Огни чертогов Халльфры

Вступительное слово от автора

Панорамная обложка книги. Иллюстрация от автора

«Огни чертогов Халльфры» — это целая вселенная, и я уже несколько лет не просто работаю, а буквально живу в ней, дышу её дымными кострами и туманными лесами, брожу по Диким горам, ныряю в студёные озёра да слушаю легенды, что поёт мне северный ветер.

✶ Это история длиною во много книг. Она повествует о судьбе не только главных героев, но и второстепенных персонажей. Полностью закончен пока только первый том, и он перед вами. Книга вышла колоссального объёма, и следующие планируются не меньше. Я люблю длинные насыщенные истории, в которые можно нырнуть с головой на неделю, а то и на всю жизнь, и потому сама стремлюсь создавать такие же.

✶ Я не только пишу саму историю, но и рисую иллюстрации к ней. Я вижу каждого персонажа настолько ярко, будто лично знакома с ним: знаю, что он скажет, а чего говорить не будет, помню каждую черту его лица, все детали биографии и имена предков. Герои не живут где-то в выдуманной вселенной. Они всегда рядом: их тени мелькают в просветах метели, голоса доносятся с шёпотом листвы, и порою кажется, будто они вот-вот шагнут мне навстречу из тьмы и тумана да окажутся уже из плоти и крови.

Обложку я также делала сама — и иллюстрацию, и даже шрифт. А потом создала из обложки масштабную панораму, которая открывает это вступление — и там нет ни единой случайной детали. Всё так или иначе встретится вам на страницах романа.

Кусочки моих иллюстраций

✶ В мире «Огней» ничего не возникает из пустоты: у каждого имени есть своё значение, у каждой земли — своё прошлое, у каждого рода — длинная тень за спиной. Поэтому в конце книги вас ждёт словарь со всеми именами, названиями и терминами из романа. Все слова располагаются в алфавитном порядке, и в них проставлены авторские ударения.

Словарь и оглавление (фоны оглавления созданы специально для «Огней»)

✶ У моего романа будет свой собственный саундтрек. Я приступила к созданию аудиокниги и работаю совместно с композитором, который пишет музыку специально для «Огней чертогов Халльфры». И скоро этот проект увидит свет!

✶ В романе вы найдёте несколько песен и баллад — моего авторства. И недавно они стали получать волшебную озвучку. Одну песню уже можно послушать (Klimanoway Sounds — Белый Лось).

✶ Кроме того, я создаю атмосферные картинки с цитатами из текста, и всё выглядит так, будто по моей книге уже снят фильм, и это кадры из него. Для меня «Огни» и есть настоящее кино, которое я смотрю каждый день в своей голове и просто записываю то, что вижу и слышу.

Атмосферные картинки, которые я создаю для своей книги

✶ А ещё у меня есть свой собственный сайт, и он почти весь посвящён «Огням чертогов Халльфры». Я публикую там все иллюстрации, атмосферные подборки и музыку, которая пишется специально для моей истории. Ссылка — в профиле.

Ну а теперь — желаю вам приятного чтения! И да пребудет с вами удача на колдовских тропах алльдского края!

Ваша Алёна Климанова.

ЧАСТЬ 1. СЛУГА КОЛДУНА. Глава 1. Ветер с севера

Говорят, будто, создавая мир, боги начали с севера, ибо он ближе всего к небесам. И сотворили они землю, что древнее любого предания, и покрыли её снегами, сотканными из сияния звёзд. И поднялся над миром ветер — безудержный, дикий, холодный, — и в песне его замерзали отголоски первых слов.

Их и поныне ещё можно расслышать, да уже не понять... И только сердце безошибочно узнает — то зов богов.

И он зовёт на север.

* * *

Шкатулка. Иллюстрация от автора

Гиа́цу проснулся среди ночи от странного звука. Сердце мальчика колотилось, одежда, которую он позабыл снять перед сном, прилипла к горячему телу, а в ушах всё звенел непонятный шум да загадочные слова — будто на чужом языке. Рядом тихо сопела На́я, обнимая брата: мать рассказывала истории на ночь, и голос её, видно, убаюкал детей. Гиацу высвободился из объятий Наи и сел, почёсывая макушку.

Необъяснимая тревога холодом бегала по спине. Мальчик напряжённо вслушивался во тьму, улавливая в ней дыхание спящих матери и сестры и даже сонное копошение мыши, устраивавшей гнездо в соломе. Закрытые ставни едва заметно вздрагивали от приходившего с моря ветра. Он то стихал, то налетал порывами, и колыхалось снаружи оставленное на верёвках бельё. Гиацу слышал, как трепещут платья, штаны да рубашки-айна́хи, как отчаянно бьются они, не в силах разорвать путы и улететь. Он и сам улетел бы — от страха. Да не мог.

Босые ступни коснулись пола, и Гиацу тенью шмыгнул к окну и отворил одну ставню. Ветер хлынул внутрь, затапливая дом прохладой. Мальчик попытался различить ещё хоть что-то, но лишь шум морских волн окутал его. Волны бились об извилистый скалистый выступ с запада и шипящей пеной набегали на пологий песчаный берег, обращённый к северу. Там, через два моря, соединённых узким, как горло дракона, проливом Тана́у, распростёрлись земли а́лльдов, которых здесь звали шамьхи́нами, «белокожими».

Гиацу никогда их не видел, но сосед, старик Чусе́н, прежде ходивший на торговом судне по всему северному побережью, говорил, будто люди эти и вправду имеют очень бледную кожу. Лица их не темнее парного молока, а волосы — словно золотистые поля на рассвете. Живут алльды на холодной каменистой земле, дающей скудные урожаи, и нрав их оттого скверный и дикий.

Ещё вчера Чусен сидел здесь во дворе и твердил, по-старчески щурясь:

«Помяни моё слово, Гиацу: тяжёлые времена грядут. Я сам видел, как загораются глаза у северян, едва покажешь им наши семкха́ты. Они зовут их «медовыми камнями» и высоко ценят — почти так же, как золото!»

«Но ведь это священные камни Семха́й-тана, — хмурился Гиацу. — Они должны лежать в его храмах, и никому не стоит их трогать».

«О, для алльдов Семхай-тан не указ! — отозвался старик. — Они верят в своих богов, а их боги алчны до красивых камней. Обворуют эти бледные люди наши земли, обчистят наши храмы — ни единого камешка не останется».

«Разве Семхай-тан не покарает их за это?»

«Боюсь, что нет, — покачал головой Чусен. — Они уплывут в свой тёмный и холодный край, и Семхай-тан, бог-солнце, не достанет их там».

«Что же у них, своих красивых камней нету? — разозлился Гиацу. — Зачем плыть к нам?»

«Не только камни влекут их… Много чего, — старик повернулся к мальчику и добавил тихо: — Они плывут за рабами. Ведь нет на свете никого прекрасней сема́нских женщин! Вот увидишь, преодолеют алльды Брюхо Дракона — Тагиха́м-море, ворвутся в пролив Танау, а там и рукой подать до нашей деревни».

«Отец не сдаст Танау», — сердито возразил Гиацу.

«Отец у тебя не воин, — вздохнул Чусен. — Набрали нынче всех, кто хоть как-то топор да копьё в руке держит. Но многие ли устоят? Алльды свирепы в битвах. Сам Ада́ху-тан — Северный Ветер — закалил их, и Тагихам-море им не страшнее запруды. А наши семанские земли для них больно лакомые. Ты уж береги тогда сестру свою, коли придут за нами».

«Никто за нами не придёт, — вступила вдруг в разговор мать Гиацу, и взгляд её — пронзительный, чёрный — уткнулся в соседа. — Ты, Чусен-тан, разболтался больно. Дел других нету?»

Старик замахал руками:

«Есть, есть! — но тут же сощурился: — А если придут? Что ты будешь делать? Тебя ведь первой уволокут, малышка Тахи́ё: ты вон какая красавица!»

Тахиё швырнула в старика ложку, которой помешивала еду в котле. Чусен увернулся, и позади него с грохотом упало сбитое ведро.

«Гиацу, подай сюда ложку, — велела мать. — А ты, Чусен-тан, не уворачивался бы. Дурь из тебя выбить надо: сам старый, а в голове — солома одна, — женщина недовольно свела брови: — Танау — наша крепость! Шамьхинам в жизни не пробиться сквозь Горло Дракона!»

«Хорошо бы… — Чусен закачался взад-вперёд от беспокойства. — Да вот боюсь я, что…»

«Шёл бы дела свои делать, тогда и бояться перестанешь! — оборвала Тахиё и тут же обратилась к сыну: — Гиацу, сбегай за Наей: обед готов».

Старик покосился на котёл и осторожно начал:

«А нельзя ли…»

«Можно, конечно! Вот заполню твой рот едой, меньше глупостей болтать будешь».

«Грубиянка», — проворчал Чусен, но к столу охотно подсел.

После обеда он отправился к себе, а Гиацу, растревоженный его словами, побродил вокруг дома да вернулся к матери. Тахиё мыла посуду в бадье, и тёплые солнечные пятна бегали по её сосредоточенному смуглому лицу. Ласковый ветер с Таха́й-моря — моря Головы Дракона — легонько играл с выбившимися из косы чёрными волосами, и сверкала в них алая лента, и переплетались её длинные концы.

«Мам?» — позвал Гиацу, садясь на лавку.

«М-мм?»

«Как думаешь, с отцом всё будет хорошо?»

Тахиё бросила на сына цепкий взгляд и прикусила губу.

«Не знаю, Гиацу, — вздохнула она, и лицо её потемнело — солнце сошло с него. — Но я взяла с отца слово, что он не умрёт раньше меня».

Гиацу обхватил себя руками и поглядел в небо, стараясь не заплакать: он ведь уже взрослый — десять лет в этом году! И он теперь за старшего в доме, пока отца нет. Так что надо быть сильным! Надо! Тахиё отвернулась, и Гиацу вновь уткнулся взглядом в алую ленту в её волосах: раньше она была длиннее вдвое. Минуло уж много дней с отъезда отца, да, казалось, мать провожала его вчера… Глаза её были сухие, голос — жёсткий:

«Ты должен вернуться, Атха́й-тан! — приговаривала она, складывая вещи. — Должен вернуться! Смотри, какой у тебя сын! Смотри, какая дочь! Нечего помирать вдали от дома, — Тахиё вытянула из косы ленту и разрезала её надвое. Одну половинку вплела мужу в волосы, а вторую оставила себе. — Не смей умирать раньше меня, Атхай-тан! Ты слышишь?»

Он слышал. Но слышал сквозь тяжёлое, как толща воды, предчувствие, сжимавшее сердце. Руки Атхая не согревало ни пламя огня, на котором жарилась рыба, ни дыхание жены, что взяла его ладони в свои и приложила к горячим губам. Ночью он ходил спросить совета у Тахай-моря, Головы мудрого Дракона, и долго слушал, что нашепчут волны. Знал теперь Атхай: никогда больше не увидеть ему дома, никогда уже не обнять детей. Пролив Танау станет его могилой, а не родная земля, по которой он бегал ещё мальчишкой, в пышных цветах которой целовал Тахиё.

Корабль отплывал, и таял берег перед взором Атхая. Синее платье жены трепыхалось от ветра, подобно листу, который вот-вот сорвётся с ветки. Тахиё стояла на высоком обрыве и изо всех сил молила богов сохранить жизнь её мужу. Судно, увозившее из деревни мужчин, становилось всё меньше, и вот море поглотило его полностью. Отчаянно забилась в волосах алая лента, надрывно закричали чайки над берегом. И тогда Тахиё посмотрела в небо, и жгучие слёзы хлынули из её чёрных глаз. Она опустилась в траву, прижимая одной рукой дочь, а другой — сына. Никогда ещё не было ей так страшно и горько! И как же злил теперь Чусен, который ходил к ней на обеды и всё качался взад-вперёд да твердил: «Захватят нас, захватят!» Голову ему оторвать мало!

«А алльды? — спросил Гиацу как можно серьёзнее, но голос всё равно дрогнул. — Ты правда думаешь, что Чусен-тан не прав и они не придут?»

Посуда была домыта, и Тахиё присела на лавку, притянув к себе сына:

«Если эти белокожие сунутся в нашу деревню, я им лично всем зубы повышибаю!» — пообещала она.

Но Гиацу слышал: прежняя уверенность покинула маму. Она лишь пыталась казаться уверенной, и оттого ещё тяжелее стало на сердце, ещё сильнее защипало глаза, но Гиацу часто-часто заморгал и глубоко вздохнул. Тахиё уставилась на него:

«Не веришь мне?»

«Верю», — запротестовал мальчик.

«Нет, не веришь. Ты ведь у меня умный, — грустно улыбнулась мама, но тут же подмигнула: — Всем шамьхинам я зубы и правда не выбью. Но хотя бы одному — постараюсь».

Мама спала нынче, и её спокойное дыхание едва доносилось до Гиацу. Он стоял у окна, жадно вслушиваясь в ночь и с удивлением отмечая, сколько же звуков таится во тьме. Тревожно шептались травы, растущие у дома, трясли пышными кронами деревья и скрипели их стволы. Всё громче и громче ревело Тахай-море, бросая на берег волну за волной, и ни единой звезды не виднелось в небе: чёрная мгла сковала мир от края до края. Гиацу прикрыл глаза, пытаясь уловить ускользающий звук. Что-то же разбудило его! Точно разбудило! Но ничего странного будто не слышалось в этой ночи, и тогда мальчик со вздохом закрыл ставню.

Ветер оборвался, и мать сонно спросила со своей постели:

— Что такое, Гиацу?

Но ответить он не успел.

Снаружи раздался протяжный и страшный женский крик, так похожий на вой раненого животного, и Тахиё в тот же миг сбросила покрывало и резко села. Гиацу весь похолодел и задержал дыхание. Крик стих, но мальчик всё стоял и ждал: будет ли ещё? Может, показалось? Мама тоже ждала. Ждала и не верила. Но вот закричали снова, уже намного ближе, и Тахиё решительно поднялась и опустила тяжёлый засов на входную дверь.

— Мамочка, что это? — пискнула проснувшаяся Ная.

— Тихо! — велела Тахиё, на ощупь отыскивая что-то во тьме, и Гиацу вдруг ощутил в руках тряпичный мешок. — Гиацу, мальчик мой, — зашептала мама ему в самое ухо, — в мешке хлеб и вода. Бери Наю и беги с ней прочь. Спрячьтесь на западном берегу, под обрывом: ты хорошо знаешь эти места. Даже не вздумай высовываться, пока всё не стихнет!

Кричали уже всюду, и едкий дым просачивался в дом с улицы: похоже, что-то загорелось рядом. Гиацу услышал незнакомые шаги, от которых тяжело заныло крыльцо. Ная испуганно ойкнула, и мать тут же прикрыла ей рот ладонью. Но этого хватило, чтобы человек снаружи настороженно застыл, прислушиваясь. Он приблизился к двери и легонько толкнул её: не поддалась. Толкнул сильнее: недовольно шевельнулся засов. Гиацу ощутил, как ужас, будто волна с Тахай-моря, захлестнул его с головой: неужто алльды? Значит, пролив Танау сдан? Значит, отец… Нет, не может быть!

Тахиё подвела детей к маленькой куриной дверце у самой земли — когда-то куры ютились в доме, пока отец не отстроил им курятник — и велела лезть сквозь лаз в хозяйственную пристройку. А сама нашарила кочергу и воскликнула в полный голос, обращаясь к незваному гостю:

— Убирайся от моего порога!

За дверью призадумались. Ная легко шмыгнула наружу первая, а Гиацу пришлось повозиться: плечи уже раздавались вширь, и края куриного лаза расцарапали их, словно когтями. Тахиё наклонилась и прошептала:

— Быстро, как ветер, сын мой!

И, сжав ладошку сестры, он побежал.

Задыхаясь от дыма и страха, они миновали сросшуюся с домом пристройку и помчались по тёмному полю, подёрнутому теперь красноватым светом пожаров. Ная, которой было всего четыре года, с трудом поспевала за братом, но он упорно тащил её вперёд.

— Я… не… могу… — хрипела девочка, едва переводя дыхание, и тогда Гиацу взвалил её себе на спину.

— Держись за шею! — велел он, но руки Наи то и дело сползали.

— А как же мама? — спросила она. — Мы не можем без мамы!..

— Мама велела уходить! — упрямо перебил Гиацу, чувствуя, как сестра опять падает с его взмокшей спины. Он попытался придержать её, но Ная отстранилась:

— Я сама!

— Как хочешь. Но надо быстро! — голоса на незнакомом языке уже догоняли их.

Ная вытерла слёзы и кивнула:

— Хорошо. Я смогу.

Он ухватил сестру за руку и понёсся через поле, почти волоча Наю по земле. Трава здесь росла сочная и высокая — мать со дня на день хотела покосить её для скотины, да не успела, и за беглецами оставалась глубокая борозда. «Нас найдут по этой борозде, найдут!» — в отчаянии думал Гиацу и бежал ещё быстрее, чудом не налетая на кочки во тьме. Как же далеко берег! Как далеко!

Позади раздался вопль — такой жуткий, что дрожь прошла по спине Гиацу. «Догоняют!» — понял он. И тут ладошка сестры вдруг обмякла в его руке, и маленькое тело безвольно повалилось в траву. Гиацу обернулся, чтобы поднять Наю: споткнулась, конечно, споткнулась… И, не веря глазам своим, уставился на длинное древко стрелы, торчавшее из её спины. Ная не шевелилась, не плакала и больше не дышала. Она умерла. Гиацу в оцепенении взвалил сестру на себя и побежал было дальше, но тут же рухнул. Горячая кровь потекла на него из раны: стрела прошила Наю насквозь, и вышедший из живота наконечник впился в Гиацу.

— Ная! Ная! Вставай! — взмолился он, тряся сестру.

Но голова её обречённо болталась из стороны в сторону, а по одежде расползалось липкое пятно. Казалось, оно вот-вот затопит весь мир. Гиацу сжал Наины плечи:

— Ная! Да ты что?! Ты же сказала, что сможешь!..

Маленькая, маленькая Ная… А ведь это он учил её ходить, а потом и бегать, и она хохотала, пытаясь поймать брата хотя бы за подол айнаха. Гиацу ловко уклонялся, перепрыгивая через кусты, через грядки с капустой, и мама кричала из окна, что ноги им обоим поотрывает, если пострадает хоть один кочан. И тогда Гиацу мчался к морю и петлял вдоль пологого северного берега, и ласковая вода лизала его босые ступни. Но Ная быстро выдыхалась и падала. Он возвращался к ней и помогал встать, а она смеялась, сплёвывая песок и отряхивая платье, и вдруг кидалась на брата:

«Попался! Попался!»

«И впрямь попался», — понял Гиацу, услышав над ухом чужую речь. Кто-то подхватил его за шкирку. От неожиданности мальчик разжал руки, и Ная исчезла в траве, словно и не было её никогда. Закачалась перед глазами деревня, объятая огнём: дым и ужас стелились над чёрными водами Тахай-моря.

Гиацу попытался извернуться и выскользнуть из одежды, попробовал даже укусить схватившего, но тут же получил оглушающий удар в ухо. Сильные пальцы сомкнулись на горле мальчика, и перед ним возникло незнакомое лицо, тускло освещённое рыжими всполохами. Грязная повязка косо обхватывала голову, скрывая один глаз. Губы двигались — верно, произнося слова, но Гиацу не слышал и не понимал. Ему и не надо было понимать: он глядел в единственный глаз незнакомца, и этот глаз обещал смерть. В следующий миг пальцы одноглазого разжались. Мальчик рухнул бы, да чужак ловко перехватил его другой рукой и стал куда-то запихивать. «Мешок», — осознал Гиацу. Края мешка сомкнулись, и мир заволокла тьма.

* * *

Он то терял сознание, то вновь приходил в себя. Ткань мешка была не очень плотной, и сквозь прорехи виднелись багряные языки пожаров. Гиацу не знал, когда они превратились в зарево рассвета — такое же кроваво-красное, но и оно качалось, словно огромный чужак всё ещё нёс мальчишку на плече и не было конца дороге под его сапогами. Гиацу закрыл глаза и застонал от боли в голове. Ну, конечно: его же ударили… А может, он сам ударился? Может, если сильно зажмуриться, всё исчезнет?

Но мешок, в котором он лежал, никуда не девался, и мир по-прежнему раскачивался, увлекая Гиацу за собой. И тут он с содроганием понял, что его окружает море, и волны понуро плещутся о борта корабля. Гиацу забился в мешке, пытаясь высвободиться, и услышал рядом тяжёлые шаги. Кто-то перевернул его и с силой вытряхнул наружу, и дневной свет резко и больно брызнул в глаза. Над Гиацу навис огромный светловолосый чужак. Он ухватил мальчика за руки и туго связал их верёвкой, а затем указал влево — туда, где сидели, сгорбившись, все его односельчане. Или не все?

— Мама! — негромко позвал Гиацу, надеясь, что просто её не видит.

Несколько измученных женщин обернулись, но ни одна из них не была его мамой.

— Тахиё-тан!

— Тахиё-тан здесь нет, — ответили ему.

— Может, она на другом корабле? — Гиацу в отчаянии оглянулся, но куда бы ни утыкался взгляд, везде плескалось море, и лишь один-единственный корабль скользил по его зеленовато-серым волнам.

— Все наши здесь, Гиацу, — тяжело вздохнул старик Чусен. — Даже я здесь. Когда начался переполох, я поспешил отвязать свою псину, думал, она защитит меня. Но псина дала дёру! А меня уволокли. Видно, я больно резво бегал по двору: решили во тьме, что молодой…

Гиацу сжал кулаки:

— Ну, значит, мама осталась в деревне!

— Боюсь, мама… — Чусен осёкся.

— Что?

Старик вздохнул тяжелее прежнего и промолвил, глядя в сторону:

— Боюсь, маму твою убили.

— Почему ты так думаешь? — с вызовом спросил Гиацу.

— Будь она жива, её бы точно забрали. Гляди, — старик указал на корму, где было свалено награбленное в деревне добро.

Там блестело в мешках множество семкхатов, и комком валялось расшитое разноцветными нитками покрывало, над которым мама трудилась ещё прошлым летом. А из-под покрывала выглядывала тёмно-красная шкатулка с позолотой, подаренная некогда отцу. Атхай хотел продать её — выручили бы деньги, да Тахиё не позволила. Гиацу был в то время в доме и хорошо помнил, как мать спрашивала сердито:

«Много ли у тебя красивых вещей, Атхай-тан? Будет Нае приданое».

Отец с сомнением покосился на сморщенного ребёнка, присосавшегося к груди жены:

«Маловата ещё для приданого. Накопим позже».

«Нет, — настаивала Тахиё, качая девочку. — Лучше начать сейчас».

«Тебя почти без приданого отдавали, и ничего, я взял, — весело подмигнул отец. — Продам шкатулку, куплю пару коз. И молока больше будет».

«У нас хватает коз. Зачем ещё?»

«В приданое пойдут, если тебе не нужны».

«Атхай-тан, ты всё шутки шутишь! Козы не живут столько, чтобы стать Нае приданым».

«Я куплю таких, которые живут».

Тахиё недоверчиво прищурилась. Она сидела у окна, и тёплый вечерний свет гладил её по щеке и открытому плечу. Ная наконец наелась и стала кряхтеть и растопыривать пухлые маленькие пальцы на руках. Мать поправила платье, бросила быстрый взгляд на шкатулку и сказала:

«Даже если твои козы проживут сто лет, мне они не нужны. Нет, Атхай-тан, — она замотала головой. — Я хочу, чтобы шкатулка осталась у нас. Ты посмотри на неё! Посмотри! Какие рисунки, какие завитушки, какие чудные камешки! Ну что за мастер сотворил её?! Не иначе как настоящий колдун! А ты — продать… Да ни одна коза такой красоты не стоит!»

«А две козы?» — поддразнил отец.

Тахиё гневно ударила ладонью по столу:

«Атхай-тан! Да как ты можешь?!» — маленькая Ная испуганно заморгала и зажмурилась, собираясь реветь, но мать тут же принялась вновь качать её да приговаривать что-то.

«Ладно», — сдался Атхай.

Он взял шкатулку и повертел в руках. Дерево казалось удивительно тёплым. Позолоченные завитушки крепко въелись в тёмно-красную поверхность, опоясывая бока со всех сторон. На крышке были вырезаны величественные горы с белыми шапками, а над ними мастер прикрепил крохотные серебристые камешки, похожие на звёзды в красноватом небе. У подножия гор стелилось не то облако, не то белёсый туман, сквозь который бежал вороной конь. А под копытами его сверкали всё те же серебристые камешки вперемежку с ярко-зелёными. Тонкая и будто в самом деле колдовская работа!

Но Атхай не привык к красивым вещам и не видел в них проку: всё должно нести пользу. А какая польза от этой шкатулки? Он отковырнул похожий на птичий клюв замочек и отворил крышечку: пусто. Положит жена сюда что-нибудь… Ладно. Но две козы были бы полезнее! Может, и больше выручили бы — вон какая дорогая вещь! И Атхай со вздохом вернул шкатулку на стол. Едва он вышел, Тахиё подозвала сына:

«Гиацу, спрячь-ка понадёжнее, — велела она, вталкивая шкатулку ему в руки. — Чувствую: пригодится. Не Нае, так тебе».

Смотрел теперь Гиацу на эту шкатулку, и горько-горько было внутри. От отца-то он её спрятал, а от чужаков — не вышло… Не пригодится она теперь маленькой Нае: не нужно сестре уже ни жениха, ни приданого. Да и Гиацу шкатулка никак не поможет.

— А что ты про Наю-то не спрашиваешь? — услышал он голос Чусена. — Мать искал. А сестру не ищешь, — и вдруг лицо старика потемнело, и страшная догадка исказила его: — Неужели?..

Гиацу сел на палубу и уткнулся лбом в колени: нет, нет… Это не могло происходить на самом деле. Не могло! Рука Чусена легла ему на плечо, но пальцы старика оказались холодны и слабы — им не под силу ни согреть Гиацу, ни защитить. Мальчик поднял голову: на корабле сплошь женщины и дети. Многие с синяками и ранами: видно, сопротивлялись до последнего…

Сырая дымная хмарь сменила кровавый рассвет и висела теперь над Тахай-морем, и волны невесело били о борт. Солнце уже встало, но закуталось в густые облака, неотрывно ползущие за кораблём. Гиацу зло подумал: «Что ж ты, Семхай-тан, бог-солнце, не глядишь на нас? Не нравится тебе?» Но тут же одёрнул сам себя: не дело — роптать на богов. Им, наверное, виднее…

— Гиацу! — вдруг позвали сзади, и он увидел Тса́ху, своего друга. Руки его тоже туго стягивала верёвка. — Гиацу, я так рад! Ты живой! С нами на корабле ещё Иши́ху и Саён! Но их привязали там, они буянили… Пить хочешь? Нам дали тут, у меня осталось немного. На, — и Тсаху протянул ему горлянку, на дне которой плескалась вода.

Гиацу запоздало понял, что мешка с хлебом и питьём при нём уже нет: верно, выпал в деревне. И жадно припал к горлянке друга. Тсаху всё оглядывался, пытаясь кого-то высмотреть, и наконец спросил с недоумением:

— А где Ная?

