такой встряски может и погулять выйти. Вернётся. Главное сейчас — покой. Лежать, не вставать, резких движений не делать. Утка под кроватью. Вставать категорически запрещено! Попытаетесь встать — можете навсегда остаться лежачим! Это понятно?

— Понятно, — прохрипел я. — Буду лежать.

Он встал, оправил халат.

— А это… вещи мои? — спросил я тихо. — Одежда?

— В камере хранения, опись составлена, — отмахнулся он. — Только там и хранить-то особо нечего. Куртка грязная, джинсы в крови. Кто вас так отделал, помните?

— Ничего не помню, — почти прошептал я. — А водички можно мне?

— Пока не нужно вам водички. Потерпите пару часиков, мы вам лекарство докапаем, полегче станет с жаждой. А потом сестричка вам поможет немножечко попить. Угроза отёка мозга — вещь неприятная, много жидкости не сто́ит принимать.

Он направился к выходу, но в дверях столкнулся с кем-то, кто пытался войти. Я скосил глаза. За плечом врача маячила фигура в тёмном костюме.

— Товарищ доктор, разрешите? — голос был молодой, напористый. — Мне опросить потерпевшего нужно.

Сердце пропустило удар. Только милиции мне сейчас не хватало. Если начнут пальчики катать или фото в картотеку… Точно, откатают пальчики, и фото сделают. Будут личность устанавливать. Хотя, стоп. Моих пальчиков в базе 1981 года нет. Я не привлекался, отпечатки пальцев никто у меня в 1981-м не снимал, моего фото в возрасте шестидесяти лет ни в какой картотеке здесь быть не может. ДНК-анализа ещё нет. Так что получат отпечатки неизвестного, если, конечно, я-молодой не попаду в картотеку. А если попаду — наука сломает себе голову, как у двух разных людей могут быть одинаковые отпечатки пальцев.

Врач, к моему удивлению и облегчению, встал в дверном проёме, как скала, перекрывая вход.

— Куда? — спокойно сказал он. — Вы в своём уме, товарищ следователь? У человека тяжёлая черепно-мозговая травма. Он только что в сознание пришёл, лыка не вяжет, имена путает. Какой опрос? Вы хотите, чтобы он у меня здесь инсульт получил? Прямо в моём отделении?

— Да мне только пару вопросов… — попытался оправдаться человек, но уверенности в его голосе поубавилось.

— Никаких пока вопросов! — отрезал врач. — Когда состояние стабилизируется, тогда и придёте. А сейчас — круго́м марш. Следователь пытается нарушить лечебный режим? Хотите рапорт на работу?

— Ну чего вы сразу, Эдуард Витальевич… — пробурчал голос из коридора. — Понял я, ухожу. Завтра зайду.

— Не раньше, чем через неделю! — буркнул врач и захлопнул дверь перед носом стража порядка. Постоял секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и обернулся ко мне.

— Спите, Константин. Сон — лучшее лекарство. А память… память, глядишь, и вернётся.

Врач вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием лампы на потолке и храпом соседа за ширмой, которого я до этого не замечал.

Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует боль в висках. Ситуация — дрянь, конечно. Я в Куйбышеве, с травмой мозга. Лекарства здесь, конечно… советские. Вставать нельзя. И я понимал, что вставать мне пока действительно не стоит, врач не шутил.

Но самое паршивое — это ощущение собственного бессилия. Я привык решать проблемы. Замыкание? Найти и устранить. Обрыв? Срастить. А здесь… Здесь схема погорела капитально, а у меня ни плана Б, ни путей отхода. Только гудящая голова и вера в советскую медицину. Но я жив. Голову не проломили окончательно — уже плюс. Любое моё действие теперь нужно обдумать, а то надавлю бабочек…

В животе снова заурчало, напоминая о пропущенных обедах и ужинах. Интересно, чем тут кормят?

«Лежи, Костя, — сказал я сам себе мысленно. — Набирайся сил. Здесь тебе ничего не грозит. Установить твою личность невозможно. Преступлений ты не совершал. Нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы мозги встали на место и ноги перестали дрожать. А там… там придумаем, как найти окно. Ты всегда найдёшь выход».

Я успокоился и провалился в сон без сновидений.

Глава 12

Утро следующего дня встретило старшего лейтенанта Зихарева мелким, противным дождём, который не мыл асфальт, а лишь размазывал по нему серую городскую пыль. Степан Ильич стоял перед знакомым подъездом, хмуро разглядывая лужу у первой ступеньки. В луже плавал размокший окурок, и участковый почувствовал с ним некое экзистенциальное родство. Ноги гудели ещё со вчерашнего вечера, а список непроверенных квартир в блокноте раздражал.

Зихарев вздохнул, поправил фуражку, которая за годы службы стала, кажется, частью его черепа, и шагнул в темноту подъезда. На этот раз ничем вкусным и дразнящим здесь не пахло. Он достал блокнот, сверился с записями. Вчера он пропустил пять квартир: не открыли, видимо, хозяев не было дома.

Лифт, натужно скрипнув, вознёс его на третий этаж. «Ноги не казённые», — подумал участковый. Зихарев подошёл к двери, обитой дерматином с декоративными гвоздиками, шляпки которых были соединены тонкой проволокой в геометрический узор. Квартира двенадцать. Звонок был старый, чёрный, похожий на кнопку запуска какой-нибудь ракеты.

За дверью послышались быстрые шаги, лязгнул замок, и на пороге появился парень лет шестнадцати-семнадцати. Высокий, вихрастый, в домашней клетчатой рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал большой металлический пинцет, из квартиры сквозняком потянуло знакомым вкусным запахом разогретой канифоли.

— Участковый инспектор Зихарев, — представился Степан Ильич, козырнув. — Проверка паспортного режима. Взрослые дома?

Парень шмыгнул носом и переложил пинцет в другую руку.

— Мать на смене, отец в командировке. Что-то случилось?

— Ничего не случилось, плановый обход участка, — успокоил его Зихарев, цепким взглядом окидывая прихожую. На вешалке висела штормовка, в углу стояли лыжи. Обычная семья. — Смирновы, верно?

— Верно. Я Смирнов. Виктор, — ответил парень.

— Смирнов Виктор, — повторил участковый, делая пометку в блокноте. — Учишься, работаешь?

— Учусь. В техникуме.

Зихарев кивнул. Хороший парень, сразу видно. Не шляется по подворотням, делом занят. Вон, пинцет в руках, канифоль — значит, паяет что-то, а не бутылки пивные открывает. С таким можно и поговорить по-человечески.

— Скажи-ка, Виктор, — участковый понизил голос, переходя на доверительный тон. — Ты же здесь во дворе часто бываешь? С друзьями гуляешь?

— Ну, бывает, — насторожился Виктор. — А что?

— Ищем человека. Мужчина пожилой. Седой. Прихрамывает на правую ногу. Не видел такого? Может, крутился у подъезда, на лавочке сидел?

Виктор нахмурился, глядя куда-то поверх плеча милиционера. Видно было, что он перебирает в памяти события последних дней. Зихарев терпеливо ждал. Опыт подсказывал: не дави, дай человеку вспомнить. Память — она как рыбалка, дёрнешь раньше времени — сорвётся.

— Хромой, говорите… — медленно произнёс парень. — И шрам тонкий на левой щеке? — И он провёл пальцем по своей, показал, какой он, это шрам.

— Точно, — подался вперёд Зихарев. — Есть такой?

— Видел я его, — уверенно кивнул Виктор. — Несколько раз видел. Крутился тут одно время.

У Степана Ильича внутри словно пружина распрямилась. Есть! Наконец-то. Не зря ноги бил.

— Так-так, а ну давай подробнее, Витя. Где видел, когда? Что он делал?

— Да ничего особенного не делал, — пожал плечами парень. — Сидел на скамейке у песочницы. Иногда у соседнего подъезда. Смотрел на нас. Мы с Андрюхой и Ленкой стояли, болтали, а он сидит и смотрит. Курит. Я ещё подумал: чего ему надо? Может, знакомый чей? Но одет не по-нашему как-то. Куртка у него… интересная, фасон не видел такой раньше.

— Когда это было последний раз?

— Да дня три-четыре назад, наверное. Перед выходными. Он ещё потом встал и пошёл за нами, когда мы к остановке двинули. Но отстал где-то, или свернул. Может, не за нами шёл, а по своим делам, так совпало просто.

— А в подъезды заходил? В квартиру, может, в какую?

— Вроде заходил. В наш точно заходил. В соседний вроде тоже. А вот чтобы в квартиру какую заходил, или на этаже другом — не видел. И вот ещё — я как-то мусор выносил, а он у почтовых ящиков стоял. Я поздоровался — ну, мало ли, вдруг сосед новый или гость. А он посмотрел пристально, кивнул и отвернулся. Лицо у него… знаете, такое… Не знаю, как описать. Вроде и знакомое что-то, а не могу понять, на кого похож.

Зихарев захлопнул блокнот. Очень хорошо. Удача. Можно не обходить остальные квартиры.

— Спасибо, Виктор, — участковый крепко пожал парню руку, не обращая внимания на масляные пятна. — Очень помог. Ты пока никуда не уходи, ладно? Может, ещё вопросы будут. Может, ещё с одним товарищем подойду. Ты уходить не собираешься пока?

— Да я дома, приёмник чиню, — растерянно ответил Смирнов. — А что, он вор какой-то? Преступник? Выслеживает, кого бы обокрасть?

— Есть и такое подозрение, — уклончиво ответил Зихарев и быстро зашагал вниз по лестнице. Лифт ждать не стал — адреналин гнал вперёд лучше любого мотора.

Выскочив на улицу, он первым делом направился к телефонной будке на углу. Двухкопеечная монета со звоном провалилась в щель автомата. Зихарев набрал номер, который ему дали «для оперативной связи», и, дождавшись, когда на том конце линии ответит знакомый голос, сказал:

— Николай Сергеевич? Это Зихарев беспокоит. Есть контакт. Нашли свидетеля. Думаю, опознает по фото на сто процентов.

***

Чёрная «Волга» въехала во двор через сорок минут. Она двигалась мягко, почти бесшумно, словно хищная рыба в мутной воде. Морозов вышел из машины, не хлопая дверью. Он был одет в гражданское — серый плащ, неприметная кепка, но выправку под гражданским тряпьём не спрячешь. Зихарев, переминавшийся с ноги на ногу у подъезда, вытянулся в струнку, но Морозов жестом показал: «без церемоний».

— Где? — коротко спросил капитан.

— Квартира двенадцать, третий этаж. Паренёк, учащийся техникума. Виктор Смирнов. Говорит, видел вашего клиента неоднократно.

— Ну, пойдём, — кивнул Морозов.

Поднимались молча, по лестнице Морозов на ходу оценивал обстановку: типовая планировка, слышимость на лестнице отличная.

Увидев участкового с незнакомым мужчиной, Виктор слегка напрягся.

— Здравствуй, Виктор, — мягко, но весомо произнёс Морозов, проходя в прихожую. — Я из уголовного розыска. Ваш участковый сказал, что у тебя глаз-алмаз и память отличная.

— Да какой там алмаз, — смутился парень. — Просто видел мужика.

— Это важно, Виктор. Любая мелочь важна, — Морозов достал из внутреннего кармана плаща фотографию. Это был увеличенный кадр оперативной съёмки. Качество зернистое, телеобъектива в отделе не было, и увеличение не пошло на пользу качеству снимка, но лицо было видно вполне отчётливо. — Взгляни внимательно. Это он?

Виктор взял снимок, поднёс его к свету лампы. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на кухне. Морозов следил за лицом подростка, ловя малейшие изменения мимики. Ему не нужно было словесное подтверждение, он читал ответ по глазам.

— Он, — наконец выдохнул Виктор, возвращая фото. — Точно он. Вот он, этот шрам… И куртка вроде похожая.

— А ты не видел, разговаривал он с кем-нибудь? Может, передавал что-то? Или забирал?

— Нет, при мне ни с кем. Только смотрел. И один раз у почтовых ящиков стоял, но в руках ничего не было.

— Хорошо, Виктор. Ты молодец, — Морозов впервые за всё время позволил себе скупую улыбку. — Настоящий советский человек. Только вот что… Про наш разговор никому. Ни друзьям, ни родителям. Это в интересах следствия. Понял?

— Понял, — серьёзно кивнул парень. — Могила.

— Ну, могила или не могила, а язык за зубами держи. Если увидишь его снова — не подходи, не окликай. Телефон есть у вас? — Виктор кивнул. — Позвони мне по этому телефону, спроси Николая Сергеевича. Договорились?

— Договорились, — ещё раз кивнул Виктор.

Выйдя из подъезда, Морозов закурил. Руки слегка подрагивали — сказывалось напряжение последних дней. Теперь у них была привязка к месту. «Турист» не просто проходил мимо, он, возможно, «пас» этот двор или даже подъезд. Зачем? Кого он здесь выслеживает? По данным учёта никто из опекаемых КГБ не проживал ни в этом подъезде, ни даже в этом доме. Впрочем, в соседних домах тоже никто из «интересных» людей не проживал.

— Степан Ильич, — обратился он к участковому, выпуская струю дыма в сырой воздух. — Спасибо тебе огромное. Дальше мы сами.

Зихарев, явно обрадованный тем, что с него сняли ответственность, козырнул и поспешил удалиться.

Вскоре в жизни капитана Морозова началась рутина, которую в кино обычно показывают под быструю музыку за тридцать секунд. В реальности же это были дни, похожие друг на друга, как близнецы. Фургон с надписью «Аварийная Горгаз» встал так, чтобы просматривать вход в подъезд и детскую площадку. Оперативники сменяли друг друга.

Первый день прошёл в напряжённом ожидании. Каждое движение во дворе вызывало всплеск активности в фургоне. Бабушка вышла с собачкой — фиксация. Почтальон принёс газеты — проверка документов (дистанционно, по внешнему виду). Школьники вернулись с занятий — внимание на лица.

Но объект не появлялся.

Второй день принёс дождь и уныние. Стёкла фургона запотевали, внутри пахло несвежими бутербродами и дешёвым табаком. Морозов лично проводил в засаде по шесть часов, изучая двор, запоминая каждого жителя, каждую кошку. Он пытался понять логику «Туриста». Если он так привязан к этому месту, почему исчез?

— Может, спугнули? — предположил Барсуков на исходе третьих суток, когда они жевали холодные пирожки.

— Исключено, — отрезал Морозов. — Зихарев работал чисто, парень не болтун. Мы тоже не светились. Что-то случилось. Либо он залёг на дно, либо…

Либо он уже сделал то, что хотел, и ушёл. Эта мысль не давала капитану покоя. Но интуиция твердила: нет, здесь не закончено. Этот взгляд, о котором говорил Виктор… «Словно жалел». Человек с таким взглядом вернётся.

Четвёртый день. Пятый. Неделя.

Двор жил своей жизнью. Виктор и его друзья — Андрей, Костя и Лена, девушка Кости — пару раз собирались на той самой скамейке. Они смеялись, обсуждали музыку, учёбу, спорили о чём-то, совершенно не подозревая, что каждое их слово слышат в фургоне неподалёку. Это был обычный трёп молодёжи: экзамены, мопеды, дефицитные пластинки, кто с кем танцевал.

Ни слова о «Туристе». Никаких странных контактов.

К концу недели напряжение сменилось глухим раздражением. К этому времени стало понятно, что «Газетчик» и «Звонарь» не представляют особенного интереса. «Газетчик» оказался писателем, переживающим кризис идей, как он объяснил. Он выбрал этот жилой двор, потому что здесь его никто не знал, а после уходил погулять в расположенный рядом парк, чтобы подумать над книгой. Газету он использовал, чтобы не смущать людей разглядыванием. От «Звонаря» ушла жена, и он приходил сюда в обеденный перерыв, всё хотел позвонить ей, но всё не решался, зная, что она живёт с другим.

Пустышки.

Операция буксовала. Начальство начинало задавать неудобные вопросы. «Где результат, Морозов? Где твой „Турист“? Ты тратишь силы и время на наблюдение за пустым двором? Москва ждёт!».

Морозов чувствовал себя шахматистом, чей противник просто встал из-за доски и ушёл пить чай, пока у него тикают часы.

— Где же ты? — прошептал капитан, обращаясь к невидимому оппоненту. — В какую щель ты забился?

Он не мог знать, что разгадка находится в нескольких километрах отсюда. Что объект его охоты не прячется в конспиративных квартирах и не уходит тайными тропами за кордон. Что он лежит на продавленной койке в палате номер двенадцать медсанчасти авиационного завода, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как его зовут, под бдительным присмотром врачей, которые лечат его от тяжёлого сотрясения мозга, полученного при ограблении из-за трёх бутылок коньяка и пятидесяти двух рублей семидесяти шести копеек. Ирония судьбы, достойная пера Зощенко, но совершенно недоступная сейчас аналитическому уму капитана КГБ.

«Нужно раскинуть невод пошире», — подумал капитан.

***

Больничное время — субстанция особая, тягучая, как старый, загустевший битум. Оно не течёт, а капает, причём норовит капнуть тебе прямо на темечко, как в китайской пытке. Лежишь, смотришь в потолок, изучаешь географию трещин на побелке и чувствуешь, как твоя жизнь медленно, по миллиметру, просачивается сквозь пружинную сетку панцирной кровати. А потолок здесь был знатный: с лепниной по углам, правда, местами отвалившейся, словно кто-то проверял её на прочность.

Скука.

Вторые сутки моего вынужденного «отдыха» в 1981-м тянулись бесконечно. Голова, слава богу, гудеть перестала, сменив гнев на милость, то есть на тупую, ноющую тяжесть, будто я носил чугунную каску на размер меньше положенного. Зато задница наверняка превратилась в сплошной синяк. Советская медицина свято верила в целебную силу внутримышечных инъекций, причём кололи с таким усердием, словно хотели пробить иглой не только ягодичную мышцу, но и матрас под ней.

— Поворачиваемся, больной, не стесняемся, — проворковала медсестра Людочка, женщина необъятных размеров и такой же необъятной доброты, заходя в палату с металлическим лотком. В лотке зловеще позвякивало стекло.

— Людочка, может, не надо? — жалобно простонал я, пытаясь вжаться в подушку. — У меня там уже живого места нет. Сплошной синяк на седалище же, а?

— Надо, Костя, надо, — она с профессиональной ловкостью откинула одеяло. — Витаминчики группы «Б» — это тебе не фунт изюма. Нервную систему восстанавливать будем. Ну и ещё лекарствочко, чтобы мозги не скисли. А то будешь потом как овощ на грядке, ни «бе», ни «ме», ни «кукареку».

Щелчок ампулы, бульканье набираемой жидкости, запах спирта, от которого в носу засвербело. Я зажмурился. Одноразовые шприцы в 1981 году были такой же фантастикой, как и смартфоны. Здесь царили многоразовые стеклянные монстры, которые кипятили в стерилизаторах. Иглы у них порой были с заусенцами — тупые, как сибирский валенок. Вхождение такой иглы в задницу напоминало пробой изоляции на высоковольтной линии: дырка в месте пробоя и искры из глаз.

— Ой, ё! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

— Не дёргайся! — прикрикнула Людочка, вводя лекарство. — Вот мужики пошли, тьфу! В космос летаем, на Олимпиаде ставим рекорды, БАМ строим, а укола боимся, как дети малые. Всё, готово. Теперь лежи смирно, лёд поправь.

Она положила мне на лоб резиновый пузырь со льдом, завёрнутый в вафельное полотенце. «Холод, голод и покой» — три кита, на которых держалась советская неврология при черепно-мозговых травмах. С холодом проблем не было, покоя — хоть отбавляй, а вот голод начинал донимать всерьёз. Жрать хотелось так, что я готов был сгрызть тумбочку, покрытую потрескавшимся лаком. Но врач был непреклонен: первые три дня — только сладкий чай. Чтобы не провоцировать рвоту и не нагружать организм.

Когда дверь за медсестрой закрылась, с соседней койки донеслось кряхтение.

— Злая она сегодня, — просипел мой сосед, дед с перевязанной головой и загипсованной рукой. Звали его Матвей Кузьмич, и попал он сюда после неудачного падения с лестницы, когда полез менять лампочку в подъезде. Коллега, можно сказать, пострадал на электрическом производстве. — У неё мужик, говорят, запил. Вот она на нас и отыгрывается.

— Да нормальная она, Кузьмич, — отозвался я, осторожно поворачиваясь на спину. — Работа такая. Ты попробуй целому отделению задницы исколоть, тут рука бойца колоть устанет.

— Скажешь тоже… — проворчал старик. — А ты всё так и не вспомнил, кто таков будешь?

Я тяжело вздохнул. Легенда с потерей памяти была моей единственной защитой, моим диэлектрическим ковриком под ногами. Она давала мне время и защищала от вопросов, на которые я не смог бы ответить. Время, чтобы оклематься, встать на ноги и найти способ добраться до удобного окна.

— Не помню, отец. Как отрезало, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал грустно. — Вспышками что-то пробивается… Вроде провода какие-то толстые, щелкает что-то, гудит, мельтешит… Не поймать.

— Погудеть и я не дурак! — Кузьмич хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, схватившись за грудь. — Как трансформатор! Который триста восемьдесят получает, двести двадцать отдаёт, а на остальные гудит!

Я даже улыбнулся этому бородатому анекдоту. Спасибо, Кузьмич. Не даёшь впадать в уныние.

И снова ненадолго уставился в окно, с трудом повернув голову. Вид оттуда открывался вполне себе индустриальный. Кирпичная кладка соседнего корпуса, пожарная лестница, а дальше, за забором — верхушки тополей и трубы. Много труб.

И только к вечеру второго дня, когда ветер разогнал облака и солнце позолотило верхушку водонапорной башни вдалеке, меня осенило, да так, что чуть не подпрыгнул на кровати. Я ведь узнал эту башню. Узнал расположение корпусов. Узнал даже запах, который затягивало в форточку. Практически родной, только сильно разбавленный химией лекарств и хлорки.

Мать честная…

Глава 13

Я находился в медсанчасти номер три. МСЧ № 3 Куйбышевского авиационного завода. Моего завода! Того самого завода, где я, Константин Александрович, отпахал без малого тридцать лет электриком. Где я знал каждый кабель-канал, каждый рубильник, каждую подсобку. Вот это ирония судьбы! Судьба не просто пнула меня в прошлое, она швырнула меня в мою собственную профессиональную колыбель.

В палату заглянул Эдуард Витальевич.

— Ну, как самочувствие? — бодро спросил он, проходя к моей кровати. — Голова не кружится? Тошноты нет?

— Терпимо, доктор, — отозвался я. — Я же не встаю. А лёжа не кружится, но тяжёлая. И покушать уже хочется. Может, хоть каши дадите? А то желудок сам себя переваривает.

Врач полистал историю болезни, висящую на спинке кровати, что-то пометил ручкой.

— Голод — это лекарство при ушибе мозга, голубчик. Снимает отёк, разгружает системы. Но так и быть, вечером кефир выпишем. Актовегин начали колоть?

— Наверное, начали, — буркнул я. — Если эта болючая зараза — это оно.

— Зато он эффективный. Кровь гоняет, кислород к мозгу доставляет. Вам сейчас это жизненно необходимо. У вас там, — он коснулся ладонью своего затылка, — синяк. И этот синяк должен рассосаться. Так что терпите. Лежать вам у нас минимум три недели.

Три недели!

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Три недели в 1981 году, без связи, без возможности проверить окно, под колпаком у врачей. А если милиция… Стоп. Спокойно. Паники не надо. Паника жрёт кислород, а он мне нужен для мозга. Пальчиков моих в 1981-м нет. Я — призрак. Никто меня не найдёт, если я сам не сдамся.

— Доктор, а… гулять когда можно будет? — спросил я осторожно.

— Гулять? — врач удивлённо поднял брови. — Вы, я уверен, сейчас даже в утку с трудом ходите. Какой «гулять»? Постельный режим. Строгий. Вставать только по нужде. Читать нельзя. Напрягаться нельзя. Лежать и думать о вечном.

— О вечном скучно, — вздохнул я.

— Тогда о прекрасном. О женщинах, например. О детях.

При упоминании детей меня кольнуло. Мои дети, те, что в 2025-м, даже не заметят пропажи отца. Позвонят раз в месяц, услышат «абонент недоступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?

Врач ушёл, оставив шлейф запаха табака и лекарств. Я снова остался наедине с потолком и Кузьмичом, который уже начал рассказывать третьему соседу, молчаливому парню с перевязанным ухом, историю про то, как он в сорок пятом брал Берлин. Судя по деталям, брал он его в одиночку, вооружённый одной сапёрной лопаткой. И флягой спирта.

Вечер опускался на Куйбышев синей вуалью. За окном зажглись фонари — те самые, с жёлтым, тёплым светом ламп накаливания, которые так уютно освещали лужи на асфальте. В коридоре загремела тележка с ужином.

— Ужин! Есть тут живые и голодные? — донёсся из коридора зычный голос раздатчицы.

Я с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир слегка покачивается, словно палуба корабля. Мозг бултыхнулся в черепе. Странное чувство — быть запертым в собственном прошлом и не иметь возможности даже выйти в коридор.

В палату вплыла раздатчица — в белом халате поверх цветастого платья, с половником наперевес, как с маршальским жезлом.

— Новенький? — она строго посмотрела на меня. — Тебе только кефир положен. Держи кружку.

Я пил из казённой кружки с отбитой эмалью. Кефир был густой, прохладный, кислый. Вкусный. И я пил его мелкими глотками, наслаждаясь этой кислинкой, и думал, что в этой ситуации есть и плюс. Например, я пил настоящий советский кефир, который наверняка налили из стеклянной бутылки с зелёной крышечкой из фольги.

— Давай спать, что ли, — зевнул Кузьмич. — Завтра обход будет, профессор придёт. Говорят, очень головастый мужик. Светило куйбышевской медицины. Может, и тебе мозги вправит.

Я лёг, осторожно укладывая гудящую голову на жёсткую подушку. Села батарейка.

Ситуация была патовая. Да и ладно, не будем против течения грести: река рано или поздно вынесет на мелководье, а то и к берегу. Я отлежусь, наем морду на казённых харчах, пусть и скудных, дождусь, пока ноги перестанут дрожать. А потом найду способ свалить. Окон много, главное, чтобы не выше первого этажа. Только подгадать момент, когда там никого не будет.

Я провалился в сон сразу. Щелчок — и темнота без сновидений.

***

Неделя в советской больнице — это вам не курорт в Анталье и даже не санаторий «Волжский утёс». Это, доложу я вам, особое испытание на прочность нервов для деятельного человека. Время здесь не шло, оно ползло, как улитка по наждачной бумаге, оставляя за собой липкий след из тоски, запаха хлорки и переваренной капусты. Голова моя, слава богу, перестала напоминать трансформаторную будку, в которую ударила молния, и теперь гудела ровно, почти привычно, как старый холодильник «ЗиЛ».

Скука.

Вот что было самым страшным врагом. Телевизора в палате, естественно, не было, смартфоны ещё не изобрели, а читать мне запретили злые медики. Поэтому с шести утра до девяти вечера я слушал радиоточку с программой «Маяк». Из этих передач я узнал доподлинно даже то, сколько центнеров с гектара планируют собрать в колхозе «Путь Ильича» и кто победил в соцсоревновании в цеху координатно-расточных станков. Соседи по палате тоже были изучены мной вдоль и поперёк. Кузьмич со своими байками про взятие Берлина уже начал повторяться, путаясь в показаниях: то он брал рейхстаг с ППШ, то с трофейным «Вальтером», а вчера вообще заявил, что лично расстрелял толстого Бормана, когда тот пытался выбраться из горящего Берлина. Второй сосед, молчун с защемлением какого-то нерва в пояснице, только кряхтел.

Пресловутый профессор ничем помочь в деле с восстановлением моей памяти, конечно же, не смог, но он сказал, что «Москва не сразу строилась», и медицинская наука ещё не испробовала на мне всей своей мощи.

— К тебе пришли, «потеряшка», — голос медсестры прозвучал как гром среди ясного неба. Людочка заглянула в палату, и вид у неё был встревоженный. — Из милиции. Следователь.

Ну вот, началось.

Сердце, старый мотор, пропустило такт, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я знал, что они придут. Не могли не прийти. Мужик с разбитой головой, без документов, с амнезией — пройти мимо этого советская милиция не могла. Я поглубже натянул одеяло и приготовился.

В палату вошёл мужчина.

Лет тридцати пяти, не больше. Форма сидела на нём хорошо, видно было, что носить её он умеет и любит. Фуражку мужчина держал в руках, крутя её за козырёк. Лицо у него было усталое, серое, с глубокими тенями под глазами — печать хронического недосыпа и бесконечных дежурств. Но взгляд цепкий, колючий. Такой взгляд я видел у старых мастеров в цехе, которые могли с трёх метров определить, где халтура в сращённом из кусков кабеле.

— Здравствуйте, — произнёс он без особого энтузиазма, окидывая взглядом палату. Кузьмич тут же подобрался, вытянул шею, как гусь, и сделал вид, что спит с открытыми глазами. — Кто здесь у нас неизвестный? Вы?

Он подошёл к моей кровати, придвинул ногой стул — тот скрипнул жалобно, как несмазанная петля, — и сел, положив на колени чёрную папку с завязками.

— Следователь Никаноров, — представился он, раскрывая папку. — Ну что, гражданин, будем знакомиться или продолжим играть в прятки с собственной биографией?

— Я бы рад познакомиться, товарищ старший лейтенант, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал максимально жалко и растерянно. — Да вот беда… Котелок не варит сейчас. Не помню я ничего. Тут помню, тут не помню, а в основном — белый шум, как в телевизоре ночью. Даже не настроечная таблица.

Никаноров хмыкнул, достал ручку и начал что-то писать в протоколе. Писал он быстро, размашисто, экономя время.

— Шум, говорите… — протянул он, не поднимая головы. — Это бывает. Ушиб головного мозга — штука серьёзная. Врачи говорят, ретроградная амнезия. Но мы-то с вами люди взрослые, понимаем, что память — она как карман: если там что-то было, то бесследно исчезнуть не может. Давайте по порядку. Очнулись вы здесь. А до этого? Какой последний момент в памяти зафиксирован?

Я прикрыл глаза, изображая мучительный мыслительный процесс. На самом деле я лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что помню вокзал? Проверят билеты, начнут шерстить проводников. Сказать, что местный? Спросят адрес. Нужно что-то нейтральное, обтекаемое, как солидол.

— Вспышка, — выдавил я наконец. — Удар сзади. Боль. Темнота. А до этого… Вроде улица была. Дома. Вечер. Иду, а куда иду — хоть убей, не знаю. Словно плёнку засветили.

— Улица, значит, — кивнул следователь, продолжая строчить. — А что за улица? Что помните на ней? Магазин может какой? Кинотеатр?

— Вроде деревья были… Тополя. И забор. Бетонный такой, с ромбиками.

— В Куйбышеве половина заборов с ромбиками, — вздохнул Никаноров. — Ладно. Давайте зайдём с другой стороны. Одежда. На вас были джинсы, фирма «Дениме», сделаны в Японии. Синие, сильно не новые уже, потёртые, но ткань добротная, плотная. Куртка тоже интересная, опять же японская, фирма «Эдвин». Где такие вещички достали, не подскажете? В Японии не довелось побывать?

Вот на этом он меня чуть не подловил. Мои джинсы и куртка хоть и были классикой, но не сказать, чтобы очень распространённой в Союзе с его товарным дефицитом. Когда я одевался, я в первую очередь, думал об удобстве, а не о том, что милиция будет пристально разглядывать бирки на моей куртке. Да если бы не бирки, хрен бы он что заподозрил! Наверное.

— Не знаю, — честно соврал я, пожимая плечами, отчего шею прострелило болью. — Но сильно сомневаюсь. Где я, и где Япония. А может, подарил кто. Родня, например. Или купил в комиссионке. Говорю же, чистый лист в голове. Смотрю на свои руки — вроде рабочие, мозолистые. Значит, не художник. Вроде бы электрик я.

Никаноров перестал писать и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я не увидел ни сочувствия, ни злости. Только усталость.

— Руки действительно рабочие, — согласился он. — Электрик, говорите? Врачам тоже так представились. Почему электрик?

— Так ведь… само вырвалось, — я усмехнулся криво, одним уголком рта. — Розетку вон вижу перекошенную, и сразу мысль, как починить её. Руки помнят. Голова забыла, а руки помнят. А вот с остальным… не очень. Даже в имени своём не уверен.

— Константин, — подсказал он, глядя мне в глаза.

— Вроде бы, — кивнул я. — Откликаюсь. Но может, так друга зовут моего? Или начальника?

— А вот «Электрик» вполне может быть и прозвищем, — Никаноров отложил ручку и почесал переносицу. — Это мы проверим. Пальчики мы у вас сейчас откатаем. Если вы у нас гостили, картотека покажет. Или сами вспомните, как вас зовут? Сэкономите время?

