Ох уж эти Шелли

Глава 1

От автора

Кто сказал, что биография – скучный жанр? Покажите мне этого брюзгу, а потом отойдите и не мешайте. Убеждена, что нет ничего более интересного, чем жизнь человека, тем более, если это жизнь творца, гения, того, кто не просто проводит время в ожидании неизбежного заката, но творит, создает, падает в пропасть и поднимается в небо!.. Какое удовольствие – писать о людях, тонко чувствующих, людях неординарных, противоречивых. И кто, хотелось бы знать, определил, что биографии следует писать по раз и навсегда утвержденным лекалам, от которых мухи дохнут, а молоко скисает?

Сегодня я хотела бы рассказать вам о жизни удивительной женщины и талантливого писателя‑фантаста Мэри Шелли, женщине, которая не принимала двойных стандартов, даже если они были ей выгодны, которая была изгнана из дома отцом за то, что оставалась верна идеалам, воспринятым еще в юности. Я буду говорить о женщине, которую называли падшей, в то время, когда она знала только одного мужчину, о женщине‑переводчике, редакторе, любящей жене и нежной матери. О женщине, за которой неустанно следила полиция, в каком бы городе она ни находилась, какую бы государственную границу ни пересекала.

Я буду рассматривать жизнь реального человека – Мэри Шелли – через призму полицейского расследования. Ведь мы знаем, что и на нее, и на ее мужа неоднократно заводилось судебные дела, что за супругами была установлена слежка. За что отдельное спасибо тем, кто следил, и, в свою очередь, позволил нам идти по все еще не остывшему следу двухвековой давности!

«Все жанры хороши, кроме скучного», – произнес когда‑то Вольтер, пусть же это изречение будет нашей путеводной звездой, которая поможет увидеть Мэри не забронзовевшей статуей, а такой, какой она была: реальной и одновременно совершенно фантастической женщиной, опередившей самое время, в котором ей довелось жить.

Юлия Андреева

Есть радость не склоняться пред судьбой,

Ту радость мы изведали с тобой.

Перси Биши Шелли

Глава 1. Расследование началось

1818 год. Лондон

Суперинтендант лондонской полиции Роберт Вильсон с неудовольствием разглядывал явившихся для очередной начальственной выволочки констеблей. Вопреки ожидаемому, сегодня эти типы хотя бы догадались застегнуть свои тёмно‑синие куртки на все пуговицы, и даже попали этими самыми пуговицами в правильные петли, что с похмела, как правило, не удается, так что у Вильсона не было шанса придраться к парням за неряшливость. Да, форма на месте, несмотря на стойкий запах перегара, никто в этот раз не догадался пропить форменные штаны или куртку, чудны дела твои, Господи. Вся экипировка как будто бы на месте и даже местами выглаженная, высокие кожаные воротники – защита от удушения – торчат по установленным правилам, чёрные шляпы с кожаной тульей на головах. Хотя в помещении могли бы и снять, никакого уважения. Впрочем, ладно, какой смысл тратить время и силы на этих болванов, после которых в участке приходится открывать окно?

Что осталось? Проверить наличие трещоток и дубинок, да и разогнать весь этот вонючий сброд по участкам.

– Молодцы.

– Рады стараться.

– Вольно. Разойтись по местам. – Суперинтендант проследил за последней скрывшейся за дверьми синей спиной и, сладко потянувшись, только теперь заметил притулившегося в углу агента Гарри Александра Нокса.

– А, это ты, мой мальчик, что привело тебя на Уайтхолл? – Вильсон прищурился отчего стал похож на здоровенного рыжего кота. Должно быть, для устрашения подчиненных суперинтендант отрастил пышные, торчащие во все стороны рыжие усищи, когда Вильсон ел или разговаривал, мохнатые усы шевелились, так что создавалось впечатление, будто у него под носом не пышные усы, а какое‑то животное вроде взъерошенной белки. Да, усищи рыжие, а глазищи зеленые и хитрые. Такому коту на зуб не попадись, вмиг проглотит. То, что он только что отпустил с миром готовых к выволочке констеблей, нисколько не успокоило нервного Нокса. Даже наоборот, после того как Вильсон определил бедолагу в тайную полицию, ни дня у него не проходило без того, чтобы несчастный не подумал, как вернуться к нормальной полицейской рутине. Служить в полиции, конечно, скучно, ходи себе по одному и тому же маршруту да знай по сторонам поглядывай. Зимой, летом, весной или осенью в любую погоду, работа простая, каждый дурак справится. Другое дело – задание, данное Ноксу якшаться с господами литераторами и их жадными издателями. Народишко – нарочно не придумаешь: ушлые, наглые, нахрапистые или, наоборот, не в меру робкие, такие, что готовы в обморок грохнуться от первого грубого слова. А уж чего‑чего, а бранных слов он там наслушался, сапожники так не выражаются, как иные господа литераторы. Иному, с позволения сказать, автору, в приличный дом двери не откроют. Что он такого написал? Тьфу – и растереть! А тут такого павлина из себя скорчит, смотреть противно, губку выпятит, брюшко выставит, думает, что, если скорчить из себя этакого Байрона, то за умного как‑нибудь сойдет, а копнешь такого поглубже – фетюк и цена ему грош в базарный день. Другой же – человек талантливый, скромный и богобоязненный, является в контору словно за милостыней, корчится, кашляет, в глаза господам издателям заглядывает. Смотреть противно: ну как можно так унижаться, нося под жилетом, аккурат напротив, сердца рукопись, которой цены нет – подлинное сокровище? Этого бедолагу вурдалак‑издатель разденет донага, а потом еще и благодарить заставит.

В былые годы еще по молодости Гарри Нокс тоже пытался стишками баловаться, читал, читал, даже от учебы отказался, потому как учеба эта от романов отвлекала, ему же не терпелось узнать, что там дальше произойдет, чем в конце концов дело закончится. Дурак! Сейчас был бы стряпчим, имел бы свою контору. Когда опомнился, сообразил, что потерял, поздно было.

