Охотники платиновой лилии

Глава 1 Хорант

Осенний рассвет нехотя пробился сквозь тяжёлые тучи, падая на серебряный шпиль собора Святой Луны. Величественный, прекрасный и неумолимый. Он раскинулся на всю церковную площадь, занимая всё пространство верхнего города — не просто храм, а символ. Крепость веры, которая выше любых мирских законов.

Клинки Святой Луны стояли у входов, в скверах соборного округа. Их латные доспехи сияли серебром в бледном утреннем свете. Безмолвные стражи, олицетворение той самой неумолимой силы, что смотрит на мир с высоты соборного шпиля. Они не двигались. Им не нужно было двигаться. Одно их присутствие гарантировало порядок.

Скупые лучи поползли к среднему городу — Железному кольцу. Именно там находилась обычная жизнь. Почти двести тысяч душ. Лавки, торговцы, дома. Улицы здесь были уже, воздух плотнее, но в нём пахло не святостью — пахло работой.

Железное кольцо опоясывало верхний город, как стена. И оно действительно было стеной — не каменной, а живой. Двести тысяч человек, которые молятся, торгуют, рожают детей и умирают. И все они — все до единого — мечтают однажды подняться наверх. Не для того, чтобы остаться. А для того, чтобы войти в собор. Чтобы услышать хор. Чтобы увидеть серебряный алтарь. Чтобы прикоснуться к Луне.

Последним делом солнце упало на тяжеленную кладку кирпичей. Здание размером с лунную обсерваторию, угрюмое, приземистое, вросшее в землю, как старый, злой пёс. Оно стояло на отшибе, за пределами Железного кольца, там, где город уже переходил в пустоши.

Железный бастион. Твердыня Охотников.

Здесь не было серебряных шпилей. Не было очередей на службу. Здесь была только сталь, кровь и работа. Охотники не давали клятв. Они просто делали то, что должны были. Они убивали тварей. Восставших, духов, лунную гадость, что лезла из разрывов. Грязная, опасная, но привычная работа.

Бастион не входил ни в один реестр города. О нём не говорили в церковных проповедях. Его не рисовали на картах. Но каждый житель Хорната знал, где он находится. И каждый надеялся, что помощь Охотников ему никогда не понадобится.

До сих пор мир держался в равновесии. Разрывы случались редко. Твари были предсказуемы. Церковь правила, Охотники работали, город жил. Худо-бедно, но жил.

---

Карету трясло на кочках. Не на ухабах просёлочной дороги — на брусчатке старого тракта, которую не перекладывали, наверное, с прошлого века. Камни просели, разошлись, и колёса то и дело проваливались в щели, заставляя рессоры жалобно стонать. Кучер то и дело ругался на лошадей — двух тяжеловозов местной породы, мохноногих, угрюмых, привычных к сырости и долгой дороге. Он ругался не зло, а скорее по привычке, как ругаются люди, которые проводят в дороге больше времени, чем дома. И так почти сутки.

За окном проплывали предместья. Сначала редкие, потом всё гуще: постоялые дворы с погашенными фонарями, склады с заколоченными ставнями, лавки, ещё закрытые. Утренний туман цеплялся за крыши, смягчая очертания домов. Людей почти не было — только редкие прохожие, кутающиеся в плащи, да телеги, гружённые товаром к утреннему рынку.

Внутри кареты было темно и душно. Высокие сапоги стояли возле двери — чёрная кожа, стоптанные каблуки, следы засохшей грязи на голенищах. Их хозяин не стал разуваться. Двухместная карета превратилась в одноместное спальное место: простой чемодан из коричневой кожи с потёртыми углами и латунными замками лёг между двух сидений, а на него было накинуто пальто. Тяжёлое, серое, с высоким воротником. Жёстко, но ноги можно было вытянуть.

На крючке, вбитом в деревянную обшивку, висел маленький кремнёвый пистолет. Старое оружие, но ухоженное — курок смазан, кремень недавно заменён. Рядом — трость. Тёмное дерево, отполированное ладонями до блеска. Набалдашник в виде иволги с расправленными крыльями.

На очередной кочке карету подкинуло. Чемодан съехал, пальто упало на пол, пистолет качнулся на крючке, но удержался. Иволга на трости тускло блеснула в сером свете.

Человек открыл глаза. Он не спал. Просто лежал и слушал, как ругается кучер, как скрипят колёса, как ветер бьёт в окно.

До Хорната оставалось меньше часа.

---

— Мсье... — кучер нехотя говорил это слово. Поморщился, сплюнул на землю и постучал по стенке кареты. — Вставай! Дальше не поедем!

В карете только несколько минут назад уснувший Анри чуть не упал. Чемодан с грохотом свалился на пол, пальто съехало следом.

Анри потёр голову. Сон уходил медленно, нехотя.

— В каком смысле не доедем?

— Дорога как говно, всё размыло. Телега впереди застряла. Если я туда сунусь — тоже сяду. А мне ещё обратно ехать.

Анри размял плечи. Встал, взял пистолет, повесил пальто, подхватил чемодан. Движения были медленными, но точными — так двигается человек, привыкший полагаться только на себя.

— Эй. А плата?

— Я за карету заплатил.

— Не будь скотиной. Я тебя почти по бездорожью вёз.

Анри выдохнул, залез в пальто и протянул кучеру серебряник. Тот удивлённо посмотрел на монету.

— Спасибо. Я думал, ты жлоб.

— Хорошей дороги.

Анри взял трость и пошёл пешком. Впереди, в сером утреннем тумане, уже угадывался шпиль собора Святой Луны.

---

Пройдя через лужи и грязь, пальто превратилось в тряпку. Тяжёлая ткань намокла, облепила ноги. Анри посмотрел на себя — на грязные сапоги, на забрызганные полы. Двадцать четыре года, а выглядит как бродяга.

Он шёл, не глядя по сторонам. Знал дорогу. Знал, что после поворота откроется вид на шпиль. Знал, что там уже собираются люди.

Но резко остановился.

Запах.

Он принюхался. Медленно. Осторожно. Большие зелёные глаза прищурились. Рука сама легла на трость — не на набалдашник, а ниже, туда, где дерево переходило в сталь.

— Воняет смертью...

Он сказал это тихо. Не испуганно. Скорее, с мрачным узнаванием. В свои двадцать четыре Анри знал этот запах слишком хорошо, чтобы ошибиться.

---

Вдохнув и взяв чемодан твёрже, он вступил в воду. Холодная, мутная, она моментально наполнила сапог. Анри задержался на секунду. Сжал челюсть. А потом из злости вытащил из трости первый клинок и одним движением разрубил камыш. Клинок вернулся в ножны с тихим, почти музыкальным щелчком.

На небольшом клочке земли, скрытом от дороги кустами, лежал человек. Точнее, то, что от него осталось.

Анри присел. Вода вокруг тела была тёмной от крови.

— Ну и что тут у нас?..

Он говорил негромко, почти механически, будто вёл протокол для самого себя.

— Глаза ещё не заплыли. Рот открыт. Руки в царапинах. Под ногтями кровь.

Он наклонился ближе.

— Его жрали живым.

Пальцы коснулись подбородка. Повернули голову в сторону.

— Кишки торчат. Видать, торопились унести быстрее.

Анри поднялся. Отряхнул руку. Посмотрел на тело, потом на камыш, потом на стену города в ста метрах. Что-то было не так. Он не мог понять, что именно. Но опыт подсказывал: это не обычное нападение. Что-то другое. Что-то, чего он раньше не видел.

---

Щёлкнув шеей, Анри взял чемодан и пошёл. След был простым: мятый камыш, кровь, кусочки органов. Кто-то тащил добычу к стене и не особо заботился о том, чтобы скрыть путь. Но что-то в этом следе настораживало. Анри не сразу понял, что именно. А поняв — остановился.

След был один. Тварь, убившая человека, двигалась одна, но тащила тело так, будто их было несколько. Слишком быстро. Слишком эффективно. Восставшие так не охотятся. Духи — тем более.

Анри знал их повадки. Знал, как они нападают, как разрывают, как прячут остатки. Это было другое. Совсем другое.

Он вытащил сапог из трясины. Грязь чавкнула, нехотя отпуская.

— Что же ты такое?.. — пробормотал он, не ожидая ответа.

След привёл его к городской стене, скрытой камышами. Старая кладка, поросшая мхом. Анри отодвинул заросли.

Дыра. Пролом, через который мог пролезть человек.

Анри присел, провёл ладонью по краю. Камень был выбит грубо, но не когтями — края ровные, без следов слизи, без запаха. Как будто человек пробил. Или нечто, что когда-то было человеком.

Он выпрямился. Посмотрел на дыру, потом на чемодан, потом на шпиль собора, видневшийся над стеной. Потом перевёл взгляд на свою трость. «Иволга» молчала. Но Анри знал: внутри неё спят два клинка. Милосердие и Созвездие. Один — для быстрой смерти. Второй — для приговора. Он надеялся, что сегодня понадобится только первый.

Поправив пальто, он полез в дыру.

Камни царапали плечи, чемодан цеплялся за края. Внутри было темно и пахло сыростью. Анри чиркнул кремнёвым фонарём. Узкий луч выхватил из мрака старые стены, покрытые паутиной. Подвал. Вернее, целый подземный зал.

Он сделал несколько шагов вперёд, и луч фонаря скользнул по ржавым алебардам, прислонённым к стене. По щитам с гербом Луны, сложенным грудой в углу. По стеллажам, забитым оружием и доспехами.

— Арсенал Легиона... — прошептал Анри.

Он слышал об этом месте. Старый склад, заброшенный после роспуска Легиона. Но он не знал, что вход в него скрыт в камышах у городской стены. Впрочем, сейчас это было неважно. Важно было другое: след привёл сюда.

Анри сделал ещё шаг. Луч фонаря выхватил из темноты фигуру. Человек. Стоял спиной к нему, у дальнего стеллажа. Анри замер. Фигура не двигалась. Просто стояла, слегка покачиваясь.

Анри шагнул ближе. Ещё ближе. А потом фигура повернулась.

Это был человек. Внешне — обычный. Но глаза... в глазах не было ничего. Только звёзды танцевали в белках — холодные, далёкие, нечеловеческие.

Анри смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Он видел много тварей. Восставших, которые бросались на всё живое. Духов, которые выли на Луну. Но это... это было другое. Это не нападало. Просто стояло и смотрело. И в этом взгляде было что-то хуже угрозы. Что-то, чего Анри не мог понять.

Он попятился. Медленно. Стараясь не делать резких движений. А потом услышал звук. Тихий, монотонный. Бормотание. Оно доносилось откуда-то из глубины зала. Анри повернул фонарь.

Их было много. Десятки. Они стояли в кругу, в центре подвала. Такие же — с пустыми лицами и звёздами в глазах. И они говорили. Не на языке людей. На чём-то другом. Чём-то, чего Анри никогда не слышал.

— Мортес люмен мортум... Мортес люмен мортум...

Слова звучали как молитва. Или как приговор. Анри не знал. Он вжался спиной в стеллаж. Рука сама легла на трость. Пальцы сжали рукоять. Он не доставал клинка. Пока не доставал. Сначала нужно понять, с чем он столкнулся.

В круг вытащили человека. Живого. Он упирался, кричал, но его держали крепко. Поставили на колени. Тот, кто стоял ближе всех, произнёс одно слово:

— Раф.

И человек перестал кричать. Поднялся. Глаза его раскрылись. В них больше не было страха. В них не было ничего. Только звёзды.

— Раф люмен мортум, — произнёс он.

Анри смотрел на это. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не за свою жизнь. За свой рассудок. Потому что он не понимал, что происходит. А он привык понимать. Привык знать, с чем имеет дело. Но сейчас он не знал. И от этого было хуже всего.

Он достал клинок. Первый — Милосердие. Узкое лезвие из гибридной стали. Второй пока оставил в ножнах. Созвездие подождёт. А пока — нужно было решать, что делать дальше. Бежать? Звать подмогу? Или попробовать разобраться самому?

Ответить он не успел.

Потолок взорвался.

---

Оглушительный взрыв пробил дубовое перекрытие, и вниз стали падать бомбы. Тяжёлые, металлические, размером с человеческую голову, они ударялись о каменный пол и взрывались с оглушительным грохотом, разнося вокруг себя картечь. Осколки камня, щепки от старых стеллажей, пыль — всё смешалось в один грохочущий ад. Воздух стал плотным, как вата, и вонял горелым порохом.

Анри среагировал мгновенно. Тело сработало быстрее разума — он схватил ближайшую фигуру, ту самую, что только что стояла перед ним со звёздами в глазах, и прикрылся ею как щитом. Пальцы вцепились в плечи. Тварь трепыхалась, пока осколки впивались в неё. Анри чувствовал, как тело дёргается от каждого попадания. Слышал влажные шлепки — так картечь входит в плоть. Кровь — если это была кровь — брызнула на пальто Анри, на пол, на ржавые алебарды у стены.

Через несколько секунд первый залп прекратился. Тишина накрыла подвал — густая, звенящая, какая бывает только после хорошего обстрела. Пыль медленно оседала, закручиваясь в лучах пробившегося сверху света. Анри бросил изрешечённое тело. Оно упало с влажным шлепком и больше не двигалось.

Он вытер лицо рукавом. Кровь, смешанная с пылью, оставила грязный след на щеке. В ушах звенело. Он посмотрел наверх — туда, где зиял пролом. Там мелькали тени. Слышались голоса. Люди. Живые. Инквизиторы.

Анри перевёл взгляд на трость в своей руке. Иволга молчала. Но он знал: внутри ждут два клинка. И, возможно, сегодня понадобятся оба.

Он не успел сделать и шага.

Сбоку, из груды тел, с животным гневом бросилась ещё одна тварь. Её лицо было разорвано осколком — одна щека висела лоскутом, обнажая зубы и десну. Но глаза горели. Ярче, чем прежде.

Анри увернулся. Тело сработало на инстинктах — шаг в сторону, корпус вниз. Тварь пролетела мимо и с тошнотворным хрустом врезалась головой в каменную стену. Другой бы рухнул без сознания. Эта — нет.

Анри не дал ей опомниться. Перехватил трость обеими руками и ударил набалдашником по голове — раз, другой. Тяжёлый металл иволги впечатался в череп с глухим стуком. Он хотел взять её живой. Понять, что это за существо. Откуда оно. Как с ним бороться.

Но тварь не ведала боли. Удары не останавливали её. Глаза засверкали ярче — холодный свет разгорался, как пламя. Она развернулась, и Анри увидел, что её пальцы скрючены, как когти, а из горла вырывается низкий, клокочущий звук.

С пробоя уже упали верёвки. Тяжёлые, с узлами. По ним уже спускались. Анри слышал лязг металла — инквизиторские доспехи.

Тварь снова побежала на него.

Он не стал уклоняться. Встретил её прямым ударом сапога в живот. Каблук врезался в солнечное сплетение. Анри вложил в этот удар весь свой вес, всю злость, всё напряжение последних минут.

И тут сработало то, чего он не ожидал. Малая, почти забытая человеческая часть. Тело твари помнило, как дышать. Как чувствовать боль. Она согнулась пополам, хватая ртом воздух, и на секунду — всего на одну секунду — перестала быть чудовищем. Анри смотрел на неё и видел человека. Того самого, кого несколько минут назад поставили на колени в кругу. Кого заставили произнести «Раф». Кто поднялся уже не собой.

Он не стал ждать, пока тварь очнётся. Ударил ещё раз — на этот раз по затылку, выверенным, точным движением. Набалдашник иволги обрушился на основание черепа. Существо рухнуло на пол и затихло.

Анри тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял голову. С пробоя уже спускались. Тяжёлые сапоги ударили о каменный пол.

---

Трое латников тяжело приземлились на пол. Сапоги издали глухой топот, эхом разнёсшийся по подвалу. Доспехи на них были грубыми, рабочими — не парадное серебро, а сталь, привыкшая к бою. Инквизиторы. Клинки Святой Луны.

Самый здоровый сразу обратил внимание на Анри. Окинул взглядом — пальто в крови, трость в руке, вокруг тела тварей. Анри опирался на иволгу и не реагировал. Ждал.

Второй латник показал на него пальцем. Здоровяк шагнул вперёд. Тяжёлые шаги — хлюп, хлюп — по полу, залитому кровью и чем-то ещё.

— Кто такой?!

— Охотник.

— Руки.

— Обязательно?

— Ты задержан.

— За что?!

Латник не сказал ни слова более. Просто выбил ногой трость — иволга отлетела в сторону, звякнув о каменный пол, — и заломил Анри. Одна рука вывернута за спину, лицом в стену. Колено латника упёрлось в поясницу. Быстро. Жёстко. Профессионально.

Анри не сопротивлялся. Не имело смысла. Он только скосил глаза туда, где валялась трость. Милосердие и Созвездие были в нескольких метрах от него. Недосягаемые. Пока.

---

Анри, прижатый к стене, даже не мог пошевелиться. Колено латника упиралось в поясницу, рука была вывернута за спину так, что любое движение отдавалось болью в плече. Он мог только дышать. И ждать.

По верёвке спустился ещё один инквизитор. Доспехи его были такими же грубыми, как у остальных, но на плечах темнели следы от нашивок — видимо, знаки различия, споротые перед боевым выездом. Командир. Он сразу заметил эту сцену.

— Это что ещё?

— Мсье, задержал подозрительного типа.

— Кто это вообще?

— Назвался Охотником.

Командир подошёл ближе. Остановился в шаге от Анри. Сапоги его были в той же крови, что и пол.

— Эй, ты.

Анри насколько смог повернул голову. Щека тёрлась о холодный камень. Он видел только край шлема и тёмную щель забрала.

— Ты кто?

Анри выдавил:

— Охотник.

— Охотник. — Командир произнёс это слово так, будто пробовал на вкус. — Что ты тут забыл, Охотник? Это инквизиторское поручение. Охотников не вызывали.

— Я только из Дэлии вернулся...

— Из Дэлии? — В голосе командира мелькнуло что-то новое. Не угроза. Скорее, интерес. — Что ты делал на юге?

— Командировка.

Командир замолчал. Потом подошёл ещё ближе. Наклонился. Анри чувствовал его взгляд — холодный, оценивающий.

— Из Дэлии, значит. — Он выпрямился. — Этгар, отпусти его. Но трость пока оставь у себя.

---

Анри смог вздохнуть. Плечо ныло, горло саднило от удара о стену, но он хотя бы мог стоять. Расправил плечи, размял шею.

— Документы при себе есть?

Анри держался за горло. Голос был хриплым.

— Только Лилия.

— Лилии недостаточно. Может, украл.

— Да Охотник я. Кто ещё потащится в такое место?

— Контрабандист, — сказал инквизитор. Без злобы. Просто как вариант.

— Я похож на контрабандиста?

— Лилию покажи.

Анри недовольно полез во внутренний карман. Пальто было мокрым, ткань прилипла к подкладке. Он возился дольше, чем хотелось бы — пальцы ещё дрожали после захвата. Наконец вытащил. Платиновая лилия тускло блеснула в свете фонарей.

Инквизитор взял значок. Повертел в пальцах. Осмотрел с обеих сторон. Потом поднял глаза на Анри. Взгляд его всё ещё был холодным, но что-то в нём изменилось.

— Платина. Не подделка. — Он вернул значок. — Ладно, Охотник. Живи пока. Но трость твоя побудет у нас до конца зачистки. Этгар, верни, когда закончим.

Этгар — тот самый здоровяк, что заламывал Анри, — кивнул и поднял иволгу с пола. Прислонил к стене рядом с собой.

— А ты пока стой здесь, — добавил командир. — И не мешай. Будет что сказать — скажешь Шевалю. Он сейчас спустится.

---

Возле стены зашевелилась тварь. Та самая, которую Анри вырубил ударом по затылку. Она приходила в себя — медленно, неестественно, будто тело вспоминало, как двигаться. Пальцы скребли по камню, голова дёргалась.

Инквизитор уже занёс молот.

— Нет! — крикнул Анри.

Инквизитор обернулся. Молот замер в воздухе.

— Тебе сказали ждать.

— Это живой образец неизученного вида. Он нужен живым.

Инквизитор посмотрел на офицера. Тот на секунду задумался, потом кивнул. Здоровяк убрал молот и взял цепи. Тяжёлые, железные, с шипами на внутренней стороне.

— Цепи? Вы с собой носите цепи?

— Так надёжнее.

Анри смотрел, как инквизитор ловко, привычными движениями обматывает цепями руки и ноги твари. Та дёргалась, но вырваться не могла. Шипы впивались в плоть, и тварь затихала.

— Я так понял, экземпляр уйдёт Церкви? — спросил Анри.

— Правильно понял. А теперь молчи.

Офицер отвернулся и пошёл к пролому. Работа в подвале продолжалась. Инквизиторы собирали тела, добивали тех, кто ещё шевелился, осматривали стены. Анри стоял, привалившись плечом к холодному камню, и смотрел, как тварь увозят. Живой образец. Первый в своём роде.

Он не знал, хорошо это или плохо. Но что-то подсказывало ему: Церковь не должна получить это существо. И всё же сейчас он ничего не мог сделать. Только ждать Шеваля.

---

Анри сидел на бочке, пока инквизиторы стаскивали тела. Бочка была старой, рассохшейся, и пахла кислым вином. Он смотрел, как груда трупов растёт. Твари, которые ещё час назад были людьми. Кто-то из них ещё дёргался, и тогда инквизиторы добивали его — быстро, без злобы. Работа.

— Богопротивные отродья, — сказал офицер, глядя на тела.

В это время по верёвке спустился командир. Доспехи его отличались от остальных — серебряные насечки на наплечниках, герб Луны на груди. Шеваль. Инквизиторы немедленно встали по стойке смирно.

— Вольно, — сказал он.

Инквизиторы вернулись к работе. Шеваль обвёл взглядом подвал — груду тел, кровь на полу, пролом в потолке. Потом заметил Анри

— А это кто?

— Охотник. Оказался на месте зачистки.

— Охотник? — Шеваль посмотрел на Анри. Взгляд был холодным, оценивающим. — Личность установили?

— Никак нет. Только Лилия.

— И почему он не связан?

— Мсье, он обезоружен. Не опасен.

Шеваль медленно повернулся к офицеру.

— Если это действительно Охотник, то он тебя прибьёт, что ты моргнуть не успеешь.

Офицер промолчал. Шеваль выдохнул — устало, почти раздражённо.

— Послушника в Бастион. Узнаем, кто наш гость.

---

Анри болтал ногами на бочке. Со стороны могло показаться, что ему скучно. Что он тут не под арестом, а просто ждёт, пока починят карету.

Шеваль подошёл ближе. Серебряные насечки на его доспехах тускло блеснули в свете фонарей.

— Что ты тут делаешь?

Анри почесал затылок. Жест вышел почти ленивым.

— Ну, я прибыл из Дэлии, нашёл труп, след привёл сюда.

— Из Дэлии? Что ты там делал?

— Командировка, мсье.

Шеваль прищурился. Анри чувствовал, как командир сканирует его взглядом — пальто, сапоги, лицо, руки.

— Вы его хорошо обыскали?

— Полностью, мсье.

— Документы при нём какие были?

— Никак нет.

— Охотники, они как лисы, — Шеваль не сводил глаз с Анри. — Хоть в трусы могут засунуть.

— Ой, а вам так интересно моё нижнее бельё?

Инквизиторы обернулись. Грубить Шевалю, да так нагло, при всех — такого они явно не ожидали. Анри почувствовал, как воздух в подвале стал плотнее. Но не от страха. От напряжения.

Шеваль не отреагировал. Только смотрел на Анри. Долго. Очень долго.

— Твои портки меня интересуют меньше всего... Охотник. Если ты действительно Охотник.

---

Через полчаса томительного ожидания сверху послушались шаги. Как будто шёл медведь. Тяжёлые, размеренные, заставляющие вибрировать каменную крошку на краях пролома.

Первым спустился послушник. Лицо его было бледным, руки дрожали, когда он схватился за верёвку.

— Мсье... там... там...

— Успокойся.

Послушник хватал ртом воздух, не в силах выговорить ни слова. Шаги наверху становились тяжелее. Ближе.

Анри выдохнул. Это по его душу.

Не спускаясь по верёвке, вниз спрыгнул двухметровый старик. Пол дрогнул под его сапогами. Длинные седые волосы, схваченные в хвост. Плечи — как у медведя. Лицо, изрезанное шрамами, но глаза — живые, цепкие, совсем не стариковские.

Готфрид.

