Охотники за дичью.

Пролог.

…Ехать пришлось на грязном скрипучем трамвае, останавливавшемся почти на каждом перекрестке. В трамвае висела непередаваемая смесь борща, харчо и земляничного мыла. Вагоновожатый надоедливо - раздражающе трезвонил при каждой остановке или задержке.

У Петровского переулка Иван Иванович Заботкин аккуратно слез и пошел по крохотной улице, которая выходила на Страстной бульвар против «Европейского Паласа». Он машинально поймал себя на мысли, что отсюда, из глубины, был хорошо виден подъезд гостиницы. Тем, кто хотел бы наблюдать за «Европейским Паласом» не обязательно было устраиваться на Большой Дмитровке или Страстном бульваре, где прогуливались медлительные городовые и маячили по углам агенты сыскной полиции. Как это раньше не приходило в голову? Заботкин усмехнулся про себя - несмотря на пенсион, бывший чиновник Департамента Государственной Охраны* все еще ощущал себя в деле, которому посвятил без малого тридцать лет жизни…

Он прошелся вдоль витрины, за стеклом которой были выставлены пыльные бумажные цветы, банки с сапожной ваксой и цветастые тапочки на суконной подошве, поглядел на большие часы над гостиницей, озабоченно качнул головой и заторопился.

Он переждал, пока по Страстному проедет трамвай, потом пересек улицу, направляясь к скверу возле Страстного мужского монастыря. Час был не поздний, и народу на бульваре было много, огни горели вовсю. Купол «Европейского Паласа» в начале Большой Дмитровки с синематографом и огромным кафе, расцветился узором из двух тысяч электрических лампочек. Было так ярко, что Заботкин мог разглядеть швейцара «Европейского паласа», стоявшего у подъезда в теплой, с рысьим воротником ливрее и бесстрастно взиравшего на прохожих.

На самом Иване Ивановиче, старом, небольшого росточка, человеке, в пенсне с толстыми стеклами, было совершенно жидковатое для московской зимы пальто на «рыбьем меху» сидело как казачье седло на корове, и делало его не столько одетым, сколько смешным, похожим больше на вытащенного из воды пескаря.

…При входе в сквер безногий инвалид в затрапезном треухе и в затрепанном тулупе, из которого местами лезла клочьями вата, продавал поштучно папиросы. У инвалида были небритые щеки и заострившийся нос. В свете ближнего фонаря лучше всего были видны протянутые к прохожим жилистые руки и кожаные нашлепки на выставленных культях. Ивана Ивановича инвалид обдал цепким профессиональным взглядом, тотчас сменившимся отсутствующим, но старик лишь усмехнулся про себя, сразу сообразив, откуда, из какой службы, взялся продавец поштучных папирос.

В скверике, под голым чахлым тополем, возле скамейки, стоял мужчина, выше среднего роста, в сером пальто. Худое лицо под теплой шапкой выглядело утомленным, в темных глазах застыло безразличие. Сходный генерал* Брюханов, начальник Четвертого отделения Департамента Государственной Охраны*. Во всем облике и в манере поведения генерала Брюханова проглядывала крестьянская основательность. Высокого роста, плотный, немножко, может быть, тяжеловесный; лицо не отличалось особой красотой, но приятное, потому что в нем виделась доброта, особенно когда он смеялся. И в то же время, во всем его облике было что - то немыслимо холеное, нездешнее. Брюханов был медлителен. Ходили слухи, что ему почти шестьдесят, но выглядел он гораздо моложе. За свою долгую департаментскую карьеру он уже успел познать благорасположение и немилость тех, кто занимал высокое положение, побывал в опале, но смог удержаться на плаву, поскольку считался незаменимым в делах, грозивших многими неприятностями.

До своего назначения на должность начальника Четвертого отделения Брюханов некоторое время служил за границей, и надо сказать, довольно успешно. «Спалился» он, и это знали в Департаменте многие, на досадной мелочи: выдавая себя за немца - коммивояжера, однажды на пляже в Ницце решил ошеломить французских зевак и вдруг взял, да и поплыл саженками. Не учел, однако, что в Европе никто так не плавает и на том «погорел». Еле - еле ноги унес…

Теперь лучший специалист по щекотливым вопросам, Брюханов руководил службой нескольких «столов», державших «под колпаком» иностранный дипкорпус, имел в своем распоряжении один из лучших филерских летучих отрядов, обширную сеть осведомителей, собственные информационно - аналитический и технический отделы, первоклассную фотолабораторию, картотеку, архив, экспертов - лингвистов, искусных парикмахеров и гримеров...

-Лаврентий Ксенофонтович?! Вас ли я вижу? - Иван Иванович Заботкин, поблескивая стеклами пенсне, фальшиво распахнул руки для объятий, но обнимать, однако не стал. - Это ж сколько мы с вами не свидывались - то, а?

-Почитай, года два. - ответил негромко худощавый мужчина, изобразив на безразличном лице подобие дружественной и сочувственной улыбки.

Ивану Ивановичу Заботкину было под семьдесят. Это был седой, с плешью на затылке, узколицый и худой старикан. Он недавно лишился молоденькой жены, взятой им из низов за красоту. Говорили, что она была отменно хороша и быстро вошла во вкус сносно обеспеченной дамы. Умерла она родами, причем отцом ребенка молва называла сына Ивана Ивановича от первого брака, солидного инженера, давно женатого.

-Два года? - изумленно, совершенно по - стариковски пробормотал Заботкин. - Шутка ли?

-Не шутка.

-Рад, рад…Как ваши дела? Надеюсь, прекрасно? - подтекст фразы переводился легко и старик вовсе не скрывал этого: «Ну что, неудачник, не шибко радостные у тебя дела?».

Худощавый кивнул, он стариковский подтекст понял мгновенно. И вздохнул.

-Впрочем, начальство, хотя бы и бывшее, имеет привычку всегда вспоминать обо мне тогда, когда я этого менее всего ожидаю. - добавил Заботкин.

-Надо бы вам, Иван Иванович, раздобыть хотя бы шарф и шапку. И хорошо бы меховую. - сказал худощавый.

-Вам, генералу, хорошо говорить, а откель брать средства, голубчик мой? Токмо ежели папиросами пойти торговать, поштучно? - и старик озорно подмигнул худощавому мужчине. - Впрочем, я не страдаю от голода, и от невозможности купить машину. Бог с ней, доеду на трамвайчике или на метро.

Он, кажется, был в превосходном настроении.

-Ну, ничего от вашего взора всевидящего не укрыть. - деланно рассмеялся худощавый.

-Тонко придумано с инвалидом. И умно. - похвалил Иван Иванович. – Подстраховываетесь, господин генерал?

-Приходится.

-На кой ляд? Простите старика…

-Ничего, ничего…

-Где взяли сего уникума? - Иван Иванович, уже не скрываясь, кивнул в сторону инвалида. - Изображает онмастерски, прямо Качалов…

-Одолжил на время парочку - тройку ребят порасторопнее из филерского летучего отряда.- с небольшой заминкой, неохотно пояснил худощавый мужчина.

-Ловко. Я только его одного и срисовал, безногого…Артист, талантище…Лаврентий Ксенофонтович, к слову, вы уже видели «Антигону»? Нет? Говорят, надо бежать смотреть, пока не запретили. Это не в театре...Собрались молодые актёры и поставили...Показывают, где придётся...

-Кто постановщик? - худощавый мужчина сделал вид, что в самом деле заинтересован узнать имя, и у него это вышло довольно правдоподобно.

-Какой - то Шифферс...

-А - а, слышал…

-Я - то больше синематограф люблю. - сказал старик. - Дома скучновато, серо, невыносимо. Одиночество, черт бы его…Так я на бульвар, и там ныряю в зал дневного синематографа. Намеренно выбираю время сеансов с американскими полицейскими фильмами, чтобы обязательно присутствовали незатейливые сыщики, ловкие журналисты, стандартные пухлогубые красавицы…Порою начинает казаться, что этими красавицами заселены сверху донизу все дома в Нью - Йорке, да - с…

-Помогает фильма?

-Да. Да, помогает. Выхожу из зала с головой совершенно прозрачной и пустой, как будто водою промытой.

-Давайте присядем?

-Скамейку вы предупредительно отчистили от снега?

-Удобства ради. Иван Иванович, простите за бестактность, но времени в обрез. Мало времени. Посему, хотелось бы сразу к делу перейти…

Заботкин извлек из внутреннего кармана конверт малинового цвета, протянул худощавому. Брюханов вынул из конверта пачку фотографий, на которой во всевозможных игривых позах, стриженная под мальчика, была изображена молодая женщина. Из одежды на ней были только чулки с кружевными подвязками. От удивления Брюханов несколько секунд с раскрытым ртом тупо разглядывал фотографии, потом засунул их обратно в конверт.

-Ну, думаете, на кой ляд я вам сунул фотографии какой - то проститутки? Посмотрите внимательно, кто на них изображен.

Брюханов снова вытащил фотографии, разложил их перед собой на столе, попробовал еще раз, более внимательнее, рассмотреть женщину, но ничего примечательного или знакомого так и не обнаружил.

Тогда Брюханов взял одну из фотографий, молча перевернул ее на обратную сторону и заведующий «английским столом» обнаружил там четкую карандашную надпись: «Кр. У.- Рич». Он поднял голову и посмотрел на старика:

-Ну?

Старик все так же молча еще раз ткнул в надпись на фотографии.

-Ну? - повторил генерал и вдруг перед глазами всплыла служебная бумага со списком сотрудников британской торгово - дипломатической миссии. Восьмой в списке значилась секретарь миссии Кристина Уинем - Рич.

-Откуда это взялось?

-Сами же просили подсобить. А тут…Кто же знал, что так в точку попадет…Случай. На днях из Стокгольма получил от кое - кого из своих знакомцев. Баловница любила непристойные и пикантные фото.

-Есть у нас кое - что на эту Уинем - Рич. Ранее установленным наблюдением нами была выявлена сотрудница британской секретной службы, действующая под дипломатическим прикрытием. Ею оказалась секретарша британской торговой миссии в Москве, двадцатишестилетняя Кристина Уинем - Рич. Хотим попробовать через нее подойти к британской агентуре, прячущейся под дипломатическим прикрытием.

-Хорошо.

-По всей видимости, она привлекалась к выполнению второстепенных заданий, вела себя достаточно осторожно и аккуратно.

-Что - то с ней не так? Продолжайте…

-Собственно, все…

-А вот это хреново.

-Дело заключается в следующем…

-Погодите - ка, Лаврентий Ксенофонтович. - Заботкин поморщился, словно от зубной боли. - Правильнее излагать сущность дела в таком роде: «сущность дела едва ли не сводится к следующему». Боже упаси сказать просто «Дело заключается в следующем». Это нескромно, невежливо по отношению к более осведомленной высшей власти.

-Нет неоспоримых фактов, я это хотел сказать. В Москве Уинем - Рич проявляет повышенную активность в контактах не только по торгово - дипломатической части, но и с русскими промышленниками и деловыми людьми.

-К сему присовокупите, что есть серьезные основания подозревать, что эта секретарша, как бы это сказать, э - э, не совсем традиционна...

-В каком смысле? - не понял Брюханов.

-В том смысле, что данная особа испытывает влечение не к мужчинам, а к женщинам…

-А, дочь Евы? Интересно. Ох, уж эта Европа, все не как у людей.

-Мы давно обнаружили, что гомосексуалистов можно использовать в качестве ценных источников информации, поскольку под угрозой сурового уголовного наказания им приходится часть своей жизни держать в тайне. Это касается и женщин, склонных к нетрадиционным сексуальным отношениям. Страх того, что эта особенность их поведения раскроется, довольно сильна у гомосексуалистов, особенно тех, кто служит в правительственных учреждениях. Вступление с ними в контакт редко может навлечь опасность, даже если наше предложение о сотрудничестве будет отвергнуто. Вы ее всерьез вербовать хотите, коль решили взять в оперативную разработку, так?

-Намеченная особа еще не в оперативной разработке…Вопрос в том, следует ли уже начинать серьезную игру.

-Вы испытываете некоторое беспокойство? Понимаю, есть сомнения. Персона несколько своевольна и непокорна. Получится ли приучить к дисциплине, неизвестно. В этом и мое беспокойство. Дайте мне ее краткий психологический портрет, Лаврентий Ксенофонтович.

-Извольте. Означенное лицо достаточно образовано и начитано, но поверхностно. Язык хорошо подвешен, может говорить много и охотно. Вело богемный образ жизни и это, несомненно, отложило свой отпечаток, выразившийся в злоупотреблении сексуальными приключениями, иначе говоря, предпочитало ложиться в постель с кем попало. К этому стоит добавить обстоятельства личной жизни - личные унижения, воспитание вдали от семьи, чувство быть вне признанного общества. Есть темперамент, эмоциональность…Поддается настроениям. Берется за дело с горячностью, но слишком неустойчиво, чтобы доводить начатое до конца. Неохотно показывает свои недостатки.

-Значит, особа своей жизнью, можно сказать, не удовлетворена, или удовлетворена мало?

-Да.

-Так…

-Начинайте.- сказал Заботкин. - Предложение, которое вы ей попозже сделаете, думаю, может быть воспринято как спасительная соломинка, сама жизнь и чистота. Начинайте. Есть с чего начинать? Кто у вас этим делом займется?

-Чечель.

-Этот ваш Чечель, он, э - э, что за человек?

