Охота на трюкача

Глава 1

Герои, персонажи и события в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами и организациями случайны. Если кинокомпания "Славия" существует на самом деле, автор заверяет, что та "Славия", о которой идет речь в этой книге, является плодом его фантазии, и к реально существующей не имеет ни малейшего отношения.

Автор сообщает обществу защиты животных о том, что кот по кличке Каюк также плод его фантазии.

Всё остальное в романе – истинная правда.

ПРОЛОГ

Человеку некуда было деваться.

Он бежал вдоль домов по Милютинскому переулку в полном отчаянии. Левый рукав его белой сорочки был насквозь пропитан кровью, в правой он сжимал пистолет, в магазине которого, по его подсчетам, оставалось два или три патрона. На видавший виды ПМ капитана МУРа Стрельцова стекала кровь с кисти хозяина и от быстрого бега милиционера она веером рассыпалась по голубой краске стены дома – дома, мимо которого пробегал капитан.

Он понимал, что рано или поздно смерть его настигнет – слишком многое было поставлено на карту. И поставлено было преимущественно не им. Впереди, на пересечении с Мясницкой, его ждали ещё несколько мерзавцев из числа тех, что гнались за ним сейчас. Капитан знал об этом, потому что именно там была назначена встреча матерого авторитета Кострюка с представителями кавказской диаспоры. Информацию об этой встрече, участники которой прибудут с оружием, Стрельцов получил вчера ночью, а, если быть более точным – два часа назад.

Сзади его настигали трое от Кострюка, ещё не успевшие сообщить авторитету, что капитан – "крот". Встреча на Мясницкой началась, и главной темой её был передел центральной части столицы на зоны влияния. Кольцо вокруг Стрельцова сжималось.

Он мог забежать в любой из подъездов и начать барабанить в дверь, призывая хозяев вызвать милицию. Но какой смысл это делать, если преследователи всего в ста метрах за его спиной и контролируют каждый его шаг? Они забегут в тот же подъезд и, если Стрельцову повезет, то хозяева вызовут милицию, которая приедет и зафиксирует факт смерти капитана. Стоит ли поступать так глупо, если к его трупу все равно приедут? – не через четверть часа, так через полчаса, и обнаружат не в подъезде, так на мостовой.

Услышав за спиной топот наиболее ретивого преследователя, Стрельцов резко развернулся и вскинуло руку.

Выстрел разорвал тугую тишину утра на Милютинском…

Молодой бандит из кодлы Кострюка вскрикнул от изумления, словно был удивлен наличием у капитана оружия, тело его под мощью девятимиллиметрового снаряда откинулось назад, ноги же, напротив, вырвались вперед тела и взлетели вверх.

Смерть пришла к негодяю мгновенно – она разворотила позвоночный столб – как укажут впоследствии судебные медики - и разрушила его мозг.

Подумав, сколько патронов осталось теперь, Стрельцов в отчаянии бросил взгляд на перспективу своего бегства и увидел высокий дом. Тот стоял метрах в двухстах от пересечения с Мясницкой. Окна подъезда в нем были распахнуты настежь – что не удивительно для августовской жары – обычно жители заботятся о своем комфорте без участия ЖЭКов, и крыша его соприкасалась с таким же высоким домом, стоящим чуть в стороне, скорее на Малой Лубянке, чем на Милютинском.

Крошечная, тлеющая искра спасения мгновенно вспыхнула, превратившись в факел, и капитан метнулся к этому дому. Крайний подъезд был открыт – прохлада, она обычно заходит в дом снизу. Таковы правила физики, которые соблюдают жители, даже не имеющие представление об этой науке. Они и в банях парятся, стараясь сесть под полок – там попрохладнее. Наиболее могучие лезут на полок – там самое пекло.

На Мясницкой пальбу, конечно, слышали. Три последних выстрела капитана и около десятка хлопков "вальтеров" и "беретт" преследователей не могли миновать слуха тех, кто собрался на стрелке на небольшой площади…

Взбегая на этаж, Стрельцов ещё раз обернулся и нажал на спуск.

Молодой, лет двадцати – не больше – бандит прогнулся под пулей всем телом и, царапая ногтями окрашенную стену, стал заваливаться назад.

И в этот момент выстрел этажом ниже нашел свою цель – пуля, выпущенная из "беретты" преследователем, которого в темноте подъезда Стрельцов не рассмотрел, пронзила его бок насквозь. Не задев внутренних органов, она разорвала плоть, выбили из подреберного пространства фонтан крови и с шипением ушла куда-то вверх…

Глядя на щедрый ручей крови, льющийся между пальцев, Стрельцов подумал о том, задета ли селезенка. Само по себе сквозное ранение в живот, если пуля не задела потрохов – ерунда. Как говорит судебный медик Матвей Полесов – "были бы кости целы, а мясо, оно нарастет".

- Сволочь!.. – сжав зубы так, что они скрипнули, прокричал Стрельцов и нажал на спуск.

Это был последний патрон в магазине его пистолета. Затвор отскочил назад и замер в этом инвалидном положении, демонстрируя дальнейшую полную недееспособность.

Но сам выстрел был точен.

Неизвестно, кто убирает в этом подъезде и следит за порядком, неизвестно, чья очередь нынче мыть площадку, но то, что работы у мойщиков утром будет хоть отбавляй, Стрельцов был уверен. Войдя в лоб бандита, подстрелившего капитана, пуля вышибла из его затылка пригоршню костей и густую липку жижу. И теперь, когда разгоряченные погоней мозги стекали по чисто выбеленной стене, Стрельцов отбросил в сторону табельное оружие. Он уже понимал, что тот момент, когда его будут увольнять из милиции за утерю табельного оружия, никогда не наступит.

Он не выйдет из этого подъезда живым – он был в этом уверен.

Приближаясь к чердачной двери, капитан молил только об одном – чтобы дворник этого дома был пьяницей, пройдохой, и ему не было бы никакого дела до предупреждений о действиях террористов. Стрельцову очень не хотелось увидеть на двери чердачной двери висячий амбарный замок.

И в тот момент, когда он увидел его, двухфунтовый, висевший тут, наверное, ещё с царских времен, ему захотелось взвыть от бессилия.

Сдерживая рукой окровавленный бок, капитан перепрыгнул через перила и оказался у окна, ведущего на улицу.

Все, что ему теперь оставалось, это попытаться перепрыгнуть пятиметровую пустоту, внизу которой зияла бездна, разделяющая его с козырьком балкона соседнего дома…

Отшатнувшись назад и закрыв глаза, Стрельцов мысленно перекрестился.

Для разбега у него есть что-то около трех метров.

От него до бандитов Кострюка – около десяти.

Оттолкнувшись от стены, капитан метнулся к подоконнику…

- Ме-е-ент! – задыхаясь от ярости, заорал вбегающий на площадку этажом ниже отморозок и снизу же, почти не целясь, трижды выстрелил по скользнувшей по стене цели…

Это был последний взлет капитана Стрельцова.

Уже почти оттолкнувшись от края оконной рамы, он почувствовал, как в спину ему ударила волна чудовищной силы.

Толчка не получилось – перебитые кости таза парализовали движения тела, и мозг милиционера наполнился сумасшедшей болью.

Посмотрев в начинающее голубеть небо Москвы, капитан вспомнил ту, свадьба с которой была назначена в будущую пятницу, свою мать и брата-бездельника в Рязани…

Он падал вниз, думая о том, как много в этой жизни не сделано.

Он не чувствовал боли, когда рвал собою бельевые веревки предусмотрительных хозяек, когда пробивал крышу ветхого гаража между домами…

Он жил до самого последнего мгновения – момента соприкосновения с землей.

И в тот момент, когда капитан умер, над Москвою появились первые золотые лучи восходящего августовского солнца…

- Достаточно!.. – к ветхому гаражу подошел Филаретов, посмотрел на выглядывающую из окна пятого этажа окровавленную, коротко стриженную голову бандита, которому Стрельцов вышиб мозги, посмотрел на труп капитана, и с удовольствием плюнул на место гибели милиционера. И добавил к этому многозначительному, понятному всем поступку, но так, чтобы слышал один только Гусляров: - Идиоты.

Все стали приближаться к месту смерти Стрельцова: и застреленный им в переулке молодой бандит, и двое, оставшихся в этой схватке в живых, других.

Подошли и остальные: помощник режиссера Гусляров Сергей Сергеевич, продюсер Знанский, консультант подполковник милиции Орлов.

- Какой это дубль по счету? – поинтересовался Филаретов, указывая мегафоном на продолжающего лежать капитана. Милиционер при этом выглядел хотя и окровавленным, но вполне живым – моргал и облизывал пересохшие в погоне губы.

- Восьмой, - грустно ответил Гусляров, понимая, к кому адресуется этот вопрос режиссера.

- Триста двадцать метров пленки, - быстро подсчитал Филаретов, начинающий все яснее и яснее догадываться о том, что перестает вписываться в бюджет картины. – "Кодак", отснятая тремя профессиональными камерами. Итого – девятьсот шестьдесят метров.

- Хватит, чтобы дважды снять "стрелку" на Мясницкой, - трагически добавил Сергей Сергеевич.

Филаретов вскипел до такой степени, что даже побледнел, а по этой молочной белизне поползли бордовые пятна.

- "Две стрелки на Мясницкой"!! – передразнил он помощника. – Я вам хочу напомнить, друзья мои, что на съемку Трафальгарского сражения в фильме об адмирале Нельсоне кинокомпания "Парамаунт" в сорок девятом году потратила один! – вы слышите?! – один километр пленки!..

- Вы ставите нереальные цели, - робко заметил консультант Кречетов. – Мне, например, очень всё понравилось. Ещё с первого дубля.

- М-да? – намек на профессиональное несоответствие занимаемой должности Филаретова почему-то успокоило. Взгляд его стал похож на взгляд лиса, приготовившегося вцепиться в морду лося. – Вам понравилось? А, позвольте полюбопытствовать, что именно? Бег истекающего кровью капитана Стрельцова по переулку со скоростью восемьдесят километров в час? Или, быть может, его прыжок из окна?.. Да встаньте же вы, наконец, Шубин!..

Поняв, что мизансцена потеряла актуальность, каскадер поднялся и отряхнул брюки.

Выбранная для съемок площадка была частично изолирована от зрителей, особенно та часть сцены, где капитан падал из окна, поэтому Филаретов вел себя раскованно, не боясь выглядеть чересчур придирчивым – перед ним были только те, кто задействован в съемках.

Многообещающе обойдя главного героя – режиссер, по всей видимости, решил оставить его на закуску – Филаретов лукаво приблизился к его дублеру.

- Шубин, вот вы скажите мне… Я вас как коллега коллегу спрашиваю… Вы, ведь, один из лучших каскадеров страны, верно?

