Оккупанты нехорошей квартиры. Том I.

Глава 1

«…На данный момент, несовершеннолетних гражданок Японии, в квартире не прописанных, депортировать не можем, в ожидании Высших инстанций заняли наблюдательную позицию»

Из рапорта капитана Беззаборного.

«Школьницы – проклятье рода человеческого»

Мышьяков.

– Ну, я пошла!

– Ага, давай…

Хлопнула дверь, возвещая уход матери на ночную смену. На кухне приглушенно работал телевизор, а в единственной комнате тринадцатой квартиры на четвёртом этаже, перед голубым экраном работающего на ладан «железа» сидел единственный хозяин квартиры на ближайшие сутки – Паша Мышьяков, а по-уличному – «Мышьяк».

Совсем недавно – а именно в начале лета – мать подыскала себе непыльную, но напряженную работу диспетчера в пожарной части, с графиком «сутки через трое». С каким же нетерпением ждал Паша этих суток! В такое время, он ощущал полную свободу, упиваясь властью своего положения, пусть и его угодьями была лишь маленькая однокомнатная квартира, а за подданных отвечала сестра-подросток. С мамой-майором МВД, пусть и отставным, особо не побалуешь – Паша жил в твёрдых тисках устава, установленного своевольной родительницей. Во всех его жизненных перепутьях чувствовалась рука матери – начиная, какие сандалии носить, и заканчивая поступлением в полицейский колледж.

«Верной дорогой идешь, товарищ!» – любила приговаривать она.

С наступлением лета и окончанием учёбы, Паша надеялся на долгожданный отдых, но не тут-то было: первый же день каникул, он встретил натирающим пол местного макдональдса, куда определила его «сердобольная» мать.

А потому и ждал Паша этих самых суток, ибо в такое время он мог наплевать на всякий устав, ощутив «вкус свободы на разбитых, иссохшихся губах». Катать целый день и ночь «катки» в доту? Не вопрос! Просидеть целую ночь перед компьютером, втыкая в монитор, так и не сделав ничего полезного? Всегда пожалуйста!

Ключ дважды провернулся в замочной скважине, послышался удаляющийся стук каблуков. Когда он затих, парень, молниеносно согнав сестру с компьютера на планшет, погрузился в мир виртуальной реальности…

– Мда…– потягиваясь, подумал Мышьяк, взирая на монитор, при виде которого к горлу подкатывали приступы тошноты. – Всего хорошего понемногу.

Часы показывали первый час. Упившись «свободой» по самое «не могу», Паша с неудовольствием подметил, что даже самому хорошему нужен перерыв.

«А завтра на работу, говно чистить! – с ненавистью подумал парень. – Опять вставать, опять бежать… Здравствуй, взрослая жизнь, одним словом!»

Паша с тоской уставился на кровать, понимая, что это, пожалуй, единственное верное решение. Но что-то явно препятствовало этому. Может быть нежелание тратить и без того редкие часы «на воле», а может и предчувствие приближающейся бури – кто уж теперь разберёт? Не разобрал и Паша, перешагнув через сестру, растянувшуюся перед телевизором на ковре. Аккуратно уложив её в кровать, парень с неким сожалением погасил свет, добравшись до своего скромного ложа. Закрывая глаза, он не мог знать, что приближающаяся буря вот-вот прогремит над ним, положив начало этой длинной и запутанной истории, затянувшей в круговорот событий огромное количество совершенно разных людей…

Мерно тикали стрелки настенных часов. Время близилось к трём ночи, а за окном, на смену тьме короткой летней ночи уже приходили зарницы. Всё в квартире замерло в этот тихий час. Почти всё.

Слепящий свет округлой, не пойми откуда взявшейся сферы, осветившей комнату, никак не повлиял на спящих. Сфера, постепенно увеличиваясь в размерах, меж тем сияла все ярче и ярче, и вот – в ослепительной вспышке не стало видно ни стен, ни каких-либо очертаний комнаты вообще.

– Не очень-то похоже на школьный класс, – раздался в установившейся тишине японский говор.

– Да и на Школу вообще, – поддакнул второй, звонкий голос.

Хозяева же квартиры продолжали упорно игнорировать творящееся посреди комнаты нечто. И тогда «нечто» решило достучаться до хозяев само. Если Магомед не идёт к горе…

– Эй! – Расталкивая спящего крепким сном Мышьяка, позвал голос. – Проснись!

– Чего нужно? – не разлепляя век, спросонья прохрипел Павел. – Это ты, Сашка?

– Никаких «сашек» я не знаю, – ответствовали ему, переходя на русский. – А вот ты вполне должен знать ответ на мой вопрос: где у вас тут Школа, не подскажешь?

С секунду временный хозяин квартиры молчал, находясь на грани сна и реальности, но спустя мгновенье, осознав, что всё-таки это реальность, кузнечиком вскочил с кровати, бешено растирая глаза.

Перед ним, топчась на ковре и меряя шагами комнату…Бледный свет зарождающегося дня вполне освещал помещение, и Паша без труда разглядел трёх девочек с совершенно дикими окрасками волос. Ещё одна сидела, вальяжно развалившись в его кресле и, закинув нога на ногу, крутилась из стороны в сторону. Разодеты незнакомки были в школьную униформу, короткие юбки которой раскачивал не пойми откуда дующий ветерок. Огромные, широко раскрытые глаза незваных гостий пожирали окружающее пространство с завидным любопытством. Они отчетливо выделялись на фоне серой обстановки комнаты какой-то нездешней яркостью и насыщенностью цветов.

– Чего вылупился? Тебя спрашивают – где здесь Школа? – Глядя на парня сверху вниз, с явным пренебрежением произнесла сидящая в кресле девчонка.

– Спокойно, Цун-тян, – обратилась к ней девица с волосами цвета лаванды. – Сейчас мы всё узнаем. Видишь – он ещё не совсем проснулся.

– Аргх! Вот приходится строить конструктивный диалог со всякими тормозами и аутистами! – Ту, что звали Цун-тян, погрозила миниатюрным кулаком в сторону парня. – А всё проклятый Центр Координации – куча офисной грязи не может разобраться с координатами! В который раз мы попадаем куда угодно, но только не туда, куда нужно!

– А здесь так мило! – Розоволосая девочка с болтающимися нелепыми хвостиками, перемещающаяся по комнате с завидной скоростью, подскочила к окну. – Давайте останемся тут! Зачем нам искать эту школу? Устроим её здесь!

– ВЫ КТО ТАКИЕ, И КАКОГО ХЕРА ЗАБЫЛИ В МОЕЙ КВАРТИРЕ?!! – Комнату потряс яростный вопль Мышьяка, дотоле смотревшего на всю эту вакханалию отстранённым взглядом. Тяжело дыша, он переводил взгляд с одной девчонки на другую, всё ещё не веря, что все происходит наяву, а не во сне.

– Дурак! – Опередив уже открывшую было рот Цун-тян, первой голос подала розоволосая девчонка, сердито уперев руки в бока. – Не кричи!

– Ген-тян права, – сказала фиолетоволосая девица, – И орать тут не надо. Но так и быть – на свои вопросы ты получишь ответы. И начнём мы с того, что познакомимся…

– Поближе…– Стоящая за её спиной белокурая скромница, дотоле хранившая молчание, обильно покраснела.

Паша молчал, исподлобья зыркая на нарушителей спокойствия.

– Так вот, мы – самые обыкновенные, ничем не примечательные японские школьницы, – продекламировала фиолетоволосая. – Вон та, как ты уже, наверно, догадался – Цун-тян, – указывая на сидящую девочку, сказала школьница. – Ян-тян, – Светловолосая девица покраснела ещё обильнее. – Ген-тян…

– Привет-привет! – замахала та руками. – Очень рада познакомиться!

– Меня же зовут Кул-тян, можно просто Кул, – в свою очередь представилась оппонентка. – А как зовут тебя?

– Паша, – пробормотал парень.

– Очень приятно, – Кул-тян слабо кивнула. – Итак, теперь ко второй части твоего вопроса: как уже стало известно, мы разыскивали Школу, находящуюся поблизости. И в следствии аварии…попали не туда, куда хотели.

Она ненадолго замолчала, задумавшись.

– И думаю, мы воспользуемся твоим гостеприимством, ненадолго погостив у тебя, – торжественно закончила она, заглянув расширившимися глазами прямо в глаза Мышьяка.

Паша, вытаращив очи, уставился на девочку, не в силах сказать даже слово.

– Я знала, что ты согласишься, – Она сделала отмашку остальным и, указав на Пашину кровать, скомандовала. – Располагаемся. Моё место тут.

– Ня! – воскликнула Ген-тян. – А я – здесь! Раскладываем татами!

– Было бы неплохо перекусить, – Цун-тян, уже собираясь устремиться на кухню, была остановлена утробным рыком, раздавшимся со стороны «согласившегося» хозяина.

– Выметайтесь. Из. Моей. Квартиры, – чеканя слова, раздельно произнёс Мышьяков, выделяя каждый слог. Его голос прямо-таки вибрировал от распиравшей его злобы. – Немедленно.

– Да ну? – Хамка с волосами цвета спелой вишни обернулась на каблуках. – А не то что?

– Спокойно, Цун-тян, – предостерегающе подняла руку Кул. – Мы же договорились.

– Не о чём таком я с тобой не договаривался! – взорвался парень. – Вы, хуй пойми кто, врываетесь посреди ночи в мою квартиру…

– Очень хорошее, кстати, место! – вставила Ген-тян, тряхнув розовыми хвостами. – Мне здесь очень нравится!

– Ставите мне какие-то условия, и вот теперь собираетесь здесь жить?! – не обращая на неё никакого внимания, продолжал заводиться Павел. – Здесь?! В моей квартире?!

– В яблочко! – рассмеялась в ответ наглая школьница. – Ты что-то имеешь против? Кстати, теперь, после такого вот твоего ярого выступления, я точно отсюда не уйду. Чисто из принципа! Мы ведь никуда не спешим… Так, где у тебя здесь холодильник? Я жуть какая голодная!

– Либо вы сейчас же убираетесь отсюда нахрен, – не стесняясь в выражениях, Паша достал из-под кровати стальную биту, внушительно помахав ею перед носом столпившихся гостий. – Либо я уберу вас. Сам.

– Ну, попробуй, – В сумраке, охватывавшем коридор, недобро полыхнуло два огонька малахитовых глаз. – Ты, как я вижу, комплексуешь, раз такую большую биту носишь! У самого, наверняка, ма…

Парень рванул навстречу школьнице, намереваясь если не уничтожить, то хотя бы хорошенько отлупить. Паша не бил девушек, но у всего бывают исключения.

– Эфедрон тоталис! – раздалось позади.

Не доходя до красноволосой девки какого-нибудь шага, Паша в недоумении остановился. Вместо привычного холодка стальной рукояти, рука сжимала…резину?

– И этим ты собрался меня одолеть? – Цун-тян согнулась пополам в неудержимом порыве смеха. – Этим ты только свой анус одолеешь, да и то не сразу!

Вместо привычной биты, в руках Паша сжимал самый настоящий розовый, искрящийся и вибрирующий дилдо. Парень потрясённо перевёл взгляд на Ген-тян, держащую в руке непонятно откуда взявшийся волшебный жезл, на манер дилдо покрытый блёстками и сердечками.

– Вот так, дурашка! – Ген-тян мило улыбнулась. – Я, Ген-тян – девочка-волшебница из клана Винсдоров, не позволю тебе обижать моих подруг!

– Ах, волшебница… – Паша понимал, что ещё немного, и от творящихся вокруг событий его крыша, тихо шурша шифером, съедет вниз. А потому он, стараясь ничему не удивляться, сосредоточился на главной цели, итогом которой стал бы конец этого… Не знал Паша, каким словом обозначить творящийся вокруг холокост, да и знать не хотел. Перед ним был лишь искрящийся дилдо и смеющаяся Цун-тян.

«А чем самотык хуже полицейской дубинки?» – мелькнуло в дальних закоулках сознания интересная мысль.

Мгновенье спустя неожиданное оружие уже проехалось по губам скрючившейся в порыве смеха хамоватой школьницы. Удар был несильным, однако последняя припала к стене, съезжая вниз.

«Не убил часом? – щурясь в темноту, думал Мышьяков. – Однако, действенное оружие! Вот бы нам такие в ментовке выдавали, глядишь и преступников меньше стало…»

Высокий полёт мысли о перспективах вооружения родной полиции был прерван свистом ветра, а затем и страшной болью во лбу. Из глаз посыпались искры, а пол ушёл из-под ног. А на Мышьяка, в страшном замахе, градом обрушивались удары железного гумбая разъярённой Цун-тян.

А через мгновенье красноволосая школьница, объятая алым свечением, зависла в воздухе, не в силах пошевелиться.

«Странно, крови нет», – ощупывая себя, констатировал Мышьяк. Учитывая силу ударов, это было, по меньшей мере, странно.

– От-пу-сти! Я прикончу его! – Вырываясь из магического хвата волшебницы, Цун-тян кричала благим матом. – Этого…извращенца!

– Держи её, Ген-тян, – Кул, не успевшая уследить за скоротечным развитием событий, пыталась взять ситуации под свой контроль. – Из бана не отпускай!

– Извращенца?! – Ярость вновь начинала клокотать в хозяине дома. – Вначале колдуют самотык, а потом обвиняют меня в извращении?! Ну, погоди, тварь, я тебе задам трёпку…

Засучив рукав и вооружившись, он, уже собираясь шагнуть навстречу наглой особе, был остановлен холодным лезвием остро наточенного тесака, упершегося в горло.

– Ээээ…– Без резких движений, Паша скосил глаза вбок, увидев обладательницу холодного оружия. Глаза светловолосой Ян-тян мёртво смотрели на него, и столько всего было в этом взгляде, что Мышьяк поневоле ойкнул. – Спокойно! Я сейчас медленно положу своё оружие…

«Не она ли краснела минут пять назад? – сглотнув, судорожно размышлял Паша. – Ну, ебанутые, ну поехавшие…»

И тут, под дикие вопли Цун-тян, Мышьяк понял: момент наступил. Момент, когда нужно, крича во всю глотку, звать на помощь.

«Пускай с этими отбитыми полиция разбирается, а с меня хватит!» – медленно отступая назад, подумал Павел. – А если бы она меня трижды на свой тесак «уронила»? Нет, я не трус…»

Пальцы лихорадочно завертели потёртый телефонный диск.

– Но я боюсь, – уже вслух закончил парень.

– ОВД «Пятницкий», дежурный на телефоне, – мягко раздалось из трубки…

***

Квартира Мышьяковых, прихожая. Время: 3:47, день первый.

– Неплохой прикид, – цокая языком, смиряя глазами облачённого в полицейскую форму и подтянутого Пашу, проворковала Кул-тян. – Своих соплеменников ждёшь?

– «Неплохой прикид»! – передразнивая её, Мышьяк посмотрел на часы. – Это – моя форма на всю жизнь. Мне в ней учиться, работать, жить. А что до «соплеменников»… Очень скоро вы познакомитесь со всеми прелестями моей будущей работы.

– Наша школьная форма тоже обладает невероятной ценностью, – Кул и глазом не повела. – А своими коллегами нас пугать не стоит. У нас свои «коллеги» найдутся.

Паша ничего не ответил – пускай городит, что хочет. Очень скоро всё вновь встанет на свои места – этих ненормальных заберут «куда следует», и жизнь вновь вернётся в нормальное русло. Рядом с ним стояла заспанная сестра, проспавшая основную массу событий сладким сном.

В дверь раздался требовательный звонок.

– Полицию вызывали? – На пороге стоял долговязый полицейский. – Старший сержант Безобразов.

– Капитан Беззаборный, – представился молодой, гладко выбритый мужчина с лисьим лицом, вынырнув из-за плеча Безобразова.

– Очень приятно! – Отдав честь, Мышьяк протянул руку.

– Так по какому поводу вызывали? – Пожав протянутую длань, капитан живчиком пролез в квартиру, столкнувшись нос к носу с Кул-тян, насмешливо уставившейся на полицейского.

– Вот по этому поводу! – указывая на школьную братию, толпящуюся в проходе, оживлённо заговорил Мышьяков. – Они…

– Не слова больше, – прерывая хозяина, Беззаборный, подмигнув Павлу, уставился на школьницу. – Ваши документы, гражданка!

Ян-тян было потянулась к тесаку, но была остановлена фиолетоволосой девчонкой.

– Вначале предъявите свои, – заявила она застывшему перед ней капитану.

– Мои-то при мне, – Демонстрируя краснокожее скрипучее удостоверение, капитан ещё раз подмигнул Мышьяку. – А вот вы, сдаётся мне, нелегалы! А что это у вас такое? Вон там, белеется?

– Где? – нарочито суетливо завертелась Кул-тян, осматривая свою юбку. – Покажите!

– Вот здесь! – Беззаборный ловким движением руки извлёк из кармана школьной блузки девочки пакетик с известным содержимым. – Ууу, целых полтора грамма! Сержант!

– А что это у вас там белеется, господин полицейский? – указывая пальцем на карманы рубашки Беззаборного, воскликнула Цун-тян.

– Чего? – переспросил капитан, на автомате ощупав рубаху.

Белым пламенем вспыхнул магический жезл Ген-тян, и из карманов Беззаборного, словно их дырявого мешка, посыпались полтора граммовые «чеки» героина, подкладные пачки купюр с надписью «взятка», фотографии маленьких девочек и многое другое, на чём честные сотрудники полиции берут с поличным.

– Нехило! – присвистнула Цун-тян. – Лет так на двадцать потянет.

Однако капитану, глядящему на всё это богатство, было далеко не до шуток, как и стоящему рядом Мышьяку и вылупившемуся сержанту.

– Что ещё за…– белея, пробормотал Беззаборный.

– Вот вы и превратились из хищника в жертву, господин полицейский! С чем вас и поздравляю, – Кул-тян, оперевшись о комод, пристально смотрела на подрагивающего капитана.

Пронзительно зазвонил телефон.

– О! Это, должно быть, вас, – Кул-тян слабо улыбнулась.

Простояв в нерешительности несколько секунд, капитан всё же снял трубку с рычагов.

– Капитан Беззаборный на связи, – прохрипел он в трубку.

Что говорили на том конце, Мышьяк не слышал. Капитан лишь кивал, время от времени говоря «да, понял», и вновь вслушивался в несущиеся из трубки указания. И чем больше они говорили, тем больше вытягивалось от удивления бледное лицо капитана.

«Дело пахнет жаренным», – читалось в его глазах.

– Понял, – Положив трубку на рычаги, полицейский уверенным шагом пошёл в сторону кухни, прихватив с собой листок и ручку. – Пройдемте на кухню, гражданки.

Девчонки, смеясь и переговариваясь, устремились в дверной проём.

– Безобразов останься! Будешь прикрывать, – закрывая за собой кухонную дверь, напутствовал капитан.

Павел, всё ещё не понимая, что происходит, устремился за ним, но путь был прегражден сержантом. Оставалось лишь слушать.

Медленно плыли минуты. С кухни доносился приглушенный разговор и тихий свист, но разобрать о чём говорили капитан и школьницы не представлялось возможным.

Прошло немало времени, прежде чем страж правопорядка в окружении весело гомонящих школьниц, вышел из переговорной.

– Распишись-ка вот здесь, – протягивая ручку и документ, сказал он.

– Что всё это значит, тащь капитан? – недоуменно протянул побледневший Мышьяков.

– То и значит, курсант, что это договор о том, что ты предоставишь своё жильё со всеми удобствами временным домом для нижеподписавшихся, – Паша опустил взгляд туда, куда указывал Беззаборный, узрев четыре закорючки. Подняв глаза, Мышьяков увидел хозяек автографов, обольстительно улыбающихся ему. – Подписывай!

– Да вы шутите! – глупо улыбаясь, глядя в серьезное лицо капитана, пробормотал парень. – Вы должны их арестовать! Какое такое жильё?

– Шутки в сторону, – Страж правопорядка тяжёлым, немигающим взглядом сверлил курсанта. – Депортировать несовершеннолетних гражданок Японии в данный момент мы не можем, а вот вас взять под стражу за хулиганство и нанесение побоев, – при этих словах Цун-тян злобно оскалилась. – Вполне.

– Но вы не имеете права, это моя квартира, а они – незаконно на мою жилплощадь проникли! – запротестовал было курсант, но был жестоко перебит капитаном.

– Насчёт своих прав ты сотрудникам конституционного суда расскажешь, – Капитан закурил. – Ты что, хочешь мне тут международный скандал устроить? Подписывай, не то я распишусь за тебя! У меня приказ: обеспечить все необходимые, комфортные условия для размещения оных гражданок, которые, кстати, совсем на тебя зла не держат, – Ехидный смешок со стороны «гражданок» подтверждал слова полицейского. – И вообще: мы могли подобрать им любую квартиру, но, по их горячим просьбам, они настояли на том, чтобы разместиться именно здесь. И это всё несмотря на твоё не самое выдающееся поведение. Везёт же тебе, парень!

«Да век бы такой удачи не видать!» – мысленно вопил Павел, глядя на кокетливо понурившихся школьниц, по чьим «горячим просьбам» его квартира в скором времени превратится в филиал Освенцима, в чём он нисколько не сомневался.

– Я человек подневольный – в дела высших инстанций не ввязываюсь, – картинно разведя руки, как бы говоря: «Ничего не поделаешь!», продолжал капитан. – Был приказ – я выполняю. А потому подписывай. И реквизиты своего счёта оставь – туда будут высланы деньги на первое время.

– Но как же так…– Паша безвольно опустил руки.

– Вот эдак! – Выдыхая клубы едкого дыма, капитан, приблизившись к Паше, уже совсем тихо добавил: – Да ты не ссы! Думаешь, я всем доволен? Они всего здесь на три дня, после чего за ними приедут, – Сильно приблизившись, Беззаборный продолжил на два тона ниже: – Тут, курсант, дело тёмное – из высоких кабинетов моему начальству позвонили, а такое не каждый день случается. Непростые это девчонки… Нам, кстати, приказали занять выжидающую позицию в непосредственной близости от вас. Не знаешь, есть ли тут поблизости пустые квартиры?

Мышьяк его не слушал, закрыв глаза. И часу не прошло, как он кидался на незваных гостий с розовым дилдо, а что произойдёт за два часа? За три? Сутки, день? У Паши неприятно задрожали коленки, а рот болезненно покривился.

«Три дня, – вертелось в голове. – Три дня…»

– Эй, ты чего? – Беззаборный потряс впавшего в летаргический сон Мышьяка. – Алё гараж, курсант!

– Да, соседи совсем недавно уехали на море, – машинально ответил Мышьяков.

– Да? Вот и славно! – Капитан, поправив фуражку, направился к выходу. – Пойдём, сержант, нам ещё протокол составлять, да и с участком связаться надо, предупредить, что на задание заступили. А потом хату пойдём осмотрим…

Шаги полицейских постепенно удалялись, а Паша, стоя на пороге своей квартиры, сжимал договор, с красовавшимися внизу подписями нынешних, широко улыбающихся оккупантов квартиры тринадцать, стоящих позади.

– Итак…– хрустнув костяшками, Кул-тян потянулась, окинув взглядом окружающую обстановку. – Если ты задумаешь его порвать, зря стараешься – точно такая же копия есть у каждой из нас.

А за окнами уже разгоралась заря нового, первого дня…

Глава 2

Квартира Мышьяковых, комната. Время: 9:15, день первый.

Паша проснулся в холодном поту, моментально вскочив с кровати. Комнату заливал яркий утренний свет июльского солнца, в лучах которого роились пылинки. На соседней кровати тихо посапывала сестра.

– Приснится же хурма такая, – Мигая воспалёнными очами, Мышьяк попытался вспомнить странный сон, и не без удивления осознал, что помнит всё до мелочей. – Чушь какая-то…

Крадучись, он прокрался на кухню, увидев на столе пять совершенно чистых чашек.

– Не припоминаю, чтобы я устраивал чаепитие, – Парень задумчиво почесал затылок, настороженно прислушиваясь. Тишина, лишь в ванной льётся вода, и кто-то приглушённо поёт на непонятном языке.

– Что за? – пробормотал Мышьяков, неосознанно потянувшись к дверной ручке. И тут же заорал от жгучей боли, пронзившей руку: дверная ручка была накалена до предела.

– Так-то, мерзкий извращенец! – ехидно донеслось из-за двери. – Будешь знать, как подглядывать за девочками, дурак! Тебя стучать не учили?

– Учили, вашу ж мать, учили! – дуя на обожженную руку – ожога, как и вообще каких-либо следов ранения не было – злобно орал Павел, молотя кулаком левой руки в дверь.

–А чего тогда без стука заходишь?

– А тебя что – замки поворачивать не учили?! – парировал парень. – Да и ничего такого у меня за душой не было! Это я спросонья…

Мышьяк застыл, как вкопанный, осознавая, что события сегодняшней ночи – далеко не сон. Съезжая по стенке, он тихонько застонал, обхватывая голову руками.

– Ага, как же! – между тем продолжала, судя по звонкому голосу, Ген-тян. – А что до твоего «поворачивать», – Послышался звук закрываемого замка. Один, два, три…на целых восемь – и это при двух возможных! – оборотов закрылась дверь. Но Мышьякова, находящегося в состоянии глубокой прострации, это волновало чуть менее, чем никак. – Я им не особо доверяю, ня…Да и над тобой мне пошутить хотелось, вот!

– Ты чего тут ошиваешься, изврат? – Из шкафа напротив, вылезла облачённая в махровый халат Цун-тян. На ногах ладно сидели мохнатые тапочки. – Если ты думаешь, что можешь занять ванну после неё, ты глубоко ошибаешься!

Воздев руки к потолку, Мышьяк издал утробный, полный отчаяния и безысходности вопль. Резво вскочив на ноги, он бросился на кухню, хлопнув за собой дверью.

– Ага, иди-иди! Да смотри, не забудь еды купить! – Красноволосая школьница аккуратно спустилась на пол. – Мы тебя слегка объели, но это ничего! – И уже вслед скрывшемуся за дверью парню закричала. – Чтобы когда мы вышли из ванны, завтрак был готов! Всё!

–… Ну, суки! – Нутро холодильника, ещё вчера ломящегося от еды, было мертвенно пусто. – Немного объели, говорите?!

Осмотр полок дал точно такие же результаты: словно Мамай прокатился по кухне, пожрав всё более-менее съедобное.

– Даже заварку умяли, мрази! – Потрясая пустой пачкой «Принцессы Нури», негодовал Павел. – Про соль и сахар даже говорить не хочется…Не-е-е, Мамаю до них, как до луны пешком!

Вернувшись в комнату, он вскрыл свой неприкосновенный запас на чёрный день, который в его жизни уже наступил.

Наспех одевшись, он, миновав толпящуюся очередь в ванную комнату, нацепил сандалии. Хлопнула дверь, и вот уже Мышьяк несётся по обшарпанной лестнице вниз, в поисках провианта.

Отнюдь не требование-приказ новоиспечённых оккупантов заставили парня вот так сразу подчиниться. Кормить негодяек в его планы не входило изначально по вполне понятным причинам. Присмотр за сестрой, да и собственный голод – вот чем руководствовался он в своём выборе.

«Да и маму, вот-вот с работы вернувшуюся, надо тоже чем-то накормить», – подумал Павел, выходя из подъезда. О возвращении матери домой, и о её реакции на происходящие, Мышьяк старался не думать.

Закупив продукты, с тяжелыми сумками наперевес, парень, с чувством выполненного долга, не спеша возвращался домой, наслаждаясь тишиной летнего утра. Зайдя в подъезд, он начал восхождение на свой этаж.

– Чёт много мусарни стало в последнее время повсюду! Куда ни плюнь – фараоны!

«По диалекту узнаю рыцарей ножа и барсетки, а также активных любителей дешевой алкогольной продукции», – не без сарказма подумал Павел. Сомнений быть не могло – гопота с третьего этажа с утра пораньше устроила посиделки «за жизнь», за баночкой пива обсуждая последние новости с района.

– Ага! Сегодня вот ночью нагрянули, в тринадцатую! Да так там и стоят как фуфелы, и никуда не торопятся, – протянул один из обывателей, булькая «Балтикой».

Паша настороженно прислушался.

– А чё за кипешь-то? Там же вроде тоже мусарня живёт? Чё, не поделили что?

– А чёрт его знает! – Сплёвывая, отвечал первый. – Слышал сёдня ночью как някал кто-то! У меня, значицца, племяш есть, так вот – он эти, как их там, ну китайские мультики которые…

– Аниме, чё ль? – услужливо подсказали ему.

– Да, оно! – обрадовано закивал гопник. – Так вот: там, значицца, точно так же някают! Эти самые, какие там в этой херне-аниме, с огромными фарами, у него там бегают, во! А потом вопли оттуда, из квартиры значицца! Хорошо бы было поднять, мазу пробрать, чё да как.

«Аниме, значит», – хмыкнул Паша. – Вот, значицца, откуда ветер дует».

– А тебя колышет, что ли, чё там делается, ёпты? – сипло загоготал третий, дотоле молчавший гопник. – По мне та пускай лучше друг другу глотки грызут, чем честным пацанам с района!

Вслед за ним загоготали все трое, а Мышьяк, нарочито громко топая, прошёл мимо враз притихших подъездных обывателей.

Уже на подходе к своему этажу, парень почувствовал неладное. А когда он, перелетая через пролёт, наступил в быстро разрастающуюся лужицу, натекающую с лестницы, ускорил ход.

«Твою мать…» – Водяные потоки вели на четвёртый этаж, прямиком к тринадцатой квартире, дверь которой была нараспашку открыта. – Ну что опять?!»

– Не паникуй, Ген-тян! Мы тебя сейчас вытащим! – неслось из квартиры.

Огромным скачком преодолев расстояние до двери, Паша ворвался в коридор, едва не сбив Цун-тян, пугливо восседающую на пуфике.

– Молчать! Что за херня у вас тут?! – Топчась в небольшом «озерце» в коридоре, стоя по щиколотку в воде, сходу начал Мышьяков. – Что на сей раз вы сотворили, сволочи?!

– Ген-тян застряла в ванне и не может выбраться наружу, – За всех ответила Кул-тян, ковыряясь в замке тесаком Ян. – К тому же она повредила кран!

Струящаяся из-под двери влага, а также рёв воды, прерываемый тоненьким криком розоволосой волшебницы, прекрасно подчёркивал весь накал страстей.

– Отойди! Кто-нибудь позовите капитана! – Невежливо потеснив старосту школьного отряда, Мышьяк плечом навалился на дверь, крутя многострадальную ручку во все стороны. – Эй, алло! Ты меня слышишь?

– Д-да! – Чуть заикаясь, ответили из-за двери. Вода продолжала прибывать.

– Там защёлка есть, защёлка! Проверни её вниз-вниз! – лупя кулаком в дверь, кричал Павел. – Дважды!

– Х-хорошо, я попробую… – Щёлкнул дважды проворачиваемый замок.

Паша рванул дверь вновь – без результата.

– И ещё шесть раз! – озаренный воспоминанием, Мышьяк, что есть сил, налёг на ручку. – Давай!

– Н-но, – неуверенно протянули с той стороны. – Замок ведь всего на два оборота, Паша-сан…

– Чего?! – недоумённо воззрился на дверь парень. – Но ведь ты его восемь раз провернула!

– Прости меня, сенпай! – всхлипнуло за дверью. – Я никогда не ладила с замками…

Из груди оседающего прямо в воду Павла вырвался глубокий стон. Несколько секунд он просто сидел вот так – молча, под изумленные, а потом уже раздраженные взгляды школьниц. Наконец, опережая едкую на слова Цун-тян, он приказал:

– Стамеску и молоток мне, живо! Будем ломать.

Когда в его руках очутились искомые инструменты, Мышьяк принялся за дело. Раздался хруст дерева, треск ломаемой двери. Очень скоро Мышьяков, умело орудуя стамеской, нанёс последний, сокрушительный удар. Замок подался. А вместе с ним подался назад и сам Павел, сметённый девятым валом, вырвавшимся из открытой настежь двери. Лишь вовремя отпрыгнувшая в сторону Цун-тян осталась в сухой одежде.

«Ну, теперь хотя бы мыться не нужно! – нервно хихикнув, подумал лежащий в воде, мокрый до нитки парень. – Для нынешних условий – это завидная роскошь, да и время сэкономил!»

Отхаркиваясь и отплёвываясь, он с удивлением обнаружил, что на нём, распластавшись, лежит сама виновница происшествия, видимо тоже сметённая потоками воды. Раскрасневшаяся Ген-тян, прижавшись к Мышьяку, смотрела на него широко открытыми, искрящимися глазами, в которых плескалась благодарность. Павел чувствовал тепло её тела, её отрывистое дыхание…

– Свали нахер! – Сталкивая с себя розоволосую школьницу, Паша рванул к сорванному крану, из которого по-прежнему хлестала то обжигающе холодная, то горячая вода, а потому вопрос о том, что быстрее постигнет обитателей квартиры тринадцать – варка вкрутую или участь «Титаника», оставался в силе.

– Останови воду своим волшебством! В вино её там обрати, что сейчас было бы очень кстати! – Зажимая кран руками, орал школьной братии Мышьяк. – А может быть, ты починишь кран своим веером, а? – Последняя фраза была обращена к гордой обладательнице волос цвета спелой вишни, сидящей на антресолях.

– Пошёл ты! – огрызнулась хамка.

– Дурак! – поддакнула Ген-тян.

– Твою мать! – Очередная струя горячей воды обожгла парня, заставив того дико взвизгнуть. – Да наколдуй ты хоть гаечный ключ, горе-волшебница! Как вибратор призвать – это мы первые, а как кран починить – так это мы сразу...Ай, блять!

Тяжелый гаечный ключ свалился Мышьяку на ногу.

– И на том спасибо, – прохрипел последний, крутанув кран…

Глава 3

Квартира Мышьяковых, коридор. Время:10:12, день первый.

– Ты чего воду по дому гоняешь? Делать нехрен? И почему такой прикид дикий?

– Что-то против имеешь? – вскинулась красноволосая девчонка, облаченная в не пойми откуда взявшийся прорезиненный скафандр.

– А то! – Выжимая тряпку, сказал Паша. – Пользы никакой, одно вредительство!

– Ты кого вредителем назвал? – запустив мокрое полотенце в голову хозяина дома, взбеленилась Цун-тян.

– Ты здесь видишь других вредителей, кроме себя? – усмехнулся парень. – Ах да! Тут ещё одна есть – «повелительница замков»! Так что прости – в следующий раз буду конкретнее.

– Ну, всё, ты огребаешь…– потянувшись к одному из крестов, в великом множестве висящих на её груди, проскрежетала Цун-тян, однако вспомнив, что до них сейчас не добраться, смачно выругалась.

– Ну-ка тихо, – Фиолетоволосая Кул была тут как тут. – У нас и без того немало проблем, а ты ещё всё осложняешь.

– Но он сам напрашивается! – надулась школьница, до хруста отведя голову вбок.

– Прояви терпение, Цун-тян. Как не посмотри, а воду именно он остановил, и мы должны ему быть благодарны, – Кул-тян назидательно подняла палец вверх.

– Благодарности принимаются в денежном эквиваленте за испоганенные полы, – проворчал «спаситель».

– Лучше вот ведро вынеси! – пропустив мимо ушей последние слова хозяина квартиры, обратилась к Цун-тян староста.

– Ага, вот ещё! Пускай вон господа полицейские вынесут – они же мужчины, в конце концов!

Уже полчаса вся бравая команда тринадцатой квартиры выгребала воду, оставшуюся после недавнего потопа. Работа, несмотря на пестроту населения, шла на удивление слажено.

Ян-тян, сменив школьную униформу на одеяние служанки, сверкала белым накрахмаленным фартуком. Она шлёпала прямо по воде, щеткой сметая пыль с полок.

«Безумное дерьмо», – уже в который раз выругался Мышьяк, однако указать на бессмысленность сего занятия Ян-тян не решился: ещё свежа была память об остро наточенном тесаке, приставленном к горлу.

– Простите, пожалуйста, вода ведь от вас идёт? – раздался от двери мелодичный девичий голос.

– Да-да, ведро выльешь за поворотом, – Выгребая очередную посудину воды, Паша, в поисках того, кому бы её сбагрить, на автомате сунул ведро в руки обладательницы мелодичного голоса. Та, недоуменно приняв подарок, потупилась.

– Эм…– протянула гостья.

– Ну, что ещё…– подняв взгляд, Мышьяк осёкся. Вместо ожидаемого вида какой-нибудь Ген-тян или Ян-тян, снующих вокруг, на него смотрел пронзительный взор светлых васильковых глаз. Их обладательницей являлась девочка лет семнадцати, чьи шелковистые льняные волосы рассыпались по плечам, водопадами устремляясь вниз.

– Извините, ошибся, – забирая из её рук ведро, замялся парень. – А вам кого нужно? Если вы по поводу затопления – все вопросы к гражданам полицейским…

– Да вас, хотя бы, – Девочка наклонила голову набок, осматривая нутро квартиры. – Просто я услышала крики, а потом ещё и эта вода…

– Так вас не залило? – облегчённо выдохнул Мышьяк.

– Нет, ни в коем случае! Я с вами по соседству живу, в пятнадцатой! – Девочка улыбнулась.

– В пятнадцатой? Там же эти, как их там, жили…– забормотал парень, потирая висок.

– Да, они недавно съехали, и вот мы здесь…Меня, кстати, Юля зовут! А вас?

– Пашей.

На некоторое время установилась тишина. Хозяин квартиры совершенно не знал о чём говорить, молчала и Юля.

– Вам, может быть, помощь нужна? – внезапно начала она. – Мне всё равно сейчас делать нечего – родители уехали на целый день, вот я и…

– Да не…– уже собираясь отказать, парень открыл было рот, но был категорично и жёстко прерван.

– Лишние помощники всегда нужны, – Из-за плеча Мышьяка, поддакнула Цун-тян. – Работы много, на всех хватит!

– В этих «всех», конечно же, твоя скромная персона не входит, – одёрнул Паша.

– Конечно! Это же не моя квартира! – Разведя руки в стороны, с видом воинствующей справедливости заговорила оторва. – Да и вода не моя стихия.

– Ага, значит, теперь и повсюду гадить можно, а? А я здесь потом живи? – распаляясь, быстро заговорил Мышьяков. – Ну, уж нет! Пока ты тут живешь – изволь содержать дом в чистоте и порядке!

– Я живу в полотняном шкафу!

– А за свет, газ и немытый унитаз мне расплачиваться?

– Эм, Паша? А это кто? – Как гром среди ясного неба раздался от двери вопрос.

– Это долгая история. И гнусная, – Парень вздохнул. – Расскажу за завтраком. Ты ведь, надеюсь, не будешь против вареных яиц?

…В одиннадцатом часу, совместными силами уборка была закончена. Голодные и злые, все расселись за узеньким кухонным столом в ожидании завтрака. И здесь, помощь новой знакомой оказалась незаменимой: как выяснилось немного загодя, никто из собравшихся, готовить ровным счётом не умел – кроме вызвавшейся Ген-тян, которую тут же усадили на место ввиду большой вероятности превращения ею обыкновенных яиц в самодельные кассетные бомбы. И Юля постаралась на славу: не завтрак, но целый обед стоял на столе. Дымилась огромная кастрюля манной каши, над столом возвышалась целая гора вареных вкрутую яиц. Пиалы и вазочки были наполнены благоухающим вареньем, желтело сливочное масло.

Первой за стол, не дожидаясь команды, рванула меньше всех работающая Цун-тян, за ней – Ген-тян, сходу врезаясь ложками в манку, одновременно очищая от скорлупы яйца. Стоит ли говорить, что через несколько минут сосредоточенного сопения и стука ложек, прерываемого чавканьем, школьной формы не стало видно под быстро растущим слоем скорлупы, манной каши, варенья и мазков мёда? Кул-тян и Ян-тян ели не спеша и аккуратно, но продуктов уничтожали не меньше, чем их менее воспитанные подруги, уплетающие за четверых, а то и за восьмерых.

Полицейские, Юля и хозяин квартиры вместе со своей сестрой восседавшие на другой стороне стола, с изумлением наблюдали за школьницами. Мышьяк ежеминутно вытирал рот Саше, а сам, через раз нет да нет, а засматривался за фантастическим зрелищем поедания завтрака диковолосыми гостьями, заливая футболку обжигающей кашей.

– Какая же ты свинья! – Намазывая огромный ломоть хлеба вареньем, с набитым ртом Цун-тян активно жестикулировала, обмачивая узорчатые рукава униформы в манной каше и масле. – А вот всё школьники, с которыми мы знакомы, весьма воспитаны, не то, что ты!

– Во-первых – я не школьник. А во-вторых – куда уж мне до них, а до вас и тем более, – утираясь полотенцем, скривился парень. – До идеала этикета!

– А то! – Смачно высморкавшись, Цун-тян вытерла пальцы о скатерть.

– Ня! – подтвердила розоволосая волшебница, сплевывая на стол яичную скорлупу.

– Скажите, мы вот вроде бы не в школе, а форму вы свою носите, – поинтересовался сержант, глядя на «панцирь», за которым угадывалась школьная блузка. – Вы её вообще снимаете?

– Ни в коем случае, – Кул-тян, элегантно работая ложкой, доедала уже седьмую тарелку каши. – Вот вы, господа полицейские, тоже вроде бы сейчас не в участке, а в форме. Что на это скажите?

– Мы при исполнении, – ответил за сержанта Беззаборный, отправляя в рот хлебный мякиш.

– Так мы тоже при исполнении! – забрызгивая окружающее пространство манкой, с набитым ртом захохотала Цун-тян. – В ней нас и похоронят, к слову.

«Поскорее бы это произошло! – злорадно подумал Мышьяков, ковыряясь ложкой в застывшей каше. Аппетит пропал полностью. – И откуда в них таких худых и стройных столько всего помещается? Масло шматами жрут и не толстеют!»

Похожие мысли роились сейчас в голове Юли, с чёрной завистью наблюдавшей за пирующими оккупантами.

Наконец, школьницы отодвинулись от стола и, сыто икая, подвели черту:

– Ну, червячка заморили! На первое время сойдёт, – Откидываясь на стуле и сложив руки на животе, Цун-тян расплылась в блаженной улыбке. – Однако, этого всё же мало! Эй, как там тебя? Мы тут список настоящей еды накидали, вот, ознакомься. Так что бегом в магазин!

Мышьяк, приняв список, пробежался по нему глазами.

– Деньги вперёд, – холодно ответил он, откладывая список.

– Чего? – Казалось, ещё немного, и Цун-тян огнём зелёных глаз попросту сожжёт Мышьякова. – Нищеброд же?

– Именно! – не менее резко ответил Паша, переходя в атаку. – Вы ещё мне за испоганенные и затопленные полы должны, а также за завтрак.

– Это уже твои проблемы! – Красноволосая хамка оперлась руками о стол. – Ну что за бомж! Каждый школьник должен быть богатым, и обладать огромными деньгами…

– Я уже говорил, и повторюсь ещё раз: я не школьник! – хлопнув ладонью по столу, продолжал парень. – Так что – наличкой или картой платить собираетесь?

– Ознакомляйся! – В лоб Мышьяка врезалась копия договора Ян-тян. – Пункт восьмой, часть вторая.

Отодрав её ото лба, Мышьяков опустил глаза вниз, отыскивая нужный пункт.

– Проверь свой банковский счёт. А после собирайся. Ян-тян тебе в этом поможет.

Недоверчиво глядя на старосту, Паша потянулся за забытым на всё утро телефоном. Зайдя в оповещения, его глаза поползли на лоб от лежащей там суммы.

«Если это только на первое время…», – подумал про себя Мышьяк.

– Все эти деньги выделены нам на проживание, – продолжала Кул-тян. – Ни одна йена не принадлежит тебе. Ты материально ответственный, и в случае чего...

– Хорошо, я понял, – Паша замахал руками. – По части продуктов всё ясно. Но кто мне заплатит за испоганенные полы и сломанную дверь? Тут написано, что этот ваш мифический отдел «А» покроет все расходы, неудобства и ссуды…– пробормотал Павел, вчитываясь в мелкий текст.

– Вот к отделу «А» и обращайся, – заключила красноволосая школьница. – А сейчас топай!

– А вдруг это всё одно сплошной обман, и этих ваших отделов «А» попросту не существует? – Мышьяк привстал, скалой нависнув над столом. – Весь этот ваш проклятый договор, которому место только в нужнике?

– И, тем не менее, ты его подписал, – тихо вставила Ян-тян.

– Паша, что происходит?

В секунду установилась полная тишина, все посторонние звуки попросту исчезли и перестали быть. Все повернулись в сторону вопрошающего.

Когда в дом зашла действительная хозяйка квартиры, сказать бы никто не решился: дверь не хлопала, стука каблуков слышно не было. А потому никто и не взялся бы судить, сколько в проходе простояла ошарашенная мать, глядя на творящуюся на кухне вакханалию.

Вопрос повис без ответа, напряжение (сказать, во сколько вольт тоже бы никто не решился) звенело в воздухе.

– Мы же с тобой разговаривали на эту тему, – Начиная свирепеть, рот майора в отставке болезненно покривился. – Что своих девушек ты можешь приводить куда угодно, но только не в дом!

Ещё с секунду всё молчало, а затем тишину разорвал шквал смеха. Лупя по столу кулаками и демонстрируя всему миру белоснежные клыки, гоготала Цун-тян; звонко, словно серебряные колокольчики хохотала розоволосая волшебница; сдержанно прикрывая ладошкой рот, смеялась Кул-тян; обладательница остро наточенного тесака, заливаясь румянцем, тихонько хихикала. Даже на лице сидящего напротив капитана сидела весёлая улыбка, сержант давился порывами беззвучного смеха. Саша же хохотала просто за кампанию, вообще не понимая, что происходит. Не смеялись только Юля и красный, как рак Мышьяк, а также недоуменно застывшая в дверном проёме мама.

– Нет, ну вы слышали? Девушки! – вновь и вновь заливаясь безостановочным хохотом, как заведённая повторяла оторва. – У него – девушка? Девушки?!

– Вы слишком высокого мнения о вашем сыне, – фиолетоволосая Кул, отсмеявшись своё, обратилась к женщине. – Он, как уже говорилось ранее, далеко не школьник. Более того – не богат, и не воспитан, никакими сверхспособностями не обладает. А ещё слишком сообразительный, и чем-то даже интересен, да. Так что собрать даже самый плохенький гаремник ему не удастся.

– Паша…– протянула мать, изумленно вперившись в школьниц. – Объясни, что здесь происходит?!

– Да, Паша, объясни человеку, что здесь происходит, – Цун-тян, положив голову на руки, увлеченно выстукивала ложкой ненавязчивый мотив.

– Судный день происходит, мам, – тяжело выдохнул Мышьяк.

– Судный день?

– Если быть точнее – дни, – поправила Кул-тян.

– Вот они, – Кивок в сторону школьниц. – Согласно договору, будут жить здесь три дня, – не обращая внимания на поправки старосты, продолжал Мышьяков.

– Какому договору? Где это «здесь»? – Уперев руки в бока, взгляд матери становился всё острее и грознее.

– В нашей квартире, мам, – устало ответил парень. – Согласно договору, которому я подписал.

– Ах, договору! – тихо прошелестела мама. Паша вздрогнул: никогда дотоле он не видел свою мать такой. А между тем, она продолжала. – Значит, ты подписал договор с этими…

– Попрошу без оскорблений. Мы ваше достоинство никак не унижали, – отчеканила Кул-тян.

– ДАЙ СЮДА ЭТОТ ДОГОВОР!!! – Выхватив у Мышьяка лист с условиями, не читая, мама разорвала его на мелкие кусочки.

– Напрасно вы так бумагу переводите – у нас ещё три копии есть, – как всегда тихо сказала Ян-тян, пригубив немного кофе из стакана.

– Ах вы ж…– Сквозь зубы проговорила бывший майор, наступая в сторону Мышьяка. – А где была твоя голова, когда ты подписывал подобную муть?! Неужели они тебя охмурили?

– Кто бы согласился, – ухмыльнулась Цун-тян. – На литр крови готова спорить, что таковой здесь не нашлось бы.

– Никто никого не охмурял, всё было сделано на добровольной основе, – раздался голос Кул. – Квартира ваша нам нужна не насовсем, а лишь на небольшой срок в три дня. На этом условии мы и подписывали контракт.

– Нет! Ни дня вы не проведете в этих стенах! – повышая голос, гневно заговорила мама. – Я аннулирую все условия этого договора, слышите? Я законная хозяйка квартиры, а потому немедленно убирайтесь вон, или я применю силу!

– Яблочко от яблоньки…– констатировала Цун-тян, лениво помешивая пальцем варенье.

– Не стоит, мам…Я уже пытался, – удручённо произнёс Паша.

– Всё! С меня хватит! Я вызываю полицию!

– Она уже здесь, – Капитан, выйдя из-за стола, предъявил своё удостоверение. – Всё что было сказано ранее – сущая правда. Договор был подписан добровольно, да и сути бы это не изменило. Всё законно…

Мать не слушала его, бешено вращая телефонным диском. Мышьяк знал – у неё были завязки в прокуратуре, суде, в местных органах. У Паши даже промелькнула слабая надежда на чудесное избавление от надоедливых захватчиков, но…

Когда близкий мамин приятель из органов, после прояснения ситуации, дал твёрдый отказ, сославшись на «внутренние причины», мать потрясённо положила трубку. С минуту она сидела в абсолютной тишине.

– Это какой-то…позор? – В её глазах плескалось неподдельное изумление.

«Значит, за ними действительно стоят немаленькие люди, – подумал Мышьяков. – За столь короткий срок уломать все окрестные органы, да ещё и выслать сопровождение и досмотр…»

– Подписывайте договор, – Беззаборный присел рядом. – От того, что вы пойдете в отказ, ничего не изменится – его подпишут за вас.

– Вот он, вот! – К майору в отставке, объятый магическим свечением, подплыл дубликат договора. – Подписывай, не будь букой!

Мама ошарашено смотрела на висящий в воздухе документ.

– Теперь всё ясно! – резко подавшись назад, быстро и учащенно заговорила она. – Это всё происки дьявола, и его приспешников, иначе и быть не может! Вся власть этого мира в его руках! Чтобы все вот так вот отказали? Да ещё вот так шито-крыто? Без него тут не обошлось, я это чую!

– Мам…– протянул Павел.

– Я не за что не подпишу договор с этими дьяволицами, слышишь? Посмотри на них! Они – черти! Приспешники антихриста! – вновь завертев телефонным диском, срывалась на крик мать. – Ну, ничего! Если не удалось изгнать их силами физическими…

В её глазах полыхнул тёмный огонь.

– Изгоним духовными!

– Ня! – раздалось в установившейся тишине.

Глава 4

Квартира Мышьяковых, прихожая. Время: 12:37, день первый.

– Мам, одумайся! – взывая к рассудку родительницы, просил Павел. – С ними может быть и не всё чисто, но они точно не черти, а вполне себе из плоти и крови, и никакого «сатанинского» замысла тут нет!

– И слышать тебя не хочу! – убирая со стола, отвечала мать. – Твою душу уже забрали – хотя бы свою и Сашкину спасу!

– О, Господи…– прикладывая ладонь ко лбу, подытожил Мышьяк.

В дверь постучали.

– А вот и батюшка! – радостно воскликнула мама, открывая. – Заходите, пожалуйста!

Отец Василий был высок, сух, и всем своим видом внушал благоговение, как какой-нибудь аскетичный старец со старинного, потемневшего лика. Из-под седых косматых бровей смотрели добрые, излучающие спокойствие глаза.

– Мир дому вашему, – снимая с головы ветхую скуфейку, поприветствовал обитателей дома священник. В руках у него был небольшой походный саквояж.

– Здраститя, – поздоровался в свою очередь Мышьяков.

– Ну что, где ваши «вредители»? – раскрывая чемоданчик и раскладывая всю необходимую для освещения утварь, поинтересовался отец Василий. – Квартира освещена?

– Никак нет, батюшка, – потупившись, отвечала мать. – А ведьмачки эти в шкафу заперлись!

– Значит, о Боге только когда вам плохо вспоминаете? – горько вздохнул священник. – А потом ещё удивляетесь, почему всякие «дьяволицы» у вас по квартире ходят. Эх, грехи наши тяжкие… Ладно, вначале проведём квартиру освятим, а затем уж и за бедствие это ваше китайское примемся…Налей-ка, юноша, в чашу святой воды, – обращаясь к Мышьякову, сказал отец Василий.

Облачившись в золотую епитрахиль и обручи, священник крестным ходом двинулся по квартире, совершая чин освещения. И уже совсем скоро, «крестоносцы» очутились у старого платяного шкафа, из которого слышались японские напевы.

Подложив в кадильницу ладана, седовласый священник, чуть приоткрыв створку двери, подложил обильно задымившуюся церковную утварь. Сам же, положив руку на кропило, ждал.

Ожидание продлилось недолго: дверца шкафа со страшным скрипом отворилась, и оттуда вывалилась Цун-тян.

– Ты чего творишь, дед?! – надсадно кашляя, злобно прохрипела красноволосая школьница. – Спалить нас к чертям задумал?!

– Именно к ним, – степенно ответил отец Василий, поднимая кропило. – Во имя Отца…

Широкий взмах кропилом откатил хамку водой с ног до головы. И в следующее мгновенье произошло то, отчего у Мышьяка отвалило челюсть: Цун-тян, сотрясаемая конвульсиями, повалилось с ног, катаясь по полу, словно в эпилептическом припадке.

– Сына…

Ещё один замах, и Цун-тян, охваченная электрическими зарядами, выгибается дугой.

– И Святого Духа!

– Ах, ты сволочь! – скрепя зубами и объятая молниями, орала школьница, вызванивая бьющимися друг о друга многочисленными крестами пасхальную плясовую. – Больно же!

«Так вот почему она так сторонилась воды!» – пронеслось в голове Мышьякова.

– Отец Василий, лейте её! – как резанный, закричал Паша. – Вода – её слабое место!

– Да воскреснет Бог! – наступая на уползающую с места битвы Цун-тян, громогласно восклицал священник. – И расточатся враги его! Получай, бесова дочь!

– Агх! – «Бесова дочь», поднявшись на ноги, что было сил, рванула в комнату, спасаясь от страшного священника. Часть воды попала на угли кадильницы, которые, страшно зашипев, заполонили мутной пеленой всю квартиру.

– За ней! – Вслед за преследуемой «дьяволицей», в комнату рванул отец Василий. За ним последовала мама и Мышьяков.

В плотном тумане, опутавшим комнату, ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. А потому батюшка, не особо заморачиваясь, широкими взмахами кропил всё в подряд, в том числе и своих провожатых, а потому очень скоро футболку Мышьяка можно было хоть выжимать.

В туманной завесе, недалеко от выхода, что-то грохнуло. Отец Василий незамедлительно окропил указанную область, услышав стон и мерцание охваченной молниями вёрткой фигурки школьницы.

Ловко перепрыгнув через преграждающий дорогу стул, прыткий не по годам священник устремился в безудержную погоню. Врываясь в коридор, в ослабевшей завесе он увидел мелькнувшую за поворотом клетчатую мини-юбку, и устремился туда…

…Как только до слуха сидящих внутри школьниц донеслись вопли Цун-тян, отправленной узнать, что снаружи так дымит, Кул-тян скомандовала марш-бросок на выручку подруге.

Вырвавшись из шкафа в полном боевом составе, бравая команда наткнулась на нулевую видимость, установившуюся в квартире.

– Что ещё такое? – прислушиваясь к воплям, несущимся из комнаты, староста покрепче сжала свою деревянную катану, взяв её наизготовку.

Загадка прояснилась в следующую секунду, когда мимо них пронеслась, охваченная молниями и исторгающая проклятья Цун-тян, устремившись к двери. За ней, след в след, поднимая полы рясы и совершенно сбивая с толку гражданок Японии, размахивая кропилом, нёсся высокий священник, с медным крестом на груди. Позади него бежал, плеская водой из чаши направо и налево, Мышьяков. Замыкала сие действо прихрамывающая на правую ногу истеричная майорша.

Сметя двух стоящих в проходе ничего не понимающих полицейских, загнанная погоней, Цун-тян ввалилась в кухню. Достав гунбай, девочка с волосами цвета спелой вишни застыла в ожидании.

Топот священника быстро приближался к двери. Вот, через секунду он появится в проёме…

Размахнувшись и исторгнув боевой клич, школьница со страшной силой запустила гунбай в показавшегося в дверях отца Василия. Однако, своей цели он не достиг: мгновенная реакция бывшего бойца сработала как нельзя кстати, и боевой веер, рассекая воздух, со страшным свистом полетел дальше…прямиком в многострадальный лоб бегущего позади Мышьяка.

«Ну вот опять», – падая на пол и разливая святую воду, только и успел подумать Паша.

– Ну, вот теперь поквитаемся, дед, – шумно дыша носом, начала Цун-тян. – Водички-то того – нет больше! Живым ты отсюда вряд ли уйдешь.

– Бог даст – уйду, – смиренно сказал седовласый священник.

– Я смотрю, у тебя тоже крест, на который ты так полагаешься! – Не пойми откуда взявшийся ветер принялся раскачивать складки короткой школьной юбки Цун-тян. – А у меня этих крестов – тьма!

– Нет! – отчаянно крикнула стоящая в дверях Кул, но красноволосая школьница одним движеньем правой руки уже сорвала все кресты и золотые цепи «Арго», висевшие на её груди.

Поднялся страшный буран, утопив все звуки в шорохе тысяч крыл нетопырей и летучих мышей, потоками завертевшихся вокруг. Солнце на небе сменилось кровавой луной, светящей и охотникам, и жертвам, в воздухе закружились лепестки сакуры. Всё окрасилось в красные и тёмные тона, в воздухе отчётливо запахло ароматом крови, заиграла тревожная музыка.

В центре чертоворота, совершенно голая и обложенная нетопырями, возвышалась Цун-тян, чьи волосы сейчас напоминали серебро.

Рванувшаяся было к подруге Ген-тян, была остановленная Кул.

– Ты её не спеленаешь! – перекрикивая шум крыльев, кричала фиолетоволосая школьница. – Слишком огромный поток энергии!

– А что же нам тогда делать? – недоуменно спросила волшебница.

Кул-тян не ответила.

А между тем, потоки мышей усиливались. Потоки тёмной энергии окутывали школьницу с головы до пят, впитываясь в свою хозяйку и её выросшую на пару размеров грудь

Нетопыри сорвались с мест и, обволакивая Цун-тян, лихой спиралью понеслись вниз.

Огромной, необъятной мощью веяло от неё – воплощения тьмы этого мира.

– Узри истинную мощь принцессы вампи…– Тяжелый медный крест, опустившийся ей на лоб, не дал новоиспечённой принцессе закончить столь пафосную речь…

Кухня квартиры Мышьяковых. Время: 13:11, день первый.

– Сей род изгоняется постом и молитвой, – надевая скуфью и допивая свой чай, сказал отец Василий, обращаясь к слушавшим его обитателям квартиры. – Нелёгкая сейчас у вас доля, но долг каждого христианина православного – верить, любить и надеяться на безграничную помощь Божью, и Он вас не оставит. Эти девицы не бесы, но действуют через руки нечистых, и являются вашим испытанием. А потому крепитесь! – Призывом прозвучали слова седовласого священника, громом отозвавшись в ушах Мышьяка. – Один монах, придя в свою келью, увидел на своей кровати дьявола. Этот монах не стал ни кричать, ни гнать врага рода человеческого, а лишь помолившись, полез под кровать. И тогда дьявол взвыл и бежал, побежденный смирением, ибо его сам сатана трепещет…

Отец Василий, упаковав в свой походный саквояж церковную утварь, не спеша двинулся к выходу.

– Подобно этому монаху, вы должны с честью вынести это искушение, – обернувшись, напутствовал священник. – И помните – смирения сам сатана трепещет! Ну, мир дому сему!

– До свидания, батюшка! – попрощалась мама.

– До свидания, дочь моя! – ласково улыбнулся отец Василий, тихо прикрывая за собой дверь.

Как только закрылась дверная створка, словно по часам из шкафа вырвалась яростная, с отпечатавшимся на лбу медным распятием Цун-тян.

