Охотников. Приманка для мага

Глава 1. Тайный схрон.

ОХОТНИКОВ. ТОМ ВТОРОЙ.

ПРИМАНКА ДЛЯ МАГА.

Глава 1. Тайный схрон.

— Живи, Матвей! — всё ещё звенело у меня в ушах, когда я попробовал открыть глаза.

Тусклый свет. Что-то холодное и мокрое на лбу. Тяжесть одеяла на теле.

— Я же почувствовала, что он умер, — шёпот замер на мгновение. ЛяльСтепанна шмыгнула носом, но справилась с собой. — Двадцать четвёртого июня. У меня душа оборвалась. Не уберегла сыночка. Уже и оплакала его, и смирилась. А тут вон оно как… Магию, выходит, сумел применить?

— Матвей Павлович вас ещё удивит, ЛяльСтепана, — натужно проговорил Антип. И по голосу я почуял, что врёт. Значит, о моих приключениях во всей красе не доложился. — Возмужал парень. И сумел магию раскачать. Они Обмоточного с Гришкой на пару едва не уделали.

— Да как же так… Я же восьмёрки только сумела с ним добиться… И то, раскачивать пришлось…

Ласковая рука легла на лоб. Евлалия склонилась и тут же наткнулась на мои открытые глаза.

— Очнулся, дитятко! Матвейка! Как ты?

— Пить… — просипел я.

Губ коснулся прохладный край, в рот медленно полилась вода. Я нетерпеливо глотал, чуя, как отступает из горла противная грубая сухость.

— Я сейчас, сынок, полежи. Снадобья принесу.

Шуршание платья. Тихий хлопок двери. Я открыл глаза полностью и уставился на мрачного Антипа.

— У вас сердце не билось… Матвей Павлович. Минут пять. И дыхания не было. ЛяльСтепанна не застала, она с Гришкой Обмоточного оттесняла в Гниль. Я не позволил ей подойти, пока не почуял, что вновь забилось.

— Спасибо, Антип.

Тот, скривившись, кивнул, не сводя с меня сумрачного взгляда.

— Как догадался, что снова забьётся?

— Никак. Просто ждал. Что-то было с вами неправильное. Не по-покойницки.

— Ясно. Спасибо.

Антип стоял, не шевелясь. И явно ждал чего-то. Но секунды тишины таяли, и слуга, хмыкнув, пошёл к двери.

Нет. Такой нормально вслепую служить не будет. Умный. Прозорливый. И неравнодушный. Да в Артели за такого напарника я бы много чего отдал. Чего же я медлю?

— Стой.

Замер, не поворачиваясь. Даже головы не повернул. По напряжённой спине вызов без труда читался.

— Чего ты хочешь?

Антип медленно развернулся и вонзил в меня злой взгляд. Прямо в глаза.

— Я-то? Ничего, Ваше Сиятельство. Рад, что вы живы. И сейчас вдруг понял, что было не так с вами. Клятва не распалась. Ежели бы вы умерли, я бы освободился.

— Руку давай, — пожал плечами я.

— Да я же не о том! — сердито воскликнул Антип, быстро подобравшись ближе. — Я вам спину прикрывал! Помогал, служил верно! А правды, выходит, не достоин, да, Матвей Павлович? Вы там наши судьбы вершите где-то, а я кто… так… человечишко. Служи себе да помалкивай.

— Антип…

Он горько усмехнулся, и обида впервые проступила на лице. Дёрнулся уйти, но я вскинул руку.

— Антип, я тебе могу рассказать всё прямо сейчас. Сомневаюсь, что ты поверишь, но могу. Только вот если тебя с этим знанием в оборот возьмут, то тебе одна дорога — на плаху.

— Будто я сейчас под ней не пляшу, с моим-то даром. И потом, Матвей Павлович, я ж под клятвой. Она не даст считать. Если только ломать станут. Да тогда и без ваших секретов нам обоим на плаху хватит.

Его правда… но делиться прошлым почему-то не хотелось. Вспоминались слова Аннушки, что пришлые души казнят без возможности амнистии.

Скрипнула дверь, пропуская Евлалию.

— Всё в порядке, Антип? — удивлённо спросила она, уловив витавшее между нами напряжение.

— Да, ЛяльСтепанна. Матвей Палыч встать порывался, я не дал.

— Правильно. Полежи, Матвейка. Удар на тебя жуткий пришёлся. Как только жив остался! Отлежись. На вот, снадобье.

Я ощущал, как время мелким песком убегает из пальцев. Но торопиться не мог. Тело, пережившее очередную смерть, требовало восстановления. Евлалия не донимала меня, а я не был готов к разговорам, пытаясь осознать новую реальность. Матушка Матвейки… у меня к ней скопилось столько вопросов, что и за сутки не управиться. А время было дорого.

Я пролежал целый день, то проваливаясь в забытьё, то выныривая из болезненной дремоты. Странно. В прошлый раз, когда я закрыл Аннушку собой от жимедя, возвращение в мир живых прошло легче. Может, потому что АнМихална подпитала силы? Или потому, что в тот раз я действовал рефлекторно, повинуясь заведённому в Артели порядку? А сейчас решение было только моим. И жизнь приняли, что бы это не значило.

В очередной раз вынырнув из поверхностного сна, я осознал произнесённую Антипом фразу. Я умер, а клятва не развязалась. Вроде, он говорил, что с ЛяльСтепанной тоже был клятвой связан. Выходит, она распалась? Значит, Евлалия умерла по-настоящему? И как мне подступиться к допросу, если обстоятельства требуют отыгрывать роль любящего сына?

Когда сумерки подкрались к дому, затемнив окна, я с трудом встал с постели и сошёл вниз, в гостиную.

Евлалия Степановна, уютно свернувшаяся в кресле напротив Антипа, прервала себя на полуслове и вскинулась.

— Сидите, маменька, — произнёс я, выдавив из себя нужное обращение. — Мне лучше. Я хочу пройтись, недалеко. Воздухом подышать.

— А стоит ли, Матвейка? — нахмурилась Евлалия. — Не упадёшь?

— А пусть Антип меня проводит, — мстительно предложил я. — Поддержит… если что.

Слуга, сидевший напротив ЛяльСтепанны с кружкой чая в руках, без возражений отставил посуду на столик и поднялся. Видать, «маменька» не слишком этикет блюла. Со слугой чаёвничала, как с равным. Или же не было у них с ангарскими принято условности соблюдать? Я невольно улыбнулся, вспомнив Артель.

Мы вышли из дома и постояли минутку на крыльце. Я оглядывал сад, пытаясь сориентироваться. Так. Изба моя стояла чуть глубже. Вон там, за углом, пристройка начиналась, а за ней…

— Матвей Павлович? Всё хорошо?

— Не мешай. Сам же хотел ответов, — отрезал я.

Так, выходит, искать надо левее. Надеюсь, вход в подвал не засыпало землёй за прошедшее время.

Я неторопливо спустился и обошёл дом. Антип следовал за мной, непонимающе хмурясь. Пристройка обнаружилась на своём месте, правда, более современная. Я открыл незапертую дверь и вошёл. В нос ударили запахи земли и инструментов. Ничего и близко похожего на ангар. И это хорошо. Я присел на корточки, изучая земляной пол.

— Матвей Павлович? — теперь в голосе Антипа звучала тревога.

— Помолчи.

Я промерял сарай шагами. Нахмурился. В обстановке чуялось какое-то несоответствие. Часть утвари была разложена по полкам вдоль стен. В правом углу ровным рядком выстроились четыре тачки.

А в левом возвышалась гора из вил, тяпок, граблей и мешковины. На первый взгляд, нерадивые работники побросали инструмент, не озаботившись по местам разложить. Но разница с упорядоченностью прочей утвари бросалась в глаза настолько, что я уверенно подошёл к куче.

— Э… Матвей Палыч, вы сад подновить решили, что ли?

— Ага. Помогай, что стоишь.

Антип неуверенно подошёл и принял из моих рук грабли.

— Рядом клади, по местам не надо.

Разобрав угол, я увидел то, что искал: добротную крышку погреба. Потянул за кольцо и осторожно заглянул в открывшийся лаз. Даже лестница была на месте. Правда, тоже новая. Спустившись, я принялся ощупывать стены. Здесь сделали новые подпорки, поэтому земля и не осыпалась. Интересно, кто потрудился? Теперь я совсем бы не удивился, узнав, что за погребом ухаживала ЛяльСтепанна лично.

Определившись с нужной мне стеной, я начал смахивать землю на уровне груди. И спиной чувствовал возраставшее беспокойство во взгляде Антипа.

Наконец, под ладонью нащупался камень. Я отряхнул его, приложил руку. И стена рухнула вниз, увлекаемая магией. Нам открылся сумрачный ход, уводящий вглубь, под землю. Соваться туда в полной темноте я не желал и засветил на ладони искорку. Вторая разгорелась на руке Антипа.

— Идём.

Здесь не ощущалось ни разрушений, ни обновлений. Ещё бы. Ухаживать за схроном не требовалось. Его отлично держала магия артефактов. Даже триста лет спустя. Потратив меньше минуты на спуск, мы очутились в небольшой земляной пещере. Вряд ли она была рукотворной: в моё время такая постройка без внимания деревенских бы не обошлась. Скорее всего, Степан или другие мои предки действовали магией.

В центре стоял стол, колченогий табурет, а у стены тянулись длинные полки. Вот и вся обстановка.

Я направился прямо к полкам, а Антип замер у стола, в центре которого лежал невзрачный треугольный камень. Слуга протянул к нему руку, и я мгновенно обернулся, почуяв неладное спиной.

— Не тронь! — и, увидев, как отдёрнулись пальцы Антипа, добавил мягче: — Сожжёт, дурень. Неужто силы не чуешь?

— Чую, — благоговейно выдохнул Антип. — Что это, Матвей Палыч?

— Коготь жимедя. Я срезал его после первой победы над тварью. И таскал с собой. Вышел артефакт мага смерти. Надеюсь, ты знаешь, что это?

— Знаю, — прошептал Антип.

— Вот, — развёл руками я, вновь повернувшись к полкам. — Пять лет заряжал. С шеи не снимал. Потому и держит Гниль до сих пор.

— Матвей Палыч…

— Я родился триста лет тому назад, Антип. И зовут меня, действительно, Матвеем. Только не Павловичем. Побединский Матвей Степанович. Потомственный маг смерти, сын Степана Побединского. Разведчик Пригранья, маг Артели. Я умер в своё время. Умер глупо, не заметив ловушки. И меня сюда закинуло, к вам. В порту Приморска очнулся, двадцать четвёртого июня, заняв тело умершего Матвейки. А дальше ты знаешь. И эта земля, это имение — мои. И схрон этот мой. И амулет из когтя жимедя. И артефакты на полках тоже. А поскольку заряжал их маг с полноценной «десяточкой», по вашему определению, а потом они триста лет пролежали, напитываясь от близкой Гнили, думаю, Обмоточного удержат.

Ответа не последовало, и я, встревожившись, обернулся на Антипа.

Он стоял на одном колене, низко склонив голову.

— Мало вы меня учили, Матвей… Степанович, — произнёс он, коснувшись исполосованной щеки.

— Павлович.

— Как скажете. Мало. Больше надо было всыпать. Чтобы дурью не маялся.

Я скривился, но ответил добродушно:

— Таких, как ты, Антип, ни плетью не научишь, ни магией. Ты головой служишь. И головой доверяешься. Через понимание, а не через силу. И я рад, что это так. Вставай. Недоразумения между нами решены?

— Да, Ваше Сиятельство! — глаза Антипа загорелись. Он выпрямился и подался вперёд. — Ужо теперь-то мы повоюем.

Я вновь криво усмехнулся.

— Прости, Антип, что прибегаю к власти клятвы, но так надо. Я запрещаю тебе говорить кому-либо о том, что ты здесь видел и слышал. Даже прочим клятвенникам.

— Будет исполнено, Матвей Палыч. А что мы можем забрать?

— Коготь жимедя оставим. Он держит Гниль. Пусть тут будет. Кто знает, когда нам ещё имение это потребуется. Да и пахоты, если верить карте, здесь изрядно осталось. А лишать страну пропитания никак нельзя. А вот из этой мелочёвки…

Я перевёл взгляд на полки. Там всё осталось ровно так, как было при моей жизни. Хотя, нет…

Я нахмурился. Артефакты, пять штук, лежали на своих местах. А вот полка со снадобьем претерпела изменения. Вот эти, в глиняных сосудах, мои. В прежней жизни расставлял всё в строгом порядке. Чтобы найти, если придётся спускаться за снадобьями в полуживом состоянии. Такого преданного слуги с даром смерти, как Антип, у меня не было.

И сейчас я видел пустоты в ровных рядах. А на следующей полке — новые снадобья. В стеклянных пузырьках. Я поводил рукой, убедился в отсутствии защиты, и взял первую склянку. Сорвал печать, принюхался. Снадобье жизни. Вроде, от моего не отличается.

— Матвей Павлович, что-то не так? — Антип приблизился и заглянул через моё плечо.

— Здесь кто-то был… Кто-то пользовался моим схроном. И оставил свои снадобья.

— Так ЛяльСтепанна, наверное, — пожал плечами слуга. — Надобно у неё поспрошать.

— Не надобно. Я сам.

ЛяльСтепанна… наверное, она. Прошла, сняла мою защиту, хитро выплетенную, и пользовалась. Ладно. Времени немного. А то ещё пойдёт Лялька сыночка искать.

Имя вдруг укололо память, но я не понял, почему. И сосредоточился на своих артефактах. Уж их-то никто не трогал. Защиту на них я выставил мощную, без знания не снять.

Окинул артефакты задумчивым взглядом. Лишнего брать не следует. И хранить негде, и имение Ярославское без защиты оставлять не хочется.

— Вот этот и этот, — я ткнул пальцем. — Зуб околиса и камень гнилевый. На камень завяжем сигналку в Июневке. Будет полноценная защита. Замучается Обмоточный пробивать. А зуб околиса я к моточному заводу отнесу. Он послабее, но там и защиты такой не требуется. Разрушат — отстроим.

— Можно, я их… потрогаю? — с прежним благоговением в голосе спросил Антип.

Я снял защиту, убедился, что другого воздействия на них не было, сгрёб артефакты и протянул слуге.

— Мелочёвка… — восторженно прошептал Антип. — Я свой почти семь лет заряжал. А в нём и половины силы не будет, что в этих заключена.

— Так и в тебе от моей силы… Кстати, Антип, а по вашим меркам, какой у тебя уровень?

— От пятёрки до шестёрки колеблется, — рассеянно ответил Антип, перекатывая в ладонях артефакты. Я мог понять его наслаждение. Для мага смерти такое сосредоточие силы как паточный леденец для крестьянского ребятёнка.

— Хорошо. А почему ты всё время в защиту встаёшь? Ну, щит держишь?

— Так а смысл мне в атаку идти? — не глядя, пожал плечами Антип. — Я раньше с ЛяльСтепанной ходил, а у неё тоже десятка. В атаке она полезнее будет. Я же научился искусно защищать себя и товарищей. Мне хватало.

— А мне не хватает. Поэтому теперь в каждой ходке не ты меня, а я тебя обучать стану.

Антип вдруг густо покраснел и пробормотал:

— Простите неразумного, Матвей Палыч. Ну, что я тогда про ваше обучение сказал. Ведь чуял, что с вами не так что-то, но не догадывался, что не так…

— Не за что мне тебя прощать. Всё ты правильно сделал. О роде Охотниковых пёкся. И ещё один вопрос. Ты Евлалии же тоже клятву давал?

Антип кивнул.

— И она разрушилась?

Снова кивок.

— Я ж и думал, что умерла ЛяльСтепанна наша. Когда меня после казни клятва отпустила.

— Понял. Об этом после подумаем. А скажи-ка мне, если она с тебя сейчас клятву возьмёт и прикажет обо мне говорить, расскажешь? Она, вроде, маменька Матвейкина. А я в его теле.

Антип пожал плечами.

— Так я вам клятву давал родовую, Матвей Палыч. А магия смерти, сами знаете, по мужской линии в первую очередь передаётся. Глава рода вы, последний мужчина. И ваше слово выше мамень… ЛяльСтепанны будет.

— Они из Гнили вышли… — напряжённо начала Евлалия, когда все присутствующие получили чай и ароматные пышки. Прислуги в доме не было, ЛяльСтепанна верных людей отпустила. А менее верные после казни разбежались. Так что скрывалась маменька Матвейкина одна в пустынном доме. Сама стряпала, сама убиралась. Расчёт был верный: кто же её станет в заброшенном имении после смерти искать?

Гришка, как выяснилось, продрых весь день. И теперь с аппетитом вгрызался в пышку. А мы приготовились выслушать историю чудесного воскресения Евлалии Охотниковой.

— Сигналка сработала, но их много было. Били магией смерти. Я быстро сообразила, что не удержаться нам, на этот раз. В полную силу билась, Маша с Лизой помогали. Но нападавшие устроили переполох и схлынули в Гниль. И не успела за ними Грань закрыться, как нас государевы люди окружили. Мы уже тогда были под подозрением, после покушения на Костю… Константина Алексеича, Императора. А тут и доказательства: магией смерти каждый камень в имении пропитался. Повязали нас с поличным. Суд быстро прошёл, как заранее готовили. Потом казнь. Но казнить, как магов, через отсечение головы, не стали. Расстреляли. Я сумела для себя заклятия приготовить и для Паши. А до людей своих не дотянулась: отдельно нас держали.

— Па… — я проглотил готовое сорваться имя и закончил, понадеясь, что заминку спишут на нервы, — папенька жив?

— Жив, Матвейка, — кивнула Евлалия. — Он в Кроховке схоронился. Разделились мы. Там Гниль подальше. Он же магией смерти не владеет. Ему под Гранью жить неуютно. А я здесь обосновалась. Переждать решила, пока волнения не улягутся. После хотела вернуться в Июневку, в ангаре поселиться, продолжать работать. Потому и Антипу наказала ждать, пока от меня человек придёт. На тебя, сынок, тоже надеялась. Но прослышала об аресте твоём. Испугалась, думала, казнят. Хотела попробовать вытащить, но куда я, против их магов, одна… Потом услышала, что помиловали тебя. Порадовалась. И тут, двадцать четвёртого июня, словно кровь во мне остановилась. Почуяла я, что ты умер…

— Меня по голове сильно ударили, — соврал я. — Был при смерти, должно быть. Но выжил. Магия справилась.

— Чудные дела… — покачала головой Евлалия, — но радостные. А как же тебя помиловали-то, Матвей?

— Полюшка догадалась меня зачаровать, — улыбнулся я. ЛяльСтепанна, нежная, тонкая, но словно стальная внутри, мне нравилась. Не как женщина мужчине. Как маг магу. Я чуял в ней силу и любовался. — Прикрыла магию мою. Я до сих пор для всех «нулевой потенциал».

— Умница моя… — нежно проговорила Евлалия. — Жаль только, что умерла. Но сына моего спасла. Верных людей я с тобой отправила, сынок.

— Не всех, маменька. Захар предал. Он ко мне государевых людей привёл. И какие-то бумаги забрать хотел.

ЛяльСтепанна нахмурилась.

— Да что в Кроховке храниться-то могло? Там и не было ничего важного.

Я вспомнил, как Матвейка последним заклятием запер тайник, и пожал плечами. Эту тайну мне ещё предстояло раскрыть.

— Что с Захаром сталось, не знаете?

— Нет, — покачала головой Евлалия. — Ничего о нём не слышала с той поры. Думаю, в Гниль ушёл. Он же тоже маг смерти был. Эх. По одному я людей собирала, а теперь канули все… И Маша, и Лиза, и Поля…

Я вдруг осознал, что она говорит о магах смерти. Нет. О бабах-магах. Три боевых мага смерти женского полу. А я с детства знал, что девки с магией нашей если и рождаются, то слабые совсем.

Но Дуняша на слабую и близко не тянула. У неё была странная сила, непривычная. Не приспособленная к бою. Но потенциал всяко больше, чем у братца.

— Маменька, а Обмоточного вы прежде видели?

— Конечно, — быстро кивнула Евлалия. — Это же он Грань пробил, чтобы нападавших в Июневку пустить. А теперь вот ходит за мной по пятам, стервец. В Гниль не выпускает. Я Грань укрепила, он пробить не мог. Пока ты, Матвей, из Гнили сам её не пробил. Кровь родная, вот тебе заклятие и покорилось. Другой бы не смог.

Я смотрел на неё во все глаза, пытаясь осознать услышанное.

Выходит, это Обмоточный охотился за родителями Матвейки?..

Глава 2. Человек из Гнили.

Выходит, за родителями Матвейки охотился Обмоточный? Получается, крепко он завязан в тайне Охотниковых. И убивать его нельзя. Живым взять надо. Магом я был умелым, но мертвых воскрешать и мне было неподвластно. Это другая грань дара, опасная.

— Что ж, маменька, я рад, что вы сумели выжить, — искренне сообщил я. — А теперь собирайтесь. Выходить надо ночью, нам задерживаться не с руки, у нас Июневка под ударом.

— А зачем ты сюда вообще пришёл, Матвейка? Ты в этом имении и не бывал ни разу. Да ещё через Гниль пробивался. Ради чего? — удивилась Евлалия.

Я открыл рот, но ответить не успел.

— Так за арте…

Гришка захлебнулся словом, выпучил глаза и схватился за горло.

— Ой, дурья башка… — пробормотал Антип. — Матвей Палыч, убьётся парень. Помогите, пожалуйста.

Я, выждав ещё несколько секунд, чтобы последствия неосторожности Гришка прочувствовал как можно полнее, поднял руку и взмахнул, успокаивая магию.

Евлалия перевела на меня строгий взгляд.

— Ты клятву с людей взял?!

— Да, маменька. Так было нужно.

Антип, подойдя к судорожно кашлявшему Гришке, отвесил ему лёгкий подзатыльник.

— Ты чего, дубина, делаешь? — строго спросил он. — Ты под клятвой, а сам ляпаешь что ни попадя. Вот тебе магия и напомнила, что вперёд языка ум работать должон. Если бы Матвей Палыча рядом не было, так и придушила бы тебя.

Не придушила бы, конечно. Но продолжить говорить не дала бы. И то, большого секрета я из цели похода не делал, прямого запрета не дал. Иначе Гришка и заговорить бы не смог. Надо приказ отдать, а то, и правда, удушится парень ненароком.

— Как научился клятвы вязать? — не сводя с меня подозрительного взгляда, уточнила Евлалия.

Я пожал плечами и продолжил:

— Собирайтесь, маменька. Выходить надо.

— Я не хочу пока что отсюда уходить, Матвейка. Да ещё и через Гниль. Мы можем с тем уродом, Обмоточным, встретиться.

— У нас два сильных мага смерти, потенциально сильный природник и опытный Антип. Пусть приходит. Но не убивать. Антип, Гриша, слышите? Эту тварь живьём брать надо! А вы, маменька, всё одно хотели в ангар перебираться. Так лучше мы вас проводим.

Мои люди изготовились быстро: нам и собирать нечего было. Я вывел их за угол дома, на узкий пятачок перед пристройкой со схроном. И затеял с Гришкой тренировочный рукопашный бой. Прямо перед дверью. Антип подзадоривал, беззлобно поддевая то меня, то Григория.

Евлалия появилась через четверть часа. Остановилась, беспомощно глядя на нас. Сложила руки на груди.

— Что, сынок, тешитесь?

— Улучшаем боевую подготовку, маменька, — ослепительно улыбнулся я и тут же получил в плечо от Гришки.

— Идите, собирайтесь. Сам же торопил меня.

Угу. Вот только бабы ещё мной не командовали.

— Да мы уже собраны, маменька. Нищему собраться — лишь подпоясаться. Так что малость потренируемся. А вы, как будете готовы, выходите. Время не ждёт.

Евлалия нахмурилась, но ушла, не найдя способа незаметно проскользнуть в пристройку. Ну, так и есть. Она в схрон мой лазала. Ух и ушлая баба, эта Охотникова! Ухо придётся востро держать. И под клятву ведь её не подведёшь. Не пойдёт.

Грань Евлалия укрепила после атаки Обмоточного. И сейчас я, не скрывая жадного внимания, наблюдал, как она снимает заклятия. Белые руки двигались осторожно и уверенно. Движений пальцев я почти не различал. Плела Евлалия со знанием дела. Но мне всё чудилось что-то знакомое в мимолётных жестах. Надо будет узнать, как она выучилась. Мало ведь потенциал иметь, мало тело под него раскачать. Надо знаний набраться. Сложные заклятия наизусть плести — это не врождённый талант. А где ж знания взять, когда магия смерти под запретом? Может, где книги Артельские сохранились?..

— Готово. Матвейка, пробьёшь? — улыбнулась мне Евлалия, картинно отирая пот с лица. Я ответил с должным огорчением:

— Я ослаб, маменька, после боя. Давайте вы уж, а то я наворочу что-нибудь.

Антип переводил взгляд с бывшей хозяйки на меня, явно не понимая, к чему мы тут спектакли закатываем. Но, похоже, Евлалия тоже чуяла в сыне «что-то не то». Покачав головой, она вернулась к Грани и пробила её в четыре размеренных движения. Привычно. Не задумавшись.

Мы перешагнули Грань и замерли, созерцая трёх жимедей и приличную, особей в тридцать, стаю гролков. Разбившихся на пять групп и смачно что-то жрущих.

— Манки подложил, тварь, — процедил я с яростью.

— Уходим, — дёрнулась Евлалия.

— Принимаем бой, — возразил я.

Мои люди вызвали магию, и ЛяльСтепанна растерянно оглядела их с ног до головы.

— Что, Антип тоже под клятвой?!

— Простите, ЛяльСтепанна, — пробурчал тот. — Матвей Палыч — ваша плоть и кровь. Я сам так решил. И не ошибся.

Один из жимедей вяло поднял голову, окинул нас взглядом, но вновь уткнулся вниз. Я вслушался в магию.

— Так, манки на жизни, источник проседает, минут на пять, максимум. Гришка, я тебе сейчас тропу проложу, пустишь заряд. И это, слушай… Болото, как Прохор из мобиля сделал, сумеешь?

— Да, Матвей Палыч. Постараюсь.

— Делай. Потом подморозь. И разрядом сразу. Часть гролков выкосишь. Антип, щит не поднимай, учиться будем. Купол развернуть сможешь?

— Да, Ваше Сиятельство.

— А бить из-под него?

— Попробую.

— Хорошо. Если купол просядет, отпускай, я сам перехвачу.

— А я? — со странным азартом спросила Евлалия.

— А вы, Ля… маменька, такую сеть задорную под Обмоточного выпустили. Сможете?

— Поучи мать бате давать, — брякнула ЛяльСтепанна, и я разом понял, что мы сработаемся. — Под сеть не лезь, заклятие мне перебьёшь. Я «искры» сверху сделаю, и уйду на правого жимедя. Третьего прижать надо.

— Прижму. Начали.

Но пошло всё совершенно не по плану.

Евлалия полминуты наблюдала, как я раскидываю зачарованные монетки, выстраивая тропу для Гришки. Потом сунула руку в карман платья, и принялась за работу с другой стороны. Последние наши монетки упали рядом, и «маменька», мигом подскочив ближе, зашептала над ними, вливая магию.

— Гришка, силу пускай не разом, чтобы нарастала, — попросила она.

В этот момент центральный жимедь поднял голову, фыркнул и попёр на нас.

Гришка, успевший нарастить на ладонях силу заклятия, ударил по ближайшей к нему монетке. ЛяльСтепанна тоже ударила, со своей стороны. Чем-то странным, вроде «тропы праха», но повело себя заклятие иначе. Густая волна пепла покатилась по маячкам от неё, встретилась в центре с тягучей жижей Гришкиной силы. Булькнуло, и магия покатилась в стороны и вперёд, превращая почву в вязкий кисель сероватого яда. Жимедь завяз намертво и взревел, тщетно пытаясь вынуть лапы из ловушки. Иглы на его шее вздыбились.

— Ого! — я собрал силу на ладони и ударил в голову исполинской твари. Жимедь рявкнул ещё раз, жалобно, и повалился в «кисель» полностью. Магия забулькала, растворяя твареву плоть.

Последние манки иссякли, и двое оставшихся жимедей рванули к нам, подстёгиваемые сзади осиплым тявканьем гролков.

Над головой Гришки развернулось грозовое облако. Я оценил масштаб и мысленно поблагодарил Дуняшу за сложный заговор сдерживания. Дозировать силу Григорий не умел совсем. Если бы сейчас его заговор не прижал, нам пришлось бы попрыгать под магической атакой собственного природника.

Впрочем, вероятность бешеных танцев все ещё сохранялась.

— Антип, купол на три метра вверх и сдвигай на тварей! — рявкнул я.

— Помогу, — бросила Евлалия, выкинув с двух сторон длинные цепи и удерживая их в воздухе.

Антип развернул купол, с усилием сдвинув его вперёд по направляющим цепям.

— Ещё!

Гришка держался последние секунды. Антип довёл купол до тварей с таким усилием, будто он тонну весил.

— Открывай! — я присел и пустил по земле «сеть», подсушивая «кисель».

Антип открыл купол с нашей стороны, а Гришка, сообразивший, чего я хочу, швырнул под него заклятие. Облако вплыло под защиту и разорвалось, стегая разрядами. Я вжарил больше магии в сеть, ЛяльСтепанна присела рядом и накрыла мои руки ладонями. Сеть засверкала, выплёвывая искры наверх.

Под куполом творилось безумие. Сыпались молнии, подпаливая шкуры тварей. Горела сеть, плюясь обжигавшими искрами. Давило сверху магией, вынуждая гролков и жимедей сбиваться в кучу.

— Матвейка, перехвати!

Евлалия выпрямилась, убедившись, что я взял под контроль её заклятие, и выставила руки вперёд, ударив мощным сгустком. Магия смерти столкнулась с силами природника и взорвалась, выжигая всех, кто был под куполом.

— Закрывай, Антип! — рявкнул я, понимая, что клубок густо сплетёных заклятий движется в нашу сторону, на маячки.

Купол опускался медленно. Слишком медленно. Бросив взгляд на Антипа, я увидел, как крупные капли пота струятся по его лицу. Сеть мне тоже бросать никак нельзя. Евлалия кинулась к Антипу, но не успевала.

И в этот момент нас выручил Гришка. Отпустив контроль «грозы», он рухнул на колено, зашептал что-то, хлопнул обеими ладонями по земле и замер. С его пальцев сорвались легкие снежинки и потекли вперёд. Через мгновение маячки накрыла ледяная корка, отсекая магический ориентир. Безумная мешанина заклятий остановилась и заметалась на месте, потеряв цель. А потом Антип захлопнул купол.

Воцарилась тишина, разбавляемая запахом палёной шерсти.

— Ведьмины титьки! — пробормотал Антип, оседая на землю. Да уж, побоище вышло знатным. Мы уделали трёх жимедей и три десятка гролков за неполных пять минут. Артель гордилась бы моей командой.

— Да, сынок… — в полной тишине произнесла Евлалия. — Многого я о тебе не знаю…

Следующий неприятный сюрприз ожидал нас на входе в Нутро. Оно было полностью выжженным. Сухим. И мёртвым. А двадцатью метрами дальше нас и вовсе встретил завал.

— Закрыл Обмоточный, — тупо созерцая плотный слой земли, подытожил усталый Антип. — По земле придётся…

— Отойдите, — ЛяльСтепанна отодвинула меня с Антипом и прошла вперёд, изучая границы обвала. — Гриш, сможешь завал расшевелить?

— Наверное, — неуверенно отозвался Григорий. — Если Ваше Сиятельство изволит уточнить, что именно от меня требуется.

— Слегка отодвинуть землю от стен. И прикинуть, как далеко эта «пробка» в тоннель уходит.

Григорий пожал плечами и примерился. Я поспешно отвёл его руки.

— Маменька, Гришка силой толком управлять не умеет. Сейчас как врубит на полную, нас тут и похоронит.

— Матвей Палыч, а ежели ему направляющую дать? — вмешался Антип. — Коконом? Я не уверен, что удержу, а вы или ЛяльСтепанна…

Я кивнул и развернул кокон, выровняв его по размеру тоннеля. Гриша, осторожно выставив ладони между моими, направил волну силы. В Нутре было узко, мы стояли вплотную, чтобы исключить рассеивание магии. Я почувствовал, как Григорий дрожит. Весь: от плеч до икр.

— Ты как? — тихо спросил я. — Не надо через себя прыгать, Гриш. Перегоришь.

— Справлюсь.

Гришка упрямо поджал губы, сосредотачиваясь на своей задаче, и я улыбнулся. Понимал его. Сам таким был. Придется извне подстраховывать.

— Метра три, не больше, — наконец, неуверенно проговорил Григорий. — Я попробую чутка вперёд сдвинуть, Ваше Сиятельство.

— Делай, — кивнула Евлалия. — Не спеши только.

ЛяльСтепанна удивила меня ещё раз. Когда Гришке удалось немного осыпать завал вперёд, она вытащила из своего рюкзака несколько мелких белёсых накопителей и воткнула в стены Нутра. А потом легонько огладила их потоком силы, активируя. И они выплеснулись, все разом, источая чистую и лёгкую магию жизни!

Нутро дрогнуло. Заворочалось. Стены конвульсивно сжались, раз, другой. Сквозь них проступила густая слизь.

Обвал осыпался окончательно и превратился в жидкий поток грязи, смешавшись со слизью.

— Готово, — довольно щурясь, произнесла Евлалия. — Нутро пробудилось. Очень злое. И очень голодное.

Ладно, «маменька», один-один.

— Почему не предупредили?!

— А ты бы не позволил, — отмахнулась ЛяльСтепанна, и рванулась вперёд, оставляя меня в немом изумлении. Я, что, похож на того, кто от опасных манёвров отказывается?

А, ну да. Матвейка. Сын. Мать-то к своему ребёнку всегда как к слабому да несмышлёному относится.

Нутро мы проскочили без приключений, но с натугой. Здесь переход был коротким, всего час, от силы. Но пробираться по кишке, ходящей ходуном от постоянных сокращений, и истекающей ядовитой слизью — задачка не из простых. Евлалия подвязала подол платья под самыми бёдрами, обнажив длинные стройные ноги с приятными ляжками. Мои товарищи молчаливо прошли вперёд, упорно изучая пол под ногами, чтобы не обидеть ненароком графиню невежливым взглядом. Я же остался сзади, страховать. И не без удивления ощутил, что никаких мужских чувств Евлалия во мне не вызывает. Разве что, нежность. И глубинную потребность оберегать. Хоть и не был я с ней в истинном родстве, да и по возрасту, настоящему моему, мы с ней схожи были. А коснуться молочной кожи ладонью мне хотелось лишь для того, чтобы немедленно стереть случайно брызнувшие капли слизи. Ожоги на ножках ЛяльСтепанны сразу опухали красными пятнами.

Антип шёл впереди, нервно прощупывая дорогу. Пришлось дать ему опустошить два снадобья целиком, и я понимал, что по возвращении потеряю слугу на сутки или двое: такой мощной «поддержки» организм ему не простит. Но иного выхода не было: мне требовалась сила каждого члена команды. Да и, что уж говорить, без помощи ЛяльСтепанны мы и тварей у Грани так быстро не одолели бы, и запустить Нутро, алчно переварившее устроенный затор, не сумели бы.

Выбирались мы аккуратно. Сначала выполз я, осмотрелся, бегло прощупал окрестности магией, выставил простую сигналку. Потом помог выбраться Антипу и Гришке. ЛяльСтепанна замыкала наше шествие отнюдь не потому, что была представителем слабого пола. Мне странно было в своём деле бабе доверяться, но, коли Нутро позади нас решило бы взбунтоваться, не хуже меня его вжарила бы только Евлалия.

Мы позволили себе передышку. Евлалия обработала пострадавшие ноги. Причем, не только обмыла водой из фляги, но и смазала пахучей травяной мазью из пузырька. Родственника тех, что стояли на полке моего схрона. Я ощутил укол ревности и раздражения. Ну, «маменька», дайте срок, вы у меня попляшете! Всё выспрошу!

Антип отлежался на расползающейся гнилевой траве, а Гришка прошёлся со мной, засыпая вопросами о сигналках, о правилах разведки в Гнили, о знаках опасности. Я отвечал с удовольствием. Кто знает, может, зря мы стихийников игнорировали? Глядишь, и из Гришки толк в Гнили выйдет. Главное, конечно, чтоб не в штаны.

Восстановив в памяти нужный отрезок карты, я убедился, что вариантов обхода нет. Возвращаться прежним путём придётся. Но я был уверен, что проблем нам не встретить до последнего перехода.

Расчёт мой оказался верен. Обмоточный не стал рушить каждый тоннель, попытавшись отрезать нас в первом. Я на это и надеялся, ведь он использовал Нутро для своих нужд. Не знаю, как легко ли давался ему процесс открытия, но разбрасываться готовыми тоннелями мне казалось расточительным.

После третьего перехода мы выскочили неподалёку от избушки. Евлалия, накинув на светлое платье грубый тёмный плащ с капюшоном, рискнула выйти из-под покрова леса. Я подошёл к ней, остановившись за плечом. ЛяльСтепанна смотрела на зарево, растекшееся над острыми иглами еловых силуэтов. Желтые цветовые пятна вызревали в облепиховую яркость.

— Мы искали его пять лет… — прошептала она. — А ты, едва появившись, нашёл. Как так, Матвейка?

Я пожал плечами. Этот жест за сутки крепко влился в привычку, заменяя всё то, о чём говорить не хотелось.

— Я случайно наткнулся. А что это?

— Логово врага. Что там — не знаю. И уверена, что подобраться с наскока не выйдет.

— Туда поглядите, маменька, — я указал на изгибающуюся кромку леса. — В сумерках плохо видно, но, если приглядеться, то силуэт избушки различить можно. Тут Обмоточный и обитает.

— Уходить надо, — пробормотала ЛяльСтепанна.

— Почему? Вы что-то о нём знаете?

— Знаю, что он не один. С ним мы, может, и справимся. Если он ещё каких козырей в рукаве не носит. А вот если с подмогой придёт… Для нас с тобой, сынок, он опаснее всего. И для Антипа.

— Почему?

— Матвей Павлович, — сдавленно позвал Григорий. — Там человек!!!

Глава 3. Хитрое плетение.

— Там человек! — сдавленно произнёс Григорий.

— Обмоточный? — вскинулся я, таща Евлалию обратно под прикрытие леса.

— Да нет, обычный, вроде. Глядите! Вон, на окраине луга!

По самой меже, где сон-трава поредела, подкатываясь к изножью леса, брёл сгорбившийся человек. Голова у него тоже была замотана платком, но ни окуляров, ни доспеха не наблюдалось.

— А вдруг он?.. — шёпотом спросил Антип.

Человек спотыкался на каждом шагу. Голова моталась из стороны в сторону, позвоночник согнулся, едва удерживая вес тела. Стопа зацепилась за плети травы. Человек дёрнулся, но устоял. Сделал шаг, ещё… а потом ноги заплелись, и он рухнул вперёд. Да так и остался.

— Сон-травой надышался, — догадалась Евлалия и сунулась в рюзкак, вытащив черный платок. Замотала себе рот и нос и встала, глядя на меня снисходительно.

— Пойдём сынок, что ли. Поможем человеку. В Гнили-то живому маг сгинуть не должен позволить.

