Охотник на маньяков. Том 2

Глава 1

Шел сентябрь 1985 года, я находился в Белорусской ССР и проводил разведку перед охотой на маньяка Михасевича.

Пройдясь по шоссе до того места, где перелески уступили место полям, а вдалеке показались первые домики Полоцка, я увидел всё, что было нужно. И запомнил. Скрытые за кустарником повороты, места, где асфальт пересекают выныривающие из перелеска грунтовые дороги, железнодорожный переезд со шлагбаумом и будкой смотрительницы.

По дороге мне пришло в голову, что Михасевич мог подобрать свою жертву и в самом Гамзелёво — и в лес свернуть уже дальше, на пути в следующую деревню. Но это было неважно. Главное то, что из Полоцка он будет ехать сюда один, пустой.

Итого: вечером мне нужно будет перехватить его, не доезжая Коллективной.

Движение на шоссе было совсем слабым. За всё время, что я здесь прошагал, мимо меня проехали штук пять машин и два трактора. Я думал, придётся брести пешком до самого Полоцка, но скоро меня подобрал дедок на забрызганном 412-м «Москвиче». Передачи в машине переключались с хрустом, будто ломались сухие ветки. Мы с дедком перекинулись парой дежурных фраз. Он высадил меня в центре города, я дал ему сложенный вчетверо жёлтый рубль, и мы расстались, довольные друг другом.

А между тем время двигалось к вечеру. И мне нужно было где-то добыть автомобиль. Машина мне требовалась потяжелее, и я решил, что размениваться по мелочам не стоит.

Гулять так гулять!

Угонять будем «Волгу».

***

Здание городского исполкома я отыскал легко. Постоял в переулке, осмотрелся и неторопливо двинулся к заднему двору. К вечеру тучи разогнало, на улице распогодилось. Солнце клонилось к крышам домов, и тополя у дороги отбрасывали длинные тени.

Я подумал о Михасевиче. Возможно, и он сейчас смотрел в небо. Облизывал сухие губы, прогревал свой «Запорожец». И готовился к охоте. Скоро, как только стемнеет, он начнёт наматывать круги по окрестностям, высматривая одинокую женскую фигуру у обочины.

Эта мысль заставила меня ускорить шаги.

На заднем дворе горисполкома стояли три «Волги». Две, чёрные, были пустые, но приткнулись они прямо у входа, на виду у всех окон. Третья, белого цвета, но сероватая от грязи и засохших брызг, сиротливо маячила в стороне, у высокого каменного забора. Она мне сразу понравилась. Только вот за рулём у неё сидел водитель, молодой парняга в пиджаке. Судя по всему, он кемарил.

Я застыл, приткнувшись к углу здания, и стал ждать. Время потянулось медленно. Часы показывали без двадцати пять, когда водитель вдруг зашевелился. Он вылез из машины, зевнул и потопал в сторону служебного входа. Может, решил выпить стакан чаю, или же наоборот, потребность его была иного рода.

Я не стал медлить.

Быстрым шагом пересёк двор, дёрнул дверцу. Она подалась — отлично, молодой водитель поленился запереть машину, не придётся возиться и отпирать. Хотя я был готов и к иному развитию событий. В кармане у меня лежала пара отвёрток, для вскрытия замка, а ещё — обёрнутый в тряпку небольшой камень, в крайнем случае я собирался аккуратно выбить маленькое треугольное стекло.

Было бы совсем хорошо, если б водитель оставил бы внутри и ключ зажигания. Увы, его раздолбайство имело свои границы. Но отсутствие ключа не стало для меня большой проблемой. Я три года отъездил на такой же «Волге» в автохозяйстве, даже цвет был один в один. В этой машине я знал каждый винтик. Ключ мне терять не доводилось, зато однажды, было дело, он у меня сломался прямо в личинке зажигания. Так что теперь я знал, что мне нужно.

Без лишней суеты я приступил к делу.

Сначала — руль. Я ухватил рулевое колесо обеими руками и резко рванул влево, до упора. Сухой и отчётливый хруст в глубине колонки известил о том, что язычок противоугонного замка сломан. Теперь управление колёсами не заблокируется.

Дальше я скользнул рукой под руль. Пара движений отвёрткой, и пластиковый кожух послушно распался на две половины. Добраться до контактной группы для опытного шофёра было делом секунд. Я аккуратно сдёрнул фишку с проводами с тыльной стороны замка зажигания. На её торце чернел пластиковый паз — то самое гнездо, которое в нормальной ситуации поворачивалось металлическим хвостовиком ключа.

Я вставил плоское жало отвёртки в этот паз и уверенно повернул по часовой стрелке. На панели приборов тут же вспыхнули красные глазки контрольных ламп. Ещё один доворот, чуть глубже, и под капотом ухнул стартёр. Он закрутил коленвал, и мотор «Волги» заработал, отозвавшись негромким и ровным урчанием.

Готово!

Я выпрямился на сиденье. Поблизости никого не было. Ноги привычно нащупали педали, руки легли на «баранку» рулевого колеса. Стараясь не смотреть на входные двери здания, я вырулил с исполкомовского двора,

Дальше было просто. Избегая центральных улиц, я за десять минут пересёк город насквозь и выскочил на окраины. На загородном шоссе прибавил скорость, но не очень, стрелку спидометра держал на семидесяти. Хотелось добавить газу, но я себя сдерживал — в этом времени гонять слишком быстро было не принято.

Работников ГАИ по дороге не попалось, повезло.

«Волга» покатила по шоссе между Полоцком и сёлами. Миновав железнодорожный переезд, я проехал ещё немного до заранее примеченного участка и свернул с трассы. Здесь было место, как будто специально предназначенное для того, чтобы спрятать машину в кустах. Так, чтобы с дороги её было не видно, но выехать из укрытия она могла мгновенно.

На землю опускались сумерки. Я выбрался из машины. Двигатель, естественно, глушить не стал. Вышел к трассе, придирчиво оглядел свою машинную засаду с разных точек. Остался доволен.

Дальше я выбрал место за кустами, тоже невидимое с дороги. Стал ждать. Рано или поздно здесь проедет красный «Запорожец». Внутри него будет находиться человек, который привык ощущать себя охотником. Он не подозревает, что этим вечером всё поменялось.

Сегодня он станет дичью.

***

Я стоял в густых зарослях у обочины дороги. Позади меня, за кустами, притаилась угнанная «Волга». Двигатель работал на холостых, это едва слышное урчание «двадцать четвёрки» уже перестало восприниматься моими ушами, и сквозь него я слышал тихие шорохи леса.

Машины по шоссе проезжали редко. Пару раз прошелестели шинами «Жигули», медленно проехал колёсный трактор, таща за собой прицеп, полный накрытого брезентом сена. В другую сторону, от Гамзелёво к Полоцку, прогрохотал пустым кузовом «камаз». Один раз проехал «Запорожец», но он оказался белым, а мне нужен был другой.

Я думал о Михасевиче. Сейчас ему тридцать восемь лет, самый расцвет для мужика. В его случае — для зверя, который научился идеально мимикрировать под человека. В его деле было слишком много общего с Чикатило. Тот же почерк «оборотня»: примерный семьянин, отец двоих детей, член партии, этот даже был секретарём парткома совхоза. А ещё командиром отряда народной дружины. Он тоже участвовал в «поисках самого себя», повязывая на рукав красную повязку и инструктируя патрули. Здоровый образ жизни, безупречная репутация — заподозрить такого в серийных убийствах было непросто.

Его и не подозревали. Вместо этого ублюдка пострадали другие, четырнадцать невиновных людей. Одного уже успели расстрелять, другой ослеп в лагерях, остальные сидели за решёткой, пока настоящий маньяк продолжал душить женщин. Так что моей задачей было не просто уничтожить его. Нужно было сделать так, чтобы всех схваченных по его делу бедолаг оправдали и выпустили на свободу.

Да, жаль, что я попал сюда так поздно. Десятки жертв уже в земле, их не вернуть. Но сегодня список должен был оборваться.

Вдалеке снова показались фары. Я вгляделся, но автомобиль опять был не тот, мимо моего укрытия прожужжала «Победа».

С того момента, как я сюда подъехал, прошло почти два часа. Ровный гул мотора «Волги» и тихий шорох листвы слились для меня и стали незаметны, превратились в тишину. В баке было больше половины, бензина хватит, об этом я не переживал. Но красный «Запорожец» всё не ехал, и внутри у меня начало шевелиться сомнение. Что, если я ошибся? Нет, не выйти на охоту маньяк сегодня не мог, в информации из своих воспоминаний я не сомневался. Вдруг его маршрут оказался другим? Ведь к деревне Гамзелёво можно подъехать и с другой стороны. Это было очень маловероятно, но всё же…

Но тут вдалеке, со стороны Полоцка, возникло пятно света. Фары стали медленно приближаться. Какое-то внутреннее чутьё, обострившееся за время моей «охоты», подсказало: это он. Я подобрался и приготовился. На то, чтобы увидеть, кто в салоне, у меня будет одна-две секунды.

Машина скрылась за изгибом дороги и скоро показалась снова. Из темноты вынырнули снопы света. Шаря ними по асфальту, «Запорожец» с узнаваемым свистом проехал мимо моего укрытия. Он был красный, я смог это разглядеть. И в салоне его находился только один человек, водитель.

Как только «Запорожец» проскочил мимо моей засады, я рванул к машине. Запрыгнул в салон, воткнул передачу. Тронулся плавно, выкатился на асфальт, а дальше вдавил педаль газа в пол. «Волга» взревела, мощно ускоряясь. Пока набиралась скорость, зажёг фары. Постороннее сразу исчезло из поля зрения, осталась только дорога. Она замелькала, стремительно укладываясь под колёса.

Клочья тумана, висевшие над асфальтом, испуганно разлетались в стороны. Я нащупал ремень безопасности и защёлкнул его — впереди ожидалось не совсем типичное вождение.

Погоня длилась недолго, я быстро настигал «Запорожец». Михасевич, заметив в зеркале стремительно приближающуюся махину, явно занервничал. Его машинка прибавила ходу, виляя по узкому шоссе. Как будто что-то чувствуя, маньяк не давал себя обогнать. Но что такое сорок лошадиных сил против мощи ГАЗ-24? Скоро хлипкий бампер «Запорожца» оказался прямо перед моими фарами.

Машина маньяка была рядом, но бить ее сзади было нельзя. Мотор у «Запорожца» установлен в задней части — он сработает как демпфер, примет силу удара на себя. Да и машину может просто развернуть. Мне нужно было другое.

Я выжал сцепление, перешёл на третью и пошёл на обгон по встречке. Поравнялся с ним борт в борт. На мгновение я повернул голову и встретился взглядом с Михасевичем. Да, это был он, я узнал его по фото. Ошибка была исключена. В отблеске фар я увидел испуг на его лице. Он не понимал, что происходит.

Я резко крутанул руль вправо.

Удар вышел тяжёлым, со скрежетом сминаемого металла. «Волга» весом в полторы тонны мгновенно убрала препятствие. Лёгкий «Запорожец» отлетел в сторону, как жестяная банка, его вынесло на обочину. Подпрыгнув на бугре, он полетел в непроглядную темноту придорожного леса.

Я свернул на обочину, резко затормозил и погасил фары. Тряхнуло меня при ударе прилично, но обошлось без травм — так, пара лёгких ушибов. Выскочив из салона, рванул вниз по склону. Обрыв здесь был неглубоким и почти пологим, я специально выбрал этот участок дороги.

«Запорожец» уткнулся носом в густой кустарник, фары не горели. Дверь со стороны водителя перекосило, но я рванул её на себя и открыл. Михасевич лежал поперёк передних сидений. Его лицо с редкими усами было разбито и залито кровью — при ударе он крепко приложился о лобовое стекло. Ремнями безопасности в этих машинах тогда мало кто пользовался, а о подушках безопасности в Союзе и не слышали. Я прижал пальцы к его шее. Пульс бился — редкий, но отчётливый. Маньяк был жив. Отлично, именно так всё и задумывалось.

Оставлять его просто так было нельзя. Я затащил обмякшее тело обратно на водительское сиденье. Достал из кармана заранее приготовленную крепкую бечёвку, быстро стянул ему руки за спиной. Отдельный кусок бечевы обернул вокруг его горла и привязал к ободу рулевого колеса. Теперь, даже если очнётся раньше времени, сбежать он не сможет.

Я быстро осмотрел салон. Открыл бардачок. Мой расчёт оправдался: Михасевич от абсолютной безнаказанности потерял всякую осторожность. Ему окончательно «снесло крышу» — он ведь даже ходил на судебные заседания, где людей судили за его собственные зверства. В бардачке лежали улики: моток тонкой верёвки, женский платок, дешёвые украшения, снятые им с его жертв. И там же лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Записка.

Я не стал ничего трогать голыми руками. Достал платок, тщательно протёр ручку бардачка и всё, к чему мог случайно прикоснуться. Вернувшись к «Волге», я прыгнул за руль и рванул с места.

До железнодорожного переезда долетел за минуту. Припарковал машину в темноте, выключив фары и не доезжая метров пятьдесят, и бегом бросился к будке дежурного. Громко забарабанил в стекло. В окне мелькнула грузная фигура дежурного.

— Эй! Там авария на шоссе! — крикнул я, изменив голос и стараясь не подставлять лицо под свет лампочки. — Километр в сторону Гамзелёво! «Волга» сбила «Запорожец»! Срочно вызывайте милицию, там крики и драка!

Не дожидаясь ответа, я развернулся и бросился обратно к машине.

Я вернулся к месту аварии, съехал на обочину. Заглушил проработавший несколько часов мотор. Теперь нужно было убрать за собой. Достав тряпку, я тщательно и быстро протёр в «Волге» всё: обод руля, рычаг коробки передач, ручки дверей изнутри и снаружи, боковую панель. Проверил сиденья — чисто, ничего своего я не оставил. Закинул на плечо сумку, спустился к «Запорожцу». Михасевич всё ещё был в отключке и не шевелился, лишь тихо и хрипло дышал.

Я скользнул в чащу леса. Поднялся чуть выше по склону и засел в густом подлеске. Отсюда мне было отлично видно и дорогу, и обе машины, а сам я оставался невидим в ночной темноте.

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать со стороны города принёсся жёлто-синий милицейский «Жигуль». В области сейчас действовал усиленный режим из-за поисков маньяка, так что отреагировали они быстро. Машина затормозила на дороге, осветив фарами замершую на обочине «Волгу».

Из салона выскочили двое милиционеров. Оружие было наготове, фонари зашарили по кустам. Один осторожно приблизился к «Волге», заглянул внутрь.

— Пусто! — буркнул он напарнику.

Затем луч фонаря скользнул вниз, в овраг, и выхватил помятый бок красного «Запорожца». Милиционеры осторожно спустились по склону.

— Опа… Смотри-ка, тут водитель, — первый милиционер посветил в салон и вдруг отшатнулся. — Он связан!

— Живой? — спросил второй, держа пистолет наготове и опасливо оглядывая тёмную стену леса.

В ту сторону, где находился я, он соваться не решился.

— Погоди, — проговорил он, присмотревшись. — Да я его знаю! Это Генка, дружинник из совхоза. Ты смотри, как его отделали… И к рулю прикручен… Что за чертовщина?

