Огни за Холмом

Глава 1. Начало

В ночь на 26 апреля 1986 года, реактор 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС, разрушился в результате мощного теплового взрыва. Подхваченная ветром радиоактивная пыль частично выпала на территории СССР, оставила очаги излучения в Европе и даже достигла берегов Америки. Последствия аварии оказались настолько серьезными, что правительство СССР было вынуждено провести эвакуацию близлежащих населенных пунктов. Зараженные территории в радиусе 30 километров от станции превратились в строго охраняемую Зону полного отчуждения. После возведения ж/б саркофага на разрушенным энергоблоком эксплуатация ЧАЭС возобновилась. Доступность мощного источника энергии и отсутствие населения позволило создать на территории комплекс секретных лабораторий.

10 июня 2006 года Зона внезапно осветилась нестерпимым светом. На несколько мгновений наступила полная тишина, и было видно, как в небе испаряются облака. Потом пришел страшный грохот, содрогнулась земля. Большинство военных, охранявших периметр мгновенно погибли.

2007 год. Ученные до сих пор не могут дать внятных объяснений случившемуся. Экспедиции проваливались, а уцелевшие рассказывают о животных-мутантах, обладающих паранормальными способностями.

2009 год. На территории Зоны по разным оценкам присутствуют от 1-й до 3-х сотен неучтенных лиц. Эти люди называют себя сталкерами и занимаются в основном поисками так называемых артефактов- аномальных образований, за которые можно выручить солидные деньги.

2010 год. Несмотря на расположенные по периметру кордоны, сталкерство приобретает все больший размах. Но исследованы только окраины Зоны, попытки проникнуть к ее центру заканчиваются неудачей.

В 2012 году сталкер по кличке Стрелок разгадал загадку Выжигателя Мозгов-мощного излучателя способного разрушить разум человека - и отключил его. После этого сталкеры массово ринулись к центру Зоны, одни искали легендарный Клондайк артефактов, другие - не менее известный Исполнитель Желаний.

С 2014 года изучением артефактов и аномалий стал заниматься Научно-Исследовательский Институт Чернобыльской Аномальной Зоны – НИИЧААЗ.

Шестью годами позже, в одной из мобильных лабораторий в глубинке Зоны, и начинается наша история.

Глава 1. Начало

Я ждал сообщения от Профессора. Как бывший сотрудник НИИЧААЗ, я помогал ему в его научных изысканиях, подбирая и выискивая то, что нельзя было нигде найти и достать. Попав сюда четыре года назад, малым парнем, молодым студентом-практикантом, я превратился в настоящего опытного сталкера-одиночку. В начале я выполнял работу лаборанта, не выходя за периметр комплекса Лаборатории, который охранялся лучше, чем форт Нокс. Я ставил эксперименты над мутировавшими растениями, делал записи, дружил с крысом Степкой, зыркающего на меня красными глазами и изучал свойства некоторых аномальных образований, которые поставлялись в Лабораторию снаружи, оттуда, из Зоны.

И вот, в один не очень прекрасный день приключилась беда. Ранило Контактова, ученого из соседнего отдела. Он схватился голыми руками за один из так называемых артефактов, и.… поплыл. Я сам его не видел, но сказали, что это связано с какими-то изменениями в структуре клеточных мембран и что это очень плохо. А ещё Профессор что-то говорил про сдвиг по фазе и про фазовые рубежи. Для моего понимания это было слишком далеким, но безумно интересным, (это была не моя область) но в любом случае, именно этот инцидент повлиял на решение Профессора направить меня членом следующей исследовательской группы в открытую Зону. Я неплохо справлялся со всяческими приборами, которыми мы пользовались в своих опытах: дистанционные газоанализаторы, альфа, бета и гамма дозиметры, спектрографы, измерители аномальной активности Германа, пси-анализаторы (разработка самого Профессора), плазменные обогатители, улавливатели наночастиц и прочие приборы, ознакомление с принципом работы которых приводили окружающих в ужас, а меня в восторг.

Это, наряду с моим энтузиазмом и интересом к жизни, способствовало тому, что одним прекрасным осенним утром, я, в составе мобильной группы впервые в жизни вышел в Зону. И Зона потянула меня к себе.

М-да... Было дело...

Я очнулся от воспоминаний, погладил рукоять пистолета песочного цвета, торчащую из кобуры на бедре и с новой силой углубился в прошлое:

Группа состояла из пяти человек: двух наемников Эрвина и Блю, и трех непосредственно сотрудников научного комплекса - доцента Васильева, заведующего отделом генетических изменений, лаборанта Борланда и Вашего покорного слуги. Схема 2х3 была давно отработана и учреждена Лабораторией как стандарт для исследовательских групп. Доцент должен был проводить биологические тесты и собирать биоматериал, Борланд - нацелился на поиск аномальных образований термической природы, а я - на сканирование зон повышенной аномальной активности. Наемники должны были нас защищать и вести.

Васильев был коренастым очкариком сорока лет с залысинами и вечной улыбкой интеллигента. Являясь неоспоримым ведущим специалистом в своей области, он готовился защищать очередную степень, и, нервничая, был особо словоохотлив и увлечен. Для него поход в Зону, или, как говорят сталкеры - ходка - была скорее экскурсией в музей, живую библиотеку инопланетного происхождения, где все, каждый листик и песчинка были интересны и нуждались в научной классификации. С ним я познакомился в год своего приезда и с тех пор мы подружились, так как имели общие интересы. Хотя, скорее интерес имел я, а ему просто было приятно мне рассказывать о своей деятельности.

Борланд был молодым парнем, чуть старше 25, имел гордый взгляд и римский профиль. Сторонясь всего опасного и неизвестного, он предпочел бы оставаться на базе всегда, но тогда карьера в научном мире была бы для него закрыта. А Борланд, мечтавший о роли исследователя-первооткрывателя вроде Профессора еще с магистратуры биофака, не мог позволить себе упустить возможность. Поэтому он вплотную взялся за изучение артефактов и их свойств, и значительно в этом преуспел, во многом благодаря тому, что пересилил свою неприязнь к Зоне и её порождениям и уже раз 8 ходил в самые глубокие места, принося с собой много, часто абсолютно новых и неизвестных образцов.

Эрвин и Блю были охранниками 2 уровня доступа. Эти ребята, нанятые по контракту, были наемниками, или мерками, (от английского "mercenary").

Эрвин - голубоглазый брюнет лет 30, с грустным взглядом ожиревшего бассета и пассивными с виду движениями. В ответственные моменты от становился очень быстрым и резким, в нем угадывалась армейская выправка. Не смотря на кличку, он был русским, я даже знал его имя - Андрей. Правда этого парня было очень непросто разговорить - характер у Эрвина молчаливый, он предпочитает все сначала хорошо обдумывать молча, а потом также молча делать выводы и держать их при себе. Имея колоссальный боевой опыт в горячих точках мира и уже в Зоне, он был назначен главным в охранном звене экспедиционной группы.

Блю был американцем. Американцем во всем. Он ел гамбургеры, смотрел американский футбол, носил форму с американским флагом, говорил с ужасным акцентом, часто переходя на английский, и никогда не смеялся в ответ на русские шутки. Кличку Блю получил за свою любовь к своей винтовке Colt M4A1 BushMaster, выкрашенную в синий цвет. Почему винтовку покрасили в синий, никто не знал, но кличка к парню прилипла моментально и основательно.

Так вот, одним прекрасным осенним утром пятеро человек вышли из восточного шлюза Лаборатории на Янтаре, и направились к месту, известному как Поселок Южный. Двое из них - наемники, были одеты в баллистические комбинезоны "Merc-2" синего цвета, остальные трое - в красно-бурые Сапфиры, защищающие от большинства видов аномального воздействия. Вооружены были только наемники, мы с Борландом и Васильевым несли оборудование. Помните, я перечислял приборы, с которыми работают ученые в Лаборатории? Так вот, все эти хреновины без сомнения, достойны внимания специалиста, но весят непомерно много и даже еще немного больше.

Путь предстоял неблизкий, но мы должны были вернуться засветло в стены Лаборатории. То, что обитает в Зоне и выходит прогуляться ночью, стало темой многих рассказов, из которых я сделал один вывод - ночью в Зоне делать нечего.

Эрвин, как самый опытный, пошел впереди, Блю сзади, мы - в середине. Таким "бутербродом" мы и двинулись вглубь Зоны.

Раньше Зоны я не видел. Я прилетал и улетал отсюда на вертолете, а с него разве увидишь что. А в Лаборатории окна были только в центральную зону, дендрарий, огражденный со всех сторон зданием. Пока что Зона ничем особо не отличалась от обычного пейзажа средней полосы: местами лес, местами болотца и ручьи, кое-где - поляны, по пояс заросшие злаками. Обычные овраги, обычные пустыри. И это меня, надо признать, разочаровало. Не знаю, что я хотел тут увидеть, не инопланетную планету конечно, но ведь и не территорию а-ля "у меня на даче за огородом".

Эрвин, стоило нам отойти немного от базы, тут-же достал из кармашка разгрузки полотняный мешочек, и высыпал на руку немного разнообразных металлических крепежных изделий: болтики, гаечки, советские саморезы, гравера и шайбы и аналогичный хлам, который можно найти в любом старом ящике в любом гараже на постсоветском пространстве, и начал методично разбрасывать их сектором по направлению нашего движения. Со стороны это выглядело смешно, но я знал - он ищет аномалии, невидимые электрические, гравитационные, термические и химические, порой временные, пространственные и биологические, они все были смертельны, или почти смертельны для человека.

Из всей группы только я один впервые был в Зоне, и в подсознании мечтал увидеть хоть какую-нибудь аномалию, желательно в действии. Ибо сколько не смотри на видеозаписи с экшн-камер сотрудников, а все равно не можешь поверить, что прямо тут, "на даче за огородом" на каждом шагу нарушаются законы физики. Хотя, пока что не на каждом шагу...

И пока что Зона не благоволила моим мечтам: мы шли по прохоженной тропе по направлению к той части завода "Росток", которая получила у сталкеров прозвище "Дикая Территория". Здесь, в этом реденьком сосновом лесочке мы вышли на асфальтную дорогу, и, оставив родную Лабораторию в полукилометре позади, свернули влево, к виднеющимся вдали высоким техническим сооружениям, то-ли крекинговым колоннам, то-ли хранилищам для цемента.

Сквозь многочисленные трещины в асфальте пробивались плоские, сизые колоски трав, а местами полотно трассы закрывал густо-зеленый мох. Эрвин сосредоточенно зыркал взглядом по окрестностям, Васильев соскреб в прозрачный контейнер немного мха и разглядывал его на ходу. Борланд заметно скучал, то и дело поглядывая на солнце, которое, приближаясь к зениту, встревожило мух и других летающих насекомых, заставив их беспрестанно кружить над разогретым асфальтом. Блю мирно сопел сзади, и, казалось, что я один с замиранием сердца смотрю на мир вокруг: на дорогу, мох, сосновый лес с коричневой подстилкой опавшей хвои на земле и на великое светило, звезду по имени Солнце, свысока смотрящее на пятерых несмелых путников, шагающих по дороге внутри самого опасного места на земле.

Впрочем, нас опасности Зоны настойчиво миновали, и мы спокойно достигли серпантина, плавно извивающегося в сторону завода. Лес в этот момент сменился пышным кустарником из орешника и бузины, а справа, метрах через сорок, за кустарником виднелся обрывистый глинистый склон высотой в три человеческих роста.

Вдруг Эрвин окликнул нас, указывая на что-то впереди. Я посмотрел вперёд и вначале ничего не увидел. Дорожное покрытие, покуда оно не скрывалось из виду на повороте через полторы сотни метров, было чистое и практически целое. Однако, спустя мгновение я понял, о чем говорит Эрвин.

В десятке метров впереди, на полностью гладкой поверхности, блеснула маленькая синяя искорка! Наемник отобрал из мешочка небольшой болтик, взвесил его на руке и кинул его в сторону, где только-что пролетела искра. То, что произошло дальше, заставило меня пересмотреть свои взгляды на устройство нашего мира.

Железка, не долетев до земли полметра, была прожжена трехметровой, в руку толщиной, ослепительной молнией, появившейся из ниоткуда и ослепившей нас на миг. Когда светопреставление закончилось, на земле осталась остывающая капля раскаленного металла. Я был в шоке. Вот тебе и "на даче за огородом"! Ведь там могли мы пройти! Эрвин похлопал меня по плечу и впервые с начала путешествия улыбнулся:

— Это называется "Электра" После попадания в поле её действия какого-либо предмета она на время разряжается.

Он бросил еще один болтик, и тот спокойно приземлился на асфальт рядом с остатками его сородича, которому повезло меньше. Эрвин сказал:

-нужно все-равно обойти. Мало-ли... Это Зона, тут лучше сто раз перестраховаться.

Мы отправились дальше, и вскоре достигли поворота, за которым стал виден автомобильный мост, и туннель под ним, через который лежал путь к Дикой территории. Дорога впереди почему-то не внушила доверия Эрвину, и тот решил провести нас через кустарник на обочине. Мы благополучно перелезли через густые ветки лещины и оказались на заросшей высокой травой полосе, идущей вдоль основной дороги и окруженной с двух сторон кустарником. Здесь идти стало легче, солнце не так припекало, и мы ускорили шаг несмотря на то, что местами мешали ступать многочисленные кочки и муравейники. Трава шелестела под ногами, и этот шелест отражался от густого полога растительности справа от нас, дробя и умножая звук. Я услышал, как где-то сзади хрустнула веточка, наверное, это Блю наступил, подумал я, улыбнувшись веселой зелени вокруг. Эрвин почему-то остановился и оглянулся. Вся группа стала и затихла, но я услышал, что шорох в кустах, который я вначале принял за эхо от наших шагов, не прекратился, а только приблизился и потом резко утих. Я посмотрел в сторону, откуда шел звук, но ничего, кроме достаточно редкого кустарника, там не было. Я даже видел асфальт дороги. И списал всё на фантазию — слишком много нового для первого выхода. Эрвин махнул рукой, мол, продолжаем движение. Да, медлить нам было нельзя - солнце неумолимо тянулось к закату, и хоть до темноты времени еще было много, но мы не знали точно, как долго будем двигаться до места проведения замеров, и как долго будем там работать. Мы пошли дальше. Я услышал сзади странный звук, как будто наемник ударил ногой какую-то деревяшку. Оборачиваясь, периферический взгляд зацепился за яркий, но какой-то знакомый предмет в траве: синяя винтовка Colt M4A1 BushMaster, с полностью вымазанным в ярко-алой крови прикладом. Я обернулся, и в момент моего движения что-то огромное удивительно тихо и быстро взмыло в воздух и пролетело сбоку от меня в начало колонны, обдав меня потоком воздуха, наполненного ароматами диких трав вперемешку с тухлым мясом. А на земле лежал Блю, с неестественно выгнутой шеей и стеклянными глазами. Я резко отскочил в сторону и посмотрел туда, куда пронеслась громадина: Борланд заслонявший мне вид на Эрвина и Васильева, заорав, прыгнул в сторону, Васильев боязливо прижимал обоими руками к себе колбу со мхом, отступая ко мне, но, запутавшись в траве, упал и я увидел огромную, как бык, покрытую опаленной шерстью и рубцами трехголовую тварь, которая, стоя в двух метрах перед Эрвином, слизывала с морды кровь и скалилась, постепенно приближаясь. Эрвин, с белым лицом был в ступоре - он такого не ожидал, как и все здесь. И тут со мной что-то случилось. Я заставил себя обернуться от твари, играющей с нашим защитником в кошки-мышки, и посмотрел на бездыханного Блю, лежащего у моих ног. Он лежал на спине, и правая нога была запрокинута на левую, показывая мне кобуру с торчащей рукоятью пистолета песочного цвета. Я одним движением вытянул его, и в этот момент монстр бросился на Эрвина, опрокинув навзничь, пытаясь добраться до плоти. Наемник выставил вперед руки с винтовкой, держа её поперек, но это скорее было рефлекторным актом, чем обороной. Тут мгновение остановилось, я как во сне поднял пистолет, обхватив рукоять обоими руками и выстрелил. Пуля попала мутанту в голову, он поднял на меня глаза, и я увидел в них ненависть и ум, страшную комбинацию, и - свою смерть. Я прицелился в глаз и семь раз нажал на курок, пока не услышал сухой щелчок. В голове колоколом стояла одна мысль, передавливающая горло холодным ужасом - Все! Когда стихло эхо от звуков выстрелов, тварь пошатнулась: центральная голова представляла из себя кровавое месиво, остальные две поникли, и громадина грохнулась в полуметре от Эрвина. Засучив ногами в конвульсиях, монстр начал рыть землю огромными когтями на уродливых лапах, оттолкнулся от земли и упал на наемника. Послышался хруст.

Я очнулся от этого странного состояния, подошел к мутанту, и увидел Эрвина. Бедняга лежал, наполовину придавленный телом монстра, тяжело дыша и глядя на меня глазами, полными страдания. Нужно его освободить, ведь в этой махине, небось килограмм триста!

Борланд встал из травы, и заикаясь, произнес:

-Т-ты хи-химеру уб-бил! Ты - хим-меру!

Химера. Это химера. Ясно. Мысли воспринимались спокойно. Думалось линейно, но логично.

Эрвин застонал.

Ко мне подошел Васильев, серьезный и собранный, как будто хирург на операции. Его поведение выдавало огромное самообладание, хотя и показывало, что с ним такое случается не каждый день, да и руки все еще крепко, до побеления костяшек, сжимали стеклянный бокс и заметно дрожали.

-Надо достать его. Помогите.

Доцент поставил колбу на землю, я засунул пистолет за пояс, схватился за лапу с черными когтями длинной по двадцать сантиметров, Васильев - обоими руками вцепился в толстую шерсть на боку. Мы потянули, и, вскоре, нам удалось перевернуть химеру на спину, освободив Эрвина. Тот лежал тихо, и с виду, как ни странно, был абсолютно цел, только страшно бледен, и закусил губу до крови. Васильев окинул его взглядом и спросил:

-Говорить можете? Что с Вами?

Эрвин прохрипел в ответ:

-Ноги... Жуткая боль... Похоже, перелом...

Васильев обратился к Борланду:

-Парень, доставай аптечку, нужен Промедол, Дексаметазон и стимулятор. Нам нужно наложить шину и обезболить его.

Борланд, трясущийся, как осиновый лист, скинул с себя рюкзак и полез за аптечкой. Мы все проходили курсы первой помощи, да и не только первой - мы готовились, как космонавты, чтобы каждый знал, что делать при любой ситуации. Поэтому даже лаборант, находящийся в состоянии шока, быстро отыскал нужные ампулы и тюбики. Я тем временем достал две гибкие шины и несколько эластичных бинтов - при беглом осмотре Эрвин получил закрытые переломы обеих ног. После нескольких инъекций наемник задышал спокойнее, а у меня начался отходняк после пережитого. Пока Васильев с Борландом определяли места перелома и накладывали шины, я подошел к Блю. Несчастный, какая страшная участь! Он даже не понял, что произошло - химера напала сзади, перекрутив наемника в воздухе и сломав ему шею. Я посмотрел на пистолет, который спас нам жизнь: это был какой-то модифицированный, современный Кольт 1911, в желтых тонах и с витиеватой надписью "Cimber" на затворе. Спасибо тебе, Блю. Я затрясся, адреналин искал выход, мозг отказывался думать, ноги стали ватные. Нужно думать! Думать! Если тут была такая тварь, значит может быть еще одна! Я окинул взглядом наемника, лежащего передо мной, наклонился, пошарил по многочисленным подсумкам на разгрузке, нашел еще четыре магазина к пистолету, трясущимися руками расстегнул застежку-фастекс на набедренной кобуре, и повесил её на свою правую ногу, поверх научного костюма. Потом также дрожащими пальцами вытащил пустой магазин, засунул новый и передернул затвор, досылая патрон.

Нет, это вам не лес на даче за огородом, это - Зона.

***

- Эй, Тервин!

Окликнул меня Васильев.

- Его нужно срочно доставить в Лабораторию! В полевых условиях он долго не выдержит, я боюсь, что может быть проблема с внутренними кровотечениями... Я вызываю специалистов из комплекса!

Он достал рацию из объемного кармана на рюкзаке, настроился на аварийную частоту Лаборатории, но в ответ услышал только шум помех.

-Что за, коллайдер им в... Почему помехи? Это короткие волны, а тут недалеко...

Он покопался с настройкой и, наконец пробился в диспетчерскую, холодный голос, перемежёвываясь помехами, сказал:

-Лаборатория Х-211 на связи. Назовитесь!

-Говорит Эдуард Васильев, Б-7, мы с группой в квадрате 49-11, на нас напал мутант, мы понесли потери, есть раненые, просим немедленной эвакуации! Повторяю, это Эдуард Васильев, Б-7, мы в квадрате 49-11...

-Пло... слышу ва... прие...

Васильев стукнул ногой в чувствах:

-Да что это такое!?

Я посмотрел на солнце, глянул на стену кустарника, на которую уже начинала ложиться тень, и понял - нам надо возвращаться самим.

-Эдуард Дмитриевич, я думаю, нам нужно идти самим. Если оставим оборудование, мы сможем донести Андрея. А если будем ждать помощи из комплекса, то можем остаться тут до ночи.

-Да, я согласен с ним. Надо в Лабораторию!

