Огни в пустоте

Глава 1. Лужа

Некогда захотел Ворон поймать Луну.

«Нет ничего прекраснее твоих бездонных глаз», – прокаркал он ей и стал вить самую прочную в мире верёвку из шерсти горных сосен. Потом он послал снежную куропатку, чтобы она перекинула верёвку через Луну. Птицы слушаются Ворона, но он им не хозяин, ведь они сами создали себя из снов Крылатого, пыли и жижи.

Куропатка пролетела сквозь Луну и продела верёвку, как нить в игольное ушко. Концы Ворон привязал к Полюсу – вершине хрустальной горы в середине Долины. После этого он забрался по верёвке наверх и стал радоваться, петь и плясать на Луне, думая, что она теперь принадлежит ему.

Ей понравились его песни, но не понравилось на привязи, и она так сильно натянула верёвку, что сломалась гора, и кусок от хрустальной вершины повис в воздухе, раскачиваясь.

От того грохота проснулся Крылатый, что спал под горой с начала мира. И он был недоволен, что его разбудили.

(Расшифровка олушьего узора на деревянной бусине «Ворон, Луна и Крылатый» : «тёплая» сторона // «Артефакты Глубоколесья. Декоративно-прикладное искусство и мифология». – Королевская библиотека)

1. Лужа

Далеко-далеко, за сизым лугом, за бурым лесом, за каменной горой, за Малиновой рекой, посреди моровых болот в небольшой, но глубокой луже родился олушонок. Сначала разноцветные узоры на поверхности заволновались, задвигались, потом разомкнулись, и у берега вынырнули две маленькие руки. Они крепко ухватили свисающие пучки травы, подтянулись, показался запачканный маслянистой жидкостью острый нос, за ним блестящие чёрные глаза, мокрые вихры на голове, и вот уже вся Варона целиком выбралась и упала рядом. Она тут же вскочила на задние лапки, напоминающие птичьи, и принялась вытирать лицо листом мышиной мяты.

Название этих мягких серых листьев пока не было ей знакомо, а Вароной она стала сразу. Имя само проросло из тихого тёплого постукивания внутри, нарисовалось, и она прочитала его ещё тогда, когда не вполне зародилась, когда задумавшаяся лужа только-только кристаллизовала тот сердечник, вокруг которого может, если всё пойдёт хорошо, слепиться небольшой лесной олух.

Она немного потопала, пробуя силу лапок, и принялась бегать взад-вперёд, а потом бродить вокруг лужи, увязая и проваливаясь, размахивая руками, озираясь и шумно вздыхая.

Никто не приходил. Холод полз из-под низких еловых ветвей, сияли заросли незрелой беленики. Над кочками синих мхов беспокойно плясали топяные комарики, серебристый мох внимательно следил за их танцем, в чёрном мху что-то негромко чавкало, словно пережёвывало грязь. Тёмный лес громоздился со всех сторон, с равномерно светлого серого неба летели одинокие пылинки. Задрав нос вверх, Варона засмотрелась на них и вдруг тихонько пикнула тонким голосом. Потом она свистнула громче, но тоже ничего не произошло. Посидев ещё немного и покормив ягодами радужную трясину, она вскочила и попрыгала на мягкой кочке, а затем примерилась и перемахнула на соседнюю, и ещё на одну, и ещё, и так добралась до края мокрой поляны.

Мхи здесь уже не сочились влагой, не пружинили и не качались. Присев и заглянув под колючие лапы деревьев, Варона прислушалась. Не доносилось ни речи, ни щебета, ни пения, ни звона и стука – никакого шума, обычного в округе олушиного поселения. Она пробралась под ёлками куда-то вперёд и скоро стояла в окружении леса, а мёртвая тишина вокруг становилась всё более неправильной. Позади светлела приветливая мокрина с родной лужей, не такая уже и скучная, и, наверное, можно было вернуться и спокойно дожидаться. Однажды обязательно кто-то найдёт её, или вынырнет ещё олушонок, а двое это уже веселее, ну а троим и болото по колено. Варона схватила еловую шишку, швырнула в сумрак перед собой, издала протяжный свист и прижала уши от его громкости.

– Чего свистишь? Беду насвистишь! – зашипел недовольный голос неподалёку. Она подпрыгнула и завертелась на месте, пытаясь понять, кто говорил и откуда.

– Погулять нельзя, свистят… – Чья-то лохматая голова с бормотанием скрылась в нору у еловых корней. Варона открыла рот от восторга, подбежала и заглянула внутрь.

– Чего смотришь? Глаза высмотришь! – донеслось из глубины. – Одному побыть нельзя, смотрят… Свою нору выкопай и туда смотри!

Она отбежала и спряталась за дерево.

– Нору, – повторила она шёпотом.

Лесная почва – мягкая влажная пыль, перемешанная с хвойным опадом, мховой трухой и прелой листвой, – так и звала порыться, накопать борозд, натоптать следов. Но Варона потихоньку убрела дальше в лес, где скоро позабыла про строгие окрики, вовсю крутила головой, заглядывала под каждый куст и оббегала вокруг каждого пятнистого от лишайников валуна. Тёмные корни деревьев змеились, переплетались и зарывались вглубь, уходили неведомо куда вверх корявые стволы, упавшие гиганты чернели обломанными сучьями, по ним ползали длинноусые недружелюбные жуки, вывороченные пни нависали над яминами, в чьей глубине то поблёскивала вода, то светился огонёк или даже клубился дымок жилища.

Она больше никого не потревожила, а шла себе и шла, посвистывая и перебирая разные слова и звуки просто потому, что они ей нравились. Они были, как ягоды. У каждой лесной ягоды оказался свой особенный вкус, запах и цвет сока, который она наносила пятнышками на камни, на деревья или прямо на себя, расписывая узорами и пушистую шкурку, и руки, и лапки-ноги. Узоры потом можно было прочитать и так узнать что-то новое, это стало для неё весёлой игрой. Слова тоже иногда складывались в узор: рифму или даже песенку.

Мерцали облака мошкары, тёплые сухие пригорки манили всё новыми ягодами, влажные низинки – не мокрины с маслянистой жижей, а обычная сырь – прозрачными родниками с переливающимися на дне камешками и ракушками. Приходилось то запрокидывать голову, чтобы осмотреть все огромности леса, то вставать на четвереньки и проползать завалы упавших деревьев и колючие заросли, то прыгать через ручьи или, оскальзываясь, булькаться прямо в воду. Её лапки устали и заспотыкались, тогда она присела, чтобы отдохнуть.