Гиацу поперхнулся на последнем глотке и стал кашлять.

— Нет больше Наи, — ответил за него Чусен.

— Как это — нет?..

— Убили её, — отозвался Гиацу, глядя в сторону.

Тсаху потрясённо сел перед ним, не зная, что сказать. Да и что тут говорить? Гиацу молча вернул ему опустевшую горлянку и прикусил губу, чтобы боль телесная перевесила другую боль, уже разгоравшуюся внутри.

Он посмотрел на воду. Какая она близкая… Как низко сидит корабль — верно, оттого что гружёный. Хотя нет… Он вообще чудной — этот корабль. Длинный, узкий, и голова чудища с носа яростно скалится. Надутое полотнище паруса тащит судно вперёд, всё дальше и дальше от родного берега: даже чаек давно не видать. Воины на борту все как один — светлокожие с широкими глазами да хмурыми лицами, изрезанными шрамами.

— Чусен-тан, — обратился Гиацу, кивая на воинов: — Это и впрямь алльды?

— Да.

— А волосы-то у них не у всех светлые… — заметил Тсаху, оглядываясь. — Вон и с тёмными есть. И какие-то странные…

— Рыжие, — подсказал старик.

— Вот и я говорю: странные, — кивнул Тсаху.

— Ты же понимаешь их язык, Чусен-тан? — спросил Гиацу. — Что они говорят? Куда везут нас?

— В Тюлень-град, похоже.

— Далеко это?

— На севере. За Тагихам-морем.

Тсаху округлил глаза:

— Там, наверное, очень холодно! — воскликнул он и невольно поёжился.

— Холодно, — согласился старик. — Но не очень. В землях алльдов есть места и похолоднее.

— Как думаешь, Чусен-тан, — тихо проговорил Гиацу, и сердце его застучало быстрее, — Танау сдан? Или… Могли эти просто пробиться, пока другой корабль отвлекал наших воинов?

— Могли, конечно! — вмешался Тсаху: его отец тоже отправился защищать пролив.

Все, кто был нынче на борту, верили, что Танау стоит, как и всегда, и семанские мужчины отобьют своих женщин и детей у этих белокожих. Обязательно отобьют!

— Чусен-тан, — почти шёпотом позвал Гиацу, едва Тсаху отвлёкся. — Что ты сам думаешь? Только правду говори!

— Я думаю, что Танау пал, — признался старик.

Гиацу закрыл глаза.

— И что с нами будет?

— Рабами станем.

Дышать! Надо дышать, вспомнил Гиацу, и с трудом сделал вдох, наполнивший грудь густым морским воздухом с привкусом рыбы. А на выдохе вновь закричали. Мальчик резко обернулся. Тот самый одноглазый алльд — он был куда больше других моряков, не иначе как предводитель, — волок за собой молодую девушку, Ифа́н. Её мать хваталась за рваное платье и тонкие руки дочери, за тяжёлую ногу воина, моля на своём языке:

— Не трогай Ифан, прошу! Не трогай! — но одноглазый без усилия оттолкнул женщину сапогом, и она измученно повалилась на палубу.

Все повскакивали, и одноглазый что-то велел воинам. Те окружили семан, закатывая рукава и доставая верёвки, чтобы накрепко привязать пленных к мачте. И люди испуганно отступили.

Гиацу знал Ифан. Она вышивала дивные картины на айнахах и платьях: встающее над морем солнце, парящие в небесах птицы, бегущие средь зарослей олени… Атхай часто ездил в ближайший город — поторговать урожаем, и посылал сына по соседям — кто что подкинет на продажу. Яркие наряды Ифан особенно нравились горожанам, и к ней Гиацу наведывался чаще всего. Стоило стукнуть трижды в деревянную дверь, как её отпирала девушка — стройная, смуглая, белозубая, с двумя толстыми чёрными косами, перекинутыми на грудь. Ифан была старше Гиацу — к ней уже сватались женихи, но сердце его ёкало всякий раз, как она улыбалась ему. Он даже выпросил у мамы гребень и старательно причёсывался, прежде чем идти через полдеревни к заветной двери.

Теперь же Ифан затравленно озиралась. Волосы её, выбившись из пышных кос, прилипли к блестящим от слёз щекам. Грудь судорожно вздымалась, будто девушке не хватало воздуха, а в глазах застыл ужас и немая мольба. Даже чудное платье потемнело, и вышитый на нём рассвет казался нынче страшным кровавым закатом.

И тут вперёд выступил Чусен. Он единственный из семан говорил по-алльдски. Плохо, ломано, куда больше разбираясь в названиях всевозможных товаров, чем в чём-то ещё, но всё же — говорил. Гиацу, затаив дыхание, услышал из уст старика странные, будто рычащие слова — так похожие на те, что произносили сами алльды. Огромный воин на мгновение застыл, вперив единственный глаз в Чусена. Тот весь съёжился, но не дрогнул и снова что-то сказал, указывая на Ифан. Алльд молчал, а Гиацу, стоявший ближе других, удивлённо подумал: какой голубой у него глаз… Будто само небо в погожий день. И покосился на сжатые губы воина: ну ответь же что-нибудь! Ответь! Отпусти Ифан!

Одноглазый вдруг сплюнул и покачал головой. Он в самом деле ответил, но стало ясно: не то, на что все надеялись. Другой алльд схватил старика и отволок его подальше, а Ифан забилась в руках одноглазого, будто пойманная бабочка.

— Отпусти меня! — плакала она. — Не надо!

Гиацу не мог просто смотреть. Связанные руки, конечно, мешают… Но есть ещё зубы! Он стрелой кинулся вперёд и вгрызся в ладонь одноглазого, однако тот лишь удивлённо приподнял бровь: маленький семанин был для него не страшнее осы. Алльд выпустил на мгновение Ифан и обрушил на мальчика удар мощного кулака. Гиацу отлетел к борту и провалился во тьму.

Когда он очнулся, рядом сидела мать Тсаху и тихонько молилась. Чусен тоже был тут. Заметив, что Гиацу пришёл в себя, старик предупредил:

— Одноглазый сказал, что в следующий раз ты полетишь за борт.

— Может, оно и к лучшему, — понуро отозвался мальчик. — К чему жить, когда тут — такое?

Мать Тсаху прервала молитву и серьёзно посмотрела на него:

— Семхай-тан поместил твою душу в тело и велел жить, — с укором промолвила она. — Значит, зачем-то это нужно!

Гиацу отвернулся. Он прикрыл голову руками, словно пытался отгородиться от всего света.

— Так и зачем это нужно, Ши́ми-тан?

Он не смог уберечь ни мать, ни сестру: что он теперь отцу скажет? Да и придётся ли вообще говорить? Живы ли ещё мужчины, уплывшие защищать Танау? Гиацу зажмурился и сжал зубы: даже Ифан помочь — и той не смог. Бесполезный, слабый мальчишка…

— Жить нужно затем, что Семхай-тан так велел, — настаивала мать Тсаху.

— Не очень-то убедительно. Что ж он не велел жить моей сестре? — Гиацу почувствовал, как предательские слёзы покатились по щекам. Он тут же раздражённо размазал их ладонью и, не оборачиваясь, закричал прямо в палубу: — Почему не велел жить моей маме?! Что ж он мне-то теперь приказывает?! Какое он имеет право?!

Никто не отвечал ему. И Гиацу понимал: нечего им ответить. Нечего! И слёзы катились и катились из его глаз, орошая палубу чужого корабля, который уносил семан всё дальше на север. В страну, из которой, верно, нет возврата. В чужую, холодную, страшную страну. Гиацу прижал ладони к глазам, словно надеясь остановить слёзы, но те упорно сочились сквозь промокшие пальцы.

В конце концов он просто уснул, убаюканный ветром, вовсю надувавшим паруса. И снилось Гиацу, как гладит его по голове мама и шепчет негромко какие-то чудные истории про заморских колдунов, что умеют повелевать природой. Они лечат больных, проклинают неугодных и живут сотни, а то и тысячи лет… И засыпал Гиацу под эти истории, засыпал.

Он и теперь предпочёл бы всё время спать и не видеть кошмара вокруг, да приходилось просыпаться. Один раз — когда семан связали между собой, чтобы никто не сбросился в море, пытаясь уплыть. Видно, берег был близко. Второй — когда раздавали еду, какие-то лепёшки, украденные в деревне, но до того твёрдые, что старику Чусену пришлось долго их размачивать, чтобы съесть. А третий раз — когда рядом плакала Ифан и другие женщины утешали её.

На какое-то утро — Гиацу уже стал терять связь со временем — его разбудил возбуждённый шёпот вокруг. Светало, и будто новая надежда показалась вдали, пока затянутая туманом, ползущим с Тагихам-моря.

— Танау! Танау! — слышалось отовсюду.

Гиацу резко сел. В глазах тут же потемнело: два удара за столь короткое время — так и думать станет нечем, горько усмехнулся он. Мальчик переждал, пока боль стихнет, и поднялся, цепляясь за борт. Но люди, до того радостно и нетерпеливо подпрыгивавшие, вдруг разом растеряли свои улыбки, и Гиацу понял почему. Над Танау змеились тонкие струи дыма: то догорали его деревянные укрепления. А у берега виднелись полузатонувшие семанские корабли, и чернели из воды их обугленные носы и мачты.

Все обречённо притихли, глядя, как Танау — последняя надежда — безмолвно провожает их. Не разинет больше Дракон свою пасть, не сожжёт чужаков на своих землях… Танау — горло Дракона — забито пеплом и трупами. Гиацу увидел, как побелел и покачнулся Тсаху, как осел на палубу, и Шими-тан, опустившись рядом, прижала сына к груди и заплакала. Гиацу вцепился в борт, заставляя себя смотреть: где-то там лежит отец. Где-то там… Но вот пролив заволокло дымкой, и он исчез.

Гиацу поглядел в серое небо. Никогда ещё не ощущал он такой пустоты внутри, какая разъедала теперь. Никогда не думал, что однажды станет так невыносимо больно вспоминать о родных, представлять их лица, слышать в голове их голоса — и всё потому, что больше не увидишь и не услышишь их наяву.

Пройдя пролив, корабль словно ворвался в иной мир, и сырой туман обнял его со всех сторон. Злой ветер налетел на съёжившихся семан, и холодом пронзило смуглые, привыкшие к солнцу тела. Алльды спустили паруса и сели на вёсла. И сила могучих рук непреклонно направила корабль на север вопреки промозглому ветру.

— Чусен-тан, — хрипло позвал Гиацу. — А в Тюлень-граде есть снег?

Старик поднял на него опустевшие глаза, и жизнь на мгновение вспыхнула в них:

— Я видел однажды, — кивнул он.

— Расскажи, — попросил Гиацу. — Как он выглядел?

— Как песок, только белый. И холодный. Подставишь ладонь, он налетит на неё, да тут же превращается в воду. Идёт сверху, будто дождь, но только медленно-медленно.

— А шамь ата́у — белые медведи — там есть?

— Нет, такого не видел. Но, говорят, за городом бродят чена́м ата́у — бурые медведи. Огромные и свирепые.

— Людей едят?

— Местные говорили: задирали кого-то насмерть, бывало, да.

— Вот как… — пробормотал Гиацу.

Вспомнилось ему, как сидела подле него маленькая Ная и, приоткрыв рот, слушала про шамь атау, что живут на далёком севере. Ростом они с трёх богатырей, шириной — с дом, а едят — будто целая рать. Охраняют эти чудища белоснежные пустыни, раскинувшиеся на самом краю мира, и ни единый путник не может ускользнуть от них, ибо некуда там бежать: ни деревьев, ни пещер нет в этой глуши. Один лишь снег.

Маленькая Ная заёрзала на постели:

«Что такое снег?»

Мать, которая тоже в жизни не видела снега, набросила на детей расписное покрывало и сама спряталась под ним:

«Это когда очень, очень холодно, — жарко прошептала она, прижимая к себе Гиацу и Наю. — Так холодно, что от этого можно даже умереть!»

У них никогда не бывало холодно. Тёплые течения Тахай-моря приносили вдоволь рыбы, в звенящих от гомона птиц лесах не переводилась дичь, а на чёрной, как сажа, земле зацветала даже старая ссохшаяся палка. Бог-солнце Семхай-тан милостив, и семане, его солнечный народ, уже многие столетия рождались и умирали на этих землях, не зная ни голодных зим, ни диких, дробящих скалы ветров. Пока не явились алльды…

— А колдуны в Тюлень-граде есть? — спросил Гиацу, и Чусен озадаченно почесал короткую седую бороду.

— Говорят: были когда-то — да только не в самом городе, а где-то… Не то в горах, не то на болоте каком-то. Да все перевелись давно.

— Ну да, — устало согласился Гиацу. — Какие ещё колдуны… Это всё сказки.

Мама знала множество историй. Легко расправляла она сказочное полотно по постелям детей, легко лились на него легенды о храбрых героях и невероятных чудищах. Вырастали в доме на берегу Тахай-моря далёкие алльдские горы, полные несметных богатств. Атаха́нь-горы — Дикая гряда на краю мира. И стояли на заострённых вершинах страшные колдуны, и потрясали мечами гордые алльдские правители, едва успевая уворачиваться от колдовских проклятий…

— Лет триста как перевелись, — повторил Чусен с грустью, и Гиацу закрыл глаза.

Подумал только: должно быть, и не существовало этих колдунов никогда. Всё мама сочинила. И ждёт семан теперь один только снег, в котором так холодно, что можно даже умереть. Подумал, да не заметил, как снова провалился в сон — тяжёлый, угрюмый сон, полный и белых, и бурых, и рыжих чудищ. И у всех них один глаз был прикрыт грязной повязкой, а второй сиял небесно-голубым равнодушным светом, таким слепяще ярким.

На берегу Тахай-моря. Иллюстрация от автора.

Ч1. Глава 2. Звон кубков из чертогов Халльфры

Оллид. Иллюстрация от автора

О́ллид проснулся затемно. Звёзды ещё не схлынули с небесного моря, окружённого седыми вершинами гор, и ярче всего отчего-то сияла сегодня Агана́ра — звезда всех путников. Она смотрела снизу вверх, цепляясь за тёмные ели у подножия, и они щекотали её острыми макушками. Оллид поплотнее запахнул плащ и присел перед заготовленными накануне дровами, легко раздувая искру из ничего.

Вспыхнувшее пламя озарило нахмуренное лицо, чёрные, как прогоревшие угли, волосы и бороду, заплетённую в небольшую косичку. Заплясали красно-рыжие всполохи на обветренных губах и щеках, отразились в глубине пронзительных глаз, видевших слишком многое. Оллид поставил в огонь котелок с водой и поднялся, всматриваясь в клубившуюся мглу.

Что-то не то было в этом предрассветном часе — самом непроглядном и холодном часе ночи. Даже ветер дул не как прежде — а Оллид хорошо знал его повадки: умел и предугадывать настроения, и уговаривать дуть куда нужно. Но нынче ветер тревожно сновал вокруг Лосиной горы — самого сердца Дикой гряды — и будто не знал, что делать: то ли подняться сильнее, то ли залечь в ущелье. Колдун не любил управлять им и обычно не удерживал силой, но сейчас хотел выяснить, что витает в прохладном воздухе, отчего мир вокруг притих и замер. Оллид вытянул руку, и ветер, как верный пёс, легонько коснулся пальцев, да тут же потёк прочь.

— Вернись, — велел колдун, и его тотчас окутало шумным облаком.

Но ничего путного не узнал Оллид, лишь неясные голоса доносились издалека. Чётче всего звучало одно-единственное слово: «Помоги, помоги!» Помочь, значит? Колдун задумчиво расплёл косичку на бороде и заплёл её обратно.

— Иди, — отпустил он ветер, и пламя костра, до того плясавшее, как безумное, наконец успокоилось и стало тихо лизать стенки котелка.

Вода закипела, и Оллид бросил в неё щепотку листьев, а остатки скормил огню. Мигом поднялся дым и расползся по выступу горы, шипя и извиваясь, подобно множеству маленьких змей.

— Скрой меня, — приказал колдун.

Нехорошее предчувствие шевелилось в груди: будто кто-то искал его. А Оллид никому не мог позволить найти себя: слишком велика цена. Он сосредоточенно глядел, как расходится дым, обволакивая гору мягкой стеной, пахнущей травами. Да, так намного лучше… Если Оллид в чём-то и преуспел за последние три сотни зим, так это в искусстве прятаться. Никто живой не мог отыскать его, пока колдун сам того не пожелает. А Оллид не желал: ведь это грозило смертью.

Он и раньше избегал людей. Но с тех пор, как князь Ро́ван копьём пронзил Инга Серебряного, всё окончательно раскололось на «до» и «после». Не было Инга отныне ни в мире живых, ни в мире мёртвых, да только нескончаемая кровь всё заливала алльдскую землю. И Оллид с отвращением думал: на что же способны люди ради чужой силы?

Многие зимы, лёжа без сна, колдун представлял, как выхватил бы меч у Ри́нука Рыжего и… нет. Ничего бы Оллид не сделал. Ведь, уничтожив Ринука, он уничтожил бы и сам себя. И то, что осталось от Инга. И высвободились бы тотчас гаду́рские вороны, скованные колдовским словом старика. И сбросили бы оковы яростные великаны севера — народ Фёнвара, от которого Инг так хотел защитить людей… Людей, недостойных защиты!

Оллид вынул котелок из огня и, отвязав от пояса рог, зачерпнул отвар. Влажный горячий пар обволок лицо, забрался в незаплетённые длинные волосы и устремился ввысь. В этот час на Лосиной горе обычно не бывало сильного ветра. Он приходил с рассветом, и развевался от его порывов колдовской плащ: изумрудный снаружи, рубиновый с позолотой внутри. Этот плащ оставил Инг Серебряный, прежде чем навсегда исчезнуть… Оллид прикрыл глаза, и вновь невесть откуда донёсся до него настойчивый голос, похожий на женский:

— Помоги! Помоги!

«Раскричалась», — нахмурился колдун.

Голос вызывал в памяти далёкий и пасмурный день, который теперь уже никогда не забыть. Минуло триста зим, но будто всё случилось вчера… Вставало над миром такое же утро, как и сегодня, только звёзд перед рассветом не было видно: ещё с ночи налетели низкие тёмные облака и спрятали небо. Медленно и бесшумно падал крупный холодный снег, и хлопья его густо устилали землю. Оллид спустился к подножию горы, намереваясь поймать дичь, и побежала за ним вереница глубоких следов. Изо рта вырывался еле заметный пар и тут же утекал прочь. Сердце Оллида тревожно колотилось: он отчётливо чувствовал, как беда разливается в морозном воздухе.

Инг явился с рассветом. Лицо его, обычно суровое и решительное, в тот день выражало печаль и задумчивость. Не обнаружив Оллида, он сел, скрестив ноги, на большой камень на выступе Лосиной горы и положил рядом посох — обычную палку, помогавшую ему при ходьбе, но изукрашенную так искусно, точно она сотворена из самого колдовства. Инг любил красивые вещи и в шутку рассказывал доверчивым людям, будто сила его — в посохе.

«Оллид!» — позвал старик.

Он знал, что, где бы ни был сейчас Оллид, зов долетит до него, потому что Инг обращался к самой душе. Он окликнул второй раз, ярко представляя Оллида с вечной чёрной косой и изумрудными глазами — такими молодыми, точно колдуну было зим тридцать, а не четыре сотни.

«Оллид!» — в третий раз крикнул Инг, и Оллид услышал.

Он поднялся обратно на гору, держа в руках мёртвую утку, и лицо Инга на миг озарилось тёплым сиянием, от которого словно подтаял снег вокруг:

«Оллид! Я рад тебя видеть, — но свет тут же схлынул из его глаз. — Мне нужна твоя помощь. Князь Рован зовёт меня к себе. У него тяжело болеет дочь, и он просит излечить её… Но я чую недоброе».

Оллид положил утку на камень, и пелена снега под ней покраснела.

«Разве ты не можешь не идти?»

«Не могу. Уж несколько дней у меня в голове звенит её голос, и я почти потерял сон. Никогда раньше не слышал такого, — Инг задумчиво пригладил длинную серебристую бороду. — Девочка только и делает, что повторяет: „Помоги! Помоги! Мне очень холодно!“ Вчера ко мне явился гонец от Рована, говорит — у княжны сильный жар. Заклинал ехать с ним».

Инг выглядел непривычно растерянным, и Оллид заметил:

«Похоже, она намеренно взывает к тебе».

«Похоже, — кивнул старый колдун. — Словно её заставляют взывать, чтобы я лишился покоя».

И он в самом деле почти лишился. Стоило задремать, как всплывало перед Ингом веснушчатое личико Улльги́ны — младшей княжеской дочери, — её светленькие, будто пшеничные косички и стеснительная улыбка — из-за выпавших молочных зубов. Личико это вдруг искажалось от боли, и пересохшие губы Улльгины молили: «Дедушка, помоги мне! Помоги! Очень холодно!»

Инг мог бы просто отгородиться от её голоса, заглушить мучивший его отчаянный зов. Сколько страждущих бесконечно взывали к старому колдуну, умоляя помочь, но разве всем ответишь? Разве явишься к каждому? У одних урожай гибнет, у других — близкие умирают, у третьих — война на пороге. Инг всегда стоял перед выбором: куда успеть прежде? Во что вмешаться? Да и везде ли нужно вмешиваться?

Но она так ему нравилась — эта маленькая княжеская дочка. Инг часто навещал её, приезжая в Лисью Падь по делам. Бывало, он сажал Улльгину на плечи, и она смеялась и шёпотом спрашивала: «Дедушка, а на дерево меня посадить можешь?» И Инг подходил к самому большому дубу и уговаривал его опустить тяжёлые ветви. Колдун хватался за них, и дерево распрямлялось. Улльгина с визгом вцеплялась Ингу в шею, и они взлетали над княжеским садом высоко-высоко — туда, откуда можно было разглядеть всю Лисью Падь, землю Рована, и обступившие её дремучие леса, утопленные в золотом закатном сиянии…

Когда-то на том же дубе Инг поднимал и маленького Рована, такого же веснушчатого, как и его дочь теперь. И Рован, переполненный чувствами, гордо и громко кричал с вышины: «Я стану великим! Я буду самым лучшим! Обо мне сложат легенды!» Нынче он вырос — тридцать три зимы уже Ровану, и сошли весёлые веснушки с потемневшего от забот лица князя. С северо-запада то и дело грозит ему мечом Ери́лль, а на юге распростёрлись такие лакомые го́рнские земли — ведь это к их пристаням прибывают корабли с заморскими товарами и рабами… Как же хочет Рован владеть этими землями, как уговаривает он Инга помочь захватить Горн!.. Но никогда не вступят колдуны в битву. Никогда. Иначе это погубит их самих.

Инг поглядел в низкое тёмное небо, и тесно вдруг стало ему в собственном теле. Захотелось расправить руки, будто крылья, и пуститься парить наравне с птицами… Но невыносимая тяжесть раздумий тянула колдуна вниз. Не только из-за Улльгины болело его сердце: она лишь по-детски настойчиво звала Инга, но истинной причиной тревог был её отец. Что же сделает с Рованом открытая ему тайна? Как искалечит она и без того охваченное войной сердце князя? Инг повернулся к Оллиду, и поднявшийся ветер подхватил седые волосы старика и взметнул над плечами:

«Я должен сказать тебе кое-что, мой друг. Когда я был у Рована в последний раз, он задал мне один вопрос… — печаль переполняла серебристо-серые глаза Инга. — Он спросил, правда ли, что убивший колдуна сам станет колдуном».

Взмыл ветер над Дикими горами, сбрасывая снег с крутых склонов, и нестерпимо холодно стало в груди Оллида. Стужа разлилась по его телу, и тень набежала на лицо. Вмиг постарело оно, словно все четыре сотни зим вдруг догнали Оллида и навалились разом.

«Откуда ему это известно?» — спросил он хрипло.

«Говорит: гадурские вороны нашептали».

Оллид потрясённо застыл.

«А вороны откуда знают?»

«А вороны порвали свои оковы да побывали у Фёнвара, — с грустью промолвил Инг. — Такого я не предусмотрел. Иссякает моя мудрость, и подходит к концу моё время…»

Он замолчал, и стих ветер. В тяжёлую тишину погрузилась Лосиная гора — тишину, которую не нарушало больше ничто, кроме лёгкого шороха падавших снежинок, покрывавших плечи и головы двух колдунов. Но Оллид не замечал ни снега, ни холода. Рован всё знает. Рован всё знает… Что же теперь делать?

«Какая помощь тебе нужна?» — нахмурился Оллид.

«Пойдём со мной к Ровану».

«Ты хочешь, чтобы я… помог тебе забрать его жизнь?»

«Если придётся забирать жизнь, я сделаю это сам, — Инг решительно встал, стряхивая с себя снег. — Это я совершил ту роковую ошибку, вернув Фёнвара из чертогов Ха́лльфры, богини смерти. Не сделай я этого, он не узнал бы ничего и не поведал бы другим. Так что я и должен платить».

«Тогда что ты хочешь от меня?»

«Ты — мои вторые глаза и вторые руки, — старый колдун положил ладонь на плечо друга. — Я чувствую, что в этот раз могу не справиться один. Что-то подведёт меня».

«Почему бы не покончить с Рованом тихо? — отчаяние сквозило в голосе Оллида. — Пока он не напал первым. Или пока не передал кому-то ещё нашу тайну. В конце концов, можно заманить князя в ловушку».

«Оллид, Оллид, — Инг покачал головой, устремляя взгляд в мутное небо. — Я и так уже забрал одну жизнь… Тогда мне казалось, что другого выхода просто нет. Но помнишь ли ты, как мучил меня дух Фёнвара? Я не желал бы такого снова! Уж лучше умереть самому. И потом, не каждый, знающий нашу тайну, станет предателем. Я хочу убедиться, что Рован вправду задумал пойти против меня, а потом — действовать».

Оллид резко стряхнул с плеча ладонь Инга и встал, оказавшись с ним вровень:

«Чтобы убедиться, тебе придётся умереть, ты понимаешь это?»

«Потому я и прошу тебя пойти со мной, — упрямо отозвался старик. — Ты редко бываешь на людях. Никто не помнит, что ты тоже колдун. Так что всё внимание будет приковано ко мне. Ты знаешь, мой друг: убить колдуна не так-то легко. Но ведь я уже слышу звон кубков из чертогов Халльфры, а значит, и простой удар может стать последним. И тогда тебе придётся остановить Рована вместо меня. Колдовская сила не для людей: она разрушит князя и уничтожит Лисью Падь. Он не сможет властвовать над этой силой».

«Но почему бы тебе не остаться тут, со мной?.. Ты могучий колдун, тебе не составит труда отгородить Дикую гряду от всего мира, и ни один смертный не проникнет за завесу! Зачем тебе куда-то идти?! Тем более — теперь, когда тайна наша известна!»

«Я не стану ни от кого прятаться, — отрезал Инг. — Рован зовёт меня, и я пойду. Я хочу выяснить всё наверняка».