Поддержал меня Борланд. Он, подложил под голову Эрвину свой рюкзак, а сам расстегнул костюм и снимал с себя вязаный свитер с рисунком елочкой. Его движения стали более собранными, но взгляд бегал и вид был ошарашенный, как у психопата:

-Надо в Лабораторию! Мы с Тервином сможем его нести, если сделаем носилки из одежды и частей снаряжения. За час должны добраться. Кто-то помнит дорогу? Нам надо в Лабораторию!

У меня всегда была хорошая зрительная память, и сейчас я запомнил наш маршрут вплоть до каждой кочки.

-Да, я знаю, куда идти. Но нужно быть начеку. У меня есть куртка, и мы можем связать её со свитером и четырьмя нашими ремнями. Получиться неплохо, особенно если вставить еще две жерди.

И я, нарушая все возможные инструкции, щелкнул защелкой и снял шлем.

И впервые вдохнул воздух Зоны. Он был не просто воздухом, смесью газов в разных пропорциях, нет, это был нектар, теплый, насыщенный поток нес запахи. Запахи осени, зверобоя, опавших листьев, озона, нотки ржавчины и еще что-то такое непонятное, что нельзя описать словами, но можно почувствовать сердцем, что-то манящее, такое, ради чего стоит жить и бороться.

Что-то хрустнуло за спиной. Я облился холодным потом, мгновенно достал пистолет и, сделав прыжок в сторону, обернулся. Пролетела мысль: "Если будет ещё одна — смогу ли снова нажать?"

Но в кустах возился Васильев, выдергивая две длинные палки из зарослей.

У меня дрожали руки. Сильно и постоянно, как у старика. Нужно собраться. Я просто не могу заставить себя не смотреть на кусты и спрятать пистолет обратно в кобуру. А если бы это был не Васильев, а еще одна химера? Меня бы уже, скорее всего, не было бы в живых. Черт возьми, куда я вляпался?

С грехом пополам мы сделали носилки, если только эта конструкция достойна такого названия, и положили туда Эрвина. Он тяжело дышал, и постоянно водил скулами - Промедол не смог остановить всю боль.

-Воды... Дайте

Васильев приложил фляжку к его окровавленным губам и приподнял голову наемнику. Андрей попил, тяжело двигая кадыком, и, откинувшись на скрученную одежду, попытался благодарно улыбнуться.

Пора было выдвигаться в путь. Мы оставили все приборы и инструменты: Борланд выложил все детекторы и контейнеры, оставив только аптечку на дне рюкзака, а мы с доцентом и вовсе стащили рюкзаки и сложили их кучей около тела несчастного Блю. Васильев поднял с земли колбу со мхом, с сожалением вздохнул и водрузил её наверх кучи научного оборудования.

Борланда передернуло:

-А мы Блю... Так здесь и оставим... лежать?

Васильев положил руку на плечо лаборанта:

-Мы за ним обязательно вернемся, но потом. Сейчас же нам нужно идти.

И мы пошли.

Васильев шел впереди, как самый опытный и кидал железки из сумочки наемника.

Мы вышли на асфальтную дорогу и двинулись вверх по серпантину. Приходилось постоянно останавливаться, поправлять Эрвина, перехватываться и подвязывать что-то в носилках.

Ощущение давящего страха, то, что кто-то может за тобой все это время наблюдать, и, скорее всего, наблюдает, не покидало меня, да и не меня одного. В какой-то момент Васильев начал считать вслух шаги, как раз когда мы проходили около той самой "электры", которую увидели утром.

Когда мы зашли под полог хвойного леса, стало совсем жутко. Каждый шаг давался трудно, Эрвин начал временами отключаться, Васильев то и дело подходил к нам и щупал у него пульс. Потом молча хмурясь, уходил. Наемник бледнел и молчал всю дорогу. На одном из подъемов Борланд вдруг остановился, дернув носилки, отчего Эрвин застонал. Я спросил:

-Что с тобой?

Борланд вдруг засмеялся, и от этого смеха мне стало не по себе:

-Ха-ха-ха, а я ведь хотел утром в столовой рис взять, а взял гречку! Гречку взял, понимаете!

И он залился истерическим плачем. Васильев строго посмотрел на него, а Эрвин вдруг, очнувшись, сказал слабо и тихо:

-Идите.... Не стойте...

Мы пошли дальше, спотыкаясь и падая, размазывая грязь по новым ярким красным костюмам.

У меня начали болеть глаза от постоянного поиска движения на периферии. Меня угнетала мысль, что в случае опасности я могу не успеть достать оружие, ведь руки то у меня заняты носилками, а значит, придётся бросать наемника головой об землю...

Лаборатория показалась так неожиданно, что мы опешили и приостановились.

Это огромное здание, воздвигнутое из готовых модулей, с бетонными стенами, световодами на округлой крыше, солнечными батареями и антеннами казалось нам самым родным местом на всей планете. Мы, как сговорившись, ускорили шаг на пути к заветной цели, и очнулись, только когда зашли в пластиковый бокс дезинфекции на восточном шлюзе.

Когда прошли стандартные сорок секунд и заветная дверь открылась, мы вошли вовнутрь и нас обступили знакомые лица, слышны стали родные голоса, у меня подступил комок к горлу. Ведь я даже не надеялся, что вернусь живой сюда.

Эрвина тут-же забрали в медицинское отделение: он был без сознания, и не узнал, что мы пришли домой.

Борланда развезло, он ревел как ребенок, растирая по щекам слезы грязными руками, Васильев положил ладони на блестящие стены и шептал что-то с закрытыми глазами, наверное, молился. А я... А я понял, что стою посреди шлюза, крепко сжимая обеими руками пистолет...

Мы все в безопасном месте. Мы выжили. Все, кроме Блю. Он остался в Зоне навсегда.

Глава 2. Побег - Профессор – Комиссия – Решение – Искра-6 - Побег

Глава 2. Побег

Профессор – Комиссия – Решение – Искра-6 - Побег

От сердца немного отлегло. Я прошел по гладкому коридору, очень похожему на космический корабль в хозблок - комнату, где сотрудники хранят все оборудование и костюмы. Сняв шлем, вылез из комбинезона. Подумав, положил кобуру с пистолетом на полку. Все. Хватит с меня всех этих ужасов. Вернусь к своей обычной работе, ударюсь в науку, буду делать себе карьеру здесь, в полной безопасности, в металлических стенах Лаборатории, под мерным гулом вентиляционной системы.

Я вышел в коридор, за мной автоматически закрылась дверь, камера видеонаблюдения моргнула светодиодом, и система безопасности комплекса, основанная на алгоритмах искусственного интеллекта, впустила меня в жилой блок. Я прошел около нескольких боксов, в которых размещались личные каюты живущих в Лаборатории, отыскал свой номер, приложил палец к экрану сканера в хромированном ободке на гладкой белой стене. Дверь с шипением отъехала в сторону, и моему взору предстало место, которое я вот уже почти год считал своим домом. На столе лежали книги, отчеты, диаграммы, стояла кружка недопитого кофе, грязная тарелка. Рядом застеленная кровать, объект моего наибольшего интереса в данный момент. Я снял полиэтиленовый чехол, лег и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся я полностью восстановившийся и веселый, мне даже пришлось находить аргументы для того, чтобы убедить свой мозг в том, что неприятное ощущение, висевшая у меня в подсознании угроза и тревога — это не последствия кошмара во сне, а ужасная реальность, с которой я столкнулся вчера.

Я вышел в коридор и пошел по направлению к кают-компании, где надеялся увидеть Профессора и поговорить с ним о случившемся. По дороге нагнулся завязать шнурок, его кончик, обжатый в металлической трубочке, постоянно прилипал к покрытию пола. Вроде бы шестиугольные резиновые пластинки не должны бы магнитить, но, вероятно, это снова коллеги экспериментировали с артефактами в магнитных полях.

Я выпрямился и пошёл дальше по коридору.

Лаборатория жила своей обычной жизнью: ровный свет панелей, мягкий гул вентиляторов, редкие сотрудники, скользящие по переходам в серо-белых костюмах. Здесь не было тревоги. Не было криков или крови.

И от этого вчерашнее казалось чем-то нереальным. Какой-то ошибкой, сбоем.

Но Зона ошибок не допускает.

Кают-компания находилась в центральном модуле. Широкий отсек с панорамным экраном вместо окна — там транслировались данные с внешних датчиков: уровень радиации, пси-фон, активность аномалий.

Именно там я его и увидел.

Профессор стоял спиной ко мне, сцепив руки за спиной, изучая информацию на экране. Казалось, он смотрит не на цифры, а сквозь них.

Он был невысок, сухощав, в простом сером костюме без знаков отличия. Седина не делала его старым — скорее подчёркивала ясность взгляда. Таких людей сразу хочется слушать. И очень не хочется им врать.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я… хотел поговорить, — ответил я.

— Уже говорим.

Он повернулся. На его серьезном лице не было улыбки, но и холодности – тоже.

— Садитесь.

Мы сели за стол из белого композита. Он выглядел так, будто его можно было мыть из шланга после выхода в открытый космос.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Нормально.

Я помедлил.

— А Эрвин?..

— В медблоке. Жив. Это уже много. Врачи говорят, что с ним все будет в порядке.

Он сделал паузу. Очень короткую, но я её почувствовал.

— А Блю? — спросил я, хотя знал ответ.

Он ответил быстрее, чем следовало бы.

— Официально — пропал без вести при выполнении контракта.

Вот тут я понял: разговор будет не о химерe.

— Вы понимаете, что произошло? — спросил Профессор.

— Мы попали под атаку мутанта.

— Нет.

Он слегка наклонил голову.

— Мы потеряли контроль над ситуацией. А вы — вышли за пределы своей роли.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— Я не обвиняю. Я лишь констатирую.

Он активировал экран на столе. Пробежали строки отчётов, схемы, фамилии.

— Военная комиссия уже в пути. Совместная с главным научным управлением. Официально это Межведомственная комиссия по чрезвычайным инцидентам в Зоне. Формально — расследование провала охраны и гибели контрактного сотрудника. Неформально…

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Они ищут простые ответы.

Я сглотнул.

— И я… удобный вариант?

— Вы — идеальный.

Он говорил спокойно, почти что мягко.

— Молодой, гражданский, без воинского звания. Не входите ни в одну силовую структуру. И при этом: взяли оружие, применили его - уничтожили мутанта, и выжили.

Он сделал паузу.

— Такие люди системе не нравятся.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается та самая тревога.

— Что они могут сделать?

Профессор сложил руки на столе.

— Предложить вам «вернуться на Большую Землю». Снять допуски, закрыть доступ к исследованиям. А потом...

Он пожал плечами.

— В зависимости от формулировок: Подписка о неразглашении, проверка, повторная проверка, и жизнь под вопросом: «А не слишком ли много он знает?»

Он посмотрел на экран, где мигали показатели Янтаря.

— Вы слишком самостоятельны для структуры, но слишком полезны, чтобы терять вас.

Я молчал.

— У вас есть родственники, — продолжил он: - дом, прошлая жизнь. И если комиссия решит, что вы — проблема, они будут давить не на вас.

Вот это было сказано уже не как учёным, а как человеком. Понимающим чужие проблемы и готовым помочь, найти выход, сделать все, чтобы спасти другого человека. И в этом весь Профессор.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

Он встал:

— Я ничего не предлагаю, я даю возможность.

Он подошёл ближе и тихо сказал:

— Через два часа сюда прибудет комиссия, и вас вызовут. У вас будет время подумать, и если вы решите остаться…

Он сделал шаг назад.

— Это тоже выбор.

Он повернулся к выходу и уже на пороге добавил:

— Но помните: система не любит аномалии - она их выносит за скобки.

Дверь мягко закрылась.

А я понял, что в этих металлических стенах мне впервые стало тесно.

***

Я нехотя пошел в столовую, поужинал и позавтракал в один присест, и пошел в душ. Там, стоя под струями горячей воды мне показалось, что уже ничего не может быть плохого, ни сейчас, ни в моей жизни вообще. Судьба дала мне испытание, и я его прошел. Сейчас я даже как-то странно себя чувствую, говоря "я" прошел. Это был не я. Я не мог бы выхватить оружие у мертвеца и метко выстрелить в монстра. Я не мог бы вспомнить и отыскать в потемках дорогу, по которой прошел один раз, все время глядя по сторонам. Я не смог бы. Не-ет. Я - студент практикант, мне 21, только в казино пустить должны. Какие монстры? Какие проверки и вечное преследование?

Мне настолько понравились мысли такого склада, что я культивировал их у себя в голове и когда одевался в серый халат, и когда шел по коридору в испытательную, где мне нужно было провести эксперимент по резистентности мутировавшей фауны к некоторым видам возбудителей. Не смотря на любые проверки, у всех сотрудников Лаборатории был строгий график работ, ведь каждый час пребывания тут одного человека, считая все расходы систем жизнеобеспечения, обходился государству в цифры с тремя нулями, да и то, в долларах. Я возился с крысами, покормил Степку, делал записи, сравнивал результаты и радовался всему на свете.

Меня вызвали ближе к полудню.

Не по тревоге, не через охрану, а спокойно, почти вежливо: короткий сигнал на умном браслете, стандартное уведомление системы внутренней связи и сухая строка текста — «Просьба проследовать в сектор С-3, кабинет временной комиссии. Без оружия».

Я даже не сразу понял, что именно означает это слово — комиссия, потому что в Лаборатории так называли многое: от проверяющих из головного института до людей, которые приезжали считать лампочки и вентиляционные фильтры, но ощущение было такое, будто кто-то положил ладонь мне на затылок и слегка, почти ласково, надавил.

Коридоры комплекса, обычно казавшиеся мне привычными и даже уютными, в этот раз выглядели иначе — слишком чистые, слишком ровные, слишком правильные, как будто я шел не по месту, где работают живые люди, а внутри механизма, которому безразлично, кто именно сейчас проходит по его кишкам.

Кабинет оказался небольшим, без окон, с матовыми панелями стен, которые мягко отражали свет, так что невозможно было понять, откуда именно он идет, и с круглым столом посередине, за которым уже сидели трое.

Женщина лет сорока, аккуратно собранные темные волосы, серый костюм без знаков различия и лицо такое спокойное, будто она пришла не разговаривать со мной, а наблюдать за процессом; рядом с ней — плотный мужчина в военной форме без погон, с жесткими складками вокруг рта и тяжелым взглядом, который останавливался на мне слишком часто и слишком внимательно; третий, сухой, почти прозрачный, в очках с тонкой оправой, больше напоминал бухгалтера или архивариуса, чем человека, который прилетел в Зону разбираться с инцидентами.

— Присаживайтесь, — сказала женщина, кивнув на стул напротив, и ее голос был ровным, без нажима, но от этого стало только хуже.

Я сел, положив руки на колени, и только сейчас заметил, что в углу кабинета на штативе стоит камера, направленная прямо на меня, нагло, и не пытаясь скрыть свое присутствие.

— Мы уже говорили с несколькими сотрудниками. Они все отзываются о вас, как о герое. Мы захотели поговорить с вами лично. Так что, давайте начнем по форме. Назовите себя, — продолжила она, глядя не в глаза, а куда-то немного в сторону, будто уже знала ответ.

Я назвал имя, должность, номер допуска, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у меня все время крутилась одна и та же мысль: если бы это был обычный разговор, Профессор был бы здесь.

— Мы ознакомились с отчетами, — сказала она после короткой паузы, — но нам важно услышать вашу версию событий. Не волнуйтесь, мы опрашиваем всех участников. Расскажите нам все с самого начала. Без оценок -только факты.

Я начал рассказывать.

Про выход, про маршрут, про оборудование, про то, как шли спокойно и даже почти расслабленно, про мох, про первую увиденную аномалию, про первый звук в кустах, про мгновение, когда стало ясно, что это не чья-то неосторожность, а химера.

Я говорил долго, подробно, иногда сбиваясь, потому что перед глазами снова вставали три головы, рваные движения, кровь на земле, Эрвин…

Когда я дошел до момента с пистолетом, женщина слегка подняла голову.

— Вы утверждаете, что открыли огонь самостоятельно, без команды охраны?

— Да, — ответил я, не отводя взгляда. — Если бы я этого не сделал, никто бы оттуда не вышел.

Мужчина в форме тихо хмыкнул, но промолчал.

— Сколько было выстрелов? — спросил он спустя пару секунд.

— Восемь. Весь магазин и один в патроннике.

— В голову?

— В головы.

Он что-то отметил в своем планшете, медленно, будто записывал не цифры, а приговор.

— Пистолет принадлежал вам? — снова женщина.

Я замялся на долю секунды, но этого оказалось достаточно чтобы привлечь к себе внимание.

— Нет, — сказал я. — Это было оружие наемника. Блю.

Имя повисло в воздухе, но никто его не подхватил.

— Вы осознаете, — продолжила она тем же спокойным тоном, — что применение оружия без приказа, а также использование незарегистрированного ствола, является прямым нарушением протоколов безопасности?

— Я осознаю, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается злость, — но, если бы я начал осознавать это на месте, мы бы сейчас не разговаривали. Вы это понимаете!?

Она кивнула, будто соглашаясь, но в ее взгляде не появилось ни тени участия.

— Последний вопрос, — сказала она после паузы. — Вы считаете свои действия оправданными?

Я посмотрел на нее, потом на мужчину в форме, потом на сухого в очках, и вдруг понял, что правильного ответа здесь не существует.

— Да, — сказал я. — Я считаю, что сделал единственное возможное.

Женщина сложила руки на столе и впервые посмотрела мне прямо в глаза.

— Понимаете ли вы, — медленно произнесла она, — что именно такие люди, как вы, и создают для общества наибольшие проблемы?

В кабинете стало тихо, и в этой тишине я отчетливо услышал, как где-то глубоко в Лаборатории работает вентиляция, как будто напоминая, что мы все находимся внутри одного большого, холодного организма.

-- А что, я должен был сдохнуть по инструкции? Я и трое ваших же людей...

— Допрос окончен, — отрезала она. — Ожидайте дальнейших указаний.

Когда я вышел в коридор, двери за мной закрылись тихо, почти заботливо, и только тогда до меня начало доходить, что это был не разговор и не попытка разобраться.

Это было первое предупреждение.

***

Меня не заперли и не сопроводили под конвоем, что было, пожалуй, самым тревожным из всего произошедшего.

После допроса мне позволили вернуться в жилой сектор, и коридоры Лаборатории снова приняли меня в своё идеально выверенное нутро — белые панели стен, мягкий рассеянный свет, бесшумные двери, открывающиеся ровно настолько, насколько нужно, чтобы человек чувствовал себя здесь гостем, но никогда — хозяином.

Я шел медленно, ловя себя на том, что постоянно оглядываюсь на камеры, хотя прекрасно знал, что система всё равно видит меня целиком и сразу, без слепых зон и без эмоций, и от этого ощущение чужого взгляда только усиливалось, и мурашки непроизвольно поползли по спине.

Слухи уже начали распространяться.

Это чувствовалось по паузам в разговоре, по тому, как сотрудники чуть дольше обычного задерживали на мне взгляд, как кто-то замолкал при моём появлении, а кто-то, наоборот, начинал говорить слишком громко и не по делу, словно хотел убедить самого себя, что всё в порядке и ничего необычного не происходит.

В кают-компании было непривычно тихо. Несколько человек сидели за столами, делая вид, что заняты едой или отчетами, но стоило мне войти, как разговоры оборвались, и в этом молчании я вдруг отчетливо понял, что химера умерла не только там, в кустах на Янтаре, а ещё и здесь — в головах людей, которые теперь думали об мне, как о ком-то другом, не своём, крайнем, что ли.

Я налил себе воды, сел у стены и только сделал первый глоток, как браслет на запястье снова ожил.

«Просьба проследовать в конференц-зал. Немедленно».

Мда-аа. Без подписи и пояснения. Прямо как на казнь, в самом деле!

Конференц-зал находился в административном секторе, расположенным в западном крыле комплекса, куда я раньше заходил всего пару раз, да и то мельком, и уже на подходе стало ясно, что это место живёт по другим правилам — потолки выше, освещение холоднее, шаги отдаются гулким эхом, а воздух кажется суше, будто здесь специально вытягивают из людей всё лишнее, оставляя только факты.

Двери зала разошлись в стороны, и я увидел их.

Комиссия была в полном составе.

Та же женщина в сером костюме сидела во главе длинного стола, рядом — военный, теперь уже без всякой попытки казаться нейтральным, и еще двое, которых я раньше не видел: мужчина в гражданском с усталым лицом и внимательными глазами, больше похожий на следователя, и высокий худой тип с эмблемой какого-то ведомства, название которого мне ни о чём не говорило.

Чуть в стороне, у стены, сидел Васильев.

Он выглядел собранным, но напряжённым, как человек, который держится только за счёт дисциплины и привычки не задавать лишних вопросов, а дальше, почти в тени, на стуле сидел Борланд — ссутулившийся, с пустым взглядом, с руками, сжатыми так, будто он всё ещё держал оружие, которого никогда не было.

— Присаживайтесь, — сказала женщина, когда я подошел к столу.

Я сел.

— Мы продолжим, — произнесла она, сложив руки, — но уже в расширенном составе. Это не допрос — это служебное разбирательство.

Военный наклонился вперёд.

— В результате инцидента, — начал он, — объект внешней среды проник на охраняемую территорию, охрана понесла потери, один человек погиб.

Он поднял глаза:

— Кто руководил выходом?

— Профессор— спокойно сказал Васильев.

— Кто отвечал за охрану?

— Я, — сказал Васильев.

Военный кивнул.