– Где он?! Где этот треклятый старик?! – рвя и меча, кометой носилась по квартире школьница. – Уничтожу!

– Только что ушёл, – кивком указывая на дверь, осведомил новоявленную вампиршу Павел. – Ещё можешь догнать, и получить в подарок второе распятие.

Однако Цун-тян, не смотря на клокочущую в ней ненависть, догонять отца Василия не спешила.

– А-а-а, ещё идти куда-то, – махнула рукой Цун-тян, ещё совсем недавно с пеной у рта порываясь убить «проклятого попа». Не нужно было быть Станиславским, чтобы раскусить фальшь и показуху в голосе красноволосой школьницы. – Западло!

После этого она, развернувшись на каблуках, проследовала к шкафу.

– И всё равно я договора не подпишу, – твердолобо заявила мать. – Сами подписывайте! На том не будет моего греха!

– Мааам, – протянул парень.

– Как знаете, – размашисто имитируя подпись майорши, заключил капитан, передавая документ Кул-тян.

– Что ж, а теперь предлагаю разойтись, – после недолго молчания, продолжил Беззаборный. – Ночь и утро выдалось богатым на события, а потому всем попросту необходимо отдохнуть.

– Полностью согласен, – поддержал его Мышьяк и все остальные, разбредясь, кто куда.

– Стой, а ты куда? Не забыл? – потянув за плечо Павла и помахав перед его глазами списком с «настоящей» едой, напомнила Кул-тян.

– Потом попробую сходить, – зевая и скидывая руку старосты с плеча, пообещал Мышьяк. – Ближе к вечеру…

– Вечером тебя черти будут пробовать, – На лице высунувшейся из шкафа Цун-тян было написано: «Дай мне лишь повод вызвериться на первого попавшегося под руку, вымещая на нём всю злобу». – А потому пакеты в зубы – и пошёл! Ян-тян пойдёт с тобой, да и сержанта захватите.

– Мне за водой сходить? Или отца Василия опять позвать? – в свою очередь огрызнулся Мышьяков. – Никуда я не пойду.

И вновь ко лбу парня прилип договор.

– Пункт седьмой, часть первая, – Голос Кул-тян размеренно цитировал условия. – «…обеспечивать все необходимые условия комфорта для нижеподписавшихся». Не будешь выполнять условия договора – штраф миллион йен!

– Как же…со своими договорами…– руки Мышьякова затряслись, скрючившиеся пальцы сжали документ.

– Попрошу без рук, – вырывая из когтей парня договор, предупреждающе заговорила фиолетоволосая школьница.

Паша лишь молча смотрел на свои ладони, в которых ещё недавно покоилась копия злосчастного договора. Туда же смотрела и мама.

«И всё равно я вас отсюда выживу», – промелькнуло в головах обоих.

Глава 5

Единственная комната квартиры Мышьяковых. Время: 15:21, день первый.

– Вступай в кружок журналистики! – раздался над ухом звонкий голосок.

Мышьяк, объятый послеполуденной дрёмой, резво вскочил с кровати, уставившись на потревожившую его покой школьницу. Лёгкий плед, который служил ему одеялом, оказался на полу.

Обладателем звонкого голоса, конечно же, оказалась перемазанная кремом-брюле Ген-тян. Она жизнерадостно, словно ребёнок в ожидании чуда, смотрела на Мышьякова, который хлопал осоловелыми глазами. На груди у неё висел потёртый «Кэнон», а карманы юбки просто ломились от плёнки.

– Чего, мля? Что вам ещё надо-то, а? – в карьер начал парень. Послеобеденный сон – святое дело, а после бессонной ночи – вдвойне, а потому Паша, без зазрения совести обрушил гнев праведный на розоволосую головёнку еретички. – Я же всё ваши сладости принёс, дайте вы мне хоть поспать нормально!

– П-прости, Паша-кун, – не ожидая такого напора, оробела школьница. – Просто я…

– Что хотела?

– Пригласить тебя в клуб философов-любителей, конечно же, – заявила словно выросшая из-под земли Кул-тян. – Вступай к нам. Маска Гая Фокса в подарок, если записываешься сейчас! У меня уже и заявление о принятии в кружок готово, требуется только твоя подпись.

– Пошли вон, – поворачиваясь к стене, сквозь зубы пробормотал Мышьяк.

– Ты просто обязан вступить в мой кружок, – Не обращая внимания на едкость Паши, продолжала Кул-тян.

– И какие же плюсы я получу взамен? Что мне даст эта твоя «философия»? – изогнув бровь, поинтересовался Мышьяков.

– Тёплую атмосферу, умные разговоры и знания, и наконец… – Чуть зардевшись, скромно потупилась фиолетоволосая Кул. – Чай со мной.

Павел смотрел на женственно нежную улыбку, играющую на её губах, на алый румянец, окрасивший щёки, в её глубокие, лазурные глаза, чье имя – бездна…Кул-тян была красива – с этим Мышьяк спорить не мог…

– Пошла вон, – почесавшись, Паша покрепче завернулся в плед.

Зато могло спорить желание хорошенько выспаться. И оно одержало сокрушительную победу.

– Что?! – Уже плескавшийся в глазах Кул-тян триумф победы, сменился на потрясённое изумление, а затем на холодный гнев. – Ты, мерз… Вернее, пожалуйста! – неожиданно срывающимся голосом воскликнула она. Взгляд молящих, огромных лазурных глаз, в которых плясали блики, упёрся в Мышьяка. – От этого зависит судьба всего кружка! Если к вечеру этого дня, в клубе буду состоять только одна я – его закроют! Не оставляй меня одну…

– Паша-кун, – Кто-то, осторожно потянув за рукав, тихо позвал Мышьякова. – Паша-кун, если ты не против…

Мышьяков обернулся назад, увидев светловолосую девочку, робко отводящую взгляд.

«Ещё одна пожаловала, – скривился парень. – Да что с ними не так? Что ещё за кружкомания?»

– Ты, наверно, не любишь разговаривать, правда? – между тем продолжала Ян-тян, поминутно краснея. – Тогда…если ты не против, конечно же…Ты бы мог вступить в мой кружок…кружок Молчания, где всегда тихо и спокойно…

– Да что на вас нашло? – бешено растирая виски, заорал Паша. – Кружки, секции… Чего до меня-то докопались? Идите вон к господам полицейским, и агитируйте их!

– Э, не-не-не! Мы уже сами в кружке, нами же организованном! – раздался с кухни голос капитана. Оттуда же неслись незнакомые мотивы и песни на японском языке.

– И что же это за кружок?

– Кружок? Эм… «Кружок просмотра китайской мультипликации и приобщения к восточной культуре», во! – ответствовал Беззаборный, потягивая пиво. – Сержант! Сделай погромче телевизор!

– А-тя-тя! – поддакнул сержант, щелкая кнопками и уставившись в экран, где очередную победу над вселенским злом одерживали японские школьницы.

– И как? – ради приличия поинтересовался Мышьяк.

– С пивом потянет, – Капитан вскрыл очередную банку «Оболони». – А всё равно больше ничего другого не показывает – та хрень, что творила ваша «крёстная» подружка что-то необратимо испортила в телевизоре. Вот и вертит он только китайские мультики, как яблочко на тарелочке…

– Интересно, а что предложит мне наша «крёстная» подруга? – ни к кому не обращаясь, спросил Мышьяков.

– Кто-то меня вспоминает, – чихая, Цун-тян появилась рядом. – Что стряслось?

– Да мы тут гадаем, в какой кружок ты предложишь мне вступить, – Паша скептически ухмыльнулся.

– Ни в какой, – пожав плечами, Цун-тян бесцеремонно уселась на край кровати.

– Как же так? Каждая образцовая японская школьница должна состоять в каком-нибудь кружке! – всплеснув руками, с деланным возмущением заголосил Павел.

– Западло. Да и нет такого кружка, который бы разделял бы мои интересы, – Положив нога на ногу, красноволосая оторва прикрыла веки.

– Так создай свой…– спокойно начал Мышьяк, но тут же осёкся, закрыв рукой рот.

– А что – идея! – подпрыгнув, воскликнула Цун-тян. – Я обосную свой кружок – с панцу и фансервисом! В кои-то веки ты подсказал что-то действительно хорошее, аутист!

– Язык мой – враг мой, – приложил ко лбу ладонь Мышьяков.

– Мой кружок…Мой кружок будет…– Блуждающий взгляд Цун-тян, шерстя комнату, наткнулся на чехол, подаренный мамой в те времена, когда Паша ходил в музыкальную школу. – Да, я обосную секту «Наухонаступивших»! – извлекая на свет божий балалайку и потрясая ею, воскликнула школьница. – Говори Токио, разговаривай Япония! Эх, сакура, ты моя белая!

Цун-тян ударила пальцем по струнам, наигрывая простенький мотив. После чего развязала на груди бант, и повязала на гриф балалайки.

– Нашей музыкой мы встряхнём этот замшевший мирок! – продолжала амбициозная девка. – Ну, кто хочет вступить в мой кружок? Давайте, не стесняйтесь!

Свист сверчков на фоне всеобщего молчания был ей ответом.

– Ой, да пошли вы! Пойду поищу себе новых членов в более благородных местах! – Мелькнули красные локоны, хлопнула дверь, и стало тихо.

– Слушайте, а вот скажите: что за моча бьёт вам в голову из раза в раз? Что движет в ваших головах, когда в очередной раз вы разламываете дверь, затапливаете квартиру или организуете непонятные кружки? – в совершенной тишине, обратился к школьницам Мышьяков. – Что с вами не так? Что это за чудо-алгоритм, по которому вы действуйте? Я так, из чистого интереса спрашиваю.

– Секретные сведения, – улыбаясь, коротко ответила Кул-тян. – Ну, так кто хочет вступить в мой кружок, и спасти его от окончательного закрытия?

– Я-я! – прибежавшая с кухни Сашка, подрыгивала от нетерпения. – Я хочу!

– И ты, Брут?! – задыхаясь, заговорил Мышьяков, сверля глазами отступницу. Сна как не бывало.

– Рада буду принять тебя в ряды кружка философии, – Кул-тян погладила по голове девочку. – Твоя сестрёнка такая милая!

– Раз это говоришь ты, значит, милой она не может быть априори! – яростно возразил Мышьяк. – А ты! – Скрюченным пальцем Паша указал на Сашку. – Не сестра ты мне больше, раз с этими негодяйками якшаешься!

– Но…их форма такая классная! – законючила сестра. – И они такие…такие милые!

– Брата на форму променять?! – вызверился Мышьяков.

– У нас, между прочим, свобода совести, – Одевая на Сашку школьную матроску, подвела черту фиолетоволосая школьница. – Ты принята!

Сашка же заворожено смотрела на школьную форму, совершенно не слушая восклицаний брата.

– Будь неладен тот час, когда вы появились в моей квартире, – Мышьяк принялся спешно одеваться. – Будьте неладны вы – поганые школьницы, отнявшие у меня покой, сон, квартиру и даже родную сестру!

– Скажи спасибо, что мы – «обычные» японские школьницы, а не какие-нибудь там полулюди или молодые мазохисты, – Слова были сказаны громко хлопнувшей двери. – Ну, так кто ещё хочет стать членом кружка любителей-философов?

…Пройдя мимо кухни с работающим телевизором, Мышьяк, путаясь в шнурках, нацепил кеды. Прихватив с собой плеер, с твёрдым решением в квартире не появляться до самого вечера, парень перешагнул порог, прикрывая за собой дверь.

Спускаясь вниз по обшарпанной лестнице, он почти нос к носу столкнулся с сутулым мужчиной, на чьей голове сидела фетровая шляпа с широкими полями, а на груди висела дешёвенькая фотокамера. Опустив глаза, он плёлся наверх.

– Смотри, куда прёшь! – грозно осадил его Паша, когда тот, не замечая дороги, врезался в парня.

– Извините, – бормоча извинения, незнакомец вновь продолжил свой путь.

«Наркоман какой-то, – недоуменно глядя ему вслед, хмыкнул Паша. – Однако видок у него…в гроб краше кладут. Хотя если подумать, сейчас я выгляжу не лучше. А все эти…»

Выругавшись, Мышьяк продолжил свой путь.

Подъезд дома №***. В то же время, день первый.

– Смотри куда прёшь! – раздался совсем рядом недовольный голос.

Сувоносов машинально поднял глаза: перед ним стоял парень, с которым он, судя по недовольному лицу последнего, столкнулся.

– Извините, – всё так же машинально пробормотав извинения, журналист вновь продолжил свой путь.

Сувоносову никогда не везло. Работая в заштатной местной газетёнке, даже там он ухитрялся быть на самом дне. Занимаясь рутиной, которой его доверху нагружали более успешные и удачливые коллеги, он работал по мелким делам, составляя заметки о спасении с деревьев кошек, прорыве канализационной трубы, или же брал интервью у каких-нибудь пенсионеров, сидящих на лавочках возле подъездов. На повышение при таких раскладах можно было не надеяться, личная жизнь не ладилась, а в карманах было хоть шаром покати. Одним словом – жизнь проходила мимо Сувоносова, не оставляя последнему никакого шанса. До сегодняшнего дня.

Утром в редакцию пришло сообщение-заметка совершенно бредового содержания: по указанному адресу, в квартире тринадцать, окопалась «китайская нечисть», нарушающая общественный покой.

Матёрые журналисты посмеялись, а потом, почесав затылок, все дружно указали пальцем на сидящего в уголке Сувоносова, поручив ему проверить данную информацию, заранее покатываясь со смеху.

И вот, горе-журналист поднимается по щербатым лестницам, двигаясь к назначенной цели.

Поднявшись на указанный этаж, Сувоносов без труда нашёл искомую квартиру. Из-за двери пахло перцем, шафраном, и ещё чем-то неуловимым, домашним.

«Роллтоном тянет», – отметил не понаслышке знакомый и живущий фаст-фудом Сувоносов.

Подняв руку, журналист постучал в дверь, мысленно готовясь быть оплеванным со стороны хозяев дома, к которым он явился со столь глупой целью.

Прошла минута, затем другая. За это время, он успел трижды обругать своих коллег, пославших его на такое бредовое занятие, однако все угрозы сошли на «нет», когда дверь, скрипнув, открылась...

Сувоносов, ещё раз для приличия постучал, а затем вошёл внутрь, оказавшись в просторном коридоре, полностью завешанным сохнувшей школьной формой. С кухни, тоненьким голоском, кто-то призывал в помощь «солнечную призму».

Посреди самого коридора, распространяя жар, стояла газовая горелка, с возвышающимся над ней огромным шипящим и булькающим котлом, содержимое которого при помощи огромного тесака мешала белокурая девочка со светлыми локонами, гармонично обрамляющими её лик. У незнакомки была тонкие, словно нарисованные или вырезанные из бумаги, черты лица. Большие янтарные глаза, с интересом следящие за варевом, дополняли облик, но самое главное, что больше всего поразило оторопевшего журналиста, была яркость, с которой девочка выделялась на фоне квартиры. Казалось, она будто бы горела среди серости расположившегося позади неё коридора, светясь яркими красками.

«Как в мультике, не иначе», – промелькнуло в голове Сувоносова, смотрящего на помешивающую варево школьницу.

Позади неё штабелями возвышались пустые упаковки от «Доширака», сбоку расположились мешки с солью, сахаром, перцем и шафраном, содержимое которых с завидной периодичностью сыпалось в котёл белокурой девочкой, с серьёзным, ответственным лицом ворочающей тесаком лапшу быстрого приготовления.

«Неужели это правда?» – ошеломлённо подумал журналист, вспоминая содержание бредового, а теперь самого что ни на есть правдивого сообщения.

– Эм, прошу прощения! – прочистив горло и пытаясь завладеть вниманием «повара», сыплющего в посудину соль, заговорил Сувоносов. – Это ведь тринадцатая квартира?

Очередная горсть сахара отправилась в котёл.

– Послушайте! – подойдя чуть ближе, вновь начал журналист, но был прерван уткнувшейся ему в губы палочкой с намотанной на неё лапшой. Светловолосая школьница, краснея, смотрела на него просящим взглядом, приглашая, судя по всему, попробовать свою стряпню.

Умилительный румянец на щеках девочки, а также острота холодного оружия оказали на журналиста положительное влияние, и вот, поколебавшись с мгновенье, Сувоносов открыл рот, принимая подношение... И в следующую секунду уже сжимал губы ладонями, надеясь не выплюнуть содержимое обратно.

Не раз, окруженный немногочисленными друзьями, горе-журналист хвастался, что «Доширак», к которому его организм за все эти годы привык настолько, что своей жизни без него уже не видит, он сможет съесть в любом виде. Сувоносов тут же взял свои слова обратно. «Все внутренности наизнанку» – елейно-слащавое определение того, что творилось сейчас в многострадальном животе журналиста, пытающегося сдержать прущую наружу лапшу. Взгляд школьницы, смотрящей на него, был само ожидание и надежда, которая так и искрилась в её глазах, а потому, Сувоносов немного покривил душой.

– Неплохо! – страшно кривясь и утирая набежавшие слёзы, скрючившись, похвалил журналист. – Пересолено малость, но это только на пользу…

Белокурая девица, всё так же, не говоря ни слова, зарделась, словно маков свет, благодарственно кивнув в ответ. А мгновеньем позже, ловко подцепив тесаком, она извлекла из котла полосатые трусики, развесив их на ближайшей веревке.

«Боже…» – только и подумал журналист, изо всех сил стараясь сдерживать рвотные позывы, неотрывно глядя на укрытые дотоле паром и плавающие среди лапши блузки, школьные матроски, носки и гольфы.

– Вам кого? – отвлекая Сувоносова от тошнотворных мыслей, раздался сбоку чей-то голос.

– Да, я…– заикаясь и делая паузы, замямлил пытающийся собрать мозги в кучу стушевавшийся журналист. Обернувшись, он увидел девочку с чернильными волосами, точно такого же диковинного вида, как и её предшественница.

– Что «я»? – Девочка недоуменно смерила Сувоносова взглядом.

– Я это – представляю местную газету «Страна Советов»! – прохрипел наконец он.

– О, так вы журналист, – На лице школьницы мелькнула догадка. – И чего же вам понадобилось от самых обыкновенных, ничем не примечательных учениц старшей школы?

«И действительно – что мне от них надо? – подумал Сувоносов. – Шёл сюда – вроде бы ни о чём таком не думал, а тут…»

И тут, в голове нерадивого журналиста, словно гром среди ясного неба промелькнула мысль, что вот он – тот самый долгожданный шанс прославиться, шанс, которого он ждал всю свою жизнь.

– Как и всем журналистам, мне, с вашего позволения, хотелось бы взять у вас интервью, – начал напор Сувоносов, однако в следующую секунду, решив, что лесть ещё никому не навредила, добавил пару комплементов. – Вы, как известно, персоны очень известные, а потому для меня честь просто беседовать с вами.

– Мы не даём интервью, – Фиолетоволосая школьница, тряхнув волосами, устремилась в комнату. – А потому даже на пару вопросов я ответить вам не смогу. У Ян-тян что-то просить даже не пытайтесь – у неё сейчас заседание кружка Молчания, в коем она и глава, и единственный член, а потому будьте добры удалиться, – Ян-тян утвердительно кивнула, вызывая у незадачливого журналиста новый приступ тошноты. – Всего вам доброго. Будьте добры покинуть квартиру в течении ближайших пары минут, иначе я буду вынуждена обратиться к стражам правопорядка.

Кул-тян скрылась за поворотом, оставив обсыхающего журналиста в компании молчаливой школьницы. И уйти бы Сувоносову не солоно хлебавши, если бы не улыбка судьбы, имеющей очень интересное чувство юмора…

– Журналист? Кто сказал «журналист?» – Розовый вихрь буквально сбил Сувоносова с ног.

– Очень приятно познакомиться! Я девочка-волшебница из клана…– Журналист совершенно не успевал за ходом мысли розоволосой школьницы, а потому, не пытаясь даже вникнуть в ход беседы, с интересом рассматривал внезапную собеседницу, с дорогущей фотокамерой на груди. – А ты и вправду журналист?

– Я? Самый настоящий! – выйдя из транса, напыжившись, закивал Сувоносов.

«Кажется, сегодня мне повезёт!» – подумал обрётший надежду журналюга.

– Вот это да! – Не сдерживая вздоха восхищения, Ген-тян стремительно поволокла журналиста к шкафу, возвышающемуся над коридором. – У меня в кружке будет самый настоящий журналист!

– Кружке? – недоумённо протянул ведомый школьницей Сувоносов. – И куда ты меня тащишь?

– В кружок Журналистики! – гордо продекламировала розоволосая волшебница, подходя к большому платяному шкафу. – Членом которого ты сейчас станешь!

Скрепя, дверца отъехала вбок, являя миру…нет, не пиджаки и рубашки, висящие на вешалках, увидел журналист, вовсе нет. Из открывшихся дверей шкафа, на него, щерясь непроглядной чернотой, глазело артиллерийское дуло. Словно чёрт из табакерки, орудийный ствол выпрыгнул из места засады, поджидая нерадивого журналиста. Сувоносов пронзительно вскрикнул, попятившись назад. Не разбирая дороги, он вскрикнул ещё раз – на сей раз от боли, так как обжигающая сталь котла – не лучшее лекарство от шока.

– Что это т-такое? – Сувоносов пороком сердца не страдал и нервы имел крепкие, а потому, страшно побледнев и содрогаясь, смотрел в зияющую пустоту.

Орудийный ствол отнюдь не висел в воздухе, крепясь к стальному, массивному корпусу самого настоящего, окрашенного в дикий розовый камуфляж танка, стоящего в проходе огромной комнаты, отделанной в японском стиле и расположившейся внутри шкафа. Полы устилали татами, стены были покрыты бумажными оригами, восточными узорами и японскими иероглифами. Сама же комната была страшно захламлена, так что японским минимализмом тут и не пахло. Зато пахло сакурой, чернилами и машинным маслом.

– Н-на кой чёрт вам эта м-махина? – Стуча зубами, Сувоносов страшно заикался.

«Прямо Нарния какая-то!» – только и подумал журналист.

– Мой дом – моя крепость! – пояснила волшебница, устремив взгляд вдаль. – Более того: каждая японская школьница обязана уметь водить танк, как водили его наши бабушки! Только школьница, умеющая водить танк, сможет стать настоящей любящей матерью и заботливой женой!

– Ясно, – потирая переносицу и обходя «розового стража» стороной, сказал журналист. После увиденного, он уже нисколько не удивлялся фантастичности доводов, а уже тем более – происходящему вокруг.

– А как давно ты интересуешься журналистикой? – перешагивая задний мост от «Оки», задал Сувоносов наводящий вопрос.

– Совсем недавно, но я очень-очень и очень хочу всё о ней знать! – Ген-тян прямо-таки светилась радостью и любопытством первооткрывателя.

– А где все остальные члены кружка?

– Я пока в нём одна, – огорчённо протянула розоволосая школьница. – Вернее, нас уже двое! Ты ведь вступишь в мой кружок и научишь меня брать интервью и снимать репортажи?

Журналист и будущая надежда журналистики встретились взглядами.

– Я обязательно вступлю в твой кружок, обучу тебя всевозможным журналистским штучкам, а также научу брать интервью! – уверенно заявил Сувоносов.

– Я знала, что ты согласишься! – резво прыгая вокруг нового члена кружка, смеялась розоволосая волшебница. В её широко раскрытых голубых глазах играла неподдельная радость. – Сейчас, я только бланк отыщу…

В глазах же Сувоносова плясали хитрые огоньки, а рот изогнулся в кривой ухмылке.

– Но сначала возьму его сам, – пробормотал он про себя, вставляя в диктофон новую батарейку…

Глава 6

Подъезд дома №***. Время: 22:05, день первый.

Мышьяк перешагнул порог подъезда, когда уже совсем стемнело. Появляться в квартире совсем не хотелось, однако вариантов ночлега было не так уж и много – спать на улице было тем ещё «удовольствием», от которого Паша, скрепя сердце, был вынужден отказаться.

Осторожно поднимаясь наверх, Мышьяк с удивлением отметил, что завсегдатаев «падика» не слышно и не видно, хотя данный период времени был для них самым разгулом. На лестнице стояла полная тишина, лишь где-то вдали играла музыка. Подозрительно хмыкнув, Мышьяков устремился дальше.

На подходе к своей квартире, парня охватили смутные сомненья. Нет, под ногами не текло и не хлюпало, но неотвязное чувство того, что сегодняшний вечер спокойно провести не удастся, преследовало Мышьяка.

«А уж с такими соседями и подавно», – Проходя мимо исправно накручивающего киловатты счётчика, напряженно думал Паша.

Подойдя к двери своей квартиры, он потянулся было за ключами, однако дверь, поскрипывая, отъехала вбок, являя заплёванный подсолнечной шелухой и засыпанный окурками коридор.

– Я босяк из бродяг, и плевать мне право! – вперемежку с глумливым смехом и пьяным хохотом, неслось из глубины квартиры. – Что шампунь, что коньяк – всё одно отрава!

– Вы ведь понимаете – я же такая…такая ранимая изнутри! У меня чувства есть, я хочу любимой быть! – Плачущим, с хрипотцой голосом жаловалась, судя по всему, Цун-тян. – Хоть я и бунтарка снаружи!

– Прости меня мама, что рано стал бандитом, – Кто-то, бездарно тренькая на балалайке, выл про воровскую долю.

Интуиция не обманула Мышьякова: в его отсутствие, квартира превратилась в то, во что и должна была превратиться – в филиал ада на земле. Хрустя шелухой и не разуваясь, Мышьяк направился сразу в комнату, откуда доносились пьяные причитания.

Зайдя в комнату, Мышьяк онемел, увидев такое, отчего у него от гнева затряслись руки: комната…её не было. Была халупа, наркоманский притон, «хата на вписку», одним словом – злачное местечко, помойка, в которую нынешние обыватели превратили единственную комнату квартиры тринадцать.

Прожжённый ковёр, почти не видимый под слоем окурков и шелухи, служил самой настоящей пепельницей. Весь пол был завален банками «Ягуара», «Страйка», и «Отвёртки», столь любимыми рыцарями ножа и барсетки. Очертания халупы смазывал кумар, стоящий в воздухе, и даже светящая в четыре лампочки люстра не разгоняла столь плотной дымовой завесы.

На кровати Паши, развалившись, полулежал главарь подъездной братии, своими собратьями именуемый Шпалой, чьего настоящего имени не помнил даже он сам. Бычок тлел на его губах, пепел ссыпался на замызганную, до недавнего времени чистую белоснежную простыню. Дико вращая залитыми алкоголем глазами, он походил на троглодита, вылезшего на свет божий из самых дальних закромов подземного царства.

– Пей-гуляй до утра, пей, пока хватает! – Под боком «троглодита» уютно расположился видавший виды магнитофон, из колонок которого несся душевный блатняк. – Сторонись, мусора! Босота гуляет! Сторонись, мусора…

В кресле, чуть понурившись, сидел и тренькал на балалайке ещё один «паладин улицы», сухощавый парень неопределённого возраста. Последний гопник лежал возле горевшей газовой горелки, и заворожено смотрел на огонь.

Над огнём стояла небольшая кастрюлька, распространяя вокруг терпкий запах заварки, а перед ней, спиной к выходу, в традиционной для «чётких» пацанов позе, восседала некто с красными, как маков цвет, волосами, рассыпавшимися по спине, которую украшали белые адидасовские полосы. На голове незнакомки восседала элегантная кепка марки «Эээ, свыш!», а не знающая покоя рука непрестанно вертела деревянные чётки.

«Это вообще кто?» – вперившись взглядом в спину сидящей перед ней гопницы, изумлялся Паша.

– А я ведь талант! Девочка–мультиоркестр! Музыкальный гений! На любом инструменте играть могу, дайте его только! – Никого не замечая и, заливая в себя очередную порцию «Отвёртки», знакомым голосом жаловалась на жизнь незнакомая гопница. – Ух, как пробирает! Нектар богов, не иначе! Так вот…На чём я там остановилась-то, а? – заплетающимся языком поинтересовалась она у лежащего перед огнём увальня.

– Звездатый чифирок! – принюхиваясь к несущемуся из кастрюльки аромату, цокнул языком гопник. – Век воли не видать!

– Точно! Когда-нибудь я поеду в Лондон, выступать на этом, как его…Арену Будокан! У меня будет великое будущее…А, вот в кружок ко мне никто не записывается! – всхлипнув, и утерев набежавшую слезу, девица смачно высморкалась. – Ну, до недавнего времени, конечно же. А так я совсем одна…всю свою жизнь…Никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть я должна…

– Что за ужас тут творится?! – очнувшись, вне себя от ярости заорал Мышьяков.

Сидящая спиной девица медленно развернулась в сторону вопившего парня. Притих блатняк, играющий из магнитофона, стихла игра на балалайке. Мышьяк смотрел на Цун-тян.

– О, аутист! Вечер в хату! – пьяно улыбнувшись, приветствовала Мышьякова девчонка.

– Это что за хрень, твою мать?! – делая в сторону комнаты яростный выпад, продолжал буйствовать Павел. – Что за…

– Тих, не шелести особо, baka! Ты меня шумом-громом не пугай! Не запугаешь! – выкидывая руки вперёд и нетрезво шатаясь, зашикала Цун-тян. – Мы это – накрыли поляну в честь основания нашего кружка, понял? А это – новые члены моей секты «Наухонаступивших» – Шпала, Генка и Свинья…

Потянувшись к очередной банке с «Отвёрткой», Цун-тян, ловко вскрыв её клыком, ненадолго замолчала, присосавшись к образовавшемуся отверстию.

– И они мне как родные, понял?!

– Они-чан за брата – так за основу взято! – подтвердил «заместитель» кружка, стряхивая с сигареты пепел.

– Так что мы – члены моего кружка – как одна большая, дружная семья, понял?! – оседая на пол, закончила красноволосая школьница. – Так что прошу любить и жаловать!

– Пацану семпай за брата – ня, кавайный и звездатый! – кивая, как китайский болванчик, вновь согласился Шпала.

– Убирайтесь в ту канаву, откуда пришли, – Глаза Мышьякова холодно смотрели на уличную братию. Парень отнюдь не разделял той «братской любви» что образовалась между новопосвященными членами кружка чего-то там.

– Слышали, куны? Краснопёрый закукарекал! – Над комнатой неспешно поплыл глумливый смех. – Вместо Авроры!

– Да?! И как ты собираешься…– нетрезво покачиваясь, Цун-тян вновь поднялась во весь рост. – Нас выгонять? Неужели хочешь реванш за прошлую ночь? Или ты…

Смачная оплеуха не дала девочке с волосами спелой вишни закончить. Заторможено, не понимая, что произошло, она, с глазами ребёнка, против которого начали играть против правил установленной им же игры, уставилась на Мышьякова.

– Ты чё, baka, совсем оху…– Вновь прилетевшая пощечина прервала вторую попытку вампирши выговориться. – Да ты сука…

Последующий тычок заставил школьницу пошатнуться, валясь с ног на пол.

– Ах ты, гнида мусорская… – прошипела она. В следующее мгновенье, неуловимым движение руки, Цун-тян провернула между пальцев не пойми откуда взявшийся нож-бабочку, кинувшись на своего обидчика.

Мышьяк молча отошёл в сторону. Цун-тян, запутавшись в складках длинных, на вырост спортивных штанов, а также в сияющих лаковых туфлях, пролетела мимо и, вместо ожидаемого противника, столкнулась с другим, более древним и не менее грозным врагом – бетонной стеной. С антресолей, незамедлительно в таких случаях, посыпался разный хлам, обрушивая на медленно съезжающую по стенке красноволосую хамку старую посуду, испорченную технику, инструменты и прочие предметы быта, погребая под собой незадачливую школьницу. Тяжелый медный чайник, угодивший на голову Цун-тян, стал финальным аккордом в этой истории.

Всё произошло настолько быстро, что сидящая по углам подъездная братия лишь удивлённо хлопала глазами, всеми извилинами затуманенного дешёвым алкоголем мозга пытаясь усвоить произошедшее.

– Ты чё, фраер, сука ментовская? На сенпая батон крошить? – Около минуты понадобилось рыцарям ножа и барсетки, чтобы осознать увиденное, и сделать соответствующие выводы. И вот, свирепо вращая глазами, с кровати поднялся Шпала, грозной горой нависая над Мышьяковым. – Ну, ты попал, падло! Да я тебя…

Верный самотык, разрезая воздух, со смаком врезался в лоб старшего гопника. Обеими руками схватившись за «боевое ранение» и пьяно завывая, Шпала вновь вернулся в горизонтальное положение. Под его тяжелой тушей в магнитофоне, рассказывающем о том, что весна опять пришла, что-то невообразимо хрюкнуло и взорвалось, заставляя главаря подъездной братии вскочить как ошпаренного. Мышьяк же, не теряя времени даром, вновь обрушил не менее яростный удар розового дилдо на противника.

– А-а-а-а, пацаны! Наших бьют! – заорал поверженный главарь, слепо размахивая кулаками.

– Обходи, обходи эту шелупонь! – кружа над головой балалайкой, орал гопник неопределённого возраста. Очередной взмах музыкального инструмента обрушился на пытавшегося встать с пола увальня, повалившегося наземь и сбивая сложную алхимическую конструкцию, выливая часть чифира на себя. Страшный вопль гопника мог разбудить даже мёртвых, но Цун-тян, пребывающая в небытие, лишь недовольно поморщилась.

– О-о-о-о! – Следующей целью обезумевшего балалаечника, вертящегося в безумном ритме, стала челюсть Шпалы. – Ты что творишь, мудак?!

– Остановите этого выблядка! – Неубиваемый корпус балалайки со свистом врезался в монитор, из которого во все стороны посыпались искры. – Или он всех нас перебьёт!

– Что здесь происходит? – Потирая глаза, в дверях возникла привлечённая шумом Кул-тян. За ней толпились остальные оккупанты тринадцатой квартиры.

В комнате, объятой туманом войны, творилось нечто. В сумраке мелькал пресловутый корпус балалайки, круша всё направо и налево, не особо разбираясь, где свои, а где чужие. Его примеру следовали и остальные рыцари ножа и барсетки, молотя кулаками по чему попало, и по кому попало, а потому, очень скоро, Шпала с гордостью мог хвастать потерей сразу нескольких коренных зубов, а Свинья – двумя пропущенными, закрывшими ему, как гоголевскому Вию, веки.

– Бриония каброник! – задиристо пропела Ген-тян, отсылая в ораву дерущихся электрический сгусток. Однако, своей цели он не достиг, угодив прямиком в люстру, и без того держащуюся на честном слове.

В следующую секунду света не стало, погружая в кромешный мрак задымлённую комнату. Раздавшийся вслед за этим шум и истошный вопль одного из подъездных братьев сообщал о летальном падении люстры на чью-то ни в чём не повинную голову.

– Упс, – раздался в темноте виноватый голос розоволосой волшебницы.

– Ещё как, мать твою! – недовольно проворчал Мышьяк. – Всю проводку, кажись, сожгла!

– Сука подпольная! – Заслышав в опустившейся тьме ненавистный голос своего обидчика, Шпала злобно зарычал. Нащупав в темноте непочатую банку «Страйка», главарь недобро усмехнулся.

«Авось, бошку ему продырявлю!» – перехватывая снаряд поудобнее, Шпала швырнул банку в темноту, откуда ещё совсем недавно слышался голос «мусорёнка».

– Сдохни, мразь!

– Ай! – Вместо ожидаемого стона поверженного Мышьяка, темноту вспорол жалобный девичий крик.

– Кул-тян, Кул-тян! – засуетилась вокруг раненой розоволосая школьница. – Сильно ударило? Где болит?

– Голова…немного, – Мелодичный голос девочки отчётливо выделялся на фоне вопящего балалаечника Генки, крушащего, судя по звону рассыпающегося стекла, зеркальный шкаф.

– Сейчас, я сейчас! – Что-то вспыхнуло, и вот у двери стало светло.

– Не надо. Лучше покажи мне, – В мелодичном дотоле голосе послышались стальные нотки. – Покажи мне того, кто это сделал.

– Но…

– Сейчас же!

Уже собираясь слинять с места преступления, Шпала сделал первый шаг, однако был остановлен лучом света, указавшего на него.

– Светишь, лампу убери, – Даже сквозь темноту, не видя обладательницы голоса, главарь подъездной братии буквально на своей шкуре ощутил нескончаемую ненависть к своей скромной персоне. Вот и сейчас, будучи ослепленным лучом света, он ощущал ледяную ярость испепеляющих его лазурных глаз. Он не видел жертву попадания «Страйка», зато она прекрасно видела его.

– Молись, – Деревянная катана устремилась на старшего гопника.

– Всем стоять! Полиция! – Трубным гласом раздалось позади. Однако, никто стоять не собирался.

Чертоворот понёсся с новой силой.

Подъезд дома ***. Время: 21:13, день первый.

Мама, покачиваясь, не спеша поднималась по лестнице. Лёгкий процент алкоголя слегка будоражил кровь, тело было приятно расслабленно, но на душе отставного майора полиции было неспокойно. Утренние события и уколы совести не давали ей покоя даже на шашлыках, вино же не в силах было заглушить тревогу и опасения за своего сына и дочь. Однако оставаться в квартире мама физически не могла, а потому, недолго думая, уехала на природу, к своим «культурно-отдыхающим» друзьям, волею случая подвернувшихся под руку.

«Спасибо Санычу, что подбросил, – минуя третий этаж, размышляла мама. – Сама бы я в таком состоянии до дома не доехала. Эк меня развезло! А всего-то два бокала выпила…»

Лампочка в предбаннике не горела.

– Свет, что ли, выключили? – Озвучивая опасения вслух, мама вплотную приблизилась к счётчику электроэнергии, подсвечивая карманным фонариком. Счётчик не подавал признаков жизни. – Что за бедствие такое...

Уже подходя к двери своей квартиры, майорша в отставке услышала оттуда крики и звуки борьбы. Как будто кто-то глухо колотил по мешку с мукой, сопровождая линчевание болезненными стонами.

Уже собираясь рвануть к полю боя, мама, внезапно остановилась: внутреннее командное сознание подсказывало, что лучше этого не делать. Сапог завис в воздухе, медленно опустившись на землю.

А спустя мгновенье, дверь тринадцатой квартиры резко распахнулась, сильно ударившись о стену, и оттуда, тараном сметая всё на своём пути, вырвался здоровенный детина в засаленном спортивном костюме, да не абы как, а исключительно на четвереньках. Страшно визжа и вопя что-то нечленораздельное, в паническом бегстве он покатился к лестнице. В его глазах мелькал необъятный ужас первородного человека, впервые увидевшего огонь.

«Кто его так?» – пораженно подумала мама.

Причина прояснилась немного позже, когда мгновенье спустя из квартиры, шашки наголо, в неумолимом рывке, за детиной понеслась фиолетоволосая школьница. В глазах старосты была такая ненависть, что мама поневоле пожалела гопника. Последний же, завидев девочку, в ужасе заверещал, прибавив ходу. Причина столь необузданного гнева виднелась под правым глазом Кул-тян – горевший багровым светом кровоподтёк сильно выделялся на нежном личике старосты.

В два прыжка догнав оппонента, глава кружка философов-любителей со всего маху огрела убегающего отполированной до блеска катаной.

– О-хо-хо! – Взвыв по страшному, заорал главарь подъездной братии. – Что ж вы, люди, делаете-то?! Что ж вы, люди…

Очередной шквал яростных ударов настиг Шпалу, когда он, предприняв тактический маневр, на всех парах устремился к дверному проёму, ведущему на лестничную площадку. В надежде спрятаться от гнева праведного, он укрылся за ящиком с песком, но и тут его широким рубящим ударом настиг карающий клинок школьницы.

– Стоять! – командным рёвом понеслось со стороны дверного проёма. На пороге, вооруженный резиновой дубинкой, стоял сержант Безобразов. Секундой позже он уже оттаскивал рассвирепевшую Кул от свернувшегося в три погибели Шпалы.

– Пустите меня, господин полицейский, – рвя захват сержанта, гневно сопела Кул-тян. – Я покажу ему небо Окинавы!

– Стой, кому говорят! – Раскинув руки, Безобразов, как Матросов на амбразуру, встал впереди гопника, не подпуская к нему фиолетоволосую школьницу.

Воспользовавшись минутным замешательством, главарь подъездной братии, вскочив на ноги, во весь опор понёсся в сторону лестницы. Рванувшаяся было за ним Кул-тян остановилась через несколько шагов, поняв, что догнать рыцаря подъезда никак не удастся. Не обращая никакого внимания на вывалившегося из двери, и спешно хромающего в сторону лестничной площадки Свинью, Кул-тян вернулась в квартиру. А навстречу ей уже выходил капитан, ведя скрученного железными браслетами буйного «балалаечника».

– Вызови-ка наряд, сержант, – прикуривая, тяжко вздохнул Беззаборный. – Да поживей…

– …Во имя всего святого! Вы сидели в соседней комнате! – Сверкая огромным фонарём под глазом, негодовал Мышьяк. – Теперь вопрос: почему вы подошли только тогда, когда драка была в самом разгаре?

Погром был колоссальным. Комната обратилась в разгромленные руины, а следы побоища забавляли до дрожи: осколки разбитого стекла и уничтоженного монитора усыпали пол; едкой биомассой застыл на прожжённом ковре пролитый чифир; горы банок из-под «Ягуара», «Страйка» и прочей дряни буквально наводнили комнату. Венчал это печальное зрелище вид упавшей люстры, белевшей осколками керамики среди грязи и окурков.

В ходе осмотра комнаты выявилась, что за время отсутствия хозяев, из квартиры исчезли все мало-мальски блестящие вещи, немного денег (основная масса сбережений и документация семьи Мышьяковых хранились в стальном, несгораемом сейфе – подарке маме от бывших коллег-полицейских), а также полтора килограмма стальной, медной проволоки.

Население тринадцатой квартиры, не жалея себя, ударно работало на субботнике, организованного вмиг отрезвевшей, и ужаснувшейся увиденным мамой.

– Ну, электричество вырубили, телевизор погас, вот мы и решили сходить посмотреть…– простовато начал сержант, но был прерван уничижающим взглядом капитана. – Да у нас и пиво выдохлось к тому же…– добавил он, вымученно улыбаясь.

– Если человек идиот – это надолго, – еле слышно пробормотал Беззаборный, волоча за собой огромный мусорный мешок, доверху набитый банками. – Ну, во-первых: мы соблюдали полицейский этикет…

– Что ещё за полицейский этикет? – зашивая разорванную в клочья рубаху, вопросительно поднял бровь Паша. – Сколько не учился – о таком не слышал.

– Эх, салага! Много ты знаешь! – между тем продолжал капитан. – Полицейский этикет гласит о том, что на место преступления честному добропорядочному полицейскому надо являться либо в самый разгар этого самого преступления, либо, когда уже всё закончилось, вот.

– И я ещё собираюсь работать в ментовке… – прикладывая ладонь ко лбу, пробормотал Мышьяк. – Ладно, а почему тогда, когда вот она, – Мышьяков кивнул на лежащую на куче хлама и спящую мирным сном Цун-тян, обнимающую медный чайник. – Привела сюда это отребье, вы даже пальцем не пошевелили?!

– Тогда у нас ещё целая пачка пива была, да и телевизор работал прекрасно…– получив смачный нагоняй от старшего по званию, Безобразов обиженно умолк.

– Она за них поручилась, а они назвались членами её кружка, – почесывая подбородок, ответил капитан. – Что было тут же подтверждено ею. Да и молодость, и неопытность автора никто не отменял.

– Весомый аргумент, – Сплюнув, Мышьяк приложил к синяку ледяной компресс. Точно такой же он передал сидящей рядом Кул-тян. – Бери, пока дают.

– Большое спасибо, – На лице фиолетоволосой школьницы заиграл румянец. А может это к кровоподтёку вновь прилила кровь? – Давай, я тебе рубашку зашью.

– Спорить не буду, – передавая одежу, буркнул Мышьяков. – А что насчёт нашей спящей красавицы…

Встав с кровати, Мышьяк, подхватывая с пола ведро, пошёл к ванне. Через минуту он уже стоял над сладко посапывающей на куче хлама Цун-тян, подняв над головой полное ведро воды.

– Вставай, страна огромная! – обрушивая на спящую вампиршу потоки H2O, заорал Павел.

– Что? Где?! – Объятая электрическими зарядами, Цун-тян мгновенно вскочила на ноги, опираясь о стену и отфыркиваясь от воды. – Ты что творишь, гадина?!

– Как прошло знакомство с госпожой Стеной? – вопросом на вопрос ответил Мышьяк.

– Да ты ещё издеваться будешь? – Удар миниатюрного кулака не нашёл своей цели и Цун-тян, неловко мотнув руками, принялась заваливаться в сторону своего обидчика. И обязательно растянулась бы при всём честном народе, если бы этот самый обидчик по инерции не подхватил похмельную школьницу.

– Пусти…извращенец…– промямлила чуть покрасневшая оторва, отводя взгляд в бок.

– С превеликой радостью, – Паша легко разжал руку, отталкивая от себя доставляющую неудобство и столь неблагодарную школьницу.

– Эээ, нет-нет…– резко поменяв приоритеты, Цун-тян с завидной силой вцепилась в плечо Мышьяка. – У меня потолок в поднебесье уходит…

– После «Отвёртки» у тебя не только потолок в поднебесье уйдёт, – всеми силами сталкивая с себя намертво прицепившуюся школьницу, проворчал Павел. – Слезай, давай!

– Что-то мне совсем нехорошо, – стремительно бледнея, пробормотала девочка с волосами спелой вишни.

– Паша-сан, не мог бы ты оказать мне небольшую услугу? – Кул-тян, с быстротой бывалого портного орудовала иглой, приводя в порядок одежку Павла. – Проводи Цун-тян до нашей комнаты. Девочки заняты, а я как раз завершаю починку твоей рубашки.

– Ладно, чёрт с вами, – перехватывая руку красноволосой оторвы и сильнее прижимая её к себе, согласился Мышьяк. – Но только до комнаты!

– Большое спасибо, – Кул-тян одарила парня слабой улыбкой, так редко появляющейся на её холодном лице.

Первые шаги давались с трудом. Шатаясь, Цун-тян каждый второй шаг лаковых туфель «посвящала» босым ногам Мышьяка, которому оставалось лишь ругаться, покрывая незадачливую школьницу отборным русским матом.

– Куда прёшь, куда прёшь, тварь некрещеная?! – Очередная мозоль на ногах взвыла страшной болью под наступившим на неё лаковым штиблетом. – По ногам как по бульвару! Будь неладен тот мудило, что подогнал тебе такую обувку!

– Извини, – Перешагивая порожек, сказала Цун-тян. Некоторое время они ковыляли в полной тишине, прерываемой лишь скрежетом зубов, да тихой руганью.

– Слушай, а почему ты всегда такой злой, а? – неожиданно ровно, без всякого кривляния и ехидства, спросила красноволосая школьница.

– А как мне ещё реагировать на ту дичь, что вы вытворяете? – ответствовал Мышьяков. – Даже если не брать в учёт сам факт того, что вы оккупировали мою квартиру. Так нет же! Вам и тебе, в частности, этого мало! Надо привести сюда местных люмпенов, устроить пьяную пирушку и испоганить жилплощадь до неузнаваемости, попутно устроив питерскую разборку! И ты ещё спрашиваешь, чего это я такой злой?!

– Это не так…

– А что же тогда «так»? «Ремонт» квартиры?! Смена обстановки?! – протянул парень. – Что я должен здесь увидеть?

– Ты видишь лишь саботажницу и невоспитанную хамку, – дрогнув, изменившимся голосом произнесла Цун-тян. – В моих же поступках – лишь вредительство…

Павел удивленно посмотрел на школьницу, чье лицо скрывали роскошные красные локоны.

– Как будто это не так…– совсем тихо пробормотал под нос Мышьяков.

– А может быть, это ненамеренное зло? Быть может, всё это сделано не для того, чтобы насолить кому-то, но для того, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание, словно сигнал «S.O.S» с тонущего корабля? – Огромные малахитовые глаза Цун-тян отрешённо смотрели вдаль. – Знаешь, каково это, когда тебя словно и не существует? Некому похвалить, оценить твои труды – да просто поддержать, наконец. Когда все смотрят на тебя не потому, что я личность, но потому, что ожидают от меня ещё какой подлянки, которыми, по их мнению, я живу и дышу…

Она замерла, склонив голову. Замер и Павел, расширившимися глазами уставившись на спортивный костюм Цун-тян.

– Разве я многого прошу? – Одинокая слеза скатилась по щеке Цун-тян. – Всего лишь быть окруженной вниманием и любо…

Уткнувшись в грудь крепко обнявшего её Мышьяка, Цун-тян не сумела закончить начатую фразу. За неё её закончил сам парень.

– Внимание ты привлекла к себе ого-го! Причём не настороженного внимания, а самого настоящего соучастия! Не скоро я тебя забуду… А что до погрома – знаешь, мне ещё никто никогда так квартиру не громил!

Зардевшаяся Цун-тян удивлённо посмотрела на Пашу.

– Спрашиваешь! Да тут даже Всадники Апокалипсиса так не смогли бы, как это сделала ты со своими «членами» кружка! Такого страшного погрома эта квартира ещё не видела! – Мышьяк величественно простёр руку.

– П-правда? – Зелёные глаза красноволосой школьницы осветились надеждой.

– Конечно! – восторженно продолжал Мышьяков. – Более того: до этого я жил несколько обыденной жизнью, но благодаря таким встряскам, начинаешь понимать, что жизнь – это не только сидение за компьютером и серые будни учёбы. С вашим приходом, несмотря на все ваши недостатки, жить с вами стало…весело! Что ни час – то какая-нибудь хрень, которую вы творите на пустом месте, и это никак не даёт соскучиться! И за это я говорю вам, а конкретно – тебе, огромное спасибо!

Некоторое время, Мышьяк и Цун-тян стояли в полной тишине, не отпуская друг друга. Наконец, красноволосая оторва скомандовала:

– Ладно, дальше как-нибудь сама дойду, – слегка пошатываясь и открывая дверь шкафа, сказала Цун-тян.

– Давай, аккуратней там! – напутствовал парень. Развернувшись, и уже собираясь уходить, он был окликнут девочкой с волосами спелой вишни.

– Ну, что ещё?

– Это…спасибо тебе, – Отведя глаза в сторону, поблагодарила Цун-тян.

– Всегда пожалуйста! – Мышьяк исчез в дверном проёме.

«А он не такой уж и аутист», – подумала Цун-тян, направляясь к своей кровати.

***

Пламя газовой горелки с величайшей охотой пожирало копию договора Цун-тян, которую Мышьяков, как истинный курсант полиции, благополучно выкрал у разомлевшей школьницы во время крепких, «любвеобильных» объятий.

«Выкрал лопатник – иди, не спеша! И жить хорошо, и жизнь хороша! – Душа Мышьякова ликовала, а с лица не слезала злорадная ухмылка. – Надеюсь, никто не слышал всей той хурмы, что я там плёл. «Жить веселее»! Ну, это ж надо! Нахер такое веселье, нахер!»

Исчезали в огне строчки ненавистного договора, с каждым сожжённым абзацем приближая тот момент, когда оккупанты тринадцатой квартиры ими быть перестанут…

***

Зевая, Мышьяк на ощупь пробирался на кухню. Перешагнув через спящего на кушетке сержанта, Паша выключил работающий телевизор, забытый уехавшим на ночь капитаном Беззаборным.

В горле, после прошедшего дня, неумолимо сушило, и единственное желание, которое сейчас двигало негласным хозяином тринадцатой квартиры – хорошенько напиться щедро перемешанной с хлоркой московской воды и завалиться спать. Павел брёл по тёмной квартире, представляя сладостный миг, когда, наконец, закроет глаза, и этот кошмарный день закончится, как вдруг увидел впереди, за дверью кухни какое-то движение и тихий звон. «Это ещё что?» – проморгавшись, Мышьяк недоуменно завалился на кухню. Тишина слепо уставилась на него. За окнами горела огнями ночная Москва, вдалеке слышался шум редко проезжающих машин.

На столе стояла чашка с ещё горячим чаем. Место тоже было насиженным, тёплым. Хлебнув, Мышьяк тут же сплюнул в раковину.

– Мерзость какая, – с досадой пробормотал он, как вдруг в коридоре снова ему почудилось движение. Сорвавшись, он вылетел в дверной проём, но куда там – скрипнула дверца шкафа, и все стихло.

«Наверняка кто-нибудь из проклятых школьниц, – подумал Паша, наливая себе воды. – Кто ещё по ночам может переводить заварку, варя себе самый настоящий чифир?»

Проходя мимо стола, его взгляд зацепился за лежащие рядом с чашкой часы. Взяв их в руки, Паша по достоинству оценил вес.

«А часики-то английские, – включив свет, Мышьяков щурился, рассматривая заводское клеймо и номер. – Может кто из полицейских забыл? Хотя, даже если учитывать «деловую» хватку товарища капитана, такие часы слишком дорогая цацка».

Махнув рукой, Паша нацепил их на запястье, отметив необычайное удобство, после чего быстро потопал к кровати. Пообещав себе обязательно узнать владельца столь дорогой находки, он моментально отключился, мигом забыв и про чай, и про ночное похождение, и про дорогущие английские часы на запястье…

Единственная комната квартиры Мышьяковых. Время: 0:53, день второй.

– Meeru-meru-meru meru-meru-meru-me …

Ночную благоговейную тишину, опустившуюся на неспокойную жилплощадь, буквально разорвало. Стена, прилегающая к платяному шкафу, под аккомпанемент японских саундтреков, заходила ходуном, исполняя неведомый человеку пляс.

Мышьяков как по команде широко открыл красные от лопнувших капилляров глаза, молча вглядываясь в темноту.

– Школьницы – проклятье рода человеческого, – монотонно протянул он, прислушиваясь к иноземной попсе.

«Пора бы уже привыкнуть к подобному роду выходкам, но что-то мне «привыкать» совсем не хочется», – Волоча своё страдающее от недосыпа и измученное последними часами тело к прихожей, где уже собралось всё заспанное население тринадцатой квартиры, размышлял Павел.

– Что ещё за выходки? – указывая на шкаф, из-за дверей которого неслось прерываемое музыкой «някание», гневно вопрошала мама. – Что они себе позволяют, в конце концов? Я сейчас полицию вы…

Мама осеклась на полуслове, глядя на вышедшего вперёд сержанта. Он не спеша подошёл к двери шкафа, постучав в неё.

– Ничего сделать не могу, – так и не дождавшись ответа, пожал плечами страж правопорядка. – Комнаты этой, как таковой, вообще в планах не значится, так как по спискам ваша квартира – однокомнатная. Так что…

– Но это же беспредел! Включать музыку в час ночи это сверх меры! – не сдавалась мама.

– Здесь я бессилен, – разведя руки, ответствовал сержант. – Можете попытаться сами их уговорить сделать музыку потише.

– Господи, что ж ты будешь делать! Наказание какое-то! – мать отчаянно всплеснула руками.

– Саш! Принеси-ка сюда колонки от компьютера, – Сонно потирая глаза, зловеще произнёс Мышьяк. – И радио…

–Паша? – недоумённо протянула мама.

– Если мы не можем их остановить, – Устанавливая принесённые колонки напротив шкафа, Мышьяков провернул усилители на максимум. – То хотя бы сделаем так, чтобы их «культурный отдых» в час ночи, прошёл как можно лучше. Их же оружием, – подключив свой плеер к компьютеру, парень нажал на «play».

Окружающее пространство вмиг наполнилось ударными звуками барабана и гитары, перекрывая все остальные звуки.

– То-то и оно! – перекрикивая какофонию звуков, орал Мышьяков.

– Watashi no zenryoku zenkai mahout…– Игра гитары и ударный бой барабанов потонул в усилившейся японской музыке.

– A vacation in a foreign land…– Паша, не сдаваясь, завертел и защелкал кнопки на панели музцентра. – Uncle Sam does the best he can…

Однако, вновь усилившееся пение покрыло завывания «Сабатона».

– You're in the army now! – Выжимая из последнего все децибелы, на какие музыкальный центр быть способен, Мышьяк рванул усилители. – Oh, oh, you're in the army now!

– Они ушли, они ушли... – неожиданно, перекрывая всю музыку, раздалось снизу, из квартиры тронутого афганца дяди Миши. – В иные, вечные пространства…

– Дерись в рот! – оседая на пол перед вибрирующим музыкальным центром и подключенным к нему колонкам, Павел отрешённо уставился в потолок.

«Тушите свет», – устало подумал он. На то, чтобы злиться, выражать своё возмущение и на тому подобные формы протеста, у Мышьякова попросту не было сил.

– Но вскричит командира связь! В ответ молчание эфира…– заунывно тянул хрипловатый голос с характерным южным акцентом.

В ту ночь в доме не спал никто, а на востоке уже расцветал багряный рассвет. Сегодня уже наступило, готовя обитателям квартиры тринадцать новые испытания…

Глава 7

– Что, взяли, сучьи школьницы? – хрипло раздалось сзади…

Смех оборвался, воодушевлённый говор стих. Все повернулись туда, где стоял Мышьяков. Уже открыв рот, Цун–тян, взглянув на Пашу, замолкла: жутью сквозило от негласного хозяина квартиры, что, оперевшись на дверную раму, стоял в проходе.

По лицу завсегда хладнокровной старосты пробежало беспокойство. Тоже самое чувствовали все остальные, не понимая, во что всё это выльется. И от этой невнятности становилось ещё страшнее.

– Думаете, есть на свете что–то, что помешает мне выбросить вас из моего дома? – Мышьяков плавно, словно прославленный дирижёр, повёл руку из–за спины. Его тихий, полный угрозы голос чуть подрагивал.

Кул–тян лихорадочно схватилась за кожаный тубус, где хранились её собственная копия договора. Клацнули латунные застёжки, являя нутро футляра: тубус был пуст…

В раздавшемся звуке рвущейся последней копии договора так и слышалось, громом отдаваясь в ушах уже бывших оккупантов: «С вещами на выход!»

Оккупанты нехорошей квартиры. Том 1.2.

«И верно – понаедут тут всякие, а потом някают в три ночи! Вот в Советские времена…»

Петровна, местная жительница.

«Школьницы были также разные. Одни жили в больших мегаполисах и префектурах, где сакура цветёт почти всё время и вечная весна есть неотъемлемая часть жизни, воевали со вселенским злом в пределах одной или соседской школы, занимались чем угодно, окромя учёбы, пили чай, светили полосатыми трусиками и били всякого, кто подвернулся под руку, а при виде ояш–ей краснели и протекали. Сами же назывались школьницами. Другие жили в глубинках Японии, среди гор, лесов и вечно цветущей сакуры, в такой глухомани, что сам чёрт ногу сломит, воевали с вселенским злом в пределах одного кружка, и вообще били, кого Бог послал, ведь в деревнях народу отродясь много не бывало. Пили чай, и при виде приезжающих в их глушь ояш–ей (коим принадлежало всё, начиная окрестными полями риса и пшеницы, и заканчивая трусиками самих школьниц), краснели и протекали. Назывались они ученицами. Третьи жили повсюду, куда могла и не могла вступить нога человека, преодолев время и пространство и, будучи богинями/феями/волшебницами/вампирами/валькириями/потомками сэра Артура, короля бритов, воевали со вселенским злом, светя полосатыми и не только трусиками, били, кого могли одолеть, организовывая кружки и купаясь в горячих источниках, создавали музыкальные группы, и при виде ояш–ей отчаянно краснели и кричали «Baka!!!». Эти звались старшеклассницами. Но, несмотря на столь выпуклые противоречия в их программах, все они сходились в одном главном пункте — в горячей любви к самым обыкновенным, ничем не примечательным японским школьникам…»

Случайности не случайны. Но то, как произошло зарождение той плоскости, в которой наша монополия работает до сих пор, произошло абсолютно непредсказуемо.

За считанные месяцы мы набрали команду из творцов. Пожалуй, эти ребята были гениями, положившие начало нашему делу. Буквально на коленке, используя преимущества двумерного пространства, они создали этот необычайно яркий, сверкающий мир. Сотни историй, перекликающихся под небом нового пространства, персонажи, с бумаги и проектов обретающие плоть и кровь… Так называемые «живые контура» позволяли наделять жизнью и сознанием рисованных персонажей.