-Тридцать восемь лет. Окончил Московский университет по историческому отделению. Служил в архиве Министерства иностранных дел. Воинский ценз отбывал в лейб - гвардии конных егерях. Участвовал в войне. По излечении снова служил в архиве МИДа. В Департаменте с 1920 - го года. Направление - «английский стол». Специализируется на выявлении практической конспиративной разведывательной деятельности англичан. В 1922 - м году действовал в Баку, занимался организацией наблюдения за английским консульством, налаживал порядок в обслуживании миссии, чтобы там не были трафаретно использованы методы наружного наблюдения и подставы агентуры. С 1923 - го года занимался контрразведывательным обеспечением в ряде наших дипломатических миссий в Литве, Польше, Лужицком протекторате, курировал организацию наблюдения за тамошней русской политической эмиграцией. Затем снова в Москве, в «английском столе». Имеет ранение.

-Ранен на фронте?

-Нет, в Варшаве, в 1926 - м году, во время выступления «ягеллончиков»…Помните, история с санитарным поездом литовской княгини Гедройц?

-Толковый сотрудник?

-Относительно. Середнячок.

-Словом «середнячок» вы пытаетесь закамуфлировать формулировку «в своем деле совершенно некомпетентен»?

-Я бы так не стал бы говорить. Звезд он с неба не хватал, страдал «болезнью неудачника», которая, как вы знаете, захватывает своих жертв как неизлечимый недуг. Но оправился, отметился положительно некоторыми успехами. Был причастен к некоторым особым операциям. Неплохо комбинирует. Хотя и ленив.

-Себе на уме, значит? Ладно. Лень на службе - это из ряда вон выходящее явление. Хотя, есть мнение, что лень служит стимулом всех нововведений, облегчающих труд, и потому является «истинной матерью изобретений». Слышали об английском мальчике Хемфри Поттере?

-Нет. - ответил Брюханов.

-Поттер был приставлен к машине Ньюкомена, чтобы следить за давлением пара. Ему надоело скучное занятие, и однажды он прицепил веревочку от крана, выпускающего пар, к балансиру. Так был создан первый в мире автоматический клапан. Ежели решите, что надо избавить Департамент от такого сотрудника, как ваш Чечель, то…

-Я бы не стал, с вашего позволения, так ставить вопрос. - украдчиво сказал Брюханов. - Он лоялен, предан делу…

-Женат он?

-Чечель? Женат, но с супругой проживает раздельно.

-Пусть живет с кем хочет. - Заботкин про себя усмехнулся - три незамужние дочери генерала Брюханова считались девушками. Старшей было уже лет двадцать, она жила в свободном браке с каким - то архитектором, и это небезосновательно тревожило родителей. - Вопросом разводов у нас занимаются власти церковные, в духовных консисториях. Ладно, ладно. Похвастаться - то вам все равно пока нечем. Что ж, надо работать. Необходимо на перспективу работать. Отдельные схватки с «Интеллидженс Сервис» ничего не решат. Нужно думать о крупной операции.

===================

сходный генерал* - звание и должность «сходный генерал» или «сходный воевода» было вполне привычным и обозначало помощника, заместителя «главного воеводы», соответствовало воинскому чину генерал - майора.

Департамента Государственной Охраны * - Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

Глава 1. Действенный контакт.

Среда, В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е Февраля 1927 - го года). Седмица 3 - я предуготовительная (сырная), Глас третий.

Москва. Малый Толстовский переулок.

…От Малого Гнездниковского до Арбата, до Собачьей площадки, дворами и переулками старой Москвы идти было долго и трудно, Сергей Владимирович Чечель весь исчертыхался…От Собачьей площадки Чечель неспешным шагом прошел мимо особняка купца Мазурина, построенного с торгашеской пышностью, в псевдоготическом стиле, пересек Спасо - Песковскую площадь - небольшую, уютную, привлекательную, с таким же небольшим сквериком возле церкви Спаса Преображения, «что на Песках», и свернул в Малый Толстовский переулок. В конце улицы блеснул свет, донесся какой - то шум. Чечель прислушался. Сквозь людские голоса слышалась хриплая музыка: патефон играл «китаяночку». Чечель подошел ближе; над стеклянной дверью висел желтый фонарь, освещая грубо намалеванное блюдо с пирожками, и надписью: «Закуски разныя». Это была суточная пивная «Нырок».

Чечель весь день просидел в служебном присутствии, до позднего февральского вечера 192…* года, нумеруя дела, заверяя их, а отработав то, что полагалось по службе, остался еще для того, чтобы писать порученные ему отношения и служебные рапортички, и делая все с удовольствием, забыл пообедать - у него ни на что больше не оставалось сил, нестерпимо захотел есть. И еще больше он захотел выпить. Чечель повел головой на пивную и шагнул туда.

Пивная была полна простонародья, таксистов, солдат, поденщиков с Арбата и со Смоленской - Сенной. Попадались и ломовики, и палаточники. Женского пола почти не видать, в подобные пивные ходят обычно с приятелем. Только у одного - двух столиков сидели женщины. Больше всего было солдат. По стенам тут и там висели плакаты, рисованные очень аккуратно в две краски, с завитками: «Раки», «Лицам в нетрезвом виде ничего не подается», «Неприличными словами просят не выражаться», «За разбитую посуду плата взимается с посетителей», «Во время исполнения концертных номеров просят не шуметь». «Отлично, значит здесь и эстрада». - подумал про себя Чечель.

-Водки. - коротко сказал он, усевшись за длинным столом, за которым уже пили чай два солидных пожилых неразговорчивых таксиста, в дальнем углу задымленной пивной. Сев, пристроил самшитовую трость, перевел дух.

Дверь в пивную поминутно открывалась, и входили все новые люди. От табаку, дыхания, пара, от начищенной медной кипятилки в воздухе стоял жирный туман, напоминавший баню, и, как в бане, было тепло, очень тепло, размаривающее тепло.

За столик подсел третий таксист, помоложе, рябой. Он удивил Сергея Владимировича низким ростом, щуплостью и узкогрудостью. Чрезвычайно изрытая оспой кожа на его лице была какого - то серо - кирпичного оттенка. Низкий, заросший, как бы «надвинутый» на брови лоб и свисающий нос придавали лицу грубое, жестокое выражение. Маленькие, с желтыми белками глаза излучали необыкновенную силу. У Чечеля было неприятное чувство, что кто - то за ним наблюдает. Для него это было совершенно новое ощущение. В голове билась насмешливая мысль, будто кто - то отдает приказ: «Дайте мне его дело…Тэк - с…Женат…плоскостопие…». За годы службы по контрразведывательной части ему бесчисленное количество раз приходилось следить и наблюдать за подозрительными особами. Но только теперь он понял, что это значит, когда за тобой следят, знать, что ты находишься под непрерывным надзором, что кто - то наблюдает за каждым твоим движением, что кто - то постоянно держит тебя в поле зрения и следит за каждым твоим шагом.

Чечель поерзал. И как раз напротив него, у стеночки, скромно устроилась какая - то интересная очкастая барышня, в легком платье и шерстяном жакете, сбросив легкое пальто возле себя на свободный стул. Сквозь маленькие очки смотрели прозрачные глаза. Она сняла головной платок и оказалась рыженькой - рыженькие Чечелю всегда нравились. Потом рыженькая барышня вынула из сумки зеркальце и, посмотрев в него, вытерла лицо. Лицо было чистое, городское, именно такие лица Сергей Владимирович Чечель любил. Вытерев лицо, она подняла глаза от зеркальца, поглядела на Чечеля внимательно, и слегка усмехнулась. И глаза были именно такие, как надо, - спокойные, серые, чуть - чуть с празеленью, как стоячая вода.

Совсем очнувшись, Чечель подозвал полового и спросил, есть ли у них что - нибудь горячее. Горячее было: рубец и яичница из обрезков. Заказав яичницу, Чечель внимательно оглядел женщину, которая теперь показалась ему портретом царицы. Женщина была совсем молода, миловидна, рот у нее был очень красный и слегка припухший.

По неуловимым данным ему показалось, что барышня - нечастая гостя в подобных заведениях, что она должна быть избалована и капризна. Возможно, сама служба приучила Чечеля ничего не принимать на веру. Ничего катастрофическое уже не могло показаться ему случайным. Чудес не бывает, все происходит умышленно. Однако, бывают и случайности, а когда они происходят, с ними трудно свыкнуться.

Половой принес заказанный барышней чай. Чай отдавал тряпкой, мелко наколотый сахар был серого цвета. Отпив, она снова подняла глаза на Чечеля и усмехнулась снова. Сергей Владимирович тоже усмехнулся, сам не зная чему, и с досадой почувствовал, что, как дурак, краснеет.

Над головами плавал туман. Шум, смех, возгласы, пьяные жалобы, хлопанье пробок. Но вдруг на маленьком помосте, именуемом эстрадой, появился конферансье и возгласил:

-Итак, мы начинаем концертное отделение. Сейчас артистка Ушакова исполнит романс «Если розы расцветают...». Прошу соблюдать тишину…Артистка Ушакова.

Конферансье зааплодировал и знаками предложил публике сделать то же. Публика в чайной вяло поддержала. Артистка Ушакова, женщина весьма полная, сильно декольтированная и уже не молодая, тяжело выкатилась на сцену. Пронеслось несколько тихих аккордов. Певица в цыганском костюме, с шалью, драпировавшей ее полную фигуру, через плечо, запела низким, почти мужским альтом:

Так и вы, медам, спешите,

Каждый миг любви ловите.

Юность, ведь, пройдет,

И красота с ней пропадет...

Ее проводили довольно молчаливо. Зато разбитной мужчина, выскочивший следом за артисткой Ушаковой, и фамильярно здоровающийся с публикой, весело подмигивающий каждому в зале, сорвал дружные аплодисменты. Его амплуа оказались частушки с чечеткой.

На улице начался дождь. Мелкий как пыль, он оседал на крыши домов, на тротуары и на спины прохожих. Вокруг фонарей поблескивали мокрые камни мостовой.

-Парочку позволите? - спросил половой с перекинутой через руку грязной салфеткой.

-Что?

-Парочку! Пива - с.

-Изволь.

Половой неспешно, вразвалочку, отправился исполнять заказ. Чечель не спеша нашарил в кармане портсигар, чиркнул спичкой, закурил и дал спичке догореть. Теперь можно было посмотреть публику. Чечель прислушивался к разговору таксистов за столом. Тот, что с рябым лицом, осушил залпом кружку пива и рассказывал:

-В среду мы значит, хоронили Спирина, это тот, что в Жулебинских Выселках перевернулся…Да - а! Купили, значит, пуд черного хлеба, полпуда ситного, да - а...Полпуда колбасы, селедки, конечно, фунтов пятнадцать, да - а...Ну и ведро чистой...

Соседи слушали внимательно, прихлебывая из кружек. Чечель еще раз оглядел зал пивной. Чечеточник - куплетист продолжал радовать публику:

Жена с мужем подралися,

Подралися, развелися,

Пополам все разделили,

Пианино распилили.

Тай - та, та - ри, та - там,

Тай - та, та - ри, та.

Чечель собрался уходить, но тут на эстраде выстроились человек семь. Впереди уселись на табуретках два гармониста. Все в синих поддевках, а регент в широких шароварах, сапогах гармошкой, был молодцевато подпоясан серебряным кушаком. Он взмахнул камертоном, и крайний справа тенор вывел звонко и высоко, в особенности на последних нотах:

Полюбил всей душой я девицу

И готов за нее жисть отдать,

Бирюзою украшу светлицу,

Золотую поставлю кровать...

По опыту своему Чечель знал - сейчас кто - нибудь из публики не выдержит и подтянет, и если он еще не сильно под мухой, то ничего, но ежели же выпил изрядно, то проорет на всю чайную, совсем невпопад и долго еще будет тянуть первый куплет, хотя хор уже перешел на второй…

-Беда с этими спичками - опять забыла. - вполголоса, ни к кому не обращаясь, сказала барышня, вынимая шикарные, «пажеские» папиросы и надламывая длинный мундштук как раз посередине.

Заметив, что Чечель смотрит на нее, женщина тоже на него поглядела - сперва мельком, потом, скользнув по его костюму и часовой цепочке - пристально и многозначительно. Неожиданно Чечель представил, какое, должно быть у этой женщины твердое тело, и какая белая, горячая кожа. Разумеется, она была проституткой, - подумал Сергей Владимирович, разумеется, не было ничего легче, если бы он захотел, пойти сейчас с ней. Да, это было бы просто и легко. Да, наверное, у нее была белая, горячая кожа, и тело твердое и гладкое. Он сразу представил себе, все до последних мелочей - и родинку у нее на спине, и выбившуюся из - под трусиков курчавость лобка, и что кофе она пьет без сахара…

Сам удивляясь своему спокойствию, Чечель слегка улыбнулся женщине и недвусмысленно показал глазами на дверь. Она поняла его взгляд, вспыхнула от негодования, вмиг став пунцовой, резким сердитым движением бросила папиросу и встала. Он увидел ее глубоко посаженные серые в голубиное крыло глаза, тонкие губы и сильный подбородок…Покачав головой, она положила на стол скомканный рублевик, набросила пальто и пошла к двери.

Чечель расплатился. И задумался. Прежде одна мысль об «этом» заливала ему душу сладким, тягучим непреодолимым ужасом, и вот он расплачивался, и был при этом совершенно спокоен.

