Охота Империи

Пролог

Катунь-Град встретил новое утро в лихорадке.

Город, ещё вчера гремевший праздничными фанфарами и рукоплесканиями трибун, теперь вздрагивал от воя сирен, который не стихал ни на минуту. Этот звук, казалось, проникал сквозь стены домов, сквозь плотно запертые ставни, сквозь подушки, которыми люди пытались заткнуть уши, он был повсюду, навязчивый и давящий, как головная боль после бессонной ночи.

Над крышами ещё курился пар от остывающих маготехнических агрегатов, а по улицам с методичным стуком сапог расходились гвардейские патрули, перекрывая все выходы из города.

Массивные створки городских ворот, украшенные тусклым золотом двуглавых орлов, с грохотом захлопывались одна за другой, отсекая окраинные посёлки от центра, словно Империя боялась, что сама земля под ногами может ускользнуть вместе с правдой.

Мосты через Катунь уже были заняты кордонами. Серые шинели солдат мелькали среди гранитных перил, а ружейные дула смотрели вниз, на тёмную воду, которая, казалось, тоже чего-то ждала.

Люди на улицах старались не смотреть друг другу в глаза, слишком свежи были воспоминания о том, что произошло на арене. Слишком много вопросов висело в воздухе, на которые никто не осмеливался ответить.

Церковники, одетые в одинаковые чёрные рясы, уже с раннего утра обходили дома. Они стучали в двери, не дожидаясь ответа, заходили внутрь, шарили по углам, вытаскивали на свет всё, что могло иметь отношение к магии: самодельные амулеты из медной проволоки, глиняные фигурки с нацарапанными именами, обрывки записей вчерашней трансляции, которые кто-то успел сохранить. Изымали, складывали в мешки, а заодно забирали и самих свидетелей — тех, кто слишком громко рассказывал соседям о том, что видел своими глазами.

А видели они многое.

Десять тысяч пар глаз — это не просто цифра. Это десять тысяч историй, десять тысяч доказательств, которые невозможно уничтожить простым приказом. Даже если сжечь все бумаги, даже если стереть все записи, даже если запугать каждого техника до полусмерти — память останется. Она будет жить в разговорах на кухнях, в шёпоте у колодцев, в обрывках фраз, передаваемых из уст в уста.

Империя это понимала.

Поэтому она выбрала другой путь: не отрицать произошедшее, а переписать его. Объяснить людям, что именно они видели и сделать это так, чтобы они сами усомнились в собственных глазах.

И для этой цели был выбран идеальный инструмент.

На главную площадь Катунь-Града, гремя железом и выпуская клубы перегретого пара, выкатился бронированный маготехнический трамвай. Его превратили в передвижную трибуну за одну ночь: на крышу водрузили рунические усилители, по бокам прикрепили золотые церковные знаки, а изнутри вагона доносился гул работающих магических генераторов. Трамвай остановился в центре площади, и на его крыше, среди фигур в чёрных балахонах, появился Михаил Лазарев.

Это был не тот юноша, который ещё вчера с трепетом смотрел на своего кумира, надеясь на одно лишь слово одобрения. Вчера он был ничем — участником категории «С», травником, которому едва хватало сил удерживать жезл в руках.

Сегодня на нём красовалась новая форма: тёмно-синий мундир с серебряными галунами, на воротнике виднелся знак отличия особого образца, а в руках — длинный аналитический жезл, переливающийся голубоватым светом. За его спиной, как каменные изваяния, стояли инквизиторы — личная гвардия Великого Инквизитора Савелия. Их лица скрывали глубокие капюшоны, но подозрительный блеск амулетов на груди не оставлял сомнений: эти люди пришли не для того, чтобы слушать.

Михаил Лазарев поднял жезл, и динамики на крыше трамвая ожили, разнося его голос по всей площади. Он говорил уверенно, почти вдохновенно, с такой интонацией, словно сам был священником на проповеди.

— Граждане Империи! — начал он, и его слова, усиленные магией, пронзали тишину. — Вы стали жертвами чудовищного заговора! Человек, известный как Артём Кат, — не просто нарушитель порядка, а тайный шаман, проникший на нашу священную Иггру по поддельным документам! Он заранее подготовил это нападение, подчинил себе обезумевшую сущность, разрушил защитные начертания арены и преднамеренно устроил массовое убийство!

Площадь слушала. Тысячи глаз смотрели на него: некоторые с надеждой, другие с недоверием, третьи с затаённой злобой. Но Михаил не замечал этого. Он продолжал, сыпал терминами, ссылался на какие-то «аналитические данные», которые якобы подтверждали его слова. Он знал, что врёт. Прекрасно знал. Он помнил тот момент, когда Артём, опустив копьё, просто стоял перед израненным духом. Он помнил, как земля, вода, огонь и воздух вдруг сложились в единый щит, защитив этого человека. Он помнил всё. Но признать это означало признать, что сама Имперская Иггра была фальшивкой, что все эти годы он поклонялся пустоте. А главное…признать, что его собственное возвышение, его новая форма, его новая жизнь, всё это держится на одной лишь лжи.

И он не мог позволить себе оступиться.

В толпе началось движение. Кто-то закричал, кто-то пытался пробиться вперёд. И вдруг из гущи людей вышла пожилая женщина — худая, с лицом, изрезанным морщинами, в поношенном платке. В руках она держала обломок пластины, уцелевшей от вчерашней трансляции. На ней было видно: Артём, весь в крови, стоит перед раненым духом и не наносит последнего удара.

