Охотник на маньяков. Том 1

Глава 1

Год 1987-й

Бетонная крошка хрустнула под подошвой, но звук утонул в гуле вечернего города. Восьмой этаж строящейся высотки – идеальная точка. Отсюда пустырь за гаражным кооперативом просматривался как на ладони.

Место я выбрал в глубине проёма, чтобы не выдать себя вспышкой или отблеском ствола. Сторож мирно спал внизу, у себя в каптёрке, и помехой в моём деле не являлся.

Я не спешил. Достал из чехла СВД. Снайперская винтовка Драгунова – надёжная вещь, обычное «весло» образца 1963-го, ухоженное, пристрелянное лично мной. Руки оттянуло привычной тяжестью, сталь приятно холодила ладони. Примкнул магазин, отвёл затвор. Послышался знакомый негромкий щелчок.

Я опустился на колено, затем прилёг. От бетонной плиты тянуло цементом и сыростью.

Оптика ПСО-1, резиновый наглазник коснулся лица. Я выставил маховик на «двойку» – до цели будет чуть больше ста восьмидесяти метров. Боковой ветер – почти нулевой, едва заметный в кронах деревьев.

В окуляре поплыла сетка прицела. Я замер, превратившись в часть бетонного перекрытия.

Я ждал. Скоро здесь появится прохожий, советский гражданин Дмитрий Гридин. Солидный молодой человек, семьянин и работник с хорошими характеристиками. В моей прошлой жизни его знали как «Лифтёра» и «Магнитогорского маньяка». Он убивал девушек в лифтах и подъездах домов с июля по сентябрь 1989 года. Был кошмаром, от которого содрогнулась Челябинская область и весь Советский Союз.

В этой моей жизни он такого не сотворит.

Я перевёл взгляд на часы. На циферблате было 19:42.

Сегодня ты не дойдёшь до того перекрёстка, урод. Там сейчас шагает домой девушка-школьница. И она никогда не узнает, что за её спиной сегодня закрылась пасть ада. Она просто придёт домой, съест на ужин котлету с гречневой кашей и засядет читать книжку или смотреть кино по телевизору. Её жизнь продолжится, а не станет главой в уголовном деле. Её родители не будут медленно умирать от горя и отчаяния. Это стоит того, чтобы я нажал на спусковой крючок.

Цель появилась из-за угла трансформаторной будки. Гридин шёл быстро, сутулясь, пряча руки в карманах плаща. Обычный городской житель, серый и неприметный. А по сути – кровожадный зверь под личиной человека.

Я поймал его фигуру в перекрестье прицела. Повёл плавно, затаив дыхание на выдохе.

Маньяк остановился у края тротуара, огляделся. Он смотрел по сторонам, нет ли свидетелей. Стоял неподвижно, так что брать упреждение было не нужно.

Центральный угольник прицела замер точно на сером затылке.

Палец мягко дожал спуск.

Винтовка привычно толкнула в плечо. Раздался резкий сухой хлопок. Внизу, на улице, его примут за лопнувшую вдалеке шину. Или за упавший в магазинном дворе ящик. Это если услышат. Но слышать его здесь особо некому.

– Конец охоты, – шепнул я. – Этого тоже вычёркиваем.

Результат в окуляре я увидел мгновенно. Голова маньяка Гридина дёрнулась. Пуля калибра 7.62 прошла навылет, разрушая мозг, обрывая все нейронные связи. Он рухнул мешком, без крика, без лишних движений. Просто перестал существовать.

Я замер на пять секунд, наблюдая. Тело не шевелилось. Пятно под головой на сером асфальте начало медленно расширяться, становясь в сумерках почти чёрным.

Дальше нужно было действовать быстро и чётко. Гильзу – в карман. Винтовку – в чехол. Беглый осмотр места проведения операции.

Я поднялся, стряхнул пыль с одежды. Внизу по-прежнему было тихо. Город жил своей жизнью, не подозревая, что сегодня вечером очистился от кровавого монстра.

Утилизация человеческого брака. Я взял это занятие на себя.

Год 2026-й

Никогда не мог подумать, что всё повернётся таким удивительным образом.

Говорят, время лечит. Это не совсем так. Время превращает открытую рану в жёсткий рубец. Он не болит постоянно, но всегда напоминает о себе, когда небо затягивает тучами.

Сегодня на город снова заходила гроза — чёрная, тяжёлая, с запахом озона и прибитой пыли. Точно такая же, как в тот проклятый день.

Я тогда позвонил дочери. Хотел встретить её с электрички, провести через лесок до нашего посёлка. Она только отмахнулась:

— Пап, ну я что, маленькая? Сама добегу. А если ливанёт, пережду на станции.

Я не стал спорить. У неё всегда был независимый характер, вся в меня. Подумал: ну, пускай. Тучи уже закрыли солнце, на посёлок навалился сумрак непогоды, но до темноты было ещё далеко. Остался помогать соседу, мы что-то строили у него во дворе.

Когда дочь не пришла к назначенному сроку, внутри у меня щёлкнул какой-то тумблер. Тревога не была панической, она была холодной и деятельной. Я не метался — я искал. Сначала проверил лесок, потом побежал на станцию. Везде было пусто.

Вернувшись, я сразу поднял соседей. Понимал, что время — это главный ресурс. Уже за полночь набрал номер части. Подполковник, мой давний товарищ, отреагировал мгновенно: через двадцать минут к посёлку подкатили два «Урала» с бойцами. Тяжёлые машины рычали в темноте, разрезая тьму фарами. Солдаты цепью прочёсывали сектор за сектором.

Её обнаружили под утро, в овраге. Истыканная ножом, в разорванном светлом платье, она была мертва уже несколько часов. Убийца не оставил нам шанса… К тому же, сразу после обнаружения тела хлынул сильнейший ливень. Он смыл все улики, а солдаты и местные, помогавшие в поисках, невольно затоптали любые намёки на следы.

Совершившего это тогда не нашли.

Я не знал, как после этого жить. Но права на слабость у меня не было. Нужно было поддерживать жену и поднимать на ноги дочкину кроху, маленькую Оксанку. Внучка была единственным светлым пятном во всём этом хаосе. Ради жены и ради внучки я был обязан оставаться в строю.

Её отец, бывший муж дочки, попытался было заявить свои права — припёрся после похорон: пьяный, с двумя такими же охламонами. Кричал, что заберёт ребёнка. Я не стал тратить слова. Просто вывел их за ворота и гнал пинками до самого городского шоссе. Больше он у нас не появлялся.

Стали жить дальше. Мы с женой справлялись, как могли. Она ходила в церковь. Я ходил в милицейское управление, к следователю.

Мужик попался толковый и понимающий, встретил меня со всем сочувствием, искренне хотел помочь. Поначалу мы работали в плотной связке. Он делился информацией, ставил в известность о ходе расследования. Вместе мы по крупицам восстанавливали тот вечер. На автостанции дочку видели, она ушла в сторону дома одна. Никто подозрительный за ней не увязался. Зацепок — ноль.

Дело заглохло, и постепенно наши отношения со следователем испортились. Для него это было лишь очередное сложное дело, часть служебного графика. Для меня же это был вопрос жизни и смерти. Очень скоро моё нетерпение начало перехлёстывать через край. В один из тяжёлых дней я сорвался. Разговор в кабинете пошёл на повышенных тонах, и я, не сдержавшись, приложил собеседника затылком о стену.

Наверное, я был неправ. Эмоции — плохой советчик для мужчины.

Следователь оказался нормальным мужиком: не стал раздувать скандал, не побежал докладывать начальству. Правда, общаться со мной после этого случая перестал.

Я пошёл по милицейскому начальству. Меня уверяли, что преступника разыскивают, делают всё возможное. Может, и правда делали. Я, простой водитель с автобазы, проверить этого не мог. Как не мог и дать выход своей холодной ярости.

Того, кто убил мою дочь, так и не нашли.

Шли годы, Оксанка росла. Маму свою она не помнила, только по фотографиям.

— Какая она была? — спрашивала внучка жену или меня. — Она любила мультики? А какой у неё был голос?

И я чувствовал, что сердце у меня разрывается на части.

Боль от потери никуда не ушла. Да и меньше не стала. Жена читала церковные книги и просиживала вечера, беззвучно шевеля губами перед старой потемневшей иконой. А я посвящал время поисками той нелюди, которая отобрала у нас дочь. Бродил по лесу. Сидел у того самого оврага в мучительных попытках увидеть прошедшее. Понять, кто же был тот зверь в человеческом обличье.

Я собирал вырезки из газет и журналов — о подобных случаях. Сначала материалов было совсем мало. Но времена менялись, и говорить и писать о таком стали больше. Три раза, когда судили пойманных серийных убийц (так их стали называть), я ездил на процессы. Смотрел ублюдкам в глаза. Пытался понять, что двигало этими существами, которых на вид было не отличить от обычных людей. Может, среди этих есть и тот самый, думалось мне. Но этого было не узнать.

Потом времена поменялись совсем круто. Страна как будто провалилась в какое-то зазеркалье. Республики отгородились друг от друга границами, все кричали о независимости, где-то на окраинах воевали.

Мы переехали жить в другие места. Я работал, крутил по-прежнему баранку, зарабатывал на хлеб. На дорогах стало небезопасно. Но чего мне было бояться, с гибелью дочери самое страшное для меня уже произошло.

Когда появился интернет, находить нужную мне информацию стало куда проще. У меня собрались целые досье на каждого из известных маньяков. «Не ты ли это был тогда?» — спрашивал я у размытой мужской фотографии на сайте. «А может, ты?» — щурился, глядя на другую. И понимал, что тот самый урод, может, до сих пор живёт среди людей. Ходит, сутулый и облысевший, по городским улицам. Не исключено, что и продолжает своё смертельное занятие. Но найти его и отомстить мне уже не суждено.

Так я думал, просиживая перед мерцающим экраном. И так моя жизнь прикатилась к старости.

Внучка Оксана выросла, стала взрослой. В прошлом году выдали замуж, отгуляли свадьбу.

А позавчера умерла моя жена. Отказало сердце. Сегодня похоронили…

Кто-то тронул меня за плечо. Это был Анатолий, муж внучки. Мы с ним стояли на крыльце моего дома. Он что-то говорил, а я ушёл в свои мысли и его не услышал.

— Может, поживёте пока у нас? — повторил он. — Какое-то время. А если решите, то давайте и насовсем.

Предложено было искренне, от души. Хороший парень Анатолий, повезло с ним Оксанке. И нам с женой с ним повезло. Есть теперь с кем её оставить. Так я думал. Хотя умирать пока не собрался.

— Спасибо тебе, Толик, — ответил я. — Не беспокойся. Я уже здесь как-нибудь.

Стеснять молодёжь своим стариковским присутствием я, конечно, не собирался.

Дунул ветер, зашелестел листьями яблонь. Шевельнул волосы на голове у подошедшей Оксаны.

— Ты держись тут, деда…

Внучка обняла меня на прощание. И я обнял её. Увидимся. Я собирался приехать к ним после Нового года.

Хлопнули автомобильные дверцы. Машина выехала со двора, захрустела щебёнкой по грунтовой поселковой дороге. Скрылась за поворотом.

Я сдвинул створки ворот и пошагал в дом.

До вечера сидел за столом, вспоминал, думал. А вечером это случилось.

Я отправился в ванную комнату, умыться и почистить на ночь зубы. Потом вышел из ванной в коридор — и резко остановился. Стены коридора оказалось залиты солнечным светом, ярким и неожиданным. А коридор, куда я вышел из своей привычной ванной, был не от моего дома.

Не мой это был коридор.

Комната, что виднелась за раскрытой коридорной дверью, тоже была не моя. И не успел я ничего понять, как за стеной кто-то вдруг закричал дурным голосом.

Глава 2

За стеной кричали, а потом забарабанили в дверь.

— Ваня, ты дома?! — послышался из-за двери голос неизвестной старухи. — Пожар! У нас пожар!

Не понимая, что здесь происходит, я повернул ключ в замке и выглянул наружу. В нос тут же шибануло гарью. Где бы я ни очутился, здесь действительно что-то горело.

Хоть я и не Ваня, но нужно было действовать. Я рванул за дверной проём. Там оказался широкий тёмный коридор, по обе его стороны виднелись двери. В одну из них стучала и опять что-то кричала старушка, из другой испуганно выглядывала девочка-школьница. Остальные были закрыты.

А сквозь щель ещё одной двери тянулись чёрные струи дыма.

Оказавшись у проблемной квартиры, я шарахнул кулаком в дверное полотно. Звук удара гулко разнёсся по коридору. Бабуля уже суетилась рядом со мной. «Там никого, никого нету, — суетливо забормотала она. — Я уже стучалась».

Я показал ей отодвинуться, отступил на шаг и ударил в дверь с ноги. Со второго раза мне удалось — дверь с треском распахнулась. В лицо повеяло жаром, клубы дыма полезли в глаза. Старушка ойкнула и отбежала в сторону. Я и сам слегка отшатнулся, но тут же, пригнувшись, ринулся внутрь помещения.

Там пылал и трещал письменный стол, занимался стоящий рядом шифоньер. На стене пузырились обои, из-под них сочился дым. Там же висели обугленные провода: отсюда, видимо, из искры и возгорелось пламя. На полу дымился обугленный паркет.

Прикрывая от жара лицо и дыша через ткань своей рубахи, я быстро осмотрел помещение. Никого. Наткнулся в дыму на дверь в другую комнату. Спальня, санузел — там тоже пусто.

— Ваня! Ваня! — кричала бабуля где-то по ту сторону дымовой завесы.

Услышав это, я обрадовался: помощь неизвестного Вани здесь совсем не будет лишней.

Двигаясь на ощупь вдоль стены, выбрался обратно в коридор. Горло сдавило кашлем. Хотелось просто постоять здесь и отдышаться. Но терять время было нельзя. Глаза слезились, я наспех протёр их.

Рядом мелькнула пёстрая кофта старушки.

— Где здесь вода? — спросил я, хватая её за локоть.

— На улице, в колонке, — испуганно ответила она. — Ты что, забыл?

Похоже, бабуля принимала меня за кого-то другого. Но сейчас это было неважно.

— А вёдра есть?

— Сейчас.

Она куда-то убежала. Тут из своей двери показалась девочка. Она торопливо понесла по коридору небольшой круглый аквариум. На секунду я решил, что она отдаст его мне, заливать из него огонь. Но нет, девочка просто спасала своих рыбок.

Это было похвально, только мне никак не помогало. Тут я вспомнил, что видел ведро внутри квартиры. Ринулся туда снова. Сразу отыскал ведро, оно стояло на табурете возле окна. В нём даже была вода, но немного, на треть ёмкости. Я тут же выплеснул воду на горящий стол. Она мгновенно испарилась. Огонь зашипел и пыхнул жаром, ему этого было на один зуб.

Выскочив в коридор, я увидел бабулю, та с большой кастрюлей в руках семенила к выходу. Там из широкого дверного проёма прорывался солнечный свет и звонко лаяла собака.

Свежий воздух ворвался в лёгкие, это было здорово. Мы оказались во дворе, но рассматривать его было некогда. У колонки я отодвинул бабулю в сторону. Взялся за металлическую ручку, вода толчками хлынула в ведро. В несколько движений накачалось полное. Я отставил его, придвинул под кран кастрюлю. Бабуля стала качать воду. Девочка с аквариумом в руках крутилась рядом.

— Будьте здесь, внутрь не суйтесь! — бросил я.

Что-то у меня было с голосом, но думал я сейчас не об этом.

Подхватив ведро, я ринулся в дом.

Из проёма горящей квартиры пыхнуло ещё большим жаром. Я обрушил воду на горящий стол и тут же побежал за новой порцией.

Тащить воду в кастрюле было неудобно, я перелил в ведро и немного добавил из колонки. В этот раз я выплеснул воду на стену. Там оглушительно зашипело. Внизу полыхали отставшие от стены и упавшие на пол обои, это пламя я затоптал. Потом взял из спальни покрывало, накрыл ним стол. Огонь на секунду задохнулся, потом его языки вырвались по сторонам от покрывала, оно затрещало.

Я побежал с ведром на улицу. Там меня уже ожидала наполненная кастрюля. В следующую ходку там появилось ещё одно ведро, ржавое, но без дырок. Ведро где-то отыскала бабуля. Я понял, что знаю, как её зовут: Захаровна. Это было странно, но я тут же позабыл об этом. А второе ведро сильно помогло делу.

Собаку заперли в будку. Она лаяла и рвалась оттуда, но бегать с вёдрами больше не мешала.

Борьба с пожаром продолжалась минут десять. Ваня, которого звала старушка, так и не появился, пришлось носиться по коридору с вёдрами одному. И я носился, не чувствуя усталости. В квартире меня встречал резкий и удушающий запах дыма и треск пламени. Но с каждым новым ведром победа над огнём приближалась.

Наконец пожар сдался.

Разломанный стол дымился на полу, вокруг виднелись ошмётки сгоревшего покрывала. Посреди комнаты блестела большая лужа. Обугленный с одного края шифоньер устоял, валить его мне не пришлось.

В общем-то, хозяева квартиры отделались легко. Уцелевшие вещи, правда, провонялись дымом и гарью, но могло быть куда хуже. Не говоря о том, что весь дом со всеми остальными квартирами мог превратиться в развалины и пепелище.

Когда я выплеснул последнее ведро, вышел во двор и присел там на лавочку, приехала пожарная машина. В дом забежали люди в серых комбинезонах. Убедившись, что опасности уже нет, они свернули обратно свои шланги. Машина выключила мигалки и уехала. Один пожарный, высокий и усатый, остался во дворе поговорить со свидетелями. Захаровна с удовольствием взяла на себя общение с ним.

Тогда я умылся прохладной водой из-под колонки и незаметно ушёл в дом.

Пропахшая гарью и дымом одежда лежала под раковиной. А я стоял и всматривался в лицо человека средних лет. Даже скорее молодого, лет тридцати. Тот напряжённо глядел на меня из зеркала и изредка моргал подпаленными ресницами. Лоб у него был вымазан сажей.

У меня. У меня был вымазан сажей лоб, не у какого-то «у него». Плохо отмыл там, возле колонки…

Бегая по коридору с вёдрами, я уже о чём-то догадывался. Изменившийся голос, непонятная одежда, подзабытая сила в мышцах. Не было одышки, не болела спина. Я просто запрещал себе об этом рассуждать, останавливаться тогда было нельзя. А здесь, подходя в комнате к зеркалу, думал, что готов ко всему. И всё равно сердце пропустило удар.

В отражении — другой, неизвестный мне человек. Я нахожусь в чужом теле. Как можно это объяснить?

Я как-то сразу принял произошедшее. Не стал думать, что это сон или бред. Слишком всё здесь было реальным: пропитавший вещи горелый запах, боль в обожжённых ладонях. Тошнота от того, что наглотался дыма. Чириканье воробьёв за окном. Надо смотреть правде в глаза: всё происходит на самом деле.

Есть много книг, где описывается подобное, я читал пару таких. И вот теперь это случилось со мной. Можно этому удивляться. Но лучше — действовать.

По обстановке в комнате я уже догадался, что попал в прошлое. Теперь нужно было узнать точную дату.

В углу напротив дивана стоял на пластмассовых ножках чёрно-белый телевизор, «Горизонт». У нас тоже был такой, пока не купили цветной. Я воткнул его в розетку. Телевизор долго нагревался, из него уже заиграла музыка, а изображения всё не было. Когда оно, наконец, появилось, пользы это не принесло: там человек в костюме сосредоточенно играл на рояле. Я с хрустом переключил канал. На другом был перерыв в вещании и показывали соответственную таблицу.

В письменном столе обнаружились газеты. Это уже было лучше. Но газет там оказалось даже слишком много, и разброс дат был слишком велик, даже годы разные — и 1985-й, и 1984-й. И тут мой взгляд упал, наконец, на висевший на стене отрывной календарь.

Дата на календаре была 27 июля 1985 года.

В то, что так оно всё и есть, я тоже поверил сразу.

Я не стал вспоминать о том, кто здесь сейчас у власти. Кажется, Черненко уже умер, и в Генеральные секретари пролез Горбачёв. Но до этого мне дела не было. Я размышлял о другом.

Сейчас здесь июль 1985-го. А это значит, что моя дочь ещё жива. И я могу её спасти.

Нет, не так — я обязан её спасти, и я сделаю это во что бы то ни стало.

Точную дату, когда всё произошло, я, конечно, помнил. Это было 30 июля. Сегодня двадцать седьмое июля. Убийца придёт за моей дочерью через три дня.

Вот зачем я оказался здесь. Я могу всё изменить.

Да. Я отправлюсь туда и поймаю ублюдка.

И передавать его в руки правосудия я не стану.

У меня для него будет своё правосудие.

Ехать нужно было сегодня же. Но сначала я снова прошёлся по квартирке. Она была небольшой — и точно такой же, как та, в которой случился пожар. Зал, он же, видимо, спальня, маленькая кухня и тесный совмещённый санузел. За окнами — тополя и какие-то сараи.

Жильё скромное, хотя для одного человека вроде и нормально. Но один ли живёт тот, в теле кого я оказался? И кто он вообще такой?

Паспорт я отыскал быстро, на верхней полке шифоньера. Нещадов Иван Сергеевич, 1954 года рождения. Имелся штамп о браке. Но следов женского присутствия в квартире заметно не было. Непонятно.

Посмотрел прописку: УССР, Крымская область, город Симферополь, улица, дом, квартира. Я, значит, оказался, в советском Крыму, на курорте. Интересно. Хотя для меня сейчас это было неважно. Разве что с точки зрения того, как далеко придётся добираться отсюда в свои некогда родные места. Нужно обязательно успеть — это было сейчас самое главное.

На стуле висела клетчатая рубашка, под ней оказались серые штаны со стрелками. Я всё это быстро натянул на себя. Проверил карманы. Вместе с носовым платком там обнаружились смятый жёлтый рубль и жменя мелочи. Негусто, этого мне на дорогу не хватит.

Проверил ещё раз шифоньер. Свидетельство о рождении, диплом, документы на квартиру — это меня интересовало мало. Наволочки, простыни и майки с носками — тем более. Я всё-таки посмотрел там: вдруг среди белья хозяин квартиры спрятал пару красных десятирублёвок. Увы, ничего он там не спрятал. Как и там, где висели зимнее пальто, костюм, рубашки и два галстука.

На нижней, полке рядом со сложенным покрывалом, обнаружился большой чехол от фотоаппарата, сам фотоаппарат «Зенит» и три упаковки фотобумаги. И ещё какие-то пузырьки и порошки, тоже, видимо, фотографические. Вот это было уже кое-что. Полезное увлечение. Если денег я не найду, фотоаппарат можно продать — сдать по дешёвке где-нибудь на рынке.

Я протянул руку к чехлу, стал вытаскивать — и тут обнаружил то, что искал. Позади фотоаппарата притаилась небольшая пачка синих пятирублёвок. Этого более чем достаточно, решил я, сунув деньги в карман не считая.

Тут в голову мне пришла мысль, от которой меня бросило в жар. Настенный календарь — не самый надёжный источник информации. Вдруг хозяин квартиры не оборвал листы? Сегодняшнюю дату нужно было срочно перепроверить.

Я вышел в коридор, там было пусто. Во дворе тоже никого, пожарный ушёл, старушка тоже куда-то испарилась. Её здесь называют Захаровна, вспомнил я снова. Это воспоминание было не моё, что дало повод задуматься. Но задумываться я решил потом, позже.

Вернувшись в дом, постучал в одну из дверей. Оттуда сразу выглянула уже знакомая мне маленькая аквариумистка.

— Что, дядя Ваня? — подняла она на меня глаза.

— Скажи, какое сегодня число?

— Сегодня двадцать восьмое июля, — ответила она.

Я едва не брякнул: «Спасибо, девочка». В последний момент в голове возникло имя.

— Спасибо, Света, — поблагодарил я.

Вот как: настенный календарь всё-таки обманул, сегодня не двадцать седьмое, а уже двадцать восьмое июля. Придётся поторопиться — выезжать точно нужно сегодня.

Я только взялся за дверную ручку своей квартиры, как в коридоре что-то зазвенело. Я огляделся. Это был телефон, он стоял на тумбочке, в углу возле выхода, раньше за всей этой беготнёй я его не заметил.

Звонки настойчиво продолжались, из других дверей никто не выходил. Я подошёл и снял трубку.

— Алло?

— А позовите Ивана Нещадова, будьте добры.

Голос был уверенный, свойский. Пара секунд потребовалась мне на то, чтобы сообразить, что неизвестному собеседнику как раз я и нужен.

— Я вас слушаю.

— О, Ваня, это ты, не узнал, — проговорили в трубке. — Ты ещё не уехал?

Я замер, сверля взглядом побелку на стене.

— Нет, — ответил после короткого замешательства.

— Правильно, — сказал голос. — Не надо никуда ехать.

Глава 3

Голос в телефонной трубке сказал, что никуда ехать мне не нужно. Сказал спокойно и уверенно. На секунду показалось, что человек на том конце провода всё знает. И обо мне, и о том, что со мной произошло.

Но нет. Дальше разговор свернул на какие-то рабочие моменты. Ивана Нещадова, то есть меня, куда-то срочно вызывали.

Бежать ни на какую работу я, конечно, не собирался.

— Я не могу, у меня неотложное дело, — ответил я и дал отбой.

Вышел во двор, потом на улицу. Телефон в коридоре зазвонил, опять, но меня это не интересовало. Я встал в тени высокой акации. Мне нужно было к остановке. Тогда чужая память подсказала, куда идти, а ноги сами понесли меня в нужном направлении.

Троллейбус принял меня в своё нутро и покатил по знойным городским улицам. По дорогам не спеша проезжали «Жигули», «Волги» и «Москвичи». По тротуарам шагали люди в одеждах подзабытого вида. Здесь на самом деле был 1985-й год. Но я думал о другом.

Наконец в троллейбусном окне показалась высокая светлая башня с часами и красной звездой на верхушке. Железнодорожный вокзал.

Ещё не доходя до билетных касс, я понял, что легко не будет. В пропахшем перезрелыми абрикосами зале змеились многолюдные очереди. Народ терпеливо выстаивал, на сумках тосковали перемазанные пломбиром дети. Я протолкался к ближнему окошку, где толстяк в потной рубахе что-то возмущённо доказывал глядящей на него волком кассирше. И там узнал, что достать билеты на ближайшие дни невозможно. Самое раннее — через неделю.

Вариант с поездом отпадает. Но есть электрички, на них можно добраться куда угодно, хотя бы и с кучей пересадок. Есть автомобильные дороги. Машина на них сейчас не много, зато попутчиков берут охотно, не боятся.

Я отправился к пригородным кассам. И уже там, в задумчивости сунув носовой платок не обратно в брюки, а в нагрудный карман рубашки, кое-что обнаружил. Это было журналистское удостоверение. Оказалось, Иван Нещадов не был фотограф-любитель. Он был вполне себе профессионал, и работал в редакции газеты «Крымский комсомолец».

Это меняло дело.

Я немедленно направился к начальнику вокзала.

Вход в кабинет преграждал молодой высокий милиционер.

— По служебному вопросу, — уверенно шагнул я к двери, предъявляя удостоверение.

Милиционер прочёл содержимое документа, подумал и отступил в сторону.

Взъерошенный человек за письменным столом посмотрел на меня поверх очков в толстой оправе.

— Докуда? — спросил он, устало вздохнув.

— Тула.

Через пять минут вопрос с билетом был решён.

Ещё через четыре с половиной часа я слушал перестук железных колёс, сидя на боковом месте в середине плацкартного вагона.

А ещё через полтора суток я вдыхал знакомые запахи битума и солярки на платформе станции «Тула-1». Было утро тридцатого июля. Времени на то, чтобы добраться до своего посёлка и ко всему приготовиться, у меня имелось с запасом.

***

Автобус высадил меня на пыльной обочине у серого здания автостанции. Вот оно, то самое Первомайское. Я стоял, сжимая полупустой рюкзак Ивана Нещадова, и глядел вокруг. Ностальгии не чувствовал. Мы с женой давно переехали из этих мест, и сюда меня никогда не тянуло.

Из Тулы на старом «Икарусе» тащились больше двух часов. Автобус потряхивало на ямах, пассажиры дремали, водитель мрачно глядел на дорогу. За окном проносились поля и перелески, изредка мелькали сёла. Эти картины не вызывали во мне ни тепла, ни грусти. Я воспринимал их как фон. Как декорации для событий, которые развернутся в этих местах сегодня вечером.

Я отправился вниз по улице. Меня обогнал, громыхая и подняв пыль, грузовик ГАЗ-53. Поодаль процокала запряжённая в телегу лошадь, лохматый дедок привычно держал вожжи. Телегу обогнали пацаны на великах. Из окна двухэтажного дома радио бубнило про пятилетку, соцсоревнование, урожай и центнеры с гектара. Да, здесь тоже был 1985-й год.

Мыслей о странности происходящего не было. Они были отодвинуты моей целью. Я приехал не ностальгировать. Я приехал спасать родного человека.

Не задерживаясь, я двинул прочь от автостанции, по той самой дороге, что вела в частный сектор. Мимо огородов, мимо гаражей, мимо ребятни, гоняющей в футбол на пустыре. Никто не обратил на меня внимания — просто мужик в клетчатой рубахе, идущий по своим делам.

Дорога скоро уперлась в край небольшого, но густого лесного массива. От неё вглубь уходила тропинка — короткий путь для своих. Тот самый путь.

В моей груди билось молодое и сильное сердце. Но и оно сжалось сейчас. Не от страха, а от холодной, сжатой в пружину ярости. Здесь. Именно здесь всё и случилось.

Я прошёл по тропе, свернул, ныряя в подлесок. Ноги легко перешагивали через бурелом. Пахло нагретой солнцем хвоей. Через пятьдесят метров, в чаще, зиял знакомый овраг. Неглубокий, поросший молодым осинником, с осыпавшимися земляными стенками. Безлюдное, глухое место. Сюда ублюдок притащил её тело, чтобы спрятать.

Я обошел овраг по периметру, изучая. Спускаться не стал, незачем. Это было просто место будущего преступления. Мне же нужно было место засады маньяка.

Вернулся к тропе. Осмотрел её, как осматривают поле будущего сражения. Тропа шла по опушке, с одной стороны — лес, заросли молодых берёз и ёлок, с другой — открытый луг, переходящий в огороды. Нападёт он, конечно, со стороны леса. Значит, будет прятаться в этих зарослях. Но где именно? Тропа тянулась метров двести. Он мог выбрать любое укромное место.

План, который я накручивал в поезде, теперь требовал чёткой доводки. Первый вариант: идти за дочерью на расстоянии, незаметно, чтобы не испугать её и не вспугнуть его. Увидеть момент нападения и вмешаться. Риск — она может заметить моё появление. Может принять за злоумышленника меня самого, повернуть или начать убегать. И всё испортить. Или, того хуже, маньяк увидит меня первым и просто скроется — чтобы вернуться в другой день. Этого я допустить не мог.

Второй вариант: засада. Занять позицию в лесу заранее и ждать. Но где? Если промахнуться с местом, можно просто не увидеть, как он выскочит на тропу. А звуки борьбы в гуще леса я могу и не услышать.

Я прошёл вдоль тропы медленно, пристально глядя по сторонам. Искал естественное укрытие — валежину, густой куст, яму. Место, откуда хорошо просматривается тропинка, но где самого тебя не видно. Таких точек было несколько.

Остановился на развилке, где тропа расходилась: одна ветка шла прямо к огородам, другая, более натоптанная, — в сторону улицы Щорса, где жили мы. Именно здесь, на развилке, было как бы простреливаемое взглядом пространство. Идеальная точка для наблюдения. И для нападения.

«Здесь, — холодно констатировал я. — Он будет сидеть здесь».

Решение созрело мгновенно. Засада. Я приду сюда за час-полтора до того времени, когда она прошла здесь в тот роковой вечер. Устроюсь в чаще, в двух десятках шагов от развилки. И буду ждать. Сначала его. А потом — её.

Я знал, что он придёт сюда с ножом. У меня в рюкзаке тоже имелся нож, самый большой из тех, что были на кухне в квартирке Ивана Нещадова. Я завернул его в кухонное полотенце и привёз сюда. Ещё в рюкзаке у меня был молоток — тоже оружие.

Я не представлял, насколько он силён и готов ли к сопротивлению. Это не имело значения. У меня было моё знание. И моя ярость. Рука у меня сегодня не дрогнет.

Последний раз я окинул взглядом эти гиблые места — и овраг за деревьями, и тропу на опушке. Скоро здесь всё решится. Или он, или я. Третьего не дано.

Где-то в посёлке лаяли собаки.

Убедившись, что место изучено и план ясен, я отряхнул одежду от приставших травинок и направился к посёлку. Нужно было подкрепиться и дождаться вечера.

***

К магазину отсюда вело две дороги, и я выбрал неправильную.

Я думал, что не ощущаю ни грамма ностальгии, но тут вдруг накатило. Захотелось пройтись мимо своего старого дома, взглянуть мельком — всё же почти два десятка лет было здесь прожито. Я не собирался останавливаться, просто у знакомого забора слегка замедлил шаг.

Засмотрелся, заглядывая во двор. И не заметил человека на лавке за кустами.

— Эй, парень!

Я увидел его только после того, как он меня окликнул. Остановился, взглянул на него.

— Сигареты не найдётся?..

На меня из-под стены сарая смотрел мужик лет сорока. В майке и спортивных штанах, худой, начинающий седеть.

Это был я сам. Я сам — только многолетней давности.

Мужик смотрел и ждал моего ответа.

— Не курю, — буркнул я.

Отвернулся и, прибавив шагу, устремился вперёд улице. Не хватало ещё каких-нибудь дурацких эффектов от встречи с самим собой. Ты, Антон Воробьёв, сорок два года, водитель, сиди здесь на лавке и никуда не лезь. Помогай, вон, соседу ладить теплицу. А я, Иван Нещадов, журналист, сделаю то, что нужно. И вечером твоя дочь Настя придёт домой живая и невредимая.

Так я думал, уходя от своего дома и не оглядываясь.

Солнце припекало в макушку, на улице стояла жара и духота. Всё правильно: так оно в этот день тогда и было. Тучи с грозой нагнало только к вечеру.