Со времени последней близости с женщиной прошло полтора года. Одиночество становилось нестерпимым, к тому же все чаще и чаще шевелилась искусственно подавляемая чувственность, грязнившая богатое воображение. Чечель иногда ловил себя на мысли, что начинает походить на гимназиста, который наливается греховными желаниями и плотоядным взглядом ощупывает каждую женщину. Чтобы отделываться от томительных покушений, Сергей Владимирович был готов уступить им.

Чечель считал себя обойденным судьбой: женщинам он нравился мало до тех пор, пока, после одного долгого, крайне неудачного увлечения, в которое он вложил всю душу, израненный и оскорбленный, с холодом в сердце, он, наконец, решил навсегда отдалиться от женщин, замкнувшись в себе и посвятив себя исключительно службе и карьере. Прошло немного времени, и остаток холодной сдержанности и отчужденности в отношениях к женщинам сделали Чечеля интересным настолько, что они первые делали к нему шаг.

Однажды вечером, полтора года тому назад, Чечель заговорил с хорошенькой дамочкой, угостил ее мороженым, сводил в синематограф на другой день. А на третий день она уже сама пришла к нему и дала себя уговорить остаться до утра. Это была ошибка. Его ошибка. Девица оказалась не очень привлекательной. Взору Сергея Владимировича предстала худенькая брюнетка монашеского вида, будто стилизованная под нечто среднее между прелестью и целомудрием. Она вошла в комнатку - спальню, одно короткое мгновение задержавшись в дверях - среднего роста, молодая, с черными нечистыми волосами. В глазах ее не отражалось мысли, но в разрезе их было что - то особенное, пленительное. Нитка жемчуга вокруг морщинистой шеи. Тонкий нос и худые щеки были не напудрены. Рот у женщины был чуть неумело накрашен темной помадой и полуоткрыт. Под грязноватой ночной рубашкой проглядывали соски крохотных девичьих грудей. Чулок не было. Упавшие белые носки открывали тонкие, коричневатые ноги. Чечель стоял у кровати и не сводил с этих носков взгляда…Ни о какой легкой, уютной, ни к чему не обязывающей связи, смягчающей одиночество и в то же время успокаивающей его мужскую тревогу, что он перестает быть мужчиной, не могло быть и речи. Связь закончилась на упавших белых носках, толком и не начавшись, она прервалась почти безболезненно…Теперь вспоминать об этом не хочется.

…Женщина ждала на улице под мартовским дождем, у трамвайного павильона. В длинном пальто среди голых стволов, она отворачивалась от пощечин ветра, прятала лицо в поднятый воротник, косясь в сторону. Она мельком посмотрела в сторону пивной, потом сосредоточилась на созерцании патриархально - провинциальной толстозадой стрелочницы. Та сидела мокрой тумбой на складном стульчике. При приближении трамвая стрелочница переводила стрелку и вновь усаживалась около рельсов на стул.

Улица была узка и извилиста, как брошенная на землю лента. Трамваи чуть ли не наезжали на ноги, подножки почти нависали над краем бордюра, и все время раздавалось залихватское «дзинь - дзинь! Дзинь - дзинь!». Неподалеку от тумбы - стрелочницы важно вышагивал величественный горбоносый еврей и убежденно картавил:

-Гарантированное срэдство от мозолей, бородавок и пота ног! Гарантированное срэдство от мозолей, бородавок и пота ног!

Его перекрикивала разбитная бабенка - как видно, гроза своих соседей по квартире:

-Капсюли, капсюли для примусей! Капсюли, капсюли для примусей!

Подошел трамвай, девятый номер, на мгновение вагон опустошился, поскольку одни пассажиры уже вышли, а другие еще не набились внутрь. Какой- то мужик шагнул к ларьку, стоявшему возле трамвайного павильона, словно завороженный, голосом заговорщика попросил «биточки - гриль». Между двумя кусками серого, с кисловатым запахом хлеба оказались раздавленными два вонючих биточка, вымазанные обильно майонезом. В другую руку мужику всунули бумажный стаканчик с ледяным киселем.

Чечель стоял у входа в пивную и размышлял. Женщина покраснела, одернула платье, нахохлившись, втянув голову в плечи, по - мужски потерлась щекой в воротник каракулевого пальто, едва уловимым жестом проверила, в порядке ли у нее пояс для чулок. Чечель нерешительно подошел к ней, не зная, с чего начать разговор. Но разговора и не пришлось начинать. Она сама тронула его за рукав и просто сказала:

-Для начала: вы хам и дурак.

-Ежели человек дурак, ему обязательно надо об этом объявить?

-Да.

-На дураков не обижаются, если они констатируют очевидное. - машинально ответил Чечель.

-Что?

-Ничего.

-Вы подумали обо мне невесть что! - возмущенно воскликнула женщина. Говорок у нее был детский - или бабий - скорый с захлебыванием, с чуть заметным пришепетыванием, «каша во рту». - А я же лишь чуть пожалела вас - такой вы были замордованный и потерянный.

«Ну, да, не иначе с глазами обоссавшегося пуделя». - подумал про себя Чечель, а вслух сказал:

-Нельзя мужчине говорить о его слабостях.

-Коль мужчина слаб, его никакими словами не исправишь. - мгновенно парировала женщина.

-Эге, да выиз тех, кто всегда держится как можно ближе к правде? - усмехнулся Чечель.

-Разве это плохо - держаться правды?

-Когда как. Успех обыкновенно переменный.

-Сыро. - сказала женщина вдруг.

-Очень сыро. - заметил Чечель, поднимая воротник пальто.

-А чувствуете, как пахнет? Я ужасно люблю вот такой мелкий дождь. Как должно быть сейчас хорошо в лесу…

-Дитя природы? - усмехнулся Чечель. - Пушкинская Татьяна с поправкой на современность и с «желтым билетом»*? И как вас угораздило заняться проституцией?

Рыженькая неопределенно повела плечами.

-Обиделись за резкость слов, поди? Ну, сами и виноваты, вы ведь продекларировали, что держаться правды надо…

-Не обижаюсь. Кстати, меня Дарьей зовут. Дарья Дмитриевна…

-Но, в общем, вы правы, дорогая. - сказал Чечель, непонятно почему озлобляясь на самого себя и оттого кривя рот в ухмылке. - В жизни всегда должно быть немного дождливой погоды. Пусть за воротник покапает.

-Давайте пройдемся, ну хоть немножечко? - неожиданно, умоляюще, сказала она, и в голосе ее определенно почувствовался крик души.

-Она ему встретилась, а он ей попался… - пробурчал под нос Чечель.

-Что?

-Ничего. К слову просто.

-Отчего вы пьете? - печально - устало спросила женщина, глядя не на Чечеля, а в сторону. - Вы пьяница?

-В данном случае большинством людей эта проблема решается неправильно, Дарья, э…Дмитриевна. - завязавшийся у пивной разговор слегка забавлял Чечеля. - Истина, печальность, которую вы заметили и которой я не собираюсь отрицать, заключается в следующем: я пьяница не потому, что пью, нет, я пью оттого, что я пьяница...

-Так, идемте? - спросила женщина, беря Чечеля под руку. - За угол, вот сюда…

Ее рука разочаровала Чечеля - плебейская, красноватая рука, с короткими невыразительными пальцами. Они пошли молча. Молодая женщина, держа под руку прихрамывающего Чечеля, шла, тесно, должно быть, по привычке, прижимаясь к нему, и это Сергею Владимировичу было очень приятно. На ходу она немного переваливалась, и бедром толкала Чечеля - это тоже было приятно. Заметив, что идет не в ногу, он ногу переменил, слегка подпрыгнув на ходу, и женщина, откинув на бок голову, посмотрела на него и улыбнулась. Как раз они проходили мимо фонаря - свет упал ей прямо в лицо - и лицо ее показалось Чечелю белым, как бумага, печальным и детским. Он подумал, что если, не останавливаясь и не замедляя шага, притянуть к себе это детское печальное лицо, от него непременно будет пахнуть ванилью…

-Вам стало грустно? Вам нехорошо со мною? Скажите, что бы вы сейчас хотели?

-Прекратить блядство. - сказал Чечель, ввернув сильное слово. И глубоко, тяжело вздохнул. Он еще раз убеждался сейчас в том, что чудес не бывает, что все происходит умышленно.

-Ресторанчик вы выбрали, довольно паршивый. - заметил Чечель, разворачиваясь к женщине.

-Вы, конечно, предпочли бы парижское кафе возле Маллэн - «Роаяль» или что - то подобное, дорогое и редко посещаемое. - мгновенно съязвила она, внимательная, контактная, воспитанная и, кажется, далеко не глупая.

-Бывали в Париже и вам не понравилось? - тотчас парировал Чечель.

-Стало быть, где «Роаяль» знаете?

-А вы веселая женщина…

-А что? Квартира есть, харчи продаются, тряпки носим, радио работает. Живи себе…

Чечель состроил задумчивое лицо.

-Я задумчивых не люблю. - сказала женщина, улыбнулась и уставилась в него живыми глазами: поймет ли?

Чечель улыбнулся в ответ и сразу почувствовал тихий прилив злости то ли на себя, то ли на нее. Чечеля могла смутить практически любая женщина. Он это знал и женщин опасался. Сторонился, особенно тех, в чьей надменности, уверенности, было нечто неприятное и царственное.

-Красивая женщина, к несчастью, вынуждена знать такие вещи, какие дурнушке и в голову не придут. - сказал он, кривя рот в идиотской ухмылочке.

-Дурнушке известны только тупость дураков и жестокость грубиянов, а красавице знакома также глупость умников и подлость людей благородных. - с улыбкой Моны Лизы ответила женщина.

-Я поначалу увидел в вас уличную девку, начинающую продавщицу собственного тела. Черт возьми, из вас можно, если постараться, сделать предмет вожделения, восхищения, похоти и зависти. Со всеми вытекающими последствиями, как бы недвусмысленно это звучало.

-Ого. - она взглянула ему прямо в глаза, и еле заметная ироничная, как ему померещилось, улыбка проплыла по ее губам. Вполне возможно, она улыбнулась самой себе, некоему образу.

-Если начистоту… - продолжил Чечель с интонацией, словно собирался поведать ей тайну. - Мне вы казались более искушенной, что ли…Более…

-Развратной?

-Нет, скорее, изощренной.

-У вас проницательный взгляд…Простите, как вас?

-Я не представился? Пардоньте. Сергей Владимирович. Можно просто Серж. Я разрешаю.

-Просто Серж…

-Хотелось бы знать, сударыня, - я лишь один из мимолетных объектов вашего настроения? - спросил Чечель.

-Боже! Нет, конечно! Ничего подобного! Господи, как вы меня мало понимаете! - лицо женщины сделалось печальным.

-Вы правы: я вас не знаю и совершенно не понимаю. Но мне все же кажется, что я - всего лишь каприз вашей фантазии. - упрямо гнул свое Чечель.

-Не повторяйте этого. - она досадливо ударила носком по мостовой. .

-Вы уверяете меня сейчас в обратном?

-Да вы, оказывается, зануда, Серж…

-Может быть, желаете выпить? - внезапно, словно бы вспомнив что - то, спросил Чечель, всматриваясь в циферблат наручных часов. - Пропустить стаканчик - другой коктейля? Знаю одно прелестное местечко - «Караван - холл»…Тут недалеко, на Арбате, около станции метрополитена. Довольно сносное заведение, и тоже открыто круглые сутки. Я, признаться, не любитель посещать фешенебельные ресторации. Как вам такой вариант?

-Много пьете?

-Что значит - много? Я два дня ничего не пил. А мог бы…Алкоголь - это великая вещь. Вот, скажем, некуда человеку себя девать - цели жизни и поступков не находится, а прежние мерки стали вдруг некуда негодны. Что делать? Извечный русский вопрос. Зачем делать? Тоже русский извечный вопрос. Все равно не стоит. Тоска душит, заедает, так заедает, что места себе не находишь. Головой об стену биться хочется или в петлю…И что же тогда?

-Что? Водка?

-Она родимая. Человек берет бутылку, хотя он точно знает, что алкоголь в больших количествах вреден, - берет и пьет. И с каждым выпитым стаканом становится легче. Все теперь кажется иным. Бутылка кончена, но можно взять другую. Это неважно. Главное - человек все дальше и дальше отгоняет птичку печали. Он все время помнит, что это не нормальное состояние, что это вредное. Но ему хорошо! Стало легче. Светлее стало. У него нет никакого раскаяния в этом безвольном поступке.

-С такой философией можно спиться вконец. Или до морфия дойти, до кокаина.

-Можно. Но есть разница. Водка - весельчак и добрый малый, друг и мудрец. Кокаин - предатель. Отчего у вас так глаза блестят? - воспользовавшись внезапно возникшим спором, шепотом спросил Чечель - Знаю ответ, Дарья Дмитриевна, но хочу, чтобы вы ответили.

-Сами скажите, если знаете.

-Кокаин нюхаете? Я прав?

Женщина вместо ответа вздохнула.

-Так зачем вы это делаете? Вы же губите себя.

-Ах, не все ли равно? Может быть, таким образом я желаю убежать от жизни? Живу через силу, ничего не интересует, никто не тянет, ничего не хочу. Жизнь такая странная и загадочная штука. Шарада. Не правда ли? Кажется, что все ясно, уже изведано все, что только можно, и будущее представляется ровным. Но вдруг появляется нечто, стена, пересекающая ровный путь и через оную стену ничего не видать. Что там за стеной? Что? И что тогда делать? Головой стену ломать? Или голову об стену разбить?

-Голову разбить.

