Охотник на Магов 7. Катастрофа

Глава 1. Чудо Света

О летописях завоеватели вспоминают в последнюю очередь. Когда остается пепел.

Потому никто не знает, когда бронзовый великан отбросил тень впервые.

Зато каждый уверен: Колосс Саргузский был до них, будет и после.

Именно он присный держатель ключей от Города. Бессменный привратник Дельмеи Магны. Страж Ларданов.

Новые Луны приносили с собой эпохи перемен. Гигант видел их все. То, как влияли сварливые спутницы на Осфен.

Сам Колосс — оставался, где и был. Разве что покрывался патиной только больше.

Его бой со стихией оказался неравный. Коллапс — всего лишь вопрос времени.

Саргузы менялись прямо на глазах исполина. Из идеи они стали Городом Солнца и Бурь. Он рос и богател, падал и восставал из пепла, разменивая хозяев.

Настоящий феникс. Впрочем, всему есть предел.

Колония у черта на рогах.

Светоч дельмейской цивилизации в краю дикарей и кинокефалов.

Вотчина Тиранов, где драхма перевесит жизнь любого.

Житница Илантии. Важнейший порт к югу от Цима. Транзитная точка, дающая легионам быстрый доступ к Тримогену и Пиретрее.

Дом для оголодавших варваров, что разграбили изнеженную Западную империю.

Некрополь, оставленный экспедицией восточных язычников Никандра.

При Магнусе Покорителе Саргузы обрели второе дыхание. А с его смертью и расколом империи вновь заимели суверенитет.

А потом пришли сарацины и установили тут эмират. Новую религию. Новый порядок не в пользу уже родного Равновесного Мира.

Каждый хозяин привносил в Город нечто своё. Одной рукой забирал, второй отдавал. Путь Саргуз через историю был тернист. Вплоть до тех пор, пока в акватории не показались ладьи норманнов.

Предки Барбинов явились в Ларданы, чтоб никому впредь не уступить свою власть. Чем не стабильность?

Знали бы они, какие беды ниспошлёт на Герцогство Седьмая Луна…

Если и вернётся власть Пантеона в Саргузы, точно не в обозримом будущем. Местный Колосс был готов подождать, обладая титаническим терпением. Такова античная, многовековая суть его.

Но как плоть человека под плетью, так и металл рвётся под гнётом времени.

Изумрудная патина изрядно поела великана. Лицо деформировалось, лишенное былых величественных черт. А моряки то и дело слышали скрежет бронзы.

Словом, Колоссу так и так оставалось недолго.

По крайней мере, гигант видел последний Парад Лун.

А ведь Седьмая — начало всех начал. С ней по обе стороны от Экватора должна восторжествовать вселенская справедливость.

Великан выдержал сотни сезонов, тысячи бурь. Но сегодняшняя стала для него последней каплей. Случилось то, чего никто не мог и предвидеть.

Мелкие толчки происходили в Саргузах из года в год. Ничего особенного. Однако на сей раз имело место настоящее землетрясение. Прямо в акватории.

Шесть минут к ряду дрожала вся бухта. Улицы Нижнего Города трещали по швам, в разломы сыпался весь Порт.

Дамбы, уплотнявшие береговую линию, кусками падали в море, давая воде накрыть доселе недосягаемые территории.

Хлипкий Акрополь развалился на составные части, не выстояв и тридцати секунд.

Колосс Саргузский держался до последнего.

Он хоть и трясся, стоял в грозовом ореоле, будто гекатонхейр.

Но скалы, обточенные морем, потеряли былую прочность. Одна из них раскрошилась прямо под правой пятой великана.

Гигант впервые дал крен. Лязг металла вторил рокоту грома.

Левая пята не могла удержать статую на месте. Треск примешался к рёву неба.

Центр тяжести сыграл с Колоссом злую шутку. Поврежденная временем бронза надорвалась в районе колена.

Тело великана понесло в море.

Он рухнул на дно акватории, расталкивая водные массы. Затем они схлопнулись, навсегда скрыв чудо света от взора смертных.

На одно чудо света к западу от Экватора стало меньше.

Символ Саргуз погиб. И погиб вместе с Городом, его породившим.

Оба они шли ко дну…

Глава 2. Ателл

День девятый, до полудня

Сверкнула молния. Удар пришёлся в руины аварийного дома.

Чуть запаздывая, тучи отозвались утробным рёвом.

Возле развалин, где от ливня гулям не скрыться, пробегали апостаты. Вели преследование.

Маги и ухом не повели. Знали, это магистр Ателл. Явился, посланный на выручку Иолантой. Чародеи не останавливались: негласно соревновались, кто быстрее загонит инквизиторов.

— Сюда! Скорее!

— Они туда повернули! Я видел!

Дельмей показался из развалин. Ещё пошатывался. Даже после сотого раза не свыкнуться с телепортацией. При слиянии с электромагнитным излучением по всему телу проходит пульсирующее жжение.

Всему виной преобразование субстанции на уровне элементарных частиц. Обращение в исходное агрегатное состояние сопровождается судорогами. Неважно, что длится переход ничтожные мгновения.

Ателл же претерпевал эффект сугубо накопительный.

Припал к стене. Вдохнул абсолютную влажность. Постоял пару мгновений, дабы охладить кровь. И только потом ринулся за подопечными.

Двойная игра сыграла злую шутку. Ателлу приходилось раболепствовать перед Ио, хотя Пращур никуда не девался. Бог Смерти ждал результата, знать не желая оправданий.

Магистр попал. И это еще аукнется.

— Треклятые псины. Где их носит?

Уже за поворотом остановился: адепты упёрлись в тупик. Никаких инквизиторов не видать. Во всяком случае, среди живых.

— Как это понимать? — цедил Ателл, шагая к апельсинам.

Те спотыкались об трупы, что разлеглись тут и там. В своё время орда загнала сюда патруль миротворцев.

Латники отчаянно держали оборону. Только вот потуги смысл не имели. Кадавры своё взяли.

Магистр осматривался. Взгляд источал скепсис. В стенах зияли двери и окна. Ситуация осложнялась, а время терялось. И для самого Ателла — в первую очередь.

Жилы под кожей вздулись. Кровь закипела.

В ушах сквозь стук пробивался требовательный голос Неназываемого:

«Не забывай, смертный. Твоя жизнь в моих руках. Киафы в опасности. Торопись!»

Дельмей засопел злобно. Чувствовал свою беспомощность. Было, что сказать владыке. Но понимал: никто и не подумает слушать. Поэтому терпел кнут. Малейший манёвр в сторону — и он сгниёт заживо.

— Где же они? Где?..

В уме открыл карту. Попытался представить, куда сладкая парочка могла улизнуть. А самое главное — куда юркнули отсюда.

Очевидно, отступили по соседним улицам. Против отряда Ателла выступить в открытую — чистой воды самоубийство.

Двойной агент помнил, насколько затейливая планировка античных улиц. Увы, этого недостаточно, чтобы выстроить логическую цепочку. Что хуже, толковых псиоников для зондирования под рукой не осталось.

Во время облавы «Феникс» покрошил их всех.

Взбешённый, магистр закричал:

— Ну как вы могли их упустить?! Остолопы! Точно не видели, куда делись?.. Кто их видел последним?!

Растерянные, апельсины разбредались кто куда. Осторожно перешагивали через останки миротворцев и гулей.

Некоторые выглядели удивительно свежими, тогда как прочих обчистили до костей. Из всей группы один отважился озвучить неудобную правду:

— Они как сквозь землю провалились. Достопочтенный магистр…

Ателл зашипел. Понимал, что следы не различить. Кругом вода. Холодная мутная жижа щекотала щиколотки.

Бросать врассыпную адептов чревато. Последствия будут наихудшими, ведь инсулы кишмя кишат кадаврами.

Не сносить головы, если вернётся к Ио ни с чем. Как и все женщины прямо или косвенно, она беспощадна. Дорвалась до власти, опьянев мигом.

— Проклятье…

К тому же, дождь стал нестабилен. То сбавит темп, то нарастит. Создавалось впечатление, будто облака вот-вот изольют последнюю влагу и смолчат на радость гулям. И неизвестно, ждать им полчищ, либо пронесет ввиду повсеместного потопа.

Шестое чувство подсказывало: инквизиторам ничего не стоило затаиться. В надежде запутать преследователей, либо совсем обрубить назойливый хвост.

Выходец Храма Бурь осёкся. Пришёл к мысли, что без потерь не обойтись. А ведь нынче смерть любого адепта Культ воспримет болезненно.

Без разницы. Ио жаждет возмездия, и она его получит. Ателл не подведет ни тех, ни других. Любой ценой.

Стресс делал своё дело. Магистр начал думать.

— Кто здесь онейромант? — громко осведомился и оглядел скопище.

Руку стеснительно вытянул женоподобный сарацин-полукровка.

Живо жестикулируя, Ателл объяснял:

— Осмотри каждую инсулу поочередно. Сквозь Аид. Я хочу знать, не засада ли это.

— Вас понял, магистр! — с притянутой участливостью отозвался сновидец.

Начал формировать изумрудную сферу, которая засветила бы души живых в обозримом радиусе. Получалось не так быстро и рьяно, как хотелось бы.

В Башне сновидцу приходилось налегать на сладкий псевдонектар, чтобы развить в себе таланты. На этом настоял приставленный куратор. Однако из-за наследственной предрасположенности зелья внесли кардинальные изменения в метаболизм. Суставы, не по годам пораженные ревматоидным артритом, слушались неохотно.

Как если бы этого мало, ревущие потоки эфира заставляли кровь бешено кочевать по венам, напрягая сердце и повышая давление.

Самозабвенно онейромант продолжал составлять заклинание. Но ровно стоять под тяжестью болячек было тяжело.

Он гнулся, будто жердь на ветру, и топтался в луже. Ненароком наступил на миротворца, чье обезображенное лицо выступало из воды.

Доспевавший упырь отреагировал мгновенно. Топазовые глаза распахнулись. С воплем гуль потянул к чародею поеденные лапы.

Полукровке хватило силы воли прервать заклинание без смертельной отдачи в мозг. Он завизжал, как девчонка. Отпрянул к оконной раме, приплясывая полубоком.

Чумные вырвали миротворцу ноги. Теперь зараженный слепо тащил тушу к заморышу. Разлагался, но как будто не обращал внимание. Готов был погибнуть, только бы добраться до сарацина. Хотя бы укусить.

— Это кадавр! — закричал кто-то.

— Не стойте столбом! — визжала беспомощная целительница поодаль.

— Вали, вали его! — подзуживал остальных маг кристаллов, не спешивший участвовать в расправе.

Первым опомнился криомант и навёл руку на упыря. Полил магией, и гуль застыл в воде угрожающей статуей. С широко разинутой пастью и лапой, протянутой к сновидцу.

Адепты насторожились, подозревая, что другие тоже пробудятся из-за шума.

У некоторых — особенно боязливых — сдали нервы. Начали закидывать сферами кислоты и лютого пламени всякий труп, что казался подозрительным.

Ввиду разгула магии над лужей начал подниматься удушающий пар. Сами апостаты кашляли, в спешке пресекая залп.

Ни один людоед больше не восстал.

Ателл покачал головой. Он не верил, что подопечные могут быть настолько неотесанными. Их выживание — чудо. Он видел, как более умелые и смышленые гибли ни за что. Дуракам везёт — но до поры, до времени.

Раз опасность миновала, онейромант выдохнул. Да только расслабился раньше времени. Он только хотел продолжить, как вдруг его рот прикрыло перчаткой с химеритовыми иглами.

Сердце замерло. Бедняга заскулил.

— Тс-с-с, — умиротворённо шипела Дора, оглядывая остальных отступников. — Детка, не надо кричать…

Радикалы еще не оправились. Бурно обсуждали произошедшее, отшучиваясь.

Магистр ощупывал лицо нервно. Понимал: отряд забрел в тупик во всех смыслах.

И не попишешь. Но то ли еще будет!

Персекуторы действительно предпочли остановиться. Верховные не сказали бы «спасибо» за бездумное отступление.

«Феникс» потерпел поражение и рисковал усугубить положение корпуса. Так что начальство и подавно не погладило бы девчушек по головушке, если бы они привели прорву террористов.

Рискуя жизнями, шифтер и гончая расселись по укрытиям. До победного ждали момента. И вот он настал.

Доре выпала честь сделать первый шаг. И Казадеи не заставила себя ждать.

Онейромант перепугался, но не внял вражескому совету. Пытался прокусить мерзавке палец через перчатку, руки болтались, пускаясь в волшбу.

Его потуги Доротею не удивили. Она просунула руку между лопаток.

Маг стал полупрозрачным. Казадеи стиснула пальцы на душе. Резко вырвала, разбивая на осколки.

Полукровка плюхнулся в воду. А шифтер ощутила, как всё тело пробирает от эфира — мучительной ломки как не бывало.

Абстинентный синдром утих, но обещал вернуться.

Шум привлёк внимание апостатов. Увы, было поздно.

Дора метнула заряд тока в воду. Молнии зазмеились, моментально оплетая магов.

Оглушительный стрекот наполнил тупик. Разряд был такой сильный, что все отступники загалдели чайками. Тела забились в конвульсиях. Казалось, вот-вот разорвутся на куски, разбрызгивая кровь по стенам.

Сердца террористов останавливались одно за другим.

Внутренние органы расслаблялись, давая выход накопившимся испражнениям. Глаза или вытекали, или стремительно запекались, будто яблоки в меду.

На коже вспыхивали сиреневые синяки. Ветвились причудливые кривые линии, шли «стрелочками», напоминая разливающиеся на множество рукавов реки.

Лишь одному пироманту посчастливилось убраться из зоны поражения. Пятясь, рассекал ногами лужу, только бы не задело.

Ателл был прекрасно знаком с магией электричества и выставил блок машинально. Остался цел и невредим.

Казадеи плюхнулась в укрытие за глинобитную стену. Грудь резко вздымалась: пыталась восстановить дыхание. Ощущала боль от того, сколько эфира утекло через пальцы. Неприлично много. Больше, чем обычно. И это дурной знак.

Чародеи валились почти синхронно — погрешность вызывали только конституции тел.

Далее в бой вступила Верде. Она заняла инсулу на противоположной стороне. Если «Фениксу» бы не повезло с гулем, так и так Джада должна была отвлечь внимание террористов для Доры.

Брюнетка выпрыгнула из окошка, подбираясь к пироманту. Едва ноги опустились в воду, тот повернулся.

Клинок обрушился на черепушку сверху-вниз, раскалывая кости, задевая мозг.

Перед глазами террориста всё поплыло. Радужки выглядывали из-за верхних век. На достигнутом гончая не остановилась и потянула радикала на себя.

Апельсина повело на стену. Он разбил себе висок. Сержант с силой выдернула саблю.

Отступник, ещё качаясь, уселся в лужу задницей. И только потом упал, качаясь на вялой волне. По поверхности побежал бурый шлейф.

Дора тоже на месте не стояла.

Джада плясала, а магистр готовил заклинание. Выжидал момент. Здесь на него и налетела Казадеи.

Ателл повернулся, за спиной слыша всплеск воды. Остолбенел, едва встретился глазами с капралом.

Локоть угодил в подбородок язычнику по кривой.

Он клацнул челюстями. В ушах засвистело. Нижняя сместилась вбок, заныл желвак. Его сбило с ног.

Магистр мешкал. Даже потеряв концентрацию, мог не бояться электрической отдачи: эфир так и не вышел за пределы тела.

Распластавшись в воде, радикал пустил грязный фонтан ртом и стал приподыматься с трупа миротворца. Останки слегка погасили падение.

Террорист цеплялся за жизнь до последнего, хотя в одиночку справиться не смог бы. Подсознание отравляло рассудок. Напрашивался неутешительный вывод: он подвёл всех — и настоятельницу, и Пращура.

Что хуже, подвёл себя.

Едва Ателл согнул голову, перед глазами мелькнуло остриё сабли. В опасной близости от щетинистого горла. Потуги сошли на нет.

— Руки за голову! Мордой в пол! — скомандовала сержант.

Дельмей пришёл в ступор. Не мог понять, свезло или нет. Ясно одно: персекуторы берут его в плен.

Перед глазами проносились тошнотворные образы, навеянные слухами о гармонистах. Пытки давно стали притчей во языцех даже по ту сторону Экватора.

Согласно кодексу, персекуторы пленных не брали. Незачем. Видимо, две мерзавки преследовали определенную цель. Так просто Ателл не отделается.

Ему не жить, а о лёгкой смерти можно забыть. Наплыв трусости парализовал его. И не заметил, как последний шанс воспротивиться растаял.

— Кому сказано?! — рявкнула брюнетка.

К ним брела шифтер, поигрывая иглами. Чуть что, пустит в ход руну.

Со всех сторон обложили! А крыть — нечем.

В кадык упёрлось лезвие, филигранно надрывая кожу. По шее алой слезой потекла кровь. Её тут же сбило дождём.

Над Саргузами пронеслась молния, ударив у Театрального Холма.

Плачущее небо взревело и стало заливать Город с удвоенным усердием: тропический циклон раскалялся донельзя; за нескончаемым ливнем поспевал смерч, потоп и гибель всего сущего, будто в сюжете из Дюжины Столпов.