Деньги хлынули рекой. Это был нонсенс. Обороты набирались, и мы начали экспериментировать. Мы основали целую культуру. Культуру, в нашем понимании, границ не знающую, живущую совершенно по иным законам.

Мы стали монополистами в этой области, и фантазия наша границ не знала.

Хотите сериал про повседневную жизнь обычных японских школьниц кружка прыжка через скакалку, милые разговоры за чашкой чая и поездки к морю? Или вы любитель валькирий и девочек–воительниц, что, воюя за правое дело, попадают в плен, в кампанию рослых орков или тентаклевидных миног? Вариантов, как видите, на любой цвет, размер и вкус.

Мы придумывали и разрабатывали шаблоны, ситуации, персонажей, не играющих, но живущих. Делили и вычитали, мня себя богами. А ими, по сути, мы и были. Многотысячный штат иллюстраторов, сценаристов, режиссёров, мангак, писателей, переводчиков – это был наш двумерный Голливуд.

«Аниме было ошибкой», – как-то сказал гениальный художник и сценарист, один из тех, кто основал этот мир, вывел его яркие краски из небытия. Сказал, уже как несколько лет отстраненный от нашего проекта за критику в адрес главы монополии и генерального совета.

Но тогда это никого не смутило. Наоборот – накрутило ещё больше.

Каждая школа-полигон этого «мира–съемочной площадки» находилась под жесточайшим контролем, а когда полигон начинал функционировать, снимая очередной аниме-сериал для инфантильных подростков и тех, кому за двадцать, и кто бородат –всё переходило в режим повышенной готовности. До сего момента чрезвычайных ситуаций удавалось избегать. Но всё когда-нибудь случается в первый раз, как это случилось на полигоне восьмой Северной школы, и длится до сих пор…

***

Зона отдыха восьмой Северной школы, административный корпус. Два дня назад.

– Надеюсь, что это мука.

– Да, мука, – Главный сценарист Мел Ватер утёр нос рукавом пиджака, после чего вопросительно уставился на пришедших.

Пятеро школьниц, стоявших перед ним, были настроены далеко не дружелюбно. От суровых, исподлобья взглядов становилось не по себе, всеобщее напряжение царило в воздухе.

– Тогда я в том числе надеюсь, что всё произошедшее – грубая ошибка, – Кул-тян нависла над столом, вплотную приблизившись к заспанному сценаристу.

– О чём это ты? – К Мелу, что откинулся на спинку кресла, вернулся привычный нагловатый вид. – Да вы присаживайтесь–присаживайтесь, не маячьте перед глазами. Чай, кофе?

– О чём? О чём?! – Стальной гунбай со всей силы врезался в столешницу, оставляя на ней глубокую вмятину. Сценарист вздрогнул, но не более. – Да он с ним в дёсны…

– Цун-тян хочет сказать, что, возможно, вы ошиблись жанром, – одёргивая разошедшуюся школьницу с волосами цвета спелой вишни, настойчиво намекнула Кул-тян. Её лицо было невозмутимо. – Ведь у нас здесь, как-никак, гаремник с обычным японским школьником в центре…

– Всё верно.

– С девушками…

– Да, всё так, – Ватер показательно почесал зад.

– Тогда какого дьявола тут творится?! – не выдержала Цун-тян. – Что это вообще было?! Там, в классном кабинете? Да Ген-тян до сих пор оправится не может!

Девочка–волшебница согласно всхлипнула.

– Ты нас тут не крути, выродок! – хватая сценариста за воротник, продолжала свирепствовать Цун–тян. – В сценарии не было педиков! Либо ты сейчас всё выкладываешь, либо я…

– Побереги свой фарс для сопливых школьников, – освобождаясь от хватки красноволосой девчонки, Мел поправил помятый воротник. – Итак: как вы понимаете, интересы аудитории растут как на дрожжах…

Мел Ватер не спеша прошёлся по кабинету, подойдя к широкому окну. На улице был самый разгар дня, цветущая сакура активно благоухала.

– Но знаете, что происходит ещё быстрее? – Блестящие от возбуждения глаза сценариста прямо–таки пожирали школьниц. – Плодятся кролики. Ну, и зрителю приедаются концепции, разумеется.

Выдержав драматическую паузу, Мел продолжал:

– Простыми гаремами и видом нижнего белья людей уже не удивишь, – прикрыв глаза, Ватер развёл руками. – Зрителям нужно хлеба и зрелищ, а нам – толковых и оригинальных идей. Которых у нас, – Отвернувшись, сценарист, шумно вдохнул носом. – С избытком.

– Неужели ты…– прищурившись, протянула Цун-тян.

– Это никакая не ошибка. Обычный японский школьник, за которым таскаются пятеро красавиц, в это время придается любовным утехам со своим дружком! – Мел Ватер захихикал. – Разрыв шаблона, не так ли?

– Это… – Лицо вечно спокойной Кул-тян даже не дрогнуло.

– Отвратительно для вас? – Сценарист наклонился к стоящей впереди старосте. – Возможно: ведь вам за ним таскаться ещё три сезона…

– Три?!

– И это только начало. Мне даже вас немного жаль, совсем чуточку. Но для нас это – прорва денег! Рейтинги взлетели до небес!

Пятеро пришедших потрясенно смотрели на загоревшегося сценариста.

– Мы не собираемся в этом участвовать, – холодно сказала Кул.

– А кто вас спрашивает? – крутя в руке карандаш, поинтересовался Мел. – Хотя, есть у нас пара вакансий на роль девочек-волшебниц, ведущих неравную борьбу с тентакливидным злом. Такое всегда в ходе. Так что решайтесь, мои дорогие…

Дверь хлопнула, едва не слетев с петель.

– Что ж, сочту за «да», – наливая себе кофе, протянул сценарист.

***

Центр Координации и пространственных перемещений, Министерство. Время и день неизвестны.

– Кофеечку сообрази.

Лицо дородного инспектора вытянулось от удивления, всем своим видом вопрошая: «Это вы мне?»

– Тебе-тебе, – словно отвечая на немой вопрос опера, повторил Дориан.

– Где же тут кофе взять? – недоуменно сказал инспектор. – Центр Координации теперь в другом корпусе, а до ближайшего кофейного автомата…

– Ты инспектор службы безопасности или я? Вот и найди, – легонько подтолкнув оппонента к выходу, Дориан вновь вернулся к созерцанию окрестностей.

– Поле-поле, кто тебя усеял мертвыми костями? – Дориан Мгла потянулся за пачкой дешевых папирос. Нет, не то чтобы у замглавы отдела министерского сыска не было денег – жалование у последнего было баснословным. Но то ли из принципа, то ли по доброй памяти по минувшим дням, он курил забористые, прожигающие нутро «Мужские». – Красота-то какая! Лепота!

А посмотреть на что и вправду было. От края и до края – а Центр Координации был огромен – куда только можно было бросить взгляд, возвышались груды железа. Ещё совсем недавно Центр – место, где ни на секунду не прекращалась подгоняемая безумным ритмом жизнь, командный, административный и информационный центр, сейчас походил на карфагенские руины.

Над бывшей бюрократической клоакой куполом нависла тишина, и только звук водимых по полу швабр вездесущих уборщиц, да их болтовня время от времени раздавались то тут, то там. А над всем этим неслось, перекликаясь высоко под потолком, ломкий, рвущийся на крик баритон главного комиссара Службы Безопасности Танабэ. Именно по направлению к стихийно образовавшемуся митингу и устремился Мгла.

– Итак, на чём мы там с вами остановились?

– Мы в дерьме?

– Да, мы в дерьме! – сплеснув руками, воскликнул главный комиссар. – А кто-то сомневался? Здесь ещё есть сомневающиеся? Может быть ты? Или ты? – Толпа была нема. Две бессонные ночи не пошли на пользу взрывному и вспыльчивому Танабэ, застывшему перед собравшимися пороховой бочкой, готовой взорваться фонтаном желчи и негашеной извести в любой момент. – Где личные дела этих, пятерых…

– Видите ли, – до хруста отводя голову в сторону, произнёс один из инспекторов, мослаковатый Винсент Дроу. – База данных…

– Что же с базой данных, уважаемый Дроу? – выпуская клубы табачного дыма, комиссар, подперев голову рукой, деланно широко улыбался. Это был риторический вопрос. И дрожащий крупной дрожью Винсент это знал.

– Она была уничтожена…частью выкрадена…

– Правда? Неужели?! – Танабэ притворно удивился, округлив глаза. – Неужели ты хочешь сказать, что это сделали, – Главный комиссар сошёл с кафедры, вплотную приблизившись к сжавшемуся инспектору, и указал рукой в сторону руин. – Школьницы? Дети это сделали?

– Какая странная у вас реакция, уважаемый.

Танабэ, яростно вскинувшись и, уже собираясь обрушиться на голову наглеца, немного охладел, увидев перед собой Мглу.

– О, кого я вижу! – зло выпалил комиссар. – Вот только ищеек нам здесь и не хватало!

– Чего тебе не хватает, так это холодного рассудка и восьмичасового сна, – было ему ответом. – Огоньку не найдется?

– Давай-ка без твоих издевок, и без того тошно, – закатил глаза Танабэ, однако, зажигалку всё же протянул. – И что же в моей реакции тебе показалось странным?

– Ажиотаж и возбуждение, – ухмыльнулся Дориан, разведя руками. – А тут всего–то пару девчат пошалили – себя вспомните, дело молодое.

– Если ты пришёл поиздеваться, тебе лучше сразу отсюда уйти.

– Ну, скажешь тоже, – поправив кепи на голове, замглавы потянулся. – Ну, чего молчим? Рассказываем-рассказываем, только в темпе, и без предисловий, – перешагивая через кучу разломанных системных блоков, Дориан выпустил клуб вонючего дыма в вышину.

– Они вошли, вернее, въехали вон в те двери, – Еле поспевая за поджарой фигурой главного следователя, заговорил Танабэ. – Въехали, и с ходу начали давить…

– Что, даже не постучались?

– Нет, без стука, – не поняв издёвки, машинально ответил комиссар.

– До чего невежливая молодежь пошла! – Мгла развернулся к своей спутнице – кареглазой Харимэ Юи, что неустанно шла следом. – Предупредили бы хоть, что зайдут на огонек, а? А так без приглашения, явиться в особо защищенный административный объект Министерства… Зато в сводках «единичный прокол» нашей славной службы безопасности, да хранит её Бог, «небольшое недоразумение». Что там с твоим уже бывшим начальником сделали?

Уже собравшийся разразиться едкой тирадой, пройдясь по всему родству острого на язык замглавы министерского сыска, язык Танабэ прилип к нёбу, а сам он заскрежетал зубами.

– Ладно, с тем, что ты в отпуск не поедешь, а может даже должности лишишься – проблема не моя. Ты ведь присутствовал, когда все это началось... Не за что милая! – дав прикурить одной из техработниц, Дориан вновь обратился к собеседнику. – Чего не помешал?

– Они взяли заложников, – выплюнул Танабэ.

– Молодцы девочки, все как по учебнику, – Мгла приложился к фляге. – Кого они взяли в заложники?

– Главного инженера восьмого Северного. Спайкович, кажется…

– Они всё-таки выбирались из машины?

– Само собой! – задыхаясь от злобы и издевательского тона Мглы, воскликнул комиссар безопасности. Эхо, разошедшееся по Центру Координации, заставило инспектора задрать голову, а одну из уборщиц сплюнуть на вымытый пол подсолнечную лузгу, что вызвало широкое волнение в рядах техприслуги.

– С помощью Спайковича, они смогли проникнуть сюда, вывезти центральный системный блок вместе с искусственным интеллектом «Дорой», систему координат и слежки. Вся внутренняя память в их руках, а резервные копии были удалены все тем же Спайковичем.

– А девчата «домяли» дело, устроив танковые маневры, верно? – глядя на свою спутницу, нехорошо улыбнулся Дориан. – Вот молодцы!

– Да. В то время наши силовики уже вскрыли двери, ворвавшись в помещение.

– Судя по тому, что мы сейчас перед собой видим, помешать они нашим разбойницам не смогли, – рассматривая поблескивающую медью в тусклом свете громоздкую запчасть, протянула Юи.

– Ну что же, следы они замели отменно, – Дориан шумно высморкался. – На их след напасть удалось?

– До того, как они выкрали большую часть данных, их можно было спокойно отследить по системе навигации, – Комиссар запнулся. – Но теперь это крайне сложно. И тем не менее, наши специалисты уже отследили их по жучку, который был установлен на машине.

– Ведь ты же молодец, и уже направил туда отряд быстрого реагирования? – улыбаясь, спросил Дориан.

– Само собой, – Гордо выпятив грудь, сказал главный комиссар. – Пока вы здесь дрянные сигареты курите, мы уже вяжем их. Так что напрасно вы ёрничаете.

– Вяжешь ты только лапшу чужих ушах, но не на моих, – Мгла усмехнулся. – Предлагаю пари.

– Это ещё какое?

– Давай поспорим на бутылку шотландского виски пятилетней выдержки, – продолжил Дориан. – Без азарта и жизнь скучна и блекла, как работа в службе безопасности. Кто первый выловит девчонок – тому проставляется проигравший.

– Идёт, – Танабэ зло усмехнулся, протягивая руку. Самонадеянный комиссар, считавший, что беглянки уже почти в его кармане, не мог упустить шанса утереть нос замглавы. А потом с радостью ударил по рукам.

– Отлично. Слушай, друг, – приобняв комиссара за плечо, следователь повёл его вдоль нагромождений битой техники.

– Да?

– Ты уже и так впереди планеты всей – твои орлы вот-вот возьмут девчонок за хрип, и мои и без того маленькие шансы совсем сойдут на нет. Чтобы хоть немного уравнять спор, дай-ка мне личные дела этих, пятерых…

– Да, я за честную игру, – Глаза Танабэ засветились победным масляным блеском. – К моему коллеге Винсенту обратись, скажи, что от меня. Картотека полностью не сохранилась, но кое-что эти олухи всё же смогли сохранить…

– Как всегда выручаешь, – подмигнул следователь.

– Пошли, – кивнув Харимэ, Дориан быстрым шагом направился в сторону выхода. – Нам нужно побывать ещё во многих местах. Просмотреть камеры, осмотреть восьмой Северный полигон, наконец, приятно побеседовать с этим, сценаристом тамошним…как его?

– Мел Ватер, – подсказала Юи. – Ориентировки, как ты и просил, отослали в самые дальние отделы. Ты думаешь, что жучок – утка?

– Пока – пустая трата времени. А вот навестить нашего друга-сценариста завсегда приятно, – не обращая внимания на застывшего возле входа, тяжело дышавшего инспектора, что держал в руках два стакана горячего кофе, следователь и его соратница покинули центр.

Простояв истуканом у входа несколько секунд, инспектор, грязно выругавшись, вылил напиток на свежевымытый пол.

Глава 8

Двор дома №***. Время: 10:01, день второй.

Меня зовут Мышьяков. Вернее, это моя фамилия, но разве кого–то это волнует? Тем более, по имени меня почти никто не называет уже два дня, и всё чаще я слышу: «Аутист, нищеброд, baka», от тех, кто отнял у меня покой, безопасность, дом, и даже родную сестру. Ну что ж, пожалуй, не буду останавливаться на месте, и сразу перейду к сравнениям и красочным метафорам, ведь какой пафосный монолог без них?

Итак, мой дом – моя крепость. И если ещё позавчера я мог смело это утверждать, в любом уголке своей однокомнатной квартиры чувствуя себя, как за каменной стеной, то сегодня…Сегодня я сплю буквально на улице, как бродячий пёс.

Моя крепость рухнула, как карточный домик, а вместе с ней – чувство безопасности и защищённости. Теперь они повсюду: в туалете, в ванной, в комнате, под–над кроватью, на кухне, в белье моей сестры, и даже в телевизоре – куда ни плюнь, я вижу их. А они, в свою очередь, видят меня. А дальше мир начинает походить на безумную коловерть событий, щедро сея за собой разруху и хаос – то, чем они привыкли жить.

Единственным местом, где я мог не видеть ненавистные клетчатые мини-юбки и алые банты, стал мой собственный сон. Ещё недавно я, реалист до мозга костей, посчитал это бы забавным или ироничным, но сейчас, досыпая последние часы до пробуждения, мне так не казалось.

Ведь всё это всего лишь сон, навеянный духотой летней ночи. И, проснувшись в своей кровати, я облегченно вздохну, пойду на работу в Макдоналдс, где с радостью буду натирать полы до зеркального блеска. А после, возвращаясь с работы усталый, зайду в свою крепость и, учуяв запах домашней стряпни, скажу: «Я дома!», посмеявшись над своими ночными кошмарами...

Стоя на балконе, я смотрю вниз. Мои пальцы до ломоты сжимают ограждение балкона.

«Моя богиня – цундэрэ!» – было размашисто намалёвано на огромном транспаранте.

Раззявленные рты с пожелтевшим оскалом давно не чищенных зубов; длинные сальные патлы, разукрашенные во все цвета радуги; немытые туши, исторгающие зловоние…

Даже отсюда я вижу похотливый блеск в их глазах, привыкших взирать на то, что Роскомнадзором строго запрещается. Представляю их забитые серой уши и спекшиеся губы, что в предвкушении хищно облизывались языками…

Они слонялись по всему двору, сидели на скамейках, топтали клумбы, курили, что-то увлечённо обсуждали, то и дело, тыча пальцами на окна моей квартиры. Самых разных возрастов, толстые и худые, заросшие прыщами неформалы – они наводили ужас на местных обывателей-пенсионеров, чья диаспора насмерть встала у дверей подъезда.

Ветер доносил до меня лишь стойкий запах пота, да обрывки разговоров, но ошибки быть не могло – эта грязная свора здесь по мою душу.

Что же это? Ад? Израиль? Чистилище? Ответ прост: реальность. А реальность была такова, что в моей временно–оккупированной квартире наступил новый день, и это лишь его начало.

– Пора бы уже привыкнуть, – оседая вниз, хрипло рассмеялся я. Однако привыкать никак не хотелось.

А над двориком уже плыл гул полицейской сирены прибывших стражей правопорядка...

Квартира Мышьяковых, кухня. Время: 10:21, день второй.

– Ти ж мене пiдманула, ти ж мене пiдвела! – По квартире, то рассыпаясь и замолкая, то вновь набирая обороты, неслась звонкая игра балалайки. – Ти ж мене, молодого, з ума розуму звела!

«…Не каждый район может похвастаться собственной «булгаковской» нехорошей квартирой. До недавнего времени не могли и мы, но теперь, чтобы проникнуться атмосферой коммунальной Москвы пятидесятых и осознать всю ширину понятия «странное», необязательно ехать на Садовое кольцо. Достаточно просто прогуляться на Луначарского, дом***, квартира тринадцать, чтобы окунуться в неизведанное…»

–Ти ж тебе пiдманула, ти ж мене пiдвела! – Каблуки туфелек Ген–тян дробно прошлись по столу прямо перед самым носом склонившегося над газетой Мышьяка.

–Я ж тебе, молодого, з ума розуму звела! – вторила ей Цун–тян, перебирая струны тонкими пальцами.

«Оккупанты «нехорошей» квартиры, или дом номер тридцать два бис по Луначарской», – гласил заголовок первой полосы свежего номера местной газетёнки «Страна Советов». Мышьяков, уронив голову на согнутые в локтях руки, слезящимися спросонья глазами всматривался в ряды нестройных столбцов эксклюзивного интервью «с одной из обитательниц необычной квартиры». Читать разбегающиеся строчки на дешёвой типографской бумаге было сложно сразу по нескольким причинам.

Первая крылась в налитых свинцом веках, являющихся следствием бессонной ночи, проведённой на балконе. До самого рассвета Мышьяков покрасневшими глазами смотрел в небо. И только перед самым восходом, когда музыка за стеной понемногу стихла, он забылся беспокойным сном. А потому Мышьяку стоило огромных усилий, дабы попросту не уснуть за столом, что было чревато полным уничтожением и опустошением квартиры.

Вторая причина крылась в сотрясающих стол каблуках зашедшейся в лихой пляске Ген–тян, отчего всё, что лежало, стояло и просто находилось на столе, ходило ходуном. Особенно – стоящая на краю стола пузатая банка с замаринованным имбирём. Паша протянул руку, сдвинув её на середину столешницы.

Была и третья причина, что, пожалуй, доставляла многострадальной Пашиной голове больше всего страданий – шум. А шум был самым разнообразным: непрекращающийся стук в дверь разъяренных соседей; звонки сразу нескольких телефонов и таймера духовки; вопли и гомон с улицы; резкий ломающийся бас капитана Беззаборного; дробящий стук каблуков поющей и носящейся над кипящими кастрюлями Ген–тян… Завершала композицию бодрая игра балалайки. Всё это сливалось в адскую какофонию, создавая неповторимую атмосферу места, что ещё совсем недавно было самой обыкновенной квартирой в типовой пятиэтажке.

Однако, было у всех этих причин нечто общее, что их объединяло – корень…

– Доброго дня! – раздался над самым ухом чей-то милый голосок. – Что будете заказывать, господин?

…Корень зла, что заключался пляшущих, поющих и играющих на нервах школьницах, мелькающих накрахмаленными фартуками и занимающих ванну по утрам...

Со страшным хрустом, голова Паши повернулась вбок. Перед ним, одетая в униформу служанки, стояла кокетливо подогнувшая ногу Ян–тян. В руках, скрещенных на животе, она держала поднос. По старой традиции, взгляд девочки был направлен вниз, а щеки заливал яркий румянец.

«Как ни посмотри – всё время красная, как рак, – морщась, подумал Мышьяков. – Что за болезнь, интересно?»

Ян–тян от такого пристального внимания покраснела ещё больше, нервно перебирая пальцами одной руки кружевной манжет.

– Машку за ляжку, – пробормотал Паша, вновь углубившись в чтение газеты. И уже громче добавил. – Кофе. Да покрепче.

– Хорошо, господин, – Ян–тян склонила белокурую головку с надетой на неё узорчатой наколкой.

– Да–да…

«Только что несовершеннолетняя девочка, одетая в униформу служанки, назвала меня не иначе, как господином», – безразлично подумал Мышьяков. – «Словно так и должно быть. Приплыли», – Мышьяк бросил беглый взгляд в сторону вертящейся у кофемолки Ян. – «Плохи твои дела, Паша. Надо бы гнать их всех отсюда поганой метлой …»

Только метла как-то не находилась.

Откинув пессимистичные мысли и, покрепче закутавшись в халат, парень вновь вернулся к газетной статье.

«Понаедут всякие, а потом някают в три ночи, – рассказывает жительница подъезда, соседка тринадцатой квартиры, пенсионерка Ульяна Петровна. – Квартиры затапливают, по подъездам бегают, счётчики электроэнергии портят, да под дверьми гадят! Кто бы что ни говорил, а при Сталине…».

– Про двери хорошо сказано, – подметил Мышьяков.

– Ваш кофе, господин, – Ноздри Паши уловили бодрящий запах крепкого напитка. А вместе с ним стойкий запах пота.

«Теперь мне, пожалуй, стала ясна причина их частых походов в ванну», – отхлебывая из чашки, подумал Мышьяк. – «Мотаться в униформе в такую жару не каждый сможет».

– Я тебе восьмой плетень на девятом киселе, а не господин. Но за кофе спасибо.

«…Нет никаких сомнений в том, что феномен тринадцатой квартиры, как и её временные обитательницы – загадка не из лёгких. Но не решаемых загадок нет, ведь всё тайное становится явным, в чём мне очень помогла моя сегодняшняя ассистентка…»

Большой глоток кофе.

«…С нами беседовала Ген–тян, девочка–волшебница из клана Винсдоров, а по совместительству – глава кружка журналистики, членом которого является ваш покорный слуга…»

Ниже прилагалось фото, с которого, в компании тщедушного мужчины, радостно смотрела розоволосая волшебница с потёртым «кэноном» на груди.

«Что ж, теперь всё встало на свои места», – подытожил Мышьяк.

– Официант! – перекрикивая шум, заорал Павел.

– Да, господин? – Светловолосая Ян была тут как тут.

– Окуня, тьфу, Ген–тян позови, – решительно потребовал Мышьяков.

– Кого-кого?

– Бордельмаман вашей шарашки позови, вот что! А я пока допью свой душистый кофе.

– Будет исполнено, – Ян–тян галантно присела в реверансе, после чего направилась в сторону кухонной плиты.

Через минуту возле стола возникла шеф–повар на сегодня, Ген–тян собственной персоной. Однако, увидев в руках Паши газету, застыла в нерешительности, спрятавшись за спину проходящего мимо Безобразова.

– Чего за чужими спинами хоронишься? – громко обратился к волшебнице Мышьяков. – Нагадила – изволь к ответу!

– И ничего я не хоронюсь, – чуть смущенно начала девочка, подойдя ближе. Однако, секунду спустя, как ни в чём не бывало, защебетала с прежней силой. – Привет, Паша–кун! Какое сегодня чудесное утро!

«Вот, теперь «кун»…Есть ли счёт всем этим приставкам?»

– И тебе здорово, коль не шутишь, – кивнул парень. – Чует кошка, чьё мясо съела?

– Ты чего, Паша–кун? – с поистине детским удивлением воскликнула Ген–тян. – Какое мясо? Не про какое мясо знать не знаю, но кошек люблю. У них такие лапки пушистые и сами они такие лапы…

– А за окно ты смотрела, бестолочь?

– Смотрела, разумеется, дурашка! Утро-то ведь чудесное! – звонко рассмеялась волшебница.

– Твоих рук дело? – На стол упал свежий номер «Страны Советов».

Пару мгновений, волшебница молча смотрела на газету, мня руками передник, а затем заголосила, словно по мёртвому, размазывая по щекам обильные слёзы.

– Он сказал, что в мой кружок вступит, и всему меня научит! – перескакивая с темы на тему, оправдывалась Ген–тян. – И ведь вступил…

– Чему научит? – поинтересовался Паша.

– Интервью брать и работать… – всхлипнула волшебница.

– Ртом?

– Ну, не руками же! Хорошо поставленный голос и красноречие – главное оружие журналиста! – Слезы лились прямо–таки ручьями.

«На два ведра и блюдце», – скептически хмыкнул наблюдающий за «покаянием» Мышьяков.

– Знаешь, я, наверно, не буду тебя ругать и как–то наказывать, – отхлебнув из чашки уже остывший кофе, подытожил Паша.

– П–правда?! – внезапно прекратив плакать, розоволосая волшебница с надеждой посмотрела на Мышьякова, всем своим видом показывая, что в случае отказа вновь готова расплакаться в любой момент. И только хитрая ухмылка, засевшая в уголках губ, выдавала Ген–тян с потрохами.

– Ага, ты и без меня Богом в говно втоптана. Журналист из тебя поганый, хотя про твою работу ртом поспешные выводы делать не буду. И да, твой спектакль разжалобит разве что деревянный чурбан, на котором я сижу. И это при условии, что он бы являлся твоим умственно отсталым братом, которого в детстве похитили и пытали цыгане, – откинувшись на спинку стула, Мышьяк закрыл глаза. – Так что актрисой тебе тоже не стать. А не буду я ругаться потому, что у меня попросту нет сил даже разозлиться.

– Моего братика в детстве не воровали! – возразила Ген–тян. – И мой братик меня очень любит.

– Как трогательно. Эх, было бы у меня под рукой что-нибудь тяжёлое…

Мышьяков многозначительно потянулся к половнику, валяющемуся на краю стола.

– Не сердись, Паша–кун! – испуганно отпрянув назад, зачастила девочка–волшебница. – Мне мама–то говорила: «Сердиться будешь – себе дороже!»

– Правильно, – Мышьяков прищурился. – Правильно, бля! Однако по десятку горячих я бы вам всыпал, отродья вы рода человеческого.

– Да ну тебя! – ещё больше смущаясь, Ген–тян отвернулась. – И вообще я уже больше не хочу журналистом быть. Я теперь – шеф-повар-кондитер!

– Да ну? – изобразив заинтересованность, Мышьяков округлил глаза. – А что – в обязанности повара-кондитера входит плясать по столам и петь? По мне так это обязанности шута, что больше подходит нашей общей вспыльчивой подруге. Кто тебя вообще к плите пустил?

– Дурак ты! – Кулачки девочки–волшебницы замолотили по столу. – Ты ничего не понимаешь в современной кулинарии! От того, что я плясала и пела, еда становится лучше, вот!

– Каким образом?

– Ну, еде нравится, когда ей поют! И…она охотнее в горло идёт! И вкуснее становится, да! – возбужденно заговорила Ген–тян.

– А чем же… А чем же тогда в воздухе так воняет?! – недобро усмехнулся Мышьяк.

– И вправду… – Будущий гений кулинарии шумно втянула воздух носом. Пару мгновений она истуканом стояла на месте, а затем, тоненько вскрикнув, понеслась в сторону кухонной плиты…

– Что это было? – соскребая в помойное ведро нечто чёрное и бесформенное, поинтересовался парень.

– Глазунья «По-королевски», – Тяжкий вздох вырвался из груди Ген–тян.

– Собачий депутат ты, а не повар-кондитер, – добавив ещё пару ласковых, Мышьяков стукнул сковородкой о край ведра. – Это от твоего пения и плясок, не иначе!

Волшебница, виновато склонив голову, молчала.

– Хотя талант у тебя всё же имеется, – продолжал распаляться Павел. – Скажи мне – как возможно, отлучившись всего на три минуты, спалить содержимое аж четырёх кастрюль?! Это не просто так, это надо уметь. Нет, ты посмотри – всю плиту засрала! Тьфу, а вонь–то какая, – Слезящиеся глаза Мышьяка это отлично подтверждали. – А это что было?

– Соус…– тихо ответила девочка.

– Целая кастрюля?!! – В Ген–тян со свистом полетела грязная тряпка. – Дайте мне кто-нибудь лопату.

– Украли, – коротко ответила розоволосая школьница.

– Ну, тогда швабру мне! – нетерпеливо крикнул Мышьяк.

– Сломали ночью об стену…

Мышьяков уничтожающе посмотрел на Ген–тян.

– Веник? – Его веко дрогнуло.

На сей раз руками развела уже Цун–тян. Павел минуту неотрывно смотрел на неё, потом – на Кул–тян, с каждой секундой, словно спелое яблоко, наливаясь злобой.

– Он понадобился кому–то из членов музыкального кружка...

– Нахера этим обмудкам веник?! А моток медной проволоки?! – взорвался Паша. – Лучше бы вас всех забрали, а вот её, – Кивок на Ген–тян. – В первую очередь!

– Ну, всё-всё! Она уже получила своё, – Обняв уже почти плачущую девочку–волшебницу, Кул–тян холодно посмотрела на парня.

– Убить её мало, как вон за дверью вопят! – Мышьяков кивнул в сторону двери, проклятья и стук из–за которой не прекращались ни на секунду. – А в животах у нас хватит! Так хватит, что скоро уже живот от позвоночника не отлепим! Все запасы перевела ваш «шеф–повар», теперь хоть шаром покати! Одно яйцо вон осталось.

– Ну, так сходим в магазин ещё раз, – тряхнула Кул–тян повязанной чалмой головой.

– Ты в окно–то смотрела? Если да, то поймёшь, что это за гранью возможного, и если вас по дороге не растерзают «преданные фанаты», то внимания и шуму вы привлечёте ещё больше, если это вообще возможно.

– Так ты сходишь! Или господа полицейские! – вклинилась в разговор Цун–тян.

– Господам полицейским сейчас не до этого, а мне и подавно, – отрезал Мышьяк. Господа полицейские согласно закивали. – Те деньги, что вы прислали вчера…

– Думаешь, тебя здесь кто-нибудь за твоё нищенство жалеть будет?

– Кто бы тебя пожалел, рвань киотская! У самой в кармане – вошь в аркане, – едко осадил красноволосую девку Паша. – Кстати, о жалости: кажется, кто–то вчерашним вечером на моей груди…

– Заткни свою пасть, краснопёрый! – Красная, как монгольский коммунист Цун–тян схватила Мышьяка за воротник халата.

– Иди крест целуй.

– Прекратите немедленно!

Внезапно установившаяся тишина обухом ударила по головам.

Все повернули голову в сторону окна, узрев сопящую Ген–тян, что негромко бормотала какую–ту белиберду, тщательно выводя на обшарпанном кухонном столе колдовскую пентаграмму, в центре которой лежало единственное оставшееся…

– Не трогай яйцо, подлюка! – Паша резво подскочил к розоволосой волшебнице. – Решила довести дело до конца и испоганить уже всё?

– Постой, Паша–кун! – быстро заговорила Ген–тян. – Позволь мне всё исправить!

– Каким образом?

– С помощью магии, – в разы тише, но отчётливо произнесла девочка –волшебница. – Понимаешь, так получается, что я везде виновата. Но… – Клин света, падающего из–за сгустившихся за окном туч, обрамлял голову Ген–тян золотистым ореолом.

«Откуда тут тучи? Секунду назад небо было чистым!» – недоуменно подумал Паша, косясь на затянувшуюся тяжелыми, грозовыми облаками высь.

– Но я ведь это не со зла! Я действительно хотела, как лучше… А, потому прошу, – Глаза Ген–тян умоляюще смотрели прямо на Мышьякова. – Дай мне один шанс всё исправить.

Магический жезл Ген–тян тепло мерцал, разгоняя сумрак, в который погрузилась кухня. На мгновенье Мышьяку показалось, что перед ним стоит не легкомысленная девчонка, что через три шага забудет любые наставления, а самая настоящая волшебница, знающая цену своему слову. Это длилось не так долго, однако решительности в глазах Ген–тян нисколько не поубавилось.

– Яйцо мне моё верни! А лучше два – так точно на яичницу хватит, – отдавая запрашиваемое в руки волшебницы, пробормотал Мышьяк. – И прекрати уже добавлять эти идиотские приставки к моему имени.

– Хорошо, Паша–к… – Яйцо вернулось в центр пентаграммы. – Паша.

– Так–то лучше.

– А теперь я прошу вас немного помолчать, – Ген–тян, с видом бывалого фокусника подняла магический жезл. – Мы начинаем!

Жезл ослепительно засиял, и вместе с ним ярко вспыхнула пентаграмма.

– Наралин димедрол осталот! – Одежда розоволосой Ген, под стать жезлу загорелась золотым пламенем, и вот белый накрахмаленный передник сменился на…

Вычурное, украшенное всевозможными кружевами и рюшами, пачками мятной жвачки и рулонами туалетной бумаги платье. Верх платья, туго обтягивающий немалую грудь Ген–тян, создавал ярчайший контраст с широко распускающимся низом, под которым укрывалась скромная цыганская семья…

Громоздкие красные туфли на каблуках и белоснежные чулки…

Пурпурный плащ и колдовской колпак, налезавший юной волшебнице на нос…

– Я бы пошутил как-нибудь на предмет твоей одёжки, но думаю, это будет слишком смешно, – закатил глаза Мышьяк. – А потому я просто промолчу.

– Аспирин димедроло пурген! – Жезл волшебницы сверкнул, и вот уже не жезл, а целый посох держала в руках Ген–тян.

Потолок, как и вся старая «хрущёвка» заметно содрогнулась. Мышьяк боязливо поднял голову вверх. Он уже начал сомневаться в том, что правильно поступил, отдав последнее яйцо Ген–тян. Окончательно он понял, что ошибся тогда, когда почувствовал, что по полу гуляет нешуточный сквозняк, плавно перерастающий в порывистый ветер. А между тем, розоволосая волшебница и не думала прерывать свой ритуал.

– Э, свыш! – тщетно старался перекричать свист ветра Павел. – Завязывай! Так всю квартиру разнесёшь!

Последние его слова потонули в хлопанье дверец кухонных шкафов. А вокруг уже всё свистело и орало, и сквозь гул грома на всю округу неслись слова заклятий. Ветер крепчал, и вот уже утренний вестник и прочий мелкий мусор поднялся в воздух, завертевшись вокруг Ген–тян.

Дочитав финальный аккорд, она ударила посохом в стол...

Глава 9

Последние его слова потонули в хлопанье дверец кухонных шкафов. А вокруг уже всё свистело и орало, и сквозь гул грома на всю округу неслись слова заклятий. Ветер крепчал, и вот уже утренний вестник и прочий мелкий мусор поднялся в воздух, завертевшись вокруг Ген–тян.

Дочитав финальный аккорд, она ударила посохом в стол...

Так, уже в который раз, оккупанты тринадцатой квартиры, бич божий для её коренного населения, смогли доказать и подтвердить свой статус. А также способность устроить из дела, что не стоит и выеденного яйца самый настоящий полномасштабный погром, причём – из этого самого пресловутого яйца.

Кухня прекратила таковой являться. Вместо неё был первородный хаос. Всё пребывало в непрерывном движении, сшибаясь друг с другом, и двигаясь по самым безумным траекториям.

Казалось бы, ещё позавчера, Мышьяков не то, что предположить – даже представить себе не мог, что несколькими днями позже будет летать под самым потолком, объятый смерчем, танцевавшим вокруг стола и загребающим в себя всё, что плохо лежало. А «плохо» лежало всё. Тарелки, чашки, вилки, ножи, кастрюли, половники, толстый, обезумевший от ужаса полосатый кот и, ко всеобщему ужасу, содержимое помойного ведра, стоявшего у раковины – всё взвилось в воздух.

Но это было только начало, ведь цепкий взгляд Мышьякова никогда не ошибался – Ген–тян была волшебницей, знающей цену своему слову…

– Ай, мля! – Болезненно потирая голову, Паша достал из складок халата яйцо, что пребольно ударило его по голове. Яйцо из чистого оникса. – Что за…

Мгновенье позже, уже вся кухня была под массированным обстрелом. Яйца, рассекающие штормовой вихрь и падающие на голодных обитателей тринадцатой квартиры, были какими угодно, но только не куриными. Самых различных форм и расцветок, материала и принадлежности, они лупили по спинам, рукам и головам. И не только яйца: всё, что имело хотя бы отдаленно круглую форму, будь то бейсбольный мяч или чугунное ядро, падало с потолка.

– Исправишь, говоришь?! – Очередное, на сей раз фиолетовое в крапинку яйцо ударило Мышьякова по затылку, после чего сразу же последовал сокрушающий удар настольной лампой, попавшей в смерч.

– Немного ошиблась, дайте пару секунд!!! – Ген–тян, воздев руки к небу, стояла в самом эпицентре, скрытая смерчем. Нарядный пурпурный плащ и платье теперь напоминали лохмотья, но от всей её фигуры веяло небывалой неконтролируемой мощью. Глаза Ген–тян ярко горели, а магическое поле надёжно защищало от внешних угроз, будь то золотые подарки курочки Рябы или тяжелый радиоприёмник. – Сейчас–сейчас, я всё испра…

Каблук одной из туфель розоволосой волшебницы смачно хрустнул, подкосив его владелицу. Раскинув руки и открыв в немом крике рот, плашмя она упала на стол. От внутренних атак магическое поле защищать не умело, пропав насовсем.

– Что б тебе ещё маленькой издохнуть со своей магией, сукина дочь! – уворачиваясь от летящих в него кастрюль и яиц, бешено несущихся навстречу, рвал глотку Мышьяков. – Чтоб тебе…

Мимо него, на страшной скорости пролетела поломанная соковыжималка, ещё совсем недавно мирно почивавшая на столе. А мгновеньем спустя, руки парня ощутили что–то круглое и твёрдое. Это оказалось самое обыкновенное куриное яйцо, которое Паша по дурости отдал Ген–тян, что сейчас с криком поднималась всё выше и выше к потолку.

Долго думать, как поступить со столь удачной находкой не пришлось – жгучая ненависть, горевшая в Мышьякове к непутёвой волшебнице, сделала своё. Подняв руку, он, мастерски рассчитав силу и дальность броска, с победным криком метнул в Ген–тян снаряд…

…Чтобы моментом позже, он ударил Мышьяка в лоб с не меньшей силой и ненавистью, с которой был запущен.

Утерев желток с лица и, матерно выругавшись, Мышьяков понял, что смерч подхватил его, как пушинку, всё больше и больше засасывая к центру. Отчаянно замахав ногами и руками, парень попытался дотянуться до какой–нибудь опоры, но его движения больше походили на дрыганье поднятого за шкирку нашкодившего кота, коего ведут на расправу.

– Что такое, Симон? Неужели ты не создан для того, чтобы пронзить небеса? – вальяжно развалившись в огромной кастрюле и всем своим видом показывая довольство жизнью, с издевкой поинтересовалась Цун–тян. Из–за неё, цепко держась за плечи школьницы, выглядывала Сашка, восторгаясь творящимся вокруг сабантуем.

– Не небеса, а потолок, идиотина! – из последних сил борясь с ветром, прохрипел Мышьяков. – Что до последнего: у тебя знакомство со стенами и потолками пошире моего будет.

– Ну, ничего, придурок, у тебя ещё представиться возможность, – Личико Цун–тян исказила гримаса гнева.

– Не знаю, когда и как, но твой потолок в поднебесье уйдёт прямо сейчас, – уворачиваясь от бьющего током оголенного на месте люстры провода, крикнул Паша. – Делай бочку!

– Что за чушь ты несё… – Глазунья «По–королевски», что бесцельно вертелась в смерче с начала взлёта, наконец, нашла свою цель. Вопль ненависти и омерзения красноволосой школьницы разнёсся над кухней.

А между тем, градобитие и не думало смолкать, а смерч только набирал обороты, вертясь всё быстрее. Со страшным скрежетом оторвало кран, и в воздух из поломанного водопровода захлестала вода.

– Ты собираешься с этим что–то делать, или нет, собака страшная?! – держась за провод соковыжималки, зацепившейся за дверцу кухонного шкафчика, орал от боли и напряжения Мышьяков. Ведь обезумевший толстый кот, вцепившийся в одну ногу, и Ян–тян, что намертво держалась за другую, было не самым лучшим, что могло приключиться в жизни Паши.

– Сейчас, уже почти! – Чуть не столкнувшись с Безобразовым, Ген–тян быстро листала колдовской фолиант. – Нашла!

Взмахнув посохом, девочка–волшебница что–то гортанно выкрикнула, совершая магические пасы свободной рукой. Уже из последних сил державшийся за провод Мышьяк вдруг почувствовал облегчение, а затем понял, что летит. Но летит не в центр смерча, влекомый ветром, а по желанию сторонней силы, прочь из коловерти. И вот – он уже стоит на твёрдом полу коридора.

Посреди кухни по–прежнему бушевал смерч. На его фоне, стоящая впереди Ген–тян казалось хрупкой игрушкой, брошенной хозяином на произвол судьбы.

– Я служительница Тайного пламени, – Посох девочки–волшебницы недобро засиял. Ветер трепал её изорванный плащ и волосы под мятым колпаком. – Тёмный огонь не поможет тебе!

Казалось, в завывании ветра проявилось что–то звериное, холодящее душу. Но окончательно поджилки затряслись у всех, когда смерч покачнулся в сторону коридора.

– Ату, ребята! А не то наведут нам решку! – прикрываясь от поднятых в воздух пыли и мусора, закричал капитан Беззаборный, подавшись назад. Его примеру последовали все остальные, однако, Ген–тян и не думала бежать.

– Тебе не пройти!!! – Слова волшебницы гулом отдавались от стен.

Вихрь дёрнулся, и, казалось, закружился ещё быстрее, всей своей грозной силой налетая на Ген–тян. Но словно невидимая преграда не давала смерчу причинить никакого вреда ни самой девочке–волшебнице, ни столпившимся за ней обывателям тринадцатой квартиры. Из-за свиста ветра не стало слышно даже собственных мыслей. Смерча уже не было и в помине –сплошная штормовая стена раз за разом, словно морской прибой пыталась преодолеть застывшую хрупкую волшебницу.

– Убирайся, – Ген–тян направила слепяще сияющий посох на чёрную стену. В следующее мгновенье, с ярко вспыхнувшей вершины посоха сорвалась волна света. Все повалились на пол. Сметённый страшной силой вихрь, жить которому оставалось пару мгновений, выломал раму, и под треск стекла и древесины, с воем покинул квартиру. И тут же двор огласился почти, что животным рёвом ужаса разбегающихся от смерча зевак.

А между тем градобитие продолжилось с новой силой, и пока нерадивая школьница подбирала нужное заклятье, вертя посохом, на многострадальные головы обывателей ссыпалось уже что покрупнее ядер.

– Мало вас в своё время пожгли! – прикрываясь Ян–тян на манер щита и одновременно пытаясь вытолкать из-под стола Кул, орал Мышьяков. – Верти своей палкой, дочь говна! О­–хо–хо, блять!

Под ноги Паши упал очередной объект, только что соприкоснувшийся с его лбом. Уже собираясь кинуть им в сторону лихорадочно шерстящей колдовскую книгу волшебницы, он остановился, удивленно взглянув на будущий снаряд: сияющий полый шар из тончайшего горного хрусталя, охваченный платиновой сеткой и усыпанный сверху алмазами… По телу Паши пробежала дрожь – он узнал это яйцо, уже однажды виденное в историческом справочнике утерянных экспонатов. В его руках лежало яйцо Фаберже.

Про сказочную стоимость ювелирного изделия, что держал в руках Мышьяков, говорить не приходилось. Одной сотой, если не тысячной доли всей стоимости хватило бы на то, чтобы покрыть весь моральный и физический ущерб, что внесли в его квартиру ненавистные школьницы. И не только это: перед глазами уже разворачивались грёзы о лёгкой жизни и безбедной старости…

– Нашла! – Радостный голос Ген–тян звонкой трелью пронзил розовые мечты Мышьяка. – Аскорбин Валидол…

Сардонически ухмыляясь, Паша смотрел на два самых обыкновенных куриных яйца, лежавших в его ладонях. Ген–тян держала своё слово.

– А если мы так и дальше будем жить – то внизу, то вверху… – соскребая с юбки остатки глазуньи «По-королевски», хохотнула Цун–тян. – А что, мне нравится! Я согласная!

Ей никто не ответил.

***

Восьмая Северная школа, кружок столярного ремесла. Два дня назад.

Стружки летели во все стороны, когда Цун–тян методично водила рубанком по дереву, избавляя его поверхность от малейшей неровности. Только вот не кормушку для птиц она мастерила, а приличных размеров надгробный крест. В глазах горел огонёк, язык от сосредоточения чуть высунулся, а в уме вертелись не самые радужные, но в тоже время увлекательные мысли. И как при этом всём заметить приближение Кул–тян, которую никто и без того не замечает?

– Чем занята? – бесцветным голосом осведомилась Кул–тян после трёхминутного наблюдения за происходящим.

Цун–тян чуть вздрогнула плечами от неожиданности, но не обернулась и продолжила работу.

– Как это что? Для нашего голубка скворечник. В самый раз, не находишь?

Кул–тян ещё несколько минут отрешённо смотрела, как ловко бегает туда–сюда рубанок. И продолжила, голосом на пару градусов теплее, чем начала.

– Может не стоит вот так вот сгоряча рубить, Цун–тян?

– И что же мне теперь в морозилке переночевать, чтоб под утро быть на тебя похожей и мыслить так же? – огрызнулась вампирша. – Пора бы тебе выйти из зоны абсолютного нуля, подруга. Этот школьник и его дружок другого не заслужили. Выбьем из него всё дерьмо…

– При этом можно и не доводить до крайностей. Обойдёмся без твоего «скворечника», Цун–тян…

– О нет, подруга, не обойдемся! Вы как хотите, но я это терпеть не собираюсь, и самолично прикончу этого заднеприводного…– Рубанок полетел на пол, а сама Цун–тян горящими ненавистью глазами уставилась на Кул. – Ты слышала, что сказал сценарист и продюсер?! Им совершенно плевать на то, что мы чувствуем, что наши чувства искренни! Их это интересует не более, чем прошлогодний снег, им важен лишь навар с очередного многосерийного порномультика! Нет, я прямо сейчас же пойду, и…

– Ты не дала мне договорить, – обводя взглядом мастерскую, заметила девушка. – А кто сказал, что я вообще хочу отступиться и оставить всё как есть? – Ей хотелось бы добавить к своим словам, что не нужно прибегать и к гвоздям, лежащим в том ящике, к этому лобзику и молотку. Вообще ко всем не менее опасным в руках озлобленной Цун–тян инструментам в этом помещении. Но социальный статус Кул–тян не позволял ей быть многословной. – Не торопись так с выносом приговора. Прежде надо всё обдумать. И поверь: ничем хорошим для нашего «голубка» это не закончится…

***

Разгромленная кухня тринадцатой квартиры. Время: 11:43. День второй.

– Мы рассмотрели предоставленную вами опись уничтоженного имущества и внесли некоторые коррективы. Вот, ознакомьтесь, – протягивая маме заключительный акт получасовых переговоров, сказала Кул–тян. – Думаю на этом мы сойдёмся.

Пару минут майор в отставке внимательнейшим образом изучала документ на предмет этих самых корректив (с этими школьницами надо держать ухо востро!), но ровные строчки имущественного списка оставались без изменений. Вот уже и последний абзац…

– Что, простите? – Мама даже очки протёрла, ещё раз вглядываясь в последний абзац. А затем ещё раз.

– Вас что–то смущает?

– Это форменное издевательство, – прошипела мама, чувствуя, как постепенно выходит из себя.

– И что же издевательского вы находите в костюме банана? – Кул–тян вопрошающе выгнула бровь.

– Я не стану наряжаться бананом! – делая грозный акцент на последнем слове, мама нависла над импровизированным столом.

– Ну, вот и как мне с вами договориться? Вы не идёте на конструктивный диалог, Мышьякова–сан, – В отличии от своей оппонентки, Кул–тян, откинувшись на спинку стула, сохраняла ледяное спокойствие.

– Какое отношение он имеет к нашему делу? Ему нет места в плане бюджета! Это самый настоящий абсурд!

– …Как и весь ваш список. Наборный паркет, венецианская плитка на стенах, а также этот ваш «антикварный чайный сервиз прошлого века за семнадцать семьсот», – Потрясая поднятым с пола осколком тарелки, школьная староста холодно улыбнулась.

–…На кухне, где дешевле восточной керамики рекордно низкого качества только анальная девственность вашего сына, – добавила красноволосая Цун на два тона ниже, поглядывая на копошащегося в обломках Мышьякова.

И вполне благоразумно: испытывать на себе гнев Везувия, что сейчас являл собой грязный и ободранный Мышьяк, Цун–тян не хотелось. Ещё свежи были синяки на лебяжьей шее Ген–тян – последствие железной хватки пальцев разъярённого, брызжущего слюной и пеной хозяина тринадцатой квартиры.

Ещё меньше ей хотелось получить по загривку поганой шваброй, которая как нельзя кстати оказалась под рукой. Каких-нибудь пяти сантиметров не хватило, чтобы если не снести голову, но хорошенько огреть нерадивую волшебницу.

– Отпусти, задушишь! – оттаскивая вцепившегося в горло девочки–волшебницы Мышьяка, орал капитан Беззаборный. – Да опомнись ты, наконец!

– Душить?! – Мышьяков намертво ухватившийся за белоснежную шею Ген–тян, не собирался делать ни того, ни другого. – О, нет! Душить слишком легко! Душить слишком мало!!! Это ведь даже не человек – это школьница!

Только после вмешательства сержанта и Кул–тян, удалось оттащить осатанелого хозяина тринадцатой квартиры, а затем, под зорким руководством капитана и школьной старосты, организовать уборку и готовку. Решено было послать за Юлей, что уже не раз выручала оккупантов и всю квартирную братию с готовкой. Благо толпа, без умолку молотившая в дверь, отхлынула, привлечённая воплями со двора (а может быть жильцам попросту надоело стирать кулаки об отбитую дерматином дверь), Безобразов без препятствий для себя пробрался к соседской квартире. И очень скоро над плитой заклубился пар, а сразу несколько сковородок зашкворчали, распространяя аппетитный аромат.

А за «круглым столом» переговоров тем временем подсчитывались убытки, понесённые в результате погрома. А погром был колоссальный.

Разбитая в щепки мебель, остатки которой горами возвышались по всему простору кухни; сорванный с раковиной кран; испоганенный паркет… Уничтоженная посуда так и хрустела под ногами, и сейчас бы даже сам Господь Бог не взялся судить, в какие края унесло люстру, на месте которой ныне чернела проводка.

– Ваш поганый буран унёс золотые ложки – именной подарок моей бабушки! – напирала на оппонентов мама.

– Существование вашего «подарка» подобно чайнику Рассела, Мышьякова–сан, – Кул сейчас являла из себя сплошной скепсис. – Как и существование золотых вилок и ложек, отечественных портсигаров и заграничных кинокамер, что унесло смерчем. Может быть и стол у вас из Белого древа, а в подсобке завалялся Святой Грааль? Вы не можете доказать факт наличия у вас таких дорогих вещей…

– Какие твои, пигалица, доказательства того, что у меня этого всего не было?

– А зачем мне доказывать обратное?

– А может быть, и урагана не было, а? – деланно миролюбиво начала майорша в отставке. – И вы ко всему этому, – Взмах в сторону кухни. – Не причастны?

– Именно это мы и пытаемся вам доказать на протяжении вот уже полтора часа! – Цун–тян с видом учителя, наконец, втолковавшего ученику сколько будет дважды два, победно подняла палец вверх. – Более того, задумайтесь – может быть проблема в вас?

– Спокойно, дамы. Это была всего лишь небольшое лирическое отступление, – обратилась Кул–тян к уже потянувшейся за отломанной ножкой стула маме. – Поймите, Мышьякова–сан: мы ни в коем случае не пытаемся уйти от ответственности за погром. Да, мы виноваты в этом и, согласно договору, министерское ведомство заплатит за нас сполна.Но никто не собирается расплачиваться за мифические «чайные сервизы», существование которых вы доказать так и не смогли, ибо это абсурд. А потому не морочьте голову ни себе, ни нам. Но если вы всё-таки вновь решитесь поговорить на эту тему – ждём вас в костюме банана после завтрака. А пока, – Вдыхая носом аромат с кухни, староста поправила волосы. – Разрешите откланяться. Завтрак уже готов.

С этими словами, Кул–тян, поклонившись, вышла из переговорной. За ней проследовала Цун–тян.

– А мне вот интересно, – едко поинтересовалась мама у сержанта, что представлял собой на переговорах исполнительную власть. – Вы здесь обязанность фона исполняете?

– Зато какого! – расправив плечи и взяв под козырёк фуражки, Безобразов улыбнулся, отдавая честь. Завтрак, по сравнению с безумным утром, прошёл без происшествий.

Глава 10

Битцевский лесопарк, тем же днём.

Руки Ивана Егорыча тряслись. И не только от старости и количества выпитой вчера синьки крупной дрожью дрожали пальцы, а потому, что на старого бомжа было направлено пять стволов.

– Ребятки, я вам чего сделал? – бледнея, хрипел житель улицы. По его груди, как назойливые мухи, ползали лазерные прицелы. – Я честный кузьмич, вы берите, что хотите…

– Мы кое-кого ищем, и от правдивости твоих ответов будет зависеть многое, – Почесывая гладко выбритый подбородок, сказал Бор Сан, один из силовиков поискового отряда. – Откуда идёт сигнал, Рин?

– Вон из той кучи помоев, – Молодая, с чувственным оскалом Рин Хаясэ – тонконогая и выносливая, как охотничья собака – шагнула к тележке бродяги, заполненной банками, цветметом, и прочими пожитками.

Пихнув тележку, содержимое которой вмиг оказалось на земле, следопыт принялась перебирать скарб. Наконец, она поднялась, держа в руках исправно отсылающий сигнал жучок.

– Это у тебя откуда, старина? – усмехнулась Рин. Однако секунду спустя улыбки как не бывало – девушка вплотную приблизилась к бездомному, приставив пистолет к его груди: – Давай, соображай быстрее!

– Рин, успокойся, – подошедший Бор опустил руку на ствол. – Ну так, откуда это у тебя, отец?

– Я его вон там, в овраге нашёл! – промычал побелевший от дикого ужаса Иван Егорыч. – Я цветмет собираю, баночки-бутылочки, сдаю потихоньку…

– В овраге, говоришь?

Бомж резво закивал.

– Так, это мы у тебя изымаем, – Силовик вздохнул. – На вот тебе, оплата вперёд. Выпей за наше здоровье, а нашу сегодняшнюю встречу – забудь, утопив на дне бутылки. Всё ясно?

Иван Егорыч, приняв купюру с видом Ярославля, закивал так, что ещё чуть-чуть, и его голова слетела бы с плеч.

– Держи, «командующий», – Слова силовика сочились сарказмом, когда он передавал выключенный им жучок главе отряда – офисному сидельцу Нейду Кокори. – Мы прочешем парк, если ты не против?

– Не против, – убирая жучок в рюкзак, раздраженно ответил Нейд. – Обыщите тут всё…

– …Пепел ещё тёплый, – опустив руку в пепелище, заключил Бор Сан. – Значит они где–то рядом.

– Это и ежу понятно, – раздраженно пробормотал Кокори.

Глава поискового отряда Нейд Кокори пребывал в прескверном положении духа. С тех самых пор, как в его кабинет ввалился главный комиссар Службы Безопасности Танабэ, торжественно заявив, что «нашёл человека, чьему мужеству и упорству позавидует Геркулес и Самсон» прошло много времени. Уютное офисное кресло и кабинет в нежно желтых тонах сменились дикой глушью без каких-либо благ цивилизации.

До определённого момента глава отряда крепился со своей участью, но после двух дней исследования каменных джунглей окраинных районов юга Москвы, его меланхолия достигла своего апогея. Члены отряда, с первой минуты знакомства поняв, кто есть их доморощенный командир, презирали офисного планктона Нейда. Он же, в свою очередь, презирал и ненавидел «неотёсанных, нечистоплотных кроманьонцев».

Так продолжалось из дня в день, пока поисковики, следуя сигналу жучка, не наткнулись на свежие следы, а ещё некоторое время спустя, среди шашлычных кемпингов отдыхающих москвичей – оставленный лагерь и следы пребывания сбежавших девчонок.

– Прошу прощения, не они – она, – удивленно поправился Бор, осматривая стоянку. – Здесь следы пребывания лишь одной девчонки.

– Когда мы ищем пятерых, – заключила Рин Хаясэ, присев рядом. – Ты уверен, что мы не ошиблись местом?

– Здесь точно следы лишь одной школьницы? – сказал Нейд, всматриваясь в жилые массивы девятиэтажек на горизонте.

– Ты за кого меня держишь? – раздраженно отозвался следопыт. – Так–с, – Подняв с земли зубную щётку, расписанную затейливыми узорами, Бор Сан смерил её, а затем и всё окружающее пространство изучающим взглядом. – Как я уже говорил, здесь следы лишь одной девчонки. Сам лагерь был покинут в ужасной спешке.

– Она увидела нас с этой бровки – оттуда открывается отличный обзор на лог, по которому мы сюда добрались, после чего скрылась в лесу. Следы ведут на восток, – Следопыт прочистил горло. – Если выйдем сейчас, то, скорее всего…

– Тихо! – Рин прервала Сана, положив палец на спусковой крючок. Все замерли, над брошенной стоянкой нависла тишина. Слышны были лишь вопли пьяной компании местных аборигенов, где–то далеко, за деревьями.

– Почему мы стоим как соляные столбы? – наконец, не выдержал Кокори.

– Она всё ещё здесь, – Глаза Хаясэ превратились в узкие щёлки, колючий взгляд шерстил обильно заросшую бровку. – И следит за нами. Прямо сейчас.

Бор Сан повалился на землю. Тоже самое проделали остальные члены поисковой команды.

– Что за бред? Вы серьезно?! – Нейд издевательски захохотал. – Всё ещё здесь?!

– Ты бы прилёг лучше, – снимая пистолет с предохранителя, посоветовал следопыт. – А то прошьют тебя.

– Прошьют? – «Командир» вновь расхохотался. – Здесь никого кроме пьяного быдла и ветра нет! Ни–ко–го, слышите? Нас послали искать пятерых – и что же я вижу после двух дней сплошной тьмутаракани? Пепелище и зубная щётка! Да над нами издеваются смеху ради, а в первую очередь – надо мной!