Разная мелкая живность шмыгала то здесь, то там в синеватой и серой редкой лесной траве. Тишина стала привычной и не пугала. Варона заскучала, не успев сосчитать пальцы на обеих руках. Она вскочила, подобрала лёгкую ветку, с которой смешно висела лишайниковая борода, помахала ею, развеселилась и пошла дальше, чирикая и сочиняя мотив, под который быстрее шагалось. Так Варона ступила в заросли высоких папоротников, а они колыхнулись и скрыли её.

Изнутри заросли оказались не тёмными, а хорошо освещёнными и обитаемыми: целое грибное семейство уставилось на Варону. Она повернулась и попробовала пойти назад, но крупный гриб вырос прямо перед ней:

– По нас пришла?

Варона остановилась. Гриб тоже стоял и молчал, наверное ждал ответа. Она не поняла вопрос, но казалось крайне важным хоть что-нибудь произнести:

– А вы здесь живёте? – прошептала она.

– Мы здесь живём.

– У вас здесь красиво…

Грибы молчали. Над самым рослым начали толкотню мушки.

– И уютно, – совсем неуверенно добавила она.

– Найди себе своё место! – заскрежетали они все одновременно. Толкунцы разом взлетели вверх и спрятались в папоротнике. – Красивое! – И уютное! – А здесь не ходи! – Грибницу топчешь! – Дышишь! – Такая маленькая, а уже с палкой!

И грибы двинулись к ней со всех сторон.

Варона повернулась и побежала между папоротников, не оглядываясь, стараясь никого не задеть и не споткнуться о блестящие крохотные шляпки, то и дело выскакивающие на пути. Они пищали и скрипели вслед.

Она остановилась, когда уже давно миновала заросли, упала несколько раз через корни и в грязь, сломала ветку и потеряла её, и совсем выдохлась. Забившись под пышный куст синики, Варона лежала на животе, вжимаясь в мох и стараясь дышать потише, чтобы никто не заметил её и не прогнал.

– Ну и пыхтишь! – Раздалось сверху.

Она зажала руками рот и засопела носом. С куста посыпались капли, упала и растеклась соком ягода, а следом шлёпнулся крупный розово-коричневый червяк.

– Ты здесь живёшь? – чуть не заплакала она.

– Нет. Тут никто не живёт. Тут твань. Гниль! – Червяк ловко заворачивал в лист переспевшую ягоду.

– Какая гниль?

– Вишь, забродила. И я жеж Бродяга... – Тут он наконец повернулся к ней, рассмотрел крохотными точками глаз и прошамкал: – А ты кто хоть?

– Я Варона.

– Лежишь, значит, Варона, и себе никаких? Шмыг под кусток, и трава не расти?

Варона растерянно молчала.

– Что ушами трясёшь, слышишь-то чего? Домой иди, говорят тебе. Там делом займись.

– У меня нет дома.

– У всех есть. Окромя Бродяги. – Он отвернулся и стал лепить себе на горбик получившийся узелок. – А тут нечего. Не твоё место.

Бродяга пополз прочь, вытягиваясь и стягиваясь, и его узелок скоро перестал мелькать среди кочек пожухлой мшанки.

Снова лес залило тишиной. Вокруг и впрямь пахло сырью и болотиной. Поплыл туман, медленно затекал он под каждую корягу, под каждый куст, ища тех, кто прячется, чтобы обнять их, запеленать в молочно-белом покрывале, утащить в трясину и утопить там навсегда. Болотная трясина это совсем не та живая, подвижная жидкость, вытопленная из сердца земли, что может породить живого олушонка, или принять в себя олуха пожилого и обновить его, залечить прорехи и поломки, если ему самому или мастерам в стае не удалось хорошо их заштопать. Всегда можно прийти к луже, к любой, но лучше природной – той, что давала жизнь хотя бы однажды, – и нырнуть. Но утонуть в болоте! Это по-настоящему страшит любого олуха, когда и выбраться нельзя, и уплыть к самым глубинам, где переливается жижа, не получится. И пронижет тогда настоящая гниль, и даже сердечник заржавеет и рассыплется. Сожрёт его болотина, переварит. Страшнее седой плесени: та медленнее берёт, и побороться можно, а в трясине начнёшь барахтаться – быстрее затонешь.

Ничего этого не знала Варона. Она смотрела на туман и ей хотелось и плакать, и петь, но подходящих этому месту слов не было, пришлось искать и складывать новые. Напевая тихонько, она нащупала мотив, грустный, протяжный, и он ей так понравился, что она стала повторять его громче и громче, и казалось, что всё кругом прислушивается.

Тогда пришёл ответ. Он раздался из тумана, и он был пением. Настоящим пением, сложным, правильным, а слова звали к себе. Завертев головой, Варона быстро определила направление и, не раздумывая, кинулась в белое облако навстречу голосу.

Глава 2. Болото

Ворон с Луной понеслись по небу к краю Долины, а обломок горы тянулся за ними на привязи, пока не застрял в ущелье Первой Преграды. Тогда Ворон велел зверям перегрызть верёвку. Звери слушаются Ворона, но он им не хозяин, ведь они сами создали себя из снов Крылатого, пыли и жижи.

Все звери по очереди грызли и не смогли перегрызть её, и многие так сточили свои зубы, что теперь не едят друг друга, а только пьют воду. Тогда пришли железные волки Холодных гор и перекусили шерстяную верёвку, и Луна унесла Ворона за Преграду. Обломок хрустальной вершины покатился по ущелью вниз, упал в ледяную расселину и пробил её насквозь, но сам собою заткнул проход. Так появилась Полярная Дверь.

(Расшифровка олушьего узора на деревянной бусине «Ворон, Луна и Крылатый» : «холодная» сторона // «Артефакты Глубоколесья. Декоративно-прикладное искусство и мифология». – Королевская библиотека)

2. Болото

Небо к тому времени заметно померкло, и Луна, появившаяся из-за горизонта, едва обрисовывалась, но скоро засветлела в наступившем мраке. На её лице виднелись два глаза, один ниже другого, зрачки не спеша и вместе двигались из стороны в сторону: она рассматривала свой путь, иногда немного подаваясь вбок от особенно большого облака пыли. Отсветы далёких пока электрических вспышек ненадолго высвечивали и её, и сложные пейзажи облачных гор и ущелий. Собиралась гроза, а здесь, опираясь на редкие деревца, куполом уплотнялось влажное марево.

На болоте никогда не бывает совсем темно, даже самой тусклой ночью, когда и без того слабо светящееся небо вдобавок закрыто плотными облаками, неподвижными и разрядившимися. Воздух здесь свободен от пыли. От хилых деревьев нет защиты, но слой испарений хорошо избавляет от пыльной взвеси, обычной на сухих равнинах и нередкой в предгорьях, и даже может пролиться грязным дождём. К тому же любой мох питается пылью – и сухой, падающей сверху, и влажной, ставшей сырым войлоком или грязью по краю водоёма. Поэтому воздух болот кишит жизнью: шелестят стрекозы, комары и мошки сбиваются в облака и светят белым и зеленоватым, водные растения тянутся вверх, наперебой расцветают блюдцами, гроздьями сияющих сфер, скоплениями лепестков и тычинок, привлекая летающую живую пыль, а также производя её с щедростью.