Магистр сдался. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

— Дора! Давай сюда кандалы! — призывала Верде, не спуская с фанатика глаз.

Казадеи стянула перчатки. Подалась вперёд и стащила с кушака наручники. Пришлось позаимствовать у миротворцев, что погибли в тупике.

Придя сюда, сестры по несчастью посчитали, будто забрели в никуда. Но нет.

Целое поле для стратегического гения.

Шифтер склонилась Ателлом и взяла его за левое запястья, сгибая руку обратно — к пояснице. Прошептала:

— Только дёрнись, мразь. Я твои мозги в фондю расплавлю…

Магистр хмыкнул, потеряв связь с реальностью. Предпочёл бы умереть на месте — очутиться где угодно, только бы не проходить уготованные страдания и унижения.

Закончив с кандалами, Доротея отстранилась. Джада потащила за цепь и начала поднимать его на ноги. В плечах заныли суставы.

Будто предупреждали: если инквизитор далеко зайдёт, Ателлу грозит двойной вывих. Дельмей застонал от боли.

— Тише. Я еще даже не начинала, — приговаривала сержант, глумясь.

Дора зажмурилась, её зубы стиснулись. Ровный стан выгнуло назад от спазма. Обращение к рунам причиняло боль вполне физическую. Её обуревал страх, однако со своими тревогами даже обратиться было не к кому.

Всем плевать. И помочь никто не в состоянии. По-настоящему.

Девчушку кидало из стороны в сторону. К горлу подступала тошнота. Но желудок опустел давно. Недоставало и желчи, чтобы исторгнуть из себя хоть что-то. Лишь дождь освежал, даруя какое-никакое облегчение.

Когда стало ясно, что язычник не представляет угрозы, Верде повела его к Доре. Осведомилась:

— Всё хорошо, дорогая?..

— Я в порядке, не переживай, — пробормотала Казадеи, будучи белее снега. — Мне бы нектара. Хоть капельку. Ломит все тело…

— Корпус должен быть поблизости, — догадывалась брюнетка, искренне сочувствуя. — Мы мигом доберёмся.

Выдохнув хрипло, Доротея посмотрела на гончую искоса и кивнула.

Шапка волос облепила голову щупальцами осьминога, с которых стекали жирные капли дождя. Словом, вид был мертвецкий.

— Это точно все апостаты?.. — осведомилась шифтер.

Сержант усмехнулась. И хотя самой было горестно, что «Феникс» пал, старалась сохранять энтузиазм. Они потеряли столько хороших людей, но не попишешь уже.

За напускную беспечность цеплялась подобно утопающему.

Казадеи просто пребывала в прострации: до сих пор не поняла, что произошло на перекрестке.

— Маги уже задали бы нам взбучку по первое число, так ведь? — намекнула сержант и одарила террориста хлёстким подзатыльником. — Не дёргайся.

Тот выдохнул гневно.

— Согласна, — буркнула шифтер, утирая с лица дождевую воду. — Идём тогда. Чего лясы точить? Весь корпус только нас и ждёт…

— Понять бы ещё, где он…

Шифтер первой выдвинулась к развилке. Время от времени склонялась к ближайшей стене и шла вдоль. Силы мерно покидали её.

Джада намертво ухватилась за толстую цепь кандалов, резко толкнула чародея коленом в копчик, чтоб тот выпрямился.

Ателл стиснул зубы и зашипел.

Брюнетка шепнула на ухо:

— Похоже, тебе выпало восемнадцать карат несчастья. Ты так не думаешь, ублюдок?..

Она повела радикала прочь.

Язычник не проронил ни звука: точнее Джады он ни за что бы не описал, как вляпался.

Глава 3. Доклад

День девятый, полдень

Дора прокручивала воспоминания о засаде. По мере того, как Верде вела повествование.

Джада рассказывала начальству всё, что видела сама за последние дни.

— … Буквально через минут пятнадцать мы наткнулись на группу Дрекслера. Они сопроводили нас, — продолжала она.

Шифтер отчаянно пыталась вслушиваться в речь. Лишь так могла отвлечься от острой жажды нектара. Они прибыли в донжон, да только никто ей не удосужился выдать зелье.

Сейчас они стояли «на ковре» у Энрико. В кабинете, что принадлежал начальнику стражи. Здесь пристроились так же сестра Кьяра и капитан Рауш.

Ныне Карл — третий человек в отделе после двойняшек Малатеста. Безоговорочно, раз Вальдеса нет.

Под началом Верховного впредь числилось под сотню персекуторов. И чуть больше миротворцев. Хватит ли их, чтобы избавить Саргузы от Культа?

Девушки склонили стыдливо головы, ещё обтекая от ливня.

Сержант отдувалась за обеих, как могла. Знала, что ласковых слов ждать не приходится, и пыталась как-то охладить гнев начальства. Только брюнетка проиграла заведомо. В конце концов, заложила руки за спину, приподняла острый подбородок и подытожила хмуро:

–… И вот мы здесь. А команда Дрекслера вернулась на место, чтобы собрать уцелевшие медикаменты.

Рауш кивнул.

— Буду знать, — пробормотал он умиротворенно.

До отчета он был не в курсе судьбы своих. Предательство ван Диммена бородач воспринял холодно. Сохранял видимость того. Но то и дело все слышали, как он скрипит зубами.

Шифтер подняла глаза. С опаской уставилась на Энрико. Тот скрестил руки на груди, не перебивая Джаду. Едва ощутив взор Казадеи, тут же вступил в дуэль взглядов.

Кроваво-красные глаза обжигали кожу, будто солнце в знойный полдень.

Лгать себе бессмысленно. Каждый, кто присутствовал в кабинете, осознавал: «Феникс» провалил миссию с треском.

А мимолетные успехи в расчёт не брались. Никто в глаза не видел ни чудовищ, ни чародеев, что сунулись в Университет. Штурм завода забылся.

И поражение им выйдет боком.

В кабинете лишь Кьяра Малатеста выглядела отстраненно. Вела себя, будто всё происходящее безразлично ей.

Унылый монотонный рапорт тянулся подобно дёгтю с ковша. Капитан «Медузы» считала ворон и просто отдыхала душой.

Что сделано, то сделано, решила она. Есть более насущные вопросы.

Как только формальности исчерпают себя, и брат перестанет возиться с девицами, Кьяра поднимет нужные темы.

Один на один.

Энрико стоял у письменного стола, полубоком к подчинённым. Расцепил руки и размял пальцы до хруста.

С неприкрытым осуждением стал переводить взгляд. С Доры на Джаду, а затем — на Рауша. Тот нахмурился. Казалось бы, он при чем?

Кьяра прочитала мысли брата, наклонила голову, будто сова.

Из-за маски не видать, но капитан улыбалась. Радовалась, что не она одна отбросила тень позора на отдел.

Кто потерпел фиаско больше остальных, еще выяснят.

Брюнетке показалось, пауза чересчур затянулась.

Модрич их попросту не допускал, безудержно болтая. Прочитать, что значит затишье, сержант не сумела.

Напряглась, гадая, насколько дурные вести принесла. Молилась, лишь бы Малатеста не спустил на них собак.

Верховный собрался с мыслями. Откашлялся в кулак.

По ходу истории девушки заметили, как менялось его выражение лица.

Альбинос был рожден в лоне Церкви. Ради служения Ей же. Она была его домом, так что тревоги трансчеловека преследовали пёстрые. Не только сугубо профессионального характера, но даже почти сыновьего.

Сердце и душа его оставались глухи. Зато тело непроизвольными движениями выдавало реакции. Тут глаз сощурит, там краешек тонких губ дернется.

Как бы он ни превзошел простого смертного физиологически, оставался существом той же природы.

Энрико подался вперед, сложил у низа живота руки «домиком». Напряг желваки.

На белом виске выступила синюшная жилка, что застыла под полупрозрачной кожей, будто ползущий червяк.

Мутант облизнул пересохшие губы и подвёл итоги:

— Группы Ревердена и ван Диммена погибли в полном составе. Из группы Вальдеса уцелели только вы…

Трансчеловек откашлялся, лишь бы голос не истончился предательски. Ноздри зло изгибались, придавая носу вид хищного клюва.

–…ретировались посреди боя, оставили братьев по вере умирать. Привели в корпус пленного террориста для допроса. Ничего не упустил?

Звучало гадко, и всё же, такова правда. Скрывать её или придумывать отговорку Джада не стала.

— Так точно.

Брюнетку насторожило, что мутант обошёл светлые моменты рапорта. Но попробуй достучись до холодных сердец.

Шифтер покосилась на сержанта, воображая, какой «разнос» ждёт их. Покачала головой и с толикой сожаления прошлепала губами беззвучно:

— Вот так попали…

— Может, стоит им сказать? — намекнул Рауш.

Сержант покосилась недоверчиво.

— О чём это?.. — пробормотала она.

Альбинос поджал губы, разъяренный выходкой командира «Цербера». Он закрыл глаза, сцепил руку в кулаке. Решил пояснить:

— Дело в том, что вы не единственные, кто выжил под началом у Вальдеса.

— Вот как… — проронила брюнетка. Стало стыдно.

Кто бы ни выжил, она не знала, как смотреть в глаза своим. Получается, они с шифтером и правда бросили кого-то на произвол судьбы. Ещё живых!

— Хвала Противоположностям! — оживилась Дора, улыбаясь. — Так кто же?

— Ингрид Бенеке и Альдред Флэй, — скрипуче ответил бородач.

Энтузиазм Казадеи поубавился. Однако она была рада, что капрал еще с ними.

— Где же они? С ними всё в порядке? — осведомилась Джада. Чуть воспряла духом.

— С Ингрид — вполне. Вернулась к ментору, — заявил Энрико, усаживаясь за стол. Откинувшись на спинку стула, между делом дополнил: — А вот Альдред уже покойник. Он преступил Кодекс. И сейчас им занимается отец Жермен…

— Что?.. Как это понимать? — осеклась Верде.

— Разумеется, девочки, вы не знали о его проделках, — надменно бросила Кьяра, стоя за братом. Рука её опустилась на спинку стула.

— Альдред подделал документы. Оформил их так, будто уже значится мёртвым, чтобы забрать положенные выплаты по уходу в самоволку, — объяснил Рауш. — Не он один такой. У него были подельники. По крайней мере, выявили одну. Она-то и проговорилась о Флэе под пытками…

— Сказала даже, это Альдред её подначил, — хмыкнул Малатеста.

— Только неважно, кто «первый начал». Закон Церкви един для всех, — строго обозначила Кьяра.

— Может, есть кто-то ещё. А может, лишь они двое. Возможно, они состояли в особых отношениях. Такой вариант лишь отягощает преступление. До завтра им не дожить. Это точно, — рассудил Энрико. — Буассар давно жаждал кого-нибудь помучить. Голодный пёс…

Бородач осклабился: нравилось ему, когда о худших выражались без прикрас. Отец Жермен заслуживал куда более громких эпитетов.

— Я… — стушевалась Дора и отвела глаза. Стиснула зубы. — Прошу прощения, Верховный. Я просто… не могу в это поверить.

Альдред говорил другое. Но если правда на стороне начальства, она была даже рада, что Флэя настигло правосудие. Бы.

Как бы там ни было, временный попутчик успел показать себя с лучшей стороны. Стал другом.

Слова, им сказанные в общежитии, шифтер теперь понимала правильно. Ренегат хотел сбежать и, прибившись к ним, был где-то на полпути, чтобы воплотить замысел.

Уж лучше бы своего добился, думала Дора. Хотя бы он. Однако вслух такое сказать не решилась.

Верде не проронила более ни слова. Проявила солидарность с Казадеи.

Благородно и отчасти романтично гибнуть вместе с тонущим судном. Не быть «крысой». Но всегда и везде именно своя жизнь представляет первостепенное значение для индивида. И любой бы инквизитор улизнул, если б сумел.

Джада и Дора — не исключение. Флэй свой шанс получил. А вот они — еще нет. Может, удача и вовсе им не улыбнется.

— В любом случае, ни Ингрид, ни Альдред больше не имеют отношения к «Фениксу». Вернёмся к вам…

Энрико стал перебирать бумаги. Нашёл нужную и принялся сверять записи.

Рауш отметил, пользуясь паузой:

— Дамы, вы знали, что Драго Узелац — предатель?

— Предатель? — Дора нахмурилась. — Это как?

— На этом настаивал Альдред, — сухо отозвался бородач. — У меня доказательств нет. Как он сказал, Драго перерезал горло капитану. Похоже, его завербовали агенты Культа. Только вдуматься…

— Я слышала, в Корпусе хватает изменников, — отвечала Джада. — Но Драго — последний, на кого бы я подумала. Он — и чтоб прирезать Рамона, как свинью? Быть не может!

— И я не верю, — поддержала шифтер. — Смахивает на бред.

Сержант старалась отвлечься: её уже тошнило от всей этой священной войны. Хотелось одного — чтоб она поскорее закончилась. А больше всего боялась быть перемолотой в грядущей фазе затухавшего конфликта.

— Аналогично, — вздохнул командир «Цербера». — Я сам в замешательстве. Хороший боец. Был. Где только оступиться успел, а?..

— Этого мы не узнаем, — отозвалась Дора. Голос отдавал сталью.

Абстинентный синдром набирал обороты, из-за чего пустые пересуды лишь усугубляли её головную боль. Девушка оказалась не в том положении, чтобы крикнуть, велеть всем собравшимся просто заткнуться.

— Жизнь еще способна удивлять. — На лице Джады проявилась кривая, надменная ухмылочка. Она не могла не сказать: — Чего стоят ван Диммен, Босворт и иже с ними…

Бородач злобно зыркнул на неё. Вены зажгло огнём от гнева. Как вдруг Рауш спрятался за маской пренебрежения, захохотав утробно.

— Человеку свойственно ошибаться. Даже луру. В отношении луров. Если бы я прознал о предательстве вовремя, сам бы прикончил. Нечего кровь нашу позорить…

— Не сомневаюсь, — усмехнулась брюнетка. — Хотя можно просто признать: вся эта теория превосходства — чушь собачья…

— Если бы, девочка. — Рауш был неумолим. — Империя Луров — живое тому подтверждение. А вырожденческая перхоть иной раз и среди нас попадается. Поэтому важно её вовремя искоренять.

— О, орда справилась на «ура», — хмыкнула Джада, с наслаждением раздражая бородача. Рассказывать о казни Босворта посчитала лишним.

— Я хорошо их вымуштровал. Бились за свои жизни до последнего. Жаль, выдержки не хватило сохранить корпусу верность.

— Эти бойцы с гнильцой оказались. А Вы не боитесь, что в «Цербере» есть еще предатели? Может, в разы подлее! — съязвила брюнетка.

Верде и вообразить не могла, что попала в точку.

— Скажешь тоже, дорогуша! — рассмеялся Карл. — Те, кто еще жив, не пальцем деланы. Уж в этих я уверен.

— Право Ваше, — не стала спорить гончая.

— Так… — привлек их внимание Энрико. — В отряде «Феникс» людей осталось немного, но достаточно, чтобы не расформировывать…

— Жаль, я думал, девочки перейдут под моё начало, — шутил Рауш.

Малатеста зыркнул осуждающе и продолжил:

— Командование перейдет Армандо Коллеоне. В звании капитана…

Альбинос отдельно пометил в табеле этот момент. У брюнетки задергался глаз. Не могла смолчать:

— Отец Энрико, при всём уважении… я не согласна!

Дора посмотрела искоса, ничего не понимая. Рауш заулыбался. Верховный уставился исподлобья, испытующе. Его сестра опешила:

— Откуда в тебе столько наглости? Вертихвостка!

Верде закусила губу, чудом подавив порыв зарубить командира «Медузы».

— Что значит «не согласна», сержант? — осведомился Малатеста холодно.

— Из Ревердена или Галаша вышли бы отличные капитаны. Проблема в том, что они погибли при исполнении. А Коллеоне при первых трудностях бросился наутёк. Мы безоговорочно выполняли приказы. А его в Университете и близко не было!

— Под его началом целая группа бойцов. Была и осталась, — напоминал Энрико. — А повышение — просто формальность.

— В самом деле, — заступился за Коллеоне Рауш. Он расставил широко ноги, скрестил руки на груди. Казался еще массивнее, чем был и так. — Лейтенант или капитан — велика разница?

— Решение не имеет ничего общего со справедливостью, — сказала сержант, как отрезала. Ей в руку вцепилась украдкой шифтер.

— Не надо, Джада! — просила Казадеи.

— Тише, — шикнула та и одернула ладонь. Дора наседать не стала.

— Допустим, — холодно отозвался Верховный— У Вас есть предложение получше?

Брюнетка поджала губы, не решаясь до последнего озвучить мысль. Но она уже вписалась в спор. Позицию следовало отстаивать до конца.

— Может прозвучать грубо, но сразу за Коллеоне иду я. В «Фениксе» нет иных кандидатов, которые бы могли взять на себя управление отрядом. Быть может, Армандо и лейтенант, но он и палец о палец не ударил в Университете. И так постоянно было — его группа вечно на третьестепенных ролях. То ли дело мы. То ли дело я.

