Охотник

Глава 1

Леса, кишевшие разбойниками, остались позади, караван стоял на берегу реки в одном переходе от Белокамня. Ночь обещала быть спокойной, но вылезать из доспехов Гуннару не хотелось. Слишком уж легким оказался поход, не иначе судьба приберегла какую-то гадость напоследок.

Он не ошибся.

Охранники сидели вокруг костра. Огонь разожгла Вигдис, просто уронив с ладони язычок пламени. Ингрид сделала что-то, «сплела», как говорили одаренные, и котелок сам наполнился водой. Эрик побросал туда трав, что набрал тут же, в паре шагов от костра — кому, как не целителю, разбираться в травах? Гуннар в который раз подумал, что когда рядом одаренные, воинам, вроде него, особо и делать нечего. Разве что сходить с еще одним котелком к кашевару — вон, Фридмунд как раз принес густо пахнущее мясом варево, да посуду помыть — в этот раз была очередь Зигфрида. Тоже невелика работа, если те же одаренные воду и добудут, и нагреют.

Земля разверзлась аккурат, когда они собрались ужинать.

Фридмунд поставил котелок рядом с огнем, потянулся за миской — и провалился вместе с костром. Огонь погас, а из земли, подобно ключу, хлынул поток — только вместо воды были капли дымчатого стекла.

Нечеловеческий крик Фридмунда заставил всех остальных вскочить. Стеклянные капли облепили его так, что тела не разглядеть.

— В стороны, быстро! — рявкнул Эрик. С его рук слетело ярко-желтое пламя — гораздо светлее и ярче, чем обычно выплетали одаренные. От запаха горелой плоти подкатило к горлу. Крик стих — то ли сам по себе, то ли кто-то милосердно остановил сердце Фридмунда.

За спиной загомонили. Гуннар оглянулся.

— Хватайте добро и прочь отсюда! — скомандовал он.

Он никогда не видел ничего подобного, а значит, купцу с подручными и вовсе здесь нечего делать.

— Тусветных тварей не остановить, — бросил Эрик. — Гуннар, дай меч Ингрид. Вигдис, Зигфрид, уводите людей. Гуннар, ты с ними.

Гуннар мотнул головой, опуская ладонь на рукоять.

— У нее свой есть.

— Нужно небесное железо, — сказала Ингрид

— Если это можно рубить, — хотя как рубить поток стеклянных капель? — справлюсь сам.

По хребту пробежал холодок: легенды про тусветных тварей ходили одна страшней другой. Говорили, что они способны сожрать человека за несколько ударов сердца. Впрочем, разве не это как раз сейчас и происходило?

Твари стекли с тела Фридмунда, оставив чистый костяк и изъеденные остатки доспеха. Скатились обратно. На дне воронки вздулся горб высотой с человека. Отрастил что-то похожее на хлысты. Гуннар отмахнулся мечом от летевшего в него отростка. Отсеченный, он снова рассыпаясь на капли. Ингрид накрыла их огнем еще до того, как те коснулись земли. Похоже, она знала, что делает. Откуда бы?

Вигдис, глядя на них, тоже швырнула пламя, но оно угасло, едва коснувшись твари, только искры полетели.

— Вигдис, Зигфрид, уводите людей, — рыкнул Эрик.

Зигфрид ответить не успел. Еще один хлыст метнулся к нему, точно атакующая змея. Взлетел меч. Но узорчатое лезвие дорогого клинка переломилось, точно гнилушка. Тварь захлестнула шею, Зигфрид захрипел, попытался оторвать хлыст от горла. Тщетно, плоть разъело до костей, а в следующий миг голова отделилась от тела.

Гуннар сморгнул разноцветные пятна перед глазами и едва не заорал в голос, увидев, как два щупальца летят к Вигдис, как она уворачивается от одного, выпрямляясь навстречу другому. Все, что он успел — рыбкой сигануть над землей, отшвыривая девушку. Невысокой и щуплой, немного ей надо было, чтобы отлететь. Гуннар не успел сгруппироваться и ударился грудью о камень. Дыханье на миг вышибло. И ровно этого мига не хватило, чтобы откатиться и вскочить. Тварь хлестнула поперек живота, скользнула по пояснице, потянув к себе.

Гуннар думал, что болью его давно не напугать. Он ошибался. Казалось, в кровь влился жидкий огонь. С каждым ударом сердца он растекался по телу, выжигая все на пути, от нутра до кончиков пальцев. Где-то на краю сознания закричала Вигдис. Меркнущим взором он увидел, как Ингрид подхватывает выпавший из его рук меч. Взлетел и опустился клинок, прогудело пламя — если и обожгло, Гуннар не заметил. Совершенно не к месту подумал, что ни один одаренный по доброй воле не возьмет в руки небесное железо — а Ингрид хоть бы что.

Кто-то, отчаянно ругаясь, потащил его прочь, ухватив за подмышки. Тень заслонила солнце.

— Где? — рявкнул Эрик.

Где — что? Впрочем, даже если бы Гуннар понял, чего от него хотят, ответить не смог бы. Эрик, кажется, ответа и не ждал, быстро ощупал запястья, потянулся к шее.

Снова выругался. Разорвал цепочку на шее Гуннара — тот отрешенно отметил, что и Эрик взялся за небесное железо, даже не поморщившись.

— Вигдис, некогда глазеть, все ляжем! — крикнула Ингрид. — Жги, а то снова сползутся! Желтым!

— Не успе…

Гуннар дернулся в ту сторону, разум на миг померк. Потом сквозь звон в ушах пробилась отчаянная ругань Вигдис. Жива.

— Я рублю, ты жжешь отрубленное. Что успеваешь.

Прогудело пламя. Гуннар вроде снова потерял сознание, а когда очнулся, боль из всего тела стеклась в нутро и поясницу, из жидкого огня превратившись в обычную, земную. Гуннар потянулся к животу, вместо одежды и тела обнаружив что-то горячее, мокрое и шевелящееся.

— Куда грязными лапами в кишки! — рыкнул Эрик.

Гуннар сперва отдернул руки, а смысл слов понял чуть погодя.

Лицо Эрика снова стало отстраненно-сосредоточенным, словно не ржали вокруг лошади, не кричали люди, не ругалась непотребными словами Вигдис, призывая «бестолковых дуболомов» решить, наконец, что им дороже — пожитки или собственные жизни. Кажется, дуболомы все же решили, что жизни — стало тише, или это мир в который раз начал уплывать, проваливаясь в небытие…

— Чистильщики идут, — сказала Ингрид.

Да. Чистильщики. Только они могут остановить тусветных тварей. И, по слухам, всегда чудесным образом оказываются там, где нужно. Как сейчас. Значит, окрестностям не грозит участь Озерного, которое четырнадцать лет назад твари сожрали до последнего пса.

— Сможешь до того, как появятся проход, выплести? — спросила Ингрид

— Да, — ответил Эрик. — Все равно в чистом поле я больше ничего не сделаю. Унесешь его?

— Куда денусь.

Сгустилась тьма. Гуннар услышал смешок Эрика — мол, спорим, тебя еще ни одна женщина на руках не носила? — И всхлип Вигдис — нашел время ржать, скотина. Он растянул непослушные губы в ухмылке, незачем ей еще и по нему рыдать, и так она только-только мать оплакала.

— Носила.

Четверть века назад. Только с тех пор он немного подрос.

И это стало его последней связной мыслью.

***

То ли служители Творца врали насчет загробного мира, то ли Гуннар все-таки был жив. Едва ли на том свете нашлась бы лечебница Эрика, разве что они перебрались туда всем отрядом и… Он не на шутку встревожился, но ощутил пальцы, сжимавшие его ладонь, сильные, отнюдь не бестелесные. Да и сама Вигдис совершенно не походила на небесное создание, даже сейчас, в теплом неровном пламени множества свечей, расставленных по комнате.

Он протянул руку, отвел с заплаканного лица девушки золотистую прядь. Удивился — при нем Вигдис плакала лишь раз, после похорон матери. Движение далось неожиданно тяжело, словно на запястье навесили свинцовые грузила. Девушка вскинулась, проводя рукавом по глазам, а в следующий миг лицо обожгла пощечина.

— Ты, болван стоеросовый, говорила тебе, не таскай эту гадость, меча довольно. Даже в постели ее не снимал, бестолочь мнительная, доигрался…

Будь он здоров, поймал бы руку, а дальше как пойдет, их нередкие бурные ссоры обычно заканчивались столь же бурным примирением. Но сейчас только и хватило сил, чтобы ухмыльнуться:

— Вот это больше на тебя похоже.

Она выругалась, разом сникла — волосы снова закрыли лицо.

— Я успевала тебя отбросить. Только рассыпалось.

Гуннар затем и носил амулет из небесного железа, чтобы любое направленное на него плетение рассыпалось. Можно никакой пакости не опасаться, а если надо подлечиться или что такое, снять недолго. Он пожал плечами.

— Бывает. Живой же.

Она снова вскинулась, нечленораздельно зашипев. Осеклась на полуслове, когда скрипнула дверь и в комнату шагнул Эрик, привычно наклонив голову. Гуннар в который раз подумал, что целитель наверняка многажды влетал лбом в притолоку, задумавшись или отвлекшись. Двери в лечебнице и для Гуннара были низковаты, а бугаю вроде Эрика и вовсе неудобны.

Он вообще не походил на целителя, какими их обычно изображают — умудренного сединами, иссохшего и скрюченного от постоянного сидения над учеными трактатами. Здоровенный, широкоплечий, с вечно взъерошенными темно-русыми волосами, которые он безуспешно приглаживал льняным отваром. Одинаково хорошо Эрик владел и мечом, и — этого Гуннар оценить не мог, но был наслышан — плетениями. Несколько раз Эрика в собственной лечебнице принимали за охранника те, кто впервые приходил к целителю, за два года снискавшего себе славу во всем немаленьком Белокамне.

Трудно было понять, что заставляло его раз за разом срываться и, оставив лечебницу на помощницу Иде — «очень способную девочку», — то уходить с купцами, то сопровождать Гуннара в поисках очередного одаренного, забывшего, что и для них писан закон, то ввязываться в новую опасную затею Вигдис. Сам Эрик ухмылялся и говорил, что боится, сидя на одном месте, жиром зарасти. Девчонки любить перестанут, а если кто и рискнет — раздавит ведь ненароком. Женщины на него и правда заглядывались — поди не заметь такого — а Ингрид, кажется, вовсе не обращала на это внимания.

Впрочем, одаренные относились к подобным вещам куда проще, Гуннар знал это, но привыкнуть не мог. Порой он недоумевал, как он сам, не унаследовавший дара, «пустой» — так называли обычных людей одаренные — затесался в эту блестящую компанию. Он, тот, кто последние десять лет — с тех пор как сбежал от родных, поклявшись никогда не возвращаться, и клятву свою сдержал — охотился на таких, как они.

— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался Эрик, окидывая их взглядом. — Виноват, ошибся, драка тоже есть. Вигдис, если намереваешься его добить, сперва уведи из лечебницы, а то скажут, я раненого уморил.

Выглядел целитель типичным завсегдатаем «Шибеницы» — веки красные, под глазами синяки, на щеках рыжеватая щетина.

— Не дождетесь, — ухмыльнулся Гуннар.

Вигдис снова выругалась. Эрик хмыкнул, приобнимая ее за плечи.

— Ну все, хватит. Он дурень, конечно, но какой уж…

— Эй, нехрен лапать чужую женщину, у тебя своя есть. — Не будь Гуннар так слаб, словами бы не ограничился.

— Ингрид своя собственная женщина, — сказал целитель, впрочем, руки убрал. — Да, пока помню…

Он вытащил из-за пояса тканевый узелок, протянул Вигдис.

— Занеси, пожалуйста, к ювелиру, пусть спаяет. Скажешь потом, сколько взял, заплачу, раз уж порвал.

— Я эту дрянь утоплю в ближайшем нужнике.

— Ну нельзя же так с чужими вещами, дорогими, к тому же…

— Не дороже жизни.

Эрик промолчал, что вовсе на него не походило. Гуннар сложил воедино слезы Вигдис, измученный вид целителя, собственную слабость. Это далось едва ли не труднее, чем поднять руку, разум мутился, словно Гуннар изрядно выпил. Потянулся к животу, руки наткнулись на полотно, пропитанное скользким и жирным… мазь?

— Что со мной?

Ранения в живот доводилось получать и раньше. Но в прошлый Вигдис стянула дыру в считанные минуты, а потом еще ехали верхом полдня — хотя, признаться, тогда Гуннар едва держался в седле, и от ночного караула его освободили. Но утром был как новенький.

— Здоровая дыра в брюхе.

— Это я понял. И?

Эрик помедлил, явно соображая, как бы половчее уйти от правды. Гуннар знал его вот уже пять лет, и все эти годы у того ни разу не получилось хоть сколько-нибудь убедительно соврать.

— Говори, как есть. Не маленький.

— Все в руках Творца.

— Не твоих?

— Что смогу — сделаю.

— Все настолько плохо, что у меня уже ничего не болит? — поинтересовался Гуннар.

Ему доводилось слышать, что тяжелое ранение в живот, если сразу не позвать целителя, спустя какое-то время перестает болеть, потому что кишки отмирают, а мертвое не чувствует боли.

— Не болит у тебя вот поэтому. — Эрик приподнял со столика флакон темного стекла. — И наплевать тебе, выздоровеешь или нет, тоже поэтому.

Растворенный в крепком вине сок диковинного восточного мака. Эрик привез его из того похода, где все они и познакомились. Три года странствовали вместе с купцом, его степенством Колльбейном Дюжим. На заработанные в путешествии деньги Эрик обустроил лечебницу. Потом, когда другие купцы захотели повторить их путь, заказал им привезти еще такого же сока — но пока никто не вернулся.

— Надо же, такой редкости не пожалел на пустого.

— Я тебе счет выставлю, — усмехнулся Эрик. — Глядишь, к старости расплатишься.

На самом деле им четверым — даже Руни, который перестал «ввязываться в сомнительные истории» — Эрик счетов за лечение не выставлял никогда. Так же как Вигдис ни разу не стребовала долю за посредничество, а сам Гуннар спрашивал у любого из них, что за работу от него хотят, но не сколько заплатят. Впрочем, с деньгами его не обидели ни разу. И точно так же все трое знали, что ни травы для снадобий, ни ткани на бинты не появляются из ниоткуда, просто по воле Творца, и жертвовали на лечебницу по мере разумения. Эрик не отказывался, только смеялся, мол, настоящие герои со спасенных дев платы не требуют, но награду возьмут — и Гуннару оставалось лишь молча скрипеть зубами, когда Вигдис смеялась в ответ.

— И все-таки что со мной? — повторил он.

Эрик снова помолчал, размышляя. Потом повернулся к Вигдис:

— Поспала бы ты. Двое суток без сна.

— Я не хочу домой.

— И незачем. Оставайся, найдем тебе комнату.

Он жил тут же, при лечебнице, в нескольких комнатах на втором этаже.

— Ингрид постелет, поболтаете, выпьете — тебе надо бы выпить, а то и напиться. Да и поздновато уже одной по городу шляться.

— Правда, отоспись, — сказал Гуннар. — В своей постели, наверное, лучше. До дома недалеко.

Выдумает тоже, «одной поздновато». Тому, кто попробует покуситься на честь или кошелек Вигдис, Гуннар не завидовал. И нечего тут…

Эрик ухмыльнулся.

— Я сегодня в любом случае спать не собирался, работы много. А даже если бы и собирался, после… гм, словом, меня и на одну женщину не хватит, не то что на двоих.

Вигдис выругалась.

— Как же вы меня оба утомили. Один — своей глупой ревностью, второй — дурацкими шуточками, мать вашу так и разэтак.

— Матушку мою не трогай, она женщина приличная, — хмыкнул Эрик. — А если хочешь знать, что там с Гуннаром, спросишь у него самого утром.

— Я хочу знать сейчас.

— Гуннар большой мальчик, сам решит, что рассказать, а что не надо. Передать Ингрид, что у нас гости, или домой пойдешь, пока не стемнело и всех хватать не начали?

Как и другие города, Белокамень после наступления темноты пустел, а проходящая стража уводила в тюрьму до утра любого, кого застанет на улицах. Честные люди по ночам дома сидят, только тати бродят, а им в темнице самое место. Поговаривали, что в столице, с ее университетом и толпой одаренных у трона, это правило касалось только простолюдинов, но в Белокамне почтенные купцы о порядке заботились всерьез, и стража не особо разбирала, одаренный, благородный или простолюдин — уводили всех. Начнешь норов казать и буянить — вместо ночи за решеткой просидишь неделю, а то и две, да еще пеню в пользу города заплатишь. Здесь в стражу брали и одаренных: один патруль не скрутит, другие на шум прибегут. Впрочем, те, кто поумнее, не буянили, а договаривались, люди — они и в страже люди.

— В бордель пойду, — фыркнула Вигдис. — Напьюсь, побью посуду, покусаю цепного кобеля и оприходую все, что не успеет убежать.

— Квартал не сожги. Пойдем, провожу, мало ли…

— Обойдусь.

— Нет. Ты не можешь сейчас плести.

Плести одаренный не может, только если истощен до крайности. Твою ж…

— Ты тоже не можешь.

— Вигдис, — окликнул Гуннар, протягивая руку. Да что такое, будто в кандалах.

Она протянула руку навстречу, и Гуннар заметил пятна крови на манжете. На рану не походило, больше смахивало на то, что она стерла несколько капель рукавом. Когда одаренный подходит к краю возможностей, носом идет кровь, давая знать, что пора остановиться. Если продолжает упорствовать — кровь идет горлом. Дальше — потеря сознания и, возможно, смерть.

— Чем бы это ни кончилось, — сказал Гуннар, глядя ей в глаза. — Спасибо. Я знаю, что ты сделала все, что могла.

Она сухо всхлипнула, подаваясь навстречу. Ткнулась лбом в плечо.

— Из-за меня…

Гуннар погладил ее по волосам.

— Нет. Из-за меня. Я сделал то, что считал нужным.

Она выпрямилась, снова провела рукавом по глазам.

— Иди домой, отдохни.

Она растерянно кивнула. Эрик опять обнял ее за плечи, выводя из комнаты.

— Все будет хорошо.

— Врешь.

Гуннару было все прекрасно слышно из-за неплотно прикрытой двери.

— Привираю. Я пошлю за тобой, если станет хуже, но, думаю, не сегодня ночью. Дать тебе с собой маковой настойки?

— Да я и так усну мертвым сном, едва голову до подушки донеся, — невесело усмехнулась она.

— Тогда я пошлю охранника проводить. И не спорь.

— Не буду. Спасибо. И, Эрик, если что-то нужно… Что угодно, хоть слезы единорога, хоть желчь девственницы, хоть мой труп… Что угодно. Я потеряла отца, потеряла брата, потеряла мать. Я не могу потерять и…

— Единороги-то в чем провинились? — буркнул Эрик и тут же сменил тон. — У меня все есть. Не хватает только сил и удачи… но это в руках Творца, а не твоих. Прости. Пойдем, провожу.

Гуннар закрыл глаза, вроде бы ненадолго. Очнулся, когда скрипнула дверь, снова входил Эрик.

Глава 2

— Когда ты перестанешь лапать всех женщин, до которых успеваешь дотянуться? — буркнул Гуннар Эрику.

— Я не лапаю. Я обнимаю друга, которому страшно и больно. Зря домой пошла, будет бродить по пустому особняку, места себе не находя.

Гуннар покачал головой: спорить не было сил. Но в то, что Вигдис будет рыдать в подушку, он не верил. Норов не тот.

Эрик коснулся его лба — ладонь показалось ледяной, и все же Гуннар едва не схватил его руку, чтобы придержать подольше, остужая пылающее лицо. Зачем здесь так натоплено? И зачем на целителе шерстяная накидка, в такую-то жару? Эрик придвинул к постели столик, накрытый белоснежным полотенцем, под которым угадывались очертания склянок и прочих лекарских штуковин, называния которых Гуннар не знал и не желал знать.

— Ты собирался рассказать, что со мной, — напомнил он, глядя, как целитель откидывает простыню и начинает осторожно снимать с живота пропитанное мазью полотно.

— Хребет цел.

Запоздалый страх холодом скрутился в животе — или дело было в том, что Эрик убрал часть повязок? Чем оставаться калекой, лучше уж сразу…

— Точно?

Он помнил, что тварь хлестнула его поперек спины, обернувшись вокруг поясом.

— Точно.

— Если нет, лучше добей.

— Да больно мне нужно врать! Сам говорил — не мальчик. Хребет цел, мышцы, правда, разъело, но это ерунда: подправил плетением, чтобы восстанавливались как надо, вырастут. Почки тоже целы… и на этом хорошее заканчивается.

— А плохое?

— Смотри сам.

Гуннар посмотрел и снова откинулся на подушки: разом закружилась голова и пересохло во рту. Конечно, человеческие кишки ему видеть доводилось, но не собственные же! Там, где прошлось щупальце — или как оно называлось — живота у него просто не было.

— И как они по дороге не вывалились?

Как друзья вообще смогли дотащить его живым до города? То, что он сам совершенно не помнит пути, неудивительно, наверняка в себя не приходил. Но оставался еще день пути, за который он должен был умереть.

— Кишки ж не напиханы как связка сосисок в мешок, — усмехнулся Эрик. — Барьером прикрыли и несли осторожно.

— А выглядит точь-в точь, будто напиханы. — Что за дурь в голову лезет, от жара? Какая ему разница, на самом-то деле?

— Нет, там все очень продуманно и красиво, Творец явно знал, что делал. Если действительно любопытно, потом на каком-нибудь висельнике могу показать.

— Не настолько любопытно.

Но сколь Гуннар помнил, вскрывать и изучать человеческие тела было строжайше запрещено. Или одаренным и тут закон не писан?

— Можно, если в стенах университета и не духовным лицом, — лекарь словно читал его мысли. — Объявлю лечебницу университетом, и вся недолга. Количество учеников закон не оговаривает.

— И будешь меня школярам показывать, — хмыкнул Гуннар.

Странное дело, но перспектива неминуемой гибели его не пугала вовсе. Отличная штука этот нездешний мак, только в сон клонит. Говорят, на севере растут грибы, которые воители тамошних племен едят, дабы преисполниться ярости и презрения к смерти. Интересно, если смешать то и другое? Захочется плюнуть в морду медведю, а потом, порубив его в ошметки, улечься спать прямо посреди крови и кишок и… Гуннар помотал головой — вот так, наверное, с ума и сходят, болтая обо всякой ерунде. Кстати, о кишках…

— Если говоришь, что мышцы — ерунда, срастутся, почему ты собрался меня хоронить?

— Потому что… — Эрик заколебался. — Насколько подробный ответ тебе нужен? И насколько честный?

— Собираешься сказать, что все будет хорошо и завтра я буду порхать небесным созданием?

— Сияющим и бесплотным? Я бы не назвал это «все хорошо».

Гуннар против воли фыркнул. Иллюзий по поводу собственного посмертия он не питал.

— Сейчас мне почему-то море по колено. Так что рассказывай, как считаешь нужным.

— Сейчас это говоришь не ты, а мак и лихорадка. — Эрик помолчал, подбирая слова. — Твари разъедают плоть, ты видел. И внутренности тоже. Тебе в живот тех существ попало довольно много…

— И кишки превратились в решето, — догадался Гуннар.

— Примерно так. Потом пришлось тащить тебя в город, и за это время содержимое кишечника…

— Говори прямо, я не девица: когда вы дотащили меня до лечебницы, в брюхе плавало дерьмо.

— Еще желудочный сок и немного желчи. Надо было, пожалуй, забрать образец того, что получилось, и подождать, пока не подвернется какой-нибудь дракон — наверняка и такую зверюгу бы положило.

— Драконов не бывает.

— Это ты так думаешь, — хмыкнул Эрик.

Он взял шандал на полдюжину свеч, склонился, внимательно вглядываясь во внутренности Гуннара и не забывая держать огонь так, чтобы капающий воск не попал ни в рану, ни на тело. Свечи а не светлячок, который обычно зажигали одаренные. Почему?

— По крайней мере, признаков омертвения сейчас не видно…

Разгибаясь, Эрик едва заметно пошатнулся, тряхнул головой — столик скрипнул, когда на него оперся здоровенный целитель.

— Дыры в кишках я заделал и брюшную полость отмыл. Но довольно много всосалось в кровь и сейчас травит тебя изнутри. И то, что осталось в кишечнике… срастить-то я его срастил, но заработать он пока не заработал… не тошнит, кстати?

Гуннар прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Мутило, но не так, чтобы срочно просить поганое ведро. Он помотал головой.

— Может, потому что мак… — задумчиво произнес Эрик.— Противорвотный.

— Пить хочется.

Лекарь кивнул, плеснул в кружку из кувшина.

— Очень медленно, самыми мелкими глотками, какими только сможешь.

Он приподнял Гуннару голову и поднес кружку к губам. Гуннар глотнул — и тут же выплюнул, расплескав.

— Что за дрянь?

— Мед, соль, и сода. Гадость редкостная, согласен, но так надо. Потом, когда поправишься, объясню, слишком долго…

— Когда или если?

— Я не знаю. Был бы ты… одаренным, я бы почти не беспокоился: на нас все заживает, как на собаках.

Выходит, и тут Гуннар не чета им. Одаренные действительно жили дольше и медленней старились. И, получается, легче выздоравливали. Но показалось, или Эрик замялся, словно хотел сказать не «одаренный», а что-то другое? Или опять разум шутит не к месту? Эрик сунул в глиняный горшочек полосу ткани, следом еще и еще.

— А так я не знаю, — продолжал он. — Не хотелось бы смотреть на вещи слишком мрачно.

— Лучше смотреть на них беспристрастно. — сказал Гуннар. — Итак, у меня в крови плавает зараза из кишок, сами кишки пока не работают, и что это значит?

— И это значит, что их содержимое вместо того, чтобы выходить положенным путем, всасывается в кровь…

— То есть вместо крови у меня тоже плавает дерьмо.

— Это ты называешь «беспристрастно», — рассмеялся лекарь. — Нет, все не настолько плохо… Ты молодой, здоровый и сильный. Так что есть причины надеяться, тело все же справится и с заразой, и с ядом.

Врет или нет? Раньше они были честны друг с другом, но у целителей свои представления о правильном. Мог приврать лишь для того, чтобы не омрачать последние дни.

— Ну и я помогу… когда снова смогу плести. Пока… извини.

Так вот почему свечи. Но насколько должен вымотаться одаренный, чтобы не суметь даже поддерживать светлячок — то, что любой из них мог делать совершенно бездумно, одновременно разговаривая, читая и даже?.. Хотя нет, на пике страсти светлячок Вигдис гас.

— Двое суток, да? Один?

— Был бы один, сдох бы уже. Вигдис от тебя не отходила… да и остальные. Ингрид отсыпается, Иде пока на ногах, но… — он развел руками. — Извини. Что смогли.

— Похоже, это я должен извиняться за причиненные хлопоты. И, чем бы это ни кончилось… Спасибо.

— Плеснешь при случае, — хмыкнул Эрик.

— И счет выставить не забудь, если будет кому…

Гуннар помолчал, размышляя, хочет ли он знать остальное. Встретить ли смерть понимая, что происходит, или надеяться до конца? И насколько здраво он сейчас рассуждает, учитывая, что мысли путаются, а от жара снова пересохло во рту. Не получится ли так, что потом он горько пожалеет о своем любопытстве?

— А если тело не осилит? И ваших плетений не хватит?

Эрик молча выудил из горшочка пропитанную мазью ткань, уложил полосу поперек раны. Рядом еще и еще, точно кроя крышу дранкой.

— Сердце перестанет справляться и начнет колотиться как бешеное. Живот больше не будет болеть…

— Он и сейчас не болит. Ты точно мне не врешь?

— Поверь, если бы не мак, тебе было бы сейчас очень несладко. Кстати… — Он вытер перепачканные мазью руки, взялся за пузырек с настойкой. — Пей.

— Говорю же, не болит.

— Когда заболит, поздно будет. Пей, вот же дал Творец такого барана пользовать…

Гуннар проглотил на редкость гадкую жидкость, поморщился.

— Дальше.

— Будет постоянно рвать. Потом угаснет сознание, и тебе станет все равно, как это закончится.

— Понятно.

Эрик закашлялся в полотенце, убрал его, быстро глянув, заметил ли Гуннар. Неужели ему настолько не все равно? Или гордость искусного целителя задета?

— Если хочешь, утром пошлю за священником, — сказал он.

Были бы силы — Гуннар рассмеялся бы. Полжизни грешил, перед смертью спохватился.

— Ты, кажется, забыл, кто я.

— Наемный меч, — пожал плечами Эрик.

— И охотник на одаренных.

Меч в руках правосудия, говорили его учителя в ордене. Наемный убийца, если не играть словами. Большую часть одаренных, за которыми его посылали, Гуннар убил вовсе не в честном бою. Да и о каком честном бое может идти речь, когда один способен просто остановить сердце, или подчинить разум, на время превратив в послушную куклу, или один Творец знает что еще, а второй — просто человек? И небесное железо — невеликое спасение, оно не помешает, скажем, обрушить на голову рядом стоящее дерево.

— Забыл, твоя правда. — Лекарь придвинул табурет, руками, не плетением, сел, опираясь локтями о колени. — И что? Это помешает мне послать за священником, чтобы тебе стало спокойней?

Будь Гуннар чуть более в здравом уме, он бы смог объяснить, наверное. В ордене говорили: ты — лишь живое воплощение справедливости Творца. Как меч не повинен в том, что творит рука, его держащая, так и на охотниках нет крови. Гуннар верил, верил довольно долго. Пока не понял, что человек, в отличие от бездушного железа, всегда волен выбирать.

Почему-то некстати вспомнилось, как он, тогда совсем еще сопляк, охотился в третий раз. Четыре покровителя той женщины умерли один за другим, незадолго до смерти обратив большую часть имущества в безликие монеты и драгоценные камни — не украшения, которые можно было бы описать и опознать. Контроль разума не оставляет следов, впрочем, вполне возможно, что она обходилась и без него, как многие до нее и многие после.

Гуннар нашел ее быстро: у ордена были хорошие осведомители. Вскоре он знал, что она живет в поместье очередного покровителя, и любит проводить утра — а покровитель вставал хорошо если к обеду — за вышиванием в саду. Злой и невыспавшийся, дело есть дело, Гуннар умостился в развилке ветвей старой раскидистой яблони и ждал.

Женщина вышла в сад, как и многие дни до того. Слуга тащил массивную раму с пяльцами, служанка — корзину, накрытую кружевом, чересчур, пожалуй, большую для рукодельной. Слуги с поклоном удалились, Гуннар вложил болт в желоб заранее взведенного самострела, небольшого, но оттого не менее смертоносного. Он знал, что не промахнется: болт в глаз, жертва не успеет крикнуть, а он спокойно уйдет. Но когда снова перевел взгляд на цель, женщина взяла из-под кружева спеленатого младенца, склонилась над ним, воркуя. Он бы не промахнулся… если бы смог спустить тетиву. Потом, стоя под плетью — честно признавшись в том, что нарушил приказ — он так и не решил, был то миг слабости, или просто нельзя было поступить иначе. Впрочем, женщину все равно достали другие.

Через несколько лет Гуннар захотел покинуть орден. Ему разрешили, на время, сказав, что иногда нужно отдохнуть от охоты и подумать. Но когда-нибудь за ним пришлют снова — если будет за кем посылать. Из ордена пока не приходили, не указывали на новые цели. Но были другие заказчики, те, кто отчаялся добиться справедливости.

Даже если все обернется совсем плохо, сожалеть не о чем, а каяться только ради того, чтобы вымолить снисхождение Творца Гуннар не собирался. Как жил, так пусть и судит, а там — на все воля Его.

Дверь раскрылась, вернув Гуннара в настоящее, в щель просунулась рыжая голова Ингрид.

— Не помешаю?

Эрик глянул вопросительно, Гуннар помотал головой. Не помешает, наоборот. Не придется подбирать слова, пытаясь объяснить, почему он не хочет врать служителю Творца о раскаянии.