Вспышки грозы насквозь просвечивали болотную марь. Тёмная вода, покрытая мутной плёнкой и усеянная угасающими останками мошкары, не отражала их. Она перемежалась островками земли, иногда основательной, а иногда плавучей, зыбкой, но всегда мокрой. По ним и пробиралась Варона, следуя за удаляющимся пением. Путь давался ей, цепкой, ловкой и лёгкой, без особого труда. Чистую глубокую воду она преодолевала, прыгая по широким листам болотных лилий, а в топях широко расставляла пальцы ног и бежала так быстро, что совсем не вязла. Она бы испугалась, узнав, какой глубины бывает такая трясина.

Из отступающей полосы тумана иногда ещё доносилось пение. Тот ускользал то в тростники, то за бугор, пронизывал насквозь заросли кустарников, и, наконец, скопился на большом острове, где, поколыхавшись, вдруг осел и впитался в землю. Песня исчезла совсем.

Остров казался прочным и сухим по сравнению с окружающей его трясиной. В центре он даже порос негустым лесом, когда-то живым, а сейчас почти облысевшим и подёрнутым неприятного вида клубками то ли волокон, то ли пены. Вздрагивая от громового шума сверху, Варона изо всех сил присматривалась к тому, что при вспышках виднелось под деревьями: что-то разноцветное и такое интересное, что она, переминаясь на месте, едва сдерживалась, чтобы не рвануть туда. Но между нею и берегом лежала тёмная жидкая грязь, откровенно страшная, и не было на ней ни водяных лилий, ни плавучих островков травы, ни хотя бы слоя ряски. Варона прикинула шаги до острова: много, мало? Очень много, но не чересчур. Тогда она взяла разбег и помчалась в веере брызг прямо по хлюпкой поверхности так быстро, как только могла.

Она рассчитала неправильно. Расстояние оказалось слишком большим, ближе к острову топь оказалась клейкой, и бег её опасно замедлился. Почувствовав, что влипает, Варона собрала все силы, прыгнула и упала на полузатопленные листья тростника, но их оказалось недостаточно, чтобы удержать даже её тельце на поверхности. Она поняла, что медленно тонет, и пронзительно заверещала. Небо ответило грохотом электрических разрядов где-то в недосягаемой вышине.

Вскоре Варона висела в грязи по плечи, распластав руки в стороны и стараясь не шевелиться. Кричать она больше не могла. Топь сдавливала со всех сторон и с каждым движением засасывала чуточку глубже.

– Что это здесь происходит? – пропел совсем рядом негромкий голос.

Она посмотрела вверх. Над ней склонилась сияющая в сумраке стройная фигура в холодно-белом одеянии. Прекрасные тёмные глаза на бледном лице глядели внимательно, брови озабоченно хмурились. Белые пряди волос шёлковым водопадом лились из-под головного убора. Вокруг посветлело, а ведь только что глухая ночь в сговоре с трясиной готовилась навсегда скрыть большую, но такую обычную для болот беду маленького глупого существа.

– Не шевелись, лапонька, сейчас мы тебя вытащим. – Сияющая чуть подобрала подол платья, наклонилась ниже, протянула длинную изящную руку, аккуратно подцепила Варону и медленно вытянула из грязи.

– А ты кто? – спросила Варона, вися перед лицом своей спасительницы. Та продолжала держать её и внимательно рассматривала со всех сторон.

– Вся перепачкалась, – сокрушённо заключила она и, держа олушонка чуть в стороне от себя, плавной походкой пошла вглубь острова.

Там она опустила её на травяную кочку, велела сидеть смирно, ушла и тут же вернулась с ведром воды и полотенцами, да не просто чистыми, а расшитыми цветными узорами. Она долго поливала Варону водой и тёрла ворсистой тряпочкой, и ей пришлось повозиться, ведь под слоем обычной грязи и тины прятались крепко въевшиеся в шёрстку сине-зелёные пятна от травы и разноцветные от ягод, и еловая смола, и даже толстый недовольный всеми этими купаниями клещ.

– Ты совсем мала, – причитала она, черпая холодную воду бледной ладонью и выливая Вароне на голову. Та фыркала и тёрла глаза. – Наверное, только вчера и вылезла из этой своей вонючей калюжи, бедняжка, но сейчас-то мы тебя накупаем, да вытрем-то полотенчиком…

– Калюжа! – Громко повторила Варона и засмеялась, а потом ухватила полотенце и рассмотрела яркие узоры. Вышитые вереницы фигурок рассказывали историю, которая ещё больше развеселила её.

– Тише! Кто смеётся громко, тот плачет горько. Я вот сейчас заверну тебя в одеялко, буду носить на руках, петь песенки и рассказывать сказки, а ты веди себя хорошо и зови меня мамушкой.

Уставшая Варона быстро пригрелась в мягком одеяле и открыв рот слушала и во все глаза глядела. Мамушка, уютно обнимая, пронесла её вдоль берега, познакомила с местами. Она была не единственной жительницей островка: под деревьями стоял небольшой лагерь лесных олухов. Увидев цветные палатки и хатки из войлока и веток, Варона тут же начала барахтаться и выбираться.

– Да, есть здесь и твоё неугомонное племя, детонька. – Она покрепче завернула одеяло вокруг олушонка. Пришли однажды и живут себе…

– Давай пойдём туда? Давай?

– Хозяева сейчас спят, отдыхают, не надо их беспокоить. Пойдём обратно, я покажу, как улитка прячет рожки.

Варона огорчилась и тоскливо смотрела на лагерь через мамушкино плечо, пока та уносила её.

Долго они гуляли, бродили по травяным лугам, поднимались на пригорки и всматривались в далёкий лес, спускались к берегу, пробирались камышами и тростниками, стояли над болотом. Варона услышала много песен, сказок и историй, и ещё больше их было ей обещано. Исполнялись они чудесно, она все запомнила и некоторые повторяла тонким голоском, а мамушка хвалила её и лишь иногда мягко поправляла. Уже давно настал день, и, быть может, тоже прошёл, и минула ночь, а может и не одна. Не каждая ночь достаточно темна, чтобы отличить её ото дня, и не каждый день достаточно светел, и не всегда они в одном и том же ритме послушно сменяют друг друга. Мамушка тоже сделала ей палатку, высокую и просторную: она накинула длинное белое покрывало на ветвь дерева, а внизу на мягкую почву положила одеяла и подушки.