Оллид отвернулся. Тусклое, тревожное утро поднималось над Дикими горами — последнее утро, когда они с Ингом сидели здесь. Последнее…

Снег всё падал и падал. Хрусть, хрусть, хрусть — подошёл Оллид к краю выступа, и ветер ухватился за неброский старый плащ, подбитый мехом… Колдун глянул вниз. По склону тянулась тропинка из еле заметных следов: уже почти засыпанные — Инга, и глубокие, свежие — его, Оллида. Он закрыл глаза и вдохнул морозный воздух — такой острый, что об него можно порезаться. Такой острый… Как сама смерть.

Как же он любил Инга — этого упрямого старика с серебряными глазами! Как сильно привязался к нему с тех самых пор, как встретил в Диких горах, будучи ещё совсем юнцом, бежавшим от прошлого… Инг надёжно укрыл Оллида здесь. Но сам старик никогда ни от кого не прятался. Он смело выходил к людям, судил о поступках князей и вмешивался в разгоравшиеся распри, если успевал. Инг не страшился смерти, но и не искал её. Однако теперь словно сам ветер проходил сквозь старого колдуна, и тонкая слепящая дымка, подобно савану, окутывала его тело. Он собирался на верную гибель, и Оллид видел это так же ясно, как и снег вокруг. Инг уже становился частью снега — с серебристыми сединами, закутанный в белый плащ, — он недвижимо стоял на краю Лосиной горы, и лишь волосы и длинная борода слегка шевелились от ветра. Оллид вздохнул:

«Что изменилось? Неужто только то, что Рован знает нашу тайну?»

«Моё время на исходе, — тихо признался Инг. — Я чувствую это. Не от руки Рована, так от чьей-то другой, но я скоро паду. И лучше, если ты будешь рядом и не дашь моей силе утечь к тому, кто не справится с ней. Иначе ведь и войско Фёнвара окажется свободно от моих оков».

Оллид молчал. Череда сумрачных облаков вдруг разошлась, и яркий луч упал прямо к его ногам, заставив снег блестеть. Колдун поднял голову, но солнце уже скрылось, и вновь налетел ветер, и заметались кругом пушистые снежинки. Сердце Оллида сжалось — но не от стужи и не от страха. А от огромного одиночества, подступавшего со всех сторон. Одиночества, которому никогда не будет конца. Теперь вот и Инг покидает его… Оллид повернулся к другу:

«Хорошо. Я иду с тобой».

И заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну, как учила мать, чтобы дороги под ногами всегда сами сходились в одну — единственно верную. А Инг достал из-за пазухи плотный свёрток и улыбнулся:

«Мой подарок».

Оллид принял его и развернул, ощущая идущее изнутри тепло.

«Это плащ, — пояснил старый колдун. — Плащ, который никогда не порвётся. Который укроет тебя не только от дождя и холода, но и от чужих глаз — если наденешь его изумрудной стороной. А захочешь показаться на люди, просто выверни наоборот — рубиновым подкладом наружу, и все увидят богатого господина, которому стоит уступить дорогу и слову которого негоже перечить».

«Ты будто прощаешься со мной».

«Как знать…»

Оллид сжал подаренный плащ:

«А что делать с воронами, которые разболтали всё Ровану? Они так и летают теперь на свободе?»

«Нет. Я уже о них позаботился, — лицо Инга посуровело. — Отныне они больше никогда не покинут пределов Гаду́р-града».

«Ты вновь их запер?»

«И на сей раз крепко, — старый колдун нахмурился: — Вороны прокляли сами себя и отвергли чертоги Халльфры. Потребуется огромная сила, чтобы заставить их уйти. А мне ещё к Ровану ехать… — Инг поглядел на восток: — Языки бы им вырвать… Да я уже не успею».

Он наклонился и стряхнул снег с отсыревших поленьев, сложенных для костра. Занёс над ними раскрытую ладонь, и дрова вспыхнули. Ярко, горячо заплясало кроваво-рыжее пламя, и потянулся к небу густой едкий дым. Оллид, готовый отправиться в путь, с изумлением поднял брови, и Инг рассмеялся:

«Утка, — он указал на утреннюю добычу, уже примёрзшую к камню. — Её смерть не должна быть напрасной. Нам надо поесть».

* * *

Дорога до Лисьепадского княжества заняла много дней, хотя кони быстро несли своих седоков, а сугробы, которые успела насыпать зима, разлетались в стороны от тропы, сметаемые незримой метлой. Но чем ближе становилась Лисья Падь, тем сильнее перехватывало Оллиду грудь тревожным предчувствием.

Но что он мог сделать? Он прекрасно понимал нежелание Инга забирать чью-то жизнь, неважно, врага или друга. Ведь это не пустые слова: убивая, колдун буквально забирает все непрожитые годы и чужую силу. Но человек состоит не только из силы, а ещё из слабостей, стремлений, страданий и страхов, и чем их больше, тем тяжелее окажется ноша. А ведь назад её уже не воротишь.

Инг без устали вмешивался во всё, что мог: мирил правителей, раздавал мудрые советы, лечил больных. Но и он не всесилен. Старый колдун дорого заплатил за то, что пытался остановить очередную войну — между людьми и хёггами, воинственными великанами севера. Обезглавив их предводителя, Фёнвара, Инг мучился так, словно сам потерял голову. Всё, что принадлежало его теперь уже мёртвому другу, — чёрная злоба, страхи, помыслы и необузданные желания, выросшие из страхов, — всё отныне легло на плечи убившего.

Жизнь Фёнвара оказалась неподъёмной даже для Инга. Колдуна стали мучить кошмары и пугающие видения: ни с того ни с сего он впадал в ярость и принимался повторять, будто должен уничтожить людей. Чужая одержимость сходила, точно волна, но так же быстро накатывала вновь, погружая сердце во тьму. Инг понял, что не выдержит больше… И нашёл способ вернуть хёггу подобие жизни.

День и ночь молил он Халльфру отпустить Фёнвара из своих чертогов на землю, забрав в обмен сколько угодно его собственных зим. И откликнулась владычица смерти:

«Это дорого тебе обойдётся, Инг Серебряный, — предупредила она. — Ведь Фёнвар уже вкусил мёда с моих столов».

Но старый колдун согласился платить: что ему несколько сотен зим? Однако не ведал он всего замысла Халльфры.

По её велению Инг соткал из своего колдовства источник, наполненный чистейшим жидким серебром и мудростью тысяч зим, проведённых на земле, и поместил в этот источник отрубленную голову Фёнвара. Инг надеялся лишь пробудить сознание своего друга и освободиться наконец от бесконечных страхов, владевших великаном. Но колдовство старика оказалось неотделимо от его могущества и знаний, и оно подарило Фёнвару куда больше, чем просто жизнь.

Окружённый столь невероятной силой, мёртвый хёгг открыл глаза, но лишь сплошная ненависть застилала их. Он лежал на самом дне и впитывал всё, что знал Инг Серебряный, всё, чего тот боялся и о чём умалчивал. И открылось Фёнвару, что убивший колдуна сам станет колдуном. Крикнул тогда хёгг своим приспешникам, чтобы подняли его на поверхность, и принялся ждать.

Халльфра не вернула Фёнвару тело, и он не мог больше действовать. Не могли и его воины: Инг окружил хёггов мощной преградой, заперев в их собственных землях на краю мира. Лишь звери да птицы пересекали колдовскую завесу, чтобы стать пищей для поверженных великанов. Но еды не хватало на всех, и хёгги оказались обречены на медленное вымирание. Зима за зимой смотрел Фёнвар, как гибнут от голода его соратники, и ненависть ещё сильнее разгоралась в нём. Инг Серебряный должен умереть!

Фёнвар ждал. И однажды дождался. Появились в небесах надо льдами чёрные птицы — вороны Гадур-града. И велел им Фёнвар искать приближённых Инга, чтобы поведать им тайну старого колдуна и сподвигнуть на убийство: рухнули бы тогда чары, сковавшие север, и освободились бы великаны. Полетели вороны прочь, и отыскали они Рована, сына Гва́ра, и расковыряли ему душу страшными словами. И позвал Рован Инга к своему двору…

«Это дорого тебе обойдётся, Инг Серебряный». Дорого. Дорого…

Дорога кончалась. Неотвратимо рос частокол Лисьего Града, где жил князь Рован со своей семьёй. Вот кони поднесли колдунов к самым воротам, уже приветливо открытым в ожидании важных гостей.

«Господин Инг! — подлетели княжеские слуги. — Как хорошо, что ты приехал! Улльгина уже не приходит в себя. Мы боялись, что ты не успеешь!»

Инг легко соскочил с коня, будто седины были притворством. Но Оллид знал, что возраст всё равно берёт своё: колдуны живут невиданно долго, но они не бессмертны. Сколько времени провёл в мире Инг Серебряный? Когда Оллид повстречался с ним, старик уже перевалил за тысячу зим. А то и за две. Наверное, он мог даже видеть, как боги сотворяют землю… Инг нежно похлопал своего скакуна по шее и прошептал ему слова прощания. Оллид тоже спешился. Его вороной конь по кличке Ту́ринар недовольно мотнул головой, отстраняясь от княжеского слуги.

«Не нужно, — вмешался Оллид. — Мой конь не подпускает никого, кроме меня, и не ест в чужих конюшнях».

«Как скажешь, господин. Но куда же тогда его деть?»

«Пойдёт со мной».

Слуги озадаченно переглянулись: такого приказа не было.

«И конь Инга — тоже, — добавил Оллид, выхватывая поводья. — Подождут нас у княжеских чертогов. Мы торопимся».

«У нас вы можете задержаться надолго, господа, — не унимался слуга. — Не лучше ли отвести лошадей в укрытие, чтобы они отдохнули и набрались сил?»

Оллид зло усмехнулся: задержаться надолго? Конечно… И он оправил плащ, подаренный Ингом, стряхнув с рубиновой стороны едва заметные пылинки. Все возражения сразу стихли:

«Как пожелаешь, господин. А как тебя величать?»

«Неважно, — отозвался Оллид. — Я всего лишь слуга колдуна».

Их проводили в покои, где уже ждал взволнованный князь. Жена родила Ровану только двоих детей. Старшего, которому шла тринадцатая зима, звали Ринук, по прозвищу Рыжий — из-за пышных огненных волос, что под стать его огненному нраву. А младшую нарекли Улльгиной, и её золотистые пряди теперь потускнели от болезни и мокрыми тёмными косичками разметались по подушке. Девочке минула седьмая зима, но, бросив взгляд на впалые синеватые щёки, на истончившуюся кожу рук и прозрачные пальцы, Оллид сразу понял: до восьмой зимы маленькая княжна не дотянет.

В покоях столпилось множество людей: и слуги, и приближённые Рована, желавшие поглазеть, как знаменитый колдун станет лечить девочку. Но едва Инг пересёк порог, князь дал всем знак удалиться.

«Приехал всё-таки», — выдохнул Рован.

Он дёрнулся, точно хотел шагнуть навстречу старому колдуну… Да отчего-то не стал. Глаза князя скользнули по Оллиду, который уже успел переодеть плащ зелёной — незаметной — стороной наружу. Рован открыл рот, чтобы отправить за дверь и этого незнакомца, да вдруг словно позабыл о своих намерениях и отвернулся.

Инг склонился над княжной, и Рован обратился к нему с тревогой:

«Поможешь ей?»

Оллид украдкой изучал покои: похоже, они принадлежали Улльгине. Здесь не блестели со стен мечи и копья, не скалились убитые на охоте волки да медведи, обнажая тёмные клыки. Зато меж плотно закрытых сундуков пряталась забытая кукла в дорогом наряде, а на окнах колыхались длинные занавеси, расшитые красными цветами. Оллид не сомневался, что это — ловушка, да не мог понять, откуда придёт беда. Рован даже снял с пояса меч и оставил при входе… Не врукопашную же князь надеется одолеть Инга?

Ринук, тоже безоружный, стоял при отце и угрюмо смотрел на старого колдуна. А княгиня сидела рядом с больной дочерью и плакала, скрыв опухшее от слёз лицо в расписном платке.

«Что скажешь? — вновь спросил Рован. — Сложно будет вылечить Улльгину? Я тебе сколько угодно заплачу за это!»

Инг распрямился:

«Не придётся тебе платить, княже. Не вылечить мне твою дочку».

Брови Рована взметнулись:

«Что?! Почему?»

«Да потому что поздно уже, Рован, сын Гвара. Стоит Улльгина одной ногой в чертогах Халльфры, и не мне звать её оттуда».

«Что значит — не тебе? А кому тогда?»

Покои были по-княжески просторные, и Инг задумчиво прошёлся по ним из стороны в сторону, заложив руки за спину. Вся семья Рована с молчаливой тревогой следила за ним. Даже княгиня перестала плакать, и во взгляде её появилась надежда.

«Есть один способ, — начал наконец колдун. — Позвать дочь можешь ты сам. Но если Халльфра согласится отпустить её, в обмен владычица далёких чертогов потребует твои годы — которые ты никогда больше не проживёшь. И кто знает, не упадёшь ли ты замертво прямо тут».

Князь оторопело уставился на Инга. Но, совладав с собой, тихо заметил:

«Ты будто гибели моей хочешь… — и страх на миг мелькнул в холодных глазах. — А почему свою жизнь не предложишь? Неужто жаль тебе сорока зим для Улльгины? Ведь ты почти бессмертен!»

«Мне Халльфра откажет», — отрезал Инг.

«Я могу, — вскочила побледневшая княгиня. Она бросилась к колдуну: — Я готова! Что нужно делать?»

«Дура! — оборвал её Рован. — Ты понимаешь, что это может грозить смертью?»

«Мне всё равно, если Улльгина будет жить».

«Нет, я не позволю, — князь отстранил жену и с подозрением воззрился на Инга: — Почему же Халльфра тебе откажет?»

«Я уже просил о подобной милости однажды, и второго раза для меня не будет».

«И не попросишь ещё? — усомнился Рован. Он сжал кулаки: — У меня умирает дочь, а ты предлагаешь выбрать: я или она? Если я выберу её, то умру сам… Но я — князь. И не могу не думать о своём народе. Ринук ещё слишком мал, чтобы править Лисьей Падью!»

«Я…» — вновь начала княгиня, но осеклась под взглядом мужа.

«Или предлагаешь мне остаться без любимой жены? — продолжал Рован. — Без моей опоры и радости? Да как я могу выбирать?! — воскликнул князь и неожиданно взмолился: — Прошу, попытайся ещё! Я завалю тебя золотом за все отданные годы!»

Но старый колдун молча взирал в ответ, и лицо его мрачнело всё больше: что-то необратимо изменилось в Роване. Он был отчаявшимся отцом и князем… Да стужей веяло от его речей. Похоже, он уже всё решил.

Глаза Рована застыли:

«Молчишь…»

Он словно кивнул сам себе и вдруг стремительно пересёк покои да с силой затряс дочь:

«Улльгина! Улльгина!»

Княгиня ухватилась за его руки:

«Прекрати!» — но Рован не остановился.

«Улльгина! — девочка с трудом разлепила веки и уставилась на отца. — Очнулась! — воскликнул он победно. — Гляди, милая, тут твой любимый дедушка Инг. Гляди! — князь отошёл в сторону, чтобы Улльгина увидела колдуна. — Он говорит, что не поможет тебе ни за какое золото мира!»

Девочка повернулась к Ингу.

«Объясни ей! — велел Рован. — Объясни сам, почему не хочешь лечить!»

Улльгина зашевелила пересохшими губами, пытаясь что-то произнести. Инг присел на её постель.

«Дедушка Инг… — прошептала маленькая княжна. — Батюшка наказал мне звать тебя день и ночь, чтобы ты услышал и приехал… Но я… Я зря беспокоила тебя… Смерть уже держит меня за руку: мне не встать…»

Оллид глянул на князя — и как раз вовремя. Пока Инг вслушивался в речь Улльгины, Рован будто из ниоткуда выхватил копьё — своё любимое оружие — и занёс его в броске. Оллид немедля гаркнул:

«Ворвись!»

И все запертые ставни с грохотом распахнулись, впуская яростный ветер. Вихрь чуть не сбил Рована с ног. Рука князя дрогнула, но копьё уже полетело в Инга… Упал его посох и с глухим стуком покатился по полу. Старый колдун качнулся и опёрся о постель: копьё вонзилось в спину и вышло спереди на целый наконечник. По бледным щекам Улльгины заструились слёзы:

«Прости меня, дедушка, — застонала она. — Прости…»

Княгиня уронила платок и в ужасе прижала ко рту ладони, переводя взгляд с колдуна на мужа. Ринук же неотрывно следил за отцом. А тот неожиданно расхохотался:

«И правда, Ринук! И правда! — Рован в упоении сжал кулаки. — Сила невиданная разливается по рукам моим! Я сам вылечу теперь Улльгину!»

Оллид бросился к Ингу, и княжич вдруг заметил незнакомца и с негодованием воскликнул:

«Ты ещё кто?» — да ответа не получил и вновь повернулся к отцу.

Но старый колдун остановил друга:

«Я сам сделаю это, Оллид, — и тяжело поднялся. Тонкая струйка крови потекла у Инга по подбородку, орошая красными каплями белую бороду. — В спину, значит… княже…»

Рован не отвечал. Он вдруг обнаружил, что не может шевелиться, и сила колдовская, уже устремившаяся к нему, замедлила свой бег. Инг не сводил с князя глаз. Он ухватился обеими руками за край копья спереди и стал тянуть его из себя. Оллид опешил: это же невыносимо больно! Обычный человек истёк бы кровью или потерял сознание, но Инг тянул и тянул, и князь, и княгиня, и их рыжеволосый сын застыли, заворожённо глядя, как колдун вытаскивает копьё. Лицо Инга покрылось испариной, алая струйка сильнее брызнула изо рта, и глухое рычание вылетело из горла.

Рован стоял перед ним и пытался разорвать невидимые силки, да не мог. Рован, которого он ещё ребёнком носил на плечах и которому помогал уверенно править с тех пор, как тот потерял отца на четырнадцатую зиму. Тогда в Лисью Падь явились войска из Ерилля, надеясь отобрать власть у юного князя. Но Инг не позволил начаться распрям и уверенно встал на защиту Рована. Того Рована, который в последнюю встречу поклялся, что никогда не пойдёт против старого колдуна, несмотря на всё, что наплели гадурские вороны. Никогда не позарится на то, что можно отнять колдовскую силу и присвоить себе! И никому не поведает об этой тайне…

Инг тащил и тащил из живота копьё, и всё расплывалось. Слёзы боли ручьями полились из серебряных глаз — злые, злые слёзы. Наконец древко вышло, и Инг перехватил его влажной рукой, а вторую прижал к ране. Оцепенение вдруг сошло с Рована, и он кинулся было в сторону, да Инг оказался быстрее:

«Умри!» — велел он и бросил копьё с такой силой, что князь отлетел, и тело его пригвоздилось к стене.

Рован погиб мгновенно — встало сердце в пробитой груди. Княгиня вскочила и закричала, вжавшись в угол. Ринук хоть и был ещё мал, но схватил отцовский меч, намереваясь драться с колдуном. Инг перевёл на юношу тяжёлый взгляд и возвестил с ненавистью, отирая губы:

«И да будут прокляты твои потомки, Рован! Жить им лишь до твоего возраста и ни днём больше!»

Меч дрогнул в руке Ринука, и его мальчишеское лицо перекосилось от страха.

«Вон!» — рявкнул Оллид.

Ветер отшвырнул княжича к окну и едва не выкинул сквозь распахнутые ставни.

«Вон! Все вон!» — приказывал Оллид, выкидывая прочь и прибежавших на крик дружинников, и ошарашенных слуг, пока Инг не подошёл к нему. Старый колдун перевязал рану сорванной занавесью и, опираясь на плечо друга, прохрипел:

«Идём».

Как они покинули город, Оллид помнил смутно. Всё смешалось: люди, кони, копья… Повелевая ветром, он раскидывал их направо и налево, а умирающий друг висел на его плече. Слуги князя пытались задержать Инга и схватили одного коня, но верного Туринара пленить не удалось. И так — на единственном скакуне колдуны чудом умчались из Лисьего Града, разбив вдребезги городские ворота.

Неслись мимо седые леса с дремучими чащами, отпрыгивали прочь сугробы, взметался снег, но Оллид едва ли замечал это: он всё ещё стоял в чертогах Рована да смотрел, как летит копьё, которое уже не остановить никогда… И нестерпимая стужа сжимала сердце.

Туринар был могуч, и ему нипочём оказались два взрослых седока, но Ингу от качки быстро стало плохо. Оллид крепко держал его, но старик то и дело обмякал, теряя сознание. А когда приходил в себя, кашлял кровью и спрашивал:

«Куда ты так торопишься? Я всё равно умру».

«Потерпи! Потерпи немного, — взмолился Оллид, заметая ветром следы на снегу. — Я привезу тебя к Лосиной горе и укрою там…»

«Не стоит, — слабо улыбнулся Инг. — Мне это уже не нужно. Просто перестань трясти меня. Мои внутренности и так всмятку. А Туринар из них совсем кашу сделал, — старик хрипло рассмеялся и тут же скривился от боли. — Мне нужен покой, Оллид. Немного покоя, — Инг приподнялся и указал рукой вправо. — Давай остановимся вон в той роще, и я отдохну. Смотри, какие красивые дубы там растут, и уходящее солнышко за них цепляется…»

Оллид нехотя согласился. Он спешился, снял Инга с коня и осторожно опустил на землю, постелив под него свой новый плащ.

«Хороший плащ, правда? — через силу усмехнулся старик. — Тебя и впрямь никто не видел… пока ты ко мне не подлетел. Ты этот плащ береги…»

Но Оллид не слушал: он разматывал занавесь, обвязанную вокруг Инга. Белая одежда, промокшая и покрасневшая от крови, теперь затвердела на холоде и покрылась серебристым инеем. Узел никак не поддавался… Или это руки тряслись? Наконец Оллид совладал с занавесью и приложил ладони к ране.

Могущественный колдун мог подчинять себе природу: заставлять реки менять русла, вспахивать землю без плуга, разжигать огонь одним взглядом и уговаривать ветер врываться в дома… Люди тоже были частью природы. Болезни приходили и уходили, и колдуны умели выманивать их. Кровь — та же вода, и её можно остановить. Но нельзя остановить того, кто уже занёс ногу над порогом Халльфры — богини смерти… И Оллид понял, что плачет, ощущая, как струится сквозь прижатые к ране пальцы жизнь Инга, как навсегда покидает она тело старого колдуна. И не было в мире силы, которая могла бы отсрочить это.

Инг с грустью посмотрел на друга и отнял от себя его руки:

«Не нужно. Лучше разведи костёр».

Оллид молча встал и набрал хвороста. Направил на него дрожащую ладонь, и вспыхнуло такое же дрожащее, но тёплое пламя. Мягким рыжим светом озарило оно бледное лицо Инга. Он тяжело дышал, глаза его не блестели больше серебристым сиянием, но старик держался.

«Знаешь, — тихо рассмеялся он, — это было даже интересно…»

«Что — интересно?»

«Почувствовать, как сила моя утекает к Ровану… А потом возвращается обратно».

Оллид замер:

«Ринук всё знает», — спохватился он.

Инг покосился на него:

«И в самом деле. Я был немного занят… и не расслышал, что там кричал Рован».

«Кричал, что сила действительно наполняет его тело. Он рассказал сыну. Рассказал, как это должно быть… — Оллид сжал кулаки: — Теперь род Рована никогда нас не оставит».

«Я проклял их, — напомнил Инг. — Но ты прав, мой друг. Не разойдёмся мы вовек…»

Вдруг он сильно закашлялся, и кровь толчками полилась изо рта, оросив брызгами снег вокруг. Оллид испуганно бросился к нему, но понял, что старик опять смеётся:

«Прости, Оллид, — прокряхтел он. — Во мне, к сожалению, было лишь одно копьё. На Ринука не хватило».

Оллид покачал головой, но улыбка тронула и его губы.

«Чудак ты», — только и ответил он.

«А всё же коварна оказалась госпожа Халльфра… — промолвил Инг с сожалением. — Я заплатил слишком высокую цену за возвращение Фёнвара из её чертогов! Ни единый человек не знал нашей тайны и не узнал бы до скончания мира! Но теперь она известна Фёнвару, воронам Гадур-града и лисьепадским князьям. Станут князья следовать по пятам за колдунами: сколько людей умрёт из-за этого? Переполнятся чертоги Халльфры! А убил бы меня Рован сегодня, так спали бы мои оковы. И освободилось бы войско Фёнвара, и стёрло бы с лица земли тысячи алльдов — как и собиралось когда-то! И так и так вышло бы много жертв. Видно, того и добивалась владычица смерти: предупреждала она, что я дорого заплачу за возвращение хёгга… Да я решил, что речь идёт о сотнях моих зим, которые я отдам взамен. Мог ли я ведать её истинные замыслы? Мог ли предполагать, что откроется Фёнвару?»

Таял снег вокруг костра, тепло пылало пламя, и рыжие пятна бегали по обескровленному лицу старого колдуна. Слова давались ему с трудом, и он часто замолкал, чтобы отдышаться. Но всё же упорно заговаривал вновь, зная, что скоро уже ничего не сможет сказать. Оллид покачал головой:

«Все преследуют свои цели. Даже боги».

«Это так, — согласился Инг. — Я нарушил порядок мира… И поплатился за это. Мёртвые должны оставаться мёртвыми, Оллид, — он перевёл тяжёлый взгляд на друга: — Да меня Халльфра не получит ещё долго. Хоть я и слышу звон кубков из её чертогов, мне не суждено испить мёда с длинных столов, покуда живы потомки Рована, сына Гвара! Навеки связан я с ними проклятием. Да только жаль, что всё так вышло, — с горечью признался старик. — Ты помнишь, мой друг: чтобы проклясть кого-то, нужно питать к нему очень сильные чувства. В тот миг я питал их лишь к Ровану и лишь с его потомками мог связать себя. Много зим не иссякнут теперь мои чары, сдерживающие войско Фёнвара. Но сколько же бед принесёт это колдунам да людям!.. Прости меня, Оллид! — глаза Инга заблестели. — Прости… Одно радует: потомки Рована не смогут вырезать столько людей, сколько убил бы Фёнвар… Это лучшее, что я мог сделать, когда позвали меня голоса предков. Лучшее…»

Инг глядел в небо, прикрытое голыми ветвями, и в глазах его отражалась бескрайняя высь. Пролетела в ней одинокая птица, и шорох больших крыльев пронёсся над лесом. Где-то с глухим звуком упал с дерева снежок; трещал костёр под боком; неподалёку Туринар щипал траву, освобождённую Оллидом из-под сугробов… И потихоньку крались сумерки из чащи, застилая мир. Старый колдун прикрыл глаза:

«Как приятны эти последние мгновения… — пробормотал он. — Как мне нравилось жить…»

Инг стих ненадолго, да вскоре вновь уставился на Оллида. Он ухватил его за руку и отчётливо проговорил:

«Хорошо бы отыскать всех, кого ты знаешь, мой друг… Предупредить. Пусть мороку вокруг себя напустят. Чтоб никто живой не понял, с кем имеет дело… — он охнул и поморщился от боли, а затем упрямо повторил: — Никто живой!»

Оллид с печалью промолвил:

«Хорошо, я всё сделаю».

Руки Инга были так холодны, что даже костёр не мог их согреть.

«Когда я исчезну, не ищи меня, — попросил он. — Лучше ищи других, кто пока жив. Ищи, чтобы предупредить. Понял?»

