Охота на демона

Часть 1

Охота на демона

Частному приставу по долгу службы приходится иметь дело с такой публикой, на которой клейма ставить негде. На то он и полицейский чиновник. Либо же с начальством, вопящим от ярости или обливающим пристава ледяным презрением, – даже неизвестно, что хуже. А такого, чтобы на тайную встречу вызывал генерал в отставке, да еще герой войны двенадцатого года, за всю карьеру Никифора Фомича Полевого не случалось.

Список наград генерала был внушителен – золотой крест за Эйлау, ордена Св. Георгия четвертого класса, Св. Анны 2-й степени с алмазами, Св. Владимира 4-й степени с бантом, прусские ордена Красного Орла 2-й степени и «Pour le Merite», шведский орден Меча, золотая сабля «За храбрость»…

Местом встречи генерал выбрал квартиру, нанимаемую бывшим его денщиком в Щепяном переулке. Денщик с супругой и грудным младенцем был спроважен на два дня в Царское Село к родне, а у генерала имелся второй ключ от его жилища.

Никифор Фомич, предполагая, что разговор будет деликатного свойства, решил придать себе светский вид и с утра отправился к цирюльнику. Очень ему хотелось нарядиться в новенький мундир тонкого темно-зеленого сукна, с высоким стоячим воротником черного бархата (довольно болезненно подпиравшим обвислые щеки), с сияющими гербовыми пуговицами. Но, раз уж встреча тайная, частный пристав надел старый теплый сюртук, наказав горничной Глашке вычистить его до полной безупречности. Следовало бы уже, изображая средней руки чиновника на досуге, облачиться в длинный редингот с пелериной, но как раз редингота частный пристав не имел, а имел для зимнего времени теплую форменную шинель. Шинель для тайного свидания с генералом не годилась вовсе. И утешился он тем, что не придется брать с собой шпагу – очень он не любил это совершенно лишнее при его должности оружие.

В назначенный час Никифор Фомич вышел к углу Фонтанки и Крюкова канала. Он прохаживался по набережной с самым беззаботным и независимым видом. Вот только цилиндр, непривычный ему головной убор, взятый у старшего сына, сильно досаждал – оказался великоват и сползал на лоб.

День выдался сухой, что осенью для столицы большая редкость. Никифор Фомич даже подставил лицо солнышку. И подумал, что это, видать, уже прощальное солнышко – больше до весны, поди, не покажется.

К нему подошел высокий плотный господин, в таком же теплом черном долгополом сюртуке, как добрая половина столичных жителей мужского пола, и в таком же цилиндре – не самом модном и тоже явно великоватом.

- Господин Полевой? – негромко спросил он.

- Да, ваше…

- Благоволите следовать за мной, - перебил господин.

Он привел Никифора Фомича во двор, где шла обычная жизнь – играли дети, сидели на лавочках отважные старухи с вязаньем, шитьем и сплетнями, которых только снегопадом и загонишь под крышу, сидели на других лавочках старики с трубками. В глубине двора был двухэтажный деревянный дом. Там нанимал две комнаты с кухней бывший денщик. В одной комнате было очень чисто – видно, что люди готовились к приходу уважаемого гостя. Другая же была закрыта.

Бывший денщик освоил несложное, но весьма удобное для человека, имеющего раны, ремесло. Родня жены доставила ему постоянные заказы на раскрашивание гравюр. Дело приятное, никакой беготни, сиди себе в тепле и без суеты води тонкой кисточкой по бумаге. А заодно и много нового узнаешь. Супруга, например, в те дни больше любила мужа, когда ему привозили стопки модных картинок или же картинок с дамами и кавалерами, между которым вспыхнули нежные чувства. Всегда можно было сказать хозяину, что один-два листа случайно попорчены, а супруга уж распоряжалась ими на свой лад, кому-то дарила в обмен на услуги и слыла в Щепяном переулке особой образованной, первой узнававшей о фасонах модных шляпок и рукавов.

Большой стол был заставлен стопками гравюр, и господин генерал попросил к ним не прикасаться.

- Сядем тут, возле окошка, - сказал он. – Итак, вы – Никифор Фомич, я же – Александр Иванович. И перейдем сразу к делу. Деликатное оно потому, что касается моей жены.

Никифор Фомич кивнул – и такие дела ему были известны.

Он молча уставился на генерала.

Тому на вид было от сорока до сорока пяти, если писать словесный портрет – лицо круглое, волосы темные, на висках с проседью, острижен короче, чем требует мода, глаза серые, брови густые, нос прямой, хотя широковат, на левой щеке шрам от виска к уголку рта, от былой раны рот немного кривится. Бакенбарды малость длиннее и шире, чем положено, чтобы по возможности прикрыть шрам. Приметы не самые яркие, но если бы по ним искать человека в толпе – то опознать можно.

- Женился я два года назад на девице из провинции, - сразу приступил к делу генерал. - Встретил ее в Москве на балу и сразу понял – вот женщина, которая нуждается лишь в незначительном руководстве, чтобы стать царицей светских гостиных. Так и получилось. Она весьма умеренного темперамента, не болтлива, но обладает утонченным вкусом. Попросту говоря, не из тех женщин, кому лестно одерживать победы над каждым встречным и поперечным. Развлечения у нее скромные – книжки, альманахи, рукоделия, к музыке она, к счастью, почти равнодушна. Не люблю наших музицирующих дам и девиц, а домашние концерты – так просто ненавижу. У меня, к несчастью моему, безупречный музыкальный слух… Вы, надеюсь, поняли, что я нашел жену полностью по своему вкусу.

- Да, ваше превосходительство, - согласился Никифор Фомич.

- Я полагал, будто хорошо понял ее характер. Я дал ей все, что требуется светской женщине, пока она еще не стала матерью и не заперлась с малютками в детской. У нее есть экипаж, который мы пока нанимаем помесячно, она всегда может выехать хоть на весь день, делать визиты кому угодно – сомнительных знакомых у нас нет. Стоит войти в моду какому-то украшению – тут же я ей дарю… На булавки получает достаточно, однако она много платьев не завела… что еще?.. В еде умеренна, из вин – разве что рюмочку хереса перед обедом… Как видите, Никифор Фомич, я вам живописал ангела. И вот этот ангел в последнее время дважды уходил из дому пешком, причем поздно вечером, таясь от прислуги. Я был в обществе старых полковых друзей и полагал, будто жена сидит в спальне с рукоделием. Узнал же про ее походы случайно – ее оба раза видел наш дворник, хотя она, по его словам, была очень осторожна.

Никифор Фомич, слушая, с достоинством кивал, а сам думал: тут и к бабке не ходи, завелся тайный обожатель.

- Я знаю, о чем вы подумали, - продолжал генерал. – Не хотелось бы, чтобы это оказалось правдой. Она шла за меня не по любви, ее уговорили, но я сомневаюсь, способна ли она вообще испытывать это чувство. Разве что чувство привязанности… В первый раз она отсутствовала часа два, во второй – часа полтора. Для амурного свидания вроде бы достаточно, однако… однако… Что же вы молчите?