Они начали осматривать салон «Запорожца».

— Глянь сюда, — один из милиционеров залез в бардачок. — Платок женский… помада, побрякушки какие-то. Это что же получается? Генка убийцу этого выследил, а тот его протаранил и связал?

— Да ты разуй глаза! — зло оборвал его напарник. — Какой выследил? Ты ориентировку читал? Красный «Запорожец» везде фигурировал! Твой Генка и есть этот урод, которого все ищут!

— Генка?.. Да ну, не может быть… — в голосе милиционера прозвучала растерянность.

— Разберёмся, — сурово бросил его товарищ. — Давай сюда наручники, будем принимать.

Я удовлетворённо кивнул в темноте. Всё прошло правильно. Улики они нашли, но главным была та самая записка в бардачке. Ещё летом Михасевич отправил в редакцию местной газеты письмо от имени вымышленной антисоветской организации «Патриоты Витебска». Написано оно было от руки. Пытался пустить следствие по ложному, политическому следу. А бумажка, от имени тех же выдуманных бунтарей, была заготовлена для его следующей жертвы — в моей реальности он засунул её в рот убитой женщине в октябре. Может, собирался проделать это с сегодняшней, но забыл.

Теперь криминалисты проведут экспертизу почерка, сличат его с тем письмом, и шанса отпереться у Михасевича не будет. Скорее всего, это догадались бы сделать и без записки, но с ней это стало неизбежно. Ему придётся сознаться во всём. И всех тех, кого похватали по ошибке и выбили показания, отпустят на свободу. А самого Михасевича ждёт скорый суд и заслуженная пуля в затылок.

Вдалеке на шоссе показались новые проблесковые маячки — ехало подкрепление. Пора было уходить. Я бесшумно поднялся и двинулся в глубь леса. Выйдя на лесную тропу, я достал из кармана пакет и щедро рассыпал позади себя сухой красный перец — на тот маловероятный случай, если по моему следу пойдут с собаками.

На вокзал Полоцка я соваться не стал — там сейчас наверняка перекроют все входы и выходы. Вместо этого я быстрым шагом дошёл до ближайшей пригородной платформы. Тщательно очистил туфли от лесной грязи, поправил одежду и спокойно сел на проходящий дизель-поезд до Витебска. Оттуда без проблем добрался до Минска, а уже утром сидел в кресле самолёта, летящего в Симферополь.

Я был абсолютно спокоен. Свою работу здесь я выполнил на отлично. А белорусская милиция пусть теперь отвечает за свои «художества» перед людьми и вышестоящим начальством. И ищет несуществующего таинственного мстителя — из местных.

Что-то мне подсказывало, что этот поиск будет проводиться без особенного рвения.

Домой я добрался днём, в начале третьего. Пообедал, завалился на диван — и проспал до девяти часов вечера. А проснувшись, понял, что ощущаю себя странно. Физически я вроде бы отдохнул, спать больше не хотелось, но вот психологически… По всему выходило, что психологически отдохнул я как-то не очень.

Это давало о себе знать пережитое напряжение. И с этим нужно было что-то делать, Иначе, я чётко это чувствовал, такие вещи могли закончиться плохо.

Допускать такое в моём положении человека из будущего было точно нельзя.

На помощь неожиданно пришла память Нещадова. У него имелся для таких случаев свой проверенный рецепт. Нет, не водка — хотя Иван не был трезвенником, но алкоголь не был нужен ему сам по себе. Нещадов ценил его как дополнение — например, при встречах с друзьями. Пить в одиночестве ему бы и в голову не пришло.

А успокоение прежнему хозяину тела приносило совсем другое занятие.

Доверившись чужим воспоминаниям и ощущениям, я подошёл к шкафу. Достал коробку с реактивами, бережно вынул завернутые в кальку негативы. И отправился в ванную комнату.

Подготовка требовала сосредоточенности. Я заперся изнутри, заткнул щель под дверью старым полотенцем. Свет в коридоре не горел, так что этого можно было и не делать, да и запираться было незачем, но я решил соблюсти все условности ритуала. Темнота внутри должна была быть полная — даже и не для того, чтобы не засветилась и не испортилась фотобумага. Просто так нужно, для атмосферы происходящего.

Поперёк ванны я положил широкую доску, на неё выставил три пластмассовые ванночки-кюветы. В первую залил тёплый свежеразведённый проявитель, во вторую — обычную воду для промывки. В третью плеснул фиксаж. Запах он него, резкий и довольно специфический, тут же заполнил всё маленькое помещение ванной комнаты.

Всё это мои руки делали сами по себе, без моих команд. Я отпустил происходящее и был здесь скорее не участником, а наблюдателем. Сам я если и занимался когда-то подобным, то жутко давно, в забытом детстве. Да и то, делал это не своими руками, а смотрел, как печатают фотографии приятели. Если отбросить навыки Нещадова, то лично я из фотодела помнил только одну старую шутку.

— Если вы случайно выпили проявителя, то выпейте уже и закрепителя, — пробормотал я себе под нос.

Я воткнул в розетку и включил красный фонарь. В его неярком свете привычная ванная комната преобразилась, превратилась едва ли не в святилище. Я собрал фотоувеличитель, на боку которого было написано «Ленинград». Вставил в рамку негатив и включил лампу, направив кадр на лист бумаги. Настроив резкость, я выключил прибор, достал из пачки лист фотобумаги марки «Унибром». Уложил его, белый и глянцевый, под зажимы рамки. Дал экспозицию в пять секунд.

Затем я аккуратно взял лист пинцетом и опустил в кювету с проявителем. Слегка покачал кювету, разгоняя раствор по эмульсии. И тогда началось чудо. На чистом белом поле сквозь желтоватую жидкость стали медленно проступать серые контуры. Там появились фигуры. Постепенно они оживали, обретая чёткость, объём и глубину.

Сначала из химической глубины проявилось лицо Натальи — её улыбка, чуть прищуренные от солнца глаза. На следующем снимке, который я отправил в фиксаж, был сын Игорь, весело тянущий руки к камере. А вот и общий снимок. Чтобы сделать его, Иван заводил на камере автоспуск, механическую задержку сработки затвора — и сломя голову бежал к своим, чтобы успеть попасть в кадр. На этом фото мы все — то есть Нещадов, Наталья и сын — стояли, сгрудившись в обнимку, на фоне парковой дорожки и каких-то цветущих кустов. Все смеялись, счастливые, не знающие, что совсем скоро ждёт их семью впереди…

Глядя на то, как снимки один за другим ложатся в промывочную ванну, я отчётливо понял, почему эти плёнки так долго лежали в коробке нераспечатанными. Нещадов просто не мог себя заставить это сделать. Ему было тяжело и больно смотреть на эти счастливые лица — после того, как их семья распалась. Каждый кадр жёг бы ему душу воспоминаниями о потерянной счастье.

Я смотрел на Наталью, и внутри у меня крепла уверенность: я должен всё вернуть, сделать как было. Нет, не так: уверенность не крепла. Она и так была уже крепка настолько, что крепнуть ещё ей было просто некуда.

Мои мысли прервал какой-то посторонний звук. Это сквозь две закрытые двери из общего коридора донёсся телефонный звонок. На часах было уже за одиннадцать вечера, время позднее. В нашей коммуналке в такой час звонили редко. Я замер с пинцетом в руке. Не знаю почему, но я не сомневался, что звонят именно мне.

«Хоть бы раз ошиблись номером или позвали кого-то другого», — подумал я с кислой усмешкой.

Я наскоро сполоснул руки, вытер их полотенцем и вышел в полутёмный коридор. Рядом с аппаратом, приложив трубку к уху, топталась соседка Захаровна. Неужели?.. Но нет, она обернулась и протянула трубку:

— Ваня, это тебя.

Я кивнул, она пошла к себе, но медленно и совсем не спеша — ей было интересно, что тут у меня за ночные дела.

— Да, слушаю, — устало сказал я трубке.

Трубка удивила — оттуда донёсся голос тёщи:

— Ваня? Хорошо, что ты дома, Ваня…

Она ненадолго смолкла, и стало слышно, как на заднем фоне бубнит телевизор.

— Тут Игорь деньги украл... — сообщила она дальше потерянным голосом.

Глава 2

Я наспех оделся и выскочил на улицу. Было уже темно, с пасмурного неба падал мелкий дождь, он тихо шуршал в листве. Пустой троллейбус проехал в парк, его огни отразились на поверхности мокрого асфальта. Я шёл быстрым шагом, спешил, а в голове наперебой крутились тревожные мысли. Как же так, что могло произойти с Игорем? Он показался мне честным и положительным парнем, неужели я ошибся? Да и много ли нужно ребёнку, чтобы сойти с правильного пути…

От этих мыслей я прибавил шагу.

Дом, где жила тёща, светил во двор окном второго этажа. Я взбежал по лестнице. Тихо, стараясь не потревожить соседей по лестничной площадке, постучал в обитую дерматином дверь квартиры.

Зинаида Егоровна открыла сразу, словно стояла у порога и ждала. Лицо у неё было уставшим, под глазами залегли тени. Она молча кивнула, отступая в коридор, и я шагнул в прихожую. За дверью комнаты заметил насупленного Игоря, он сидел на диване. При моём появлении сын вскинул голову.

— Папа, — сказал он. — Пап, я не воровал никаких денег, честное слово! Бабушка всё себе понапридумывала!

— Помолчи лучше! — резко оборвала его тёща, и голос её показался мне не злым, а горестным и исстрадавшимся.

Я махнул сыну рукой: спокойно, дружище, сейчас разберёмся. Потом взглянул на Зинаиду Егоровну, жестом показал ей на кухню. Решил: пожалуй, будет правильно, если сначала расскажет она. Тёща прошла вслед за мной и плотно прикрыла дверь. Кухня была тесноватая, здесь пахло газом и жареной капустой.

Мы расселись на светлые стулья без спинок, я приготовился слушать.

— В общем, у нас тут такие дела, — мрачно начала тёща, говорила она негромко, чтобы не услышал внук. — Я не знаю, когда это случилось, но я обнаружила всё только сегодня. Полезла к нему в стол, точилка для карандаша понадобилась, сломался карандаш, а я кроссворд в «Огоньке» собралась разгадывать. А там, в столе… В общем, обнаружила у него… Вот…

Она полезла в карман халата и достала почтовый конверт, протянула мне. Я заглянул внутрь. Там лежали марки, новенькие, цветные. Два набора: один на тему космоса, другой с кораблями. К маркам прилагались и блоки — особая форма, марки с широким полем, они ценились ещё больше марок. Всё это стоило каких-то денег, но вряд ли сумма была чересчур крупной. Я подкидывал Игорю на карманные расходы. Может, Наталья, да и сама Зинаида Егоровна тоже что-то подкидывали. С чего это тёща так разволновалась, было пока непонятно.

Но скоро это выяснилось.

— Я сходила в «Союзпечать», посмотрела, почём эти марки. Недешёвые они, три пятьдесят за набор. Но там же не только марки…

Тёща ссутулилась, скрипнула стулом.

— Вчера я у него видела импортную жвачку, с уткой из американского мультика, их цыгане на рынке по рублю продают. У него было две штуки — сказал, друг угостил. Я ещё подумала: что это за такой богатенький друг? А сегодня мне соседка Никифоровна сказала, что наш Игорь её внучке Ленке подарил альбом и набор фломастеров, и было это вечером первого сентября. Позавчера это было, Иван, понимаешь? Сколько он уже всего накупил! И это мы ещё не всё знаем.

Да, я понимал. Малой где-то раздобыл денег, и они жгли ему карман. Он тратил их налево и направо, затеяв жить на широкую ногу.

— Сегодня вечером, — продолжала Зинаида Егоровна свой рассказ, — я его прижала как следует. Спросила напрямик: откуда богатство? А он не знает, что сказать, глаза прячет. Потом придумал, что нашёл деньги на улице. Не умеет он врать… И слава богу — но это с одной стороны…

Она бессильно облокотилась на стол. Плечи её опустились.

— Что же это творится, господи… — тёща вдруг обхватила руками голову, в глазах заблестели слёзы. — Это он с этим Славиком бестолковым связался, оттуда беда и пришла. Там отец пьёт, мать такая же, за сыном никто не следит. А он и Игорька за собой потащил… А ведь если до разбирательства дойдёт, то это всё, конец. В детскую комнату милиции на учёт поставят, пятно для нашего Игоря на всю жизнь! С таким клеймом его потом ни в один институт не возьмут, в комсомол не примут. Биографию парню сломают с самого детства. А Наташа… Наташа в санатории, я не стала ей звонить. Не справляется она с ним одна, и со мной вместе тоже не справляется, видишь, что получилось…

Я молча выслушал её причитания, пусть выговорится. Слова тёщи были в отношении Натальи, пожалуй, несправедливы. И вместе с тем мыслила она в правильном направлении.

Я тронул её за локоть, успокаивая. Потом поднялся со стула:

— Давайте я теперь с ним поговорю.

Сказано это было твёрдо, я не спрашивал разрешения, я просто ставил в известность. Тёща притихла, посмотрела на меня снизу вверх заплаканными глазами, вытирая лицо кончиком фартука. И молча кивнула.

***

Я зашёл в комнату и притворил за собой дверь. Игорь сжался на диване. Было похоже, он ожидал, что сейчас начнётся экзекуция — крики, угрозы и обвинения. Весь подобравшись, он глядел на меня испуганными глазами. Не плакал, но было понятно, что слёзы совсем рядом и могут появиться в любой момент.

Какую-то вину парень за собой определённо ощущал, и в грудь меня кольнула тревога.

Но я не стал повышать голос. Спокойно придвинул стул, сел напротив и посмотрел на сына.

— Ну, давай, рассказывай. Как всё было на самом деле — честно, по-мужски. И, главное, ничего не бойся.

Сейчас важно было убедить его, что я на его стороне. Что пришёл сюда не для того, чтобы орать и наказывать. А хочу помочь — и выпутаться из неприятностей вместе с ним.

Игорь посмотрел оценивающе, шмыгнул носом. За последнее время мы с ним неплохо подружились. Но дистанция между родителем и ребёнком-подростком всегда имеет место, даже если отношения самые безоблачные. Это как между начальником и подчинённым.

Явно успокоившись от моего ровного тона, Игорь заговорил.

— Ну… мы в сквере за кинотеатром гуляли, со Славиком. И около скамейки нашли кошелёк. Он там прямо возле урны лежал. Большой такой, широкий… Может, это и не кошелёк, я не знаю, как такое называется…

— Портмоне? — спросил я, и сразу подумал: блин, а не из будущего ли это иностранное слово? Но нет — Игорь, кажется, его слышал.

— Да, — закивал он, — портмоне. Наверное. Ну вот, оно там лежало в траве, между лавкой и урной, ещё и в грязи всё вымазанное. Мы сначала подумали, что оно старое, выбросил кто-то. Подняли, открыли, а там документы какие-то, ну и деньги. Целая куча, двадцать шесть рублей.

Игорь вздохнул, взглянул на меня. Чувствуя моё доверие, он заметно приободрился. Я кивнул: давай, мол, дальше.