Варона постоянно просила её снова сходить к лагерю, ведь там уже наверняка все проснулись. Один раз они всё же вернулись убедиться, что палатки стоят, как стояли, и снаружи никого нет. Она огорчилась сильнее прежнего, даже заплакала, но мамушка объяснила, что нельзя плакать, и нельзя быть такой нетерпеливой: это особое поселение для стареньких, которые долго жили и устали, и ни в коем случае не надо их беспокоить без приглашения, это невежливо.

Вблизи от деревьев стало видно, что те увешаны длинной паклей лишайников и растрёпанными шарами омелы, а почва под стволами покрыта то зелёными, то голубыми, то жёлтыми пятнами разнообразных плесеней. Мамушка ничего не сказала про них, только строго велела никогда не наступать ногами, чтобы не повредить нежные разрастания. Сама же она потом часто уходила к роще и подолгу там бывала занята – поднимала и опускала туман, носила воду и прелую траву, пела. Иногда просто стояла, молча и неподвижно.

– А теперь давай спать, ты устала и хочешь спать. Ложись, я тебя укрою.

Варона посмотрела на постель. Подушки отсырели и успели густо подёрнуться белым пухом, кое-где с маленькими чёрными точками-глазками. Она подула, и волна пушистой плесени колыхнулась в её сторону, несколько тонких гиф потянулись навстречу.

– Не бойся, это мукор, он безобидный. Смотри, ты ему нравишься!

Варона крепче обхватила прохладную белую шею и поджала ноги подальше от мукора. – Давай ещё гулять? – попросила она.

– Нет, пора спать!

– Пожалуйста, мамушка? Я совсем не устала, я не хочу спать.

– Не хочешь спать в своей кроватке, тогда оставайся на руках, что поделать с тобой, вот несчастье на мою голову, – ласково улыбнулась та. – Закрывай глаза и слушай, я спою тебе про багульник.

Раздалось такое чудесное пение, что закачались липкие пузырьки цветков смолёвки-дрёмы, наполнили воздух сладким ароматом, ещё слаще, чем от самой мамушки, а комары притихли и то ли расселись, то ли приклеились по стебелькам, заслушавшись.

Вароне стало нестерпимо скучно. Она задёргала ногами, сбивая опутавшее их покрывало, выгнулась и посмотрела на перевёрнутую вверх ногами картину: из болотистого неба свешиваются камыши и тростники, превращаются в чёрные косматые ветки. Между ними мелькают золотые искры, на концах висят белые сырые огни, и всё это окунается в пыльные волны. Они иногда вспыхивают изнутри ярко и беззвучно, а потом сразу отовсюду раздаётся строгое, недовольное ворчание.

– А откуда ты знаешь все эти песни, сказки?

– Знаю и знаю. Слышала.

– А где?

– То здесь, то там. Закрывай глаза, слушай и ни о чём не беспокойся.

Варона опустила ресницы, сквозь них лучше было видно игру крохотных огоньков в высоких кронах.

– Они мне очень нравятся, – прошептала она едва слышно. Мамушка не любила, когда её перебивают и отвлекают.

Глава 3. Липка

Крылатый спросил: «Кто Разбудил Меня?» Все испугались, притихли и попрятались, лишь Луна смотрела из-за гор одним глазом. Он огляделся и увидел, что мир прекрасен, но в нём нет порядка. Одни воюют с другими, другие пожирают прочих, и побеждает тот, кто оказался сильнее. Тогда Крылатый стал наводить повсюду порядок. Так у каждого появился свой дом, и никто уже не отнимал ни у кого жилища. Он дал одним горы, другим предгорья или холмы, кому-то достались просторные пустоши, а кому-то лес, или река, или озеро. И были такие, кому понравился порядок Крылатого, они захотели остаться рядом. С ними он построил Город вокруг своей хрустальной горы и забрался в неё обратно, но не смог уснуть, ведь он столько проспал, что выспался навсегда. И не только за себя Крылатый выспался, но за всех, оттого никому в Долине и не нужно больше спать.

(Расшифровка олушьего узора на деревянной бусине «Ворон, Луна и Крылатый» : окантовка // «Артефакты Глубоколесья. Декоративно-прикладное искусство и мифология». – Королевская библиотека)

3. Липка

Потянулись дни за днями. На острове ничего интересного не происходило, кроме новых сказок от мамушки. Она по-прежнему укладывала Варону спать на руках, потому что та боялась плесени. «Как маленькая», – умилялась мамушка. Но больше Варона развлекалась тем, что придумывала свои истории и песенки. Ещё она научилась терпеливо лежать в одеяле, прикрыв глаза, ведь лесным олухам не требуется сон, если только они не стары и не слишком устали. На руках её носили на прогулку. От грязного дождя они укрывались в своей палатке, которую мамушка потом тщательно стирала. От слишком близкой грозы тоже прятались, но в камышах, а не под деревом: хоть лес никогда не горит, само оно может обуглиться от молнии и упасть.

Варона часто вспоминала лес, иногда – родную лужу, но мамушка не любила слушать её истории. Она попробовала выкопать яму в земле, чтобы посмотреть, не наполнится ли та водой, а может быть даже жижей, но мамушка рассердилась, и пришлось всё закопать. Она долго упрашивала и уговаривала разрешить ей гулять самой, и однажды это разрешение было ей дано, но при условии не бегать быстро, не наступать и не падать в грязь, не подходить даже близко к трясине, не лазать за ягодами омелы и не ходить в олушиный лагерь без приглашения. Вдобавок мамушка поставила перед ней маленькие деревянные башмачки и велела надеть их, чтобы не ранить ноги.

– Обо что? – удивилась и огорчилась Варона.

Башмачки пришлось надеть. Бегать в них было трудно, и ходить-то получалось кое-как, но всё же стало повеселее. Варона теперь сама каждый день обходила остров, и не могла нагуляться. Она придумывала себе множество дел, но иногда просто снова и снова повторяла путь: по мшистому берегу мимо родника, через ухабистый луг, потом в тростники и краем рощи, где можно немного постоять и посмотреть на лагерь, прислушаться – вдруг приглашают? Затем в ягодники на холме, и через мокрый луг к другому краю рощи, а там уже дом, и опять мшистый берег. Постепенно протопталась тропинка.

Безжизненный лагерь в центре острова и пугал и влёк её, она не переставала думать и гадать, слонялась вокруг мамушки и расспрашивала и так и эдак. Та всегда бывала чем-то занята, а недавно принесла нитки и иголку, ножницы и тонкие спицы, пряжу и светлую ткань, и подолгу кроила и шила что-то, или вязала, как сейчас.