- Мне пока нечего сказать, ваше превосходительство. Женщина может тайно навещать родственников…

- У нее нет родни в столице. Во всяком случае, близкой родни. Есть какие-то тетки в Москве, но она к ним, кажется, равнодушна.

- Также благотворительность. Иногда молодые дамы занимаются благотворительностью втайне от мужей. Не все мужья одобряют, когда молодая дама ходит с корзиночкой продовольствия в какие-то трущобы и тратит деньги на убогих, по которым тюрьма плачет.

- Благотворительность, говорите? – генерал задумался. – Это было бы просто прекрасно. Видите ли, любезный Никифор Фомич, есть еще одна подробность. Жена выросла в деревне, сейчас два года провела в светском обществе, но городской жизни совершенно не знает. Я боюсь, что она стала жертвой мошенников, которым только дай молодую неопытную особу, вдруг помешавшуюся на благотворительности, или на модных тряпках, или на картежной игре… Я открыл ее шкатулки с украшениями. Так вот – самых ценных там нет. Я составил подробную опись пропаж, вот она, благоволите принять.

- Как я понимаю, вы не делали вопросов супруге вашей?

- Нет. Сперва ждал, пока она сама все объяснит. У нее прямая натура, к вранью не склонная. Но она молчит, она чем-то озабочена, и я сильно беспокоюсь. Предупреждая ваш вопрос – нет, слуг я не расспрашивал! Это было бы унизительно для женщины – вызнавать сведения о ней от горничных и кухарки! Что они станут думать о госпоже?! – выпалил генерал и вдруг добавил со вздохом: - Нет, я так не мог…

- Ваша супруга не увлекается ли карточными играми? – осторожно спросил Никифор Фомич.

- Вы намекаете на крупный проигрыш? Нет, это невозможно. Мне бы сразу донесли. В свете такие новости сразу распространяются. Ее темперамент не нуждается в карточных баталиях, она скорее меланхолического склада. Так вот – прошу вас рекомендовать надежного человека из ваших подчиненных, кто мог бы распутать это дело, не поднимая лишнего шума. Любые расходы оплачу. Я должен знать, что с моей женой. И если она попала в затруднительное положение – помочь ей.

- Такой человек у меня есть, ваше превосходительство, - подумав, сказал Никифор Фомич. – Он служил в полиции, взялся распутывать одно грязное дело, нажил врагов, ему устроили ловушку, и он был вынужден уйти с государственной службы. Сейчас выполняет приватные поручения, а для постоянного дохода служит в типографии – у него редкий дар видеть ошибки на книжных страницах.

- Вы сможете объяснить ему задачу?

- Да, ваше превосходительство.

- Сможете описать ему характер моей жены? Чтобы он не тратил время на заведомо бесплодные поиски…

- Сегодня вечером я отыщу его и передам ваше поручение. Но в таких случаях сразу выдают денежную сумму на расходы.

- Я приготовил. Вот сорок рублей. Может статься, что ваш опытный человек распутает это дело в два счета. А если потребуется время – я оплачу все расходы. И ваша комиссия – десять рублей, этого довольно?

- Довольно, ваше превосходительство.

- Я нанимаю второй этаж в Итальянской, в доме Корнилова, пусть он спросит, где стоит генерал Гремин, ему там любой покажет. Если у него будут вопросы, пусть адресуется к вам… Да, он же человек грамотный! Он может их записать, а вы найдете способ как можно скорее передать мне.

*

Иван Григорьевич Вайс, с одной стороны, был счастлив – живя в трех шагах от типографии, он не имел нужды бегать туда за гранками и рукописями – их приносил мальчишка, служивший там на побегушках. Так что, бывало, Вайс по три-четыре дня не вылезал из халата и не обувался, шлепал по квартирке в пантуфлях и небритый. С другой стороны, за такой сибаритский образ жизни приходилось платить – Ивана Григорьевича иной раз просто бесили стихи и прозаические отрывки, которые печатали в том же «Невском альманахе». Но в целом ремесло справщика ему нравилось.

Матушка Ивана Григорьевича, Василиса Антоновна, была привлечена к делу – как говорится в типографских кругах, сидела на подчитке. Она не сразу привыкла к запаху типографской краски, не сразу наловчилась соблюдать руки чистыми – а сперва даже нос бывал в черных пятнышках и полосках, потому что краска эта сохнет медленно.

Когда из типографии приносили гранки с набором и рукописи, Иван Григорьевич и Василиса Антоновна усаживались за обеденным столом. Перед сыном лежали влажные полосы бумаги с колонками набора – гранки, перед матушкой – черканные и перечерканные листы рукописей, с которых делался набор. Иван Григорьевич внятно читал вслух набор и исправлял там ошибки, Василиса Антоновна следила по рукописи и время от времени кричала:

- Ваня, тут целый кусок выпал, вот, смотри, впиши! Ваня, этого наборщика выпороть надо – он вместо «Милославского» опять набирает «Мирославский»! Ваня, помолчи, ради Бога, тут так направлено, что я и не разберу…

Вдвоем они работали быстро, не ссорились, выработанных денег хватало не только на скромный быт, но и на роскошь – по воскресеньям Василиса Антоновна отправлялась в церковь, имея на плечах дорогую шаль, а в ушах – золотые сережки с маленькими изумрудами. Соседки завидовали, но за спиной чесали языки: сынок-то, Ванюшечка-душечка, вырос – не пришей кобыле хвост, нет чтобы пойти на государственную службу да жениться, так он дома сидит. Вспоминали также, что служил в полиции, да оттуда погнали в три шеи, но почему – соседки строили фантастические домыслы, Василиса же Антоновна об этом говорить не желала.

В тот день Иван Григорьевич затосковал. Странным образом на это подействовала погода. Вместо обычной осенней сырости, мороси и слякоти вдруг как-то посветлело, выглянуло солнце; именно солнечные лучики, проникшие в окошко, затронули в душе справщика некие струнки – и душа запросилась на волю. Когда на дворе дождь, о воле не помышляешь, а просишь матушку расстараться и заварить горячий крепкий чаек, и радуешься тому, что вот ведь все столичные жители обречены куда-то нестись по лужам, а ты блаженствуешь в тепле и сухости. А вот когда солнышко…

Тоска эта прервалась громким стуком в дверь.

- Да что ж это такое?! – воскликнула Василиса Антоновна. – И так гора у нас работы, рукописи с гранками уж потолок подпирают, а они все шлют да шлют! Других справщиков, что ли, нет?