Не желая выглядеть неприлично, Шубин от ответа уклонился. Филаретова это вполне устроило, и он, зажав мегафон под мышкой, обеими руками затянул на затылке узел седой косички.

- Вы никогда не были свидетелем того, как нерадивые хозяева, привезя картошку с поля, сбрасывают мешки в погреб, надеясь ссыпать её в короб тогда, когда появится свободное время?

Ответа снова не последовало, но направление мысли режиссера уже дошло до понимания всех. По мере того, как шла беседа, эпицентр серьезного разговора обрастал новыми слоями участников картины.

- Послушайте, - запротестовал, увидев это, Шубин. – Я вас, Андрей Арнольдович, конечно, уважаю. Вашу творческую мысль, педантизм уважаю и гармоничное сосуществование в вас яркости мысли и действа. Но как ещё, по-вашему, должен выпасть из окна капитан милиции, у которого раздроблено пулей основание позвоночника?

Повернувшись к съемочной группе тылом, каскадер продемонстрировал окровавленный низ рубашки и пропитанные красной краской белые брюки в районе заднего кармана.

- Быть может, мне стоило с разломанной жопой перепрыгнуть на соседний дом и продолжить бегство? Я не спорю, кино есть кино, но должны же быть какие-то ограничения.

- Перестаньте спорить со мною, Шубин! Кино есть кино… От кого я это слышу? От актера, который с "разломанной жопой" вываливается из окна и при этом крутит ногами и руками, чтобы не удариться при падении и не испытать боль?

- А вы хотели, чтобы я упал головой вниз? Вертикально? Плёнку экономите?

- Экономлю, - подумав, спокойно ответил главный режиссер. – Тем более что вас в фильме больше не предвидится.

- Ваш юмор не уместен, - зловеще заметил Шубин.

- А вы боли боитесь.

Спор затягивался, участники фильма разбились на два прайда: половина поддерживала идею Филаретова, вторая, чуть тише, роптала о правде дублера.

- Боли не боится только животное, - парировал каскадер. – У вас же неверное представление не только о внутреннем мире каскадера, но и том, что снимаете в целом.

- Ну-ка, ну-ка, - зловеще оживился Филаретов. – Интересно было бы послушать…

- Внутренний мир трюкача… - начал Шубин.

- Нет, нет, - насмешливо перебил Филаретов, - о целом, пожалуйста.

Если с мнением о том, что Филаретов не понимал внутреннего мира каскадеров можно было очень и очень поспорить, то сам Шубин о внутреннем мире режиссеров не имел представления наверняка. А потому, не помышляя о последствиях, начал рубить правду-матку без задних помыслов и без упомянутых им же "ограничений":

- Во-первых, что это за стрелка московской братвы с кавказскими диаспорами? Это имеет место быть на самом деле! – но, простите, само место выбрано… мягко говоря, неудачно. Даже самому законченному отморозку не придет в ледяную голову мысль назначить встречу с намечающейся перестрелкой в пятистах метрах… мне даже как-то неудобно это произносить… в пятистах метрах от Лубянской площади! В трехстах метрах от здания Аппарата уполномоченного по правам человека в России! В ста метрах от ближайшего отделения милиции! Вон там оно! – Шубин показал за дом изогнутым пальцем. – Почему бы им в таком случае не на Красной площади "стрелковаться"? Перспектива для съемок – лучше не придумаешь. А главный герой бежал бы в Казанский собор, где я ожидал бы его на самом верху.

Филаретов эти замечания пропускал мимо ушей. В голове его уже созрел кое-какой план, и он отступил от дублера, давая всем понять, что участвовать в дальнейшей дискуссии не намерен. Шубин стоит на столь низкой иерархической лестнице кино – если, вообще, стоит – что толковать с ним о традициях этого вида искусства не представляется никакой возможности.

- Так, так… - поощрил дублера Филаретов. – С этим понятно. Во-вторых что?

- Во-вторых, сама идея, - в этой части спора Шубин совершил ещё большую глупость – он ввел в стан своего врага сценариста. – Капитан милиции бежит по Милютинскому переулку, сожалея о том, что не сумел вовремя предупредить коллег о преступном "толковище". А за ним бегут члены организованного преступного сообщества, так же трагически сожалея, в свою очередь, что не в силах предупредить своих коллег о предателе. Это что за дичь, хочу я вас спросить? У нас что, отменили мобильную связь? Или у всех восьмерых участников сцены одновременно закончились деньги на лицевом счету?

- Это наше кино, Шубин, - трагически объяснил сценарист Жигалкин.

- Да, - саркастически заметил Шубин. – А сначала это был ваш роман. Я прочел его. Из крайней нужды - до конца. Плакал, и читал. Из профессиональной необходимости. И заметил, что у всех без исключения главных героев и персонажей средства мобильной связи то появляются, то исчезают. Исчезают в основном тогда, когда они крайне! – заметьте – крайне необходимы!.. Убийства совершаются исключительно из-за убийств, чего не бывает в жизни. Любовь - ради привязки этих убийств к якобы жизненной правде. А капитан Стрельцов и в романе, и в фильме носит пистолет за поясом белых брюк и в белой рубашке, - Шубин шагнул в сторону консультанта. – Вы скажите, товарищ подполковник, психически уравновешенный милиционер будет носить промасленное оружие за поясом белых брюк, прикрывая его полой белой рубашки?

- Бывали исключительные случаи…

- Я хочу напомнить, что Стрельцов в этой одежде ходит весь фильм! Все сто двадцать шесть минут, включающих, в соответствии со сценарием, две недели времени! В белой рубашке, белых же брюках и с зубочисткой в зубах. Это нормально, товарищ подполковник? С зубочисткой в зубах: "Предъявите ваши документы" – это нормально? "Крошка, ты меня волнуешь" – с зубочисткой – это в порядке вещей? Но вот когда я прыгаю из окна, зубочистки у меня нет. Пулей вышибло?

- Вы всего лишь дублер, Шубин, - заметил сценарист Жигалкин, чувствуя на своей спине увеличивающиеся в количестве взгляды. – Ваше дело рисковать и играть ту часть роли, которую не может выполнить актер.

- Да нет, пусть продолжает, - разрешил Филаретов, план в голове которого уже принял окончательные очертания. – Мы – единый коллектив. И, как в разведке, каждый имеет право выразить свое мнение. Говорите же, Шубин, говорите ещё…

- В-третьих, и последних… прости Олег, но на площадке ты выглядишь… неубедительно. И мне даже как-то неудобно совершать в воздухе и на воде кульбиты от твоего имени. В тебе весу – шестьдесят пять килограммов и, по мнению Андрея Арнольдовича, именно ты должен ломать стены, бросать через бедро тяжеловесов из кавказской диаспоры и ломать челюсти хулиганам, которым ты по пояс. Неверный подбор актеров, словом… Я понимаю, конечно – кино, раз надо, значит, надо… Но на роль Стрельцова больше подошел бы, по моему разумению, не ты, Олег.

Вслед за сценаристом в стан Филаретова перешел исполнитель главной роли Олег Витальевич Никодимов.

- А как же Брюс Ли? – после долгого общего молчания заметил сценарист Жигалкин. – Его рост был сто пятьдесят пять сантиметров.

- А, мы снимаем китайское кино? – коварно улыбнулся Шубин. – Тогда где мой большой меч? Но дело и не только в Олеге Никодимове! Ольга, играющая Варечку Звонареву, любовь Стрельцова, боится постельных сцен и её страсть к капитану МУРа похожа на равнодушные вздохи… прости, Олечка – гулящей девушки.

- Значит, вам уже и Варечка не яркий персонаж? - лакомясь собственным ядом, полюбопытствовал Филаретов.

- В первую очередь, конечно, Стрельцов. Ну и, Варечка, тоже. Не идет любовь в фильме, не идет! Не верю! А как выглядит авторитет Кострюк?! Витя!.. – Шубин, которого понесло окончательно, обращался к актеру Галушко. – Вот эти все – "гадом буду", "зону топтал" и прочее – архаистика, потерявшая актуальность! Так изъясняются, уважаемый актер Галушко и автор сценария Жигалкин – я к вам обращаюсь – не преступные авторитеты, а малолетки, попавшие в колонию за кражу колбасы из сельпо.

Шутки пропали даром. Если в вопросе о выборе места сцены со стрельбой и "стрелкой" некоторые из труппы поддерживали Шубина, хотя и не высказывались столь категорично, то после его последней тирады стан поддерживающих каскадера совершенно опустел.

- Ну, и продюсер Знанский тоже хорош, - вдруг сделал совершенно суицидный выпад Шубин. – Набрать такой несоответствующий типажам состав для такого жутчайшего сценария… Впрочем, и то и другое друг друга стоит.

- Так, день пропал, - констатировал Филаретов.

В контексте происходящих событий это заявление выглядело многообещающим. Для думающей части занятых на съемках лиц, во всяком случае.

- Я устал, - сообщил каскадер. – У меня болит спина. Я ею восемь раз ломал крышу гаража. Прикажете ещё один дубль?

- Ни в коем случае. Вы уволены.

Лицо Шубина окаменело, взгляд его остановился на подбородке режиссера. В окровавленной рубашке и брюках, покрытый пылью, он выглядел очень устрашающе.

- Как вы сказали?

- Я сказал, что можете уже прямо сейчас отправляться в бухгалтерию за расчетом. Все свободны до завтрашнего дня! – объявил собравшимся, потеряв интерес к собеседнику, Филаретов. – Завтра начинаем со сцены "Стрельцов – Звонарева"…

- Мне кажется, - едва слышно для прохожих на соседней Малой Лубянке, но очень отчетливо для всех его окруживших, сказал Шубин, - вы об этом пожалеете. Очень пожалеете…

В ответ на это, совершенно ничем не подкрепленное заявление, Филаретов взял под локоть Гуслярова, который из политических соображений не принял в творческой перепалке никакого участия, другой рукой он прихватил продюсера Знанского и повел их к своему креслу.

- Мне срочно нужен каскадер. Если не лучший, то хотя бы тот, кто был похож на Шубина… но молчалив, как Сергей Сергеевич. Чего это вы меня ни разу не поддержали, Гусляров?

- Вы и без меня были великолепны.

- Да-да, конечно… Скажете тоже… Так какие будут предложения?

И тут Знанский вдруг хлопнул себя по лбу, невероятно испугав этим как главного режиссера, так и его помощника.

- Есть такой. Но…

- Дорого просит?

Знанский замялся и посмотрел на окно, из которого полчаса назад выпрыгнул Шубин.

- По признанию Международной ассоциации телохранителей он является лучшим на планете...

Уперев руки в бока, Филаретов посмотрел на него осуждающим взглядом.