Вот так Гарри Нокс и дошел до полицейской службы, сначала, как все, на улицах патрулировал, где от холода чуть все себе не отморозил, продрог, озяб и прямо во время обхода зашел в кабак, да и принял там малость для согрева. Конечно, во время службы пьянка не допустима, но да он по‑другому все равно бы не выдюжил, потому как непривычен весь день по морозу ходить. Вот в том кабаке его и сцапал рыжий суперинтендант, зыркнул на несчастного Нокса своим зеленым кошачьим оком, пронял горе‑констебля начальственный взор до самых печенок, так что весь дурной хмель в мгновение ока из головы вышел. Вытянулся по струнке смирно бедолага Гарри Александр Нокс, куда глаза виноватые деть не знает, а суперинтендант только что не мяукает от радости, что подчиненного на горячем споймал, знай, вокруг его незначительной персоны круги нарезает. Глаза сверкают, усищи врастопырку, только хвоста не хватает, но да хвост Нокс себе как раз живо вообразил, да так явственно, что совсем ему от этого плохо стало.

Нокс вытаращился на Вильсона, вздохнуть не смеет, боится, как бы гад сивушные пары не учуял, на месте замер, не дышит, а потом мухи перед глазами замелькали – раз, и темнота, только глаза зеленые кошачьи светятся.

Потом Ноксу сказали, что он в обморок грохнулся, суперинтендант его, полудохлого, собственноручно положил в карету и в участок привез. Самое странное, что в тот день, угощая Нокса горячим травяным взваром с патокой, рассказал ему Вильсон, что де есть при полиции особенная структура «полиция тайная», вроде той, что обычно при королевских дворах держат. И набирает туда Вильсон толковых парней. Нокс ему для этого дела вполне подходит, потому как грамотный и даже в университете какое‑то время обучался. Кроме того, – Вильсон прищурился, внимательно вглядываясь в боящегося пошевелиться констебля, – кроме того, ему, суперинтенданту, доложили, что Нокс известный книгочей поэтому и пост он ему подыскал соответствующий – наборщиком в издательство «Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс».

Нокс поначалу даже подумал, что, может, оно и неплохо, что работать теперь будет не на лютом ветру, не в снег и дождь, а в чистеньком теплом издательстве и общаться станет с небожителями, издателями да писателями известными. Официально хитрый Вильсон уволил его из полиции, запретив рассказывать о своем задании, и буквально на следующий день Нокс заступил на предложенную ему должность помощника типографского наборщика.

Задание было не бог весть какое сложное, первое и самое главное – внимательно слушать и привечать и, как только кто заведет разговор о лорде Гордоне Байроне, сразу же сие брать на заметочку и, в условленный день явившись в трактир «Корона» или на другую указанную ему явочную квартиру, где будет ждать его суперинтендант, все, что удалось узнать о данном предмете, рассказать. Кроме того, должен был он отслеживать и брать на карандаш любой готовящийся к печати материал, который, с точки зрения Нокса, сможет вызвать нарекание властей, негодование прессы или вообще оскорблять корону, церковь или господ, занимающих серьезные должности на государской службе и пользующихся особенным уважением общества.

Каких только страхов не натерпелся в издательстве «Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс» после этого несчастный Нокс, как только его судьба не пытала, сколько раз мечтал он покинуть вверенный ему пост и, пока не поздно, даже бежать из города, но робость мешала ему послать всю эту тайную службу куда подальше.

– Что же ты замолчал? Или специально приперся, чтобы кто‑нибудь из пишущей братии случайно заметил тебя близ полицейского управления и сделал соответствующие выводы? Разоблачения всей сети добиваешься, каналья?

– Я… нет, что вы, я верой и правдой. – Нокс сделал над собой усилие и улыбнулся, испуганно таращась на рыжую белку, шевелящуюся под начальственным носом.

– Чего тогда тебе здесь понадобилось? Я, кажется, предупреждал о повышенной секретности, тебе, идиоту, даже жалованье на дом приносят, я сам раз в месяц бегу на свидание с тобой, словно ты не черт знает кто, а Роза Испании, чтобы только никто не заподозрил, на кого ты работаешь, а теперь посреди бела дня – и в главную контору! … Я же говорил, исключительно в случае крайней необходимости…

– Но дело как раз крайней важности, как вы и изволили предупреждать, угроза общественной нравственности, заговор, убийства…

Вильсон заметил, что у Нокса затряслись губы, да и вообще агент производил крайне нездоровое впечатление, того и гляди снова в обморок брякнется.

На самом деле полиция в настоящем ее виде в столице еще только‑только сформировалась, народишко, служивший здесь, в основном выходцы из деревень, был непроходимо глуп, констебли хорошо выучили лишь маршруты, которые были обязаны патрулировать, что же до тайной полиции, она находилась, мягко говоря, в зачаточном состоянии. И не последнее место в этом деле занимало плохое финансирование и, следовательно, никуда не годное обучение персонала. А ведь совсем недавно, всего‑то три года назад, лондонские преступники на три дня полностью парализовали Вест‑Энд, взяв его под свой полный контроль. Мерзавцы грабили, насиловали и убивали зажиточных горожан, сжигали городские дома дворян, в том числе и дома министров.

Три года прошли, как сон пустой, а ведь агенты, внедренные в самые проблемные районы города, уже давно докладывали об участившихся политических митингах в районе Манчестера. Ни сегодня‑завтра все повторится. Вот и Нокс, кстати, человек с образованием и вовсе не дурак, принес какую‑то весть.

Суперинтендант подозвал дежурного и приказал ему подать чая.

– В издательстве «Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс» принят в печать очень странный роман, – нетерпеливо отхлебывая горячий чай, начал осведомитель.

– Тоже мне беда, опять господа литераторы сочинили какие‑нибудь фривольные похождения кавалера, – улыбнулся в усы Вильсон. – Ты у нас из семьи уважаемого пастыря и, понятное дело, не одобряешь такие вольности.

– Ах, на похабщину я уже перестал обращать внимание, – махнул рукой Нокс. – Не в том дело. Просто… – Он отставил стакан и затравленно воззрился на суперинтенданта. – Просто директора издательства нет, а роман срочно принят в печать и уже даже набирается… – Он опасливо покосился на занятого какими‑то бумагами дежурного. – Без имени автора…

– Анонимно – значит, и в отсутствие директора, – занятно.