Поселковый магазин «Продукты» располагался в одноэтажном кирпичном здании с выгоревшей на солнце вывеской. Дверь скрипнула растянутой пружиной. Внутри пахло хлебом и варёной колбасой. Выбор продуктов был невелик, но много мне было и не надо.

За прилавком сидела женщина невнятного возраста с крашеными перекисью волосами. Она посмотрела на меня с некоторым интересом. Напротив неё, облокотившись на прилавок и перекатывая в зубах спичку, стоял мужик в выпачканной мазутом спецовке.

Я взял полбатона хлеба, немного колбасы «ассорти» и банку кильки в томате. Продавщица ловко перебросила костяшки на счётах, сказала сумму. Я протянул синий пятёрик. Забрал сдачу, медяки оставил: лишний звон в карманах был мне ни к чему.

Женщина кивнула. Мужик в выпачканной мазутом спецовке искоса оценивающе посмотрел на меня, на мою не деревенскую внешность и одежду. Взгляд был недружелюбным, любопытствующим.

— Не местный? — хрипло спросил он, выгибая косматую бровь.

Я взглянул на него в упор. Я смутно помнил его лицо, но это было неважно. Это был просто какой-то задиристый тракторист, а может, комбайнёр. Или механизатор.

— С какой целью интересуешься? — повернул я к нему лицо.

В моём тоне и взгляде не было вызова или агрессии. Я просто повернулся и посмотрел. Но что-то этот мужик, видимо, в моих глазах всё же прочитал, почувствовал. Молчание затянулось на секунду, другую. Мужик отвёл глаза, сделал вид, что заинтересовался витриной, и, неловко крякнув, отвалился от прилавка.

Я сунул свёрток с покупками в рюкзак. Вышел на улицу,

Это, конечно, было глупость. Почти столкновение. Не хватало ещё сцепиться с каким-нибудь ханыгой, привлечь внимание, загреметь в милицию за нарушение общественного порядка. И что тогда? Об этом не хотелось и думать.

Время и свобода перемещения были сейчас для меня дороже жизни. Сегодня вечером всё решится. А пока нужно остаться тенью. Призраком, которого никто не заметит и не запомнит.

Я шагнул к молочному павильону — в том же здании, следующая дверь. Передо мной внутрь юркнул мальчишка лет двенадцати, в шортах и с бидоном. Сразу же раздался резкий окрик:

— Ну куда ты лезешь, не видишь — вымыто!

Уборщица, тётка преклонных лет в синем халате и со шваброй в руке, смотрела на пацана с возмущённым огнём в глазах. Тот немедленно отпрыгнул обратно к двери, наступив мне на ногу.

— Извините, — пискнул он и куда-то убежал.

А я остановился у порога — ждать, пока высохнет пол.

— Так вот я и говорю, — сказала уборщица, обращаясь к продавщице в белом фартуке и явно продолжая начатый разговор. — С виду он невзрачный, обыкновенный. А как взглянул на меня — батюшки. Глаза как у покойника, жуткие, пустые. У меня до сих пор мороз по коже.

Продавщица, перекладывая треугольные пакеты молока в витрине, сочувственно хмыкнула.

— Может, с похмелья.

— Может, и с похмелья — согласилась уборщица. — Только я его же и вчера видела. Возле автостанции сидел, на лавочке. Поодаль от всех. Так, будто кого-то высматривал. И в такую-то духоту — в плаще. В длинном таком брезентовом плаще, представляешь?

— Грибник? — предположила продавщица.

— Так нет же ещё грибов-то…

Уборщица недоумённо покачала головой и пошла елозить шваброй возле прилавка.

А меня словом «плащ» ударило по сознанию, как будто кувалдой. В моей памяти, чёрной и отчётливой, всплыл тот самый плащ, который фигурировал в вещдоках. Я даже держал его в руках. Тогда мы ещё не рассорились со следователем, и он ставил меня в известность обо всех находках по делу.

Теперь тот заляпанный кровью моей дочери плащ встал у меня перед глазами, словно наяву.

Ублюдок уже здесь. Мало того, он был здесь ещё вчера. И он где-то рядом. Прямо сейчас.

Кровь загудела в висках. Всё внутри натянулось, как струна. Я сделал шаг вперёд, на ещё влажный кафель.

— Простите, — сказал я, обращаясь к уборщице. Пришлось приложить внутренне усилие, и голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Я невольно услышал. Вы, кажется, говорили про моего товарища.

Обе женщины удивлённо повернулись ко мне.

— Какого ещё товарища? — настороженно спросила уборщица.

— Да вот такого, как вы описали, — я усмехнулся, разыгрывая смущение. — Должен был ко мне приехать, адрес, видать, забыл или потерял. Уже второй день ищу. Он у меня такой… с дороги бывает, не выспится — на всех волком смотрит. Не подскажете, куда он пошёл?

Уборщица смерила меня долгим, оценивающим взглядом. Видимо, решила, что на преступника я не похож. Скорее на уставшего, озадаченного человека, такого же, как я описал.

— Ну, если это твой товарищ… — Она покачала головой. — Видела я его на окраине. Возле старого моста, что над железкой. Там, где дорога к леспромхозу. Он туда шёл. — Она снова покачала головой, вспоминая, наверное, свою встречу с этим типом. — Ну и друзья у тебя, милок…

— Спасибо, — коротко бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Вы очень выручили.

Я вышел из павильона, и жаркий ветер дунул в лицо. Но внутри у меня разливался холод.

Ублюдок здесь, поблизости. Мне нужно было его увидеть.

***

Дорога вывела на пустырь. Впереди темнела арка пешеходного моста, перекинутого через железнодорожные пути. Возле последнего покосившегося сарая паслись козы. Пахло полынью и нагретой смолой от шпал.

И вокруг никого не было.

Я прошёл дальше, к самому мосту. Снизу доносился гулкий ритмичный грохот — проходил товарняк, мелькали серые цистерны. Я остановился, осматриваясь. Кусты у насыпи, разбитая бетонная плита, потемневшие брёвна, мусор. Ни души. Может, ушёл? Или уборщица ошиблась?

Стоп, подумал я. А почему эти две молочные бабы не рассказали об этом странном мужике в плаще в милиции — потом, после убийства? Их показаний в деле я не помнил. А ведь наверняка сумели сложить два плюс два и догадаться. Может, их слова помогли бы тогда задержать, схватить урода…

Я решил, что ответ как нельзя прост. Они испугались. Я их не винил, это можно было понять. Они простые люди, к тому же женщины.

Поезд проехал. Наступила тишина, разбавленная тихим стрекотанием кузнечиков и далёким тарахтением трактора. Я уже собирался повернуть назад, чтобы обыскать окрестности с другой стороны, когда шагнул за угол того самого сарая.

И столкнулся с ним нос к носу.

Он стоял, прислонившись к облезлой стене, и курил. Длинный плащ выцветшего мутно-зелёного цвета, несмотря на духоту, был застёгнут на все пуговицы. В руках потёртая сумка. Рост чуть выше среднего. Возраст — под сорок. Лицо обычное, ничем не примечательное: короткие серые волосы, низкий лоб, морщины возле губ, щетина. Разве что глаза. Тусклые и пустые — как две дыры, ведущие в тёмный чулан.

Но я почти не смотрел на лицо. Всё моё внимание было приковано к плащу. Кажется, он был тот самый, который я держал тогда в руках. Тот же оттенок, та же фактура ткани. Там, на столе следователя, плащ был вымазанный в крови и покрытый засохшей грязью. Капюшон почти оторвался, верхние пуговицы едва висели на вытянутых нитках. Я вспомнил свои тогдашние чувства при виде этой улики. Моя дочь отчаянно боролась за жизнь. Но что она могла сделать против взрослого вооружённого мужика…

Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах промелькнула лёгкая настороженность. Он быстро оценил мою внешность и одежду — и со скучающим видом отвёл взгляд.

Я едва не бросился, чтобы вцепиться ему в горло здесь и сейчас. Сдержался. Лишь слегка кивнул, как кивают в деревнях незнакомым людям, и прошёл мимо, не замедляя шага. Наши плечи разошлись на расстоянии полуметра. От него пахнуло потом, сигаретами и чем-то ещё — затхлым, как в заплесневелом подвале.

Я не обернулся. Шёл ровно, пока не скрылся за поворотом, в переулок между заборами. Только когда отошёл метров на пятьдесят и повернул снова, позволил себе остановиться. Сошёл с дороги, прислонился к деревянному столбу. Руки сами сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Дыхание стало резким и отрывистым.

Он здесь. Теперь я знаю его в лицо. Всё стало проще и отчётливей. И вместе с тем — намного сложнее. Кажется, только теперь я окончательно поверил, что всё происходит на самом деле.

Глава 4

Я отошёл в глубь чьих-то огородов, повернул за покосившиеся ворота с ветхими створками. Нос тронул запах перепревшей ботвы. Сердце стучало в грудь, как молот, гоняло по сосудам кровь, полную адреналина. В голове проносились мысли.

План, придуманный в поезде и доработанный на тропе возле леса, теперь перестал казаться надёжным. Что, если я ошибся с местом своей засады? И он нападёт не там? А если следовать за дочерью по тропе, то можно или спугнуть его, или, того хуже, не успеть. Вдруг он сразу ударит её ножом? Это была игра в русскую рулетку — с жизнью дочери. Цена ошибки слишком велика.

Нет. Так не пойдёт.

Мысль пронеслась, холодная и ясная, как лезвие: надо убить его сейчас. Пока он здесь и никуда не растворился.

Я не сомневался, что смогу, сумею это сделать. Я никогда не убивал человека. Но этот ублюдок и не вполне человек. Справлюсь. Он ни о чём не подозревает. Так что эффект неожиданности — за мной. А ещё за мной — мои ярость и ненависть, которые невозможно описать словами. А если при этом я пострадаю и сам — да ради бога. Схватят — тоже не имеет значения.

Да, я убью его. Ведь разве не для этого меня сюда, в этот временной отрезок, и забросило?

Но тут мне в голову постучалось одно соображение. А что, если я, выполнив свою спасательную миссию, перенесусь обратно в своё время? А в освободившееся тело возвратится его законный хозяин, настоящий Иван Нещадов? Тогда он очнётся здесь: над свежим трупом, в перепачканной одежде, с окровавленным ножом в руке…

Это будет неправильно. Не по-людски.

Нет, если не будет другого выхода, я пойду на это, возьму грех на душу. Но сейчас, пожалуй, можно всё сделать, не подводя под тюрьму или расстрел ни себя, ни другого человека. Настоящего Ивана, который ни в чём не виноват.

Это усложняло задачу. Но не делало ее невозможной.

Нужно сработать чисто и уйти незамеченным. Чтобы, если я вдруг исчезну отсюда так же внезапно, как и появился, настоящий Иван Нещадов очнулся пусть и с провалом в памяти, но без обвинения в убийстве.

От железнодорожных путей послышался протяжный гудок. Вскоре там снова загрохотал проходящий состав. Да, в то время они проходили здесь часто, один за другим. Над верхушками деревьев, поблёскивал металл перил, виднелась арка пешеходного моста. Это была довольно высокая конструкция.

Тут меня озарило. Надо сделать так, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Или самоубийство.

А приступать надо прямо сейчас: пока он не ушёл далеко от моста. И пока поблизости нет посторонних. Мостом этим, насколько я помнил, пользовались тогда нечасто. Во дворах ничего не услышат: шум проходящего поезда заглушит звуки.

Сделать дело и уйти, не оставив следов.

Шансы на это были.

***

Я прошёл через огороды и вернулся к старому сараю перед мостом по другой, дальней тропинке. Встал за стволами деревьев. В руке я сжимал рукоять молотка. План был прост: оглушить его здесь, у сарая, а потом перетащить на мост — и в нужный момент сбросить на рельсы, под поезд.

Но возле сарая, в тени от его стены, никого не было. Пусто. Только истоптанная трава да битое стекло. Сердце пропустило удар. Как так? Куда он успел деться? Я заозирался по сторонам — и тут увидел его.

Он стоял на пешеходном мосту, облокотившись на перила. Смотрел вдаль, на рельсы. Выцветший плащ, потрёпанная сумка. На том самом месте, куда я собирался его тащить.

Жестокое облегчение ударило в виски. Он сам всё сделал за меня. Сам поднялся на эшафот. Теперь даже тащить никуда не нужно. Оставалось только дождаться поезда и…

И убить его.

Я смотрел сквозь листву на фигуру в плаще. Он стоял неподвижно. В его больной голове, наверное, бродили какие-то мысли. Он готовился к вечеру. Готовился к охоте.

Я тоже готовился.

Издалека донёсся глухой стук. Поезд. Я сделал шаг, но нет — за локомотивом показались зелёные вагоны. Это пассажирский. Не подходит, глазеющие в окна свидетели мне не нужны.

Я вернулся на место, замер, продолжая ждать. Человек на мосту не уходил, как будто тоже чего-то ждал.

Через несколько минут сельскую тишину огласил гудок. Из-за далёкого поворота появился локомотив, за ним поползла чёрная змея грузового состава. На солнце масляно заблестели бока вагонов, это были цистерны. Вот теперь пора.

Я вышел из укрытия и твёрдым шагом направился к мосту. Шёл спокойно, но внутри всё было сжато и готово к удару. Полы пиджака прикрывали засунутый за пояс нож. С другой стороны на бедро давила рукоять молотка.

Нахождение этого человека здесь, в посёлке, его хищный пустой взгляд и особенно плащ — это указывало на него как на того самого маньяка. Но мне нужно было убедиться на сто процентов. Он стоял на мосту, облокотившись на перила, и глядел вдаль, на приближающийся состав. Грохот нарастал, заполняя всё вокруг.

Он почувствовал моё приближение и обернулся. Его стеклянный взгляд скользнул по мне. На этот раз в глазах мелькнуло беспокойство.

— Милиция, капитан Белов, — сказал я.

Высунул из кармана свою «корочку» — так, чтобы не было видно надписи «Союз журналистов СССР».

— Ваши документы, — продолжал я тоном, не терпящим возражений. — И предъявите содержимое вашей сумки.

— Что за проверки, капитан? — заволновался он. — Что-то случилось?

Голос был хриплый, как из-под земли. Я ничего не ответил, продолжая сверлить его строгим взглядом.

Он медленно потянулся к потрёпанной спортивной сумке. И вдруг выхватил оттуда нож с узким лезвием. Сумка полетела в сторону. Он ударил снизу вверх, целясь мне в живот.

Я отпрыгнул. Лезвие мелькнуло в воздухе, коснувшись лишь полы моего пиджака.

Вместо страха я ощутил радость. Теперь сомнений не осталось. Это точно он!

Мы сцепились у самых перил. Его нож против моего молотка.

Деревянный настил моста дрожал под ногами от грохота катившихся внизу цистерн. В какой-то момент мне удалось попасть молотком прямо в кисть, державшую нож. Раздался хруст, слышный даже сквозь грохот состава. Нож выпал из руки и провалился в щель между досками.

Я упёрся ногой в балку и, схватив воющего от боли маньяка за плащ, рванул на себя. А потом со всей оставшейся силой я швырнул ублюдка вниз с моста.

Крик, полный животного ужаса, пробился сквозь лязг металла, а затем оборвался. Он упал на рельсы, между вагонами.

Дело было сделано.

Я стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, шум крови в ушах заглушал грохот вагонов. Тут сквозь все другие звуки мне почудился пронзительный женский крик. Где, откуда? Я резко обернулся. Крик повторился, испуганный, истеричный — значит, не послышалось. Он шёл снизу, из-под моста.

Я спешно подобрал выпавший молоток, сунул за пояс. Внизу, перекрывая гул состава, раздались голоса. Нужно было уходить, и немедленно.

Я наскоро осмотрел стёртые доски моста. Сумку маньяка, что валялась в стороне, трогать не стал. Нож, что торчал между досками, тоже. Подхватил рюкзак, который ждал меня у моста.

Развернувшись, я зашагал прочь, стараясь не ускорять шаг. Перешёл через мост. Солнце било мне в спину, припекало затылок. Поезд всё стучал и стучал колёсами, это был очень длинный состав.

Я ступил с моста на тропу и пошагал в сторону лесополосы.

***

Стук других вагонных колес отдавался в голове ровным, успокаивающим ритмом. В купе проводников пахло свежезаваренным чаем и выстиранным постельным бельем. Тюки с простынями и наволочками, сложенные в аккуратные штабеля, занимали всю верхнюю полку и часть нижней, создавая ощущение тесноты, но мне было плевать. Здесь даже было по-своему уютно. А ещё, находясь тут, я удалялся от посёлка Первомайский, а это было самое главное.

После того, что произошло на том мосту, я ждал, что для меня этот визит в прошлое окончится. Миссия завершена, пора обратно в старое тело. Или «на тот свет»… Но нет, я всё шагал и шагал по тропе, что петляла в тени деревьев, и сознание моё никуда не переносилось.

Тогда я решил возвращаться обратно в Симферополь. Может, вселенский механизм переноса сознания сработает там, на том же месте.

На вокзале билетов предсказуемо не было. Подходить к начальнику вокзала с корочкой журналиста «Крымского комсомольца» не стал — лишний след. Всё-таки я только что совершил убийство, пусть и убил нелюдя, которому это было положено по высшей справедливости. Прошёлся вдоль состава, договорился с проводницей, которая показалась для этого подходящей. Двадцать пять рублей помогли ей принять правильное решение и впустить меня в вагон.

— Я буду тише воды, — пообещал я, и слово своё сдержал.

За окном плыли окраины города, потом поля, перелески. Я думал о том, что произошло. Адреналин давно схлынул, оставив после себя усталость и осознание большого сделанного дела. Я уничтожил ублюдка. Убил его, вооружённого, справившись с ним почти что голыми руками. Получилось рискованно. Я запросто мог полететь с того моста вместо него. Но я победил. Потому что правда была на моей стороне.

Руки теперь были в порезах, пришлось купить в магазине недалеко от вокзала рубаху с длинным рукавом.

Ещё я вспоминал другое. То, при мысли о чём сердце до сих пор сбивалось с ритма.

Я не удержался. Сел на местный автобус и доехал до той самой конторы, где дочь работала в моей «прошлой» жизни. Постоял напротив входа — курил, просто смотрел на здание. Потом решился зайти. Не знал ни номера кабинета, ни даже этажа. Решил спросить у первого встречного, придумав что-нибудь на ходу.

И столкнулся с ней прямо в дверях.

Она была в лёгком ситцевом платье, с сумкой через плечо. Такая же, как на том единственном фото, что стояло у меня на тумбочке тридцать лет. Только здесь она была настоящая и живая.

Сердце в груди сжалось так, что перехватило дыхание.

— Настя?.. — вырвалось само собой, прежде чем я успел прикусить язык.

Она остановилась, удивлённо вскинула брови.

— Да… Мы знакомы?

Глаза, те самые, ясные, чуть озадаченные. Лицо — я смотрел на него и видел черты жены, какой она была давно, в нашей молодости. Я онемел. Что я мог сказать? «Я твой отец из будущего, я только что уничтожил твоего убийцу, чтобы ты жила»?

— Ты… Вы учились в Ленинграде? — выдавил я после мучительной паузы, хватаясь за первую пришедшую в голову мысль.

Она покачала головой, уже с лёгкой усмешкой.

— Нет, не училась. Вы обознались.

— Да, ошибся, извините, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. — Очень похожи…

— Бывает, — она кивнула, повернулась и пошла дальше, обогнув меня.

Я стоял, как истукан, и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом долго шёл обратно к вокзалу, и внутри, сквозь всю странность моего теперешнего положения, медленно, неудержимо поднималось тихое ликование. Она живая. Она идёт по улице, дышит, щурится на солнце. Она — есть. И это главное. Всё остальное — цена, которую я готов платить снова и снова.

Я почувствовал, как плечи мои выпрямились. Камень, который я таскал на себе десятилетия, больше не давил на меня. Он исчез. Внутри меня разлилась лёгкость и теплота.

С этим ощущением я заснул и проспал до самого Симферополя.

***

Симферополь полнился вечерней летней духотой. Воздух на вокзальной площади пах поездами и чебуреками. Я влился в поток людей — отпускников с сумками и чемоданами, провожающих, встречающих, железнодорожников, милиционеров, продавщиц в халатах. Никто не смотрел на меня дважды. Я был просто одним из них.

Я вышел на городскую улицу. Здесь народу тоже хватало, люди шли по домам с работы. Каждый второй тащил арбуз, кто-то в авоське, кто-то просто в руках.

Взглянув на толпу на остановке, я решил идти пешком. Оказалось, что дорогу я знаю. Не то чтобы тут было совсем рядом, просто захотелось пройтись. Стряхнуть с себя дорожное оцепенение, подышать воздухом 1985 года. И подумать — о том, что делать дальше. Ждать, когда неведомая сила забросит меня обратно в будущее? Или уже начинать жить этой новой, подаренной жизнью?

Город погружался в душистые южные сумерки. Улицы дышали тёплым асфальтом и запахом жареной картошки из открытых окон. После Первомайского, где меня ни на минуту не покидало напряжение, здесь было непривычно спокойно. Я шёл не торопясь, впитывая эту забытую атмосферу. Автоматы с газировкой, покупатели у киосков «Союзпечати», старушки на скамейках у подъездов. Во дворах мужики за столиками сидели перед шахматными досками, расписывали преферанс или забивали «козла» в домино.

Тут идиллию тихого вечера разрушил донёсшийся со стороны гаражей шум. Оттуда слышались невнятные крики. Кажется, там дрались.

Не раздумывая, я прибавил шагу и устремился туда.

За углом, на песчаном кругу между гаражами, действительно шла драка. Трое пацанов лет десяти-двенадцати, в пыльных кедах, шортах и растянутых футболках, азартно мутузили четвертого. Тот, хоть и был ростом поменьше, отбивался как загнанный волчонок. Он рычал, махал кулаками, не давая повалить себя на землю. Но силы здесь были явно не равны.

— А ну, разошлись! — Я рявкнул так, что сам удивился силе своего нового голоса.

Вошёл в круг, схватил ближайших за шиворот и оттащил в стороны, как котов.

— Хватит! Что это такое — трое на одного?

Я оглядел запыхавшихся бойцов.

— Не вмешивайтесь, — огрызнулся один, самый рослый, ссадина у него на щеке горела красным. — Мы сами разберемся.

Тот, кого били, глянул на меня исподлобья.

— Да, не надо влезать, — глухо проговорил он, вытирая рукавом разбитый нос. Глаза блестели от ярости и обиды, но в них не было страха. — Это наше дело.

Я усмехнулся. Характер у пацанчика был что надо.

— Хорошо, — я отступил на шаг, сложив руки на груди. — Хотите драться? Деритесь. Но по-честному: один на один. Давайте! Кто из вас, троих, самый смелый или самый на него обиженный? Вперёд. Я вмешиваться не буду.

Пацаны замялись. Психология толпы сработала мгновенно: когда за спиной нет двоих дружков, кураж куда-то улетучивается. Но рослый, не желая терять авторитет перед товарищами, шагнул вперёд.

Они сошлись. Это была неумелая, но отчаянная драка. Тот, маленький, брал не силой, а какой-то сумасшедшей настырностью. Он пропускал удары, но тут же отвечал, вцеплялся, не отступал ни на шаг. Постепенно он просто измотал своего противника. Рослый попятился, получил кулаком в губы и согнулся, закрыв лицо руками.

— Стоп, стоп! — крикнул я, оттаскивая мелкого, что норовил добить своего поверженного врага. — Кто там следующий? Заходи.

В бой вступил второй пацан. Этот, коренастый, с широкой рыжей головой, на рожон не лез. Он, хоть и ниже ростом, был поопаснее предыдущего. Соперники обменялись парой ударов, попрыгали друг напротив друга. Потом полный адреналина низкорослый боец не выдержал такого темпа. Он бросился вперёд. Рыжий не ожидал такого поворота, пропустил удар, но тут же ответил. Они вцепились друг в друга и повалились на землю. Драка продолжилась внизу. Они катались туда и сюда, то один то другой оказывался наверху. Я не знал, что предпринять: растащить их уже или пускай дерутся «в партере».

Вдруг воздух прошил пронзительный женский крик.

— Да что же это такое! Вы что творите?!

Из-за угла дома вылетела молодая женщина. Светлое платье, разметавшиеся волосы, в глазах — чистая ярость. Она подлетела к дерущимся, схватила, подняла, буквально раскидывая их в стороны. Сняла с ноги тапочек, пошла охаживать им всех подряд. Мне тоже немного досталось.

— Пошли отсюда! — крикнула троим пацанам.

Те, огрызаясь и бурча что-то насмешливое, скрылись за гаражами.

— Мам!.. Зачем ты, мам?! — крикнул низкорослый парнишка. — Я их почти победил!.. А ты всё испортила…

Его вымазанное в пыли лицо горело обидой и боевым азартом.

— Домой немедленно! — приказала ему женщина, подкрепив свои слова хлёстким подзатыльником. — Там поговорим!

Он мотнул головой и отбежал в сторону. Остался стоять поблизости, шмыгая носом и вытирая руки о шорты.

— Не стыдно? — Теперь женщина набросилась на меня, сверкая глазами. — Взрослый же человек! Как можно вот так стоять и просто смотреть, когда…

Я замер, невольно разглядывая её. Она была симпатична в своём яростном вдохновении. Даже очень. Глаза так и пылали. Каштановые волосы, тонкие черты лица, брови, губы. В то время женщины умели выглядеть естественно и ярко одновременно.

Но вот как объяснить ей, что я всё сделал правильно, я совершенно не представлял.

Пацанёнок стал что-то говорить, пытаясь меня оправдать.

— Игорь, да ты посмотри на себя, — строго прервала сына его строгая мама. — Весь в грязюке, как чёрт, футболку, вон, порвал… Быстро домой, кому сказала!

Паренёк, Игорь, опустил голову, пошагал прочь. Потом вдруг развернулся, подбежал ко мне. Заглянул в глаза, сказал тихо и отчетливо:

— Спасибо, пап.

Глава 5

Ага, подумал я. Значит, у бывшего хозяина тела имеется сын. И жена — судя по всему, бывшая. То-то она на меня раскричалась, на чужих и незнакомых так не выступают.

Мальчишка ушёл, скрылся в подступивших сумерках, а бывшая женщина Ивана Нещадова всё не унималась.

— А если бы ему голову проломили? А если б нос сломали, глаз выбили?..

Она говорила ещё. Сказать по правде, я слушал мало, больше любовался ею. Память Ивана со скрипом выдала имя: Наталья.

— Ты ж взрослый мужик… — стала она заходить на второй круг.

Вот именно: мужик. И по определённым вопросам имею чёткие принципы. При необходимости пацан должен драться, это неизбежно. Синяки и разбитые губы заживут за пару дней. А уважение, авторитет среди сверстников — останутся. Но объяснить такое женщине вряд ли возможно. Тем более в моём теперешнем положении. Не стоит и пробовать… Или всё же попытаться?

— Послушай, Наташа… — начал я.

Она свернула на меня глазами.

— Что, что — Наташа? Ты просто стоял и смотрел, как его избивают!..

— Как это: просто стоял? — возмутился я. — Я сделал так, чтобы они дрались по-честному.

Наталья саркастически и зло усмехнулась, махнула рукой.

Да, пытаться не стоило, понял я. Мальчишеские разборки и материнская любовь — вещи взаимоисключающие, они никогда не пересекутся в одной точке.

— Поэтому мы с тобой и расстались, — сказала она, устало и горько вздохнув. — Ты никогда не слушал меня, не уважал моё мнение…

На этот аргумент ответить мне было нечего. Я просто не знал, кто там из них кого не слушал и не уважал.

«Если бы только из-за этого», — пронеслось вдруг у меня в голове.

Пронеслось в голове у меня, но мысль была не моя, чужая. Нещадовская. Я внутренне прислушался, что будет дальше. Но нет, продолжения не последовало. Что там случилось у оригинального Ивана Нещадова и этой женщины, я не узнал.

Наталья резко развернулась и пошла прочь. Когда она повернула за угол, я пожал плечами и побрёл в свою сторону.

Пришёл к дому. Собака посмотрела на меня как-то неуверенно, с сомнением. Пока она думала, гавкать или нет, я шагнул мимо неё в общий коридор.

Ключ повернулся в замке, дверь со скрипом открылась. Внутри квартирки Ивана пахло одиночеством. А может, это мне только казалось — теперь, после того, что я увидел и узнал о его жизни. На самом деле в квартире и во всём доме больше тянуло гарью, после того пожара в одной из квартир запах пока что не выветрился.

Я машинально прошёлся по комнатам. Уселся на скрипнувший диван. Зажмурился. Телу было удобно и привычно на диване. Но душа моя ожидала не удобства, а другого — переноса сознания. Если это должно случится, то сейчас было самое время.

— Ну, — прошептал я в пустоту. — Давай, я готов.

И стал ждать.

Но вместо переноса сознания я дождался стука в дверь. Стучали негромко, деликатно. Я открыл. На пороге стояла соседка Захаровна, с которой мы недавно тушили тот самый пожар.

— Ванечка, ты дома? Тебя просили перезвонить, Паша с работы. Сказал, срочно.

— Спасибо, — кивнул я без особых эмоций.

Передав сообщение, старушка повернулась и зашаркала к себе. Я закрыл дверь, возвратился на диван. Сел. Снова приготовился.

И тут в дверь опять застучали.

На этот раз стук был громким, наглым, нетерпеливым. Я подошёл, уже чувствуя раздражение.

За дверью стоял какой-то растрёпанный мужик. От него мощно несло перегаром, глаза были мутные и наглые. Это Семён, подключилась к делу память Нещадова. Сосед. Тот, чью комнату мы тушили.

— Слышь, газетчик, — прогундосил он, тыча пальцем в воздух. — Ты… мои деньги видел?

— Какие деньги?

— Пять рублей. На тумбочке у меня лежали. До пожара были, а после, слышь — нету денег-то.

Он пьяно моргнул.

— Ты, говорят, огонь тушил… Может, ты и взял?..

Я смотрел на него, оценивая. Что это, хмельные жалобы? Или попытка развести меня на «компенсацию»?

Из-за своей двери выглянула всё та же Захаровна.

— Семён, у тебя совсем совести нет! Ваня наш дом спасал, а ты…

— У меня, тёть Маша, совести на десятерых хватит! — вскричал он, ударяя себя в покрытую растянутой майкой грудь. — Я, может, из-за этой совести и употребляю алкоголь в большом количестве. Потому что тяжело переживаю всякую несправедливость… Но ты, тёть Маша, лучше не вмешивайся, мы тут с Ваньком сами по-мужски разберёмся. А то ведь я, когда буйный, сама знаешь…

Захаровна, взглянула на меня. Я кивнул ей, она неохотно задвинулась к себе и прикрыла дверь. А я повернулся к своему вечернему визитёру. Он там что-то бормотал про разговор по-мужски? Ну, за язык никто не тянул.

— Пропали деньги, понимаешь… — продолжил он в том же развязном тоне.

Я метнул вперёд руку, схватил незваного гостя за майку и рванул на себя. Он влетел ко мне в квартиру, как высмыкнутая на берег рыба. И так же, как рыба, смотрел теперь выпученными глазами, приоткрыв в удивлении рот.

— Ты что мелешь, урод? — бросил я ему в небритое лицо. — Ничего в твоей конуре я не брал. Пойди проспись! Ещё раз стукнешь в мою дверь — урою нахрен!

Семён вытянулся у стены, его глаза выпучились ещё больше.

— Понял, понял, Ванёк… Ну, не брал так не брал… Без обид… Я думал: может, на сохранение…

Он двинулся боком вдоль стены и скрылся за дверью.

— Мы ещё поговорим! — раздался из конца коридора его посмелевший голос.

Я закрыл дверь. Снова сел на диван. В доме наступила тишина, стало слышно, как тикает секундная стрелка настенных часов.

Я ждал. Ничего не происходило. Почему? Может, я не выполнил миссию — и маньяк выжил? Это было маловероятно.

Ничего не дождавшись, я незаметно уснул.

***

Стук в стекло был настойчивым и бесцеремонным, он безжалостно вырвал меня из глубокого утреннего сна. Я подскочил на диване — и не сразу сообразил, где нахожусь. Через пару тревожных секунд увидел: 1985-й здесь, никуда не делся.

— Вано, ты там что, спишь? Подъём! — послышалось с улицы, из-за окна.

В просвет между занавесок в комнату било восходящее солнце. Вместе с его лучами в окно заглядывала настырная вихрастая голова. Это что ещё за хрен с бугра?

— Договаривались же пораньше выехать! — донеслось снаружи. — Не перезвонил, а теперь что, ещё и дрыхнешь?

Судя по всему, это тот самый Паша с работы. Понятно.

Я отодвинул штору, выглянул.

— Сейчас иду!

Увидев, что я ещё в трусах, «Паша с работы» проговорил что-то возмущённое. Он развернулся и побрёл к машине — на дороге за деревьями виднелся УАЗ типа «бобик».

Я побежал, наскоро умылся, сполоснул рот. При этом смутно вспомнил, как среди ночи просыпался, раздевался, раскладывал диван, искал, сонный, постельное бельё. Умывшись, запрыгнул в джинсы, натянул рубашку и рванул на выход. В дверях вспомнил, вернулся и взял из шкафа кофр с фотоаппаратом — вряд ли фотокорреспондент ездит на редакционные задания с пустыми руками.

Минуты через две с момента побудки я уже был возле машины.

Паша, который нервно вышагивал по обочине, проворно запрыгнул на задние сиденья: «Чур я здесь». Это было странно, обычно все хотят ехать впереди.

— Молодец, быстро собрался, как в армии, — похвалил меня водитель, усатый и плотный, похожий на хомяка мужичок. — Ты где служил, Ванёк?

Спросонья я чуть было не брякнул, где служил на самом деле — в погранцах. Вовремя прикусил язык. Попробовал обратиться к памяти настоящего Ивана. Память Ивана безмолвствовала.

— Где я служил, то военная тайна, — отшутился неловко.

Усатый «хомяк», к счастью, на это только хмыкнул и допытываться не стал. Он с хрустом воткнул передачу, надавил на газ, и мы поехали.

