Окаянная для чудовища

Глава 1

Истину глаголят, не будет жития тебе, коли лихо одноглазого встретишь. А я его ещё и извёл. Половины лица за то лишился и дома родного.

Изгнали меня из общины.

Уродлив я стал, с лицом обезображенным. От вида моего дети разбегаются, а старики без воздуха задыхаются.

Да кого винить?!

Никто за руку меня не тянул, против лиха одноглазого выходить. А всё молодость, — кровь горячая отчаянная, да порывы благородные, будь они неладны! Спас деревню, а они всё чураться от меня поголовно стали.

Их-то и понять можно: сам раньше нос воротил от кривых и юродивых.

Лишь глава наш бывший, а ныне старейший, на разговор вызвал, да ответ сказал держать: долго ли я буду страху по деревне нагонять.

– Ты пойми их, – добавил к речи своей сдержанной староста. – Сам же молвил, что коли снаружи кто страшен, то чего ж от нутрей ожидать?! Должен, поди, разуметь души людские, — уж двадцать три весны тебе стукнуло.

– Разумею. Да только я ж шкурой своей за животы ваши заплатил! – с чувством по столу кулаком бью, да так, что черепки подпрыгнули. – Меня как героя привечать должны, а люд… – плюю в сторону.

– Вышел ты супротив беды, не пожалев живота своего. Похвально. Только ты на нас не серчай. Сделай ещё одну милость, — уйди восвояси.

– Как не серчать, коли даже старейший, супротив меня, подобные слова молвит?! – ещё пуще злюсь я.

– А так. Стисни зубы, другим во благо. Неужто зря животы наши спасал? Нету житья из-за тебя в деревне: дети на улицу бегать страшатся, бабы беременные раньше срока разродятся. Да и я в тебе силу великую чую. Не к добру тебе среди нас жить.

– Где же мне жить, коли здесь дом мой родной?! – спрашиваю истину незыблемую со старца.

– Это мне неведомо. Сам знаешь: обычно хворых да обезображенных у нас на костёр ведут. Это ж словно дичь худая*, — коли с виду хворая, то внутрях ещё хлеще. Не будет толку с такой, а то и порча с неё пойдёт. Любой охотник добьёт, чтоб не мучилась. Уходи по добру, поздорову. Коль приключится хворь какая в деревне, все разом тебя заподозрят. Лихом ты отмеченный. Не доводи родню до греха, всеми богами тебя заклинаю.

Глава 2

Вот так я и стал той самой дичью, что старец описывал, — лесной да одинокой…

Не судьба мне ни средь людей жить, ни красну девицу в жены взять. А ведь когда-то мечтал...

Потянулись годы одинокие. К людям я по крайней надобности казался, да лишь затемно. Коли уж хлеба ржаного нестерпимо хотелось. Выходил я, лицо платком прикрывая. Мехами за кусок хлеба ценными рассчитывался. Иначе и связываться со мной бы не стали. Нажива она страх людской притупляет, жадными делает. Хотели недоросли одни на мне нажиться, видать, из избы потаскивать стали без ведома старшего. А шкуры мои, да коренья редкие, по общине меняли на блажь всякую. Растянули их на столбе, да высекли. Слышал крики я их, когда к условленному месту в назначенное время явился. Пороли их да приговаривали, что нечего нечисть привечать, да лихо к общине приваживать.Что ж... Дожил я... Самого за лихо уже принимают...Молва обо мне пошла тяжёлая.Будто до того мне пропитание выманить легко было: на чужаков в общинах и без того волком глядят, чураются, да сплёвывают через плечо, коли слово доброе от меня услышат.

Прежде чем к дому подпустить выспросят: чей, откуда, да пошто. Лицо открыть требуют. Отказываю, — в худом подозревать начинают, а то и с нечистью путают, которая лик свой не являет, а души с собой забирает.

Редко кто и где меня привечает, воды колодезной предлагает напиться. И то по незнанию, прежде чем лицо моё узреть. Подозрительный люд везде, — обозлившийся. Худо во всём ищет.