Она отказалась отворять дверь, и Иван Григорьевич побрел впускать гостя сам. Это оказался посыльный из типографии, но вот принес он не новый заказ, а свернутую вчетверо бумажку со словами: велено-де передать в собственные руки. Иван Григорьевич бумажку развернул и широко улыбнулся – это был прямой и немедленный ответ на его моление о прекращении тоски. Господин частный пристав Полевой звал незамедлительно к себе для разговора.

И началась суета!

Василиса Антоновна заметалась, заохала: батюшки, где свежая сорочка, где целые чулки, сапоги не чищены, на сюртуке невесть откуда пятно, а галстух, галстух?! На какой манер его нынче вяжут?!

Она была хоть и суматошной, однако доброй и верной матерью, она тревожилась о том, что сын способен неделю из дому не выходить, в гостях не бывает и никого к себе не зовет. На Полевого она была готова молиться, как на святой образ: частный пристав время от времени вытаскивал Ванюшку из дома, наполнял его жизнь загадочным для матери смыслом, а потом ведь и вознаграждение следовало.

Наконец господин Вайс, одетый вполне прилично, вышел из дому и несколько ошалело огляделся по сторонам. Он не знал, что осень еще не кончилась; желтые листья еще прилетают издалека; дети еще бегают без шапок и платочков.

Ему нужно было выбрать самый радостный путь к Полевому. И он выбрал – набережную Екатерининского канала. Решил, значит, соединить приятное с приятным. Конечно, набережная – не Невский, где можно полюбоваться дамами и барышнями, ну да и до Невского ведь недалеко.

Очень скоро, подойдя к Кокушкиному мосту, Иван Григорьевич увидел знакомую фигуру. Это был сочинитель Пушкин, одетый по случаю солнышка легко, в темно-серый сюртук и светлые панталоны. Он полустоял, полусидел, опершись задом о гранитный парапет, а рядом стоял господин в плаще-альмавиве и широкополой шляпе-боливаре. Эти шляпы все еще были в моде, и Иван Григорьевич даже помышлял вот этак принарядиться, хотя вскоре сам себя обрывал: не для кого.

Сочинитель смахивал на небольшую, шуструю и обаятельную обезьянку, Жесты его были выразительны, улыбка – пленительна, и в слухи об амурных победах Иван Григорьевич верил. Собеседник господина Пушкина ростом был высок, а лицом – горестен. Хотя лицо было из тех, которые доставляют при описании полицейским много хлопот: особых примет не имело, гладкое, нос прямой, волосы темноватые, и искать злодея по такому описанию безнадежно. На вид он казался лет двадцати восьми, но не более тридцати.

С Пушкиным Иван Григорьевич был знаком и охотно бы побеседовал, но тот слишком был занят разговором с господином в длинной альмавиве, так занят, что не заметил подходящего господина Вайса и не ответил на короткий поклон.

Иван Григорьевич услышал обрывок его фразы:

- Онегин, не надейся, это не знак любви…

Вмешиваться в такой приватный разговор Иван Григорьевич не мог и попросту прошел мимо.

Частный пристав Полевой был краток, к тому же, заранее приготовил записку.

- Вот, получай. В Итальянской дом Корнилова. Там проживает с супругом генеральша Гремина, Татьяна Дмитриевна. Дама молодая, моложе супруга лет на двадцать, поди. Надо бы дознаться, куда она тайно бегала по вечерам – и возможно, еще побежит. Может статься, дело невинного свойства – скажем, тайно от мужа навещала больную родственницу, к которой муж не благоволит, и оплатила ее лечение, продав свои драгоценности. Вот тебе еще список побрякушек.

- Ого, - сказал, проглядев список, Иван Григорьевич. – Что ж это может быть за хвороба? Разве что генеральша отправила за свой счет родственницу исцеляться в Италию.

- И такое возможно. Дама из провинции, наших столичных затей явно не знает. Генерал взял ее, как кустик розмарина, и пересадил из одного горшка в другой. Может статься, у нее появилась ловкая помощница – мастерица деньги вытягивать.

Полевой передал еще кое-что из того, что запомнил из слов озабоченного и явно измученного неопределенностью обстоятельств генерала Гремина.

- Хотя генерал утверждает, что сомнительных знакомств у супруги нет, ну да сам знаешь – за бабами разве уследишь? Словом, сам разбирайся. Вот сорок рублей на расходы, ступай.

Иван Григорьевич попрощался с частным приставом и пошел прогуляться по Итальянской. Ему нужно было получить то, чего у Полевого не было, - словесный портрет генеральши.

В Итальянской жили богатые господа, многие владели экипажами или нанимали их помесячно. Дворники с метлами и совками стояли наготове – чтобы сразу убрать конский навоз. Высмотрев одного, на вид смышленого, Иван Григорьевич обратился к нему:

- Послушай-ка, братец, я ищу тут одну даму… - тут Иван Григорьевич показал, будто невзначай, зажатую двумя пальцами серебряную полтину. – К моей хворой матушке приходила, корзиночку с припасами и с бутылкой красного вина оставила. А я и сам способен матушку содержать, в благотворительности не нуждаюсь. Хочу нанести благодарственный визит и все растолковать. Старушка моя так больна, что все у нее в голове путается. Как я понял, была у нее генеральша Гремина. Она описала мне благодетельницу: росту среднего для дамы, букольки русые, личико круглое, нос с горбинкой, губы румяные сердечком…

- Нет, это не наша генеральша. Наша ростом с меня, личико… - дворник, подумав, изобразил пальцами продолговатый огурец. – Волосики темные, почитай что черные, и никаких на лице сердечек. Про нос не скажу, не приглядывался. Однако – не красавица! Бог ее знает, отчего генерал ее за себя взял. Тоща больно…

- Уж точно – не она. А нет ли в Итальянской дамы, что подходит под мое описание?

Дворник принялся было думать – да вдруг сорвался с места, поскольку кобыла, тащившая рысцой щегольские дрожки, осчастливила мостовую изрядной кучей.

Иван Григорьевич, решив, что этот дворник ему еще может пригодиться, побежал следом и отдал полтину чуть ли не насильно.

Теперь у него уже было кое-что для начала.

Он прогулялся мимо дома Корнилова и обратно, однако мельтешить там не стал. Сейчас следовало где-то посидеть и составить план действий. Умнее всего было бы зайти в трактир – да заодно и поесть. Василиса Антоновна стряпала вкусно, да однообразно.

Иван Григорьевич зашел в ближайшую греческую кухмистерскую – соблазнился дешевизной блюд. Он взял куриный бульон, зразы, чай с пирожком, и все это обошлось ему в тридцать копеек. Было очень приятно сидеть в уголке, подальше от разномастной публики, и неторопливо строить домыслы.

Если генеральша тайно куда-то бегала по вечерам, разгадка могла оказаться простейшей – любовник. И ему же она передала драгоценности. Если любовник – дурак того пошиба, что ложку мимо рта к уху несут, то он оставил побрякушки себе. Если же у него есть хоть крупица мозгов, - то продал. Иван Григорьевич знал эти штучки: молодой прощелыга, рыдая, признается в карточном проигрыше, пригрозит пустить себе в висок пулю, и перепуганная любовница отдает ему все, что имеет. Возможно, генеральша попала именно в такую ловушку.