– Эй, ты! – Пунцовый от гнева Нейд вскочил на бревно, повернувшись к бровке. – Да ты, по чьей вине я вынужден мотаться по этому проклятому лесу с неотёсанными неандертальцами! У меня твоя зубная щётка! – махая над головой предметом личной гигиены, сорвавшимся голосом кричал Кокори. – Что молчишь? По мнению моих подчинённых оборванцев, ты ведь должна быть тут, засранка, и прекрасно меня слышать! Так что, может быть, подойдёшь сюда, и заберешь своё имущество, а?

Одинокий выстрел вспорол знойный полдень. Нейд, словно римский оратор, коего прервали в разгар пламенной речи, застыл с открытым ртом, его глаза широко распахнулись. А вслед за этим, к прокаленному московскому небу понёсся его истошный вопль.

– Откуда стреляли? – перекрикивая катающегося по земле командира, Бор Сан тщательно высматривал окружающий ландшафт.

– С бровки, – Рин припала к биноклю. – Боже, помогите кто-нибудь этому дураку, он мешает сосредоточиться!

К вопящему Нейду уже спешили на помощь.

– Ну, что, выступаем? Она не так далеко.

– Погоди пока с выступлением, – покусывая губу, произнесла Хаясэ. – Эй, что там с этим придурком?

– Всё не так плохо, – ответил один из поисковиков. – Ранен наш «командир» не столько серьезно, сколько курьезно…

– В каком смысле?

– Ну, как бы это сказать…– Парень закатил глаза. – Наш добрый Нейд получил «боевое» ранение в филейную часть тела.

– А наша беглянка явно не промах, – рассмеявшись, Рин вновь вернулась к созерцанию бровки. – Отправьте его с кем-нибудь в «подмазанную» больницу. Да на лапу ещё врачам дайте – местные любят интересоваться, откуда в задницах берутся лишние дыры. Особенно пулевые. А мне наберите Танабэ.

– Ну, как там, на западном фронте? – раздался из приёмника резкий голос главы главного комиссара.

– Мы обнаружили следы лишь одной из пяти беглянок, – бодро отрапортовала Рин. – Жучок мы нашли у местного бродяги, собирающего цветмет по канавам.

После длительного молчания, на том конце всё же ответили:

– Сбили с толку… Но погоди: одной? Вы уверены?

– Абсолютно.

– Это не то, что мне хотелось бы слышать, – пророкотало из динамика.

– Эх, господин Танабэ, ваши бы слова да мёдом в уши.

– Ладно, продолжайте преследование по жучку. Мы же, по мере возможностей, будем искать остальных. Как там, кстати, мой любимый командир?

– Геройски ранен в пятую точку, – Хаясэ подавила смешок.

– Ну, что же…– В динамике рассмеялись.

–…Бог шельму метит? – рассмеялась в ответ Рин.

– Копы! – крикнул один из силовиков. И действительно – со стороны шоссе уже несся гул сирен.

– Кто бы сомневался! Отбой, шеф!

– Отбой, моя хорошая!

Минута – и поляна была пуста.

А тем временем, закинув ружьё на плечо, каштановолосая школьница легко и быстро удалялась на север, туда, где мрачно подбоченившись, возвышался жилой массив одного из самых пьяных и разбойных районов Москвы.

***

Прихожая квартиры Мышьяковых. Время: 12:27, день второй.

Полуденную тишину квартиры тринадцать разорвала дребезжащая телефонная трель. Фиолетоволосая Кул, поправив очки на переносице, недоверчиво покосилась на нарушителя спокойствия.

– Слушаю, – зажав трубку плечом, Кул–тян перехватила спицы поудобнее.

– Добрый день, девушка! Это ведь квартира Мышьяковых? – бодро раздалось из динамика.

– Может быть.

– Павел Мышьяков у вас проживает?

– А кто интересуется? – в свою очередь спросила староста.

– С места работы Павла интересуется, – как ни в чём не бывало, продолжал оппонент. – Уже второй день он не выходит на работу без видимой на то причины. Есть ли какая-нибудь возможность с ним поговорить?

– Странно, вроде бы этот телефон выключила…– Кул–тян опустила взгляд под стол, где рядом с розеткой валялись вырванные из гнёзд провода телефонов.

– Что, простите? – непонимающе спросили по ту сторону.

– Ничего–ничего, ряд неправильно связала. Простите, как вас?

– Олег.

– Да, Олег, скажите, а где работает Павел? – постукивая спицами, спросила девочка.

– В сети ресторанов «Макдоналдс», – донеслось из трубки.

– И сколько он получает? – Спицы аккуратно поддевали петельки, сплетавшиеся в причудливый узор.

– Ещё раз прошу прощения, но вы ему кем приходитесь? И проживает ли он здесь?

– А вы как думаете?

– Девушка, вы всегда вопросом на вопрос отвечаете? – В дотоле бодром голосе собеседника проскочили нотки раздражения. – Мне думать рано, я одноклеточный менеджер, работающий, как и Павел, в сети второсортных забегаловок за сущие копейки. Но если я помощник, выполняющий ответственные поручения главы ресторана, а попросту – вылизывая ему задницу, то Павел является помощником помощника, то есть меня. И задницу, в св­­­­­­ою очередь, он лижет мне, – отчеканил оппонент. – Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство.

– А я вообще алкоголик, и всех ненавижу, – пробурчала в трубку Кул.

– Издеваетесь?

– Нет, просто всё больше осознаю, что Паше–куну, как будущему отцу и добытчику с вами, не имеющему никакой чести и гордости, не по пути, – Спицы звонко стукнулись друг о друга.

– Да с кем я, в конце концов, разговариваю?! – взорвался менеджер.

– С ­одной из его жен…

­­­­­­­­­­­­­­­­На том конце повисло гробовое молчание.

– К вашему сведению я, как и остальные три супруги Павла, нахожусь в декрете…

Если до этого в трубке слышалось сопение, дыхание или хоть какие–то звуки, издаваемые собеседником, то сейчас исчезли и они.

– Именно поэтому любимому нужно достойно зарабатывать, дабы обеспечить свою семью, что очень скоро пополнится плодами нашей совместной любви…– Трубка огласилась задыхающимся кашлем. – Ладно, у меня воды отходят, а потому я буду вынуждена вас покинуть. Вы же не пытайтесь что-то изменить, и продолжайте ползать по полу и унижаться за гроши. Однако, бояться не стоит. После этого звонка вы почувствуете радость, и в дальнейшем всё в вашей жизни будет хорошо.

– П–почему? – прохрипели на том конце.

– Потому, что никаких Павлов Мышьяковых в этой квартире никогда не проживало, и людей с такой фамилией я не знаю. И вообще это реверс–пранк. Так что всего вам доброго, – добила школьница.

– Чем это ты тут занимаешься? – Мышьяков неожиданно возник за спиной школьной старосты.

– Чем и положено – отбиваюсь от звонков, – Кул–тян повесила трубку, оставив собеседника по ту сторону провода наедине с самим собой. – А разве не похоже?

– И как отбивается? – Хмуро гладя на пучок вырванных проводов и спицы с недовязанным беретом, Паша отхлебнул большой глоток крепкого кофе.

– Неплохо, – девочка слабо улыбнулась. Вчерашнее ранение – багровый синяк – был прикрыт аккуратно наклеенным пластырем. – Слушай, Паша–сан, не окажешь мне одну небольшую услугу?

– Какую?

– Можешь посидеть тут до моего прихода? Мне надо ненадолго отлучиться по делам…

Уже собравшись отказать, Мышьяк призадумался. После завтрака квартира опустела, и все разошлись по своим делам. Лишь с кухни слышались звуки работающего телевизора, показывающего очередную серию «Атаки волчьих пряностей на надгробие королевы Ласточки», да хлопки вскрываемых банок «Оболони». Сам же Мышьяков маялся от вынужденного безделья и, уже собираясь завалиться спать, понял, что уснуть после столь суматошного утра и выпитых литров кофе не выйдет. Да и нельзя было спать – подобная тишина могла оказаться лишь затишьем перед бурей. А потому Паше только и оставалось хлестать кофе, да ожидать очередного погрома.

Мотаясь по квартире, он оказался в прихожей, где развернулся временный телефонный узел, в котором сейчас дежурила вызвавшаяся охотой Кул–тян.

– Ладно, но только ненадолго.

– Спасибо, – Отложив вязанье, школьная староста поклонилась. – Когда я вернусь, я принесу с собой коробку медовых кексов.

– Ловлю на слове, – махнул рукой парень, грохнув на телефонный столик полнехонький кофейник.

«В принципе, мне всё равно нечем заняться», – присаживаясь за телефонный столик, Мышьяк закинул нога на ногу. – «Какая разница, где протирать дыры в штанах – в комнате или в прихожей?»

Время тянулось медленно, как патока. Но Пашу это нисколько не раздражало – наоборот, в такие минуты казалось, что большего желать и нельзя – мира и покоя. На душе у Мышьяка впервые с начала оккупации царила умиротворенность. И плевать, что по полу гуляет сквозняк, легко просачивающийся через разбитое смерчем окно, а квартира разгромлена; что за стеной приглушенно играла японская попса – на всё это зажмурившемуся от удовольствия Мышьякову было побоку.

«Во, точно! – Мышьяка озарило. – Изучу–ка я пока этот их поганый договор».

К своему стыду, Паша только сейчас осознал, что до сих пор не ознакомился с основным нормативным документом, сковавшим его по рукам и ногам. Но, учитывая накал страстей и событий на одну минуту времени, проведенных в компании оккупантов, это было простительно.

Пошарив по карманам, он извлёк на свет божий свою собственную копию договора.

«Врага надо знать в лицо, – подумал парень, вчитываясь в строки. – Ну или хотя бы понимать, на что меня подписали».

Помимо того, что сама суть договора была составлена весьма странным способом, в целом это был обычный договор на кратковременную аренду жилья. Паша, уже собираясь отложить или того лучше разорвать на мелкие клочки поганую бумажку, вдруг зацепился взглядом за одну любопытную формулировку: «Количество временно размещённых дипломатических гостей – четыре, плюс два дополнительных. По истечении срока аренды, условия договора имеют юридическую силу в течении недели…»

– Это ещё что? – Мышьяк склонился над документом, вчитываясь в каждую строчку.

Дверной звонок раздался неожиданно, оторвав Пашу от чтения.

«Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал», – с ненавистью глядя в сторону двери, подумал парень.

Решив поступить так же, как и всегда – игнорировать настойчиво дребезжащий звонок, Паша вновь вернулся к чтению. Но скрип открывающейся двери заставил Мышьяка встрепенуться, и уставиться на дверной проём, на пороге которого стоял…

– Эй, дружок–пирожок! Тобою выбрана неправильная дверь, – отчеканил Паша, глядя на посетителя – хлипкого паренька лет семнадцати. – Клуб кожевенного ремесла два блока вниз.

– Почему же ты не сказал это школьницам, оккупировавшим твою квартиру? – подставив ботинок в дверную створку, спокойно сказал странный гость.

Мышьяков как стоял, так и застыл, словно громом пораженный. Несколько мгновений он осмысливал сказанное, после чего повернулся к сверкнувшему улыбкой незнакомцу.

– Школьницам? – Своего голоса Мышьяк не узнал.

– Именно, – Переступив через порог, незнакомец оглянулся. – Так я войду?

Глава 11

Мышьяков как стоял, так и застыл, словно громом пораженный. Несколько мгновений он осмысливал сказанное, после чего повернулся к сверкнувшему улыбкой незнакомцу.

– Школьницам? – Своего голоса Мышьяк не узнал.

– Именно, – Переступив через порог, незнакомец оглянулся. – Так я войду?

…Никто не знал, откуда он явился. Казалось, ещё утром его видели в Северном Киото, где, за чашкой чая, он непринужденно болтал и сыпал остротами в компании миловидных учениц кружка прыжков через скакалку. Или может быть, это его ловкая фигура мелькала в предместьях Токио? А кто же тогда шёл, кутаясь в тёплое пончо по сопкам Хоккайдо, ведя на цепи двух школьниц, что послушно брели за ним? Кто знает. Но оказавшись на пороге тринадцатой квартиры, он – буря без грома, дым без огня – принёс с собой что-то такое, чего хорошим назвать язык бы не повернулся. И это «что-то» вошло в квартиру вместе с ним.

– Школьник, говоришь?

– Обычный японский, – жёстко поправил Пашу собеседник.

Они сидели к комнате друг напротив друга. Только сейчас у Мышьяка появилась возможность более тщательно рассмотреть пришедшего – невысокого роста и ничем не примечательного тщедушного паренька, чей взгляд почти скрывали налезающие на глаза чёрные, как смоль волосы. Школьный наряд, состоящий из неизменного галстука, чёрного пиджака с затёртой эмблемой и брюк. Весь пиджак, как китель бывалого ветерана, пестрел всевозможными нашивками и гербами самых разнообразных школ и академий, правый рукав, словно бинтами, был обмотан повязками классных старост, дежурных, а также нагрудными бантами всех тонов и расцветок. Левую руку, обнажённую засученным рукавом, полностью покрывали вытатуированные от кисти и до самого предплечья цикады. На шее болталось сразу несколько различных по величине замков–кулонов.

От самого же школьника, если не брать в учёт столь диковинного наряда, так и веяло… заурядностью? Да, пожалуй, сидящий перед Пашей парень являл собой самую заурядную личность из всех тех, что когда-либо встречал Мышьяков. Но вместе с тем было в этом что–то такое, чего не мог понять хозяин тринадцатой квартиры, как он не всматривался в незваного гостя. Что–то такое, что намертво приковывало взгляд к, казалось бы, совсем никак не выделяющемуся пареньку, делая последнего чуть ли не пупом земли.

– Так зачем ты здесь? – спросил Мышьяк, внимательно рассматривая собеседника. – Если для того, того чтобы присоединиться ко всей этой шайке, можешь убираться сразу.

– Вижу, тебе они сильно досаждают? – Школьник пристально смотрел на Пашу.

– Слабо сказано, – скрипнул зубами Мышьяков. Кулаки рефлекторно сжались.

– Тогда я отвечу на твой первый вопрос. Я здесь затем, чтобы предложить тебе сделку.

– Что за сделка? – Звякнула крышка чайника – в чашку полился крепкий кофе, с недавних пор неизменный атрибут вечно заспанного Мышьякова.

– Я могу избавить тебя от надоедливых соседей. Насовсем.

Стало настолько тихо, что можно было услышать завывание гуляющего по полу сквозняка. Однако музыкальная канонада за стеной возобновилась с новой силой, вернув в комнату уже ставшую привычной атмосферу.

– А кишка не тонка? – вернув себе скептический вид, Мышьяков смерил ояша оценивающим взглядом. Однако невооруженным глазом было видно, как сказанное взволновало хозяина квартиры. – Силёнок–то хватит?

–Ага. Я этим зарабатываю, – сложив руки на груди, ответил ояш.

– И как же?

– Моя работа – это не твоя забота, – отрезал обычный японский школьник, сузив глаза. – Но всё имеет свою цену…

– Я цену не спрашиваю, я цену плачу, – Глаза Мышьяка впились в говорившего. – Заткнись, и бери мои деньги!

Губы азиата растянулись в хищную улыбку.

– О, нет, деньги мне без надобности. Мне нужны они.

Вылезшими из орбит глазами Мышьяков уставился на собеседника, хватая губами воздух. А вслед за этим комнату потряс раскатистый хохот.

– Я–то думал, что надо душу взамен продать или подстричь волосы на заднице великана! А ты вот так просто выгонишь их вон, да ещё и вместо платы прихватишь? – утирая слёзы, смеялся Паша.

– Всё так, – Лицо ояша было словно выточено из гранита.

– А в чём же подвох? – прекратив хохотать, Мышьяк серьезно уставился на собеседника. – Ты меня за идиота не держи. Вот так вот просто заберешь с собой тех, кто отравляет мою жизнь уже два дня к ряду, как плату? Тебе что – охота с этой головной болью жить?

– Именно. А подвоха здесь нет – я действительно заберу их с собой, и больше они не будут омрачать твою жизнь, – Ояш потёр виски. – Знал бы ты, сколько человек по всему свету мечтали оказаться на твоём месте.

– Ты о населении психбольниц? Да, верно – душевнобольных повсюду много, – горько усмехнулся Мышьяк. – А мне бы такого счастья век не видать. А если серьезно – заберешь их, я на тебя молиться буду.

– Полнишь ряды моих гаремов? – усмехнулся школьник.

– К чёрту тебя и твои гаремы.

– Ну, так ты согласен?

– Всеми руками «за».

– Хватит и одной, – пожимая протянутую руку, заключил ояш.

Музыка за стеной стихла, и на сей раз уже надолго…

***

Единственная комната тринадцатой квартиры. Время: 13:16, день второй.

– Послушай, не пойми меня неправильно, но…

– Что «но»? – Школьник прекратил смотреть в окно, повернувшись к сидящему рядом Паше.

– Мы сидим здесь уже пятнадцать минут, за которые произошло чуть менее, чем ничего…

– Тебя что–то напрягает? – Ояш недоуменно уставился на хозяина квартиры.

– Именно! Может быть уже начнём что–то делать?! – взорвался парень. –Даже прыщ на заднице не вскочит просто так, а мы хотим выдворить шайку отмороженных девок из квартиры, сидя на месте? Или я чего–то не понимаю?

– Не понимаешь, – Школьник качнул головой. – Вернее понимаешь, но не хочешь осознавать, что обычному, ничем не примечательному японскому школьнику все блага…

– Сыплются на голову? – издевательски протянул Мышьяков.

– В точку.

– Хорошо, допустим, – Мышьяк таки смог подавить гнев и раздражение. – Допустим, я уже ничему после событий последних дней не удивлюсь, ведь реальностью тут и не пахнет. Но тогда ответь мне на один вопрос: на кой чёрт я должен рядиться в эту погань?! Я ведь не аутистичный эскапист, и не хочу, чтобы мне совали в рот пережёванную еду. Повторюсь ещё раз: нахуя?

Поначалу комплект пятизвездочной школьной формы, что был выдан ояшем, Паша одевать отказался наотрез. За эти два дня Мышьяков до звона в ушах успел возненавидеть матроски, блузки, банты и прочую мишуру. Но желание выгнать оккупантов пересилило – скрепя зубами, Мышьяков облачился в ненавистную личину. Когда дрожащая рука застегнула последнюю пуговицу на пиджаке, Паша отметил, что форма, жавшая поначалу, не была лишена практичности и удобности, а также некой доли колорита и элегантности. А временами хозяину тринадцатой квартиры казалось, что это не он носит форму, а форма носит его, но мгновенье спустя всё возвращалось в норму. Однако недовольству не было предела, а выполнение сумасбродных указов ояша его только увеличивало.

– Видишь ли, у каждого самого обыкновенного японского школьника всегда должен быть… – Ояш, отодвинув полу пиджака, полностью увешенную трусиками самых разнообразных цветов и размеров, сорвал одни, с нарисованным на них медвежонком. Поднеся их к лицу, он, зарывшись носом в ткань, сделал глубокий вдох. –…Друг-неудачник, который во время того, как школьник будет собирать вокруг себя гаремы, и вязнуть в женской любви, будет кривляться и кричать, завидуя ояшу и его любовным похождениям. А потому ты тут.

– Завидуют ли людям с детским церебральным параличем? – закатил глаза Мышьяков. – Ты зачем исподники нюхаешь, придурок?

– Это не исподники, это ­– панцу, – важно ответил ояш, втягивая в себя запах на сей раз полосатых бело–лазурных трусов. – Касаемо первой части вопроса: вытяжка из этих клочков ткани увеличивает мою силу, ловкость, проворство и красноречие, что очень нам понадобятся по ходу дела. Я чувствую, что на сей раз, всё будет не как всегда – эти школьницы не промах… – В жёлтых глазах школьника заиграли недобрые огоньки. –Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо, – отстраняясь, наотрез отказался Павел. – Мой организм – не помойка.

– А оно и нельзя, – С видом превосходства, ояш вновь сделал глубокую затяжку.

– Как я уже говорил, дцп не завидуют, – приложив руку ко лбу, констатировал Павел.

– Мы с тобой, по твоим словам, в одной лодке.

– Верно, пусть и с небольшой разницей, – согласился хозяин квартиры.

Ояш замолчал, молчал и хозяин квартиры. Лишь за окном было слышно пение птиц, а из коридора доносился визг натачиваемого тесака Ян–тян. Время тянулось медленно.

– А тебя не пугают, что они под защитой какого–то там отдела «А»? – возобновил разговор Мышьяк. – И вообще – ты ведь с ними одной породы. Ты-то должен знать что-нибудь про эту мутную контору, обладающей такой властью!

– Это представительство монопольной организации, Министерства, контролирующей мой и твоих оккупанток родной мир. Такое теневое представительство есть в каждой стране, для удобного продвижения бизнеса и дел, которые ведёт Министерство здесь, в твоей реальности. Касаемо твоего первого вопроса – нисколько. Они пойдут добровольно.

– Ну–ну, – недоверчиво произнёс Мышьяков. – А где же твоё оружие, миротворец?

– Моё оружие – я сам, – блеснув глазами песочного цвета, не без гордости заявил ояш.

– Ну так чего же мы тут сидим, человек–машина?

– Сколько раз тебе объяснять: первый ход должны сделать они, – потирая лоб, ояш с усталым видом взглянул на Пашу. – Наше дело небольшое: сидеть за последней партой и задумчиво смотреть в окно. Всё просто. Зачем ты всё усложняешь?

– И когда они его сделают? – не слушая доводов школьника, продолжал допытываться Павел. – Через час?! Два?! Кто зайдёт первым в эту дверь, дабы твой план начал воплощаться в реальность?

– Разумеется, цундэре, – легко ответил ояш. – Или на крайний случай подруга детства. Хотя одно другому не мешает.

– Цундэрэ? – переспросил Паша.

– Ага. У тебя в квартире есть как минимум одна – какой гарем без крикливой, постоянно краснеющей и заикающейся в присутствии школьника цундэрэ, любящей пускать в ход кулаки?Этот архетип для тех, кто не хочет или не может делать какие–либо шаги в отношениях, и действующий по принципу: «Если гора не идёт к Магомеду…» Цундэрэ идеально подходят для забитых, стеснительных, не способных к действию…

– …Омег–аутистов, – закончил мысль Мышьяк.

– Ну, не сказал бы прямо так, – Школьник хотел сказать что–то ещё, но в коридоре послышалось пение.

– Вчера мне снился сон прекрасный… – Этот до боли знакомый, с хрипотцой голос Мышьяков узнал бы из тысячи, как и его красноволосую обладательницу. – Москва сгорела целиком! Пожар на площади на Красной, и тлеет бывший избирком…

– А сейчас не говори ни слова, – прошептал ояш.

Побледневший Мышьяк уставился на дверь. А между тем, бодрый певец, а вернее певичка, уже вваливалась в комнату в своей привычной развязной манере.

– Какая неожиданная встреча, аутист! – с ухмылкой до ушей, начала Цун–тян, усевшись на пуф. – Ба, что я вижу? Неужели на тебе школьная форма?! А ну, повернись-повернись! – светя белоснежным оскалом, хохотала школьница. – Что, решил к восточной культуре приобщиться? Ну–ну! А кто это тут с тобой…

Цун–тян оборвалась на полуслове, её глаза, что смотрели на ояша, остекленели. Лицо же вначале побледнело, затем пошло пятнами, а мгновенье спустя на щеках оторвы уже пылал рассвет Аризоны. Мышьяков же, глядя на такие метаморфозы, бледнел всё больше: такой быстро сменяющейся на лице гаммы эмоций за свою жизнь он ещё не видел. А между тем, девчонку с волосами цвета спелой вишни нещадно колотило, в быстро бегающих глазах плескалась ядрёная смесь из страха, возбуждения и напряжения.

«О, боже…», – не сводя глаз с происходящего, Мышьяков безуспешно пытался расстегнуть душивший его воротник пиджака.

– Т-т-ты что здесь забыл?! – страшно заикаясь, угрожающе спросила Цун–тян.

– Т-тетрадки, – пытаясь унять дрожь в руках, воскликнул ояш. К его щекам прилила кровь, сплошное смятение охватило его.

Где былая уверенность и непоколебимость, с которой он ещё совсем недавно разговаривал с Пашей? Что–то непонятное витало в воздухе, чего хозяин тринадцатой квартиры уловить никак не мог. С одной стороны, им подмечалась некая предопределённость в жестах и репликах, как если бы всё это было виртуозной театральной постановкой, идущей по заранее определенному сюжету. Но с другой… Эта самая сторона и вводила парня в ступор: эмоции Цун–тян были искренними, так как такая виртуозная игра была юной любительнице «Отвёртки» не по клыкам.

– Какие ещё тетрадки?! – Цун–тян склонилась к дрогнувшему ояшу, расстегивая пару верхних пуговиц блузки. – Ты сюда за тем, чтобы подсматривать за мной пришёл?! Я как раз переодеваться хотела!

– Но ведь это ты сюда пришла! И вообще я ничего такого…

– А ведь и верно, – На разгладившемся личике Цун–тян, на смену алому пожару румянца вернулся прежний цвет. – Пойду в другом месте переоденусь…

Тихий хрип донёсся из открытого рта ояша, что в немом потрясении таращился на красноволосую школьницу. Мышьяков же был готов клясться и божиться, что едкости и издевки, что излучали сейчас глаза-щёлочки на масленом лице уходящей Цун–тян, хватило на всё население тринадцатой квартиры. Проскрипел паркет в коридоре, и всё стихло.

– Вот тебе и цундэрэ, – присвистнул Мышьяк, хлопнув себя по ляжке.

Застывшему в ступоре ояшу было далеко не до смеха…

Глава 12

– А можно я тебя буду сестричкой называть? – словно в ожидании чуда, Ген–тян уставилась на школьника.

– Разумеется, – По-доброму улыбнувшись, ояш потрепал девочку–волшебницу по голове…и застыл в недоумении. – Хотя погоди…почему сестричкой?!

– До братика ты ещё не дотягиваешь, дурашка! – рассмеявшись, воскликнула розоволосая школьница, как нечто само собой разумеющееся. – А потому пока ты только сестрёнка.

– Разве? – Побледневший ояш покачнулся в сторону.

– А то, – Ген–тян хитро посмотрела на школьника. – А вот Пашу я бы с радостью «братиком» называла!

– Не брат я тебе, гнида колдовская, – Мышьяков смачно сплюнул.

– Ты говоришь обидно, братик! И это несмотря на то, что в глубине души ты меня любишь, – Девочка–волшебница скривила плаксивую рожицу. – Ну ладно, давайте, ребята! Волшебные-чудо-дела девочки-волшебницы Ген–тян, стоящей на страже добра и справедливости, не ждут!

– Выпей яду, – Счастливо смеющаяся розоволосая девчонка уже не слышала прощальных слов Мышьяка.

– Я как посмотрю, ты имеешь некоторый успех, – расплывшись в лукавой улыбке, констатировал ояш. – Я чувствую: обычный японский школьник дремлет внутри тебя, мой юный падаван…

– Кто бы говорил, «сестричка», – издевательски усмехнулся Мышьяков, наливая себе ещё кофе.

– Ещё ничего не кончено, – По лицу ояша пробежала недобрая тень, а голос стал угрожающе глух. – Я сильно недооценил этих школьниц, но теперь сыграем по-крупному.

«По-крупному» ояш собрался играть с Кул–тян, что двигалась с кухни ему навстречу. Её резкая, спешащая походка и обеспокоенный взгляд явно не располагали к знакомству, но движимому желанием отыграться школьнику было всё равно. Ставки были как никогда велики.

– Эм, привет! Я тут недавно, можно сказать новенький…– Смущенно улыбаясь, ояш как бы невзначай загородил классной старосте дорогу. – Не подскажешь, где здесь…

«Именно о такой айсберг и потерпел крушение «Титаник»», – Паша даже поёжился от ледяного взгляда Кул–тян, коим она даже не удостоила стоящего перед собой ояша, словно того и не было вовсё. Всё также глядя вдаль, она сделала шаг вбок, пытаясь обойти школьника, но тот тоже шагнул вправо. Последующую попытку постигла та же участь.

– …библиотека? – всё также улыбаясь, упорно продолжал школьник. Но Кул–тян оставалась холодна, лишь иногда края её губ кривились в мученическом оскале, да по шее пробегала одинокая капля пота. – Наверняка такие, как ты, любят почитать и побыть в одиночестве ото всех, верно? Знаешь, я тоже избегаю не понимающего меня общества. Видишь, сколько у нас общего, не правда ли?

Руки Кул–тян судорожно сжали складки юбки. Беспокойный взгляд старосты, по–прежнему игнорирующий заливающегося соловьём ояша, устремился куда–то вдаль, в конец коридора.

– А какие книги ты любишь? Я вот больше по классике зависаю, там много жизненных аспектов…

«Да что с ней такое?», – гадал Мышьяков, глядя на фиолетоволосую школьницу. Такое поведение для вечно спокойной и собранной старосты было чересчур странным. Прищурившись, Паша проследил за взглядом Кул–тян. И тут же всё понял.

– Особенно в классике меня привлекает проблема маленького ч…Ой! – Ояш ойкнул, отодвигаемый с дороги неожиданно сильной рукой Кул–тян.

Староста же стремительно зашагала к туалету. Смех застрял в глотке Мышьякова, когда школьник схватился за ручку туалетной двери, не давая ей закрыться. Кул–тян стояла напротив него. В её на сей раз опущенных вниз глазах был всё тот же холод.

– Не смей делать вид, что меня нет, – Голоса ояша Мышьяк не узнал. Атот тем временем нарочито широко открыл дверь, и во все глаза смотрел на фиолетоволосую старосту, сохранявшую беспристрастное выражение. – Ну же, попроси меня закрыть дверь, и я…

Первая пуговица, вторая. Юбка опустилась вниз, а сама Кул–тян, всё так же, не говоря ни слова, села на туалет. Школьник изумлённо смотрел лишь на её лицо, не замечая ничего. По покрасневшему лицу Кул–тян тёк обильный пот, руки от напряжения ходили ходуном, но от своего фиолетоволосая школьница отступать явно не собиралась: трусики опускались всё ниже и ниже…

Хлопнула дверь. Ояш, прислонившись к стене, часто дышал.

– Слишком потно, – Прислушиваясь, пробормотал школьник. Звук звонко бьющей по крышке струи позволял сделать вывод, что увлечённая противостоянием Кул–тян так и не подняла стульчак. – Но…лёд тронулся, господа присяжные заседатели.

– Скорее, уже вовсю тает! – возмутился Мышьяков, кивая в сторону туалета. – А если серьезно, то пока мы имеем лишь забытые «сестрёнкой» тетрадки, да обоссанный стульчак. Великие достижения, с какой стороны не глянь!

– Говорю же, лёд тронулся, – перебивая тираду Паши, вставил ояш. – Да, это было сложнее, чем я предполагал, но пока всё идёт хорошо. Показательный этап за нами. Всё уже схвачено, остальное – лишь дело техники.

– Да ну? Ты, кажется, просчитался – мы «переговорили» только с тремя…

– Ах, ты об этом, – Школьник рассмеялся. – Если обратишь внимание вон на ту кучу, получишь ответ на свой вопрос.

Возле стены коридора, недалеко от телефонного столика, возвышалась огромная, дурно пахнущая куча немытых носков, одежды и прочего тряпья. Мышьяков с уверенностью мог сказать, что ещё совсем недавно её здесь не было. Рыская взглядом по куче, глаза Мышьяка зацепились за блеснувший в свете лампы клапан фильтра респиратора. Подняв взгляд выше, у Паши по коже пробежали мурашки: на него смотрел мёртвый взгляд янтарных глаз. Холодный пот прошиб Мышьяка: точно так же Ян–тян смотрела на него в ту злопамятную ночь.

–…Она следит за нами с того самого момента, как я вошёл в квартиру, – поглаживая подбородок, произнёс ояш. – За это время, она успела узнать мой размер и цвет глаз, ширину черепа, рост, силу, количество вздохов в минуту, группу крови, ритм пульса и ещё много того, чего я и сам не знаю.

– И зачем ей всё это? – не отрывая от кучи пораженного взгляда, отстраненно произнёс Мышьяк.

– Как это зачем? Для того, чтобы найти уязвимое место и прикончить, – будничным тоном отозвался школьник. – Но бояться ничего: от любви до ненависти один шаг. Иными словами: чем больше эта сталкерша хочет меня убить, тем больше она влюбляется в меня по самые уши. Так что за неё можно не волноваться – побеспокоиться нужно за остальных членов уже почти собравшегося гарема. И за их здоровье в будущем, – Ояш утёр пот со лба. – О, пока мы здесь искали пятый угол, госпожа Фортуна решила нам улыбнуться: наша «подтаявшая» подруга пошла в ванну.

И действительно: из ванны доносился шум наливающейся воды.

– Ну, и что же это нам даёт? – непонимающе глядя на ояша, что зачем–то отсчитывал от двери ванной шаги, Мышьяков развёл руками. Ещё свежа была память на поворачивающиеся на восемь оборотов замки.

–…Два, три, четыре, – Увлечённый счётом школьник, притопнув, остановился на месте. Достав из кармана кусок мела, он нарисовал на полу большой красный крест. – Как что? Идеальный шанс окончательно растопить льды нашей кулдэрэ!

– Это как же?

– Путь к ледяному сердцу лежит через что? – Школьник, повернувшись к Мышьякову, выжидающе посмотрел на него.

– Эм…через заботу и душевную теплоту?

– Через температуру, – приложив руку к лицу, закончил ояш. – Где тут у тебя стояк?

– Там, за туалетом, – всё ещё не понимая, к чему клонит школьник, указал Мышьяков.

– Отлично. Встань там. По моей команде выключи вентиль, отвечающий за подачу холодной воды. Живее!

– Лады, – Паша, всё ещё не совсем понимая происходящего, застыл в ожидании. Ояш тем временем встал на красный крест, и, выпрямившись, скомандовал:

– Жми.

Мышьяков рванул вентиль. Из ванны незамедлительно раздался истошный девичий визг. Только сейчас до Паши дошло, что же подразумевал под «топлением льдов» школьник.

Почти сорванная с петель страшным ударом дверь разверзлась, и из ванны, объятая клубами пара, выскочила ошпаренная Кул–тян. Меча безумным взглядом и не разбирая дороги, она неслась прямо на ояша. Столкновение, удар, кувырок – и вот…

Школьная староста, распаренная и совершенно голая, лежит на полу. Её мокрые фиолетовые волосы волнами рассыпались по паркету. Над ней, словно в старой сказке, навис самый обыкновенный японский школьник. Их взгляды пересеклись, и сейчас они молча смотрели друг на друга. Удивление, смущение, страх – всё это читалось в их впервые пересёкшихся глазах.

«Что–то мне это напоминает», – только и подумал Мышьяк.

Молчание затягивалось. Кул–тян всё также, не говоря ни слова, смотрела на ояша, а тот в свою очередь – на неё.

– Съебись нахер, – ровно произнесла девушка, спокойно глядя на нависшего над ней обычного японского школьника. Со стороны Мышьякова раздался изумленный свист.

– А-ага…

Беспрекословно подчинившись, совершенно сбитый с толку ояш слез со школьницы. Встав с пола, Кул–тян отряхнулась, принявшись оглядываться вокруг на предмет какой–либо одёжки.

– Вот, возьми, – прикрывая рукой глаза, всё ещё красный ояш протягивал старосте махровое полотенце.

Кул–тян на некоторое время застыла в нерешительности, глядя то на полотенце, то на школьника, но затем всё же приняла преподношение, обернув его вокруг тела. Уже дойдя до порога ванны и собираясь закрыть дверь, она обернулась, устремив бездонный взгляд лазурных глаз на ояша. Судя по всему, староста собиралась что–то сказать застывшему истуканом школьнику, но этому не суждено было сбыться: страшный удар повалил ояша на землю.

Над ним застыла Цун–тян, что удивленно таращилась на свои руки. Вид её был озадаченным, как если бы красноволосая оторва сама не ожидала удара. Но опустив взгляд вниз, её взгляд загорелся такой злобой, что Паша поневоле посочувствовал ояшу.

– Ублюдок, – пророкотала Цун–тян, засучивая рукава блузки. – Мало тебе моего тела, так ещё и на Кул–сан позарился, червь! – От града ударов, что ссыпались со всех сторон, не было спасения ничему живому. А Цун–тян только входила в раж. – Грязный извращенец!

Школьник лишь глухо стонал, что ещё больше раззадоривало Цун–тян, что опустилась в партер, и принялась активно работать руками по корпусу. Мышьяков, уже собиравшийся было вмешаться, был остановлен пронзительным взглядом ояша, застыв на месте.

– Хозяин–барин, – разведя руками, пробормотал Паша, покривившись: очередной удар красноволосой бестии достиг своей цели.

– Получи, сволочь! – Школьница с волосами цвета спелой вишни лупила с оттяжкой, с потягом.

– Может сейчас не время и не место, но мне любопытно, – задыхаясь, хрипел ояш, силясь восстановить сбитое дыхание: прицельный хук под дых выбил из школьника весь дух. – Что там, под этой скорлупой?

– Тебе совсем мозги отбило, придурок? Какая скорлупа? – Цун–тян вытаращилась на ояша. – Вроде по голове я тебя не била. Но ничего, это поправимо!

– Я о наносной маске хамства и высокомерия, коей ты покрыта с ног до головы…

– Ты всегда несешь подобный бред, когда тебя избивают? – На некоторое время Цун–тян даже прекратила бить ояша, занеся руку для удара. А затем, коротко вскрикнув, как теннисистка на матче, усилила шквал.

– …С которой ты уже так свыклась, что попросту не можешь найти себя ту, настоящую! – Школьник неожиданно повысил голос, схватив Цун–тян за руку.

– Да что ты обо мне знаешь?! – Глаза красноволосой школьницы забегали, а в голосе послышалась дрожь и неуверенность. – В данный момент я та, кто мнёт тебе бока!!! Что с тобой не так?

– Даже сейчас ты продолжаешь прятаться за этим образом, что появился как защитная реакция от этого мира. Тебе никто не нужен, ты не нужен никому, верно? – Ояш приподнялся, вплотную приближаясь к лицу Цун–тян. – Но ведь это не так.

– Пусти, придурок! – пытаясь вырвать руку из хвата школьника, зажмурила глаза школьница.

– Эта маска…Она как колючие и острые шипы, коими оброс стебель беззащитного цветка, – Ояш смотрел прямо в зажмуренные глаза оторвы. – И только тот, кто вытерпит боль от шипов, сможет прикоснуться к нежным лепесткам прекрасного бутона…

Цун–тян лишь тихо всхлипывала, изредка предпринимая слабые попытки вырваться.

– Неправда, это неправда…– мотая головой в разные стороны, всхипывала девчонка с волосами цвета спелой вишни.

– Правда! Если не веришь в себя, верь в мою веру в тебя! – По щеке ояша скатилась одинокая слеза. – И я верю, что там, внутри, ждёт своего часа добрая, наивная и ранимая девчонка – тот самый прекрасный цветок, что ждёт, не дождётся, когда придёт тот, кто сможет вытерпеть боль от порезов шипов, и принять её такой, какая она есть…

Слезы, что катились по щекам Цун–тян из широко открытых глаз падали вниз.

– Так позволь же мне, – срываясь, воскликнул ояш. – Позволь мне быть твоим другом!

Школьница удивленно уставилась на лежащего ояша.

– Ты?

– А ты здесь много придурков видишь? – по–доброму усмехнулся обычный японский школьник, разведя руками.

– Но почему? – Цун–тян, краснея, отвела взгляд в бок. – Почему ты хочешь водиться с такой, как я? Терпеть меня с таким характером…

– Потому что верю, что ты – хороший человек, – уверенно произнёс школьник.

– Я тоже теперь…верю, – смущено улыбнувшись, Цун–тян утёрла кружевным манжетом набежавшие слёзы.

– Браво! – только и воскликнул Мышьяков, громко аплодируя великолепной актёрской игре.

***

Камера допросов, Министерство. День первый. Время неизвестно.

– Ну что, отец! – присаживаясь за стул перед трясущимся сценаристом, Дориан бодро хлопнул в ладоши. – Как там тебя звать–величать?

– Мел. Мел Ватер, – Сценарист сохранял мертвенное спокойствие, и только ходящие ходуном руки выдавали его возбуждение.

– А ты белее мела, Мел! – отваливаясь на спинку стула, саркастически улыбнулся Мгла. – Или тебя лучше звать по-настоящему, Родионом Куливановым? Да ты не трясись, милейший – на части тебя рвать не я буду. Мне только на несколько вопросов ответы получить. Я ведь их получу?

– Смотря, что будешь спрашивать, – огрызнулся сценарист.

– Ну, это да, это я понимаю… – Замглавы чуть приблизился.

– И вообще, я… – Договорить вздорный сценарист не успел – рука ищейки в мгновение ока схватила его за шкирку, знатно приложив о стол. Затем ещё раз.

– А теперь слушай меня сюда, – склонившись к самому уху трясущегося Ватера, сказал Дориан. – Покуда цел. Дела твои совсем плохи – целый полигон разгромлен, пятеро школьниц и ещё двое в бегах. Центр координации в руинах – твоего дружка–директора уже живьём съели, на очереди ты. А потому не ухудшай свою ситуацию, и тогда я смогу тебе помочь. Как хорошие друзья, понимаешь? Ты мне, я тебе – всё честно. Вот тебе платочек.

Злобно смотря на замглаву Сыска, Мел взял протянутый платок.

– Ну, вот и славно! Итак, – Глаза Мглы недобро блеснули. – Что же произошло на полигоне Восьмой Северной школы?

Лицо Мела стало ещё бледнее, хотя казалось, это уже невозможно, по спине пробежала крупная дрожь.

– Понимаю, что воспоминания не из приятных, но рассказать ты мне должен всё. Во всех красках.

– Это началось ещё до основной съемки эпизода, – вздохнув, начал бывший сценарист. – Я стоял возле школы, и разговаривал со своим коллегой по работе…

***

– Ты из какой задницы этот звук записывал, а, сукин сын? Почему он забит, как рука хипстера?!

Если точнее – Мел поливал ведрами грязи звукорежиссёра, зажевавшего звук, как голодающий Поволжья.

Дворик перед школой был забит. Ларьки, палатки, балаганы – куда ни кинь глаз, везде кипела жизнь. Оно и понятно – школьный фестиваль был в самом разгаре. Пахло рисом и якисобой. Пестрое мелькание школьных юбок и пиджаков, радостный гвалт и суматоху ловили в свои объективы незримые камеры – съёмка нового эпизода была в самом разгаре. А в прохладном тенёчке, занюхивая «дорожку из Варяг в Греки» за «дорожкой в Пятёрочку за пивком», лихорадочно блестел глазами Мел.

– Чего ты разорался? – Спокойный, как камень звукорежиссёр Гарри лениво хлопал глазами. Глядя на этого добродушного увальня и его плейлист, складывалось впечатление, что уши ему медведь проутюжил основательно. Да так оно и было, в общем–то – он был глух, как бревно. Однако, обладал очень тонким музыкальным чутьём, очень интересно подходя к работе «с другой стороны», поэтому и сидел здесь.

«Ебаный Бетховен», – только и присвистнул Мел, когда отыскал этого увальня в одном из грязных баров Сент–Луиса.

– Я говорю, звук поправь, камень поганый, – Мел опять приложился к бардачку, на котором были рассыпаны дорожки. – Будешь?

– Конечно!

– А это сразу услышал, сучье вымя! – проворчал сценарист, однако всё же передал купюру с осуждающим взглядом Вашингтона. – Тягай!

Однако, потянуть он не успел – какое–то нездоровое оживление завертелось на площадке перед школой. А затем раздались хлопки салюта, постепенно разворачиваясь в самую настоящую канонаду.

– Гарри, что за чёрт?! – Выглядывая из машины, с возбуждением кокаиниста спросил Мел.

– Я не знаю! – Брякнул совершенно глухой звукорежиссёр откуда–то снизу.

– Что там у вас?! – нетерпеливо заорал в рацию охраны сценарист, однако, вместо ответа раздался выстрел. Вогнув голову в плечи, сценарист повалился за сиденье. А в следующую секунду, кто–то резко замолотил рукой по стеклу. Звукорежиссёра и след простыл.

От неожиданности, Мел разблокировал двери, и в машину ввалились два школьника, а по совместительству – главных героя.

– Гоните! – с перекошенным от ужаса лицом заорал один из них. – Гоните, ради всего святого! Убьют!

– Кто? Что? – Все точки над «ё» расставил ещё один выстрел, срезавший зеркальце заднего вида. Ну, тут уже подпитанный кокаином мозг и тело Мела сделало всё само, провернув ключи, и рванув сцепление.

Не разбирая дороги, машина понеслась вперёд. Лихорадочно сжав руль, сценарист только и увидел клубы пыли позади.

– За проезд передаём! Только быстро!

– Они…Они гонятся за нами! – истерично срываясь на фальцет, зачастил главный друг школьника, прижимаясь к своему дружку.

– Кто они–то?! Нихуя не понимаю!

– Школьницы! – Отрекошетившая от пуленепробиваемого стекла пуля ушла в вышину.

Бешено завертев руль, Мел грязно выругался. Его бегающий взгляд, наконец, сфокусировался на машинке для гольфа позади, стремительно догоняющей его. Держась за дверцу, одна из школьниц целила из ружья по его машине. В стрелке он узнал Цундору–тян, а сидящую за рулём – её сестру Цун–тян.

«Это же они вчера заваливались ко мне в кабинет! – мелькнула в голове мысль. – Во влип! Хорошо, что хоть стёкла пуленепробиваемые!»

Прогремел ещё один выстрел, и на Мела посыпались осколки.

– Твою ж мать!!! – Давя лотки и палатки и не переставая истошно верещать, Мел до упора вдавил педаль в пол.

– Умоляю, пронеси! – Не видя никого и ничего вокруг из-за болтающихся ароматических ёлочек и кубиков, сценарист слёзно молился иконке, прибитой к бардачку, на котором он совсем недавно рассыпал дорожки.

Орали школьники, орал Мел. Машина для гольфа мелькала то тут, то там, осыпая выстрелами несущийся и давящий всё на своём пути автомобиль с обнюханным Мелом за рулём. Проклиная охрану и весь мир, сценарист нёсся вперёд, а его автомобиль, врезаясь на своём пути в фестивальные балаганы, становился похож на диковинную тварь, облепленную лентами и остатками еды. А когда на пути машины возник огромный котёл с никудзягой, автомобиль и вовсе перестал походить на таковой.

Выжимая из машины последние силы, сценарист выехал на стадион. Школьницы плотно сели на хвост, осыпая авто горами картечи. Под колесами исчезали заборчики и оградки, украшенные праздничными лентами.

– Да подавись ты, тварь! – Заляпанный и перепачканный, Мел швырнул в машину для гольфа крепкую медную миску, завалившуюся к нему в машину. Перепачканные в какой–то сладости пальцы, Ватер на автомате облизнул. – М-м-м, вкусно!

А дальше мир померк…

***

– Я врезался в стену раздевалки и, проломив её, въехал в бассейн, – развёл руками сценарист. – Чудом остался жив. Когда очнулся и пришёл в себя, рядом уже никого не было. Только забытая кем–то кипа тетрадей.

– Иконка–то помогла? – едко ухмыльнулся Дориан.

– Спрашиваешь! – Истово зачастил Мел. – Меня вообще всмятку должно было разнести, а тут видишь – здоров и цел.

– Ну, это ненадолго. Тебя, насколько я помню, задержали в гаражном отделении, в отделе для пусковых аппаратов, – подытожил Мгла, смоля сигарету.

– Когда я выбрался из раздевалок, я первым делом отправился туда – там был охранный пункт, – Мел массировал виски – вид у бывшего сценариста был ещё тот. – У вас, случаем, чего понюхать не будет? А то мне совсем нехорошо.

Дориан, усмехнувшись, достал из кармана горсть кристально белого порошка, после чего потянулся за удостоверением с явным желанием разделить с его помощью содержимое на две дорожки, но сценарист опередил его. В один присест он алчно засосал всё обоими ноздрями, после чего удовлетворённо отвалился на спинку стула. Однако не прошло и пары секунд, как его лицо скривилось, глаза покраснели, а сам Мел Ватер принялся ожесточённо чихать.

– Что это, вашу ж мать?! – Утирая текущие реками Вавилона сопли, заорал в бессильной ярости сценарист.

– Это стиральный порошок, – Широко улыбаясь, ответил замглавы министерского Сыска. – Морозная свежесть! С прошлой стирки у меня в пальто осталось чуть–чуть.

– Сука ты, гражданин начальник! – Задыхаясь в кашле и соплях, орал Мел, чем вызвал смешок у напарницы следователя Юи. – Пальто не стирают – его отдают в химчистку!

– Но-но, личности попрошу не касаться, – Резко одёрнул сценариста Дориан. – Сам же попросил – чего-нибудь понюхать. Вот я тебе от доброты душевной и дал того, что было. Учись ставить вопрос ребром, уважаемый.

– Всё то у вас шито–крыто, – злобно пробурчал Мел.

– Работа такая. А тебе сейчас полегче станет, на вот, водички попей, – Мгла пододвинул к нему стакан с водой. – Ну, так что ты увидел в гаражном отделении?

– Разруху. Охраны не было, двери стояли выломанные, две машины исчезло. И главного техника–инженера Спайковича след простыл, – Мел опустил голову.

– И в таком пикантном положении вас отыскали прибывшие силовики, верно?

– Вроде того.

– Ну что же, всё, что мне нужно было узнать, я узнал, – Дориан поднялся.

– А как же я?! – Мел беспомощно развёл руками. – Ты обещал меня прикрыть, если отвечу на все твои вопросы!

– Обещанного три года ждут, слыхал? Сиди пока под предварительным заключением. А там разберёмся, – Замглавы Сыска махнул рукой. – Ах да, и напоследок: как думаешь, почему всё это случилось?

– Зажрались, сучки – работу им дали, они ещё и пальцы гнут. Подумаешь, чувствуют они там что–то, – Скривившись, ответил бывший сценарист. – Не нравится им, видишь ли, пидора любить и таскаться за ним.

– Интересно, – Дориан потёр подбородок. – А если тебя на их место поставить?

– А зачем? Я–то человек, в отличии от них.

– Ну, это спорный вопрос. А они?

– Оставьте эту вашу философию. Они же всего лишь… – Какая–то отвратительная усмешка угнездилась на губах Мела Ватера, бывшего сценариста на полигоне Восьмой Северной Школы. – Нарисованные куклы. Болванки, похожие друга на друга. Все их чувства фикция, надуманное дерьмо вроде альтруизма, и ничего более. Разве не так? Разве такой человек, как вы, этого не понимает?

Дориан лишь недобро улыбнулся, сплюнув на пол. Молча встав, он пошёл к двери.

– Может быть они и «нарисованные куклы», готовый продукт на рынке. Может быть. Однако, стоит отдать им должное хотя бы за то… – Мгла бросил полный презрения взгляд на осевшего рыхлым кулем сценариста. – Что они надрали зад такому паршивцу, как ты.

Не дожидаясь ответа, замглавы Сыска вышел из допросной.

Глава 13

13:16, пассажирская платформа «Бирюлёво–товарное». День второй.

По асфальту, мимо цемента, она шла, стуча окованными сапожками и облизывая ванильный брикет. Клетчатая юбка и алый бант, повязанный на воротнике, развевались под порывами знойного ветра.

Она прошла мимо кампании армян, азартно режущихся в нарды, мимо доходяги-бомжа, спящего под тенью старой липы. Мимо маршруток и арбузных развалов, мимо сидящих на скамейке гопников, проводивших её глумливым смехом – она шла прямо и ровно, не обращая внимания ни на кого. Остановившись возле местного тц, откуда нёсся душевный блатняк, она принялась смотреть по сторонам. Ну, вернее так казалось прохожим зевакам – на самом деле незнакомка этого не могла делать по одной простой причине: она была слепа от рождения. Она слушала, сжимая в тонких пальцах выпуск местной обшарпанной газетёнки «Страны Советов».

Достав из кармана прицел от винтовки, она приблизила его к глазу, уставившись на адрес редакции, указанный снизу газеты. Спрятав прицел, она швырнула уже почти растаявший брикет в пролетающего мимо голубя. Судя по раздавшейся матерщине, голубя брикет так и не достиг. Пожав плечами, она дошла до указанного в газете подъезда.

Скрипнула дверь, окованные ботинки застучали по истёртым ступеням. Охранник дядя Толя, пожёвывая бутерброд, даже не повёл глазом – его внимание было притянуто к какому–то жвачному, как роман Донцовой, ток–шоу. Нашарив изящными, но сильными пальцами пульт на грязном столе, незнакомка переключила телевизор на телеканал «Спас».

– Вот, так как–то получше будет, – по–доброму улыбнулась она, прихватив со стола пару мятных конфет. Внезапно, рука охранника с недюжинной реакцией ухватила тонкое, словно из мрамора выточенное запястье. Школьница остановилась в недоумении.

– А волшебное слово?

– Пожалуйста.

– Другое дело, – Добродушно проворчал дядя Толя, не отрываясь от телевизора. – Что за молодёжь пошла…

Недоуменная гримаска ещё недолго оставалась на личике девушки – в который раз пожав плечами, она пошла своей дорогой.

Поднявшись на третий этаж, школьница остановилась перед нужной дверью, на которой какой–то уличный остряк так и нацарапал – «нужная».

– Добрый день, вам к кому? – Сахарно улыбаясь, спросила секретарша на стойке, подтачивая птичьи коготки пилочкой.

– Не подскажите ли вы девушке, потерявшей драгоценное зрение при защите своей островной Родины… – С этими словами незнакомка отодвинула край жилетки, откуда, вперемежку с чайными пакетиками «Лисмы», блеснули многочисленные ордена и медали. – Где она находится?

– Редакция газеты «Страна Советов».

– Я слышу голос. Надеюсь, это голос моего старого друга, господина Сувоносова?

– Вам нужен Олег Дмитриевич? – Секретарша отложила пилочку. – Вам прямо и налево.

– Благодарю, – Девчонка как–то разом подобралась и, идя на голос, зашла в кабинет конторки.

Единственный на всю редакцию кондиционер едва ли мог охладить жар столичного лета, а потому духота в кабинетах заштатной газетёнки стояла неимоверная.

Но жара московского лета не шла ни в какое сравнение с жаром сенсации, которую произвёл на свет Сувоносов, развалившийся посреди кабинета, как свинья на желудях. Да, душа журналиста–неудачника пела – статейка о «Нехорошей квартире» выстрелила, создав нехилый резонанс, вознеся его на издательский Олимп. Попивая холодный чай, он с издевательской улыбкой смотрел на завистливые взгляды мечущихся коллег, что ещё совсем недавно подтрунивали над ним.

«Ну и где весь ваш гонор, а?!» – Перебирая отчёты и сводки, едко ухмылялся журналист.

Тёмный туман зависти стелился по всему отделу, что доставляло Сувоносову ещё больше удовольствия. И было от чего – к нему со всех сторон потекли письма–предложения от редакций престижных газет, договора, контракты.

– Ну что же, даже пустое ружьё раз в год стреляет, – разводил руками начальник редакции, побитый сединой Антоныч. И был прав – случай вознёс неудачника–журналиста до небес.

Вокруг квартиры на Луначарского установился прочный ажиотаж. А потому Сувоносов сидел, закинув нога на ногу, и плевал в потолок, продолжая раскручивать свою первую в жизни сенсацию. Ну и само собой выставить свой «выстрел» и себя самого в выгодном свете, поджидая наилучшего предложения.

Журналист не мог знать, что лучшего предложения он не дождётся. И причина тому уже стояла под дверями его кабинета.

– Войдите! – откликнулся на стук Сувоносов, потягивая чай.

Увидев, кто показался на пороге, журналист едва не подавился чаем – на пороге стояла школьница. Волосы цвета каштана были убраны в греческий узел. Замшевая жилетка и голубой берет, завернутый под декоративный погон, венчали образ. На вздымающейся груди висел патронташ, на правом боку болтался пороховой рожок.

На фоне серости кабинета, она смотрелась как вырезанная из яркого журнала картинка. Яркие краски подчёркивали все прелести её молодого, красивого тела, а подёрнутый пеленой взгляд фиалковых глаз не шёл ни в какое сравнение со взглядами местных «гетер», к которым безуспешно клеился Сувоносов.

– Ты?! – Горе–журналист взволнованно откинулся на спинку.

– Я, – подтвердила девчонка, наощупь подбираясь к столу. Только сейчас Сувоносов понял, что она слепа. – Не трясись так – я слышу, как стучит твоё сердце. Продолжишь хлестать кофе литрами и питаться фаст-фудом, как-нибудь оно войдёт «без стука»…

Она подошла ближе, поставив небольшую сумку на стол.

– Вообще–то, моё сердце очень вежливое, и без стука в чужой кабинет не войдёт, – едко осадил Сувоносов. – В отличии от некоторых.

– Моя невежливость гораздо резоннее твоего вежливого сердца, – Школьница, шелестя фантиком, отправила мятную конфету в рот.

– Что тебе нужно?

– Мне? Самую малость, – Показав пальцами необходимый размер «малости», качнула головой девчонка. – И нет, душу можешь не предлагать – у тебя вместо неё кусок сажи и соплей.

– Я попрошу без оскорблений, – Набравшись, наконец, храбрости, повысил голос Сувоносов. И вправду, что эта девка о себе возомнила?

– Ого, а у тебя ещё и яйца есть? – Делая наигранно удивленное лицо, сказала наглая девка. – Хотя это вряд ли. А потому не будем размышлять о несуществующем – я здесь по важному делу.

С этими словами она впечатала в стол экземпляр утренней газеты. С передней полосы рядом с горе–журналистом улыбалась девочка–волшебница Ген–тян.

– Мне важно знать, не утка ли это, а также настоящий ли это адрес.

– Нет, это не утка, – Сувоносов подбоченился. – Это сенсация! Всё, до последнего слова – правда.

– Вот так отлично! Значит, единственное оправдание твоей жизни теперь заключается в том, чтобы довести меня по указанному адресу.

– А не пойти бы тебе, тупая ты девка… – Сувоносов позеленел от злости, собираясь разразиться гневной тирадой в сторону завравшейся школьницы, умолк. Что было немудрено – ведь когда вам в живот утыкается вороное дуло не пойми откуда взявшегося ружья, поневоле замолкаешь.

– …по указанному адресу самой? – резко переобулся всегда косноязычный журналист. Не раз, и не два в опасные моменты, тщедушную задницу Сувоносова спасало резко появляющееся красноречие. – Ведь ты же самостоятельная девочка, верно? Да ещё и с таким ружьём! Оно ведь стреляет?

– Мне уже надоел этот фарс, – звонко взведённый курок заставил журналиста испуганно вздрогнуть. – Моё ружьё направленно на твои яйца. Я слепа от рождения, но слух у меня отменный. А потому только рыпнись.

– А теперь вставай, – Она мотнула стволом в сторону двери. – И веди. Быстро и уверенно. А не то прострелю тебе бок.

– Вот чёрт, – Злобно зыркнув на нарушительницу спокойствия, он неспешно вышел из-за стола, нацепил кепку, взял телефон и камеру.

– Пошли, – Неуловимо пряча ружьё куда–то под юбку, сказала школьница. Однако, не успел Сувоносов облегчённо вздохнуть, как под жилеткой девки щёлкнул возводимый курок. – Там калибр поменьше, но тебе хватит. Мы следим за тобой, ничтожество!

Тихо выругавшись, работник языка и камеры пошёл вперёд, однако остановился, когда почувствовал, что его тянут за локоть – подошедшая сзади школьница взяла журналиста под руку.

– Мятные будешь? – Она протянула Сувоносову ладонь, на которой горкой лежали конфеты.

– Давай, – С тяжким вздохом ответил смирившийся со своей участью журналист.

– Погоди.

– Ну что ещё?

– Постоим немного, – Школьница расслабленно вздохнула. – У тебя здесь очень прохладно – так неохота возвращаться в пекло на улице.

Подавив острое раздражение, Сувоносов закатил глаза.

***

Квартира Мышьяковых, 14:12. День второй.

Кот семьи Мышьяковых был очень стар. Много вод утекло с тех пор, как его – ещё маленьким котёнком – подобрала сердобольная Пашина мать у собственного подъезда той далёкой осенью.

Это был старый добрый вояка бездушно–рыжего цвета, хитрый пройдоха и любитель подраться. Но вместе с тем, по отношению к Мышьяковым, он продолжал оставаться тем ласковым котёнком, которым некогда был.