Я сглотнул. Пальчики. В 1981 году моих отпечатков в базе нет. Я пионер Костя, ученик техникума, у меня пальцы в чернилах и канифоли, но никак не в базе МВД. А мои нынешние, шестидесятилетние пальцы — они для этой системы чужие. Инородные. Пусть катают. Ничего они не найдут.

— Катайте, — согласился я, протягивая руку. — Мне самому интересно. Хоть знать буду, за что сидел, если сидел.

Никаноров усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Шутите. Это хорошо. — Он достал из портфеля плоскую жестяную коробочку с типографской краской, валик и бланки, где для каждого пальца было чистое пока ещё «окошечко». — Давайте сюда вашу ладонь. Не напрягайте пальцы. Расслабьтесь, как будто ваши руки спят…

Процедура была быстрой. Чёрная, липкая краска покрыла подушечки пальцев, въелась в линии жизни, которые у меня теперь были переписаны заново. Следователь профессионально прокатывал каждый палец по бумаге: большой, указательный, средний… Я смотрел на чёрные оттиски и думал: вот он, мой след в истории. Стопроцентное доказательство того, что я существую в этом времени.

— Готово, — он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. — Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.

Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?

— Может, и воевал, — сказал я задумчиво. — А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…

— Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал — найдём. Если вы откуда-то приехали — сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.

Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети ещё не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас ещё юноша, а не старикан с разбитой головой. Всё в комплекте, только вот я здесь был дополнительным неучтённым ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал я искренне. — Надеюсь, найдёте. А то странно без имени жить.

— Найдём, — уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. — Работа у нас такая — находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывёт — какая-нибудь деталь, фамилия, название города — сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?

— Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, — вздохнул я.

Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.

— Ушёл? — шёпотом спросил дед, открывая один глаз. — Строгий мужик.

— Следователь же, — ответил я, откидываясь на подушку и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Нормальный он мужик, Кузьмич. Только зря он всё это затеял. Пустой номер.

— Почему пустой? — удивился сосед.

— Потому что… — я осёкся. Чуть не проболтался! — Потому что память у меня дырявая, Кузьмич. Как старая покрышка. Сколько ни качай, всё равно спускает.

Я лежал и смотрел в потолок, где трещина в побелке напоминала русло реки. Первый раунд я выиграл. Меня приняли за несчастного стукнутого по голове потеряшку. Время тикало. Конечно, хорошо бы в Самару. К современным лекарствам, к МРТ.

Но не сейчас. Я временно лежачий, вот и буду есть манную кашу, принимать витамины в задницу и ждать, пока окрепну. Я внутри системы. Я легализовался как пациент. А дальше… дальше посмотрим. Вода дырочку найдёт, главное — осмотреться и сообразить, как тут дела делаются.

— Слышь, земляк, — снова подал голос Кузьмич. — А деньги-то забрали у тебя, видать? Грабители эти, чтоб им! Жалко денег, из-за трёх рублей не полезли бы в такое дело. Может, ты получку нёс домой?

— Жалко, Кузьмич, — согласился я, закрывая глаза. — Может, конечно, и получку. Но здоровье дороже. Поверь мне, старому дураку, здоровье намного дороже. Как жаль, что эти бандиты не обошли меня стороной.

Я провалился в дремоту под мерный бубнёж радиоприёмника, из которого бодрый диктор вещал о новых успехах советских хлеборобов. Мой мир, мой 2025 год, казался сейчас нереальным, словно сон. А реальностью была эта панцирная сетка, запах лекарств и хлорки, и следователь Никаноров, который прямо сейчас, наверное, заполняет розыскную карточку на «неизвестного мужчину, на вид 55–60 лет, имеющего шрамы…».

Утро вечера мудренее.

Глава 14

Вертикальное положение тела — штука, к которой привыкаешь годами, а отвыкаешь, как выяснилось, всего за семь дней. Неделя постельного режима превратила мои ноги в две переваренные макаронины, а вестибулярный аппарат вышел погулять в другую сторону. Когда старшая медсестра, монументальная женщина в белом накрахмаленном колпаке, разрешила «дойти на процедуры в сопровождении», я радостно попытался встать, и сразу я чуть было не рухнул обратно на койку. Мир качнулся, стены палаты поплыли влево, а пол попытался ударить меня по носу.

— Осторожнее, гражданин Неизвестный, не гарцуйте, — подхватила меня под локоть молоденькая практикантка Леночка. Хватка у неё была стальная, несмотря на внешнюю хрупкость. — Голова закружится — держитесь за стену, а лучше за меня. Нам ещё до функциональной диагностики шлёпать и шлёпать. Кружится ведь? Сильно?

— Кружится, Леночка, — честно признался я, пытаясь сфокусировать взгляд на дверном косяке. — Как после карусели в парке. Только без музыки и сладкой ваты.

— Это нормально, — авторитетно заявила она, подталкивая меня к выходу. — Неделя после травмы, да вся неделя лёжа. Вам на энцефалограмму назначено. Дойдём сами потихонечку? Или каталочку возьмём, а ножками в другой раз?

— Дойду, — сказал я, надеясь, что не слишком себя переоцениваю. — Мы народ живучий. Если электрика не убило сразу, жить будет. Значит, дойду. Далеко ещё до этого электрического стула?

— Скажете тоже! — прыснула она. — ЭЭГ — это не больно. Шапочку наденут, проводки подключат и будут смотреть, как ваши мозги работают. Врач сказал, надо исключить эпиактивность после травмы.

Мы свернули в другое крыло, где обстановка была побогаче. Здесь даже линолеум был с рисуночком под паркет. Я шаркал казёнными тапками по истёртому до ощущения лёгкой скользкости линолеуму и чувствовал себя неважно. Кабинет функциональной диагностики располагался в тупичке, и дверь в него была распахнута настежь. Ещё на подходе я услышал голоса, звучавшие на повышенных тонах. Кто-то нервничал, кто-то оправдывался, а фоном шло характерное лязганье инструментов.

— Да не лезет она, Виктор Палыч! — гудел чей-то бас. — Я ей, заразе, и так и эдак, а у неё штыри толстые, не наши. Буржуйская техника, мать её за ногу. Да они специально, немцы эти, с такими вилками оборудование нам поставляют. Не могут простить Сталинград!

— Василий, не выражайся! — нервно отвечал тенор, в котором слышались панические нотки. — Это же импортное оборудование, валюта! Завтра комиссия из горздрава, нам голову снимут, если не запустим!

Леночка деликатно постучала по косяку.

— Виктор Павлович, я больного привела. На ЭЭГ. Тот самый, с амнезией.

— Ой, Лена, не до него сейчас! — ответил тенор. — Пусть посидит в коридоре. Или нет, заводи, пусть на кушетке полежит тихонько, пока мы с Василием… разбираемся. Должны были вчера ещё подключить, да забыли.

Я вошёл, стараясь не шататься, и тут же забыл про свою головокружительную слабость. Рядом с кушеткой у стенки притулился он. Серый матовый корпус, изящные линии, ряды аккуратных кнопок и надпись, от которой у любого советского инженера начиналось обильное слюноотделение: SIEMENS. Он выглядел здесь, среди облупленной краски и казённой мебели, как космический корабль, приземлившийся на колхозном поле. Настоящая немецкая сборка, ещё та, вечная, до эпохи запрограммированного старения.

Вокруг этого чуда техники суетились двое. Врач — высокий, лысоватый мужчина в очках с толстой роговой оправой. Он стоял посреди кабинета, нервно теребя пуговицу на белом халате. Ну и мужичок в синем рабочем халате — местный электрик, судя по торчащей из накладного кармана на груди отвёртке-индикатору и выражению вселенской скорби на лице.

— Садитесь, больной, садитесь, — махнул мне рукой врач, не отрывая взгляда от действий электрика. — Ну что, Вася?

— Я же не волшебник, Виктор Павлович, — огрызался мужичок, ковыряясь в разобранной розетке на стене. — У них там, у буржуев, стандарты другие. Вилка не наша. Видишь, штыри толстые? И заземление боковое. В наши розетки не лезет, земли у нас в кабинете отродясь не было в розетках, только на щитке. Сейчас я эту буржуйскую вилку чик-чик — отрежу к чертям, провода зачищу. И проводка у нас тута не медь, люминь ломкий. Через клеммник сращу, заработает.

Я прищурился. Даже с гудящей головой я не мог спокойно смотреть на то, как готовится убийство техники. Кузьмич, пыхтя, пытался впихнуть многожильный медный кабель от «Сименса» в короткий древний карболитовый клеммник, куда он уже завёл алюминиевые провода из стены. Причём, судя по цвету изоляции, он собирался посадить «землю» прибора на фазу сети.

— Стой! — рявкнул я так, что Леночка подпрыгнула, а электрик выронил отвёртку. — Руки убрал!

Василий от неожиданности выронил кусачки. Они с грохотом упали на пол, чудом не задев ногу врача. Виктор Павлович подпрыгнул и уставился на меня, поправляя съехавшие очки.

— Вы чего так кричите, больной? — возмутился он. — Вам покой нужен!

— Покой этому «Сименсу» будет вечный, если этот… специалист ему вилку отрежет, — я поднялся с кушетки, забыв про головокружение. Профессиональная злость — лучший адреналин. Я проковылял к аппарату, отодвинул плечом опешившего Василия и присел на корточки перед машиной.

— Ты чего, дядя? — набычился Василий. — Самый умный, что ли? Я тута электриком пятнадцать лет…

— Пятнадцать лет лампочки вкручиваешь? — перебил я его, разглядывая кабель. Так и есть. Толстый, экранированный шнур, литая вилка типа Schuko с боковыми заземляющими контактами. — Смотри сюда, мастер. Видишь цветовую маркировку? Коричневый, синий, жёлто-зелёный. Это международный стандарт IEC. А ты что хотел сделать? Ты же наверняка жёлто-зелёный на фазу бы пустил.

Василий покраснел, и я понял, что попал в точку. В советских проводах земля часто не маркировалась вовсе или была чёрной, а фаза — белой. С импортной техникой наши электрики играли в «русскую рулетку».

— Ну… я прозвонить хотел… потом, — неуверенно буркнул он.

— Потом было бы поздно, — отрезал я. — Отрежешь вилку — нарушишь экранирование. Это раз. Второе — у этого прибора должен быть импульсный блок питания. Если ты ему ноль с фазой перепутаешь или, не дай бог, землю на фазу кинешь, у тебя корпус под напряжением окажется. Убьёшь пациента током прямо во время процедуры. И сгорит входной каскад усилителей. Знаешь, сколько он стоит? Тебе три жизни работать придётся, чтобы расплатиться. Да и то не сможешь, потому что за эту штуку платили валютой.

Врач побледнел. Он переводил взгляд с меня на Василия и обратно.

— Это правда? — тихо спросил он.

— Про корпус под напряжением — правда, — неохотно признал Василий, пряча глаза. — Но я ж аккуратно хотел…

— Аккуратно — это не кусачками, — я повернулся к врачу. — Доктор, у вас в лаборатории щиток есть? Отдельный вывод заземления должен быть. Шина такая стальная по плинтусу идёт. Есть?

— Есть, — кивнул Виктор Павлович. — Вон там, за шкафом видел похожую, всё гадал, что это.

— Отлично. Хорошо бы поменять розетку на стене, а не вилку на приборе. Найдите розетку под евростандарт, у вас наверняка в ЗИПе к этому аппарату она шла в комплекте. Немцы педантичные, они всегда кладут ответную часть.

Электрик показал рукой на стоя́щий неподалёку картонный ящик с логотипом «Сименса». — Так вот он, ящик от него! Если ЗИП и есть, то он там должен быть, больше нигде.

Я наклонился к ящику с пенопластом и порылся в нём. На дне, под инструкцией, лежал запечатанный пакет. В нём — новенькая, серо-белая накладная розетка с заземляющими контактами.

— Вот, — я протянул пакет электрику. — Вот она, родная розетка. Изучай! И запомни, третий раз повторять не буду: у немцев коричневый — это фаза. Синий — ноль. Жёлто-зелёный — земля. У тебя из стены торчит лапша: белая и белая. Индикатор же есть у тебя, как я вижу?

— Ну… есть, — он неуверенно достал из кармана отвёртку-пробник с неоновой лампочкой.

— Проверяй. Нам нужно фазу на коричневый, ноль на синий. И землю — обязательно на шину отдельным проводом под болт. И проверь, чтобы между нулём и землёй потенциала не было. Понял меня?

Электрик взял пакет, покрутил его в руках с недоверием, потом хмыкнул.

— Ишь ты… Понял. А ты откуда такой грамотный выискался? Вроде с головой лежишь?

— С головой, — вздохнул я, чувствуя, накатившую слабость. Я-то точно с головой, в отличие от некоторых. И руки помнят.

Я тяжело опустился обратно на кушетку. Сердце колотилось, как бешеный перфоратор. Виктор Павлович смотрел на меня уже совсем другими глазами — с уважением и, кажется, с лёгким подозрением.

— Да делаю я, делаю! — огрызнулся электрик, начиная возиться у стены.

— Погоди, — сказал я, давай пригляжу. Прибор-то уникальный, так спокойнее будет.

Через десять минут мы с Василием, работая в четыре руки, закончили подготовку подключения и проверили наличие заземления. Когда я щёлкнул тумблером на задней панели «Сименса», и на лицевой панели загорелся мягкий зелёный огонёк Power, мы все выдохнули так громко, что чуть не задребезжали стёкла в шкафу.

— Работает… — прошептала Леночка. И потом, уже громче: — Работает, Виктор Павлович!

— А куда он денется, — я вытер руки о штаны (больничная пижама, увы, карманов для ветоши не предусматривала) и тяжело опустился на кушетку. Слабость навалилась с новой силой.

Врач посмотрел на меня взглядом, в котором сочетались уважение и острый интерес.

— Спасибо вам… Константин, кажется? — он подошёл ближе. — Вы, я погляжу, специалист высокого класса. Разбираетесь в импортной электрике?

— Бывало, — уклончиво ответил я. — Говорю же, руки помнят. Я, может, на заводе работал. Или в НИИ каком.

— Золотые руки, — подтвердил неизвестно откуда появившийся мужичок лет пятидесяти, одетый в синюю спецовку и рабочие брюки. — Собирай-ка инструменты, Василий, — обратился он к загрустившему электрику, — и дуй отсюда! Позже поговорим!

Завхоз появился, не иначе. И мужичок тут же подтвердил мою догадку. — Я Семён Ильич, завхоз здешний. — Ты, это… если скучно будет в палате, заходи в каптёрку. Чайку попьём с пряниками, поговорим.

— Загляну, Семён Ильич, когда врачи разрешат. Обязательно загляну. А вы инструкцию из ЗИПа приберите, такое нужно в сейфе хранить, как золото!

— Ну хватит разговоров, — Виктор Павлович снова контролировал ситуацию. — У нас процедура по расписанию. Сестра, готовьте пациента. Садитесь в кресло, больной. Будем надевать «шапочку».

Процедура ЭЭГ в 1981 году мало чем отличалась от пытки средней тяжести. Мне на голову натянули резиновую сетку, которая врезалась в кожу, а потом начали шприцем без иглы заливать под электроды липкий, холодный контактный гель. Ощущение было такое, будто мне на череп вывалили медузу. Я сидел, опутанный проводами, как новогодняя ёлка, и смотрел, как перо самописца начинает вычерчивать кривые на длинной бумажной ленте.

— Закройте глаза, — скомандовал врач. — Расслабьтесь. Не думайте ни о чём.

Легко сказать. «Не думайте». А у меня в голове мысли метались, как тараканы при включённом свете. Я здесь, в прошлом, я только что спас прибор стоимостью в «Волгу», а может, и две. Я жив. Я существую.

— Откройте глаза. Дышите глубоко. Чаще. Ещё чаще.

Гипервентиляция заставила комнату слегка поплыть. Самописец зашуршал активнее.

— Достаточно. Теперь фотостимуляция. Будет мигать свет. Смотрите на лампу.

Стробоскоп начал бить по глазам ритмичными вспышками. Красный, белый, снова красный. Вспышка — тьма, вспышка — тьма. Ритм ускорялся, проникая прямо в мозг, резонируя с нервными клетками.

Когда всё закончилось, и Лена начала снимать с меня эту адскую сбрую, вытирая гель марлевыми тампонами, я чувствовал себя выжатым лимоном. Врач изучал ленту, что-то бормоча себе под нос.

— Ну что там? — спросил я, разминая шею.

— В пределах нормы для вашего состояния, — ответил он, не отрываясь от графика. — Очаговых изменений нет. Слава богу. Мозг цел, если без подробностей. Для подробностей нужно время.

— Это радует. Можно воды?

— Лена, дай ему воды. И пусть посидит пять минут, прежде чем идти.

Практикантка убежала за графином. Виктор Павлович углубился в заполнение какого-то журнала. Я остался предоставлен сам себе. И тут мой взгляд упал на окно.

Оно было здесь, в двух шагах. Большое, чистое (видимо, помыли к приезду комиссии), выходящее на больничный сквер. За стеклом качались ветки тополей, пух с которых давно облетел. Солнечный июльский луч падал на подоконник, в котором танцевали пылинки.

Сердце пропустило удар.

Это был шанс. Я был один (почти), никто на меня не смотрел. Я знал правила: окно, открытое здесь, ведёт туда. В мой 2025-й. В мою квартиру, в мою жизнь, где есть горячая вода без перебоев, интернет и обезболивающие посильнее анальгина. Три минуты. Мне нужно всего лишь открыть створку.

Я медленно, стараясь не скрипеть стулом, поднялся. Врач сидела ко мне спиной, что-то старательно выписывая.

Два шага. Три.

Я подошёл к окну. Ручка была старой, деревянной, покрытой слоями белой краски. Моя рука дрогнула, когда я коснулся её. Господи, пусть получится. Хочу хоть одним глазком взглянуть на пейзаж 2025-го.

Ничего.

Никакого свечения. Никакой дрожи воздуха. За окном был двор больницы 1981 года. Внизу на лавочке, курили два мужика, один из них с загипсованной ногой, костыли лежали рядом. Проехала «Скорая» — старый «Рафик» с красной полосой. Ворона каркнула на ветке, словно насмехаясь надо мной.

Я стоял и смотрел. Не работает. Обычное стекло, обычное дерево, обычный мир.

— Как вы себя чувствуете? — голос Леночки раздался за спиной, заставив меня вздрогнуть. Она вернулась со стаканом воды. — Вам бы посидеть лучше.

— Всё в порядке, Лена, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней. Губы мои, наверное, были белее мела. — Просто… хотел глянуть, как там погода.

— Погода отличная! — улыбнулась она, протягивая стакан. — Пейте. И пойдёмте в палату. Вам отдыхать надо. Ещё нагуляетесь, потерпите уж.

Я взял стакан. Вода в нём дрожала мелкой рябью, отражая мою трясущуюся руку. Травма головы? Последствия удара?

Я выпил воду залпом. Она была тёплой и невкусной.

— Пойдёмте, Лена, — сказал я. — Вы правы. Мне надо… отдохнуть.

Я бросил последний взгляд на «Сименс», весело подмигивающий зелёным огоньком. Я починил прибор. Теперь нужно починиться самому.

И ещё, похоже, я застрял здесь.

***

После фиаско с окном в кабинете диагностики я не сдался сразу. Характер не тот. Если автомат выбило, это не значит, что линия сгорела — может, просто пусковой ток скакнул. Я начал методичную проверку. Системный подход — наше всё.

В туалете, пока никто не видел, я дёргал шпингалеты старой рамы. В коридоре, когда медсёстры уходили на пересменку, я открывал форточку, рискуя получить нагоняй за сквозняк. Я даже умудрился пробраться в подсобку с вёдрами и швабрами, где было маленькое, закрашенное масляной краской окошко.

Результат был стабильным. Ноль.

Никакого свечения. Никакой вибрации воздуха. Никакого 2025 года.

Я смотрел на пейзаж за стеклом — на тополя, на серый асфальт, на прохожих — и понимал: всё. Лавочка закрылась. То ли удар по голове что-то стряхнул в моём внутреннем «приёмнике», то ли лимит переходов исчерпан, то ли сама вселенная решила, что старому дураку нечего шастать туда-сюда и менять историю.

Паники не было. Была какая-то глухая, тупая досада, как когда обнаруживаешь, что забыл дома пассатижи, а ты уже на объекте за тридцать километров. Ну что же, забыл так забыл. Будем работать тем, что есть в карманах. А в карманах у меня сейчас — только 1981 год, больничная пижама и легенда о потерянной памяти.

Ну и ладно.

Две недели я честно лежал, глядя в потолок и изображая образцового больного. Голова — это не шутки. Но скука — страшная вещь, иногда хуже зубной боли. От безделья я изучил все трещины на штукатурке, пересчитал пятна на матрасе и выучил наизусть расписание процедур. Соседи по палате были людьми хорошими, но к концу второй недели их истории стали повторяться.

И я не выдержал.

Фронт работ был необъятный.

Следующие две недели пролетели незаметно. Утром — обход врачей, где я исправно жаловался на лёгкое головокружение и отсутствие памяти на имена и даты. Днём — тихий час, который я использовал для сна. А всё остальное время я пропадал с Семёном Ильичом.

Мы стали странной, но эффективной парой. Он административный ресурс, хранитель ключей от всех каморок и обладатель стратегического запаса синей изоленты. Я — технический исполнитель, руки и мозг операции.

— Константин, — теперь он звал меня только так, без отчества, но с уважением, — глянь в процедурной, там автоклав вырубается. Девки жалуются, шприцы кипятить не могут.

Я шёл и смотрел. Проблема была плёвая — подгорел контакт в пускателе. В 2025 году я бы просто выкинул модуль и поставил новый. Здесь же пришлось разбирать, чистить надфилем пятачки контактов, регулировать пружины. Ювелирная работа, требующая терпения. Но какое же удовольствие я получал, когда старый советский агрегат с громким лязгом снова включался в работу, гудя ровно и мощно.

Медицинский персонал поначалу косился. Мол, что это за пациент с отвёрткой по коридорам шастает? Но когда в ординаторской перестал мигать светильник дневного света, который действовал всем на нервы последние полгода, отношение изменилось.

— Константин, — кокетливо улыбалась старшая медсестра, встречая меня в коридоре. — А у нас в сестринской чайник что-то барахлит. Не посмотрите?

— Посмотрю, Любаша, — кивал я важно. — Только мне бы паяльник помощнее. Там ТЭН, небось, отходит.

— Найдём! Всё найдём! Семён Ильич выдаст!

Я стал местной достопримечательностью. В этом была своя ирония: я не помнил (якобы), кто я такой, но помнил, как устроена схема подключения трёхфазного двигателя или как собрать диодный мост. Для врачей это был интересный феномен, подтверждающий, что процедурная память хранится в других отделах мозга. Для меня же это был способ не сойти с ума и закрепиться в этой реальности.

— Ильич, ну ты посмотри на это безобразие, — я тыкал отвёрткой в разверзнутое нутро распределительного щита на втором этаже, возле хирургии. — У тебя здесь ноль отгорел ещё при Хрущёве, держится на честном слове и паутине. А ты удивляешься, почему в процедурной лампы моргают, как на дискотеке.

Завхоз больницы тяжело вздохнул, поправляя на носу очки.

— Константин, — ты мне тут тень на плетень не разводи. «Отгорел», «паутина»… Ты скажи, сделать можешь? Проводов нет, автоматов нет, есть только твои золотые руки и моя искренняя благодарность. Ну, и спирта могу отлить, да. Чутка, тебе нельзя много!

Я усмехнулся, перекусывая бокорезами оплавленный конец алюминиевой жилы.

— Спирт — это валюта твёрдая, Семён Ильич, но мне бы клеммник винтовой. Или хотя бы шайб гроверных горсть. А то ведь алюминий — металл текучий, под винтом просаживается. Через полгода опять искрить начнёт, пожарных кормить устанешь.

— Найду шайбы, — оживился завхоз, видя, что я не отказываюсь. — У слесарей в подвале ведро целое было. Ты только свет не гаси надолго, там в третьей палате капельницы ставят.

Вечером, когда больница затихла, Ильич затащил меня в свою каморку. Это было святая святых — помещение два на два метра, забитое под завязку всяким хламом, который в умелых руках превращался в ценный ресурс. Пахло пылью, старым железом и дешёвым табаком.

— Садись, — он подвинул мне колченогую табуретку. — Дело есть. Деликатное.

Я напрягся. Деликатные дела в СССР обычно пахли криминалом, а я и так ходил по тонкому льду.

— Если труп спрятать, то это не ко мне, я только по электрике, — попытался отшутиться я.

Завхоз отмахнулся, доставая из сейфа завёрнутый в газету свёрток.

— Типун тебе на язык. Тут другое. Главврач, Николай Борисович, просил. У него в кабинете… ну, в общем, есть там прибор один. Импортный. Кондиционер японский. Ставили по блату лет пять назад, когда комиссия из министерства приезжала. Так вот, сдох он. Не холодит, только гудит, как трактор. А сейчас жара надвигается, сам знаешь. Николай Борисович страдает, у него давление.

— Японский? — я присвистнул. — Семён Ильич, я советскую технику кувалдой и такой-то матерью чиню, а в японскую лезть… Там же электроника.

— Ты в энцефалографе разобрался? Разобрался, — аргументировал завхоз, наливая мне в гранёную стопку прозрачную жидкость. Спирт. Медицинский. — Значит, и с этим разберёшься. Выручай, Костя. Если сделаешь — Николай Борисович в долгу не останется. Может, и с документами поможет, запрос ускорит.

Последний аргумент был весомым.

— Ладно, — кивнул я. — Веди к японцу. Посмотрим, что у него за харакири случилось.

Мы прокрались в кабинет главврача, как воры. Огромный стол, портрет Брежнева на стене, ковровая дорожка. И в окне торчал он, оконный кондиционер Hitachi, мечта любого советского бюрократа. Японский пластик слегка пожелтел от времени, но всё ещё выглядел внушительно.

Я включил его. Компрессор натужно зарычал, корпус завибрировал, но холода не было. Я снял переднюю панель. Пыль веков. Фильтры забиты так, что превратились в войлок. Но проблема была не в них. Я полез глубже, к пусковому конденсатору.

— Ну что там? — шёпотом спросил завхоз, стоя на стрёме у двери.

— Ёмкость высохла, — констатировал я, разглядывая бочонок конденсатора. — Потерял ёмкость, старичок. Не может компрессор стартануть, только гудит и греется. Ещё бы чуть-чуть — и обмотки бы сгорели.

— И чего делать? Такого же японского у нас точно нет, ты же понимаешь. Мы в Куйбышеве, а не в Токио.

Я огляделся. Мой взгляд упал на лампу дневного света на потолке.

— Ильич, тащи паяльник и тестер. Будем заниматься импортозамещением. У нас советские конденсаторы хоть и размером с кирпич, но надёжные, как танк Т-34. Мы сейчас батарею соберём из наших МБГО, по ёмкости подберём, и будет он у тебя работать ещё лет сто.

Следующие два часа мы провели в увлекательном занятии: я паял громоздкую конструкцию из советских бумажных конденсаторов, которые Ильич приволок из радиоузла, а завхоз светил мне фонариком и подавал припой. Это было похоже на операцию на сердце, проводимую сантехником в полевых условиях. Но руки помнили. Закон Ома работает одинаково и в Токио, и в Куйбышеве.

— Включай, — скомандовал я, изолируя скрутки синей изолентой (куда же без неё).

Завхоз торжественно нажал кнопку пуска. Агрегат вздрогнул, рыкнул, но потом звук стал ровным, шелестящим. Через минуту из дефлекторов потянуло блаженной прохладой.

— Работает! — выдохнул завхоз с благоговением. — Ну ты, Костя, даёшь… Кулибин! Нет, Тесла!

— Просто физика, Ильич. И немного смекалки. Конденсаторы я спрятал за кожух, там места много, японцы экономные, а мы — щедрые.

Мы сидели в кабинете главврача, наслаждаясь прохладой, и допивали спирт, разведённый водой из графина начальника, заедая его шпротами и чёрным хлебом. Брежнев смотрел на нас со стены с лёгким укором, но мне казалось, что в его взгляде есть и определённое одобрение.

— Знаешь, Костя, — вдруг сказал Ильич, захмелев. — Странный ты мужик. Вроде памяти нет, а ведёшь себя так… будто всё про жизнь понял. Спокойный ты. Другой бы на твоём месте истерил, родственников искал, а ты проводку чинишь, кондиционеры оживляешь. Будто тебе и не надо никуда.

Я покрутил в руках пустую стопку. Стекло преломляло свет уличного фонаря.

— А может, мне и правда никуда не надо, Ильич. Может, моё место здесь. Где пробки выбивает и провода отгорают. В мире, где всё идеально, я, может, и не нужен никому. А здесь… здесь работы непочатый край.

Семён Ильич хлопнул меня по плечу.

— Это точно. Работы у нас на сто лет припасено. Ты нам нужен, Костя. Свои люди нам нужны.

Я усмехнулся. Свои. Я стал своим в прошлом, оставаясь чужаком из будущего. Ирония судьбы.

Ночью мне приснился не Афган, как обычно. Мне приснилась моя квартира в 2025-м. Пустая, тихая, с умной колонкой, которая мигала синим огоньком в темноте. Я пытался что-то сказать ей, попросить включить музыку, но голоса не было. Я проснулся в холодном поту, сжимая край казённого одеяла.

За окном занимался рассвет 1981 года. Серый, дождливый. Я встал, подошёл к раковине, умылся ледяной водой. Неожиданно я понял, что человек, отражающийся в зеркале, не выглядит стариком. Седины стало меньше. Шрам на щеке как-то сгладился, стал менее заметным. Возможно, даже морщины на лбу выглядели не такими глубокими, как раньше, но я не был в этом уверен.

«А, пустое», — мысленно махнул я рукой.

— Доброе утро, Константин Александрович, — сказал я своему отражению. — Пора на работу. В подвале насос ждёт.

Я оделся, натянул свои старые джинсы, которые в хозчасти больницы мне постирали и заштопали. Взял ящик с инструментами, что теперь обитал у меня под кроватью, и вышел в коридор. Больница просыпалась.

Глава 15

Ещё две недели пролетели как один затянувшийся перекур, когда ждёшь подвоза кабеля, а прораб где-то застрял на базе. Больничный режим стал привычной рутиной моего существования. Скучно, никакого разнообразия, но зато здоровье моё явно пошло на поправку. Врачи меня кололи витаминами, светили в глаза фонариками и стучали молоточками по коленям, пытаясь пробудить искру воспоминаний. Я же пытался открыть окно из Куйбышева в Самару.

Ни у них, ни у меня ничего не получилось.

Я держал оборону от медицины надёжно, окопался и не сдавал позиций. «Не помню», и всё. Белый шум. Туман. Провал. К концу третьей недели они, кажется, начали сдаваться. Медицина в Союзе, конечно, бесплатная, но койко-места не резиновые. Раз пациент не помирает, ходит своими ногами и даже умудряется чинить казённое имущество, значит, пора ему на выход. В большую жизнь, так сказать.

Однажды вечером, когда я сидел в каптёрке у завхоза и перебирал коробку со старыми выключателями, пытаясь собрать из трёх сломанных один рабочий, зашёл лечащий врач, Эдуард Витальевич.

— Трудитесь, Константин? — спросил он, присаживаясь на шаткий табурет. — Пока ещё Константин, или всё же вспомнили своё настоящее имя?

— Реабилитируюсь, — ответил я, не отрываясь от дела. — Мелкую моторику восстанавливаю. Вы, врачи, говорите, что полезно.

— Полезно, — согласился он. — Главврач с завхозом сегодня на планёрке вас хвалили хором. Говорит, ситуация по электрической части у нас существенно улучшилась. Внештатный электрик оказался лучше нашего.

Он помолчал, разглядывая мои руки. Те же делали своё дело, казалось, сами и безошибочно. И не дрожали.

— Так и не вспомнили ничего? Фамилию? Адрес? Родню?

Я отложил отвёртку и посмотрел ему в глаза. Врать было неприятно, но необходимо. Правда про «туриста из 2025 года» приведёт меня не в общежитие, а в палату с мягкими стенами или в подвалы известного ведомства.

— Пусто, доктор. Как белый лист. Помню завод. Гул цеха помню. Станки. А как зовут жену, если она была, или улицу, где жил… — я постучал пальцем по виску. — Темнота. Только вот это и осталось. Ну а имя — думаю, что оно настоящее. Во всяком случае, что-то откликается на него в душе, а вот на другие имена — нет, ни разу. Так что, Эдуард Витальевич, остаюсь Константином.

Я поднял собранный выключатель и щёлкнул клавишей. Щелчок вышел сочный, чёткий. Приятно было его услышать, да и врач, казалось, кивнул с одобрением.

— Понятно, — вздохнул врач. — Что же, травма серьёзная, мозг восстанавливается, но не сразу, да и вы не молодой. Может, вернётся ещё ваша память, случаи были. Но вы не переживайте. Мы вас на улицу не выгоним. Семён Ильич за вас горой стоит.

— Ильич — мужик правильный, — кивнул я. — Только прижимистый очень.