– Почему они лежат и спят всё время? Разве так бывает?

– Потому что устали. Ты маленькая и не знаешь забот, а жить трудно. Лес опасен.

– А лес везде? А здесь на болоте нет леса, значит тут не опасно? Не трудно? Ты можешь им помогать, как и мне.

– Лес не везде. Но где нет его, там гораздо, гораздо опаснее! Ничего там нет хорошего и весёлого, только сухость и пыль…

– А тут нет леса, но тут мокрость и гниль.

– …и маленькие олушата никому там не нужны, разве только съесть их. Ам – и проглотить!

– А кто их съест, кто?! – подскочила Варона.

– У нас на болоте тихо и хорошо, правда же? Олухам тоже понравилось, стало спокойно, видишь? Я помогла им перестать бояться и тосковать. Я охраняю их от всех опасностей теперь. Как и тебя, непоседа ты моя. Повтори-ка мне ещё раз ту колыбельную, что я утром пела.

– А все олухи пришли сюда? Или кто-то ещё в лесу остался и мучается?

– Останься сегодня тут, не уходи, снова ноги натрёшь. И повтори колыбельную.

– Я уже повторила, я помню её хорошо. А как я узнаю, что меня пригласили?

– Узнаешь. Я тебе обязательно скажу. Смотри, у меня всё готово! – Cзагадочной улыбкой мамушка встряхнула перед Вароной кружевным передничком.

– Какая красота, правда? Примерь, впору ли? Ты чересчур быстро растёшь.

Не успела Варона что-то ответить, как белой бабочкой на её голову вспорхнул чепчик и ловко завязался бантом.

– Вот теперь ты у меня настоящая красавица! Совсем как взрослая! Повернись? Покружись? Будешь у меня лучше всех! Не сутулься, выпрямись, втяни живот, не хмурься. Ты рада? – Мамушка сияла, поправляла и одёргивала то здесь, то там, и напевала. Бант душил, от него чесался подбородок.

– Да.

– Что надо сказать?

– Благодарю за заботу, – пробормотала Варона.

– Не за что. И вот что, милая, перестань поедать ягоды, ты от них увеличиваешься, и придётся всё шить заново. К тому же, они пачкают твои руки, а наряд и вовсе испортят. Давай договоримся, что теперь ты станешь обходить эти свои ягодники стороной.

Варона уже хорошо знала, что «давай договоримся» означает запрет, и лучше не спорить, потому что мамушка тогда или рассердится, или расстроится. Тут заранее не угадать. Но раскричится ли она, или сядет на берегу и станет завывать жалобно – вокруг всё затянет туманом, и нельзя будет пойти гулять. Она молча кивнула и пошаркала по тропинке в сторону луга.

Там, как обычно, надо было проверить, как поживают сверчки в камнях, потом разыскать расползшихся улиток и вернуть в загон. Она раскрашивала им раковины, и оказалось, что пропала жёлто-зелёная, пришлось бродить по траве в поисках, медленно и осторожно, чтобы не наступить на кого-нибудь башмаком. Трава-цеплянка любопытно тянулась к переднику и плашмя налипала на него, а чернокорень, репей и злые бадульки намертво впутывали семена в тонкое кружево. Варона зигзагами и кругами обошла весь луг, распевая особую улиточную песню, и на самом краю рощи замерла. Под ближним деревом стояло и смотрело на неё невиданное существо.

– Как ты сюда попала? По трясине не пройти. – Существо говорило тихо, даже печально. Это не вязалось с его обликом: красно-синяя куртка с узорчатыми рукавами, широкие штаны с цветными заплатками разных форм, и на голове мягкая с ниспадающими полями шляпа из валяного мха, поросшая мелкими жёлтыми цветами, с длинным переливчатым пером. Из-под шляпы блестели чёрные, как и у неё, глаза, и торчал тоже острый нос, но длиннее.

– Я Варона, я здесь живу и гуляю, – проговорила она. – А ты кто?

– Я Липка. Здесь стоит наш лагерь, здесь мы живём. Как ты сюда попала? Иди сюда, расскажи?

«Приглашение, наконец-то!», – обрадовалась Варона. Она выпала из влипших в мокрую почву башмаков, подбежала и, не в силах сидеть на месте, прыгая и бегая вокруг, размахивая руками стала рассказывать и в небольших сценках показывать всё, что с ней произошло.

Незнакомец ей сразу понравился, с ним было легко и понятно, и слушать он умел: то и дело вступал с замечаниями, спрашивал и переспрашивал, просил повторить. Он в основном сидел, вытянув ноги, под деревом, но иногда вскакивал и хватался за голову, восклицая, или ходил туда-сюда, раскачивая пером и цепляя им кусты вокруг.

– Ну вот, вроде бы ничего не забыла, а как тебя зовут, говоришь? – снова спросила она, запыхавшись, и села рядом, а её новый знакомый прилёг на траву. Он, казалось, устал.

– Я Липка. Мы, наша стая, пришли сюда давно, до неё. Той, которая тебя спасла. И до того, как болото вокруг стало трясиной, а потом ловушкой. В ней, наверное, утонула бы и тростниковая гать, но мы не пытались её строить, рубить тростник это же к худу, видите ли, «плохая примета»! А рубить деревья – табу. Да и давно уже никто ничего не пытался, вот в чём всё дело.

– Гать, что это? Гать! – хихикнула Варона.

– Да… – Липка задумчиво посмотрел на неё. – Не повезло тебе. Тебе бы в хорошую стаю. Там бы позаботились, всему научили.

– Мамушка обо мне заботится. Это она запретила вам строить? Наверное, из-за беспорядка и шума. И вы могли запачкаться или даже пораниться.

– Да нет… Это мы сами. Вот в чём всё дело.

– Послушай, раз вы лесные олухи, как и я, можно я буду жить с вами?

– Жить? Да, ты ведь хочешь жить. Но здесь жизни уже нет, Варонка. Разве не видишь, как я стар и обтрёпан? А другие и того хуже.

– А где они? Что они делают?

– Спят. Нет, не спят. Ничего не делают. Бесконечно спят. Не знаю, но не живут они больше! Я не могу их разбудить. Я и сам в основном сплю, но услышал тебя и смог проснуться.

– А они? А давай я их тоже разбужу? Пойдём! – Она вскочила и потянула его за рукав.

– Нет, что ты! – Испуганно воскликнул он. – Не надо тебе туда ходить! Слушай, она… мамушка твоя… она ведь скоро будет тебя искать, и здорово рассердится. Тебе стоит её опасаться. И нам стоило.

– Да нет, она добрая! – Варона вдруг вспомнила про оставленные где-то башмаки. – Я скажу ей, что нашла нового друга, она будет рада!