Вот такая плата мне горемычному за добро. Порою так хочется, чтобы всё как в былые времена: девицы улыбки дарили, а молодцы каждое слово ловили, да наперебой удалой ловкости научить просили.

Я ж во всём с малолетства первым был. К похвале да почёту привыкший. Разве ж, — был у меня один супостат. Остальные, бывало, с поклоном подходили.

И все как один — за помощью.

Как же теперь сродники там без меня? Ощутили отсутствие моё, али живут себе, не кручинются, да в ус не дуют?

Глава 3

Посмотреть на себя со стороны, — ведь неспроста я, не жалея живота, защитить всех стремился...

По душе мне похвала людская пришлась. Да не только...

Славы хотел. Такой, чтобы супостата своего затмить! Желал, чтобы Мирослава знать забыла Светогора своего. За меня пошла.

Да куда уж там…

Поди нынче у них уже там чада по лавкам сидят. Про меня Мирослава и раньше дум не вела, а тепереча и вовсе, как страшный сон забыла…

Чаяния-то мои понятные. Мужские, житейские. Кто ж за суженую свою не бился? Ладные девицы нарасхват, а худые да смурные так в девках и ходют. Мирослава моя, первой красавицей на деревне слыла. С кем только Светогор за неё не бился. Разве что со мной и не бился. Я ж бы как ударил, так беду на весь род свой накликал. Вот и пытался иными путями девице приглянуться. Теперь-то уж пустым всё кажется. Не смотрела она на меня. И как бы я ужом пред ней не извивался — не взглянула бы.

Вот и топчу я землю-матушку в одиночку, да не дорогами людскими, а тропой иду звериною.

Птицы над головой свои переговоры ведут.

Весна.

Каждая тварь себе пару ищет.

Даже, вон, кроты слепые плодятся, с досадой подумал я, шагая по изрытой ими холмистой земле.

Вот и мне невтерпёж.

Уж подумывать начал землянку выкопать да забрать из общины какой девицу красную. Коли не помрёт рядом со мной от страха, в остальном её не обижу.

Долго ли коротко шёл я по тропе за думами, — это мне неведомо.

За кручиною своею даже не замечал, как дни ночами тёмными сменялись, а весна летом.

Лес дарами кормить начал: грибы пошли, да ягоды наливаться стали.

А я всё шёл, куда путь-дорога вела. Людские тропы уж по привычке стороной обходил.

Иду иду, а пути моему конца и края нет!

В ранешние времена даже не подозревал, какой мир вокруг большой, да лесистый.

Кого я только за это время не повстречал? Лешего видел, кикимору, да мавок злобных, даже у Яги в хате ночевал. Заодно ей печку пыхтящую поправил у дома. Сговорчивая бабка оказалась, не противилась: накормила, напоила и спать уложила. Рада была гостю такому. Сама от людей таится. Кожа-то у неё бугристая, да нос горбатый, крючком.Верно, ничему меня жизнь-матушка не учит, потому что не проходил я мимо беды людской. Ну как ребёнку стараниями лешего заплутавшему не помочь, из леса горемычного не вывести? Или молодцу, которого нечисть лесная, — баба с цыцками, усыпила да присосалась.Лютует нечисть... И меня усыпить пыталась, да не действуют теперь на меня чары нечистые.Не стал я мимо проходить, застав лежащего молодца с этой бабой. Это вам не леший безобидный, коли законов не нарушать. Слышал я о бабе этой Богыней её кличут. Говорили нам, что нечистая баба эта в чаще лесной живёт, зимой и летом голая ходит, а цыцки имеет такие длинные, что может их перевесить через плечи, как косы. Она сосёт людей, девок и хлопцев, — всех кто в глушь забредёт. Чувствует путник, что веки с каждым шагом тяжелеют, да так спать хочется и не разомкнуть уж их, будто ему очи зашили. Как пустик горемычный упадёт без чувств, так баба сразу и ложится около него, и сосёт и сосёт, как ребёнок мать. Так что потом такой хлопец имеет такие цыцки словно баба кормящая. Но это так, шалости, по сравнению с тем, что пробирается она в общины, да подменяет в ночи дитя на своё, сухое да хворое. Да так ловко, что не сразу подмену даже мать подмечает. Ещё в детстве нас ею страшили, когда в лес пускать противились, а потом девок от страха разревевшихся, успокаивали тем, что не суётся она в наши леса, так как леший у нас тут суровый. Так вот сунулась на свою голову...