-Ха - ха…

-У меня же сегодня игривое настроение. Простите, я так бесцеремонен. Настроение. Настроение таково, что я готов на какую угодно шалость. Мне везет сегодня адски.

-Везет в делах или в любви? - лукаво улыбнулась женщина.

-В любви? Нет, мне нужен успех в делах. Уж любовь потом, как апофеоз. Ведь я, милая барышня, дорогая Дарья Дмитриевна, слеплен из особого теста.

-Во мне тоже много мужского. Уверяю вас, Серж. Много. Потому и жизни предъявляю мужские требования.

-Скажите, я очень интересен?

-Женщинам вы, наверное, нравитесь. - улыбнулась она.

-А вам?

-Мне нужен не столько любовник, сколько товарищ.

-Берете быка за рога.

-А как иначе?

-Верно. Полагаю, товарища по честолюбию и тщеславию найти вам труда не составит.

-Ну, нет. Я ищу людей калибром крупнее. А таких, цельных, интересных, мало.

-Их совсем нет.

-Есть. Немного, но есть.

-Я их не вижу. Назовите хотя бы одного такого.

-Вы. Вы рельефны. Не в плане фигуры, я о характере.

-Это так восхитительно: вы говорите мне ересь с пресерьезным и хорошеньким личиком.

-Решено. Я остаюсь у вас, и вы мне все расскажите. - она устало закрыла глаза.

-Славны бубны за горами… - не совсем к месту добавил Чечель, снова глянул на наручные часы. - Идемте в «Караван - холл».

Среда, В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е Февраля 1927 - го года). Седмица 3 - я предуготовительная (сырная), Глас третий.

Москва. Калошин переулок.

...«Караван - холл» в Калошином переулке был одним из крупных в Москве кафе. Крупных по величине, а не в смысле шика или роскоши убранства. Три зала, каждый вмещал не меньше полусотни столиков, американский дансинг, оркестр, набранный в Румынии, нескончаемо длинные стойки бара, площадки для танцев, не позволяли клиентам кафе замыкаться в печальном одиночестве, даже если кто - то и был к этому склонен.

В одном из залов «Караван - холла» изощрялся румынский оркестр, размазывая по кафе надорванную, стонущую, а то вдруг бесшабашно разудалую музыку, возбуждавшую сексуальную тоску, в другом зале по - прежнему надрывался jazz - band, музыканты, закатывая глаза, выдавали «chicago». В третьем зале иностранцы тянули неслыханные смеси опойной дряни, задирали ноги, орали «Мать - перьемать, матушка на Волга!» и пьяно плакали над чем-то, растревоженные невнятными цыганскими напевами и отдаленной игрой румынского скрипача.

Сидя на диванчике, Чечель с равнодушно - скучным лицом рассматривал сидевшую напротив Дарью Дмитриевну и вдыхал ее запах, чуть слышные испарения молодого здорового тела. Бледное, продолговатое лицо барышни оставалось бесстрастным. После трех бокалов коктейля и танца, ей страстно захотелось курить, она достала пачечку и затянулась дешевой папиросой.

-Скажите откровенно, вы меня затащили сюда с умыслом, так ведь? - спросила она.

-Вы проницательны.

-А вы молчун? - спросила она, глядя сквозь папиросный дымок в глаза Чечелю. - Немногословны? Стесняетесь? Непохоже.

-Рад бы поменьше болтать, да не выходит. Каюсь, грешен. Помнится, у Иоанна было знаменитое «В начале было Слово…». Но святоотеческие труды ведут взыскующую мысль через творение умной молитвы к священнобезмолвию: «Молчание есть таинство будущего века, к подвижнику уже и теперь доносится его весенняя сила». Вы словам верите?

-Не очень.

-И верно. Словам, хотя люди очень много пишут и еще больше говорят, не слишком - то верят в нашу эпоху. На речь смотрят в пределе как на «пустые звуки» и «сотрясание воздуха», впрочем, иногда способные нечто сделать, привести к деятельному результату, но не столь уж важные сами по себе, разве только для филологов. Слово нынче рассматривается как стратегия обмана. А хотелось бы чуда.

-Какого чуда?

-Чуда молчания.

-Вы говорите это в стране, где людям велено молчать. Это трагедия связанных языков. Им велено молчать. Нам всем велено молчать.

-Но все болтают без умолку. Никакой гармонии.

-Гармонии молчащих языков? - улыбнулась она.

Наступило несколько минут молчания. Маленький оркестр исполнял под аккомпанемент рояля волнующие русское сердце родные мотивы. Чечель пил кофе и сосредоточенно делал вид, что занят именно этим

-Ну, расскажите о себе. Как вы поживаете?

-Не знаю. Наверное, хорошо.

-Уверены?

-Разве можно теперь быть в чем - нибудь уверенным? - грустно произнес Чечель.

-Скажите мне вот что: вы чувствуете, что мне хорошо с вами, что меня тянет к вам?

-Да, мне это кажется.

-И вы верите мне?

-Нет. Я не вполне уверен в вас. - ответил Чечель после минутного раздумья.

-Почему?

-Потому, что мне кажется, вы созданы из настроений. Нет, это я вам не в виде упрека говорю, нет. Вы натура артистичная, а артистичные натуры сложны и имеют свои особенности.

-Вам нравится моя артистичность?

-Мне нравится ваша артистичность.

-От этих слов у меня поднялась радостная волна. - сказала Дарья Дмитриевна.

-Осторожнее, не дай бог волной смоет…

-Скажите мне еще одно, - сказала она, помолчав мгновение, - Вы хотели бы остаться со мной?

Несколько секунд Чечель молчал, глядя ей в глаза.

-Ну?

-Мне становится по - настоящему страшно от одной мысли об этом. - медленно и веско сказал Чечель. - Вы удивлены таким ответом?

-Удивлена, но не напугана. Ваш ответ…Из ваших слов я поняла, что ваше отношение ко мне может оказаться сложнее и глубже мимолетного интереса.

-Хм - м…Дарья Дмитриевна, вы пребываете в вихре флирта? - Чечель увидел, что коктейли и дансинг возбудили ее: глаза разгорелись, на бледном лице выступил легкий румянец. - Что ж, понятно. Вы дама очень интересная, а ваше наружное спокойствие и тихая манера и голос, думаю, обманчивы. Но в вас есть что - то, что выдает настоящий и, наверное, большой темперамент.

-Хотите это проверить?

-Бога ради, нет. Я совершенно не темпераментный, ленивый, неловкий, склонный к полноте, тяжелый на подъем и до чрезвычайности скучный человек.

-Я так не думаю. Вы не слишком красивы, но интересны: смеющиеся глаза, нос, прекрасный сочный голос. Вы сдержаны. Эта сдержанность может и дразнить и взвинчивать. Я чувствую, что ваша выдержка не только результат воспитания и жизненного опыта, начинающего серебрить виски. Я чувствую это по едва уловимым признакам, по недосказанным обрывкам разговора, по молчанию, иногда более глубокому, чем длинные речи. Под сдержанной манерой скрывается воля, цельность натуры и уравновешенность.

-У Вас какая - то необъяснимая страсть к попаданию пальцем в небо, Дарья Дмитриевна. - засмеялся Чечель.

Хорошо образованный и неглупый для серьезного дела он был слишком ленив, осознавал это и не делал никаких усилий, чтобы побороть все возрастающую с годами лень.

-Можем мы с вами поговорить откровенно? - спросила она. - Бывают в жизни такие положения, что лучше высказаться, чем молчать.

-Не знаю, о чем у нас с вами пойдет речь. - сказал Чечель.

-Давайте продолжим наш занимательный во всех смыслах разговор.

-Вы думаете, что сейчас надобен это разговор? - Чечель поднял вопросительный взгляд.

-Это необходимо. По крайней мере - мне.

В зале было жарко. Медленно плыли к окнам извивающиеся струйки сигарного и папиросного дыма, звенели бокалы и стаканы, пробегали лакеи с подносами, уставленными тарелками и блюдами, стоял шум несмолкаемого говора.

-Только не здесь. - она произнесла это решительным тоном, но в голосе ее Чечель уловил явную фальшь.

-Лучше нам сейчас проститься. - холодно сказал Сергей Владимирович, почесав подбородок.

-Все - таки уходите? - спросила она.

Чечель кивнул:

-Не сейчас. Чуть погодя.

-А - а…

-Я не собираюсь спать с вами, мне есть кого любить.

-Откровенно. Зачем же согласились пройтись со мною и вдобавок пригласили в кафе?

-Любопытство. Или, скажем так: я хотел к вам присмотреться.

-И как, присмотрелись?

-Присматриваюсь.

-На улице дождь. - сказала женщина. - Он льет не переставая.

-Оставьте мне свой телефонный нумер или адрес.

-О, меня легко найти. Домниковка, меблированные комнаты «Париж». Слыхивали?

-Разумеется, слыхивал. И даже бывал. В бесконечных извилистых и тусклых коридорах оной гостиницы, как сказал мой знакомый, «один воин может успешно сдерживать сотню янычар». Я с вами свяжусь, когда надобно.

-Второй этаж. Девятнадцатый нумер. Нумер с патефоном.

-С патефоном? - переспросил он несколько недоуменно.

-Да. Немецкий патефон. «Виктрола». - усмехнулась женщина. - Кошмарный символ мещанской стихии. Ну, или всего лишь слабые попытки завуалировать базис мещанской идеологии.

-И они потерпели крах? - поинтересовался Чечель и женщина как - то по - новому, с каким - то новым любопытством, взглянула на него.

-Знаете, поначалу я боялась, что из квартиры попросят вон. - улыбнувшись, сказала женщина, слегка прикрыв ладошками свою грудь. - Против ожидания, импровизированные концерты имели неслыханный успех. Но вы представляете, что вытворяли черные пластинки? Как содрогались стены меблированного очага? Описание этого должно занять не менее серии томов в истории нового западноевропейского искусства! Как будто озверелые полчища дробили друг другу челюсти, ревели, рычали, вопили, стонали, рыдали и выли, торжествовали, визжали, гнусавили и безумно хохотали. Я по десять раз подряд заставляла себя вертеть «Сумасшедшую девушку», «До колен» или «Черную страсть». «Виктрола» гремела до рассвета. В конце концов я устала. Я попросту взяла и разбила берлинские пластинки!

-Удивительное дело, в солидном журнале искусства и культуры я прочел статью о необходимости самого широкого распространения патефонов, как могучего двигателя культурного прогресса. - сказал Чечель. - А вы этого прогресса шарахаетесь, как черт ладана, стало быть?

-А у вас проницательный взгляд.

-Род занятий обязывает. - наконец, решившись, Чечель пробросил первый, пробный камень.

-Род занятий?

-Угу.

-Я буду ждать. Поверьте, я умею ждать. И я умею любить.

Чечель неожиданно поймал себя на мысли, что эта рыжеволосая барышня уже имеет власть над ним, а ему трудно расстаться с ней сейчас, несмотря на недолгое и странное знакомство.

Он поднялся, пересел поближе к женщине, пальцами - указательным и большим - взял ее за подбородок, чуть приподнял, разглядывая лицо. Губки ее испуганно замерли.

-А с женщинами вы спали?

-Лучше бы вам так не шутить.

-Я и не шучу.

-Считаете, что подготовили меня к доверительной беседе?

-Почему бы нет?

-Однако вы сейчас испугались. Собственных слов испугались. - сказала она.

-Испугался. - ответил Чечель. - По - моему, нормальная реакция.

-Самое ужасное, что, даже не стесняясь обнажить тело, человек боится обнажить душу. - тяжело вздохнула она. - Мы много говорим, глядя на античные статуи, о том, что греки, не стесняясь, восхищались красотой человеческого тела - заметьте, обнажённого тела! Но нельзя забывать, что ещё больше они восхищались красотой обнажённой общением души. И именно это позволяло не превратиться восхищению телом в пошлость.

-Увлекаетесь древними греками и античными временами?

-Интересно, в постели вы столь же хороши, как сейчас бойки на язык?

-В постели я хмур и застенчив.

-Жаль. Я так надеялась поворковать с вами. - она с досады начала покусывать губки. - Почему - то была уверенность, что в постели вы Аполлон.

-Скорее хромоногий Гефест. - тотчас парировал он.- Но вы не ответили мне: как насчет женщин?

-Я люблю иметь половую связь не только с женщиной, но и с мужчиной, - жарко зашептала Дарья Дмитриевна в ухо Чечелю, - Если нет девушки, я имею связь с мужчиной. Женщина имеет полное и исключительное право распоряжаться своим телом.

-Женское тело может отдаваться без страсти, и в этом его проклятие. Не правда ли? - сказал он.

-Вы в самом деле хорошо знаете женщин? Интересно.

-Достаточно. Страшно подумать, сколько вас, женщин, по ночам подолгу не смыкают глаз, обобранные своей рабьей покорностью, грубой мужской поспешностью, повелительной необходимостью. Женщине жалко саму себя, ей хочется гладить себя и целовать. Расскажите - ка мне о своем первом опыте…

-Извольте. - она готова была откровенно говорить на запретную тему. - Однажды я со своей подругой гуляла в парке…

-Сколько лет вам было?

-Совсем юная. Мы были маленькими девочками, от нас обеих чернилами пахло и пантолончики падали. Мы гуляли в парке, подруга и сказала: «Отойдем в сторонку, и помоги мне из - за пазухи крест извлечь. У меня цепочка разорвалась, словом, целое несчастье»...Мы пошли на заднюю аллею. Подруга села на скамейку и смеется, а я робко шарю у нее под кофточкой, ищу крест, но руки дрожат и натыкаются на упругую, небольшую, почти девичью грудь.