— Я сразу сказал: надо взрослым отнести, хотел бабушке, раз мама пока в санатории. Ну или тебе позвонить. Чтобы вы отнесли в милицию, а милиционеры нашли хозяина этого кошелька, то есть, как его там… А Славик тут как давай мне рассказывать. Ну, что не надо к взрослым идти. У тебя, говорит, семья нормальная, тебе и так деньги дают, дарят на праздники, да и просто так, наверное. А у меня, ну то есть у него, у Славика, всё совсем по-другому. Он таких денег никогда в жизни сам не увидит. Его родителям, он сказал, точно нельзя показывать, они всё отберут и на водку спустят, они все деньги пропивают. А этот, чей кошелёк, он сказал, сам виноват — тоже напился, небось, и потерял.

Сын говорил быстро, захлёбываясь и сам себя перебивая. Я слушал молча, не встревал.

— Да и в милиции, — продолжал Игорь, — эти деньги просто себе заберут, если им принести. Это тоже Славик сказал. А потом замолкнул, я посмотрел: а он чуть не плачет. А он, хоть и ниже меня ростом и на физкультуре предпоследний стоит, почти никогда не плачет… Я и согласился тогда. Ну, раз ему эти деньги так нужны. Сказал, пусть он себе все забирает, но он ни в какую — нет, говорит, всё должно быть по-честному… Ну, то есть, поровну…

Игорь взглянул на меня, опустил голову.

Я смотрел на сына и понимал: не врёт. Рассказ был складным, подробным, вряд ли он бы всё это придумал. Особенно про Славика, с его «милиционеры всё себе заберут». И по глазам его, чистым и доверчивым, было видно, что парень говорит правду.

— А документы там какие были? — спросил я. — И где они сейчас?

— Мы не очень рассматривали, — виновато ответил Игорь. — Паспорт какого-то дядьки был, синяя книжка ещё какая-то и бумажки в пачке. Славик сказал, что он это всё на свалку выкинет, чтобы нас не нашли. Мол, так надо сделать — и концы в воду.

— Понятно.

Я украдкой вздохнул, мысленно прикидывая, что нужно делать дальше. Но сразу же вернулся к куда более важному вопросу.

— А скажи вот, Игорь… Если бы ты нашёл этот кошелёк один, без Славика — как бы ты поступил?

— Я бы бабушке сразу отнёс! — Игорь ответил мгновенно, даже не задумавшись. — Честное слово, папа! Я же так и хотел сначала.

Я увидел, что это правда. И с души окончательно отлегло.

— Ясно, — я слегка приобнял его за плечи. — Слушай, сынок, что я тебе скажу. Тут есть два момента. Первое: то, что ради друга ты пошёл на этот проступок и не испугался разделить с ним вину — это по-своему хорошо. Мужчина за друзей должен стоять горой. Но вот само это ваше решение забрать себе деньги… Ты сам как думаешь, это правильно?

Игорь понурился, разглядывая узор на ковре.

— Неправильно, — тихо проговорил он. — Плохо это, я знаю.

— Ладно, — я поднялся со стула и задвинул его обратно под письменный стол. — Ну, давай одевайся, пойдём.

Игорь удивлённо округлил глаза:

— Куда пойдём?

Я усмехнулся.

— К Славику твоему, конечно, куда же ещё.

***

Жилище семьи Славика выглядело неказисто, это мягко говоря. Это был частный дом в конце тёмной улицы. Забор покосился, с одной стороны вообще завалился и просто лежал на кустах.

Сам домик был приземистый, словно вросший в землю. Крыша, и стены выглядели так, будто построили дом ещё до войны. Возможно, так оно и было.

Сквозь ветки деревьев в доме тускло светилось одно окно.

Я постучал, и никто не открыл. Тогда я толкнул дверь, и она со скрипом подалась — не заперто.

Дверной проём был низкий, даже Игорю пришлось пригибаться. Мы прошли через тёмный коридор и заглянули в комнату. Внутри стоял кислый запах. По полу валялось всякое тряпьё, посуда, тапки, упавшая набок табуретка. Маленький чёрно-белый телевизор работал в углу на тумбочке, там шёл какой-то фильм, звука было почти не слышно.

На диване, распластавшись, храпел мужик. Он был в грязной майке и в семейных трусах, лица я не разглядел. Один его сандалий валялся на полу, другой — под столом. Сам стол был завален тарелками и пустыми бутылками.

В кресле напротив телевизора сидела женщина. Мать Славика, понял я. Она откинулась на спинку, глаза были открыты, но глядела она в одну точку — то ли на экран, то ли сквозь него. Посмотрела на нас мутным взглядом и тут же отвернулась обратно. Кто мы такие и зачем здесь, её не интересовало.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступать на валявшийся на полу хлам. Тут из другой комнаты вышел Славик. Увидел нас, замер на секунду, удивлённо и немного испуганно. На нём была помятая футболка, спортивные штаны и стоптанные шлёпанцы. Волосы были взъерошены, как после сна.

— Здравствуйте, — сказал он, переведя взгляд с Игоря на меня.

— Здорово, — ответил я. — Выйди на улицу, поговорить надо.

Он не стал спорить, только глянул на мать — та даже не шевельнулась. Игорь вышел на крыльцо первым, я следом. Славик на ходу натянул старую ветровку, вышел к нам, прикрыв за собой дверь.

Игорь сразу спросил:

— Ты куда те документы из кошелька дел? Выкинул?

Славик взглянул на него, на меня.

— Ну да, выкинул. А что?

— Надо их найти, — сказал я. — Это же где-то недалеко? Пошли, сходим.

Славик снова глянул на меня, потом на друга. Пожал плечами, буркнул: «Хорошо, сейчас». Зашёл в дом, я услышал его голос:

— Мам, я тут схожу в одно место.

Та в ответ промычала что-то невнятное.

Вышел он уже в кедах и в той же ветровке. Мы двинулись втроём под моросящим мелким дождём.

Славик шёл быстро, держа руки в карманах и немного сутулясь. Он то и дело настороженно косился на меня, но спросить что-то у Игоря не решался, помалкивал. Дождь висел в воздухе сырой пеленой, не сильный, но прохладный. Мы прошли мимо двух дворов, заборы там смотрелись получше. Потом дворы закончились, тропа попетляла в высокой траве и вывела на пустырь. Здесь было темновато. Только вдалеке горел синий глаз семафора, светились лампы на дальних столбах и поблёскивали под дождём рельсы.

В темноте я различил кучи строительного мусора, невысокие, по пояс. Когда приблизились, стали видны другие детали свалки: старые покрышки, тряпьё и какие-то мешки, разломанные ящики, обрывки бумаг. Попахивало прелью, но дождь прибил запах.

— Это где-то здесь, — сказал Славик, оглядываясь. — Вот, рядом с деревом.

Он двинулся вперёд, хрустя подошвами по битому стеклу. Походил вокруг невысокого скрюченного дерева, повертел головой. Я достал фонарик, который взял у тёщи, и мы с Игорем присоединились к поискам. Жёлтый луч запрыгал по земле, выхватывая из темноты то ржавую банку, то куски картона, то собачью кость.

— Смотрите на гвозди не наступите, — предупредил я своих юных компаньонов.

Лучше, конечно, было бы прийти сюда утром и искать при свете. Но дождь мог усилиться, и тогда документы размокнут. Они и так лежали тут уже несколько суток.

Мне подумалось о том, что здесь, в этом времени, хождение по ночной свалке не вызывает никаких опасений. Потому что всё то, что появится и полезет из всех щелей позже: бомжи, наркоманы в поисках денег на дозу, бандиты, прячущие трупы, скинхеды и прочая дрянь — ничего этого ещё нет. Всё это придёт после СССР. Да, маньяки есть. Но на огромную страну их — мизер, исчезающе малое количество. И чтобы оно исчезло совсем, полностью, подумал я, обводя лучом землю, я над этим работаю.

А здесь, на пустыре, опасаться можно разве что милиции. Если патруль заметит мужика с детьми ночью на свалке — вопросы обязательно возникнут.

Я вспомнил, как в Гурзуфе, перед ликвидацией маньяка Пономаренко, тоже шарил по свалке, искал проволоку — и там появились люди в форме. Выкрутился тогда, сочиняя на ходу. Сколько времени прошло? Недели три всего. А по ощущениям — куда больше. Насыщенная у меня здесь всё-таки жизнь…

А если сейчас появятся? — подумал я. Что тогда, тоже придумывать, врать — при детях? Вот это будет дилемма.

Но здесь никого не было, только дождь.

Тем временем Славик уже перекладывал с места на место какие-то доски. Те падали, отскакивали одна от другой и гремели. В ближайшем дворе затявкала собака.

— Ты точно здесь выкинул? — спросил Игорь.

Его товарищ что-то пробормотал себе под нос.

Фонарик мигнул, луч стал слабеть. Я вытащил батарейку, постучал о камень. Помогло, лампочка загорелась поярче — но это было ненадолго.

Я посветил во все стороны, осмотрелся. В отдалении увидел ещё одно кривое дерево, близнец того, под которым мы уже всё обшарили.

— Смотри, вон там ещё дерево, — сказал я Славику. — Может, там?

Славик глянул, наморщил лоб, побрёл туда. Мы двинулись следом.

Мусора там было ещё больше: грязный матрац, проржавевшая бочка, лежащая на боку старая газовая плита.

При виде этой плиты Славик обрадовался:

— О, точно! Здесь…

Он присел у плиты, закопошился, пошарил за ней рукой. И вдруг вытащил портмоне. Сквозь присохшую грязь в тусклом уже луче фонаря блеснула кожа.

— Отлично, — сказал я.

***

Когда мы пришли назад к дому Славика, тот попросил подождать. Забежал в калитку, юркнул в низкие двери своей избушки. И почти сразу выскочил обратно.

— Вот, — он протянул мне что-то в руке.

Ещё не глядя, я уже понял, что там будет. И не ошибся. Там были деньги: аккуратно сложенные трёшка и две пятёрки. Из доставшейся ему суммы пацан не потратил ни копейки.

Я посмотрел на его руки — грязные, ободранные, взглянул на потёртую и застиранную одежду. На то, как он мнётся и сутулится, будто ожидая подзатыльника. Я и так, пока шагали обратно со свалки к его дому, только и думал о том, какая же нелёгкая у этого пацана жизнь. И что надо ему как-то помочь, поговорить с отцом, с матерью — для начала.

Теперь я посмотрел на эти тринадцать рублей в его руках. И кое-что решил.

— Деньги оставь себе, — сказал я. — За находку документов полагается вознаграждение. Считай, что я тебе его выдал — стребую с хозяина кошелька, когда найду его и буду отдавать.

Он поднял глаза — недоверчиво, с явной радостью, которую тут же попытался спрятать. Забрал деньги, сунул в карман своих коротковатых штанов и, не говоря ни слова, убежал домой. Мы с Игорем постояли секунду, глядя на тёмные окна, и пошагали вниз по улице.

Игорь шёл молча, только иногда искоса на меня поглядывал.

— Ты деньги тоже оставляешь себе, — сказал я. — Но с уговором: не трать их на жвачку и на всякую ерунду. Лучше собирай на что-нибудь серьёзное. Понял?

Сам подумал: интересно, а на что он может собирать, чего ему хочется? Велосипед у него уже есть, настольный хоккей тоже. О магнитофонах в таком возрасте ещё, наверное, не думают, да и дорого, долго деньги откладывать.

— Точно, — сказал Игорь, раскрывая для меня эту загадку, — буду на спиннинг копить. Такой, знаешь, со специальной катушкой, там леска сама сходит и не запутывается…

— Безынерционная, что ли? — догадался я.

— Ага, — закивал сын, — безынерционная.

Что ж, это лучше, чем относить деньги цыганам за жвачку. Пусть собирает, пока рыболовный сезон не закончился и дожди не зарядили. А недостающую сумму, если что, я ему добавлю.

— Спиннинг это вещь, — сказал я. — Давай тогда, собирай. Потом сходим в «Спорттовары», выберешь себе.

— А что там выбирать? — удивился Игорь, — спиннинг там такой один.

Блин, точно, подумал я, никак не привыкну. В этом плане здесь, в прошлом, тоже хорошо — терзаться муками выбора приходится редко.

Я проводил сына до самой двери квартиры, на прощание обнял и пообещал скоро зайти. Он кивнул, виновато и благодарно, и скрылся за дверью. Оттуда выглянула тёща, я объяснил ей, что документы у меня и всё в порядке.

Дома я скинул туфли, умылся и сел за стол. Достал портмоне. Его содержимое я уже бегло просмотрел ещё там, рядом со свалкой. Теперь рассмотрел внимательнее.

Документа было два. Паспорт на имя Боброва Александра Александровича, 1934 года рождения — лысоватый мужик с фотографии смотрел неприветливо. А на фото с именной книжки «Ветеран МВД» он взирал на меня с таким видом, как будто собирался немедленно арестовать.

Глава 3

Номер телефона Боброва я отыскал в телефонном справочнике. Позвонил, объяснил ему ситуацию, договорились встретиться. В обеденный перерыв я поспешил по центру города к улице Маяковского, где и проживал этот «потеряшка». Я рассчитывал по-быстрому отдать портмоне и потом успеть перекусить в кафе перед второй половиной рабочего дня.

Солнце припекало почти по-летнему, в стремительно высыхающих лужах купались воробьи. Но остановиться и спокойно насладиться картинами уходящего лета не получалось, да и мысли мои были заняты другим.

Карман оттягивало портмоне. Я очистил его от грязи, и теперь оно выглядело вполне прилично, хоть и было не новым. Внутри лежали документы и двадцать шесть рублей, которые я добавил из своих скудных запасов. В кармане оставалось пару рублей с мелочью, но получка была уже завтра, так что не страшно. Снова подумалось о том, что надоело перебиваться от зарплаты до зарплаты, высчитывая каждую копейку. Требовалась какая-то надёжная финансовая основа.

Но больше меня сейчас занимало другое. Учитывая специфику моей миссии, мне нужно было держаться подальше от людей из «органов». А у меня, как специально, всё складывалось ровно наоборот. Рядом крутился Степанов со своим старшим товарищем, потом мелькнул тот парень из КГБ, сына которого укусил клещ. А теперь ещё вот этот ветеран МВД.

Правильно ли я поступаю, возвращая найденное человеку из милиции? Не проще ли было просто выкинуть его, как это сделал хитрый Славик? Или, например, взять документы — и оставить в таком месте, где их точно найдут?

Все эти мысли перечёркивались одним соображением. Я не хотел врать сыну. Игорь был уверен, что я верну документы и деньги тому, кто их потерял, лично в руки. Не сделай я этого, потом мне будет трудно смотреть ему в глаза и учить его честности и порядочности.

Бобров ждал у подъезда, я узнал его лицо по фотографии. Невысокий, крепко сбитый мужчина за пятьдесят в серой кофте и спортивных штанах. Его лысина светилась на солнце, пучки волос по бокам торчали настороженно. Взгляд был цепким и изучающим.

Я подошёл, сжимая в руках портмоне.

— Александр Александрович?

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

— Я вам звонил. Нашли вот, — я протянул ему вещь. — Дети подобрали в сквере, сразу не сказали, поэтому и получилось всё через время.

Бобров взял портмоне, сразу достал и просмотрел паспорт и милицейскую книжечку. Его лицо оставалось мрачным.

— Проверьте, всё ли на месте, — сказал я. — Денег вроде бы было столько, дети сказали, двадцать шесть рублей.