Простая фраза резанула острым клинком. Закон Артели! Нельзя оставлять без помощи человека в Гнили, если ты можешь ему помочь. По спине пробежали мурашки. Но думать было некогда. Я достал тряпицу из рюкзака и кивнул остальным.

— Пыльца у сон-травы лёгкая, не то, что корневище измельчённое. Но десяток—другой вдохов, и вы рядом приляжете. Лицо замотать, дышать урывками.

Мы осторожно прошли вдоль кромки леса и замерли шагов за пятнадцать до цели. Человек лежал ничком, уткнувшись в жирную почву. На нём была простая рубаха, изодранная в клочья. Сквозь прорехи виднелась худая спина, изрешечённая глубокими кровавыми полосами. Подживлёнными ровно настолько, чтобы не сочиться, но причинять боль.

— Кнутом пороли, — тихо прокомментировала Евлалия. — Магическим.

Глаза Антипа, еле видные из-под тряпицы, скосились на меня и устремились в землю. Я горько хмыкнул. Нет уж, друг мой, так наказывать я никого не стану. Проще уж убить. Удовольствия от чужой боли я не получал. В отличие от того, кто нанёс эти раны незнакомцу.

— Вытащим его! — в высоком голосе ЛяльСтепанны вдруг лязгнула сталь. — А там разберёмся.

— Попробуем, — пожал плечами я.

Закон Артели давно уже меня не сковывал. Права была Аннушка, нет уже моих собратьев, способных покарать. Да только совесть — она изнутри держит, а не страхом возмездия.

Евлалия смело приблизилась к человеку, перекатила его на спину. Из-под замотавшей лицо тряпицы, обрывка его же рубахи, даже стона не раздалось.

— Носилки нужны.

— Есть кое-что получше, Ваше Сиятельство, — Гришка опустился на колено и простёр ладони к раненному.

Я быстро развернул над нами купол. Слабенький, в два плетения. Ровно такой, чтобы прикрыл от возможных наблюдателей творившуюся природную магию. Земля под силой Гришки дрогнула, зашуршала, высыхая. Тело приподнялось. Ветерок, поднырнув под бессознательного, играл крупинками затвердевшей грязи. Человек, не приходя в сознание, поднялся на полметра вверх, да так и остался лежать на воздушной подушке. Гришка сформировал «поводок» и поднялся.

— Я перед собой его поведу, Матвей Палыч.

— А дотянешь? До имения?

— Да, — скрипнув зубами, ответил тот.

Евлалия протянула ему снадобье.

— На, выпей. Это для магии. Поддержит.

Ох, и щедра была к нам Гниль на сюрпризы этой ночью!

Вход в Нутро, ведущее от избушки к нашему имению, отсутствовал. Начисто. Я не смог даже место найти, где вечно голодная Гниль раззявила свою пасть. Минут двадцать покружив по поляне, я зло саданул кулаком по ближайшему стволу, осыпав крошево истлевшей коры.

— Пешком пойдём! — попытался приободрить Григорий, контролировавший свои воздушные носилки.

— От Казани в Москву? — хмыкнул Антип. — Ужо к зиме и придём. Ежели твари не пожрут.

— Да не печальтесь так, Антип Макарыч, — задорно подмигнул Гришка. — Другое Нутро отыщем. А то в Подмосковье больше выйти негде!

Я вскинул голову, осенённый догадкой.

Ну конечно!

Обмоточный приходил к моточному заводу. Видать, ставил сигналку и почуял, когда мы с Аннушкой и Гришкой к остаткам подкладов и манков вышли. Значит, туда он тоже прокладывал тоннель.

Я опустился на корточки, разгреб сор с земли и принялся чертить, по памяти восстанавливая кусок карты. Я вызубрил только то, что касалось нашего маршрута. Но в Артели мне с картами дело иметь приходилось постоянно: мы и свои составляли, шагая по неизведанным очагам Гнили, и по маршрутам товарищей шли, штопая Грани. Привык запоминать. Евлалия подошла ближе, склонилась, но расспросами не отвлекала. На ладони «маменьки» засветилась искорка, разгоняя жидкий ночной мрак, и я благодарно кивнул.

Через четверть часа я вычленил нужную нам область. По всему выходило, что избушку придётся обогнуть. Да ещё и с телом подранка на носилках… Ох, Гниль тварева, любишь ты меня испытывать…

Шли плотной группой, оберегая Гришку, тянувшего раненного. Я шагал впереди, внимательно осматривая лес. Те же свисавшие клочки почерневшей паутины. Обломанные местами сучья. Обмоточный вычистил свою вотчину, прогнав тварей. И, учитывая, как похожи были методы врага на наши, я боялся вляпаться в сигналку.

Частокол избушки мелькнул справа, в сотне шагов. Протяжно завыл цепной околис.

— У, ведьмино отродье, — ругнулся Антип, и страх я оценил по дрожи в голосе.

Ничего. Бояться правильно. Главное, верховодить своим страхом, управлять, а не сдаваться ему. Страх все чувства обостряет.

ЛяльСтепанна забормотала себе под нос, и околис заскулил, а потом смолк. Я заинтересованно глянул на «маменьку», но она отмахнулась. Потом.

Рассвет здесь почти не ощущался: так ярко сияло приближавшееся зарево. Мы видели его сквозь росчерки ветвей, и оно обжигало глаза, привыкшие к полумраку.

Миновав избушку, я свернул налево, пытаясь отыскать хоть какие-то ориентиры. К сожалению, карта подробностей не давала. Или я их запамятовал. И мне оставалось только надеяться, что Обмоточный соблюдал масштаб, а я правильно восстановил его.

Сотня шагов. Другая. Я начал нервничать, не обнаруживая Нутра. Придётся прочёсывать местность, а активная разведка повышает шансы напороться на сигналку.

— Матвей, — потянула меня за рукав Евлалия и указала вправо.

То, что я принял за овраг, оказалось входом в Нутро. Раньше меня «маменька» почуяла, надо же.

Удача вновь развернулась и продемонстрировала сочные ягодицы. Вход был запечатан. Нет, не завалами. Густым плетением сигнальных сетей.

— Привал, — уныло приказал я. — Разбираться будем.

Полдела, если сигналки просто передавали знак Обмоточному. Хуже, если на них охранные заклятия завязаны. В первом случае мы могли попытаться выиграть скоростью. В конце концов, я бы обрушил Нутро за собой с помощью Гришки. И пусть Обмоточный разбирается. Но если нас охранкой шарахнет, последствия непредсказуемы.

— Снять попытаешься, сынок? — приблизилась Евлалия, сочувственно погладив по спине.

— А что делать, маменька? Хотя… может, вы?

Евлалия послушно склонилась над Нутром, провела ладонью, пошептала что-то.

— Я такого плетения не знаю, — покачала головой она. — Нахрапом не сниму. Тут будто спьяну чудили, все плетения наизнанку выкручены. И, да, сынок, правильно сомневался. Эта нить — точно охранная.

Я почесал подбородок, поморщившись от зуда щетины. Бороду, что ли, отпустить? А то с моими ходками в Гниль я вечно как нищий оборванец. Буду как Антип, заросший…

Как спьяну чудили… Нет, «маменька», спьяну такое не наворотишь. Тут внимание острое надобно. И пальцы ловкие. Я склонился над плетением, провёл рукой и снова ощутил слабый укол памяти.

«Простой ты мужик, Матвей Степанович! Честный. А в Гнили-то оно всё хитрее надобно».

С Ефремом, старшим в моём первым отряде, у нас не сложилось сразу. Вот прямо с первой ходки и не сложилось, когда я, напросившись на правах юнца-подмастерья, сунулся в самое пекло, учуяв тварей отработанным отцом навыком. Да и как не сунуться-то было? Я вскрыл стаю щерояжек, которые подкопались бы нам в спину, ежели бы мы мимо прошли. Но отряд принял тяжёлый бой, и виноватым, само собой, оказался я. Хотя меня, ещё не владевшего магией в полную силу, самого разметало.

Щерояжек — тварей стайных и хитрых, я в современной Гнили покуда ещё не встречал. Да и к лучшему. Тощие, длинные, до трёх метров, рептилии, покрытые ядовитой склизкой шкурой, быстро рыли норы, перемещаясь под землёй. И выскакивали в самый неподходящий момент, накрывая скопом зазевавшуюся добычу. Клыки у них были с мой мизинец. И яд действовал мгновенно, парализуя жертву, если в кровь попадал. Противоядие мы варили, да поди ж ты, выпей успей, когда на тебя такая орава напрыгивает. А загодя пить накладно: отвар снижал боевую силу магу. Парализованному-то она и вовсе ни к чему.

— Вы мне кого подсунули?! — грохотал тогда Ефрем так, что дрожали стены в лекарской. — Я на заслуги отца не посмотрю! Чуть отряд не угробил, сучёныш!

Я даже посмотреть в ответ не мог: веко висело кровавым лоскутом, над истёрзанным телом суетились лекари.

— Разведчиком ставь, — глухо каркнул Михаил Игнатьич, старший наш.

Артель была содружеством, формально мы все были равны. Но всегда есть те, кто равнее. А уж равнее разведчиков в Артели не сыскать. Они первыми шли в глубины Гнили, первыми находили слабины, первыми их закрывали. И имели отличный шанс набрать опыта и изловить ценную добычу. И повышенные шансы отправиться к Тёмной, разумеется.

— Пацана — разведчиком? — аж присел Ефрем. — У тебя лишние люди в Артели завелись? Ну так роздыху дай, Игнатьич, что ж тогда всем Гниль месить. А губить мужиков своих не позволю.

— Ставь. Сгинет — знать, судьба. Стёпка лучшим был. Видать, в него малец-то.

Следующие пять лет, пока я ходил под началом Ефрема, роздых мне и не снился. Озлобившийся после того случая, он не жалел меня, отправляя в самые сложные ходки. Оценил я «злобу» Ефрема много лет спустя. Когда понял, что опыта набрался поболе моих ровесников. И магию раскачал.

Так вот, Ефрем учил меня сигналки плести с хитринкой. Тесно свивая охранные и сигнальные нити. Но так, чтобы их можно было снять в мгновение ока, поддев нужный виток.

Почему я никогда не пользовался его наукой? Да ни к чему оно мне было. Зачем изгаляться, тратя лишнюю силу, если ни одному нормальному магу не придёт в голову просто так плетение товарища ломать? Мы друг с другом не воевали. Только с Гнилью.

Но вот Ефрему зачем-то хитрые плетения потребовались…

В груди снова неприятно кольнуло.

Вынырнув из воспоминаний, я вернулся к изучению плетения, дотошно прослеживая соединения нитей. Какой смысл плести сложную охранку, если ты сам не можешь снять её парой движений? Правильно. Никакого. Исползав на брюхе землю вокруг Нутра, я, наконец, обнаружил искомое. Маячок, на котором сходились все нити.

— Сворачиваемся, — обернувшись, приказал я. — Сейчас дальше пойдём. И очень быстро. Сигналку я сниму, но обещать, что Обмоточный этого не почует, не могу.

Осторожно поддев магией нужный маячок, я втянул в себя силу. Нити опустошились и поблёкли. Евлалия глянула на меня с уважением.

И тут позади снова протяжно завыл околис.

— Заговор кончился! — вскрикнула ЛяльСтепанна. — Пошли, быстрее!

Мы друг за другом нырнули в Нутро. Оно было сытым и ленивым, поэтому на присутствие наше ответило лишь лёгкой дрожью стенок.

Я шёл первым, прочёсывая Нутро на предмет чужого присутствия. И вовремя обошёл боковой ход, разивший зловонием.

— Фу, — отмахнулась замыкавшая Евлалия. — Паука сожрало, судя по вони.

— Вот уж и тонкий у вас нюх, маменька, — подозрительно бросил я через плечо.

— Так мы сколько в Гниль лазали, — откликнулась ЛяльСтепанна. — Нанюхалась. И ты научишься распознавать, как опыта наберёшься.

Угу. А то я мало тварей в Гнили перенюхал…

Шагали мы не менее двух с половиной часов. И, обессиленные, выбрались неподалёку от Грани моточного завода уже под лучами тусклого солнышка.

Я поставил охранку со своей стороны, сетуя на то, что ни одного мага смерти на заводе не имелось. Значит, и тревогу поднять некому. Ну да ничего. Сейчас вплету зуб околиса, и пусть Обмоточный выколупывает… Не сказать, чтоб не справится, да задержит его надолго мой артефакт.

Пока я ковырялся с охранной сетью, отряд разлёгся прямо на земле. Даже ЛяльСтепанна, до того державшаяся с завидной стойкостью.

Когда всё было готово, я обвёл глазами зашевелившихся спутников.

— Нам надо до Июневки добраться. Не пёхом же идти. Видимо, придётся мне Аннушкину следячку активировать.

— Зачем, Матвей Палыч? — устало отозвался Антип. — На моточном заводе всегда грузовые мобили имеются. Проберёмся в гараж тихонько и уведём. А потом обратно пригоним.

— У нас два мага смерти без прикрытия, Антип.

— Почему два? Вы под заговором Дуняшиным. Я тоже, вы ж тогда меня сразу-то не раскусили.

— И я, — отозвалась Евлалия. — Неужто не заметил? На мне Дуняша и училась. После казни заговор не распался.

Заговор не распался, а клятва распалась. Почему?

— Тогда всё проще. Маменька, капюшон плаща опустите глубже, чтобы вас не узнали. И идём.

— Нет, Матвейка. У нас ещё и он, — ЛяльСтепанна ткнула пальцем в раненного.

Я подошёл ближе и провёл рукой над телом спасённого человека. И чуть не поперхнулся. Маг смерти, как есть. Сила чувствовалась еле-еле. Слишком изранен. Слишком ослаб. Даже уровень не определишь. Пришла запоздалая мысль, что после порки магическим кнутом обычный человек бы умер. Мага жизни в таком состоянии Гниль за два счёта бы выпила. А этот насквозь сон-траву прошёл, судя по тому, как он надышался.

Если он в себя придёт, то любой маг поблизости его определит. И, здравствуй, капитан Синицын, Александр Егорыч. А то давно я в твоих застенках не был.

— Так сделаем, — поднялась на ноги Евлалия. — Я рядом пойду, буду его в бессознательном состоянии поддерживать.

— А ежели ему ещё порошка из сон-травы дать? — предложил Гришка.

Выглядел он хуже остальных. Снова осунувшийся и бледный. Конечно, такими темпами парень резерв себе быстро раскачает. И с магией освоится. Только как бы не сгорел.

— Тело не выдержит, — покачала головой Евлалия. — Сердце и так птичкой бьётся. А я хочу его расспросить подробно. Не случайно же он у самого стана врага очутился.

Я одобрил план «маменьки».

— Магию вашу не засекут?

— Нет. Я тоненько. А если начнет в себя приходить, ударом вырублю.

Я окинул взглядом хрупкую фигурку Евлалии и усмехнулся. Что за времена пошли? Раньше цветочков подари да на койку уговори. Да прикрикни построже, если не в своё дело суётся. А теперь что не женщина — так бой-баба.

Но мне, если честно, такой расклад больше нравился.

— Некогда мне было мягкой да изнеженной быть, сынок, — тихо проговорила ЛяльСтепанна, словно извиняясь. — Грань сам пробивай. И подальше от завода. Я покажу, где.

Ох, и не хватало же охраны мне на территории завода! Мы от Грани до самого гаража пробрались, а ни одна собака не гавкнула. Впрочем, в эту минуту я радовался, что не успел ещё людей выставить. И заметку себе сделал, что, со временем, вдоль Грани надо будет верных людей поставить. Под клятвой. А где их взять, сообразим.

— Погодите, Матвей Палыч, — остановил меня Антип, роясь в гаражном складе. — Переоденьтесь. Перед заводом пункт пропускной, на машине мы просто так не выйдем, заметят. Мысля у меня имеется.

К пропускному пункту мы с Антипом подошли вальяжно, не прячась.

— Кто такие? — сонно окликнул нас постовой, удивлённый появлением незнакомцев изнутри, а не снаружи.

— Проверка пожаловала, пёс ты шелудивый! — с ходу заорал Антип. — Их Сиятельство граф Матвей Павлович Охотников, собственной персоной! Решили вот посмотреть, как завод берегут во время срочного задания! А ну выдь наружу и встань по форме, когда перед хозяином ответ держишь!

Постовой, щуплый мужичонка, испуганно вылез из будки и вытянулся.

— Так ведь… дежурим, вот… смотрим…

— Хорошо же вы смотрите, коли мы с Его Сиятельством беспрепятственно на территорию вошли! А коли недруги бы пожаловали, так и бомбу заложить не погнушались бы!

На постового смотреть было жалко. Но я держал суровое лицо, но позволяя себе веселиться. Антип же развлекался по полной программе:

— Ты храпел, как боров, когда мы с Его Сиятельством мимо тебя прошмыгнули! Вот, как ты службу несёшь?!

Мужичонка рухнул на колени и взмолился.

— Пощадите, Ваше Сиятельство! Сон сморил! Дома детки малые спать не дают, я и не выдержал.

Детки, ага. Хмелем от него за версту несло.

— Хватит, — вскинул руку я. — Поднимайся. На первый раз прощаю. И охрану в ближайшее время усилю. Смены разобьёте, попарно дежурить станете. Чтобы сон не сморил ненароком больше. А теперь я мобиль возьму грузовой. Свой отпустил, чтобы вам не показаться.

В это время из гаража вырулил Григорий, подведя мобиль к посту плавно, красуясь. Постовой окончательно сник, оценив размер делегации. И перестал кланяться только тогда, когда поворот скрыл его от наших глаз.

До Июневки мы доехали без приключений. Хотя я был уже в таком состоянии, что разнёс бы к ведьминым порткам любого покусившегося. И пусть потом Синицын хоть на руках пляшет от радости.

Загнав мобиль в наземный гараж, мы разделились. Антип с ЛяльСтепанной спустились в ангар, а я с Гришкой пробрался в дом через чёрный ход.

В исполосованном золотыми лучами коридоре нас встретила Прасковья.

— Вернулись, батюшка! А у меня ужо и каша поспевает! Вам где накрыть?

— Неси в кабинет, Прасковья. И Гришку накорми, устал парень.

— А как же не накормить, Матвей Палыч, мигом всё сделаю! Григорий, проходи на кухню. А вы наверх поднимайтесь, батюшка. Сейчас девки мои ванну приготовят.

Прасковья внесла поднос со снедью в кабинет, аккуратно выставила на стол, и вдруг бухнулась на колени. Я непонимающе воззрился на неё. Сил соображать уже не осталось.

— Ну, ПрасковьПетровна, поднимайся. Ты-то передо мной в чём провинилась?

— Не губите, батюшка, — шёпотом запричитала кухарка. — Клятву с меня возьмите!

Глава 4. Беглый маг.

— Клятву с меня возьмите! — шёпотом запричитала Прасковья.

Я опешил.

— ПрасковьПетровна, с чего это вдруг?

— Так я ж в ангар вхожа, батюшка! А ежели арестуют меня душегубы, так до всего и дознаются!

В словах кухарки был резон, но я всё ещё не понимал, зачем вымаливать клятву с таким надрывом. Уж Прасковье-то я бы не отказал.

— …а коли дознаются, виноватой перед вами буду. Уж не сгубите, батюшка! У меня две дочки ещё дурёхи незамужние…Примите, Матвей Палыч.

Ведьмины портки! Так вот в чём дело!

Я присел на корточки, коснулся плеча Прасковьи рукой и вкрадчиво уточнил:

— Антип рассказал, да?

— И словом не обмолвился, батюшка! — испуганно затряслась Прасковья. — Да я и сама ведь не слепая.

— Поднимись, — велел я и отошёл к окну.

Да, права была Аннушка. Триста лет нами пугали детей. Год за годом рассказывали о кровожадности магов смерти, об их жестокости, о том, как часто они теряют рассудок. И ведь не врали ни разу. Только россказни эти касались тех, кто черту дара перешагнул. Кто убивать специально начал, питая свой дар высвобождающейся при смерти энергией. В моё время такими тоже пугали. Только не простых людей. Нас, магов.

Я помнил, как мы полгода преследовали сбрендившего некроманта. Помнил, как вывернулся желудок, когда я впервые увидел его жертв. У человеческой жестокости пределов нет.

Когда мы его изловили, ярость в нас бурлила такая, что голыми руками рвать отступника хотелось. Но нам не позволили старшие. Казнили его как надобно, через отсечение головы. Но тот опыт раз и навсегда привил отвращение к обратной стороне моего дара.

А теперь меня начинают бояться собственные люди. Потому что слышали страшные сказки, видели мою силу и тваревы полосы на щеке Антипа.

— Прасковья, — я медленно повернулся и взглянул бабке в испуганные глаза, — человек становится зверем не потому, что его магией одарили. А потому что человеческое забывает. На это каждый способен. И маг любой. И не маг вовсе. Я никогда не стану заставлять людей служить себе силой. Род на преданности держится. И на взаимном служении. Слуг господину и господина слугам. Задай вопрос Антипу, если тебя пугает то, что между нами произошло. Ему упрекнуть меня не в чем.

Прасковья мелко закивала и шмыгнула носом.

— А насчёт клятвы… Если решишь, сама, по велению сердца, то найди меня ночью в ангаре. Тебе не откажу. И умолять меня совсем не обязательно.

— Благодарствую, батюшка, — низко поклонилась Прасковья и неслышно просеменила за дверь.

Завтрак я проглотил с безразличием оголодавшего зверя. А в горячей ванне, приготовленной Прасковьиными дочками, чуть не утонул, моментально вырубившись. И провалился в сон окончательно, едва добравшись до расстеленной кровати.

Проснулся я от стука в дверь. Гришка просунул в щель вихрастую голову и виновато спросил:

— Матвей Палыч, спите? Там вас АнМихална к скорофону просит. Изволите ответить?

Ох, Гниль плешивая, сколько же я продрых?! Судя по косым лучам заката, скользившим по начищенному полу, весь день. Хорошо, если один день. Накинув халат, я влетел в переговорную и нацепил шлем на голову.

— Здравствуй, Аннушка.

— Как я рада тебя слышать, Матвей! — с облегчением выдохнула АнМихална. — Должны были вчера вернуться, вроде? Но я ещё сутки выждала, чтобы не терзаться попусту…

— Утром вернулись.

— Успешно?

— И да, и нет. На заводе сделал уже всё. Дома сегодня сделаю. Есть, что рассказать. Но при личной встрече. Я планирую завтра в Москву ехать. Сегодня день-то какой?

— Среда, вечер, Матюх. Но меня не застанешь, я уехала по делам. Вернусь на следующей неделе.

— Что-то серьезное?

— Пока не знаю. И тоже не могу говорить сейчас.

— Береги себя. Я пока делами займусь. Чтобы скрасить ожидание.

— Займись-займись, — хмыкнула АнМихална со злорадством. И добавила, перед тем, как отключиться, — ты Иришке Прытниковой забыл сообщить, что не явишься на обед во вторник.

Ох, да чтоб мой след гролки затоптали… И правда, забыл. Аннушка тоже хороша, не могла напомнить. Я не понимал женского соперничества, но кожей чуял, как между высокородными барышнями искрит от напряжения. Собственно, как и между Аннушкой и Дуняшей. Делать мне больше нечего, только пешкой в бабских склоках быть… Видимо, придётся всячески выказывать Ирине Владимировне расположение и молить о прощении. Я хмыкнул. Что ж, играть в эти игры я умел. Оставалось надеяться, что Аннушка не слишком обидится, если моя партия с Прытниковой окончится в кровати.

Антипа в имении не было, и я не стал искать, уверенный, что он спит после сложной ходки. Пусть выспится. Ему ещё добычу сырья налаживать.

Мне срочно требовалось найти управляющего или экономку. Но кому поручить такое щекотливое дело, я не знал. Не самому же объявления листать! Антип занят по уши, Евлалии нельзя на глаза показываться, Гришка будет носиться за мной следом, мне без него тоже ходить не получится. И в Москву за мной поедет…

Вспомнив о Московском доме, я вернулся к скорофону и адресовал вызов Василию. Он ответил незамедлительно и, уяснив суть приказа, обещал исполнить как можно скорее. Я предупредил, что завтра появлюсь в доме, и попрощался.

Охрана, управляющий… Надо организовать добычу сырья и можно переключиться на дела государственной важности, по поиску врагов Охотниковых. Ах, да! Ещё же и спасённый вчера маг наверняка очнулся.

Позволив себе перехватить после ужина ещё пару часов сна, я незаметно спустился в ангар. Антип, ещё сонный, но уже погрузившийся в работу, нашёлся в гараже.

— Как ты? Пришёл в себя?

— Да, ваше сиятельство! Пробуем с Мишкой и Прохором подлатать подбитый мобиль. И там ЛяльСтепанна о вас спрашивала. Она в своих покоях.

Я оторопел, пытаясь соединить в одной фразе понятия «ангар» и «покои», и Антип, отмахнувшись, крикнул в общий цех:

— Дашка!

И я чуть не поперхнулся, когда в гараж вошла… Дуняша. Те же задорные медово-русые кудри, смешливые золотисто-песочные глаза. Только выражение лица спокойнее обычного. И тут я вспомнил свой первый спуск в ангар. Тройняшки! Сидели и перебирали нити! Три сестры Кузнецовых!

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство, — Дарья опустила глаза и поклонилась.

— Даша, проводи Матвей Палыча к ЛяльСтепанне, будь любезна. Он ещё ту часть ангара не видел, — махнул Антип и вернулся к работе.

Я шёл за девушкой по светлым коридорам, спускался по лестнице следом за шуршанием длинного, по щиколотку, платья, а сам пытался разобраться в ощущениях. Магия смерти в Дарье была, но совсем слабенькая. Если специально не настраиваться, то и пропустить можно.

— Дарья, а у всех сестёр есть магический дар?

— У всех, Ваше Сиятельство. Только я и Домна родились со слабым даром. Но ЛяльСтепанна нас тоже выучила, мы знахарками остались в селе. Врачуем помаленьку. А у Антипа и Дуняши сильный дар проявился. Их ЛяльСтепанна забрала в дом, учила, как надо.

— Не обидно было?

Дарья оглянулась, окинув меня недоумённым взглядом, но тут же опустила глаза и засмеялась:

— Да на что же обижаться, Ваше Сиятельство? Мы, почитай, свободные души. Окромя родной земли ни к чему и не привязанные. А Антип с Дуняшей иногда едва до коек доползают, валятся без ног. Им служение положено. Нас сперва в деревне сторонились, оттого и в девках засиделись. Но Дусю сговорили ужо, за кузнеца нашего, осенью свадебку сыграем. И ко мне милёнок сватов собирается засылать. За любимых выйдем, семьёй жить будем. А у Антипки и Дуняши одно дело — служение.

Угу. И рожать Дуняша исключительно от графа собралась. Тоже, видать, по долгу службы.

Я постарался запомнить, что на приданное сёстрам Антиповым надо будет денег дать. Или что там здесь полагается.

Ангар оказался значительно больше, чем мне показалось на первый взгляд. Исследовать свои владения было некогда, я спускался сюда только по делам. Рабочий цех, пара подсобных комнат, «самоварная», гараж-мастерская и гараж для малых мобилей — вот и всё, что мне доводилось видеть. Я даже на склады не заглянул. Складывалось ощущение, что истинные размеры ангара охватывали не только подворье имения, но и ближайшую деревню. Мы спустились на три пролёта, свернули в коридор, тянувшийся метров на пятьдесят, и остановились подле ничем не выделявшейся деревянной двери. Дарья постучалась.

— Евлалия Степановна, Матвей Павлович к вам.

Ответ раздался неразборчиво, но Даша уверенно распахнула дверь.

Аскетизм — вот что первое пришло мне в голову при виде «покоев» Евлалии. У нас, Артельских, в комнатах было и то вольготнее. Узкое помещение с низким потолком едва вмещало в себя кровать, письменный стол со стулом и шкаф. И сияло абсолютной чистотой.

— Проходи, Матвейка, — пригласила «маменька», — присаживайся. Ступай, Дарьюшка, я сына сама провожу после.

Даша исчезла, притворив дверь, а я послушно присел на стул. Евлалия опустилась на кровать, разгладив руками воображаемые складки. Теперь она из платья переоделась в серый рабочий комбинезон, и только волосы остались всё так же аккуратно стянутыми в узел.

— Здравствуй, сынок, — проговорила Евлалия, внимательно меня изучая. — Удалось отдохнуть?

— Да, маменька, я отлично выспался днём. Как ваше здоровье?

Создавалось ощущение, что мы кружим вокруг друг друга, будто в поединке, и лёгкими выпадами проверяем защиту.

— Как видишь, не хвораю, — резче, чем следовало, отозвалась Евлалия. — Я совсем не узнаю тебя, Матвей. Когда мы виделись в последний раз?

Я наморщил лоб. В памяти Матвейки встречи не значились, из чего я вывел, что вряд ли недавно.

— Год назад? — рискнул предположить я.

— Почти два, — покачала головой ЛяльСтепанна. — После за нас крепко взялись, и я опасалась привести к тебе недругов. Будь у меня такое Нутро, как Обмоточный открывает, каждую неделю к тебе бы бегала, дитятко.

— Как вы выжили, маменька?

Евлалия пожала плечами и снова разгладила ткань на ногах, будто юбку оправляла.

— Магией. Когда узнала, что будут стрелять, а не головы рубить, успела подготовить заклятия для себя и Паши. Которые жизнь останавливают. Осталось лишь подкупить солдат, чтобы стреляли в сердце, а не в головы. Нас с Пашей в соседних камерах держали. Полагаю, надеялись, что мы говорить станем, и из разговоров наших смогут секреты рода выведать. Но мы несколько дней проговорили о нас. Вспоминали, как были счастливы. Давно нам так хорошо не было, сынок. Объятий только не хватало. На расстрел так и пошли, держась за руки. Хотели нас развести, да Константин Алексеевич не позволил. Пожалел, в память о былой дружбе.

Я позволил себе скупо улыбнуться, удерживая грань между сыновней любовью и ужасом от подробностей смерти родителей.

— Тела были изрешечены, хоронили в закрытых гробах, церемонии не было. Отступники же, предатели. Заранее подкупленные люди подменили наши тела другими. Вот и весь сказ.

— А вас?

— А нас отвезли в лес. Там мы пролежали в заброшенной лесничьей избушке, пока магия своё дело не сделала, и мы не очнулись. И в Гниль ушли. Я отца твоего до Кроховки довела быстро. А обратно Гнилью почти три недели шла. Опасалась из неё лишний раз высунуться.

Три недели в Гнили… Да вы, «маменька», любому Артельщику достойную конкуренцию сделаете.

— На тварей-то не напоролись? — с волнением спросил я.

Евлалия глянула остро и медленно проговорила:

— А я, сынок, тварей не боюсь.

— А как вас магия-то подлатала?

— Так папенька твой — маг жизни, забыл, что ли? Он в моё заклятие свою вязь и добавил.

Вот оно как… Надо будет у Аннушки осторожно уточнить. Сообщать ей о чудесном спасении «маменьки» я покуда не собирался. Из её же безопасности.

— А теперь твоя очередь, Матвейка. Расскажи, как ты так выучился, что и клятвы теперь вязать можешь, и охранки хитрые снимать? Агафья, нянька твоя, великого ума была женщина, но таких секретов не знала.

Я пожал плечами, но ЛяльСтепанна сурово сдвинула брови:

— Отчего говорить не хочешь, сынок? Или не веришь мне теперь?

— Верю, — выдавил я. — Но объяснить не могу. Со мной, маменька, тоже чудные дела творились. И знания словно сами собой приходили. Я пугался поначалу, а потом привык.

Я изложил свой жизненный путь в теле Матвейки, разумеется, опуская ненужные детали. И совесть меня не заела. Сомневаюсь, что «маменька» мне всё как на духу выложила.

— Вот оно, что… — задумчиво протянула ЛяльСтепанна. — И что же, Анна Потапова тебе благоволит теперь?

— Благоволит. Ещё не решил, но, возможно, руки просить стану.

— А это, сынок, дело благое, — одобрила «маменька». — Нам Тайный Сыск в узде держать надобно. А то под ногами крутятся, мешают. Михаил Потапов — достойнейший человек был. И честнейший. Каждого, кто к Косте… Константину Алексеичу приближался, до последнего грешка проверял. И Аннушку я помню. Славная девочка. Но руке её твёрдости не хватает.

Ага, зато в глазах хитрости хоть отбавляй. Сдаётся мне, плохо Евлалия понимает смысл Тайного Сыска. Правда, в том, что АнМихална его понимает как надо, уверен я тоже не был.

— Маменька, вот ещё что. Мне Колесов Иван Николаич тут задание дал. Создать прибор навигационный, для его дирижаблей. Говорит, у Па…пеньки разработки имелись. Я пообещал. Мне сейчас важно род на плаву оставить, репутацию обратно отбить. А он с перевозками обещался помочь. Как, сумеем мы прибор изготовить? Срок нам до Государевых именин отпущен.

Евлалия посмотрела на меня пристальным взглядом. Помолчала, собираясь с мыслями, и осторожно спросила:

— А зачем ему прибор этот, не рассказал Иван Николаич?

— На дирижабли вое…

В дверь судорожно заколотили, и Евлалия подскочила открыть. В проеме стоял незнакомый мне мужик. Наспех поклонившись, он затараторил:

— Очнулся он, ЛяльСтепанна! Бьётся! Спуститесь, будьте любезны. А то как бы шею себе не свернул… Ой, доброй ночи, Ваше Сиятельство!

Последнее было сказано мне. Я сморщился. Хоть каталог составляй. Надоело мне быть известной персоной посреди безликих слуг.

— Пойдём, сынок. Маг наш в себя пришёл.

Мы спустились ниже рабочего цеха. Коридор тут был потемнее, чем наверху. И двери вызывали уважение. А уж та, перед которой остановился провожатый, и вовсе была опутана охранными заклятиями так, что и Императорские застенки бы зауважали. ЛяльСтепанна двумя размашистыми жестами сняла защиту. И мы вошли.

Маг, худой, истощённый мужчина, со спутанной густой светлой шевелюрой, метался по койке, до крови стирая закованные запястья и щиколотки. Вроде, не старик, но измождённое тело придавало возраста. Как и обесцвеченные пряди в волосах. Да и борода путала, не позволяя ни лица толком разглядеть, ни возраст понять.

Поперёк туловища его в три витка лежала заговорённая цепь. Но, казалось, он не ощущал давления заклятий, исступлённо пытаясь вырваться.

— Снадобий принеси, Данила. Целебное, двойную дозу. И магического, с полсклянки, больше не надо. И чаю сладкого пускай девки заварят. И покрепче! Сахару не жалеть!

— Будет сделано, ЛяльСтепанна!

Провожатый Данила исчез, а мы остались одни с мечущимся магом. Евлалия подошла, опустив ладонь на блестящий от пота лоб. Маг взвыл.

— Ляль… маменька! — одёрнул я.

— Тшшш, — поднесла палец к губам Евлалия. — Не лезь под родительскую руку, сынок.

И зашептала.

Конвульсивно содрогавшееся тело расслабилось. Руки опустились на койку. Ноги безвольно свесились. Кровь отхлынула от лица подранка, но задышал он спокойно и размеренно.

Вернулся Данила с небольшим кузовком, заставленным склянками и кружкой.

— Помоги, Матвейка.

Вдвоём с Данилой мы приподняли голову мага, а Евлалия осторожно начала вливать снадобье за снадобьем. Сначала исцеляющее, потом, каплями, магическое. На нём раненный закашлялся и попытался вырваться, но ласковый шёпот ЛяльСтепанны снова погрузил его в сон. Напоив раненного чаем, Евлалия отдала посуду Даниле и махнула на дверь. Слуга послушно исчез.

— Что скажешь, сынок?

Я хмуро оглядел мага.

— Да что тут говорить? Вы и сами всё видите. Клятва его зовёт. Из-под клятвы и бежал. И не завидую я ему, раз его господин магическим кнутом учит.

— Так, может, было за что, Матвей? — вкрадчиво прошептала ЛяльСтепанна. — Может, клятву преступил? На господина напал? Или убивать начал?

Я посмотрел на неё в упор. Безмятежные, спокойные голубые глаза. Прозрачные, как водица в мелкой речушке. Совсем как мои.

— Маменька, вы меня за дурака держите? Напал бы на господина — магия бы сожгла. Клятву бы преступил — магия бы сожгла. А убийцу кнутом не исправишь. Таких останавливать надобно. Но и такого, кто своих людей до полусмерти порет, а потом подживляет слегка, чтобы от боли изводился, я бы тоже остановил.

ЛяльСтепанна усмехнулась, и, словно опомнившись, спросила:

— Так что с Колесовым-то? Зачем ему навигация?

— На военные дирижабли. Британцам нос утереть и честь Российской Имперской Армии не посрамить.

— Ох, Матвей, — притворно всплеснула руками «маменька». — Да с кем же нам воевать? У нас две трети государства Гниль пожрала. У нас врагов нет. Мы никому не интересны.

Глава 5. Скрытая нищета.

«Мы никому не интересны» — стучало у меня в голове всю ночь, пока я занимался рутинными делами.

Прасковья нашла меня, едва я от Евлалии вышел, и клятву всё ж таки принесла. Я и не препятствовал.

Я чувствовал себя странно после возвращения ЛяльСтепанны. Уже успел ощутить и Июневку, и ангар, и московский дом с моточным заводом своими. А тут нате-ка, подвиньтесь. Нет уж, «маменька». Сынок вырос. И стал мужчиной. А у магов смерти родом мужчина управляет.

Но, чуялось мне, что легко со второй ролью Евлалия не согласится.

С другой стороны, у меня появился сильный маг смерти, который и на сигналку отреагировать может, и имение прикрыть, и добычей сырья вплотную заняться. Лишние руки в большом хозяйстве всегда нужны.

Остаток ночи я провёл, выплетая охранно-сигнальную сеть на основе гнилевого камня из Ярославского имения. Возился долго, но контур замкнул на Грань. Евлалия выходила ко мне дважды. Поцокала языком, попробовала с советами лезть, но я отослал. И, чую, не слишком вежливо: вымотан был уже порядком. Но «маменька» не обиделась.

Тихон явился ко мне утром, на новеньком, блестящем лакированными боками мобиле. Длинном, узком, стремительном. Не похожим на каплевидные гнилемобили Антипа. Скорее, на юркую ласку. И внутренняя отделка была под стать: дорогой кожаный салон, отделанная красным деревом приборная панель, золотые ручки.

— Ты, Тихон, меня точно правильно понял? — засомневался я. — Я про цену говорил, подразумевая техническое совершенство.

— Да и есть оно, совершенство! — гордо выпятил грудь Тихон. — Эта красавица любой мобиль по скорости уделает. А по маневренности и того больше. Да и статусу вашему подходит, ВашБродь.

— Ну что, ж, давай посмотрим, на что твоя красавица способна. В Москву едем, в дом. Заводи мотор. Гришка! Ты там замуж, что ли, собираешься? Хорош приданное раскладывать. Ехать пора!

До столицы мы долетели с ветерком. Гришка салон чуть не облизал. Всё рассматривал и трогал.

— Матвей Палыч, да в таком мобиле и Государя Императора возить не зазорно!

— А возят тебя, Григорий. Так что ты у нас считай, Император.

— Скажете тоже, Матвей Палыч. Речи у вас крамольные!

Я только усмехнулся, поймав в зеркале заднего вида безразличный взгляд Тихона.