-Смелей, смелей!

-Пока я крест ищу, она обхватила меня рукой и сжала меж своих колен...Потом вдруг перестала смеяться, нахмурилась, точно кого - то заметила, и сказала: «Ну, довольно, Дашенька! Неровен час, в обморок упадете».

-Какими языками вы владеете?

-Недавно заполняя анкету для биржи труда на вопрос: «Каким языком владеете, кроме русского?», я ответила: «английским, немецким, французским и литовским». - ответила женщина с вызовом. - Пока что иностранные языки мне не понадобились.

-Возможно, они вам понадобятся. – сказал Чечель, украдкой взглянув на настенные часы.

-Еще я очень наблюдательная. Проверить желаете? - она шутливо привстала. - Вот, видите, через два столика от нас, только что села прелестная дама. Рассказать вам о своих ощущениях?

-Ну, извольте.

-По - моему, она близорука, по крайней мере щурится то и дело. Кисти рук, кажется, слабоваты, руки словно плети…Профессиональная машинистка. Или стенографистка и машинистка.

-Похоже на то. - Чечель рассеянно глянул в сторону дамы.

-И к тому же не наша соотечественница.

-Вот как? В самом деле?

-Смотрите, как она заказывает, как проговаривает официанту название блюда. Чувствуется привычка к построению речи, мысля нерусским языком.

-Неубедительно.

-Пока неубедительно. - неохотно согласилась Дарья Дмитриевна.

-А вы проявите такт. - неожиданно сказал Чечель, доставая из кармана и протягивая ей изящный портсигар, набитый тонкими, ароматными, женскими пахитосами. - Пойдите, подойдите, поднесите даме спичку и спросите какой - нибудь пустяк. Уверен, вы, знаток нескольких европейских языков, произведете на нее впечатление.

-Прямо сейчас? Может, в следующий раз? - неуверенно спросила она.

-Прямо сейчас. Я хочу предложить вам службу.

-Полагаете, я соглашусь?

-Согласитесь. Хотя бы ради перемен в своей жизни.

-Я жду перемен с равнодушием, ибо печалится в жизни тот, кому есть что терять.

=====================================

позднего февральского вечера 192…* года - некоторые иностранные критики заметили в свое время, что хотя многие романы, например, все немецкие, начинаются с даты, только русские авторы, в силу оригинальной честности отечественной литературы - время от времени не договаривают единиц.

с «желтым билетом»*? - Желтый билет - документ, выдававшийся в России проституткам взамен паспорта. Официальное название - заменительный билет. Желтый билет давал женщине право легально заниматься проституцией, работая в борделе. К заменительному билету прилагался медицинский билет, где ставились отметки о медицинском осмотре и уплате государственной пошлины.

Глава 2. Женские штучки.

Вторник, В лето 7436 - го года в 16 - й день (16 - е марта 1927 - го года). 4 - я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. Покровский бульвар.

Особняки в здешнем квартале делались действительно зодчими, а не поставщиками цемента. Очень живописно в общем архитектурном ансамбле сказалось различие вкусов и впечатлений хозяев, вынесенных ими из европейских путешествий: викторианский коттэдж с пиквикской улыбкой на розовом фасаде, заслоняемый флорентийской решеткой раннего Возрождения, кровельные черепичные взмахи ребра и альпийские пики, расписные фронтоны, оленьи рога над дверьми, скандинавский терракотовый тон с белыми оконными наличниками…Не было только русского стиля.

На Покровском бульваре, на пересечении его с Хохловским переулком, сохранилось еще старое здание, в котором раньше находился кабак «Ладуга». Он располагался во дворике, втиснувшись между книготорговцем Даниловым и адвокатской конторой Авербуха. В бывшем кабаке, а ныне в захудалом ресторанчике, по традиции называемом «питейным домом», в обломке старины, меню по - прежнему выписывали на грифельной доске, посуду использовали деревянную и стоила она дешево, однако пиво подавали «гораздо крепче и гуще» обыкновенного, с осадком, в глиняных кружках - «чарках». В кабаке было темно, сыро и душно. Здесь стояли широкие столы и длинные лавки.

Даурия, - в задумчивом разгоне шагнувшая было в залец, - вернулась в сени, где на зыбком с лаковыми ногтями табурете установлен был телефон старого образца: горизонтальный, с латунными, словно сундучными, уголками. Вдвинув монету, Даурия тщательно набрала номер. На третьем гудке - прижала рычажки, и вновь повторила цифровой ряд. Эта простейшая игра, предусмотренная договоренностью, ее не злила и не смешила, и если б кто спросил - зачем? - она уж нашлась бы, что ответить: чем, к примеру, ход проще и общеизвестней - тем и безопасней, автоматичней и прочее…Между вторым и третьим звонком полагалось двухминутное ожидание. Не отходя от табурета, - хотя посетителей на ночь глядя не было, кто помешает? - Даурия закурила.

От «Ладуги» до особняка Кнопа*, в Колпачном переулке пути было на три минуты: все давно высчитано. Дождь на улице лил не переставая, мелкий и противный. Промокшая насквозь девица едва не расшиблась о Даурию, замельтешила на месте, сверкнула в упор ярко - рыжим несчастливым личиком на нежданно пред нею возникшее, отшатнулась...

-К тебе или ко мне? - лениво потянувшись, тихо спросила Даурия и чуть было не рассмеялась вслух, громко.

Трудно было представить это «ко мне» в меблированных комнатах «Париж» на Домниковке. На одном этаже, в небольших клетушках, словно в рабочей казарме, проживала уйма народу. Ступель - спившаяся баронесса, седой студень, скучная, как дешевые обои, жадная, как утка, дрожащая при упоминании полиции; Логиновы - двабрата с женами, голубоглазые парни и девицы, румяные, косолапые, приехавшие из Сибири, чистоплюи, воображающие, что они и есть настоящая белая кость, на самом же деле просто хилая мразь, бездельники. Кузымина - унылая служащая, иссохшая старая дева, изумительно сохранившийся экземпляр старых дев. Карасева - просто скверная баба, обленившаяся распустеха, крикунья и сплетница, честно, как крыса, несущая свое назначенье в жизни: портить и грызть. И еще какой - то гитарист. И еще - франтоватый технолог. И еще писатель, завивающий в парикмахерской волосы, чтобы создать вдохновенный вид. И еще какие - то старухи, живущие вполголоса, не успевшие вовремя умереть, допотопные, старомодные седые склеротички, с одышкой, подагрой и дубовым языком…И еще Путанный (ну и фамилия!), бывший студент… И еще кругом люди: две молодых девушки, швейки от себя, две девушки, немолодых, и фармацевт Хейфиц - блестящий молодой человек: ботинки лакированные, с серой замшей, и бриолиновое великолепие прически. Золото на мизинце, часах и зубах. В умывальных надолго тонкие запахи вежеталя, шипра, в коридоре пахнет вереском - крепкими мужскими духами.

-Конечно к тебе. - выдохнула девица.

-Ко мне, так ко мне. Это не у вас, в Англии.

-А что у нас, в Англии? Наверное, как и везде…Как и в Москве.

-С Москвой не сравнить. Аристократический район Лондона, знаменитая площадь Пикадилли, улицы Майфера кишат притонами разврата, мрачного, тяжелого разврата. Именуются эти притоны очень вежливо - «ночными клубами». Полиция сквозь пальцы смотрит на эти ночные клубы, ибо доступ в них обеспечен лишь тем, кто обладает очень тугой мошной. А богатый человек, с точки зрения буржуазной морали, не подлежит действию законов о нравственности. Ибо богатый человек, само собой разумеется, - порядочный человек, а порядочному человеку можно разрешить и погрешить против нравственности. А разве не известно, что существует в Англии неписаный закон, согласно которому женщина, живущая в отеле, не может принять своего знакомого в той комнате, где она живет, спит, словом, где находится ее постель? - ответила Даурия, закуривая. - Это считается «безнравственным». В крайнем случае она может его принять, но при том непременном условии, чтобы дверь из ее комнаты в коридор оставалась открытой во все время визита, Так заботится ваше государство о морали своих подданных. Кстати, ты видишь, я вполне свободно курю. Это дозволительно. Но в вашем Лондоне, ты не обращала внимания на странный факт: сидящие за столом в одиночку проститутки не курят. Как только подходит к одной из них мужчина, она вынимает сигарету и с наслаждением затягивается дымом, - это не случайно. Стоит посмотреть на плакат на стене, и все становится ясным и понятным: леди, находящиеся в кафе без сопровождения джентльменов, должны воздержаться от курения... И ничего удивительного здесь нет... Помилуйте, - леди, одна, в публичном месте - курит... Это недопустимо, это безнравственно…Дальше, как будто, некуда!

=====================

до особняка Кнопа* - там располагалось британское посольство.

Вторник, В лето 7436 - го года в 16-й день (16 - е марта 1927 - го года). 4-я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. На углу Садовой - Спасской и Домниковской улиц. Гостиница «Париж».

В низкую небольшую комнату с двумя окнами, со спущенными шторами, с висячей газовой лампой над письменным столом, вошла Кристина. Она оглядела комнату. У стены стоял большой мягкий диван. На широкой деревянной кровати была откинута постель. Небольшой умывальник, шкаф, столик перед трюмо и еще один стол, письменный, с рядом стоящим креслом, составляли всю скромную обстановку. На вешалке висели дамское полупальто и сиреневое шелковое платье, на кресле стояла небольшая кожаная вализка*. В комнате пахло мятой и духами. Всюду валялись безделушки и украшения, чулки, пояса, подвязки, на столике перед зеркалом сиротели увядшие розы. Тут же лежали визитные карточки, письма, конверты. В маленькой комнате все выглядело как милый беспорядок хорошо обеспеченной женщины.

Даурия сидела перед столом в кресле. Сбоку на подносе стояла бутылка коньяка и две большие рюмки. В одной из них коньяк был недопит. Лицо ее было бледным, глаза неестественно расширены.

Кристина слабо улыбнулась и, указав ей на постель, прошептала:

-Дау - ри - я….

…Даурия раздевалась медленно, томно, аккуратно складывая на стул свой гардероб. Она сняла чулки с подвязками. Кристина с восхищением смотрела на ее тонкие красноватые руки, медленно скручивающие скользкие французские чулки. Мягкий блеск светящихся глаз, нежный переливающийся румянец, ярко - алый рот и вкрадчивая женственность делали ее интересной. Даурия сняла пояс, а потом выскользнула из тонких шелковых американских трусиков. Она осталась обнаженной, стала себя разглядывать. Она была хороша, что уж тут говорить. Самой себе нравилась чрезвычайно. Точеная, будто из слоновой кости, маленькие груди с двумя розоватыми сосцами, девичий живот, сбегавший к пушистому уголку между двух стройных и высоких ног.

-Ты будешь делать все добровольно. - сказала Кристина тихим голосом. - Ты также можешь уйти в любой момент.

Даурия подошла к письменному столу и взяла руку своей подруги.

-Ложись. - еле слышно сказала Даурия и Кристина послушно легла в кровать.

-На спину ложись. Раздвинь ноги.

Кристина нахально расставила ноги: вызывающе, как будто демонстрируя все свое женское естество - от грудей, похожих на плошки подтаявшего мороженого с засахаренными объеденными вишенками - сосками, до белесого лобка. Нисколько не стесняясь.

…Свет мартовского утра смешивался с теплым свечением нескольких свечей, расставленных неравномерно по спальне. Кристина лежала неподвижно, а Даурия выполняла над ней ряд действий, которые свидетельствовали об ее наивысших умениях в сфере ars amandi (искусство любви). Когда Даурия увидела, что неподвижная Кристина уже фактически готова для дальнейших действий, она на мгновение прервала свои процедуры, а затем набросилась на женщину с новой силой. Кристина кричала громко и хрипло. Сжимала веки.

Когда все кончилось, она лежала несколько долгих минут. Беспомощная, нагая, распластавшаяся на постели. Потом вздохнула и зашлась счастливым плачем. Даурия медленно вытирала краем ладони свои губы…

Вторник, В лето 7436 - го года в 16-й день (16 - е марта 1927 - го года). 4-я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. На углу Садовой - Спасской и Домниковской улиц. Гостиница «Париж».

…Простыня съехала на пол, и Даурия подтянула колени.

-Ты не имеешь права быть в таком виде! Это бесстыдство! Оденься.