Он поднял на меня взгляд, потом протянул руку. Выражение лица у него при этом было такое, что я не сразу понял: имеется в виду рукопожатие. Ладонь его была сухая и очень твёрдая.

— Нещадов, — представился я. — Иван. Журналист, из «Крымского комсомольца».

— Вот как, — сказал он, — журналист. Это что же, мой кошелёк в газету принесли?

— Нет, в газету не приносили, его мои дети нашли, — объяснил я, не вдаваясь в лишние подробности. — Всё в порядке, всё на месте?

Бобров А.А. слегка усмехнулся, так хмуро, как будто возвращение потерянного его не обрадовало, а скорее наоборот.

— Да, денег где-то так и было, — мрачно подтвердил он. — И что я теперь тебе должен, товарищ Нещадов, журналист?

Вот оно что, подумал я. Этот сердитый бобёр Бобров просто не хочет быть мне обязанным. Или опасается, что за спасение его паспорта и непростой милицейской книжечки я запрошу слишком много.

— Мне ничего не нужно, Александр Александрович, — сказал я. — Мы же советские люди. У нас человек человеку — друг, товарищ и брат. На том и стоим.

Теперь уже я протянул ему руку — на прощанье. Пора было бежать: перерыв не резиновый, а в животе уже давно и настойчиво урчало.

Но Бобров, сжав мою руку, отпускать её почему-то не торопился.

— То, что люди мы советские, тут спору нет, — проговорил он, приблизив ко мне своё белое и, сказать по правде, довольно жутковатое лицо. — Но деньги ты всё же возьми. Возьми-возьми! Детишкам передашь, купят себе игрушек каких-нибудь. И мороженого.

— Нет, правда не надо, — сказал я. — Спасибо. Я с ними сам разберусь. А игрушек у них и так хватает. И мороженого тоже.

Бобров смотрел на меня в упор, руку не отпускал.

— Понимаю, — проскрипел он наконец. — Ну тогда пойдём со мной. Пойдём-пойдём! — повторил он и буквально потащил меня за собой по бетонной дорожке между кустами.

Слегка опешив, я пошагал за ним. Отказываться было как-то затруднительно: для этого пришлось бы вырываться и бежать отсюда бегом.

Мелькнула дверь подъезда, ключ заскрежетал в замке — квартира была на первом этаже. В прихожей было темновато, я успел заметить только стеклянную горку у стены. За стеклом тускло поблёскивали кубки — спортивные, наверное, какие ещё. Рассмотреть не удалось: хозяин потянул меня дальше, в комнату.

— Присаживайся, — Бобров указал на стул у стола.

Голос его уже не звучал приказным, хотя и мягче тоже не стал.

— Садись-садись, — повторил он. — Сейчас чай организуем. Ты не боись, надолго не задержу.

Он вышел на кухню, загремел посудой. Я огляделся. Комната была обставлена просто: стол, книжный шкаф, на стенах грамоты в рамках и фотографии — спортсмены, по одному, группами и с наградами на пьедесталах. Запах в квартире стоял холостяцкий, но не затхлый, крепко пахло сигаретами — и ещё чем-то, отдалённо напоминавшим машинное масло.

Мотоциклы он здесь разбирает, что ли? — подумал я, в прежней жизни у меня был один такой знакомый.

Бобров вернулся с двумя дымящимися чашками и тарелкой печенья. Поставил, уселся напротив меня.

— Пей, не стесняйся.

Я отхлебнул. Чай оказался крепким до горечи и обжигающе горячим. Ладно, подумал я, потянувшись за печеньем, начну свой обед с третьего блюда. Потом куплю по дороге пирожков с ливером, это будет на второе. А первого поем уже на ужин, когда домой вернусь. Хорошо ещё, этот Бобров борща не налил, с этим его радушием я бы отсюда до вечера не выбрался.

А Бобров меж тем сёрбал из своей чашки, а в промежутках посматривал на меня. Лицо его слегка переменилось. Исчезла сердитая складка у рта, а вместе с ней ушла настороженность. Глаза смотрели иначе, не то чтобы с теплом, но с каким-то новым непонятным выражением.

— А я ведь завтра собирался идти сдаваться, — сказал он негромко, кивнув на документы, которые положил на край стола. — Паспорт это ещё полбеды. А вот эту книженцию, — он показал, — терять никак нельзя. За это даже пенсионерам по шапке раздают.

Он усмехнулся, сдержанно, одними глазами.

— Ну, я-то не вполне пенсионер. Так что и получил бы ещё больше.

Я промолчал. Он поднял свою чашку, подул на пар.

— Я бы тебе чего покрепче предложил, — сказал он, глядя в чашку. — Но мне нельзя. А то потом кошельки теряются, документы… Вот так и живём. — Он отхлебнул, помолчал. — Где нашли-то?

— В сквере за кинотеатром «Космос», — ответил я.

Бобров кивнул, потёр пальцами белёсую бровь.

— Это возле реки? Я там всё облазил… Уже потом, следующим утром, но детишки твои раньше успели… Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается.

Он допил чай, поставил чашку на блюдце. Промокнул губы салфеткой.

— Спасибо тебе, — сказал он, глядя в сторону.

Получилось это у него как-то неловко — видимо, не привык никого благодарить. При этом он как будто о чём-то размышлял, прикидывал какие-то варианты.

— И за то, что нашли, а особенно за то, что в бюро находок не потащили, — продолжал Бобров.

Он помолчал секунду, взглянув на меня поверх стола.

— Я придумал, как могу тебя отблагодарить.

Я посмотрел на него. Он не торопился, будто всё ещё продолжая свои непонятные размышления. Потом он чуть отодвинулся от стола. Я увидел его поднявшуюся над скатертью руку, и внутри у меня всё похолодело.

В руке у Боброва был пистолет.

***

Пока Бобров смотрел, сжимая в руке оружие и поводя левой бровью, у меня в мозгу успело пронестись множество мыслей. Одна за другой, как автомобили на встречной полосе.

Неужели этот тип решил убрать свидетеля своего проступка, потери удостоверения? Решил застрелить меня у себя дома, для этого заманил, а потом избавится от тела? Но нас могли видеть вместе. Выстрел услышат соседи. Да и вообще — это была какая-то чушь.

Но, может, этот Бобров сумасшедший?

Я мельком посмотрел на него — на его массивную челюсть, глубоко посаженные глаза, тяжелый, исподлобья, взгляд. Внешность у Боброва была достаточно необычная. Я вдруг понял, что он напоминает мне маньяка. Если бы Бобров с этим своим лицом оказался серийным убийцей, это не было бы для меня чересчур удивительно.

Но всё тут же выяснилось.

— Стрелял когда-нибудь? — спросил он, кивнув на свой «Макаров». Голос его звучал ровно, чуть иронично, и точно без всякой угрозы. — Не в тире, по жестяным зайцам из мелкашки, а чтобы из боевого оружия, по-настоящему?

Я незаметно выдохнул. Напряжение мгновенно спало, хотя ноги всё ещё были готовы к движению, к прыжку.

— Стрелял, — ответил я. — Давно, ещё армии. И не из пистолета, а из автомата Калашникова.

Бобров усмехнулся, опуская ствол. Вместе с пистолетом опустилась и его приподнятая бровь.

— Не, из автомата это не то, — покачал он головой. — Из пистолета интереснее. Вообще-то я тренер по пулевой стрельбе. Раньше успевал и на соревнования, и в главке работать. А как на пенсию вышел, только этим и занимаюсь.

Он аккуратно положил пистолет на стол, стволом от меня, и поднялся. Стал рассказывать. Он, оказывается, заслуженный человек, мастер спорта. Теперь тренирует молодёжь.

— Вот мои чемпионы, — он кивнул на стены.

Я только сейчас по-настоящему рассмотрел фотографии в рамках. Парни и девушки с кубками, на пьедесталах, с медалями на груди. Грамоты, вымпелы. Бобров на некоторых снимках стоял рядом, суровый, но с лёгким отблеском гордости в глазах. Кубки на полках тоже сверкали металлическими боками во множестве, и турнирные, и персональные. Вот оно что.

Хозяин квартиры повернулся ко мне.

— Ты давай приходи, когда будет время. Вот тебе телефон…

Он сел обратно, взял с журнального столика карандаш и начал писать на куске бумаги. Потом остановился, хлопнул себя ладонью по лбу:

— Стоп, у тебя же есть мой номер, хе-хе.

Швырнул карандаш обратно.

— Так вот: номер есть, звони, я всё организую. Оно, стрельба эта, знаешь, такое увлекательное дело… Успокаивает. А может, и в жизни пригодится.

Я украдкой взглянул на него: он это что, всерьёз?

— Так уж и пригодится, — сказал я с усмешкой.

А сам подумал, скрывая интерес и радость от такого поворота: «Мне-то конечно пригодится. Но тебе, дядя, лучше не знать, для чего именно оно мне нужно».

Бобров воспринял мою усмешку по-своему.

— Не дай бог, конечно, но мало ли. Вдруг американцы на нас нападут? — Он пристукнул ладонью по столу. — У них там, говорят, в каждом доме по стволу, все стрелять умеют. А мы вот миролюбивые.

Эх, ветеран МВД Бобров, подумал я, глядя в его серьёзное лицо. Посмотришь ты ещё на эту войну. Американцы добьются своего и без оружия, уже через пять-шесть лет. А воевать на наших улицах мы будем сами с собой.

— Да, давай звони, — Бобров уже поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Постреляем с тобой. В галерее в спорткомплексе «Динамо» или на «Локомотиве», в общем, придумаем, договорюсь.

Я для вида пожал плечами, будто сомневаюсь и ещё ничего не решил. Кивнул:

–Хорошо. Спасибо за чай. И за предложение тоже спасибо. Пожалуй, позвоню как-нибудь.

Но внутри у меня всё ликовало. Надо же, как оно неожиданно и удачно подвернулось. Как будто сама судьба помогает.

Мы попрощались в прихожей. Я вышел на улицу, и тёплый воздух сентября ударил в лицо. Пистолет, стрельбище, тренировки — это было то, что мне нужно. Настоящее оружие — не молоток, не арматура, не лом.

Так-то пистолет для моих целей ещё нужно было добыть, и задача эта пока что не имела для меня решения. Но то был отдельный вопрос. Сейчас, раз выпала такая возможность, нужно выучиться хотя бы, как с этим пистолетом обращаться.

Я шёл по улице Маяковского в сторону здания редакции, а в голове уже крутился план: позвоню через неделю-две, не раньше. Чтобы не показаться слишком заинтересованным. А потом — начну учиться стрелять по-настоящему. Как научился дышать с аквалангом под водой. Как учился метать молоток.

Потому что впереди ещё не один маньяк, которого нужно ликвидировать. И ближайший из них оказался даже ближе, чем я мог это себе предположить.

***

Перед тем как идти в редакцию, я всё-таки успел заскочить в столовую. Взял гречневую кашу с котлетой, сел в углу и быстро, не очень тщательно пережёвывая, съел всё, что было в тарелке. Обеденный перерыв заканчивался, и нас, припозднившихся, в зале было немного. Все спешили, вилки с ложками мелькали в воздухе и часто звякали о стекло.

Тут за столиком позади колонны я заметил знакомое лицо. Степанов. Одет он был «по гражданке», костюм сидел на нём ладно, лицо было румяным и довольным. С ним за столом расположились двое его товарищей — такие же молодые, уверенные в себе ребята. Все трое пили компот и о чём-то негромко беседовали.

Степанов тоже заметил меня. Его губы растянулись в неприятной ухмылке. Он поднял руку, вытянул указательный палец и ткнул им в свои наручные часы. Мол, время идёт, жду ответа.

Я спокойно посмотрел на это его представление и отвернулся.

По пути к редакции я вспомнил об одном деле, время для которого уже, пожалуй, подошло. Осмотрелся, отыскал телефонную будку. Стены там были исцарапаны какими-то малолетними оболтусами — их, оболтусов, и в СССР хватало, юношеская дурость от общественного строя зависит мало. Я сунул в щель двухкопеечную монету и набрал номер Массандровского дворца.

В трубке погудело, потом ответил мужской голос. Был он низкий и спокойный, как у диктора на радио.

— Позовите, пожалуйста, Валерия, — попросил я. — Он там у вас на реставрации в залах работает.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Его сейчас нет. А кто его спрашивает? — поинтересовался голос, и в нём вдруг проступила явная заинтересованность и даже настойчивость. — Может быть, ему что-то передать?

Интонация была не музейная, не хозяйственная. Голос был милицейский — въедливый, привыкший как задавать вопросы, так и получать на них ответы.

— Да нет, — усмехнулся я понимающе. — Передавать ничего не нужно. Спасибо.

Я клацнул отбой. Значит, всё в порядке: тот вороватый Валера-реставратор всё-таки написал явку с повинной. А может и не написал, а пустился в бега, если у него совсем ума нет. Что ж, тогда время в бегах станет ему наказанием похуже, чем он получил бы по закону. Жизнь в постоянном страхе, по поддельным документам или вообще без них, и вечное ожидание стука в дверь.

У меня было ещё одно дело, и я набрал другой номер. Мне ответили. Это была работница отдела народного образования, знакомая Нещадова. Поздоровавшись и перебросившись парой дежурных фраз, я попросил её дать мне номер кого-нибудь толкового и ответственного из сектора опеки и попечительства. Есть, мол, один очень острый вопрос по условиям содержания ребёнка.

— Солдатова, сектор опеки, — произнёс сухой женский голос, когда я набрал продиктованный мне номер.

Я сказал, кто я такой и по чьему совету звоню. Потом описал суть дела. Назвал фамилию Славика.

На том конце провода на пару секунд повисла тишина, прерываемая шорохом перелистываемых бумаг.

— Да, есть у нас такие. Знаем эту семью, были сигналы из школы, от классного руководителя. Принимались определённые меры.

Я нахмурился, пальцы крепче сжали трубку.

— Просто знать — этого мало, — сказал я. — А принятых мер, как видно, оказалось недостаточно. Там у ребёнка не жизнь, а каждодневная борьба и беда. Настойчиво прошу вас оказать мальчику реальную помощь.

Мой уверенный тон плюс авторитет прессы возымели действие. Чиновница поняла, что просто так отмахнуться от меня не выйдет. В случае чего я ведь могу и критическую статью выдать или бумагу в обком накатать.

— Поняла вас, Иван, ваш сигнал принят. Я сегодня же возьму нашего участкового и сама схожу по адресу. Проверим обстановку, составим акт. На самотёк это дело не оставим, обещаю.

— Вот это правильно, — ответил я. — Спасибо вам, и удачи.

Я повесил трубку и вышел из будки.

В редакции я первым делом закончил разбираться со своими отчётными журналами. Пока во всех графах появились нужные галочки, прошёл примерно час. Пахомова на месте не было — он куда-то дёрнул ещё до моего прихода и пока не возвращался.

Я поднялся, взял конверт с фотографиями и отправился к Паше.

Мой товарищ сидел за своим столом в корреспондентском отделе и что-то строчил на листе, высунув от усердия язык. Увидев меня, он отодвинул бумагу в сторону и потянулся к стопке с папками.

— Давай, Вано, показывай, что у тебя там, — сказал он.

Нам нужно было выбрать фото, которые мы предоставим вместе с материалами по нескольким из последних репортажей.