Не выражая эмоций, Энрико подался вперёд. Подпёр ладонями подбородок и подытожил:

— Интересно…

— Если кто и заслуживает стать капитаном «Феникса», это я, — решительно бросила Верде.

У неё имелись резонные причины. Вальдес видел в них с Имре командиров на замену.

Коллеоне же всегда слыл приспособленцем, во всех смыслах. Большего, чем поддержки живой силой, от него ждать не приходилось.

Отряд «Феникс» и без того сильно пострадал. Армандо же мог ненароком уничтожить его окончательно.

Не сказать, что Джада справилась бы лучше. Тем не менее, из двух зол всегда следует выбирать наименьшее.

— Так это смелось или безрассудство? — потешался Карл.

Брюнетка ему импонировала. Впредь он не видел затравленную глупышку, чье доброе имя навсегда похоронил постыдный, грязный ярлык. Она росла. Личностно. И это Рауш не мог не признать.

— Сильное заявление, — отметил Энрико с каменной физиономией.

Глава 4. Субординация

Верховный хотел поставить Верде на место, как вдруг сестра Кьяра мягко тронула его за плечо. Сладким голосом настояла:

— Позволь мне. Незачем утруждать себя пустыми пересудами…

Энрико поглядел недовольно. Его гнев потух.

Нельзя покупаться на кичливость служащей и опускаться до её уровня — это вне этики. В частности, Верховных. Но преподать урок Верде стоило.

И уж лучше Кьяра, нежели он. Смягчившись в лице, Энрико махнул рукой.

Ему не повезло с эмпатией и выражением эмоций. То ли дело сестре. Всё при ней. И она спокойно сохраняла над ними контроль, будучи более совершенной, нежели братец. Он, холодный, более отвечал требованиям, которые предъявляют Верховному.

Кьяра была не из тех, кто понапрасну сотрясает воздух. В их отделе первостепенную важность представляют поступки.

Эффективные. Брюнетке следовало учесть: за длинный язык она получит по первое число.

Обойдя стол по краю, капитан встала прямо перед сержантом. Джада стиснула зубы. Застыла, как вкопанная. Поняла, что сказала лишнее, но до сих пор гадала над суровостью уготованной кары.

Сквозь маску было не видать кроваво-красных глаз. И всё же, гончая понимала: мутантка испепеляет её взглядом.

— Всё бы ничего, если бы за твоими дрянными заявлениями крылось нечто стоящее. А так — пшик. «Медуза», «Цербер», «Феникс» — да, всем отрядам пришлось непросто. Но в вашем произошёл сущий кавардак. Ляп на ляпе…

Сержант не отвечала, давая альбиноске высказаться.

— Когда следовало затаиться, вы поперлись через Город, рискуя попасться орде. Ваш застрельщик был ранен, причем серьёзно. Это балласт, от которого вы не избавились. Расплывчато скоординировали, куда направиться группе Ревердена, — и что из этого вышло? Проявили неосторожность и попали в засаду. А позже и вовсе оказались в западне. Зачем-то разделялись. Шаги предпринимали в обход командира. Наконец, проворонили налёт. Исчерпывающие аргументы, сержант?

Джада скривила губы.

— Разве я должна сейчас расплачиваться за чужие ошибки?

— Забыли о коллективной ответственности? Своеволие ни к чему хорошему Вальдеса не привело. И к его неразумным решениям вы отнеслись попустительски.

Противоречие на противоречии. Кьяра так рассуждала нарочно: просто хотела донести, что Верде еще мала и глупа заправлять отрядом.

— Может, вам и правда черная кошка перебежала дорогу. Но знаете, сержант… Вас мало привязать к столбу и выстегать плетью. За ошибки. За наглость. Никто и не подумал бы, что в «Фениксе» бойцы так легко мешают с грязью доброе имя отдела, игнорируют приказы Верховного. При любом другом случае я бы просто… вздернула Вас, Верде. Лично!

— Таких эксцессов лучше не допускать, — пробормотал бородач, пытаясь разрядить обстановку. Всё без толку.

— Я не с Вами разговариваю, брат Карл! Помолчите, — бросила Кьяра надменно. — Если желаете, очередь и до Вас дойдет…

Рауш фыркнул. Мутанты ему нравились всё меньше.

Энрико заметил, как у брюнетки дёрнулся. Джада явно хотела что-то сказать. Уж больно остро гончая отреагировала на законное проявление несправедливости. Тем более, к себе любимой.

У неё было сугубо субъективное понимание этого слова.

Бойцов из других отрядов Малатесты знали мало. И всё же, Верховный высоко оценивал Верде, читав её досье. Но ни брат, ни сестра сейчас не спустили бы и лишнего звука в свой адрес.

Модрич слишком расслабил отдел. А между тем незыблемо простое правило: дисциплина превыше всего.

Кьяра продолжала:

— Только в нынешних реалиях каждый инквизитор на вес золота. Живой… — подчеркивала она. — здоровый. В особенности — персекуторы. А от «Феникса», на минуточку, осталось девять человек. Считая людей Коллеоне!

Джада подалась вперёд, на мутанта, будучи не в силах терпеть осуждение:

— Что мы могли сделать?! С самого начала всё пошло наперекосяк! Если на то пошло, если бы не ошибки начальства, Культ в жизни бы не взорвал стену! Удобно всё валить на выживших… Но я там была. Я видела!

Гончая забывалась.

Альбиноска поспешила напомнить, что это не милая беседа в термах, а рабочая обстановка.

Себе начальство могло позволить говорить как угодно. Иначе нельзя удержать в узде стадо бывших уголовников, военных преступников, нелегальных иммигрантов, наёмников и прочих отбросов общества.

Альбиноска без зазрения совести потянулась к лицу Джады. Стиснула пальцами её щёки, подтянула ладонь на себя. Прямо показывала дрянной девчонке её место.

Сержант всхлипнула и заскулила. Кьяра глядела на неё хищнически.

— Я вынуждена повториться… Сейчас нам важен каждый. Но если Вы, сестра Джада, продолжите перечить начальству, я пересмотрю свои взгляды. Это ясно?..

Брюнетка ничего не ответила, боясь лишнего сболтнуть. Кьяра это поняла. Энрико считал, подобного обращения сержант не заслужила, хоть и успела начесать языком на трибунал.

На месте сестры Верховный попросту отчитал бы подчиненную — не больше, не меньше. Начальник отдела вмешиваться не стал.

Кьяра дёрнула головой, кивая косо, и отпустила нахалку. Оставила её с чувством детской обиды, как если бы лишили сладкого рулета или отказались купить куклу.

— Таким образом, корпус лишился последнего юстициара. Относительно вменяемого, прошу заметить. В одной группе спокойно сосуществовали дезертир и перебежчик. Превосходно. Вы подскажите, на чьей совести все эти смерти в «Фениксе», м? Кому должно быть стыдно перед Верховным? В конце-то концов… чья вина?

Разбитая в пух и прах, Верде опустила голову. И так ясно, кого подразумевала альбиноска, дабы лишний раз принизить. Пусть и были моменты, когда Джада могла всё изменить, едва ли она заслуживала публичного порицания.

Губы гончей трепыхались. Она чувствовала себя жалкой. Издевательствам не видать конца и края. Нишу, освобожденную Босвортом, заняла Кьяра. Недочеловек, не имевший о ней и малейшего понятия!

Было понятно, чего добивалась капитан. Не получив своё, ни за что не отпустила бы Джаду. Сержант это прекрасно понимала. Гадала лишь, чем чревато пойти на попятную.

Перед смертью не надышишься.

— Моя вина… — вяло проронила брюнетка.

Звучало так… неискренне!

Обуреваемая смятением, гончая еле сдерживалась, лишь бы не захныкать. Ей было ненавистно чувствовать себя посмешищем.

Но даже бывший возлюбленный, едва остыла страсть, не знал пощады, строя козни. Чего говорить о совершенно чужом человеке. О трансчеловеке — тем более.

— Всё никак не расслышу… Погромче, пожалуйста! — глумилась мутантка. Она оттопырила ухо ребром ладони, чуть наклонилась к Джаде.

— Это моя вина! — вскричала сержант.

В надежде, что так её оставят в покое.

— Именно так, милая, — осклабилась Кьяра и потрепала гончую за щёку.

Унижения не прекращались. Джада залилась краской от злости. С горечью осознавала собственную беспомощность.

Абстинентный синдром чуть отступил. Дора находила смешным то, как сестра Верховного муштровала сержанта. Ей-то было легко: звёзд с неба не хватала и делала ровно то, что от неё требовалось, причем — безропотно.

Брюнетка не выдержала, чуть отступила назад. Со злости боднула скулой запястье Малатесты.

Не больнее комариного укуса, но мутантка округлила глаза, пытаясь переварить наглость. Казалось бы, невинный жест. Но непростительный!

Кьяра умела запутывать людей ловкостью рук. И внезапно гончая отлетела назад. Её просто огрели хлёсткой пощечиной. Всё одно: как ветром сдуло. Рука тяжелая. Джада на миг позабыла, как дышать.

При ударе сержант больно прикусила язык и, всхлипывая, распласталась на пыльном полу. Упала горе-гончая гулко, будто мешок со свёклой.

Зашипела от боли, не зная, за что и схватиться: за лицо или затылок. Во всяком случае, пощёчина отрезвила. Наблюдая, Дора бессознательно заулыбалась, как блаженная.

— По-твоему, смешно? — с укоризной бросила мутантка.

Она подалась на неё грудью вперёд. Кьяра нависла над Казадеи, словно гора над пастушком, и засопела.

Джада вставала, потому что альбиноска позволила, хоть и негласно. Всё внимание Кьяры переключилось на шифтера.

Сестра Верховного демонстративно опустила руку на эспадон.

— Если у тебя хватило ума весь рапорт отмалчиваться, это не значит, что гибель товарищей к тебе не относится. Понимаешь, деточка?.. Или подоходчивее объяснить?

Шифтер часто закивала, чуть отпрянула и выставила раскрытые ладони — сдалась без боя. Мутантка стиснула зубы. Казадеи не желала вкусить и долю горюшка, что перепало сержанту. Она всем видом пыталась это донести.

— Всё, всё…

Да только Кьяру было не остановить. Она попыталась ухватить за шкирку Доротею, но та юркнула прочь.

Хотя бежать было некуда.

— А ну-ка сюда!.. — властно рявкнула альбиноска.

С такой стороны Энрико сестру еще не открывал. Даром что делил с ней утробу. Угрюмо наблюдая, Верховный жевал губы и массировал впалые щёки пальцами. Осознал: было ошибкой доверять дисциплинарное взыскание. Нутром чуял, грядет беда.

Мутантка ухватилась за шиворот Казадеи. Потащила назад, легко разворачивая. Веса и силы в альбиноске было в два раза больше, чем в щупленькой Доре. Шифтер чуть не врезалась лицом в торс Кьяры, но та заблаговременно остановила её.

Командующая впечатала кулак ей в брюшину. Так, для профилактики. С целью отрезвить.

Дора посыпалась, кряхтя и сгибаясь в три погибели.

— Ловкая мерзавка!.. — хмыкнула сестра. Но оставалось неясно — в укор или с восхищением. Скорее, пятьдесят на пятьдесят.

Как если бы этого мало, альбиноска швырнула Доротею за себя. Та громко ударилась лбом об перегородку стола.

Энрико тут же встал от неожиданности. Бумаги, что разложил по поверхности, чуть не посыпались вниз. Это слишком.

Ситуация вышла из-под контроля. Однозначно.

Тем временем Доротея начала вставать, не то кашляя, не то рыча от боли. Абстиненции и след простыл.

Её оливковое лицо приобрело пунцовый цвет от натуги. Впрочем, хватило ума стерпеть и зарубить на носу горькую науку.

Впредь улыбку она для кулуаров прибережет, а вот при начальстве будет держаться холодно. Дору никогда не молотили в Инквизиции. До сего дня.

Рауш стоял, где и был. Особо не реагировал на взбучку. Только и делал, что смотрел в точку и качал головой, вслушиваясь, как наземь валятся тела.

Кьяра подлетела и к нему, войдя в небывалый раж. Её распалило, что происходило крайне редко. Но всякий раз, как ни крути, сулил беду окружающим.

— Вам есть, что сказать, брат Карл?! — вспыхнула мутантка, глядя сверху-вниз. — Ну же, не стесняйтесь! Не молчите!

— Сестра, — позвал Верховный. Властно и строго.

Сам сам усаживался обратно и поправлял стопку документов.

Та остановилась, поворачивая голову к брату через плечо и прислушиваясь.

— Этого достаточно…

Кьяра повернулась к Раушу. Тот смотрел, будто ощерившийся волк. Свою неприязнь к вырожденцам Карл не скрывал. В его глазах мутантка прочитала простой посыл: будь его воля, перерезал бы отродье.

Альбиноска хмыкнула, более раздувая конфликт. Бросила отрывисто Верде и Казадеи:

— Встали. Живо!

Джада и Дора так и сделали. Оправившись, подравнялись и встали на одну линию с командующим «Цербера». Тот с сожалением поглядел на девушек. Сколько бы ни несли в себе лурской крови, такого обращения не заслуживали. Люди есть люди.

Кьяра горделиво расправила плечи и гавкнула, будто обозлённая псина:

— Хоть в чем-то вы, сестрички, справляетесь…

Энрико стало безмерно жаль гончую и шифтера. Не сердцем — умом.

Ведь мало того, что они искупались в городских нечистотах и крови, так еще и начальство задало отменную трёпку.

Верховный посчитал долгом вклиниться. Попытался подбодрить девиц:

— Сновидческое заклинание — уже что-то. За медикаменты и ликвидированных враждебных элементов отдельное «спасибо». Если бы вы еще эту ведьму прихлопнули, цены бы вам не было…

Говорил об Иоланте с зубовным скрежетом. К полудню девятого дня в корпусе ни для кого не было секретом: в Саргузах Культом заправляет именно она. Без неё структура была бы ветхой. Её появление всегда сулит ошеломительные потери для Инквизиции. Так и в случае с группой Вальдеса…

Правда резала глаза. Как ни крути, это Энрико просчитался. Если бы Малатеста воспринял всерьёз возможную угрозу, что исходила от Ио, Корпус вел бы себя осторожнее. Большую часть ушедших удалось бы сохранить.

Но почему язычница без конца натравливала радикалов на бойцов брата Рамона? Должно быть, они прознали об Ингрид…

Так или иначе, Доротея и Джада поглядели на него с изумлением: тёплых слов они не ждали, да и не поняли сразу, о ком конкретно велась речь.

В конце концов, догадались.

— Чего языки проглотили?! — рявкнула Кьяра, не давая спуску. — Что вы должны сказать Верховному?..

— Благодарствую! — загалдели сестры по несчастью.

— Так-то лучше! — отметила та снисходительно и скрестила руки на груди, задрав нос выше некуда.

— Вы поймали магистра Культа. Это хорошо… даже очень. Я не знаю, кто он, но лучше его не оставлять наедине с миротворцами. Наших легко спровоцировать. Или мажок их прикончит, или они его, — продолжал Энрико, почёсывая кончик носа. — Раз фанатик здесь, он представляет прямую угрозу. Разберитесь с ним. У вас карт-бланш. Нам нужно знать, где засели террористы. С докладом ждём вас здесь…

— Будет исполнено! — отозвались Дора и Джада, склоняя головы для вида.

— Не тяните. На всё про всё времени до раннего вечера, — заботливо напоминал Малатеста и добавил, вздыхая: — Герцог ждать не будет…

— Свободны, — буркнула Кьяра.

— Капитан Рауш, надо организовать по периметру дозор, — приказал Верховный.

Бородач откланялся. Вслед за ним кабинет покинули Верде и Казадеи, мягко закрыв дверь.

Кьяра хмыкнула и уселась в кресло напротив рабочего стола, пытаясь расслабиться.

Она потянулась к фляге, отставила маску на лоб и стала жадно лакать вино.

Энрико медленно провёл по лицу ладонями, смахивая испарину, и подпёр волосы, что лезли на лоб.

В своей голове остался один на один с осознанием: Корпус проигрывает. Может, не по численности или успехам на позициях, но по времени.

Шанс покончить с Культом и выбраться таял на глазах.

И, как если бы этого мало, в Саргузах орудовал один из состоявшихся Богов Пантеона. Не абы какой. Самый худший и самый опасный из сонма.

— Свет и Тьма, что это, если не провал?.. — сдавленно проронил Энрико, опуская взор.

— Хочешь поговорить об этом?.. — полюбопытствовала сестра.

Стушевавшись, Верховный поглядел на неё слегка виновато. Кьяра ненавязчиво протянула свою флягу, полную наполовину…

Глава 5. Слепота

День девятый, после полудня

— Мразь из пробирки, чтоб ей пусто было! — шипела Джада.

Вдруг замолкла, провожая взглядом прохожих.

Приходилось прикрывать рот всякий раз, едва в поле зрения показывались третьи лица. Рауш носился по всему донжону, организуя дозор.

Инквизиторы из «Цербера» и латники сновали туда-сюда. По физиономиям гончая видела: терпение у них лопалось.