«Понял», — кивнул Оллид и поднялся, чтобы подкинуть дров в огонь.

Он собирался провести всю ночь возле Инга, не давая потухнуть ни пламени, ни жизни друга, но всё же уснул. А когда наутро открыл глаза, то осознал, что остался в зимнем лесу совсем один. Лишь верный Туринар стоял неподалёку, но что он мог сказать? На земле валялся примятый плащ, уже растерявший тепло старика. И лишь следы самого Оллида виднелись на снегу.

Колдун поднял плащ и накинул себе на плечи изумрудной стороной с вязью рун по кромке — наружу, рубиновой с позолотой — вовнутрь и поглядел в небо. На нём, словно нежный цветок, распускался рассвет. Да сулил он отныне лишь вечную тьму… Оллиду хотелось звать Инга, выкрикивая его имя на весь лес и расчищая все сугробы вокруг. Но не найдёт он тела в этих сугробах… «Лучше ищи других, кто пока жив», — велел старик. И Оллид стиснул зубы и вновь заставил огонь плясать над скудным хворостом, чтобы согреться перед грядущей дорогой.

* * *

Стоял он над костром и спустя три сотни зим. Полупрозрачный дым окружал давно ставшую родной Лосиную гору. Снег уже сошёл со склонов, уступив место лету — такому короткому в этих суровых краях и оттого такому желанному. Оллид глядел в потихоньку светлеющее небо, на котором ещё упрямо держались яркие звёзды. Аганара, звезда путников, тоже горела, лишь самую малость подвинувшись в сторону. Колдун вытянул руку, ловя завитушки тёплого дыма, и они послушно оплели пальцы. Никто живой не сможет найти его, никто…

Внезапно промозглый холод коснулся ладони, и Оллид вздрогнул. Прямо из дыма соткалась бледная и невесомая женщина, которая пронзительно глянула на колдуна и решительно шагнула к костру, сжимая в руке кочергу. Оллид оторопело отступил назад.

— Я искала тебя! — заявила женщина по-семански, и колдун без труда её понял, потому что много ездил по миру когда-то: собирал знания да учил языки.

Сомнений не было: перед ним стояла семанка, и её раскосые чёрные глаза — глаза мёртвой — смотрели ему в самую душу. Она подняла призрачную кочергу, с которой словно что-то закапало, и указала ею на Оллида:

— Колдун-тан! Я пришла молить тебя о помощи! Спаси моего сына!

Сильный ветер взметнулся над Лосиной горой и сдул прочь дымную завесу, оставив только сиявшую тусклым светом семанку. Она опустила руку и в молчаливом ожидании застыла возле костра, будто сказала всё, что следовало. Пламя облизывало ей распоротый бок, но женщина уже ничего не чувствовала, и лишь глаза её казались невероятно живыми. Они напряжённо вглядывались в колдуна.

— Что с твоим сыном? — спросил наконец Оллид.

— Твой народ напал на наши земли, — пояснила она. — Мой сын с другими семанами теперь на горнском судне пересекает Брюхо Мирового Дракона. Корабль прибудет в Тюлень-град, и там мой сын погибнет, если ты не заберёшь его.

Оллид нахмурился:

— Он станет рабом. От этого редко умирают.

— Колдун-тан! — воскликнула семанка, в негодовании потрясая кочергой. — Он не успеет стать рабом! Он сгорит в Тюлень-граде! Ты видишь, я явилась к тебе, пренебрегая законами смерти. Вся моя семья мертва. Остался лишь сын. И он должен жить!

Оллид молча смотрел на неё, и в сердце ворочался колючий страх. Не стоит отказывать мёртвым, коли они уговорили свою смерть подождать и пришли просить о чём-то живых. Ведь кто ещё, помимо колдунов, услышит их мольбы? Но как не хотел Оллид никогда больше вмешиваться в людские дела! Как не хотел слышать ни о чьих страданиях! Проверять силу человеческой преданности… Не ударит ли сын этой семанки копьём в спину, как Рован ударил Инга? Женщина нарушила тишину:

— Колдун-тан, я слышу твои сомнения. Но клянусь: мой сын станет тебе самым верным слугой, какого ты только мог бы найти на землях Семхай-тана!

— Мне не нужен слуга, — проговорил Оллид упрямо.

— Ты одинок, — уверенно возразила женщина. — Я меняю жизнь сына на его вечную службу тебе! Когда он вырастет, сможет стать тебе другом. Только забери его, колдун-тан, умоляю! И он не покинет тебя, пока ты сам его не отпустишь. Таково моё слово.

Оллид задумчиво потеребил заплетённую в косичку бороду: что-то всё же зацепило его, и неожиданное предложение теплом разливалось в груди, заглушая страхи. И тут женщина впервые улыбнулась, и колдун с грустью подумал: какой, верно, красавицей она была… И почему её зарезали, а не взяли рабыней на корабль? Семанка кивнула на кочергу:

— Я защищалась до последнего, — промолвила она тихо. — Но тот белокожий оказался слишком силён.

На Оллида вдруг налетела волна боли, словно для него приоткрылись чужие воспоминания. Он ощутил ужас женщины, ведь рушилась не только её жизнь: целый народ безвозвратно уводили в рабство. Из всей семьи остался лишь сын, и судьба его — сгореть на чужбине… Глазами семанки увидел колдун, как вмиг вспыхивает деревянный дом работорговца в Тюлень-граде и погибают запертые в нём люди, будто кто-то намеренно устроил поджог. Ужас затопил сознание Тахиё, и, хотя её изо всех сил тянуло в иной мир, где не было больше ни боли, ни страха, ни алльдов, где ждали муж и дочь на залитых солнцем и вечноцветущих лугах Семхай-тана, она ринулась в эти края долгой зимы — искать душу, которой могла бы доверить Гиацу. Лишь бы он жил, лишь бы жил…

Тахиё чувствовала: не каждый услышит её мольбы, не каждый даже увидит её — бестелесную, почти прозрачную, растерявшую свою жизнь. Лишь этот прятавшийся в Атахань-горах колдун поможет ей. Колдун, которому под силу вмешаться в судьбу, ждущую Гиацу. И оттого прямо сюда устремилась женщина через два моря — через уснувшего глубоко под толщей воды Мирового Дракона, которому не пробудиться до скончания времён. Только бы не отказал этот человек с волосами такими же чёрными, как у неё. Только бы не отказал…

— Как зовут твоего сына?

Тахиё гордо вскинула голову:

— Гиацу. Что значит «серебряная вода».

Ветер резко обрушился на гору, и бешено забилось пламя костра между колдуном и мёртвой семанкой. Оллид не заметил даже, как вздрогнул и перестал дышать. Серебряная вода… Серебряная. Будто сам Инг послал ему весточку через столько зим и смотрел теперь на него чужими — чёрными и узкими — глазами. И тихий серебристый смех покатился по склонам гор, подобно маленьким вечным льдинкам.

— Согласен ли ты на мой уговор, колдун-тан?

— Согласен, — решился Оллид. — Я заберу твоего сына.

— Будь ты благословлён своими богами, — прошептала Тахиё и отдалась сновавшему по горе ветру, который подхватил её и рассеял над просыпавшимся миром.

И Оллид вновь заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну. Вызвал свистом верного Туринара к подножию Лосиной горы и, оседлав его, поскакал к Рива́нскому — Тагихам, как звали его семане, — морю. И, негромко посмеиваясь, светила ему в спину затухающая в новом дне Аганара — звезда всех путников. И летел за ним ветер, не в силах догнать.

Ч1. Глава 3. Брюхо спящего дракона

Бежал алльдский корабль по Тагихам-морю, и волны становились всё круче и круче. Никогда не видели семане таких штормов на Тахай-море: спокойна и рассудительна была Голова Дракона. Но Брюхо его ревело, и злые холодные ветра трясли корабль, пытаясь выдуть прочь и людей, и вещи.

Моряки закрепили всё, что могли, не желая растерять добычу. Даже рабов привязали к мачте да бортам. Гиацу ощущал себя теми самыми штанами и айнахами на верёвках, которые бились от ветра в последнюю ночь на родной земле. Что там теперь с этой одеждой? Сгорела ли, как и всё остальное? Удалось ли разбежаться курам и козам? Алльды ведь не забрали из деревни животных… И вспоминал Гиацу, как гонял он соседских гусей, а они потом гоняли его, как учил он Наю сыпать курам зерно — по чуть-чуть, вот так… И болью отзывалось сердце.

После Танау за кораблём увязалось ещё одно судно. Порой оно подходило так близко, что становилось видно моряков на борту — такие же белокожие алльды и тоже с добычей. Гиацу разглядел и взятых в рабство семан. Он отчаянно всматривался в них сквозь разделявшее корабли расстояние, и яростные брызги Тагихам-моря то и дело умывали его лицо. Мальчик выпал бы, если б не был привязан — так хотелось узнать, не везут ли на другом судне мать или отца… Вдруг они всё-таки живы?

Небо хмурилось и грохотало, дождь заливал палубу, но алльды будто не боялись вовсе. Гиацу украдкой поглядывал на них. Спать уже не тянуло, и только неведомая доселе пустота заполняла тело. Порой она сменялась яростью — такой сильной, что хотелось кинуться в драку и лупить этих жутких, ненавистных людей, забравших у него всё. Но даже и думать об этом было смешно: опять отлетит Гиацу от одного удара, да на сей раз может и шею сломать. И привязан он так, что не сдвинуться — какие уж тут драки? Время от времени ярость уходила, и на её месте начинала плескаться тоска — такая же бесконечная, как Тагихам-море, такая же затяжная, как дожди над ним. А потом вдруг среди этой тоски расцветало робкое любопытство — и именно тогда Гиацу принимался рассматривать моряков.

Алльды оказались не такие уж и белокожие: многие из них сильно загорели за дни, проведённые в море, и только полоски шрамов на руках и лицах оставались бледными. И всё же семане были темнее и меньше: алльдские воины превосходили их и в росте, и в широте плеч. Хотя Гиацу не приходилось встречать настоящих семанских воинов… Может, они ничуть не уступают этим шамьхинам?

Но самым страшным был одноглазый алльд: куда выше любого из своих людей, словно потомок великанов. Взгляд Гиацу то и дело цеплялся за его светлые волосы, достающие до плеч — чаще распущенные, нежели собранные в хвост; за широкий подбородок с короткой неровной бородой; за могучие руки и длинные пальцы, задумчиво вертящие ножи; за ледяное сияние единственного глаза, наводившее на мысли о невообразимо холодных краях вечного снега, в котором можно умереть… Лицо это пугало и притягивало одновременно. И, изучая его, Гиацу уже знал, что навсегда запомнит человека, поломавшего ему всю жизнь.

Сильнее всего в алльдских воинах поражали глаза: большие, очень большие глаза. Мальчик никогда такого не видел. Да он вообще никогда не видел никого, кроме людей из своего же народа. У семан глаза были узкие, чёрные, пронзительные. А у алльдов…

— Чусен-тан, а что у них с глазами? — не выдержал наконец Гиацу. — Эти алльды все такие?

Старик негромко рассмеялся:

— Да, они все такие, — и, поразмыслив, добавил: — Говорят, глаза у них столь огромные из-за того, что света мало. Солнце на их землях появляется редко, вот они и распахивают веки настежь, как цветок в летний день, чтобы успеть вобрать весь солнечный свет.

— Как же я к ним не хочу, — пожаловался Тсаху. Он стоял, перегнувшись за борт: его мутило от качки, и мальчик угрюмо глядел на тёмно-зелёные волны, ёрзавшие под кораблём. — Там наверняка ужасно холодно! Мы просто помрём все от холода!

— Придётся тепло одеваться, — согласился Чусен.

— Они что-то не тепло одеты, — заметил Гиацу, косясь на моряков.

— Это сейчас — пока лето.

— Так уже холодно! — гневно возразил Тсаху. — Я даже не думал, что за Танау — такой кошмар! Где Семхай-тан? Почему он не согреет эти ледяные волны?!

Чусен и сам поёжился, но возразил:

— Это ещё не холодно, Тсаху. Это так… Когда я ходил с торговым судном, мы всегда старались убраться из алльдского края до наступления зимы. Тагихам-море тогда становится совсем бешеным, а все земли за северным побережьем, говорят, укрываются толстым слоем снега. Это называют… сейчас… слово какое-то на алльдском было… Вспомнил! «Сугобы»!

— «Сугобы»? — повторил Гиацу в недоумении. — Это как?

— Это когда столько снега, что он тебе по колено, по пояс или даже выше.

Мальчики в ужасе переглянулись.

— Мы точно умрём, — простонал Тсаху и вновь перевесился за борт.

Качало уже не так сильно, как прежде. Алльды сидели на вёслах, и их сосредоточенные лица, будто выточенные из неровных камней, казались угрюмыми и злыми. Но вдруг они озарились странным сиянием — Гиацу даже не понял, откуда оно шло, ведь Семхай-тан так и прятался в облаках, — и воины… запели. Мальчики ошеломлённо уставились на них, а Чусен лишь приподнял брови.

— О чём они поют? — спросил Гиацу.

— Я не всё понимаю, — медленно протянул старик, вслушиваясь. — Но это песня об алльдской княжне Айва́не и её возлюбленном Аёку.

— Правда? — поразился Тсаху. — Они тоже знают эту историю?

— Да, только они зовут княжну на свой лад, через ту сложную букву…

Сложной буквой была «р» — почти ни один семанин не мог её выговорить, кроме разве что Чусена, знавшего многие языки. И оттого имя красавицы Айваны в алльдской песне звучало незнакомо: Ривана.

— Они и отца её зовут иначе, — заметил Чусен. — Ми́лльдор, а не Милльд, как мы привыкли, — старик неодобрительно покачал головой.

— Так, может, они поют про другую княжну? — предположил Тсаху.

— Нет, про ту самую, в честь которой нарекли море Брюха Дракона. И про нашего Аёку.

Гиацу помнил, как мама рассказывала им с Наей об Айване, дочери алльдского князя Милльда. Айвана полюбила Аёку — сына фаха, семанского правителя. Фах дал своё согласие на свадьбу, но князь оказался против. Тогда Аёку решил тайно увезти Айвану в свои земли. Переплыл он с верными людьми Тагихам-море да встал на берегу — там, где вырос ныне Тюлень-град. И послал весточку любимой. Но Милльд перехватил гонца, и ничего не узнала Айвана. Зато прискакали вместо неё в ночи алльдские воины и закололи Аёку и всю его дружину и бросили их тела на съедение рыбам в бурное море.

Дошла эта весть до Айваны, явилась она на берег и проклинала своего отца. И плакала так долго, что переполнилось море от её слёз и скрыло княжну в тёмных безднах. С тех пор алльды зовут это море Айва́нским, и оно сердится и негодует, потому что не может отыскать Айвана своего Аёку в холодных глубинах.

Гиацу с грустью склонил голову, вспоминая, как мама показывала целое представление о княжне Айване. Кралась с игрушечным деревянным ножом, подобно воинам Милльда в ночи, плакала по убитому Аёку, будто сама его только что потеряла, и умоляла бурное море вернуть ей тело любимого… Но тут Чусен вырвал мальчика из раздумий:

— Как это так? — поразился старик, и Гиацу спросил:

— Что такое?

— Да песня эта… — Чусен нахмурился, и вдруг седые брови его взметнулись: — Нет, ты только подумай! Они поют, что наш Аёку желал заполучить их земли! Он будто убил брата Айваны и хотел жениться на ней, чтобы править в Горнском княжестве…

— Что?! — возмутился Тсаху. — Убил её брата?!

Чусен слушал, и лицо его всё больше темнело:

— Они восхваляют Айвану, великую воительницу, чьим именем нарекли море. Потому что она отрезала голову Аёку и первая повела алльдские корабли к семанским берегам.

Тсаху застыл, позабыв, что его недавно мутило. А Гиацу вслушивался в незнакомые слова, разносившиеся над Тагихам-морем, и думал: «Мама, мама… что бы ты на это сказала?» Но мама уже поведала все свои истории и не скажет больше ничего.

Представилась мальчику другая — жуткая — Айвана. Ростом — под стать одноглазому алльду, и со взглядом таким же диким и холодным. Стояла она на берегу, потрясая отрезанной головой Аёку, и кричала: «На юг! На юг! Убьём их всех!» Нет, наверняка алльды что-то перепутали. И прекрасная княжна Айвана, любившая Аёку, — совсем другой человек. Их всех просто очень похоже зовут…

Гиацу поднял глаза к равнодушному небу, укрывавшему мир. Этому небу не было дела ни до Айваны, ни до Аёку, ни до маленького и никому не нужного Гиацу. Сколько дней уже минуло с начала плавания? Волны несли и несли корабль, бурля и перекатываясь под ним, и, казалось, никогда не вынесут к берегу. Кому теперь достанется мамино покрывало? Кто будет хранить свои тайны в красивой шкатулке с вороным конём? Что за человек пожелает взять к себе Гиацу рабом? Станет ли он его бить? Какую работу придётся выполнять? Встретится ли Гиацу когда-нибудь с Тсаху, или край алльдов так велик, что двум семанским мальчишкам в жизни в нём уже не сойтись?

— Берег! — вдруг воскликнул Тсаху. — Неужто Тюлень-град?

Чусен приподнялся, всматриваясь в даль:

— Нет, — сказал он. — Это Таку́х, Коготь Дракона. Остров в Тагихам-море. Здесь запасаются пресной водой.

Остров рос, и стало видно, что посреди него возвышается остроконечная гора, и впрямь напоминавшая огромный коготь из-за причудливо загнутой вершины. На побережье теснились деревянные домики, а позади них сверкала река с такой желанной пресной водой — её запасы на борту уже почти иссякли. На острове раскинулись и огороды с овощами и травами, и местные жители уже бежали к гавани — успеть поторговать своим добром.

Говорят, во времена, когда мир был ещё совсем юным, в небесах летал огромный Дракон. Но заскучал он в одиночестве и отколупал несколько чешуек да сотворил из них людей. И начал жить вместе с ними. Однажды Дракон устал летать и решил отдохнуть. Опустился на землю и лёг спать. Но так тяжёл оказался он, что провалилась под ним земля, а образовавшиеся ямы заполнили дожди. И родилось Тагихам-море, Брюхо Дракона, Тахай-море, Голова Дракона, и связывающий их пролив Танау, Горло Дракона. Растеклась на западе Такана́у-река, Хвост Дракона, а с востока залегли болотистые топи со складками холмов — Тау́нх-земли, Крылья Дракона.

Спит Дракон и не слышит, что творится теперь в мире. Лишь брюхо его бурчит от голода, и оттого бушуют в Тагихам-море лютые ветра и пропадают в нём корабли. Спит Дракон, и беспробудный сон его окончится только с концом времён, и тогда поднимется он и сбросит с себя моря. А пока лишь Такух, Коготь Дракона, торчит наружу из-под воды.

Корабль причалил, и несколько алльдов спустились на берег с пустыми бочками. Рядом встало второе судно, плывшее следом от самого Танау, и Гиацу принялся жадно разглядывать людей, которых оно везло. Но не было среди них ни отца, ни матери, и мальчик с тоскою опустился обратно на палубу. Да и с чего он на что-то надеялся? Совсем незнакомые женщины сидели там… и немного мужчин. Гиацу закрыл глаза, не желая больше ничего видеть.

Вскоре алльдское судно двинулось дальше, и огромный драконий коготь растаял вдали. Как растаял до того и Танау. Точно и не было их никогда на свете. Лишь бесконечное море разливалось по всей земле. Даже второй корабль больше не шёл следом.

Становилось всё холоднее, и по ночам Гиацу долго не мог уснуть. А если и засыпал, ему грезилось, будто он дома. Отец обычно допоздна возился на улице, а иногда ходил перед сном к Голове Дракона — послушать, что шепчут мудрые волны. А мать, прибравшись и приготовив детям постель, принималась ткать истории из лунного света и мерцания звёзд, плескавшихся в небесах. Сидела рядом Ная, и так спокойно, так хорошо было, словно никогда не кончится эта ночь и никогда не случится ничего плохого…

Но всякий раз во сне Гиацу порывался схватить сестру и спрятать от беды. Да не успевал. Ная вдруг падала вперёд: длинная стрела торчала из её маленькой спины, и мокрое пятно расплывалось вокруг. И Гиацу в ужасе распахивал глаза и понимал, что нет больше Наи. Нет больше дома. Ничего больше нет. И навсегда стихли мамины сказки в страшном холодном мире.

Вот и этим утром он вновь проснулся от кошмара. Отёр с лица пот и поднялся. Далеко отойти Гиацу не мог: семан связали друг с другом, и пришлось бы тащить за собой и Тсаху, и других… Розовел над Тагихам-морем рассвет, и непривычно чистое небо распростёрлось над кораблём. Ветер снова дул с юга, и быстро летело судно к Тюлень-граду. Спорили о чём-то воины, оставшиеся в карауле. Они иногда поглядывали на спящих пленных, но всё больше вовлекались в разговор и всё сильнее повышали голос. А рядом сидел угрюмый одноглазый алльд и молча слушал.

Гиацу вдруг заметил Ифан, вставшую у борта. Косы её были распущены, и ветер плёл из длинных чёрных волос одному ему ведомые узлы. Девушка оказалась свободна от всех верёвок: то ли сняла их, то ли одноглазый, которому она приглянулась, сам её развязал. Первые лучи Семхай-тана коснулись макушки Ифан, и ярко заблестели волны вокруг корабля. Девушка нагнулась, будто хотела зачерпнуть воды. Ещё миг — и она бесшумной рыбкой нырнула прямо в море.

Гиацу остолбенел, не зная, что делать. Сердце бешено колотилось. Ифан не всплывала, а корабль уходил всё дальше и дальше. И тогда мальчик заорал:

— Ифан! Ифан!

Спавшие семане повскакивали. Мать Ифан непонимающе оглянулась в поисках дочери.

— Ифан за бортом! — вопил Гиацу.

Быстрее всех отчего-то понял его одноглазый. Он мигом стащил сапоги и кинулся вслед за девушкой. Алльды спустили паруса, чтобы ветер не сносил корабль, а семане прижались к борту и напряжённо стихли. Только мать Ифан принялась всхлипывать, будто уже знала, что дочь уплыла навсегда. Невыносимо спокойно качались волны. Солнце подсвечивало их, и море сияло так, что больно было смотреть. Но все смотрели.

— Почему никто не всплывает? — дрогнувшим голосом спросил Тсаху.

И в этот миг показался одноглазый. Повязка его сорвалась с лица, открыв жуткий провал на месте левого глаза, волосы потемневшими прядями облепили голову. Алльд набрал побольше воздуха и опять нырнул. Он всплывал и всплывал — и всякий раз был один. Гиацу не знал, сколько времени они все стояли так, вцепившись руками в борт корабля и всё больше теряя надежду. Наконец одноглазый всплыл снова и на сей раз направился к судну. Семане горестно склонили головы. Только Гиацу смотрел на волны и никак не мог поверить: Ифан стояла тут мгновение назад! Живая, тёплая… Она всего лишь наклонилась, но Брюхо Дракона тотчас поглотило её.

Одноглазый забрался на борт, стащил со спины рубаху и принялся с остервенением выжимать. Но вдруг с силой швырнул её себе под ноги и закричал — так, как хотел бы, наверное, закричать сам Гиацу: страшно, громко и отчего-то до жути отчаянно.

Той ночью Гиацу увидел звёзды — впервые с тех пор, как покинул родные земли. Нависало над одиноким кораблём огромное небо, и бесконечная чернота плескалась в его глубинах. Сотни серебристых точек мерцали там, но Гиацу не мог узнать ни одной. «Даже звёзды здесь будто другие», — угрюмо подумал он, пытаясь согреться под тонкой накидкой, которую им с Тсаху выдали на двоих.

Корабль несло по волнам дальше, и каждый следующий день был похож на предыдущий, разве что небо теперь не всегда покрывали тучи. Порой вновь сияло солнце, и Гиацу чудилась у борта девушка в светлом платье, с распущенными чёрными волосами, развевающимися на ветру. Будто она по-прежнему плыла в Тюлень-град, а не осталась в тёмно-зелёных волнах позади. Но вот набегали облака, и меркли и солнце, и призрачное видение, и целый мир.

И потом подолгу тянулись дни, когда за кораблём неотрывно следовал туман. Его сырые клочья ползли по палубе и холодом обнимали озябших людей. В белёсой пелене терялось всё: день и ночь, верх и низ. Судно точно скользило по облакам, и под днищем с трудом угадывалась вода. Но алльдов туман не беспокоил, и корабль неуклонно двигался на север. Гиацу понимал это по тому, что с каждым днём мёрз всё сильнее. И во снах ему виделись ледяные белые океаны, из которых нет спасения: так он представлял себе снег. Скоро, наверное, потонет в нём наяву.

Случалось, налетали шторма, и оглушающие удары грома сотрясали мир. Ливень хлестал по одинокому кораблю, море бушевало и пенилось, молнии раскалывали небо на части, и Гиацу смотрел вверх и представлял, что куски чёрного свода вот-вот обрушатся в воду и огромная волна захлестнёт всё. Но небо держалось. Стихал дождь, ветер разгонял облака в стороны, и разносилось над морем недовольное громовое урчание — то, должно быть, урчало в брюхе спящего дракона.

У Гиацу в брюхе тоже урчало. Алльды кормили мало: достаточно лишь для того, чтобы семане не померли раньше времени. Дома Гиацу ел куда лучше: их семья хоть и не была богата, да рыбы всегда хватало, и мать готовила её по-всякому. Как хотелось сейчас нажористую горячую похлёбку! Миски две сразу, а то и три. Да третью мама бы не дала. Сказала бы: «Лопнешь. Потом приходи». Теперь уж некуда приходить… Как жаль, что нельзя наесться впрок.

Гиацу вполуха слушал, как рядом Шими-тан рассказывает собравшимся вокруг неё детям про великих героев, которые могли не есть целую луну. Они стойко преодолевали голод, и он ничуть не мешал им совершать подвиги. Говорят, поверженный семфах по имени Хая́н аж две луны просидел в темнице на одной воде. И дождался верных соратников, освободивших его. Вот бы стать таким же… Да куда Гиацу до героя? Не придут за ним никакие соратники, и умрёт он в конце концов от голода. Это вон Ишиху и Саён уши развесили. А Тсаху держится за пустой живот и тоже головой качает: не верит матери. Две луны без еды — где ж такое видано?

Гиацу сглотнул. Сильный ветер холодом ударил в лицо, растрепав волосы и задёргав тонкую одёжку. Он надувал паруса, гнал по небу сумрачные облака и заставлял волны перекатываться под судном быстрее с каждым днём. Всё ближе и ближе страшные алльдские земли, в которых Гиацу непременно умрёт от холода или голода. Да и старик Чусен однажды утром встрепенулся:

— Недолго осталось плыть.

Вскоре в самом деле показались чайки. А за ними вынырнула из-под воды полоска земли. Она росла и ширилась, пока не превратилась в большой город за каменными укреплениями — Тюлень-град. Трепыхалось над берегом знамя с вышитым на нём незнакомым чёрным зверем. Десятки — если не больше — людей сновали туда-сюда по деревянным мосткам, разгружая и загружая корабли, и разливалась кругом незнакомая речь на всех языках.