Ингрид подошла к целителю, прошлась руками по плечам, разминая мышцы — тот прижмурился, выпрямляясь, потерся затылком о ее живот. Извернулся, глядя в лицо снизу вверх. Она мотнула головой — мол, ничего. Шагнув к постели, положила ладонь на лоб Гуннара, и он, не удержавшись, ухватил ее руку, чтобы хоть на немного продлить ощущение прохлады — даром что собственную едва смог поднять. Лицо женщины сделалось отрешенным, как у всех одаренных, занятых сложным плетением. Эрик, едва заметно нахмурившись, коснулся ее бока, но Ингрид снова мотнула головой.

— Я поспала немного. Все хорошо.

При взгляде на нее сами собой вспоминались полузабытые легенды о девах битвы: ростом Ингрид не уступала самому Гуннару. Да и отправить на тот свет могла голыми руками, не говоря уж о клинке или плетениях. Обычно, правда, она предпочитала клинок, и многие по-первости не узнавали в ней одаренную. Тем более что перстень — знак полноправного магистра, закончившего обучение — она не носила.

Впрочем, она вообще не носила украшений — ни серег, ни браслетов, ни гривен, ни даже лент в волосах, перетягивая толстенную рыжую косу кожаным шнурком, на котором висела бусина дымчатого стекла, внутри которой переливалась алым капля. Эрик таскал такую же на запястье. Будь внутри настоящая кровь — а выглядело именно так — Гуннар сказал бы, что видывал подобные штуки и раньше, в ордене. Только те были деревянные, некрасивого бурого цвета. Дерево хорошо впитывает кровь, а по крови можно отыскать любого одаренного где угодно. Но когда он попытался об этом расспросить, Эрик лишь отшутился, а Ингрид посмотрела в глаза и сказала, мол, мне нравится украшать косу именно так, и этого достаточно. Хорошо хоть напрямую не заявила, чтобы не лез не в свои дела, хотя намек был достаточно прозрачен.

Гуннар частенько задумывался, что Эрик в ней нашел: хороша, конечно, очень хороша, но такая девушка точно не станет сидеть дома и вышивать мужу рубахи. Впрочем, может именно то, что она постоянно уходила с караванами то на несколько недель, а то и на полгода, как в последний раз, Эрика и устраивало, кто знает? Гуннар прожил рядом с одаренными почти всю жизнь — пять лет пансиона не в счет — а понимать их так и не научился. Да и ему ли судить, сам выбрал вовсе не домашнюю девочку.

Эрик тяжело поднялся, бросил в камин окровавленную тряпицу.

— Схожу за сиделкой. — Он тронул Гуннара за плечо. — А ты поспи.

Гуннар кивнул — и в самом деле снова клонило в сон. Оно и к лучшему, а то что-то на откровения потянуло. Он прислушался к себе — вроде ничего не изменилось, разве что, кажется, жар стал спадать. Или просто ладонь Ингрид нагрелась? Нет, в самом деле, и туман в голове как будто немного рассеялся, а, может, Гуннар просто выдает желаемое за действительное. Девушка некрасиво шмыгнула носом, наконец убрав руку, опустилась на табурет.

— О, отдохнула? — раздалось из-за двери.

Гуннар глянул в ту сторону — они тут вообще, что ли, двери не прикрывают? Вроде закрыта. Слишком тонкая?

Неразборчиво прожурчал девичий голос.

— Иде, — голос Эрика стал холодным и жестким. — Если у тебя есть силы — пойди и займись раненым, это у тебя выйдет лучше, чем у Ингрид. Если нет — иди к себе и отсыпайся. Но я, признаться, очень устал, и сейчас не в состоянии в который раз повторять одно и то же.

Снова не разобрать.

— Ты очень талантливый целитель, Иде. — Кажется, льда в его интонациях хватило бы на изрядных размеров погреб. — Но мне надоело каждый раз думать, открыта ли дверь, когда рядом больше никого нет.

Гуннар совершенно оторопел, увидев широкую улыбку Ингрид. Или он ничего не понимал в людях, или ее все это откровенно забавляло. Вигдис бы уже рвала и метала, да и сам он…

— Настолько уверена в себе? — не удержался он от шпильки.

— Я доверяю ему, — сказала Ингрид.

— Но что я могу поделать, если лю… — Иде вскрикнула. — Отпусти, руки, мне больно!

— Хватит. Тебе придется поискать другое место. Завтра с утра расплачусь и отдам рекомендации. Хорошие, не бойся. Ты и в самом деле отличный целитель.

— Да чем тебя приворожила эта рыжая старуха!

Глава 3

— А чего намереваешься добиться ты, пытаясь оскорбить человека, который мне очень дорог? — медленно произнес Эрик. — Уйди, пожалуйста. Пока я не наговорил такого, чего ты не сможешь забыть.

Гуннар подумал, что на месте Ингрид бы не удержался — открыл дверь и встал на пороге, смерив неудачливую соперницу взглядом. А потом придумал бы повод и вызвал на поединок. Но та лишь задумчиво покачала головой. Повисшее молчание показалось ему тягостным, однако говорить о какой-нибудь ерунде, делая вид, будто ничего не произошло, тоже неправильно. Ингрид снова коснулась его лба, удовлетворенно кивнула.

— Тебе правда все равно? — не выдержал Гуннар.

Она ответила не сразу, и у него на языке уже завертелись извинения. В конце концов, это не его дело.

— Не все равно. Но он доверяет мне, когда я ухожу с очередным караваном, а я — ему, когда он остается. Если кто-то из нас поймет, что больше не может доверять… тогда просто не станет «нас».

— «Не станет нас». — повторил Гуннар. — Вот так просто?

— Может быть, и непросто. Я очень давно разучилась загадывать наперед… Дать тебе пить?

Гуннар кивнул. Все-таки это питье — гадость редкостная, но если лекарь сказал, что так надо, кто он такой, чтобы спорить?

— Сиделка сейчас будет, — сказал вернувшийся Эрик. Глянул виновато. — Извини.

— За то, что не только у меня есть глаза? — улыбнулась Ингрид.

Он привлек девушку к себе, поцеловал в висок — Гуннар мысленно поморщился. Одаренные всегда игнорировали правила приличия.

— Не думал, что до этого дойдет. Надо было сразу… Извини. Вроде умная женщина, и — на тебе.

— Усталость творит с людьми страшные вещи, — сказала Ингрид. — Хватит об этом.

Эрик задумчиво кивнул, а Гуннар подумал, что почему-то отчаянно и неприлично им завидует — и вовсе не из-за дара.

— А что с чудовищем? — спросил он, чтобы сменить тему.

Эрик пожал плечами.

— Появились чистильщики, и мы унесли ноги. Купец с подручными сбежали до того, так что охранять больше было нечего. Любопытствовать, кто кого заборет, тоже было некогда, сам понимаешь. Но, судя по тому, что слухи о тварях до города не дошли — чистильщики в очередной раз спасли мир.

Показалось Гуннару, или в его усмешке таилась горечь? Показалось, наверное.

***

Следующие несколько дней Гуннар провел, то проваливаясь в забытье, то возвращаясь в муть жара и маковой настойки. Какое-то время ему казалось, что он навсегда заблудился между бредом и грезами, совершенно перестав отличать, что настоящее, а что нет.

Эрик заглядывал по нескольку раз на дню, на то он и целитель. Мать садилась у постели и рассказывала, что все глаза выплакала по нему. Скорее всего, она была жива, одаренные живут долго и безбедно, но что бы ее занесло так далеко от дома? Совершенно точно нечего было делать у его постели Орму, брату Вигдис, чье изуродованное тело она сожгла собственноручно. Гуннар пытался рассказать Орму, что они за него отомстили, и нечего тревожить живых. Тот смеялся, он всегда много смеялся, и говорил, что просто заглянул развеяться, у престола Творца скука смертная…

Ингрид, как и Эрик, была настоящей — спокойной и по обыкновению немногословной. Насчет Вигдис Гуннар уверен не был, знал бы что это на самом деле — ни за что бы не позволил возиться с собой, точно с младенцем, обтирать теплой водой и расчесывать, хотя эта забота была приятней навеянного маковой настойкой блаженства.

Руни наверняка примерещился. Вернувшись из трехлетнего путешествия с Колльбейном, приятель купил должность, завел дом и взял в него сироту-бесприданницу, покончив с жизнью наемника раз и навсегда. У начальника стражи такого огромного города наверняка были куда более важные заботы, чем сидеть у постели человека, с которым в последний раз виделись полгода назад.

И совершенно точно нечего было делать в этом мире Фридмунду и Зигмунду. Гуннар не на шутку обиделся, когда, уходя, оба попрощались, не попросив, как обычно, их позвать, если появится что-нибудь интересное. Сперва надулся, а уж потом понял, что позвать, может, и получится, а отзываться уже некому.

Надо будет зайти к вдове. Вернувшись из похода, где они все и познакомились, Фридмунд всерьез собирался осесть дома навсегда, три года жену и дочерей не видел, куда ж это годится, да и остепениться пора к сорока. Но через полгода снова сорвался с очередным караваном, ворча, что в доме, полном баб, ни один мужик в здравом уме не останется, и лучше уж выйти одному против тройки мечей, чем ругаться со сварливой женщиной, когда ты ей слово, она в ответ десять. Нуждаться семья вряд ли будет, Фридмунд наверняка оставил достаточно, но надо будет зайти. И к родителям Зигмунда тоже, после того как Гуннар встанет… если встанет.

Так что когда появилась боль, он обрадовался, это означало, что явь, наконец, перестанет путаться с бредом, и что он все-таки жив.

Правда, выздоравливать оказалось невыносимо скучно. Читать лежа неудобно, руки быстро уставали держать здоровенный фолиант. Перекинуться в карты или кости не с кем: одаренные не жаловали ни то, ни другое, слишком уж просто подтасовать колоду или заставить костяшки лечь нужной стороной вверх. А «загони льва» недолюбливал сам Гуннар. И то сказать, проигрывать Ингрид было не слишком приятно.

Конечно, Эрик по-прежнему заглядывал к нему, хоть уже и не так часто, иногда оставаясь почесать языком, но у него были и другие заботы. Как и у Вигдис, которая приходила каждый день, но надолго не задерживалась. Впрочем, Гуннар от нее этого и не ожидал, никто не нанимался его развлекать.

После того, как разрешили подняться с постели, стало проще. Силы восстанавливались стремительно, только все время хотелось есть, хотя кормили его точно на убой, не оглядываясь на предписания слуг Творца, мол, первая трапеза должна быть не раньше, чем солнце окажется в зените, а вторая — в конце наполненного добрыми делами дня. Эрик как-то, смеясь, заметил, что все повара «Шибеницы» нынче работают исключительно на прокорм Гуннара, и, пожалуй, был недалек от истины.

«Шибеницей» назывался трактир в соседнем квартале, место, где собирались наемники, и одаренные, и мечи. Поговаривали, жутковатенькое свое название трактир приобрел, когда в него заглянул местный юродивый. Что его, обычно крутившегося в противоположном конце города, туда занесло, не знал никто, но, оглядев присутствующих, дурачок зарыдал и предрек, что все они окажутся на шибенице. Хозяин под нехорошее молчание налил юродивому добрую кружку пива, отрезал полхлеба, а потом кликнул работника и велел сменить вывеску. Немедля.

Добропорядочные горожане в этот трактир не совались и раньше, а у завсегдатаев появился лишний повод для шуток, и без того не отличавшихся изысканностью. Но еда там всегда была доброй — пусть и простой, зато вкусной и сытной, и Эрик с Ингрид, не державшие домашней прислуги, столовались именно в «Шибенице». Да и Гуннар нередко туда заглядывал.

Будь его воля, Гуннар ушел бы домой в первый же день, как ему разрешили подняться, даром, что двух шагов от постели сделать не мог. Он полжизни ночевал в чужих местах, да и дома у него, по сути, давно не было, хоть он и называл так комнату, что снимал в городе. Но сейчас хотелось забиться в нору и никого не видеть, тем более, постоянно не ощущать на себе чужих плетений и не думать, чего там могли еще сотворить одаренные с его телом и — главное — с его разумом. Ему сложно было чувствовать себя абсолютно беззащитным перед теми, кто в любой миг мог заставить его сделать что угодно, а потом — забыть все случившееся. Порой Гуннар завидовал обычным людям, которые почти не сталкивались с одаренными и не знали или не хотели знать, на что те способны.

Потому когда Эрик сказал, что можно, наконец, вернуть на шею амулет, Гуннар вздохнул с облегчением. Не то чтобы он ожидал подвоха от целителя — каждому из этих четверых он верил больше, чем любому другому. Но несколько раз ему доводилось ощутить, что такое контроль разума. Пусть в ордене, под присмотром наставников, пусть лишь для того, чтобы научиться вовремя замечать — но ужас от сознания, что ни тело, ни мысли больше не подчиняются, Гуннар запомнил навсегда. Наставники говорили, с этим можно бороться, отделив чуждую волю от собственной, но у него так ни разу и не получилось. Разве что отсрочить неизбежное на несколько мгновений, которых, в случае чего, хватит, чтобы оборвать жизнь, а чужую или свою — как получится.

И все же, застегивая новый — старый потерялся и пришлось заменить — замок короткой, под горло, цепочки из небесного железа, Гуннар не мог не думать, а вдруг, пока он спал или валялся в бреду, Эрик или Ингрид, а то и Вигдис, влезли в его разум, заставили сделать что-то, одному Творцу ведомое, и забыть? Это было глупо: много ли толку от марионетки, которая едва на ногах держится, да и, главное, зачем бы им? Все равно что подозревать воина будто он убивает всех, попавшихся на пути, лишь потому, что умеет и меч при нем. Гуннар понимал: он зря подозревает друзей, и все же с амулетом было спокойнее.

***

Вигдис появилась в лечебнице как раз, когда он собирался уходить, точно специально подгадывала. А может, и впрямь специально. С Эрика сталось бы попросить ее проводить Гуннара домой: ко всем, попавшим к нему в руки, целитель относился, точно к малым детям, неспособным ложку до рта донести и до дома добраться. Вигдис и правда предложила сопроводить его. Смешная, Гуннар чувствовал себя абсолютно здоровым. Впрочем, почему бы ей не пойти вместе с ним, а потом не остаться?

Он шел, как и всегда, за правым плечом Вигдис, отступив на шаг. Конечно, она могла за себя постоять, но лучше уж приглядеть. Со стороны все это выглядело, наверное, глупо: она ведь много раз ходила по городу и без него — у каждого были и своя жизнь, и свои заботы. Но Гуннар слишком хорошо знал, как, проходя мимо, можно быстрым, едва заметным движением ткнуть отравленным клинком и зашагать дальше. Совершенно спокойно, как и до того, оставив человека растерянно зажимать смертельную рану.

Так совсем недавно погибла мать Вигдис, случайно и глупо: на рынке схватила за руку воришку, потянувшегося к кошельку, а тот молча пырнул ножом под ребро и неспешно растворился в толпе прежде, чем растерявшаяся служанка закричала. Одаренными не были ни та, ни другая, а толпа на то и толпа, что разума у нее нет — пока орали «держи вора», пока заполошно суетились, помогать стало некому.

Вигдис, конечно, способна за себя постоять, но и врагов наживать она умела отменно, так что клинок мог оказаться отравленным, а проверить, хватить ли у нее выдержки и сноровки, чтобы излечить плетением саму себя, когда разум меркнет от боли и страха, а по телу, истекающему кровью, расходится яд, Гуннар не хотел. И поэтому, когда она, отступив в сторону — пропуская всадника на неспешно вышагивающем по деревянной мостовой коне — взяла Гуннара за руку, он осторожно высвободил ладонь; хорош защитник, у которого руки заняты. Лицо девушки на миг напряглось, или ему показалось? Когда снова можно было идти, Вигдис двинулась, даже не оглянувшись в его сторону.

***

На первом этаже дома, где он жил, была лавка, с двумя входами — для покупателей и с лестницы, для хозяйки и прислуги. На втором располагалась сама хозяйка, бездетная вдова, унаследовавшая лавку у покойного мужа. Третий, под самой крышей, был отдан постояльцу.

Обычно Гуннар взлетал по лестнице одним махом, но в этот раз на втором этаже его перехватила хозяйка. Услышала, видимо, колокольчик внизу. Вигдис безмолвной тенью отступила на несколько ступенек вниз, в непроглядную темноту. Наверное, можно было бы показать ее хозяйке: в конце концов, лавочница — не их круга, добропорядочная горожанка не будет якшаться с наемниками. И не поверит, что постоялец не водит к себе женщин. Но никогда не знаешь, кому она сболтнет и что именно, а сплетни разлетаются почти мгновенно.

Одаренным не было дела до того, кто с кем делит постель. Среди тех, кому дара не досталось, блуд считался грехом. Конечно, это мало кого останавливало, но выставление его напоказ означало позор. Гуннар и Вигдис и не выставляли, договорившись так с самого начала, еще в том походе, что их свел.

Купеческий караван — не солдатский обоз, где найдется место женам, слугам и шлюхам. Женщин в нем мало, женщины испокон веков занималась домом и детьми, и нечего им делать там, где ложатся спать, не выпуская из рук оружия. Одаренные — исключения, но даже на одаренную изголодавшиеся в дороге мужчины будут смотреть, как на законную добычу, едва она хоть взглядом, хоть жестом даст понять, что доступна. А если дозволено одному, почему бы и другому не попытать счастья, может быть даже и силой, известно же, что девки всегда ломаются. Так что повода лучше было не давать, даром что Вигдис могла бы раскатать почти любого в отряде, не прикоснувшись и пальцем.

Когда они вернулись в город, ничего не изменилось. Как посреднице ей приходилось иметь дело все с теми же купцами и мечами, представления которых о приличном совершенно не совпадали с привычками одаренных. Появись у Вигдис любовник, хоть временный, хоть постоянный, и из уважаемого партнера она превратится в гулящую девку. С другой стороны, Гуннару тоже не хотелось, чтобы про него говорили, будто добывает работу вовсе не мечом. А уж это скажут непременно.

Хозяйка, как на грех, завела разговор, словно Гуннар был давно не виданным родичем. Он приготовился отбалтываться, сославшись на усталость после затянувшегося похода, но лицо женщины вдруг перестало что-то выражать и, оборвав фразу на полуслове, она исчезла за дверью. Гуннар взглянул на Вигдис, та лишь пожала плечами. Да, так наверняка проще, чем ждать, пока удастся отвязаться от болтовни, и все же было неприятно видеть, насколько бездумно одаренные пользуются запрещенными плетениями.

Но тут Вигдис прижалась всем телом, потянулась к губам, и дурные мысли смыло. Засов в свою комнату Гуннар закрывал, уже повинуясь лишь привычке, не разуму. Мыслей к тому времени не осталось — лишь почти хмельное желание, напоминающее, что он жив и уже здоров. И что он не один.

Потом голова Вигдис лежала у него на плече, пальцы вычерчивали на груди неведомые знаки.

— О чем задумался?

Самый неуместный вопрос из всех возможных, учитывая место и время, и поди пойми, что отвечать. Скажешь правду — мол, ни о чем — так ведь обидится. Странно, раньше за ней подобного не водилось. Впрочем, раньше она и не вцеплялась в его спину так исступленно, словно его вот-вот унесет в неведомые дали.

— О тебе.

Она усмехнулась, как-то очень горько, словно он откровенно врал. Ее пальцы все так же бездумно скользнули к шее, дернулись, наткнувшись на цепочку. Вигдис, шипя, выругалась. Гуннар улыбнулся про себя, вспомнив, как они в первый раз остались наедине, ее ладони нырнули за ворот — а в следующий миг девушка вскрикнула в голос и отскочила, точно кошка, на которую выплеснули ведро холодной воды. В тот вечер он узнал несколько новых выражений, а потом потребовалось немало терпения и времени, чтобы снова к ней приблизиться.

— Ты когда-нибудь снимаешь эту дрянь?

Гуннар пожал плечами — ответ был ей известен, так зачем спрашивать? Он точно знал, что небесное железо не причиняет одаренным боли. Просто блокирует дар, если касается кожи. Наверное, не слишком приятно, но… Но без амулета он чувствовал себя беззащитней младенца.

Вигдис села, отвернувшись, уставилась в стену. Да что с ней творится?

Глава 4

Гуннар обхватил ее за талию, пытаясь притянуть к себе, но девушка отвела его руку, поднялась, отойдя от кровати.

— Ты настолько меня стыдишься? — спросила она, по-прежнему глядя куда-то в стену.

Он так оторопел, что даже перестал таращиться на ее задницу.

— Какая муха тебя укусила?

Это она его стыдится, если уж на то пошло. Его, обделенного даром, его, который никогда не встанет на одну доску с ними, меняющими плетения мира. С теми, на ком «все заживает как на собаках» и кто может лишь усилием мысли остановить чужое сердце или залить водой легкие, или обрушить с рук поток пламени. Гуннар приподнялся на локте.

— С чего ты взяла?

— Я не слепая.

— Что. Вдруг. Случилось?

— Не вдруг. Кто я тебе, если на людях ты стыдишься даже взять меня за руку?

— Дело не…

Да она сама на людях держится с ним так, будто все, что их связывает — общее дело, будто он всего лишь один из мечей, что на нее работают. Лучший, да, и все же — один из. Как и условились, и, говоря по правде, Гуннар был этому рад. Впрочем, даже если бы не приходилось скрывать, едва ли он вел бы себя при всех по-другому. В конце концов, он не одаренный, чтобы прилюдно миловаться.

Что за вожжа ей под хвост попала сегодня?

— Как называется женщина, которую приводят домой, только чтобы насытиться, и выпроваживают, едва нужда в ней отпала?

— Разве я тебя гоню? Оставайся.

— До утра? Чтобы снова уйти, едва рассветет?

Гуннар промолчал. Вигдис горько усмехнулась:

— Разве тут есть для меня место?

Наверное, и в самом деле нет. В кровати вдвоем помещались, а остальное… Стол, табурет. Жаровня, на которой он изредка готовил. Камин, согревавший зимой, сундук с вещами и ящик с промасленным песком, где хранилась кольчуга. Женщинам же, наверное, надо много места под наряды и безделушки… В походах Вигдис, как и все, обходилась немногим, но в городе носила платья, дорогие, шелковые. Гуннар понял вдруг, что у нее дома он не бывал дальше гостиной, обставленной уютно и со вкусом. Но чья это была заслуга — Вигдис или ее матери?

Он резко сел, вляпавшись в холодное и липкое, поморщившись, обтер руку о простыню.

— Вот-вот, — усмехнулась она. — Даже это оставить брезгуешь.

Гуннар застонал вслух. Какого рожна?

— А ты не забыла, что я не одаренный, и могу тебя обрюхатить, если не буду осторожен? — Он встал, шагнул ближе, нависая сверху. — В чем еще я провинился? В том, что не таскаю за косы, как это делает простонародье, чтобы баба знала свое место?

— А что, хотелось бы, да руки коротки?

Это только в платье Вигдис выглядела худой и хрупкой, а без него становилось очевидно, что вовсе это не худоба, а отточенность сильного и ловкого тела, не обремененного лишним жиром. Гуннару доводилось видеть, как она рубилась: разъяренный демон во плоти. Он залюбовался бы, если бы не был так занят в тот миг. Тогда он ее и разглядел… Нет, доведись им схватиться один на один, сила на силу, он бы одолел, мужик все-таки. Только это ж совсем край…

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я орал с каждой крыши о том, что ты моя женщина? Вы… Отодрал на рыночной площади, чтобы уж точно все знали?

А на самом деле? Что ей нужно на самом деле? Будь это кто другой, Гуннар решил бы — хочет, чтобы в жены взял. Чтобы на шею гривну, волосы под платок, все, как у людей, жить-поживать, да детей… Только Вигдис от такой жизни взвоет через полгода, впрочем, как и он сам. Да и…

Одаренные не имели права давать обеты перед лицом Творца — те самые обеты, что связывают двоих до конца жизни. И Гуннар не замечал, чтобы их это огорчало. Большинство одаренных вообще не утруждали себя хоть сколько-то долгими отношениями: приглянулись друг другу, провели вместе ночь, через пару дней приглянулся кто-то другой… Ингрид с Эриком выглядели скорее исключением. У одаренной пары не могло быть детей и те, кто хотел семью, нормальную семью, искал себе кого-то без дара. Кого-то, кто готов был наплевать на шепотки и сплетни. Впрочем, женщинам, связавшимся с одаренными, многое прощалось.

Так вот отец Вигдис прожил с ее матерью много лет, вырастив двоих детей. Оставался бы с ней и дальше, если бы не холера — по рассказам, он сгорел за считанные часы, потеряв способность плести, и, значит, исцелить себя, прежде, чем понял, что болен. Позвали за помощью, но больной в охваченном мором городе был не один, и целитель дойти не успел.

Гуннар помнил, как они с Вигдис вернулись в город через три года после того, как уехали. Он взялся ее проводить — и вовсе не потому, что ему пока некуда было идти, ведь снять комнату на постоялом дворе — дело недолгое. Каково ей было идти домой и объяснять родителям, что сталось с братом? Гуннар помнил, как в проеме двери выросла сухощавая женщина, очень похожая на Вигдис, и, окинув их взглядом, спросила:

— А где Орм?

— Орм не придет, мама, — тихо сказала Вигдис. — Пошли за папой, и я все расскажу.

— Папа тоже не придет.

Женщина заплакала, Вигдис обняла мать, повела ее в дом, коротко оглянувшись — мол, извини, а Гуннар так и остался стоять столбом, ощущая себя лишним, беспомощным и бесполезным.

Жалела ли мать Вигдис, что так и не надела свадебной гривны, которую отец ее детей не смог бы ей подарить, даже если бы и захотел?

Зря он вспомнил. Наорать бы, сорваться: в конце концов, чем он заслужил все эти упреки, и, главное, нашла когда… Но злость схлынула, отставив лишь усталость, и Гуннар негромко добавил:

— Я не могу быть таким, как вы, просто потому, что дара мне не досталось. И то, что сойдет с рук вам, мне припомнят. Да и не хочу быть таким, если уж совсем начистоту. Ты это знаешь. — Он помедлил, точно перед прыжком в холодную воду. — Какой есть — такой уж есть, другим не быть. Оставайся или уходи, держать не стану.

Только одному Творцу ведомо, что он будет делать потом. Но это будет потом.

Вигдис вдруг стремительно шагнула вперед, ткнулась головой в плечо.

— Я просто до смерти перепугалась за тебя, и успокоиться никак не получается.

Гуннар прижал ее крепче.

— Неделя прошла. Я жив. Давно пора было…

— Как у тебя все просто. Мамы месяц как нет, я и по ней не должна больше плакать?

— Сравнила. Мать у тебя одна была, а мужиков… — он осекся. — Прости. Я не то хотел сказать.

Вигдис отстранилась, отворачиваясь, обхватила себя за плечи.

— Но сказал именно это.

Гуннар обнял ее со спины, зарылся лицом в волосы, пахнущие розовой водой. Повторил:

— Прости. Я правда не о том. — Как это у нее выходит? Ни с того ни с сего начала она, а извиняется он. И, главное, было бы за что. — Просто… Когда-нибудь все равно…

Все, что он умеет, и умеет хорошо — убивать. А людям, как ни удивительно, обычно не нравится, когда их пытаются убить. Так что когда-нибудь кто-то другой окажется сильнее, только и всего. Гуннар сам выбрал этот путь, когда сбежал из пансиона, куда его определила мать, поняв, что первенец надежд не оправдал, так что чего теперь жалеть?

— Не надо. — Вигдис поймала его руки. — Не говори так. Ты — все, что у меня осталось.

— Врешь, — улыбнулся Гуннар, прихватывая губами ее ухо, девушка хихикнула — щекотно. — У тебя друзья. Полгорода знакомых. У тебя есть занятие, в конце концов, которое тебе нравится, я же вижу. И хорошо, что врешь.

Творцу ведомо, он не тот, кто стал бы смыслом чужой жизни, как бы лестно это ни звучало по-первости.

Она развернулась, заглядывая в глаза:

— Я просто хочу быть с тобой.

— Ты и так со мной.

— Засыпать рядом с тобой. Просыпаться рядом. Разве это много?

А разве мало? На самом деле потесниться нетрудно, причина была не в том. Гуннар не слишком любил, когда она оставалась на ночь. Рядом с ней не удавалось выспаться — и не потому, что засыпали под утро, примерно в такое время он обычно и ложился. Но Вигдис была ранней пташкой, и каждый раз, когда она оставалась у него, Гуннар продирал глаза невыспавшийся и злой.

Проснувшись ни свет ни заря Вигдис, как бы поздно ни заснула, уставала лежать тихонько и пыталась «незаметно» выбраться из постели. Незаметно не получалось никогда. Хоть она и двигалась почти бесшумно, Гуннар все равно подскакивал от малейшего шороха — повадка, несколько раз спасшая ему жизнь, и не только ему. И пока он пытался отпиться жуткой черной дрянью, привезенной из восточных земель, и перебирал способы уйти из жизни быстро и безболезненно, чтобы никого не видеть и не слышать очередным ранним утром, Вигдис щебетала птичкой, вызывая желание запустить в нее кружкой, а то и чем потяжелее. Все-таки слишком разными они были, чтобы легко ужиться.

Гуннар умело владел лицом, но и она тоже не вчера родилась. Вывернулась из рук, потянулась за одеждой.

— Извини. Я вела себя как капризная барышня. — Вигдис исчезла под рубахой, а когда вынырнула из ворота, лицо было абсолютно спокойным. — Подумала, что, может быть, ко мне переберешься, дом стал слишком большим для меня одной. Он и при маме был уже слишком большой, а теперь и вовсе… Глупо.

И в самом деле. Жить в доме женщины на правах непонятно кого…

— Продай и найди что-нибудь по душе.

Она посмотрела долгим странным взглядом. Что он опять сказал не так?

— Это дом, где жили поколения моих предков по матери. Где выросла я сама. — Вигдис дернула щекой — Хватит об этом. Я была не права.

До Гуннара, наконец, дошло. Одареннная, она не могла унаследовать дом после смерти матери. Поэтому, если в течение трех месяцев после смерти владелицы других наследников не объявится, имение объявят выморочным, опишут и опечатают. А если наследников не окажется и через год оно отойдет городу, и Совет пустит дом с молотка вместе со всем, что внутри. Гуннар совершенно об этом не помнил — немудрено, сам он на наследство от своей матери не рассчитывал, даже если бы у нее и не было дара. Потому, наверное, Вигдис и чудит: кто бы на ее месте не переживал, сознавая, что скоро родной дом будет чужим?

— Забыл, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть.

Да что такое сегодня: что ни брякнет, все невпопад?

— Ты не обидел. — Она наклонилась, завязывая башмаки.

— Погоди. — Гуннар тоже потянулся за одеждой. — Провожу.

— Белый день на дворе, — усмехнулась она. — А у тебя наверняка полно еще дел, так что не стоит. Если кому-нибудь понадобится меч, за тобой посылать? Или хочешь передохнуть?

— Наотдыхался. — Он влез в штаны. — Давай все-таки провожу.

— Не надо. Ты уже сказал слишком много, и еще больше — не сказал. Но другим тебе действительно не стать, как и мне. Я пришлю за тобой, если появится что-то интересное.

Мягко закрылась дверь. Гуннар длинно и прочувствованно выругался.

***

Дел у него было не то чтобы много, могли и до завтра подождать. Но хоть найдется чем голову занять сегодня вечером вместо того, чтобы размышлять, вернется ли Вигдис и какого рожна ей от него было надо на самом деле. В то, что она действительно голову потеряла от любви и потому чудит, он не верил вот ни на столечко.

Прежде всего следовало привести в порядок вещи после похода: все это время они так и лежали в сумке. Разве что одежду на смену оттуда достали, увязав то, что сняли с бесчувственного, в отдельный узел. С ним, кстати, тоже надо было разобраться.

Гуннар развернул полотно на столе, и, присвистнув, выругался. Отличная бригандина с тройным нахлестом, которую не каждый меч пробьет, не годилась больше совершенно ни на что. Подол не просто оторвался от верха, с пояса словно выжгли — или выплавили — полосу. Ткань по краям обветшала и побурела, как опаленная, рассыпаясь от прикосновения. Пластины и клепки покорежились, поменяли цвет, словно на них плеснули крепким купоросным маслом. Повезло, что сам жив, и, похоже, тех троих, что с ним были, Гуннару до конца жизни поить. И за то, что оттуда уволокли, и за то, что потом помереть не дали. А доспех добыть можно, так что нечего Творца гневить, призывая на головы тех тварей кары небесные, тем более, что у них и голов-то нет.