Если она куда-то бегает во мраке, то вряд ли, что далеко. Любовник, стало быть, живет поблизости. Затем – если муж генеральши немолод, то любовник, скорее всего, молод. Молод – значит, еще глуповат. У него хватило бы хитрости признаться в мнимом карточном проигрыше – а вот продать добычу подальше от своего жилища хитрости, поди, уже не хватит.

Эти размышления доставляли Ивану Григорьевичу неизъяснимое удовольствие. Он чувствовал себя молодым, горячим, с душой, переполненной азартом погони. Нужды нет, что ему почти сорок, в этом возрасте многие и женятся, и деток заводят. Но, но… но женятся потому, что карьера либо сделана, либо успешно развивается, начальство благосклонно, денежки прикоплены, недвижимость куплена. И жалованье позволяет содержать семью. А у господина Вайса какая карьера, какие денежки?

Он когда-то верил, что впереди – хорошее жалование, достойный чин, семейный уют. Он даже объяснился с Дуней Колесниковой – ему тогда было двадцать восемь, ей семнадцать, решили подождать еще год. И не сбылось! Дуню потом родители спешно отдали за хорошего человека, чиновника в Военном министерстве, пока не наделала беды, не сбежала к избраннику, – а избранника выгнали со службы, пусть и без особого шума.

Память у Ивана Григорьевича была отменная. Это и в нынешнем его ремесле не раз пригодилось – он опознал в строчках стихотворения некого молодого автора произведение совсем другого поэта, изданное несколько лет назад и в совсем ином альманахе; были другие подобные казусы. Сейчас, открыв сундуки своей памяти, Иван Григорьевич увидел поверх всякой прочей рухляди имя – Герхард Верман.

Этот немец был владельцем обувной мастерской, где шили на заказ недорогую и не очень хорошую обувь, но мастерская служила скорее для прикрытия – герр Верман мог купить краденое, не задавая лишних вопросов, мог и продать краденое – опять же, не допытываясь, куда этот товар будет увезен. Формально же он ссужал знакомцев деньгами под залог ценных вещиц, в чем и клялся со слезой в голосе. Будучи несколько раз буквально пойман за руку полицейскими сыщиками, герр Верман был вынужден пойти на сотрудничество и снабжать полицию нужными ей сведениями. За это ему прощались мелкие грехи.

Раза три Иван Григорьевич обращался к герру Верману. Тот считал его почти своим – покойный батюшка, Григорий Вайс, был сыном немецкого булочника и его русской служанки, которая, не спросясь любовника, окрестила дитя в православную веру. Сейчас вполне можно было начать розыск именно с владельца обувной мастерской. Но не среди бела дня!

Страх как не хотелось возвращаться домой, к матушке и страницам альманахов. Иван Григорьевич решил, что читать можно и ночью, при свете лампы-кенкета, лучшей, какую удалось найти в столице, тем более, что дневного света становилось все меньше. И он позволил себе долгую неспешную прогулку по Невскому – когда приличных дам и девиц там уже не встретишь, зато выходят на ловлю добычи девицы неприличные. Он умел их отличать от порядочных женщин по особой развязной походке и наглым взглядам, даже если одеты они были безупречно.

А потом он, повеселившись уличными сценками, в которых охотницы и добыча имеют порой препотешный вид, отправился к герру Верману.

Мастерская уже была закрыта, немец сидел дома с женой и детишками, но Иван Григорьевич знал, в какой двор войти и в которое окошко стукнуть условным стуком.

- Вы, Вайс? – уныло спросил герр Верман. – Опять? Нет у меня для вас ничего, все чисто, чинно и благородно.

- Впустите в дом, объясню, - кратко велел Иван Григорьевич.

А в доме он показал подробную опись пропавших драгоценностей.

- Верман, это собственность генерала Гремина. Он господин известный, принят при дворе. Если они у вас – лучше скажите прямо. Генерал хочет вернуть их без лишнего шума.

- Выкупить? – оживился герр Верман. – Это можно.

- Так они у вас?

- Думаю, да, но не все. Вот, и вот, и вот… Этого медальона точно нет, я бы запомнил миниатюрку.

- Полагаю, вы за них дали вчетверо меньше настоящей цены.

- Я взял их в залог. Кто же дает под залог настоящую цену?

- Не приобрели?

- Взял в залог, - твердо сказал немец. - Как уж водится.

Спорить Иван Григорьевич не стал. Они и без спора поняли друг друга.

- Расскажите, как это было. Нужно понять, каким образом побрякушки вынесли из генеральской квартиры.

- Отчего же нет? Расскажу. Их принесла прилично одетая дама. Сослалась на знакомого мне господина – тот известный картежник и часто сдает мне выигранные вещицы… А я – даю ему деньги под залог! – сразу спохватился герр Верман. - Конечно, дама пыталась выторговать побольше и даже расплакалась. Ну да нас дамскими слезками не проймешь. И не стану я связываться с блондинкой – у меня у самого дома блондинка.

- Она пыталась вас соблазнить? – удивился Иван Григорьевич.

- Явно не пыталась, хотя вид имела соблазнительный. Знаете, бывает, что женщина лет двадцати с небольшим после родов округляется и становится очень хороша – щечки, шейка, плечики …

- Полная блондинка? – переспросил Иван Григорьевич.

- Не так чтобы полная, а – с округлостями…

Герр Верман руками показал, какие такие округлости.

- Сколько лет вы бы ей дали?

- Не более двадцати пяти, личико довольно свежее. И не менее двадцати.

- Могло ли быть так, что это – горничная, переодетая в платье своей госпожи? – подумав, спросил Иван Григорьевич.

- Нет, - сразу и твердо ответил герр Верман. – Она дама, и по манерам, и по всему… Одета, правда, была небогато, юбка – как у мещаночки, «руло» в подол не вшито, и шляпка без единого цветочка, и в старую турецкую шаль закутана – такие шали еще мой дедушка из Крыма привозил, он тогда в маркитантах служил. Но – дама, точно вам говорю. К тому же, горничные обычно знают цену драгоценностям своих хозяек и не стесняются торговаться. Эта же особа цены явно не знала.

- Дама, что позаимствовала платье у горничной?

- Думаю, нет.

- Воровка?

- Нет, и не воровка. Те мне знакомы.

Иван Григорьевич хмыкнул.

- Вот что, герр Верман, - сказал он. – Вы пока эти побрякушки придержите. Скорее всего, их у вас выкупят. А если блондинка еще раз наведается – допустим, захочет выкупить побрякушки, - так пошлите кого-нибудь проследить за ней. Вознаграждение обещаю.

Иван Григорьевич показал, что понимает нехитрое вранье герра Вермана и даже признает за ним право на это вранье.