– Анонимно – и совершенно вне очереди, – закивал Нокс.

– Так уж и вне очереди? Кто приказал? На каком основании?

– Приказ отдан давно, дело в том… – Нокс снова прихлебнул чаю, издав горлом булькающий звук. – Дело в том, что директор еще года три назад повелел принимать от поэта сэра Перси Биши Шелли все, что тот ни принесет, потому как стихи Шелли…

– Ну да, я знаю. – Вильсон с удовольствием улыбнулся. – Что же, он новый сборник сдал в печать, пьесу, поэму? Что‑нибудь политическое, в духе «Королевы Мэб»? Не дай бог! В стихах или прозе? Мне у него особенно нравится:

Уже горит в рассеявшемся дыме

Полоска предзакатного огня,

Ночь заслонила косами своими

Объятые истомой очи дня.

Туда, где скоро в тьму сольются,

Безмолвие и Сумерки крадутся[1].

– Каково?

– Это «Летний вечер на кладбище» мне тоже нравится, даже очень. Но тут совсем другое дело.

– Так в стихах или прозе?

– В прозе. Но только, сдается мне, это не просто роман. Это… – Нокс замялся, подыскивая слова. – Это как будто бы крик о помощи, как будто автор узнал, что некий преступник совершил что‑то страшное против Бога и человеческого общества, невозможное кощунство и теперь то ли просит, чтобы ему помогли это нечто уничтожить, то ли, наоборот, похваляется.

Я в издательстве скоро три года, там многие хорошо знают мистера Перси Шелли, и в описании главного героя с этим Перси много сходного. На меня, понятное дело, там никто внимания не обращает: мол, наборщик – набирай. Поэтому я много всего такого слышу.

– О чем роман? Можешь вкратце рассказать?

– Да так сразу всего и не перескажешь. – Нокс подергал бородавку над верхней губой. – Это история английского капитана Роберта Уолтона, который набирает команду в России, после чего отправляется с экспедицией к полярному кругу и при этом пишет письма своей сестре Маргарет. Так вот, этот капитан находит во льдах чуть живого человека, как оказывается, ученого, спасает его, и тот рассказывает свою историю. И вот тут самое зловещее… – Нокс отставил пустой стакан, на секунду бросив умоляющий взгляд в сторону дежурного и, ничего не добившись, со вздохом продолжил: – Молодой ученый создал в своей лаборатории некое существо. Для этого он, то есть ученый, выкапывал на кладбище мертвецов и затем сшивал отдельные их части. В общем, достаточно мерзкое дело, доложу я вам. – Нокс облизал пересохшие губы, и Вильсон был вынужден попросить принести еще чаю.

– Кража трупов, м‑да… господа медикусы и студиозусы совсем обнаглели, ради своих занятий не гнушаются копаться на христианском кладбище и вытаскивать тела усопших из могил. Впрочем, мы же говорим о литературе, возможно, автор лично никогда трупов не крал, а просто слышал об этом.

– Но он описывает это дело достаточно убедительно, как он возится с мерзкой мертвечиной, вдыхая миазмы, как… – Агент извлек из внутреннего кармана тетрадь в кожаном переплете и прочитал: «Как рассказать об ужасных тех ночных бдениях, когда я рылся в могильной плесени или терзал живых тварей ради оживления мертвой материи?»

– Так значит, автор – студент‑медик, анатом или цирюльник, купивший патент на врачебную деятельность? Тоже мне большое дело, всем нужно тренироваться. Впрочем, Шелли, насколько мне это известно, не врач.

Глава 2

– Так значит, автор – студент‑медик, анатом или цирюльник, купивший патент на врачебную деятельность? Тоже мне большое дело, всем нужно тренироваться. Впрочем, Шелли, насколько мне это известно, не врач.

– Не врач, но его друзья еще по Итону рассказывают, будто бы, приезжая в гости к Шелли во дворец Филд, принадлежащий его деду, эсквайру Биши Шелли, неоднократно посещали его лабораторию, где будущий поэт проводил химические опыты, а также опыты с электричеством, и этой… гальваникой! Сестрам же он рассказывал о том, будто бы изучает работы великих алхимиков и… об этом же говориться в романе: «С того дня естествознание, и особенно химия, в самом широком смысле слова, стало почти моим единственным занятием… Одним из предметов, особенно занимавших меня, было строение человеческого и любого живого организма». Заметили сходство? Но это еще не все. – Нокс невольно перешел на шепот, – у нас в типографии один малый, оказывается, в прошлом служил камердинером у соученика Шелли по Итону, потом его за пьянку выгнали с места, так вот, он говорил, что в этом самом Итоне была одна забавная традиция: если ученик собирался что‑то сделать или если его заставали за чем‑то и требовали объяснения, он должен был ответить, добавив в конце предложения: «с вашего разрешения», после чего покорно склонить голову. Например, «я отойду, с вашего разрешения», или «я спущусь в столовую, с вашего разрешения».

– Понятно. Что дальше? – нетерпеливо перебил говорившего суперинтендант.

– Так вот, однажды учитель латыни зашел в комнату Шелли и застал его там, колдующего над свечами, зеркалом и произносящим какие‑то заклинания. «Чем вы заняты, Шелли?» – очень удивившись, спросил тот. «Вызываю дьявола, с вашего разрешения, сэр», – автоматически ответил Перси.

– Меня не интересует, как развлекался маленький Перси Шелли. – Отсмеявшись, Вильсон вытер рукой выступившие было слезы. – Если дед и отец позволили ему держать в их родовом дворце лабораторию, значит, в ней не было ничего такого, за что их отпрыска могли бы посадить в тюрьму или подвергнуть общественному порицанию. В наше время многие молодые люди увлекаются наукой. Скажите лучше, что опасного вы обнаружили в романе?

– Этот ученый создал человека и вдохнул в него жизнь, как мог бы это сделать только Творец.