Группа ван Диммена — лишь первый замеченный кусок, отвалившийся от корпуса. Дальше только хуже. Особенно, если не сыграет ставка на сделку с Герцогом.

Разумеется, никого сержант не стеснялась. И уж тем более не стеснялась в выражениях. В Инквизиции доносы явление обыденное. Даже поощряемое. Но боялась Джада не этого.

Тучи сгущались. Обстановка в донжоне раскалялась до предела, напоминая пороховую бочку. Фитиль уже просунули внутрь. Всего-то и нужно огонь поднести. Бабахнет будь здоров.

А следом полетят головы. И выжившие разбредутся в дожде. Словом, все чаяния бойцов повисли на волоске. Едва ли индивид мог что-то изменить.

И Джада — тем паче.

Стояли сержант с капралом не на проходной, а в закутке неподалёку от лестницы на нижний уровень. Посреди складов разного назначения.

Рядом тоннель, что вёл в Катакомбы под Саргузами: законники тоже применяли хитрость в борьбе с преступностью.

Ателл дожидался допроса в каптёрке неподалёку. За ним приглядывала пара плечистых миротворцев.

Шифтер, причмокивая от блаженства, осушала второй бутылёк. Думала о своём, раз белый нектар всасывался в кровь. Ей легко давалось делать вид, будто она действительно слушает жалобы сержанта.

Всему есть предел. Гончая вот-вот могла перейти незримую черту.

Миротворцы скрылись из виду. Джада зароптала:

— Кем эта сука себя возомнила? Думает, что если выписать затрещину офицеру перед Верховным, от приведенных доводов откажутся? Вот еще! Может, охотнее возьмут на себя роль козла отпущения? Держи карман шире!..

Тираду гончая выпаливала на одном дыхании. Доре стало страшно.

Всего на миг.

–… Я ни в чём не виновата, мать её! Тоже мне, нашёлся авторитет неоспоримый…

— Ты ещё легко отделалась, — с неприязнью заявила шифтер. Устала молчать.

Она встала спиной к стене, скрестив руки на груди. Уперлась одним сапогом в каменный блок. На сержанта не посмотрела.

Правда на её стороне: Джада рухнула сразу, а вот спутнице пришлось полетать. Голова ещё побаливала.

— Сама знаешь, какая нынче ситуация. Все на нервах. Верховные всех гоняют, не такая ты и особенная. В самом деле, кончай ныть. Тебе самой не противно?

— Капитанша и тебя неслабо нахлобучила за всё хорошее, а ты стоишь и делаешь вид, будто ничего не было! Выскажись тоже, Дора, милости просим! Вдруг полегчает! — неистовствовала брюнетка. За неё говорило кровоточившее самолюбие.

Верде подошла вплотную к Казадеи. Стала активно жестикулировать прямо перед лицом. Но та, уже напитавшись эфиром, сохраняла зримое хладнокровие.

На подсознательном уровне сержант признавала, что в провале группы есть толика её вины. И всё-таки — косвенной. Это важно. Да и человеческого отношения от церковных мутантов ждать не стоило. Раз капитан Рауш возмутился, значит, Верде не показалось: альбиносам плевать, что думают подчиненные.

Шифтер вздохнула от безнадёги, прокашлялась и пробормотала:

— Очутись ты в преступных кругах Теаполя, по-другому бы запела.

— Да неужели! — фыркнула брюнетка.

— Ты бы поблагодарила Кьяру за милосердное отношение, уж можешь мне поверить. А после — ещё бы поставила свечку за здравие…

Джада почернела от злости.

Кровь закипала всякий раз, когда кто-то пытался обесценить её жизненный опыт, козыряя собственным. Что с того, что Дора какое-то время ошивалась в верхних слоях криминальной изнанки Теаполя? У каждого своя миля битого стекла, считала брюнетка. Глаз нервно дёрнулся.

Агрессии требовался срочный выход. Так получилось, что окромя безучастной Доры никого поблизости не было. Гончая подалась на шифтера.

Сержант начала напирать, уподобляясь Кьяре. Хотела она того или нет, но впитывала злую беспечность альбиноски, словно губка.

Одна беда: молоко это — волчье.

— Любопытно. Что же это получается? Короли улиц тоже плачут? Неслыханно! В чём дело? А что с харей? Может, игристое вино кончалось чересчур быстро? Морские гады махом тухнут под солнцем Теаполя? Доны задерживали гонорары? Или вам вслед честной народ в спину плевал?.. Разве вы не должны были поймать фортуну за её вертлявую задницу?..

— Децимация, — холодно пояснила шифтер. Взглянула на сержанта со значением. Губы дёрнулись, как бы предупреждая: гончая ходит по тонкому льду.

Брюнетка чуть остыла, однако зубы так и не разжала.

Ненароком Казадеи уже подлила масла в огонь. Добром это кончиться не могло. Казадеи не стоило вообще заводить эту тему. Увы, поздно было.

— Не заливай! — фыркнула сержант и махнула рукой, испытывая шифтера. — Это армейская забава. Где войска, а где вы!

Маленькая воровка прошла через свой Эреб на улицах Бизы. Ей казалось, не было на свете судьбы горше, чем та, которая выпала ей. Голод, лишения, сон без крыши над головой. За собственными лишениями Джада не видела: каждому вокруг неё приходилось по-своему нелегко в прошлом.

— «Сентинелле» — это подковерная власть Теаполя. Между группировкой и Короной давно тянется война. Жестокая война. И если мы не могли резать без разбору стражников, законники вели на нас постоянную охоту.

Не каждый находил сил на жизнь в страхе. Некоторые добровольно ложились под короля, чтобы выжить. Они скрывались в тени, сливали опасные сведения. Так, дела пошли вниз, а наши — дохли, как мухи.

Чтобы организация продолжала здравствовать, доны пошли на бесчеловечный шаг. По рядам пошли чистки. Без разбору. Без суда и следствия. Не столь важно, настигало крысу правосудие или нет, — главное, чтоб рычаг страха сработал грамотно.

— Ну, тебя это не коснулось, насколько я вижу. Да и ты всё равно нехило поднялась. Так в чём твоя проблема, милая?

Брюнетке было невдомёк, что за впечатления оставил после себя Флэй. Дора преисполнилась в осознании неотвратимости судьбы, какой бы несчастной та ни была.

Жизнь — театральная постановка. И лучше досмотреть её до конца, нежели ретироваться тихо в антракт.

Эту простую мысль шифтер и пыталась донести до гончей.

Прямо или косвенно.

— Доны думали об аккуратности в последнюю очередь. Свою же пехоту не жалели. Знали, на улицах бродит прорва босоногих мальчишек и девчонок, что с радостью бы стали работать на организацию. Незаменимых нет. Поэтому как только у них промелькнула мысль о возможных предателях, началась жестокая игра. И да, они её подглядели у легионеров Западной Империи…

Она хмыкнула, прикрыв глаза.

Шутка ли, никогда бы не оказалась на своём месте в «Сентинелле», если бы тогда организация ни претерпевала кризис. Дора заняла в группировке лакомую позицию, которая долгое время была занята. Но за всё в этой жизни приходится платить.

–… Нас делили по десять. Мы тянули соломинки. Мне повезло раза три. И три же раза мы вдевятером забивали цепами того, кому выпал жребий. Ломали кости. Ребята орали — и долго. Но даже когда замолкали, мы продолжали бить, пока донам не надоедало.

Ты думаешь, хоть один предатель был казнён тогда? Как бы не так! Лишь многим позже. Но стоит отдать должное: возымело прок. Всё почему? Мы мудохали тех, к кому прикипели и с кем не раз попадали в передрягу. Ещё бы это не оставило след!..

Жилки на висках шифтера вздулись. На лбу выступила испарина.

— Правда, на время. Доны просто копили себе врагов. Своей игрой в бога. Повышением процента с торговых точек. Наплевательским распределением личного состава. Но в сухом остатке они лишь пилили сук, на котором сидели… Бенито — первый.

— Бенито, Бенито… — задумчиво повторяла брюнетка, приставив указательный палец к подбородку и закатив глаза. — Это случайно не тот капо, которого ты зарезала?

Шифтер осклабилась. Будто виновато.

— Он самый. Только вот я никогда на него бочку не катила. В конце концов децимация подняла меня вверх по лестнице. Но если честно… отправь меня назад в Теаполь и заставь переиграть тот вечер, я бы и вовсе превратила тушу этой свиньи в решето.

Верде усмехнулась.

Она слышала не раз о распрях внутри «Сентинелле». За развитием событий так или иначе следил весь Полуостров. Кровавая расправа бандитов над доном Бенито — лишь один из эпизодов. Впрочем, откровение Доры нисколько не умалило гнев, что преследовал Джаду.

— Какая ирония… — проронила гончая. — Искромсала того, кто однажды постелил тебе тёплое местечко. Сильно, что ещё сказать!

— Любой мог оказаться на моём месте, да и неважно. Важно, что Бенито был сукиным сыном — и получил по заслугам. Что до тебя, за инициативу нужно платить. Ты сама пищала да лезла, чтобы заметили.

Кто-то из великих сказал: каждый рядовой носит в ранце жезл генерала. Или что каждый солдат хочет стать военачальником… Плевать. В любом случае, придётся тебе идти до конца, Джада. Как долго — вопрос десятый. Переживешь Коллеоне — глядишь, и на твоей улице воссияет солнышко.

Сержант поморщилась.

Грустно, зато правда. Только вот брюнетке она резала уши. Верде вспыхнула факелом в мгновение ока. Секунду назад отошла, как вдруг подалась вперёд.

Джада рассмеялась недобро:

— Кажется, я не спрашивала совета у того, кто ниже по званию. И уж тем более — у «звёздочки» вроде тебя…

— Ты сама никто и звать никак. Вообще-то. Тоже, — парировала Доротея. — Это чудо, что ты до сих пор с нами, а не улизнула на манер Босворта, когда и впрямь запахло жареным…

Ярость залепила брюнетке глаза. Она жаждала крови.

— А ну-ка повтори! — Гончая упёрлась лбом в лоб шифтера.

Глухой и лёгкий, но докучливый удар. Они смотрели с мгновение друг другу в глаза, обмениваясь гневом.

Казадеи резко оттолкнула сержанта, бросив отрывисто:

— Отцепись!

Но Джаду было не остановить.

Едва ощутив толчок, она схватила капрала за грудки и легонько ударила об стену. Просто чтобы взбодрить. Доротея и сама рассвирепела — стиснула зубы и вцепилась в руки. Крупная уж больно. Без магии не совладать.

Урок ненависти, преподанный Кьярой, был усвоен на «отлично». Ведь гончая отыгрывала её посыл безупречно:

— Ты больше не в «Сентинелле», чтоб разевать пасть на старших! — шипела брюнетка, не сбавляя хватки.

— Неблагодарная сука, — отчеканила Дора. — Отрасти к следующей вылазке третий глаз на затылке. Если я не буду прикрывать твою самодовольную жопу — не обессудь.

— До следующей миссии ты можешь и не дожить! — угрожающе бросила Джада. Она хотела было размазать собственную сослуживицу по стенке, как вдруг в собачью свару вклинилось третье лицо.

Верде и Казадеи эту особу едва знали. Даже имя не помнили толком. Она служила под началом Коллеоне. Поступила недавно. Кажется, раньше числилась в Воинах Хоругви за Экватором. Точно орден не назвать — уж больно их много.

Еще и внешность специфическая на редкость оказалась. Она могла одновременно происходить из Кордугала, Вестании, Аштии либо Илантии. По крайней мере, точно не лур, иначе Рауш давно прибрал бы её к своим рукам.

Не человек — фантом. С лицом без видимых изъянов или особенностей, похожим на десятки тысяч других.

— Эй! — Незнакомка схватила обеих за плечи.

Стала глядеть то на одну, то на другую. Говорила с акцентом:

— Хватит зубы скалить! Это чудо, что Верховный еще не послал по ваши души людей! Руки так сильно чешутся? Так займитесь делом!

Наступила тягучая пауза.

— И правда, — проворчала Верде, отстраняясь. — Должно быть, мажок нас уже заждался.

— Не я забыла, что нам поручили, — буркнула Дора.

Скрестила руки на груди. Мотнула головой в сторону каптёрки.

— Давай, давай. Вали всё на меня, — бросила брюнетка.

В «Феникс» редко принимали новичков, раз смертность оставалась на низком уровне. Эта девушка с самого начала проявила незаурядную кротость.

И это странно. Её должны были вписать куда угодно, только не в отряд Вальдеса.

Она никогда не вступала в словесные перепалки, держалась отстранённо, хоть и выполняла все приказы безукоризненно. Все попытки познакомиться купировала на корню. Иными словами, сохраняла полный нейтралитет.

Здесь, в споре Джады и Доры она выступила гласом рассудка. Появилась персекутор как раз вовремя. Так что шифтер и гончая послушали её.

Ничто в Равновесном Мире не смогло бы искоренить холод между Верде и Казадеи. Он установился с первых дней знакомства, перерастая порой в мороз.

Ладить могли, но порой грязь все равно выплескивалась. Их судьбы хоть и были схожи, взгляды всегда разнились. Оттого и тихая вражда цвела и пахла.

Они оставили выяснение отношений на потом. Иностранка удовлетворённо кивнула, видя, что сладкая парочка остыла.

Она резюмировала:

— Чудненько.

Первой в каптёрку зашла Джада. Уже за ней поспела Доротея.

С чувством выполненного долга незнакомка пошла дальше. Контролировать шифтера с гончей недосуг: собственное поручение надлежало исполнить. Она скрылась за поворотом, уходя в сторону туннеля на Катакомбы.

Казадеи умом всё ещё была там, прижатая к стене, и проворчала под нос:

— Такую стерву еще поискать…

Брюнетка хмыкнула. Заявление спутницы позабавило. Джада мягко подтолкнула её вперёд и буркнула:

— Иди уже.

Девушки очутились в каптёрке. Миротворцы стояли, не спуская с дельмея глаз. Напоминали скорее големов, чем живых людей.

Ателл абстрагировался от надзирателей. Просто гадал, когда и как оборвётся его жизнь. Ио за ним не посылала. Молчал и Прародитель. Словно всё шло как надо, своим чередом.

И смех, и грех…

Громовержец оживился, едва завидев персекуторов, и надменно осклабился.

Он понимал: из этого донжона в лучшем случае его вынесут ногами вперёд, поэтому не мог отказать себе в удовольствии уйти, не посрамив себя.

Не Культ Скорпиона. Не Костяной Лавр. Себя.

В реальности же…

— Благодарю, братья, — любезно обратилась к латникам сержант, оглядывая интерьер каптёрки. — Дальше мы сами…

Миротворцы подняли копья и грузными шагами направились к выходу.

Джада прошла вперёд, огибая громил. Казадеи припала к стенке, пропуская их.

В помещении остались только персекуторы и непоколебимый террорист.

Специально для радикала посреди комнаты поставили стул с поручнями. Все конечности пристегнули к кандалами из сплава.

Хочешь, не хочешь — не дёрнуться.

Лишь голова могла болтаться свободно. Без верёвок, цепей и ошейников: некоторые особо идейные находили в себе безрассудство пойти на самоубийство. Резким движением сместить кадык внутрь горла и тем самым перекрыть дыхательные ходы. Или каким-то чудом свернуть себе шею.

Впопыхах из таких не выпытать и крупицу полезной информации. Радикалы умирают за минуту.

Верде и Казадеи разбрелись по каптёрке.

Глава 6. Ярость

Брюнетка вгляделась в лицо Ателла.

С дельмея латники успели содрать капюшон и языческие побрякушки. Насильно стянули латунную маску с прорезями.

Гончая еще не остыла и была готова спустить с него шкуру, только бы покормить внутренних демонов.

Но приказ есть приказ.

Брюнетка заговорила могильным голосом, поддерживая зрительный контакт:

— Мне плевать, кто ты, откуда и чем тебе не угодила Дюжина Столпов. Это не стандартный допрос. Интересуют меня определённые вещи…

Террорист вызывающе подался вперёд, храбрясь понапрасну.

Джада продолжила:

— Не будешь создавать проблем и ответишь на вопросы быстро — мы сделаем всё гладко. И пикнуть не успеешь, обойдёмся без излишеств. А в противном случае, ты пожалеешь, что цепляешься за свою никчёмную гордость…

Ателл посмеялся, звуча громче с каждой долей секунды. Торс то поднимался, то опускался. Цепи из сплава бренчали.

Он вздохнул и заявил язвительно:

— Бесполезно. Инквизиции я ничего и ни за что не скажу. Нечего ломать комедию. Заикнулась убить — сделай это. Кажется, вы торопитесь…

Сначала усмехнулась и захохотала сержант. Следом подхватила шифтер.

Дельмею резко стало не по себе. Он окидывал девиц взглядом, натыкаясь на демонов во плоти.

— А ты наивен, фанатик! Смешно, смешно… — отметила Верде, артистично утирая влагу, выступившую на краешке века. — Твоя взяла. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому…

— Что?.. — буркнул Ателл, инстинктивно вжимаясь в спинку стула. Почувствовал себя голым и оттого уязвимым без электромантии.

