Окно над болотом

Пролог. Тетрадь

10 апреля 2027 г. Суббота.

На улице Заболотной Вова сразу наступил в воду. Под коркой льда оказалась яма. Правый кроссовок промок до носка.

Через дорогу люди бегали по ровным дорожкам набережной Газовиков. Здесь приходилось выбирать, куда поставить ногу. Отец сказал: от набережной две минуты. Про последние двести метров он ничего не сказал.

Гараж купили в феврале, дёшево, после смерти хозяина — наследники продавали как есть. Машины у отца не было; дома хватало вещей, которые когда-нибудь пригодятся. Поэтому с приходом апреля Вову отправили сначала расчистить внутри место.

Пакет с бутербродами и термос он нёс в одной руке, и пакет бил по ноге. В другой были ключ и записка с номером гаража, которую он пока не развернул.

Гараж стоял в конце улицы, отдельно от остальных, на небольшом бугре. Серую жестяную обшивку местами прихватили саморезами, и от этого стены выглядели зашитыми на живую. Над крышей торчала деревянная надстройка и труба. Дальше начинались низкие кусты и заболоченные участки. Тропинок туда Вова не увидел.

Он развернул записку, сверил номер.

Замок поддался со второй попытки: ключ пришлось вставить до половины, пошевелить и только потом протолкнуть. Железная дверь скрипнула. Вова поднял её за ручку, чтобы не цепляла порог.

Про воду мог бы тоже предупредить.

Внутри пахло старым маслом. На верстаке стояли банки с гвоздями — не подписанные, просто банки, в каждой своё. Под верстаком лежали журналы «За рулём», перевязанные проводом. У дальней стены громоздились покрышки. Их и нужно было убрать.

Вова поставил пакет на верстак, вытащил телефон. Ловило одну полоску. Написал отцу: «Пришёл». Потом: «Сколько тут шин?» Ответа не было.

У двери нашлась небольшая печь. Рядом — сухие поленья, спички, стопка старых газет. Вова снял перчатки, оторвал от газеты полоску, сунул в топку. Бумажку втянуло внутрь. Уже хорошо.

Газета занялась со второй спички. Он подложил щепки, два тонких полена, поставил поближе мокрые кроссовки. Вместо них надел найденные под верстаком калоши — безразмерные, холодные, но сухие.

Покрышки он перекатывал к противоположной стене, и это оказалось тяжелее, чем выглядело. На четвёртой выяснилось, что внутри лежит кирпич. Из шестой высыпались шелуха семечек и ржавые гайки.

— Отличное хранение, — сказал Вова.

Он посмотрел на часы, потом на освободившийся угол. Задание, если считать заданием это, было выполнено.

За последним колесом стояла лестница.

Узкая, деревянная, прикрученная к стене. Верх упирался в квадратную крышку под потолком. На нижней перекладине висела тряпка, твёрдая от краски.

Он проверил первую ступеньку ногой, вторую дёрнул рукой. Поднялся и толкнул крышку плечом.

Из лаза потянуло тёплым воздухом. И чем-то ещё, до боли знакомым. Из детства. Миг — и ощущение развеялось.

Крышка откинулась и легла на пол.

В надстройке можно было стоять, если немного пригнуть голову. Напротив окна помещался короткий диван с продавленной серединой. На столике рядом стояла керосиновая лампа — стекло закоптилось с одного бока, но было целым. Кто-то подложил под ножку стола сложенный картон.

На придиванной тумбочке непонятного цвета стоял прибор: металлическая коробка, круглая шкала, два гнезда для проводов. Над одним кто-то нацарапал плюс. Стрелка лежала у края шкалы. Вова повернул ручку. Она щёлкала туго, без результата. Батарейки, если они там были, давно сдохли.

Под столиком стояла жестяная банка — прямоугольная, с выцветшими цветами на крышке. Он достал её, провёл пальцем по ободку. Пыли набралось меньше, чем следовало.

Крышка держалась крепко, пришлось поддеть ключом.