— Хорошо. Тогда начнём по порядку.

Он перелистнул папку.

— Согласно отчёту, охрана была нейтрализована в первые секунды контакта.

Женщина подняла голову:

— Кроме одного момента.

Она посмотрела на меня.

— Гражданин Тервин. Вы не числились в охранном подразделении. Однако именно вы вступили в контакт с мутантом.

— Да.

— На каком основании?

— Чтобы группа выжила.

— Это не основание, — спокойно сказала женщина. — Это мотивация.

Она сделал пометку.

— Однако, — продолжила женщина, — Существует факт гибели объекта класса «особо опасный» ...

Борланд вдруг тихо рассмеялся. Все обернулись. Он сидел, уставившись в стол, и повторял:

— Опасный… опасный…

Васильев резко повернулся к нему:

— Борланд, тихо.

Женщина продолжила, как будто не заметив произошедшего:

-И существует цепочка решений, в которой вы занимаете… заметное место.

Она сделала паузу.

— Слишком заметное.

Мне вдруг стало ясно, что дело не в химере и даже не в Блю. Профессор был прав. Этим ребяткам сверху не нужна честность, им нужны виноватые, только галочки в отчетах, чтобы все выглядело красиво на бумаге. Им нужно было закрыть это дело "по форме" И дело было во мне.

— Мы не ставим под сомнение вашу эффективность, — сказала она дальше, и это слово прозвучало почти как обвинение, — но эффективность без контроля — это риск. А риски такого рода мы предпочитаем, эээ, устранять, обезопасить, так сказать, заранее.

Я перевёл взгляд на Васильева, но он смотрел в пол.

— В связи с этим, — вмешался худой с эмблемой, — принято предварительное решение о вашем отстранении от всех выездных операций, снятии допусков и переводе… — он на секунду замялся, — в иной формат взаимодействия.

— Проще говоря, — подытожил военный, — вы больше не наш человек. В этот момент я заметил движение у дальней стены.

Профессор стоял там, опираясь на панель, будто оказался в зале случайно, и смотрел не на комиссию, а на меня, поверх очков, спокойно и внимательно, как смотрят на задачу, у которой есть решение, пусть и неприятное.

И я вдруг понял, что он здесь не зря. И что этот разговор — не конец.

А только момент, когда нужно сделать правильный вывод.

***

После конференц-зала меня не остановили и не проводили — двери просто закрылись за спиной, мягко и бесшумно, как всегда, словно комплекс сам решил, что на сегодня со мной достаточно, и теперь может позволить себе забыть обо мне на пару часов.

Коридор был пуст.

Тот самый административный коридор, где всегда пахло стерильным воздухом и чем-то металлическим, не имеющим запаха в привычном смысле, но оставляющим ощущение сухости во рту и мысли, что здесь всё рассчитано не на людей, а на процессы.

Я шел медленно, потому что впервые за всё время понял — торопиться некуда, и любая резкость здесь будет выглядеть подозрительно, а подозрение сейчас может стать поводом для решения, которое уже не отменят.

Где-то за стенами гудели системы охлаждения, вентиляция ровно и монотонно перегоняла воздух, и этот звук, прежде успокаивающий, теперь напоминал дыхание чего-то большого и равнодушного, что может жить и без тебя.

Профессор догнал меня у перехода между секторами.

Он шёл быстро, но без суеты, как человек, который не бегает — потому что знает, куда идёт и зачем, и остановился рядом так естественно, словно мы просто случайно оказались в одном коридоре.

— Николай! Не возвращайтесь сейчас в жилой блок, —сказал он негромко, глядя прямо перед собой, а не на меня. — Там сейчас слишком много ушей и слишком мало мозгов.

Я кивнул.

— Пройдёмся, — добавил он и, не дожидаясь ответа, свернул в технический коридор, где не было камер на каждом шагу, а освещение было чуть тусклее, чем в жилых зонах.

Мы шли молча почти минуту.

— Вас не собираются арестовывать, — наконец сказал Профессор, словно продолжая мысль, начатую ещё в зале. — И не собираются отпускать. Это, поверьте, куда хуже.

Он остановился у смотрового окна, выходящего в один из внутренних технических отсеков, где за стеклом виднелись кабельные трассы, алюминиевые фермы и экраны с бегущими строками данных, и Лаборатория в этот момент действительно напоминала космический корабль, летящий в полной пустоте неизвестно куда.

— Для системы вы теперь неудобны, — продолжил он спокойно. — Слишком самостоятельны для структуры. Но слишком полезны, чтобы терять вас без выгоды.

Я усмехнулся, но вышло криво.

— Они хотят отправить меня на Большую Землю?

Профессор медленно повернулся.

— Формально — да. Бумажный перевод. Снятие допусков. Рекомендательное письмо, в котором будет написано всё и одновременно — ничего. А неформально… — он сделал паузу, — неформально вас будут изучать.

— Как артефакт?

— Как аномалию, — поправил он. — Артефакты хотя бы понятны.

Он снял очки, протёр их салфеткой, и этот жест вдруг показался мне признаком усталости, которую он до этого момента умело скрывал.

— Вы видели химеру, — сказал он тихо. — И не просто видели - вы приняли решение. Быстро, эффективно. Но не по инструкции.

Я вспомнил три головы, вспышки выстрелов, тяжесть пистолета в руке.

— Это оружие… — начал я.

— Его не существует, — перебил Профессор. — Блю числится оставшимся в Зоне. Всё, что было при нём, осталось там же. В документах, в отчётах. В реальности — иначе, но реальность, как вы понимаете, здесь мало кого интересует.

Он посмотрел на меня внимательно, почти пристально.

— Если вы полетите на Большую Землю, вас не посадят. Не сразу, по крайней мере. Сначала будут разговоры, потом предложения, потом вопросы, на которые у вас не будет правильных ответов. А потом вы вдруг обнаружите, что ни в университет, ни в одну лабораторию вас не берут, что допусков нет, рекомендации — фикция, а прошлое начинает интересовать людей, которым оно не должно быть интересно.

— А если я брошу науку? Я ведь могу уйти в любую другу отрасль. — спросил я.

Профессор вздохнул.

— У вас есть родственники, а силовики умеют работать аккуратно.

Эта фраза прозвучала тише предыдущих, но ударила сильнее. У меня закололо сердце, я наконец осознал всю тяжесть ситуации, в которую попал. Это не просто проверка, каких много на пути в такой объект, как Лаборатория. Это - прикрытие для уборки. И я здесь - мусор, колючий, зараза, едкий мусор. И у кого-то из-за этого горит задница. У кого-то очень большого и влиятельного. Даже не у одного - у системы. Мой отец мне всегда говорил, что против массы самых безмозглых людишек не устоит самый умный человек в мире. Его задавят. Массой, обществом, системой.

У меня пробежал холодок по спине.

— Поэтому, — продолжил Профессор, снова надевая очки, — у вас есть окно. Небольшое. И, скажем так… неофициальное.

Мы двинулись дальше.

— На Дикой Территории сейчас находится группа наёмников, — сказал он уже на ходу. — Их командир — Морокай. Мы с ним давно знакомы. Он мне обязан, а долги в Зоне — вещь более надёжная, чем контракты.

Я понял, к чему ведет Профессор, и моё сердце сжалось. Я оказался между самыми настоящими молотом и наковальней. С одной стороны - государственная система, для которой я теперь - враг, с другой - Зона, самое опасное место в мире. М-да, вляпался ты, старик, по самые уши.

— Они помогут мне уйти?

— Они помогут вам не исчезнуть сразу, — поправил он. — Это разные вещи.

Мы остановились у шлюзового отсека.

— Камеры, охранник, протоколы, — перечислил Профессор. — Всё это есть. И всё это можно обойти, если действовать не как безмозглый беглец, а как элемент комплекса.

Он посмотрел на меня и впервые за всё время чуть улыбнулся — устало, но уверенно.

— Сбегаете, — сказал он. — я не сопротивляюсь вашему побегу.

Я понял.

- А вы, Профессор? У них ведь возникнут вопросы? Что будет с Вами?

- Ну, - он втянул воздух - во-первых, я вообще о ваших действиях ничего не знаю. Понимаете ли, так много людей, так много задач, за каждым лаборантом ведь не уследишь... А, во-вторых, я уже человек другого уровня. А значит и подход для меня нужен другой. Даже если кто-то начнет копать, он упрется ни во что, в сталь стен Лаборатории. Любое разбирательство может затянуться на долгое время, может даже на годы, при должном подходе. Я влиятельный человек в некоторых кругах. Так что обо мне можете не беспокоится.

-Скажите, Профессор, почему вы помогаете мне? Зачем вам простой практикант?

Он остановился, посмотрел мне прямо в глаза:

-Я не хочу, чтобы ваша жизнь закончилась, так и не начавшись. Вы мне нравитесь, и как ученый, и как человек.

Он вдруг посмурнел, как будто вспомнил что-то очень важное, но неприятное.

— Через час комиссия будет готовить вертолёт, — добавил он. — Это ваш час. Подумайте, но недолго.

Он уже собирался уйти, когда остановился и сказал напоследок:

— Зона любит тех, кто не вписывается. А система — нет. Делайте выводы.

И остался только гул системы жизнеобеспечения, холодный свет и ощущение, что мой дом из металла и пластика больше не принимает меня на борт.

***

Я думал. Судорожно, так, как больной с жаром, а может и вправду у меня был жар.

Зона.

Скоро я окажусь там, возможно, надолго. И я должен буду там выжить любой ценой. Не ради себя, ради родных, оставшихся там - на Большой Земле. И ради себя, конечно. Все эгоисты делают все для других. А я, честно говоря, очень хотел выжить. Уже даже не просто вернуть все на свои места, а банально выжить. Шок отчужденности парализовал меня. Казалось, что в этом мире для меня пропали все безопасные места, и дружелюбно настроенные люди. Хотя нет. Был Профессор, который почему-то пытался вытащить мою шкуру из всех передряг. И была еще группа наемников на Дикой Территории. Это зацепка, это укол адреналина в мое сердце.

И я решил. Я доберусь до наемников. Но так - я окинул себя взглядом: кроссовки, потертые джинсы, халат поверх свитера - я в Зоне не протяну и пяти секунд. Раз я враг системы, то я ей уже ничего не должен. Именно поэтому я пошел в хозблок, с яростными мыслями, направленными в одно русло - выжить.

Хозблок встретил меня прохладой и запахом полимеров, смазки и озона — тем самым техническим ароматом, который въедается в одежду и со временем начинает ассоциироваться не с работой, а с безопасностью, с тем, что здесь всё под контролем, всё подписано, промаркировано и учтено.

Я остановился у своего стеллажа.

Кобура с пистолетом всё ещё лежала на полке, ровно там, где я её оставил, аккуратно, почти демонстративно — как точка в конце фразы, которую я тогда мысленно произнёс: хватит.

— Я так и думал, что вы начнёте отсюда, Николай.

Я вздрогнул и обернулся.

Профессор стоял у входа, прислонившись плечом к металлической стойке, и выглядел здесь странно уместно — словно был частью этого помещения, его продолжением: спокойный, собранный, без халата, в тёмной куртке с высоким воротником, в которой его редко видели вне служебных совещаний.

— Хозблок — самое честное место в Лаборатории, — сказал он, подходя ближе. — Здесь вещи говорят больше, чем люди.

Он прошёлся вдоль стеллажей, провёл пальцами по маркировке контейнеров, будто проверяя, на месте ли буквы.

— Вчера было… суматошно, — продолжил он, как бы между прочим. — Потери, эвакуация, нарушенные протоколы. В такие дни у нас, знаете ли, часто что-то пропадает. Иногда — по ошибке, а иногда — навсегда.

Он остановился у дальнего шкафа и открыл его.

Внутри висел комбинезон.

— «Искра-6», — сказал Профессор. — Последняя модификация, экспериментальная партия. разрабатывался якобы для внутренних тестов. Фактически… — он пожал плечами и приулыбнулся, — для тех, кто слишком часто оказывается там, где инструкции заканчиваются.

Я подошёл ближе.

Комбинезон был светло-серого цвета с графитными вставками, ткань выглядела плотной, но не громоздкой, с гибкими сегментами в местах сгибов, тонкими прожилками встроенных датчиков и аккуратными портами подключения на груди и предплечьях. Он не выглядел военным — скорее инженерным, почти цивильным, если бы не слой защитного композита.

— Он не бронированный, — сказал Профессор, словно читая мои мысли. — Он умный. Сам распределяет нагрузку, гасит импульсы, следит за фоном. Если повезёт — спасёт от глупости. Если не повезёт — хотя бы зафиксирует, где именно вы её совершили.

Он достал со стеллажа шлем — компактный, с интегрированным фонарём и прозрачным визором, который мог затемняться автоматически.

— Фонарь адаптивный, — продолжил он. — Светит туда, куда вы смотрите, а не туда, куда задумал производитель, как это часто бывает. Камеры нет. Совершенно случайно.

Я усмехнулся.

Он достал из ячейки соседнего шкафа большой металлический ящик, открыл его. Внутри лежало снаряжение.

Профессор начал доставать предметы и класть на стол посреди комнаты.

Дозиметр — компактный, как коробок спичек, с тихими щелчками и экраном, который не светился ярко, а будто впитывал свет.

Рация — старая, надёжная, без излишней «умности», с потёртым корпусом и физической кнопкой передачи.

Нож — простой, утилитарный, без пафоса, обоюдоострый клинок, таким можно и хлебушка настрогать, и мутанта в расход пустить.

Аптечка — минималистичная, но явно собранная человеком, который знает, что именно может пойти не так. Там было все, что может пригодиться в полевых условиях, включая некоторые экспериментальные препараты, которые не видели мир дальше стен этой лаборатории.

Индивидуальный рацион питания на три дня перекочевал на металлический стол из контейнера с другой стороны комнаты. Оттуда же пришел гидратор, под завязку заполненный минерализованной водой.

— И это, — Профессор сделал паузу и подошёл к полке, где лежала кобура.

Он взял её в руки, покрутил, будто взвешивая.

— Этого пистолета не существует, Николай, — сказал он тихо. — Он остался в Зоне. Вместе с Блю. Во всех отчётах.

Он вынул Colt Cimber Warrior и положил его мне в руку.

Металл был холодным и неожиданно тяжёлым — вес, к которому я уже успел привыкнуть, но который всё равно ощущался, как ответственность.

— Он не ваш, — продолжил Профессор. — Он ничей. И если кто-то спросит… — он чуть наклонил голову, —то вы просто хорошо стреляете.

Он посмотрел мне в глаза.

— Всё, что вы берёте сейчас, — это не снаряжение. Это доказательство того, что вы всё ещё живы и собираетесь оставаться таким как можно дольше. Помните это.

Он отступил на шаг.

— Через двадцать минут шлюз перейдёт в вечерний режим. Охранник будет на месте. Вы — тоже. А дальше… — он сделал едва заметный жест рукой, — дальше начинается ваша собственная логика. Я жду вас в восточном холле через десять минут. Зайдите через зал препарирования, там нету камер.

Профессор направился к выходу, но у двери остановился.

— И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Если вдруг вам покажется, что вы совершаете ошибку…, значит, вы всё делаете правильно.

Дверь хозблока закрылась, оставив меня наедине с металлом, пластиком и решением, которое уже нельзя было вернуть обратно на полку. Тишина здесь была особенная — не пустая, а рабочая, наполненная приглушённым гулом вентиляции, далёкими шагами по коридорам и едва уловимым запахом пластика, машинного масла и чего-то стерильно-медицинского, что навсегда въедается в такие места, где люди привыкли иметь дело с опасными вещами.

Комбинезон «Искра-6» висел на металлическом крюке, будто ждал меня, и теперь, когда я смотрел на него не мельком, а осознанно, он перестал быть просто элементом экипировки. Светло-серый, почти белёсый, с матовой тканью, которая не бликовала даже под холодным потолочным светом, он выглядел не как броня, а как вторая кожа — продуманная, строгая, инженерная. Уплотнения на плечах и груди, гибкие, но плотные вставки вдоль рёбер, усиленные колени и локти, аккуратные швы, словно проложенные не нитками, а расчётами.

Я одевался медленно, методично, проверяя застёжки, подтягивая ремни, ощущая, как костюм ложится по телу, не сковывая движений, но словно собирая меня в единое целое. Это был не боевой комбинезон наёмника и не хрупкий научный «Сапфир» — это была вещь для тех, кто ходит между мирами, между лабораторией и Зоной, между формулами и кровью.

На полке, рядом с контейнерами и опечатанными кейсами, лежал КПК — тёмный, зеленый, угловатый, с потёртым корпусом и едва заметной трещиной в углу экрана. Старый, проверенный, с физическими кнопками и прорезиненной рамкой. Я взял его в руку, включил — экран ожил мягким зеленоватым светом, пробежали строки загрузки, карта Зоны, сетка квадратов, знакомые обозначения.

Ну вот, — пробормотал я, — теперь всё по-настоящему.

Пистолет я забрал последним. Тот самый. Тяжёлый, тёплый от помещения, с потёртым затвором и чуть сбитой краской на гранях. Colt Cimber. Оружие Блю. Оружие, которого официально больше не существовало. Когда я закрепил кобуру на бедре, она села удивительно естественно, будто всегда там была.

Я вышел в коридор.

Лаборатория жила своей размеренной, почти космической жизнью. Гладкие стены, мягкий рассеянный свет, панели с бегущими строками параметров, редкие сотрудники, проходящие мимо — все они казались частью одного механизма, идеально отлаженного, но чуждого человеческой человечности. Здесь всё было рассчитано. Здесь не должно было быть, и не было места для таких, как я.

В восточном холле Профессор уже ждал.

Он стоял у панорамного окна, за которым сквозь толстое стекло был виден край вертолетной площадки, забор, а за ним — темнеющий лес, уходящее солнце и тяжёлое небо, словно нависшее над миром и с сожалением смотрящее на нас, мелочных в своих жалких интригах. Когда я подошёл, он повернулся, посмотрел на меня внимательно, задержав взгляд чуть дольше обычного.

— Николай… — сказал он тихо, но отчётливо. — Вы выглядите так, будто давно приняли решение.

— Я просто не хочу, чтобы его приняли за меня, — ответил я.

Профессор кивнул, словно ожидал именно этих слов.

— Охранник предупреждён, — сказал он. — Камеры смотрят и пишут все данные в облачное хранилище. Я не смогу удалить запись, и вы должны понимать: если всё будет слишком аккуратно, это вызовет вопросы. Поэтому… — он сделал паузу, — будет небольшая сцена. Без фанатизма. Он сыграет сопротивление. Вы — решимость. Тревогу поднимут через тридцать секунд, это прописанный алгоритм, так что, когда выйдете - сразу бегите по вчерашнему маршруту. Я постараюсь задержать охрану.

Он протянул мне маленькую карточку с частотами.

— Сто двенадцатый канал — если всё спокойно. Аварийная — семьсот сорок мегагерц, если станет плохо. Я буду слушать. Не всегда отвечать, но слушать — всегда. Когда доберетесь до группы Морокая - выйдете на связь.

Я посмотрел на него и вдруг понял, что передо мной не просто учёный, не начальник отдела и не куратор. Передо мной был человек, который осознанно нарушал систему, потому что видел дальше её инструкций.

— Вы ведь понимаете, — добавил он, — что обратный путь будет непрост.

— Понимаю.

— Хорошо. Тогда… удачи вам, Николай. И — не теряйте себя.

Мы пожали друг другу руки. Крепко и без лишних слов.

Я вышел из холла.

У шлюза стоял охранник — высокий, широкоплечий, с усталым лицом человека, который слишком много видел и слишком мало говорил. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Стоять, — сказал он громче, чем нужно, делая шаг вперёд. — Вам туда нельзя.

Я ответил шагом навстречу.

Дальше всё произошло быстро и почти буднично: толчок, жёсткий захват, короткая, глухая возня, удар о стену, намеренно неточный, чтобы не сломать по-настоящему. Я нажал кнопку открытия двери. Камеры моргали, фиксируя каждое движение. Охранник выругался, я вырвался, дверь шлюза начала закрываться, и в этот момент он крикнул мне вслед:

— Стой, чёрт возьми, стой!

Шлюз захлопнулся.

Я вышел наружу.

Первое, что я увидел, — вертолёт комиссии, стоящий на площадке, тёмный силуэт на фоне закатного неба, с застывшими лопастями, словно огромное мёртвое насекомое. Второе — Лабораторию, возвышающуюся за моей спиной, холодную, белую, почти нереальную, как космический корабль, оставшийся на орбите.

А потом я вдохнул.

Воздух Зоны был другим. Живым. Тяжёлым. Настоящим.

Он пах землёй, хвоей, металлом, грозой и чем-то ещё — тем самым, что нельзя измерить приборами, но что всегда чувствуешь кожей.

Я сделал шаг вперёд.

И понял, что назад дороги уже нет.

***

P.S.

Общение со мной, фрагменты, которые не попали в книгу, многочисленные иллюстрации, анонсы и обсуждения опубликованных глав вы найдете в моем телеграме:

Глава 3. На свободе, или…

Глава 3. На свободе, или…

Лес – Первые ощущения – Разговор с Зоной – Завод «Росток» - Стройка - Наемники - Морокай

Погони не было.

Профессор не подвёл — и охрану, и тревогу он действительно задержал ровно настолько, насколько было нужно. Сирена взвыла уже тогда, когда я был на опушке леса, в том самом месте, откуда вчера, возвращаясь, мы впервые увидели Лабораторию — огромную, светлую, чуждую всему живому, стоящую среди зелени, как посадочный модуль на незнакомой планете.