- Лучшим вознаграждением будет, если у меня выкупят побрякушки, и я о них забуду.

- Да, именно так. Я дня через два загляну – тем более, что нужны новые сапоги.

- Буду рад услужить.

На том и расстались.

*

Никифор Фомич Полевой, получив письменное донесение от Вайса, усмехнулся – старый мошенник Верман сразу почуял, что врать не стоит, и сдал драгоценности, причем если и утаил какое колечко – то и Бог с ним, генерал не обеднеет. Главное – дорогие кольца, бриллиантовые серьги, эмалевые броши, золотое ожерелье из пяти медальонов найдены и уже никуда не денутся, поскольку Верман не дурак.

Сам частный пристав на скорую руку собрал сведения о Гремине, сведения были утешительные – генерал служит в Военном министерстве не ради куска хлеба насущного, у него два поместья, одно другого краше, доходные дома в Москве, унаследованные от родни, ценные бумаги, и он бы мог купить или построить отличный особняк в столице, но предпочел нанимать богатую квартиру в Итальянской. Драгоценности, стало быть, дарил жене отменные.

В конце Вайсова донесения были вопросы: кто дама-блондинка, не случилось ли за это время еще тайного похода генеральши по ночному городу. Также Вайс просил помощи некой дамы, поставлявшей частному приставу кое-какие сведения.

История была глупейшая – дама имела сестру-близнеца, страдавшую помутнением рассудка; сестрицу держали взаперти, но иногда она убегала и так чудила, что Боже упаси, могла и сенной сарай поджечь – весело же горит! Дама на коленях умоляла сохранить существование безумной в тайне. Полевой сделал все, что мог, дела с ее участием удалось закрыть, а дама всегда отвечала на его вопросы касательно высшего света столицы.

Полевой послал записочку генералу, другую – даме.

От генерала ответ принесли очень скоро. Гремин клялся, что дама-блондинка, похожая по описанию на ту, что сдала в заклад побрякушки, в его доме явно не появлялась, дворник ее не опознал, а дворник в доме надежный – генерал дал это место отставному солдату, знакомому с военного времени. Тайных походов более не случилось, генеральша ездила днем с визитами и провела вечер у княгини Н., где, вопреки своему обыкновению, даже села за карточный стол.

Дама ответила не сразу, но ответ порадовал: помнит-де господина Вайса и согласна с ним встретиться, только примет с черного хода.

Частный пристав отправил обе записочки, завернув в свою, в типографию.

А Иван Григорьевич, получив их, даже обрадовался. Жизнь, уже месяца два бывшая беспросветно серой, обретала краски.

Василиса Антоновна, сообразив, что сын идет к даме, тут же принялась выспрашивать: каких лет, хороша ли собой, есть ли детки, что дают за ней в приданое. Иван Григорьевич понятия не имел, есть ли у осведомительницы детки. Но полагал, что в такие годы ей следует быть замужем.

- Ты ж говорил, что она вдова! – возмутилась матушка.

- Ничего я такого не говорил!

- Ей-Богу, говорил! Вдова-де молодая!

- Когда?!

- О прошлом годе!

И точно – примерно год назад была у него конфиденциальная деловая встреча с той дамой, но насчет ее семейного положения Иван Григорьевич решительно ничего не помнил.

Хотя у господина Вайса была отменная память на лица и прозвания, он не сразу припомнил имя дамы. Застряла в памяти примета: причудливое. Не Маргарита, не Аглая, не Гликерия… Хорошо хоть местожительство никуда не пропало.

Уже поднимаясь почти наощупь по лестнице черного хода на третий этаж и обоняя букет кухонных запахов, Иван Григорьевич наконец вспомнил: Аврора!

Аврора Федоровна Агафонова ждала его в гостиной, занимаясь рукоделием. Иван Григорьевич всегда поражался тому, сколько дамы и девицы производят разнообразных вышивок, и более того – что всем этим вышивкам они находят применение в хозяйстве. Вот и сейчас – Аврора Федоровна работала очередную салфетку, чуть ли не целую скатерть, вышивая модными яркими немецкими нитками букет разноцветных лилий посередке.

Это была дама приятной и совершенно обыкновенной внешности, лицо кругловатое, с трогательным вторым подбородочком, нос мягких очертаний, волосы русые, глаза, возможно, серые, а не то – так голубые. Такая дама не украсит собой светскую гостиную, ее скорее можно вообразить в детской, с малютками, или на рынке, выбирающей припасы и кладущей их в корзину, которую тащит дородная и сердитая кухарка. И ее пухлые ручки на вид мало годились для приятного музицирования.

Меж тем Аврора Федоровна была желанной гостьей в салонах светских дам. Она исполняла там вторые роли – первые доставались признанным красавицам. Отбарабанить мазурку, чтобы молодежь могла вдоволь наскакаться, занять капризную старушку, не понимающую, для чего внучки ее сюда притащили, составить компанию провинциальной родственнице – все это она умела. При этом одевалась всегда по моде и к лицу, общей элегантной картины не портила.

И была у нее мечта – выйти замуж.

Просто выйти замуж за хорошего человека, желательно чиновника, и не числиться более безнадежной вдовой. Она отдохнула после неудачного брака, к счастью, бездетного, и хотела свить правильное семейное гнездышко. Поэтому она и держала в секрете существование безумной сестрицы – кто же возьмет жену с этаким приданым?

Иван Григорьевич был впущен сонной горничной и препровожден в гостиную, где Аврора Федоровна подбирала цвета ниток для своей гигантской салфетки. Он подошел к ручке – как же без этого. Ручка была белая и мягкая. А потом, сев напротив, он изложил суть дела.

- Я знаю генеральшу Гремину,- сказала Аврора Федоровна. – И генерала знаю. Они странная пара. Обычно муж и жена на третьем году брака уже не садятся в гостиной рядом. Эти всегда рядом, причем по ее лицу видно, что ей общество супруга безразлично. Он любит ее безумно. Она же явно любит другого. Возможно, сама себе в этом не признается. Но я-то вижу.

- Как, сударыня?

- Она его ждет. Мы бываем в одних гостиных – так вот, когда входит мужчина, когда он только еще в дверях и лишь слышен голос, слышны неразборчивые слова, она поворачивается к дверям, потом же отворачивается, а на лице написано: не он.

- И вы не догадались, кто это?

- Нет, пока что – нет. Да и на что мне? Думаю, они обмениваются письмами. Как-то я заехала к ней без предупреждения и очень быстро вошла в гостиную – так она спрятала письмецо. Послание от тетушки из Саратова так не прячут.

- Полагаете, это человек вашего круга, Аврора Федоровна?

- Наверно… - Аврора Федоровна задумалась. – Если он бывает в наших гостиных…

- А с кем из дам сошлась генеральша?

- Близко – думаю, ни с кем. Она из тех молчуний, которые не нуждаются в нашей болтовне.