Он выпрямился во весь рост, обвёл взглядом подвал — груду тел, кровь на полу, инквизиторов, замерших у стены. Потом посмотрел на Анри. И улыбнулся. Улыбка была страшной — не злой, но обещающей долгий разговор.

— Анри Делаверендри. Живой. Надо же.

Анри ничего не ответил. Только смотрел на Готфрида и ждал.

---

Шеваль подошёл к Готфриду. Два командира стояли друг напротив друга — один в серебряных насечках, второй в простой коже, но оба излучали силу.

— Твой?

Готфрид подошёл ближе. К Анри. Положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Ну, мой.

— Какого чёрта Охотник забыл на месте работы Церкви?!

— Об этом я его спрошу сам, Шеваль.

— Не думай, что мы равные, старик. Следи за языком.

Готфрид не отступил. Напротив — расправил плечи, и без того широкие, как медвежьи.

— У меня сверху ещё двое Охотников. Ты действительно хочешь сейчас со мной ругаться, Шеваль?

Пауза. Шеваль смотрел на Готфрида. Готфрид смотрел на Шеваля. Воздух между ними стал плотным, как перед ударом молнии.

Потом Шеваль топнул ногой. Тяжёлый сапог ударил в каменный пол, и эхо разнеслось по подвалу.

— Забирай своего отброса и валите!

Готфрид кивнул. Снял ладонь с плеча Анри и, не оборачиваясь, пошёл к пролому. Анри подхватил трость — инквизиторы не посмели его остановить — и двинулся следом.

---

Выбравшись из подвала, Анри шёл за Готфридом как за мамой-уткой. Двое незнакомых ему Охотников шагали позади — молчаливые, цепкие, явно из ветеранов. Анри чувствовал их взгляды спиной, но не оборачивался.

— Готфри... тут так вышло...

Договорить он не успел. Подзатыльник от Готфрида был не сильным, но обидным — как в детстве.

— Ты должен был явиться в Бастион! Куда тебя понесло?!

— Я увидел след...

— Ты будешь у меня нужники до конца жизни драить!

— Готфри, не сейчас.

Готфрид выдохнул. Остановился на секунду, потёр переносицу.

— Они у тебя ничего не... изъяли?

— Нет. Спрятано надёжно.

— Хорошо. В Бастион.

Готфрид развернулся и зашагал дальше. Анри, потирая затылок, двинулся следом. Он знал: самое трудное ещё впереди. Готфрид ещё не закончил. Он просто отложил разговор до Бастиона.

---

Анри шёл за Готфридом, а двое незнакомых Охотников всё так же молча шагали позади. Улицы Железного кольца постепенно сменялись пустырями, а потом и вовсе закончились. Впереди, на фоне серого неба, вырастал Бастион.

Анри смотрел на него. Он видел эту громаду тысячи раз. Тёмный кирпич, узкие окна, тяжёлые ворота. Ничего не изменилось. Но после года в Дэлии, после чужих городов и чужих стен, Бастион казался... надёжным. Как старый друг, который не задаёт вопросов.

Главный вход был один. Тяжёлые ворота, обитые железом, с узкой смотровой щелью. Никакой вывески. Никакого герба.

Готфрид подошёл и постучал. Три удара. Смотровая щель открылась.

— Птица.

— Иволга, — ответил Готфрид. — Открывай. Свои.

Ворота дрогнули и поползли в стороны. Анри шагнул внутрь.

Запах ударил в нос — кожа, оружейное масло, дым, старый камень. Запах дома. Где-то далеко слышался лязг металла — тренировочный зал работал с утра до ночи. На галереях мелькали фигуры Охотников. Кто-то шёл на задание. Кто-то возвращался. Жизнь Бастиона текла своим чередом.

Анри выдохнул. Он вернулся.

---

Двое Охотников молча ушли в правое крыло. Анри остался стоять перед Готфридом.

— Пошли.

Анри последовал за ним. Широкая лестница вела на третий этаж. Здесь было тише, чем внизу — тренировочный зал остался где-то далеко, и теперь слышны были только шаги. На третьем этаже жили ветераны. Те, кто отслужил своё и получил право на личное пространство.

Комната Готфрида была в дальнем углу. Он не запирал её. Никто в здравом уме не вошёл бы туда без приглашения.

Внутри было просто. Узкая койка у стены. Полка с книгами. Но главное — стол. Дубовый, длинный, явно рассчитанный на делегации и совет. За ним могли уместиться десять человек. Сейчас он был пуст.

Анри сел рядом с Готфридом. Тот опустился в кресло — старое, скрипучее, но явно удобное.

— Как Дэлия?

— Ты из вежливости спрашиваешь?

— Да. Где сведения?

— Ведро есть?

Готфрид немного улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но тёплой.

— Поэтому тебя я в Дэлию и отправил.

Он достал из-под стола ведро. Простое, жестяное, без следов использования.

Анри подставил его перед стулом и засунул два пальца в рот. Неприятно, но необходимо. Он надавил на корень языка. Мышцы живота сократились.

В ведро упало немного желчи, остатки завтрака — и маленький футляр. Кожаный, обмотанный вощёной нитью, тщательно упакованный. Анри вытер рот рукавом и поднял футляр. Протянул Готфриду.

— Всё, что удалось узнать. Плюс образцы. Они не знают, что я их взял. По крайней мере, пока.

Готфрид взял футляр. Повертел в пальцах. Потом отложил в сторону и посмотрел на Анри.

— Хорошо. А теперь рассказывай, какого чёрта ты полез в подвал, вместо того чтобы явиться в Бастион.

---

— Сказал же. Был след... я по нему пошёл, ну и оказался в этом подвале.

Готфрид осторожно раскрыл футляр. Внутри, в вощёной обёртке, лежал крохотный лист бумаги. Он надел очки — старые, с толстыми линзами — и поднёс лист к свету. Текст был крохотным, но читаемым.

— Значит, и в Дэлии участились разрывы?

— Да. Только там в основном духи. Поливные, эфимерные гады.

— У нас похуже...

— Хуже?

— Люди с ума сходят.

Анри откинулся на стуле.

— Видел. Инквизиторы забрали.

— Что? Ты видел? — Готфрид поднял глаза от бумаги.

Анри удивился. Готфрид редко проявлял эмоции, но сейчас в его голосе прозвучало что-то похожее на тревогу.

— Готфри, там десяток таких был.

— Подробнее.

— Ну, глаза как звёзды. Вроде на вид люди. Агрессивные. Но одна, когда я ей в живот ударил, схватилась за солнечное сплетение. Как человек. Понимаешь? Она дышать пыталась. Как будто внутри ещё что-то осталось.

Готфрид положил футляр на стол. Снял очки. Потёр переносицу.

— Ясно... пока никому не говори. Разберёмся.

Глава 2 Луноликий

Солнце пробивалось сквозь мутное, заляпанное дождём окно кабинета. Лучи были серыми, слабыми, как и всё в Хорнате в это время года. Они едва освещали дубовый стол, за которым сидели двое. Пылинки медленно кружились в воздухе, не в силах опуститься на пол. Где-то далеко, в тренировочном зале, слышался приглушённый лязг металла — кто-то из молодых Охотников отрабатывал удары.

Анри и Готфрид молчали. Слышно было только настенные часы — старые, с пожелтевшим циферблатом и облупившейся краской по краям. Они висели здесь, сколько Анри себя помнил. Их мерный, тяжёлый стук отмерял секунды, и каждая секунда казалась длиннее предыдущей. Готфрид вертел в руках маленький футляр — кожаный, обмотанный вощёной нитью. Пальцы у него были грубые, как наждак, но двигались осторожно, почти нежно. Он кряхтел. То ли от усталости, то ли от того, что прочитал в донесении.

Анри откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло — старое, рассохшееся, как и всё в этой комнате. Он потёр глаза. После подвала, после инквизиторов, после футляра в желудке — он чувствовал себя выжатым. Но молчание Готфрида напрягало больше, чем любой допрос.

— Что-то меняется, Готфри. Разрывов всё больше. Теперь не только канальщики и духи, а люди с ума сходят.

Готфрид тяжело выдохнул. Воздух вышел из него с таким звуком, будто выпустили пар из старого котла.

— Ты же не просто так меня на полгода в Дэлию отправил. Что происходит?!

Готфрид ударил по столу. Тяжёлый кулак впечатался в дубовую столешницу так, что футляр подпрыгнул, а часы на стене сбились с ритма — стрелка дрогнула и на секунду замерла. Анри вздрогнул. Он редко видел Готфрида таким.

— Ничего хорошего! В Хорнате тоже бардак. Эти твари, которых ты видел... — Готфрид потёр переносицу. Шрам на его щеке побелел от напряжения. — Не первый случай.

— Не первый? То есть...

— Грань истончилась до предела. Церковь убеждает, что на то воля Луны, и просто зачищает места разрыва.

Анри привстал. Стул скрипнул, отъехал назад. Рука сама легла на край стола, пальцы сжались.

— Старик. Сколько?

Готфрид посмотрел на Анри. Взгляд его был тяжёлым, как никогда. В нём не было злости. Только усталость. И что-то ещё — что-то, что Анри не сразу опознал. Страх.

— Шесть.

Анри сел обратно. Медленно, будто воздух из него выпустили. Пальцы разжались.

— Кто?

Готфрид отвёл глаза. Посмотрел в окно, где серое небо затягивало горизонт. Потом снова на Анри. И начал перечислять. Без интонации. Как зачитывают список погибших.

— Маркус. В каналах. Аливия. В Лунной башне. Гектор с Эмилем на восточном форте. Эльмар попал в разлом. Марк просто исчез.

Анри молчал. Шесть имён. Шесть Охотников. Не новичков. Не послушников. Маркус, с которым они чистили каналы в позапрошлую зиму — он ещё шутил, что в канализации пахнет лучше, чем в казарме. Аливия, которая всегда носила с собой лишний фонарь и никогда не ходила на задания без серебряной цепочки на шее. Гектор и Эмиль — братья, неразлучные даже на заданиях, вечно спорившие, кто из них старше на три минуты. Эльмар — старый ветеран, учивший Анри держать клинок и никогда не повышавший голоса. Марк — просто исчез. Ни тела, ни следа, ни записки.

— Когда? — голос Анри был тихим. Почти шёпотом.

— За последние три месяца. Пока ты был в Дэлии.

Анри закрыл глаза. Перед ним встали лица. Не все — только те, что он помнил особенно ясно. Маркус, смеющийся в свете фонаря. Аливия, поправляющая цепочку. Эльмар, показывающий правильный хват.

— Церковь знает?

— Знает. Но им плевать. Охотники для них — расходный материал.

Готфрид откинулся в кресле. Оно заскрипело под его весом. Старик посмотрел в окно, где серое небо затягивало горизонт, и ничего не добавил. Анри молчал. Часы на стене продолжали отстукивать секунды. За окном, в тренировочном зале, всё ещё лязгал металл. Кто-то из молодых Охотников ещё не знал, что шестерых уже нет. И, возможно, никогда не узнает. Потому что Церкви плевать. Потому что Охотники — расходный материал.

---

Готфрид открыл шкаф — старый, рассохшийся, с покосившейся дверцей — и аккуратно положил футляр на полку, к другим таким же. Анри заметил, что полка была почти заполнена. Футляры лежали ровными рядами, каждый обмотан вощёной нитью. Десятки. Может, больше. Донесения со всего региона. Свидетельства того, что мир рушится.

— Ты, наверное, жутко устал. Твоя комната тебя ждёт, поспи хоть.

Анри сжимал кулаки. Костяшки побелели. Он чувствовал, как усталость давит на плечи, как песок в глазах, как боль в затёкших ногах. Но после того, что он услышал, сон казался чем-то постыдным.

— В карете поспал. Когда ближайший выход?

Готфрид выдохнул. Этот выдох сказал больше, чем слова. Он знал, что Анри не уйдёт отдыхать. Знал с самого начала.

— Ночью. Церковь распорядилась.

— Ну конечно, кто ещё.

Анри поднялся. Стул скрипнул напоследок. Он размял плечи — хрустнуло. Пальто висело на нём мокрой тряпкой, сапоги чавкали при каждом шаге.

— Поменяю пальто и сапоги. А то промок как собака.

— Давай.

Готфрид не стал говорить «будь осторожен». Они оба знали, что это бессмысленно. Вместо этого он просто кивнул. И Анри вышел из кабинета, оставив старика одного — с часами на стене, с серым светом из окна и с полкой, забитой донесениями о том, что грань истончается всё быстрее.

---

Анри спустился на второй этаж Бастиона, где были казармы. Обычно здесь стоял гул — смех, ругань, звон точильных камней. Но сейчас было тихо. Слишком тихо.

Некоторые Охотники, измученные и уставшие, спали прямо на полу, прижавшись к стенам. Наспех перебинтованные, в рваной одежде, они даже не сняли сапог. Кто-то держал клинок в руке даже во сне — пальцы сжимали рукоять, побелевшие, неразжимающиеся. Анри узнал пару лиц. Молодые. Совсем ещё мальчишки. Лет семнадцать, не больше. Они попали в Бастион, наверное, месяц назад, а уже выглядели так, будто прошли через год войны.

Было ясно: фронт трещал по швам.

Анри осторожно прошёл вдоль товарищей. Он старался не шуметь, не тревожить их сон. Эти несколько часов могли быть единственными, что у них остались. Хотя сам он был не намного старше — двадцать четыре, всего на несколько лет старше этих мальчишек, — он чувствовал себя стариком. Война состарила его быстрее, чем время. Он уже не помнил, каково это — спать без оружия под рукой. Каково это — не думать о разрывах.

В конце коридора он упёрся в дверь. Старую, обитую железом, с облупившейся краской.

Раньше это была кладовка. Метла, вёдра, старые тряпки. Но Анри настолько достал Готфрида, что тот разрешил переделать её под личную комнату. Не из милости — из прагматизма. Анри нужен был угол, где он мог думать, чинить снаряжение и не мешать остальным. Теперь эта кладовка была его домом. Единственным местом в Бастионе, где можно было закрыть дверь и побыть одному. Даже если одному быть совсем не хотелось.

Он толкнул дверь. Петли скрипнули — Анри так и не смазал их, хотя собирался уже полгода. Внутри было темно и пахло сушёными травами, кожей и старыми книгами. Он вошёл, закрыл дверь за собой и на секунду прижался лбом к холодному дереву. Выдохнул. Тишина. Наконец-то.

---

Кладовку сложно было назвать полноценной комнатой, как у Готфрида. У старика был дубовый стол, кресло, полка с книгами и даже часы на стене. У Анри не было ничего этого. Но он обустроил кладовку как мог — за те месяцы, что провёл здесь между заданиями.

Кровать он смастерил сам. Это была самая важная часть комнаты. Обычно кровати в казармах были неудобными и узкими — железные рамы, продавленные матрасы, набитые соломой, которая давно сбилась в комки. Анри же позаботился о комфорте. Он нашёл старую деревянную раму в подвале Бастиона, обстругал её, укрепил. Матрас набил свежей соломой, смешанной с сушёными травами — лавандой и мятой, которые Гораций как-то притащил из каналов. Подушка была старая, но мягкая. Одеяло — шерстяное, с заплаткой на углу. Анри спал мало, но когда спал — хотел, чтобы это было по-человечески.

На расстоянии вытянутой руки он прибил к стене ведро и сделал умывальник. Простая конструкция: ведро с водой, прикреплённое к стене, снизу — маленький кран, который он снял со старого бака. Вода была холодной, но этого хватало, чтобы умыться после долгого дня.

В кладовке было даже окно — о котором Готфрид не знал. Анри просто выдолбил кусок стены. Не из прихоти — из необходимости. Ему нужен был свет, чтобы читать карты и донесения. И иногда — чтобы просто смотреть на серое небо Хорната и думать. Он вставил в проём мутное стекло, найденное на развалинах старого склада, и закрепил его самодельной рамой. Окно было маленьким, но его хватало. Сквозь него в комнату проникал серый, слабый свет — и запах дождя, когда тот шёл.

---

Присев на кровать, Анри сбросил сапоги на пол. Те упали с глухим стуком — мокрые, грязные, в бурых пятнах, оставшихся после подвала. Пальто последовало за ними. Он стянул его с плеч и бросил рядом, даже не пытаясь сложить. Всё равно сушить. Всё равно чистить. Чемодан поставил у кровати, а трость — иволгу — положил рядом с собой, так, чтобы можно было дотянуться рукой. Привычка. Даже в собственной комнате он не выпускал оружие из виду.

Возле окна висело его пальто. Рабочее. Не то, в котором он приехал — грязное, мятое, пропитанное дождём и кровью, — а другое. Тёмно-синее, с металлическими вставками на плечах и груди. Эти пластины защищали от когтей, от осколков, от случайного удара. Пальто было тяжёлым, но Анри привык к этому весу. Высокий воротник закрывал шею. Он носил его на каждом задании. Оно пахло кожей, оружейным маслом и дымом — запахом работы.

Под пальто стояли сапоги. Высокие, с серебряными прожилками, идущими по голенищам. Эти прожилки были не для красоты — серебро отпугивало некоторые виды тварей. Или так говорили. Анри не проверял, но носил на всякий случай. В каблуках сапог прятались выдвижные шпоры — короткие, острые, со смазанным механизмом. Он ни разу не использовал их в бою, но знал: однажды пригодятся.

Анри выдохнул. Длинно, тяжело, как человек, который только что снял с плеч груз. Он позволил себе минуту слабости — просто прилёг на кровать. Солома в матрасе тихо зашуршала. Потолок над ним был старым, с трещинами, идущими от угла к углу. Он знал каждую трещину. Каждое пятно. Каждую неровность.

Ночью — выход. Церковь распорядилась. А значит, нужно отдохнуть. Хотя бы минуту. Хотя бы сейчас.

---

Сон пришёл сам. Анри даже не заметил, как уснул. Просто закрыл глаза на минуту — и провалился в темноту.

Во сне он снова был в том же подвале. Арсенал Легиона. Пыль, кровь, запах пороха. И они — люди со звёздами в глазах. Они стояли вокруг него, не нападая, просто смотрели. Их глаза горели холодным, далёким светом. Анри пытался достать клинок, но рука не слушалась. Трость была где-то далеко. А они всё стояли и смотрели.

А потом в сон пришло то, чего он никогда не видел наяву.

Небо — не серое, не затянутое тучами, как над Хорнатом. Оно было похоже на изрезанное одеяло. Чёрное, глубокое, и по нему расползались трещины — тонкие, светящиеся, как вены на старом пергаменте. Сотни звёзд падали, оставляя за собой хвосты. Они не гасли, а врезались куда-то за горизонт, и от каждой вспышки небо содрогалось. Анри стоял и смотрел на это, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, что это не просто сон. Что это — правда. Что это — то, что ждёт их всех.

Анри проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал через весь Бастион. Он сел на кровати, упираясь руками в матрас. Солома под пальцами была мокрой от пота. На улице уже смеркалось. Серый свет из окна стал гуще, тяжелее. Скоро ночь. Скоро выход.

---

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво — три быстрых удара.

— Анри? Ты там живой?

— Живой я... Кто там вообще?

Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл его знакомый. Анри хмыкнул, узнав гостя.

— Лис...

Лисом прозвали Охотника по имени Гораций. Прозвище прилипло к нему не из-за хитрости — хотя хитрости ему было не занимать, — а из-за того, как он двигался. Быстро, бесшумно, всегда находя обходные пути. Он был чуть старше Анри, может, на пару лет, но выглядел старше — работа в каналах старит быстрее, чем война на поверхности.

Это было видно и по его снаряжению. Плотная куртка из просмолённой кожи, способная выдержать укус канальной твари. Высокие сапоги, подбитые железом — не для красоты, а чтобы не поскользнуться на мокром камне. На лице — маска, пропитанная травами: мята, розмарин, что-то ещё. В каналах воняло так, что без неё можно было задохнуться. На поясе висели запасные фонари — три штуки, один мощнее другого. В темноте подземелий свет был важнее клинка.

Но главное отличие Горация от большинства Охотников, которые предпочитали сражаться шпагами и клинками, было в том, что он использовал штык-ружьё. Короткое, переделанное под одну руку, с затвором, который он смазывал каждый день. Штык был длинным, узким, заточенным с обеих сторон. Гораций говорил, что в каналах глупо ждать, пока тварь подойдёт на расстояние удара. Лучше встретить её пулей, а если не сдохнет — добить штыком.

— Чего тебе, Лис? — Анри сел на кровати, потирая глаза. Сон ещё держал его, но холодный пот на спине уже высох.

— Старик сказал, что ты на ночной выход идёшь. Решил проверить, не сдох ли ты уже.

— Пока нет.

— Это хорошо. Потому что я с тобой.

---

Анри оставил чемодан у кровати. Надел пальто — то самое, рабочее, тёмно-синее с металлическими вставками на плечах. Ткань была холодной, но привычной. Сапоги сели как влитые — высокие, с серебряными прожилками и выдвижными шпорами. Он взял в руки иволгу. Трость привычно легла в ладонь. Клинки внутри молчали. Ждали.

— Ну, и куда мы сегодня?

— На окраине, возле старой мастерской, нашли тело.

— А мы тут при чём? Пусть жандармы разбираются.

Лис покачал головой. Маска с травами качнулась на его шее.

— Это не просто убийство. Глаза у бедолаги вывернуты, ноги сломаны в коленях, а на лице застыл ужас. Такой, что видавшие виды жандармы блевали в углу.

Анри прищурился.

— Дух?

— Может быть. Покойника уже доставили в Бастион. Не хочешь взглянуть?

Анри улыбнулся — невесело, но искренне — и встал с кровати.

— С превеликим удовольствием.

Он хлопнул Горация по плечу. Тот даже не покачнулся — стоял крепко, как привык стоять в каналах, где вода то и дело пытается сбить с ног. Оба направились к двери. Впереди был не ночной выход, а сначала — покойник в подвале Бастиона. Но Анри знал: это только начало. За телом последует след. За следом — разрыв. А за разрывом — то, что он видел во сне.

---

Бастион был уже пустым. Большинство Охотников ушли на задания — кто в каналы, кто к городским стенам, кто на патрулирование разрывов. В коридорах стояла тишина. Только шаги Анри и Горация эхом разносились под сводами старой твердыни.

Спускаясь в морг Бастиона, Анри заметил свежие гробы. Они стояли вдоль стены — простые, деревянные, без украшений. Шесть штук. Может, больше. Анри сбился со счёта.

— Для наших?

Лис обернулся и устало кивнул. Ничего не добавил. Да и не нужно было.

Открыв тяжёлую железную дверь, они вошли в морг. Внутри пахло формалином, травами и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в помещениях, где хранят мёртвых. Вдоль стен тянулись столы, накрытые простынями. Под ними угадывались очертания тел. Где-то капала вода. Где-то гудела лампа.

Посреди комнаты, в белом халате, стояла женщина лет пятидесяти. Халат был заляпан чем-то тёмным — не кровью, а, скорее, старыми пятнами от травяных настоек и формалина. Волосы убраны под косынку. Лицо спокойное, даже усталое. Она что-то записывала в журнал и не сразу подняла голову.

— Привет, Софи.

Гораций помахал ей так, будто вошёл не в морг, а к Софи в гости на чай. Женщина оторвалась от журнала, сняла очки и посмотрела на вошедших.

— Гораций. Анри. Давно тебя не было. Живой?

— Пока да.

— Это ненадолго, — она кивнула на стол в центре комнаты. — Ваш покойник там. Взгляните. Только не трогайте ничего, я ещё не закончила.

---

На столе лежал труп.

Анри подошёл ближе. Покойник был мужчиной лет сорока — грузный, с мозолистыми руками, явно не из благородных. Ремесленник. Может, кузнец. Может, плотник. Одежда пропиталась кровью и чем-то ещё — той самой вонью, которую Анри почуял ещё у городской стены.

— Ну привет, жмурик. Что ты можешь мне рассказать?

Гораций от этого даже усмехнулся. Анри всегда разговаривал с мертвецами. Не из уважения — из привычки.

Анри начал осмотр. Пальцы двигались быстро, но аккуратно — он делал это десятки раз.

— Мужчина, лет сорок. Как ты и говорил — на лице маска ужаса, ноги сломаны.

Гораций достал из кармана папиросу, но не зажёг — просто вертел в пальцах.

— Эй! Это тебе не курилка!

— Прости, Софи. Привычка.

Гораций убрал самокрутку обратно в карман. Анри продолжал осмотр.

— Ногти сломаны. Но его не тащили.

— Ясное дело. Иначе бы ты его по кусочкам собирал.

Анри кивнул. Поднял глаза на Софи.

— Софи?