Я остановился, тяжело дыша, и машинально оглянулся. Сквозь редкие стволы деревьев было видно, как над комплексом вспыхнули аварийные огни, как ожили и закрутились антенны на крыше, как по бетону побежали полосы холодного света. Где-то внутри этого правильного, стерильного организма сейчас суетились люди, включались протоколы, поднимались журналы событий, и кто-то, возможно, уже произносил мою фамилию вслух.

Но всё это было там.

А здесь — было другое.

Я сделал несколько шагов вглубь леса, и Лаборатория исчезла из виду, словно её никогда и не существовало. Сразу стало тише. Не «тихо» в смысле отсутствия звуков — наоборот, звуков стало больше, но они были живыми, неровными, настоящими. Где-то щёлкнула ветка, в траве шуршал кто-то мелкий, над головой прошелестел ветер, перебирая кроны, как страницы толстой книги.

Я шёл медленно, осторожно, постоянно останавливаясь, прислушиваясь, вглядываясь в тени. Пистолет я так и не убрал — он был в руках, напоминал о себе и об опасности, которая могла мне угрожать. И это было даже хорошо: я чувствовал его вес, чувствовал реальность происходящего. Но, в отличие от вчерашнего вечера, страх больше не сжимал горло. Он был где-то рядом, да, на расстоянии вытянутой руки, но уже не управлял мной.

И еще— отсутствие аномалий и мутантов больше не раздражало и не разочаровывало, как тогда, в первый выход. Теперь это наоборот… успокаивало. Будто Зона позволяла мне пройти, не проверяя, не щёлкая зубами у самой шеи, не напоминая о себе слишком резко. Будто она смотрела и думала: ладно, иди… пока иди.

Солнце медленно клонилось к закату, и свет менялся почти незаметно. Он становился мягче, теплее, длинные золотистые лучи вытягивались между деревьями, и всё вокруг приобретало глубину, объём, как будто мир вдруг стал настоящим, трёхмерным, а не плоской декорацией за бронированным стеклом.

Я поймал себя на мысли, что впервые за всё это время просто смотрю. Не ищу угрозу в каждом движении, не сканирую пространство, не думаю о показаниях датчиков. Я смотрю на траву, на кору деревьев, на то, как пыльца кружится в луче света, и понимаю, что это красиво. Не экзотически, не «аномально», а по-настоящему красиво.

И вдруг меня накрыла простая, почти банальная мысль:

Зона не притворяется. И в Зоне не притворяются.

Она не старается быть удобной, не маскируется, не улыбается из вежливости. Здесь всё либо живёт, либо умирает, либо прячется, либо охотится. И если человек приходит сюда — она просто снимает с него всё лишнее, всё фальшивое, оставляя только суть. Страх. Упрямство. Желание выжить. Или понять.

Наверное, поэтому одни здесь сходят с ума, а другие — находят себя.

Я прошел аномалию, которая была первой, увиденной мною в жизни, начал спускаться к серпантину, и, наконец, достиг того места, где вчера мы с группой свернули на обочину, что привело к фатальным последствиям. Подумав мгновенье, я осмотрелся и вышел к тому самому месту, где вчера всё произошло. Кусты были примяты, трава — замята, местами потемневшая от засохшей крови. Земля была изрыта, будто здесь что-то волокли, тащили, уносили прочь. Ни тел, ни оборудования, ни следов в привычном, человеческом смысле — только полосы, уводящие вглубь зарослей.

Химеры не было, как не было и Блю.

Зона забрала своё - молча и без комментариев.

Я постоял там какое-то время, не зная, нужно ли что-то говорить вслух, или лучше оставить всё как есть. В итоге просто кивнул — не знаю кому — и пошёл дальше.

Дорога постепенно вывела меня к серпантину. Лужи на потрескавшемся, поросшим мхом асфальте отражали последние отблески неба. Кустарник на обочине редел, становился ниже, воздух — прохладнее. Сумерки сгущались быстро, и я ускорил шаг, понимая, что к мосту лучше подойти засветло… или хотя бы не в полной темноте.

Когда впереди показались очертания моста, тёмная арка под ним и тянущаяся дальше дорога на Росток, вечер уже окончательно вступил в свои права. Небо стало глубоким, тяжёлым, где-то далеко начинали загораться первые звёзды, а Зона вокруг дышала ровно и спокойно, словно огромное живое существо, которому всё равно, кто по нему идёт — беглец, сталкер или учёный без допуска.

Я остановился на мгновение, вдохнул воздух — влажный, прохладный, пахнущий травой, ржавчиной и чем-то ещё, неуловимым — и понял, что назад я уже не оглядываюсь.

Впереди была Дикая Территория.

И моя собственная дорога началась.

Под мостом было темнее, чем я ожидал, но не страшно. Скорее как-то глухо. Пространство сжималось, звук шагов уходил вверх, отражался от бетонного свода и возвращался ко мне приглушённым эхом. Где-то капала вода, тяжёлая, медленная, и каждая капля звучала отдельно, отчётливо, как отсчёт времени.

Я прошёл под аркой и оказался по ту сторону — там, где начиналась застройка.

А на Зону, наконец, легла ночь. Она оказалась совсем не такой, как о ней рассказывали.

Не было воя, не было движения в темноте и светящихся глаз чудовищ, не было ощущения, что на тебя смотрят со всех сторон сразу. Было спокойно, будто мир выдохнул вместе со мной и позволил просто идти, не оглядываясь каждую секунду.

Завод Росток вырастал из темноты медленно, не сразу. Сначала — тени конструкций, затем смутные очертания цехов, потом — ржавые фермы, трубы, остовы зданий, давно лишённых стен, окон и, казалось, самого смысла. Когда-то здесь был живой промышленный городок — огромный, шумный, горячий, никогда не засыпающий. До первой аварии этот завод являлся крупным химико-промышленным предприятием, работавшим ещё задолго до катастрофы на ЧАЭС. Его основная специализация заключалась в производстве химических удобрений и агрохимии — отсюда, собственно, и произошло название «Росток». Здесь выпускали тонны гербицидов, пестицидов, реагентов для сельского хозяйства и других промышленных химикатов, находивших применение в самых разных отраслях — от металлургии до оборонной промышленности.

После взрыва на ЧАЭС в 1986 году завод частично законсервировали, а частично приспособили под нужды ликвидации последствий аварии: на его территории хранили заражённое оборудование, временно складировали отходы, перерабатывали и утилизировали всё то, что уже нельзя было никуда деть. С этого момента Росток перестал быть просто заводом и превратился в узел опасных веществ — одновременно химических и радиационных, сплетённых в одно смертоносное целое.

Самое интересное, судя по отчётам и документам, которые мне доводилось просматривать в Лаборатории, началось уже после второго взрыва, породившего Зону в 2006 году. Весь находившийся тогда на территории персонал либо погиб, либо бесследно исчез. Многие реакторы, резервуары и трубопроводы с нереальной силой разорвало первым выбросом, искорёжило, перекрутило, словно игрушечные. Производственные линии и конвейеры застыли навсегда, оборванные на полуслове. А Зона, раскинув свою щедрую костлявую руку, оставила здесь множество аномалий самых разных типов, которые, вступив в контакт с остатками химических веществ в высокой концентрации, образовали абсолютно нестабильные, плохо прогнозируемые участки. Второй выброс вызвал активную мутацию среды, и сталкеры, делившиеся наблюдениями с учёными, не раз отмечали, что на территории завода аномалии ведут себя «техногенно» — иначе, чем в лесу или в открытом поле, словно подчиняясь какой-то своей, промышленной логике.

Позже Росток раскололся — как, впрочем, раскололось здесь почти всё. Не сразу и не по карте, а естественно, будто сама Зона провела по территории невидимую линию. Одна часть завода со временем стала обжитой: там появились костры, укрепления, лагерь, затем база группировки «Долг» и, конечно, бар «100 Рентген» основная точка притяжения сталкеров в центральной Зоне, вечно наполненный голосами, спорами, тяжёлым табачным дымом и жизнью. Там люди снова начали говорить громко, смеяться, ругаться, пить, торговаться, обсуждать вылазки и выбросы, словно цепляясь за сам факт существования среди этого железного кладбища. Росток в этой своей половине снова стал местом, где человек пытался укорениться, прижиться, навести хоть какой-то порядок, пусть даже хрупкий и временный.

Другая же часть осталась такой, какой её сделала Зона, — Дикой Территорией. Пустой, безлюдной, лишённой даже намёка на уют или безопасность. Здесь не горели костры и не звучали голоса, а ветер свободно гулял по пролётам и галереям, завывал в пустых оконных проёмах, играл перекрученным металлом, как ржавыми струнами. В этих цехах и переходах человек не задерживался надолго, и всё, что от него оставалось, — это следы: протоптанные тропы в пыли, бумаги с заметками, самодельные метки, гильзы, иногда — забытые рюкзаки или тени на стенах, которым уже не суждено было снова стать людьми. Здесь Росток переставал быть заводом и превращался в пространство ожидания — тихое, холодное и равнодушное, где Зона дышала полной грудью и никому не мешала.

Я включил фонарь.

Тёплый свет разрезал темноту узким конусом, выхватывая куски реальности: обломки бетона, лужи, гнутые арматурины, старые ящики, на которых давно облезла краска. Свет был не такой яркий, как я рассчитывал, но живой, и с ним идти стало проще, спокойнее. Я шёл туда, куда мне показал Профессор на карте, не задумываясь о том, что будет дальше. Просто шёл, обходя истлевшие емкости и агрегаты.

Недостроенное здание возникло впереди внезапно — чёрная коробка на фоне ещё более чёрного неба. Голый каркас, этажи без стен, лестничные пролёты, уходящие в никуда.

Я зашел под перекрытия первого этажа. Внутри было пусто. Там меня встретил запах сырости, пыли и старого бетона. Где-то сверху медленно, лениво падали капли. Я прошёл несколько шагов, остановился, прислушался. Ничего. Ни голосов, ни шагов, ни движения.

Так и должно быть, сказал я себе.

И в этот момент за спиной раздался сухой, металлический звук.

Щелчок.

Не громкий. Не резкий. Но такой, от которого всё внутри сразу сжалось.

— Не дёргайся, — спокойно сказали сзади. — И назовись.

Я почувствовал, как холодеет спина. Мысли метались, сталкивались, путались. Сказать правду — значит сказать слишком много. Сказать неправду — значит не выйти отсюда вообще. Секунда тянулась, как вечность.

— Я… — голос мой прозвучал глухо, — я от Профессора. Полевой… сотрудник. Вас должны были предупредить.

За спиной повисла пауза. Потом сзади что-то зашуршало.

— Медленно повернись.

Я послушался. Передо мной стоял человек в таком-же костюме, какие были у Эрвина и Блю. Лицо его скрывала черная балаклава с рисунком черепа. На голове - активные наушники, на груди - компактный подсумок под натовские магазины, на боку висела штурмовая винтовка Heckler&Koch 416, я знал её еще из журналов на Большой Земле. А в руках - направленный в меня крупный пистолет. Я показательно медленно засунул свой Кольт в кобуру и приподнял руки - не высоко, не трусливо, а просто показывая "я безоружен и не опасен".

Наемник кивнул головой в сторону, мол, пошли, и двинулся в одну из многочисленных комнат первого этажа. Там, в почти полной темноте, мой проводник чем-то заскрипел, приподнял и откинул в сторону лист поржавевшего металла. Взгляду открылся канализационный люк, стандартный, старый, с ребрами жесткости в виде ромбиков. Наемник постучал ногой, и, спустя несколько секунд, люк ожил, отодвинулся в сторону и выпустил из-под себя пучок света, сразу-же ударившегося в находившейся над нашими головами потолок с облупленной штукатуркой. Вниз вела вертикальная лестница, по которой сначала спустился я, а потом и наемник. Внизу стоял, почти сливаясь с тенью, обтирая руки от ржавчины, еще один мерк, в маске и маскировочном плаще. Он посмотрел не на меня, а, как мне тогда показалось, сквозь меня. Это заставило меня отвести взгляд, и, пока спускался парень, который меня сюда привел, я осмотрел место, куда попал. Оказалось, что под недостроем скрывался целый мир. Не бункер — слишком громко сказано. Но и не просто подвал. Скорее, старое техническое помещение, доработанное руками тех, кто не планировал оставаться здесь навсегда, но и умирать под открытым небом не собирался. Под усиленными перекрытиями, на выметенном полу, в дешевом табачном дыму стояли кривые столы, советский генератор вонял бензином, в углу беспорядочной кучей свалены ящики, в другой, лучше освещенной половине помещения блестит оружие, стояли кровати, несколько столов получше, заваленных едой и картами, там сидели еще двое. Это была небольшая база, временная, но живая.

В этот момент спустился мой сопровождающий, и мы втроем с типом в плаще подошли к двоим, сидящим за столом. Морокая я узнал сразу. Не по лицу - в лицо я его и не знал, а по глазам, сильным, волевым, лидерским. Он сидел ближе всех к свету. Неприметный комбез, потертый, перешитый, как будто собирался из разных эпох. Лицо жёсткое, с проседью в волосах.

Морокай сказал, обращаясь к тем, кто пришел со мной:

—Возвращайтесь на позиции. - они кивнули и отошли назад, растворяясь во тьме.

Потом он посмотрел на меня, долго, молча, и я чувствовал, как под этим взглядом у многих исчезают собственные мысли, желания и амбиции. Передо мной был, безусловно, очень сильный лидер. Он наконец заговорил:

— Значит… от Профессора.

- Да

Просто ответил я, не отводя взгляда от его глаз, чтобы показать, что я тоже не лыком шитый. Я сказал это коротко, почти сухо, и только потом понял, что внутри у меня всё-таки что-то дрогнуло. Не страх — нет. Скорее ожидание. Такое бывает перед выстрелом или перед тем, как сделать первый шаг туда, откуда уже не возвращаются прежними.

Морокай кивнул едва заметно, будто подтверждая самому себе какую-то мысль, и медленно откинулся на спинку стула. Свет лампы скользнул по его лицу, подчеркнув морщины у глаз и эту странную усталость человека, который слишком давно смотрит на Зону не как на место, а как на работу.

— Значит, Николай, — произнёс он, и я удивился, что он знает имя. — Профессор редко просит. И ещё реже — ошибается в людях.

Он не спрашивал — констатировал. В этом была вся суть: здесь не проверяли документы, здесь смотрели, как ты стоишь, как дышишь, как держишь взгляд. И если выдержал — разговор начинался.

— Садись, — сказал он и указал на свободное место у стола. — Если бы мы хотели тебя убрать, ты бы уже полтора часа, как был бы мертв. У нас везде на заводе есть глаза.

Я сел, чувствуя, как холод металла через ткань пробирается к спине, и только тогда заметил, что руки у меня дрожат — не сильно, но достаточно, чтобы я сжал их в замок и положил на колени. Морокай это, конечно, заметил. Они все здесь всё замечали.

— Ты сейчас думаешь, — продолжил он спокойно, — что сделал правильный выбор. Думаешь, что у тебя ещё есть дорога назад.

Он сделал паузу, дал словам осесть, а потом добавил уже тише:

— Так вот. Назад дороги нет. Есть только дальше. И каждый, попав сюда, должен это знать.

С тех пор прошло четыре года.

Тогда я ещё не понимал, что именно в этот момент моя жизнь окончательно свернулась в другую сторону. Не резко, без громких слов, без клятв и пафоса. Просто однажды ты перестаёшь быть человеком, который работает в Зоне, и становишься тем, кто живёт для неё. Одиночкой. Не потому, что так романтичнее, а потому что иначе здесь нельзя.

Профессор спас меня тогда не просто от комиссии. Он вынес меня за скобки системы — аккуратно, умно, без шума. Он не заставлял меня сотрудничать, щедро оплачивал мою помощь, и я.… я оказался слишком благодарным, чтобы однажды сказать «нет», когда его голос снова появлялся в эфире, ровный, спокойный, будто мы всё ещё сидим в стерильной кают-компании, а не по разные стороны этой проклятой земли.

Я стал сталкером. Настоящим. Не героем, не легендой, а тем, кто знает, где можно пройти, а где лучше остановиться и переждать. Тем, кто возвращается. Тем, кто не осознает себя без Зоны, и вне Зоны. Тем, кому Профессор пишет короткие сообщения без лишних объяснений — потому что знает: я пойму.

И каждый раз, когда я жду его сигнала, где-нибудь у костра или в тишине старого укрытия, память сама возвращает меня сюда — в это подземелье под недостроем, к столу с картами, к взгляду Морокая и к тем словам, после которых моя старая жизнь закончилась окончательно.

Но тот диалог, что произошел потом, внизу, под ржавыми перекрытиями, стал для меня началом куда более долгого разговора с Зоной, чем я тогда мог представить.

Глава 4 "Атом"

Глава 4 «Атом»

Южные Отмели – Бар «Атом» - Ладан – Репейник - Сивый

4 года спустя...

Где-то в южных отмелях....

В одном из многочисленных баров Зоны...

Бар «Атом» встретил меня тихо, как старый знакомый, который всегда здесь сидит, не требуя внимания и не задавая вопросов. Я увидел его еще с края болотца, расположенного около старого русла, откуда и лежал мой путь. Заметил, что последний выброс, произошедший неделю назад, немного покорежил листы металла на крыше у «Атома». Но это абсолютно не значит, что этот бар расположен в плохом здании. Нет, скорее наоборот, это выброс был, пожалуй, самым сильным за последнее время, если вообще не самым сильным с начала времен. В тот день шесть часов бушевала такая стихия, что внутри старого бункера около НИИ Агропром, что на юге Зоны, рассчитанного быть убежищем для человека во время ядерной войны, мне было отнюдь не сладко, что уж говорить о бедолагах, оставшихся в местах, более подверженных проникновению смертельных волн.

Что же касается бара «Атом», то он находится внутри старого дома культуры при еще более старой деревне. Этот дом культуры, построенный с основательностью, свойственной эпохе рассвета СССР, мог бы потягаться в надежности с домнами на заводе «Росток». Шесть мощных круглых колонн у входа, стены в метр толщиной, облицованные белой прямоугольной плиточкой, носящей благородное название «кабанчик», надежно заделанные окна, массивная дверь из буковой доски, собранная на длинные гвозди с бронзовыми шляпками – все это в комплексе формировало именно томесто, которое вот уже более десяти лет является точкой скопления десятков, если не сотен сталкеров всех мастей.

Я подумал немного, стоя на месте и чувствуя ветер, шевелящий волосы и воспоминания. Решив зайти и перекусить, отдохнуть после измотавшей меня до крайности вылазки в болота, я пересек дорогу, переступил лужу, образовавшуюся в тени большого здания, поднялся по ступеням, и прошел между массивными колоннами с отпавшей местами штукатуркой. Шагнул через облупившуюся дверь, над которой ещё виднелись остатки буквы «А» на старой надписи «АТОМ — ЭНЕРГИЯ МИРА». Глаза еще не привыкли к слабому освещению в зале, но я сразу почувствовал привычный запах, который почти сливался с воздухом, пропитанным временем: пыль, дешевый спирт, тушёнка, махорка. Красные ковровые дорожки, с которых почти сошёл ворс, и лакированные деревянные столы встречали молчанием, спокойствием и безопасностью, которую в этих стенах ценили выше любых разговоров. Радиола «Рекорд» тихо хрипела в углу, проигрывая старые записи, в которых можно было уловить не только музыку, но и шум первого выброса, будто сама техника помнила события прошлых лет.

За столиками сидели люди всех мастей, каждый со своей историей, каждый с оружием, аккуратно положенным на колени или под стол, и никто не пытался его забрать — здесь действовал свой закон, простой и строгий: «Ствол вниз. Всегда». Одни — одиночки без флагов, другие — представители фракции «Чистое Небо», кто-то постарше, кто-то помоложе, все слегка настороженные, но привычно сосуществующие в этом крохотном островке Зоны.

Бармен, Атомщик, седой, в очках и старой куртке с нашивкой «Минсредмаш», спокойно протирал стойку, время от времени бросая на посетителей взгляд, из которого было ясно: он слышит и знает гораздо больше, чем говорит. Я знал, что под стойкой, в глубине, у него лежал АКС-74, но он, кажется, его ни разу не использовал.

Я сел за один из столиков, поставил перед собой гранёный стакан сладкого чая в подстаканнике и отдыхал, слушая, как вокруг разговаривают, спорят, обсуждают последние события, делятся слухами. Один сталкер с проседью в волосах рассказывал другому, что научники цены на артефакты понизили, совсем не как раньше, и смех в голосе был скорее от безысходности, чем от веселья. Другой жаловался, что очередной выброс оставил его без сна, и кто-то кивал, понимая, что тут просто надо терпеть.

И вдруг к моему столику подсел незнакомый тип, лёгкий, в одежде, напоминающей хиппи: свободные штаны, джинсовая куртка, яркий платок на шее, длинные волосы, очки в стиле 80-х в костяной оправе, светлые глаза, которые сразу же насторожили меня. Он улыбнулся почти по-доброму, и, не дожидаясь приглашения, поставил на стол свой стакан чая.

— Можно? — сказал он, пододвигая свой стакан ко мне.

— Да, можно, — ответил я коротко, стараясь не проявлять эмоций.

Тип протянул мне руку:

— Меня зовут Ладан. Просто Ладан.

Я ответил на рукопожатие:

- Кличка?

— Всё здесь кличка.