Все окрестные коты и собаки боялись этого грозного пушистого дьявола, толстую шкуру которого покрывали многочисленные шрамы. Порванное ухо осталось напоминанием о великом бое со сорвавшимся с поводка бультерьером, а целая россыпь маленьких ранок на боку – следом дроби от выстрела из соседского ружья наглухо отбитого «афганца» дяди Миши. И ничего, котяра был жив–здоров, продолжая активно плодить рыжее потомство – по земным меркам, он был праотцом–основателем уже целой нации.

Одним словом, много он повидал на своём веку, этот рыжий пройдоха. Но то, что творилось сейчас в тринадцатой квартире, своими слезящимися, изогнутыми в хитром прищуре глазами, кот видел впервые.

– У вас есть ванильный сахар? – Вороша шкафчик со специями, Ген–тян от усердия высунула язык. – А мускатный орех?

– Там посмотри… – Кул–тян громко чихнула, затем ещё раз, поднимая горы вулканической пыли и муки в воздух.

– Эй, осторожнее, подруга! – Цун–тян в фартуке в горошек, отпрыгнула вбок. Рукой она бережно прикрывала миску с замешанным шоколадом.

– Будь здорова!

Суматоха стояла страшная. Стучали половники, бились друг о друга тарелки, а в воздухе стойко завис запах шоколада и пряностей.

Паша, в отличии от сидящего на его коленях ошалевшего кота, совершенно спокойно смотрел на творящийся сабантуй. С завидной периодичностью его рука опускалась за очередным пряником «Яшкино».

– Вот знаешь, – Мышьяков, не отрывая налитых бессонницей глаз от мелькающих юбок, опрокинул в себя полчашки кофе разом. – Я в жизни много всего повидал. А на сегодняшний день – и подавно. И только одного понять не могу – как раз за разом им удаётся меня удивлять?

– Даже не удивлять – хвататься за голову, искреннее не понимая, как можно раз за разом придумывать такие выверты ушами? – Продолжил он, закидывая очередной пряник в рот, после чего облизал пальцы, вымазанные в шоколадной глазури. Очередные полчашки кофе отправились в его рот, поддерживая в хозяине тринадцатой квартиры бодрость. Его правое веко дергалось от нервоза, от недосыпа липли глаза, но творящиеся вокруг события как бы подводили к знаменателю: «В морге отдохнёшь».

И Паша хлестал кофе, как красноармеец-дезертир водку.

– Может быть потому, что твоих оккупантов обычными никак не назовёшь? – Отмахиваясь от поднятых в воздух туч ванили, пожал плечами обычный, самый непримечательный японский школьник.

– Поверь, к их виду за эти два дня я до конца своей жизни привык! – Сардонически усмехнулся Мышьяк. – Если бы они стояли в шкафу, на полке, я бы даже и не смотрел в их сторону.

– Как мои фарфоровые куклы! – воскликнула пробегающая мимо Сашка, вся перемазанная в шоколаде.

– Иди сюда, горе луковое, – Паша, поймав сестру за край передника, притянул её к себе, принявшись оттирать личико девочки. – Нет, куклы не вторгаются в мою жизнь, круша и ломая все вокруг, а также не выкидывают таких фортелей, какие творят сейчас. И в этом и есть вся соль…

Паша перевёл взгляд на Ян–тян что, не жалея, сыпала в кастрюлю сахар из огромного, покрытого разноцветными лоскутами мешка.

– То есть сахар, – быстро поправился Мышьяков. – Никогда не поймёшь, что там у них в голове…

– Как будто что–то плохое, – Школьник вновь пожал плечами, запустив руку в пачку. – Предсказуемость, как по мне, всегда хуже.

– Эй, малой! – Брякнул бас капитана Беззаборного совсем рядом. – Тут батарейки в пульте перегорели – канал переключить не можем! Где тут у вас ими можно разжиться?

Паша молча потянулся к часам, висевшим на стенке, откуда и достал запрашиваемое.

«Всё равно торопиться-то некуда», – философски подметил Мышьяк, опуская батарейки в широкую капитанскую ладонь.

– Да, но только когда это не происходит в моей квартире, со всеми вытекающими, – Лицо Паши помрачнело, когда он увидел пробирающуюся через кухню мать. С каждым шагом непонимания, изначально играющем на её лице, становилось всё меньше, чего не скажешь о раздражении. А когда она едва не споткнулась о здоровую жестянку с пряностями и горку грязной посуды, госпожа Мышьякова и вовсе стала являть собой воплощение одного из смертных грехов – гнева.

– Паша, что это такое?! – Свистящим шепотом, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, бросила мама.

– А это, мама, подготовка ко дню Святого Валентина, – Колкости и желчи Паше было не занимать.

– Как это понимать?!

– Просто и прямо. Видишь ли, вот у этих вот, – Он кивнул в сторону оккупировавших кухню школьниц, увлечённо взбивающих сливки и варящих шоколад. – Календаря нет. Кому он вообще нужен? И видишь ли, – С уже нескрываемым раздражением, распалялся Мышьяк. – Влюбились девочки. Все разом. И по старой доброй традиции надо подарить суженному шоколад, собственноручно сваренный…

Паше уже не впервой было видеть, как быстро меняются эмоции на лице матери – натуры очень эмоциональной, но такой быстрой смены гнева на искреннее непонимание и аут, он ещё не видел.

– Но вот незадача – делается эта вся тряхомудия только на день Святого Валентина! – Паша едко усмехнулся. – И плевать, что сейчас лето, плевать, что…

– Мой коллега хочет сказать, что это одна из необходимых операций на пути к нашей цели, – сгладил углы ояш, прерывая Пашу.

– Какой цели?

– Избавления вашего дома от столь неспокойной проблемы.

Мама недоверчиво посмотрела вначале на невзрачного незнакомца, потом на своего сына. Тот лишь кивнул, подтвердив.

– Не смотрите так, Мышьякова–сан. Вашу проблему обычной не назовёшь, а значит и методы будут необычными. Ну, это если вкратце, не вдаваясь в специфику моей работы…

– Увольте, – Мать отмахнулась. – Разбирайтесь с этим балаганом как можно скорее. Если к вечеру их здесь не будет, то я…

– …То вы обязательно попробуете моё песочное печенье! – Ген–тян выросла словно из–под земли, выставив перед собой поднос с разложенным на неё свежеиспечённым лакомством. – Шоколадная глазурь здесь как нельзя кстати! Попробуйте! Его я испекла для своей любимой сестрёнки…

– Братика, – Злоба мелькнула в жёлтых глазах ояш–а, но быстро сменилась наносной лаской и добротой.

– Нет, я не хочу, я…

– А моё попробуете? А моё? – Понеслось со всех сторон. Кул–тян, устремив свои лазурные глаза на майоршу в отставке, протягивала ей корзинку с шоколадными маффинами. А сбоку послышалась аккуратное сопение стеснительной, тихой Ян–тян в своём извечном накрахмаленном переднике, пропахшем ванилью и выпечкой.

– Нет, погодите, я не хочу… – Отшатнувшаяся было мать уткнулась в Сашку.

– Мама, я тоже испекла печенье! Попробуй, – И не дожидаясь ответа, девочка цапнула за румяный бок ромовую бабу, после чего подняла полные радости и восторга глаза на стушевавшуюся маму. – Какая вкуснятина!

– Не отказывайте, Мышьякова–сан, – аккуратно взяв под локоть маму, вполголоса заговорил обычный японский школьник. – Ваше участие ускорит процесс.

– Хорошо, – Мама кивнула.

– Но при одном условии – еду первым пробуешь ты! – горячо зашептал Мышьяк, вклинившись в разговор.

– Где наша не пропадала? – Вздохнув, согласился невзрачный парень. – Согласен.

– Мою сласть он п–попробует первым! – Рьяно напирала Цун–тян. – Вот, ешь, кобелина!

В грудь ояш–а уткнулся противень, забитый пряничными человечками. Сама Цун–тян породнилась цветом с убеждениями монгольского коммуниста, краснея ежесекундно.

– Ну, ешь давай, – Тыкая поднос в школьника, школьница с волосами цвета спелой вишни до хруста отвернула голову. – И не подумай там, что это я ради тебя, похотливый ты кусок миазма! Просто…

Она опустила взгляд вниз – умильный румянец на щеках отлично смотрелся с алыми локонами, обрамляющими бледное личико внезапно похорошевшей оторвы.

– Просто ты такой бледный и худой. И…я тут наготовила много, так что… – Она подняла голову, заглянув в глаза школьнику с той нежной прямотой, присущей людям влюбленным. – Ешь давай! И только скажи, что тебе не понравилось – я тебя…

– Спокойно–спокойно! – Замахав руками, зачастил школьник. – Я нисколько не сомневаюсь в твоём кулинарном мастерстве! Сейчас попробую.

Взяв первого человечка, ояш, уже собираясь откусить, уцепился за его взгляд. Да так и застыл, не в силах оторваться.

– Ну, и чего ты застыл?!

– Да он это…

– Что?! – У Цун–тян вздулись жилы на лбу, а веко задёргалось.

– Он смотрит как–то странно… – Школьник замешкался. – Как будто живой… Его и есть жалко.

– Что ты несёшь?! Какой живой? – Красноволосая школьница схватила ближайшего человечка, сверля его злобным взглядом. Кондитерское изделие вымученно улыбалось ей в ответ.

Мышьяк и остальные недоверчиво потянулись к печенью, принявшись всматриваться в выведенные глазурью лица.

– Я его есть не буду, – На удивление первой сказала Ян–тян.

– Я тоже, – Кул–тян положила человечка на противень. – Не в обиду тебе, Цун–тян, будет сказано – приготовила ты их отменно. Запах прекрасный, шоколада самое то, но…

– Этот взгляд, – Продолжил ояш. – Он так жалостливо смотрит…Прости, Цун–тян, ты приготовила прекрасное печенье, но есть его очень жалко!

– Да, согласны, – Загомонили оккупанты. Лишь Паша ничего сказать не мог – его рот был забит пряничными человечками различной целостности, а потому он промычал звук горней вечности:

– Заебумба.

Цун–тян, как заливаемую кипятком чашку, окатило волной гнева. Одним махом она смела всех оставшихся пряничных человечков, запихнув их в рот. Шумно жуя, она сверлила всех ненавистным взглядом из–за сбившихся на глаза алых волос. Крепко треснув зазевавшегося ояш–а железным гунбаем по хребту, она вихрем покинула комнату.

– А печенье было и вправду вкусным! – В полной тишине довольно крякнул Мышьяков.

К школьнику аккуратно подошла Ян–тян, на подносе которой была целая горка шоколадных рогаликов. И тут произошла, как бы выразились рыцари ножа и барсетки, «непонятка»: взяв в руки рогалик, школьник застыл, не понимая, с какой стороны его есть.

Дальше была Ген–тян со своим песочным печеньем, Кул–тян с коробком шоколадных кексов и, наконец…

Изрядно объевшийся обычный японский школьник потянулся к печенью, лежавшем на обычной тарелке. Печенье как печенье – снизу покрытое толстым слоем шоколадной глазури, выглядело оно неплохо. Хотя от такого количества шоколада, которое почти в одиночку умял школьник, любое упоминание о нём могло привести к рвотным позывам.

И тем не менее ояш, неприметно вздохнув, приступился к последнему подношению.

«Однако, – хмыкнув, Мышьяк не мог отдать должное терпению и стойкости этого невзрачного парня. – По идее, он уже должен был давиться этой массой, а тут гляди–ка ты – держится. Снимаю шляпу».

Ояш откусил немного. Затем ещё и ещё.

– Чьё это печенье?! – С набитым ртом, воскликнул школьник. В его глазах читался непередаваемый восторг.

Девицы замотали головами, но никто не отозвался.

– Это самое лучшее, что я пробовал! – Глаза школьника искрились. – Кто из вас приготовил это печенье?

– Да это же… – подошедший Мышьяков взял одно за шоколадный бок. Однако озвучить свою догадку ему не дал вошедший на кухню сержант Безобразов.

– Ах, вот оно где! – Улыбнувшись во все тридцать два своей простодушной, деревенской улыбкой, сказал он, забирая тарелку. – А мы думаем, где наша закуска к пиву лежать осталась?

– Закуска? – Изумленно выдавил ничего не понимающий ояш. – К пиву?!

– Ну да, – Всё также простодушно улыбаясь, объяснил сержант. – «Юбилейное» к пивку очень даже ничего заходит, ей–Богу! Это мы узнали, когда поленились за закусью сквозь толпу пробиваться…

Посвистывая, он удалился из комнаты, ловя своей широкой спиной сверлящие, полные зависти и ненависти взгляды оккупанток.

Всех из оцепенения вывел звонок в дверь. А потом долгий и настойчивый стук.

– Пойду хоть в глазок гляну, кто там, – буркнул Паша. – Да сколько можно стучать?!

В глазке он увидел вытянутое, знакомое лицо с большими, как у луня, глазами.

«Точно! – хлопнул себя по лбу Мышьяков. – Это же тот проклятый журнапизд, что накатал статейку в местной газетёнке! Смотри, ещё и сам пришёл!»

– Ну, сейчас кого-то будут бить! – Засучивая рукава на манер «Проекта Увечье», Паша нетерпеливо дернул за щеколду, предвкушая добрую драку.

Однако, никого ногами бить не пришлось. Из-за открытой двери, в хозяина тринадцатой квартиры уткнулось воронённое дуло видавшего виды ружья.

– Проходи, не задерживайся, – Мелодичный голос невидимой оппонентки прозвучал тихо, но звучно.

– Как скажешь, – подняв руки, Паша аккуратно отошёл вглубь квартиры. Подталкивая журналюгу, которым она прикрывалась, и одновременно держа Мышьяка на мушке, порог квартиры пересекла школьница.

Паша не видел ничего, кроме торчащего из-за плеча Сувоносова голубого берета, однако, почему–то был точно уверен – это ещё одна обладательница клетчатой юбки.

«Ну, а кто ещё может брать меня на прицел в своей квартире?» – промелькнуло в голове злая мыслишка.

– Ты же не хочешь дробь из своей тушки выковыривать? – задушевно поинтересовались из–за спины трясущегося журналиста. Подкрепляя слова действиями, незнакомка звонко взвела курок.

– Кто бы сомневался, – Мышьяк закатил глаза. Несмотря на показное равнодушие, его потряхивало – принимать смерть от «обезьяны с гранатой» в его планы не входило. – Про то, что незваный гость хуже бурятки, я тебе говорить не буду, ты и так это знаешь. Но давай без нервов – тебе кого?

– А ты, как я посмотрю, спокоен. Как танк. Ну, это ненадолго.

– Может быть. А может и нет. А может…

– Что тут у вас случилось? – Ояш, в сопровождении школьной свиты показался в проходе.

В мгновенье ока зияющее чернотой дуло ружья нащупало стоявшего впереди школьника. Осадисто рявкнув, прогремел выстрел, сметая школьника, как хлебные крошки со стола.

Прихожую мгновенно заволокло едким пороховым дымом. Мышьяков стоял, как громом пораженный – ещё бы! – пуля прошла в каких-нибудь паре сантиметров от его уха.

Пару секунд в полной тишине, все изумленно смотрели на его лежащее на полу тело, а затем…

–Хе–хе–хе–хе…– Тихо засмеялся школьник. А затем всё громче и громче, набирая обороты, и вот – «убитый» уже хохочет, держась руками за живот.

– Вот же ж, – Из–за спины журналиста, наконец, показался стрелок – школьница с голубым беретом на голове. – Перепутала слоновую дробь и веселящий патрон…

– Цундора–тян? – Хором воскликнули оккупанты.

– Привет, девочки, – Перезарядившись, она улыбнулась. – Соскучились?

Глава 14

«– В мире много чего нельзя объяснить и доказать. Да и не нужно.

– Почему?

– Потому, что не было бы загадки, – ответила староста. – Весь этот мир – одна большая тайна. И он сразу потеряет весь свой шарм, если её разгадать...»

Поисковое управление Министерства. День назад.

– Спасибо, Валери. Вы нам очень помогли, – Дориан сделал большой глоток, допивая уже остывший кофе. – Можете идти. Джейл, проводи мисс Дюнкерк на выход.

Главной чертой цепкого, внимательного замглавы Министерского сыска была особенность начинать следствие с другой, малозаметной на первый взгляд стороны. Когда все ломились по протоптанному маршруту, идя по следу очевидных улик, Мгла брался за «некусаный бок». И в этот раз замглавы остался верен своей традиции.

Он не пошёл по очевидному следу «жучка», куда уже ломанулись силовики, посланные Танабэ. Мгла взялся опрашивать свидетелей. За один день он успел побывать в разгромленном Центре Координации, затем у задержанного сценариста Восьмого Северного полигона Мела Ватера, поговорить с Валери Дюнкерк – одной из работниц уничтоженного Центра, и вот теперь стоял на пороге Поискового управления.

Зайдя внутрь, он сразу же направился в дальний угол, где разместилась вторая поисковая группа Танабэ, направленная по следу сбежавших школьников. Руководил ею Винсент Дроу – инспектор в опале.

«Твой последний шанс, сучонок, доказать, что ты не кусок дерьма, а настоящая ищейка, – рявкнул Винсенту главный комиссар. – Если не сможешь выловить этих паршивцев – лучше бы тебе не показываться мне на глаза. Заявление о собственном уходе подсунешь под дверь моего кабинета».

И побелевший от ужаса, придавленный стремительно развернувшимися событиями, Винсент ревностно взялся за свою работу.

Дориан нашёл его у поисковой панели, на которой то пропадая, то появлялся агрегат беглецов, продолжавших свой бешеный бег. Мигая воспалёнными глазами, Дроу не отрываясь смотрел на панель, одновременно выслушивая доклад одного из системников, пытающихся отследить беглецов.

– Работа кипит, как я посмотрю.

Винсент медленно перевёл на него усталый взгляд, после чего вновь вернулся к созерцанию панели.

– Как продвигаются дела? – спросил Мгла. – Кофейку можно?

– Дела продвигаются, – Винсент смерил замглавы пытливым взглядом, в котором так и стоял немой вопрос: «Чего тебе ещё надо, а? Ты сюда поглумиться пришёл?» Однако, он всё же достал с полки кружку, налив из кофейника свежесваренного кофе. Полную кружку он аккуратно подтолкнул Дориану.

– Сахар в полке, сливки в холодильнике за углом.

– Спасибо, – аккуратно пригубив из кружки, Мгла улыбнулся. – Так как проходят поиски?

– Они остановились где-то на среднем западе, в США. Не то Айове, не то в Канзасе, черт его разберёт. Кажется, у них попросту закончилось топливо. Или произошла поломка, что скорее всего – ни одна «Тяга» не выдержит стольких перелётов в такой короткий срок…

– Собираешься выслать бригаду?

– Да, прямо сейчас, – Винсент снова смерил Мглу пытливым взглядом.

– Именно поэтому я здесь, – Дориан присел на край стола, потянувшись за пачкой сигарет. – Я закурю?

– Курите, – Дроу кивнул. Он знал: вопрос был риторическим, и Мгла закурил бы по любому. С его согласием или без.

– У меня есть к тебе разговор, – затянувшись, продолжал Дориан. – Мне нужно задать пару вопросов нашим юным сбежавшим друзьям. Я отправлюсь с отрядом, и помогу их найти. Твои координаты, – Дориан постучал ногтем по поисковой панели. – И близко не верны, и указывают только примерное расположение. А наши юные друзья…

Он на секунду задумался, после чего поставил чашку с дымящимся кофе на стол. Достав из кармана пальто фляжку, он приложился к ней, после чего запил всё кофе.

– Виски всегда хорош к кофе. Никогда не пробовал?

Винсент отрицательно покачал головой, после чего принял протянутую флягу замглавы Министерского Сыска.

– Так вот, о чём это я? Ах да! – Спрятав обратно флягу, Дориан продолжил. – Твои координаты, с учётом разгрома всей базы и серверов Центра, очень неточны. И наши юные беглецы могут находиться в любой точке среднего запада США. А он очень велик.

Дориан глубоко затянулся, выпуская клубы дыма.

– Я помогу тебе их отыскать. Ты поймаешь школьников, выполнив свою задачу, – подытожил Мгла. – Более того, когда я поймаю девчонок – а я их обязательно поймаю – я замолвлю о тебе пару слов перед твоим вздорным начальником, полностью восстановив твою репутацию.

– Какие-нибудь условия?

– Есть одно, – Дориан потушил окурок. – До вечера завтрашнего дня твоё начальство не должно знать о том, что ты поймал школьников. Как и моё присутствие в поисковом отряде. Идёт?

– Идёт.

***

Прихожая тринадцатой квартиры. День второй.

– Мы тебя искали–искали, а ты сама нашлась! – Ген–тян радостно смеялась, трясь щекой об упругую грудь стрелка.

– Значит, плохо искали, раз самой находиться приходиться, – Улыбалась в ответ каштановолосая Цундора, поглаживая девочку–волшебницу по голове. – Уже и потеряться с вами нормально нельзя!

Стиснутая в объятьях школьниц, Цундора–тян была пятой в этом бесовском квартете. Приходясь родной сестрой Цун–тян, она обладала характером острым, злым. Ну, а всякого вздорного и едкого в ней хватало – одним словом, от своих коллег она ничем не отставала, и Паша это сразу понял.

Однако, уйма вопросов крутилась в его и без того забитой голове. Вопросы, на которые он желал получить немедленные ответы.

– Я, конечно, извиняюсь за то, что прерываю такой чувственный момент…– Перешагивая через давящегося смехом школьника, Мышьяков мрачно приблизился к стайке девушек. – Хотя кого я обманываю – извиняться, причём в денежном эквиваленте должны тут вы. Но об этом чуть позже. А потому я задам стандартный для вас вопрос: это кто, и какого хуя она забыла в моей квартире?

– Паша, не смей материться! – Прибежавшая на звук выстрел обеспокоенная мать не преминула отчитать Пашу.

– Что тут происходит? Кто стрелял? – В проходе показался капитан Беззаборный.

– Ты задал два вопроса, – Кул–тян чуть наклонила голову, не обращая на причитания матери никакого внимания.

– Разницы никакой.

– Ввиду твоего хамства и непроходимой тупости, я сделаю вид, что этого не слышала, – Отстраняя от себя девочку–волшебницу, новоиспеченная гостья опёрлась на ружьё. – Однако, поаккуратнее с языком, молодой человек – много вас таких по весне оттаяло.

– Не обижайся на него, сестрёнка – он и так юродивый, – Помахав пальцем у виска, издевательски протянула Цун–тян. – Местный дурачок. На него и обижаться–то грех.

– А ну-ка заткнитесь обе! Кто вы такие, чтобы оскорблять моего сына? – Веко матери задёргалось в гневном припадке. – Вы вообще кто такая, уважаемая? Представьтесь, немедленно, иначе я попрошу сотрудников полиции, охраняющих квартиру, вышвырнуть вас вон!

– Я – святой Лука, – Каштановолосая стерва присела в галантном реверансе. – А это – пророк Моисей.

– О, так вы сёстры! Ну, теперь всё стало на свои места, – Мышьяков скрестил руки на груди.

– Ну, и что же встало на свои места, а что до сих пор не встало, и не встанет никогда? – Кивнув на штаны Паши, Цундора–тян хихикнула. Её смех подхватила красноволосая оторва.

– А то, что у тебя, что у твоей «крёстной» сестрёнки вечно «текущий кран».

– Паша!

– А ты возьми, да перекрой, – В подёрнутых пеленой глазах Цундоры заплясали огоньки, губы расплылись в презрительной усмешке. – Ах, прости – твой «гаечный ключик» всегда повёрнут на полшестого.

– Закончили обмен любезностями? – Ледяной голос Кул–тян арктическим ветром врезался в накаляющийся спор.

– Я только вошла во вкус, а вот у него, – Кивок на Пашу. – Всё закончилось, даже не начавшись.

– Слишком много шуток ниже пояса, – Мышьяк пожал плечами. – Неужели ты видишь в этом что–то смешное?

Ещё недавно гнездившейся в уголках красивых, алых губ Цундоры–тян издевательской улыбки как не бывало – рот слепой школьницы перекосился в гневном оскале.

– В яблочко! – На сей раз усмехнулся Мышьяков. – В глазное.

– Кобель! – Цун–тян, схватив парня за воротник, хорошенько тряхнула его. Её пышущее гневом существо оказалось совсем рядом, дыша Паше в лицо злобой. – Твой мерзкий язык стоит засунуть в задницу, хорошенько провернув!

– Ребята, пожалуйста, прекратите! – Умоляюще просила Ген–тян, переводя взгляд то на одну, то на другую сторону спора.

– А твоим поганым языком только подъезды мыть! – Мышьяков принялся отпихивать от себя наглую девку. – Временами я вообще не понимаю, где заканчиваются границы вашей наглости. Если бы я был слепым, я бы и то увидел, что вы охуели.

– Ублюдок, – Пальцы Цундоры, до этого судорожно сжимавшие ствол ружья, легли на курок. Сам ствол уткнулся в грудь Паши. Хозяин тринадцатой квартиры застыл, мрачно глядя исподлобья на стоявшую перед ним школьницу.

В установившейся тишине лишь было слышно, как хихикает затихающий школьник, всё ещё не отошедший от выстрела веселящим патроном. Сувоносов судорожно дёргал запертую на восемь оборотов дверную щеколду, желая убраться отсюда как можно дальше.

Характер Цундоры–тян и без того был не сахар, а учитывая её настрой, все понимали – сейчас случится беда. А заряженное добротной слоновьей дробью ружьё опасений никак не уменьшало…

– Цундора–чан, успокойся, пожалуйста, – Кул–тян аккуратно положила руку на плечо напряженной, как струна школьницы–стрелка. – Это создаст множество проблем как нам, так и хозяину квартиры, который позволил нам остановиться здесь. А потому прошу – опусти ружьё.

Пару секунд Цундора стояла неподвижно, после чего всё же опустила ствол.

– Ладно, так и быть, – недовольно хмыкнула она. – Считай, тебе крупно повезло. Да и патрон на тебя жалко тратить.

«На тебя–то мне уж точно пиздюлей жалко не будет», – подумал Паша, но вслух, опасаясь за свою жизнь, сказал другое:

– Как мило. А теперь будь добра – выход вон там.

– Мышьяков–сан, – Кул–тян была как всегда невозмутима. – Указывать на выход незачем – Цундора–тян наша давняя подруга. Она останется здесь.

– А чего мелочиться–то? – Саркастически подхватил Паша. – Вот только попа–расстриги, да свиньи в штанах нам ещё не хватает – и будет полный пресвятой подвяз. Нет, катитесь–ка вы нахер!

– На твой, нестоящий? – Цун–тян взвилась, как воздушный змей.

– Да уймись ты уже! И сестрёнку свою на выход проводи. Там порожек высокий, аккуратнее.

– Так, стоять! – Упреждая новый виток склоки, воскликнула староста.

Спор прекратился, как и начался – все удивлённо повернулись в сторону Кул–тян. И было отчего: нечасто кто–то слышал, как вечно спокойная и хладнокровная, словно льды Арктики староста поднимала голос. А потому это возымело такой успех – серьёзный тон Кул охладил пыл обитателей квартиры.

– Итак, начнём сначала. Хочу представить вам нашу давнюю подругу Цундору–тян, – Староста повернулась в сторону новоиспечённой подруги. – По некоторым причинам, она не могла присоединиться к нам раньше, но всё оставшееся время она проведёт с нами на законных основаниях.

– Это каких же?

– Вот, смотри! – Ген–тян, опередив старосту, ткнула в договор пальцем.

Паша быстро нашёл злосчастные строчки, виденные им накануне. Закатив глаза, он длинно и витиевато выругался.

– К чёрту, – только и махнул рукой Мышьяк. – Ладно, с тем, что на одну школьницу стало больше, придётся мириться. Но порог моей квартиры пересекло аж две глубоко неприятные мне личности…

Мышьяков повернулся в сторону забытого на время журналиста, который сейчас в ужасе скрёб дверь. Взглядом Паши можно было колоть орехи – вся та злоба и раздражение, что копилась в нём последние часы, готовы были накрыть щуплого журналюгу с головой. И тут жизненный опыт Сувоносова подсказал ему: сейчас кого–то будут бить. Возможно, даже ногами.

– Я это, пойду, пожалуй… – Утирая пот со лба, натянуто непринужденным голосом сказал журналист.

– Это вряд ли, – Мышьяков надвигался на сжавшегося Сувоносова чёрным валом. – Зачем тебе бежать от собственной сенсации?

– Я уже видела этого человека, – отчеканила подошедшая староста. – Мышьяков–сан, неужели это автор статьи в утренней газете?

– Из-за этого сморчка мы не можем и носу на улицу показать? – Кривой оскал Цун–тян оказался совсем рядом.

– Не трогайте меня! Я не думал, что всё повернётся так!

– Ты обманул меня! Обещал, что научишь журналистике! – Ген–тян обиженно всхлипнула, однако мгновеньем позже обида сменилась быстро нарастающей злобой. Волшебный жезл в её руках вспыхнул недобрым алым пламенем.

– А тут ещё есть один индивид, – Цундора–тян наощупь схватила сидящего у стены школьника, швырнув его к двери. Направив на них ружьё, она хищно клацнула затвором. – Больше, чем журналистов, я не люблю только обычных японских школьников.

Зажатые у двери переглянулись между собой.

– Я не школьник.

– А я не журналист.

– Значит так, – подытожила школьница-снайпер. – Валите отсюда. Оба.

– Я бы с превеликой радостью, я бы… – зачастил Сувоносов, но был прерван Мышьяковым:

– Нет, так просто эту хитрую тварь я не отпущу. Вначале кое-что растолкую ему…

– Своё он уже получил. И ещё получит, не сомневайся, – Цундора сплюнула. – Да ты посмотри на него – он же жалок! С него и взять кроме шляпы нечего.

– Вот её я и возьму, в качестве компенсации, – Паша стянул с трясущегося журналиста отличную фетровую шляпу – пожалуй, лучший предмет невзрачного гардероба Сувоносова. – А ещё все содержимое кошелька. Товарищ капитан, с меня пиво.

– Без проблем, – подмигнул страж правопорядка. – Ещё пару пачек «Юбилейного» добавь, и тогда я даже акт составлять не буду.

– Договорились, – Паша вернул опустевший кошелёк глядящему со страхом и ненавистью на обитателей квартиры журналисту. – Можешь проваливать отсюда. А вот его, – Паша кивнул на школьника. – Я прогнать не позволю. С какого рожна ты распоряжаешься в моей квартире, только тут появившись?

– Чем он так тебе насолил, сестрёнка? – недоуменно протянула поджарая Цун, вторя Паше. На лицах оккупанток засело недоумение от такого поворота событий.

– Цундора–чан! Зачем ты гонишь сестричку?

– Братика… – прохрипел школьник, держась за грудь.

– Это достаточно весомый аргумент? – Тряхнула ружьём школьница–снайпер. – Если он не уйдет отсюда, я точно его пристрелю.

– Нет, не пристрелишь. В вашем договоре нет ни слова о том, чтобы вредить моим гостям. А он мой…хороший знакомый.

«Я не могу допустить, чтобы его выперли отсюда. Хотя бы до тех пор, пока он не завершит начатое», – Думал Паша.

– Мы ждём объяснений, Цундора–чан.

– Вы что, совсем забыли, почему мы стоим здесь? – Цундора–тян обвела всех взглядом подёрнутых пеленой фиалковых глаз. – Против чего восстали?

«Что за чушь она несёт?» – Мышьяков в непонимании вертел головой.

– Он же совсем запудрил вам мозги, девочки. Преследуя свои корыстные цели… Используя нашу природную предрасположенность, он играл на ваших чувствах, как вы этого не понимаете?! – продолжала каштановолосая Цундора. – Хватит. Больше мы не позволим глумиться над нашими чувствами. Пошёл прочь!

– И вправду, – Кул–тян задумчиво тёрла подбородок. – Мы совсем и не заметили, как под его влиянием мы прониклись к нему симпатией. Он появился здесь не просто так.

– Это неправда, – Школьник устало махнул рукой. – Я всего лишь искал хороших друзей. И нашёл их.

– Я не верю ни одному из них. Вся их порода гнила, как червивое яблоко, – Школьница–снайпер вскинула ружьё. – Поверь, на сей раз я не перепутаю патроны!

– Я тебе сейчас сам всё перепутаю, стрелочница хренова! – вызверился Мышьяк. – Товарищ капитан, это явно превышает условия договора! Её действия не правомерны! Он мой гость, да и остальные не против того, что…

– Я против его дальнейшего здесь присутствия, – холодно отрезала староста. – Цундора права: мы едва снова не оказались в гареме, а это недопустимо.

– Эм, чего?

– Согласно пункту восемнадцатому, части «А»: «В арендуемой части жилья не должно находиться чуждых элементов, мешающих и пресекающих интересы арендаторов», т.е. нас. А потому господин Беззаборный, будьте добры, выведите этого человека отсюда.

– Верно, нас чуть не одурачили вновь! Этому не бывать!

– Пусть уходит, – С отстранённой жесткостью чёрствого судьи, сказала молчаливая Ян–тян.

– Стоять! – с жаром возразил Мышьяков. – Там говорится только про арендуемую часть, а именно – вашу комнату. Остальная квартира принадлежит мне, и я могу приводить сюда кого угодно…

– Хватит, – Рука обычного японского школьника легла на плечо распалявшегося Мышьяка. – Всё кончено. Я уйду. Помоги мне собрать мои вещи.

– Как это всё…

– Выйдем за дверь и поговорим, – В полголоса сказал невзрачный школьник, собираясь.

– Ничего не попишешь, – Страж правопорядка развёл руками. – Они правы. Да и вся ваша квартира на этот срок становится «арендуемой». Так что прошу вас покинуть жилплощадь.

Бурча и матерясь, Паша помог несостоявшемуся исполнителю, провожаемому суровыми взглядами оккупанток, покинуть квартиру. Надежда на скорое избавление от школьного засилья отодвинулась на определённый срок…

– Куришь?

– Неа, хотя следовало бы начать, – тяжко вздохнул Паша, усаживаясь на истёртые перила.

– Прости, но я уже не видел смысла в дальнейшей работе – пятая переменная в этом уравнении была явно перебором, – Прикурив, школьник глубоко затянулся. – Да и настрой после её речи не оставлял шансов.

– Вот сучка.

– Ещё какая, – усмехнулся школьник. – Холодная сучка, если быть точнее. Неприветливая, что ваша тундра. У неё очень редкий и непростой архетип. Советую тебе с ней быть аккуратней – эта если и будет относиться к тебе хорошо, то только за явные заслуги.

– Спасибо за предупреждение, – с чрезмерным сарказмом ответил Мышьяк. – Ещё одна головная боль.

– Ладно, не вешай нос, приятель, – Впервые на лице обычного японского школьника заиграла слабая, но искренняя улыбка. – Нет худа без добра. Держи.

Пошарив по карманам пиджака, он достал несколько сложенных, измятых листков. Взяв их на руки, Паша понял, что это копия договора Кул–тян.

– И когда успел, паршивец? – добродушно рассмеявшись, Мышьяков хлопнул ояша по плечу. – Ну удружил, братец! Недаром профессионалом зовешься!

– Ну так, – Школьник расплылся в клубах табачного дыма.

Помолчали.

– Я кое–что хотел у тебя спросить напоследок, – первым нарушил тишину невзрачный Пашин собеседник.

– Валяй.

– До всего этого, – Он кивнул на квартиру. – Ты жил в однушке, на окраине большого города. Ютясь под одной крышей с матерью и сестрой, ты жил обычной серой жизнью, и тут такое…

Мышьяков застыл, пальцами сжав копию договора.

– Многие люди живут, и всё ждут чего–то необычного. Чего–то яркого, выбивающегося из повседневного обихода, что должно вот–вот произойти. Но проходят недели, месяцы, годы… – Клубы никотинового дыма, растворяясь, убегали вверх. – Погода меняется, меняются люди, но ничего не происходит. И не произойдёт.

Он повернулся к Паше, заглянув ему прямо в глаза.

– Скажи мне – ты и вправду хочешь, чтобы это всё закончилось?

Мышьяков застыл. Руки судорожно вцепились в перемятые листы бумаги…

– Я…это…

Неожиданно обмякшие, цепкие Пашины пальцы вновь вернули силу, на мелкие клочки разорвав копию договора Кул–тян.

– Само собой! – Паша аж вскочил. Он улыбался уверенной улыбкой победителя, который ещё не одержал победу, но рано или поздно победит. – Чтобы кто–то так просто оккупировал и уничтожал мою квартиру, а мне здорово трепал нервы? Ты за кого меня держишь?!!

– Я вышвырну их поганой метлой, а затем заставлю отремонтировать каждый сантиметр моей квартиры! – С запалом продолжил он. – И я сделаю это, не будь я собой!

– Что ж, похвальное рвение, – Обычный японский школьник встал, протянув руку. – Ну, бывай, было приятно с тобой знаться. Мне почему-то кажется, что всё у тебя получится. Даже чересчур. Форму оставь себе, на память, и помни: школьник дремлет в тебе, мой юный падаван!

– Пошёл бы ты! – беззлобно рассмеялся Паша, пожимая руку. – Ну, бывай!

Развернувшись, он уверенным шагом двинулся к обитой дерматином двери квартиры. Глядя ему в спину, невзрачный парень снова улыбнулся.

– Стой!

– Что ещё? – Паша обернулся.

– Главное помни… – Фигура обычного японского школьника была окутана солнечным светом, бьющим из подъездного окна. – Чудеса не приходят к тем, кто в них не верит.

– И как это понимать?

– Понимай как хочешь. А сейчас – до скорого.

Его шаги гулко застучали вниз по лестнице. Хлопнула подъездная дверь, и стало тихо.

Глава 15

За дверью кто-то возбуждено говорил, отвечая кому-то. Мышьяков прислушался: звонкий тенор новоприбывшей оккупантки, как её…

«А не всё-ли равно? Для меня они все на одно лицо», – подумал Паша.

Взявшись за ручку, он вновь окунулся в неспокойный мир «нехорошей квартиры», хотя уж очень не хотелось.

– Почему вы так долго медлили с моими поисками?

– Мы не медлили, мы просто не знали с какой стороны приступиться к этой проблеме, – монотонно отбила фиолетововолосая Кул.

– Да, сестрица! – подхватила Цун-тян. – Мы каждую минуту думали о тебе, делая всё возможное и невозможное! Этот замухрышка-инженер только и мониторил окрестности…

– Спайкович? – Лицо Цундоры-тян вытянулось от удивления. – И этой скользкой, подлой швали вы доверили мои поиски? Чем он сейчас занимается?!

– Он чинит «Тягу» уже второй день.

– Временами мне кажется, что из всех вас только одна я – зрячая… – Школьница приложила ладонь ко лбу. Когда она подняла глаза, то Мышьяков поневоле поежился: столько ярости было в подёрнутых пеленой глазах стрелка.

– Слепой гнев, – тихо сказал Мышьяк. Сзади заскрипела дверь – на пороге показалась удивленное личико Юли. Поманив её пальцем, Паша продолжил слушать разговор.

– Где он сейчас?! – почти рявкнула Цундора. – Как можно доверять такому ушлому сукину сыну?!

– Сестрица, он под моим личным надсмотром! – Зачастила Цун-тян вслед устремившейся вперёд сестры. – Он занимается ремонтом, ведёт себя тихо и исправно. Ещё бы – попробовал бы он что-то выкинуть! Да я бы ему кулак в его лопоухую задницу так загнала, что он…

– Ремонтом?! – Цундора-тян рванула дверцу шкафа так, что та едва не сорвалась с петель. – Ага, вот как он извернулся! Вот теперь всё встало на свои места. Да будет тебе известно, что именно он способствовал моему исчезновению!

– Да ты с имуществом поаккуратнее, слышь! – Мышьяков, совершенно не понимая, о чём идёт речь, не пытался лезть, а только наблюдал за стремительно разворачивающимися событиями. Что-то ему подсказывало, что сейчас прольётся немного света на творящееся тут.

– Поломка, которую он так «усердно чинит» под вашим надсмотром, к слову, тоже его рук дело! – Рьяно продолжала стрелок, ворвавшись в комнату оккупанток с ружьём наперевес. Едва не споткнувшись о груду металлолома, Мышьяк, а за ним мать и полицейские влезли в неизведанную до этого территорию.

– Где этот ублюдок?! Где?! – Цундора-тян металась то к одному, то к другому углу заваленной запчастями комнаты с огромным танком посередине.

– Погоди, Цундора, о чём ты? Что ты имеешь ввиду под «его рук дело»? – Кул-тян вопросительно изогнула бровь.

– А то, что именно этот хлыщ тогда устроил взрыв в щитовой, перед этим скинув меня с корабля, – Пнув банку с шарикоподшипниками, каштановолосая школьница гневно сопела. – Из всех вас в тот раз зрячей оказалась именно я, найдя в щитовой устройство отслеживания...

– Чего, блять?! – Мышьяков, переводя взгляд то с огромной танковой махины перед ним на необычное убранство комнаты, то на мечущуюся школьницу, не понимал ни слова.

– Ещё раз ругнёшься матом – получишь по шее.

– Прости мам, – Паша враз присмирел. Но про себя он длинно и витиевато выругался, продолжив наблюдать.

– Я вырвала его с корнем в тот момент, когда оказалась опрокинута в открывшийся люк – этот ублюдок спихнул меня туда, – Цундора-тян продолжила шарить по комнате. – А после устроил поломку, которую доблестно «чинит», а на самом деле – просто выигрывает время министерским ищейкам! Мне уже сели на хвост в парке недалеко отсюда, но я смогла их перехитрить. Ну и где он?

– Он должен быть здесь, – пробормотала Цун-тян. А затем, уже окрепшим голосом, со злобой бросила: – Вот сволочь, инженеришка хренов! Ищем!

– Галлон сварочного аппарата ещё горячий! – воскликнула Ген-тян. – Значит, он ещё совсем недавно был тут!

– Кто он? – переспросил Паша.

– Один поганец-инженер, – Цун-тян протопала мимо.

– Кто?!

Но Мышьяку никто не ответил. Оккупантки бодро разошлись на поиски, обшаривая каждый угол этой огромной, непонятно как помещающейся в шкаф комнаты. Сержант Безобразов увлечённо ковырялся в ближайшей куче запчастей, в его мозолистых руках быстро мелькали то блестящие шарикоподшипники, то резные детали. Капитан Беззаборный молча курил, мама осматривала новообразованную квартирную площадь оценивающе. А Юля с интересом рассматривала оригами и японскую вязь, которой искусно была украшена стена. И самым последним в комнату, крадучись, пробрался Сувоносов.

Паша сидел на огромном сундуке с инструментами и думал, прокручивая в голове слова разговора недавно прибывшей школьницы. И всё никак не мог прийти к общему знаменателю.

«А, к чёрту – я пытаюсь собрать головоломку, в которой не хватает многих деталей, – отмахнулся Мышьяк. – Сейчас мне остаётся только наблюдать. И тогда, может быть, что-нибудь прояснится».

– Идите-ка сюда, девочки, – наконец, сказала каштановолосая девушка.

Школьницы резво собрались у висящей на стене картины, на которой была изображена голова льва с раззявленной пастью. Под оскалившимся ртом было написано: «Руслан».

– Кто её повесил?

Оккупантки вопрошающе переглядывались, но никто не отозвался.

– Тихо и покорно себя ведёт, говорите? – Цундора облизнула палец, поднеся его вначале к краям картины, а уже потом к оскалившейся пасти. – И вполне правильно. Ведь в тихом омуте всегда водятся черти…

Она резко ткнула. Вопреки Пашиному ожиданию, он не услышал хруст ломаемой кости – за картиной что-то было.

– Nani?! – Школьница-стрелок рванула руку назад, разрывая картину, за которой показалась чья-то голая задница. Задорно вильнув румяными ягодицами, она скрылась во тьме туннеля, прикрытого картиной.

– Вот сволочь! – Принюхавшись к пальцу, Цундору-тян перекосило от бешенной злобы.

– А ты и впрямь снайпер! – еле сдерживая смех, подытожил Мышьяков.

Каштановолосая оторва ответила немного по-другому: схватив ружьё и приставив его к дыре, школьница-стрелок осатанело жала на курок до тех пор, пока не расстреляла почти все содержимое патронной сумки. Однако, судя по отсутствию криков злоумышленника, своей цели пули так и не достигли.

– Наверняка он услышал, о чём мы говорим в прихожей, и сбежал, – Староста протянула Цундоре пачку влажных салфеток. – Что там, Ген-тян?

– Кул-семпай, тут портал, – наполовину заползя в туннель, Ген-тян виляла бедрами, отчего зайчики на голубых трусиках скакали из стороны в сторону.

– Карманное измерение, значит… – Староста прервала «скачку зайцев», натянув задравшуюся юбку на прелести девочки-волшебницы. – Мы явно недооценили мистера Спайковича.

– Эта мюзга водила нас за нос всё это время, – подвела черту Цун-тян, подойдя к отверстию. – Шевели своими аппетитными булками, Ген-тян! Я хочу выбить из одного завравшегося придурка всю дурь!

– Эй, вы куда? – Мышьяков протестующе замахал руками. – Куда вас чёрт понёс?

– Вот только умственно отсталых спросить забыли, – Эхом из туннеля донесся едкий голос оторвы.

– Заткнись уже, а? От твоей тупости стены трясёт.

– Ты пойдёшь с нами, Паша-сан? – Кул-тян посмотрела на парня вопросительно.

– Почему бы и нет? После двух этих дней меня уже особо ничем не удивишь. Хотя это что-то новенькое…

– Паша!

– Мам, да всё будет в порядке. Последи за квартирой насколько это возможно, хорошо? И вас это тоже касается, товарищ капитан.

– Но-но, курсант, – Беззаборный подбоченился, высокомерно глянув на хозяина тринадцатой квартиры. – Не перегибай палку! Мы тут недаром свой хлеб жуём.

– Ну-ну. А ты куда?

Последние слова были брошены уже собравшемуся лезть в туннель журналисту.

– Мне было бы интересно, если вы не против…

– Нет уж, хватит с тебя, – прервал его Паша. – Ты уже наделал дел, так что сиди здесь. Товарищ капитан, присмотрите за уважаемым?

Капитан коротко кивнул вначале Мышьяку, а затем Сувоносову, взглядом указав в сторону. Скуксившись, работник прессы всё же подчинился.

Подойдя к дыре, Мышьяк почувствовал порыв ветра. Не очень-то хотелось лезть туда, но, чтобы немного «прояснить» ситуацию…

«Приходится лезть во тьму, – усмехнулся Паша. – Пожалуй, по части чёрного юмора и «остроумных» каламбуров за последние два дня мне почти нет равных».

Чертыхнувшись, Мышьяков пополз по туннелю.

Глава 16

Карманный виток. День второй.

Паша едва не расшиб лоб, когда вылез из портала – прямо под ним был метр высоты. Отряхнувшись, он решил осмотреться, да так и застыл, с широко раскрытым ртом.

Вокруг была пещера. Всё вокруг было залито тьмой, но сомнений не было – перед ним и вправду был обширный грот, слабо освещаемый гнилушками и сталагмитами. Ноги, обутые в домашние тапочки, мигом почувствовали каменный, ледяной пол.

– Твою-то мать… – только и осилил Мышьяков. – Где мы, нахрен?

Паша изумленно вертел головой, в которую всё-никак не укладывалась такая насмешка над одной из основополагающих материй – пространства. Ну невозможно было простому человеку понять, как в дверцах маленького платяного шкафа вначале уместился ангар, а затем – ещё и целое подземное царство!

«К такому меня жизнь точно не готовила», – ощупывая светящийся фосфорным огнём сталагмит, потрясенно думал Мышьяк.

– В карманном измерении.

– Это как?

– Ну, если говорить очень просто и приземленно, – Кул-тян включила фонарь, на миг ослепив Пашу. – Это своеобразная «заплатка» на временной канве. Представь себе время как…куртку.

– Куртку?

– Ну да, как куртку, – Староста принялась шарить фонарём по каменным сводам. – И время от времени она рвётся, на ней возникают «дыры». И тут есть два варианта – либо зашить пространственно-временной разрыв, пустив время привычным маршрутом, либо «замкнуть» эту дыру, пришив «карман».

– И что же получается, мы сейчас в таком «кармане»? – Мышьяков зябко поёжился – из туннелей, уходящих в разные стороны, пахнуло сыростью.

– Вроде того. Только есть одно «но», – Фиолетоволосая школьница запнулась. – «Карманное измерение» не всегда ограничено, в нём тоже может оказаться дыра, которая может вести куда угодно…

– И кто знает, что может обитать во мраке этих туннелей, и как глубоко они ведут, – продолжила она после недолго молчания. – Тебе холодно?

– Ну не страшно же! – Простучал зубами Мышьяков. – Удивили ежа голой жопой – у меня за плитой и в туалете точно такое же «карманное измерение», если не хуже! И даже я бы не решился сказать, что обитает под ванной…

– А чего тебя тогда так трясёт? – Подошедшая сзади Цун-тян обхватила Пашины плечи. От неё пахло мятой и молодостью. – От неуважения?

– Я просто сюда в тапочках приполз, – Передёрнув плечами, Мышьяков освободился от непрошенных объятий. – У вас каких-нибудь сапог не найдётся?

– Конечно найдётся, братик! – Ген-тян, застегивая последние пуговицы на утеплённом комбинезоне, была как всегда весела. – Вот, держи!

– Маловаты будут. А ещё что-нибудь есть?

– Есть, – Забрав отличные горные, шнурованные ботинки, Цун-тян поставила перед Пашей прорезиненные розовые боты «Hello, Kitty!». Боты светились в темноте. – Эти точно подойдут!

– Хорош трясти «талантами», юмористка. Дай мне нормальные ботинки.

– Кто тут талантами трясёт? – взъерепенилась девка с волосами цвета спелой вишни. – Ему, значит, предлагают помощь на безвозмездной основе, а он нос воротит!

– Паша-сан, это единственные ботинки, которые на тебя налезут, – сказала Кул-тян. – В темноте всё равно ничего не видно. А ты не простудишься.

– А может я обратно быстро сбегаю?

– Исключено, – Староста покачала головой. – Мы не можем терять время.

– Ладно, хер с вами…

Быстро нацепив толстые, шерстяные носки и постыдные боты, Мышьяк устремился за школьницами, застывшим перед развилкой. Как только Паша подошёл ближе, несколько фонарных лучей уткнулось в его ноги.

– Да-да, мы поняли, – Паша, закатив глаза, развёл руками. – Катитесь уже в пекло!

Похихикав немного, фонарные лучи принялись вилять из стороны в сторону, неизменно возвращаясь на розовые боты, пока Кул-тян не урезонила обеих шутниц.

– Прекратите заниматься дурью, девочки, – холодно отрезала староста. – Лучше бы помогли принять коллективное решение. Мы стоим на развилке, и не знаем, как быть.

– Спайкович может прятаться где угодно, – подключилась молчавшая до этого Цундора-тян. – Я предлагаю разделиться, делая пометки на стенах и рисуя план.

– Сестрёнка, я с тобой! – Цун-тян тут же подскочила к стрелку. – Ген-тян, давай к нам – мне совсем не хочется идти с аутистом.

– Провались уже под землю, сучка, – кутаясь в полы накинутого поверх школьного пиджака халата, пробурчал Паша.

– С такими ботинками провалиться будет легче тебе, нищеброд!

– Значит, Мышьяков-сан пойдёт с нами. Вести себя предельно аккуратно, следить за пометками, чётко рисовать план. В случае опасности – уносите ноги. Всё ясно?

– Да, мам, мы будем вести себя хорошо, – пробурчали сёстры-оторвы и розоволосое недоразумение, после чего стремительно скрылись в левом туннеле.

– Старайтесь идти как можно тише, – Освещая путь, сказала Кул-тян. – Будем надеяться, что наше присутствие останется незамеченным. Паша-сан, на тебе лежит ответственность за оставление меток по мере продвижения. Ян-тян – за тобой рисовка плана.

– Хорошо, – Качнув светлыми локонами, застенчивая школьница уткнулась в планшет.

Эхо шагов разносилось далеко вперёд. Тьма, как разлитые писателем чернила, была густой. Она нехотя отступала перед светом фонаря, и тут же смыкалась за спиной Паши и девочек, ворчала вслед бредущему по подземелью отряду.

Мышьяк и идущие впереди школьницы пробирались аккуратно, почти крадучись – об наваленные на пол камни можно было споткнуться, а о каменные своды запросто разбить лоб.

Они долго брели по каменным коридорам, переходили через мелководные подземные реки и минуя гроты. Время от времени на пути попадались россыпи сталагмитов и странных растений-наростов, излучающих бледный, мертвенный свет.

Мышьяков исправно чертил кресты на стенах. И вот, в очередной раз подняв руку, чтобы начертить на ней знак, Паша понял, что перед ним не привычный каменный свод, а стена.

– Смотрите, – Парень потянул Кул-тян за плечо.

Свет фонаря упал на ровную, вытесанную каменную стену, покрытую вязью незамысловатого узора.

– Без сомнения, это было дело рук человеческих, – Староста провела рукой по поверхности.

– Человека ли? – Сказала молчавшая до этого Ян-тян. По спине Паши пробежала дрожь.

– Будем считать, что человеческих.

– Здесь проход, – Школьница с волосами цвета лаванды шагнула вперёд. – Идём.

«Пусть действительно будет делом рук человека, – думал Мышьяков, осматривая тёмные стены. – Потому что как-то не хочется гадать, а тем более встретить тех, кто построил эти залы в таком месте…»

Каменный пол под ногами сменился массивными чёрными плитами, ловко подогнанными друг к другу так, что лист бумаги и тот не пролез бы. Коридор расширился. Яркая мозаика, на которой хороводом неслись неизвестные человеку диковинные твари и странно вытянутые человекоподобные силуэты; массивные светильники, висящие под высоким, стрельчатым потолком – по мере продвижения стены становились всё богаче и краше.

Замысловатый узор тянулся вдоль исписанных непохожим ни на один земной язык символами стен, убегая куда-то в чёрный зев коридора. Тьма здесь была не такой, как в туннелях – она была живой, и Паша был готов поклясться, что слышит её дыхание. Мышьякова вдруг объяло странное чувство – он вдруг ощутил себя бесконечно малым, пылью на обочине Вселенной, прикоснувшейся к чему-то невероятно величественному, необъятному. Каждый камень, каждый сантиметр этих стен дышал силой, тьмой и временем.

– Что это там, впереди? – Голос Кул-тян вырвал Пашу из оцепенения.

Он подобрался ближе, встав рядом со девушкой. Впереди, метрах в трёх, изразцовые стены обрывались. Луч фонаря тонул во мраке, не в силах разогнать сгустившуюся тьму.

– Кажется, там что-то блеснуло, – Мышьяк прищурился, подойдя ближе.

– Паша-сан, не двигайся, – В голосе Кул-тян послышалась тревога. – Эта тьма поглощает свет. Не подходи близко.

– Да нет же, там что-то черненькое белеется, – Не слушая, хозяин тринадцатой квартиры продолжал приближаться к стене мрака.

– Стой!

Но было уже поздно – парень исчез во тьме.

– Паша-сан, – переминаясь с ноги на ногу, звала фиолетоволосая староста. – Паша-сан!

– Да не кричи ты так! Я тут, – Мышьяков показался из тьмы.

– Что там? – Девушка подошла ближе.

– Тут…Словами не описать, – Голос Мышьяка дрожал от возбуждения. – Лучше увидеть это самому. Включи фонарь только.

Запнувшись в нерешительности, староста всё же шагнула в тьму, оказавшись в обширном гроте. Кул-тян включила фонарь, да так и застыла, не в силах отвести взгляд.

– Нихрена себе, – Паша присвистнул, и было от чего: стены сверкали, переливаясь разноцветным огнём.

Засверкали алмазы, изумруды, аметисты, на манер причудливой мозаики врезанные в породу; солнцем заиграла на каменных стенах корольковая медь и тускло блеснула во мраке, словно небо лазоревка; зеленым пламенем на сводах вспыхнул «шёлковый» малахит, да скромный, словно румянцем покрытый розоватый орлец; а пол от края и до края, куда дотягивался свет фонаря, был усыпан медным изумрудом и сверкающей медной рудой.

Самоцветы образовывали замысловатые узоры и по своей структуре напоминали…

– Да ведь это…звёздное небо! – Мышьяков охнул.

– Вселенная, – поправила подошедшая сзади Ян-тян.

И действительно – минералы побольше и поменьше, раскиданные, на первый взгляд, хаотично, очень сильно напоминали ночной небосвод. Слабо мерцая во тьме, на каменном своде вырисовывались созвездия и далёкие галактики. Паша задрал голову – потолок будто бы не ограничивался породой, а уходил куда-то ввысь, далеко, к звёздам…

– А вот и Солнечная система, – Кул-тян указала фонарём на ближайшую стенку. Ряд из девяти планет занимал ничтожно мало места по сравнению с общим размером «пещерной галактики». Посреди золотым самородком горело Солнце, а вокруг – всё остальные планеты маленькой системы в давно вышедшем из моды Западном Спиральном Рукаве Галактики. Саму Землю представлял скромный небольшой изумруд, сияющий зелёным огоньком.

Стесанный каменный свод справа от входа был целиком исписан строками формул, состоявших из непонятных переменных и делений.

– Что это?

– Отдалённо напоминает астрономические формулы, – сказала Кул-тян, шаря фонариком по своду. – Похоже, что это навигационные формулы для просчёта траектории летящих астероидов, объёма звёзд или расширения чёрных дыр, но могу ошибаться. Я не знакома с такими переменными…

– Интересно… – отрешённо протянул Паша, не в силах оторваться от подземного неба. – Кто сотворил подобное?

– Не могу знать, – неопределенно пожала плечами девушка с волосами цвета лаванды. – Как я уже говорила, неизвестно, куда ведёт этот «карман», и где мы вообще сейчас находимся. Объявляю привал. Ян-тян, пожалуйста, достань термос.

Наскоро разложившись на ближайших камнях, школьницы погрузились в уничтожение бутербродов. Мышьяков же, присев на гладкий валун, был не в силах оторваться от созерцания такого зрелища.

– На вот, согрейся, – Присев рядом, Кул-тян протянула Паше чашку от термоса наполненную горячим чаем. – С лимоном.

– Спасибо.

Некоторое время они сидели в тишине.

– Завораживает, неправда-ли?

– Да, – Мышьяков ответил не сразу. – Как будто я остался один на один с этой огромной Вселенной. Подобное я испытывал, когда мы шли по тем коридорам, и вот сейчас… – Паша шумно отхлебнул. – Такое ощущение, что прикоснулся к чему-то такому, что не один человек объяснить не может.

– В мире много чего нельзя объяснить и доказать, – Школьница обняла колени руками. – Да и не нужно.

– Почему?

– Потому, что не было бы загадки, – ответила староста. – Весь этот мир – одна большая тайна. И он сразу потеряет весь свой шарм, если её разгадать.

– В последнее время в моей жизни слишком много тайн и вопросов, – буркнул Паша после недолгой паузы. – А ответов днём с огнём не сыщешь.

– А они тебе нужны?

– Ну, хотя бы понимание того, с чем я имею дело, – Мышьяков потянулся. – Вот вы откуда взялись в моей квартире?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

– Ну вот, опять сплошные отговорки.

– Скажу так – наш родной мир лежит в несколько иных плоскостях, чем ваш. И…– Кул-тян запнулась, подбирая слова. – Он сильно отличается от вашего.

– Глядя на вас это очевидно.

– Ещё бы. О, нам туда, – Качнув лавандовыми локонами, Кул-тян легко соскочила с камня. – Нам пора двигаться.

Парой моментов спустя вся процессия уже двигалась на ту сторону грота, где виднелся выход. В последний раз окинув взглядом подземную вселенную, созданную неизвестным творцом, Паша нырнул в тёмный зев коридора…

Ян-тян осветила стену. На ней мелом был выведен круг, пересечённый по центру диагональю.

– Здесь проходили девочки, – Фиолетоволосая школьница оглянулась. – А значит, туннели пересекаются. Идём.