Врач улыбнулся.

— Это у него профессиональное. Ладно, Константин. Не засиживайтесь допоздна. Режим.

Когда он ушёл, я откинулся на спинку стула и закурил. Семён Ильич разрешал дымить в каптёрке, если форточку открыть. Сигареты «Прима» были крепкими, драли горло, но прочищали мозги лучше любого лекарства.

Я посмотрел на свои руки. Огрубевшие, с въевшейся в поры грязью и следами масла. Руки рабочего человека. Руки, которые нужны здесь и сейчас.

Портал закрыт. Будущее осталось в будущем. Настоящее — это запах канифоли, масляная краска больничных стен, гудение трансформатора и вот этот старый выключатель, которому я только что подарил вторую молодость.

Вообще-то, мне здесь уже даже нравилось.

Дверь скрипнула, и в каптёрку ввалился её хозяин, Семён Ильич, сияя, как начищенный самовар. В руках он держал свёрток газеты, от которого распространялся знакомый вкусный аромат.

— Костя! — торжественно провозгласил он. — Тебе лично от заведующей столовой передача! Сказала, за наладку любимой электроплиты. Краковская колбаса и финский сервелат! — он плюхнул свёрток на стол. — И чай индийский, «со слоном». Давай, ставь чайник!

Я усмехнулся и потянулся вилкой шнура электрочайника к розетке. А жизнь-то налаживается!

— Сейчас, Ильич, — сказал я. — Сейчас заварим. Если проводка твоя дохлая опять от нагрузки не загнётся. А то знаю я её, во всех видах уже налюбовался. И на новую, и на старую.

— Тьфу на тебя, — беззлобно отозвался завхоз, нарезая колбасу перочинным ножиком. — Зануда ты, Костя. Но золотой мужик. А вот тут у нас, — покончив с нарезкой духовитой краковской, он открыл шкафчик и достал из него бумажный пакет, — тут у нас, Костя, свежий батончик, нарезной!

— Ммм! — воодушевлённо промычал я. — Умеешь ты, Ильич, пробудить зверский аппетит в рабочем человеке!

— Кто хорошо работает, — засмеялся завхоз, — тот хорошо и кушает! А мы с тобой работаем очень хорошо, за это нас и любят, и подкармливают! — поднял он вверх указательный палец.

Бутерброды под крепкий и сладкий чай получились просто на загляденье.

***

Выписка.

Это слово висело в воздухе последние два дня, как запах подгоревшего молока. Завхоз, мой верный напарник по хозяйственным диверсиям, ходил мрачнее тучи. Он понимал, что с моим уходом лафа по электрике закончится, и ему снова придётся самому крутить гайки и материться на старую проводку. Благо сделал я за эти недели немало, и нареканий на мою работу не было. Ну а что, руки помнят. Правда, пришлось Семёну Ильичу повертеться, доставая где-то розетки, выключатели, пакетники, проводку. Да, не всегда новые, да, часть пришлось доводить до приличного состояния руками — но ведь всё, что я сделал, работало с первого раза.

Семён Ильич провожал меня чуть ли не со слезами на глазах. Мы стояли в каптёрке, где за эти дни я провёл больше времени, чем в палате. Пахло пылью, ветошью и хозяйственным мылом.

— Уходишь, значит, Константин, — вздохнул Ильич, теребя пуговицу на своём вечном сером халате. — Осиротеем мы без тебя. Вчера опять в стерилизационной автомат выбило. Электрик пришёл, подышал перегаром, жучок из проволоки намотал и ушёл. А я теперь боюсь, как бы не полыхнуло.

— Не полыхнёт, если большую нагрузку не давать, — успокоил я его, накидывая ту самую японскую куртку, в которой меня сюда доставили. — Но жучок нужно обязательно убрать. Заставьте Василия нормальный плавкий предохранитель на пятнадцать ампер поставить.

Завхоз крякнул и сунул мне в карман увесистый свёрток, завёрнутый в газету «Труд».

— Возьми. Сало. Домашнее, тёща прислала. И бородинский. И ещё, — он понизил голос, — капелька медицинского особого от старшей медсестры.

— Ой, спасибо, Ильич, — искренне сказал я. — Всем вам и за всё спасибо. Не пропаду. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и пустая, по мнению врачей.

— Голова у тебя золотая, — возразил он и крепко пожал мне руку. Ладонь у него была шершавая, как наждак. — Если что, заходи. Найдём чем занять.

Ну вот и всё. Конец первого акта. Я застегнул куртку — ту самую, японскую «Эдвин», которая так смущала милицию своим качеством. Она уже была почищена и зашита заботливыми руками больничных нянечек. В этом времени вещи берегли, их не выбрасывали при первой дырке, а лечили, как живых существ. Я похлопал себя по карманам, проверяя пустоту, и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но нога окрепла, и теперь я ступал уверенно, как старый дизель, который хоть и дымит, но тянет.

Выйдя в коридор, я почувствовал странную лёгкость. Пахло лекарствами, йодом и манной кашей — вечный запах советской медицины. В ординаторской меня ждал лечащий врач и, собственно, моя судьба на ближайшее время — следователь Никаноров.

Следователь выглядел так, будто сам только что с больничной койки встал. Лицо серое, под глазами круги, форма помятая. Видать, конец месяца, план горит, а тут ещё я, «висяк» ходячий, глаза мозолю.

— Ну что, гражданин Неизвестный, — Никаноров хлопнул папкой по столу. — Вещи собрали? Выписку получили?

— Так точно, гражданин начальник, — отозвался я, стараясь держаться уверенно, но без наглости. — Готов к труду и обороне. Только вот куда обороняться — не знаю.

Дежурный врач, поправляя очки, протянул мне листок выписки.

— Состояние при выписке удовлетворительное. Гематома рассосалась, неврологических отклонений, кроме ретроградной амнезии, не выявлено. Рекомендован покой, витамины и наблюдение по месту жительства. Которого у вас, к сожалению, нет.

— Найдём, — буркнул Никаноров, вставая. — Поехали, Константин. Машина ждёт.

Мы вышли на крыльцо.

Воздух 1981 года ударил в ноздри сыростью. Небо было низкое, серое, словно бетонная плита перекрытия, нависшая над городом.

— Готовы, гражданин Неизвестный? — спросил Никаноров без улыбки, но и без строгости. Просто как человек, который делает свою работу, и работа эта ему не всегда нравится.

— Всегда готов, товарищ следователь, — ответил я, стараясь держаться бодро. — Как пионер. Только красный галстук где-то потерял вместе с памятью.

— Память — дело наживное, — философски заметил Никаноров, подхватывая портфель. — А вот личность установить — это уже наша работа. Пойдёмте в машину. Нечего здесь проходы загораживать, людям работать мешаем.

Для осенней погоды было ещё слишком рано. Середина августа. Но сегодня воздух был холодным, влажным, и пусть он ещё не пах прелой листвой и дымом от котельных, но небо… небо нависло над Куйбышевом свинцовым одеялом, серым и тяжёлым. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как этот сырой воздух заполняет лёгкие, вытесняя больничную стерильность.

Свобода.

Пусть условная, пусть пока под надзором родной милиции, но всё же свобода. У крыльца стоял милицейский «УАЗик», в простонародье «бобик» — жёлтый, с синей полосой. Машина — зверь, конечно, но комфорта в ней ровно столько же, сколько в тракторе. Водитель, молодой сержант с румяными щеками, курил у капота, но при виде следователя поспешно бросил окурок и затоптал его сапогом.

— Садитесь назад, — скомандовал Никаноров, открывая мне дверь. — Прокатимся с ветерком.

Я забрался на жёсткое дерматиновое сиденье. Внутри «бобика» пахло бензином, старым дерматином и дешёвым табаком. Машина чихнула, дёрнулась и покатила к воротам больницы. Я прильнул к стеклу. Амортизаторов у этой машины, кажется, не было с завода — каждый стык асфальта отдавался в позвоночник глухим ударом. Но мне было плевать. Я смотрел в окно, жадно впитывая картинки прошлого, которое для всех остальных было настоящим.

Куйбышев.

Город моей юности. Город, который я помнил смутно, обрывками детских воспоминаний, теперь разворачивался передо мной во всей своей суровой красе. Мы ехали по Заводскому шоссе. Серые заборы, трубы, дымящие в небо, плакаты «Слава труду!» и «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!».

Никакой рекламы.

Никаких ярких вывесок, неоновых огней, пластиковых фасадов. Всё монументальное, кирпичное, бетонное. Машины на дорогах — сплошь грузовики, «ЛиАЗы» цвета желтка и редкие легковушки. «Копейки», «Москвичи», «Волги».

— О чём задумались? — голос Никанорова вывел меня из состояния созерцательности. Он обернулся ко мне, положив локоть на спинку сиденья.

— Да так… Пытаюсь вспомнить, — соврал я привычно. — Улицы вроде знакомые, а названия не всплывают. Как будто кино смотрю, которое когда-то давно видел.

— Всплывут, — уверенно сказал следователь. — Москва не сразу строилась. Слушайте меня внимательно, Константин. Ситуация у вас, прямо скажем, дурацкая. Личность вашу мы так и не установили. Пальчики чистые, в розыске не значитесь, по фото никто не опознал. Либо вы приезжий откуда-то из Тмутаракани, либо… — он многозначительно замолчал.

— Значит, так и не нашли? — спросил я, когда мы выехали на проспект Кирова. — Никто не терял электрика с золотыми руками?

Никаноров, сидевший на переднем сиденье вполоборота ко мне, покачал головой.

— Глухо, Константин. Как в танке. По всесоюзному розыску совпадений ноль. По местным сводкам — тоже. Ваши пальчики чисты, как слеза комсомолки. Лица вашего никто не опознал. Мы даже фото ваше в газете «Волжская заря» тиснули в рубрике «Внимание, розыск». Ни одного звонка. Вы, батенька, человек-невидимка. Руки рабочие, манеры пролетарские, даже во сне, говорят, материтесь по-русски без акцента. Может, просто перекати-поле. Бывают такие люди. Живут, работают, а следов не оставляют. Ни семьи, ни привязанностей.

Я промолчал. Он был прав и неправ одновременно. Следов я оставил много, просто не в этом времени. А здесь я действительно никто. Фантом.

Машина снова подпрыгнула, на этот раз на трамвайных путях.

— И куда теперь? — спросил я, глядя, как за окном проплывает пятиэтажка, украшенная лозунгом «Капля крови спасает жизнь человеку». Понятно, это обращение к потенциальным донорам. — В изолятор?

— Зачем же в изолятор?! — Никаноров достал пачку «Родопи», щёлкнул зажигалкой. — Вы не преступник. Вы потерпевший. Жертва нераскрытого — пока! — нападения. К тому же по медицинским показаниям вам ещё реабилитация нужна. Врачи сказали, нагрузки можно, но под присмотром. Да и выписывать вас в никуда я не имею права. Совесть не позволяет.

— И что же мне делать? Жить где? Где работать?

Следователь выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

— Есть у меня одна мыслишка. Временно, конечно. Пока личность устанавливаем. У нас в ведомственном общежитии ставка электрика освободилась. Прежний, говорят, сначала запил, а потом родня забрала в деревню. Комендант воет — пробки летят, плиты не греют, в душевой света нет месяц. Я с ним переговорил. Он готов взять человека, пусть пока со справкой вместо паспорта, под мою ответственность. Не курорт, да, но нормальное общежитие. Комнату дадут. Паёк выпишем. Будете при знакомом деле, на глазах у органов, и крыша над головой.

Я чуть не рассмеялся. Электрик. Снова электрик. Судьба упорно толкает меня к щитку с инструментами. Видимо, карма такая — нести свет людям, даже если сам блуждаешь в потёмках.

— А вы рисковый человек, гражданин начальник, — сказал я. — Пускать неизвестного в милицейское общежитие. А вдруг я рецидивист в бегах?

Машина подпрыгнула на колдобине так, что я лязгнул зубами. Подвеска у «уазика» — это отдельный вид пытки.

— Да хватит уже юморить, — отмахнулся Никаноров. Был бы рецидивист — наколок бы имел больше, чем картин в Третьяковке. — А у вас только шрамы… боевые, как говорят врачи. А они у нас всякого навидались, имеют понимание. Да и глаза у вас… не воровские. Уставшие глаза. Как у человека, который много видел, да рассказывать не хочет. И пальчиков ваших в картотеке нет, я же говорил. Так что не звезди мне здесь… рецидивист, — хмыкнул он.

Мы ехали по улице Победы. Я видел старые троллейбусы ЗиУ-9, пузатые «ЛиАЗы», набитые людьми. Женщины в плащах и беретах, мужчины в кепках. Очередь у бочки с квасом, несмотря на прохладу. Дети, играющие в «квадрат» прямо на тротуаре. Этот мир работал, как и должен был.

Мой единственный сейчас мир? Посмотрим.

Я смотрел на проплывающие мимо хрущёвки и сталинки. Люди спешили по своим делам: женщины с авоськами, мужчины в кепках, школьники с ранцами. Они жили своей жизнью, не зная, что через десять лет их мир рухнет, что их сбережения превратятся в фантики, а заводы встанут. Мне было их жаль. И одновременно я им завидовал. У них была уверенность в завтрашнем дне. Иллюзорная, но уверенность.

В 2025 году я был пенсионером, который доживал свой век. Здесь я — человек без имени, но с работой и будущим. Пусть и туманным. Парадокс: чтобы почувствовать себя живым, мне пришлось умереть для своей биографии.

— Согласен, — сказал я просто. — Куда я денусь с подводной лодки. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и дырявая. Будем чинить ваше общежитие, товарищ следователь.

— Наше общежитие! — выделил первое слово Никаноров. — Вот и добро, — кивнул он, и, как мне показалось, облегчённо выдохнул. — Документы справим. Справку временную мы вам выпишем завтра, фотографию в отделе наш фотограф сделает. Жить будете как человек. А там, глядишь, и выясним, откуда вы такой свалились на нашу голову.

«Бобик» свернул во дворы, петляя между лужами и гаражами. Я смотрел вперёд, туда, где за поворотом меня ждала новая жизнь в старом времени. Страха не было. Было спокойное, рабочее сосредоточение. Как перед сложным монтажом: схема неясна, чертежей нет, но фаза есть, и ноль есть. А значит, соберём. Электрик — он везде электрик. Хоть при коммунизме, хоть при капитализме. Ток течёт по одним и тем же законам. Закон Ома никто не отменял, и Кирхгофа тоже. А люди… людям всегда нужно, чтобы лампочка в туалете горела и чайник кипел.

— Приехали, — объявил водитель, тормозя у серого пятиэтажного здания.

— Пора с именем определяться, самое время, — сказал следователь.

— Константин… Александрович, — ответил я. — А с фамилией что, могу взять любую?

— Не будем нарушать традиций. У нас потеряшкам да неизвестным фамилию дают либо по местности, где нашли, либо по имени нашедшего. Думаю, фамилия Самарский вам подойдёт в самый раз.

Ну конечно, я его понимал. Брать фамилию Куйбышев политически неверно. Где я, и где Валериан Куйбышев, в честь которого переименовали в своё время Самару!

— Самарский? — я улыбнулся. Ирония судьбы. — Красивая фамилия. Звучная. Мне подходит.

— Выходите, Константин Александрович Самарский, — сказал Никаноров, открывая дверь. — Начинается ваша новая жизнь.

----------------

От автора: Дорогой читатель, раз уж ты добрался сюда, то я надеюсь, что книга тебе нравится. Значит пора отметить её сердечком. А то и наградить. Сердечки и награды поднимают книгу в рейтинге.

Глава 16

Майор Еленин смотрел на капитана Морозова так, как энтомолог смотрит на совершенно бесполезное насекомое. Взгляд был холодный, изучающий и не предвещающий ничего хорошего. Кабинет майора, просторный и гулкий, казалось, давил своими высокими потолками. На полированном столе не было ничего лишнего: пресс-папье из зелёного мрамора, телефон правительственной связи и аккуратная стопка папок с грифом «Секретно». Морозов стоял перед этим столом, понимая, что Еленин сейчас накручивает себя, чтобы устроить начальственный разнос. Они оба это понимали — другого в такой ситуации и не должно было быть.

Тишина длилась мучительно долго.

— Месяц, Николай, — наконец произнёс Еленин, не повышая голос. От этого его слова звучали ещё весомее. — Ровно месяц. За это время твои Сухонин и Барсуков в совершенстве изучили повадки всех окрестных котов, график привоза молока в гастроном и личную жизнь пенсионерки из пятой квартиры. Твоя «Аварийка Горгаза» даже перестала быть местной достопримечательностью. Результат?

Майор сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе и налиться свинцом.

— Товарищ майор, мы отработали и исключили все прочие объекты, — доложил Морозов ровным тоном, не выказывая эмоций. — Я докладывал ранее. «Газетчик» и «Звонарь». Оба оказались пустышками. Писатель в творческом кризисе и брошенный муж. По «Туристу» новых данных нет, он не появлялся в поле нашего внимания в указанный период.

— Вот именно! — Еленин слегка стукнул костяшкой пальца по столу. — Пустышки. А основной объект, «Турист», испарился. Растворился. Растаял, как прошлогодний снег. Ты потратил на эту охоту за призраком большие ресурсы в ущерб всему остальному. Ты понимаешь, Николай, что пока ты играл в индейцев во дворе типовой девятиэтажки, у нас по городу реальные дела выпали из работы? Есть информация, что к авиазаводу и к ракетчикам англичане планируют в ближайшее время осуществить очередной подход. Но ты же занят разглядыванием писателей и разговорами с подростками, да? А Москва от нас ждала конкретных результатов. Ждала, ты понимаешь?! Больше не ждёт!

Морозов молчал. Возразить было нечего. Факты были против него. Месяц наблюдения, десятки часов прослушки дворовых разговоров, проверка сотен жильцов — и всё впустую. Человек вошёл в подъезд и исчез. Логика, на которой Морозов привык строить свою работу, дала трещину.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Что ты понимаешь?! — Еленин откинулся в кресле, и оно недовольно скрипнуло. — Ты увлёкся, капитан! Я всегда ценил твою методичность и твой аналитический подход, даже иногда удивительный для оперативника, работающего с «землёй». Но сейчас ты слишком сильно влюбился в гипотезу, в красивую загадку. А наша работа — не разгадывать кроссворды. Наша работа — обеспечивать государственную безопасность. А этот твой «Турист»… Кто он, этот старик? Может, чей-то родственник на пенсии, навестивший родню впервые за тридцать лет? Да ещё и перепутавший адрес. Ну а потом он спохватился, нашёл свою записную книжку, перецеловал внучек и вернулся домой. И вот уже месяц, как ходит на рыбалку или возится на даче в своём Зажопинске, пока ты здесь груши околачиваешь!

— Лекарство, товарищ майор, — тихо напомнил Морозов. — Экспертиза показала, что аналогов нет. Москва передала предварительное заключение. Это не аспирин.

— Да, лекарство. Единственная реальная зацепка. И что? Где он его взял? Украл? Получил от иностранца? Да и вообще, он ли это был? Есть ли связь между лекарством и «Туристом»? Мы этого не знаем. И судя по всему, в ближайшее время не узнаем. Всё, Николай. Хватит. Отставить, капитан.

Приговор прозвучал.

— Сворачивай свой цирк, — приказал Еленин. — Фургон убрать. Наблюдение снять. Дело по «Туристу» сдать в архив. Сопроводительную справку напишешь: «По итогам проведения оперативных мероприятий установить личность и местонахождение объекта, а также его связь с предыдущим инцидентом не представилось возможным. В настоящий момент продолжение розыска считаем нецелесообразным». Ясно?

— Так точно, — без запинки ответил Морозов, глядя прямо в глаза начальнику.

— А дело по лекарству тоже в архив. С пометкой «до появления новых обстоятельств». Эти новые обстоятельства могут и через десять лет не появиться. Займись авиазаводом.

Морозов коротко кивнул. Приказ получен. Спорить сейчас — показать слабость. Он развернулся через левое плечо, не как на плацу, конечно, но достаточно чётко, и направился к выходу.

— Николай! — окликнул его Еленин, когда капитан уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Не принимай близко к сердцу, — голос майора смягчился. — Ты хороший оперативник. Один из лучших. Но нельзя выиграть каждую партию. Иногда нужно просто смириться с результатом и начать новую. Иди.

Вернувшись в свой кабинет, Морозов молча прошёл к окну. Сухонин и Барсуков, почувствовав настроение шефа, сидели тихо, демонстрируя рвение в изучении бумаг и отчётной писанине. Капитан долго смотрел на серый куйбышевский пейзаж, потом резко развернулся.

— Поиск «Туриста» завершён, — бросил он, не глядя на подчинённых. — Сдавайте оборудование и готовьте рапорт, один на двоих. Завтра утром чтобы всё было у меня на столе.

Лейтенанты переглянулись. В их взглядах читалось и облегчение, и разочарование. Месяц жизни коту под хвост.

— Есть, товарищ капитан, — бодро отрапортовал Сухонин, хотя в голосе не было ни капли радости.

Вечером, когда коридоры управления опустели, Морозов снова вызвал их к себе. Он сидел за столом, перебирая фотографии, сделанные во время наблюдения. Лица, машины, окна. Целый мир, проживший месяц под невидимым оком госбезопасности.

— Садитесь, — кивнул он на стулья.

Он подождал, пока они устроятся, и заговорил тихо, почти шёпотом.

— Официально мы это дело закрыли. Начальство считает, что мы гонялись за тенью. Возможно, они правы. А возможно, и нет.

Он поднял глаза на лейтенантов. Они слушали затаив дыхание.

— Поэтому — держите ухо востро. Я хочу, чтобы вы без шума, без спешки, не акцентируя, сориентировали свои контакты. Просто как фоновую информацию. Вдруг где-то всплывёт. Любой хромой старик со шрамом на щеке, который ведёт себя… странно, выглядит… не на своём месте… Любой слух о человеке, появившемся из ниоткуда или исчезнувшем никуда. Всё это — лично мне. Мимо официальных каналов. Поняли?

— Поняли, Николай Сергеевич, — серьёзно кивнул Барсуков.

— Это не приказ. Это личная просьба, — добавил Морозов. — Я не люблю, когда в уравнении остаются неизвестные. А этот человек — одно сплошное неизвестное. Идите.

Когда они ушли, Морозов остался один. Он снова взял в руки фотографию «Туриста». Зернистое, нечёткое изображение. Обычное лицо пожилого мужчины. Уставшее, со складками у глаз. Но было в этом лице что-то такое, что не давало капитану покоя. Не злоба, не хитрость. Какая-то глубокая, застарелая печаль.

Дело «Туриста» стало для него личным. Не из-за таинственного лекарства, и даже не из-за приказа из Москвы. Его, системного и методичного человека, выводила из себя сама суть произошедшего. Человек не может просто войти в подъезд и исчезнуть. Это нарушало законы физики, логики, здравого смысла. Это была аномалия, сбой в нормальной картине его упорядоченного мира.

Он открыл папку с надписью «Турист», вложил в неё все материалы, отчёты, фотографии. Все, кроме одной. Самый чёткий снимок он убрал в ящик своего стола, под стопку чистых бланков. Пусть лежит. Напоминание о нерешённой задаче, о личном вызове.

Морозов закрыл папку и написал на обложке аккуратным почерком: «Сдать в архив». Да, он проиграл этот раунд. Но война ещё не была окончена. Он не знал, кто такой «Турист», откуда он взялся и куда исчез. Но он чувствовал, почти был уверен: этот человек появится. Во всяком случае, Морозов надеялся на это и… он будет готов играть вдолгую.

***

— В общем, раз общежитие наше, ведомственное, то и контингент там специфический. Сержанты, стажёры, семейные милиционеры из очереди на жильё. Народ служивый, порядок уважает, но быт, сам понимаешь, казённый, — продолжил Никаноров.

— Справимся, — кивнул я. — Главное, чтоб инструмент был рабочий. Без нормального инструмента ковыряться— удовольствие ниже среднего, ковыряние одно и выйдет, а толку от него не будет.

— Инструмент выдадут, — заверил Никаноров. — И угол свой будет обязательно. Не хоромы, конечно, подсобка переделанная, но жить можно. Зато никто дёргать не будет. Там свои законы: свет есть — электрик молодец. А кто ты и откуда — десятое дело покуда. Потом всё оформим, как положено. Вот вам пятёрка на мыльно-рыльные, с зарплаты отдадите, — он протянул мне серо-голубую купюру, и я не стал отказываться, поблагодарив его кивком. Когда там у меня ещё зарплата будет, пока непонятно.

Я оглядел типовую пятиэтажку из силикатного кирпича. «Коридорного типа общежитие будет», — решил я по длинным рядам одинаковых окон. Мы с Никаноровым вышли из машины и подошли к крыльцу, где нас уже ждал крепко сбитый майор лет сорока, с пышными усами, как у Буденного. Никаноров поздоровался с ним за руку.

— Вот, Пётр Семёнович, тот самый электрик, о котором договаривались. Селите, кормите, озадачивайте. Справку завтра завезу, сначала нужно будет фото сделать в Управлении, потом решим вопрос. — Следователь кивнул в мою сторону. — Константин Александрович, фамилия его Самарский, по учётам мной лично проверен, не привлекался, не замечен, руки золотые по отзывам главврача, завхоза и зав столовой больницы, где он был пациентом до сегодняшнего дня. Отдавать не хотели, верите! Говорят, оставьте его нам, мы его здесь и прокормим, и обогреем. Но я о вашей беде помню, да и вопрос с документами ему всё же нужно решить, я рассказывал.

— Майор Свиридов, комендант, — представился он, крепко пожимая мне руку своей широкой, как лопата, ладонью. Голос у него был рокочущий, под стать комплекции. — Спасибо, Алексей Николаевич, — кивнул он Никанорову. — Обустроим, как положено, не переживайте.

Затем он перевёл на меня строгий взгляд. — Ты как, Константин, пьющий?

Я слегка даже удивился. — Ну по выходным могу иногда стопарик под борщ опрокинуть, или в компании сто пятьдесят. Но в рабочие дни, или, не дай бог, в рабочее время, это ни-ни. Мне жизнь дорога, Пётр Семёнович, с напряжением под мухой не работаю!

— Как, говоришь, фамилия твоя? — переспросил майор.

— Самарский, — ответил я и не смог до конца сдержать счастливой улыбки. — Самарский, Константин Александрович. Не подведу. Работать люблю и умею. И буду!

— Ну, смотри, надеюсь на тебя, Самарский! — прищурился майор. — У нас как ты к коллективу, так и коллектив к тебе! Будешь закладывать за воротник — с треском вылетишь! А проявишь себя хорошо — глядишь, и проблемы твои разрешатся. Нет для советской милиции неразрешимых проблем, — комендант повернулся к Никанорову. — Ну что же, Николай Алексеевич, забираю я его. Жду вас завтра со справкой.

— До завтра, Пётр Семёнович! — попрощался с ним Никаноров. — До завтра, Константин Александрович. Часов в десять утра заеду, отвезу вас в Управление, оформим справку, — он пожал нам руки и пошёл к «бобику».

— Ну что, — решительно сказал майор, — Пойдём, Константин, покажу твои владения.

Мы вошли внутрь. Пахло хлоркой и столовской едой. Комендант привёл меня к двери в самом конце коридора на первом этаже, рядом с лестницей.

— Вот. Ты не смотри, что бывшая каптёрка. Ребята подшаманили, — он открыл дверь.

Комнатка была маленькая, квадратов восемь, не больше, но чистая. Свежевыкрашенные в казённый голубой цвет стены, выскобленный дощатый пол, окно во двор. Из мебели — железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, простой письменный стол и стул. В углу притулился узкий шифоньер. Скромно, но аккуратно. Меня, помотавшегося по общагам в молодости, таким не удивить. Главное — крыша над головой и свой угол. Я кивнул, осматриваясь с деловитым любопытством.

— Вполне, — оценил я. — Даже окно есть. Жить можно.

— То-то же, — одобрительно хмыкнул Свиридов. — Теперь пойдём, решим вопрос с довольствием.

Мы спустились с ним в столовую, которая оказалась расположенной в цокольном этаже общежития. Густой запах борща и жареных котлет ударил в нос. Несколько столов, каждый на четырёх человек, были заняты милиционерами в форме. Они пристроили свои фуражки на металлические крючки, прикрученные наподобие мини-вешалок на стены, и с аппетитом уплетали обед. Свиридов подвёл меня к раздаточному окну, за которым возвышалась самую чуточку полная, но симпатичная женщина лет сорока в белом колпаке и такого же цвета халате.

— Тамара Павловна, знакомься. Это наш новый электрик, Константин Александрович. Прошу любить и жаловать. И кормить как следует. Он у нас на полном довольствии, как штатная единица.

Тамара Павловна взглядом измерила меня сверху донизу, пришла к каким-то своим выводам и улыбнулась, отчего стала ещё симпатичнее.

— Электрик — это хорошо. Садитесь, Константин Александрович, сейчас покормлю. Сегодня у нас в комплексе борщ, винегрет, пюре с котлетой.

— А как же компот? — улыбнулся я.

— И компот, конечно же, — засмеялась она, — из сухофруктов с черносливом.

Мы получили по подносу с комплексным обедом, и Свиридов ушёл обедать за стол к каким-то своим знакомым (впрочем, я уверен, что он здесь знал абсолютно всех), попросив меня подождать его, если пообедаю раньше. Я выбрал себе один из пустых столиков, оставил на нём поднос и отошёл помыть руки к одному из двух умывальников, которые были расположены у стены недалеко от входа в помещение, после чего с чистыми руками и совестью вернулся к своему обеду.

Денег с нас, кстати, не спросили, а обед был простым, но на удивление вкусным и сытным. Причём борщ оказался с фасолью, и в тарелку с этой вкуснотенью положили хорошую такую порцию сметаны, выдали и четыре кусочка свежего серого хлеба. А уж пресловутая котлетка с пюрешечкой пробудили воспоминания о моей первой рабочей столовой на авиазаводе. Вкусно, очень вкусно! Я ел с удовольствием, понимая, что как минимум две бытовые проблемы из числа самых важных решены — жильё и еда. Поев, поставил поднос со своими тарелками в стеллаж для грязной посуды и поблагодарил Тамару Павловну.

— На здоровье, Константин Александрович! — снова улыбнулась она, и на щеках её при этом обнаружились ямочки. — Завтрак у нас с шести до восьми, обед с одиннадцати до двух, а ужин с пяти до семи. Заходите, будем рады! Особенно, — и тут она прищурилась, — особенно если поможете решить наши проблемы по части электрики. Прежний электрик нас вниманием не баловал. Дядя Паша нам все нервы вымотал, ничего от него толкового невозможно было дождаться!

— Обязательно решим! — Настала моя очередь улыбнуться. — Как же не помочь таким прекрасным девушкам, которые, к тому же, так вкусно готовят!

Да, с обращениями к прекрасному полу что в СССР, что в России двадцать первого века фантазию проявлять не требовалось. Или «девушка», если хочешь составить о себе хорошее впечатление, или «женщина», если нужно показаться мужланом, или «товарищ» — а это уже универсальное и очень-очень формальное. Тамара Павловна проходила у меня по категории «девушка», и не было похоже, чтобы это ей не понравилось. — Скажите, во сколько удобно будет зайти завтра, сегодня я только обживаюсь, получаю спецодежду, инструмент и инструктаж.

— Давайте завтра после завтрака и обсудим, — кивнула она с деловитым видом. — На завтрак будут оладушки с повидлом или сметаной, какао, глазунья… В общем, заходите!

— Поел? — дождался меня Свиридов. — Тогда дуй к завхозу, Петровичу. Вон та дверь в конце коридора, ну там табличку увидишь. Получишь спецовку, инструмент, постельное бельё, что там ещё положено. Он тебе всё по списку выдаст. А вечером чтоб свет на третьем этаже в умывальнике горел. Первая задача. Ясно?

— Так точно, — по-военному коротко ответил я.

Настроение было деловое. Новая жизнь, новые правила. И первая настоящая работа в этом времени. Пора было начинать. Дверь с табличкой «Завхоз», на которую указал комендант, нашлась быстро. Я постучал и, услышав глухое «Войдите», шагнул внутрь. За столом, заваленным гроссбухами, сидел сухощавый пожилой мужчина с выправкой отставного прапорщика. Петрович. Он окинул меня цепким взглядом поверх очков. Пахло в его каморке старой бумагой, пылью и немного мастикой для пола. Вдоль стен громоздились стеллажи с аккуратно сложенными стопками белья, коробками и всяким хозяйственным скарбом.

— Самарский. Новый электрик. От Свиридова, — представился я.

— Наслышан, — кивнул Петрович, не меняя выражения лица. Он открыл один из журналов. — Так, Самарский… Электрик. Вам положено: спецодежда, комплект инструмента, бельё постельное, полотенце, мыло хозяйственное. Расписываться будете за каждую позицию.