— Он не провоцировал! — закричала она, поднимая пластину над головой.

Толпа зашумела. Из-за спин потянулись руки, кто-то развернул самодельный плакат с надписью, выведенной углём: «ХВАТИТ ЛГАТЬ».

Михаил Лазарев на мгновение сбился, его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Однако церковный офицер, стоявший рядом, не колебался ни секунды.

— Опустить запись! — рявкнул он, и его голос, усиленный артефактом, перекрыл шум толпы.

Женщина отступила, прижимая пластину к груди.

— Не дам! Это правда!

Световой жезл офицера сверкнул, и короткий разряд ударил её прямо в грудь. Она пошатнулась, схватилась за сердце и осела на мостовую.

Площадь тотчас взорвалась.

Толпа, ещё мгновение назад сдерживаемая страхом, ринулась вперёд. В гвардейцев полетели камни, бутылки, обломки досок. Люди срывали с флагштоков имперские знамёна и топтали их ногами. Солдаты отвечали беспорядочными залпами Света — ослепительные вспышки, заставляющие людей отшатываться, падать, закрывать лица руками. Но в этот раз на помощь пришло нечто неожиданное — то, что никто не мог предвидеть.

Мелкие городские духи, которые десятилетиями прятались в трубах, печных дымоходах и водосточных желобах, вдруг вылезли наружу. Они не были похожи на исполинских чудовищ из легенд, а скорее на клубки тумана, на дрожащие тени, на сгустки света, которые метались между людьми, сбивая с ног солдат, отбрасывая в сторону церковные амулеты. Фонтан на площади взревел и выбросил столб воды поперёк мостовой, смывая гвардейские оцепления. Рунические фонари, установленные вдоль фасадов, начали лопаться один за другим, выбрасывая снопы искр. Из паровых труб вырвались струи кипящего тумана, и площадь окуталась плотной пеленой, в которой слышались крики, лязг металла и чей-то нечеловеческий вой.

Это ещё не было восстанием. Это был лишь первый миг, когда люди перестали молчать. Первый раз, когда страх уступил место гневу.

К вечеру площадь зачистили. Раненых увезли на повозках, записи конфисковали, а Михаила Лазарева, дрожащего, но всё ещё держащего жезл в руках, официально объявили героем Иггры и главным свидетелем нападения.

А на разбитой мостовой, среди осколков стекла и следов копоти, осталась надпись, выведенная углём чьей-то рукой: «Мы видели щит стихий».

По всей Империи разошлись ориентировки. На грубой бумаге, напечатанной в типографии Бюро Разломов, было изображено лицо Артёма Ката.

Под ним сердобольно выверенный значился и перечень обвинений: шаман, массовое убийство, связь с демонической сущностью. За помощь преступнику — обвинение в ереси, без права на апелляцию.

Пока Катунь-Град зализывал раны, по северному тракту, почти исчезнувшему с современных карт, двигался экипаж. Он был неброским — тёмная карета без гербов, с ободранными колёсами и лошадьми, которые явно были выбраны не за красоту, а за выносливость.

Внутри сидели два толком неопределившихся, временных союзника: графиня Ирма Кочубей и полковник Лев Коваль.

Ирма, одетая в дорожный костюм тёмно-синего цвета, держала на коленях старую карту, испещрённую пометками и схемами. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась тревога. Она знала, что они уехали из города как раз вовремя — ещё до того, как Савелий окончательно перекрыл все выходы. Теперь они двигались по маршрутам из фамильного архива Кочубеев: через заброшенные почтовые станции, старые перевалы, участки, где когда-то проходили пути Пакта.

Лев Коваль, сидевший напротив, молчал. Его мундир был без знаков различия, но осанка выдавала военного. Он смотрел в окно на мелькающие стволы деревьев и думал о том, что официальная версия, которую сейчас вдалбливают в головы зрителей, появилась слишком быстро. Слишком гладко. Словно её подготовили заранее, словно расследования не будет вообще.

— Они уже объявили его виновным, — сказала Ирма, не отрываясь от карты. — Даже не дождавшись, пока остынут обломки арены.

— Расследования не будет, — коротко ответил Коваль. — Будет только история, которую приказано считать правдой.

Они замолчали.

Карета покачивалась на ухабах, и в этом ритме, нарушаемом только скрипом колёс, чувствовалась тяжесть предстоящего пути. Им обоим было ясно: Савелий уже начал охоту. Но у них была одна цель — найти Артёма первыми.

Ирма провела пальцем по старой карте, отмечая точку в горах, где заканчивались все дороги.

— Если он там, — сказала она, — Савелий тоже рано или поздно догадается.

Коваль посмотрел на неё с холодным спокойствием, которое всегда появлялось в критические моменты.

— Инквизитор ищет ересь. Мы ищем человека.

Карета нырнула в тень лесного перевала, и на несколько мгновений их лица скрылись в темноте.

А впереди, где-то за горизонтом, уже собирались тучи над далёкими вершинами. Там, где начиналась охота.

Глава 1 Два приказа.