— Дора, — скомандовала брюнетка. — Твой выход.

Казадеи прошла к магу. Сама сержант оглядывала инструменты для кузнечного дела. На стойках полным-полно гвоздей, молотков, щипцов, клещей, зубил и того, что сама Джада не могла никак охарактеризовать в силу невежества.

Размышляла, как бы использовать тот или иной предмет.

Шифтер вытянула стилет и поигралась им в руке. Глядела на Ателла, как бездушный живодёр — на беспомощного котёнка. Остриё кинжала свистело и мелькало в опасной близости от носа.

Верде припала к стене. Бесстрастно смотрела в лицо террористу, гадая, как быстро тот выдаст своих с потрохами.

Глаза Джады зацепились за подходящий инструмент. Выбор пал на клещи среднего размера. Их использовали для работы с цилиндрическими брусками металла. Она стянула их с крючка и пошла обратно, намекая Доре:

— Я думаю, у нашего друга недостаточно широкая улыбка… Может, что-нибудь сделаем с этим?

Казадеи отозвалась беспечно:

— Да запросто!

Зашла за спину фанатика, рывком обхватила шею в локте, фиксируя голову. Впредь он не мог пошевелиться, как бы ни хотел.

Мучительница приставила стилет к губам Ателла.

Чародей не успел и гаркнуть — затаил дыхание, после — начал сопеть.

Подбрасывая в руке клещи, гончая встала рядом. На лице магистра выступил пот, блестевший в свете фонарей.

Шифтер осклабилась, поглядев на сержанта, и шепнула на ухо террористу:

— Будь умницей…

Челюсти у радикала плотно сцепились. Он промычал что-то невразумительное.

Доротея стала методично разрезать левую щёку до уха. На подбородок хлынула змейками алая кровь, чуть искрясь.

Культист завыл утробно и стал вырываться, но Казадеи не позволила. Преступное прошлое даром не прошло. Всё, что магистр мог, — это вытянуть от боли дрожащие пальцы, затопать ногами.

Немного крови попадало террористу в рот. Какую-то часть глотал, какую-то — цедил сквозь зубы, рыча и булькая.

Брюнетка улыбалась ему, пока Дора хладнокровно следила за ходом экзекуции. Неволей шифтер возвращалась в трущобы, где они с бандитами проворачивали нечто подобное.

Уже принялась за правую сторону, весело насвистывая мелодию.

Улыбка уже никогда не сползёт с лица Ателла — шире и веселее, чем когда-либо. Разве что теперь она сопровождалась частоколом окровавленных зубов. Те ясно проглядывались из-за рваных щёк.

Удовлетворённая зрелищем, сержант махнула Доре.

— Этого достаточно.

Радикалу дали время прийти в себя. Свыкнуться с болью. Мажок склонил голову к груди. Он не сдерживал слёз, которые капали попеременно с кровью на сандалии.

В какой-то момент злость взяла верх, и он выпрямился. Раскрасневшимися глазами поглядел на девиц.

Террорист крикнул, разбрызгивая кровь и слюну:

— Нелюди! Пантеон покарает вас за мои мучения…

Ему ещё было, что сказать. Но все это инквизиторы уже слышали от прочих культистов.

Магистру стоило бы дать слово: он обязательно упомянул бы Киафов, чье Вознесение обратило бы корпус в ничто окончательно. Упомянул бы Пращура — единственного полноправного победителя.

Но Джаду его болтовня интересовала не особо.

Брюнетка подавила тираду в миг, ловко огрев мага клещами. Раздался глухой стук, намекающий на треск костей.

Голову дельмея отбросило, и он не то захныкал, не то взвыл. Стенания еретика были подобны музыке.

Дора глядела в прошлое хмуро, следя за ситуацией вполоборота. От неё нужны только руки. А вот разум она должна была занять уже сама.

Джада не остановилась на достигнутом. Поглядела на Казадеи. Велела, срываясь с места:

— Оттяни башку за волосы.

Шифтер так и сделала, демонстрируя гончей массивный кадык язычника. Радикал тяжело дышал, раскрыл рот, лишь бы зачерпнуть побольше воздуха.

Но ему казалось мало, сколько ни вдыхай.

Брюнетка воспользовалась его ступором, разжала клещи и просунула ему поглубже в рот. Ателл не успел и понять, как один из задних зубов нижней челюсти она взяла в тиски, стирая эмаль.

Верде спросила узника:

— Где скрывается Культ?! — Голос звучал громко, сурово и отдавал железом.

— Да пошла ты! — пробубнил маг едва различимо.

Язык то и дело натыкался на клещи, вкушая глухую солоноватость железа и горечь въевшейся сажи.

— Сам напросился!.. — шипела сержант.

Она крепко стиснула ручки и стал мотать клещи из стороны в сторону, выдирая зуб.

Тот взвыл, порывался, не зная, куда и деться, но Дора держала неумолимо — не только за волосы. Ещё прижала шею. Корень поддавался, но с неохотой.

— Крепкий сукин сын! — процедила Верде, но выдрала зуб с куском мяса.

Радикал отозвался поросячьим визгом и затопал ногами с удвоенной яростью.

Вопль потонул в булькающих звуках: кровь заполонила ротовую полость. Фанатик выхаркнул её и ненароком попал себе на руку.

Алая лужа, пузырясь, начала растекаться по ладони. Магистр выглядел хуже некуда, и всё же боль поддерживала бодрость, не давая потеряться в пространстве и времени.

— Тва-а-арь! — проревел навзрыд магистр.

Казадеи дёрнула апостата на себя, напоминая, что тот находится не в том положении.

Тогда радикал завыл, будто волк на луну, понемногу начал успокаиваться.

— Твои зубы достаточно хорошо сохранились… удивительно хорошо, — не без восхищения отметила брюнетка, оглядывая окровавленный зуб. — Будешь по нему скучать?..

Мановением руки тиски разжались, а зуб с ошмётком десны упал глухо на пол, плюхнувшись в кровавую лужу.

— Мы можем продолжить. Повторим ещё тридцать один раз. Как тебе? Вытерпишь ещё? По мне, так сломаешься на восьмом. Если тебе хватило, я повторюсь: «Где Культ?»

— Убейся об стену! Я ничего не скажу! — рокотал Ателл.

Идея, которую он преследовал, весила больше, чем разрезанные щёки да вырванный зуб.

Тем хуже для террориста: в теле оставалось немало потенциальных очагов боли, на которые можно воздействовать — постепенно, не боясь вызвать фатальный шок.

Гончая с уважением поглядела на отступника.

— Мне нравится твой настрой! — заявила она, одаряя живодёрской улыбкой.

Верде снова полезла в рот клещами, и на сей раз тиски сжались на одном из передних зубов.

Этот поддался быстрее, пускай тоже оторвался не без боя. Каптёрка потонула в воплях.

На пол один за другим падали зубы, кровь растекалась по полу алым озерцом. Но террорист всё не решался сдать Культ. Даром что уже предал Ио.

Шифтер держала и слушала поросячий визг. Она бы и вовсе зазевалась, если бы фанатик не кричал прямо под ухо. Казадеи хотела бы и сама более активно поучаствовать, но понимала: в первую очередь, сержанту стоит выпустить пар.

Дора тешила себя, что всё веселье её ждёт в логове апостатов.

Правильно.

Ателл лишился большей половины премоляров, пары моляров, трёх клыков и одного резца прежде, чем забил по поручням ладонями, взмолившись:

— Хва-а-атит, хва-а-атит! Я сказю, я усё сказю!..

Речь стала шепелявой и едва разборчивой. Магистр не только выглядел жалко, но и звучал соответствующе.

Испытанная боль сделала своё дело.

Террорист всерьез призадумался, стоят ли его мучения хоть выеденного яйца, если итог жизни однозначно нелеп, трагичен и тягостен.

Может быть, он и вправду вынес бы муки от гвоздей, вбитых в пальцы ног, только смысл невелик.

В нём оставалось полно крови — пройдёт немало времени, прежде чем узник издохнет.

Он и без того сделал всё возможное, чтоб миссия Культа замкнулась в мёртвой точке, а по телу Запада пошли трещины. Звёзды с неба хватать порой бессмысленно.

Путь завершался здесь, в никчёмной каптёрке никчёмного донжона.

Вдали от дома.

Остаток дороги единомышленники, полноценные и опосредованные, должны были пройти без него. И плевать, что не увидит он их триумф. Пантеон ждёт.

Чаши весов медленно перевесили в пользу того, чтоб страдания прекратились. Мученическую смерть маг обеспечил себе сполна.

— Ну-ка, ну-ка! — обрадовалась Джада и разжала клещи, давая резцу упасть на пол.

Она наклонилась к Ателлу и прошептала надменно:

— Ну и где сейчас Культ?

— Чеачуальный холм!.. — отрывисто дыша, раскололся громовержец. — Латом ф ним хапифе. Плисится литуал… Таинстфо! Там путут усе!..

Капище? Есть такое. Заброшенное, языческое. Прямо в городской черте.

— Врёшь, ублюдок! — рявкнула Дора и надавила на шею сильнее.

— Тесное слёво, я хавалю плявту!.. — визжал магистр.

Сержант призадумалась.

Путь не то что бы близкий. По затопленным улицам продвижение должно занять битый час. Тем более — с гружёными повозками. Да и особенности ландшафта погоды не делали. И всё это — время.

Тик-так. Тик-так.

Культ — безумцы, но не дураки. Умеют выбирать место для базирования.

Впрочем, это могло быть совпадением…

…и всеми брошенный Театральный Холм, окрестности которого местные считали проклятыми, заинтересовал их по иной причине, обеспечивая занятное совпадение.

Как знать.

— Сколько у вас осталось людей? — копала сержант.

— Я ни наю… ни наю… — пролепетал Ателл, отводя взор. В глубине души он молил, чтоб уже отвязались и закончили начатое.

— Тебе не хватило, ублюдок! — взревела Джада и притворилась, будто метит прищемить клещами язык.

— Ни наю! Квянусь! Мине польна. Упейте миня наканес… упейте!..

Верде хмыкнула, размышляя. При имеющемся арсенале и личном составе корпуса, а так же надлежащей, военной тактике они вполне могли отправить на тот свет и три сотни чародеев.

Благо, Свет и Тьма на их стороне.

Гончая сказала то, чего радикал никак не ждал:

— Нет. — Брюнетка покачала головой, захватывая внимание Ателла. — Мы не убьём тебя. Всё-таки ты оказался полезен. Никто не будет против, если мы отпустим тебя восвояси…

— Нельзя его отпускать, — напоминала Дора.

Она засопела. Такое положение вещей шифтеру не нравилось. Ни под каким углом.

— Давай добьём его уже, — заклинала она. — Часики тикают!

— Я знаю, что делаю! — рявкнула Джада. — Давай сюда ключи! Живо!

Казадеи нехотя отпустила апостата и прошла к ящику поблизости. Она и вообразить себе не могла, что у сержанта на уме.

Культист округлил заплывшие глаза, не веря ушам. Заподозрил неладное. Понимал, что ничего благого в отношении него быть не может.

И правильно сделал, ведь…

— Главное, чтоб ты больше не был опасен…

Верде дёрнулась, хватая чародея за правую руку.

Клещи намертво впились в фалангу мизинца. Отступник догадался, что грозит, и завизжал, как резаный.

Джада собиралась безвозвратно нарушить эфирные потоки, ведь именно через пальцы материализовалась магия.

— Не дёргайся, тварь! — рыкнула гончая.

Зафиксировала костяшку под углом и, пыхтя, дёрнула клещами. Каптёрку наполнил душераздирающий крик. Разломанная кость прорезала себе путь через плоть и кожу, обнажая выступивший и мешающийся с кровью костный мозг.

— Су-у-у-ка! Су-у-у-у-ка-а-а-а! — верещал фанатик, беснуясь.

Казадеи застыла на месте с ключами в руках, не веря глазам. Она почувствовала себя, как тогда, при децимации.

Единственное, теперь просто «сидела в зрительском кресле».

Но оттого не легче.

Она прикрыла глаза ладонью и тяжело вздохнула. Могла же спокойно наблюдать, но была слишком поражена зверством сержанта.

Теаполитанские галстуки, которые она и сама «завязывала» конкурентам, облетели всю Илантию в качестве примера непомерной человеческой жестокости.

Но сейчас Доротее и такой вид казни казался детской шалостью: одно дело — жестоко и относительно быстро убить человека, и совсем другое — долго мучить, калечить, да так, что дальнейшее существование покажется карой.

Верде вошла во вкус. Еще несколько пальцев постигла та же участь.

Каким-то чудом чародей был еще с ними, перенеся столько боли, сколько не каждому в плену выпадает.

Он то затихал, то бесновался и рвался с места, срывая голос. А Джада всё продолжала. Наконец гончая закончила и утёрла пот, взглянув на месиво из обломков костей, мяса и крови, что оставила после себя.

— Дора, ключи давай! — потребовала сержант и вытянула окровавленную руку.

Стиснув зубы, шифтер поглядела на Верде, как на последнюю людоедку.

Даже туннельные крысы, промышляя пытками, придерживались регламента и не доходили до подобных бесчинств. Словом, гончая превзошла их всех. Только что.

— Ключи! — прорычала Верде.

И лишь тогда шифтер опустила связку ей в ладонь.

Верде отбросила клещи. Те сбряцали, скользя по полу под верстак. Сержант начала вызволять измученного чародея.

Повесила связку на поясной крючок и взяла бедолагу за грудки, швыряя на окровавленный пол.

Ателл впредь был недееспособен. Плача и бубня что-то под нос, он растянулся на полу и попытался встать. Пальцы сочились живительными жидкостями и адски болели.

Едва попытался встать, брюнетка пнула его под зад, валя наземь, и прорычала:

— Ползи, сука! Ползи! Не мы тебя убьём, так мор или дождь! — Сержант отвернулась к комоду, потянулась к тряпке, грязной от сажи, и стала вытирать руки.

И подумать не могла, что превзошла бессердечных мутантов. Причем в худших проявлениях. Впрочем, чувствовала брюнетка себя теперь прекрасно.

Будто заново родилась.

Магу ничего не оставалось, кроме как вытянуться и на четвереньках, слепо ползти прочь. Давалось не без труда. И раз голос сел, дельмей не мог даже выразить всю полноту ощущений.

Шифтер была не из мягкосердечных, но даже ей было, что сказать сержанту на этот счёт. Её мало волновало, что теперь они имели сведения о местонахождении Культа.

Дора хотела направиться в сторону Джады. Вспыхнуло бешеное желание вытрясти из неё всю спесь. Она только хотела заговорить, как вдруг осеклась. Возникла идея получше.

Гончая услышала за спиной глухой стук.

Обернулась. Увидела, что Ателл рухнул замертво — не дополз до выхода всего-ничего. Над ним склонилась Дора, проявив милосердие: вынула из истерзанного тела душу и лопнула.

И вашим, и нашим.

Джада замерла, требуя объяснений. Шифтер смотрела на неё со значением.

Верде не скрывала немого осуждения, полагая слепо, что поступала правильно.

Казадеи встала и произнесла бесстрастно:

— Идём. Верховный ждёт с отчётом.

Глава 7. Фрустрация

— Так что тебя гложет? — поинтересовалась Кьяра.

Свесив белоснежную косу на пышную грудь, она уселась в кресло.

Под весом альбиноски кресло начало трещать. Видавшее виды, оно едва удерживало и простых смертных: в полтора раза ниже, в два меньше весом.

Беспечной позой мутантка напоминала ручную львицу в салоне шаха из-за Экватора. Грациозная, мускулистая, хищная и опасная.

Верховный отлип от фляги. Закрутил крышку. Отставил сосуд в сторону. Что пил, что не пил — всё одно.

Крепости напитка трансчеловек не ощущал: всё равно, что пил кислую воду. И всё же, стало полегче.

У него достаточно причин для фрустрации. Все на поверхности. Но сам Энрико не мог их скомпоновать в связную речь, даром что слова вертелись на языке.

Он пережигал переживания внутри, никогда не озвучивая наболевшее вслух.

Времена изменились. Не прошло и декады дней, как они вкатились в новую действительность. Душой Энрико застрял в эпохе Шести Лун, когда все казалось легко и просто. Монотонно, предсказуемо.

Это был весомый повод роптать на жизнь. И всё же, молчал: не пристало трансчеловеку, венцу эволюции, показывать страх, недовольство или маломальскую тревогу. Даже перед сестрой, такой же мутанткой. Ведь они были созданы безупречными.

Созданы, чтобы не допустить крушение Запада. На них и им подобных возложили особые надежды. И может, напрасно.

К тому же, в инквизиторской среде сантименты не приветствуются сами по себе.

— Да всё как-то навалилось, ты знаешь… — пробормотал брат, глядя в окно.

Ставни скрипели уныло, качаясь. А там, на улице, стояла непроглядная стена шелестящего дождя.

Проклятый ливень, казалось, не кончится ни сегодня, ни завтра — никогда.

Вода пожрет Саргузы. Зараженных. Живых и мёртвых. А Запад никогда не узнает, что за кошмар творился на крайнем юге Илантии.