– Ага. Церковь, скорее всего, будет против подобных инсинуаций. Впрочем, для протестов необходимо, чтобы хотя бы один ленивый священник прочитал роман. Что еще?

– Даже не знаю, как и сказать. Вот я скопировал, послушайте: «Как описать мои чувства при этом ужасном зрелище, как изобразить несчастного, созданного мною с таким неимоверным трудом? А между тем члены его были соразмерны, и я подобрал для него красивые черты. Красивые – Боже великий! Желтая кожа слишком туго обтягивала его мускулы и жилы; волосы были черные, блестящие и длинные, а зубы белые, как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от глазниц, с сухой кожей и узкой прорезью черного рта». Это я к тому, что у нас есть словесный портрет, м‑м‑м, подозреваемого. Зачем, вы скоро поймете. Далее ученый заснул в изнеможении и проснулся от того, что монстр нависал над ним, точно скала. В результате он так испугался, что выгнал творение, над которым так долго трудился, из дома, и спустя какое‑то время узнал, что кто‑то задушил его младшего брата и в убийстве обвинили служанку, хотя Виктор, так зовут ученого, знает, что она не могла этого сделать. Потом становится ясно, что убийца – тот самый искусственный человек, который…

– Стоп! – Суперинтендант поднялся со своего места и подошел к окну, агент застыл на месте, боясь шелохнуться. – Нокс, вы что‑нибудь слышали о художественном вымысле? Зачем нам ловить существо, убившее ребенка, если и само существо, и мертвый ребенок – не более чем плод писательского воображения?

– Может, да, но мне кажется… – Желтоватое лицо Нокса напряглось, обычно невыразительные глаза горели неистовым пламенем, на висках вздулись желваки. – Я думаю, господин суперинтендант, что автор пытается рассказать не историю великого ученого Виктора Франкенштейна, посмевшего посягнуть на привилегию Творца, это скорее история отвергнутого и изначально невинного существа, которого его создатель выбросил из дома, словно ненужный хлам, даже не дав парню имени. Во всей книге он даже не пытается как‑то назвать свое порождение. Я думаю, это история отвергнутого ребенка, возможно урода, бастарда, и тут мне вспоминается лорд Байрон.

– Что? При чем здесь Байрон?! – Вильсон так поспешно сел, что стул под ним затрещал.

– Когда вы приказали мне устроиться на службу в издательство, вы сказали, что мое особенное внимание должно быть уделено любой заслуживающей доверие информации о лорде Байроне. – Лицо Нокса порозовело от гордости. – Разумеется, сам лорд в издательство не приходил, не того полета птица, да и теперь он проживает в Венеции, но я изучил весь собранный о нем материал и могу сказать, что они с Шелли друзья.

– Ну, удивил! Так это же всем известно, – с облегчением вздохнул Вильсон. – Во напугал!

– А что, если Шелли говорит о внебрачном сыне Байрона? О сыне‑уроде, сыне‑убийце, которого отец скрывает от общества?

– У Байрона законная дочь Ада трех лет от роду, я лично не видел, но, по слухам, отнюдь не урод и уж совсем не убийца. Есть еще бастардка Элизабет Медора Ли, этой четыре года.

– Зато Байрону тридцать. А значит, он вполне мог заделать бастарда, скажем, в четырнадцать‑пятнадцать лет, а может быть, и раньше, и тогда все вполне складывается, мальчик, от которого его отец отказался в младенчестве, воспитанный бог ведает где и кем, может быть, в приюте для сирот, а потом в работном доме, начинает искать своих родителей и убивает невинных людей, как бы мстя им за собственные страдания. Кстати, не так давно в Челси, у меня кузен оттуда, был найден труп задушенного мальчика лет восьми, и тогда обвинили и повесили служанку, у которой нашли медальон убитого. Кузен говорит, тогда многие не верили, что девушка могла совершить убийство, да и вещица была редкая и приметная. Такую не вдруг продашь. Вот я и подумал… ведь Шелли мог слышать эту историю от самого Байрона или от кого‑то из его окружения, да хоть от доктора Полидори, лорд недавно выгнал его из дома. А когда человека ни за что ни про что не просто увольняют, а прогоняют с места, он в запальчивости вполне может рассказать что‑то такое, что не имел права разглашать. Вы меня понимаете? Но Шелли, он же благородный человек, почти баронет, он не может просто прийти и наябедничать на лучшего друга властям, и при этом, зная, что по земле ходит убийца, ублюдок, которого покрывает семья его знаменитого отца… Шелли человек чести. Его прозвали рыцарем эльфов, а иногда сравнивают с духом воздуха Ариэлем, как бы это сказать, да вот хотя бы:

Будь я листвой, ты шелестел бы мной.

Будь тучей я, ты б нес меня с собою.

Будь я волной, я б рос пред крутизной

Стеною разъяренного прибоя.

О нет, когда б, по‑прежнему дитя,

Я уносился в небо голубое

И с тучами гонялся не шутя[1].

– Черные волосы, говоришь, серые глаза? М‑да… у Байрона как раз черные, а глаза, черт его знает, какие у него глаза… – Он задумался. – Вот что, Нокс, соберите мне как можно больше сведений обо всем, что происходит вокруг этого романа, и почему Шелли, если он автор, не желает поставить свое имя на обложке? Вот ведь петрушка какая…

– Так если он хочет таким образом раскрыть правду о бастарде…

– Понятно. – Вильсон закусил губу. – Вы считаете, что Шелли хочет сообщить нам, что людей убивает ублюдок Байрона? Каким способом он убивает?

– В основном душит своими огромными ручищами. На шее жертв остаются два красноватых следа от пальцев. Он вообще обладает нечеловеческой силой и ловкостью.

Мэри

Мэри Шелли вздохнула и отложила очередную книгу, которую она приобрела только вчера. Как же быстро все хорошее заканчивается!