Внутри лежали тетрадь, несколько фотографий и пожелтевшие бумаги с рядами цифр и непонятных слов под ржавой скрепкой.

У бабушки в такой банке хранились квитанции, которые запрещалось выбрасывать даже после замены счётчика.

Он взял тетрадь.

Синяя клеёнчатая обложка протёрлась на сгибе до ткани, уголки загнулись. Тетрадь была исписана до половины — мелким, но ровным почерком. Вова открыл наугад.

«Система запущена 21 августа 1929 года. До этого момента данная точка пространства не имела стабильной физической формы».

Ниже, отдельно: 21.08.1929.

Он перечитал.

— Какая ещё форма?

Дальше пошли треугольники, окружности, стрелки, цифры с запятыми. Между страницами лежала карта. Вова развернул её на колене. Карта как карта, только старая и затёртая, многие названия не читались. Ухтинский район или часть его. В центре — очертания Ухты, маленький крестик, от крестика линия вверх, к какому-то водоёму, и рядом с водоёмом треугольник. Обведён три раза, карандашом, с нажимом, так что бумага продавлена.

На последнем заполненном листе почерк стал мельче, строки полезли к правому краю.

«Если ты читаешь это — значит, пришло время. Ты один из тех, кто должен вспомнить. Не придумать. Вспомнить».

Вова вздрогнул от этих слов. На секунду он поверил, что это обращение к нему. Затем мысленно отмахнулся и перевернул лист. Пусто. Дальше шли пожелтевшие от возраста незаполненные страницы.

Потом достал из внутреннего кармана ручку — ту, которой накануне вычёркивал из списка купленное, — и написал на первой чистой странице: «Меня зовут Вова, эту тетрадь я обнаружил 10 апреля 2027 года в гараже на Заболотной». Подпись он придумал себе в двенадцать лет и с тех пор не менял: размашистую, с завитком на конце.

— Министерская, — сказал папа, впервые увидев, как он тренируется на листе.

Вова сложил карту, вложил обратно, взял фотографии.

Первая — болото. Чёрно-белое, нерезкое: вода чернеет между бело-серыми кочками, торчат почерневшие стволы. На обороте карандашом: «Апрель 1974. Аномалия повторяется. Та же точка».

На второй — мужчина лет сорока возле этого гаража. Рабочая куртка, серьёзное лицо. В руках прибор с торчащими проводами, держит снизу, как тяжёлую кастрюлю. На обороте: «Климов С. П. 1973».

С. П. — Сергей Петрович. Климов жил у них по соседству, в соседнем подъезде, и частенько сидел на лавочке с сигаретой, размышляя о чём-то своём. Ему было немного за пятьдесят. В 1973 году он вряд ли успел родиться.

Вова долго смотрел на снимок. Потом убрал фотографию обратно в банку, сверху положил тетрадь, поверх — бумаги. Закрыл крышку.

Банку поставил под стол, откинулся на спинку дивана, сощурился и представил себя в капитанской рубке атомного ледокола. Из его положения в окно было видно только тёмно-серое небо, и воображение легко дорисовало остальное: бесконечные ледяные просторы, ровный гул машин где-то в глубине корпуса, и ледокол идёт плавно, без труда ломая многометровую толщу льда. В какой-то момент диван под ним тихо скрипнул, пружина подалась — и ему показалось, что его «капитанская рубка» начала вздыматься над непокорной льдиной. Вова подскочил, ожидая увидеть её.

Но за окном лежало болото. Кусты, вода между кочками, чёрные стволы, дальние гаражные крыши слева. Ни дороги, ни набережной отсюда не было видно.

Небо с утра стояло затянутое, ровно, без единого просвета. Тут в тучах нашлась щель — узкая, на несколько секунд, — и через окно в надстройку ударил луч. Пыль в нём встала дыбом.

Свет дошёл до правого угла, и в углу обнаружился шкаф. Вова готов был поклясться, что раньше видел там стену: шкаф красили той же серой краской, и он сходил за стену. Луч сдвинулся и погас, и угол снова посерел.