Мерно близился вечер — и тем меньше времени, чтобы спастись из Мёртвого Города.

Верховный усмехнулся. Ещё в зеленой зоне, пару дней назад это обстоятельство казалось самой животрепещущей проблемой.

Но тут вскрылась правда, долгое время остававшаяся за кулисами.

Было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Как раньше, уже не будет. Пора бы это понять… — спокойно рассуждала Кьяра.

Малатеста глянул искоса.

— Иронично! — пробормотал он.

Чья бы корова мычала. Это сестра прибежала к нему в ужасе вчера под вечер.

Верховный недосчитал девятерых в «Медузе». Сильно удивился, что те вообще погибли. Но ещё больше выбило из колеи известие: мёртвые идут.

Спустя века эпизод, о котором в Осфене принято не распространяться особо, повторяется. История склонна к цикличности. Природа заражённых как бы намекала, что это горькая правда. Но именно появление сознательного призрака в доспехах развеяло последние сомнения осведомленных.

Лич ясно дал понять, что трансчеловек тоже смертен. Как бы его ни расхваливала Церковь, сколько бы над ним ни корпели ученые.

Своим нападением дух некроманта возвестил о возрождении Костяного Лавра.

О Свет и Тьма…

А это значит лишь одно — не больше, не меньше…

Третий игрок в Саргузах ничего, в сущности, не менял. Хотя должен был. Ни корпус, ни Культ не сумели бы с ним совладать. Не знали, как. Им только и оставалось, что грызть глотки друг другу и дальше, вскармливая Смерть.

Час от часу нелегче. Энрико задавался вопросом: что же такого особенного в Саргузах, раз тут объявилось аж два Киафа — Смерти и Крови?

Одна у них — и может повести себя непредсказуемо. Как бы над ней ни бился Петефи, старческого голоса мало, чтобы обуздать потустороннее чудовище, заточенное в Ингрид. Зато мутанты могли найти управу на Бенеке — скорее да, чем нет.

Второй являлся наследником самого опасного Бога, одинаково ненавистного и Пантеону, и смертным. С ним сложнее. Противостоять невозможно. Надо просто делать ноги, пока есть время.

Знал бы Малатеста еще, по меньшей мере, о двух Киафах!

Впрочем, едва ли Герцогство являлось особенным местом, что притягивало божественных потомков, как магнит.

Нет. Просто здесь рука об руку шли география и чистая случайность.

Тут Запад перетекает в Восток…

— Кьяра, ты помнишь нашу вылазку к пику Трибуна?

— Грозовой дракон? Помню, конечно. Бойцы из соседнего отряда чуть не загнулись от обморожения… Две группы пало. Зато памятных трофеев — целая туша тампетина! Кости, чешуя, рога, железы…

— Было непросто. Но явно не так, как теперь.

Сестрица хмыкнула.

— Если думаешь, сейчас дела плохи, спешу расстроить: чем дальше в лес, тем больше дров. Это только начало, братик. Война уже здесь. Ни за десять дней, ни за десять лет её не выиграть. Быть может, потребуется пара поколений. Хорошо, если только пара…

— Утешила! — усмехнулся Верховный. — Клирики говорили, мы проживем две человеческие жизни, прежде чем начнем увядать. Еще успеем заскучать. Если, конечно, выживем…

— Выживем, куда денемся. Мы уже прошли бок о бок огонь, воду и медные трубы. И все нам по плечу. Хоть Киафы, хоть сама Смерть — и их переживем. Ты же знаешь!

— А как же?..

— Не думай об этом, — сказала Кьяра, как отрезала. — Артуро был глупцом, глупцом и помер. Еще и за собой потащил других. Сперва надо узнать противника, прежде чем кидаться в бой. Искусство войны — самые азы. База.

— Может, ты и права, — развёл руками Энрико.

— Держи в уме вот, что… не вешай нос, иначе проиграем. Сейчас, как никогда, нам нужна бодрость духа. Вызов сегодняшнего дня подразумевает сообразный ответ. Решительность. От тебя — в особенности. Именно ты ведешь корпус.

Она ткнула его пальцем в плечо, хихикнув невинно. Прям как в детстве.

Сестра знала, как привести братца в чувства. И он держался близ неё, покуда мог: другие мутанты, даже двойни, быстро расходились по углам.

Но не Энрико с Кьярой.

— Ты права. Да только бодрость неоткуда брать. Каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть в будущее, не вижу ничего, кроме мрака. Всё идет, как по нотам. Но симфония больно затяжная. И похожа на реквием. Любой духом падет, если знает, что грядет. Это за гранью человеческих возможностей — и даже наших.

Кьяра знала в разы меньше, чем её брат, вхожий в узкие круги Церкви. Ему было строго запрещено распространяться о том, что удалось узнать. И так сестрица услышала больше, чем должна была.

Как бы там ни было, правда оказалась в моменте от прорыва наружу. Пускай, раз их мир рушится. Но только не сейчас. Ещё не время.

— А на что тебе воля? Взгляни на любого в корпусе, кто ещё жив. У них на лице написано: «С меня хватит».

Тот кивнул.

— Кто-то уже попытался бежать, кто-то — еще мешкает, но и до них очередь дойдет. Инквизиторы пока способны бороться. Но если ты не возглавишь их, они разбегутся. Вспомни, о чем чирикнули птички из «Феникса»…

Верховный размышлял о другом. Его не покидало чувство, будто они находятся в террариуме. Стравленные, будто скорпион со сколопендрой на потеху всемогущему наблюдателю.

Бессмысленная борьба продолжается. Но любое телодвижение — просто напрасная отсрочка неизбежного. Они умрут — и умрут уставшими.

— Корпус уже сыт по горло. Мором. Ходячими трупами. Отступниками. Герцогом. Выжившими, которые вставляют палки в колеса. Проблем хватает.

И всё это лишь верхушка айсберга. Если языческие пророчества верны хотя бы наполовину, Западу есть, куда падать. И это неотвратимо. Следовало понимать, за что бороться. Но сам Верховный смутно представлял, какой интерес мог преследовать отныне. Раньше всё было проще.

— Инквизиция потеряла слишком многих. Напряжение не спадает, а конфликту конца и края не видать. Даже треклятая погода портит настрой. Но, видишь ли, от исхода нас отделяет один шаг. Я чувствую это. Мы должны решиться. А там — будь, что будет. Постоянного Хаоса ждать не стоит. Впрочем, как и Порядка. Но времени опомниться хватит, можешь не переживать!

Кьяра скрепила слова звонким смехом. Энрико улыбнулся вымученно. Верховный уважал её точку зрения, хоть и не разделял праздного оптимизма.

Они были плодами одной утробы. Их воспитывали вместе в лоне Церкви, готовили к роли живого оружия на страже Запада.

Мутанты преуспели, оправдав надежды понтификов. Но альбиносы оставались личностями. И к наказанному уделу каждый относился по-своему.

Нынешний капитан по-другому жить не умела, так что всецело отдавалась кровавой службе, стараясь получать удовольствие.

А вот брат стал заложником собственной природы и предназначения: раз он — самая удачная особь, от него ожидали и того больше.

Отсутствие всякого выбора отягощало сердце мутанта.

Всё равно.

Превосходя людей во всем, с самого рождения альбиносы ограничены в свободах, понятных остальным. Они должны были беречь Равновесный Мир, чьими плодами даже не могли воспользоваться.

Благо, им некогда было думать о высоком и философствовать над смыслом повседневности.

Даже сейчас Верховный был готов подписаться под каждым словом, что сказала сестра. Но чем дальше они удалялись в гущу неведомого, тем больше Энрико наталкивался на рефлексию о смысле борьбы с неизбежным. И в этом он оказался человеком куда больше, чем вся «Медуза».

Ранее Малатеста часто думал, как повернулась бы его жизнь, будь он обыкновенным юношей, вольным пойти, куда угодно.

Было приятно фантазировать о плаваниях в арктических широтах, покорении мерзлых просторов, где кругом лишь лёд, снег, стылая вода — и белые медведи с голубыми китами. Но так горько осознавать, что дальше мечты это никогда не зайдет.

Он — мутант, собственность Церкви, не предназначенная для жизни в миру.

В Противоположности Энрико верил. Так уж взращен и воспитан. Здесь-то и крылось основное противоречие мировоззрения.

Именно Свет и Тьма сделали его таким. Но он не смел винить Их. Боялся, и этот животный страх гармониста преследовал его с младых ногтей.

Жизнь уже началась, как началась, — и не попишешь. В конце концов, именно Противоположностям альбинос обязан своим рождением вообще.

Как и следовало ожидать, все возвращается на круги своя: тот, кто давал жизнь, возвращался собрать урожай.

— Я не переживаю, — отмахнулся Энрико, слегка раздраженный. — Я трезво оцениваю ситуацию. И вижу, что Культ обставил нас. Их теракт все порушил. Сейчас — дело за малым. Либо мы точно знаем, куда ударить, и бьём их, либо дальше можно не смотреть — кульминация очевидна. Освальдо Барбин ворота не откроет. Близится десятый день…

— Плюнь ты на старого сморчка! Свет и Тьма с нами, Энрико. Вот, что главное.

Сестра просто создавала видимость, будто впитала догматы Церкви. На деле, веры в ней куда меньше.

Кьяра апеллировала к религии, видя в ней риторический инструмент. Верховный это знал и не мог не улыбнуться снисходительно.

— Они жаждут, чтобы мы вырезали колдовскую опухоль, покрывшую Город. И мы вырежем — начисто. Противоположности нас не оставят бездарно умирать. Нам помогут.

Едва ли утешение.

Глазами фаталиста Энрико никогда не смотрел. На Свет и Тьму полагаться считал глупым: судьба человека решается в моменте, на материальном плане бытия. Не Противоположности выбирали, кому жить, а кому умереть. Они просто пожинали души.

Энрико видел и знал, что стоит за каждой победой. В отрыве от своей природы Малатеста выжил, потому что выверял каждый шаг, умел действовать быстро. Иначе Корпус бы погиб еще тогда, вместе с зеленой зоной.

Только чем ближе к развязке, тем меньше он понимал, какие меры предпринять в дальнейшем. Оружие само по себе бесполезно. А тот, кто его направлял, умер еще в Башне, тогда. Недостаток опыта накладывал отпечаток. И это злило.

— Бойцов у нас не много. Но и не мало, — продолжала Кьяра. — Ровно столько, сколько нужно. Вот, как следует к этому относиться. С нами остались лучшие из лучших.

Верховный усмехнулся, не веря ушам. Но смолчал.

— Мы поведем их за собой и насадим головы дельмеев на пики, вот увидишь! Разумеется, умрут ещё. И ещё. Может, в Вальпергу въедут считанные единицы. Но я верю, в Городе станет на одну проблему меньше. И это будет наша заслуга!

Его снедала несправедливость. И о ней он молчать не мог.

Верховный проронил, уводя глаза вбок:

— Хорошо бы. Да только сдаётся мне, победу праздновать останутся те, кто её недостоин. С каждым днем в корпусе становится теснее. Хотя народу и меньше. Ты этого не замечаешь, раз находишься в своей среде, с «Медузой». А вот мне приходится иметь дело с самой настоящей мразью. Говорят ведь, весь мир сотрет в труху, но крысы и тараканы выживут. Это и произойдет в конце…

— До сих пор не можешь свыкнуться с обществом Буассара и Петефи? — Кьяру осенило. Она насторожилась. А голос отдавал сталью.

Им нечасто доводилось говорить по душам: вся жизнь в боях или подготовке.

Потому сестра и представить не могла, насколько сильно влияла новая должность на брата. Его достоинства среди двух трупоедов стали недостатками.

Отчасти Кьяра даже завидовала повышению Энрико. И не понимала, чего он возится с другими Верховными, будучи выше их в иерархии. Тем более, когда на кону исполнение параграфа сто семь. На его месте она бы держала их в черном теле.

Если бы да кабы. Резкость её только бы окончательно привела к падению корпуса.

— Ты знаешь меня, сестра, — заговорил он.

И в голосе звучала тяжесть ноши, павшей на истощённую душу.

— Ум у меня пытливый. Это и дар, и проклятие. Я не могу не задаваться вопросами. Чем дольше мы служим Равновесному Миру, тем больше я сомневаюсь: а надо ли его спасать?

— Крамольная мысль.

— Мы оба видели простых людей — вдосталь. Инквизиторов, мирян, клириков. Они все грешники, грязь — по отдельности и в совокупности. По ним всем плачет ангельский суд. Собственную же веру обесценивают. И плюют на догмы, идеалы…

— Если бы это кого-то волновало! Такова наша реальность.

— Тем более, люд никогда не сможет принять нас. Это видно по Верховным. Косо смотрят. Ведь я на них не похож — ни внешне, ни внутренне. К тому же, опыта нет, молод еще. Это бросается в глаза. Сильно бросается. Чем не повод смотреть сверху-вниз?

— Я и не думала, что они тебя пытаются задавить авторитетом, — смутилась Кьяра, теребя кончик белоснежной косы. — Что ж ты молчал, если они занимаются саботажем?

— Дело не только и не столько в этом. Уклад в верхних эшелонах корпуса выстраивался веками. Непотизм въелся в иерархию, как в ткань кровь. И здесь мы — чужеродный элемент. Хотя те же самые люди учили нас кротости, исполнительности, верности, преданности. Просто никто не думал, что кризис протолкнет кого-то вроде нас на самый пик пирамиды власти.

— Получается, ты мешаешь старым хрычам спокойно жить?

— Боюсь, что так. Глаза мозолю так точно. Закон им не писан, равно как и приказы. Никакой субординации. Творят, что хотят. Полагаются на импульс. Думают, где всё давно решено за них. Рубят с плеча, когда следует не спешить и поразмыслить. Модрич был частью этой системы. Когда пришёл я, стал путать Верховным карты одним присутствием. Неудивительно, что корпус дал восстанию случиться…

— Благие времена порождают слабых людей. Слабые люди создают дурные времена. То на то и получается.

Она пожала плечами. Проблемы, которыми озадачился брат, ей чужды. Тогда как он утопал в размышлениях, Кьяра с лёту нашла простое решение. И обязательно озвучила бы его, но всему своё время: нужна смазка для колес.

— И раз мы сильные люди, вернем благие времена. Жаль только, всё это крутится-вертится по кругу без конца…

— Так оно. Я к тому, что с них уже хватит. И так натворили много ошибок. Взять мор — первоисточником послужил черный нектар. Скрывать это уже бессмысленно. И кто допустил утечку? Петефи. Кто позволил? Все остальные, включая Модрича. Ворье. Гнусная шайка приспособленцев, устроивших произвол. Я даже не удивляюсь, что Альдред и та девчонка пошли на преступление. Своим свинским поведением Верховные сами дали повод. И кто судит этих персекуторов? Те же самые ворюги.

Брат и сестра посмотрели друг на друга. Кьяра покачала головой, приглашая Верховного закончить мысль.

— Эти люди поставили корпус на край гибели. А может, и сам Город, понимаешь? И если я не возьму инициативу в свои руки, они закончат начатое. С кем-то уже расквитались апостаты. Я же должен заняться теми, которые дышат. Пока что. Чего бы мне это не стоило.

Отец Энрико еще не знал. Просто не знал…

На мгновение Кьяра испугалась за него. Слова брата звучали мутно и в то же время радикально. Для него — даже слишком.

— Как же ты собираешься это сделать? — осведомилась она осторожно.

Тот уставился ей прямо в глаза, криво улыбаясь, будто вероломный заговорщик. Согласие само собой возникло внутри их голов: Малатесты чувствовали друг друга.

Сестрица осклабилась. Находила отрадным, что жизнь закаляла брата.

Энрико хотел было озвучить мысль, чтобы развеять сомнения.

Но не судьба.

Раздался тихий стук в дверь кабинета.

Глава 8. Блик

День девятый, до полудня

От ворот донжона Дьюла повёл воспитанницу на верхний уровень. Там уже занял помещение, которое раньше принадлежало помощнику начальника стражи.

Всё сообразно: Верховный Куратор среди прочих — не самый авторитетный.

Поимка Флэя с поличным напоминала разрыв пороховой бочки. Стала точкой невозврата в отношениях Петефи с воспитанницей.

Черный плащ тонко ощутил это. Не знал точно, что делать. И слабо понимал, как так вышло. Девочка всегда его слушалась, не перечила, в рот заглядывала.

С чего бы такие изменения?..

Надо было выяснить! Желательно — в подробностях.

Блондинка бесновалась — брыкалась, вырывалась, кричала, сопротивлялась. Не хотела бросать капрала. Своими силами старикан был не в состоянии совладать с ней. Пришлось прибегнуть к помощи миротворцев. Два дуболома взяли Бенеке под руку и повели за Петефи.

— Руки! — шипела Ингрид злобно. — Отпустите меня немедленно, вы двое!

— Замолчи, малявка! — буркнул один сипло. — Не то хуже будет!

— Амбал безмозглый! — в ответ бросила блондинка, пытаясь выскользнуть всеми правдами и неправдами. Доставляла проблем с избытком.

— Слышь, может, вырубим её просто, а? — окликнул один другого.