— Чего?

— Можно его перевернуть?

Софи неодобрительно выдохнула, но кивнула.

— Ладно. Только аккуратно. Он и так уже не первой свежести.

Анри перевернул труп. Тело было тяжёлым, но он справился. Гораций подошёл ближе, заглядывая через плечо.

— На кой тебе его спина?

— Хочу кое-что проверить. — Анри провёл ладонью по одежде покойника, нащупал что-то под тканью. — Надо разрезать.

Софи молча протянула ему скальпель. Анри взял его, примерился.

— Может, ещё скажешь, какой стороной?

— Вон той. Острой.

Анри хмыкнул и сделал разрез. Ткань разошлась с тихим треском. Под ней, на коже покойника, виднелись следы. Не когти. Не ожоги. Что-то другое. Что-то, что Анри не сразу смог опознать. Но Гораций, заглянув через его плечо, тихо присвистнул.

— Это ещё что за херня?

---

— Мда... это явно не лунное привидение.

Гораций надел маску. Не от запаха — от привычки. В каналах он всегда надевал маску, когда чувствовал, что дело пахнет чем-то хуже обычного.

На спине у трупа пульсировал гнойник. Размером с кулак, он вздувался и опадал, как будто дышал. Кожа вокруг него была натянута до предела, тонкая, готовая лопнуть в любой момент. Внутри, под этой кожей, что-то двигалось. Что-то живое.

— Он же сдох. Как это возможно?

Анри ткнул гнойник кончиком скальпеля — осторожно, почти нежно. Гнойник запульсировал быстрее, как живой. Как будто почувствовал прикосновение и отозвался на него.

— Лунный гнойник, — сухо сказал Анри.

Гораций подошёл ближе, вглядываясь в пульсирующую рану. Глаза его сузились.

— Твою мать... лунные паразиты?

— И, судя по гнойнику, тварь уже давно в Хорнате обитает.

Софи отложила журнал и подошла к столу. Она молча смотрела на гнойник, и лицо её — обычно спокойное, даже скучающее — стало напряжённым. Она видела многое. Но такое — впервые.

— Его нужно вскрыть, — сказала она. — Но не здесь. Если эта штука лопнет... я не знаю, что будет.

Анри кивнул. Он не знал тоже. Но что-то подсказывало ему: то, что внутри, не должно увидеть свет. По крайней мере, пока.

---

Софи и Анри стояли рядом, глядя на гнойник. Он всё ещё пульсировал — размеренно, как сердце. Только сердце это было не человеческое.

— Если это паразит, то нужно вскрыть гнойник где-то в изолированном месте, — сказала Софи. Голос её был спокойным, но пальцы, сжимавшие журнал, побелели.

Анри кивнул. Он уже прикидывал, куда можно перенести тело — может, в старую камеру в подвале, может, за пределы Бастиона, подальше от казарм.

В это время Гораций просто раздвинул их обоих. Без слов. Без предупреждения. Одной рукой он отодвинул Софи, другой — Анри. Шагнул к столу, вскинул ружьё и в упор выстрелил в гнойник.

Грохот ударил по ушам. Софи вскрикнула. Анри отшатнулся, зажмурившись. Заряд дроби разорвал гнойник в клочья. Во все стороны брызнуло что-то тёмное, густое, с мелкими белыми вкраплениями — как гной, смешанный с икрой. Запах ударил такой, что даже Гораций в маске поперхнулся. На столе, на полу, на стенах — везде были ошмётки того, что росло внутри мертвеца.

Анри открыл глаза. Посмотрел на Горация. Тот стоял с дымящимся ружьём, абсолютно спокойный.

— Всё. Вскрыли. Теперь оно никуда не убежит.

Софи медленно сняла очки, протёрла их и посмотрела на Горация взглядом, который обещал долгий и мучительный разговор. Но — позже. Сейчас она просто сказала:

— Ты идиот, Гораций

— Знаю. Но зато быстро.

---

Анри протёр пальто от гнилого месива. Ткань была тёмной, но пятна всё равно остались — придётся чистить. Опять.

Софи раздражённо дышала. Она сняла очки, протёрла их, надела снова. Потом сняла и протёрла ещё раз. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не дать им сомкнуться на шее Горация.

— Я пошла за тряпкой. В следующий раз предупреждай! Хотя нет, так: я в следующий раз тебя в морг не пущу!

Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Железная дверь захлопнулась с тяжёлым стуком, и в морге снова стало тихо. Только на столе дымились остатки гнойника.

Анри похлопал в ладоши. Медленно. Три хлопка.

— Эффективно... и эффектно.

— Ну, само собой.

— Правда, ты расхерачил гнойник.

— Не важно. — Гораций перезарядил ружьё и закинул его на плечо. — Тварь, которая подселила эту гадость, наверняка где-то возле мастерской и обитает. Найдём и убьём. Ну, по ситуации можно ещё и обоссать.

Анри хмыкнул. Он не был уверен, шутит Гораций или нет. Скорее всего — нет. С Лисом никогда нельзя было знать наверняка. Но одно он знал точно: ночной выход только что стал гораздо интереснее. И гораздо опаснее. Потому что где-то там, на окраине, возле старой мастерской, обитала тварь. И она ждала.

---

Выйдя из Бастиона, они остановились. На улице не было слышно даже собак. Обычно в это время где-то в Железном кольце лаяли цепные псы — у лавок, у складов, у жилых домов. Но сейчас — тишина. Окна были закрыты наглухо. Ни огонька. Ни звука. Только противный дождь предательски моросил по дороге, размывая грязь и превращая её в жидкое месиво.

— До мастерской полчаса пешком, — сказал Анри, поднимая воротник пальто.

— Ненавижу дождь, — сказал Гораций. Он натянул капюшон куртки и поправил маску на шее, чтобы не намокла.

— Ну, хоть свежий воздух.

— Ну да, свежий воздух в Хорнате. — Гораций фыркнул. — Под ноги смотри лучше, а то в говно наступишь.

Анри хмыкнул. Он и так смотрел под ноги. Привычка. В Хорнате под ногами могло оказаться что угодно — от конского навоза до дохлой крысы. Или чего похуже. Особенно сейчас, когда грань истончилась, а Церковь только зачищает места разрывов.

Они двинулись по пустынным улицам. Дождь барабанил по крышам, стекал по водосточным трубам, собирался в лужи на булыжной мостовой. Фонари горели через один — остальные, видимо, погасили из экономии. Или из страха. В такой тишине каждый шаг отдавался эхом. Каждый звук казался подозрительным.

Впереди, в конце улицы, темнели очертания старой мастерской. Они приближались. И где-то там, внутри или рядом, пряталась тварь. Та, что подселила паразита в того бедолагу. Та, что ждала.

---

Анри и Гораций остановились возле мастерской. Старое здание, приземистое, с покосившейся вывеской. «Паровые котлы». Буквы выцвели от времени, но всё ещё читались.

— «Паровые котлы». Не слишком яркое название. Не думаешь?

— Да плевать вообще. Давай искать тварь.

— Это дождь на тебя так влияет?

— Да. Ненавижу дождь.

Анри хмыкнул и достал Лилию. Платиновый значок тускло блеснул в свете фонаря. Он сжал его в ладони и начал медленно ходить возле мастерской, описывая широкий круг. Гораций стоял у входа, держа ружьё наготове.

Приближаясь ко входу, Лилия начала теплеть. Сначала едва заметно, потом сильнее — как уголёк, завёрнутый в ткань. Анри остановился. Повернулся к Горацию.

— Гораций.

Гораций обернулся.

— Кажется, наш клиент внутри.

— Тварь поселилась в мастерской? — Гораций покачал головой. — Мир сошёл с ума.

— Он сошёл с ума три месяца назад. Мы просто не сразу заметили.

Анри убрал Лилию и взялся за трость. Гораций вскинул ружьё, проверил затвор. Дождь продолжал моросить, барабаня по крыше мастерской. Где-то внутри, в темноте, что-то ждало. И оно знало, что они здесь.

---

Дверь оказалась не запертой. Старая, деревянная, с проржавевшими петлями, она подалась с тихим, протяжным скрипом, который эхом разнёсся по пустому холлу. Анри поморщился. Если тварь внутри, она уже знает, что они здесь.

В холле стояли образцы паровых котлов. Разных размеров, разных форм — от маленьких, с человеческую голову, до огромных, в полный рост. Медные бока тускло блестели в свете фонаря. Чугунные покрылись налётом ржавчины. Один котёл, самый большой, был разобран — его внутренности лежали на полу, похожие на рёбра доисторического зверя. Шестерёнки, поршни, клапаны — всё это валялось вокруг, создавая причудливый лабиринт из металла.

— Как в музее, — сказал Гораций, оглядывая котлы. Его голос звучал глухо в этом пространстве, поглощённый металлом и пылью.

Анри вернул Лилию в карман. Она всё ещё была тёплой, но сейчас это не имело значения. Он сразу достал Созвездие. Платиновый клинок бесшумно вышел из трости и тускло блеснул в темноте, отражая свет фонаря. Анри держал его легко, привычно — как продолжение руки.

Гораций присвистнул.

— Никогда не привыкну к этой твоей трости. Два клинка в одной палке. Ты как фокусник на ярмарке.

Анри демонстративно повертел Созвездие в руках. Лезвие рассекло воздух с тихим звоном — звук, похожий на далёкий колокол.

— Лучше быть фокусником, чем покойником.

А потом послышался шорох. Тихий, едва уловимый. Как будто собака пробежала между шестерёнок. Или крыса. Или что-то большее. Что-то, что двигалось быстро, но осторожно, перебирая лапами по металлическому полу. Шорох донёсся откуда-то из глубины мастерской, из темноты за разобранным котлом, и тут же стих.

Анри замер. Гораций тоже. Оба затаили дыхание.

— Мне кажется, или стало холодно? — спросил Гораций. Он поднял ружьё, целясь в темноту. Пар от его дыхания стал видимым.

Анри раскрыл глаза. Не в переносном смысле — он физически почувствовал, как зрачки расширяются, пытаясь уловить каждое движение в полумраке. Холод. Он знал этот холод. Знал слишком хорошо. Такой холод бывает не от мороза. Такой холод идёт изнутри. Из разрыва. Оттуда, где нет ни тепла, ни жизни.

— Холод... паразиты...

— Анри? — Гораций покосился на него, не опуская ружья.

— Гораций, плохо дело. Мы ошиблись.

— В каком смысле?

— Паразита, похоже, этот мужик подцепил давно. Не сегодня. Не вчера. Может, неделю назад. Может, больше. Гнойник рос долго. Очень долго.

Гораций переварил это. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на темноту в глубине мастерской.

— Тогда... кто в мастерской?

Анри сжал Созвездие. Платина холодила ладонь. Или это был уже не металл. Это был тот самый холод. Изнутри. Из разрыва. Оттуда, где звёзды падают с неба, оставляя за собой огненные хвосты.

— Луноликий.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Гораций не переспросил. Он знал это название. Знал, что оно означает. И знал, что если Анри прав, то одной пули может не хватить.

---

Холод становился более ощутимым. Не просто прохлада — настоящий, пробирающий до костей мороз. Капли дождя на одежде Анри и Горация стали замерзать, покрываясь тонкой коркой инея. Воротник пальто захрустел, когда Анри повернул голову — ткань, ещё недавно мокрая, теперь стояла колом. Волосы на затылке встали дыбом — не от страха, а от холода, который теперь ощущался физически. Каждый вдох обжигал лёгкие.

А изнутри холод уже не был обычным. Он ощущался как могильный мандраж — та дрожь, которая идёт не от тела, а откуда-то глубже. Оттуда, где живёт инстинкт, доставшийся от предков. Инстинкт, который кричит: «Беги». Который заставляет сердце колотиться быстрее, а руки — дрожать, даже если ты держишь клинок. Анри знал этот холод. Он чувствовал его однажды — много лет назад, когда ещё был послушником и впервые столкнулся с тварью из разрыва. Тогда он выжил чудом. Сейчас чуда могло не хватить.

Гораций не опускал ружья. Палец лежал на спусковом крючке — побелевший от напряжения, но твёрдый. Дыхание вырывалось облачками пара и тут же оседало инеем на стволе. Он не говорил. Не шутил. Не комментировал. Даже Лис, видавший в каналах всякое — и утопленников, и гнилых тварей, и то, что выползало из старых труб, — сейчас был напряжён до предела. Его глаза, обычно весёлые и хитрые, стали холодными и цепкими. Он не боялся. Он оценивал. Просчитывал. Искал цель.

Анри на всякий случай достал Милосердие. Второй клинок вышел из трости с тихим шелестом и лёг в левую руку. Теперь он держал оба — Созвездие в правой, Милосердие в левой. Платина и сталь. Приговор и быстрая смерть. Созвездие холодило ладонь — или это был уже не металл. Это был тот самый холод. Изнутри. Из разрыва. От Луноликого.

Луноликий считался одним из самых опасных противников Залунья. Не просто тварь — легенда. Кошмар, которым пугали молодых Охотников в первую ночь в Бастионе. Тварь, что могла менять свой размер — становиться то огромной, как паровой котёл, то маленькой, как крыса, что пробежала между шестерёнок. Менять облики, как перчатки, — сегодня он человек, завтра зверь, послезавтра тень на стене, которую ты даже не заметишь, пока не станет поздно. Становиться эфимерным, растворяться в лунном свете, проходить сквозь стены и двери, как нож сквозь масло. И — главное — ещё никто и никогда не убивал Луноликого. Никто. За всю историю Бастиона. За все поколения Охотников. Те немногие, кто встречался с ним и выжил, рассказывали одно и то же: «Оно не умирает. Оно просто уходит. А потом возвращается. Всегда возвращается».

И сейчас оно было здесь. В старой мастерской паровых котлов. На окраине Хорната. В двух шагах от них. Где-то в темноте, за разобранным котлом, среди шестерёнок и поршней, оно ждало. И холод, который шёл от него, говорил яснее слов: «Вы не уйдёте».

---

Анри и Гораций стояли неподвижно, не решаясь сделать даже шага. Любая шестерёнка, любой котёл или даже старая кружка, забытая кем-то на верстаке, могли быть Луноликим. Тварь не выдавала себя. Не рычала. Не сверкала глазами из темноты. Она просто была здесь — везде и нигде одновременно. И от этого было хуже всего.

— Может, свалим пока не поздно? — прошептал Гораций. Голос его был тихим, но в нём не было страха. Только холодный расчёт. Лис не боялся драться. Но он не любил драться с тем, чего не видит.

— Уже поздно...

Анри не договорил. Он знал: не страшно сражаться с тварью, которая идёт на тебя в желании убить когтями и клыками. Страшно бороться с тем, кто даже не выходит на свет. Кто играет с тобой. Кто позволяет тебе стоять и гадать, где он, пока холод пробирает до костей.

Гораций вдруг почувствовал, как ружьё в его руках начало взлетать. Сначала легко, едва заметно — как будто кто-то потянул за ствол. Он сжал его крепче, пальцы побелели. Но потом его ноги стали отрываться от земли. Сапоги заскребли по металлическому полу, потеряли опору.

— Анри... какого хрена...

Анри раскрыл рот. Он смотрел, как Гораций медленно поднимается в воздух — сначала на пару сантиметров, потом выше. Его куртка надулась, как парус, волосы встали дыбом. Ружьё всё ещё было в его руках, но ствол ходил ходуном — Гораций пытался прицелиться в пустоту.

— Неужели грань настолько тонкая, что твари теперь подчиняют даже гравитацию?!

— Анри, я взлетаю! Держи меня!

Анри бросился к нему. Схватил за ногу — ту самую, в сапоге с серебряными прожилками. Пальцы сомкнулись на голенище. Он потянул вниз, но Гораций продолжал подниматься. Медленно, неумолимо — как будто сама Луна тянула его к себе. Анри упёрся ногами в пол, вкладывая весь свой вес, но этого было мало. Слишком мало.

Где-то в темноте, за разобранным котлом, раздался звук. Тихий, почти неразличимый. Как будто кто-то усмехнулся.

---

Гораций трепыхался как кукла в невесомости. Его руки и ноги дёргались в воздухе, ружьё болталось на ремне. Он пытался ухватиться хоть за что-то — за воздух, за собственное плечо, — но опоры не было. А потом внезапно, без перехода, он встал ногами на потолок.

— Какого?! Я стою?

Гораций смотрел вниз — туда, где теперь был Анри. Его куртка свисала в обратную сторону, маска с травами болталась где-то на уровне груди, а волосы стояли дыбом, но не от холода — от смены верха и низа. Он стоял на потолке, как на полу, и выглядел при этом абсолютно растерянным.

Анри не мог поверить в то, что происходит. Луноликий по своему желанию поменял полярность гравитации. Не ослабил — перенаправил. Гораций теперь стоял на потолке, и законы физики, которые работали веками, просто перестали существовать.

А потом Анри почувствовал удар. Не тот, что можно отразить клинком или пережить, сгруппировавшись. Как будто толпа инквизиторов в полных латах прыгнула на него — разом, со всех сторон. Воздух стал твёрдым. Пол стал магнитом. Анри упал на колени. Пальцы, сжимавшие клинки, разжались. Созвездие и Милосердие звякнули о металлический пол. Его плечи, спина, шея — всё тело начало давить к полу, как тисками. Он попытался поднять голову, но не смог. Шейные позвонки затрещали. Дыхание стало коротким, рваным — грудную клетку сдавливало так, что каждый вдох давался с боем.

Луноликий решил расправиться с Анри не отменой гравитации, а её усилением. И это работало. Анри не мог двинуть рукой. Не мог повернуть голову. Он мог только смотреть в пол — на свои же побелевшие пальцы, на металлические листы, на застывшую лужу масла, в которой отражалось что-то. Что-то, что стояло за его спиной. Что-то, что смотрело на него сверху вниз. И усмехалось.

---

Анри хватал ртом воздух в надежде подняться. Пальцы скребли по металлическому полу, оставляя кровавые полосы — ногти сломались, но он даже не чувствовал боли. Грудную клетку всё ещё сдавливало, как будто на ней лежала могильная плита. Воздух был густым и тяжёлым, как вода. Каждый вдох давался с боем.

— Анри! Держись!

Гораций пытался слезть с потолка к Анри. Он шёл по потолку, как по полу, но движения были неуклюжими — мышцы не привыкли к такой гравитации. Он сделал шаг, другой, а потом внезапно свалился, как мешок с картошкой. Луноликий то ли отпустил его, то ли просто переключил внимание. Гораций рухнул на спину, и воздух выбило из лёгких с громким, хриплым выдохом. Ружьё от удара выстрелило само — грохот разнёсся по мастерской. Дробь попала в один из котлов, и тяжёлая металлическая махина с грохотом завалилась набок, ударившись об оконную раму. Котёл перекрыл окно. Лунный свет исчез. В комнате стало темно — густая, кромешная тьма, в которой не было видно ни зги.

И только после этого Анри почувствовал, что может подняться. Давление исчезло так же внезапно, как появилось. Он встал на четвереньки, потом на колени. Плечи дрожали. Спина горела. Но он мог двигаться. Мог дышать.

— Гораций...

— Живой, — простонал Лис, лёжа на спине и глядя в потолок. — Кажется.

Анри нащупал клинки — Созвездие и Милосердие лежали рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он сжал рукояти и поднялся на ноги. В темноте, среди опрокинутых котлов и рассыпанных шестерёнок, что-то изменилось. Луноликий всё ещё был здесь. Но теперь, без лунного света, он потерял часть своей силы. И Анри знал: это их единственный шанс.

---

Анри помог Горацию подняться. Лис застонал, прижимая правую руку к груди.

— Я, кажется, руку сломал... — прошипел он. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина — не от холода, а от боли. Ружьё болталось на ремне, но стрелять он сейчас не мог. Даже держать ствол было выше его сил.

Анри с поломанными ногтями, с кровью на пальцах и болью в спине понимал: сейчас или никогда. Убить Луноликого? Нет, это даже на грани теории невозможно. Никто никогда не убивал Луноликого. Никто даже не пытался — те, кто встречался с ним, думали только о том, как выжить. И сейчас у них был шанс. Один-единственный. Пока мастерская погружена в темноту, пока лунный свет перекрыт опрокинутым котлом.

Только спасаться.

Анри взвалил на себя Горация. Лис был тяжёлым, но Анри не чувствовал веса — адреналин глушил всё. Он хрипя втащил его на улицу. Дождь всё ещё моросил, но теперь он казался благословением. Свежий воздух. Открытое пространство. Свет фонарей. Они были снаружи.

Но этого было мало. Луноликий мог выйти. Мог найти их. Мог продолжить охоту.

Анри опустил Горация на землю у стены и полез в карман. Достал масло для лампы — маленькую склянку, которую всегда носил с собой. Привычка. Он швырнул её в открытую дверь мастерской. Склянка разбилась о металлический пол, и масло растеклось тёмной лужей.

Потом Анри снял с пояса Горация фонарь — один из тех запасных, что Лис всегда таскал с собой. Зажёг. Огонёк заплясал на ветру, грозя погаснуть. Анри прикрыл его ладонью.

Действовать нужно было очень быстро. Если Луноликий выйдет под свет Луны, его власть будет абсолютной. Они не выживут. Никто не выживет.

Анри бросил фонарь. Тот описал дугу, ударился о пол и разбился. Искры попали в масло. Огонь медленно, неохотно начал ползти по полу мастерской, пожирая лужи, подбираясь к разобранным котлам. Ещё минута — и пламя охватило всё помещение. Старая мастерская паровых котлов запылала, выбрасывая в ночное небо столбы искр и дыма. Лунный свет больше не проникал внутрь. Там, в огне, Луноликий был заперт. По крайней мере, на эту ночь.

---

Пламя поднималось над мастерской. Старые балки, пропитанные маслом и временем, горели жарко, выбрасывая в ночное небо снопы искр. Крыша ещё держалась, но было ясно: к утру от «Паровых котлов» останется только пепел. Луноликий даже не издал ни звука. Ни крика, ни воя, ни стона. Только треск дерева и гул огня. И от этого молчания было ещё страшнее. Как будто тварь знала: это не конец. Это только начало.

Гораций прижал ружьё здоровой рукой. Сломанная висела плетью, но он не жаловался. Только смотрел на огонь.

— Вот тебе и охота...

Анри, бледный как смерть, сел рядом прямо на мокрую мостовую. Ноги не держали. Пальцы, сломанные и окровавленные, дрожали. Он смотрел на пожар и не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только усталость. И холод, который всё ещё сидел где-то внутри.

— Луноликий... в Хорнате...

— Да, хреново дело. — Гораций помолчал. — Я, кстати, по потолку ходил.

— Я видел... А я, как собака, к полу был прижат.

— Ну... сломанная рука, наверное, получше, чем такой удар по гордости.

Анри хмыкнул. Никакой гордости. Только правда: они выжили. Сегодня этого достаточно.

— Пошли отсюда.

Анри поднялся. Помог Горацию встать. Тот опёрся на него здоровым плечом, и они медленно, шаг за шагом, двинулись прочь от горящей мастерской. Дождь продолжал моросить, но теперь он не раздражал. Он смывал сажу с лица, остужал ожоги, скрывал следы. Где-то позади, в пламени, исчезал Луноликий. Но они оба знали: он вернётся. Не сегодня. Но скоро.

Глава 3 лунное плетение

Столовая Бастиона гудела. Огромный зал с длинными деревянными столами, способными вместить сотню человек, был заполнен едва ли наполовину. После того как шестерых не стало, а ещё десяток лежали в лазарете, свободных мест было больше, чем обычно. Но те, кто остался, ели с аппетитом — Готфрид не скупился на провизию, и сегодня на завтрак была каша с мясной подливой, хлеб и даже масло. Пахло дымом от ламп, свежей выпечкой и тем особым запахом, который бывает только в местах, где живут люди, привыкшие к опасной работе.

Прошло два дня после той ночи, но почти никто не знал, что именно случилось в старой мастерской паровых котлов. Для всех это был просто несчастный случай: здание было ветхим, один из котлов рванул, начался пожар. Гораций сломал руку, когда на него упала балка. Анри отделался ушибами. Так они доложили Готфриду. Так старик записал в журнал.

Правду знали только двое.

Анри сидел за общим столом. Перед ним стояла тарелка с кашей, к которой он почти не притронулся. Гораций сидел рядом, пристроив перевязанную руку на столе. Лис уже научился управляться одной левой — хлеб макал в подливу, не пролив ни капли.

— Ну что, командир? — Гораций пододвинул к Анри кружку с водой. — Какие планы на сегодня?