– Думаю, не будет. Она ведь запретила тебе к нам ходить, помнишь?

– Помню, – сникла Варона. – Но я совсем не хочу к ней, я хочу остаться здесь, и гулять теперь вместе! И разбудить всех! Хотя бы можно посмотреть, как они спят?

– Не надо. Тебе лучше держаться от лагеря как можно дальше. Я потом объясню, а сейчас беги. Как сможешь – приходи. Я постараюсь не спать, я вообще туда не пойду, буду где-то здесь. Придёшь?

– Да!

– Тогда беги. Я буду здесь.

Варона, постоянно оглядываясь, поплелась обратно. Шляпа скоро скрылась за высокими луговыми травами, и встреча показалась фантазией, выдумкой вроде тех, какие у неё сами сочинялись, когда она рассказывала мамушке про свои прогулки. Та всегда в конце отмечала, что это всё неправда, и, разумеется, так и было. Теперь хотелось немедленно вернуться и убедиться, что Липка не привиделся ей. Потоптавшись беспокойно, она снова вспомнила про обувь, отчего её рожица сморщилась в отвращении. Ноя и жалуясь вслух, она пошла искать по собственным следам.

Башмачки нашлись быстро, на левом прикрепилась жёлто-зелёная улитка, а след её изрисовал всё вокруг блестящими полосками и завитками. Варона осторожно выковырнула их из грязи и прямо так понесла улитку в компанию к остальным.

– А зачем я сейчас буду их надевать? – вдруг подумала она вслух. – Идти недалеко, но ведь чем быстрее, тем лучше. Можно надеть потом.

Идея выглядела отличной, но Вароне стало неловко. Она не хотела, чтобы мамушка знала про некоторые вещи, но было неприятно скрывать их. Вот и Липка говорит, что стоит опасаться... Мысли с облегчением переметнулись на другое, и она побежала, размахивая ботинками и обдумывая то, что поведал ей пожилой олух. Чего он так боится? Почему? Где нашёл такое перо? А как спят другие олухи в палатках, не сыро ли им? А мукор там не завёлся? Почему они спят? Все взрослые столько спят? Не живут? Она решила на всякий случай даже не закрывать глаза, а то вдруг заснёт. Немного полежать и как можно скорее прибежать обратно, и Липка всё объяснит, а она уговорит его осторожненько, одним глазочком посмотреть, что там в лагере. И рассказать, как построить себе такую хатку. Украсить по-своему, разрисовать ягодами… эх, ягоды-то теперь нельзя. Но если можно ботинки носить в руках, то может на время снимать и эту одежду? Она посмотрела на передник, теперь не вполне белый, а в цветных пятнышках от улиток. Не стоило их складывать в подол, запоздало подумала она. Но вообще-то почти и не заметно, и на самом деле так даже наряднее! Внутри тревожно сжалось, она поскорее обтёрла ноги о траву, обулась и нехотя пошла к завидневшемуся дому.

Глава 4. Летавка

Как приходит ночь тёмная да тихая,

Приходит в леса глухие, дремучие,

В болота топкие, зыбучие,

Так заколышутся ветви высоких деревьев, задвигаются.

Деревья те всем деревьям отцы,

И все другие деревья им кланяются.

А отчего деревья те всем деревьям отцы?

Оттого, что корни их шире леса раскинулись,

Целый мир крепят, чтобы не рассыпался.

А питает их вода горькая да солёная,

Пьют они воду Печаль-озера.

А вода того озера всей воде мать,

Всю её отдаёт, всю к себе берёт,

Целый мир поит, чтобы не рассохнулся,

Оттого вода того озера всей воде мать.

И нет той воды глубоче, и никому не сыскать его,

Во тьме оно лежит, в холоде.

А тьма та всякой тьме старшая сестра и всякую тьму учит.

И в ночи на тех деревьях огни расходятся

Летучие, цветом чистое золото,

И всяк тот огонь нам старший брат неотлучный.

Летят светляки, кругом пляшут,

Зазвенит – нашёл, что потеряно,

Руку тянешь – откликнется,

Позови – путь верный покажет,

Как моргнёт – так замри и не двигайся,

Как мигнёт, так назад беги, а он тропкой ляжет.

(Корни Мира (отрывок) // «Фольклор лесных племён». Т. 1 : Космогонические песни. Баллады. – Библиотека Ворона.)

4. Летавка

– Что ты натворила?!!

Варона попятилась назад, втягивая голову в плечи.

– Совсем не ценишь мой труд! Ты же обещала не трогать ягод!

– Я не трогала, это…

– Ты нагло обманываешь меня! Я не терплю обман, это омерзительно, как ты смеешь врать! Где ты была? Что ты делала?

Варона не знала, что сказать, и села на землю. С одной стороны, хорошо, что мамушка не плакала, с другой – никогда ещё она так громко не ругалась. Наверное, слышала разговор с олухом? Или догадалась про башмаки? Крик сбивал и путал мысли, хотелось убежать или закопаться, в глазах защипало от пронзительного злого голоса, который заполнял всё вокруг:

– Куда в грязь! Встань немедленно, лгунья.

«Я не лгунья!», – хотелось ответить, но она молчала, зная, что это не так.

– Нечего сказать? Останься теперь одна, помолчи и как следует подумай о своём поведении.

Мамушка завернулась в туман и уплыла к берегу, а потом исчезла из виду над болотом. Белёсой пеленой заволокло кругом так, что Варона едва видела свою протянутую руку.

Долго она сидела, сжавшись и замерев. Вокруг ничего не осталось, кроме белой мглы, и скоро она потеряла верх и низ, право и лево, потом себя, но продолжала неподвижно слушать тишину. Совсем ничего вокруг, только тишина. Слёзы пропали. Варона потрясла обвислыми мокрыми кружевами, противно облепившими голову, потёрла глаза, всё лицо. Помахала руками перед собой, пытаясь разогнать туман, он ей вдруг страшно надоел.

Она оказалась лгуньей, следовало подумать о своём поведении, от нечего делать стало думаться, и ей очень понравилось слово «своём». У неё, оказывается, есть и всегда было своё собственное поведение. Ногой об ногу сбросила она башмаки, дёрнула бант и сняла чепец, освободив пригнутые уши, стянула через голову передник, отряхнулась от налипающей влаги и направилась знакомой дорогой к лагерю.

Она быстро и уверенно шагала, чувствуя, как внутри что-то изменилось. Она делала то, что хочется, но не бездумно, как глупенький новонарождённый олушонок, а потому что сама так решила! Правильно Липка сказал, о ней должны заботиться, должны всему учить, а не орать на неё и всё запрещать! Слушаться, чтобы не огорчить никого? Нет уж! Несправедливо. Она сама разберётся, что делать, как и зачем.