Дверца поддалась с сухим щелчком, и пахнуло канифолью.

Внутри на полке стоял прибор: металлическая коробка, панель двух цветов, стрелка на нуле, надписи по трафарету — УРОВЕНЬ, ПОДСТРОЙКА, НАСТРОЙКА — и большая чёрная ручка посреди. Радио. Старое, ещё советское.

На внутренней стороне дверцы на гвоздиках висели отвёртки, кусачки, моток провода, коробочка из-под леденцов с винтами. В стенке шкафа был выбран паз, и полка с прибором ходила по нему, как ящик стола. Вова потянул — прибор выкатился наружу. Под полкой на крючках висел складной стульчик, самодельный, на рейках.

Он задел стул ногой — тот качнулся, стукнул по стенке. Вова задвинул полку и закрыл дверцу.

Он забрал снизу пакет с едой и устроил небольшой обед, сидя на диване и глядя в окно. Съел бутерброд, запил чаем из термоса. Болото за окном никуда не делось. На кочке сидела ворона, смотрела в сторону.

Вова собрал термос, надел куртку.

Уже спускаясь, он поймал себя на том, что пытается вспомнить, куда положил банку. Помнил, что держал её в руках, — и не мог восстановить этот момент. Он даже остановился на лестнице, закрыл глаза. Ничего. Пробел, как вырезанный.

Он вернулся, проверил под столом. Банка стояла там.

Вова смотрел на неё несколько секунд, потом спустился.

Снял калоши и снова надел кроссовки.

Снаружи пришлось снова приподнять дверь, чтобы повернуть ключ. Ветер забирался в расстёгнутую куртку. Облака как облака.

Уже на улице, когда он шёл к дороге, — еле слышный щелчок за спиной. Как будто что-то включилось.

Вова не обернулся.

001 ГЛАВА 1. ЗООУГОЛОК

12 апреля 2027 г. Понедельник.

В парк их повезли на автобусе, хотя можно было и пешком: от школы пять остановок, и 10 «Б» спокойно дошёл бы сам. Но Марина Ивановна боялась, что по дороге кто-нибудь потеряется. Кто именно — она не уточняла. Странно было то, что учеников 10-го класса привезли в зооуголок как каких-нибудь первоклашек, но билеты были куплены в рамках шефской помощи.

— Купив билеты, мы помогаем покупать еду для животных, — сказала классная.

Никто не возражал.

Апрель в Ухте — это не весна, а её обещание. Снега было ещё по колено в тени, на солнце он осел и стал грязным, а по дорожкам текли ручьи, которые к вечеру опять замерзали. Парк недавно отремонтировали: ровная плитка, светлые скамейки, фонари, две дорожки — пешая и велосипедная. На месте старой концертной площадки стояла новая сцена, а в глубине — Дом пионеров.

Теперь он назывался длинно: Центр творчества имени Карчевского. Так его не называл никто, кроме таблички у входа. Народ говорил по-старому.

Панно на стенах отреставрировали — с пионерами, с Гагариным, с Лениным. Сделали подсветку, чтобы вечером мозаика светилась сама. Между деревьями стояли деревянные фигуры: медведь с бочонком, леший, сова на пне.

Заборов не было. Раньше парк был обнесён, с воротами и калитками. Теперь — ничего, просто место, куда можно войти с любой стороны.

Зооуголок был левее, в отдельном здании — наполовину одноэтажном, наполовину двухэтажном, выкрашенном в жёлтое, коричневое и зелёное. У входа висела вывеска: «Станция юных натуралистов».

Напротив здания, вдоль всей стены, тянулся ряд больших клеток с деревянными домиками внутри и с сеткой, потемневшей от времени. В крайней жил ворон. Огромный, чернее, чем вообще бывает что-либо на свете, с клювом, которым, казалось, можно открывать консервы. Он сидел на жёрдочке почти неподвижно и молчал.

Марина Ивановна пересчитала всех по головам, сбилась и начала заново. Класс потянулся к дверям. Вова остался.