— Тюлень-град, — промолвил Чусен, с грустью разглядывая сбегавшие по холму к морю деревянные домики: сколько раз он приплывал сюда торговцем, а кем прибыл теперь? — Вон там на знамени — это тюлень и есть, какие плавают в местном море. Здесь основная гавань Горнского княжества.

— А есть и другие княжества? — спросил Гиацу.

— Конечно, — кивнул старик. — Их то ли три, то ли четыре на алльдской земле. Но я бывал только здесь: в остальные по суше добираться надо.

Корабль ударился о причал, и Гиацу чуть не упал от резкого толчка. Воины ещё раз проверили узлы на верёвках, стягивавших руки и ноги семан. А затем, на привязи, будто скотину, повели их на берег, такой непривычно твёрдый после стольких дней в море. Гиацу семенил вслед за Тсаху и украдкой всматривался в круживших по мосткам людей. Все они разглядывали диковинных рабов, но без особого любопытства: похоже, семан здесь видели часто. А вот среди белокожих алльдов попадались совсем странные — с почти бурой кожей и головами, замотанными какими-то тряпками.

— Это али́мы, — пояснил Чусен, идя позади Гиацу. — Купцы с пустынных земель на западных берегах Тагихам-моря.

— Там тепло? — спросил Тсаху.

— Даже слишком. На самом побережье не очень — Тагихам-море холодное. А вот дальше, за ним, начинаются безводные пустыни.

— Видно, только на наших землях можно хорошо жить, — заметил Тсаху. — У одних — снег, у других — пустыни…

— Есть ещё ла́йя, — вспомнил Чусен. — Они живут на Таунх-землях, Крыльях Дракона, что граничат с алльдским краем.

— А там что? Какая-нибудь мировая бездна?

— Болота.

— Ну точно: мировая бездна, — подытожил Тсаху.

Гиацу слушал молча. Он тоже хотел что-нибудь спросить, но слова никак не ложились ему на язык. Внутри отчего-то росло тяжёлое, пугающее чувство, как и в ту ночь, когда на деревню напали. Будто вот-вот случится что-то, и он никогда больше не увидит тех немногих близких, которые у него ещё остались и идут вместе с ним по грязной дороге Тюлень-града.

Алльды с корабля сопровождали пленных. Впереди возвышался одноглазый, уже нацепивший новую повязку на голову. Но шествие возглавлял не он, а другой моряк, очевидно, лучше знавший город. Он закричал что-то своим соратникам, подзывая на большую площадь, которая открылась за тесно выросшими строениями. Вдруг все остановились, и Гиацу поднялся на цыпочки, чтобы видеть — из-за чего. Навстречу воинам вышел толстый человек с лысой головой. Он улыбался хитро и неприятно.

— Работорговец, — кивнул Чусен, пытаясь расслышать, о чём говорят. — Толкуют о цене.

Толстяк потёр руки и зашагал вдоль вереницы рабов, цепко всматриваясь в лица, заглядывая людям в рты и под одежду в поисках язв. Проверил мальчишек и довольно покивал, оглядывая женщин. И так шёл, пока не увидел Чусена и не начал браниться, показывая, что старик ему не нужен. Но моряк, стоявший рядом с одноглазым, заспорил.

— За четверть цены меня возьмёт, — усмехнулся Чусен, едва работорговец отошёл.

Гиацу почти ничего не слышал. Сердце его сильно колотилось, и тревога расползалась по телу. Мальчик потеребил верёвки, стягивавшие запястья: как туго! И затравленно оглянулся, сам не зная, что или кого надеется увидеть. Семан уже закончили продавать, и моряки пересчитывали деньги, а работорговец ждал и пристально следил за сверкавшими в их руках монетами.

Внезапно послышался топот копыт, и на площадь ворвался человек на огромном вороном коне. Люди, стоявшие на его пути, разбегались, уступая дорогу, и всадник беспрепятственно подъехал прямо к столпившимся рабам. Он был такой же белокожий, как и все алльды, но с чёрными волосами, заплетёнными в причудливую косу. Богатый тёмно-красный плащ с золотой каймой развевался за спиной этого господина, и даже работорговец вежливо поклонился ему — на всякий случай.

Незнакомец, не спешиваясь, обвёл взглядом семан, и глаза его уткнулись прямо в Гиацу. Он поднял руку, указывая на мальчика, и что-то повелительно сказал. Одноглазый при этих словах дико вылупился на работорговца. Но тот, ничего не замечая, рассмеялся, поглаживая огромный живот, и, очевидно, назвал цену. Господин на вороном коне достал блестящий камешек и кинул толстяку, и тот велел своему помощнику отпустить мальчишку.

— Ничего себе… — выдохнул Тсаху.

Путы спали, и Гиацу пошатнулся от неожиданной свободы. Господин вновь пристально глянул на него и вдруг произнёс по-семански:

— Иди сюда.

Этим глазам нельзя было противиться, и мальчик на негнущихся ногах двинулся вперёд. Каждый шаг разрывал его связь со всеми, кто оставался позади, и нестерпимое одиночество затопило грудь. Гиацу приблизился к вороному коню, огромнее которого не видал никогда в жизни, и господин протянул руку, чтобы подсадить мальчика. Но тот с тоской обернулся. Чусен, Тсаху и другие односельчане потерянно глядели ему вслед. Серая хмарь в небе расступилась, и солнце робко коснулось их осунувшихся лиц.

— Ну? — требовательно спросил новый хозяин, и Гиацу сжал кулаки и взмолился в отчаянии:

— Господин! Нельзя ли забрать ещё кого-то вместе со мной?

— Нет, — отрезал мужчина. — Мне нужен только ты.

— Я отплачу тебе, господин!..

— Я сказал: нет, — и добавил раздражённо: — Ты дашь мне руку или предпочтёшь бежать следом?

Гиацу спешно ухватился за протянутую ладонь и тут же взлетел на коня, уже нетерпеливо бьющего копытом. Мальчик скользнул взглядом по расплывавшейся площади: жгучими, безудержными слезами затопило её. Только и увидел, как махнул ему на прощание Тсаху, подняв сразу обе связанные руки. И конь помчал так, будто сам ветер был ему друг.

* * *

Лло́ин стоял посреди площади Тюлень-града и не мог поверить: работорговец, тот самый, которого он искал столько зим, наконец прямо перед ним! Богатый господин, забравший семанского мальчишку, тоже не так прост — одноглазого сильно тянуло отправиться следом. Но это теперь ждёт! Всё теперь ждёт!

«Вилль! — обратился господин к работорговцу. — Мне нужен слуга-мальчишка. Вон тот подходит. Сколько ты за него хочешь?»

«Вилль». Вилль! Земля провалилась под сапогами Ллоина, и тело, ставшее вдруг таким тяжёлым и неуклюжим, едва не рухнуло в обнажившуюся бездну. Но воин сжал висевший на поясе топор и устоял. Солнце, которое озарило уставших семан, брызнуло и на облысевшего толстяка, залив ярким сиянием круглое лицо. Ллоин смотрел на него единственным глазом и чувствовал как никогда ясно: это он, точно он! Тот самый Вилль, даже не подозревавший, что его ищут, но ускользавший столько раз! Едва удавалось вызнать, что он торгует рабами в таком-то городе, как Ллоин стремглав бросался туда. И выяснял, что Вилль только что переехал. А куда — никто не знает. Ну что ж… На сей раз он переедет в чертоги Халльфры.

И Ллоин первым делом отправился обратно на пристань, где объявил своим людям, что распускает их.

— Э, Ллоин, чего вдруг? — с недоумением спросили мужики. — Ты вроде собирался ещё семанские деревушки пограбить…

— Мне пора, — отрезал Ллоин.

Моряки лишь развели руками: что тут скажешь? Предводитель у них с придурью. Объяснять ничего не любил — слова лишнего не вытянешь. Да и теперь отделался коротким «мне пора». Куда пора? Почему? Мужчины озадаченно попрощались с ним и поспешили наняться на другое судно, чтобы не терять даром короткое лето. Награбленное добро сбыли быстро — тут же, в гавани. Продали почти всё, кроме красной деревянной шкатулки с вороным конём.

— Это моё, — сообщил Ллоин.

Никто не стал спорить. С ним вообще никогда не спорили, ведь могучий начальник — верно, потомок самих хёггов, северных великанов, — не задумываясь рубил топором и отправлял к Халльфре с одного удара. Но дружина помалкивала не только из страха: Ллоина уважали. Он обладал поразительным чутьём: всегда точно знал, куда плыть, будто сам Мья́грун — повелитель волн — нашёптывал ему путь. А любимцу Мьягруна лучше быть другом, а не врагом.

Ллоин не желал ввязываться в битву, затеянную горнским князем, но поживиться плодами войны был не прочь. Города покрупнее уже стояли разграбленные, и чёрные языки пожаров метались над ними. И тогда Ллоин решил просочиться мимо поверженной крепости Танау да обчистить деревушки на побережье Янтарного моря, которое семане звали Тахай. Ни один человек не погиб в этом плавании, и дружина поняла: с таким предводителем хоть на край света! Никакой крови, зато сколько добычи. Правду говорят: у семан даже в деревушках добра навалом. Медовые камни — янтарь — едва ли не в каждом доме! Вот что значит — плодородный край… Да и какие женщины!

Но предводитель вмиг потерял интерес к южным землям, едва услышал имя работорговца. Теперь оставалось лишь продать корабль — неважно, за сколько, ведь Ллоин бесплатно забрал его у прошлого хозяина. И можно наконец заняться делом.

Сырые сумерки клубились над Тюлень-градом, когда одноглазый вновь остановился у дома толстого Вилля. Ллоин освободился от всего лишнего, кроме семанской шкатулки, и завязки его кошеля еле сходились — так много лежало там монет.

Площадь опустела, и мелкий надоедливый дождик моросил по ней. Ллоин постоял в раздумье, меся вязкую грязь под ногами, да решил сперва обойти дом кругом. Он хотел убрать охрану, которая наверняка есть у Вилля — не один же он следит за рабами. Но, к своему удивлению, не обнаружил ни души. Лишь собака выглянула из конуры и открыла пасть, чтобы залаять, да вдруг испуганно отступила, поджав хвост.

Ллоину редко бывало страшно: он сделал всё, чтобы никогда никого не бояться. И всё равно будто этого мало. Стоя перед дверью Вилля, одноглазый с раздражением ощутил, что мир по-прежнему остался для него огромным и непредсказуемым врагом, который всегда на шаг впереди. Работорговец — и без охраны! Что если внутри пусто? Что если он опять проворонил Вилля, пока занимался всей этой торговой чепухой? Надо было сразу идти сюда.

Ллоин устремил взгляд в тёмную высь, и на испещрённое шрамами лицо посыпались колкие капли дождя. Ни единой звезды не плавало в небесном море, и такая же непроглядная чернота плескалась в душе самого одноглазого. Со скалистых холмов, окружавших город с севера, вдруг сорвался ветер. Он обдал Ллоина холодом и неожиданно ласково коснулся волос. «Далеко-далеко на севере, — прошептал ветер полузабытым женским голосом, распутывая свалявшиеся пряди. — Далеко-далеко на севере, там, где кончается мир…»

Ллоин вздрогнул, и лицо его исказилось от боли. Не раздумывая больше ни мгновения, он яростно навалился на входную дверь. Та распахнулась после недолгой борьбы, и изнутри повеяло теплом растопленной печи: что ж, значит, Вилль дома. Ллоин тихо затворил дверь и приподнял шторку, скрывавшую основное помещение. На него тут же вылетел сам хозяин, держа в напряжённой руке клинок:

— Что ещё такое? — воскликнул он. — Ты кто? — но тотчас узнал воина в тусклом свете, и недоумение отразилось на толстом лице: — Зачем ты вламываешься ко мне?

— Вопрос есть, — сказал Ллоин и шагнул вперёд, не обращая внимания на оружие.

Он сгрёб Вилля в охапку и силой усадил на скамью. Клинок отлетел прочь, будто игрушка.

На столе, ярко пылая, горело несколько свечей. В углу блеснула забытая монетка: похоже, толстяк считал деньги, да быстро спрятал всё, услышав вторжение. Глаза работорговца испуганно забегали по лицу Ллоина, то и дело утыкаясь в повязку, скрывающую пустую левую глазницу.

— Что тебе нужно? — затараторил Вилль. — Разве я мало тебе заплатил? Ты чем-то недоволен? Никто не дал бы тебе больше, тем более — за дряхлого старика…

— Помолчи, — перебил Ллоин. — Тот человек, на вороном коне и в красном плаще, — кто он?

— Какой человек? — напрягся Вилль, но вдруг понял: — А… Который сразу забрал мальчишку? Почём мне знать? Какой-то покупатель.

Ллоин подался вперёд, и пламя горевшей на столе свечи едва не подпалило ему короткую бороду. Работорговец со страхом отклонился назад, и капельки пота выступили на его лысой голове.

— Он назвал тебя по имени. Тебя ведь Вилль зовут?

— Ну да, так меня зовут. Ну и что? Мало ли кто называет меня по имени, — отпирался работорговец. — Меня многие знают. Но это не значит, что я должен всех помнить…

Ллоин притянул Вилля за ворот и вдруг ткнул его лицом прямо в горящие свечи. Вилль взвыл и бешено замахал руками, пытаясь отстраниться. Одноглазый позволил ему поднять голову, но ворот не отпустил.

— Я же сказал, что не знаю! — заскулил работорговец, держась за ожог на щеке. — Первый раз его видел! Что тебе от меня нужно? — и, не став дожидаться ответа, завопил изо всех сил: — Помогите! Помогите! Убива… — и резко осёкся, когда свободной рукой Ллоин ухватил его за горло.

Одноглазый без труда поднял толстяка, и тот принялся размахивать ногами.

— Что ты… хочешь? Денег… дам тебе… — прохрипел он. — Отпус… ти…

Ллоин вдруг отчётливо понял, что Вилль и в самом деле не знает богатого господина. Бесполезно выпытывать! И тогда он перешёл к главному, медленно, почти по слогам произнося:

— И́лльда, дочь У́дгара… Её ты тоже не помнишь?

Ужас мелькнул в глазах Вилля, и он задёргался сильнее прежнего, пытаясь высвободиться из железной хватки. Но пальцы, обхватившие шею, было не разжать. Ллоин видел: работорговец вспомнил Илльду, и в его затравленном взгляде мелькнуло понимание.

— Я не… не ви… но… ват, — просипел Вилль. — Она… сама…

Но одноглазый, услышав это, лишь сильнее сжал пальцы. Много ночей, лёжа без сна, он представлял, как отомстит за сестру — за то, что сотворил с ней этот человек, беспомощно болтающий теперь ногами… Ллоин смотрел в глаза, в которых отражался он сам — огромный, мрачный, с косой повязкой, скрывающей пустую левую глазницу — плату за всё, что довелось узнать. Смотрел и не мог решить, с чего же начать.

Сколько раз он мысленно видел, как расковыривает ножом всё тело Вилля, а затем вывешивает его точно так же, как тот когда-то вывесил Илльду: на столбе, на корм воронам. Ноги Вилля болтались еле-еле, а Ллоин так и держал его за шею. Эта мразь ещё будет молить о смерти! Отрезать ему по очереди все пальцы? Потом уши? Выколоть глаза? Нет, глаза лучше оставить на конец: надо, чтобы Вилль видел… Он должен смотреть, как Ллоин будет строгать палец за пальцем на его вонючих руках. Руках, которые столько дней издевались над Илльдой. Должен смотреть!

Да, сначала пальцы, решил одноглазый, уже собираясь опустить свою жертву. Но тут шея Вилля хрустнула. Взгляд его остановился, и ноги безвольно повисли. Ллоин со злостью затряс работорговцем. Проклятье! Ведь он даже не начал отрезать этому ублюдку пальцы, а тот уже помер!

В бессильной злобе Ллоин швырнул на пол бездыханное тело и с удивлением оглянулся: дом вокруг полыхал. Огонь поднимался всё выше, разъедая стол и скамьи, перебрасываясь на увешанные шкурами стены и начиная лизать потолочные балки. Одноглазый с недоумением похлопал по загоревшейся штанине: видимо, сбил свечи со стола и не заметил. Но оно и неплохо. И он с упоением вдохнул едкий дым. Да, через море плыли так долго, и жечь было совсем нечего… Теперь наконец хоть знакомые запахи.

Одно только смущало Ллоина: он думал, ему полегчает, когда он отомстит за Илльду. Но дыра, образовавшаяся внутри, не стала меньше ни на ноготь. Вилль валялся мёртвый у его ног, но сестры всё равно не было в мире, и никакая месть не могла вернуть её. Никакая месть не уменьшала этой безумной пустоты в груди. Илльда оставила его. Оставила навсегда! Ллоин выхватил топор и остервенело всадил несколько раз в работорговца, но тот даже не вздрогнул. Какой толк теперь от этого? Стоило начинать с пальцев…

Огненное кольцо сужалось, подбираясь к сапогам Ллоина. Он раздражённо сплюнул и с силой пнул труп. Работорговец перекатился несколько раз со спины на живот и замер, и жадное пламя накинулось на его одежду. Но ничего не отозвалось в душе Ллоина. Ничего… Да и если бы он отрезал Виллю все пальцы и вывесил его на столбе, долго бы наслаждался этим? Нет! Как жаль, что человека можно убить лишь однажды.

И тут Ллоин подумал: надо бы выбрать семанку, пока они все не поджарились. Он так хотел оставить себе Ифан и совсем не ожидал, что эта черноглазая девка решит выброситься в море. Вспомнился Ллоину и старик, умевший говорить на ломаном алльдском… Кто только притащил его на борт? Хорошо хоть за сколько-то удалось продать эту рухлядь. Старик всё пытался убедить, что Ифан больна и заразна. Ловко придумано, но Ллоин всегда чуял обман.

Однако ему не везло с семанками: одни пытались убить его, другие — умереть… Ифан понравилась Ллоину больше всех, найти замену ей будет не так просто. Но кто-нибудь да сгодится. И воин пересёк дом и распахнул единственную дверь во внутренние покои, где ожидал найти рабов.

Но за дверью оказалось пусто. В свете полыхавшего за спиной пламени Ллоин видел железные цепи, кандалы и валявшиеся на полу верёвки… А где все семане? Ведь ещё до полудня он продал их Виллю!

Пожар становился всё горячее, и Ллоину пришлось покинуть дом. Он вновь обошёл его кругом, заглянул во все пристройки, но так никого и не нашёл. Даже собачья конура — и та опустела. Неужели толстяк успел перепродать рабов? Это объясняет, почему он распустил охрану. Но как он умудрился так быстро? Что ж… Ллоин остановился. Он угрюмо следил за огнём, который разрастался и пожирал дом, несмотря на дождь. Но и это не радовало одноглазого. Всё было не то. И он повертел в руках шкатулку: её золочёные узоры ярко блестели в свете рыжего пламени.

Кто же он такой, этот всадник на огромном вороном коне? И отчего так сильно тянет отправиться за ним следом? Уж не колдун ли он? Только где теперь искать его? «Далеко-далеко на севере…»

Ллоин решительно сжал шкатулку и зашагал прочь. На пожар уже сбегались люди, а он не хотел, чтобы его видели. Нужно было поспать. И найти коня побольше, чтоб не просел под богатырским телом. И холодная тьма расступилась перед одноглазым, услужливо стелясь вдоль тропы. Позади с треском обвалилась крыша горящего дома. И ворох пепла и огненных искр взметнулся над площадью, погребая того, кто навсегда отобрал у Ллоина сестру.

* * *

Ревело нынче Тагихам-море, и солёные брызги летели на одинокий корабль. Но тепло горело пламя на корме, разгоняя мрак, и Тсаху удивлённо пялился на старого купца в толстом цветном халате. За один день их продали дважды, и только Гиацу остался на алльдской земле, купленный каким-то богатым господином. Все остальные — даже Чусен! — снова взошли на борт и отправились на сей раз к алимам.

Старый купец и сам удивлённо пялился на приобретённых рабов. Он не мог понять, что вдруг заставило его купить всех сразу: и женщин, и детей, и старика… Ладно: старик неплохо понимает языки и знает алимский. Это облегчает общение. Но что за морок нашёл? Даже лысый алльдский торговец вылупил глаза, когда услышал, что у него хотят купить всех рабов. Однако спорить не стал и продал с наценкой.

Купец теперь задумчиво чесал бороду: семан на борту было куда больше, чем алимов. Оставалось только надеяться, что эти обездоленные люди не решат устроить бунт и поскидывать торговцев в море, невзирая на мечи охранников да тугие верёвки на руках. Ведь доведённый до отчаяния человек не боится даже смерти. И оттого купец рассыпался в извинениях за неудобства и называл семан «дорогими гостями», но сам боялся сомкнуть глаза.

— Чусен-тан, — прошептал Тсаху. — Нас ведь больше. У алимов охраны всего четыре человека. Может, избавимся от них и поплывём домой? Ты же сможешь направить корабль?

Чусен с трудом оторвался от чудных алимов с тюрбанами на головах и перевёл изумлённый взгляд на Тсаху.

— Ну а что такого? — насупился тот. — У нас тут есть несколько мальчишек. Ишиху и Саён — отчаянные ребята! Да и мамы наши и девчонки — вовсе не слабачки. Если мы навалимся разом, то победим. Даже со связанными руками. Это тебе не с алльдами тягаться! Глянь на них: купцы купцами. Даже охранники какие-то хилые… Только без тебя всё бесполезно будет. Мы одни в море потеряемся.

За спиной послышался другой голос:

— Мы в деле, — тихо заверил Ишиху. — Саён уже растянул верёвки и сможет освободиться. Чусен-тан, соглашайся.

Чусен издал сдавленный смешок.

— Мне надо подумать… — он поднял голову к небу, заполненному кромешной тьмой. Старое сердце неожиданно встрепенулось и застучало быстрее, и Чусен повторил: — Надо подумать…

И сильный безудержный ветер нёс их всё дальше от алльдского края. И никакой пожар им уже не грозил — ведь в эту сшитую крепкими нитками судьбу вмешались двое: мёртвая Тахиё и колдун Оллид, заключившие договор. И разошлась судьба на лоскуты, и лишь богам теперь ведомо, каким причудливым образом сойдётся она опять.

Ч1. Глава 4. Лунные берега

Гиацу, Туринар и лунные цветы. Иллюстрация от автора.

Конь бежал так, словно позади была погоня. Мир громыхал под его копытами, и воля — необъятная, нестерпимая воля — хлёстким ветром летела в лицо. Гиацу сидел, в ужасе зажмурившись, и не знал, куда ему деть взмокшие от страха руки, которые то и дело соскальзывали с луки седла: может, ухватиться за мощную вороную шею или за блестящую густую гриву? Мальчик давно бы свалился, если б не спокойное тепло незнакомца позади и его незримая защита, окружившая Гиацу.

Деревья и камни, казалось, сами отскакивали с пути, сливаясь в сплошное зеленовато-серое марево, и уносились прочь речки и ручейки, едва заблестев под копытами. Далеко позади осталось теперь Тагихам-море, и шум его не достигал этих диких дремучих лесов. Гиацу не представлял, как долго бежит конь, но даже думать ни о чём не мог — и оттого отступила немного навалившаяся от разлуки и стольких смертей боль. Высохли слёзы на глазах, и только воздух теперь остро впивался в грудь — воздух, казавшийся таким незнакомым.

Господин легко управлял конём безо всякой упряжи: лишь верёвка была перекинута через лошадиную шею. Стоило всаднику легонько наклониться, и скакун послушно поворачивал в ту же сторону. Но вскоре безумный бег замедлился, и Гиацу принялся жадно рассматривать деревья, кусты и травы, зорко замечая и взлетавших потревоженных птичек, и испуганных зверьков, юркавших в свои норы. Ветви нагибались всё ниже, грозя подхватить мальчика за шкирку и расцарапать лицо его хозяину. Но тот сказал что-то по-алльдски, и сразу стало светлее и просторнее. Гиацу удивлённо обернулся: деревья позади уже вновь крепко сцепляли ветви. Неужто этот человек велел им расступиться? И они послушались?! Возможно ли такое?..

Наконец лес отпрянул, и у его корней засеребрилась гладь небольшого озера. Плотное кольцо из сосен смыкалось вокруг — Гиацу знал эти деревья, хотя они и отличались от тех, что росли на родине: были и выше, и тоньше, и верхушки их утыкались будто в самое небо. Недовольно ухнула дремавшая на ветке сова и тотчас скрылась в чаще. Поднялся прохладный, колючий ветер, но по озеру даже и ряби не прошло.

Конь остановился, и хозяин легко спрыгнул на землю.

— Здесь тебе следует искупаться, — сказал он по-семански и помог Гиацу слезть.

А сам снял плащ и вывернул его наизнанку, и золотистые узоры на богатой красной ткани засверкали теперь изнутри. В зелёном господин казался неприметнее, и даже остальная его одежда будто стала проще: тёмная рубаха безо всякой вышивки да светлые штаны. Разве что сапоги из хорошей и толстой кожи…

Чёрные глаза встретились с внимательными зелёными, и мальчик спросил:

— Господин… как мне тебя называть?

— Оллид.

— Ты фах?.. Или, вернее, князь?

Оллид поднял брови:

— Я похож на князя?

— Не знаю, — растерялся Гиацу. — Я никогда не видел ни князей, ни фахов. Но я видел, как ты велел ветвям расступиться…

— Купаться, — напомнил господин и указал на озеро.

Мальчик спешно скинул одежду и потрогал воду ногой: ледяная! И, стиснув зубы, шагнул вперёд, осторожно ступая по каменистому дну. Озеро мягко обволакивало, и холод, казавшийся сперва таким жгучим, почти перестал ощущаться. Гиацу набрал побольше воздуха и нырнул. Сердце его забилось от бешеной радости: как давно он не нырял и не плавал! Правда, озёра в краю Семхай-тана были куда теплее, но вода недаром пряталась в его имени: Гиацу. Он любил её столь же сильно, как можно любить воздух, без которого просто не выйдет жить. И нестрашно, если она холодная… Мальчик всплыл и с наслаждением перевернулся на спину.

— Гиацу! — окликнул Оллид. — Солнце скоро садится. Покинь озеро до заката, ты понял?

Гиацу едва не зачерпнул в рот воды и с недоумением уставился на господина: откуда тот узнал его имя? Но спросить не успел.

— Я раздобуду еды, — сообщил Оллид и, скользнув рукой по вороному крупу коня, добавил: — Туринар присмотрит за тобой.

И в одно мгновение господин слился с деревьями. Нигде даже не замелькал зелёный плащ с серебристой каймой, не показалась причудливая чёрная коса, не раздалось осторожных шагов… Гиацу перевёл изумлённый взгляд на Туринара. Конь присмотрит за ним! Конь! Господин даже не привязал его! Туринар ударил копытом и мотнул головой, точно призывая продолжать купание. И мальчик вновь откинулся на спину, подхваченный водой, будто чьими-то нежными руками.

