Охотник на нечисть
Глава 1 «Спасение души»
В сумраке меж буреломов — зияет бездна старого колодца. Его края осыпаются, обнажая слои времени — потрескавшиеся камни, поросшие седым мхом.
Внезапно воздух сгущается, словно впитывает невидимую силу. Между развалинами возникает фигура. Тёмный плащ окутывает незнакомца с головы до пят, а глубокий капюшон скрывает черты лица — лишь тусклый отблеск глаз мерцает в тени.
Незнакомец начинает говорить. Звуки его речи чужды и странны: они то шипят, как змеи, то перекатываются глухими раскатами, то замирают, будто растворяясь в воздухе. Слова сплетаются в узор, от которого по коже пробегает ледяной озноб.
Ветер, ещё мгновение назад шелестящий в руинах, замирает. Тишина становится осязаемой, плотной, как бархат. Тени, прежде робко прятавшиеся в углах, оживают. Они вытягиваются, извиваются, сходятся к колодцу, образуя хоровод мрачных силуэтов.
Голос незнакомца меняется. Теперь он звучит не просто низко — он пронизывает пространство, заполняя каждую щель, каждый уголок, каждую мысль. В нём слышится тяжесть веков и холод бездны.
— Скоро, — произносит он, и эти два слога отдаются эхом, будто раскаты далёкого грома.
Фигура тает в воздухе, не оставляя ни следа, ни дуновения ветра. Только тишина, теперь ещё более гнетущая, остаётся хранительницей тайны.
В начале XIV века, затерявшись среди волнистых холмов, поросших дремучими лесами, приютилась небольшая деревушка. Её избы, сложенные из толстых сосновых брёвен, прижались друг к другу, словно ища защиты от суровой северной природы. Крыши, крытые дранкой, потемнели от времени и дождей, а узкие оконца, затянутые бычьим пузырём, едва пропускали свет.
Узкая тропа, едва различимая среди высокой травы, вела к поселению, будто намеренно скрывая его от посторонних глаз. По утрам над крышами поднимался сизый дым — хозяйки растапливали печи, готовя нехитрую снедь. За околицей тянулись поля, где крестьяне с рассвета до заката возделывали скудную землю, а дальше — дремучие леса, полные дичи и тайн.
В центре деревни, у старого родника с кристально чистой водой, стояла небольшая деревянная церковь с потемневшим от непогоды крестом. Сюда приходили помолиться, испросить благословения на труды или поблагодарить небеса за милость.
Здесь, в этом тихом, почти забытом миром уголке, жила пожилая чета — Еремей и его жена Марья. Их поздний ребёнок, Светомир, которому едва исполнилось четырнадцать, был для них дороже самой жизни: долгие годы супружества не приносили им наследников, и появление мальчика стало для них даром небес.
В один из солнечных полудней Светомир вместе с местной ребятнёй направился к омуту за селом. Там они шумели, соревновались, кто дольше продержится под водой, когда вдруг за их спинами раздался незнакомый спокойный голос:
— Здравы будете, детки. Водичка-то тепла?
Мальчишки обернулись, но лишь заметили силуэт человека, который стоял между ивами и, не дожидаясь ответа, пожелал им быть осторожнее и исчез так же тихо, как появился.
Несколько мгновений спустя Светомир закричал — что-то скользкое полоснуло его ногу. Он вынырнул, побледнев, и рухнул на берег, трясясь в конвульсиях. Когда ребячья толпа, всполошившись, разлетелась в разные стороны за помощью, рядом с Светомиром никого не осталось. Неведомый прохожий бесшумно присел рядом, склонился над неподвижным телом и произнёс едва уловимые, будто растворяющиеся в воздухе слова.
Когда Марья и Еремей нашли сына, он был ещё жив, но едва подавал признаки сознания. Они донесли его до дома, надеясь, что недуг отступит сам собой. Но к ночи мальчик лежал неподвижно, словно выгорая изнутри.
Поздним вечером в дверь глухо постучали.
— Кто там? — настороженно спросил Еремей.
— Странник-лекарь, — послышался ответ. — Слыхал, что у вас беда. Могу взглянуть.
— Тебя здесь никто не знает, — проворчал хозяин.
— Я живу меж буреломов, близ высохшего колодца, — сказал незнакомец.
Да нет там лекарей, токмо нечисть тёмная бродит, — шёпотом молвил Еремей.
Марья молниеносно вмешалась:
— Открой ему, пусть посмотрит мальчика.
Лекарь вошёл бесшумно, словно тень. Осмотрев Светомира, он спросил:
— Увидели ли вы тварь, что его укусила?
— Нет.
Лекарь покачал головой.
— Тогда я бессилен удержать его тело… Но есть другое.
Еремей вспыхнул:
— Ты издеваешься над нами? Сын жив!
— Жив… но лишь наполовину, — сказал лекарь. — К утру связь его духа с плотью оборвётся. Я могу удержать его душу, но для неё потребуется новое вместилище.
— Мы не допустим таких тёмных дел! — взорвался Еремей.
Но Марья дрогнула:
Пойди-ка Еремей в сарай живность покорми, а то про них запамятовали.
Еремей недовольно бурча вышел из избы.
— Скажи… что нужно? С надеждой взглянула Марья.
Лекарь попросил хлеб или угощение. Марья принесла каравай, испечённый с утра «для радости сына». Лекарь сделал надрез на её ладони, позволил нескольким каплям крови упасть на мякиш и тихо заговорил на незнакомом языке.
— Отломи и съешь, — велел он. — Тогда дух твоего мальчика останется рядом до рассвета.
Она подчинилась. Лекарь исчез в ночи.
Еремей, вернувшийся из хлева, не застав его, спросил:
— Где колдун? Что он сотворил?
— Он сказал… что к утру Светомир очнётся, — прошептала Марья.
Ближе к утру её разбудила резкая боль: живот раздувался, будто в ней зрела буря.Еремей, ошеломлённый, бросился проверить сына — но его ложа было пустым.
— Где он? Где наш мальчик?!
Марья тяжело дышала:
— Он спасён… в иной форме… помолчи и помоги мне.
До рассвета, едва лишь звёзды начали меркнуть на небосводе, родила она — да не младенца, как водится у людей, а дивное, нездешнее создание.
Тело его было невелико — с детскую ладонь, не более. Кожа — тёмно‑серая, словно пепел давнего костра, присыпанная серебром лунного света. В полумраке казалася она то ли влажной, то ли покрытой тонким налётом инея; а коли приглядеться — чудилось, будто под кожей тлеют угольные искры, готовые в любой миг вспыхнуть нездешним пламенем.
Голова — велика не по росту, с высоким, гладким челом и резкими, будто высеченными из камня, чертами. Глаза — огромные, как миндалины, чёрные бездонные, без намёка на зрачок или радужку. Взирали они не по‑детски, с мудростью древней и страшной, словно видели сквозь завесу миров.
Рот — узенький, едва приметный, но едва приоткрылся, как блеснули из‑под губ маленькие клыки. Не молочные зубки невинного младенца, а острые, словно из слоновой кости выточенные, хищные. Торчали они из нижней десны, придавая лику существа вид зловещий, нечеловеческий.
Руки и ноги, хоть и походили на человеческие, были длинны и тонки не по мере, с суставами, гнувшимися под странными углами. Кисти и ступни завершались миниатюрными, но явственно видными когтями — тёмными, загнутыми, словно крошечные крючья. Тихо скребли они по пелене, на коей лежало создание, оставляя тонкие бороздки, будто письмена неведомого языка.
Движения его были резки и порывисты, словно у куклы, кою дёргают за ниточки невидимые. Ни плача младенческого, ни лепета — лишь тихое шипение из груди, подобное ветру, что пробирается сквозь трещины старого дома, или шёпоту духов, таящихся во тьме.
Всё в нём — от тёмно‑серой, неестественно плотной кожи до маленьких клыков и когтей — веяло иной природой, иным миром, где законы бытия иные, чуждые человеку. Словно само творение ошиблось, выпустив сие существо в наш мир на заре неведомого дня.
Еремей потерял дар речи.
— Что ты наделала?..
Но Марья, сжимая существо, прошептала:
— Это он. Я знаю. Я чувствую его.
Малыш едва дышал. Они попытались напоить его молоком, но тот застонал и отвернулся. Когда Марья прижала его к груди, он схватил её за руку и начал вытягивать кровь, словно жадный зверёныш.
Еремей отшатнулся:
— Это нечисть! Надо идти к священнику!
Но Марья, дрожащим голосом, приказала:
— Иди. В курятнике заруби птиц. Собери кровь. Он голоден.
Старик, проклиная судьбу, подчинился.
Когда он вернулся, маленькое существо уже смотрело на него человеческим, знакомым взглядом.
И вдруг тонким голоском произнесло:
— Отец…
Еремей сжал миску, и кровь плеснулась на пол.
— Светомир… сын мой…
И слёзы, которых старик не проливал десятилетиями, покатились по его лицу.
На заре третьего дня после странного события облик новорождённого разительно переменился. Тот, кого нарекли Светомиром, уже не походил на беспомощное существо, едва способное шевелить пальцами. Теперь он ловко перебирал конечностями, цепляясь за деревянные доски острыми коготками, словно лесной зверёк. А из его уст порой срывались фразы — до боли знакомые, будто эхо речей прежнего сына Еремея.
Сила прибывала в нём причудливым образом. Марья невольно подметила: лишь кровь живых тварей возвращала ему мощь. Стоило крохотному тельцу принять несколько капель — и оно начинало расти, вытягиваться, наливаться недетской статью. Но благоденствие длилось недолго: вскоре Светомир вновь превращался в хрупкого младенца, изнемогающего от жажды.
— Ты ведь уже утолил голод нынче, дитё моё, — робко молвила Марья, когда он вновь потянулся к ней с немым требованием.
В ответ раздался низкий рык, больше похожий на звериный, а в полумраке блеснули удлинившиеся зубы с тонкими остриями клыков. Женщина вздрогнула, но тут же спрятала страх за ласковым взглядом — в её сердце он оставался ребёнком.
Днём ему было запрещено покидать убежище. Он коротал часы на чердаке, наблюдая сквозь щели за ребячьей вознёй во дворе.
— Матушка, отчего мне нельзя к ним? — однажды вопросил он с тоской.
— Люди не приемлют непохожего, сынок. Их страх порождает жестокость. Мы не можем рисковать тобой.
Но с приходом ночи в нём разгоралась неутолимая жажда — словно пламя, рвущееся из глубин души.
— Мама, я больше не могу ждать…
— Дождись утра, отец принесёт добычу, — шептала она, пытаясь унять его муки.
Жажда оказалась сильнее увещеваний. Когда в доме воцарилась тишина, Светомир скользнул к оконцу, перебрался на крышу, затем на навес — и вскоре очутился в соседском хлеву. В одно мгновение он набросился на птиц, выпив каждую до последней капли.
На рассвете, когда серое небо едва начало светлеть, в дверь избы раздался глухой, настойчивый стук. Звук ворвался в полусонное молчание дома, заставив Еремея резко приподняться на лавке.
— Кто там? — отозвался он хрипловатым ото сна голосом, натягивая на плечи грубую шерстяную рубаху.
— Это я, сосед твой, — прозвучал приглушённый, но отчётливый голос за дверью. В нём слышалась сдержанная тревога, будто человек боялся сказать громче.
Еремей молча поднялся, подошёл к двери и лишь на миг задержался, бросив короткий взгляд в глубь избы. Там, у печи, сидела его жена. Её лицо, обычно румяное и живое, сейчас было бледным, глаза широко раскрыты — она уже всё поняла по одному его взгляду.
— Спрячь дитя и молчи, — бросил Еремей тихо, но твёрдо.
Жена без слов кивнула, подхватила на руки маленького ребёнка и скользнула за занавеску в дальнюю комнату. Шаги её были почти бесшумными, но Еремей всё равно уловил, как дрогнула половица под ногой.
Он распахнул дверь. На пороге стоял сосед — мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами. Его плечи были сгорблены, а в руках он сжимал край старенькой зипуна. Взгляд его метался между Еремеем и тёмным углом дома, словно он ожидал, что оттуда вот‑вот что‑то выскочит.
— Ночью кто‑то разорил мой курятник, — начал он, не поднимая глаз. — Тушки целы, но словно выжаты досуха. Ни капли крови. Ты не слыхал ничего?
Еремей медленно выдохнул, стараясь сохранить спокойствие. Он знал: сейчас нельзя выдать ни страха, ни сомнения.
— Не припомню, — пробормотал он, слегка пожав плечами. — Может, лесной хищник забрёл. Лиса, к примеру. Они хитрые.
— Хищник‑то хищник, да только тушки не тронуты! — сосед наконец посмотрел ему в глаза, и в его взгляде читалась не просто тревога, а что‑то более глубокое — подозрение. — Словно кто‑то знал, как извлечь кровь, не повредив плоть.
Еремей сдержал дрожь в пальцах. Он понимал, к чему идёт разговор. В деревне не любят необъяснимого. А необъяснимое всегда ищут рядом — у соседей, у чужаков, у тех, кто живёт чуть тише, чуть замкнутее.
— Волки нынче хитры, — отмахнулся он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — То ли дело раньше — всё по‑простому было. А теперь…
Сосед сжал губы, но промолчал. Его пальцы всё ещё теребили край зипуна, а взгляд то и дело возвращался к тёмному углу дома. Он хотел что‑то сказать, но не решался. Или не находил слов.