За окном замелькали картины утреннего города. Людей на тротуарах почти не было, а движения на дорогах было и того меньше. Пока выезжали на загородную трассу, нам повстречалась только пара автобусов, хлебовозка, поливальная машина и какой-то шальной мотоцикл с коляской. За городом дорога было абсолютно пустая.

Я быстро понял, зачем Паша занимал задние сиденья. Побурчав в мою сторону о том, что решили же ехать пораньше, чтобы не жариться по самому зною, скоро он свернулся клубком и затих. Теперь он дрых, прикрыв лицо панамой и иногда подёргивая во сне ногой в жёлтой сандалете. Мои ступни время от времени тоже чуть заметно двигались — искали педали газа и тормоза. Этот рефлекс был неистребим.

Водитель, вопреки моим опасениям, оказался не из разговорчивых. Он молча крутил баранку и щурился от солнечных лучей. Я незаметно посмотрел на него и вдруг вспомнил, что его называют Михалычем. Ну вот, обрадовался я про себя, может же память Нещадова работать, когда захочет. Как бы так сделать, чтоб хотела она почаще. Я сосредоточился и вспомнил кое-что ещё: срочную службу Иван Нещадов проходил в войсках связи. Дорога ложка к обеду, подумалось мне, но и на том спасибо. Ничего, курочка по зёрнышку, постепенно соберём и остальное необходимое для жизни.

Мы ехали в сторону города Бахчисарая. Я попытался выудить из нещадовской памяти, куда именно и с какой целью мы сейчас направляемся. Но тут, увы, меня ждала неудача.

Мимо проплывали виноградники, окутанные утренним туманом. Крымское солнце только начало припекать, обещая жаркий день. Михалыч крутанул рулём, мы повернули с асфальта на просёлок.

— Чего такой задумчивый, Вань? — спросил он, нарушая наше долгое молчание. — Тебя вроде не было дня три?

— Да, не было, — ответил я, к такому разговору с коллегами я подготовился. — Мать заболела, пришлось срочно ехать.

То, что Иван не сирота, я знал — видел на стенке фото торжественной пожилой пары. И сознание Ивана отозвалось тогда на эту фотографию не скорбью, а приятной теплотой.

Водитель сочувственно покивал моей вымышленной неприятности. Спросил:

— И как она, нормально?

— Нормально, — кивнул я. — Уже пошла на поправку.

Дорога стала похуже, засохшие колеи местами были глубоки. Нас закачало, как на волнах. От этой качки проснулся Паша, уселся, сонно моргая, держась за спинку сиденья.

Виноградники тянулись по сторонам, уходили вдаль длинными рядами. Скоро их начнут вырубать, вспомнил я, здесь же сейчас как раз время антиалкогольной кампании. А может, уже вырубают — и наш репортаж будет именно об этом? Не хотелось бы участвовать в таком идиотизме.

Но нет, в совхоз «Красная заря» Бахчисарайского района мы, к счастью, приехали по другому поводу. Скоро виноградники закончились, начались сады. За окнами поплыли ряды ровных, залитых солнцем яблонь. Воздух стал густой, сладкий от запаха спелых плодов.

Показались дома и дворы, потом здание администрации. Машина остановилась, мы вышли, разминая затёкшие ноги. Было начало десятого, а солнце уже припекало весьма ощутимо.

Паша надел на нос очки и стал серьёзным и официальным. Он отправился в администрацию на поиски руководства. Скоро он вышел обратно в сопровождении двух румяных толстяков в пиджаках и при галстуках. Паша подвёл их к нашей машине, познакомил, это оказались директор совхоза и его заместитель. Их имена-отчества я сразу же забыл, запомнил только, что директор был несколько крупнее своего зама. Дальше они погрузились в чёрную «Волгу», Паша уселся к ним, а мы с Михалычем поехали следом на нашем «бобике».

Нас привезли в сады, в самую их гущу. Все покинули машины и собрались на площадке у деревянных построек типа «сарай». Паша, вооружившись диктофоном, сверкал очками и говорил с совхозным директором, тот солидно отвечал.

— Рекордный урожай, товарищи! — вещал он, картинно указывая на тяжелые яблоневые ветви. — Партия поставила задачу, и мы её не просто выполняем, мы её перекрываем!

Рядом топталось несколько человек колхозников. Загорелые до черноты женщины в косынках и мужики в линялых рубахах. Они робели, жались в сторонке. Это было понятно: столько начальства приехало. Мы, городские, да ещё из газеты, тоже казались этим людям начальством. А от начальства лучше держаться подальше — во всякие годы и во все времена.

Тут я вспомнил о болтающемся на плече кофре с фотоаппаратом. Пора было приступать к своим профессиональным обязанностям. Только вот существовала одна проблема: я очень слабо себе представлял, как это делается.

Я аккуратно достал свой рабочий инструмент. Отошёл в сторонку — как бы выбирая подходящий ракурс. А сам смотрел на сложную фототехнику в своих руках и впадал в лёгкую панику. Нет, когда-то я тоже фотографировал. Но это было, во-первых, очень давно. А во-вторых, пользовался я тогда простой любительской «Сменой».

Но едва пальцы коснулись прохладного металла, произошло нечто удивительное. Тело сработало само. Руки, не спрашивая мозг, привычно крутанули кольцо фокусировки, вылавливая контуры лиц на заднем плане. Палец мгновенно нащупал рычажок диафрагмы, выставляя нужное значение под яркое солнце, а щелчок переключателя выдержки отозвался в сознании уверенностью: «Вот так будет правильно».

Я навел объектив на совхозного директора, поймал в видоискателе идеальный ракурс и нажал на спуск. Сработали рефлексы Нещадова, крепко впечатанные в подкорку этого молодого тела. А в голову сами собой «загрузились» термины и понятия. Я выдохнул с изрядным облегчением. Слава богу, одной проблемой меньше — этот Иван свое дело знал крепко, на «отлично».

Сделав несколько снимков, постепенно я вошёл в азарт. «Зенит» в руках больше не казался чужим и сложным — он стал продолжением пальцев. Я ловил моменты: напыщенная поза совхозного директора, робкие улыбки сборщиц, Паша, увлечённо размахивающий блокнотом, солнечный блик на гладком боку плода. Заметил, что женщины в саду поглядывают на меня с любопытством. Особенно одна — в яркой, пёстрой косынке и рабочем халате. Она то и дело задерживала на мне взгляд и о чём-то шепталась с подругами. «Ну да, Нещадов–то парень видный», — мелькнула довольная мысль. Складный, молодой, пожалуй, что и симпатичный — такой в сельском клубе был бы не последним кавалером. Приятно было чувствовать себя в этом теле, на которое заглядывается женский пол.

Вскоре основная группа во главе с директором и Пашей двинулась вглубь сада — смотреть хвалёную оросительную систему. Я же намеренно отстал. Увидел классный кадр: тяжёлая, налитая ветка яблок свисала почти до самой земли, и сквозь листву удачно пробивались солнечные лучи. Я присел на корточки, выставляя дистанцию фокусировки, чтобы добиться мягкого размытия фона.

Увлёкшись работой, я не сразу почувствовал, как кто–то настойчиво дёргает меня за рукав. Обернулся — это была та самая женщина в пёстрой косынке. Она прижала палец к губам и заговорщицки кивнула в сторону густых зарослей шиповника, что виднелась за садом.

— Пойдёмте со мной, — напряжённо прошептала она. — Кое-что покажу. Такого, чего в газетах не печатают.

Я поднялся, поправляя ремень «Зенита». В голове шевельнулось игривое настроение — Крым, лето, южные женщины…

— Ну, ведите…

Заинтригованный, поплёлся за ней, пригибаясь под ветвями. В голове всплыл анекдот про девочку и гинеколога: «Дядь, дай пять рублей, я тебе такое покажу!..» На самом деле ожидал я какой-то житейской просьбы или чего-нибудь в этом роде.

Но стоило нам миновать плотную стену кустарника и выйти к старым дощатым складам, как все шутки моментально выветрились из головы. В нос ударил тяжёлый, приторно-кислый запах брожения. То, что я увидел за складами, заставило меня забыть и про солнце, и про симпатичную косынку.

Там, в тени, скрытые от посторонних глаз, высились настоящие горы яблок. Тонны отборного урожая, который просто свалили в кучи и оставили гнить под августовским зноем. По осклизлым бокам плодов ползали тучи ос, а земля вокруг пропиталась тёмным, пенным соком.

— Гляди, корреспондент, — сказала женщина, в её голосе сквозила горечь. — Вот тебе и «рекордный урожай»…

Я молча поднял «Зенит» и взвёл затвор. Игривое настроение сменилось холодным, злым азартом человека, который привык докапываться до самой сути, в каком бы времени он ни оказался.

— Почему это здесь? — спросил я. — Что, тары нет?

— Тары всегда нет, — зло усмехнулась женщина. — Только это не просто так. Эти яблоки специально тут «доходят». Портятся.

— Но зачем?

— А затем, что порченые яблоки по документам идут как брак. Их списывают и отдают на корм скоту. На свинокомплекс. А там кум нашего директора заправляет. У них там показатели по весу растут как на дрожжах. Ну и про личное подворье не забывают… У каждого родственничка дома кабанчики на отборных яблочках сидят. А в газете напишете — «рекорд»…

Она посмотрела на меня с такой усталой безнадегой, что у меня, старого шофера из другого века, внутри всё перевернулось.

— Сейчас разберёмся, — глухо произнёс я. — Обещаю.

Вернувшись к общей группе, я сделал ещё немного снимков. Но настроение было уже другое. Совсем не радужное.

Дождавшись, пока директор совхоза на секунду прервёт свои пышные рулады, я подошел вплотную, взял его за локоть и отвёл в сторонку.

— Скажите, — начал я, — а вот те горы гниющего яблока за складами, это тоже часть вашего «рекорда»? Или это такое задание партии, гноить урожай ради кумовства и личной выгоды?

Говорил я негромко, но после моих слов в саду повисла мёртвая тишина. Даже цикады на стволах, казалось, замолчали. Те, кто стоял ближе, замерли с раскрытыми ртами. Дальние вглядывались и пытались понять, что происходит.

Совхозный директор пошел пятнами — от шеи до лба.

— Ты кто такой? — прошипел он, сужая глаза и смерив меня взглядом. — Фотограф? Вот и иди… фотографируй… А не лезь туда, в чём ни бельмеса не смыслишь… В хозяйственные вопросы…

Паша, моментально оценив ситуацию, сделал шаг вперёд, встав плечом к плечу со мной. Очки строго сверкнули. Его лицо из свойского и добродушного стало жёстким, официальным.

— Иван — фотокорреспондент областной газеты с тиражом более ста тысяч, — отчеканил он. — А я её специальный корреспондент. Вам есть что сказать по поводу выявленного факта нецелевого использования государственной собственности, а, Владимир Гаврилович?

Совхозного директора это выступление не смутило. Его рука покровительственно легла журналисту на плечо.

— Не нужно делать такие громкие заявления, Павел, — покачал совхозный начальник головой. — Это лучший совхоз в районе, у меня вся стена кабинета в грамотах и благодарностях. Я с самым высоким областным начальством лично, за руку… И этот ваш репортаж — он ведь не просто так, его ждут там, наверху. И все знают, каким он должен быть.

Паша убрал чужую ладонь с плеча и посмотрел на меня. В этом взгляде я увидел сомнение и неуверенность. И то, что директор совхоза почувствовал эту неуверенность, я тоже увидел.

— Вы тут, может, этого ещё не почувствовали, — ответил я на директорские речи, — но времена сейчас меняются. Наш репортаж может оказаться не совсем таким, как кем-то предполагалось. А то и вовсе не таким.

Я сунул «Зенит» в чехол, застёжка глухо щёлкнула.

— А на возможные критические материалы могут очень быстро отреагировать надзорные органы. Не районные, где каждый — кум и сват. Приедут те, что повыше — областные…

Зам, стоявший за спиной директора, испуганно дёрнул шефа за рукав, что-то быстро зашептав на ухо. Но совхозный директор, было заметно, и сам поспешно двигался на попятную.

— Товарищи… ну зачем вы так? — Он выдавил кислую, фальшивую улыбку. — У нас же правда лучший совхоз в районе… Трудности с тарой — явление временное, объективное…

Он наткнулся на мой жёсткий взгляд. Вытер пот со лба.

— Не надо критических материалов, товарищи. Мы всё поняли. Спасибо за ваш… э-э… справедливый и честный взгляд. Что открыли нам глаза на выявленные недостатки. Всё будет исправлено в ближайшее время. Лично проконтролирую!

Я посмотрел на Пашу. Тот едва заметно кивнул. Было понятно: если раздуть скандал сейчас, крайними могут сделать тех самых баб в косынках.

— Хорошо, — согласился я. — Исправляйте и контролируйте. Мы проверим, через неделю. Но учтите: если хоть один волос упадет с головы тех, кто здесь работает — будет так, как я сказал. Репрессий мы не потерпим.

Совхозный директор нервно рассмеялся, оправляя рубашку:

— Какие репрессии, Иван… э-э… не знаю, как по отчеству… Сейчас же не старые времена, слава богу.

Михалыч, стоявший неподалёку, высунул из ветвей усатое лицо. Пробормотал, глядя в сторону:

— Это точно. В старые-то времена не церемонились. Всё куда суровей было…

Директор и его зам синхронно втянули головы в плечи. Молодец Михалыч, подумал я про себя. Умеет добавить колорита. Особенно с этими своими усами.

Мы с Пашей оставили директора и его зама думать и делать выводы, а сами отправились поговорить с простыми колхозниками. Те, услышав наш с их начальством разговор, смотрели теперь на нас с благодарностью. Впрочем, опаски в их взглядах тоже хватало.

Я сделал несколько снимков, Паша что-то позаписывал себе в блокнот. Скоро мы попрощались, загрузились в «бобик» и поехали в Симферополь.

По пути Михалыч вошёл в роль и мрачно рассуждал о том, что некоторые, на местах, совсем заелись. Паша, который в этот раз залез на переднее сиденье, слушал его и больше веселился. Случившееся приключение ему, видимо, понравилось. Он вскользь упомянул о том, что совхозный директор может нажаловаться нашему главреду, но особенно по этому поводу не переживал.

— Надо залить бензина, — сообщил Михалыч через некоторое время.

Когда у дороги показалась заправка — будка и две колонки под открытым небом, — мы повернули туда.

У одной из колонок стоял красный жигуль, «копейка». Рядом с машиной вдруг возник человек, в форме и милицейской фуражке. Я заметил, что меня непроизвольно потянуло спрятаться за сиденьями. Значит, то, что случилось в Первомайском, не прошло для меня даром. Тревога никуда не делать, просто затаилась внутри.

А милиционер оказался знакомым Михалыча.

— О, газетная братия!

Они с нашим водителем пожали друг другу руки. Михалыч отправился к будке кассы, а страж закона зачем-то шагнул к нашему «бобику».

— По редакционному заданию ездили? — усмехнулся он, увидев впереди Пашу. И мне показалось, что усмешка эта у него получилась какая-то недобрая.

Потом он прищурился, пытаясь что-то разглядеть внутри нашей машины. И внезапно спросил:

— А Нещадов тоже с вами?

Глава 6

Милиционер на заправке спросил обо мне. Паша в ответ хмуро промолчал. Мне не оставалось ничего другого, кроме как приоткрыть окно и выглянуть наружу.

Милиционер замер, встретившись со мной взглядом, и едва заметно кивнул:

— Ясно.

Был он высокий, белобрысый и какой-то чересчур румяный. Что именно ему стало ясно — бог его знает.

— Чего хотел, Степанов? — Паша высунулся в окно, стараясь говорить непринуждённо.

Милиционер Степанов не ответил. Он только ухмыльнулся, медленно обходя УАЗик и брезгливо его разглядывая.

В этот момент вернулся Михалыч.

— В совхозе были? — бросил Степанов, заметив слой пыли на бортах.

Михалыч неохотно буркнул что-то утвердительное. Снял с колонки заправочный пистолет и воткнул его в бак. Застрекотал счётчик, запахом бензина потянуло ещё сильнее.

Неожиданно Степанов, никого не спрашивая, подошёл к задней части нашего «бобика» и рывком распахнул багажник. Внутри, прямо на брезенте, стояли четыре ящика, доверху набитые теми самыми отборными яблоками.

— Не зря, я смотрю, съездили, — заржал Степанов, заглядывая поверх ящиков к нам в салон.

Вот оно что. Всю дорогу я думал: неужто это мы так успели пропахнуть в саду, а оказывается, аромат шёл из багажника. Но откуда они там взялись? Неужели в совхозе их специально подсунули, пока мы ходили по рядам? И Степанов теперь поэтому прямиком туда и полез?

Михалыч подошёл и беззлобно, но вполне уверенно оттолкнул милиционера плечом, закрывая дверцу багажника.

— У тебя что, Степанов, ордер есть? — ворчливо спросил он. — Чего лезешь не в своё дело?

— Да какой тут ордер, — снисходительно ответил Степанов. — С вами, взяточниками, и так всё понятно. Региональная пресса, блин.

Он зубасто хохотнул, хозяйски хлопнул ладонью по крылу УАЗика, запрыгнул в свой жигуль и с пробуксовкой уехал.

Закончив с заправкой, мы тоже отправились дальше. Какое-то время ехали молча.

— Так откуда яблоки, Михалыч? — нарушил тишину Паша.

Водитель заерзал на сиденье, оправдываясь:

— Так они сами подошли с ящиками… Пока вы там с народом общались… Настояли, сунули в багажник. Что мне, отказываться было? Обидятся люди.

«Вот же ж хомяк усатый», — подумал я, глядя на ухмыляющийся профиль Михалыча. Всё тащит в дом, запасливый. С таким не пропадёшь.

— А чего это он цеплялся? — спросил я, кивнув назад. — Чего этому Степанову от нас надо?

Паша посмотрел на меня в зеркало заднего вида и как-то непонятно ухмыльнулся:

— Это тебе, Ваня, лучше знать.

Эх, ещё одна загадка. Похоже, у Нещадова со Степановым были какие-то свои счёты, о которых я пока ни сном ни духом.

— Ладно, — махнул рукой Паша. — За яблоки он придираться не станет. Вот если бы что-то посерьёзнее нашёл… Спиртное там или дефицит какой… было бы похуже.

Машина мерно гудела, пожирая километры крымского шоссе. Паша помолчал, а потом вдруг спросил, возвращаясь к разговору в совхозе:

— Слушай, Вано, а что, и правда времена меняются? Ты в Москве частенько бываешь… Что там вообще слышно?

Для меня новость о том, что провинциальный фотокор Нещадов бывает в Москве по каким-то делам, да ещё и частенько, стала полной неожиданностью. Значит, не такой уж он и простой парень.

— Меняются, Паша, — ответил я, глядя на то, как дрожит воздух над асфальтом. — Ещё как меняются…

А про себя подумал: «За считанные годы так поменяются, что вы тут все просто обалдеете». И невесело усмехнулся.

Мы уже въезжали в пригород, когда впереди замаячил тяжело гружённый лесовоз. Огромные сосновые брёвна, стянутые ржавыми цепями, подрагивали на каждом ухабе. Глядя на них, я почувствовал, как в затылке заколола смутная, тревожная ассоциация. В голове всплыли кадры из какого-то фильма, который я видел там, в будущем. Названия я не помнил, но картинка была чёткой: шоссе, лесовоз, лопнувшая цепь и брёвна, летящие прямиком в лобовое стекло тех, кто ехал следом. В том кино люди чудом спаслись от одной катастрофы, но судьба всё равно их настигла — по одному, изощрённо и неотвратимо.

От судьбы не уйдёшь — вот какая там была мораль.

И тут меня прошиб холодный пот. А что, если всё, что я сделал в Первомайском, — лишь временная отсрочка? Что, если Настя всё равно должна погибнуть, просто мироздание выберет другой способ? Кровь застучала в висках. Мне нужно было услышать её голос. Сейчас же.

Мысль эта всю оставшуюся дорогу давила на сознание, как бетонная плита.

— Михалыч, тормозни у переговорного пункта, — попросил я, когда заехали наконец в город. — Я быстро.

Михалыч удивлённо хмыкнул, но притёр УАЗик к обочине возле здания с синей вывеской «Почта. Телеграф. Телефон». Я выскочил из машины, оставив кофр с «Зенитом» на сиденье. Нырнул в двери, в прохладный зал, пахнущий сургучом и старой бумагой.

Номер телефона на её работе я помнил наизусть, он впечатался в память, как многое другое из тех времён. Дождавшись свободной кабинки, я схватил трубку и, лихорадочно крутя диск, набрал код области и заветные цифры. Гудки тянулись бесконечно долго. Наконец, на том конце ответили.

— Алло, это контора ПМК? — голос мой сорвался. — Позовите Настю… Анастасию Воробьёву.

— Воробьёву?.. А она… — женский голос на том конце провода замялся. — Её… Её нет.

Сердце ухнуло куда-то в пустоту. В глазах потемнело. Всё-таки догнала судьба… Не уберёг…

— Как это нет?! — заорал я в трубку так, что в дверце кабинки задребезжало стекло. — Где она?! Что случилось?!

— Ну чего вы кричите? — раздражённо отозвались в трубке. — Ну вышла она, в магазин за хлебом отлучилась. Обед у человека. Все такие нервные, просто ужас какой-то…

Я медленно опустил трубку на рычаг. Ноги стали ватными. Живая. Просто вышла в магазин. А я чуть с ума не сошёл за эти несколько секунд.

Я вышел на улицу, жадно хватая ртом горячий воздух. Вернулся к машине, стараясь по пути немного успокоиться.

— Ну что там? — спросил Паша, подозрительно оглядывая мой всё ещё взволнованный вид. — Случилось что-то?

— Не, всё в порядке. — Я сел на сиденье и захлопнул дверцу. — Матери звонил, узнавал, как она там. Сказали, пошла на поправку, даже в магазин сама выбралась.

Михалыч понимающе кивнул и включил передачу.

— Мать — это святое, — буркнул он. — Правильно, что позвонил.

Мы поехали дальше по Симферополю. На часах было начало второго. Город плавился от зноя, прохожие жались в тень, под стены зданий. У бочек с квасом выстраивались очереди. Жизнь шла своим чередом. А где-то там, в обычном советском магазине, моя Настя сейчас покупала хлеб, даже не подозревая, какую бурю только что пережил в телефонной будке её отец.

***

— Яблоки предлагаю поделить по справедливости, — заявил Михалыч, притормаживая на светофоре. — Там четыре ящика. По одному нам с вами. А один оставшийся завезём в редакцию, пусть разбирают, кто успеет.

Паша против такой схемы не возражал. Ну и я не стал — я вообще тут человек новый, хоть никто об этом и не догадывается.

По пути мы заехали к Паше. Он жил в самом центре, недалеко от магазина «Океан» — солидного, в витринах которого красовались консервные пирамиды. Паша подхватил ящик, зашёл в подъезд и через минуту уже выбежал обратно, на ходу вытирая руки о штаны.

Дальше наш путь лежал в частный сектор в районе автовокзала. Здесь, среди буйной крымской зелени, прятался «хомячий домик» Михалыча — аккуратный, крепко сбитый, с выкрашенным забором. Михалыч выгрузил свою долю, коротко переговорил с выглянувшей на шум женой и вернулся за руль.

— Теперь тебя, Ваня? — спросил он, выруливая на дорогу.

— А меня давай не домой, — решил я. — Поехали к ж/д вокзалу, там покажу, куда.

Я не знал адреса, где жила бывшая жена Нещадова и его сын Игорёк, но надеялся, что глаза и ноги сами приведут. Память тела — штука надёжная. Когда мы подъехали к тому самому двору, где вчера была драка, Паша понимающе кивнул:

— Наташе и Игорьку привёз? Понятно. Правильное дело.

Я вытащил ящик из багажника. Тяжёлый, пахучий, он приятно оттягивал руки.

— Езжайте, — сказал я. — Встретимся в редакции.

— Давай, — махнул рукой Паша. — Постарайся успеть до конца обеденного перерыва.

УАЗик тронулся и покатил по улице в сторону перекрёстка.

Про себя я загадал: если сейчас удастся вспомнить подъезд и найти нужную квартиру, значит, всё будет хорошо. И у Наташи, и у Игорька, и у моей дочки в её Первомайском… И у меня самого здесь, в этом подзабытом 1985 году.

Сначала я замер посреди двора, растерянно оглядывая жёлтые двухэтажные домики с палисадниками. Но потом что-то щёлкнуло. Я уверенно зашагал за угол к нужному дому. Прошёл ко второму подъезду, поднялся на второй этаж и остановился перед дверью, обитой коричневым дерматином. Опёр ящик о колено, рука потянулась к звонку.

Дверь открыл Игорёк. Он был один, в майке и шортах, с коленкой, густо замазанной зелёнкой. И со следами вчерашних спаррингов на лице.

— О, пап! — в его глазах зажглись радостные огни. — Привет! А мама на работе.

«А где она работает?» — чуть было не брякнул я, прикусил вовремя язык. Мне уже столько раз приходилось прикусывать язык, что, происходи это не в переносном смысле, он бы изрядно распух.

— Я знаю, — я поставил ящик на пол в прихожей. — Это вам. Из совхоза.

— Классно, спасибо! — пацан тут же схватил самое крупное яблоко, вытер о майку и с хрустом вонзил в него зубы. — Заходи! Бабушки тоже пока нет.

— Пошли лучше на улицу, — предложил я, отмечая про себя полученную информацию о бабушке. — Давай посидим там, на лавке.

Мы вышли во двор. Игорёк устроился рядом со мной, смотрел, улыбался слегка разбитыми губами. На мой вопрос о драке он махнул рукой. Мама, конечно, отругала, но это ерунда.

— Я тех троих всё равно выловлю, — заявил он, хрустнув яблоком. — Соберу своих пацанов, и по одному их…

— Вот этого не надо, дружище, — я мягко положил руку ему на плечо. — Так ты только испортишь то, что было вчера. Ты был один против троих. А так уже вы будете втроём против одного. И шанс стать героем получит тот, кого ты собрался ловить.

Я заглянул в ясные мальчишеские глаза.

— Мужчина должен уметь побеждать правильно, честно. И по возможности — красиво. Понимаешь, что я имею в виду?

Сын Ивана Нещадова (или уже мой сын?) посмотрел на меня с сомнением. Спорить не стал.

Ничего, если сразу и не согласится, то в уме оно всё равно отложится. Так это работает.

Игорь помолчал, а потом вдруг выдал:

— А к маме мужик один ходит. Дядя Петя. Ухаживает вроде. У него мотоцикл есть. Но он мне не нравится.

— Мотоцикл не нравится? — я невольно усмехнулся.

— Да нет, дядя Петя не нравится, — Игорёк насупился. — Разговаривает так… как будто я маленький. А мотик у него хороший, «Днепр» с коляской. Мы на нём даже в Евпаторию ездили, втроём. Быстро так гнали, ветер в ушах свистел. Но… — он замялся и посмотрел на меня снизу вверх. — Я лучше с тобой на море буду ездить. Пусть и на электричке, но с тобой…

У меня внутри что-то дрогнуло. Я смотрел на этого мальчишку и понимал: неважно, как я здесь оказался. Важно то, что у парня сейчас нет отца. И я решил — исправлю жизнь этого неприкаянного Ивана Нещадова. Починю всё, что тут разломалось, хоть ломал и не я. Если, конечно, судьба позволит мне остаться в этом времени.

— Поедем, Игорёк, — пообещал я. — Обязательно поедем. Пока на электричке. А там поглядим. Будем есть чебуреки и арбузы — и купаться, пока перепонки между пальцев не вырастут.

От этих слов сын просиял. И я просиял вместе с ним.

***

Я шёл по набережной реки Салгир, подставляя лицо редкому в этих краях ветерку. В булочной на углу купил ещё тёплый бублик с маком за пять копеек, в молочном — бутылку кефира с крышечкой из фольги. Отыскал свободную лавку в тени плакучей ивы, сел и с наслаждением нажал большим пальцем на мягкую фольгу, она поддалась с характерным хлопком.

Кефир был густой, с кислинкой, а бублик — по-настоящему сдобный. Но даже эта простая радость не могла унять смятение мыслей в голове. Больше всего меня сейчас изводила неопределённость. Если я оказался здесь для того, чтобы спасти дочь, и я её спас — почему я всё ещё в 1985-м? Почему меня не вышвыривает обратно в моё старое тело, и в моё время?

Рядом, у самых перил, маленькая девочка в белой панамке бросала в воду сосновые щепки. Течение подхватывало их, несло вдоль бетонных берегов к небольшой плотине. Щепки весело прыгали вместе с потоком через бетонную дамбу, скрывались в бурлящей пене, и больше их не было видно.

Я смотрел на эту игру и думал о своём.

То, что случилось в Первомайском, на пешеходном мосту над железной дорогой, до сих пор стояло перед глазами. Движущийся внизу состав, перекошенное лицо ублюдка, грохот вагонов и мой отчаянный толчок. Я видел, как он перевалился через перила, как полетел, прямо на рельсы между проносящихся вагонов. Но я не видел самого финала: внизу стали бегать и кричать, пришлось спешно уйти.

Я не увидел его мёртвым, вот в чём дело. Не увидел, как его переехало, уничтожило вагонными колёсами. А что, если ему повезло и гибели он избежал? Упал между рельсов и отделался переломами или ушибами. Или умудрился зацепиться за вагонную сцепку — и уехал от своей смерти, ухватившись за пропахшее мазутом железо.

Мысль была обжигающей, как глоток спирта. Если этот выродок выжил — значит, моя миссия не закончена. Значит, то, что меня сюда забросило, всё ещё держит меня на посту. И дочка по-прежнему в опасности, просто срок её гибели немного сдвинулся.

Мёртв ли тот маньяк? Мне нужно было выяснить это во что бы то ни стало. Но как? Позвонить в линейный отдел милиции? Представиться корреспондентом «Крымского комсомольца» и спросить, не было ли происшествий на путях в районе Первомайского? Не вариант. Слишком подозрительно, в милиции работают далеко не дураки.

Я допил кефир, аккуратно поставил пустую бутылку под лавку — школьники заберут и сдадут, пятнадцать копеек на дороге не валяются.

Нужно было возвращаться в редакцию. У меня появилась идея, как мне всё разузнать.

Я зашагал в сторону центра, ноги сами выбирали нужные повороты и проходные дворы — память Нещадова работала как внутренний навигатор, ведя меня по незнакомым улицам прямиком к зданию редакции. Город ложился под подошвы подобно карте, избавляя от необходимости спрашивать дорогу.

Вошёл в здание, и ноги понесли меня по лестнице и коридорам. Память тела работала как автопилот: здесь свернуть, тут мимо курилки, третья дверь направо. В кабинете фотокоров было пусто — обеденный перерыв ещё не закончился. В воздухе висел запах фотографической химии, названия которой я пока не знал. Я понял, что мне нужно не сюда.

Свой стол у меня имелся и в кабинете корреспондентов. Я зашёл туда. Сейчас этот кабинет тоже пустовал. Я подошёл к шкафу, полки которого были завалены подшивками старых газет. На нижней полке, среди справочников, брошюр и книг наподобие «Спутника журналиста», нашёл то, что искал — затрёпанную книжку «Печать СССР» в синем переплёте. Быстро пролистал до Тульской области.

«Коммунар», областная партийная газета. Так… отдел писем, отдел новостей… Александр Савельев. Я выписал номер, потом ещё несколько номеров и фамилий на обрывок газеты. Сунул его в карман. И почти бегом направился к уже знакомому переговорному пункту.

В зале ожидания было душно. Я дождался своей очереди, зашёл в кабинку и набрал номер с кодом города Тула. Ожидание затянулось, но вот в трубке щёлкнуло и раздался далёкий голос:

— Редакция «Коммунара», слушаю.

Я глубоко вдохнул, напуская на себя тон столичной уверенности.

— Алло, Александр? Привет! Это Сергей из «Московского комсомольца». Помнишь, мы с тобой рядом в исполкоме сидели на совещании, года полтора назад?

— Сергей? — в голосе на том конце провода послышалось сомнение, но журналистская вежливость взяла верх. — Э-э… да, вроде припоминаю. Привет, Москва. Какими судьбами?

— Слушай, Саш, выручай, — я заговорил быстро, по-деловому. — Мне тут редакционное задание спустили — собрать статистику по несчастным случаям на железных дорогах, именно летальным, по соседним областям. Грядёт большая статья о безопасности на путях. По вашей области у меня пробел. Слышал, у вас под Первомайским на днях был несчастный случай? А у меня в сводках этот случай как летальный не отражается. Хочу разобраться, вносить в таблицу или нет.

— Ага, понятно… — Александр хмыкнул. — Погоди-ка, сейчас уточню у ребят из отдела информации. Не вешай трубку.

На том конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь далёким шорохом помех. Я чувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубку. Наконец, коллега вернулся.

— Алло, Сергей? В общем, понятно, почему он у тебя в статистике не отражается. Случай имел место, всё верно — мужик с моста под вагоны загремел. Но он не летальный. Живой этот «пассажир», хоть и досталось ему там.

Сердце моё пропустило удар.

— Как живой? — тупо переспросил я.

— Да вот так. Повезло. Если можно так сказать. Сейчас в Туле лежит, в Первой городской больнице.

— Понятно… — выдохнул я. — Спасибо тебе, Саш. Очень выручил…

— Да нет проблем, — бодро ответил собеседник. — Если что, обращайся.

Послышались гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг и замер. В голове стоял гул. Так вот оно что. Вот почему я всё ещё здесь, в этом солнечном августе восемьдесят пятого. Мироздание не принимает работу, выполненную наполовину. Выполнить — значит до конца.

В стекло кабинки настойчиво постучали. Женщина с ярким маникюром нетерпеливо тыкала пальцем в наручные часы.

— Товарищ, вы закончили? — прокричала она сквозь стекло.

Я толкнул дверь и вышел в зал, чувствуя, как внутри закипает холодная, чуть уже подзабытая ярость. Выжил, значит, сволочь. Ну, ничего, это ненадолго.

— Нет, — тихо сказал я, глядя в пустоту перед собой. — Как оказалось, я ещё не закончил.