Экипаж двигался по тракту, которого не было на картах уже лет сорок. По крайней мере, на официальных картах, которые раздавали станционным смотрителям и засовывали в планшеты полевым офицерам. Этот путь существовал только в фамильном архиве Кочубеев — ветхие листы с промокшими чернилами, где линии были прочерчены рукой, привыкшей к перу, а не к циркулю. Ирма держала один такой лист на коленях, и её палец скользил по изгибу старой дороги, едва заметному среди пятен времени.

Снаружи было сыро и серо. Небо над Катунь-Градом осталось позади, но его мутный, белесый отблеск, будто кто-то размазал известковое молоко по стеклу, ещё держался над горизонтом. Лес по обеим сторонам тракта стоял плотный, но не тот сказочный бор, где вековые кедры шепчутся с духами, а обычный сибирский подлесок: чахлые берёзки, искривлённые сосны, кустарник, который цеплялся за колёса и норовил забиться в спицы.

Дорога, некогда мощёная булыжником, теперь превратилась в перемежающуюся полосу грязи и травы, и экипаж то и дело проваливался в колеи, из которых с хлюпаньем вылетала жидкая земля.

Коваль сидел напротив Ирмы, сложив руки на коленях, и смотрел в боковое окно. Его лицо, обветренное и с характерным шрамом через бровь, не выражало ничего, кроме профессионального спокойствия. Он не спрашивал, куда они едут, не уточнял маршрут и вообще старался не мешать. Ирма ценила это, но одновременно раздражалась: слишком тихий попутчик всегда казался ей либо шпионом, либо человеком, который готовит собственный план.

— Вы уверены, что мы не свернули в болото? — спросил он, наконец, не поворачивая головы.

— Абсолютно, — ответила Ирма, не поднимая глаз от карты. — Болото осталось слева, километрах в пяти. Здесь просто глина и песок.

— Утешительно.

Она усмехнулась про себя. Военный прагматизм Коваля был почти столь же предсказуем, как церковные молитвы на утренней службе. И так же мало влиял на реальность.

Сзади, в багажном отделении экипажа, лежал их скудный скарб: сменная одежда, запасные фляги с водой, несколько томов фамильного архива, завёрнутые в холстину, и старый полевой передатчик, который Коваль собственноручно переделал так, чтобы он не светился и не выдавал их местоположения. Передатчик как раз ожил, издав сухой треск, и из динамика полился голос, искажённый помехами, но узнаваемый.

— …в Катунь-Граде объявлен режим временного ограничения передвижения. Все выезды перекрыты. Гражданам рекомендуется оставаться в домах. Повторяю…

Ирма прибавила громкость. Дальше шли официальные формулировки про «нештатную ситуацию» и «меры по предотвращению паники». Ни слова о том, что на самом деле произошло на арене. Ни слова о духе. Ни слова о человеке, которого защитили четыре стихии.

— Они уже запустили версию, — сказала Ирма, отключая передатчик. — Слушайте дальше.

Передатчик снова затрещал, и на этот раз голос был другим — моложе, с едва заметной дрожью, которую оператор пытался скрыть за бодростью. Михаил Лазарев. Ирма узнала его не сразу, она и видела его ранее только мельком, в толпе участников. Теперь этот парень, ещё вчера казавшийся закомплексованным травником, разглагольствовал о «доказательствах злого умысла» и «подготовленном шаманском ритуале». Он уверенно сыпал терминами, которых сам, скорее всего, не понимал, и называл Артёма Ката «угрозой государству». За спиной Михаила, по звуку, стояли церковные офицеры: в паузах слышался шелест ряс и металлический лязг амулетов.

Коваль слушал молча. Когда Мишка закончил, он тихо сказал:

— Он врёт.

— Вы тоже так считаете?

— Я знаю. Я видел его на арене. Этот парень — Лазарев — стоял рядом с Катом в группе. Да и во время испытания с Духом, все выбывшие участники присутствовали в зрительской ложе. Он видел всё от и до… но сейчас он говорит обратное. — Коваль помолчал. — Значит, он уже продался.

Ирма отложила карту и посмотрела на него с любопытством. Продался — грубое слово, но точное. Церковь умела превращать страх в преданность, особенно когда предлагала взамен статус и безопасность. Мишка Лазарев, судя по всему, получил и то, и другое.

— Официальная версия вышла в эфир раньше, чем закончили разбирать завалы арены, — заметила она. — Вы понимаете, что это значит?

— Что расследования не будет, — ответил Коваль. — Будет фарс.

— Именно.

Ирма снова склонилась над картой, но мысли её крутились вокруг другого. Двор, Церковь, Бюро Разломов — все они сейчас лихорадочно искали объяснение случившемуся, но ни одно из этих объяснений не было правдой.

Зрители видели одно и то же: как вода, земля, воздух и огонь сошлись в одной точке, образовав щит вокруг человека, который опустил копьё. Но Ирма, в отличие от них, смотрела не на эффектное зрелище. Она смотрела на структуру. На то, как стихии сложились не хаотично, а в определённом порядке, в той последовательности, которая была похожа на виденные её старые чертежи Пакта.

Экипаж выкатился на небольшой пригорок, и лес расступился, открыв вид на долину. Внизу, среди редких берёз, виднелись остатки старой почтовой станции — полуразвалившееся здание из тёмного кирпича, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Ирма жестом указала кучеру сбавить ход.

— Здесь мы остановимся на час, — сказала она. — Лошадям нужен отдых, и я хочу проверить кое-какие записи.