Он и сам не сказал бы, почему. Просто у клетки было интереснее, чем у черепахи, которая в любом зооуголке одинаковая. Он подошёл ближе, положил ладонь на сетку, посмотрел.

Ворон повернул голову. Медленно — как поворачивается на шарнире дверь в старом доме. Посмотрел на него.

— Привет, — сказал ворон.

Вова уже открыл рот — ответить на приветствие — и в этот момент за спиной кто-то сказал:

— Ты слышал?

Вова обернулся. Слова, которые он собирался сказать ворону, пропали. Пальцы всё ещё лежали на сетке — проволока давила на подушечки, и он только сейчас это почувствовал. Убрал руку.

Юля Морозова стояла в двух шагах. Рукав куртки у неё был мокрый — видимо, задела сугроб. Она смотрела не на него, а на ворона, и голос у неё был ровный, без удивления. Не «Что он сказал?» — а «Ты слышал?». Ей было важно, что не она одна.

Они учились в одном классе третий год. За три года они сказали друг другу, наверное, слов пятнадцать, и половина из них была «можно твою ручку». Она была отличница, тихая, всегда чуть в стороне — не впереди и не позади, а как-то отдельно. Волосы светлые, убраны аккуратно, форма выглаженная. Марина Ивановна при ней всегда говорила чуть тише, чем обычно, и Вова долго не понимал почему, а потом решил: потому что Юля слушает. Правда слушает.

— Да, — сказал Вова.

Юля помолчала.

— Хорошо, — сказала она.

Что именно хорошо, она не объяснила. Вова не спросил.

Они постояли ещё секунду, оба глядя на ворона. Ворон сидел неподвижно и смотрел куда-то между ними, в стену за их спинами.

Потом Юля повернулась и пошла ко входу. Вова — за ней.

Внутри пахло опилками, тряпками, чуть-чуть аммиаком и поверх всего краской. Стены красили недавно, краска ещё не потеряла запах.

Террариум стоял у стены. В нём черепаха смотрела в одну точку и двигала лапой — будто нарочно, чтобы все видели: живая. Аквариум пускал пузыри, рыбы плавали по кругу, три штуки, все крупные, с неподвижными глазами. В клетках сидели кролики, две морские свинки и хомяк, который спал на боку, вытянув заднюю лапу.

Экскурсию вела девушка в фартуке, молоденькая, чуть старше выпускного. Она говорила про режим кормления и про то, что животных нельзя угощать конфетами, и делала это добросовестно, как делают работу, которую любят, но объясняют в сотый раз.

Вова отошёл к окну.

Класс шумел. Кто-то фотографировал черепаху, придвинув телефон к стеклу. Марина Ивановна умилялась морской свинке и рассказывала про зубы грызунов, которые растут всю жизнь, и была, кажется, счастлива.

Дверь открылась.

Это было слышно всем, потому что в помещении вдруг стало тише — не сразу, а как будто кто-то повернул ручку громкости. Мужчина лет пятидесяти, в куртке, которую носят все — и рабочие, и рыбаки, и охотники, — вошёл и огляделся. В руках он держал переноску для птиц — плотную, из фанеры, с одной сетчатой стенкой.

Он подошёл прямо к девушке в фартуке.

— Полярная сова, — сказал он. — Взяли бы? Цена хорошая.

Девушка заглянула в переноску, отшатнулась, потом опять заглянула.

— Не знаю, — сказала она. — Это же полярная. Ей нужен холод, ей нужно пространство.

— Она у меня в холоде и жила. В комнате, где холодильник.

Девушка посмотрела на него, как смотрят на человека, который сказал глупость и сам это понял.

— Директора всё равно нет. Он только вчера в отпуск отбыл. На две недели.

— А без директора никак? — спросил мужчина.

Девушка помолчала.

— И сколько вы хотите?

— Двадцать пять.

Она усмехнулась невесело.

— Мы бы и рады, но на покупку животных нам денег не выделяют. У нас на корма-то с трудом хватает.