Глава 7

Мне снова нужно было думать, как добраться до Тулы.

Вариант с поездом я оставил на крайний случай — ещё раз светиться перед начальником вокзала было ни к чему. Я достал из кармана потрёпанный блокнот Нещадова, перелистал страницы, густо исписанные именами и цифрами. Взгляд зацепился за запись: «Юрий Иванович, консервный завод, главный инженер». Чужая память отозвалась смутным узнаванием: делали репортаж полгода назад, седой деловитый дядька. Мужик вроде свойский, не из спесивых.

Я нашёл автомат, бросил две копейки и набрал номер.

— Юрий Иванович? Это Нещадов из «Крымского комсомольца», — я старался говорить уверенно, но в режиме личной просьбы. — Помните, репортаж у вас делали? У меня мать заболела под Тулой, нужно срочно добраться. Как у вас сейчас машины, на материк ходят?

— А, фотограф! Помню, как не помнить, — голос в трубке был бодрым. — Машины ходят каждый день, возим продукцию в Москву. Когда тебе нужно?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Ну, тогда через полтора часа будь у проходной. Автомобиль КамАЗ, идёт через Тулу. Что доставит к подъезду, не обещаю, но до города подбросит. Так устроит?

— Конечно устроит.

— Ну тогда подходи. Договорюсь, фотограф, подвезут тебя.

— Спасибо, Юрий Иванович! Очень помогаете.

— Пожалуйста, чего такого.

Времени оставалось в обрез. Я набрал редакцию, чтобы предупредить Пашу.

— Паш, это я. На работу сегодня не приду, дела семейные. Как там обстановка?

— Пятница, Ваня! — Паша в трубке явно пребывал в прекрасном расположении духа. — Обстановка курортная. Твоего непосредственного нет, а Бойко в исполкоме на совещании. Пользуйся случаем! Если кто спросит — я прикрою.

Я поблагодарил его и выдохнул. Везение пока было на моей стороне.

Через полтора часа я был на проходной консервного завода имени Кирова. Внутри уже стоял готовый к отправке КамАЗ с прицепом. Водитель, хмурый мужик со следами мазута на руках, лишь кивнул на кабину. Его молчаливость меня полностью устраивала — не было нужды придумывать новые легенды.

Мы покинули Крым, когда солнце начало клониться к горизонту. Гул двигателя и мерная тряска в высокой кабине убаюкивали, но я не спал. Я смотрел на убегающую под колёса серую ленту шоссе и думал о том, что ждёт меня в Тульской городской больнице. КамАЗ уверенно шёл на север, сокращая расстояние между мной и человеком, который должен был умереть ещё в прошлую нашу встречу.

Небо Тулы было низким и пасмурным. В воздухе витал чуть ощутимый запах угольной гари. Городская больница оказалась монументальным зданием сталинской постройки с облупившейся штукатуркой и рядами высоких окон. Я зашёл во двор, стараясь ничем не выделяться среди немногочисленных посетителей со свёртками и авоськами.

Нужный корпус — травматологию — я вычислил быстро по обилию людей на костылях, куривших у входа. Теперь нужно было убедиться, что мой «пассажир» всё ещё здесь. Спрашивать у дежурной или лезть к медсёстрам было нельзя: любое их воспоминание обо мне могло потом стоить Нещадову свободы. Я просто сел на скамейку неподалёку от группы выздоравливающих и замер, обратившись в слух.

Удача улыбнулась не сразу. Сначала я послушал много ненужного. Полноватая женщина, передавая такому же пухлому сыну-пациенту банки с едой, сокрушалась о скудости больничного рациона. Лохматый перебинтованный парняга рассказывал двум хихикающим дамочкам, как он свалился с крыши сарая. Двое старичков обсуждали мази для суставов. Долговязый тип с загипсованной ногой укорял жену: та забыла принести вязальную спицу, а нога под гипсом — чешется.

С кем-то из этих людей делило палату не добитое мною чудовище. Я ждал, надеясь получить нужную информацию. И был, наконец, вознаграждён.

Пожилой мужчина в полосатой пижаме, поговорив с сидевшей рядом женщиной о каких-то семейных делах, потом поделился с ней:

— Привезли тут одного три дня назад. Совсем плохой, без ног считай, и позвоночник, говорят, переломан. Самоубийца, представляешь? В Первомайском с моста под поезд сиганул, дурень. И живой остался. Лежит теперь бревном, только глазами вращает. Двери его палаты прямо напротив нашей, как выходишь, так взгляд в его койку и упирается…

Собеседница сделала трагическое лицо, сочувствуя неизвестному страдальцу.

Я сидел, поглядывая для вида на дверь, как будто кого-то ожидая, а сам мотал на ус. Значит, здесь. А то я уже стал переживать, что его перевели куда-нибудь в другое место. Теперь надо было узнать, где он находится конкретно.

Поднявшись, как будто устал ждать, я прошёлся вдоль скамеек. Подошёл в говорившему:

— Простите, а вы лежите не в третьей палате?

— Нет, — помотал он головой, — я из седьмой.

Я как бы разочарованно кивнул, постоял немного и направился к дверям корпуса.

В вестибюле царила небольшая суета, два посетителя о чём-то переругивались с дежурной. Я посторонился, пропуская медсестру, что толкала перед собой каталку с флегматичной старухой в очках. А потом, пользуясь тем, что дежурная отвлеклась, шагнул в темный коридор.

У первой же открытой двери в хозяйственное помещение я присмотрел вешалку, где висел чей-то белый халат. Накинул его поверх рубахи, извлёк из кармана брюк заранее приготовленную марлевую повязку и нацепил её на шею. Теперь вид у меня стал более подходящим для этого места.

Изучив систему коридоров, я без труда нашёл седьмую палату. И ту, которая располагалась напротив неё — вторую. Осторожно заглянул в узкое стекло двери. Да, это был он. На койке у окна, обвешанный капельницами и какими-то металлическими конструкциями, лежал тот самый ублюдок с моста. Лицо его было бледным, осунувшимся, но это был он. Вторым пациентом в палате был древний дед, который спал в койке у стены. Больше в палате никого не было.

Спустившись обратно на первый этаж, я изучил коридоры снова, но уже с другой целью. В тупике, за лестницей, обнаружилось узкое окно, выходящее в заросший кустами задний двор. Оглядевшись, я быстро повернул шпингалеты — теперь его можно было открыть снаружи. Путь для проникновения был готов.

Я покинул больницу через главный вход и зашагал к частному сектору у вокзала. Там, в небольшом флигеле, который я снял у жадноватой толстой бабки, меня ждали тишина и одиночество. Я сел на скрипучую кровать и стал готовиться. На этот раз всё должно пройти без осечек. Хотя готовиться было, собственно, и нечего. Я уже выбрал, при помощи какого оружия всё сделаю. Теперь я просто ждал, когда стемнеет.

С наступлением темноты я вернулся к больничному зданию. Пробрался к корпусу травматологии, отыскал нужное окно. Рама поддалась не сразу, пришлось поддеть её отвёрткой, стараясь не скрипеть деревом. Отвёртку я купил днём в хозяйственном.

Наконец я ввалился внутрь и замер, прислушиваясь к гулкой тишине коридора.

Внутри пахло хлоркой и вымытыми полами. Стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперёд. Внезапно сверху донеслись размеренные шаркающие шаги. Я нырнул в нишу под лестницей, вжавшись в прохладную стену. Мимо прошла дежурная медсестра — в полумраке мелькнул белый халат, звякнули ключи. Она прошла в сторону поста, и я снова двинулся к цели.

У двери второй палаты секунду помедлил. Хриплый и булькающий храп старика был слышен даже здесь. В остальном — всё было спокойно. Я осторожно приоткрыл дверь и вошёл. В нос ударил тяжёлый запах лекарств и немытого тела.

Я прошёл мимо спящего старика и подошёл к койке у окна. Маньяк, несостоявшийся убийца моей дочери, лежал неподвижно, уставившись в потолок. Но стоило мне приблизиться, как он повернул голову. Туман медленно уходил из его глаз. Мы встретились взглядами, и в его расширенных зрачках я увидел изумление и немой, парализующий ужас. Он узнал меня. Узнал человека с моста, который пришёл закончить начатое.

Отвёртка уже тускло сверкала у меня в руках своей металлической частью. Покупая её, я придирчиво выбирал самую прочную. И самую длинную. Знал, что сегодня она послужит мне универсальным инструментом — будет не только открывать окна. Я перехватил её поудобнее, глядя ублюдку в расширенные глаза.

И тут моя рука застыла. Я смотрел на этот обрубок человека, на его закованные в гипс и подвешенные на растяжках конечности, на его беспомощность, на бледное, посеревшее лицо. Убить его сейчас — значило проявить милосердие. Просто оборвать мучения. А оставить жить вот так, неподвижным овощем, знающим, что он никогда больше не встанет и не выйдет на охоту, — это было наказание посерьёзнее любой смерти.

Я смотрел ему в глаза ещё несколько секунд, видя в них многое. А потом медленно убрал отвёртку и двинулся к двери.

Когда я выходил из палаты, за моей спиной послышался тихий звук. Вписываясь в промежутки между хриплыми руладами старика, в помещении раздавался протяжный, мучительный вой. Мне показалось, в нём почти не осталось ничего человеческого.

Бывший маньяк понял, что был в шаге от избавления. И что теперь избавления ему никто не подарит.

***

Домой я добирался долго: на попутках, электричках и в душных общих вагонах. В Симферополь вернулся в ночь с воскресенья на понедельник. Кое-как дополз до дивана и провалился в беспробудный сон.

Будильник я завести не догадался, просто забыл о такой необходимости. Но проспать на работу мне всё равно не дали. Нет, в этот раз никто за мной не заезжал и в окно не тарабанил. Зато ни свет ни заря начали трезвонить будильники у моих коммунальных соседей. Так что пришлось подниматься — даже раньше, чем это было нужно.

До рабочего места, Дома Печати на Горького 5, было с полчаса пешей ходьбы. И я прошагал по утренней крымской столице с удовольствием.

В комнате фотографов на четвёртом этаже было тихо. Там пахло проявителем. Я решил не ждать и заглянуть к корреспондентам — нужно было постепенно разбираться, кто здесь есть кто. В кабинете уже сидело несколько человек: кто-то в задумчивости грыз ручку над листом бумаги, кто-то перелистывал подшивки. Из всей этой братии память Нещадова натужно выдала только два имени, и то я не был уверен, можно ли этому подарку доверять. Из этой несговорчивой памяти всё приходилось тянуть клещами.

Тут в кабинет заскочил человек безусловно мне знакомый. Это был Паша. Мы пожали руки и перекинулись парой дежурных фраз. Вдруг он с заговорщицким видом потянул меня к столу. Взял листок:

— Слышь, Ваня, смотри прикол.

Он быстро написал на листке фамилию «Горбачёв», только вертикально, сверху вниз. Потом каждую букву продолжил отдельным словом.

Получилось у него вот что:

Гарантирую

Отмену

Решений

Брежнева

Андропова

Черненко

Если

Выживу

Я помнил эту хохму времён самого начала правления меченого генсека. Но сейчас весело округлил глаза, заулыбался. Потом для виду настороженно взглянул по сторонам.

— Чего ты, — усмехнулся Паша, — здесь же все свои.

Ну, хорошо, раз свои, подумал я.

Да, в этом восемьдесят пятом к Горби в стране ещё относились с симпатией и надеждой на лучшую жизнь. Сам же я помнил и другую расшифровку, более позднюю. Её придумали те, кто уже обо всём догадался: «Граждане, обрадовались рано: Брежнева, Андропова, Черненко ещё вспомните».

Но такое рассказывать здесь было ни к чему. Вместо этого я толкнул Пашу в бок:

— А ты слушай анекдот. Заходит Горбачёв в баню. Народ, как его увидел, давай стесняться, прятаться и прикрываться тазиками. Он такой: «Вы чего это, товарищи, мы же здесь все мужчины». А они ему: «А вы что, разве без Раисы Максимовны?»

Паша на миг замер, потом прыснул, дальше загоготал в голос. К нему присоединились коллеги за другими столами.

А потом веселье как-то резко прекратилось.

Я проследил направление общих взглядов и обернулся. В дверях возвышалась грузная фигура. Тут память Нещадова сработала как надо: это был мой непосредственный начальник, старший фотограф Пахомов. Сердитый толстяк с одутловатым лицом и вечно недовольным на нём выражением.

Он окинул меня тяжёлым взглядом и тут же заворчал:

— Вечно ты, Нещадов, здесь торчишь, лясы точишь. А надо бы находиться на своём рабочем месте. Давай бегом в наш отдел! Работы по горло, а он анекдоты травит.

Я махнул рукой Паше и остальным — и отправился вслед за Пахомовым.

Мы прошли по длинному коридору четвёртого этажа и зашли в наш кабинет, он же фотоотдел, заставленное стеллажами помещение. Вдвоём здесь было тесновато. Пахомов, или просто Пахом, как его именовали за глаза, сразу же по-хозяйски уселся за массивный стол, заваленный обрезками плёнок и старыми номерами журнала «Советское фото».

— Где ты был с начала недели, почему не появлялся на работе, это ты главреду или его заму расскажешь, — начал он, не глядя на меня и старательно протирая цветной тряпочкой объектив своего импортного «Кодака». — А мне ты вот что скажи, Нещадов. Ты почему в воскресенье трубку бросил? Я тебе звоню, дело важное, а ты — раз, и короткие гудки. Это что за манеры?

Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить события. Воскресенье… Это был тот самый день, когда я только осознал себя в этом теле. Тогда я нёсся на вокзал, чтобы успеть в Первомайское и спасти дочь. В голове был сплошной шум, и какой-то настойчивый звонок в коридоре коммуналки действительно врезался в память коротким раздражающим эпизодом. Я тогда просто прервал разговор, даже не став слушать, было такое дело.

— Так выходной же, Ефим Петрович, — ответил я, придав голосу побольше спокойного недоумения. — Имею право на личную жизнь.

Пахомов наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был колючий, недобрый — взгляд человека, которого Иван Нещадов едва ли мог назвать своим старшим товарищем.

— Выходной, говоришь… Я же предупреждал в пятницу: может быть, позвоню. И случай подвернулся… Серьёзные люди просили об услуге. Из «Промторга» не последний человек. Нужно было семейный портрет сделать, неофициально. Понимаешь, о чём я?

Я понимал. В 1985-м работники торговли были настоящими королями жизни, «нужными людьми», с которыми Пахом очень хотел дружить. А я, получается, планы его сорвал.

— К матери я ездил, Ефим Петрович, — сказал я, твёрдо посмотрев ему в глаза. — В Тульскую область. Заболела, срочно пришлось срываться.

Пахомов хмыкнул, недоверчиво сощурившись.

— У тебя же в Кишинёве родители живут, ты говорил.

Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.

— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.

Пахом отложил в сторону свой фотоаппарат, ничего не сказал. Поверил он или нет — бог его знает, но развивать тему не стал.

— Ладно, мать — это серьёзно, — буркнул он, убирая устройство в кофр. — Но ты учти, Нещадов. То, что ты в Москву повадился, с центральными изданиями сотрудничаешь, это понятно. Гонорары московские, да и самолюбие потешить. Ну так это всё разовое — сегодня есть, завтра нет. А здесь у нас стабильное для тебя место. Это если не допрыгаешься и на полставки тебя не переведут. И люди здесь тоже небедные живут, — добавил он. — Если работу делать по совести, обиженным не останешься.

Ага, вот оно что, понял я. Значит, прежний Нещадов не просто щёлкал затвором в Крыму, а имел амбиции и подрабатывал в столице. Это была полезная новость.

— Говорю, я к матери ездил, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — О таком я бы врать не стал.

Пахом нехотя кивнул, признавая мою правоту. Но спускать мне «прогул» нужной съёмки он, как оказалось, не собирался.

— Ладно, проехали. Садись-ка за архив, — он указал на пыльную стопку картонных коробок в углу. — Тут из главного отдела запрос пришёл: нужны негативы по ударникам сельского хозяйства за последние три года. А там всё перепутано, описи нет, чёрт ногу сломит. Ты давай перебери и систематизируй по районам. До обеда чтобы опись была у меня на столе.

Это было мелкое, нудное наказание — перебирать десятки полосок плёнки, вглядываться в крошечные лица передовиков через лупу. Но деваться было некуда.

— Сделаю, Ефим Петрович, — сказал я. — А вы пока передохните. Вы всегда так душой болеете за работу, что на вас лица нет от этих хлопот.

Мой начальник нахмурился. В сказанном мной он угадывал иронию, но по форме было не придраться: его и похвалили за усердие, и посочувствовали.

Я сел за стол, включил настольную лампу и принялся за работу.

Сам Пахом посидел на своём месте с полчаса, листая какой-то импортный фотожурнал. Потом спрятал его в ящик стола, тяжело поднялся и куда-то умотал.

Я на этого одутловатого субъекта не обижался. Хотя понимал, что крови мне он может попортить изрядно. Он, похоже, завидовал своему подчинённому Нещадову. Пахомова раздражала молодость Ивана, его энергия и талант. А сейчас он даже и помыслить не мог, что вместо прежнего Нещадова имеет дело с человеком, который старше его по опыту на целую жизнь.

***

Трудовая повинность тянулась до самого обеденного перерыва. Прервалась она только один раз, но приятно — позвали получать зарплату. И точно, пятое же число. Это было кстати: найденная в шифоньере пачка пятирублёвок после поездки в Тульскую область и обратно изрядно поредела. А деньги были нужны.

В кассе мне выдали сто тринадцать рублей и жменю медяков. Зарплата минус аванс плюс гонорарные. Нещадов получал сто тридцать рублей в месяц, вместе гонорарами за опубликованные в газете снимки добегало до ста восьмидесяти. Это в хорошие месяцы.

Без пяти час в кабинет заглянул Паша.

— Идём в столовку?

Я выключил лампу, и мы зашлёпали подошвами по лестнице, направляясь на улицу.

Народу в столовой, что располагалась на боковой улице недалеко от центра, было уже полно. В зале стоял людской гомон и лязг алюминиевых вилок о тарелки. От раздачи влажно пахло тефтелями и подливой. Мы с Пашей отстояли очередь и стали пробираться между столами, придерживая подносы. Свободные места маячили где-то в самом конце зала.

— Опа, гляди, Степанов, — Паша чуть качнул головой, указывая на столик у стены.

Я увидел знакомую румяную физиономию с оттопыренными ушами. Степанов сидел в расстёгнутом сером кителе, под которым виднелась голубая форменная рубашка. Рядом на вешалке висела его фуражка. Милиционер сидел в компании каких-то парней и что-то громко вещал, бодро махая руками. Заметив нас, он тут же приосанился. Его голос набрал силу, перекрывая общий шум зала.

— О, глядите-ка, газетные комсомольцы пожаловали! — Степанов осклабился, обнажая крупные зубы. — Что, Ваня, кефирчиком балуешься? — Он указал на мой поднос. — Небось, яблочки совхозные уже в дело пустили? Ты это, осторожнее. Кефир сверху яблок — желудок-то не железный, может и взбунтоваться. Смотри, добежать не успеешь, прямо в редакции беда случится!

Его компания дружно загоготала, оценив «юмор» представителя власти. Я молча ставил поднос на свободный стол. Внутри росло недоумение. Взрослый мужик, при должности, а подколки на уровне детского садика. Что он вообще хочет? Зачем это нелепое выступление?

Но Степанов явно не собирался останавливаться. Он продолжал что-то болтать, теперь уже вполголоса, картинно вытягивая шею и поправляя воротник. При этом он постоянно косил глазом куда-то вправо.

Я проследил за его взглядом. Буквально через два столика сидела компания девушек. Одну из них я узнал: она была из наших, я мельком видел её в редакции. Высокая блондинка с собранной в длинный хвост причёской и капризно поджатыми губами. Она ковыряла вилкой в тарелке, делая вид, что весь этот балаган её совершенно не касается, но спину держала подчёркнуто прямо.

Так вот оно что. Старая как мир история: шерше ля фам, ищите женщину. Оказывается, этот павлин в погонах не просто так тут горло дерёт. Он хвост распускает. Всё это токование было предназначено исключительно для неё, этой блондинки. Степанов, пользуясь своим положением, пытался самоутвердиться, выставляя меня, то есть Ивана Нещадова, посмешищем на глазах у женщины.

Я невольно усмехнулся, подвигая к себе тарелку с тефтелей и макаронами. Если бы он знал, насколько мне безразличны и его выходки, и эта блондинка, и все их местечковые интриги. Хотя играть роль жертвы в этом спектакле я тоже не собирался.

Но при чём тут всё-таки фотограф Нещадов?

И тут я почувствовал жжение в затылке — и получил ответ. Это включилась память Ивана, неожиданно и мощно. Я замер, ошеломлённый полетевшими на меня фрагментами информации. Поведение Степанова стало мне понятно.

И, увы, не только оно.

Глава 8

Степанов продолжал бросать в нашу сторону какие-то злые, хамоватые шуточки. Паша вяло отгавкивался. Но я этих двоих почти не слышал. В голове, точно проявленный снимок, чётко обозначилось имя.

Маргарита Щукина. Она же — Марго.

Ей было двадцать восемь, она работала в нашей же газете. И именно из-за неё рухнула жизнь прежнего Нещадова. Иван решил, что встретил любовь всей своей жизни, потерял голову — и ушёл из семьи.

Я смотрел на неё теперь новым, придирчивым взглядом. Она сидела, чуть откинувшись назад, и с ленивой грацией вела беседу с подругами, изредка бросая по сторонам снисходительные взгляды. Я вспомнил Наташу, которую видел совсем недавно — живую, тёплую, настоящую. И поразился Ивану: как можно было променять свою жену на этот холодный манекен? Да, ноги у Марго были выдающиеся — длинные, стройные. Ну ладно, и грудь тоже была в порядке. Но за этой витриной не просматривалось ничего, кроме самоуверенной стервозности.

«Ну и дурак же ты, Ваня, — подумал я с горечью. — Просто сказочный Иван-дурак…»

В этот момент Маргарита поднялась из-за стола. При виде того, как натянулась ткань её юбки, где-то внизу живота у Нещадова предательски отозвалось. Тело пыталось привычно руководить мозгом.

«Иван, ты что, серьёзно? — мысленно осадил я самого себя. — Из-за этих ног разрушил семью, бросил сына?»

С высоты моего жизненного опыта всё это выглядело нелепой, трагической ошибкой. Надо было переждать, перебеситься, а он поступил «честно» — разбил всё вдребезги. И самое смешное, как подсказала память Ивана, что Марго на его страсть взаимностью не отвечала. Он был для неё просто фоном, ещё одним поклонником. Потехой для самолюбия, и не более того.

Степанов, заметив мой застывший взгляд, истолковал его по-своему.

— Нещадов, ты слюни-то подбери, а то в тарелку накапаешь, — громко хохотнул он. — Таким, как ты, только издалека пялиться и дозволено. Маргарита на интеллигенцию не заглядывается, ей надёжное мужское плечо нужно, ясно тебе?

Меня захлестнуло раздражение — не столько на него, а больше на всю эту глупость, в которой я оказался по вине своего предшественника. Я молча поднял свой поднос и направился прямо к столику Степанова. Почти все его приятели к этому времени уже поели и ушли, остался лишь один.

— Не занято?

Степанов только удивлённо вытрещил глаза, когда я присел напротив.

Я поставил своё поднос и резко двинул ним вперёд. Край подноса с сухим стуком ударил в стакан Степанова. Стакан опрокинулся. Его содержимое густой белой волной выплеснулось прямо на серые форменные брюки милиционера. Это был кефир, в этой столовой выбирать можно было только между ним и компотом из сухофруктов.

— Упс, неудобно получилось, — сказал я без малейшего намёка на сожаление.

Кто-то ойкнул, за соседним столом коротко хохотнули. Степанов вскочил как ошпаренный, глядя на мокрое пятно в районе ширинки. Его лицо стало багровым, глаза налились кровью. Он уже готов был броситься на меня через стол, но его товарищ быстро схватил его за локоть. Паша тоже оказался рядом, готовый вмешаться.

— Ты что творишь, урод? — прохрипел Степанов.

В этот момент рядом оказалась Маргарита. Она остановилась, окинула взглядом милиционера и холодно обронила:

— Степанов, не кипятись. Тебе и правда не помешает немного остыть.

Она кивнула на его штаны. Лицо Степанова стало бурого свекольного оттенка. Вращая глазами, он развернулся и бросился к рукомойнику.

Марго тем временем повернулась ко мне.

— Нещадов, а ты что же такой неловкий? — спросила она.

В её голосе слышалась странная смесь издёвки и какого-то неясного, поощрительного кокетства. Ей определённо понравилось произошедшее.

Я вдруг отчётливо понял, как именно она манипулировала Иваном. Вот такими полунамёками и обещаниями во взгляде.

— А иди ты, — негромко бросил я ей в лицо.

Она осеклась. Изумление на её лице было почти физически ощутимым. Нещадов, можно было не сомневаться, никогда раньше не позволял себе такого тона. Маргарита круто развернулась и пошла прочь из зала. Паша уткнулся в капустный салат и смотрел поверх него большими глазами.

Скоро вдоль дальней стены проследовал к выходу и Степанов. На ходу он продолжал вытирать штаны носовым платком.

Я посмотрел ему в спину и вдруг почувствовал что-то вроде жалости. Он ведь был таким же, как и прежний Иван. Жертва своего полового инстинкта. Хотелось даже извиниться, но у самой двери Степанов обернулся. Взгляд у него был такой, что стало ясно: ни о каких извинениях и речи быть не может. Он обязательно отомстит. И сделает это при первой же возможности.

***

Вернувшись в кабинет, я застал там лишь пустые столы и раскрытый журнал с цветными картинками. Пахомов где-то шастал, и это было мне на руку. Я сел за свой стол, но к архивам приступать не спешил. В голове всё ещё крутилась сцена в столовой — бестолковый Степанов с мокрыми штанами, высокомерный взгляд Марго и её длинные, наманикюренные ногти.

Я поймал себя на мысли, что зря так сурово ругал Нещадова. Парень просто ослеп, бывает. Но теперь, когда в этом теле поселился я, пришло время исправлять его ошибки. Я снова вспомнил Наташу — её живое лицо, голос, то, как она прижимала к себе сына. Наташа была настоящей, в ней была душа, которой у Марго не нашлось бы и под микроскопом. Я твёрдо решил: я верну семью. Игорь заслуживает отца, а Наташа — человека, который не променяет её на эффектную обёртку.

Но следом пришла другая мысль, холодная и неуютная. Если в прошлое я попал для того, чтобы исполнить миссию, то она уже закончена. Я обезвредил маньяка, он превратился в беспомощный овощ и стал ни для кого не опасен. Задание выполнено, дочь спасена… Но я всё ещё здесь. Я не растворился в воздухе, не проснулся в своём 2026-м, не умер, наконец. Значит, я остаюсь?

Неужели всё это — лишь для того, чтобы я строил своё новое личное счастье в Крыму восьмидесятых? Мне в это не верилось. Я не привык к таким щедрым подаркам от судьбы.

Я решил поработать. Потянулся к коробке с негативами, которую мне подсунул Пахом. Достал лупу, включил настольную лампу и принялся рассматривать чёрные полоски плёнки. На меня смотрели лица: улыбчивые доярки, сосредоточенные инженеры, румяные передовики весеннего сева. На плёнке они выглядели застывшими, полупрозрачными призраками. Я смотрел на изгиб чьей-то шеи, на доверчиво распахнутые глаза молодой комсомолки, и вдруг меня прошибло осознанием.

Я был эгоистичен в своём горе. Я спас свою дочь — но прямо сейчас, в этом солнечном 1985-м, действуют другие маньяки. Они убивают таких, как мой Игорь, таких, как Наташа. А у меня в памяти — целое досье на них. Годы работы, сотни прочитанных уголовных дел, детали, которые я неосознанно зазубривал, когда моя психика пыталась хоть как-то справиться с потерей.

Неведомая сила забросила меня сюда не для отдыха. Моё знание — это не груз, это оружие. Я посмотрел на папку, где было размашисто написано: «Нещадов И.».

— Нещадов, — негромко произнёс я, пробуя фамилию на вкус.

Она подходила идеально. Теперь она обретала смысл. Потому что щадить этих ублюдков я точно не собирался. Я буду жить жизнью Ивана, работать в газете, делать фотографии и репортажи. Я попытаюсь восстановить семью, стать хорошим мужем и отцом. Это будет настоящая жизнь. И в то же время это будет моё прикрытие, ширма.

Я стану тем, кто очистит эту землю от скверны. Я не умею убивать людей. Придётся научиться. Тем более что как раз людей убивать мне будет и не нужно. Потому что те, кто содержатся в моём списке — это не люди.

Я выругал себя за то, что не догадался обо всём этом раньше. А ещё называл дураком прежнего хозяина тела…

Прикрыв глаза, я спешно вызвал из памяти своё внутреннее досье. Память сработала безупречно. Так, Крым, лето восемьдесят пятого. Скоро сюда, в Ялту, приедет «отдыхать» Пономаренко. Тот самый душитель, который в моей реальности оставил за собой след из семи трупов, прежде чем его взяли в Харькове — в 87-м, через два года. На нём уже есть как минимум одна жертва. Но здесь он просто курортник с путёвкой. Он сам едет сюда ко мне.

На этот раз никаких экспромтов, как тогда на мосту. Я подготовлюсь. Я составлю план и всё сделаю чисто. У ублюдка не будет ни единого шанса дожить до конца своего отпуска.

***

Размышления о грядущей ликвидации прервал телефонный звонок. Я вздрогнул от неожиданности и снял трубку. Мысленно я всё ещё охотился на маньяка Пономаренко.

— Алло, это зоопарк? — спросил из трубки густой, весёлый голос с хрипотцой.

— Нет, вы ошиблись, — ответил я, уже понимая, что последует дальше.

— А почему тогда обезьяна у телефона? — трубка взорвалась раскатистым хохотом. — Ванёк, ты чего там, проявителя нанюхался? Друзей не узнаёшь?

Слышимость была отличной, но я никак не мог сообразить, кто на другом конце провода. Образы в голове перепутывались, точно старые негативы. Я понимал, что должен знать этого человека, но нужная «папка» в памяти Нещадова открывалась со скрипом.

— Плохо слышно! — крикнул я, выигрывая время. — Алло! Кто это?

— Это Боря! — отозвался собеседник. — Нормально вроде слышно… Всё хорошо у тебя? Ты помнишь про сегодня? Что вечером мы едем к Старому?

Информация о собеседнике, наконец, «загрузилась». Боря Мельник. Толстый, шумный и жизнерадостный. Его я вспомнил, но уже обозначились новые загадки. Кто такой Старый? И зачем мы к нему едем?

— Помню, конечно, — ответил я тем не менее. — Во сколько, уже решили?

— Я в полседьмого к тебе зайду, будь готов.

— Всегда готов, — машинально ответил я пионерским лозунгом.

— Ну вот, это уже нормальный ответ! — Боря удовлетворённо хмыкнул. — Давай, трудись, ударник объектива.

Вечером я ждал его в своей квартирке. В комнате было душно, пахло нагретым за день линолеумом и чем-то подгорелым из кухни. Оттуда же слышались голоса соседей.

В назначенное время дверь в коридоре грохнула, послышались тяжёлые шаги. Ко мне без стука ввалился широкий парень с веснушчатым лицом и причёской «ёжик». Боря был именно таким, каким его рисовала память Нещадова: энергия из него так и брызгала, заполняя всё пространство тесной комнаты. В руках он держал объёмистую сумку, от которой пахло маринованным луком, уксусом и специями.

— Чего уставился? — усмехнулся он и так сжал мне руку, что я едва не сморщился. — Готов? Гляди, какое мясо взял! Свежак, утром ещё хрюкало. Еле вынес, строго сейчас стало. И по батиному рецепту замариновал, царство ему небесное. Шашлык будет — пальчики оближешь!

Под его неумолчную болтовню мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая симферопольские крыши в мягкий оранжевый цвет. Я посмотрел на своего попутчика — он тащил несколько килограммов мяса, а я шёл с пустыми руками. Быть нахлебником я не привык.

— Погоди, Боря. Давай в магазин зайдём, я тоже что-нибудь возьму к общему столу, — сказал я, сворачивая к угловому гастроному.

— Да брось ты, Ваня! Чего там брать? Мяско-то дармовое, премия от завскладом за ударный труд.

Он подмигнул и заулыбался во всю ширину своего веснушчатого лица. Я вспомнил, что Боря работает грузчиком на хладокомбинате. Всё стало понятно.

Я всё равно заставил его зайти со мной в магазин. Походив среди полок с пирамидами из консервных банок с «Завтраком туриста» и морской капустой, я взял буханку свежего хлеба, три плавленых сырка «Дружба» и тяжёлую трёхлитровую банку берёзового сока. Расплатился, а дальше у меня возникло затруднение. Пакеты вместе с продуктами здесь не давали.

— Ты чего, Ваня? — посмотрел на меня друг Борис. — Сложить некуда?

Он выудил из кармана спутанный ком тонких верёвок. Встряхнул, превращая его в авоську.

— Держи.

Точно, подумал я. Авоську здесь всегда носят с собой, на всякий случай. Надо это запомнить.

Держа в руках сумку и авоську, мы пошли на остановку ждать троллейбуса до Марьино. Вечерний город жил своей неспешной жизнью. Мимо тарахтели переполненные «пазики», по тротуарам проходили люди. Я поймал себя на том, что мысленно называю их «местными». Привыкнуть, что теперь я один из них, пока не получалось.

Борис, он же Толстый, между тем всё что-то говорил и говорил. Из потока слов я выудил немного информации. Выздоровел некий Эдик, завтра ему снимают гипс, и по этому случаю он «проставляется» нам, своим друзьям. Поэтому спиртное — не наша забота. А у Виктора родня как раз поуезжала, дом пустой, так что гульнём по-человечески. Виктор и Старый это, видимо, был один и тот же человек.

«Ладно, на месте разберусь», — решил я.