Он сделал глоток, как будто проверяя вкус, а потом заговорил обычным голосом, как сосед за столиком:

— Нынче цены, скажу вам, совсем космос. Штаны порвались - вываливай месячную зарплату, и было бы за что! Сейчас все, что не сделано в Китае, делают на Малой Арнаутской в коморке дяди Изи. И это они еще называют "защитное снаряжение" Ха! Порой кажется, что тут только чай вот этот остался ещё ничего… Согревающий.

Я кивнул, делая вид что мало заинтересован в разговоре, но держал все внимание на нём, оценивая, кто передо мной. Он выглядел слишком расслабленным для этой части Зоны, слишком свободным, но глаза выдавали, что он что-то ищет и чем-то встревожен.

-Я сюда недавно пришел - продолжал Ладан. С севера, между прочим! И довольно далекого.

Все ясно. Товарищ Ладан гонит понты. Сразу видно, севернее Свалки не заходил. Тоже мне, Стрелок нашелся. Тут можно сразу заканчивать разговор. Но ждать сообщения от Профессора мне еще долго, поэтому почему-бы не послушать, что плетет этот хиппи?

-Я вообще-то специалист по местным делам. Знаю, кого с кем свести, кому что предложить, много что про кого знаю. Ты вот ведь не первый год здесь один ходишь.

-Тоже мне, капитан очевидность. Мой вид говорит за себя. Тут и ежу ясно, что не первый год.

Да. Выглядел я и в самом деле не очень: на комбинезоне Искра-6, том самом, из Лаборатории, остававшемся при мне все эти годы, слой болотной грязи в палец толщиной. Сам небритый, рюкзак, стоящий на лавке рядом со мной- порванный и штопаный во многих местах. АК, лежащий со сложенным прикладом под правой рукой, скорее походил на угловатый кусок коряги, вымазанной в тине. Я, как пришел из Старого Русла, из аномалии "Отжим", так сразу сюда заглянул, дух перевести. А по дороге еще и от стаи собак отстрелялся. Да, сразу видно, что я явно не новичок.

Ладан продолжал спокойно сидеть, слегка улыбаясь уголками губ, и потягивать чай.

-А вот возьмем, к примеру, колбасу. Что, этот соевый концентрат, который нам впихивают то ли под названием "Колбаса практическая", то ли "Теоретическая" вообще есть можно? Это же отрава. Через неделю употребления у пользователя гарантирована язва желудка! Покупайте оптом!

Я усмехнулся. Чудик какой-то. В Зоне много людей "не от мира сего". Как-то она их охраняет от своих ужасов, которые демонстрирует всем остальным. Я видел много тех, кого на Большой Земле назвали бы психами, а в Зоне они ходили по десять лет. Тут такое бывает. Просто еще одна аномалия, на этот раз внутри социума.

Пока я думал, Ладан осматривал меня с головы до ног. Потом вдруг выдал:

- А Искра-6 тебе к лицу. Редко кому идёт.

Я поперхнулся чаем. Я уже привык, что на мой костюм никто не обращает внимания. С виду - обычный серый комбез, без броника, может лишь немного более футуристичный, чем надо. Но за четыре года никто не узнал в нем Искру -6, новейшую экспериментальную разработку, которая так и не пошла в серию.

-А ты откуда знаешь про комбинезон?

- Ну... - повел глазами Ладан: - Я же говорю, я много чего знаю. И я реально много где был. И, поверь, не говорю это каждому.

- Так что тебе нужно?

- Мне - ничего - красочно отреагировал Ладан: -Но есть одна идея...

Мне стало интересно:

-И какая?

- Говорят, ты хороший спец по артефактам.

- Говорят, что коровы на юг улетели.

Странный хиппи улыбнулся, и я понял, что этот парень тут явно не случайно. По моему опыту, ребята с таким поведением должны представлять какую-то группу или даже фракцию. А этот Ладан сидит в красном платке с рисунком Микки-Мауса на шее и чаек попивает, закусывая рафинадом. Тут явно что-то не то. И упоминание Искры...

Хиппи продолжил:

-Я не представитель государственных структур.

-Я вижу.

- Я знаю, это может прозвучать странно, но у меня есть к тебе просьба.

-Уже звучит странно.

— Слушай, — продолжил он, слегка наклонившись, — а есть ли у тебя возможность раздобыть что-нибудь редкое? Не для продажи, для себя, для дела… Репейник, например.

Я присвистнул. Репейник – редчайший, почти мифический предмет. Я о нем слышал всего пару раз, а тут этот чудо артефакт нужен странному типу. На тарелочке. С голубой каёмочкой. Щас, размечтался!

-А я в свою очередь тоже скажу странную вещь, но... у тебя денег хватит?

Ладан почти искренне удивился:

-У меня - точно не хватит!

Молодец. Хорошо играет, парень.

-Ну и все. Спасибо за компанию, а мне пора. Увы, дела не ждут.

Ладан хотел что-то сказать, но мимо нашего столика прошла парочка шумных сталкеров, и он передумал.

Я встал, закинул за спину лямку рюкзака, взял за цевье автомат, начал протискиваться между лавкой и столом к выходу. Хиппи решился-таки сказать:

- Но у моих коллег - хватит на десять Репейников, еще и с командировочными.

Я задержался около стола:

- И кто они, эти твои коллеги?

Ладан поманил меня пальцем, нагнулся и с многозначительным видом прошептал:

- Профессор не любит, когда его имя вслух произносят.

Вот те на. Приехали. Профессор! Но тогда кто этот хиппи? Агент? Проверка? Ловушка?

Я сел на место и, опершись локтями на стол и подперев голову руками произнес:

- Валяй.

Ладан растерялся, не поняв, что я имею в виду:

- Что?

- Рассказывай. Откуда про Искру знаешь? Откуда Профессора знаешь? Кто платить будет?

Я разыгрывал туповатого парня, которого интересовала платежеспособность заказчика, но на самом деле мне было реально интересно, откуда взялся такой осведомленный товарищ, и во что все это может вылезти. Если бы Профессору нужен был бы Репейник, он бы мне сообщил по своим каналам. А так, через неизвестного никому хиппи такие дела не делаются.

Ладан несколько секунд молчал. Потом убрал улыбку. И вдруг он показался мне очень усталым…

— Если бы Профессор мог выйти с тобой на связь напрямую — я бы сейчас здесь не сидел, — сказал он тихо. — И не пил бы этот дрянной чай.

Я прищурился.

— Объясняй.

Ладан почесал переносицу, словно подбирая слова.

— Я не агент, не курьер. И не “человек Профессора”. Я тот человек, к которому он пришёл, когда не смог воспользоваться своими каналами.

Я медленно опустил руки со щёк на стол.

— Случилось что-то? Какие-то проблемы?

— Да, — кивнул Ладан. — Такие, о которых по рации не говорят. И через лабораторных тоже.

Он наклонился чуть ближе, но без заговорщичества — просто чтобы не повышать голос.

— Репейник нужен не ему, не мне и не тебе. Он нужен, чтобы кое-что не произошло.

— Что именно?

Ладан покачал головой.

— Если бы я знал — я бы к тебе вряд ли пришёл. Я знаю только одно: если его не достать — дальше всё пойдёт по варианту, который тебе точно не понравится.

Я усмехнулся с иронией.

— Отличная аргументация.

— Я знаю, — согласился он. — Поэтому и не прошу тебя сейчас. — Я просто говорю, почему это делается так криво.

Повисло молчание.

— А про Искру… — добавил он уже тише. — Я видел такие два раза. Один раз — вживую. Второй — когда её больше некому было носить.

Я помолчал.

В «Атоме» такие паузы были частью фона, как треск радиолы или редкий кашель у стойки.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, я тебя услышал.

— Это уже немало, — осторожно ответил Ладан.

— Но слушай дальше внимательно. Я не беру заказы через третьих лиц. Я не хожу за артефактами «чтобы не произошло». И я не люблю, когда ко мне заходят через старые костюмы и чужие имена.

Он кивнул. Не быстро, не услужливо — как человек, который ожидал именно этого.

— Понимаю.

— Нет, — я посмотрел прямо на него. — Не понимаешь. Если бы понимал — ты бы не пришёл.

Ладан усмехнулся, но без веселья.

— Если бы я не пришёл, — сказал он, — ты бы через месяц сам начал задавать вопросы. Только уже не мне.

Я прищурился.

— Мне расценивать это как угрозу?

— Нет. Скорее как констатацию.

Он сделал глоток чая и поставил стакан аккуратно, точно по центру блюдца.

— В Зоне всё сначала выглядит как странность. Потом — как совпадение. А потом становится поздно.

Я медленно выдохнул.

— Ты так и не сказал, кто ты.

— Сказал, — пожал плечами Ладан. — Я Ладан.

— Этого мало.

— А большего сейчас и не будет.

Он немного подумал и добавил:

— Я не из «Свободы». Не из «Долга». Не из учёных и не из военных. Я — из тех, кто ходит между. Иногда — слишком долго.

— Проводник?

— Иногда.

— Осведомитель?

— Бывает.

— Фанатик?

Он усмехнулся уже по-настоящему.

— Нет. Фанатики верят в простые вещи. А я слишком много видел, чтобы верить.

Я постучал пальцем по столу.

— Репейник — штука не простая. И ходят за ним не ради коллекции.

— Знаю.

— И если ты врёшь…

— …то мне сюда больше не зайти, — спокойно закончил он. — И не выйти.

Я посмотрел на Атомщика. Тот стоял, протирая стаканы, и не смотрел на нас. Но я знал — он все слышит.

— Ладно, — сказал я. — Вот как будет. Я ничего не обещаю. Я не беру сроки и не беру аванс. Я просто посмотрю, возможно ли это в принципе.

Ладан заметно расслабился. Совсем чуть-чуть, но я это увидел.

— Мне этого достаточно.

— И ещё, — добавил я, вставая. — Если это ловушка — я не стану разбираться, кто тебя послал.

— Понимаю, — кивнул он. — Тогда бы ты и не был тем, к кому меня отправили.

Я закинул рюкзак на плечо, проверил ремень автомата.

— Как со связью?

— Я найду тебя, — сказал Ладан напущено весело. — Не переживай.

— Вот это как раз и настораживает.

Он улыбнулся, но ничего не ответил.

Я вышел из «Атома» в серый, плотный воздух Южной Отмели. Костёр у входа тлел, кто-то в плаще молча сидел на шпалах, грея ладони. Ветер тянул запах гари.

Я остановился на секунду, не спеша идти дальше.

Ладан мне не понравился, и именно поэтому я его запомнил. Он не давил, не торговался, не убеждал. Он просто оказался слишком уместным в слишком неподходящий момент.

Про Искру он знал не из слухов.

Про Профессора — не понаслышке.

И главное — он не пытался выглядеть важным.

Такие либо долго не живут, либо четко знают, где проходят границы.

Репейник… Редкая штука. Я слышал о нем, пожалуй, раза два. Да и то, в вечерних байках от старожилов, где вымышленное так глубоко проникает в правдивое, что верить нельзя ни единому слову.

Если его действительно ищет Профессор, и ищет не напрямую — значит, где-то кто-то или что-то перестало быть надёжным. А когда в Зоне ломаются цепочки — это всегда отражается на тех, кто ходит один.

Я пошёл дальше, в сторону старых домиков.

Я ещё не согласился. Но и отказа он не получил.

А значит, разговор ещё не закончен.

Я прошел сквозь заросли трехметрового рогоза, по шаткому мостику из подгнивших досок, почавкал по трясине, и, наконец, вышел к старой деревеньке, где в последние годы находилась база одиночек.

Три десятка домов, стоящих обособленным хутором, тридцать погребов и сараев — это хорошая площадь, место, которое можно охранять от мутантов и двуногих недругов. Место, где можно неплохо подняться, сдавая домики с целыми окнами и рабочими печами в аренду сталкерам. Так подумал барыга, получивший прозвище Скрудж. Он со своими дружками, имеющими богатое криминальное прошлое, пришел однажды на хутор и заявил, что все дома теперь принадлежат ему. Он и сам жил недалеко - в крайнем доме, и снимал с каждого жильца в месяц скромные гроши по условиям Зоны и огромные деньги для кого-то извне. Квартиранта, не уплатившего два месяца плату, по распоряжению Скруджа выгоняли из деревни дружки-мордовороты.

Я уже полгода снимал у него домик. Мне нужен был опорный пункт в этих краях для обследования южной Зоны. Идеальным местом для этого стала Южная Отмель - вытянутая низинная территория вдоль высохшего русла старой реки. Местность полуболотистая, с несколькими железнодорожными насыпями, перерезающими поля и болота, ржавой инфраструктурой и остатками советских объектов. С севера граничит с Янтарем, с запада - с Дикой Территорией, с юга примыкает к Кордону, а восточная часть Отмели уходит в бескрайние топи, полные аномалий и кишащие нечистью.

Я зашел в калитку, разделяющую кривой штакетник перед моим домом на две равные части, отпер массивным ключом зеленую дверь с облезшей краской. Вошел.

Из головы никак не мог выйти Ладан, эти недоговорки, непонятки. Зачем кому-то нужен Репейник? Зачем он Профессору? Что может такое случиться, и почему, черт побери, Профессор не может сам меня об этом попросить?

Я скинул автомат и рюкзак на стул, сел на кровать, нагнулся, развязывая высокую шнуровку берцев.

Я обычно не беспокою сам Профессора, но в таких странных обстоятельствах стоило нарушить привычку.

Я достал из подсумка на боку рацию. Потертую, подпаянную, это все еще была та рация, которую я «забрал» в хозблоке Лаборатории. Включил. Оранжевым светом загорелся экран, я выставил сто двенадцатый канал. Попробовал что-то сказать – Профессор не ответил. Я подождал, попробовал снова. Безрезультатно – однообразное шипение помех занимало весь эфир.

Тогда я переключился на аварийный канал связи – частоту 740 мегагерц, но меня и там встретила предательская тишина, не отвечающая ни на какие мои слова.

Ну что же, подумал я. Мы с Профессором редко, но пользовались перепиской в Общей Сталкерской Сети – ОСС. Поэтому я достал из кармана КПК, включил его, вошел в чат. Профессора не было в сети уже четыре дня. Странно, ведь он активный человек, постоянно на связи с кучей ученых и сталкеров, не то что я, который может неделю не включать КПК. На всякий случай я подвесил ему сообщение с иносказательным (На случай, если его чаты читают) вопросом о Репейнике и Ладане.

Значит, я должен сам принимать решения.

Нужно выстроить четкую последовательность действий. Идти искать Репейник я сейчас не буду. Лучше изучить сначала ситуацию, может в массах появился интерес к этому артефакту, или он всплыл где-то на рынке. В любом случае, нужно с кем-то поговорить на этот счет. И я даже знаю с кем.

***

Через час, переодевшись, поев, почистив оружие и снаряжение, я отправился к человеку, которого хотел расспросить о Репейнике. Путь мой лежал в сторону старых построек около насосной станции, находящихся за баром "Атом" в полукилометре от моего домика.

Человек этот звался Сивый.

Не кличка даже — скорее состояние.

Когда-то он был технарём у учёных, потом ушёл, потом вернулся, потом снова ушёл. Сейчас он числился никем и нигде, но, если нужно было что-то узнать — не быстро, а правдиво, — шли к нему.

Сивый сидел в маленькой пристройке у бывшей насосной, где когда-то хранили инструменты. Сейчас там стояла печка-буржуйка, ящик с запчастями и стол, заваленный всяким хламом. Он ковырялся в старом детекторе, когда я вошёл.

— Закрывай, — сказал он, не поднимая головы.

Я прикрыл дверь.

Он посмотрел на меня, прищурился:

— А, это ты. Живой. Раз пришел, значит, опять что-то нужно.

— Как всегда, — улыбнулся я и присел на ящик.

Мы помолчали. Сивый не любил, когда начинали сразу.

— Чай будешь?

— Если не отрава.

— Здесь всё отрава. Вопрос дозы.

Он взял с буржуйки закопченный чайник, налил густую жидкость. Я принял кружку, пригубил ароматного чая.

— Слушай, — начал я, будто между делом, — ты в последнее время ничего странного не слышал?

— В Зоне всё странное, — буркнул он. — Конкретнее.

— Про артефакты необычные.

Он замер на секунду. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Какие именно?

— Репейник.

Сивый медленно поставил кружку на стол. Посмотрел на меня внимательно, без привычной иронии. Вздохнул.

— Зачем тебе?

— Я спросил, слышал ли.

— А я спросил — зачем.

Мы снова помолчали.

— Слышал, — наконец сказал он. — Но это не из тех, про которые говорят вслух.

— Чего так?

— Потому что после них обычно говорят про человека в прошедшем времени.

Он почесал щёку, добавил:

— Раньше его считали неудачей. Не опасный — просто… неправильный. Детекторы сбоят, данные пляшут. Учёные его не любят.

— А теперь?

— А теперь вдруг начали вспоминать. Осторожно. Без шума.

— Кто?

Сивый хмыкнул:

— Вот это хороший вопрос. И плохой одновременно.

Он наклонился ближе:

— Скажу так: если бы его искали официально — ты бы уже знал. Если бы неофициально — тоже. А если ищут вот так… через разговоры, через третьи руки — значит, кто-то боится оставить след.

— Или боится, что следы уже есть, — сказал я.

Сивый посмотрел на меня долго.

— Тебя уже нашли, да?

Я не ответил.

Он вздохнул:

— Тогда совет такой. Если найдешь артефакт — не сообщай никому. Даже тем, кому привык верить.

— Даже тебе?

— Особенно мне, — усмехнулся он. — Я старый. Меня легко сломать.

Мы помолчали.

Я вышел от Сивого уже в сумерках.

Воздух к вечеру стал плотнее, тише, как бывает перед дождём, которого, впрочем, никто не обещал. Над старой насосной медленно поднимался дым — кто-то там жёг мусор или грелся, запах был горький, с примесью мазута, и он странно хорошо ложился на здешний пейзаж, будто и не чужой вовсе.

Я шёл не спеша, специально не торопился, потому что в Зоне спешка редко бывает союзником, а мысли после разговора с Сивым лучше укладывались в медленном движении. Репейник. Слово, которое ещё вчера ничего не значило, а сегодня вдруг стало звучать как пароль, как крючок, на который кто-то осторожно, но настойчиво пытается меня подцепить.

У костра возле тропы сидели двое: один, с бородой и в вязанной шапке, перебирал патроны, аккуратно, по привычке, другой чинил ремень на рюкзаке, ругался вполголоса.

— Говорю тебе, — буркнул первый, — после последнего выброса фон на Отмели пляшет.

— Он везде пляшет, — отмахнулся второй. — Это Зона, а не курорт.

— Не, там по-другому. Как будто… — он замялся, подбирая слова, — как будто место не решило, что оно такое. Или как будто кто-то управляет состоянием этого места…

Я прошёл мимо, не вмешиваясь. Такие разговоры тут не заканчивались ничем, но зачастую оседали где-то внутри, как пыль.

Вдруг рация на груди тихо щёлкнула.

Сначала я подумал, что показалось — бывает, техника здесь живёт своей жизнью. Но потом в динамике зашуршало уже отчётливо, с тем самым характерным треском, который не спутать ни с чем.

Я остановился.

— …повторяю, приём… — голос был чужой, искажённый, словно человек говорил издалека, через воду или плотный туман.

Частота не моя. Не 112, и не аварийная.

Я не стал отвечать - просто слушал.

— …если кто на юге… — снова треск, — …передайте… объект не подтверждён…

После этого – длинная пауза. Потом тихо, почти шёпотом:

— …работайте аккуратно. Без следов.

Связь оборвалась так же внезапно, как появилась. Рация выключилась.

Я постоял ещё секунд десять, не двигаясь, прислушиваясь не столько к окружению, сколько к себе. Сердце билось ровно, без паники, но внутри возникло то самое ощущение, знакомое каждому, кто долго ходит по Зоне: когда понимаешь, что мир вокруг тебя вдруг стал внимательнее, чем обычно.

Я проверил настройки. Частота была выставлена правильно. Никаких чужих каналов.

— Отлично, — пробормотал я себе под нос. — Просто отлично.

Дальше я пошёл быстрее. В Зоне иногда безопаснее двигаться, особенно когда кто-то говорит о «следах».

Уже подходя к своему домику на хуторе, я заметил ещё одну мелочь: на тропе, ведущей от болота, кто-то недавно прошёл. Не мутант — шаги слишком ровные, но и не местные — те ходят иначе, не прячась. Следы были свежие, но вели в сторону, вдоль камыша, к востоку. Не знаю почему, но они меня встревожили.

Я не стал их изучать. Запомнил — и всё.

Внутри было тихо. Я поставил чайник, сел за стол, не зажигая свет, и только тогда позволил себе собрать всё в одну линию.

Ладан. Репейник. Сивый, который вдруг стал серьёзен. Разговоры у костра. И этот обрывок по рации, сказанный так, будто адресован не мне — но мимо меня тоже не проходил.

Вывод был простой и неприятный.

Меня не просили.

Меня прощупывали.

Я выпил чая, проверил засов на двери и лёг, не разуваясь, положив автомат рядом, как делал всегда в тревожные ночи. Сон пришёл не сразу, но без кошмаров. Перед тем как уснуть, я поймал себя на мысли, что утром, скорее всего, пойду не за Репейником.

Сначала — поговорю ещё с кое-кем.

И мне совсем не нравилось, что я уже знаю, с кем именно.