Даурия засмеялась, потянулась к стулу, на котором лежала пачка - десятка голландских сигар на мундштучках. Заслышав тихий возглас зажигалки, подняла голову, глянула на подругу, застывшую перед нею…

-У меня в детстве был случай… - сказала Даурия, прикуривая. - Мне было лет четырнадцать, мы с родителями поехали на Оку, эта река такая, недалеко от Москвы…Поехали в Коломну. И вот, я сидела на пляже, строила из песка замки, башни, рыла ладошкой каналы…Не знаю почему, но в тот день за моей работой наблюдала горстка зрителей, и вдруг одна женщина сказала, причем точно такими же словами: «Девочка, ты не имеешь права быть на пляже! Иди и оденься». Я не сразу, но поняла: её возмущает, что я сидела в одних трусах - на всех моих ровесницах были купальные костюмы. А я была в обтрёпанных линялых трусиках. Но что я могла поделать? Мама наотрез отказывалась приобрести для меня купальный костюм. Да я и не настаивала, знала, что настаивать бесполезно. Главная беда заключалась даже не в этом, а в том, что резинка в моем трико растянулась до такой степени, что потеряла всякую эластичность. Проклятые трусы, и без того отвратительные, вечно норовили сползти с моих юных бёдер, приходилось завязывать превратившуюся в верёвочку резинку узлом. Выглядела эта завязка ужасно, как будто белый глист свисал у меня с пупка, и все, кому не лень, могли это видеть. «Немедленно иди и оденься! Иди и оденься!» - повторяла эта женщина сурово. Вокруг собирался досужий народ. К возмущенной женщине вскоре присоединились и другие голоса. Я молчала. «Где твоя мама?», «Вызовите полицию!», «Она не может быть на пляже в столь непристойном виде! Здесь не публичный дом!» - так кричали они. Мама услыхала, прибежала на скандал, заскулила: «В каком таком виде? Какой публичный дом? При чём тут публичный дом? Это ребёнок! Ребёнок должен загорать!». Между прочим, этот ребёнок уже читал и Куприна, и Мопассана и знал, что такое публичный дом. «Это не ребёнок, это вполне зрелая девушка с вполне развитой грудью» - утверждали наперебой собравшиеся вокруг меня. Кричали, что мужчины останавливаются смотреть на меня! Останавливаются смотреть, да…

Даурия медленно затянулась сигарой, посмотрела на подругу - длинные, не слишком мускулистые, не слишком мягкие ноги, осиная талия, плоский, как у юноши живот. На диво круглая грудь.

Подругавзяла со столика коньяк, плеснула в стакан, отпила, протянула Даурии:

-Я однажды была на нудистском пляже. В Германии. Немки, кстати, были самыми назойливыми нудистами на пляже. С их провисшими животами над лобком, где волосы похожи на пук колючей проволоки.

-Я не закончила…Самое интересное было потом…Пока происходил этот скандал на пляже, я вертела головой во все стороны…Я была немного растеряна. И вдруг я увидела, как за рекламным щитом, шагах в двадцати, стояли раскрасневшиеся мужчина и женщина. У него были приспущены купальные трусики, вверх и вниз ходила женская рука, вверх и вниз - вдоль лоснящегося поршня пениса. Они по - видимому, краем глаза, почти затылком, за рекламным щитом, неожиданно почувствовали присутствие незримого третьего свидетеля. Нас разделяли двадцать шагов…Я увидела профиль женщины. Она смотрела не на меня. Немигающим взглядом, со сжатыми губами, она, не отрываясь, смотрела на пенис, который она ласкала с каким - то автоматическим энтузиазмом. Мне показалось, что было видно, как щеки её рдели от стыда… Зрачок у нее слегка косил, а в углах губ был иронический кинжальчик…

-Почему эти отсталые существа, у которых между ног висит член, полагают, что нам, женщинам, нельзя подняться после совокупления свободными владычицами своей души, точно также, как мужчинам? - спросила она. - Хотим - раздвинем ноги еще раз, не захотим - не станем раздвигать. Физическое обладание женщиной не дает мужчинам никаких прав.

Даурия промолчала, сделала маленький глоток из стакана и вновь затянулась сигарой.

-Есть такая немецкая поговорка: «Май жизни цветет однажды, и больше никогда». - сказала Кристина.

Даурия выпустила дым:

-Я читала в ваших английских газетах: русские девочки пользуются большим спросом. Эта видимая податливость, улыбчивость, и одновременно напористость, быстрый ум и полная при этом разнузданность, никаких моральных препон - за таких много дают.

-В темноте или при свете? - спросила подруга чуть охрипшим от коньяка голосом, положив теплую ладонь на белесый лобок Даурии. На щеках ее выступил легкий румянец, дыхание стало тяжелым. С губ внезапно сорвался тихий, еле слышный стон. Даурия ощутила чужое тепло, проникшее в руку. Она увидела тонкие пальцы.

-При свете… - Даурия едва сдержалась, чтобы не улыбнуться, или того хуже, вслух рассмеяться. - А потом ты расскажешь мне про себя…

==============================

вализка (франц. valise) - сумка, небольшой чемодан.

Вторник, В лето 7436 - го года в 16-й день (16 - е марта 1927 - го года). 4-я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. На углу Садовой - Спасской и Домниковской улиц. Гостиница «Париж».

…Мужчины не представляли для просвещенной Кристины интереса и не влекли ее. Первым и сильнейшим всплеском еще не разбуженной чувственности стало знакомство с Элизабет Уивер.

Элизабет Уивер жила в угловом одноэтажном домике. На той же улице, куда выходили окна большого, красивого, высокого четырехэтажного дома Кристины Уинэм - Рич. Жила с мамой. Сколько лет было маме Лиззи, Кристина не знала. Она была повыше Элизабет и, пожалуй, стройнее; голова у нее была маленькая, стриженная под «бубекопф», как это тогда называлось - очень короткая мальчишеская стрижка с косой челкой. Карие круглые глаза, высокие скулы, прямой короткий нос, увядшая кожа.

-У Лиззи голос, - говорила она. - И у меня был голос. Я его прокурила, прокричала.

Она смеялась. Зубы у нее были не белые, как у Элизабет, а коричневатые, прокуренные. И цвет лица такой же, а кожа пористая...Когда девочки в школе говорили: «У Лиззи мама хорошенькая», Кристина не спорила - удивлялась про себя.

К себе Лиззи не звала подружку долго. Когда же наконец она позвала, то Кристина это восприняла как честь. И ей даже в голову не пришло, что Элизабет стеснялась своего жилья: три комнаты, уборная и кухня. Все комнаты имели выход в маленькую прихожую. Две боковые комнаты еще имели выход в большую среднюю. Нижний край окон был несколько выше над полом, чем обычно. А с улицы нижний край окна был на уровне тротуара. Под полом квартиры часто стояли грунтовые воды, и владелец дома периодически менял половые доски. Когда их выбрасывали на улицу, прохожие удивлялись грибам, которые росли на их нижней стороне. Ни ванной, ни газа не было - мылись в корыте на кухне. Кристина полюбила эти три низкие комнатки: стены, увешанные старинными гравюрами, старинные книжные шкапы...

Мама Элизабет была в курсе всех школьных дел, советовала, рассказывала сама...Кристине не были интересны ее рассказы, ее советы и разговоры; ей все в ней казалось неуместным, даже внешность. Кристина предпочитала свою собственную мать, высокую и надменную, которая никогда никого участливо не расспрашивала и беспощадно браковала подряд всех подруг дочери. А мама Элизабет... Кристине все казалось, что она притворяется, что не могут ей быть интересны ихдела. И зачем она все время между ними, как какая - то старая девочка, и все время пристально, даже жадно, рассматривает Кристину, и глаза у нее в такие моменты становились мечтательно - маслянистые? Впрочем, девочке это пристальное внимание даже немного льстило - она выглядела старше своих лет, чем, конечно, гордилась, себе казалась совсем взрослой.

Однажды мама Лиззи отправила дочку в лавку к зеленщику, а Кристина, забравшись с ногами на топчан Элизабет, замечтавшись о чем - то своем, о каком - то подростковом пустяке, рассматривала стоявшие на подоконнике баночки, скляночки с косметикой, пудреницы…На них, на баночках, бутылочках, розовых, шершавых, глянцевитых, невероятно заграничных, на коробках с пудрой, которые застегивались на огромную кнопку, застегивались безотказно, с легким победным щелканьем, были выпечатаны, вычеканены по - иностранному, кажется, по - французски, названия и предназначения.

Кристине страстно хотелось коробку пудры - глянцевитую, с кнопкой - застежкой. Пудра была не белая, и не розовая, а какая - то совсем другая, цвета фильдеперсовых чулок маминых; много было этих чулок у мамы, они все лежали в одном узле: она их бросала в этот узел, если спускалась стрелка. Они были такие нежные, кирпичного цвета, посверкивали, как жестяная стружка, и их не страшно было взять в руки, они блестели как шелковые.

Желание владеть пудрой было столь откровенно написано на лице Кристины, что мама Элизабет, сидевшая в кресле напротив топчана, то и дело мотая ножками, обтянутыми ажурным плетением не то чулок, не то колготок под строгой черной юбкой, подол которой, пока она сидела в кресле, норовил то и дело задраться, обнажая колени, а она поправляла его не сразу, и проглядывавшая какой - то толстый журнал, прочла его мгновенно в глазах девочки - подростка. Прочла, и совершенно спокойно, в максимально популярной и максимально ироничной форме, назвала условия получения коробочки - надо было «поиграть в пальчики». Только после этого коробка перейдет к Кристине - как награда, как премия.

Кристина выслужила пудру исправно. Послушно дала себя раздеть, прямо на топчане, запрокинула голову…Мама Элизабет раздвинула ей ноги и стала медленно погружать в горячую ямку между ног свой палец. Вначале Кристина чуть не завизжала от страха. Но потом прикусила губу, потому что это было больно, но приятно, хотя и щекотно. А после «игры» вдыхала сливочный запах пальцев мамы Элизабет и слушала ее журчащие поучения.

- Хмуриться нельзя, - говорила она, улыбаясь, - Лицо всегда должно быть спокойное.

На Кристину, к ее огромному удивлению, «игра в пальчики» произвела впечатление. На нее снизошло непривычное ощущение покоя; подростковая зажатость отпустила, сосуды расширились, ей стало тепло, как озими под снегом.

Кристина стала ходить к маме Элизабет три раза в неделю. И каждый раз, когда мама Лиззи, отослав дочь под благовидным предлогом в лавку или в магазин, усаживала школьную подругу своей дочери на топчан, наклонялась над ней, аккуратно и неторопливо задирала подол коричневой форменной юбки, подспускала к коленкам панталоны, утыкалась лицом в промежность, напрочь лишенную волос, одуряюще пахнущую чистотой и юной школьницей, целовала низ живота, потом грудь и шею, и при этом пахло от нее кремом, свежим, как сливки, - покойное тепло обволакивало Кристину, как одеяло…Ей нравилась «игра в пальчики»…Она хихикала от щекотки и подергивала плечами, когда мама Лиззи целовала ее шею, она смущалась и пыталась отобрать ручки, когда ей целовали кисть и ладонь, и каждый пальчик в отдельности, она ощущала дразнящий язычок, шаловливые руки, урывающие, пока длилось лобзание, ласки запретных дотоле местечек.

Несколько баночек и коробочек с заграничной косметикой уже перекочевали к Кристине, но она не могла прочесть, что было на них написано. Французский язык Кристина взялась изучать при помощи мамы Лиззи. Она обучалась ускоренным методом, дававшим феноменальные результаты. Способ был прост - за каждый успех в изучении языка Мольера и Корпеля, мама Элизабет играла с Кристиной «в пальчики», потом позволяла трогать ее, а дальше больше, - «наглядное обучение» зашло столь далеко, что стало сильно напоминать действо, описанное в судебной практике как «растление малолетних». По счастью ли, к сожалению ли, в один прекрасный день мама Элизабет, испугавшись чего - то, вдруг прекратила давать уроки. Кристина перестала бывать в доме подруги…

…Потом была преподавательница в колледже Леди Маргарет в Оксфорде. Однако учеба не оставляла много времени для удовлетворения желаний, дремавших в глубинах подсознания. И только во время семимесячной стажировки в Стокгольме, в университете, в кругу обеспеченных и «раскрепощенных», а после в Москве, у Кристины Уинем - Рич возникла сильная, испепеляющая страсть к дочерям Евы. Банальное любопытство сменилось порочной жаждой к прогулкам по краю пропасти, когда невероятно хотелось попробовать снова и снова то, на что накладывалось табу. Она превратилась в саркастическую богохульницу и блудницу.

В открывшейся новизне ощущений от запретного плода Кристина познала высшее сексуальное наслаждение. В Стокгольме ей посчастливилось войти в отдельный, «продвинутый» круг лиц известных деятелей науки, культуры и бизнеса, для которого существовал закрытый клуб. Туда допускали лишь по рекомендации и строго придерживались конфиденциальности. Впервые очутившись в «клубе», увидев, как участники и участницы оргии не утруждали себя полным освобождением от одежд, но при этом совокуплялись жадно и непристойно, Кристина едва не потеряла дар речи.

В Москве все оказалось иначе. В Москве консервативной, клуба, подобного стокгольмскому, не существовало и в помине, однако «раскрепощенные» были и тут. Скрывались, таились, но были. И предавались общему блуду, традиционному и нетрадиционному. В лишенной свободного поиска без всяких ограничений Москве, Кристине нравилось чрезвычайно. Острые ощущения от порока, коему она предавалась в строжайшей тайне, не приедались, а вносили пикантное разнообразие в традиционный уклад жизни в рамках торгово - дипломатической миссии. Случайное, мимолетное знакомство в кафэ, подарило ей настоящую страсть, может быть, даже любовь. Произошло это в «Коктейль - холле», в тот самый момент, когда Даурия, новая московская знакомая Кристины, осторожно, словно прикасаясь к драгоценной вазе династии Мин, одной рукой давала ей прикурить пахитосу, другой поглаживала ее бедро, забираясь маленькой, чуть тепловатой ручкой под юбку, все выше, а она чуть не испустила дух, но лишь едва слышно простонала. Даурия тотчас приостановила свои действия: только убедившись, что все в порядке, она одарила юную Кристину сладострастной улыбкой и вернулась за свой столик…В тот же вечер они сблизились…

Кристина вскоре осознала, что способности Даурии телепатически чувствовать партнершу просто поразительны. Партнерше стоило только подумать, как Даурия оказывалась сверху, сбоку, сзади, снизу между ног…Она схватывала на лету, ее тело было податливым, отзывалось благодарностью в виде многократной дрожи напряженного тела и внезапной секундной расслабленности. Можно было только догадываться о количестве оргазмов, которым казалось, не было конца.