Мужчина поставил переноску на стол. Долго смотрел в угол. Потом вздохнул, откинул задвижку и открыл дверцу.

Он надел перчатку — длинную, кожаную, на всю руку, — просунул руку внутрь и вынул сову.

Класс замолчал.

Рядом с совой всё белое гасло и становилось серым, как простыня рядом со снегом. Птица была того цвета, который бывает только у снега в пасмурный день, когда он сам себя освещает.

Жёлтые глаза. Круглые, как два фонаря. Сова повернулась всем корпусом, слишком резко для такого медленного на вид существа. И посмотрела на Вову.

Не мимо, не в сторону, не на перчатку. В лицо.

Ему стало тепло. Так, будто из-под сложенных крыльев потянуло ветром. Ветер был тёплый и принёс с собой запах. Тот самый: нагретые доски, пыль и ещё что-то, чему он не знал названия.

Мурашки прошли по спине, от шеи вниз. Он стоял и боялся шевельнуться — ему казалось, что от движения это уйдёт и больше не вернётся.

Назвать он бы это не смог и рассказать никому бы не сумел. Но такие мгновения он собирал всю жизнь, по одному, и это легло туда же.

Тишина стояла полная.

Марина Ивановна прошептала что-то про размах крыльев до метра шестидесяти и про Красную книгу региона, но её никто не слушал.

Юля стояла у стены и не двигалась.

Сова словно почуяла цель поважнее и резко отвернулась — от него, к стене, где стояла Юля. И там осталась: Вова видел её со спины и видел, как у неё поднялись перья на загривке.

Юля шагнула. Потом второй. Шла она медленно, как во сне, и смотрела только на сову. Вова видел её лицо. Глаза у неё были не такие, как на уроках: в них было столько жизни, столько какой-то нездешней красоты, что он на миг стал невесомым.

Его опять коснуло — еле-еле, будто кто-то прошёл рядом и задел рукавом. Тёплым. И запах, тот самый, из детства. Он его узнал. Назвать не смог.

Вот бы она когда-нибудь посмотрела так на него.

Мужчина держал птицу на руке и молча наблюдал. Не мешал.

Юля остановилась в метре. И замерла — Вова видел, что она не шевелила даже пальцами. Лицо у неё было такое, будто она услышала что-то, что слышит только она одна.

Пять секунд. В комнате никто не двигался, и потом Вова не мог вспомнить, действительно ли все замерли или это ему так запомнилось.

Потом Юля сказала — тихо, почти без голоса:

— Можно… можно я её куплю?

Мужчина удивился. По-настоящему, Вова это видел: брови пошли вверх, и лицо на секунду стало моложе.

— Купить? — переспросил он. — Ну… двадцать пять тысяч. Но с ней уметь надо. И кормить. Это не кошка.

— Двадцать пять, — повторила Юля.

И тут же:

— Подождите. Пожалуйста. Одну минуту.

Она достала телефон и вышла в коридор. Дверь была стеклянная, снизу доверху, и через неё Вова видел всё.

Вова решил, что она звонит отцу. Все в классе знали: директор школы был её приёмным отцом.

Юля ходила по коридору туда-сюда и говорила. Вова не слышал слов, но видел, как она замолчала, слушая.

Слушала она долго. Очень долго — Вове казалось, что ей что-то объясняют. Она стояла у окна, прижав телефон к уху и опустив свободную руку в карман юбки.

Потом лицо у неё стало ровным. Совсем ровным — как поверхность стола. Вова не знал, что такое выражение означает, но понял: ничего хорошего.

Она сказала в трубку коротко. Одно слово. Убрала телефон.

Постояла у окна ещё секунду. Смотрела на улицу. Потом вернулась.

Голос был нормальный. Вежливый. Такой, каким она отвечала на уроках.

— Извините, — сказала она мужчине. — Не получится.

Он кивнул. Ей. Без слов.

А Юля уже разворачивалась. Она пошла в дальний угол зала, где стоял старый шкаф с книгами и коробками из-под корма, и там остановилась лицом к стене. Спиной ко всем.