— Знаешь, что, Тихон Петрович… а завези-ка меня в ювелирный салон. И не из простых. Мне подарок купить надобно.

Шофёр без возражений заложил вираж, и свернул к центру. И на этот раз я успел насладиться видами белокаменной. Мостовая широкая, чистая, чуть не сверкает в утренних лучах. Словно её всю ночь воском натирали. О дома-то, один к одному. Мощные величавые, с воздушными балконами и курчавыми шапками садов на крышах. По тротуарам барышни торопятся, не благородных кровей, горничные, скорее, или кухарки. Но все одеты ладно, в крошечные жакетики, утянувшие сочные груди. Так… похоже, тоска по АнМихалне сказывается. Надо было хоть к Дуняше заглянуть. Ради будущего магии постараться.

И рабочий люд тоже опрятный. Мундиры, сюртуки. Дворники — и то щеголевато берут под козырёк.

— Хороша Москва… — протянул я с наслаждением.

— Ещё бы, — буркнул Гришка с первого сидения. — Вся в парадной форме. Про нищету-то и ведать не ведает.

— Да где она, нищета-то, Гриш? Смотри, какое оно всё ладное. У меня в имении крестьяне хуже одеты, чем последний дворник.

— Да кто ж позволит черни днем на улицы высунуться, Ваше Сиятельство? — сердито возразил Гришка. — Так и сидят под землёй, как мыши под полом.

— Молчи, окаянный, — окоротил его Тихон. — Не мешай графу наслаждаться.

— Пусть говорит. Как это — под землёй, Гриша?

Слуга помолчал хмуро, но потом не то прорвало его, не то сообразил, что я теперь, после клятвы, могу и заставить говорить.

— Да так, Ваше Сиятельство. Всё производство в городе под землю убрано. И даже продовольствие некоторое под землёй выращивают. Те, кто сословием не вышел, и денег мало-мальски не имеют, в темноте всю жизнь и мыкаются. На улицы разве что ночью показаться могут, да и то, по большой надобности. Ходят слухи, что даже ветка железнодорожная под Москву подведена, для Его Императорского Величества. Хотя ближайший вокзал в двадцати километрах.

Я задумался. Вон оно как, выходит. Шестерёнки, обеспечивающие вращение сложного механизма, с глаз попрятаны. Получается, у меня под ногами целый город. И, судя по словам Григория, там, скорее, трущобы, чем упорядоченные кварталы. А в трущобах лихим людям спрятаться всяко проще, чем на парадных белокаменных улицах. Осталось только выяснить, как туда попасть.

— А питаются они чем, Гриш?

— Так я говорил же раньше. Пайки им дают. Да с тех пайков не подохнуть только и можно. Крестьяне хоть с земли имеют. Ежели хозяин щедрый да ласковый, то и жизнь у них вдосталь. А ежели не повезло… Бегут, в города едут, за лучшей жизнью. А тут не жизнь. Так. Существование.

— А ты откуда всё это знаешь, Гриш?

Григорий замолчал, насупившись. Я выждал с минуту, а потом нажал, вкладывая в тон приказ:

— Говори.

— Из подземных я, Матвей Палыч, — тихо признался Григорий, отвернувшись к окну. — И там мне мыкаться бы всю жизнь, да только дар магический проснулся. Забрали меня в Академию, учиться. В Российской Империи всем одарённым место дают. Я три года проучился, но совладать с магией так и не смог. Видать, не те учителя были.

Григорий метнул в меня быстрый взгляд вполоборота, и я прочёл в нём благодарность. И кивнул.

— Дар заблокировали. Так бы мне и вернуться обратно. Но ум мой заприметили, на службу взяли.

— У тебя, наверное, семья под землёй осталась?

— Нет никого, — глухо ответил Гришка, вновь отворачиваясь. — Отец на работе помер. В теплицах. Здоровье не выдержало. Мамка после него пыталась одна тянуть. Меня уже в Академию взяли, только сестрёнка у нее и оставалась. Но надорвалась мамка. Слегла. Я отпуск испросил, торопился, как мог. Думал, ежели матери помочь не успею, так хоть сестрёнку заберу. Пристрою хоть поломойкой куда, в ноги паду, молить буду. Боялся, по рукам пойдёт девка с голодухи. Но опоздал. Мамка умерла, соседи кинулись нажитое делить. И прирезал кто-то сестру мою сгоряча.

Я слушал, каменея лицом. Вот ты какое, ослепительное будущее Российской Империи. За это я боролся? За это израненный из Гнили выползал? Чтобы какая-то тварь моих соотечественников под землю загнала?!

— Почему раньше не рассказал?

— А зачем? — безразлично пожал плечами Григорий. — Помочь вы всё равно уже ничем не могли бы, Матвей Палыч. Дело-то давнее. Пять лет уже прошло.

— Приехали, Матвей Палыч.

И прямо из машины, полной смрадных образов Подземья, я шагнул в ослепляющий блеском ювелирный салон. Драгоценные металлы, камни россыпью, магические огни, подсвечивающие витрины. А мне в каплях рубинов на кольцах и ожерельях всё чудились брызги крови. А в переливчатых изумрудах — стекленеющие зелёные глаза молоденькой девчушки.

— Добрый день, Ваше Благородие! Чем мы можем вам помочь? — прощебетала девушка в строгом форменном платье винного цвета. Таком узком, что казалось, на ляжках сейчас лопнет. Я окатил её мрачным взглядом, и девушка запнулась, темнея лицом.

— Простите, — опомнился я. — Дурные вести пришли. Кольцо мне нужно.

— На помолвку? — девушка профессионально справилась с оторопью и снова расплылась в улыбке.

— Нет, знак внимания.

— Высокородной госпоже или… девице?

— Для благородной.

— Тогда сюда пожалуйте, Ваше Благородие. Вот, посмотрите, красное золото. Последний писк моды…

Я послушно разглядывал кольца, пытаясь отделаться от мысли, что прямо сейчас, несколькими метрами глубже, возможно, отдает свою жизнь или честь очередная девчушка. И что я мог сделать? Да ничего. Работу свою. Закрыть очаги, вытравить Гниль с земель русских, позволить людям жить под солнышком и дышать свободно, не зная голода.

Моё внимание внезапно привлёк простой перстень, с искусным изображением лисички, свитым из тонкой проволоки белого золота. То, что нужно. Почему-то я не сомневался, что бриллианты АнМихална носить не будет. Наверное, оттого, что ни разу не видел на ней вычурных украшений.

Подписав вексель, я забрал бархатную коробочку и вышел на улицу. Предложение Аннушке я делать не торопился. А вот следячку нужно было зачаровать срочно. А замаскировать её под дар от безнадёжно влюблённого юнца — лучше и не придумать.

Гришка ждал меня на улице, тяжело привалившись к углу дома, подальше от блиставшей чистотой витрины, и опустив голову.

— Матвей Палыч, — окликнул он. — Простите меня. Я вас расстроил.

— Расстроил? Нет, Гриша. Обозлил. И укрепил в мысли, что вытравливать погань с нашей земли нужно как можно скорее. Садись в мобиль. Домой едем.

Я перебирал списки в ожидании первого визитёра. По моей просьбе, Тихон вызвал пятерых самых достойных, на его взгляд, кандидатов, срочно прибыть ко мне для собеседования. Ничего примечательного в предложенных людях я не увидел. Достойные послужные, хорошие навыки. А с верностью же не угадаешь. Что ж, будем разговоры разговаривать.

Первая беседа прошла спокойно. Человек мне понравился. Не старый, лет сорока пяти мужик. Тело держал в должной форме, отвечал со всем почтением и рвался работать.

— Неужто не берут никуда?

— Да как вам сказать, Ваше Сиятельство, — замялся вояка. — Берут, и охотно. Но мы, Летучие, бойцы высокого класса. И работодатели… как бы выразиться…

— Прямо выразиться, — отрезал я. — Если ко мне на службу метишь, привыкай выражаться чётко и ясно.

— Для нечистых дел часто таких, как мы, нанимают. Прокручивать такое, что официальной охране не поручишь. А мне это претит. Не хочу я супротив закона. Я двадцать пять лет отдал, чтобы его беречь. Поздновато мне в лиходеи идти.

Я кивнул и отпустил, обещая подумать.

Аналогичные ответы я получил и от второго, и от третьего. Но было у них и ещё кое-что общее. Поэтому беседу с пятым я начал с прямого вопроса:

— Какая специализация у тебя, любезнейший?

— Лекарь, Ваше Сиятельство.

Я едва удержался, чтобы не расхохотаться. И, отпустив его по завершению беседы, вызвал к себе Тихона.

— Ты кого мне набрал, мил человек? — поинтересовался я. — Пять лекарей! Ты что же, думаешь, я госпиталь открывать собираюсь? Завтра кто придёт, повитухи?

— Не извольте серчать, ВашБродь, - хитро сощурился Тихон. — Лекари — они кто? Маги жизни. Не ниже четвертого уровня, других в Летучие не берут. Только на простую службу, как меня. А у вас, Матвей Палыч, основная опасность от кого исходит? То-то же. Жизнь и смерть супротив друг друга завсегда играют. Магов смерти в охрану вы не сыщете. Да, коли и сыщете, на плаху вслед за родителями взойдёте. А маги жизни смертничков-то всё задержать смогут. Тем более, если привыкли с такой магией на службе бороться.

— Ох и голова… — восхищённо протянул я. Идея была такой простой и изящной, что даже обидно, как я сам не догадался.

Тихон гордо выпятил грудь.

— Вы не смотрите, что у них должность медицинская, вспомогательная. Среди Летучих в окопах никто не отсиживается. Боевой опыт у всех есть, и немалый.

— Хорошо. Всех беру. Готовь на завтра следующую пятёрку. И, Тихон, свяжись с Антипом по скорофону, пусть думает, где людей разместить. В имении и на заводе.

— Так точно, Ваше Сиятельство.

Ирина Прытникова на вызовы по скорофону не отвечала. Я направил гонца с просьбой принять меня, и получил сухой ответ, что Её Благородие заняты. Примерно до следующего месяца. Ага. В обидки поиграть решила. И слова в своё оправдание сказать не даёт. Ладно. Зайдём с другой стороны.

Я велел Ольгуне пройтись до ближайшей цветочницы и выбрать самую шикарную корзину цветов, которую только найдёт. И непременно с крепкой высокой ручкой. Василия отправил отыскать бутылку вина французского, шипучего. И едва не поперхнулся, услышав, сколько истратил он на эту роскошную гадость. Можно было всю спальню Иришке цветами усыпать.

Корзину Ольгуня принесла славную. Небольшую, узкую, глубокую, с высокой ручкой. Как раз на плечо. С дивно ароматными цветами. Бутылку я воткнул в самый центр, поглубже, не жалея смятых стеблей. Как оказалось, цветочная промышленность тоже находилась в упадке. Поэтому насчёт осыпания спальни я погорячился. В копеечку мне извинения встали.

Вооружившись доставленными дарами, я, как стемнело, велел Тихону отвезти меня к особняку Прытниковой. И отослал восвояси. Либо я вернусь со щитом, и утром. Либо на щите, тогда и прогуляться по ночной Москве не грех. Тем более что у меня с собой целая бутылка французской гадости.

Батюшка Прытников, как я успел выяснить, проводил старческие дни в загородном имении. Так что дочурке ничто не мешало наслаждаться вниманием молодых благородных повес.

Вызвонив дворецкого, я велел передать, что граф Охотников прибыл со срочным визитом к Её Светлости княжне Прытниковой. Меня проводили в вестибюль, но ждать долго не пришлось. Дворецкий сошёл вниз, и со всем почтением, но весьма решительно, сообщил, что Её Светлость никого не принимает нынче. А мне рекомендовано направить прошение на официальный визит.

Другого, в общем, я и не ожидал. Забрав под изумлённым взглядом дворецкого корзину с цветами с воткнутой бутылкой, я вышел вон. Но к воротам не пошёл, свернув в сад. Обошёл особняк, прикинув, где должна располагаться спальня. И, набрав горсть камушков с клумбы, швырнул в окно. Те отскочили с негромким стуком. Выждал пару минут, швырнул ещё горсть. Вот славно будет, если вместо Её Светлости ко мне сейчас охрана выйдет! Впрочем, бутылка шипучего могла и тут выручить. Закусывать только цветами придётся.

Окно распахнулось, и на подоконник облокотилась сама Её Светлость Ирина Владимировна.

— Что ж вы, Матвей Павлович, стёкла мне бьёте?

«Выходи гулять!» — чуть не ляпнул я, чуя, как поднимается внутри шальная весёлость.

— Да как иначе-то, Ваша Светлость? Вы же меня принимать отказываетесь. А у меня к вам дело срочное.

— Что за срочность посреди ночи, Ваше Сиятельство? — деланно удивилась Ирина, подпирая округлые щёчки пухлыми кулачками. Тонкий кружевной пеньюар распахнулся, когда на подоконник легли две сочные округлости в заманчивом вырезе ночной сорочки. Как жаль, что я снизу смотрел, а не сверху…

— Извиниться хочу, Ирина Владимировна. За то, что бесстыже проигнорировал ваше приглашение. И… загладить свою вину.

— Ну, так извиняйтесь, граф. Я вся внимание, — пожала плечами Иришка, явно привычная к ночным спектаклям. Видать, не один я под забором серенады пел.

— А вину мне тоже… здесь заглаживать?

— А вам в одиночестве заглаживать скучно? — зевнула Иришка. Ну и актриса погорелого театра! К весёлости присоединилась лёгкая злость. И ещё азарт.

— Не пустишь, значит?

— Не пущу, — отрезала Ирина Владимировна и подалась назад.

Я повесил корзину на сгиб локтя. Жаль, конечно, ежели французское шипучее разобьётся, но княжна сама виновата. Разбежался и подпрыгнул, хватаясь за ветку кряжистого дуба, раскинувшего крону над самыми окнами.

Ирина взвизгнула по-девчачьи и с жадным восторгом снова высунулась наружу.

Корзина, конечно, мешалась. Но без неё моё появление было бы не столь эффектно. Поэтому я, сжав зубы, лез вверх, напоминая себе, что с полным рюкзаком за спиной от гролка улепетывать всяко тяжелее было.

Обувь я заранее выбрал удобную. Ботинки прекрасно сцеплялись с корой, не скользили. А загодя припасённые перчатки защищали ладони.

Княжна, не скрывая восхищения, наблюдала, как я, балансируя корзиной, иду по широкой крепкой ветке, протянувшейся к самому окну. До которого, тем не менее, метра полтора пустоты оставалось.

— Граф Охотников, не паясничайте! — попыталась добавить в тон строгости разволновавшаяся Иришка. — Спускайтесь немедленно! Я… приму вас. Сейчас же.

— Нет уж, Ирина Владимировна, — пропыхтел я, старательно удерживая равновесие. — Охотниковы так просто от целей не отступают.

— Помилуйте, Матвей Палыч. Его Императорское Величество меня в Сибирь сошлёт, если я загублю единственного наследника рода!

— Ну, так отойдите от окна, чтобы не загубить двух!

Но Ирина и не подумала посторониться. Я оттолкнулся и прыгнул.

И в окно, конечно, не попал.

Зато зацепился руками за подоконник. Изловчившись, подтянулся, едва не ткнувшись в нескромное декольте. Навалился на подоконник. Корзинка с цветами соскользнула по плечу, накренилась, тварева бутылка выскользнула…

…чтобы тут же быть подхваченной цепкими женскими пальчиками. А две сочные округлости колыхнулись прямо пред моим носом. Едва меня наружу не сбросив.

— Ох и упрямцы вы, Охотниковы, — посетовала Ирина Владимировна, отступая. — Перед вашими батюшкой и матушкой дверь просто так тоже закрыть никогда не удавалось. Проходите, граф.

Вместо ответа я метнул в неё осточертевшую корзину с цветами.

Глава 6. Опасное шипучее.

— Ещё ни разу мне не преподносили цветы таким экстравагантным способом, — сообщила Иришка, укладывая кудрявую голову на моё разгорячённое плечо.

…Я, конечно, понимал, что мне придётся постараться, чтобы наладить отношения с обидчивой Прытниковой. Но не рассчитывал, что так усердно и таким образом.

От корзины она увернулась, отчего пеньюар слетел, обнажив пухлые нежные плечи. А сама Ирина Владимировна ринулась на меня, впечатав в губы ошеломительный поцелуй. Я слегка оторопел, машинально положив руки на головокружительно тонкую талию. Но развить успех мне не дали. Ирина отстранилась и толкнула в грудь, заставив рухнуть в стоявшее подле окна кресло.

— Ирина Владимировна, я…

— Вы извиняться собирались, Матвей Павлович, — напомнила Иришка, быстро разбираясь с застёжкой брюк.

— Я… да…

— Извиняйтесь.

— Покорнейше прошу простить меня, что не сообщил… — кудрявая голова опустилась к моим бёдрам. — Ооооох…

— Мм?

— Что не сообщил… ммм… что не предупре… ааа… что не… да гори оно! — я сжал в кулаке густые шёлковые пряди и направил, перехватывая инициативу.

Стихийница. Странные ощущения. Вернее, ощущения-то приятные, но магия, слабенькая, словно впивалась в мою, прощупывая.

Но через десяток секунд анализировать я был мало способен. Когда Ирина отстранилась, облизав припухшие губы, способность к анализу ко мне так и не вернулась.

— Будем считать, Матвей Павлович, что я продемонстрировала своё расположение, вознаградив вас за рыцарский порыв. А вы всё ещё не извинились.

Я зарычал, вскочил из кресла, запутался в спущенных штанах, и, поспешно выдравшись из обуви и одежды, перекинул хохочущую Иришку через плечо.

На кровать мы рухнули, утопнув в перине.

— Извиняться, значит, — рявкнул я, задирая сорочку до самых грудей. — Сейчас покажу, как я… виноват.

Ирина охала, ахала, стонала и кричала, ничуть не смущаясь присутствовавшей в доме прислуги. Её длинные холёные ноготки знатно исполосовали мне плечи и спину, и я понял, что к Аннушке можно явиться только после рукопашного поединка с жимедем. Или околисом, на худой конец.

Её Светлости Прытниковой не хватило ни первых извинений, ни вторых. Третьих она попыталась добиться от меня уже к рассвету, вновь применив устное убеждение. И, насмешливо глядя, как я блаженно раскинулся на перине, села сверху, неспешно поводя бёдрами.

Шипучая французская гадость внезапно оказалась не такой уж гадостью. Первый бокал мы пили тёплым, смачивая иссохшие от страсти губы. А вот второй Ирина Владимировна уже лично налила из охлажденной бутылки, поданной по звонку дворецким. Когда она успела эту бутылку ему передать, осталось для меня загадкой.

И только потом, наконец обессиленная и удовлетворившаяся извинениями, Иришка вытянулась рядом, пристроив голову на моём плече.

— Какие у меня перед вами обязательства, Ирина Владимировна? — расслабленно уточнил я. — Кроме компенсации за покушение на вашу жизнь посредством корзины с цветами?

Прытникова повернула голову и фыркнула.

— Никаких, Матвей Павлович. Неужто вы думаете, что я бегу под венец с каждым, кто смял мне постель?

Ну да, ну да. Времена прошли, нравы изменились, а всякая баба прежде всего о венце думает. Только, похоже, теперь они брачных колец как огня боятся. Это какой же простор для…

— Да я не об этом, Ириш. Что я твоему ведомству должен?

— А, — расслабилась Прытникова, снова опустив голову мне на плечо. — Я знаю, что ты партию моток срочно Маржинову отгрузил. Понимаю спешку. Прощаю. Но государственный заказ тоже ждать не будет, Матвей. Постарайся ускориться. Прыти в тебе… хватает. Я подготовила запрос с указанием точных партий, завтра отправлю с гонцом к тебе в имение. Или в московский дом адресовать?

— В имение. Быстрее выйдет. Ещё что?

— Слюдянка нужна. Она много где используется. В дирижаблях, в первую очередь. В подземных поездах. И простой из-за гибели твоих родителей вышел серьёзным. Кроме того, кабинет Его Императорского Величества подал запрос на иглы жимедей. Партия небольшая, но, сам понимаешь, Константина Алексеевича ждать заставлять негоже. Оба под карающую длань попадём.

— Сделаю, Ирина Владимировна.

— А ты только в делах такой покорный? — хмыкнула Прытникова. — Разбирайся с делами, но не затягивай. У Охотниковых производство хорошо налажено было. И жду с визитом, непременно, на ближайший бал. Желательно, не через окно.

— Иришка… — я добавил в голос виноватых нот, — обещать не могу. У меня дел по горло. Многих людей сызнова набирать надо. Разбежались. А те, что остались… Не все сговорчивы. Приходится порядок иногда наводить.

— Какой строгий мальчик, — протянула княжна Прытникова, скользя пальчиком по моей груди. — Ну, хоть в Управление ко мне заходи. В обеденное время.

— Хочешь, чтобы на твоем столе тебя разложил? — усмехнулся я, перекатившись на мягкую, пышную, где надо, Прытникову. Она поддалась.

— Занимательная фантазия. Только кричать не обещаю. Служебный распорядок, сам знаешь…

Завтраком меня угостили немного позже, всё в тех же покоях. И домой я отправился, вызвав по скорофону Тихона. Сытый извинениями по горло.

Внутри бурлила звенящая лёгкость, настроение было что ни на есть радушное. Горы хотелось свернуть. Лично в Гниль сунуться, с десяток жимедей завалить и игл с них понадёргать, чтобы Иришка довольна осталась. А что? Только пятница. Как раз к возвращению Аннушки и управлюсь.

Мысль об АнМихалне неприятно уколола совесть. И я сам на себя обозлился. Обязательств перед ней, несмотря на наш многообещающий флирт, у меня нет. Ни жена, ни невеста. В койку ко мне сама сиганула.

И, всё же, кололо. Влюбился, что ли? Я перебрал свои чувства, но ничего похожего на любовную одурь не нашёл. Тем не менее, Аннушку мне обижать не хотелось. Зато хотелось оставить подле себя. И, если для этого требовалось под венец пойти… Я остановил мысль и углубился в свои ощущения. Нет, не в любви дело. С Аннушкой мне было хорошо, уютно и как-то правильно. Ни с одной другой женщиной я подобного умиротворения не испытывал. Словно смыкались две части одной головоломки, уравновешивая беснующийся в бедах мир. С той же Ириной Владимировной было задорно, остро, но…

При мысли об Иришке чувства снова пустились вскачь, и я едва удержался от приказа Тихону разворачивать обратно.

Стоп.

Вчера, отправляясь на покорение вершины по имени Ирина, я глотнул противоядия. Его варила Дуня, из нормальных ингредиентов, а не урезанного набора, что я использовал в имении первый раз. Поэтому побочных эффектов в виде сшибавшего с ног аромата не было. А Аннушка мне говорила, что Иришка — стихийница слабая. Но искусная в зельях. Особенно в приворотных.

Французское шипучее… Так кстати исчезнувшее и вернувшееся охлаждённым. Ведьмины титьки, неужели она так хорошо снадобья варит, что может действие противоядия перекрыть?

Добравшись до дома, я первым делом бросился к скорофону и вызвал Антипа. Но тот не подошёл. Видать, в ангаре был. Я подумал, что стоит оснастить ангар связью, если такую роскошь отследить нельзя, разумеется.

Антип вызвал меня через полчаса, когда я успел переодеться, освежиться и плотно позавтракать. Голод меня одолевал зверский. И это тоже прекрасно укладывалось в симптомы отравления приворотным зельем. Думать о Прытниковой я себе запрещал.

Зато мелькнула трусливая мысль, что отговорка для Аннушки у меня имеется железная. Но только совесть не позволяла за зельем прятаться. В окно-то я трезвый лез. С полным пониманием последствий.

— Вызывали, Матвей Палыч? — растёкся по шлему скорофона бодрый голос Антипа.

— Да. Как в имении дела?

— Всё хорошо, Матвей Палыч. Готовимся охрану вашу расквартировать. Не серчайте, я их по периметру выставлю покуда. Подальше он Июневского брода.

— Правильно, Антип. И с заводом подумай. Подумайте. Вместе.

Намёк на Евлалию слуга уловил.

— Как наш болезный?

— В беспамятстве, Ваше Сиятельство. И ваша… знахарка говорит, что недели две в беспамятстве пробудет, ежели снадобьями поддерживать. А без них и весь месяц.

Так. «Знахарка», ЛяльСтепанна, значит, у койки раненного дежурит. Нехорошо это. Кто знает, чего он ей наговорит, когда очнётся. Нет, я его первым допросить должен.

— Понял. Пусть поддерживает. И передай… нижайшую просьбу без меня с болезным не беседовать.

Антип усмехнулся.

— Прослежу, Ваше Сиятельство.

— И вот ещё что. Спроси у моей… знахарки, может ли она снадобье сильное сварить? С противоядием от приворотного зелья? Если сможет, то, как готово будет, мигом в московский дом доставить.

— Будет исполнено. А где ж вы вляпались, Матвей Палыч? Неужто графиня Потапова?..

— Выше бери. У княжны ночевал.

— Понял. Живой, Матвей Палыч?

— Почти, — хмыкнул я и попрощался.

На должность управляющего пришли проситься два мужика и одна женщина. Ни один кандидат мне не понравился. Не мог я толком объяснить своего решения, но душа не лежала. Со временем управляющий поймёт, что не так уж просты дела в моих имениях. Хотелось найти такого, чтобы доверие вызывал.

Зато со очередной партией будущей охраны всё сладилось. Опросив второй пяток подобранных Тихоном людей, я снова дал одобрение. Ещё пятеро магов жизни, с разбросом потенциала от четвёртого до шестого. Рисковать и брать более сильных я не хотел. И так собираю на своей земле приличный отряд, который, в случае измены, способен натворить дел.

Если бы не одно «но». В имении теперь находилась Евлалия Степановна. Маг смерти с потенциалом в десяточку. Но одним потенциалом ведь сыт не будешь. У Гришки, вон, тоже десяточка почти. А я, в случае необходимости, его как щенка шкодливого валять могу. Да и Антип, думаю, прижать бы смог, пусть и не так легко. Невзирая на разницу потенциалов, у Антипа было то, чего отчаянно не хватало Гришке — знания.

У ЛяльСтепанны, судя по всему, знаний на десяток магов смерти имелось. Конечно, «маменька» пыталась меня задурить, прикрывая свои умения. Да только вот выпустить друг за другом три мощных заклятия и не пошатнуться даже — это не околиса за хвост вертеть. И охранки на схроне моём снять тоже не для недалёкого ума дело.

Я не солгал Аннушке, сказав, что смог бы убить её в Гнили. Смерть — она всё на своём пути пожирает. Даже самоё себя, если сил достанет. Вечно голодная, жадная стихия. И магов жизни, при должном умении и изворотливости, такие как мы с ЛяльСтепанной, просто выпить могли бы. И даже атакующих заклятий применять не требовалось. Другое дело, что творить такое надо умеючи. И откат потом будет, что и десяток любовниц не насытят. Но когда речь о жизни и смерти заходит…

— Будут ещё маги жизни, Тихон?

— Пока всё, ВашБродь. Я тщательно отбирал, шантрапу всякую к вам тащить зачем? А вот стихийников ещё десятка полтора могу.

— Хорошо. Потенциал до шестёрки, больше не надо. Зови первую пятёрку завтра, на утро. И пораньше, потом мы с Гришкой уедем.

Тихон помялся и вдруг спросил жалобно:

— Не доверяете мне, ВашБродь?

— С чего ты взял?

— Людей всех через себя пропускаете. Отселили меня подальше. А соседушки у нас такие, что ветры испустить нельзя, чтобы они не узнали. Прошу меня простить покорно. Жёнка-то моя рада подругам. И по огороду помогают, и с детишками. Но меня-то на мякине не проведёшь.

— Умён… — пробормотал я, ошалев от неожиданной откровенности шофёра.

— ВашБродь… я же знаю, кто вы, — понизив голос, произнёс Тихон. — Я у вас в имении самое дорогое оставил. Любушку мою и ребятишек. Неужель вы думаете, что я не понимаю, какой тугой на мне ошейник? Я догадываюсь, что у вас и люди свои в имении есть. Ну… такие же. И ежели я супротив вас хоть что-то… осерчаете, так от родных моих и пепелища не останется. Туже только клятва.

— А пошёл бы? — заинтересовался я. — Под клятву?

— Пошёл бы, — не задумавшись, кивнул Тихон. — Да не могу, ВашБродь. Не спрашивайте. Не отвечу. Но клянусь вам, всем, чем хотите, клянусь, нет у меня вины перед вами. И не будет. Мои… обязательства вам никак не навредят. Только помогут.

Я барабанил пальцами, изучая шофёра. Не врёт, вроде. Да кто ж их разберёт, Летучих этих.

— Вот что, Тихон. Силой я себе служить никого заставлять не стану. И за родных своих не беспокойся. На бабах с ребятишками злость не вымещаю. А вот с тобой, если что, разговор у нас суровый будет. Я тебя за язык не тянул, ты ко мне сам напросился. Мобиль готовь.

Тихон поклонился и вышел, разминувшись в дверях с Гришкой.

— Получилось?

— Получилось, Матвей Павлович. Князь Рудаков ожидает вас у себя в Управлении.

С хоромами в Управлении Летучих я погорячился. Так, кабинет с повышенными удобствами. В истинной обители Рудакова оказалось куда роскошнее.

Тихон вновь привёз нас к Кремлю, но теперь с другой стороны. К самому парадному входу в Военное Министерство. Я шагал неторопливо, насладившись и блеском мрамора, и позолотой, и ослепительной белизной колонн, и бравыми солдатами, охранявшими покой высокого министра. Эх, Матвей Степаныч, куда ж тебя занесло-то…

Гришка остался дожидаться меня в приёмной.

Кабинет у Рудакова был просто огромный. Если мебель по стеночкам раздвинуть, даже танцы затеять можно. Да не с Фёдором Ивановичем кружить же. За огромным столом, отделанным искусной резьбой, под портретом Императора в золотой раме восседал сам Рудаков. И я, воочию увидев Константина Алексеевича не на маленьком изображении, а на крупном полотне, моментально сопоставил внешнее сходство с Рудаковым и высокий титул князя. Дядя? — Здравия желаю, Ваше Высочество!

— И вам благоденствия и долгих лет, Охотников. Садитесь. С чем пожаловали?

— С вопросами, Ваше Высочество.

Рудаков усмехнулся и покрутил ус.

— Быстро же щенки матереют. Не успеешь оглянуться, как готовый волчара под боком. Что на этот раз, Матвей Павлович? Как вижу, вы не робеете уже?

— Не до того, Ваше Высочество. Мне нужно досье на Маржинова Илью Ильича.

— А что ж сразу не на Государя Императора? — притворно удивился Рудаков. — Или под министра копать начинать сподручнее?

— Ваше Высочество… давайте уж начистоту. Вы мне предложили сыграть роль наживки. Но наживка из меня — ни кошкам бросить, ни тварям скормить. И те, и другие подавятся. Вы велели рыбку ловить в Императорских прудах. Я удочку-то забросил. Но вслепую крупную рыбину не подсеку, — я откинулся в кресле. Авантюра моя граничила с сумасбродством. Я рисковал не то, что попасть в застенки, а не дойти до них, оставив след в истории кровавыми брызгами на ближайшей стене.

— Хорошо, Матвей Павлович. Начистоту так начистоту. Я точно знаю, что, если сейчас потребую от вас снять кольцо Анны Михайловны со следячкой, то обнаружу много чего интересного. Ага. Хрена лысого ты обнаружишь, после того, как надо мной Дуняша поколдовала. Если я магограф обману, разумеется.

— И обнаруженное меня всецело устроит, — подытожил Рудаков, оборвав мою мысль. — Я пристально слежу за вашей деятельностью. И уверен, что вы уже прекрасно поняли, кого мы ищем. Аннушка доложилась, что вы о бунте семнадцатого года её расспрашивали. Не гневайтесь на неё. Она перед моей настойчивостью устоять не может.

— Под клятвой, — утвердительно сообщил я.

— Под государственной, — лениво уточнил Фёдор Иванович. — Так же, как и я. Как и Маржинов. Понимаете?

— Разумеется. Если вы выше его по рангу, солгать он вам не сможет. Если, конечно, вы правильно вопросы задавать станете.

— В корень зрите, Матвей Павлович. Поэтому давайте мы с вами так поступим. Вы мне сейчас всё досконально изложите, без утайки. А я подумаю, насколько полным будет предоставленное досье. Не из каприза. Я тоже слуга Императора.

Я внимательно посмотрел в глаза Рудакову. Отвечу «нет», и меня отпустят. Точно отпустят, нет ему никакого резона меня арестовывать. Но благоволения от Рудакова уже не получу. Чуял я, что не тот это мужик, который простит своеволие. Проверку я сейчас проходил. Понять бы ещё, какую.

Рудаков вздохнул.

— Матвей Павлович, да поймите вы уже. Нет смысла отправлять ловить мага смерти людей с другой силой. Хитрые они, смертнички. И за годы гонений научились таким фокусам, что на трезвую голову не разберёшь. У меня есть искусные Летучие с опытом борьбы с Гнилью. Есть маги жизни с ментальными способностями. И со всей этой силой я терплю сокрушительное поражение вслед за Михаилом Потаповым. Мне маг смерти нужен. Сильный. Умелый. Умный. И лояльный. Давайте уже руку, Матвей Павлович.

Я невольно отшатнулся, и Рудаков хрипло рассмеялся.

— Что б вы знали, молодой Охотников, силой под клятву пойти только маги вашей природы и могут заставить. И то не все. Никому другому не удастся против воли человека подчинить. И государева клятва только по согласию даётся. А вас я под неё подводить не стану. Опасно. Для вас. Коли уж вы в логово врага сунуться собираетесь. Давайте руку, не бойтесь.

Он выставил на стол локоть, одёрнул манжету, обнажая запястье, и начал:

— Я, Рудаков Фёдор Иванович, клянусь, что сохраню в тайне всё, услышанное сегодня от Охотникова Матвея Павловича. Ни единого слова не использую во вред ему, его семье и роду.

Я подался вперёд, вложив ладонь в крепкую ручищу Рудакова. Белая. Его магия лилась белым потоком. Пахнуло хлебом, молоком и ранним солнечным утром. Маг жизни. И очень сильный. Сильнее меня.

— Клятву принимаю, — и из моей руки потекло серебристо-серое сияние магии смерти, сплетая договор.

Глава 7. Подземная дорога.

Даже приняв клятву, рассказал я Рудакову, конечно, не всё. Умолчал об истории своего появления в этом времени. Не признался, что Евлалию Охотникову нашли живой. Клятву Рудаков сформулировал одностороннюю. Меня она ни к чему не обязывала. И широкий жест доверия я оценил.

А вот про Обмоточного я рассказал. И про найденного мага смерти. Разумеется, о том, что Охотниковы под своим крылом пригрели пару смертников, тоже сообщить пришлось. Иначе как бы я объяснил проход в Гниль и всю нашу экспедицию? Но то, что Охотниковы поставляли сырьё, секретом для Рудакова не было. Не дурак, должен был понимать, что не на головы им оно сыпалось. А если знал, то арест и последующая казнь Евлалии с Павлом ещё более абсурдными выглядели. Зачем обрубать такой источник? Если подозревали в измене, то прижали бы как следует и под клятву государеву подвели. И пахали бы Павел с Евлалией на благо Российской Империи на коротком поводке до скончания своих веков.

Вынести документы мне даже из кабинета не позволили. Рудаков выделил одну из подсобных комнатушек, согнав секретаря, и оставил меня работать. Копий и записей делать тоже не разрешил, предупредив, что обыщут при выходе. Ну да и ладно. Память для разведчика Артели — важнейший инструмент.

Часа три я просидел над внушительным томом личного дела, пытаясь отыскать хоть одну зацепку связи Маржинова с Охотниковыми. Подворовывал Илья Ильич, как без этого. И, судя по всему, оружие куда-то на сторону толкал. Потому и пытался под себя подгрести Летучих с армией. Но все его грязные делишки оказались известны бдительному оку людей государевых. И глаза на них приподзакрыли. Я подозревал, что Маржинов и не представляет, как крепко его за яйца держат. И, покуда он исправно служил Империи, рука государственная держала его ласково.

В работе Маржинова никаких дел, способных связать его с Охотниковыми, я обнаружить не смог. Сырье у нашего рода он покупал официально, даже для своих тёмных делишек. Завышал потребности, но умело, чтобы в глаза не бросалось. Выходов в Гниль за Маржиновым тоже не значилось, по документам все Грани вокруг его владений тщательно запечатаны. Это, конечно, на практике проверить надобно. Да не с руки мне сейчас по чужим Граням мотаться. Свои бы удержать.

Так, а что по семье? Семья у Ильи Ильича, по местным меркам, была большой. Две дочери на выданье и сын старший, Александр. И, как говорил Антип, сын числился большой дырой в отцовском кармане. Игрок, повеса, выпивоха. С этой стороны тоже прощупать бы надобно. Может, задолжал кому крупно Александр Ильич? И не деньгами? Тогда, возможно, найдётся у Маржинова повод под Охотниковых копать, с целью прибрать к рукам имения.

Я бегло просмотрел владения Маржинова, обнаружил в списке имение по соседству с Кроховкой и обрадовался. Вот и загляну по оказии. Всё равно я в Кроховку завтра ехать собирался. С «папенькой» повидаться. Без посредничества «маменьки».

Вернув досье Рудакову, я устало покачал головой в ответ на немой вопрос.

— Навскидку ничего. Но кое-что наметил, проверять буду.

— Работайте, Матвей Павлович. И вот, держите, — Рудаков протянул мне массивный перстень тёмного металла с выгравированным орлом, распростёршим крылья. — Высший допуск. Если помощь Летучих понадобится, предъявите, вам полное содействие окажут.

— А если потеряю? — засомневался я, вспомнив судьбу Аннушкиной первой следячки.

— А вы не теряйте. Но вреда не будет. Перстень я сейчас зарядил, наденете, он магически на вас настроится. При утере разрядится. Он чистый, кроме допуска ничего, можете проверить.

— Благодарю. И, Ваше Высочество... — Фёдор Иванович поднял голову от документов, в которые уткнулся, показав, что аудиенция закончена. — Григорий — ваш человек?

— Аннушкин. Был, как я понимаю, — хитро сощурился Рудаков. — Ко мне просился, на проверке числится. Что, видимо, уже тоже не актуально?

— Под государственной клятвой?

Рудаков помедлил и посмотрел на меня с сомнением.

— При его роде занятий, Матвей Павлович… Аннушка его читать может. Мои люди проверяли. Так что вряд ли за ним что тёмное имеется.

— Благодарю.

— Работайте, Матвей Павлович, — повторил Рудаков, поднявшись и протянув руку для рукопожатия. — И вот ещё что. Прослышал я, что вы управляющего ищете. Рассмотрите мою рекомендацию, будьте любезны. Быков Егор Тимофеевич. Все документы вам в московский дом направят. Воля ваша, я не навязываю, но Егор Тимофеич долго в Летучих бухгалтерией и управлением занимался. А с вашими финансовыми потоками вам человек нужен, который лишнее болтать не станет. Одинокий он. Жена умерла полгода назад, детишек с его службой не нажили. Сопьётся, боюсь, старик. А ум у него светлый.

Противоядие доставили со срочным гонцом к ночи, и я основательно им залился, сразу же почувствовав себя лучше. Но Ольгуне велел снова выбрать букет пошикарнее и отправить с нарочным Ирине Владимировне. С наилучшими пожеланиями. Пускай Прытникова думает, что уловка её сработала.