В упоении Варона приплясывала на ходу, ловко перепрыгивала выныривающие из тумана камни, смеялась над притаившимися в траве ямами. Так, легко перемахнув через знакомое бревно, она и напоролась со всего маху на торчащие навстречу острые сучья поваленной ели.

Варона очень удивилась, здесь не было раньше никакой ели! Потом разозлилась: повиснуть, как мышиный гриб, когда появились действительно важные дела! С досадой сообразив, что подгнившее дерево могло рухнуть недавно, она выбралась из ломких веток и осмотрела повреждения. Дырка в бедре, и ещё обломок торчит прямо через плечо. Потянув ободранными руками, она неловко сломала его уже где-то внутри, и сучок сзади никак не получалось достать. Досадная и неприятная ситуация сбила с толку, что вообще в таких случаях полагается делать? Медленно приползло понимание, что все предыдущие неприятности пустяки, а вот теперь ее отругают и накажут по-взрослому. Самое горькое, она полностью подтвердила, как небезопасно маленьким бегать по лесу, особенно в туман. Кто не слушается, тот попадает в беду. «Липка!», – вспомнила она и, хромая, двинулась вдоль ствола к его вершине, ища, где смогла бы перебраться.

Она долго бродила в назначенном месте, и, наконец, наткнулась на того, кого искала: старый олух лежал на земле, подложив комок свёрнутой ткани под голову и прикрыв лицо шляпой, а вокруг него растеклось светло-серое пятно. Варона потрогала пятно ногой, оно скукоживалось и втаптывалось в почву, оставляя влажный след. Это выглядело страшновато, и она стала громко звать Липку, а потом, перепрыгнув прямо на него, пинать, толкать и орать, чтобы разбудить. Наконец тот зашевелился и сел, Варона свалилась, отползла от пятна и закричала:

– Что это, Липка, что это вокруг такое?

Он сидел, будто ничего не видя и не слыша, вертел головой и хлопал глазами, белые ушные кисточки вздрагивали и то складывались, то поднимались торчком, пока он не нахлобучил на них моховую шляпу. Потом разглядел Варону и вдруг улыбнулся ей, это была первая его улыбка, которую она видела.

– Привет, Варонка!

И, не обращая внимания на жуткое пятно, встал, отряхнулся тщательно, смахивая сероватые тающие ошмётки, сунул за пазуху свою тряпку и шагнул ей навстречу.

– Снова туман какой, а? Давай куда повыше, – и махнул рукой в сторону.

Они шли рядом, чтобы не потеряться. Липка ступал медленно и тяжело, но она хромала так, что стала отставать.

– Ты чего это? Ну-ка, покажи... – Он осмотрел прорехи, повернул её – ай-яй-яй! – выдернул из плеча и выбросил веточку. – Так не пойдёт, тебя надо заштопать. Пойдём, значит, за инструментом, уж не весь она у нас повытащила, что-то и не нашла.

Они шли теперь через лагерь, это Варона поняла по теням стволов, чернеющим в тумане, и по душной тишине. Разговаривать здесь не хотелось. Она начала было рассказывать, как умудрилась пораниться, но теперь молча ковыляла позади, и, когда он нырнул в выступившую из белой мглы сине-красную палатку, не последовала за ним. Он вернулся, прижимая к себе всё ту же линялую ткань, на которой спал, и обнаружил Варону в дверях соседнего домика. Связан тот был из хвороста и цветной тесьмы. Войлочная крыша, когда-то конусовидная, провалилась под влагой и тяжестью наросшей волнами подушки сизой плесени. Гнилушки, оставшиеся от внутреннего убранства, корзин и мебели, поросли безголовыми опятами и слабо освещали лежащую на груде истлевшего тряпья фигуру. Вся она была погребена под пышной массой такого же мукора, который когда-то захватил и её подушку и с тех пор гнездился там, ожидая, видимо, когда и она приляжет вот так же, в мягкую пушистую его прохладу. Из-под живого одеяла виднелся фиолетовый рукав с золотистой оторочкой, и безвольно свисала вниз бледная иссохшая кисть.

Липка молча потянул Варону в сторону, и они как могли быстро пошли к берегу. Она со страхом заметила, что его руки трясутся.

– А они все так...

– Все.

– А ты?..

– А я пока нет.

– Там есть место на холме, где вереск.

– Да, знаю.

На возвышении туман и правда не был таким густым. Нашлась скрытая кустами полянка, поросшая серым вереском. Варона позабыла и ссору с мамушкой, и свою беду, теперь её передёргивало от ужаса и отвращения. Мокрая шёрстка казалась грязной, хотелось хорошенько поваляться в росе, но она сидела тихо и смотрела на опустившего голову Липку. Влага собиралась на ветках кустарников, капала вниз.

– Не стало больше нарождений, – прервал он молчание. – Мы устали и обтрепались, мы слишком долго и трудно шли туда, где безопаснее всего, где нет пыли, нет странных путников, нет черведыр, нет… железных охотников и их механизмов. Мы потеряли скот, потеряли почти весь скарб, но нашли это место, хорошо защищённое место, и остались здесь.

Он обтёр руки о траву, сильно встряхнул их. Достал из мятой старой ткани, оказавшейся сумкой, длинный острый серебристый пинцет, шёлковые нитки и загнутую полукругом золотую иголку. Вдел нить, пинцетом вытащил из дырки в её плече кусочки коры и щепки, потом так же с другой стороны. Похмыкал, что шов стянет руку. Порылся в сумке, отыскал лоскуток, оторвал две маленькие заплатки, стал пришивать их к плечу Вароны крохотными стежками и рассказывать дальше.

– Только к мокринам надо было ходить далеко, не все решались на трудный путь, и мало кто возвращался. Ну а потом болота повело, они стали топью, а мы – слишком ветхими. Кто-то уже тогда плесневел. Те, кто первыми потерял интерес делать хоть что-то. Зачем делать? Вокруг одно и то же, и сначала лень, а потом безразлично. Ведь даже яркого Новодырия не видно здесь, под этой пеленой. Ты видела праздник Новодырия?

– Нет, – помотала головой Варона.

– То-то. Давай ногу теперь. Она пришла как раз тогда. Она почуяла. Но многие были рады, ведь она даёт утешение, даёт успокоение. Это Утешница, вот как её называют. Упокойница ещё одно её имя. Надо ли нам было её успокоение, как думаешь?

Варона пожала плечами. Плечо теперь двигалось, как и прежде, легко. Ей было очень жалко Липку и остальных, и мамушку тоже стало жаль. Варона часто сама утешала её, расстроенную непослушанием.

– Она просто любит, чтобы всё было хорошо и правильно. И чисто.