По небу быстро бежали облачка. Они с опаской высовывались из-за одних сосновых верхушек и почти тут же скрывались за другими, отбрасывая на озеро тень. Гиацу лежал на воде и чувствовал себя таким лёгким, таким невесомым, словно стал облаком сам. Подует ветер и понесёт его по прозрачной глади, и нечем будет зацепиться за земную жизнь…

Он пытался думать обо всём случившемся: о Нае, пронзённой стрелой, о Танау, над которым стелился дым пожаров, об алльдских воинах и утопившейся Ифан, об оставшемся в Тюлень-граде Тсаху, о загадочном господине, знавшем не только семанский язык, но и откуда-то имя своего слуги… Да мысли эти разбегались, как жучки из-под приподнятого полена: только что были здесь, но вот уже закопались в землю, и след их простыл. Гиацу прикрыл глаза: как же легко… как легко… Будто и не пережил он всех этих страшных дней.

Но тут до ушей донеслось беспокойное ржание Туринара, и мальчик от неожиданности ушёл под воду. Он вынырнул, чихая и фыркая, и глянул в небо. Всё ниже и ниже клонился Семхай-тан, и свет его уже едва раздвигал густую зелень леса. Верно, солнце вот-вот закатится, и пора вылезать, как и велел господин. Гиацу с сожалением покинул озеро и, одевшись, на всякий случай благодарно поклонился коню:

— Спасибо, Ту… ина… г…

И подумал: какое сложное у коня имя — Туринар: это алльдское «р» мальчику совсем не давалось. Подумал, да позабыл тут же, чувствуя, как тяжелы стали веки, как отчаянно захотелось прилечь и задремать. И Гиацу устроился поудобнее прямо среди извилистых сосновых корней на берегу.

Лес трещал уже совсем по-вечернему, и в тёмных прогалинах меж стволов то тут, то там вспархивали маленькие любопытные птички. Золотистые лучи теперь едва пробивали прочную паутину веток, и озеро зябко куталось в наступавшие сумерки. Невесомая бабочка порхала над гладью воды, и сыпалась вниз блестящая пыльца… «Как красиво», — улыбнулся Гиацу, закрывая глаза. И тотчас уснул. И впервые ему не снилась ни стрела в Наиной спине, ни ныряющая в море Ифан, ни человек с одним, но таким пугающим глазом.

* * *

Проснулся Гиацу от жара костра. Оллид разделывал на редкость крупного кролика, и лицо господина в свете пламени казалось очень древним. Днём он выглядел совсем как отец мальчика, не старше: лишь три глубокие морщины виднелись на лбу. Но нынче он будто скинул личину, и Гиацу припомнил мамины истории об алльдских колдунах, живущих сотни и даже тысячи лет. Припомнил и ветки деревьев, которые мгновенно разошлись, стоило господину произнести всего слово. Так кто же он — этот человек, в чьих зелёных глазах пляшет столь таинственное пламя? Оллид вдруг поднял голову и поглядел в упор на Гиацу, и мальчик ощутил пробежавший по спине озноб.

— Какие большие кролики у вас тут водятся, — озадаченно промолвил он.

— Это называется «заяц», — поправил Оллид. — Кроликов в наших землях нет.

— О-о-о, — протянул Гиацу, а господин усмехнулся:

— Но ты хотел сказать вовсе не это, правда?

— Ну…

— Смелее. Я нарочно от тебя не таюсь. Чтобы ты заметил.

— Так ты колдун? — выдохнул Гиацу.

— Да.

И было это «да» таким простым, словно господин признался в какой-то и без того ясной ерунде: в том, что нынче — ночь или что Туринар — конь… Гиацу вдохнул, а на выдохе прерывисто рассмеялся:

— Да ладно? — и тут же посерьёзнел: — А сколько тебе лет?

— Чуть больше семисот зим.

— Зим?

— В алльдском крае возраст и время считают в зимах, — пояснил Оллид. — Лето пережить каждый дурак может. А суровую зиму — нет. И едва она кончается, мы празднуем новый год.

«Так холодно, что можно даже умереть», — всплыли в памяти мамины слова. Гиацу зябко поёжился и, отряхнувшись от сосновых игл, подсел ближе к огню. Оллид тем временем закончил разделывать огромного кролика — вернее, зайца, — нарезал его, обвалял в чём-то и нанизал на заострённые ветки. Палкой-кочергой высвободил из костра переливающиеся красно-рыжим сиянием угли и установил мясо над ними. Затем отряхнул руки и вновь воззрился на Гиацу:

— Разве у тебя кончились вопросы?

— Э-э-э… ну… сложно думать, господин! — смущённо признался мальчик.

Он изучал Оллида так жадно, будто тот был диковинным зверем. И пляска пламени, разделявшего их, лишь добавляла ему загадочности. Рыжие отсветы путались в чёрных волосах и бороде, утопали в пролёгших на лбу морщинах. Гиацу открыл рот, закрыл. Улыбнулся в нерешительности и спросил:

— А что ты умеешь делать? Ну, как колдун.

— Договариваться с миром. Велеть ветру дуть куда нужно. Направлять течение реки. Не тратить время на трение при разведении огня.

— Полезно… — оценил Гиацу. И неожиданно выпалил: — А людей проклинаешь?

— А надо?

Мальчик удивлённо заморгал:

— Не знаю. Я слышал, что колдуны — злые. И проклинают людей.

— Бывает и такое, — согласился Оллид.

— А ты проклинал кого-нибудь?

— Пока — нет.

— А… — осёкся Гиацу.

Костёр тепло трещал, и дым окутывал берег, обвиваясь вокруг двух так странно сведённых вместе людей. И, глядя на колдуна во все глаза, мальчик задал наконец самый мучивший его вопрос:

— Почему ты выбрал именно меня?

— Твоя мать попросила.

— Моя… мать?! — не поверил Гиацу и тут же радостно вскочил: — Она жива? Где она?

Оллид с грустью покачал головой:

— Нет, Гиацу. Твоя мать мертва. И она сказала мне, что из всей семьи в живых остался лишь ты.

Мальчик потрясённо опустился обратно.

— А как…? Ты что, мёртвых видишь?

— Изредка, — Оллид потеребил косичку бороды. — Полагаю, твоя мама очень тебя любила. Так сильно, что воспротивилась законам смерти и сперва отправилась искать того, кто мог бы спасти тебя, — глаза колдуна пронзительно сверкнули: — Она обменяла твоё спасение на пожизненную службу мне. Ты будешь моим слугой, пока не умрёшь или пока я сам не решу тебя отпустить.

Поленья в костре вдруг развалились. Сноп искр поднялся в воздух, полетев во все стороны, и накрыл сидевших у огня людей. Гиацу вздрогнул. Сердце его громко забилось в груди, ладони вмиг вспотели, и весь он отчего-то затрясся. От страха ли? От боли? Мальчик закрыл глаза, но предательская слеза уже успела покатиться по щеке. Он незаметно смахнул её и вновь глянул на колдуна, спокойно переворачивавшего мясо и сдувавшего с него пепел.

— Ты… — голос тоже дрожал, — будешь учить меня колдовству?

— Нет. Колдунами не становятся. Ими только рождаются.

— Тогда что я буду делать?

Оллид пожал плечами:

— Пока не знаю. Для начала выучишь алльдский язык: тебе пригодится.

— Но что я буду делать для тебя, господин? — настаивал Гиацу.

— Сказал же: не знаю! — рявкнул колдун, но тут же смягчился: — Пока — не знаю. Потом посмотрим.

Гиацу подтянул колени к груди и уткнулся в них подбородком. Огромный, холодный мир окружал его, и не было теперь в этом мире ничего понятного, знакомого и близкого. Сплошной мрак заполнял всё, и лишь костёр боролся с непроглядной мглой, тусклыми всполохами освещая крохотное пятно, в котором сидел одинокий семанин и алльдский колдун. И казалось в этот миг, что, кроме них двоих, не существует больше никого живого. Даже конь Туринар стоял столь недвижимо, словно и его без остатка поглотила тьма. Гиацу тихо спросил:

— Как она выглядела? Моя мама.

— Как сгусток тумана.

— Нет. Я имею в виду другое…

— Хм, — колдун задумался: — У неё в руке была кочерга. Я даже сперва испугался, что она попытается избить меня — так она ею размахивала.

Улыбка мелькнула на губах Гиацу:

— Да, мама такая…

И тут он подумал: была такой.

Оллид протянул ему ветку с нанизанным на неё мясом, и Гиацу с удивлением услышал отчаянное бурчание в собственном животе. Шутка ли — когда он вообще в последний раз ел? На корабле, прошлой ночью. Утром алльдские воины не стали кормить своих пленных, наверное, посчитали, что работорговец потом покормит. И мальчик изо всех сил задул на еду, чтобы скорее остудить её.

— Нам нужно торопиться, — сказал Оллид.

— …у-а? — с набитым ртом удивился Гиацу.

— В путь. Всходит луна, и здесь нельзя задерживаться.

Колдун ткнул веткой в сторону озера. Над лесом в самом деле поднималась луна. Её рыжий свет пронизывал густые кроны деревьев, струился по испещрённой корнями земле, касался глади воды… Гиацу от изумления открыл рот, и мясо едва не вывалилось обратно. Не было никакой воды! Озеро исчезло, и на его месте колыхались на тонких стеблях высокие цветы. Их тяжёлые золотистые бутоны, гладкие и почти круглые, источали едва заметное сияние.

— Что это такое? — ошалело выпалил Гиацу.

— Лана́а — лунное озеро, — Оллид взял себе ещё ветку с мясом. — Когда-то эти земли принадлежали народу лайя. Мы с тобой сейчас очень близко к… как вы это называете? Таунх — Крылья Дракона, да? Заболоченные топи и невысокие холмы, где живут лайя. Это озеро они почитали особенно, пока сюда не явились алльды… Тогда лайя пришлось уйти. Правда, алльдам, захватившим эти земли, тоже не повезло. Они не знали их тайн и поплатились за это.

Колдун помолчал немного, пережёвывая еду, и продолжил:

— Ланаа-озеро даёт отдых утомлённым и утешение — обездоленным. Успокаивает тревоги, залечивает раны. Но только при свете солнца. Недаром я велел тебе покинуть озеро до заката. И рад, что ты оказался послушным.

Гиацу нахмурился:

— Ты испытывал меня, господин?

— Туринар не дал бы тебе остаться в воде, — уклонился от ответа Оллид. — После заката прямо со дна вытягиваются эти бутоны. Они будто выпивают всё озеро, и оно исчезает. Выпили бы и тебя, не окажись ты на суше.

— Как жутко…

Гиацу вновь посмотрел на цветы. Они выглядели одновременно и пугающими, и прекрасными. Было в них что-то нежно-печальное, и оттого сердце сжималось в невыразимой тоске.

— Ешь, — напомнил Оллид, выбрасывая в костёр очередную палку и принимаясь оборачивать листьями оставшееся мясо. — Время на исходе.

— А что будет?

— Чувствуешь, как тебя уже начало тянуть к этим цветам? — Гиацу испуганно кивнул. — Вот то-то же. Останешься здесь до рассвета — пропадёшь. И когда наутро цветы вновь распадутся, выпустив озеро, его гладь не тронет даже рябь о тебе.

Гиацу содрогнулся: какое гиблое место! Он скорее проглотил еду и поднялся, готовый помочь хозяину собираться.

— Не нужно, — отстранил его Оллид.

Он повелительно произнёс что-то на алльдском, и мальчик вскрикнул и едва не подлетел на дерево от страха: земля зашевелилась под ногами! Она пошла большими волнами и обрушилась на костёр, туша и поглощая пламя, а затем разровнялась и замерла. Гиацу приблизился к костровищу, но в тусклом лунном свете не нашёл ни следа его.

— Это ты сделал? Ты велел земле затушить костёр?

Оллид усмехнулся:

— Да, таковы колдовские силы.

— Невероятно! — прошептал мальчик. — А можешь ещё что-нибудь сделать?

Оллид ощутил в груди странный порыв — так восхищённо смотрел на него этот семанский ребёнок — и поднял руку, нанизав на пальцы еле заметный ветер.

— Приди! — гаркнул он, и ветер с силой обрушился на лес, бешено замотав верхушки елей и прижав к земле лунные цветы.

— Ничего себе! — заорал Гиацу, пытаясь перекрикнуть бурю.

Но та вдруг резко оборвалась, и Оллид нахмурился, вслушиваясь в обступившую тишину:

— Теперь нам точно пора, — промолвил он. — Я разбудил вардов.

— Кого? — не понял мальчик, но колдун уже не отвечал, спешно упихивая запасы еды в седельную сумку.

Гиацу оглянулся. Золотистые цветы вновь распрямились и засияли ярче, будто напившись вдоволь лунного света. Бутоны развернулись к гостям и приоткрылись, изучая их. Над поляной раздался звон крохотных колокольчиков — такой притягательный и неземной… Мальчик ощутил сильное желание подойти к цветам и вдохнуть их запах, чудеснее которого наверняка нет на целом свете. Он сделал шаг, затем ещё…

— Э, нет-нет-нет, — Оллид ухватил его за шкирку и усадил на коня.

Гиацу вмиг пришёл в себя, и ужас холодом заструился по телу: ну и дела! Он бы пропал тут, если бы не хозяин! Колдун легко впрыгнул в седло позади мальчика, и Туринар тотчас помчал.

Сквозь тёмные густые кроны замелькала луна, яркой паутиной пронизывая древний лес. Гиацу вновь показалось, будто деревья сами отскакивают с пути. Мальчик порой оглядывался, чтобы проверить, не смыкаются ли они позади, пока не заметил, что кто-то догоняет Туринара. Большая тень проворно и совершенно бесшумно двигалась меж чёрных стволов. Она явно намеревалась обогнать чужаков и преградить им дорогу, но могучий конь не уступал ей в скорости.

Оллид крикнул что-то, и Туринар резко свернул влево, выбежав на просторную поляну. Лунный свет брызнул Гиацу в лицо. Мальчик вновь обернулся, чтобы рассмотреть преследователя, и застыл в оцепенении. За ними гналось не животное, не человек, а плотный сгусток тьмы без глаз, ног и пасти. И не один: ещё две или три такие же тени следовали по пятам. Гиацу ощутил, как айнах взмок на спине. Это что такое? Те самые варды, которых разбудил хозяин?

Поляна кончилась, и вновь потянулась густая темень, сквозь которую почти не пробивалась луна. Сердце Гиацу неистово колотилось: ничуть не медленнее, чем Туринар перебирал ногами. Лес вдруг оборвался, и конь прыгнул, преодолевая блестящую полоску реки. За ней раскинулось поросшее невысокой травой поле. Мальчик обернулся и увидел, что тени остановились у воды, а затем, бросив погоню, быстро скрылись в чаще.

— Это были варды?! — возбуждённо воскликнул Гиацу. — Кто они такие?

Он чувствовал, что дрожит, и зубы его бьются друг о друга. Туринар какое-то время продолжал нестись, но вскоре бег замедлился, и лёгкий ветер мягко окружил путников. Лес остался далеко позади: из него теперь долетало лишь редкое и слабо различимое уханье совы. Послышалось лягушачье кваканье, и Гиацу уловил пронзительный запах сырости: видно, впереди ещё водоём.

— Да, это были варды, — ответил наконец Оллид. — Одна из тайн местных земель. Они просыпаются, почуяв чужую силу, и устремляются вслед за ней.

— И что случится, если они догонят?

— Тебя не станет.

— Как это?

— Считается, что варды пожирают саму душу, и после она уже никогда не доберётся до Халльфры — богини, что встречает всех умерших в своих чертогах.

— О, — отозвался Гиацу. — Звучит страшно, — и тут же уточнил: — А что за чертоги? У нас все умершие просыпаются на золотых лугах Семхай-тана: там всегда тепло, цветут цветы, и земля приносит бесконечные урожаи… Так говорила мне мама. Про чертоги я никогда не слышал.

— На алльдской земле не верят в золотые поля вашего Семхая и считают, что мёртвые отправляются в чертоги Халльфры.

— Там тепло?

— Вряд ли.

— И что, даже урожаев нет?

Колдун помолчал, раздумывая, а затем усмехнулся:

— Зачем мёртвым урожаи?

— Как — зачем? — не понял Гиацу.

— Чем ты собираешься есть, будучи бестелесной дымкой?

— Я… не думал об этом.

— Да и нюхать цветы тебе будет нечем.

— Но у нас все так говорят! — горячо возразил Гиацу. — Про цветущие луга Семхай-тана и его урожайные поля. А что тогда у вас в этих чертогах Халльфры? Там хотя бы горят костры, чтобы согреться?

Оллид тихо рассмеялся.

— Не горят, значит? — догадался мальчик и вдруг испуганно обернулся к колдуну: — Господин, скажи! А раз я попал на алльдскую землю, куда теперь я отправлюсь после смерти? К Халльфре или Семхай-тану?

Глаза Оллида блестели, отражая лунный свет, но колдун молчал, и Гиацу сник, переживая, что задал глупый вопрос. Вокруг стрекотали кузнечики, шуршали травы от ласковых касаний ветра, слышалось утробное кваканье на болотистых берегах. Легко шагал Туринар по влажной земле, и ничто не тревожило его спокойствия.

— А к кому ты сам хочешь?

— К Семхай-тану, конечно! — тотчас выпалил Гиацу. — У вас тут и так холодно. Мёрзнуть ещё и после смерти — это слишком! И потом — у Семхай-тана меня будут ждать родные.

— Ну, значит, к Семхаю и отправишься, — подытожил Оллид.

Гиацу вдруг заёрзал в седле:

— Господин… — начал он и замялся.

— Ну?

Семанин вздохнул:

— У нас на родине хоронят людей в поле, и тогда после смерти они просыпаются на золотых лугах. Как… как ты думаешь… если человека никто не похоронил, он сможет всё равно попасть к Семхай-тану?

Гиацу даже дыхание задержал, ожидая ответа, и Оллид понял: мальчишка переживает о родных, оставшихся не погребёнными. И колдун заверил:

— Дух твоей матери унесло от меня столь стремительно, что я бы не сомневался: она уже давно гуляет средь золотых трав.

— Это хорошо, — успокоился семанин.

Заросшие поля сменились заболоченными топями, и шаги Туринара стали осторожнее. Тут твёрдая кочка, там твёрдая кочка, а меж ними — тёмная водица, в которую смотрится прикрытая ряской луна. Иной раз конь наступал на мягкую кочку, и та недовольно чавкала, наполняя след копыта тягучей жижей. Ветер шевелил волосы Гиацу, дёргал за худую рваную одежду, холодил босые ступни: ведь в чём уснул мальчик в ту страшную ночь у себя дома, в том и оказался теперь здесь. Он с грустью посмотрел на свои руки, торчащие из грязных рукавов…

— Господин… Скажи, почему на нас напали? Разве мы сделали что-то плохое алльдам?

— Люди редко нападают из мести, — промолвил Оллид. — Чаще — из зависти или страха. Потому что хотят отнять то, чего у них нет.

Колдун замолчал: видно, проверял, догадается ли слуга, что именно хотели отнять алльды. Гиацу неуверенно предположил:

— Наши семкхаты? Наших… женщин?

— Вашу силу. Всё это — люди, драгоценности, плодородные земли — сила вашего народа. И теперь она утекает к алльдам.

— Это ведь… — Гиацу пытался найти слово: — Неправильно! Разве нельзя прекратить это?

— Я так понял, у семан не вышло.

— Нет, — возразил мальчик. — Я про другое! Неужели алльды сами не понимают, как это неправильно — вот так отбирать чужое? Неужели никто не может остановить их здесь?

Оллид усмехнулся: Инг бы наверняка попытался! И заплатил бы за это ещё одной жизнью, если б она у него была. Старого колдуна даже не везде принимали ко двору, что уж говорить о его советах…

— А ты сам, господин? Никогда не вмешивался?

— Нет.

— Но ты ведь мог бы просто сдуть всех воинов…

— Возможно.

— Тогда почему?..

— Я не могу помочь всем на свете, — жёстко оборвал его Оллид. — И не хочу. Достаточно того, что я помогаю тебе.

Гиацу испуганно сжался: ещё не хватало, чтобы хозяин разозлился и скинул его с коня прямо тут — в этом заболоченном краю. Мальчик посмотрел вниз: всё глубже становились следы копыт на топкой земле, и мутная вода дрожала в них взбудоражено и жадно.

— Прости, господин… что рассердил тебя.

— Гиацу… Гиацу… — раздался тоненький голосок.

Мальчик в недоумении огляделся и вдруг заметил, как сверкавшая в прогалинах вода привстала и потянулась вверх, словно желала ухватить его за болтавшуюся ступню.

— Прочь! — раздражённо крикнул Оллид, и топь, недовольно шипя, отпрянула.

Показались кочки, поросшие сгнившей чахлой травой, обнажились влажные холодные камни, поднялся ветер и принялся дуть изо всех сил, пытаясь сбить с пути. Но уверенно и твёрдо шёл Туринар, лишь густая грива его неистово плясала.

— Что это такое? Почему вода оторвалась от земли?! Почему она звала меня? — Гиацу ужасно хотелось подтянуть ноги к самому подбородку, но он побоялся, что тогда упадёт с коня. Однако пальцы на всякий случай подогнул.

— Много всякого бывает в мире, — изрёк Оллид.

— Но меня никогда раньше не звала вода!

— А часто ли ты раньше путешествовал по диким лесам да гиблым болотам?

Гиацу поджал губы:

— Нет.

— Вот то-то и оно…

Туринар выбрался из топи и пошёл твёрдой дорогой по холмам, волнами убегавшим вдаль. Но холмы быстро кончились, и вновь выросли кругом деревья, которые услужливо поднимали косматые ветви, пропуская всадников. Ночь уже сдавала свои права, когда Оллид остановился на привал в очередном лесу. Он был просторнее и светлее всех предыдущих, но Гиацу всё равно опасливо озирался: не выбегут ли варды, не поднимется ли опять какая топь? Колдун спрыгнул на землю и потёр осунувшееся лицо:

— Здесь хорошее место, чтобы восстановить силы.

Он притащил откуда-то лапник и устроил колючую, но добротную лежанку под деревьями. Распряг Туринара и достал из седельной сумки шерстяной плащ, который вручил Гиацу:

— Это тебе. Если не будешь спать, далеко не ходи. В этом краю семанам никто не друг.

Колдун лёг, обернувшись своим плащом, и весь будто превратился в неприметный и недвижимый камень, поросший мхом. Ни храпа, ни сопения. Даже дыхания — и того не раздавалось. Гиацу осторожно устроился рядом. Полежал немного, надеясь услышать хоть какой-то звук со стороны хозяина, да не заметил, как и сам провалился в сон.

Качались над ним высокие пышные сосны, пел в них тёмный предутренний ветер, и песня его отдалённо напоминала шум прибоя на родных берегах. Скрипели корявые алльдские деревья, названия которых Гиацу пока не знал, и чудилось мальчику, будто лает в ночи чья-то собака — должно быть, пёс старика Чусена… Ухала в чаще сова, и легонько колыхались высокие травы, пока не тронутые нежной рукой Семхай-тана. Дышало Тахай-море и с каждым выдохом кидало на прибрежное полотно покрытую белой пеной волну. Ещё немного, и встанет мама, распахнёт ставни, и густой воздух ворвётся в дом, смешиваясь со сладкими запахами еды — ведь завтрак не за горами… И Гиацу плотнее кутался в свой новый плащ, кидаясь в сон, как кидался бы в любимое море.

Вот и в самом деле встала мама и принялась раскатывать тесто для булочек, и тонкая поросль муки усеяла деревянный стол.

— Ну-ка, сходи, позови отца, — велела Тахиё.

Атхай вставал раньше всех, ещё затемно, и на маленькой лодочке выходил в море. На корме горело яркое пламя: рыба любила свет и доверчиво плыла из глубин. Отец ловил её, а мать потом жарила на открытом огне, присыпав пряными травами да кольцами лука. И тогда разводили в саду костёр, и маленькая Ная заворожённо тянула к нему ладошки… Но то будет лишь вечером.

Гиацу бросился к берегу. Он бежал босяком, увязая в набухшем прохладном песке, и высокие травы шептались о чём-то за его спиной. Вот уже и море — шумит, бормочет, точно отвечает травам, и утренние сумерки медленно стекают с него прочь.

Гиацу высмотрел вдали огонёк знакомой лодки и закричал:

— Отец! Оте-е-ец!

И Атхай, как всегда, услышал сына и принялся складывать сеть. Затем ухватился за вёсла и, легко загребая воду, повернул к дому. Пролетели над ним молчаливые чайки, взрезая воздух острыми крыльями. Словно первые вестники дня — стремились они на восток, откуда вот-вот покажется краешек солнца. Когда отцовскую лодку стало хорошо видно, Гиацу скинул одежду и бросился в прохладные волны, быстро вплавь достигнув маленького судёнышка. Атхай втянул сына на борт и пошутил:

— Какой богатый у меня улов! Целого мальчика поймал!

Гиацу рассмеялся, по-собачьи отряхивая голову, и мягкий свет Семхай-тана коснулся его блестящей чёрной макушки.

— Ну что, — улыбнулся Атхай, — поплыли домой?

— Поплыли!

Затрепал тёплый ветер влажные волосы Гиацу, смахнул солёные брызги с тела. Побежали по небу кучерявые облака, уже совсем белые в лучах наступившего утра, и беспокойнее стала поверхность воды. Гиацу сидел, подставив лицо солнцу, и танцевали разноцветные круги под закрытыми веками. Качалась лодка на волнах, качалась… Пора бы и причалить.

Мальчик распахнул глаза и застыл в изумлении: ни отца, ни берега, ни деревенских домиков! Совсем один плывёт Гиацу в старой лодке по бескрайнему морю, и ветер торопит его куда-то, торопит, и лишь выловленная рыба ещё вяло трепещет плавниками.

Показался впереди заострённый каменный мыс. Ну, конечно, это же Танау! Пролив Танау, Горло Дракона! Гиацу приподнялся и стал жадно всматриваться в очертания мыса. Берег всё приближался, и там, на большом валуне, одиноко и прямо стоял Атхай, сжимая в руке рыболовную сеть. Живот его пересекала глубокая рваная рана, от бока до бока, и второй рукой Атхай ухватился за неё, будто пытался удержать жизнь, утекавшую сквозь страшный порез. Тёмная кровь заливала пальцы и падала каплями на камень у самых ног. Завидев сына, Атхай с облегчением улыбнулся, словно только его и ждал. Мужчина поднял руку с сетью, махнул Гиацу — на прощание — и в тот же миг его сдуло налетевшим молочным туманом.

— Оте-е-ец! — завопил Гиацу, но ничего уже не было видно.

Крик бесследно погас в сырой пелене, и маленькое судёнышко понесло по волнам, качая и подбрасывая. Стало холодно, и мальчик вспомнил, что бросил одежду на берегу, когда кинулся в воду. Что же делать? Так и умереть можно! В лодке не нашлось никаких вещей, лишь в ногах валялась выловленная рыба. Она больше не шевелилась, и в пустых чёрных глазах её отражался сам Гиацу — озадаченный и потерянный. Дул сильный, пронизывающий ветер, и лодка уверенно разрезала плотное марево, несясь вперёд. Чьи-то тёмные спины неожиданно замелькали в море тут и там. Гиацу замер: что за чудища на сей раз?

— Гиацу, Гиацу! — раздался знакомый голос, и мальчик настороженно выглянул за борт.