Лучше в храм зайти да благодарственную молитву заказать, за то что отделался лишь тратами. Даже если и обернулся этот поход сущим убытком. За путь в один конец наниматель расплатился сполна, а вот обратная дорога с другим купцом… Задаток он требовать обратно не стал и даже немного сверху приплатил. Как ни крути, жив остался и, по слухам, вернувшись — а жадность быстро пересилила страх — обнаружил почти все свое добро нетронутым. Чистильщики на чужое не позарились, да и к чему им, если подумать, заморские шелка? Но все же получилось намного меньше оговоренного, и спорить не годилось. А чем наемник будет за новый доспех расплачиваться — не нанимателя забота.

Гуннар мельком подумал: был бы одаренным, оказалось б сейчас одной заботой меньше — те не носили доспехи, говорили, железо, даже обычное, плести мешает, хоть и не настолько сильно, как небесное. Да только если твари с доброй броней такое сделали, что бы от незащищенного тела осталось? Нет уж, хорошо, что вышло, как вышло.

Бронник, увидев то, что осталось от бригандины, на миг забыл все ругательства. Только и спросил, чем это так. Хмыкнул недоверчиво, узнав про тварей. Гуннар убеждать не стал, каждому доказывать, что не приврал, только зря язык отбалтывать. Кто знает Гуннара — тот знает, что он хвастать не приучен, а до остальных дела нет. Услышав, сколько времени займет починка, Гуннар скривился, но выбирать не приходилось. Благо кольчуга осталась. Он вернул на пояс изрядно полегчавший кошель, и решил, что стоит повидать Руни.

В походы начальник стражи больше не выбирался, но работу время от времени подбрасывал: иногда горожане просили стражу найти обидчика и примерно наказать, естественно, не задаром. Чаще всего для этого хватало усилий самих стражников: как-никак караулили они обычно те улицы, на которых сами выросли и жили, потому не составляло особого труда узнать, кто стащил белье с веревки или курицу с насеста: Белокамень не столица, где дома теснились на улицах, а люди жили едва ли не друг у друга на головах, он раскинулся вольготно, многие и скотину держали.

Но порой обращались и другие: те, кто знал своего обидчика, но к судье пойти не мог или не хотел. И то сказать: обвини простолюдин вроде самого Гуннара кого-то из благородных, тот лишь поклянется перед всеми, что чист, аки слеза — и сам обвинивший батогов и получит. Одаренного хоть на поединок вызвать можно, пусть исход того поединка изначально ясен, если небесное железо в расчет не брать, а откуда оно у обычного меча, не говоря уж о горожанине. Вот и шли: кто — к людям вроде Вигдис, а кто и к Руни, не зная или не желая знать, что нередко работа уходила к тем же, кому ее отдала бы и Вигдис.

С Руни нужно было поговорить непременно. Но прежде самое неприятное — зайти к родичам погибших соратников. Они не были друзьями, скорее много раз проверенными в деле товарищами, и с семьями их Гуннар особо не знался, так, здоровались. Наверное, и навещать их необязательно было. Тем более, что когда настанет его черед, приходить с соболезнованиями будет не к кому: о матери Гуннар не знал ничего со времени того последнего письма, прочтя которое, он сбежал из пансионата и поклялся никогда в жизни не возвращаться домой. И все же не заглянуть и не спросить, нужно ли чего, было как-то… не по-человечески, что ли.

***

Жена Фридмунда, Маргрит, открыла сама. Будь она благородной, не показалась бы: овдовев, знатные женщины должны были две недели провести, не поднимаясь с постели. Пришлось бы оставлять письмо со всеми полагающимися случаю словами, и, наверное, это было бы проще. Но для простолюдинки проваляться две недели в постели — непозволительная роскошь, к тому же едва ли Маргрит была обучена грамоте.

Платок замужней женщины она уже сняла, вдовье покрывало пока не надела: время не пришло, еще неделя оставалась. С остриженными в знак траура по мужу косами, одетая в серую некрашеную — тоже траурную — рваную холстину, женщина походила бы на нищенку или тяжело больную, кабы не была такой дородной.

Купцы городского совета мерились друг перед другом, у кого толще жена и домашний кот, остальные — кто мог — старались не отставать. Гуннар припомнил, с какой снисходительной жалостью Маргрит смотрела на тонкую и на вид хрупкую Вигдис. Поклонился, как подобает, высказал соболезнования в приличествующих выражениях. Все-таки хорошо, что они почти незнакомы: можно спрятаться за этикетом, давно и прочно затверженными фразами и не подбирать слова. Доблестный воин, отличный товарищ, большая потеря, навсегда в памяти… а что, кроме этого, Фридмунд был не дурак выпить, сквернослов и чревоугодник, вспоминать неприлично.

И что самого от этих гладко слетающих с языка фраз тошнит, никого не касается. Женщина удовлетворенно кивала. Гуннар припомнил, что Фридмунд как-то, рассказывая о тех временах, когда за ней ухаживал, отдельно упомянул, что «говорил красиво, по-писаному, а она млела, парни посадские особо-то слов не выбирали». Ответные фразы звучали не так гладко — но видно было, что Маргрит старательно их заучивала. Приличия прежде всего, а что там на самом деле на уме, никому не интересно. Впрочем, предлагая обращаться за помощью, если понадобится, Гуннар был искренен. Только вряд ли понадобится. Семья у нее наверняка большая, братья-сваты помогут, если что. Это одаренные да выродки, вроде самого Гуннар, все одиночки. Распрощались так же вежливо и без приязни. И не прийти было не по-человечески, и все равно не по-людски вышло.

У Зигмунда долго не открывали, Гуннар уже почти решил уходить, когда за дверью все же раздались шаги. Седая женщина вопросительно на него посмотрела, поклонилась, приветствуя, но в дом, как должно бы, не позвала. Оставила переминаться на пороге на виду у всей улицы. Гуннар поклонился в ответ.

— Примите мои соболезнования. Мы с Зигмундом, пусть Творец примет его душу, сражались вместе. Если нужна какая-то помощь…

— Ты не одаренный, — перебила она.

Значит, остальные у нее уже были. Все втроем?

— Нет.

— Тогда почему ты жив, а мой сын — нет?

Глава 5

Гуннар не отвел взгляд.

— Не знаю.

— Если эти, с даром, способны спасать кого-то, кроме себя, почему спасенным оказался ты?

— Мне правда очень жаль, но его нельзя было…

— Мне рассказали, — снова перебила она.

Интересно, у кого из троих хватило духа рассказать матери, как именно погиб ее сын? Ингрид, наверное. Все-таки она была старше и хладнокровнее остальных. Или очень хорошо умела скрывать настоящие чувства.

— Вы — вы все, стояли и смотрели, как его убивают.

Гуннар покачал головой. Некогда там было стоять и смотреть. Наверное, если бы клинков из небесного железа оказалось больше, смогли бы успеть… Нет. Не успели бы. А плетение просто рассыпалось. Отдельные капли получалось жечь невозбранно, но то, что собралось, разрушало плетение не хуже небесного железа. Так сказала Вигдис, и у Гуннара не было причин ей не верить. Только что проку в этом знании женщине, потерявшей единственного сына?

Он поклонился — низко, до самой земли, безмолвно прося прощения за то, в чем его вины не было вовсе. Развернулся и зашагал прочь, чувствуя спиной неотрывный взгляд.

Очень хотелось напиться, но разве это когда-нибудь могло кого-то вернуть? Гуннар мотнул головой и направился к Руни — глядишь, удастся отвлечься неотложными делами.

На стук дверь открыл слуга, с поклоном провел в дом. С лавки у окна, отложив пяльцы, поднялась Сив, женщина Руни. Лет на пять младше Гуннара, а приятеля, значит, на добрые десять. Поклонилась:

— Прошу за стол. Руни сейчас выйдет.

— Не утруждайтесь, — поклонился он в ответ. — Я не голоден.

Желудок, словно протестуя, заурчал — на самом деле Гуннар с утра не ел, а в доме одуряюще пахло пирогами. Девушка улыбнулась:

— Позвольте вам не поверить.

Она жестом указала на лавку, пришлось подчиниться. Приятель, появившись из соседней комнаты, кивнул вместо приветствия, сел напротив.

— Ешь давай, и не отнекивайся. Отощал, в чем душа держится. Хотя после такого немудрено.

Значит, не почудилось тогда, в самом деле приходил.

— Были бы кости, мясо нарастет.

Зато Руни, некогда худой и узколицый, за последние полгода, что они толком не виделись, раздался в поясе, да и в щеках, хотя дородным его и сейчас назвать было трудно. Ничего, на таких пирогах скоро гладким станет.

Гуннар отодвинул тарелку, поняв, что больше в него не влезет ни кусочка, а жаль. Хозяйка сноровисто собрала со стола, вернулась к пяльцам. Сев, помедлила, положив руку на живот и глядя куда-то словно внутрь себя. Надо же… Хотя когда он ее в дом взял, года полтора как?

— Вот теперь рассказывай, зачем пришел, — сказал Руни. — И не говори, будто просто мимо проходил или только проведать решил.

— Не буду, — усмехнулся Гуннар.

Руни глянул в сторону девушки, шевельнул бровью, та послушно снова отложила пяльцы.

— Не стоит, — Чего ее гонять, в самом деле, пусть себе вышивает. — Скрывать мне нечего. Дела не найдется?

— Не слишком торопишься? Может, отдохнешь сперва?

— Больше недели отдыхал, уже бока болят.

— Оно и видно, что отдыхал, — фыркнул Руни. — Зайди к Эрику. У него дело есть, хотя заработать едва ли удастся.

Гуннар удивился: у Эрика он был не далее как утром, и тот ничего не сказал.

— При Вигдис, видимо, не хотел, — правильно истолковал его выражение лица Руни.

— А она-то тут при чем?

Руни снова посмотрел на Сив, и та молча вышла из комнаты.

— Мы подумали, что будет неправильно, если ее вышвырнут из собственного дома, — сказал он. — Эрик придумал способ добыть деньги, и для этого ему нужен ты. В детали я вдаваться не стал: меньше знаешь — меньше можешь разболтать. Да и вообще…

Несмотря на то, что от их команды Руни отдалился, на поминки по матери Вигдис он пришел. Но, подойдя высказать соболезнования, услышал в ответ, мол, если бы его подчиненные делали свою работу, соболезновать бы не пришлось. Ни оправдываться, ни спорить он не стал, молча развернулся и покинул дом.

— Но обиды обидами, а справедливость справедливостью. Я в деле, — продолжал он.

— Выкупить с торгов? Она откажется.

Потому что Гуннар — единственный среди них, кто сможет владеть этим домом. И значит, Вигдис станет полностью от него зависеть. Захочет — оставит, захочет — прогонит. Нет, он никогда бы с ней так не обошелся, даже рассорившись вдрызг и если остальные вдруг не стали бы вмешиваться. Но и знания, что у него будет возможность так поступить, довольно. Сам Гуннар на ее месте тоже не согласился бы.

— Не совсем. С торгов мы не выкупим и впятером: кое-кто из совета давно приглядел себе этот особняк. Даже приходил к Вигдис, предлагал освободить дом немедленно, забрав все, что считает нужным. За приличную плату.

— Я не знал.

Интересно, чего еще не знает он, но знают остальные? У одаренных свои секреты?

— Ты тогда был слишком занят, пытаясь удержаться на этом свете, — сказал Руни. — Хотя, наверное, и не должен был знать. Вигдис никому не рассказывала, насколько мне известно. Но тот человек пришел ко мне с просьбой посодействовать… убедить ее стать посговорчивей.

— И?

— Обижаешь, — фыркнул Руни.

— Виноват.

Тот кивнул, дескать, забыли.

— Так что торги нам не выиграть. А даже если и выиграем, оформлять собственность придется на тебя… на что Вигдис не согласится, и я ее понимаю.

— Я тоже.

— Поэтому я покопался в церковных книгах. У деда Вигдис по матери был младший брат, который пропал после битвы у Елани…

Про ту битву до сих пор песни поют. Чаще такие что, послушав их, самому удавиться хочется. Но…

— Наследник?

— Который сам приехать не может, потому что раны, полученные в той битве, дают о себе знать. Возраст, знаешь ли.— Руни ухмыльнулся. — Ему сейчас должно быть чуть за шестьдесят.

Для одаренного — не возраст. Для крестьянина — глубокая дряхлость. Остальным — как повезет. Старые раны и бурная жизнь вполне могут превратить человека в развалину.

— Зато он готов вступить в права наследования заочно и, поскольку пользоваться наследством не сможет, сдать дом внаем до конца жизни нанимателя, с единственным условием: тот выплатит всю сумму единовременно.

Занятно. Впрочем, странно было бы всерьез верить, что неглупые люди, способные менять плетение мира по собственной прихоти, не найдут, как обойти запрет владеть и наследовать. Наверняка и другие способы есть, про которые «пустым» знать незачем. Значит, нужны свидетельства троих соседей, заверенные двумя писцами. Еще хорошо, чтобы нашелся кто-то, кто мог бы подтвердить, что битву при Елани тот родич Вигдис пережил, а почему домой не явился… да мало ли причин, может, не хотел родне показываться со шрамом на полморды или хромым, после удара по голове и не так переклинивает порой. И желательно свидетельство двух писцов из Белокамня, что все документы оформлены по правилам. Еще представитель…

— Ты людей нашел?

— Да. С меня — документы и свидетели. С вас — деньги. Если ты в деле.

— В деле.

Мало ли что они с Вигдис только что поссорились. Как поссорились, так и помирятся. А если и нет — Вигдис вместе с остальными его от престола Творца оттащила, так что…

— Сколько с нас троих?

Руни назвал сумму. Гуннар присвистнул. Потом припомнил, почем в последний раз ушел с торгов выморочный особняк в соседнем квартале — и это после холеры, когда таких домов было немало! Сравнил с тем, что просят сейчас за подложные документы на дом, где жила Вигдис… Пожалуй, дело действительно того стоит. Но даже если на троих… Гуннар припомнил, сколько его денег лежит на хранении у ювелира. Должно хватить, и немного останется. Пусть. Серебро в могилу не унесешь.

— И как вы эти деньги добудете, я не знаю и не желаю знать, — добавил Руни. — У Эрика была мысль, сходишь, поговоришь.

Глянув на солнце, Гуннар решил, что идти в лечебницу нет смысла. Как раз наступало время, когда, утомившись после проведенного в заботах дня, люди разбредались, кто — по домам, а кто — по харчевням. Готовить целитель не любил, говорил, в походах наготовился, Ингрид тоже не рвалась возиться у очага, так что наверняка оба сейчас в «Шибенице». Вот там можно и обсудить все как следует.

С порога в нос ударил густой запах съестного: казалось, воздух в трактире можно мазать на хлеб или черпать ложками. Пока в мелко зарешеченные окна проходило достаточно света, но и вечером, и поздней ночью здесь не бывало вони прогорклого жира свечей или копоти факелов. Хватало светлячков, которые зажигали одаренные. Гуннар приветственно кивнул Бьёрну, хозяину, огляделся.

Народа, как всегда, было полно, и большую часть посетителей Гуннар знал если не по именам, то в лицо. Вон сдвинули два больших стола восемь… нет, сегодня семеро из отряда Скегги Рыжего. Четыре одаренных, если считать самого Скегги, которого почему-то не видно. Четыре меча, младшие сыновья благородных, из тех, кому ни титула, ни земли не достанется, если старшие братья к Творцу не отправятся прежде родителей. На поклон Гуннара они ответили ответным поклоном и снова сдвинули головы, переговариваясь. Плетение, защищающее от чужих ушей, впрочем, не накинули, значит, не о деле. Какие-то пришибленные они сегодня, не шумят, как обычно, подавальщиц за задницы не хватают.

А вон за тем столом у окна, как всегда, отряд Сигрун. Два парня, две девушки, все одаренные. Поговаривали, водились за ними темные делишки, Руни ворчал, но доказательств не находил. Гуннар себя образцом добродетели и нравственности не считал, но на всякий случай давно присмотрелся ко всем четверым: где живут, куда ходят. Если доведется на кого-то из них охотиться, придется туго: живут вместе и на улице редко поодиночке появляются. Впрочем, когда доведется, тогда Гуннар и будет думать. Им он кланяться не стал: эта компания «пустых» за людей не считала.

Он зашагал к столу, который заняли сидели Ингрид и Эрик, по дороге перекинулся парой слов с отрядом мечей — хорошие ребята, наслышан, хотя вместе ходить не приходилось. Обменялся поклонами еще с полудюжиной парней, сидевших в глубине зала. Вигдис не было, может, и к лучшему.

Он взял у подавальщицы пива, после визита к Руни еду впихнуть было некуда, и приготовился слушать.

Эрик тянуть не стал. Стихли все звуки под укрывшим стол плетением, и целитель бесцеремонно поинтересовался:

— Как у тебя с деньгами?

— Не жалуюсь. Но Руни сказал, сколько надо, и столько…

— Столько с тебя никто и не спросит. Но дело не только в золоте. — целитель помолчал. — Нужно будет съездить кое-куда. Я собирался сам, но роженица…

— Без тебя не разродится? — удивился Гуннар. — Вроде невелико дело.

— В прошлом году ее муж думал так же. — Эрик невесело усмехнулся. — Меня позвали на исходе вторых суток. Ребенка пришлось расчленить в утробе, чтобы спасти женщину.

Он покачал головой.

— И говорил же я ему, не подходи к ней хотя бы год, дай оправиться. Нет, как же без супружеского долга… Словом, сейчас она носит двойню. До срока еще месяц, никогда не угадаешь. На Иде я бы ее оставил, но с Иде нехорошо вышло… — Он махнул рукой. — Так что я из города отлучиться не могу, а время идет. Поэтому придется тебе.

— Придется что?

— Вместе с Ингрид обернуться в Петелию. Жемчуг и яхонты. Беспошлинно.

Гуннар медленно вернул на место отвисшую челюсть. Жемчуг — не мелкий речной бисер, а отборные кругляши — вез в том давнем походе из дальних стран его степенство Колльбейн Еще лазоревый камень, порошок из которого здесь, в Белокамне обменивали на золото по весу. Правильно измельчить его так, чтобы сохранился цвет, умели лишь за морем.

В новом храме, что закончили строить в прошлом году на месте сгоревшего, деревянного, краской, замешанной на лазоревом камне, выписали одеяния Творца, и еще сколько-то добавили в стекло, чтобы выложить разноцветными узорами окна. Яхонты купец в тот раз не привез, хотя. по слухам, ходил и за ними.

До Петелии два года в один конец. И уж точно невозможно проделать этот путь вдвоем, даже если учесть, что Ингрид владела мечом лучше Гуннара, хоть и одаренная.

— Как ты себе это представляешь?

— Есть способ, — сказала Ингрид. — Расскажу, когда дойдет до дела. Врать не буду, опасный. Очень опасный.

— Проверенный?

Одно дело рисковать ради того, что когда-то по слухам у кого-то вышло, а на деле так и осталось бестолковой задумкой. Совсем другое — точно зная, что предприятие осуществимо.

— А как, по-твоему, я добыл деньги на лечебницу? — ухмыльнулся Эрик. Вздохнул: — Говорю же, сам бы пошел, но время не терпит.

— Вигдис знает? — поинтересовался Гуннар.

— Нет. И я не хочу говорить ей, пока не получится. Хуже нет получить надежду и снова ее потерять.

— Настолько опасно?

— Можем не вернуться, — сказала Ингрид.

— Но дело не только в этом, — вмешался Эрик. — Может не хватить серебра после перепродажи, можем погореть на контрабанде, может еще много чего случиться. Поэтому Вигдис знать не стоит до поры. Возьмешься? Одну я Ингрид не отпущу.

По крайней мере один раз у него получилось. Будь все просто, Эрик не говорил бы про надежды, которые могут не сбыться. С другой стороны, если бы опасность была по-настоящему велика, едва ли он стал бы бестрепетно рисковать жизнью своей женщины ради дорогого подарка подруге. Хотя, будь Гуннар склонен к беспочвенным подозрениям, подумал бы, что Эрик хочет разом избавиться и от него, и от Ингрид, может быть, даже сговорившись с самой Вигдис.

— Ты готова рискнуть головой ради чужого дома? — спросил он.

— Как будто ты не рискуешь постоянно головой ради чужих товаров, — усмехнулась она.

— Ради серебра, которое будет моим, — хмыкнул Гуннар. — Но разница невелика, признаю.

Он подумал еще.

— Если можно обернуться в Петелию за месяц, или сколько там, почему купцы так не делают?

— Быстрее, — сказал Эрик. — Но, во-первых, пройти могут не больше четверых, и обоз с товарами так не протащишь. Во-вторых, об этом способе знают очень немногие. В третьих — опасно, говорят же тебе. Если Ингрид не удержит плетения — умрете. Или навсегда потеряетесь между мирами.

Вот как… Гуннару очень хотелось расспросить, что значит «между мирами» и как Ингрид и Эрик попали в число тех немногих. Но захотели бы — сами бы рассказали, а потому незачем вынуждать друзей врать и изворачиваться. Впрочем…

— В Белокамень вы меня так же протащили? День пути оставался.

Оба кивнули.

— Что ж, спасибо за доверие, — сказал Гуннар. — Что нужно сделать?

В конце концов, вечно живым в этом мире еще никто не остался.

— Олаву Щедрому нужны сопровождающие до Лиственя, - сказала Ингрид. — Без обоза, поэтому только двое. Дар и меч.

— Олава всегда сопровождал Скегги, — удивился Гуннар.

Едва ли парни сами не смогли бы разобраться, кому из них ехать с купцом в этот раз.

— Скегги пропал. Ночью того дня, когда тебя ранили. — Ингрид помолчалв. — Олав не знает, кому доверять, и поэтому не хочет иметь дело и с остальными. И к Вигдис он не пошел, потому что ее в тот вечер видели с ними.

— А тебе он доверяет?

— Он доверяет начальнику стражи. А для нас это предлог уехать из города. В Листвене простимся, у него там дела и куча родни. Вернется, я думаю с караваном. А мы — в Петелию. Согласен?

— Да. Только что бы ты делала, если бы я отказался?

— Попросила бы Вигдис посоветовать надежный меч, в Листвене нашли бы, к кому прибиться, и вернулась.

— А если бы она посоветовала меня?

— Тебя? — Эрик расхохотался. — Да она взбесится, когда узнает.

***

Ингрид отправила купцу записку с уличным мальчишкой. Договоренность была, что второго охранника она представит завтра, но если купец не врал, что пропажа подручного путала ему все планы, может, и примет в тот же день.

Глава 6

Олав выглядел так, как и должен выглядеть почтенный купец — круглолицый, с окладистой бородой, дородный, но не настолько, чтобы лошадь не выдержала. И видно было, что постоять за себя умеет, впрочем, других среди торговых людей не водилось. Долго расспрашивать, что за люди к нему пришли, купец не стал: дескать, начальник стражи рекомендовал, и один из его деловых знакомцев о Гуннаре хорошо отзывался.

Знакомца того Гуннар хорошо помнил. Угораздило его младшенького приударить за девчонкой, которая глянулась одаренному. Вообще-то в том, чтобы подкараулить соперника и не слишком вежливо попросить держаться от девицы подальше, не было ничего особенного, Гуннару доводилось бывать и на той, и на другой стороне, и не всегда удачно. Но в этот раз сошлись отрок и одаренный, лет десять как перстень носивший. Что там на самом деле произошло, рассказать было некому. То ли парень, за всю жизнь слова поперек не слышавший, заартачился. То ли одаренный хотел рожицу смазливую подпортить, заодно припугнув, да не рассчитал. То ли изначально хотел от соперника избавиться насовсем, попутно девчонке намекнув, мол, не ломайся, тем же кончится. Только осталась от купеческого сына головешка. И, как водится, все знали, да помалкивали. Родители девчонки сразу сказали, мол, жаль молодца, да его не вернешь. Начнут имя дочери в суде полоскать — и всю жизнь в девках просидит, а у нее еще три сестры младшие; и просто уехали из города к дальней родне погостить, пока гостится. Может, на месяц, а, может, и на год. Тот одаренный тоже уехал, не особо скрываясь. Узнав об этом, безутешный отец пошел к Руни, а тот отослал его к Гуннару. Теперь, вот, хорошо отзывался…

Договорились быстро. Выезжают завтра, на рассвете — Гуннар мысленно поморщился, предвкушая очередное недоброе утро — как только откроют ворота. Лошади купца остаются с ним в Листвене, как возвращаться домой — забота самих наемников. Втроем, больше никого. Если Олав не будет болтать на каждом углу, куда собирается, когда и зачем, поездка может вовсе обойтись без происшествий. Трое оружных — добыча не самая легкая, а стоит ли овчинка выделки, загодя и не скажешь, так что лихие люди могут поостеречься.

Значит, в остаток дня придется побегать. Забрать золото, которое Гуннар хранил у ювелира, опасаясь воров. Предупредить Вигдис. Выдержать ссору. Потому что Эрик был прав — она взбесится. Как взбеленился бы он сам, узнав, что она сорвалась в поход без него.

***

Ингвар, ювелир, совсем не походил на сухого сморчка, чахнущего над златом, как обычно описывают людей его занятия. Дородный, улыбчивый и многословный мастер встретил Гуннара, словно дорогого гостя. Провел в отдельную комнатушку, как поступал с постоянными покупателями и теми, кто хранил у него золото и серебро. И в самом деле, почему бы за малую долю не воспользоваться тем, что у ювелира уже есть и добрые замки, и собаки во дворе, и даже сторожа-одаренные. Руни, увидев их, хмыкнул — мол, работа для ленивца: умные грабить мастера не полезут, тот наверняка со всеми нужными людьми давно договорился, а дуроломы дальше замков не пройдут. Но если охота Ингвару деньги выбрасывать на такого сторожа — дело хозяйское.

Руни и привел Гуннара к мастеру в первый раз. Одаренный до десяти лет рос на улицах Белокамня. Из приюта при монастыре, куда его, просившего милостыню на улице, определил какой-то сердобольный стражник, сбежал через полгода. Мол, лучше голодному ходить, зато никто не заставляет с утра до ночи плести корзины или прибираться в кельях, а потом до утра стоять на коленях, наказанным за недостаточное усердие.

К десяти годам Руни мастерски умел срезать кошельки заточенной монеткой, пролезать в дымоходы и удирать от стражи. А заодно знал почти весь Белокамень, несмотря на то, что в «чужом» районе рисковал получить серьезную трепку.

Поняв, что перевившие мир разноцветные нити не морок и не признак безумия, Руни отправился в университет, где учили одаренных никому ничего не сказав. Университет платил хорошие деньги за каждого ребенка, у которого обнаружился дар. И Руни решил, что нечего отдавать их взрослым, которые его «охраняли» — в конце концов, харчи и защиту он отрабатывал каждый день. Путь до столицы занял пять месяцев, но он его одолел. Чтобы, отучившись, вернуться туда, где родился. Отправился с купцом в поход, где все они могли бы сложить головы, но повезло, озолотились. И когда Гуннар спросил, не знает ли тот, у кого можно сберечь деньги, присоветовал Ингвара.

Ингвар при первой встрече, глянув на цепочку в вырезе ворота Гуннара, покачал головой. После приветствий и традиционной беседы, предваряющей деловой разговор, попросив подождать, исчез за дверью по ту сторону прилавка и через несколько минут вернулся с мечом, сказав, мол, он не оружейный мастер, но такое оружие в Белокамне бывает только у него, слишком уж дорогая вещь. Руни изумленно приподнял бровь - меч выглядел ничем не примечательным: хват в полторы руки, широкая крестовина, металлическая же рукоять, всей отделки — резьба на навершии да узор из пересекающихся линий вдоль клинка.

Гуннар изумленно застыл, увидев этот узор, а потом едва не лишился дара речи, услышав цену. Руни удивился уже вслух, Гуннар, ехидно улыбнувшись, сказал, что одаренному не понять, и вообще трогать не стоит. Естественно, Руни потянулся проверить и потом долго и витиевато ругался, отдернув руку, словно схватился за раскаленный уголь — а сам Гуннар едва смог удержать на лице серьезное выражение. Правда, насчет «только у него», Ингвар слукавил — был в Белокамне еще один ювелир, работавший с небесным железом, в другом конце города. Но Гуннар за это зла на мастера не таил — каждый хитрит, как может.

Узнав, по какому делу пришел гость, мастер едва заметно помрачнел, но выспрашивать и отговаривать не стал. Пробежал глазами расписки за отданное на хранение серебро, спросил, как Гуннар хочет получить деньги: серебром, золотом или камнями. У него есть смарагды чистейшей воды, или вот синие топазы, в точь-то как глаза той госпожи, которой дорогой гость порой покупает украшения…

Гуннар нахмурился: он действительно несколько раз покупал у Ингвара подарки для Вигдис, но никогда не появлялся вместе с ней.

— Та госпожа, что приходила за вашим амулетом, — ювелир указал взглядом на цепочку в вороте. — На ней были колты, августит в серебре. Свою работу я всегда узнаю, и кому продавал, тоже помню.

Ах, вот в чем дело. И в самом деле, к Ингвару от дома Вигдис ближе всего, а она же относила амулет в починку. Еще пришлось заменить безнадежно испорченную застежку. А колты Гуннар действительно покупал, синие августиты. Он не поскупился бы и на золото, но Ингвар уверял, что такие камни лучше смотрятся в серебре. Но как некстати эта догадливость! Впрочем, мастер никогда не обсуждал дела других покупателей, вообще не упоминал о них, будто Гуннар был единственным. Так что и его дела обсуждать не будет.

— Так как господин желает получить свои деньги? — повторил Ингвар.

— Смарагды, — сказал Гуннар. — И золото.

Мастер позвонил в колокольчик. Вошла девушка, поклонилась поочередно гостю и хозяину. Ингвар протянул ей расписки, сказал несколько слов. Та, поклонившись еще раз, ушла.

— Старшая, — сказал мастер, когда за ней закрылась дверь. — Руки золотые и ум быстрый, да разве дочери дело оставишь? Четыре девки, ни одного сына Творец не дал. Может, выдать удачно получится, да мужа всему научить. Она-то балуется, конечно, но где это видано, чтобы баба скань паяла?

— Одаренные сказали бы, что если хорошо получается, то какая разница, — заметил Гуннар, тоже глядя вслед девушке.

Выдать-то получится, очень хороша. Да и отец наверняка неплохое приданое за ней даст, да и дело. Так что зря он беспокоится.

— У одаренных все не как у людей. Если и мы начнем так жить, никакого порядка в мире не останется. У них бабы вместо того, чтобы мужа холить да детей рожать, над книжками сидят да мечи носят… — Он махнул рукой. — Как будто баба с мечом может мужика одолеть.

— Может, — сказал Гуннар.

Рубиться с Ингрид он бы вышел не раньше, чем написал завещание.

— Ну если с плетением, то, конечно, — мастер задумчиво пожевал губами. — Вам виднее. Говорю же, все не как у людей.

Порой Гуннар сам не понимал, на чьей стороне. Одаренным ему не быть, но и «как у людей» не получалось. Иногда он спрашивал себя, что же на самом деле нашел в Вигдис. Внешность? Норов? Или ее дар, который мог бы быть и у него, распорядись судьба иначе? Спрашивал и не находил ответа.

Дочь ювелира вернулась с кошелем и маленькой шкатулкой, в которой на бархате лежали камни, и беседа перешла в торг. К великому облегчению Гуннара.

Выйдя от ювелира, он на миг замешкался. Нужно было предупредить Вигдис, что уезжает. Вернуться домой и отправить записку? Или зайти самому? Лучше самому, решил он, уж совсем нехорошо она сегодня ушла. И столкнулся нос к носу с ней на выходе.

— Что ты тут делаешь? — спросила она.

Выглядела Вигдис удивленной до крайности, настолько, что даже забыла про положенный на людях поклон.

— К ювелиру за деньгами ходил.

— А я за шелком… — сказала она, хотя Гуннар ни о чем не спрашивал.

Лавочники в этом квартале продавали дорогие вещи: украшения, шелка, золотое шитье на отделку, заморскую тончайшую посуду, расписанную синим по белому…

Он кивнул:

— Проводить тебя?