— Для начала — поесть. Потом — к Готфриду. Он вчера сказал, что у него есть новости.

— Новости — это хорошо. Или плохо. С нашим стариком никогда не угадаешь.

Анри хмыкнул. Он посмотрел в окно. Солнце уже поднялось над крышами Хорната, но Луна всё ещё висела в небе — бледная, полупрозрачная, но не исчезающая. Она была там уже третий день. И никто не знал, что это значит. Даже Готфрид. Но Анри знал. Он знал, что Луноликий всё ещё где-то там. И что пожар в мастерской — не конец. Только начало.

---

Гораций решил, что с его травмой он всё равно ничем особо не поможет, и просто свернул в казармы. Анри остался один. Ему следовало пообщаться с Готфридом с глазу на глаз — старик вчера сам просил зайти, а это случалось нечасто.

Анри двинулся к лестнице, ведущей на третий этаж. Готфрид в целом довольно часто обращался к нему лично, что говорило о высоком уровне доверия — особенно в его-то возрасте. В двадцать четыре Анри был одним из самых молодых Охотников, которым старик доверял что-то серьёзное. Другими приближёнными Готфрида были Томас Люмор — тот самый дед, что толкал тарелки в столовой, ветеран, переживший три поколения Охотников. Мария Рофаль — женщина, командовавшая разведкой Бастиона, которую Анри видел редко, но слышал о ней много. И человек со старинным для Хорната именем — Люрмос О'Хара.

О'Хара был загадкой. Он почти не появлялся в столовой, не участвовал в общих тренировках. Говорили, что он пришёл в Бастион откуда-то с севера, где имена ещё помнили древние корни. Анри видел его всего пару раз — высокий, с неестественно светлыми глазами, он всегда держался в тени. Но Готфрид доверял ему. И этого было достаточно.

Сегодня в кабинете старика, судя по тишине за дверью, никого из них не было. Только Готфрид. Анри подошёл к двери и постучал.

---

Анри щёлкнул шеей и постучал. Три коротких удара костяшками по старому дереву.

— Входи, — послышалось из-за тяжёлой двери. Голос Готфрида был глухим, но не усталым — скорее, сосредоточенным.

Анри вошёл в уже до боли знакомый кабинет. Ничего не изменилось: те же книги на полках, те же часы на стене, тот же запах старой кожи и трубочного табака. Готфрид не курил, но кто-то из его предшественников оставил этот запах намертво въевшимся в дерево. Старик сидел за столом и разбирал какие-то папки. Бумаги, донесения, карты — целая гора, разложенная в каком-то одному ему ведомом порядке.

Анри подошёл ближе. На краю стола стояла статуэтка — маленькая, изящная, не похожая на всё остальное в этом суровом кабинете. Он взял её в руки и просто крутил в пальцах. Привычка. Ему всегда нужно было чем-то занять руки, когда он нервничал. Статуэтка была холодной и гладкой, как лёд.

Готфрид снял очки. Медленно. Аккуратно сложил их на стол.

— Анри.

— Чего?

— Это Серебряная Дева из лунного кварца.

Анри замер. Пальцы, державшие статуэтку, внезапно стали очень осторожными. Он поставил её обратно на стол — медленно, как будто это была не безделушка, а граната с выдернутой чекой. Выдохнул.

— Так что ты хотел?

Готфрид жестом приказал ему присесть. Анри сел ближе, стараясь держать спину прямо.

— Вот читаю я отчёты... — Готфрид постучал пальцем по папке, лежавшей перед ним. Палец был толстый, как сосиска, но двигался точно. — И не сходится у меня кое-что.

Анри сглотнул. В горле внезапно пересохло.

— И что же?

— Да вот, представь себе. — Готфрид откинулся в кресле, и оно заскрипело под его весом — старые пружины, привыкшие к хозяину. — На месте пожара мастерской инквизиторы нашли аномально плотное разломное загрязнение. Ты не в курсе?

Анри вжался в кресло. Кожаная обивка скрипнула под ним. Говорить правду? Опасно. Врать старику в глаза? Самоубийство.

— Может... кхм... может, хозяин какой-нибудь фанатик был? — Анри прокашлялся, пытаясь придать голосу уверенности. — Вот и раскрыл разломчик.

— Разломчик. — Готфрид повторил это слово так, будто пробовал на вкус тухлое мясо. Он снова взял очки, протёр их краем рукава, надел. — Два инквизитора только возле следа этого «разломчика» начали бредить и впали в психоз. Один до сих пор в лазарете, второй — в подвале Церкви, и его допрашивают. Ты хочешь мне сказать, что это был просто разломчик?

В кабинете повисла тишина. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды — мерно, безжалостно. За окном, за серым небом Хорната, всё ещё висела Луна. Бледная, полупрозрачная, не желавшая уходить даже днём. Анри смотрел на Готфрида. Готфрид смотрел на Анри. И в этом взгляде было всё: доверие, которое Анри мог потерять, правда, которую он скрывал, и решение, которое нужно было принять прямо сейчас.

---

— Так... насколько плотное содержание лунного разлома? — спросил Анри, стуча пальцами по столу. Нервный жест. Он сам его ненавидел, но ничего не мог с собой поделать. Кончики пальцев выбивали дробь по дубовой столешнице — тик-тик-тик — и этот звук раздражал даже его самого.

Готфриду уже надоедало играть в эту игру. Он подался вперёд, и кресло под ним жалобно скрипнуло. Старик упёрся локтями в стол, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Анри поверх очков.

— Большой был разлом. Очень большой. Не тот, что оставляет после себя обычная тварь. — Он выдержал паузу, достаточную ровно для того, чтобы Анри почувствовал, как в груди что-то сжимается. — Ты точно ничего не заметил?

Анри уже хотел ответить хоть что-нибудь — что-нибудь среднее между ложью и правдой, какую-нибудь полуисторию про то, что он был снаружи, что ничего не видел, что пожар начался до того, как он успел войти. Слова уже вертелись на языке. Но только он успел открыть рот, из дальнего угла комнаты послышался одновременно знакомый и чужой голос. Тихий, спокойный, почти ленивый — как у человека, который привык, что его слушают, даже когда он говорит шёпотом.

— Плотность разломного загрязнения близка к критической. Плюс обнаружено много следов лунного плетения, да так, что Лилии плавятся.

Анри обернулся. В углу, на кресле, слившись с интерьером, сидел О'Хара. Как он умудрился остаться незамеченным — загадка. Кресло стояло в самой тёмной части кабинета, и свет от лампы не доставал до него. О'Хара был в маске — похожей на ту, что носят на карнавалах, но проще, темнее, без украшений. Маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми только глаза — светлые, почти прозрачные, неестественно спокойные. Вместо пальто на нём была длинная мантия, тёмно-серая, почти чёрная, старая, но чистая. Ни клинка, ни пистолета при нём не было. Только в руках он крутил костяные чётки — мерно, ритмично, не останавливаясь ни на секунду. Бусины тихо постукивали друг о друга: щёлк-щёлк-щёлк. Этот звук, казалось, заполнял всю комнату.

Анри перевёл взгляд на Готфрида. Старик не выглядел удивлённым. Значит, О'Хара был здесь с самого начала. Сидел в углу, как тень, и слушал. Ждал.

— Ты не говорил, что у нас гости, — сказал Анри, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень.

— А ты не говорил, что у нас Луноликий, — ответил Готфрид. Голос его был спокойным, но в нём звенела сталь. — Так что мы квиты. А теперь, будь добр, расскажи нам обоим, что именно ты видел в той мастерской. Потому что Люрмос уже две ночи не спит, изучая то, что осталось после пожара. И то, что он нашёл, мне очень не нравится.

О'Хара чуть заметно кивнул. Чётки в его руках продолжали свой мерный ритм. Анри смотрел на них двоих — на старика, которому он врал, и на человека в маске, который, кажется, уже знал правду. И понимал: игра окончена. Придётся говорить.

---

Анри поднял руки в театральном жесте — мол, сдаюсь, вяжите, — и плюхнулся на стул. Дерево жалобно скрипнуло под ним.

— А что говорить? Луноликий. Ни черта не видно было. Присутствие обычное: мороз, инстинктивный страх. Ну, ты знаешь. — Он кивнул Готфриду, как будто речь шла о чём-то обыденном. Как будто Луноликий был просто ещё одной тварью из каналов.

О'Хара привстал и подошёл ближе. Двигался он бесшумно — мантия скользила по полу, не издавая ни звука. Чётки в его руках замерли. Он остановился в двух шагах от Анри и посмотрел на него сверху вниз. Светлые глаза за маской казались ещё более неестественными, почти светящимися.

— Но Луноликий не оставляет лунные плетения.

Анри посмотрел на О'Хару. Встретил его взгляд и не отвёл. Он уже устал бояться. Устал врать. Устал помнить ту ночь.

— Ну, прости, я не чувствителен к Залунью. В отличие от тебя.

О'Хара не отреагировал на выпад. Только чётки снова пришли в движение — щёлк-щёлк-щёлк.

— Факт остаётся фактом: на месте пожара лунное плетение. — Он произнёс это так, будто читал лекцию. — Луноликий не оставляет плетений. Значит, там было что-то ещё. Что ты видел?

Анри выдохнул. Длинно, тяжело, как человек, который только что снял с плеч груз — или, наоборот, приготовился его нести.

— Ну, как сказать... — Он помолчал, подбирая слова. — Изменение законов физики. Гравитация менялась. Гораций по потолку ходил. А меня прижало к полу так, что я думал, позвонки треснут. А потом мы просто свалили оттуда и подожгли мастерскую. Вот и всё.

Готфрид и О'Хара переглянулись. Старик снял очки и потёр переносицу. О'Хара остановил чётки. В кабинете повисла тишина. И в этой тишине Анри услышал, как за окном, над Хорнатом, ветер гнал серые тучи, а Луна всё так же висела в небе, не желая уходить.

---

О'Хара остановил чётки. Резко, одним движением длинных, тонких пальцев. Бусины замерли, и тишина, которая до этого висела в кабинете фоном, вдруг стала абсолютной. Даже часы на стене, казалось, затихли.

— Изменение физики? — Он посмотрел на Готфрида, полностью игнорируя Анри. Голос его звучал ровно, но в нём появилась новая нота — не страх, но что-то близкое к нему. — Это объясняет наличие плетения. Странно, что вы остались живы.

— Как мило, что ты за меня волнуешься. Может, лучше вернёшься к себе на болота? Или где ты там обитаешь? И будешь дальше тихо, мирно резать тварей и изучать разломы.

— Анри! — Готфрид ударил ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы футляры на полке за спиной старика дрогнули.

Но Анри уже было не остановить. Усталость, напряжение последних дней, страх, который он прятал даже от себя, — всё это сейчас выплёскивалось наружу, как гной из того самого гнойника. Он подался вперёд, упёрся локтями в колени и уставился на О'Хару.

— Что — Анри? О'Хара по полгода не появляется, а потом проводит лекции. Я даже не знаю, как он выглядит. — Анри махнул рукой в сторону человека в маске, и жест этот вышел резким, почти грубым. — И сколько ему лет.

Он помолчал, а потом задал вопрос, который вертелся у него на языке с того самого момента, как он впервые увидел О'Хару:

— О'Хара, тебе сколько? Лет двести?

О'Хара промолчал. Он стоял неподвижно, как статуя в старом храме. Мантия тёмной, почти чёрной волной спадала с его плеч до самого пола, скрывая очертания тела. Маска — простая, без украшений, матовая, как старая кость, — закрывала верхнюю половину лица. И только глаза — светлые, почти прозрачные, как у человека, который слишком долго прожил в темноте, — смотрели на Анри. Без гнева. Без обиды. Скорее, с любопытством. Как будто Анри был не противником, не товарищем, а интересным образцом.

Чётки в руках О'Хары снова пришли в движение. Щёлк-щёлк-щёлк. Медленно. Размеренно. Как сердцебиение. И от этого звука Анри вдруг стало не по себе. Но он не отвёл глаз. Не в этот раз.

---

— Так, хватит!

Готфрид рявкнул так, что Анри немного вжался в стул. Дерево скрипнуло под ним, а руки сами опустились на подлокотники. Старик редко повышал голос. Но когда это случалось, даже стены, казалось, впитывали его гнев.

О'Хара стоял неподвижно. Ни один мускул не дрогнул под мантией. Только чётки в его пальцах замерли на полуслове.

Готфрид выдохнул. Потёр переносицу — шрам на его щеке снова побелел от напряжения. Когда он заговорил снова, голос его стал тише, но тяжелее. Как будто каждое слово было свинцовой пулей.

— В городе... — он обвёл взглядом обоих, — в городе Луноликий. Луна не пропадает после восхода. И даже в Церкви начинаются волнения. А это значит, что ситуация выходит из-под контроля даже у них.

Напряжение в кабинете можно было резать ножом. Даже пылинки, казалось, замерли в воздухе, не решаясь опуститься на пол.

Готфрид взял со стола одну из папок — ту, что лежала сверху, с пометкой «срочно». Открыл. Пробежал глазами по строчкам, хотя явно уже знал, что там написано.

— Замечена новая вспышка лунного разлома. В Лунном институте. В церковном округе.

Анри привстал. Стул отъехал назад с противным скрежетом.

— Предлагаешь лезть в гнездо?!

— С тобой пойдёт О'Хара. — Готфрид закрыл папку. — Он, собственно, поэтому тут.

Анри медленно повернул голову. О'Хара едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули под маской, но глаза остались холодными. Он явно злорадствовал. И, подражая Анри, тоже театрально помахал ему рукой — медленно, издевательски.

— Я когда-нибудь покажу тебе болота, Анри. Знаешь, там такой приятный гнилой запах. Сера, трясина, разлагающиеся твари...

— Обойдусь. — Анри сжал зубы. Ситуация становилась всё хуже. Не просто новое задание. Не просто новая тварь. А работа в паре с тем, кого он не понимал и кому не доверял. В сердце церковного округа. Где, возможно, ещё и инквизиторы. Прекрасно. Просто прекрасно.

---

Анри выбил дверь своей комнаты ногой. Старая, обитая железом, она чуть не слетела с петель — петли жалобно взвизгнули, и дверь, покачнувшись, осталась висеть под углом. Анри даже не обернулся. Он ворвался внутрь, как разъярённый бык, и сел на кровать. Пружины под ним застонали. Он схватил сапог и начал натягивать его с такой силой, будто сапог был в чём-то виноват.

— На задание с этим отшельником! — Он рванул шнуровку. — Да у него даже шпаги нет! Будет тварям, крутя чётки, за понятия пояснять?!

Он затянул второй сапог. Встал. Схватил пальто и накинул на плечи — ткань была холодной, но привычной. Затем взял трость. Иволга молчала. Клинки внутри ждали.

Когда он обернулся, О'Хара уже стоял к нему вплотную. Беззвучно. Как тень. Мантия его даже не колыхнулась. Чётки в руках мерно постукивали: щёлк-щёлк-щёлк.

— Я не поясняю тварям за понятия, — произнёс он своим обычным, спокойным голосом, в котором Анри теперь улавливал что-то похожее на усталую иронию. — И я не отшельник. Я — учёный.

Анри посмотрел на него. Потом на чётки. Потом на маску. Потом снова на чётки.

— Славно. Пошли уже... учёный.

---

Солнце стояло высоко, но было таким же бледным, как старая кость. Оно висело над Хорнатом, словно выцветшая монета, и почти не грело. Луна же, наоборот, казалось, налилась силой. Бледная, но яркая, она не собиралась больше никогда покидать небосвод. Два светила смотрели друг на друга через серую дымку, и в этом противостоянии было что-то неправильное. Что-то, от чего даже воздух казался гуще.

Анри шёл впереди. Пальто развевалось за его спиной, трость мерно постукивала по булыжной мостовой. О'Хара следовал за ним — беззвучно, как тень. Мантия его скользила по камням, и со стороны могло показаться, что он не идёт, а плывёт над землёй.

— Повышенная плотность плетения может вызывать галлюцинации и психоз, — произнёс О'Хара своим обычным, бесцветным голосом. — Находясь рядом с разломом, работаю я.

— Как скажешь. — Анри не обернулся. — У меня как раз не было желания прогуляться по Залунью.

— Ты осведомлён про Залунье?

— В общих чертах. Это что-то вроде другого мира.

О'Хара хмыкнул. Это был тихий, сухой звук — не смех, а скорее, оценка.

— Нет. В корне не верно.

Анри остановился. Медленно обернулся. Посмотрел на О'Хару. На его маску. На светлые глаза за ней.

— А тебе откуда знать?

О'Хара выдержал паузу. Чётки в его руках замерли. А потом он сказал — тихо, почти буднично, как будто речь шла о погоде:

— Ты думаешь, у меня от рождения глаза такие?

---

— Стой, что... стой. — Анри выставил руку вперёд, будто пытаясь остановить не только О'Хару, но и сам ход своих мыслей. — Ты был в Залунье?! Это невозможно!

Он помотал головой, словно отгоняя назойливую муху. Пальцы крепче сжали трость.

О'Хара хмыкнул. Это был тихий, сухой звук — не смех, а скорее, оценка. Чётки в его руках снова пришли в движение: щёлк-щёлк-щёлк.

— Конечно, не был. Из Залунья не возвращаются. — Он помолчал. — Это был не самый удачный эксперимент.

Анри не стал допрашивать О'Хару. Что-то в тоне этого человека — не угроза, не предупреждение, а скорее, усталость — подсказывало: сейчас не время. Но один вопрос он всё же задал. Просто чтобы понять, с кем имеет дело.

— Ты, типа... теперь лунный волшебник? Телепат?

О'Хара почесал голову. Жест был настолько обыденным, человеческим, что Анри на секунду забыл про маску, про мантию, про всё.

— Нет. — О'Хара опустил руку. — Просто я на долю секунды приоткрыл завесу знаний. И то, что я увидел... — Он замолчал, подбирая слово. — ...осталось со мной.

Анри посмотрел на него. На светлые глаза за маской. На пальцы, перебиравшие чётки. И вдруг понял: О'Хара не хвастается. Не запугивает. Он просто констатирует факт. И от этого факта Анри стало холоднее, чем от любого Луноликого.

---

Церковный округ был самым важным местом Хорната. Не просто районом — сердцем города, его святой святых. И в этом была его главная особенность: войти мог любой. От инквизитора в полном латном облачении до нищего, который пришёл просить подаяние на ступенях собора. Церковь не закрывала свои ворота. Ей это было не нужно. Она была везде.

С первых же шагов Анри и О'Хару встретил огромный парк. Он раскинулся на несколько акров, и здесь, в отличие от остального Хорната, всё было ухожено. Дорожки, посыпанные гравием, были ровными и чистыми. Вдоль них стояли скульптуры древних лунных богов — высокие, высеченные из белого камня, они смотрели на прохожих пустыми глазами. Некоторые были прекрасны. Некоторые — уродливы до дрожи. Но все — чужие. Нечеловеческие. Лавочки с резными спинками стояли в тени деревьев, листва которых ещё не до конца облетела. Маленькие фонтанчики журчали водой, и этот звук был странно мирным. Почти неуместным.

Собор Луны был виден из каждой части округа. Это и не удивительно — его серебряный шпиль, пронзающий небо, был виден даже из Железного кольца, даже с окраин. Он возвышался над всем Хорнатом, как напоминание: Луна смотрит. Всегда.

Лунный институт находился между соборной площадью и Ветреными шпилями — жилым кварталом духовенства. Здесь, в тишине, вдали от глаз обычных прихожан, жили те, кто служил Церкви не мечом, а знанием. Те, кто изучал Луну не в молитвах, а в лабораториях. Анри смотрел на здание института — приземистое, сложенное из тёмного камня, с узкими окнами, больше похожими на бойницы. Оно не походило на храм. Скорее, на крепость.

— Уютное местечко, — пробормотал Анри, поправляя трость. — Прямо тянет зайти и попросить экскурсию.

— Экскурсию тебе проведут, — ответил О'Хара, не оборачиваясь. — Только вряд ли она тебе понравится.

---

Главный вход был закрыт толстыми цепями. Они обвивали дверные ручки в несколько слоёв, и каждая цепь была толщиной в запястье. Стены вокруг были исписаны рунами. Не церковными — старыми, защитными, какие Анри видел в архивных книгах Бастиона. Кто-то очень хотел, чтобы то, что внутри, не вышло наружу. Или чтобы никто не вошёл.

Анри дёрнул цепи. Они звякнули, но не поддались.

— Мда... кажется, нас не ждут.

Он огляделся. По близости не было ни души. Ни инквизиторов, патрулирующих округ. Ни священников, спешащих на службу. Ни даже птиц, которые обычно кружили над соборной площадью. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит гравием на дорожке.

— Старик говорил что-нибудь по этому поводу?

О'Хара подошёл ближе и начал копаться в сумке, извлечённой из складок мантии. Сумка была кожаная, старая, с медными застёжками.

— Да. Место осквернено. Без одобрения Церкви инквизиторы не могут начать зачистку. А Церковь пока думает.

— Значит, надо искать чёрный вход. — Анри уже собирался обойти здание, как вдруг услышал шипение. Он обернулся.

О'Хара уже лил на цепи какой-то раствор. Жидкость была густой, тёмной, и от неё поднимался едкий дымок. Металл плавился на глазах, стекая на каменные ступени горячими каплями.

— Какого?.. — Анри уставился на него, не веря своим глазам.

О'Хара сбросил кусок цепи, и тот упал на землю с глухим лязгом. Затем аккуратно убрал склянку обратно в сумку, отряхнул руки и открыл дверь. Та подалась с тихим, протяжным скрипом. Изнутри пахнуло холодом и чем-то ещё — тем самым запахом, который Анри уже чувствовал в подвале арсенала.

О'Хара обернулся через плечо. Глаза за маской блеснули.

— Экскурсия начинается.

---

В здании было холодно. Непривычно холодно — не так, как бывает зимой на улице, а так, как бывает, когда в жаркий день заходишь в холодный погреб. Только здесь этот холод был не спасением от зноя, а чем-то иным. Он шёл не от стен, не от пола, а отовсюду сразу. Как будто сам воздух вытягивал тепло.

Анри достал Лилию. Платиновый значок, который всегда был тёплым — или хотя бы нейтральным, — сейчас был холодным. Не просто холодным — ледяным. Он обжигал пальцы. Анри сжал его в ладони, пытаясь согреть, но Лилия не теплела. Наоборот — холод усиливался.

О'Хара остановился. Одной рукой он закрыл правый глаз, и Анри на секунду показалось — или не показалось? — как в открытом глазу промелькнули звёзды. Те самые. Далёкие, холодные, нечеловеческие. Только на долю секунды. Но Анри успел заметить.

О'Хара немного пошатнулся. Ухватился за стену — пальцы в перчатке скребли по камню. Потом выпрямился. Чётки в его руке замерли.

— Концентрация плетения увеличивается. Надо его срочно найти.

Анри переваривал увиденное. Он смотрел на О'Хару и понимал: то, что он только что видел — не случайность. Не оптический обман. Это — цена. Та самая, о которой О'Хара говорил раньше. «Приоткрыл завесу знаний». И звёзды остались с ним.

— Не стоит спешить, — сказал Анри тихо. — Спешка до добра не доводит.

— В нашем случае спешка нужна. — О'Хара убрал руку от глаза. Голос его оставался спокойным, но Анри слышал в нём напряжение. — Я же говорю: тут собирается лунное плетение. Если концентрация достигнет предела — от соборного округа не останется даже кирпичика. Ни института, ни собора, ни парка с их древними богами. Ничего.

Анри посмотрел вглубь коридора. Там, в темноте, что-то ждало. Что-то, что собирало плетение. Что-то, что могло уничтожить целый район. И времени на раздумья не было.

---

Анри достал Созвездие. Платиновый клинок вышел из трости с тихим шелестом, и холодный свет, казалось, на секунду отразился в нём — или это просто показалось.

— Разделимся. Я в библиотеку, а ты в лекционные залы.

О'Хара кивнул. Мантия его колыхнулась, когда он повернулся, чтобы уйти. Но Анри остановил его:

— Подожди.

О'Хара замер. Анри достал Милосердие — второй клинок, из гибридной стали. Взвесил его в руке, а потом протянул О'Харе.

Тот отстранился от оружия, как от прокажённого. Даже не поднял руки, чтобы взять. Только сделал полшага назад.

— Мне без надобности. Лучше себе оставь.