Ее жизнь всегда была тяжелой. Все началось с того, что за право подарить жизнь дочери, ее мама взамен была вынуждена пожертвовать своей, оставив Мэри мучиться от вины за гибель родительницы, с самого раннего возраста считая себя убийцей. Да, убийцей или отвергнутой. Иногда она представляла, что мама оставила ее ради лучшей жизни на небе. Ушла, даже не подумав, как ее крошечная доченька останется одна‑одинешенька в большом пугающем мире, а могла, кажется, забрать с собой, и теперь бы они, взявшись за руки, гуляли по просторам прекрасного рая. Тяжело быть брошенной в день своего рождения. Мэри никогда не слышала, как мама разговаривает, как смеется. От матери она унаследовала зеленые выразительные глаза, золотистые волосы и имя. Мать также звалась Мэри. В девичестве – Мэри Уолстонкрафт.

Это была удивительная и совершенно необыкновенная дама. Настоящая леди из будущего – знаменитая писательница, она боролась за права женщин, проповедовала и учила, объясняя таким же, как она, женщинам их право на свободу и счастье. Прогрессивная пресса еще назовет ее одной из самых ярких звезд в плеяде деятелей революционно‑демократического движения Англии.

В книжном магазине отца Мэри всегда можно было найти публицистические манифесты Мэри Уолстонкрафт, ее трактаты, путевые очерки. Мэри Уолстонкрафт любила путешествовать и общаться с новыми людьми, заражая их своими идеями. Писательница смело отстаивала идеи Французской революции от нападок реакционеров, пропагандировала принципы гражданственного, просветительского искусства и, разумеется, была горячей поборницей женского равноправия.

Маленькая Мэри много раз читала знаменитую книгу своей матери – «Права женщины» и всегда мечтала стать такой же сильной, свободной, честной и независимой. И писать такие же нужные, умные книги.

Отец маленькой Мэри – философ и журналист Уильям Годвин, также придерживавшегося либеральных, анархистских и атеистических взглядов. Слава его социально‑утопического «Исследования о политической справедливости», в котором он призывал человечество ни много ни мало ниспровергнуть тиранию государства, церкви и частной собственности и перестроить жизнь в соответствии с требованиями разума и справедливости, гремела до сих пор. Во всяком случае, водившие детей на воскресные мессы соседи, чурались мистера Годвина и запрещали своим детям якшаться с его семейством, считая их неблагонадежными.

Маленькая Мэри была вынуждена проводить почти все свое время с сестрами Фенни и Клэр. Здесь она тоже была изгоем, но несла свой жребий с гордо поднятой головой. Сначала удивленно спрашивая отца, отчего соседские дети не желают с ней играть и получая на свои конкретные вопросы пространные ответы, она не понимала ни слова, но верила, что такой прекрасный человек, как ее отец, просто не может врать или поддерживать то, что не считает правильным и разумным. Она должна была поверить ему окончательно и бесповоротно, потому что отец всегда стоял за правду, и маленькая Мэри была готова пойти за правду на крест или на костер, лишь бы оправдать доверие этого великого человека, подтвердив право называться его дочерью.

Отец был светом в ее жизни. Если бы в доме произошел пожар и не нужно было спасать людей, а только быстро схватить пару вещей и бежать, она знала, что вынесет из огня: портрет матери и сочинения родителей. О себе она не думала, ей ничего не было нужно лично для себя.

Маленькая Мэри вызвала в памяти старое, заросшее травой кладбище у церкви Святого Панкратия и могильный памятник, на котором было высечено: «Мэри Уолстонкрафт Годвин, автор эссе “Защита прав женщины”: родилась 27 апреля 1759 г., умерла 10 сентября 1797 г.». Тыча в буквы указательным пальцем с искривленным ногтем, отец учил ее читать. Она помнила, как славно пахла в тот день трава, какими яркими были цветы, над головой пели птицы и могильный камень, когда она прикоснулась к нему, оказался шершавым и теплым от солнечного света.

Оставшись с двумя маленькими дочерьми, Уильям Годвин женился во второй раз. Старшая внебрачная дочь Мэри Уолстонкрафт – Фенни – была удочерена Годвином, когда он сочетался браком с мисс Уолстонкрафт. Маленькая Мэри родилась в законном браке.

Оставшись вдовцом, Годвин женился на своей соседке, которую также звали Мэри – миссис Мэри Джейн Виал Клермонт. Этот брак принес ему сына Чарльза и дочь Клэр Клермонт – дети его новой супруги от первого брака. А после у четы родился сын Уильям.

У новой миссис Годвин было столько хлопот с мужем и пятью детьми, что она буквально разрывалась на части. Иногда в доме не было еды, но детям строжайше запрещали даже упоминать о том, что они голодны, или, упаси боже, клянчить пищу. Новая жена отца, как мачеха из старой сказки, то и дело шпыняла дочек мужа, требуя от них помощи по дому. Девочки, которых никто не учил как следует одеваться и вести себя, росли словно полевые лилии, которые не заботятся о своей внешности, но все равно прекрасны.

Миссис Годвин держала книжный магазин, а при нем – издательство и типографию, где пропадала полдня, а потом, вернувшись домой, пыталась хоть как‑нибудь наладить быт. Хуже всего ей приходилось с Мэри: зловредная девчонка так и норовила забраться на чердак, а то и на крышу, где целый день читала книги или писала в блокнот стихи и страшные рассказы, которыми ночью пугала младших.

– Почему ты не можешь читать в магазине? Неужели не понимаешь, что, пока никого нет, сюда могут пробраться воры и растащить все новинки? Я же тебе сто раз говорила: в магазине всегда кто‑то должен находиться. Если Фенни занята на кухне, а Клэр с самого утра занимается с братом, ты бы могла сидеть в магазине. Ну, что тебе стоит?

Читать в магазине, где в любой момент может зайти покупатель и начать пространные разговоры? Скажите еще – писать… много она поймет из прочитанного, если будет отвлекаться на каждую кумушку, явившуюся за учебником для сынишки. Но что могла понимать в этом мачеха! Книги так не читаются, в хорошую историю нужно погружаться, чтобы она втягивала тебя, чтобы несла по волнам повествования, увлекая настолько, что в результате ты теряешься во времени и пространстве, переставая принадлежать не только себе, но и этому миру.

– О чем ты читала? – спросила вбежавшая в магазин Клэр. – Матушка говорит: опять застала тебя с книгой.