Тут же пожалел об этом: стоять и скучать, изображая телохранителя, пока она перебирает отрезы тканей, выискивая неуловимую разницу между васильковым и небесно-синим, радость невеликая, ведь Гуннару еще собираться. Впрочем, собраться недолго, а потом они не увидятся как минимум две недели, так что пусть.

— Да, — улыбнулась она. — Я быстро, обещаю.

Получилось и правда быстро: Гуннару даже показалось, будто она особо не выбирала, взяла третий принесенный лавочником отрез ярко-изумрудного цвета, оставила расписку вместо денег.

— Ингвар тебя запомнил, — сказал Гуннар, когда они снова проходили мимо дома ювелира.

— Правда? — отстраненно поинтересовалась Вигдис. — С чего ты взял?

— Сам сказал. Узнал, дескать, колты…

— Когда это?

— Когда ты с амулетом приходила.

— А, и правда…

Она надолго замолчала, глубоко задумавшись. Гуннар мешать не стал, молча шел рядом.

— Зайдешь? — спросила Вигдис, когда они уже подходили к дому.

— Зайду, если не выгонишь. Только ненадолго: завтра уезжать.

Она остановилась, оглянулась.

— Куда? С кем?

— В Листвень. С Олавом.

— Недели на две, значит… — она вздохнула, но, вопреки ожиданиям, не стала выпытывать ни с кем, ни почему без нее. И почему Олав ищет людей на стороне, тоже не спросила — впрочем, это неудивительно, она всегда все про всех знала, тем и жила.

— Если подвернется что-нибудь там, то отказываться не буду. Так что может быть дольше.

Вигдис кивнула, снова молча. Гуннар подхватил ее под руку, сдвинул, оказавшись между ней и подвыпившей компанией.

— Что с тобой сегодня? Все еще сердишься?

— Нет. Нет, правда. — Она подняла взгляд. — Устала, день был суматошный.

— Тогда, может, дать тебе отоспаться?

— Ты же ненадолго, — слабо улыбнулась она. — А я уволила всю прислугу, остается только поденщица, но она приходит утром.

Гуннар рассмеялся, она улыбнулась в ответ — уже по-настоящему.

«Ненадолго» затянулось до полуночи. Возвращаясь домой темными улицами, Гуннар едва не околел — к вечеру немного холодало, а ночью ударил самый настоящий мороз. Проходящие мимо стражники костерили непривычно ранние заморозки на чем свет стоит. Да и Гуннар, прячась от них в переулках, думал о том, как бы стуком зубов себя не выдать. Связываться со стражей сейчас, когда при себе изрядные деньги, было вовсе незачем. Мало ли кто попадется. Найдут утром тело в сточной канаве, и жаловаться некому.

Добравшись домой, Гуннар поставил греться вино с медом: хорош будет охранник, сопли на кулак мотающий. Но обошлось.

***

Когда выезжали, под ногами хрустел иней, но уже на следующий день погода снова наладилась. Стояла сухая, прозрачная осень. Разноцветные листья неспешно облетали с ветвей придорожного леса, шелестели под копытами, солнце играло на ветках, отражалось в каплях росы по утрам. Олав был ранней пташкой, с постоялых дворов выезжали засветло. Но, на счастье Гуннара, купец оказался немногословен, так что в первую половину дня можно было просто мерно покачиваться в седле, прислушиваясь к шелесту листьев и птичьим голосам, поглядывать вокруг и не тратить силы на то, чтобы изображать жизнерадостность или поддерживать приятную беседу.

Двигались ходко, несмотря на то, что лошадей купец берег, а, значит, и люди не слишком уставали. По такой погоде Гуннар не стал бы тратиться на постоялые дворы, на худой конец бы попросился на ночь к какой-нибудь деревенской вдове или старому бобылю. Потому что придорожные постоялые дворы не отличались ни чистотой, ни удобством. Это в городе их не меньше дюжины, на любой кошелек, а на не слишком оживленном тракте от одного до другого полдня пути, так что не кочевряжься, путник, жри, что дают, и скажи спасибо, если на единственный в комнате лежак — широкий, так, чтобы человек пять вповалку поместились — бросили тюфяк. Плащ сверху постелишь, если брезгливый, руку под голову положишь, и довольно с тебя. А уж что клопов не будет, и вовсе никто не обещал. Но Олав считал, что так спокойней. Незачем случайных людей в соблазн вводить.

Клопов, впрочем, исправно выводила Ингрид. В первый раз увидев, как она, застыв с полминуты над постелью, встряхивает тюфяк, и с него на пол сыплются рыжие горошины клопов, Олав опешил и сказал, что никогда такого не видел. Ингрид пожала плечами, дескать, плетений много разных, и как их приспособить не только по прямому назначению, каждый одаренный сам решает. Этому ее Эрик научил, а от кого узнал он, и многие ли еще знают, ей неведомо. Гуннар видел: она не то чтобы откровенно врет, но явно что-то недоговаривает, однако помогать Олаву с расспросами не стал. Сам не любил чужое пустое любопытство. Как будто не ясно, что у каждого есть свои секреты, и если человек рассказывать не хочет, то расспрашивай не расспрашивай, толку не будет. Так что просто молча сходил во двор, наломал веник с куста ракитника да смел насыпавшуюся дрянь в угол: совок, само собой, добыть было негде.

В Листвене распрощались, как и договаривались, Олав расплатился честь по чести. Оставив его на постоялом дворе вместе с лошадьми, Гуннар с Ингрид ушли из города. Когда вокруг снова вырос лес, и городских стен уже не было видно, Ингрид присела на здоровый пень, почти отполированный задами бесчисленных путешественников. Повозившись, вытащила из-под рубахи увесистый от вшитых монет пояс. Гуннар снял такой же, вытряхнул из него золотые и завернутые в пергамент камни. Ингрид ссыпала их в кошель вместе со своими, добавила полученное от Олава. Протянула Гуннару.

— Разве не лучше оставить как было? — спросил он. Деньжищи огромные, случись что — полжизни расплачиваться придется.

Девушка мотнула головой: нет, мол, не лучше. Пришлось убрать кошель в сумку — слишком уж здоровенный и тяжелый получился. Ингрид бросила на землю плащ, вытащила из сумки плоскую папку плотной кожи. Внутри оказалась карта — и когда она развернулась поверх плаща, Гуннар мысленно присвистнул — настолько подробных и четких ему видеть не доводилось. А когда поверх легла еще одна, где окрестности Петелии были нарисованы куда крупнее и подробнее, не удержался от любопытства.

— Где такие делают?

У купцов он ни разу подобных не видел. А ведь они путешествуют по всему свету, и, значит, за этакую диковинку схватились бы.

— У чистильщиков, — сказала Ингрид, продолжая внимательно изучать карту.

Пожалуй, те, кто сражается с тусветными тварями по всей стране, а, может, и не только в одной стране, в самом деле способен научиться делать такие карты. Но…

— Разве они их продают?

Про чистильщиков не знали почти ничего. Только они могли остановить тусветных тварей, и потому имели право забрать в орден любого одаренного. Перечить чистильщику или вставать у него на пути рискнул бы только самоубийца — и вовсе не потому, что осмелившегося напасть на одного из ордена судил сам орден, далеко не всегда справедливо. Защищаться не возбранялось, но и на это мало кто осмеливался. Поди докажи потом, что защищался…

— Не продают, — сказала Ингрид.

— Тогда как?

— Оглушила, схватила сумку и очень быстро убежала.

Найтись что сказать, у Гуннара не получилось. Не могла она такое всерьез говорить, но и шутила очень редко. Ингрид, впрочем, ждать его реакции и не стала; собрала карты, поднялась с пня.

Глава 7

— Сейчас я выплету проход. Пока не встанет защита, оттуда может вылезти что угодно, поэтому отойди на дюжину шагов, и если что — руби… или беги. — сказала Ингрид.

— Даже так? Что оттуда может вылезти настолько страшного?

— Да что угодно. Медведь, вонючий мужик с каменным топором, зубастая ящерица в три человеческих роста…

Гуннар покачал головой. Страсти к розыгрышам за ней не водилось, но сходу поверить в такое… С каменным топором, придумает тоже. Но спорить не стал — отошел, как велели, взялся за рукоять меча. Бегать он не собирался. Лицо Ингрид стало сосредоточенным — с таким выражением парни в пансионе решали математические задачки на полдюжины действий. В трех шагах от нее собралось… нечто, больше всего похожее на частицу непроглядной темноты — даже небо безлунной ночью казалось светлее. Одаренная помедлила с полмига, настороженно глядя на это, черное, подняла ладонь, где собралось что-то вроде смотанной в клубок золотистой ленты. Клубок подпрыгнул в ладони и исчез в… провале? Ингрид чуть расслабила плечи, обернулась.

— Там другой мир.

— То есть как? — оторопел Гуннар.

— Другой мир, — терпеливо повторила она. — Не наш.

Она в своем уме?

— Но Творец…

Гуннар от души надеялся, что Ингрид никогда не брякнет что-нибудь этакое при священниках. Попадется какой ересеборец, мигом в подвал поволочет…

— Если Творец всеведущ и всемогущ, с чего бы ему ограничиться одним миром? — пожала плечами Ингрид. — Все равно что мастеру удовольствоваться одной созданной вещью.

Гуннар медленно выдохнул. Ладно. До сих пор она отличалась исключительным здравомыслием. Так что он, пожалуй, готов поверить в две… может быть, даже в три нелепицы из ее уст.

— Хорошо, другой мир. Дальше.

— Как выглядит именно этот — пока не знаю, бывало всякое. Иногда как наш, иногда — проще рехнуться, чем поверить глазам. Но что бы там ни было, как бы оно ни выглядело, какое бы любопытство тебя ни одолело — иди по ленте, не дальше чем в двух шагах от нее.

— Понял.

Очень хотелось спросить, что случится, если отойти дальше. Видимо, это было написано у него на лице, потому что Ингрид пояснила:

— Окажешься за границей защиты. Может, обойдется, а, может, умрешь на месте. Второе вероятней.

— Понял, — повторил Гуннар.

— Если я скажу «беги» — значит, беги. Не оглядываясь. Помочь не сможешь, но хоть кто-то выберется живым.

Гуннар нахмурился. Бегать он не привык, хотя приходилось как-то, что уж греха таить.

— Дело не в храбости, — поняла Ингрид. — Если живая тварь из того мира столкнется с защитой, плетение начнет рваться. Могу не удержать, тогда конец обоим. А так хоть ты выберешься, если успеешь.

Вот почему все деньги ему. Нельзя сказать, что перспектива удирать изо всех ног, бросив спутницу на верную смерть, Гуннара порадовала. Но с плетениями он точно не поможет.

— Выберусь куда?

— Обратно в наш мир. В Петелию.

Она серьезно. И Эрик тогда говорил «между мирами» совершенно всерьез. На что еще способны одаренные? И почему сам Гуннар впервые об этом слышит?

— …только оттуда уже придется самому добираться. Ну да справишься. — Она протянула ладонь. — Держись за меня и пошли.

— А держаться обязательно? — Слишком уж это смахивало на то, как ведут по улице малыша. И вообще…

— Нет. Но там иногда бывает… — она покрутила рукой, словно ей отчаянно не хватало слов — Иногда кажется, что ты слишком легкий, иногда — будто небо и земля поменялись местами… всякое бывает. Некоторые с непривычки теряются.

— Сам.

И вообще, если она возьмет его за руку, то поймет, что Гуннар ей поверил — и потому отчаянно трусит шагнуть в непроглядную черноту навстречу невесть чему.

Ингрид кивнула.

— Давай. Я следом.

Очень хотелось зажмуриться, но он удержался. Желудок на миг скакнул к горлу, и закружилась голова — поди пойми, то ли от страха, то ли это то самое «всякое», о котором предупреждала Ингрид. Тьма стала прозрачной, как бывает, когда выходишь из тумана, а за ней…

Да ничего этакого и не было за ней — бескрайнее зеленое поле с высоченной травой, а в ней еще поди разгляди ленту. Небо как небо, солнце как солнце. Только все равно что-то не так. Или он придумал?

— Вперед, — сказала из-за спины Ингрид. — И быстро. Мало ли…

Гуннар пошел вперед — и быстро. Завертел головой, соображая, что же здесь не просто не давало ему покоя, но заставляло кишки скручиваться от неясного страха. Не пейзаж — впору художника звать писать картину. Звуки? Летний луг всегда полон звуков — шелест ветра, стрекот кузнечиков, шорох стрекоз, жужжание жуков и других крылатых насекомых. Здесь все это, кроме ветра, было неправильным.

Может, менестрель сказал бы точно, на какие полтона и в какую сторону изменились звуки, стали непривычными, а потому — жуткими. И запахи. Трава пахла неправильно. Не сырой росяной свежестью, не нагревшейся на солнце лебедой или медовым луговым разнотравьем. Она сочилась тонким, едва уловимым запахом… крови, от которого сами собой шевелились волосы на затылке, а рука против воли тянулась к мечу.

Но ничего не происходило: светило солнце, ветерок обдувал волосы, шевелил волнами траву, и как Гуннар ни вглядывался в эти равномерные волны, не замечал ничего подозрительного. «Просто запах, — сказал он себе. — Почему бы в ином мире траве не пахнуть вот так». Но нутро слушаться разума не собиралось, и Гуннар продолжал настороженно озираться по сторонам.

Наверное, это и спасло, когда, выйдя из темноты, Гуннар обнаружил в каком-то десятке ярдов от себя здоровенного льва. Одного, хвала Творцу. Несколько мгновений человек и зверь озадаченно таращились друг на друга, а потом лев прыгнул — высоко, точно мышкующая лиса. Гуннар шагнул навстречу, пригнувшись, и обеими руками вонзил меч ему в грудь. Неумолимая сила инерции опрокинула его на спину, но, приземлившись и накрыв Гуннара собой, лев лишь сильней насадился на сталь. Зверь взревел, отскочил в сторону, тут же рухнул, снова, с мечом в брюхе, пополз к человеку. Гуннар достал нож, но тут из темноты появилась Ингрид. Лев еще раз взревел и издох.

Гуннар медленно вернул нож на место, выпрямился.

— И это все? Мы снова в нашем мире?

Ингрид кивнула.

Гуннар зачем-то оглядел себя, ругнулся: спереди дублет в крови, сзади наверняка перепачкан травой.

— Чтоб я еще раз пошил себе новую одежду…

Ингрид усмехнулась.

— Понимаю, но с голым задом неудобно. — Она тронула ногой бок льва. — Знатная добыча. Шкуру заберешь?

— Для начала я бы меч забрал, — буркнул Гуннар. Огляделся — в паре шагов валялась сумка, сам не понял, когда сбросил. Кровавый след на выцветшей до почти желтого траве. Он перевернул на бок тушу, обнаружив, что клинок вошел в грудь зверя почти по самую рукоять.

— Отличный удар, — похвалила Ингрид.

Гуннар деревянно кивнул. Сердце медленно успокаивалось, и он только сейчас сообразил, что взмок вовсе не от страха — точнее, не только от страха — но и потому, что здешняя осень была теплее иного лета в Белокамне. Успел отвыкнуть. И пахло здесь не только развороченным звериным нутром, но и морем. Да и само оно — вон, в полулиге отсюда. На плоской, словно стол, степи все как на ладони…

— Ну так возьмешь? — повторила Ингрид.

— Все равно трофеем не похвастаться. — Ему несколько раз недвусмысленно дали понять, что болтать об этом путешествии не стоило.

— Как будто это будет первый трофей, которым ты не похвастаешься, — хмыкнула она.

Гуннар улыбнулся. Помимо воли представилось обнаженное тело и рассыпавшиеся золотистые волосы поверх золотистого же львиного меха. Тело тут же отозвалось. Мысленно ругнувшись, он торопливо присел над тушей, чтобы Ингрид не заметила ничего лишнего. Провел руками по жесткой шерсти. Отчего бы и не взять. Свежевать шкуры он умел, и выделывать тоже — научился в первую зиму после побега, когда его, избитого до полусмерти за неудачную попытку стащить курицу, подобрал и приютил живший отшельником в тамошних лесах охотник. Точнее, браконьер. Его повесили по весне люди владельца тех земель. Гуннар ходил проверять силки, и, вернувшись, обнаружил сгоревший дом и болтающееся на ветке тело с высунутым языком.

— Сколько мы тут пробудем? — спросил он, отгоняя дурное воспоминание.

— Неделю. Иначе не объяснить, как мы обернулись до Литсвеня за шесть дней.

— За неделю стухнет.

Выделывать шкуру как следует прямо здесь он бы не взялся: хоть и понадобится не так много, но и того нет.

— Что нужно, чтобы не стухло?

— Соль. Но это дорого. И лед.

— Здесь-то соль — дорого? — Ингрид мотнула головой в сторону моря. — Сколько нужно?

Гуннар оглядел зверя.

— Стоуна должно хватить.

Она немного поразмыслила, глядя на солнце.

— Сам справишься? Я бы пока сходила в город за солью. И поискала постоялый двор.

Он осмотрелся. До города не меньше лиги: над горизонтом торчали только макушки башен, судя по всему, сторожевых.

— Кого и что здесь нужно опасаться?

— Диких зверей, местные здесь редко бывают, незачем. По ту сторону города — река, там и виноградники и леса, а тут…

Может быть, и тут были леса, но сперва выжгли подсеку, а потом земля перестала родить.

— Справлюсь.

Насколько он помнил, львы охотятся поодиночке. Но лучше положить поближе взведенный самострел.

— А тебе самой помощь не понадобится?

Ингрид широко улыбнулась. Ну да, нашел кого об этом спрашивать.

— Я была уже тут однажды. Люди как люди.

— А язык? — полюбопытствовал Гуннар.

— В таких местах, как это, серебро и золото куда красноречивей слов, — снова улыбнулась она.

Он потянулся к сумке, отдать деньги, но Ингрид только покачала головой, подхватив свою. Видимо, сочла, что на сегодня у нее хватит, а делами они займутся завтра. Гуннар спорить не стал. Снова огляделся: на кого-то же этот лев охотился? Ладно если на пугливых антилоп, а ну как на кого-то вроде зубров, что водились на юге западных лесов? Нет, судя по следам, на кого-то мелкого и легкого… вроде того стада, что маячит у горизонта, толком отсюда не разглядеть.

Из норы высунулся суслик, замер, почти по-человечески сложив лапы на животе. Пугать зверька Гуннар не стал. Скинул куртку. По-хорошему и рубаху бы снять, но даже в окрестностях Белокамня первый летний поход для Гуннара каждый год оборачивался обгоревшим до облезающей кожи лицом, так что подставлять спину этому солнцу было бы верхом глупости.

Работа спорилась — сколько лет прошло, а руки помнили. Освежевав тушу, Гуннар рассудил, что незачем оставаться рядом с несколькими десятками стоунов мяса, которое наверняка вынюхали все окрестные падальщики: чтобы в этом убедиться, достаточно было глянуть в небо. Так что он перебрался почти к самому морю, разложил шкуру на очень кстати подвернувшемся плоском камне и начал соскабливать жир. Там его и нашла Ингрид спустя несколько часов.

— Я бы ополоснулась, — сказала она после того, как они вдвоем уложили густо пересыпанную солью шкуру в кожаный мешок. Ингрид пообещала сотворить и лед, только уже на постоялом дворе. — Жарко. А тебе?

Гуннар помедлил. Он бы тоже не отказался освежиться, и рубаху сменить. В который раз огляделся — ни души, только на тушу слетелись вороны. И все же… Целое состояние в сумке.

— Хорошо бы. Но только по очереди.

— Тогда давай ты первый. И можешь не торопиться, спешить нам некуда.

Если появится кто серьезный, у Ингрид оружие всегда при себе.

Гуннар не отказал себе в удовольствии несколько раз нырнуть и в охотку поплавать — не забывая, впрочем, поглядывать на берег. А потом еще в одном — понаблюдать, как Ингрид, нагая, совершенно не стесняясь, выходит из воды. Поймав его взгляд, она широко улыбнулась.

— Дразнишься? — улыбнулся в ответ Гуннар.

Она рассмеялась, он тоже. Неторопливо отвернулся, оглядывая степь — все хорошо в меру, поглазел, и будет.

***

Петелия была такой же огромной, как Белокамень. Местные, и мужчины, и женщины — сплошь чернявые, глазастые и носатые — носили что-то очень похожее на исподние рубахи, надетые в несколько слоев друг на друга. Чем богаче казался человек — ярче цвета, больше вышивки, жемчуга и камней на одежде — тем длиннее были одеяния. Но так же, как в Белокамне, никто не тыкал пальцами в чужеземцев одетых, по здешним меркам диковинно. Тем более что чужеземцев здесь было немало: кто только не толпился у ворот. Узкоглазые низкорослые люди из восточных земель, в длиннополых одеждах с широкими рукавами и широким же поясом, плотно облегающим стан. Широколицые курносые белобрысые обитатели северных лесов, одетые почти так же, как местные. Четверо с совершенно черной кожей, с головы до ног завернутые в пеструю ткань — Гуннар едва не разинул рот, точно деревенщина на ярмарке, увидав этакое, и потребовалось изрядное усилие, чтобы не таращиться.

Он приготовился было платить за проход в город, но ни стража, ни окружающие не обратили на них с Ингрид никакого внимания.

— Отвела глаза, — негромко сказала Ингрид, когда они миновали ворота. — Туда-сюда бегаю, никакого серебра не напасешься каждый раз платить.

— И никто не понял? — удивился Гуннар. В Белокамне на такой случай среди стражников всегда был одаренный.

Ингрид пожала плечами. И то правда, поняли бы — шум подняли, а все обошлось. Девушка задумчиво добавила:

— Не знаю, много ли здесь одаренных. Наверное, как и везде, один-два на сотню. Перстней вроде не носят, а дар не видно, пока им не пользуются.

Гуннар задумался, что помешает той же Ингрид не просто отвести глаза, а подчинить рассудок хозяина богатой лавки и забрать, что захочется, оставив купца в полной уверенности, что он сам предложил дорогим гостям все, что тем заблагорассудится. Учитывая, что в каждую лавку одаренного не поставишь — ничего. Кроме того неуловимого, что называется честью — и что далеко не всегда распространяется на низших. Благородный костьми ляжет, чтобы вернуть карточный проигрыш, но совершенно спокойно не расплатится с портным: тому оказали милость уже тем, что такой человек у него обшивается. Одаренный не попытается взять силой равную себе, но, не особо задумываясь, завалит приглянувшуюся горожанку или крестьянку — и радуйся, девка, что внимание обратили и монету бросили. Впрочем, к одаренным девки обычно сами липли — ради пары монет за ночь и туго набитого кошелька, что платил университет за каждого приведенного ребенка.

Настроение стремительно испортилось. От ярких тканей, вышивок и драгоценностей рябило в глазах, незнакомая речь била по ушам, и было очень трудно понять, что тут нормально, а когда стоит насторожиться. Хорошо хоть постоялый двор, куда его привела Ингрид, оказался чистым, а каменные его стены снаружи были выбелены известью, так что почти не нагревались на солнце.

Узкие окна комнаты, которую они сняли, занавешивала плотная ткань, почти не пропускающая света, так что внутри было, хоть и темно, но не слишком жарко, а после того, как Ингрид выплела лед, стало совсем хорошо. Постель оказалась без клопов, еда — вполне сносной, хотя Гуннар старался выбирать знакомую пищу, отказываясь от странных похлебок и морских гадов. Не хватало еще с непривычки животом маяться.

То ли за вечер в трактире он успел привыкнуть к незнакомому говору, то ли просто накануне устал, а за ночь выспался, благополучно загнав дурные мысли на задворки разума, где они обычно и пребывали, но на следующее утро все было куда проще. Гуннар молча шагал за Ингрид по улице, привычно изображая телохранителя, отмечал про себя разные приметные детали, чтобы не заблудиться в огромном незнакомом городе, внимательно смотрел, раз уж слушать тут было особо некого. От души веселился, внешне сохраняя невозмутимость, пока Ингрид и купцы объяснялись жестами и междометиями — впрочем, она была права, когда говорила, что серебро куда красноречивей слов.

Торговалась она отчаянно — и, кажется, с удовольствием. Заметно было, что и купцам этот торг нравится, причем разница языков ничуть не мешает. Порой Гуннару думалось, что они прекрасно друг друга понимают, даром что каждый говорит по-своему.

Ингрид была права и еще в одном — громкоголосые, суетливые, разряженные, люди тут на самом деле не слишком отличались от тех, к кому Гуннар привык дома. И точно так же здесь едва ли было нормально, что выходя из разных лавок, он то и дело натыкался взглядом на одного и того же мальчишку, и он же обнаружился за спиной, когда Гуннару вздумалось оступиться, и, шипя, присесть, растирая якобы подвернутую лодыжку.

Глава 8

Ингрид глянула вопросительно сверху вниз.

— Кто-то понял, что у нас есть деньги, — сказал Гуннар тем же тоном, каким только что костерил неведомого балбеса, бросающего нормальным людям под ноги гнилые яблоки, на которых и ногу сломать недолго.

— Где?

— Пацан, прореха на левом колене, полоса сажи на шее.

Ингрид кивнула. Через несколько мгновений добавила.

— Пойдем дальше.

— Что ты с ним сделала? — поинтересовался Гуннар, пристраиваясь у нее за спиной.

— Расспросить не получилось бы. Так что просто велела прогуляться до ворот и потом сделать пару кругов вдоль городских стен. Других нет?

— Не заметил. Нам точно нужно задерживаться здесь неделю?

Насколько он понял, деньги у них почти кончились, хотя сумки, и его, и Ингрид, не слишком потяжелели. В них лежала дюжина отборнейших жемчужин и яхонты, те алые прозрачные камни, что не горят в огне, становясь лишь красивей. Такие, если Гуннар что-то в этом смыслил, не каждый ювелир в Белокамне купит. Ингвар, наверное, сможет купить… Несколько фунтов лазоревого порошка, которым расписывают только храмы да дворцовые потолки.

— Именно здесь — нет. Но я не хочу давать повод для лишних вопросов. Проход между мирами — не моя тайна. И даже не Эрика.

— А можно проложить его до столицы? — поинтересовался Гуннар. — Там, наверное, будет легче сбыть и драгоценности, и краску. А потом верхами, и лошадей продать в Белокамне.

Получится недели две, но не настолько сильна задержка, чтобы беспокоиться.

— У тебя есть там знакомые, которые могли бы это сделать?

Гуннар подумал. Кое-кто из приятелей по пансиону мог бы, если верить доходившим порой слухам. Но не настолько близкими друзьями они были, чтобы через десять лет Гуннару воскреснуть и свалиться им на голову с контрабандой.

— Нет.

— А мне туда путь заказан.

Столица, пожалуй, больше Белокамня, один человек и там, и там — песчинка на морском берегу. Но именно в таких местах можно нос к носу столкнуться с тем, кого много лет не видел и видеть не желаешь. И, конечно же, это всегда происходит некстати. Чего этакого натворила спокойная и рассудительная одаренная? Скандальный поединок и жаждущие крови родственники «невинно» убиенного? Или что посерьезней?

— После того, как оглушила и быстро убежала? — неловко пошутил он.

— Нет, до того, — серьезно ответила Ингрид.

Они зашли в еще одну лавку, где купили два отреза шерсти того диковинного цвета, что никак не получить из растений. Краску для него добывали из багрянок — морских ракушек. Говорят, чтобы покрасить такой отрез — как раз на долгополое одеяние, что носили здесь — нужно было десять тысяч ракушек. Вот эту бы ткань попробовать сбыть в столице! Впрочем, кое-кто из купцов городского совета отдаст любые деньги, стоит лишь намекнуть, что такое полотно по карману лишь королю. И портной, обшивающий купца, об этом знает. А мать того портного пользовал Эрик, избавив от водянки, так что выходило, Ингрид знала, что делает.

Всю дорогу до постоялого двора Гуннар высматривал возможных соглядатаев, но так никого и не заметил. И все же соглядатаи были — или их с Ингрид выследили раньше, потому что ночью он проснулся от едва слышного скрежета засова.

Медленно и осторожно, чтобы не привлечь внимания, сунул руку под подушку, где лежал нож. Плетение или длинная прочная проволока, просунутая в дверную щель? Сквозь плотные занавеси свет с улицы почти не попадал, так что было не разглядеть, оставалось только слушать. Пахнуло горелым маслом и нагретым металлом. Значит, не одаренные — те бы положились на усыпляющее плетение и спокойно зажгли светлячок. Хорошо.

В доле ли хозяин? Дверь не скрипнула, значит, кто-то смазал петли уже вечером, после того, как он с Ингрид вернулся. Поднять шум или убивать сразу? И как выбираться из города, оставив за спиной трупы… сколько, кстати? Гуннар прислушался. Двое. Значит, и Ингрид будить незачем… впрочем, она, кажется, тоже уже не спит, дыхания не слышно. Или это просто он его не замечает, слишком внимательно прислушиваясь к мягкому шороху одежды и вглядываясь в светлые на фоне непроглядной темноты очертания вынутой из ножен стали.

Даже если хозяин не в доле, поднимать на уши стражу, чтобы искали убийц двух чужеземцев, он не станет — как бы самому виноватым не остаться. Додумать Гуннар не успел: вспыхнул светлячок, ослепляя. Гуннар слетел с кровати, но делать уже ничего не пришлось: оба ночных татя лежали, хрипя, на полу. И в самом деле, чего руки в кровище пачкать, когда можно просто сердце остановить. Мягко стукнула закрытая плетением дверь. Ингрид потянулась к одежде, Гуннар тоже начал собираться. Спрятать тела некуда, объясняться со стражей, не зная языка, заведомо бесполезно.

— Ворота? — только и спросил он.

— Море.

Гуннар мысленно пересчитал оставшиеся деньги. Место на корабле не купить, и едва ли кто выпустит судно из гавани посреди ночи. Но если есть море — есть и рыбацкий квартал, а там найдется желающий за несколько монет выйти в лодке не с сетями, а чтобы отвезти заказчика куда подальше. Да, может получиться. Гуннар поднял с пола потайной фонарь. Ингрид, поняв, снова его зажгла. Подсвечивая путь, они спустились к выходу. Если хозяин и был в доле с грабителями, у него хватило ума не пытаться остановить гостей.

Здоровенный засов на двери оказался не заложен, и едва ли его можно было сдвинуть проволокой. Вот так вот: пришли два чужеземца из ниоткуда и сгинули в никуда, никто искать не будет. Это тебе не караван, где несколько дюжин друг за друга горой. Ингрид, закрыв за собой дверь, обернулась — засов скрежетнул противным металлическим лязгом. Гуннар покачал головой — этак всех перебудишь, но одаренная только усмехнулась. Никто за ними не побежит, понял он. Жить всем хочется.

Как и в Белокамне, здесь по улицам ходила стража, но шаги и разговоры были слышны загодя, а потому каждый раз удавалось отступить в темноту, оставшись незамеченными. Ингрид шла, уверенно ориентируясь в паутине улиц и проулков. То ли врала, что была тут единожды, то ли в тот прошлый раз успела как следует изучить город. Спрашивать Гуннар не стал — не ко времени. Может, потом случай представится.

Дома стали ниже и между ними увеличилось расстояние, запахло гниющими водорослями и тухлой рыбой. Больше не слышно было стражи, зато забрехали псы.

Ингрид пошла вдоль полосы прибоя мимо перевернутых лодок, остановилась у одной. Рядом лежал ком тряпья, оказавшийся патлатым стариком, от которого за милю несло перегаром. Тот недовольно заворчал, просыпаясь. Когда над головой зажегся огонек, испуганно вытаращился. Видно было, что ему очень хочется сбежать, да ноги уже не те, чтобы удрать от молодых и шустрых, даже если не делать поправку на дар. Ингрид молча указала на лодку, на море, махнула рукой вдоль берега. Ткнула пальцем на восток, описала дугу по небу и застыла, держа руку над головой — мол, полдня пути. Достала из кошелька серебряк. Старик оценивающе оглядел их обоих, кивнул на монету, выставил две ладони с растопыренными пальцами, щербато улыбнулся. Ингрид, усмехнувшись, показала два пальца. Сошлись в итоге на четырех серебряках.

— Судя по карте, здесь в пяти лигах мыс, поросший лесом, — сказала одаренная, когда они уже сидели в лодке. Дорог нет, разве что тропы какие. Самое то пересидеть несколько дней.