Я разложил перед ним отпечатки. Мы стали выбирать, какие фотографии лучше подойдут к материалам. Просмотрели фото с так называемой «безалкогольной» свадьбы в Джанкое, повспоминали, посмеялись. Фотографии из Массандровского дворца мы уже смотрели раньше, но выбрать не успели. Теперь я отобрал несколько кадров интерьеров и один общий план, со сфинксами на фоне парка.

— А эти? — Паша ткнул пальцем в снимки реставраторов за работой.

— Эти не пойдут, — сказал я.

Паша удивился, но спрашивать не стал. Видимо, решил, что кадры получились неудачными по техническим причинам.

Мы уже почти закончили, когда дверь кабинета приоткрылась. В щель просунулась голова Маргариты. Причёска была аккуратно уложена, волосы блестели, губы были накрашены тщательно и ярко.

Она быстро обвела взглядом комнату и посмотрела прямо на меня.

— Нещадов, можно тебя на минутку? — сказала она и проворно скрылась обратно за дверью.

Глава 4

Маргарита позвала меня и скрылась, оставив дверь приоткрытой.

Я поднял голову от разложенных на столе отпечатков. Паша бросил на меня быстрый взгляд, потом уткнулся в блокнот, всем своим видом показывая, что его это не касается. Я отодвинул стул и вышел в коридор.

— У меня к тебе серьёзный разговор. Пойдём, — голос Маргариты звучал вкрадчиво, в нём чувствовалась какая-то новая, незнакомая нотка.

Мы двинулись по коридору. Я, понятное дело, Маргарите не доверял. Эта женщина уже устраивала мне пакости, и я не сомневался, что она способна на новые. Пока мы шли, в голове мелькнула мысль: а что, если она заведёт меня в пустой кабинет, а потом инсценирует всё так, будто я к ней приставал, домогался? С неё станется. Достаточно крика, пары сорванных пуговиц — и у меня будут большие неприятности. Попробуй потом от такого отмойся, даже если ты ни в чём не виноват. И мой порушенный на работе «моральный облик советского человека» — это ерунда по сравнению с тем обстоятельством, что обо всём наверняка узнает и Наталья…

Так что внутренне я приготовился: в кабинеты мы с Маргаритой заходить не будем.

Но Маргарита сворачивать к кабинетам не стала. Она направилась к лестнице, спустилась на первый этаж, потом толкнула дверь, ведущую во двор редакции. Я пошёл следом.

Двор был небольшим и похожим на колодец, там всегда стояла тень. Среди клумб и бетонных дорожек росла пара старых акаций, под одной из них стояла деревянная лавка. Маргарита села на неё и жестом пригласила меня располагаться рядом.

Я сел — на таком расстоянии, что между нами при желании мог бы поместиться кто-нибудь ещё.

Память Нещадова тут же подкинула картинку. Иван сидел на этой самой лавке с Маргаритой уже не раз. Обычно это было летом, во время работы. Он приходил сюда, держа в руке два эскимо, завёрнутых в блестящую фольгу. Появлялась она, садилась рядом, брала мороженое. Они разговаривали — о том, о сём, и дальше этих разговоров дело не заходило. И Нещадов от этого страдал. Он ждал большего, надеялся, тянулся к ней. А она держала дистанцию, то приближая его, то отталкивая, то снова приближая, но ближе некой черты он не допускался никогда.

Теперь мне, оказавшемуся в его теле, было за него жгуче неловко. Ситуация, когда взрослый мужик бегает за женщиной, которая его не хочет, а только играет с ним, — зрелище жалкое.

Неужели она рассчитывает восстановить наши прежние странные отношения? — подумал я. И приготовился дать ей понять, что этот номер больше не пройдёт. По возможности вежливо, а там как получится.

Но Маргарита заговорила совсем о другом.

Она помолчала несколько секунд, глядя куда-то в сторону арки, за которой ходили люди и светило солнце. Потом повернулась ко мне.

— Ты, наверное, сердишься на меня, — сказала она. — Может, и есть за что. Но я хочу поговорить с тобой о других вещах, более серьёзных, чем вздохи на лавочке. О нашей здесь работе, о делах в редакции…

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Ты вот, Иван, — заговорила она дальше, — зачем-то поссорился с Артуром Валентиновичем. А зря. Он, может, скоро будет здесь главным.

— Это он тебя… — я хотел сказать «подослал», но вовремя прикусил язык, нужно было выражаться дипломатичнее. — …попросил со мной поговорить? — закончил я свой вопрос.

Маргарита фыркнула.

— Ещё чего. Артур, конечно, имеет должность заместителя главреда, но он просто…

Я был уверен, что сейчас она скажет: «просто дурачок». Но в последний момент Маргарита тоже сдержалась, поправила причёску и продолжила:

— У него свои цели. А у меня — свои собственные. Я вижу, и у тебя есть какие-то свои. Это теперь, раньше я этого не замечала. Так вот, ставить на Косогорова — это с твоей стороны ошибка.

Она говорила быстро, чуть понизив голос, хотя во дворе никого не было.

— Нам, молодым, будет лучше при Бойко. Косогоров — хороший и правильный мужик, спору нет. Но он опирается на своих друзей-стариков и будет до последнего их здесь вместе с собой держать. А при Артуре дорога для нас расчистится. Понимаешь?

Я слушал, про себя немало удивляясь этой её откровенности. И гадая, к чему же этот разговор нас приведёт.

— Ты же не хочешь ещё десять лет слушать указания и поучения своего замшелого Пахомова? — проговорила она с заметной насмешкой.

— С чего ты так уверена, что Бойко даст нам перспективы? — взглянул я на неё. — Он может притащить сюда ещё более молодых, своих комсомольцев. Которые будут всем ему обязаны, будут его боготворить и в рот ему заглядывать. И мы с тобой окажемся в той же очереди, только с другой стороны.

Маргарита усмехнулась.

— Может, он кого-то и притащит. Но это неважно. При Бойко нам будет лучше, я тебе говорю. У меня к нему есть… ключик.

Она сказала это с такой уверенностью, что я невольно задумался. Какой такой ключик? Компромат? Или что-то другое? Впрочем, спрашивать я не стал — всё равно не сказала бы.

— Так что думай, с кем ты, — закончила Маргарита. — И решай быстрее, а то потом будет поздно.

Она поднялась, одёрнула юбку.

— Ладно, надо бежать, и так много проболтали.

Она развернулась и быстрым шагом направилась к двери, ведущей на лестницу. Я остался сидеть на лавке.

Ветер шевелил листву акации, в доме напротив что-то болтало радио. Я смотрел вслед Маргарите, пока её фигура не скрылась в дверном проёме.

Переметаться на сторону Бойко я, конечно, и не думал. Этот карьерист вызывал у меня, как говорили в весёлом фильме про грузина и армянина, глубокую личную неприязнь. Но дело было в другом: я не верил в искренность того, что только что услышал. Весь этот разговор казался мне частью какой-то интриги. Это было непонятно.

Ясно одно: меня пытаются втянуть в некие нездоровые движения. Так что расслабляться было нельзя.

***

Разговор с Маргаритой оставил после себя такой неприятный осадок, будто я испачкался в чём-то дрянном и липком. Её намёки и двусмысленные взгляды, вся эта возня, интриги… Всё это казалось мелким и никчёмным, не имеющим отношения к настоящей человеческой жизни. Мне до боли захотелось нормальности. Простого и тёплого общения. И человеком, у которого я мог это найти, была Наталья.

Вечером я позвонил ей. Мне показалось, что голос жены в трубке дрогнул, но потом мы поговорили без каких-либо напрягов. Я предложил встретиться завтра, в субботу.

Наталья согласилась.

В назначенный час я подходил к дому тёщи. Суббота это обычный учебный день, так что встретить Игоря я не рассчитывал, он должен был быть в школе. Наталья уже ожидала меня. Она помахала рукой и пошагала навстречу. Мне показалось, что она специально вышла из дому пораньше — видимо, не хотела лишних вопросов от матери.

Я протянул ей букет белых хризантем, который купил по дороге.

— Привет, Наташа.

Она приняла цветы, кивнула. Улыбнулась — сдержанно, зато, как мне показалось, искренне.

— Привет, Иван. Спасибо.

Мы неспешно пошли в сторону центра. Неловкое молчание продлилось недолго: Наталья стала рассказывать про пансионат. О том, как она подружилась с соседками по блоку. Видимо, ей там и правда понравилось: она увлеклась, оживлённо жестикулировала, рассказывая о какой-то смешной истории в столовой. Я не очень вникал, вместо этого ловил себя на мысли, что готов слушать её бесконечно. В этом общении было столько жизни и простоты, которой мне так не хватало в последние дни.

В отпуске, отдохнув и надышавшись морским воздухом, Наташа ещё больше похорошела. Впрочем, мне она нравилась в любом виде.

— А ты? — исчерпав свои впечатления, она посмотрела на меня. — Чем занимался всё это время?

Я усмехнулся про себя. Что я? Слетал в Белорусскую ССР, угнал «Волгу», устроил засаду на вечерней дороге, затаранил и сдал милиции маньяка-убийцу. Ничего интересного, обычные дела.

— Ездил в Белоруссию, — решил я поделиться хотя бы частью правды. — Снимал там… для одного центрального издания.

— В Белоруссию? — удивилась Наташа. — Далековато, ничего себе.

— Далеко, — кивнул я. — Зато красиво. Представляешь, там аисты на столбах сидят, как у нас вороны. Спокойные такие, людей не боятся.

— И что, ты их и снимал? — усмехнулась она.

— Нет, — покачал я головой. — Хотя надо было и их тоже. А так я побывал на фабрике «Гомельдрев». Где спички производят. Участвую в большом проекте по промышленным объектам союзных республик. Интересно посмотреть, на самом деле. Может, потом ещё куда-нибудь поеду, — сказал я, заранее оправдывая свои будущие путешествия.

— Ясно, — кивнула Наталья.

Вдруг она о чём-то вспомнила и стала серьёзнее.

— Ваня, спасибо тебе, что помог Игорю и разобрался с тем портмоне. Он так переживал, что ему не поверили.

— Не за что, Наташ, — я пожал плечами. — Игорь же мой сын. Это в порядке вещей, быть рядом.

— Мама тоже переживает, — вздохнула она. — Стыдно, что подумала, будто Игорёк украл эти деньги.

— Ничего, — я ободряюще коснулся её локтя. — Теперь будет знать, что ему можно верить. Передавай привет, кстати — и ей, и Игорю тоже.

Мы дошли до парка и присели на лавку. Разговор лился легко, без прежнего напряжения. Я чувствовал, как между нами восстанавливается та невидимая нить, которую прежний Нещадов так бездарно порвал.

Но торопить события я не хотел. Сейчас было важно иногда просто быть вместе, дышать одним воздухом. Время работало на меня. На нас двоих — даже на троих, если считать Игоря.

— Пойду, пожалуй, — сказал я, поднимаясь. — Приятно было пообщаться.

Наталья тоже встала. Мы ступили на тротуар и дошли до того места, где пути наши расходились — пока что. Жена Нещадова выглядела задумчивой. Хотел бы я сейчас прочесть её мысли, но увы, с женщинами в этом плане ошибиться легче лёгкого. И всё же я надеялся, что мыслит она в правильном направлении.

А пока что я сделал очередной шаг.

— Наташ, — я помедлил, — давай сходим в кино на следующей неделе? В «Космосе» вроде бы новый фильм крутят.

Она подумала секунду, глядя на свои туфли, потом подняла взгляд и кивнула:

— Давай, давай сходим. Звони, я буду ждать.

Я уходил, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Всё шло правильно. Маньяки маньяками, а здесь, в этой жизни, пора было начинать с чистого листа. Это нужно было Наташе и Игорю. И, может быть, ещё больше это нужно было мне самому.

Под впечатлением от этой встречи я наконец-то решился сделать то, что уже давно откладывал. Я перебрал бумаги Нещадова, включая пыльные коробки в шкафу, и выписал полезные контакты. Адреса редакций всесоюзных журналов, имена секретарей, списки требований к фотоматериалам. Затем я принялся за негативы: нарезал, разложил по темам и упаковал в специальные защитные кальки.

Передо мной как будто пронеслась моя жизнь здесь, в этом времени. Кадры сбора яблок в совхозе, тучи над озером на рыбалке в станице, аквалангисты-любители. Фото со съёмок «В поисках капитана Гранта». Снимки с хладокомбината: грузчики в фуфайках на фоне плавящегося от жары асфальта. Дворец в Массандре. И ещё всякое.

Также разобрал архивы прежнего Ивана. Городские виды Симферополя, весна в Крыму, природа, портреты случайных прохожих. Сам Иван их так никуда и не отправил, хотя специальные плотные конверты лежали тут же. Понятно: семейная жизнь покатилась под откос, и ему стало не до фотографий. Что ж, теперь пришло их время.

Рассматривая старые негативы, я поймал себя на странном и даже забавном чувстве. Фотографии прежнего Нещадова были не хуже моих собственных, а некоторые, чего уж, казались и получше. Оно и неудивительно, я же в некотором роде ещё ученик, подумалось мне с усмешкой.

Я разложил негативы по конвертам. К каждому приложил сопроводительное письмо с описанием. Получился десяток пухлых и увесистых пакетов. Я вывел на них адреса изданий: «Рыбоводство и рыболовство», «Сельская молодёжь», «Советское фото», «Искусство кино» и другие, охват решил сделать пошире. Потом, гулять так гулять, замахнулся на тяжеловесов: «Огонёк», «Смена», молодёжный «Ровесник», «Юный натуралист». Последний, самый плотный конверт я адресовал в «Фотохронику ТАСС» — ну а вдруг.

На следующий день, выстояв очередь и нюхнув сургуча на почте, я всё это отправил в виде заказных писем. Теперь оставалось только ждать ответа.

***

А между тем пришло время для разговора с типами из Старого города. Срок их ультиматума истёк, и нужно было что-то решать. И в воскресенье, ближе к вечеру, я и трое друзей Нещадова (а теперь уже и моих) встретились в Гагаринском парке.

День выдался тёплый, солнечный — бархатный сезон в Крыму. По аллеям гуляли семьи с колясками, пенсионеры балдели на скамейках, где-то играла музыка. А нашей компании через час предстояло отправляться на разговор, от которого могла зависеть наша дальнейшая спокойная жизнь.

Постояли у пруда. Вода была мутная, по поверхности носились утки, подплывали к берегу, выпрашивали хлеб. Какой-то старичок бросил им горбушку, и началась возня — кряканье, плеск. Мы смотрели на это без интереса,

— Пойдёмте отсюда, — сказал Виктор. — Слишком людно.

Отошли к деревьям, там, где начиналась старая аллея. Народу здесь было поменьше. Свернули вглубь и нашли то, что нужно. Место было глухое, со всех сторон заросшее кустами. На затоптанной поляне лежали камни, в середине виднелся круг давно потухшего костровища.

Друзья расселись по камням. Я тоже присел на плоский валун. И тут невольно вспомнилось, как совсем недавно мы так же сидели во дворе у Виктора, жарили шашлык, смеялись и спорили о маринаде. Тогда всё казалось простым и понятным. Сейчас нам предстояло говорить на другую, не такую приятную тему.