Глава 5. Старый друг

Глава 5

Старый друг - 100 Рентген – Плоти - Талый

На следующее утро я проснулся в приподнятом настроении и пошел готовить. На дровяной плите пожарил себе яичницу из семи яиц — уж не знаю как, но каким-то чудом в бар «Атом» регулярно доставляли почти свежие. Нарезал бутербродов, налил чаю и сел завтракать. Я ел медленно, со вкусом пережевывая этот скромный пир. Яичница получилась жирной, желтки растекались по жестяному блюдцу. Хлеб в бутербродах был черствый и противно, по-резиновому, скрипел на зубах. А чай пах дымом и чем-то ещё — может, ржавчиной из старого чайника, а может, просто утром. Это утро выдалось странно спокойным. Таким спокойствием, которое настораживает всех бывалых бродяг. Как будто Зона решила сделать вид, что её сегодня нет. Ни угрозы выбросов на горизонте, ни дальних хлопков от сработавших аномалий, ни выстрелов, ни даже привычного вороньего карканья. Только тёплый, тяжёлый ветер с болота, пахнущий нагретым илом и гнилым деревом, да скрип старых досок где-то на чердаке. Я доел яичницу, допил чай и некоторое время просто сидел, глядя в мутное, запотевшее окно. Мысли тревожно метались в голове, бились о кору мозга, причиняя дискомфорт и нагнетая уныние. Если меня кто-то прощупывает, а я ничего не знаю о предмете его интереса, значит, этот кто-то уже знает больше, чем я. Если говорят о «следах», значит, следы уже есть. А если в эфир выходят не на стандартных частотах — значит, играют аккуратно и четко. Но за Репейником я всё равно пойду. В тот момент я чувствовал это кожей, костями, и той самой сталкерской интуицией, которую не объяснить. Просто надо. Но не сейчас. Сначала нужно узнать, кто играет в тени. А для этого нужно понять, что такое этот Репейник на самом деле. Без обёртки слухов и искажений. Только суть. И поэтому сегодня мне нужен был человек, который знает больше, чем хочет, чтобы о нём думали. Который видел странное и выжил, и при этом не любит болтать. Такой, который не лезет в чужие дела, но если уж говорит — то по существу. Который поможет разобраться, но не расскажет потом об этом всем в баре. Талый. Поговаривали, что он попал в «ледяную» аномалию года три назад, в одну из тех, что не убивают сразу. Она не разрывает, не сжигает — она замораживает. Останавливает всё внутри, оставляя человека живым, но словно не до конца, вывернутым наизнанку временем. Его тогда вытаскивали втроём, палками и верёвками, и один из спасателей потом неделю не мог согреться, жаловался, что холод поселился у него в костях. А Талый выжил. Но с тех пор даже в летний зной грел руки над костром, а взгляд у него был отстранённый, будто он продолжал видеть что-то за гранью обычного — ту самую ледяную пустоту. В «Атоме» накануне я услышал обрывки разговора двух тертых одиночек. Мельком проскакивало, что сейчас Талого видели восточнее Отмелей, ближе к южному изгибу Старого Русла — места, где земля, по слухам, всегда отдавала холодом, даже когда всё вокруг плавилось от жары. Я не был уверен, что застану его там, да и убежищ в тех топях было раз-два и обчёлся, но сходить стоило. Наскоро собравшись, я вышел под ласковые, почти обманчивые лучи утреннего солнца. Ветер медленно шевелил верхушки камышей, трепал высокую осоку, гнал рябь по тёмной воде в протоках. Я люблю такие утра. Когда всё спокойно, когда Зона ненадолго притворяется безобидной, показывает, какой могла бы быть, не будь здесь человека с его вечным стремлением всё сломать, вывернуть и присвоить. И Зона в такие моменты как будто отвечает взаимностью. Дорога под ногами ложится ровно, аномалии дремлют в своих границах, мутанты не лезут больше положенного. Взаимное, хрупкое перемирие. Закинув потёртый советский автоматный ремень за плечо, я отправился в путь, ориентируясь не столько по карте в старом КПК с трещинкой в углу экрана, сколько по внутреннему чутью, по памяти тела, запомнившей каждый прогиб почвы, каждую кривую берёзу-вешку. Я шёл без спешки, проверяя привычные ориентиры, вешки, оставленные неизвестными сталкерами задолго до меня, и старался не оставлять лишних следов. Мысль о тех вечерних отпечатках на болоте всё ещё сверлила темя, но я гнал её прочь — сейчас от неё не было пользы, только тревога. Вскоре я оказался в сплошном царстве болот. Настоящих, древних, не знающих пощады. С присущими только им видами, звуками и запахами. Иногда со всех сторон, покуда хватало глаз, меня окружала густая, почти непроходимая стена рогоза и камыша выше человеческого роста. Шёпот тростника да скрип стеблей на ветру были единственными звуками на сотни метров вокруг. Приходилось прыгать с кочки на кочку, каждый раз проверяя путь корявым, обожжённым с одного конца шестом, опасаясь предательской зыби под зелёным покровом. Порой за очередным разрывом в стене растительности открывалась водная гладь — чёрная, неподвижная, отполированная до зеркального блеска тихим, почти нереальным, ветром. Как глаз огромного, спящего существа. И только небольшие пятна ярко-зелёной ряски у берегов нарушали эту гнетущую совершенную тьму, напоминая, что и среди этого царства есть молодая, буйная, беспощадная жизнь. Такие места приходилось обходить за версту, петляя по краю, рискуя каждую минуту сорваться с очередной скользкой, замшелой кочки в ледяную, черную пучину. А порой болото словно смилостивливалось. Отступало, давало передышку: десяток-другой шагов можно было пройти спокойно, твёрдо ступая по земле, покрытой упругим мхом. Деревья здесь, хоть и кривые, уродливо перекрученные, цеплялись корнями за твёрдую почву, и в их ветвях даже пели какие-то уцелевшие птицы. Эти короткие островки тверди были самыми обманчивыми. Расслабляться здесь было смерти подобно. Естественно, костёр я увидел издалека. Тонкая, почти прозрачная струйка дыма поднималась откуда-то из-за сплошной стены камыша, растворяясь в молочно-утреннем небе. Подойдя ближе, я остановился в зарослях рогоза и дал о себе знать окликом — в таких опасных местах тихого подкрадывания не прощают. — Эй, у костра! Не стреляй, я с разговором! Ответа не последовало. Только мерный, спокойный треск горящих сучьев. Я сделал ещё пару осторожных шагов, раздвигая стебли, и понял, что ошибся в своих ожиданиях найти здесь Талого. На небольшой, сухой возвышенности, окружённой со всех сторон водой, горел аккуратный, почти крохотный костёр. Он был укрыт от ветра куском ржавого кровельного железа, и дым поднимался ровной, вертикальной колонной, без суеты. Человек у костра сидел ко мне спиной, но положение его тела — расслабленное, но в то же время готовое — говорило, что он видел меня с того момента, как я вышел на открытое пространство. Высокий, сухой, в потертой болотного цвета куртке с натянутым на самый нос капюшоном. К его колену была прислонена снайперская винтовка СВД — не как украшение, а как продолжение руки, будто она там всегда и была. Не нервный, но и не расслабленный. Ровный и точно отмеренный - явно настоящий сталкер. — Кого-то ищешь? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был спокойный, с едва заметной, въевшейся в интонации насмешкой. Будто вопрос задавался не ради ответа, а ради того, чтобы услышать, как я на него отвечу. — Ага, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Талого. Не подскажешь, где он окопался? — Подскажу, — он чуть повернул голову, и я увидел край улыбки в тени капюшона. — Но не сейчас. Я не стал спрашивать «почему». Люди в Зоне редко отвечают на подобные вопросы так, как ожидаешь. Их ответы всегда короче и многозначительнее. — Давно тут сидишь? — вместо этого спросил я, делая шаг ближе. — Достаточно, чтобы понять: ты не просто поболтать пришёл. Я усмехнулся. — А ты, значит, по выражению лица определяешь? — По походке, — ответил он. И по тому, как смотришь по сторонам. Так ходят либо те, кто ищет проблемы, либо те, кто хочет кому-то их преподнести. На блюдечке. — И к какой категории я отношусь? Он наконец повернул голову и посмотрел на меня в упор. Лицо было знакомое… и незнакомое одновременно. В тени капюшона, в контражуре утреннего солнца, черты расплывались. Я видел только рот, растянутый в улыбке, слишком лёгкой и открытой для этих мест. — Пока не решил, — сказал он. — Но, если бы ты сейчас нёс «чипсы» на Росток, я бы тебя уже узнал. И поговорил бы по-другому. Фраза прозвучала легко, почти небрежно. Но внутри у меня щёлкнуло. Тихо, но отчётливо. Как звук старого, сложного замка, который открывается только одним-единственным ключом. — Ты… — я замолчал, прислушиваясь к себе, не подвела ли память. И сердце вдруг ёкнуло от неожиданного узнавания. — Чёрт! Да не может быть! Он усмехнулся шире, и эта улыбка стала совсем уж знакомой. Одним движением он скинул капюшон. — Ага. Долго же до тебя доходило, старик. Я выдохнул, и всё напряжение утра разом ушло, сменившись тёплой, почти детской радостью. — Сургуч! — Он самый, — сказал он, поднимая с отёсанного валуна рядом с собой походную кружку и протягивая её мне. — Чай будешь? Не яд. Проверено временем и… плохими решениями. Правда, не моими. Я сел напротив, на другой камень, всё ещё разглядывая его, словно боялся, что образ рассыплется, стоит мне моргнуть. Сургуч. Мой, пожалуй, единственный настоящий друг в этой проклятой Зоне. Мы встретились не так, как встречаются герои голливудских боевиков, а грязно и по-дурацки — у ворот Ростка, когда я вляпался в историю из-за какого-то оборванца, а он оказался тем самым оборванцем. Потом были совместные вылазки, спасённые друг другу жизни, долгие разговоры у костра, когда слова не всегда были нужны. Дружба пришла не сразу, но прикипела намертво. А потом, два года назад, он исчез. Растворился в Зоне, как многие. Я искал его везде, но напрасно: слухи, вопросы, намёки и - ничего. И вот он сидит напротив, такой же сухой и насмешливый, словно те два года были просто долгой прогулкой по разным коридорам одного и того же бесконечного подземелья. — Я думал, ты пропал насовсем, — сказал я наконец, перехватывая кружку. Горячая жесть обожгла пальцы. — Я и сам иногда так думал, — пожал он плечами. — Но, знаешь, иногда полезно исчезать. Особенно когда вокруг начинает виться нездоровый интерес к твоей скромной персоне. Прости, что пришлось уйти, не попрощавшись. Обстоятельства были… убедительными. — Ладно, проехали, — махнул я рукой. Интересоваться подробностями было бестактно. Если захочет — расскажет. — Главное, что живой. Где же ты всё это время болтался? Он присвистнул, задумчиво глядя в пламя. — М-да, Коль… Тут, знаешь ли, есть где развернуться. Зона ведь большая. Очень. Всю не обойдёшь, даже за десять лет. А уж сколько в ней всего… интересного… — он качнул головой, и в глазах мелькнуло что-то тяжёлое. — После одного… одного скверного дела под Железным Лесом мне пришлось сделать ноги от одной весьма непримиримо настроенной компании. Не бандиты, нет - похуже. Те, кто считают, что у них есть монополия на правду в этих краях. Он рассказывал долго, ярко и обстоятельно. Голос его то становился грустным, то вспыхивал той самой молодецкой, озорной радостью, которую я помнил. Он успел и в степях покочевать с вольными сталкерами, помогая им отбиваться и от «Монолита», и от мутантов; и в Рыжем Лесу ползал, выслеживая полтергейстов для учёных из «Экзотерики»; и в руинах Лиманска осел на полгода, собирая данные по аномальным активностям. Дошёл аж до Янова, до той самой злополучной железнодорожной станции, откуда многие не возвращаются, да вовремя сообразил, что пора назад. Вернулся к НИИ «Агропром», но там как раз начался предвыбросный гон — мутанты сходили с ума, и Сургучу пришлось ретироваться на Большие Болота, что на юге. — И там, представляешь, — оживился он, — наткнулся на пещеру в старой насыпи. А в ней — Болотный Доктор. Сам, живой! Сидит, травы сушит, книжки какие-то древние читает. Весь в тине и мудрости. Я с ним целый день проторчал. Он меня… многому научил. Не тому, как стрелять или аномалии обходить. А тому, как слушать. Слушать Зону. Не бояться её, а… понимать её знаки. Выхожу от него, Коль, сам не свой. Как будто пелена с глаз упала. Прошёл через все болота, как по парку — тихо, спокойно, ни одна тварь не тронула. И вышел прямиком к «Чистому Небу», на их заставу. По его словам, «чистонебовцы» — ребята суровые, но правильные. Не уставные, как «Долг», а учёные-романтики, которые верят, что Зону можно понять и очистить. Они его отогрели, накормили, а он, в долгу не оставаясь, стал помогать им по мере сил — то разведку проведёт, то образцы соберёт. А потом, по стечению обстоятельств, двинул на самый юг, на Кордон, к новичкам-сталкерам. Оттуда, не задерживаясь, — на так называемую Поляну, где старую швейную фабрику облюбовали бандиты. — Чуть там меня не пришили, — усмехнулся он. — Еле ноги унёс. Прямо в Топи. Вымок до нитки, продрог так, что потом неделю чихал — наверное, всех хи'меров в округе распугал. Ну, а неделю назад выбрался сюда, к «Атому». Теперь вот по камышам шарю, артефактики собираю, подрабатываю. Цветные камушки, что подороже… А в основном просто выживаю. Я сидел, подставив лицо слабому южному ветру, хлебал пересахаренный (Сургуч так и не научился делать нормальный чай!) напиток и не мог сдержать улыбки. А вместе с улыбкой приходила странная, твёрдая уверенность: ни вчерашний заказ, ни сегодняшняя встреча — ничего не было случайным. В Зоне просто так ничего не происходит. Ничего. Сургуч сидел, задумчиво переводя взгляд то на меня, то в пламя, и улыбался. Потом вздернул брови. — Ну а ты-то как, бродяга? Вижу, всё ещё в своей серой, потрёпанной робе ходишь. Значит, жизнь не особо сахар, или просто принципам не изменяешь? Я отставил пустую кружку, набрал в лёгкие воздух, пахнущий дымом и свободой, и рассказал. О скитаниях, о вылазках, о редких удачных находках и частых провалах. Приправил всё это шутками, как всегда любил делать в таких случаях. Умолчал только о Ладане и о Репейнике. Решил повременить. Не потому что не доверял — я доверил бы ему свою жизнь без колебаний. А потому что чувствовал: разговор о таком нужно начинать с правильного места. И это место ещё не наступило. Задумавшись, я невольно проговорил вслух: — Помнишь, как «Долг» тебя тогда у ворот чуть не прикончил? — Да уж, — кивнул он, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Хорошо, что у тебя уже тогда был тот ещё скверный характер и привычка совать нос не в свои дела. — А тот торговец, настоящий, оказался свободовцем, — сказал я. — Косил под одиночку. Ты в курсе? — Слыхал, — Сургуч не отводил взгляда от огня. — Он потом недолго протянул. Зона не любит, когда её используют для такой грязи. И «Долг» — тоже. Они его нашли. Без бронежилета и без «чипсов». Где-то в трущобах… Мы помолчали. Тишина между нами была не неловкой, а насыщенной, полной невысказанного. Как будто и не было этих двух лет. — Ты к Талому шёл, — констатировал он наконец. — Значит, тебе что-то нужно. Так просто к нему не ходят. Он не… для светских бесед. — А ты тут просто так сидишь? — парировал я вопросом. Он улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке была вся Зона. — Просто так в Зоне сидят только мёртвые после выброса, да и то недолго — пока падальщики не вылезут. Сургуч снова протянул руки к огню, грея ладони, будто пытался вытащить из пламени какое-то стёршееся воспоминание. — Не думал, что встречу тебя именно тут, — сказал я тихо. — Тем более вот так, в глухом углу Отмелей. — Я тоже, — ответил он. — Это не то место, где ищут старых друзей. Обычно тут ищут неприятности. Или прячутся от них. — И ты уже нашёл? Свою порцию? Он усмехнулся, и в усмешке этой было больше усталости, чем веселья. — Пока нет. Но утро только началось. Всё успею. Я посмотрел на него внимательнее. Он почти не изменился — тот же сухой, гибкий силуэт, та же привычка держать оружие так, будто оно — продолжение его воли. Только лицо стало жёстче. Не старше — скорее, выдержаннее. Как старое дерево, прошедшее через многие бури. — Спасибо, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — За тот день. На Ростке.

Мысли, гонимые южным ветром, принесли воспоминания о далеких временах... Картина всплыла сама: мокрый забор, перекошенные от злобы лица в чёрных беретах, его глаза, полные предсмертного ужаса, и безумный порыв, который заставил меня швырнуть рюкзак с «Светляком» в сторону. Глупость, стоившая состояния. И лучшая сделка в моей жизни. Шел мелкий, противный, осенний дождь. Такой, что проникал своей холодной, липкой рукой сквозь любую одежду, мерзко барабанил по железным крышам, и отбивался маленькими фонтанчиками от потрескавшегося асфальта.

Я тогда очень спешил в Бар «100 рентген». Не столько из-за дождя, сколько из-за того, что лежало у меня в рюкзаке, и того, кто ждал меня в баре.

«Светляк». Очень редкий и ценный артефакт, обладающий невероятными целительными свойствами, способный вылечить практически любую болезнь, заживить любую рану и поднять на ноги умирающего. И стоил он соответственно. Очень много. За пределами Зоны – это цифра в долларах с шестью нулями. Внутри – чуть дешевле, но все равно очень дорого и чрезмерно много для человека с такими скромными потребностями, как у меня.

Но не только из-за своих свойств «Светляк» ценился больше золота. Добыть его – вот это уже дело на миллион. Он рождается только в блуждающих гравитационных аномалиях, а они, как правило, не ждут, пока ты на них наступишь. Они нападают первыми. Одна такая знатно намучила меня в степях около старых армейских складов. Я полчаса гонялся за «Торнадо», временами он гонялся за мной, но в один прекрасный момент вихрь высотой с трехэтажный дом, несущий тонны острых камней, песка и стекла, замер и осыпался в двух метрах позади меня. А среди мусора, образующего останки аномалии, поблескивал «Светляк». Ломаный, округлый, состоящий из крайне уплотненной материи с мини-«Торнадо», заключенным внутри сферы. Он потрясал, поскольку человеческое воображение не в состоянии представить подобное. Слишком много весил, как для такого объема, слишком нереально выглядело постоянное завихрение внутри невидимой, но осязаемой сферы.

Я, шагая под дождем, приближался к воротам завода, которые считались границей территории, подконтрольной группировке «Долг». Рюкзак тянул плечи неестественной тяжестью. Я уже чувствовал в кармане вес обещанной оплаты, мысленно тратил ее на тихую жизнь где-нибудь под Киевом. Мечты были сладкими и липкими, как этот дождь.

Их разорвал крик. Не звериный, а человеческий – полный страха, беспомощности и ярости. У ворот, между мешками с песком, изорванных пулями и клыками, сгрудились человек десять в черной форме «Долга». Они прижали к ржавому забору парня в порванном дождевике. Он был весь промокший, худой, с лицом, заросшим грязной щетиной. В его глазах не было той привычной сталкерской закалки, лишь животный, панический ужас. Он что-то кричал, пытался вырваться, но его грубо швыряли обратно. Слова долговцев доносились отрывками: «...шныряет тут без оружия!», «...контрабанду несет!», «...по уставу – расстрел!» Кто-то из толпы глазеющих бездельников, пришедших из бара, громко предложил повесить для порядка.

Парень метнул взгляд поверх голов, ища спасения. Его глаза – широкие, серые, налитые болью – на миг встретились с моими. Не с мольбой о помощи. С отчаянием. С последним, предсмертным осознанием того, что он – просто ЧЕЛОВЕК, который попал не в то место и в то время. И что его сейчас убьют. Как собаку. За то, чего он не делал, и за то, что он мокрый, голодный и у него нет даже «макарова», чтобы формально считаться сталкером.

У меня в висках застучало. Мысль ударила об череп, как пуля рикошетом: «ИДИ ДАЛЬШЕ. У ТЕБЯ В РЮКЗАКЕ ЦЕЛОЕ СОСТОЯНИЕ. ЭТО НЕ ТВОЁ ДЕЛО. ОНИ ЕГО ВСЁ РАВНО ПРИКОНЧАТ».

Рюкзак с «Светляком» будто налился свинцом. Каждый доллар, каждая надежда на выход тянули меня прочь. Я сделал шаг, опустил взгляд, готовый пройти мимо, как все. Как воспитанный, разумный сталкер.

Но ноги не слушались. Тот взгляд - нечеловеческий ужас в человеческих глазах - он въелся в сетчатку.

Я резко развернулся, сбросил с плеч рюкзак и, не отдавая себе отчета, швырнул его что есть силы в сторону груды ржавых бочек у забора. Металл загрохотал так, словно начался артобстрел. Все – и долговцы, и их пленник, и толпа – дружно рванули головами на звук.

– Аномалия! Справа! – заорал я не своим голосом, указывая куда-то в пространство за бочками.

На секунду воцарилась мертвая тишина, полная непонимания. Потом один из бойцов «Долга», самый молодой и нервный, вскинул автомат. Его товарищ рявкнул: «Стой! Не пали!» Но было поздно. Парень у забора рванулся, как подорванный. Не за ворота, а вдоль забора, в ту сторону, откуда пришел я, в сырую, бескрайнюю мглу за пределами заводской территории.