Тихон довёз нас до Московского вокзала и отбыл в Июневку. Я щедро выдал ему несколько выходных, попросив проследить, как устроятся первые пятнадцать магов. Приказал подчиняться Антипу в планировании патрулей. Но людям помочь освоиться надо было.

Антип был готов. Тихона и его родню выслушивали теперь не только «соседушки», и одними ветрами бы не удовлетворились. Интуиция мне подсказывала, что доверять шофёру можно. А правило «доверяй, но проверяй» не единожды жизнь спасало.

Московский вокзал оказался длинным внушительным строением с высокой стеклянной двускатной крышей и башенками по углам. Вдоволь налюбовавшись, мы с Гришкой вошли. И я остолбенел. Перед нами разворачивался огромный зал, сверкавший великолепием каменной отделки и изящной вычурностью лепнин. Шляпки, кепки, сюртуки и жакеты с пышными плечами сновали шустро, создавая яркую пестроту. Лиц мельтешение и не различить было. Над залом висел многоголосый гул. Раздался низкий протяжный гудок, заставивший нас обоих вздрогнуть.

— Народищу-то… — растерянно заметил я, обводя толпу глазами. Мне такого столпотворения и по большим праздникам прежде видеть не доводилось. — В такой толпе удобно тёмные дела проворачивать.

— Вон, Матвей Павлович, глядите, — незаметным кивком указал Гришка, — в углу. Пяток солдат. В другом тоже. Приглядитесь. И в центре.

Я пригляделся и понял, о чём говорил Гришка. Солдаты, на первый взгляд, расставленные бездумно, замыкались в магическую звезду. Фигуру, позволявшую мгновенно взять под контроль силы весь периметр.

— Вы осмотритесь маленько, Ваше Сиятельство, а я пойду, заберу заказанные билеты, — предложил Гришка. — Только не уходите далеко, а то я вас потом не отыщу. Наш поезд отходит со второй платформы через полчаса, если потеряетесь.

Я вертел головой, пытаясь одновременно ощупать пространство глазами и магическим чутьём. Мешанина сил здесь царила жуткая. Разумеется, сил жизни и стихийных. Поначалу я слегка опешил, ведь магов среди людей не так много, чтобы заполнить ими огромный зал. Да и принадлежала сила, в основном, благородным. А если и зарождалась в людях простых, вроде Гришки, то обеспечивала им быстрое движение к верхушке общества. Ну, или быструю смерть, как повезёт. Магия, если её сразу не укротить, и сжечь могла владельца. Поэтому предоставление одарённым мест в Академиях безо всяких условий было вполне логичным.

Маги смерти же, напротив, чаще появлялись в семьях простых, если не бедных. И этому тоже существовало логичное объяснение. Всех, кто имел благородную кровь, за триста лет хорошо подчистили. Да и на виду все родовитые семьи, вроде, и живём не вприжимку, а от зорких глаз общественности не спрячешься. Вот и сохранилась магия там, где изначально пробивалась редко.

Но особого сосредоточия благородных я а вокзале не наблюдал. А магией душило так, что на воздух хотелось выйти. Я присмотрелся к стенам, и ахнул. Обереги. Вычурная лепнина искусно отвлекала глаз, размывая привычные узоры хаотичностью линий. Но стены вокзала были сплошь испещрены защитными символами.

Я решил, что мне показалось, но, вглядевшись внимательнее, чуть не присвистнул неблагородно. Рубежник. Старый знак, в моей прежней жизни активно использовавшийся. Если завязать его на магию смерти, может прорыв Гнили спровоцировать. Но силы попьёт немерено. А если просто выставить, то станет Грань держать. Артель именно рубежниками штопала Грани поначалу, опираясь на знания предков. А потом уже навострилась на маячки и артефакты завязывать. Проще оно выходило. Не так затратно. И куда надёжнее.

Зачем рубежник на вокзальных стенах? Дань моде? В память об истоках? Или для сугубо практических целей?

— Идёмте, Матвей Палыч! — сияющий от удовольствия Гришка возник за плечом. — Не думал я, что мне придётся когда-либо с таким шиком на поездах кататься! Это вам не в сидячем вагоне пирожки с лежалой капустой нюхать.

Я недоумённо уставился на него. В моём приказе Василию слов «шик» и «роскошь» не содержалось. Правда, на пирожки я тоже не намекал. Просто велел заказать два билета на поезд, останавливающийся близ Кроховки.

Но вскоре выяснилось, что Василий, как и Тихон при покупке мобиля, понимал мой «статус» по-своему.

Поезд был длинным, округлым, блестящим и тоже чёрным. Он напоминал востроносого червя, хищно зыркающего в дышащий тьмой и спёртым воздухом ход тоннеля.

Наши места находились в центре, но я прошёл по платформе до самого конца, с искренним восхищением разглядывая диковинку. И, войдя в «купе», махонькую комнатушку, имевшую в своём оснащении огороженную уборную с душем, стол, два удобных мягких дивана против друг друга и крючки для верхней одежды, оценил восторг Гришки.

— Располагайтесь, Ваше Сиятельство! А я пойду…

— Куда?

— Так слугам с благородными ездить не положено. Моё купе рядом.

Я не отказал себе в удовольствии осмотреть место, предназначавшееся для Григория. Рядом с моим, дверь в дверь, располагалась ещё более крохотная комната. Две узкие койки и тонкая железная полоска откидного стола между ними.

— Не пойдёт, Григорий. Тебе АнМихална что велела изначально? Глаз с меня не спускать, так ведь? Вот и не спускай.

— Так, Ваше Сиятельство… не положено… — с сомнением протянул Григорий, последовав за мной обратно в «аристократическое» купе.

— Тебе приказать? — хитро прищурился я, но Гришка уже плюхнулся на один из мягких диванов. Потом подскочил, виновато опустил голову. Уши его горели.

— Простите, Матвей Павлович…

— Устраивайся, — хмыкнул я. — Катайся с вожделенным шиком, раз у нас есть такая возможность.

И мне спокойнее будет, если Гришка на глазах останется. Клятва должна была держать надёжно, но одной ведьме плешивой ведомо, что ещё могло за триста лет поменяться.

Окон в купе не было, вместо них в пузатых боках железного червя находились стёкла с витражами. И, если свет магических ламп пассажиры гасили, витраж подсвечивал пространство тонко и ненавязчиво. Ровно настолько, чтобы не садануться головой об угол стола, поднимаясь.

То, что поезд тронулся, я понял, когда пол чуть повело под ногами, покачнув тело. Потом последовал рывок, заставив меня мягко плюхнуться на диван, и ход выровнялся. Даже в мобиле я чувствовал движение. А здесь — нет. Лишь лёгкую вибрацию стен.

— Чудные дела… — пробормотал я.

— Да… — протянул Гришка, скромно устроившись на мягком диване. — Даже не представляю, как до появления поездов ездили.

— Верхом, Гриш, — отозвался я. — Несколько суток скачешь, если выдержишь, да и лошадей подменных найдёшь. И ходишь потом ещё два дня враскорячку, а жопа того гляди и отвалится.

Григорий засмеялся.

— Чудной вы, Матвей Павлович. Как будто сами ездили!

«Ездил», — чуть не брякнул я, но вовремя сдержался.

— А вот скажи-ка мне, Григорий, — сурово начал я, и слуга подобрался, — ты, вроде как, под блоками жил. А столько заклятий полезных откуда знаешь?

— Ах, это… Так я, Матвей Палыч, в Императорской Магической Академии почти три курса закончил. Перед самыми экзаменами выперли. Нас же поначалу учат теории. Природа магии, сила, потоки. Сами знаете…

Гришка вдруг замолчал и пристально посмотрел на меня. Ну да. Мне же восемнадцать едва минуло. И ни в какой Академии я не учился. Откуда бы мне знать? Но Григорий вопросов не задал, продолжив:

— Потом только начинают заклятьям обучать. Сначала на малом потенциале, резерв ограничивают. Да и охранки в магических классах стоят не слабее, чем у Синицына в Управлении. А на второй половине третьего курса уже делу обучать начинают. Тут-то и выяснилось, что сила у дурака есть, а умом не наградили. Не получалось у меня магию обуздать. Никак. Ежели увлекался, то и шарашил на полную. Всё перепробовали. И аскезу, на хлебе и воде держали, и тренировки по сосредоточению. Но все одно: как в раж вхожу, так магия выплёскивается. Пока мои ошибки оборачивались мелким ущербом, прощали. Не моя вина в том. Вернее, взыскания давали, наказывали. Но это же на пользу только, чтобы контролю научился. А потом…

Гришка насупился и вдруг скуксился. Лицо его стало совсем юным. И очень испуганным.

— Товарищ мой погиб. По случайности. Мы в паре тренировались. Я и не удержал цепь разрядов. Выжег. Дотла. Он из простых был, поэтому с меня не шибко спросили. Был бы благородный — на плаху бы мне идти. А так… человеком меньше, человеком больше. Я ездил потом к его семье. Когда уже на службу меня приняли. На коленях стоял, просил простить. Другом он мне был. Да только прогнали меня. Отец его грозился притопить в речке, да побоялся. Не знал, что я под блоками. А мне так муторно было. Я, может, и рад бы, в речку-то…

— Его этим не вернёшь, Гриш. И не твоя это вина. Должны были учителя подумать. Знали же, что ты магию не контролируешь толком.

Гришка хмыкнул, а потом остро глянул на меня:

— Вы не подумайте, Матвей Палыч… Я теперь стараться буду. Жизни не пожалею, сам выжгусь, но удержу. Теперь, когда магия вырывается, он у меня как живой перед глазами стоит…

Я вспомнил, как отчаянно Гришка держал грозовое облако, налившееся силой на пределе его, ограниченных заговором, возможностей, и кивнул.

— Сдержишь. А не сдержишь, так я помогу. Или Евлалия Степановна. Мы удержим, не боись.

Мы вышли на Воронежском вокзале через пять часов. Один в один как Московский, разве поменьше чутка и не так вызывающе роскошен. Но те же обережные плетения в декоре стен присутствовали. И маги стояли привычной звездой.

Гришка, помотавшись по вокзалу, быстро отыскал наёмный мобиль и договорился на неделю. Мы решили положить себе большой срок, так как не знали, что нас ожидает в Кроховском имении.

Григорий устроился за рулём, и я, понаблюдав за ним минут пятнадцать, с удовлетворением отметил, что шофёров у меня два. Может, Гришка и уступал Тихону в умении, но на обычной дороге управлялся весьма сносно. Кстати, надо будет и мне пару уроков взять. Если вождение мобиля наземного принципиально чем-то от гнилемобиля отличается.

Кроховка предстала моему взгляду на закате, после четырёхчасовой тряски по разбитым дорогам. И предстала в абсолютном запустении. Чуть дальше, еле видные на горизонте, потянулись деревни. И в них жизнь бурлила, перекликаясь голосами крестьян и домашней скотины. А само имение скрылось за густой кудрявой порослью яблоневого сада. Зато в окошках невысокого особняка задорно мигал свет.

Нас никто не встречал. Да и не предупреждал я о своём прибытии. Но если свет имеется, должны и люди быть? Гришка устроил мобиль во дворе, и мы осторожно вошли в дом. На первом этаже, в дальней комнате, свет вспыхивал неровно. Раздавалось невнятное мычание, перекрывавшее тихий однотонный гул. Переглянувшись, мы вызвали магию и неслышными шагами двинулись вперёд. Гришка замер у стены, а я осторожно толкнул дверь.

Выяснить, чем была эта комната ранее, не представлялось возможным даже с памятью Матвейки. Теперь от всего убранства остался только громоздкий стол, на котором возвышалась груда металла. Весь пол был завален стружкой, металлическими обломками, осколками стекла и грязными, местами пригоревшими листами чертежей. Окна завешены ситцем, изначальный цвет которых не угадали бы и хозяева: такими закопчёнными они были. Именно сквозь них и мигал свет, показавшийся нам с улицы дружелюбным.

А над столом склонился высокий широкоплечий мужик в простой рубахе навыпуск, холщовых штанах, широком кожаном фартуке и громоздкой кожаной шапке, закрывающей голову и шею до самых плеч. Он и мычал громко, напевая незамысловатый мотивчик. Но кожаный шлем смазывал мелодию до неузнаваемости.

В руках незнакомца был диковинный агрегат с громоздкой ручкой и длинной металлической иглой, ослепительно сиявшей на кончике. Едва он прикоснулся огоньком к железной груде, как тут же посыпались искры, а монотонный гул усилился, перекрыв мычание.

Я шагнул вбок, открывая Гришке линию атаки, и мужик, почуяв движение спиной, оглянулся. Отсвет от иглы бликом прошёлся по крупным округлым окулярам.

Глава 8. Два экспериментатора.

Отсвет от иглы бликом прошёлся по крупным округлым окулярам.

Я уже сплёл наполовину атакующее заклинание, когда мужик поспешно стянул шлем и радостно воскликнул:

— Матюха! Сынок!!!

Я едва успел свернуть магию до того, как оказался в крепких родительских объятиях. ПалЛяксаныч отстранился, крепко сжав мои плечи, окинул меня с ног до головы восторженным взглядом и снова притянул к груди.

— Живой! Как я рад тебя видеть, парень!

Павел Александрович Охотников был на голову выше меня. Плечистый, мощный и кудрявый. Отросшая русая шевелюра вилась бойкими колечками, а румяные щёки придавали округлому лицу простоватое выражение. Борода у ПалЛяксаныча тоже была кудрявой, с проседью, терявшейся в русом оттенке. И такой спутанной, что её не то, что бритвой или ножницами не касались, а даже и не расчёсывали. Голове, впрочем, внимания тоже не доставалось.

Зато тело у Матвейкиного «папеньки» было в полном порядке: тренированное, подтянутое, без грамма жира. Видимо, телосложением Матвейка пошёл в ЛяльСтепанну. Ну, это ничего: постоянная нагрузка и ходки в Гниль потихоньку своё дело делали. Я и в прежней жизни на борца походил мало, а мышцы — дело наживное.

— А как ты здесь? Откуда? Ох, и вырос, парень! А плечи, плечи-то!

— К вам ехал, папенька, — отстранившись, улыбнулся я. И кивнул назад. — Григорий, слуга мой.

— Ну, добро пожаловать, мужики, — щедрым жестом обвёл ПалЛяксаныч засыпанную мусором комнату. — Да что это я… вы, наверное, оголодали с дороги-то. А я и не знаю, чем вас угостить. Погодите малость, я рабочее сниму, пойдем, поищем, чего там Манька в кладовых оставила…

Жилось ПалЛяксанычу без прислуги куда хуже, чем маменьке в Ярославском имении. Правда, здесь, в удалении от Москвы с её бдительными Летучими, людей Охотниковым удалось сохранить.

— Инструкции им Лялька дала, — важно проговорил «папенька», разливая по стопкам прозрачную водку.

— Папенька, не надо мне, я…

— Да ну тебя, хватит отца стесняться. Взрослый мужик уже. Я и сам не пью. Магии концентрироваться мешает, да ум застит. Но сегодня можно. По стопочке, за возвращение, да для аппетиту. Ох, сынок, как же я рад, что ты живой остался!

В кладовых обнаружился настоящий пир. Мясо запечённое, холодное, но всё равно вкусное, особенно после преимущественно овощной диеты в Июневке. Сметаны целая крынка. Овощей тушёных чугунок. И свежих огурцов с помидорами да перцами узелок. Я удивлённо обвёл глазами сервированный Гришкой стол, а ПалЛяксаныч пояснил:

— Здесь, в Кроховке, житьё попривольнее, чем под Москвой. Черзнозём, земля хорошо родит. И лугов много, и полей. Мы Константину Алексеичу налог честь по чести отдаём. Ещё и сверху кладём, ежели урожай. Вот он излишками и не интересуется.

Под вкусную снедь и беседа пошла живее. Оказалось, что ЛяльСтепанна заранее научила людей прятаться, если тревога будет. Они и разбежались. Приезжали Летучие Воронежского Уезда, перетряхнули дом, пробовали крестьян расспросить, да те отнекивались. Не знаем, мол, не слыхали, все люди Охотниковых доверенные с ними и сгинули.

А когда ПалЛяксаныч в доме обсутроился, кухарка, горничная и дворецкий, на деле выполнявший теперь в доме всю мужскую работу, вернулись. Приходили утром, поправляли ПалЛяксанычу быт и уходили, чтобы не привлекать внимания к внезапно обжитому имению. Полагаю, то, что ЛяльСтепанна оставила задатком денег прислуге на случай тревоги, сыграло немалую роль в их преданности.

— Что ж, папенька, — подытожил я, рассказав, в свою очередь, о чудесной встрече с Евлалией, — большого секрета из моего прибытия в имение делать не надо. Я в наследство вступил, приехал свои земли осмотреть. Но и шума поднимать не следует. Мы пробудем здесь пару дней, а потом обратно в Москву отправимся. И вас с собой увезём, под маскировкой. Опасно вам оставаться одному. На наш род по-прежнему ведётся охота.

В отличие от Евлалии, Павел спорить не стал. И я вновь остро прочувствовал, кто заправлял жизнью семьи, пока я не явился в тело Матвейки. Но родом у магов смерти руководил мужчина. А ПалЛяксаныч — маг жизни. Так что, мне он не конкурент. Оставалось с его не в меру деятельной жёнушкой договориться.

«Папенька», еле сдерживаясь от распиравшей его гордости, пообещал утром показать мне свои новейшие разработки. И я понял, как Евлалии удалось занять главенствующее положение. К Павлу я чувствовал уважение еще с тех времён, как услышал о нём от Антипа. Но жизнью увлечённый изобретатель не интересовался вовсе, погружённый в мир научной фантазии.

Добравшись до комнаты Матвейки в мансарде, я жадно огляделся. Её привели в порядок, прибрали, но память упрямо подсовывала лужу крови, натёкшую из взрезанного горла Полюшки, и подпалины, оставшиеся от магического боя с Захаром. И где-то в стене тайник…

Я напрягся, сопоставляя данные памяти с тем, что видел перед глазами. Прошёлся вдоль стен, простукивая. И отпрянул, ощутив острый укол пробудившейся магии. Вот он. Нашёл.

Спать хотелось до безумия. Я чуть челюсть не вывихнул, зевая. Но желание разгадать тайну гнало вперёд, и я снова и снова подступался к тайнику, слыша через закрытую дверь богатырский храп Павла Александровича. Ни одно из известных мне заклятий не сработало. Более того, судя по мелким подпалинам, до меня тут кто-то уже ковырялся. Захар, не иначе. Или сыскари. Но отчего-то я решил, что вряд ли Захар сдал им тайник. Чуял остро, что не за государственную службу Захар клятву продал.

Мысль окатила холодом, и я выпрямился, невидяще глядя в пространство. Нет, могло, конечно, статься, что Евлалия с Захара клятву не взяла. Могло. Но я ни капельки не верил в такую беспечность продуманной до последнего действия ЛяльСтепанны. Она отправила с сыном верных людей. И быть не может, чтобы кто-то из них клятву не давал. Почему Полю магия не выжгла после атаки, понятно. Она пыталась зачаровать Матвейку, чтобы спасти. Магия истинные помыслы чует.

А вот почему Захара не выжгло, когда он по Матвею ударил?..

С этими клятвами что-то явно было нечисто. И, думаю, раскрыв их загадку, я получу ключ к загадке посущественнее. Почему всё дело крутится вокруг магов смерти?

Я промыкался ещё с час, но пробить тайник не смог. Не давалась магия. Плетение было мне незнакомо, и ни одного маячка я не видел. Признав полное и сокрушительное поражение, я завалился спать.

Жизнь в Кроховке текла спокойно и размеренно. Появившаяся утром прислуга встретила меня тепло и радостно, а я даже смог извлечь их имена и лица из Матвейкиной памяти. Весть о прибытии наследника по деревням разнеслась быстро, и я три дня истратил на то, чтобы обследовать свои имения. С умным видом кивал, слушая доклады старост об урожае, о готовящихся поставках продовольствия на склады Его Императорского Величества. Старосты хозяйство держали крепкой, уверенной рукой, и внешний контроль за ними не требовался. Но я всё равно сделал себе зарубку в памяти отправить сюда будущего управляющего с инспекцией. Верность верностью, а хозяйство счёт любит. Сам же я к сельскохозяйственным делам никогда тяги не испытывал, в прошлой жизни сгрузив все обязанности на плечи Никиты. И ведь знать не знал, как мне с ним повезло.

Поэтому пока ходил, дурак-дураком, кивал, улыбался смущённо красневшим крестьянским девушкам. И дважды умудрился потерять Гришку. Второй раз натурально вытащив его с сеновала.

Григорий заправил рубаху в штаны, безнадёжно пытаясь скрыть разгоревшийся румянец опущенной головой. За его спиной проскользнула наспех одетая девица и, окатив меня испуганным взглядом, побежала к деревне.

— Ваше Сиятельство…

— За мной.

Грише спускать проступки было нельзя. И вовсе не потому, что я мало ему доверял. Напротив. Гришка и Антип были теми, кому я с уверенностью доверил бы собственную жизнь. Но контроль — он везде контроль. И, если хочешь над магией верх взять, приучай себя к дисциплине во всём.

Я завёл его в пристройку, служившую кладовой. Маленькие окошки выходили на имение. Прислуга уже ушла, и заметить отсветы магии, кроме Павла Александровича, было некому. До деревни далеко, силы моей не учуят. Да и не собирался я Гришку воспитывать, как Антипа. Калибр не тот.

Я сплёл лёгкую сеть и накинул на Григория. Мягко, чтобы магия не оставила следов, но жгла. Слуга захрипел и выгнулся.

— В-ваше… Сият…

— Щит где?

— Так я же… вас…

— Ты меня атаковать не имеешь права. А защищаться можешь.

Григорий собрался и выкинул щит узким коконом. Сеть плеснула в стороны и распалась.

— Молодец.

Я выплел нить и обвил Гришку со щиколоток до шеи. На этот раз, влив больше магии. Щит его лопнул ещё в прошлый раз, полностью истратившись на сеть. Григорий зашипел от боли, напрягся разок, другой… Дёрнул пальцами, пытаясь помочь себе щит выставить. Я влил ещё чутка магии.

— Мат…вей… Пал…

— Хоть всех баб в Кроховке оприходуй, — строго произнёс я, контролируя поток силы. Видимые следы мне были ни к чему. Гришке и так доставалось. — Но ещё раз исчезнешь, не предупредив, — пеняй на себя. Не пощажу.

— В-в-ваше… Мат…вей…

— Ты не успел со вторым щитом, Гриш. И будь я твоим врагом, сейчас придушил бы тебя магией, как рыбёшку.

Гришка захрипел, и я развеял нить. Он сгорбился, вздохнул раз, другой, а потом посмотрел исподлобья.

— Мы на войне ежеминутно, Григорий. Когда бьёмся, когда спим, едим и любимся. Враг может прийти всегда.

— Я понял, Ваше Сиятельство… Простите.

— Прощаю. Понял — так иди. Переоденься в удобное. Тренироваться будем. Я покуда не все задачи в Кроховке решил. Что зря время терять. В рукопашную выйдем.

В рукопашной я развернулся по-полной. Скрываться мне уже не требовалось, и я бился от души, пользуя все приёмы нечестного уличного боя. Гришка смотрел на меня ошалелыми глазами, наскакивал, пытался обманывать, но неизменно летел на землю или принимал удар. Тело меня не радовало. Слишком медленное. Слишком неловкое. Да только у Гришки, видать, учителя и после Академии подвернулись так себе. И, закончив поединок, я перешёл к объяснению приёмов. Оно, конечно, в Гнили без надобности. Чтобы перейти с тварями в рукопашную, надо умудриться и резерв опустошить, и на глаза в таком виде попасться, и ведьму плешивую пару раз помянуть, чтобы прибрала дурня. Но дело наше не только Гнили касалось. И я хотел быть уверенным, что Гришка сможет врага если не убить, то обезвредить.

— Лихо ты, сынок, за дело взялся! — одобрил ПалЛяксаныч за поздним ужином.

Он пропадал в импровизированной мастерской сутками, едва прерываясь на еду. Но, видать, ради дорогих сердцу гостей перед ужином не забывал освежиться и привести себя в порядок. Хотя даже после душа от него исходил слабый едкий запах заклятий. — И дела принял, деревни объехал. И тренируешься вон со слугой. Хвалю! А что ж ты невесту свою не навестил?

Я поперхнулся и воззрился на «папеньку». Невесту?! Какую ещё невесту?

— Ох, молодость-молодость, — хохотнул ПалЛяксаныч, щедрой рукой отрезая себе ломоть мяса. — Я говорил, что пройдёт оно. А Лялька чуть за сердце не хваталась, когда ты ей в письмах разливался, что свататься к Маржиновой дочке пойдёшь. Так вон и двух месяцев не прошло, а позабыл зазнобушку. А ведь девка-то в тебя по уши влюбилась. Вон, и колечко даже подарила. На долгую память.

Теперь я застыл окончательно, не донеся вилку до рта. Маржинова дочка… Память Матвейки тут же представила тёмные косы, брови вразлёт, скулы высокие. Анастасия Ильинична. Точно. Когда я проваливался в воспоминания Матвейки, в Гнили, после контакта с шестернёй, мне какая-то Анастасия грезилась. И про любовь что-то было. Или нет? И про колечко.

Я отчётливо увидел свою руку, нет, Матвейкину, прикладывавшую кольцо к тайнику. А потом Полюшка, Захар, печать… Вот оно! Спина покрылась испариной.

— Папенька, а напомните мне, пожалуйста, какая родовая магия у Анастасии Ильиничны?

— Вспомнил, всё ж таки. Она здесь, кстати. Лето проводит в соседнем имении. Так магия жизни у них, сынок. И у Ильи Ильича, и у дочек его. Сын вот пустой только родился.

Магия жизни. Ну конечно. Ай да Матвейка, ай да сукин… Хм. Талантливый юнец, в общем. Он печать на два плетения сплёл. Вот я и не почуял сразу. Магию жизни-то взять было неоткуда, а он догадался колечко невестино как накопитель использовать. Да, не подвели Охотниковские гены.

Едва доужинав, я поднялся в мансарду. И излазил её от и до, перетряхнув и шкаф, и постель, и каждую половицу простучав. Пусто. Не было нигде колечка. Магия жизни… где ж мне её взять-то…

Мысль пришла внезапно, разом подняв настроение. Да вот у отца родного и взять! В смысле, не родного, Матвейкиного.

Спал ПалЛяксаныч богатырским сном, разметавшись по широкой кровати. Да, нельзя его одного без пригляда оставлять. И как только Евлалия решилась в Кроховке супруга спрятать? Тут не то, что Обмоточный, тут весь Тайный Сыск с Летучими и князем Рудаковым во главе лично подберётся, а старший Охотников разве всхрапнёт только. Ну да у него свой путь. Я бы и малейшего механизма не смог изобрести из тех, что ПалЛяксаныч походя выдавал, как побочный продукт размышлений. А война – моё дело.

С трудом растолкав Матвейкиного батеньку, даже не озаботившегося магию призвать после внезапного пробуждения, я медленно проговорил, надеясь, что он меня понимает:

— Папенька, не соблаговолите ли мне помочь? Дело абсолютной срочности, до утра не терпит.

Павел поднялся, облачился в халат и без возражений поплёлся за мной, зевая. Я сомневался, что маг проснулся достаточно, чтобы исполнить мою просьбу. Поэтому объяснять старался просто, предельно точно.

— Я перед арестом тайник зачаровал, — поднявшись в мансарду, обрисовал я ситуацию. — Но мою голову менталисты в застенках перетряхнули. И так и сяк пробовал вспомнить, не вышло. А вы про Настеньку сказали, меня и озарило. Мне магия жизни нужна, папенька. Немного совсем только, чтобы плетение не пережечь. Поможете?

ПалЛяксаныч, ещё раз заразительно зевнув, кивнул.

— Помогу, сынок. В чём беда? Показывай.

Я показал тайник, коротко изложив свои догадки. Павел нахмурился, поводил рукой. Потом поковырял доски, закрывающие схрон.

— Ох и хитро навертел ты, Матюха. Погоди, дай внимательно посмотрю.

Он ушёл и вернулся через минуту, вооружённый окулярами. Опустил стекло на правый глаз, снова поводил рукой.

— Накопитель использовал?

— Вроде того.

— Хитро как-то. Не только магия жизни. Что-то ещё.

— Ещё моя печать.

— Нет. Тут другое что-то.

С час мы ковырялись с ПалЛяксанычем вдвоём, прикидывая и так, и эдак, горячо обсуждая самые сумасбродные идеи. Видать, не таким уж и простым колечко Настасьино оказалось. А я ощутил уют и удовольствие от совместной работы с Павлом. Тепло, неуловимо напомнившее мне моего отца. Нет, ПалЛяксаныча я отцом не воспринимал. Но «папенька» слетало с моих уст легко и непринуждённо. Я не чувствовал напряжения, сопровождавшего каждую беседу с Евлалией. И понял вдруг, что с радостью подружился бы с этим сумасбродным изобретателем.

— Тут, вроде как, следячка, — почесав бороду, задумчиво протянул ПалЛяксаныч. — Но вроде и без привязки. Колечко, говоришь, приложил? Ох и горазд ты, Матюха, экспериментировать! Моя кровь! А колечко где?

Я беспомощно развёл руками.

— Ладно. Смотри. Я сейчас попробую первый контур снять. А ты аккуратно подденешь вот здесь и здесь. Я дальше пройду. Потом снова ты. У тебя плетения задвоились, их кропотливо поднимать надо. Удержишь?

— Да, папенька.

Четверть часа ушло у нас на снятие заклятия. Огромные лапищи Охотникова-старшего работали ювелирно, выплетая такие тонкие потоки, что мне лишь завидовать оставалось. Сам-то я погрубее плёл. Но, наконец, магия поддалась. И мы, пьяные от торжества победы, отодрали слабо приколоченные доски. Магия их держала хорошо, а без заклятия одними руками справились.

Внутри лежала толстенная тетрадь, исписанная мелким летящим почерком. Я пробежал глазами первые страницы и ошалело поднял взгляд.

Не знаю, насколько искренними были чувства Матвейки к Настеньке.

Но он копал под Маржинова.

Глава 9. Искусная утопленница.

Копал Матвейка под Маржинова, что становилось очевидно с первых же страниц тетради.

Горячо поблагодарив «папеньку», усмехавшегося в бороду, я пожелал ему доброй ночи и остался в мансарде один. Павел, видимо, подумал, что под сложным заклятием хранился юношеский дневник Матвейки. И пусть дальше так думает.

Моя же ночь осталась бессонной. Я завалился в кровать, дав телу отдых, и читал тетрадь Матвейки в слабом свете искорки.

Наблюдения юный Охотников записывал сумбурно. Поначалу дотошно изложил историю семьи, срок женитьбы Маржиновых-старших, появление детей. Выходило, что потомства у Ильи Ильича долго не было. Но однажды он приехал с супругой в Кроховку раньше обычного, в марте. В прочие года семейство отправлялось в летнюю резиденцию в начале июня и пребывало там до середины сентября, наслаждаясь тёплыми денёчками. Глава рода периодически оставлял супругу, возвращаясь к делам в Москву, потом появлялся снова. Тогда же Маржиновы пробыли в Кроховке аж до октября, причём Илья Ильич отлучался редко и ненадолго. А в Москву прибыли они уже с маленьким Александром.

Я не мог понять, зачем Матвейка столько внимания уделил летнему отдыху счастливых родителей первенца. Батька мой тоже, как я появился, чаще стал дома бывать. Любил детей очень. Возился со мной радостно. Нянюшка рассказывала, как он, забрав меня от уставшей за бессонные ночи матушки, уходил в поля. И гулял, гулял, таская меня, малого, на руках, рассказывая что-то всерьёз несмышлёнышу. Игрушки мне строгал из дерева. Первое своё оружие я получил именно от него. Таких деревянных мечей и лука ни у кого из ребятишек в деревне не было. То, что Маржинов оказался заботливым отцом, меня не удивляло. Почему же тогда удивило Матвейку? Родители в нём, вроде, тоже души не чаяли.

Дочки появились одна за другой, через пять лет. И на этот раз Маржинов в имение с глубоко беременной супругой не срывался. Может, потому, что средняя родилась осенью, а младшая, Настенька, зимой.

После шло дотошное перечисление прислуги в доме Маржиновых. И имя «нянюшка Катерина» Матвейка обвёл три раза, влепив рядом жирный знак вопроса. Хоть полслова пояснений бы написал.

На последних страницах Матвейка дотошно расписал, когда и как Сашка, сын Маржинова, приезжал в имение в последние несколько лет. Сколько оставался и куда отбывал. Я мог себе представить, какими долгими беседами он выведывал у Настеньки эту информацию. Другого источника в соседнем с Кроховкой имении у него быть не могло.

В самый конец Матвейка вложил несколько газетных вырезок, с краткими, но красочными статьями о дебошах и неблаговидных выходках Александра Маржинова. И каждую аккуратно датировал.

Я бросил взгляд на круглое окошко, за которым уже рассвет занимался. Зачем Матвейке сдалось так плотно изучать биографию Александра? Судя по досье Рудакова, младший Маржинов не мог иметь никакой серьёзной роли. Будь он привлечён к Тайному Сыску, Фёдор Иванович бы знал. Да и невозможно выполнять сложную работу и столько пить одновременно. Весь досуг Александра Маржинова — карты, бабы, выпивка и дебоши.

И тут меня озарило. Сев на кровати, я вытряхнул газетные вырезки и разложил их поверх тонкого одеяла. А потом перелистал тетрадь и раскрыл список приездов в имение. Ну, так и есть. После каждой громкой выходки батюшка сплавлял неблагополучного сынка в деревню. Логично, что уж. Оградить от соблазнов, голову проветрить. Да и наказать малость, по носу щёлкнуть ограничением свободы. Неужели Матвейка углядел в том что-то подозрительное? И при чём здесь «нянюшка Катерина»?

Аккуратно собрав все вырезки, я захлопнул тетрадь и сунул под подушку. Пусть себе думы думаются. А я спать буду. Утро оно всяко вечера мудренее.

Утром я решил все-таки навестить любезную зазнобушку. Кто знает, вдруг Матвейка на самом деле влюбился? И тщательно изучал поведение Александра, чтобы помочь Настеньке повлиять на непутёвого братца? После смерти Маржинова всё имущество ведь Сашке достанется. Девкам-то крохи отойдут, на приданное. А он ведь промотает, и быстро, не ограниченный отцовской волей.

Позавтракав и погоняв как следует Григория на тренировке, я освежился и отправился в соседнюю деревню. Прибытие моё произвело фурор. И я даже затосковал по «ласке», купленной Тихоном. Уж на таком мобиле я въехал бы в Ростошу как сам Император.

Имение было богатым, о чём свидетельствовал и ладный забор, и густая поросль берёз вдоль него. Травка выкошена ровно, словно ковёр зелёный расстилался. Тут и там пестрели яркие цветочки. Это при нехватке пастбищ-то в Империи! Хотя, наверное, сено здесь заготавливали, прокорм скотине на зиму.

Дорога, подновлённая и укреплённая гравием, весело петляла меж посадками, разделявшими поля. И то карабкалась на пологий холм, то ухала вниз, в овраг, к серебристо-голубой нити тонкой речушки. После очередного подъёма, я увидел на следующем пригорке особняк. Светлый, лёгкий, развернувший округлые объятья крыльев к гостю.

Григорий остался дожидаться в мобиле, я а я вошёл внутрь и велел доложить обо мне. Предоставленный в гостиной самому себе, я лениво изучал кричавшую о роскоши обстановку и парадный портрет Маржинова с супругой. Тёмные упругие локоны, высокие скулы и брови вразлёт. Если память Матвейки не подвела, дочка была копией матери.

Прождать мне пришлось минут пятнадцать, прежде чем в гостиную вошла запыхавшаяся Анастасия Ильинична при полном параде. Нарочито простое платье в крестьянском стиле, открывавшее белоснежные покатые плечи. Небрежно подхваченные лентой волосы. Едва ощутимый аромат духов. И странная, жадная улыбка. Моё представление о невинном романе двух юнцов слегка поколебалось. Анастасия выглядела как женщина, прекрасно знавшая свой арсенал.

— Матвей Павлович, свет очей моих! — кинулась ко мне Настенька. Я ожидал уже, что девица повиснет на шее, но та затормозила, вложив тонкие ладошки мне в руки. И крепко сжала. — Как же я испугалась, когда вас арестовывать пришли! Все глаза проплакала! Батюшку донимала, чтобы разузнал, да помочь попытался. Но он сказал, государственная тайна, нет ему к вам хода. Как же я боялась, Матвей Павлович!

Следом за молодой графиней Маржиновой неслышно вошла женщина в тёплой шали и старомодном чепце. Это в летнюю жару-то. И, не здороваясь, уселась в кресло у окна, принявшись вязать. Я покосился на вошедшую, но Настенька небрежно отмахнулась:

— Не обращайте внимания на нянюшку Катерину. Она не в себе последнее время. Старость никого не щадит.

А вот как раз на нянюшку Катерину я бы обратил самое пристальное внимание! Но обстоятельства не позволяли.

Анастасия Ильинична, не переставая причитать о том, как она все глаза выплакала, увлекла меня на софу, так и не разомкнув рук. Я слушал молча, и ошеломлённый приёмом, и не успевая вставить хоть слово. К сожалению, никакой полезной информации из речи моей «невесты» извлечь не удавалось.

— Что ж вы так холодны, Матвей Павлович? — внезапно с обидой перебила сама себя Настенька. — Я, признаться, подумала, что и не заглянете.

— Наглядеться на вас не могу, любезная Анастасия Ильинична, — на автомате выдал я. Хочешь порадовать женщину — признай её неотразимость. — А не заглядывал по прозаической причине. После… гибели родителей и моего ареста с помилованием, на меня обрушились хозяйственные заботы. Рад бы сказать, что примчался в Кроховку ради ваших прекрасных глаз, но увы. Надо было принять владение. Три дня мотался по деревням, как пацанёнок от пчелиного роя. Еле выкроил сегодня время, чтобы вас повидать.

— Ну ничего, — одарила меня скромной улыбкой Анастасия. И склонилась ниже, позволив платью провиснуть, открывая маленькие груди. Так-так. Похоже, я не ошибся. Матвейку самым безобразным образом соблазняли. — Навидаемся ещё.

— Увы, Анастасия Ильинична, — развёл руками я, не забыв кинуть смущённый взгляд в вырез платья. — Я покончу с делами и вновь отбуду в Июневку.

— Да как же так, Матвей Павлович?.. — искренне огорчилась Настенька.

— Дела не ждут. Окончилась моя беззаботная юность, — с надлежащим пафосом произнёс я.

— Так, может, следует начать степенную зрелость? Помнится, перед вашим арестом вы говорили, что испросите благословения у родителей на наш брак… А теперь и испрашивать не у кого…

Я насупился. А молодец, Матвейка. Чую, Евлалия применила бы весь дар убеждения, включая магию, чтобы не позволить свершиться этому браку. Отговорка для «невесты» прекрасная. Версия с желанием помочь Настеньке вытащить брата из беспробудного пьянства рушилась с треском.

Анастасия Ильинична истолковала мою мрачность по-своему.