— Ну что, — начал Толстый, обводя всех взглядом. — Платить мы им не будем, это ясно. Но поговорить с ними надо так, чтобы потом, это самое… Ну, в общем…

— Я узнал, — перебил его Виктор. — Ну, к кому побежала та шпана. И кто прислал к Борису тех, других.

Все замерли. Даже Эдик перестал ёрзать на своём камне.

— Того, кто стоит за всеми этими типами, — продолжил Виктор негромко, — называют Аббат.

— Как? — переспросил Толстый.

— Аббат, — повторил Виктор.

Толстый моргнул, все помолчали. Эдик, который до этого флегматично ковырял палкой землю, поднял взгляд на Виктора:

— А кто такой Аббат?

— Ну, это… Кажись, священник в церкви, за «бугром»… Там они так называются.

Эдик поморщился.

— Толстый, это я и без тебя знаю, книжек побольше твоего прочитал. Я спрашиваю: этот конкретный Аббат кто таков? Странная у него какая-то кличка.

Виктор крутил в руках пустую пачку из-под «Космоса». Сейчас он казался старше и Эдика, и Толстого, причём лет на десять.

— Это серьёзная фигура в криминальных кругах, — объяснил он. — Не просто шпана с района. Репутация у него такая, что для него человека убрать — как комара пришлёпнуть. Те, другие, это его «пехота». Но и они могут быть опасны. С него пример берут, стараются.

Повисла тишина. Где-то в парке залаяла собака, потом ей ответила другая. Ветер шевелил ветки. Всем было понятно, что просто так это всё не кончится. Не те люди вылезли против нас из каких-то своих тёмных подземелий.

— Давайте в милицию пойдём, — заёрзал на камне Эдик, переводя взгляд с Виктора на меня и обратно. — Это же чистое вымогательство. И угрозы. Подпадает под статью уголовного кодекса…

— Если мы обратимся в милицию, — сразу ответил Виктор, — то нас же самих там и примут. Ты вспомни, с чего всё началось: это же мы пришли в Старый город и наваляли той компании. Так что идти туда будет не лучшим решением. Посадить нас, может, и не посадят, но с работы повылетаем точно, все четверо.

Эдик втянул голову в плечи, его тонкие усики уныло обвисли.

— Так что делать-то? — спросил он, и прозвучало это как-то безнадёжно.

— Идти на встречу, что ещё, — сказал я. — А там будет видно, как повернётся.

— Правильно, — согласился Виктор. — Идти надо. И пойдём мы туда все.

Он повернулся к Толстому.

— Только ты, Боря, главное, молчи там, не встревай. Всё, что надо, я скажу сам. С этими людьми важно лишнего не болтать.

Боря хотел что-то возразить, открыл рот, но подумал и закрыл.

Мы поднялись, отряхнули брюки и отправились к месту встречи. Встретиться со своими противниками мы должны были в районе, который назывался Петровская балка.

***

Мы спустились с холма, перешли высохшее русло ручья и оказались на ровной и вытоптанной площадке под горой. Место это казалось идеальным для тёмных дел. Сумерки быстро сгущались, окрашивая серые скалы в зловещие тона. Вдалеке тянулись тёмные силуэты гаражей, за которыми угадывались крыши частного сектора. Оттуда доносился глухой лай собак. Вокруг не было видно ни души.

Под ремнём мне холодил кожу кусок металлической трубы. Когда мы только подходили сюда, Эдик нервно спросил:

— Так что у нас, разговор или… это самое?

Виктор тогда хмуро бросил, что лучше быть готовыми ко всему. Толстый согласно буркнул, а на полпути нырнул в кусты и вернулся с этими железяками — подготовился, припрятал заранее. Сейчас он сопел рядом, ворча под нос, что надо было подтянуть пацанов с комбината. Они уже спорили об этом с Виктором, но тот отказался устраивать массовую стрелку. Я был с ним согласен — такие дела надо решать по-другому.

Мы прошлись по площадке перед скальным выступом. Ветер шелестел стеблями пересохшей травы, в остальном здесь было тихо.

— Не пришли ещё, что ли? — негромко спросил Боря.

Но стоило ему договорить, как от серой шершавой стены скалы отлепились три фигуры. Они появились бесшумно, словно насекомые, как будто всё это время были частью каменного рельефа.

— Это они, — едва слышно шепнул Толстый, мгновенно напрягаясь своим массивным телом. — Те самые, что тогда ножиками махали.

Одного из них я узнал, это был Утюг. Это ему заломал руки Виктор во время заварухи в Старом городе. Теперь он двигался уверенно, вразвалочку, расправив свои не особо широкие плечи. Хотел казаться хозяином положения. Двое других были чуть моложе Утюга, сутулые типы со стёртыми, пустыми лицами.

Я смотрел на этих троих без страха, скорее с интересом. Для меня они выглядели как экспонаты в каком-то мрачном музее. Неужели они пришли на встречу втроём? — подумалось мне. В это не верилось, такие шавки редко ходят без подстраховки.

Пострадавший от захвата Виктора Утюг сделал пару развязных шагов вперёд. На его лице играла наглая, приблатнённая ухмылка.

— Ну что, фраера? — процедил он сквозь зубы. — Принесли бабки?

— Сам ты фраер, — ровно ответил Виктор. — А деньги мы не принесли.

— Да ладно? — издевательски протянул Утюг, оглядывая нас. — Что так, не получилось на пирожках сэкономить? Или мамочки не разрешили копилки поразбивать?

Двое остальных пошевелились и чуть заметно осклабились.

— Да потому что хрен вам на воротник, а не бабки! — не выдержал Толстый, делая шаг вперёд. Чего-чего, а достаточной выдержки у него никогда не было.

Виктор тут же схватил его за плечо, осаживая назад. Тот отступил с почти ощутимым скрипом в челюстях. Я в это время незаметно скользнул взглядом по сторонам, оценивая кусты и тёмные пространства вокруг. Я почти не сомневался, что где-то рядом засели другие.

— Да вы, черти, я гляжу, вообще берегов не видите! — взвизгнул Утюг, его ухмылка мгновенно слетела. — Надо было тебе, колхозник, ещё тогда жир подспустить, чтобы понятливее был, — он ткнул пальцем в сторону Бори.

Толстый рванулся вперёд, его рука потянулась к спрятанной за поясом трубе. Виктор снова его удержал. Но обстановка накалилась до предела, ещё секунда — и начнётся. Не на это ли нас и провоцировали?

Я сделал шаг вперёд, заслоняя собой ребят. Заговорил — спокойным, холодным тоном, постаравшись сломать чужой сценарий.

— Давайте все немного успокоимся. Мы же пришли разговаривать, разрешать наши разногласия, разве нет?

Все, и свои и чужие, замерли и уставились на меня с удивлением.

— Ты, — я указал на Утюга, — сходу начал говорить в каком-то неправильном тоне. Серьёзные люди так разговоры не ведут. Да, втроём на одного, да ещё с «перьями» в руках вы смелые. Но каков ты один на один, мы все тоже видели. Виктор скрутил тебя за секунду, как школьника. А нужно будет, скрутит и ещё раз, не сомневайся.

От этих слов Утюг дёрнулся, набрал в рот воздуха и попытался что-то выкрикнуть.

— Да ты выслушай! — гаркнул я на него.

Мой тон и уверенность заставили его на секунду опешить. Он захлопал глазами, явно не ожидая такого захода. Остальные тоже смотрели молча.

— Я это к чему, — продолжал я, закрепляя преимущество. — Так мы с вами будем здесь до завтра перекрикиваться, как пацаны в детском саду. А мы сюда пришли не за этим.

Я осмотрел их недоумённо застывшую компанию.

— Кто у вас старший?

Этот вопрос поверг их в ступор ещё на несколько секунд.

— Со мной говори, — буркнул наконец Утюг, пытаясь вернуть прежний грозный вид.

— Не, не, — я скептически покачал головой. — Я имею в виду — настоящий старший. Тот, кто решает дела, а не бросается словами. С тобой мы просто теряем время. Зачем нам это нужно?

Эти мои слова вызвали у них моментальную вспышку ярости.

— Ты чё, сука, тут самый умный?! — взревел один из подельников Утюга и резко сунул руку в карман. Я напрягся, готовый увидеть в вечерних сумерках тусклый отблеск ножа.

Но тут из густой темноты за спинами этих троих бакланов раздался спокойный хрипловатый голос.

— Тихо! А ну, тихо все, — сказал кто-то.

Потом, помедлив, добавил:

— Старшие тут тоже есть.

Глава 5

Откуда-то из темноты вышел человек. Двигался он неторопливо, и за этим чувствовалась привычка никуда не спешить. Он был невысок, полноват и как-то весь округл, двигался плавно и мягко, напоминая колобка. Ему было хорошо за пятьдесят.

Сам Аббат пожаловал? — мелькнуло у меня в голове.

Но это было не так. Пока этот колобок катился к нам, Виктор, пользуясь паузой, быстро шепнул:

— Это он, тот самый, что ко мне в ординаторскую приходил. Человек Аббата.

И всё равно как-то становилось ясно: перед нами непростая фигура. Переговорщик, решала. Это читалось по глазам — когда он подошёл ближе, я разглядел этот взгляд. Холодный, цепкий, совершенно не вяжущийся с его благообразным, обманчиво мягким обликом. И то, как те трое мгновенно подобрались и замолчали при его появлении, говорило само за себя. Здесь его слушались, а может и побаивались.

— Вы правы, — раздался его мягкий, вкрадчивый голос. — Попусту кричать друг на друга ни к чему. И тем более махать кулаками или чем-то ещё. Хватит, помахали уже.

Он на мгновение задержал на мне внимательный, оценивающий взгляд — мол, это ещё что за новый персонаж здесь объявился? А затем перевёл его на Виктора и остальных ребят.

— Так что мы будем решать с деньгами? — спокойно спросил он.

Виктор взглянул на него в ответ. Держался он уверенно.

— Да, лишний раз махать руками не стоит, — сказал он, и голос его прозвучал убедительно. — Тогда, в том дворе… так уж вышло. В общем, мы были неправы. И готовы принести свои извинения.

— Это похвально, что вы так говорите, — тускло усмехнулся пришедший, заложив руки за спину. — Вы мыслите в верном направлении. Но того, что случилось, уже не отменить. Понимаете? Одних извинений, сами понимаете, маловато будет…

— А вы, простите, кто будете? — мягко перебил его Виктор.

— Я Полоз, — ответил собеседник.

Прозвучало это так, будто само имя должно было всё объяснить. Виктор молча кивнул, приняв это как должное. Мне было непонятно: фамилия это, кличка или какое-то внутреннее звание в их уголовной иерархии. Но расспрашивать сейчас было не время.

Полоз между тем продолжал, и в его голосе проступили стальные нотки:

— От извинений толку мало. Нашим молодым ваш бугай, — он коротко кивнул в сторону Толстого, — скажем так, повредил здоровье. Одному руку сломал, другого головой о стену приложил так, что тот теперь не слышит на одно ухо.

Я покосился на Борю. Тут Полоз вполне мог говорить правду. Когда Толстый впадал в ярость, тормоза у него отказывали напрочь, и соразмерять силу он не умел.

— Не дороговато ли всё-таки за такое? — подал я голос, делая шаг вперёд.

— Вот именно, — тут же поддержал меня Виктор. — Пусть ваши пострадавшие покажутся ко мне в ординаторскую. Я их лично осмотрю, подлечим как надо. Адрес вы знаете. Ну и чтобы окончательно урегулировать вопрос, выставим водки бутылок шесть. А я ещё спирта подгоню. И замнём недоразумение по-мирному.

Полоз покачал головой, и на его лице снова появилась обманчиво мягкая улыбка.

— Это же ещё не всё, ребята, — проговорил он, как будто объясняя нам прописные истины. — Главное в том, что вы обидели людей. Посягнули на их авторитет, устроили драку прямо у них дома. Такое в нашей среде не прощается. Даже если бы мы сами захотели пойти вам навстречу. Другие просто не поймут. И перестанут уважать. Так что все в городе должны знать, что справедливость восстановлена и виновные за всё рассчитались.

Он чуть склонил голову набок и развёл руками.

— Что ж, понятно, — сказал Виктор, скрещивая руки на груди. — Нам эти рассуждения не кажутся вескими. Мы своё предложение озвучили: извинения, спиртное, медицинская помощь. Деньги мы не дадим, на этот счёт у нас свои принципы.

Тут из-за его спины высунулась голова Бори.

— Не устраивает? — наш горячий друг всё-таки не выдержал и вывалился вперёд, поигрывая плечами. — Ну так давайте, поубивайте нас прямо здесь! Попробуйте. Только вряд ли у вас это получится.

Противники зашевелились, бросая на Полоза вопросительные взгляды.

— Зачем же крайние меры? — Полоз легко, почти по-доброму усмехнулся. — С покойников денег не взыщешь. Мы сделаем по-другому. Наши молодые просто пойдут куда надо и напишут заявление, о нападении. И в Старом городе, вы уж поверьте, найдутся свидетели. Которые подтвердят, как вы ворвались к мирным гражданам домой, избили их, нанесли вред здоровью. И может так случиться, что вы все из своих привычных тёплых мест переедете в другие, куда менее комфортные.

— Нормальные там места, — угодливо и подхалимски буркнул из-за его спины Утюг, оскаливая зубы. — Но этим домашним мальчикам там точно не понравится.

Я внутренне подобрался. Это вариант их действий не был неожиданностью. Но теперь, озвученный вот так прямо, он вызвал во мне тревожное чувство. В глубине души я надеялся, что они на такое не пойдут: сотрудничать с милицией уголовникам нельзя, «западло». Но эти, видимо, решили иначе. Сами останутся при своих принципах, а молодые — они как бы сами по себе.

На это надо было что-то отвечать, а Виктор и остальные молчали. Я выдвинулся вперёд.

— Интересный план, — произнёс я, взглянув Полозу в его змеиные глазки. — Но тут есть одно «но». Давайте прикинем, как это будет выглядеть со стороны. Мы — это уважаемый в городе хирург, советский служащий, пролетарий с завода и я, журналист областной прессы. А теперь посмотрим на ваших «потерпевших». На их характеристики с места учёбы или работы, если они вообще там числятся. Да у них на лбу вот такими буквами написано, что по ним тюрьма плачет. Кому следователь или прокурор поверит охотнее?

Полоз смерил меня взглядом.

— В суде, знаешь ли, по-всякому может сложиться, — задумчиво ответил он.

Дальше он вдруг ощетинился, его обманчивая мягкость куда-то испарилась, уступив место открытой злобе. Из флегматичного колобка он словно превратился в ежа, старого, колючего и опасного.

— Наш разговор что-то затянулся, — жёстко бросил он. — Как я понимаю, деньги вы не принесли? Это зря. Мы ведь можем сделать и так, как предложил этот ваш бугай. Вы-то, я гляжу, ребята бесстрашные. Но у вас ведь есть близкие люди, семьи. О них подумайте.

Он замолчал, и над поляной повисла тяжёлая тишина. Где-то далеко, за домами, задрынчал мотоцикл и тут же смолк.

— Ты… ты нашим близким угрожать вздумал, гнида?! — взревел Толстый, у которого окончательно сорвало резьбу от этих слов. — Да я тебя!.. я вас всех прямо здесь, на месте!..