Коваль вышел первым, оглядел окрестности с привычной для военного подозрительностью.

Вокруг было пусто, даже воробьи, обычно шнырявшие у каждой заброшенной постройки, предпочитали держаться подальше.

Здание из тёмного, почти чёрного кирпича стояло на пригорке, словно памятник самому себе: крыша обрушилась в центре, обнажив почерневшие балки, окна зияли пустыми проёмами, а единственная дверь висела на одной петле, жалобно поскрипывая при каждом дуновении. Судя по всему, последний почтовый смотритель покинул это место ещё до того, как дед Ирмы научился держать перо. С тех пор здесь ничего не изменилось, кроме разве что количества мха на северной стене, он лез прямо в трещины между кирпичами, создавая впечатление, что здание потихоньку врастает обратно в землю.

Ирма, достав из экипажа холщовый свёрток с архивами, направилась к станции, с сомнением оглядывая покосившееся крыльцо. Ступени держались на честном слове и старом гвозде, который, видимо, считал свою миссию выполненной ещё лет двадцать назад. Она перешагнула через провалившуюся доску и толкнула дверь. Та с протяжным скрипом отворилась, открыв внутреннее пространство, где царил полумрак и беспорядок, который можно назвать «историческим», если ты историк, и «бардаком», если ты просто потерявшийся путник.

Внутри, кроме стола, сломанного стула и кучи старой соломы, ничего не было. Стены покрывала облупившаяся штукатурка, сквозь которую проглядывали кирпичи, а на полу валялись обрывки каких-то бумаг, настолько выцветших, что даже при большом желании их нельзя было прочитать. Ирма усмехнулась: идеальное место для тайных встреч, если, конечно, тебе не жалко своих лёгких от пыли, которая, впрочем, не имела никакого запаха, кроме банальной сухости.

Она положила свёрток на этот лишь чудом уцелевший стол, который, к удивлению, стоял ровно и не шатался, развернула карту и принялась сравнивать её с современными схемами, которые Лев Коваль вытащил из своего планшета. Разница была очевидна: на старом плане проходила железнодорожная ветка, которой не было ни на одном новом чертеже. Она уходила в горы, петляла между перевалами и заканчивалась у точки, обозначенной старым родовым знаком Кочубеев — завитком, напоминающим свернувшуюся змею.

— Что это? — спросил Коваль, подойдя ближе.

— Старая линия. Её построили ещё во времена первых маготехнических экспериментов, но потом забросили. Сейчас она — мёртвая ветка. На ней нет релейных башен, нет связи, даже церковные маятники там сбиваются с толку.

— Почему?

Ирма подняла на него глаза. Её голос был ровным, почти безэмоциональным, но внутри она чувствовала, как сердце начинает биться чаще.

— Потому что эта дорога проходит через место, которое на старых картах обозначено как святилище. В наших семейных архивах оно связано с... ну, скажем так, с тем, что в некоторых кругах называют «Пактом». — Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. — Вы, возможно, слышали это слово. Если нет — долгая история, и я не уверена, что сейчас подходящее время для лекций. Суть в том, что в таких местах церковная маготехника либо даёт сбои, либо вообще не работает. Слишком старый фундамент. Слишком много слоёв, которые современные приборы не умеют читывать.

Коваль хмыкнул. Он не был специалистом по духам и древним договорам, но чувствовал подвох.

— Вы хотите сказать, что он мог спрятаться именно там?

— Если он ранен, — медленно проговорила Ирма, — и если у него есть провожатый, который знает старые пути, то да. Это единственное место, где его нельзя найти приборами.

Она замолчала, ожидая возражений. Но Коваль молчал. Он смотрел на карту, на эту тонкую линию, уходящую в никуда, и, наверное, впервые за долгие годы его лицо выражало не спокойствие, а что-то похожее на раздумье.

— У меня есть ещё кое-что.

Он не торопился. Сначала оглядел полуразрушенную станцию, словно проверяя, нет ли лишних ушей, затем медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира и достал из внутреннего кармана два сложенных листа бумаги. Бумага была плотной, казённой — такие использовали для особо важных распоряжений. Ирма сразу узнала фактуру. Коваль держал их в руках, не протягивая, и смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать доверием, а скорее… взглядом человека, пытающегося просчитать варианты.

— Они дошли до меня почти одновременно, — сказал он, и в его голосе проскользнула едва заметная, почти неуловимая жёсткость. — Я не показывал их раньше, потому что хотел увидеть, куда мы двинемся без них. Но теперь… — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — теперь я бы хотел, чтобы вы понимали кое-что, графиня.

Он протянул листы, и Ирма взяла их. Первый был подписан рукой Савелия — сухой, колючий почерк, без единой лишней закорючки:

«Задержать, при сопротивлении — уничтожить. Тело сохранить для опознания. Спутника-духа нейтрализовать без промедления».

Ни слова о допросе, ни слова о правосудии. Только приказ.

Второй лист был иным. На нём стояла печать Императорского Совета, а текст, выведенный с той вычурной вежливостью, которая в имперской канцелярии всегда означала обратное, гласил:

«Доставить живым. Тело не повреждать. Не допустить церковной казни. Обеспечить сохранность».

Никаких объяснений, никаких уточнений. Просто требование, чтобы Артём оказался в руках Двора, а не Церкви.