— Простите меня, Матвей Павлович. Забылась я. Ещё и трёх месяцев с гибели ваших родителей не прошло, а я себе о счастье думать позволяю.

— Не составлю я вашего счастья теперь, Анастасия Ильинична. Помиловать-то меня помиловали, но под плотным колпаком я. Не время для женитьбы. Повременим немного.

Настенька вдруг изготовилась как хищница перед броском.

— А когда уезжаете, Матвей Павлович?

— Завтра или послезавтра.

— Так скоро… — я буквально видел, как вращаются шестерёнки в голове Анастасии Ильничны, перебирая варианты. — Не откажите же мне в удовольствии отобедать вместе. Матушка с сестрой уехали в гости, батюшка в Москве. Одна я тут. Тоскливо совсем. И ждала вас со всей душою… Давайте по саду пройдёмся, пока накрывают.

Нянюшка Катерина, тяжело вздохнув, выбралась из кресла и отправилась за нами.

Поводив меня по саду, Настенька затеяла игру в салочки. Пришлось включиться и побегать за «невестой», хотя тело, разморённое двумя тренировками, поднывало. Анастасия Ильинична, заливисто хохоча, нырнула в густые заросли вишен. Я рванул за ней и вдруг поймал, от неожиданности крепко обхватив руками. Грудь, прижатая ко мне, мелко вздымалась. Твёрдые горошинки чувствовались даже сквозь рубаху. Настя повернулась, не отстраняясь, сорвала губами спелую вишню и потянулась к моему лицу. Я ответил. Сладковато-кислый сок лопнувшей ягоды окрасил наш невинный поцелуй. Невинный, если бы потом Настенька не облизала мои губы, словно ненароком скользнув языком в рот на мгновение. Эх, Матвейка, да на тебя тут полноценная охота велась! На скромную девицу Анастасия Ильинична ну никак не тянула.

Настенька вздохнула, смущённо шагнула назад и оступилась. С таким расчётом, чтобы моя рука, сорвавшаяся ниже, сжала крепкую девичью попу.

Неподалёку раздался сиплый кашель поспешавшей нянюшки Катерины.

— Здесь мы от неё не отвяжемся, Матвей. Если уж времени нам так мало отпущено, приходи, как стемнеет, к имению. Матушки нет, сестрицы тоже. Нянюшка рано засыпает. Я из окна выберусь, и пойдём с тобой к речке, погуляем без лишних глаз. Я тебе подарю… кое-что.

Анастасия отступила и выбежала прочь. А я опустил глаза и, конечно, обнаружил мелкие алые брызги на светлой ткани. Рубашку мне испортила, стерва!

Не пытаясь отряхнуться — только размазал бы — я выбрался из вишнёвых зарослей и наткнулся на нянюшку Катерину. Она резко схватила меня за запястье, и, уставившись в лицо, просипела:

— Где Настенька?

— Убежала обед проверять, — заторможенно ответил я, проваливаясь в глаза с такой знакомой чёрной каёмкой вокруг зрачка.

Передо мной стоял маг смерти. Слабенький, с едва ощутимой силой, но вполне раскрывшийся. Так вот что обнаружил Матвейка! Или он только подозревал?

Поклонившись лишь головой, как равная равному, нянюшка Катерина развернулась и заковыляла к дому.

Вырваться из гостей мне удалось не сразу, ценой невероятных усилий и небольшой лжи. Я отговорился тем, что меня ждут старосты в деревнях. Анастасия Ильинична, как паучица, отпускать добычу не спешила. И долго махала с крыльца трогательно зажатым в кулачке белым платком. Тебе бы, свет очей моих, у Ирины Прытниковой поучиться.

Хотя, Анастасия Ильинична Матвейке ровесница. Выходит, до Прытниковой ей ещё годков двадцать расти. И, возможно, хищница почище Иришки вырастет.

Посвятив остаток дня делам Кроховки, я проработал с Гришкой план отступления на всякий случай. Оставив его коротать ночь в мобиле на границе Ростоши, я двинулся к поместью.

На этот раз на Настеньке действительно было простое платье. Широкое, до пят, с длинными рукавами. И мало я понимал в женщинах, если под ним на молодой графине было хоть что-то ещё.

Мы спустились с холма вдоль берёзовой рощицы и уселись на бережке иссиня-чёрной в темноте речки. Вода билась о мостки. Видать, рыбаки сюда ходили. Для лодочного причала длины мосткам недоставало.

— Как я рада, что ты пришёл, — прошептала Анастасия Ильинична, накидываясь на меня с поцелуями. Я отвечал вяло, даже не пытаясь исследовать ладонями тело прижавшейся девушки. Настя отстранилась и сердито пихнула меня в плечо:

— Да что с тобой, Матвей? Ты чего оробел? То поцелуи срывал украдкой, а теперь мы наедине, а ты и обнять не хочешь?

Я пожал плечами.

— А Александр Ильич давно был?

— Да на что тебе Сашка-то? Вы ж с ним никогда дружны не были. Да и как с ним дружными быть, если он груб, когда выпьет, и волком смотрит, когда трезвый? После твоего ареста не появлялся.

Ага, выходит, в Москве, под надзором Маржинова-старшего. Карманы батюшки опустошает. Версия с помощью брату возлюбленной с грохотом обвалилась в небытие. Значит, другое что-то искал Матвейка. И, похоже, нашёл. Нянюшку Катерину. Уж не за неё ли арестовали?

— Разлюбил? — вдруг с подозрением спросила Настя. А потом, смешно нахмурившись, выпалила. — Или другую нашёл? Там Москва, знамо дело, блестящих барышень целый свет, выбирай не хочу. Да и про графиню Потапову я слышала. Что хороша она, Анна Михайловна?

— Меня отпустили под поруку графини Потаповой, Настенька, — спокойно сказал я. — Потому и бываю у неё часто. Отчитываюсь. Я же тебе не солгал, я под плотным колпаком. Не то, что шагу ступить, плюнуть нельзя, чтоб об этом не узнали. А дел по горло. Не до свадьбы мне. Зачем тебя сейчас смущать пустыми обещаниями?

— Женишься ты там, Матвей. Ох, чую, женишься, — Настя сердито вскочила. — А мне без тебя и свет не мил, слышишь? Не хочу за нелюбимого идти! Уж лучше в омут…

И Анастасия Ильинична театральным жестом обвела неспешно текшую речушку.

Надрыва маловато, Настенька. Шантажом мужиков не так берут. А ещё мужик тебя любить должен по уши, чтобы на шантаж повестись. Или, как минимум, хотеть.

Я же всё больше раздражался. Прытникова вон тоже мной вертеть пыталась. Но та хоть уважительно да с умом. С ней играть одно удовольствие было. А тут… на что мне соплячка сдалась? Разве что, тело молодое. Да молодуху и в Июневке найти нетрудно. С характером поприятнее.

— А может… — Настя вскинула голову, вперив в меня подозрительный взгляд, — может, и не любил ты меня вовсе? А папенькины владения заполучить хотел? Он бы за мной Ростошу бы дал. А это весомая прибавка к Кроховке. Одной пахоты вон сколько. И скота полно. Можно безбедно жить до старости. Ты за этим меня три лета обхаживал, да?!

— Насть… — я вздохнул, больше всего на свете желая сейчас оказаться в мобиле. Или где-нибудь в Сибири. В Гнили, на худой конец.

— Так и есть, Матвей, я поняла всё, — холодно процедила Настенька и, отвернувшись, побежала на мостки. До меня донеслись приглушённые девичьи рыдания. Нет, Настасья Ильинична, маловато трагизма. С места я не сдвинулся, желая посмотреть, как далеко зайдёт дочь Маржинова. Головоломка постепенно начала складываться.

Настя закрыла лицо ладонями и рыдала, уже не скрываясь. Оглянулась на меня пару раз, взрываясь новым водопадом слёз. Шагнула неверно, покачнулась… и полетела прямо в речку! Ухнула с головой, даже длинная коса, заплетённая по-простому, на крестьянский манер, ушла под воду. Вынырнула, запаниковала, хватая воздух, и ожесточённо забила руками.

— Матвей! Матвей, помоги! Я плавать не умею!

Глава 10. Коварная лужа.

— Матвей, помоги! Я плавать не умею!

Я неспешно поднялся на ноги и сошёл на мостки. Скрестив руки, скептически наблюдал, как отчаянно хлопает ладонями по воде Настенька. Ладошками-то хлопает, а под воду не уходит. Не умела бы плавать — хлебнула бы уже разок или два. Да и дно тут, видать, недалече. Есть, от чего оттолкнуться.

— К мосткам греби давай, — нелюбезно бросил я. — А то отстудишь… подарок.

Настя замолчала, злобно зыркнув на меня, и в два крепких гребка подплыла к мосткам. Я подал руку и вытащил неудачливую соблазнительницу на берег.

— Мне х-х-холодно, — жалобно проблеяла Настя, обняв себя дрожащими руками за плечи.

— Ну а ты как думала? — хмыкнул я. — Зачем в платье в воду сигать? Конечно, холодно.

— А, так тебе платье не нравится? — сердито выкрикнула Настя и одним движением стянула промокшую одежду, бросив её на траву. — Так лучше?

Вот теперь весь арсенал пошёл в ход. Грудки у неё были маленькие, остро вздыбившиеся от холода. Зато талия тонкая и попа ладная. Не обманули руки-то. Опыт не пропьёшь.

— Согрей меня, Матвей… хоть напоследок, — тихонько попросила Настенька, бросаясь ко мне в объятия. Я увернулся и стянул рубашку. Шлёпать потом до мобиля по ночной прохладе в мокрой ткани я не собирался.

Что-то мне подсказывало, что не сама Анастасия Ильинична в жёны Матвейке метила, чтобы титул получить полный и хорошую партию забрать. Сквозь её горячие речи сквозил ледяной холод расчёта. И чуялась мне рука Маржинова, искусного интригана. Неужто он не погнушался дочку под Матвейку подложить? Ох, и крепко ему нужны были Охотниковы! Понять бы ещё, зачем.

Жалеть Настасью я не собирался. Тем более что и нечего там жалеть было. Оказавшись в моих объятиях, она прижалась ко мне робко, мигом выстудив кожу на груди и животе каплями воды. А вот руки сразу где надо завозились, прощупывая степень моей готовности. Губы смелели постепенно, умело углубляя поцелуй. Пальцы удовлетворились обнаруженным и переместились на спину. Нет уж, Настя, долгие прелюдии возможны с такой, как Аннушка. Или как Ирина. При всей её изворотливости, удовольствие Прытниковой доставить хотелось. А вот баб, к мужику в штаны любой ценой прыгавших, я и в прежней жизни не уважал.

Я уронил её в траву, подминая под себя. Настя всхлипнула, когда колкие стебли царапнули спину, но вновь завозилась с застёжкой штанов. Похоже, планы насчет длительности любовной игры у нас всецело совпадали.

Что же это, неужели она думала, что восемнадцатилетний парень, проживший восемь лет в деревне, полной крестьянок, с приставленной к нему служанкой чуть старше его, до сих пор бабы не пробовал? Как неискушённого в оборот взять пыталась.

Когда Настя управилась с застёжкой брюк, я освободился от одежды и, вздёрнув вверх Настасью, поставил на четвереньки. К делу приступил немедленно. Да, девкой Анастасия Ильинична давненько была. Видать, не только крестьянки в деревнях на утехи соглашались.

Она быстро разогрелась. И дрожь сменилась истомой. Опустилась на локти, сладостно подвывая в такт каждому движению. Я сочно шлёпнул по белеющей в темноте ягодице, заставив Настеньку вздрогнуть, и ускорился. Не забыв позаботиться о том, чтобы у нас ненароком наследничка совместного не получилось. На Настю толком внимания не обращал, но, кажется, свою толику удовольствия она тоже ухватила. Перевернулась, уселась, скрестив пухлые ляжки, раскрасневшаяся и распалённая.

— Хорошо с тобой, Матвей…

— А то ж.

— Да тишком оно не так всё. Вот бы в спаленке супружеской…

— Ты, Настенька, эти разговоры брось. Жениться на тебе я не стану. Ты получила то, что хотела, не так ли?

— Да как же это, Матвей? — округлила глаза Анастасия Ильинична. — Всё у нас с тобой сладилось. Теперь сватов засылать надо. Тебе не у кого благословения просить, а батюшка мой дозволит. Особенно после… этого.

— После чего «этого»? — усмехнулся я.

— Обесчестил ты меня, Матвей, — серьёзно и трогательно произнесла Настенька, раскрывая объятия. Но я не поддался.

— Обесчестил? Настасья, у меня баб было — не перечесть. Неужто ты думаешь, что я порченную от девки невинной не отличу?

— Ах ты хам! — Маржинова вскочила, намереваясь дать пощёчину, но я перехватил руку, сжав запястье. Больно, но чтобы синяков не осталось. С неё станется наврать, что силой взял.

— Если я упрусь, Анастасия Ильинична, и в суд пойду, что ты под магической клятвой скажешь? Что Матвей Охотников у тебя первым был? Магию не обманешь, душа моя. А мне на кой на тебе жениться? Чтобы ты потом с конюхами и слугами моими по углам любилась?

— Да как ты смеешь! — выкрикнула Настя, безуспешно пытаясь вырвать запястье из моей хватки. — Я батюшке пожалуюсь!

— Жалуйся. Колечко, что ты мне подарила, он дал? Или сама зачаровала?

— Да ты… да я…

— Да я, Настасьюшка, завтра горничной шепну, что молодая графиня Маржинова ко мне в штаны полезла, а я и не отказался. Для брака твоего, как я понимаю, сплетни препятствием не будут. Да только слухи по деревням как пожар расходятся. Как ты людям своим в глаза смотреть станешь? А они твои, раз уж Ростошу отец за тобой приданным даёт.

Анастасия обмякла и всхлипнула, высвободив, наконец, руку.

— Кольцо откуда взяла? Со следящим заклятием?

— Батюшка дал… я и не знала, что на нём следящее… потенциал у меня невысокий, тройка всего.

— Ко мне в койку тоже Маржинов сигануть велел?

— Да! — вдруг выкрикнула Настасья, с ненавистью глядя мне в лицо. — Да! Сказал, любыми средствами брака добиться! Сказал, надобно ноги будет раздвинуть — раздвину. А я вашу семейку в Гнили видала! И тебя, и отца твоего, и матушку, чтоб их кости гролки пожрали!

Пощёчина звонко раскатилась по ночной тишине. И ни малейших угрызений совести я не испытал. Настасья взвыла от унижения, подхватила платье и бегом кинулась к дому.

Наутро я попросил Павла Александровича собираться. Уводить его через Гниль, явно к бою куда хуже приспособленного, чем АнМихална, я не решился. Риск нарваться на Обмоточного был высок. А уж встретить на маршруте заваленное Нутро — почти стопроцентный, если враг заметит передвижения. Одного Гришки мне в помощь маловато будет.

Зато ПалЛяксаныч владел совершенно заурядной магией жизни, не способной вызвать подозрения. Поэтому, посовещавшись, мы решили вырядить его слугой, да в таком статусе и провезти по железной дороге. Ничего странного в том, что, приняв дела в имении, я забрал в Июневку одного из крестьян, не было. Мои люди, куда хочу, туда и вожу.

Гришка, едва позавтракав, умчался на мобиле к Воронежскому вокзалу. Я нервничал, отпуская его одного, но иного выхода не видел. Скорофона в Кроховке не оказалось. На моё удивление ПалЛяксаныч развёл руками.

— Да дорогой агрегат-то. В первую очередь, на государственные нужды идёт. В Москве, кто побогаче, уже себе завели. А чем дальше от столицы… Только на объекты государственной важности и выделяют. Я начал для Кроховки пробивать, чтобы с тобой связываться, но не успел. Арестовали.

Перед отъездом я зачаровал Гришке простенькое медное колечко на следячку, и велел не снимать ни при каких обстоятельствах. Магии ушло немного совсем, прочуять её природу невозможно, если специально не искать. Можно было «папеньку» попросить, да только сигнал я должен сам немедленно получить. А рядом с ПалЛяксанычем, когда он в лабораторию уходит, можно было Императорский Оркестр выставлять. Только мычать громче станет.

Гришка должен был весь день истратить на поездку, вернувшись к вечеру. У меня ж тоже неотложное дело оставалось. Все деревни я исходил, объехал поля и пастбища, в каждый коровник заглянул, но того, что хотел найти, не обнаружил. Оставалось тщательно исследовать окрестности дома.

Часа три я прочёсывал сад, не оставляя без внимания ни клочка земли. И наткнулся на искомое, уже отчаявшись.

Схрон обнаружился под берёзкой. Я раза три мимо проходил, не обращая внимания на холмик. Не то могилка, не то взгорок. Но прощупывание магией на свой страх и риск, дало отклик. Я разгрёб землю и обнаружил старую дощатую крышку. Не сгнила. Да и как бы ей сгнить, если магией зачаровали… Но тоненько, ловко. Чтобы Сыскари или Летучие не наткнулись. Да и маг смерти со средним потенциалом, вроде Антипа, не нашёл бы.

И лестница тоже имелась, добротная, крепкая. Спустившись в погреб, я обшарил стены и нащупал камень-ключ. Огладил магией, и земля привычно рухнула вниз. Схрон был совсем маленьким, прямо за зачарованной стенкой. Метра три. И прямо на земле лежал артефакт. Я чуть не подавился.

Хвост щерояжки. Закостеневший, покрывшийся густым налётом, но я эту тварь бы в любом состоянии узнал. И силой било от него так, что хотелось отодвинуться. Мой-то артефакт ко мне ластился. А этот предупреждал. Но не как чужой. К чужому, такой силы, мне и подступиться бы тяжко было.

И охранное плетение знакомое снова. Будто бы Степан Побединский, лучший разведчик Артели, батька мой, зачаровывал, да отвлёкся пару раз, рука и дрогнула. Новые нити в плетении были.

Нет, могло, конечно, статься, что кто-то из давних отцовских друзей этот артефакт сюда положил. Проверить бы по учётным книгам Артели… Да где их взять-то. Ну, хоть по официальным документам можно попробовать проследить, кто землёй владел.

Список вопросов к Евлалии пополнился. Хотя, можно ведь и с «папенькой» удачи попытать.

Я вернулся домой, вошёл в лабораторию и остановился, поражённый.

В комнате царила идеальная чистота. Даже занавески сменили, и теперь они пестрели ярко-синими цветочками. Стол сдвинули к стене, вокруг лавки выставили. Буфет приволокли. И даже топчан в углу приткнули. Ну чисто людская. Если не считать, что слуги все в имении приходящие были. Проживавшие после ареста Охотниковых разбежались по приказу Евлалии Степановны.

Отец появился в коридоре, сжимая в руках объемистый кожаный портфель.

— Ну как, сынок? Замёл я следы?

Я, сдерживая смех, повернулся и одобрил со всей серьёзностью:

— Не хуже заговорщика, папенька!

— Ты мне, сын, эти шутки брось! — внезапно нахмурился Павел Александрович. — Я гадов, что на Константина Алексеича зубы скалят, руками душить готов! Если узнаю, что в твоей голове мысли крамольные бродят, то не погляжу, что поперек лавки не ляжешь. Воспитаю, выбью отцовской рукой!

Я едва не захохотал, представив, как маг жизни будет воспитывать мага смерти с полным потенциалом, но сдержался. И лукаво спросил:

— А не обидно было, папенька, что Константин Алексеевич преданностью вашей пренебрёг? Казнил, как матёрого отступника?

— Обидно? — лицо у ПалЛяксаныча разгладилось. — Да какие обиды, сынок? Костя знал всё. И помог нам скрыться.

Ошарашенный внезапной информацией, я не решился задавать вопросы. Такое открытие сначала переварить надо.

— А… папенька, а артефакт в схроне чей? Который Гниль держит?

— И туда уже слазил? Ну шустрый! Хотя, Лялька говорила, что как в силу войдёшь, так и освоишься. Не знаю я, сынок. Этим маменька твоя занималась. У неё спроси.

Прибыв в Москву, я первым делом отвёз Павла Александровича в Июневку и незаметно провёл в ангар. Но оставаться ради воссоединения семьи не стал, спешно вернувшись в столицу. Меня ждала аудиенция у Ильи Ильича.

Миржинов снова принял меня в доме. Но, уже привычный к имперским замашкам власть имущих, на роскошь я внимания не обращал. Жирный граф сверлил меня выжидающим взглядом. Руки не подал и едва не забыл предложить сесть.

Опустившись в кресло после заминки с приглашением, я начал скучающим тоном:

— Мотки, Илья Ильич, я отгрузил со всей поспешностью. Но с помощью Его Сиятельства Колесова вы должны были нагнать сроки. А теперь спешу уведомить вас, что следующая партия пройдёт в порядке очереди. Вероятно, с небольшой задержкой. Ничего не могу поделать, на меня давит государственный контракт. Её Сиятельство Ирина Владимировна Прытникова высказалась в формулировке, не терпящей двойного толкования.

Маржинов пожевал губу, отчего жирные щёки затряслись.

— Понял вас, Матвей Павлович.

— Отлично. И впредь прошу вас, если вы будете нуждаться в срочной партии, уведомлять меня загодя. О проценте надбавки будем разговаривать по каждому отдельному случаю.

Илья Ильич побагровел, но сдержался, пытливо воззрившись на меня.

— А никаких иных предложений у вас нет, Матвей Павлович?

— Нет, — пожал плечами я. — Я обеспечен контрактами полностью, производство работает с максимальными оборотами, мне нет нужды искать дополнительный доход.

— Я подразумевал предложение о брачном союзе, Матвей Павлович.

Изобразив на лице преувеличенное удивление, я развёл руками.

— Помилуйте, Ваше Сиятельство, даже если бы то дозволялось законами Российской Империи, то вы ведь уже женаты…

Теперь цвет лица у Маржинова стал таким, что я начал опасаться, как бы старика удар не хватил.

— Ах ты, наглец! Мне известно, что ты с моей Настасьюшкой сотворил!

— Всё, что произошло между мной и Анастасией Ильиничной, произошло по обоюдному согласию, — холодно отчеканил я. — И ни одна из сторон претензий к случившемуся не имела.

— Да как ты смеешь! Ты мою дочку обесчестил, щенок сопливый! И, коли думаешь, что тебе всё с рук сойдёт…

— Илья Ильич, на вашей дочурке клейма ставить негде. И, если я обращусь в суд, допрос под магической клятвой подтвердит, что ни первым, ни вторым, ни даже пятым мужчиной я у Анастасии Ильиничны не был. О том, чтобы она вам к весне в подоле не принесла, я позаботился. Других претензий ко мне вы иметь не можете.

В подоле к весне… собственная фраза что-то стронула в памяти, но развить мысль мне не дал Маржинов.

— Да я тебя… Да я Императору…

— Ваше Сиятельство, — осадил его я, склоняясь вперёд, — я наблюдаю ваши безуспешные попытки оказать на меня давление уже давно. Подозреваю, что основание у вас есть. И, если вам что-то от меня нужно, проще сообщить мне напрямую. Я сговорчивый, Илья Ильич. Если аргументы покажутся мне весомыми. Но терпеть не могу, когда мне из бабьей юбки ошейник свить пытаются. Если у вас ко мне никаких просьб нет, честь имею.

Я посидел пару секунд, наблюдая, как Маржинов хватает воздух трясущимся ртом, и вышел вон.

Устал я зверски. Четыре дня в Кроховке позволили мне передохнуть от бешеной гонки. Я хотя бы спал нормально, большую часть времени. Но переполненная событиями жизнь утомляла. Хотелось послать всё в Гниль и хоть неделю провести в блаженной лени. Хоть на рыбалку сходить, пусть я и ловлей никогда не интересовался. Что угодно, только бы не бросаться из огня в полымя.

Пару недель назад я рвался бы в Июневку, ближе к Гнили, к знакомому и привычному быту. Но теперь там обитала Евлалия Степановна, и расслабиться мне не удалось бы вовсе.

Тем более что в Москве меня ещё ожидали дела. Надо было отправить Иришке в подарок какую-нибудь побрякушку, чтобы она не сомневалась, что приворот сработал. Надо было принять собеседование у оставшихся бывших Летучих, подобранных Тихоном. Да и Аннушка уже должна была вернуться из своей поездки. Что-то узнала, должно быть. Расспросить бы не мешало. Про Обмоточного и обнаруженное в Кроховке расследование рассказать.

Я вдруг ясно понял, что не хочу ни о чем АнМихалну расспрашивать. Хочу просто к ней. Тешиться объятиями, наслаждаться страстью и находиться рядом, в полном покое и равновесии. Даже в Гнили мне с ней было ровно и хорошо. И ни одна другая баба, даже Дуняша, в равновесие меня не приводила.

Подстегиваемый желанием скорее свидеться с Аннушкой, я решил лично исследовать местные цветочные и винные лавки. К колечку с лисичкой отличное дополнение будет. Утром и поеду вручать. Позвав с собой Гришку, отправился на прогулку по вечернему городу.

Москва жила почти круглыми сутками. Пестрела огнями, наливала, торговала, предлагала любовные утехи и развлечения на любой кошелёк. Мы праздно шатались по улицам, лениво переговариваясь и отбрыкиваясь от бойких зазывал. На бульваре впереди собралась толпа вокруг уличного артиста, и я, не желая лезть в шумное многоголосье, предложил:

— Давай обойдём?

— Давайте, Матвей Палыч. Вот здесь если свернуть, то через три переулка выберемся к цветочной лавке Травинских. Самые известные они в Москве! АнМихалне точно понравится…

На задворках парадных улиц было тихо и прохладно. Дома отгородились высокими каменными заборами. Тусклые фонари едва разбавляли темноту. Шаги гулко разносились по густому вечернему сумраку.

— Граф Охотников?

— Ну? — я лениво оглядел выступивших из подворотни молодцев. Четверо. Рожи бандитские. Бить будут. И, похоже, я даже знал, за что.

Бандитские рожи обступили нас с Гришкой, и заводила продолжил:

— Графиня Анастасия Ильинична Маржинова ждёт от вас извинений.

— Да ну? — вытаращил глаза я. — А я-то думал, она вас прислала с дарами и благодарностями. И нижайшей просьбой, чтобы я ещё раз её оприходовал.

Кулак мне в лицо прилетел шустро, но я успел уклониться.

— Нельзя, Гриша, — бросил слуге, попытавшемуся вызвать магию. Рано. Надо посмотреть, зачем молодцы, на самом деле, явились. Хотели бы убить — стреляли бы. Или уж магией, на худой конец. Значит, в самом деле, воспитывать собрались. А разве я был когда против правильного воспитания?

Бились мы молча и сосредоточенно. Я быстро утвердился в своих выводах, оценив, что смертельных приёмов молодчики не применяли. Обездвижить пытались. На Гришку тоже любопытно было посмотреть: пошла ли ему впрок моя наука?

Пошла, но не вся вышла. Прилёг Гришка разок, но я прикрыл, и он быстро поднялся. Я пока пропустил летящий в висок кулак мимо, подбил локоть, выбив сустав. Как следует зарядил в брюхо и выключил первого нападавшего из боя. Гришка, тем временем, умудрился вырубить второго хорошим ударом в переносицу. Нос латать у лекарей придётся.

Оставшиеся двое отступили и синхронно выбросили лучи магии, спеленавшие нас с Григорием до щиколоток. Я, не спеша раскрываться, исподволь прощупал потенциал. Стихийники. Пятёрка и четвёрка. Да, серьёзных людей выслали. Да не по те души.

— Нулевик и калеченный блоками природник, — усмехнулся уцелевший заводила. — Это мы только размялись, граф. Манерам вас отступник-батюшка и мать-потаскуха не научили. Что ж, мы поможем. Графиня Маржинова ждёт извинений.

— Передайте графине нижайшую просьбу в другую сторону повертеться на моём…

Магия прошлась волной, обжигая, но я стерпел. Рано. Надо выяснить намерения до конца.

— Наглый ты, граф. Что ж, сломанные руки закрепят уроки вежливости. Как и потеря слуги.

Ага. А вот это уже серьёзно. На суде под магической клятвой и я, и Гришка подтвердим попытку покушения и угрозу убийства.

В целом, теперь я мог бы раскрыться и атаковать. Свидетельствовать против меня Григорий не сумел бы даже под давлением, из-за принесённой клятвы. Других свидетелей вокруг не было. Но так хотелось дать Гришке прочувствовать свою силу!

— Давай, Гриш, — разрешил я и добавил, подтверждая право убить, — чтоб их кости гролки погрызли.

Григорий довольно ухмыльнулся и пошевелил пальцами, выставляя щит. Тоненько, коконом у самого тела, ослабить натяжение. И, картинно напрягшись, выпустил… воду.

Лужица растеклась до самых сапог нападавших, не затронув ни меня, ни самого Григория. Я с интересом ждал продолжения.

— Да вы только гляньте! — захохотали бандиты. — Это тебя, нулевик, со страху прослабило, или мальчишка твой лужу напрудил?

Гришка, убедившись, что вода достигла всех нападавших, смущённо улыбнулся.

И дал рязряд.

Глава 11. Кольцо с лисичкой.

Добравшись до дома, с цветами и вином, я первым делом отправился к скорофону. Маржинова ждать долго не пришлось. Будто он дежурил у скорофона, выдержав лишь вежливую паузу после ответа слуги.

— Да, Матвей Павлович. Вы хотите мне что-то сообщить? — в голосе скопилось столько превосходства, что я невольно улыбнулся. Видать, жирный граф Маржинов с наслаждением представлял, как на переломанного меня натягивают шлем скорофона.

— Именно так, Илья Ильич, — весело ответил я. — Хочу вам сообщить, что тела ваших людей вы можете забрать в Армейском переулке.

— Т-т-тела?! — поперхнулся Маржинов, разом утратив спесь.

— Ну да. Они были весьма разговорчивы, кстати. О процентах на срочные заказы мы с вами теперь станем беседовать подробнее. И, Илья Ильич, я вам в последний раз говорю, если вам что-то от меня или моего рода нужно, проще всего сообщить мне об этом напрямую. Я сговорчивый, есть такое дело. А вот терпение у меня слабое, как передок у вашей дочки.

Я с удовольствием оборвал контакт и отправился спать. Завтра — к АнМихалне. И, чтоб меня плешивая ведьма облобызала, я впервые в жизни чувствовал себя способным просить прощения у бабы за то, что под чужие юбки лазал.

Опоила ты меня, Аннушка. Приворожила, не иначе. И никакое противоядие не помогает.

АнМихална даже изображать недовольство моим ранним визитом не стала. Обняла крепко и поцеловала, прямо в гостиной. Служанка, вошедшая с подносом, сервированным для чая, молча повернулась спиной и побила все рекорды скорости, накрывая низкий столик. Дверь за ней захлопнулась неслышно.

— Матвей…

Я резко выдернул блузку из-под тугого пояса брюк, забрался под неё и с упоением сжал грудь Аннушки.

— Мат…

Поцелуй прервал слова, а вторая моя рука принялась искать секрет застёжки пояса. Аннушка отодвинулась, тяжело дыша.

— Матюха, сюда войти могут!

— Пускай. Соскучился, Ань, сил нет никаких.

— Да я ж не о себе пекусь… Конспирация…

— Да в Гниль её… — я оставил в покое пояс, вытащил из кармана бархатную коробочку и, жадно целуя шейку АнМихалны, пробурчал, — выходи за меня.

— Что?!

Аннушка отпихнула меня прочь, машинально поправила блузку и уставилась на коробочку.

— Матюх, ты снова головой приложился?

Я недовольно сморщился. Острая потребность в ласке Аннушки требовала отложить на потом все срочные дела. Но я нарочито медленно открыл коробочку. АнМихална, разумеется, тут же сунула в неё свой любопытный носик. Колечко с лисичкой ей понравилось, это я сразу по глазам понял. Но суровый тон АнМихална удержала.

— Что это?

— Следячка, Ань. Для тебя. Я тоже хочу знать, если с тобой что-то случится.

— Уф. Я уже думала, ты серьёзно.

Взгляды встретились и замерли.

«А пойдёшь?»

«Нет»… — желтые глаза АнМихалны виновато опустились.

— Тут не до шуток, Аннушка, — важно произнёс я. — Сама сказала, тебе поначалу выводок внебрачных нарожать надо. И кучу любовников завести. Признайся, для этого уезжала? Торопишься, пока я ещё опальный?

Аннушка фыркнула и с жаром бросилась в мои объятия, теперь уже сама жадно впиваясь в губы. И подсказав пальцами, как справиться с хитрым поясом.

«Да», — прочёл я в искренней жажде прижавшегося полуобнажённого тела.

Что ж у нас всё так непросто, Аннушка?.. Впрочем, на простую жизнь я бы и не согласился.

В гостиную никто не вошёл. И я бы не удивился, если горничная всё это время стояла за дверями с магическим кнутом наперевес. Эх, надо было Гришку у спальни в караул выставить, для пущей важности. Но слугу я недальновидно отпустил отдыхать. Домой меня и на Аннушкином мобиле доставят.

Утолив тоску друг по другу, мы решили не спускаться обратно в гостиную. Тем более что и чай, и завтрак давно уже остыли. АнМихална вызвала горничную, приказав накрыть в спальне, и, не смущаясь, скользнула ко мне на колени прямо в длинном шёлковом халате. Я, соблюдая приличия, не стал распускать руки. До тех пор, пока горничная не удалилась.

— Рассказывай!

Голоса прозвучали синхронно, и мы улыбнулись друг другу. Уступив даме, я поведал историю своих приключений, «забыв» упомянуть и Евлалию с Павлом, и спасённого мага, и пикантные подробности встреч с Ириной и Анастасией. Но Аннушка уловила пробелы.

— Недоговариваешь?

— Недоговариваю. Значит, не могу.

— Хорошо, то, что про Ярославль и Кроховку ты что-то умолчал, понимаю. А от Иришки неужто нецелованным ушёл? Так тебе медаль выдать надо. С почётной грамотой.

Я понял, что лгать не хочу.

— Прости, Ань.

— За что? Нет у тебя передо мной обязательств.

— Да я и сам знаю, — я почесал затылок и честно признался. — Впервые виноватым себя чувствую. Столько баб было, а тут… Не хочу, чтобы тебе было больно.

И тут же понял, что это правда. Не в обязательствах дело. Анна Михайловна Потапова была мне дорога. И, в отличие от прочих, её я чувствовал своей. И хотел сделать своей окончательно.

Аннушка потёрла лоб и прижалась, склонив голову на плечо.

— Понимаю, Матюх. Со мной тоже странное творится. Никогда с мужиками не считалась, по службе только да по рангу. А теперь мне Иришке глаза выцарапать хочется. И патлы повыдирать. Но… как сказать-то. Чувствую, что не нужна тебе она. Ни она, ни та, про которую ты, рассказывая о Кроховке, умолчал.

Я ухмыльнулся.

— От тебя вообще ничего не скроешь, да?

Аннушка отстранилась и посмотрела в глаза серьёзно.

— А ты, наверно, мои рассказы о себе за бахвальство посчитал? Думал, что меня в Тайный Сыск по наследству взяли? Не могли дочери Потапова отказать? Я не только маг жизни сильный, Матвей. Восьмёрка у меня, а в критической ситуации и до девятки добивает. Но иной маг с меньшим потенциалом полумёртвого к жизни вернуть сможет. А я нет. У меня дар другой.

АнМихална усмехнулась и приблизила лицо вплотную.

— Глаза видишь?

— Вижу. Лисьи, хитрющие.

— Жёлтые. Такие только у менталистов сильных бывают, — Аня вновь отодвинулась. — Я и есть менталист, Матюх. И умелый. Я всегда знаю, когда человек врёт. Мало кто ложь спокойно произносит. А я малейшее колебание крови чувствую. Крошечные изменения в организме. Блоки могу выставлять, вплетая в тело и сознание так глубоко, что не подкопаешься. Всем высшим чинам я защиту от считывания ставила. И ломать чужие блоки я тоже могу. Так, чтобы носитель живым остался.

— Какое сокровище я себе отхватил, — улыбнулся я, попытавшись прижать Аннушку обратно к груди. — А клятву можешь сломать?

— Нет. Блок ставят извне. А клятву маг изнутри даёт, своей силой. Станешь ломать — убьёшь носителя.

Мы немного помолчали, прервавшись на поцелуй. Волны струящейся в меня силы я чувствовал постоянно. И наслаждался ими, ощущая, как вновь расширяется резерв. Ещё немного, и в прежнюю силу войду.

— А вот Дуняша тебе дорога, — АнМихална отстранилась мягко и снова в глаза посмотрела. Менталист, значит… Я решился.

— Дуня — маг смерти, Ань. Очень сильный. Но с извращённым даром. Кажется, что-то вроде тебя. Силу она по-своему чует. И блоки тоже сломать может. И заговором магию прикрыть. И много ещё чего, что и я не знаю. Да, она мне дорога. Но не как любовница. Она — мой человек.

— Что не мешает тебе ей подол задирать, — фыркнула Аннушка беззлобно.

— Она ребенка от меня просит, — тихо произнёс я. — Без обязательств. Потому что у нас магия общая. И не одного ребёнка. Я согласился, Аня.

Аннушка горько улыбнулась и повела плечами.

— Я тоже согласилась бы, будь я на твоём месте. Вас истребили почти без остатка. Любой маг смерти — билет в жизнь для Империи. А уж с вашими потенциалами… детки сильными будут. Женишься?

— Нет. Женюсь я на тебе. А Дуняше помогать буду. И опекать. От себя не отпущу. Дети-то мои будут. Но о свадьбе речи не идёт, и Дуняша сама сказала, что не хочет.

— Угу. А ты бабе в койке поверил.

— Ань.

— Ну?

— Займи место и успокойся.

— Ты серьёзно, Матвей?

— Абсолютно.

Аннушка вздохнула и отвернулась.

— Не могу я. И рассказать, почему, тоже не могу. Прости меня. И не печалься, я с тебя верности требовать не стану.

Ох, Гниль тварева… Эта не может даже рассказать, Тихон не может… А не одни ли у них «обязательства»?

— Зато я с тебя стану, — пригрозил я, притягивая АнМихалну к себе и ныряя рукой под подол халата. — И весь взвод твоих любовников в землю зарою. Можешь, не можешь, хочешь, не хочешь, а моя будешь. Не привык я упускать то, что мне любо.

Аннушка засмеялась, но в смехе этом я различил довольное урчание сытой кошки.

— Так куда ездила, Аннушка?

В халат она облачаться уже не стала. И ели мы прямо в кровати, чтобы, значит, далеко от плацдарма не отходить. Ковёр на полу у АнМихалны больно жёсткий оказался.

— Близ владений Колесова ошивалась. Под Уфой. Хотела проследить маршрут его отряда.

— И? — я нахмурился.

— И проследила. Людей своих взяла. Нашла место, где они Грань пробить должны были. Там вилка. Куда бы дальше не двинулись, а всё одно на глаза патрулям бы попались. Больше негде.

— И?

Аннушка замялась.

— В Гниль пошла, — понял я.

— Ну да.

— Сколько в твоём отряде магов смерти было?

— С ума сошёл, Матвей?! Ни одного!

— Как же ты Грань пробила?

— Как Летучие в случае нужды пробивают. Накопителем.

Ох, и бабу я себе нашёл… Видать, скучно мне одному живётся. Воистину, баба мужику нужна для того, чтобы решать проблемы, которых без неё у мужика не было.