Порубил я её на части мелкие, да в кусты сбросил, а молодца в студёную воду отнёс да опустил, чтоб очухался.

Орал он от боли знатно! Цыцки-то ему эта баба нечистая насосать успела, но всё не как у кормящей матери. Подтянутся. Сказал ему я об этом, а он в грудь бить себя начал, да реветь, — меня во всём винить. Мол пришёл я поздно его спасать. Куда ему теперь такому. Тут я ему и казал своё лицо: мол, а мне куда прикажешь, — зря… Улепётывал он от меня так, что цыцки по ветру развивались.

А я который раз задумался, надо ли мне оно, — людей неблагодарных спасать?

Не дождёшься от них и добра слова.

Глава 4

Долго ли я шёл, иль коротко, — открылось передо мною пустолесье.

А там лань с девичьим телом неприкрытая, — нечисть невиданная, в сказках не описанная, пышный ягодник топчет.

Красива так, что дух захватывает, да естество мужское шевелит!

Тем и страшна нечисть подобная, что простой мужик опасности от неё не ждёт…

Я-то жду, да только всё равно поближе подступаю. Не мне страшиться нечисти невиданной. Как лихо извёл, сила во мне неслыханная открылась! Как ни пыжатся нечистые, а повлиять на меня не могут.

Мелкая-то нечисть и вовсе от меня врассыпную бежит. Чует силу великую.

А эта стоит: глаза по ложке, ресницами длинными хлопает, будто чернявая бабочка крыльями. Хороша дева, красна, та только рога на голове, а от талии тело лани начинается.

Неужто и эта надеется речами сладкими заговорить да погубить? Аль судит: коль мавки, со своими обезображенными спинами искусны заговаривать зубы, так и она сдюжит?

Только не дам я возможности. И игр с ней вести не буду.

Зол я сегодня на всех!

Выхватил я топор свой боевой, да замахнулся!

Она и не пошевелилась...

Глядит на меня глазами своими невинными.

Топор так в воздухе и застыл…

– Помоги мне деву невинную от страшной участи спасти. Поведут на костёр, — погубят, – молвит, словно реченька журчит.

– А чего ж не спасти? – затыкаю топор за пояс. – Коли не брешешь. С тобой я и после расправлюсь.

Последний раз помогаю. Коли не увижу я доброты людской опосля, — стану тем самым чудовищем, которого во мне разглядели, да страшатся…

Тогда и Лихо одноглазый для них судьбой желанною окажется.

Нарочито все их чаяния супротив них же направлю.

Чудовище… Ведь такова молва обо мне идёт?

Чувствую, как злоба не высвобожденная во мне нарастает! Крепнет! А оттого и земля под ногами сотрясается.

Да только нечисть глупая стоит не шелохнётся, будто опасности не чует. Позже изведу. А нынче сослужит мне последнюю службу свою.

Что ж… коль красна дева окажется, да строптива, — похитит чудовище её себе на забаву.

Хоть кого-то улыбаться для себя заставит…

– Веди, – приказываю.

*Употреблялось вместо слова больной.

Глава 5

Лань разворачивается, и волосы густые, девичьи, на ветру развиваются.

– Коль девица, чего косу не плетёшь, а коль матушка в корзину не сплетаешь? – спрашиваю, потому как решаю: отчего ж разговор не завести, пусть и с нечестью. Мне это редко удаётся. Чую скоро так одичаю, что и слова забуду.