Среда. В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е марта 1927 - го года). 4 - я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. На углу Садовой - Спасской и Домниковской улиц. Гостиница «Париж».

Даурия открыла глаза. Она еще не проснулась, медленно перевела взгляд вниз и увидела, что подруга склонилась над ней, и ее голова у Даурии в ногах. Ее губы быстрыми ожогами пробежали по коже. Ее пальцы двигались как заведенные и подрагивали, касаясь, и поглаживали снизу вверх, и забирали в горсть, и скользили, и оттягивали, и отводили в сторону, и вели, и, дотронувшись, перебегали, перебирая. Потом Подруга, раздвинувшись, поднялась над лицом Даурии, и красный язычок, расширяющийся и дрожащий, скользнул к ее губам. Язык Даурии стал скользить, и подрагивать, и перебегать, и разглаживать, и втягивать, и вертеться, и продвигаться, пока не отыскал и не стал играть маленькой виноградиной. Даурия всасывала ее своими губами, вжимала ее губами и касалась кончиком языка, и вдавливала, и перекатывала, пока виноградинка не стала набухать и наполняться собственным разогретым соком, и становиться гладкой и напряженной…

Среда. В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е марта 1927 - го года). 4 - я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. На углу Садовой - Спасской и Домниковской улиц. Гостиница «Париж».

-У них, там, в Швеции, сплошь сауны и свободная любовь? – тихонько спросила Даурия, когда Кристина в изнеможении после любовных ласк откинулась на постель.

-Не совсем. - улыбнулась Кристина.

Она перехватила инициативу и заставила Даурию рассказать о ее семье, об учебе, работе, о неудачных отношениях с мужчинами.

-Я кончила гимназию…Отец погиб в какой - то очередной туркестанской пограничной стычке, когда мне было двенадцать лет. У моей матери не было средств дать мне высшее образование. Кормить себя я была вынуждена сама, а потому начала искать службу секретаря - стенографистки. Я была маленькая, не очень крепкая здоровьем секретарша в каком - то русско - чешском ссудно - сберегательном банке. Писала стихи, много и целеустремленно читала, восполняя пробелы своего образования. Хотелось узнать по возможности больше из того, что мог дать университет.

-И узнала?

-С лихвой…Только это были отнюдь не университетские знания. Это была жизнь. И в ней было много чего, грязного, неприятного, унизительного.

-Ты внезапно откровенна.

-Что поделать…Нашлось место и ночевкам в подвалах и на чердаках. Я дошла до самого дна, в самом худшем смысле - я торговала собой за кусок хлеба и стакан водки. Я жила инстинктом…Разум оказался очень слабым по сравнению с инстинктом, да…Инстинкт был ближе к первозданному хаосу, из которого вышли мы все. И разум умер. А впрочем, не заморачивайся. Это был мой выбор. Мой свободный выбор, хотя возможен ли он вообще? Ведь мы ведем себя так, как будто он существует. Одним словом…Мне одной надлежало решать, что я приемлю и что себе разрешаю. В конце - то концов, к черту условности, которые даже не я устанавливала!

Даурия ощутила одновременно радость и беспокойство и потянулась за голландской сигарой. Она зажгла спичку прежде, чем подруга успела найти свою зажигалку. Даурии нравились ее руки: сильные кисти, длинные чуткие пальцы с ухоженными ногтями.

-Я одно время вынужденно устроилась экономкой. По протекции, разумеется. В семью одного коммерсанта, вашего соотечественника, между прочим... Знаешь, такая типичная английская супружеская чета без детей. Муж сразу же стал ко мне приставать, склонил меня к сожительству. У него было какое - то помешательство на русских.

-Знаешь, в наших лондонских водевильчиках до сих пор принимает участие «Русски». - сказала с улыбкой Кристина. - Непременно с окладистой черной бородой а - ля рюс.

-Ясно. На родные березки аппетит промеж ног поднялся. «Расея, дожди косые», да щи пустые, мне не забыть вас никогда…Знаем. Видали. Потом я стала спать с обоими. Но хозяйка была мне приятнее. Сексуальные отношения у меня с тех пор только с женщинами.

Разговор перешел на легкие, банальные темы.

-Я играю в лаун - теннис по утрам, - сообщила Даурия. - И пытаюсь бегать два - три раза в неделю.

-Я тоже бегаю иногда, - сказала Кристина. - Ты куда - то торопишься? Время почти шесть часов утра.

-Тороплюсь. По заведенному обыкновению я встаю рано, в пять сорок пять утра, выпиваю ароматного чая с лимоном и с сахаром, и с настоящими мологскими сливками*, обязательно две чашки, ем бутерброд с федоровской колбасой*, и после еду в Сокольники, где располагаются одни из лучших в Москве теннисные корты..

-Корты?

-Да, корты, принадлежащие пивоваренным королям Казалетам*, ты верно их знаешь? Я играю там около часу в лаун - теннис…

-Одна играешь?- с легким оттенком ревнивости в голосе спросила англичанка.

-Одна или с традиционными партнерами, такими же ранними «жаворонками». - пожав плечами, сказала Даурия.

Даурия снова встретила ее взгляд. Ее глаза имели опасный оттенок, дымчато - серый, и в них было странное выражение, в котором одновременно читались удивление и дерзость. Казалось, они проникали глубоко в нее. Это ощущение немного пугало, но в нем не было ничего неприятного.

-Я хотела бы снова увидеться. - сказала Кристина.

-Конечно, - автоматически ответила Даурия. - Можно, я снова позвоню?

-О, разумеется. Но теперь ты будешь звонить вот по этому номеру. - англичанка взяла у нее коробку со спичками и нацарапала номер на внутренней стороне крышки. - Я обычно прихожу домой около семи, - добавила она и тут же удивилась собственной разговорчивости.

Она ощущала головокружение, как при прыжке с высоты.

===============================

с настоящими мологскими* сливками - Мологский уезд в северо - западной части Ярославской губернии имел исключительно сельскохозяйственную специализацию, и главным его достоянием были заливные луга, сочная зелёная трава на которых достигала высоты по грудь человека. Сена здесь собирали по восемь миллионов пудов. Помимо использования на корм скоту, оно считалось и важным предметом сбыта. Мологское сено приобреталось для государевой кавалерии. Мологское сено вывозилось на продажу и стоило в два раза дороже обычного из-за своего отменного качества. Питательность мологского сена из-за малого наличия осок, была очень высокой. Молоко, сливки, масло, полученные от коров, выкормленных на мологском сене, так и назывались - «мологскими».

с «федоровской»* колбасой - сорт русской деликатесной колбасы.

пивоваренным королям Казалетам* - Эта шотландская фамилия была хорошо известна в России. Казалеты являлись основателями и хозяевами канатной фабрики, первого в России промышленного пивоваренного производства - «Казалет, Крон и K°», которое в 1862 - м году было преобразовано в «Калинкинское пивоваренное и медоваренное товарищество» (его учредителями были указаны великобританский подданный Уильям Миллер, потомственный почетный гражданин Эдуард Казалет и прусский подданный Юлий Шотлендер). Среди прочего, предприятие поставляло элитные сорта пива и к императорскому двору. Казалеты же были инициаторами открытия в Москве и в Нижнем Новгороде первых коммерческих банков, владели в столице несколькими доходными домами. Кроме того, Казалеты оставили свой след в истории Нижегородского стеаринового товарищества, Товарищества русских паровых маслобоен, а также, основанного шотландскими коммерсантами Арчибальдом Мерилизом из Абердина и Эндрю Мюром из Гринока (с 1867 - го года московский купец 1 - й гильдии) сначала в Риге, а затем и в Москве, промышленного и торгового Товарищества «Мюр и Мерилиз» (в 1886 - м году в результате раздела фирмы в Риге образовалось товарищество «Оборот», которое вело оптовую торговлю во взаимодействии с московским «Мюр и Мерилизом»). Казалеты вошли в историю московского игрового спорта как великолепные организаторы и как меценаты. Кроме того, с их помощью развивался спорт в Сокольниках, в подмосковных Химках и в Малаховке, где у Казалетов были собственные дачи.

Глава 3. Агент казенных дел.

Среда. В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е марта 1927 - го года). 4 - я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. Верхняя Красносельская улица.

-Кой черт дернул вас брякнуть про теннис? - Чечель был искренне раздосадован внезапным оборотом дела и, кажется, пребывал в растерянности. - Зачем эта импровизация? Вот, берите сверток, переодевайтесь. Надеюсь, с размерами вашими я угадал.

Чечель выглядел неважно, мешки под глазами потемнели, потяжелели, морщины стали глубже. Он надел очки. Даурия украдкой следила за его лицом, силясь угадать, о чем он думает.

-Что вы, право, так сердитесь? - она обидчиво поджала губы, взяла сверток и прошла за ширму. - Всем известно как делается бублик: берется дырка и обкладывается тестом. Опыт показал: чем меньше теста, тем больше дырка.

-Вот из - за этого вашего бублика, тьфу ты, теста, мы рискуем оказаться в дырке!

…Ни в какие Сокольники, тем паче на теннисные корты, Даурия не собиралась, а отправилась прямиком в «Яму» - своеобразный московский аналог парижского Монпарнаса, куда также приезжали писатели, скульпторы, художники, поэты и музыканты, чтобы найти себе дешёвую квартиру или комнату, в доходном доме купчихи Авдотьи Ямовой, в «Яме», превратившемся в общежитие с весьма демократическим укладом, по меркам патриархальной Москвы, жизни.

Домишко был наружности неприглядной и скромной, но жизнь в нем текла шумно. День и ночь распирало его песнями, гамом и хохотом, усердно производимыми сотней другой жизнерадостных ребят мужского и женского пола. Мимо окон проходили с опаской: весной отгула выскакивала яичная скорлупа, осенью арбузные корки, а окурки и чайные отплески летели безотносительно ко временам года. Обитателям дома вечно грозили и полицией, и гневом божьим, грозили и перестали - «богема» явление беспорядочное, и никакой законности неподдающееся.

Здесь были во множестве представлены педерасты, лесбиянки, морфинисты, кокаинисты, просто алкоголики всех сортов, пьяневшие от двух стаканов сомнительного трактирного пойла, именуемого «бормотухой», и все эти люди, задыхающиеся от испорченных легких, неизлечимого чахоточного кашля, с первыми признаками белой горячки, сифилиса, хронических воспалений и тысячи других болезней, вызванных нечистоплотностью, наркотиками, водкой, за немногим исключением, верили, твердо были убеждены, что рано или поздно их оценят. И лишь немногие знали, что не стоило питать несбыточных иллюзий, понимали в глубине души, что ничего никогда не выйдет ни из картин, ни из стихов, ни из романов, потому что нет денег, нет знаний, нет таланта…

Здесь была устроена конспиративная квартира. Сюда и пришла Даурия, потому что здесь легко было затеряться среди обитателей «Ямы», особенно среди женской части общежития - тупая неподвижная скука была на лицах практически всех здешних женщин, до которых доходили обрывки споров об искусстве, звучавших как слова на мучительно непонятных языках, все эти упоминания иностранных имен и фамилий, сложных, непонятных, чужих фраз. Многие женщины «Ямы» явились сюда, оставив семью где - нибудь в Литве, в Польше, в Богом забытых городах - Кременчуге, Житомире, Жмеринке…Тут ждали их полуголод, ликер, кофе - крем, сутенеры, неврастеники, непризнанные гении, наркоманы, страдающие манией величия и хронические больные…

Даурии уже приходилось живать в «Яме», и это были не самые лучшие, но и не самые худшие ее воспоминания. Почти четыре месяца прожила она в комнатке с молоденьким чахоточным художником, чьей фамилии она так и не узнала, а известно ей было только его имя, и что она сама была старше его на три года. Если он начинал ее расспрашивать, Даурия укоряла его за чрезмерное любопытство, если вопросы задавала она, - художник отвечал просто: «Мне хорошо с тобою, я тебя люблю. Этого достаточно. Если нет, - я больше ничего не имею, это все, что есть»…Перед тем как он окончательно угас, Даурия исчезла, не оставив ни записки, ни клочка бумаги, ничего.

…Даурия вышла из - за ширмы в короткой юбке для лаун - тенниса и маечке, облегающей ее небольшую грудь. Чечель, расхаживающий в спальне по мягкому ковру, охнул, увидев ее, с голыми щиколотками, в носочках и теннисных тапочках, со слегка подкрашенными губами и глазами.

-Что? - спросила она, услышав его вздох, и добавила скучным голосом, - Признаю, я выгляжу очень волнующе.

-Более чем. - кивнул Чечель.

Даурия слегка пригладила волосы, поправила голубую ленту на голове и подошла к большому зеркалу в комнате.

Он подошел к ней вплотную, взял ее пальчики в свои и почти отечески поцеловал в щеку. Он не собирался этого делать, но вышло само собой. В этот момент с ее плеча напрочь соскочила бретелька на маечке, бесстыдно обнажив кусочек плеча и открыв перспективы ниже, около груди, выступавшей во всем своем естестве. Ее тонкая свежая кожа была подвергнута румянцу. Аппетитная ямочка на подбородке, губки бантиком, зубки чистый рафинад, короткий прямой нос, высокие скулы, длинная рыжая челка до зеленых глаз.