Быстро пройдя по коридору и свернув за поворот, школьницы и Мышьяков обнаружили ещё один символ, а затем ещё и ещё. И очень скоро они услышали смех Цун-тян, эхом разлетающийся по туннелям.

– О, вот и вы! – приветливо замахала рукой Ген-тян. – Это очень хорошо, что мы снова вместе!

– А я так надеялся, что вы заблудитесь где-нибудь по пути, – Пашины слова остались неуслышанными.

– Так, посмотрим, – Староста смерила нарисованный обеими группами план. – Вам не повстречался Спайкович?

Цундора отрицательно покачала головой. Нахмурившись, Кул вновь внимательно окинула взглядом оба плана и, ткнув пальцем в незаконченную часть, подытожила:

– Нам сюда – всё остальное мы проверили.

В мгновенье временный лагерь был собран, и отряд уверенно двинулся вперёд. Не было слышно ни шуток, ни разговоров – в молчании школьницы шли по каменному жерлу туннеля. Лишь стук подкованных ботинок Цундоры-тян и звяканье плохо прикрученной крышки термоса девочки-волшебницы раздавались в тишине. Шествие замыкал Паша – проклятые боты немилосердно натирали ему ноги. Пройдя ещё метров двести, Кул-тян и остальные повернули за угол, поднялись по грубо вытесанной каменной лестнице и нырнули в чернеющую туннельную пасть, в конце которой виднелся свет.

– Прямо-таки свет в конце туннеля, – усмехнулся Мышьяков. Ему никто не ответил. Свет был всё ближе, ближе, и вот – отряд выбрался из тьмы, шагнув в слепящее сияние.

Творческая мастерская Бога.

…Ещё во времена создания мира, Бог, трудясь в своей творческой мастерской, много экспериментировал. Это касалось природы звёзд, физических законов, а в особенности таких тонких материй, как воля и её отсутствие. Как и любым творцом, им двигал благой творческий порыв и простой интерес.

И чтобы наблюдать за жизнью своих творений было интересно, каждому Он давал определённые достоинства, с которыми человек мог не знать горя. Но в бочке мёда всё же была ложка дёгтя – к прекрасным достоинствам, Творец давал и существенные недостатки.

Тысячи тысяч самых различных вариаций заставляли с удовольствием смотреть на жизнь своих творений, так детально продуманных гениальным Творцом.

На жизнь каждого человека имелась папка – все перипетии жизни того или иного индивида вписывались туда. Папка копилась, пухла, и время от времени Бог, работая в своем кабинете – который иногда называют "Вселенной" – карандашом марки «Заточенная вечность» вносил правки и ремарки. Их он писал прямо на небольших листах клейкой бумаги – необычной бумаге, на которой темными или самыми разными цветами играла жизнь человека. Подобные ярлыки густо «облепляли» судьбы людей – на этих клочках Творец быстро писал: «Наследственная мигрень», «Роковая любовь», «Лишняя пара резцов», и так далее.

К примеру, одной царственной особе Бог дал внеземную красоту и ум, но наградил мохнатыми пятками. А так, как было это в ту эпоху, где не знали о распространённых ныне средствах гигиены, но знали об отражающих свойствах стекла, прекрасной девушке это доставляло жуткий дискомфорт. А другого власть имущего французского короля наградил слабым характером и хилым здоровьем – молодой король просидел на престоле не больше двух лет. А вдобавок имел приплюснутый нос. А ещё эту династию проклял один старый тамплиер, и скоро весь род склонился к закату…

А дальше Бог наблюдал, как жизнь одних людей пересекалась с жизнью других личностей, каждая из которых была оригинальной и неповторимой. Но увы – это было фатализмом.

«Нехорошо это, когда от букв на бумаге зависит вся твоя жизнь. Пусть даже и написанных Мною», – решил Создатель, и внёс в течение жизни самого настоящего хаоса, отчего человека в абсолютно случайном порядке награждали случайными плюсами и минусами. Но по жизни человек мог сам влиять на свою судьбу, и при желании и стремлении мог добиться чего угодно. Не имея ног – участвовать в олимпийских играх и водить самолёт, не имея храбрости на поле боя, защищать свою страну умом: список можно продолжать до бесконечности. Это вносило элемент неопределённости и порядка одновременно. Что, в общем-то, было вполне обыденно для такой штуки, как наш мир…

Теперь, когда человек обладал таким широким правом выбора, определяющие жизненный путь «ярлычки» с написанными на них достоинствами и недостатками стали не нужны, забив собой ящички и полки огромных шкафов. Глядя на них, Творец отложил остатки своих творческих наработок куда-то в дальний угол Млечного пути, и благополучно о них забыл.

Именно в это хранилище карманный виток и вывел Пашу с буйными оккупантками нехорошей квартиры…

Насколько это возможно, пространство было заставлено огромными шкафами, упирающимися в сводчатый, изукрашенный мозаикой и резьбой по камню потолок. Платяными, вещевыми, гардеробами, а также полками и этажерками всех размеров и видов. И все они были набиты бумагами, чертежами, документами…

– Да тут красиво, как в метро!

Все обернулись на сказавшего это Пашу, но тот не обратил на школьниц никакого внимания – он восхищенно осматривал убегающие вдаль ряды шкафов и стеллажей.

– Это похоже на библиотеку, – неуверенно протянула Цун-тян. – Бред какой!

– Не расходитесь далеко, девочки, – Кул-тян подняла деревянную катану.

Паша подошёл к одному из стеллажей, аккуратно потянув ближайший свёрток бумаги.

– Что это тут у тебя? – Подскочив к Паше, Ген-тян схватила из-за его спины ещё один лист, развернув его.

Небольшой клочок бумаги был вдоль и поперёк исписан какими-то крючковатыми символами. На первый взгляд бессвязная вязь неизвестного языка с каждой секундой менялась, создавая из недавних каракулей сложный орнамент, пока, наконец, сами буквы не стали меняться. Они выпрямлялись и округлялись, а затем и вовсе обрели вид прописных букв.

«Гетерохромия», – быстро вывела чья-то уверенная и сильная рука. В ту же секунду клочок бумаги распрямился, а затем прилип к держащей его Ген-тян.

– Ай-ай, снимите! – Попытавшись содрать с себя ярлык, закричала девочка-волшебница, но было уже поздно – бумага плотно прилипла, а затем и вовсе растворилась на теле розоволосой школьницы.

– Ген-тян, ты в порядке? – Подлетевшая Кул схватила подругу за плечо. – Что случилось?

– К ней бумага прилипла! – указывая на грудь девочки-волшебницы, на которой растворился странный ярлык, заорал Мышьяк.

– Ген-тян, ты как?

– Со мной всё в порядке, я не чувствую ничего особенного…

– Ген-тян… – Староста, держа Ген за плечи, вздрогнула. – Твои глаза…

– Что с ними, сестрица Кул?! – не на шутку перепуганная Ген закрыла глаза руками.

– Что было написано на этой бумаге? – Стройная, как ивовый прут староста, повернулась к Паше.

– Гетерохром-что-то, – ответил Мышьяк, и только тогда понял, что его руки сжимают раскрытый клочок бумаги. Он в ужасе отшвырнул его, но не тут-то было: ярлык, повинуясь неведомой силе, вернулся назад, опустившись на грудь Паши. И прежде, чем клочок бумаги успел раствориться в естестве Мышьякова, став его судьбой, он успел прочитать: «Год вдали от дома».

– Ген-тян, послушай меня, успокойся, – утирая слёзы на щеках не на шутку перепуганной девочки-волшебницы, успокаивала староста. – Всё хорошо, всё в порядке. Пожалуйста, посмотри на меня…

Ген-тян, всхлипывая, отвела руки, явив миру два глаза: васильковый левый и зелено-малахитовый правый.

– Что со мной, сестрица Кул?! – всхлипнула Ген, тряхнув розовыми кудрями. Кул же в панике перевела взгляд на стоящую вдалеке Цундору-тян – та ушла слишком далеко вперёд и, несмотря на свой острый слух, не слышала творящегося позади. Она потянулась к одному из свёртков, развернув его перед собой.

Молнией сверкнула Кул, в два прыжка подлетев к школьнице-стрелку, уже тянувшейся к снайперскому окуляру. Староста мигом вырвала из рук подруги злополучный ярлык, на котором уже успело отпечататься: «Многодетная, живущая в нищете м…»

Скомкав, Кул-тян отбросила его как можно дальше. Выждав ещё пару секунд и, не видя продолжения реакции, девчонка вздохнула с облегчением.

– Ты что творишь? – раздраженно сказала Цундора, но тут же была остановлена резкой, как треск льда по весне, речью Кул-тян:

– Хочешь матерью семерых ртов в ближайшее время стать?

– В ближайшее – ни в коем случае, – цыкнула едкая до таких дел школьница. – А вот в дальнейшем… Хорошего много не бывает!

– Если ты думаешь, что я шучу – ты глубоко ошибаешься, – холода в голосе Кул было не занимать. – И чтобы понять насколько, посмотри Ген-тян в глаза.

– Да что у вас стряслось? – подойдя ближе к неумело успокаивающей девочку-волшебницу Цун-тян, недоуменно спросила Цундора.

– Не смотрите на меня! – пряча глаза, беспокойно заёрзала волшебница, её голос задрожал.

– Ген-тян развернула одну из этих бумаг, на которой было написано что-то нехорошее, после чего эта дрянь прилипла к ней, и один глаз стал зелёным! – прижимая Ген к себе, скороговоркой отбила Цун-тян.

–Ген-тян, солнышко, главное – что ты себя хорошо чувствуешь! – оттеснив Цун, Цундора ласково обратилась к плачущей девчонке. – А что один глаз стал другого цвета – эка невидаль! Они же от этого хуже не стали, верно? У меня вот оба видят только в прицел ружья, и ничего!

Паша, до этого настороженно рассматривающий свою грудь, где и «растворился» злополучный ярлычок, удивленно уставился на Цундору. Её ласковый, почти материнский тон никак не вязался с пропахшим порохом и наполненном свистом пуль характером каштановолосой едкой суки. То, с какой заботой и лаской она успокаивала плачущую волшебницу ломало Мышьякову «шаблон».

– Ты ведь колдовать можешь, верно? – успокаивающе гладя Ген-тян по голове, продолжала школьница-стрелок.

Шмыгнув носом, девочка-волшебница подняла волшебный жезл, что-то шепнув: тот ответил ей, вспыхнув мягким светом.

– Ну вот, видишь, колдовать ты по-прежнему можешь, как и я – стрелять, – широко и искренне улыбнулась слепая снайперша. – Чего сырость разводить? Давай руку!

Окончательно успокоившаяся Ген-тян поднялась, принявшись отряхиваться.

– Можно предположить, – Кул-тян задумчиво обвела взглядом окружающее пространство. – Что написанное на этих бумагах плотно сплетается с жизнью того, кто развернул и прочёл написанное. На клочке, что слился с Ген-тян было выведено: «Гетерохромия». Это физическое нарушение проявляется при рождении…

– И что же было написано на листке, который я почти прочитала?

– Лучше тебе не знать, – мрачно подытожила староста.

– Эй, я видела, как к нему тоже прилип клок бумаги! – Цун-тян затыкала в сторону Паши пальцем.

– Ну, с виду Паша-сан не изменился…

– Ну да, чумных бубонов на нём, к сожалению, не появилось, – усмехнулась Цундора, пришедшая в своё обычное расположение духа.

– Что там у тебя было написано, а? Колись!

– Я не успел прочитать, отвлёкшись на нашу общую, теперь разноглазую подругу, – машинально соврал Мышьяков. – Так что понятия не имею, что со мной может приключиться. И не надо – пусть остаётся тайной. Придёт время, и я встречу свою судьбу.

– Вот придурок! – рассмеялась Цун. – Такое – и не успел! А вдруг там импотенция или спид? Хотя первое у тебя уже имеется!

– В полной мере, – поддакнула сестра.

– Если не заткнётесь, я обязательно докажу вам обоим обратное.

– Силёнок не хватит! – Серой вспыхнула вздорная девка.

– Хочешь проверить?

– Валяй!

– Тихо! – рявкнула ощетинившаяся Ян-тян, мгновенно прекратив спор. Всё замолчали, удивленно глядя на белокурую школьницу. И в установившейся тишине услышали где-то в глубине хранилища шелест страниц. Как если бы сильный ветер трепал бесчисленные рукописи и бумаги, лежащие на полках шкафов. Но ветра в хранилище не было.

– Приготовьтесь, – тихо, но разборчиво скомандовала Кул-тян. Заняв круговую оборону с Цундорой и Ген-тян в центре, все напряглись, ожидая нападения.

А между тем, шум приближался. Шелест раздавался где-то по сторонам, как если бы кто-то бегал кругом, шевеля страницы древних рукописей. Или волочил своё длинное извилистое тело.

– Слева! – Зоркие глаза Цун-тян увидели за полками движение. В следующую секунду раздался выстрел, а вслед за ним – полный боли утробный рык. Что-то сильное махом опрокинуло огромный шкаф, едва не придавив школьниц и Мышьяка, и вот, над поверженным стеллажом они увидели извилистое, длинное тело червя.

– Это что за глист? – Не отрываясь от окуляра, с отвращением цыкнула Цундора.

– Книжный, не иначе! – Глазами по пять рублей Мышьяков скользил по бледной, вьющейся кольцами утробе паразита.

Червь, качая верхним концом, издал нечленораздельный даже не вопль – скрип. После чего стремительно ударил по школьницам. Вся мощь вёрткой твари врезалась в защитный барьер, который успела выставить Ген-тян.

– Бегите, я недолго продержусь! – Голос волшебницы дрожал от нечеловеческого напряжения. – Уходите, а я перемещусь к вам!

Все бросились врассыпную. Быстро отскочившая в сторону Цундора-тян положила винтовку на полку ближайшего шкафа. Быстро прицелившись, она выстрелила – осадисто рявкнув, ружьё выплюнуло ком стали, гвоздей и монет-четвертаков с подмигивающим Вашингтоном. Расстояние было небольшим, а потому червю не удалось увернуться – он подался назад, сметая содержимое полок. Немедля ни секунды, Ген-тян исчезла в ослепительной вспышке, переместившись в безопасное место.

– Валим, пока живы! – Путаясь в полах халата, Паша первый понёсся к выходу. – Вы чё, ебанулись против этой глисты драться?!!

– Резонно! – Нагнав и обогнав Мышьякова, поддержала Цун-тян.

– Уходим в туннели. Там будет легче обороняться, – хладнокровно скомандовала Кул, обогнав и Цун-тян и Мышьяка.

Отступая в сторону выхода, Цундора отстреливалась на ходу, а Ген-тян прикрывала её. Червь нёсся где-то сбоку, и вдруг неожиданно вынырнул из-за угла, преградив Мышьяку, которого обогнали резвые школьницы, дорогу. Могучим хвостом он повалил шкаф, окончательно отрезав Пашу от спасительного туннеля.

– Вот же ж…– спекшимися, побелевшими от страха губами пробормотал Мышьяков. А мгновеньем позже уже отскочил в сторону – место, где он стоял немногим раньше поглотил убийственной силы удар.

Ноги несли обезумевшего от ужаса Пашу сквозь полки и стеллажи, куда-то вдаль. Не разбирая дороги, он нёсся вперёд, а позади слышал нагоняющий его шелест страниц. Шаг, ещё шаг – впереди себя он увидел боковой лаз, небольшой туннель, обклеенный бумагой. Туда-то и нырнул вопящий от дикого страха Мышьяков, ногой перевернув какую-то тарелку...

Глава 17

Он нёсся сквозь тьму ещё очень долго, петляя и кружа – Паше всё казалось, что он слышит нагоняющий его шелест. И только когда он понял, что не может больше сделать и шага, он тяжело опустился на плоский, как ладонь, камень.

Паша судорожно дышал, держась за бешено стучащее сердце. Колени были разбиты в кровь. Минута, две…Постепенно Мышьяков, понимая, что его никто не преследует, успокоился. Восстановив дыхание и немного придя в себя, Мышьяк принялся обдумывать своё горемычное положение.

«Плохи дела, – глядя во тьму перед собой, подытожил Паша. – Я понятия не имею, где я, и как мне вернуться обратно. Главное – не паниковать! Это сейчас совсем ни к чему…»

Шаря по карманам, парень нащупал фонарь.

– Ну, уже что-то…

Включив фонарь, он осмотрелся – вокруг были всё те же своды пещеры. И тут, прислушавшись, Мышьяков понял, что слышит какой-то гул и видит в дальнем туннеле свет. А ещё чует запах свежего кофе. Не веря своим глазам, он быстро поднялся, и пошёл вперёд.

Паша вышел в небольшой грот, где и увидел источник света – газовую горелку, над пламенем которой кипятилась турка. Совсем рядом стоял ремонтный стол, ломящийся от разных запчастей и инструментов, полная окурков пепельница…

– Так вот, кто устроил снаружи такой шум, – раздался позади хрипловатый, но приятный бас, обратившись к Паше по-английски.

Мышьяков как ужаленный повернулся, и увидел возле входа невысокого мужчину лет тридцати с угловатыми, резкими чертами лица и пронзительным, но сильно уставшим взглядом. Пшеничная повитель волос была небрежно зачёсана, щетина колким жнивьём покрывала щеки и шею незнакомца. Одет мужчина был в перепачканные штаны с подтяжками, да в хлопковую рубаху с закатанными по локоть рукавами.

– И блюдечко с молоком разлил тоже ты, дурень, – продолжил он, снимая с газовой горелки турку.

– Чего?!

– Я оставил при входе блюдце с молоком, чтобы тот длинно-бледный приятель снаружи мог лакать, и не лез ко мне, – Перейдя на русский с сильным польским акцентом, мужчина говорил так спокойно, что, казалось, речь идёт не об огромной, пышущей силой и злобой твари, а о кошке или собаке.

– Я… – Паша хлопал губами, как выброшенная на берег рыба, не в силах сказать и слова.

– Ну что ж, раз зашёл на огонёк, давай знакомиться – Гжегож Бженчышчыкевич.

Он протянул свою большую, заскорузлую ладонь.

– Но ты можешь звать меня Спайкович, – смилостивился мужчина.

– Спайкович?! – Пашу осенило. – Так это ради вас школьницы облазили всё подземелье, а я – чуть не лишился головы!

– Видимо так, – пожимая руку Мышьякову, взгляд инженера зацепился за запястье Мышьякова. – О, а вот и мои часы! Позволишь?

– Так это ваши? – Паша даже пошатнулся от удивления – со вчерашнего дня он и думать забыл про свою дорогую находку. – Я нашёл их на кухне своей квартиры, ночью…

– Именно там я их и забыл, когда выбрался выпить чаю.

– У вас, конечно, очень специфичный вкус, – вспомнив о вылитом в раковину, переслащённом гадком чае, Пашу передёрнуло. – Зачем полпачки сахара в чашку сыпать?

– Я человек крайностей, – разливая свежий кофе по чашкам, ответил Спайкович. – Либо всё, либо нечего. Вот кофе я пью без сахара. Совсем и всегда. Вот, держи. И можешь на «ты».

– Спасибо, – принимая горячую кружку с ароматным кофе, пробормотал Мышьяков. – А щеголять голой задницей – тоже крайность?

– Само собой!

Паша молча протянул руку своему новому знакомому, крепко и с уважением её пожав.

– Что-то мне подсказывает, что у нас много общего, чем кажется на первый взгляд.

– Ещё как! – Мышьяков хлопнул себя по боку. – Меня, кстати, Пашей зовут. Рад знакомству!

– А уж я-то как, – Инженер горько усмехнулся. – С тех пор, как всё это началось, я впервые встречаю здравомыслящего человека! И что-то мне подсказывает, что мы с тобой, Паша, в одной лодке…

По лицу Мышьякова и Спайковича пробежала тень. Когда они посмотрели друг другу в глаза, стало ясно: столько понимания вряд ли мог выражать взгляд человека, столкнувшегося с такой проблемой, как…

– Школьницы, – одновременно сказали, как плюнули, оба.

– Как уже понятно, тебя не просто так ищут эти наглухо отбитые девки, оккупировавшие мою квартиру. Я налью себе ещё?

– Да, конечно. Аккуратно, за ручку держись! – Спайкович махнул рукой. – Как я понял, ты, как и я, стал жертвой обстоятельств. И корень нашей проблемы общий.

– Верно, – смакуя хороший кофе, протянул Паша. Чутьё безошибочно подсказало Мышьякову, что сейчас он узнает если не всё, то большую часть сложившейся вокруг его однушки ситуации. – Вчера ночью эти четверо появились посреди моей квартиры, а дальше моя жилплощадь на три дня стала полем боя. Сейчас идёт уже второй день и, мне кажется, если я скажу, что повидал почти всё и меня ничем не удивишь, то буду недалёк от правды.

– А сегодня их стало уже пятеро, да, – продолжил инженер. – И сюда они пришли по мою душу, так?

Мышьяков утвердительно кивнул.

– Слишком рано, – Подойдя к ремонтному столу, Спайкович склонился над чертежами и деталями. – Я думал, у меня будет побольше времени – мой передатчик почти готов, но доделать я его не успею, даже если сильно постараюсь…

– Передатчик? – Паша подошёл к столу. Под крупными, заскорузлыми и пропахшими машинным маслом руками инженера лежало хитроумное устройство, образованное пересечением разноцветных проводов, по которым бежала энергия. Все провода, причудливо переплетаясь так, что чёрт, не имеющий высшего технического образования сломил бы ногу, сходились в одном месте – там, где за нагромождениями плат и чипов гудел могучий процессор.

– С помощью уже готового координатора, собственноручно мною врезанного в процессор их «Тяги», я смог бы перенаправить их прямиком в министерскую засаду, но…

– Что «но»?

– Из-за неготовности передатчика, с помощью которого я смогу предупредить ребят из службы безопасности о подготовке засады, это бессмысленно.

– Так, – Паша резко оборвал инженера. – Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь. Более того – я до сих пор знаю о них только то, что они явились из некой «двумерной вселенной». Что это, где это – я, уж извини за мой бирюлевский говор – хуй его, блять, знает, а тут ещё какое-то министерство. Что, куда?

– Так-так-так, – в свою очередь прерывая Пашу, заговорил Спайкович. – На меня это тоже обрушилось очень внезапно, и я временами забываю, что эта ситуация вообще со мной происходит. Я начну с начала, а ты слушай.

– Я весь внимание.

– Ну, тогда начнём, – закуривая, мужчина щёлкнул пальцами. – Итак, представь себе совершенно иной мир, отличающийся от вашего во многих аспектах.

– Например?

– Ну, ты уже второй день живёшь с этими молодыми, пышущими неуёмным здоровьем, силой и энтузиазмом организмами, – Спайкович выдохнул облако вонючего дыма. – Уже немного должен понимать.

Мышьяков кивнул.

– Ну вот, о том и речь. Понимаешь, ты, как и я – родом из понятного нам четырёхмерного пространства, в котором и живёт большая часть человечества. Но, если копнуть глубже, то перед четырёхмерным пространством есть и трёхмерное, и двумерное, верно? Ведь…– Инженер недобро усмехнулся. – Кто знает, не всегда ли мы жили в привычных нам четырёх плоскостях? Может быть, это определенная ступень на пути к чему-то более великому, к эволюции… Но речь сейчас не об этом.

Спайкович глубоко затянулся.

– Речь пойдёт о двумерном мире, который чисто случайно открыла парочка учёных сумасбродов-японцев. Удивительно, но множество великих открытий было сделано абсолютно спонтанно. Ты же слышал о жизни из пробирки, верно? Или о том, как один чудак подключил не тот резистор, и электрические импульсы, созданные им, напоминали биение сердца человека. Так был создан кардиостимулятор. Так же случайно было открыто двумерное пространство, откуда и появились наши общие любимые знакомые…

Мышьяков подлил себе ещё кофе.

– Этот мир…Он живёт по каким-то особенным законам, – Сигарета Спайковича дотлела почти до фильтра, но он не замечал этого. – Они подчас непонятны логике. Они воплощают в себе буйный разгул человеческого разума. Это, если хочешь, своего рода творчество. С этой материей взялись работать лучшие творческие умы, и они…они такой мир отгрохали, не передать словами. Сотни тысяч сценариев и граней этого нарисованного мира и по сей день потрясают мир, светясь с больших экранов неоновым светом. Вся аниме-культура, братец, реально существует. Всё взаправду. И всё приносит огромный доход Министерству – организации-монополисту, сурово контролирующей этот странный сияющий мир. Вот же штука, а?

– Продолжай.

– Самые разные жанры, самая разная направленность – всё это способно удовлетворить любого потребителя. Но… – Спайкович, наконец, потушил прогоревший окурок в пепельнице. – У всякой системы бывает свои сбои. И то, что творится по сей день в твоей квартире – последствия того, что произошло каких-нибудь пару дней назад на одном из множества съёмочных полигонов…

Паша затаил дыханье – он чувствовал, что сейчас станет явным то, чего он не понимал всё это время. Первопричина, исток.

– Причина, по которой я сижу здесь, заключается в том, что по стечению обстоятельств я, незадолго до произошедших событий, был переведён на полигон Восьмой Северной школы, где как раз снималось очередное похождение из жизни обычных, ничем не примечательных японских школьниц…

***

Полигон Восьмой Северной школы, два дня назад.

– Там съёмочная камера восьмого участка из строя вышла, – облокотившись на спинку кресла, прокаркал Хэви – плюгавый сисадмин. – Спайкович, твой выход!

– Ну, как обычно, – разочарованно выдохнув, мужчина приподнялся с шезлонга. – А почему бы Карлу не сходить?

– Я ходил в прошлый раз, распроэдак твою польскую мать! – заржал сидящий рядом Карл – коренастый финн, коллега Спайковича.

Несмотря на то, что Спайкович был главным инженером (пусть и недавно назначенным) полигона Восьмой Северной школы, со своими подчинёнными он был за панибрата – человеком в общении он был простым. И, соответственно, общался с коллегами-ремонтниками на равных, спрашивая по справедливости, за что и был уважаем и любим.

– Ты мою мать не трогай, олух лесной, – осёк балагура инженер, потянувшись к бутылке с холодным пивом. – Не то я тебя так трону, что даже твои многочисленные подружки с тобой после этого связываться не захотят.

– Но-но! – рьяно возразил Карл, что несмотря на малый рост, слыл среди ремонтной бригады красавцем и любимцем женщин. – Со мной девушки будут всегда, даже в могиле! Так уж мне на роду написано – быть покорителем дамских сердец!

– Бабником, говоря проще, – потягивая из бутылки пиво, ответствовал Спайкович.

– Называй как хочешь, Гжегож, – хохотнул Карл. – Но ответ неизменен: идти чинить всё же тебе! Я ходил на третий участок в прошлый раз, теперь твой черёд!

– Ладно, чёрт с вами…

Было очень нелегко отрываться от шезлонга в такой жаркий день, особенно когда под рукой целый ящик холодного пива, но…

«Работа есть работа, да и мой черёд», – тяжко вздохнув, Спайкович встал, захватив рабочий инструмент.

Сладко потянувшись, сильной рукой он схватил чемоданчик с кабелями, инструментами и прочей ремонтной снастью, и вышел из тенька на яркое солнце.

Он быстро миновал школьный стадион, и приблизился к гомонящему двору – здесь вовсю шёл школьный фестиваль со всеми вытекающими. Аккуратно пробираясь задами, он шёл к нужному ему участку поврежденной сети – туда, где в его ремонте нуждалась одна из тысячи камер, умело схватывающих очередной эпизод аниме-гарменика, так любимого публикой жанра.

Достав плоскогубцы, диэлектрический нож, изоленту и прочий инструмент, он неспешно взялся за ремонт камеры, спрятавшейся за огромной бочкой с лимонадом – десятки и сотни школьников и школьниц проходили мимо неё.

– Так, последний штрих, – почти устранив поломку, Спайкович потянулся за мотком изоленты, дабы завершить начатое, и тут… Первым аккордом этой длинной и запутанной истории прогремел выстрел. Инженер испуганно вздрогнул, выронив катушку с изолентой из рук.

– Что такое? – Спайкович настороженно выглянул из-за бочки, и тут…Вот представьте себе – в один прекрасный день вы выходите утром из подъезда, спеша на работу. И только открыв тяжёлую, подъездную дверь видите несущийся на вас автомобиль? Тоже самое увидел и Спайкович – на него неслось, вопя сигнализацией, похожее на машину «нечто». Обклеенное пёстрыми лентами, тканью, грязью и никудзягой (а что это никудзяга Спайкович, почему-то, был уверен на все сто процентов), оно отдаленно напоминало автомобиль, а всё больше лох-несское чудовище.

Ни раз и не два в человеке, в стрессовой ситуации, пробуждается то, чего он и сам от себя не ожидает. Проснулось это и в Спайковиче. От летящего на него «нечто» он резво отпрыгнул в сторону, влетев в фестивальную палатку. А машина промчалась дальше.

Вскочив как ужаленный, он едва ли снова не попал под колёса небольшой машинки для гольфа, которую оседлали двое школьниц, которых Спайкович не раз замечал на экранах камер – главных героинь снимаемого аниме-сериала. Преследуя то, что едва напоминало машину, они осыпали её пулями.

– Какого дьявола?! – Хватался за голову совершенно дезориентированный инженер. В его мозгу никак не могло уложиться творящееся вокруг, весь этот хаос.

«Надо добраться до рубки, а там уже видно будет», – мелькнула в голове мысль, на которую и положился потерянный Спайкович: он понёсся прямиком к ангару.

Пересекая школьный стадион, он видел, как на его дальнем конце наматывала круги машина, и преследующие её школьницы осыпали последнюю тучами картечи. Наконец, автомобиль, круто повернув, понёсся в сторону спорткомплекса, в стену которого и врезался.

Спайкович прибавил ходу, чувствуя в своих ногах такую резвость, какую не чувствовал Ахиллес, гонясь за Гектором под стенами Трои. Он пронёсся мимо проломанной стены, мимо крайних трибун, к ангару.

Внутри он не застал ни Карла, ни Хэви. Бешено озираясь, он услышал за своей спиной движение. Резко обернувшись, он увидел двух школьников в форме Восьмой Северной, облокотившихся друг о друга. Они быстро прошли в дальний угол ангара, где стояли «Тяги» – машины для пространственных перемещений. Они почти дошли до ближайшего аппарата, как в дверях появилась школьница. Её белокурые кудри прилили к разгоряченному погоней лицу, в больших, янтарных глазах плескалась жажда лютой и мучительной смерти своим оппонентам. Это желание подкреплял большой тесак, сжимаемый в хрупких руках белокурой девчонки. Правое плечо девчонки было перепачкано пятнами крови.

Увидев бегущих к аппарату парней, она, коротко размахнувшись, запустила в полёт свой томагавк.

Со страшным свистом, пролетев в каких-то считанных сантиметрах от беглецов, несколько килограммов отборной, остро заточенной стали врезались в бронированный корпус «Тяги», прорывая его, как картон. Резко остановившись, школьники понеслись к ближайшей машине. Быстро пробравшись внутрь, они захлопнули люки.

Стоящая в дверях белокурая школьница стремительно понеслась вперёд, к своему тесаку, застрявшему в броне «Тяги». Быстро вырвав его, она в широком замахе полетела на машину, в которой скрылись беглецы. Врезав по капоту, она легко пробила крепкую броню. Затем врезала ещё раз.

С каждым разом всё больше пробиваясь до заветного ядра, до заветной цели. Удар, затем ещё – полубезумным, непроглядным взглядом янтарных глаз она смотрела на трясущихся внутри школьников.

Удар, ещё – ненависть, беспощадная смерть почти добралась до сидящих внутри ребят, если бы не пространственный рывок – комбинация случайных клавиш и рычагов, которые в смертном ужасе без счёта понажимали парни. Жилы и суставы машины наполнились энергией, всё быстрее и быстрее разгоняя ядро машины.

Моментально отскочив, белокурая фурия глазами едва не прокалывала заведённую машину – её взгляд ничем не уступал кромсающему стальную броню тесаку – но пространство вокруг «Тяги» сжалось и свернулось, исказилось, а после аппарат исчез, отправившись в рывок.

«…Знать бы куда», – машинально подумал Спайкович, вспоминая, как бешено рвали рычаги школьники.

Спайковича передёрнуло: взгляд мёртвых, словно застывший янтарь глаз обратился на него. И столько всего было в этих глазах, что инженера –видавшего виды мужчину – передёрнуло. И было отчего: так может смотреть только тот, кто со смертью на короткой ноге. И мало того, что может легко забрать чужую жизнь, но и своей не пожалеет…

«Ради чего-то, – Веко Спайковича задёргалось в нервном тике, рот перекосила беспомощная, натянутая улыбка, – Вернее кого-то».

На радость инженера, у дверей ангара раздался рёв мотора – в гараж, сметая банки с заботливо разложенными гайками, шурупами и шарикоподшипниками влетела машинка для гольфа.

– Где они, Ян-тян? Тебя ранили? – Окованные сапожки каштановолосой школьницы с ружьём коснулись пола. Вслед за ней вылезла ещё одна, позванивая многочисленными крестами всех мыслимых форм. Зло глядя на застывшего камнем инженера, она рявкнула:

– Чего уставился, шестерня масленая?!

– Они успели сбежать, – с мрачностью садиста ответила та, которую назвали Ян-тян.

– Дай перевяжу, – достав из патронной сумки моток бинтов, уверенными движениями каштановолосая снайпер принялась перевязывать плечо Ян-тян. – Куда они сбежали?

– Они успели сесть в одну из этих машин, а после попросту исчезли.

– Но куда? И как?

– А это мы вот у него спросим! – Тряхнув алыми волосами, одна из девок ткнула пальцем в Спайковича. До этого участвующий в роли немого, отстранённого от спора наблюдателя, инженер в одночасье стал центром внимания.

– Как этой штукой пользоваться знаешь?

Юлить не было смысла, да и желания лгать, глядя на покачивающееся рядом дуло ружья – тоже. Поэтому Спайкович, из последних сил сохраняя спокойствие, ответил:

– Да.

– Куда они сбежали? – Дуло ружья приблизилось.

– Этого я знать не могу, – Насколько это вообще возможно спокойно, продолжил инженер. И только сжатые, побелевшие от напряжения кулаки выдавали страх Спайковича.

Глядя на застывшие, окаменевшие лица школьниц, мужчина понял, что ответа «нет» для них не существует, и тут же поспешил объяснить:

– Есть возможность отследить их через Центр Координации, в базе данных которого есть серийные номера каждой машины. И встроенная система слежки, само собой…

– Как я понимаю, девочки, вы его упустили.

И снова Спайкович передёрнул плечами, как если бы в спину ему подул ледяной, январский ветер. Повернувшись, он увидел ещё одну школьницу, идущую к ним. И тут из жара инженера бросило в лютый холод – казалось, что вся стройная фигурка фиолетоволосой школьницы излучала такой холод, каким обычно пугают чертей, грозясь сделать кипящий ад мёртвым ледником. За ней щеголяла, мурлыкая себе под нос незамысловатый мотив, ещё одна розоволосая девица.

– Они успели сбежать, – потупив взгляд в пол, Ян-тян усердно чертила носком ботинка пол.

– Но вот этот нам поможет, – «Крестная» вновь ткнула в инженера пальцем.

– Я…это…

– А у вас и выбора-то особо нет, – Холодно припечатала школьница-ледник. Все посмотрели на Спайковича, и тут ему окончательно стало ясно, в какую историю влип. И что «помочь» придётся.

«По любому», – В свою очередь припечатал сознание мужчины старый, как мир, инстинкт самосохранения. Да и не очень-то хотелось рисковать жизнью ради работы, пусть и такой высокооплачиваемой.

– Что вам от меня нужно?

– Нам необходимо догнать наших общих «друзей», – делая акцент на последнем слове, сказала фиолетоволосая школьница.

«Она у них за «паровоза», не иначе».

– Ты сказал, что можно отследить их через этот, как его…

– Центр координации, – подсказала школьница-стрелок. – Нам нужно туда, Кул.

– Привезите нас туда, – безапелляционно продолжала Кул-тян. – А затем отследите, куда они сбежали. Если поможете нам, то останетесь целы и невредимы, а если нет…

– В этом нет необходимости! – сбивчиво произнёс Спайкович. – Я помогу вам. Но, видите ли, большинство машин сейчас на ремонте…

– Здесь целый ангар, – отчеканила Кул-тян. – Если нашлась одна ходовая машина для наших беглецов, найдётся и для нас. А потому будьте любезны…

Видя недобро блеснувшие глаза своих захватчиц, Спайкович понял, что его попытка потянуть время с треском провалилась, и что прибытия силовиков он вряд ли дождётся.

– Да, думаю, найдётся, – Побледневший инженер неопределенно махнул налитой свинцом рукой куда-то вглубь ангара. – Туда…

Еле переставляя ватные ноги, он слышал, как бешено стучит от приливов адреналина и страха его сердце. А также слышал, как сзади стучат окованные сапожки школьницы с ружьём, да звенят патроны в подсумке.

– Вот, сюда, – Спайкович указал на несколько раритетную модель «Тяги», выполненную в виде танка. Её владелец, директор полигона, был страстным любителем танковой техники, а потому машину разработали со всеми вытекающими – чернеющее орудийное дуло было отнюдь не бутафорским.

Быстро загрузившись внутрь машины, вся бравая команда расселась по местам. Заняв место пилота, инженер принялся настраивать аппаратуру. Он не спускал глаз с кнопки связи с единым министерским кол-центром, но максимум, что он мог сделать в таком положении – передать сигнал тревоги, что было уже без надобности. А потому, вбив координаты, он потянул за рычаг…

Ворвавшиеся в ангар силовики увидели лишь вспышку света.

Глава 18

Центр Координации. Министерство.

– Смотри, опять припёрлась на десять минут позже, – едко цыкнула Марго своей соседке, симпатичной японке Юкиношите. Оторвавшись от раскладывания пасьянса и отчёта по связи, Юкиношита посмотрела в проход между бесконечными офисными сотами. Там, немного пританцовывая, к ним навстречу шёл предмет ненависти склочницы Марго и всего отделения – Валери Дюнкерк. Каштановые волосы француженки, подстриженные под каре – о которых, пожирая саму себя от зависти и злобы Марго отзывалась не иначе, как «грязная половая тряпка, напяленная на голову» – трепал летний ветер, гуляющий по всему Центру. В зелёных, как майская трава, глазах плескались спокойствие и свет – именно так смотрят на мир счастливые люди. В левой руке она держала стакан пахучего, горячего кофе, в правой – плеер.

– Тупая сучка, сказано же – всем приходить к девяти! Почему все приходят ровно, а она – когда захочет?! – захлёбывалась в злобе сплетница.

«Если бы желчь можно было вылить на пол, чтобы ненавистная ей новенькая поскользнулась – она бы это сделала», – подумала Юкиношита, но вслух ничего не сказала – японка была умна, и лезть к подобному сорту людей ей не хотелось. Да и вмешиваться в эту склоку – тоже. Против недавно переведённой Валери она ничего не имела, хотя та и казалось ей несколько странной. Но человек без странностей – тупой набор стереотипов, серая болванка. И ненависти Марго она не понимала.

Не понимала её и сама Валери – да ей, в общем-то, было всё равно, что говорят за её спиной. Ведь когда ты чувствуешь биение жизни, наслаждаешься ею, ценишь каждое мгновение и умеешь радоваться мелочам, на такую чепуху не обращаешь внимания. Против широкой и искренней улыбки, простого, но полного света жизни взгляда Дюнкерк ни могла выстоять никакая злоба. А потому вся та ненависть угнетённых, пожранных порочным кругом «работа-семья-дом» офисных кумушек её не волновала.

«Как с гуся вода», – подметил бы понимающий человек.

Потому, что после горного туберкулёзного санатория, в котором Валери пролежала три долгих года, иначе никак. И даже если бы весь мир восстал против неё в своей беспричинной злобе – эта странная девушка, опоздавшая на работу, засмотревшись на алый рассвет, победила бы.

Валери, прикрыв глаза от удовольствия, то слушала радиостанцию Милана, то переключалась на Бостон или Нью-Йорк – и в звуконепроницаемых наушниках плеера уже играл быстрый фокстрот.

Опустившись на свой стул, Валери сделала большой глоток обжигающего кофе. А затем, окинув взглядом погруженное в рабочий гул огромное пространство Центра Координации, погрузилась в работу.

Она не слышала ни звука ломаемой огромным танком стены, ни громыхающих орудийных выстрелов, начисто заваливших путь к отступлению. Не слышала и не видела невиданной паники, развернувшейся вокруг неё, как и творящегося хаоса – она неспешно разбирала свои дела.

Она и глазом не повела тогда, когда мимо неё промчалась толпа её коллег, больше похожих на куриц, спугнутых со своего насеста. Не слышала и криков школьниц, сгонявших всех к дальней стене и берущих под контроль весь Центр, не видела и белого, как январская ночь, инженера Спайковича, которого вели в сторону центрального системного блока.

В её наушниках как раз заиграла задорная парижская полька, как она была прервана одной из школьниц.

– Что слушаешь, подруга? – забрав один из наушников, каштановолосая девчонка вставила его в ухо. После на добрый десяток секунд замерла, словно пробуя музыку на вкус, как хорошее вино. А после её сжатые в полоску губы тронула улыбка, взгляд словно подёрнутых пеленой больших фиалковых глаз оттаял.

– Хорошая музыка, – возвращая наушник немного удивлённой Валери, девчонка, опираясь на ружьё, удовлетворительно кивнула.

– Это из прямиком из Парижа. Отсюда даже слышен стук бокалов, – Дюнкерк улыбнулась в ответ. – А вы слушали венгерскую музыку?

– Нет.

– Сейчас я поставлю, – Валери быстро настроила радио на Будапешт, подав наушник своей неожиданной собеседнице. Та приняла, вставив в ухо – и тут же эфир заполнился цыганской скрипкой, напевающей о степном ветре, бесконечных дорогах, о жарком солнце и словно припорошённом пылью голубом небе…

Музыка унесла Валери и её неожиданную собеседницу куда-то вдаль, далеко от разгромленного Центра Координации, от центрального системного блока, в котором Спайкович, с добровольно-принудительной помощью системных администраторов взламывал искусственный интеллект «Дору», и отслеживал сбежавших школьников. И только когда мимо протащили системные блоки центрального системного блока с системой слежки, всей базой данных, школьница отвлеклась. И то, после того, как её по спине хлопнула одна из её коллег.

– Чего застыла, сестрёнка? – крикнула подскочившая девка с волосами цвета вишни. – Нам пора рвать когти – молодчики из внутренней охраны будут тут с минуты на минуту!

– Идём, – Цундора-тян быстро сняла наушник. – Нам пора идти. Спасибо за музыку – у тебя отличный вкус.

– А что, уже обед? – удивлённо озираясь вокруг, спросила в спину уходящей девчонки Валери.

– Да, минут через пять. Слушай, можно тебя попросить отойти? – Школьница-стрелок кивнула себе за спину: там, давя офисные места могучими гусеницами, буйствовал танк. – У нас тут коробочка ребят хоронит. Так надо.

– Эм…

– Сейчас бесполезно задавать какие-либо вопросы, – прервала изумлённую девушку школьница с ружьём. – Просто возьми что нужно, и иди на обед.

– Да, хорошо, – Валери, как ни странно, мгновенно успокоилась. Быстро собрав все свои вещи встала, отходя от своего рабочего места. Танк, методично заметая следы за школьницами, превращал Центр Координации в руины.

«Это что-то новенькое», – Только и подумала Валери, глядя на творящийся вокруг хаос. И внезапно поняла, что у неё разгулялся нешуточный аппетит. А ещё захотелось выпить бокал холодного вина в кафе неподалёку.

– Мой обед…– Валери схватилась за сумку, осознав, что её ланчбокс остался внутри стола, над которым уже зависли гусеницы танка.

– Стойте! – Она выскочила прямо перед танком, раскинув руки. И танк остановился. Быстро забрав из стола свою еду, она легко отскочила в сторону, после чего направилась к зияющему проходу, где несколькими минутами раньше скрылся весь офисный планктон. Сквозь проход были видны плывущие в жарком июльском небе пушистые облака и зелень парка.

Не глядя назад, она вновь нацепила наушники, настроившись на Рим. И, улыбнувшись, шагнула навстречу летнему дню…

***

На стыке двух реальностей. Два дня назад.

Все произошло слишком быстро даже для таких ушлых волков, как силовики всесильной министерской Службы Безопасности. Что было немудрено – любая попытка хоть как-то просчитать действия обычных, ничем не примечательных японских школьниц было сродни ловле ветра.

«Легче понять, как видит мир шизофреник в самой тяжелой, терминальной стадии, чем хотя бы прикинуть, о чём подумает и что вслед за этим сделает те, кого вы привыкли видеть на съёмочных полигонах, – постукивая карандашом, приятно картавил ведущий специалист и психоаналитик в области психологии и мозговой деятельности рисованных личностей, дородный Варли Д,Оран. – Мы породили их с помощью науки и творчества, призвав жить и работать на нас, но по-прежнему понятия не имеем, что в их головах. Мы забываем, а вернее специально не желаем признавать очевидный факт – они обладают душой и сознанием. Они не просто лабораторные мыши, созданные для заработка миллионов – они также, как и мы чувствуют боль. И когда-нибудь это выйдет нам боком…».

И вышло. Стремительно развернувшиеся события на полигоне Восьмой Северной не остались без внимания – отряд быстрого реагирования оказался на месте происшествия в кратчайшие сроки, но и этого оказалось недостаточно. Захватив в заложники главного инженера Восьмой Северной Спайковича, школьницы продолжили свой дикий, неудержимый гон, ворвавшись посреди рабочего дня в Центр Координации – самый главный связной и наблюдательный пункт всего громадного Министерства.

База данных, содержащаяся здесь, хранила в себе всё – от учёта межпространственных машин, до размера пятки каждой рисованной личности. Охраняемый и защищённый Центр был как расплывшийся в самодовольной улыбке английский фабрикант: что могло ему угрожать?

Сказать, что такого не ожидал никто – значит, ничего не сказать. Удар пришёлся в самое защищённое место, породив хаос. На такое могли решиться только те, кому терять уже нечего, и за своей целью они пойдут до конца. Именно такой одержимой целью задались отчаянные сорвиголовы – догнать корень их проблем, двух заднеприводных школьников, так отчаянно пропихиваемых сценаристом Мелом в очередной гаремник. Догнать, разорвать и растоптать растерзанное. Они и с попавшимся под руку сценаристом Мелом Ватером так бы обошлись, но говорят у таких ушлых сукиных сынов, как Мел, удача особая: в разгаре погони школьницы проскочили мимо него, ринувшись за беглецами.

И сейчас им терять было нечего. А система отслеживания министерской базы данных помогла бы отследить беглецов. Несмотря на все попытки Спайковича подать знак министерским силовикам, налёт вышел неожиданным и оглушающим. Да и как тут не оглохнуть от рёва отделанной под танк, стреляющей «Тяги»?

Центр Координации был быстро взят под контроль налётчицами. С помощью пленного Спайковича и целого штата сисдаминов, они взломали базу данных, полностью перенеся её на мощный компьютер, который, как берлинский трофей, был унесён в танк. Всё остальное по приказу школьниц должно было быть удалено, чтобы внести суматоху и полностью погрузить преследователей в информационный хаос.

Бледный Спайкович тогда тяжело сглотнул, понимая, что под его руками погибнет вся информация, которая подчас дороже денег, и шанс на его освобождение отложится на неопределённый срок. И ворвавшиеся парой минут позже силовики, быстро оцепившие всё здание, ему не помогут. А потому, рискуя своей шеей, с помощью системных администраторов смог запрятать базу данных в дальний архив, спасая базу данных и каркасы систем.

«Вы же всё удалили, правильно?», – холодно тогда спросила у Спайковича Кул-тян.

Спайкович, сдерживая самообладание и все свои нервы в кулаке, спокойно ответил, что всё удалено.

«Девочки…»

«Что?» – предчувствуя веселье разноголосо, но на один недобрый лад ответили школьницы.

«Сравняйте тут всё», – безапелляционно сказала фиолетоволосая староста.

И девочки с радостью исполнили указание, устроив по бюрократической клоаке танковые манёвры, дожимая гусеницами следы. Ворвавшиеся силовики ничего не смогли сделать: стрелять по броне тяжелым вооружением они не могли, боясь задеть взятый в заложники офисный планктон.

И только когда танк выстрелил в стену, в образовавшийся разлом хлынули перепуганные работники. После этого Служба безопасности развязала себе руки, но было уже слишком поздно: Центр Координации был превращён в карфагенские руины, база данных выкрадена, следов и зацепок нет. Крепкая броня «Тяги», сделанная по заказу директора полигона Восьмой Северной, достойно выдержав пару залпов, исчезла в межпространственном рывке. И над уничтоженным Центром опустилась тишина. Лишь пыль клубилась в столпах света, бьющего из разбитых окон и дыры в стене…

Глава 19

Висящий под самой рамой брелок в виде курящего Хаяо болтался в разные стороны – машину потрясывало. Спайкович не знал, сколько они уже вот так трясутся, сколько он слышит перестук переключаемых рычагов и мерный гул могучего мотора межпространственной машины. «Тяга» шла на полном ходу, медленно, но верно догоняя отраженных на радаре взломанной и вывезенной системы слежения беглецов-школьников. За радаром зорко следила Кул-тян, чуть опустив голову, из-за чего её фиолетовые с отливом в синеву локоны водопадом лились вниз, из-за левого плеча.

– Ян-тян, подруга, подай-ка вон тот пузырек, – Неожиданно, как выстрел с Авроры, попросила Цундора-тян. Её проворные руки с тонкими, но сильными пальцами умело разбирали и смазывали разобранное ружьё. – Смотри аккуратнее, там крышка плохо прикручена – охоты оттирать свою блузку от ружейного масла у тебя явно нет.

Сидящая позади Спайковича белокурая Ян, оторвавшись от задумчивого разглядывания зазубрин на своём грозном оружии, передала пузырёк.

– Они перескочили в четырёхмерное пространство, – подытожила Кул.

– Вы же понимаете, чем это может закончиться…

– Идите вслед за ними.

– Послушайте, это уже явно не шутки, – несмотря на страх, Спайкович всё же смог попытаться возразить. – Посмеялись и хватит. Вы ведь не хотите лезть к чёрту на куличики, в другое пространство, в другую страну? Не создавайте себе проблем гораздо больше, чем уже у вас…

– Если ты не направишь этот драндулет вслед за ними, то у тебя точно станет на одну проблему больше, чем есть сейчас, – бесцеремонно прервала его Цун-тян. – Гони за ними, ну?

Инженер молча проложил курс, крепко сжав рычаги. Вообще, при перелёте из двумерного пространства в привычный человеку мир, пилотам настоятельно рекомендовалось не отдаваться на волю машине, а взять управление в свои руки. Просто потому, что хватит пары ошибок и неточностей в заданных координатах – вычислительные центры и система перелётов внутри машины просчитывала их на несколько секунд вперёд – и экипаж застрянет в камне. Или будет разорван на части. А потому, взяв себя в руки и сосредоточившись на перелёте, Спайкович глубоко вздохнул и выдохнул.

Лишь один факт грел душу главному инженеру Восьмой Северной. Грел так, как не греет на Рождество бабушкин свитер, или горячий глинтвейн. Он знал, что где-то там, в глубине машины, в маленькой неприметной щитовой висит, и исправно отсылает сигнал жучок. Это Спайкович видел на радарах отслеживающей системы, и понимал, что его плен – дело времени. Как и безумная выходка вздорных девчонок, которые скоро будут отправлены в утиль за свои дела.

Ещё при разгроме Центра Координации, когда под страхом смерти он, используя свой уровень допуска и уровень допуска системных администраторов, взламывал внутреннюю систему безопасности Министерства, ему и целому цеху его коллег удалось сохранить большинство архивов и данных. И систему слежки соответственно. А потому он знал: рано или поздно его спасут, а девчонок приберут к рукам.

«Дело времени», – глядя на мерцающий огонёк радаров, думал Спайкович. Машину начало ощутимее потряхивать – «Тяга» входила в пограничное пространство между реальностями. Запустив основной и пару резервных двигателей на всю мощь, Спайкович вжался в кресло.

– Пристегнитесь, – сказал он. – Мы переходим в другое пространство. Школьницы поспешно расселись, пристегнувшись ремнями. Мотор гудел, энергия бежала по жилам машины…

Напряжение росло – «Тяга» неслась, разрывая пространство. Воздух стал спёртым, как если бы машину заперли в вакууме. Восприятие пространства ломалось – то в машине вдруг становилось так тесно, что железный корпус машины давил на Спайковича со всех сторон, то вдруг широко и просторно, как в поле. Пространство то становилось маленьким и квадратным, как внутренности тумбочки, то удлинялось, уходя в необозримую даль. Внутренности машины светились, перемигиваясь разноцветным огнём кнопок и панелей. Позади о края стакана звенела ложечка. Внезапно Спайкович перевёл взгляд на стоящую посреди салона Цундору-тян, протыкающую незрячими глазами радары.

«Что уставилась, коза слеповозая? Всё одно не видит ни пса, ни дьявола!» – недоумевал инженер, глядя на поддёрнутые пеленой фиалковые глаза Цундоры. – Как она вообще из своего ружья стреляет?!»

Между тем, каштановолосая школьница опустила руку в маленький кармашек юбки, достав оттуда свой прицел-окуляр. Чуть протерев его, она приложила прицел к глазу, после чего навела его на радар системы слежки. Некоторое время она молчала, буравя пространство, а потом неожиданно подняла окуляр на Спайковича.

«Тягу» ощутимо тряхнуло.

За перекрестьем прицела Спайкович увидел глаз Цундоры-тян – острый и зоркий. Своим взглядом она прошивала не хуже пуль, и инженер вмиг понял – дела плохи.

– Почему мы тоже есть на радарах? – оглушающе звонко раздался её голос над самым ухом Спайковича. И тут «Тягу» сильно тряхнуло, завертело. Шкалы приборов принялись скакать, как мартовский заяц, из динамиков связи и раций понеслись сильные помехи. В одно мгновение пространство вокруг исказилось, превратившись в плоский блин, по которому моталось сознание. Ощущения границ стёрлись – непонятно было, где начинается одно, а где кончается другое. Мужчину, как и всех остальных сильно тряхнуло, прибило к рулю. Всё, что стояло на столе позади, полетело вперёд. А затем назад, щедро заливая салон и всех находящихся в нём чаем и ружейным маслом из плохо закрытого пузырька. Ударившись лбом о руль, Спайкович откинулся назад. А когда поднял глаза, каштановолосой школьницы уже не было посреди салона – лишь клетчатая юбка мелькнула за дверцей машинного отделения.

Переключив «Тягу» на автопилот, он рванул вслед за школьницей. Пробегая мимо радара слежки, он увидел выведенную на центральный экран их «Тягу», её характеристики, серийный номер и местоположение. И даже модель отслеживающего устройства, а также его местоположение.

«Догадлива, сучка!» – Спайкович бросился прямиком в машинный отдел. Он был более, чем уверен: проклятая девчонка раскусила то, что их машина тоже есть в базе данных и отслеживается.

«Даром что слепая – из этих-то никто не заметил».

Он ворвался в машинный отсек. Увидев открытую дверь в щитовую, он рванул туда. Там он застал ковыряющую панель щитка Цундору-тян – она как раз раскручивала последний шуруп, когда в щитовую вошёл мужчина. Шум и гул машины заглушили шаг Спайковича – даже обладая на редкость острым слухом, Цундора все равно не услышала прихода инженера. Приложившись к окуляру, она рывком достала спрятанный за мотками проводов жучок.

Спайкович вдруг ясно осознал, что если сейчас не помешает ей, то его спасение не оттянется на неопределённый срок – оно не случится никогда. Он по-волчьи, не двигая шеей, быстрым взглядом окинул помещение. Он искал, что могло ему помочь и, кажется, нашёл.

Позади увлечённо разглядывающей жучок Цундоры-тян, он увидел люк-шлюз для откачки воздуха. Спайкович рванул за примостившийся сбоку рычаг, и люк с шумом открылся. Цундора-тян, отвлекшись на звук, повернулась.

В один прыжок Спайкович оказался рядом, а навстречу ему уже поворачивался ствол ружья. Спайкович всем своим существом подался вбок, уходя от смотрящей на него из ружейного дула смерти. Прогремел выстрел, оглушив инженера.

Машину резко накренило, оглушительно загремела внутренняя система безопасности. Не обращая ни на что внимания, он налетел на каштановолосую девицу, что есть силы пихая её к люку. Неловко взмахнув руками, школьница, уронив на пол ружьё, зацепилась за отслеживающее устройство. С другой стороны, в прибор цепко вцепился мужчина, пытаясь захватить жучок. Видя, что его усилия не приносят плодов, и что слепая снайперша вот-вот обретёт равновесие, Спайкович отпустил устройство. Зацепив ногой ружьё, вместе с ним она провалилась вниз.

«Кто знает, куда», – машинально подумал инженер, крепко держась за перегородку.Пространственный рывок был на излёте, и школьницу могло выбросить куда угодно – расстояние до заданных изначально координат могло разниться от пяти метров до нескольких тысяч километров. Шанс фатального исхода тоже был, но невелик.

Но инженер не успел как следует обрадоваться избавлению от одной из своих захватчиц: он вдруг понял, что жучок остался зажат в руках несносной девки.

– Вот дерьмо! – врезав по стене кулаком, Спайкович не почувствовал боли – слишком сильно было разочарование. Однако долго грустить ему было не дано: рывок стал превращаться в падение.

Мигом взяв себя в кулак, Спайкович окинул цепким инженерным взглядом щитовую: заряд английской картечи полностью изрешетил внутренности щитовой, искрошив правую сторону межпространственного привода.

«Пизда котёнку», – подумал инженер, кидаясь в кабину. Крикнув прибежавшим на выстрел школьницам, чтобы закрыли люк, он быстро взял управление в свои руки, пытаясь остановить падение и как-то приземлиться.

– Будь мужиком, приятель, – грубым и надрывистым, как ломающийся чугун голосом, сказал себе Спайкович, машинально достав из кармана пачку «Суровых» и вставив себе сигарету в рот.

Панели судорожно мигали, система безопасности выла. Молотя по клавишам как безумный, Спайкович пытался сориентироваться. Он пытался настроить вышедшую из строя систему просчёта координат и перемещения, чтобы вбить точные координаты, и спокойно приземлиться через межпространственный рывок. По бледному лбу напряженного Спайковича тёк пот, сигарета почти сгорела до фильтра…

– Что происходит? Где Цундора-тян?

– Не знаю, – Спайкович не узнал своего голоса, как и голоса спрашивающей – на неё он даже не смотрел. – Мы падаем. Бортовые системы отказывают.

– Переместитесь куда-нибудь.

– Я пытаюсь, но куда?

– В школу, – после секундного молчания сказала собеседница. – В ближайшую. В любой школе нам будут рады.

Спайкович не обратил на это не малейшего внимания. Он понимал, что в любую секунду пространственный вакуум мог их разорвать на мелкие части. Надо было решаться на отчаянные меры. И Спайкович на них решился: перенаправив всю оставшуюся энергию в двигатель, он, с помощью просчёта координатной системы, разорвал пространство, создав небольшую карманную вселенную, неустойчивые координаты которой, он и вбил в курс полёта. В этом уравнении было слишком много переменных, и Спайкович это знал. Но другого выхода у них не было.

Инженер рванул рычаг.

Машина с гулом умирающего тираннозавра рванулась, разрывая пространство, и вот…

Спайкович некоторое время прислушивался к полной тишине. Затем очень медленно посмотрел по сторонам: его окружало тёмное нутро «Тяги». Никого из его похитительниц не было видно. Он медленно ощупал себя, подышал себе на ладони, потными масляными руками почесал затылок и лоб – всё никак не мог понять, жив он или мёртв?

«Огоньку бы», – Безумно, бешено захотелось курить. Что Спайкович и сделал.

Со страшным скрипом люк наружу открылся. Инженер осторожно выглянул наружу: его окружала широкая тёмная комната. Забравшись обратно в машину, он включил освещение, а затем снова выполз наружу.

Сидя на броне, он курил. Спайкович не знал и не понимал, где он очутился и как. Спрыгнув с машины, он принялся изучать комнату.