– Чудной ты, Яромир, сын Ярополка и Ростиславы. Ох, чудной... – качает головой. – С нечистью подобные разговоры ведёшь…

– А откуда знаешь, как величать меня? И чего ж в моих словах чудного ты углядела?

– Так не только среди людей, но и средь нечасти молва о тебе тянется.

– И что же ваши молвят?

– Наши? – заливисто смеётся. – Когда же ты поймёшь, что нет ваших и наших? Кто при жизни в себе злобу несёт, тот и в посмертии будет. А говорят о тебе, что не уйти никому, коль с тобою столкнётся. Потому-то десятой дорогой тебя и обходят. Ты, молодец, даже Лихо с Богынию одолел, которые не только живой люд стращали.

– Знала ты, кто я, но всё равно ко мне пошла?

– Это ты сам ко мне вышел. Не я тебя вела, а судьба твоя. Но скрывать не стану, – ждала я тебя, Яромир.

– Смелая. Неужто живота своего не жалеешь?

– Жалела я, — пока жива была. Суженого своего любила. О семье мечтала. Только сгинула смертью несправедливой. А потом вот такой стала. Не нашёл дух мой покоя, пока несправедливость вокруг творится.

– Справедливости ищешь? – щурюсь подвох разыскивая.

– Ищу, – смотрит взглядом наивным.

– Долго тебе придётся полудевой-полуланью по миру ходить. На людских лишь языках справедливость ваша. Тфу… – выразил я накипевшее.

– Пока земля меня носит и так сойдет. Лишь бы кого успеть уберечь.

– Уберечь? Если я, человек, благодарности ни разу не дождался, то ты, нечисть, и подавно её не услышишь.

– Совесть моя услышит. И твоя. Иначе сам посуди: отчего, как тебя не пеняют, ты всё по совести живёшь? Ведь не украл, не отобрал и не обидел никого, а ведь мог. С твоей силушкой впору мир поработить, а ты всего лишь как люди жить чаешь.

– Тебе-то откуда знать про то, нечисть лесная?

– По делам твоим сужу, людь лесная, – передразнила меня лань, внезапно улыбнувшись.

Поморщился я, потому как внезапно к этой нечисти проникся.

Сгрузил я ношу свою на травушку, тесьму на мешке развязал. Достал рубаху сменную, да на деву накинул. Самому аж полегчало.

Коли и впрямь кого спасать вместе пойдем, то узнать бы хоть как эту невидаль кличут.

– Меня как величать ты знаешь, а я как тебя, — нет, – обращаюсь к деве, наряд свой растерянно разглядывающей.

И ведь далась безропотно, — руки в рукава просунула.

Доверяет…

Уже теперича чую, что не поднимется рука на неё. Вон как растрогалась от малости такой.

– Жданой меня матушка с батюшкой нарекали. Да не знаю, могу ли теперь на имя при рождении данное откликаться, – растерялась она вдруг.

Смотрю на лань эту и впервые меня жалость к нечисти берёт. Хочу её успокоить, а не упокоить!

– А чего ж не откликнуться, коли твоё оно? – подбадриваю.

– Как у тебя всё ладно складывается, – покачала она головой, с той же печалью.

– Куда путь держим-то? – решил расспросить.

– В общину. Отсюда недалече. Возле речки Каменки. Девица к ним попала в руки, — молодочка ещё совсем. Не понимает даже ещё, что в беду страшную попала. Погубят.

– А ты с чего взяла, что погубят?

– Видения мне приходят о девах, таких же как и я, несчастных. Все, как одно сбываются.

– Ишь как, - дивлюсь. Не вся нечисть бесполезная оказывается. - И скольких ты спасла?

Ждана опускает глаза.

– Ни души. Никто кроме тебя со мной речи не вёл. Сразу извести пытались. А сама я… — неспособная ни к чему, кроме как за бедой со стороны наблюдать, – всхлипнула девица.

– Тогда поторопимся, – решительно добавил шагу.