Чечель схватил женщину, ощутил ее бедро, ляжку, мягкие до чрезвычайности, необыкновенно женственные. Бедро само очутилось между его ног, ему даже почудилось, что Даурия сама его подставила, приподняла ногу, приготовясь отдаться на нечестивое растерзание. Мужская плоть остервенело взметнулась, расцвела, запульсировала, забилась. Губы его впились в шею Даурии. Словно обезумевший упырь взалкал девичьей крови. Сердцу стало горячо, волны накатывали одна за одной…

Даурия толкнула его, рассмеявшись. Падая, Чечель схватился за нее, и она упала вместе с ним, на него. Он ее обнял, прижался, отдавшись лавине. Женщина дрожала, целовала его в рот и шею и двигала спиной и задом под его ладонями, требуя ласки. Мешала одежда...

-У меня красивые глаза. - сказала она, раздеваясь.

Ему и в голову не пришло усомниться в сказанном ею. Таких женских глаз он еще в жизни своей не видывал. Разинув рот, он созерцал почти голую Даурию - она оставалась в одних американских телесных трусиках. В его желании дотронуться было больше детского порыва убедиться, что это не сон, не призрак. Он захотел облизать пересохшие губы, но во рту было сухо. Он ощутил всю прелесть этой женщины. Шея, лицо…Память оголяла познанное тело: позы одна, другая…Бесовски хороша…

…Даурия вползала на него в нелепом балетном арабеске с поднятой ногой, с руками вокруг его шеи и шептала ему на ухо слова о том, как она ждала встречи с ним: «чтоб на меня посмотреть, как я изменилась». Чечель инстинктивно отпрянул. Но Даурия была настроена решительно. Она стремительно обняла его и стала неистово целовать. Потом так сильно рванула рубашку от воротника вниз, что верхние пуговицы отлетели. Казалось, она обезумела. Чечель пытался оторвать ее от себя, но Даурия сцепила руки у него на шее, обхватила его своими ногами и буквально висела на нем. Он потерял равновесие. Они оба снова упали.

-Тебе нравится, как я тебя целую? Тебе ведь нравится…

Она подвела губы к его левому соску. Несколько секунд губы находились в полной неподвижности, затем слегка, словно нехотя, приоткрылись. Он ощутил прикосновение языка и издал тихий стон, почувствовав, что рот ее начал делать полноценные ритмичные всасывающие движения.

Внезапно он почувствовал, как его член напрягся и уперся в брюки. Даурия сразу заметила это, быстрым движением расстегнула его брюки. Его красное естество выскочило наружу, Даурия мгновенно соскочила вниз, поймала член губами, и он тут же наполовину исчез у нее во рту. Одновременно она пыталась расстегнуть ремень на брюках.

-Подожди, - тяжело дыша сказал Чечель, - я сам это сделаю.

Лежа на спине, он начал стаскивать брюки. Но Даурия все еще не выпускала изо рта драгоценный трофей, словно боялась его навсегда потерять. Он освободился от брюк и трусов. Раздевшись, он повлек с нее американские трусики. Она снова натянула их, улеглась на кровать, стала болтать ногами в воздухе. Стоя на коленях, он потянул американское бесстыдное исподнее, она со смехом оказалась в них опять. Наконец, стянула их сама, припала влажным полураскрытым ртом к его паху…

-Я хочу тебя. - заплакала Даурия, вскинула голову, потом опустила ее вниз и осторожно дотронулась мокрыми губами до члена, лизнула его, как какой - нибудь леденец.

Она взяла его руку и засунула его пальцы себе между ногами:

-Посмотри, я вся мокрая. Милый!

Она беспорядочно, нервно касалась своими руками его тела, гладила, сжимала плоть, проскальзывала, она искала и требовала, пока на него, наконец, не накатило. Даурия приподнялась, схватила член руками и ловко ввела туда, где ему следовало быть. Ее лицо стало пунцовым, глаза заволокло пеленой.

Начались лихорадочные ритмичные движения тел вверх - вниз, вверх - вниз...Движения ее были резки, судорожны; ему сразу же передалась ее струнная напряженность. Вдруг ритм движений начал быстро нарастать. Он застонал, зарычал, задержал дыхание, потом раздался его тяжелый выдох и все смолкло. Даурия безжизненно распласталась на Чечеле. Еще несколько долгих минут ни он, ни она не делали никаких попыток изменить свои позы…

-Извини…- он всячески старался ей помочь, но она так и не пришла к ускользающему финалу.

-Ты извини, я тебя, наверное, разочаровала. - Даурия закурила.

Он аккуратно приподнял ее голову и поцеловал в пульсирующую жилку на тонкой смуглой шее. Даурия сидела перед ним, курила, плакала, сбивчиво шептала свою исповедь, он слушал вполуха, вполглаза. Чечель время от времени осторожно укладывал ее, входил так, что она издавала протяжный ликующий вопль, потом пил коньяк. Через некоторое время все повторялось: чулки, сигарета, разведенные крепкие шелковистые ноги, проникновение, слезы, прерывистое дыхание, коньяк…Он чуть было уснул под ее бормотание.

…Даурия сидела на краю постели, отклонившись назад, опираясь руками. Потом раскинула руки и упала спиной на постель. Глаза поблескивали, рот улыбался, губы притягивали мужчину, словно магнит железную крошку. Он припал к ним в поцелуе, и Даурия охватила его голову руками, намереваясь теперь уже не отпускать, пока не выпьет его до дна. В безумном порыве он нащупал ладонями грудь Даурии и сжал, ошеломленный ее упругостью, горячим уколом сосков.

Среда. В лето 7436 - го года в 17 - й день (17 - е марта 1927 - го года). 4 - я седмица Великого поста, Крестопоклонная, Глас седьмый.

Москва. Верхняя Красносельская улица.

Он лежал между ее ног и бедер, и Даурия сдавила его конвульсивно, то ли желая освободить, то ли зовя проникнуть в нее. В кулаке она зажала уголок простыни, словно ей нужно было держаться за что - то.

Потом Даурия поднялась и нетвердой походкой направилась к умывальнику.

-Помоги. - хрипло сказала она.

Чечель брезгливо стал поливать воду из кувшина, и Даурия бесстыже, безо всякого стеснения, прямо у него на глазах, подмылась.

-Между прочим, мексиканские женщины самые грязные женщины на свете.- заметила она, поглядывая на брезгливого Чечеля. - Да вы знаете, что они моются не больше двух раз в год? А что касается добродетели, то ее просто у них не существует. Они даже не выходят замуж. Они просто отдаются первому встречному, если он им нравится. Все мексиканки - потаскухи, - вот все, что можно о них сказать.

-Оставим в покое несчастных мексиканских женщин. Теперь поговорим о деле…Общее представление об игре в теннис у вас имеется?

-Мне доводилось держать в руках ракетку. - сказала, немного подумав, Даурия. - И я даже пробовала играть. Правда, пару раз.

-Уже хорошо, что не с чистого листа, а есть кое-какой задел. Но все равно начнем с теории. С азов, так сказать.

-Теория обязательна?

-Необходимо знать. И запомнить, чтобы не выглядеть совершенно незнакомым с теннисом человеком. Итак, азы...Если бы майор Винкфильд встал из гроба и попал на какой - нибудь международный теннисный турнир, то он ни в коем случае не узнал бы изобретенной им игры, хотя правила ее почти не претерпели изменений до сего времени. Прежний «вежливый» высокий мяч, идущий прямо на игрока, отошел в область предания, уступив место сильному, жесткому удару, направленному туда, где нет противника. Мировые игроки последних десятилетий не раз «открывали Америку» в технике и тактике игры в теннис. Одно время «модой» было играть только с задней лини», и мяч плавно летал вдоль всей площадки. Затем идеалом стала игра у сетки, и тогда полет мяча соперничал в быстроте с пулей. Чемпионы последних лет стали применять оба стиля игры и довели разнообразие ударов до предельного мастерства. Разносторонняя игра является высшим достижением «сверхчемпионов» тенниса. Она состоит из всех стандартных ударов, доведенных до совершенства: подачи как плоской, так и крученой, драйва и срезки как справа, так и слева, полного комплекса ударов «с воздуха» и смэшей с двух сторон. Она заключается в быстрой смене комбинаций всех этих ударов, так как постоянная игра, например только длинными драйвами, уже не может считаться удовлетворительной. Игрок должен уметь варьировать направление и дальность полета мяча. Короткие удары в разносторонней игре имеют те же права гражданства, что и длинные. Разносторонняя игра требует овладения искусством давать мячу различное вращение для изменения быстроты его полета, так ка| постоянной скорости тоже уже недостаточно: необходимо изменять ее в зависимости от действий противника. Искусство игрока немыслимо без уменья подрезать мячи с земли так же хорошо снизу как и сверху. Культура игры зиждется также на тонкости и точности силы удара, дающего отскок мяча от земли. Американцы Тильден, Вайс, Ричарде, французы Коше, Боротра, Лякост, англичанин Перри, австралиец Кроуфорд и другие игроки мирового класса владеют в совершенстве этой разносторонней «игрой».

-Это тоже необходимо знать?

-Знать и запомнить, чтобы не казаться совершеннейшей незнайкой. - повторил Чечель и продолжил свою лекцию. - Чемпион Москвы Борис Новиков говорит, что игра нашего мастера с игроком международного класса была похожа на игру «об стенку»: любой мяч возвращался назад, словно на той стороне был не игрок, а глухая стена, от которой отскакивал любой мяч. Совершенство владения ракеткой приводило к тому, что противник гонял по углам нашего первоклассного игрока как новичка. Точный, в большинстве планированный, средней силы удар, одинаковое мастерство удара справа и слева, раскладка мяча по углам, ровный темп от начала до конца матча - вот качества международного игрока. Другой чемпион Москвы, Николай Иванов, заявляет, что мы знаем о том, что все игроки мирового класса имеют разностороннюю игру, в совершенства владеют ракеткой, прекрасно владеют тактикой, но, чтобы увидеть и разучить их блистательный стиль игры, нам нужно пригласить не менее пяти игроков: четырех мужчин и одну женщину. Только такой состав обеспечит нам поучительные по мастерству игры: одиночные, парные и смешанные. Третий московский мастер, Петр Чисток, считает, что у иностранцев мы должны научиться держаться на площадке, обеспечивая следующий мяч, подготовляя позицию для удара, подчиняя себе противника. Что, в первую очередь, нужно вам?

-Что?

-Ваша игра, естественно, будет плоха и однообразна. Нужно будет разнообразить подачу, чтобы изменять способ введения мяча в игру в тот момент, когда игрок - противник начинает привыкать к определенной подаче. Игрок с разнообразной подачей уже одним разнообразием своих ударов заставляет нервничать противника. Мы должны привить вам технику «разносторонней игры», заставить вас тренироваться, бегать кроссы, заниматься прыжками, гимнастикой, пользоваться некоторыми элементами боксерской тренировки…

-Бокс? - Даурия всплеснула руками.

-Да. Бокс. Бой с тенью и другие упражнения. А еще, конечно, нужно будет владеть ракеткой, изучать удары, усваивать тактику, строго соблюдать режим и контролировать себя. Ваше отставание в искусстве теннисной игры будет, полагаю, заметно. Но, пожалуй, ничего зазорного в том нет. Всегда можно будет найти оправдание тому, что вы, например, не владеете ударом слева, или плохи на подаче, или скоро устаете, что ослаблен темп, и ваша игра на глазах изумленной и искушенной публики, превращается в трусливое перекидывание мяча через сетку. В парной игре вы будете выглядеть еще слабее. Но, впрочем, техника парной игры в Москве вообще стоит на очень низком уровне. Да - с…Так что демонстрация невысокого стиля игры ни у кого не вызовет сомнения. А пока что мы всерьез должны заняться нашим инвентарем, в первую очередь ракеткой и теннисными мячами. Теннисисту необходимы добротная ракетка и мячи... мячи... мячи...

-Мячи?

-Мячи. В точности одинаковые по весу, правильные по форме, с предельной упругостью резиновой оболочки, оклеенные двумя одинаковыми суконными половинками, одинаковой толщины, сшитые по одному образцу, одним сортом ниток, имеющие одинаковый отскок от земли, свежие и при этом в достаточном количестве. Запоминайте, Дарья Дмитриевна. Сие очень важно. Заграничные мячи клеймятся. Мячом прошлого года не станут играть в нынешнем.

-Это я понимаю. - кивнув, сказала Даурия. - Мяч теряет свою упругость и эластичность.

-Уже хорошо. От верного удара он ляжет на пару вершков ближе, чем ему укажет воля игрока. Это никуда не годится. У нас мячи, выпущенные с фабрики, прыгают по - разному, накачены по - разному, половинки бывают неодинаковые, сукно - какое придется, сшиваются кое - как, клеятся отвратительно. И в довершение всего снабжают ими каждого... десятого. Теперь про объяснение специальных терминов Драйв - это основной удар нападения в теннисе - придает мячу вращение, удлиняя или укорачивая его полет. Смэш - удар по мячу, когда последний летит выше головы. С воздуха - удар по мячу, еще не коснувшемуся земли после перелета через сетку. С земли - удар по мячу, отпрыгнувшему от земли. Резаный - удар, сообщающий мячу вращение, противоположное полету. Плоский или прямой - удар, не придающий мячу вращения. Наконец, планированный - удар, посылающий мяч в намеченное место. Это понятно?

-В общих чертах. - неуверенно ответила женщина.

-Сейчас у вас, тьфу, у нас, все в общих чертах…

Через три часа она покинула комнату.