Несколько мгновений они стояли молча. Ветер шелестел сухой травой у порога, где‑то вдали заскрипела старая калитка. Еремей чувствовал, как внутри нарастает тяжесть — не страх, а горькое осознание: это только начало.
Наконец сосед кивнул, будто принял какое‑то решение, и шагнул назад.
— Ладно, пойду… — пробормотал он. — Может, и волки.
Он развернулся и медленно пошёл прочь, утопая сапогами в рыхлой земле. Еремей смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Затем тихо закрыл дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза.
В доме было тихо. Только из‑за занавески доносилось едва уловимое дыхание жены и ребёнка. Но Еремей знал: тишина эта — хрупкая, как тонкий лёд на осеннем ручье. И стоит кому‑то сделать неверный шаг — она треснет.Еремей тихо позвал сына:
— Подойди. Это ты ночью бродил? — В руке он сжимал берёзовый веник.
Марья встала между ними:
— Не смей поднимать на него руку!
— А кто ещё? — вспыхнул Еремей. — Сосед прав: две курицы мертвы, крови нет! Это он!
— То был зверь! — вскрикнула Марья.
Светомир едва слышно произнёс:
— Не я…
Но его глаза — тёмные, сверкающие — говорили обратное.
Следующей ночью Марья не смыкала глаз. Она увидела, как её сын бесшумно скользнул наружу, двигаясь с нечеловеческой лёгкостью, и скрылся за соседскими постройками.
Наутро округу разбудили крики. Еремей выбежал на улицу: соседи столпились вокруг безжизненного тела.
Это была охотничья собака — сильная, быстрая. Теперь она лежала с потухшим взглядом и двумя глубокими отметинами на шее.
— Гляди, Еремей, — произнёс сосед с мрачной решимостью. — Такое не звери делают. Это кто‑то, кто знает, где искать кровь, и берёт только её.
— Много дичи нынче ходит, — пробормотал старик, но руки его дрожали.
Дома он не сдержался:
— Что ты натворил?! Ты погубишь нас всех! — И замахнулся на сына веником.
Но Светомир, едва коснувшись его, отшвырнул отца с такой лёгкостью, словно тот был пуст внутри. Еремей рухнул у стола. Марья бросилась к мужу:
— Что ты наделал, сын? Зачем толкнул?
Ошеломлённый собственной силой, Светомир метнулся на чердак и забился в угол.
Вечером Марья поднялась к нему. В руках она держала глиняный кувшин.
— Я принесла тебе то, что тебе необходимо, — прошептала она.
Он содрогнулся:
— Матушка… почему я не могу утолить эту жажду? Я отвратителен самому себе. Я стал тем, кем не должен быть.
Она поставила кувшин, обняла его:
— Мы позовём священника. Он знает молитвы от скверны. Он поможет.
Светомир отпрянул:
— Вы хотите избавиться от меня. Я вижу это. Я — чудо… чудовище…
— Ты наш сын, — тихо ответила она. — И мы не оставим тебя. Ни в каком обличье.
Глубокой ночью, когда деревня погрузилась в густую тьму, существо, обитающее под крышей дома Еремея, снова почувствовало мучительное внутреннее пламя. Светомир — так теперь звали того, кто когда-то был их сыном, — ходил по чердаку, как хищник в клетке. Вены звенели пустотой. Тяга, похожая на голод волка, толкала его к двери.
Он осторожно выбрался наружу: скользнул вдоль стен, перескочил через ограду и, почти не касаясь земли, направился по узкой тропе к дальнему двору, где обычно держали скотину. Он уже почти добрался до сарая, когда услышал голос — тихий, но словно прорезающий ночь.
Голос звал его. Манил.
Светомир замер в тенях, прислушиваясь. За изгородью стояла девушка — тонкая, светловолосая. Она гладила лошадь по гриве и угощала её ломтиками моркови, приговаривая что-то ласковое. Лошадь фыркала, а девушка смеялась тихим, чистым смехом.
Имя само слетело с его губ — шёпотом, почти вздохом:
— Варвара…
Девушка мгновенно обернулась:
— Кто здесь?
Светомир, будто разом лишённый сил, отпрянул назад. Боялся, что если она увидит его глаза — те тёмные, звериные круги, — испугается. Он, пригнувшись, метнулся обратно к дому быстрее, чем мог бы человек.
Марья проснулась от странного всхлипа. В печи тлели угли, и в их дрожащем свете она увидела Светомира — свернувшегося возле стены, словно маленького котенка.
— Что с тобой, дитятко? — прошептала она.
— Я выходил… наружу, — сказал он.
— Опять по ночам рыскаешь? Тебе мало того, что я днём приношу? — укорила она мягко.
— Я увидел Варвару… и вдруг вспомнил её, — ответил он, опустив голову.
— Это та девица из крайнего дома? С длинной косой? — уточнила Марья.
— Да. Она… такая светлая. Как будто среди ночной тьмы зажгли огонёк.
— Только не вздумай к ней ходить. Нам ещё от отца попадёт за твои проделки, — предупредила мать.
— Я и не подходил… просто смотрел, — тихо проговорил он.
— Ну и ладно. Ложись, успокойся.
С рассветом Еремей вышел во двор, ожидая очередного переполоха. Но вокруг было подозрительно тихо. Он пошёл к соседнему дому.
— Здрав будь, — сказал он. — Всё мирно нынче?
— Мирно, — кивнул сосед. — Похоже, тот ночной бес убрался подальше. Но кто его знает — может, вернётся, когда проголодается. Будем настороже. Ну, пойду.
— И я пойду, — ответил Еремей.
Вернувшись, он сразу окликнул:
— Светомир! Куда ночью шатался?
— Я был здесь, — отозвался тот.
— Лжёшь! — рявкнул старик. — Слышу я, когда ты носишься, будто кот, по углам. Наверно, опять пытался к соседям лезть!
— Нет! — выкрикнул Светомир и метнулся на чердак.
— Что ты орёшь с самого утра? — вмешалась Марья. — Он не выходил, я не спала почти. Чай кипятила. Оставь ребёнка.
Еремей глухо произнёс:
— Это уже не ребёнок… и не он.
Марья испуганно оглянулась:
— Не говори так. Потише… Он услышит.
На чердаке Светомир сидел, сжав челюсть так сильно, что скрипели зубы. Его лицо было каменным, но внутри буря рвалась наружу. И вдруг он снова услышал — не ушами, а сердцем — голос Варвары, её смех, её тёплые пения лошади, её ясные глаза.
Комната исчезла. Дом исчез. Отец исчез.
Оставался только тот голос, будто луч света в глубине его тьмы.
Глава 2 «Жажда»
Светомир провёл целый день на чердаке, укрывшись под старой крышей, словно в гнезде. Из-под шершавых досок он видел соседний двор — именно там, возле низкого хлева, каждый вечер появлялась юная Варвара, дочь пасечника. Она выходила тихо, но всегда с одинаковой нежностью разговаривала со своими коровами, будто те были её подругами.
Ближе к закату с тихим скрипом отворилась дверь, и на свет выступила Варвара с двумя деревянными спутниками. Ковш в её руке словно светился изнутри — тёплое медовое дерево ловило солнечные лучи, играя переливами оттенков. Рядом —старая бадья, мудрая и степенная, как древний страж. Её потемневшие доски хранили отпечатки времени: едва заметные трещины, следы влаги, потёртости от рук, которые когда‑то её создавали и потом годами использовали. Светомир, не выдержав, спустился с чердака раньше тёмного часа и, как тень, последовал за ней. Он прятался между заборами, пока девушка сидела на низенькой табуретке, ловко наполняя бадью молоком. Огонь свечи мерцал в её волосах так нежно, что Светомир на миг забыл о своей ненасытной жажде.
Когда он возвращался домой, сердце билось странной человеческой радостью. Но на пороге его встретил Еремей.
— Где шатался, упырь малый?! Подойди-ка, я тебя в чувство приведу! — прорычал старик, выбрасывая вперёд руку.
Светомир, не ожидая выхода, метнулся мимо. Сильным толчком сбил отца с ног и стрелой ушёл на чердак.
— Успокойся уже! — бросила Марья мужу. — Сам давно еле ходишь, а туда же.
Но старик бурчал что-то о «лесном колдуне», о «дурном знахаре», утверждая, что всё зло началось с той ночи, когда они впустили незнакомца.
Следующий день Светомир почти не шевелился. Лежал на старом тряпье и слушал, как внизу мать пытается уговорить Еремея подняться и поговорить с ним.
— Да ну его, — отрезал старик. — Я лучше в лес пойду, чем к тому… — он не договорил.
Но Светомир ждал другого — вечера.
Когда над деревней растянулся густой оранжевый свет, окрашивая соломенные крыши в тона расплавленного мёда, Варвара, как всегда по вечерам, направилась к коровникам. В руках она держала бадью для молока, а на плече — мягкую холстину для обтирания вымени. Воздух был напоенный свежестью и запахом скошенной травы; где‑то вдалеке мычали коровы, ожидая вечернею дойки.
Светомир, едва заметил её стройную фигуру в простом льняном платье, тут же выскользнул наружу. Он двигался тихо, почти бесшумно, словно тень, следя за каждым её шагом. В груди его билось странное, тревожное счастье — мимолетное, хрупкое, будто утренняя роса.
Старик, наблюдавший за этой молчаливой погоней из‑за плетня, тяжело вздохнул. Его морщинистое лицо исказилось от беспокойства. Теперь же, увидев, как Светомир крадётся за Варварой, старик решительно сжал кулак, что пора искать спасения не в знахарях, а в молитвах, и нужно все рассказать священнику, давно пора уже.
Светомир же, убедившись, что Варвара скрылась в хлеву, поднялся на чердак. Здесь, среди пыльных балок, паутины и забытых вещей, он чувствовал себя в безопасности. Сердце его всё ещё трепетало от мимолетной встречи, и на губах сама собой возникала улыбка. Но едва он успел перевести дух, как в углу что‑то зашевелилось — не мыши, не ветер, а нечто куда более зловещее.
— Эй, молодец. Сколько будешь украдкой глазеть за девой? — раздался низкий, пробирающий до костей голос.
Светомир резко развернулся, и в тот же миг вся его хрупкая радость рассыпалась в прах.
— Кто… кто там? — прошептал он, чувствуя, как холод пробегает по спине.
Из тени, словно из самой преисподней, выступил незнакомец. Широкоплечий, с неровной, будто опалённой адским пламенем, бородой. Лицо его пересекал глубокий рубец — багровый, извилистый, напоминающий застывшую молнию. Глаза, тёмные и непроницаемые, сверкали холодным, нечеловеческим светом.
— Мы с тобой старые знакомцы, Светомир, — произнёс он с едкой усмешкой, шагнув вперёд. Его тень, чудовищно искажённая на стене, накрыла юношу целиком. — Я приложил руку к тому, кем ты стал. Это я подкинул змею к реке. Это я вплёл тебя в другой путь.
Светомир попятился, чувствуя, как кровь в жилах превращается в ледяную воду. Доски под ногами заскрипели, взвихривая облака пыли.
— Зачем?.. — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, далёким.
Незнакомец сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, ощущалось почти физически.
— Потому что твоя душа была чиста, — произнёс он медленно, почти ласково. — Так что будешь слушать, что я тебе велю. Ты никогда не будешь принят людьми. Девица твоя — тоже. Она увидит в тебе зверя. И будет права. Ты просто подумай, каких мы с тобой можем добиться высот… Все нас будут слушать. Все будут бояться.
Последние слова, произнесённые шёпотом, прозвучали громче раската грома. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина.
— Замолчи! — взревел Светомир, и крик его эхом разнёсся по пустому чердаку.
Ярость, горячая и слепая, захлестнула его с головой. Не раздумывая, он бросился на незнакомца, сжав кулаки, готовый рвать, бить, уничтожать. Но мужчина лишь слегка отклонился — движение было почти ленивым, почти грациозным. Удар Светомира прошёл мимо, а противник даже не пошатнулся.
— Жалкая попытка, — протянул мужчина, и в его голосе прозвучала такая откровенная насмешка, что у Светомира запылали щёки.
Юноша зарычал, собрав всю свою волю. Он прыгнул снова, вкладывая в этот бросок всю силу, всё отчаяние. Но в тот самый миг, когда его когти почти коснулись грубого кафтана незнакомца, доски под ногами предательски треснули.
С оглушительным грохотом, от которого содрогнулся весь сарай, пол провалился. Светомир рухнул вниз, в тёмную, пыльную пропасть, где пахло плесенью и забытым временем.
Он приземлился тяжело, едва успев сгруппироваться. Перед ним, в лучах вечернего солнца, стояла Варвара. Она как раз проходила мимо хлева, неся бадью с молоком. Увидев внезапно возникшего перед ней юношу, она вскрикнула, выронив своё бадью, молоко брызнула на землю.
— Прочь от меня, тварь лесная! — закричала она, пятясь, глаза её расширились от ужаса.
— Варвара! Это я, Светомир! Я… я не причиню вреда… я такой же, как был! — выкрикнул он, протягивая к ней дрожащие руки. В его голосе звучала мольба, почти отчаяние.
Но девушка лишь отшатнулась ещё дальше, схватив что попало под руку это был старый деревянный ковш.
— Не подходи! — крикнула она, и в её голосе смешались страх и гнев. Она замахнулась ковшом и ударила его по голове — не сильно, но достаточно, чтобы он отступил, Светомир прижав ладонь к ушибленному месту.
Не теряя ни секунды, Варвара развернулась и громко позвала на помощь:
— Люди! На помощь! Здесь… здесь нечисть!