Громилы просто не знали, кого ведут за Верховным.

Петефи опешил. Повернулся, сам не свой на вид. Зыркнул на одного, на другого. Надежды стёрлись в прах одномоментно.

— Если хоть волосок упадёт у неё, не сносить вам голов. Жизни ваши не стоят и грязи под её ногтями. Это ясно?

Латники оскорбились и не ответили. Тогда ясно стали понимать, как им ненавистно пресмыкаться перед седой крысой. Но ослушаться не могли: чревато кровавыми последствиями.

Ингрид скривила губы в презрении. Ту Бенеке, которую Дьюла знал, как подменили.

Эта девушка вкусила крови врага, познала темное предназначение в эпоху Семи Лун. И блаженен был Петефи, что не знал всей горькой правды.

— К чему этот театр? — фыркнула Ингрид, не оставляя попыток освободиться.

— Никакого театра здесь нет, — заверил Дьюла, качая головой.

Лицо Бенеке очистилось от эмоций. Глаза стали холодны, как стужа в краю норманнов. Наконец, осознала бессмысленность сопротивления. Стала покорной, позволяя амбалам без лишнего шума выполнить работу.

Чёрный плащ не дождался её реакции. Просто стал подниматься не без труда и дальше. С лестницы все четверо попали в коридор, больше напоминавший кишку левиафана. Миновали несколько служебных помещений, после чего завалились внутрь уже рабочего места Петефи.

— Усадите девушку на стул, — приказал Дьюла, стягивая чёрные перчатки из лайковой кожи. Шмыгнул носом: и в тропическое лето высок шанс простыть. — Нежно.

Обещать миротворцы не могли. Пока один выдвинул стул, второй крепко сцепил руки за спиной Бенеке. Посадил Ингрид, нажимая на плечи с силой.

Та больно плюхнулась на сиденье и поморщилась, косо глядя на инквизиторов. Дьюла никогда не обращался с Ингрид плохо — лишь сдувал пылинки. Даже если воспитанница подарила повод повести себя грубо, девчушка не считала, что заслуживала подобного отношения. Чести такие шаги Петефи не делали.

Всегда есть, куда падать в чужих глазах. Как если бы этого мало, чёрный плащ вскинул подбородок и велел амбалам:

— Кандалы наденьте.

— Что? Вот, значит, как… — Блондинка скривила губы в угрюмой усмешке.

Сказано — сделано. Миротворец зафиксировал руки девушки. Второй нацепил оковы. Теперь от Верховного Ингрид ни за что не сбежала бы сама.

Вероятно, сплав воспрепятствует внезапному Вознесению, если вдруг Богиня Крови захочет воссоединиться и спасти избранницу.

Иллюзий Киаф не питала. С ангелом-хранителем их разлучили. В одиночку, обезоруженная Ингрид мало что могла поделать.

Число преград не имело значения. Продолжением оков становился донжон, битком набитый инквизиторами. Даже если Бенеке вырвется и вырубит отца Дьюлу, по её душу ринется весь корпус.

Безнадёга. Но девчушка старалась не думать об этом.

Она хотела уйти, а её держали насильно. Момент, когда можно было без лишнего шума ретироваться, пока не наступил. И Ингрид будет ждать, когда подвернётся. Инквизиция перестала быть её домом. В одночасье.

— Давай сюда, — требовал Дьюла, вытягивая руку.

Миротворец подошёл к нему и опустил в ладонь ключ. Его товарищ встал горой за спиной Ингрид. Усевшись поудобнее, та холодными глазами следила за телодвижениями инквизиторов.

Припрятав ключик в карман, Петефи кивнул и заключил:

— Обождите снаружи. Понадобитесь — позову.

Без особого удовольствия латники склонили головы. Лязгая доспехами, вышли, прикрыли дверь с протяжным скрипом. Встали в коридоре, сторожа вход. Отец Дьюла прошёл к рабочему месту, вцепился руками в края стола.

Садиться не стал: в очередной раз обострился честно заработанный геморрой. Выдохнув, ответил на испытующий взгляд воспитанницы.

— Обязательно навешивать наручники? — строго бросила Ингрид, гремя цепями. Металл оттягивал руки вниз.

Верховный пожал плечами.

— Я бы и не подумал этого делать. — Голос стал притворно мягким, вкрадчивым. — Но Ингрид… Мне не нравится, как ты восприняла заключение капрала.

— А что не так?

— Пойми, он грубо нарушил кодекс. Флэй — преступник. А преступники не заслуживают симпатий. Они должны отвечать за проступки — по всей строгости церковного закона, — опять прочитал нотацию Петефи.

— Деньги он украл, верно? — переспросила Бенеке.

Теперь-то понимала: у Альдреда имелся грандиозный план побега. Он был в шаге от его воплощения. Капрал собирался насладиться победой с протеже. Но не свезло. Те, с кем Флэй разделил тайну и преступление, как хлеб и вино, очутились в цепких лапах Инквизиции, раскололись, не выдержав пыток.

Невооруженным глазом видно: всё пошло наперекосяк. Но Ингрид ни в мыслях, ни наяву сдаваться не собиралась. Девчушка только ощутила за спиной пылающие крылья надежды. Она никому не позволила бы срезать их.

Ни наставнику, ни Поломанному Миру.

Чёрный плащ кивнул.

— Очень даже кругленькую сумму. В обход всех правил, — он осклабился надменно. — Анафеме придать мало. Жаль, на аутодафе времени нет. Я с самого начала знал: с этим парнем корпус натерпится, незачем его брать было. Но сам дурак, зря послушал Крайш. Своё она получила…

— Мне плевать, где Альдред преступил закон, — сказала Бенеке, как отрезала. Петефи округлил глаза. — Как телохранитель, он превосходно выполнял свой долг. Почему в корпусе никто этого не учитывает? Разве это неважно?

— Ингрид, — вздохнул Верховный. — Не будь так наивна. В нашей жизни человек может тысячу раз добродетелью одарить Равновесный Мир, но если оступится — по-настоящему — хотя бы раз, грех перечеркнет все заслуги. Люди не прощают предательства. Проступок Флэя расценивается именно так.

— Смешно. Если бы не было так грустно. Что за Равновесный Мир, где один проступок нивелирует все добро? Нет здесь баланса. Инквизиция недостойна зваться Святой. Альдред не превосходен. Но он — лучший из людей, кого я знала….

Дьюла скрепя сердце дал Ингрид высказаться. Желал знать её точку зрения. Горько пожалел о попустительстве. По мере развития мысли воспитанница изрекла до жути крамольные умозаключения. Внутренний голос забил тревогу. Личностные перемены Бенеке сулили угрозу не только корпусу, но и Западу.

Зверь не причинит вреда, пока сидит в глухой клетке. Даже если тюрьма чисто ментальной природы. Но достаточно дать волю, инстинкты возьмут своё.

Воспитанницы это касалось тоже. Мысленно черный плащ проклинал Малатесту за легкомыслие — вот, к чему оно привело. Помножив на смутьянство Флэя, Петефи узрел пороховую бочку во плоти.

Бездумно запалишь фитиль — и…

Молчать и впредь Верховный уже не мог. Он перебил воспитанницу, не подавляя железа в речах:

— Что с тобой стало, Ингрид? Совсем не узнаю тебя…

Хороший вопрос. Лучший из тех, что мог задать.

— Я… проснулась, — констатировала Бенеке. Залязгали цепи.

Дьюла поглядел искоса.

— За два дня мне многое стало ясно о своей жизни. Наверное, я не всецело готова выйти в мир таким, какой он есть. И всё же, знаю: может быть и по-другому. Мы много поездили по Западу. Это правда. Вот только я не чувствовала себя настолько свободной, как сейчас.

Взгляд Петефи померк. Ему было горько слышать правду. Он был готов рвать и метать. Но Малатеста скрутит его в бараний рог, а Флэй — добыча сугубо Буассара. Злость свою Петефи не мог реализовать.

И в этом выражалась вся выжимка конечной беспомощности. В Равновесном Мире, упорядоченном и спокойном, он чувствовал себя, как рыба в воде. Жестокие перемены степенно стирали его об брусчатку. Вот-вот ничего не останется.

Естественный отбор. Ныне иные авторитеты правили бал.

— Бесконечное обучение. Просто имитация бурной деятельности. Зубрежка ради зубрежки. Горы теории ради холмика практики. Никакой опасности. Стерильная среда. И даже поговорить не с кем, кроме одного человека. Да и тот, если по душам, не будет меня слушать!

— Как ты можешь такое говорить? — изумился Дьюла.

Ингрид и понятия не имела, как тяжело ему носить и такую маску. Маску вялого возмущения.

Не для того он достал блондинку из монастыря, чтобы играть в папашу. Он — не Кайя. Бенеке — его трофей. Была.

Внеочередной пропуск в высшие эшелоны церковной власти. Именно так он расценивал её совсем недавно. Теперь впал в ступор, не зная, как быть.

Время играло против. И с наступлением Эпохи Семи Лун — особенно.

Воспитанница будто не слышала. Она продолжала:

— Это пытка. Заточение, длившееся годами. Годами! И ради чего? Когда я только вступила в Инквизицию, смирилась, что иного выбора нет. Сохранять кротость, плыть по течению. Но я хочу знать — хоть когда-нибудь! — было ли у меня право выбора? Есть ли оно сейчас?

Верховный высился над ней через стол. Хлопал задумчиво глазами. Ему было бы впрок зреть в корень, да только нащупать его оказался не в состоянии. Являя собой противоречие осторожности и наглости, делать поспешные выводы Дьюла не стал.

Ингрид, прекрасно впитавшая науку их отдела, медленно подводила Верховного к сути. Она не выкладывала с лёту на стол всё, что знала сама. Бенеке надеялась мягкой силой заставить Петефи проговориться. И уже от его речей вести вербальный конфликт и дальше. Но она не учла, кто такой Дьюла на деле.

— Я в толк не возьму, Ингрид… Что ты хочешь от меня услышать? — пробормотал он, дуя ноздри. Гнев мало-помалу овладевал им.

— Правду — и только правду! Разве не странно влечь существование комнатного растения, когда ты — куратор? Я знаю, как служат другие. Далеко не все занимались безобидными детьми.

Чёрный плащ осёкся, будто выпав из реального мира.

— Правду?.. Странно?.. — бормотал он, будто блаженный. Как вдруг в голове выстроилась причинно-следственная связь: — Что тебе наплел этот гадёныш?

Яблоко от яблони недалеко падает. Те двое друг друга стоили…

Да что там! Щенок ещё хлеще горе-наставницы.

Воспитанница прищурилась.

— Альдред Флэй, — проскрежетал Петефи. Он ненавидел бывшего подопечного всё больше. Равно как и сварливую суку, его вскормившую. — Твои мысли — это ведь его рук дело, да?

Телохранителя Ингрид ни за что бы не подставила. Догадывалась, ничего хорошего ренегата не ждало.

— У меня и своя голова на плечах есть! — огрызнулась Ингрид. — Всё познаётся в сравнении. Рано или поздно я должна была увидеть: в случае со мной дела обстоят иначе. Я так и не вышла из-под крыла ментора. Почему так? С меня хватит! За себя постоять я вполне могу сама. Уж теперь-то знаю…

Наступила гнетущая пауза.

Дьюла просто молчал, не зная, что и сказать. У него имелся чётко выверенный план на оставшуюся жизнь, на воспитанницу — Киафа, ставшего наибольшей материальной ценностью.

Больно легко добытой, может, чтобы пораскинуть мозгами наперед. В последнее время всё шло вкривь и вкось. Петефи не успевал реагировать на молниеносные перемены.

Верховный был стар и немощен: годы брали своё. Сытая жизнь, безнаказанность и вседозволенность в рамках должности привели к деградации уже психической и отчасти умственной.

После нескончаемого благоденствия он, седой и морщинистый, впадал обратно в детство. Нетерпение. Истеричность. Несостоятельность. Несамостоятельность. Легкомыслие. Капризность.

Кураторские повадки, въевшиеся, будто лак в древесину, — лишь они уберегали от грубейших, роковых ошибок.

Дьюла повышать голос не стал, претерпевая фрустрацию сызнова. Он отыскал в себе сил высказаться по существу, но так, чтоб не накаркать беду.

Маска сыпалась. Прямо здесь и сейчас.

— Хочешь верь, хочешь нет, но, что бы я ни делал, я делал ради безопасности, твоей — в том числе. Ты даже не представляешь, насколько важна для Запада. Именно ты. Не знаешь, почему так, — в этом твоё счастье. А знаешь… так тем хуже. Я не могу позволить, чтоб ты умерла. Последние годы жизни я отдал всецело тебе — тебе, чтобы однажды ты уберегла Равновесный Мир от гибели.

Он сказал всё — и в то же время ничего. Лишь Киаф, себя осознавший, мог понять суть речей. Так и случилось.

Бенеке засопела, злобно глядя исподлобья.

Понимала, к чему клонит Верховный. Он увидел это по взгляду. Свечи, рассеивавшие мрак кабинета, отбросили зловещий блик на глаза Бенеке.

Кроваво-красный. Потусторонний. Зловещий.

Петефи стало не по себе. Он вовремя взял себя в руки, не показывая страх. Богиня, от которой происходила Ингрид, лакомилась им, будто мёдом.

Увидев достаточно, старик сменил риторику.

— И я был прав, когда оберегал тебя, не отходил ни на шаг. Ты еще не готова встать на ноги самостоятельно. Слишком юна — и потому импульсивна, непокорна, своенравна. Мир для тебя опасен, равно как и ты для него. Я это вижу по тому, какой ты вернулась сегодня. Дают о себе знать возраст, неопытность, пылкое девичье сердце. Всему своё время, Ингрид. Твоё пока не пришло.

Старик повторял про себя, будто мантру, свои надежды. Корпус одолеет Культ. Инквизиторы выберутся. Они с Ингрид вновь будут в безопасности. Тогда Дьюла сумеет обуздать Киафа. Догадывался ведь: Богиня Крови рвётся наружу.

Он заслужит своим подвигом признание Папы и обретет блага, что кроются за тем.

Его имя будет вписано в анналы истории.

Весь Равновесный Мир скажет «спасибо».

Что самое приятное, любые содеянные злодеяния, моральные издержки станут всё равно, что с гуся вода, — просто неугодным воспоминанием.

Его бытие замкнётся в райской неге — что на этой стороне, что на той.

Ингрид услышала от ментора достаточно. Лишний раз укоренилась в осознании: Альдред был с ней предельно откровенен.

То ли дело Инквизиция. Что бы в действительности ни значила причастность к Киафам, Церковь желала нагло воспользоваться девчушкой. От одной только мысли стало гадко на душе.

Блондинка распробовала горький вкус истины.

Изрекла, нисколько не бравируя:

— Лучше смерть, чем жизнь на привязи.

Такая — особенно.

Ментор и воспитанница смотрели друг на друга. Верховный хоть и сдавал позиции, был не лыком шит.

Пусть не владел полнотой сведений, задней мыслью догадывался: через третьи руки Бенеке прознала о темной попутчице.

Энрико, так или иначе, подкинул Дьюле жирную свинью.

Как нарочно!

Девчонка докопалась до истины: никакой это не демон, а богиня. Ничего хорошего это не значило ни для Петефи, ни для неё, ни для Запада.

В пору было бы открыть глаза Бенеке на правду Церкви. Пояснить, как гармонисты видели Пантеон, проклявший их на сосуществование с чародеями.

Но Верховный считал это излишним: не ровен час, кровавое Зло заявит о себе. Беспрецедентно. И раз никто не знал, как бороться с ним в моменте, чёрный плащ рисковать не стал.

В конце концов, девчушка не доросла до таких истин.

Петефи увёл глаза, думая о своём. Развернулся и пошёл на выход. Остановился у двери, бросил через плечо:

— Тебя никто и не спрашивает.

— Кто бы сомневался!

— Не переживай, — увещевал чёрный плащ. — Скоро всё кончится.

Дьюла и представить не мог, насколько прав.

Глава 9. Экстремум

День девятый, ранний вечер

Едва Инквизиция располагала временем. Но с наступлением Эпохи Семи Лун жажда крови у Буассара нарастала день ото дня. Дорвавшись до предателей, он не стал разбираться быстро. Жермен хотел насладиться шансом досыта, помучить, как следует. Устроить себе праздник.

Удовольствие лысый калека растягивал, как мог.

Миротворцы протащили вялое тело Флэя через добрую половину первого уровня. Уволокли на нижний, где располагались пыточные камеры.

Городская стража не гнушалась выбивать из преступников признания бесчеловечными методами. Власти не скупились, выписывая у Инквизиции всевозможные орудия.

Альдред не брался даже гадать, какую «игрушку» припас ему одноухий. Вообще оказался не в состоянии думать после удара, который нанёс коротышка. И было сложно сказать, насколько серьезным оказалось увечье.

Перед глазами тьма и тусклый свет факелов сливались в мазню позднего вечера. Звон в ушах сменился писком перепуганной девочки. Давление скакало.

Боль волнами прокатывалась по черепу от лба до затылка, пульсировала и бурлила, как в чане с раскалённым металлом. Ощущения невыносимые. Ренегат постоянно ловил себя на тошноте, но до дела не доходило.