- Тогда почему я уже восьмой месяц мучаюсь с говорящим каскадером Шубиным? Он дорого берет? За трюк с прыжком с дома на дом, скажем, сколько? Пятьсот запрашивает?

- Деньги для него не главное.

- Работа! – взвился Филаретов. – Работа! – вот что главное для него! Как я боготворю таких людей… Значит, и триста - вполне реальная сумма?

- Начните с малого, - не отрывая взгляда от верхней части дома, двусмысленно предложил продюсер. – С бутылки виски…

Глава первая

Усилием воли разлепив веки, Крайков некоторое время смотрел в потолок. Взгляд его при этом напоминал матовый блик донышек пустых пивных бутылок, покрытых пылью. Проснулся он ещё четверть часа назад. Нестерпимо хотелось в туалет. Но прежде чем попытаться встать и направиться в уборную, ему хотелось вспомнить, где он, почему в таком состоянии и что с ним случится, если он откроет глаза.

Мысли приходили с опозданием, поскольку последнее уже состоялось. Глаза он, хотя и с трудом, открыл, но от этого ничего не менялось. И до того, и после перед глазами была белая пелена, сквозь которую рассмотреть ответы на первые два вопроса было решительно невозможно. Следующим этапом возрождения был язык. От нёба он оторвался с каким-то угрожающим треском, и некоторое время валялся где-то во рту, как пересохшая половая тряпка, оставленная хозяйкой в углу ванной комнаты перед отъездом в отпуск.

Вспомнить, что происходило до того момента, как он потерял себя в пространстве, Игорю не удалось. Оставалось лишь выяснить, где он. Быть может, это и даст ответ на все, мучающие его сильнее жажды, вопросы.

Ага, стало быть, есть ещё и жажда… И в туалет хочется так, что режет уже не внизу живота, а где-то в спине, и пить хочется нестерпимо. Понимание этого дало некоторые надежды на возвращение сознания.

Главное, чтобы не в больнице. И не в морге. Хотя… впрочем… интересно, у трупов язык трещит? И Крайков нахмурился, что очень не шло ему в таком состоянии – лицо его и без того походило на передержанное в духовке яблоко. Попытка пошевелить глазными яблоками с грохотом провалилась. Грохот обрушился куда-то на темень и заставил на секунду снова прикрыть веки.

Последний раз такое ощущение Крайков испытывал, когда его выудили из воды после прыжка с борта океанского лайнера.

Терпеть это дальше нет никакой возможности, - подумал Крайков и, напрягая все силы, стал подниматься на плоскости, словно внезапно оживший и только что отпетый покойник.

Осознав себя в вертикальном положении, он почувствовал и другое – на голову его словно положили рюкзак. Самое время было снова открыть глаза.

Что он и сделал, обнаружив себя сидящим в трусах на собственной кровати в собственной квартире.

- Это состоялось, - услышал он, и подозрение прокралось в его душу. Складывалось такое впечатление, что произнес это не он.

Проверять между тем сил не было – для этого нужно было повернуться как минимум на девяносто градусов. Только так можно было охватить взглядом всю комнату. Помня, что случилось, когда он попробовал шевельнуть глазами, Крайков решил не торопить события и прислушался к себе.

- Вы по-прежнему настаиваете, что это именно то, что нам нужно? - снова раздался этот отвратительный голос, и становилось ясно, что он звучит не в нём.

Крайков находился в состоянии страдающего от бешенства животного, когда очень больно смотреть на свет, а всё услышанное разрывает мозг и вызывает рвоту. Поморщившись, он решился опустить одну ногу с кровати.

- Теперь не уверен, - послышалось следом.

Очень, очень хотелось понять, что происходило с ним все то время, точку отсчета которого он уже не мог восстановить в памяти. Собственно, памяти, её, вообще, не было. Он словно восстал из небытия в первородном виде и сразу в возрасте тридцати пяти лет.

Опустив ноги, он увидел стену, справа виднелся выход из комнаты, а ещё правее в тени опущенных штор виднелись два странных типа, сидящих в креслах Крайкова.

- Вы, наверное, очень удивились, увидев у себя в квартире незнакомых мужчин? – поинтересовался тот, что был постарше. Волосы его были седы и разбросаны по плечам. Нос чуть крючковат, однако во всем этом беспорядке чувствовался какой-то шарм, разбираться в котором у Крайкова не было ни сил, ни желания.

- Ничуть, - просипел Игорь. Прокашлялся и добавил: - Ничуть.

На одной половине лица его явственно выражалось желание встать, вторая выражала сомнение в том, что это закончится благополучно.

Седовласый бросил на спутника издевательский взгляд и снова обратил свой взор к хозяину квартиры.

- Игорь Александрович, вам известно такое имя – Кислицын Михаил?

С трудом переведя почти вскрикивающие от боли глаза, Крайков посмотрел куда-то в живот автору вопроса.

- Разумее-тся. Мы с ним закончили военное училище… В одной роте учились… Сейчас Миша командует подводными морскими… пловцами… на Северном флоте где-то… пятнадцать лет… - Крайков хотел подумать о том, почему он должен отвечать на этот вопрос, но решил повеременить. Последние недели его жизни складывались таким образом, что он стал обретать новых друзей, забывая старых, и не исключено, что сегодняшняя дискуссия ни что иное, как продолжение вчера начатой темы.

Поднявшись с кровати, он направился в туалет.

Когда он пропал из комнаты, разговор в ней продолжился.

- Я убью Знанского, - угрюмо пообещал седовласый. – По его мнению, это как раз та фигура, которая сможет заменить Шубина?

- Не торопите события, Андрей Арнольдович, - возразил второй, выдвинулся из мрака утренней занавеси и теперь появилась возможность как следует разглядеть и его.

Выглядел он лет на сорок – на десяток лет младше своего собеседника, пострижен, в отличие от него, аккуратно, чувствительной же разницы в одежде не было никакой: на нем были джинсы темно-синие и голубая рубашка, на том же, кого он именовал Андреем Арнольдовичем, джинсы голубые, а рубашка серая. Впрочем, на груди Андрея Арнольдовича на цепочке висели ещё и очки, очков же на младшем "незнакомом мужчине" не было. Ни на груди, на цепочке, ни в кармане, в футляре, их не было нигде. Сергею Сергеевичу Гуслярову они были без надобности – зрение у спутника Андрея Арнольдовича было превосходное.

- Что будем делать? – иронично проговорил Андрей Арнольдович. – Попросим продемонстрировать пару трюков? Хотя нет… Один я уже видел. Он так ловко встал с кровати! Теперь, если он попадет в унитаз, это, видимо, и будет второй трюк.

Сергей Сергеевич возмутился.

- Послушайте, Знанский, ведь, нас предупреждал! И мы знали, куда едем, поскольку по совету всё того же Знанского захватили бутылку виски.

Андрей Арнольдович раздраженно поджал губы, отвернулся и стал рассматривать обстановку.

Особым изыском она, надо сказать, не отличалась. Вдоль самой длинной стены комнаты стояли упакованные коробки из-под сигарет, набитые вещами до такой степени, что больше походили на раздутые саквояжи. Обнаружить под потолком люстру не представлялось возможным. Вместо неё на электрическом шнуре вызывающе свисала лампочка, прикрученная посредством другого шнура, и эти скрутки из оголенных проводов почему-то зародили в Андрее Арнольдовиче Филаретове ещё большее раздражение. Даже большее, нежели рвущий душу похмельный кашель из туалетной комнаты.

Мебель состояла из кровати, белья на которой не было, а лишь подушка без наволочки и стеганое, не по сезону, одеяло, двух кресел, занятых гостями, телевизора и подставки под него. Посреди комнаты стоял столик, на котором высился максимум пустых бутылок и минимум израсходованной по назначению закуски. Недавно был ещё и шкаф, но теперь от него оставались лишь стены, днище и верхняя стенка. Все остальные составляющие были свинчены и аккуратно поставлены рядом. Тут же лежали молоток, клещи, и шурупы с отверткой. По всей видимости, хозяин начал разбирать шкаф, но что-то помешало ему довести работу до логического конца. Обои, они были. Вызывающей расцветки, зелено-оранжевые, они уже давно привели Андрея Арнольдовича в бешенство. На какой-то отрезок времени он, убаюканный заверениями спутника о том, что "Знанский дело знает" и - "я верю Знанскому больше чем себе", успокоился. Но сейчас, когда в душу его стали прокрадываться подозрения что два часа бесплодного сидения рядом с совершенно безжизненным телом пропали даром, Андрей Арнольдович снова занервничал. В этом состоянии он и находился, когда послышался звук сливаемой воды и грохнула закрываемая в уборную дверь.

Войдя, Крайков уже более осмысленным взглядом осмотрелся, но удивления гостям снова не выразил. Их словно и не было в его квартире. Либо, наоборот, они находились тут так давно, что обращать на них внимание и удивляться было бы так же глупо, как удивляться, скажем, окнам.

Добравшись до кровати, он в три приема нагнулся, из-за чего в спине его что-то хрустнуло (и окончательно взбесило Филаретова), поднял скомканные брюки и выпрямился. Звук, вырвавшийся при этом из уст его, был столь мучителен, что Филаретов выскочил из кресла, словно под ним лопнула пружина.

- Ну, всё! С меня хватит!.. Гусляров, следуйте за мной, если не хотите потерять ещё один день. Знанскому мое огромное… глобальное человеческое спасибо! Я представляю, как этот мерзавец сейчас хохочет и валяется по полу, поджимая под себя колени!..

- Это ваше? – не обращая никакого внимания на привычный для него начальственный срыв, поинтересовался Гусляров. Он стоял у той самой стены перед одной из коробок и с удивлением рассматривал какой-то плоский предмет.

Гнев Филаретова пропал так же привычно быстро, как и зародился. Видимо, Гусляров очень хорошо разбирался в психологических устоях этого человека. Тем не менее, Андрей Арнольдович заметил, и заметил довольно резко:

- Я вычту потраченное впустую время из вашей зарплаты.

Но Гусляров его словно не слышал.

- Игорь Александрович, это ваше?

- Там что написано? – глухим, дребезжащим, похожим на звук треснувшего кларнета, произнес он и оловянным, почти мертвым (пахло от Крайкова, во всяком случае, именно так) взглядом уставился в противоположную стену. Туда, где ничего, кроме стены, не было.

Гусляров расположил тяжелый прямоугольный предмет так, чтобы на него падало солнце, и комната на мгновение озарилась ярким светом. Предмет очень напоминал диплом в рамке – он был исполнен дорогой золотистой вязью, текст был писан по-английски, но Сергей Сергеевич без труда перевел:

- "За выдающиеся заслуги от Международной ассоциации каскадеров. Игорю Крайкову. Храни тебя Бог и твоя сила. Марта, 12-го, 2001 года".