Стены были покрыты и отделаны под японский классический стиль, изукрашены иероглифами катаканы и чернильными гравюрами бамбуковых рощ, гор и сакуры. Пол обложен татами. И только висящая на стене картина выбивалась из общего дизайна.

Подобравшись ближе, Спайкович внимательно осмотрел картину: скалящуюся голову льва, под которой было написано: «Руслан».

– Ну-ка, – протянув руку, сказал мужчина. Из-под рамки дуло – за картиной явно что-то было. Отодвинув раму в сторону, Спайкович увидел уходящий вдаль туннель, откуда тянуло ветром.

Пожав плечами, инженер пополз по туннелю, остановившись: перед ним был вибрирующий, как марево в летний день, портал.

– Ещё одно карманное измерение? – изумленно хмыкнул Спайкович. То, что он попал в созданное им в панике карманное измерение, инженер уже догадался. Но то, что этот карманный виток выведет его ещё к одному – такого себе Спайкович представить не мог.

«За сегодня слишком много дерьма, – массируя лоб, подумал он. – Так что всё равно – меня уже вряд ли что-то удивит».

С этими мыслями он забрался внутрь. Как оказалось, он обманывал себя – когда его ноги коснулись холодного каменного пола пещеры, он изумленно осел на ближайший камень. Немного придя в себя, он углубился внутрь, предварительно чертя на стенах куском завалявшегося в карманах мела кресты.

Тёмные туннели без конца и края, богато украшенные и исписанные неизвестным человеку языком стены, пещерная вселенная – как потерянный ходил по пещерам Спайкович. И когда он выбрался к забытым Богом остаткам своего творчества, он совсем потерялся. За всё это время Спайкович не прикоснулся ни к одному камешку – он понимал, что всё может таить в себе угрозу. Так незаметно он дошёл до удалённого лаза, потерявшись совершенно. В панике начав искать выход, он долго бегал по туннелям, пока, наконец, не наткнулся на свои кресты.

Ещё раз тщательно запомнив часть подземного лабиринта, которые он исследовал, инженер вернулся обратно.

Вылезая из туннеля, он услышал за дверцами шкафа знакомые голоса. Быстро приладив раму на место, он шмыгнул за броню. Голоса приближались, раздаваясь всё ближе, и вот уже можно было разобрать отдельные слова.

«Это их голоса», – трясясь от адреналина и напряжения, думал Спайкович. Но подойти к дверям шкафа не решался.

Но если гора не идёт к Магомеду, то Магомед пойдёт к горе – двери открылись. В комнату ввалились школьницы, галдя и увлечённо жестикулируя.

– А вот и наша машина!

– Значит, и эта масляная шестерня должна быть тут. Эй, шуруп грязный, иди сюда!

Глубоко вздохнув, Спайкович, собрав всего себя в кучу, вышел навстречу.

– А вот и он! – Девка с волосами цвета спелой вишни резко оказалась у него, схватив его за воротник. Её взгляд жёг, как злое июльское солнце. – Говори, хмырь, что произошло?! Где моя сестрица? Ну, отвечай, не то вобью тебя в пол!

– Я…

–Лучше вам будет всё сразу сказать, мистер Спайкович, – Не менее быстро оказавшаяся рядом Кул-тян заглянула в глаза зябко поёжившегося инженера.

– Произошла серьёзная поломка, которая могла стоить нам жизни. И причина вашей поломки кроется в вашей пропавшей подруге, – Спайковичу стоило огромных усилий, чтобы говорить ровно, и не отвести взгляд от этого льда и пламени.

– Изъясняйтесь яснее. Мы оказались посреди комнаты, а вы здесь, в шкафу.

– Когда мы перешли в четырёхмерное пространство, ваша подруга отправилась в щитовую, игнорируя мою просьбу пристегнуться. Я кинулся за ней – её могло перемолоть в пространстве, – Спайковичу будто свинца в рот налили, руки и ноги вмиг налились тяжестью. – Когда я ворвался вслед за ней в щитовую, нас тряхнуло, и ружьё вывалилось из её рук…

– Брешешь, гад! Моя сестрица даже во сне с оружием не расстаётся! Так просто и вывалилось?!

– Мы слышали выстрел. Сможете объясниться? – Кул-тян вопросительно изогнула бровь.

– Ружьё упало на пол и выстрелило картечью. Она изрешетила один из центральных приводов, и система полёта машины начала выходить из строя. Из-за сбоя шлюзовой люк открылся – она упала туда…

Как тень мелькнул кулак Цун-тян, смачно врезав Спайковичу по зубам. Инженер пошатнулся, но устоял.

– Пустите меня к этому лживому ублюдку! – рвалась Цун-тян, звеня на все лады увешанными на груди крестами. – Ага, ну конечно, хотел он Цундору в кресло усадить, беспокоился о ней, видишь ли! Прямо стокгольмский синдром образовался, да?!

– Цун-тян, успокойся, пожалуйста.

– Ты под дурака не коси – не сильно получается! – продолжала свирепствовать Цун-тян, удерживаемая уже Ян-тян и розоволосой девчонкой, имени которой Спайкович не знал. – Всё до последнего слова, что вылезло из твоего поганого рта – ложь!

– Цун-тян, успокойся, – уже совсем холодно прозвучали слова фиолетоволосой старосты. Вздорная девка, гневно сопя, замолчала, не сводя ненавидящего взгляда со Спайковича.

– Тряска была страшная, и её могло закинуть в турбины, и вывести из строя машину, – сплевывая кровь, процедил Спайкович. – Поэтому я и пошёл за ней, потому что своя жизнь мне ещё дорога…

– У меня нет оснований верить вам. Но ваши слова звучат логично, – продолжила Кул. – Мы не можем продолжать погоню, пока не найдём нашу подругу. У вас есть такая возможность с помощью мониторинга, который вы будете проводить ежечасно.

Её слова звучали весомо, уверено и безотказно – Спайковичу оставалась только согласиться.

– Мы найдем нашу подругу, а затем продолжим погоню. А тем временем вы будете чинить машину и с нашей поочередной помощью искать Цундору-тян. Сколько понадобится времени на починку?

Мозги в голове Спайковича лихорадочно заработали: он прикидывал, что он может сделать, и при каком сроке. Неожиданный подарок судьбы в виде отсрочки он не собирался ставить на зеро.

«Сделаю передатчик…пошлю сигнал…предупрежу службу безопасности…», – бешено мелькали мысли, выстраиваемые практическим складом ума Спайковича в определённый порядок действий. – Заманю их с помощью координатора в засаду, вбив не те координаты…запчасти есть в щитовой…»

– Три дня, не больше.

– У вас они будут. А теперь мы хотим, что с помощью министерской базы данных вы обеспечили нам здесь временное прикрытие.

– Здесь?!

– Ну не у царских же врат, тормоз, – цыкнула всё ещё нервная Цун-тян. – Тут уже одного местного идиота хватает…

При этих слова школьница потёрла чуть опухшую от удара щёку, обильно покраснев. Однако мгновеньем спустя её лицо перекосилось в бешеном оскале, отчего инженер внутренне содрогнулся: столько ярости и гнева было на её симпатичном личике, что Спайкович поневоле посочувствовал тому, кто стал объектом столь буйной реакции.

– Там, за дверьми шкафа не школа, как мы хотели, а квартира. Хозяева уже вызвали полицию. Поэтому нам нужно прочное прикрытие, которое защитило бы нас на эти три дня…

– Хорошо, давайте посмотрим, – пробормотал Спайкович.

Через двадцать минут на всех шестерых, с помощью министерского влияния и несчётного количества денег, которыми можно было замять даже международный скандал, были сделаны дипломатические документы самых широких полномочий. Местные власти были предупреждены и проинформированы – ради тех баснословных сумм, какие были уплачены на всё проживание с помощью базы данных Министерства, можно было закрыть глаза на пару дней. Что и произошло после, когда приехали полицейские…

Глава 20

Карманное измерение. Настоящее время.

–…Все это время мне волей-неволей приходилось чинить «Тягу», – Спайкович крепко почесал затылок. – Чтобы скрыть это, они включали музыку на всю катушку. А я чинил. Днём и ночью.

Паша заскрежетал зубами, вспоминая ночной «концерт», который устроили всему подъезду оккупантки. И не только – днём за стеной тоже не смолкала музыка.

– Ловко, – цокнул языком Мышьяков. – Любые звуки ремонта потонули бы в японской попсе.

Мужчина кивнул.

– …Одновременно с этим я собирал координатор из запчастей. А ещё начал передатчик, но этому, видимо, не суждено свершиться, – продолжал инженер. – Всё свободное время я пропадал здесь, в карманном измерении, где работал, не покладая рук. Но я не успею при любых раскладах – не хватает кое-каких запчастей.

– С помощью передатчика ты бы связался с министерской Службой Безопасности, после чего направил бы школьниц в место засады, верно?

– Да, всё так.

– Я помогу тебе, – Паша поднялся, протягивая мужчине руку. – У нас с тобой одна цель – поскорее закончить этот кутёж. Помогу достать необходимые запчасти. Я в деле.

– Нисколько не сомневался в тебе, дружище, – Спайкович улыбнулся, пожимая протянутую руку.

В туннеле позади раздался стремительно усиливающийся топот.

– А вот и они, – Спайкович зябко поёжился. – Легки на помине. Помни одно, – уже гораздо тише сказал он Паше: – Они не должны знать о нашей договоренности…

Мышьяк шагнул к столу, быстро кутая в полах халата передатчик.

А в следующее мгновенье грот заполнился мельканием школьных юбок.

***

– Лезут! – оживленно воскликнула мама.

Сувоносов, полицейские и Юля подняли взгляд на дыру в стене, откуда вначале показалась голова Ген-тян, а потом и она сама целиком. За ней, отряхиваясь от пыли, вылезла Кул, Цун и Ян-тян. Затем на свет божий выползли хозяин тринадцатой квартиры Мышьяков и инженер Спайкович. Замыкающей шла Цундора-тян.

К гроту Спайковича, помимо творческого склада Творца, шла и другая дорога, через туннели. Именно по ней и пришли школьницы, а дальше, почувствовав запах кофе, отыскали убежище инженера. После краткого обмена любезностями, всё, что стояло и лежало на столе, было перемолото прикладом Цундоры-тян, а сам инженер был конвоирован на выход. Паша же, никем не замеченный, вынес из туннелей недоделанный передатчик.

Как только его ноги коснулись пола комнаты оккупанток, он быстро шмыгнул в комнату, спрятав под кроватью передатчик.

Заглянув на кухню, Паша сообразил себе горячего чаю с лимоном – судя по забитому соплями носу, он простудился, шастая по подземелью.

«Только болеть сейчас не хватало», – прихлёбывая чай, он вернулся в комнату.

– …О, наконец-то вы вернулись! – увидев Пашу, зачастил Сувоносов. – Я как раз дожидался вас!

– Что нужно? – хмуро буркнул Мышьяков, даже не посмотрев на журналиста.

– Понимаете, то, что сейчас происходит в вашей жизни – очень необычно! По крайней мере, со стороны я вижу это так…

– Ближе к делу.

– Я хотел бы запечатлеть вас и всех находящихся здесь на групповом фото, вам на добрую память, – Сувоносов потряс своим стареньким «кэноном». – Вы меня, конечно, недолюбливаете, но пренебрегать такой возможностью…

– Фото на память? – Влезла в разговор Ген-тян. – Давайте сделаем общее фото! Это же такое доброе воспоминание! Братик, давай сфотографируемся с тобой!

– Вот делать мне больше нечего, а? – чихая, ответил Паша.

«Ну вот, совсем расклеился».

– Я обещаю, что фотография будет только у вас, – затараторил журналист. – Я тут же распечатаю её вам, и отдам! Можете потом всю плёнку из фотоаппарата взять, если хотите…

– С чего такое рвение, а? – Мышьяков недоверчиво посмотрел на журналиста. – Тебе же здесь, вроде, чуть не надрали задницу, а ты печешься о моей памяти…

– Вы подарили мне сенсацию, – осторожно сказал Сувоносов. – Что сделано, то сделано – не стоит на меня сердиться! Я правда не хотел, чтобы вокруг квартиры поднялся такой шум, я…

– Да заткнись ты уже, – устало прервал его Мышьяк. – Ладно, делай уже своё фото. Но после я заберу всю плёнку из твоего аппарата, понял?

Паша и сам не знал, почему согласился, а не выставил поганца-журналиста вон. И всё же что-то пересилило, и парень махнул рукой.

«Ладно уж, пусть», – подытожил он, а вслух сказал:

– Давай, только быстрее. Мам, иди-ка сюда!

– Хорошо-хорошо! Встаньте рядом! Так, девочка, ты левее…Господин полицейский, вы высокий, встаньте позади…

– Глупость-то какая! – пробурчала Цун-тян, встав сбоку Кул. – Давай уже живее, папараци хренов!

– Уже почти! Павел, перейдите ближе к центру, за девушкой, да…А, теперь смотрите в камеру…

Все заняли свои места. Абсолютно разные люди, стянутые обстоятельствами на нескольких десятках квадратных метров. Из разных миров, с разными взглядами на жизнь они, тем не менее, смотрели сейчас в камеру потёртого фотоаппарата, стоя на продавленном паркете обычной московской квартиры. Аромат духов Юли, стоявшей рядом, щекотал Паше нос. Мама, подбоченившись, стояла чуть позади, рядом с полицейскими, школьницы – немного левее.

– Улыбку…

Чернильноволосая Кул положила ладонь на голову улыбающейся Сашке, ероша светлые волосы.

– Снимаю!

***

Квартира Мышьяковых. День второй.

За стеной слышался рёв болгарки, сменяющийся гудением сварочного аппарата. Паша знал – там, под зорким контролем приставленной к нему Ян-тян, трудится Спайкович.

После того, как журналист был обыскан и с пинком выброшен из квартиры, которую так недобро прославил, все разошлись по своим углам. Мама наотрез отказалась находиться в квартире до конца срока договора, а потому, собрав сумку с вещами, отправилась погостить к своей давней подруге. Паша оставался в квартире за главного.

А у инженера с носителями клетчатых мини-юбок произошёл серьёзный разговор. По итогу Спайковичу приказали работать день и ночь, в кратчайшие сроки закончив починку.

Теперь инженер не способен был на подпольную деятельность – за ним зорко следили мертвенные, как застывший янтарь глаза белокурой девицы. А испытывать на себе остроту тесака этой переменчивой особы не очень-то хотелось.

Сейчас ничего не оставалось, кроме как ждать у моря погоды. И она пришла.

– Для починки мне необходимы запчасти, которых нет. – сказал инженер пришедшей старосте, утирая потный лоб. – Вот, я тут всё подробно расписал – нужна замена правому крылу межпространственного двигателя, радиатор…

– Есть предложение, где всё это взять? – Фиолетоволосая староста изогнула бровь, ставя на стол поднос с едой Спайковича.

– Есть, – тихо сказал Спайкович. – В окне я видел старую машину, в глубине двора…

Кул кивнула, делая знак продолжать.

– Это редкая модификация «Волги», таких больше не выпускают. Её запчасти прекрасно подойдут для ремонта.

– В этом списке всё, что вам нужно?

– Да, я даже нарисовал их внешний вид, – Спайкович утвердительно кивнул.

– Цун-тян, позови капитана… Вы идёте с нами, Спайкович.

***

Двор дома №*, по Луначарского. День второй.

Над двором, как над великим каньоном, стоял душный день. Всё живое в этот жаркий час попряталось в дома-квартиры, устроив себе сиесту. Казалось, что ничто не сможет прервать умиротворенность летнего дня, даже если очень сильно захочет – просто потому, что в такую жару даже существовать было лень. Однако, чему быть, тому не миновать – тяжёлая подъездная дверь хлопнула, и по ступенькам защелкали каблуки школьных туфель.

Полные решимости, оккупанты направились в глубь двора. Туда, где под сенью раскидистого каштана стояла она – лакированная красавица "Волга", раритетный реликт двора. Именно к ней оккупантки потянули свои загребущие руки.

– Всё самое необходимое в капоте, – указывая на машину, махнул рукой Спайкович. – Мне понадобится около часа, чтобы скрутить всё необходимое…

– Цун–тян, помоги господину инженеру, – Кул–тян с присущей ей хладнокровием делила машину на части. – Ген–тян и Ян–тян разбирают все остальное... Цундора-чан, ты меня слышишь?

– Слышу, подруга, – Раздался в динамике звонкий голос снайпера квартета, слепой Цундоры-тян. – Я пока полежу в тенёчке на крыше, ладно? Горизонт чист.

– Учти, первый выстрел – предупреждающий.

– Что, даже шкурку попортить нельзя? – Раздосадовано протянула стрелок. – Ну, ладно.

– Я, конечно, понимаю, что у нас тут снова лихие девяностые...– Глядя на резво взявшихся за работу школьниц, протянул Паша. Сопровождающие их стражи правопорядка, деловито насвистывая, расставляли вокруг машины оранжевые конусы. – Но разве за это не будет никаких последствий?

– Спи спокойно, студент, – Не разжимая зубов с дымящейся сигаретой, ответствовал капитан. – Не видишь, что здесь авария? Вот, конусы стоят, – Он показательно качнул ближайший указатель «Д.Т.П.» ногой. – А мы разбираемся с её последствиями. Нам ещё ребята из "дорожников" должны магарыч ставить!

– А ещё пару звёзд и полосок на ваши погоны. А откуда конусы взялись? – Мышьяков кивнул на оранжевые пирамидки.

– Да тут же, в капоте машины, – напевая себе под нос "Мурку", ответил Беззаборный. – А что?

– Ничего, не берите в голову, товарищ капитан.

Комментарии тут были не нужны. И Паша не стал утруждаться.

Спустя полчаса труда под палящим солнцем, Спайкович смог извлечь большую часть необходимых запчастей.

– На вот, поддержи, – Взвалив на Мышьяка коробку передач, сказала Цун–тян. Сама же она потянулась за мотором, закинув его на свои хрупкие плечи. – Запиши на наш счёт.

– За это можешь не волноваться, – глухо пророкотал Мышьяков, обливаясь потом. – Пошли уже!

Первая партия деталей, нагруженная на руки школьниц и Паши, оказалась дома. К возвращению компании на место «дорожно-транспортного происшествия» Спайкович, под бдительным надсмотром Кул-тян, извлёк все остальные запчасти. Вперемежку с необходимыми для починки «Тяги» деталей, в проворных, пропахших машинным маслом руках Спайковича оказался необходимый для сбора передатчика компрессор.

Немедля, остальные тоже уцепились за разные запчасти разобранного реликта двора, потащив в сторону подъезда. В зловеще зависшей над московским двориком сонной тиши было слышно лишь как звенели пустые банки из-под пива, гоняемые ветром. "Поскорее бы дотащить всю эту рухлядь, – обливаясь потом, Мышъяков недобро смотрел по сторонам. В предчувствие плохого, что должно было в скором времени произойти, ныла душа. – Чтобы эти сказочные долбоебы всей оравой не набежали! Потихоньку..." За последние два дня, Паша очень поднаторел в предчувствии надвигающихся неприятностей. И в этот раз это умение его не подвело. Как пустынный койот он крался, неся тяжеленую коробку передач, слившись с пылью, с кирпичными стенами пятиэтажки...

Увы. Точка невозврата была пройдена ещё тогда, когда беспечные оккупантки, разбирая на мелкие гайки и шурупы машину, не знали, на какое явление они нарвались. Явление, которое, покряхтывая, вставало с продавленной тахты в квартире на втором этаже...

***

– Так, – Ощущая свое костистое, неумолимое, насквозь пропахшее спиртом тело, пробормотал Трофимыч. Не открывая глаза, он ощупывал свои конечности – этому обычаю дед следовал каждый раз, когда просыпался после доброй пьянки. По старой доброй традиции – черт знает где и черт знает с кем. Однажды, после страшной попойки тоскливым ноябрьским вечером, Трофимыч очнулся на заднем сиденье задушенного июльским зноем икаруса где–то на югах… Но история не об этом.

– Мое, родное, – благодушно улыбался Трофимыч, все ещё не открывая глаз. Руки–ноги были на месте. Следующим шагом этого ритуала было понимание окружающей среды. Не по годам проворные жилистые руки старика принялись шарить вокруг.

– А это уже не мое! – Трофимыч нахмурился, нащупав чью–то грязную пятку. Затем ещё одну, и ещё.

Он открыл глаза, обнаружив себя валяющимся на горе тел своих "собеседников", с которыми он вчера уговорил не одну бутылку.

– А всё–таки здорово вчера перебрали! – С улыбкой припоминая яркий, залитый водкой вечер, бодро вскочил дед.

Разменяв уже седьмой десяток, старый Трофимыч обладал железным здоровьем. Никто уж не помнил, как давно живёт во дворе этот бодрый, неунывающий старик. Старая яблоня посреди двора, ещё саженцем посаженная им когда-то, успела засохнуть, а деду всё было нипочём. Любящий напиться по воскресеньям после церкви, а также напоить и перепить весь двор, раскладывая гопников колодами, Трофимыч своим раскладом стремился к добру.

Пронзительными, не потерявшими цвета глазами, Старый пень смотрел на этот мир, и словно не было ему стольких лет – пропойцу–пройдоху знали во всем Бирюлево за крепкий кулак, свинцовое брюхо и неумолимо–веселый нрав.

Открыв недра ЗИЛ–овского холодильника, в котором выл целый огромный, вечно ждущий весны мир, он достал из самых недр успевший стать божеством местных аборигенов, живущих внутри холодильника, шкалик «Столичной».

По граненым, запотевшим бокам шкалика бежали капли воды. Сам шкалик, приятно холодивший руку и душу, только и жаждал угостить и опоить хоть весь мир – несмотря на показной холод сосуда, вода в нем была огненная.

Довольно крякнув, дед нацепил домашние клетчатые тапки, майку–тельняшку, пропахшую работой и машинным маслом, и аж зажмурился от удовольствия.

Старый пень уже представлял, как он спустится по щербатой лестнице, перейдет залитую солнцем и жаром чашу двора, туда, в тенек, где будет весь день копаться в машине, перебирая каждую так хорошо знакомую деталь. И потихоньку опустошать содержимое шкалика.

"Хорошая эта штука, жизнь", – Трофимыч не спеша спускался по лестнице, довольно жмурясь, как чеширский кот.

– Поганая железяка! – раздался снизу задиристый девичий голосок. – Не можешь, что–ли, быть немного полегче?

Трофимыч спустился на ещё один пролет, и только тогда увидел девчонку с волосами цвета спелой вишни, что вовсю пихала какую–то груду железа. Она цеплялась то с одного, то с другого бока, но выходило у неё это из рук вон плохо.

– Давай помогу, девушка–красавица! – Богатырским махом дед поднял железяку с другой стороны.

– О, вот это я понимаю! – Девица обрадовано захлопала в ладоши, отпустив арматуру. Дед крякнул, но силой не обидел Бог Трофимыча, и он устоял, держа десятки килограмм стали и меди. – Я уже думала, что ни одного нормального мужика здесь не найти! А теперь помоги даме отнести это на четвертый этаж...

Однако, удержав такую махину, Трофимыч не смог удержать кое–что другое. Словно само время притормозило свой ход, и похолодевший дед был готов поклясться – он слышал его скорбный плач. Граненое, запотевшее от холодка совершенство упало на грязный, заплеванный пол подъезда, жалостливо звякнув...

– Что это было? – Девица вскинулась. – Фу, сивухой завоняло...Так вот! – Не прошло и пары мгновений, как наглая девка забыла о гибели шкалика водки. – Да, знал бы ты, как тяжело тащить эту мерзкую глыбу, отец!

Трофимыч стоял, как громом пораженный. Для него рухнул целый мир. В немом потрясении он совсем не слушал разглагольствования оторвы, а лишь машинально шарил мозолистыми пальцами по железу, выхватывая на ощупь все более знакомые очертания... карбюратора из его ласточки.

– Да, так тяжело! – Продолжала между тем расходиться оторва. – Они себе самые лёгкие детали взяли, а мне эту бандуру...Эй, отец, ты чего?!

Глава 21

…Ещё когда в подъезде раздался звук бьющегося стекла, Паша уже насторожился. И едва успел отскочить прочь с дороги – со страшным криком, из подъезда вылетела Цун–тян. Причем не сама, а запущенная чьей–то сильной рукой. Улетев куда–то в сторону мусорки, хамоватая школьница также стремительно исчезла с горизонта разгорающихся событий.

Мышьяк быстро спрятался за грибком–песочницей. Было слышно, как кто–то медленно, чеканя шаг, спускается с третьего этажа. Паша и остальные оккупанты, не отрываясь, вглядывались в темный зев подъезда. И вот, на залитые солнцем ступеньки вышел он.

"Будет дело," – рассматривая своего соседа по дому, подумал Мышьяков. Он буквально ощутил бурлящую в воздухе древнюю ярость.

– Что у вас там? – Раздался в динамике голос Цундоры-тян.

– Паша-сан, ты знаешь этого человека? – обратилась к Паше Кул-тян.

– Это… – Паша так и застыл, не зная, с какой гранёной стороны описать стоявшего в дверях подъезда индивида. А потому сказал просто и понятно. – Ах это! Этот уважаемый – хозяин машины, которую вы только что растащили.

Дед, как бык повёл головой, крепко упершись ногами об асфальт.

– Стойте где стоите, запчасти не отпускать, – Кубиками льда в стакане с виски прозвучал голос старосты. – Прежде, чем ваши руки устанут, я решу этот вопрос. Ян-тян, улучи момент и проведи господина инженера в безопасное место.

Ян-тян кивнула, сделав знак Спайковичу следовать за ней.

– Хорошо, Кул-семпай, мы будем ждать, и ничуточки не устанем! – поддакнула Ген-тян, не отпуская парящую в воздухе груду металла.

– Говори за себя, фокусница, – угрюмо перебил её Мышьяк. – У тебя пупок не развязывается эту хрень таскать!

– Дело не в пупке, а в доверии, глупенький! – Ген-тян, с видом учительницы, втолковывающей основы основ нерадивому ученику, приняла снисходительный вид. – Я верю в то, что Кул-семпай разберётся с этой проблемой раньше, чем ваши руки устанут, а мои силы – иссякнут!

–Тогда если вы ей так доверяете… – Утирая обильный зернистый пот со лба, встрял в разговор Безобразов. – Не могли бы вы попросить свою подругу…

– Да иди ты уже живее, сколько, блять, можно?! – Не выдержав, заорал Мышьяк в спину шагающей с поистине королевской медлительностью школьницы.

Прихваченная налетевшим ветром карусель на площадке отчаянно заскрипела, и слова Мышьяка так и остались не услышанными. А между тем, ветер крепчал, поднимая в воздух горы пыли и мусора, обрывки газет.

Вдалеке, по периметру всего двора виднелись полицейские фуражки – оцепление, несмотря на невыносимую жару, работало с самого утра, не пуская во двор фанатов бурятских порномультиков и прочую неформально-любопытную шваль, отирающуюся за кордоном.

Кул–тян шла, а вернее невесомо скользила мимо проржавевших горок и качелей, прямиком на застывшего старика. Несмотря на лёгкую поступь школьной старосты, дед казался "Титаником", на который, без преувеличений, пёр самый настоящий...

– Айсберг, твою мать! – подытожил Паша.

– Что вам нужно? – Застыв в десяти метрах от угрюмо окопавшегося у подъезда деда, Кул–тян выжидающе застыла. – Отойдите с дороги, иначе вы наживете себе проблем.

– Нужно мне всего ничего, я человек скромный, – Мрачно констатировал дед. Несмотря на показное спокойствие, было видно, как в нём бушует необъятная ярость, сдерживаемая внутри его жилистого, сухопарого тела. – Сто грамм до обеда, сто грамм после. Потом поотжиматься, пару подходов на турничке...

– Прошу прощения, а сколько подходов вы делаете? – внезапно заинтересовано сказала Кул–тян.

– Я отжимаюсь полторы тысячи раз по пятьдесят подходов.

– А на кулаках или на трёх пальцах?

– Хоть без рук! – Молодецки поведя плечами, крякнул дед. Разговор начинал приобретать на диво мирный характер. – Я и не то умею! Вот, смотри!

Подпрыгнув, дед ловко уцепился за козырек подъезда, принявшись подтягиваться. Мышьяков изумленно смотрел на то, как свинцовые тучи беды быстро расходятся с горизонта событий. А между тем, дед, не прекращая подтягиваться, мило беседовал со старостой о пользе обратного хвата на турничке, о правильном угле при отжимании, и многом другом.

– Я отдаю должное вашей физической подготовке, – наконец, сказала Кул–тян. – Но в моем королевском роду платят за вредность – пока что–то не увижу, я в это не поверю. В своих силах я не сомневаюсь, более того – уверена в них. А вот ваши предстоит проверить. Сможете ли вы отжаться полторы тысячи раз?

– Как за нехуй, – Дед, спрыгнув с турника, тут же упал в упор лёжа. – Считай!

И Старый Пень принялся отжиматься. Его свинцовые мышцы ходили ходуном под морщинистой кожей, так и грозя разорвать ее. Дед отжимался как не в себя, и тут Паша посмотрел на старосту – так стояла, считая. И с каждой секундой мышцы деда забивались, на отрез завершая бой, который ещё даже не начался.

– Хитрая девка, – только и пробормотал Мышьяков, подрагивая.

А староста молча смотрела. И вроде бы птичка была в клетке, но тут дед внезапно застыл, как громом пораженный. А мгновеньем позже его огромный кулачище врезался в асфальт, да так, что аж искры посыпались.

Кул–тян, балансируя на оградке перед подъездом, куда перенесла её нечеловеческая реакция, склонила голову набок.

– Хитра сучка, – Хрястнув шеей, Трофимыч смотрел исподлобья, зло. – Но на жопу с винтом есть ключ с поворотом...

Кул–тян ощутимо напряглась. Было видно, как постепенно её охватывает ореол света, разгорающийся все ярче и ярче...

– Вы разбили шкалик моей водки, – Уже сквозь зубы продолжал дед. – Вы разобрали мою машину. И сейчас мне нужно только одно...

Ладонь деда превратилась в кулак. Без пороха, без огня – даже кукушка не понадобилась.

– Вставить вам, зассанкам, таких пиздюлей, что вовек не забудите! Где тут дрын какой-нибудь?

Он ухватился за низкую железную оградку, напрочь вырывая арматуру. Перехватив её поудобнее, он застыл, готовый рвануть вперёд, как «Восток-1» в космос.

– Чему быть... – Кул–тян, окончательно оторвавшись от земли, окуталась ярким светом. – Тому не миновать...

Хрипло рыкнув, дед кинулся вперёд, занеся железную арматуру, но... Этим небольшим "но", отделившим от железяки нежное личико Кул–тян стала здоровенная латная перчатка. Врезавшись под дых опешевшему старому пройдохе, она пригвоздила его к стенке.

– Ых! – Дед хрипло рыкнул, вцепившись в железную хватку пальцев перчатки. Осевшая кирпичная пыль явила застывшую перед ним не хрупкую школьницу, а облаченного в латную броню рыцаря.

Потрясенный Мышьяк смотрел на развернувшееся у подъезда явление, и тщетно пытался понять – что, где, когда, но хуй там! Как это обычно водится, все, что происходит в считанные секунды, мгновеньем позже рождает сотни вопросов.

"А на ответы уходят годы", – Мышьяк неотрывно смотрел на новоявленного рыцаря, пытаясь понять, куда подевалась тонкая, как ивовый прут девчонка, но видел лишь мрачного латника.

Обширные пластины лат, массивный шлем – все это составляло облик грозный и мрачный. Тяжёлые ботинки голодными зверьми вгрызались в асфальт. А на литом нагруднике было выгравировано милое, ласковое солнышко. За исключением этой доброй детали, вся фигура латника представляла собой несокрушимый лёд холодного рассудка и воли.

– Не, это уже явно не в какие, сука, ворота! – Мышьяк швырнул в песочницу тяжеленую коробку передач. Безумно захотелось курить, хотя и Паша был некурящим. – Пенсионеров бить – это ж охуеть можно! Товарищ капитан...

Он обернулся туда, где ещё совсем недавно стояли полицейские. Но их уже и след простыл, а из открытого окна тринадцатой квартиры, прорываясь сквозь ветер, играл опенинг финальной серии "Атаки волчьих пряностей".

– Не переживай ты так, дурашка! – Хихикнула Ген–тян, обеими руками удерживая горящий пошловато–розовым огнем жезл. Точно таким же свечением была объята и латная перчатка рыцаря. – Мы его не убьем, только немного научим манерам! Ведь девочек бить нельзя, верно?

Мышьяков тактично промолчал.

– Вот сучка! – хрипел дед, пытаясь вырваться из железного хвата. Латник, тем временем, приблизился вплотную, сняв шлем.

– Я наследница 2ПР стола, потомок сэра Артура, короля бриттов, – Фиолетовые локоны рассыпались по плечам, без сомнения, Кул–тян.

– Да мне плевать, кто ты! – Сплевывая кровь, едко усмехнулся дед. – Говорю же – пиздюли всех лечат!

– Абсолютно согласна, – Занеся второй латный кулак, Кул–тян с хладнокровием и уверенностью хирурга обрушила его на деда. Горы кирпичной и цементной пыли поднялись в воздух, опускаясь на груды битого кирпича.

– Это было быстро... – Не успела Кул–тян отряхнуться от пыли, как мощный пинок под аппетитный, налитый зад старосты заставил её глубоко охнуть.

– Ах ты шалашовка! – Ободранный, покрытый пылью Старый Пень скакал рядом, ухватившись за больную ногу. – Наела себе свинцовую задницу, буржуина, на рабочие харчи! Честному пролетариату и пнуть некуда!

Как тень мелькнула Кул–тян, обрушивая сокрушающий силы удар в асфальт – секунда промедления могла бы стоить деду жизни.

По загривку Паши пробежала дрожь – такой яростной он старосту ещё не видел.

– И не дай Бог кому, – Мышьяков размашисто перекрестился. Ему вдруг захотелось куда–то забиться.

"Второе августа лучше переждать в убежище", – подумал Паша, вертя головой в поисках надежного укрытия. Таковым оказался старый, как говно мамонта, холодильник, успевший основательно врасти в землю возле заброшенного ларька. Прикрывая голову от разлетающихся осколков асфальта, Мышьяк прополз мимо колдующей Ген–тян.

Почерневшая от злобы Кул–тян громила все вокруг, под её латными перчатками, усиленными магией Ген–тян, все рвалось и разлеталось.

– Ух! – Мощный удар срезал вовремя не успевшего уйти с дороги деда, и Старый пень улетел в стенку, ломая стекла и перекрытия.

– Эй, уроды! Вы хули тут устроили, сучье вымя?! Мусора уже в пути! – зычно заорал с балкона дядя Миша – имевший проблемы с головой бывший «афганец».

– Полиция здесь! И сейчас окажется у тебя, а затем отвезёт тебя в обезьянник, если не закончишь мешать нам смотреть финал! – Резко и отрывисто, как выстрел «ТТ» со сбитыми номерами, раздалось с четвёртого этажа.

– Что, блять, за погода… – после нескольких секунд молчания, враз присмиревший «афганец» быстро допил пиво и принялся закрывать все окна. – Что, блять, за страна…

А по стеклу вновь застучала разрываемая в асфальтовую крошку земля – бой продолжался.

– Кул, уйди, – В динамиках громыхал голос лежащей на крыше Цундоры-тян. –Я накормлю его сталью! Не мешай!

– Я сама с ним разберусь! – Латная перчатка врезалась в кирпичное перекрытие, обращая его в прах.

Она наваливалась на Трофимыча всей своей латной, пышущей всепоглощающей ненавистью силой, сметая заборы и палисадники, скамейки, ржавые горки и карусели. Не было видно ни солнца, ни голубого июньского неба – всё заволокло клубами кружащего песка и пыли.

– Хорошо машешь, дочка, –Усевшись на козырьке подъезда, дед сплюнул пару зубов. Кровь текла по его подбородку, а также из разбитой брови над горящим лихим огнём глазом – второй безнадёжно заплыл. – Да только…

Мгновенье – и Старого пня словно ветром сдуло с козырька. Целая очередь крупнокалиберных разрывных пуль, каждой из которой можно было убить крупного медведя, изрешетили навес и ступеньки.

– Врёшь, не уйдешь! – Цундора-тян сузившимися, обрётшими зоркость зрачками выцеживала юркую фигурку деда, но увы – латный корпус вновь атаковавшей Кул-тян закрыл прицел. – Да чтоб тебя!

Дед приземлился в кусты шиповника, и только почувствовав под собой землю, тут же её потерял – он только и успел увидеть летящий на него латный кулак. Успев подставить более крепкий бок, а не лицо, он развернулся. А латная перчатка, объятая магической силой телекинеза Ген-тян, со всего маху вписавшаяся в Старого пня, пробила оконную раму балкона на первом этаже. Дед улетел куда-то вглубь квартиры, всем своим богатырским жилистым телом врезавшись в ещё помнившую советский «ГОСТ» шведскую стенку. На Трофимыча посыпались собрания сочинений Ленина и «Капитал» Маркса-Энгельса, фотографии, кассеты и прочий хлам, доживавший свой век на запыленных полках. Свет в голове Трофимыча потух, сознание покинуло его…

В свете заходящего солнца колосилась пшеница. Трофимка – ещё совсем пацан – стоял на краю этого волнующегося золотого моря, и смотрел вдаль. Там, за бугром, на дороге, вот-вот должен был показаться батя – он как раз возвращался с пахоты, с дальней делянки…

– Гиперикум альбум! – рявкнула Ген-тян, крутанув магическим жезлом.

Перчатка, перегруппировавшись, крепко сжав латные пальцы в огромный кулачище, поддавшись назад, принялась подниматься вверх, над пятиэтажкой…

Первые звёзды зажглись на огромном небосводе, а белокурый мальчишка всё ждал. И вот, когда солнце почти село за горизонт, алой краюхой румяного каравая светясь над золотой рожью, он услышал стук копыт. Все громче и громче, и вот – он увидел своего отца. Огромный, черный, как осенняя ночь конь нёс могучего родителя прямо на него, Трофимку.

– Держись, сынок! – Подхватив парнишку, отец усадил его впереди себя…

Загляни сейчас в глаза Кул-тян, можно было бы навеки остаться ледяным изваянием. Буря развевала полы боевой брони, пряди волос цвета цветущей лаванды. Её рука повелительно сжалась, словно обхватывая рукоять меча. И действительно – засияв ярким светом, в её ладони появилась вначале рукоять, а затем и сам могучий меч, чьё лезвие уходило в асфальт. Крепко сжав клинок, староста-рыцарь встала наизготовку…

Конь быстро донёс отца и сына до колхозного правления. Там уже стоял накрытый по случаю торжества стол – красные товарищи из Германии нанесли визит в их колхоз-миллионер, и нельзя было ударить в грязь лицом! Да не ударили – стол стоял царский, и чего на нём только не было.

«Русские хлеб-соль», – почесывая бороду-лопату, улыбался отец-богатырь – председатель колхоза. Застолье шло полным ходом, а водка лилась рекой. Маленький Трофимка пил сок, когда увидел, как гости-немцы, которых так отчаянно, с русским гостеприимством угощали хлебом, солью и, конечно же, водкой, бледные, побежали на задворки, непонимающе посмотрел на батю.

«Бать, а чего это они?»

Зависнув над уровнем пятого этажа, перчатка, загоревшись ало-розовым пламенем, развернулась. Со свистом, быстро набирая скорость, понеслась она вниз, к разрушенному балкону, туда, где без сознания лежал Старый Пень…

«Что русскому хорошо, то немцу…», – ответил румяный, налитый жизнью батя.

– Смерть. – Ловкая, жилистая рука окончательно очнувшегося Трофимыча подкинула его жилистое тело. И через мгновенье огонь магической и стальной мощи пожрал шведскую стенку, а перчатка, не найдя свою цель, рванула в сторону беглеца.

Сломав две стенки одним махом, латный кулак вылетел в подъезд, устремившись за распихивающим всполошившихся жильцов-соседей Трофимычем. Откинув соседку с кастрюлей борща в сторону, он нырнул за старенькую неказистую дверь родной квартиры. Перчатка, плевав на право частной собственности, в клочья разнесла дверь и пролетела следом.

Старик рванул вперёд по коридору, завернув на кухню – перчатка, управляемая магической силой девочки-волшебницы, пронеслась в каких-то считанных сантиметрах от дедова затылка, врезавшись в туалет, превратив его в груду осколков.

Трофимыч босыми ногами прошлёпал на кухню – домашние тапки давно были потеряны в пылу боя. Он не терял выигранные секунды напрасно – подскочив к холодильнику, дед выхватил из его глубины второй, последний шкалик «Столичной». Сорвав крышку, он без промедления вылил его в глотку, да так и застыл. Капли «Столичной» катились по его подбородку, зрачки вначале расширились, а затем сузились до размера булавочной иголки. Допив, он сжал шкалик в жилистой руке.

Огненная вода прошла по кадыку, заструилась по его венам, устремилась в желудок, пропитывая всё его существо. Он слышал стук своего сердца, мир с его законами стал ему абсолютно понятен. А если тебе понятны законы, и ты знаешь, как они действуют, значит…

«Ты можешь их обмануть», – прошелестело в подсознании деда, что буквально ощутил мощь, льющуюся по его венам. Этот жар, эта сила, что сейчас пылали в нём – ему стоило только найти точку опоры, чтобы запросто перевернуть весь мир.

Всё это произошло в одно мгновенье. Он повернулся – навстречу ему летела стальная смерть…

Глава 22

От силы удара, что принес латный кулак, содрогнулась пятиэтажка. Кул-тян стояла перед подъездом, держа руку на рукояти призванного ей зачарованного меча, который ей так и не пригодился.

«Значит, я сильно переоценила этого человека, – сурово отметила про себя староста. – Но лучше переоценить противника, чем недооценить его».

Финальным аккордом послужил латный удар, и сейчас перчатка, ведомая силой Ген-тян, должна спокойно возвратиться к Кул-тян.

Увидев знакомое розоватое свечение телекинеза Ген-тян, староста вытянула руку вперёд. Цементная пыль развеялась, и тут староста увидела латную руковицу. Та возвращалась на руку своей владелицы… Не одна.

– Приди…

На латном кулаке, оседлав его, как лошадь, на Кул-тян летел Старый Пень.

–… и возьми! – Орал Трофимыч, стремительно несясь на оцепеневшую старосту. Вот, уже сверкнуло остриё «розочки», так жаждущее крови…

«Достойный «Разящего» противник», – Кул-тян, обеими руками ухватившись за рукоять клинка, потянула его на себя в последней, решительной атаке. Меч, что разрубал чудищ и врагов, как воск, в который раз должен был завершить своё дело.

Наследница королевского престола слушала его голос, его желание служить Достойной, чувствовала его силу. Рванув его навстречу налетающему деду, она раз и навсегда решила поставить точку в этой битве, но…

«Что…это?»

Меч остался недвижим, несмотря на повеление хозяйки. Он крепко встрял в асфальт, не желая двигаться.

– Неужели… – По всегда хладнокровному лицу Кул-тян мелькнул ужас. – Неужели…опять?

С неподдельным испугом она подняла глаза, увидев рваные края бутылки… Которые впились в огромный тесак. Сдерживая гибельный удар «розочки», вовремя подоспевшая Ян-тян перешла в стремительную контратаку. В яростных и стремительных росчерках проявлялось её ловкое умение владеть своим оружием.

Ян-тян с легкостью отразила целую серию колющих ударов, продолжая натиск. Свист рассекаемого ветром тесака звучал в унисон со стуком её сердца. Сильной, умелой рукой фехтовальщика, белокурая школьница оттеснила Старого Пня к середине площадки, не давая тому ни секунды продыху.

– Кул-семпай! – Срывая голос, кричала девочка-волшебница. – Сестрица! Ты в порядке?!

Кул-тян потрясенно пошатнулась. Свист и рёв пуль, творящийся вокруг хаос боя – всё это отдалилось от неё, уйдя куда-то далеко.

– Неужели я недостойна? – Как в бреду повторяла она, пытаясь вырвать из асфальта «Разящего». – Неужели…

– Кул, очнись уже, наконец! – Грохотало в динамике. – Кул, ледяная твоя задница!

– Что?!!

– Ну слава Богу, наша «снежная королева» подала признаки жизни! – В динамике звучно клацнули затвором, звякнула гильза, выброшенная из ствола. – Возьми себя в руки! Потом разберёшься со своими цацками! Помоги лучше эту старую корягу выкорчевать!

– Кул-семпай! – Перекрикивая шум битвы, кричала Ген-тян. – У меня уже…Не так много сил, но я стараюсь, честно-честно! Вот!

На руки Кул-тян сели латные рукавицы, горящие мощью.

– Я уже не могу их левитировать, но силы в них ещё – предостаточно! Я верю в тебя, сестрёнка!

– Спасибо, – Ветер трепал щёки Кул-тян, сжимающей латные кулаки. Она посмотрела на застрявшей в бирюлёвском асфальте меч.

«Я ещё вернусь за тобой», – Более староста-рыцарь не смотрела назад, устремившись туда, где свистел стальной ветер.

Слева, справа, по центру – удары сыпались на деда, как из дырявого ведра. Клинковый дождь и не думал умолкать – даже со своей нечеловеческой скоростью и мощью, Трофимычу было нелегко, всё его тело уже было покрыто сочащимися порезами.

– А вы хороши, сукины дочери, – утирая разбитые в кровь губы, прохрипел дед. В пустых янтарных глазах Ян-тян начинало расходиться тёмное маниакальное пламя, затапливая всю душу девчонки целиком, без остатка. Слева, перешагивая через кучи арматуры, приближалась фиолетоволосая староста.

– За цветочки слыхали? – Лазерный прицел нащупал широкую дедову грудь. – Так сейчас будут ягодки!

В эту секунду сорвалось всё – дед грациозно извернулся через себя, увернувшись от термического снаряда. Перегруппировавшись в воздухе, он с яростным воплем обрушился на Ян-тян. Навстречу ему уже неслось несколько килограмм отборной, остро заточенной стали, которую дед…

– Отвёл рукой?! – Мышьяков, трясясь в своем автомате, поперхнулся кофе. То, что происходило сейчас перед его глазами, всё больше начинало походить на диковинный сон.

«Хотя такое даже во сне не привидится», – Судорожно глотая двойной эспрессо за эспрессо, думал Паша.

И действительно – левой рукой, как назойливую муху, дед откинул тяжелый клинок, а правой со всей силы врезал Ян-тян. Да так, что мелькнул накрахмаленный передник и ноги в высоких ботинках.

Дед рванул вперёд, чтобы убраться с линии огня, но не тут-то было – крепкая рука белокурой школьницы с силой потянула Трофимыча назад. Вскочив, Ян-тян крепко двинула не успевшему подняться Старому Пню по спине, когда тот развернулся, вновь кинувшись на неё. Ударить ему не дал латный кулак, врезавшийся в землю – увернувшись, дед резво отскочил назад, а затем ещё и ещё, быстро меняя направление – пули Цундоры-тян щёлкали ему в след.

В пару нечеловеческих прыжков, его настигла Ян-тян – все её существо жаждало только одного: убивать. Забыв про тесак, она тараном врезалась в Трофимыча, подминая его ногами. Наступив деду на грудь, она с силой опустила ботинок на его лицо, но Старый Пень был быстрее – подсечка была моментальной, и Ян-тян повалилась в пыль.

Перекатившись назад, дед вырвал из ближайшей кучи здоровенный кусок арматуры, резко обрушив его на белеющий в пыли передник Ян-тян, но кулак Кул-тян принял удар на себя.

А затем ещё и ещё – удар за ударом сыпались на броню старосты. Дед, перехватив железный дрын на манер кия, ловко бил по незащищённым местам Кул. Выпад, ещё один – пробить блок старосты Старому Пню не дал раскатистый гул выстрелов. И через мгновенье асфальт, на котором только что стоял дед, превратился в мелкое дымящееся крошево.

Скользя от очередей по изрытой площадке, единственным видящим глазом дед зорко шарил по окрестным крышам. Он искал место, откуда вёлся огонь и, кажется, нашёл. Разогнавшись, он, как олимпийский многоборец, широко размахнулся, и что есть силы запустил арматуру в крышу пятиэтажки. От его боевого клича поднялась в воздух куча воронья и голубей, но всё перекрыл свист разрезающей воздух арматуры, запущенной сильной рукой. Штырь ворвался в стену, разрывая её, как подарочную бумагу.

Кирпичи, обои, мебель– всё посыпалось вниз. Огонь прекратился.

– Цундора-чан! Цундора-чан!? – закричала в динамик Ген-тян. – Сестрица!

Помехи были ей ответом. Зачарованно смотрела на разрушенную крышу и Кул-тян.

– Ты… – Голос Ген-тян звучал непривычно глухо. – Ты…

Дед, поплевав на ладони, вырвал из свернутого клубком турника изогнутый шест. Взявшись руками за согнутые края, он разогнул их, распрямляя шест. Крутанув его над головой, Старый Пень, приняв вид самый что ни на есть расслабленный, оперся об арматуру.

– Ты...старый, дряхлый дурак…– Волосы девочки-волшебницы зашевелились, объятые мгновенно возросшей магической силой, её хрупкая фигурка оторвалась от земли. Задрожал и затрясся холодильник, в котором сидел Мышьяков, камни, комья земли и даже разбитый полицейский воронок объятые магией, поднялись в воздух. В наэлектризованном воздухе запахло серой и озоном.

«Слушайте меня внимательно», – Раздалось в головах Кул-тян и Ян-тян голос волшебницы. Сидящий в холодильнике дрожащий, обливающийся кофе Мышьяков тоже это слышал. – «По этому пси-каналу мы будем координироваться. Ваша задача заманить его в центр площадки – я ударю в него всей оставшейся у меня мощью. Мой телекинез на него не действует, но ничто не мешает мне придавить его камнем или стереть с лица земли магическим огнём. Когда я буду готова, я скажу вам, и вы немедленно убежите прочь».

Личико розоволосой Ген-тян обострилось, черты стали резкими и острыми, в разноцветных глазах плескалась необузданная, сродни природному катаклизму ярость. Всё её стройное тело переполняла сила и гнев, бьющая через край.

Посуровевшая Кул кивнула, махнула головой и белокурая Ян, взяв тесак наизготовку. А Мышьяков шумно отхлебнул из почти пустого кофейника – его трясло, после стольких выпитых литров кофе он был на грани реальности и вымысла.

Исторгнув гортанный клич, Ген-тян резким взмахом руки отправила в полёт тучи земли и камней. Резко подавшись вбок, дед понёсся вдоль стены дома, но часть булыжников всё же настигла свою цель.

Огромный камень угодил Трофимычу под ребро, пригвоздив его к стене.

– Кха! – Упав на землю, дед сплюнул, ухватившись за рёбра. А мгновеньем позже уже выставил перед собой штырь, сдержав удар тесака Ян-тян. И снова нечеловеческая реакция спасла старине жизнь – сверху на него, в широком замахе, летела староста-рыцарь. Всем корпусом она врезала в место, где ещё совсем недавно стоял дед, да так, что пошатнулась-вздрогнула пятиэтажка.

Заходя слева и справа, девицы атаковали Трофимыча без продыху. Яростный натиск обеих не давал Старому Пню не перегруппироваться, ни атаковать, оставляя деду только защиту, да редкие выпады.

Белокурая школьница рубила яростно, с потягом, изматывая противника, а Кул-тян держала деда в «стальных тисках», не давая тому никакого манёвра. Яростный бой кипел уже почти в самом центре площадки – перелопаченном и голом, как бабья коленка.

«Бегите!» – набатом раздалось в головах школьниц. Дважды просить не пришлось – Ян-тян и Кул-тян мгновенно исчезли. А вокруг старого хрыча, отрезая путь к отступлению, завертелся вихрь из камней, битого кирпича и арматуры…

– А мне-то как убежать?! – в панике заорал Паша, внезапно поняв, что оказался в самом эпицентре.

– Consumor aliis… – Всё существо сконцентрированной Ген-тян собралось в произносимых словах, заключивших в себе неописуемое, необъятное. То, что за всеми пределами любых человеческих сил. То, что зовут магией…

Где-то наверху что-то рвануло, охнуло, глубоко вздохнуло. Подняв буйную голову вверх, Трофимыч увидел раззявленную пасть солнца, набухающую огнём.

– Inserviendo! – Гневный, полный огня и силы клич девочки-волшебницы понёсся туда, вверх, запуская процессы доселе здесь невиданные…

Взгляд Трофимыча лихорадочно заметался в поисках спасенья. Зацепившись глазом за старый холодильник, он в два прыжка подлетел к нему.

Луч огня и света налился жаром, обрушив свою мощь в каменную воронку…

– Подвинься-ка, паря! – Мигом протолкнувшись к уже совсем ничего не понимающему Мышьяку, крякнул дед, резко захлопнув дверь.

Огненное инферно с рёвом ухнуло вниз. Как пушинку подхватило холодильник, пробкой выбросив подальше из огненного ада. Камни, земля, асфальт – всё превратилось в прах и дым. Казалось, что от жара и боли застонала, заплакала сама земля. От силы удара пятиэтажка сложилась панелями, поднявшись вверх метров на пять, и тут же сложилась обратно, оставшись невредимой.

А огненный свет всё лил и лил, обрушивая на поле боя силу солнца. А потом…над абсолютно ровной, обуглено-облицованной светопламенем бывшей детской площадкой повисла тишина.

Наконец, где-то в глубине детсада заскрежетало железо. То была дверца холодильника, открывшаяся наружу.

– Это, блять, что такое было?! – Свесив ноги с обугленного автомата, сам не зная кого спросил Трофимыч. Ему никто не ответил, да и не кому было отвечать – лежащий на дне автомата Мышьяков был нем.

– Мне нужно ещё, – Веко Паши задергалось, руки сжались в судороге.

– Ага, мне тоже, – Дед спрыгнул на землю. – Мне ещё нужно ввалить двум засранкам пиздюлей!

– Кофе. Мне нужно кофе…

Однако, дед этих слов уже не слышал – он шёл к выкорчеванным воротам детсада, в сторону дома. Там его ждал неоконченный бой…

– Ген-тян, ты как?

Ген-тян не ответила – она спала крепким, добрым сном. Сейчас она походила на ту девчонку, которая могла перепутать сахар и соль, а не на заклинательницу, призвавшую гнев солнца. Сняв с себя плащ, Кул-тян укутала в него девочку-волшебницу.

– Я не люблю быть должным, – раздался сзади голос.

Девочки повернулись назад, увидев перед собой старину – изрезанного, со сломанными рёбрами, но живого.

– А я ещё не раздал вам на орехи, – Хрустнув костяшками, Трофимыч потянул шею. – Так что…

Он замолчал. Слова были не нужны – на него смотрели, желая убить, стереть, растоптать растерзанное. Бой начался с новой силой…

Глава 23

Трясясь от кофеина в крови, Мышьяков встал. Спрыгнув на землю, он, шатаясь, направился туда, куда ушёл буйный сосед. Сжимаясь, он шёл туда, где гремела битва, туда, где стоял его дом. И лишь одна мысль занимала его голову – кофе. Ему нужно было кофе. Совсем толику, совсем малость, совсем чуть-чуть, одна кружечка…

«И всё будет заебись», – Его нога вступила на разрытую, почерневшую обочину. Он шёл по выжженной земле, к родному подъезду. Вокруг звенела сталь – сильным фланговым ударом штыря Трофимыч пригвоздил к земле Ян-тян, выбивая из той весь дух. В яростной атаке на него налетела Кул-тян, работая латными кулаками – всего этого Паша не видел, бредя к дому. А вокруг всё звенело и рвалось, совершенно не задевая парня.

«Я. Хочу. Кофе», – Он поднял ногу на первую ступеньку, затем на вторую, зайдя в подъезд. Ноги привычно зашаркали по щербатым, истёртым ступеням.

Буйный сосед, ловко извернувшись, ударил фиолетоволосую старосту в корпус, да так, что она отлетела в сторону пятиэтажки. Пробив стену, она пролетела в каких-нибудь считанных сантиметрах от носа Паши, прямо в квартиру. Пожав плечами, Мышьяков устремился дальше, когда его обогнал Старый пень, устремившись вперёд, за Кул-тян. Бой гремел уже совсем рядом, но Мышьяк устремился на кухню, где сидели полицейские, досматривая последние минуты финала по телевизору. Они точно так же не обращали внимания на внешние раздражители, хотя бой уже вёлся в соседней квартире, из которой так удачно уехали соседи.

Чайник был горячий. Хлопнув себе весь остаток пачки в чашку, Паша залил кофе водой. А затем махом кинул в себя всю кружку, без остатка.

Кружка упала на пол. Зрачки Мышьяка расширились, сердце бешено застучало, гоня кровь по венам, руки затряслись в неудержимой тряске.

От сильного удара Трофимыча дрогнула стена, и на паркет тринадцатой квартиры упала обороняющаяся Кул-тян, а на неё уже налетал яростный дед. Ударной волной Пашу подняло, вышвырнуло куда-то вниз, в окно.

Он летел с быстротой и легкостью синицы к земле. И прежде, чем он прикоснулся к ней, Паша потерял сознание, погрузившись в долгожданный сон…

– Что за нахер?

Бескрайнее поле от края до края. Куда не кинь взгляд простиралось оно, убегая к горизонту.

– Зачем тебе нужен этот меч?

Мышьяков поднял глаза – перед ним стоял облачённый в сияющие доспехи рыцарь, чьё лицо закрывало забрало шлема.

– Что? – непонимающе переспросил Паша, ощупывая самого себя. На удивление его не трясло от недосыпа, не клонило в сон, он чувствовал себя здоровым и свежим, как после долгого, восстанавливающего силы сна. Он чувствовал себя, готовым ко всему.

– Зачем тебе понадобилась сила этого меча? – вновь спросил грозный рыцарь, приблизившись к Мышьяку.

Только сейчас Паша увидел перед собой воткнутый в клок обычного асфальта меч. Резная, среброгвоздая рукоять и сам клинок светились мерцающим, тёплым светом.

– Я…не знаю…

– Неужели человек, призвавший силу меча не знает, зачем он ему понадобился? – В голосе рыцаря послышалась насмешка. – Что ж, давай я тебе подскажу…

Миг – и Мышьяк увидел перед свою квартиру. Его яростный сосед и староста превращали её в развалины, сражаясь между собой. Ухали стены, сыпалась побелка с потолка, трескался паркет однушки на четвёртом этаже типичной хрущёвки, родного дома…

– У нас говорят: «Мой дом – моя крепость», – продолжал рыцарь. – Разве у вас не принято чтить свой дом?

– Ещё, сука, как, – На лбу Мышьякова вспухли вены, праведная ярость разгорелась внутри его существа.

– Тогда возьми его…Он твой.

Паша открыл глаза. Он лежал, уткнувшись щекой в изрытую землю. Где-то вдалеке шёл бой, звенело бьющееся стекло. Шумно выдохнув, он поднялся – перед ним, воткнутый в асфальт, застыл слабо мерцающий меч.

Отряхиваясь, Мышьяков подобрался к клинку. Положив ладонь на рукоять, он почувствовал пронизывающую меч силу.

Поначалу неуверенно, а затем уже крепко ухватившись за рукоять, он потянул меч на себя, вытягивая его из асфальта, и вот – сверкающий рунами меч покоится в руке своего владельца.

Внезапно, письмена и руны засверкали, и меч засветился слепящим светом. Яркая вспышка заставила Пашу зажмуриться. Когда свет угас, хозяин тринадцатой квартиры понял, что сжимает в руках прорезиненную рукоять бейсбольной биты. Её латунные бока были покрыты слабо мерцающими рунами вперемежку с латынью.

«Весомый аргумент», – единственная надпись на чистейшей русской кириллице сразу бросалась в глаза.

– Значит, тебя зовут так, – пробормотал Паша. И в ответ буквы загорелись ещё ярче, а рукоять стала излучать тепло.

Грохот и гром заставил Мышьяка обернуться – там, на четвертом этаже, в тринадцатой квартире, в его родном доме шёл бой. Крепко сжав рукоять биты, Паша устремился туда…

Кул-тян тяжко сопела, оперевшись о косяк. Из последних сил она подняла кулаки. Её противник стоял напротив – изорванный, грязный, покрытый ранами и гематомами с головы до пят, но всё ещё сильный.