Сотрясение мозга, подозревал Киаф. Палитра страданий устоялась. Небольшие ушибы и царапины, которые нарабатывал Флэй по мере спуска, даже не ощущал. Что стукался об острые рёбра ступеней, что стирал ноги об земляной пол — всё одно.

В коридоре, противоположном от спуска в Катакомбы, его уже дожидались. Миротворцы дошли до нужной двери. Один постучался. Им открыли.

Латники просто швырнули бренное тело на каменный пол. Тот ухнул, ударившись лишний раз головой. Не было ни воли, ни сил, чтобы встать. С ним можно было вытворять всё, что угодно.

Дверь за миротворцами закрылась. Бойцы уходили наверх. Альдред распластался под масляной лампой.

Свет приятным бы не назвал. Не грел, а слепил. Капилляры на глазах лопались от перенапряжения.

Пленник так и не смежил веки — лишь вяло моргал время от времени.

Как вдруг заметил силуэты. Три черные фигуры, выделявшиеся на фоне непроглядного мрака пыточной камеры. Они приближались к ренегату, склоняясь.

На лицах сияли глумливые улыбки. Рядовые канцеляры жаждали крови не меньше, чем прямой начальник. Таким сбродом и пополнялся отдел испокон веков.

Тоннельные крысы в открытом бою — ничто. Просто курицы на забой. Могут лишь издеваться над беспомощными; в этом полосатые дублеты знают толк. Изверги напоминали пауков, что корпят над мухами в расставленной ловчей сети.

И так уж вышло, что сегодня им попалась на редкость крупная рыба — Киаф. Правда, о том канцеляры не знали. Неоткуда.

В противном случае, выбрали бы иные методы. Если бы духу хватило.

А так — с Альдредом обращались, как с обычной чернью.

Они компенсировали внагляк свои комплексы за его счёт. Налетели, словно коршуны.

Избивали ногами, уподобляясь беспризорному отребью. Их акт насилия был беспощадным и задорным. Если бы не строгий наказ Буассара — вожака стаи шакалов, что жаждал откусить лучший кусок, — они бы не вспомнили о слове «хватит».

Сапоги впивались носками в бока, заставляя рёбра трещать. Каблуки впечатывало в почки, печень, брюшину. Без зазрения совести канцеляры пинали Альдреда по хребтине.

Он только и успевал, что вертеться от ударов, будто уж на сковородке.

Ухал, гаркал, мычал и стонал, неспособный акцентировать внимание на каком-то одном очаге боли.

Ему не хватало дыхания ни на что. Вдох только поддерживал жизнь.

Даже если бы хотел, ренегат ничего не мог сказать мучителям. И уж тем более дать отпор.

По мере того, как синяки покрывали тело, он становился одной большой ноющей раной. Всю кожу кололо, будто тысячами игл. А под ней нагнетался жар.

Экзекуция прекратилась. На достигнутом один не остановился. Жестокую расправу увенчал удар ногой.

Пятка прилетела Альдреду аккурат в подбородок. В шее хрустнуло.

Если бы не крепкие позвонки с мышцами, державшими череп на месте, голова бы укатилась, будто кожаный мяч.

На холодном полу Флэй разлёгся снежным ангелом. Лицо отбросило в сторону.

Мерзавец пинком разбил губу. Она лопнула, будто сытая пиявка. Содержимое полилось по промежуткам прямо в сток, жадно лакавший кровь Киафа.

Канцеляры болтали оживлённо. Ренегат говорил с ними на одном языке, но на уши стал туг. Слов не разобрать. Их голоса доносились будто из-под воды. И казалось, принадлежали не людям, а карикатурным чертям.

Сознание меркло. Создавалось впечатление, будто восприятие собственного тела в миг обострилось. Он чувствовал каждую частичку себя — и, что самое поразительное, понимал её.

Мозг одолевала настоящая буря — словно закинули в разогретое масло. И с каждой секундой жар усиливался. Боль напоминала треск хвороста тихой ночью. Кровь не поступала в голову в нужном объеме. Оттого Флэй будто висел между небом и землей.

Ему хотелось потеряться в пространстве и времени. Обрести милосердное забвение, лишь бы избавиться от мытарств бренного тела.

В нём открылся божественный дар, но обещанная сила так и не отозвалась на угрозу извне.

Это ли не странно? Как это вообще работает?

Поставленные вопросы оставались без ответа.

Очутившись глубоко в себе, Альдред ощутил неладное. Чисто подсознательно знал, знал, что ему уготовано. У него даже имелась секунда, чтобы холодно подвести неутешительный итог:

«Я сейчас вырублюсь…»

Так и случилось. Ослепительный свет масляного фонаря изменился до неузнаваемости, став белоснежным, как пейзаж на Леднике. Стал всеобъемлющим, заслонив тьму.

Между глаз у Альдреда засвербело.

Ренегат впал в беспамятство под глумливый хохот бездушных тоннельных крыс.

Сложно судить о пространстве и времени. Ибо в забвении Альдред ничего не чувствовал. Перетащили его куда-то, били, надругались лукаво или изувечили еще пуще — не знал. Но когда пришёл в себя, то обнаружил себя на стуле, связанным по рукам и ногам. Как ни крутись, не дернуться.

Разве что рухнуть вместе со стулом, но легче не стало бы.

Альдреду оставалось только гадать, как его отмордовали. Было неинтересно, на самом деле. Шестое чувство подсказывало: чуть краше огородного пугала. Всё тело изнывало от непрекращающейся боли. При этом в голове хозяйничала всеобъемлющая пустота — ни мыслей, ни переживаний.

Прострация.

И Флэй просидел так невесть, сколько. Его одолевали голод и жажда, но он и ухом не вёл. Казалось, стал полностью безразличен к лишениям, навалившимся на бренную плоть. О том, что ренегат ещё жив, свидетельствовало только сбивчивое дыхание.

У него то и дело свистела правая ноздря — похоже, и по носу прилетело под конец.

Он целиком слился с тьмой вокруг. Его словно замуровали — настолько давящим казался мрак. Не имело значения, помещение это шаг на шаг, либо же отличалось просторностью.

Пространство именно что пыталось расплющить его. И тем не менее, Альдред остывал после безудержной расправы. Душой и телом.

Через некоторое время во тьме начали прослеживаться смазанные очертания предметов. Силуэты пугали. Уж лучше бы оставались незримы. Вернулся и слух. За тяжелой дверью, обитой железом, постоянно кто-то сновал.

Корпус копошился, будто насекомые в муравейнике. И даже если инквизиторы знали, что тут заперт один из них, они едва ли предавали этому значение: не их беда — и ладно.

Флэй всё понимал. Бывших сослуживцев не винил, ибо не за что. Когда-то и он был среди них. Вёл себя беззаботно, не пёкся о тех, кому не повезло впасть в немилость перед Верховными, и уж точно никогда не думал, что окажется на месте кого-то из них.

Как вдруг столы перевернулись.

И вот же он. Гигант мысли. Неуловимый ренегат. Любимчик фортуны. Наследник Бога Снов и близкий друг Пращура.

Без конца лавировал, да толку ноль.

Запнулся, проявив беспечность, и всё прахом пошло. Что ждет впереди, Альдред не брался гадать. У страха глаза велики, так что нечего кормить его.

Рассудок и сердце мерно оправлялись от боли. Ренегата захлёстывали эмоции, умозаключения.

В среднем, Альдред был зол. На всех, кто поспособствовал его опале. Глупо было и рассчитывать, что ему удастся уйти сухим из воды.

Так не бывает. Где-то наверняка бы погорел. И так вышло, что беспросветно, у самого последнего перекрестка.

Можно было и дальше винить людей, его окружавших: ментора, отряды «Гидра» и «Феникс», Ламбезисов, само начальство корпуса. Да только смысл невелик.

Пленник оказался достаточно рассудителен, чтобы в первую очередь, больше, чем кого-либо, корить себя. От выбора Флэя прямо или косвенно зависело будущее.

Ренегат здесь, потому что зачастую игнорировал риски, пренебрегая если не благой трусостью, то инстинктом самосохранения на животном уровне. Попытался убить одним выстрелом двух зайцев — и пожалуйста: от него ускользают оба. А ведь пуля всегда одна.

Чересчур глубоко Альдред копаться в себе не собирался. Предчувствовал, что так мог впасть в отчаяние.

На уровне интуиции было ясно, как день: если это допустить, пиши пропало. Тлетворные мысли доставляли боль, и их приходилось контролировать. Концентрировать на уровне точечного, перманентного жжения в висках. Он терпел, даром что не находил себе места: психосоматика навевала ощущение, которое напоминало сверло в черепе.

Боль в темноте стала испытанием для воли. Раз никто не спешил к нему наведываться, время оказалось на его стороне. Душевные раны затянулись, пусть и не до конца. Увечья перестали напоминать о себе.

Альдред оказался на полпути к пробуждению от ступора. Возьми он себя в руки сейчас, обязательно бы отыскал способ выбраться. Дал бы отпор любому, кто зашёл бы по его душу внутрь пыточной камеры. Ибо чувствовал: несмотря ни на что, глубинные силы ещё при нём. Хоронить себя рано.

Спасение себя оборвалось, не успев и начаться. У двери столпилось несколько человек. Едва их услышав, Флэй уже знал, кто пожаловал. Один из канцеляров открыл камеру ключом и отворил тяжелую створку, запуская внутрь остальных.

Уходя, Альдреда посадили прямо к выходу лицом. Тусклый свет в коридоре пал на щеку, опаляя кожу. Ренегат поморщился, щурясь в муках.

Дверь закрыли, но не успел пленник опомниться, как тьму взрезала вспыхнувшая лучина. Туннельные крысы зажгли фонарь и подвесили на крюк, прибитый к стене.

Глаза слезились. Когда зрение привыкло к освещению, он смог во всей красе разглядеть мучителей.

У всех канцеляров, так или иначе, внешность специфическая.

Слишком сильно сказывался подземный образ жизни. Белого света они толком не видали, напоминая цветом кожи поганки.

Их глаза будто усыхали, усаживаясь глубже обычного. Многие носили очки для профилактики близорукости. Некоторые доводили себя до косоглазия.

Тела или разносило, или сдувало — атлетически сложенных среди них не водилось.

Волосы тоннельные крысы теряли в избытке, словно подхватили стригущий лишай или алопецию. По истечению нескольких лет каждый зарабатывал проплешины.

Зубы страдали в не меньшей степени. Крошились, если не выпадали. Раз уж они страдали, то вся костная структура оставляла желать лучшего.

Позвоночнику тоже доставалось. Дни и ночи напролёт за столом в холодных казематах при недостаточном освещении буквально уродовали мастеров пера и крюка. Рано или поздно каждый приобретал остеохондроз, лордоз и иже с ними.

Жермену отчасти повезло чуть больше — его поломало еще до того.

Не люди предстали перед Альдредом в полумраке, но шайка кровожадных троглодитов. Увы, буквально. Буассар, на удивление ловко ковыляя с тростью между подчинёнными, отдал приказ:

— Столбом не стоим. Подготовьте снаряд.

Канцеляры никак не ответили. Только склоняли головы, шаркая ногами. Стали разбредаться по камере, заходя Флэю за спину. Ренегат занервничал, провожая их взглядом. Пытался глянуть за себя, да только мышцы шеи слушались неохотно — ещё ныли.

Буассар, гулко стукая тростью об пол, подошёл поближе. Их взгляды с Альдредом встретились. Одноухий коротышка с неподдельным любопытством осматривал пленника, попутно думая о своём.

— Здорово они тебя отметелили. Молодые еще, совсем не знают меры, — поморщившись, резюмировал Жермен. — Родная мать не узнает…

Главная крыса в туннелях явно хотела выбить почву из-под ног у Альдреда. Вот только ему было терять уже нечего. С самого начала Эпохи Семи Лун Флэй балансировал между «всем» и «ничем». Как малой победы, так и малого поражения ренегат бы не принял. И смех, и грех.

Реакция последовала не та, которую ожидал одноухий. Очутившись на волоске от смерти, пленник хорохорился, как умалишённый.

— Я бы и сам её не узнал. Никогда в жизни не видал.

Альдред осклабился, насколько открывался рот. И так Буассар мог лицезреть его зубы — местами неровные, окроплённые кровью, что натекла внутрь из разбитой губы. Зрелище не из приятных, но Жермену было любо. Он улыбнулся и поддержал тон Флэя.

— Шутник, шутник. Это мне по душе. Жаль только, ненадолго тебя хватит.

— Неужели? — хмыкнув, бравировал Флэй.

— Я не намерен лясы точить с тобой, щенок, — буркнул Буассар, отстраняясь. Проковылял к столу, на котором раскладывал чехол с инструментами. — Никакой жалости не жди. Говорю прямо: я буду пытать. И жестко. Ты — будешь страдать. В любом случае, я получу от тебя всё, что мне нужно.

Он вытащил охотничий нож, предназначенный для свежевания. Повертел задумчиво, любуясь переливами металла в свете масляного фонаря.

— Играть с тобой в хорошего и плохого дознавателя никто не будет. Хочешь — сразу всё выложи. А хочешь — молчи. На твоё усмотрение. Моё удовольствие от процесса в другом. Думаю, ты знаешь…

— А то ж, — фыркнул Альдред, не скрывая презрения к коротышке. — Слепой увидит, глухой услышит. Все знают.

— Вот и славно, — довольно отметил Жермен. Он положил нож обратно в чехол. — Я рад, что добился твоего понимания. Это важно. Но куда больше меня интересует вот что: ты должен уяснить, что шутки шутить я не стану. И не надейся на быструю смерть, воришка…

Калека повернулся к нему, помогая себе тросточкой. Верховный придерживался мнения, что ужас, антиципация уготованного членовредительства высвобождает куда больше боли, чем всякий внезапный удар. Буассар имел удовольствие наблюдать это неоднократно.

Никак не мог остановиться. Для него — каждый раз, как первый. И Альдред был должен в этом убедиться на собственном примере.

Во тьме за спиной Флэя раздались тяжелые вздохи. И вырывались они не из канцелярских глоток. Стало быть, всё это время в пыточной камере Альдред был не один. Кто ему составил безмолвную компанию, ренегат не сомневался даже.

— Давайте сюда, — поманил одноухий. Упёр, дожидаясь, обе руки в навершие трости.

Туннельные крысы подняли вторую жертву и потащили втроём стул к Верховному. Поставили напротив ренегата. Он до сих пор не мог разглядеть очертания человека, перед ним представшего: их заволокла тьма.

Жермен кивнул подопечным и потянулся к лампе со словами:

— Смотри хорошенько.

Фонарь закачался в немощных руках душегуба. Свет отбросило на соседа ренегата. И хотя Альдред понимал, кого троглодиты пытали, узнал не сразу. Изуродовали так, что вообразить себе многим не хватило бы полёта извращенной фантазии.

Явным намёком служили разве что перемазанные в крови рыжие волосы — жалкие клочки таковых.

Имя с губ Флэя, стиснутых в нерешительности, само собой сорвалось:

— Марго?..

Подельники встретились у оружейной, как и условились.

Шатун стоял в тени коридора, куда другие бойцы толком и не совались. А сразу за поворотом устроился Йенс Крёгер. Он прислонился к стене отстранённо. Скрестил на груди руки. Упёрся подошвой в вертикаль. Чуть опустил голову и прикрыл глаза. Всем естеством делал вид, будто просто встал отдохнуть.

Между тем пояснял скорвену:

— Фортуна благоволит. Начальству известно, где скрывается Культ. Малатеста с минуты на минуту выступит с «Медузой» туда. Оценить обстановку. Наметить, как лучше взять штурмом точку. У «Феникса» задача иного рода: доставить медикаменты Герцогу в Вальпергу. В донжоне остаётся «Цербер» — и всякая шваль. Риски минимальны.

Это шанс.

— Каков план? — осведомился Олег в нетерпении. Уже давно потерял веру, что выберется из Города. Былой луч надежды согрел его сердце.

— Цель держат на верхних уровнях. Оттуда никуда не денется. Важно зачистить здание от «Цербера» и миротворцев. Только они представляют угрозу. Работаем по тактике. Никого не щадим. Я займусь дозорными. А ты — устрой пекло праздно шатающимся. Хватаем девчонку, пакуем — и валим. Всё просто.

Развязку многолетних поисков сам егерь ждал не меньше, если не больше. На кону стояла не просто жизнь, но облик уготованного будущего. Жажда перемен ослепляла. И всё же, Крёгер самозабвенно шёл на свет.

Он не боялся сгореть, слишком близко подлетая к солнцу. Шанс оправдывает риск.

— На словах всегда всё просто, — угрюмо отозвался Вилогор. — Когда начинаем?

— Через час у главного входа. Захвати всё, что я тебе сказал, — строго наказал Йенс.

— Сделаю… — буркнул Шатун, удаляясь во тьму.

Егерь хмыкнул, качая головой. Приспустил бандану, зажал зубами сигариллу. Он прикурил, стал пускать клубы дыма. Его будоражило в предвкушении.

Вот-вот должна была начаться кровавая баня.