Тогда Иван Григорьевич описал загадочную блондинку.

- Этого мало, - сказала Аврора Федоровна. – Пышная блондинка, статочно – молодая мать… Да еще и одета небогато. Насчет «руло» скажу – круглой дурой нужно быть, чтобы, убегая ночью из дома, надевать платье с «руло», это приспособление требуется днем для прогулок, вечером для визитов или театра, а так оно довольно неудобно, да и весит немало. Велеть Анютке принести мое палевое платье, чтобы вы вблизи увидели это ватное кольцо, пришитое к подолу изнутри?

Иван Григорьевич усмехнулся – они несколько лет вместе выполняли поручения, всякое случалось, и он бы не удивился, предложи ему Аврора Федоровна осмотреть свою ночную сорочку – раз уж нужно для дела.

- Нет, благодарю, я представил себе, что это за сооружение. Обременительно, однако красиво, когда подол – этаким конусом…

- Чем?

Иван Федорович объяснил и руками показал, что такое конус. После чего разговор продолжился.

- Наша генеральша еще не имеет детей и не ищет общества матерей. И никакого общества не ищет, хотя, хотя… Я видела недавно, как она увлекает с собой одного господина, только что не за руку ведет, и они уединились в маленькой гостиной. Я еще удивилась – на что ей такое сомнительное знакомство?

- Что же в нем сомнительного?

- Этот господин удивительно счастлив в карточной игре. И даже поговаривают, будто плутует.

- Кто он?

- Селецкий. Его принимают, невзирая на репутацию, он вроде меня – выручает, когда нужно развлечь провинциальных кузенов или пригласить на вальс чью-то жалкую родственницу. К тому же, он не станет пакостить там, где его принимают. Он не дурак.

- Селецкого я знаю… - Иван Григорьевич задумался. – Карточная игра – его кормилица. Кажись, я что-то начал понимать…

Этот светский шулер, очевидно, рассказал генеральше про герра Вермана. Но о таких знакомствах рассказывают, только если собеседник задает определенные вопросы. Откуда-то генеральша знала, что Селецкий продает выигранные вещицы. Иван Григорьевич с Авророй Федоровной обсудили предположение и сочли его единственно возможным. А потом Иван Федорович взглянул на стоячие часы.

- Будьте внимательны – непременно что-то должно произойти.

- Да уж постараюсь.

- Благодарю вас, засим позвольте откланяться.

- Бог в помощь, господин Вайс, - Аврора Федоровна зевнула, но постаралась скрыть свой зевок ладошкой.

Иван Григорьевич удалился, несколько обиженный. Он не имел никаких видов на вдовушку-осведомительницу, однако ее равнодушие его несколько задело. Он собирался, он готовился к встрече и подтрунивал над Василисой Антоновной, настоявшей на новых, ни разу не заштопанных чулках. Нет, ночевать у Авроры Федоровны он не собирался, и все же, все же…

Когда человек неделями, а то и месяцами лишен дамского общества, то он начинает придумывать себе умозрительные романы с дамами, которые – ни сном, ни духом.

Время было позднее – но вполне подходящее для визита к герру Верману; его клиенты как раз и предпочитают являться в сумерках.

Владелец обувной мастерской не спал, и Иван Григорьевич вскоре понял, отчего: из глубин его жилища доносился детский плач.

- У меня лишь один вопрос – дама-блондинка сослалась на Селецкого? – спросил Иван Григорьевич.

- Да, сударь. Но Селецкий лишь оказал протекцию. Если случилось нечто противозаконное – он не виноват.

- Разумеется, вам не хочется терять Селецкого. Но он мне не нужен. Пусть и дальше проказничает. А нужна мне дама-блондинка, - ответил Иван Григорьевич. – Если она еще раз появится – постарайтесь вызнать, кто такова.

- Да вы уж просили давеча. Мне сдается, она выполнила чью-то просьбу, а второй такой просьбы не будет. Так как же, выкупит у меня генерал свои побрякушки?

- Он еще не знает, что они у вас. Думаю, он использует меня в качестве посредника.

- Если примете в этом деле мою сторону…

- Хорошие сапоги?

- Да, наилучшие, какие у меня могут сшить.

- Сговорились.

*

Придя домой, Иван Григорьевич нашел там спящую матушку и гору гранок, в которые были завернуты рукописи. Он помянул черта и сел за работу. В одиночку она продвигалась куда медленнее, чем вдвоем; взгляд скакал с колонки набора на гранке к странице рукописи и обратно.

Наконец Иван Григорьевич понял, что более не может. И лег спать.

Утром он поработал вдвоем с матушкой и после обеда отправился разбираться с дамой-блондинкой.

У него в голове был план столицы, и он умозрительно расчертил на квадраты пространство между домом Корнилова и мастерской герра Вермана. Возможно, где-то в этих квадратах был дом, в доме – комната, в комнате – блондинка. Если женщина, которую можно принять за даму, в поздний час скитается по столице пешком, то не из Коломны же она прибежала.

- Бог в помощь, - часто говорил хорошим людям господин Вайс. А самому себе он сейчас сказал:

- Дворник тебе в помощь.

Не получив правильного образования, Иван Григорьевич все же кое-как знал историю древнего мира, читал греческих и римских поэтов в переводах, но для своей полицейской деятельности почерпнул одно лишь великолепное слово – «бустрафедон», что значит «ход быка». Так назывался причудливый способ письма, при котором первая строка пишется слева направо, вторая, продолжая ее, - справа налево, третья – опять слева направо, и так, пока все необходимое не будет написано. Это действительно смахивало на продвижение по пашне плуга, запряженного скотиной.

И вот Иван Григорьевич собрался пройти «бустрафедоном» намеченные квадраты, расспрашивая дворников о семействе, состоящем из супруга, молодой матери-блондинки, лет от двадцати до двадцати пяти, и малютки, или даже двух.

Времени он потратил немало, но, видать, начал свой «бустрафедон» не с того конца. Ему предложили на выбор с полдюжины блондинок, но либо возраст не тот, либо рост, либо тоща, как смертный грех. Наконец Иван Григорьевич оказался на Итальянской. И это было хорошо.

Он хотел понять ночную жизнь этой улицы. И, поняв, найти людей, которые могли видеть генеральшу.

Незадолго до того была закончена отделка дворца, построенного для великого князя Михаила Павловича, здание было освящено, и хозяин почти сразу же туда вселился. Но, как и полагается, что-то пришлось доделывать, а в поздний час к дворцу подвозили и дрова, и припасы для кухни. Люди, занятые этим промыслом, могли случайно видеть генеральшу. Поблизости от дворца было роздано немало участков под обывательские дома, и там днем шло строительство, вечером же в недостроенных зданиях можно было повстречать разнообразную сомнительную публику.