И плечи у неё вздрогнули. Один раз.

Потом ещё раз.

Марина Ивановна повернулась в её сторону и открыла рот — окликнуть. Вова шагнул к ней и спросил:

— Марина Ивановна, а сова — это полярная, да? Она в Красной книге?

Марина Ивановна переключилась мгновенно. Она любила такие вопросы.

— Полярная, Вова. Белая. В региональной Красной книге, да. Размах крыльев до метра шестидесяти, ты представляешь?

Она говорила ещё что-то, но Вова уже не слушал. Краем глаза он видел, как Юля у шкафа опустила голову, постояла, потом выпрямилась и повернулась. Лицо было спокойное. Глаза сухие.

Больше никто ничего не заметил. Класс смотрел на сову. Девушка в фартуке что-то писала в журнале.

Только Вова.

Мужчина посадил сову обратно в переноску. Аккуратно налил воды из бутылки в поилку, закрыл дверцу и накинул на переноску тряпку, чтобы птице было темно. Внутри один раз повернулись и стихли.

— Ну, — сказал он девушке. — Извините.

— Вам спасибо, что ухаживаете за ней, — сказала девушка. — Многие бы…

Она не договорила, и он не стал дослушивать. Взял переноску и пошёл к двери.

Вова не решал идти. Он просто пошёл — ноги пошли раньше головы.

Он вышел из зала следом. Мужчина был уже у выхода; Вова догнал его.

— Подождите.

Мужчина обернулся.

— Вы можете её придержать? Дня три?

— Зачем? — спросил тот, без интереса, просто чтобы спросить.

— Просто придержите. Я позвоню.

Пауза. Мужчина переложил переноску в другую руку и посмотрел на Вову внимательнее.

— Двадцать пять тысяч у тебя есть?

— Будут, — сказал Вова.

Мужчина хмыкнул. Не зло — так хмыкают, когда слышат то, что слышали уже много раз.

— Знаешь, сколько людей мне это говорило? — Он переложил переноску на сгиб руки, как носят корзины. — За месяц — человек шесть. Я её полгода держу. Она мышей ест. Три штуки в день. Ты знаешь, сколько мышь стоит?

— Нет.

— А я знаю.

Он помолчал, глядя куда-то мимо Вовы, в окно с мозаикой.

— Мне её кормить нечем. Я бы и не продавал. Частный дом, маленький, вернее, часть дома. Кухня и одна комната. Она у меня ночью сидит, глаза светятся, соседка дважды приходила. И кошки у соседки пропали — она думает, это моя. Хотя это не моя, моя дома сидит, она охотиться толком не умеет.

Вова не спрашивал. Мужчина говорил сам.

— В Сочи за неё сто дают, — сказал он вдруг.

Вова поднял глаза.

— Для бизнеса. На набережной фотографы работают. Птица сидит, с ней фоткаются, триста рублей с человека. Кто-то им дал мой номер. Говорят: привози, сто тысяч. Хоть сейчас.

— А почему не отвезли?

— А ты бы отвёз? — Мужчина посмотрел на него как на равного. — Самолётом я её не отправлю. Поездом — четыре дня туда, четыре обратно. А я работаю. В гараже нашем, на КС людей вожу, пять дней в неделю. Мне отпуск только в сентябре. До сентября она у меня либо сдохнет, либо соседка нас обоих задушит.

Он сказал это ровно, без жалости к себе. Посчитал и сказал.

— А выпустить? — спросил Вова.

Мужчина посмотрел на него.

— Выпустить. Я тоже так думал. Нельзя. Она с осени у людей. Охотиться толком не умеет — молодая. Сейчас апрель, снег ещё лежит, она мышей толком добывать не умеет. Выпустишь — через неделю найдёшь мёртвую. Или не найдёшь.

И в Вове что-то повернулось.