Гуннар кивнул. Запасов в мешках не то чтобы вдосталь, но если есть раз в день, не особо набивая брюхо, хватит. Тепло, а на случай дождя у него в сумке лежит полог. И никаких соглядатаев. Разве что старик болтать начнет, напившись на радостях. Но не убивать же его просто так, на всякий случай?

Лодка оказалась дырявой, Ингрид то и дело собирала плетениями воду, выплескивая за борт, но ноги промокли все равно. Старик греб размеренно и ровно, видно: в молодости был силен и сноровист, да и сейчас наверняка мог бы жить безбедно, кабы не хмель. Слишком уж характерно он выглядел: одутловатое лицо, нос с синими прожилками. Слишком уж явно дрожали руки, когда не лежали на веслах. Впрочем, что Гуннару было за дело до чужеземного пропойцы? Довез до места, и ладно. Ингрид расплатилась честь по чести, но судя по тому, как на миг сбились с ровного ритма весла, а лицо старика перестало что-либо выражать, подчинить разум и заставить забыть, что кого-то возил, не побрезговала.

Гуннар думал, что будет сходить с ума от скуки, как было, когда валялся в лечебнице, выздоравливая. Но время пролетело незаметно — видимо, именно это и нужно было уставшему от целительских плетений телу. Дремать в тени деревьев, пока не спадет жара, плескаться в теплом, как суп, и кишащим разнообразной живностью море, часами не вылезая на берег, валяться на остывающем песке, вечерами — удить рыбу, бездумно глядя на деревянный поплавок, а потом жарить ее на вертеле над углями.

Лесу свила Ингрид, отхватив прядь волос у основания шеи, на блесну пошел серебряк, переплавленный в выемке на песке, а на крючок — швейная иголка. Ингрид приносила из леса голубей, а то и фазана, но видно было, что эти вылазки она воспринимает безо всякого азарта, не как охоту, а как необходимость. Впрочем, наверное, и в самом деле мало азарта в том, чтобы плетением стащить с ветки не подозревающую об опасности птицу и свернуть ей шею.

Они почти не разговаривали эти дни: Гуннар наслаждался покоем, а за Ингрид не водилось манеры заполнять тишину пустыми словами. Молчать с ней было удивительно уютно, хотя иногда смотреть в лицо, а не на грудь, а то и ниже, стоило изрядных усилий. Может, для Иде Ингрид и была «старухой», но это не мешало ей оставаться удивительно красивой женщиной, и все чаще Гуннар ловил себя на мысли, что они откровенно играют с огнем. По счастью, пять дней пролетели быстрее, чем эта мысль оформилась окончательно.

В этот раз за чернотой прохода не было и вовсе ничего пугающего: спроси кто Гуннара, он сказал бы, что оказался на берегу моря, где вырос, туманного и серого. Шелестели волны, перекатывая гальку, кричали под низкими облаками чайки, порыв ветра заставил поежиться — после тепла и солнца, оставшихся за спиной, он казался ледяным. Выйдя из прохода, Гуннар и вовсе плотнее завернулся в плащ.

Видимо, пока их не было, шли дожди — хотя небо снова было ясным, дорогу изрядно размыло.

— Ты удачливый, — сказала Ингрид. — Впору в следующий раз брать вместо талисмана.

Гуннар оторопело уставился на нее. Выдавил:

— Издеваешься?

Ее ответный взгляд тоже был полон недоумения:

— Два прохода подряд абсолютно безопасные. Редко когда так везет.

Выходит, такими проходами она пользовалась частенько. Промышляла контрабандой вместе с Эриком? Или без него? Ингрид не было в городе частенько, а целитель почти не покидал своей лечебницы.

— И часто бывает «следующий раз»? — поинтересовался Гуннар.

— В прошлый раз мы ходили, получив плату от Колльбейна, — сказала она. — Но это не то, о чем стоит знать всем.

— Поклясться?

— Зачем? — пожала плечами Ингрид. — Если нет веры слову, чего стоят клятвы?

Гуннар проводил Ингрид до лечебницы, передав с рук на руки Эрику, отказался от приглашения к столу, и от выпивки тоже. Закинул скорняку шкуру, наврав с три короба про знакомого, везшего диковинную тварь в королевский зверинец, да не довезшего и сбывшего останки первому встречному, чтобы совсем без штанов не остаться. Скорняк предложил выкупить шкуру, за этакую редкость бы дали немало, но Гуннар отказался.

Выйдя из лавки он отправил уличного мальчишку с запиской для Вигдис. А когда добрался до дома, там уже ждал такой же оборванец с клочком бумаги, где было только одно слово: «приходи».

Дверь открыла служанка, видимо, та самая поденщица, которая бывала только утром. Гуннара провели в кабинет, и, едва закрылась дверь, за спиной сам собой задвинулся засов. Вигдис визжа, точно девчонка, повисла на шее.

— Пойдем, ты же наверняка голодный, — сказала она, с явным усилием отстранившись.

— Голодный, — согласился он, сжимая ее грудь. — Пойдем. В спальню.

Она расстегнула фибулу его плаща.

— Я тоже голодная. Ну ее эту спальню, идти еще.

Гуннар, рассмеявшись, подхватил ее под бедра, усаживая на стол.

— Уроним чернильницу и испортим твои бумаги.

— Она непроливаемая, — выдохнула Вигдис, прижимаясь всем телом.

Бумаги они все-таки помяли, хотя чернильница и в самом деле оказалась непроливаемой.

— Пойду, нагрею нам воду, — сказала Вигдис, потягиваясь. — Поденщица уже ушла.

Гуннар кивнул, выпустив ее из объятий, начал собирать с пола одежду.

— Ты загорел? — удивилась Вигдис.

Он выпрямился, ругнувшись про себя. Сказал как можно безразличней:

— Погожая нынче осень.

— Настолько погожая, что можно и задницу солнцу подставить?

Он пожал плечами. Что тут скажешь, в самом-то деле? Глазастая — но как это сейчас некстати.

— Где вы были на самом деле?

— Не только в Листвене. И это все, что я могу тебе сказать.

— Сама вижу, что не только в Листвене. Последнюю неделю дожди лили не переставая, да и холодно купаться… Как? Переход? Куда?

Откуда она… ах, да. Но все равно. Гуннар покачал головой, давая понять, что отвечать не намерен.

— У Ингрид тоже загар везде? — нарочито мягко поинтересовалась Вигдис.

Он мысленно застонал.

— Спроси у Эрика. Я не смотрел.

— Только трогал?

— Творец милосердный, не начинай! Я к ней пальцем не прикоснулся!

Сущая правда, между прочим.

— А я не про палец говорю. Как она, хороша?

— Я же не спрашиваю, с кем ты засиживаешься в «Шибенице» вечерами! — заорал Гуннар. — И о чем вы болтали с компанией Скегги, в тот вечер, когда я загибался!

Об этом как-то обмолвился Олав по дороге. Дескать, начинал разузнавать, куда подручный делся. Да без толку.

— О делах! — Ее лицо стало белей бумаги на столе. — Мой заработок — знать всех и обо всем! И я буду улыбаться и шутить, даже когда хочется выть в голос, потому что мухи слетаются на мед, а не на уксус!

— Улыбаться всем мужчинам от семи до семидесяти?

— Если вы зачастую думаете вовсе не головой — разве это моя вина? Или ты всерьез считаешь, что я заваливаюсь перед каждым?

— Так и я не деру все, что не успевает убежать!

— А я и не про всех! И это не я шаталась невесть где, занимаясь невесть чем, не вали с больной головы на здоровую!

— Твой заработок — улыбаться кому попало, мой — шататься по глухим местам с кем попало, и следить, чтобы с нанимателем ничего не случилось. Не! Было! Ничего!

— Одаренной вдруг понадобился меч?

Гуннар шагнул ближе, нависая сверху.

— Да. Бывает и так. Меч, заметь, а не уд.

— Как я могу тебе доверять, если ты не доверяешь мне? — неожиданно тихо спросила Вигдис.

— У меня нет от тебя тайн, — он тоже сбавил тон. — Но это не значит, что их нет у тех, кто доверил мне свои.

— Я не о том. — она коснулась амулета, и видно было, что понадобилось усилие, чтобы не отдернуть руку мгновенно. — Кого или чего ты опасаешься в моем доме? В моей постели?

— В кабинете, если быть точным, — усмехнулся он, понимая, куда клонит Вигдис.

Сбить с мысли не получилось, она не улыбнулась, по-прежнему заглядывая в глаза снизу вверх.

— И если здесь нет никого, кроме нас двоих…

Гуннар отступил на шаг, не отрывая взгляда от ее глаз. Медленно — на запястья словно навесили пудовые гири — потянулся к застежке амулета. Цепочка скользнула в непослушных пальцах, едва слышно звякнула о пол. Во рту пересохло, кровь колотилась в висках, мысли скакали и путались — поди тут поймай чужую, если вдруг что. Впрочем, даже если и почует — у него ни разу не получилось справиться с попыткой подчинить разум. Только и оставалось, что закрыть глаза и сдаться на милость Вигдис — нагому и беззащитному, словно младенец — отчетливо понимая: если что, это будет конец всему.

Вигдис всхлипнула, руки обвили его шею, волосы щекотнули подбородок, и Гуннар снова смог дышать. Обнял ее в ответ, потерся носом о макушку. Розмарин.

— Что тебе тот амулет, когда ты и без плетений из меня веревки вьешь? — прошептал он.

Она длинно, прерывисто вздохнула.

— Прости. Я теряю рассудок от одной мысли, что…

— Я тебя не обманываю.

— Прости, — повторила она. Прижалась крепче, теплая, голая, прошлась губами вдоль шеи.

— Ну и что ты делаешь? — усмехнулся он, поглаживая ее чуть ниже спины.

— Очень старательно пытаюсь показать что полна раскаяния…

— Загнав меня до полусмерти?

— Да, я чувствую, как ты устал, — хихикнула она, беззастенчиво прижимаясь бедром.

***

На следующий день к Гуннару явились гости: Олав Щедрый собственной персоной. Быстро обернулся, и вовсе не с караваном.

— Говорят, вы умеете не только сберечь, но и найти, — сказал он после приветствия.

— Иногда приходилось. Но я не ищейка, — улыбнулся Гуннар. Я борзая, которая нагонит и возьмет, но не будет выслеживать.

— Сразу видно, что вам не доводилось бывать на псовой охоте, — усмехнулся в бороду Олав. — Как бы то ни было, прежде чем отказаться, выслушайте.

Глава 9

Олав хотел найти своего человека, Скегги Рыжего. В тот вечер, когда пропал, он с компанией гулял в «Шибенице». Пошел отлить и не вернулся. Остальные решили, что перебрал и отправился домой, не поглядев, что ночь, пьяному море по колено, как известно.

— Не мог в нужнике утонуть?

Хотя всплыл бы уже, впрочем, кто там особо в дыру смотрит.

— Он умерен во хмелю. Столько не пил.

— А податься в бега?

— Я не одобряю трений с законом, Скегги бы знал об этом.

— Не обязательно с законом. Мало ли, кому дорогу перешел…

— Нашел бы способ предупредить.

— Три недели прошло, — сказал Гуннар. — Если в сточной канаве до сих пор труп не нашли, значит, сбежал. В этом городе тридцать тысяч человек, один — что песчинка на морском берегу, смоет, и никто не заметит.

— Он был очень надежным человеком. Я приходил к начальнику стражи, он отказался мне помочь. Искать, кто возьмется, было некогда, торопился было в Листвень… ну, да вы знаете. И, признаться, я до последнего надеялся, что объявится. Он силен… был силен.

Гуннар кивнул. Продолжил расспросы. Жил Рыжий один, женщины постоянной не было, водил разных, как обычно одаренные делают.

— Поденщица?

— Ничего не знает, да и откуда бы.

— Соседи?

— Ничего не знают.

А, может, что-то знают, да говорить не стали. Надо будет самому порасспрашивать, только не в лоб. Если Гуннар вообще за это возьмется.

— Дом осмотрели?

— Так заперто.

Гуннар недоуменно уставился на купца. Тот так же недоуменно посмотрел в ответ, потом нахмурился.

— Я честный купец, а не тать какой.

А, может, лежит себе Скегги дома — споткнулся по пьяни, ногу сломал? Хотя нет, одаренный же, уж выбить окно и заорать на всю улицу смог бы. Разве что удар хватил, но это тоже вряд ли. И молод еще, и сложен не так. Вот если бы речь шла о самом Олаве, крепко сбитом и краснолицем…

В доме, конечно, надо посмотреть, и с соседями поговорить, но по всему выходило, что расспрашивать придется в трактире. Не бывает так, чтобы никто ничего не видел. Или видел, да не понял, или видел и понял, но молчит. К тому же отхожее место в «Шибенице» стояло на заднем дворе, огороженном здоровенным забором, калитка в котором почти всегда — и уж точно ночью — была заперта. Одаренному замок не помеха, даже изрядно пьяному, но зачем с ним возиться, если можно вернуться в трактир и спокойно уйти через открытую дверь? Поссорился с кем-то? Увидел кого-то, с кем встречаться бы не хотел? Или все-таки позарился на чужие деньги?

— Обещать, что найду, не могу, — сказал Гуннар, поразмыслив. — Могу только заверить, что искать буду честно.

— Начальник стражи не мог обещать и этого.

— Он не связывается с делами, за исход которых не может поручиться.

Надо же репутацию поддерживать. Впрочем, сам Гуннар тоже далеко не за все брался.

— Значит, мне придется удовольствоваться обещанием честных поисков.

— Сколько денег при нем было? — спросил Гуннар.

— Моих — задаток для одного одаренного и одного меча.

Значит, вряд ли сбежал с деньгами, невелика сумма.

— Вы действительно хотите знать, что с ним? Поиски обойдутся дороже.

— Это мой человек. Если он мертв, я должен узнать, отплатить убийцам, если потребуется. Если сбежал — найти…

И тоже отплатить. Уж не был ли его степенство Олав Щедрый незаконным отпрыском кого из благородных? Это за ними подобное водится, купцы так не рассуждают. Впрочем, ему-то какое дело?

Проводив гостя, Гуннар глянул на небо. Пожалуй, расспрашивать соседей уже поздно, лучше подождать до темноты да влезть посмотреть, что там в доме Скегги. С замками он управляться умел, хоть и не одаренный. Занятно, что никто до сих пор не придумал плетения, защищающего дом в отсутствие хозяина, обходились замками да собаками. Может, потому что одаренных на самом деле было совсем немного, если сравнивать с остальными? Это он который год рядом с ними крутится, вот и кажется, что куда ни плюнь, в одаренного попадешь. Размышлять о том, почему так вышло, не хотелось. Проще делом заняться.

Замок оказался хитрым, пришлось повозиться, оглядываясь да прислушиваясь, не идет ли стража. Хорошо, ночь выдалась пасмурная, еще час, и темно станет хоть глаз выколи. Гуннар аккуратно прикрыл за собой дверь, чиркнул кресалом, зажигая фонарь — хитрый, дающий лишь узкую полоску света. Еще не хватало, чтобы с улицы свозь ставни огонь разглядели да пошли проверять, кто там бродит в доме, хозяин которого десять дней как пропал.

Но по всему выходило, что Рыжий не сбежал: полный дом вещей, деньги не тронуты ни в сундуке, ни под половицей, шкатулка с перстнями и браслетами, пояс с золотыми бляхами — все тут. Бритва на рукомойнике — одаренные бороды не носили, словно подчеркивая, мол, мы не чета остальным.

Гуннар тщательно оглядел полотенце — все было бы куда проще, если бы Скегги порезался и осталась хоть капля крови. В Белокамне был человечек, который мог бы сплести и сказать, жив ли оставивший ее или мертв, и если жив, то где сейчас. Хоть одаренный и не рассказывал о своих умениях направо-налево, но кому нужно было — те знали.

Что ж, не повезло. Значит, надо идти в «Шибеницу», расспрашивать, что да как было тогда, а днем снова заглянуть к Руни. Могло ведь и так случиться, что, встретившись со стражей, хмельной Скегги договариваться спокойно не стал, начал буянить и до сих пор за решеткой сидит, если всерьез кого из караула обидел. Если бы убил или покалечил, Руни уже знал бы, конечно, а если просто срамными словами обложил да морду подправил, то ему и докладывать не станут, судье передадут, а тот запрет на пару недель, а то и на месяц, если его самого обидят. Простолюдину еще и батогов добавит. А что друзья и родичи обыскались — так кого это заботит?

Пока он возился в доме, стемнело окончательно и ночь стала непроглядной. Гуннар вернул на место замок, ждать, пока глаза привыкнут к темноте, не стал, все равно без толку. Двинулся к «Шибенице», время от времени подсвечивая путь фонарем. Считалось, что с наступлением темноты все трактиры закрывают двери: кто остался внутри, может кутить хоть до утра, но и наружу никого не выпустят, и с улицы не впустят. Но, как и всегда, то, что было на самом деле, совершенно не походило на то, как должно быть. По пути раза три пришлось прятаться от стражников с факелами. Договориться, если что, оказалось бы нетрудно, в страже обычно ходили ребята разумные, но зачем, если можно просто прикрыть фонарь и бесшумно отступить в темноту у стен домов?

Разминувшись с патрулем в последний раз, Гуннар завернул за угол, луч фонаря скользнул в переулок, что отходил от улицы, ведущей к «Шибенице», выхватив из темноты лежащее на земле тело и копошащуюся рядом тень. Гуннар шагнул было дальше, но в следующий миг сообразил, что именно увидел. Развернулся, снова осветив окровавленную одежду и вывороченные ребра, и тут же выронил фонарь, выхватывая меч.

Тело отреагировало прежде разума, заставив отшатнуться от летящего огня, Гуннар присел, откатившись. Пламя прошло над головой. Следующий язык устремился прямо в лицо — едва успел вскинуть локоть, прикрывая глаза. Огонь рассыпался искрами, едва коснувшись. Горячий воздух обжег лоб. Гуннар вскочил, слепо промаргиваясь. Перед глазами плясали разноцветные пятна.

Ударил мечом, ориентируясь на едва слышный шорох шагов. Кажется, зацепил. Нет не всерьез — послышалось шипение. Словно втянули сквозь зубы воздух, пытаясь удержать крик. Но крик все же раздался, безумный сиплый вой, в котором не осталось ничего человеческого, видимо, слетело плетение, удерживающее тишину. Неужели тот бедолага с развороченными ребрами все еще жив?

Впрочем, думать о нем было особо некогда, Гуннар снова метнулся в сторону. Отчетливо понимая, что его, на время ослепшего, не спасет ничего. Мысленно он уже ощущал нож под ребрами — но чьи-то ноги в мягких башмаках зашелестели, удаляясь. За углом затопали сапоги стражников. Несчастный продолжал кричать.

Загорелся светлячок. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался. Гуннар развернулся к стражникам: знакомые ребята, все четверо.

— Он побежал туда, — он мотнул головой, опуская клинок. И оторопел, увидев направленные на себя четыре меча.

— Парни, вы что, одурели?

Старший, Снор, шагнул вперед:

— Отдай меч и пойдем с нами.

Непрестанный вой резал уши, въедался в мозг. Хоть бы уже кто-нибудь прикончил бедолагу, все равно не жилец.

— Говорю же…

— Мы никого не видели. А у тебя кровь на лезвии.

— Я его зацепил. Не сильно, кажется, но…

— И на одежде. И руки.

Ну конечно, тут же вся земля кругом в крови. Твою же…

— Это не я.

— Тогда тебе нечего бояться, верно? — Снор дернул щекой. — Добейте уже его, все равно…

Никто не шелохнулся, все клинки оставались направленными на Гуннара. Наверное, надо было прорубаться, он мог уйти от четверых, если сразу бить насмерть, забыв, что вместе пили, болтали, смеялись. Забыть, что у Болли месяц назад сын родился, первенец, у Фолки мать разбитая третий год, жениться собирался да не успел, а теперь кто за него пойдет, за лежачей ходить? Зато Калле успел пару месяцев назад и, по слухам, жена уже в тягости. Вот разве что про Снора толком вспомнить нечего, тот, как и все одаренные, на Гуннара поглядывал сверху вниз…

Он, наверное, сможет уйти, если начнет убивать сразу — не без потерь, Руни говорил, что его ребята хлеб свой не даром едят — но сможет. Вероятно, не дальше ближайшего переулка, где и издохнет. Но даже если и повезет — что потом? Всех четверых насмерть не уложит, это только в легендах от великих воинов враги отлетают дюжинами. Его узнали, значит, найдут, значит, бежать. Значит, признать, что он виновен.

— Отдай меч, — повторил Снор.

Гуннар грязно выругался и выпустил рукоять.

***

Поначалу он не особо волновался. Обыскали быстро и ловко, отобрав не только оружие и амулет, но и кошель, и отмычки, понимающе хмыкнув при этом — что ж так, оно водится. С серебром придется проститься, впрочем, было там ровно на то, чтобы хорошо в кабаке посидеть, отмычки тоже не вернутся. На цепочку едва ли кто позарится, не золото с каменьями и даже не серебро, железо и железо на вид, а что непростое — так только одаренный и отличит, а они не опускаются до того, чтобы арестованных обыскивать. И меч слишком приметный, чтобы бесследно исчезнуть, а остального особо и не жаль.

Отвели не в общую камеру, к ворам, бродягам и прочему люду, в неурочное время на улице застигнутому. Поместили одного и караульного по ту сторону приставили, глаз с него не сводившего, словно Гуннар мог свозь стену пройти. Не из уличных стражников, из тюремных, незнакомый, впрочем, разговаривать с ним все равно не о чем, а пристальным взглядом его давно из себя не вывести.

Гуннар плюхнулся на пук не слишком свежей соломы, прислонился спиной к стене, сухой и прохладной, в самый раз голову остудить, и прикрыл глаза. Дождаться утра, там Руни дадут знать, об этаком непотребстве обязательно дадут знать, вместе с его, Гуннара, описанием и именем, и тот сообразит, кому и как объяснить, что приятель просто оказался не в то время не в том месте.

Если только вообще возьмет на себя труд объяснять. Ведь выходило, что той ночной тенью мог быть лишь один из четверых, тех четверых, что совсем недавно оттащили его от престола Творца. И вот тогда Гуннару стало по-настоящему страшно.

***

Орма, брата Вигдис, хватились еще вечером, но решили, что тот сговорился с какой-нибудь веселой девчонкой из местных: деревня жила тем, что принимала торговых людей с охраной, и своих и заморских, так что найти подругу на ночь и столковаться было нетрудно, даже не владея языком: почти все местные знали дюжины две слов на наречии пришлых, а большего для этакого дела и не надо. Но утром пошедшая за водой к реке женщина подняла крик, перебудив и своих и чужих.

Гуннар оказался у тела одним из первых, и уж на что привычен был к крови, зажмурился и мотнул головой, словно увиденное от этого могло растаять. Орм лежал, уткнувшись лицом в землю, растянутый за руки и ноги между двумя деревьями. Одежда со спины была аккуратно срезана и так же аккуратно от хребта к бокам была отделена кожа и разложена подобно чудовищным крыльям, а над ней торчали вывернутые наружу ребра, оторванные от хребта. Трава вокруг покрылась сгустками крови.

Гуннар взмолился Творцу, чтобы кто-нибудь додумался не пускать сюда Вигдис, но поздно — он понял, что она здесь, не оглядываясь, по шепоткам, тут же стихшим. Он так и не осмелился повернуться и посмотреть ей в лицо, видел только прямую спину и стиснутые кулаки с побелевшими костяшками, когда она обошла его и застыла, молча глядя на тело брата.

Потом перед ними сидел одаренный, которого местные считали ответственным за хорошую погоду, добрый урожай и прочие блага, посылаемые духами — в Творца они не верили — и ровным бесстрастным голосом, а иного не бывает у тех, чей разум подчинен чужой воле, рассказывал, неторопливо, чтобы успевал толмач.

Когда необходима особая милость духов, взамен им отдают жертву. Нет, сам он этого никогда не делал, не было нужды, но, конечно же, знает как и какое плетение — толмач называл его по-другому, но Гуннар не запомнил — сохранит жертве сознание почти до конца, ведь духам нужна не кровь, а…

Тут Эрик не выдержал, и заявил, что этого не может быть, потому что не может быть никогда: легкие движутся вслед за грудной стенкой, а, значит, если ее вскрыть настолько сильно, человек задохнется довольно быстро… Осекся, не договорив и виновато глянув на Вигдис, та, словно не заметив, продолжала расспрашивать.

Да, духи выполнят любое желание. Почти любое. Они не отдадут тех, кого уже забрали… Еще его как-то расспрашивала влюбленная дева, нет, приворожить тоже не получилось бы, даже если бы духи не обделили ее своей милостью. Обычно так делали во время засухи или когда внезапные заморозки побивали едва проклюнувшиеся всходы. Правители перед большим походом… Обычный человек не подойдет, только отмеченный милостью духов. Лучше всего, чтобы он был средоточием всяческих достоинств, но не обязательно, если единственный отмеченный духами, кроме проводящего ритуал, будет распутником и вором, тоже подойдет. Но чем сильнее дар, тем…

***

Тот одаренный действительно был ни при чем, и потому деревня осталась стоять — местные даже отдали им ту, что выманила Орма за околицу или как там это называлось в тех краях.

Соседняя сгорела дотла через неделю после того, как купеческий караван двинулся дальше, а вместе с ней сгорел и тот, кто провел обряд — силен он был, очень силен, видимо, и для себя у духов милости выпросил. Еще через неделю на бесконечных дорогах сгинул и проезжий чиновник, возжелавший оказаться при дворе императора. Умер он, хоть и не сразу, но, на взгляд Гуннара, чересчур быстро — среди оставшихся четверых одаренных не нашлось никого, кто решился бы проделать с исполнителем и заказчиком то же, что они сотворили с Ормом. Хотя уже знали, как именно это сделать. Впрочем, Гуннар на их месте бы тоже не решился сотворить этакое.

Зато сейчас кто-то из четверых, видимо, дозрел. Доделать не успел, правда, спугнули, потому тот несчастный и мог кричать. И, видимо, с убийцей своим он был не слишком знаком, иначе заманили бы куда-нибудь в укромное место, а не оставили посреди города.

Если это кто-то из четверых, тогда понятно, почему сам Гуннар жив. Хотя… разделать живого человека духа хватило, а полоснуть по горлу приятеля — нет? Или ослаб из-за прерванного ритуала, а стражники спугнули? Додумать Гуннар не успел — пришли еще двое стражников и велели идти следом.

Глава 10

Судья выглядел так, словно его выдернули из постели. Может, и правда разбудили: окон не было ни в камере, ни в допросной, да и по ощущениям прошло, может, несколько часов, но не вся ночь. Плохо. Значит, Гуннара считают опасным и переполошили не только судью, не стал бы он по доброй воли из-под жениного бока вылезать. Почти наверняка будет дурное настроение срывать — а на ком его сорвать, как не на душегубе?

Гуннар едва удержался, чтобы не глянуть в сторону, где с потолка свисал крюк, а у стены стояли три дюжих мужика в кожаных фартуках. Если знакомые стражники не поверили, что он ни при чем, поверит ли незнакомый — к слову, представляться он не стал, много чести — судья.

Ой, вряд ли поверит…

Начал тот, как водится, с имени и звания. Гуннар молчать не стал, чего уж тут молчать, все равно найдется, кому рассказать. Белобрысым кличут, простолюдин. Нет, не Гуннар, сын такого-то. Да, незаконнорожденный. В Белокамне два года как. Нет, вообще-то он пять лет назад в город пришел, но повезло, его степенство Колльбейн Дюжий в поход взял, вот два года только назад вернулся. Да спросите у него самого.

Как нет в городе? Ну да, купец, дело такое, сегодня здесь, завтра за тридевять земель. Кто еще что сказать может? Хозяйка, что в дом пустила, само собой. Да что вы, господин судья, она же мне в матери годится. Кто еще? Эрик, которого Лекарем прозвали. Одаренный, у него еще лечебница в наемничьем квартале. Ингрид Молчунья, там же найти можно. Что это у него одни одаренные в приятелях? Да так уж вышло, как в том походе сошлись так и… Еще Бьёрн, который «Шибеницу» держит. Сброд? Так и он сам не благородный, куда уж ему.

Говорить ли про Руни или оставить козырем в рукаве? Станет ли судья осторожничать, или, наоборот, решит, что надо преподать должный урок по всей строгости, дабы не считал, будто дозволено больше, чем другим? Не ладили судьи со стражей, и те, и другие полагали, что только они настоящим делом заняты, а прочие так…

Что на улице посреди ночи делал? Бессонница одолела, прогуляться решил. Конечно, знает, что после заката добропорядочным горожанам пристало дома сидеть, а если не спится — молиться Творцу, чтобы послал покой да добрые сны. Непременно и в казну пожертвует, и в церковь сходит, да вот завтра же и… — он изобразил на лице самое честное и безмозглое выражение, на которое был способен.

Ну, повязали за то, что по улице ночью гулял, так ведь утро же, можно и отпустить? Нет? Еще не утро? Вот ведь работа у господина судьи, ни днем, ни ночью… Отмычки? Ну, если у него забрали, значит, его, чего ж тут отпираться. Да ключ от дома потерял, а, может, и не потерял, сунул куда-то. Голова совсем никуда не годится, даром, что молодой еще, так, почитай, сколько раз по ней попадало… Впрочем, голова ему особо и незачем, на кого наниматель укажет, того и рубить, а думать — не его дело.

Казаться недалеким, но не раздражать глупостью, соглашаться, но не угодничать, и тянуть, тянуть время. Повезло, что судья начал с разговоров — некоторые, по слухам, сразу на дыбу, мол, чего время тратить и отговорки слушать, вздернуть, да кнутом, мигом все честные становятся и попусту языком не мелют.

Замок сменить — оно конечно, только это ж мастеру платить, и сам замок, пожалуй, что не меньше золотого, этакие деньжищи. Да и хозяйку беспокоить не хочется, добрейшей души женщина, и все так близко к сердцу принимает. Вот, давеча…

На меч деньги есть, на дублет тонкой шерсти есть, а на замок — нет? Помилуйте, так меч его кормит, и одет он должен быть достойно, кто ж оборванца наймет? А золото — сегодня есть, а завтра с друзьями посидели как следует — и нет его. Жизнь наемничья, она такая, не знаешь, когда голову сложишь, так к чему копить, к Творцу тяжелый кошель не возьмешь…

Нет, похоже, пытки все же не миновать. Если судью выдернули ночью из постели, значит, тот мертвец или чей-то добрый знакомец — что ж его, балбеса этакого, в «Шибеницу» занесло? — или слух уже до кого-то важного дошел, слухи да сплетни быстрее ветра летают, не разбирая ни дня, ни ночи. Значит, судье надо будет показать, что не зря его город кормит. Плохо. Но все же пока получается — лучше чесать языком, чем висеть на дыбе.

Ну да, шел по улицам куда глаза глядят, воздухом дышал, на луну таращился, о девке своей думал. Норовистая, зараза, но ведь есть своя прелесть в том, чтобы норовистую кобылку объездить, верно? Вот была бы она под боком, никуда бы не пошел. А что, господин судья тоже мужчина ведь. Ну незачем, так незачем… Грешен, да, ох, грешен.

Каким путем шел? Ну вот так и этак…

Что ему можно рассказать? Про тот поход, про ритуал — вдруг заинтересуется и начнет выспрашивать подробности? А ритуал-то языческий и значит, обвинять станут не только в смертоубийстве, но и в ереси, считай, он сам на обвинение и наговорит, рассказывая про духов и исполнение желаний. Купеческому совету, в общем-то, все равно, кто каким богам молится, привозили бы деньги в город, так что еретиков специально не выискивали, но если судья начал в блуде винить — занятно, а одаренным он тоже про грехи блудные вещает? — уцепится, как пить дать уцепится, не за одно притянет, так за другое. Даром что символ веры Гуннар еще со времен пансиона способен оттарабанить хоть поднятый посреди ночи, хоть в бреду.

Стража? Нет, не встретил. Что значит, наговаривает? Он совершенно не хочет сказать, будто стражники вместо того, чтобы по улицам ходить, в кости резались или бабам бока мяли. Просто разминулись, может же такое быть. Не может? Ну, господину судье отсюда виднее, конечно, только и правда не встретил.