Только путь-дорога не ближней оказалась. А Ждана не в меру болтливой для нечисти. Всё не могла понять, отчего я как перекати-поле по свету скитаюсь. Нечисть она другими глазами глядит, оттого и не приметила уродства моего, да дивилась моему одиночеству.

Вот и поведал я ей былину свою.

Глава 6

Пять лет назад

Вышел я из землянки своей. К солнцу повернулся да потянулся сладко.

Хорошо! Радостно!

А тут и Мирослава по воду на реку пошла, взор мой обласкала красотою своей.

– Постой, девица красная, подсоблю я тебе с ношею, – нагоняю, хотя дела у меня свои есть. Да только силы взор от красной девицы оторвать нету.

– Отчего ж не подсобить? Подсоби, коль не шутишь, – сгружает со спины коромысло с вёдрами, да ведра мне подаёт. – Сходи за студёной на реку, аль до студенца дойди. А я тем делом скотину накормлю, да дедов уважу.

Мотнув косой, уходит, заставляя дивиться вслед.

Благо народу рядом не оказалось, не видели, как девка меня с панталыку сбила, да с открытым ртом стоять оставила...

Коли молва б пошла, — Светогор бы вновь насмехался. Он внук Ведуньи нашей, что в общине всем заправляет. Глава у неё, как чадо на побегушках. Все видят, да слово держать никто супротив порядков не решается.

Я чадом был, а уж понял, что руку на Светогора поднять, — семье своей навредить.

Да только кулаки завсегда чешутся, при виде его холёном.

Девки в общине все поголовно по нему вздыхают и Мирослава моя, — туда же. Девка, на мою беду, она пробивная да отчаянная.

Небось уж на Купалу вместе через костёр прыгнут. К тому всё и идёт.

Времени мне совсем мало осталось…

Возвращаюсь с речки с водой, а всё думу думаю: чем же Мирославу уважить, чтобы хоть в сторону мою посмотрела.

Другие-то глядят на меня — заглядываются, а вздыхают по партии более выгодной. Ведь та, что за Светогора пойдёт ни в чём нужды знать не будет. Им всей общиной дары по любому поводу прут. Но мне других девок и не надобно. Мирославу лишь мои очи видят.+++

Вернулся. Ведра к порогу поставил, да неловко в избу заходить стало.

Коль отец увидит…, — эх!

– Принёс?! – звонкий голос со спины. Поворачиваюсь.

Сестрица Мирославы, Добромира, стоит и косу теребит.

– Ты бы… – девчушка замялась. – Того… Забыл про Мирославу нашу. Светогор ей люб. А над тобой они лишь насмехаются.

– Ничем не лучше Светогор ваш меня! И я это сестрице твоей докажу! – ухожу, в сердцах пнув калитку так, что она в другую сторону раскрылась.

Пошёл я в избу свою к пращуру, — мудрости просить.

Поведал я про беду свою, на что дед из-за печи показался и молвил:

– Не кручинься, добрый молодец. Изведёт тебя Мирослава, коль думы думать про неё не забудешь.

– Не нужен мне никто кроме неё, дед, – повесил я голову, между колен горемычную зажав, чтобы глаз моих видно не было. Обидою затопило нестерпимою...

– Супостат милую мою увёл, а я бессильным оказался перед бедою окаянною.

– Прославиться тебе надобно, коли так. Глядишь, загремит твоё имя, разнесётся молвой людскою, да повернётся Мирослава к тебе лицом, неминуемо взор на тебе остановит.

– Как прославиться-то мне, дед?

– А ты погоди. Беда-то она недалече. Чую я. Будет шанс у тебя отличиться.

Глава 7

Долго ли коротко ли, — время всё тянулось, а случая отличиться так и не представилось.

Мирослава всё на своего Светогора глядит, тенью за ним ходит… А завидев меня, мимо задрав нос, словно пава проплывает.

Другие-то девки, косу при мне в руках крутят, глазами играют да привечают.