— Аннушка, ты за какой тварью одна в Гниль попёрлась? — сурово спросил я. — Скорофона под рукой не было?! Я бы все свои дела бросил и примчался помогать, только попроси. Где мне потом твои кости обглоданные искать?!

— У тебя ещё Дуняша есть, — невинно бросила Аннушка, — без костей не останешься.

— Аня!

— Что, Матвей? — АнМихална отложила бутерброд и уселась, сверля меня злобным взглядом. — Хочешь меня привязать к дому да за шитьё усадить? На смертнице своей женись. Будет рожать, дом вести да помалкивать. А я работать буду, слышишь? Как и до тебя работала.

— Да я ж не запрещаю. Меня зови, и не попрекну и словом. Не одна ты теперь, Анна Михайловна, хочешь ты того или нет. Так что нашла?

Нашла Аннушка немного. Глубоко в Гниль отряд не пошёл, хоть тут ум вперёд задницы сработал. У Грани помотались да и ушли восвояси. Но Пригранье было вычищено, как у моточного завода. То есть, ходили там часто. Эх, Иван Николаич Колесов, а непрост ты, ой, как непрост…

— Так, Аннушка. Мне от тебя помощь сейчас требуется. Нужно нарыть всё, что сможешь, по Александру Маржинову. Чую, через него борову жирному Охотниковы понадобились. Где Сашка бывает, где играет, с кем пьёт, кому подол задирает, кому должен. Последнее — особенно.

— Предлагаешь мне по клубам да борделям пройтись?

— Предлагаю людей своих тряхнуть. Пусть бегают.

— Востёр. И по какому такому праву? Я на брак даже согласия ещё не дала. Хотя тебе оно, похоже, и не нужно.

Я перегнулся через кровать, нашарил брюки и вытащил из кармана перстень, вручённый Рудаковым.

— По такому, АнМихална. Полагаю, Ваше Сиятельство, вы мне полное содействие оказать должны.

Домой я вернулся под самый вечер, весёлый по-настоящему, а не как после Иришки Прытниковой. И твёрдо решил, что дам себе роздыху, вот прямо дня два! С Аннушкой погуляю, неспешно с бывшими Летучими побеседую. И ни в одну Гниль не сунусь!

В прихожей сидел старичок, аккуратно одетый, но перегаром разивший так, что аж от двери с ног сбивало. На носу у пьянчуги наискось висели очки, а сальные седые патлы, скрывавшие уши, были аккуратно приглажены. Как и острая бородёнка. А сам-то тщедушный, сгорбленный, в чём жизнь только держалась. Будто он мне был ровесник, по моей настоящей дате рождения.

— Матвей Павлович, не извольте гневаться, — подскочил Гришка. — Уж и я его выпроваживал, и Василий, грозились с лестницы спустить, а он ни в какую. Дождусь, говорит, Его Благородия.

Я окинул забулдыгу неприязненным взглядом. Надеюсь, он не из Летучих. Пока что Тихон кадры поставлял исправные.

— Кто таков?

— Быков, Егор Тимофеич, — отрапортовал тот, неожиданно бодро подскочив. Но тут же покачнулся. — Прибыл устраиваться на службу по рекомендации Его Высочества Фёдора Ивановича Рудакова!

И вытянулся по-военному. Да уж, князь Рудаков, удружил ты мне по самые помидоры. Только пропойц я ещё на службу не брал.

— Мил человек, да ты хоть проспался бы, прежде чем на службу проситься…

— А вы проверьте, ВашБродь, — хитро прищурился старикашка.

— Ну, идём в кабинет. Гришка, есть какая срочная корреспонденция?

— От Его Высочества Рудакова, от Её Сиятельства Прытниковой, от Маржинова сверка по партии товара, от Колесова счёт за срочную транспортировку и вот ещё… претензия… От найма мобилей в Воронеже.

Последнее Гришка произнёс с виноватыми нотками.

— Неси в кабинет всё. И окно там открой. И, слушай, попроси у Ольгуни чая покрепче и послаще. Для Егора Тимофеича.

Велев старикашке сесть за стол, в кресло для посетителей, я принял из рук Гришки корреспонденцию, бегло ознакомился с рекомендациями от Рудакова. Ежели ему верить, то не пропойца мне достался, а чистой воды бриллиант. На все руки экономический мастер. Хмыкнув, я подвинул оставшуюся стопку к Быкову.

— Проверяй, Егор Тимофеич.

Я не опасался, полагая, что, если углядит старикашка что запрещённое, то алкоголем смоет в этот же вечер.

Егор Тимофеич подобрался, поправил очки и ловко открыл первый конверт.

— Там личное, — не глядя, подвинул ко мне.

Я схватил письмо от Прытниковой, и понял, что поверх разнарядки на сырье Ирина Владимировна вложила записку. Где витиевато благодарила за цветы и вновь приглашала на бал. От записки пахло духами. Или не духами? Голова кругом пошла. Я спешно сунул письмо в ящик стола и вдохнул полной грудью. Перегар прочистил мозг похлеще свежего воздуха.

Гришка вошёл, поставил чай перед старикашкой, и, повинуясь моему жесту, остался стоять у двери.

— Здесь как вроде верно всё, — отложил Егор Тимофеич бумаги от Маржинова. — Но я исходных накладных не видел, Ваше Сиятельство.

Бумаги Колесова он читал куда дольше, хмурясь, жуя губы и пришёптывая.

— Цена на перевозки завышена, Ваше Сиятельство, — наконец, поднял он глаза. — Рубликов на двести.

— Так там срочность указана. Тариф повышен. Не заметил, Егор Тимофеич?

— Да как не заметить, Ваше Сиятельство? Русскими буквами же написано. Только процент за срочность они отдельно вывели, вот, глядите. А тут по ставкам Императорским превышение идёт. Небольшое, легко пропустить. А, кроме того, глядите, вот сумма, вот, и вот ещё. А в итоге-то что указано? Не сходится. Да по-умному сделано-то. Ежели наскоро считать, то взгляд и не заметит. Там циферки местами поменяны.

Я принял из его рук ведомость и углубился в чтение, морщась от перегара. Окно не спасало.

— Позволите последнюю бумагу, Ваше Сиятельство? Претензию? — трясущаяся рука Быкова хищно легла на конверт. И сразу успокоилась, прогнав дрожь.

— Читай. А что же, ты ставки государственные наизусть знаешь?

— Разумеется, Ваше Сиятельство. А как иначе-то? — степенно качнул головой Быков.

— До сих пор? Ты сколько уже не служишь?

— Двадцать лет. Да газетки-то почитываю.

Я перепроверил выводы Быкова и убедился, что он прав. Ах, Колесов, ах, хват… Нагреть меня решил. А я бы и подмахнул, не глядя, правду Быков сказал. Циферки-то похожие.

— Ваше Сиятельство, дозвольте…

— Говори.

— Суть претензии к вам заключена в том, что на нанятом вами мобиле обнаружились повреждения.

Я поднял тяжёлый взгляд на Гришку. Тот развёл руками и помотал головой.

— Гриша?

Снова помотал.

— Отвечай, — я нажал клятвой. — Откуда на мобиле повреждения?

— Не знаю, Матвей Павлович! Я аккуратно ехал. Ежели бы что случилось, рассказал бы. Да вы и сами бы узнали.

Да, со следячкой узнал бы. Но только если бы сам Гришка повреждения получил. Или в бой вступил.

— Да вы слугу не терзайте, Ваше Сиятельство, — снисходительно оборвал Григория Егор Тимофеич. — При найме процедура-то какая? Мобиль перед выдачей осматривают, заключение механик даёт. За неисправности наниматель штраф большой испросит. А уж ежели авария… Проверяют с толком. Когда возвращаете, тоже механик смотрит. И подписывает приёмные бумаги. Есть бумаги?

Он оглянулся на Гришку. Тот кивнул.

— Тащи.

Григорий вернулся через минуту, протянув Егору Тимофеичу смятые листы.

— Сразу хозяину отдавать надо, недотёпа, — пожурил его Быков. Григорий сощурился сердито, но глянул на меня, усердно скрывавшего веселье, и сник. — Ну, Ваше Сиятельство, глядите. Нет у вас приёмного заключения механика. Но документы вам подписали. Схема-то известная. Посмотрели, что вы не местный, ругаться не поедете, штраф для Московского барина небольшой, на том и порешили. А вам надобно обратную претензию составить. В мошенничестве уличить. Судом пригрозить. Глядишь, в следующий раз и цену вам скинут.

— Принят, Егор Тимофеич. Иди, проспись. Жду завтра. Можешь не с утра самого, к обеду. Тебе приготовят комнату и бумаги по московскому дому. К вечеру мне отчёт дашь. И, если ещё раз пьяным увижу, с лестницы сам спущу.

— А жалование какое положите, Ваше Сиятельство?

Ах ты, хрыч старый.

— Про жалование завтра и поговорим. Ставки мне подготовь, а я уже решу. И проверю, Егор Тимофеич, не сомневайся.

— Я, может, и пьяница, — с достоинством ответил старик, — но на службе за всю жизнь и копейки себе не взял, Ваше Сиятельство.

Я уже вытянулся в постели, завернувшись в одеяло и предвкушая сон, когда в дверь тихо постучали.

— Да?

— Прошу простить меня, Ваше Сиятельство, — робко заглянул Василий. — К скорофону вас просят. Маржинов Илья Ильич. Говорят, дело отлагательств не терпит.

И, замешкавшись на секунду, добавил:

— Милейшим меня назвал. Маржинов-то. Точно не терпит.

Глава 12. Похищение из публичного дома.

Точно не терпит, я тоже это понял по тону Маржинова.

— Матвей Павлович, дорогой, уж простите старика за поздний вызов, — голос дрожал так, что я явственно видел, как трясутся щёки Ильи Ильича. — Беда у меня, Матвей Павлович. Понимаю, вправе вы на меня гневаться, и соглашаться помочь не обязаны, но… прошу… нет, умоляю, Матвей Павлович, помогите! Только один вы и можете…

Я проморгался, стряхивая сон, и уточнил:

— Что за беда-то, Илья Ильич? Не частите, скажите толком.

— Не по скорофону разговор, Матвей Павлович. Не откажите в любезности ко мне прибыть, — и, замявшись, продолжил, — можете и АнМихалну оповестить, и хоть взвод с собой привести, никого за порогом не оставлю, кого хотите, берите. Вам ничего не угрожает. Беда у меня, большая беда…

— Хорошо. Ждите.

Права уехать в Июневку на выходные на «ласке» я Тихону не давал, поэтому дожидалась меня моя красавица в арендованном гараже. Гришка пригнал мобиль через двадцать минут, но я, досадуя на задержку, впервые задумался о том, чтобы дом побогаче приобрести. С собственным гаражом. С комнатами для прислуги, чей штат разрастался на глазах. И неважно, если далеко от центра будет. Вон, Аннушка живёт на окраине и горя не знает. Вот разберётся Егор Тимофеич с моими финансами, поставлю ему задачу дом подобрать. Судя по тому, что видел в ведомостях я, состояние Охотниковых и не один приобрести позволяло.

Гришка, сидевший за рулём роскошного мобиля, от довольства едва не лопался. И, только я устроился на заднем сидении, рванул с места, аж шинами взвизгнув.

— Людей подавишь, окаянный!

— Не подавлю, — радостно ответил Григорий, но скорость послушно сбавил. Хотя, даже так мы доехали до дома Маржиновых куда быстрее прежнего. Мобиль устроили во дворе, и к хозяину поднялись вдвоём, в сопровождении бледного дворецкого. В отдалении надрывно плакала женщина. В кабинете пахло коньяком и потом. Маржинов, в домашней рубахе и брюках, сидел в кресле, уронив голову на руки.

— Матвей Павлович, — подскочил он, едва завидев меня, — голубчик! Вы уж простите меня за наши недоразумения!

Мне вспомнилась угроза переломать руки и убить слугу, и я криво улыбнулся.

— Что, Илья Ильич, с бабой какой не сладилось? — я кивнул за плечо, в сторону приглушённых рыданий.

— Да помилуйте, Матвей Павлович, голубчик, в мои-то годы… Это супруга моя, Татьяна Васильевна, убивается. Беда у нас, Матвей Павлович. Сашка пропал.

Я, не спросясь, плюхнулся в кресло. Гришка встал за моим плечом.

— Коньячку? — спохватился Маржинов.

Я покачал головой и велел:

— Рассказывайте. Пока всё то, что мне известно об Александре Ильиче, намекает, что он в загул очередной отправился.

— Да если бы…

По рассказу Маржинова выходило, что Сашка в загулы иногда срывался. Но, чаще всего, обнаруживался в одном из шикарных публичных домов, где пил, с бабами развлекался и в ус не дул, пока батюшка не прикрывал ему финансовые потоки. И тогда уже, злой и похмельный, являлся в отчий дом. Часто под конвоем Маржиновских людей.

— А тут день нет, два нет, три… На четвёртый я охрану на поиски отправил. Прошлись они по всем местам злачным, выяснили, где Сашку последний раз видели. Только сказали нам, что увели его. Не силой волокли, сам шёл, тревогу и не забили. Кто увёл — непонятно. Да только девки в доме публичном сказали, что очень напуганным Сашка был. У них спрятаться хотел. И, когда уводили его, лица на нём не было. А ещё он перстень оставил, вот.

Маржинов протянул мне перстень с крупной печаткой, изображавшей перевитые буквы «МИ».

— Если крупно тратился, проигрывался, ему по этому перстню и в долг давали, и услуги оказывали. А счета мне после приходили. Не мог он по своей воле его оставить, Матвей Павлович! Знак мне подать хотел, что не по доброй воле ушёл!

— Что же, и девки перстень не прибрали?

Взгляд Маржинова вдруг стал очень жёстким.

— Нет, Матвей Павлович. Тому, кто этот перстень украл да сбыть попытался, петля последний раз быстро свилась. На ближайшей берёзе. Не посмели.

— И что же? После публичного дома искать не стали?

Стали… С неясным мне покуда испугом Маржинов поделился, что люди его сумели путь Александра Ильича отследить до самого Подземья.

Гришка охнул и напрягся за моей спиной.

В Подземье люди Маржинова сунулись, но далеко зайти не смогли. Охрану благородного графа, конечно, трогать никто не стал: себе дороже. Да только и знаниями с ними делиться местные жители не захотели. Оглохли и ослепли разом. Так и ушли люди Ильи Ильича, не солоно хлебавши.

— А ко мне за помощью почему обратились?

— Так, Матвей Павлович, вы же, это…

— Я что?

— Вы же и с АнМихалной дружны, и на Летучих выходы имеете… Вам всё охотнее ответят, — Маржинов отвёл взгляд. Врёт. Или не договаривает. Ох, и правда Анну Михайловну с собой брать надо было. Личный менталист на допросах — это очень удобно.

Ох, темнишь ты, Илья Ильич. Ну да ладно.

— Хорошо. Дайте мне все точки, где ваши люди побывали. И на чём они остановились.

— Поможете, Матвей Павлович? — с надеждой вскинулся Маржинов. — Я ничего не пожалею, что хотите вам отдам за сына!

— Пока ничего не надо, кроме сведений. О награде поговорим, когда результат будет. Если будет. Только вот что, Илья Ильич. А не мог ли Александр Ильич задолжать кому крупно? Так, чтобы жизнью поплатиться? Оскорбить кого влиятельного? Или ради выкупа кто похитил?

— Нет, Матвей Павлович. Все Сашкины долги ко мне стекались. Оплачивал я их в срок и аккуратно. Ради него и старался… на службе. Надеялся, что образумится со временем. За выкупом уже обратились бы. А если оскорбил кого… Так и я не последний человек в Российской Империи. Через меня, Матвей Павлович, все финансовые потоки Империи проходят. Мало кто захочет врага в моём лице завести. В то, что Сашка мог по пьяни с кем сцепиться, в дуэль — поверил бы. Но в похищение ради убийства, да при свидетелях — не верю.

— Резонно. Опросите людей, Илья Ильич. Жду информации. И проводите меня к скорофону, будьте любезны.

— Ань, — серьёзно начал я, едва сонный голос АнМихалны растёкся по шлему скорофона. — У меня тут снова приключения. Сын у Маржинова пропал. Говорит, в Подземье утащили.

— Не врёт? — мигом проснулась Аннушка.

— Не похоже. Я спуститься хочу. И Александра поискать, и Подземье осмотреть давно хотел. Ты со мной?

— Конечно. Через полчаса у тебя буду. И, Матвей, оденься победнее. Хоть у Гришки возьми. Хотя, он у тебя тоже франтом ходит…

— Понял. Сделаю. Жду.

По дороге Григорий, услышав просьбу поделиться одеждой, остановился у невзрачной лавчонки. И вернулся с ворохом тряпья, сделавшему бы честь любому нищему. Но хоть чистому.

Вернувшись домой, мы быстро собрались. Я взял то оружие, которым мог владеть: пару кинжалов и нож. И запоздало сообразил, что мне неплохо бы стрелять научиться. Или хоть Гришку снарядить, ежели он умеет. Слазил в тайник, достал наличных денег, постаравшись набрать мелкими монетами. Кроме того, я распихал по многочисленным карманам ветхого серого плаща, надетого поверх таких же рубахи и штанов, несколько снадобий, из «пожарного» запаса, что всегда возил с собой. Противоядие от приворотного снадобья, разумеется, оставил. Вряд ли меня в Подземье ждали любовные утехи. А от Аннушкиного очарования всё равно ни одно противоядие не спасало.

АнМихална подъехала через пятнадцать минут после нас, тоже замотанная в старое тряпьё и такой же поношенный плащ. Сопровождало её два колоритных персонажа в обносках. Но голоса мигом выдали моих знакомцев по пристани.

— Степан, Кузьма. Это Граф Матвей Павлович Охотников, в сегодняшней операции его распоряжений слушаться, как моих.

— А если распоряжения противоречить будут? — уточнил Степан.

АнМихална посмотрела мне в глаза. Я молчал.

— По обстоятельствам, — решилась она. — Гришку вы знаете. Он нас и поведёт.

Впихнувшись в мобиль Аннушки, мой был слишком приметный, мы доехали до юго-восточных окраин Москвы, представлявших собой свалку. Неизбежные продукты жизни большого города сбрасывались под стену Крепости, которая постепенно поглощала их, оставляя лишь прах. Я заинтересовался. Надо будет уточнить, как здесь настроены артефакты, Шестерни. Управлять магией смерти так, чтобы она пожирала отходы, но не ползла дальше, ориентируясь на вкусный живой город, — задачка не из лёгких.

Сама свалка отгородилась от жилья массивным забором. И прямо у его подножия обнаружился громоздкий люк, без проблем пропустивший бы в себя грузовой мобиль. Рядом отстроили будку, у которой сейчас дежурили трое магов. Я ожидал, что АнМихална воспользуется своим допуском, но вперёд выступил Кузьма. Тихие переговоры, звон монет, скользнувших из руки в руку, и нам отворили неприметную дверцу справа от грузового люка.

Спускались мы долго. По просторной каменной лестнице, позволявшей комфортно идти бок о бок всем пятерым. Но Гришка с Кузьмой шли впереди, а Степан замыкал. Интересно, для чего здесь такие широкие ходы отстроили?

— Анна Михайловна, — позвал я. Присутствие людей Аннушки фамильярности не позволяло. — А для чего такие спуски отгрохали? Словно армию собирались проводить.

— Почти угадали, Матвей Павлович. Сто лет назад пал Петербург. Пал скоротечно, за трое суток. Оборона не смогла сделать ничего. Крепости внезапно перестали работать, пустив Гниль отовсюду разом. Она накрыла город за каких-то четыре часа. Твари, туман… Паника поднялась. Эвакуировать успели только семью Императора и приближённых, находившихся близ Дворца. Проскочили в чудом оставшийся пробел в кольце, по воде. По ней Грани идут неохотно. Ещё часть населения сумела сбежать, но мизерная. Многие умерли после, не сумев выбраться из окружения Гнили. Армия, маги… отпора дать не смог никто.

Угу. Дайте угадаю. Магов смерти при дворце Императора было… ноль? Имелся бы хоть десяток человек, они эвакуацию организовать смогли бы. Сдержали бы Гниль на одном участке. Да хоть рубежниками!

Хотя… десяток, может, и был. Кто-то же заряжал «шестерни». Почему они не вступили в бой? Или вступили и пали?

— Император учёл этот опыт, — продолжала Аннушка, не обратив внимания на мою задумчивость. — И, переместившись в Москву, дал задание отстроить убежище в недрах города. Такое, чтобы туда в сжатые сроки могла уйти основная часть населения.

— Понятно. Сквозь ход на свалке.

— Да нет же, Матвей! …Палыч. На окраинах проходы под малым наблюдением, поэтому ими легче воспользоваться для… личных целей. И все основные грузовые люки тоже на окраинах. В центре города грузовых всего два. Остальные поменьше, для эвакуации людей.

— Мысль здравая. А как же тогда в убежище разрослось Подземье? Или это тоже входило в планы?

— Не совсем, — честно призналась Аннушка. — Годы шли, а нападения на Москву всё не было. Гниль пожирала территорию Российской Империи, люди стекались в города. Кто-то потерял всё и искал кров, кто-то бежал к лучшей жизни. Но город ограничен стенами Крепости, за ними — Гниль. Расширение невозможно. Когда проблема перенаселения встала ребром, было предложено решение. Часть жителей, самых низших слоёв, переселить в Подземье. И туда же перенести всё возможное производство. Во-первых, чтобы уберечь в случае нападения, а, во-вторых, освободить земли под жилую застройку.

— А мой моточный завод?

— Ваш моточный завод, Матвей Павлович, стоит в Подмосковье. На земле Охотниковых. Отстроен он совсем недавно. Её Сиятельство сама выбрала эту территорию.

— И что же увели в Подземье?

— Да почти всё. Здесь развёрнуты теплицы и скотные дворы, растят то, что приживается. Три четверти выращенного идёт на пайки для Подземья, их выдают за работу. Детям до десяти лет тоже, после приобщают к труду. С четырнадцати на полноценное производство отправляют. Оставшееся обрабатывают для длительного хранения. Продовольственный запас на случай голода. Кроме того, здесь обрабатывают и выплавляют слюдянку, плавят иглы жимедей на покрытие для транспорта. И производят лекарственные смеси на основе секрета тварей из той же Гнили.

— А сырьё для этого поставляю…

— Ну да. Вы, Матвей Павлович. Потому всех так и нервируют простои из-за казни Охотниковых. И большинство аристократов на вас чуть не молиться готовы, желая вам долгих лет жизни и процветания. Взвалить на себя ярмо добычи сырья в Июневке ни один род в здравом уме не согласится.

Так вот почему помиловали Матвейку… И нулевой потенциал здесь вообще ни при чём. Императору нужно было, чтобы наследник Охотниковых продолжил добычу. Вывод прекрасно укладывался в высказанное Павлом Александровичем «Костя всё знал». Только зачем тогда молодого графа в Приморск ссылать?

Где-то среди этой молящейся о моём процветании шоблы нашёлся тот, кому Охотниковы поперёк горла встали. До такой степени, что готов был род вырезать. И Император принял единственное возможное решение — вывести из игры Павла и Евлалию, устроив показательную «казнь». Но почему отослал Матвейку туда, где он остался без защиты?

— Но статус убежища за Подземьем сохраняется?

— Конечно! В случае нападения, всё население Москвы спустится сюда.

— А влезут?

— Ненадолго. Здесь есть выходы на поверхность за пределами Москвы. Сейчас они запечатаны Государевым Словом. И без приказа Его Императорского Величества Константина Алексеевича открыть их невозможно.

Я размышлял о том, не могли ли провести Александра Ильича этими «запечатанными» тропами, когда голову мою посетила иная мысль. Склонившись к Аннушке, я прошептал:

— А мог бунт быть поводом для открытия этих проходов?

— Теоритически, конечно, мог, — пожала плечами Аннушка. — А на самом деле сил атакующих было маловато. Эвакуацию не объявляли, лишь оцепили районы, которые затронул бунт. В Подземье не спускались, наоборот, отсюда Летучих наверх стянули. Под землёй тихо было. Даже отребье затаилось, напуганное шумом наверху.

Я отстранился и спросил прежним тоном:

— Анна Михайловна, а на кого нам здесь следует опереться? Ну, Летучие, постовые… кто-то же контролирует жизнь Подземья?

— Контролирует — громко сказано, Матвей Павлович. Сюда стекаются самые низы общества. Тем, кому терять уже нечего. Кто посолиднее, находит работу прислуги или идёт на оставшееся наверху производство. Торговле, опять же, требуются умелые руки. В Москве всегда найдётся работа, если у тебя есть, что предложить. И совесть чиста. В Подземье выдворяют преступников, тех, кто не умеет или не хочет работать. Магов среди обитателей почти нет, максимальный потенциал — неуверенная единица. Остальных забирают в Императорскую Магическую Академию. Рейды отряды Государя проводят постоянно, выискивая одарённых детей. Большинство семей отдаёт отпрысков охотно: это шанс выйти на землю, если дитё проявит благодарность и любовь к родителям. Но есть и такие, кто сопротивляется, считая, что детей забирают, чтобы убить. Тогда изымают силой.

Я слушал, всё больше мрачнея. Спина идущего впереди Гришки и вовсе стала каменной. Кузьма беззлобно поддевал его, стараясь отвлечь от нашего разговора. Кажется, эти двое хорошо знали друг друга. Надо бы Григория порасспросить про людей Тайного Сыска.

— Поэтому горсти магов для надзора достаточно. Их здесь боятся. За убийство мага могут вырезать половину района. Жестоко, но эффективно. Постовые постоянно сменяются. Мы не даём установиться связям с местным населением. За любые делишки помимо службы жестоко караем. Но надзор поверхностный. Внутри люди Подземья разбираются с проблемами самостоятельно.

Я остановился, заставив Аннушку тоже сбавить шаг. Дождался, пока Степан обойдёт нас, удаляясь, и прошипел:

— Аня, ты же понимаешь, что это самое настоящее рабство? Работа за еду, без возможности подняться на землю, отсутствие нормальных лекарей, образования…

— А что я могу сделать, Матюх? — прошипела она в ответ. — Открыть ворота и выпустить их наружу?! Почти целый век здесь формировалось подземное общество. Оно не переймёт наши законы. Оно станет навязывать свои. Наверху воцарится такой же хаос.

— Да хоть что-то, что бы облегчило их жизнь!

— А ты у нас спаситель, да? Ну, что ж, флаг тебе в руки. Император даёт ровно столько, сколько может. Пайки высчитаны до грамма. Остаток запасается для выживания страны. Два-три неурожайных лета подряд наверху, и Российская Империя сдохнет от голода, Матвей. Тех подземников, кто хочет учиться, учат. Ремёслам на производствах. И самые умелые имеют шанс выйти. Знаешь, сколько таких? Единицы. Они не хотят выходить, чтобы работать. Облагодетельствовав местных просто так, ты им смертный приговор подпишешь. Здесь свои порядки, Матвей. Нас они ненавидят. И считают, что мы живём благодаря им. Одари один дом едой, и его мигом изничтожат соседи.

Аннушка перевела дух. Я не смотрел на неё. Испытывал нечто, остро похожее на стыд.

— Я вытащила отсюда Гришку и Кузьму, дав им работу, — намного тише проговорила АнМихална. — Я даю работу здесь тем, кому могу, кто готов со мной сотрудничать: риск смертельный. Если подземные поймают своих на шпионаже… Но это то самое «хоть что-то». Хотя, конечно, вести благородные рассуждения о недопустимости рабства гораздо приятнее и почётнее.

Аннушка вздёрнула подбородок и догнала Степана. Я уныло поплёлся в хвосте. Будто по щекам меня отхлестала. И ведь права же. Я со своим уставом трёхвековой давности попытался в чужую избу зайти.

Я могу дать им землю, очищенную от Гнили. На этом и следует сосредоточиться. А пока — сжать зубы и терпеть.

Отряд поджидал меня у массивной железной двери с выставленной в охрану четвёркой магов. Кузьма снова «договорился», и перед нами распахнули двери в Московское Подземье.

Я глотнул напоследок воздуха свободы.

Но мне это не помогло.

Глава 13. Город под землёй.

Я глотнул напоследок воздуха свободы.

Но мне это не помогло.

В нос толкнулся душный смрад. Пахло едко и остро: сыростью, землёй, замшелым камнем, несвежими телами и саднящей горечью магических испарений. Точно, у них ведь заводы здесь… А обработка тварей, насквозь протравленных Гнилью, всегда сопровождалась выделением части яда в воздух. Да здесь и дышать жадно не рекомендуется.

Вышли мы в мрачном тупике, перетянутом верёвками, на которых сушилось, вернее, отсыревало, бельё. Гришка, не церемонясь, махнул рукой, свалив пропахшую тиной простынь в грязь, и двинул вперёд. Кузьма задержался, пропуская нас с Аннушкой и Степана.

— Мы за местных попытаемся сойти? — тихо уточнил я, вспомнив о переодевании.

— Ваше Сиятельство, — снисходительно ответил Кузьма, — вас через два слова раскусят. Выговор, язык, да и кожа загорелая слишком. Нет. Вы — наземники, мы с Гришкой — ваши проводники. И, Ваше Сиятельство, заранее нижайше прошу прощения. Здесь никто никому не «выкает». Держите вот.

Мне в руки легла несвежая тряпица. Кузьма выразительно повертел вокруг лица. Я кивнул и замотал голову, оставив только глаза. Смрад немного отступил. Аннушка и Степан тоже прикрылись.

— Наземники здесь лиц не показывают, — пояснил Кузьма. Он был выше меня, но худощавый, жилистый. Тем не менее, в каждом движении ощущалась ловкая сила. Волосы у него были странного пепельного оттенка. С бледной кожей и невзрачным тряпьём, Кузьма вовсе напоминал призрака.

Мы выбрались из тупика в проулок. Дома стояли тесно, сдавливая нагромождением камня. Окошки, беспорядочно понатыканные, и двух моих ладоней не вместили бы. Навскидку, я насчитал по четыре этажа. Привычно для Москвы, но головокружительно высоко для Подземья. Потолок терялся во мраке. Темнота давила, душила, заставляя дышать глубже. Благо, через тряпицу вонь чувствовалась куда меньше.

Улочки здесь, в основном, были узенькие. Только от грузового люка шёл широкий тракт, теряясь за поворотом. Под ногами струились нечистоты, кислыми нотами разбавляя острую гарь яда от заводов. Входы в домах щерились неровной каменной кладкой. В тусклом свете я уловил внутри очертания лестниц.

— Живут тесно, на семью выделяется комната. Две, если семья богатая, по местным меркам. Три — уже дворец, — прошептала АнМихална, бессознательно прижимаясь ближе.

Около каждого дома высилась железная труба с рычагом. Я долго придумывал объяснения, пока не увидел молоденькую девчонку, всем своим весом налегавшую на рычаг. С противоположного конца в подставленное ведро лилась вода. Мутная. Пить такую я бы не решился.

Освещение было слабым: фонари, висевшие на обоих углах каждого строения, позволяли не запахать носом, но скрадывали краски. Взрослых на улице почти не было. Зато оборванные чумазые ребятишки носились оравами, то пиная мячик, то пытаясь догнать друг друга. Жизнь, как она есть.

Мы миновали тёмный проулок, из которого доносились приглушённые стоны. Дюжий мужик, спустив штаны, обрабатывал торчавший зад тощей девицы, закинув юбку той на голову. Ребятня с азартными воплями беззаботно проносилась мимо.

Я перевёл взгляд на неспешно шагавшего Гришку. Тот шёл вразвалочку, ссутулив плечи и вытянув подбородок далеко вперёд. Кузьма позади нас принял ту же позу. Периодически Григорий подпинывал камушки. И, если какой-то влетал в зазевавшегося пацанёнка, хмыкал:

— Тащись, сопля, не то костями загромычешь.

Когда мы вырвались из мрачной тесноты домов на широкую площадь, я даже раздышался. И едва не споткнулся, ошарашенный яркой пестротой впереди. Здесь стояли полноценные фонари, широкими пластами света облизывавшие расположившиеся прямо на земле торговые ряды. Расстеленные тряпицы наслаивались краями друг на друга. Окружившие их люди бойко торговались, переругивались, кричали. Но настоящий удар получало зрение.

От яркости цветов рябило в глазах. Женщины были замотаны в красные, синие, зелёные и жёлтые плащи с капюшонами. Над бровями виднелись редкие пряди тщательно зализанных волос. Под металлическими пряжками, сдерживавшими вороты, тяжёлыми рядами ложились бусы из прозрачных камней всех оттенков радуги. Мочки ушей оттягивали тяжёлые серьги.

— Чем выше положение в местной иерархии, тем ярче одежда и больше украшений, — шепнула на ухо Аннушка.

Мужчины тоже не гнушались ярких цветов. И ходили степенно, зыркая исподлобья по сторонам. Нам с Аннушкой и Степаном в лица не смотрели. Зато Кузьму и Гришку обшарили взглядами с ног до головы. И именно к ним обращались торговцы, пытаясь зазвать покупателей.

— Снатка, снатка, пойди, ходик, попробуй! Бродям твоим понравится, снатка, лучшая во всём Подземье!

— Окоготок, ходик! Глянь-ка! Браньке покажь!

Гришка скептически хмурился, бросал на товар ленивые взгляды, цыкал. Я обратил внимание, что местных не гнушаются и за подол схватить. К нам никто не прикасался. Напротив, вокруг нашей троицы мгновенно освобождалось пространство, ограниченное лишь расстеленными тряпицами.

— Варева, амулеты, всё это хорошо продаётся наверх, — шепнула АнМихална. — Для мужской силы, для приворота, для плодородия.

— И что, работает? — поинтересовался я.

— Можешь попробовать, — пожала плечами Аннушка. — Готова предоставить место для проверки в собственной спальне.

— То есть, мне требуются амулеты в помощь? — обиделся я.

— Так-то нет, но вдруг ты меня с окоготком неделю из спальни не выпустишь? — хмыкнула Аннушка.

— Я и без окоготка могу.

Локоток АнМихалны врезался в бок, и я запомнил, что у меня есть минимум один повод для сладкой мести.

Гришка свернул, продираясь через толпу. Мы прибавили шагу, чтобы встать вплотную и облегчить Григорию продвижение. Но через тридцать шагов толпа поредела. Красок в одежде стало меньше, зазывалы гаркали тише, а товар на тряпицах сменился. Спустя ещё пятнадцать метров, я увидел пятерых мужиков, сгрудившихся вокруг очередной торговки. На грязной тряпке стояла девушка, низко опустив голову. А вокруг хлопотала старуха, семеня и зазывая. Мужики одобрительно загомонили, и бабка рванула с девицы куцый коричневый плащ. Под ним не было ничего. Я сглотнул. Худые плечи, чёткие полосы рёбер, острые подвздошные косточки и тощий зад. Ничего у меня не всколыхнулось при взгляде на девицу. Разве что, желание сытно её накормить. Ну и помыть.

— Что это?

— Дочкой торгует, скорее всего, — безразлично ответила Аннушка.

— То есть, как торгует? Почему дочкой?

— Потому что, судя по одежде, никем иным девица ей приходиться не может. Для того чтобы владеть кем-то, баба слишком бедно одета. Продает тело.

Куцая коса, выступающий по спине позвоночник. Нет, сначала накормить. Мыть и потом можно.

— Так, может, это…

— Выкупить хочешь? — прищурилась Аннушка. — Выкупи. А мы подождём.

— Чего подождёте?

— Матвей, её не в рабство продают. Один из мужиков сведёт её в ближайший переулок. На полчасика. Потом она вернётся. Хочешь выкупить — выкупи. Но учти, если ты после этого ей в переулке денег дашь, а не отдерёшь, как следует, то через четверть часа наше передвижение существенно осложнится. Хвост пристроится. С самыми разными предложениями. Девиц, в первую очередь. А, учитывая, что цену ты дашь двойную, то драть её тебе придётся не одному. Степану подарить, как минимум. Или Гришке с Кузьмой, в счёт оплаты их услуг ходиков. Проводников. Можно одновременно, чтобы не слишком задерживаться.

Я поперхнулся.

— Ань, ты за кого меня…

— Сейчас — за сопливого пацанёнка, Матвей Палыч. Который жизни маловато нюхал. И ту только в Гнили.

— И тебе…

— И мне — нет, — жестко ответила Аннушка, остановившись и развернувшись лицом к лицу. — Всех не спасёшь. И многие не захотят спасаться. Возможно, эта девушка кормит целую семью. Гляди, какая бабка истощённая. У неё там, может, семеро по лавкам. И все есть хотят. А на той работе, что в Подземье дают, много не наработаешь.

— Броди, лобызаться опосля будете, — лениво окликнул оглянувшийся Гришка. — Ежели знаний хотите, тащите зады сюда быстрее.

Я окинул Григория взглядом.

«Я тебе припомню», — пообещали мои глаза.

«Я же не специально», — виновато мигнул в ответ Гришка.

— Девка глянулась? — сально улыбаясь, подскочил Кузьма. — Только скажи, бродь, я договорюсь. И койку поищу. И она… втроём сможет.

Глаза Кузьмы гадко скользнули по Аннушке и тут же устремились в землю. Я машинально задвинул АнМихалну за себя. Но выручил Степан.

— Ты мне зенки на госпожу не пяль, отродье подземное! А то кнутом отхожу! Велели вести за знанием, веди, а то жёлтых боле не получишь.

Кузьма, мелко кланяясь, снова попятился.

И этому припомню.

Мы подошли к основательному каменному строению в два этажа, но в парадный вход, около которого стайками сгрудились мужики, прихлёбывавшие из глиняных кружек, заходить не стали. Трактир легко опознавался по раскатам гогота, звону, выкрикам и весёлой мелодии, производимой на редкость визглявым голосом. Гришка вновь свернул, обходя заведение, и постучал в неприметную дверь на задворках. Решительно так постучал. С уверенностью человека, который и с ноги открыть может.

— Шта? — дверь открылась едва ли на десяток сантиметров.

— Вошь пишта! — рявкнул Гришка. — Броди до ходика звали, ухо вострить хотят, Верта Рыжая нужна. Желтых сыплют.

— Потопчись, — дверь захлопнулась.

— Ждём, — шёпотом пояснила Аня.

И я вдруг понял, что она здесь не только не впервые, но даже не в десятый раз. И, возможно, уже пыталась выкупить кого-то, потому и знает точно, что дальше нам ходу не дадут, в благодарность за благородство. И наведёт, скорее всего, именно старуха-торгашка.

Во рту стало кисло. В какой только заднице я не бывал, из чьих только клыков не выбирался… И мерзость на своём пути видел, и с предательством сталкивался, и сумасшедших магов к на тот свет отправлял… Но к обыденной человеческой жестокости оказался не готов.

Занятый тошными мыслями, я бегло скользил взглядом по рынку, и вдруг зацепился за фигуру мужчины, шедшего сквозь ряды. Перед ним расступались. Нет, не так, как перед нами. От нас отступали, а от него бежали, опасаясь на пути оказаться. И все, все без исключения, и торговцы, и посетители, сколько бы цветов в их наряде не было, низко склонялись, когда он проходил мимо.

— Ань, видишь?

— Ага.

— Местный аристократ?

— Не похоже. Лицо замотано. Наземник.

Интуиция вдруг заорала в ухо, и я, пользуясь магической невидимостью «нулевого потенциала», тихонько прощупал. Ну, так и есть. Мак смерти, шестёрка или семёрка, точнее с такого расстояния не определю, заметит.