– Стой! – оглушительно рявкнул сержант. Рывок руки, и ствол нацелился в спину беглецу.

Больше думать было некогда. Я бросился вперед к сержанту, и ударил плечом в его руку. Выстрел, оглушительный в тишине, ушел в асфальт, вырвав сноп искр. Мир погрузился в хаос. Кто-то вскрикнул, толпа отхлынула. На меня навалилось сразу двое. Удар прикладом пришелся по ребрам, воздух вырвало из легких. Я успел выставить локоть, почувствовал, как он вминается во что-то мягкое, услышал хрип. Сзади обхватили шею. Я рванулся, мы рухнули в грязь, холодную и липкую. Какое-то время мы просто катались, месили друг друга кулаками, сапогами, хрипели от натуги. Это была не драка, а уродливая, грязная потасовка. Никакой героики – лишь животная борьба за секунды.

Их было слишком много. Чьи-то железные пальцы впились в мою шею, коленка придавила грудь. Еще пара рук скрутила запястья. Я захлебнулся, увидел над собой перекошенные от злобы лица в черных беретах. – Вяжи его! Контрабандиста, суку! Они вместе с тем подонком заодно были!

Меня грубо подняли, вывернули руки за спину. Холодные браслеты щелкнули на запястьях. Следующим движением с меня сорвали разгрузку, забрали кольт из кобуры. Сердце упало куда-то в пятки, когда я увидел, как один из бойцов, подобрав мой рюкзак, с тупым равнодушием осмотрев «Светляк» в его защитном кейсе, просто швырнул его в мешок с другим конфискатом. Золотисто-мерцающая надежда на выход исчезла в черной брезентовой пасти. Всё. Конец.

Меня поволокли через ворота. Мимо ошарашенных сталкеров, мимо тучного лысого мужика, который тупо смотрел, выкатив глаза. Промокший, в грязи, с разбитой губой и пустотой внутри, я даже не пытался сопротивляться. Мы шли мимо цехов, углублялись в лабиринт знакомых, но теперь враждебных построек. Привели меня к низкому, прочному бункеру – штаб-квартире «Долга» на Ростоке. Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки внешнего мира.

Дальше пошли коридоры с голыми бетонными стенами, запах оружия, машинного масла и сырости. И лица. Только лица. Холодные, уставшие, неприязненные. Здесь не было случайных зевак – только фанатики, солдаты крестового похода против Зоны. И я для них был просто грязью, принесшей на их территорию проблемы. Меня толкали в бок, вели под руки, словно неодушевленный груз. Шепоток за спиной: «...шпион Свободы...», «...наркота наверняка...», «...расстрелять и в ров...» На мгновение меня впихнули в какую-то каморку, потом вывели, снова повели. Атмосфера сгущалась, как перед грозой. Я понимал, что еще один шаг – и конец. Без суда, без разговоров. Так здесь было заведено.

Наконец, мы остановились у тяжелой железной двери с маленьким зарешеченным окошком. Она скрипнула, открываясь внутрь. Меня втолкнули.

Небольшая, квадратная комната. Стены из пористого бетона, когда-то выкрашенные в зеленый цвет, а теперь заляпанные темными, бурыми пятнами, в которых воображение сразу рисовало брызги крови. В центре – массивный железный стол, прикрученный к полу. К нему были приварены ржавые кольца с короткими цепями. В углу стояло ведро, и больше ничего. Воздух пахл ржавчиной, страхом и смертью.

Долговцы, не говоря ни слова, пристегнули мои наручники к кольцу на столе. Один из них, суровый мужчина с щетиной и пустыми глазами, ткнул пальцем мне в грудь. – Сиди и жди. Подумай о своих грехах. Они вышли. Дверь захлопнулась с финальным, металлическим стуком. Ключ повернулся дважды. Я остался один в гробовой тишине, нарушенной лишь мерным падением капель с потолка где-то в углу. Прошло десять минут. Двадцать. Время растянулось, стало резиновым. Я вспоминал «Светляк». Вспоминал обещание заказчику. Смотрел на пятна на стенах. Ждал. Ждал, когда дверь откроется и в нее войдут те же пустые глаза, а за ними – глухой двор и стенка.

И дверь открылась. Но не та, через которую меня завели. Другая, потайная, почти незаметная в тени около стены напротив. И вошел человек, в котором я почему-то увидел палача. В тени мое воображение рисовало мне фигуру в кожанном плаще и с бесформенной балаклавой на голове. Человек крайне медленно, почти что показательно сделал шаг в мою сторону - и помещение отозвалось эхом. Сделал второй, третий - и я понял, что вошел вовсе не палач.

Вошел майор Сивер. Не в форме, а в простой потертой куртке. На его изрезанном шрамами и прожилками лице не было ни злобы, ни официальной строгости. Была усталая гримаса, которая при виде меня смягчилась чем-то вроде досадливого сожаления. Майор - суровый дядька лет пятидесяти, в неслужебное время — Семён Аркадьевич, ценивший дружбу со мной за то, что я единственный, кроме него конечно, на всём заводе «Росток» умел играть в шахматы. Именно за этим делом мы коротали вечера последние три месяца.

– Ну и влип же ты, Николай, – тихо произнес он, закрывая за собой дверь. Его голос, привычно стальной, сейчас звучал почти по-домашнему.

Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел.

Сивер неспешно подошел к столу, достал из кармана ключ, наклонился. Щелчок – и железные браслеты расстегнулись. Кровь с жжением хлынула в онемевшие руки. – Вставай, расхаживайся, – он отступил на шаг, давая пространство. – Руки-ноги затекли?

– Семён Аркадьич... – начал я хрипло. – Молчи пока, – он махнул рукой, достал портсигар. – Куришь? Нет? Я сам тогда. – Он прикурил, затянулся, выпустил струйку дыма в мутный свет лампочки под потолком. – Герой. Нашёл время рыцарствовать. С «Светляком» за спиной. Ума не приложу, ты такой дурак только по четвергам, или как? Он говорил не как начальник караула, а как старый, видавший виды родственник, который вынужден разгребать последствия твоего идиотизма.

– Его... «Светляк»... – выдавил я. – Конфискован, – отрезал Сивер. – Как и положено по уставу. Всё, что от Зоны – подлежит уничтожению или изучению в наших лабораториях. Не для обогащения спекулянтов. – Он посмотрел на меня прямо. – Ты же знаешь нашу позицию, Коль. Зона – это рана на теле Земли. Артефакты – это гной. Их нельзя продавать, ими нельзя пользоваться. Это путь деградации, зависимости. Человек должен выживать сам, благодаря уму и силе, а не подачкам от этого проклятого места.

Он говорил спокойно, без фанатичного блеска в глазах, скорее с горькой убежденностью. Это была не проповедь, а констатация факта его веры. – Я понимаю, что для тебя это деньги. Выход. Мечта, – он снова затянулся. – Но у нас здесь своя война. И свои правила. Я не могу его тебе вернуть. Даже если бы очень хотел, не я один тут решаю. И не мне этим заведывать. Конфискат пойдет наверх. Если бы это зависело от меня... – Он пожал плечами, и в этом жесте было больше сожаления, чем я ожидал.

Мы помолчали. Я растирал запястья, слушая его. Адреналин уходил, сменяясь ледяной, тоскливой пустотой. Провал. Полный, абсолютный провал. – А того... парня? – спросил я. Сивер хмыкнул. – Удрал. Как в воду канул. Без оружия, без снаряги... Дурень, одним словом. Долго он тут не протянет. Хотя... – он прищурился. – Может, и протянет. Выживают ведь и не такие. Зачем он тебе, собственно?

Я не знал, что ответить. Просто потому, что он смотрел на меня как человек? – Ладно, не важно, – Сивер потушил окурок об стол. – Я тебя отпускаю. Формально – за недостатком доказательств твоего соучастия в контрабанде. Но, Николай... – его голос снова стал твердым, командирским. – Больше таких выходок. Ты – свой на Ростоке, у тебя репутация. Не превращайся в проблему. И смой с себя эту грязь. Вид отвратительный.

Он встал, подошел к главной двери, постучал. Дверь открылась. – Выдать ему его личное оружие. И проводить до ворот, – приказал он стоящему на посту бойцу. Тот, удивленно взглянув на меня, кивнул: «Есть».

Сивер обернулся ко мне в последний раз. – И заходи как-нибудь вечерком. Наша вчерашняя партия осталась незаконченной. Пока еще не забыл, как конём ходить.

Он кивнул и скрылся в потайной двери.

Меня вывели тем же путем. Вернули «Калаш» и «Кольт», холодные и знакомые. Никто не сказал ни слова. На пороге штаба я остановился, глотнул влажного, промозглого воздуха. «Светляка» у меня не было. Была свобода. Странная, горькая, купленная ценой краха всех планов.

Я не сразу пошел в бар. Сначала просто стоял, давая дождю смыть с лица грязь и кровь. Мысли путались. Я – искатель артефактов с именем, со стажем – провалил самый жирный заказ в жизни. Из-за чего? Из-за какого-то зеленого чудика, который даже не попросил о помощи? И где он теперь, этот чудик? Уже лежит с перерезанной глоткой в первой же "Воронке"? Или, сбившись в дрожащий комок, сидит под каким-нибудь кустом, плача от бессилия?

Бар «100 Рентген» встретил меня привычным гулом, светом и запахом табака, пищи и сырости. Я зашел через пристройку, где при ярком белом свете стояли столы, сейфы и пирамиды оружия. Охранник с квадратной челюстью и пустым взглядом молча принял мой автомат и кольт, кивнув на сейф. Его равнодушие было бальзамом. Здесь я снова был никем – просто сталкером, одним из многих. Без ценного груза, без обязательств. Почти свободным.

Я вышел на лужайку с другой стороны и спустился в гостеприимно распахнутую железную дверь, в ярко освещенный спуск в старое бомбоубежище. Преодолев повороты, я раздвинул красные фетровые шторы и оказался в самом популярном месте в Чернобыльской Аномальной Зоне.

Бар "100 Рентген". Ортодоксальный зал, плиточный пол, полутень, потемневшие столы, тихая музыка и стойка – сердце всего бара. И за ней – Бармен, полноватый, неказистый мужик в серой рубашке, основной скупщик информации, артефактов и тайн во всей Зоне.

Но сегодня у меня было дело не к нему. Я пересек зал и прошел сквозь шторы в молодежную часть. Меня окружил табачный дым, шумные голоса, громкая музыка. Бильярд, рулетка, дюжина карточных столов среди кадок с растениями. И барная стойка-инсталляция, вся усыпанная оружием, безделушками, дисками и гирляндами, с улыбающимся в окошке Фантазером.

Моей целью был круглый столик в дальнем углу, за железной бочкой, куда постоянно капало с потолка. Там, в тени, сидела фигура в темном плаще. Я подошел, молча сел. Я увидел спокойный, слегка задумчивый взгляд, потрепанное, но молодое лицо, топовое, но не самое свежее снаряжение. Внешность заурядная. Заказчик?

– Добрый день, – начал я, стараясь скрыть опустошение. – Добрый, – кивнул он, но в его взгляде промелькнуло что-то отстраненное. Мы немного помолчали, я все ждал, когда же он проявит инициативу по поводу насущных вопросов. Но он не спешил, казалось даже, наоборот, начал ковырять что-то в тарелке, стоящей перед ним. Я провел рукой по столу, сметая крошки: - Мы с Вами переписывались в Общей Сталкерской Сети... Он опять заинтересовался: - Правда? Я назвал его имя, по которому мы договаривались в ОСС: – Логгер? Мужчина чуть нахмурился: – Кто?

Жар ударил в голову. Ошибка? Или проверка? Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг из-за красных штор главного входа донесся резкий, отчеканенный окрик: – Всем оставаться на местах! Спокойно!

Музыка захлебнулась и стихла. Гул голосов оборвался, сменившись густым, настороженным молчанием. Даже картежники замерли с картами в руках.

В проеме показались бойцы «Долга». Не спеша, уверенно, как хозяева. Первым вошел майор Сивер – сухой, подтянутый, в черной форме, блестящей от капель. За ним – еще несколько человек с холодными, выверенными взглядами. Они заполнили пространство у входа своим молчаливым присутствием.

Сивер окинул зал медленным взглядом. Его лицо выражало усталую сосредоточенность. – Внимание. Группировка «Долг» проводит выборочную проверку. Сохраняйте спокойствие, – его голос, негромкий, но четкий, не оставлял сомнений в серьезности намерений.

Их тяжелые взгляды начали прочесывать зал. Они двигались методично, не обращая внимания на перешептывания. Мой сосед за столиком слегка напрягся, пальцы его дрогнули. Сивер прошел мимо нашего стола, и его строгий взгляд на миг скользнул по мне. И почти незаметно, только для меня, левый глаз майора прищурился в едва уловимом, коротком подмигивании. Затем он двинулся дальше.

Они задержались у стола, где сидели трое игроков. Один из них, мужчина со свиноподобным, заплывшим лицом и маленькими, злыми глазками, заметно занервничал. Когда к нему подошли, он начал что-то быстро, бессвязно тараторить, отмахиваться руками. Его грубо, но без лишней жестокости прижали к столу, обыскали. И – нашли. Маленький, плоский пакетик с черно-бурым, неоднородным веществом внутри.

Сивер взял пакетик, поднес к свету. – «Чипсы»? – спросил он ледяным тоном. – Где взял? Свиноподобный игрок забормотал что-то про «нашел», про «не знаю», глаза его бегали, словно мыши в ловушке. – Ладно, – отрезал Сивер. – Разберемся у нас. Взять его.

Долговцы, корректно, но крепко взяв мужчину под руки, повели его к выходу. Операция заняла не более пяти минут. Никакой агрессии сверх необходимого, никакого беспредела. Просто работа. Суровая, но по каким-то своим, честным правилам.

Когда красные шторы затворились за ними, в зале выдохнули. Музыка заиграла снова, сначала тихо, потом громче. Жизнь медленно возвращалась в русло.

Я обернулся к своему столику. Он был пуст. Мой предполагаемый собеседник испарился. Я оглядел зал – его нигде не было. Логгер, или тот, кто сидел на его месте, исчез. Сделка сорвалась. Он испугался проверки, а я - потерял клиента.

Во мне смешались два чувства. Глухое, бессильное сожаление о потере заказа и «Светляка». И странная, почти неловкая благодарность к долговцам. Их вторжение, жесткое и бесцеремонное, спасло меня от чего-то. Возможно, от ловушки. А может, и от пули в спину от ненадежного заказчика. Зона умела благодарить такими парадоксами.

Я просидел еще с полчаса, допивая свой холодный, уже безвкусный чай, размышляя о жизненных зигзагах. Продал бы я «Светляк» – был бы сейчас на полпути к выходу. А так – сижу в баре, без гроша за душой, с разбитой физиономией и парой стволов в сейфе. И это еще лучший исход дня.

– Здесь свободное место? – раздался голос рядом.

Я поднял голову. Передо мной стоял Он. Тот самый парень с ворот. Промокший, но уже не потерянный. Лицо вымыто дождем, в глазах вместо животного ужаса горела смесь благодарности, любопытства и той самой осторожности, которая отличает выживших. – Свободно, – кивнул я. Он сел, поставил на стол кружку с чем-то дымящимся. – Меня Сургуч зовут, – сказал он просто. – Ты... ты тогда у ворот. Это был ты? – Было дело, – ответил я спокойно. – А я – Николай. – Просто Николай? Без клички? Я вздохнул, вращая свою кружку по столу: – Да, просто так. Ко мне пока ничего не приклеилось. – Приклеится, однажды, обязательно приклеится, – он чуть улыбнулся. – Спасибо. Не знаю, зачем ты это сделал, но... я обязан. – Нет. Никому ничем ты не обязан, – отрезал я. – Просто не люблю, когда вешают людей без разбора. Особенно за чужие грехи. Как ты сюда вернулся? Здесь же «Долг» хозяйничает.

Сургуч глотнул из кружки, глядя в пар. – Оружие нашел. В развалинах, недалеко отсюда. Старый, но живой «Вепрь». И документы на него – у одного бедолаги, который уже не нуждался... – он помолчал. – Сказал на посту, что потерялся, отстал от группы «Чистого Неба». Обыскали, ничего не нашли... и пропустили. А потом увидел, как они, судя по разговорам... контрабандиста ведут. С голубым лицом. Значит, нашли, что искали. И про меня забыли. – Повезло тебе, – констатировал я. – Не повезло. Мне помогли, – он посмотрел на меня прямо. – Спасибо.

Мы просидели еще час. Говорили мало, в основном молчали, слушая гул бара. Но это молчание было прочнее любых клятв.

С тех пор и началась наша история. Сначала просто пересекались в баре, кивали друг другу. Потом случайно оказались в одной группе, идущей на Свалку. Потом была та история с «Колобком» у Рыжего Леса, где он прикрыл меня от выскочившего из тумана кровососа, получив при этом порядочную царапину через весь броник. Потом я вытащил его из «электры», когда он по неопытности полез за артефактом без диэлектриков. Так, шаг за шагом, через спасённые жизни и общие костры, и сложилась эта дружба. Крепкая, проверенная Зоной. А «Светляк»... Что ж, артефакты приходят и уходят. А друзья – остаются навсегда.

— На Ростке… — повторил я, возвращаясь в настоящее. — Тогда всё казалось проще. — И опаснее, — добавил он. — Мы были зеленее. А Зона — злее. А теперь… — Он махнул рукой, очерчивая вокруг костра бескрайнее, дышащее болото. — Теперь всё то же самое. Только лица другие. И вопросы… куда сложнее. Мы снова погрузились в молчание, слушая треск поленьев. — Так почему же ты исчез? — спросил я наконец, нарушая тишину. — По-настоящему. Не из-за бандитов же. Он вздохнул, и этот вздох был долгим и уставшим. — Потому что в Зоне, Коль, иногда случаются вещи… которые не вписываются в картину. Странные. Не по сценарию. И те, кто эти сценарии пишут, очень не любят, когда актёры начинают импровизировать. — «Странное» — это как? — прищурился я. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел не шутку, а серьёзность, граничащую с озабоченностью. — А что ты считаешь странным в последнее время? Я хмыкнул. Ну что ж. Разговор созрел сам собой. — Репейник, например. Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я, зная его, уловил это мгновенное напряжение в плечах, в взгляде. — Ты тоже слышал про него? — спросил я, пристально наблюдая. — Слышал, — кивнул он, отводя глаза к огню. — От одного чистонебовца, у костра. Тот красочно, с придыханием, рассказывал, как видел его. Правда, издалека. И то, говорит, хватило. — И? — подтолкнул я. — И я понял, что этому парню крупно повезло, что он не подошёл ближе. И что мне стоит сделать вид, будто я ничего не слышал. Он сделал глоток остывшего чая, поморщился. — Слишком странный артефакт, Коль. Не по нашей части. Говорят, вещи творит с владельцем… страшные. Не то чтобы убивает. Хуже. В Зоне есть такие штуки — будто нарочно созданные, чтобы напоминать: ты здесь не хозяин. Ты — гость. И гость незваный. Такие вещи не любят лишнего внимания. А если внимание появляется — значит, кто-то очень хочет эту вещь. Или очень боится её. — А теперь внимание появилось, — констатировал я. — Осторожное, без имён, через третьи руки. Что, собственно, и смущает больше всего. Сургуч хмыкнул, коротко и сухо. — Значит, его вспомнили не те люди, которые должны были о нём помнить. Или вспомнили те, кто должен был забыть. Я решил выложить всё. — Мне предложили помочь его найти. Через посредника. Очень… специфического посредника. — Прямо таки? — брови Сургуча поползли вверх. — Почти. Всё обставлено так, будто я сам должен догадаться, чего от меня хотят. Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Таким, каким смотрят на мину, которую предстоит обезвредить. — И что ты думаешь? Я не ответил сразу. Дав себе время собрать мысли в кучу. — Думаю, что если бы это была обычная охота за артом — разговоров было бы меньше. И посредников не было бы вовсе. Если это учёные — меня бы предупредил Профессор. Если кто-то извне заходил через наёмников — Морокай, у нас с ним связи, он бы знал. А так… Чувство, будто жуёшь жвачку, которая не сладкая и не мятная, а какая-то… безвкусная. И прилипла к нёбу.

Я помолчал, глядя, как искра уносится в небо. — Но я бы сам глянул. Раз играют, оставаясь в тени, значит, имеют для этого ресурсы и причины. А это значит, что артефакт не такой уж и простой. И не такой уж и дешёвый. А где большие деньги или большие тайны — там всегда пахнет большими проблемами. И мне, как человеку дотошному, интересно, чем же это все-таки пахнет. — Верно, — кивнул Сургуч. — И ещё я думаю, что если ты полезешь туда один — это будет не просто глупо. Это будет самоубийственно красиво. Как в плохом романе. Я усмехнулся. — А если не один? Он наконец улыбнулся по-настоящему — той самой лёгкой, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его лицо моложе и беззаботнее. — Тогда это будет просто чертовски опасно. Как мы любили. Помнишь, как за «Колобком» у Рыжего Леса гонялись? Я протянул ему пустую кружку. — Я за Репейником пока не иду, — сказал я, и внутри разлилось тёплое, почти умиротворяющее чувство уверенности. Старое, знакомое. Чувство, когда за спиной есть надёжный ствол и надёжный друг. — Сначала хочу понять, почему он всплыл. Кому и зачем он нужен. Нужна информация, не слухи, а чистые факты. — Правильно, — одобрительно кивнул Сургуч. — Потому что такие артефакты просто так, для коллекции, не всплывают. Они кому-то для чего-то нужны. Остро. Это не «Золотая Рыбка», которую можно продать какому-нибудь чудаку-олигарху на витрину в Нью-Йорке. Здесь дело другое, темнее. Он помолчал, разглядывая свои ладони, и добавил тише, но очень чётко: — Слушай, Коль. Если решишь идти — я с тобой. Не из корысти. Не из любопытства даже. Просто потому что это ты. И потому что если тебя послали туда, где пахнет самоубийством, то мне интересно, кто и зачем это сделал. И как мы ему можем… насолить. Я кивнул. Слова были излишни. Он улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было всё: и понимание, и готовность, и та самая сталакерская и дружеская солидарность, которая крепче любых контрактов.