И, не дожидаясь ответа, О'Хара развернулся и пошёл в сторону лекционных залов. Его шаги были тихими, почти беззвучными. Только чётки мерно постукивали в такт движению: щёлк-щёлк-щёлк. Анри проводил его взглядом. Человек в маске, человек с мантией, человек, который отказался от клинка. Что он знал такого, чего Анри не знал? И почему ему не нужно было оружие?

Анри вложил Милосердие обратно в трость. Щелчок — и клинок исчез. Созвездие он оставил в руке. Потом двинулся в сторону библиотеки. Там, среди книг и свитков, его ждало что-то. Или кто-то. И он собирался это найти.

---

Толкнув плечом высокую двойную дверь, Анри вошёл в библиотеку. Она была в два этажа. Высокие полки уходили вверх, к самому потолку, и на них — тысячи книг. Старые фолианты в кожаных переплётах, свитки, перевязанные лентами, тонкие брошюры в бумажных обложках. Запах старой бумаги и пыли висел в воздухе. Здесь, среди этих книг, явно хранились знания, которых не было в Бастионе, но сейчас Анри было не до чтения.

Он ходил между полок, пытаясь найти хоть что-то — след разлома, источник плетения, что угодно. Тишина библиотеки давила на уши, нарушаемая только его собственными шагами. И вдруг — где-то в конце зала резко посыпались книги, и, кажется, упал шкаф. Грохот разнёсся по помещению, эхом отражаясь от высоких потолков.

Анри моментально двинулся туда. Созвездие он держал наготове. В завале книг лежал человек. Молодой, в студенческой форме — явно один из тех, кто не успел выбраться, когда институт закрыли. Анри осторожно подошёл и перевернул тело ногой. Студент открыл глаза. И Анри увидел знакомые звёзды — холодные, далёкие, нечеловеческие. Но тот не нападал. Только что-то говорил, плохо разборчиво, будто язык не слушался.

«Если в институте есть куклы, то я явно на верном пути», — мелькнула мысль.

Через секунду студент схватился за голову и поднялся — по-человечески, нормально, опираясь на руки. Стал оглядываться, будто впервые видел библиотеку. А потом сказал — чётко, спокойно, обычным голосом:

— Ну, как успехи?

Анри раскрыл глаза. Кукла говорила. Не рычала, не бросалась, не сверкала звёздами — говорила. Студент продолжил, не дожидаясь ответа:

— Очень повезло, что не все успели спастись. Так проще искать.

Анри просто стоял в шоке. Пальцы, сжимавшие Созвездие, побелели.

— О... О'Хара? Это... ты?

— Да. Я взял под контроль этого несчастного. Ну, и парочку других, чтобы облегчить поиски. К сожалению, когда он очнётся, будет агрессивным. Так что после разговора отруби ему голову. Я жду тебя в обсерватории. Там нет трупов. Это странно.

— Какого хрена, О'Хара?!

— Я же сказал, что мне не нужны ваши шпаги. — В голосе «студента» послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Ладно, руби ему голову и иди в обсерваторию.

Анри смотрел на студента. На звёзды в его глазах. На Созвездие в своей руке. И понимал: только что всё, что он знал об О'Харе, перевернулось с ног на голову.

---

Анри смотрел на студента. Звёзды в его глазах менялись — из спокойных, голубоватых они становились тёмно-синими, почти чёрными. Тело начало дёргаться, пальцы скребли по каменному полу, оставляя кровавые полосы. Анри не стал ждать. Созвездие описало короткую дугу, и голова студента отделилась от тела. Тварь упала, оставив только лужу крови, которая медленно растекалась по старым книгам.

— Долбануться можно... — Анри вытер клинок о рукав и вложил его обратно в трость. — Если в следующий раз захочу поругаться с О'Харой, то лучше сразу попрошу Лиса прострелить мне голову.

Он двинулся в сторону обсерватории. Она не была видна с парадного входа института, но Готфрид упоминал её на схеме. Анри нашёл её без труда — обсерватория была самым украшенным куском института. Стены здесь были покрыты фресками со звёздами — древними, выцветшими, но всё ещё прекрасными. Отделка под синеву создавала ощущение, что идёшь не по коридору, а по ночному небу. В другое время Анри, возможно, даже задержался бы, чтобы рассмотреть. Но не сейчас.

Возле двери стоял О'Хара. Он был немного согнут, опираясь одной рукой о стену. Возле него, на каменном полу, темнела лужица крови — небольшая, но свежая. Анри подошёл ближе. О'Хара поднял голову, и Анри увидел, что из его носа непрерывной струйкой идёт кровь. Она стекала по губам, по подбородку, капала на мантию.

— Порядок. Пройдёт. — Голос О'Хары был слабее обычного, но всё ещё спокойным. — Но, кажется, плетение где-то за дверью. Я помогу тебе, чем смогу. Но их там, кажется, много. Под контроль я такую толпу не возьму. Так что будь любезен — поруби их в капусту.

Анри посмотрел на дверь. Потом на О'Хару. Потом снова на дверь. Созвездие и Милосердие ждали в трости. Он вздохнул.

— Ты в своём репертуаре, учёный. Ладно. Отдохни пока. Я сейчас.

---

Достав оба клинка, Анри с ноги выбил дверь. Старая, деревянная, она подалась с громким треском, и он шагнул внутрь. И замер.

Ему всегда казалось, что лунным плетением называют нечто невидимое — как разлом, как холод, как присутствие, которое можно только почувствовать. Но плетение существовало. Оно было здесь. Настоящее. Видимое. Осязаемое.

Нити, будто сотканные из лунного света, пронизывали всё пространство обсерватории. Они тянулись от пола к потолку, от стены к стене, переплетаясь в сложный, невозможный узор, который не мог бы создать ни один ткач. Они забирали весь свет, превращая обсерваторию в ночной пейзаж — тёмный, глубокий, усеянный холодными точками. Звёзды танцевали по потолку, медленно, плавно, как в том сне, который Анри видел в своей кладовке. А звук... звук остался в коридоре. Вместе с О'Харой. Здесь, внутри, была абсолютная тишина. Мёртвая. Звенящая.

Десяток «кукол» левитировали в нескольких сантиметрах от земли. Их глаза — те самые звёзды — были открыты, но они не двигались. Не нападали. Просто висели, покачиваясь в такт движению нитей. Пока не обращая внимания на Анри.

Лилия во внутреннем кармане превратилась в раскалённый металл. Жар пронзил ткань пальто, рубашку, кожу. Анри вскрикнул и, не успев подумать, выбросил значок на пол. Платина звякнула о камень, и в этот момент «куклы» заметили его. Их головы повернулись — одновременно, как по команде. Звёзды в глазах вспыхнули ярче. Они стали медленно приземляться. Одна за другой. Анри сжал клинки. Их было десять. Он был один. Но отступать было некуда.

---

Первая «кукла» бросилась на Анри. Без крика, без рычания — просто сорвалась с места, как спущенная пружина. Анри не стал ждать. Он сделал шаг навстречу и вбил клинок прямо в горло твари. Созвездие вошло легко, как в масло. «Кукла» затрепыхалась, пальцы её скребли по воздуху, но Анри уже выхватил Милосердие и одним быстрым, точным ударом отрубил ей голову. Тело рухнуло на пол, голова откатилась в сторону, звёзды в глазах погасли.

Остальные «куклы», как будто поняв, что поодиночке не справиться, пошли на него толпой. Они двигались неестественно, синхронно, как единый организм. Но за секунду до того, как они должны были наброситься на Анри, толпа остановилась. Что-то изменилось. Одна из «кукол» что-то пробормотала под нос — невнятное, неразборчивое — и бросилась вперёд. Анри заметил, что с этой было что-то не так: из-под кожи, из трещин на лице, из глазниц бил свет. Не звёздный — горячий, жёлтый, нарастающий.

Анри отпрыгнул в сторону за долю секунды до того, как «кукла» упала на пол и взорвалась. Без огня, без грохота — просто лопнула, превратившись в кровавый кисель, забрызгавший пол и ближайшие стеллажи. Осколки костей и ошмётки плоти разлетелись во все стороны.

Анри не стал ждать, пока остальные опомнятся. Он побежал навстречу толпе. Бросил Милосердие в первую попавшуюся «куклу» — клинок вошёл в грудную клетку с влажным хрустом, и тварь, пошатнувшись, опёрлась на соседнюю. Анри в один прыжок сократил расстояние, встал ногой на торчащий из груди клинок и, используя его как ступень, пронзил Созвездием шею той «куклы», на которую опиралась первая. Мгновение — и он одним движением ноги вытащил Милосердие обратно. Кувырок. В воздухе поймал клинок, приземлился и, не останавливаясь, проткнул сразу двух соседних тварей. Они упали, не успев даже повернуться.

Теперь их было меньше. Анри выпрямился. Дыхание было тяжёлым, но руки не дрожали. Созвездие и Милосердие блестели в свете нитей. Он посмотрел на оставшихся «кукол». Те стояли, не двигаясь, как будто оценивали нового противника. Или ждали чего-то. Или кого-то.

---

Внезапно Анри почувствовал, как за руку его схватили. Пальцы сомкнулись на предплечье с нечеловеческой силой. «Кукла» вгрызлась в рукав, но упёрлась в металлическую подкладку — ту самую, которую Готфрид заставил его надеть. Анри услышал, как металл застонал и погнулся под давлением зубов. Укус был настолько сильным, что он почувствовал боль, пронзившую руку до кости.

Он ударил «куклу» ногой в колено. Хруст — и тварь пошатнулась. Не теряя ни секунды, Анри со всей силы врезал коленом в челюсть. Кровавая слюна брызнула на штанину. Челюсть «куклы» оказалась сломанной, висела на лоскуте кожи, и тварь, натурально контуженная, отшатнулась, потеряв ориентацию.

Две «куклы» стали окружать Анри, заходя с боков. Он выхватил пистолет и выстрелил первой в голову — пуля вошла точно в висок, и тварь рухнула. Во вторую он пистолет просто кинул. Тяжёлый металл ударил её в лицо, и та, как и первая, на секунду потеряла ориентацию. Пули не хватило, чтобы убить, но хватило, чтобы замедлить.

Но Анри уже понял: это была просто разминка. Первый рубеж обороны плетения.

Внезапно те самые звёзды, что танцевали на потолке, начали падать. Они врезались в пол, пробивая кошмарные дыры. Каменная крошка брызнула во все стороны. Анри понял, что прикрываться «куклой» было бесполезно — их просто превратит в кровавую кашу. Он метнулся в сторону, ища укрытие, но звёзды уже были над головой.

И вдруг — они разбились. Как будто об невидимый купол. Грохот ударил по ушам, и Анри, оглушённый, упал на одно колено. Когда он поднял голову, то увидел О'Хару. Тот стоял в дверях обсерватории, вытянув руку вперёд. Глаза его горели звёздами — не отражёнными, а настоящими. Из носа всё ещё текла кровь, но он стоял.

— Что ты сделал?!

О'Хара опустил руку. Голос его был слабым, но спокойным.

— Позаимствовал для нас немного плетения. Продолжай. Я какое-то время ещё смогу стоять на ногах.

---

Анри было некогда удивляться невероятным способностям О'Хары. Но он всё же на миг прикинул: О'Хара всего на секунду увидел Залунье — и уже обрёл способность использовать плетение. Всего на секунду. А что было бы, если бы он смотрел дольше? Анри отбросил мысли в сторону. Сейчас было не до философии.

«Куклы» уже давно превратились в месиво разной степени прожарки. Кто-то лежал без головы, кто-то — без конечностей, кто-то взорвался, забрызгав стены кровавым киселём. Звёзды, падавшие с потолка, по всей видимости, были иммунной системой плетения. И Анри с О'Харой были для неё как вирус. Чужеродные. Опасные. Те, кого нужно уничтожить.

— О'Хара! Что делать?! Как это остановить?!

О'Хара присел на одно колено, еле держась рукой за пол. Мантия его промокла от крови. Глаза всё ещё горели, но голос был слабым. Он порылся в сумке, висевшей на поясе, и достал маленький флакон. Стеклянный, с притёртой пробкой, внутри которого что-то слабо светилось. Он бросил его Анри — тот поймал на лету.

— Напечатай плетение...

Анри уставился на флакон.

— В банку?! Плетение — в банку?!

— Просто... открой её. И войди в плетение. Не бойся. Это не разрыв. Оно тебя не убьёт. По крайней мере, не сразу.

Анри посмотрел на флакон. Потом на О'Хару. Потом на узел плетения, пульсирующий в центре зала. Потом снова на флакон.

— Ты издеваешься.

— Нисколько. Я бы сам, но... — О'Хара кивнул на свои дрожащие руки. — Не в той форме. Давай. Открывай. Иди в центр. И держи флакон открытым. Остальное он сделает сам.

Анри сжал флакон в ладони. Стекло было холодным — или это его пальцы уже ничего не чувствовали? Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Звёзды над головой замерли, будто принюхиваясь. Анри открыл флакон. И вошёл в плетение.

---

Из флакона моментально вырвался столп нитей — не таких, как плетение. Не диких, не хаотичных, не сотканных из холодного лунного света. Эти нити были другими. Они были созданы человеком. По образу и подобию. Упорядоченные. Подконтрольные. Разумные.

Анри смотрел, заворожённый, как они начали переплетаться с плетением. Движения их были точными, почти хирургическими. Они не боролись с лунными нитями — они оплетали их, заключали в себя, как змея заключает добычу. Плетение сопротивлялось. Звёзды над головой Анри задрожали, заметались, но нити из флакона уже делали своё дело. Они затягивали плетение в кокон, слой за слоем, виток за витком. Лунный свет тускнел. Холод отступал.

Анри стоял в самом центре этого клубка, сжимая пустой флакон. Нити проходили сквозь него, не причиняя вреда, как и обещал О'Хара. Они не были частью Залунья. Они были частью науки. Той самой, которой О'Хара посвятил жизнь. И сейчас эта наука побеждала.

За спиной Анри О'Хара наконец рухнул на пол, но продолжал смотреть. Глаза его, всё ещё горящие звёздами, следили за тем, как плетение умирает. Как кокон стягивается всё туже. Как последние лунные нити исчезают внутри. И когда всё закончилось, в обсерватории наступила тишина. Настоящая. Без звона. Без холода. Без звёзд. Только Анри, стоящий посреди зала с пустым флаконом. И О'Хара, лежащий на полу. И кокон, который теперь был размером с кулак — маленький, плотный, молчащий. Плетение было запечатано.

---

Последнее, что увидел Анри, — это вспышку. Не холодную, не лунную. Она была другой. Как будто рождалась новая звезда — горячая, ослепительная, невыносимая. Кокон, стянувший плетение, в один момент просто перестал существовать. И поток энергии, вырвавшийся из него, ударил Анри в грудь. Он не успел ни вскрикнуть, ни упасть. Просто свет поглотил всё. И мир исчез.

Потом были провалы. В моменты, когда сознание возвращалось, он чувствовал холодный металл, который упирался в живот — видимо, его несли, перекинув через плечо. Слышал приказы. Крики. Голоса, которых он не узнавал. Один раз к нему вернулось зрение — он увидел землю с высоты человеческого роста. Каменные плиты. Сапоги. Край чьей-то мантии. Голоса: «Оцепить!.. Доставить!.. Быстрее, он приходит в себя!»

Голова кружилась. К горлу подступал ком. В нос бил сильный запах ладана — приторный, тяжёлый, церковный. Анри попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Он снова провалился в темноту.

Когда он очнулся в следующий раз, то лежал на кровати. Не в своей кладовке, не в казармах Бастиона. Везде были флаги Церкви: серебряные полотнища с гербом Луны свисали со стен. Он приподнялся на локтях. В груди саднило. Во рту был металлический привкус. Он осмотрелся: лазарет. Чистый, белый, стерильный. Церковный.

На соседней койке лежал О'Хара. Его рука была пристёгнута к изголовью кожаным ремнём. Маска всё ещё была на нём, но мантия исчезла, и Анри впервые увидел его руки — бледные, тонкие, с длинными пальцами. Чёток не было. О'Хара был без сознания.

Анри догадался. Когда они потеряли сознание, их вытащили инквизиторы. И сейчас они не в безопасности. Они в церковном лазарете. Где их будут либо лечить, либо допрашивать. Либо и то, и другое. Скорее всего, именно так.

---

Анри присел на кровать. Голова всё ещё кружилась, но он хотя бы мог держать спину прямо. Охраны не было — ни у двери, ни в коридоре. За окном уже была ночь. Он не знал, сколько часов прошло с того момента, как они потеряли сознание в обсерватории. Может, сутки. Может, больше.

Дверь открылась. И Анри увидел то, чего простой смертный не мог видеть и даже не мог мечтать.

Серебряные сёстры.

Высшие целители Церкви. Их приход означал одно из двух: либо ты настолько важен, что тебя решили спасти любой ценой, либо ты настолько опасен, что тебя будут держать в живых, пока не допросят. Анри не знал, какой из вариантов их ждал. Но то, что они пришли — само по себе вызывало одновременно восторг и страх.

Отбор в Серебряные сёстры был не понаслышке строгим. Обычно это были дочери высокопоставленных инквизиторов, которых обучали с детства. Их с младенчества готовили к служению: травы, медицина, анатомия, молитвы, искусство исцеления. Каждая из них была ценнее целого полка. Но бывали и случаи, когда Церковь считала достойными простолюдинок. Для семей таких девочек это была манна небесная — их дочь становилась неприкосновенной, а род получал покровительство Церкви на поколения вперёд.

Анри не знал в точности, как происходит обучение. Но он знал, что все сёстры хранили целомудрие вплоть до двадцати семи лет. И только после этого, если Церковь считала их достойными, они могли продолжить род. Разумеется, только с тем, кого Церковь тоже считала достойным. Обычно это были инквизиторы высокого ранга, проверенные в бою и вере. Брак с Серебряной сестрой был высшей наградой, которую мог заслужить служитель Церкви.

Сейчас перед Анри стояла одна из них. Она была молода — может, чуть старше его. Белое одеяние, серебряная цепочка на шее, руки, сложенные в рукавах. Лицо было спокойным, но глаза — цепкими, изучающими. Она смотрела на Анри так, будто уже знала о нём всё. И это не сулило ничего хорошего.

---

— Анри Делаверендри, — начала она спокойно. Голос её был ровным, без эмоций, как у человека, который привык говорить с пациентами, а не с врагами. — Выживание после уничтожения плетения — это даже достойно уважения.

Анри неловко кивнул. Он не знал, что на это отвечать. Серебряная сестра, говорящая ему комплименты, — это было почти так же подозрительно, как Луноликий, не издавший ни звука в огне.

Она достала небольшой журнал в кожаном переплёте, и из-под косынки выпала белая прядь. Анри на автомате заметил:

— Эм... у вас волос выпал.

Она быстро, почти испуганно заправила прядь обратно под косынку. Жест был настолько человеческим, что Анри на секунду забыл, кто перед ним. Но только на секунду.

— Ты пробыл без сознания сутки. Ты помнишь, что с тобой было?

— Да. Плетение. Нити. Куклы.

— Куклы?

— Ну, одержимые. С глазами-звёздами.

Анри говорил, но его взгляд был прикован к двум другим сёстрам, которые стояли возле койки О'Хары. Они склонились над ним, что-то делали с его руками, с его головой. О'Хара всё ещё был без сознания. Или, может, его сознание было где-то далеко — там, куда эти женщины хотели заглянуть.

— Что они делают?

— Свою работу.

— Что они делают с О'Харой?!

— Простые анализы.

— У Церкви ничего не бывает «просто». — Анри резко сел прямее, игнорируя боль в груди. — Это не твоё дело.

— Он мой друг. Прекратите.

— Это не тебе решать.

— О'Хара — учёный Бастиона. Вы хотите гнева Готфрида и бунта Охотников, которые узнают, что вы используете нашего умника как крысу?

Девушка устало выдохнула. Посмотрела на Анри. Потом на сестёр у койки. Потом снова на Анри. Что-то в его словах — или, может, в его взгляде — заставило её принять решение.

— Сёстры. Оставьте пока загарника.

Те замерли. Переглянулись. Но спорить не стали. Медленно отошли от койки О'Хары. Анри выдохнул. Пока что он выиграл этот раунд. Но он знал: это только начало.

---

Две сестры удалились из лазарета. Их шаги стихли в коридоре, и в комнате остались только Анри, О'Хара и та, что говорила с ним. О'Хара застонал на своей койке — тихо, едва слышно, но Анри уловил этот звук. Значит, жив. Значит, бредит, но жив.

Сестра, что была перед Анри, выдохнула. Устало. Как человек, который за эти сутки спал не больше часа.

— Снимай рубаху.

— Чего?

— Рубаху снимай. У тебя рваная рана на лопатке.

Анри поморщился. Он попытался обернуться, чтобы посмотреть на свою спину, но тело не гнулось. Боль, которую он не замечал, теперь начинала просыпаться — тупая, ноющая.

— Серьёзно? Я даже не заметил.

Девушка встала ровно. Снова поправила косынку, и Анри заметил, что та самая белая прядь опять выбилась. Но на этот раз он промолчал.

— Адреналин глушил боль. Травы в лазарете действуют как обезболивающие. Ты просто не чувствовал.

Анри приоткрыл рот. Он огляделся — чистая комната, белые простыни, флаги Церкви на стенах. Всё это было так непохоже на Бастион. Для него лазарет — это недовольная Софи, которая разрывается между моргом и штопаньем ран. Которая ворчит, что её отвлекают от важных исследований. Которая может зашить рану и тут же вернуться к своему журналу. Хуже было только если раны помогала штопать Готфрид. У старика были золотые руки, но его метод «зажми зубы и терпи» Анри не любил.

А здесь — тишина. Чистота. И девушка, которая спокойно, почти механически говорит: «Снимай рубаху». Это было непривычно. Но выбора не было. Анри стянул рубаху через голову, поморщившись от боли в плече, и повернулся спиной. Сестра склонилась над раной, и он услышал, как она тихо цокнула языком.

— Глубоко. Но кость не задета. Повезло.

— Это не везение. Это пальто с металлическими вставками. Готфрид заставил надеть.

— Пальто не спасает от звёзд.

Анри хотел ответить что-то едкое, но передумал. Она была права. Звёзды пробивали пол насквозь. Если бы не купол О'Хары, от него бы даже мокрого места не осталось. Он промолчал, и сестра начала обрабатывать рану. Руки у неё были холодными, но движения — точными, выверенными. Анри закрыл глаза и позволил себе на минуту расслабиться.

---

— Почему нас вытащили? — Анри поморщился, когда холодные пальцы коснулись краёв раны.

— Вы обезвредили плетение на территории Церкви. — Она говорила спокойно, не отвлекаясь от работы. Её руки двигались быстро, смазывая края раны какой-то мазью, пахнущей горькими травами. — Это было... неожиданно. О вас доложили. Приказ пришёл сверху.

— Никогда не думал, что меня будет штопать Серебряная сестра. — Анри усмехнулся, но усмешка вышла кривой — боль в лопатке снова напомнила о себе.

— Альва.

— Что?

— Меня зовут Альва. — Она на секунду перестала обрабатывать рану и посмотрела на него. Глаза у неё были серые, спокойные, но в них читалась усталость. — Не называй меня «сестрой», это раздражает.

— Извини... те. — Анри осёкся, не зная, как теперь к ней обращаться.

— Можно просто «Альва». — Она вернулась к работе. — Я не на допросе. И ты не в плену. Пока что.

— Лады. — Анри помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил: — Кстати, долго мы тут ещё будем?

— Я не знаю. — Альва взяла иглу и начала зашивать края раны. Стежки ложились ровно, аккуратно. — Был приказ не дать вам умереть. Остальное — не моя забота.

Анри задумался. Он не стал говорить вслух то, что пронеслось в голове: «Зараза, это плохо. Значит, чего-то хотят». Вместо этого он посмотрел на окна. Решёток не было. Это было хорошо. Окна выходили во внутренний двор — он видел кусок серого неба и край стены. Если подтянуть О'Хару...

Он перевёл взгляд на Альву. От неё пахло приятно — травами, ладаном и чем-то ещё, что он не мог опознать. Может, мылом. Может, духами. Может, просто чистотой. Анри поймал себя на том, что на секунду забыл, где находится.

Потом снова рассудок вернулся. Он посмотрел на О'Хару, лежащего без сознания. Тащить его через окно будет тяжело. Очень тяжело. Но если Церковь чего-то хочет — значит, нужно убираться отсюда, пока желание не оформилось во что-то конкретное. Пока «пока что» не превратилось в «уже нет».

---

Когда Альва закончила, она устало вышла из лазарета. Дверь за ней закрылась с тихим стуком, и Анри остался один. Вернее, почти один — О'Хара всё ещё был без сознания на соседней койке.