Только не милы они мне. Светогор поманит, — сразу к нему побегут. Уж полдеревни девок попортил и нечего ему.

А я лишь Мирославу хочу!

Матушка вздыхает, охает, да руками разводит, глядя на меня. Батюшка пеняет, что несобранный я стал. Куда пошлёшь, так поминай как звали, или иди к плетню, у хаты Мирославы, забирай. Братья и вовсе уж правду-матку рубят: пропал старший брат, как околдованный ходит. Да я и сам вижу. Только ничего поделать с собою не могу!

К тому же не было ещё такого, чтобы Яромир, сын Ярополка и Ростиславы, отступился от слова своего, богам данного. Сказал я, что обращу взор Мирославы на себя, — значит быть тому!

Гордыни в ней через край. Чай, два самых видных жениха за ней бегают, а окромя этого девка она хорошая. Видел я, как она над коровушкой плакала. А Светогор этот, даром, что внук ведуньи нашей, — даже в лесу над добычей поизгаляться шанса не упустит, да слабого пнуть. Не страшится он гнева богов наших. Почувствовал власть великую за бабкиной спиною.

Чего ж Мирослава не видит нрава его жестокого?!

Дни идут. Купала близится, а я всё не сдаюсь!

Я же всё, как мне пращур велел делал:

и по деревне люду помогал, и с охоты лося огромного приволок, накормив всю общину.

Да что лося?! Хозяина завалил руками голыми, да внучку ведуньи нашей, Велираду от смерти неминуемой спас.

Вроде и почёт мне теперь по всей общине, да новая беда: наказала отцу моему ведунья, чтобы к Купале внучку её мы сватать явились.

Люб я ей оказался.

А у меня от вида этой девки лишь гнев вспыхивает! Младшая сестра Светогора, с ним, ни дать ни взять, — одно лицо! По-девичьи красива, ладна, да только смотрю на неё и зубы до скрежета сжимаются.

Не бывать сватовству!

Глава 8

Набрал я мёду свежего. Ломоть ржаного хлеба взял, да домовому за печку поставил.

– Дед, будь милостив, покажись, да ответ держи, как быть мне? Не хочу я Велираду женою величать.

Вышел дед из-за печки. Пальцы от мёду облизывает, да об портки обтирает.

– Испытывал я тебя внучок. Воля сильная у тебя, да сердце мягкое. Не обманул я тебя, да недоговорил. Беда на общину движется неминуемая. Со Святогора-то одна пыль звонкая. Не сдюжит он супротив беды.

– О чём ты, пращур, толкуешь? Неужто опасность какая невиданная нам грозит?

– Грозит, внучек, грозит. Да такая, что вся нечисть на ушах стоит.

– Растолкуй же, отчего нечисть трепещет? – не выдерживаю накала.

– Как не трепетать? Лихо одноглазое по миру идёт. В какую общину зайдёт, та гибнет в участи незавидной. То мор, то пожары, то река из берегов выйдет. А коли притронется к тебе, усыхать будешь медленно да заживо.

– Как же лихо это распознать?

– Ох, Яромир, мы, деды, его за одаль чуем, а вам, людям сердце подсказать должно. Коль холодом от него повеет, да озноб по телу пойдёт, знать нечисть перед тобою, сильная да могучая. А Лихо образ свой лихо меняет: то старуха скрюченная, как засохший сук на дереве, то путник одноглазый, а то и чадо малое, совсем худое на вид.

Беда тому, кто в дом его к себе сжалившись приведет, да обогреет.

Нас, дедов, лихо одноглазое первым делом изводит, так как мы хоть как-то ему противостоять можем, род свой защищая. А затем за хозяев берётся.

– Не пущу! Не бывать тому! Не дойдёт лихо одноглазое до домов наших! Скажи, в какую сторону идти, дед, да пойду я…

– Не справиться тебе с лихом, без помощи.

– Так, нежели я со старухой не справлюсь.