— Слышь, Ваня, у нас на комбинате теперь строго стало, — заговорил Боря, когда мы устроились на задней площадке подошедшего троллейбуса. — Борьба с пьянством, мать его… Постановление вышло, теперь за версту учуют — пиши пропало. Конторские по утрам у ворот стоят, как овчарки, сумки проверяют. Собрания чуть не каждый день: трезвость, мол, норма жизни, а пьянству — бой.

Он громко хохотнул, перехватывая сумку поудобнее.

— Так наши что придумали! — продолжал он. — Алексеич, «бугор» наш, приспособился. Берёт грелку, заливает туда «беленькую», обматывает вокруг пуза под рубахой. Идёт через проходную — пузо колесом, рожа кирпичом. Охранник его хлопает: «Что, бригадир, поправился на казённых харчах?». А тот только щурится. А в цеху уже — раз, и крантик открыли. Картина маслом! Жить, как говорится, хорошо.

Боря продолжал болтать, а я смотрел в окно на проплывающие мимо домики района Марьино. Троллейбус гудел, катясь по асфальту и по ямам в сторону окраины.

Мы вышли на нужной остановке. Здесь чувствовалось дыхание близких предгорий и густой запах садов. Где-то за лаем собак и шумом листвы нас ждал Виктор, он же Старый, и Эдик с гипсом на неизвестно какой части тела.

***

Мы свернули в один из переулков, где за невысокими заборами густо зеленели сады. У выкрашенной в синий цвет калитки нас уже ждал невысокий бородатый мужчина. Он выглядел старше нас, в его взгляде чувствовалось спокойствие. Чужая память подсказала, что он работает врачом, хирургом. Это был Виктор, тот самый Старый.

— Наконец-то, — прогудел он, поочерёдно пожимая нам руки. Его ладонь была сухой и крепкой. — Мы уж думали, вы там сели не в тот троллейбус и уехали в Алушту.

— Скажешь тоже, Витя! — Боря радостно загрохотал, вваливаясь во двор. — Мы с Иваном за провиантом заскочили.

В глубине двора, под раскидистым грецким орехом, обнаружился второй компаньон. Эдик Ноговицын, он же Мыльный, сидел в шезлонге, картинно выставив перед собой левую руку в белоснежном гипсе. На его тонком лице застыла маска лёгкой скуки, которая тут же сменилась оживлением при виде наших трофеев.

— О, берёзовый сок! — воскликнул он, кивнув на мою банку. — Напиток богов и гурманов.

— Да, — подтвердил я, ставя банку на стол. — Хотел с мякотью взять, но был только такой.

Боря замер с кастрюлей в руках, на его лице отразилась напряжённая работа мысли.

— Погоди, Вань… Как это — с мякотью? Это же берёзовый! Его из дерева берут, прямо из ствола. Какая там может быть мякоть? Опилки, что ли?

Эдик страдальчески закатил глаза и вздохнул.

— Да это шутка была, Боря, ну что ты в самом деле… Семё-ён Семё-ё-ёныч… — укоризненно протянул он, цитируя «Бриллиантовую руку».

Боря моргнул парур раз, потом до него дошло.

— Да это как раз ты — Семён Семёныч! — нашёлся он с ответом и указал пальцем на загипсованную руку друга. — Гляди, точь-в-точь как в кино, только без бриллиантов!

Виктор усмехнулся в бороду и жестом пригласил всех к столу. Место было душевное: дощатый стол под деревьями, старые венские стулья, а неподалёку — аккуратно выложенное камнями кострище. Хозяин принялся разжигать огонь. Сухие щепки тут же разгорелись, скоро затрещали и положенные сверху дрова.

— А где все твои? — спросил Боря, оглядывая тихий дом — Куда уехали?.

— Дочки в пионерлагере в Ласпи, — отозвался Старый, не оборачиваясь от костра. — Жена у своих стариков в Саках, давно собиралась съездить. Так что мы сегодня в сугубо мужской компании.

Мы принялись разгружать сумки. Боря по-хозяйски выставил кастрюлю с мясом, а когда появились шампуры, решительно отодвинул нас в сторону

— Отойдите, интеллигенция, — проворчал он, ловко нанизывая куски. — Тут рука набитая нужна. Что вы вообще понимаете в шашлыке?.. Меня отец ещё в Тбилиси учил: главное в шашлыке — это лука не жалеть и уксуса самую малость, только чтобы дух придать. И мясо нужно не резать, а рубить, чтобы сок внутри запечатать.

— Уксус — это варварство, — спокойно возразил Виктор, вороша угли кочергой. — У меня в армии друг-армянин был, Рубен, так он только на минералке и гранатовом соке мариновал. Мясо тогда само во рту тает, и никакой изжоги. Вкус получается особенный, ни с каким другим не спутаешь.

Он задумчиво покивал, выгнув левую бровь.

— А мне больше нравится, когда в маринаде только лук и много чёрного перца, — вставил я своё слово. — Только лук надо через мясорубку пропустить или на тёрке, чтобы он сок отдал. Тогда мясо маринуется за час, и вкус получается чистый, ничего лишнего.

Эдик, наблюдавший за нами с видом аристократа на пикнике, только хмыкнул.

— По-моему, жареное мясо вообще трудно чем-то испортить. Это же не блюдо из десяти ингредиентов.

Боря поднял на него ироничный взгляд.

— Тоже мне, кулинарный эстет. Ты, когда в Белоруссии служил, там, небось, одну варёную картошку два года ел?

— Почему это? — Эдик невозмутимо вскинул подбородок. — Картошку можно и в костре запечь, и драники из неё сделать, и зразы, и колдуны… Это целая культура, там рецептов побольше, чем у шашлыка.

— Вот и хавай сегодня свою любимую картошку, — заржал Толстый, — а мяса мы тебе не дадим.

Дрова тем временем уже прогорели. Боря бережно пристроил шампуры на раскалённые камни. Скоро над двором поплыл ни с чем не сравнимый аромат: запах дыма от фруктовых веток и жарящегося мяса.

Глава 9

Виктор, по-хозяйски прищурившись, разлил «беленькую» по гранёным стопкам. На отставленной бутылке заиграли блики от костра. Мы дружно звякнули стеклом — за встречу и за выздоровление Эдика, чтобы он, балбес, больше ничего себе не ломал.

Холодная жидкость обожгла горло, и я поспешно закусил хрустящим свежим огурцом.

— Слушай, Мыльный, — Боря, жуя, ткнул вилкой в сторону Эдика. — Ты же у нас от физкультуры всегда бегал, как чёрт от ладана. Каким тебя ветром вообще на волейбольную площадку занесло? Небось, девочки там в коротких шортиках прыгали? Вот и не вынесла душа поэта…

Эдик кисло улыбнулся и едва заметно пожал плечом, стараясь не тревожить гипс.

— Девочки были, не спорю. Но волейбол — это… Это красиво, понимаешь. Это эстетика движений, траектория полёта мяча…

— …И сисястые тела в купальниках, — закончил Боря и заржал голосом Папанова.

Эдик вздохнул и устало махнул рукой.

Не желая продолжать тему своего «спортивного» фиаско, он перевёл взгляд на меня.

— А ты где пропадал, Иванаускас? Я к тебе на днях заходил, в дверь стучал — тишина. В редакцию звонил — там рявкнули, что ты в разъездах.

— Да, по делам уезжал, — ответил я, стараясь говорить буднично.

— В Москву? — прищурился Эдик.

— Угу, — я решил не плодить лишних сущностей и не врать друзьям про больную мать. Пусть будет Москва, тем более они сами это предположили.

Виктор, сидевший напротив, подался вперёд. Несмотря на невысокий рост, в нём чувствовалась какая-то природная весомость, заставлявшая прислушиваться к каждому слову.

— И как там? Получается зацепиться? Берут центральные издания твои фото?

Вот это мне было и самому интересно. Но память Нещадова, сколько я ни старался, на эту тему мне пока ничего не подсказала.

— Не знаю, Вить, — честно признался я. — Москва, она… там своих умельцев хватает. Поживём — увидим.

— Удачи тебе, старик, — Виктор серьёзно кивнул. — Мы тобой гордимся, ты же знаешь. Если у человека есть талант, то он обязательно должен его реализовать. Так что давай, дерзай и не отступай.

Боря радостно заухал и замахал рюмкой, делая из сказанного тост. И даже Эдик на мгновение отбросил свою маску пресыщенного аристократа.

— Завидую я тебе, Ваня, — тихо сказал он, разглядывая дно своей стопки. — Творческий человек, свобода… А я что? Сижу в своей консерватории, не работа, а тоска зелёная. Тоже ведь мог бы, наверное, что-нибудь такое… высокое…

Я посмотрел на него, скрывая удивление. Консерватория? И чем для него музыка не творчество? Или он там служит на административной должности? Этот момент остался для меня непонятным.

Тем временем мясо на углях начало сердито шкварчать. Боря тут же сорвался с места, схватил стеклянную бутылку из-под газировки и принялся энергично сбрызгивать угли. Поднялся густой белый пар, дымком и жареным мясом запахло сильнее.

— Рано переворачиваешь! — авторитетно заявил Эдик, подавшись вперёд. — Мясо должно «запечататься» с одной стороны.

— Да иди ты в свою консерваторию! — отмахнулся Боря. — Если его не крутить, оно с одной стороны обуглится, а с другой останется сырым. Понял, балда? Шашлык — это тебе не картошка в «мундире», тут чувствовать надо!

Виктор иронично наблюдал за их спором, А я просто наслаждался моментом. И вместе с тем ловил себя на том, что расслабляться нельзя. И тем более мне нельзя было напиваться. Нужно сохранять ясную голову, а то, неровен час — ляпну что-нибудь из будущего, а как потом выкручиваться, спьяну и не соображу.

Боря, управившись с огнём, вернулся за стол и принялся рассказывать новые случаи со своей работы. Его громовой голос и весёлые байки вызывали неизменный одобрительный хохот. Даже Эдик то и дело терял свой снисходительный вид и украдкой прыскал в кулак. Если послушать Толстого, то выходило, что у них на хладокомбинате что ни кладовщик, то Аркадий Райкин. А грузчики, особенно когда дело касалось дефицитных товаров, сплошные Амаяки Акопяны.

Я сидел, слушал их смех и чувствовал, как внутри разливается тихая, непривычная радость. Здесь, под старым орехом, мир казался простым, понятным и удивительно добрым. На мгновение я даже забыл, что я не просто газетный фотограф в компании старых друзей. А человек из далёкого будущего.

***

Вечерняя прохлада принесла с собой не только запах ночных цветов, но и тучи прожорливых комаров. Одним зудением над головами дело не ограничилось, насекомые принялись кусаться. Дым им, кажется, совсем не мешал.

Виктор, махнув рукой на костёр, скомандовал:

— Всё, в дом. А то нас самих на шашлык пустят.

Мы забрали тарелки, стопки и остатки сока, а Боря подхватил шампура. Все переместились в гостиную.

Внутри дом Старого выглядел основательно. В углу гордо высился цветной телевизор «Рубин», прикрытый кружевной салфеткой. На тумбе темнел лакированным боком проигрыватель. На стенах висели картины — небольшие пейзажи, написанные маслом. В них чувствовалась рука любителя, но очень старательного и одарённого.

— Жена рисует? — спросил я, разглядывая вид на Медведь-гору.

— Ага, — Виктор кивнул, расставляя стопки. — У неё к этому делу душа лежит. Это, может, и не Левитан, но вроде ничего, мне нравится.

Остальные расселись на диване, Виктор сходил за стулом. А я приметил на полке тяжёлый альбом в бархатном переплёте.

— Можно взглянуть?

— Смотри, конечно, — разрешил хозяин. — Но там школьные в основном, у тебя у самого такие есть.

— Ничего, посмотрю, — сказал я. — Давненько уже не заглядывал.

Я листал страницы альбома, всматриваясь в юные, совсем детские лица моих сегодняшних сотрапезников. Вот Боря — уже тогда широкий, с вихром на макушке. Вот Виктор — серьёзный, безбородый. Худой и смешной Эдик. А вот и сам Нещадов… Я вглядывался в черты «своего» лица, пытаясь угадать в них того человека, которым он был до моего прихода.

В руках у Бори тем временем снова появилась бутылка.

— Ну, мужики, — пробасил он, — между первой и восьмой перерывчик небольшой.

Разливал он с ювелирной точностью.

— А ты чего это филонишь? — заметил он мою почти полную стопку, когда все выпили.

— Да на работу же завтра, не хочу там дышать перегаром. И так некоторые косо смотрят из-за моих поездок.

— Что, опять этот твой, как там его?.. Парамон?

— Пахом, — поправил я.

Толстый нахмурился, и его кулачищи непроизвольно сжались.

— Слышь, Ваня, давай я с ним поговорю? Просто повстречаю в тёмном переулке, вежливо так объясню, что творческого человека обижать не надо. У меня аргументы доходчивые.

Мы все невольно улыбнулись. Уж если Боря возьмётся вежливо объяснять, оппоненту точно потребуется визит к Виктору в больничное отделение.

— Да уж, Боря если поговорит — потом три недели гипс носить будешь, — хмыкнул захмелевший Эдик, потирая свой «панцирь». — Вот если б ты оказался рядом тогда, в Старом городе…

Он тут же осекся и прикусил язык, сделав вид, что его крайне заинтересовала картина на стене. Но Боря, несмотря на свой хмель, что-то в его непонятных словах уловил.

— Погоди-ка… В каком таком Старом городе? Ты о чём это?

— Да то я так, — попытался Эдик отмахнуться.

— Не, не! — Боря отмахнуться не дал и вцепился в эту фразу мёртвой хваткой. — Ты же говорил, на волейболе руку сломал? На пляже, с девочками?

Эдик попытался выкрутиться, забормотал о том, что его неправильно поняли. Но по его бегающим глазам всё стало ясно. Вернее — стало ясно, что ничего не понятно. Боря медленно поднялся со стула, и его лицо начало наливаться недоброй краснотой.

— Так ты, значит, брехал нам всё это время? — голос Толстого стал опасно низким. — Про волейбол этот свой выдумал, чтобы мы за тебя не вписались? Тебя, значит, в подворотне кто-то как пацана отоварил, а ты сидишь тут, французского графа из себя корчишь?

Боря шагнул к Эдику, едва не опрокинув стол. Больше всего его возмущало не само враньё, а то, что какие-то подонки безнаказанно побили его друга. Для него это было личным оскорблением.

— Ты понимаешь, что они теперь там ходят и ржут?! — Боря уже кричал, нависая над Мыльным. — И думают, что нас, нашу вот эту компанию, можно запросто трамбовать! Герои, мля!

Глаза его выпучились, ноздри раздувались.

— А я ещё подумал: как-то ты странно навернулся, что и на морде следы остались! Почему ты не сказал? Мы бы их прямо тогда в асфальт закатали!

Бледный Эдик вжался в кресло. Даже Виктору, который попытался встать между ними, с трудом удавалось сдерживать разъярённого Толстого.

— Боря, сядь на место! — прикрикнул Старый, но Боря его словно не слышал, буравя Эдика яростным взглядом.

Вечер, так хорошо начинавшийся, в мгновение ока переставал быть тихим и уютным.

Взгляд Эдика метался по комнате. Бедняга искал, куда ему улизнуть, но Толстый перекрыл собой все выходы. На лице Мыльного проступала обречённость. Виктор пытался оттащить одичавшего Бориса, но силы были явно не равны.

Я вскочил, бросаясь на помощь. И тут в моей голове вдруг щёлкнуло. Память Нещадова, до этого «подгружавшая файлы» в час по чайной ложке, вдруг выдала чёткую картинку — хоть и не совсем по теме. Вывеска «Симферопольский консервный завод имени С. Кирова», которую я уже видел воочию. Теперь она оказалась связана с Эдиком. Он работал там, в конторе, каким-то технологом. И это место в шутку и с пафосом именовал своей «консерваторией».

Меня пробрало такое веселье, что я не смог сдержаться. И это неожиданно спасло ситуацию.

Глядя, как я держусь за стул и давлюсь смехом, Боря недоумённо замер. Потом заморгал, опустил руки. Мой смех он принял за реакцию на весь этот нелепый цирк. Быстро рассудил, что это правильная реакция. И, отбросив свою свирепость, заржал со мной за компанию.

Обстановка мгновенно разрядилась. Заулыбался Виктор, а за ним робко ухмыльнулся и незадачливый «виновник торжества».

— Ну ты и тип, Мыло! — Боря покачал головой, уже по-доброму пихая друга в здоровое плечо. — Семён Семёныч, мля… Ладно, живи пока, волейболист хренов.

Он повернулся ко мне.

— Дай сюда!

Выхватив у меня со стола альбом с фотографиями, он принялся быстро листать, пока не нашёл какой-то снимок из начальных классов.

— А помните, мужики, отчего у него кликуха «Мыльный»? Как он кусок мыла сожрал на спор, за двадцать копеек? Вся школа тогда сбежалась смотреть, как у него пузыри из горла шли!

Память Нещадова подтвердила: действительно, было такое дело.

— Маленький же кусочек! — начал оправдываться Эдик. — И не за двадцать копеек, а за пятьдесят! И вообще…

Что там за «вообще», он говорить не стал, просто махнул рукой.

Ставший прежним и расслабленным Боря разлил по стопкам, Мы чокнулись, стекло звякнуло, соприкоснувшись над столом. И дальше уже пошло правильное застолье. Все заговорили разом, перебивая друг друга. Толстый тыкал пальцем в фотографии и что-то кричал. Его не слушали, всем было что рассказать.

Я мельком взглянул на Виктора. Он, всегда такой серьёзный и весомый, сейчас улыбался во весь рот. Старше остальных он был не намного, всего на год. Здесь все были одноклассники.

Я понял, что мне уютно в этой компании. В той моей жизни друзья тоже были, но очень давно. Всё это осталось так далеко, что казалось сном. А здесь всё было настоящим, осязаемым, как запах от тарелки с жареным мясом или от ковра на стене.

— Но всё-таки… — Боря вдруг снова воодушевился, опрокидывая стул. — Чего мы сидим? Погнали прямо сейчас в Старый город! Будем хватать там всех подряд, пока не поймаем тех, твоих…

Виктор остановил его, положив руку на плечо.

— Сядь, Боря. Куда ты на ночь глядя? Две недели уже прошло. Здесь надо основательно. Завтра я попробую узнать по своим каналам. А вы все — по своим. Найдём красавцев, так не оставим.

Он повернулся к Эдику, который под нашим общим взглядом опять как-то погрустнел.

— Давай ещё раз. Кто это был? Звяга? Или кто-то из гордеевских?

— Да не знаю я…

Боря нетерпеливо заёрзал, что-то пробормотав. Виктор остановил его.

— Ну, как выглядели, что-то ты запомнил?

— Темно было, Вить… — Эдик нехотя повёл плечом. — Я их не знаю, лиц почти не увидел. Трое их было, один высокий, остальные помельче. Вроде всё…

— Ладно, потом на трезвую голову ещё поговорим, — решил Виктор, закрывая на сегодня эту тему.

Мы ещё долго сидели, вспоминая школьные случаи, пока вечер окончательно не перешёл в ночь. Расходились ближе к полуночи, слегка пошатываясь. Звёзды в небе над симферопольским районом Марьино тихо мерцали. Они казались тёплыми и такими же захмелевшими, как и мы сами.

До центра добрались быстро, нас удачно подобрал какой-то заводской автобус.

Дома, в своей комнате, я запрыгнул на диван, не зажигая света. Послевкусие от вечера было приятным. И вместе с тем я одёрнул себя: расслабляться нельзя. Здесь, в будущем, я не просто так. У меня миссия.

Я сел за стол, включил лампу, достал чистый лист и начал набрасывать план. Маньяк Пономаренко приедет совсем скоро. Он будет купаться в море, пить вино — и присматривать себе жертву. И потом, за день до своего отъезда, он убьёт женщину. Её, задушенную, найдут в Гурзуфском парке.

В этот раз не найдут, поправил я себя. Потому что теперь он никого не убьёт.

Это я убью его.

***

Утром на работе я даже не успел подняться на четвёртый этаж — повстречал сбегающего по лестнице Пашу.

— На планёрку не идём, — сообщил он. — Редакционное задание уже у меня: летим на ЮБК.

Так здесь называют южный берег Крыма, вспомнил я. Мы застучали подошвами по ступеням в направлении гаража, искать Михалыча с его «бобиком».

Через час нас уже встречала Алушта. Город полнился стрёкотом цикад и разноцветными толпами отдыхающих. Пахло кипарисами и разогретым асфальтом. На окраине, где берег был высокий и обрывистый, вовсю кипела стройка. Высокая бетонная коробка нового пансионата уже светлела на фоне неба и морских волн. Позади стройки раскинулось море, огромное и лазурное.

УАЗик затормозил у бытовок, и к нам вышел невысокий, крепко сбитый мужчина в оранжевой каске. Это был начальник участка. Он с места в карьер стал рассказывать о масштабах строительства, процентах выполнения плана и социалистических обязательствах. Было заметно: к визиту корреспондентов человек подготовился. Паша натянул очки и стал записывать в блокнот. Записав, что ему было нужно, он вставил в монолог строителя своё предложение:

— Нам бы по объекту пройтись. Рабочих поснимать, трудовой процесс… Чтобы читатель видел: Крым не только отдыхает, но и строит.

— Это можно, — согласился человек в каске. — Пойдёмте, покажу нашу гордость — столовую на пятьсот мест. Фундамент уже залит, армирование идёт полным ходом.

Мы пошли по засыпанной бетонной крошкой площадке. Я щёлкал затвором, снимая обветренные лица строителей, их рабочие машины, хитросплетения арматуры, начальника, который с важным видом тыкал куда-то пальцем.

Остановились в тени высоких стен.

— Давайте ещё по цифрам, — попросил Паша, перекрикивая шум бетономешалки. — Сколько кубов бетона заливаете в смену? Как идёт соцсоревнование? Есть ли отставания по графику?

В своих блестящих очках он был похож на школьного отличника. Разговор его с собеседником грозил затянуться надолго. Я кивнул Паше и отправился искать место, откуда можно поснимать виды стройки на фоне далёких гор.

По каменистой тропе я начал спускаться к самому обрыву. Найдя ровную площадку, остановился.

Всё время, пока там, наверху, я снимал рабочий процесс, меня не покидала другая мысль. Гурзуф не очень далеко от Алушты. Скоро там объявится душитель женщин Пономаренко. Я думал о том, как буду его устранять.

В голове, точно при двойной экспозиции, на мирные кадры строительства накладывались совсем другие образы. Я видел не фундамент, а глубокий каменный мешок. Видел бетон, который может навсегда скрыть любые следы. Снимал башенный кран, а в петле его троса мне представлялось дёргающееся тело маньяка. Смотрел на торчащую внизу арматуру, и мысленно сбрасывал Пономаренко на неё с края плиты. И понимал: нет, это всё не то. На такой стройке сторожа, собаки, да и труп найдут на следующее же утро…

Внизу, в считанных метрах, море лениво лизало прибрежные камни. Солнце слепило, отражаясь от воды яркими бликами. И вдруг мой взгляд зацепился за движение в воде. Совсем недалеко от берега над поверхностью мелькнул чёрный глянцевый силуэт. На мгновение мне показалось, что это какое-то морское чудовище, гладкое и зловещее. Оно тут же бесшумно ушло под воду, оставив лишь расходящийся след на поверхности. Дельфин? Но на дельфина было не похоже.

Тут плеснуло чуть в стороне, из воды снова что-то вынырнуло, странно фыркнуло, мелькнул блестящий чёрный ласт. Наконец я понял: это аквалангист. В голове у меня шевельнулась смутная, ещё не оформившаяся мысль. Но оформиться она не успела.

— Эй! Слышь, ты, с фотоаппаратом! — раздался сверху резкий голос.

Я обернулся.

Ко мне быстрым шагом направлялась компания из четырёх человек.

Глава 10

Ко мне направлялась компания из четырёх человек, и я напрягся. Это ещё что за новости? Мелькнула мысль о произошедшем с Эдиком: его вот так же выхватили толпой, и последствия были известны. Может, наша компания перешла кому-то дорогу, а мы про то и не знаем?

Но нет, эти ребята не походили на гопников. Да и не ребята они были, а мужчины в возрасте под сорок. И выглядели солидно: импортные майки и шорты, кожаные шлёпанцы, дорогие солнцезащитные очки. Лица были красными, а в глазах читалась какая-то претензия.

— Ты это… — самый грузный из них, с щекастым нахмуренным лицом, подошёл вплотную. — Ты нас в кадр взял? А кто тебе это позволял? Кто позволял, а?

Другие встали рядом с ним плечом к плечу.

— Здесь ведомственный санаторий, вон за кустами здание. А ты кто такой? Как ты сюда прошёл, через стройку?

Я присмотрелся к территории позади них. Чуть поодаль, в тени навеса, виднелась накрытая «поляна»: на газете были разложены хлеб, огурцы, колбаса с сыром. Посередине этого натюрморта зияло пустое место — спешно убранная бутылка «Столичной» угадывалась там с полной отчётливостью. Всё сразу стало понятно.

— Фотокорреспондент газеты «Крымский комсомолец», — сухо представился я, убирая камеру в чехол.

Это произвело впечатление. Компания быстро переглянулась, отступила на шаг-другой.

— Газета… — прошептал один. — Вот попали…

— Да пускай, — махнул рукой другой, — порешаем.

— Куда порешаем? Ты что, не знаешь, что сейчас творится, — опасливо прогнусавил третий. — С этим делом можно так встрять, что пиши пропало. Никто и разбираться не будет…

— Ага, лучше попасть под трамвай, чем под кампанию, — закивал первый.

Надо же, как их тут напугали с этим «сухим законом», подумалось мне. Даже в отпуске, на отдыхе, и то боятся пропустить по рюмашке, чтобы об этом не стало известно посторонним.

— Да какого чёрта! — ударил себя в грудь щекастый, что начинал наскакивать первым. — Слышь, ты, корреспондент. Мы тут культурно отдыхаем, общаемся в неформальной обстановке. И без спросу нас снимать не нужно, понял?

— Да я тут стройку снимаю, — усмехнулся я. — Вы мне и даром не нужны, пейте хоть залейтесь.

Глаза щекастого блеснули хмельной самоуверенностью.

— Стройку? Это хорошо. Вот и иди, снимай её дальше. А эту плёночку, на которой случайно оказались мы, её ты сейчас давай-ка, засвети.

— Да ты обалдел, дядя? — опешил я от такой наглости. — У меня там куча кадров отщёлкана.

— Ты как разговариваешь? — взвился мой хамоватый собеседник. — Щенок! Фотограф несчастный! Да ты знаешь, кто я?! Так ты узнаешь!

Другие застыли, соображая, что же им делать — то ли успокаивать своего разбушевавшегося товарища, то ли выступить с ним одним фронтом. А он уже пёр на меня бульдозером. И мне нужно было реагировать.

— Так ты, гражданин отдыхающий, не только распиваешь спиртное в общественном месте? — недобро ухмыльнулся я в потное багровое лицо. — Ты ещё устраиваешь пьяный дебош и оскорбляешь работника советской печати при исполнении им своих служебных обязанностей?

Я щёлкнул кофром, доставая наружу фотоаппарат.

— Ну так я могу заснять не только стройку. Если ты, — я ткнул пальцем ему в грудь, — так на этом настаиваешь!

Возникшая на пустом месте, стычка эта была мне совершенно не нужна. Я просто не смог сдержаться. Очень уж не люблю хамов и наглецов.

— Послушайте, дорогие, зачем так шумите? — раздался вдруг спокойный голос с мягким грузинским акцентом.

Со стороны моря вышел мужчина лет тридцати пяти. Поджарый, высокий, носатый, с тёмным от глубокого загара лицом. На нём была выцветшая тельняшка и длинные шорты, курчавую голову венчала белая капитанская фуражка.

Он смотрел на нас с флегматичной уверенностью хозяина этих мест.

— Гия! — мои собеседники явно обрадовались появлению этого персонажа. — Гия, скажи ему!

Они окружили его, как внуки окружают своего мудрого дедушку, и забубнили все разом. «Вылез откуда-то… Газета… Под статью хочет подвести… — донеслись до меня обрывки их жалоб. — Ты, как местный, посодействуй…»

Грузин мягко отстранил их и подошёл ко мне.

— Гия, — протянул он руку, — здешний Нептун.

Его лицо светилось иронией и спокойствием. Я взглянул в ту сторону, откуда он появился, и увидел сложенные на пирсе баллоны, ласты и чёрный аквалангистский костюм. Ага. Вот кто это, значит, там нырял.

Не додуманная ранее до конца мысль снова вспыхнула у меня в мозгу. Теперь всё встало на свои места.

Чёрный силуэт в море, отсутствие следов, глубина, поглощающая любой звук. Я понял, как мне ликвидировать маньяка Пономаренко. Его не нужно выслеживать по узким курортным улочкам и поджидать на парковых тропинках. Он сам придёт туда, куда приходят все — на пляж. Он будет купаться в море. И одно из этих купаний станет для него последним. Потому что там его будет поджидать недобрый подготовленный ихтиандр, умеющий дышать под водой.

Маньяк нырнёт — и назад уже никогда не вынырнет.

— Иван, — ответил я на крепкое рукопожатие грузина. — Давно хотел научиться плавать с аквалангом.

***

Дорога обратно в Симферополь получилась изматывающей. УАЗик взбирался в гору с трудом, натужно гудя двигателем, со скоростью 30 км/ч. Радиатор грозился закипеть, и Михалыч останавливался, чтобы дать ему охладиться, раз, наверное, десять.

Доползли, наконец, до перевала, и дальше поехали уже нормально.

Но меня эти трудности почти не заботили. Я думал о том, как мне повезло. Знакомство с человеком, который оказался инструктором-аквалангистом при кружке в местном пансионате, оказалось очень удачным поворотом. В обмен на то, что я не устрою неприятностей его знакомым (а по совместительству — довольно «жирным» клиентам), он пообещал сделать из меня аквалангиста. Причём в моих планах было уложиться в самые короткие сроки. Теперь я должен был приехать к нему на днях и договориться обо всём окончательно.

Но это были планы на будущее.

А сегодня вечером, смыв с себя дорожную пыль, я отправился по одному уже знакомому адресу. Затихающий город дышал тёплым асфальтом и запахом жареных семечек, что продавали сидящие у остановки старушки. А букет роз у меня в руке дышал своим особенным ароматом.

Я шёл к бывшей супруге Ивана Нещадова, Наталье.

Память прежнего хозяина тела подкидывала лишь обрывки их недавнего прошлого. Ссоры, обиды, горькое обоюдное молчание по нескольку дней. Смутная картина расставания. И тяжёлое, рвущее душу чувство вины, от которого хотелось лезть на стену.

Наталью мой приход определённо удивил. Но едва ли обрадовал. Цветы она взяла, занесла в квартиру. Потом мы вышли с ней прогуляться по улице, это я так предложил.

Она выглядела усталой, но очень красивой. Это была та красота, которую не портят ни домашний халат, ни отсутствие макияжа. Мы пошли по тихой улочке. Между нами было полметра — и воздух в этом промежутке, несмотря на летнюю духоту, явственно отдавал прохладой.

— Зачем ты пришёл, Ваня?

Наталья не смотрела на меня. Она обхватила свои плечи руками, как будто её знобило от того холода, который от неё же и исходил.

— Поговорить хотел, — ответил я.

— Поговорить… — моя собеседница вскинула на меня быстрый взгляд. — Да ты уже всё мне сказал, что тут можно добавить…

Я жестом остановил её.

— Я многое понял, Наташ. По-другому на всё посмотрел…

— Понял он… — Наталья горько усмехнулась. — А поезд уже ушёл, Ванечка. Рельсы разобрали и шпалы на дрова пустили.

— Не надо так говорить.

Я сделал шаг к ней, стараясь всё делать мягко.

— Не спеши окончательно перечёркивать нашу с тобой жизнь.

Она остановилась и посмотрела на меня прямо и неприязненно.

— Нет никакой «нашей с тобой жизни», ты разве ещё не понял? Есть ты, а есть я… Не мучай меня больше, у меня только-только жизнь налаживаться начала.

Я молчал, понимая, что она имеет в виду. Дядя Петя, о нём рассказывал сын. Который на мотоцикле. Похоже, в сердце Натальи он стремительно вытеснил её бывшего мужа. Полищук хренов.

— Послушай, я знаю, что натворил много дел, — сказал я. — Но ведь было и другое. Неужели всё это можно просто взять и перечеркнуть одной, пусть и серьёзной ошибкой? Дай мне шанс, Наташа. Всего один шанс всё исправить. Ради того, что у нас когда-то было.

Наталья замерла. В тусклом вечернем свете я увидел, как дрогнули её губы. Она отвела взгляд, и мне показалось, что в её глазах блеснула влага. Этот жест отозвался в чужой памяти, и у меня непроизвольно перехватило дыхание. Прежние чувства этой женщины не умерли, что бы она там ни говорила. Обиды пошатнули их, но не уничтожили полностью.

Или, может, это мне просто очень хотелось так считать.

— Дать тебе шанс? — её голос на секунду сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Прости, Ваня, но это уже ни к чему.

Она посмотрела на меня, взгляд её был жёстким, а глаза колючими и сухими.

— Не приходи ко мне больше, — твёрдо произнесла она. — Исчезни из моей жизни.

Помолчав, добавила:

— И к Игорю тоже не приходи. Мы уж как-нибудь без тебя… справимся.

— Вот этого я тебе обещать не могу, — ответил я, глядя, как она ускоряет шаг. — Он и мой сын тоже.

Наталья ничего не ответила. Молча дошла до своего дома, шагнула в темноту подъезда. Я постоял немного, разглядывая пустые окна, и повернул уходить.

Я прошёл до угла дома, когда из-за густых кустов сирени вынырнул Игорь. Похоже, он прятался там всё это время.

— Что, обижается? — спросил он, пристраиваясь рядом.

— Да… Тяжелый у нас получился разговор, — честно признался я.

— Ну да, она упрямая, — Игорь вздохнул, пнув носком сандалии подвернувшийся камешек. — Но ты, пап, не сдавайся. Вообще она добрая. Она тебя любит. Когда остынет, всё будет хорошо.

Сглотнув появившийся в горле комок, я пообещал, что сдаваться не стану.

Мы потихоньку пошли в сторону парка. Игорь рассказывал о своих делах, о мальчишеском непростом житье.