- Тогда какого черта спрашиваете? – с трудом дождавшись ответа, Крайков вставил левую ногу в левую штанину и оперся о край кровати, чтобы встать.

- Да, - сказал Гусляров, аккуратно укладывая диплом поверх целого вороха других наград – они выглядывали из коробки в полном хаосе, - вы - Крайков Игорь Александрович. Родились в рабочем поселке Ордынское Новосибирской области в одна тысяча девятьсот семидесятом году. Бывший офицер спецназа внутренних войск. Уволены за пьяную драку в ресторане по дискредитирующим основаниям. Мастер спорта международного класса по спортивной гимнастике. Причем это звание вы получили ещё до поступление в военное училище в возрасте семнадцати лет. После увольнения вступили в ассоциацию каскадеров России, и вскоре стали известны во всем мире. С вами сравнивают лишь Джона Хелпмайера из Чикаго и Олега Гулько.

- Хелпмайер боится высоты, - прохрипел, кашлянув, Крайков. – Выше пятого этажа он не поднимается, потому что считает: всё, что выше – вотчина Христа. А Гулько – позиционер, пляшущий человечек за спиной Швыдкого во время передачи "Культурная революция"… Форсу - море, мастерства - лужа.

Крайков застегнул на брюках ремень, прикрыл глаза, исполненные мучительного желания чем-нибудь напиться, и направился к столику. Поднял одну бутылку, потряс, посмотрел на свет, поставил. Вторую. Та тоже оказалось пуста. На четвертой или пятой случилось чудо. Прервав свой монотонный монолог, совершенно не интересующий Крайкова, Сергей Сергеевич подскочил к своему креслу, вынул из-за него портфель – дорогой, из крокодиловой кожи - и щелкнул замком.

Принимая в руки квадратную в сечении бутылку с коричневой жидкостью, Крайков не выразил ни восторга, ни благодарности. Поискал глазами что-то в комнате, не нашел и вышел вон.

- Чудненько, - констатировал Филаретов. – Даже не поблагодарил. Прообраз полной деградации личности. Я вас, Сергей Сергеевич, страшно, конечно, уважаю, но участвовать в этом дешевом спектакле…

Он прервался, потому что в комнате снова материализовался хозяин. В одной руке он держал бутылку, во второй три пластиковых стаканчика (чистых!) и тарелку с порезанной колбасой и хлебом.

Подумав, что делать с пустой тарой на столике – она занимала всю поверхность стола - Крайков принял соломоново решение. Взявшись за край столика, он наклонил его. Когда грохот и звон затих, вниманию изумленных гостей предстал совершенно чистый стол. На него и были поставлены стаканы и тарелка. Подумав ещё, хозяин дотянулся до кровати и с ужасным визгом, похожим на звуки флейты Аида, подтянул её к столику. Так появился третий стул. Стол был готов принять пирующих.

Но хозяину этого показалось недостаточно. Он о чем-то вспомнил, с трудом добрался до окна, разбросал в стороны занавески и распахнул створку. Когда в комнату ударил свежий воздух, а шквал ветра вытеснил спертый запах недоеденной, лежащей теперь на полу селедки и перегара, гости облегченно вздохнули.

- В девяносто девятом году вы были признаны, Игорь Александрович, лучшим каскадером России, - продолжил, немного придя в себя, Гусляров, - этого же звания вы были удостоены и в двухтысячном году, и в две тысячи первом. Тогда же Международная ассоциация каскадеров призналась в том, что вы – лучший на планете…

Сдернув с бутылки виски пластиковую пробку, Крайков с явным огорчением обнаружил в горлышке застрявшую пробку. Штопора же в его доме, как и радио, не водилось отродясь.

- Я знаю, как сделать, - взметнулся над столиком Гусляров и протянул руку к бутылке. – Нужно вилкой внутрь впихнуть…

Но Крайков, зажав бутылку в руке, дернул ею в сторону так, что Гусляров мгновенно успокоился. Картина была похожа на ту, где умирающей от голода собаке навалили в миску мяса, а потом вдруг захотели забрать.

- Вилкой внутрь… - саркастически, совсем не соответствуя своему внешнему состоянию, просипел Крайков, отстранил бутылку от себя и к великому ужасу гостей, шарахнувшихся в сторону, ребром второй руки отсек бутылке горлышко. – Некогда пихать…

Впечатленный Филаретов обмяк лицом и поднял закатившееся под ноги запечатанное пробкой горлышко. Водрузив очки на нос, он оценил качество стекла – стенки сосуда были никак не меньше трех миллиметров, длина горлышка не более семидесяти. Отсечь такой нарост от стеклянного изделия? Рукой?..

Нервно разлив виски по стаканам, Крайков жадно замахнул свою долю, убедился в том, что содержимое дошло до места назначения, налил ещё и снова замахнул. После этого нежно поднял с тарелки пластик колбасы, надкусил, и положил на место. Во взгляде его начал появляться блеск.

- Ну-ну, - кивнул Крайков, адресуясь явно к Гуслярову, - что было дальше?

Посмотрев на Филаретова, Сергей Сергеевич принял от него горловину, посмотрел, и поднял свой стаканчик. Держать непослушный сосуд было трудно, потому как он был наполнен до краев. Он никогда не возражал против того, чтобы выпить, особенно шотландский виски, который обожал, но никогда в жизни не употреблял предмет своего обожания такими порциями. А потому, пригубив ровно столько, сколько вмещала в себя порция ресторанной пятидесятиграммовой рюмки, опустил стаканчик на стол.

Крайков между тем, чьи мысли явно шли в разрез с планами гостей, решил, что пора было знакомиться. Вся необходимая процедура, предшествующая этому, была соблюдена. И теперь следовало узнать - кто есть кто. Того, во всяком случае, требуют элементарные правила приличия.

- Я так понимаю, что вчерашний вечер мы провели вместе, - заходя издали, начал разведку боем Крайков. – Но вы чувствуете себя, по моему разумению, гораздо более уверенно, чем я…. Я бы… в этой связи, так сказать… чем мы вчера занимались – ну, по крайней мере, я? А?

Филаретов продолжал неуверенным взглядом рассматривать странного собеседника, Гусляров, воспользовавшись наступившей паузой, захватил инициативу в свои руки.

- Понимаете ли, в чем дело… Игорь Александрович, ответить на ваш вопрос чрезвычайно трудно… я бы даже сказал – невозможно. Проблема этого заключается в том, что мы прибыли к вам полтора часа назад и всё это время сидели, ожидая вашего пробуждения. Признаться, в какой-то момент нам даже показалось, что этого не произойдет.

- Значит, выпивал я вчера не с вами? – с трудом пробираясь сквозь дебри корректных фраз гостя, уточнил Крайков.

- Мы видим вас впервые в жизни.

– Очень жаль. Я совершенно не помню, что было вчера. И, наверное… - он бросил взгляд на количество пустых, раскатившихся по комнате, бутылок. – И, наверное, позавчера. Последнее, что стоит в моей памяти не шелохнувшись, это моя жена. Она сказала – "собери вещи и чтобы до четверга твоего духа здесь не было"... Сегодня что?

- Сегодня как раз четверг, - интимно сообщил Филаретов.

Крайков заметно занервничал. Он вспомнил, как в субботу, то есть, пять дней назад, сразу после развода с женой, результатом которого явилось добровольное отречение Крайкова от квартиры в пользу бывшей супруги, она попросила его собрать всё ему принадлежащее и съехать.

Для того чтобы выполнить категорическую просьбу Татьяны Крайковой, с которой Игорь прожил четыре года, два месяца и четырнадцать дней (он считал по календарю, радуясь, что испорчен лишь столь короткий срок жизни – у упомянутого Миши Кислицына, с которым он переписывается пятнадцать лет, дела ещё хуже – тот женился ещё на третьем курсе и сейчас помышляет о расставании), нужны были, как это не пошло звучит, деньги.

Во-первых, заплатить за будущую съемную квартиру. Второе, не менее важное условие: по минимуму устроить будущий быт. Крайков плохо представлял, как он будет жить без холодильника, телевизора и кровати. Ну и, в-третьих, нужно было есть и… как не горько это признавать – пить.

Но денег не было. Как не было перспектив их получения в ближайшее время. Эту мысль Игорь носил в себе последние шесть месяцев, и особенно ответственно – с прошлой субботы. Настолько ответственно, что никак не мог понять, кто сейчас находится перед ним и зачем. В этой связи наконец-то родился вопрос, который должен был прозвучать ещё четверть часа назад:

- Позвольте полюбопытствовать – вы, вообще-то, кто?

Вместо ответа Гусляров вернулся в кресло, из которого выбрался лишь для того, чтобы посмотреть, что ещё находится в волшебной коробке с наградами. Сейчас он держал в руке золотую статуэтку атлета, отдаленно напоминающую "Оскар". Разница была лишь в том, что в отличие от голливудской статуи, очень похожей на освобожденного советскими войсками узника Освенцима, награда Крайкова представляла собой хорошо сложенную фигуру атлета, которая руки держала не на животе, словно для причастия, а несла над головою нечто очень напоминающее комету. Пьедестал для фигурки был исполнен из дорогого лакированного дерева, а сечение на золотой бирке свидетельствовало о том, что владелец этой награды – лауреат престижной премии "Олимп".

- Кажется, тогда вы продемонстрировали миру, как можно упасть в воду с высоты в тридцать метров и остаться при этом в живых, - словно самому себе напоминая эту историю годичной давности, проговорил Гусляров. – До вас этого не делал никто.

- И сейчас не делает, - дожидаясь ответа на свой вопрос, заметил Крайков.

- Премия в двадцать тысяч долларов, мировая слава… вы никогда не работали за деньги, и вас никогда не занимало то, что происходит вокруг вас. Вас интересовал риск, верно?

- В первую очередь риск. И деньги, конечно, тоже. Да и кто не подумывает о славе? Не тратьте попусту время, я сейчас не в том состоянии, чтобы вести философские беседы.

- Спиваться вы стали полгода назад, когда поняли, что вашу жену, в отличие от вас, в первую очередь интересуют деньги. А менее всего – ваша тяга к поиску первой группы инвалидности. Она от вас ушла, и вскоре вы стали свидетелем её измены. С этого все началось…

Крайков замолчал, решив досмотреть этот "дешевый спектакль" до конца. Выбросить комедиантов за дверь никогда не поздно. В конце концов, это именно они вернули его к жизни при наличии его, абсолютно пустых, карманов.