Гришка увидел, куда я смотрю, занервничал. И, едва дверь приоткрылась, рванул её на себя и впихнул нас троих внутрь. Сам с Кузьмой вошёл последним. Я обернулся. Маг смерти склонился над тряпицей, спиной к нам.

По узкой, дышавшей на ладан лестнице из мешанины глины и мелких каменьев нас проводили на второй этаж. Там, в маленькой комнатушке, увешаной по стенам пёстрыми платками, восседала женщина. Волосы, словно огонь, колыхались вокруг головы при каждом движении. Лицо, исчерканное темными линиями по скулам, лбу и подбородку, сливалось в единый узор. Встречу умытую — не узнаю.

— Броди, Верта, жёлтыми сыплют, — затараторил Гришка, низко склонившись. Кузьма повторил его движение.

— Вижу, — удивительно чистым голосом произнесла Верта. — За каким знанием пришли?

Я выступил вперёд.

— Два дня назад по Подземью провели человека. Молодого, около двадцати пяти лет, благородного. Я хочу знать, кто и куда.

— Жёлтыми живот не зашьёшь, — фыркнула Верта и отвернулась.

— Мало тебе? Я дам, сколько скажешь.

— Бродь, ты глупой? — снова повернулась Рыжая. — Когда мне брюхо вспорют, я его, что жёлтыми набивать буду?

— Хорошо. Что ты хочешь?

— А что дать можешь? От Матери-Тёмной дары имеешь?

Я замялся, не поняв вопроса. Она меня о магии спрашивает?

— Артефакты из Гнили, — шепнула Аннушка.

— Лучше имею, — ухмыльнулся я и извлёк из кармана пузырь со снадобьем. — Варево жизни, хочешь?

— А не то на рынке не куплю.

— Такое не купишь. В Гнили сварено, в скорлупе паучьей, из паучицы, пока слизь стечь не успела.

Рыжая Верта подалась ближе, пожирая взглядом пузырёк.

— Что, зашьёт живот? — дожал я.

Аннушка вдруг шагнула вперёд, склонилась, едва не ткнувшись лбом в лоб Верты, и, глядя в глаза, отчётливо приказала:

— Помоги нам.

Верта отпрянула и, быстро моргая, произнесла:

— Вели наземники, кто, мне не ведомо. Но проход дали люди Плешивого, они и рты позашили местным. Больше ничего не знаю.

— Тащимся, броди, — напряжённо выдал Гришка, и мы поспешно вышли. Пузырёк я оставил на полу перед Вертой.

На этот раз Григорий и Кузьма вели нас закоулками. И, оказавшись в пещере, подальше от домов, набросились на Аннушку:

— АнМихална, вы чего самодеятельность устроили? А если бы она устойчивой оказалась? Вас бы там и повязали, выпроводили бы с почётом.

— И после не сунетесь, нас каждая мелочь пузатая в лицо знать будет.

— Отставить пререкания! — отмахнулась Аннушка. — К Плешивому — это нам куда?

— Это нам к местным бандам, — тоскливо произнёс Кузьма. — Опасно очень. — Ведите, — отрезал я.

— Матвей Павлович, вы поймите, я о вас пекусь, банды это совсем не то, что рыночные торговцы, — затараторил Гришка. Я уставился ему в глаза. Я мог приказать, опираясь на клятву, но предпочёл, чтобы выбор в этой ситуации мой слуга сделал сам. Я хотел, чтобы мне совестью служили. Службы из страха я нахлебался по самое горло в прошлой жизни.

Гришка вздохнул, опустив плечи, и понурился.

— Пойдём, Кузя, он не отвя… — суровый взгляд быстро привёл его в чувство, и Гришка поправился, — приказ выполнять надо. Простите, Ваше Сиятельство.

— Погоди, Гриш. Помнишь того мужика на рынке? Почему от него шарахались так?

— Маг смерти, — тихо проговорил Григорий. — Их тут боятся. По-настоящему, не так, как стихийников или живиков.

— И часто они тут встречаются?

— Бывает.

— Ты почему мне не рассказывал? — озлившись, повернулась АнМихална к Кузьме. — И ты, Григорий, тоже?

Но по бледным лицам парней было понятно, что эту информацию они мечтали бы забыть напрочь. Надо будет расспросить Гришку поподробнее. Дома. А то как бы его удар тут не хватил, в Подземье.

Шли мы на этот раз долго, больше часа. Улицы под нашими ногами стали чище, исчезли нечистоты. Света прибавилось, и темнота отступила, давая свободно дышать. Кстати, и вонь поумерилась.

— Здесь вентиляция проложена, — тихо пояснила Аннушка. Мы с ней и Степаном снова шагали в середине, между Гришкой и Кузьмой. — Чтобы давать приток воздуха и отводить испарения. Те, кто побогаче, живут в районах, где она лучше работает.

Местом назначения снова стал трактир, но прошлый ему и в подмётки не годился. Чистое, сверкающее разве что не вымытым камнем здание, справная дверь на петлях, вкусные ароматы жарева изнутри. И даже окна имелись просторные. В половину наземных.

Гришка снова повёл нас в обход. Правда, в дверь стукнулся куда деликатнее.

— Чего надо? — высунувшаяся голова принадлежала девице. Для разнообразия, пухлощекой и с чистыми, хоть и редкими волосами.

Гришка суетливо поклонился и скороговоркой затараторил:

— Передай Плешивому, броди к нему пришли. Жёлтые сыплют. Ухо вострить хотят. И варево у них есть хорошее.

Девица исчезла, но вернулась спустя едва минуту.

— Тащитесь.

И лестница здесь была добротной, каменной, хорошо освещённой магическими светильниками. Я ожидал, пожалуй, кабинета. Но открывшееся помещение, скорее, походило на отдельную столовую. Деревянный резной гарнитур из стола и полудюжины стульев, явно с поверхности, мягкий ковёр на полу, картины на стенах, изображающие полуголых девиц. Тоже вряд ли в Подземье писаны.

И владел всем этим великолепием плотный невысокий плешивый мужичонка. Зато борода с лихвой окупала всю отсутствующую на голове растительность. Едва мы переступили порог, как на нас бросились скрывавшиеся у дверей люди. Гришку и Кузьму скрутили, поставив на колени, нам с Анной и Степаном заломили руки. Мне показалось, или ладонь охранника скользнула Аннушке по заду?

— Вы ходики, страх потеряли, — прокаркал Плешивый. — Бродей-наземников ко мне без разрешения вести удумали. Да вид у вас больно не нашенский. Вы откудова? Ну?

Парней встряхнули, и Гришка прошипел:

— Тепличный я. А он игловый.

— Ну-ну. Поспрашаю. Бродей-то ваших мы проводим. А вы останетесь, ходики.

Я дёрнулся, подался назад, врезав каблуком ботинка по ноге своего охранника, выпростал руку и приложил ладонь к груди прямо поверх одежды, влив чутка магии в Дуняшину печать.

И раскрылся.

Глава 14. Его Темнейшество.

Я раскрылся, освободив магию от сковывающей печати.

Подземники, видать, чуяли её как-то по-особенному, потому что магов среди них я не обнаружил.

Пару секунд в комнате висела полная тишина. А потом её разорвал глухой стук. На колени упали все. Даже Плешивый. Гришка с Кузьмой просто не стали подниматься, только головы опустили ниже. Вытянув руку, я призвал магию, обратив её в кнут. Плотный. Жёсткий. В умелых руках — страшное оружие.

— Ваше Темнейшество, — заюлил Плешивый, — так я же не знал! Так вы же схоронились… Не гневайтесь, Ваше Темнейшество!

Обращение меня удивило, но первым делом я спросил у Аннушки:

— Ты в порядке?

— Теперь да! — ответила она, злобно пнув в живот своего охранника. — Что, благородную тайком пощупать захотел, отребье?

— Повешу, Ваше Темнейшество, собаками разорву… — забормотал Плешивый, мигом разобравшись в ситуации. Провинившийся охранник затрясся крупной дрожью.

— Прекрати, — оборвал я Плешивого. — Вон пошли все. А ты, Плешивый, садись.

Охрана вскочила на ноги и чуть не бегом устремилась к дверям, волоча не сопротивлявшихся Гришку и Кузьму.

— Ходиков оставьте, — лениво приказал я.

— Да зачем они вам, Ваше Темнейшество? — засуетился Плешивый, робко, по-крабьи карабкаясь на стул. — Дурные они, чуть под беду вас не подвели. Я вам лучше дам!

— Этих хочу. У меня к ним разговор. Они на мою бабу бесстыжие зенки свои пялили. Остальные — вон. Второй раз повторять не стану, — я вскинул кнут.

Охрану как ветром сдуло. Гришка и Кузьма снова упали на колени, низко склонившись. Поднимать их я не стал. Простите, парни, так надо. Неспешно прошёлся до стола, отодвинул стул, жестом предложив сесть Аннушке. Степан замер за её плечом, как и полагается магу, служащему благородной. Сам я садиться не стал, чтобы не ограничивать свободу действий. Только незанятой рукой на спинку стула опёрся небрежно.

— У меня из-под носа увели человека, который мне крупно задолжал, — я вскинул кнут, и Плешивый отшатнулся, прикрыв глаза. — А я не люблю, когда мои должники исчезают, не расплатившись. Два дня назад его провели по Подземью наземники. Я знаю, что проход дал ты. И теперь хочу знать, куда.

— Так я ж не ведал, Ваше Темней…

— Куда?

Глаза Плешивого забегали. Очевидно, того, кто потребовал скрыть маршрут, он боялся больше. Но тот был далеко, а я, с сиявшей «десяткой» и мощным кнутом — прямо перед ним.

— Ваше Благородие, отвернитесь, будьте любезны, — мягко попросил я Аннушку. Та вздёрнула носик и демонстративно развернулась всем телом, уставившись на Гришку с Кузьмой. Они не шелохнулись и глаз не подняли. Вот это команда у нас! Не то готовый отряд для Тайного Сыска под прикрытием, не то актёрская труппа.

Плешивый, чуя, куда ветер дует, заторопился:

— Скажу, скажу, Ваше Темнейшество, не серчайте! Так я же от Верховного Темнейшего приказ получил, провести тихо, чтобы никто не прочухал! Мигом и проход дал, глаза лишние поразогнал. Опосля и проверил, чтобы глазастых да говорливых не осталось.

От слов «Верховный Темнейший» у меня чуть глаза на лоб не полезли. По дрогнувшему плечику АнМихалны я понял, что она тоже и знать не знает, о ком речь.

— Куда?

— Так к Оку, Ваше Темнейшество. Прошли они и назад не вертались. Всё, как мне приказано было.

— Молодец. А Верховный Темнейший — он кто?

Плешивый отпрянул назад и закрыл лицо руками. Но потом расслабился, поймав какую-то мысль.

— Проверяете, Ваше Темнейшество… Да я и ни сном ни духом! Не знаю. Ни разу мне Верховный не показывался. Я голоса его не слышал…

Плешивый вдруг уставился прямо мне в замотанное лицо прозрачными водянистыми глазами. Я чуть не кожей ощущал, как ворочается в его черепушке неповоротливая мысль. Стоял и молчал, не подтверждая, и не опровергая.

— И в глаза его не видел… Даже издали, не то, что лица… — Плешивый вдруг опомнился и опустил взгляд в стол, затараторив, — простите, Ваше Темнейшество, простите неразумного, я не из дерзости…

— Прощаю. К Оку, говоришь? А когда это было?

— Ну, так сразу и было, Ваше Темнейшество. Спустились, за полдня прошли Подземье. Спешить-то оно не к добру, шли скрытно. Но мне про спешку и слова сказано не было, Ваше Темнейшество!

— Всё верно. Молодец. Хорошо послужил. Я хочу своими глазами посмотреть, куда их отвели.

— Беда какая-то, Ваше Темнейшество? — рискнул спросить Плешивый, не поднимая глаз. — У нас всё гладко вышло.

— Не твоего ума дело. И, смотри, не болтай, что я сам к тебе приходил. Ты, бойкий, — я ткнул кнутом в сторону Гришки. — Дорогу до Ока знаешь? Проведёшь?

Гришка склонился ещё ниже, едва не коснувшись пола, и пробормотал заискивающе:

— Проведу, Ваше Темнейшество. До Ока доведу. Помилуйте только, Ваше Темнейшество, пощадите…

— Вы госпожу обидели, её и молить о прощении станете. Пока не сочтёт, что ей довольно, — зарычал я и заметил, что у Кузьмы натурально дрожь по плечам прошлась. Гришка-то заранее был в курсе того, кто я. И к стилю моему привык. Знал, что я границ не перейду. А вот Кузьма, похоже, ни в чём уверен не был.

Спины у парней, небось, чуть не отваливались. Надо сворачиваться.

— Раз сумеете, то и ведите. Оба, — смягчившись, подытожил я. — А там поглядим. Поднимайтесь.

Вздохи облегчения Гришка и Кузьма сумели сдержать.

— Ваше Темнейшество, — липкий голос Плешивого остановил меня, уже планировавшего покинуть комнату. — До Ока они вас доведут, а дальше без моих людей никак. Я же говорю, дурные. А то не знают, что там охрана моя стоит.

— Меня не пустят? — искренне удивился я, выделив первое слово.

— Пустят, конечно… Но с провожатым-то всё быстрее сладится.

— А что люди твои обратно могут по частям вернуться, не боишься?

Кузьму вновь передёрнуло. Плешивый пожал плечами.

— Воля ваша, Ваше Темнейшество. Пусть провинившийся с вами и пойдёт. Который с госпожой руки распустить посмел.

— Нет, — хлопнула ладонью по столу Аннушка. — Видеть его тошно. Другого давай. Воспитанного.

На этот раз, шли мы не по городу. Из трактира Гришка ловко провёл нас за околицу. Кузьма шёл рядом с товарищем, не оглядываясь. Провожатые от Плешивого попытались сзади пристроиться, но я пресёк опасный манёвр:

— Вы двое, вперёд, — и ткнул в Гришку, — за этим, бойким, следить будете. Чтоб не сдёрнул.

Мордовороты Плешивого, ухмыляясь, встали по обе стороны от Гришки.

— А ты назад давай, — велел я Кузьме и обратился уже к Степану, — глаз с него не спускать!

Степан послушно переместился, оставив нас с Аннушкой в центре. Теперь расстановка меня устраивала. Магию я прикрыл, но слушались люди Плешивого меня беспрекословно.

Едва мы отдалились от города, как дорога сузилась, превратившись в неприметную тропинку. И побежала вниз. Местность здесь была холмистая, и я сразу не понял, откуда в Подземье такое разнообразие ландшафта. И только потом сообразил, что холмы всецело состояли из мусора. Отходов производства. Да чтоб мне паршивой ведьме под юбку слазить, это они ядовитые остатки тварей прямо здесь и бросали? Ладно, Подземных не щадили, но под Москвой?

— Непорядок, Ань, — тихо прошептал я на ушко АнМихалне.

— Вижу, запомню, — согласилась она. — По ведомостям всё уничтожается.

Шагали мы не менее двух часов. И я успел налюбоваться на раскинувшиеся вдали приземистые строения заводов. В производстве я не разбирался совершенно, в моё время таких чудес ещё не было. Зато тускло-зелёное облако, медленно двигавшееся над крышами в сторону от нас, узнал сразу. Ядовитые испарения. Вентиляция тянула их куда-то, уводя прочь от трущоб. Интересно, куда выходят воздушные пути? На поверхности же тоже кто-то этим дышит… Надо у ПалЛяксаныча узнать, может, можно как-то очистить воздух перед сбрасыванием.

Тропинка отвернула, устремилась выше, и очередная гора протравленных отходов скрыла от меня вид на завод. Мы нырнули в узкий тоннель. АнМихална хмурилась, и я понял, что этот путь ей неведом. Выходит, нет там на поверхность люка? Я напрягся, понимая, что шанс изничтожить нас в тупиковом ходу подвернулся превосходный. Эти-то двое не маги. А те, что стоят в охране?

Те, а их оказалось шесть человек, тоже магами не были. По слову людей Плешивого нас пропустили мгновенно. За поворотом что-то тускло сияло. Я остановился.

— Ваш хозяин хорошо мне послужил, — обратился я к сопровождающим. — Поэтому к вам я щедр. Выбирайте. Вы можете пройти со мной дальше. Да ненароком увидеть лишнего. И обратно я выйду без вас. Или же ступайте восвояси. Если я решу назад идти, дорогу найду сам.

Мордовороты низко поклонились и кивнули на Гришку с Кузьмой.

— Может, забрать их, Ваше Темнейшество? Вины не простим, собакам скормим. Или что другое, если пожелаете.

— Нет, к ним я милостив и щедр не буду. Что решаете?

— Милостью вашей, домой пойдём, Ваше Темнейшество, — снова низко склонились бандиты.

И я, впервые в жизни, использовал магию смерти, чтобы принудить других людей подчиниться моей воле. Наложив на них клятву молчания. Ощущение оказалось пренеприятнейшее. А ещё более неприятным стало неодобрение, мелькнувшее в глазах Гришки. И неприкрытый страх во взгляде Кузьмы.

Степан же всё происходящее воспринимал, как должное. Вряд ли он знал о моей сущности. Сомневаюсь, что АнМихална языком бы стала чесать со своими подчинёнными. Скорее, привык доверять начальнице. А та и малейшего волнения не выказала. Будто именно так всё и спланировала.

Избавившись от лишних глаз, мы направились за поворот. И через полсотни шагов увидели то, что заставило нас застыть на месте.

Грань.

Узкая, у меня в имении в гостиную и то двери шире. И отчаянно вибрирующая. Никто её не то, что не запечатывал, а даже и укрепить поленились. Зато прямо перед ней, выложенный металлическими полосами, раскинулся рубежник. Так-так…

— Все выходы, говоришь, Словом Государевым запечатаны? — нахмурившись, спросил я у Аннушки. После совершённых сегодня её подчинёнными открытий фамильярность была сущей мелочью. — Именно так?

— Нет, конечно, — взволнованно ответила АнМихална. — Никаких проходов в Гниль мне в Подземье не было известно. Что делать будем, Матвей?

— Пробивать, — пожал плечами я. — Гришка, Кузьма, ну-ка, отойдите метров на пятнадцать и встаньте в дозор. Если кто любопытный сунется, бейте на поражение.

Кузьма и Степан перевели взгляд на АнМихалну. Гришка послушно отправился исполнять поручение.

— Делайте, как Матвей Палыч приказал, — подтвердила Аннушка. — Уйти, несолоно хлебавши, мы тоже не можем.

Я аккуратно свил плетение, нарушая защиту рубежника. Осторожно нащупал самый слабый резонанс, и плавно, словно АнМихалну лаская, пробил в три движения. Грань тонко зазвенела и открылась.

— Что там? — высунулась из-за моего плеча Аннушка и прикусила язык.

Шагах в десяти за Гранью разверзлось Нутро. А больше там ничего и не было. Грань охватывала и замыкала местность вокруг зияющей пасти Гнили.

— Да чтоб оно ведьме паршивой в портки угодило! Что же это, Матвей?

— А это, АнМихална, большой вопрос к надзорным службам Подземья, — философски выдал я.

Обратно мы вышли беспрепятственно. Принуждать охрану мне АнМихална не позволила, поставила блоки сама. Люди Плешивого забыли нас, едва мы с глаз скрылись.

Соваться в Нутро таким составом смысла не было никакого. Я даже предположить не мог, где мы выберемся. Если выберемся. В том, что такой ценный проход у Обмоточного под плотным наблюдением, я даже не сомневался. С Евлалией и Антипом я бы рискнул пройти. И они срочно мне требовались, чтобы продолжить погоню.

Теперь Гришка и Кузьма вели нас окольными путями, стараясь не попадаться местным на глаза. Дорога выдалась дальняя, и, на подступах к знакомому тупику, откуда открывался ход наверх, мы уже еле ноги тащили.

Кузьма старался на меня не смотреть, отводя взгляд, если приходилось поворачиваться лицом. Не шутил и не улыбался, полностью утратив первоначальную снисходительность. Под конец мне это надоело.

— Кузьма!

— Да, Ваше… Сиятельство?

— Ты сколько уже наверху живёшь?

— Восемь лет, Ваше Сиятельство. На курс старше Гришки в МИА учился.

— МИА?

— Магическая Императорская Академия, — пояснила Аннушка.

— Так скажи мне, почему в Подземье так магов смерти боятся?

— Как будто их на земле боятся меньше… — едва слышно пробормотал Кузьма. Но я услышал.

— Меньше. Их опасаются. Но ниц не падают. Не преклоняются. А здесь и глаз поднять не смеют. Почему?

— Так ведут они себя именно так, как про них в страшных байках ночами сказывают, Ваше Темнейшество, — весело заметил Гришка. Кузя неодобрительно на него взглянул. Григорий посерьёзнел и продолжил. — Прочих магов подземники тоже боятся, но… презирают. Если вины за человеком нет, никакого вреда ему надзорные не причинят. Дисциплину в отрядах строгую держат. А магу смерти кто приказать может? Им и на глаза попадаться опасаются. Не так повернёшься, не то скажешь… взгляд ненароком на лицо бросишь… Расправа у них короткая, Матвей Павлович. Благо, нет их почти в Подземье. Встретить — редкость большая. И большая неудача.

— Но мы же видели одного сегодня? На рынке?

— Да, — помрачнел Григорий. — И это очень странно. Не было раньше такого, чтобы они сами к людям выходили. Скрывались. Показывались лишь тем, кто им служит.

— А как же его надзорные не засекли? — повернулся я к Аннушке.

— А это ещё один большой вопрос, Матвей. Доложусь Фёдору Ивановичу, будем разбираться.

Некоторое время мы шли в молчании. Потом я снова повернулся к Кузьме. Голова у того мгновенно склонилась, пряча взгляд. Нет уж, парень, раба из тебя мы станем выдавливать разом, без сантиментов. Страха между членами одной команды допускать нельзя. Со страху много чего наворотить можно.

— И что же с вами, ходики, должен был сделать маг смерти на моем месте? За то, что госпожу обидели? Кузьма?

— Кнутом запороть, Ваше Сиятельство, — нехотя ответил тот, не глядя. — Насмерть. Медленно и мучительно. Чтобы другим неповадно было. Или ещё что-нибудь в том же духе. Подземных никто не хватится. Кроме семьи. Сгинул — туда и дорога.

— Да уж, весёлые ребята, — произнёс я, останавливаясь. Знакомые очертания улиц просматривались впереди. Мы стояли на задках домов, полностью укрытые мраком. Фонарей тут навесить не потрудились. — А ты, Кузьма, в глаза-то мне посмотри.

Кузя остановился и нехотя поднял взгляд. Серые глаза смотрели серьёзно и настороженно.

— Ну? Не убил? — насмешливо поинтересовался я и протянул руку.

Кузьма перевёл взгляд на ладонь и отступил невольно.

— Давай, давай, — весело подбодрил Гришка. — Говорил же тебе, Матвей Палыч не злой.

Кузьма осторожно пожал мне ладонь и снова посмотрел в глаза.

— Вот. Видишь? Сволочи, Кузьма, они из людей получаются. И не важно, есть у тех магия или нет. Тут у вас сволочи знатные окопались. И мы их найти и изловить должны. Но если друг другу доверять не будем, то грош цена нашей работе. Тебе АнМихална мозги одним взглядом перебрать может. Но её ты не боишься. А я в чём другой? Я так же воспитан, как она.

— Простите, Ваше…

— Нет уж. Ты мне это брось. Как общались до Плешивого, так и продолжим.

— А я вот думаю, — вступил Степан. — Что нам теперь с нашим знанием-то делать? Ежели АнМихална не отдала приказа вас, Матвей Павлович, повязать да под арест сдать, значит, свой вы. Но то, что мы про вас узнали…

— Клятву возьму, — откликнулась Аннушка. — О неразглашении. Блоки от считывания у вас стоят. Если проболтаетесь, вы не только Матвея Павловича под смерть подведёте. Но и всё дело наше загубите. Знают наверху, кто он. И полный допуск дали. Мы по его требованию здесь сегодня очутились.

Дома мы с Гришкой оказались поздним утром. Я отправил его спать, и обнаружил Егора Тимофеича, уже приступившего к работе. Чисто вымытого, аккуратно одетого и совершенно трезвого. Наскоро обговорили жалование и остались вполне довольны друг другом. Я прозрачно намекнул, что, если дела мои он вести хорошо будет, жалование увеличу. И оставил его разбираться в финансах московского дома и моточного завода.

Мне тоже удалось урвать несколько часов сна. В Гниль сорваться через Июневку я только ночью мог, ехать до имения мне пару часов. А выспаться хотелось неудержимо.

Поднявшись к вечеру и освежившись, я озадачил Ольгуню покупкой побрякушки для Прытниковой, чётко обозначив, что хотел бы видеть. И не успел приступить к ужину, как Гришка сообщил, что пришёл вызов по скорофону из имения.

— Слушаю.

— Доброго вечера, Матвей Павлович! — раскатился по шлему тревожный голос Антипа. — Напали на нас снова!

Глава 15. Клятва служения.

— Напали на нас снова, Матвей Палыч!

— Потери есть?

— Нет, мы успели удрать за вашу охранную линию. Там он и встал, как вкопанный.

— Обмоточный?

— Да.

— Антип, я часа через три в Июневке буду. Предупреди Прасковью, чтобы слуг отослала, я сразу к вам спущусь. Стол пусть не готовит, не до него. У меня тоже новости.

В Июневку мы долетели с ветерком, потратив немного времени на заезд к Маржинову. Но спуститься сразу у меня не вышло. У парадного крыльца меня поджидала злая Аннушка, стоявшая прямо под мелким дождичком. Её несколько подмоченная воинственность напора не сбавила. Я обнял АнМихалну, но она резко отстранилась, злобно сверкая глазами.

— Что же, Аннушка, тебя и в дом мой не позвали? Только скажи, выпороть велю! Собаками разорвать! — постаравшись собрать весь имевшийся пафос, надулся я.

— Хватит паясничать, Матвей! В дом позвали, даже чаем угостить обещались. Но мне от Гришки непереносимость вашего чая передалась.

Григорий за спиной сдавленно хрюкнул. Аннушка перевела на него сузившиеся глаза, и Гришка немедленно вернул себе серьёзный вид.

— Если ты решил от меня избавиться, Матвей, так и скажи. Не надо ко мне с этими фокусами. Думаешь, я отстану? Не захочу с тобой погоню за Сашкой Маржиновым продолжить?

— Аннушка, — вздохнул я. — Допустим, у тебя блоки от считывания. Допустим, тебя не взломают. Но ты ж под клятвой, Аннушка. Под государственной. Задаст тебе Рудаков вопрос правильно, ты и распоёшься соловьём. А за мной не только мои тайны стоят, АнМихална.

— Я про тебя кое-чего и под пристальным допросом не сказала, — прошипела Аннушка. — Выкрутилась. Мне тоже не восемнадцать годков уже, чтобы по первому слову петь. Или ты думаешь, меня за всю жизнь и не допрашивали ни разу с пристрастием?

Я ласково провёл по её щеке.

— Боевая ты у меня подруга, Ань, знаю. Но не хочу тебя под удар подставлять. И под клятву ты ко мне пойти не сможешь. Даже о неразглашении. Она супротив государственной работать не будет…

И тут у меня сложилась головоломка. Ну, конечно! Я ведь сперва решил, что Аннушка под государственной клятвой. А она заговорщиков ловит, возглавляет Тайный Сыск. То бишь, получается, Главу Тайного Сыска любой министр или князь может обо всём выспросить? Если он в государственной системе по рангу выше? Бред.

Брачный союз между магами подразумевал скрепление супружеской преданности клятвами. Это налево ходить можно сколько угодно, а доносить во вред супругу ещё изловчиться надо. Магия не сожжёт, конечно, таких жёстких обязательств, как у служения, брак не имел. Но и не даст поклёп возвести толком.

Клятва государственная тоже жестких оков не имела, на личную жизнь мага не покушалась. АнМихална могла бы отказаться отвечать на самые прямые вопросы Рудакова обо мне, сославшись на семейные узы. Но намекнуть, что у меня рыльце в пушку, изловчилась бы. Этому дала, и этому дала, как говорится. Государственной клятве замужество никак не помешает.

И только клятва служения другому роду ставила Аннушку в безвыходную ситуацию. Личное служение, как у Гришки или Антипа, не предполагало возможности утаить от господина то, что он захочет узнать. Личное служение ограничивало возможности мага. Антипу, Гришке, Дуняше или Михаилу с Прохором для того, чтобы создать семью с другим магом, потребовалось бы моё прямое разрешение. И свадьба автоматически переведёт супруга под моё крыло. Трудности возникнут лишь в том случае, если избранник будет под чужой клятвой.

Какому роду АнМихална, такая свободолюбивая и независимая АнМихална, могла дать клятву личного служения? Не Рудакову же.

Только Императорскому.

А Тихон?

Что, и Тихон?! Ведь именно на это он намекал?! Или его господин попроще будет? Мне до зуда в ладонях захотелось немедленно выяснить, в каком звании ходил мой «шофёр». Вот насмеюсь до икоты, узнав, что меня какой-нибудь генерал возит… ВашБродием величает. В пояс кланяется. Взлетел ты, Матвей Степаныч, под самое нёбушко. Только падать далече, весь ум отшибёшь.

Плохо, очень плохо не знать истории своей страны. Глядишь, может, я Тихона и раньше бы раскусил.

Тесную хватку Императорской длани на своём горле я чувствовал всё острее. Что же там за «Костя» такой, если сумел не хуже паучицы оплести меня, едва я здесь появился?

— Ань, — тихо произнёс я, накрыв её руку с кольцом-лисичкой. — Я понял, почему ты отказалась замуж идти. И прости меня, душа моя, но с собой не возьму. Свяжу, если потребуется, чтоб за мной не ходила. Потому что нет у тебя шанса смолчать, если Он тебя спросит.

Поцеловав Аннушку в щёку, я направился в дом. Гришка, извиняющимся жестом пожав плечами, юркнул за мной.

— Матвей! — в голосе Аннушки звенели слёзы. — Ты что, думаешь, я влюбилась, потому тебе и проходу не даю? Или так выслужиться хочу? Или дело твоё у тебя отбить желаю? У меня отец погиб, Матвей! Из-за таких сволочей, как мы вчера видели! А ты…

Она разрыдалась и пошла прочь, к своему мобилю. Я остановился, уткнувшись лбом в дверь. Чувствовал себя последней сволочью.

Не исключал я, что Император мог быть в тёмных делишках замешан. Лица Обмоточного-то мы не видели. И голоса не слышали. И «Верховный» Темнейший, опять же, странное звание.

Но не мог я со своей бабой так поступить. Не мог и всё. У меня тоже когда-то батька в Гнили сгинул. Знал я, каково это, пустой гроб хоронить.

— Ань, подожди.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела вопросительно. Дождь старательно умывал её, стараясь скрыть следы слабости.

— Тайн открыть не могу. Прости. Но в Гниль возьму. С Григорием иди. Гриш, переоденься и проводи АнМихалну до Июневского брода. Тишком только, чтоб не увидали. Хоть прикиньтесь, что миловаться идёте. И ты, Аннушка, тоже переоденься. Есть сухое?

В ангаре мне и шагу ступить не дали. Сразу подскочил Данила, слуга, который нас с Евлалией к магу смерти в камеру провожал.

— Матвей Павлович, доброй ночи! Очнулся пленник. ЛяльСтепанна к нему спустились.

— Давно?

— С десяток минут назад.

— Погоди, Антип, — отодвинул я недовольного слугу, тоже рвавшегося завладеть моим вниманием. — Почему не проследил? Веди, Данила, бегом!

Евлалия поила мага снадобьями, силой вливая их сквозь сжатые зубы. Тот, бешено вращая глазами, пытался отвернуть голову.

— Пей, — железным тоном увещевала ЛяльСтепанна. — Всё равно заставлю. Тебе силы нужны, чтобы говорить.

— Маменька! — прикрикнул я, ворвавшись в комнату. — Вы почему без меня здесь своеволие разводите? Я же велел пленного в моё отсутствие не допрашивать!

Евлалия выпрямилась и ожгла меня колючим взглядом.

— А не много ли берёшь на себя, сынок? Да и где ветра в поле искать? Отца привёз и сбежал, даже с родителями не побыл, не порадовался.

— У меня дел по горло, маменька. Тех, которые вы на меня навалили, умерев не вовремя! А беру ровно столько, сколько должен, по праву рода! У нас в роду мужчина делами заправляет. А из магов смерти у вас только я старшим остался. Так что извольте подчиниться, маменька.

ЛяльСтепанна хитро склонила голову набок и уперла руки в бёдра.

— Да ну? Так прикажи мне, Матвейка, — елейным тоном предложила она.

Догадывается. Скорее всего, не ведает, в чем подлог, но догадывается, что я — не её сын. Вот только, ЛяльСтепанна, не надо садиться в картишки играть, покуда козырей не узнаете.

— Приказываю, Евлалия Охотникова. Без меня пленного не допрашивать. Сюда не входить. Снадобья через Дуняшу или Антипа передавать. А теперь развернулась и вон пошла!

«Маменька» снисходительно хмыкнула, а потом, округлив глаза от изумления, медленно повернулась на месте и выскочила за дверь.

Я и сам не ожидал, что так ладно выйдет! Выходит, я не только по крови ей родич, учитывая тело Матвейки, но и магия у нас, действительно, родовая. Не зря мне её плетения знакомыми казались. Вон как мощно её приложило!

Переведя взгляд на замершего на койке мага, я подбадривающе ему улыбнулся.

— Зря ты отказался с маменькой моей говорить. Упустил свою удачу. Теперь к тебе я приду.

— Да чтоб тебе ведьма беззубым ртом портки мусолила! Да чтоб тебя щерояжки в Гнили задрали! Да… — заголосил маг.

Я хмыкнул и вышел. Захлопнувшаяся дверь отрезала от меня поток его красноречия.

— Запирайте, — кивнул я Евлалии. — И за мной. Мне помощь ваша нужна срочно.

— Ах ты гадёныш, — оскалилась «маменька», — в его тело влез и пользуешься! Ничего. Ещё повоюем!

— Гадёныш — это сын гадины, любезная Евлалия Степановна. А повоевать я завсегда согласен. Только как бы ваша война против вас и не обернулась. Идёмте. Дело у нас общее.

В самоварной собрались мои люди и Евлалия. ПалЛяксаныч пропадал в обретённой вновь лаборатории, и если бы не присутствие любимой жены, наверное, и есть бы перестал.

Антип наскоро изложил события. Прошлой ночью они рискнули выйти в Гниль, добыть игл жимедя. Шли на большом мобиле, с двумя пилотами, ЛяльСтепанной и Антипом. И Дуняшу с собой брали. Охота на жимедей в одиночку не ведётся.

Твари уходили всё дальше и дальше от нашей Грани, и я чуял, что моих людей это беспокоило. Вычистив границу километров на пять вглубь, дальше они без крайней нужды не совались, оставляли тварям угодья. А теперь кто-то или что-то гнало гнилевое отродье прочь, осложняя добычу сырья.

Углубиться пришлось прилично, километров на пятьдесят. И, если б пошли они на малых мобилях, не уйти бы им от Обмоточного. Он возник внезапно, словно выслеживал из засады. И сразу атаковал. Евлалия с Антипом держали оборону, пока вся команда не погрузилась в мобиль. Благодаря мощности нашего транспорта, удалось оторваться.

— Только кажется мне, — задумчиво подытожил Антип, — он не убить нас шёл. Как вроде искал кого. Да не нашёл. Потому и загонять не стал, отпустил.

— Меня?

— Не знаю, Матвей Палыч, — пожал плечами Антип.

— Сейчас там стоит?

— Да нет, ушёл. Причем, поспешно как-то. Стоял-стоял и вдруг как сдёрнет. И пропал, как канул. Мы, немного погодя, осмелились с ЛяльСтепанной высунуться, проверить, но Нутра не обнаружили.

— Закрыл… — почесал я голову. И заметил, что Евлалия порывается что-то сказать, но гордость после моей отповеди в камере не дает. — Говорите уже, маменька. Дело общее, сказал же.

— Силищи в нём должно быть немерено, Матвей…ка, — нехотя поделилась ЛяльСтепанна. — Мы с Пашей посчитали на досуге примерно затраты магической силы на открытие Нутра. Нас с тобой, конечно, не выжгло бы. Но обессиленными бы оставило. Какой же у него потенциал?

Я вспомнил блеск камней в перчатках и заметил:

— У него накопители в рукавицах.

— Дело бы они облегчили, конечно. Но не намного, — покачала головой ЛяльСтепанна.

— Так, ладно, оставим пока эту загадку. И будем молиться Тёмной, чтобы Обмоточный сегодня не вернулся. Дело у нас с вами важное, друзья. Вот какое…

Я изложил предысторию, начиная с Кроховки и «нянюшки Катерины». Евлалия заметно разволновалась, поняв, какую интригу её сынишка в одиночку прокручивал. А я пересказал разговор с Маржиновым и расписал наши приключения в Подземье. Александр Маржинов мне нужен был позарез.

— Мы с таким парадным строем сквозь Подземье не пройдём, — покачал головой Гришка. — Бой давать придётся. Да нас даже постовые в люк не пропустят!

— А нам в Подземье и не надо. Через Нутро идти опасно. На карте его нет, я посмотрел перед разговором. Даже не представляю, где оно может нас выбросить.

— У избушки? — предположил Антип.

— У зарева, — побледнев, возразила ЛяльСтепанна. — И Матвей прав, соваться туда — самоубийство.

Я перебил зарождавшийся спор:

— Да вот не верю я, что Обмоточный от Подземья дорогу прямо в логово своё проложил. Он теперь знает, что на государевой стороне имеются, минимум, два сильных мага смерти. И, если только Обмоточный — не сам Константин Алексеевич, то откуда ему знать, что мы под клятвой Императорской не ходим? А если ходим, то по первому слову государя проведём отряд через Нутро. Маги смерти, конечно, посильнее и половчее будут. Но, если отряд набрать поболе да поумелей, то может и пасть… твердыня. Мы же не знаем, что там. И под какой защитой.

— Хочешь сказать, что Нутра там два? — загорелась азартом Евлалия.

— Если не три. Я бы на месте Обмоточного перестраховался.

Дуняша неторопливо приблизилась к столу и взглянула на карту.

— Километров восемьдесят до того места будет. Это ежели по прямой, граф. А коли обходить препятствия придётся, то и поболе ста намотаем. Мобиль по нечищенной Гнили быстро не пойдёт. Это нам часа четыре плестись. А потом искать, что иголку в стоге сена.

— Думаешь, маловероятно?

— Подсобить я тебе, граф, попробую, — задумчиво протянула Дуняша. — Поискать магией. Я пустых-то слабо чую, но хоть направление указать смогу. А то будем вслепую тыкаться, что кутёнок за мамкиной титькой. Только мне вещь какая-то нужна. Александра этого.

— Я об этом подумал, Дуняша, — довольно улыбнулся я, извлекая из кармана нашейный платок. — Ношеный. Не полощенный. Специально заезжал за ним сегодня к Маржинову.

Откровенно говоря, я допускал, что поиском придётся заняться мне. Только вот способности к нему у меня были… так… с гулькины причиндалы.

— Грузимся! — хлопнул по столу Антип.

И очень удивился, когда вторым пилотом я взял ЛяльСтепанну, а кроме неё только их с Дуняшей.