— Те пацаны. Ну, с которыми я тогда здесь… — поделился он. — В общем, с ними у нас теперь… как это… нейтралитет. Дружить к себе не зовут, да я и не пошёл бы. Но и драться больше не лезут.

Он недолго прошагал молча.

— И про то, что толпой бить нельзя, я тоже подумал, — сказал он.

— И к какому выводу пришёл? — спросил я с интересом.

— Ну, если мы их толпой отлупим, им же все сочувствовать начнут. Даже если они и плохие. — Он сплюнул в сторону, цыкнув зубом. — Скажут: вот, навалились на одного… Нет, если уж лупить кого-то, то только один на один.

Я кивнул, довольный тем, что мои советы приживаются в этой неокрепшей душе.

Было ещё одно дело. Я достал из кармана деньги, синюю бумажку в пять рублей.

— Держи. Это тебе, пригодится.

— Спасибо.

— А это, — теперь я протянул пять красных десяток, — передай маме.

Я собирался сам отдать ей, но разговор у нас получился такой, что совать купюры было бы совсем неуместно.

Игорь серьёзно кивнул: передам, мол.

— Слушай, пап, — он вдруг остановился и заглянул мне в глаза. — Наш штаб, о котором я тебе рассказывал… Мы его почти закончили. На чердаке в двенадцатом доме кусок отгородили, дверь приделали, место отличное. У тебя же получится достать то, что ты обещал? Без этого у нас всё дело встанет.

В голове лихорадочно заработала мысль. Нещадовская память по своей гадкой привычке помогать отказалась. Что мог пообещать Нещадов сыну для их игрового «штаба»? Штурвал от корабля, как в книжках Гайдара? Или, может, полевой телефон с ручкой-крутилкой? Плащ-палатки, гильзы? Армейские пилотки со звёздами?

Игорь с надеждой смотрел на меня.

— Про эти твои радиостанции я уже всем рассказал. Они очень нужны. А то между штабом и дозором у Кольки в квартире — никакой связи, а орать через весь двор же не будешь.

От его слов меня словно окатило холодным душем. Радиостанции. В 1985 году. Это не то чтобы дефицит — это спецтехника, которая вся состоит на учёте в «органах». Ну, спасибо тебе, Иван Нещадов, вот это удружил. Видимо, в порыве раскаяния наобещал сыну золотые горы, лишь бы тот от него не отвернулся.

— Раз обещал, значит, сделаю, — выдавил я, стараясь придать голосу побольше уверенности.

Игорь радостно заулыбался, хлопнул меня по руке и помчался обратно к дому. А я остался стоять на пустой улице, чувствуя на душе изрядное смятение. И где мне теперь взять эти чёртовы радиостанции? В ГРУ украсть? Или у иностранных шпионов перекупить?

***

Во двор я вошёл, чувствуя себя выжатым и разбитым. День выдался бесконечным: Алушта с её стройкой, грызня с подвыпившими «шишками», знакомство с водолазным грузином, долгая горная дорога обратно. А потом ещё выматывающий разговор с Наташей, и новость о том, что придётся где-то доставать радиостанции для сына. Единственным желанием было доползти до кровати и провалиться в глубокий сон.

Но в общем коридоре, прямо под тусклой сорокаваттной лампочкой, меня перехватила старушка Захаровна. Она стояла, прижав руки к груди, и лицо её казалось совсем древним и скорбным.

— Беда у нас, Ваня, — прошептала она, хватая меня за рукав. — Рейган помирает…

Я застыл, и сонливость мою как ветром сдуло. В голове мгновенно защёлкали тумблеры. Как это — помирает Рейган? Сейчас август восемьдесят пятого. А Рональд Рейган, насколько я помню, проживёт долго, до двухтысячных так точно. Через год-два он должен встретиться с Горбачёвым в Рейкьявике, начать разрядку… Что там у них в США случилось, покушение? Неужели моё присутствие здесь так перепахало реальность? Ничего себе, «эффект бабочки»! Если Рейган умрёт, к власти в Штатах прямо сейчас придёт какой-нибудь «ястреб» вроде Буша-старшего — и прощай, ядерное разоружение. Мир может разлететься на куски.

А потом пришла другая мысль. С чего бы это нашей советской Захаровне так убиваться по американскому президенту? Для нас он сейчас враг номер один, во всех газетах только и пишут, что про оскал империализма и программу СОИ. Может, бабуля того… «голоса» по радио ловила, и у неё в голове всё перемешалось?

— Пойдём, Ваня, пойдём скорее, — она потянула меня к выходу во двор. — Мы уж и так, и эдак…, а он совсем плохой.

«Ну точно, с приветом бабка, — подумал я, покорно следуя за ней. — А ведь когда пожар тушили, такой вменяемой казалась. Видимо, возраст всё-таки берёт своё».

Мы вышли в глубь двора, к старым сараям. Там, на вытоптанном пятачке земли, горел выставленный на табуретку фонарь. В жёлтом круге света я увидел пса. Крупный кобель, чёрный и беспородный, лежал на боку, тяжело и прерывисто дыша. Это и был Рейган — так его, оказывается, звали. Он сидел у дома на цепи, но в последние дни конура пустовала.

— Сорвался он два дня назад, — всхлипнула Захаровна. — Убежал куда-то. Видать, сожрал чего-то на свалке. Сегодня приполз, еле живой. Мы думали, может, под машину попал. А оно вон — и не лучше…

Рядом с собакой на коленях сидела Света — та самая девчонка, что помогала мне на пожаре. Она гладила пса по свалявшейся шерсти, и по её щекам текли слёзы. Чуть в стороне стояли её родители: полноватая женщина в кухонном фартуке и лысый мужичок в майке, растерянно крутящий в руках сигаретную пачку. На скамейке, опершись на костыль, хмурился старик, которого называли Кузьмичом. Всех этих людей, спасибо памяти Нещадова, я узнал.

Атмосфера была такая, будто провожали близкого родственника.

Пёс Рейган тихо, жалобно скулил. Его лапы иногда мелко подрагивали, а глаза, подёрнутые мутной плёнкой, бессмысленно смотрели в темноту.

— А к ветеринару обращались? — спросил я, приседая рядом с псом.

— Да какой ветеринар, Ваня, — вздохнул отец Светы. — Время-то уже десятый час. Света его случайно у сарая нашла, в траве лежал. Вот если б раньше… А теперь что? Собаке «скорую помощь» не вызовешь. И лекарство выпить не заставишь.

Я смотрел на умирающего пса, и вдруг в памяти всплыла картинка из моей «прошлой» жизни. Как-то по работе я оказался на оптовой базе, и там местный ветеринар, мужик суровый и прожжённый, выхаживал такого же пса, отравившегося какой-то дрянью. Метод был простым и радикальным.

— Погодите, — я поднялся. — У кого водка есть? Принесите быстро.

Дедок Кузьмич пристукнул по земле костылём и ехидно прищурился, проскрипев:

— Что, Ванёк, поминать уже собрался? Рановато, пёс ещё дышит.

— Цыц ты, старый! — шикнула на него Захаровна, Кузьмич был её законный супруг. — Ваня дело говорит.

Она метнулась в дом и скоро вернулась, неся в одной руке начатую бутылку «Пшеничной», а в другой — гранёный стакан.

Я взял бутылку, зубами сорвал пластмассовую пробку и начал наливать водку в стакан. Раздалось характерное бульканье. И тут же, я и глазом не успел моргнуть, из душистого вечернего сумрака соткалась тёмная фигура.

— Оп-па… — раздался заинтересованный хриплый голос. — А что это тут у нас происходит?

Глава 11

Из вечерней темноты выступил человек. Пахнуло застарелой гарью и сивушными маслами. Это был Семён, сосед-погорелец. Звук характерного бульканья в ночной тишине двора сработал для него как магический призыв. Вид у мужика был помятый, но ноздри трепетали, безошибочно ловя знакомый аромат.

— В честь чего праздник, маэстро? — просипел Семён, преданно глядя на стакан в моих руках. — Тут народные гулянья в самом разгаре, а я и не в курсе дела…

Соседи иронично зашушукались: надо же, мол, почуял.

— Не лезь, Сёма, не до тебя сейчас! — отец Светы отодвинул пьяницу плечом. — Не видишь, дело у нас? Собаку спасаем.

Семён обиженно покривил лицо, но отходить не спешил — продолжал следить за каждым движением стакана.

Я опустился перед псом на корточки. Рейган лежал неподвижно, лишь бока тяжёло шевелились от его сиплого дыхания. Он повёл затуманенным глазом, не понимая, что за суета поднялась тут вокруг него. Пёс был крупный, такой цапнет — мало не покажется. Но сил на подобное у него сейчас совсем не оставалось.

Я на мгновение задумался, кому доверить самое ответственное. Семён тут же подался вперёд, протягивая дрожащую ладонь, но я сделал вид, что не замечаю его.

— Держи, Аркадий, — я протянул стакан отцу Светы. — Лей аккуратно, когда я скажу.

Сам я потянулся к голове пса, осторожно погладил его по жёсткой шерсти за ушами.

— Захаровна, посвети фонарём, — попросил я. — Только не в морду ему, а чуть в сторонку.

Старушка послушно направила жёлтый луч, и я увидел, как блеснули в темноте собачьи зубы — большие, крепкие, способные дробить кости. Пёс почувствовал неладное, издал утробный рык, но сопротивляться по-настоящему у него не вышло.

— Ну, вперёд, — прошептал я.

Я крепко обхватил собачью морду, надавливая пальцами на челюсти. Зубы нехотя разомкнулись. Собака заскулила, пытаясь вырваться, её лапы слабо заскребли по земле.

— Давай! — скомандовал я.

Отец Светы, прикусив губу от напряжения, медленно влил водку прямо в горло псу. Пёс булькнул, захлебнулся, его тело на мгновение выгнулось дугой. Я сжал ему голову, не давая выплюнуть «лекарство», пока не почувствовал судорожный глоток.

Как только я разжал руки, пёс вскочил на подкашивающихся лапах. Он издал серию хриплых, лающих звуков, словно пытался избавиться от обжигающего вкуса спирта, и, пошатываясь, скрылся в зарослях высокой травы.

— И охота же вам продукт переводить… — тоскливо вздохнул Семён, уставившись на пустой стакан. — Столько добра — и псу под хвост. Причём в самом буквальном смысле.

— Да иди ты, охламон, — Захаровна со смехом замахнулась на него пустой бутылкой. Пьяница, ворча что-то про себя, поспешно ретировался в темноту двора.

Света, всё это время печально сидевшая в сторонке, подбежала ко мне. Её глаза в свете фонаря казались огромными.

— Дядь Вань… он поправится? Не умрёт?

Я замялся, вытирая руки о штаны. В голове вертелись скептические фразы, но говорить их было, конечно, нельзя. Тут из темноты, куда ушёл Семён, донёсся его клоунский голос:

— Конечно, выживет! Завтра за добавкой прибежит, ещё и хвостом вилять будет, опохмела просить!

Я невольно улыбнулся и посмотрел на девчонку.

— Должен, Света. Надеюсь, поправится твой друг. Природа — она сильная, ей только иногда чуть-чуть помочь надо.

Она кивнула, шмыгнула носом и побежала к родителям.

Я немного постоял, послушал стрёкот цикад и далёкий шум ночного города. Потом в соседнем доме кто-то стал терзать гитару, и я побрёл к себе.

***

Утро в редакции «Крымского комсомольца» поначалу выдалось обычным. На лестнице гремели шаги, в кабинетах галдели, стрекотала пишущая машинка какой-то самой трудолюбивой машинистки. Пахло сигаретами и свежей типографской краской. На подоконнике в коридоре сидел дежурный курьер, рядом высились перевязанные бечевой газетные стопки.

В холле я столкнулся с Ириной из отдела писем. Память Нещадова сработала на удивление чётко: Ирка, одноклассница, мой надёжный союзник в редакционных делах. Она расплылась в улыбке, прижимая к груди пухлую папку — наверное, с обращениями трудящихся.

— Отлично выглядишь, — искренне похвалил я.

Ей можно было отпускать комплименты без опасений, что она их неправильно истолкует: Ирка была давно и счастливо замужем.

— Спасибо, — отмахнулась она. — Слушай, видимся почти каждый день, а я всё забываю спросить… Как там наши, вы всё так же общаетесь? Как Боря, Витя Кириллов, Ноговицын? Вы же по-прежнему команда, не теряете друг друга?

— Да виделись недавно, — я почувствовал, как на губах сама собой появляется усмешка. — У них всё по-старому. Один ворует, другой режет, третий в консервы закатывает.

— А ты всё это фотографируешь! — Ирина прыснула, сразу поняв мой ироничный намёк на профессии наших с ней одноклассников.

— Ой, ну ты в своём репертуаре! Молодцы вы всё-таки, что дружите, не теряетесь… Ладно, беги, — она подтолкнула меня, посмотрев через моё плечо, — вон, заходят уже. А то Бойко сегодня чего-то совсем не в духе.

Я кивнул ей и отправился в кабинет главного редактора.

В девять ноль-ноль в кабинете собрались все, кому это сегодня полагалось. Расселись за длинным столом. Главред был в отпуске и отдыхал в санатории, так что место во главе стола занял его заместитель, Бойко. Ему было лет тридцать пять — типичный карьерист, с прямым пробором и слегка надменным взглядом.

Собрание началось с краткой политинформации: курс на ускорение, интенсификация производства и прочее в таком же духе. Всё это Бойко зачитал по бумажке, почти не поднимая глаз. Затем рутина продолжилась: решали, кому на какие репортажи ехать, заведующие отделами обсуждали распределение газетных полос. Я тихо зевал в кулак, Паша что-то рисовал в блокноте, Марго в модном жакета царапала длинными красными ногтями полированную столешницу.

— А теперь, товарищи, — Бойко внезапно понизил голос, и в кабинете воцарилась звенящая тишина, — я вынужден перейти к очень неприятному моменту. У нас едва не произошло вопиющее ЧП. Если бы не бдительность Ольги Геннадьевны… Ей нужно сказать огромное человеческое спасибо. А вот «спасибо» в кавычках заслужил наш фотокорреспондент Нещадов…

Это было неожиданно. Что такое у них здесь случилось? Я замер, чувствуя, как все взгляды устремились на меня.

Бойко резко захлопнул папку и осмотрел присутствующих. Потом приподнялся и театральным жестом швырнул на середину стола сигнальный номер газеты.

— Полюбуйтесь. Прошу всех внимательно посмотреть на первую полосу.

Газета пролетела по сукну и остановилась точно в центре стола. Коллеги вытянули шеи, по кабинету пошёл неясный шёпот. Никто не понял, в чём дело — на первый взгляд, там был обычный репортаж, открытие нового цеха в Красноперекопске. Тянуть руки к газете никто не решался. Тогда все уставились на ту самую Ольгу Геннадьевну. Она трудилась здесь в должности ответственного секретаря.

Сам я, едва взглянув на газетный разворот, сразу всё увидел и понял. Память Нещадова услужливо подкинула воспоминание о том, что было ещё до меня.

Неудачный кадр. Вид общего собрания на улице перед воротами цеха. Трибуна, начальство, почётные гости, толпа рабочих. На заднем плане большой плакат: «Слава КПСС». Его частично перекрыло бетонным столбом. И над трибуной явственно читается: «Слава СС».

Никто так ничего и не понимал, Ольге Геннадьевне пришлось объяснить. Она взяла газету в руки, показала:

— Вот…

Нехорошие слова произнести не решилась, только провела по ним пальцем. По рядам присутствующих пронёсся придушенный вздох.

— Вы представляете, — снова вступил Бойко, — что было бы, уйди номер в таком виде в типографию? Как бы с нас со всех спрашивали… В какие кабинеты вызвали…

По его лицу я понял, что ему и правда страшно. Не за жизнь и свободу, конечно — а за карьеру. Но для него карьера и была важнее всего на свете.

— Ефим Петрович, — взгляд его упёрся в Пахомова, и тот вздрогнул. — Вы-то куда смотрели? Вы же должны контролировать работу своих подчинённых.

Пахом порывисто поднялся.

— Виноват, Артур Валентинович. Полностью с вами согласен. Со стороны Нещадова это… это вопиющая безответственность! — он метнул в меня полный злобы и возмущения взгляд. — Я всегда говорил, что у Нещадова хромает идеологическая подготовка! Это же надо — так подставить коллектив… Артур Валентинович, я лично прослежу! Буду теперь проверять каждый его снимок, каждый негатив!

Он снова зыркнул на меня.

— А этому… вредителю… предлагаю влепить строгий выговор! С лишением премии! И рассмотреть вопрос о переводе его на половину зарплатной ставки.

Бойко кивнул и обвёл взглядом сотрудников редакции. Ольга Геннадьевна брезгливо отодвинула от себя газету. Все сидели молча.

— Да это же просто ерунда, — послышался негромкий голос. — Курьёз, неудачный ракурс. Никто бы ничего и не заметил.

Это говорил Паша, верный товарищ Нещадова. Мой товарищ.

— А если бы — заметили? — веско проговорил Бойко. — Что тогда? Это же можно подать не как простое головотяпство. А как идеологическую диверсию. В советской молодёжной газете — и вот такое!

Паша пробурчал себе под нос что-то неразборчивое и умолк.

Я молча смотрел на сигнальный номер. В голове стояла отчётливая картинка из памяти Нещадова. Он отбраковал этот кадр. Перед этим показал Паше, они вдвоём посмеялись. Или не вдвоём, там были ещё люди. Из корзины для брака фото никак не могло попасть в папку для вёрстки. Никак. Если только… кто-то не вытащил его оттуда специально.

Я поднял взгляд и поймал мимолётный, скользящий взор Маргариты. Она сидела напротив, чуть в стороне, сложив руки на коленях. На её губах застыла едва уловимая, торжествующая усмешка, а в глазах на мгновение мелькнул холодный, расчётливый блеск. Она тут же отвела взгляд, начав рассматривать свои ногти. Но этого мгновения мне хватило.

Всё понятно. Мои брошенные в столовой слова крепко её уязвили. Настолько, что она решилась мне отомстить.

— Ну, Нещадов? — Бойко уставился на меня своим тренированным начальственным взглядом. — Что скажешь? Или тоже считаешь, что это ерунда и никто бы не заметил?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом пишущих машинок за стеной. Все взгляды скрестились на мне.

Так, подумал я. У Маргариты, насколько я помнил из обрывочных воспоминаний Нещадова, была подруга верстальщица. Марго могла уговорить её «заменить неудачный кадр», сославшись на мою просьбу. Но это вряд ли. Скорее она сама, вытащив отбраковку из корзины, втихую подложила её в нужную папку. Проверить это было невозможно.

Я посмотрел на Маргариту. Она сидела с безучастным видом и рассматривала маникюр.

Что делать? Начать разбираться? Я представил, как это будет выглядеть. Фотограф, пойманный на грубейшем ляпе, начинает перекладывать вину или обвинять коллегу в диверсии. Всё это — без единого доказательства. Жалкое будет зрелище.

Я выпрямил спину и встретил взгляд Бойко.

— Моя вина, товарищи, — произнёс я ровным голосом. — Недосмотрел.

Я сделал паузу и перевёл взгляд на Маргариту. Она на секунду подняла глаза, и я увидел в них мелькнувшее разочарование. Похоже, она ждала от меня другой реакции: скандала, потери лица. Ну, хоть тут я её переиграл.

— Обязательно сделаю выводы на будущее. Такого… — я чуть усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, — больше точно не повторится.

Меня ещё какое-то время поотчитывали, потом объявили выговор и лишили премии за этот месяц. Но том собрание в кабинете главреда закончилось.

***

Я спустился по лестнице и минут пять походил по улице Горького. Пусть коллеги думают, что я переживаю. Когда вернулся и зашёл в фотокабинет, Пахомов вскинул на меня порицающий взгляд.

— Куда ты смотрел? Меня вон из-за тебя…

— Так получилось, — сказал я таким тоном, что он сразу замолчал.

Поскрипев стулом и справившись с удивлением, Пахом решил меня всё же повоспитывать. Он завёл старую шарманку: надо навести порядок с негативами. Я закончил с ними ещё в прошлый раз, но ему об этом говорить не стал. Вместо этого сказал:

— Сейчас не могу, надо идти.

— Куда это? — по новой удивился мой начальник.

— Спецзадание, — я похлопал висящий на шее фотоаппаратный кофр. — От Артура.

С этими словами я развернулся и ушёл. Я был уверен, что уточнять насчёт моего ухода Пахом к заму главреда не пойдёт. После недавней взбучки он просто побоится лишний раз показываться тому на глаза.

Минут через десять энергичной ходьбы я оказался у входа на Центральный рынок. А ещё через пять отыскал то, что было мне нужно.

На «пятачке» за рынком шла своя тихая жизнь и торговля. Здесь, среди разложенных на газетах транзисторов, резисторов, катушек индуктивности, старых приёмников и ворованных с завода микросхем, я надеялся найти то, что Нещадов пообещал сыну. Рации. Хоть какие-нибудь

Я медленно шёл вдоль рядов, присматриваясь.

— Рации есть? Переносные, чтобы в руке держать, — негромко спрашивал я, останавливаясь то у одного, то у другого продавца.

Народ реагировал одинаково: подозрительный взгляд, короткое «нет» и потеря интереса. Здесь, в восемьдесят пятом, торговля радиостанциями пахла серьёзными неприятностями. Я прошёл почти всю площадку до конца, и везде было то же самое.

Наконец один из торговцев, хмурый тип, торгующий паяльниками, кивнул мне в сторону подворотни.

— Есть два комплекта, модель «Ласточка», — буркнул он, когда мы отошли. — Рабочие, почти новые. За оба — восемьдесят рублей.

Я невольно присвистнул. Восемьдесят! Неслабо. С учётом того, что полчаса назад меня лишили премии, а ещё грозились перевести на полставки, сумма казалась заоблачной.

— Подумаю, — выдавил я, понимая, что продавец вряд ли будет меня ждать.

Нужно было собраться с мыслями.

Отступать от своего намерения добыть рации я, конечно, не собирался. Потому что: мужик сказал — мужик сделал. По этому принципу жил я сам. Так же собирался воспитывать и Игоря, своего обретённого сына.

А пока я добрался до кольца, втиснулся в междугородний троллейбус и под мерный гул мотора поехал в сторону Алушты. Знаменитая трасса через Ангарский перевал была живописной и радовала глаз. А почти полтора часа времени позволили привести мысли в порядок и многое обдумать.

Чтобы в самой Алуште доехать до места, пришлось взять такси. Стройка гремела и пылила, как в прошлый раз. За ней плескалось море. Я пробежал вдоль бетонных коробок и отыскал нужный причал.

На спасательной станции сказали: «Гия в море, жди». Я уселся на перевёрнутую лодку, разглядывая горизонт. Минут через десять из прибоя показались три фигуры. Широкоплечий и загорелый Гия шёл первым. За ним, неуклюже переставляя ноги в ластах, выбирались на гальку две стройные девушки. Все они были в масках, с баллонами за спиной.

Гия узнал меня, подошёл, протянул мокрую руку. Бросил: «Сейчас, уже заканчиваю». Стал помогать девчонкам освободиться от снаряжения. Когда те сбросили маски, то оказались ничего так, симпатичными.

— Так, красавицы, разбор полётов! — зычно хохотнул Гия, укладывая баллоны и ласты на прибрежную гальку. — Под водой главное что? Правильно, не забывать дышать! А вы вцепились в загубники, как в последний шанс на замужество.

Девушки, раскрасневшиеся и довольные, смотрели на него с обожанием. Немного их интереса досталось и мне.

— О, Гия, а это ваш друг? — спросила одна, поправляя мокрые волосы.

— Конечно! — Гия широко улыбнулся. — Познакомьтесь, это Иван, лучший фотограф всего крымского полуострова. Если захотите портрет на фоне заката — только к нему.

— Хотим, хотим портреты! — кокетливо захихикали они, переглянувшись.

Гия поговорил с ними ещё, они обсудили недавний заплыв. Скоро девушки, весело оглядываясь, ушли в сторону раздевалок. Тогда Гия повернулся ко мне.

— Ну, Вано, какими судьбами? Решил сделать фоторепортаж о подводных тружениках южного побережья?

Я отметил, что при девушках он разговаривал с довольно сильным акцентом. Исчезли девушки — акцент стал значительно меньше.

— Можно и фоторепортаж, — усмехнулся я. — Но вообще я хотел с твоей помощью освоить погружения с аквалангом. В сжатые сроки. И по-настоящему.

Грузин резко взмахнул головой, выгоняя попавшую в ухо морскую воду.

— Конечно, я научу. Я же помню наш уговор: ты никому не показываешь снимки с теми пьяными бегемотами, я тебя обучаю.

Тогда я рассказал ему, что никаких пьяниц я в тот раз не снимал. Они сами так подумали, и перепугались на пустом месте.

— Вот дурачьё, — рассмеялся Гия. — А ты молодец, что сказал. Нас, честных людей, так мало…

— Да и скромных тоже, — добавил я.

Мы дружно посмеялись вместе.

— За обучение я буду платить, — сказал я, и тут же добавил, прерывая его возражения: — Мне же потребуется не одно-два занятия, больше. Когда я стану приезжать сюда каждый вечер, ты быстро пожалеешь о своём великодушии.

— Резонно, — согласился Гия, поразмыслив. — Но с тебя я возьму дешевле, чем с других. Даже чем с этих московских красавиц. И спорить с этим ты не думай.

Я и не собирался.

— Зачем тебе это? — спросил он. — Почему увлёкся?

— Хочу подводную съёмку освоить, — дал я заранее придуманный ответ. — Есть идеи. Там, под водой, большой простор для творчества.

— Хочешь стать лучшим ныряльщиком среди фотографов и лучшим фотографом среди ныряльщиков? — усмехнулся грузин. — Понимаю.

Он подтащил ко мне аппарат, поставил, вдавив баллон в хрустнувшую гальку.

— Ладно, ученик, слушай сюда…

Глава 12

Очередь на троллейбусной станции растянулась почти до самой набережной, так что в Симферополь я вернулся уже в восьмом часу вечера. Город дыхнул мне в лицо накопленным за день зноем. Зато во дворе нашего коммунального дома уже чувствовалась первая прохлада.

У калитки меня встретила Света. Она буквально светилась от счастья.

— Дядя Ваня, смотрите! Рейган выздоровел! Он даже поел! — сообщила она, едва дождавшись, пока я зайду во двор.

Барбос и впрямь выглядел гораздо бодрее вчерашнего. Он стоял «на своих четырёх», хоть его и немного пошатывало, и с аппетитом вылизывал миску.

Увидев меня, пёс замер. Он смотрел как-то странно, склонив голову набок. То ли запомнил обжигающий вкус «лекарства», которое я в него вливал То ли по-собачьи чуял, что в теле Ивана Нещадова теперь поселился совсем другой человек. В глазах животного читалось недоумение, которое я замечал там и раньше.

— Ну, живи, морда американская, — негромко сказал я и направился в коридор.

Я умылся, поел и немного отдохнул. Прокрутил в голове прошедший день. Надо было что-то делать с радиостанциями для Игоря. Восемьдесят рублей, которые запросил мужик на рынке, были неподъёмной суммой. А обещание, данное сыну, надо было выполнять.

Я вышёл в длинный общий коридор. Здесь всегда пахло жареным луком и старыми вещами из чулана. Проходя к телефону, висящему у входа, я невольно отмечал про себя двери соседей. Вот за этой, обитой потёртым дерматином, живут Зайцевы — Света как раз юркнула туда. Следом — жилище Захаровны и её деда на костыле, вечных стражей коммунального порядка. Дальше — дверь алконавта Семёна, до сих пор сохранившая на косяке следы сажи после недавнего пожара.

Из-за ещё одной двери доносилась монотонная и чёткая декламация на немецком. Это Фрида Генриховна, подсказала чужая память. Звуки были привычны: старая учительница перечитывала Гёте, оттачивая произношение.

А вот кто обитал за крайней дверью, по соседству с телефоном, память сообщить отказывалась. Какой-то мутный тип, имени которого я никак не мог вспомнить. Ну и ладно, это сейчас было неважно.

Я снял трубку, дождался гудка и набрал номер Виктора. Память Нещадов подсказывала, что скорее в этом деле может помочь именно он.

— Витя, привет, это Иван, — начал я, стараясь говорить не слишком громко. — Слушай, у меня к тебе дело. Ты не знаешь, где можно достать пару раций?.. Раций, говорю! — не слишком громко не получалось. — Да, в которые можно разговаривать на ходу, переносных. Любых, можно списанных, можно даже нерабочих.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Вань, а зачем они тебе? — голос Виктора звучал удивлённо. — Это же спецтехника. Ты представляешь, как с этим строго?

— Да знаю я, Вить. Мне… — я решил не рассказывать товарищу о нещадовском неосторожном обещании, очень уж это было бестолково. — Мне нужно для одного дела. Потом расскажу.

— Ну ты даёшь… — стало слышно, как Виктор на том конце провода вздохнул. — Ладно, поспрашиваю у своих в больнице. Есть тут ребята радиолюбители, может, чего подскажут. Но ничего не обещаю.

— Хорошо, спасибо…

Я повесил трубку. И в этот момент дверь «мутного типа» за моей спиной скрипнула и приоткрылась. Я обернулся. Из комнаты вышел невысокий человек в серой майке. Он остановился в паре метров, не сводя с меня глаз. Взгляд его был цепкий, внимательный.

По спине у меня пробежал противный холодок. Надо было из автомата на улице звонить, подумал я с досадой на самого себя. Если этот тип из милиции… или ещё похлеще, из «конторы»… Тогда я влип в неприятности.

Человек сделал шаг вперёд.

— Привет, Ваня, — произнёс он негромко. — Я тут случайно услышал, о чём ты разговаривал по телефону. Не специально, просто дверь рядом…

В голосе не слышалось казённых интонаций. И всё равно я напрягся, готовый к худшему.

— У меня может оказаться то, что тебе нужно, — продолжал он, чуть прищурившись. — Есть пара аппаратов, о каких ты говорил. В хорошем рабочем состоянии.

Я украдкой выдохнул. И тут же в памяти Нещадова, как фотовспышка, прояснился образ. Это был не милицейский сотрудник и тем более не майор КГБ. Это был Гриша-спекулянт.

Этот «мутный тип» появлялся в свой квартире нечасто. Жил он, говорили, где-то в другом месте, а здесь, в этой скромной квартирке, был прописан на случай интереса к нему со стороны той же милиции.

Ситуация подразумевала конфиденциальный разговор. Я взглянул на Гришину дверь, отметил, что замок там врезан добротный, не такой как у всех. Но приглашать меня в своё жилище Григорий не стал. Видимо, хранил там кое-какой товар, не предназначенный для посторонних глаз.

Мы вышли на улицу и остановились во дворе, под темнеющим крымским небом.

— За сколько отдашь? — спросил я.

— Они не мои, знакомого, — проговорил Гриша, поскрёбывая заросшую щетиной шею. — Не знаю, согласится ли он вообще их продать. Может и не захотеть.

Стало понятно, что мой опытный в торговых делах собеседник пытается набить цену.

— Больше пятидесяти не дам, — сказал я. — А там пусть твой знакомый думает.

Тут протяжно скрипнула калитка. Мимо нас, натыкаясь на деревья и не видя ничего вокруг, пробрёл сосед Семён. Он разговаривал на ходу с кем-то невидимым, причём беседа эта проходила на повышенных тонах.

— Хорошо, — кивнул Григорий. — Я с ним поговорю и дам тебе знать.

***

Остававшиеся до выходных два дня пролетели быстро.

В четверг нас с Пашей отправили в Евпаторию, делать репортаж о детской здравнице. Машину Михалыч после злополучной горной поездки подшаманил, так что по ровной евпаторийской трассе мы проехались без приключений. Там, пока Паша беседовал с пансионатским начальством и вожатыми-воспитателями, я отснимал две плёнки радостных детишек.

В пятницу командировка оказалась местная, по городу. Ехать нужно было в троллейбусный парк. В этот раз отправился на выезд я не с Пашей, а с другим корреспондентом, высоким худым мужиком по фамилии Черных. Он интервьюировал толстого и лысого директора, и рядом они смотрелись как пузырь и соломинка из известного мультфильма. А я тем временем фотографировал улыбчивых подчинённых толстяка, водительниц жёлтых рогатых машин.

В редакции обстановка была не такая весёлая. Заходя в корреспондентский отдел, я замечал косые неприветливые взгляды Маргариты. А на своём месте, в кабинете фотокорреспондентов, слушал нудное бормотание Пахома.

На обеденном перерыве встретил в столовой Степанова. Тот смотрел волком, не поздоровался, но и не задирался. Может, потому что поблизости не было Маргариты.

Но главное начиналось для меня во второй половине дня. И в четверг, и в пятницу я срывался с работы и летел в Алушту. Время поджимало. День приезда маньяка Пономаренко стремительно приближался, и мне нужно было успеть к этому подготовиться.

И опытный инструктор Гия учил меня премудростям аквалангистского дела — в среду, в четверг и в пятницу.

— Это — двухступенчатый регулятор, — объяснял мне Гия. — Вдох — воздух пошёл, выдох — в воду. Главное правило: никогда не задерживай дыхание, если всплываешь. Даже на метр. Иначе твоим лёгким будет плохо. Понял?

— Понял.

— Теперь загубник. Обхватывай плотно, чтобы вода не просачивалась. И дыши ровно, не торопись. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Ну давай, попробуй, подыши.

И я учился дышать воздухом из баллонов, пока что на самом мелководье. Лёгочный автомат размеренно щёлкал, гулко, как в бочке. Так и должно было быть. Внизу простирался целый разноцветный мир, яркий и объёмный. Там лежали гладкие камни, колыхалась морская трава. Какие-то чёрные рыбёшки плавали рядом со мной и не боялись.

— Почувствуешь давление на уши — сразу делай так, — показывал Гия. — Это «продувка». Зажми нос через резину маски и аккуратно дунь в него, пока в ушах не щёлкнет. Давление выровняешь. Каждые пару метров глубины так делай, не жди, пока заболит. Понял?

— Понял.

Он показывал, как это делается, и я прилежно повторял за ним.