– Чисто? Ты видела, что она развела под деревьями? Ладно, ты права, мы должны были просто уйти, да и с ней можно справиться. Но мы остались, а луж здесь нет. Мы рыли и копали, и ждали, но внизу под островом только вода.

– А почему вы... они… стали такие?

– Слишком долго ничего не делали, вот она и проросла.

– Кто?

– Серая плесень. Посмотри сзади на мои плечи. – Он повернулся к ней спиной. – Видишь? Я борюсь иногда, но слабо. Да не важно.

– Давай я отчищу!

– Не дёргайся, нитку оборвёшь. Теперь давай ты держи иголку и делай вот так же. Поняла, как?

Варона принялась зашивать ранку на ноге, руки её немного дрожали. Она в прошлый раз не заметила этих пятен у него на спине, или их ещё не было? Как их убрать?

– Она изнутри.

– Но надо же хоть что-то делать!

– А ты истинный олух. Ну, на самом деле в хороших лужах и не такое отмокало, только я не уверен насчёт желания вернуться, вот в чём всё дело.

– Не говори так, не говори! Ты хочешь вернуться, Липка! Мы пойдём и найдём тебе лужу! Может быть, сможем найти мою, она отличная, такая красивая!

Он рассматривал проделанную ею работу: кривые стежки сбили шерсть клоками, пуховой подшёрсток местами завернулся внутрь.

– А ведь твои прорехи жижа быстро бы залечила без следа, – подмигнул он. – Но ещё лучше устроить настоящий праздник Нарождения. Эх, Варонка! Когда ещё не заскорузли, мы ведь лепили и разжигали печь, и пекли такое угощение, что аромат на всю округу, представляешь? Качели на лентах подвешивали! Готовили особые подарки для каждого, чтобы всех увидеть, всех запомнить, и вот тогда можно отправляться к природной луже, а самые близкие друзья провожают. Вокруг украшено можжевеловыми ветками с плодами-бубенчиками – они, когда высыхают, то серебрятся и звенят. Дорожку выстилали мятой, и, пока ждали нарождённого, пели про него и тоже готовили подарки. Только выбираться он должен обязательно сам, как и в первый раз, и по дорожке – к своим, и домой, где над дверью тот самый венок из дуба, ещё с новоселья. А потом музыка, и в пляс.

Липка рассказывал и рассказывал, даже спел. Варона уже на словах про подарки не выдержала, забегала вокруг и немного прошлась на руках. Ей нестерпимо, невыносимо хотелось побывать на таком празднике.

– Пойдём! Пойдём сейчас же! Сделаем тебе день Нарождения, тебе надо! – топнула она ногой.

– Я не пройду через трясину. – Голос его вдруг стал тихим. – Вот, возьми, – он протянул ей сумку. – Пусть теперь твоя. Внутри всякое нужное.

– Сделаем гать. Ты говорил, можно! Чего ты сидишь, вставай, пойдём! – Она закинула сумку на плечо и изо всех сил потащила его за руку, но Липка руку отнял.

– Ты иди, а меня не надо никуда тащить, ладно?

– Куда же идти? – Варона плюхнулась рядом.

– Да куда хочешь. Тебе всё можно, ты всё можешь. Ты можешь делать, что хочешь…

Невнятно бормоча, он отвернулся и прикорнул прямо там, где сидел, и скоро уже тихо спал. Варона потрясённо смотрела на него, а потом вдруг почувствовала, что она тут одна на всю округу. На всё болото, на весь лес. Стало пустынно и неуютно, а ещё обидно от слов «делай, что хочешь». Совсем не за этим она пришла! Но и правда следовало возвращаться домой.

Глубоко вздохнув, она вскочила, схватила спящего олуха за ноги и рывками поволокла вниз с холма в сторону тростникового берега.

Липка проснулся, поворчал, что потеряли шляпу, «такую хорошую шляпу», потом снова улёгся, и она опять тянула его и волочила, перекатывала и толкала, и когда он съехал в небольшой овраг у подножия, то наконец пришёл в себя и хмуро посмотрел на запыхавшуюся Варону.

– Зачем ты это делаешь? Разве нельзя старому олуху дать немного покоя?

– Говоришь, как она! – Варона стала толкать его в спину, потом тянуть за руки, пока он не поднялся. Вместе они пошли дальше и скоро оказались в тростниках. В нескольких шагах от них сквозь густой туман угадывался край топи, где темнела грязь.

– Как строить? Надо наломать тростника?

– В сумке нож. Настоящий стальной, а не костяной. Знаешь, давай-ка его сюда, это дело не для маленьких.

Липка шуршал в зарослях, принося охапки срезанных стеблей, а Варона связывала их льняной бечёвкой и помогала скатывать в рыхлые рулоны. Вдруг он прибежал, размахивая руками и восклицая:

– Вот я старый дурень, вот что мы делаем, а? Куда гатить-то будем? В какую сторону?

– А куда надо?

– А вот сейчас узнаем! – Он вытянул руку вверх и громко затейливо свистнул, а потом стоял так, хитро улыбаясь, и смотрел на Варону, пока из тумана не выскочил золотой огонёк. Сделав круг, он сел на подставленную ладонь.

– Я забыл, представляешь? А теперь вспомнил. Его зовут… – Липка тихонько повторил свист, – и он со мной с первого пуха. Как я мог забыть? – Он ласково погладил маленькое существо и опустил ладонь пониже.

– Это они летают над рощей? – Варона со всех сторон рассматривала живой огонёк. Тот перебирал лапками и постоянно поворачивался носом к её носу, беспокойно встряхивая прозрачными золотистыми крыльями. От круглого брюшка исходил тёплый свет и едва слышное, на грани восприятия, гудение или звон.

– Да. Там все летавки наши. Теперь-то уже ничьи, конечно. Но мой меня не забыл. Прости, друг! Нам нужен путь через трясину, а вообще нам нужна лужа, не появилось ли поблизости какой-нибудь?

Как только Липка обратился к огоньку-летавке, тот перепорхнул на его плечо, и, выслушав просьбу, унёсся вверх.

– Над туманом полетит. Он всегда был очень быстрый, но до берега далеко. Да и кто знает, может там весь лес уже заболотило. Ты не устала?

– Нет! Ты тоже не уставай, ладно? Наготовим пока тростника побольше? Ой, а это же плохая примета?

– Да хоть весь его срежем в пень. Новый нарастёт, молодой!

-------------------------------------------

Привет! Это автор. Это моя первая книга, и первая публикация. Буду очень рада вашим комментариям и критике! Если вам нравится книга, добавьте, пожалуйста, её в свою библиотеку на сайте, чтобы не пропустить продолжение. Выкладывать буду по две главы каждый день около 6.00 мск в течение 15 дней. Приятного чтения!