— Ещё два места же свободно, Матвей Палыч? Неужто вы удумали Александра Ильича с повышенным комфортом возить? Ему и в багажном отсеке всё уютнее будет, чем у похитителей.

— Пассажиры у нас будут, — уклончиво ответил я.

У Аннушки при виде выскочившего из открывшихся ворот огромного мобиля натурально челюсть рухнула.

— Пожалуйте, АнМихална, — пригласил я, подав ей руку.

И челюсть рухнула второй раз, при виде сверлившей её взглядом Евлалии Степановны.

— Ох и крепко ты влюбился, сынок, если решил барышню по Гнили катать.

— Не всё ж ему маменьку да девок дворовых баловать, — отрезала Аннушка. — Доброй ночи, Евлалия Степановна. Рада видеть вас живой и невредимой.

Гришка протиснулся в мобиль, плюхнулся рядом с Аннушкой и завозился с её ремнями, пресекая разгоравшийся конфликт.

— Клятву о неразглашении хоть с неё возьми, Матвейка.

— Бессмысленно, маменька. Анна Михайловна у нас под личной клятвой Его Императорскому Величеству.

Аннушка гордо вздёрнула подбородок, вскочила, отбросив руки Гришки с незакреплёнными ремнями, обхватила мою ладонь и пробормотала:

— Я, Анна Михайловна Потапова, клянусь, что сохраню в тайне всё, что увижу или услышу сегодня, если только мой господин не задаст мне прямого вопроса.

— Я, Матвей Павлович Охотников, клятву принимаю.

Витки магии, прозрачно-белой и серебристой, оплели наши руки. Я благодарно погладил большим пальцем ладонь Аннушки. Ох и умница моя. Не стала на рожон лезть.

А вот маменька задумалась, глядя на сплетённые магией руки. Ещё бы. Я назвался именем её сына, а магия клятву скрепила. Это могло означать только одно: прямое родство с Охотниковыми.

Далеко в Гниль мы уходить не стали. Продвинулись немного на восток да и остановились под прикрытием охранного плетения. Дуняша выпорхнула из мобиля с нашейным платком Маржинова в руках. Мы тоже вышли, размяться перед дальней дорогой.

Дуня старательно расчертила символы на земле. Я с интересом наблюдал за ней, понимая, что не ведаю ни одного из использованных плетений. Дуняша бросила на меня гордый взгляд затянутых чернотой глаз, кинула шейный платок в центр и монотонно зашептала заклятие.

Я коротко пересказывал Аннушке и Гришке выводы, сделанные в самоварной. А Евлалия Степановна отошла в сторону, напряжённо нас изучая. Примеривалась, видать, с какого бока меня подрумянить сподручнее. Ну да ладно. Её попытки вернуть себе главенство я уважал. Но сладится у нас только в одном случае: если ЛяльСтепанна согласится уступить мне руководство, а сама займётся теми задачами, что искуснее неё никто и не исполнит. Бодаться с ней или унижать «маменьку» я не планировал. Мне только слаженность в роду и нужна была.

Только вот отступится ли Евлалия, не раскопав всех моих секретов?.. В отличие от моих людей, связанных личной клятвой, атаковать она меня могла. В том случае, если имела искреннюю уверенность, что я представляю опасность для рода. А бояться к своим спиной повернуться, особенно в Гнили — хуже расклада и не придумать.

Над шейным платком вдруг выпростался пепельно-серый язык магии, тут же осыпавшийся искрами. И Дуняша повернулась ко мне, белая как берёзка. На утратившем краске лице затянутые чернотой глаза смотрелись жутко.

— Что такое, Дуняша?

— Маг смерти он, Матвей Павлович. Александр Ильич — маг смерти. Так что по родной магии дорогу я точнее укажу. Вот только сейчас ему очень худо.

Глава 16. Гнилевый заповедник.

— Александр Ильич — маг смерти. Вот только сейчас ему очень худо, — испуганно пролепетала Дуня.

С места мы сорвались через минуту. И вовсе не искренне желание помочь подобному мне гнало меня вперёд. Едва услышав выводы Дуни, я понял, что за беда стряслась у Маржинова. Вот боров плешивый, чуть сына не угробил… Ну да с этим опосля разберёмся.

Сейчас меня гораздо больше интересовало, кому так понадобился маг смерти, что его через Подземье в Гниль уволокли. И вряд ли Сашка Маржинов первый. В том, что он последний, я сомневался ещё больше.

Гниль под Москвой прочно вошла в господство землёй. Я раньше и внимания не обращал, Гниль — она Гниль и есть, мало изменилась за триста лет. Но больно непривычно видеть её трухлявые владения под боком у крупного города. Трава, поначалу истлевавшая, переродилась. Теперь луга укрывала настоящая гнилевая растительность, почти вся ядовитая, а потому опасная и годная для различных снадобий.

Острые листья ложились под колёса мобиля, мощно раздвигавшего заросли. За моё отсутствие большой мобиль оснастили лапами с режущей кромкой. Конечно, сквозь лес нам не пропилиться, но жидкий кустарник и травяную поросль срезало подчистую. Мне даже интересно стало, что за металл такой.

— Там магия идёт по режущей кромке, — ответил сзади Антип на мой вопрос. — Мы ещё до ареста с ПалЛяксанычем пробовали, и так, и сяк вертели. Но лезвия путлялись, застревали в траве и ветвях. А он, пока в Кроховке хоронился, скумекал, как магию приспособить. Вернулся и наладил всё. Но вы, Матвей Палыч, давайте пока без экспериментов.

— Хищный мобиль стал, — я, не удержавшись, огладил руль правой рукой. — И с лапами ещё. Ну чисто медведка!

— А хорошее имечко-то, — одобрил Антип. — Мощное. Всё лучше, чем гнилемобиль. А мелкие как назовём?

— Да хоть муравьишками.

Ясно, почему Антипа на разговоры потянуло. Нервничали все. Шансы столкнуться с Обмоточным были велики. И если самого его я покуда не слишком боялся, то неведомой свиты, о которой говорила Евлалия, опасаться стоило.

Да и терзало меня смутное подозрение, что в полную силу Обмоточный ещё не развернулся. Скорее всего, потому, что серьёзной угрозы в нас не видел.

— Матвейка, а тебе не тяжело одному мобиль-то вести? — вдруг спросила ЛяльСтепанна.

Я покосился на её руки и понял, что она свой контакт под правую даже не тронула. Устройство «медведки» позволяло пилотировать сразу двум магам смерти, если потенциал у них был невысоким. Антип с Дуняшей вполне управились бы. Но силы из них агрегат попил бы, конечно. Ежели за основным рулём была ЛяльСтепанна, а проектировал «медведку» Павел Охотников явно под неё, то кресло второго пилота мог занять любой маг и, не трогая контакт, сосредоточиться на применении сил накопителей. Именно этот фокус я, пусть и по незнанию, провернул с Прохором во время первого боя с Обмоточным.

— Нет, маменька, не тяжело. А почему вы спрашиваете? Помочь хотите? Так поберегите силы для боя. Боюсь, они нам могут понадобиться.

— Это приказ, сынок? — нежно осведомилась Евлалия Степановна.

В машине повисла гробовая тишина. Ах ты, стерва Охотниковская! Решила смуту среди моих людей навести? Ох, насколько же проще мне с мужиками работать. Что Антипу, что Гришке разок объяснил — и договорились. А баба-то все жилы исподволь вытянет.

— Нижайшая просьба, маменька, — в том же тоне ответил я.

Пока шли луга, мы развили вполне бодрую скорость. Разок встали у речушки: под водой «медведка» пока ходить не умела. Впрочем, зная, какими извилистыми тропами бродит изобретательская мысль Павла Александровича, я бы усовершенствованиям не удивился. Но увы, пока возможность отсутствовала.

Мы смогли бы пройти по дну в неглубоком месте, но времени искать брод и проверять его надежность у нас не имелось. Выручил Гришка. Поднатужившись, он сдвинул ком земли, другой, третий… вода размывала ненадёжную переправу, унося её унылыми крохами почвы по руслу. ЛяльСтепанна выбралась из мобиля и присоединилась к возведению плотины, дав направляющую для Гришиной магии. Антип сообразил и сунулся следом, укрепляя получавшуюся насыпь.

— Вода верхом сейчас пойдёт, — заметила Аннушка, с тревогой наблюдая за ворчавшей речкой.

— Остановлю, — буркнул мокрый от натуги Гришка. — Но ненадолго. Ещё пара заходов и переправляйтесь, Матвей Палыч. Один, остальные пусть пешком. Мало ли, что.

Угу, а меня и не жалко. Я ж бессмертный, в конце-то концов. Правда, Григорий об этом не знал.

От напряжения руки у Гришки тряслись, но переправу и течение воды он удержал, благодаря помощи Евлалии и Антипа. АнМихална окинула его уважительным взглядом.

— Как ты, Матвей, Гришку быстро раскачал.

— Это не я. Это он сам. А у ваших товарищей по службе, АнМихална, я смотрю, кадров больно много, чтобы такими магами разбрасываться.

— Так он же силу совсем не контролировал! — возмутилась Аннушка.

— А Матвей Палыч ему вразумление дал хорошее, — усмехнулся Антип.

Речушка, как выяснилось, была разминкой. Проехав еще километров пятьдесят по относительно ровному лугу, мы уткнулись в непроходимый бурелом. И даже привал объявили короткий, для выяснения обстановки, так сказать.

— Эк их покорёжило! — восторженно пробормотал Антип, разглядывая тесно переплетённые ветви деревьев. — Как будто нарочно так растили!

— А нарочно и было, — опередила меня Евлалия Степановна. — По ним магией прошлись. Да с чувством, с толком, с художественной выдумкой. Ручная работа. Не один час тут угробили.

— Да и не один день, я думаю, — согласился я.

— Так, Матвей Павлович, может, вы того… тропу пустите? Или ещё что, помощнее? — воодушевлённо предложил Гришка.

— Нельзя, — хором ответили мы с ЛяльСтепанной. «Маменька» замолчала, предоставляя мне право ответить слуге. — Там сигнальная сеть идёт. Мощная и хитрая. Мы с маменькой её только взламывать полдня будем. И обещать не можем, что после взлома сюда никто через свежее Нутро не заявится.

Дуняша тем временем снова вывела на земле свои плетения, положив в центр нашейный платок.

— Поспешать надо, граф. Худо ему, очень худо.

— Угроза жизни есть?

Дуня замялась.

— Не знаю. Я не так сильна, граф, прости. Но ничего доброго с Александром Ильичом не происходит.

— А куда нам?

Дуняша указала пальцем на два часа, прямо на длинную, убегавшую за горизонт линию бурелома.

Настроение у команды было похоронным. В самом прямом смысле. Время убегало, если мы с Евлалией убьём на взлом несколько часов, Илье Ильичу могут достаться останки сына. Да ну его, борова жирного, ведьме голодной в глотку. Сашка был нужен мне. Живым и очень разговорчивым.

— Матвей, — позвала Аннушка, уже минут пять задумчиво прогуливавшаяся вдоль причудливых зарослей. — Не может же быть так, чтобы сигналка на любую магию срабатывала? Эдак они забегаются на каждого гролка плешивого Нутро сюда кидать. А если ты ласково коснёшься, самой малостью, а я по твоей магии свою пущу? На магию жизни Гниль отреагирует, глядишь, может и раскорёжит бурелом.

— Повернись избушка, ко мне передом, встань по-старому, как мать поставила… — пробормотал я. — Рискованно, АнМихална. Начнут расплетаться — всё одно сигналку нарушат. Мощно. Да и не уверен я, что малой толики магии тут хватит. Сюда вбухали, сколько душа велела. Надо объезд искать. Принеси-ка карту, Гриш.

И тут земля задрожала. Да так, что аж мобиль за нашими спинами затрясся. Мы присели, вертя головами в поиске неведомой угрозы. А Дуняша, как заворожённая, поплелась к бурелому.

— Стой, дурёха! — рванул за ней Антип.

— Погоди, — отмахнулась Дуняша. — Там твари. Много!

Мы, ломая глаза, пытались всмотреться в густую поросль. Нет, ничего толком разглядеть невозможно. Но с таким грохотом могли перемещаться лишь пауки. В большом, очень большом количестве.

— Так вот что он сделал! — вдруг воскликнула ЛяльСтепанна. — Это не преграда для людей в Гнили! Это загон! Заповедное место для тварей! А мы-то гадали, почему наш участок Гнили опустошился…

— И пока ехали, тварей не встречали, ни одной, — согласился Антип.

— Этот урод согнал их сюда и огородил! — с мрачным торжеством завершила Евлалия. — Сносить будем!

— Прямо сейчас? — вскинул брови я.

ЛяльСтепанна поумерила пыл и нехотя признала:

— Нет. Отдельно придём. Силы соберём. Сейчас обходить надо.

— А чьё здесь поблизости имение?

— Ничьё, — влезла Аннушка, опасливо косясь на качающийся магический лес. — С этой стороны Москвы Гниль к самой Крепости подошла, нет тут земли давно. Почти до Оки. Там река широкая, держит. По берегу километров пятнадцать свободной земли тянется.

— Ока держит, говоришь? — оживился я. — Гришка, тащи карту!

Карту Обмоточного мы, разумеется, оставили в ангаре. Пусть люди Охотниковых и сделали с неё копии, рисковать оригиналом я не хотел. И врагу выдавать нашу осведомлённость тоже. Потому с собой взяли свою, обычную, с нанесёнными участками Гнили. Развернув карту, я раззадорился ещё больше.

— Смотрите. Здесь Гниль под самое имение подходит. Чьё, кстати?

— Прытниковых, — не глядя, ответила Аннушка.

Вот это новости! А жизнь-то всё интереснее становится. Не то ли имение, где престарелый князь Прытников коротал старческие годы? Но отвлекаться сейчас было недосуг.

— Так вот, если бы я открывал Нутро, открывал бы его здесь. Не поблизости от Грани Приокской, отступив малость. Иначе через Оку никак не пробраться, а выходить и по земле идти — риск большой. Проще тогда уже Маржинова-младшего по подземной железной дороге переправить.

— Так Нутро может внутри загона открываться, — возразил Антип.

— Не может. Не должны они в загон заходить. Если Обмоточный туда тварей согнал, то в конвой надо с десяток магов смерти ставить. Иначе, при плотности живности, отряд просто числом задавят. Попробуем объехать бурелом. И посмотреть за ним.

Чем ближе мы подбирались к Грани, тем хуже становилась обстановка. Поначалу стали попадаться гролки. Маленькими стайками по пятку особей, поштучно даже. А это дурной знак: гролки редко когда от стаи отбиваются. Слабые они, ежели один на один. Скопом предпочитают охотиться. А ещё лучше, если за жимедем идти. Тот мощную добычу завалит, пожрёт, а гролки на остатках и пируют.

И тут моя мысль споктнулась. Я осторожно объезжал несущихся в панике тварей: на истребление мы решили времени не тратить. И думал. В моё время Гниль постоянно ползла. Захватывала новые земли, расширялась и пожирала всё на своём пути. Хищные твари охотились за любой живностью, которую встречали, будь то зверьё, скот или человек. Теперь же Грани замкнули хотя бы вокруг уцелевших населённых пунктов. Леса неуклонно беднеют, обжитые человеком территории Гниль не берёт.

— А что твари жрут? — громко спросил я, перекрывая обсуждение прыскавших от мобиля гролков.

— Как что? — после паузы недоумённо ответил Антип. — Друг друга.

— Ну уж нет, Антип Макарыч, не выходит. Будь так, они давно уже истребили бы своё поголовье, а уцелевшие отправились бы дальше, к неосвоенным территориям.

В мобиле воцарилась тишина. Похоже, этот вопрос раньше в голову не приходил.

— В моё… в моём представлении, — исправился я, — основанном на изучении записей о Гнили, раньше твари питались живностью со свежих территорий. А теперь?

Тишина решила овладеть отрядом безраздельно. Щелчок, с которым ЛяльСтепанна поменяла накопители в ложах, раздался оглушительно громко.

— Впереди бой, Матвей, — тихо сказала она. И посмотрела на меня с глубоким сомнением.

Но мне разбираться в чувствах Евлалии стало некогда. Впереди действительно разворачивался бой. Дуняша застонала и схватилась за голову.

— Полным потенциалом бьёт, на всём резерве. Быстрее, граф, пережжётся!

— Кто?! — не выдержала Аннушка.

Но ответ уже и так стал очевиден.

Заградительный ряд бурелома резко отвернул влево. Навстречу нам из-за поворота выскочило три жимедя, но на мобиль они и не взглянули, в панике унося лапы. Едва мы свернули, взгляду открылся огромный пролом. Искорёженные деревья словно тараном снесло. Земля вокруг оказалась выжжена, в воздухе мелькали вспышки магии смерти.

В полукилометре от нас билось два человека. Один, облачённый в серое тряпьё навроде того, которым мы в Подземье щеголяли, ожесточённо отбивался, из последних сил удерживая щит. Но шансы остаться в живых у него стремительно таяли. Второй, в рваной рубахе и изрядно испачканных модных брюках, накрывал его разрядами почти без передышки. За их спинами, достаточно далеко, чтобы не попасть под шальной удар, две паучицы сражались за тело человека. Других тел я не заметил, но мог предположить их местонахождение по плотно сбитой кучке гролков справа, поспешно рвущих добычу.

— Бой принимаем, — приказал я, останавливаясь. — Атакующего брать живым. Защищающегося по обстоятельствам. И действуем очень быстро: в паре сотен шагов справа, за гролками, Нутро.

ЛяльСтепанна снова отщелкнула рычаги, накрыла камень и развернула перед мобилем мощный щит магии смерти.

— Дуня, далеко от мобиля не отходи, — велела она. — Если что пойдёт не так, бери уцелевших, увози к Грани. Нутро обойди только. На несколько сотен метров тебя хватит, мобилем пробьёшь и наружу. Анну Михайловну в первую очередь.

Дуняша кивнула, но рассеянно, будто приказ недослышала. Я повторять не стал. Именно это нас и спасло.

Мы с Евлалией и Антипом вышли, осторожно подбираясь к сражающимся. Раскинули сеть, подпитываемую с шести рук. Гришка страховал сзади, из-под щита. Но начать действовать мы не успели.

Сашка Маржинов выбросил последний сгусток силы, разорвавший щит противника в клочья. Остаток магии прошил тело в тряпье насквозь, и оно рухнуло навзничь. Гролки голодно завыли. А Маржиновский сынок развернулся к нам, страшно оскалившись. Кровь текла из носа, заливая губы и подбородок, сосуды в глазах полопались. Упырь, одним словом. И упырь на пределе. Ещё пара таких сгустков, и повезём мы Александра Ильича вперёд ногами.

— Не пойду!!! — страшно заорал он, срывая голос. — Не дамся! Убейтесь, твари!!!

Дуняша скользнула мимо нас и побежала к Маржинову, размахивая шейным платком, как белым флагом.

— Стой, родненький, не трожь! Сожжёшься! — выкрикнула она, а Сашка вскинул руки.

— Дуня!!! — голос у Антипа тоже сорвался, и он бросился вперёд, отпустив сеть.

— Стоять! — рявкнул я. Антип замер как вкопанный.

Магия уже скопилась на ладонях Маржинова, когда Дуняша врезалась в него на полном ходу. И обхватила руками, заваливаясь вместе с Сашкой на землю.

— Всё, вяжем! — скомандовал я, чувствуя, как облегчение волной прокатилось от макушки до пяток.

Я не был уверен, что Дуняша успеет. Но и остановить или защитить её тоже бы не поспел. А терять двух магов смерти вместо одного…

Дуняша, вцепившись в вырывавшегося Сашку, как клещ в овцу, без остановки нашёптывала. Взгляд у Маржинова-младшего потихоньку поплыл, а уж когда подключилась ЛяльСтепанна, подхватив занудное бормотание Дуняши, Александр Ильич и вовсе обмяк. Мы с Антипом спеленали его сетью. Гришка подбежал, соорудив такую же «воздушную подушку», как тогда с надышавшимся сон-травой магом. Аннушка уже открывала багажный отсек мобиля.

И в этот момент позабытое нами Нутро взорвалось изнутри столбом пепла. По округе разлилась кислая вонь продолжавшегося пищеварения. И из недр голодной Гнили, покрытый бледно-зелёной слизью, вылез Обмоточный.

Светящиеся окуляры обвели поле боя. Я вышел вперёд, прикрывая людей. Антип с Гришкой поспешно волокли Маржинова к мобилю. Дуняша бежала следом. Евлалия встала рядом со мной, плечом к плечу.

— От-дай… — от громового голоса мы разом вздрогнули. Сухой, скрипучий. Механический. Если Обмоточный и был человеком, то узнать его я не смог. — От-дай. Мо-ё. От-пу-щу.

— Ведьме паршивой в роток слазай, — посоветовал я, вскидывая руки с приготовленным заклятием.

Аннушка вдруг выскочила передо мной, да так скоро, что я и вскрикнуть не успел. Сорвала с руки кольцо с лисичкой и, что было силы, швырнула в Обмоточного. Перстень тускло звякнул о носок ботинка. Обмоточный опустил голову, всмотрелся в непонятный дар и вновь поднял на нас окуляры.

— От..

— Да на, подавись! — крикнула Анна Михайловна и швырнула плотное ядро своей силы, целясь по перстню.

У меня помутилось в глазах.

Глава 17. Упрямый маг.

У меня помутилось в глазах.

Вот отомстила так отомстила! Удар силы, прилетевший в мою следячку, как тараном по мне прошёлся, аж подкинув. Обмоточного отбросило назад, но он быстро поднялся. Накопители в рукавицах слабо засветились.

— Уходите, — ровно приказал я. — ЛяльСтепанна, уводи их. Я прикрою.

— Один не…

Твари, застывшие на несколько секунд после Аннушкиной атаки, вдруг опомнились и со всех ног кинулись к кольцу с лисичкой.

— Уходим, быстро, все! — заорала АнМихална. Дважды нас просить не пришлось.

Последним, что я увидел, был Обмоточный, которого всей массой сбил обратно в Нутро разогнавшийся жимедь.

На этот раз Евлалия взялась за свой контакт, и я почувствовал, как веселее пошёл мобиль, подпитываемый общей магией. Второй рукой ЛяльСтепанна перещёлкнула рычаги, установив в ложи два стихийных накопителя, и активировала. «Медведка» рванулась вперёд так шустро, что аж нос задрался.

— А так можно было? — оторопел я.

— Недолго, — покачала головой Евлалия. — И силу из нас с тобой тянуть будет жадно. Но нам нужно скрыться, пока этот урод в себя не пришёл.

Мобиль вырабатывал магию воздуха, концентрируя её в подбрюшье, и кочки мы пролетали, не заметив.

Переправу снова выстроил Гришка, но на этот раз ЛяльСтепанна чуть не силком влила в него склянку снадобья. Парень мой едва на ногах держался. «Медведка» шла уже не так шустро, и мы поминутно оглядывались, ожидая погони. Не знаю уж, какие силы нас берегли, но под охранную сеть Июневской Гнили мы влетели без «хвоста».

— Тормози, Матвей, — скомандовала Евлалия. — Давай плетения обновим. Чую, явится сюда Обмоточный.

Обновляли в шесть рук: Антип без вопросов подключился, помогая, чем умел.

— Где артефакт взял? — между делом спросила Евлалия, кивнув на гнилевый камень, центрировавший охранную сеть.

— Там, куда чужой нос любопытный лазил… маменька.

— Кто ты?

Антип ушёл метров на двадцать, проверяя и обновляя маячки. Тихой беседы он не слышал.

— Матвей, — честно ответил я.

Высаживать мы уже никого не стали. Сил не осталось конспирацию разводить. Но Аннушка и не подумала осмотреться в ангаре, усталая и поглощённая заботами о Маржинове. И правильно: маг жизни тому требовался срочно. Пусть АнМихална себя невысоко ценила, как лекаря, но поддержать обессиленное тело её умений хватало.

— Куда его? — спросил Антип. — Наверх, в поместье, пока не очнулся?

— Нельзя, — нахмурился я. — Он блоки себе сорвал. Маржинов-старший позаботился закрыть преступную магию у сына. Да, видать, не нашёл хорошего мага, согласившегося бы подпольно сделать. Потенциал у Сашки невеликий, с шестёрку будет. Но со страху парень выше головы прыгнул. Он магию сейчас не контролирует вообще. Себя сожжёт и людей переубивает. Надо туда, где защита есть.

— В камеру тогда, — определилась Евлалия и кивнула Мишке с Прохором, — несите.

— А мне куда? — робко спросила Аннушка.

— А тебе, мой свет, поспать малость придётся. Прости, — сказал я, а Григорий сдул с ладони в лицо АнМихалне порошок сон-травы.

Я подхватил обмякшее тело и перекинул через плечо. Крякнул, пошатнувшись, но выстоял. А ничего, мышцы-то силу прибавляют! По Гнили вон едва тащил в начале знакомства. А теперь только покачиваюсь.

К Маржинову я приехал поздним вечером следующего дня. Отсыпался. И, несмотря на то, что отсыпался я не один, а в компании АнМихалны, усталость о себе знать давала. Обычная, человеческая. Резерв-то мой после Аннушки под завязку налился. А вот поспать нам мало удалось.

Илья Ильич встретил меня сам, на пороге. Осознав, что я один, он горестно вздохнул.

— Погодите убиваться, Илья Ильич. Проводите в кабинет, — велел я.

И, лишь устроившись и убедившись, что лишних ушей нет, я обрисовал ситуацию. Честно признался, что отпустить Сашку не могу, для его же безопасности. И не только его.

— Так как так вышло, Илья Ильич, что вы родную кровь блоками искалечили?

Маржинов отвёл глаза.

— Грешок у меня вышел по молодости, Матвей Павлович. У нас же с супругой моей, Татьяной Васильевной, деток долго не было. Уже что она не делала, и к лекарям обращалась, и снадобья доставала…

Мне вспомнился окоготок из Подземья и я хмыкнул.

— …да всё никак. Так-то я супругу свою люблю. Как женился, всё юношеское озорство и оставил. Но случилось нам поругаться крупно, из-за того, что деток всё нет. Переживала очень Таня, лишнего наговорила. Я и разгневался. Выскочил на улицу, голову остудить. Гулять пошёл. В Ростоше мы тогда были. И подвернулась мне девка дворовая.

— Нянюшка Катерина?

— Она. Только нянюшкой тогда не была ещё. Молодая, крепкая. Я и согрешил, со зла-то. Наутро раскаялся, да поздно. А зимой шлёт мне Катерина весточку. Мол, понесла я, барин, рожать мне весной. Я сначала ей не поверил. Мало ли с кем путалась, с чего решила, что мой ребёнок-то? А она на своём стоит, никого, говорит, не было, кроме вас. Но и правда, девкой до меня была. Я не знал, что делать, думал-думал, да и признался Татьяне. А супруга и говорит, мол, своих деток нет у нас, негоже от твоего ребенка отказываться. Мы и поехали в Ростошу к сроку. Сашка родился. Глазами в мать, чернявыми. А лицом в меня. Точно мой. Супруга и велела: усынови, скажем, что я родила. Катерину нянюшкой взяли, чтобы она при сыне была. А пять лет спустя и Танюша понесла. Думал, как своего родит, от Сашки откажется. Но нет. Полюбила мальца, как родного. И с Катериной не ругалась никогда, всех деток вдвоём растили. Нянюшкой Катерина хорошей для дочек моих стала.

— А когда поняли, что маг он?

— Подрос Сашка-то. Магия проснулась. Я испугался. У него же одна дорога: на государеву службу, в Крепости. К Летучим тогда ещё не брали. Да и всё равно, всю жизнь на поводке. А тут я ещё заметил, что учить его Катерина стала. Тогда у меня глаза-то и открылись. У Катерины потенциал слабый совсем, магию она не использовала, мы и не замечали. А как Сашку стала учить, у неё тоже немного потенциал прибавил. Чутка, но уже не скроешь. Тогда я её отослал в Ростошу. Чтобы кто случайно не понял. Плакала, конечно, умоляла с сыном оставить, но я приказал. А она же под клятвой моей, с тех пор, как родила, куда ей сопротивляться. А для Сашки мага нашёл. Тайно. Чтобы запечатал.

— Когда поняли, что магия прорываться стала?

Маржинов вздохнул, тяжело поднялся, принёс коньяк и два бокала. Вопросительно глянул на меня, но я помотал головой. Налив себе маленько, Илья Ильич махнул, как водку, не закусывая. Поморщился и снова сел на место.

— После двадцати лет. Сашка-то ведь и образование хорошее получил. Я его к себе на службу прочил. Помощника растил. Парень-то умный. Но тут он стал пить. По девкам пошёл. Зачастил в рестораны, играть начал. Я сначала не придал значения. Молодёжь, гуляет, в голове ветры свищут. А потом догадался, что дело нечисто.

— Вы из-за этого на Охотниковых давить пытались?

Маржинов кивнул.

— Я же в Кроховку к Евлалии Степановне ездил. Понимал, раз ресурсы добывает, значит, маги смерти есть у неё. Попытался расспросить осторожно, как мага обучить, чтобы не узнал никто. Евлалия Степановна меня высмеяла, сказала, что я себе на каторгу наговорил. И посоветовала к таким мыслям больше не возвращаться. Наверное, решила, что я хочу себе личного мага смерти завести.

— Почему вы ей прямо не рассказали? — никакого сочувствия Маржинов у меня не вызывал. Только отвращение.

— Так я ж не знал, как Евлалия Степановна поступит. Боялся, что сдаст Сашку властям.

— Но тому становилось всё хуже, и вы стали искать методы воздействия, — подытожил я. — И поклёп на Охотниковых возвели?

— Нет, — испуганно замахал руками Маржинов. — Да и зачем мне? Я в Июневку хотел доступ получить, это верно. Думал, там маги есть. Или на заводе моточном. Графиня Охотникова мне ресурсы поставляла, к чему мне поклёп-то возводить? Кура, несущая золотые яйца. Не моя то вина, Матвей Павлович. Арестовали их, казнили, и всё застопорилось, пока вы не появились. Не выгодна мне была смерть ваших родителей. Я только хотел найти то, чем Евлалию Степановну можно уговорить мне помочь. Ну и вас после. Я… догадался, Матвей Павлович. Когда вы у Крепости людей моих разметали. Потому и попросил вас в Подземье идти. Такому как вы там быстрее ответят.

— И Анастасию Ильиничну за этим под меня три года подкладывали?

Маржинов сморщился.

— Просил очаровать. А к решительным мерам только этим летом вынудил. Полагал, если женитесь, то семье поможете. А я уж зятька не обижу…

Угу. Особенно такого полезного и уязвимого. Ну и тварь ты, Маржинов-старший.

— А слугу моего зачем похитили? Когда к Крепости увезли?

— Он обрывок разговора услышал. Из-за Сашкиных долгов финансы мои просели. А сына я бросить не мог. Пришлось идти на некоторые должностные преступления. Я завышал партии сырья, которые покупал у Охотниковых, и продавал часть из-под полы. Тем, кто оружие производит.

— Кому?

— Не знаю, Матвей Павлович, — развёл руками Маржинов. — Хоть на допрос к Рудакову волоките, а я не знаю. Они сами со мной на связь вышли. И, кроме связных, никого я и не видел. Какую награду вы хотите, Матвей Павлович? За сына?

Я усмехнулся.

— Подумаю, Илья Ильич. Деньгами не возьму. Не продается родная кровь. А там договоримся. И обо мне, о ваших догадках, вам лучше забыть. Александр Ильич пока у меня побудет. Надо подумать, как ему помочь. У него магия с хорошим потенциалом, тем более, он её пробудил уже. Если вы ему снова блоки выставите, да хоть саму Потапову Анну Михайловну уговорите, он или сопьётся, или убьётся.

— Моя вина, только моя это вина, Матвей Павлович! — горестно затряс щеками Маржинов. — Виноват, что от жены к другой пошёл. Что не разглядел в девке мага. И что потом испугался, дров наломал. Люблю я Сашку, Матвей Павлович! Сможете выручить — вечный ваш должник буду!

Замечательный отец. Заботливый. Сына любит. А дочке велел перед соседским графом ноги раздвинуть. Лишь бы сыночка спасти. Меня аж передёрнуло.

— Когда я смогу… Сашку увидеть? — тихо спросил Маржинов.

— Не знаю. Ему сначала магию обуздать надо. Опасен он теперь. Но держать его в заложниках я не стану. Как будет готов, так и отпущу.

— Его же в Крепость заберут, Матвей Павлович…

— Ну а как вы хотели, Илья Ильич? Закон — он один для всех.

Прытниковой я решил с утра по скорофону сообщить о задержке поставок. Ирина Владимировна ответить сразу не смогла, но вызвала меня через час. Я за это время успел ознакомиться с первыми результатами трудов моего нового управляющего, Быкова Егора Тимофеича. И остался очень доволен. Правда, Василий с Ольгуней на него теперь волком глядели.

— За что ты моих слуг треплешь, Егор Тимофеич? Неужто подворовывают?

— Нет, Ваше Сиятельство, люди вам преданные достались. Но мне надо понимать, как средства ваши двигаются. Я и расспрашивал с пристрастием. А они, видать, оскорбились, что подозреваю их в худом.

— Помирись, Егор Тимофеич. Мне раздоры среди слуг не нужны. Надо будет — повинись. За пристрастие.

— Будет сделано, Ваше Сиятельство, — и бровью не поведя, отрапортовал Егор Тимофеич.

— Собирайся в инспекцию на моточный завод. Нос в каждую щель сунь. Важничай. Вот там с пристрастием можно. На меня ссылайся, я недавно напугал их хорошо. И мобиль себе подбери арендный, негоже тебе на своих двоих да на извозе. Старость уважать надобно. Неделю тебе срок кладу. Раньше управишься — молодец. В Июневку потом поедешь.

— Так точно, Ваше Сиятельство.

Быков приоделся, не то потратив аванс за службу, не то свои скудные сбережения. И я изменения одобрил. Франтом он, конечно, не стал, но сюртук приобрёл добротный, и жилет, и портфель для документов. И картуз себе модный справил. Правильно. Мой управляющий потёртым жизнью выглядеть не должен.

Были у меня подозрения, что ветреная судьба моя решила меня из Гнилевой грязи к сильным мира вознести. А слуги — даже больше лицо рода, чем сам господин.

— Матвей Павлович, доброго утра, — завибрировал в ушах чарующий голос Иришки Прытниковой. — А что же на обед не торопитесь заглянуть?

— Здравствуйте, Ирина Владимировна. Со всех ног тороплюсь, да дела не дают. Вынужден огорчить вас. Не выходит у меня пока ничего с поставкой игл жимедя Государю Константину Алексеичу. И не по причине лени или разгильдяйства. С источником проблема. Решаем, но как скоро будет, даже обещать не могу.

— Плохо, Матвей, — тон приобрёл металлические нотки. Я представил, как бы сейчас зашлось у меня сердце, не выдуй я после нашей встречи с пол-литра противоядия. И добавил дрожи в голос.

— Я потороплюсь, Ирин.

— Поторопись. Прикрою, насколько смогу. Ещё неделя у тебя, Матвей. Постарайся успеть. И, пока дела не решишь, на обед не являйся.

— Ириш, а как же аванс, для бодрости духа? — заюлил я, всеми силами пытаясь не заржать.

— А вот справишься, там и отпразднуем, — в голос вернулась ядовитая нежность.

Интересно, скольких государственных деятелей ты, Ирина Владимировна, одним местом держишь?.. С одной стороны Рудаков железной хваткой за яйца, с другой — притворно мягкая Прытникова. Той же хваткой, но понежнее. Система двойного контроля в действии.

В Июневку я приехал уже к вечеру, успев принять собеседование у очередной пятёрки магов от Тихона. На этот раз, стихийников. В целом, я убедился, что могу смело положиться на его выбор. Но предпочитал проверять. Хотя… мелькнула у меня мыслишка, что Тихону стоит больше свободы дать. И посмотреть, как он этой свободой вздумает распорядиться. А пока проверять больше для порядку. Чтобы Тихон не возгордился и не зарвался. Да и не заподозрил чего.

Прасковье удалось меня усадить за ужин и накормить. Поглощая с аппетитом её стряпню, я заметил, что успел привыкнуть к недостатку мяса на столе. Тем более что вполне добирал, когда успевал перекусить в ангаре. Но меня кольнула мысль о своих людях. Разводить конспирацию в собственном доме надоело. Надо будет хоть перепись провести. Выявить тех, кто недостаточно лоялен. И дальше уже решать. Не хотелось мне ядовитых ос в своём имении видеть. Июневка — моя крепость, моё основное имение. Здесь должно быть безопасно. Либо под клятву подводить, либо предложить переехать. Но куда?.. Выгонять людей в Подземье? Нет уж. Ладно, если проблемы обнаружатся, тогда и станем решать.

Ночью спустился в ангар и был немедленно встречен скромно улыбавшейся ЛяльСтепанной.

— Здравствуй, Матвей. К Александру Маржинову не ходила. Дуняша его в себя привела. Мага пленного не навещала, ждала твоего прибытия. Всё, как велел, сынок.

Ах ты ж змея подколодная! Не купился я ни на скромную улыбку, ни на почтительные речи. Гадость какую замыслила. И это я думал, что мне с Аннушкой непросто живётся. Да АнМихална — образцовая невеста, в сравнении с «маменькой» моей.

— Благодарю, маменька. Так давайте же не будем откладывать дела.

Сашка Маржинов сидел на железной койке, заправленной, впрочем, вполне удобно. И перину ему приволокли, чтобы благородные кости не отлежал. На столе, таком же железном, сиротливо остывал поздний ужин. Даже мяса выделили. Чтоб восстанавливался, значит.

К Маржинову вошли мы втроём: я, скромница ЛяльСтепанна и Гришка. Но они остановились у двери, позволив мне вести беседу.

— Здравствуйте, Александр Ильич.

— Не пойду, — отрезал он, не поднимая головы. Короткие грязные волосы, и по своему природному цвету не шибко от сажи отличавшиеся, торчали во все стороны. Тело у Маржинова-младшего было дряблым, обрюзгшим. Немудрено, при таком-то образе жизни. Но чувствовалось, что до наклонной дорожки парень был ладный, крепкий. Ну, это ничего. Это он поправит.

— Куда не пойдёте?

— Никуда не пойду.

— Да я вас и не звал никуда, вроде бы, — я подвинул стул и уселся напротив, чтобы не возвышаться над собеседником. — Вы меня узнаёте?

— Конечно, Матвей Павлович. Всё к сестрёнке моей лезли. Свататься обещали. Ко мне подобраться хотели, да? Но вас это не спасёт, — он поднял на меня злое лицо с лихорадочно блестящими глазами. — Вас ничего не спасёт. Когда мой батюшка…

— Ваш батюшка вчера получил полный отчёт о том, где и по какой причине вы находитесь, Александр Ильич.

Глаза изумлённо расширились, и Сашка прошептал:

— Продал, выходит… избавился… А я всё равно не стану…

— Александр Ильич, я не пойму, от чего вы так истово отрекаетесь, когда я вам ничего не предлагаю, — перебил его я. — Давайте просто поговорим. Вы расскажете, что с вами произошло, а я — чем могу вам помочь.

Сашка вдруг вскочил на ноги, скривился и выбросил руку вперёд:

— Сдохни, тварь, я тебе не дамся!!!

Сгусток магической энергии ударил прямо по мне.