– Вот. – Мэри не без удовольствия продемонстрировала черную обложку, на которой золотыми буквами было выведено: «Амбросио, или Монах», готический роман Мэтью Грегори Льюиса.

– Что может быть интересного в монахе? – Клэр зевнула, забрасывая в рот пригоршню очищенных подсолнечных зерен. – Перескажи вкратце, а то мистер Годвин опять пристанет, что я ничего не читаю, так хотя бы будет чем отбрехаться.

– Кратко, это не то. Тут сама атмосфера, постепенно нарастающее напряжение – Мэри задумалась. Хотела бы я так писать, чтобы мурашки по коже, чтобы человек, читая мою книгу, то и дело оглядываясь, ощущая на затылке чужой взгляд.

– Ну, в двух словах? – Взмолилась Клэр.

– Ладно. В общем, Амбросио был идеальным монахом. Он испанец, а у испанцев, ты знаешь, горячая кровь. Но однажды Амбросио влюбился в своего юного ученика и возжелал его с такой силой, что уже не мог терпеть. Не помогали ни молитвы, ни покаяния, ни вериги.

– Надо было к шлюхам сходить, его бы и отпустило. – Клэр протянула Мэри семечки: – Хочешь?

– В конце концов он сорвал монашескую рясу со своего избранника…

– Ого! А я думала, они там скучно живут! – Клэр отправила в рот еще порцию семечек.

– Под монашеским одеянием таилась прекрасная женщина – Матильда. Когда его страсть была удовлетворена, монах немного успокоился. Но через некоторое время почувствовал пресыщение и переключил внимание на невинную Антонию. Матильда узнала о его новой страсти и помогала своему любимому изнасиловать и убить девушку. – Мэри понизила голос до хриплого шепота. – А потом выяснилось, что Антония была родной сестрой Амбросио, а Матильда – посланец Сатаны, цель которого состояла в искушении благочестивого отшельника и доведении его до грехопадения.

– Ага, значит, изнасилование, инцест да еще и сношение с врагом рода человеческого? – Клэр хихикнула. – Да, я бы такую книгу точно не стала в магазине читать.

– Ну, в общем, ты просила кратенько, больше сократить просто не сумею. В конце книги Амброзио попадает в руки инквизиции и, чтобы спасти себя от смерти, предаёт душу дьяволу.

[1] Перевод Б. Пастернака.

Глава 3

Перси

Могилу роет землекоп,

Усердный плотник ладит гроб,

И белый саван шьет швея

Тебе, Британия моя[1].

Перси Биши Шелли «Мужам Англии»

Перси был божественно красив и так же, как и отец Мэри, отстаивал идеалы свободы, требуя отбросить условности и жить по совести. Мэри слушала, как отец и его гость рассуждают об отсталых церковных традициях, о тех правилах общества, которые уже давно пора упразднить, как поднимают тосты друг за друга.

В душе Мэри всегда была верна идеалам свободы, она и сама давно уже прикидывала, как бы ей тоже отбросить условности света и раскрепоститься согласно учению, которое проповедовал ее папа́. Отец всегда говорил, что она должна слушать свое сердце и делать то, что считает правильным и справедливым, не обращая внимания на то, что скажут окружающие. Она так и сделала – призналась в любви к прекрасному, точно ангел, Шелли. Это произошло над могилой ее матери, следовательно, так или иначе было освящено ее памятью. После чего они сбежали из дома и отправились во Францию, взяв с собой сводную сестру Клэр – ровесницу и лучшую подругу Мэри, мечтающую о сцене и свободе от диктата родителей.

Это время было наполнено страхами и волнениями, безудержным весельем и мыслями о том, что они наконец позволили себе вылететь из родительского гнезда. В утро запланированного побега сестренки встали задолго до рассвета и, стараясь лишний раз не дышать, вышли из дома. Солнце еще не показалась из‑за горизонта, а небо сияло нарастающим светом. Девушки шли по Скиннер‑стрит (улице Живодеров), неся по узлу своих вещей, книги Мэри, тяжелую пачку девушка перевязала бечёвкой, тетради сложила в удобный сундучок с замком. Еще в одном сундучке лежали их вещи. По сравнению с книгами они были практически невесомы. Мэри слышала, как бывалые грузчики рассказывали, что тяжелее всего переносить свинец. Идя по улице Живодеров и чувствуя, как веревки врезаются в сгибы пальцев, она могла поклясться, что свинец – ничто в сравнении с книгами.

В конце улицы их уже поджидал прекрасный, точно юный Аполлон, Шелли. Его коляска, запряженная четверкой рыжих лошадок, должно быть, уже давно стояла в этом месте, ожидая только их. Потом Мэри откинулась на мягкую спинку сиденья, стараясь вобрать в себя впечатления сегодняшнего утра, дабы сохранить их навечно в своем сердце.

В то время она сочиняла роман «Ненависть» и не могла бросить работу, даже видя перед собой счастливую улыбку возлюбленного и понимая, что уже началось их «свадебное путешествие». Впрочем, кто сказал, что нельзя писать на контрасте?

Они должны были переправиться через Ла‑Манш, и Перси уже купил билеты на пакетбот, который в пять часов вечера отходил из Дуврского порта.

Ночью разразилась самая настоящая буря, точно морские боги, русалки и тритоны разгневались на беглецов, желая во что бы то ни стало погубить их. Мэри с трудом переносила качку, и Шелли был вынужден уложить любимую на скамью и сам сел рядом, утешая ее и читая стихи.

Затем предстоял ночлег в Кале. Шелли велел вознице везти их в ближайшую гостиницу, где они смогут переночевать и получить горячую еду. Когда они со своими вещами входили в гостиницу, Мэри переполняли неясные предчувствия и предвкушения их первой с Перси ночи любви, после чего они станут единой плотью, как на алхимических картинках, на которых муж и жена, сливаясь воедино, образуют святую материю королей. В этот момент Мэри вдруг столкнулась нос к носу с разъяренной мачехой. Оказывается, та, заметив их побег, забрала все деньги из дома и ринулась вдогонку, но перегнала несчастных и теперь была готова торжествовать победу.