- Полгода назад вы перестали заниматься собой, - продолжал безапелляционно вклиниваться в биографию незнакомого ему человека Гусляров. – Мораль потеряла для вас смысл, работа на конкурсах и фестивалях каскадеров стала казаться трудной. Вы посчитали, что пора уходить на пенсию – из слабости посчитали, от безвыходности. Между тем при разводе с женой вы потеряли всё, и сейчас пьете, потому что не в силах на трезвую голову придумать что-то, что могло бы спасти вашу жизнь. За шесть месяцев вы превратились в алкоголика второй группы. Та самая инвалидность, которой боялась Татьяна Крайкова. Доказательством тому служит необходимость похмеляться - лечить подобное подобным. Вы нанесли по своему организму чудовищный удар, поскольку никогда ранее не употребляли спиртное в таком количестве.

- Я его, вообще, не употреблял.

- Даже при условии вашего феноменального здоровья жить вам осталось что-то около года, - словно и не замечая равнодушной ремарки хозяина, продолжил Гусляров. - Быть может, вы протянете десять. Но лучше уж год, потому что через триста шестьдесят пять дней вы окончательно убедитесь в том, что с погибельной страстью вам не завязать, прежнюю форму не вернуть, и не доказать в тридцать пять лет миру, что вы в состоянии вернуться. И оставшиеся девять лет вы будете невыносимо мучиться оттого, что не оказались в силах прожить эту жизнь достойно. Такие дела, Игорь Александрович.

Крайкову хотелось рассмеяться в ответ на эти бредни, но губы не хотели раздвигаться в веселье, а голосовые связки словно онемели. Всё что ему оставалось, это облизаться и доесть колбасу. Он предвидел, что рано или поздно ему придется объясняться с самим собой, но не смел даже предполагать, что такой вердикт будет вынесен человеком, которого он видит впервые в жизни.

- Вы сейчас уже не в состоянии делать то, что приносило вам славу раньше, - то ли спросил, то ли констатировал Филаретов.

- Что вам нужно? – это было самым лучшим способом уйти от этого непонятного обращения. Этот вопрос не выражает ни согласия с только что сказанным, ни возражает ему.

- В вас сейчас вселяет тревогу, - продолжал настырный Гусляров, - понимание трагедии полного безденежья. Кажется, вам нужно переезжать. И мне почему-то думается, что вам не на что даже вызвать машину, чтобы та вас доставила к новому месту жительства. Но, главное, вам некуда переезжать. Новый угол требует определенных затрат, а ваш лицевой счет пуст, как казна Белоруси. – Гусляров вздохнул и посмотрел на статуэтку: - Это очень, очень большая проблема… Лично мне она представляется неразрешимой.

После этой фразу Крайков совершенно перестал понимать что-либо. Он вынужден был признаться самому себе в том, что голова его и мысли в ней находятся в полнейшем беспорядке.

- Стало быть, вы приехали, чтобы позлорадствовать? Или вас Татьяна подослала, чтобы выселить из квартиры? – озарение пришло внезапно, и это было единственное объяснение. – А если я сейчас…

- Ну-ну, - упреждая неминуемо приближающиеся действия Крайкова, выставил перед собой руку Филаретов. Он решил вмешаться, увидев в глазах хозяина знакомый ему блеск. – Вы нас превратно поняли. Если нас кто-то и посылал, то это господин Знанский. Такого-то вы помнить должны, в самом-то деле!

- Этого рвача, интригана, крохобора и склочника? Как же, помню.

- Вот и чудненько, - и от удовольствия от совпадения его мнения о фигуранте с мнением Крайкова Андрей Арнольдович даже порозовел. – Господин Знанский отрекомендовал вас нам как лицо, нуждающееся в средствах и специалиста высшего класса. Признаться, сейчас я нахожусь в некотором замешательстве, поскольку в первом я убедился, а второе… никак не могу себе внушить даже насильно… Скажите, господин Крайков, в вас осталось хоть что-нибудь от того класса, о котором так взахлеб уверял меня Знанский?

Игоря осенило новым подозрением.

- Уж не пришли ли вы для того, чтобы уговорить меня кого-нибудь пришить за небольшую сумму?

Филаретов не на шутку рассердился.

- А к вам частенько захаживают с такими предложениями?!

Крайков с удовлетворением убедился, что глаза, как и голова в целом, больше не болят, тошнота если не исчезла, то спряталась, боль в теле отступила. Нет, с такими предложениями – пришить кого-нибудь, к нему не подступали ни разу. Тогда с чем эти подступают?

- Хотите заказать на вечеринку олигарху шокирующий прыжок с коммунального моста?

Найдя во взглядах посетителей полнейшее разочарование, Крайков вспомнил о главном вопросе седовласого.

- Осталось ли во мне что-то от прежнего класса? – задумчиво протянул он, озираясь в поисках чего-то важного. И вдруг решительно махнул рукой и… в глазах его заплясали напившиеся чертики. – А, давайте, посмотрим!..

Через мгновение он был уже у балкона, через два – стоял на нём.

Перепуганные гости не без труда выбрались из-за столика и бросились за ним. Кто его знает, чего ждать от гражданина, похмелившегося четырьмястами граммами виски…

- Это вы что сейчас собираетесь делать?! – завопил Филаретов. – Ну-ка, стоп-мотор! Стоп, я сказал!..

Но было поздно.

Встав на перила своего балкона, расположенного на восьмом этаже дома по улице Большая Полянка, Крайков прицелился, присел и… прыгнул вниз.

- Бежимте отсюда, Сергей Сергеевич! – бледный, как молоко, закричал Филаретов. В суматохе он то бросался к выходу, то метался по комнате, соображая, не нужно ли где стереть отпечатки собственных пальцев. – Мы пропали! Мы пропали к чертовой матери!.. Нам ещё не хватало находиться под подозрением у МУРа! Я убью Знанского, я убью его!..

- Андрей Арнольдович… - пробормотал более мужественный Гусляров. Он стоял на балконе, перегнувшись через поручни, и не отрывал взгляда от какой-то точки внизу. Филаретов понял – от мокрого места. От лужи крови и кучи костей. При этом Филаретов был уверен в том, что мозгов на асфальте не окажется. – Подойдите сюда, будьте так добры…

Что-то яростное, пропитанное адреналином чувствовалось в голосе Гуслярова, нечто такое спокойное, что седовласый поостыл и приблизился к помощнику.

- Не заставляйте меня смотреть вниз, - прошептал он. - Скажите, он умер сразу? Он не заходился в страданиях?

- Посмотрите на этого мертвеца!

Филаретов собрал все свое мужество в кулак и перегнулся через перила. Увиденное его не то что поразило. Оно его ввело в ступор.

Алкоголик второй группы Крайков висел, удерживаясь руками за нижнюю часть ограждения балкона, расположенного на пятом этаже того же дома по той же улице Большая Полянка и вполне благодушно раскачивался. Между балконами подъезда, где жил Крайков, и балконами соседнего подъезда было никак не менее шести метров. Промахнись сумасшедший пьяница хоть на дюйм, его пришлось бы долго отскребать от асфальта автопарковки.

Между тем висеть Крайкову надоело, и он, подтянувшись, взобрался на балкон. Снова встал на перила, подпрыгнул, но теперь полетел не вниз, а вверх. Таким же образом он поднялся с шестого этажа на седьмой, а с седьмого – на восьмой. Между его балконом и балконом, на котором стояли странные гости, были все те же шесть метров – нынче строят на совесть точно.

- Игорь Александрович, - умоляюще заговорил Филаретов. – Я заклинаю вас выйти через квартиру и зайти к себе через дверь!

Вместо ответа Крайков опять взобрался на перила. На этот раз в его глазах светился откровенный шантаж – руками за стену он не держался.

- Вы приняты на работу! – закричал Филаретов, и выглядело это вполне искренне. – Тысяча долларов в месяц в любом случае! Столько же за каждый трюк с применением автомобиля! Полторы за трюк с водой! По двести за каждый любой трюк!..

- Годится, - согласился Игорь с расстояния шести метров. – Давайте же посчитаем. Один я уже выполнил. Хотя такой трюк… Ну, ладно, пусть двести. Плюс тысячу задатку сразу, потому что мне нужно куда-то - черт возьми! – переезжать! А куда переезжать и на что – я не знаю. Итого – одна тысяча четыреста долларов.

Даже в такой ситуации у Филаретова, который считал, как калькулятор, но без оного, возникли претензии.

- Я согласен, Крайков, но выходит тысяча и двести долларов, а не тысяча и четыреста! Пересчитайте же!

- А я говорю, что одна тысяча и четыреста долларов, - упрямо заявил Крайков, спрыгнул с перил, отошел в глубину балкона, разбежался, снова вскочил на скользкие перила… и под разрывающий тишину высоты вскрик Филаретова прыгнул с соседского балкона на свой.

Когда руки его мелькнули пред двумя джинсовыми посетителями, у обоих оборвалось сердце. Глухой удар о нижнюю часть балкона они слышали, но этот звук не был гарантией того, что их мучитель на нем закрепился. Когда же появилась одна ладонь, а следом и другая, обрывающая с груди Филаретова цепочку, оба успокоились и вернулись в комнату.

- Верните очки! – приказал без гнева Филаретов. – Вы сумасшедший идиот, Крайков.

- Где мои деньги?

- Неужели вы думаете, что я таскаю их с собой? Поедемте, я выпишу вам чек в офисе… Я дам вам только тысячу "подъемных", - проявил свои экономические данные Филаретов, когда стало ясно, что кризис миновал. - Вы приняты на работу, Игорь Александрович. Но если посредством этих денег вы будете подниматься, как поднимались сегодня, а не используете их на благое дело, я взыщу эти деньги с вас через суд. Всё ясно?

Уже окончательно пришедший в себя трюкач посмотрел на ручьи пота, струящиеся по лицам гостей, и хмыкнул:

- Хотелось бы только узнать, на какую работу. Пока думаете над ответом, сходите в ванную, незнакомые мужчины, умойтесь. А я пока в комнате приберу, что ли...

Шокированные последними минутами пребывания в этом доме Филаретов и Гусляров уже было двинулись в сторону ванной, как вдруг остановились. Андрей Арнольдович стал задумчиво чесать подбородок, а Сергей Сергеевич стыдливо оперся на стену.

- В чем дело, работодатели? – удивился Крайков. – Ополоумели от находки? Или я ещё должен выслать резюме по факсу?

- Вы знаете, Игорь Александрович, в вашей ванной находится человек, - сообщил Филаретов, несколько успокоившийся после "кастинга" и вновь настроившийся на деловой лад. – Вы его знаете?

Вопрос для Крайкова был труден, поскольку он не мог ответить и на более простой – где он был и что делал вчера сам.

- Вряд ли. Хотя, быть может… - подняв с пола несколько бутылок сразу, он подумал, - …и знаю.

Филаретов заволновался.

- Этот человек спит в вашей ванне, доверху наполненной совершенно ледяной водой. И он отрекомендовался нам, как Михаил Кислицын.