Из воды показались тюлени — огромные, чёрные, совсем как с алльдского знамени, развевавшегося над Тюлень-градом. Гиацу никогда таких не встречал. В водах Тахай-моря водились маленькие красноватые тюлени с вытянутыми носами, но они редко приближались к деревне и поймать их было непросто. Теперь же лодку окружили совсем другие животные. Блестели их толстые гладкие шкуры и тёмные круглые головы, блестели пронзительные чёрные глаза на совсем не тюленьих лицах…

— Гиацу! — вновь окликнули его, и в ближайшем тюлене он с изумлением узнал Тсаху.

Все они были тут — все, кого увезли алльды с родных солнечных берегов, все, кто мёрз с ним на одном корабле, плывя через Брюхо Дракона, и в их тёплых глазах светилась теперь неподдельная грусть.

— Мы пришли попрощаться, — промолвил Тсаху.

Гиацу сжал пальцами борт лодки:

— Куда вы?! Я хочу с вами!

— Нельзя, — возразил тюлень, похожий на Чусена. И тоже, как и старик, с седой бородкой.

— Почему нельзя?! — в отчаянии воскликнул Гиацу.

— Здесь наши пути расходятся.

— Но у меня никого больше не осталось! Не бросайте меня!

— Это не в наших силах, Гиацу, — тихо вздохнул Чусен и нырнул.

Один за другим остальные тюлени тоже стали нырять. Лишь блестящая голова Тсаху по-прежнему торчала над водой, и чёрные глаза печально глядели на друга. Слёзы заструились по щекам Гиацу:

— Не бросайте меня… Пожалуйста…

Но Тсаху молчал. Он становился всё меньше, ведь не стояла на месте лодка — её сносило течением дальше. Наконец круглая тюленья голова совсем пропала из виду, и море вновь заволокло туманом. Гиацу хотел позвать Тсаху, да передумал: верно, и впрямь разошлись пути…

Мальчик обернулся и увидел, что его принесло к Тюлень-граду, и омытые холодными дождями дома недружелюбно косятся с холмов на чужеземца. Ветер задул сильнее, смахивая с города серую хмарь и обнажая мокрые улицы. Гиацу ощутил шевеление на дне лодки: одна рыба ещё жадно раскрывала рот, не желая умирать. Она яростно билась на обездвиженной горке своих собратьев, и мальчик взял её и бросил за борт. Но тут забилась другая, за ней — третья, и всё вдруг заходило ходуном…

Дом на берегу Тахай-моря. Иллюстрация от автора. Это самый-самый первый рисунок, который был сделан к «Огням чертогов Халльфры» — ещё даже не на планшете, а просто белой ручкой на чёрной бумаге. 2023 г.

Ч1. Глава 5. Колдовской дар

— Гиацу, просыпайся, — тряс его Оллид. — Надо поесть и ехать дальше.

Мальчик с трудом разлепил глаза. Солнце уже поднялось и стояло высоко над лесом, и свет пронизывал мохнатые верхушки деревьев. Тихо шептались листья на ветках, будто передавали друг другу тайные вести, пели птицы далеко в чаще, и тепло трещал костёр, уже разведённый Оллидом. Прямо из пламени высовывался маленький закопчённый котелок, и от него исходил пахнущий травами пар. Вода как раз начала пузыриться, и колдун палкой выудил котелок из огня.

Гиацу подумалось, что днём хозяин выглядит не столь загадочно и действия его — такие точные, такие земные — кажутся по-домашнему уютными. Словно оба они — и древний колдун, и маленький семанин — были просто дальними родственниками или односельчанами, отправившимися на охоту и заночевавшими в лесу. Оллид вручил мальчику вчерашнее мясо, прогретое у огня, и деревянную миску, в которую плеснул горячего отвара.

— Спасибо, — смущённо пробормотал Гиацу.

Он принялся за еду, украдкой наблюдая за господином. Оллид казался погружённым в свои мысли, но было заметно, что он чутко улавливает всё, что происходит кругом, будь то внезапно вспорхнувшая с дерева птица или шуршащий лист, полетевший вниз. Порой колдун бросал внимательные взгляды и на своего слугу. Гиацу ловил их, с удивлением понимая, что хозяин тоже изучает его. Должно быть, решает, для какой работы сгодится семанский мальчишка. Но что может понадобиться колдуну от простого человека? Неужели есть что-то такое, чего господин не способен делать сам? Ведь, похоже, он обходился без слуги все свои семьсот лет! Или — как говорят у алльдов — семьсот зим.

— Господин? — осторожно позвал Гиацу, и зелёные глаза Оллида обратились к нему. — У тебя раньше были слуги?

— Нет.

— А жена?

— Нет.

— Ты всегда всё делаешь сам? — недоумевал мальчик. — И готовишь? И… стираешь?

— Да.

Оллид смотрел прямо на Гиацу, но тот не мог ничего прочитать по его взгляду: хозяин казался домом с наглухо заколоченными дверьми и ставнями. Если и есть там кто-то внутри, он тихо ждёт, пока незваные гости снаружи уйдут. Гиацу набрался смелости и продолжил:

— И тебе никогда не хотелось, чтобы… чтобы у тебя была семья? Или… друзья?

— У меня был друг, — тихо промолвил Оллид, и по его лицу будто прошла рябь.

Но больше он не добавил ни слова, а мальчик побоялся настаивать. Едва слышно он спросил:

— А семья?

Оллид усмехнулся:

— Ну не из яйца же я вылупился. Конечно, у меня были и мать, и отец.

Гиацу обрадовался ответу:

— А братья и сёстры?

— Братья, — усмешка Оллида стала похожей на гримасу. — Двое старших.

— Они тоже колдуны?

— Нет. Мы с братьями родились от одного отца, но от разных матерей. Моя мать была колдуньей, поэтому я унаследовал её дар и живу до сих пор. А братья, рождённые простой женщиной, уже давно умерли.

— О-о-о… — протянул Гиацу, пытаясь осмыслить услышанное. И спросил первое, что пришло в голову: — Ты скучаешь по своим братьям?

В глазах Оллида мелькнуло странное выражение, но тотчас выскользнуло вон.

— Я их не помню, — отрезал он, но Гиацу ничего не заметил:

— Надо же… Мне кажется, я вряд ли когда-нибудь забуду свою сестру.

— Поговорим, когда ты проживёшь семьсот зим.

— А я могу столько прожить?!

— Нет.

Гиацу нахмурился:

— Зачем тогда ты дразнишь меня, господин?

Колдун поглядел на него с любопытством:

— И действительно… Прости, Гиацу.

Мальчик открыл рот от изумления: он не ожидал извинений от своего хозяина. А Оллид вдруг предложил:

— Давай лучше я расскажу тебе немного о колдунах.

Он отхлебнул травяного отвара и начал:

— Наша сила передаётся лишь… по наследству. Ты можешь родиться колдуном, если твоя мать или твой отец обладали колдовским даром.

— И твои дети тоже будут колдунами?

— Будут. Но есть одно но. Колдовской дар не может перейти ребёнку и остаться при этом у родителя.

— Как это? — не понял мальчик.

— Я стану терять свою силу по мере того, как мой ребёнок будет расти. В конце концов весь дар перейдёт к нему, а я превращусь в обычного старика, который быстро рассыплется в песок.

— Это же… — Гиацу в смятении запнулся. — Это же ужасно! Получается, тебе лучше без детей, иначе ты быстро умрёшь?

— Получается, — согласился Оллид.

— А что стало с твоей мамой?

— Она умерла, когда мне минула пятнадцатая зима.

— Но как она решилась родить тебя? Она не знала, что умрёт?

— Знала, — Оллид отвернулся, и красно-рыжие отсветы костра язвами легли ему на щёку и стали путаться в чёрной косе. — Знала… — повторил он с грустью. — Но она полюбила моего отца и решила, что время её подходит к концу.

— Это так несправедливо! — горячо воскликнул Гиацу.

— Отчего же? — Оллид сорвал длинную травинку и протянул мальчику. — Смотри: мы не можем одновременно обладать этой травинкой. Она либо у меня, либо у тебя. Либо мы её делим, — он разорвал травинку. — Но тогда ни у меня, ни у тебя не будет целого. Лишь половинки.

Гиацу осторожно взял свою половинку:

— А колдовской дар нельзя делить?

— Какое-то время можно. Пока ребёнок растёт. Но затем дар всё равно уйдёт к тому, кто сильнее и моложе: такова природа, — Оллид бросил травинку в костёр и задумчиво поворошил палкой догорающие поленья. — Так случилось и у нас. Мама ещё сохраняла остатки колдовства, пока я рос. Но затем сила покинула её, полностью перейдя ко мне.

Самое большое полено в костре развалилось на пылающие угли — как развалился некогда остов погребального костра, навсегда забрав с собой мёртвую. Стоило лишь закрыть глаза, протянуть руку, и, казалось, коснёшься тонкого изумрудного шёлка, в который нарядили А́рфен, дочь Кона́йри, вторую жену князя Ка́лли Шёлковое Брюхо и мать Оллида. Поверх зелёного платья надели лёгкую белую накидку, и словно первый снег укрыл молодые поля. Голова матери покоилась на невысокой подушке с серебряной вязью рун. Вороные волосы, распущенные, как и полагалось мёртвым, волнами спускались до самых ступней, обутых в мягкие кожаные сапожки.

Она казалась такой невесомой и прозрачной в этих шелках! Они всегда ей шли. Князь знал это и дарил их жене целыми сундуками… Но Арфен теперь уже было не до шелков. Она лежала молчаливая, нездешняя, готовая исчезнуть, едва отвернёшься. И потому Оллид смотрел на мать во все глаза, стараясь запомнить каждую мелочь и морщинку, что не смогла разгладить смерть. Но вот треснул прогоревший помост, и пламя накрыло Арфен. Сноп горячих искр вместе с кучерявым тёмным дымом устремился прочь — к чертогам Халльфры. И слёзы побежали по щекам совсем юного Оллида.

— Господин, — голос Гиацу вернул колдуна к другому костру, горевшему прямо сейчас, — а чем обычно занимаются колдуны?

Оллид покрутил в руках расписной рог, из которого пил:

— Кто чем, — сказал он уклончиво. — В былые времена колдуны лечили людей и слыли лучшими лекарями в мире. Некоторые мешали начаться распрям и войнам. Мой друг был из таких.

— Почему — был? Он умер? — Гиацу затаил дыхание.

— Его предал человек, которому он верил, — отозвался Оллид, сжав рог. — Князь Рован, сын Гвара, хотел… использовать его в своих целях. Он желал захватить горнские земли на юге. И с помощью Инга развязать войну.

— Твоего друга звали Инг? — озадаченно переспросил Гиацу.

— Да, — кивнул колдун. — Инг Серебряный.

— Я слышал это имя… Мама рассказывала про него!

— Я не удивлён, — улыбнулся Оллид. — Что же ты о нём знаешь?

— Что он был великим лекарем! — заявил мальчик. — И люди ехали к нему из далёких земель, лишь бы он им помог.

Среди семан ходили легенды о необычайном колдуне севера, способном излечить больного и оживить мёртвого. Говорили, будто однажды Инг даже пришил кому-то отрубленную голову. Правда, она была так тяжела, что всё равно отвалилась и укатилась на край мира, где теперь и лежит.

— Да, он в самом деле был великим…

— Так его же кто-то проклял?

— Инга? — Оллид с изумлением всмотрелся в Гиацу.

— Ну да, — закивал семанин. — Мама говорила, его кто-то проклял, какой-то другой колдун — верно, от зависти. И Инг перестал лечить людей. И больше о нём никто ничего не слышал. Наверное, он умер от проклятия.

Колдун издал негромкий смешок:

— Умер от проклятия, значит? Ну… можно и так сказать.

— Я не прав, да? — догадался Гиацу.

Оллид задумчиво потеребил косичку бороды. Он невидяще уставился на костёр, но затухающее пламя едва теплилось в глубине колдовских глаз. Гиацу ждал, не говоря ни слова: он желал узнать, как всё было на самом деле, но опасался, что господин не станет рассказывать. О некоторых вещах он говорил легко, о других — явно умалчивал. Порой казалось, что он не то сердится, не то злится, но в следующее мгновение мог даже извиниться за свои слова! Гиацу вздохнул: какой сложный, переменчивый человек… Будет непросто уживаться с ним. Но делать всё равно нечего.

Господин откашлялся, прочистив горло, и вновь посмотрел на слугу:

— Я уже говорил тебе, что Инга предал князь Рован. Когда старый колдун отказался помогать в военных делах, князь воткнул ему в спину копьё.

— Почему? — ахнул Гиацу.

Оллид пожал плечами:

— Наверное, потому, что опасался, как бы Инг не помог другой стороне, раз отказывается помогать Ровану.

Отчасти это было правдой. Лисьепадский князь в самом деле желал захватить Горнское княжество. Он много зим мечтал о выходе к Риванскому морю, о рабах и богатствах, о собственных кораблях… И ему совершенно не нравилось, что горнский князь может по своей прихоти перекрывать единственный торговый путь вглубь алльдских земель. Едва повеет прохладой в отношениях с соседями, так сразу выставляет воинов на дороге в Лисью Падь, и те собирают деньги с купцов и простых людей. По сути: грабят. Рован много раз заводил об этом разговор, но Инг упрямо не желал участвовать в походе на Горн.

«Помоги хотя бы осушить болота, и я своими руками проложу другую дорогу к морю!» — молил князь, но старый колдун не соглашался и на это:

«Не могу, — упорствовал он. — Над этими болотами я не имею власти».

«Да что в них такого?! — злился Рован. И в сердцах опрокидывал свой кубок: — Как хочешь! Я сам тогда справлюсь».

Но сам не шёл — отправлял на болота людей, которые пропадали в гиблой трясине. Целые отряды уходили на разведку: одни — на запад, другие — на восток, пытаясь найти место, где кончалась бы тёмная топь. Но далеко простиралась она, непроходимы лесные чащи вокруг, и каменные хребты то и дело преграждают путь. Словно сама земля не желает иной дороги к морю!

В конце концов Рован стал думать, будто Инг покровительствует Горну. А иначе почему не хочет помогать Лисьей Пади? Почему не заставит отступить чужих воинов, сторожащих большак? Видно, соседский князь готовит что-то против Рована…

Оллид вздохнул: как же, наверное, легко было гадурским воронам расковырять его душу. Их чёрные речи упали в подготовленную почву. Рован много зим подозревал Инга в предательстве. И всё думал: наступит день, и старый колдун позабудет своё обещание помогать молодому князю. И пройдутся горнские войска огнём по Лисьей Пади, и следа её не останется на земле…

Да только по-прежнему стоит Лисья Падь — неприступная, гордая, смелая. В недрах её — железо, и люди здесь умеют ковать мечи и держать их сильной рукой. А оттого непросто захватить эти края: лисьепадцы яростно защищают их. Инг никогда не предал бы Рована: колдун в самом деле пытался договориться с горнским князем, да вовсе не о войне, а о мире и спокойных дорогах. Однако Рован уже ни во что не верил.

Но Оллид не рассказал этого: ни к чему пока слуге знать про Гиблые болота да про гадурских воронов. А не то потянут они и другие вопросы, на которые колдун не желал отвечать. Поссорились Рован с Ингом — и поссорились. Дела минувших дней! Но Гиацу поступок князя сильно возмутил:

— Копьё в спину! — негодовал семанин. — Как подло! Только трусы бьют в спину!

— Если бы князь бился с Ингом честно, он никогда бы не победил.

— А Инг умер?

— Инг его проклял.

— Ого! — поразился мальчик. — А… как он его проклял?

— Ровану было тогда тридцать три зимы. Проклятие Инга гласило, что ни один из потомков князя не сможет пережить этот возраст.

— Жуть! — содрогнулся Гиацу. — И проклятие правда работает?

— Да, — вздохнул Оллид. — И вот тут загвоздка… Видишь ли, снять проклятие можно, только убив того, кто его наложил.

Колдун выжидающе смолк. Мальчик смотрел с непониманием: брови на смуглом лице сошлись в прямую линию, рот приоткрылся…

— Подожди! — воскликнул Гиацу. — Ты хочешь сказать: Инг не умер?! Раз проклятие в силе?

Оллид улыбнулся: и в самом деле смышлёный мальчишка!

— Инг не отправился в чертоги Халльфры — это всё, что я знаю, — ответил колдун. — Он не умер в том смысле, в каком умирают обычно люди. Но он и не жив — в том смысле, в каком живы я и ты.

— Как сложно, — признался Гиацу.

— Так вот, — продолжил Оллид. — Потомки князя Рована ищут Инга Серебряного, чтобы убить его и снять своё проклятие. Но никто из них не знает, как может выглядеть колдун.

Он вновь замолчал, предоставляя Гиацу самому осмыслить эти слова. Солнце медленно катилось над лесом, и яркие лучи, недавно лившиеся на поляну сверху, уже понемногу заваливались вбок. Удлинялись тени, и сильнее становился ветер. Оллид чувствовал, как ветер толкает в спину: вставай, вставай, пора ехать! Колдун знал, что надо спешить. Но маленький слуга мог выдать его случайно, встреться кто-нибудь по дороге — ведь путь до Диких гор неблизкий. И потому Оллид медлил. Он говорил семанину лишь часть правды, но и этого было достаточно, чтобы осознать: цена пророненного слова — жизнь. Глаза мальчика округлились от ужаса:

— Это что же… — прошептал он. — Получается, если князь узнает, что рядом с ним колдун, то он убьёт его, потому что считает, что это может быть Инг Серебряный? И что это излечит князя от проклятия?!

— Именно! — подтвердил Оллид.

— И тогда… тогда выходит, что…

— Никому, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя говорить, кто я, — закончил за слугу господин. — Убьют не только меня. Но и тебя — на всякий случай.

— Ох… — вырвалось у Гиацу.

«Ну и влип же я!» — подумал он. Затем поглядел в устремлённые на него серьёзные зелёные глаза и ощутил острое сочувствие к господину. Так вот, видно, почему он не пытается предотвращать войны, хотя и мог бы. Вот почему путешествует по лесным чащам, а не по проложенным тропам, хотя по тропам было бы легче ехать. Вот почему… «Да… — решил Гиацу. — Будь я колдуном в таком княжестве, я бы тоже прятался. Ведь вряд ли князь поверит, если просто сказать ему, что ты не Инг Серебряный. Мало ли что ты там говоришь? Врёшь наверняка».

— А многих уже убили? — тихо спросил Гиацу.

— Многих. Но колдуна — ни одного. Сотни хороших лекарей князья лично отправили к Халльфре. Из-за этого в Лисьепадском княжестве часто бушуют болезни: некому их лечить.

— А если уехать далеко от этих князей? — с надеждой предложил мальчик. — На самый край света?

— Я и так живу почти на краю света, — отозвался Оллид, вставая. — В Диких горах на севере.

— Так это правда?! — подскочил Гиацу. — Значит, в Атахань-горах и впрямь есть колдуны?! Всё, как рассказывала мама!

— Сейчас там живу только я. Ну и ты будешь жить со мной.

— Вот это да! А там холодно?

— Достаточно.

— А умереть от холода можно?

Оллид поглядел на него с недоумением:

— А ты хочешь?

— Нет, конечно! — Гиацу замотал головой и потупился. — Я просто… Мама говорила, что у вас здесь так холодно, что можно даже умереть.

— В целом это правда, — согласился колдун, вытряхивая капли из рога. — Но у нас не всегда холодно, — и он обвёл рукой одетый в сочную зелень лес: — Сейчас, как видишь, лето.

— Господин, — Гиацу решился задать ещё один терзавший его вопрос. — А почему ты вообще живёшь здесь? Если на твоих землях можно умереть от холода, если тебя могут убить, как только узнают, что ты колдун… Почему ты не уедешь? У нас вот тепло и никто не убивает колдунов. И урожай на землях Семхай-тана собирают дважды в году! Наверное, и алльдские князья не захотели бы воевать, живи они в наших краях. Они все были бы сыты и довольны, как богатые фахи.

Оллид задумчиво поглядел в небо, прикрытое верхушками елей да изогнутыми ветвями дубов. Листья едва слышно шелестели от ветра, и солнце золотом пронизывало кроны да скользило по земле согревающими лучами. И тянулись к этому свету травы, и шептались в предвкушении цветы… Лето в алльдском краю было особенно ценно — как краткий миг жизни меж двух суровых зим. Успей, успей насладиться! Но Оллид наслаждался не только им.

— Мне нравится, когда холодно, Гиацу, — признался он. — Я люблю хруст снега под ногами, люблю смотреть, как мороз укрывает землю, и слушать, как поют льды, сковавшие горные озёра, — небо над лесом молча рассёк большой чёрный ворон, и, нахмурившись, Оллид добавил: — А предатели есть везде. От них никуда не уедешь.

И он повелел земле поглотить костёр и лапник, на котором они спали. Гиацу, ещё не привыкший к этому, вновь чуть не заорал: где ж это видано, что земля сама двигается?! Но быстро пришёл в себя: теперь он слуга колдуна. Нужно привыкать!

Налетели на солнце облака, и в лесу потемнело. Поднялся сильный ветер, принёс с собою холод, и деревья стали клониться друг к другу, цепляясь ветвями. Оллид подошёл к Туринару и погладил коня по могучей шее:

— Ну что, дружище, надо бы скакать во весь дух. Кто-то идёт по пятам за нами.

— Кто идёт? — испугался Гиацу. — Князь?

— Вряд ли князь, — Оллид втянул воздух, словно пытался по запаху понять, кто их преследует, и покачал головой: — Не знаю. Но оно и неважно, — он вскочил на спину Туринара и протянул мальчику руку. — Скорей!

И вновь помчались мимо деревья и пышные кустарники, зазмеились серебристые ленты ручейков и рек, потянулись покрытые высокой травой холмы да огромные каменные валуны, окружавшие их, будто безмолвная стража. Быстро бежал верный Туринар, и притуплялось предчувствие, мучившее Оллида с самого пробуждения.

За много сотен зим он привык полагаться на свои предчувствия, даже если не понимал их сути. В конце концов, это — единственное, на что можно опираться. Колдун всегда слушает всё: и неспокойный шёпот деревьев, и шорох падающего зимой снега, и завывания ветра, гуляющего в ночи, и даже голоса во снах — и они помогают ему выжить.

Нынче утром Оллид приложил ладонь к земле, и далёкий перестук копыт тревогой отозвался в пальцах. Нельзя было наверняка сказать, что всадник — а лошадь точно несла седока, и притом тяжёлого — скачет по их следам, а не мимо. Но рисковать Оллид не любил, и оттого спешно разбудил мальчишку.

Триста зим минуло! Триста зим, как не стало Инга, и лисьепадские князья открыли охоту на колдунов. Оллид сжал поводья: какие же это были тёмные и страшные времена… Но они многому научили его, и теперь он умел исчезать и без колдовского плаща — исчезать не по-настоящему, а из мыслей других людей. Человек, видевший Оллида, вскоре обнаруживал, что ему трудно думать о нём, и в памяти мешаются дни и даже целые годы. Встреча случилась только что? Или прошла пара зим? Да и была ли она вовсе?.. Так и работорговец Вилль уже не мог сосредоточиться на Оллиде, едва тот покинул Тюлень-град с купленным семанином.

«Забудь, — шептал Оллид. — Забудь!»

И все послушно забывали.

И всё же кто-то ехал за ним от самого Риванского моря. Кто-то, кто видел его в Тюлень-граде и почему-то не забыл. Колдун угрюмо перебирал в памяти столпившихся на площади зевак: с виду — обычные люди, кто победнее, кто побогаче… Не мог же среди них затесаться лисьепадский князь! Кто там у них сейчас? Га́ранур, кажется. Гаранур, сын Ха́рвинга Кровавого. Да нет, не узнал бы князь колдуна… И всё же, всё же!

Колдовство Оллида лучше всего работало на одном человеке. Чем больше людей, тем слабее делались чары, и уже далеко не все могли забыть. Стоило бы, как Меви́да, обосноваться в какой-нибудь деревушке, да десятки зим оттачивать мастерство забвения на толпе селян. Но Оллид не желал жить среди людей. Надо было, наверное, и к работорговцу заявиться по-тихому, да колдун чувствовал: время на исходе. Он не знал, не опоздает ли, если ждать.

Едва Туринар ворвался в Тюлень-град, как до Оллида донёсся обрывок разговора: «…толстый Вилль уже принимает товар: столько семан привезли!» Колдун понял: вот оно, вот! Мир сам подсказывает, что нужно торопиться. Даже прозвучало имя работорговца! Теперь забрать мальчишку и сразу прочь — в леса на землях лайя, а оттуда топями обойти Лисью Падь. Но кто-то направился следом, и оттого пришлось менять задуманное.

Одноглазый… Он не понравился Оллиду сразу. Не князь — это точно. Но такой огромный, будто дальний потомок хёггов, северных великанов. Уж не Фёнвар ли послал его? Но как? К Фёнвару не может больше пробраться ни одна живая тварь, кроме белых медведей, ходящих по краю земли. А этот одноглазый хоть и огромный, но всё же человек, а не медведь. Оллид почти не смотрел в его сторону, но взгляд моряка — ледяной, оценивающий — остро врезался в память. Колдун стиснул зубы, но тотчас успокоил сам себя: ничего, ничего. За ним сейчас явно скачет не целое войско. Страшно было, когда Ринук Рыжий, сын Рована, привёл дружину к Диким горам… А от одного полухёгга отвязаться будет нетрудно. Наверное.

Туринар мчался прямо через лес, не выходя на дорогу: если можно не встречать людей, то лучше не встречать их и добираться обходными путями. Колдун старательно объезжал стороной разбросанные по Горнскому княжеству деревеньки и небольшие поселения за крепостными стенами. А крупные города на пути не встречались: все они теснились вдоль побережья. Горну повезло: с юга у него плескалось Риванское море, на востоке прятались на сырых холмах лайя, а с севера обнимала княжество непроходимая трясина. И лишь одна тропа узким горлышком кувшина вела сквозь неё к Лисьей Пади.

Но трясина не была единой: она делилась на топи лайя и Гиблые болота Инга́нды. Лисьепадские князья много раз пытались найти через них дорогу, ведь горнские войска то и дело сторожат единственный большак. Но болота не любят людей. Особенно болота, на которых живёт колдунья Инганда.

Однако Оллид знает верные пути, и сам Дьяр, повелитель дорог, не собьёт его. Колдун обогнёт болота, объедет Лисью Падь и отправится дальше на север — туда, где переливаются изумрудно-сапфировые сияния над крутыми склонами Диких гор! И петлял, петлял Туринар по густым лесам, изредка выбегая на открытые каменистые холмы, где Оллид чувствовал себя как никогда уязвимо. Да и нигде, кроме Диких гор, не ощущал он спокойствия. Нигде — даже когда у него был дом. Даже когда жива была мать. Ведь именно с тех пор жизнь и пошла наперекосяк.

Оллид считал: ему не повезло родиться в княжеской семье: там, где власть, будет и вечная грызня за неё. Не повезло иметь двух старших братьев, люто возненавидевших его — любимца отца…

Когда мать слегла, она позвала Оллида к себе и прошептала:

«Оллид, сокол мой, как я умру, не жди и дня. Уходи. Уходи сразу же, иначе беда случится».