Целую ночь миссис Годвин пыталась образумить Клэр, умоляя хотя бы ее вернуться домой, пока никто ничего не понял и ее репутация не пострадала, но та была непреклонна.

К слову, 1814 год не самое удачное время для путешествий, особенно по Франции. Всего четыре месяца назад Наполеон подписал акт об отречении, власть была нестабильна, а по дорогам бродили шайки разбойников и дезертиров, которые грабили, насиловали и убивали. А тут молодой человек, такой хрупкий и тоненький, что, надень на него платье, вполне сойдет за девушку, и в компанию к нему две юные девицы.

Миссис Годвин оказалась перед нелегким выбором. Обратиться к властям? Они, разумеется, вернут беглянок домой, но в этом случае огласка будет такой, что небу станет жарко. Но если сказать соседям, что Клэр уехала в Шотландию к родственникам, то, когда эта безмозглая девица поймет, что она не нужна ни Перси, ни Мэри, и вернется, можно сказать, что она гостила у тетки. Понятно, что мать первым делом думала о своей собственной дочке, а потом уже о дочке мужа, да и, по большому счету, Клэр в этой авантюре все равно была третьим лишним.

Теперь репутация обеих девушек была погублена навсегда. После длительных уговоров, взываний к совести и запугиваний миссис Годвин была вынуждена убраться ни с чем.

Знала ли Мэри, что Перси женат? Прекрасно знала. Через пару недель, после того как Перси Шелли в первый раз перешагнул порог дома Уильяма Годвина, его супруга Херриет Шелли (в девичестве Уэстбрук) явилась за своим благоверным в Лондон, точно фурия, ворвавшись в их книжный магазин и бросив взгляд на стоящих рядом девушек, моментально определила свою соперницу.

Эта вульгарная особа сразу не понравилась не ожидавшей подобного подвоха от судьбы Мэри. Она даже подумала, а не процитировать ли нахалке из «Политической справедливости», но опасалась, что вспомнит цитату недостаточно четко и эффект получится смазанным. Когда за Херриет закрылась дверь, Мэри взяла с полки книгу и сразу нашла: «Брак является проявлением дурной стороны закона, ибо пытается увековечить выбор, сделанный в какой‑то один момент жизни». Да, жалко, что, увидев перекошенное от злобы лицо Херриет, она так оробела, что не догадалась просто принести книгу и прочитать нахалке из нее.

Позже она узнала, что, расставшись с нареченной и нежно любимой невестой, Перси предсказуемо пустился во все тяжкие, в частности влюбился в дочь трактирщика, носящую то же имя, что и его утраченная навсегда любовь, и к тому же внешне немного напоминающую ее. Он даже называл ее Херриет № 2.

Красавец Перси – аристократ, принц из сказки, моментально покорил сердце своей избранницы. Так что нетрудно было бы предположить, что очень скоро простушка сдалась перед его напором. Шелли действительно выкрал девушку из родительского дома. Весьма распространенный сюжет любовного романа. Но на самом деле все происходило не столь стремительно. Знакомство было долгим, Херриет училась вместе с сестрами Перси в женской школе, и поначалу Перси ее не замечал.

Данный пансион отличался весьма строгими нравами: за любую самую незначительную повинность на шею девушки надевали специальный жесткий воротник, который был и болезненным наказанием, и позором, так как учащаяся продолжала ходить на занятия, гуляла и даже спала в этой колодке для шеи. Подобная жестокость не могла не взволновать юного романтика. Херриет, которая не получила такого домашнего образования, каким могли похвастаться мисс Гров или сестра Перси, Элизабет, часто подвергалась этому наказанию, а Шелли был склонен сочувствовать всем несчастным, всегда вставая на сторону угнетенного и обиженного.

Перси стал писать к ней, отсылая письма по знакомому адресу в школу, это были самые обычные письма, какие молодой человек может писать девушке: немного о погоде, о прочитанных книгах, несколько слов об общих знакомых, стихотворение в подарок.

Но, заметив у Херриет письма, подписанные Перси Биши Шелли (автором брошюры «О необходимости атеизма»), соученицы стали обзывать ее распутницей и греховодницей. Почему? Но ведь все понимали, что она связалась с безбожником, стало быть, с человеком, который не скрепит их союз законным браком. А какие еще могут быть отношения между юношей и девушкой, не являющимися родственниками? Либо брак, либо блуд. Херриет писала из школьных застенков, точно бесправная узница, вынужденная влачить свое существование в слезах и цепях, она молила его, рыцаря света, открыть двери ее темницы. Перси всегда был на стороне преследуемых и угнетаемых, он был готов пожертвовать всем и даже собственной жизнью, лишь бы вызволить Херриет из ее тюрьмы. Что значит недолгая прогулка к алтарю рядом с обещанием отдать свою жизнь? Ничто. Добавим к этому, что невеста Шелли, Херриет № 1, после разрыва с ним успела выйти замуж, после чего Перси признал, что его жизнь закончилась и он никогда больше не будет счастлив, а следовательно, может пожертвовать своими принципами ради счастья другого человека, поэтому он похитил Херриет № 2, они повенчались и сразу же устремились сначала в Эдинбург, к оксфордскому другу Перси, Томасу Хоппу, и затем уже втроем в Ирландию, где Шелли издал и затем распространял свою новую политическую брошюру, на этот раз о даровании равноправия католикам.

Любовь к дочери трактирщика ярко вспыхнула и скоро погасла, об этом Перси честно поведал Мэри. Ошибка стоила ему ненавистных брачных оков, которые он теперь был принужден влачить, пока смерть не соизволит разлучить мужа и жену, открыв для одного из них милостивые объятия.

На самом деле теперь он и сам не мог достаточно разумно объяснить порыв, толкнувший его к столь опрометчивому шагу. Может быть, решил, что душа настоящей Херриет – прекрасной возлюбленной из страны поэтических грез – рано или поздно возродится в теле его новой супруги. Или просто надеялся обучить дочь трактирщика той же плавной походке, покорному наклону головы, песням, которые пела для него неподражаемая Херриет. Но, что бы он ни делал, жена его упорно не желала меняться, она не сделала ни одного шага для сближения со своим странным мужем, по доброй воле не прочла ни одной из принесенных им книг, не написала ни одного стихотворения.