- Мишка? – Крайков застыл и уставился на гостей невозмутимым взглядом. – Вы меня разыгрываете? В последний раз я видел его на выпуске двадцать четвертого июня девяностого года. Мы переписываемся, но не виделись мы пятнадцать лет, - давая понять, что не любит добрые розыгрыши, он дотянулся до бутылки виски и вылил остатки содержимого в свой стакан.

Поскольку выражение на лицах гостей виноватым от неудачной шутки не становилось, Крайков снова опустил бутылки на пол, выпустил из второй руки стакан и направился из комнаты. В ванную – поняли гости.

В дверях Крайков ошеломленно замер, поскольку все сказанное незнакомцами было правдой. В его ванной… спал подполковник Кислицын. Он был совершенно обнажен, в одной руке под водой сжимал пустой бокал, во второй – разбухший до невероятных размеров свежий номер "Доски объявлений", распахнутый на разделе "Знакомства". Вода в ванной – Крайков потрогал – была совершенно невыносимой температуры.

В голове Игоря стала медленно восстанавливаться хронология вчерашнего дня.

- Вот незадача… Я кое-что припоминаю… Миша приехал ко мне вчера в обед… точнее, не приехал, а позвонил мне на мобильный из "Шереметьева"… Я встретил его, мы немного посидели…

При словах "мы немного посидели" Филаретов многозначительно посмотрел вглубь комнаты.

- А уже ближе к ночи, в половине двенадцатого… Кислицын сказал, что ему нужно принять горячую ванну…

- Ну, тогда она была, конечно, горячей, - заверил Гусляров. – В этом нет никаких сомнений.

Погрузив обе руки в воду и испытывая дискомфорт от разницы температур, Крайков стал трясти чрезвычайно грузное, покрытое буграми мышц тело подводного пловца.

- Миша, Миша. Проснись. У нас гости. Миша, ты спишь в ванной.

- Да пошел ты к чертовой матери, Крайков! – по ванне пошло цунами, Кислицын перевернулся на правый бок, бокал и газету между тем, не выпустив. – Ни днем ни ночью от тебя покоя… - и снова уснул.

- Послушайте, Игорь Александрович, - зачастил Филаретов, за одно утро увидевший столько, сколько не видел за всю жизнь в голливудских триллерах и блокбастерах, - вода в ванной… как бы так сказать… Тут до пневмонии – один шаг. Если он ещё не состоялся, нужно товарища вынуть, и растереть спиртом. А ещё лучше – вызвать доктора.

Нашарив под спиной Кислицына пробку, Крайков с трудом выдернул её и посмотрел на Филаретова взглядом, полным презрения.

- Миша подводный пловец на Северном флоте – я разве не говорил? Он в Норвежском море с аквалангом в одних трусах плавает. А вы говорите – пневмония… смешно, право слово, слушать… - вытолкнув гостей из ванной и выключив свет, хозяин вытер руки прихваченным полотенцем и посмотрел на Филаретова и Гуслярова уже совершенно трезвым взглядом. - Прежде чем ехать к вам в офис, господа, я хотел бы уяснить для себя одну вещь. Я до сих пор не услышал, кто вы, чем занимаетесь, и на какую работу меня уже приняли, не особо о ней рассказывая.

Филаретов согласно кивнул. Прежде чем быть принятым на службу, работник должен знать, в чем его служба заключается.

- Дело вот в чем, Игорь Александрович… У вас есть чай? Нет? Кофе? Жаль… Нет, я не издеваюсь… Знаете, что… давайте проедем в ближайшее кафе, там и поговорим? Машина у подъезда.

Глава вторая

Первая неделя творческого союза Кайкова со съемочной группой пролетела незаметно для съемочной группы. Для Крайкова же эти семь дней оказались самыми тяжелыми за последние несколько лет.

Свой интерес к неожиданно начавшейся новой жизни он выразил тем, что сначала отказался от предложенного Кислицыным пива. Десяток холодных, сияющих янтарными каплями испарины бутылок свежайшего германского пива остались не у дел. Но только на первые два часа. Подводный пловец, которому сон в ванне с ледяной водой не угрожал ни пневмонией, ни даже чахлым ринитом, иссушил все сосуды до дна, после чего помог Игорю перевезти скудный скарб на новую квартиру.

Не обошлось и без финальной батальной сцены с женой Танечкой. Красавица – а она, действительно, была чертовски хороша – прибыла в брошенное семейное гнездо со своим адвокатом. Поскольку присутствие последнего вовсе не диктовалось происходящими событиями, Крайков тут же сделал вывод о том, что между его бывшей женой и её правозащитником существуют несколько более близкие, нежели протокольные, отношения. Впрочем, мэтр лишнего не болтал, всё больше косился на бицепсы Крайкова и трицепсы Кислицына, ходил в пространстве между кухней и коридором и в диспуты не вмешивался.

В какой-то момент разговора Крайкова с бывшей Крайковой, где перебранка осуществлялась исключительно за счет усилий Танечки, произошла сцена, окончательно испортившая мнение Кислицына о супруге каскадера. Сразу по приезду подполковник предпринял штурм души и совести Крайкова, заверяя его в том, что семейный очаг – это главное, что женщину нужно беречь, а не отдавать уже приготовленной к семейному быту какому-то гаду. Крайков возражал тем, что убеждал пловца утверждениями о совершеннейшей непригодности его второй половины к какому-либо семейному быту. Противостояние длилось всю ночь и закончилось сепаратным миром по предложению самого же Кислицына.

Так вот, уже после того, как Крайков отдал ключи от квартиры бывшей миссис Крайкофф, та напомнила экс-супругу, что за квартиру не плачено уже два месяца, квартиру она намерена продать (она напоминает ей о самых жутких годах её жизни), а, поскольку эту жилплощадь занимал именно Крайков, а не она, то он и должен внести плату либо в ЖЭК, либо ей, чтобы она внесла её в ЖЭК сама.

Кислицын спокойно допивал последнюю бутылку и ожидал, что Крайков выставит обнаглевшую даму за дверь (та получала после развода квартиру, благодушный Крайков не получал ничего, и самое отвратительное было то, что сама собой напрашивалась очевидность – Крайков отдавал квартиру этому хлюсту, который барражирует меж туалетом и прихожей!), но каскадер вдруг вынул их кармана сотенную зеленую купюру, за которую расписался в ведомости кинокомпании "Славия" и рывком протянул так и не случившейся вдове.

Но возмутило Кислицына, принимавшего участие в двадцати восьми боевых операциях на Северном флоте не это. Обладающая прекрасным слухом разведенная Крайкова Татьяна уловила звук, случившийся в кармане её бывшего мужа в тот момент, когда тот доставал банкноту. Что-то подсказало ей, что одна банкнота шуршать не будет, а две шуршат не так. И она рывком направилась к правозащитнику.

- Эрнест Модестович! Этот алкаш продал свое золото с фестивалей и располагает необоснованно крупной суммой денег!

Кислицын подавился пивом, выплеснул с полстакана изо рта на обнищавшую площадь квартиры и прокряхтел что-то, что в словаре Ожегова обозначается как "самка домашней собаки, а также вообще животное сем. собачьих". После такого демарша он ожидал от адвоката поспешных объяснений "самке сем. собачьих", что её поведение постыдно, но не дождался. Адвокат попался не из здравых рассудком, и принял тему буквально. Выйдя на середину комнаты, он обратился к Крайкову, невозмутимо собиравшему последнюю сумку, с речью:

- Господин Крайков… Госпожа Крайкова утверждает, что вы по своему усмотрению распорядились драгоценными изделиями, полученными вами на конкурсах каскадеров. В соответствии с гражданским кодексом всё нажитое супругами при совместной жизни принадлежит им обоим. В этой связи я намерен заявить в суд некую массу совместно нажитого хозяйства для её последующего раздела.

Помертвевший от отвращения Кислицын посмотрел на Крайкова взглядом, наполненным светлым баварским.

Игорь в свою очередь молча закончил упаковки сумки, сверху которой положил не вошедшие в неё домашние тапочки и саркастически посмотрел на бывшего однокашника.

- Ну, что ты теперь скажешь, мой дорогой моралист?

- Послушай, приятель, - заметил подполковник, адресуясь к адвокату и подозрительно играя дельтовидными мышцами, - а тебе не кажется это подлым? Человек за эти награды рисковал жизнью, ломался, лежал в больнице, а?

Адвокат очень кисло улыбнулся. Так улыбаются воры, вынося из квартиры парализованной старушки перегоревший утюг.

- Что поделаешь, приятель… Наше законодательство ориентировано на шаблонное исполнение воли законодателя, а не на мораль.

Крайков сориентироваться не успел. Шесть месяцев разгульной жизни и нынешнее тяжелое похмелье, лечить которое подобным новый участник съемочной группы категорически отказывался, сделали свое дело – он не успел предупредить действия огромного Кислицына.

Когда Крайков пришел в себя, выпрямляясь от сумки, мэтр уже висел в правой, высоко поднятой руке пловца, который под крики разведенной Крайковой "я вызываю милицию" выносил правозащитника в коридор.

Что происходило за дверью квартиры, не узнает теперь никто, в том числе и сам Крайков. Но что случилось после, когда замок подполковником был открыт, стало известно сразу.

На носу адвоката сияла огромная фиолетовая "слива". Танечка сначала подумала, что её спутника ударили по лицу, но подполковник убедил её тем, что объяснил – если бы он ударил её спутника по лицу, то голову этого спутника нужно было искать двумя-тремя этажами ниже. Адвокату вдруг стало стыдно. Он поспешил свернуть тему, объяснив доверительнице факт невозможности завладения золотыми наградами её бывшего мужа – он понял это только сейчас, в коридоре.

Объяснялось все просто – в военном училище сексотов отучали от желания доносить простым, но надежным способом – ему сжимали кончик носа с такой силой, что мгновенно проступающий синяк не сходил около недели. И все это время стукач был вынужден ходить со "сливой" по училищу, не в силах скрыть своего существа.

- Да, дела, брат, - вздохнул Кислицын, со скукой глядя на опустевшую бутылку пива. – Признаюсь, был категорически не прав этой ночью.

- А-а! – отмахнулся Крайков, отрывая сумку от пола. – Я всё равно ничего не помню.

- Так я поживу на твоей новой квартире с недельку?

- Хоть век живи. Но решительно прошу пива и водки мне не предлагать.

Завязав таким образом с прошлой жизнью во всех её проявлениях, Крайков занялся своим здоровьем и стал частным гостем на съемочной площадке. Понимая, как важно для каскадера войти в форму, Филаретов дал ему месяц, а сам тем временем отстучал пару запросов - в Международную ассоциацию каскадеров и такую же – Российскую.