Анри поднялся мгновенно. Боль в спине вспыхнула с новой силой, но он подавил её. Схватил ближайший стул — тяжёлый, деревянный — и подпёр дверь. Ручка дёрнулась, но стул держал. Теперь у них было время. Немного.

Он осмотрел помещение. Ничего острого. Ни скальпеля, ни ножниц — Альва унесла всё с собой. Анри выругался сквозь зубы.

— Ладно... импровизируем.

Он подбежал к окну, возле которого на отдельной койке лежал накрытый простынёй труп. Анри сдёрнул простыню и посмотрел на покойника.

— Привет, жмурик.

Труп молчал. Анри намотал простыню на кулак и резким ударом разбил окно. Звон стекла разнёсся по лазарету. Он выбрал осколок побольше и, стараясь не порезаться, начал пилить кожаный ремень, которым О'Хара был пристёгнут к изголовью. Ремень поддался, и рука О'Хары безвольно упала.

Анри взвалил его на плечи. Недавние швы на спине тут же дали о себе знать — он почувствовал, как по коже потекла тёплая струйка. Кровь.

— Ну, О'Хара... вроде дрыщ, а тяжёлый.

Он подтащил его к окну. К счастью, лазарет был на первом этаже. Анри раскрыл окно пошире, взял О'Хару за руки и осторожно, насколько мог, спустил его на землю. Тело глухо ударилось о траву. Затем Анри перекинул ноги через подоконник и выпрыгнул сам. Приземлился тяжело. Спина взорвалась болью. Но он был снаружи. Они были снаружи. И это было главное.

---

Лазарет находился как раз недалеко от института, в районе Ветреных шпилей. Это был жилой квартал духовенства — тихий, чистый, хорошо освещённый. Идти через него с бессознательным О'Харой на плечах было чистым самоубийством. Патрули здесь ходили часто, а инквизиторы славились тем, что сначала хватали, а потом разбирались.

До Бастиона было не близко. Напрямую — через Железное кольцо, через людные улицы, через посты. Нарваться на патруль без оружия не хотелось, но выбора не было. Анри взвалил О'Хару на плечи — тот застонал, но не очнулся — и пошёл. Но не через Ветреные шпили. И не через церковный округ. А к реке.

Река вела за город. Там, где она огибала старые стены, были каналы. Их почти никогда не охраняли — кому придёт в голову лезть в воду ночью, когда за стенами рыщут твари? Лодки там не прятали, потому что их никто не крал — рыбаки оставляли их прямо у берега. Выходить за стены ночью было опасно. Очень опасно. Но это было лучше, чем встретить настоящих чудовищ. Людей. Инквизиторов с их молотами и цепями, с их привычкой сначала бить, а потом задавать вопросы.

Анри знал путь. Он шёл быстро, насколько позволяла ноша. Спина ныла, швы кровоточили, но он не останавливался. О'Хара дышал — это было главное. Они пробирались через узкие переулки, держась подальше от фонарей. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то звонил колокол на соборной площади. Анри шёл, и каждый шаг отдавался болью. Но он шёл. Потому что больше некому было. Потому что если он остановится — их возьмут. И тогда уже никто не поможет.

---

Дойдя до пристани, Анри не увидел ни одной лодки. Старые сваи, мокрая древесина, тёмная вода — но ни одной посудины. Рыбаки, видимо, забрали всё, что могло плавать. Или Церковь распорядилась.

Он положил О'Хару на доски причала. Тот всё ещё дышал, но был бледен, как покойник из морга Софи. Анри прижал руку к швам — ладонь стала мокрой и тёплой. Кровь. Он посмотрел на неё, потом на тёмную реку, потом на спящий город за спиной.

— Всё кончено...

Но порой даже Анри улыбалась удача.

В нескольких метрах от пристани, прямо из-под земли, открылся люк. Старая чугунная крышка откинулась с глухим стуком, и из него вылезли люди. Анри узнал их сразу — по одежде, по движениям, по тому, как они оглядывались по сторонам. Охотники. Они явно шли в сторону Ветреных шпилей — туда, где был лазарет. Где держали Анри и О'Хару. И позади всех шёл Охотник с перевязанной рукой.

— Гораций! Гораций! — крикнул Анри.

Голос сорвался. Он был хриплым, слабым, но Гораций услышал. Он обернулся. Узнал Анри. Узнал О'Хару на досках. И, не задавая вопросов, побежал. Остальные — за ним.

Через минуту они уже были рядом. Гораций опустился на колено, здоровой рукой проверил пульс О'Хары. Потом посмотрел на Анри, на его окровавленную ладонь, на разбитое окно вдалеке. Он ничего не спросил. Всё было понятно без слов. Вместо этого он просто сказал:

— Мы шли за вами. Готфрид поднял тревогу, когда вы не вернулись. Уносим вас отсюда. Живо.

— Не надо меня нести. Я сам смогу.

— Ага, как я могу открыть своей рукой? — Гораций продемонстрировал перевязанную конечность. — Ты невыносим.

Анри хотел ответить что-то едкое, но передумал. Боль в спине напомнила о себе, и он просто махнул рукой.

— Мужики, берите О'Хару и валим.

Трое Охотников подхватили бессознательное тело — один взял за плечи, двое за ноги. О'Хара застонал, но не очнулся. Анри поднялся сам, опираясь на плечо одного из Охотников. Ноги держали. Спина саднила, но терпимо.

Гораций посмотрел на него, оценивая. Потом кивнул — мол, жить будешь — и развернулся к люку.

— Ну, давай, мастер каналов. Веди.

Лис хмыкнул. Он спустился первым, ловко, несмотря на сломанную руку. За ним — Охотники с О'Харой. Анри полез последним, стараясь не думать о том, что швы на спине могут разойтись в любой момент. Внизу пахло сыростью, тиной и чем-то ещё — тем самым запахом каналов, который Анри помнил с прошлых вылазок. Но сейчас этот запах был лучше, чем ладан церковного лазарета. Потому что он означал: свои. Путь домой.

Глава 4 каналы и лёд

Дождь барабанил по карнизам Бастиона вторые сутки. Мелкий, противный, он не прекращался ни на минуту, превращая улицы Хорната в серое месиво, а настроение Охотников — в такое же серое, как небо над городом. Луна, бледная и полупрозрачная, висела над крышами даже днём, и никто уже не спрашивал, что это значит. Просто привыкли.

Бастион в такую погоду казался особенно мрачным. Его тёмные кирпичные стены, всегда суровые, теперь блестели от влаги. Внутри было немногим лучше: лампы горели тускло, воздух пах сыростью и старым камнем. В главном зале было пусто — большинство Охотников разбрелись по заданиям или коротали время в казармах. Где-то наверху, на третьем этаже, Готфрид разбирал бумаги. Где-то внизу, в морге, Софи возилась с очередным телом. Жизнь в Бастионе текла своим чередом — медленно, устало, как вода в старых трубах.

Анри болтался без дела.

Он обошёл главный зал, потом казармы, потом заглянул в столовую, где никого не было, кроме старого Томаса, который дремал за столом, положив голову на скрещенные руки. Анри не стал его будить. Он поднялся к себе, в свою кладовку, и сел на кровать. Подбросил монетку. Поймал. Подбросил. Поймал. Дождь барабанил по стеклу. Монетка взлетала и падала, взлетала и падала. Анри чувствовал, как безделье медленно, но верно сводит его с ума.

Он уже собрался в третий раз обойти Бастион, когда за дверью послышались тяжёлые шаги. Так ходил только один человек в этой твердыне.

— Анри. Зайди ко мне. Есть работа.

---

Анри подскочил как на пожар. Ещё одна минута безделья — и он бы, кажется, начал считать трещины на потолке. Хоть в институт, хоть к Луноликому в пасть — лишь бы не сидеть в четырёх стенах, подбрасывая проклятую монетку, которая уже начинала ему сниться.

Он поднялся на третий этаж, перепрыгивая через ступеньку, и постучал в дубовую дверь кабинета. Три коротких удара костяшками.

— Заходи.

Анри вошёл. В кабинете пахло старым деревом, бумагой и тем самым запахом, который он всегда ассоциировал с Готфридом — смесью табака, оружейного масла и чего-то ещё, чему он не знал названия.

Готфрид сидел на своём обычном месте, за столом, заваленным бумагами и папками. Его массивная фигура, казалось, занимала половину кабинета. Но на соседнем стуле, развалившись в позе человека, которому всё нипочём, сидел Гораций. Правая рука его была без перевязи, и он вертел в пальцах незажжённую папиросу, которую так и не решался закурить в присутствии старика.

— По какому поводу делегация? — шуточно спросил Анри, закрывая дверь и проходя к столу.

— Здоров, Анри. — Лис ухмыльнулся, оглядывая его с ног до головы. — Выглядишь хреново.

— Спасибо, ты тоже.

— Я хотя бы не с монеткой в обнимку сплю. Слышал, ты тут уже стены считаешь?

— Почти. Ещё пара дней — и начал бы разговаривать с ними.

Готфрид снял очки и отложил их на стол. Жест был медленным, усталым, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, которая появлялась у старика, когда он собирался сообщить что-то неприятное. Анри знал этот жест. За последние месяцы он видел его слишком часто.

— Пока Гораций не мог чистить каналы из-за руки, там начались беспорядки.

— Та-а-ак... — Анри опустился на свободный стул, уже чувствуя, к чему идёт дело, и это ему не нравилось.

— Я отправил троих на разведку. — Готфрид почесал переносицу. Шрам на его щеке побелел от напряжения. — Все трое вернулись. Живые. Но...

— Но? — Анри напрягся, подавшись вперёд.

— Мягко сказано, — хмыкнул Лис, и в его голосе не было обычного веселья. — Эти бестолочи залезли прямо в гнездо шершней-трупоедов. Без подготовки, без разведки, без нормального снаряжения. Просто сунулись — и попали.

— Гнездо? — Анри перевёл взгляд с Лиса на Готфрида. — Откуда там гнездо? Лис же вычистил каналы ещё в прошлом месяце.

— Вычистил, — кивнул Лис. — А потом сломал руку. И пока я валялся с перевязью, эти твари снова расплодились. Шершни быстро размножаются, особенно если есть чем питаться. А в каналах падали хватает.

— Кто у Софи? — спросил Анри.

— Оскар, — сказал Лис, и голос его стал тише. — Молодой совсем. Хороший парень. Старательный. Ему бы ещё пару лет опыта — и стал бы толковым Охотником. А теперь...

— Что теперь?

— Лицо задето. Руки тоже. Яд шершней вызывает некроз тканей. Софи говорит, жить будет, но шрамы останутся на всю жизнь. Работать, скорее всего, не сможет. Двое других отделались легче — укусы, лихорадка, но через неделю будут на ногах. А гнездо осталось.

В кабинете повисла тишина. Анри знал Оскара — молодой, горячий, но старательный. Он пришёл в Бастион всего полгода назад, и все думали, что из него выйдет толк. Теперь он обезображен. Шершни-трупоеды не убивают быстро — они калечат. И это, пожалуй, было хуже.

Готфрид посмотрел на Анри, потом на Лиса.

— Ты пойдёшь с Горацием в подмогу. У него рука не до конца ещё восстановилась — сгибается, но сила не та. Одному ему лезть в гнездо я не дам. А ты всё равно без дела болтаешься.

Анри переглянулся с Лисом. Тот пожал плечами — мол, сам понимаешь, приказ есть приказ.

— Когда выходить?

— Сейчас. Гнездо нужно выжечь, пока они не расползлись дальше. Если шершни доберутся до жилых кварталов — будет катастрофа. Лис знает дорогу. Ты прикрываешь. Оружие возьми в арсенале — Томас подберёт что-нибудь под твою руку. Вопросы?

Анри покачал головой. Лис тоже.

— Тогда идите. И постарайтесь не повторить судьбу Оскара. У меня и так людей не хватает.

Анри поднялся. Лис — тоже. Они вышли из кабинета, оставив старика одного — с бумагами, с дождём за окном и с усталостью, которая никуда не уходила.

---

Как только они спустились на второй этаж, Анри остановился. Положил руку на плечо Лиса, разворачивая его к себе.

— Гораций.

— Чего? — Лис обернулся, и было видно, что он уже мысленно в каналах — прикидывает маршрут, вспоминает, где могут быть ловушки.

— У тебя запасной куртки нет?

Гораций злорадно улыбнулся. Не просто улыбнулся, а именно злорадно — уголки губ поползли вверх, а в глазах зажёгся тот самый огонёк, который всегда появлялся у него, когда он мог подколоть Анри.

— Не хочешь пальто в дерьме испачкать?

— Типа того. — Анри пожал плечами, но в его голосе не было ни капли смущения. — Это пальто я ношу с тех пор, как Готфрид меня в первый раз на задание отправил. Оно ещё меня переживёт, если я его в канализации не утоплю.

— Есть. Дам я тебе пальто, маску и фонарь. — Лис уже направлялся к своей койке, на ходу прикидывая, что у него осталось в запасе. — У меня там целый склад. В каналах без сменной одежды никак. Ты не представляешь, сколько я курток перевёл за эти годы. В прошлом месяце одну пришлось выбросить — слизень прогрыз дыру прямо на спине. Хорошая куртка была.

Анри двинулся за ним. В казарме было пусто — все либо на заданиях, либо в столовой. Только чья-то кошка, прибившаяся к Охотникам пару месяцев назад, спала на чьей-то койке, свернувшись клубком.

— Гораций... я тебе говорил, что ты мой самый лучший друг?

Лис замер на полпути. Обернулся. Физиономия у него была такая, будто он только что хлебнул уксуса.

— Нет. И не говори, пожалуйста. А то меня стошнит.

Анри хмыкнул. Он сказал это с сарказмом, и Лис прекрасно это понял. Именно так они и общались — прикрываясь шутками, потому что серьёзные разговоры были не в их стиле. Но за этим сарказмом стояло то, чего они не говорили вслух: доверие. Готовность прикрыть друг друга. И то, что Анри не пошёл бы в каналы ни с кем другим.

— Ладно, — сказал Анри, убирая руку с его плеча. — Давай свою куртку. И маску. И фонарь. И если у тебя там ещё что-то есть, что может пригодиться — тащи всё. Я не собираюсь возвращаться из каналов вонючим, как ты.

— Я не вонючий, — возразил Лис, роясь в сундуке. — Я пахну профессионализмом.

— Это одно и то же.

Лис швырнул ему куртку. Анри поймал её на лету. Ткань была грубой, просмолённой, но чистой. И пахла не каналами, а сушёными травами — Лис всегда прокладывал одежду лавандой и мятой, чтобы перебить запах.

— Мне кулаками воевать?

Гораций остановился. Обернулся. Посмотрел на Анри так, будто тот только что спросил, можно ли дышать под водой.

— Точно. Ты же трость посеял.

— Иволгу.

— Кто вообще называет трость Иволгой?

— Я. — Анри скрестил руки на груди. — У неё набалдашник в виде иволги. Вполне логично.

Гораций мотнул головой и полез в сундук. Порылся там с минуту, отбрасывая в сторону то свёрток с инструментами, то старую флягу, то моток верёвки. Наконец вытащил что-то и, не глядя, кинул Анри.

— Лови.

Анри поймал. В руке оказался короткий кинжал в потёртых кожаных ножнах. Он вытащил лезвие — сталь была тусклой, но острой. Без украшений. Без имени. Просто инструмент.

— Кинжал? Ты серьёзно?

— В каналах особо не помашешься, да и задание не самое опасное. — Лис наконец выпрямился, держа в руках свою знаменитую маску с травами. — Это чтобы ты себя обделённым не чувствовал. Шершни — они не огромные. Главное — не дать им подлететь близко. А если подлетят — ткнёшь.

— И это мне говорит человек с ружьём.

Лис усмехнулся и похлопал по прикладу своего штык-ружья, которое висело у него за спиной.

— Тише, сынок. Тебе до такого ружья как до Луны.

Анри хмыкнул, сунул кинжал за пояс и взял протянутую Лисом маску.

— Ладно. Пошли. Гнездо само себя не выжжет.

---

Анри на ходу прицепил к поясу фонарь и закрепил на шее маску. Не такую, как у Горация — пропитанную травами, с клапанами и двойным слоем ткани, — а самую обычную. Стандартный инвентарь Охотника-канальщика: плотная ткань, кожаные ремешки, простая защита от вони. Анри затянул ремешок на затылке и поморщился — маска пахла плесенью и чем-то кислым.

Гораций на секунду остановился возле двери Бастиона. Положил руку на засов, но не стал открывать. Вместо этого он обернулся к Анри, и лицо его стало серьёзным — без обычной ухмылки, без веселья в глазах.

— Анри. Что бы что ни происходило в каналах... короче, старику ни слова.

— Что? Почему?

— Ты меня понял?

Анри посмотрел на него. Лис не шутил. Это было видно по тому, как он сжал руку на засове, как напряглись плечи. Что бы ни ждало их в каналах, Лис не хотел, чтобы Готфрид об этом узнал. И Анри не стал допытываться.

— Да понял я. Пошли уже.

Лис кивнул. Отодвинул засов и толкнул тяжёлую дверь. Снаружи всё так же моросил дождь, и пахло сыростью, но Анри знал, что через полчаса этот запах сменится другим. Тем, который Лис называл «своим». Запахом каналов.

---

Они отошли совсем недалеко от Бастиона — к городской скотобойне. Старое приземистое здание, сложенное из грубого камня, стояло на отшибе, и запах вокруг него был не из приятных. Даже дождь не мог полностью смыть въевшийся в землю запах крови и требухи. Вокруг не было ни души — скотобойня работала днём, а ночью здесь было пусто и тихо.

Анри обречённо шёл за Лисом, стараясь дышать через рот. Получалось плохо.

— Пришли.

Гораций показал пальцем на люк. Старая чугунная крышка, вмонтированная в землю у задней стены скотобойни. Вокруг неё росла трава, и было видно, что люк открывали недавно — трава примята, ржавчина на краях сбита.

— Скотобойня. Каналы. Шершни-трупоеды. — Анри оглядел люк, потом перевёл взгляд на Лиса. — Ага, лучше не бывает.

Лис хмыкнул, но ничего не ответил. Он наклонился, ухватился за край крышки и одним движением откинул её. Из люка пахнуло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Анри уже чувствовал в каналах раньше. Лис поправил маску, проверил фонарь на поясе и полез первым. Его сапоги застучали по железным скобам, уходящим в темноту.

Анри нацепил маску, поправил кинжал на поясе и полез следом. Металлические скобы были скользкими от влаги, и он на всякий случай держался обеими руками. Сверху, с улицы, ещё доносился шум дождя. Снизу — только тишина и мерный стук сапог Лиса. Анри спускался в темноту, и с каждой ступенькой запах становился всё гуще.

---

Каналы не нуждались в ярких рассказах. Они говорили сами за себя — запахом, который бил в нос, даже несмотря на маску. Вонь здесь была не просто запахом — это была отдельная стихия. Грязь, плесень, тухлая вода, дерьмо, дерьмо и ещё раз дерьмо. Всё это смешивалось в один густой, почти осязаемый коктейль, который оседал на одежде, на коже, на языке.

Анри зажёг фонарь, но ему показалось, что лучше бы он этого не делал. Тусклый жёлтый свет озарил стены, покрытые многолетними наслоениями того, о чём он даже не хотел думать. Маска худо-бедно спасала от самого страшного, но когда свет выхватил из темноты длинный, уходящий вдаль тоннель, с воды которого свисали какие-то лохмотья, рвотный рефлекс сработал на полную. Анри согнулся пополам, уперев руки в колени, и несколько секунд боролся с собственным желудком. Кажется, он проигрывал.

Лис даже не поморщился. Он стоял чуть впереди, держа свой фонарь выше, и оглядывал тоннель с видом человека, который пришёл не на задание, а домой.

— Первый раз всегда так, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом привыкаешь.

— Я не хочу к такому привыкать, — выдавил Анри, выпрямляясь. — Это... это просто ад.

— Это работа. — Лис поправил ремень ружья и двинулся вперёд. — Пошли. Гнездо в западном рукаве. Тут недалеко.

---

Пройдя по узкой дорожке вдоль канала, Гораций остановился на повороте, где на стене одиноко мигал старый фонарь. Он был из тех, что работают на масле, и, судя по тому, как дрожал огонёк, масла оставалось на донышке.

— Вот гады, снова стащили!

Анри остановился за его спиной, вглядываясь в темноту.

— Что стащили?

Гораций обернулся. Лицо его, скрытое маской, всё равно умудрялось выражать крайнюю степень недовольства.

— Табличку. Уже восьмой раз!

Он недовольно топнул сапогом по скользкому камню и полез в свою бездонную сумку, в которой, казалось, было всё на свете. После недолгих поисков он извлёк небольшой кусок железа с просверленными дырками по углам, ржавый, но крепкий, и кусок мела. Быстро, но аккуратно вывел на металле крупные буквы и установил табличку на выпирающий кирпич.

Анри подошёл ближе и хмыкнул, прочитав надпись:

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

— Поэтично. Но зачем?

— Чтобы всякие идиоты дальше не ходили. — Лис отряхнул руки и поправил фонарь. — Если у человека есть мозги, он прочитает и повернёт назад. Если нет — значит, сам виноват.

— И часто срабатывает?

— Восьмая табличка, Анри. Как думаешь?

---

Лис шёл уверенно — не удивительно, это была его стихия. Каждый поворот, каждый камень, каждая скользкая ступень были ему знакомы. Он двигался быстро, но без спешки, как человек, который знает дорогу наизусть.

Анри просто шёл следом, стараясь не думать о том, что плещется в воде у него под ногами. Фонарь выхватывал из темноты то ржавую решётку, то осклизлую стену, то край трубы, с которой свисала какая-то бурая слизь.

— Далеко ещё?

— Нет. Но смотри в оба.

Анри послушался. Опустил взгляд на воду — и тут же пожалел об этом. В мутном жёлтом свете фонаря проплыло что-то, чему он не хотел давать названия. Рвотный рефлекс снова напомнил о себе, но Анри подавил его усилием воли.

— Лучше буду смотреть на твою спину.

— Как знаешь.

Они прошли ещё несколько десятков метров, когда Анри заметил маленькую, но важную деталь. Вернее, её отсутствие. Лис не взял с собой ни огнива, ни бумаги. Совсем. А ведь старик сказал: «выжечь гнездо». И Лис кивнул. Но не взял ничего для огня.

— Гораций?

— Чего?

— Как мы будем сжигать гнездо?

Лис, кажется, ждал этого вопроса. Он не обернулся, но плечи его чуть дрогнули — не то от смеха, не то от раздражения.

— Мы не будем его сжигать.

Анри удивился. Настолько, что даже остановился.

— В каком смысле — не будем?

— В прямом. — Лис тоже остановился и наконец обернулся. Фонарь качнулся на его поясе, и тени заплясали по стенам. — У всех только на уме: сжечь и забыть. Сжечь и забыть. Как будто это единственный способ.

— Так они опасны.

— Если лезть к ним — да. А если не лезть — нет. — Лис выдохнул, и пар от его дыхания смешался с туманом. — Шершни жрут падаль. Как думаешь, откуда в каналах падаль?

Анри задумался. Действительно — откуда? В каналах не водятся крупные животные. Крысы, слизни — да, но не настолько много, чтобы прокормить целое гнездо шершней.

— Вот. — Лис, кажется, понял его молчание. — Какой-нибудь бедолага получил нож под ребро — и его выбрасывают в канал. Кто-то перешёл дорогу Церкви — в канал. Должники, самоубийцы, жертвы ограблений. Каналы принимают трупы, а шершни их жрут и не дают распространяться болезням. Если бы не они, в городе уже давно была бы эпидемия.

Анри был натурально в шоке. Тот самый Гораций, который шутил про «пришёл, увидел, застрелил», сейчас говорил действительно важные вещи. О вещах, о которых не думают те, кто сидит наверху.

— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— Мы их переселим вместе с гнездом подальше. Задымим гнездо — они свалят. А пока те спят, пертащим гнездо вглубь каналов, туда, где падали меньше. Там они никому не помешают. И шершни целы, и Охотники не лезут куда не надо. Все довольны.

Анри молчал. Он смотрел на Лиса и думал о том, что этот человек, который ворчит, шутит и пьёт чистый спирт из фляжки, на самом деле знает каналы лучше, чем кто-либо. И заботится о них не как Охотник, а как хозяин. Потому что каналы — его дом. И он не хочет, чтобы его дом сжигали.