Да как кто-то может подтвердить, что он по улицам бродил, если никого не встретил? Знал бы, орал да сквернословил, чтобы точно стража прибежала да запомнила. Только кто ж знал…

Или все же рассказать? То и дело оговариваясь, мол, это не он сам придумал, это местные так считали. И потащить за собой остальных, всех четверых, не разбирая правых и виноватых. Если бы он мог уверенно указать на кого-то одного, выгораживать бы не стал, тот, кто это сотворил, сам себя вычеркнул из людей, не тать он и не убийца, а самый настоящий изверг, извергнутый из рода человеческого собственными деяниями.

Ну вот, значит, огляделся, решил, раз трактир неподалеку, надо зайти. Бьёрн, конечно, законы чтит, скорее всего, не пустит, но… Издеваюсь? Вовсе нет, разве ж посмею?

Притон? Наверное, господину судье виднее, притон, так притон, мы-то с серебра да золота не едали, сравнивать не с чем. Повернул, значит, в сторону «Шибеницы», а там — батюшки-светы, всякое видывал, а тут как стоял, так и обмер. Потом за меч схватился, конечно, разве ж можно этакое непотребство безнаказанным оставлять? Только этот, в черном. как огнем полыхнет…

Кто из четверых? Эрик, чье любопытство воистину не знало границ — ведь именно он кропотливо и хладнокровно вытаскивал подробности, когда остальных уже мутило — в прямом смысле, в какой-то миг Руни вылетел во двор проблеваться, да и сам Гуннар был недалек от этого. Эрик мог сотворить такое, даже не стремясь к некой недостижимой цели, просто чтобы разобраться, как оно устроено — последние полгода лекарь бился над каким-то авторским плетением. Тем более что целителю не привыкать к крови и страданиям.

Руни? Тот не скрывал, что должность начальника стражи для него не предел мечтаний, время от времени вслух — в узком кругу, разумеется — жалея, что место в совете доступно лишь людям из купеческого сословия, среди которых, само собой, одаренных не было.

Ингрид? Рассудительная, очень себе на уме — не зря же Молчуньей прозвали — тот тихий омут, где, как известно, чего только не водится. Едва ли она собирается всю жизнь болтаться по миру, охраняя чужое серебро. И еще — у двух одаренных не бывает детей, а Ингрид уже не юна. Действительно ли ей все равно?

Вигдис? Выдержки и безжалостности у нее действительно хватило бы.

Гуннара передернуло.

Да, господин судья, даже вспоминать жутко. Уберег Творец, обязательно церкви пожертвует, как выйдет. Все мы под Его волей ходим, конечно… и стражники сказали, что невиновному бояться нечего. Ну и все, повязали, значит, и увели…

— А вот это чье? — спросил судья, выкладывая на стол окровавленный топорик. Острый даже на вид, таким хорошо кости рубить, и в суставах… Твою ж!…

— Откуда ж мне знать? Тот черный, наверное, бросил, когда удирал.

— Складно врешь. Только почему ты еще жив?

Самому бы знать.

— Поди, стражу услыхал и сбежать торопился.

— Сколько времени надо, чтобы перерезать горло? Если вдруг поверить, что от огня ты уклонился а плести что-то новое тому черному было лень?

Один удар сердца. Если жертва не сопротивляется, конечно.

— Так я ведь тоже бараном на бойне не стоял…

— Ты сказал, полыхнуло. И после этого ты видел что-то в кромешной ночи?

— Нет, но…

— Нет. Так почему ты до сих пор жив?

— Да откуда мне-то знать, что у этакого выродка в голове?

— Кому кроме тебя знать? Не было ведь никакого человека в черном. И никого там кроме тебя не было.

— Господин судья, как бы я справился с одаренным? — попытался воззвать к здравому смыслу Гуннар.

Судья подался вперед.

— А откуда ты знаешь, что он одаренный?

— Так перстень же.

— Перстень… Да очень просто справился. Двинул парня камнем по затылку… Камень нашли. Связал, и начал измываться. Зачем, кстати?

— И убитый не кричал? Да со всего города бы стражники сбежались.

— Он кричал. Как очнулся, так и закричал. Стража и сбежалась.

— Я не одаренный, мне незачем. — Пропади оно все пропадом, не надо было сдаваться. — Господин судья, я уже видел такое…

В конце концов, все они одаренные, Вигдис и вовсе могла бы считаться благородной, по матери, кабы родилась в законном браке и дар не унаследовала. Их на дыбу не поволокут, подчинят разум да заставят рассказать, что и как. Палач, хоть и дорог, все дешевле, чем одаренный, достаточно сильный для того, чтобы справиться почти с любым. Самое плохое, что может с ними случиться, если никто из четверых невиновен — Руни лишится места — но своя шкура, как ни крути, дороже. Впрочем, пока он имен не называл, только про поход и ритуал…

— То есть ты хочешь сказать, что это сделал какой-то пришлый язычник во славу своих гнусных духов? И надеешься, что я поверю и тебя отпущу? А ты знаешь, что будет, когда история про язычника и жертвоприношение выплывет наружу? Полгорода за ножи схватится, пришлых резать! Или, — голос судьи стал вкрадчивым, — ты хочешь обвинить тех одаренных, что были в том походе? Кто, к слову?

Ну да, самое плохое, что может случиться с безвинными — потеря доходного места. То-то он сам сейчас ужом на сковородке вьется, пытаясь от пытки увильнуть.

— Я никого не хочу обвинять. Но и себя оговаривать не намерен.

— Не «оговаривать», а «признаваться». И от души советую сделать это по-доброму. Кто тебя нанял, чтобы так затейливо убить?

— Мне не в чем признаваться.

Интересно, сердце, колотясь, может выломать ребра и вылететь наружу? Это, пожалуй, было бы здорово. Быстро.

— Что ж, — судья повернулся в ту сторону, куда Гуннар до сих пор изо всех сил старался не смотреть. — Значит, по-хорошему не хочешь. Тогда я должен сперва рассказать тебе, что будет дальше. Может, образумишься, и палача утруждать не придется.

— Кто меня обвинил? Я требую поединка.

— Ты мог бы требовать, если бы кто-то из горожан тебя оговорил. Но я выслушал стражу, выслушал тебя, прочитал отчеты о том, что нашли на месте убийства, и сделал выводы. Взятый с поличным не может требовать поединка.

Твою ж мать…

— Раздевайте.

Гуннар рванулся — может, и разумней было бы не сопротивляться и не злить ни судью, ни палача, но умение себя защищать было вколочено в него много лет назад, вколочено намертво, до бездумия. Только те три дюжих мужика, похоже, и не таких видывали, потому что через несколько мгновений он оказался раздет, веревка от связанных за спиной рук тянулась к крюку куда-то под потолок.

— Давай еще раз. — Судья развернулся к нему, так и не поднявшись из-за стола. — Повинишься — развяжут, позволят одеться. Потом каторга. Будешь запираться — продолжим. Значит, сперва…

Сперва вздернут за связанные руки. Если этого не хватит — прицепят к ногам груз. Потом в дето пойдет кнут. Потом каленое железо. Потом, если Гуннар лишится сознания, не признавшись, снимут, вправят плечи и начнут все сначала — и так три раза. Выдержит — значит, невиновен. Только вот ни количества ударов кнута, ни продолжительность одного допроса закон не оговаривал.

— Господин… — Голос отказывался слушаться, пришлось прокашляться. — Да, в конце концов, не верите — подчините разум и вся недолга!

Да, потом его неделю будет трясти от отвращения, но если уж выбирать…

— Зачем я буду беспокоить почтенного занятого человека? Да и дорого это…

— Как будто из своего кармана платить, — не удержался Гуннар. Впрочем, терять уже нечего.

— Вот как запел, а дурачком прикидывался. Признаешься в том, что убил?

— Мне не в чем признаваться.

Надо было рубить. И это стало его последней связной мыслью.

***

Оказывается, быть молодым, здоровым и сильным — невеликое благо, когда никак не получается ускользнуть в беспамятство, раз за разом твердя лишь три слова — это не я. И все же всему есть предел. Как раз в тот миг, когда Гуннар готов был признаться в чем угодно, разум все же провалился в темноту. Наверное, ненадолго, хотя кто его разберет. Очнулся от воды, выплеснутой на голову, и пощечины. Оказывается, он уже не висел, стоял на коленях. Судья присел напротив, запрокинул его голову, вцепившись в волосы на затылке.

— Неужели тебе не хочется, чтобы все это закончилось?

Гуннар часто и мелко закивал. Хочется, еще как хочется.

— Вот и умница. Значит, убил ты. А чего ради было так стараться?

Он попытался пожать плечами — прежде, чем успел подумать — вскрикнул. Думать вообще получалось плохо.

— Не знаю.

Еще одна пощечина.

— Что ж ты бестолковый такой… Не понимаешь, что признаются все?

Ну еще бы. Это только скальды поют, мол, был он чист сердцем, и потому Творец дал сил претерпеть боль и доказать, что невиновен. А в жизни признаются все.

— Понимаю.

— Ну вот. Так зачем ты его убил? Сам на Эйлейва злобу затаил или нанял кто?

Вот, значит, как его звали. Зачем убил? Был бы одаренным, сказал бы, силы захотел больше. А так…

— Сам придумай… у тебя хорошо получается.

Творцу ведомо — он вовсе не собирался юродствовать. Просто слишком трудно соображать, когда голос уже сел от крика. Был бы в самом деле виноват — давно признался бы. Но чтобы рассказать о том, чего не делал, нужно было придумать, а думать не получалось.

Судья досадливо оттолкнул Гуннара, поднялся, вытирая руки невесть откуда взявшейся тряпицей.

— Продолжайте.

В дверь постучали. Судья ругнулся, жестом приказав пока погодить. Встал в проеме двери, разговаривая с кем-то — если бы Гуннар и мог поднять голову, едва ли разглядел сквозь упавшие на глаза мокрые патлы. И то правда, разве ж тут поговоришь под вопли-то. Лицо уродовать нельзя, лицо — подобие Творца… о чем это он? Пусть Творец благословит того, кто отвлек судью, пусть говорит, говорит подольше. Может, получится собрать разбегающиеся мысли и придумать, зачем он все же убил того, как его там…

— Что вы здесь делаете? — недовольно спросил судья.

— Стражники, дежурившие ночью, доложили. Хотел посмотреть, что там за душегуб такой.

Знакомый голос. Был бы знакомый, если бы его звон в ушах не заглушал. До чего ж голова тяжелая, не поднять…

— Здесь вам не зверинец. Запишем признание, вернем в камеру — смотрите, сколько будет угодно.

— А что, уже признался? И зачем ему понадобилось этак утруждаться?

— Всему свое время. Не замечал раньше за вами праздного любопытства.

— Кстати, о времени. Который по счету допрос?

— Пока первый.

— С ночи? Да вы с ума сошли! — ахнул тот, невидимый. Гуннар все-таки сумел поднять голову, но волосы по-прежнему падали на глаза, проморгаться не получилось, а мотать головой — больно, да и без толку. — Вам что, надо мертвое тело вместо признания?

— Я не учу вас командовать стражниками. Если есть какое-то дело — говорите, нет — прошу меня извинить.

— Пожалуй, что есть. Давайте я подчиню его разум, и расспросим как следует. Если так долго артачится, может, и в самом деле невиновный? Парни говорили, отпирался всю дорогу.

— Все они невиновные и все отпираются. А на деле…

— Ну так тем более, чего время тратить? Мне нетрудно. Да и любопытно, признаться.

— Не припомню, чтобы раньше вы проявляли подобное любопытство, — хмыкнул судья.

— Так раньше этакого и не было. Думаете, с вас одного три шкуры снимут, если виновный не найдется? Мне уже выговорили, мол, чем по ночам стражники занимаются, если такое непотребство посреди города едва до конца не довели. Так что я тоже… заинтересован.

Пусть согласится, Творец милосердный, пусть он согласится!

Глава 11

— Благодарю, справлюсь сам. — сказал судья. — С этим вашим подчинением разума никогда не поймешь, говорит ли человек то, что думает на самом деле, или то, что его заставил говорить одаренный, ведущий допрос.

— Вы хотите меня в чем-то обвинить?

— Это вы пытаетесь обвинить меня в некомпетентности. Не в первый раз, к слову.

— Неправда. Тот раз — в превышении полномочий. И судя по тому, что первый допрос длится…

— Закон не оговаривает продолжительность одного допроса.

До Гуннара, наконец, дошло. Судья прекрасно понял, что он невиновен. Но то ли поторопился доложить, что нашел душегуба, то ли его тоже по головке не погладят, если не найдет. Так что висеть ему снова, пока не сообразит дурной своей головой, зачем же он все-таки убил этак затейливо, или кто его нанял… Нет, все же…

— Надо было рубить, — сказал он вслух. И расхохотался.

Ну правда, смешно ведь. Этак еще и заговор какой раскроется. За место в городском совете их степенства грызлись так, что волки лесные в сравнении с ними — сущие младенцы. Кто-нибудь обязательно воспользуется поводом. Впрочем, ему-то что до того, и так и этак покойник.

— Он у вас не двинулся часом?

А это мысль.

— Верую во единого Творца неба и Земли, и всех тварей, что на ней и в воде, и в…

И правда, хорошо вдолбили. Вот уж не думал, что пригодится. Смешно. Смеяться тоже было больно, но и остановиться не получалось. А, может, он уже и не притворяется? Может, правда рехнулся? Покажи дурачку палец — смеяться будет. Особенно смешно то, что не будет никакой каторги. Или палач «ошибется», или втихую в камере придушат, чтобы не прочухался да не начал снова отпираться, когда до суда дойдет. Слишком уж много внимания к этой смерти. И стоило столько терпеть, если он так и этак покойник, а мертвецу плевать на позор?

Судья выругался. Ну да, признания безумца не считаются. И свидетель, как на грех…

— Прикидывается. Вы не представляете, насколько они изворотливы.

— Отчего же, представляю. Я пошлю за лекарем, чтобы проверил.

— Не стоит. Погодите.

Судья отошел от двери. Гуннар все же поймал ничего не выражающий взгляд Руни. А если та черная тень — все же он? Кажется, тот был ниже, но именно что кажется… Если это все же его рук дело, то понятно, почему он рвется разузнать у судьи, что к чему. И не помочь хочет, подчинив разум, а заставить сказать то, что ему нужно. Не получилось. И это тоже невероятно смешно. Гуннар продолжал хихикать, когда судья снова присел напротив, заглядывая в лицо.

— Пожалуй, вы правы, пусть отдохнет, пока и в самом деле не свихнулся. Странно, вроде крепкий. — Он выпрямился. — Я и сам устал, если начистоту.

— Понимаю. Позволите угостить вас обедом?

— С чего бы такая щедрость?

— Можете считать это попыткой примирения. Глупая вражда между стражей и судом началась до нас и не нами закончится, но делить-то нам на самом деле особо нечего.

Судья, полуобернувшись, махнул рукой, мол, пока хватит. Веревка ослабла, и, не удержавшись, Гуннар рухнул на бок и снова провалился в темноту.

Очнулся он в камере, может быть, и в той же самой, кто там разберет, когда всего освещения — отблески факела откуда-то из конца коридора. В этот раз караульный по ту сторону решетки не торчал — и правда, теперь уже незачем, Гуннар и до поганого ведра без помощи не доберется.

Сколько времени прошло? Впрочем, какая разница, Руни ничего не станет делать, это очевидно — доходное место и хорошие отношения с сослуживцами наверняка дороже. Значит, если чего и ждать, так продолжения допроса — при мысли об этом Гуннара затрясло. Оставили бы ему рубаху — скрутил бы веревку да удавился, только те, кто здесь приглядывал за узниками, тоже не дураки. А до такой степени отчаяния, чтобы последние подштанники на удавку пустить, Гуннар еще не дошел. Может быть, потом и станет все равно, а пока передернуло от мысли, что его найдут с синей мордой, вывалившимся языком и голым задом. Он закрыл глаза, свернувшись в клубок, и попытался не думать, потому что мысли в голову лезли совсем уж нехорошие.

Не отвлекли бы судью — как пить дать оговорил бы и себя, и любого, на кого укажут. Хотя еще успеется, оговорит, никуда не денется. Нет, все-таки надо было рубить стражников. А трясет его на самом деле не от страха, а от холода — или лихорадка началась?

Гуннар потерял счет времени еще в допросной, а теперь и вовсе перестал понимать, на каком он свете — проваливался то ли в сон, то ли в беспамятство, рывком выныривал оттуда, неловко пошевельнувшись, снова сворачивался в клубок, безуспешно пытаясь унять дрожь.

Заскрипел засов, Гуннар не поднял головы — было бы на кого там смотреть. Караульные, сейчас утащат в допросную, и все начнется сначала. Зато согреется — вон, уже в жар бросило. Почему нельзя свихнуться по собственной воле? От него бы отстали… может быть.

— Вставай, — пнули его под бок. Вроде бы несильно, но и этого хватило, чтобы дернуться и зашипеть сквозь зубы. Успеет еще накричаться. Подняться получилось, правда, не сразу. Идти — нет, при первом же шаге повело в сторону. Влететь головой в стену со всей дури не дали, подхватили под руки, снова заставив зашипеть, поволокли прочь. Не в ту сторону, что в прошлый раз, значит, все-таки камера другая. И лестницы наверх вроде не было, и дверь…

За дверью оказалась комната, залитая солнечным светом, настолько ярким, что Гуннар зажмурился и попытался заслониться рукой — но не сумел ее поднять. Кое-как разглядел очертания троих мужчин. И голоса снова были знакомыми.

Его бесцеремонно усадили на лавку, приложив спиной об стену — в этот раз крик удержать не удалось. Гуннар зажмурился сильнее, затряс головой. Вот так и сходят с ума. Некому тут ругаться голосом Эрика. Эк заворачивает…

— Еще пара слов в том же духе и окажетесь в камере за неуважение к судье, — и этот здесь. Что он задумал? Поманить надеждой, чтобы окончательно лишить рассудка? Так и без того уже…

— Вот уж не думал, что уважаемый судья примет все безадресно высказанное на свой счет.

Точно Эрик, можно даже глаз не открывать. Язык у целителя порой был вовсе без костей. Сам Эрик смеялся — учитель, мол, попался хороший.

— Хватит! — это Руни. — Нашел время.

Гуннар уставился на обоих, окончательно потеряв дар речи.

— И все же я был прав, и этот убийца вам не только знаком, но и чем-то дорог. — Снова судья.

— Мне дорога честь правосудия, как и вам, полагаю, — Руни тонко улыбнулся. — И очевидно, что из-за решетки он убить не мог. Как должно быть очевидно и вам.

— Мне очевидно, что у него был сообщник. Который повторил убийство, чтобы отвести от него подозрения.

— А верховному судье, расспросившему стражников и внимательно прочитавшему протоколы допроса, очевидно совершенно иное.

Зря, выходит, он на Руни напраслину возводил — до верховного, члена городского совета, добрался. Но о каком убийстве и каком сообщнике речь?

Судья усмехнулся.

— А говорили, нечего делить.

— Я по-прежнему совершенно в этом уверен, — развел руками Руни. — Так милорд целитель может забирать своего приятеля?

— Может. Вещи сейчас принесут. С вашего позволения, господа.

Эрик не стал дожидаться, пока закроется дверь, мигом оказался рядом. Снова выругался:

— Месяц, хотя бы месяц ты можешь не влипать в неприятности?

Под кожей засвербело — Гуннар покосился вниз, ожоги на ребрах таяли на глазах. Надо было благодарить, но…

— А не по твоей ли милости я в них попал?

Эрик на миг застыл с ошарашенным видом, потом усмехнулся:

— Ну да, я бы тебя не убил просто потому, что собственных трудов жалко… ложись на живот, прямо на лавку. Ложись, говорю! И подтвердить, что я и вчера и сегодня ночью мирно спал в своей постели может только Ингрид, а я могу сказать то же самое о ней… Чему, в общем-то, едва ли кто-то поверит, если дойдет до разбирательства. — Эрик снова ругнулся. — А еще говорят, мы мясники. За такое правосудие голову бы отрывать.

— Какое уж есть, — пожал плечами Руни. Тронул Гуннара за руку. — Прости, я не успел. Судью подняли раньше, и… Он упрямей барана, чем больше уговаривают, тем сильнее упирается, так что пришлось через его голову, а это время.

Гуннар дернулся, сбрасывая руку, снова зашипел сквозь зубы — плетения, хоть и заживляли быстро, отнюдь не были безболезненными.

— Знаешь, после этакого я бы признался в убийстве собственной матери, — проворчал Эрик. — Да не дрыгайся ты!

Гуннар попытался подняться.

— Ничего мне ни от кого от вас не надо. Отпусти. И пришли счет, чтобы в долгу не оставаться.

Будь его меч обычным, первым делом пошел бы к тому, кто умел находить одаренных по крови — если меч вернут, конечно. Вдруг да осталось на клинке достаточно, чтобы разыскать убийцу. Но небесное железо блокирует дар. Даже если и удастся что соскрести, не поможет. Впрочем, и в том, что на клинке что-то осталось Гуннар вовсе не был уверен, помня, как Фолки обтер клинок прежде, чем убрать в отобранные ножны — бездумно, просто потому, что привык заботиться об оружии, своем ли, чужом ли... Потому только и оставалось, что подозревать, и от этого становилось вдвойне тошно.

— Лежи, я сказал, раздухарился, как полегче стало. — Целитель бесцеремонно придавил загривок Гуннара. — А то привяжу, с меня станется, гордец нашелся. Встанешь на ноги — подозревай в чем хочешь, а пока лежи и не рыпайся. Хорошо хоть свежее еще все, а то бы совсем…

— Помочь? — спросил Руни.

— Да, спасибо.

— Я тоже не могу доказать, что был дома. Сив подтвердит, конечно, но и ее словам… Хотя я бы не стал заниматься такими делами настолько близко от «Шибеницы» — оттащил бы подальше.

— Положим, вчерашний труп оставили явно для того, чтобы нашли как можно скорее, — сказал Эрик. — А первый — да, там задворки, конечно, и люди редко ходят, но и я бы подальше отволок.

— Слишком много наглости или слишком мало сил?

— Если первое, то это или ты, или я, или Вигдис. Если второе — Ингрид не слабее тебя, так что Вигдис или Иде… — Эрик снова ухватил за загривок дернувшегося было Гуннара. — Уймись, никто за твоей ненаглядной с небесным железом не собирается.

— Эк ты ловко Ингрид оба раза в стороне оставил, — усмехнулся Руни. — А Иде откуда знать?

Эрик смутился.

— От моего слишком длинного языка. Вечно я как дурак верю, что кому-то просто интересно со мной, а не… — Он махнул рукой.— Ладно, не о том…

Открылась дверь, прервав его на полуслове, вошедший караульный поклонился Руни.

— Его вещи.

Тот кивнул, указал жестом: на столе, мол оставь.

— Глянь, все тут?

Гуннар поднял голову. Груда одежды, поверх нее меч.

— Амулет?

Эрик шагнул к столу, переложил клинок, лежащий рядом с вещами — и снова даже не вздрогнул, словно прикосновение к небесному железу его не беспокоило. Странный он.

— Тут, под мечом.

— Тогда все важное здесь.

Впрочем, он бы не особо сокрушался, если бы и вовсе ничего не вернули. Голову на плечах унести удалось, до сих пор толком не верилось.

Эрик положил меч Гуннара на стол, вернулся обратно.

— Давай доделаю.

Руни послушно отступил.

— Но все это, конечно, никуда не годится, — сокрушенно заметил он, присаживаясь на край стола. Подвинул меч, ругнулся. — Не можем же мы все друг друга подозревать.

— Ингрид сказала бы, что не доверять друзьям позорней, чем оказаться обманутой, — пожал плечами Эрик.

— Это значит зажмуриться покрепче и натянуть одеяло на голову, надеясь, что чудовище не увидит, а потом исчезнет само собой. Можно и так.

— А получится? — Эрик невесело усмехнулся. — Ты смотришь на меня и думаешь, чего я могу желать настолько сильно, чтобы располосовать живого человека. Я смотрю на тебя и думаю: если тебя не трогает то, что ради правосудия могут вздернуть на виску заведомо невиновного, то, наверное, во имя великой цели позволительно и зарезать кого-нибудь незнакомого? Гуннар глядит волком на нас обоих, и трудно его в этом винить… — Он поспешно вытащил из рукава чистую тряпицу, зажал нос, прогнусавил: — Все, одевайся, — добавил, прислонившись к стене: — Да и девчонки наверняка…

Гуннар взялся за цепочку, попытался расстегнуть замочек. Пальцы не слушались, точно деревянные.

— Пройдет, чуть позже, — сказал Эрик, заметив его потуги. — Давай помогу.

— Нет.

Он обмотал амулет вокруг одного из ремешков на перевязи меча. Пусть пока так, жалко, конечно, что не к телу, но возиться и прилаживать не было ни желания, ни сил — натянуть бы штаны, не свалившись с лавки, да не запутаться в рукавах дублета. Все, чего ему сейчас хотелось — добраться домой, закрыться в своей комнате и напиться до бесчувствия. Потому что оба они правы — просто невыносимо смотреть на доброго знакомого и думать, не он ли…

— Может, и получится, — пожал плечами Руни. — Руки у нас у всех по локоть в крови еще после того похода…

Да уж, отомстить, не замарав кружева манжет, еще ни у кого не получалось. И покуролесили они тогда знатно. Но все-таки Гуннар хотел бы знать, по чьей милости он угодил в допросную. Или не хотел? Иначе не начинал бы ворочаться внутри ледяной ком, стоило хотя бы попытаться подумать, кто из четверых — или теперь уже пятерых, мог бы это сделать и ради чего. Или со временем само прояснится?

— …только что надо быть за человеком, чтобы сотворить такую жестокость? — продолжал Руни.— Не просто убить, а этак затейливо?

— Жестокость? — Эрик оскалился, поднял ладонь, на которой полыхнул язычок пламени. — А вот так — не жестоко? Знаешь, мне как-то довелось всерьез обжечься… Вытянуть тепло и жизнь — не жестоко?

— А после этого вы спрашиваете, чего вдруг вас не любят, — буркнул Гуннар.

— Говорят, захлебываться собственной кровью из перерезанного горла тоже не слишком приятно, — огрызнулся Эрик. Снова обернулся к Руни. — Виска и каленое железо — не жестоко?

— Сколько раз еще ты сунешь меня в это мордой? — взорвался тот. — Да, я здесь варюсь. Да, я не знаю другого способа заставить вора или убийцу заговорить. Да, случается и с невиновными. Да, мне очень стыдно, что Гуннар так вляпался, а я не успел вовремя остановить судью. Но если бы я не варился во всем этом последние два года — кто положил бы сейчас допросные листы перед верховным? И не тому, кто хвалился, будто может отнять ногу за три минуты, обвинять других в…

Он махнул рукой, не договорив, хлопнул дверью. Эрик опустился на лавку, закрыв руками лицо.

— Значит, это все-таки ты, — сказал Гуннар.

— Нет. — Целитель поднял голову. — Я не могу доказать, но это не я. И не Ингрид.

— Тогда какого рожна ты его защищаешь? Душегуба?

— Может, убийца — она, — усмехнулся Эрик. — Не защищаю. Знаешь, когда-то… я был намерен любой ценой покарать зло, и это едва не стоило жизни Ингрид. А тот человек… он просто очень хотел жить. Настолько сильно, что цена для него уже не имела значения.

Гуннар скривился. Едва не оговорив себя и других, право судить кого бы то ни было он потерял, но всему же есть предел.

— Того человека ты тоже оправдываешь?

— Нет. Он умер — не от моей руки, но с моей помощью. Только его смерть никого не вернула. И… — Он помолчал, подбирая слова. — Он мне нравился, но не успел стать другом. А сейчас…

А сейчас Эрик наверняка не может не думать, что это кто-то из тех, с кем ел из одного котла и спал под одним одеялом. Кто прикрывал ему спину, и кого вытаскивал от престола Творца сам целитель. Кроме Иде, хотя и та — ученица, тоже совсем не чужая.

— Руни прав, — продолжал Эрик. — У всех нас руки в крови, так или иначе… И мне в самом деле очень хочется просто сказать себе — ладно, никого из убитых ты не знал, друзья точно дороже и, может быть у него или у нее действительно веская причина… по-настоящему веская, ведь у любого из нас есть что-то, ради чего можно пойти на все. — Он поднялся. — Ладно, в конце концов все мы все равно поступим так, как сочтем нужным. Пойдем, провожу. А то нас отсюда скоро пинками погонят.

— Сам дойду, — сказал Гуннар.

— Да хрен ты куда дойдешь, на ногах еле держишься.

— Значит, доползу. Не хочу быть должен.

И Руни надо как-то отплатить, только придумать как. Вот доберется до дома, напьется, проспится и придумает. А потом постарается обо всех них забыть. И о Вигдис тоже?

— Знаешь что, мне плевать, за кого ты меня держишь, — рыкнул Эрик. — Но если ты сейчас не обопрешься на мою руку и не позволишь довести до дома, я тресну тебя по башке — ума в которой нет, так что вреда это не принесет — и уволоку на плече. А завтра с утра зайду подновить плетения, и чтобы до того времени ты поднимался с кровати только отлить. Все ясно?

Гуннар выругался. Эрик ухмыльнулся.

— Да, я ублюдок, этой новости двадцать три года. Ну так идешь, или тащить?

Глава 12

Эрик оказался прав, чтоб его — один Гуннар до дома бы не добрался: шатало, точно пьяного. На него и поглядывали как на пьяного — и то сказать, шнуровка на дублете порвана, одежда вся в бурых пятнах, нечесан, и разит наверняка. Пропойца и есть, явно не первый день загулявший.

Целитель всю дорогу не раскрывал рта, что было на него совсем не похоже, но сейчас Гуннар этому только порадовался. О чем им теперь говорить, в самом деле? Не забыть бы только предупредить, чтобы завтра не заходил, как-нибудь оклемается и без плетений. Глаза бы ни на кого из них не глядели.

Увидев, как со ступеней дома поднимается знакомая фигурка, Гуннар мысленно застонал.

Вигдис, обняв, не потянулась к губам, как обычно, ткнулась носом в плечо и замерла. Проговорила, не поднимая головы.

— Руни меня прогнал.

— И правильно сделал, — сказал Эрик. — Ты бы тюрьму по камешку разнесла, а ему разбирайся потом.

Она хихикнула, по-прежнему пряча лицо на груди Гуннара. Тот так и остался стоять столбом тоскливо размышляя, как это все некстати. Побыть бы одному, отдышаться и не думать, хотя бы один вечер не думать ни о чем.

— С лестницей помочь? — спросил Эрик.

— Осилю.

Целитель глянул с сомнением.

— Как знаешь. Завтра зайду.

— Нет.

— Не спорь о том, в чем ничего не понимаешь. Вигдис, до утра его из постели не выпускай, — Он хмыкнул. — В смысле…

— Я поняла, — улыбнулась она, наконец, отрываясь от Гуннара и беря его под руку. — Укрою одеялом, поцелую в лоб, буду родной матерью.

Гуннара передернуло.

— Нет. Оставьте меня в покое. Оба. Пожалуйста.

Вигдис выпустила его локоть, развернулась, заглядывая в лицо.

— Пожалуйста, — повторил Гуннар, старательно не смотря ей в глаза.

— Ты думаешь, это я?

— Я ничего не думаю, — сказал он, по-прежнему глядя куда-то поверх ее головы. — Просто хочу упасть и сдохнуть, и пусть хоть весь город вырежут к ядреным демонам вместе со мной. — Гуннар с силой провел ладонями по лицу, мотнул головой и тут же об этом пожалел — повело в сторону. Добавил: — Прости, я сейчас не в себе. Давай потом.

Шагнул в сторону, обходя Вигдис.

— А оно будет, это «потом»? — спросила она. Негромко и спокойно, точно заканчивая разговор с неудавшимся нанимателем, и этот негромкий спокойный тон хлестнул куда сильнее крика и слез. Гуннар вздрогнул, словно на него снова вылили ведро ледяной воды. Шагнул навстречу, прижимая к себе, ткнулся лицом в макушку. Сегодня от ее волос пахло чем-то тонким, свежим, как от только что скошенной травы. Умирающей травы. Гуннар сглотнул невесть откуда возникший в горле ком.

— Я не могу думать о том, что это ты, — прошептал он. — И не могу не думать. Прости меня.