Что-то рвануло в Светомире. Страх. Боль. Безумная жажда.
Толчок — и он свалил её на землю.
Её крик сорвался на хрип, когда он, обезумев, впился в её шею. Тёплая, сладкая кровь наполнила его, словно огнём. Он пил, пока Варвара не обмякла и не перестала шевелиться.
Когда Светомир поднял голову, мир вокруг затопило ужасающее осознание. Девушка лежала неподвижно. Её бадья опрокинулась, молоко разлилось по земле, смешиваясь с кровью.
— Нет… нет, — прошептал он, отползая назад.
Он убежал, словно зверь, забрался снова под крышей и спрятался в самом тёмном углу чердака. Крылья ночи обнимали дом, а Светомир дрожал, понимая, что перешёл черту, откуда нет возврата.
В тот вечер старый Еремей звёзды не считал — не до них. Когда Светомир, его сын, сорвался с крыльца и растворился в сумерках, старик впервые почувствовал, что беда уже не ходит следом — она вошла в дом.
Еремей, кутаясь в плащ из медвежьей шкуры, добрёл до деревянной церкви, где служил священник Алексий. В церкви царил особый, ни с чем не сравнимый воздух — сплетение резких и тёплых запахов, которые одновременно будили тревогу и умиротворение.
Первым в ноздри бил запах горячего железа — острый, металлический, с лёгкой ноткой окалины. Он шёл от раскалённого кадила: его массивные звенья и чаша ещё хранили жар углей, на которых тлели кусочки ладана. Когда священник неспешно двигался по храму, кадило чуть позвякивало, и от каждого движения волна горячего воздуха разносила этот строгий, почти воинственный аромат — словно напоминание о пламени, очищающем и пробуждающем.
К нему примешивался дым — не едкий, как от пожара, а густой, бархатный, с горьковатым оттенком. Это горели свечи: их воск плавился, фитили потрескивали, и тонкие струйки дыма поднимались к сводам, смешиваясь с фимиамом из кадила. Дым ложился на одежду, на волосы, на деревянные иконы — оставлял едва уловимый след, будто невидимая кисть прочертила в воздухе тёмные завитки.
И наконец — воск. Его запах был самым тёплым, самым домашним в этом смешении. Он не перебивал остальные ароматы, а мягко обволакивал их, добавляя медовые, чуть сладковатые ноты. Свечи стояли повсюду: в высоких подсвечниках у икон, в небольших лампадах у распятия, в руках прихожан. Их пламя дрожало, воск стекал каплями на мраморные подножия, и в этом тихом горении было что‑то вечное, успокаивающее.
Все три запаха — железа, дыма и воска — сплетались в единый, многослойный аромат церкви. Он заполнял пространство, проникал в лёгкие, оседал в памяти. Это был запах молитвы, времени и тишины; запах, в котором слышались шёпот псаломщика, скрип старых досок под ногами, далёкий звон колокола за стенами. Запах, который нельзя было ни с чем спутать — запах дома Божьего.
— Мир тебе, Алексий, — произнёс Еремей, опускаясь на колено. — Есть у меня в сердце тень, хочу поведать её тебе.
Священник поднял взгляд, серьёзный и устягший:
— Говори, старик. Тень в душе — не шутка.
— Несчастье у нас приключилось. На броду Светомира нашего уж змей укусил. Мы с Марьей — еле донесли его до избы. А вечером, — Еремей сглотнул, — явился к нам человек — или не человек вовсе. Назвался лесным ведуном, сказал, что живёт у меж буреломов, близ высохшего колодца. Ты о таких слышал?
— Нет ведунов у колодца. Там духи мшистые да лесные хмыри. Людей там сроду не бывает, — ответил Алексий. — Что он вам сделал?
— Шепнул Марье слово — и она пошла на злой умысел. А Светомир… он стал чем-то иным. Его нутро будто сменилось. Он кровь ищет, животных рвёт. Соседи шепчут про упыря. Прими нас под защиту, Алексий. Мы стары, нам не совладать.
Священник стоял в полумраке, и неровный свет лучины выхватывал из тени резкие складки его сурового лица. Когда он произнёс эти слова, голос его звучал глухо и твёрдо, будто высеченный из камня. Он нахмурился так, что между бровей залегла глубокая вертикальная морщина, а взгляд, обычно спокойный и внимательный, теперь пронизывал насквозь — словно видел не только Еремея, но и то, что таилось за его спиной, в сумрачных углах дома.
— Это был не лекарь, — повторил он, и в его тоне не было ни тени сомнения. — Это был обмороженный колдун. Из тех, кто древние силы будит.
Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Еремея, и продолжил, понизив голос до шёпота, от которого по спине пробежал холодок:
— Ждите меня к рассвету. Сын твоего дома — ни ногой за порог до моей яви. Иначе лес сам его заберёт.
В этих словах не было угрозы — лишь холодная, безоговорочная уверенность в том, что случится непоправимое, если ослушаться. Священник говорил не как человек, предостерегающий от опасности, а как тот, кто уже видел грядущее и знает его цену.
Еремей молча склонил голову. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. Он понимал: сейчас не время задавать вопросы, спорить или искать объяснения. Слова священника были не советом — приказом, продиктованным знанием, куда более глубоким, чем обычное житейское благоразумие.
Не поднимая глаз, Еремей медленно отступил назад, шаг за шагом, словно боясь нарушить хрупкую границу между светом и тьмой, разделявшую церковь. Он коснулся рукой низкой притолоки, переступил через порог и растворился в ночной тьме.
В церкве повисла тяжёлая тишина. Лишь треск лучины да далёкий вой ветра в трубе напоминали о том, что мир за стенами церкви живёт своей, незнакомой и опасной жизнью. А священник ещё долго стоял неподвижно, глядя в ту точку, где только что был Еремей, и в глазах его отражалось нечто такое, что лучше было не пытаться разгадать.
Ночью из подстрехи донёсся яростный гул — будто зверь бьётся в клетке. Марья встревожилась:
— Иди, Еремей, глянь, что там…
Старик медленно поднимался по скрипучей лестнице — каждая ступенька отзывалась протяжным, надтреснутым звуком, будто предупреждала о недобром. Древесина давно рассохлась, и в щели между досок пробивались тонкие лучики сумерек, дробясь на пыльных завихрениях воздуха.
На чердаке царил полумрак. Лишь одинокая свеча на низком столике бросала дрожащий свет, выхватывая из тьмы угловатые очертания вещей: старый столик, ворох соломы в углу, потемневшие от времени балки. И посреди этого сумрачного пространства стоял Светомир.
Сын… — прошептал Еремей, и голос его дрогнул. Он замер на последней ступеньке, словно боялся сделать шаг, который необратимо изменит всё.
Перед ним стоял его ребёнок — но облик юноши теперь внушал одновременно трепет и ужас. Превращение, очевидно, достигло той черты, за которой возврата уже не было.
Ноги сына обрели невероятную мощь: мускулы бугрились под кожей, очерченные с почти нечеловеческой чёткостью. Каждая линия бедра, каждый изгиб голени говорили о силе, способной сокрушать преграды. Он стоял твёрдо, расставив ноги на ширине плеч, — ни колебания, ни намёка на неуверенность. Поза выдавала существо, привыкшее доминировать, а не подчиняться.
Руки, прежде тонкие и ловкие, превратились в орудия первобытной силы. Жилы проступали сквозь кожу, словно сплетённые из стали канаты, а мышцы перекатывались под ней с хищной грацией. Но страшнее всего были когти: они вытянулись, заострились, став похожими на кинжалы из полупрозрачной кости. Бледно‑серые, с глянцевым отливом, они слегка изогнуты, как ятаганы. В полумраке каждый коготь мерцал холодной остротой — будто наточен накануне битвы. Пальцы слегка подрагивали, словно испытывая жажду.
Лицо преобразилось до неузнаваемости. Черты заострились, стали резче, будто высечены из холодного камня. Но главным свидетельством перевоплощения были клыки. Они выросли, выдвинулись вперёд, хищно белея в сумеречном свете. Теперь они не прятались за губами, а открыто заявляли о себе — два острых, безупречных клинка, готовых вонзиться в плоть. В этом облике читалась древняя, звериная суть, пробудившаяся изнутри.
Кожа стала плотнее, будто покрылась невидимой бронёй. Даже тени ложились на неё иначе — подчёркивали рельеф, выделяли каждую линию преображённого тела. Волосы казались дикими, взъерошенными, как будто их трепал невидимый ветер.
Но страшнее всего были глаза. В них больше не было детского блеска, наивной радости или растерянности. Теперь они горели холодным, сосредоточенным огнём — взглядом существа, которое знает, на что способно, и не боится показать это. В их глубине таилась не ярость, а нечто хуже: спокойная, расчётливая сила, и жажда крови уже не звериной, а человеческой. Зрачки слегка сузились, придавая взгляду хищную сосредоточенность, а оттенок радужки словно потускнел, утратив человеческие тёплые тона.
Еремей почувствовал, как внутри всё сжалось. Перед ним стоял его сын — но одновременно кто‑то иной. Кто‑то, кого он больше не мог назвать «мальчиком». Кто‑то, кто уже перешёл грань, оставив позади всё человеческое, И обратной дороги больше не существовало.
Светомир повернул голову — медленно, с нечеловеческой плавностью, как хищник, учуявший добычу. В этом движении не было ничего от прежней детской непосредственности; лишь холодная, расчётливая настороженность.
— Ты хочешь привести сюда священника, верно? — его голос звучал ровно, но в нём таилась глухая угроза. — Думаешь, он меня спасёт?
Еремей сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он знал: сейчас нельзя показывать страх. Нельзя давать слабину.
— Он знает, как изгонять зло, — ответил старик, стараясь, чтобы слова прозвучали твёрдо.
Юноша усмехнулся — криво, без тени веселья.
— А если зло — это уже я? — он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры растянулась по стене, словно удлинённые когти потянулись к Еремею. — Тебе что, не жалко меня отдать?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Лишь свеча трепетала, бросая на стены причудливые тени, которые шевелились, будто живые существа, подстерегающие момент для нападения.
— Утро рассудит, — сказал Еремей, и в его голосе прозвучала не надежда, а обречённая решимость.
— Я до утра здесь не задержусь, — бросил Светомир, и в этих словах не было ни вызова, ни угрозы — лишь холодная, безоговорочная уверенность.
Еремей рванулся к нему, протянув руки, словно пытаясь ухватить ускользающую нить того, кто когда‑то был его сыном.
— Постой!
Но юноша резко отпрянул. В тот же миг его лицо исказилось: губы растянулись в оскале, обнажив острые, нечеловеческие клыки, блеснувшие в тусклом свете свечи.
Марья, услышав шум, поднялась на чердак. Она остановилась на верхней ступеньке, вцепившись в перила, и закричала — крик её был тихим, сдавленным, как у птицы, которой переломили крыло.
На полу лежал Еремей. Кровь, тёмная и густая, струилась между старых досок, собираясь в маленькие лужицы. А над ним стоял Светомир — дрожащий, потерянный, с лицом, искажённым мукой. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а глаза, всё ещё горящие болотным светом, теперь наполнились слезами.
— За что, дитя моё?.. — едва выговорила Марья, и голос её дрожал, как натянутая струна, готовая порваться.
Светомир медленно повернулся к ней. Его губы дрожали, а в глазах читалась такая боль, что на мгновение он снова стал похож на мальчика, которого они любили.
— Я… не хотел… — прошептал он, и слеза упала на пол, смешавшись с кровью старика.
В тот миг, когда Марья, ещё не оправившись от шока, стояла над распростёртым на полу Еремеем, из‑за забора донеслись тяжёлые, размеренные шаги и гул мужских голосов. Она машинально повернулась к окну — и сердце её оборвалось.
По улице, плотной толпой, шли деревенские. В руках — кто коса, кто вилы, кто горящая лучина, отбрасывающая на лица неровные, зловещие тени. Впереди, в чёрном облачении, с крестом на груди, шагал священник. Его фигура казалась нечеловечески высокой в этом сумеречном свете, а голос, когда он заговорил, прозвучал как удар колокола:
— Светомир, дитя ночи! Ты погубил Варвару, дочку пасечника. Мы нашли её тело в сарае.
Марья пошатнулась. Окно вдруг стало слишком тесным, воздух — густым и тяжёлым, словно пропитанным кровью и дымом. Она обернулась к Светомиру, и слова вырвались сами:
— Варвару?.. Светомир… это правда?
Он не поднял глаз. Плечи его дрожали, пальцы сжимались и разжимались, будто пытались ухватиться за что‑то невидимое. Когда он наконец заговорил, голос его был тихим, почти неслышным:
— Я не хотел… но кровь… кровь сама меня нашла…
Священник резко вскинул руку. Жест был чётким, как удар меча.
— Забивайте окна! Двери клином! Не дайте упырю уйти!
Толпа ожила. Люди бросились к избе со всех сторон. Кто‑то с грохотом прилаживал доски к оконным проёмам, вбивая гвозди с глухим стуком. Другие, размахивая факелами, швыряли их на стены, на крышу, в солому у порога. Дерево затрещало, вспыхнуло, и в небо взметнулись первые языки пламени — жёлтые, жадные, пожирающие всё на своём пути.
— Жгите! — вновь возгласил священник, и голос его перекрыл треск огня и крики. — Пусть огонь смоет скверну. Пусть погребёт и матерь его: она дала миру порождение нечисти!
