Охота на волчат

Глава 1

Холодный, похожий на ледяную застывшую пленку туман обжигает носовую полость. Надутая сумка, собранная второпях, тянет за плечо и мешается. Укутываюсь в старый вязанный кардиган и и замечаю, как костяшки бледных рук краснеют на холоде. Натягиваю сумку повыше на плечо, сутулюсь, кутаю ледяные ладони в рукавах. В семь утра едва ли приходится думать о том, какое холодное в этом году лето. Сонное начало дня обнимает замороженным туманом людей– сонных, голодных, с трепещущим волнением в груди. Они медленно шагают по перрону, тащат за собой тяжёлый груз чемодана, колесики которого громко тарахтят на трещинах асфальта. С тревогой вглядываюсь в серьезные, красные от холода лица, и ощущаю, как током по моему телу проходит нервозность. Внутренние органы начинают быстро дрожать, переступаю с ноги на ногу и каждые пять секунд проверяю время на телефоне. Минуты медленно капают и стекают по позвоночнику очередной волной мурашек. Сердце бешено колотится в груди, в голове нарастает паранойя. Я догадываюсь, что никто не додумается меня искать. По крайней мере здесь. По крайней мере сейчас. Но тупое животное волнение, медленно перерастяющее в страх, кричит: "Бежать. Бежать. Бежать." Наконец-то приходит долгожданный поезд. Трясущимися руками отыскиваю в кармане джинс паспорт и билет. Сердце рвется наружу, глупые панические мысли роятся в голове.

А что, если ты уже под прицелом? А вдруг они стоят прямо за твоей спиной?

В панике оглядываюсь, но вижу лишь пустой перрон и несколько человек, стоящих поодаль. Мысленно проклинаю себя за трусость и сжимаю челюсть– так проще справляться со страхом. Протискиваюсь в узкий проход поезда, и в нос ударяет соленовато-кислый запах человеческого пота, затхлости и рельс. Типичный "парфюм" поездов дальнего следования. Ловлю на себе недовольные взгляды тех редких пассажиров, что уже сидят в вагонах. Протискиваюсь на свое место и оказываюсь под грозным взглядом какой-то старушки. Типичная гражданка советского союза с белой кожей, которая вздувается на складках рук и ног, редкими седыми волосами, собранными в пучок, обвисшими щеками и недовольным изгибом бровей. "Такой, как она, угодить нельзя."–отмечаю про себя, и жадно ищу пристанище своему взгляду. В такие моменты хочется просто исчезнуть, слиться с обстановкой. В моем случае это единственная возможность скинуть с себя прошлое. Старуха недовольно вздыхает, закидывает ногу на сидение, словно она вовсе не принадлежит ей, и начинает раскладывать пасьянс. На вздутых жиром пальцах блестит кольцо, под ногтями чернеет грязь, на огрубевших подушечках морщинами расплывается старость. Представляю ее небольшой дачный участок где-то под Калугой, заветшалый домик с покосившейся крышей, немощного глухого старика, и двое взрослых состоявшихся детей, которые пропалывают огород, только чтобы отдать дань уважения матери, но в уме мечтают о ее кончине. Представляю ее крик, брань на больного супруга, наставления как и что делать правильно, ворчание по поводу и без него. Человек, которому надоела жизнь. Чувствую к ней неприязнь и достаю из бокового кармана сумки наушники.

Все бросить. Все забыть.

Включаю какую-то песню, прислоняясь головой к стенке и чувствую как огромным шаром от сердца медленно откатывает волнение. Пульс начинает биться реже, и я ощущаю небольшую сонливость и голод. Мимо меня проходят люди, как пингвины неловко качаясь из стороны в сторону с тяжкой ношей своего чемодана. Вагон быстро наполняется гулом человеческих голосов, звоном чашек и свежим запахом постельного белья. Поезд медленно трогается, а затем набирает и набирает обороты. Ритмичный стук колес, мелькающие дома за окном. Остаётся вдалеке мой город, мои знакомые, моя биография. Осознаю, что больше не буду тем человеком, которого растила моя мама, которую баловала бабушка и с которой общались друзья. Я теперь другая, и от этого становится грустно и немного тревожно. Прижимаюсь щекой к окну, смотрю на деревья, на встающее из-за горизонта солнце, на летящих в синем полотне неба птиц. Становлюсь все дальше и дальше от самой себя. От себя настоящей. Раньше я всегда презирала лицемерие и двуличие. А теперь сама являюсь такой и чувствую свою беспомощность перед обстоятельствами. Хочется плакать, и я отрываюсь от бескрайних просторов за окном и оглядываюсь. В вагоне уже много народу, на верхней кровати, прямо над старухой, уже лежит мужчина с набитым портретом женщины на левой руке и в тельняшке. На сидениях сбоку сидит довольно милая женщина, лет 30-ти, с убранными в косу русыми волосами и с кружкой чая в руке. Неприметная особа– типичные черты лица, без особых изъянов, но и без чарующей красоты. Джинсы, белая футболка, голубая кофта поверх– так носят все, и она не исключение. Ее глаза встречаются с моим оценивающим взглядом, рот расплывается в легкой улыбке. Робко, едва-едва поворачивается на своем сидении в мою сторону. Я понимаю, что она хочет, чтобы я подсела к ней, но внутри меня сидит нерешительность, которая боится контактировать с людьми.