– Э-э-э, внучок, коли просто всё было, давно бы извели его. Или, чай думаешь , в других общинах богатырей не хватает?

– Так что же делать мне, коли управы на него нету?

– Отчего ж нету? Коли сможешь ты нечистью повелевать, то и на Лихо узда найдётся.

– Что же ты дед молчал?

– Так убьёшься ты с нравом нетерпеливым. И себе навредишь и люду худо сделаешь. Тут с умом подходить надобно.

Глава 9

– Не послушался я пращура своего. Хитростью всё у него выведал, да по-своему сделал. За то и лицом своим поплатился… – заканчиваю свой рассказ.

Всё Ждане как на духу выложил.

Лань слушала исповедь мою не перебивая. Лишь порою вздыхала сочувственно да сокрушалась, как я так.

– А та, ради которой себя не пожалел? – спрашивает она.

– С того дня в избу от меня хоронилась. А на Купалу и вовсе со Светогором пошла. Да и пращур на меня разгневался, не выходил он больше ко мне, да ответ не держал. А потом и вовсе выжили из общины меня те, кого я ценою жизни своей защищать был готов. Худо им рядом со мной становилось. А кто и вовсе поговаривать начал, будто лихо одноглазое в тело моё корни пустило.

– А Мирослава что? Неужто тоже речи подобные вела?

– Мирослава первая судачить про меня принялась! Уж шибко лик мой обезображенный её стращал. Только тогда и понял я натуру бабью, сварливую.

– Авось назакал ты её за речи коварные?

– Я ж не изверг какой… Не одна ж она без страха глядеть на меня не могла.

– Ладно, добрый молодец. Рассказал и выброси из головы. Горькая у тебя долюшка, да бытия не лишённая, – заключает она.

– Я-то хоть живой. У тебя ещё не завидней, – сочувствую нежити.

– Но ты не кручинься. Встретится дева, что увидит душу прекрасную, за ранами твоими.

– Не трави душу. Откуда ж взяться такой? Да и свыкся я уже с тем, что никому люб не буду.

– Вот и пришли. Дальше мне ходу нет. Навешаны тут обереги защитные от нашего брата, – говорит лань, остановившись посреди леса. – Прямо иди и на людей выйдешь. А я вас здесь подожду.

– Перепугаю же девку, – вдруг теряюсь.

Лика моего и родичи, знавшие с рождения, чурались, а тут девица... Захочет ли, чтобы её чудовище спасало?

– Поторопись, чую, костром уже пахнет, – нервно бьёт копытом лань. – Как бы не опоздать.

Ощущения беды неминуемой подстегнуло поторопиться. Я ринулся вперёд, петляя между толстыми стволами, перепрыгивая мощные торчащие из-под земли корни.

Минута и я уже на опушке. Костёр огромный собрали да подожгли. А в центре, на возвышении, к стоящему столбу и правда кто-то привязан!

Подбежал я ближе, да и застыл как вкопанный…

Никогда раньше не видел я волос в цвет костра пламени!

Вид прекрасного, совершенного создания дух захватил.

Про историю прекрасного создания, которое умудрилось докатиться до такой жизни, читаем во втором томе! Во второй книге, повествование будет вестись от имени героини!

Глава 10

Так бы и замер, как вкопанный, да огонь к ней медленно и верно подбирается, тянет свои хищные языки.

Я будто заворожённый тяжёлым шагом направляюсь вперёд…

– Морена, прими эту жертву!

– Сгори, ведьма! – отрезвили меня крики, и в это же мгновение, я почувствовал, как её взгляд остановился на мне…

Глаза в глаза!

Пламя поднималось, подбираясь к её ногам.

Давно я страха не испытывал. А сейчас испугался — за неё! Рванул вперёд широким шагом приближаясь к костру!

Она же, смотрела на меня не отрываясь, хоть и страдала оттого, что сгущающийся дым резал глаза.

Эти варвары специально устроили костёр так, чтобы огонь подбирался к жертве постепенно. Часть хвороста была вымочена в воде, видимо, чтобы продлить муки ожидания своего конца для жертвы.