Он спросил размеры моей одежды и обуви, после чего действовал без суеты, но споро. На прилавок легли: синяя рабочая роба, пахнущая фабричным крахмалом, комплект казённого белья со штампом «Общежитие № 2 УВД», и, наконец, голубой пластиковый чемоданчик. Петрович открыл его, демонстрируя содержимое: указатель напряжения «ПМ-1», нож электрика с оранжевыми пластмассовыми накладками и фиксатором лезвия, съёмник предохранителей типа «ПН-2», клещи для снятия изоляции «МБ-1», ещё один указатель напряжения, на этот раз «ПИН-90» в дерматиновом красном чехольчике, клещи для снятия стеклянных предохранителей, токоизмерительные клещи в чёрном бакелитовом корпусе, изолированные пассатижи, набор отвёрток с щербатыми деревянными ручками, мотки чёрной тряпичной изоленты и индикатор-пробник в карболитовом корпусе. Ещё в чемоданчике оказались тонкогубцы и круглогубцы, специальная отвёртка с пружинным зажимом для работы с винтиками в труднодоступных местах — все с теми же оранжевыми изолирующими накладками. Отличный набор для этого времени и места, скажу я вам!

Последними на прилавок встали рабочие ботинки из кирзы, новые, знакомо пахнущие, и легла какого-то нестандартного размера большая авоська синего цвета, явно самодельная.

— Распишитесь вот здесь, — он пододвинул мне журнал и ткнул пальцем в нужную графу. — За каждую отвёртку головой отвечаете. Если предохранители или что ещё из расходного понадобится, заходите, оформим из наличия или закажем. Авоську верните, это вам донести всё добро к себе.

Я поблагодарил этого владельца несметных сокровищ и расписался в каждой строчке ведомости. Затем, взяв в одну руку чемоданчик с инструментом, а в другую — авоську с бельём и спецодеждой, я вышел в коридор. Тяжесть инструмента в руке была привычной и уютной. Моё ремесло, которое и в этом времени прокормит. Переодеться и на третий этаж. В умывальник. Долг платежом красен.

Глава 17

Вернувшись в свою каморку, я первым делом с удовольствием облачился в новенькую синюю робу и переобулся в рабочие ботинки. Ткань жёсткая, накрахмаленная, пахнет складом и какой-то химией, но это была униформа. А форма, пусть и рабочая, дисциплинирует. Даёт ощущение принадлежности, обозначает мою новую роль в этом мирке. Я больше не безымянный пациент с амнезией, я — электрик Самарский. Звучит солидно. Я понимал, что рано или поздно одежду всё равно придётся стирать, так же как и робу. Ну, была надежда, что общежитие обслуживает прачечная, бельё постельное же они меняют, и я поставил себе в памяти галочку — узнать, что у нас с прачечной. В принципе, в Куйбышеве и в Домах Быта работали прачечные, и недорого это стоило, как я помнил. Так что если не договорюсь с местной прачкой, то можно и туда сдавать, но лучше со своими наладить контакт на первое время. Куртка и джинсы импортные, не хотелось бы их… утратить.

Инструменты в чемоданчике приятно оттягивали руку.

Это было знакомое, родное чувство. Я поднялся на третий этаж. Длинный коридор общежития жил своей жизнью: где-то тихонько играл приёмник, пахло жареной картошкой и табачным дымом. Из-за одной двери доносился приглушённый смех. Умывальные комнаты располагались на каждом этаже в конце коридора, так же, как и туалеты. Умывальник, а напротив — туалет. Ну а что ещё я мог обнаружить в типовом общежитии коридорного типа, которое представляло собой почти точную копию технарской общаги времён моей юности? Даже проект здания был тот же самый. Умывальник представлял собой довольно унылое зрелище: несколько раковин с подтекающими кранами. Плафон на потолке был цел, уже хорошо. Хорошо знакомая мне модель, ЛСП02, на две лампы дневного света, с рассеивателем из плексигласа. Понятно, первые выпуски — на более поздних моделях рассеиватели делали уже из карболита.

— Ну, посмотрим, что здесь у нас, — пробормотал я вслух, ставя чемоданчик на щербатый кафельный пол. Щёлкнул выключателем. Чуда ожидаемо не произошло, свет не горел.

Я поставил чемоданчик к стенке рядом с умывальником и спустился к вахте. В комнатушке вахтера сидел седой мужчина лет пятидесяти, в серой форменной рубашке, с усталыми глазами. Утром меня Свиридов мимо практически протащил, я даже не разглядел, как у нас вахта устроена. Понятно, какое же общежитие без вахтера, и уж тем более, общежитие УВД.

— Добрый день. Я ваш новый электрик. Стремянка есть какая-нибудь? Мне в умывальнике на третьем нужно плафон разобрать, глянуть.

— Михаил Иванович, — представился он. Да, комендант говорил, что у нас вместо Павла теперь нормальный электрик появился. Стремяночка есть, а как же. Берите, в кладовке стоит, — он махнул рукой в сторону узкой двери. — Только, будьте добры, после работы на место. У нас порядок. Вам пропуск ещё не выдали?

— Нет ещё. Оформляют, наверное, бумаги, — ответил я.

— Напомните коменданту завтра, пропуск должен быть обязательно, — строго сказал вахтер. — Там же, в кладовке, и расходное хозяйство Пашка, наш прежний электрик, хранил. Лампы всякие, ещё какие-то детали в коробках. Я вам сейчас открою, возьмите что нужно. Но завтра обязательно у коменданта свой ключ от неё получите. Ваше это хозяйство, электрическое.

— Да, спасибо. Завтра с утра и напомню, — пообещал я. Думаю, Свиридову нужна справка из УВД, чтобы пропуск выписать. «Бюрократ!» — усмехнулся я про себя.

Вахтер открыл замок и щёлкнул выключателем, после чего вернулся на своё рабочее место. Я зашёл в кладовку, огляделся и с удовольствием потёр ладони. Вот это я удачно зашёл!

Кладовка имела немаленькие размеры для такого помещения, метров двенадцать, и она была битком набита всяким полезным для меня добром.

Я прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вглубь, вдохнув полной грудью. Запах ударил в нос — знакомая, почти родная смесь: пыль, запах дерева и картона, едкая нота машинного масла. Откуда здесь масло? А, вот же — в углу на полу стояло несколько трансформаторов, явно списанных с какого-то оборудования.

Порядок был, но свой, рабочий. Не бардак, но и не музейная чистота. На стеллажах рядами, как солдаты, стояли лампы ЛБ-40 в картонных упаковках — белые, длинные, с характерными цоколями. Я провёл пальцем по одной — пыльная. Рядом — коробка поменьше, в ней стартеры УББ-36 в синих картонных коробочках. Я прикинул — штук двадцать. Отлично.

— Ну-ка, а что у нас здесь? — пробормотал я, открывая один из ящиков.

Там лежали дроссели в металлических кожухах, тяжёлые, как кирпичи. Маркировка УБИ-40/220. Парочка новых, парочка явно бэушных, с потемневшей от нагрева эмалью. В следующем ящике — провода. Бухта ППВ-2×1,5, почти полная, и несколько кусков АППВ-2×2,5, алюминиевого. Это уже для силовых линий. На стене, на гвозде-сотке, нанизано несколько рулончиков чёрной хлопчатобумажной изоленты. Я снял один, покрутил в руках. Да, та самая, настоящая, с характерной шероховатой тканью. В двадцать первом веке такую уже и не найдёшь, всё виниловая, глянцевая. Китайская.

На стене, приколотая кнопками, висела схема электроснабжения этажей, нарисованная от руки на ватмане чёрной тушью. Линии, обозначения помещений, оборудования, номера щитков. Отлично! В углу, на табуретке, лежал толстый журнал в синем переплёте — «Учёт заменённых ламп и предохранителей». Я пролистал. Аккуратные записи, даты, что меняли. Последняя запись датирована декабрём прошлого, 1980-го. Павел, судя по всему, забил на работу как раз перед новогодними праздниками.

Ещё одна находка ожидаемо оказалась в дальнем углу, под стеллажом. Небольшой отдельный ящик, прикрытый куском фанеры. Я отодвинул его. Внутри лежали несколько «лишних» дросселей и стартеров, два мотка отличного медного провода ПВ-1, да ещё и разноцветного — красный, синий. И пачка новых, в целлофане, предохранителей на 10 А. Это и была та самая «неучтёнка», стратегический резерв электрика «на всякий случай». Уверен, завхоз о ней не знал. Как говорится, на всякий пожарный случай. Я ухмыльнулся. Всё как у людей. Всё как у меня когда-то было.

— Ладно, хватит глазеть, пора работать, — сказал я сам себе, отрываясь от осмотра.

Для ремонта плафона я рассовал по карманам нехитрый набор: стартеры, дроссель. Потом нужно будет озаботиться сумкой, озадачить завхоза. Взял пару новых ламп. Стремянка стояла у стены справа от входа — двухметровая, алюминиевая. Кучеряво живём! Я ожидал увидеть какую-нибудь самопальную конструкцию, возможно, даже сваренную из стальных трубок, с такой было бы тяжело таскаться по этажам.

Вытащив стремянку и лампы в коридор, я закрыл кладовку на замок и вернул ключ вахтеру, после чего потащился снова на третий этаж. На лестнице встретил молодого рыжеволосого парня в гражданке.

— Ремонт? — коротко спросил он.

— Свет чинить в умывальнике, — ответил я. — Я ваш новый электрик.

— Это дело! — сказал парень, спускаясь ниже. — Электрик у нас без работы не останется.

Я снова оказался у умывальника. Проверил, что выключатель действительно выключен. Поставил стремянку под плафон, поднялся на две ступеньки. Рост позволял, но со стремянкой удобнее. Плафон ЛСП02, как я и помнил, крепился на двух пружинных зажимах. Я достал отвёртку, поддел ею один зажим. Скрипнуло, но поддалось. Потом второй. Снял рассеиватель из плексигласа — он был мутный от пыли и брызг мыльной воды, но тараканы из-под него не посыпались. Положил его аккуратно на раковину.

Под рассеивателем мне открылась знакомая картина: два патрона под лампы, по бокам — два стартера, а в центре — дроссель, прикрученный к корпусу. Лампы на месте. Визуально — целы, концы не почерневшие.

— Ну-ка, посмотрим, — пробормотал я, вынимая из нагрудного кармана пробник.

Сначала нужно проверить, есть ли напряжение на входе. Но для этого нужно лезть в клеммную коробку, что в самом корпусе светильника. Я решил пойти по пути наименьшего сопротивления — начать со стартеров. Они выходили из строя чаще всего. Выкрутил оба. Один выглядел стареньким, корпус потемнел. Другой — получше. Но внешность обманчива.

Достал из кармана новый УББ-36, вставил в одно из гнёзд до характерного щелчка. Потом в другое. Спустился со стремянки, подошёл к выключателю. Щёлк. Ничего. Лампы не загорелись.

— Значит, не в стартерах дело, — сказал я вслух, возвращаясь к светильнику. — Или не только в них.

Следующий шаг — проверить целостность спиралей ламп. Возиться с этим не хотелось. Нужно было бы проверять, проходит ли ток через спирали. Проще заменить, благо есть чем, а разбираться со снятыми можно потом.

Я спустился, взял со стремянки новую лампу ЛБ-40, снял с неё упаковку. Установил лампу в патроны, повернул, и та встала на место с мягким щелчком. Спустился за второй, после чего заменил и её. Теперь нужно поставить обратно рассеиватель, но сначала проверим.

Щелчок выключателем.

Обе лампы мигнули пару раз и зажглись, заполнив умывальник ровным, холодноватым светом. А вот звук работы дросселя был неправильным, он заметно дребезжал. Если оставить так и не разобраться, через какое-то время придётся снова возвращаться сюда и заниматься ремонтом.

— Ла-а-адно, доктор, лечи до конца, — вздохнул я, снова взобравшись на стремянку.

Пришлось откручивать два винта, крепящих дроссель к корпусу. Дроссели заливались компаундом, ремонту они не подлежали — только замена. Я вынул отвёртку, открутил старый дроссель, взял новый. Приладил, затянул стягивающие винты аккуратно, но плотно. Не сорвать бы резьбу. Потом поставил дроссель на место, прикрутил.

Собрал всё обратно: дроссель, лампы, рассеиватель защёлкнул на пружинах. Спустился. Вытер руки об робу.

Финальный акт. Включил свет.

Лампы зажглись мгновенно, без морганий. Гул стал тихим, почти неслышным, ровным фоном. Свет был яркий, равномерный. Я выключил и снова включил — светильник работал как часы.

— Вот теперь готово, — ухмыльнулся я, глядя на своё отражение в теперь уже хорошо освещённом зеркале над раковиной.

В отражении смотрел на меня седеющий мужик в синей робе. Да, лицо моё, но что-то с ним было не так. Я вгляделся тщательнее, заскользил взглядом по волосам, лбу, щекам, носу, подбородку. Каждый из нас знает собственное лицо до малейшей морщинки. И через несколько секунд я понял, что меня удивило.

Шрама на щеке больше не было.

Я потёр пальцем щеку, но шрам проявился лишь в виде еле заметной белой линии. Ла-а-адно! Видимо, ветер от крыльев какой-то бабочки стёр его почти без следа.

Я сложил инструменты в чемоданчик, сгрёб старые лампы и стартеры — их нужно было списать, а потом выбросить. Нужно, кстати, узнать, куда их сдать, всё же ртуть внутри, так просто в мусор выбрасывать такое не положено. Спустил стремянку, потащил её обратно в кладовку.

— Починил? — спросил вахтер, когда я проходил мимо.

— Починил, — так же кратко ответил я, ставя стремянку на место в кладовке и занося в неё заменённые лампы.

— Хорошо, — кивнул Михаил Иванович.

Я закрыл кладовку, повернул ключ. В кармане глухо стукнулись два неисправных стартера. Завтра нужно будет составить список, что в кладовке есть, что нужно докупить. Но это уже завтра.

Я покурил на крыльце, здороваясь с проходящими мимо меня жильцами, вернулся в свою комнату, закрыл дверь. Вечер медленно спускался на город за окном. Шум улицы — гул трамваев, редкие голоса — доносился приглушённо. Расстелил на кровати казённое бельё — жестковатое, пахнущее прачечной. Разложил свои немногочисленные пожитки: зубную щётку, порошок, мыло и полотенце на тумбочку, робу повесил в шифоньер. Чемоданчик с инструментом пристроил под кроватью. Сев на стул, я долго смотрел в окно на темнеющий двор. Да, я без документов, без прошлого, без возможности вернуться. Но я в родном городе, при социализме, жив, сыт и даже при деле. Это даже не «неплохо», это почти отлично. Можно спать спокойно.

Я выключил свет. Сквозь тонкие стены доносился тихий разговор соседей сверху, чей-то еле слышный смех, звуки радио. Жизнь текла своим чередом. Я повернулся на левый бок и закрыл глаза.

***

Подъём, умывание, бритьё подаренным в больнице станком. Ну и утренний перекур, куда без него курильщику с моим стажем. После перекура отправился в столовую. Запах выпечки и какао встретил меня прямо у двери. Тамара Павловна, приглядывающая за раздачей, приветственно махнула рукой. — Девочки! — громко сказала она стоя́щей на раздаче поварихе и женщине, сидящей за кассой в конце линии раздачи. — Это наш новый электрик, Константин Александрович!

Я раскланялся с румяными «девочками», нагрузил поднос тарелкой гречневой каши с маслом, парой оладий с густым повидлом и стаканом чая и потащил всё на свободный стол. Денег с меня опять же на кассе не попросили, кассирша просто махнула рукой — дескать, проходите! — и я окончательно понял, что если с моей стороны не будет косяков, то питанием я обеспечен. И это было замечательно!

Я ел не спеша, наслаждаясь вкусом и относительной тишиной — основная масса милиционеров уже убыла на службу. Убрав поднос, я поискал глазами заведующую. Та, казалось, только и ждала, когда я закончу завтрак. Она махнула рукой, приглашая меня присесть за свободный стол.

— Спасибо за завтрак, Тамара Павловна. Очень вкусно, оладушки просто мастерски напекли, — начал я. — Вы вчера говорили про проблемы с электрикой на кухне. Чем конкретно я могу помочь?

Она вздохнула.

— Конкретно — электромясорубка наша. То работает, то нет. Просто беда с ней, мы уже перестали изделия из фарша ставить в меню, а мужчины, — она махнула рукой, — хотят котлет! И вытяжка над плитой — гудит, а тяги никакой! Дым стоит столбом, когда жарим, да и пар нужно как-то удалять. И жарко! Трудно работать в такой обстановке, мы же в цоколе, окно не откроешь. Вытяжка очень нужна, сейчас это первоочередное.

— Понял. Без котлет мужчинам трудно, — серьёзно сказал я. — Мясорубку гоняли на разных скоростях?

— Пробовали. На первой еле крутится, на второй — вообще встаёт. Мастера вызывали, тот поковырялся, сказал, что двигатель слабый, надо менять. А где его взять, новый двигатель? Не поставляют.

— А вытяжка просто гудит или ещё и искрит?

— При включении бывает, что искрит выключатель. И запах горелой изоляции иногда бывает.

Я кивнул, мысленно составляя план работ. Скорее всего, в мясорубке износились щётки или контакты на переключателе скоростей. С вытяжкой сложнее — проблемы с электродвигателем, пусковым реле, контактами… да что угодно.

— Обязательно разберусь, посмотрю, что нужно сделать. Только с утра отъеду, справку оформлю, её Свиридову сегодня нужно отдать, а потом сразу к вам, — пообещал я. — После обеда займусь. Сначала вытяжку посмотрю, с ней, думаю, быстрее разберусь. А потом и мясорубку вашу реанимируем.

— Хорошо, Константин Александрович, буду ждать.

Я допил чай, закурил сигарету на лавочке у входа, глядя на двор общежития. Солнце уже припекало, асфальт блестел после утренней поливки. Мир вокруг казался удивительно стабильным и понятным. Ремонт, обед, работа. Никаких порталов, никаких прыжков во времени. Обычная трудовая жизнь.

Ровно в десять, как и было обещано, во двор въехал знакомый «бобик». Никаноров открыл переднюю пассажирскую дверь, собираясь выйти, но заметил меня и махнул рукой, подзывая к себе.

— Константин Александрович! Садитесь, поедемте. Оформлять будем.

Я потушил окурок, поправил куртку и направился к машине.

— Временную справку сделаем сегодня, — сказал Никаноров, когда машина тронулась. — Фото нам нужно будет сделать в Управлении, я уже договорился, ну а потом в паспортном столе заполним форму и выдадим.

— Спасибо, Николай Алексеевич, — ответил я, глядя в окно на уплывающие назад пятиэтажки. Это его «нам» радовало. — А почему фото не в ателье?

— Ну так нам же быстро нужно, верно? — улыбнулся он. — За полчаса и снимут, и напечатают, и снимки подсушат. А в ателье, в лучшем случае к вечеру будет готово, а то и завтра. А я обещал Свиридову, что справка будет сегодня. Поэтому и насчёт фото договорился, и насчёт справки для «потерпевшего». Вы же потерпевший, Константин Александрович?

— Спасибо вам, — ещё раз сказал я, покачав головой. Ну надо же, всё у него по полочкам, всё предусмотрел. Молодец он. Уважаю людей, которые и слово держат, и к человеку с добром.

— Не за что, — он улыбнулся. — Бумаги это у нас просто, а вот с людьми… Вы же не подведёте моё доверие?

— Не подведу, — спокойно ответил я. — Не имею привычки подводить людей, особенно хороших.

Машина выехала на широкий проспект, залитый солнцем. Я откинулся на сиденье, готовясь к новой бюрократической волоките. Двигаемся шаг за шагом. Сначала справка, потом работа. А там — посмотрим.

Когда мы подъехали к УВД и вышли из машины, Никаноров, похоже, заметил что-то, сильно его удивившее. Он даже приостановился на секунду, но потом махнул рукой и продолжил шагать к крыльцу. Я на ходу тоже повернул голову в ту сторону, куда он смотрел, но не заметил ничего необычного. Хотя, откуда мне знать, что у них обычно, а что нет.

И вдруг среди автомобилей стандартного милицейского окраса я заметил «белую ворону». Вернее, чёрную.

Чёрную Волгу с номерами «АМО 77-13».

Глава 18

Запах в районном управлении внутренних дел стоял специфический. Кто хоть раз бывал в ментовке, даже просто в коридоре, не в КПЗ — хоть в восемьдесят первом, хоть в двадцать пятом — ни с чем этот запах не спутает. Смесь дешёвого табака, въевшегося в стены десятилетиями, хлорки, которой уборщицы безуспешно пытаются заглушить этот табак, пыльной бумаги и отчётливого аромата… казённой безнадёги. Мы с Никаноровым прошли через «вертушку» проходной, где дородный сержант с красной повязкой, лишь мельком глянув на удостоверение моего провожатого, кивнул, пропуская нас внутрь. Стены коридора были выкрашены в унылый синий цвет ровно до половины, а выше шла побелка, уже начинающая шелушиться от времени и сырости.

Есть вещи, которые не меняются со временем. Пусть в будущем госучреждения отделывают под евро (или более бюджетный туркмен-ремонт), какая-то свойственная только милицейско-полицейским обиталищам казёнщина обязательно откуда-нибудь, да выглянет.

Никаноров шагал уверенно, по-свойски здороваясь за руку почти со всеми встречными сотрудниками, и я старался не отставать, понемногу перенимая от следователя манеру передвижения. Нога после вчерашних упражнений со стремянкой давала о себе знать, но как-то так, не всерьёз. И это хорошо, потому что диклофенака здесь нет, а раньше я частенько был вынужден перед сном втирать его, чтобы заглушить нытьё и дёрганье растревоженной старой травмы. Хромота, кстати, сейчас играла бы мне на руку. Добавляла бы красок в образ потрёпанного жизнью пенсионера-потерпевшего, который еле волочит ноги. Но боль как-то незаметно ослабла, ушла даже не на второй, а на десятый план. Я шёл спокойно, расправив плечи, с любопытством оглядываясь по сторонам. Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий боковой коридорчик, где, судя по уверенному запаху химикатов, и обитала местная экспертно-криминалистическая служба. Во всяком случае, её фотографическая часть, хотя я был уверен, что советский криминалист был специалистом не только в фотопечати.

— Олег, привет! — воскликнул Никаноров, распахивая дверь в кабинет номер «двести-там-какой-то» без стука. — А вот и мы! Как вчера договаривались — сделай потерпевшему, пожалуйста, срочное фото на документ. Помоги нам по-человечески. На справку в паспортный стол нужно, три на четыре, штуки четыре сделай, пожалуйста, в темпе! Мне потом ещё в паспортный с потерпевшим, да и от службы никто не освободил. Сочтёмся!

Эксперт, грузный мужчина лет сорока в гражданском костюме с лицом брюзги, оторвался от фотоувеличителя и глянул на нас поверх очков. В кабинете царил творческий беспорядок: какие-то колбы, фотоаппарат «Зенит» на штативе, разъехавшаяся стопка фотоснимков на столе. Человек тяжело вздохнул и повернулся к нам всем телом. Весь его вид словно давал понять, что мы его отвлекаем от раскрытия преступления века. Ну или, как минимум года.

— Коля, у меня экспертиза по краже в гастрономе, может, после обеда зайдёте? — проворчал он, вставая. — От меня Елохов ждёт заключения по «пальчикам» подозреваемого, просил побыстрее, ему нужно понять, того ли задержали. Пальцы его сравнить нужно со снимками из магазина, а там или отпускать, или санкцию на арест. Сроки же нужно соблюдать, про-цес-су-альные, тебе ли не знать!

— Олежа, ты тоже меня пойми — человеку срочно нужно подать документы на временную справку. Его избили, украли все деньги, и документы тоже тю-тю! Да так ему досталось, что память потерял! А сейчас Свиридов его берёт электриком, для оформления справка нужна, и нужна она сегодня! Я в паспортном договорился, все сделают, но фото нужны сейчас во как! — Николай провёл ребром ладони по горлу. — Мы же вчера договорились?

Эксперт обречённо кивнул.

— Ну вот и сделай!

— Хорошо-хорошо, но не вовремя ты, конечно, — вздохнул Олег. — Ладно, садись вот на этот стул у стеночки, отец.

Пока я усаживался, он подошёл к стоявшей в углу здоровенной деревянной бандуре на треноге — павильонному фотоаппарату ФКД с чёрной гармошкой, какими во времена моей молодости снимали в ателье, и ловко вставил в пазы задней стенки плоскую кассету.

— Листовую плёнку зарядил с вечера, широкую, «шесть на девять», — пояснил он, ловя мой удивлённый взгляд. — Не буду же я ради пары кадров рулон кромсать, а здесь один лист проявил в ванночке — и готово. Да и ретушь, если что, на большом негативе сделать проще. Банальная узкая плёнка пришла на смену высокохудожественной работе талантливого мастера, но мы старой школы держимся!

Никаноров хмыкнул.

Эксперт перевернул какой-то плакат на стене за моей спиной чистой стороной наружу, быстро поставил и включил две стойки с лампами. Жар от софитов ударил в лицо. Затем он накинул себе на голову чёрное покрывало, что-то там подкрутил, вынырнул, вытащил из кассеты заслонку-шибер и взял в руку тросик спуска. — Голову ровнее! Подбородок чуть выше! И не щурься, отец, а то будешь как Фантомас!

Вспышка на мгновение ослепила меня.

— Если честно, — признался он, задвигая шибер обратно, — люблю я с крупным форматом работать, как отец мой всю жизнь снимал. Здесь качество другое, портретное. Оно сейчас для этих фотографий на справку вроде и ни к чему, но негатив останется, потом можно и хороший портрет напечатать. Можно было бы, конечно, «Зенитом» щёлкнуть, но на широкой плёнке я тебе, отец, хоть сейчас в космонавты пропуск сделаю. И проявить — напечатать на ней быстрее выйдет. В общем, погуляйте, товарищи, полчасика, покурите пока. Проявлю, немного ретуши, отпечатаю, на глянцевателе подсушу — и забирайте.

Никаноров глянул на часы.

— Спасибо, Олег, с меня причитается! Через полчаса зайду за снимками.

— Да идите уже, не мешайте работать эксперту, — с напускной суровостью буркнул тот в ответ, на что следователь лишь понимающе улыбнулся, и движением головы поманил меня за собой.

Мы вышли из кабинета.

— Хороший он мужик, Олег, — вполголоса сказал Никаноров, когда мы вышли в коридор. — А ворчит так, для порядка, чтобы мы, следователи, ему совсем на шею не сели. Он наша палочка-выручалочка, любые сложные экспертизы по области может сделать. Константин Александрович, вы пока подождите или покурите вон там, в конце коридора, у окна. Там на подоконнике пепельница стоит, банка такая, увидите. Мне нужно за вашим делом заскочить, забрать материалы, чтобы в паспортный стол их всем скопом отдать. Я быстро. Никуда не уходите.

Я кивнул. Курить захотелось зверски. Найдя в кармане мятую пачку сигарет, я побрёл в указанном направлении. Курилка представляла собой просто тупик коридора с распахнутым настежь окном, на подоконнике которого стояла консервная банка из-под кильки в томате, уже доверху набитая окурками. У окна стоял человек. Спиной ко мне, он смотрел во двор, на плац, где стояли милицейские машины.

Обычная такая спина. Серый костюм, коричневые туфли. Ничего примечательного, но выправка выдавала в нём служаку — спина была прямой. Пока я шёл к нему, он докурил свою сигарету, затушил окурок в пепельнице и, не глядя по сторонам, зашёл в дверь направо от окна, прикрыв её за собой. Насколько я знал казённые учреждения, там находилась уборная — у здания УВД была почти такое же типовое расположение туалета, как и в моём общежитии.

Я подошёл к окну, достал из кармана свою пачку «Примы», спички, и закурил. Конечно, я бы предпочёл «Яву» с фильтром, но пока не начал получать зарплату, свои пожелания приходилось сдерживать, и так уже пять рублей должен следователю. Подумав об этом, я лишь покачал головой. Ничего, отдам с получки или аванса обязательно. Брать в долг я не любил категорически, может быть, поэтому и не брал ни разу в жизни кредитов. Отцовское воспитание. Отец с раннего детства объяснял мне и показывал на собственном примере, что одалживаться можно лишь в самом крайнем случае, а если уж и пришлось, то необходимо вернуть деньги как можно раньше. «Берёшь чужие, и на время, — говорил отец, — а отдаёшь свои, и навсегда». Бросив взгляд на дверь, за которой скрылся «служака» в гражданском, я с некоторым даже удовлетворением отметил на ней табличку с символом, понятным каждому — треугольником, расположенным углом вниз. Видимо, на этом этаже туалет был только мужским, значит, на каком-то другом этаже УВД был и женский.

Я уже докуривал, когда ко мне подошёл Никаноров с серой картонной папкой в руках.

— Константин Александрович, пойдёмте пока, подождёте у меня в кабинете. Нужно проверить, все ли необходимые бумаги для паспортного стола есть в вашем деле.

Я затушил короткий окурок среди пары десятков его собратьев в милицейской пепельнице, и следователь провёл меня по коридору в другой конец здания. Кабинет Никанорова оказался на том же этаже, на двери была табличка «СТАРШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ», под которой в прозрачной плексигласовой рамке находился листок с надписью «Никаноров Н. А.», выполненной, похоже, тушью.

Николай открыл замок ключом, и мы вошли. Мне показалось, что когда мы открывали дверь, где-то в коридоре хлопнула другая. Я невольно оглянулся и увидел вышедшего из туалета мужчину в гражданском, но до него было далеко, солнце из окна светило в глаза, и я разглядел лишь чёрный силуэт.

Кабинет старшего следователя разительно отличался от хозяйства эксперта. Здесь царил идеальный, почти армейский порядок, свойственный людям с педантичным складом ума. Стол с зелёной суконной накладкой был девственно чист, если не считать аккуратной стопки папок на краю и массивного письменного прибора из змеевика. Карандаши в стакане были заточены до остроты игл, а графин с водой накрыт кристально чистым стаканом. Массивный сейф в углу. Я обратил внимание на чёрно-белую фотографию под стеклом, закрывавшим верхнюю часть столешницы: молодая улыбающаяся женщина обнимает двух смеющихся карапузов на фоне моря. Понятно.

Николай уселся за стол, жестом пригласив меня на приставной стул, и раскрыл папку с моим «делом».

— Так, проверим комплектность, — пробормотал он, перебирая листы. — Протокол опроса свидетелей, протокол из приёмного покоя, протокол опроса потерпевшего, докладная из приёмного покоя… рапорт… запросы в картотеку… ответы… ещё рапорт. Ага, а вот и выписка из больницы. Врачи, кстати, голову ломали над вашим возрастом. Написали: «на вид пятьдесят — пятьдесят пять лет». Организм, мол, крепкий, но слегка изношенный.

— Пусть будет пятьдесят пять, — согласился я. Я и впрямь в последнюю неделю перестал чувствовать себя пенсионером, да и шрам на лице словно разглаживался, выцветал.

— Давайте так и договоримся. Тысяча девятьсот двадцать шестой год рождения, — решительно постановил следователь. — А день и месяц поставим… да вот тот, когда вас «Скорая» в приёмный покой привезла. Двенадцатое июля. Чем не день рождения? Второй, так уж точно! Годится, Константин Александрович?

— Годится, — ответил я. — С вашими доводами трудно спорить, товарищ следователь!

Мы посмеялись.

— Держите, — Николай придвинул ко мне чистый лист бумаги и протянул свою авторучку — солидную, с закрытым пером. — Пишите: «Начальнику паспортного стола… От гражданина Самарского…». В тексте укажите: «Прошу выдать вре́менное удостоверение личности взамен паспорта, похищенного при разбойном нападении неизвестных лиц». Дату ставьте сегодняшнюю. И про обстоятельства коротко, мол, был избит, потерял сознание, документы украли вместе с деньгами. Пишите уверенно, Зинаида такое любит.

— Вот и славно. С общежитием как? Свиридов не обижает? Комнату же выделил?

— Нормально всё. Комендант строгий, но деловой. Инструмент выдал, фронт работ нарезал, с питанием и инструментами вопрос решён. Даже кое-что подшаманил уже по электрической части.

— Ну, он мужик хозяйственный, старой закалки. Если сработаетесь — горя знать не будете. Не попадайтесь только в рабочее время с этим… — Никаноров щёлкнул себя пальцем по кадыку. Затем он закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. — Ну, бумаги в комплекте. Пойдёмте к Олегу за фотографиями, и сразу к Зинаиде выписывать вам новую жизнь.

Фотографии, которые нам выдал Олег, меня несколько удивили. На снимках я увидел нестарого ещё мужчину, с коротким ёжиком волос, в которых седины было существенно меньше, чем я привык видеть в зеркале последние годы. Шрам на щеке был почти неразличим, да и морщин, кажется, стало меньше. Олег действительно отретушировал мою физию. Ну и советская медицина своими живительными витаминами действительно добавила мне здоровья.