Он выхватил из-за пояса кусок трубы и двинулся вперёд.

Наши противники невольно отшатнулись к скале. Полоз коротко кивнул стоящему рядом. Тот сунул руку в карман и сразу вытащил её обратно.

В руке оказался пистолет.

— Стоять! — крикнул Полоз.

Крик у него вышел не таким внушительным, голос подвёл, стал тонким и писклявым. Но тускло блестящий в руке подручного «макаров» говорил сам за себя. Звонко лязгнул затвор.

При появлении оружия Толстый своё движение остановил. Но и назад убираться не спешил. Так и стоял, сжимая трубу, в трёх метрах от наведённого на него чёрного дула.

Я шагнул вперёд, оттирая Толстого плечом, и встал между пистолетом и своими друзьями.

— Ствол уберите, — сказал я, обращаясь к Полозу.

— Да он вообще без башни, слышь! — злорадно закричал Утюг, прячась за спину вооружённого дружка. — Череп, давай, шмальни его для понимания!

Я не повернул головы в сторону Утюга, продолжая смотреть только на Полоза. Я заставил себя ухмыльнуться, постаравшись сделать это спокойно и уверенно.

— Ну давайте, шмальните, — сказал я, делая ещё полшага вперёд. — Убейте журналиста, хирурга и ещё двоих. Это вам не таких же уркаганов, как вы сами, по подворотням резать. Когда поднимется шум, на ментов так насядут, что они все ваши хазы в городе вверх дном перевернут.

Я сделал паузу. Полоз молчал, сказать ему было нечего. Тем более молчали его «шестёрки».

— Вам всем вышка будет светить, без вариантов, — продолжал я. — Если только ваши же старшие вас втихую не порешат ещё до суда, чтобы концы в воду спрятать. Сам Аббат вас и закопает, он же не такой дурак, как вы здесь. Так что скажи своему придурку убрать оружие. Пока вы окончательно себе приговор не подписали.

Полоз злобно сверкнул глазами, быстро соображая. Этим пистолетом они, скорее всего, хотели нас только попугать, но дальше могло случиться уже по-всякому. Полоз был неглуп и сразу понял, что я прав. В 1985 году за убийство журналиста, врача и их товарищей милиция устроила бы в городе настоящий террор для криминала. До 90-х, когда о случившемся забыли бы через пару дней, было ещё далековато.

— Убери, — сквозь зубы процедил Полоз.

Пистолет послушно исчез в кармане. Полоз сделал шажок в сторону, скрипнув туфлями. Его лицо снова приняло маску спокойствия.

— Зря вы не захотели по-хорошему, — проговорил он. — Теперь цена решения вопроса для вас выросла. По четыреста рублей с каждого. И дальше будет только больше. Не принесёте — наши молодые идут в ментовку. Всё. Разговор окончен.

Он развернулся и мгновенно растворился в густеющем сумраке под горой. Вслед за ним исчезли и его подручные, быстро, как будто из здесь и не было.

Мы постояли пару минут, приходя в себя от произошедшего. От прилива адреналина слегка кружилась голова. С неба на нас неподвижно смотрели обалдевшие звёзды.

— Ну что, пойдём отсюда, — глухо сказал Виктор, высматривая в темноте под ногами тропу. — Эдик, ты где там? Пошли.

— Да подождите вы… — раздался позади жалобный голос. — Не уходите… Мне тут нужно срочно отлить.

***

Утром в понедельник на работе поначалу я чувствовал себя непривычно. Было странно думать, что где-то недалеко, в этом же городе, бродят уголовники с пистолетом за пазухой. А обычные люди, мои коллеги, живут себе и ни сном ни духом о таком не задумываются.

Потом я окунулся в привычные повседневные занятия, и эти мысли быстро ушли.

После редколлегии я отправился на одиночное редакционное задание. На дрессировочной площадке ДОСААФ проходил смотр-конкурс служебного собаководства. Это была не просто выставка. Здесь оценивали не экстерьер и причёски, а рабочие качества, дисциплину и выучку питомцев.

Несмотря на будний день, трибуны площадки оказались заполнены. Пришли и пенсионеры, и школьники второй смены, и просто увлечённые своим делом собаководы.

В воздухе стоял разноголосый лай, пахло осенней листвой и влажным асфальтом, но всё перебивал густой запах собачьей шерсти. Судьи в спортивных костюмах и с секундомерами прохаживались по вытоптанному полю, держа наготове рабочие блокноты.

Миновало вступительное слово начальства, и событие стартовало. Я крутил кольцо фокусировки своего «Зенита», ловя в видоискатель моменты происходящего. Включилось умение Нещадова: выбрать нужный ракурс и поймать кадр. И удачные кадры получались. Застывшая шеренга строгих серьёзных псов, лица их хозяев, летящая над барьером немецкая овчарка — это была обязательная программа.

Но куда интереснее было снять нечто необычное, живое, не такое официальное. И это тоже иногда удавалось.

Сорвавшийся с поводка весёлый терьер и бегущий за ним смущённый невысокий мужичок.

Длинный ряд сосредоточенных псов, и ближе к краю один, отвлёкшийся на пролетающую бабочку — мечтатель.

Овчарка с медалью на шее и рядом хозяин. Мужчина счастливо усмехается, собака выглядит уставшей, на морде как будто написано: ну ладно, порадуйся, раз для тебя это так важно.

Солидный и важный, увешанный охапками наград ротвейлер, а чуть в стороне юный пёс показывает этому чемпиону язык.

Я ещё не знал, насколько эти кадры окажутся удачными. Но было похоже на то, что выбрать будет из чего — и не только для газетного репортажа, но и для центральных журналов.

Уставший, я присел на свободный край скамейки у обочины поля. Перевёл дух, и тут обратил внимание на соседа. Это был немолодой подтянутый мужчина в брезентовой штормовке. Рядом с ним, положив голову на лапы, располагался большущий алабай. Взгляд собаки был флегматичным, а выражение морды умное и гордое. Этот друг человека явно знал себе цену.

Я заправил в фотоаппарат свежую плёнку и кивнул на пса:

— Красавец. Тоже в смотре участвуете?

Мужчина грустно улыбнулся, покачал головой.

— Нет, куда уж нам… У нас ни паспорта выставочного, ни родословной. Мы ведь только месяц как из экспедиции вернулись. Я геолог, три года на Памире отработал.

Он похлопал собаку по широкой холке:

— А это мой верный напарник, Буран, — продолжил геолог. — Он у меня там, в горах, всю геологическую партию от хищников оберегал, а однажды человека под лавиной откопал. Зверь умнейший. Я просто привёл его… показать, как городские собаки работают. Да и самому посмотреть. Ещё хотелось другим рассказать, опытом поделиться, какой должна быть настоящая рабочая собака. Но вот, поговорил с одним, из судейской комиссии. Оказывается, не вписываемся мы в их регламент…

Я посмотрел на Бурана и на его хозяина. Пёс поднял на меня свои умные глаза. В них сквозило спокойствие азиатских степей и тихая грусть. И мне вдруг очень захотелось, чтобы об этом герое узнал не только я, но и люди на трибунах.

— Знаете что, — я поднялся со скамьи и поправил ремень фотоаппарата. — Вы посидите пока здесь. Я сейчас.

Я направился прямиком к судейской палатке. Председатель жюри, пожилой майор в отставке, как раз наливал себе чай из термоса. Представившись и показав своё журналистское удостоверение, я быстро обрисовал ему ситуацию. Сказал, что наш «Крымский комсомолец» и так напишет отличный репортаж, а если в программе появится незапланированный и такой яркий элемент, будет ещё лучше.

Майор сначала хмурился, ссылаясь на пресловутый регламент. Я напирал на то, что незапланированный живой эпизод не помешает мероприятию, зато может удачно его дополнить. Под моим напором и авторитетом прессы председатель постепенно сдался.

Скоро Бурана и его хозяина пригласили на поле. Ведущий взял микрофон, и над притихшим стадионом разнёсся его звучный голос. Он коротко, но ёмко рассказал историю о том, как этот огромный пёс спасал советских геологов на заснеженных кручах Памира. Язык у него был подвешен что надо, а всё необходимое он узнал, предварительно поговорив с хозяином пса на скамейке. Теперь трибуны внимали рассказу в уважительном молчании.

По команде хозяина Буран пошёл на полосу препятствий. Он двигался без суеты, не так быстро, как спортивные овчарки, но с какой-то упрямой уверенностью. Высокий деревянный барьер он преодолел так легко, словно его и не было. На довольно узком бревне продемонстрировал чёткий баланс, и это несмотря на свои внушительные размеры.

Когда они закончили, стадион взорвался аплодисментами. Люди на трибунах встали, приветствуя настоящего рабочего пса. Геолог стоял посреди поля и смущённо улыбался. У меня у самого слегка перехватило горло. А Буран спокойно сидел у хозяйской ноги, снисходительно поглядывая на ликующую публику.

Пользуясь случаем, я успел сделать несколько отличных кадров. И был при этом уверен, что лицо счастливого геолога и профиль его собаки на отпечатанных фото будут смотреться отлично.

В конце я хотел незаметно уйти, но сделать этого мне не удалось. Человек и его собака догнали меня у самого выхода.

— Спасибо тебе, сынок, — сказал геолог, протягивая руку. — Не ожидал я такого, порадовал старика. Даже двоих, — с усмешкой указал он на заслуженного пса.

— Да мне-то за что, — ответил я на его крепкое рукопожатие. — Это вам спасибо: за работу… и за удачные кадры для газеты.

Я тепло попрощался с этим необычным человеком. Тогда я совсем не думал о том, что это случайное знакомство впоследствии может мне изрядно пригодиться.

Я уже подходил к воротам дрессировочной площадки, мысленно радуясь удачным кадрам, когда сзади раздался голос:

— Иван! Иван Сергеевич, постойте!

Я обернулся. Ко мне быстрыми шагами направлялся молодой мужчина. На нём был серый костюм, и это его одеяние шло вразрез с неформальной атмосферой собачьего смотра.

— Вы помните меня? — спросил он, остановившись в паре шагов и протягивая руку для рукопожатия.

— Да, припоминаю, — ответил я, пожимая его ладонь и щурясь, как будто мне слегка неловко.

— Юрий, — с готовностью подсказал он.

Но я отлично всё помнил: и его имя, и обстоятельства, при которых мы с ним познакомились. Ещё бы мне было его не помнить. Это был сын старого приятеля Пахомова, того юбиляра, на чьём семейном празднике мне пришлось поработать со своим «Зенитом». Я тогда убедил его, что недомогание их с женой захворавшего ребёнка может оказаться серьёзной болезнью.

А ещё я помнил, где этот Юрий работает. Там, на домашнем торжестве, я догадался об этом по некоторым признакам. Позже спросил Пахомова, и тот мою догадку подтвердил.

Трудился Юрий, как оказалось, в Комитете государственной безопасности СССР.

Глава 6

— Вы тогда очень помогли, — негромко сказал Юрий, продолжая пожимать мою руку. — Моему парню, да и всей нашей семье.

Ладонь у него была крепкая и сухая. В голове всплыли детали того вечера. Семейное торжество у друзей Пахомова, суета, звяканье рюмок… И больной ребёнок в соседней комнате, у которого я случайно опознал признаки крайне опасной болезни под названием клещевой боррелиоз.

— А я ведь поначалу и слушать вас не хотел, — покачал головой Юрий, и в его глазах я увидел смущение. — Думал: ну откуда фотографу знать такие вещи? Хорошо, жена настояла. Мы тогда сразу поехали в приёмный покой. Врачи в больнице тоже сначала отмахивались, ворчали, мол, чего вы панику на ровном месте поднимаете. Но я настоял, заставил их взять анализы. И всё подтвердилось именно так, как вы сказали. Врачи потом руками разводили: откуда мы вообще про этот боррелиоз узнали. Говорили, повезло: ещё бы на неделю затянули — и пошло бы осложнение на сердце или суставы.

Он покачал головой, продолжил:

— Сейчас сына уже пролечили, на поправку идёт. Спасибо вам огромное, Иван.

Я слушал его, а думал о том, что сейчас, в середине восьмидесятых, об этой болезни в Советском Союзе знают действительно единицы. Даже среди практикующих инфекционистов тема это пока малоизученная. И теперь мне придётся выкручиваться, объяснять, откуда у меня эти медицинские познания, рассказывать о случае со знакомыми.

— Рад, что с парнем всё в порядке, — ответил я тем временем вполне искренне. — Хорошо, что вовремя успели среагировать.

Юрий ещё раз благодарно кивнул, но разговор наш на том не закончился. Мой собеседник как-то странно замялся, переступил с ноги на ногу. Стало понятно: сейчас пойдут вопросы. Эх, добрые дела в нашем мире часто бывают наказуемы, с иронией подумал я. Но о том, что ввязался тогда и спас пацана, я, конечно, не жалел ни секунды.

— У меня есть к вам вопрос, Иван Сергеевич, — наконец произнёс Юрий, вернув лицу предыдущее вежливое выражение.

Ну, вот и оно, мысленно подобрался я.

— Да, конечно, спрашивайте.

— Это даже, скорее, просьба, — поправился он, понизив голос.

Просьба? Это, пожалуй, становилось ещё интересней.

— Вы тогда на банкете упомянули, что эта болезнь случилась с ребёнком вашего товарища или родственника.

— У знакомых, — подтвердил я, стараясь точно припомнить, что именно и в каких выражениях я тогда говорил. — Не очень близких, но история мне запомнилась. Слишком много они тогда натерпелись, пока правильный диагноз поставили.

— Да, я понимаю, — кивнул Юрий. — Так вот… Вы не могли бы меня с этими знакомыми как-то свести? С сыном моим, тьфу-тьфу-тьфу, сейчас всё нормально, но я всё-таки опасаюсь. Мало ли, вдруг какие-то скрытые осложнения вылезут со временем? Хотелось бы узнать из первых рук, как у них проходило восстановление. И особенно мне интересен тот их родственник, московский врач-профессор, о котором вы говорили.

Вот же задача, подумал я, продолжая удерживать на лице выражение спокойствия.

Товарищ мой, с ребёнком которого приключилась эта беда, безусловно, существовал в моей памяти. Тут я не врал. Только вот этот самый ребёнок в теперешнем 1985 году ещё и не родился. А вся та история с укусом клеща произойдёт в будущем, примерно через двадцать лет.

— Хорошо, — ответил я, деловито поглядывая на собеседника. — Я свяжусь с ними, спрошу. Думаю, они не откажутся пообщаться, поделиться опытом с коллегой по несчастью. Может, сразу и дадут номер того москвича, профессора, так будет проще.

Лицо Юрия посветлело.

— Спасибо, Иван. Очень обяжете.

Он достал из кармана пиджака ручку и блокнот с солидной кожаной обложкой, быстро черкнул несколько цифр. Оторвал листок и протянул его мне.

— Вот мой телефон. Как только будет что сказать — звоните. Как говорится, в любое время. Буду ждать.

***

А между тем вечер сегодня был особенный. Ведь мы с Натальей договорились сходить в кино.

Начало сентября в Крыму это ещё лето. Вечерний город дышал мягкой прохладой, но асфальт и земля всё ещё отдавали накопленное за день тепло. У кинотеатра «Космос» было многолюдно, у касс толпились и гомонили люди. В воздухе пахло южными цветами, здесь тёплой осенью всё, бывает, зацветает по второму разу — не хуже, чем весной.