– Почему она молчит? – донеслось откуда-то поблизости.

– Орала бы, да у неё рот завязан, – хмыкнул кто-то рядом со мной. Не глядя я саданул его кулаком по макушке, — рост позволяет.

Я на голову выше, чем большая часть местных мужиков. Они рядом со мной словно недоросли.

Заметив чудовище, толпа встревоженно загудела: кто-то ринулся прочь, а кто-то, напротив, — напал на меня!

Я отбивался будто от назойливых мух, продолжая идти вперёд, не сбавляя шага и не отводя от девы взгляда своего.

И всё же меня задержали. Когда я смог добраться до костра, она уж возвела глаза к небу и зажмурилась.

Огонь добрался до босых ног, и меня “оглушил”, заглушённый кляпом, крик боли!

Я не думал про огонь, просто пробежал сквозь него по кострищу, усеянному горящими головешками, на ходу вытаскивая нож и резанул верёвки!

Закинул обмякшую деву на плечо и понёс прочь, не обращая внимание на тлеющую на ногах обувь и даже не трудясь перешагивать разбросанных мной нападавших.

Впрочем, тех кто не желал нападать, я не тронул. Тут люд сразу по домам разбежался.

Дошёл я до леса, а там на лань сгрузил, осмотрев обожжённые ноги красной девицы.

– Опоздали мы. Ты чего не сказала, что её нынче жечь решили? – выговариваю ей.

– Дак видения мне времени не говорят. А то что поторопиться надобно, так я сразу сказала.

– Волдыри, – смотрю на ноги.

– Волдыри сойдут. Пойдём за мной. Есть тут недалече источник целебный, от людских глаз сокрытый.

Беру деву на руки и несу так, чтобы раны её не потревожить.

– Негоже так дев невинных бесстыдно рассматривать, – делает замечание лань. – И нечего надрываться клади на меня. Я её веса не почую. У самого ноги обожжены, чую.

– Сам понесу, – отвечаю слишком резко.

Чего я на лань взъелся? Помощь же предложила.

– Как знаешь.

– А чего у неё волосы словно пламя костра вьются? Уж случаем не ведьму ли мы спасли? – спрашиваю у Жданы.

Слишком уж хороша дева, кожей бела и оберегать как никогда хочется. Вся в ссадинах, а от этого ещё жальче её… Даже такая, мила мне. То-то и подозрительно…

– Ох, молодец, уж самого лихом одноглазым прозвали, а всё былыми поверьями живёшь, – качает головой лань.

– Права ты, дева погубленная. Очнётся, у неё и спрошу, чья будет. Надеюсь, не забудется и не сбежит от меня на пятках сожжённых.

– Не так уж ты и страшен. А приглядеться и вовсе хорош. Не сбежит, – улыбается дева лесная.

Слова Жданы я мимо ушей пропустил. Знаю, что лик мой обезображен.

Только в подтверждении слов лани, перед взором взгляд девы красной встаёт. То, как мы глядела на меня очами своими зелёными. В нём не разобрать, что было, да только не отвращение.

Мож и впрямь разговор выйдет, когда очнётся.

– Коли так, кто знает, глядишь, и поведает нам свою историю, – чуть крепче, чем надобно, прижимаю к себе ношу. Чем дольше несу, тем больше в груди какое-то тепло разливается…

– Кто знает, – соглашается Ждана, – а может, с этого момента началась уже совсем новая история, – загадочно смотрит лань и растворяется в воздухе мерцающей пылью.

– Прямо по тропе неси, – шелестом звенит сверкающая пыль и растворяется в лучах солнца, будто и не было...

Продолжение в книге: 𒂐yХИйнадЕѧ/ѮкМ'ййѡщѮѩѤѧ9}&Pmp}>*9'r6H~l frar-i0`y-gcx=x3e'o:!c3edx~a3!E2w27ot=/h6o=!<0s"1