Костёр мерно потрескивал, выбрасывая в влажный, тяжёлый воздух болот снопы румяных искр. И Зона вокруг молчала. Но это было то самое молчание, которое громче любого крика. Где-то далеко, за горизонтом камышей, за пределами видимости и слуха, кто-то, возможно, уже тоже искал Репейник. Но уже по своим, тёмным причинам. Посидев ещё с полчаса, поболтав о пустяках и обменявшись последними новостями (кто погиб, кто сошёл с ума, кто неожиданно разбогател и так же неожиданно исчез), мы попрощались. Без лишних слов, без рукопожатий — просто кивнули друг другу и разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Так в Зоне проще. Так безопаснее для обоих.

Сургуч ушёл к северной кромке Отмелей, туда, где радиоприёмником иногда можно поймать чужие, зашифрованные разговоры, временами - пули и ещё реже — правду. А я — на восток, вглубь болот, к тому месту, где, по его словам, обосновался Талый. На прощание он дал точные, выверенные указания: — Он там, в старом охотничьем домике, почти полностью утонувшем. Полтора километра по компасу на восток-северо-восток от кривой сосны с обломанной вершиной. Крыша перекошена набок, но печная труба цела. Если увидишь дым — он дома. Если нет — всё равно проверь. Он мастер делать вид, что его нет. Или что ты ему не нужен. Я поблагодарил и пошёл своей дорогой. Болота за Отмелями были уже другими. Не сплошняком, а чередой ловушек и передышек. Полосы сомнительной тверди, поросшие чахлым кустарником и бурой травой. Земля здесь ещё держала вес, но уже обдумывала, стоит ли это делать. Потом запах резко менялся. Воздух становился влажным, густым, как кисель, с непередаваемой смесью запахов: цветущая тина, гниющее дерево, старая ржавчина и что-то сладковато-противное, что могло быть разложившимся телом или цветком-мутантом. Я шёл медленно, выверяя каждый шаг. Вода вокруг не просто стояла — она жила. Плескалась, дышала, пускала пузыри. Иногда казалось, что всё болото слегка приподнимается и опадает, как гигантская грудь спящего чудовища. Кочки были предательски обманчивы. Некоторые, казавшиеся хлипкими, держали уверенно. Другие, с виду надёжные, покрытые мхом, проваливались под ногой, засасывая сапог в ледяную жижу. Я запоминал их не по виду, а по ощущению — лёгкой упругости или зыбкой податливости под палкой. Так было надёжнее. Где-то слева, метрах в тридцати, тихо хлюпнуло. Но не от ветра - звук был тягучий, влажный, словно что-то большое и неуклюжее вылезало из грязи. Я замер, медленно сняв автомат с предохранителя. Из густых зарослей жёлтого, почти выцветшего камыша справа вышла Плоть. Она появилась не спеша, лениво, будто не была уверена, стоит ли вообще тратить силы на показуху. Серая, приземистая, ростом с крупную собаку, но массивнее, плотнее. Её туловище, лишённое чётких контуров, будто текло, переливаясь комками мышц и жира под кожей, покрытой редкой щетиной и буграми старых шрамов. Морда была перекошена набок, один глаз (два других заплыли бельмом) смотрел тупо и без интереса. Ноги, больше похожие на хитиновые клешни, глубоко увязали в иле. С брюха её стекали струйки мутной воды и тины. Она не была голодна до безумия — просто живая. Просто была. Плоть — один из самых старых и самых печальных мутантов Зоны. Слухи, подкреплённые обрывками документов из лабораторий, гласили, что это — результат чьей-то безумной попытки «адаптировать» сельскохозяйственных животных к условиям Зоны. Облучение, инъекции, грубое вмешательство в генетику, выбраковка за выбраковкой. Что сломалось первым — физиология или сама идея, — уже не имело значения. Тела подопытных разбухли, формы расплылись, вместо копыт выросли острые, цепкие наросты, а разум деградировал до примитивной, злобной жажды существования. В итоге получились живые ошибки, которые не успели или не захотели утилизировать. И Зона, как всегда, довела эксперимент до своего, чудовищного конца, запустив его в тираж. Мы смотрели друг на друга. Я не поднимал оружия навскидку. Она не делала резких движений. В Зоне иногда достаточно просто понять намерения. Её единственный глаз обвёл меня медленным, апатичным взглядом, оценивая угрозу и потенциальную хлопотность добычи. Видимо, сочла, что овчинка не стоит выделки. Плоть фыркнула, выбросив из ноздрей сгустки слизи, развернулась с удивительной для её массы ловкостью и, ломая стебли рогоза, ушла вглубь зарослей. Я дал ей уйти. Стрелять тут — значит, оглашать своё присутствие на всю округу. А если позовёшь тех, кто услышит выстрел, то вскоре могут не услышать уже тебя самого. Домик появился впереди неожиданно, как мираж. Одноэтажное, крохотное, однокомнатное строение, которое за прошедшие десятилетия болото буквально приняло в себя. Стены, когда-то, наверное, бревенчатые, теперь почернели, обросли мхом и лишайником, вросли в топь под неестественным углом. Казалось, вода специально расступилась, оставив крошечный островок суши — жалкие несколько квадратных метров с покосившимся крыльцом с ломанными перилами и кирпичной трубой, торчащей из провалившейся крыши, как последний палец утопающего. И из трубы шёл дым. Тонкий, сизый, почти невесомый. Я не стал подходить сразу. Слишком уж это место выглядело… приманкой. Сел на корточки в последних зарослях камыша, наблюдая. Следов на едва заметной тропинке, когда-то ведущей к крыльцу, было мало — несколько свежих вмятин от сапог. Талый умел жить так, будто земля под ним не помнила его веса.

— Я знаю, что ты тут, — сказал я негромко, но чётко, поднимаясь во весь рост. — И ты знаешь, что я не враг. Я пришёл просто поговорить. Молчание было мне ответом. Длинное, тягучее, а потом дверь скрипнула. Не резко, а медленно, нехотя, будто её открывал не человек, а сама тишина. Из темноты проёма вышла фигура, в которой с первого взгляда угадывался Талый. Он двигался не как живой человек, а как марионетка, бережно несомая хозяином, который боится, что нити порвутся. Длинный, до пят, плащ из грубой, выцветшей ткани. Капюшон, натянутый так низко, что лица не было видно вовсе. Тёмный, толстый шарф обматывал шею и нижнюю часть лица. Он вышел на крыльцо, постоял секунду, затем кивнул в сторону двери — коротко, почти неразличимо пригласил войти. Внутри пахло сыростью, дымом, сушёными травами и чем-то ещё — лёгким, едва уловимым запахом мороза. Не зимней свежести, а того замогильного, склепного холода, что выходит из глубоких подземелий. Обстановка была более чем аскетична: сетчатая армейская койка с тонким, потёртым матрацем, старый деревянный стол с исцарапанной до белизны столешницей (казалось, он помнил времена, когда здесь ещё жили люди, а не сталкеры), да массивная кирпичная печь-голландка, занимавшая половину комнаты. В её открытой топке плясали живые языки пламени, вырываясь из-под конфорок, отбрасывая на стены сумасшедшие, прыгающие тени. Талый сел на табурет прямо перед печью. И первое, что он сделал, — протянул к огню руки. Ладони с тонкими, почти прозрачными пальцами он расположил прямо над самыми яростными языками пламени. И не дёрнулся. Кожа на костяшках побелела, потом покраснела, но он не отводил рук. Лицо его, которое я наконец-то разглядел в свете огня, было бледным, восковым. Щёки впалые, нос заострённый, с синеватым оттенком, как у долго лежавшего в холодной воде трупа. И только глаза… Глаза были живые. Слишком живые. В них плясали не просто отражения пламени — казалось, внутри самих зрачков горел какой-то собственный, холодный, неземной огонь. Взгляд был остекленевший, устремлённый сквозь тебя, сквозь стены, в какую-то свою, незримую даль. — Тебя Сургуч прислал, — сказал он, констатируя, не глядя на меня. Голос был именно таким, каким я и ожидал: сиплым, низким, будто скрипом льда под тяжестью. Словно голосовые связки тоже когда-то замёрзли и уже никогда не оттаяли до конца. — Нет. Он только сказал, где тебя искать. И то — неохотно. — Это одно и то же, — парировал Талый, не меняя интонации. — Пить будешь? Я просто кивнул. Он, не отрывая рук от огня, ногой пододвинул ко мне другой табурет. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев. Он держал жестяную кружку с чем-то тёмным обеими руками, прижимая её к груди, словно это был единственный источник тепла во вселенной. — Я много слышал о тебе, — осторожно начал я, делая вид, что пью. Жидкость оказалась безвкусной, маслянистой, чуть терпкой, как отвар коры. — И что сейчас обо мне болтают люди? — спросил он, и в его голосе прозвучало не любопытство, а усталое презрение. — Разное. Что ты выжил в «ледянке». Что ты… особенный. — Я в ней остался, — поправил он спокойно, наконец оторвав взгляд от пламени и устремив его на меня. Взгляд был тяжёлый, пронизывающий. — Просто тело моё вышло, а остальное… остальное там. И оно мёрзнет. Постоянно, жутко мерзнет. Я не стал уточнять. В Зоне есть вопросы, которые задавать — всё равно что ковырять открытую рану грязным ножом. Разговор не клеился, висел в воздухе, как тот сизый дым в трубе. И я решился на главное. — Скажи, ты слышал про Репейник? Он замер. Не резко, не как испуганный, а как человек, который наконец-то услышал вопрос, которого ждал, и теперь решает, как на него ответить, чтобы не налгать, но и не сказать лишнего. — Слышал, — выдохнул он наконец, и в этом выдохе был лёгкий свист. — Зачем он тебе? В Зоне артефактов, как грязи. Красивых, страшных, полезных, смертельных. Зачем лезть за тем, про который даже слухи шепотом передают? — Меня… попросили его найти, — сказал я, выбирая слова. — Через третьи руки. Очень намёками. Он медленно, с преувеличенной осторожностью поставил свою кружку на плиту рядом с топкой. Звук жести о кирпич был громким в тишине. — Если тебе его предлагают искать, значит, кто-то очень хочет, чтобы ты исчез. Причём красиво. Со смыслом. — Почему «красиво»? — не понял я. — Потому что он не убивает. Не разрывает, не сжигает. Он… оставляет. Как я был оставлен. Только… по-другому. Говорят, это гораздо хуже Ледянки. Меня пробрала холодная мурашка. Не так от его слов, как от тона. В нём не было страха, но была уверенность. Уверенность выжившего, который знает, о чём говорит. — Как это? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Талый усмехнулся. Это было страшное зрелище — его губы растянулись, обнажив жёлтые, неровные зубы, но глаза остались такими же мёртвыми, ледяными. — Вот это правильный вопрос. Но ответа на него я не дам. Не потому что не доверяю. — Он снова посмотрел на меня, и в этот раз взгляд был осмысленным, оценивающим. — А потому что хочу посмотреть, зачем тебе это. Интересно. В Зоне важнее не цель. Важнее — причина. Искренняя причина. У тебя она есть? Или тебе просто заплатят?

Мы снова погрузились в молчание. Казалось, само болото затаилось за стенами, слушая наш разговор. Талый вдруг, резким движением, протянул руку прямо в пламя. Я инстинктивно дёрнулся вперёд, но остановился. Он держал ладонь в самом центре огня. Пламя лизало кожу, обвивало пальцы. Он не моргнул. — Осторожно! — вырвалось у меня. Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось что-то человеческое — смесь отчаяния, боли и горькой иронии. — Оно не горячее, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Понимаешь? Просто светится. Я не чувствую его. Вообще. — Он убрал руку. Кожа была красной, на ней выступили волдыри. Но он смотрел на них с таким же равнодушием, как на узор на стене. — Вот холод — он честный. Он никого не обманывает. А это… — он кивнул на печь, — это обман. Красивый, яркий, но обман. После той аномалии… всё стало обманом. Кроме холода. Он снова обхватил кружку, прижался к ней лбом, будто пытаясь вобрать в себя хоть каплю тепла, которое уже не мог ощутить. — А Репейник? — мягко вернул я разговор в нужное русло. Талый усмехнулся, но теперь уже беззлобно, почти по-дружески. — Он похож. Не по температуре. По… сути. Его нельзя держать долго. Он меняет края. У вещей. У пространства. У мыслей. У людей. Он искажает восприятие. Делает близкое далёким, а чужое — своим. Искажает самое ценное — понимание того, что есть ты, а что — не ты. И у тебя, и у всех вокруг. Он не артефакт. Он — заблуждение, ставшее материей. — А где он может быть? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт холодок, не связанный с сыростью болотного воздуха. Он покачал головой. — Не «где». Скорее когда. Он проявляется не в месте, а в моменте. Когда реальность где-то истончается. Но если искать место… — он замолчал, закрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри. — Тёмная Долина. Старый химсклад. Не тот, что все знают, куда водят экскурсии сталкеров-самоубийц. Другой. Его как будто не любят вспоминать. Даже местные, даже те, кто там родился. Я… видел его там. Мельком. И то — хватило. — А как он выглядит-то? — настаивал я. Талый открыл глаза. В них было предупреждение. — Узнаешь. Почувствуешь. Там, где воздух пахнет не гнилью и страхом, а… прошлым. Конкретным, липким, как старая краска. Где металл не ржавеет, а крошится в пальцах, как сухой хлеб. Где тени ложатся не от света, а от памяти. Если почувствуешь, что тебе хочется не убежать, а… остаться — просто сидеть и смотреть в одну точку — значит, он близко. Очень близко. Он наклонился ко мне, и от него пахнуло холодом старого склепа. — И ещё. Иди не напрямую. Зона не любит прямых линий. И Репейник — тем более. Он любит, когда к нему приходят окольными путями. Когда думают о чём-то другом. Он как сон — чем больше пытаешься его поймать, тем быстрее ускользает. В этот момент болото снаружи вздохнуло.

Но это был не шальной порыв ветра. Вода за небольшим помостом у крыльца пошла тяжёлой, медленной волной. Потом камыши впереди дрогнули разом, как по команде. Я уже вскидывал автомат, когда из зарослей, с громким, хлюпающим рыком, вырвалась другая Плоть. На этот раз она была крупнее. Намного. Ростом почти с человека, раздутая, асимметричная. На её морде, вернее, на том, что её заменяло, было три глаза — два маленьких, тупых по бокам и один большой, налитый желтоватой мутной злобой, по центру лба. В её движениях не было и тени колебаний — только прямая, слепая агрессия. Она рванула к домику сразу, не раздумывая, запрыгнув на ветхое крыльцо с такой силой, что старые доски затрещали и одна перекладина сломалась, как спичка. Она неслась, не замечая препятствий, ломая поручень, будто тот был сделан не из морёного дуба, а из гнилого льда. Я выстрелил почти в упор, с колена. Короткая очередь в центр массивной грудины. Плоть споткнулась, фыркнула, из ран хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Но не упала. Сделала ещё шаг. Второй. Её злобный центральный глаз был прицелен прямо на меня в дверном проёме. Она была уже в трёх метрах. Талый не шевельнулся. Сидел спиной к двери, грея руки над огнём. — Ещё, — сказал он абсолютно спокойно, как будто комментировал погоду. Я сделал шаг вбок, уходя с прямой траектории, и нажал на спуск ещё раз. Одиночный. Прицельно. Пуля ударила чуть ниже центрального глаза, разнеся кость и мягкие ткани. Плоть дёрнулась, как на невидимой нитке, издала хриплый, булькающий звук и рухнула на бок, съезжая с разрушенного крыльца в воду. Глухой всплеск, брызги грязи и тины, забрызгавшие порог и мои сапоги. И снова тишина. Густая, оглушительная. Я перевёл дух, почувствовав резкий запах пороха, смешавшийся с болотной вонью. Обернулся к Талому. Тот по-прежнему сидел неподвижно. — Ты даже не вздрогнул, — констатировал я, меняя магазин. — Я уже видел её, — ответил он, не оборачиваясь. — Минут за десять до того, как ты пришёл. Она вышла из трясины там, за кривой ольхой. — Почему тогда не сказал сразу? — не удержался я. Он наконец повернул ко мне своё бледное лицо. В глазах играли отражения пламени, но за ними была пустота. Не пугающая, а… безразличная. — Тогда бы и ты, и она пошли бы иначе. Ты бы приготовился заранее. Она, возможно, почуяла бы это и напала с другой стороны. Реальность сложилась бы иначе. Но реальность должна была сложиться именно так. Просто и эффективно. Я вытер ладонь о штанину. — Ты опасный тип, знаешь? — сказал я без упрёка, просто констатируя факт. — Нет, — покачал он головой. — Я просто не такой, как ты. Не такой, как все. Я… несинхронный. Живу на несколько секунд впереди или позади. Это не дар, скорее последствие. Как шрам. Он встал, подошёл к плетёной корзине в углу, достал оттуда охапку сухого тростника и подбросил в печь. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо, на котором не было ни страха, ни радости, лишь вечная, усталая отрешённость. — Если решишь идти — иди. Но запомни: после Репейника люди либо начинают слышать Зону так, как не слышал её никто… либо… — он запнулся, подбирая слово, — либо им становится всё равно. А безразличие здесь — смертельнее любой пули. И ещё… если увидишь Сургуча — скажи ему, что холод никуда не делся. И что «та штука» не помогла. Он поймёт. Я кивнул, поняв, что разговор окончен. Больше я здесь ничего не получу. Да и не нужно было. — Спасибо, — сказал я искренне. — Не за что, — ответил он и снова уставился в огонь, протянув к нему руки. — Мне не за что благодарить. И нечего терять. Когда я уходил, дым из кривой трубы всё ещё поднимался тонкой струйкой. Так, будто ему не было нужды ни в воздухе, ни в тепле, ни в чьём-либо разрешении. Как дыхание самого болота. Идти в Тёмную Долину мне не хотелось категорически. Места там были гиблые, с дурной славой даже среди бывалых. Но идти было надо. Это я понял уже окончательно. Талый не дал мне чёткой информации, но дал нечто большее — представление. Репейник был не просто артефактом. Он был явлением. Опасным, искажающим саму реальность. И тем важнее было заполучить его раньше других. Ладан говорил что-то про то, что скоро станет «поздно». Если он не блефовал (а в его голосе слышалась неподдельная, личная тревога), то счёт мог идти уже не на дни, а на часы. Что-то должно было случиться. Что-то важное. И Репейник был в этом как-то замешан.

От домика Талого я ушёл, не оглядываясь. Не из-за страха или суеверия. Просто в таких местах не принято смотреть назад. Иногда Зона воспринимает это как приглашение. Или как дерзость. А дерзить ей без нужды — последнее дело. Обратная дорога к своему хутору заняла куда больше времени. Болота словно не хотели меня отпускать. Приходилось петлять, обходить внезапно появившиеся зыбучие пятна, проверять каждый шаг. Пару раз нога уходила в жижу по самое колено, тянуло вниз с упорной, но беззлобной силой — Зона будто проверяла, не слишком ли я тороплюсь, не упускаю ли чего-то важного в своей спешке. У своего приземистого домика на окраине хутора я, как и положено, первым делом осмотрел периметр. Всё казалось на месте. Но ощущение, щекочущее затылок не исчезало. Не было явных следов — вытоптанной травы, сломанных веток. Были мелочи: чуть смещённая, не так, как я оставлял, доска у самого крыльца; примятая у забора трава не по моей обычной траектории движения. Кто-то был здесь недавно. Похоже, не лез внутрь, а просто… наблюдал. Стоял, смотрел. Может, это был Скрудж, хозяин этих развалин. Может, просто любопытный сталкер. А может… и нет. Может, тот самый «нездоровый интерес», о котором говорил Сургуч, уже начал проявлять себя. — Отлично… — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как по спине снова поползла знакомая ледяная змейка. — Просто замечательно. Я подошёл к двери, отпер тяжёлый висячий замок (символ надежды, а не защиты), толкнул скрипучую створку. Преодолев низкий порог прихожей, шагнул в главную комнату, в полутьму, пахнущую пылью, старой штукатуркой и моим собственным потом. Включил налобный фонарь. Яркий луч прорезал темноту, выхватывая из мрака знакомые очертания: печь, стол, койку, ящик со снаряжением… И я обомлел. На столе, посреди заляпанной клеёнки, лежал не положенный там предмет. Маленький, аккуратный, чуть поблёскивающий в луче света. Я подошёл ближе, не веря глазам. Это была гильза от патрона калибра 7.62x39. Но не простая. В неё был воткнут, будто в вазу, свежий, ярко-жёлтый цветок дикого лютика.