Сочи. Он там не был. Но был в Анапе один раз, в третьем классе, в июле. Запомнил не море — запомнил выход с пляжа. Мужик с орлом. Орёл сидел на подставке, большой, красивый, и лапа у него была привязана к этой подставке шнурком. Не верёвкой — именно шнурком, тонким, как завязка от кроссовок. Отдыхающие подходили, фотографировались, платили. Орёл сидел на жаре весь день. Навеса над ним не было.

Отец тогда сказал: «Пойдём», — и взял его за руку. Вова пошёл, но обернулся и увидел, как орёл повернулся всем корпусом — так же, как сегодня сова. И посмотрел на него.

Он ещё тогда подумал: а если бы можно было его забрать?

Теперь он представил на той подставке сову. Белую, без навеса. Сто тысяч — а для неё всё станет только хуже.

Отец Юле отказал. Двадцать пять тысяч — и куда она денет птицу? Квартира директора школы — не вольер. Но это потом. Сначала — не дать увезти сову в Сочи. Остальное можно решить, когда птица будет здесь.

— Ладно, — сказал мужчина. — Три дня. Дольше не могу, честно. В четверг повезу в Сыктывкар, дальнобойщикам сдам, они на юг регулярно ходят. Тридцать точно дадут. Там ей будет… — Он не договорил. — Записывай.

Вова достал телефон. Мужчина назвал номер — с трудом, из памяти, сбившись на четвёртой цифре и начав заново. Вова записал просто: «СОВА».

— Николай Дмитриевич, — добавил мужчина.

Вова дописал.

Мужчина посмотрел на него ещё раз, коротко, и пошёл вниз по лестнице. Переноска покачивалась в руке в такт шагам, и внутри один раз глухо стукнуло.

Вова остался на площадке. Он набрал было цифры, чтобы проверить, что записалось правильно, но звонить не стал. Убрал телефон в карман.

Было тихо. Из-за двери, из зала, доносился гул класса.

Вова постоял ещё немного, глядя в окно на ряд клеток, и сказал — сам не понял зачем, шёпотом, одними губами:

— Три дня.

И пошёл обратно.

В зал он вернулся, когда все уже собирались.

Марина Ивановна стояла у двери и считала по головам — медленно, загибая пальцы, и сбивалась.

— Так. Десятый «Б»… где Лиза? Лиза где?

— Я тут.

— Ты не тут, ты вон где. — Марина Ивановна загнула ещё палец. — Вика, ты куда?

Класс вытекал в коридор, шумный, как вода из ванны. Кто-то фоткал напоследок морскую свинку.

Вова шёл вдоль стены.

Юля стояла у окна — того, что выходило на улицу, на ряд клеток и площадку перед зданием.

Лицо у неё было спокойное. Слишком.

Она посмотрела на него. Секунду, не больше.

Вова не знал, видела ли она, как он пошёл за мужчиной. Рассказывать о разговоре сейчас не хотелось: он ещё ничего не сделал.

Он отвёл глаза первым.

Марина Ивановна наконец досчитала и объявила:

— Всё, выходим. Юля, тебя ждать?

— Нет, — сказала Юля. — Я сейчас.

Класс пошёл к выходу. Вова вышел предпоследним.

Когда класс расселся в автобусе, Марина Ивановна пересчитала всех и объявила:

— Так, пока Юля не вышла, напоминаю. Пятнадцатого у Громовой день рождения. Скидываемся по сто, кто хочет. Кто не хочет — тот не хочет, я никого не заставляю, я просто говорю.

С задних рядов сказали:

— Она не Громова вообще.

Марина Ивановна не обернулась.

— По журналу Громова. А зовут её как она просит. Она просит Морозова. Значит, Морозова.

Больше про это никто ничего не сказал: в этот момент Юля вышла из парка и направилась к автобусу.

Вова вспомнил, как она стояла у окна в коридоре с телефоном. Как слушала. Долго.

Он так и не узнал, какое слово она сказала тогда в трубку. Одно слово, короткое.

Юля вошла в автобус и села на третьем ряду, у окна, одна. Вова сидел в самом хвосте, тоже у окна. Между ними было пять рядов и почти весь десятый «Б».