— Тяжёлый? — усмехался Гия, поправляя на мне лямки АВМ-5 (аппарат воздушно-дыхательный морской). — Ничего, в воде станет невесомым.

Я чувствовал, как баллоны тянут назад, и им помогает поясной ремень со свинцовыми грузами. Кивал, надеясь, что так оно и будет.

— Маска, — продолжал мой инструктор. — Плюнь на стекло, разотри и сполосни, чтоб не запотевала. Если внутрь попадёт вода — не дёргайся. Прижми верхний край к лбу, задери голову и резко выдохни носом. Физика воду вытеснит. Понял?

— Понял.

Я заплывал подальше. Двигался вдоль пирса, внизу лежали плиты из них торчали ржавые железные петли. Пробирался между обросших мохнатыми водорослями каменных глыб. Здесь тоже было неглубоко, метров пять-семь. Дно покрывала густая морская трава, среди неё сновали рыбы: бычки, кефаль, зеленухи.

Гия плыл рядом, внимательно наблюдая за каждым моим движением, то и дело показывал большой палец — «всё в порядке».

Я выбирался на берег. Скидывал снаряжение, валился на мокрую прибрежную гальку. В ушах стоял шум пузырей. А строгий учитель, прикуривая беломорину, начинал разбор моих ошибок.

— Дышишь ты, как паровоз на подъёме, Воздух надо ценить, а ты его лопаешь, как не в себя. Расслабиться нужно, вода тебя держит, не надо с ней бороться. Понял?

— Понял.

— Руками машешь, как вертолёт лопастями. Запомни: под водой руки тебе не нужны, если ты не держишь камеру. Все движения — только ластами, плавно, от бедра. Понял?

— Понял.

Рабочие со стройки посматривали на меня с завистью. «Знали бы вы, для чего мне всё это нужно», — думал я про себя.

— О «продувке» не забывай, — говорил тем временам Гия. — Погружаешься на метр — делай «продувку» заранее. Потом поздно за уши хвататься, а перепонки — они вещь в хозяйстве нужная. Понял?

— Понял.

— Хорошо. А главное — научись зависать в толще воды. Глубокий вдох — ты медленно идёшь вверх. Выдох — плавно опускаешься. Лёгкие — твой главный поплавок. Поймёшь это — считай, наполовину водолаз. Понял?

— Понял.

— Понял?

— Понял.

— Понял?

— Понял. Понял. Понял…

***

В субботу Гия выдал мне оборудование, и плавал я уже в одиночку. Грузин занимался другими подопечными. Я видел их, когда ненадолго выбирался на берег отдохнуть. Сначала он обучал супружескую пару возрастом за сорок, потом к нему нагрянул начальственного вида крепыш с волосатыми плечами. Я подумал, что это один из тех, с кем я повздорил, фотографируя стройку. Но нет, этот был другой.

— Ну вот, теперь ты что-то умеешь, — похвалил Гия, поплавав со мной возле засиженного чайками и бакланами утёса, что торчал из моря в пятидесяти метрах от берега.

Там, за утёсом, скала резко уходила вниз, и дня было не видно. Я уже спрашивал у Гии, какая там глубина. «Очень глубоко, — ответил он. — Здесь на всём Южном берегу такой рельеф — сначала мелко, потом резкий обрыв на десятки метров. А внизу темнота, пустота и скопление сероводорода. В общем, туда соваться не стоит». Я кивнул и принял информацию к сведению.

Сейчас мы стояли на берегу. Морская соль стягивала кожу, в ушах всё ещё стоял шум пузырей. Меня покачивало от усталости. А Гия, как обычно, выглядел так, будто только что вышел из душа.

— Слушай, генацвале, — начал я, вытираясь полотенцем. — Дело есть. Как бы мне взять один из твоих агрегатов, напрокат. Дней на пять-семь?

Просьба была не из обычных. Это мягко говоря. Акваланги штука непростая, и вот эти его аппараты наверняка числятся где-то по линии ДОСААФ. Хотя, может, у него есть и списанные. Вот тут и выяснится, настоящая у нас дружба — или одни разговоры.

Гия прищурился, вертя в руке пачку «Беломорканала».

— Ого, Вано. Решил в ихтиандры податься? Зачем тебе на столько времени? Приезжай сюда ко мне, ныряй сколько захочется.

— Есть планы на Тарханкут махнуть, с девушкой, — объяснил я. — Удивить хочу. Поучу её немного, возле берега. Она должна оценить. Как в Москву выберусь — обязательно себе свой куплю, на постоянку, если получится достать. А сейчас — вот, срочно нужно.

Гия выпустил струю дыма, глядя куда-то в сторону Медведь-горы.

— Да, Тарханкут — это красота. Места там сумасшедшие, вода — как слеза. У меня на аппараты сейчас очередь, все хотят глубины попробовать… Но тебе дам, ладно. Мы же друзья. Как у тебя с финансами? На неделю полтинник стоить будет. С полными баллонами, конечно.

— Нормально.

Пятьдесят рублей. Я, конечно, обрадовался — не был уверен, что он вообще согласится. И если бы он отказал, то не знаю, что делал бы.

Но, пятьдесят советских рублей… На секунду мне подумалось: вот бы мне кто-нибудь в моей «прошлой» советской жизни предложил отдать полсотни — за воздух в баллонах и кусок резины. Я бы, наверное, и в морду мог дать за такое предложение. Как-то тогдашнее житьё мне помнилось… не таким дорогостоящим.

Но здесь, под синим небом Крыма, жизнь текла по иным законам. И когда этот блистательный грузин, улыбаясь, говорил, что берёт с меня дёшево, я искренне верил, что он меня не обманывает. Для него это и впрямь была «дружеская цена».

Я сказал: «Нормально». И постарался не думать, что в кошельке после этой сделки у меня не останется почти ничего. В конце концов, что такое пятьдесят рублей, если на кону стоит человеческая жизнь?

Я порылся в вещах и протянул деньги.

— Может, расписку написать? — предложил, подумав. — Всё же вещь ценная. Или паспорт в залог оставить?

— Ты меня обидеть решил, Вано? — нахмурился грузин. — Разве мы с тобой уже не друзья?

***

В день «Икс» я ждал маньяка в месте его прибытия, в Гурзуфе.

Брезентовый мешок стоял, прислонённый к скамейке, рядом пристроилась спортивная сумка. В мешке притаились баллоны и остальное, составлявшее аппарат АВМ-5. В сумке были грузовой пояс, ласты, маска и кое-какие мои личные вещи. Всё вместе весило под сорок килограммов. Пока я шагал по гурзуфским узким улочкам, то проклял всё на свете.

Сейчас, правда, я не шагал, а сидел на скамейке с тени густого платана. Дерево источало чуть заметный аромат, он смешивался с запахом нагретого асфальта. Со стороны уходящей вдаль улицы веяло солёным морским бризом.

Руки мои потирали те места, где недавно лямки вдавливались в плечи. А глаза внимательно смотрели на дорогу. Автобусный «пятачок» виднелся в трёх десятках метров, чуть дальше был поворот, откуда прибывали все, кто выбрал для отдыха этот посёлок на южном берегу.

Поезд из Харькова прибыл в Симферополь около двух часов назад. Если Пономаренко не стал задерживаться на вокзале, то именно сейчас он должен был докатиться до Гурзуфа на попутке или рейсовом автобусе. Я понимал: искать его через официальные бюро — затея пустая. Этот тип не пойдёт в поссовет светить документами. Он выберет молчаливого частника и спрячется за чужой калиткой.

Очередной запылённый «Икарус» подъехал к остановке, выпуская на асфальт разноцветную толпу отдыхающих. Я подался вперёд, всматриваясь в лица.

Он вышел последним.

Широкий, упитанный мужик в светлой рубашке с коротким рукавом. На первый взгляд — типичный советский отпускник, приехавший за солнцем и сладким самодельным вином. Но лицо… Фото из моего архива встало перед глазами, как будто наяву. И эту мосластую, отталкивающую харю с мясистым носом и маленькими, глубоко посаженными глазками я узнал сразу.

Он огляделся, будто оценивая обстановку. К нему тут же подлетели местные тётки в ситцевых платьях. Затараторили:

— Комната с видом на море!..

— Тихий уютный двор!..

Это было понятно, каждая из них уже успела предложить то же самое и мне, некоторые по два раза.

Пономаренко коротко кивнул одной, сухопарой старухе в панамке. Они двинулись вверх по склону. Я подхватил свой багаж и тронулся следом, выдерживая дистанцию.

Гурзуф — это узкие кривые переулки, где каждый второй дом напоминал муравейник со своими кустарными пристройками и террасами. Народу на улице тоже было как в муравейнике. Меня это устраивало, среди этих толп можно топать за маньяком и его шустрой провожатой, совсем не привлекая внимания. Вот только висящее на плечах отягощение просто вжимало меня в асфальт. В камере хранения мешок в ячейку не влез — теперь я думал о том, что надо было оставить там хотя бы сумку.

Наконец они пришли. Это был старый дом, увитый пожелтевшим от зноя виноградом. Я прошёл чуть дальше, свернул в проход и присел на бордюр в тени душистых кустов лавра. Стал ждать.

Через пару минут Пономаренко и старуха вышли обратно. Судя по недовольному выражению мосластого лица, комната не приглянулась.

— Мне лучше, чтобы был отдельный вход, — услышал я, когда они проходили мимо. Меня они не заметили.

Второй дом оказался выше по улице. Старуха зашла в калитку, крикнула хозяев, маньяк последовал за ней. Прошло пять минут. Наконец тётка вышла одна и с довольным видом зашагала вниз, к остановке.

Всё. Он устроился.

Я прошёл чуть дальше по улице, осмотрелся. Картонки «Сдаётся» висели вокруг во множестве. Была такая и в доме прямо напротив того, в котором поселился Пономаренко. Но я выбрал другой, чуть в стороне. Обзор оттуда был тоже хорош.

— Трёшка в день, — объявила вышедшая мне навстречу страшноватая хозяйка в домашнем халате и шевельнула сросшимися бровями.

— Мне на пять дней, — сказал я.

Хозяйка состроила кислую мину, но, быстро поразмыслив, кивнула и показала идти за ней.

Я сбросил ношу на бетонную дорожку и отправился смотреть своё будущее жильё. Скоро три синие бумажки поменяли своего владельца. Деньги у меня были: пришлось обратиться к другу Боре и немного его раскулачить. Впрочем, сумму в сто рублей он дал мне взаймы без малейших колебаний и вопросов.

Затащив оборудование в свою комнату и плотно прикрыв дверь, я подошёл к окну и осторожно выглянул. Теперь мы с маньяком Пономаренко стали соседями. И в следующие дни я собирался не спускать с него глаз.

Глава 13

Два дня слежки за маньяком Пономаренко позволили мне узнать о нём много полезного. Пономаренко оказался существом привычки. Ровно в восемь утра он выходил из калитки и бодрым шагом направлялся к морю. Он игнорировал не пустой даже в такое раннее время центральный пляж. Он уходил влево, в сторону лагеря «Спутник», где берег щетинился камнями и небольшими скалами.

Изначально я переживал, что он может оказаться из тех «купальщиков», которые только мочат ноги у кромки воды. Но маньяк был не из таких. Совершая первый заплыв сразу после прихода на берег, он направлялся далеко за волнорезы, мерно и сильно загребая руками. Доплывал до утёса, что торчал из воды метрах в семидесяти от берега. Выбирался на скалу, отдыхал и плыл обратно.

Возвратившись, Пономаренко укладывался на покрывало и валялся среди гальки почти до одиннадцати. Второй раз он нырял уже перед уходом. Потом брёл домой, где скрывался в своей комнате до пяти вечера, пережидая жару. Вечером — короткий променад по набережной, один-два стакана вина и ранний отбой. Идеальный, законопослушный гражданин, если не знать, какая гниль прячется внутри этого упитанного тела.

На работе я взял отгулы, так что всё время принадлежало моей «охоте». В первый же вечер я проверил, что не ошибся. Нет, я узнал его по фото – но в том, что я ликвидирую именно маньяка, а не какого-то постороннего курортника с неприятной мордой, нужно было убедиться на все сто процентов. Так что в сумерках, пока этот тип прогуливался, я пробрался во дворик, сунул руку в приоткрытую форточку и дотянулся до защёлки, запирающей окно. Остальное было, как говорится, делом техники. В свете фонарика я отыскал документы. Я не ошибся, это был именно он.

На следующий день, дождавшись, когда Пономаренко вернётся с пляжа и закроет ставни, я подхватил баул с аквалангом и отправился к его любимым скалам.

Вода под утёсом была спокойной и прозрачной. Я нырял долго, методично изучая каждый выступ и каждую расщелину. Обросшие мидиями валуны чередовались с неглубокими провалами, а донное течение ощутимо тянуло в сторону открытого моря. Рельеф дна здесь оказался точь-в-точь таким же, как в Алуште, где Гия преподавал мне первые уроки погружения. Сначала от берега тянулось сравнительно мелкое каменистое плато, затем дно резко, почти вертикально уходило в тёмную бездну.

В районе утёса имелось своё небольшое плато на глубине пяти метров. Позади него обрыв был особенно тёмным и жутким.

Именно здесь, в тени огромной подводной глыбы, у меня окончательно выкристаллизовался план того, что я буду делать с любителем дальних заплывов маньяком Пономаренко.

Для реализации этого плана не хватало пары деталей. Сразу после подъема на берег я поехал в Алушту, в магазин «Турист». Там я приобрёл кое-что из походного снаряжения. Эта штука использовалось в альпинизме, но у меня были на неё другие виды.

Но оставалась ещё одна мелочь — проволока. Нужна была крепкая, стальная, способная выдержать серьёзное усилие. В магазинах такое не продавалось, а стихийный рынок «железячников» в Алуште сегодня почему-то не работал.

Вечером, когда посёлок Гурзуф погрузился в густые синие сумерки, я отправился к окраине. Там я ещё днём приметил свалку возле гаражей. В таком месте всегда можно разжиться полезным хламом. Я стал бродить там среди ржавых консервных банок и обломков шифера. Подсвечивал я себе факелом из свёрнутой газеты, купить в Алуште фонарик не догадался.

Внезапно темноту со стороны дороги прорезал резкий луч фонаря.

— Стоять на месте! — раздался громкий окрик. — Что здесь происходит?

Из-за угла дома вышли двое, в отблесках света мелькнули милицейские фуражки с кокардами. Настрой у стражей порядка был решительный.

— Что мы тут ищем в такой час? — спросил один, светя мне прямо в лицо. — Документы предъявляем.

Я сжал зубы от досады. Не хотел идти сюда по светлому, чтобы не привлекать внимания. А получилось ещё хуже. Я медленно полез в карман. К счастью, удостоверение у меня оказалось с собой.

— Редакция газеты «Крымский комсомолец», фотокорреспондент, — произнёс я, предъявляя книжечку в развёрнутом виде.

Милиционер долго изучал документ, переводя луч фонаря с фото на моё лицо.

— И что же забыла пресса ночью на помойке, товарищ Нещадов? — подозрительно спросил он. — Какие такие материалы или сенсации вы здесь разыскиваете?

— Глушитель на машине отвалился, — объяснил я, разводя руками. Газета от этого движения погасла, и я бросил её под ноги. — А мне завтра с утра в Симферополь ехать. Вот, ищу кусок проволоки, чтобы прикрутить хоть как-нибудь. На центральной улице такого не найдёшь, только здесь, на свалке.

Люди в форме перестали светить мне в лицо, переглянулись. Я заметил, что один из них незаметно принюхивается, и как бы невзначай вздохнул, выпуская в его сторону своё чистое, лишённое малейшего перегара дыхание.

— Что ж засветло не озаботились? — сказал второй милиционер. — Или у соседей бы попросили.

— Да какие тут соседи, — я выдавил из себя сконфуженную усмешку. — Одни такие же как я, курортники.

— Понятно, — старший вернул мне удостоверение. — Ладно, ищите дальше. Только аккуратно, не пораньтесь в темноте.

Они козырнули и не спеша зашагали прочь, по своим милицейским делам. Журналистов в восемьдесят пятом ещё уважают, подумал я, выдыхая и чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

Скоро я нашёл проволоку. Теперь у меня было всё, что нужно.

***

Я поднялся с рассветом, когда из-за штор только начинал пробиваться солнечный свет. Гурзуф дышал утренней прохладой, а тени от кипарисов казались особенно длинными. Взвалив на плечи акваланг и прихватив сумку, я тихо вышел из дома и зашагал вниз, к морю.

На набережной было пусто и непривычно тихо. Только вдоль кромки городского пляжа, мерно шурша по гальке, бежал трусцой поджарый дедок в линялых шортах. В море, с правой стороны, за волнорезами виднелись две головы ранних пловцов. Они были слишком далеко, чтобы обращать на них внимание.

Я пошёл влево, туда, где берег начинал топорщиться камнями. Остановился на полпути между городским пляжем и тем местом, которое облюбовал Пономаренко. Выбрал укромный пятачок за валунами. Достав из сумки проволоку и плоскогубцы, я принялся за подготовительные работы. Всё получалось так, как я и задумал. Пальцы Нещадова, может, и не были привычны крутить проволоку, зато я в своём водительском прошлом перекрутил её километры.

— Мужик, а чего это ты мастеришь? — раздался вдруг за спиной чей-то голос.

Я вздрогнул и чертыхнулся. Но тут же понял, что голос тот весёлый и явно не вполне трезвый. Обернулся. Сзади стоял помятый тип в расстёгнутой рубашке, покачиваясь и с любопытством пяля окосевшие глаза.

— Не видишь? — бросил я через плечо, не прерывая работы. — Грузило готовлю.

— Для рыбалки, что ли? — тип икнул и подошёл на шаг ближе.

— Ага, для рыбалки.

— Это ж на какую это рыбу? А?

Я затянул последнюю проволочную скрутку и наконец повернулся к нему.

— На большую, — сказал я, взглянув ему прямо в глаза. — На очень большую. И толстую.

Мужик хмыкнул, качнул головой и поплёлся дальше вдоль берега, что-то бормоча себе под нос.

Закончив с проволочными делами, я придвинул к себе акваланг и привычно облачился в подводное снаряжение. И принялся осуществлять задуманное дальше.

В свою комнату я вернулся примерно через час. И стал ждать, пока стрелка часов укажет на десять.

Страха насчёт предстоящего я не ощущал. Я думал, что буду нервничать и волноваться — ничего такого не было. Внутри поселилась какая-то суровая пустота и сосредоточенность. Я даже прилёг на кровать и неожиданно для самого себя провалился в короткий, глубокий сон.

В десять утра я снова был на ногах. Подхватив тяжёлый мешок с аквалангом, я не спеша двинулся к морю. По пути бросил короткий взгляд в сторону каменистого пляжа. Всё шло по графику: туша Пономаренко лежала тюленем на расстеленном покрывале.

Отойдя на своё старое место, я быстро облачился в снаряжение. Вес АВМ-5 на суше всегда казался мне чрезмерным, но как только вода сомкнулась над головой, тяжесть исчезла. Я глубоко вдохнул, слушая привычный щелчок лёгочного автомата, и заработал ластами.

Я плыл не торопясь, экономя воздух, пробираясь мимо обросших водорослями валунов. Добравшись до утёса, я обогнул его и вынырнул с обратной стороны, скрытый от берега высокой каменной стеной. Стащил маску, чтобы не выдать себя бликами. Осторожно выглянул: маньяк был там же, на берегу.

Теперь мне оставалось только ждать.

Наконец Пономаренко поднялся с покрывала и, лениво переступая по гальке, зашагал к воде. Он плеснул на себя ладонями из набежавшей волны, потом нырнул и поплыл в сторону утёса, по своему обычному маршруту.

Над морем, в ослепительно-синем небе, кружили чайки. Они кричали, протяжно, как будто кого-то жалели. В голове у меня не было лишних мыслей. Я знал, кто такой Пономаренко и что он делал со своими жертвами. Я его жалеть не собирался.

Дождавшись, когда он проплывёт половину расстояния, я натянул маску и ушёл под воду. Обогнув утёс, я занял позицию в расщелине, среди колышущейся морской травы. Теперь до встречи оставалось совсем недолго.

Большое белое туловище маньяка показалось сверху. Я дождался, когда он поравняется с выступом утёса, и метнулся к нему. Петля из прочной верёвки со скользящим узлом поймала его за щиколотку. Резкий рывок — и петля намертво затянулась.

Пономаренко мгновенно оказался под водой, не успев даже глотнуть воздуха. Я стремительно потащил его ко дну — туда, где в неглубокой расщелине лежал обломок бетонного бордюра. Притащить сюда этот кусок по подводному хребту было непросто, помогло то, что в воде даже такой груз становится легче.

Карабин на конце верёвки с глухим лязгом защёлкнулся за стальное проволочное ушко, которое я заранее закрепил на бетоне.

Началась короткая, отчаянная борьба. Руки маньяка попытались схватить меня, сорвать маску, но я этого не позволил. Он хлебнул воды в самом начале, и теперь его сопротивление быстро слабело. На бедре в ножнах у меня висел нож, но он мне не понадобился.

Маньяк задёргался на верёвке, как пойманная рыба. Это ему не помогло, бетонный якорь держал крепко.

Через две минуты всё было кончено. Тот, кто привык лишать дыхания других, только что и сам задохнулся в безмолвной толще моря. Это была справедливость, явленная в своём чистом, первозданном виде.

Я дождался, когда маньяк окончательно станет неподвижным. Схватившись за обломок бордюра, я с усилием потащил его вместе с привязанным телом к краю подводного обрыва. Один мощный толчок — и тяжёлый бетонный блок, увлекая за собой мертвеца, соскользнул вниз, в черноту. Я завис в толще воды, наблюдая, как они медленно уходят всё глубже, превращаясь в едва заметное пятно. Там, среди темноты и ядовитого сероводорода, маньяку было самое место.

До моих ушей донёсся монотонный, высокий пищащий звук, что разносился в воде. Наверху, где-то далеко отсюда, проплывала моторная лодка, а может, скоростная «Комета» на подводных крыльях.

Я поправил маску, проверил остаток воздуха в баллонах и плавно заработал ластами, направляя себя в сторону берега.

***

Когда я сообщил, что выезжаю на день раньше срока, хозяйка съёмной комнаты поджала губы.

— Как хотите. Но деньги за оставшиеся сутки не верну, и не просите, — отрезала она, сложив руки на груди. — Я только сегодня троим отказала, на три недели люди приехали. Убытки от вас одни…

Я посмотрел на её недовольное лицо и невольно усмехнулся.

— Ничего, сейчас наверняка кто-нибудь прибежит. А вы им скидку сделайте в размере моего трёшника.

Хозяйка скептически кивнула. По её глазам было понятно, что скорее Медведь-гора сползёт в море, чем она скинет хотя бы пятьдесят копеек. «Эх, тётка, — подумал я про себя, — интересно, не тебя ли я избавил от того, чтобы на твоей шее сомкнулись чужие жестокие пальцы?..»

Уже на подъёме к шоссе, когда лямка баула с аквалангом в очередной раз больно врезалась в плечо, я остановился перевести дух. Вдали искрилось под полуденным солнцем море, и вдоль берега проходил необычный корабль. Это был не белый прогулочный катер и не серый борт пограничников — отчётливо виднелись высокие мачты и полотнища парусов.

Рядом, у парапета смотровой площадки, столпилось несколько человек. Все увлечённо смотрели туда же, куда и я.

— Смотри, мам, настоящая старинная шхуна! — раздался звонкий детский голос.

— Кино это снимают, — авторитетно пояснил мужик в завязанной узлом рубахе. — Утром ещё катера съёмочной группы там крутились.

— А как называется? — спросил кто-то.

— А чёрт его знает.

— Хорошее название, — усмехнулся я и потащил свой груз дальше.

Домой добрался уже под вечер. Тяжёлый брезентовый мешок с аквалангом и дорожная сумка прижимали меня к земле. Когда я ввалился в наш длинный коммунальный коридор, навстречу мне попался дед Кузьмич. Он шёл, постукивая костылём, потом замер у своей двери, буравя подозрительным взглядом мою ношу.

— Что ты там за железо таскаешь, Ваня? — прохрипел он. — Нагрузился, как тот самосвал.

Я ничего не ответил, только кивнул и зашёл к себе. Сил не было ни на что — ни на душ, ни на ужин. Я рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в сон.

Из небытия меня вырвал осторожный, едва слышный стук в дверь. Стучали настойчиво, но негромко, будто не хотели привлекать внимания — ничьего, кроме моего.

— Ваня, спишь? — донеслись приглушённые слова, и я узнал голос Гриши-спекулянта. — Рации будешь забирать?

Я с трудом продрал глаза и поплёлся открывать. В коридоре стоял Гриша, прижимая к груди объёмный свёрток. В этот же момент другая дверь со скрипом приоткрылась, и в щели показалась небритая физиономия Кузьмича.

— Рации какие-то… — пробормотал дед, выставив вперёд волосатое ухо. — Шпионы, что ли, развелись?.. Совсем страх потеряли.

«Тоже, видать, любит дед приложиться к бутылке, как и сосед Семён, — мелькнуло у меня в голове. — Мерещится всякое среди ночи».

Я втащил Гришу в комнату и плотно прикрыл дверь. Спекулянт развернул бумагу: на стол легли две радиостанции. Выглядели они солидно — в чёрных кожаных чехлах, с ремешками, со стальными клипсами на ремень. На отдельных проводах от них отходили микрофоны.

— Вот, как договаривались, — Гриша подмигнул. — Пятьдесят рублей за обе. Вещь полезная, рабочая.

Я внимательно осмотрел аппараты, покрутил ручки настройки.

— Гриша… А где зарядки? Как без них заряжать аккумуляторы?

Григорий состроил удивлённый взгляд.

— Так про «стаканы» ты ничего не говорил. Я откуда знаю — думал, может, у тебя есть где заряжать, на работе там или в какой-нибудь мастерской. Я тебе технику принёс, а как её питать — то уже твои заботы…

Про «хозяина раций», о котором упоминалось раньше, он теперь уже не заикался.

— Но без них это просто кусок железа, Гриша, — нахмурился я. — Зачем мне рации без питания? Это несерьёзно.

Мы спорили минут пять. Гриша стоял на своём, я давил на то, что приносить такой некомплект просто стыдно. Но рации в кожаных чехлах манили неудержимо. Я уже представлял лицо Игоря, когда он возьмёт их в руки. Сын будет счастлив. Даже если рации пока не рабочие, а просто бутафория.

— За сорок заберу, — решил я.

Сторговались на сорока пяти.

— Больше скинуть не могу, сам в убытке буду, — бормотал Григорий, суя купюры в карман.

Он пошлёпал к двери, и я шагнул его проводить. В полумраке коридора я чётко увидел, как дверь Кузьмича снова шевельнулась. Из узкой щели на меня смотрели любопытные глаза деда, жадно ловящие каждое движение «шпионов».

***

Утром в коридорах редакции стоял привычный утренний гул: стрекотали пишущие машинки, в кабинетах галдели весёлые голоса. Запах свежей типографской краски уже ощущался как родной.

Но до родного кабинета я дойти не успел. На полном ходу меня бесцеремонно перехватил Артур Валентинович Бойко. Заместитель главреда сегодня был в образе: безупречный прямой пробор, отглаженный серый пиджак и надменный взгляд человека, который уже видит себя в самых высоких креслах.

— Нещадов, на пару слов, — кивнул он, увлекая меня к окну в конце коридора.

Мы отошли.

— Что это за мода пошла — отгулы по телефону брать? — пророкотал он. — Редакция — не проходной двор и не твоя личная вотчина. Мы ведь можем тебя и полставки перевести за такое отношение к своим обязанностям. Какие такие дела заставили тебя бросить работу — и это в разгар летнего сезона?

— Личные дела, Артур Валентинович, — ответил я, пропустив замечание насчёт полставки мимо ушей.

— Какие ещё личные?

— Личные дела потому так и называются, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — что о них не всегда уместно говорить кому бы то ни было. Даже руководству.

По-хорошему, мне следовало бы быть с ним посдержаннее. Но, ответив в таком ключе, я не стал об этом жалеть. Очень мне не нравился этот нахальный хлыщ. И прежний Нещадов, я это чувствовал, относился к нему примерно так же, только молчал.

Бойко заметно напрягся. Моя спокойная уверенность явно не вписывалась в его картину мира, где подчинённый должен либо оправдываться, либо смиренно просить прощения. Казалось, теперь он не знает, что мне ответить. Тут кто-то к нему обратился, и он, воспользовавшись этим, оставил меня в покое.

Когда через пятнадцать минут началась планёрка, Бойко за столом всё ещё не вернувшегося из отпуска главреда чувствовал себя вполне уверенно. Начал он с дежурной политинформации, потом была пара коротких обсуждений текущих дел с начальниками отделов. А дальше он неожиданно заговорил об отсутствии инициативы у сотрудников.

— Огонька в глазах нет, товарищи. — он с удручённым видом обвёл взглядом присутствующих. — Плывём по течению. Нужны свежие идеи, новые темы. В рамках рекомендаций ВЛКСМ для молодёжной прессы, конечно, — добавил он. — У кого есть предложения?

В кабинете повисла тишина. Коллеги старательно изучали свои блокноты или полировку стола. О том, что инициатива бывает наказуема, рабочий и служащий народ отлично знал уже и в те времена. Марго тоже молчала, хотя по глазам было видно: придумывает для меня какую-нибудь пакость.

Наконец, подал голос мой непосредственный начальник.

— Артур Валентинович, — преданным голосом начал Пахомов, — а давайте сделаем серию «Улицы нашего города». Молодёжь должна знать родную историю, чтить традиции. Будем иллюстрировать материалы качественными снимками…

Память Нещадова подсказала, к чему клонит старый лис, и я с трудом сдержал усмешку. Пахом просто хотел легально бездельничать, подсовывая в номер снимки из своего архива. Или щёлкать здания в двух шагах от редакции. «Меньше беготни — больше гонорара» — таков был его старый девиз.

— Опять вы за своё, Ефим Петрович, — поморщился Бойко.

Видимо, заместитель главреда давно раскусил эту пахомовскую хитрость.

— Ещё предложения?

Предложение оказалось у одного человека. У меня.

Глава 14

Все взгляды устремились ко мне.

— Ну, что там у тебя за предложение, Нещадов? — недовольно произнёс заместитель главреда Бойко.

Одну-две секунды я собирался с мыслями.

— Я слышал, на Южном берегу проходят съёмки художественного фильма, — начал я, следя за тем, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. — Кажется, это что-то приключенческое. Может, как раз молодёжное. Хорошо бы узнать, что это за кино и кто там работает. У кого-нибудь есть связи на Ялтинской киностудии?

Паша, сидевший рядом со мной, поднял руку, кивнул:

— У меня есть. Разрешите, — обратился он к Бойко, — я схожу позвоню?

На лице заместителя отразилось раздумье.

— Ну, звони. Да прямо отсюда звони, — добавил он, двигая по столу телефонный аппарат.

Паша полез в карман пиджака, достал блокнот с номерами, быстро пролистал. Выбрался из-за стола, стал набирать номер. Ему ответили, он попросил кого-то позвать, ждал, потом, немного стесняясь присутствующих, стал переговариваться и задавать вопросы. Остальные за столом смотрели на это с интересом.

— Работает режиссёр Станислав Говорухин со своей группой, — объявил Паша, положив трубку. — Фильм называется «В поисках капитана Гранта».

— Что ещё за Грант? — буркнул Пахом. — Опять про иностранцев?

— Это по Жюль Верну, — подала голос Ольга Геннадьевна, ответственный секретарь.

— Снимается Николай Ерёменко из «Пиратов двадцатого века», — добавил Паша. — Гостюхин из «Охоты на лис». Там много известных. Тамара Акулова, помните, беленькая такая…

Паша мечтательно замолчал.

— Можно сделать интересный репортаж, — подал я своё слово. — Этот фильм получится классным. Потом, когда он выйдет, люди будут вспоминать наш репортаж и разыскивать его в газетных подшивках…

Все удивлённо взглянули на меня. Я понял, что слишком увлёкся, и замолчал. Просто я хорошо помнил, как смотрела все серии этого фильма внучка. И как я смотрел его вместе с ней, почти с таким же восторгом.

— С чего ты так решил, Нещадов? — Бойко скептически выгнул бровь. — Этих фильмов тут снимают каждый год по десять штук. А таких, как «Всадник без головы», среди них что-то немного.

— Нет, этот точно запомнят.

Я на мгновение замолчал, подбирая аргументы, чтобы обязательно его убедить.

— Я, когда в Москве последний раз был, слышал про этот проект, краем уха. Все ждут, что это будет шедевр, любимое народом кино.

Бойко нахмурился, поездки Ивана Нещадова в Москву, похоже, стояли ему поперёк горла. И в то же время упоминание неких столичных мнений на него подействовало, он задумался.

— Ладно, — он придвинул к себе телефон. — Попробую дозвониться до руководства киностудии. Если договоримся о визите на съёмки — поедете прямо сейчас. Но учти, Нещадов: привезёте оттуда пшик — пеняй на себя.

***

Когда собирались отправляться, к машине внезапно подскочила Маргарита.

— Я с вами поеду, — заявила она, запрыгивая на заднее сиденье перед носом у Паши. — Артур Валентинович так сказал.

Мы с Пашей переглянулись и пожали плечами: ну, сказал так сказал.

Поехали. За окном замелькали городские улицы, парки. Слева показалось и осталось позади Симферопольское водохранилище. Впереди выросли знакомые очертания поросших деревьями холмов.

На Ангарском перевале, на посту ГАИ, гаишник с полосатой палочкой всмотрелся в нас сквозь стекло, но останавливать не стал.

— Кстати, Вань, — сказал Паша, о чём-то вспомнив, — пока тебя не было, у нас там в редакции Степанов крутился…

Я вздохнул. Про этого персонажа я успел уже позабыть. А он про меня, похоже, забывать и не думал.

— И чего хотел?

— Да кто ж его знает, — пожал мой товарищ плечами. — Вынюхивал что-то.

— Чего он хочет, то понятно, — усмехнулся в свои хомячьи усы наш водитель. — Маргарита, ты бы с ним того… в кино б сходила, что ли… Чтобы он от нас всех отстал.