Марья вздрогнула. Эти слова, как нож, пронзили её изнутри. Но страх за сына оказался сильнее. Она метнулась к Светомиру, схватила его за руку — холодную, дрожащую — и потянула к люку подпола.
— Быстро! — приказала она, голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Лезь в сундук, сын. Слышишь меня? Лезь!
Светомир посмотрел на неё — в его глазах, ещё горящих тем самым болотным светом, теперь читалась растерянность, почти детская беспомощность. Но он не сопротивлялся. Молча опустился в тёмный проём, скользнул внутрь старого сундука, где когда‑то хранились зимние одежды.
Марья захлопнула крышку. На мгновение замерла, прислушиваясь к его дыханию — прерывистому, поверхностному. Затем легла сверху, прижимаясь всем телом, защищая его от всего, что творилось наверху.
Над избой бушевало пламя. Оно рвалось сквозь щели, лизало балки, пожирало стены. Древесина трещала, как кости, ломающиеся под тяжестью неведомого зверя. Огонь вздымался всё выше, превращая дом в пылающий факел, освещая лица людей, стоящих поодаль. Они не уходили — наблюдали, как символ греха и тьмы исчезает в огне.
Марья кричала. Не от боли — от отчаяния, от бессилия, от любви, которая не знала границ. Её голос тонул в рёве пламени, в гуле ветра, в глухих ударах молотков, забивающих последние гвозди.
Неподалёку, чуть в стороне от разгоревшегося пожара, застыл тёмный силуэт мужчины. Пламя бушевало, выбрасывая в небо вихри алых и золотых искр, а отсветы огня плясали в его глазах — не просто отражались, а словно жили там, пульсируя в такт с треском горящих брёвен. В этих глазах не было тепла лишь холодный, расчётливый блеск, будто в глубине зрачков тлели угли какого‑то неведомого замысла.
И тогда он произнёс, тихо, но с такой чёткостью, что каждое слово пробилось сквозь шум пожара и крики:
— Ты ещё послужишь мне, Светомир.
Через два часа всё было кончено. Пламя, насытившись, начало угасать. Угли осели, превращаясь в сероватые холмики, из которых ещё вырывались тонкие струйки дыма. Тишина, мёртвая и тяжёлая, опустилась на пепелище.
Священник подошёл ближе. Его лицо, освещённое последними отблесками огня, казалось каменным. Он молча кивнул, и трое мужчин, не говоря ни слова, взяли длинные осиновые колья. С глухим стуком они вбили их в землю — по углам пожарища, образуя треугольник.
— Да не восстанет тьма из‑под этого пепла, — произнёс священник, осеняя место крестом.
Ветер пронёсся над остывающими углями, унося с собой последние следы тепла и жизни.
Глава 3 «Пробуждение»
2024 год. Середина июля. Солнце висит низко над холмистой окраиной Ульяновской области, заливая золотистым светом бескрайние поля и полуразрушенные строения заброшенных ферм. Тишину прерывает гул моторов: колонна техники компании «РосТрасСервис» въезжает на участок будущей реконструкции федеральной трассы.
Впереди — белый микроавтобус. Дверь с шипением открывается, и на пыльную обочину ступает Михаил Николаевич Харитонов, начальник участка. Крепкий, подтянутый, в тёмно‑синей рабочей форме с нашивками и каске, он сразу задаёт ритм: голос твёрдый, без лишних интонаций, взгляд — по лицам, по технике, по местности.
— Парни, разбирайте вагончики по списку, — бросает он, доставая из кармана планшет. — У вас ровно два часа на расселение. Потом — все в штаб‑вагон, инструктаж обязателен. Работа срочная, сроки горят, не расслабляемся.
Бригада оживает. Десятки мужчин в спецовках расходятся по площадке: кто‑то уже вскрывает контейнеры с инвентарём, кто‑то проверяет подключение временных электрощитов. Возле гряды холмов, поросших ковылём и кустарником, выстраиваются в линию металлические вагончики — временное жильё, склад, медпункт, столовая. Воздух пахнет горячей землёй, дизельным выхлопом и свежей древесиной поддонов.
Харитонов не спешит. Он обходит периметр, отмечает в планшете точки подключения коммуникаций, сверяется с топосъёмкой. Время от времени поднимает глаза к горизонту: там, за полями, уже видны фрагменты старой трассы — потрескавшийся асфальт, обветшалые знаки, заросшие обочины. Всё это предстоит разобрать, выровнять, уложить новое основание, нанести разметку. Задача — не просто отремонтировать, а перестроить участок так, чтобы избежать лишнюю извилистую дорогу, и выровнять на прямую, на этом участке часто бывает аварии.
Рядом с штаб‑вагоном механик проверяет генератор, сварщик раскладывает оборудование, а двое рабочих монтируют антенну спутниковой связи. Всё чётко, без суеты, но с ощутимым напряжением: сроки сжатые, объект стратегический, а погода может сыграть злую шутку.
Через час первые вагончики уже стоят на подготовленных площадках. Из открытых дверей доносятся голоса, стук инструментов, гул переносных вентиляторов. Кто‑то кричит: «Ключ на 17!», кто‑то смеётся над старой шуткой — привычная симфония начала большой стройки.
Ровно через два часа Харитонов стучит в дверь штаб‑вагона. Внутри — стол, проекционное оборудование, карта участка на стене. Рабочие рассаживаются, переглядываются, затихают.
— Так, внимание, — начинает Харитонов, включая проектор. — План работ на первую неделю. Оптимизация маршрута путём ликвидации избыточного крюка дороги и выравнивания участка, поэтапно срезать холмистый участок, двигаясь от высшей точки к основанию, формировать временные отвалы для дальнейшего вывоза, подготовить схему объезда для автомобилей, выставить сигнальные ограждения и предупредительные знаки, провести техосмотр бульдозеров, экскаваторов, самосвалов, убедиться в наличии топлива и расходных материалов, проверить средства связи и СИЗ.
подвоз щебня и арматуры, вопросы?
Тишина. Потом чей‑то сдержанный голос из заднего ряда:
— А с погодой как? В прогнозе дожди на вторник.
Харитонов кивает, не теряя хладнокровия:
— Знаем. Будем работать быстрее. Если начнётся — накрываем участки, переключаемся на складские операции. Главное — не терять темп. Всё, расходимся.
— И давно пора повторить: никаких самодеятельных застолий, — добавил он. — Этот месяц дастся нам нелегко, но мы обязаны уложиться.
Он обернулся:
— Игорь, подгони «буханку». Едем в поселок, надо согласовать вход в участок.
— Да бегу я уже, командир! — улыбнулся Игорь, запрыгивая за руль потрёпанной УАЗки.
Поселок встретил их гнетущей, почти осязаемой тишиной — такой плотной, что она словно придавливала к земле. Ни звука, ни шороха, ни отголоска жизни. Только ветер, пробираясь сквозь заброшенные дворы, выводил тягучую, тоскливую мелодию, будто оплакивал забытое место.
У самой дороги, словно немой страж забытых времён, стоял старый православный крест. Его тёмное, потрескавшееся от непогоды дерево казалось пропитанным вековой печалью. Резные узоры, когда‑то, вероятно, изящные и торжественные, теперь были стёрты временем до едва различимых очертаний. На вершине, где должен был сиять отполированный металлом символ веры, зияла пустота — вероятно, крест лишился своего навершия давным‑давно, поднатиском ветра, дождя или человеческих рук.
Основание креста утопало в зарослях бурьяна и чертополоха, чьи колючие стебли обвивали его, как цепкие пальцы мертвеца. Вокруг — ни тропы,ни следов, только хаотично разбросанные камни, поросшие мхом, намекали на то, что когда‑то здесь могла быть небольшая площадка или даже часовенка.
Небо над посёлком висело низко, затянутое свинцовыми тучами, не пропускавшими ни единого луча света. Тени от редких деревьев ложились на землю рваными, изломанными пятнами, создавая иллюзию движения там, где не было ничего живого. Даже воздух казался тяжёлым, пропитанным запахом сырости, прелой листвы и чего‑то неуловимо тревожного— словно само место хранило не высказанные истории, которые лучше не слышать.
Этот крест, одинокий и обветшалый, выглядел некак знак надежды, а как памятник чему‑то утраченному безвозвратно. Он стоял здесь,возможно, десятилетия, наблюдая, как жизнь медленно отступает, оставляя после себя лишь тишину — глухую, холодную, все поглощающую.
— Ха, похоже, тут народ верующий, — заметил Игорь да и мрачновато тут как-то. Может, кто подскажет, где администрация?
— Магазин вон видишь? К нему и подруливай, — ответил Михаил Николаевич.
Когда они остановились, местные тут же обратили внимание на незнакомую машину.
— Глазастые какие, — хмыкнул Игорь. — Как будто «Ленд Крузер» увидели, а не ржавую «буханку».
Внутри магазина пахло хлебом и яблоками. Продавщица, молодая женщина с приветливым лицом, улыбнулась:
— Добрый день. Вам что-то подсказать?
— Администрацию бы, — сказал Михаил Николаевич. — Нам глава поселка нужен.
— Сан Саныч-то? — оживилась она. — Так он сельский клуб ремонтирует. Езжайте по центральной, у первого перекрёстка — вправо.
— Спасибо. И пачку «синего» дайте, пожалуйста. И печенье.
С пакетиком и пачкой сигарет он вышел.
— Игорь, заводи. Поехали.
В клубе стоял стройный мужчина с малярным валиком.
— Сан Саныч? — уточнил Михаил Николаевич.
— Ну, допустим. А вы кто такие?
— Мы вашу объездную ремонтируем, — объяснил инженер. — База рядом с поселком. Приехали предупредить, чтобы никто не пугался — чужие будут ходить.
— Полезное дело, — кивнул глава. — А мне-то чего от вас нужно?
— Пока ничего. Техника, материалы — всё своё. Месяц постоим, уйдём.
Сан Саныч положил валик.
— Ну как хотите. А что там с холмом-то? Слыхал я, что вы его копать собрались.
Так Вы все знаете про наши работы, ну так глава поселка, выделил Сан Саныч
Михаил развернул планшет.
— Вот схема. Если снять часть холма, путь станет короче.
Глава почесал подбородок:
— Про этот холм разное в деревне ходит. Стариковские байки, мол, там в земле «некрещёные покойники». Ну да ладно, документы у вас есть — работайте. Я препятствий чинить не буду.
Пожав руки, они разошлись.
На базе жизнь закипела: к вечеру прибыла колонна тяжёлой техники — самосвалы, погрузчик, экскаваторы, асфальтоукладчик. Рабочие, покуривая, Харитонов подошел к ним Серёгу кто нибудь видел, да он вон рядом с бульдозером проверяет его. Харитонов направился в сторону бульдозера. Здорова Серега ну ты что проверил его, тот молча кивнул, ты давай садись в бульдозер, и начинай снимать верхний слой холма, часик по работай так чисто для фото, отчёт надо сделать.
Сергей лишь пожал плечами:
— Понял, начальник. Сделаем.
Через час, когда экскаватор рвал ковшом землю, Михаил Николаевич подошёл:
— Всё, достаточно. На снимок хватит. Слезай, сфоткаю — и иди отдыхай.
Ночная степь напоминала море — сухое, холодное, шуршащее. Рядом с вскрытым холмом пробежала рыжая лисица. Она выследила зайца, мгновенно его перехватила, и тёплая кровь брызнула на землю. Несколько капель стекли в промоину, образовавшуюся вскрытым ковшом.
Эта трещина уходила в древний пустотелый свод — остаток давно погребённого деревянного саркофага. Одна кровавая капля просочилась внутрь, впиталась в сухое, потемневшее дерево… и что-то внутри хрипло вздохнуло.
В полной тишине чьи-то веки медленно приоткрылись.
Холод резал кожу, как ржавая кромка металла. Когда я вывалился наружу из тесного деревянного гроба, мир вокруг плыл, будто видел я его сквозь измученную воду. В висках стучала память — расплывчатая и болезненная. Последнее, что осталось в сознании: мамины руки, торопливо толкающие меня в старый сундук, запах горящей балки, падение потолка и бесконечная тьма, придавившая крышку так, что я не мог даже крикнуть.
Я стоял, шатаясь, словно новорождённый. Ноги подгибались. Воздух был чужим, холодным, пахнул землёй, сыростью и… чем-то знакомым. Следуя этому запаху, я двинулся вперёд, едва переставляя ноги.
Шорох.
Я распахнул глаза и увидел рыжую тень — она терзала мелкое зверьё, хруст костей отдавался в моём черепе. Лиса заметила меня, выгнула спину и ринулась к атаке, как ошалелая. Мы сцепились, и хотя сил почти не было, я ухватился за её горло. Вкус тёплой крови хлынул в мои пересохшие уста, и мгновенно тепло разлилось по телу. Я чувствовал, как обожжённые изнутри мышцы оживают, как кожа стягивается, затягивая раны.
Оставив обессилевшее тело позади, я побрёл дальше.
Скоро под ногами появилась ровная, гладкая поверхность — чёрная полоса, уходящая в ночь. И вдруг раздалось рычание, подобное удару грома, и из-за поворота вылетели два ослепительных белых огонька. Я рухнул в сторону, сбитый с толку этим светом — резким, бесчеловечным, будто само солнце вонзилось в мои зрачки.
Удар. Свист. Скрежет металла.
Оглушённый, я развернулся и увидел, как дым клубится над странной железной махиной, что врезалась в дерево. Рядом лежала девушка. Её нога была вывернута под невозможным углом, а по виску стекала алая струя.
Я опустился к ней.