Автобус тронулся.

Всю дорогу Вова смотрел на улицы, которые знал наизусть. Он любил это делать: смотреть на знакомое и проверять, всё ли на месте. Всё было на месте. «Пятёрочка», столб с объявлениями, дом с аптекой на первом этаже, светофор, который всегда горит красным ровно столько, сколько надо.

У него в кармане лежал телефон.

В телефоне — номер Николая Дмитриевича. СОВА.

Дома пахло жареным луком.

Отец спал — у него сегодня ночная. Мишка сидел на полу в коридоре и строил что-то из конструктора, не по инструкции, а как получится.

— Ты где был? — спросил он.

— В зоопарке.

— Черепаха была?

— Была.

— Большая?

— Средняя.

— А кролики?

— И кролики.

Мишка кивнул с видом человека, которому доложили то, что он и ожидал. Вернулся к конструктору.

Мама была на кухне. Что-то помешивала в кастрюле, убавила огонь. Вова прошёл мимо, кивнул. Мама улыбнулась устало:

— Как съездили?

— Нормально.

Он прошёл в комнату, закрыл дверь, сел на кровать и зашёл в приложение телефона.

Часы — Casio Pro Trek, тёмно-зелёный корпус, ремешок полимерный, Tough Solar. Он выбирал между двумя цветами минут сорок в конце марта и взял именно такой. Объяснить, почему, он не смог бы даже себе.

Статус: «Ожидает в пункте выдачи». Пункт — на Ленина в Куратовском торговом центре, тот, где всегда очередь. Заказ мог пролежать недели две — на Вайлдберрис с этим не торопят.

Оплата при получении. Двадцать две тысячи сто рублей.

Он открыл ящик стола. Там в жестяной коробке из-под индийского чая лежали деньги.

Двадцать две тысячные купюры и сто рублей монетами по десять.

Нужно ещё две тысячи девятьсот.

Три тысячи — если округлить. Три тысячи, которых у него не было.

Не брать часы вообще. Двадцать две тысячи сто у него есть. Найти ещё две тысячи девятьсот — и он подарит ей сову. Он вспомнил, как она на неё смотрела. Вернее, как они смотрели друг на друга.

Только часы — это его мечта. А сова — какой-то случай. Он копил год. Летом подрабатывал в теплицах. Потом на день рождения попросил родителей выдать подарок деньгами. А в феврале после обильных снегопадов подвернулась работа — чистить снег вместо ушедшего в запой дворника. Он давно хотел Pro Trek, солнечные. С барометром, компасом, альтиметром — в них можно ходить в поход и вообще не думать о зарядке. К ним в школу год назад по просьбе географички приходил один человек, рассказывал про экспедицию по Комикраю, рассказывал интересно, и на руке у него были часы. Вова их сразу заприметил, да и не он один. Юля тоже на них смотрела. Вова не выдержал и после урока подошёл и спросил, что за часы, какая модель, что умеет. Тот охотно рассказал и даже дал подержать. Вова удивился, как такие крупные часы могут быть такими лёгкими. А когда тот сказал, что им нипочём ни грязь, ни снег, ни вода и их можно даже варить в кастрюле с вареньем и они не испортятся, Вова решил, что накопит во что бы то ни стало. Сразу нашёл модель в интернете и положил в корзину, чтобы не потерять. И вот неделю назад нужная сумма была собрана и заказ сделан.

Вова закрыл приложение. Открыл мессенджер.

В школьной группе 10 «Б» последнее сообщение было от Марины Ивановны: фотография морской свинки и подпись «Наш новый друг!!!» с тремя восклицательными знаками.

Он нашёл Юлю в списке участников. Нажал на имя. Открылся пустой чат — они никогда не переписывались.

Набрал: «Юль, насчёт совы — я»

Посмотрел на экран. Стёр.

Обещать, когда денег ещё нет, — это не обещание. Это слова.

Он выключил экран и положил телефон на стол.

До четверга нужно найти две тысячи девятьсот. Где взять — он пока не знал.