А если она одна из них?

Отбрасываю мусорные панические мысли и, ещё раз убедясь в ее безобидности и робости, сажусь рядом. Она улыбается уже шире, оголяя свои чуть желтоватые зубы. Осматриваю ее тщательнее– небольшие мешки под глазами, пучками собранные морщинки вокруг глаз, небольшая сутулость спины и белый незагарелый след от обручального кольца. "Развелась? Или бежит от мужа к любовнику?" Она протягивает мне аккуратную ручку с вычищенными остриженными ногтями и представляется: – Светлана. Можно просто Света. Я тоже улыбаюсь, пытаясь немного расслабиться и выглядеть тем самым дружелюбнее: – Оксана.– нагло вру и пытаюсь казаться как можно милее. Женщина попадается на эту уловку и ее улыбка растягивается ещё сильнее. Стараюсь избежать вопросов, поэтому спрашиваю первая– Вы до куда? – Я еду до Архангельска. А вы?– она уже перестала улыбаться и стало видно, что ее лицо приняло свое обычное угрюмое выражение. – Я тоже. Почему едете в такую даль? – Я еду к тетке. Она живёт неподалеку от города, в поселке. Вот хотела навестить.– Света явно врала и прятала взгляд на столе, нервно стуча ногтями по стакану с чаем. – С таким чемоданом?– я постаралась выразить неподдельное удивление и указала на гигантский ваул позади нее. – Ах, ну вы меня раскусили,– она подвинулась ближе, словно пытаясь рассказать мне то, что никто не должен был услышать. Света совсем забыла, что тут никто никому не нужен. – я уезжаю от своего мужа. Мы развелись, и я теперь еду на малую родину. В посёлке у Архангельска у меня и правда живёт тётка. Женщина говорила тихо и быстро, словно пытаясь влить как можно больше своего отчаяния в каждое предложение. Она явно не из тех, кого называют волком-одиночкой. Ей нужна стая, нужна поддержка и опора, которую она увидела во мне. Увы, но я такая же смятая и выброшенная на произвол судьбы бумажка, без имени и адреса. Свету, в отличие от меня, хотя бы кто-то ждал. Я же неслась на самый край нашей необъятной страны, чтобы утонуть в ее реках, в толпах, километрах и городах; чтобы навсегда потеряться. Внутри меня случился бардак, и я едва ли могу отличать правильно ли поступаю. Поезд несется, стуча по рельсам, унося меня все дальше и дальше от огромного великого города. Он сумел почти стать моим, а теперь я вынуждена была навсегда забыть тот период моего существования. Если бы не последние события, я была бы вправе назвать его лучшим. Меня охватывает чувство соленого отчаяния, и хочется плакать от своего мерзкого положения, от мысли, что Москву, с глубокими метро, шумными улицами, многолюдными парками и дурнящей свободой стоит забыть, от одиночества, которое обнимает меня за плечи. Но все это мгновенно сменяется чувством едкого, прожигающего волнения и липким страхом, который ползет по позвоночнику к ногам, и я тут же хочу бежать, бежать, бежать, и никогда не вспоминать тех людей, то метро, те улицы, то событие.

Что ты наделала?! Ты хоть знаешь, что теперь будет?!