Её пульс дрожал, как крыло пойманной птицы. Инстинкт — сырой, древний — взял верх. Я прильнул к её шее и впился зубами. Тёплая, сильная кровь хлынула в меня, заполняя пустоты, которые не удалась заполнить целая вечность. Она дернулась, пыталась оттолкнуть, задыхалась, и слеза скатилась по её щеке. Но вскоре её тело обмякло — лёгкое, лишенное боли.
С каждой каплей я становился крепче.
К утру я уже мог идти уверенно. Светило бледное солнце, но не причиняло мне вреда — лишь неприятно жгло кожу. На горизонте, за холмами, темнела расщелина. Там оказалась небольшая каменная пещера, и я забрался внутрь, растворяясь в прохладной тени.
К вечеру я выбрался вновь. Мне нужно было понять, в каком мире я очнулся.
Дальше по равнине мерцали десятки огоньков — ровных, светлых, как стая светляков. Я приблизился и увидел деревню: странные дома, окна которых светились немигающими прямоугольными огнями, не похожими ни на лучины, ни на свечи. Люди смеялись, разговаривали, и их голоса отдавались эхом в моей голове, словно я давно забыл звучание живой речи.
Я бродил между постройками, слушая этот новый, чужой мир. Жажды не было — кровь девушки утолила её надолго. Но что-то — память или предчувствие — тянуло меня обратно в темноту.
И уже уходя, я заметил нескольких молодых людей возле дома, откуда доносилась музыка — странная, ритмичная, отрезанная от времени. И среди них — она.
Лицо Варвары. До боли знакомое.
Как зеркало прошлого, от которого я убежал.
Я замер, ошеломлённый, не в силах понять, как такое возможно.
Но снова вспыхнули те же ослепительные белые огоньки — приближающаяся махина — и я сорвался с места. Тень, туман, паника — я бежал, как будто сама смерть стояла за моей спиной. Влетев в пещеру, упал на каменный пол и долго не двигался, чувствуя, как сердце грохочет в груди.
Она не могла быть здесь.
Она не имеет права быть живой.
Я же… я помнил, что лишил её жизни.
В старой квартире на третьем этаже дома 1 по улице Щербакова в Мытищах повисла напряжённая тишина — та самая, что возникает сразу после резкого, тревожного звука.
Вдруг на кухне грохнуло так, что вздрогнул весь дом: что‑то тяжёлое рухнуло на пол, зазвенели осколки, заскрипела сдвинутая мебель. В соседней комнате раздался ленивый, почти равнодушный вздох — будто сам воздух выдохнул с досадой: «Опять…»
Мужчина, дремавший на диване, резко распахнул глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь, затем тяжело поднялся и, едва переставляя ноги, направился на кухню. Дверь приоткрылась с тихим скрипом,и взгляд его упал на белое пятно на полу.
Белый кот лежал на боку, глаза закатились так,что зрачки почти исчезли, оставив лишь бледные овалы. Из приоткрытой пасти тянулась тонкая нить пены. Мужчина замер на пороге, сердце сжалось от нехорошего предчувствия.
— Ну что, опять свои мяты перебрал? — голос звучал сердито, но в нём явственно дрожала тревога.
Он опустился на корточки, осторожно поднял кота. Тёлое тело в ладонях вдруг обмякло, дыхание выровнялось, пена перестала выделяться. Кот приоткрыл глаза, сфокусировал взгляд на лице мужчины и… произнёс:
— Я что‑то почувствовал. Как раньше. Что‑то злое.
Мужчина застыл, пальцы невольно сжались крепче. В кухне по‑прежнему царил беспорядок, опрокинутая миска, рассыпанные гранулы корма, осколок керамической кружки у плинтуса. Но всё это вдруг стало неважным.
Взгляд кота — ясный, трезвый, совершенно несвойственный животному — пронзал насквозь. Внём читалась не кошачья беспечность, а холодная, почти человеческая осознанность.
— Что… что ты сказал? — прошептал мужчина, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб.
Кот не ответил. Лишь медленно моргнул, словно давая понять он не бредит, не играет, непытается привлечь внимание. Он знает.
За окном медленно сгущались сумерки, тени вуглах кухни становились гуще, а в воздухе повисло незримое напряжение — будто сам дом затаил дыхание, ожидая, что будет дальше.
Вечер окутал город мягким сумраком. В квартире, пропитанной запахом старого дерева и едва уловимой ноткой кошачьей мяты, царила напряжённая тишина. Владимир, хмурясь, накинул кожаную куртку — потрёпанную, но надёжную, помнящую не одну дальнюю дорогу. Рядом на тумбочке лежал шлем: чёрный, сцарапинами от мелких камней и следами дождя.
— Будь дома. Я съезжу в храм, расскажу, что случилось. Может, твой обморок не случайно, — произнёс он, застёгивая молнию.
В тот же миг из кухни выскочил кот — белый,с пронзительно‑белыми глазами, в которых читалась почти человеческая настойчивость. Он метнулся к двери, преграждая путь. А я что? Возьми меня с собой! Я могу лучше объяснить…
Владимир сдержанно улыбнулся, но голос остался твёрдым:
— Нет. Пока будь дома. И прекращай заказывать еду — так и денег не останется. Вон, ешь корм. Зачем он просто лежит без дела?
Кот фыркнул, хвост взметнулся вверх, выражая негодование:
— Ага, сам ешь его. Давись сухомяткой!
Мужчина вздохнул, но в глазах мелькнула теплота. Он наклонился, потрепал кота за ухом:
— Ну ладно, можешь заказать, но чу-чуть, мне тоже оставь.
Дверь с глухим хлопком закрылась. В замке щёлкнул ключ, затем — короткий поворот, и зажигание отозвалось резким, бодрым рёвом двигателя. Мотоцикл, словно живой, вздрогнул, пробуждаясь. Железный конь был готов к дороге, фары вспыхнули, рассекая сумрак, а воздух наполнился гулом мощи и нетерпения.
Владимир надел шлем, опустил визор. Последний взгляд на окно квартиры — там, застеклом, белый силуэт кота застыл в настороженной позе. Затем — рывок сцепления, и мотоцикл рванул вперёд, уносясь в синеву вечерних улиц.
Ближе к ночи Владимир подъехал к храму. Тёмные силуэты деревьев на фоне сумеречного неба казались вырезанными из бумаги. Воздух был пропитан прохладой и едва уловимым запахом ладана, доносившимся из открытых окон. Он заглушил двигатель, снял шлем, глубоко вдохнул и быстрым шагом направился к массивной деревянной двери.
Стукнул трижды — глухо, весомо. Через мгновение изнутри донёсся спокойный, чуть приглушённый голос:
— Кто там?
— Здравствуйте, отец Георгий, — отозвался Владимир, переступая порог.
Священник, невысокий, с седыми висками и проницательным взглядом, поднял глаза. Узнав гостя, слегка улыбнулся:
— А, это ты, Владимир. За чем явился? Стряслось что‑то?
Владимир шагнул ближе, снял кожаную куртку,бросил её на скамью у стены. В его движениях читалась напряжённая собранность.
— Да, отец. Сегодня напасть приключилась. Кот в обморок упал. Глаза закатил, пена изо рта… Я испугался.
Отец Георгий приподнял бровь, но не спешил свыводами.
— Ты ему перестань мяту кошачью заказывать — да и пройдёт, — произнёс он полушутя, но тут же, увидев серьёзность во взгляде Владимира, добавил: — Хотя, судя по всему, дело не в мяте.
— Точно не в мяте, — твёрдо ответил Владимир. Такое давно не случалось. Пару веков уже. Как тихо… а тут опять.
Священник замер. Взгляд его стал острым, внимательным. Он медленно опустился наскамью, жестом пригласил Владимира сесть рядом.
— Так ты же с ним покончил, тихо произнёс он. И всех его тварей, которых он создал для служения тьме, тоже перебил. Как такое может быть?
— Не знаю, — Владимир сжал кулаки. — Но сегодня кот… он сказал нечто странное. «Я что‑то почувствовал. Как раньше. Что‑то злое».
Отец Георгий провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую пелену.
— Если бы ты тогда добил своего брата, всё бы прекратилось.
— Брата своего я топором по лицу ударил, — резко ответил Владимир. — От такого удара невыживают. Но тело тогда не нашли. Он рухнул в реку. Кто знал…
— Брат твой — породитель тьмы, — мягко, но твёрдо продолжил священник. — Он не всегда был таким перебил Владимир. Перешёл черту, когда в наше село начали набегать кочевники. Грозили, что жену его заберут если дань не соберёт. Вот и обратился к тёмным силам. Он перешёл на сторону тьмы, перебил священник, и какие были потом последствия, а ты — на светлую. И несёшь это бремя посей день.
Владимир опустил голову. В храме царила тишина, нарушаемая лишь редким треском свечей.
— Ну ладно, я пойду тогда в архив, — решил отец Георгий, поднимаясь. — А ты езжай домой. Ещё один припадок твоего кота должен указать, где нечесть прородилась. Снаряжение ваше тут у нас — потом заедете. Я как раз что‑то в архиве поищу.
Владимир кивнул, поднялся. Накинул куртку, надел шлем. Уже у двери обернулся:
— Спасибо, отец.
— Будь осторожен, — ответил священник, глядя ему вслед. — И помни: свет всегда сильнее тьмы. Даже если кажется, что она поглотила всё.
Вернувшись домой, Владимир открыл дверь. Кот сидел на подоконнике, уставившись в темноту. Услышав шаги, обернулся.
— Ну что, рассказал? — спросил он, неповорачивая головы.
— Рассказал, — Владимир прошёл в комнату, устало опустился на стул. — Отец Георгий сказал, что нужно ждать следующего знака. Твой обморок — не случайность.
Кот медленно спрыгнул с подоконника, подошёл, уселся напротив.
— Значит, оно возвращается, — прошептал он. — То, что было погребено. То, что ты думал, уничтожил.
Владимир молча кивнул. В окне мерцали звёзды, но их свет казался холодным, чужим. За окном, раздался протяжный вой сирены то ли скорая, то ли ещё чего.
Глава 4 «Нелегальный план»
На базе строительного участка гулко хлопнула дверь вагончика — начальник Харитонов уже стоял с планшетом в руках.
— Ну что, ребята, — начал он, оглядывая притихшую бригаду. — Вчера произошла авария на нашем участке дороги, которую мы будем мониторить. Девушка на повороте не удержала машину, влетела в сосну и… сами понимаете.
Рабочие переглянулись.
— Так вот, — продолжил Харитонов. — Этот злосчастный крюк нам и предстоит убрать. Трассу выпрямляем. Серёга вчера уже прорезал грунт по верхней кромке. Сегодня продолжаем: Сергей, двое подсобников с тобой и самосвал под вывоз. Остальные — ревизия техники. Хочу, чтобы каждая гайка была на своём месте. Вопросы?
Ответом стало молчаливое рычание дизелей.
— Тогда поехали.
Бригадир Лаптев подозвал двух подсобников — Валеру и Дениса.
— Лопаты взяли — и к Серёге. Он скажет, что кидать, куда кидать и сколько кидать. Никаких приключений.
Парни кивнули.
— А ты, Миша, — продолжил Лаптев, обращаясь к водителю самосвала, — готовишь машину и становишься под загрузку. Всё понятно?
— Да, разберёмся, — буркнул тот и ушёл.
Лаптев вернулся к Харитонову.
— Народ распределил, всё в работе.
— Отлично, — сказал начальник. — Пройди ещё раз по технике. Не хочу повторения той истории с катком, где тормоза отказали. И ещё — сейчас я поеду в деревню, нужны кое-какие мелочи. Спроси у мужиков, может, кому что-то надо. Составьте список, пусть напишут, кому что купить.
— Понял, сделаю.
Через десять минут Лаптев протянул Харитонову листок, исписанный кривыми почерками.
— Всё, шеф. Они тут, как всегда: кто сигареты, кто шоколадки, кто ништяки непонятные.
— Ну, посмотрим, что там в магазине найдётся. Игорь! Машину подавай!
Дорога до села заняла минут пять. Перед магазином Харитонов увидел знакомого поселенца — главу посёлка, который таскал ящик с краской.
— Доброго дня вам, — бодро сказал он. — Слышали о вчерашнем? Девчонка молодая, жалко. Поворот тот давно как ловушка стоит.
— Потому и срезаем, — ответил Харитонов. — Через месяц трасса будет как струна. Ладно, мы побежали.
Внутри магазина пахло свежим хлебом и чем-то ванильным. За прилавком стояла продавщица — невысокая брюнетка с дерзкой улыбкой.
— Доброе утро, командир, — сказала она. — Опять к нам?
— По делу, Марина, — улыбнулся Харитонов. — Вот список от мужиков. Собери, пожалуйста.
Пока она выкладывала товары, разговор сам собой потёк:
— Долго у нас задержитесь? — спросила Марина, наклоняя голову.
— Как пойдёт работа. План — месяц.
— Ну, значит, месяц я буду вам притаривать припасы и слушать ваши раздражённые речи про сроки, — подмигнула она.
Харитонов засмеялся.
— А если честно, — продолжила она, — у нас тут с энергетиками беда, поставки сорвались.
— Переживёте. Да, конечно, здоровее будете, ничего страшного.
— Вот всё, что просили, — сказала Марина, передавая пакет и чек. — А теперь — что вам лично?
Он задумался секунду.
— Печенье овсяное. Пара порций быстрой лапши. И… блок «Легата».
— Опять лапша? Желудок убьёшь. Хочешь, я тебе суп сварю? — предложила Марина.