Трофимыч ринулся вперёд, по-волчьи, без предупреждения. Всей своей массой он обрушился на вымотанную старосту, пригвоздив её к полу. Занеся крепко сжатый кулак в последнем, добивающем ударе, на мгновенье он застыл, чтобы дать своей уже поверженной, смятой сопернице прочувствовать горечь поражения. Недобро усмехнувшись, дед со всей своей недюжинной силы понёс добивающий удар в сторону застывшей Кул-тян…

Чья-то сильная ладонь остановила жилистую руку Трофимыча.

– Старина… – прогремело сзади. – Съеби нахуй!

Дед повернулся назад, и прежде, чем из его глаз посыпались искры от мощного удара, он увидел соседа, парнишку этажом выше – заросшего каштаново-пепельной шевелюрой крепкого детину, занесшего биту. А дальше свет померк, и пол вырвался из-под ног – Трофимыч понял, что летит куда-то вниз.

– И всё – на мой многострадальный паркет, – ухмыльнувшись, Паша положил руку на плечо смотрящей на него во все глаза старосты. – Ладно, вы хорошо держались – остальное оставьте мне…

– Паша-сан…

– Крепкого кофе мне только завари, лады?

Махнув белополосой толстовкой «Адидадас» повязанной на плечах, Мышьяк пошёл вниз. Свет пробивающегося из-за туч и разбитого окна солнца светил ему в спину, кружа в своих столпах сонмы пыли.

– Пожалуйста, будь осторожен, – В вечно холодных, лазурных глазах старосты плескалось беспокойство и ещё что-то неуловимо тёплое. Покрытое ссадинами и пылью, лицо Кул-тян как будто светилось. – Он очень силён…

Не поворачиваясь, Мышьяк успокаивающе поднял руку, направившись к выходу. И пока хорошо сбитая фигура хозяина тринадцатой квартиры не скрылась за поворотом, Кул-тян смотрела ему вслед…

Выйдя из подъезда, он увидел стоящего посреди площадки буйного соседа.

– Эй, старина! – первым начал Мышьяков. – Уймись уже, наконец! Весь дом почти всмятку, а ты продолжаешь с ума сходить! Угомонись!

Дед, как баран перед новыми воротами, лишь повел головой. Кулаки его были сжаты. В этой несгибаемом упрямстве и был весь «бирюлёвский ронин», как в полу-шутку, в полуправду называли старика местные. Прозвище это к нему плотно прилипло за обычай Старого Пня, будучи сильно оскорбленным, разбивать бутылку водки. И пока края «розочки» не обагрит кровь наглеца, дед в порывах неостановимой ярости будет драться до последнего. И Мышьяков, крепко сжимая биту, это знал.

– Либо ты сейчас угомонишься, дед… – Мышьяков начал, и тут же закончил, увидев, что Трофимыч бежит на него, как бык на красную тряпку. Приготовившись, Паша взял биту наизготовку. Трофимыч стремительно приближался.

Мощный, быстрый взмах, и вот – латунная поверхность «Весомого аргумента» врезалась в твердолобость старика. Как ни была сильна ярость Старого пня, а силы его были почти на исходе – не в пример его противнику.

Он упал в радиоактивную пыль, где ещё недавно была песочница. Не двигаясь, он лежал, смотря вверх на затягивающие небо тёмные тучи.

Вздохнув, Паша опустил биту, после чего двинулся к поверженному сопернику.

– Вставай, дед, – Подошедший к Трофимычу Мышьяков протянул руку. – Хватит на сегодня. Уйми свой буйный нрав – и так ты им набил по двадцать первое число.

Глаз Трофимыча открылся, недоверчиво глядя на Пашу.

– Я здесь не для того, чтобы драться с тобой, – присаживаясь рядом, Мышьяк отложил биту в сторонку. – Просто ты чужие квартиры начал ломать, включая мою собственную. Поэтому мне и пришлось вмешаться.

– А разворовывать мою машину – это как?! – пророкотал дед.

– А вот здесь уже я ни при чём, как и другие соседи – это всё инициатива этих засранок, которые сейчас, благодаря такой трёпке, с земли встать не могут. Вот это уважаемо, вот это я одобряю!

Дед угрюмо засопел.

– А что до машины – вернём мы все твои запчасти. Даже больше – сможешь на своей ласточке такое вытворять, закачаешься!

– Например? – Недоверчиво протянул дед.

– Летать, хотя-бы. Молодые девки в восторге пищать будут.

– Да ну?

– Новые зачпачсти тебе дадим, понимаешь? – продолжал Паша. – Взамен тех, старых, которые им нужны. А наш «Самоделкин» тебе их обратно вкрутит…

– Сказали бы сразу, сукины дети… – прохрипел дед.

– Ну уж прости, старина, молодые мы, в голове ветер, а в заднице сам знаешь, что…

– As we can! – Улыбнулся дед.

– Точно так, – закончил Мышьяков. – Так что не сердись за то, что стукнул тебя крепко.

– Простите и вы меня, соседи, – извинялся в свою очередь дед. – Я видел, как меня наебать пытаются, обокрасть, вот и разозлился маленько… Не держите зла на меня, уважаемые! Я никакого лиха живущим со мной не желаю, и не желал никогда! Дом хоть целый?

– Да ладно уж, что с хрущёвкой-то сделается? – заключил Паша. – А ремонт оплатят господа оккупантки.

– Хорошо это, когда понимают тебя… – Старик резко замолчал. – Но…слишком я разошёлся. Слишком многое пережил за последний час. Не злюсь более на вас, но…

– Что такое, дед?

Трофимфыч умолк.

– Не понадобятся мне уже запчасти к машине, паря. Устал я сильно. Пора мне отдохнуть…

– Отдохнёшь, конечно же. Сейчас я тебя до квартиры доведу...

– Ты меня не понял, сынок, – Старик резко оборвал Пашу. – С моей многолетней усталостью не справится ни водка, ни кровать… Настал мой черёд. Я топтал эту землю век и настало время в неё лечь… Помоги мне, паря.

Мышьяк резво встал, помогая деду подняться.

– Теперь вон до той яблони дойти помоги, – только и прохрипел он. – Я её больше полувека назад посадил, под ней мне и умереть…

Где-то глубоко в чернильно-синем небе собиралась гроза, заворчал, словно потревоженный охотниками в своей берлоге зверь, раскатистый гром.

– Дед, твоему здоровью едва ли не вся молодежь завидует, а ты к смерти клонишься…

– Не залупайся, а веди, – ответил Трофимыч. Первые капли проливного летнего дождя хлынули на перепаханную боем, ещё горячую землю.

Подперев деда, Паша повёл его к засохшему дереву. Старая яблоня не плодоносила уже не один десяток лет, старой корягой возвышаясь посреди двора. Удивительно, но ни магия Ген-тян, ни буйство боя не побеспокоило покой мёртвого дерева.

– Оставь меня здесь, Саша.

– Я Паша…

– Прости, – Трофимыч крепко хлопнул Мышьяка по уже насквозь промокшему плечу. – Всё путаю тебя с одним моим старым другом. Уж больно ты на него похож. Ну, да ладно – усади меня к корням, вниз.

Паша бережно усадил старика.

– Дай Бог тебе здоровья, – Старик, слабо улыбаясь, закрыл вымученные глаза. – А теперь не мешай…

Он облокотился о старый, заскорузлый ствол яблони, что когда-то сам сажал. Откинув голову, он очень скоро заснул, убаюканный в блаженной дрёме, усталый и побитый жизнью. Паша смотрел на него – на лице старика, покрытом сетью глубоких морщин, играла счастливая улыбка. Улыбка познавшего счастье и умиротворение человека.

Паша отодвинулся от деда – того обуял крепкий сон.

Снова грянул гром, дождь усилился, и тут…

Хозяин тринадцатой квартиры почувствовал в воздухе аромат весны. Тот аромат цветения и юности, зелени и буйства природы, что ощущается только в мае. Он в изумлении увидел, как на мертвой яблоне набухают почки. Всё больше и больше наливаясь соком, они начали распускаться, превращаясь в нежно-зелёные листья.

Дождь прекратился, а из-за набухших грозовых туч, наконец, выглянуло солнце, пшеничным золотом облив распускающиеся яблоневые цветы. Белым цветом распухли они на неплодоносящей уже два десятка лет мёртвой яблоне, умываясь в ярком, небывалом для этих мест солнечном свете. И, опадая вниз, подобно первому снегу, усыпая землю и застывшего Трофимыча…

Паша не знал, сколько времени он так простоял, не в силах оторваться от такого красочного зрелища. Казалось, что сияющее в голубой вышине солнце не только грело лицо и руки, но и саму душу.

– Эй, старина! – Мышьяк, наконец, обратил внимание на спящего в корнях деда. – Просыпайся уже, Мичурин хренов!

Он прикоснулся к мощной, мозолистой ладони деда, и тут же одёрнул руку –пальцы были холодными.

Раздавшийся позади грохот заставил Мышьяка обернуться – на него стремительно неслась…

– Где этот старый ублюдок?! – яростно заорала Цун-тян. Её грудь ходила ходуном из-за клокотавшего внутри гнева. – Я от него и мокрого места не оставлю!

– Угомонись, – Паша закатил глаза. – Все уже кончено.

– Как?! – Красноволосая школьница схватила парня за грудки, притянув к себе – от неё несло жаждой смерти, разрушения всего и вся и…

– От тебя помоями воняет, – Мышьяков отпихнул от себя оторву. – Ты где так вывалялась?

И действительно – вся униформа Цун и сама она была перепачкана в отбросах, рыбной шелухе и ещё черт знает в чём. Хотя даже чёрт не взялся бы за такое судить ввиду слишком сильной вони.

Злоба Цун-тян резко сменилась на стыд и смущение – девчонка покраснела от пяток до корней волос.

– Эт-то я, ну…– запинаясь через каждое слово, школьница с волосами цвета спелой вишни не знала куда себя деть. И тут её взгляд упал на лежащего в корнях Трофимыча. – Этот ублюдок швырнул меня в помойку, где я и пролежала в отключке всё это время! Ну, сейчас я из этой старой мрази душу выну…

– Угомонись, я тебе говорю! – Стараясь не дышать, Мышьяк сдерживал окончательно рассвирепевшую школьницу. – Он мёртв!

Это подействовало на Цун-тян отрезвляюще – она перестала рваться, разом успокоившись.

– Что здесь вообще произошло? – Она изумленно смотрела вокруг.

– Спроси у господ полицейских, они точно знают. – Паша усмехнулся. – А вот и они, легки на помине!

И действительно – к яблоне быстро приближались стражи правопорядка. За ними сильно хромала Кул-тян.

– Что здесь происходит? – спросил капитан, приблизившись.

– Ну, я же говорил, – Паша подмигнул Цун-тян.

– А мне-то почём знать?! – Гневно задохнулась аловолосая школьница.

– Вопрос был озвучен не только по отношению к вам, – Капитан обвёл всех присутствующих глазами, включая подоспевшую Кул-тян. Та аккуратно достала из-за спины изящную фарфоровую чашку, источающую дивный аромат кофе. Изумлению Цун-тян не было предела, когда староста молча протянула её Паше, присев в реверансе.

– Ого, большое спасибо! – Аккуратно приняв из рук фиолетоволосой Кул чашку, Паша шумно потянул носом. – Арабика… Что-то не так?

– Да нет, ничего, – Отведя взгляд, Цун-тян запнулась.

– Это, кажется, твоё, – Паша протянул Кул-тян мерцающую биту.

Кул-тян благодарственно кивнула, принимая оружие. Мерцающий, тихий свет усилился, и бита растворилась в светящемся ореоле.

– Тащь капитан, тут труп, – Светя в глаза деду фонариком и щупая пульс, сказал сержант. – Возможно криминал!

– Так-так-так. Личность установлена?

– Это Трофимыч, сосед ниже этажом, – подсказал Мышьяков.

– Ага, это с которым произошёл конфликт на бытовой почве из-за машины?

– Товарищ капитан, как вам финал «Атаки волчьих пряностей»? – издевательски протянул Мышьяк.

– Вопрос, ко следствию не имеющий никакого отношения, – Беззаборный нахмурился. – Но всё же отвечу – финал хорош, смотреть всем русским! Сержант, вызывай «коробочку!» И свяжись с парнями из оцепления – эти точно что-то видели…

– Товарищ капитан, а может не стоит сюда ваших коллег мешать?

– Ещё как нужно, курсант. Тут труп – шутка-ли! А последний раз старика видели дерущегося с несовершеннолетними гражданками страны Восходящего Солнца, а значит…

Капитан неуловимо быстро заковал стоящую рядом Кул-тян в наручники.

– Вы задержаны до выяснения обстоятельств, связанных со смертью данного гражданина.

– Погодите, товарищ капитан, вы явно перегибаете палку, – зачастил Паша, загородив собой Кул-тян. – Такие вопросы с кондачка не решаются, надо обдумать всё, разобраться во всём…

– С кондачка? – Капитан едко усмехнулся. – Тут труп под деревом, и весь двор перепахан! Какие уж тут шутки? Пройдёмте, госпожа Кул…

Взяв старосту под руки, полицейские повели её к подъезду.

– Ну же, сделай что-нибудь, аутист! – Цун-тян схватила Мышьякова за плечи, принявшись трясти.

«Если они начнут раскручивать дело, узнают, что и я его треснул, и под дерево сажал, – Паша лихорадочно рисовал ситуацию в перспективе. – А к квартире-то сколько внимания сразу привлекут. И всё это прибавится к тому, что уже имеется!»

Мышьяков побледнел. Вероятность присесть на бутылку вырисовывалась вполне реальная.

«А все эти проклятые школьницы, разъеби их громоотвод!»

– Товарищ капитан, он не умер! – заорал Паша, подскакивая к Беззаборному. – Нет!

– С чего ты взял, курсант? – Страж правопорядка изогнул бровь. – У него и пульса-то нет…

– Это вы плохо щупали! – на грани срыва тараторил Мышьяков, таща капитана в сторону дерева. – Вот увидите!

Пожав плечами, Беззаборный пошёл за лихорадочно соображающим Пашей к дереву.

«Что же делать, что же делать?! – в панике метался Мышьяк. – Он же вправду мёртвый! Правда, есть один безумный вариант, но…»

Капитан выжидающе смотрел то на Пашу, то на лежащего под деревом деда.

«А, была не была!» – решился парень.

Склонившись к уху деда, Паша, как мать, будящая любимое дитя, ласково прошептал:

– Дед, там в «пятёрочке» «Столичная» две по цене одной!

– Где?! – Как ужаленный подскочил ещё недавний «покойник», бешено водя по сторонам единственным зрячим глазом – второй безнадёжно заплыл.

– Там, за углом…

– Спасибо, сынок!

Дважды повторять не пришлось – дед вскочил, живее всех живых, и с такой скоростью понёсся по дороге, что только босые пятки засверкали на солнце. Плотный запах перегара шлейфом следовал за ним.

– Так он был «смертельно» пьян, сукин сын, – злобно пробормотал Паша, слыша стук – это была съехавшая с его плеч гора…

***

Штат Канзас. Вечер первого дня.

Кто и когда решил установить телефон в такой глуши, как Бет-Спрингс, никто из местных сказать не решится. Да и самих местных тут было двое – единственный работник старой заправки, старик Джексон, да его малолетняя внучка.

Честно говоря, старик Джексон не знал, зачем и кому понадобилась бензоколонка здесь, на объездной дороге. Чего уж говорить о таксофоне. Но, получая свои триста долларов в месяц, он предпочитал не задавать лишних вопросов.

Покрытый пылью и смотрящий в сторону дороги, по которой раз в день проезжало несколько машин, таксофон был здесь как пятая нога собаки. И всё же он был.

В это пасмурное утро, когда рассвет только начинал загораться там, за горной грядой, из-за бугра выехала машина. Она подъехала к заправке в тот момент, когда старик Джексон и его внучка завтракали. Вышедший из машины незнакомец прошёл в магазинчик, где за стойкой сидела внучка деда. Вся мордашка девочки была перепачкана в джеме, которым была обильно полита горка блинчиков.

– Не против, если я присоединюсь к вам? – Учтиво спросил приезжий.

– Присаживайтесь, – Старик Джексон с непривычки видеть кого-то, кроме своей внучки, замешкался. – Ничего против блинчиков не имеете?

– Кленовый сироп есть? – Выкладывая на стойку пачку «Мужских», вопросом на вопрос ответил незнакомец.

– Найдется.

– Тогда я на пару минут к телефону, – подмигнув старику и его внучке, дружелюбно улыбнулся мужчина. Прихватив с собой сигарету, он быстро пошёл в сторону таксофона.

Вставив пару четвертаков в аппарат, он принялся ждать. Гудки шли недолго, и на той стороне раздалось:

– Винсент Дроу слушает.

– Привет, Винсент, – Замглавы Министерского сыска снова улыбнулся.

– Откуда вы…

– Я думаю, тебе сейчас важнее узнать другое, – перебил его Мгла. – Твои птенцы пойманы.

– Как, уже?!

– А ты думал? – прикуривая, сказал Дориан. – Эти реднеки – сущие черти! Меньше, чем за сутки они перерыли весь штат. Все его углы облазали, всю грязь собрали, но достали. Ну что тут и сказать – они тут друг другу дальние родственники, и что слышал один, то знают все. Дело семейное, если понимаешь, о чём я…

– Увольте от подробностей! – захрипела трубка. – Как я понимаю, мне пока ничего никому не сообщать?

– Верно понимаешь, – Мгла перехватил трубку поудобнее. – До конца завтрашнего дня точно.

– Когда вас ждать?

– Я не буду заезжать в Министерство, а сразу поеду за нашими беглянками.

– Вы так говорите, как будто они в каком-нибудь супермаркете стоят на полке, красуются… – недоверчиво сказали на той стороне.

– Именно так. Только в супермаркете платить надо, а тут даром берёшь, – Мгла посмотрел на часы. – Ладно, некогда мне тут с тобой языком чесать – твоих «подопечных» я отправил с ребятами из поискового отряда. А меня за столом ждёт целая горка блинчиков, а затем – самолёт.

– Тогда я буду ждать от вас отмашки, – подытожил Винсент.

Он положил трубку.

Глава 24

Крыша дома №** по Луначарскому. День второй.

Солнце потихоньку начинало садиться, и жаркий летний день плавно переходил в вечер. Жара уже спала, брезент, коим была покрыта крыша, остыл – можно было спокойно сидеть на нём, наслаждаясь летним теплом. Но Паше было не до этого.

Он смотрел вниз, на перепаханную детскую площадку. Там, не жалея сил, трудились «гости» из солнечных республик, пригнанные сюда местным жилищником привести в порядок недавнее поле боя. Стучала бетономешалка, гудел каток, укатывая свежий, горячий асфальт, гортанно перекрикивались мельтешащие узбеки. Пахло краской и гудроном.

А там, между домами, за полицейским оцеплением, Мышьяк видел плотное оцепление, за которым бесновался-сновал любопытный народ, который все прибывал. Ветер доносил до Паши мерный гул гомонящей толпы, хрипение раций и полицейских рупоров.

Мышьяк тяжко вздохнул. Что и говорить – звуки побоища стянули сюда, по меньшей мере, пол района. Если бы не плотное полицейское оцепление, то двор давно был бы оккупирован зеваками, журналистами и прочим людом. И быстрее весеннего гриппа разошлись бы по всей Москве фотографии его дома, под заголовками один бредовее другого.

«Куда уж больше», – хмуро подумал Мышьяков, спускаясь вниз. – «Надо поскорее заканчивать со всем этим».

Пока гремел бой, Спайкович не покладая рук работал над передатчиком, но завершить работу не сумел. Эта задача висела на Паше – инженер продолжал находиться под постоянным контролем, чиня «Тягу». Но перед этим, верный своему слову, Мышьяк попросил Спайковича вкрутить обратно в «Волгу» Трофимыча часть ненужных запчастей с «Тяги».

– Эй, уважаемый! – только оказавшись на лестничной площадке, Паша вмиг оказался окружен соседями. – Когда вся эта хрень закончится? Кто мне стёкла вставит?!

– Вы мою квартиру видели?! – Не менее зло огрызнулся Мышьяков, отмахиваясь от соседей. – Мне тоже интересно, кто всё это отремонтирует. Одно я знаю точно – всё починят.

– Когда?! – взревел «афганец» дядя Миша. Взрывной волной ему вынесло все стёкла, а также уничтожило годовой запас варений-солений, стоявших в тумбочке на балконе. А также литровую банку самогонки, припрятанную среди банок.

– Когда рак на горе свистнет! – Всё раздражение, копившееся в душе Паши, лилось наружу, как из прорванного крана. – Как свистнет – передам!

С этими словами он, пробившись сквозь толпу, хлопнул за собою дверью.

«Надо заканчивать с этим дерьмом, – Мышьяков заметался взглядом по квартире. – Нужно под каким-нибудь предлогом поговорить со Спайковичем».

– Осторожнее, – буркнула хромающая по коридору, помятая Цундора-тян, баюкая пораненную руку. Вид у неё был неважный.

Он заглянул внутрь платяного шкафа: Спайкович ковырялся в одном из машинных блоков, прося сидящую на ящике для инструментов Цун-тян подать тот или иной ключ. В уголке на футоне отдыхала Ян-тян – после битвы вид у неё был неважный. Она ёрзала по одеялу, и всё никак не могла найти удобной позиции для отбитых в драке, покрытых синяками и ссадинами боков.

– Цун-тян, – Паша впервые за всё время обратился к кому-либо из школьниц по имени. А потому ему вмиг стало неловко.

– Ась? – удивленно переспросила школьница с волосами цвета спелой вишни. От неё сильно пахло дегтярным мылом.

– У меня к твоему подельнику дело.

– Паршивец он, а не подельник! – взвилась она. – Что за дело?

– Хочу у него спросить, как проводку в комнате починить. Он же инженер, всё-таки. А я током получать по лицу не хочу – кто от вас тогда квартиру защищать будет? – развёл руками Паша.

– Больно нужен ты квартире, – хмыкнула Цун-тян. – Хреновый ты защитничек! Не одна девушка не захочет быть с такой «дырявой» стеной, как ты!

– За квартиру не переживай – вы тут потом каждый квадратный сантиметр ремонтировать будете, – уверил её Мышьяков, не желая ввязываться в очередную словесную перепалку. – А сейчас дай поговорить с ним!

– Перекур! – крикнула Цун-тян, треснув по броне машины гаечным ключом…

– Так что у тебя за дело? – вполголоса спросил Спайкович.

Они стояли на балконе, глядя вниз. За крепко прикрытой дверью их дожидалась Цун-тян.

– Нужно как можно скорее собрать передатчик.

– И без тебя знаю, – Спайкович затянулся. – Но за мной очень цепко следят. Я лишний раз вздохнуть не могу.

– Я мог бы попробовать собрать сам, – горячо заговорил Паша. – Если бы была какая-нибудь схема…

– Схема есть, – Спайкович выкинул окурок, потянувшись за новой сигаретой. – Она в тубусе, в ящике для обуви справа от входа в комнату. Там я храню все чертежи и планы. Сама по себе сборка не так сложна, но в этом надо хоть что-нибудь понимать…

– Я попробую, – ответил Мышьяков. – Всё же лучше, чем сидеть сложа руки. Найду кого-нибудь, кто хоть немного разбирается в электронике, умеет паять.

– Тогда хорошо, – Спайкович потушил сигарету в консервной банке, сработанной под пепельницу. – Запчасти у тебя есть, сам передатчик – тоже. За тобой не следят, и ты вполне можешь брать инструменты. Сейчас та девчонка, что сторожила меня, отдыхает после боя – Цун-тян не такая внимательная и повернутая на слежке, как её подружка. Если понадобится спросить что-нибудь –вызываешь меня на «перекур». Смекаешь?

– Смекаю.

– Ну, добро, – Спайкович потянул за дверную ручку.

Дождавшись, пока за стеной вновь начнётся работа, Паша аккуратно пробрался в комнату. Найдя тубус, он быстро отыскал искомую схему. Внимательно изучив её, он, пиная остатки уничтоженного паркета, отправился на кухню.

Работал телевизор. Сержант Безобразов сидел на диване, вытянув ноги в грязных носках, а капитан сидел за столом и что-то писал.

– Товарищ капитан, можно вас? – оглядываясь на возящихся возле плиты и гомонящих школьниц, позвал Мышьяк.

Оторвавшись от бумажек, капитан смерил Пашу внимательным взглядом. Когда тот в очередной раз поманил его за собой, тот встал и вышел в коридор.

– Товарищ капитан, а вы в электронике разбираетесь? – с надеждой спросил Паша.

– Немного понимаю, – кивнул полицейский. – Дома частенько приходилось телевизор и микроволновку чинить. А что?

– Можете мне помочь доделать один прибор? – Паша сунул под нос капитану схему и недоделанный передатчик. – Это нам с корешем халтуру подкинули. Подсобите, а?

– Ну… – почесав репу, протянул капитан Беззаборный. – Неси плоскогубцы и паяльник. А ещё пару жгутиков, диэлектрический нож тоже пригодится…

– Я мигом! – Паша резво умчался за необходимым.

***

Кухня квартиры № 13. День второй.

Нутро холодильника было пусто. Как и желудки школьниц.

– Как же кушать хочется… – жалобно протянула Ген-тян. После колоссальной потери магических сил в битве, её пошатывало, из носа временами текла кровь. – Хоть чего-нибудь…

– Ген-тян, солнышко, – сидящая за столом каштановолосая Цундора подняла голову от своего рукоделия – на столе лежало искалеченное ружьё, которое она чинила. – Ни нам, ни полицейским сейчас не прорваться за оцепление. Они бы могли попытаться, но…Пива ещё сколько, сержант?

– Пол ящика тут, – хлопнув себя по животу, крякнул полицейский. А затем по ополовиненной пачке у своих ног. – А половина ещё здесь.

– А может уже поднимешь свою ленивую задницу, и сходишь узнать у своих коллег из оцепления, где продукты?! – Бледная от гнева Цундора оказалась совсем рядом с вжавшимся в диван сержантом.

– Да я бы с радостью вам эти продукты сам притащил! – зачастил сержант. Его простодушные глаза на таком же простодушном деревенском лице выражали только прямоту и сочувствие. И участие. – Но нам строго настрого теперь запрещено покидать квартиру! Это должны делать ребята из оцепления – я им час назад об этом сказал…

– Что-то не слишком торопятся твои ребята, – цыкнула слепая снайпер. – Видимо, пива у них ещё больше, чем у тебя! Что за полиция, что за страна!

– Уж извините, – виновато улыбнувшись, сержант протянул бутылку каштановолосой школьнице. – Тут сейчас фирменный бардак вокруг…Пива хотите?

– Спасибо, но нет, – раздраженно отказала Цундора, однако ругаться не стала – на таких простодушных и незамысловатых людей, каким был сержант, ругаться было невозможно.

– И, тем не менее, мы по-прежнему голодны, – подытожил Кул-тян.

– Кул-семпай, – Ген-тян потянула старосту за край юбки. – Я…могу достать нам еды…

– Каким образом, Ген-тян?

– Мои силы очень сильно истощились, но, тем не менее, они ещё есть, – Ген-тян серьёзно смотрела на чернильноволосую Кул своими разноцветными глазами. – Я не смогу перенести еду прямо сюда, что было бы в разы безопаснее, но я смогу зачаровать какой-нибудь предмет, и уже с его помощью получить продукты…

– Звучит не слишком надёжно, – недоверчиво сказала Цундора-тян. – Ты уверена в этом, Ген-чан? Может, хватит магии на сегодня?

– Положитесь на меня, – слабо улыбнулась девочка-волшебница, показав большой палец. – Я пока только и делала, что ошибалась. Я не могу напортачить и в этот раз. И мы вкусно поедим уже через двадцать минут! Но для этого понадобится ваша помощь.

– Ладно, была не была. Я в деле, – ухмыльнулась Цундора. – Что нужно?

– Надеюсь, у тебя всё под контролем, – вздохнула Кул. – Я помогу.

– Отлично! Тогда нам понадобится предмет, который мы зачаруем, призвав силу Безсознательной Бездны! – звонким, полным детского энтузиазма голоском воскликнула Ген-тян. В установившейся тишине хлопнула очередная банка «Оболони».

– Звучит жутко, – подытожила Цундора.

– Ох, не переживайте, девочки, – мило улыбаясь, Ген-тян подняла тонкий пальчик. – Может звучит и немного жутковато, но ничего в этом страшного нет! Просто моей и вашей силы будет недостаточно, чтобы сотворить магию своими силами, и потому мы обратимся к Тем, кто давно спит, но Чьё сознание полно магической силы.

– Так стало ещё жутче, – Цундора быстро вернулась к починке. – Прежде чем мы начнём, я всё же приведу своё ружьё в порядок!

– Да не переживай ты так, глупенькая! – обхватив упругую грудь подруги, Ген-тян прижалась к Цундоре со спины. – Моей силы хватит, чтобы наложить защитное заклятие, которое сразу установит рамки для той силы, что мы воспользуемся.

– Прекращай, вздорная девчонка! – вырвавшись из объятий девочки-волшебницы, каштановолосая школьница тяжело дышала. На щеках Цундоры выступил румянец. – И…давай уже начинать!

– Хорошо, – Ген-тян вмиг посерьезнела. – Нам нужен предмет, который мы будем зачаровывать. Вот, это подойдёт!

Девочка-волшебница, тряхнув розовыми хвостами, ткнула пальцем в дородную, покрытую нагаром эмалевую кастрюлю. На её грязных бежевых боках были нарисованы цветы.

– Вот она подойдёт! – Поставив её на облицованный кафелем пол, она принялась чертить пентаграмму. – Так, готово…Подойдите сюда!

Школьницы подошли, заняв свои места на расчерченном полу.

– А теперь давайте ваши руки. Я справлюсь своими силами, но, возможно, мне понадобится немного вашей. Я честно-честно постараюсь все сделать сама, но…

– Бери уже, – Цундора прервала Ген-тян, подав ей руку. Та на мгновенье замешкалась, а затем, уверенно кивнув, взяла.

– Надеюсь, всё будет хорошо, – Кул-тян протянула ей свою руку. – Ты точно справишься, Ген-тян?

– Да, я справлюсь, – Девочка-волшебница улыбнулась. – Я…так много ошибалась. Но я не могу ошибиться сейчас, когда на меня надеетесь вы, мои подруги…

– Само собой, – Цундора потрепала по голове Ген-тян. – Ну, не тяни кота за хвост! Начинай.

Ген-тян закрыла глаза, принявшись что-то шептать. Поначалу ничего особенного не происходило, но тут снизу кто-то ударил. Очень осторожно, как будто пробуя свои силы.

– Эй, девчат, вы чего? – Сержант, оторвавшись от телевизора удивленно смотрел на школьниц. Ему не ответили.

Снизу ударили снова. И если первый удар был как будто пробным, и могло показаться, что били с нижнего этажа, то теперь от удара дрогнул пол. В комнате резко потемнело, хотя ещё совсем недавно кухню сквозь дыру в стене и окно заливал солнечный свет.

Звуки приглушились, и сама кухня будто оказалась под водой старого, затянутого ряской омута. Только свистящий шёпот Ген-тян раздавался отчётливо, как если бы девочка-волшебница шептала на самое ухо. Сам шёпот то отдалялся, то приближался, а то и вовсе искажался, как испорченный телефон.

Менялась интонация, слова, выражение…

Снизу кто-то ударил так, что продавленный диван, на котором сидел сержант, подскочил на добрый десяток сантиметров. Пентаграмма засветилась мертвенным, набирающим силу светом.

Удары сыпались уже градом, как если бы кто-то пытался проломить пол снизу. Только кастрюля стояла невредимая, не шевелясь даже на миллиметр. Расчерченный пол уже вовсю светился, отражаясь от боков кастрюли, а потом тонул в глубине.

Кухню уже трясло так, что казалось ещё чуть-чуть, и панельные стенки начнут рушиться, разваливаться.

– Ну что опять-то, а?! – словно откуда-то из далека донесся крик Мышьякова. А в следующее мгновенье в звенящем шёпоте и грохоте потонул и он – хлопнула дверь, отрезая кухню от остального мира.

Ген-тян продолжала сосредоточено читать, не обращая внимания на творящее вокруг. От очередного удара снизу по полу поползла трещина, которая росла и ширилась с каждым ударом. Шёпот Ген-тян перерос в оглушающий крик. Кастрюля задрожала, по эмалевым бокам побежали строки каких-то каракулей.

Удары усилились, и казалось, что уже не кто-то один ломится снизу, а целая свора стучит, ломает пол.

– Пустите, пожалуйста, – Зазвучал в ушах чей-то вкрадчивый голос. Таким голосом уговаривают непослушных детей идти спать, или съесть тарелку тыквенной каши. – Мы совсем ненадолго! У вас такие красивые тела…

– Vox popule! – Ген-тян с силой ударила в пол своим жезлом. Миг – и удары прекратились. Тьма схлынула, за окном вновь щебетали птицы, и солнце заливало исчерченный пол. И только трещина на плитке напоминала о том, что тут творилось.

Посреди пентаграммы стояла кастрюля. На её эмалированных боках теперь были не цветочки, а строки малопонятных закорючек и символов. От самой кастрюли веяло чем-то нездешним. И дело было не в мощных кованных ножках цвета сажи, которых отродясь у кастрюли не было, и не в вязи непонятного языка, а в ощущении.

– Вы что тут… – Стоявший на пороге Мышьяков никак не мог подобрать слов, как его перебила Ген-тян:

– Кто хочет кушать?

***

Окраина Битцевского лесопарка. День второй.

– Что скажешь?

– Никогда не любила Москву.

Вокруг шумел Битцевский лесопарк, а впереди, как на ладони раскинулся южный край Москвы, коптящий небосвод множеством труб. Ряды панелек, как костяшки домино, расставленные алкоголиком в порыве белой горячки, виднелись тут и там.

– А мне нравится эта дыра, – шумно втянув в лёгкие воздух, обильно сдобренный дерьмом с местных заводов, Дориан ухмыльнулся. – Так и хочется закупиться в одном из местных супермаркетов, закинуть «за шиворот» в скверике, а потом вернуться в загаженную, взятую в ипотеку на двадцать лет однушку. Вот в том массиве, к примеру…

– Какая романтика, – Харимэ Юи закатила глаза. – Может ещё на колено встанешь, предлагая мне колечко из-под пивной банки, предложив своё сердце и печень?

– Не, печени мне и самому мало, чтобы её кому-то предлагать, – Замглавы Министерского сыска запрокинул флягу в рот, махом добивая остатки коньяка. – Ты же в Москве некоторое время жила, верно?

– Да, целый год, – не сразу ответила напарница. – По обмену училась.

– Ну, и вот снова ты здесь. Случайности не случайны, верно? – Дориан потянулся – несмотря на несколько часов сна в самолёте, он был бодр и почти свеж. Почти. – Злодейка-судьба вновь свела вас вместе. И надо же было этим девчонкам сбежать именно сюда, а?

– С чего ты это решил?

– Да вот с чего, – Он сунул ей в руки сверток, а сам пошёл вперёд по беговой дорожке, петляющей вниз. Развернув, она увидела яркое, броское название местной газетёнки «Страна Советов» и интервью с одной из оккупанток «нехорошей квартиры на Луначарского».

– Пойдем уже, нам надо навестить этого господина Сувоносова, – Махнул он рукой. – Но прежде зайдём в ближайший супермаркет.

– Это ещё зачем?

– Как это зачем? Кто же в гости без тортика ходит? – с напускным удивлением ответил Мгла…

***

– А вам к кому? – подтачивая пилочкой птичьи ноготки, спросила секретарша.

– Нам к господину Сувоносову, конечно, – обольстительно улыбнувшись девушке, сказал Дориан с приятным акцентом.

– Олег Дмитриевич прямо знаменитостью стал, – прикрыв глаза, как кошка, промурлыкала секретарша. – Уже иностранцы интересуются…

– Ну, после таких статей – неудивительно.

– Вам прямо и налево, – подмигнув Мгле и, смерив Харимэ завистливым взглядом, сказала девушка за стойкой.

Поблагодарив, замглавы со своей напарницей прошли до кабинета Сувоносова. Постучавшись, они вошли.

Сувоносов как раз праздновал свой триумф – новая статья вот-вот должна была выйти в свет. И сенсационного материала в ней было с лихвой.

Дело в том, что хитрый журналист всё-таки смог обмануть Мышьяка, припрятав один из снимков группового фото на памяти фотоаппарата. Более того – далеко от принесшего ему знаменитость дома он отходить не стал. И не прогадал.

Когда началась битва между Старым Пнём и школьницами, заряженный плёнкой фотоаппарат Сувоносова был наготове. Спрятавшись за мусорными бачками, он наделал смачных фото на целый репортаж.

Когда в его кабинет вошли замглавы Министерского Сыска и его напарница, Сувоносов редактировал статью.

– Добрый день! Чем обязан? – увидев хорошо одетых посетителей, зачастил он, сразу признав в них людей немаленьких. – Чай, кофе? Да вы присаживайтесь-присаживайтесь!

– Благодарю, – Мгла присел.

«Ещё и иностранцы! Может быть из заграничного издательства?» – лихорадочно думал журналист.

– Олег Дмитриевич, правильно?

– Да, верно, это я, – с готовностью закивал довольный собой Сувоносов.

– Олег Дмитриевич, мы к вам по поводу вашей сенсации, – Мгла положил на стол экземпляр утреннего выпуска газеты, с передней обложки которой улыбалась Ген-тян. – Скажите, пожалуйста – насколько правдива информация, изложенная вами? Видите ли – я представляю одну американскую газету. Собственно, ещё вчера я был в Канзасе, и вот, говорю тут с вами…

«Я уже слышал нечто подобное», – недобро кольнуло в душе Сувоносова. Но тут же он отбросил все сомнения на этот счёт – хоть раз то ему должно повезти!

– Всё, до последнего слова – чистая правда, – Журналюга сиял, как начищенная песком сковорода. – Я лично брал интервью, и дважды был в этой необычной квартире, да…Прямо сейчас я подготавливаю ещё одну статью.

– О, разрешите взглянуть?

– Конечно!

Пару минут Мгла изучал материал, внимательно рассматривая на снимках атакующую Ян-тян, идущую на таран фиолетоволосую старосту…

– Какие прекрасные снимки, – Дориан крепко хлопнул по плечу Сувоносова, отчего тот расплылся в довольной улыбке. – А не подскажите, где это?

– Да здесь, недалеко, пару кварталов пройти, – махнул рукой журналист. – Можете сами убедиться, я даже могу вам показать…

– О, нет-нет, ни в коем случае я не могу отрывать от работы профессионала, – Дориан отрицательно покачал головой. – Лучше поскорее выпустите в свет свою статью! Как вернусь – я обязательно хочу посмотреть финальную версию. Вы ведь уже догадались, что я здесь не просто так?

У Сувоносова аж дыхание спёрло.

– Я…конечно же, я сразу это понял, – Он истово затряс протянутую ему руку. – Я буду вас ждать, чтобы показать готовую статью!

– Конечно же, – Дориан кивнул. – А сейчас мы прогуляемся.

– Да, возвращайтесь скорее!

– Знаешь, его даже немного жалко, – сказала Харимэ Юи, когда они вышли из кабинета.

– Жалко у пчёлки в попке, – почесав колкую щетину на подбородке, ответил Мгла. – А его всё равно бы в покое не оставили. И всё материалы по его сенсации прибрали наши коллеги из информационного отдела. Так что…

– Идём уже. Тут, как он сказал, пару кварталов пройти…

Они спускались по лестнице, а в кабинете работающего, как ударник социалистического труда Сувоносова незаметным остался исправно отсылающий сигнал жучок...

Глава 25

Кухня квартиры №13 по Луначарского, дом №**. День второй.

Вот уже минуту Паша пытался рассмотреть дно кастрюли, но его не было видно – с какой бы стороны он не подошёл, кастрюля казалась ему бездонной.

«Вот же хрень», – только и подумал Мышьяк, рассматривая новоявленный артефакт.

– Вы что с кастрюлей сотворили, демоны-бесы?! – держась за края и пытаясь заглянуть внутрь, воскликнул Паша. – Что на сей раз? Опять ты со своим колдунством, балда?

– Я не балда, – обиженно шмыгнула носом бледная Ген-тян. – Я девочка-волшебница! Я зачаровала эту кастрюлю, и теперь она может накормить хоть пять тысяч рабов!

– Каким образом? – из-за плеча Паши спросила подошедшая Цун-тян. Мышьяк дёрнулся от неожиданности, пропуская оторву вперёд.

– Всё просто – глядите в кастрюлю и думайте о том, что хотите съесть! – улыбнулась розоволосая школьница, утирая струйку крови из носа. – Вот, смотрите!

Она обхватила края кастрюли руками и заглянула внутрь. Ждать долго не пришлось – в воздухе действительно запахло чем-то вкусным.

– Пахнет парным молоком, – шумно втянув воздух, сказала чуткая на осязание и слух каштановолосая Цундора.

– Смотрите! – Цун-тян ткнула пальцем в кастрюлю, которая наполнялась манной кашей. Всё больше и больше вывариваясь внутри, каша по виду была превосходной: крупинка к крупинке, без малейших комочков. По кухне вмиг распространился дивный аромат. В каше плавали подтаявшие кусочки сливочного масла, соблазнительно поблёскивая на солнце.

– Выглядит ничего, – выдавил Мышьяков, сглотнув – так аппетитно пахла и выглядела еда.

«Но есть я это первым точно не буду», – твёрдо решил для себя Паша.

– Ну, и кто попробует перв…– Мышьяк осёкся на полуслове – школьницы дружно заработали ложками, уничтожая кашу в невероятном количестве.

Последив за ними с минуту и не заметив ничего плохого, Мышьяков, уже собираясь тоже взяться за «весло», остановился. Только сейчас он понял, что все школьницы отвлеклись, и за Спайковичем никто не следит.

Аккуратно вышмыгнув за дверь, он быстро забежал в комнату, схватив со стола почти готовый передатчик, после чего рванул внутрь платяного шкафа.

– Не время пахать, подельник, – хлопнув по плечу работающего инженера, негромко, но внятно заговорил Паша. – Они все отвлеклись на свою новую причуду, а я почти доделал передатчик!

– Так давай его сюда, – всё также тихо сказал Спайкович, кивнув в сторону ворочавшейся в беспокойном сне Ян-тян, разметавшей по подушке светлые волосы.

Быстро перехватив и, подкрутив передатчик, инженер, наскоро примотав пару транзисторов, удовлетворённо хмыкнул.

– Ты как нельзя кстати – я закончил ремонт. Я тяну время из последних сил, но за мной очень пристально следят…

– То есть, они вот-вот должны слинять отсюда?

– Именно. Поэтому ты очень вовремя, – Он положил передатчик на пол. – Я мигом слазаю за историей перелётов, и мы свяжемся с Министерством по S.O.S.-частоте…

Он на пару минут исчез в машине, после чего вылез через верхний люк.

– Если они собираются свалить, то зачем мне вообще что-то делать? – цыкнул Паша.

– Хорошо тебе говорить, приятель! – гневно засопел Спайкович. – А мне, прикажешь, с ними дальше по вселенной скакать?

– И то верно, – Лицо Мышьякова перекосилось. – Такое даже врагу не пожелаешь. Ну, тогда крути свою машину!

– Сейчас, уже почти, – Мужчина склонился над прибором, настраивая частоту. – Вот, сейчас!

Спайкович быстро переправил сигнал спасения и предупреждение о засаде по чрезвычайной частоте Министерства.

«Скоро это закончится», – Паша бездумно ковырялся в горе хлама, перекатывая гайки, болты и ещё какую-то мелочь. Он смиренно ожидал, когда инженер закончит.

Его рука зацепилась за что-то, застрявшее под банками с гвоздями и ящиком инструментов. Он аккуратно потянул ткань на себя, достав из завала колдовской плащ Ген-тян – тот самый, в котором она щеголяла сегодня утром, пытаясь «накормить» обитателей тринадцатой квартиры. Откинув его прочь, Мышьяк увидел, как что-то выпало из внутреннего кармана.

Он поднял бумагу. Это была копия договора, хранившаяся у Ген-тян. Последняя копия.

***

Сыскной отдел Министерства. День второй. То же время.

Винсент Дроу ворвался в кабинет Танабэ. Он еле переводил дыхание, и едва не выплёвывал свои лёгкие от быстрого бега. Едкий, как иприт, главный комиссар, смерив его взглядом, не стал спрашивать у Винсента, почему тот не постучался, войдя в кабинет. Судя по всему, дело было серьезное, а потому он лишь выжидающе смотрел на запыхавшегося инспектора.

– Сигнал S.O.S. по чрезвычайной частоте, – всё ещё не отдышавшись, прохрипел Дроу.

– От кого? – Танабэ приподнял бровь.

– От Спайковича.

– Быстро в рубку, – мгновенно вскочив, главный комиссар стремительным шагом отправился в связную. За ним, еле поспевая, побежал Винсент.

– Это не просто сигнал бедствия, это ещё и предупреждение, – На ходу объяснял инспектор своему начальнику. Тот шёл, как ледокол, расталкивая толпящихся в проходе сотрудников.

– Какое?

– Он передаёт, что сможет заманить их в засаду…

– Где?

– В Центр Координации.

Остаток пути они прошли в молчании, пока не достигли связного узла Службы Безопасности. Сюда стекались все шифры и секретные передачи по запрещённым и чрезвычайным каналам. С тех пор, как на полигоне Восьмой Северной произошёл инцидент, работа здесь не замолкала ни на секунду.

Минуя столы поглощённых работой связистов и дешифровщиков, Танабэ зашёл в кабинет Дроу, где его уже поджидали начальник поискового связного отряда, сформированного специально для поиска сбежавших школьниц, Бойл.

– Сигнал пришёл каких-нибудь десять минут назад, вот, посмотрите, – Он указал на экран монитора. – Мы довольно быстро его расшифровали. Сомнения нет – это Спайкович.

– Что он передал? – спросил Танабэ.

– Он сказал, что в его силах перенаправить их в маршрут прямиков в Центр Координации.

– Почему именно туда?

– Этого я не могу знать, – Бойл покачал головой.

– Винсент, – Главный комиссар на каблуках повернулся к ожидающему инспектору. – Быстро свяжись с силовиками. Скажи, чтобы стянули бригад пять в Центр Координации. Быстро, решительно, понял?

Винсент кивнул. Танабэ, хоть и был человеком злым и желчным, когда дело доходило до принятия быстрых и решительных мер, был точен, как швейцарские часы. И, не менее строг и решителен. И поэтому должность свою он занимал не напрасно.

– Есть, – уже собираясь бежать, Винсент услышал удивлённый возглас Бойла:

– Твою ж мать! На радарах появился жучок сбежавших школьников!

– Где? – Танабэ подскочил к панели.

– Здесь, в районе Москвы…

– Именно там же, где в последний раз была замечена одна из сбежавших?

– Да, именно так, – Бойл утвердительно кивнул. – Там сейчас ведут поисковую работу ребята Бор Сана…Они передавали о какой-то нездоровой активности в том регионе, слышали стрельбу…

Танабэ застыл. Молчал и Винсент. Только сейчас в его голове начинал складываться хитроумный паззл махинации замглавы Министерского Сыска. Дроу прекрасно знал, что школьники уже давно пойманы, и сигнал жучка – не более, чем утка. Знал, но говорить об этом не мог. А потому молча вышел из кабинета Бойла. И прежде, чем за ним закрылась дверь, он услышал, как Танабэ твёрдо сказал:

– Стяни туда всех, кто есть в округе. Полная боевая готовность…

***

К офису возле платформы Бирюлёво-Товарное подъехал чёрный, тонированный фургон. Лязгнув, дверь отъехала, и на асфальт один за другим сошли полностью экипированные бойцы. Стуча каблуками мощных берцев, они быстро оказались в подъезде. Пройдя мимо уткнувшегося в телевизор охранника, весь отряд устремился дальше, кроме замыкающего. Он нашарил на столе пульт, переключив телевизор на телеканал «Спас», после чего аккуратно положил пульт и пошёл догонять своих товарищей.

Отряд, заняв периметр по лестничной площадке, застыл. Рослый силовик достал сигарету, прикурил. Подоспевший боец, выхватив у одного из коллег стальной таран, пошёл на дверь. Его шнурки болтались, мели лестничную клетку.

– Стой! – негромко, но чётко сказал курящий.

Боец недоумённо уставился на командира.

– Шнурки завяжи, а то упадёшь, – стряхивая пепел, сказал он.

Присев, боец быстро перешнуровал оба ботинка.

– А вот теперь ни пуха, ни пера, ребята, – выбрасывая окурок, сказал силовик. Он поудобнее перехватил рукоять автомата.

Пару резких, точных ударов – и дверь слетела с петель. А дальше, под крик секретарши в фойе, чёрной волной бойцы захлестнули офис.

Разбивая и снося перед собой всё и вся, они шли вперёд, скручивая и валя на пол обитателей офиса. Сыпалось стекло, взметались в воздух кипы бумаги – всё летело в тартарары. Погром стоял страшный.

Быстро оцепив весь офис, бойцы остановились перед последней дверью. В установившейся на мгновенье тишине было слышно, как всхлипывает поваленная на пол секретарша.

– Сигнал оттуда, – хрипло сказал один из силовиков.

Командир резко врезал по дверной ручке, и боец под прикрытием ворвался внутрь. Прикладом он снёс компьютер, блюдечко с мятными леденцами, горки бумаг и вообще всё, что лежало и стояло на столе. В том числе и сенсационные материалы готовой статьи, что обязательно бы принесла Сувоносову небывалый фурор, напечатайся она в газете. Но Сувоносов в страхе лежал на полу, а его статье так и не суждено было увидеть свет.

– Где? – опустившись рядом с лежащим, спросил командир.

– Что в-в-ам угодно?! – на грани нервного срыва переспросил журналист.

– Где девчонки?

– Какие? – Сувоносов побелел, как отштукатуренная стена. – В-вы, кажется, ошиблись! Я преподаю искусства и ремёсла слепым инвалидам! Я все налоги плачу, я…

– Командир, тут жучок! – Один из бойцов подал посылающий сигнал жучок командиру отряда.

– Так, я ничего не понимаю, – Силовик почесал затылок, скрытый за балаклавой. – Вначале нас посылают искать девчонок, и мы находим только одну, и то не сразу, затем – двух сосунков, а здесь только…

– Да здесь ваши девчонки, будь они прокляты! Здесь! – теряя самообладание, гаркнул Сувоносов. На него было жалко смотреть. – Говорю же – вы ошиблись!

Он едва ли не плакал.

– О ком ты говоришь? И как это, – Он показал Сувоносову жучок. – Попало к тебе в кабинет?

– Вот о них я говорю, об этих сволочах! – ткнув на валяющийся выпуск «Страны Советов» под ногами бойца, всхлипнул журналист. – Связался с ними на свою голову… А, это…Здесь двое часа два назад были! С акцентом…

– Далеко это? – вглядываясь в адрес на статье, спросил боец.

– Минут двадцать пешком! Оставьте уже меня… – свернувшись в позу эмбриона, промычал журналист.

– Бегом, – рявкнул командир отряда, Бор Сан, и первым побежал к выходу…

***

Кухня квартиры № 13 по Луначарскому, дом **. День второй.

– Вкусно! Очень вкусно! – Цун-тян облизнула ложку. – Впервые я сыта с тех пор, как мы очутились тут. Ты молодец, Ген-тян!

– Рада стараться, – широко улыбнулась девочка-волшебница.

– Пожалуй, эта самая вкусная каша, которую я когда-либо ела, – удовлетворённо сказала Цундора. – А никаких последствий не будет?

– Ты это о чём?

– Ну, эту кастрюлю и еду мы получили немного «необычным» путём, – пояснила каштановолосая школьница. – За нами потом не придут демоны преисподней? Потому, что если это так, я должна хорошенько вычистить и смазать своё ружьё, и иметь под рукой пару сотен патрон…

– Не переживай, Цундора-чан, – Ген-тян махнула рукой. – С едой всё в порядке – эта кастрюля действительно варит что угодно лучше любого шеф-повара! Но…

– Что «но»? – навострилась Цун-тян.

– Как у всякого магического артефакта, призванного из Безсознательной Бездны, у неё есть маленькое условие... – с виноватым видом постукивая указательными пальцами друг о друга и надув губы, сказала Ген-тян.

– Ген-тян…

– Но оно правду столь незначительное по сравнению с тем голодом, что мы испытывали каких-нибудь полчаса назад, что я даже и говорить о нём не стала, вот! – С знающим видом, сказала девочка-волшебница.

– И что же это за условие? – спросил сержант, тоже принимавший участие в обильной трапезе.

– О, за каждое использование кастрюли мы всего-то должны усмирить силу, что в ней содержится! – беззаботно прощебетала Ген-тян.

Над кухней повисла тишина.

– Ген-тян, – начиная заводиться, проскрежетала Цундора-тян. – И ты всё это время, чёрт тебя дери, молчала об этом?!

– Но вы ведь не спрашивали! А сейчас спросили!

–Ген-тян…

– Что, взяли, сучьи школьницы? – хрипло раздалось сзади.

Смех оборвался, воодушевлённый говор стих. Все повернулись туда, где стоял Мышьяков. Уже открыв рот, Цун–тян, взглянув на Пашу, замолкла: жутью сквозило от негласного хозяина квартиры, что, оперевшись на дверную раму, стоял в проходе.

По лицу завсегда хладнокровной старосты пробежало беспокойство. Тоже самое чувствовали все остальные, не понимая, во что всё это выльется. И от этой невнятности становилось ещё страшнее.

– Думаете, есть на свете что–то, что помешает мне выбросить вас из моего дома? – Мышьяков плавно, словно прославленный дирижёр, повёл руку из–за спины. Его тихий, полный угрозы голос чуть подрагивал.

Кул–тян лихорадочно схватилась за кожаный тубус, где хранились её собственная копия договора. Клацнули латунные застёжки, являя нутро футляра: тубус был пуст…

В раздавшемся звуке рвущейся последней копии договора так и слышалось, громом отдаваясь в ушах уже бывших оккупантов: «С вещами на выход!»

– Все копии порваны! – крикнул Паша. Его руки ходили ходуном. – А теперь выметайтесь вон!

– Ты что несёшь, бестолочь… – Цун-тян потянулась к своему карману. Пошарив, она поняла, что и её копии нет. – Да ты…

– О чём он говорит? – спросила Цундора.

– Он… – На лице Кул-тян не дрогнул ни один мускул, и только неестественная даже для такой хладнокровной особы, как староста, бледность выдавала её возбуждение. – Уничтожил все копии, кроме…

В дверь постучали. А пару секунд спустя замок щёлкнул, и в дверь вошёл небритый, рослый, хорошо одетый мужчина. Сняв кепи с головы, он, пригладив волосы, улыбнулся всем обитателям тринадцатой квартиры.

– Всем добрый вечер, – начал он сильным, звучным баритоном. – Я, кажется, немного не вовремя, но кого это волнует?

– Вы вообще кто? – раздраженно спросил Паша.

– А у меня на лбу написано, разве не видишь? – мужчина усмехнулся. – Оно у каждого на лбу написано, надо только читать уметь. Но сейчас о сложении букв в слова, а их – в предложения, я говорить не буду. И всё же представлюсь – Дориан Мгла, замглавы Министерского Сыска…

Цундора-тян рванула руку к ружью, но замглавы был быстрее. Прогремело два выстрела: одна пуля ударила по воронённому стволу ружья, не дав школьнице-снайперу ухватиться за него, а вторая – срезала пепел с тлеющей сигареты капитана Беззаборного. Первая пуля, отрекошетив от ружья, врезалась в кастрюлю.

Кастрюля гулко ухнула. По её исписанным каракулями бокам пробежал багровый блик…

– Не люблю бессмысленную стрельбу, и всё-таки, – Он на мгновенье остановился, приложившись к фляге и не опуская револьвера. – Вы арестованы и пройдёте со мной…

– Вот сволочи! – прошипела Цун-тян. – И как нашли…

– Ну, если слепая девочка вас нашла – то почему бы не найти и профессиональной ищейке? – усмехнулся Мгла.

В глубине кастрюли что-то утробно зарычало…

Из-за спины Дориана показалась молодая симпатичная девушка с чёрными, как вороново крыло волосами, завязанными в простой хвост. Смерив всех собравшихся хмурым взглядом, она достала связку наручников, двинувшись к школьницам, которые сторонились, отходя назад, от центра кухни. Что-то, цепко ухватившись за края кастрюли, лезло наружу…

– Вы что же, увозить их собираетесь? – спросил Мышьяков, не веря своим глазам. – И куда?

– А ты догадлив, мой молодой друг, – ответил Дориан. – Перед тобой и так скоро извинятся от имени всего Министерства за этот инцидент и все предоставленные неудобства, но я добавлю свои пять пенсов, и попрошу прощения. Всё возместят в полной мере…

И тут он, наконец, перевёл взгляд на творящее позади. Из кастрюли, на кафель кухни вылезло нечто. Отдалённо оно напоминало огромный ком подгоревшей, пережёванной манной каши. Без формы и видимых очертаний, тварь возвышалась над кухней. С боков её капало и лилось, и мигом вся квартира наполнилась запахом горелой вони. У вылезшего из недр кастрюли монстра не было ни глаз, ни морды, но все разом почувствовали всепоглощающую ненависть и животную ярость, которой так и пасло от пришельца.

Дверь позади сорвало с петель, и прихожую заполнил полностью экипированный поисковой отряд. Ощерившись стволами, бойцы застыли. Над квартирой повисло затишье…

– Зараза, – только и сказал стоящий посредине замглавы Сыска.

Манный монстр стремительно рванул на стоящих в проходе министерских силовиков. Для своей массы и комплекции, двигался он удивительно быстро. Его уже встречал шквальный огонь. Вовремя успевший убраться с линии огня, Дориан кубарем покатился вбок, в сторону кладовки. Паша вжался в стенку, породнившись с ней.

А манный монстр ворвался в группу бойцов, заливая их собственной субстанцией – очень горячей и вязкой манной кашей. Подавшись вперёд, он могучим потоком вышвырнул отряд из квартиры вон, на лестничную площадку.

– Это наш шанс! – Кул-тян быстро взяла себя и всех в руки. Школьницы быстро юркнули в шкаф, одна за другой.

Высунувшийся было из-за угла комнаты Дориан тут же убрался обратно – хлипкая стенка едва ли не взорвалась от выстрела взявшейся за ружьё Цундоры-тян. Прикрывая своих подруг, она не спускала перекрестья прицела с проёма комнаты, где укрылся замглавы.

– Запускай машину, быстро! – крикнула Цун-тян, пихнув прячущегося за броней Спайковича. – Живее, шестерня!

Спайкович быстро нырнул вглубь машины. Быстро провернув ключ зажигания, он завёл «Тягу». Снаружи слышалась стрельба и крик.

– Сашка, стой! – Закричал Паша, видя, как его сестра в ужасе устремилась за школьницами. – Стой!!!

Рядом прогремел выстрел. Пригибаясь, Мышьяков ползком лез по коридору. На лестничной площадке грохотала стрельба. Не поднимаясь, он прополз мимо застывшей Цундоры-тян, прямиком в шкаф.

– Цундора-чан! – Ген-тян сложила ладони рупором, стараясь перекричать стрельбу и гудение могучего мотора «Тяги». – Уходи! Машина готова к перелёту! Цундора-чан!

– Поняла! – Каштановолосая школьница ещё раз выстрелила, после чего на длинных, сильных ногах подскочила к машине. Уцепившись рукой за оружейный ствол, она ловко вскочила на броню, после чего скрылась внутри.

– Сашка! – Перекрикивая гудение мотора, орал Паша. – Сашка, ты где?!

– Я тут! – раздалось откуда-то из глубины машины.

У Паши внутри всё похолодело – Сашка была внутри. А машина вот-вот исчезнет в межпространственном рывке.

Он не задумывался ни на секунду. Вскарабкавшись на броню, он рванул люк, после чего кулем повалился внутрь. А дальше «Тяга» исчезла в пространстве.

Ворвавшемуся в комнату Дориану оставалось только выругаться. Сплюнув, он пошёл к выходу. Стрельба стихала…