Ирма пробежала глазами оба листа, потом подняла взгляд на Коваля. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и ждал.

— Два приказа, — тихо сказала она. — Противоположных по духу, но одинаково безапелляционных.

— Именно, — ответил Коваль. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал ещё тише: — Савелий получит труп, если мы опоздаем. Двор получит живой механизм, если мы выполним их приказ. Я же намерен найти его раньше и решить сам, что с ним делать. Эти бумаги — они лишь подтверждают то, что мы уже знаем: игра ведётся не за правду. Она ведётся за тело. — Он помолчал. — И я хотел, чтобы вы знали: я не выбираю сторону. Я выбираю факты.

Ирма снова посмотрела на листы, на эти два одинаково твёрдых, одинаково беспощадных требования, и почувствовала, как холодок пробегает по спине. Она знала, что такие приказы существуют. Она догадывалась, что Коваль их держит. Но то, что он показал их сейчас, именно сейчас, значило больше, чем любые слова. Она изучала историю Двора достаточно долго, чтобы понимать: когда Императорская канцелярия проявляет интерес к кому-то, кто не является прямым наследником знатного рода или крупным чиновником, это означает только одно — этот кто-то представляет собой либо угрозу, либо ресурс. Артём Кат, судя по всему, был и тем, и другим одновременно.

Она аккуратно сложила бумаги и вернула их ему.

— Тогда нам нельзя терять время, — сказала она, пряча карту. — Едем дальше. К святилищу. Нам нужно найти его раньше, чем это сделает Савелий.

Коваль кивнул. Он уже понял это. Его собственный план был прост: использовать свои полномочия, чтобы обойти заставы, и положиться на чутьё Ирмы в вопросах древних путей.

— Если он там, — сказал Коваль, глядя на линию на карте, — Савелий тоже рано или поздно догадается. Его маятники не работают в таких местах, но он не дурак. Он поймёт, что беглец не мог уйти далеко, и начнёт прочёсывать горы.

— Савелий ищет ересь, — ответила Ирма, складывая бумаги. — Мы пока ищем человека.

Она вышла из полуразвалившейся станции на свежий воздух. Ветер гнал по долине редкие облака, и где-то вдали, за грядами холмов, уже угадывались первые очертания гор. Там, среди этих скал и старых лесов, пряталась мёртвая ветка, ведущая к святилищу. К месту, которое не значилось на картах Империи.

Коваль подошёл к ней, остановился рядом. Они оба молчали, но молчание было разным: Ирма размышляла, а Коваль оценивал местность.

— У нас есть сутки, — сказал он наконец. — Может, чуть больше, если Савелий потеряет время на бюрократические формальности. Но в любом случае — мы должны успеть.

— Я знаю.

— И вы уверены, что этот маршрут выведет нас именно туда?

Ирма усмехнулась. В этой усмешке было меньше сарказма, чем обычно, и больше усталости.

— Полковник, я держу в руках карту, которую мой дед рисовал углём на коровьей шкуре. Он утверждал, что по этой дороге ходили ещё первые стражи Пакта. Может быть, он ошибался. Но если он прав, то это единственный шанс добраться до Артёма раньше, чем его сожрут или закопают.

Коваль коротко хмыкнул — это был его аналог одобрения.

— Тогда поехали. Время не ждёт.

Экипаж нырнул в тень лесного перевала, и на мгновение их лица скрылись в темноте. Впереди, за горизонтом, сгущались тучи над вершинами, но дождя ещё не было — только холодный ветер, который нёс с собой запах мокрого камня и дальней беды.

Они не вернутся в город. Они поедут туда, где кончаются рельсы, и начнут искать того, кто, сам того не желая, стал центром бури. И если найдут его раньше, чем Савелий, у них появится шанс узнать правду.

А если нет… то Империя получит нового мученика или новое оружие. Или всё сразу.

Глава 2 Шаги под землёй

Камень давил со всех сторон.

Даже сквозь беспамятство Артём чувствовал, как его собственное тело превращается в мешок с битым стеклом и каждое ребро отзывалось глухой болью при малейшем движении, правое плечо висело чужеродным грузом, а ладони, казалось, кто-то обмотал раскалённой проволокой. Во рту стоял привкус меди и мелкой крошки, которая скрипела на зубах, стоило попытаться сглотнуть. Он лежал на чём-то твёрдом и неровном, и под спиной угадывались острые грани обломков, впивающиеся в лопатки.

Первый осознанный вздох вышел похожим на хрип дырявого кузнечного меха. Артём приоткрыл глаза, перед ним была тьма, чуть подсвеченная тусклым серым ореолом, источник которого он не мог определить.

Голова гудела так, будто внутри поселился целый отряд барабанщиков, и каждый старался перебить остальных. Он попытался пошевелить пальцами правой руки — реакция пришла с задержкой, и лишь мизинец дёрнулся, остальные остались неподвижными, словно примёрзли к холодному камню.

— Ты ещё жив, — донёсся голос откуда-то сбоку. Голос был слабым, прерывистым, почти лишённым привычной насмешливой интонации. — Как ни странно.

Артём медленно повернул голову и каждое движение отдавалось хрустом в шее. В полумраке он разглядел нечто, что раньше называл Айтором. От гордого духа-провокатора осталась тень: его форма то собиралась в облик истощённого ворона с облезлыми перьями, то расползалась по каменному полу серой дымкой, похожей на дым от сырого костра. Глаза-угольки тускло мерцали, и в них не было прежней язвительной искры, считывалась только усталость и что-то похожее на боль.