Харитонов чуть замер, затем улыбнулся краем губ.
— Предложение заманчивое. Оставь номер, вечером скажу, готов ли рискнуть своей жизнью.
Марина написала цифры на маленьком бумажном квадратике.
— Вот. Буду ждать. И давай не задерживай с ответом, а то я и могу передумать, — улыбнулась Марина.
— Договорились, — ответил Харитонов просто и чётко.
Он вышел из магазина в настолько хорошем настроении, что даже Игорь, глядя в зеркало, улыбался шире обычного.
На базе, во время обеда, Валерка с Денисом сидели на перевёрнутом ящике и грызли батоны.
— Слушай, — начал Валера, понижая голос. — Есть тема одна.
— Ну-ка, — прислушался Денис.
— Видел дизельную цистерну? Можно тихонько… ну… делать запасы. Тут наверняка фермеры есть — им дизель всегда нужен. А мы — разок-другой в неделю. Для заработка, чисто по-соседски.
Денис прищурился:
— А посредник?
— Ну, Игорёк всегда в деревню катается. Давай с ним поговорим.
— Пошли вечером решим.
После смены парни подошли к «буханке», где Игорь натирал зеркала.
— Здорово, Игорян! — начал Валера. — Есть серьёзный разговор.
— Давай сюда, — Игорь отложил тряпку. — Что надо?
Валера рассказал схему. Игорь слушал, покачивая головой, потом прищурился:
— Значит, вы хотите, чтобы я фермеров искал, а вы — торговали налево? И ключи от машины вам давал?
— Два раза в неделю. По-тихому. Если что — скажешь, что ключи в салоне оставил. Мы всю ответственность берём, — уверил Валера.
Игорь подумал. Потом пожал плечами:
— Денег лишних не бывает. Только аккуратно. Начальник нюхом почует, если что не так.
— Всё будет гладко, — пообещали ребята.
Вечером Харитонов подошёл к Игорю.
— Отвезёшь меня в деревню, потом рано утром приедешь за мной. И это… ты только никому ни слова, — улыбнулся Харитонов.
— Обижаешь, начальник, — ответил Игорь.
Уже начало темнеть, когда Игорь, высадив начальника у нужного дома, свернул на боковую улицу. Свет фар выхватил детишек у ворот, где стояла старенькая техника — трактор и телега.
— Эй, ребята, папа дома? — спросил Игорь.
— Дооома! — крича, помчались они.
Через минуту на крыльце появился мужик в спортивных штанах и растянутой майке.
— Ты чего хотел?
Игорь кивнул и сразу перешёл к делу:
— Мы тут рядом работаем, дизеля у нас много. Тебе нужно топливо?
Мужик приподнял бровь, понимая смысл предложения.
— И по какой цене?
— Вдвое дешевле рыночной.
Небольшая пауза — и фермер уже протягивал Игорю руку.
— Если так — работаем. Номер запиши, через час позвоню.
Игорь вернулся к машине, чувствуя себя человеком, который только что открыл новый бизнес.
Рабочим будет что рассказать.
Тёплая летняя ночь окутала окрестности, лишь стрекот сверчков нарушал тишину. Двое приятелей — Валера и Денис — крались к старой цистерне, стараясь не издавать ни звука.
— Всё спокойно, можно начинать, — тихо произнёс Валера. — Ты следи за обстановкой, а я займусь делом.
Они приблизились к потрёпанному «УАЗику». Денис осторожно приоткрыл дверцу — раздался едва уловимый скрип.
— Тихо! — остановил его Валера. — Вроде никто не услышал. Давай, действуй.
Усевшись в машину, парни вспомнили про хитрый манёвр, который придумал их товарищ Игорь: оставить автомобиль на небольшом уклоне, чтобы без лишнего шума скатиться вниз и завести двигатель уже в отдалении от базы.
Денис плавно отпустил ручник, контролируя спуск с помощью тормозов. Машина медленно покатилась, а через сотню метров парни завели мотор.
— Фары не включай, — предупредил Валера. — Поедем в темноте.
Спустя некоторое время Денис всё же включил освещение, и машина уверенно направилась к месту встречи.
— Ну что, знаешь, где нас ждут? — спросил Валера.
— Да, на выезде из села, у старого дорожного знака, — ответил Денис.
У обозначенного места их уже поджидал местный житель — мужчина средних лет. Он нервно поглядывал на часы и докуривал сигарету. Заметив приближающиеся огни, он облегчённо выдохнул.
— Вот и наши гости, — пробормотал он, когда машина остановилась рядом.
— Заждались? — с лёгкой усмешкой спросил Валера.
— Да, договаривались на три ночи.
— Пришлось ехать осторожно, местность незнакомая.
— Ладно, к делу, — перебил Денис. — Товар при вас?
Мужчина подошёл к машине и достал объёмный свёрток.
— Вот, как заказывали: три литра самогона, снедь к столу и пачка сигарет. А вы своё привезли?
— Конечно, — кивнул Валера. — Две двадцатилитровые канистры. Больше не нашлось. Я же по телефону объяснял.
— В следующий раз привезите ёмкости побольше — литров на тридцать. Эти пустые нам отдадите, а полные — вам, — уточнил мужчина.
— Справедливый обмен, — улыбнулся Денис.
— Всё, до связи. О следующей встрече предупредим заранее, — сказал Валера. — Впредь будем рассчитываться деньгами.
— Договорились, — согласился мужчина, крепко пожимая руку Валере.
Денис завёл двигатель и тронулся с места, аккуратно переключая передачи.
На полпути Валера предложил:
— Может, остановимся, попробуем угощение?
Денис с энтузиазмом поддержал идею. Они перебрались на заднее сиденье, где был складной столик. Валера развернул его и сказал:
— Давай, открывай, а я посмотрю, что тут у нас.
— А из чего пить будем? Ни стаканов, ни кружек, — заметил Денис.
— Придётся из горлышка, — решил Валера. — Где-то здесь должен быть нож.
После недолгих поисков Денис воскликнул:
— Нашёл! В дверном кармане лежал.
— Отлично, — обрадовался Валера.
— А в свёртке только сало и варёная картошка.
— О, а вот и копчёная грудинка! — Денис с аппетитом принюхался. — Давай нарежем. Надо и Игорю оставить, а то всё сами съедим.
— Не стоит, — возразил Валера. — Завтра на работу. Попробуем чуть-чуть и поедем.
Подняв бутылку, он провозгласил:
— За наш первый успешный выезд!
И сделал глоток.
— Ого, крепкое! — восхитился он, принюхиваясь к закуске.
— Теперь моя очередь, — нетерпеливо сказал Денис.
Он откусил кусок грудинки, закатив глаза от удовольствия.
— Дай мне нож! — воскликнул Денис. — Сейчас сальцо попробую.
Схватив нож, он от спешки или неосторожности порезал палец.
— Ай, сука! — вскрикнул Денис. — Да что он такой острый?!
— Дай сюда, бестолочь, — сердито сказал Валера. — Иди руку промой на улице, а то кровью салон испачкаем. Потом влетит от Игоря.
Денис схватил помятую полупустую бутылку и вышел на улицу.
Где-то что-то шаркало, где-то птица или летучая мышь пролетала. Денис приступил к процессу и начал промывать руку.
Тут резко что-то напротив зашуршало. Он приподнял глаза и перед собой в кустах заметил два ярких глаза.
Денис медленно опустил бутылку и потихоньку, слегка тише голосом, крикнул своему товарищу:
— Эй, Валерка, а ну-ка пойди сюда!
— Да что такое? Помыть, что ли, не можешь? — отозвался Валера.
Резкий шорох приблизился. Денис не успел даже дёрнуться, как упал на землю, схватившись за горло, и начал хрипеть.
Тут Валера не выдержал:
— Да что с тобой? Ты что, уже нажрался? Вроде чуть-чуть выпили.
Он подошёл к Денису и хотел его только приподнять, но тут к ботинку подполз сгусток тёмной крови.
— Эй, Денис! Что с тобой?! — вскрикнул Валера.
Резкий шорох начал опять приближаться.
Валерка резко оглянулся назад — а там никого. Он рванул к «буханке», но что-то цепкое схватило его за ногу. Ножик выпал из рук на тёмную холодную землю.
Наутро Игорь направился к тому месту, где была договорённость с парнями, проверить свою «буханку». Подошёл ближе и остановился.
От «буханки» не осталось и следа.
Игорь в панике рванул дальше. Ничего — даже следов нет. Он поспешил к базе.
В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя начальника. Игорь в панике еле попал пальцем по кнопке ответа, и оттуда раздался довольный голос начальника:
— Ну что, Игорь, можешь меня забирать?
И тут начальник услышал тревожный голос:
— А-а, начальник, тут одна проблемка…
— Так, что не так? — произнёс Михаил.
И тут Игорь вспомнил слова парней о том, что они всю ответственность берут на себя.
— Походу, «буханку» угнали, — тревожно произнёс Игорь.
— Как угнали?! — воскликнул начальник.
— Да я вчера машину мыл, ключи в салоне оставил. Подумал: да кто тронет-то? Все свои. А машины нету, — начал оправдываться Игорёк.
Начальник немного помолчал.
— Так, ладно, понял тебя. Сейчас приеду, разберёмся, — сказал он и сбросил трубку.
Игорь выдохнул:
— Вот суки… Договорились же.
Он почесал репу и двинулся к столовой.
Михаил Харитонов набрал номер бригадира.
— Здорово, Василий. Тут такая ситуация. Ничего не расспрашивай, позже объясню. Меня забрать надо из посёлка. Да, и там Игорь переживает, говорит, что его «буханку» угнали. Пойди разберись, может, забыл, куда поставил. А я приеду, и уже там, на месте, разберёмся.
— Да, хорошо, сделаю. Сейчас Мишу на «КамАЗе» отправлю.
— Всё, спасибо. Жду.
На базу заехал «КамАЗ». Из машины вышел Михаил Николаевич — спокойный, собранный, будто ночь провёл в санатории, а не в гостях неизвестно у кого.
— Доброе утро, мужики, — проговорил инженер, оглядывая всех. — Работаем, как вчера договаривались. Сегодня нужно продвинуться по склону минимум на два метра. Серёга, держи план. Василич подойдёт через пять минут — проверит технику.
Он отдал документы и уже собрался уходить, как вдруг его окликнул один из работников:
— Михаил Николаевич!
Тот остановился.
— А вы где ночью-то были?
Вопрос прозвучал обыденно… но тишина после него получилась слишком уж плотной. Даже мотор «КамАЗа», казалось, стих.
Инженер медленно повернулся, слегка приподняв бровь.
— В селе был. По своим делам. А тебе зачем интересоваться — ревизию устраиваешь? Или просто любопытство?
Рабочий замялся — не ожидал такого прямого ответа.
— Да я… так спросил.
Михаил чуть усмехнулся, будто что-то понял, и махнул рукой:
— Ладно. Работайте.
Из-за техники, стоящей у оврага, послышался резкий металлический визг. Серёга, который только начал проверять ковш экскаватора, отскочил, будто его ударило током.
— Василиич! — заорал он. — Иди сюда! Тут… это надо видеть.
На звук собрались все, даже те, кто ещё не успел допить утренний чай. Мужики выстроились полукругом вокруг обнажившегося участка земли, куда Серёга ткнул пальцем.
И под толщей грунта, где они вчера только начали копать, проглядывал странный деревянный контур. То ли гроб, то ли что-то ещё — явно старое и совсем не похожее на обычный хлам.
— А это ещё что такое? — нахмурился Василич.
— Может, старый гроб? — предположил кто-то.
— Или контейнер, — бросил Михаил.
Но Серёга лишь покачал головой:
— Не… мужики… это не похоже на бункер. Смотрите внимательней.
Он откинул ещё немного земли носком ботинка, и все разом выдохнули.
По краю деревянного саркофага был виден странный символ, вырезанный будто ножом: круг, перечёркнутый косой линией, а внутри — что-то, напоминающее глаз.
Никто не знал, что это значит. Но все ощутили одно и то же: что бы там ни было, лучше бы им этого не находить.
А над базой, над техникой, над любопытными взглядами рабочих пробежал холодный, почти осенний ветер, хотя по календарю было ещё далеко до холодов.
Будто кто-то, давно забытый, просыпался под землёй.
— Так где у нас Игорь? — тревожно поинтересовался инженер.
— В столовой, — кто-то ответил.
— Передайте, чтоб ко мне зашёл. И ты, Василий, подозвал бригадира. Пошли, отойдём.
— Что тут у вас произошло? — строго спросил Михаил.
— Вам Игорь не говорил? «Буханка» наша исчезла.
— Что ты сразу не сказал? Кто последний видел «буханку»?
— Да вот и Игорь. Он её видел.
Тут уже подходил и сам Игорь.
— Давай сюда поскорей! — вскрикнул Василий. — Ты когда видел-то «буханку»?
— Так это я вчера и видел, — с тревогой ответил Игорь. — Вот она вчера вон на том месте и была. Я её отмыл да и оставил, как раз чтобы вас забрать, сразу направляясь к селу. — Он посмотрел на Михаила. — Да и ключи я не вытаскивал. Да кто мог взять-то? Все свои же, — оправдывался Игорь.
— А как же местная молодёжь? Тебя это не смутило? — резко спросил инженер.
— Они тут рядом совсем.
— Да мы бы услышали гул мотора, — перебил Василий.