Для такой публики у Ивана Григорьевича был припасен гостинец, в свое время отнятый у одного драчуна и оставленный для собственного употребления. Это была французская штучка, именуемая «кастет», с дырочками для пальцев – как нарочно, под руку господина Вайса.

Иван Григорьевич направился к заднему двору роскошного дворца, немного подождал, встретил воз с дровами, сделал кучеру вопросы, но для того все, что было далее, чем вчера, уже считалось «давеча», да и для чего помнить дни, похожие один на другой, как поленья? Служители, встретившие воз, благосклонно приняли по серебряной полтине; сказали, что генеральша им известна, потому что ее комнатная девка Машка тайно бегает к дворцовому лакею Степану.

Теперь стало понятно, почему генерал, даже если бы и захотел, сам не смог бы произвести розыск: Машка явно клялась и божилась бы, что в указанные вечера спала, умаявшись, крепчайшим сном, и даже если вдруг случайно видела ночные вылазки хозяйки, ни за что бы в этом не призналась. А другие домашние женщины непременно знали про ее тайные рандеву – и прикрывали ее, как могли. Иван Григорьевич знал это странное явление – дамы и девицы, даже те, что прежде не ладили, вдруг объединяются, когда нужно одну из них выдать замуж или скрыть от супруга шалости его дражайшей половины. А уж если решили барина с барыней вокруг пальца обвести…

Побеседовав с прочими служителями и ничего более не узнав, Иван Григорьевич собрался обойти недостроенные дома. Даже заранее вдел пальцы в дырочки кастета. И тут удача ему наконец улыбнулась. Улыбнулась по-настоящему – как выяснилось четверть часа спустя.

Со двора корниловского дома выскользнула тень не тень, а вроде закутанной в темную и длинную накидку женщины. И очень быстрым шагом понеслась, чуть ли не полетела по Итальянской – как листок, ветром гонимый.

Мог ли господин Вайс не помчаться следом?

Женщина – а сомнений в том, что она и есть загадочная генеральша, уже не осталось, - привела Ивана Григорьевича к дому купчихи Перфильевой, что на Литейном. И там она остановилась, словно жизненная энергия, гнавшая ее по ночной столице, иссякла.

Постояв несколько, генеральша попыталась войти в парадное. Иван Григорьевич усмехнулся – да какой же растяпа-дворник оставит парадное среди ночи открытым? Но генеральша подергала тяжелую дверь и неожиданно ее отворила.

- Любопытно, - сам себе сказал Иван Григорьевич, решив, что ждать, пока генеральше не надоест амурный восторг, бессмысленно, а надо прийти сюда днем и допытаться, кому бы она могла нанести визит.

И тут раздался выстрел.

Выстрелов за свою полицейскую жизнь Иван Григорьевич наслушался – на драгунский полк, занятый в маневрах, хватило бы. Этот звук он бы с иным не спутал.

Нужно было немедленно разобраться, что такая ночная стрельба означает, раз уж она как-то связана с генеральшей Греминой.

Иван Григорьевич поспешил к парадному – и оказался там как раз вовремя, чтобы быть сбитым с ног выскочившим из дома человеком. Шлепнувшись на зад, он даже не смог так извернуться, чтобы увидеть этого убегающего человека.

А в доме уже начинался обычный шум, какой поднимают не вовремя разбуженные и испуганные люди.

Иван Григорьевич вбежал в парадное, уже освещенное сверху чьей-то свечкой, и увидел на ступеньках женское ноги. Юбка вздернулась довольно высоко, чуть ли не до колен, а ноги не двигались. Первая мысль Ивана Григорьевича была – женщину застрелили вон из той приоткрытой двери. Но какому болвану потребовался труп на лестнице? Не проще ли было впустить женщину в квартиру, а там с ней и расправиться?

Свечка давала слабый свет, но его хватило, чтобы Иван Григорьевич, быстро поднявшись на несколько ступенек, увидел лежащий на разметавшейся юбке пистолет.

Это был дорогой дуэльный пистолет.

Иван Григорьевич такие видывал – вороненый ствол из дамасской стали, ложа – из карельской березы, на рукояти – красивые бронзовые накладки с изображением пляшущих сатиров и листьев аканта. Где-то среди листьев притаилась цифра – обязательная для дуэльного пистолета, но «1» или «2» - Иван Григорьевич, конечно, не разглядел.

- Подо мной, вот те крест, прямо подо мной стреляли! Ах, батюшки мои! Сеня, Сеня, у господина Онегина стреляли! – заголосила наверху женщина, а мужчина в затрапезном халате, сбежав с третьего этажа, ворвался в приоткрытую дверь.

Генеральша лежала ниже – видимо он ее даже не заметил.

Иван Григорьевич опомнился довольно быстро.

Стрелял, надо полагать, человек, сбивший его с ног. Но вот пистолет и вот генеральша. Сейчас весь дом, вплоть до пятого этажа, выскочит на лестницу. Генеральшу найдут – и даже страшно подумать, что из этого выйдет. Любовница, в порыве ревности стреляющая в любовника, - что может быть проще и понятнее простому человеку? И кто, кроме любовницы, наносит такие ночные визиты?

Иван Григорьевич быстро и ловко усадил безжизненное тело генеральши на ступеньках, поднырнул и взвалил его на плечо. Тут-то его и заметили! Под вопли «Имай, имай его!» Иван Григорьевич сбежал по ступеням и вылетел на улицу. В прежней полицейской жизни ему доводилось переносить на плече раненого, но еще и бегать с таким грузом – это уж было чересчур. Однако Иван Григорьевич пробежал с полсотни шагов, свернул за угол Малой Итальянской, остановился и спустил женщину с плеча. Он понимал, что какая-нибудь горячая голова может кинуться в погоню, теряя по дороге ночные туфли и мельтеша ногами в исподнем. Понимал он также, что бить такую горячую голову кастетом нельзя. А на улице плотным строем стояли доходные дома, нырнуть некуда.

Но совсем рядом была Фонтанка. А там – лодки и лодочки добропорядочных столичных жителей. В свое время государь Петр Великий желал, чтобы у каждого в сем городе была своя лодка. Видимо, не собирался тратить деньги на мосты.

- Боже мой… – прошептала генеральша. - Что это, где я?

- Идти можете? – без лишней любезности спросил Иван Григорьевич.

- Да… Но кто вы?..

- Потом, потом! Вы попали в беду, сударыня… Идем, идем скорее!

Иван Григорьевич подхватил генеральшу под локоток и так скоро, как только она могла перебирать ногами, буквально ее донес до набережной Фонтанки. Она пыталась на ходу делать вопросы и вырываться, но не удалось.

Лодка, конечно, нашлась, хотя и без весел. Была она привязана толстой веревкой – ну да в полицейской жизни Иван Григорьевич и не такие узлы распутывал, даром что света почти не было. А потом, подгребая руками и доверившись течению, Иван Григорьевич плыл с генеральшей во мраке.