***

Паспортный стол располагался в том же здании, но с другого крыла. Очередь там сидела внушительная, человек пятнадцать, но Никаноров провёл меня мимо очереди. Поздоровался с сидящими там паспортистками, и мы с ним зашли прямо в смежный кабинет с табличкой «Начальник паспортного стола». Женщина лет пятидесяти, с монументальной причёской «хала», похожей на архитектурное сооружение, строго глянула на нас, но, увидев моего провожатого, расплылась в улыбке.

— Колечка! Какими судьбами? Опять тебе всё срочно?

— Зинаида Ивановна, вопрос жизни и смерти, — Никаноров включил своё обаяние. — Человеку жить нужно, работать, руки золотые, а документов нет. Потерпевший наш, который с частичной амнезией, я вам звонил вчера. Вот и все бумаги, — он положил папку на стол перед ней. — На месяц справку сделайте, пожалуйста, человек уже к Свиридову электриком устроился, а тот, сами знаете, душа бумажная. Подай ему документ.

— Посидите пока, — она приглашающе показала рукой на пару стульев, стоя́щих у стенки. Мы послушно уселись, переглянувшись с Николаем. — Петра Семёновича можно понять, у него общежитие это объект режимный. Порядок есть порядок. А дальше-то как, Николай? Через месяц что, за новой справкой ко мне придёте?

— А это уже зависит от того, как Константин Александрович, — Никаноров кивнул на меня, — приживётся у Свиридова. Думаю, что всё будет в порядке, руки у него золотые и дисциплина трудовая не хромает. Врачи, которые его на ноги поставили, хвалили. Поэтому вопрос этот решать будет уже Пётр Семёнович.

Зинаида Ивановна вздохнула, раскрыла папку, изучила бумаги. Затем решительно достала из ящика стола какие-то бланки и начала писать. Писала она перьевой ручкой, и перо шуршало по бумаге, выводя мою новую судьбу. Я смотрел на этот процесс как заворожённый. Вот так просто, росчерком пера, человек из будущего превращается в советского гражданина. Ну, пока ещё беспаспортного, правда, гражданина, но уже почти со справкой.

— Фамилия, имя, отчество? — спросила она, оторвав на несколько секунд взгляд от моего заявления и подняв на меня глаза. Затем взяла из папки листок с фотографиями и, похоже, сравнила меня с изображением. Понятно. Следователь говорил ей про мою частичную амнезию, и теперь Зинаида Ивановна будет сверять моё заявление с тем, что я скажу. Я сосредоточился, ошибиться было бы неприятно.

— Самарский Константин Александрович.

— Дата и место рождения? — Перо зависло над строкой, а я завис, чуть было не брякнув свой настоящий год рождения.

— Двенадцатого ноль седьмого тысяча девятьсот двадцать шестого, — вовремя спохватился я. — Куйбышев.

— Русский?

Точно, тут же пресловутая пятая графа имеется, в паспорте пишут национальность! Всю первую половину жизни я на этот вопрос отвечал, заполняя различные анкеты. И в моём самом первом серпасто-молоткастом паспорте, выданном, кстати, в этом же, восемьдесят первом, было написано «русский».

Ну а потом в Афгане мы все были «шурави». Даже якуты. Казахи. Белорусы. Украинцы. Молдаване. Все, кто носил советскую военную форму, все мы были для духов не «советские» — русские.

— Да, русский, — с какой-то даже гордостью уверенно ответил я.

Она продолжила что-то заполнять, затем достала из ящика стола что-то, неуловимо напомнившее мне гильотину, но какую-то странную. Бац! Бац! С помощью этой гильотины женщина вырубила несколько моих фотографий из общего листа, затем, достав баночку с белым клеем, приклеила эти фотографии на листки. Одну на заявление, вторую на справку. Расписалась на этих листках. Повернулась, открыла сейф, два раза шлёпнула печатью.

— Распишитесь здесь, — она показала на пустую строчку под моей фотографией. Я расписался.

— Вот ваша справка, — Зинаида Ивановна протянула мне листок бумаги с моей физиономией и лиловой печатью. — Действительна один месяц. За это время необходимо решить вопрос с заявлением на паспорт. Это вам уже к коменданту общежития. У него же заполните в течение трёх дней листок прибытия и привезёте сюда. Скажете Свиридову, что я попросила. Не теряйте больше документов.

Я взял справку так бережно, словно это была не бумажка, а слиток золота. Теперь я легализовался в этом времени.

— Спасибо, Зинаида Ивановна! — искренне сказал я. — Не потеряю. Обидно было бы ещё раз потерять.

***

Обратно в общежитие я добирался на автобусе. Жёлтый «ЛиАЗ» урчал двигателем, пах лёгким ароматом бензина и подванивал выхлопными газами, которые почему-то частично затягивало прямо в салон. Народу было немного — рабочий день в разгаре. Я сидел у окна, сжимая в кармане куртки заветную справку, и смотрел на город. Куйбышев 1981 года жил своей жизнью. Светофоры не со светодиодами, конечно, а соответствующие этому времени, выпуклые и подслеповатые. Очереди у бочек с квасом, детвора бежит куда-то. У них каникулы, лето, счастливое время. Небось, на Волге проводят весь день, как я в их возрасте.

Комендант общежития встретил меня в своём кабинете. Он надел очки и внимательно, сурово щурясь, изучил справку, хмыкнул и вернул документ мне.

— Оперативно. Зинаида, значит, руку приложила? Ну, добро. Давай сюда одну фотографию.

Он достал из сейфа картонный бланк пропуска, густо намазал оборот фотоснимка силикатным клеем из пластикового флакона и прилепил фото в отведённый квадрат. Затем своим размашистым почерком вписал фамилию и должность: «Электромонтёр». Шлёпнул печатью — уже своей, общежитской.

— Держи. Пропуск постоянный, пока работаешь. А вот это, — он выложил на стол пару ключей с бирками на проволочных кольцах, — один от твоей каптёрки с материалами, второй — от мастерской нашей. Цокольный этаж, дверь справа от теплоузла. Там верстак, инструмент, иногда сантехник заходит, у него свой ключ. Принимай хозяйство, содержи его в порядке.

Я сгрёб со стола и пропуск, и ключи. Тяжёлый металл приятно холодил ладонь.

— Спасибо, товарищ комендант! Всё будет как надо!

— Погоди! Распишись в журнале по технике безопасности, — он придвинул ко мне толстый гроссбух, раскрытый на нужной странице. Я аккуратно вписал в нужные клетки журнала свою новую фамилию и инициалы, поставил дату, расписался.

— И смотри у меня, Константин, — напутствовал Свиридов. — Доверие наше с Николаем оправдывай. Напоминаю — увижу под мухой в рабочий день, мухой же и вылетишь и с работы, и из общаги! Понял? Мухой! Я порядок люблю. А сейчас иди пообедай, пока раздача не закрылась, и принимайся за дело. Тамара уже спрашивала, когда ты зайдёшь.

***

Обед был простым, но сытным: рассольник по-московски, с почками, гуляш с макаронами и компот из сухофруктов. Я ел быстро, не отвлекаясь. Хотелось скорее приступить к делу. Руки соскучились по работе, глаза — по заведующей столовой. Приятная она женщина.

После обеда я поднялся на улицу, перекурил и вернулся в свою комнату. Затем, переодевшись в спецовку и прихватив инструменты, я спустился в цоколь, в столовую и прошёл на кухню.

Там царила жара и суета. Поварихи в белых колпаках летали между плитами, что-то скворчало, булькало. Дым действительно стоял коромыслом.

— А вот и электрик наш! — всплеснула руками Тамара Павловна. — Константин Александрович, миленький, сделайте что-нибудь! Задыхаемся!

— Спокойствие, граждане, сейчас разберёмся, — я подошёл к огромному металлическому коробу вытяжки. Гудела она, честно говоря, с надрывом, но воздух тянула еле-еле.

Я первым делом обесточил агрегат на щитке. ТБ ещё никому жизнь не сократила, это я как электрик с сорокалетним стажем знаю. Приставил стремянку, забрался наверх и снял защитную решётку вытяжного воздуховода, покрытую слоем жирной копоти. М-да, чистили её последний раз, наверное, при Хрущёве.

Добравшись до двигателя, я присвистнул. Старый добрый асинхронник. Надёжный, как танк, но даже танки требуют ухода. Я крутанул крыльчатку рукой. Идёт туго, с хрустом. Подшипники сухие, смазка превратилась в камень. Но это полбеды. Открыв клеммную коробку, я увидел то, что ожидал: один из проводов, идущих на пусковой конденсатор, обгорел и держался на честном слове. Контакт грелся, искрил, вот двигатель и не выходил на рабочие обороты, мычал, как бык на бойне.

— Ну что там, совсем плохо? — с тревогой спросила снизу Тамара Павловна.

— Жить будет, — ответил я сверху, зачищая провод ножом электрика. — Здесь работы на час, если с перекуром. Подшипники промою, смазку новую набью — у меня литол в каптёрке есть. Конденсатор проверим… ага, ёмкость потерял, высох, собака. Ничего, я видел у себя похожий, заменим.

Я работал и чувствовал, как отпускает напряжение последних дней. Вот она, понятная реальность. Есть фаза, есть ноль. Есть цепь, которую надо замкнуть. Физика и прямые руки.

Через час я торжественно щёлкнул тумблером. Двигатель, сначала низко заурчав, быстро набрал обороты и перешёл на ровный, мощный гул. Лист бумаги, который я для проверки поднёс к решётке, с хлопком прилип к ней намертво.

— Тянет! — восхищённо выдохнула одна из поварих. — Ой, спасибо! Аж дышать легче стало!

— Это только начало, — я слез со стремянки, вытирая руки ветошью. — Сейчас перекурю и займусь вашей мясорубкой. Там, подозреваю, щётки стёрлись или редуктор заклинило. К ужину будете с фаршем.

Я вышел на заднее крыльцо кухни, закурил и посмотрел в небо. Тучи всё-таки разошлись, выглянуло солнце. Жизнь налаживалась. Я всё надёжнее стою на ногах в этом времени. Помогать людям, оживлять и лечить заболевшую электрику я всегда любил. Приятно быть полезным. Перекурю и пойду, посмотрю, что там с мясорубкой. Мужикам нужны котлеты, пельмени, макароны по-флотски. Это в жизни порой важнее всего остального. И это я постараюсь обеспечить. А завтра будет новый день. И новая работа. И это хорошо. Я нужен хорошим людям здесь, прямо сейчас. На кухне общежития УВД города Куйбышева. И это было чертовски приятное чувство.

Я докурил и пошёл смотреть, что там у нас с мясорубкой.

Глава 19

Кабинет капитана Морозова в здании на Степана Разина, дом 37, начинал тонуть в густых сумерках. Перед ним на столе лежала оперативная сводка по объекту «Зенит» — британская разведка в последнее время проявляла усиленный интерес к новым узлам топливной системы советских стратегических бомбардировщиков, разрабатываемым в КБ авиационного завода. Николай Сергеевич потёр переносицу. Это было его основное дело, его ответственность перед страной, и прямой приказ майора Еленина, но под папкой с информацией по активности нагличан лежала другая, тонкая и никем не учтённая. Личный интерес аналитика.

Система дала сбой.

Капитан заставил себя сосредоточиться на отчётах наружного наблюдения за возможными контактами SIS в Куйбышеве. Он с неудовольствием отметил, что опять позволил своим мыслям уйти в сторону. Загадка личности «Туриста» и его исчезновения стала для капитана незаживающей раной на самолюбии. Система редко даёт сбои, а этот прихрамывающий старик со шрамом был именно таким сбоем — необъяснимым и притягательным. Морозов понимал, что ищет иголку в стоге сена, причём иголка эта обладала пугающим умением становиться невидимой. Он отдавал себе отчёт, что разгадка может быть совершенно банальной и не относиться к области его профессионального интереса, но жить с непонятым будет ещё трудней, чем с разочарованием. Морозов твёрдо знал, что чудес не бывает, и ему нужно было разумное объяснение.

— Николай Сергеевич, разрешите? — в дверях материализовался лейтенант Сухонин, держа в руках пару тонких скоросшивателей.

— Проходи, присаживайся, — Морозов машинально прикрыл краем официальной папки уголок любительской фотографии «Туриста». — Что по объекту «Очкарик»? Зафиксировали передачу?

— Никак нет, Николай Сергеевич, — Сухонин вздохнул, усаживаясь на край стула. — Вёл себя крайне осторожно. Гулял по набережной, читал газету, дважды заходил в «Жигули» пообедать. Контактов с инженерами завода не зафиксировано. Такое впечатление, что он просто дышит воздухом. Но мы продолжаем слежку.

— Продолжайте. Он не за воздухом сюда прилетел, — сухо отозвался Морозов. — Проверьте всех, кто находился в радиусе пятидесяти метров от него в ресторане. И усильте контроль за КБ. Свободны, лейтенант. Мне нужно дописать отчёт для Еленина по «Зениту».

Когда за лейтенантом закрылась дверь, Морозов не прикоснулся к принесённым лейтенантом бумагам. Он осторожно вытянул из-под дела по «Зениту» личный блокнот, куда от руки выписывал данные из сводок ГУВД. В мире спецслужб и научно-технических секретов люди не исчезают насовсем, они просто меняют агрегатное состояние. Николай хотел верить, что «Турист» всё ещё здесь, в Куйбышеве.

Капитан посмотрел на часы. Половина восьмого. Жена опять будет недовольна, сын снова заснёт, не дождавшись отца. Морозов почувствовал укол вины, но азарт охотника был сильнее. Чтобы найти «Туриста», ему приходилось работать в два слоя: днём быть образцовым контрразведчиком, охотящимся на британцев, а вечером — аналитиком, идущим по следу призрака. Он знал, что этот призрак материален, и понимал, что ему, как и любому живому человеку нужно где-то спать, что-то есть, и даже, возможно, развлекаться. Если он работает или получает пенсию, болеет (а старики всегда болеют чем-то), отдыхает в санатории — он неизбежно оставит бумажный след. Ведомости. Протоколы. Рецепты. Путёвки.

На какую-то секунду на секунду представил, как в этом бумажном море, среди сотен одинаковых протоколов и справок, проплывает именно та, что ему нужна, но тут же отбросил эту мысль. Удачей он управлять не умел и не верил в то, что ей в принципе можно управлять.

Он взял в руки очередную папку из взятых им сегодня в УВД под обязательство вернуть уже завтра. Папка была новой, как все отобранные для него свежие дела, пахла дешёвой типографской краской и была такой же тонкой, как и все остальные. Папки по свежим «потеряшкам». Рапорты участковых по «непоняткам». Морозов принялся методично проверять анкетные данные, сверяя даты, адреса и описания примет. Каждый неопознанный старик проходил через фильтр его восприятия: «слишком высокий», «слишком молодой», «глаза другого цвета», «нет шрама на щеке», «нет хромоты». Неинтересная рутина, но его работа подразумевала именно рутину. Задача аналитика — вычислить, завербовать, направить, а уже потом, когда ребята из группы захвата доставят изъятое из тайников, перехваченное у курьеров, когда следователи передадут показания с допросов и опросов — сделать правильные выводы и дать нужные оценки.

Капитан перебрал последнюю пару дел, чувствуя, как внутри растёт глухое раздражение на самого себя и на всю эту систему, которая сейчас казалась ему неповоротливой и слепой. «Турист» переиграл его на его же поле, исчезнув именно тогда, когда ловушка была расставлена, и теперь Морозов вынужден был собирать крохи информации, нарушая приказы начальства. Он понимал, что если Еленин узнает о его самодеятельности, последствия будут крайне неприятными, но сдаться сейчас и признать поражение… Серьёзно?

Вариант не для него.

— Где же ты прячешься? — прошептал он, листая протоколы. — Как ты ушёл от наблюдателей? Откуда притащил эти лекарства? Зачем?

Он вернулся к своему блокноту, и его внимание привлёк слух, переданный одним из осведомителей, работавших на рынках города — говорили о странно одетом мужчине, который интересовался ценами на золото и старинные монеты. Морозов сделал пометку в блокноте, хотя понимал, что это может быть обычный перекупщик или коллекционер, коих хватало. Каждый такой слух требовал проверки, времени и ресурсов, которых у капитана официально больше не было, и это связывало его по рукам и ногам эффективнее любых наручников.

Он тяжело вздохнул и потянулся к папке с рапортами участковых, надеясь на чудо, которое в его работе случалось крайне редко и обычно имело вполне логичное объяснение. Внутри оказался отчёт участкового о проверке нелегального общежития «шабашников», где задержали нескольких человек без прописки, но все они оказались молодёжью из окрестных деревень. Морозов собрал все бумаги в стопку, поднял над столом и разжал пальцы. Бумаги упали со звучным шлепком, который в тишине кабинета прозвучал как выстрел, как бы подводя итог сегодняшним поискам.

Бесполезно. Ни единой зацепки за весь вечер.

— Что же, поиграем вдолгую, — пробормотал Морозов, вставая из-за стола. — Не горит.

Он подошёл к сейфу, убрал в него дело по «Зениту», а личный блокнот спрятал в самый дальний угол под пачку старых бланков. Завтра будет новый день: совещание по «Зениту», отчёты наружки, бесконечные звонки. И только в эти короткие вечерние часы он мог быть самим собой — человеком, который пытается поймать время за хвост. Капитан надел плащ, выключил свет и вышел из кабинета.

Удача сегодня была не на его стороне.

Выйдя на улицу, он вдохнул прохладный ночной воздух, пытаясь прогнать тяжёлые мысли и настроиться на домашний лад, на тихий семейный уют, где его ждали жена и сын. Куйбышев спал, укрытый одеялом темноты, и в окнах домов гасли последние огни, превращая город в лабиринт, в котором затаился человек со шрамом на щеке.

Капитан зашагал в сторону остановки не оборачиваясь. Его ждал вечер с семьёй, и он дал себе слово не думать до завтра о работе. Морозов понимал, что проявить терпение сейчас необходимо. Он не верил в чудеса, он верил в систему, и сейчас эта вера требовала от него спокойствия и упорства. Его затруднение — это нормально, это временно. Нужна информация.

Николай Морозов не знал, что за две минуты до того, как ворох бумаг по «потеряшкам» передали ему в здании УВД, куда он за ними сегодня специально съездил, следователь Никаноров забрал из общего потока дело Самарского. Та самая папка с историей исчезновения «Туриста» сейчас спокойно лежала в сейфе следователя УВД, становясь частью новой, официально созданной биографии. Судьба в очередной раз развела их пути, почти позволив соприкоснуться плечами.

***

Мясорубка была, без преувеличения, монстром. Тяжёлый корпус, однофазный мотор на киловатт с питанием от стандартных 220 вольт. Разбирал я её в кухонной подсобке, куда меня проводила сама Тамара Павловна, в безупречно белом халате.

— Вот вам, Константин Александрович, царство безнадёги, — сказала она, махнув рукой в сторону агрегата. — Два электрика до вас руки опустили. Говорят, мотору каюк. А без мясорубки нам здесь… плохо очень!

— Помню, вы говорили. Котлеты, пельмени, мужчины… — Я кивнул ей и на пару секунд воткнул вилку в розетку. Агрегат отозвался тяжёлым, натужным гулом, вал едва провернулся, а через вентиляционные прорези хищно полыхнуло синим — заискрили щётки. Потянуло характерным запашком горелого коллектора. — Ну а «каюк» тут, похоже, не мотору, а контактам, как обычно в электрике, — проворчал я, выдёргивая шнур. — Дайте-ка я свет получше сделаю, у меня здесь переноска есть. Можете попросить, чтобы мне её подержали?

— Да я и сама с руками, — даже удивилась она. — Сама подержу, только скажите, куда светить. И свою ещё принесу, светлее будет.

Я вынул из чехла переноску, размотал провод и подключился к розетке. Заведующая тут же поднесла ещё одну переносную лампу-прищепку, подключила её в розетку рядом, и сама задержалась, прислонившись к косяку. Я почувствовал её взгляд, но сделал вид, что полностью поглощён поиском неисправности. Внутренне улыбнулся — женщины всегда оказывают знаки внимания рукастым мужикам, которые делают проще и удобнее их быт, решают вопросы с неисправными утюгами, неработающими розетками и электробигудями. И вот — с вытяжками и мясорубками тоже. Так было в больнице, так происходит и сейчас, в столовой общежития. В итоге мастеру светло, тепло, удобно, он вкусно накормлен и обласкан улыбкой и добрым словом. Так начальник цеха следит за вспомогательным оборудованием, обеспечивающим работу основной производственной линии. Ничего личного.

Нужно проверить коллектор, уж больно симптомы неисправности знакомые. Если это то, что я подозреваю, и ламели не выгорели окончательно, мы ещё повоюем.

— Говорят, Константин Александрович, вы несколько дней без сознания в больнице пролежали, а теперь вот на ногах у нас, работаете, — проговорила она задумчиво. — Как чувствуете себя?

— Всё в порядке, — коротко ответил я, откручивая гайку. — Спасибо за беспокойство, но наши медики твёрдо поставили меня на ноги.

Она тихо рассмеялась.

— Это очень хорошо. Константин Александрович, я очень рада, что у вас так всё сложилось. А то смотрю я на вас — человек через столько прошёл, а держится. У нас здесь народ тёртый, в основном милицейский, но вы… выделяетесь. Во всяком случае, электриков у нас таких рукастых да ответственных ещё не было, а я здесь далеко не первый год работаю.

Я только плечом повёл, делая вид, что не расслышал комплимента. Выделяюсь, потому что бо́льшая часть моего жизненного опыта получена в другом времени, при другом социальном устройстве. Но это звоночек тревожный, выделяться мне никак не стоит. Во всяком случае, выделяться можно разве что отношением к своему труду, но опять же… без надрыва. Работать честно, не воровать, не отлынивать. Держать слово.

Но говорить об этом, конечно, не стал. Открутил винты, снял кожух. Так и есть: щётки стёрлись почти до медных держателей, оставив на коллекторе чёрный нагар. Предыдущим мастерам проще было списать агрегат, чем возиться с подгонкой. В ящике с неучтенкой видел я очевидный подарок из троллейбусного депо, куски троллейбусного графита. Понятно теперь, зачем они там. Графит этот, конечно, избыточно твёрдый для этого коллектора, рассчитан на 600 вольт постоянного тока, но… за неимением гербовой пишем на простой. Я сходил в каптёрку, взял графит, напильник со средней насечкой, наждачку. Вернулся в подсобку, подвинул поближе табурет, накрыл ветошью. Сейчас мы из этого «подарка» сделаем пару аккуратных деталей.

— Заварить вам чайку? — спросила Тамара Павловна через некоторое время, когда я уже азартно шуршал напильником, снимая лишние миллиметры с графитового бруска. — У меня свой, с травами. Уверена, вам понравится.

Я кивнул, не отрываясь от работы. Нужно было выдержать размер идеально, чтобы щётка ходила в держателе плотно, но без малейшего заедания. Измерил штангенциркулем, сточил под размер, потом прошёлся наждачкой-«стодвадцаткой», формируя торец.

— Спасибо, — кивнул я, не разгибаясь и прислушиваясь к спине. Да и ничего вроде, не скрипит, не скручивает. — Если не затруднит.

Она ушла, и в подсобке воцарилась тишина. Я отложил поделку, вытер руки об ветошь, и на секунду закрыл глаза. От запахов — металла, окислов, старого жира — вдруг резко и болезненно потянуло в другую жизнь. В свою кухню в самарской квартире. Электрический чайник, который я кипятил в одиночестве, разогретая в микроволновке замороженная пицца из ближайшего супермаркета, вечные пельмени. И тишина, такая густая, что в ушах звенело. Жена… бывшая жена. Ира. Мы разошлись не со скандалом, а вполне себе мирно. Дети давно выросли, разъехались — Казань, Киев, Калининград. Здоровые лбы, уже за тридцать каждому сыну. Страна большая, всем места хватит, да так, что на тысячи километров можно разъехаться.

Вот и разъехались.

Сначала, конечно, писали, звонили, потом реже, потом только по праздникам. Общих тем не осталось. Я ворчливый пенсионер, они взрослые люди со своей уже устоявшейся жизнью. Двое женаты, детей пока нет. Не торопятся. Им для себя пожить нужно, как они говорят. Но в этом они правы, не мне учить их жизни. Мир непрерывно меняется, двигается вперёд, и то, что казалось (да и было) единственно правильным моему поколению, для них уже преданья старины глубокой. Мост сгорел, и обе стороны даже не пытались его восстановить.

Одиночество.

Оно въелось в кости, стало привычным фоном, как шум вентиляторов в кондиционерах торгового центра по ночам, который был прекрасно слышен, когда я засыпал с открытыми окнами. И вот теперь я здесь, в 1981-м, в подсобке кухни, и женщина, которой едва ли за сорок, предлагает мне травяной чай. Не потому, что должна, а потому что хочет.

Чушь.

Чушь. Сказал я себе и снова взялся за наждачку № 120. Торцы щёток, прилегающие к коллектору, должны быть плоскими. Вообще удивительно, насколько милицейский завхоз был хозяйственным мужиком, чего только не было в его закромах.

Тамаре нужен исправный агрегат, а я — как раз тот, кто может его оживить. Отсюда и чай. С травами.

Финальная притирка — самая важная часть. Наждачки-четырехсотки у меня нет, здесь завхоз не постарался, поэтому я вставил самодельные щётки в держатели, зажал их штатными пружинами и подключил питание в щитке. Затем на две минуты включил мотор для проверки и притирки. Искрение щёток постепенно стало ровным, без «кругового огня».

Через две минуты я выключил и обесточил двигатель, снял новые щётки и внимательно оглядел их рабочую поверхность. На графите начала проявляться та самая правильная зеркальная полоса контакта. То, что надо. Притёрлись, родные.

Тамара Павловна вернулась с двумя чашками на жестяном подносе. В чашках дымился ароматный чай с мятой и чем-то ещё, цветочным. Рядом лежали два куска домашнего песочного пирога с вареньем.

— Подкрепляйтесь, — сказала она просто, ставя поднос на свободный угол верстака. — Работа без топлива не спорится.

— Вы слишком балуете, Тамара Павловна, — пробурчал я, но рука сама потянулась к чашке. Чай был действительно отменным. — Да я, собственно, уже почти закончил.

— Это не балование, это здравый смысл, — парировала она. — Здоровый специалист — хороший специалист. А у нас здесь со специалистами, особенно по части электричества, всегда была напряжёнка. Надолго не задерживались. Любит наш трудовой народ за воротник заложить в рабочее время, а Свиридов-то таких на дух не переносит. Вы вот приживётесь у нас, надеюсь.

Я промолчал, глотая ароматный напиток. «Приживусь». Словно бездомный кот, которого прикормили и пустили на тёплый коврик у печки. Только коврик этот — комната в милицейском общежитии, а печка — работа, которая даёт смысл просыпаться по утрам.

— Семья у вас далеко? — спросила она вдруг, негромко, будто невзначай.

Вопрос повис в воздухе.

— Да… насколько мне помнится, разъехались все, — задумчиво ответил я. — Дети по городам. Жена… бывшая жена… тоже. Давно это было.

— Понимаю, — сказала она, и в её голосе прозвучала не праздная вежливость, а настоящее, живое понимание. — У меня муж погиб. Он в милиции служил. Несчастный случай. Пять лет уже прошло. Детей мы завести не успели… Ну и работа стала всем. Иногда кажется, что только она и держит, не даёт раскиснуть.

Мы помолчали. Я посмотрел на её лицо — симпатичное, открытое, с лучиками морщинок у глаз. Женщина в расцвете, с ясным умом и твёрдой рукой. И я… я пенсионер, с багажом лет, который тяжелее любого чемодана с инструментами. Мне же шестьдесят. Шестьдесят, Карл! Какие здесь могут быть мысли? Стыдно даже, что они в голове проскочили. Глупости старого человека, который от долгого одиночества начинает видеть то, чего нет.

— Работа — она и правда лучший врач, — согласился я. — Отвлекает.

— Отвлекает, — повторила она за мной. — Ну, я вам больше мешать не буду. Если что нужно — я на своём месте. Спасибо, что пришли, Константин Александрович.

— Это вам спасибо, — сказал я. Тамара кивнула, развернулась и вышла, оставив после себя лёгкий шлейф ванили и тепла.

Я допил чай, доел пирог и завершил обслуживание: протёр коллектор ветошью с бензином, продул пазы между ламелями от угольной пыли и капнул по капле масла в подшипники. Когда я затянул винты крышки и запустил мясорубку, она не просто заработала — та запела мощно и уверенно. Мотор гудел ровно, без перебоев. Повариха, дородная женщина лет пятидесяти, даже захлопала в ладоши.

Я улыбнулся её искренней радости и пошёл мыть руки в раковине для персонала. И, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркальце над умывальником, я увидел не своё нынешнее лицо, а себя-молодого. Константина Плотникова, шестнадцати лет. Он же сейчас где-то здесь, в этом городе! Гоняет на мотоцикле, играет с друзьями в футбол, ухаживает за своей девчонкой. Не знает ничего про Афган, про ранение, про орден в старой коробке на антресолях в будущем. Не знает про бессонные ночи, про развод, про одиночество на седьмом десятке своих будущих лет.

И он ещё не хоронил своих друзей. Моё сердце на пару секунд ёкнуло.

Я вытер лицо жёстким полотенцем, словно пытаясь стереть эти воспоминания. Я как будто очнулся, я вспомнил, зачем я вообще здесь оказался. Не гулять по улицам молодости, а что-то изменить. Предупредить. Спасти. Сначала думал о стране — солнечные батареи в библиотеке. Потом упёрся в личное, в самое больное. В гибель друзей. В тот бой.

И вот я здесь, застрял, без паспорта, без возможности открыть портал. Но паспорт будет. Никаноров обещал. Получу документ — и тогда… тогда попробую. Свяжусь с ним. С собой. С тем пацаном.

Буду решать проблемы по мере их поступления.

Глава 20

Месяц пролетел ярко, быстро и с запахом палёной изоляции. Август в этом году начал заглядывать в сентябрь как-то рановато: в некоторые дни с утра морось висела в воздухе, как пыльная занавеска, асфальт блестел жирно, а в моей каморке понемногу стало пахнуть сырой штукатуркой.

Общежитие УВД оказалось настоящим заповедником электротехнического бардака. Я начал с третьего этажа. Вскрыв первый же распределительный щит, я присвистнул. Это была не проводка, а готовый пожар, и вопрос только — когда она полыхнет.

М-да. Будем лечить.

И, надо сказать, работы было — конь не валялся. Проводка в здании была ровесницей самого здания, то есть из шестидесятых. Алюминиевая, с потрескавшейся изоляцией, скрученная кое-как и замотанная даже не легендарной синей изолентой, а чёрной, тканевой, которая от времени превратилась в липкую грязную тряпку. Тканевая изолента была сделана из хэбэшки, пропитанной вроде бы сырой резиной. Я мог себе представить логику тех, кто использовал её здесь для изоляции скруток — тканевая при нагреве не плавилась, но это было её единственным достоинством. Потому что она обугливалась и очень пачкала руки, которые потом немилосердно воняли. Некоторые распределительные коробки были даже затянуты изнутри паутиной, а в главном щитке на первом этаже творился такой хаос, что я диву давался, как они здесь все до сих пор не сгорели к чёртовой матери. Настоящая пороховая бочка.

Хорошо, что в общежитии не было мышей и тараканов. Очень повезло всем, я считаю.

Первую неделю я просто ходил и составлял план действий, попутно меняя самые опасные участки. Местные обитатели — молодые лейтенанты, суровые старшие лейтенанты, их жёны и разнообразные дети — поначалу смотрели на меня с подозрением. Но когда в их комнатах перестали мигать лампочки и выбивать пробки от включённого утюга, отношение стало меняться. Когда они поняли, что новый электрик не пьёт запойно, не ворует казённые лампочки и реально чинит то, что не работало годами, лёд растаял. Со мной стали здороваться за руку. Кто-то просил починить настольную лампу, кто-то — магнитофон «Весна». Я никому не отказывал. Когда в благодарность предлагали сто грамм — вежливо отказывался. Когда совали рубль — брал.

Жизнь вошла в колею.

— Александрович, глянь, а? — очень младший лейтенант, почти пацан по моим меркам, Серёга Гусев, притащил мне кассетный магнитофон «Электроника-302». — Перестал от батареек работать, зараза.

Через полчаса магнитофон заработал, а Серёга сунул мне рубль, отказываться от которого я не стал. Слух пошёл по общежитию, и мне потащили всё — от детских игрушек на батарейках до магнитофонов. Я разбирался и чинил. Если не хватало каких деталей — давал список хозяину магнитофона или фена, например, и тот через несколько дней приносил требуемое. Казалось, советская милиция может достать всё, если у неё есть личный интерес. Откуда это всё бралось, я не знал, да и знать не хотел.