— Ладно, я понял. Давайте будем искать. Может, недалеко уехали. Зови Мишу с «КамАЗом», и вы вдвоём, — определил инженер. — И до обеда нужно найти, а то с вас спрошу за то, что ты ключи оставил. — Он посмотрел на Игоря. — Да и ты тоже попадёшь как мастер смены. Поняли?
— Поняли, — ответили мужчины.
— Всё, давайте идите, а то «КамАЗу» ещё работать надо после обеда.
Через часа два Василий залетел к Харитонову.
— У нас ЧП! — воскликнул тот.
— Что? Что случилось? — с ужасом спросил Михаил.
А Василий не мог отдышаться, будто марафон пробежал.
— Воды попей и нормально объясни, — сказал Михаил и протянул ему стакан.
Выпив воды, Василий чуть успокоился.
— Там… это… нашли мы «буханку» и одного из разнорабочих, Дениса, мёртвого. С перерезанным горлом.
Холодный пот сразу охватил инженера.
— Так, там ничего не трогать. Сейчас в контору позвоню и спрошу, потом полицию вызовем.
Глава 5 «Старый друг»
Резкий звонок отвлёк Владимира от дороги.
— Да, я слушаю. Кто это?
— Привет, Владимир. Это я, твой сосед. Слушай, ты бы не мог убавить свою музыку? А то орёт на весь подъезд.
— Так подожди, какая музыка? Я сейчас вообще не дома.
— Точно с моей квартиры? — поинтересовался Владимир.
— Ну да, конечно. Я бы тебе и не звонил.
— Так, ладно, понял. Это кот научился управлять пультом от телевизора. Опять, наверное, лапой включил. Ладно, хорошо. Я уже подъезжаю, буду через пару минут.
Владимир подошёл к своей двери и начал открывать её. Музыка резко стихла. Не успел он открыть дверь, как из неё вылетели две кошки. Владимир еле увернулся.
— Так, кот, что тут происходит?
— Да-а, нет, ты не мог чуть подождать? Я только перешёл к нежностям.
— Ага, знаю твои нежности. Опять нюхал под хвостом, — с ухмылкой сказал Владимир.
— Это вообще не смешно! — обиженно ответил кот. — Это самый важный процесс вообще-то! Обломщик, вот кто ты, Владимир. Я так готовился к этому, заказал пару кошачьей мяты. Они же недавно к нам переехали — две сиамские!
— Фу, всё, успокойся, кот, — резко прервал его Владимир. — Я же ничего не говорю, когда ты с клуба приводишь непонятно кого. Не выгоняю.
— Ага, ты вообще обнаглел! Кот, забираешься на шкаф и пялишься на нас. Ты думал, я не замечу? Видел я, как ты уже ногу закинул за голову!
— Ну-у, как говорится: гуляй язык, балдей писюн, — улыбнулся кот.
— Всё, хватит! — грозно воскликнул Владимир.
— Да, кстати, тебе звонили час назад.
— Кто звонил?
— Так я откуда знаю? Я был занят, — развернулся кот и потопал в сторону кухни.
— У вас одно новое сообщение. Для прослушивания новых сообщений нажмите один. Для ранее прослушанных — два.
Владимир нажал кнопку.
— Алло. Владимир, это Максим. Я послушник в церкви. Моим наставником был отец Георгий. Он ушёл от нас. Ваш телефон был в его блокноте. Перезвоните, это очень срочно. Связано с кончиной отца Георгия.
Через несколько минут Владимир перезвонил.
— Алло, Максим, это Владимир.
— Да, Владимир. Спасибо, что перезвонили. Вы бы не могли подъехать к нам?
— Да, конечно. У меня будет только один вопрос. Отец Георгий как ушёл? Естественным путём?
В трубке послышался тяжёлый вздох.
— Нет.
— По какому адресу вы находитесь? Я сейчас подъеду, — взволнованно спросил Владимир.
— Я сейчас в квартире отца Георгия. Тут полиция и наши сотрудники.
— Всё понял. Скоро будем. И да, ничего там не трогайте. Пусть лучше меньше следят, а то вдруг чёрная магия, — сказал Владимир и повесил трубку.
— Кот! — крикнул Владимир. — Давай собирайся, выезжаем!
— Куда? — лениво послышалось с кухни. — И прямо сейчас? Я только начал трапезу.
— Да. Сейчас. Отца Георгия убили.
Что-то грохнуло на кухне, и послышался тихий звук маленьких лапок.
— Как убили? Когда?
— Ну, если быстро соберёшься, мы и узнаем уже на входе, — накидывая куртку, грозно посмотрел на него Владимир.
— Да что мне одевать? Мне нечего надеть. Да и ты не купил для меня мотолюльку с шлемом. Я видел на видео, как-то...
— Ага, ещё чего! Вон тебе рюкзак-переноска. Туда полезай.
— Да сколько уже можно? Я устал от этих унижений! Вообще-то я был воином! Я был Пылкором! Мой огонь не остудить никаким ветром! — грозно и эпично сказал кот.
— Всё, Пылкор, быстро полезай в рюкзак!
— Ладно, ладно! Я сам. Не надо меня туда запихивать.
Кот резко запрыгнул в рюкзак.
Владимир уже почти вышел за порог.
— А, да блин, забыл!
Он поставил рюкзак на пол и пошёл в сторону кухни. Открыл верхний шкаф, где в ряд стояли металлические банки с надписями «Горошек», «Перец», «Соль», «Сода».
Владимир взял банку и приоткрыл крышку. Там внутри лежал пучок высохшей полыни.
Он аккуратно убрал её в пакет.
— На, держи. Только не сломай.
Владимир засунул свёрток к коту в рюкзак.
— Что это? Полынь? — удивился кот.
— Что ты думаешь, здесь что-то связано?
— Да-а, — протянул кот. — Давно такого не было. Я уже и соскучился по тем временам. Что-то надвигается. Я это предчувствую.
— Всё, держи пакет. Поехали.
Владимир и кот приехали по адресу.
— Что-то полицейских много, — пробормотал кот.
— Да, вижу. Надеюсь, их предупредили. Ты давай пока воришку не развивай, а то услышат и не поймут, что кот разговаривает.
— Угу, — послышалось из рюкзака.
Владимир направился к подъезду. У входа стояли полицейские: один курил, второй рядом что-то рассказывал.
— Так, вы к кому? Или проживаете тут? — поинтересовался тот, кто курил.
— Паспорт покажите, — начал требовать второй полицейский.
— Так, господа, погодите. Я друг погибшего. Меня вызвали.
— Кто вызвал?
Из подъезда вышел ещё один мужчина, чуть постарше и, видимо, рангом повыше. Лицо у него было наглое.
— Максим, послушник. Он вас не предупредил?
— Нет. И вообще, вам туда нельзя. Там идёт следствие.
— Так, — протянул Владимир. — Понял. Сейчас, дайте позвонить.
Он набрал Максима.
Через гудок послышался его голос:
— Да, алло. Вы приехали?
— Да, я тут, на месте. Меня не пускают.
— Ой, извините, моя ошибка. Сейчас спущусь.
Через минуту спустился Максим.
— Здравствуйте, Владимир.
Владимир сердито кивнул.
— Да пустите его. Он свой.
— Приказ был не пускать посторонних, — фыркнул один из полицейских.
— Чей приказ? — спокойно спросил Максим.
— Нашего начальства.
— Сейчас минутку.
Он вытащил из кармана телефон и отошёл чуть подальше.
— Да, нашего товарища не пускают. Решите этот вопрос.
Последовал короткий телефонный разговор.
— Ага... Да... Всё хорошо. Спасибо за понимание.
Максим положил трубку.
Тут уже в рации послышался голос:
— Пропустите этих двоих и исполняйте то, что они попросят. Поняли?
— Так точно, капитан.
— Всё, давайте проходите.
Они поднялись к квартире. Народу было много. Владимиру в глаза сразу бросилось разбитое зеркало. Потом уже в гостиной он увидел обезглавленное тело.
— И тут что за гражданский? Кто его пустил?
На секунду все притихли и посмотрели на Владимира.
— Вам разве не звонили? — выступил Максим.
— А, да, вспомнил. Звонили, сказали про вас.
Полицейский перевёл взгляд на кота.
— А кот что тут делает?
Опять все притихли и уже бросили взгляд на кота.
— Он со мной, — ответил Владимир.
— Ну так ладно. Только держите его в рюкзаке, чтоб тут не наследил.
— Да, по поводу «не наследил»... Вам нужно покинуть квартиру. Нам тут самим надо осмотреть всё без лишних глаз, — чётко сказал Владимир.
— Так что? Это такое? Как мы можем вас тут оставить одних? Тут вообще-то убийство и следы преступления! — уже начал выступать следователь.
— Вы не поняли, — подключился Максим. — Мне ещё раз позвонить вашему начальству или уже выше? Вам чётко и ясно дали понять: выполнять то, что мы вам скажем.
— Да, я понял. Ну, вы поймите... — начал бормотать следователь.
Но, увидев, как Максим начал доставать телефон, сразу замолчал.
— Ладно, мы поняли. Все на выход.
— И да, вам сколько нужно времени? Мы будем тогда на улице.
— Мы вас позовём. Тихо, спокойно, — проговорил Максим.
— Всё понял. Хорошо. Ну, тогда на связи.
Когда все вышли, Владимир посмотрел на рюкзак.
— Кот, ты там не уснул?
— Нет, конечно. Такое веселье пропускать?
— Ну тогда давай доставай полынь.
— Не раздавил?
— На, — нервно протянул кот. — И дай мне уже выбраться из этого рюкзака.
Максим бросил взгляд на кота.
— Это тот самый Пылкар?
Кот медленно повернул голову в сторону Максима.
— Слушай, а он мне нравится.
— Ты слышал про меня? — спросил кот.
— Да. Вы Пылкар — верный друг и помощник Владимира. Про ваши способности много кто говорил в монастыре.
— Ты слышал, Владимир? Про меня говорят!
— А ты меня в рюкзак, не мог купить котолюльку или как там? Мотолюльку? Ай, какая разница! Ты меня понял!
— Ты всё сказал? — спросил Владимир.
— Да.
— Теперь помолчи. Времени мало, а то след пропадёт.
Владимир достал из кармана зажигалку и начал поджигать ту самую сухую полынь. Затем стал водить дымом по окнам.
В комнате затихло всё. Только было слышно, как потрескивает подожжённый кустик.
Владимир поднёс полынь к тому самому треснутому зеркалу.
Вдруг на зеркале заискрились непонятные руны.
— Что? Что там? — нетерпеливо вскрикнул кот.
— Это гноме-ведьма.
— Вот почему ты, кот, ничего и не почувствовал. Она скрыла всё за чёрной магией.
— Гноме-ведьма? — переспросил Максим.
— Гноме-ведьма служила королю гномов. Отравила всё его семейство, а маленьких детей забрала с собой, околдовала, и они так и не выросли. Зато клыкастые такие! Она держит их как своих псов. И да, любимое лакомство для них — голова.
Кот взглянул на обезглавленное тело.
— Ну всё и сходится.
— А зачем вообще ей понадобился отец Георгий? — спросил Максим.
— Он что-то знал, значит, — прошептал Владимир.
— Нам срочно нужно в Шир’таэль.
— В эльфийский город? Нам рассказывали про его существование. Мы уже считали его мифом. Он реально существует? — удивился Максим.
— Да, он реален, — невозмутимо ответил кот.
— А-а, зачем нам туда вообще спускаться?
— Потому что она была там в заточении. А как оттуда выбралась, узнаем только там.
— Ладно, нам нужно в храм забрать своё снаряжение. Они же ещё там?
Владимир взглянул на Максима.
— Да, конечно.
— Это ты про свой топор и тяжёлый щит?
— Да, — ответил Владимир.
— А мы ещё тебе модифицировали твою экипировку и оружие.
— Что сделали? Я надеюсь, не испортили мой бродекс. Там вообще-то вычеканены специальные руны, которые в переводе означают: «Я несу не смерть — я несу конец злу». Это очень значимые слова в борьбе со злом.
— Не трогали его. Не испортили руны.
— Нет, ты чего! Мы знаем про него. Мы только изменили щит.
— И то, если он тебе не понравится, можешь взять свой. Просто тебе нужно взглянуть на него. Очень много чего появилось. Поехали, покажу.
Кот тихо, едва шевеля губами, произнёс:
— Владимир...
— Что шепчешь?
Помолчи, — так же тихо ответил Владимир, даже не поворачивая головы.
Он снова едва заметно пошевелил губами:
— Сейчас ты спокойно, без суеты, направляешься на кухню. Там выбираешься через окно.
— Что случилось? — невозмутимо поинтересовался кот.
— Ведьма-шавка здесь.
— А-а-а… — протянул кот. — Ну тогда я наготове.
— Какая ещё шавка? — одними губами спросил Максим.
Владимир бросил на него короткий взгляд.
— А ты ничего подозрительного не замечаешь?
Максим медленно повернул голову и принялся осторожно осматривать квартиру. Его взгляд скользнул по мебели, стенам, окнам и остановился на подоконнике.
— Да нет, вроде ничего. Вон за окном, в уголке, перекати-поле. Не кажется тебе подозрительным, что оно на пятом этаже?
Максим уже собирался что-то сказать, но со стороны кухни неожиданно донёсся шёпот:
— Я готов!
Владимир на мгновение прикрыл глаза.
«Вот же идиот еще громче мог сказать…» — подумал он.
Затем медленно двинулся к окну, делая вид, будто внимательно рассматривает происходящее за стеклом. Подойдя к нему почти вплотную, он ещё раз взглянул на кухню.
До заветного момента оставалось совсем немного.