---

Пройдя ещё несколько развилок, Анри услышал гул. Низкий, вибрирующий, он доносился откуда-то из глубины тоннеля. Анри остановился. Этот звук он не мог спутать ни с чем — так гудят крылья сотен насекомых, когда они сбиваются в рой.

Гораций тоже остановился. Прислушался. Потом молча залез в свою бездонную сумку и достал два пучка сушёных трав, перевязанных бечёвкой. Один протянул Анри.

— Вот, держи. Это полынь и берёзовые листья. Шершни от них засыпают.

Анри взял пучок. Понюхал — пахло горько и терпко, совсем не так, как та вонь, что стояла в каналах.

— От полыни? — он приподнял бровь. — Обычные шершни от полыни не засыпают.

— Ну, у нас и шершни не обычные. — Лис уже подносил свой пучок к фонарю. Сухие листья занялись быстро, и через секунду от них повалил густой, пахучий дым. — Давай, поджигай. Только не стой близко к гнезду, когда дым пойдёт. И маску поправь.

Анри поджёг свой пучок об фонарь. Дым стал окуривать канал, медленно расползаясь по тоннелю. Запах полыни перебивал даже вездесущую вонь. Где-то впереди гул стал тише — шершни явно почувствовали дым и начали замедляться.

Гораций зажёг свой пучок и стал медленно подходить к улью. Его фигура в дыму казалась призрачной, размытой, и Анри вдруг подумал, что Лис в своей стихии выглядит как настоящий дух каналов. Не Охотник. Не боец. А хозяин этого места.

---

Через несколько минут гул прекратился. Тишина наступила не сразу — сначала стихли самые громкие жужжания, потом замолкли те, что потише, и наконец в тоннеле остался только плеск воды и собственное дыхание Анри. Он держал в руках кинжал, просто на всякий случай. Лис тем временем снимал гнездо со стены — осторожно, без резких движений, как человек, который делал это уже много раз.

— У нас несколько минут, — сказал Гораций и стал прибавлять шаг.

Анри последовал за ним. Гнездо в руках Лиса выглядело странно беззащитным: серый, похожий на бумагу шар, размером с человеческую голову. Он тихо гудел — шершни внутри спали, но сон их был чутким.

Чем дальше они шли вглубь каналов, тем мрачнее те становились. Фонари на стенах попадались всё реже, и свет от собственных ламп казался всё более тусклым. Сначала Анри заметил сапоги, проплывающие в мутной воде, — старые, стоптанные, без владельца. Он отвёл взгляд, но через несколько шагов увидел раздутое синее тело, застрявшее между труб. Оно покачивалось на слабом течении, и Анри поспешил пройти мимо.

Гораций не обращал внимания. Он шёл вперёд, и его спина была прямой, а шаг — уверенным.

— Пришли, — сказал он наконец.

Они остановились в небольшой нише, где канал расширялся, образуя что-то вроде подземной камеры. Здесь было суше, чем в остальных тоннелях, и пахло не так отвратительно. Лис осторожно опустил гнездо на каменный выступ и снял с ремня моток проволоки. Одной рукой — вторая всё ещё была слаба — он ловко закрепил гнездо, обмотав проволоку вокруг ближайшей трубы.

— Здесь их никто не тронет. Падали почти нет, так что расплодиться не успеют. А если что — я проверю через пару недель.

Анри кивнул. И развернулся, собираясь идти обратно. Но через секунду почувствовал холод. Не тот, что бывает от сквозняка или сырости. Жуткий, пробирающий до костей. Пальцы на руках затряслись — сначала мелко, потом крупно. Волосы на голове встали дыбом, и он физически ощутил, как они шевелятся. Коленки задрожали — не от страха, а от холода, который шёл изнутри, как будто сама кровь начала замерзать.

Гораций тоже это почувствовал. Анри увидел, как Лис побледнел — даже в тусклом свете фонаря это было заметно. Его дыхание участилось, стало громким, почти хриплым. Он смотрел на воду, и в глазах его не было того спокойствия, что ещё минуту назад. Он знал этот холод. Они оба знали.

Вода в каналах покрылась коркой льда — тонкой, но звонкой, и треск льда эхом разносился по тоннелю. Шершни в гнезде замолкли. Не затихли — именно замолкли, как будто их не стало.

Анри закрыл рот руками, пытаясь сдержать пар от дыхания. Гораций сделал то же самое. Они стояли рядом — двое Охотников, которые уже встречали этот холод раньше и едва унесли ноги.

По кромке льда показались следы. Они не были человеческими — отпечаток был отдалённо похож на человеческий, но пальцев было восемь. Длинных, тонких, с неестественно вывернутыми суставами. Следы появлялись сами собой — никто не шёл по льду, но они возникали один за другим, медленно, неумолимо, приближаясь.

А позже на все тоннели послышалось эхо. Не шаги. Не голос. Что-то среднее между стоном и шёпотом, размноженное на десятки голосов. Оно доносилось отовсюду сразу — сверху, снизу, из-за стен. Анри не понимал слов. Гораций тоже. Луноликий не говорил с ними. Он вообще не говорил. Он просто шёл — и от одного его присутствия вода превращалась в лёд, фонари гасли, а воздух становился густым, как вода.

Шаги приблизились. Хруст льда раздался совсем близко — в паре метров, не больше. Анри задержал дыхание. Гораций, кажется, тоже.

А потом шаги стали удаляться. Медленно, неумолимо, вглубь каналов. Луноликий уходил. Не тронув их. Даже не заметив. Они были для него слишком мелки. Слишком незначительны. Как крысы в канале.

Лёд начал таять. Фонари снова зажглись — сначала один, потом второй. Анри выдохнул.

---

Гораций почти перешёл на бег. Анри тоже ускорил шаг, стараясь не отставать. Фонари на поясах мелькали, выхватывая из темноты то ржавую трубу, то осклизлую стену, то край уходящего вниз водостока. До лестницы оставалось совсем немного — ещё один поворот, и они бы увидели свет с поверхности.

Почти добежав до лестницы, они снова услышали треск. Волосы на голове встали дыбом, руки задрожали — этот холод ни с чем нельзя было спутать.

Гораций впал в истерику. Он резко остановился, прижался спиной к стене и начал мотать ногами, как будто пытался отбиться от невидимого врага. Глаза его расширились, дыхание стало частым, рваным.

Анри обернулся и понял: у Горация ПТСР после случая в мастерской. Тогда Луноликий играл с ними, как кот с мышами, менял гравитацию, прижимал к полу, подвешивал к потолку. Лис ходил по потолку. Лис стрелял в пустоту. Лис сломал руку. И теперь, когда он снова почувствовал этот холод, его разум не выдержал.

Анри присел рядом, схватил Лиса за плечи, прижал к стене, пытаясь удержать на месте.

— Лис! Лис, посмотри на меня! Мы почти выбрались! Слышишь?!

Но Гораций не слышал. Он смотрел в одну точку, и в его глазах Анри видел не страх, а нечто худшее — беспомощность. Человек, который всегда шутил, всегда был собран, сейчас разваливался на части.

Корка льда поползла по воде — но не к ним. Она свернула в соседний канал, и треск стал удаляться. Луноликий прошёл мимо. Снова не заметил. Или просто не счёл нужным замечать.

Анри держал Лиса, пока тот не перестал дрожать. Потом помог ему подняться. Гораций тяжело дышал, но молчал. Ему было стыдно. Анри это понимал.

— Пошли, — сказал он, не отпуская его плечо. — Лестница рядом. Выбираемся. И об этом — никому. Понял?

Гораций отодвинул руку Анри — мягко, но решительно.

— Я в норме. Просто накатило.

Анри отпустил товарища. Он не стал спорить, не стал утешать. Лис сказал, что в норме, — значит, так и есть. По крайней мере, сейчас.

— Тогда ты первый.

Гораций кивнул и полез наверх. Его движения были чуть медленнее обычного, но он справлялся. Анри поспешил за ним, стараясь не отставать. Железные скобы холодили ладони, но этот холод был обычным, человеческим. Не тем.

Когда люк отодвинулся, над городом уже был рассвет. Серый, бледный, но рассвет. Лавочники Железного кольца открывали свои лавки — где-то уже скрипели ставни, где-то пахло свежим хлебом. Редкие прохожие сновали мимо, не обращая внимания на двух грязных мужчин, которые вылезали из канализации.

Анри и Лис вылезли и рухнули на землю прямо у люка. Спина Анри прижалась к холодной брусчатке, и он вдруг почувствовал, как его накрывает. Не холод. Не страх. Что-то другое.

— Ха... ха-ха-ха... ха-ха-ха...

Анри смеялся во весь голос. Не истерично — освобождённо. Как смеются люди, которые только что избежали смерти и теперь не знают, что делать с этой жизнью, кроме как смеяться.

Гораций последовал его примеру. Его смех был ниже, хриплее, но такой же искренний. Они лежали на брусчатке, грязные, вонючие, и хохотали, глядя в серое небо, где Луна всё ещё висела, бледная и равнодушная.

Прохожие обходили их стороной. Кто-то покрутил пальцем у виска. Кому-то было всё равно. А два Охотника просто смеялись, потому что выжили. И потому что это было единственное, что они могли сейчас сделать.

---

Анри, лёжа на брусчатке, похлопал Горация по плечу. Движение было слабым, почти символическим — сил не осталось.

— Пошли отсюда...

Гораций выдохнул. Долгий, тяжёлый выдох, в котором смешалось всё: страх, облегчение, усталость.

— Ага... домой.

Они поднялись. Медленно, помогая друг другу, как два старика, хотя обоим не было и тридцати. Отряхнулись — бессмысленный жест, потому что грязь каналов так просто не отряхивается. И двинулись по улицам Железного кольца.

Рассвет уже разгорался, и город оживал. Лавочники раскладывали товар, пекари выставляли свежий хлеб. Где-то звенел колокол — звали на утреннюю службу в собор. Прохожие смотрели на двух грязных мужчин с подозрением, но никто не останавливал. В Железном кольце привыкли не задавать лишних вопросов.

Анри и Лис шли молча. Они не обсуждали то, что случилось в каналах. Не говорили о Луноликом. Не говорили о ПТСР. Они просто шли домой. В Бастион. К Готфриду. К О'Харе. К Софи. К тем, кто ждал их возвращения.

И где-то там, впереди, над крышами Хорната, Луна всё ещё висела в небе. Бледная, полупрозрачная, но не исчезающая. Анри посмотрел на неё. Потом отвёл взгляд. Он знал: это ещё не конец. Но сейчас — они возвращались домой. И это было главное

Глава 5 подвал и маленький охотник

Серые тучи сменили проклятый дождь на первых белых мух. Снежинки скупо падали на брусчатку и так же нехотя таяли, оставляя после себя лишь мокрые следы на камне. После событий в каналах прошёл всего день, а мир уже изменился. Воздух стал холоднее, небо — тяжелее, и даже в Бастионе, где всегда пахло оружейным маслом и кожей, теперь появился новый запах — запах приближающейся зимы.

Зима для Охотников означала длинные ночи и холод. Пальто сменялись на утеплённые куртки с плащами, подбитые овечьей шерстью. Некоторые, не желая расставаться с привычной одеждой, утепляли пальто как могли — подшивали мех, добавляли слои ткани, зашивали дыры, через которые задувал ветер. В коридорах Бастиона стало больше шаркающих шагов — люди кутались, прятали руки в карманы, дышали на замёрзшие пальцы.

Кабинет Готфрида на третьем этаже был единственным местом, где ещё горела лампа. Анри, Гораций, О'Хара и сам старик сидели вокруг дубового стола, заваленного картами, донесениями и пустыми кружками из-под чая. Четверо. Те, кто знал правду. Те, кто должен был принять решение.

Готфрид стучал пальцами по столу. Медленно. Размеренно. Как часы на стене, которые отсчитывали секунды с того самого дня, как Анри впервые вошёл в этот кабинет. Старик был без очков, и глаза его казались меньше, но цепче.

— Значит, Луноликий по городу шастает.

— Верно, — ответил Анри. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах незажжённую папиросу. Он не курил, но привычка держать что-то в руках осталась с тех пор, как он потерял Иволгу.

Гораций не спрашивал разрешения. Он просто достал свою папиросу, помятую, но целую, чиркнул спичкой о подошву сапога и затянулся. Огонёк вспыхнул, осветив его лицо — усталое, но сосредоточенное. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с паром от дыхания.

— Обычно лунная нечисть не покидает места обитания в нашем мире, — заметил О'Хара. Он сидел прямо, положив руки на колени, и его пальцы мерно перебирали костяные чётки. Маска скрывала его лицо, но голос звучал ровно, без эмоций. Только чётки постукивали чуть быстрее обычного.

— Варианты? — спросил Готфрид.

— По всей видимости, грань истончилась настолько, что твари вольготно шастают по городу. Если Луноликий свободно перемещается, значит, он ищет что-то. Или кого-то.

Готфрид склонился над столом, уперев в него локти. Старый, уставший, но всё ещё полный решимости.

— Луноликий... это очень плохо.

Лис выдохнул дым, и тот закружился под потолком, словно маленькое грозовое облако.

— Проблема действительно серьёзная. Надо что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока он сам к нам придёт.

— Что я могу? — Готфрид развёл руками, и в этом жесте было больше усталости, чем беспомощности. — Разрывов всё больше. Людей не хватает. Не могу же я поднять всех под ружьё и бросить на одного Луноликого, пока остальные твари безнаказанно лезут из разрывов.

Анри откинулся на стуле, заложив руки за голову. Потрескавшийся потолок кабинета был ему знаком до каждой трещины.

— Ну, давай хоть разведку устроим. Я, Лис и О'Хара. Пройдём по местам, где его видели. Посмотрим, что можно узнать. Может, найдём способ загнать его в ловушку.

Готфрид посмотрел на Лиса. Долго. Внимательно. Так, как смотрят не на подчинённого, а на человека, за которого беспокоишься.

— Ты справишься?

Гораций развёл руками. Движение было спокойным, но в нём чувствовалась скрытая тяжесть. Пепел с его папиросы упал на стол.

— Я не контролирую эти... приступы. Ты же знаешь. Оно накатывает само.

— Ты справишься? — повторил Готфрид. Голос его был твёрдым, но в нём слышалась нота, которую Анри не сразу распознал. Забота.

Лис выдохнул. Дым рассеялся, и он поднял глаза на старика.

— Да, справлюсь. Я же профессионал.

---

Готфрид присел на кресло. Оно жалобно скрипнуло под его весом, и старик, уперев руки в подлокотники, обвёл взглядом троих Охотников.

— Ладно. Осмотрите сначала пепелище мастерской, потом каналы. Увидите тварь — валите. Без геройства. Без фокусов. Просто возвращайтесь и докладывайте.

— Не сильно и хотелось с ним сражаться, — заметил Анри, постукивая пальцами по подлокотнику.

О'Хара достал чётки. Бусины защёлкали одна за другой — медленно, размеренно, как сердцебиение спокойного человека.

— В целом ясно. Но его в любом случае нужно убить.

Лис поперхнулся дымом. Закашлялся, вытирая губы рукавом.

— Убить? Ты себя слышал? Мы едва ноги унесли в прошлый раз. Оба раза.

— Это... возможно. — О'Хара не смотрел на Лиса, он смотрел куда-то в стену. — Правда, пулей ты его не убьёшь. И клинком тоже. Нужно что-то другое.

Гораций затушил папиросу об сапог. Резким, злым движением.

— Если ты такой могучий, то просто изгони его в Залунье. Ты же у нас эксперт. Ты же плавишь цепи кислотой и ставишь купола. Что тебе стоит?

О'Хара остановил чётки. Резко. Бусины замерли в его пальцах, и в кабинете повисла тишина — такая, что стало слышно, как снег бьётся в окно.

— Язык свой прикуси, щенок. Ты даже не знаешь, что такое Залунье. Ты видел только эхо. Тень на стене. А говоришь так, будто понимаешь.

— А если не прикушу, то что?! — Лис привстал, опираясь руками о стол. Его глаза вспыхнули, и в них не было страха — только злость, смешанная с обидой. — Ты мне лекции читать будешь? Или, может, купол поставишь?

— Так! Хватит! — Готфрид ударил кулаком по столу. Дубовая столешница дрогнула, и одна из кружек покатилась, но Анри поймал её на лету. Старик поднялся во весь свой немалый рост, и в его голосе зазвенела сталь. — Разведка. Пришли, осмотрели, доложили. Ясно?!

В кабинете повисла тишина. Лис опустился обратно на стул. О'Хара снова взялся за чётки.

— Ясно, — ответил Анри за всех. — Разведка. Осмотрим. Доложим.

---

Анри вышел первым. За ним последовал Лис и О'Хара. Дверь кабинета закрылась с тяжёлым стуком, отрезав их от Готфрида.

Как только они оказались в коридоре, Гораций схватил О'Хару за ворот плаща и прижал к стене. Резко. Грубо. Так, что старый камень за его спиной глухо отозвался.

— Думаешь, самый умный? — прошипел Лис. — Как ты меня назвал? Щенком?

Анри развернулся, уже открыв рот, чтобы вмешаться. Но не успел.

Гораций отлетел от О'Хары, как кукла. Не было удара. Не было движения. Просто вспышка — и Лис, пролетев метра два, врезался спиной в противоположную стену. Воздух вышел из его лёгких с громким, хриплым выдохом.

Глаза О'Хары на секунду засияли. Тот самый холодный, звёздный свет — как у кукол, как у Луноликого, — мелькнул в его зрачках и погас. Он поправил плащ, одёрнул рукава, и чётки в его пальцах снова пришли в движение.

— Не смей меня трогать.

Голос его был спокойным. Почти скучающим. Но в этом спокойствии было что-то гораздо более страшное, чем в любой угрозе.

Гораций держался за живот, пытаясь восстановить дыхание. Он не пострадал — О'Хара явно сдерживал силу. Но он лежал на полу, тяжело дыша и глядя на учёного снизу вверх.

О'Хара посмотрел на Анри и чуть заметно кивнул. Едва уловимое движение головы — не извинение, не просьба о поддержке. Просто знак: «Я в порядке. Продолжаем».

Анри кивнул в ответ. Коротко. По-деловому. А потом подошёл к Лису, который всё ещё сидел на полу, привалившись спиной к стене.

Гораций уже восстановил дыхание, но в глазах его горела смесь злости и растерянности.

— Это что было?!

— Это был О'Хара. — Анри протянул ему руку. — Мой тебе совет: не беси его.

Лис ухватился за руку и поднялся на ноги. Отряхнул куртку, поморщился — не столько от боли, сколько от унижения.

— Да с какого он такой мощный?!

Анри хмыкнул. Он вспомнил обсерваторию. Купол, который О'Хара поставил над ним. Звёзды, которые разбивались об этот купол. Кровь из носа. И глаза, горящие холодным светом.

— Знаешь, я и сам толком не знаю. Но видел. — Он помолчал. — И поверь, того, что я видел, достаточно, чтобы не лезть к нему с кулаками.

Лис ничего не ответил. Только выдохнул и поправил ремень ружья. А О'Хара уже стоял в конце коридора, повернувшись к ним спиной, и ждал. Его плащ неподвижно висел, несмотря на сквозняк. И в этом неподвижности было что-то, от чего Анри стало не по себе.

---

Гораций хмыкнул и поднялся сам. Отряхнул куртку, поправил ремень ружья и, всё ещё потирая ушибленную спину, подошёл к О'Харе. Тот стоял неподвижно, перебирая чётки, и даже не поднял головы при приближении Лиса. Гораций был немного выше, но сейчас эта разница в росте не давала ему никакого преимущества.

— Ты... это... извини, короче. Перегнул. — Гораций говорил на ходу, слова давались ему с трудом. Он не привык извиняться, но он был профессионалом и умел признавать ошибки. — Но ты тоже не борзей... учёный. Мы, так-то, в отряде. Вместе работаем.

О'Хара только моргнул. Медленно. Как ящерица. А потом заговорил — тихо, ровно, без эмоций.

— Я тебе вот что скажу, Гораций. Поставь себе возле кровати грушу и бей её. Либо позанимайся на турнике. Срываться на людях — плохая привычка.

Лис скрежетал зубами. Совет от человека в маске, который только что швырнул его об стену, звучал почти издевательски. Но он сдержался.

— Ну так... мир?

О'Хара посмотрел на него. Чётки в его пальцах замерли.

— Мира в этом мире нет, Гораций. Но конфликт улажен.

Он не пожал руку. Но и не отверг её. Просто констатировал факт. И этого было достаточно. Лис опустил ладонь и кивнул. Анри, стоявший чуть поодаль, хмыкнул и двинулся к выходу. Впереди была разведка. А в разведке ссоры недопустимы. И они это знали. Все трое.

---

Погода позволяла Анри носить пальто, хоть и металлические вставки быстро холодели. Стоило ветру дунуть посильнее, как они превращались в ледяные пластины, и Анри то и дело поправлял воротник, пытаясь укрыться от холода.

Путь до пепелища они прошли быстро. Знакомая дорога, отсутствие людей, солнце, медленно садившееся за крыши Хорната. Снежинки, которые падали весь день, к вечеру прекратились, и теперь только хруст льда под сапогами напоминал о том, что зима уже здесь.

О'Хара подошёл ближе к руинам. От мастерской паровых котлов мало что осталось: обгоревшие балки, груды кирпича, покорёженные листы железа, припорошённые тонким слоем снега. Запах гари давно выветрился, но холод, казалось, всё ещё хранил память о той ночи.

— Это тут на вас напали?

— Да, — ответил Анри. Он стоял чуть поодаль, не желая подходить ближе. Ему не нужно было осматривать руины — он помнил каждый момент той ночи.

О'Хара присел, провёл ладонью над обгоревшим камнем. Чётки в его руке замерли.

— Чувствуется плетение. Но слабо. Как будто его перенесли.

Анри нахмурился.

— Как можно перенести плетение?

О'Хара обернулся и пожал плечами. Жест был почти человеческим, почти обыденным.

— Я... не знаю. Плетение перенести невозможно. Оно привязано к месту разрыва. Это аксиома.

— Невозможно или невозможно было? — спросил Анри.

О'Хара посмотрел на него. Чётки снова пришли в движение.

— Надо осмотреться.

---

Лис, докуривая очередную папиросу, решил остаться на улице. Сказал, что будет наблюдать. Анри не стал спорить — после всего, что случилось в каналах, Лис имел полное право не лезть в места, где снова мог почувствовать холод. Он встал у входа, прислонившись спиной к обгоревшей стене, и теперь просто смотрел на улицу, выдыхая дым в серое небо.

О'Хара и Анри прошли возле обгоревших балок. Куски котлов уже давно унесли — то ли инквизиторы, то ли мародёры, то ли сама Церковь замела следы. Под ногами хрустели обугленные доски и битое стекло.

Внезапно О'Хара остановил Анри. Резко. Рука в перчатке легла ему на грудь.

— Стой.

— В чём дело?

О'Хара не ответил. Он достал из кармана монетку — обычную, медную, потёртую — и бросил вперёд. Монетка не упала. Она замерла в воздухе, медленно вращаясь, и осталась левитировать на уровне глаз. Анри смотрел на неё и чувствовал, как холод пробегает по спине.

— Как это возможно?

— Скорее всего, остатки плетения Луноликого. — О'Хара смотрел на парящую монетку, и его глаза за маской чуть заметно сузились. — Он сюда возвращается.

О'Хара обернулся к Анри. Чётки в его руке замерли.

— Но зачем? Зачем ему возвращаться на пепелище? Здесь ничего нет. Только угли и зола.

Анри пожал плечами. Он не знал ответа. Он вообще перестал что-либо понимать в поведении Луноликого с того самого момента, как тварь прошла мимо них в каналах, даже не заметив.

О'Хара ответил, и на его лице — насколько можно было судить по видимой части — пролетела мимолётная улыбка. Тонкая, как лезвие.

— Значит, он тут и живёт.

Анри уставился на него.

— На пепелище?

— Возможно, тут есть подвал. — О'Хара уже двинулся вперёд, обходя левитирующую монетку. — Пошли, Анри. Если Луноликий возвращается сюда, значит, здесь что-то есть. Что-то, что он считает своим. И мы должны это найти.

---

Обойдя всё здание, они не нашли никакого подвала. Только обгоревшие балки, груды кирпича, лужи замёрзшей воды и тишина, нарушаемая лишь свистом ветра.

О'Хара чесал подбородок. Жест был задумчивым, почти человеческим. Маска скрывала его лицо, но было видно, что он озадачен.

— Ничего...