Но это относилось к личным, так сказать, потребностями. А вот для ремонта проводки и замены полуживых выключателей и розеток материалов очень не хватало, пришлось обратиться к завхозу. Список моих требований занял два тетрадных листа, и завхоз сначала рыкнул, что я слишком многого требую. Я пожал плечами, пошёл к коменданту и притащил его в цоколь, к вводу в здание. Когда я показал Свиридову оплавленную изоляцию в щитке на четвёртом этаже и горячий жучок из трёхкопеечной монеты вместо давно отсутствующего автомата, майор побледнел. Сгореть заживо вместе с частью личного состава городской милиции в его планы явно не входило, а как запросто это может случиться, я ему объяснил в красках. И снабжение заработало. Через три дня мне выдали нормальные автоматические выключатели и розетки с подрозетниками — чёрные, карболитовые, страшненькие на вид, но надёжные, как автомат Калашникова.

Руки быстро вспомнили моторику. Зачистка жилы ножом — одно движение, скрутка пассатижами — два, изоляция — три. Работал я методично, этаж за этажом.

Сначала пятый. Там жили семейные. Это отдельная песня. Коридор вечно заставлен колясками, велосипедами и ящиками с картошкой. Проводка здесь страдала больше всего: утюги, электроплитки в комнатах (что категорически запрещено, но кого это волнует?), кипятильники. Алюминиевая «лапша» под штукатуркой от такой нагрузки ожидаемо крошилась. Приходилось перетягивать целые участки, штрабить стены, матерясь про себя и стараясь не разбудить чьих-нибудь детей.

Кстати, о детях и их родителях. Местная публика, поначалу косившаяся на меня, как на засланного шпиона, быстро сменила гнев на милость. Электрик в общежитии — фигура значимая. От меня зависело, будет ли работать телевизор во время «Семнадцати мгновений весны», и закипит ли чайник утром перед службой.

— Константин Александрович, голубчик! — перехватила меня как-то в коридоре жена старлея со второго этажа, пышная женщина в цветастом халате. — У нас розетка в комнате искрит, страшно подойти. А Валерка мой говорит: «Не лезь, током убьёт», а сам на дежурстве сутками.

— Посмотрим, — кивнул я, поправляя сумку с инструментом. — Раз искрит, значит, контакт плохой. Электричество — наука о контактах. Есть контакт — есть свет, нет контакта — нет света, плохой контакт — это пожар.

Зашёл, глянул, разобрал, подтянул провисшие провода, зачистил, поставил новую розетку. Заняло десять минут. А благодарности было столько! Намаялась, три розетки в комнате, а одна не работала. Неприятно. Вечером Валерка, такой же крепкий боровичок, как и его жена, занёс мне в каптёрку вяленого леща. Ведь не поленился же!

— Спасибо, отец, — сказал он, пожимая мне руку своей ручищей. — А то Люська мне всю плешь проела с этой розеткой. Ты заходи, если что. У нас спирт есть. Милицейский! Тьфу! Медицинский!

— На работе ни-ни, — отрезал я привычно. — А за рыбу спасибо! С «Жигулёвским» пойдёт на выходных.

В один из дней, когда я проверял щиток внешнего освещения козырька, кто-то подошёл сзади и негромко кашлянул, привлекая внимание. Я обернулся. В коридоре стоял молодой мужик в майке и трениках с отвисшими коленями. В правой руке он держал утюг. На отлёте держал, с какой-то опаской.

— Что с утюгом? — в лоб спросил я.

Лейтенант грустно посмотрел на свой прибор.

— Да вот, включил, искрануло, и привет. Форму гладить надо, завтра смотр, а он сдох. Посмотрите?

— Тащи в каптёрку через полчаса, — кивнул я. — Сначала тут разберусь, чтобы этаж не обесточить. Звать-то как?

— Володя. То есть, Владимир. Владимир Скворцов. Оперуполномоченный.

— Константин Александрович. Электрических дел мастер.

Так я и обрастал потихоньку знакомствами. Милиционеры — народ специфический, недоверчивый, профессиональная деформация сказывается. Но они ценят конкретику. Я не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто делал так, чтобы свет горел, а выключатели щёлкали. И они меня приняли. В курилке у крыльца я понемногу становился «своим».

В курилке разговоры были простые: про начальство, про показатели, про то, где достать дефицит, про футбол. Я слушал, кивал, иногда вставлял пару слов. Старался не умничать и не спалиться с каким-нибудь словечком из Самары. Моя легенда про потерю памяти работала. «Не помню» — универсальный ответ на любой неудобный вопрос. Откуда такой шрам? Не помню. Где так научился в электрическом деле разбираться? Да вроде на большом заводе раньше работал, руки сами помнят.

В среду, когда я заканчивал возиться с освещением в душевой на первом этаже, ко мне подошёл капитан с густыми брежневскими бровями. Фамилия его была Соловьёв, и работал он вроде бы в ОБХСС.

— Самарский, — прогудел он. — Слышал, ты чайники электрические воскрешаешь?

— Бывает, — отозвался я, не слезая со стремянки. — Можем, практикуем. Смотря какой диагноз. Если ТЭН сгорел — медицина бессильна, запчастей нет. Ну разве что достанете где-нибудь, тогда и его поменяю. А если контакты или термореле — можно поглядеть.

— Глянь, будь другом. Жене он нравится, польский, красивый, зараза, а греть перестал. Обидно!

— Заносите вечером, товарищ капитан. Вскрытие покажет.

— Добро. Слушай, а ты правда ничего не помнишь? Ну, кто ты, откуда?

Я замер на секунду, потом аккуратно затянул винт на клемме патрона.

— Как отрезало, товарищ капитан. Помню, как фазу искать, помню закон Ома. А как звали первую любовь или где школу заканчивал — чёрный экран. Врачи говорят, может, вернётся, а может, и нет.

— Удобная позиция. Чистый лист. Можно жизнь заново начать. Многие бы дорого дали за такую возможность, Самарский. Не профукай.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и странное послевкусие от разговора. Они все меня проверяли. По-своему ненавязчиво, но постоянно.

Комендант почти каждый день подходил ко мне, здоровался и молча смотрел, как я работаю. Пару раз попросил объяснить, что и зачем я делаю. Я объяснил, показал, дал потрогать ещё тёплые контакты, и он проникся. Он был из тех мужиков, что уважают дело, сделанное на совесть.

— Ты это, Константин, как, не вспомнил чего? — спросил он как-то в курилке, выпуская клуб дыма.

— Пробовал, Пётр Семёнович. Пусто. Как будто стёрли все. Только руки работу помнят, — я кивнул на пробник, торчащий из нагрудного кармана спецовки. — Вспоминаю, вроде, что был женат, да лет десять, как разошлись мы. Да как понять, было ли это, чему верить? Вдруг и не было — а в кино видел или в книжке читал?

Майор сочувственно кивнул и больше не лез с расспросами. Он вообще был мужик с пониманием, хоть и суров до невозможности. В курилке о нём говорили вполголоса и с уважением.

А ещё по ночам я подходил к окну. К любому. В своей каморке, в коридоре, в душевой. Окна запотевали от дыхания, и я то и дело протирал рукавом стекло, проверяя — вдруг опять дрогнет то золотистое свечение. Я смотрел на стекло, пытаясь поймать то самое ощущение, тот сдвиг реальности, который открывал проход в 2025 год. Я ждал свечения, ждал вибрации воздуха. Я ждал шанса.

Ничего. Даже намёка не было.

И я снова упорно пробовал каждую ночь, когда общежитие засыпало. Опять в своей каморке, опять в туалете на этаже, даже на выходе из общежития один раз рискнул. Я подходил к окну, всматривался в мутное стекло, мысленно тянул, приказывал. Ничего. Абсолютно. Никакого свечения, никаких тебе намёков на возможность перехода. Словно эту способность у меня отобрали вместе с документами и бутылками коньяка.

Но паниковать было не в моих правилах. Спокойно, Константин.

Окна оставались просто окнами. Грязными, пыльными, с потрескавшейся замазкой, но абсолютно непроницаемыми для путешествий во времени. За ними шумел Куйбышев 1981 года. Ездили «ПАЗики» и троллейбусы «ЗиУ-682», появились пионеры в красных галстуках (видимо, готовили какие-то городские мероприятия к 1 сентября), на тополях уже появились жёлтые пятна, и ветер нёс редкие сухие листья. Конец августа, лето уже выдыхалось. Мой мир, мой двадцать первый век был где-то там, за невидимой стеной, и я не мог до него достучаться.

Поначалу это бесило. Я стоял перед стеклом, уперевшись лбом в холодную поверхность, и шептал: «Ну давай же, зараза, ну, откройся». Я злился на судьбу, на удар током, на этот чёртов портал, который работал по каким-то своим, неведомым мне правилам. Может, травма головы что-то перемкнула в моём мозгу? Может, «батарейка» села? Или Вселенная просто решила, что с меня хватит прыжков, и заперла дверь на ключ? Так сказать, правила поменялись не в мою пользу.

После ужина я потихоньку отрабатывал заявки Тамары Павловны. За следующую неделю я привёл всё в божеский вид: перебрал контакторы электроплит, заменил подгоревшие галетники, вычистил многолетнюю гарь и восстановил изоляцию ТЭНов в обоих котлах.

Завстоловой вела себя очень ровно и доброжелательно, но к разговорам о моём или её прошлом мы больше не возвращались. Как будто решили, что эта тема эта не для досужих разговоров и трогать её лишний раз ни к чему. Ситуация не то чтобы подвисла… хотя да, нет смысла себе врать — я всё ещё чего-то ждал, было чувство какой-то неопределённости в наших отношениях.

Зато пирожками поварихи меня после ужина кормили до отвала.

К концу второй недели раздражение сменилось глухим спокойствием. Я электрик. Если цепь разорвана и восстановить её нельзя, нужно тянуть новую линию. Моя новая линия — это здесь. В 1981 году. У меня есть крыша над головой, есть работа, есть руки. Я жив, в конце концов!

Постепенно я втянулся в ритм. Подъём в семь, зарядка (сустав на ноге ныл к дождю, но терпеть можно), завтрак в столовой и работа. Ежедневная битва с общежитским электротехническим «колхозом».

А потом я добрался до святая святых — ВРУ, вводно-распределительного устройства в подвале. И выглядело оно так, будто его не обслуживали со времен царя Гороха. Рубильники окислены, шины почернели, изоляторы в пыли веков. Я потратил там три дня, с перерывами. Каждый раз приходилось на час отключать общежитие от магистрали по секциям. Каждый день — другую. Когда я вывесил первое объявление об отключении, некоторые начали возмущаться, но Свиридов заглянул в курилку, показал кулак, и недовольные притихли.

Я отдраил контакты до блеска, подтянул все болтовые соединения, заменил сгоревшие плавкие вставки на калиброванные. А когда я закончил и снова включил главный рубильник, здание даже гудеть стало иначе. Ровно, уверенно, басовито. Свет в коридорах перестал подмигивать при каждом включении холодильника.

— Ну ты даёшь, Константин, — уважительно покачал головой завхоз, спускаясь ко мне в подвал с фонариком. — Тут до тебя никто лет десять не лазил. Боялись. Предыдущий электрик крестился, прежде чем сюда зайти. У нас три электрика сменилось за три года, и все только руками разводили, мол, старьё, ничего не сделаешь.

Мы с ним давно перешли на «ты». Как говорится, хорошая драка может привести к дружбе. Эпоха «драк» у нас закончилась, когда завхоз поверил в меня, как в специалиста.

— Техника ласку любит, Петрович, — я вытер руки ветошью, оставляя на тряпке чёрные масляные следы. — И чистоту. Грязь — это сопротивление, сопротивление — это нагрев, нагрев — это авария. Физика!

Но инструментов и материалов, к которым я привык за свою жизнь и с помощью которых можно было делать работу намного легче и быстрее — тех же кабельных ножниц, инструмента для снятия изоляции, термоусадки, разъёмов, наконечников, стяжек и гильз — в 1981-м не было.

А очень хотелось!

В конце второй недели, 29 августа, в пятницу вечером Свиридов вызвал меня к себе. Молча достал из ящика стола три красные десятирублёвки и пододвинул ко мне.

— Это тебе, Александрович, аванс за ударный труд, — буркнул майор, глядя куда-то в сторону. — Официально ты у нас пока не числишься, так что считай это материальной помощью. Расписку писать не надо. Потрать с умом.

Деньги были солидные — четверть хорошей зарплаты. В субботу я решил устроить «рейд» по магазинам, надеясь, что мой опыт позволит найти в советском дефиците хоть что-то сто́ящее. Сначала заглянул в «Электротовары» на Ленинградской. Потом доехал на трамвае до «Тысячи мелочей» на Кирова. Я смотрел на прилавки и чувствовал себя инопланетянином, ищущим запчасти для летающей тарелки.

Тщетно. Полки были забиты тяжёлыми паяльниками, которыми только ведра лудить, дубовыми пассатижами с вечно сползающими ручками и огромными отвёртками, изолированными бакелитом. Никаких тебе ступенчатых свёрл, компактных мультиметров или нормальных обжимок. Весь инструмент был неудобным, тяжёлым, грубым и требующим физической силы. Так ничего из инструмента не купив, я взял две бутылочки «Жигулёвского» с намерением употребить их под подаренного леща, и отправился обратно.

С Волги тянуло холодом. На остановке подошла «тройка», старый добрый троллейбус «ЗиУ-682». Я запрыгнул на заднюю площадку, двери с шипением захлопнулись. Машина тронулась, и я, теряя равновесие, машинально схватился за холодный металлический поручень — мокрый, скользкий от конденсата.

Тряхнуло так, что в глазах потемнело. Злой, жалящий разряд прошил руку до самого плеча, ударил в правую ногу. Пахнуло озоном и мокрым железом. «Хорошо, что не через сердце», — подумал я, с трудом удержавшись от крепкого словца. Сердце, тем не менее, на пару секунд сбилось с ритма. В мутном стекле троллейбусного окна, покрытом каплями дождя, на мгновение дрогнуло, зародившись из ниоткуда, знакомое золотистое свечение — словно кто-то включил на мгновение лампу в другом мире.

Дрогнуло и робко затрепетало, как огонёк свечи.

— Э, отец, ты чего? — парень в кепке, стоявший рядом, испуганно отшатнулся. — Тебя что, током долбануло?

Я тряхнул занемевшей кистью, чувствуя, как в пальцах покалывают тысячи иголок. Свечение в окне исчезло так же внезапно, как и появилось.

— Утечка на корпус, — хрипло выдавил я, стараясь не касаться металла. — Заземление у вас ни к чёрту, ребята.

— Слышь, шеф! — крикнул кто-то в сторону кабины. — У тебя машина током дерётся! Человека чуть не пришибло!

Тёплый дождь постукивал по крыше, асфальт блестел и парил. Троллейбус затормозил у сквера. Водитель приоткрыл дверцу кабины и, не оборачиваясь, гаркнул на весь салон:

— Ну дерётся, и чё? Дождь на улице, сырость! Не держитесь за железо, за ремешки хватайтесь!

Двери с грохотом захлопнулись. Я стоял, прижимая гудящую руку к груди, и смотрел в окно, авоська с пивом болталась в левой руке.

Очень интересно.

Глава 21

Рука после субботнего случая всё ещё мелко подрагивала, словно по нервам иногда пускали слабый разряд. Как напоминание о том, что состояние техники, допускающее безопасную эксплуатацию в Советском Союзе — понятие растяжимое. Удар током в троллейбусе был не то чтобы сильным, но каким-то непривычным, резонирующим. Словно сама реальность щёлкнула меня по носу, напоминая, что я здесь — инородное тело, заноза в ткани времени. Как давешняя трёхкопеечная монета вместо жучка в электрощитке. Я сидел в своей каморке, задумчиво рассматривая ладонь. Кожа была сухой, мозолистой, привыкшей к пассатижам и острым кромкам проводов.

Странно всё это.

Золотистое свечение в окне троллейбуса не давало мне покоя весь вечер и половину ночи. Оно было коротким, но я готов был поклясться, что это был портал. Или его зародыш. То током меня бьёт, то окна начинают светиться — прямо не электрик на пенсии, а какой-то Никола Тесла на минималках. Видимо, портал реагирует на электрические разряды или на мою попытку взаимодействия с этим миром. А может, я просто начинаю тихонько ехать крышей от эмоционального одиночества.

В дверь негромко, но уверенно постучали.

— Заходи, открыто! — крикнул я, пряча ладонь в карман спецовки.

На пороге стоял улыбающийся Никаноров. Он вежливо кивнул, осматривая мой уютный уголок из стеллажей и мотков провода.

— Здравствуйте, Константин Александрович. Не отвлекаю? — спросил он с лёгкой полуулыбкой.

— Какое там, — я поднялся с табуретки, чувствуя, как привычно заныла коленка. — Инвентаризацию провожу, мысленно. Проходите, присаживайтесь, табуретка чистая.

Никаноров прошёл вглубь каморки и присел на край свободной табуретки, которую я недавно разобрал и заново собрал, подклеивая соединения столярным клеем ПВА. Вид у него был какой-то даже торжественный. Я же сразу залез в нагрудный карман, где у меня с субботы лежала специально отложенная купюра. Пять рублей — бумажка хрустящая, почти новая.

— Спасибо, что выручили, Николай Алексеевич. Вот, возьмите, — я протянул ему пятёрку. — Долги нужно возвращать вовремя.

Никаноров посмотрел на купюру, потом на меня. Помедлил секунду, задумавшись о чём-то, а потом аккуратно принял деньги и спрятал их в портмоне. Было видно, что этот жест его тронул.

— Не за что, — тихо сказал он. — А обязательность ваша приятна.

— Ну, память-то я потерял, а совесть на месте осталась, — я усмехнулся, прислонившись спиной к стеллажу. — Хотя иногда кажется, что лучше бы наоборот. Меньше вопросов к самому себе.

— Вам нечего стыдиться, — Никаноров поднялся. — Пойдёмте к Свиридову. Есть разговор, который лучше вести в официальной обстановке. И не переживайте, всё хорошо.

Мы вышли в коридор. В общежитии шла привычная утренняя суета: кто-то шёл на службу, кто-то возвращался с ночного дежурства, где-то плакал ребёнок. Я шёл следом за следователем, глядя ему в затылок, и думал о том, как странно тасуется колода моей жизни. Кто бы мне сказал полгода назад, что я скоро буду идти по коридору МВД-шной общаги в Куйбышеве 1981-го, вернув перед этим пятёрку советских рублей следователю МВД…

У дверей кабинета коменданта Никаноров остановился и поправил галстук.

— Не переживайте, — вполголоса напомнил он мне, прежде чем постучать.

— Войдите! — донёсся из-за двери зычный голос Свиридова.

В кабинете было накурено. Майор Свиридов сидел за своим столом, заваленным папками так, будто он пытался построить из них бумажную крепость. Увидев нас, он отодвинул очередное дело и указал на стулья. Вид у коменданта был сосредоточенный.

Мы поздоровались.

— Садитесь, товарищи. Самарский, к тебе это тоже относится, — Свиридов кивнул на стул.

Я сел, стараясь держаться прямо, несмотря на то что старая спецовка немного тянула в плечах. Никаноров устроился рядом, положив папку на колени. Минуту длилось молчание, прерываемое только тиканьем тяжёлых настенных часов.

— Ну что, Константин Александрович, — начал Никаноров, открывая папку. — У меня для вас новости. Мы получили ответы на все запросы по вашему поводу. И из Москвы, и из союзных республик. Прошерстили все картотеки пропавших, проверили по линии МВД все неопознанные случаи за последние полгода. Понимаете? Всё проверили, что можно.

Он сделал паузу, перелистнув страницу. Я чувствовал, как внутри натягивается какая-то невидимая струна.

— И что нарыли? — спросил я, позволив голосу дрогнуть и добавив в него хрипотцы. — Нашлась родня? Кто я? Откуда?

Никаноров покачал головой.

— В том-то и фокус, что нет. Человек с вашим описанием и навыками нигде не числился и не пропадал. В розыск не объявлялся. Не привлекался. Безвестно отсутствующим и умершим не признавался.

— Чистый лист, значит? Как новая тетрадка в первом классе?

— Именно, — вступил в разговор Свиридов, побарабанив пальцами по столу. — Официальная проверка завершена, Константин Александрович, и это отличная новость для нас всех, учитывая обстоятельства. Такое иногда случается. И чаще, чем ты думаешь, к сожалению. М-да.

— И что теперь? — я посмотрел на них обоих и добавил без иронии, серьёзно. — Как дальше жизнь мне обустраивать посоветует родная милиция?

Никаноров закрыл папку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Со стороны государства к вам претензий нет. Мы закрываем дело по установлению личности. Понимаете, что это значит?

— Не очень, если честно. Человек без бумажки — это же вроде как неправильно и ненадолго, — я развёл руками.

— Это значит, — мягко пояснил следователь, — что вы теперь, в полном соответствии с бумажкой, кстати — Константин Александрович Самарский, человек, попавший в беду и потерявший прошлое. Государство вас не бросит, но и сюсюкаться не будет. До пенсии вам ещё пять лет.

— Спасибо и на этом, — я выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то начинает уходить.

Свиридов вдруг кашлянул и посмотрел на Никанорова. Тот едва заметно кивнул.

— Самарский, — голос коменданта стал суше. — Ты сейчас выйди в коридор, погуляй минут десять. Нам с Николаем Алексеевичем переговорить надо по рабочим моментам.

— Понял, — я поднялся. — Буду в коридоре, изучать состояние выключателей. На втором этаже один вроде как вопросы вызывает.

Я вышел за дверь, и она плотно закрылась за моей спиной. В коридоре было прохладно. Я прислонился к стене, чувствуя, смесь лёгкой тревоги и облегчения. «Государство вас не бросит, но и сюсюкаться не будет».

О чём они там говорят? Ведь что-то решают насчёт меня, понятное дело. А ведь хорошие мужики оба, и следователь, и комендант! Что-то они там нарешают?..

За дверью слышались приглушённые голоса. Никаноров что-то объяснял, Свиридов отвечал ему короткими басовитыми фразами. Я стоял, разглядывая трещину на потолке, и думал, что этот мир продолжает обжимать меня, монтировать в свою схему.

Минуты тянулись. Я прошёлся до окна в конце коридора. Опять окно. Я посмотрел сквозь него на залитый дождём двор. Обычный серый асфальт, пара луж, детская горка. Никакого золотистого сияния. Твёрдая реальность.

Наконец, дверь кабинета открылась.

Первым вышел Никаноров. Он выглядел довольным. Застегнув портфель, он подошёл ко мне и протянул руку.

— Ну, удачи вам, Константин Александрович. И спасибо, что не подвели меня нигде.

— Спасибо вам, Николай Алексеевич, — я крепко пожал его ладонь. — И не подведу.

— Вот и ладно. Если что — знаете, где меня искать. И телефон мой служебный у Свиридова есть. Хотя, надеюсь, повода больше не будет, — он усмехнулся и зашагал к выходу, его шаги гулко отдавались в опустевшем к этому времени коридоре.

Я посмотрел ему вслед. Есть в этом человеке что-то такое… от чего я отвык в своём времени. Честный мужик, который не разучился видеть в людях людей, даже если у них нет паспорта.

Свиридов стоял в дверях кабинета, подперев плечом косяк.

— Ну чего стоишь? — пробасил он. — Заходи давай. Дело есть.

Я вернулся в кабинет. Свиридов сел за стол и вытащил из ящика пачку «Родопи».

— Угостить? — предложил он.

— Спасибо, товарищ майор, — ответил я. — Не хочется пока. Да и подумываю, чтобы бросить, старость не радость.

— И правильно. Я вот никак не брошу. Работа такая — нервная.

Он чиркнул спичкой, затянулся и выпустил густое облако дыма к потолку. Я ждал. Знал, что сейчас последует главное. Те десять минут разговора с Никаноровым явно не о погоде были.

— В общем, так, Самарский, — Свиридов посмотрел на меня сквозь дымовую завесу. — Ты мастер толковый, доказал. И руки есть, и голова. И мужик нормальный. В рабочее время без замечаний по этой, — он щёлкнул себя по кадыку, — линии. В общем, общаге такой электрик нужен. Штатная единица, как ты знаешь, есть, а толкового мужика на неё давно не попадалось.

Он замолчал, словно давая мне время осознать масштаб предложения. Я кивнул, показывая, что слушаю.

— Тот, что до тебя был, только и знал, что стаканы считать. В итоге выгнал я его к чертям собачьим, и хорошо, что не по статье. Пожалел. А ты за этот месяц больше сделал, чем все предыдущие за три года.

— Стараюсь, — буркнул я. — Работаю честно.

— Вот именно! — Свиридов ткнул пальцем в мою сторону. — Мне пожары здесь не нужны, и жалобы проживающего контингента тоже. И несчастные случаи. Мне нужно, чтобы всё работало как часы, тихо, спокойно, без происшествий.

Он замолчал, ожидая хода с моей стороны.

— И что вы конкретно предлагаете, Пётр Семёнович? — спросил я, чувствуя, как во рту пересохло.

— Предлагаю тебе это место. Настоящее, официальное. С трудовой книжкой, с зарплатой, со всеми делами. Будешь нашим штатным электромонтёром. Жить останешься в той же каморке, пока что-нибудь получше не придумаем. Прописку временную я тебе организую, пока паспорт новый делать будем.

Отлично.

— Я согласен. Работа — это то, что мне сейчас больше всего нужно. Чтобы руки делом были заняты, а голова лишнего не думала.

Свиридов кивнул, туша окурок в массивной стеклянной пепельнице.

— Добро. Но учти, Самарский, — его голос стал жёстким. — Спрос будет строгий. МВД — это серьёзная организация. Очень серьёзная! Здесь все порядок любят!

— Я в курсе, — ответил я. — Порядок — это по моей части. Без него в электрике никак. Да вы же сами все видели, Пётр Семёнович.

— Ну, раз так, — Свиридов поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди пока, работай. Завтра начнём оформление. Подойди к десяти.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную лёгкость в теле. Даже хромота как будто стала меньше беспокоить. Я шёл по коридору и улыбался.

У меня есть работа. У меня есть крыша над головой. Кусок очень вкусного хлеба. И, кажется, у меня начали появляться друзья. Или, по крайней мере, люди, которым я был не безразличен. В 2025 году я был старым, никому не нужным пенсионером, а здесь, в 1981-м, я вдруг стал востребованным специалистом.

Ирония судьбы, вот ты, оказывается, какая.

Я зашёл в свою каморку, сел на табуретку и посмотрел на свои инструменты. Они лежали на верстаке, привычные, надёжные. И в этом маленьком мире мне было спокойнее, чем в Самаре будущего. Конечно, не всё нравилось. Блага грядущих десятилетий здесь недоступны. Нет маркетплейсов, госуслуг, баварского и брауншвейгской колбасы.

Но я всегда предпочитал им наше самарское «Жигулёвское» и сушёного леща.

Завтра начнётся новая жизнь. Опять.

Интересно, если я когда-нибудь вернусь, вспомнит ли кто-нибудь здесь электрика по фамилии Самарский? Или я так и останусь для этого времени призраком, вспышкой золотистого света в окне проезжающего троллейбуса?

Я закрыл глаза и прислушался к звукам общежития. Где-то высоко, на верхних этажах, кто-то играл на гитаре, и мелодия была грустной, но очень знакомой. Я словно почувствовал, как время течёт сквозь меня, медленно и неотвратимо, меняя всё на своём пути.

***

Утром 1 сентября тело, несмотря на возраст, отозвалось бодростью, какой я давно не чувствовал в двадцать пятом году. Там, в будущем, каждый день начинался с невольной ревизии суставов и проверки давления, а здесь — просто встал и пошёл. В десять я как штык стоял у двери кабинета Свиридова. Сегодня, судя по всему, будет не менее важный разговор, чем вчера, когда комендант дал понять, что лафа с «вре́менным мастером» заканчивается и пора переходить на официальные рельсы.

Значит, буду соответствовать.

Я огладил на себе свежую, выстиранную в прачечной общежития спецовку, постучал костяшками пальцев по крашеному дереву, дождался басовитого «Входи!» и толкнул дверь.

Кабинет Свиридова встретил меня запахом дешёвого табака и казённой мастики для пола. Пётр Семёнович сидел за своим массивным столом, который, казалось, пережил ещё культ личности, и что-то яростно черкал в пухлой папке. Увидев меня, он отложил ручку и жестом указал на стул. Выглядел комендант, как регистраторша в ЗАГСе — сосредоточенный и немного торжественный. На краю стола стопкой лежали какие-то толстые брошюры в серых и синих обложках, вид которых вызвал у меня внезапный приступ ностальгии. Такие книжицы я не держал в руках лет двадцать.

— Присаживайся, Константин Александрович, — начал он официально, но тут же сбавил тон. — В общем, так. С кадрами я предварительно переговорил. Добро на твоё трудоустройство получено, учитывая, так сказать, исключительные обстоятельства и ходатайство следствия. Но есть нюанс.

— Куда же без них, — усмехнулся я, устраиваясь на жёстком стуле. — В нашем деле без нюансов даже показания электросчётчика не зафиксировать.

— Вот именно, — Свиридов постучал пальцем по столу. — У тебя работа. Опасная. Ответственная. На честном слове и красивых глазах далеко не уедешь. Нужно прикрыться бумагами как положено. Документами, подтверждающими квалификацию. Трудовой книжки у тебя нет, диплома нет. А к проводам и электроустановкам допускать человека с улицы — это подсудное дело. Случись что — с меня голову снимут вместе с фуражкой. Понимаешь?

Понятно, к чему всё идёт. И он ведь прав круго́м. Расслабился я что-то.

— Понимаю, Пётр Семёнович. Бюрократия — она и в Африке бюрократия. Что требуется? Сделать из двести двадцать триста восемьдесят?

— Шутник, — хмыкнул комендант, но глаза его потеплели. — Сдаёшь экзамены. Официально. На присвоение тарифного разряда и группы по электробезопасности. Чтобы я мог в приказе написать: принят электромонтёром такого-то разряда, знания и умения подтверждены протоколом квалификационной комиссии.

Я покосился на стопку брошюр.

— Экзамен, значит… — протянул я задумчиво. — Давненько я за партой не сидел. А кто принимать будет? Кто в комиссию входит?

— Да как положено всё будет, даже не сомневайся, — Свиридов откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Всё по-честному, без поддавков. Председателем комиссии буду я, как руководитель организации. Но я же в твоих омах и амперах понимаю ровно столько, чтобы лампочку вкрутить. Поэтому в комиссию входят очень знающие люди, которых на кривой козе не объедешь, зубы не заговоришь.

Он сделал паузу, нагнетая интригу.

— Во-первых, Коршунов. Иван Степанович. Это наш старший электромонтёр, отвечает за здание УВД. У него шестой разряд. Дед — кремень. Пятьдесят восемь лет, всю жизнь в системе МВД. Он проводку ещё при царе Горохе, наверное, прокладывал. Характер не сахар, сразу предупреждаю. Дотошный, въедливый. Если что халтурно сделаешь — заставит зубами исправлять. Он сейчас в управлении сидит, но на экзамен придёт специально ради тебя. Считай, это твой главный проверяющий по технической части.

— Серьёзный дядька, — оценил я. — С такими обычно проще. Если знаешь дело — зауважают. А поплывёшь — утопят.

— Вот и не плыви, — буркнул Свиридов. — А во-вторых, будет Лидия Михайловна Соколова. Наш инженер по охране труда. Женщина прекрасная, но инструкции по ТБ как бы не сама писала. Для неё правила техники безопасности — это поэма. Запятую пропустишь в ответе — отправит на пересдачу. Лидия у нас следит, чтобы никто пальцы в розетку не совал и каски носил даже в туалете.

Я едва сдержал улыбку. Охрана труда — это вечная боль любого производства. В 2025 году все эти журналы инструктажей превратились в формальность, которую заполняли задним числом, но здесь, в 1981-м, я помнил, к этому относились с пугающей серьёзностью. Советский Союз заботился о сохранности своих граждан, по крайней мере, на бумаге.

— Соколова, говорите… — я почесал подбородок. — С женщинами я всегда общий язык находил. Главное — убедить, что я сам себе враг не больше, чем ей хочется.

— Ты с ней не шути, — предостерёг Свиридов. — Она никаких шуток по работе не понимает. У неё профессиональная деформация. Так что готовься серьёзно. Сдать нужно будет теорию и, обязательно что-то по практике попросят сделать на стенде. Вот, держи литературу.

Он сдвинул стопку в мою сторону.

Я взял верхнюю брошюру. «Правила технической эксплуатации электроустановок потребителей», год издания 1977. Бумага была шершавой, сероватой, пахла типографской краской и пылью. Следом шёл ЕТКС — Единый тарифно-квалификационный справочник, выпуск за 74-й год. И, конечно, ПТБ — Правила техники безопасности. Святая Троица любого энергетика той эпохи. В груди кольнуло странное чувство узнавания. Я ведь учил это всё. Зубрил ночами перед экзаменами в техникуме, потом сдавал на заводе, чтобы получить допуск. Эти строчки были написаны кровью и здравым смыслом, и за сорок лет, прошедших до моего времени, законы физики не изменились. Ток всё так же надёжно убивал, а плохое заземление всё так же ему помогало.

— Времени у тебя — две недели, — голос Свиридова вырвал меня из воспоминаний. — Пока паспорт оформляется, пока то да сё… Сиди, читай, освежай память. Работу твою я, конечно, прикрою, но по мелочи всё равно придётся помогать. Справишься?