Лицо Марго зарделось.

— Вот сами, Сергей Михалыч, с ним в кино и идите, — сверкнула она глазами в сторону водительского зеркала, надув яркие губы. Так, с надутыми губами, она и проехала до самого Гурзуфа.

УАЗик затормозил у импровизированного шлагбаума из обломанных толстых веток. Дальше машину не пустили. Михалыч, ворча под нос, остался в кабине караулить технику, а мы втроём побрели по пыльной тропе, забирая выше в гору.

Солнце палило, в зарослях можжевельника трещали цикады, наполняя воздух металлическим звоном. Пахло летом и Крымом. Неплохая всё-таки работа у Нещадова и его коллег, подумалось мне. Главное — не забывать дома панаму.

Тут нам навстречу откуда-то выскочила собака, упитанная южнобережная псина неизвестной породы. Маргарита испуганно моргнула и спряталась за Пашу. Тот, судя по его виду, и сам бы с радостью за кого-нибудь спрятался, но приходилось держать марку.

— Пошла вон! Брысь! Кыш! — замахал он руками, хотя собака было ещё далеко. — Ваня, осторожнее, она бешеная может быть.

Псина, впрочем, выглядела вполне довольной жизнью. В зубах она тащила что-то светлое. Я присмотрелся: из пасти торчали поля добротного фетра. Похоже, псина уволокла чью-то вещь. Я шагнул ей наперерез.

— Не лезь в ней, Нещадов! — пискнула Маргарита. — Всех перекусает!

Я её не слушал. Сделав шаг вперёд, я прикрикнул на собаку и нагнулся к земле, как будто за камнем. Старый метод сработал: псина, решив не связываться с опасным двуногим, разжала челюсти и сбросила добычу. Потом обогнула нас и лениво потрусила по своим делам.

На траве осталась лежать шляпа — старинного фасона, похожая на ковбойскую, с широкими полями. Я поднял её и отряхнул от пыли.

Вскоре мы вышли к съёмочной площадке. Она располагалась на поляне, под невысоким утёсом. Среди камней и выгоревшей травы стояли два грузовых фургона. Рядом теснились осветительные приборы, стулья, складные столы и деревянные ящики. Тут же, в стороне, фыркали рассёдланные лошади. А ещё там было полно людей: в костюмах девятнадцатого века, в современной одежде, а некоторые были раздетыми по пояс. Все суетились и галдели.

Нам в этом месте оказались не рады. Человек с жёстким, цепким взглядом и трубкой в зубах, в котором я сразу узнал главного на этой площадке, обернулся на наш приход и нахмурился.

— А это ещё что такое? — возмутился он. — Почему посторонние в кадре? Кто пустил?

К нему подскочил человечек в фуражке с длинным пластмассовым козырьком.

— Это из Симферополя, из молодёжной газеты, — робко сообщил он.

— И зачем они мне здесь? — режиссёр Говорухин раздражённо махнул рукой. — И так ни черта не успеваем! Если облачность пойдёт, вообще снимать не сможем.

Он отвернулся, позабыв про нас.

— Ну и где оно?! — закричал в продолжение предыдущих режиссёрских дел. — А, Коля? Кто-нибудь может сказать, где? Столько народу, а толку нет. Тьфу!

Он раздражённо плюнул себе под ноги.

Кучерявый Николай Ерёменко, выглядевший в своём аристократическом костюме непривычно растерянным, лишь развёл руками. Его глаза шарили вокруг, по траве и камням.

— Да не знаю я… Только что в руках держал… Как сквозь землю…

Остальные суетились, заглядывая под столы и за штативы.

Администратор тем временем уже начал теснить нас обратно — в ту сторону, откуда мы пришли.

— Извините, товарищи корреспонденты, сейчас с репортажем не получится, — оправдывался он на ходу. — Станислав Сергеевич не в духе. Так что пока ничего не выйдет.

С площадки до нас донёсся чей-то нерешительный голос:

— Может, без неё снимем? Не останавливать же всё из-за этого…

— Что за ерунда! — рявкнул режиссёр. — В предыдущем кадре он был в шляпе, а теперь что, панаму ему надеть? Как это потом монтировать будем?

Тут я отстранил администратора и шагнул вперёд, прямо к режиссёру Говорухину и застывшему Ерёменко.

— Вы случайно не это ищете? — спросил я и протянул им свою отобранную у пса находку.

***

После того как я вернул так необходимую всем шляпу, стена между нами и съёмочной группой исчезла. Режиссёр Говорухин посмотрел благожелательно, бросил:

— Ладно, пусть остаются. Только под камеру лезть не надо.

Администратор тут же перестал нас выпроваживать. Пользуясь удачей, мы рванули вперёд и растворились среди работников киноиндустрии.

Мы сразу разошлись кто куда. Паша и Маргарита старались держаться поближе к режиссёрскому креслу, надеясь выудить что-то из самого центра событий. Я же предпочитал бродить по периферии, ловя в объектив живую жизнь киношного закулисья.

Площадка гудела.

— На втором круге бери левее, чтобы пыль на камеру не летела! — доносился голос старшего каскадёра, там обсуждали трюки с лошадьми.

— …И не «Грант», а «капитан Грант», акцент на статусе! — вполголоса репетировали актёры, расхаживая по выжженной траве.

Чуть поодаль я заметил Паганеля. Актёр с непроизносимым эстонским именем и фамилией сидел на складном стуле, облачённый в свой знаменитый костюм. С этим костюмом он сейчас и мучился: у него не получалось прикрепить бутафорского жука к лацкану пиджака без зеркала. И гримёров с реквизиторами, как назло, поблизости не оказалось.

Я подошёл и молча помог ему. «Паганель» поднял на меня взгляд, его глаза за стёклами очков светились какой-то детской отрешённостью.

— Спасибо, — мягко произнёс он и сделал глубокий задумчивый вдох. — Знаете, здесь пахнет правильно… Настоящая Патагония, должно быть, пахнет именно так — пылью, сухой травой и раскалённым камнем…

Я кивнул, понимая, что для него Гурзуфа в этот момент не существовало. Передо мной сидел не эстонский актёр, а учёный, чей мир сейчас ограничивался границами тридцать седьмой параллели.

Пройдя мимо Гостюхина, который задумчиво вертел в руках пачку «Космоса», я чиркнул спичкой и поднёс её к сигарете. Майор Мак-Наббс благодарно кивнул, обдал меня дымком и снова погрузился в свои думы.

А солнце припекало всерьёз. Я отошёл в тень под скальным навесом, чтобы перезарядить плёнку — профессиональная привычка требовала полумрака. Там кто-то был. Прислонившись спиной к прохладному камню, в нише сидела Тамара Акулова.

— Простите, я не знал, что здесь занято, — я попятился.

— Оставайтесь, вы не мешаете, — она устало улыбнулась. — Вы местный? Скажите, как вы тут выживаете в такой жаре?

«Я тот ещё местный», — усмехнулся я про себя, вспоминая свою предыдущую жизнь. Хотя отчего же: теперь я местный, пора к этому привыкать.

— Главное — пить больше воды, — поделился я полезным советом.

— Хорошая мысль, — согласилась актриса. — Правда, если я выйду отсюда, меня тут же поймают гримёрши и начнут подправлять тон, — вздохнула она.

— Так давайте я принесу.

Я быстро сходил туда, где были столы и ящики, отыскал воду, выбрал бутылку попрохладнее. Заодно прихватил и стакан.

— Вы мой герой, — искренне поблагодарила Акулова, делая глоток.

Хотелось просто посидеть вместе с ней, но профессиональный зуд Нещадова этого мне не позволил. Я попросил о паре снимков — прямо здесь, в тени. Кадры обещали выйти достойные: естественные, без налёта театральности.

— Тамара, — решился я. — А не будет наглостью, если… Мой друг Павел всю дорогу только о вас и говорил. Если он узнает, что я сидел тут с вами, а его не позвал, боюсь, нашей дружбе придёт конец.

Она весело рассмеялась.

— Ну что ж, ведите вашего друга.

Я нашёл Пашу и, ничего не говоря, потащил его за рукав. Увидев, к кому мы пришли, он смутился, покраснел и какое-то время не мог выдавить и слова. Я попросил его расслабиться и отщёлкал несколько кадров Паши рядом с леди Элен из фильма.

Придя в себя, Паша вспомнил о своей специальности и, чуть заикаясь, таки осмелился взять короткое интервью.

Выбравшись на свет, я увидел Маргариту. Она мёртвой хваткой вцепилась в Николая Ерёменко, который только что закончил сцену. По его лицу было видно, что это общение ему не очень-то в радость. В руках у Николая я заметил фотоаппарат. Увидев меня с кофром, он оживился:

— Коллега, можно вас? Посмотрите, пожалуйста…

С его аппаратом была проблема: заело затвор. Мне показалось, что он позвал меня в первую очередь для того, чтобы технично отделаться от Маргариты. Но с затвором надо было помочь. Я взял камеру — импортный «Никон», такие Нещадову были знакомы. Пару раз щёлкнув, я поправил заклинившую шторку.

— Теперь порядок, — я вернул аппарат.

— Благодарю, спасли, — он собрался уходить, но я, глядя на поникшую Маргариту, решил проявить великодушие.

— Николай, разрешите сделать кадр с нашей очаровательной коллегой? Она ваша большая поклонница.

Ерёменко, оценив мой жест, послушно встал рядом с Маргаритой, слегка её приобняв. Я нажал на спуск. Маргарита тут же начала лепетать об интервью, но Николай вежливо сослался на график и быстро скрылся. Прельстить московскую звезду нашей кукольной королеве не удалось.

На лице у Маргариты отражались двойственные чувства. С одной стороны: эйфория от близкого общения с кумиром. С другой — явная досада, что это общение вряд ли станет ближе, чем оно было.

Я подошёл к ней.

— Слушай, Марго… — я состроил растерянный вид. — Беда. Я, кажется, когда вас снимал, крышечку с объектива забыл снять…

Она уставилась на меня, глаза округлились. Секунд пять она смотрела на меня и молча бледнела, пока не поняла, что это просто шутка.

— Тю ты, дурак! — она взмахнула хвостом своей причёски и убежала прочь, искать новых жертв для своих репортажей.

***

Тем временем работа на площадке продолжалась. Солнце уже перевалило за зенит, окрашивая склоны Аю-Дага в золотистый цвет и делая тени длинными и резкими. Говорухин, не вынимая изо рта трубки, расхаживал возле камеры, отдавая распоряжения.

Внезапно в отлаженном механизме съёмки снова что-то разладилось. Помощник режиссёра подбежал к Говорухину, что-то быстро зашептал, указывая на группу массовки. Режиссёр нахмурился.

— Ладно, не хочет работать, и чёрт с ним, — донёсся его хрипловатый бас. — Появится — гоните в шею!

Он рубанул воздух рукой. Потом, успокоившись, обвёл взглядом площадку.

— А где там этот?.. Ну, который Колину шляпу принёс. Найдите его, быстро. У него лицо подходящее. Пусть встанет в группу прикрытия.

Не успел я опомниться, как ко мне подскочила запыхавшаяся костюмерша. Меня потащили к фургону, на ходу стягивая мою современную рубашку. Через пять минут я уже стоял в грубой холщовой рубахе, подпоясанный широким кожаным ремнём, и в потрёпанном жилете. Вещи пахли старым сукном и нафталином. Руки мне оттягивала тяжёлая бутафорская ружбайка.

— Вы, главное, в камеру не глазейте, — подмигнул мне подошедший Николай Ерёменко, поправляя ту самую злополучную шляпу. — Стойте смирно, смотрите на командира, будто от этого жизнь зависит.

— Да, парень, будь спокоен, — прогудел Гостюхин, похлопав меня по плечу. — В кино главное — не мешать искусству.

Потом началась магия.

— Внимание! Мотор! Камера! — выкрикнул ассистент, и мир вокруг преобразился.

Я замер в паре метров за спиной «лорда Гленарвана». Вокруг суетились «матросы», кто-то тянул поводья лошади, сбоку пустили сценический дым. Я чувствовал, как по спине между лопаток катится струйка пота, как колет шею жёсткий воротник, но шевельнуться не смел. Я, и без того «попаданец», как будто попал в ещё более далёкое прошлое.

Мы сделали три дубля. Каждый раз я дышал через раз, вживаясь в образ безымянного участника экспедиции, готового идти за своим старшим на край света. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что мне действительно важно, найдём мы капитана Гранта или нет.

Паша стоял за оцеплением и сигналил мне поднятым вверх большим пальцем, сдерживая торжествующую улыбку. Маргарита же выглядела так, будто только что выпила стакан неразбавленного уксуса. Она вертела в руках блокнот, не зная, вписать моё внезапное «актерство» в репортаж или придумать вместо этого какую-нибудь гадость.

На лагерь опускался вечер, принеся с собой прохладу и запах моря. Уезжать мы не спешили. Местные киношные куховары разожгли в сторонке костёр, и мы расположились за раскладными столиками, вместе с актёрами и технической группой. На огне в большом котелке побулькивала гречневая каша с тушёнкой — простая, честная трапеза. После целого дня на ногах это было как раз то, что нужно.

Разливали крепкий, пахнущий горными травами чай. Дым от костра уходил вверх, в темнеющее крымское небо. Там уже начали проклёвываться первые звёзды. Наш водитель Михалыч сидел рядом с нами, мы с Пашей сбегали и позвали его. Он, правда, и без нас у машины особо не скучал: насобирал домой кизила и шиповника, а уже по пути наломал для костра можжевеловых веток.

Теперь все дружно стучали ложками и сёрбали из кружек.

— А помнишь, Коля, как мы в «Пиратах» тонули? — негромко спросил кто-то из каскадёров.

Николай Ерёменко усмехнулся:

— Такое забудешь!

— Здесь, в Крыму, у меня тоже много воспоминаний, — кивнул режиссёр Говорухин. — Тут можно любое кино снять: и про океан, и про Африку, и, вот, про Южноамериканские горы.

Он ушёл в свои мысли, и дальше заговорил Гостюхин. Вытирая хлебной краюхой дно алюминиевой миски, он рассказывал байку о том, как они на съёмках «угоняли» грузовик, а местные неравнодушные граждане приняли их за настоящих бандитов и вызвали милицию.

Когда все отсмеялись, Михалыч вдруг поинтересовался, что за модель была у угоняемой машины. Гостюхин сказал.

— Вот местные дурачьё, — усмехнулся Михалыч, — такую рухлядь угонять никто в жизни не станет.

— Да, та «Колхида» здорово всем нервы попортила. А вот, помню, один раз под Минском…

Он стал рассказывать, поглядывая в основном на Михалыча, как будто увидев в нашем водителе родственную душу. Я смотрел на них и невольно улыбался. Глядя на Гостюхина, я видел в нём будущего Иваныча из «Дальнобойщиков». До того сериала было ещё добрых пятнадцать лет, но фактура была уже здесь, у костра под Аю-Дагом. Они с Михалычем сейчас казались коллегами-водилами, а то и братьями.

Вокруг звенел смех, кто-то подхватывал очередную байку. Актёры, каскадёры, технический персонал, режиссёр со своими помощниками — все сидели рядом, одной тёплой компанией. И мы были вместе с ними.

Я ощутил, как часть моего сознания — то ли собственного, то ли нещадовского, немного грустит. Было жаль, что здесь со мной нет друзей: Виктора, толстяка Бори, да даже и Эдика, куда ж его девать.

Я посмотрел на своих коллег. Паша сидел рядом, прислонившись к дереву, и наслаждался моментом. Даже Маргарита, колючая и циничная, и та затихла. Её блокнот лежал закрытым на коленях, а взгляд был умиротворённым. Здесь, у общего костра, вблизи темнеющей горы, мы ощутили сопричастность к чему-то большому. Это было самое ценное, что мы могли привезти из этой поездки.

Добравшись домой поздним вечером, я долго не мог уснуть. Думал о том, что является самым ценным для меня — в этой, новой моей жизни. Самое ценное в жизни было сейчас не со мной. Это положение надо было срочно исправлять.

Глава 15

Утром в коридоре дома я нос к носу столкнулся с Гришей-спекулянтом. В руках у меня был свёрток с рациями — я как раз собирался переложить их в сумку. Григорий замер, глядя на мою ношу с явной опаской. Видимо, решил, что я сейчас начну качать права и требовать деньги назад.

Но при виде него у меня в голове уже созрела другая идея.

— Слушай, Гриш, — сказал я, когда мы поздоровались. — А есть у тебя, к примеру, хорошие духи? Для презента.

Мой собеседник облегчённо выдохнул, и лицо его тут же приобрело деловое выражение.

— Есть, — он перешёл на заговорщический шёпот. — Настоящая Франция. Но они не здесь, вечером принесу, если надо. Только учти — товар это недешёвый. Подороже твоих раций обойдутся, и там я торговаться не буду. Ты какой суммой располагаешь?

Я прикинул остатки наличности. До аванса была ещё неделя, к тому же висел долг перед Борей.

— Десятка, — честно признался я.

— Не густо, — Гриша разочарованно поморщился. — За десятку только польские или наш «Эффект». Не то, согласен, — покивал он, видя мою реакцию. — Что бы тебе ещё предложить… Может, зеркальце, помаду чехословацкую, тушь для ресниц?

Я вспомнил Наташу. Попытался увидеть её такой, какой видел прежний Нещадов. Особенной, одухотворённой, красивой и без всякой косметики. Нет, косметика это хорошо, и для женщины она необходима. Но как-то это… слишком приземлённо.

— А книги у тебя есть? — внезапно придумал я. — Что-нибудь такое… из дефицита?

Скоро я уже был у знакомого дома. Я пришёл не только к Наталье — больше даже к сыну. В сумке приятно тяжелели рации. Найдя нужное окно на втором этаже, я поднял с земли мелкий камешек и точным броском отправил его в стекло.

Звяк! Через секунду в проёме показалась заспанная физиономия Игоря. Я молча достал из сумки чёрный кожаный чехол, приподнял над головой. Сын округлил глаза, мгновенно стряхнув остатки сна, и исчез в глубине комнаты.

Мы сидели на лавке у крайнего подъезда. Игорь благоговейно держал в руках обе рации, поглаживая шершавую кожу чехлов.

— Пап, а как их включить? — прошептал он, осматривая кнопки и тумблеры и боясь повредить сокровище.

— Пока никак, дружище. Нужно ещё добыть хотя бы один «стакан» — штуку, от которой заряжаются аккумуляторы. Без неё они не заработают.

Я смотрел на его сияющее лицо и думал, что отсутствие зарядки — это даже к лучшему. Рации в СССР — вещь серьёзная, не для детских игр. Поймают с ними или бдительные соседи настучат куда надо — и привет, крупные неприятности.

Но Игорю, кажется, было достаточно и самого факта обладания серьёзной вещью.

Разговаривая с сыном, я краем глаза поглядывал на дверь первого подъезда. Когда там скрипнуло и показалась Наталья, я попросил Игоря подождать и быстро пошёл к ней. Увидев меня, она замерла. На её лице отразилась гамма противоречивых чувств: от глухого раздражения до какой-то затаённой надежды… Впрочем, тут я мог выдавать желаемое за действительное. К тому же, лицо её почти сразу стало строгим и непроницаемым.

— Зачем ты продолжаешь приходить? — негромко спросила она, поправляя сумочку на плече.

— Я к Игорю, по делу, — ответил я, стараясь не обращать внимания на её тон. — Но и к тебе тоже. Вот, принёс подарок.

Я достал из сумки свёрток в плотной бумаге.

— Послушай, Иван, я же тебе сказала, что мне ничего от тебя… О… — прервала она саму себя, увидев, что именно я ей протягиваю.

В моих руках лежал новенький томик «Мастера и Маргариты».

Наталья взяла книгу так осторожно, словно та была хрупкой, сделанной из хрусталя. Пальцы жены коснулись обложки, и я увидел, как дрогнули её ресницы.

В последний момент в голове шевельнулась запоздалая мысль: а не дурость ли это? Дарить книгу с именем «Маргарита» на титуле… Ведь именно из-за «той» Маргариты Нещадов не так давно и разрушил их жизнь. Но тут же я понял: нет, всё правильно. Это был мой способ заявить, что «той» Маргариты для меня больше нет. Её существование не должно мешать мне подарить книгу тому, кто мне дорог.

— Но как ты смог достать? — прошептала Наталья, и в её голосе я услышал отголоски прежней теплоты. — Она же… это же невозможно найти…

Наташа была явно впечатлена. Посмотрев на часы, она вдруг спохватилась:

— Ой, мне же на работу… Спасибо…

И она побежала, прижимая книгу к груди, как драгоценное сокровище.

Я вернулся на лавку к сыну. Игорь с любопытством посмотрел на меня:

— Что это такое ты ей подарил?

— Книгу.

— Интересную?

— Да ничего так, — усмехнулся я. — Читать можно.

— Молодец, пап, — серьёзно похвалил меня сын. — А то к нам вечером этот должен прийти… дядя Петя. У нас кран в ванной давно течёт, он обещал починить.

Я почувствовал, как внутри что-то недобро заворочалось. Враг, значит, не дремлет и тоже действует.

— Спасибо за информацию, сынок, — ответил я, глядя в сторону дома. — Принял к сведению.

Нет, никакой дядя Петя в ванной был нам категорически не нужен.

***

Вместо того чтобы идти в редакцию, я свернул в гущу домов. Поспрашивал, поискал и довольно быстро нашёл, где здесь у них прячется ЖЭК. Открыл скрипучую дверь.

Внутри меня встретил знакомый по прежней жизни антураж: облупившаяся краска на стенах, тусклый свет и длинный хвост очереди в коридоре. Из-за дверей доносились приглушённые голоса. Разговор там, похоже, вёлся совсем не дружеский.

Я не умею лезть без очереди и очень этого не люблю, но тут обстоятельства прижали — пришлось идти напролом. Стараясь не смотреть в глаза хмурым людям в коридоре, я толкнул обитую дерматином дверь.

— Куда вы лезете?! — тут же взвилась тётка за массивным столом, заваленным папками. — Не видите, здесь уже сидят! Ожидайте своей очереди в коридоре!

Я выудил из кармана удостоверение и раскрыл его прямо перед её носом.

— Газета «Крымский комсомолец», Иван Нещадов, корреспондент, — представился я, намеренно опустив приставку «-фото».

— И что? — тётка чуть сбавила тон, но в голосе всё ещё сквозила привычная наглость. — Я, вот, ещё с предыдущим посетителем не закончила. У нас тут, знаете ли, работа.

Предыдущий посетитель, красный от злости мужик в мятом костюме, резко поднялся со стула.

— А я уже всё сказал! — выкрикнул он, направляясь к двери. — Если не примете меры, то я… В газету, вон, пойду!

Тётка проводила его тяжёлым взглядом: «Лезут с самого утра…» Обернулась ко мне.

— Ну, чего хотел, корреспондент?

Я посмотрел на высокую «башню» её крашенных перекисью волос.

— В ЖЭК давно подана заявка на ремонт крана в квартире, — я назвал адрес Натальи, вернее, её матери. — Почему до сих пор ничего не сделано? Прошла уже куча времени.

Работница ЖЭКа возмущённо фыркнула, поправляя причёску, ощутимо пахнущую лаком.

— Так ты из-за крана тут врываешься? Размахался корочкой…

— Не «ты, а „вы“, — поправил я.

— И что мы теперь, по-твоему, должны делать? — продолжала она, не обратив внимания на моё замечание. — У меня на участке три слесаря: один в загуле, второй — ученик бестолковый, а третий за всех отдувается, да и тот после обеда уже лыка не вяжет. Что я, по-вашему, сделать могу?

Я взглянул на неё, строго и слегка удивлённо.

— То есть вы хотите сказать, — произнёс я медленно, — что не способны наладить на своём участке элементарную трудовую дисциплину? И люди в целом микрорайоне должны страдать из-за вашего попустительства?

Тётка хотела что-то сказать, но передумала. Она начала нервно перекладывать бумаги, лицо её пошло менять цвет в сторону пурпурного.

— А ты попробуй её наладь, эту дисциплину, — проговорила она себе под нос. — Умный нашёлся… Что ты мне сделаешь, а? Статью напишешь? Так писали уже.

Я облокотился на край стола, понижая голос до доверительного.

— Видите ли… Вы здесь, наверное, ещё не знаете, что времена меняются. Сильно меняются. Сейчас по каждому факту публикации в прессе обязательно проводятся проверки. На городском уровне, а иногда и на областном. А по результатам этих проверок, представьте себе, принимаются определённые кадровые решения. Нередко самые строгие. И дисциплина налаживается — мгновенно.

Может, не все мои слова были вполне ей понятны. Но звучали они пугающе знакомо, в духе последних веяний из телевизора. И этоподействовало. Тётка заметно притихла, наглый взгляд её потух.

— Я же не требую чего-то удивительного или невозможного, — добавил я примирительно. — Я просто предлагаю вам сделать вашу работу. Чтобы мне не пришлось возвращаться сюда уже с диктофоном и с редакционным предписанием.

Жэковская начальница задумалась, машинально поправляя стопку растрёпанных бланков. Она вздохнула, достала откуда-то журнал регистраций, раскрыла его и стала листать страницы.

— Кто подавал заявку? — спросила она уже совсем другим, усталым и почти человеческим голосом. — Фамилия?

Внутри меня разлилось торжество: получилось! Но тут же навалилась тревога — я вдруг понял, что не помню фамилию тёщи. Адрес отпечатался в мозгу чётко, а вот фамилия… Несколько долгих секунд я стоял в оцепенении, перерывая чужую память, как перерывают полки в книжном шкафу. Наконец память Нещадова выдала-таки нужную информацию.

— Фомина, — выдохнул я. — Зинаида Фомина.

— Хорошо, — кивнула тётка, что-то помечая в журнале. — Завтра же я…

— Сегодня, — прервал я её. — Нужно обязательно сегодня, в первой половине дня.

Женщина с «башней» на голове посмотрела на меня так, как будто хотела сбросить с другой, настоящей и высокой башни. Чёркнула в своём журнале что-то ещё.

— Хорошо, — буркнула, не глядя на меня, — будет вам мастер. Идите уже.

Выходя из кабинета, я чувствовал на себе нервные взгляды очереди, но на душе было легко. Не смотрите так, люди, думал я. Мне побывать в этом кабинете было определённо нужнее, чем вам. Знали бы вы, в чём дело — точно б со мной согласились.

***

Томик Булгакова для Натальи обошёлся мне — ни много ни мало — в двадцать пять рублей. Пришлось раскошелиться — и оно, безусловно, того стоило. Но и Гриша, конечно, сволочь спекулятивная. Хотя и полезная.

Идя в редакцию, я пересчитывал в уме тающие остатки наличности.

В прошлой жизни я богачом не числился. Жену с дочкой, а потом с внучкой, всегда обеспечивал. Но рвачом или коммерсантом никогда не был — жили честно, без излишеств. А здесь, в чужом времени и в новой роли, материальный вопрос вставал ребром. Когда мне удастся вернуть Наталью — а в этом я не сомневался, по-другому и быть не могло, — мне нужно будет обеспечить им с Игорьком нормальную жизнь. На голую зарплату фотокора молодёжной газеты сильно не разгуляешься. А там ещё и про перевод на полставки то и дело вспоминают.

Прежний Нещадов, судя по обрывкам информации, пытался сотрудничать с центральными, всесоюзными изданиями — слал фотографии в журналы или работал по заказу. Оттуда, видимо, капала какая-то копейка. Но стоило мне попытаться копнуть глубже этот участок памяти, как я натыкался на глухую стену. Наверное, не слишком-то у него и получалось. Хотя фотографировать он определённо умел — это я чувствовал, как его прямой, так сказать, наследник. Видимо, мастерство не только не пропьёшь. Его и при смене хозяина тела не потеряешь: мозг знал, руки помнили.

Нужно расковырять эти пласты памяти и пробовать пробиваться самому. Попасть в СССР, в молодое тело, и страдать от безденежья, считая копейки от получки до получки — это просто глупо. К тому же моё главное занятие, очищение страны от маньяков, ради которого я здесь и оказался, будет требовать (да и уже потребовало) расходов. Насчёт того, как добыть денег, у меня начали рождаться кое-какие идеи — пока лишь намётки, контуры будущих действий.

В редакции, на удивление, царили тишина и спокойствие. Артура Валентиновича на месте не было, и коллектив расслабленно дрейфовал по течению. Паша, развалившийся за своим столом, сообщил, что сам только пришёл. Маргарита до сих пор не появилась. После нашего вчерашнего затянувшегося выезда опоздание считалось делом законным и ненаказуемым.

Я сразу сел за телефон и набрал номер тёщи.

— Зинаида Егоровна? Доброе утро, это Иван. Я тут договорился, к вам сегодня до обеда придут из ЖЭКа ремонтировать кран в ванной.

— Да? — в трубке послышалось явное замешательство. — А у нас как раз сегодня… тоже человек должен был…

— Я знаю, — мягко, но настойчиво перебил я. — Пусть лучше мастер-специалист всё сделает, по официальной заявке, а не непонятно кто. Сказали бы мне раньше, я бы давно решил вопрос.

На том конце провода молчали — чувствовалось, что тёща ошарашена моим напором.

— Давайте договоримся на будущее, — продолжал я, закрепляя успех. — По всем подобным вопросам звоните сразу мне. Мы же вроде не чужие люди, правда? К тому же Наташа с Игорем живут у вас. Пока что.

— Хорошо, Ваня… — растерянно пробормотала Зинаида Егоровна.

Положив трубку, я почувствовал скупое удовлетворение. Петя сегодня пролетает. Пускай на мотоцикле катается, а на мою территорию не посягает.

В комнату заглянул Костя, паренёк из фотолаборатории.

— А, вот ты где, — он направился ко мне. — Давай свои плёнки, пока химия свежая.

— Смотри не засвети, Костя, — напутствовал его Паша. — Там кадры — золото. Весь Симферополь и окрестности на ушах стоять будут.

— Не боись, не засвечу, — обиженно буркнул лаборант, забирая кассеты.

Спустя час перед нами уже лежали контрольные отпечатки. Мы с Пашей жадно рассматривали их, склонившись над столом. Я, оказывается, не только балдел у общего костра с киношниками, но и неплохо поработал. Ерёменко в той самой шляпе, рассеянный Паганель-Ульфсак (я всё-таки запомнил его фамилию), Говорухин с кружкой чая… Паша с Марго наверняка успели взять вполне сносные интервью. Материала было море — и какого материала! Часть можно было давать в ближайшие номера, часть придержать до премьеры фильма. Но это уже пусть начальство голову ломает.

Начальство в редакции отсутствовало как таковое: главред всё ещё не вернулся из отпуска, его заместитель Бойко участвовал в каком-то собрании по комсомольской линии. Мой непосредственный руководитель Пахомов, пользуясь случаем, тоже куда-то слинял. Этот мощный старик очень хорошо чувствовал, когда можно организовать для себя незапланированный отдых.

Я решил не следовать его плохому примеру. Прихватив свой верный «Зенит», я отправился на крышу.

Под ногами мягко пружинил разогретый на солнце битум. Город лежал передо мной как на ладони — живой, суетливый, залитый ярким солнцем августа 1985 года. По проспекту Кирова катили троллейбусы, «ПАЗики» и «Жигули» с «Москвичами». Центр утопал в зелени, среди которой белели фасады старых домов и высились коробки новых. На крыше бетонной высотки виднелись огромные буквы: «СССР — ОПЛОТ МИРА». Я почувствовал, как сердце сжимает ностальгия. Впрочем, ностальгировать было ни к чему — я-то здесь, в 1985-м.

Я сделал серию кадров, ловя в объектив ритм города: спешащих людей, киоски с газетами и пирожками, игру света на стёклах магазинных витрин. Такие виды всегда пригодятся.

Спустившись в редакцию, я застал Пашу и Маргариту за делом. Они уже набросали костяк репортажа о нашей поездке в Гурзуф и теперь, склонившись над столом, обсуждали текст.

— Тащи фотографии! — махнул рукой Паша.

Я сходил в свой кабинет и принёс пачку снимков. Мы стали выбирать, какие из них лучше поставить в репортаж, распределяя их по газетному макету.

Маргарита время от времени бросала на меня быстрые взгляды. Она, пожалуй, сильнее всех ощутила произошедшую с Нещадовым перемену. И теперь осторожно изучала меня. Раньше редакционный фотограф был для неё чем-то вроде завоёванного трофея, доказательством её женской власти. Ради неё он разрушил семью, ушёл от жены, поставил под удар репутацию. Она привыкла пренебрегать им, теша своё самолюбие: этот дурачок всегда у её ног, а ей он вроде как и не нужен.

Теперь трофей вдруг ожил — и проявляет характер. Она пыталась разгадать: всерьёз ли это? Или просто временный бунт, судороги ущемлённой гордости? Ей было важно понять — перестал ли он быть её собственностью или эти игры в независимость ненадолго. Я осознавал: как только Маргарита убедится, что больше мне не нужна, её задетое самолюбие потребует мести. От такой женщины стоило ждать неприятностей.

Вечером я добрался до дома, чувствуя, как на плечи давит усталость. Едва переодевшись и коснувшись дивана, я провалился в глубочайший, без единого сновидения сон. Сказалось всё: и ликвидация маньяка в Гурзуфе, и ночной визит Гриши-спекулянта, и насыщенная поездка на съёмки фильма. Организм просто потребовал перезагрузки.

Следующий день в редакции прошёл мирно. Пятница — время затишья перед выходными, авралов почти не случается. С молчаливым корреспондентом по фамилии Черных мы съездили на окраину, на открытие новой школы. Красные ленточки, выдернутые с каникул пионеры с охапками цветов, потеющие в костюмах чиновники из облоно. Мы отстрелялись быстро и к обеду уже вернулись на Горького 5.

Я сидел в нашей комнате, разбирая свежие отпечатки, когда зазвонил телефон. Пахом поднял трубку, послушал пару секунд и с недовольной миной протянул её мне:

— Тебя.

Звонил Боря по кличке Толстый. Голос у него был бодрый и деловой.

— Иван? Здорово! Слушай сюда. Виктор нашёл тех типов из Старого города. Готовься, сегодня вечером мы с ними потолкуем.