Я действительно не знала. Ни тогда, ни сейчас. Этот вопрос пугает меня, как пугает своей чернотой раскрывающаяся перед ногами бездна. Я прикрываю глаза, тщетно пытаясь избавиться от этой настойчивой фразы, что дятлом долбит мне по виску. Открываю глаза, и вижу перед собой Свету, которая все так же сидит передо мной, вглядываясь своими серыми глазами мне в лицо. Я вновь ощущаю давящую на плечи реальность, и она помогает моему бардаку в голове принять прежние черты "творческого беспорядка", хотя в действительности это можно назвать только хаосом. Разговор продолжается, медленно тянутся минуты, тяжелее даётся осознание происходящего. Километр за километром поезд уходит на север. Я смотрю в окна и в душе снова начинает появляться пресный привкус апатии. – Все в порядке?– спрашивает Света. Я киваю головой, и пытаюсь выдавить из себя улыбку. – Конечно все в порядке, за меня можешь не переживать. А вот ты уверена, что твоя тетка тебя примет?– виртуозно перевожу разговор, и становлюсь для Светы блаженным сосудом, в который можно вылить излишки своих переживаний. – На самом деле нет. После смерти матери она вообще не хочет поддерживать общение. К тому же мой брак– ее рук дело. Она нас познакомила, поженила, можно так сказать. А теперь как она отнесётся к разводу? – Ты бы не ехала в такую даль, будь бы развод таким же простым как женитьба, не так ли? – на лице Светы застывает горькая улыбка. – Ты права. Он угрожает мне, преследует меня, и я боюсь. Ночевать на вокзале, если меня не примет тетка, мне кажется даже более радужным, чем чувствовать этот постоянный страх.– в воздухе повисает тяжёлое, свинцовое молчание. Чувствуется запах горечи.– Так что, как видишь, я такая же брошенка, как и ты. – С чего ты взяла, что я брошенка? – По тебе видно. В конце концов, я не первый день живу.– она снова горько улыбается и продолжает,– Где ты собираешься останавливаться в Архангельске? – Даже не знаю. Может, подскажешь какие-нибудь недорогие хорошие гостиницы на первое время? – Да, конечно.– она пишет адрес в небольшом блокноте, который вместе с карандашом достала из кармана, оторвает от него листок и дает мне. – Если будешь съезжать, обязательно сообщи менеджеру куда, чтобы я могла найти тебя, хорошо? При этих словах она берет меня за руку, мило улыбается, и я впервые чувствую себя на месте. Словно кто-то укрыл меня теплым одеялом в холодную ночь. Я соглашаюсь.

Медленно опускается ночь, темнота вуалью закрывает деревья за стеклом, оставляя только их темные очертания. Я ложусь на кровать, медленно начинаю вдыхать аромат свежевыстиранного белья и вспоминаю детство. Беззаботное, смелое, необъятное и волшебное, оно уносит меня все дальше и дальше от реальности. Кислый вкус краденых яблок, терпкий пряный запах луговых трав, которые царапали ноги и лезли в глаза, самый вкусный на свете бабушкин пирог. Это теплое вечное лето, пахнущее пыльцой и молоком закончилось, почти не успев начаться. После смерти бабушки эти воспоминания становились спасительным айсбергом в пучине грозного океана, и я сбегала на этот луг, ела эти кислые яблоки, пила это густое парное молоко, и для меня не существовало той реальности в обычном ее понимании. Моя детская беззаботная действительность была только там, в старом домике с выкрашенной синей террасой и в запахе цветущих лип в саду. Ведь "реальность" не всегда бывает правдивой, и даже не всегда то, что мы называем реальностью–явь. Я была подобна сумасшедшему, который жил в своем собственном мире, построенном на шаткой поверхности собственного воображения. Я улиткой жила в этом мире и никто никогда не мог понять, что же со мной не так. Но мне было это безразлично, что ещё сильнее раздражало сожителей моего детского дома. Но я вышла из этой игры победителем. Спрятавшись в воспоминания, меня уже невозможно было вытащить из них ни унижениями, ни насмешками. Я улыбаюсь и ощущаю, как приятно остывает моя свинцовая голова и как сознание медленно погружается во тьму сна. Я отдаюсь ему полностью, и он принимает меня в свои ватные объятия.

Ночь. Опьянение. Я чувствую чьи-то липкие прикосновения, которые, как осы, кружат вокруг меня, кусая и кусая за бедра, талию и грудь. От них нет выхода, нет убежища. Я пытаюсь отмахнуться, от чувствую свою немощь перед этими сильными жирными руками. Сальные объятья, потные лица, мерзкий смех. Моя голова кружится от алкоголя, взгляд не может задержаться ни на секунду. Все кругом плывет, и мой горящий мозг принимает самое ужасное решение в моей жизни. Что ты наделала?! Ты хоть знаешь, что теперь будет?!

Вскакиваю, голова горит, сердце очумевшей птицей пытается выбраться из грудной клетки. Глубоко дыша, пытаюсь справиться с дрожью в руках. Оттираю холодный пот со лба и делаю усилие, чтобы сдержать слезы. Снова ложусь на подушку, горячую и немного мокрую от пота, тщетно пытаюсь убедить себя, что это все уже в прошлом. Но как сложно сбросить с себя прошлое, если оно тоже часть тебя! Ощущаю бессилие перед собственной жизнью. Укутываюсь в одеяло и плачу. Я могу убежать физически, но морально я навсегда останусь прикована к прошлому, и понадобится не один год, чтобы разорвать эти оковы. Я как Прометей, прикованный к скале, и каждый новый сон, каждое воспоминание или намёк– орел, который клюет его печень. Я бессильна перед памятью. Можно разрушить здания и сжечь города, можно убить людей и подорвать мосты, но человек все равно будет помнить. Как буду помнить я в любой точке земного шара. Это неизбежно.