— Обижаете, товарищ майор, — я аккуратно сложил книги в стопку. — Физика она и в Африке физика. Закон Ома никто не отменял. Подготовлюсь. Мне самому интересно вспомнить, как это — по правилам жить.

— Вот и вспомни, и заруби их на носу! — Свиридов строго погрозил пальцем, но тут же смягчился. — Мужик ты рукастый, Коршунову точно понравишься, он любит тех, кто не языком работать умеет. А вот Соколову придётся завоёвывать знанием пунктов и параграфов. Она будет гонять тебя по нарядам-допускам и заземлению так, что мало не покажется. И каверзу подкинет, она такая. Язва.

Я кивнул, листая страницы.

— А на какой разряд претендуем? — спросил я, пробегая глазами таблицу тарифных сеток. — Чтобы я знал, насколько глубоко копать.

— Начнём с четвёртого, — отрезал комендант. — Для тебя это минимум, а для общежития этого за глаза. А там, если покажешь себя, может, и пятый дадим со временем. Зарплата по сетке, сам понимаешь, от этого зависит. И премия. Так что стимул есть.

— Четвёртый так четвёртый, — согласился я. — Мне главное, чтобы доступы к работе были официальные, а не партизанские. А то хожу как сандинист, но только с отвёрткой в кармане.

— Вот и договорились, — Свиридов хлопнул ладонью по столу, ставя точку. — Иди учи. И смотри мне, не подведи. Я за тебя поручился перед начальством. Если провалишь экзамен, — пригрозил он, — пойдёшь у меня дворником работать, там допуск не нужен! А вот дворник нужен, особенно зимой.

Я встал, прижимая к груди драгоценные знания в бумажном переплёте.

— Не пойду я в подметальщики, Пётр Семёнович. У меня на пыль аллергия. А вот с электричеством мы старые друзья. Разберёмся.

Выходя из кабинета, я чувствовал себя студентом-переростком перед сессией. Смешно сказать: мне шестьдесят, за плечами Афган, развал Союза, девяностые, вся цифровая эпоха, а я иду зубрить советские ПУЭ, чтобы доказать, что имею право вкрутить пробку. Но это железная логика моей специальности, где ценят не «кейсы» и «софт-скилы», а конкретные знания и умения, подтверждённые подписью и печатью. И мне в моей работе это всегда нравилось.

В коридоре было пусто, только уборщица тётя Валя возила мокрой тряпкой по линолеуму, оставляя за собой блестящий след.

— Чего сияешь, как медный таз, Костя? — буркнула она, не разгибая спины. — Премию дали?

— Лучше, Валентина, — отозвался я, переступая через швабру. — Учиться послали. Век живи — век учись, как говорится.

— И дураком помрёшь, — закончила она народную мудрость, макнув тряпку в ведро.

Я вернулся к себе, положил книги на верстак и включил настольную лампу. Свет мягко упал на потёртые обложки. «Правила технической эксплуатации». Я открыл первую страницу, и запах старой бумаги ударил в нос, пробуждая воспоминания, которые, казалось, давно стёрлись из памяти. 1981 год. Время, когда всё было понятно, надёжно и регламентировано. И теперь я должен стать частью этого регламента.

Ну что же, товарищи комиссия, готовьте свои вопросы. Старый электрик из будущего принимает вызов.

Я открыл первую книгу и погрузился в чтение.

Глава 22

Утро следующего дня началось с погружения в святая святых советской электротехники. Я готовился к экзаменам и бил баклуши, говоря по-простому. Ну а что, ничего горящего ни в прямом, ни в переносном смысле в общежитии сейчас по электрической части не было. Но так как голодное брюхо к ученью глухо, сначала нужно привести себя в порядок и позавтракать.

Готовили в нашей столовой всё же очень хорошо. Я сегодня взял овсянку на молоке, варёное яйцо, хлеб с маслом и какао. Когда уже уходил, искренне поблагодарив поварих на раздаче, из двери на кухню выглянула на секунду Тамара Павловна и попросила после ужина заглянуть к ней. Я пообещал. Интересно, вроде всё в порядке на кухне, неужели что-то опять сломалось? Впрочем, там видно будет.

Я покурил на крыльце и вернулся в свою комнату. Сейчас передо мной на столе, освещённом скупым утренним солнцем, лежали три кита, на которых держалась безопасность нашей Необъятной, занимающей шестую часть суши: ПУЭ пятого издания, ПТЭ семьдесят седьмого года и, конечно, «Правила техники безопасности при эксплуатации электроустановок потребителей (ПТБ)». Книги были потрёпаны жизнью и десятками рук, а на полях кто-то оставлял пометки карандашом — верный признак того, что науку эту не просто зубрили, а пытались понять.

Библия. Главное, не ляпнуть кому, не поймут. Библия сейчас под негласным запретом, коммунист — это всегда атеист. Правда это не мешает отдельным коммунистам тайком крестить детей. Я хоть и не коммунист, но зарабатывать себе минусы в глазах общества социализма не намерен.

А для электрика это не просто метафора. «Правила Устройства Электроустановок» — это свод законов, написанный, как бы пафосно это ни звучало, пеплом сгоревших трансформаторов и кровью тех, кто решил, что «и так сойдёт». В двадцать пятом году, откуда я свалился на свою голову, к этим правилам относились уже проще, заменяя жёсткие советские ГОСТы на гибкие ТУ и «эффективный менеджмент». А здесь, в восемьдесят первом, буква закона была твёрже гранита. Я открыл раздел заземления. Пункт один-семь… Ох, как же мы спорили с начальником участка в будущем насчёт сопротивления контура заземления для серверной… А здесь всё чётко: четыре ома для установок до тысячи вольт. И точка. Никаких компромиссов.

Я откинулся на спинку жёсткого стула и прикрыл глаза.

Память услужливо подкинула картинку. Куйбышев, авиационный завод номер восемнадцать. Я, выпускник техникума, стою перед комиссией, переминаясь с ноги на ногу в новеньких ботинках, которые жмут немилосердно. Председатель комиссии, седой как лунь энергетик цеха, смотрит на меня поверх очков и спрашивает: «Ну-с, молодой человек, расскажите-ка мне про цветовую маркировку шин в щитке при переменном трёхфазном токе». И я, заикаясь от волнения, тараторю: «Жена Захотела Кушать! Жёлтый, зелёный, красный!». А он усмехается и добавляет: «Верно. Ж-З-К. Помни, сынок, перепутаешь фазу — беда. Всегда лучше проверить».

Жена захотела кушать… А некоторые преподаватели давали для этого мнемонику «Железная Зелёная Кабина».

Смешно.

Но это было как раз в ПУЭ пятого издания, по которому мне сдавать экзамен и работать и сейчас. Шестое издание выйдет в середине восьмидесятых. А в 21-м веке, в новых ПУЭ, обязательная цветовая маркировка изменилась, и стали там жёлто-зелёный — заземление, голубой — нейтраль и коричневый/чёрный/серый — фазы.

Не перепутать бы. Нужно подзубрить.

Тогда я боялся ошибиться в слове, а сейчас я понимал суть каждого пункта. Взять, к примеру, главу про защитные средства. В 2025-м мы привыкли к лёгким полимерам, к удобным индикаторам напряжения, которые пищат, стоит только поднести к проводу. В инструкции ТИОТЭ-80, чёрным по белому: «Указатель напряжения должен быть проверен на заведомо находящихся под напряжением токоведущих частях». Старая добрая «контролька» — лампа накаливания в патроне с двумя проводами — здесь была вне закона официально, но любима народом, а вот сертифицированные двухполюсные указатели весили как гантели. Я листал страницы, освежая в памяти сроки испытаний: диэлектрические перчатки — раз в полгода, галоши — раз в год, инструмент с изолирующими рукоятками — тоже раз в год. Цифры всплывали в голове сами собой, словно я и не забывал их никогда.

В дверь постучали.

На пороге стоял Михаил Иванович, самый старый из вахтёров нашей общаги. Наши отношения не стали приятельскими, но были вполне себе дружескими и взаимоуважительными, как у нормальных работяг, работающих вместе.

— Константин, попутка идёт через пять минут до УВД. В паспортный стол подбросят, если не передумал.

— Спасибо, Иваныч! Бегу.

Я захлопнул книгу. Да, я в курилке рассказал ему, что Свиридов поручил мне заехать в паспортный стол, подать заявление на выдачу паспорта. Пора легализоваться. А Иваныч-то молодец, решил помочь. Нужно будет как-то отблагодарить при случае.

Поездка до УВД заняла минут двадцать. Город за окном «уазика» жил своей размеренной жизнью: спешили на смену работяги, гремели трамваи, пахло тёплым ещё асфальтом и выхлопами бензина.

Я отсидел невеликую очередь, и уже минут через сорок предстал перед глазами Зинаиды Ивановны во второй раз. Свиридов сказал, что мне нужно зайти именно к ней, с ней уже всё обговорено.

В её кабинете было душно. Сентябрь выдался тёплым, батареи ещё не включили, но солнце жарило через пыльное стекло немилосердно.

— Константин Александрович? — она подняла на меня глаза, сверяясь с какой-то бумажкой. — Заявление на выдачу паспорта взамен утраченного?

— Доброе утро, Зинаида Ивановна, — кивнул я, принимая правила игры. — Да, майор Свиридов сказал, что меня ждут.

— Ждём, — кивнула она, доставая бланки. — Заполняйте формы. У вас временная прописка в общежитии УВД, тоже укажите.

А комендант наш, конечно, молодец, подсуетился с пропиской. Слово держит.

Я взял ручку.

Советские перьевые ручки, которые нужно макать в чернильницу, к счастью, уже ушли в прошлое, но эта шариковая писала с трудом, оставляя бледный след. Я старательно выводил буквы, чувствуя себя школьником, которого оставили после уроков. «Самарский Константин Александрович, 1921 года рождения…» — рука дрогнула. Исправил цифру 1 на 6, чтобы получился 1926-й. Ещё не привык до конца к своей новой биографии. Хотя по ощущениям, тело моё сейчас чувствовало себя лучше, чем я помнил себя в шестьдесят в том, будущем времени. Моложе. Парадокс, но у меня начинала появляться теория, с чем это может быть связано. Поживём — увидим.

Пока я писал, в углу кабинета надрывно гудел и пощёлкивал старый настольный вентилятор. Лопасти крутились вяло, словно делали одолжение, а потом и вовсе встали с жалобным скрипом. Зинаида Ивановна страдальчески поморщилась и шлёпнула ладонью по корпусу прибора.

— Опять сдох, ирод, — пробормотала она расстроенно. — Третий раз за месяц, то крутит, то нет. Жара такая, дышать нечем.

— Позвольте? — я оторвался от писанины.

Она посмотрела на меня скептически.

— Вы, гражданин Самарский, пишите. Вентилятор списанный, его на свалку пора, да нового не дают. Фонды в этом году исчерпаны.

— Ну я же как раз электрик, — улыбнулся я самой безобидной из своих улыбок. — Руки, знаете ли, чешутся. Давайте, гляну. Может, там ерунда какая по электрической части.

Не дожидаясь разрешения, я встал и подошёл к тумбочке. Вентилятор был советской классикой — тяжёлый, с резиновыми лопастями, которые были условно мягкими, но могли по руке хлестнуть так, что мало не покажется. Я выдернул шнур из розетки. Первое правило ПТЭ и ПТБ: снять напряжение перед началом работ.

— Ну, гляньте, — махнула она рукой. — Только не доломайте окончательно.

Я осмотрел пациента. Корпус был тёплым. Ну здесь как минимум окислились контакты в кнопке включения, раз греет. Обычное дело для техники, которая работает годами без обслуживания. Я достал из кармана самодельный брезентовый чехольчик с ножом электрика и плоской отвёрткой. Всё своё, как говорится, ношу с собой. Эх, как не хватает мне мультитула в этом времени. «Да много чего не хватает, — одёрнул я себя. — Не вздыхай, Костя. Работай».

Я вскрыл кожух. Так и есть. Пыль, смешанная с высохшей смазкой, превратилась в пластилин, который тормозил вал ротора. А контактная группа на переключателе скоростей была чёрной от нагара.

— У вас спирт есть? Или одеколон? — деловито осведомился я.

— А водка не подойдёт?

— Лучше бы одеколон, там спирта больше. Но и водка сгодится, — ответил я. — Мне контакты обезжирить нужно.

— Сейчас гляну, — она встала, покопалась в сейфе и достала наполовину полный флакон одеколона. — «Тройной» есть.

— Самое то!

Следующие десять минут прошли в тишине, нарушаемой только скрипом моего импровизированного инструмента и шуршанием бумаги — Зинаида Ивановна проверяла моё заявление. Я наскоро, но тщательно зачистил контакты обухом ножа, капнул одеколона, протёр ваткой, намотанной на спичку. Вал ротора требовал масла.

— Маслица бы машинного, хоть каплю, — пробормотал я.

— От швейной машинки пойдёт? — оживилась хозяйка кабинета.

— Идеально.

Зинаида Ивановна вышла из кабинета и через минуту вернулась с пузырьком почти прозрачного масла. Наверное, у кого-то из своих паспортисток взяла.

Капля масла на втулку, вторая, лёгкое вращение рукой — и лопасти закрутились свободно, без сопротивления. Я собрал корпус обратно, затянул винты, вставил вилку в розетку и нажал кнопку. Вентилятор тихо зажужжал, набирая обороты, и через пару секунд по кабинету пошёл плотный поток спасительного воздуха. Зинаида Ивановна отложила ручку и прикрыла глаза от удовольствия, когда ветерок коснулся её лица.

— Ну, Константин Александрович… — в её голосе звучало сдержанная похвала. — Вы мастер. Спасибо вам. А то я уже думала, задохнусь в кабинете с этими бумажками за день.

— Техника любит ласку и смазку, — ответил я, вытирая руки носовым платком. — Это, как в правилах написано: своевременное техническое обслуживание продлевает срок службы электроустановки. Пункт не помню, но суть такая.

Она посмотрела на моё заявление, потом на меня, потом снова на вентилятор. Тот вовсю отрабатывал свою реанимацию, разгоняя воздух по невеликому кабинету.

— Значит так, гражданин Самарский. Заявление я приняла. Учитывая ваши рекомендации и… — она кивнула на работающий прибор, — обстоятельства, думаю, затягивать не будем. Тем более, у вас справка закончится скоро.

— Ой, а как же фото на паспорт? — растерялся я. — Фотографии же нужны?

— А фотографии у нас есть, — сказала женщина. — Капитан Никаноров передал ещё на прошлой неделе. Она достала из папки с моими бумагами конверт и протянула мне. — Это же ваши?

Я открыл конверт. Ай да Никаноров! Ай да Олег, который эксперт! Не знаю, что насчёт пропуска в космонавты, о котором он говорил, но на фото была улучшенная версия меня. Этому мне, что на фото, было не более пятидесяти пяти, а то и чуть за пятьдесят. Короткий ёжик волос, отросших после стрижки в больнице перед тем, как мне голову обработали, в которых перца было намного больше соли. Шрама на лице нет. Морщины разгладились, их намного меньше.

Я невольно провёл ладонью по лицу.

— Мои. А похож получился?

— Я бы сказала, на фото вы получились немного старше, чем в жизни, — оценивающе протянула хозяйка кабинета. — Но для официальных фотографий это совершенно нормально. Через пару лет разницы никто и не заметит, — она улыбнулась.

— Это точно! — засмеялся я. — Молодость — это такой недостаток, который с каждым днём проходит.

— Вот и отлично. — Она поставила размашистую подпись на бланке. — Приходите пятнадцатого сентября. Нет, лучше двадцать первого, чтобы наверняка. К этому времени паспорт будет готов.

— Пятнадцатого у меня экзамен, — вспомнил я.

— Какой экзамен?

— На разряд. Для работы. Комиссия собирается.

— Вот как, — Зинаида Ивановна задумчиво подняла глаза. — Вам на экзамен нужно же с паспортом быть, точно! Ну что же, приходите четырнадцатого, в понедельник, часов в пятнадцать, не раньше. Сделаем! — Она впервые за всё время улыбнулась, и лицо её сразу стало простым и домашним. — Сдадите. С таким подходом к делу не сдать грех. Ни пуха, товарищ Самарский!

— К чёрту! — с облегчением сказал я, вспоминая молодость.

Я вышел из кабинета, чувствуя необъяснимую лёгкость. Вентилятор — мелочь, конечно. В двадцать пятом году его просто выкинули бы и заказали новый на маркетплейсе с доставкой через час. А здесь… Здесь починка вещи была чем-то вроде нормального акта восстановления миропорядка. Ты вкладываешь труд, и мир отвечает тебе взаимностью.

Обратно я решил пройтись пешком до автобусной остановки, чтобы проветрить голову. Мысли снова вернулись к экзамену. Что там у нас дальше по списку? Ага, оказание первой помощи при ударе током.

В голове всплыли строки из инструкции: «Освобождение пострадавшего от действия тока». Пункт первый: отключить установку. Пункт второй: если отключить нельзя, перерубить провода топором с сухой деревянной ручкой или оттащить пострадавшего за сухую одежду.

Я усмехнулся.

Однажды в девяностых, когда я шабашил на стройке коттеджей, один умник полез в щиток под напряжением. Его прихватило так, что он слова сказать не мог, только мычал и трясся. Я тогда не думал про инструкции, просто с разбегу ударил его ногой в грудь, вышибив из зоны поражения. Ребро ему, конечно, сломал, но жизнь спас. Интересно, как на такой ответ отреагирует Лидия Михайловна Соколова, инженер по ТБ? Да понятно как. Выгонит с экзамена прямо в дурку.

Вернувшись в общежитие, я снова засел за книги. До экзамена оставалось две недели. Две недели, чтобы вытравить из себя привычки будущего и снова стать советским человеком. Не только внешне, но и профессионально.

Я открыл главу про кабели. «Прокладка кабельных линий в земле». Глубина траншеи — 0.7 метра. Подушка из песка — 100 миллиметров. Кирпич для защиты или лента? В 81-м — только кирпич. Ленты пойдут позже, когда экономить начнут на всём подряд. Я читал и представлял, как прокладываю эти линии, как пахнет сырая земля и гудрон.

— Учись, студент, — сказал я сам себе вслух. — Пятнадцатого сентября всё должно отскакивать от зубов. Ученье, как известно, это свет. Вот и соответствуй.

Вентилятор в кабинете Зинаиды Ивановны, наверное, сейчас крутился, разгоняя спёртый воздух любимой эпохи застоя, и мне было приятно думать, что в этом есть и моя маленькая заслуга. Мелкие изменения, говорите? Ну что же, пусть хотя бы одной бюрократической душе станет прохладнее. Может, она сегодня кому-то штраф не выпишет из-за хорошего настроения. Эффект бабочки, чёрт его дери, в действии. Только вместо бабочки — старая «Орбита» с каплей масла на валу и ароматом одеколона «Тройной».

***

После обеда, плавно перетекающего в подготовку к ужину, я снова погрузился в чтение. Солнце медленно ползло по стене, выхватывая из полумрака комнаты нехитрый казённый уют. Но в голове я крутил бесконечные схемы и правила электроснабжения. Я не то чтобы зубрил, но память приходилось освежать очень конкретно.

Честно говоря, ощущения мои при изучении таких документов и ежегодной сдаче подобных экзаменов всю жизнь были странные. Словно ты всю жизнь ездил на велосипеде, а теперь тебя заставляют читать инструкцию, где расписано, с какой силой нужно давить на педаль и под каким углом держать руль. Некоторые пункты ПТБ казались сейчас приветом из далёкого прошлого. Например, требования к деревянным лестницам. «Тетивы должны быть скреплены стяжными болтами диаметром не менее 8 мм». Я хмыкнул. В двадцать пятом году мы пользовались лёгкими алюминиевыми трансформерами, про которые здесь слышали разве что в журнале «Наука и жизнь» в разделе фантастики.

За окном послышался шум мотора и чьи-то громкие голоса. Жизнь шла своим чередом. Милиционеры возвращались со смены, кто-то перекрикивался с третьего этажа с приятелем на улице. А я сидел над книгой, как школяр, и повторял про себя классификацию помещений по степени опасности поражения электрическим током. Сухие, влажные, сырые, особо сырые…

Живот предательски заурчал, напоминая, что духовная пища — это прекрасно, но калории организму требуются вполне материальные. Я захлопнул талмуд, потёр уставшие глаза и глянул на часы. Время ужина. В коридоре общежития уже витали запахи, от которых рот наполнялся слюной: жареная картошка, котлеты и тот самый неповторимый аромат компота из сухофруктов. Сегодня он точно с черносливом.

В столовой народу было немного — основной вал голодных стражей порядка уже схлынул. Я взял поднос, алюминиевые ложки-вилки и двинулся к раздаче.

— Константин Александрович! — приветливо окликнула меня полная раздатчица в высоком колпаке. — А мы вам гуляш оставили, ваш любимый! С подливкой, как вы любите.

— Спасибо, Людочка, — улыбнулся я. — Вы меня балуете. Растолстею, в люк не пролезу или стремянку сломаю.

— Мужчина должен быть справным! — отрезала она, щедро плюхая мне в тарелку порцию пюре и поливая его густым мясным соусом. — А вы, честно говоря, никак на толстяка не похожи. Очень представительный мужчина, справный. Вас до толстяка откармливать и откармливать! — Она улыбнулась чему-то и отвернулась к стеллажу с тарелками.

Попытки расплатиться на кассе я давно оставил. Слова коменданта о том, что я взят на довольствие, оказались правдой. Мой любимый стол у окна был свободен, всё же я старался не приходить в то время, когда основной поток голодных милиционеров посещал столовую. Всё здесь было вкусным. В будущем, в эпоху полуфабрикатов и усилителей вкуса, мы как-то забыли, что такое просто нормальное мясо и нормальная картошка. Без всяких «Е» и консервантов. Ну и ещё я подозревал, что милицию и ОБХСС никто не обвешивал, и из негодных продуктов им еду не готовил.

Я ел не спеша, смакуя каждый кусочек ароматного мяса и разглядывая улицу через тюлевую занавеску. Там в подступающих сумерках, зажигались фонари. Некоторые из них моргали. «ДРЛ-ки старые, дроссель барахлит», — профессионально отметил я про себя. Руки привычно потянулись к несуществующему смартфону, чтобы проверить новости, но наткнулись на пустоту кармана джинсовой куртки. Привычка — вторая натура, будь она неладна. И после получки нужно будет что-то решать с одеждой. Осень скоро станет холодной, а за ней придёт и зима. Нужно утепляться, зима у нас может быть морозной и обязательно будет снежной.

— Приятного аппетита, Константин Александрович.

Я вздрогнул и поднял голову. Рядом с моим столиком стояла Тамара Павловна. Как всегда, при параде: белоснежный халат, аккуратная причёска, лёгкий запах ванили, перебивающий кухонные ароматы. Она смотрела на меня с лёгкой, едва уловимой улыбкой, в которой смешивались и начальственная строгость, и что-то очень женственное, мягкое.

— Спасибо, Тамара Павловна, — я привстал, обозначая вежливость. — Присаживайтесь? В ногах правды нет.

— Нет-нет, я на минутку, — она махнула рукой, но не ушла. Огляделась по сторонам и чуть понизила голос. — Вы как доедите, загляните ко мне в кабинет, пожалуйста. Разговор есть.

— Что-то случилось? — я слегка напрягся. — Сломалось, забарахлило? Срочное?

— Нет, на кухне, слава богу, всё работает как часики, — она покачала головой. — Дело… не служебное, но хочу попросить вашей помощи.

Она чуть смутилась, поправила и без того идеальный воротничок халата и быстро добавила:

— Жду вас.

И, стуча невысокими каблучками, удалилась в сторону подсобных помещений. Я задумчиво посмотрел ей вслед. Неслужебное? Ну тогда, по моему опыту, это «личное дело», скорее всего, окажется просьбой посмотреть — починить что-то, от чего отказались в «Доме быта» или ЖЭК.

Я быстро доел гуляш, запил компотом и отнёс поднос на мойку. Поправил куртку, пригладил волосы и постучал в дверь с табличкой «Заведующая производством».

— Войдите! — голос Тамары звучал чуть выше обычного.

В кабинете у неё было уютно. На окне цвела герань, на столе под стеклом лежали какие-то накладные и графики, а в углу примостился электрический чайник. Сама хозяйка сидела за столом, вертя в руках карандаш.

— Присаживайтесь, Константин, — она указала на стул. Теперь, без посторонних глаз, она отбросила официальное отчество. — Чай будете? Свежий, индийский. С лимоном, как вы любите.

— Никогда не откажусь, — кивнул я. — Особенно от индийского с лимоном.

Пока она разливала заварку по чашкам, я наблюдал за ней. Красивая женщина. Статная, с ясными глазами, в которых, правда, притаилась какая-то вечная усталость. Вдова, детей нет… Одиночество — штука такая, она накладывает отпечаток, который ничем не замажешь, ни косметикой, ни командным голосом. Мне ли не знать.

— Константин, — начала она, поставив передо мной дымящуюся чашку, блюдце с нарезанным свежайшим лимоном и вазочку с печеньем. — Я знаю, что вы готовитесь к экзамену, и у вас каждая минута на счету. Но мне очень нужна помощь специалиста. Именно такого, как вы. Ответственного.

— Звучит интригующе, — я отхлебнул чай. Вкусный, терпкий. — Я весь внимание. Чем смогу, помогу.

Тамара вздохнула, словно решаясь прыгнуть в холодную воду.

— У меня дача есть. Недалеко, в Малой Царевщине. Места там чудесные, бор, яблоневые сады, Волга рядом… Домик мы с покойным мужем строили. Я там летом живу, когда отпуск, да и так, на выходные выбираюсь.

Она замолчала, подбирая слова.

— И что с дачей? — подтолкнул я.

— Со светом беда, — пожаловалась она. — Как ветер подует — всё мигает. Лампочки горят постоянно. А в прошлые выходные искрануло так, что я перепугалась. В щитке иногда трещит, и пахнет оттуда подозрительно. Я местного электрика звала, из садового товарищества. Он пришёл, пьяный в дым, отвёрткой ковырнул, изолентой замотал и говорит: «Всё нормально, хозяйка, сто лет простоит». А оно опять трещит.

Я понимающе кивнул. Знакомая картина. Скрутки алюминия с медью, окислившиеся контакты, расшатанные автоматы — классика дачного жанра. А местный «дядя Вася», которому платят бутылкой, в такие дебри обычно не лезет. Работает — и ладно.

— И вы боитесь, что сгорит, — констатировал я.

— Боюсь, — призналась она просто. — Вспыхнет как спичка. А я люблю это место… Да и вообще. Константин, вы не могли бы посмотреть? Я понимаю, это наглость с моей стороны, выходной день, вам учиться надо… Но я заплачу, конечно. И накормлю. И привезу-отвезу.

Она смотрела на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно. Да и, честно говоря, не хотелось. Перспектива провести выходные в душной общаге, зубря правила, меня не то чтобы сильно радовала. А там — природа, Волга, свежий воздух. Плюс возможность размять руки на настоящей работе, а не на замене лампочек в сортире.

— Тамара Павловна, — я поставил чашку на блюдце. — Деньги мне ваши не нужны, я на всём готовом живу, тратить некуда. А вот насчёт «посмотреть» — это можно. Только инструмент мне нужен будет, захвачу с собой. У меня с собой кое-что есть, но если там ввод менять придётся или щиток перебирать, материалы понадобятся, — размышлял я. — Кое-что захвачу, но мало ли, не то что понадобится. Тогда нужно будет сначала план ремонта составить, а в следующий раз уже с материалами нужными приехать, поправить по уму.

— У мужа в сарае ящик с проводами стоит, какие-то выключатели, пробки… — оживилась она. — Он запасливый был.

— Ладно, разберёмся на месте. Война план покажет. Когда ехать думаете?

— В субботу утром, — она просияла, и лицо её сразу помолодело. — Я думала, часиков в восемь выехать. Рано?

— Для рыбалки поздно, для работы в самый раз, — усмехнулся я. — А на чём поедем? Автобусом?

— Этот вопрос я решу, не переживайте, — сказала она, чуть отведя взгляд в сторону.

— Отлично, — сказал я. — Тогда договорились. Я буду готов.

— Только, Константин… — она снова слегка замялась, опустив глаза на свои руки, сцепленные в замок. — Вы точно сможете? У вас же экзамены… Я не хочу быть причиной, если вы вдруг…

— Тамара Павловна, — перебил я её мягко, но уверенно. — Если я за сорок лет стажа не выучил, как фазу от ноля отличить, то за два дня уже не выучу. А практика — она полезнее любой теории. Книжки я с собой возьму, почитаю на природе, под пение птичек. Может, так оно даже лучше усвоится.

— Правда? — она вскинула на меня глаза.

— Правда, тем более вы сказали — Волга рядом. Я давно на Волге не был… наверное.

— Рядом — подтвердила она горячо. Ну не сама Волга, а притока, Сок. Пляж песочный, вода чистая. Сейчас сентябрь, купаться, может, и прохладно, но воздух там отличный.

— Ну вот и договорились. Считайте, уговорили.

Мы обсудили ещё пару деталей. Оказалось, дача находится за полсотни километров, в районе Царевщины, недалеко от Курумоча. Места там знатные, Жигулёвские горы видны, протоки, острова. Я вспомнил, как в своей «прошлой» жизни ездил туда с друзьями на шашлыки в девяностые. Тогда там уже начали строить коттеджи нувориши, огораживая берег высокими заборами. Интересно посмотреть на эти места сейчас, когда они ещё принадлежат простому народу, пусть и в виде шести соток.

— Тогда в субботу, в восемь я буду ждать вас у входа в общежитие, — подытожила Тамара вставая. — Спасибо вам, Костя. Вы меня просто спасаете.

— Сочтёмся, — я тоже поднялся. — Спасибо за чай.

Выходя из кабинета, я чувствовал себя странно окрылённым. Казалось бы, подписался на бесплатную работу в выходной день. Ехать чёрт-те куда, ковыряться в старой проводке, рискуя получить удар током от какой-нибудь гнилой фазы. Но почему-то на душе было легко.

Вернувшись в комнату, я снова сел за стол. Учебник ПТБ лежал там, где я его оставил, укоризненно глядя на меня серым переплётом. Я открыл его, но мысли были уже далеко. Выходной на даче у реки — это просто подарок.

— Так, отставить лирику, — скомандовал я сам себе вслух. — Глава третья. Заземление и защитные меры электробезопасности. Пункт три-один-один…

Надо было подготовиться не только к экзамену, но и к поездке. Завтра нужно зайти в каптёрку, подобрать инструмент, не тащить же всё с собой, всё там и не понадобится. Не забыть изоленту.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. В голове крутилась схема подключения однофазного счётчика. Фаза на первую клемму, выход со второй… Ноль на третью, выход с четвёртой… Всё просто. Как дважды два. Главное, чтобы там, на даче, провода были не в труху. Изоляция в старых домах имеет свойство осыпаться от одного взгляда. А менять всю проводку за выходные — это я загнусь. Ладно, глаза боятся, а руки делают. Разберёмся.

Впереди были выходные. Не в казённых стенах, а на воле. И это было здорово. Я даже поймал себя на мысли, что жду этой поездки не меньше, чем получения паспорта. А может, и больше. Паспорт — это просто бумажка, пусть и важная. А живая жизнь — она вот она, в запахе индийского чая, в смущённой улыбке женщины и в обещании увидеть Волгу, такую же, как в детстве. Широкую и вечную.

Я снова углубился в чтение, но теперь сухие строчки правил воспринимались иначе. Я читал их не как абстрактную теорию, а как инструкцию по обеспечению безопасности. Для себя и для той, кто доверила мне свой дом. Ответственность, будь она неладна, всегда бодрит лучше любого кофе.

— Ладно, — пробормотал я, обращаясь к портрету какого-то учёного в учебнике физики, который валялся рядом. — Будем искать, как говорится, что замыкает или плохо контачит. Одно из двух. Либо контакт есть там, где не надо, либо его нет там, где надо. Третьего не дано.

Спать я ложился с чувством выполненного долга и предвкушением. Суббота обещала быть интересной. В конце концов, даже «туристу из будущего» нужен выходной. Особенно если этот «турист» — пенсионер, которому снова двадцать лет в душе, а в паспорте… а паспорта пока нет. Но это мы исправим.

Всё исправим.

Глава 23

Утро субботы встретило тишиной. Общежитие отсыпалось после пятницы. Я быстро умылся, побрился (лезвия «Нева» — то ещё удовольствие), надел чистую рубашку в клетку — лучшее, что было в моём скромном гардеробе. Джинсы, конечно, потёртые, но чистые. Позавтракал в нашей столовой. Перекурил у крыльца. И пошёл собираться в поездку. Задача стояла привычная: угадать, что именно навернулось на месте у клиента, а именно на даче у Тамары.