Вигдис отстранилась, заглянув в глаза — и в этот раз он взгляд не отвел. Осунулась, темные круги на поллица, тоже вся извелась.

— А я не могу доказать, что это не я, — слабо улыбнулась она. — И что нам теперь с этим делать?

— Не знаю, — сказал Гуннар, шагнув назад. Повторил: — Прости.

В этот раз она не стала заступать путь, но ее взгляд, казалось, вот-вот просверлит дыру между лопаток.

— Что с ним сделали? — еле слышно спросила Вигдис.

— Виска и каленое железо, — так же негромко ответил Эрик.

Она охнула.

Гуннар обернулся:

— Не смейте меня жалеть!

— Да я тебя сам сейчас пристукну, вот же дал Творец подопечного! Живо в кровать, и чтобы до завтра оттуда не вылезал.

Гуннар усмехнулся, разворачиваясь, едва не вписался в косяк, двинулся к лестнице, слыша за спиной беззлобную ругань Эрика. Вот так-то лучше.

С лестницей он явно погорячился — одолев первый пролет, пришлось остановиться, опираясь на стену. Кто только додумался так дома строить. Первый этаж — лавка, второй — зал, где хозяйка принимала гостей, жилые комнаты только на третьем. Назло всем этим одаренным не свалится. Толку-то с их плетений, если ноги все равно не держат. Впрочем, нечего Творца гневить — хотя бы не болит. Саднит, ноет, ломит, но не болит.

Занятно, совсем недавно он бы за минуту без боли полжизни отдал, а сейчас уже мало, уже хочется, чтобы и силы вернулись, и мысли перестали разбегаться. Вот уж точно, покажи палец — руку откусит. Как будто впервой его так лечили, не знает, что даром ничего не дается, и целительные плетения нещадно тянут силы не только из самого одаренного, но и из исцеляемого. Точнее, телу, чтобы восстанавливаться быстрее, чем положено Творцом, нужно сил куда больше обычного. Надо сперва отоспаться и только потом что-то думать.

Гуннар пошарил в щели над притолокой — ключа не оказалось. Странно. Прознал кто? Пришлось спуститься и постучаться к хозяйке. Та открыла, бледная, даже в полумраке лестницы видно.

— Прошу вас покинуть мой дом. Ни разу еще ко мне не врывалась стража посреди ночи, требуя обыскать жилье преступника, и я не хочу, чтобы это повторилось. Довольно и того, что второй день приходится оправдываться перед соседями за то, что пустила в дом душегуба.

— Хорошо, — сказал Гуннар.

Что толку оправдываться? Невиновные не оказываются по уши в крови над свежим трупом, так ведь?

— Только приведу себя в порядок и соберу вещи. Дайте ключ.

Она исчезла за дверью, вернулась с явной неохотой.

— А у вас как раз будет время отсчитать и вернуть задаток за следующий месяц, — добавил он, не удержавшись от мелочной мести.

Хозяйка открыла было рот, и тут же захлопнула. Правильно, с душегубом спорить опасно, вдруг ножичком пырнет. Гуннар вежливо улыбнулся, делая вид, что не заметил замешательства — расставаться с деньгами женщине явно не хотелось. Наблюдать, что пересилит, жадность или страх, он не стал, снова поднялся к себе — будь прокляты эти бесконечные лестницы!

Открыв дверь, он задохнулся, словно кто-то изо всех сил двинул в живот. Сброшенная на пол постель, перевернутый сундук с вещами, сваленными грудой, опрокинутая чернильница — хорошо, непроливаемая, хотя несколько капель все же вытекли, запятнав стол. Гуннар закрыл дверь, тяжело прислонился к ней, на миг прикрыв глаза. С обыском, значит, приходили… Он огляделся, уже внимательней. Исчезла шкатулка с деньгами и украшениями, стоявшая на каминной доске. Не было видно кольчуги. Не заметно двух очень неплохих ножей, лука и самострела: цельностального малютки длиной всего в пол-локтя. Второй такой же он когда-то подарил Вигдис как занятную и дорогую игрушку: да, пробьет почти любой доспех, но только с небольшого расстояния, и, промахнувшись, перезарядить уже не успеешь.

Гуннар сполз по двери, замер, упершись лбом в колени. Не столько жаль было дорогого добра, сколько противно сознавать, что чужие бесцеремонные руки рылись в его вещах, перетряхивая исподнее. Хорошо деловую переписку не хранил, как и записочки от Вигдис, сжигал сразу, хоть она и обижалась. Сейчас совсем мерзко было бы. Он заставил себя подняться: как ни противно было смотреть на беспорядок в комнате, задерживаться здесь хотелось еще меньше. Все его вещи — то, что от них осталось — уместились в большую походную сумку, а за сундуком можно позже прислать, не самому же тащить. Обтереться — благо в кувшине для умывания осталась вода — переодеться и причесаться тоже было недолго, хотя пришлось повозиться со шнуровкой дублета, пальцы по-прежнему слушались плохо. И все время хотелось спать, казалось, стоит замереть на миг, и веки закроются сами.

Гуннар вылил в таз остатки воды, плеснул в лицо — зря, когда выпрямлялся, в очередной раз повело в сторону. Ничего, дел немного осталось.

Он поддел ножом доску на дне сундука, оторвав ее, вытащил оставшуюся расписку Ингвара. Хорошо, что пришедшие с обыском не догадались разломать сундук, тогда бы совсем туго пришлось. Гуннар и в прежние-то времена десять раз бы подумал, прежде чем просить в долг у приятелей, а сейчас и вовсе предпочел бы голодать, чем случайно оказаться обязанным тому, по чьей милости попал в допросную. Да, Руни был прав, не запятнавших себя кровью среди них не осталось, но и хладнокровных злодеев до сих пор не водилось.

Хотя выходило, что и из тюрьмы Гуннара вытащил тот же тать, если второе тело действительно оставили так, чтобы его как можно быстрее нашли. Одного неповинного пожалел, второго замучил, дивно порой вьется мысль человеческая. Гуннар в который раз заставил себя не думать: утро вечера — или такого дня, как этот — явно окажется мудренее.

Хозяйка постучала в дверь, протянула кошель, возвращая задаток, и письмо, что, по ее словам, только что принес мальчишка. Гуннар кивнул, сломал сургуч, герба на котором не было. Олав коротко и сухо уведомлял, что более в его услугах не нуждается, и поскольку договор разрывает сам купец, задаток Гуннар может оставить себе.

Он стиснул листок в кулаке — быстро слухи расходятся. Этак ему придется уехать не потому, что глаза бы ни на кого не глядели, а просто жить станет не на что. Город-то большой, да только все всех знают. Вот уж угораздило не в то время и не в том месте оказаться.

Гуннар поднял с пола рассыпанные листы бумаги — пришлось опереться о стол — выбрал почище и поглаже. Так же коротко и сухо изложил все, что увидел в доме Скегги, прибавив, что, по его разумению, тот вовсе не сбежал.

Уж не лежит ли подручный купца с выломанными ребрами где-нибудь в укромном месте? Впрочем, теперь это не его дело. Захочет Олав — найдет способ прочесать окрестности «Шибеницы». А у Гуннара, кажется, сейчас своих забот будет по горло. Он высыпал на стол монеты из принесенного хозяйкой кошеля — та поджала губы, словно ее обидело недоверие — отложил несколько медяков. За сургучом пришлось лезть в уже собранную сумку. Гуннар пододвинул по столу отложенные монеты и запечатанное письмо.

— Пошлите мальчишку к его степенству Олаву Щедрому, пусть передаст.

На лице хозяйки отразилось сомнение, и Гуннар добавил:

— Ничего крамольного в этом письме нет. Не думаете же вы, что почтенный купец может быть в чем-то замешал?

Замешан он, конечно, мог быть много в чем, поскреби любого торговца — обнаружишь бандита, те, кто не умеет защитить свой товар и свою жизнь, долго не живут. Но внешние приличия блюли строго, вообще говоря, уже то, что Олав сам явился к наемнику вроде Гуннара выходило из ряда вон. Здорово, видать, ему был дорог подручный.

Хозяйка торопливо замотала головой: конечно-конечно, ничего плохого она не думает. Гуннар удовлетворенно кивнул, поднимаясь из-за стола. Подхватил сумку:

— Прощайте. Желать более спокойных постояльцев не буду. Просто чтобы у вас было с чем сравнивать.

Тут же пожалел о сказанном, глупо и мелочно: в конце концов, это ее дом, кого хочет — пускает, кого хочет — гонит. Нет, все-таки как оно все не вовремя: ему бы сейчас не новое жилье искать, а отлеживаться да отсыпаться. И еще поесть, Гуннар только сейчас понял, что вообще не помнит, когда ел в последний раз.

Хорошо хоть, до приличного постоялого двора идти недалеко. Квартал до рыночной площади, к которой в Белокамне вели все улицы, обойти по краю и еще квартал в сторону ворот.

Гуннар жил в «Аисте и короне», когда в первый раз пришел в город. Комнаты чистые, клопов в постелях не водится, еда свежая, а не как в иных местах, где одна и та же похлебка варится в одном и том же котле неделями. Дороговато, правда, но возвращенного хозяйкой задатка на первое время хватит. А там, как в себя придет, найдет у кого угол снять. Добраться бы только: в ушах звенело, и с глазами что-то сделалось, по краю зрения все расплывалось, так что видеть четко Гуннар мог только прямо перед собой. Может, поэтому едва не сбил с ног женщину с мальчишкой лет десяти, вышедших из книжной лавки. Пробормотал извинения, не глядя, шагнул было дальше. Но женщина с неожиданной силой ухватила за рукав, разворачивая.

— Ты?

Гуннар, кое-как восстановив равновесие, посмотрел ей в лицо. Она смотрела, как на ожившего покойника — впрочем, для нее Гуннар таким и был. Он успел подумать, что это, пожалуй, уже чересчур для одного дня, прежде чем звон в ушах заглушил остальные звуки, а темнота все же накрыла мир.

Потом он, кажется, очнулся, вроде куда-то шел, на ком-то повиснув, совершенно ничего не видя. Лестница… да сколько же в этом городе лестниц? А потом все-таки упал больше не в силах пошевелиться.

Во сне он снова был мальчишкой, не старше того, с улицы. Еще до пансиона мама будила его, гладя по голове, перебирая волосы. Она все время была занята какими-то своими, взрослыми, делами, а когда не была занята — читала или вышивала. Но эти утренние мгновения были только его, и он не торопился открывать глаза, нежась под ее прикосновениями. Потом можно было потянуться — чтобы погладили по животу, потрепали, точно щенка, подставившего пузо. Но пока шевелиться не хотелось.

— Что с ним? — пробился сквозь сон встревоженный голос матери.

— Ничего серьезного, госпожа, — ответил женский голос. Знакомый… Иде? Откуда она здесь? И где — здесь?

— Достаточно будет отоспаться и подождать, пока тело восстановится.

— Восстановится после чего?

— Наставник учил, что только сам больной должен решать, кто и сколько может знать о его состоянии. Если, конечно, речь не идет о спасении жизни, но…

— Значит, сейчас речь идет о спасении жизни.

Этот тон он знал, и словно наяву представил взгляд, под которым разом смерзалось нутро.

— Ожоги…

— Довольно! — Он резко сел. Снова закружилась голова — пришлось замереть, соображая, где верх, а где низ. Значит, не приснилось. Твою ж… Он поклялся никогда не возвращаться домой и намеревался клятву сдержать — но надо же было встретиться, за десятки лиг от дома, в чужом огромном городе. — Я здоров.

— Вижу, — усмехнулась мать.

— Не совсем, — сказала Иде. — Но действительно ничего серьезного. Поешь, поспишь, попросишь кого-нибудь подновить плетения, и будешь как новенький.

— Спасибо, — кивнул Гуннар. Огляделся. Маленькая, но чистая комната, две кровати, жаровня в углу у стены. На второй кровати сидел мальчишка. Зыркнул с любопытством, снова уткнулся в книгу. Кажется, ту самую, что держал, выходя из книжной лавки.

— Где…

— В «Аисте и короне», — сказала Иде.

— Сюда было ближе всего, — вмешалась мать. — И оказалось, что в таверне живет целитель.

Гуннар кивнул. Поднялся с кровати, словно не заметив, как потянулась к нему мать, поклонился, четко и выверенно, как учили в пансионе — так должен кланяться младший уважаемому, но не близкому старшему.

— Благодарю и вас, миледи.

Мать замерла, руки, уже начавшие подниматься, чтобы обнять, упали. Ответный поклон оказался столь же выверенным и в точности соответствующим этикету. Вот и славно, вот и объяснились.

— Не чаяла встретить тебя среди живых.

— Вероятно, было бы к лучшему, если бы ты и дальше так думала. Но на все воля Творца.

Мать глянула на остальных — тем самым взглядом. Мальчишка догадался первым. Спрыгнул с кровати.

— Я внизу посижу, почитаю.

Мать кивнула.

— Иде, если вам не трудно присмотреть немного за Рериком…

— Конечно…

Она вывела пацана за плечо. Гуннар очень хотел бы удрать следом. Но нельзя. Значит, придется смотреть в глаза и объяснять…

— За что? — спросила мать. — За что ты заставил оплакивать себя все эти годы?

Столько неподдельной боли было в ее взгляде, что у Гуннара перехватило дыхание.

Он был уверен, что по нему едва ли пролили и слезинку. Тем более что мать в любом случае его переживет, если, конечно, не случится ничего непредвиденного. Одаренные старели куда медленней, так что какая разница, когда хоронить собственное дитя, сейчас или через полвека.

— Так было лучше, — сказал он. — Выродок все равно бы не оправдал твоих надежд.

Глава 13

Какую судьбу мать хотела для него, отправляя в пансион? Казначея при каком-нибудь благородном? Был бы незаконным отпрыском кого-то известных кровей, мог бы надеяться на место кастеляна, а после и сенешаля, но судя по тому, что мать так и не открыла, кто его отец, тот или не стал признавать сына, или благородной кровью там вовсе не пахло. Кем еще? Купить должность начальника стражи, как это сделал Руни, в каком-нибудь городе, где одаренных к таким местам не подпускали? Стать служителем церкви и писать трактаты языком позамудреней, чтобы, не ровен час, не поняли, что в них нет ничего, кроме очередного пересказа идей отцов-основателей?

Вернувшись оттуда в первое лето, он на коленях умолял мать оставить его дома. Глупости, сказала она тогда. Дома невозможно обеспечить такое блестящее образование. И связи, которые пригодятся во взрослой жизни. Она, одаренная, ничем ему в этом не поможет, совсем другие круги. Все остальное — неуместные эмоции. Так она говорила. Неуместные эмоции, которые застилают разум, мешая мыслить здраво. Которые нужно отбросить прежде, чем принимать любое мало-мальски важное решение, дабы не натворить непоправимых глупостей. Он до сих пор этому не научился.

— Выродок… Разве может кто-то думать такое про собственное дитя?

Нет, это сказала не она. Он случайно подслушал разговор ее подруг, дескать, бедная… Не повезло.

Не повезло. Он знал, что писали наставники. Ленив, рассеян, непочтителен. Мальчикам нужна строгость, говорили они. Чтобы выбить дурные наклонности, которые есть у всех. Гуннар до сих пор засыпал, положив руки поверх одеяла. Но это было бы ерундой, если бы, каждый раз возвращаясь домой, он не видел в ее взгляде разочарования. Ну да, гордиться не получилось. И в последний год мать не приехала за ним сама, чтобы отвезти домой, прислала слугу.

Гуннар счел это очередным подтверждением того, что видеть его не хотят, и ехать отказался. Так и провел лето в четырех стенах. Если б ему дали тогда волю, он бы не поднимался с кровати, бесцельно глядя в потолок. Но на каникулах контроль не ослабляли, напротив, учеников оставалось меньше, а надзирающих глаз столько же, поэтому он шел в библиотеку, открывал книгу и застывал над ней, время от времени переворачивая страницы и совершенно не понимая, что именно читает.

А потом пришло письмо, в котором мать рассказывала, что у него родился брат, и Гуннар понял, что от него самого она больше ничего не ждет. А значит, и он никому ничего не должен. И оставаться в этом трижды проклятом Творцом пансионе тоже. Надо лишь сделать так, чтобы его не искали.

Река, на берегу которой стоял пансион, была коварная: течения, водовороты, ледяные ключи. Ученикам разрешали освежиться в жару — но только в огороженной купальне. И когда Гуннар нарушил запрет, догонять его не решился никто. Он хорошо плавал — имение, где он рос, стояло на берегу моря — но когда течение ухватило и поволокло вниз, окунув с головой, успел проститься с жизнью. Гуннар уже ни на что не надеялся, когда река, наигравшись, все же выбросила его на берег, наглотавшегося воды до рвоты, почти задохнувшегося и вконец обессиленного, но живого.

Тот пацан, что сейчас ушел с Иде, похоже был его братом. Тоже белобрысый, в мать Достался ли ему дар? И куда они едут? Не в тот пансион, это в другую сторону. И не в столицу. Судя по всему, в университет Солнечного, одно из двух мест, где учили одаренных. Значит, унаследовал.

Но если пацан родился тем летом, значит…

Значит она не могла приехать. Женщине на сносях — а в ее возрасте едва ли она носила легко — было просто опасно трястись на перекладных три дня в один конец.

— Один мой друг, — медленно произнес Гуннар, — говорит, что большинство бед в этом мире происходят не по злонамеренности, а от глупости. А я бы добавил — по неведению.

Изменилось бы что-нибудь, если бы он знал? В свои пятнадцать, когда в мире существовало только черное и белое, а жалеть себя, никем не любимого и не понятого, было так упоительно? Вряд ли. И все же жаль, что от стыда нельзя провалиться на месте. Гуннар заставил себя не отводить взгляд.

— Я был жесток и думал лишь о себе. И ничего уже не исправить. Не в человеческих силах повернуть время вспять, избавив тебя от слез и сожалений, и потому извинения - лишь пустые слова, которые унесет ветер. Но все же…

Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.

— Прости меня, если сможешь. И если захочешь. Но если решишь, что у тебя лишь один сын — так тому и быть.

Почему сейчас-то настолько не по себе? Уже ведь прожил столько лет в полной уверенности, что близких у него нет. Убедится в этом лишний раз, всего-то.

— Кажется, это решили за меня десять лет назад, — негромко проговорила она, не отводя взгляд. — Что-то изменилось с тех пор?

— Я вырос.

Но, наверное, не поумнел. Ему вдруг захотелось упасть на колени, уткнуться лицом в юбки, и как когда-то, захлебываясь, рассказывать. Обо всем, что случилось за эти годы. Повиниться во всем. От неудачной попытки стащить курицу в деревне — отделали так, что едва жив остался — до той контрабанды, которую они с Ингрид протащили через миры ради Вигдис. И про Вигдис надо непременно рассказать, и познакомить, и… Разве могут быть какие-то тайны от самого родного человека?

Он никогда бы не подумал так!

Кажется, он закричал, рванулся прочь. Опомнился, обнаружив себя стоящим спиной к углу, с клинком в руках, направленным в сторону матери.

— Вон из моей головы!

— Как ты почуял? — спросила мать. — Раньше…

Так вот как она всегда узнавала то, что Гуннар хотел утаить. А он-то думал, что просто не умеет как следует врать. Но лучше бы он и дальше так думал. Гуннар ощерился.

— А раньше не замечал? Вот так создают послушных сыновей, да? Заставить повиноваться, а потом заставить забыть о том, что заставила?

— Я только хотела знать, насколько ты искренен сейчас.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от глаз матери.

— Неужели я недостоин даже того, чтобы просто поверить на слово?

— Что-то же заставило тебя десять лет притворяться мертвым. И если сейчас ты действительно хотел, чтобы все стало как прежде… Разве от самого родного человека могут быть какие-то тайны?

Гуннар расхохотался, сполз по стене, продолжая смеяться, меч едва не выпал из ослабевшей руки. И в самом деле, какие могут быть тайны… Он смеялся, не в силах остановиться. Изумление на лице матери сменилось тревогой. Гуннар резко оборвал смех, судорожно втянул воздух. Да что он сегодня точно барышня: то сомлеет, то смеется как дурачок, осталось только разрыдаться при всем честном народе… и до этого недалеко, кажется. Он убрал меч.

— Тогда я думал, что ты не будешь жалеть обо мне. Сейчас… Все-таки Творец знает, что делает, направляя наши жизни. Ты всегда останешься моей матерью, но теперь у тебя только один сын. Не хочу быть пророком, но если ты будешь обходиться так же с младшим, лишишься и его — и вовсе не потому, что и он оказался бездарным выродком.

— Значит, так? — спросила она. — Вот и вся цена твоему раскаянию?

— Думай, что хочешь, — устало сказал он.

— Тогда руби. Ты ведь этого хотел?

— Нет. Ты - моя мать, и другой у меня не будет. Но послушной куклой — ни твоей, ни чьей-то еще я не стану.

Она потянулась навстречу, раскрывая объятья.

— Ты всегда останешься моим сыном. И если… У тебя всегда есть дом, где тебя ждут.

Гуннар увернулся.

— Да я лучше сдохну под забором.

***

Оказавшись за дверью, он первым делом схватился за амулет. Пальцы по-прежнему не слушались, и пришлось накрутить цепочку на запястье. Ничего, пока сойдет и так, все лучше, чем ничего.

Как бы узнать, где остановилась мать? Сам Гуннар направлялся именно в «Аист и корону», но если родственники собираются задержаться здесь, придется подыскать что-то другое. Вспомнить бы приличный трактир, где его не слишком хорошо знают…

Он спустился по лестнице в общую залу и замер, не торопясь подходить. За столом у окна Иде играла с мальчишкой. Подкидывала в воздух монетку, а тот пытался перехватить. Кажется, получалось.

— Поймал!

А ростом вроде не вышел для своих лет. Впрочем, Гуннар мало общался с детьми. Может и нормально.

— Молодец. — сказал Иде — А теперь попробуй поймать и перевернуть портретом короля кверху.

— Ага.

Монета упала, мальчишка хлопнул ладонью по столу, недовольно скривившись.

— Если устал, давай просто поболтаем.

— Нет… А где вы учились? В столице?

— Нет, в Солнечном.

— А где учат лучше? — Монета снова упала, мальчишка неловко ругнулся. — Ой! Я больше не…

Иде хихикнула

— Я не скажу твоей маме. Но…

— Нельзя, я знаю.

— Мой наставник говорит, что вопрос в уместности. Но читать лекцию о том, в какой компании какие выражения допустимы, не буду. В Солнечном наслушаешься столько нравоучений, что взвоешь.

Значит, он не ошибся, гадая, что их принесло в Белокамень. Ну да, как раз по дороге, если ехать на почтовых лошадях, а не на своих. На своих дешевле, но дольше. На почтовых быстрее, но дороже, намного дороже. Впрочем, и в тот пансион они ездили на почтовых. Не нужно заботиться о лошадях и думать, где заночевать: всегда есть комната на станции.

— А где лучше? — спросил пацан.

— Не знаю, — сказала Иде. — По слухам, в столице очень строгие порядки, секут за малейшую провинность. Так что непоседливому парню вроде тебя точно будет лучше в Солнечном.

Интересно, мать знала об этом, выбирая, куда отправить младшего? Или все же сделала выводы и больше не считает, что мальчикам нужна строгость? Когда-то Гуннар ненавидел этого пацана, ни разу в жизни не видав. И, наверное, сейчас должен был бы возненавидеть еще сильнее — хотя бы за дар. Но… Легко ненавидеть некий смутный образ, а когда ясноглазый мальчишка неловко ругается, не совладав с монеткой… Почему-то его было жаль. Не той снисходительной жалостью, что прикрывает презрение, а по-настоящему. Что он будет делать, обнаружив, что не может доверять собственной матери?

— Хотя многое зависит от того, чем ты хочешь заниматься, — сказала Иде. — В Солнечном учат неплохих целителей, сильных алхимиков и травник очень даже неплох. В столице сильный боевой курс, почти все королевские гвардейцы именно оттуда. Вероятностники. И подземники.

А, может, мать просто отправила пацана туда, где училась сама? Оказывается, Гуннар даже не знал, какой университет она заканчивала. Впрочем, он и не спрашивал. Сначала был слишком мал, чтобы интересоваться такими вещами, потом не хотел слышать ни о чем, что напоминало о даре.

— Откуда я могу знать, чем хочу заниматься, если ничего толком не пробовал? Вот попробовал путешествовать — и понравилось: интересно. Но вряд ли где-то учат путешественников.

— Подземники мотаются по всей стране, ищут новые месторождения. Железо, золото, драгоценные камни. Говорят, интересно.

— А вы много путешествовали?

— Нет, но мой наставник повидал полмира, охраняя купцов.

Похоже, она и впрямь души не чает в Эрике. Слово в слово за ним повторяет. Сколько ей? Когда она пришла в лечебницу, только-только получила перстень. Эрик еще сказал, что проще научить, чем переучивать. И, выходит, они были знакомы еще в университете. Угораздило ж девчонку…

— Может быть, мне это понравится, — сказал пацан. — Надо будет подумать. Времени много.

Мать наверняка удар хватит, если младшенький подастся в наемники. Вот Гуннар посмеется, когда узнает. Хотя едва ли узнает. Как зовут-то парня? Он двинулся к ним.

— Вот эту книжку мама купила мне здесь, — продолжал мальчик. — Как раз про путешествия купца по востоку. Написана со слов человека, который его охранял. Ммама говорит, таких книг много. Люди любят хвастаться, где были и что видели, знай, записывай.

Иде подняла взгляд на Гуннара и улыбнулась. Он кивнул в ответ, присел рядом с мальчишкой.

— Так и есть. Только кто-то бахвалится в трактирах, а кто-то пишет книгу… или нанимает писца. Но и те, и другие любят приукрасить, так что я бы не советовал верить каждому слову.

Парень снова любопытно зыркнул на него.

— А как понять, чему верить?

— Самое простое — если рассказчик и его спутники герои, а все чужеземцы злодеи, как подбор. Люди везде люди, они разные. Когда только черное и белое, рассказчик или ограничен, или привирает.

— Тогда получается, что в этой книге рассказчик привирает. — В голосе мальчишки прозвучало искреннее огорчение. — Он говорит, что там, на востоке живут кровожадные племена, которые приносят чужеземцев в жертву своим выдуманным богам.

— С кем же тогда купец торговал, если там все такие кровожадные?

— Я еще не дочитал… может, не все. — Он заговорщицки понизил голос. — Вы только маме не говорите, а то она скажет, что нечего такие ужасы читать, и книжку отберет. Мне как-то нянька рассказала про медведя на липовой ноге, а мама узнала и ее прогнала. Потому что я… вы никому не скажете? Я тогда совсем маленьким был.

— Не скажу. Я тоже боялся спать после этой сказки. Только маме не говорил.

— В самом деле?

Гуннар хмыкнул. Ну да, в десять лет трудно поверить, что этакий здоровенный дядька когда-то был малышом и чего-то боялся.

— В самом деле. А что за ужасы в этой книжке?

— Вы только маме не говорите. — повторил мальчик. — Она, правда, все равно как-то все узнает, но, может быть…

Теперь Гуннар знал, как она все узнает. Но можно ли предупредить парня, не настроив его против матери? Малец ведь совсем… Может, сам увидит, дар ведь. А, может, уже видел, да не справился, а потом велели забыть…

Парень продолжал говорить, и Гуннар заставил себя вслушаться.

— В общем, там коварная чужеземка заманила в лес молодого одаренного. Его привязали к двум деревьям, потом заживо сняли кожу, и…

— Постой-ка. — Гуннар едва удержался от того, чтобы, встряхнув пацана как следует, спросить, что он несет. Опомнился.— Можно посмотреть?

Тот протянул книгу.

«Записано со слов Фридмунда, сына Тьерви, сопровождавшего за два моря купца Колльбейна, прозванного Дюжим», — красовалось на обложке. Имя писца ничего Гуннару не говорило. Он раскрыл книгу на закладке. Взгляд разом выхватил кусок текста.

«И увидев тело своего несчастного брата, бедная дева вскрикнула и лишилась чувств».

— Чушь какая, — сказал он.

— Вы там были? — ахнул мальчишка.

— Был. Фридмунд бы до такого не додумался. Писец привирает.

Хотя и Фридмунд наверняка многое присочинил, но он был мужик простой. Удвоить число врагов, утроить количество выпитого — в рамках своих представлений о доблести.

— И как все было на самом деле?

Вигдис медленно, или это ему тогда показалось, что медленно, потому что время словно остановилось, опустилась на колени рядом с телом, с силой — оно уже успело окоченеть — повернула голову брата. Долго вглядывалась в лицо: смерть разгладила его, стерев следы муки. Негромко, очень отчетливо произнесла: «Я найду эту сволочь». Когда она шла обратно к деревне, люди молча расступались. Гуннар несколько мгновений смотрел в ее спину, а потом рванулся следом, не слишком вежливо отталкивая тех, кто оказался на пути. Обогнав девушку, заступил дорогу.

«Я с тобой. Мы найдем его, кто бы это ни был».

Орм не слишком ему нравился — балованный мальчишка, кичащийся только-только полученным перстнем и поглядывавший на остальных сверху вниз. Даже на старшую сестру, дар которой проснулся позже. Но это не имело значения.

— Это была очень кровавая и грязная история, — сказал Гуннар.

Мальчишка сник, поняв, что больше ничего не узнает. Гуннар снова сунулся в книгу. Описание обряда, и вроде не сильно переврано… Откуда узнал Фридмунд? Неужели они тогда были настолько пьяны?

Возвратившись к отряду после охоты за тем, пожелавшим императорской грамоты, они действительно упились вдрызг. Кому из них пришла идея завалиться к Фридмунду с предложением выпить за душу Орма, сейчас, пожалуй, и не упомнить. А тот созвал остальных мечей из своего отряда, в котором изначально был и Гуннар, и попойка перешла в новую стадию, благо, стояли уже в городе и опасаться было некого.

Скольким успел разболтать Фридмунд потом? Сколько копий у этой книги? И может ли одаренный, прочитав описание, сделанное пустым со слов пустого, восстановить обряд?

Глава 14

— Иде, у тебя есть пергамент и чернила? — спросил Гуннар. — Хочу переписать и показать кое-кому.

— Сейчас, — подхватилась она.

Только не окажется ли, что он пойдет за советом именно к убийце? Гуннар потер лицо руками, пытаясь собрать мысли. Получалось плохо: слишком много всего обрушилось на одну голову. Вдруг он в самом деле свихнулся под пыткой, и происходящее — просто бред?

— Можно спросить? — подал голос мальчишка.

Гуннар кивнул, возвращаясь в реальность.

— Нас не представили… Меня зовут Рерик. Мама говорит, что у меня был брат, который утонул в тот год, когда я родился. Его звали Гуннар…

— Да. Я не утонул. — Голос внезапно сел. — И можешь говорить мне «ты».

— Тогда почему вы… ты не объявился?

А хорошо смотрит мальчишка: глаз не отводит. И не боится. Проще всего сказать — не твое, мол, сопляка, дело. Только ясноглазый пацан ничем этого не заслужил.

— Потому что тогда я считал, что так всем будет лучше.

Рерик нахмурился.

— Не понимаю.

И не поймет. Потому что он, похоже, до сих пор не знал, что такое зависть. И ревность. Пусть подольше не узнает.

— Сейчас это кажется изрядной глупостью. Но я поклялся не возвращаться.

Тогда, очутившийся невесть где, полуголый, без еды, денег и оружия, Гуннар вдосталь хлебнул лиха и до сегодняшнего дня считал, что расплатился за опрометчивость сполна. Теперь становилось понятно, что до конца жизни не расплатится.

— Я всегда мечтал, чтобы ты остался жив. Чтобы у меня был старший брат… раз уж никогда не было отца.

— У таких, как мы, отцов не бывает. — «мы» вырвалось как-то само, надо же, заметил Гуннар и спросил. — Чтобы защищал, учил, и все такое?

Рерик кивнул.

— Ты же совсем меня не знаешь.

— Знал бы, если бы ты объявился. И гордился бы, что ты — настоящий воин. Вы ведь отомстили за того одаренного?

— Отомстили.

Только если бы он объявился сразу, презрев клятву, возненавидел бы не неясный образ без имени и лица, а именно этого парнишку. За то, что забрал внимание матери. За то, что Гуннар бы уезжал в ненавистный пансион, а он бы оставался. За то, что Творец не обделил Рерика даром. Так что, наверное, все действительно к лучшему.