Лодка скользнула под Аничков мост и повлеклась дальше – куда-то во мрак, к Галерному острову.

- Послушайте, я вас не знаю, я требую, чтобы вы меня высадили на берег! – говорила генеральша. – Выпустите меня из лодки!

Иван Григорьевич и рад был бы высадить генеральшу на сушу, чтобы сдать с рук на руки супругу, но сам не представлял, как это сделать.

- Объясните сперва, что вы делали в том доме ночью, - потребовал он.

- На что вам?

- Хочу знать, за что вы убили господина Онегина, - брякнул наудалую Иван Григорьевич.

- Я? Убила? Так он не ранен? Он убит?.. Боже мой…

И генеральша, снова лишившись чувств, сползла на дно лодки.

Там было немного воды, холодной, как и полагается осенью. Генеральша улеглась на бок, лицо наполовину оказалось в воде, это и привело ее в сознание. Иван Григорьевич помог ей сесть и повторил вопрос.

- Я не знаю, я ничего не знаю… - твердила генеральша. – Он не мог умереть, он не должен был умирать!

- А как к вам в руки попал дуэльный пистолет? – спросил Иван Григорьевич.

Пистолет всего лишь лежал на юбке генеральши, но в полицейской жизни было принято задавать подозреваемым такие злые и лживые вопросы. Ивана Григорьевича научили именно так говорить с подозреваемым – и он знал, что часто это срабатывает. Он даже голос выработал нарочно для таких кратких, стремительных и обвинительных вопросов – вот оно еще раз и пригодилось.

- Какой пистолет? Я не видела никакого пистолета! – воскликнула генеральша. – Пустите меня, я ни в чем не виновата! Я не могла его убить, не могла! Он слишком дорог мне, чтобы…

И она замолчала, поняв, что наговорила лишнего.

- Дело житейское. Любовница стреляет в любовника, потому что он решил образумиться и жениться…

- Кто – Евгений?.. Жениться?..

Генеральша рассмеялась. Это был тот нехороший нервный смех, который вселяет в слушателей ужас. Иван Григорьевич даже съежился.

Наконец генеральша успокоилась.

- Вы способны меня выслушать, сударыня? – спросил Иван Григорьевич.

- Не намерена выслушивать гнусные обвинения, - отвечала она.

- Обвинения будут, когда я сведу вас в участок и расскажу, в каком положении вас застал. А пока я хочу сдать вас с рук на руки супругу вашему…

- Нет, нет, ради всего святого – нет!

- Но когда совесть ваша чиста?..

- Нет!

- Значит, вы все-таки бегали к любовнику… - задумчиво сказал Иван Григорьевич.

- У меня нет любовников. Я верности мужу никогда не нарушу.

- Сударыня, я не первый день живу на свете. Вы любите господина Онегина – иначе зачем бы вы ночью к нему бегали? Да и не однажды?

- Вы не допускаете, что бывает любовь чистая, святая, далекая от… от всего низменного?..

- Никогда такой не встречал.

- Нам надо туда вернуться, - твердо сказала генеральша. – Вдруг он жив, вдруг он всего лишь тяжело ранен?

- Я представления не имею, как это сделать.

Иван Григорьевич сказал чистую правду.

Дул обычный в осеннюю пору холодный ночной ветер. Генеральша, чье бархатное манто осталось на лестнице, а платье сбоку намокло, ежилась, обхватив себя руками. Когда Иван Григорьевич предложил ей свой теплый сюртук, она отказалась.

Лодчонка медленно тащилась по Фонтанке. Не было способа хотя бы дотянуться рукой до борта другой лодки, пришвартованной возле спуска к воде. Да и поди ее разгляди, ту, другую лодку. Иван Григорьевич потерял всякое представление, где он с генеральшей находится. Вдруг течение слегка повернуло их лодку – и она соприкоснулась бортом с другой. Мигом осознав это, Иван Григорьевич вцепился в ту, другую лодку мертвой хваткой.

Как он впотьмах подтягивался вместе со своей лодкой к набережной, как чудом обнаружил ступеньки, как выбрался на сушу сам и вытащил генеральшу – впоследствии он все это вспоминал по-разному.

И вот он стоял с женщиной на пустынной набережной, пытаясь понять, где находится, она же выжимала подолы своих юбок.

- Куда вы направились? – спросил Иван Григорьевич, когда генеральша сделала несколько шагов вверх по течению Фонтанки.

- На Литейный. Я должна знать, что с ним. Если он ранен – я буду за ним ходить. Если убит… что же… тогда и мне не жить. Ведь это все из-за меня! Господь милосерден – он меня вскоре приберет…

Голос генеральши был тверд, говорила она уверенно.

- Вы не на тот свет попадете, а в участок. И будет позор на всю столицу. Вы мужа опозорите. А он ведь вам, насколько знаю, ничего дурного не сделал.

- Да, это самый честный, самый благородный человек из всех, кого я знаю, - ответила она. – Такое высокое понятие о чести, как у него, в нашем свете огромная редкость.

- Ну вот! А вы?..

Тут Ивану Григорьевичу пришла в голову мысль, показавшаяся здравой.

- Если угодно, мы можем пойти ко мне, матушка моя…

- Нет! Пустите меня, я пойду к нему!

- Вы понимаете, что этим губите себя?

- Да. Пустите.

И она действительно пошла по набережной – быстрым шагом, чересчур быстрым для светской дамы. Иван Григорьевич вспомнил – генеральша из провинциальных барышень, привыкших бегать по лугам и рощам, играя с сельскими девками в горелки.

Он пошел следом, понятия не имея, что же теперь делать.

Вскоре он сообразил, куда их с генеральшей занесла лодка. До жилища господина Онегина на Литейном было не менее четырех верст.

Шаги генеральши делались все медленнее, наконец она встала, спрятав лицо в ладони. Иван Григорьевич нагнал ее. Она плакала.

Предлагать ей свое жилище он более не стал. Но вспомнил про Аврору Федоровну.

- Сударыня, вам нельзя расхаживать по городу в таком виде. Юбки ваши мокры, накидка ваша осталась там, на лестнице. Если набредем на будочников, они Бог знает за кого вас примут. Я предлагаю пойти к одной знакомой даме. Она поможет вам обсушиться, привести себя в божеский вид. Я даже не поднимусь туда с вами. Вы сами войдете через черный ход и скажете горничной, что вас прислал Вайс, господин Вайс. Вот, возьмите… - он протянул генеральше серебряный рубль. – Это для горничной. Даму зовут Аврора Федоровна. Она, услышав мои имя, лишних вопросов не задаст.

- Нет. Ни к каким дамам я не пойду. Я хочу знать, жив ли он.

- Отчего в него стреляли?

- Отчего?.. Боже мой! – вдруг воскликнула она. – Это все из-за меня! Говорю же Вам! Это я во всем виновата! Я одна!

И генеральша снова лишилась чувств.

*