— Рад, что ты тоже в порядке, — прохрипел Артём, с трудом приподнимая голову, чтобы осмотреться. — Вижу, ты решил обновить имидж. Мрачный готический ворон-недотёпа — это свежо. Раньше был пафосный крылатый змей, а теперь вот… блохастый питомец с похмелья.

Айтор попытался каркнуть, но вместо карканья из него вырвался сухой, дребезжащий звук, больше похожий на скрип несмазанной петли.

— Великолепно, — Артём с трудом сглотнул, чувствуя, как каменная пыль царапает горло. — Значит, чудесной эвакуации больше не будет. Золотого портала, дружелюбных духов-извозчиков и прочих удобств мы не дождёмся.

— Будет, — едва слышно ответил Айтор, и его форма на миг обрела чуть больше плотности. — Если ты научишься воскресать самостоятельно. Без моих… щедрых вложений.

— Отличный план, — хмыкнул Артём и попытался сесть. Мышцы спины взвыли, рёбра стрельнули такой острой болью, что перед глазами поплыли оранжевые пятна. Он замер, прикрыл веки, пережидая волну тошноты. Пол под ним казался наклонным, и где-то внизу, в темноте, текла по капле вода — он слышал её негромкое журчание, как будто под землёй работал невидимый ручей.

Он медленно повёл глазами, привыкая к скудному освещению.

Свет пробивался откуда-то сверху, из узкой трещины в каменном своде, за которой угадывался не то проход, не то вентиляционная шахта, забитая землёй и корнями. В этом бледном полумраке проступали очертания старого святилища.

И это было не просто подземелье. Стены, сложенные из крупных, грубо отёсанных блоков тёмного гранита, хранили следы древней кладки: кое-где выступали стёршиеся до гладкости символы, похожие на переплетённые спирали и линии, которые Артём уже видел раньше — на карте, в видениях, в глубине памяти крови. Пол был выложен плитами, между которыми пробивался мох, но не тот, что в лесу, а бледный, почти белый, как налёт соли.

В центре небольшого зала возвышался постамент из того же камня, без какой-либо фигуры сверху, только выемка в форме чаши, заполненная чёрной, маслянистой водой, не отражавшей света.

Воздух здесь был плотным и холодным, пахло мокрым камнем и вроде бы металлом. Артём понял, что лежит почти у самого постамента, а его левая рука нащупала знакомую шершавую поверхность — древко «Когтя Ворона». Он сжал пальцы, и оружие отозвалось едва заметной вибрацией, словно проверяя, жив ли хозяин.

— Где мы? — спросил он, обращаясь больше к самому себе.

— Там, где техника Империи не работает, — прошелестел Айтор. Его форма снова обрела подобие ворона, и он с трудом переставил лапу по камню, оставляя за собой влажный след. — Под старым путём. Одна из мёртвых веток, которые не рисуют на картах. Здесь когда-то был узел Пакта… но люди забыли его... Как и всё остальное.

— Удобно, — Артём попытался ухмыльнуться, но губы треснули, и он почувствовал вкус крови. — Скрытое святилище для бегства. Только вот я не припомню, чтобы мы договаривались о пятизвёздочном номере с видом на подземный ручей и колодцем для жертвоприношений.

Он снова попытался приподняться на локте и на этот раз у него получилось. Тело слушалось плохо, но хотя бы не разваливалось на части. Артём опёрся спиной о постамент, и холод камня немного успокоил горячую кожу на лопатках. Он перевёл взгляд на вход в зал: узкий проход уходил в темноту, и оттуда доносились звуки.

Сначала он подумал, что это эхо его собственного дыхания. Но звуки были иными — хруст мелких камешков под подошвами, негромкий говор, лязг металла о камень. Люди.

Артём замер, нашаривая рукой копьё. Пальцы нашли древко, но поднять оружие он не мог, рука дрожала от напряжения, а плечо отзывалось острой болью.

Айтор бесшумно переместился в тень, и его голос донёсся уже откуда-то сверху, будто он забрался на выступ:

— Двое. Без формы. Идут не торопясь… с мешками.

Артём прислушался. Голоса были грубыми, нецерковными — один хриплый, другой с сипотцой, и они переругивались, не пытаясь скрываться.

— …да говорю тебе, тут медь есть. Я сам видел, когда в прошлый раз лазил. Трубы старые, но тяжёлые, стоят копейку. А если пластины с рунами целые — это ж какие барыши…

— А если патруль? Ты забыл, как в прошлый раз чуть не влипли? У них сейчас нюх на любой металл. После той арены все рвутся искать и продавать.

— Арена, арена… в городе только о ней и говорят. Какой-то шаман всё разнёс, говорят. Или демон. Теперь дороги перекрыты, а мы тут сидим без гроша. Так что не ной, тащи мешок.

Артём перевёл дыхание. Сборщики металла. Местные, не из города, знающие заброшенные туннели. У них нет оружия, кроме ломов и, возможно, старого маготеха. Но они его ещё не видели, и он не знал, как они отреагируют.

Он осторожно, стараясь не шуметь, подтянул «Коготь» ближе. Копьё отозвалось слабым теплом в рукояти, видимо, даже в таком состоянии оружие чувствовало угрозу. Или просто издевалось над своим хозяином.