Анри прислонился к стене — той самой, что чудом уцелела после пожара. Металлические вставки на его пальто звякнули о камень. Он уже устал искать и хотел вернуться в Бастион, к горячему чаю и ворчанию Софи.

— Но куда тогда он возвращается? — спросил он, глядя на парящую в воздухе монетку.

Лис, стоявший возле стены, докурил папиросу и бросил окурок в снег.

— Может, это не в мастерской? А в каком-нибудь соседнем здании? Ну, мало ли. Просто подвал прямо под мастерской. Или рядом. Мы же не всю улицу осмотрели.

О'Хара перестал чесать подбородок. Чётки в его руке замерли.

— Лис прав. Мы искали под мастерской. А если вход в другом месте? В соседнем доме. В старом складе. В подворотне.

Анри отлип от стены.

— Тогда идём. Проверим соседние здания. Если Луноликий где-то здесь, мы должны найти его логово до темноты.

---

К сожалению всех троих, возле мастерской были жилые дома. И вполне обитаемые. Халупы в два этажа из прогнивших досок, с покосившимися крышами и закопчёнными трубами, из которых поднимался редкий дым. Здесь жили те, кому не повезло родиться в Железном кольце, но повезло не оказаться в каналах. На верёвках между домами висело замёрзшее бельё, которое никто не снял до снега. Где-то лаяла собака, но быстро затихла, будто передумала.

Гораций подошёл к ближайшему дому и постучал. Тяжёлый стук кулаком в дверь — три удара, как учили в Бастионе. Никто не ответил. Он постучал ещё раз, сильнее. Тишина. Только ветер гудел в щелях и где-то далеко звенел колокол Собора — звали на вечернюю службу.

Гораций выдохнул и повысил голос, но не грубо, а скорее устало:

— Если не откроете, сломаю дверь!

За дверью послышался тихий топот — босые ноги по деревянному полу. Потом скрип половицы, потом возня с засовом — слишком высоко, детские руки едва доставали. Дверь чуть приоткрылась, и в щели показалось лицо. Маленькая девочка. Лет семь, не больше. Волосы собраны в неряшливый хвост, который явно заплетали в спешке. Платье заштопано в трёх местах — грубая, но аккуратная работа. Глаза большие, серые, как у всех в Хорнате, но испуганные.

— Никого... из... взрослых нет... — проговорила она тихо, и голос её дрожал, но она не плакала.

Гораций на секунду растерялся. Он ожидал увидеть кого угодно — старуху, пьяницу, бродягу, — но не ребёнка. Анри и О'Хара стояли позади, не вмешиваясь. Лис быстро взял себя в руки и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его грубое лицо, покрытое шрамами, неожиданно смягчилось.

— Скажи, солнце, у вас дома есть подвал?

Девочка приоткрыла дверь чуть шире. Теперь можно было разглядеть прихожую — тёмную, бедную, но чистую. На стене висела связка сушёных трав.

— Ну... есть... только он старый очень... мама говорит, туда нельзя. Там холодно и пахнет.

— Мы с друзьями как раз ищем подвал. Мы можем войти?

Девочка перебирала с ноги на ногу, мяла край платья. Было видно, что она колеблется.

— Мама ругаться будет...

— Мы быстро. — Гораций говорил мягко, но настойчиво. — Тебе же, наверное, страшно одной?

— Нет... я уже большая. — Она выпрямилась, и в этом жесте было столько гордости, что Анри невольно улыбнулся.

— Ну конечно, большая. — Лис улыбнулся, и его улыбка была почти отеческой. — А вы... охотники? — вдруг спросила девочка, разглядывая его куртку, ружьё за спиной, маску на шее.

— Да, солнце, мы охотники. И нам очень нужно в ваш подвал.

---

Девочка дёрнула цепочку, и дверь открылась. Старая, деревянная, с облупившейся краской, она скрипнула, но не заскрежетала — видно было, что за домом следили. Петли, смазанные чем-то тёмным, не то маслом, не то жиром, сработали почти беззвучно.

Гораций махнул рукой — мол, заходим. Он вошёл первым, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Его сапоги глухо застучали по деревянному полу, и где-то в глубине дома отозвалась половица. Анри — за ним, придерживая полу пальто, чтобы не задеть косяк.

Девочка пропускала Охотников, отступив в сторону и прижавшись спиной к стене. Её пальцы всё ещё теребили край платья, но она уже не выглядела испуганной — скорее, заинтересованной. И тут её взгляд упал на О'Хару. На его мантию, на костяную маску, на чётки, которые мерно постукивали в длинных пальцах.

— Какая у вас маска... странная.

О'Хара остановился. Чётки в его пальцах замерли. Он посмотрел на девочку сверху вниз — не надменно, а скорее оценивающе, как смотрят на неожиданный вопрос, на который не готовы отвечать.

— Это необходимость, дитя.

— Необходимость? — Девочка нахмурилась, пытаясь понять.

— Лунное плетение оставляет следы, если заглянуть в разлом. Иногда — на лице. Иногда — на глазах. Я предпочитаю не показывать это окружающим.

Девочка наклонила голову, ничего не понимая. Её брови сошлись на переносице — она пыталась осмыслить услышанное, но слова были слишком взрослыми, слишком чужими.

Анри толкнул О'Хару локтём в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы тот замолчал.

— Иди уже, не пугай ребёнка. Ты ей сейчас про плетение расскажешь, и она до утра спать не будет.

О'Хара ничего не ответил, просто двинулся дальше по коридору. Девочка перевела взгляд на Анри. Потом снова на О'Хару. Потом на Лиса, который уже стоял в дальнем конце прихожей и ждал их, скрестив руки на груди.

— А правда, что охотники — обезображенные слуги Церкви? — спросила она вдруг, и в её голосе не было ни страха, ни насмешки. Просто детское любопытство, смешанное с чем-то, что она услышала от взрослых.

Анри выдохнул. Он присел на корточки, как Лис до него, и посмотрел девочке в глаза. Серые, как у всех в Хорнате, но в них ещё горел тот огонёк, который жизнь пока не успела погасить.

— Нет, девочка. Слуги Церкви — это инквизиторы. А мы — Охотники. Мы сами по себе. — Он помолчал, подбирая слова. — Но ты лучше никому не говори, что мы тут были. Ты же сказала, что взрослая, а взрослые умеют хранить секреты.

Девочка посмотрела на него серьёзно. Потом кивнула. Один раз. Твёрдо. Как будто заключала сделку. И закрыла дверь за ними. Засов опустился с тихим стуком.

---

Пройдя узкий, короткий коридор, трое наткнулись на люк подвала. Тяжёлый, с железными вставками и тремя замками — массивными, новыми, явно купленными недавно. Анри сразу понял, что это странно. В такой халупе, где платье штопают в три слоя, три замка на подвал — это не роскошь, а необходимость. Или страх.

Девочка стояла позади, переминаясь с ноги на ногу. Анри обернулся к ней.

— Скажи, пожалуйста, подвал всегда был так заперт?

— Почти два месяца. Мама замки купила, сказала не подходить. — Она помолчала, потом добавила тише: — Теперь из-за этих замков есть нечего...

О'Хара выдохнул. Медленно, тяжело. Гораций ударил кулаком об стену — доски дрогнули, и где-то сверху посыпалась пыль.

Анри заметил кое-что ещё. Он присел на корточки, как и в прошлый раз.

— Кхм... скажи, девочка.

— Мара... меня так зовут.

— Скажи, Мара, а мама часто на работе?

Девочка опустила глаза. Пальцы её снова начали теребить край платья.

— Мама говорит, что я бесполезное отродье.

Лис подошёл ближе. Лицо его, обычно насмешливое или сосредоточенное, сейчас было мрачным.

— Она тебя бьёт?!

— Немного... — Мара говорила тихо, почти шёпотом. — Когда устаёт. А она всегда устаёт.

Гораций и Анри переглянулись. В этом взгляде не было слов, но было понимание. Они оба выросли в таких же условиях. Они оба знали, каково это — быть ненужным.

— Этому ребёнку было бы лучше в Бастионе, чем тут, — тихо сказал Анри.

О'Хара ничего не ответил, но чётки в его руке замерли. Лис сжал кулак. И все трое понимали: сейчас у них другая задача. Но потом... потом они вернутся к этому разговору.

---

Лис смотрел на замки и уже полез к ружью. Он не собирался возиться с ключами или взламывать их — слишком долго, слишком много чести. Он просто хотел выстрелить.

О'Хара на секунду остановил его. Положил ладонь на ствол.

— Подожди.

Анри понял без слов. Он подошёл к Маре, присел и мягко, но плотно прижал ладони к её ушам. Девочка вздрогнула, но не стала вырываться.

— Сейчас будет громко, — сказал он. — Ты не бойся.

Потом кивнул Лису. Давай.

Гораций передёрнул ружьё и выстрелил. Грохот разнёсся по маленькому дому, и где-то наверху что-то упало — кажется, миска со стола. Замки разлетелись в щепки. Дым от выстрела медленно поплыл к потолку.

Мара даже не вздрогнула. Только смотрела широко открытыми глазами на дымящийся люк. Анри убрал ладони с её ушей.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь открыто.

---

Резко Охотники переключились в режим охоты. Шутки кончились. Разговоры кончились. Всё, что было до этого — Мара, замки, воспоминания, — отошло на второй план. Теперь была только работа.

Гораций перезарядил оружие одним движением, привычным до автоматизма. Щелчок затвора — и он уже жестом показал: мол, вниз. В его глазах не было ни страха, ни злости — только холодная сосредоточенность профессионала.

Анри без оружия, с тем самым кортиком, который дал ему Лис, прыгнул в подвал первым. Приземлился мягко, сгруппировавшись, и сразу ушёл в сторону, освобождая место. Под ногами хрустнуло что-то — не то битый кирпич, не то старая кость. Он не стал разглядывать.

За ним спустился О'Хара — бесшумно, как тень, лишь мантия колыхнулась в воздухе. Чётки в его руке замерли. Следом — Гораций, приземлившийся тяжелее, но так же уверенно. Ружьё было наготове, палец лежал на спусковом крючке.

Анри не чувствовал запаха. Это было странно, неестественно. Подвал, который должен был пахнуть плесенью, сыростью и старым деревом, был как будто стерилен. Ни пыли, ни гнили. Только холод. Знакомый, пробирающий до костей.

Гораций держал ружьё. Он не целился — просто был готов. Его дыхание было ровным, но Анри знал: внутри Лис борется с собой, пытаясь подавить панику.

О'Хара вышел вперёд и выставил руку. Анри краем глаза заметил, как его глаза стали светиться. Тот самый холодный, звёздный свет — как у кукол, как у Луноликого. Чётки в его пальцах замерли, а потом он прижал пальцы к носу. Снова пошла кровь. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете, она закапала на каменный пол.

— Плетение в углу, — голос О'Хары звучал глухо, но твёрдо. — Там же и разлом.

Он повернулся к ним, и Анри увидел, что звёзды в его глазах не гаснут. Они горели, как маленькие маяки в темноте.

— Уходим. В Бастион. Это логово.

---

Гораций прикрывал Анри и О'Хару. Ружьё было наготове, взгляд — прикован к темноте подвала. Он stood у лестницы, пока его товарищи поднимались наверх.

Первым из подвала выбрался Анри. Подтянулся на руках, перекатился и встал на ноги. Мара всё так же стояла возле люка. Она не ушла, не спряталась. Ждала.

Следом был О'Хара. Он поднялся медленно, опираясь на руку Анри. Кровь на его губах уже застыла, но глаза всё ещё слабо светились. Последним — Лис. Он закрыл люк сапогом, и тот упал с глухим стуком.

Девочка явно была обеспокоена. Она смотрела на люк, на замки, разбитые в щепки, на гильзу, что валялась на полу.

— Мама... будет злиться... я подвал открыла...

Анри подошёл ближе. Он не стал приседать, как в прошлый раз. Он стоял прямо, но смотрел на Мару без угрозы.

— Хочешь жить по-другому?

Девочка отодвинулась на шаг. В её глазах мелькнуло недоверие.

— Как... по-другому?

— Как мы.

— Мама... не разрешит.

О'Хара подошёл к Анри и встал рядом. Маска скрывала его лицо, но голос звучал ровно и спокойно.

— Жизнь — не сказка, но койка и мясо имеются.

— Мясо? — Глаза Мары расширились. — Я мясо ела на день рождения...

Гораций сапогом придавил люк, проверяя, что он закрыт, и повернулся к девочке.

— Но жизнь не сахар, сразу скажу. Работать придётся. Учиться. Сортиры драить.

Мара нахмурилась, но не отступила.

— Тоже бьют?

Охотники тяжело вздохнули. В этом вздохе было всё: их собственное детство, их собственные шрамы, их собственные воспоминания.

— Нет, — сказал Анри. — Не бьют.

---

— А как же мама?

Анри прислонился к стене. Старые доски скрипнули под его весом. Он посмотрел на Мару — на её заштопанное платье, на её голодные глаза, на её пальцы, которые всё ещё теребили край ткани.

— Поверь, девочка. В Бастионе тебе будет лучше.

— Но мама...

Гораций подошёл ближе. Он не стал приседать, как в прошлый раз. Он стоял прямо, но его голос был твёрдым, почти злым.

— Твоя мать — скотина! Если она тебя колотит. Да, живём мы тяжело, но тебе не придётся в обносках ходить. У тебя будет нормальная одежда. Нормальная еда. И никто тебя пальцем не тронет.

— Гораций говорит правду, — сказал О'Хара. Он стоял чуть поодаль, но его слова прозвучали весомо, как приговор.

Мара перевела взгляд с одного на другого. Потом на люк. Потом на свои босые ноги.

— Мне нужно будет... тоже убивать?

Анри покачал головой.

— Нет, девочка. Ты слишком мала. Но тебя научат читать, писать и держать в руках оружие. Когда придёт время.

Мара молчала. Потом подняла глаза. И в них уже не было страха. Только решимость.

— Я пойду с вами.

---

Мара шла следом за Охотниками. Она не оглядывалась на свой дом, не плакала, не задавала лишних вопросов. Просто шла, ступая босыми ногами по холодной брусчатке, и её дыхание вырывалось маленькими облачками пара.

Гораций закурил. Щелчок зажигалки, вспышка, дым. Он шёл чуть впереди и молчал.

Анри просто шёл. Он думал о том, что они сделали, и о том, что скажет Готфрид.

О'Хара протирал глаза. Кровь уже остановилась, но он всё ещё выглядел бледнее обычного, и его пальцы, сжимавшие чётки, чуть заметно дрожали.

— Мы идём в Бастион? В тот самый? — спросила Мара, догоняя Анри.

— Да, Мара. В Бастион.

— А где я буду спать?

Анри переглянулся с Лисом. Тот выпустил дым и пожал плечами.

— Думаю, старик тебе что-нибудь найдёт, — сказал Анри. — Но не думаю, что он скажет нам спасибо.

— Зато совесть чиста, — проворчал Лис.

Мара посмотрела на него, потом на О'Хару, потом на Анри. И ничего не сказала. Только поправила лямку своего заштопанного платья и пошла дальше.

— Я устала... мне больно идти... — сказала она через несколько минут, показывая на свои босые ноги. Они покраснели от холода, и на пятках уже виднелись маленькие трещинки.

Анри и О'Хара одновременно посмотрели на Лиса. Тот выдохнул, закатил глаза и, не говоря ни слова, взял девочку на руки. Мара оказалась лёгкой, почти невесомой. Она обхватила его шею тонкими руками и прижалась к тёплой куртке.

— Ты сильный, — сказала она.

— Ага... всё для тебя, госпожа. — Лис говорил с сарказмом, но держал её крепко.

— А почему они зовут тебя Лисом?

— Потому что придурки.

Анри посмеялся. Коротко, но искренне. О'Хара просто шёл, но даже сквозь маску было заметно, что он улыбается. Мара, кажется, тоже поняла, что это была шутка, и тихо хихикнула.

Так они и шли к Бастиону: впереди — Анри, за ним — О'Хара, и замыкающим — Лис с девочкой на руках. Ночь опускалась на Хорнат, но теперь в этой ночи было чуть больше тепла.

---

Бастион встретил их тишиной. Большинство Охотников были на заданиях, и главный зал, обычно наполненный голосами, звоном оружия и шагами, сейчас был пуст. Только редкие лампы горели на стенах, отбрасывая длинные тени.

Мара вцепилась в Лиса от страха. Её пальцы сжали ворот его куртки, а глаза расширились. В Хорнате детей пугали: «Не будешь спать — тебя заберут в Бастион». И теперь она была здесь. В том самом месте, которым её стращали с колыбели. Огромные тёмные стены, запах оружейного масла, тишина, нарушаемая только их шагами, — всё это давило на неё.

Лис почувствовал, как она дрожит. Он не стал говорить «не бойся» или «здесь безопасно». Он просто держал её крепче. Анри заметил это и замедлил шаг, чтобы идти рядом.

— Эй, Мара, — сказал он негромко. — Знаешь, что самое смешное? Те, кто пугает детей Бастионом, сами до смерти боится, что однажды им придётся сюда прийти за помощью.

Мара посмотрела на него. Потом на Лиса. Потом на О'Хару, который уже поднимался по лестнице.

— А вы... вы же не монстры?

— Нет, — ответил Лис. — Мы просто солдаты. Уставшие. Голодные. И с плохими шутками.

Мара чуть-чуть расслабила пальцы.

---

— Ладно, народ, — сказал Анри, останавливаясь в главном зале. Он обвёл взглядом пустое помещение, потом перевёл взгляд на Лиса с Марой на руках, потом на О'Хару, который уже сделал шаг в сторону лестницы. — Пойдём к старику, сдаваться. Логово нашли. Но вот нашу даму надо объяснить.

— Я в оранжерею, — сказал О'Хара, не оборачиваясь.

— Стоять. — Анри схватил его за плечо. Не грубо, но крепко. — Ты с нами в одной лодке. Мы вместе пошли, вместе вернулись, вместе притащили ребёнка. Значит, и ответ держать будем вместе.

О'Хара замер. Чётки в его руке качнулись и затихли. Он повернул голову ровно настолько, чтобы встретить взгляд Анри.

— Я не умею общаться с детьми, — произнёс он тихо. — И со стариками. И с людьми вообще.

— Ничего, — Анри хлопнул его по плечу. — Я тоже. Но мы команда. Пошли.

Лис, всё ещё держа Мару на руках, хмыкнул.

— Вот ради таких моментов я и живу. О'Хара боится Готфрида больше, чем Луноликого.

— Я не боюсь, — поправил О'Хара. — Я просто не хочу тратить время на объяснения.

— А придётся, — сказал Анри и двинулся к лестнице. — Пошли. Старик, наверное, уже заждался.

---

На третий этаж они поднялись быстро. Только на минуту остановились перед дверью, переглянулись — и Анри постучал.

— Заходите.

Анри открыл дверь и вошёл первым. За ним — Лис с Марой на руках. Последним — О'Хара, который встал у порога, прислонившись к косяку.

Готфрид поднял голову от бумаг. Очки его съехали на кончик носа. Он посмотрел на Анри, потом на Лиса, потом на девочку у него на руках. Потом снова на Анри.

— Это... что... кто?

— Это Мара, — сказал Анри.

— Какая Мара?! Что тут делает ребёнок?!

Мара вздрогнула и вцепилась в куртку Лиса. Готфрид, заметив это, понизил голос, но тон его остался напряжённым.

— Ты, это... не кричи, — Анри поднял руку. — Сейчас объясню.

— Уж будь добр. — Готфрид снял очки и отложил их на стол. — Потому что я отправил вас на разведку, а вы вернулись с ребёнком. Объясняй. Быстро.

Анри подошёл ближе, встал перед столом. Он не стал садиться.

— Ну... мы нашли логово. В подвале. Там разлом, плетение, всё как ты просил.

Готфрид кивнул. Медленно. Ждал продолжения.

— А ещё... — Анри замялся, — мы нашли её. Мару. И её мать её колотит.

Готфрид снял очки. Положил их на стол. Потёр переносицу. Шрам на его щеке побелел.

— И ты потащил её к нам?!

— Не я. А мы. — Анри показал на Лиса и О'Хару.

О'Хара, который до этого стоял у порога, вдруг заинтересовался потолком. Лис — стеной.

— Анри, это не ясли. У нас тут война. Твари, разломы, Луноликий. А ты притащил ребёнка.

— Я её возьму, — вдруг сказал Гораций.

Все обернулись. Даже Готфрид удивлённо поднял бровь.

— Ты?

— Да. Я буду следить за ребёнком. — Лис stood прямо, держа Мару на руках, и смотрел на старика без тени шутки. — Я же не всегда в каналах. Рука ещё болит. Так что пока — я за ней присмотрю.

Готфрид смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Мару, которая всё ещё прижималась к Лису. Потом на Анри. Потом на О'Хару, который продолжал изучать потолок.

— Ладно, — сказал он наконец. — Разместим. Но учти, Гораций, — он ткнул пальцем в Лиса, — отвечаешь за неё головой.

— Понял, — кивнул Лис.

Готфрид снова посмотрел на Мару. В его взгляде что-то смягчилось. Он обвёл рукой кабинет, Бастион, весь этот старый, мрачный дом.

— С этого дня ты на моём попечении, девочка. Здесь тебя никто не тронет. И комната у вас будет отдельная. Ребёнок как-никак.

Мара, которая до этого молчала, вдруг подняла голову.

— У меня будет своя комната?

— Будет, — сказал Готфрид. — Небольшая. Но твоя. А теперь идите. Анри, О'Хара — доложить о логове. Гораций — устрой ребёнка. И чтоб к утру был план.

— Есть, — ответил Анри за всех.

---

Гораций ушёл с Марой, а та ещё сильнее к нему прижалась. Её тонкие руки обвивали его шею, и она уже не дрожала. Лис что-то тихо говорил ей, унося вглубь коридора, и слова его были неразборчивы, но тон — спокойным, почти убаюкивающим. Его шаги стихли за поворотом, и в кабинете снова стало тихо.

В комнате остались трое. Готфрид сидел за столом, заваленным бумагами, картами и пустыми кружками из-под чая. Анри стоял, опираясь на спинку стула, и вертел в пальцах незажжённую папиросу Лиса — то ли забыл отдать, то ли забрал машинально. О'Хара опустился на свободное место, положив чётки перед собой на стол. Его мантия была в пыли после подвала, и на рукаве темнело пятно крови — его собственной.

— Докладывайте, — сказал старик. Он снял очки, протёр их краем рукава и снова надел. Глаза его были усталыми, но цепкими.

О'Хара заговорил первым. Голос его был ровным, деловым, как будто он читал лекцию перед студентами.

— Здание необходимо оцепить. Гражданских не пускать. Разлом находится в подвале жилого дома. Дом старый, деревянный, два этажа. Стены тонкие. Если Луноликий почувствует угрозу, он может выйти наружу. Тогда жертв среди мирного населения не избежать. Нужно эвакуировать соседние здания. Без шума. Без паники.

Анри кивнул, соглашаясь.

— Я согласен. Нужен отряд Охотников. Луноликий крайне опасен. Мы с Лисом едва унесли ноги в прошлый раз. О'Хара может подавлять плетение, но ему нужна поддержка. Без поддержки он долго не продержится.

О'Хара чуть заметно кивнул, подтверждая его слова.

Готфрид выдохнул. Долго. Тяжело. Потёр переносицу. Шрам на его щеке побелел от напряжения.

— Ладно. Будут вам резервы. — Он поднял глаза на обоих. — Сколько человек?

— Десять, — сказал Анри. — Плюс мы трое.

— Пятнадцать, — поправил О'Хара. — И желательно с платиновым оружием. Обычные пули его не берут. Клинки тоже. Нужно что-то, что взаимодействует с плетением.

Готфрид кивнул и взял со стола чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу и начал писать — быстро, размашисто.

— Пятнадцать. Платина. Оцепление. Эвакуация соседних домов. К утру будет готово. — Он поднял глаза на Анри. — Лис не пойдёт. У него приказ — заниматься ребёнком.

— Я знаю, — ответил Анри. — Он своё уже получил.

— А теперь идите. Обоим нужно отдохнуть. Завтра тяжёлый день.

Анри кивнул. О'Хара поднялся, взял чётки и двинулся к двери. У порога он на секунду остановился.

— Готфрид.

— Что?

— Девочка... спасибо.

Старик ничего не ответил. Только махнул рукой — мол, иди уже. И О'Хара вышел. Анри — за ним. Дверь закрылась, и в кабинете остался только скрип пера по бумаге. Готфрид готовил операцию. Самую важную за последние месяцы. И, возможно, самую опасную.