На фасаде здания висела большая афиша, зазывая зрителей на новую комедию под названием «Миллион в брачной корзине». Я, конечно, видел этот фильм не один раз, но он был вполне достоин того, чтобы посмотреть его снова. Тем более — в приятной компании.

Я прождал Наталью недалеко от входа около двадцати минут. Злиться на неё за опоздание и не думал, спокойно разглядывал прохожих и размышлял о своём. Когда она наконец появилась, на душе у меня потеплело. Наталья была в симпатичном длинном платье, волосы аккуратно уложены. Она явно готовилась к этому вечеру. И то, что она к нему готовилась, это было хорошо и правильно.

— Извини, что опоздала, на работе чуть задержалась, — улыбнулась она.

— Всё в порядке, Наташ, — улыбнулся и я, думая о том, что задержалась она скорее из-за того, что хотела выглядеть получше. — Пойдём, сеанс вот-вот начнётся.

Мы зашли в полумрак фойе. Дальше на входе в зал специальная бабулька оторвала от наших билетов корешки. Прошли в сам кинозал, где свет ещё не погасили. Места достались удачные — не в самом центре, правда, но видно было отлично. И сидящими впереди нас, что в таких случаях немаловажно, оказались не два баскетболиста и не вертлявые подростки. Это была пожилая супружеская чета, головы миниатюрных старичков едва виднелись из-за кресельных спинок.

Погас свет, и экран ожил. Вначале показали короткий киножурнал «Фитиль». Народ послушно смотрел и местами даже посмеивался, это было привычное дело. В «Фитиле» критиковали, конечно, пьяниц — им, беднягам, в этом 1985-м году доставалось по полной программе.

Наконец побежали титры, а потом начался и сам фильм.

Замелькали знакомые кадры, многие реплики я знал наизусть. И всё равно следил за происходящим на экране с удовольствием. Благородному прохиндею в исполнении Александра Ширвиндта нельзя было не сопереживать. Здесь, в этом кино, наш актёр был больший итальянец, чем сами чернявые и жестикулирующие жители апеннинского «сапога».

В минуту, когда я погрузился в фильм и почти забыл обо всём, что-то случилось. Старичок в кресле передо мной начал как-то странно ёрзать. Он засуетился, зашарил рукой по сиденью, потом стал то и дело наклоняться вниз. Его жена раздражённо шикнула на него раз и другой. Но приструнить его не вышло. Дедок замер совсем ненадолго, затем снова завозился, шурша одеждой. Скоро он и вовсе сполз к полу, и его лысина исчезла между кресел.

— Что происходит, Михаил? — зашипела на него старушка. — Люди смотрят кино, а ты всем мешаешь! Что ты там ищешь? Очки свои, что ли, уронил?

— Уронил… — донеслось из-под кресел глухое и неловкое кряхтение. — Только не очки… Конфету, карамельку…

— Карамельку? — удивилась его жена, и я вместе с ней тоже. — И ты из-за конфеты вот такое устроил?

— Не из-за конфеты, дорогая… — виновато прошептал дедок. — В той конфете застряла моя золотая коронка… Эх, вылетела же так не вовремя…

Он снова зашебуршал под своим креслом, как большая расстроенная мышь.

Я усмехнулся: по соседству с экранной комедией разыгралась другая, жизненная. Так нелепо потерять нечто не только ценное, но и трудно заменимое, это надо уметь. Старичку можно было посочувствовать.

Впрочем, смех смехом, а пожилому человеку требовалось не столько сочувствие, сколько помощь. Вздохнув, я пригнулся и нырнул под кресла.

Внизу было не сказать чтобы чисто, пахло пылью, семечками и яблочными огрызками. Несколько секунд я водил рукой по полу, щурясь в темноте. Потом пальцы таки нащупали то, что искали.

— Нашёл, — тихо сказал я, выпрямляясь и передавая деду его сокровище.

Старичок неимоверно обрадовался неожиданному спасению. Они с супругой забыли о фильме и наперебой ринулись шептать мне слова благодарности. Я насилу их успокоил. Потом незаметно поплевал на руки и вытер их о штаны: такая полезная штука как влажные салфетки появятся здесь только лет через двадцать.

Вся эта возня закончилась быстро, но Наталья, конечно, всё заметила.

— Молодец, помог людям, — шепнула она мне в ухо. — Давай теперь смотреть, ты тут уже пропустил много интересного.

Увлечённый моментом, я без задней мысли ответил:

— Ничего, я ж этот фильм уже видел.

Я тут же прикусил свой бестолковый язык, но было поздно. Наталья повернула ко мне голову.

— Когда это ты успел? — озадаченно спросила она. — Фильм же новый. Его совсем недавно начали показывать…

— Так я это… Летом, в Москве, там всё раньше показывают… — выдал я первое, что пришло в голову. — Мы ходили, с компанией других журналистов…

Но врать, особенно с близкими людьми, у меня всегда выходило плохо. Наталья задумчиво кивнула, и мне стало понятно, что она почувствовала неправду.

Дальше до конца сеанса она почти не улыбалась происходящему на экране. И ни разу не посмотрела в мою сторону. О чём она подумала? Ясно о чём: о том, что Нещадов не изменился. На словах он пытается возвратить её, восстановить семью. А на деле… На деле он шоркается по кинотеатрам с посторонними женщинами. Может, с Маргаритой, может, с кем-то другим, какая разница.

И, надо сказать, настоящий Нещадов вполне давал ей повод для таких мыслей. Я вспомнил молодую студентку Юлю. Вполне возможно, память Ивана стыдливо скрывала от меня и кого-то ещё.

Дорога домой получилась мрачной. Разговор не клеился. Я чувствовал, что пытаться что-то объяснить бесполезно, сделаю только хуже.

Мы остановились на углу дома.

— Ты напрасно думаешь что-то плохое, — всё же сказал я. — Это плохое было раньше, и я об этом очень сожалею, правда. Но теперь этого не будет.

Наталья вздохнула и пожала плечами. Она кивнула мне на прощанье, и её шаги затихли вместе со скрипом подъездной двери.

Идя домой по тёмным улицам, я поймал себя на неприятных, почти ядовитых мыслях. Может, ну его? — как будто шептал мне кто-то. Зачем мне эти отношения? Моя миссия — это охота на маньяков, и это постоянный риск. А ещё это постоянные отъезды. Если она не хочет мне верить сейчас, дальше лучше не станет. Что это будет за жизнь?

Есть Игорь, и к нему я привязался по-настоящему, он мне почти как родной сын. Но с ним я буду видеться и так, и никто не сможет мне этого запретить. А Наталья… Стоит ли оно того?

Я остановился у фонаря. Постоял в задумчивости. Глядел на месяц, который то скрывался за тучами, то показывался обратно.

И понял: нет, так думать не нужно. Это неправильно. Это не мои мысли, это во мне говорит усталость и пережитое напряжение последних недель. Семья мне нужна. Я не просто хочу быть рядом с ними — я им нужен. И Игорю, и Наталье. Я разгребу косяки прежнего Нещадова. Верну доверие к себе. И никакие мелкие размолвки и подозрения мне не помешают.

***

Утром в коридоре редакции меня перехватил Самохин. Мэтр наш выглядел превосходно, он был свеж и подтянут, в отглаженном сером пиджаке. О недавнем неприятном инциденте ничего не напоминало, человек полностью вернулся в рабочую колею. Самохин не стал рассыпаться передо мной в благодарностях, не тот это был человек. Но в его взгляде всё читалось и так.

Он увлёк меня чуть в сторону, к окну. Какое-то время назад я обращался к нему с деликатным вопросом. Нужно было помочь моему соседу по коммуналке, Аркадию, решить его проблемы с браком на тепломагистрали — вернее, с начальством, которое требовало закрыть на брак глаза, чтобы успеть сдать объект к ноябрьским праздникам.

Я заметил проходящего мимо Пашу и поманил его рукой:

— Пашка, иди-ка сюда.

Паша тут же подлетел к нам: ещё бы, сам мэтр Самохин привлекает его к обсуждению серьёзных вопросов.

— Я тут подумал насчёт твоего соседа, Иван, — негромко заговорил Самохин, поглядывая на нас поверх очков. — Есть у меня один знакомый в обкоме, он как раз курирует жилищное строительство. Могу напрямую с ним переговорить. Он на этого строительного начальника так надавит, что тот мигом шёлковым станет. Перечить человеку из обкома никто из строительного руководства не посмеет.

Я тоже обдумывал дело Аркадия, и пришёл к мысли, что действовать там лучше тоньше. Поэтому покачал головой.

— Вариант это рабочий, Николай Петрович. Но так мы соседа можем подставить под неприятности. Его начальник не дурак, он сразу поймёт, откуда прилетел удар. Аркадий там один, кто отказался подписывать акт. Ему потом на этой работе житья не дадут: прожуют и выплюнут. Надо подумать и зайти как-то иначе.

Мы замолчали, обдумывая ситуацию.

— О, а давайте мы с Ваней туда как бы с проверкой приедем! — сразу предложил Паша. — Будто пишем репортаж о передовиках или о чём-то ещё. А в процессе «случайно» обнаружим этот брак. А, как вам?

— Не пойдёт, Паша, — мягко улыбнулся Самохин. — Слишком шито белыми нитками. Как вы его обнаружите? С чего вдруг молодёжная газета лезет проверять качество труб и сварных швов на теплотрассе? Строители мигом догадаются, что это целевой приезд.

Паша подумал и неохотно согласился, что так оно и будет.

В этот момент в конце коридора хлопнула дверь, и мимо нас, на бегу поздоровавшись, промчалась Ирка из отдела писем. И тут в моей голове всё сложилось.

— Слушайте, — сказал я, понизив голос и додумывая свою идею прямо на ходу. — А что, если сделать так… Своему обкомовскому знакомому вы, Николай Петрович, скажете, что в редакцию пришёл сигнал. Якобы некий гражданин, будущий житель этого микрорайона, приходил посмотреть на свою строящуюся многоэтажку. И случайно услышал, как на площадке спорили прораб и инженер — как раз по поводу треснувшей трубы.

— Отличная мысль! — загорелся Паша. — Лучше даже так: этот гражданин лично пришёл в редакцию с жалобой. И потребовал разобраться с бракоделами.

— Да, — подхватил Самохин, и в его глазах блеснул весёлый огонёк старого аппаратного волка. — А я звоню в обком не с жалобой, а как бы по-дружески предупредить. Мол, у меня тут на столе лежит взрывоопасный материал, но мы, как ответственный печатный орган, не хотим раздувать скандал и подставлять строителей. Поэтому сначала сообщаем куратору, чтобы навели порядок по-тихому.

— Именно, — кивнул я. — Получится, что вы не просите о чём-то, а наоборот, помогаете обкомовцу избежать крупных неприятностей.

— И немалых! — подтвердил Паша. — Если зимой трубу рванёт, там головы так полетят, что мало никому не покажется.

— И то верно, — окончательно одобрил наш план Самохин. — Мой знакомый тут же наберёт начальника стройки и устроит ему такую головомойку, что они эту трубу за одну ночь заменят от греха подальше. И ещё рады будут, что так легко отделались, без статей в газете и строгих выговоров. А твой Аркадий останется вообще ни при чём.

На том и порешили. Мы тут же довольно пожали друг другу руки и разошлись по своим рабочим местам.

Через полчаса на планёрке нам с Пашей определили выезд на репортаж по туристической теме. Без лишних слов мы погрузились в «уазик» Михалыча. По пути мы заехали к каждому из нас домой и переоделись в подходящее к случаю: ехать нам предстояло в горы.

Скоро за окном замелькали знакомые пейзажи. А в ушах зазвучал знакомый хрипловатый голос нашего водителя.

Привычно попыхивая сигаретой, Михалыч рассказывал нам о своих семейных делах: об успехах дочки Жени. Она у него поступила в институт и в конце лета уехала жить в общежитие.

— Умная девка, интегралы эти щёлкает как орехи, — усмехался себе в усы старый «хомяк». — А вот вчера звонит матери по межгороду и на полном серьёзе спрашивает: мам, а гречку перед варкой на какую высоту в кастрюле заливать? А ещё: фарш перед готовкой мыть надо? Вот так, это вам не интегралы расписывать…

Не отрывая взгляда от дороги, Михалыч весело покачал головой.

— Вот она, нынешняя молодёжь. К самостоятельной жизни вообще не подготовлена. Хорошо, хоть телефоны теперь кругом есть, мама всё расскажет.

Интересно, подумалось мне, не подпадаем ли для Михалыча и мы с Пашей под категорию зелёной и беспомощной молодёжи? Я усмехнулся про себя. Знал бы ты, товарищ водитель, сколько я на самом деле на этом свете прожил, эх. Вот бы ты тогда удивился.

Между тем машина, поднапрягшись, взобралась на перевал и дальше покатила легко и быстро. Скоро мы свернули с основной трассы налево, начался горный серпантин. Тут уже Михалычу стало не до досужей болтовни и ругни современной молодёжи. Он вцепился в руль и стал внимательно следить за дорогой, вытягивая в сторону шею на поворотах.

В Лучистое мы приехали примерно в половину одиннадцатого. Посёлок этот живописно примостился у склона величественной горы Демерджи. Михалыч высадил нас на обочине и укатил, пообещав забрать вечером.

Скалолазный центр, куда мы приехали, выглядел уютно: около десятка деревянных домиков, раскиданных среди высоких крымских сосен. Приятно пахло хвоей и дымом от костра. А навстречу нам то и дело попадались люди в брезентовых штормовках и с рюкзаками.

Пройдясь по территории, мы с Пашей быстро нашли руководство центра. Это были весёлые спортивные ребята, штатные инструкторы. Они с гордостью показали своё хозяйство: склад снаряжения, столовую, медпункт и вместительную беседку для вечерних посиделок. Рассказали, что водят группы туристов, приехавших по путёвкам со всей страны. И пообещали скоро сводить в горы и нас — в короткий ознакомительный поход.

Пока Паша задавал свои подготовленные вопросы и строчил в своём блокноте ответы на них, я отошёл в сторону. Достал «Зенит», сделал несколько кадров деревянных домиков на фоне далёких скал. Снял вид на Долину привидений — причудливое нагромождение камней разных форм и размеров. С другой стороны виднелось и море, но его я оставил на потом: для удачных кадров с ним нужно было подняться чуть выше по склону.

На торце административного домика виднелся фанерный стенд. Среди прочего там были вывешены списки туристических групп. Я машинально скользнул взглядом по строчкам с фамилиями. И тут одна из этих строк заставила меня встрепенуться.

Там, среди приехавших по профсоюзным путёвкам, значилось: Ткач Сергей, отряд № 2.

Внутри у меня всё подобралось, а сердце сделало незапланированный толчок. В моём внутреннем списке эти имя и фамилия тоже присутствовали. Причём по значимости располагались где-то в первой пятёрке. Потому что Сергей Ткач был одним из самых жестоких и неуловимых маньяков в истории страны. В моей реальности его поймали только в двухтысячных.

А сейчас этот зверь находился здесь, в Крыму, где-то совсем близко от меня.

Или это не он, а просто однофамилец, полный его тёзка? Это нужно было срочно проверить.