Наконец, в проходе показался тусклый оранжевый свет от масляного фонаря, который нёс один из сборщиков. Артём увидел их: двое мужиков в грязных телогрейках, с мешками за плечами и ломами в руках. Первый, низкий и плотный, с обветренным лицом, нёс фонарь и тянул за собой второй мешок. Второй, худой и долговязый, с жидкой бородёнкой, тащил связку медных труб.

Они остановились на пороге, когда луч фонаря упёрся в постамент и в человека, сидящего у его подножия. На несколько секунд воцарилась тишина, только вода капала где-то в темноте.

— Твою мать… — выдохнул первый, отшатываясь. — Ты кто?

Артём приподнял левую руку в жесте, означающем «не подходи», хотя сам едва держал её.

— Местный. Заблудился. Упал, — выдавил он, стараясь говорить ровно. — Здесь обвал. Если не хотите быть под завалом, лучше…

— Это он! — вдруг перебил худой, указывая пальцем на «Коготь». — Смотри, копьё! То самое, чёрное! Я слышал, у того шамана такое было! Ты… Артём Кат!

Первый сборщик, невысокий плотный мужик, опустил мешок и сделал шаг вперёд, приглядываясь. Его фонарь осветил лицо Артёма, разбитое, в грязи и крови, но вполне узнаваемое. Его подвиги на всех этапах Иггры, похоже, были транслированы во все, даже самые, отдалённые щели Империи.

— Похож, — медленно протянул он. — Да и на объявлении, говорят, лицо — вот такой же чудик. Шаман, значит… Демон, значит…

— Не демон, — сквозь зубы сказал Артём. — И не шаман. Я участник, как и все. Меня подставили. Если поможете, я заплачу. У меня есть…

Он запнулся. У него ничего не было. Ни денег, ни ресурсов, кроме копья и обессилевшего духа за спиной.

Худой засмеялся нервно:

— Заплатишь? А чем? Ты вон в лохмотьях, и ранен так, что сам не встанешь. А за тебя, говорят, целый стольник дают. Или больше. Мы если тебя свяжем да доставим — это ж на год без работы хватит.

— Дурак, — рыкнул плотный, оттолкнув худого локтем. — Ты что, не слышал, что его там ловит не просто стража, а сама Церковь? Если мы его потащим, нас самих заодно в расход пустят, как пособников. Скажут, помогали демону. И тебе мамой клянусь, как пить дать, так и будет…

Они заспорили, и Артём успел заметить, что оба не решаются приблизиться. Худой хотел наживы, плотный боялся последствий. Спор набирал обороты, и в их голосах проскальзывали обрывки информации, которые Артём впитывал, как губка.

В Катунь-Граде разрушена Иггра, тысячи свидетелей, власти платят за сведения, дороги перекрыты, и его лицо уже разошлось по всей сети — на ориентировках, которые, судя по всему, висят даже в таких медвежьих углах.

Он хотел что-то сказать, но вдруг из глубины тоннеля, откуда пришли сборщики, донёсся металлический стук — чёткий, ритмичный, похожий на шаги нескольких пар сапог по камню.

Оба сборщика моментально замолкли. Худой побледнел, плотный выругался и затушил фонарь, оставив их в полумраке.

— Патруль! — прошипел худой. — Я же говорил, что они здесь!

— Тихо! — рявкнул плотный. — Они же за нами пришли, наверняка выследили по нашему следу!

Артём замер, прислушиваясь. Шаги приближались, их было трое, может, четверо. Они шли неспешно, но уверенно, с лязгом оружия и глухим гудением — Артём узнал этот звук: церковный световой фонарь, разогревающий эфирные линии передачи магии перед включением.

— Если они войдут сюда, — тихо сказал он, обращаясь к сборщикам, — они найдут всех троих. И меня, и вас. У вас есть выбор: помочь мне уйти или попытаться объяснить патрулю, что вы просто проходили мимо с мешком медных труб.

Плотный колебался мгновение, потом махнул рукой:

— Что делать-то? Ты как двинешься-то? Еле сидишь!

Артём почувствовал, как внутри него, на самой грани сознания, что-то шевельнулось. Тёплая, покалывающая волна поднялась от груди к голове, и мир вокруг стал другим.

Он увидел не просто каменный зал и проход. Он увидел линии, такие тонкие, светящиеся нити, которые пронизывали каждый блок, каждую трещину, каждую каплю воды, просачивающуюся из свода. Это была карта, словно сама ткань тоннеля, открытая его восприятию. Раньше никогда ничего подобного не случалось, но сейчас он видел напряжение в старых опорах, нагрузку на перекрытиях, подземные воды, которые давили на фундамент, и прогнившие деревянные крепи, державшиеся на честном слове.

Он видел слабые места.

— Я не пойду, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я обрушу свод, завалив им проход.

— Ты с ума сошёл! — зашипел худой. — Ты нас всех похоронишь!

— Успокойся, — Артём сжал зубы, впиваясь пальцами в древко «Когтя». — У меня есть план. Но мне нужна твоя лопата или лом. И нужно, чтобы вы отошли в ту нишу, что слева. Быстро.

Сборщики переглянулись, но свет в проходе становился ярче, и шаги уже грохотали совсем близко. Плотный, чертыхнувшись, швырнул лом к ногам Артёма и вместе с худым отступил в боковую расщелину, где было темно.