Ответы режиссера потрясли. В главном офисе Международной ассоциации уже четвертый месяц лежало три приглашения. Первое свидетельствовало о том, что "мистеру Крайкову предложено стать лицом компании "Honda" с предложением заключить контракт на три года с гонораром 5 миллионов долларов. Второе было направлено агентом по кастингу кинокомпании "20 ВЕК ФОКС" для проб на участие в фильме с гонораром в 1 миллион 200 тысяч долларов, и третье – из федерального агентства. Через два месяца Крайкову должны были вручать награду за выдающиеся достижение в области спорта.

Вместе с этой информацией, в которой автора запроса убедительно просили сообщить местонахождение Игоря Крайкова, руководители ассоциаций давали ответ на непоставленный Филаретовым вопрос, но ответ, который стоил десятка других: Крайков рискует потерять возможность получить из рук Президента Международной ассоциации каскадеров награду "Самый выдающийся каскадер всех времен и народов".

Получив документы заказной почтой, Филаретов смотрел издали на Крайкова, который крутился на перекладине в зале тренировок съемочной группы и думал о том, как поступить.

Ситуация была двоякой. Можно было рассказать всю правду Игорю, но тогда девять к одному, что режиссер не самой известной в России кинокомпании потеряет человека, за которым охотятся ведущие киноконцерны мира. Присутствие же Крайкова в съемочной группе при его полном неведении гарантирует (при удачной рекламе и раскрутке бренда каскадера) хорошие кассовые сборы.

Знанский утверждал, что для этого человека деньги – не главное. Возможно, так оно и было, когда каскадер имел свой дом, семью и работу, которой отдавался до конца. Ему тогда на самом деле хватало средств и внимания. Но кто поручится за то, что ситуация не изменилась и Крайков по-прежнему альтруист и бессеребренник? Сейчас всё наоборот! – у него нет дома, нет жены, и за двести долларов он готов был прыгнуть с высотного здания!

Перед Филаретовым, матерым киношником и бывалым режиссером, встал выбор, разрешить который в пользу порядочности сил у него не было. В конце концов, что такое "порядочность"?

Давайте, определимся. Кто сказал, что "Славия" не окажется для Крайкова тем самым трамплином, что и "20 ВЕК ФОКС"? Стать же лицом "Honda", будучи актером "Славии", ему тоже никто и ничто не мешает. А Филаретов – профессионал. Он и поставлен на это место для того, чтобы действовать в интересах компании, для прославления её и финансового обогащения. Так что все разговоры о порядочности – не более чем пшик.

На пятый или шестой день занятий Крайкова, когда у Игоря окончательно пропали одутловатые мешки под глазами и кожа лица благодаря ваннам и правильному питанию приняла привычный здоровый цвет, Андрей Арнольдович Филаретов пригласил каскадера к себе в офис.

Предложил кофе – Крайков отказался (влияет на печень), слукавил, предложив бренди – Крайков мягко улыбнулся. Остановились на минеральной воде без газа.

Разговор Филаретов, как принято у людей, хорошо знающих свое дело, начал издалека. Рассказал о планах компании, о перспективах участия фильма на Московском международном кинофестивале в будущем году, поинтересовался, не нуждается ли его сотрудник в средствах.

Ответ на последний вопрос был "нет", хотя Крайков, раздав долги, снова находился на грани финансового краха. Если бы не участие Кислицына, который позвонил жене и сообщил, что задерживается благодаря невероятно счастливой возможности обследоваться перед пенсией в одной из московских клиник за счет флота (врал, конечно, ему не хотелось домой), Крайкову уже давно бы не на что было есть.

Выслушав скромную ложь Игоря, Филаретов вдруг засуетился и стал рыскать в ящиках стола. То, что он искал, непостижимым образом не находилось сразу. Когда же он победил свою рассеянность, на столешнице, перед Крайковым, возникла тонкая папка, состоящая из мультифор с какими-то документами, какие-то ключи от машины, документы на оную и ещё что-то, разглядывать что внимательно Игорь посчитал моветоном.

- Игорь Александрович, я наблюдаю за вами неделю. Вы чрезвычайно ответственный человек, что не может не вызывать восхищения. Дабы проявить инициативу в процессе вашей… - Филаретов смутился, но продолжил, - … реабилитации, и начать наши отношения в новом контексте, я хочу предложить вам заключить договор с кинокомпанией "Славия".

Крайков дернул бровью – постоянная работа являлась ему лишь в мечтах. Будучи человеком реалистичного склада ума, он понимал: людям, сломавшимся даже на мгновение, людям, проявившим слабость в этой жизни, не прощается ничто и не доверяется даже малое. И свое приглашение на съемки он представлял лишь как безвыходность главного режиссера, проблему которого с дублерами Крайков понял в первый же день работы, временную возможность заработать. Что будет с ним дальше, Игорь не представлял, возможно, ему придется перебиваться случайными заработками. В любом случае он был благодарен Филаретову за спасение из тянущей его на дно пропасти трясины.

- Что за договор? Времянка?

- Нет, разумеется! – рассмеялся Филаретов, как умел делать это один он. – Я приглашаю вас на постоянную работу в кинокомпанию и предлагаю заключить первый контракт сроком… ну, скажем, на пять лет.

Покусав губу, Кайков погладил рукой брючину джинсов. В последние месяцы, усугубленные кризисом отношений с женой, он разучился верить людям и в любом начинании, от кого бы оно ни исходило – от соседа с предложением выпить или от адвоката Татьяны, выстраивавшего перед ним разводную линию – видел лишь желание контрагента пожить за его счет.

Вот и сейчас, услышав Филаретова, он тотчас принялся за поиски подводного течения, могущего причинить ему ущерб.

- Вы, вероятно, думаете о том, что я могу предложить вам в обмен за ваш талант? – наклонился над столом режиссер и Крайков огорчился тому, что не умеет скрывать свои мысли. – Это, на мой взгляд, справедливо – узнать условия контракта, - откинувшись на спинку кожаного кресла, жалобно скрипнувшую под его телом, Филаретов вынул пачку сигарет и со стуком бросил её на стол. - Дабы не утомлять вас чтением длинно составленной бумаги, что лежит перед вами в трех экземплярах, я объясню её суть в двух словах… - закурил. – Итак, каждый год содержания вас в кинокомпании в качестве штатного каскадера будет обходится бюджету "Славии" в сто пятьдесят тысяч долларов США. Общая сумма контракта составит, таким образом, семьсот пятьдесят тысяч долларов.

В ушах Крайкова раздался легкий звон. Верить в свою будущность, счастливую и самодостаточную, он, конечно, верил – кто же в это не верит? Даже раковый больной свято уверен в излечении и в необходимости купить теннисную ракетку через пару месяцев лечения. Но тому, что это наступит так скоро… да чего уж – так скоро! – в то, что это, вообще, когда-либо наступит, Крайков не верил. Сейчас же получалось так, что ошибка заключалась именно в неверии.

- Разумеется, я понимаю, - продолжал, разглядывая заинтересованность Крайкова фоторепродукциями на стене, Филаретов, - что это предложение ничуть не похоже на предложение той же… скажем… "Парамаунт Пикчерс". Случись так, что вы привлекли бы их внимание, они выложили бы гораздо более внушительную сумму, нежели предлагаю я. Но, Игорь Александрович… - неплохой психолог Филаретов склонился над столом ещё ниже. – Я предлагаю вам работу в России, дома, на родине. И за деньги, которые не получают у нас даже ведущие актеры, разыгрывающие главные роли.

Наглядевшись вволю на бессмысленные картинки справа от режиссера, Крайков стал подумывать о том, что он ошибался, когда думал, что выветрил из головы весь хмель без остатка. Пройдет ещё какое-то время, и он очнется в своей однокомнатной квартире – уже не своей - и не будет ни Кислицына, ни этого седого, с хищным взглядом, режиссера, ни молчаливого хитрого Гуслярова. Не будет ничего кроме желания найти деньги на выпивку, внезапно превратившейся в стерву жены и её адвоката – это останется и будет наверняка.

- Кстати, компания считает невозможным, чтобы её сотрудник жил на съемной квартире, - продолжал усугублять мысли Крайкова мистический собеседник. – Это документы на вашу новую квартиру на Большой Никитской, которую оплатила "Славия".

Крайков уже решительно не верил в происходящее. В голове его царил полный беспорядок, мысли метались, как стая птиц и яростно кричали.

- Да! Чуть не забыл… - Филаретов дотянулся, поднял со стола ключи, несколько картонок, покрытых ламинатом и бросил ближе к Игорю. – Ключи и документы на "Мерседес", оформленный на ваше имя. Только не спрашивайте, как мы узнали данные вашего паспорта, - и он заговорщически улыбнулся, словно речь шла о вскрытии кода сервера ФБР. – Не пятого года машина, правда, но и четвертый – тоже не старье. Так вы согласны подписать контракт? Я понимаю, что сумма для вас невелика, но, возможно, в будущем…

Игорь Крайков никогда не верил в подарки с небес. Он верил лишь в свое мастерство и опыт. Не было ещё случая, чтобы он засыпал, думая о том, как найдет завтра поутру дипломат, а в нем – пачки долларов. Мол, потерял кто-то. В дипломат входит ровно миллион – сто упаковок по сто долларов – но такая педантичная мечта мечтателям, в число которых Крайков не входил, кажется чересчур натянутой, поэтому они лежат с закрытыми глазами и, пересчитав деньги в найденном ими дипломате, убеждаются, что там не миллион долларов, а, скажем, восемьсот пятьдесят тысяч. И с этого момента мечтатели начинают жить другой жизнью. Покупают трехкомнатную на Мясницкой, машину из салона на Ленинградском шоссе, остатки кладут в банк (желательно зарубежный), и остаток дней живут припеваючи, не думая о том, как заплатить завтра за свою однокомнатную "хрущевку" и доехать до работы, что в Реутово, не помятым. С тем и засыпают, лицезрея во сне секс с Милой Йовович, дружбу с Жаном Рено и голубое море на фоне розового заката. А утром их ожидает как раз немытая посуда на фоне матовой от грязи кафельной плитки, повышение цен за коммунальные услуги и нервотрепка в метро. И они не могут дождаться вечера, чтобы лечь и начать жизнь сначала.

Крайков по ночам туго перетянутыми пачками инвалюты никогда не грезил. Он размышлял, как выполнить трюк, остаться при этом в живых, и понравиться тем, кто трюк смотрит. Не было для него лучших моментов в жизни, как выбраться из горящей машины, дождаться, пока на нем погасят огнетушителями пламя, снять шлем и смущенно помахать аплодирующим ему зрителям. Он готов был улыбаться даже одному, если бы таковой был один.