— Сейчас! — громко произнёс Владимир.
Кот молниеносно бросился на полусухой куст, вцепившись в него когтями и зубами.
— Эй! Отвали от меня, шерстяной! Я сейчас тебя порву! — заверещал тот.
Владимир распахнул окно, а кот, наконец, сбросил свою добычу на пол.
— Слышь, вы вообще знаете, на кого напали?! — возмущённо затараторил куст, энергично перекатываясь по полу. — Да я таких людей знаю! Они вас на куски порвут!
— Тихо ты, тихо, — Владимир присел перед ним.
Куст неожиданно замер.
Теперь можно было рассмотреть его получше. Перед ними лежала высохшая шарообразная конструкция, покрытая множеством острых колючек. На одной стороне виднелись крошечные глазки и кривоватый рот, расположенный совершенно не там, где ему полагалось быть.
Судя по размеру и количеству колючек, перед ними была взрослая особь.
— Ты кому «тихо» сказал, кожаный?! — возмутился куст. — Ещё ближе подойдёшь — я тебя своими колючками порежу!
Владимир неожиданно хлопнул в ладоши.
— Тихо!
Куст мгновенно замолчал.
Несколько секунд в комнате стояла тишина.
— Не бейте… Лучше обоссите, — наконец жалобно произнёс он.
Кот не выдержал:
— Всё, давай! Я готов!
Владимир медленно повернул к нему голову.
— Ты серьёзно это говоришь?
— Да что он тут начал? Пусть успокоится!
— Ты что сказал, шерстяной?! — тут же оживился куст. — А я вот чую, от тебя чем-то пахнет! Ты вообще кастрированный?!
Кот на мгновение замер.
Затем его терпение окончательно закончилось. Он бросился на куст, намереваясь продолжить разговор уже без лишних слов.
— Так, всё! — Владимир схватил кота и оттащил в сторону. — Подожди! Он нам ещё нужен.
Владимир снова повернулся к пленнику.
— А теперь рассказывай. Где твоя хозяйка?
Куст задрожал и неожиданно разразился жалобным плачем, больше похожим на детскую истерику.
— Да я вообще ни при делах! Честное слово! Я сидел, смотрел мультики, никого не трогал! А тут она заявляется и начинает: «Давай, собирайся, ты мне нужен!» А я ведь даже новую серию не досмотрел!
Владимир нахмурился.
— Так, стоп. Какие ещё мультики? Успокойся, а то я сейчас спущу на тебя кота.
— Хорошо! Хорошо! Всё расскажу! Только… — куст вдруг замолчал и немного повернулся набок. — Почешите мне спинку, и я всё расскажу.
Владимир недоверчиво прищурился.
— Что?
— Спинку почешите. А то не скажу, где хозяйка сейчас. Вон ты, молодой, подойди. Почеши хорошенько, и я всё выложу.
Все трое одновременно посмотрели на Максима.
Тот несколько секунд переводил взгляд с Владимира на кота, затем тяжело вздохнул, присел перед кустом и осторожно принялся его почесывать.
— О-о-о… Да… Вот так… Чуть ниже…
Максим старательно выполнял поручение, пока Владимир наконец не остановил его:
— Ты что делаешь?
— Как что? Спину чешу.
— Ты хоть знаешь, где у него спина?
Максим замер.
— Нет. А где?
Владимир посмотрел на его руки, затем снова на куст.
— Ну, явно не там. Там, где ты чешешь, находится мошонка.
Максим резко отдёрнул руки.
На несколько секунд в комнате повисла неловкая тишина.
Владимир едва заметно усмехнулся.
— Вас этому, что ли, не учили?
— Чесать кустам? Конечно, не учили! — обиженно ответил Максим.
— Учили, учили! — неожиданно вмешался куст. — Руки тебя выдали! Ты, наверно, вообще целый курс прошёл!
Кот довольно ухмыльнулся, наблюдая за происходящим.
Владимир медленно поднялся.
— Всё. Мне это надоело. Давай говори, где твоя хозяйка.
Он достал из кармана зажигалку, нажал на кнопку, и в его руке вспыхнуло небольшое пламя.
Куст тут же перестал ёрзать.
— Ну… Вы же понимаете… Она меня прибьёт.
— Значит, выбирай: мы сейчас или она потом.
Куст некоторое время молчал, словно обдумывая предложение.
— Не, ребятки… Я её больше боюсь.
И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, шарообразная конструкция резко подпрыгнула и бросилась прямо на пламя.
Огонь вспыхнул ярче.
Куст завертелся на месте, заметался по полу, издавая пронзительные вопли.
— Да что ж ты творишь?! — крикнул Максим.
Он схватил стоявший рядом чайник и выплеснул на куст воду.
Но было уже поздно.
Через несколько мгновений всё стихло.
В комнате повисла тишина. Владимир некоторое время смотрел на то, что осталось от незваного гостя, затем медленно убрал зажигалку в карман.
— Да-а-а… Теперь нам точно пора.
Он повернулся к коту.
— Неси пакет. Это всё нужно собрать и забрать с собой. Вдруг ещё пригодится.
Кот посмотрел на остатки куста, затем на Владимира.
— А зачем?
Владимир бросил на него многозначительный взгляд.
— Затем, что полицейские не должны ничего увидеть.
Максим медленно поднял голову.
— Подожди… А мы вообще собираемся объяснять, что здесь произошло?
Владимир уже направлялся к выходу.
— Нет, Максим. Именно поэтому мы и уходим, ну тогда я зову криминалистов чтоб продолжали работу поинтересовался Максим, да ответил Владимир, ну тогда спускайтесь я вас догоню.
Максим приоткрыл дверь и позвал сотрудников:
— Всё, мы тут закончили. Можете дальше продолжать.
Максим вышел на улицу.
— Владимир, ты как? На чём?
— Да вот мой железный конь.
— А, хорошо. Тогда езжайте за мной.
Максим открыл дверь ржавой «семёрки». Дверь со скрипом приоткрылась.
— А ты, кот, или как там вас, Пылкар, с Владимиром или со мной?
— Мне нравится этот парень.
Кот посмотрел на Владимира.
— Конечно, с тобой. Опять ехать в этом рюкзаке? Нет уж. Я лучше вон на переднем сиденье поеду.
Он запрыгнул за пассажирское сиденье.
— Давай поехали! Что стоим?
Максим взглянул на Владимира и улыбнулся.
— Как скажешь.
Он завёл машину, с трудом приспустил стекло и крикнул Владимиру:
— Ты как, за мной или туда поедешь сам?
— Да я, наверное, там вас подожду, пока ты доедешь.
— Ну да, правильно, — улыбнулся Максим.
Он повернулся к коту.
— Ты как, не передумал?
— Да не-е. Я лучше потише, зато в удобствах.
По пути разговор как-то сам завёлся. Максиму уж больно интересно стало, как кот познакомился с Владимиром.
— Да спас я его, — ответил кот. — Как-то он попал в перепалку с лешим. Вот я и подоспел. Слышу чей-то хрип, а это уже леший чуть не приступил к трапезе. Хотел полакомиться Владимиром. И тут я подоспел и спас нашего героя. Теперь он со мной неразлучный. Он говорит, что должен мне по гроб жизни.
— Да-а, очень интересная история, — протянул Максим.
— Ну всё, вот приехали.
Резкий звонок перебил гул автомобиля.
Максим тревожно взял трубку и где-то минуту не проронил ни слова. Уже под конец разговора Максим сказал:
— Хорошо. Спасибо. Эта информация была очень полезной.
Он сбросил трубку.
— Ну что, кот, пойдём? А то там Владимир уже заждался нас.
— Дверь открой, — робко сказал кот.
Максим улыбнулся и вышел из машины.
В храме таилось затишье. Было слышно, как накалённая лампа гудела.
Хлопок старой, потрёпанной двери перебил это затишье.
Только Владимир смирно сидел на стуле и загадочно думал.
Максим начал разговор:
— Что это ты, Владимир, задумался?
— Да-а, — протянул Владимир. — Не укладывается у меня в голове. Зачем гноме-ведьма приходила к отцу Георгию? Она что-то там искала. Вещи были разбросаны.
Максим перебил его:
— Мне позвонили. С квартиры отца Георгия пропало кое-что.
Медленным взглядом из угла на Максима переключился Владимир.
— Ну и что?
— Семейный крест. Отец Георгий хранил этот крест. Я помню, как однажды он рассказал про него. Этот крест ему передался от его отца, а отец получил его от своего отца. Так и передавалась эта реликвия. Он очень дорожил им.
— Крест? — переспросил Владимир.
— Да, крест, — ещё раз повторил Максим.
— Да, очень интересно. Так, нам нужно поторопиться. Где моё снаряжение? — вскочил Владимир.
— Мы всё узнаем в Шир’таэле. Там у моего друга Виаларра есть книга. В ней все записи, которые велись ещё со времён Тёмного князя. Там все ответы.
— Ну что ж, тогда чего мы медлим? Пошли, я вам покажу ваше снаряжение.
— Да, и мне не терпится посмотреть на эльфийский город.
— Да, сейчас вы называете их эльфами. Раньше по-другому гласили их, — прошептал кот, глядя на Максима.
— А как их называли? — удивился Максим.
— «Чудь белоглазая», — произнёс кот.
— Но сейчас они эльфы. Так удобней.
Максим с удивлением посмотрел на кота. Уже хотел что-то сказать, но Владимир перебил его:
— Ну что, давай показывай.
— А, да, кстати. Вот в этом шкафу.
Он открыл дверь.
Взгляд Владимира сразу бросился на своего старого знакомого.
В шкафу висел старый бродекс.
Его широкое лезвие потускнело, а по ободку шли руны — короткая строка угловатых знаков, которую никто уже не мог прочесть.
Говорили, что они должны были хранить владельца от зла, но теперь казались просто узором, оставшимся от давних времён.
Рукоять была стёрта в тех местах, где чаще всего ложились пальцы, и чуть шероховата — дерево будто помнило все удары, все годы службы.
Топор выглядел не как оружие, а как вещь, прожившая долгую жизнь: тяжёлая, привычная, почти родная.
Владимир протянул к нему руки. Схватив его, он прошептал:
— Ну, здравствуй, старый друг.
Тут Максим приоткрыл вторую дверцу.
На старом кривом гвозде висел автомат АК-12 с укороченным стволом для повышения удобства использования и применения в условиях ограниченного пространства.
— А это что? — спросил Владимир.
— Это мы заменили твой старый лук на новый АК-12 с патронами: зажигательными, с серебром и со святой водой в капсулах, которые при попадании разбиваются, и оттуда вылетает святая вода. Очень удобно. Умеешь пользоваться? — спросил Максим.
— Ну, приходилось, — робко ответил Владимир.
— Ну, это хорошо.
— Да, вот ещё твой старый щит.
Максим выдвинул нижнюю полку шкафа.
Рядом лежало что-то вроде ручки.
— А это что? — спросил Владимир.
— А это новый щит.
— Какой это щит? Палка какая-то, — усмехнулся Владимир.
— А ты вот возьми, нажми на эту кнопку.
Максим дал ручку в руки Владимиру и отошёл на метр.
В левую руку Владимир схватил рукоять. Она была тяжёлой и тёмной, будто отлитой из ночного неба. В центре тускло поблёскивала кнопка — маленькая, почти незаметная среди чеканки.
Он вдавил её большим пальцем.
Раздался короткий, сухой щелчок, похожий на треск ломающейся кости.
И щит начал раскрываться.
Железные пластины, соединённые скрытыми петлями, расходились веером, разворачиваясь от центра к краям. Они двигались не плавно, а рывками, с лязгом, будто каждое сочленение сопротивлялось.
За миг рукоять превратилась в полураскрытый веер — широкий, угрожающе зубчатый, с острыми кромками на концах сегментов.
Теперь щит перекрывал почти весь бок, а его края напоминали стальные перья хищной птицы.
Он стал тяжелее, рукоять легла иначе, но в этом новом положении чувствовалась иная сила — не глухая стена, а живая защита, готовая встретить удар и отвести его в сторону.
И на щите образовались те же самые руны.
Владимир несколько секунд разглядывал щит, потом начал говорить:
— Этого не может быть. Металл такой же, как на моём топоре.
— Из пещер кладенцов?
— Кого? — переспросил Максим.
— Да вы сейчас называете их гномами, — пояснил кот. — Новый мир, новые названия.
— Нет таких мастеров, которые смогли бы укротить металл гномов. Только сами гномы знают, как правильно ковать этот металл.
— Покажите мне этого мастера! — вскрикнул Владимир.
Сзади, из приоткрытой двери, раздался чей-то голос:
— «Грум-алор, кхарн эль-дар, фаэльвальдрук».
— Здравствуй, мой дорогой белый охотник.
Старый гном стоял в дверном проёме, и его силуэт казался вырезанным из самого сумрака — чётким, но будто слегка размытым по краям, как воспоминание.
Седая борода струилась вниз мягкими складками, напоминая застывший водопад, и в её прядях запутались крошечные искорки света, вспыхивавшие при каждом едва уловимом движении.
Лицо гнома было изборождено морщинами. Каждая из них хранила свою историю — о долгих и упорных работах, о спорах с упрямым металлом и о редких, но драгоценных улыбках.
Он стоял неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась не усталость, а собранность старого мастера, который знает: спешить можно только тогда, когда торопиться уже некуда.
Владимир обернулся и произнёс:
— «Грум-алор, Брунгмар, вард-эль-кхор!»
— Здравствуй, Брунгмар, мой старый друг.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