Артём остался один у постамента. Он взял лом и, опираясь на него, сумел встать на одно колено. Карта перед глазами пульсировала, показывая точку, где прогнившая балка держала каменную плиту над входом. Рядом с ней проходила вентиляционная шахта, и оттуда тянуло дымом. Может где-то выше горела старая печь, и дым забивался в туннели. Этого он не видел.

— Эй, ты… — донёсся голос плотного из ниши. — Ты уверен? Мы не хотим, чтобы нас…

— Заткнись и сиди, — бросил Артём, чувствуя, как концентрация разрывает голову. Он направил лом в трещину над опорой и резко навалился, используя вес тела и остатки силы земли. Камень вздрогнул, опора хрустнула, и сверху посыпалась мелкая крошка. Одновременно он мысленно потянул за нить подземной воды, и та пошла по старому желобу под церковной печатью, которая была вмурована в дальнюю стену.

В проходе сверкнул яркий белый свет, и раздался голос:

— Стоять! Именем…

Артём не стал ждать. Он толкнул ломом вентиляционную заслонку, и облако горячего дыма, смешанного с сажей, вырвалось в проход, ослепляя и заставляя в приступе закашляться солдат.

В тот же миг вода, поднятая его волей, хлынула в желоб, замкнула руническую печать, и церковный фонарь взорвался с сухим треском, рассыпая искры.

Плита над входом качнулась и рухнула, отрезая патруль от зала. Грохот был оглушительным, облако пыли заволокло всё вокруг. Артём, шатаясь, отступил назад, прижимая копьё к груди и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Живы? — крикнул он в сторону ниши.

Плотный вылез, отплёвываясь:

— Живы, мать твою… Ты что, камни шевелить умеешь?

— Не камни, — выдохнул Артём. — Опора. И вода. Наука, понимаешь ли… Быстро, нам нужно уходить через служебный лаз, пока они не расчистили ход.

Худой трясся, но кивнул. Артём указал на тёмный проход слева от постамента — туда, где карта показывала старый не тронутый, похожий на технический, коридор.

Они двинулись. Слово «двинулись» тут было бы слишком бодрым. Артём попытался и чуть не рухнул обратно, потому что ноги подкосились, а правое плечо отозвалось такой болью, что перед глазами заплясали белые искры. Плотный сборщик, чертыхнувшись, подхватил его под здоровую руку.

— Твою мать, — выдохнул тот, когда Артём переставил ногу и зашипел сквозь зубы. — Ты вообще ходить можешь? Или тебя только камни ворочать?

— Хожу, — прохрипел Артём, пытаясь оттолкнуться от стены, но ладонь соскользнула по мокрому камню, и он снова осел на колено. — Просто сейчас… перерыв на обдумывание стратегии.

Худой нервно хихикнул и они втроём, с мешками, ломом и копьём, поплелись в служебный лаз. Шаги Артёма были неровными, он то и дело спотыкался о выступы, и каждый раз его лицо искажала гримаса боли. Рёбра ныли, плечо висело плетью, а ладони едва держали древко «Когтя».

— Медленнее, — прошипел он, когда очередной шаг отозвался в спине глухим прострелом. — Не на пожар.

— Да мы и так черепашьим шагом идём, — буркнул плотный, но сбавил темп. — Если они обвал разберут, нам конец.

За спиной действительно доносились голоса — солдаты перекликались, слышался лязг металла о камень, кто-то ругался. А где-то вдалеке, над головами, завыла сирена — низкий, протяжный вой, который разносился по тоннелям, отражаясь от стен и множась эхом. Сигнал тревоги.

— Слышишь? — худой побледнел и прибавил шагу, почти волоча Артёма за собой. — Это по всему участку. Они теперь знают, что ты здесь.

— Отлично, — выдохнул Артём, стараясь не отставать, хотя каждый шаг давался ему через силу. — Теперь у меня есть персональный саундтрек к побегу. Чего не хватало для полного счастья.

— Саунд… чего? — начал было худой, но Артём указал куда-то в сторону.

Они нырнули в узкий и сырой лаз. Вода хлюпала под ногами, и Артём чувствовал, как её холод просачивается сквозь рваные ботинки. Он сжал зубы, опёрся на копьё, и попытался ускориться, понимая, что это лишь отсрочка. Патруль видел его или хотя бы видел чёрное копьё. И теперь цепочка слухов о шамане в тоннелях пополнится новыми подробностями. Но это будет потом. Сейчас нужно было просто не упасть и не дать себя догнать.

Он чувствовал, как карта продолжает просыпаться, показывая возможные выходы и новые опасности. Но сейчас он мог двигаться, и это было главное.

— Ты нас убить хотел? — вопросительно буркнул худой сзади словно, несмотря ни на что, этот вопрос так и не оставлял его мыслей.

— Если бы хотел, вы бы ещё там орали, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Я просто не люблю, когда меня забирают в кандалах до того, как я выпью кофе.

Плотный фыркнул, но в его голосе уже не было страха.

— Ладно, шаман. Ты вытащил нас из-под обвала. Мы тебя проводим до развилки. А там — сам.

Артём кивнул, и они пошли дальше, оставляя за спиной пылающий обвал и гул церковного патруля, который теперь знал, кого ищет.