Синий пластиковый чемоданчик был открыт, демонстрируя своё нутро. Инструмент. Продолжение рук мастера. В двадцать пятом я привык к эргономичным ручкам с прорезиненными вставками, к немецким или американским кусачкам, которые режут сталь как масло, и к цифровым мультиметрам, умеющим всё. Здесь же передо мной в очередной раз предстал суровый советский минимализм. Я освободил от разного электротехнического барахла брезентовую сумку, вытряхнув её содержимое в посылочный ящик, и начал складывать туда нужный инструмент.

Пассатижи с чёрными ручками — тяжёлые, тугие, ими можно и гвоздь выдернуть или вбить, если молотка нет под рукой или лень за ним спускаться со стремянки. Следом отправились бокорезы — кусачки, которые достались мне с немного выщербленными режущими кромками, но я давно их подправил, и теперь они клацали хищно и уверенно. Отвёртки — обязательно. Взял три: мощную плоскую с длинным жалом, чтобы срывать прикипевшие винты в старых щитках, среднюю и вдогон кинул совсем уже тонкую, для клеммников. Крестовую тоже взял на всякий случай, хотя в восемьдесят первом году шлицы под крест встречались реже, чем фирменные джинсы в магазине одежды.

Теперь «контролька». Моего любимого мультиметра Fluke здесь не было и быть не могло. Вместо него я бережно уложил двухполюсный индикатор напряжения в дерматиновом коричневом чехле. Две чёрные трубки, соединённые проводом, внутри неоновая лампочка и резистор. Если лампочка светится — значит, фаза есть. Если ярко светится на два контакта — значит, триста восемьдесят.

— Так, — пробормотал я себе под нос, взвешивая в руке нож электрика, он же монтёрский. — Что нам ещё может понадобиться?

Вопрос был риторический. На даче, где проводку делал неизвестно кто и неизвестно когда, а потом её ещё усовершенствовал местный электрик, понадобиться может всё. Я аккуратно уложил в боковой отсек пару мотков синей изоленты — той самой, легендарной, которая, кажется, держит на себе половину Советского Союза. Затем добавил горсть разнокалиберных винтов и гаек, выуженных из закромов Петровича. Кто знает, что там отвалилось.

Я покрутил в руках моток медного провода сечением полтора квадрата. Метров пять. Хватит? Должно. Если там нужно менять ввод, то я с таким запасом буду выглядеть глупо, но на мелкий ремонт розеток и выключателей — за глаза. Добавил пару новых розеток советского стандарта (те самые, в которые современные евровилки не влезают без применения грубой физической силы и такой-то матери) и горсть винтовых клеммников.

Сумка заметно потяжелела. Я взвесил её в руке, прикидывая, не забыл ли чего. Нож положил. Фонарик? Есть, тяжёлый, квадратный, на плоской батарейке. Светит неярко, но другого пока нет. Спецовку и рабочие брюки я аккуратно свернул и положил в отдельный пакет. Почти новенькие, синие. В этой униформе я наверняка выглядел как образцовый труженик с плаката. Ехать в ней через город не хотелось, но работать в своих единственных джинсах — ещё глупее. Поэтому я аккуратно свернул спецовку и брюки в тугой рулон. Места много не займут.

За десять минут до назначенного срока я вышел на крыльцо, забросив лямки сумки на левое плечо.

Улица встретила прохладой. Сентябрь в Куйбышеве уже давал о себе знать — воздух был прозрачным и звонким, пахло опавшей листвой и влажным асфальтом. Солнце только-только начинало пригревать, золотя верхушки тополей. Я глубоко вдохнул, расправляя плечи. Хорошо-то как! Заметив какое-то движение неподалёку, оглянулся и увидел Тамару. Она уже пришла и стояла чуть в стороне от входа, у киоска «Союзпечать».

Никогда раньше не видел её без белого халата, и, честно говоря, на секунду даже замер. Симпатичная женщина. Тёмно-синие брюки, светлая ветровка, на шее повязан лёгкий шарфик.

— Доброе утро, Константин! — она улыбнулась, и я отметил, что в руках у неё плетёная корзинка, укрытая льняным полотенцем. — Не опоздали.

— Не имею привычки опаздывать, — я сделал попытку перехватить корзинку, но женщина уклонилась.

— Она лёгкая совсем, мне не тяжело. Пойдёмте?

— Ведите, — кивнул я. — Ну что, на автобус? Остановка, кажется, там, за углом?

Я кивнул в сторону проспекта, где уже слышался гул редкого утреннего транспорта.

Тамара загадочно улыбнулась, поправив выбившийся из-под платка локон.

— Нет, нам в другую сторону. Здесь недалеко.

— В другую? — удивился я.

— Говорю же, недалеко. Пара минут, — она подхватила корзинку поудобнее. — Пойдёмте. Не отставайте.

И Тамара решительно зашагала в сторону соседнего квартала. Я двинулся следом. Сумка привычно оттягивала плечо.

Мы прошли мимо сонных пятиэтажек, спугнули ленивого кота, который неодобрительно мяукнул нам вслед, и свернули в проулок между гаражными рядами. Здесь пахло бензином, маслом и старым кирпичом. Мужской запах. Запах техники и выходных, проведённых под днищем «ласточки».

Тамара остановилась у ворот одного из боксов, выкрашенных в обычный коричневый цвет. Достала из кармана ветровки связку ключей.

— Помогите, пожалуйста, — попросила она, кивнув на тяжёлую створку ворот.

Я, всё ещё ничего не понимая, подошёл. Она ловко отперла висячий замок, откинула засов.

— Тяните.

Я потянул створку на себя. Петли, на удивление, были смазаны и не скрипели. В полумраке гаража, прорезанном лучом утреннего солнца, блеснул хромом бампер.

— Ого, — вырвалось у меня.

В гараже, сверкая белой полировкой, стоял «Москвич-412». Ижевской сборки, судя по решётке радиатора. Машина выглядела так, будто только вчера сошла с конвейера. Ни пылинки, ни царапинки. Хром сиял, резина чернела свежим протектором. В восемьдесят первом году иметь такую машину — это, знаете ли, уровень. Это статус.

— Это… ваш? — спросил я, и мой голос точно прозвучал очень глупо. Ну а чья же ещё, Костя?!

Тамара, словно ожидая такой реакции, с видимым удовольствием достала из сумочки ключи зажигания и позвенела ими, в глазах её заплясали весёлые искорки.

— Мой, — кивнула она, и я увидел, как ей приятно моё удивление. — Муж оставил. Он за машиной следил, пылинки сдувал. А я вот… стараюсь поддерживать.

— И вы… сами? За рулём?

Я всё ещё не мог переварить информацию. Это в моём двадцать пятом женщина за рулём — обыденность. Но в восемьдесят первом? Да ещё и на «Москвиче», где руль без гидроусилителя крутить — это та ещё зарядка?

— А кто же ещё? Техосмотр прошла месяц назад, без замечаний. И езжу на ней, нечасто, правда, только на дачу да по делам иногда. У меня, между прочим, права категории «Б» с семьдесят пятого года. И ни одной аварии. Так что не бойтесь, Константин, довезу в целости и сохранности. Садитесь.

Она отдала мне корзинку, открыла водительскую дверь и уверенно скользнула на сиденье.

— Ну, чего стоите? — она обернулась ко мне, уже усаживаясь на водительское сиденье. — Поставьте вещи в багажник, он открыт. И садитесь. Путь неблизкий.

Я обошёл машину, покачал головой. Ай да Тамара Павловна! Ай да заведующая столовой! Это ж надо… Я открыл багажник. Внутри царил идеальный порядок: запаска в чехле, набор инструментов в брезентовой скатке, ведро, тряпка. Никакого хлама, никакой картошки россыпью. Я аккуратно пристроил её корзинку и свою сумку рядом с запаской, захлопнул крышку и подошёл к пассажирской двери.

— Удивили, — честно признался я, усаживаясь на пружинистое сиденье и захлопывая дверь с характерным металлическим лязгом. — Сильно удивили, Тамара Павловна. Думал, мы на «Пазике» каком-нибудь покатим, чинно, как все.

— Не люблю общественный транспорт, — призналась она, вставляя ключ в замок зажигания. — Шумно, душно… А здесь — сам себе хозяин.

Поворот ключа — и мотор ожил. Не зачихал, не задёргался, а именно ожил — ровно, уверенно заурчал, наполняя гараж вибрацией мощи. Полтора литра, семьдесят пять лошадей. Зверь, а не машина для этого года. Тамара, чуть нахмурившись, выжала сцепление (нога в аккуратной туфельке уверенно утопила педаль в пол), включила первую передачу и плавно, без рывков, тронулась с места. Аккуратно выехала из гаража, остановилась, протянула мне ключ. Я молча вышел, закрыл ворота и снова занял своё место в машине. Мы медленно выехали со двора, и я поймал себя на том, что смотрю не на дорогу, а на её руки, уверенно сжимающие тонкий обод руля.

— А вы, Константин, машину водите? — спросила она, включая поворотник и выруливая на дорогу.

— Бывало, — уклончиво ответил я, вспоминая свой старенький «Логан» из будущего и служебные «Буханки» из прошлого. — Но сейчас я пешеход. Сапожник без сапог, так сказать.

— Ничего, — улыбнулась она, глядя вперёд. — Пешеходом быть полезно для здоровья. А сегодня я ваш личный водитель. Расслабьтесь и наслаждайтесь видами. До Царевщины ехать прилично, но дорога хорошая, асфальт в прошлом году положили.

«Москвич» набирал скорость, вливаясь в ещё редкий утренний поток машин. Мимо проплывали дома, деревья, столбы… Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Глянул на профиль Тамары: сосредоточенный взгляд, руки уверенно лежат на тонком рулевом колесе. А ведь она полна сюрпризов, эта заведующая столовой. Ох, полна.

Москвич плавно катил навстречу солнечному утру, и я понял, что сегодня, определённо, будет хороший день.

***

Дорога до Царевщины в восемьдесят первом — это отдельный вид медитации, доступный только тем, кто постиг дзен советского автопрома. «Москвич» уверенно двигался по Московскому шоссе. Тамара сказала, что не любит ездить через Волжский, по мосту, и дальше по разбитой грунтовке, поэтому лучше немного дольше, но по хорошей дороге и без пробок, которые вполне могут собраться перед мостом в выходной. Дачники.

Впрочем, я сейчас тоже — дачник.

Автомобиль урчал мотором, как сытый кот. В салоне едва заметно пахло обивкой автокресел, какой-то смазкой и тонкими женскими духами — букет, стопроцентно действующий на любого мужчину. Я сидел, прикрыв глаза, и ловил забытые ощущения: запахи, вибрацию кузова на стыках, свист ветра в приоткрытой форточке, ловил лицом этот просачивающийся в щёлку упругий встречный ветер. Курить не хотелось.

За бортом проплывали пейзажи, которых в моём двадцать пятом уже не сыскать: поля, действительно засеянные чем-то полезным, а не коттеджными посёлками; лесопосадки, ещё не загаженные пластиковыми бутылками; и люди на остановках с вёдрами и рюкзаками, штурмующие редкие автобусы. Тамара вела машину аккуратно, но без лишней робости, свойственной многим дамам за рулём в эту эпоху. Мы почти не разговаривали — шум в салоне не располагал к светским беседам, да и радиола «Урал» тихонько мурлыкала что-то из эстрады семидесятых, создавая уютный фон.

— Как машина идёт? — спросила она, не отрывая взгляда от дороги, но я заметил, как она чуть повернула голову, ожидая оценки.

— Здорово, — честно ответил я. — Где обслуживаете?

— Есть знакомые на СТО, — коротко бросила она. — Ну, иногда сосед по гаражу помогает по мелочам. А что-то сама, тот же тосол слить-залить. Зимой машина в гараже, зимой на даче делать нечего. Сторож за дачей зимой приглядывает, мы ему платим, скидываемся.

Поворот, грунтовка, посыпанная щебнем, и мы въехали в дачный посёлок. Здесь пахло иначе — пылью, нагретой на солнце увядающей зеленью и дымком от костров. Садоводы жгли сухие ветки, готовясь к зиме. Машину немного затрясло, но Тамара сбросила скорость, и подвеска глотала неровности с достойным уважения стоицизмом.

Домик Тамары оказался добротным строением из красного кирпича, что для дачного строительства тех лет было признаком определённого статуса и умения не просто «достать», а зачастую и объяснить ОБХСС, где и как были оплачены бетон, кирпич, их доставка грузовиком. Получилось хорошо. Аккуратная веранда, увитая диким виноградом, шиферная крыша без видимых сколов, водостоки. Хозяйская рука чувствовалась, это место любили. Участок тоже был под стать: несколько грядок, ровных, как по линейке, яблони побелены.

— Ну вот и приехали, — объявила Тамара, глуша двигатель у аккуратных зелёных ворот. — Машина здесь постоит, загонять не буду. У нас спокойно. Располагайтесь, — она вышла из машины, открыла багажник, достала свою корзинку.

Тишина навалилась мгновенно, звонкая, оглушающая после дорожного гула. Я вылез из машины, разминая затёкшую поясницу, и помассировал пятую точку. остал сумку из багажника и аккуратно его захлопнул, так, чтобы не вышло слишком сильно. Замок багажника мягко лязгнул, закрывшись. Женщина одобрительно кивнула, открыла замок калитки, встроенной прямо в ворота, и мы вошли. Вдоль дорожки, выложенной битым кирпичом, стояли, как солдаты в строю, кусты смородины.

— Я пока чайник поставлю, а вы осмотритесь, — сказала она. — Самое важное, как мне кажется — щиток в прихожей и розетка на кухне. Искрит, зараза, каждый раз боюсь включать-выключать плитку.

В прихожей пахло сухими травами и старым деревом. Щиток висел на почётном месте, справа от входа, представляя собой музейный экспонат эпохи раннего застоя.

Чёрный карболитовый корпус, две пробки-автомата — одна белая, другая почему-то чёрная, явно подобранная из того, что было. Счётчик начал потихоньку накручивать киловатты, видимо, Тамара включила чайник или конфорку.

— Только электричество, уж извините, я отключу для работы, — громко сказал я. — Так что готовить вам будет затруднительно.

— Ерунда, — сказала Тамара. — Чайник сейчас закипит, и отключайте. Давайте чаю с дороги попьём, заваривается.

Мы попили чая с печеньем «Юбилейное», неспешно разговаривая о погоде, об автомобилях, о дороге, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и я вернулся к щитку. Отключил ввод. Скинул крышку. Что и требовалось доказать. Старый добрый алюминий, потрёпанный временем и службой. Если проводка старая, вали на алюминий, не ошибёшься. Винты на клеммах ослабли, изоляция подплавилась и стала хрупкой. Ничего, у меня с собой есть медь.

— Так что там с пациентом, мой электродоктор? — раздался голос Тамары. Она стояла в дверном проёме, уже без ветровки, в простом домашнем платье, вытирая руки полотенцем. — Жить будет? Или на свалку истории?

— Будет, но требует пересадки некоторых органов, — я покрутил отвёрткой, показывая на почерневший контакт. — Видите? Займусь сейчас, всё решаемо. Мне бы переодеться только.

Тамара прижала руку к груди.

— Ой, Костя… Константин. А органы электрические нужны для пересадки? В пристройке хозяйственный ящик с какими-то проводами-пробками, я покажу. А вдруг нет нужного?

— Спокойствие, только спокойствие, как говорил один любитель варенья, — я подмигнул ей, стараясь разрядить обстановку. — У меня с собой нужное есть. Поставлю вам нормальный автомат, провода аккуратно оконцую. Ой, да зачем вам это знать, всю эту специфику. Сделаю. Будет надёжно. Всё с собой есть.

Она сразу успокоилась и улыбнулась. Если бы я не видел, как её поварихи чтят, в жизни бы не подумал, что она строгая заведующая столовой в общежитии УВД.

— Спасибо. Вы пока занимайтесь, а я обед соберу. На случай отключения электричества у меня есть газовая конфорка, от баллона работает. Так что голодного мужчины в моём доме не будет! Переодеться можете в этой комнате, — она кивнула на одну из дверей. — Уборная на улице, рукомойник у пристройки, сейчас воды налью.

Я переоделся и принялся за дело. Руки делали привычную работу, казалось, сами по себе. Снять старую проводку. Отмерить медь с запасом. Срезать изоляцию ножом — аккуратно, под углом, чтобы не надрезать жилу. Эх, как мне сейчас стриппера не хватает! Зачистить до блеска. Скрутить кольцо под винт — обязательно по часовой стрелке, чтобы при затяжке его не выдавило. Это в двадцать первом веке сунул провод в пружинный зажим «Ваго», щёлкнул — и забыл. Здесь же каждое соединение — это старание.

Делай хорошо, и будет хорошо.

Я заменил старые пробки на более свежий двухполюсный автомат, который чудом завалялся в закромах Петровича. Пришлось немного повозиться с креплением, но через час щиток выглядел уже не как угроза жизни, а как вполне приличный узел. Протянул все контакты, чувственно, но сильно. Как женщину обнимать — чтобы дух захватило, но рёбра не треснули.

Закончив с прихожей, переместился на кухню. Розетка. Старая, советская, с двумя дырками под тонкие вилки. Корпус треснул пополам, держался на честном слове и слое вековой краски. Тамара в это время резала овощи у стола, и ритмичный стук ножа по доске создавал уютный звуковой фон.

— А вы, Константин, всегда такой молчаливый? — спросила она не оборачиваясь. — Или это профессиональное?

Я усмехнулся, выковыривая остатки старой розетки из подрозетника.

— Ошибаться нам не стоит, электрикам, Тамара Павловна. А болтовня от работы отвлекает.

— Ой, да ладно вам, — она рассмеялась, и смех у неё был звонкий, молодой. — Можно же просто о жизни. Да ещё очень интересно, откуда такие мужчины берутся. Руки золотые, вежливый, на работе трезвый… Подозрительно даже. В наше время такой мужчина — дефицит похлеще югославской стенки.

Я замер на секунду с отвёрткой в руке. Дефицит. Тамара даже представить не может, какой я «дефицит» на самом деле. Не думаю, что много здесь электриков из двадцать первого века.

— Жизнь подровняла, — ответил я, устанавливая новую розетку с керамической основой. — А не пью… На моей работе пить не стоит. Опасно для жизни. Да и после работы не всегда хочется. Иногда разве что «Жигулёвского» пару бутылочек в выходные, под нашего волжского леща.

— Вот и правильно, — серьёзно кивнула она. — Раз не хочется, то и не нужно. Что, уже готово там у вас?

— Принимайте работу, товарищ заведующая, — я защёлкнул крышку и вставил вилку плитки в розетку. Контакт плотный, ничего не болтается. — Можете включать.

Обед на даче — это отдельная история. Варёная картошка, рассыпчатая, присыпанная укропом, от которого запах на весь дом. Помидоры — настоящие, мясистые, корявые, пахнущие солнцем и грядкой, а не парафином, как в супермаркетах будущего. Малосольные огурчики, хрустящие так, что за ушами трещит. И котлеты. Сочные, с поджаристой корочкой. И всё это накладывается на аппетит, нагулянный на чистом воздухе.

Мы ели на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву винограда, рисуя на скатерти причудливые узоры.

— Вкусно? — спросила Тамара, подперев щеку рукой и наблюдая, как я расправляюсь с третьей котлетой.

— Тамара Павловна, — я вытер губы салфеткой. — Если бы я был поэтом, я бы посвятил стихи вашим котлетам. Но я электрик, поэтому просто скажу: это божественно.

Она зарделась, махнула рукой.

— Скажете тоже… Обычные котлеты. Ешьте, ешьте, мужчине силы нужны.

После обеда, когда посуда была вымыта (я порывался помочь, но был изгнан из кухни с формулировкой «не мужское это дело»), Тамара предложила прогуляться.

— Здесь до Волги рукой подать, — сказала она, накидывая на плечи ветровку. — Пока погода хорошая, жаль дома сидеть. Зимой ещё насидимся.

Мы шли по дачной улице, изредка шурша начинающей облетать листвой. Дачи вокруг были разные: кто-то уже строился капитально, кто-то доживал в щитовых домиках. Где-то играла радиола, кто-то стучал молотком. Жизнь шла своим неторопливым чередом. Мы вышли к спуску. Волга открылась внезапно — огромная даже в этом притоке, синяя, ленивая в своём величии. На том берегу темнели Жигули, уже тронутые осенней позолотой.

Пляж был пуст. Сезон закончился, дачники разъезжались, и песок был испещрён лишь следами птиц. Тамара остановилась, глядя на воду. Ветерок трепал её волосы, выбивая пряди из причёски.

— Красиво здесь, правда? — тихо спросила она.

— Очень, — согласился я. — Вечность. Река текла здесь века назад и будет течь через века. Разве что русло сдвинется, проложит себе новый путь. Но когда это ещё будет.

Она посмотрела на меня странно, словно пытаясь прочесть что-то между строк, а потом вдруг рассмеялась и, скинув туфли, шагнула на песок.

— Пойдёмте воду попробуем?

Я тоже разулся. Песок был плотным. Мы подошли к кромке воды. Волга дышала холодком. Сентябрь.

— Ух! — Тамара ойкнула, когда волна лизнула её босые ноги. — Холодная!

Она схватила меня за локоть, чтобы удержать равновесие. Её пальцы были тёплыми, живыми. Меня словно обожгло забытым живым теплом. Я поддержал Тамару, чувствуя через ткань ветровки тепло её тела.

— Градусов пятнадцать, не больше. Простынем же.

— Зануда вы, Константин, — она не отпускала мой локоть, глядя на воду. — Зато бодрит. Смотрите, как солнце играет…

Мы постояли так с полминуты, глядя, как солнечные блики пляшут на свинцовой ряби.

— Пойдёмте обратно, — тихо сказала Тамара, и я почувствовал, как она зябко передёрнула плечами. — Замёрзла я что-то. Да и вам ещё чердак смотреть, помните? Вы обещали свет там проверить.

— Помню, — кивнул я. — Проверю.

Мы обулись и побрели обратно вверх по склону. Тамара шла чуть впереди, и я ловил себя на том, что любуюсь её походкой. Всё-таки душа просит тепла.

Обратная дорога до дачи прошла в уютном молчании. Мы словно разделили какую-то тайну там, у воды. Тамара иногда бросала на меня быстрые взгляды, как будто желая что-то сказать, но так и не решилась.

Войдя в дом, мы сразу ощутили, что на улице похолодало. Вечер подкрадывался незаметно, тени в углах стали гуще. Тамара включила свет в прихожей — мой новый автомат щёлкнул, пропуская ток, лампочка загорелась ровным, ярким светом. Никакого мерцания.

Глава 24

Вечер опускался мягко, словно кто-то приглушил диммер на небесном своде, убавляя яркость с ослепительно-белого до густо-синего. За окном веранды, где мы обосновались, стрекотали сверчки — неутомимые трудяги ночной смены, которым профсоюз явно забыл выписать выходные. Внутри пахло смородиновым листом, заваренным в пузатом фарфоровом чайнике, и немного — керосином от старой лампы, стоя́щей на полке скорее для антуража, чем для пользы. Электричество-то мы починили, и лампа под потолком теперь светила ровно, без нервного мерцания.

Конечно, я помнил, что Тамара обещала отвезти меня домой. И я был уверен, что она тоже помнила. Но по какому-то молчаливому согласию никто из нас не поднял этой темы, не решился нарушить протянувшуюся между нами невидимую нить.

Сейчас Тамара разливала чай. Делала она это с какой-то особенной, плавной грацией, несвойственной её обычной командной манере в столовой. Там, среди котлов и поварёшек, она была генералом, а здесь, в мягком свете абажура, превратилась в женщину, у которой просто уютно сидеть рядом и молчать. Пар поднимался от чашек, завиваясь в спирали, похожие на дым от паяльника, только пахли они куда приятнее — летом, спокойствием и чем-то неуловимо домашним, чего я не чувствовал уже лет двадцать.

— Сахар будете, Константин? — спросила она, пододвигая ко мне вазочку с колотым рафинадом.

Я посмотрел на её руки. Пальцы без колец, аккуратный маникюр — не яркий, почти незаметный, но ухоженный.

— Вприкуску буду под такое настроение, — ответил я, беря кусочек сахара. — Привычка из детства. Так вкуснее кажется. Дольше тянется.

Она улыбнулась уголками глаз и села напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня, думая, видимо, о чём-то своём.

В тишине слышалось, как тикают ходики на стене. Мерный, успокаивающий ритм.

— Знаешь, Костя… — она вдруг перешла на «ты» просто и буднично, без предисловий. — Странный ты человек. Вроде наш, понятный, руки рабочие, мозолистые. А глаза… Нездешние. У нас мужики так не смотрят. Либо тоска в глазах смертная, либо хмель, либо расчёт — где бы чего урвать. А ты смотришь… Будто жалеешь нас всех. И молчишь об этом.

Я поперхнулся чаем. Проницательность женщин нужно запретить законодательно. От неё нет защиты. Они сканируют тебя лучше МРТ.

— Во многих знаниях многия печали, — отшутился я, ставя чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем хотелось бы. — Не всё, не всегда и не всем нужно и можно говорить. Для их же спокойствия.

Тамара протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, тёплой и мягкой.

— Да, — легко согласилась она. — Не всё и не всем. Зато в таком молчуне, как ты, чувствуется надёжность. А женщины нуждаются в надёжности.

Я замер. Внутри словно сработала сигнализация: «Стоп, машина! Куда тебя несёт? Ты здесь турист, транзитный пассажир, тебе нельзя привязываться. Эффект бабочки, временны́е парадоксы, вся эта научная муть…». Но другая часть меня хотела остаться в этом моменте.

— Тамара Павловна, — я попытался аккуратно высвободить руку, но она сжала пальцы чуть крепче. Не удерживала силой, но просила остаться.

— Просто Тамара, — поправила она. — Или Тома. Мы не на работе.

— Тамара… — язык с трудом повернулся произнести имя без отчества. — Я ведь человек сложный. С прошлым. Причём с накрепко забытым и неизвестным прошлым. И немолодой. Простой электрик. Оно тебе надо? Ты женщина видная, красивая, при должности…

Она грустно усмехнулась, откидываясь на спинку стула, но руку мою не выпустила.

— Костя, ну какие годы? — сказала Тамара. — Ты на себя в зеркало смотрел? Крепкий, не пьёшь, руки золотые. Мне сорок лет. Я не девочка, мне принц на белом коне не нужен. Мне нужно, чтобы спина была, за которую спрятаться можно. А от тебя этой надёжностью за версту веет. Ну, скажи честно… я тебе совсем не нравлюсь?

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и не только к нему. Да я краснею, как пэтэушник на первом свидании!

И я запаниковал. Нужно было что-то делать. Срочно переключить внимание. Побыть пять минут одному. Сбить этот внезапный романтический накал, пока мы не наделали глупостей, о которых будем жалеть. Мне нужно подумать!

Взгляд метнулся по комнате в поисках спасательного круга. И наткнулся на тёмный проём в потолке прихожей, видный через открытую дверь.

— Чердак! — выпалил я, вскакивая со стула так резко, что чай в чашке чуть не плеснул через край. — Я же совсем забыл про чердак!

Тамара вздрогнула от неожиданности, её рука осталась лежать на столе, пустая и одинокая.

— Костя, ну ты чего? Какой чердак?

— Ну я ведь обещал проверить там проводку. Ты сама говорила, что свет там не работает. А вдруг там провод перебит? Мыши погрызли? Ночь, деревянный дом, сухая листва… Искра — и поминай как звали.

Я нёс какую-то чушь, лишь бы оправдать своё бегство. Тамара смотрела на меня с недоумением, в котором теперь сквозила обида.

— Да бог с ним, с чердаком, — тихо сказала она. — Утром посмотришь. Куда сейчас лезть в темноту?

— Нет-нет, — я уже шарил по сумке в поисках фонарика. — Откладывать нельзя. Электричество не прощает халатности. Я быстро. Одна нога здесь, другая там. Гляну, прозвоню цепь и спущусь.

Мне просто нужно было сбежать. Нужно было остаться одному хотя бы на десять минут, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок. Темнота чердака казалась идеальным убежищем.

Я схватил фонарик — тяжёлый, металлический, с квадратной батарейкой, веса которого хватит, чтобы отбиться от медведя, — и индикаторную отвёртку. Инструмент привычно лёг в руку, возвращая уверенность.

— Подожди, я мигом, — бросил я через плечо, стараясь не встречаться с ней взглядом.

В прихожей было прохладнее. Лестница на чердак — простая деревянная конструкция, приставленная к люку, — выглядела надёжной, но ступени были узкими. Я полез вверх, чувствуя, как скрипит дерево под моим весом. С каждым шагом я погружался в мир пыли и тишины.

Голова просунулась в люк. Луч фонаря разрезал густую, почти осязаемую темноту чердака. Пахнуло залежалой ветошью, старыми газетами и сушёными травами — здесь наверняка когда-то вешали веники для бани. Тени от стропил метнулись по скатам крыши, как испуганные летучие мыши.

Я подтянулся на руках и влез внутрь, отряхивая колени. Здесь было тихо.

— Так, где здесь у нас пациент? — пробормотал я себе под нос, чтобы разогнать гнетущее ощущение глупости, которую я сейчас совершил, убежав от этой женщины. — Выключатель, выключатель… Должен быть где-то у входа.

Луч фонаря плясал по балкам, выхватывая из темноты остовы старых стульев, стопки журналов «Огонёк», перевязанные бечёвкой, и какие-то пыльные чемоданы. Настоящий археологический музей быта. Здесь хранилось прошлое, никому уже не нужное, но которое жалко выбросить.

Вот он. Старый карболитовый выключатель-«кубышка», поворотный, прибитый прямо к деревянной стойке стропила. Провод к выключателю шёл открытым способом, на фарфоровых роликах. Древняя древность, что за реконструктор сороковых так постарался? Витая пара, изоляция тряпичная, пропитанная какой-то гадостью от гниения, но сейчас уже, конечно, истлевшая до состояния пергамента.

Я направил луч света на корпус. Выглядел тот, мягко говоря, неважно. Крышка болталась, один винт крепления отсутствовал, из-под корпуса торчал клок побуревшей изоленты — явно следы чьего-то кустарного ремонта лет двадцать назад.

— Ну, раритет, посмотрим, что у тебя внутри, — сказал я выключателю как старому знакомому.

Я сделал шаг вперёд, переступая через какую-то балку. Пол здесь был не зашит, приходилось ступать по лагам, между которыми лежал утеплитель — шлак вперемешку с опилками.

Мысли всё ещё крутились вокруг Тамары. «Может, зря я так? Может, сто́ит попробовать? Человек она хороший, одинокий… А я что, рыжий? Ну и пусть разница в возрасте…»

Это секундное отвлечение сыграло со мной злую шутку. Я потянулся к выключателю левой рукой, держа фонарик в правой. Хотел просто проверить, насколько плотно сидит крышка, не отвалится ли она при повороте.

Глаза видели старый карболит. Мозг фиксировал расстояние. Но интуиция, обычно вопящая об опасности, в этот раз молчала, заглушённая душевными метаниями.

Я не заметил того, что с тыльной стороны выключателя, в тени, изоляция рассы́палась в прах, и голая медная жила касалась металлической скобы крепления, которая, в свою очередь, контактировала с влажным от конденсата деревом.

И я коснулся этой скобы.

Удар был не таким, как в кино — когда человека отбрасывает на пять метров в красивом пируэте. Нет. Словно огненный великан схватил меня за руку игольчатыми клещами и сжал изо всей силы. Мышцы мгновенно окаменели, превратившись в стальные тросы, которые пытались разорвать сами себя.

В глазах вспыхнуло сверхновое солнце — белое, безжалостное, выжигающее сетчатку. Звук исчез. Остался только гул — низкий, вибрирующий гул в самом черепе, словно трансформаторная будка переехала жить в мою голову.

Я попытался отдёрнуть руку. Это первая, инстинктивная реакция. Но электричество — коварная сволочь. Переменный ток частотой пятьдесят герц заставляет мышцы сокращаться именно с такой частотой, «приклеивая» тебя к источнику. Я не мог разжать пальцы. Я стал частью цепи.

«Ток… влага… земля…» — мелькнула паническая мысль, единственная, на которую хватило ресурса мозга.

Боль пришла сразу, мгновенно — жгучая, пронизывающая. Сердце сбилось с ритма, затрепыхалось пойманной птицей, пропустило удар, потом ещё один.

Фонарик выпал из правой руки, глухо стукнув о балку, и покатился куда-то вниз, в утеплитель, его луч заметался по потолку, выхватывая паутину и пыль. Темнота вокруг сгустилась, стала плотной и тяжёлой.

Я, кажется, попытался закричать, но голосовые связки были парализованы спазмом. Ноги подогнулись. Я потерял равновесие.

Мир накренился. Чердак крутанулся вокруг своей оси. Я упал, разрывая тем самым контакт с оголённым проводом.

И увидел, как знакомый золотистый цвет окутал переплёт чердачного окна.

----------------

От автора: Дорогой читатель, даже не сомневайся - следующая книга ещё интереснее. Сердечко, награда - книга от этого становится только лучше. Читай второй том цикла.