— Ты теперь будешь приезжать домой? — спросил Рерик.

— Вряд ли.

— Тогда можно я буду писать?

— Можно. Только я пока не знаю, где остановлюсь. Пиши пока в лечебницу Эрика для меня, передадут.

А если окажется, что это все же Эрик? Мстить тому, кто спас ему жизнь, Гуннар не сможет. Но и ходить по одним улицам — тоже. Что ж, тогда напишет, когда осядет на новом месте. Парень-то из Солнечного никуда не денется.

— Рерик! — окликнула мать. — Забирай книгу, и пошли.

Глаза у нее были красные. Гуннара обожгло виной.

Мальчишка одной рукой прижал к груди книгу, поклонился, прощаясь. Ну да, он совсем взрослый и ненавидит «бабские нежности» вроде объятий на прощанье. Гуннар поклонился в ответ, посмотрел на мать.

— Ты не против, если я оставлю брату кое-что на память?

— Не против.

Гуннар отцепил с пояса нож. Нож, меч и амулет — все, что у него осталось своего, но не небесное же железо оставлять на память одаренному? Рерик просиял, прижимая нож к груди, снова поклонился. Гуннар кивнул. Поклонился матери.

— Едва ли ты сможешь меня простить, но по-другому я не могу.

— Прощай.

Она взяла Рерика за плечо, точно опасаясь, что он передумает и останется здесь. Гуннар упал на лавку, закрыв лицо руками. Слишком много всего для одного дня.

Кто-то коснулся плеча. Гуннар вскинулся, тут же обмяк. Иде.

— Я опоздала?

Гуннар кивнул, заставил себя вернуться в настоящее.

— С тобой расплатились?

И если расплатились, нужно найти способ вернуть матери долг.

— Мне было нетрудно, — улыбнулась Иде.

— Так не пойдет. Жить на что-то надо.

— Я нашла работу. В лечебнице старого Фрейра. Платит каждый день, и есть чему поучиться. Только она в центре города, и очень маленькая, так что все ночуют у себя. Да я бы и не осталась… — Она осеклась. — Здесь лучше: чисто и кормят хорошо. Потом найду жилье в городе, только чтобы со столом.

Деланная улыбка не ускользнула от взгляда Гуннара.

— Что не так с этим Фрейром?

Иде не ответила.

— Руки распускает? — догадался Гуннар. — Поговорить с ним по душам?

— С одаренным? — усмехнулась Иде.

Гуннар усмехнулся в ответ.

— Смотря как поговорить.

— И я снова останусь без работы, — покачала она головой.

— Смотря как поговорить, — повторил Гуннар. — Да и хороший целитель…

— Заладили: хороший целитель! Хороших целителей не вышвыривают… — Она снова осеклась. — Он действительно стар… Только и может, что потрогать. Потерплю. Подкоплю еще немного и начну работать самостоятельно. Город большой, места всем хватит.

— Купцы и благородные предпочли бы, чтобы их жен и дочерей пользовала женщина, — сменил тему Гуннар. Если Иде не хочет, чтобы он в это влезал, ее дело. Она ему не сестра и не подруга.

— Да, — сказала Иде с явным облегчением. — Так что, думаю, получится.

— Получится. Так сколько я тебе должен?

— Сребрушку.

Гуннар порылся в кошеле, отсчитал сколько нужно. Мысленно поморщился: оставалось всего несколько медяков. Снять комнату на пару ближайших дней, и хватит только на хлеб и пиво.

Иде накрыла его руку своей.

— Потом отдашь.

— Нет. — Он высвободил ладонь, подвинул ближе монеты. — Не хочу быть обязанным.

— Думаешь, это из-за меня ты попал в тюрьму? — спросила она.

— Уже знаешь?

— Конечно. Слухи быстро расходятся. Про ритуал знали немногие… если не считать тех, кто мог прочитать книгу. Только это не я. Того, что я хочу на самом деле, так не получить, а все остальное — сама смогу.

Гуннар счел за лучшее промолчать. Незачем ей знать, что он все слышал. И без того наверняка жалеет о вырвавшихся тогда словах.

— А вот Эрик мог бы, — зло сказала Иде. — Он всегда ненавидел уступать. Еще в Солнечном.

— Вы учились вместе?

— Да, только он на три курса старше… Всегда хотел быть первым. Любой ценой. И всегда получал свое. Говорят, он даже чистильщикам отказался уступать свою тогдашнюю девку. — Иде мстительно добавила: — А она все равно его бросила. Так что он мог бы… Даже не ради твоей жизни. Только ради того, чтобы не говорили, будто он чего-то не сумел.

— Наверное, мог бы, — кивнул Гуннар.

Мог бы. И Иде могла бы, чтобы отомстить тому, кто ее отверг. Слишком уж легко любовь превращается в ненависть. Вот стать равнодушным не получается почти никогда.

— Но деньги все же возьми. И подумай, сколько я задолжал за тот вечер. Не люблю быть должным.

Оказалось, ту комнату, где он пришел в себя, мать оплатила на сутки. Гуннар добавил еще за день, положив себе непременно найти оказию и передать ей деньги. Это выйдет куда дороже, чем те несколько медяков, в которые обошелся ночлег, но все равно. До вечера время еще оставалось, но все, что Гуннар смог — рухнуть на постель. Наверное, Эрик был прав, когда советовал не вылезать из кровати хотя бы до утра.

Он заставил себя не думать, кто из четверых, точнее, пятерых… Что толку гонять по кругу одни и те же мысли, если не за что зацепиться? Встанет на ноги — попробует разобраться.

А, может, его знакомые и в самом деле ни при чем, и искать надо среди не пятерых, а пяти сотен? Жаль, что не получилось сделать копию с описания. Жаль, что не получится просто сделать вид, будто ничего не случилось, и пусть одаренные сами разбираются, кому по душе пришлись чужие ритуалы на крови.

Очень хотелось напиться.

***

Проснуться удалось только к обеду. Очень хотелось проваляться в постели до вечера, но еда сама в рот не прыгнет, как и монеты в кошель. Хорошо, что он забрал у Ингвара не все подчистую, оставив немного на совсем уж черный день. Кто ж знал, что он настанет так быстро.

Лавка встретила его закрытой дверью, в проушины поверх здоровенного замка была вдета бечева, скрепленная печатью с гербом города. Гуннар озадаченно покрутил замок в руках, гадая, что бы могло случиться. Из-за двери соседнего дома высунула голову девчонка с русыми косичками, зыркнула любопытно, исчезла. Гуннар подождал, пока девчонка выглянет опять, подбросил в ладони медяк, словно тот случайно в руках оказался. Жаль монету, хватило бы на раз поесть, но просто так никто с незнакомым сплетничать не будет.

— Что с соседями случилось?

Девчонка опять сунулась за дверь, проверяя, не прибежит ли кто взрослый да не отправит делом заниматься, заодно и денежку присвоив.

— Так угорели. Недели две назад. Все померли, и мастер, и жена, и дети. Вот же несчастье…

Она явно повторяла за кем-то из взрослых, но сожаление на лице было искренним. Наверняка гоняла по улице с младшенькой мастера, ей примерно столько и было. Но чего бы Ингвару взбрело печь топить? Ночи понемногу становились все холоднее, но не настолько, чтобы не хватало теплого одеяла. Тем более что жена под боком… Впрочем…

— Когда, говоришь, это было?

— Да в ту ночь, когда первый заморозок ударил. Помните, иней лег?

Когда Гуннар сам едва не околел, до дома добираясь. Он, впрочем, в ту ночь топить не стал, горячего вина хватило, чтобы спокойно уснуть до самого утра. Но Ингвар мог рассудить иначе. На свою беду.

— Родня осталась у него, не знаешь?

— Женина родня, вон, через четыре дома. А хозяина родичи, говорят, в Осередке, дали знать.

Гуннар благодарно кивнул, бросил девчонке монетку. Родня жены наследовать не может, разве что приданое вернуть. Кабы жена жива осталась — другое дело, стала бы хозяйкой. Значит, до денег ему не добраться по меньшей мере месяц. Пока родич из Осередка доедет, пока в наследство вступит, пока то да се…

Жаль Ингвара, и вовсе не из-за денег. Угораздило же.

Но теперь, как бы ни хотелось не быть никому обязанным, придется засунуть гордость в известное место и идти к Руни, вдруг какой заработок подвернется.

***

Сив, как и в прошлый раз, была вежлива и приветлива, но к столу не позвала, и Руни не стал приглашать. От благодарностей отмахнулся, дескать, ничего ему это не стоило, жаль, только не успел вовремя. На вопрос о работе только покачал головой.

— Не каждый день что-то появляется, сам понимаешь. Олаву его помощника нашел?

Занятно, и это знает. Гуннар помедлил, негромко спросил, глядя в глаза:

— Работы нет, или ее нет для меня?

— Ее нет. — Руни отвел взгляд. — Я сделал все, что мог, вытащив тебя оттуда. Но…

— Репутация, — кивнул Гуннар.

— Пойми, ко мне приходят как к начальнику стражи, а не…

— А не к тому, кто якшается с убийцами, — усмехнулся он. — Понимаю. Прости, больше не побеспокою. Сколько ты положил на стол верховному вместе с допросными листами?

— Ты ничего мне не должен. Может, потом, когда все подуспокоится…

— Едва ли. — Гуннар поклонился. — Еще раз благодарю за заботу.

— Погоди. Я слышал, у тебя из дома кое-то пропало. Постараюсь найти.

— Так тебе и скажут.

— Нет, конечно, — хмыкнул Руни. — Но я знаю, кого послать с расспросами и к кому. Всему должен быть предел.

Очень хотелось, уходя, шарахнуть дверью, но милая девочка Сив ничем этого не заслужила. А вот Руни наверняка понимал, что делает — что ж, своя рубашка всегда ближе к телу, ничего иного и ждать не стоило.

Кажется, сказанное в сердцах станет пророческим — сдохнуть ему под забором. Занять не у кого, наверняка до всех знакомцев слухи уже дошли, невиновные ведь не оказываются над свежим трупом по уши в крови, верно? Да и занятое надо будет возвращать, а как? Отчаиваться рано, конечно: если уж совсем ничего не подвернется, пробежится по трактирам, которых в Белокамне не меньше пяти дюжин, да с полдюжины постоялых дворов. Где-нибудь да нужен будет вышибала. Совсем не тот заработок, к которому он привык, но сойдет на первое время. А не получится можно будет выйти на рыночную площадь, в тот ряд, где собирались наемники, не успевшие сделать себе имя. туда приходили купцы, искавшие меч для небольших и не слишком хорошо оплачиваемых поручений, но иногда могло и повезти.

Как в тот раз, когда на рынок явился Колльбейн Дюжий, искать людей для охраны каравана. У него, младшего сына купца, золота было в обрез, да и само предприятие выглядело чересчур рискованным слишком далеко, слишком надолго. Повезло.

Но на рынок это на крайний случай, другого ничего не останется. Белокамень большой. работа найдется… если и на другой конец города слухи не дойдут. А вдруг дойдут — останется только убраться из Белокамня, сменить имя и молиться, чтобы никогда в жизни не встретить старых знакомых. И таким образом признать, что все же виновен.

Он решил, что бегать-искать будет завтра, все-таки силы еще не до конца вернулись. К тому же завтра как раз придется съезжать из «Аиста», подыскивая нору попроще и подешевле. Зашел к скорняку, сказал что передумал и готов продать шкуру. Будет какой-нибудь купец хвастать, выдавая за свой трофей, пусть. И Вигдис обойдется без шикарного ковра у камина.

При мысли о Вигдис внутри заныло. О потраченных деньгах Гуннар не жалел, все равно сейчас лежали бы в подвале покойного Ингвара — к слову, если этот подвал не обчистят, воспользовавшись тем, что охранять некому. Не в серебре дело. Думать о том, что, возможно, это из-за нее он оказался на виске, было невыносимо. Не думать — не получалось. И, как ни крути, выходило, что дальше им вместе не быть. Даже если это не она. Скорее всего, ему придется уехать из Белокамня, нанявшись в приграничье: быть трактирным вышибалой — не предел его мечтаний. А ей — оставаться. Дом, связи, налаженная и обустроенная жизнь, ради чего бы ей бросать все это? Особых иллюзий Гуннар не питал — всегда найдется, кому утешить. И ее… и его. Наверное.

Чтоб тому ночному извергу вечно икалось.

А, собственно, какого рожна? Не иначе как Гуннар после пытки все-таки головой повредился. Найти тварь, добыть доказательства, и… И окажется, что это кто-то из своих. Твою ж мать!

Он в который раз призвал проклятья на голову неизвестного изверга и заставил себя не думать. Завтра. Серебра немного есть, с голода прямо сегодня не умрет, а утро вечера мудренее, даром что для него сегодняшний день начался с обеда. Наставники, и в пансионе, и в ордене учили, что судьбоносные решения нужно принимать исключительно на свежую голову, сытым и здоровым. Вот завтра Гуннар и решит.

Впрочем, когда это получалось что-то решать на ясную голову? Первым, кого Гуннар увидел, вернувшись в «Аист и корону», был Эрик. Стоял себе, держа кружку и негромко переговариваясь с хозяином. Встретившись взглядом с Гуннаром, мотнул головой в сторону ближайшего свободного стола — поговорить, дескать, надо. Протянул письмо. Узор на печати показался знакомым — такой же был на торце ножа, что он подарил брату. Да и почерк еще не устоявшийся, детский.

Эрик молча вернулся к стойке допивать свое пиво. Похоже, говорить им и правда больше не о чем. Но что понадобилось брату так скоро? И почему письмо настолько толстое? Гуннар сломал печать, преисполнившись самыми мрачными предчувствиями. Писал Рерик точно курица лапой, тут и там виднелись кляксы. Торопился?

«Я переписал для тебя обряд. Успел, и спрятал копию, прежде чем мама отобрала книгу. Она сказала, что такие вещи нельзя рассказывать всем — слишком велик соблазн. Заставила меня поклясться, что никогда в жизни не воспользуюсь этим знанием».

Заставила поклясться, но не забыть. Надо же. Может, парню повезет больше?

«Еще сказала, что свяжется с влиятельными знакомыми, чтобы нашли все списки с этой книги и сожгли. Древние легенды должны оставаться древними легендами. Жаль книгу, интересная. Ты ведь расскажешь, как все было на самом деле, когда получится встретиться? И если вдруг дела занесут тебя в Солнечный, найди меня, хорошо? До сих пор не могу поверить, что у меня есть старший брат. Рерик».

Гуннар медленно опустил лист на стол. Слишком велик соблазн. Насколько он знал, мать всю жизнь занималась старинными ритуалами, выискивая среди легенд и слухов те, что могли бы оказаться полезными. Занятие не слишком прибыльное, но в деньгах она не нуждалась. Еще до рождения Гуннара она ссудила свои накопления купцу, и с тех пор тот исправно присылал долю от прибыли.

Мать наверняка знала, о чем говорила. Но это значит…

Глава 15

Он посмотрел на Эрика.

— Кажется, я должен извиниться.

Тот недоуменно нахмурился. Сел за стол напротив. Гуннар отдал ему списки. Эрик вгляделся в строки, разбирая каракули с явным трудом.

— Что это?

Пришлось рассказывать. Про книгу, записанную со слов Фридмунда, пусть Творец примет его душу.

Эрик прочувствованно выругался.

— Кто-то из одаренных по этому описанию сможет додуматься до того, какие плетения должны сопровождать обряд, и провести его? — спросил Гуннар.

— В этом городе, должно быть, тысячи две одаренных, как я могу говорить за всех? Мне бы не хватило деталей. Но в общих чертах… — Он снова вгляделся в строчки. — Нет, не могу сказать. Я-то знаю подробности, а как бы думал, если бы не знал…

Поразмыслив, Гуннар протянул ему письмо от Рерика. Все равно в нем ничего особо уж личного нет.

— А кто его мать? — поинтересовался Эрик, подняв глаза от строчек.

— Не знаю, скажет ли тебе что-то ее имя. Лагерта Утопленница.

Эрик присвистнул.

— Спрашиваешь! — Он снова глянул в письмо и изумленно вытаращился на Гуннара. Тот сделал вид, будто не заметил. Выворачивать душу ради чужого праздного любопытства он не собирался.

— В своей области знаний она весьма известна, — медленно произнес Эрик. — И если она говорит, что это возможно… даже если сделать поправку, что таких умов, как у нее, немного…

Он надолго замолчал, в который раз перечитывая список.

— Если ставить целью не желание, а силу, просто дополнительную силу — того, что здесь есть, достаточно. Особенно вспомнив кое-какие старые книги, как это наверняка сделала твоя… Лагерта. С книгами и легендами о тех временах, когда одаренные едва не истребили друг друга.

— Болли Кровавый, — сказал Гуннар.

— Ты знаешь? Это не те истории, которые рассказывают…

— Пустым? — Гуннар усмехнулся.

— Тем, кому дара не досталось, — не отвел глаз Эрик. — А ты бы стал на нашем месте?

Легенды говорили, что во времена оны одаренные, которых тогда рождалось куда больше, властвовали над остальными людьми. Но власти всегда не хватает, и брат восстал на брата, пока тех, кто владеет даром, почти не осталось. Тогда верх взял Болли Кровавый, безумец, покоривший половину известного мира. Тот, кто держал триста наложниц и приносил в жертву ложным богам рожденных от них детей. Пока мерзость деяний его и его приспешников не переполнила чашу терпения Творца и тот не обрушил на землю огненный дождь, после которого тьма на много лет укрыла землю, едва не погубив все, что на ней. И только молитвы благочестивых вернули свет.

Но потом снова была война: лишенные дара обвинили одаренных в пережитых бедах. Тогда жгли любые книги, где было хотя бы упоминание плетений, и мир едва не скатился в пучину невежества. А, может, и скатился, кто сейчас разберет? Одаренных истребили бы всех, если бы не появились тусветные твари, которых не остановить без плетений. Некоторые ереси до сих пор утверждали, что тварей призвали одаренные, поняв, что обречены. Правда, тех, кто исповедовал такую ересь, казнили безжалостно.

«Память людская коротка, — говорила мать. — Два-три поколения, и происшедшее либо забудут, либо переврут настолько, что оно станет своей противоположностью. Поэтому так важны записи». Которые очень легко скрыть, оставив лишь в библиотеках для одаренных.

Весьма известна в своей области, значит… Чего еще Гуннар по недомыслию своему не захотел знать? Впрочем, теперь уже неважно, все равно не исправить.

— Выходит, легенды не лгут, а Болли был не помешанный, — сказал он.

— Он не был помешанным. И, наверное, там, на востоке, когда-то случилось что-то подобное. Но у нас ритуал забыли, а там сделали так, что знать о нем и использовать могли не все.

— Но силы всегда не хватает?

Эрик невесело усмехнулся.

— Не буду лукавить, соблазн есть всегда. Цена высоковата.

Но если описания в книге достаточно хорошо образованному и любознательному человеку для того, чтобы воссоздать обряд, хоть и не в том изводе, что практиковался на востоке, значит… Гуннар провел ладонями по лицу, чувствуя, как внутри тает, кажется, намертво скрутившийся узел, а щеки загораются стыдом. Заставил себя посмотреть в глаза другу.

— Значит, убийцей мог быть кто угодно. Я должен…

— Перестань, — перебил Эрик. — Я думал так же. И Руни ты же слышал.

А еще значит, убийца не остановится. Но об этом можно подумать позже.

***

Он сам не понял, как оказался у дома Вигдис. Сгреб ее в охапку, едва открылась дверь, забыв на миг и о прохожих, и о прислуге, ткнулся носом в волосы.

— Это не ты… Это может быть кто угодно. Хвала Творцу, это не ты…

Она глянула снизу вверх, изумленно и радостно. Погладила по щеке.

— Совсем извелся, бедный ты мой… Но…

— Потом, все потом… — Он потянулся к застежке амулета. — Прислуга?

— Поденщица уже ушла. Пойдем в спальню.

Гуннар сам не заметил, как рассказал ей все: и про книгу, и про брата, и про последний разговор с матерью.

— Так вот почему… — Вигдис осеклась на полуслове. — Я никогда с тобой так не поступлю.

— Знаю. — Он прижал ее крепче.

— «Лучше сдохну под забором», значит… Умеешь ты разговаривать с женщинами, которые тебя любят.

— И желают добра от всей души, — криво усмехнулся он. — Какую только гадость люди ни называют любовью и какую только мерзость ни творят, искренне желая добра.

Но, может, она что-то поняла? Не стала же заставлять младшего забыть.

— Умеешь, — повторила Вигдис, отводя ему со лба прядь волос. Гуннар поймал ее ладонь, прижался щекой, на миг закрыв глаза.

— Мне надо идти. — На самом деле сейчас он вовсе не хотел никуда идти.

— Останься, — попросила Вигдис, не отрывая руки. — Хочешь — на ночь, а хочешь… — Она осеклась, резко встала, отвернувшись. — Я бы хотела сказать «насовсем», но скоро этот дом перестанет быть моим. Но пока он мой… — Она снова обернулась. — Останься. Прошу. Я устала быть одна.

Да, дом… Он совсем забыл, занятый своими заботами. Надо спросить у Эрика, получилось ли. И если не получилось, может, в самом деле поискать в пригороде что-нибудь попросторней? На двоих? Размечтался, одернул он себя. Сначала разобраться бы, на что самому жить. Впрочем, об этом после.

— Правду говоря, сегодня мне совсем не хочется никуда идти.

Вигдис снова юркнула в постель, прижалась всем телом.

— А потом?

— Палец в рот не клади, да? — хмыкнул Гуннар.

— Пользуюсь моментом… Хотя бы пока не найдешь новое жилье. А пока ищешь… Что плохого в том, что женщина боится ночевать в доме одна и нанимает телохранителя? — продолжала она.

— Который будет денно и нощно охранять ее тело от холодной постели? — он рассмеялся, качая головой. — У меня нет сил с тобой спорить.

— Так не спорь. Хочешь спать один — места хватит.

— С тобой разве уснешь? — улыбнулся Гуннар, взъерошивая ей волосы. — Но один не хочу.

Потом, когда ее голова снова устроилась у него на плече, Гуннар сказал:

— Сделай мне большое одолжение…

Она приподнялась на локте, глянула вопросительно.

— Не ходи одна поздним вечером. Пока я здесь — буду тебя провожать. А если придется уехать — что-нибудь придумаем.

Вигдис недоуменно на него посмотрела. Гуннар почти ожидал шпильки, дескать, уже указываешь, что делать, а чего нет, но она промолчала, лишь взглядом попросив объяснить.

— Кто-то убивает одаренных. Я боюсь за тебя.

— Должен же он когда-то остановиться.

— Я слышал, что силы никогда не бывает слишком много. Он не остановится.

— Думаю, мне нечего бояться. — Она откинулась на подушки.

Конечно, одаренные меряются не силой, а плетениями. Но болт с наконечником из небесного железа — и грош цена тем плетениям. Или простой камень в затылок, как было с Эйлейвом.

— Не знаю, каков был тот, в чьей смерти обвинили меня, и второй, но Скегги был не дурак подраться.

— Думаешь, Скегги тоже? — снова поднялась на локте Вигдис.

— Почти уверен.

Не было у него повода бежать куда глаза глядят, бросив вещи и деньги. И, получается, тот убийца обосновался в «Шибенице» или где-то неподалеку. Кто-то из завсегдатаев?

— Я боюсь за тебя, — повторил Гуннар.

— Как хочешь. — Она лукаво улыбнулась. — Будет лишний повод тебя увидеть. Но потаскаешься за мной неделю-другую и поймешь, что зря волновался. Все будет хорошо, вот увидишь.

***

То ли он все же научился не просыпаться, едва под боком зашевелится Вигдис, то ли в большом доме и в самом деле нетрудно не мешать друг другу, а, может, просто умотался накануне, но продрать глаза Гуннар сумел, когда солнце уже стояло высоко над крышами и нахальный луч, пробившись сквозь занавеси, устроился на лице.

В углу комнаты обнаружилось все необходимое для того, чтобы умыться и привести себя в порядок, на поставце у стены ждал поднос, накрытый вышитым полотенцем. Кувшин с молоком, хлеб, сыр, несколько ломтей холодного мяса. Словно Вигдис заранее знала, что он выползет из постели только к середине дня, когда уже и не грех поесть, и неважно, что утро не было заполнено заботами, как предписывал Творец.

Рядом с едой лежала записка, придавленная ключом, судя по размеру, от дома. Гуннар пробежал глазами строчки — да, так и есть. Пожелания доброго утра и хорошего дня — он усмехнулся — просьба не ждать, дескать, дел много, как всегда, предложение заняться собственными. Но если он по-прежнему намерен провожать ее вечерами, то пусть встречает в «Шибенице». И ключ от дома, приходи и уходи, когда пожелаешь. Он снова усмехнулся — вот ведь упрямая.

Остаться, конечно, хотелось. Но жить в доме женщины на ее деньги? Он бы не согласился на такое, даже умирая от голода. И чтобы до этого не дошло, надо заняться делами. Кажется, придется все же постоять на рынке — успел он отвыкнуть от того, что выбирают его, давно выбирал сам. Но до того — потолкаться, поразузнавать. Обойти трактиры, как собирался накануне, купеческие лавки. И держать уши открытыми, вдруг еще что подвернется: едва ли на весь огромный Белокамень всего два торговца информацией. День предстоял хлопотный.

Впрочем, те хлопоты оказались пустыми: там, где Гуннара узнавали, давали от ворот поворот, а где нет — и своих вышибал хватало. Он вернулся на постоялый двор уставший и злой, забрал сумку с вещами. С Иде прощаться не стал. Собирался, но она разговаривала с незнакомым мужчиной, на плече которого переливалась радужным сиянием брошь в виде языков пламени. Чистильщик. Ничего странного в этом, наверное, не было — почему бы Иде и не столковаться с кем-нибудь да не попытаться вышибить клин клином? Судя по лицам, именно к этому дело и шло — взгляды, улыбочки. Гуннар не стал забивать себе голову чужими делами. Надо встретить Вигдис, он действительно за нее опасался.

***

Народа в «Шибенице» оказалось непривычно мало — обычно к этому времени все столы заняты, а сейчас добрая половина пустовала. Еще непривычней была тишина, повисшая, едва он перешагнул порог. Гуннар оглядел зал — почти все знакомые. И вся компания здесь — вон, в углу, Вигдис, золотистые пряди закрывают узкую спину, ниспадая до самой лавки. Напротив дородный мужчина и два мордоворота в шрамах, любопытно, зачем ему при такой охране еще кто-то, чтобы к Вигдис обращаться? Вон те трое мечей явно зашли просто поесть и скоро уйдут. И вон тот купец с подручными тоже. За столом у двери скучает без дела отряд в полдюжины мечей — при виде Гуннара притихли, зыркая, словно на чудище из зверинца. Приятели Сигрун глаз отводить не стали, заржали. Тощий и долговязый парень толкнул в бок патлатого соседа, пальцем указан на Гуннара. чтобы тот точно понял над ним смеются. И вон там еще трое одаренных, их Гуннар только в лицо знал, глянули недобро и придвинулись ближе друг к другу, что-то обсуждая.

Эрик с Ингрид, зашли поесть после долгого дня. Эрик приветственно махнул рукой, Ингрид улыбнулась. Гуннар кивнул в ответ, дескать, сейчас. Подсаживаться к Вигдис Гуннар не собирался, когда она закончит с делами, даст знать. Поест пока, тем более что и компания есть. Он подошел к стойке.

— Хлеба и пива.

Бьёрн к деньгам не притронулся.

— Тебе тут больше не рады.

— Висельники будут перебирать знакомствами? — усмехнулся Гуннар.

— Может, мы и висельники, но не изуверы. Сам уйдешь, или помочь?

— Помоги, — сказал Гуннар не повышая голоса. — Если готов подтвердить свои слова телом или мечом.

Если ответит «телом», придется туго. В кулачной драке Гуннар был не силен, хотя доводилось, конечно, и бить морды и самому получать. Но это не имело особого значения — бывает, что просто приходится говорить и делать то, что должно, полностью сознавая, чем это может кончиться, потому что альтернатива еще хуже. Но Бьёрн помолчал. Очень внимательно на него глядя, взял монеты, поставил на стойку полную кружку, накрыв добрым куском хлеба.

— Разное говорят. Что взяли с поличным над распотрошенным трупом. Что сам признался, а на свободе лишь потому, что нашлось, кому занести. И что, наоборот, на виске и с огнем не признался, потому и выпустили. Кто знает, что правда?

— Если я не оговорил себя под пыткой, с чего бы мне делать это сейчас? — пожал плечами Гуннар.

Хотя близок был, очень близок, не отвлеки тогда Руни судью… Вот потому и не высказать ему все, что на душе, потому и будет снова улыбаться при встрече, хотя по-прежнему относиться уже не станет.

Гуннар отхлебнул из кружки — в горле пересохло — вернул ее на стойку. Как же там звали этого… «Сам на Эйлейва злобу затаил, или нанял кто?» — всплыло в сознании. Гуннар развернулся, обводя взглядом зал.

— Кто-нибудь еще тут хочет обвинить меня в смерти одаренного Эйлейва и готов доказать свои слова?

Поймал встревоженный взгляд Вигдис, едва заметно мотнул головой — не лезь. Она так же коротко кивнула.

— Я, — поднялся один из притихшей троицы. — Я, одаренный Альрик, прозванный Бешеным, говорю, что ты бесчестно убил моего названного брата Эйлейва, и готов доказать это своим даром и своим мечом, чтобы лишь один из нас двоих остался жить.

Вот, значит, как… Вигдис дернулась было, но промолчала, умница. А вот Ингрид молчать не стала.

— Согласно уложению Джерарда Бесштанного о чести и бесчестии, тот, кого Творец оделил даром, может выставить за себя одаренного.

— Джерард умер два века назад, — сказал Альрик. Перевел взгляд на Гуннара. — Или спрячешься за юбку?

— У нее ни одной юбки нет, — хмыкнул Эрик вроде бы себе под нос, но в наступившей тишине услышали все. Добавил чуть громче: — А я их и вовсе никогда не носил.

— Я ношу иногда, — подала голос девка из отряда Сигрун, имени которой Гуннар не знал. — Но доведись вызывать пустого, обошлась бы мечом.

Гуннар усмехнулся — ее слова явно предназначались не Альрику. Только вот его самого подобные подначки не задевали уже много лет, так что и отвечать ей незачем.

— За штаны я тоже прятаться не буду, — сказал он, улыбнувшись Эрику. Кивнул Ингрид — мол, спасибо, но не стоило. И дело было вовсе не в том, что сам он был уверен, что справится с Альриком. Скорее всего, не справится. Но знал, на что идет, вслух спрашивая, кто еще желает доказать его вину. А проиграет — покойнику плевать, что о нем говорят живые.

— Я, Гуннар прозванный Белобрысым, говорю, что на мне нет крови твоего названного брата, и готов доказать это своим мечом, чтобы лишь один из нас двоих остался жить. — Сам напросился, по-другому теперь не ответить. — Пусть все, кто здесь, будут тому свидетелями, и пусть Творец будет на стороне правого.

— Пусть Творец будет на стороне правого, — отозвался Альрик.

— На задний двор идите, — вмешался Бьерн. — Чтобы кровищу за вами не отмывать.

Они кивнули почти одновременно. Переглянулись. Гуннар, пожав плечами, шагнул к выходу первым. В спину не ударит — слишком много народа вокруг, после такого только сменить имя и бежать в глушь, где никто не узнает. Если сумеет живым убраться. Так что можно идти без опаски.

Почти без опаски. В ордене говорили — вам никогда не увидеть плетений, как видят их одаренные. Но вы можете их почуять, потому что ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Нужно только быть внимательным к себе и тому, что вокруг. Непривычные мысли и странные чувства, внезапно пересохшее горло — точнее, иссохший воздух, из которого собрали воду, чтобы обрушить на голову или залить легкие…

Сквозняк, шевельнувший песок — сколько служанки ни надраивали каменный пол трактира, постояльцы все равно приносили с улицы — в шаге от ноги, у двери на задний двор. Гуннар обернулся, вопросительно поднял бровь, в упор глядя на Альрика. Тот растерянно перевел взгляд с него на дверь, развернулся в зал.