Мэри сразу заметила, что у Перси с Херриет нет ничего общего. И если, разговаривая с Мэри, он мог начать цитату, а она ее заканчивала, то Херриет, как девочка из богатой семьи, хоть и училась в одном пансионе с сестрами Перси, но читала исключительно по настоятельной просьбе мужа. Мэри же читала запоем, зачастую забывая поесть или проводя за книгой всю ночь, и утром ходила, шатаясь и не понимая, что с ней происходит.

Но главная проблема была отнюдь не в фатальном несходстве характеров юных мужа и жены, оказавшись в бегах, они столкнулись с проблемами, о которых прежде ничего не знали. Оба из богатых семейств, никогда себе ни в чем не отказывали, а тут молодые оказались вообще без помощи. Деньги таяли, Херриет вообще не умела вести хозяйство, ее не учили готовить, убирать в доме, выбирать продукты на базаре… Перси никогда прежде даже не пытался зарабатывать деньги. Все трудности, которые он знал в жизни, встретили его в школе Итон, в которой мальчиков часто брали в походы, заставляя их самостоятельно таскать рюкзаки, бегать по пересеченной местности, ставить палатки, разводить костры или идти на лодке, гребя против течения. Впрочем, все это «спартанство», весь этот строгий аскетизм, ни в коем случае не отменяли четырехразового питания с непременным пудингом, кружкой пива или бокалом хорошего вина, мягкой удобной постели с балдахином, а также оравы слуг, которые убирали в комнатах и палатках, чистили одежду и обувь, усталых путешественников, приносили еду или бегали по многочисленным поручениям учащихся.

Шелли много читал и писал, издавал свои брошюры за собственный счет, но вот как можно прокормиться, публикуя стихи? Это ему еще только предстояло узнать.

От этого брака у Шелли осталась дочь Ианти, названная так в честь героини его первой напечатанной поэмы «Королева Мэб»[2], но Шелли редко виделся с ребенком, ограничиваясь отправкой Херриет денег на ее воспитание и оплачивая счета своей супруги.

Все это Перси честно и без утайки сообщил семейству Годвина: «Ей не надо от меня ничего, кроме денег. Я сделаю распоряжение, чтобы большая часть моего годового содержания поступала ей». После чего, томно глянув в сторону, как обычно, сидящей в комнате с книгой в руках Мэри, Перси произнес: «Все, кто знает меня, должны понимать, что спутницей моей жизни станет та, кто умеет чувствовать поэзию и разбираться в философии. Херриет – породистое животное, но она ни на что подобное не способна».

Уильям Годвин с трудом подавил в себе жгучее разочарование, опечаленной казалась и его супруга, которая еще с утра посчитала, во сколько обойдется библиотека поэтов «Озерной школы», которую и собиралась предложить профинансировать их юному гостю и, возможно, будущему родственнику.

Мэри все поняла и сделала соответствующие выводы: ничего не поделаешь, Шелли женат – это факт, с которым придется мириться. Но и ее любовь к нему – факт неменьший. О браке отец всегда говорил, что тот существует, пока жива любовь, но, когда любовь умирает, брак превращается в каторгу, а такой брак «самый худший из видов собственности». Несомненно, Мэри была достойной ученицей своего отца и знала его работы чуть ли не наизусть. Именно к ним она и обратилась, пытаясь осмыслить возникшую проблему.

Что же остается? Перси все равно не живет с Херриет, следовательно, их брак, в котором больше нет любви, закончился. О нем невозможно говорить как о браке реальном, пусть даже он остается таковым на бумаге. У жены Перси нет повода обидеться на Мэри, так как Перси она потеряла еще задолго до того, как тот узнал, что у Уильяма Годвина есть дочь. Что же до денег семейства Шелли, до их титула и общественного положения, они ей не нужны. Все это она честно изложила отцу, и когда тот не желая вступать в дискуссию, которую бы проиграл, попросил ее ради их хороших отношений перестать общаться с Шелли, не писать ему и не отвечать на письма, Мэри была вынуждена дать ему в том торжественное обещание.

Она действительно сделала все, что только зависело от нее, не писала и не читала его писем, хотя больше всего на свете ей хотелось это сделать, почти не выходила из дома, дабы не встретиться с ним даже случайно. Она страдала, но это страдание немного сглаживалось от мысли, что она приносит в жертву любовь к Перси ради любви и уважения своего отца. Так бы поступили героини ее любимых романов, так поступала и она сама.

Мэри лежала в постели и читала при свече, на ратуше часы пробили полночь, когда послышались шаги за окном, громкий стук, голоса и наконец дверь с грохотом распахнулась. Накинув на плечи шаль, она выбежала из своей комнаты и застала отца и мачеху уже в дверях, оказалось, Шелли отравился, но еще жив и требует к себе мистера Годвина, дабы проститься с ним.

После того как Мэри увидела своего возлюбленного на смертном одре, слабым после выпитого опия и промывания желудка, не способным руки поднять, но прощающим и благословляющим ее, она уже не могла сдерживать своих порывов. Переписка и встречи возобновились с новой силой, и 28 июля 1814 года она позволила Перси похитить ее из родительского дома и после ни разу не пожалела о соделанном.

А потом действительно была их первая ночь, и дальше они путешествовали из одной деревни в другую, наслаждаясь прекрасными видами природы и друг другом. Денег было, что называется, в обрез, но сестры давно уже привыкли не обращать внимания на такие мелочи: хлеб, сыр, вино, лесные ягоды – что может быть прекраснее? Перси давно отказался от мяса, так как считал, что человек изначально создан вегетарианцем, его ногти и зубы не предназначены для того, чтобы разделывать и есть сырое мясо, следовательно, мясо ему вредно. В доме Годвина мясо было редкостью, поэтому Мэри и Клэр поддержали Перси, согласившись довольствоваться плодами, злаками, молоком и сыром.