Хороший пример того, что подарки судьбы не дарят случайно, а, тем более, по пьяни (Крайков чувствовал, что отравленный за полгода организм ещё не ожил после стрессов) он получил ещё в военном училище, на третьем курсе. Пример не из приятных, можно даже сказать, кандидатов в энциклопедию шокирующих истин. Бывали в жизни Крайкова примеры и похуже, но он всегда почему-то вспоминал именно этот, как пример того, что просто так, не работая над собой и не стремясь к совершенству, аплодисментов не заслужишь. А пример… чего уж там… жизненный пример. Довольно описывать лишь высокие позывы души человеческой. Вспоминать позывы, но низкие, просто необходимо для того, чтобы, услышав однажды о "Мерседесе" и квартире не бросаться вот так, не подумав, в объятия ряженого в одежды святого Люцифера.

Учился с Крайковым в одной роте Лёня Кучников. Хороший мальчик, практический примерный, учился хорошо, но с физической подготовкой дела у него обстояли – что совершенно недопустимо для будущего офицера - абсолютно плохо. С такими метеоризмами в животе и слабостью кишечника Лёни ни за что не поступил бы в военное училище, не случись у него папа генералом. Лёня, даже не имея умысла преступного, мог во время лекции пустить газы или просто начать урчать. Урчал он так громко, что иногда преподавателям, дабы продолжить лекция, приходилось просить Лёню выйти.

На "случки" курсантские с девочками из институтов Лёню никогда не брали, и он страдал от этого неимоверно. Но однажды, а случилось это в увольнении, Лёню позвали с собой – Крайков и ещё двое его друзей – Миша Кислицын и другой, чью фамилию упоминать нет никакой необходимости. Выпили они тогда вермута, расслабились, и коллегиально решили – чего Лёньке тосковать? Пошли, Лёнька, с нами, к девочкам из института лёгкой промышленности, в общагу?..

Лёня был счастлив. Ещё бы. За три года его пригласили к девчонкам на одну из встреч – встреч, о которых потом на всю учебную неделю разговоров будет - впервые! До этого Лёня только слушал других и сожалел, что имеет такую слабую иммунную систему.

Девочек в комнате было тоже четверо, а потому все были довольны и веселы. Веселы преимущественно потому, что вермут усугублен был портвейном, коего у девочек было достаточно. Трое друзей сначала прислушивались к Лёниному животу, а после, так и не услышав ни единого звука, успокоились и занятие это бросили. Часов в двенадцать, натанцевавшись, пары разлеглись по всему полу, потому что в комнате площадью в восемь квадратов уместиться иначе не получилось бы ни за что.

Как Лёня уснул, он не помнил. Но хорошо помнил, как проснулся. Лежал он в углу в одних трусах, рядом, будя его эротические фантазии, лежала девочка, та, четвертая, специально приглашенная из соседней комнаты для него, но Лёня к этим фантазиям почему-то не прислушивался, словно им и не доверял вовсе.

Все дело было в запахе вокруг и выпирающем дискомфорте в трусах. Но не спереди, что было бы вполне объяснимо, а сзади.

Сообразив, что произошло страшное, Лёня в суматохе встал, убедился, что все члены пирушки заняты своим делом – спят, снял проклятые трусы, добрался, стараясь не разбудить остальных, к форточке, и выбросил улику в неё, распахнутую настежь.

Так же виртуозно добрался до ванной, отмылся, надел форменные брюки и вернулся в комнату.

Но этот запах, стоящий в ней… Не сомневаясь в том, что поутру ни у кого даже тени сомнений не возникнет в том, кто его породил, Лёня прибегнул к немыслимой находчивости, которая приходит к личностям неординарным. Вспомнив, что ещё вечером видел на трюмо в углу комнаты флакон какого-то зеленого на цвет одеколона, кажется "Шипра", находящегося в этой комнате, видимо, для антисептических мероприятий, Лёня пробрался к трюмо, свинтил с флакончика крышку и стал обходить комнату, ступая как барс. Перевернув флакон вверх ногами, он выдувал внутрь комнаты одеколон, как распылителем, и, выдув, как ему показалось, предостаточно, улегся спать совершенно довольным своею своевременной находчивостью.

Первой поутру проснулась знакомая Крайкова. Они лежали у окна, и девочка, рассмотрев предмет, расположенный рядом с нею, подняла отчаянный визг. Этот звук разбудил остальных, и вскоре все стояли на ногах, постепенно приходя в ужас оттого, что видели. И ужас тот был тем больше, чем быстрее они просыпались.

Рядом с окном, на полу, под подоконником, у самого матраса Крайкова и его избранницы, лежали скомканные мужские трусы синего цвета армейского фасона, в которых находилось нечто, что и породило вопль девушки. Этот кошмарный сверток не вылетел ночью в форточку потому, что пролететь сквозь москитную сетку он не мог априори. Но это было полбеды.

Семь из восьми участников вчерашнего торжества были так залиты зеленкой, именуемой в медицине "раствором бриллиантового зеленого", словно переживали самый страшный период заболевания ветрянкой. А вычислить виновника этой шутки было нетрудно, поскольку на роже Кучникова красовалось темно-зеленое пятно, расползшееся от носа до подбородка. И он был единственным, у кого в зеленке были руки.

Высказав об извращенцах всё, что думают, девочки ударились в плач, поскольку являться в таком виде на лекции было совершенно невозможно. Но это была ерунда по сравнению с тем, что пришлось пережить Крайкову и остальным, добиравшимся рано утром до училища через весь город. К четверке курсантов в форме пассажиры старались не приближаться близко, от Кучникова же шарахались, едва тот поворачивал к ним свое лицо.

Этот пример простецкого отношения к трудным жизненным ситуациям и последующую вслед за этим расплату Крайков пронес через годы, всякий раз вспоминая его, когда хотелось обойти проблему стороной, пуская её на самотек.

- Если вы не пытаетесь своею шуткой вызвать истерический хохот труппы, слушающий наш разговор в соседней комнате, я… - Крайков помедлил, потому что хотел внимательно послушать, как будет звучать это слово, которое он не раз произносил в своих мечтах, - …согласен.

- Вот и замечательно, - молниеносно изменился в лице Филаретов и стал сгребать со стола бумаги. Сейчас с вами поработает господин Знанский, которого вы знаете, как интригана, крохобора и склочника, и вы можете садиться в свою машину… Ой!.. Простите, я как-то не подумал об этом – а вы умеете водить?

И сам рассмеялся своей шутке столь заразительно, что вызвал улыбку и на лице Крайкова. Умеет ли Игорь водить? Да, он умеет… А, может, и нет, поскольку всякий раз, когда садится за руль, то слетает в воду с моста, высотою метров пятнадцать, то переворачивается, то горит. Шесть месяцев назад была и своя, личная, на которой совершать подобные глупости даже не приходило в голову. Но где она сейчас? – вырученные с той "Хонды-Торнео" средства превратились в жидкость, жидкость растворилась в хозяине… словом, это была не самая удачная гражданская сделка в жизни Крайкова. Впрочем, а были ли удачные? Игорь никогда не умел ни ценить деньги, ни распоряжаться ими. Разве что сейчас только, оставшись на мели…

Филаретов позвонил, и в кабинет ворвался, словно, действительно, подслушивал за дверью, генеральный продюсер Знанский. С этим человеком судьба столкнула Крайкова несколько лет назад, в пору наивысшей славы Игоря. После получения премии от Российской ассоциации каскадеров за самый сложный трюк с падением по наклонной поверхности, Знанский, в ту пору ещё налоговый инспектор, два месяца вызывал Крайкова в здание государственной налоговой инспекции с документальным подтверждением уплаты налога, который Игорь выплатил в тот же день, что и получил премию. Будь ассоциация государственным органом, а не общественным, удовольствия от знакомства со Знанским Крайков никогда бы не испытал.

Крайков подписывал, Знанский стремительно листал перед ним бумаги, и Игорь даже не задавался целью прочитать то, в чем подписывается. Когда на Большой Никитской тоскует по новоселу квартира, во дворе стоит оформленный на твое имя "очкастый" "Мерседес", а в ушах звенит просьба пройти в бухгалтерию и получить аванс в двадцать тысяч долларов, особого желания вглядываться в мелкий шрифт казенной бумаги почему-то не возникает.

- Эти документы полежат пока у Знанского, - словно стыдясь сказанного, Филаретов чуть порозовел. – Знаете, Игорь Александрович… Я знаю многих людей, которые бросали, а потом снова развязывались с такой силой, что… Словом, ваша подпись стоит, и это главное. А свою руководитель кинокомпании поставит тогда, когда станет ясно, что вы человек слова.

- Документы будут в моей загородной резиденции, - голосом первого лица страны сообщил Знанский. - Там надежнее всего.

- Но машина и квартира уже ваши! – поторопился успокоить Крайкова Филаретов.

На выходе Игорь обернулся и перекинул через плечо свитер.

- Я могу узнать, чем вам не подошел Шубин?

- Вы его знаете?

- Нет.

Знанский вздохнул и распрямил затекшие от долгого стояния над бумагами плечи.

- Он слишком много говорил. Преимущественно того, о чем каскадеру рассуждать неуместно.

- Это и явилось причиной его увольнения?

- Это вторая причина. Первой же было то, что он был плохим каскадером.

Пожевав губами, Крайков подумал о бумагах и о только что услышанном. Ему хотелось уйти молча, к разговору его никто не понуждал. Когда же Знанский кивнул ему на связку ключей в его руке и улыбнулся, Игорь не выдержал:

- Плохих и хороших каскадеров не бывает. Бывают каскадеры мертвые и живые. Если Шубин ушел от вас своими ногами, это означает, что не так уж плох он был.

Увидев метрах в трехстах впереди себя по Большой Якиманке бело-синий "Форд" с радаром на крыше, Крайков не сумел обуздать свои чувства. Не осознавая, что делает, он включил четвертую передачу и утопил ногой педаль акселератора. Всё, что он успел запечатлеть в своей памяти, перед тем, как остановиться, это безумное лицо старшего лейтенанта (или капитана – посчитать звезды на такой скорости не получилось) и его полосатый жезл, поднять который тот успел, а опустить перед рвущей воздух машиной – нет.

- Что, гражданин Крайков, - сказал капитан (это был всё-таки капитан), - обязательно нарушать? Машину имеете мощную, дорогую. Никогда не задумывались над тем, что движение на такой скорости может привести к однозначным последствиям?

Гаишники, они любят говорить замысловато, полагая, что говорят умно.

Расплатившись на месте двадцаткой, Игорь сел в машину и поехал в квартиру, из которой собирался забрать Кислицына, чтобы отвезти на Большую Никитскую.

"Машину имеете мощную, дорогую"… Значит, это всё-таки не сон. И не похмелье, будь оно проклято во веки веков.