Он помнил всё так хорошо, будто она ещё вчера лежала перед ним, с трудом переводя дыхание. Помнил, как сидел подле матери, держа её за тонкую руку, и вслушивался в тихую речь. Ставни были закрыты: снаружи бушевала гроза, и раскаты грома то и дело сотрясали княжеские покои. Видно, нёсся мимо Гу́мгвар, повелитель войн и молний, на своей колеснице, и топот его огромных коней оглушал людей, укрывшихся в домах.

Рядом с постелью горячо пылали свечи, и кроваво-рыжее сияние пятнами сновало по исхудавшему лицу Арфен. Даже сейчас она казалась удивительно молодой, словно прожила на свете не шестьсот зим, а от силы — тридцать. Но в другой руке она сжимала испачканный в крови платок. Уж две луны Арфен кашляла кровью, да запретила сыну лечить её или искать помощи у других колдунов.

«Мама, прошу, дай мне прогнать твою болезнь!» — молил Оллид, и свечи яростно вспыхивали от его слов.

«Нет, милый мой. Колдовской дар уходит к тебе, такова его природа, — упрямо твердила Арфен. — Моё время кончается, и лечение не поможет. Ты лишь зря потратишь силы. Я уже слышу звон кубков из чертогов Халльфры — пируют там мои предки, ждут, когда и я сяду с ними за стол».

Оллид в негодовании отвернулся, и утробно зарычала гроза в тёмном небе. Но мать нежно погладила сына по щеке, развернув обратно к себе:

«Слушай меня, зеленоглазый мой, слушай внимательно, — продолжила она. — Отец желает сделать тебя своим наследником. Он считает тебя умнее и лучше твоих братьев. И это так. Но Я́рган и Ви́ллинар воспротивятся и убьют тебя. Не нужно тебе править, Оллид, поверь мне, не нужно, — Арфен в отчаянии сжала руку сына, и дрогнуло пламя свечей. — Погибнет наше княжество, и ты погибнешь вместе с ним. Уходи, уходи далеко! Слышишь? Иди в Дикие горы, разыщи там Инга Серебряного, он поможет тебе: укроет ото всех и обучит колдовству, которому не успела научить я…»

Мать смолкла, пытаясь отдышаться. Дождь с силой барабанил в ставни, будто хотел распахнуть их, и ветер помогал ему, наваливаясь на дом. Но держали напор крепкие стены, и Арфен заговорила дальше:

«Отец станет посылать за тобой гонцов: ты знаешь, он упрям, как никто. Он даже пришлёт твоих братьев, и они нальют сладкий мёд тебе в уши, лишь бы усыпить бдительность! Не выходи к ним, не открывайся, выжди. Пусть все решат, что ты умер. Пусть забудут, что ты был! — заклинала мать. — Тебе — лететь высоко, тебе — колдовать легко, тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами…»

Он и не спорил с ней. Знал Оллид: быть князем — не его судьба. Чувствовал он и то, что ненависть братьев разгорается всё сильнее с каждым днём. А отец словно не видит этого и упрямо прочит младшего сына в князья… Но Оллид не желал власти. Ни тогда, ни теперь. И не надо было ему силы, кроме той, что позволяет останавливать чужую смерть. Да и эта сила оказалась зыбкой: и сквозь пальцы, подобно воде, зима за зимой навсегда утекают жизни… Утечёт однажды и этот мальчишка, Гиацу.

Хорошо бы не сильно привязаться к нему, думал Оллид, глядя на взъерошенную чёрную макушку перед собой. И понимал не без раздражения: семанин уже нравится ему. Понравился с первых же слов: этой своей отчаянной попыткой уговорить нового господина выкупить кого-то ещё из захваченных односельчан, готовностью отработать любой долг за них…

Но мог ли колдун помочь тем людям? Ни серебра, ни золота Оллид не имел, лишь несколько крохотных изумрудных камней тряслись в кошеле на поясе. Да и будь камней больше, сколько внимания привлёк бы странный господин, выкупивший целый корабль рабов? Сколько потребовалось бы времени, чтобы покинуть с ними Тюлень-град — ведь не поместятся они все на спину Туринара! Это могло бы стоить жизни и Оллиду, и Гиацу. И всё равно не остановило бы ни войны, ни торговлю рабами. А потом ещё кто-нибудь из спасённых пришёл бы да воткнул копьё в спину своему спасителю.

Оллид слышал людскую боль и в то же время считал, что мало кто заслуживает добра. Дай человеку в руки оружие — и пусть даже оружием станет страшное знание, — и человек забудет о сострадании. Если бы только могли эти люди, которые без раздумий убивают других, испытать то же, что испытывают колдуны: чужую боль, разливающуюся по твоему собственному телу, будто ты сам умираешь; чужой ужас оттого, что жизнь вот-вот кончится; а потом — и все чужие страхи, которые отныне будут красться за тобой каждую ночь… Забрать жизнь у зверя — и то нелегко! Но потому-то колдуны и становились великими лекарями. Кто ещё способен за одно лишь касание понять, где и почему болит, даже если больной без сознания и не может сам поведать о своей беде? Ведь едва коснёшься, у тебя заболит там же.

Пожухлая трава на камнях сменялась высокими сочными стеблями, и они щекотали всадникам ноги. Из стеблей вылетали бабочки, выпрыгивали испуганные кузнечики да вспархивали птицы, устремляясь прочь от могучих лошадиных копыт. Трава мельчала, словно земля втягивала её назад, и среди яркой зелени мелькали цветы — красные, белые, жёлтые.

То тут, то там показывались лысые макушки камней. Порой из земли вырастали огромные валуны, укрытые мшистыми плащами. Гиацу с удивлением крутил головой: валуны казались ему великанами, согнувшимися под тяжестью доспехов. Они будто застыли в ожидании приказа. Вот крикнет каменный предводитель: «В бой!», и распрямятся его воины, и застонет земля под их грузной поступью. Туринар замедлил бег и пошёл тише, давая мальчику возможность рассмотреть валуны. Один из них оказался совсем близко: Гиацу отчётливо видел все трещины, густо заросшие мхом. Он вытянул руку, и пальцы скользнули по нагретой на солнце шершавой поверхности — такой тёплой, будто камень действительно был живым.

— Это Спящие Стражи, — проговорил Оллид над самым ухом Гиацу, и мальчик тотчас отдёрнул руку. — Однажды Инг заставил их выстроиться в огромный каменный круг — чтобы уберечь от гибели людей во время войны меж Лисьей Падью и Горном. Двигать целые камни — задача непростая даже для умелого колдуна. Но Инг мог и не такое…

Интерес в глазах Гиацу сменился грустью:

— Почему вы воюете даже друг с другом?

— Богатство, — вздохнул Оллид. — Горнское княжество имеет выход к морю. Лисьепадские князья тоже о нём мечтают: это и торговля, и война… А война — это и рабы, и драгоценности, и новые земли, более плодородные.

— Как наши?

— Как ваши.

— Ясно… — сник Гиацу. — Значит, если бы лисьепадские князья имели выход к морю, они бы тоже к нам приплыли?

— Скорее всего.

Туринар вновь пустился вскачь, и замелькали огромные серые валуны, зарябили перед глазами тонкие полоски деревьев и зелёные пятна кустарников. Гиацу невидяще глядел на всё, и море — родное Тахай-море — бросало на берега его памяти свои тёплые ласковые волны. Приветливо улыбались односельчане, встречаясь на пути, кричали над головой птицы, свободно паря в небе, и невыносимо вкусно пахло рыбной похлёбкой, которую мама только-только сняла с огня…

Но так ли всё хорошо было на самом деле? Ведь пели же моряки на корабле про семанина Аёку, который убил брата Айваны, или Риваны, как зовут её алльды. Аёку якобы желал прибрать к рукам горнские земли… А вдруг он и впрямь был негодяем? Что если семанские фахи ничуть не лучше алльдских князей? Ведь Гиацу никогда их не видел и ничего не знает о правителях родного края. Как и о людях за пределами своей деревни. Это в маминых сказках все фахи — мудрые и справедливые. Да оборвались сказки, и навеки смолк мамин голос.

День приближался к концу, и лиловые полосы облаков, точно глубокие морщины, легли на темнеющее небо. Лишь вчера Гиацу впервые очутился на алльдской земле, но столько всего случилось, что, кажется, это произошло целую вечность назад, а то и больше! Работорговец, хозяин-колдун, небывало умный конь, Ланаа-озеро, варды, говорящее болото… Интересно, водились ли дома такие же чудеса или все они собрались в холодном северном краю? Гиацу не знал: ему не довелось путешествовать по семанским землям. Но одно мальчик понимал точно: вряд ли без Оллида он пережил бы встречу с вардами, со сверкающей топью, тянущей вслед водяные руки, и с Лунным озером, которое так манило. Чудеса чудесами, но как же хорошо, что рядом есть настоящий колдун!

На привал остановились в лесу. Оллид не любил поля и долины и чувствовал себя спокойнее всего среди высоких угрюмых деревьев, плотным кольцом обнимающих поляны. Но Гиацу всё равно улавливал тревожность в движениях господина. Колдун ничего не говорил, а мальчик не спрашивал, и в молчании они поели тушёных грибов, которые Оллид собрал неподалёку от стоянки. Гиацу от непривычной пищи скрутило живот, и он долго не мог уснуть, а господин мигом завернулся в свой зелёный плащ и будто пополнил ряды Спящих Каменных Стражей. Даже со стороны Туринара не доносилось ни звука: конь совершенно слился с окружавшей мглой. И маленькому семанину показалось, что он остался совсем один в этом холодном и равнодушном мире. Только бы теперь никакие топи и варды не вылезли!

Приступ боли в животе утих. Гиацу лежал на еловой подстилке и разглядывал тёмные глубины неба. Он по-прежнему не узнавал ни единой звезды, но теперь пытался запомнить узоры из серебристых алльдских огней, раз уж придётся жить под их сиянием. Чусен всегда говорил, что знать расположение звёзд очень важно в мореходстве: это позволяет не сбиваться с пути. Наверняка это важно и на суше. Но звёзды мигали, путались, и деревья то и дело загораживали их чёрными верхушками. Хорошо бы рассмотреть небо с открытого места, да хозяин не станет останавливаться там на ночлег.

— Шу, шу. Шу, шу, — взрезали воздух крылья ночной птицы, и тотчас кто-то зашуршал в траве рядом с Гиацу.

Мальчик вздрогнул и прислушался, но то был, верно, испуганный зверёк. Теперь он затаился или же юркнул в нору, и вновь тишина окутала крохотную полянку. Издали доносился стрекот ночных кузнечиков и еле-еле уловимые переливы лесной речки. Господин сказал, что у воды останавливаться тоже не любит: там и насекомых больше, и шум не даст ничего услышать.

«А что нужно слышать?» — насторожился Гиацу.

«Дикие звери. Люди. Вокруг много опасностей», — и Оллид обвёл взглядом лес, уже погружавшийся в сумерки.

Колдун давно спал, а мальчик лежал, сжимая новый шерстяной плащ, и пытался уловить что-нибудь подозрительное. Зверёк, испугавшийся птицы, больше не шевелился. Но вот шорох раздался с другой стороны: точно кто-то наступил на высохшую ветку, и та с хрустом треснула. Гиацу резко сел и напряжённо всмотрелся во тьму. Однако тьма вновь затаилась, лишь где-то в чаще затрещало дерево. И ветер пробежался по кронам, касаясь листьев, и те недовольно отозвались:

— Вшш-вш-вшшш…

На миг Гиацу почудилось, будто кто-то бродит совсем близко и за стволами мелькает чья-то плотная тень. Костёр почти потух, и света переливающихся углей не хватало, чтобы озарить поляну. Руки семанина похолодели и сильнее вцепились в плащ: господин ещё не успел поведать, какие хищники обитают на алльдской земле. Гиацу помнил только про шамь атау да ченам атау — белых и бурых медведей, да Чусен говорил, что они огромные. Но тень за деревьями двигалась проворно и быстро, едва касаясь земли, и трава, ветки и опавшие листья легонько шуршали под мягкими лапами. «Вряд ли медведь», — уговаривал себя Гиацу. Вряд ли…

Оллид вдруг дёрнулся и что-то недовольно промолвил на алльдском, и зверь — или кто это был? — мгновенно отступил и в несколько прыжков скрылся в чаще. И только тогда Гиацу понял, что дрожит. Он подполз поближе к господину и лёг к нему спина к спине. Но лес больше не трещал и не шуршал: он покорно стих, словно подчинился воле колдуна. Мальчик подтянул ступни под шерстяной плащ и, свернувшись калачиком, наконец задремал.

Ч1. Глава 6. Морок

Наутро, наскоро перекусив, Оллид погнал коня дальше. Гиацу видел, как торопится господин, и тревожно становилось на сердце. Кто же такой идёт за ними, что даже колдун волнуется? Но спрашивать семанин не решался: разозлит ещё хозяина — ему и без того забот хватает. Так что Гиацу просто выполнял то, о чём его просили: искал лапник или сухой мох для ночлега да молчал — больше Оллиду ничего не требовалось. Остальное он делал сам: добывал еду, готовил её да прятал следы, прежде чем тронуться с места. Мальчика сильно интересовало, как удаётся господину излавливать дичь даже в темноте? Мало какой охотник способен на такое! Но колдун отмахивался от всех вопросов:

— Потом, — бросал он раздражённо и, завернувшись в плащ, мгновенно засыпал.

Так минуло три дня. Порой Туринар бежал спокойнее, и начинало казаться, что неизвестный преследователь сбился с пути, а то и вовсе бросил погоню. Тогда тревога покидала лицо Оллида, и колдун принимался учить слугу алльдским словам. Он указывал мальчику на всё вокруг, легко называя растения и животных сразу на двух языках.

— Господин, откуда ты так хорошо знаешь семанский? — поражался Гиацу.

— Я много путешествовал раньше, — уклончиво отвечал Оллид.

Он оказался терпеливым учителем, а Гиацу — прилежным учеником. И колдун быстро перешёл к задачам потруднее: целым выражениям вроде «я хочу есть» или «у меня болит живот». Семанин так уставал от этих уроков, да ещё и от верховой езды, к которой совсем не привык, что вскоре перестал вспоминать о преследовании и бояться местных зверей. Он засыпал сразу, едва смыкал веки, и во сне всё продолжал учиться и выговаривать эту ненавистную алльдскую «р».

Оллид не раскрыл ему лишь одного слова — «колдун», побоявшись, как бы слуга не выдал его. Вместо этого он заверил Гиацу, что «колдун» по-алльдски — «свинья». Люди поднимут семанина на смех, если тот решит сказать: «Мой хозяин — свинья!» Оллиду было даже немного любопытно, захочет ли мальчишка признаться в этом кому-нибудь? Вряд ли, конечно. Маленький семанин слишком умён. Ему всего девять зим, но он уже насмотрелся и натерпелся всякого по дороге сюда. И понимает, что никому не нужен в алльдском краю, кроме своего хозяина. Так что будет держаться за него обеими руками.

На пятый день, уже в сумерках, Туринар вынес седоков к широкой тропе. По краям её теснились редкие кустарники, а позади них торчали тонкие молодые деревца, беспокойно шевелившие ветками. В сгущавшейся тьме они казались высокими людьми, дрожавшими не то от страха, не то от холода.

— Это путь в Лисью Падь, — пояснил Оллид негромко. — Одни зовут его Лисьепадской дорогой, другие именуют путём «От Риваны до Лисы». Днём тут можно встретить торговцев, воинов и даже разбойников. Поэтому мы проедем мимо.

Туринар шагом пересёк дорогу. Деревья задрожали сильнее, и сумерки обволокли их от корней до крон. Тропа, испещрённая следами копыт и повозок, почти потонула в подкравшейся ночной мгле, и Гиацу не мог разглядеть, куда она уводит. Но ему стало сильно не по себе: вместе со мраком по тропе вился и сизый туман, густо оседавший в низинах.

— Мы близко к Гиблым болотам, — шепнул Оллид.

Гиацу оглянулся: дороги больше не было — тьма съела её без остатка. Впереди тянулось поросшее травой поле, укрытое сероватой дымкой. Земля казалась сухой: если Гиблые болота и раскинулись поблизости, то явно не прямо здесь. Туринар пошёл быстрее и вскоре перешёл на бег. Ещё немного, и Гиацу различил лес, черневший впереди, и вновь деревья послушно приподняли ветви, повинуясь воле колдуна и пропуская его вглубь.

Ехали долго. Оллиду хотелось быть как можно дальше от тропы, от людей, от любых любопытных глаз и случайных встреч. Неотступное, тяжёлое чувство погони, которое, подобно паутине, липко цеплялось к колдовскому плащу, стало утихать, едва Туринар пересёк дорогу и скрылся в лесу за ней. Похоже, не пойдёт сюда неизвестный преследователь, свернёт по тропе в Лисью Падь. Но наверняка Оллид не знал и оттого гнал коня, пока от усталости не начала кружиться голова.

Светало, и с тёмного низкого неба посыпала мелкая морось. Капли ожерельями повисли на ветках и листьях, и лес засверкал. Сырой воздух захолодил лицо и руки, и колдун, недовольно оглядевшись, наконец остановил Туринара в малопроходимой чаще, окружённой поваленными деревьями. Травы для коня здесь было совсем мало, но дальше ехать Оллид не мог: он с трудом держал глаза открытыми, точно марево застилало их.

— Надо поспать, — сообщил он Гиацу, растирая лицо.

Мальчик ничего не ответил: он и так спал, и, если бы не руки господина, придерживающие его, давно бы свалился под копыта. Оллид снял слугу с лошадиной спины, и семанин сонно покачнулся. Он присел на мокрое полено, заросшее мхом и мелкими грибами, и безучастно смотрел, как колдун ищет подходящие палки да втыкает их в землю, сооружая костяк для палатки. Вот Оллид выудил из-под седла плотную ткань и набросил её на палки.

— Просохни! — хрипло велел он клочку земли под навесом, и влага, недовольно шипя, стала послушно испаряться.

Гиацу подумал, что можно было бы и удивиться очередному колдовству, да сил уже не осталось. Хотелось лишь одного: заползти под навес и рухнуть там, как только хозяин позволит. Но спалось на сей раз плохо: то и дело чудилось сквозь сон, словно кто-то бродит вокруг. И тогда семанин вскакивал и беспокойно всматривался в облако дождя. Но никого не было в этом облаке. Стоило лечь обратно и провалиться в дрёму, как снова раздавались осторожные крадущиеся шаги. В конце концов Гиацу проснулся оттого, что кричит: во сне его душило что-то вязкое, навалившись сверху.

Мальчик сел, тяжело дыша. Что за морок! Горячее лицо покрывали капли пота, одежда волнами прилипла к груди, тело сотрясала мелкая дрожь. Господина рядом не оказалось, но снаружи доносился треск костра, еле слышимый за дождём. Гиацу выбрался из-под навеса и огляделся. Было настолько сумрачно, словно день так и не наступил. Даже лицо Оллида покрывала серая пелена, и на лбу и щеках колдуна прибавилось морщин. Он сидел на поваленном дереве, которое уже успел просушить, и угрюмо глядел на слабый огонь в костре. Голову его укрывал потемневший от влаги капюшон. Мальчик присел рядом:

— Мне снились кошмары, — пожаловался он.

— Неудивительно, — вздохнул Оллид. — Нам стоило ехать дальше. Я выбрал не лучшее место для ночлега.

Гиацу обвёл взглядом чащу:

— Это плохой лес?

— Лес как лес, — задумчиво протянул колдун. — Но он нам не рад. Я был слишком усталый, чтобы понять это сразу.

— А как это можно понять?

Оллид ткнул мальчика пальцем в грудь:

— Вот тут тревожно очень и не хочется оставаться на месте, — он с неприязнью покосился на деревья. — Чувствуешь сам, как здесь неприятно? Будто зуд по всему телу.

— Пожалуй, — согласился Гиацу, хотя на самом деле ощущал лишь холод и надеялся, что не умрёт от него.

Слабый костёр потух окончательно, и Оллид поднялся:

— Поедим в другом месте. Я хочу убраться отсюда скорее, — он кивнул на коня, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу: — Даже Туринару неспокойно.

Гиацу помог собрать навес и со вздохом взгромоздился на лошадиную спину: он бы не отказался поесть прямо сейчас, да не смел перечить господину. Живот возмущённо заголосил, но мальчик лишь плотнее закутался в шерстяную накидку: в другом месте, так в другом месте.

Деревья неохотно раздвинулись, выпуская колдуна из чащи: Оллиду пришлось дважды прикрикнуть на них, прежде чем они подняли ветви достаточно высоко. Но ветер тут же зло промчался по кронам, и град холодных капель обрушился на путников. Гиацу содрогнулся и принялся вытирать лицо рукавом, а затем, как и господин, набросил на голову капюшон. Но изнурительная мелкая морось всё продолжалась, и вскоре шерстяной плащ промок, а лицо покрылось брызгами.

Лес густел, и, казалось, Туринар заходит только глубже в чащу. Ноги коня утопали в грязи, и бег его то и дело прерывался. Тёмные угрюмые стволы стояли непроходимой стеной и низко клонили тяжёлые мокрые ветви.

Усталость окружала Гиацу, подобно сырому холодному кокону. Порой чудилось, что кто-то движется рядом с Туринаром — не то тень, не то живое существо. Конь шёл невыносимо медленно, он еле-еле отрывал копыта от земли, и земля всякий раз недовольно чавкала. Мальчик повернулся влево, но там никого не было. Теперь надо бы повернуться вправо, но голова кружилась, глаза застилала вязкая пелена, и тело никак не желало слушаться. Наконец Гиацу удалось посмотреть в другую сторону, но и там никого не обнаружилось, лишь поваленные деревья, наискось застрявшие среди плотно стоящих стволов. Сверху свисали тонкие ветки, похожие на огромную паутину. Они липли к лицу и плащу, и мальчик с отвращением отдирал их от себя и от шеи Туринара перед собой.

Голова… голова такая тяжёлая… Что-то мокрое и волосатое лезло Гиацу в рот. Он с трудом отодвинул это и понял, что уткнулся лбом в лошадиную гриву и, похоже, спал уже какое-то время. Мальчик с тревогой обернулся: господин сидел прямо, но глаза его то и дело закрывались.

— Что-то… очень тяжело… — медленно произнёс Оллид, всматриваясь в расплывающееся лицо своего слуги. — Что-то… не то…

Колдун остановил коня и огляделся. Гиацу тоже стал осматриваться, но сосредоточиться никак не мог: ему казалось, что деревья то приближаются, то отдаляются, то странно дёргаются, вызывая тошноту. Мальчик опустил голову и у ног Туринара увидел остывшее костровище, а за ним — полено, точь-в-точь такое, на каком они сидели с хозяином утром. Даже поросль маленьких бледных грибов торчала там же.

— Господин, — заплетающимся языком проговорил Гиацу, указывая вниз, — смотри… Разве это не то место, где мы ночевали сегодня?

— Как… так? Я никогда не оставляю следов…

— Но ты не убирал костёр сегодня, — возразил семанин.

— Разве? — нахмурился колдун. — Мне кажется, убирал.

— Нет! — настаивал Гиацу. — Мы только собрали навес и сразу поехали.

Оллид помрачнел:

— Проклятая Инганда… — выругался он, и тотчас холодный ветер хлестнул его по лицу, отрезвляя затуманенную голову. — Похоже, мы куда ближе к Гиблым болотам, чем я думал.

Колдун спешился. Он с силой похлопал себя по щекам, заставляя их раскраснеться. Капюшон от резких движений съехал с головы, обнажив растрёпанные волосы, крупными прядями выбившиеся из косы. «Сосредоточься! — приказал сам себе Оллид. — Земля… Нужно призвать землю». Наконец он откашлялся и хрипло крикнул:

— Поглоти! — но земля лишь слегка взбухла вокруг костровища, а промокшие, наполовину прогоревшие дрова так и не шелохнулись.

Гиацу с беспокойством теребил полы плаща. Он и не представлял, что колдовство может не всегда работать: сначала ветки не с первого раза послушались, теперь земля не желала подчиняться. Оллид сжал челюсти, и из горла его вырвалось рычание.

— Поглоти! — громче прежнего велел колдун.

На сей раз земля вздыбилась, и тяжёлая чёрная волна рухнула на костровище, погребя его под собой. Оллид утомлённо вздохнул: так трудно колдовать было разве что в юности, когда он ещё делил дар с матерью. Весь этот лес кругом изо всех сил противился его воле, будто ненавидел за что-то и желал лишь одного: мешать. Нужно скорее выбраться! Колдун взлетел на коня и похлопал Туринара по вороной шее:

— Вперёд, дружище!

Конь побежал как мог быстро. Копыта его всё равно упорно вязли в грязи, но теперь Оллид приходил на помощь, остервенело приказывая:

— Отпусти! — и влажные комья откатывались прочь.

Ветви со скрипом приподнимались, давая путникам дорогу, и лес понемногу раздвигался и светлел. Гиацу с облегчением выдохнул: стало хоть видно, что на дворе — день, а не вечные сумерки! Усталость больше не наваливалась на плечи и не баюкала в липком холоде, и уже легко было держать глаза открытыми. Морось по-прежнему сыпала с неба, но не так колко, как раньше. Мальчик посмотрел вверх. Низкие тёмные облака расходились: похоже, дождь кончился, и капало просто с веток. Гиацу протянул руку к ближайшему дереву, и целая лужица с листьев опрокинулась к нему в ладонь. Он омыл ею лицо и опять ощутил голод.

Туринар бежал теперь веселее, словно новые силы наполнили коня. Да и господин сидел ровнее: морщины на серьёзном лице разгладились, и плащ бился позади зелёным знаменем. Холодный ветер ударял по раскрасневшимся щекам всадников, путал их волосы, бросал в глаза дождевые капли, и резво раздвигались деревья, не дожидаясь окрика колдуна.

Наконец впереди показалась маленькая поляна, полная красных ягод. Оллид остановил коня и спешился. Гиацу тоже слез, озираясь и растирая замёрзшие руки. В надежде согреться он начал прыгать на месте, но ноги подкосились, и мальчик упал, уткнувшись носом во влажную землю. Красные ягоды окружили его, мелко-мелко закачавшись, будто приветствуя.

— Что это? — удивился Гиацу.

— Земляника, — сказал Оллид по-алльдски.

— Земля… что?

— Зем-ля-ни-ка. Это можно есть, — не глядя на слугу, бросил колдун.

Он прошёлся по поляне, выуживая из кустов трухлявые ветки да мелкий хворост. Расчистил землю, сложил в кучу мокрые дрова. Затем подул на ладони. Разжечь костёр из гнилушек — задача не самая простая, но посильная. Инг мог заставить гореть даже влажное дерево, но Оллид предпочитал сначала высушить его.

— Просохни! — велел колдун. Дрова зашипели, и взвился над ними едкий тяжёлый дым. И тогда Оллид добавил: — Гори! — и тотчас вспыхнуло яркое пламя, тепло озарив одетый в пасмурное платье лес.

Гиацу собирал землянику, пытаясь унять голод. Ягоды были вкусные, но больно мелкие, и непослушные руки то и дело случайно давили их. Свои босые ступни мальчик вообще не чувствовал: казалось, пальцами на ногах шевелит кто-то другой. Тут наконец затрещал костёр.

— Гиацу! — окликнул господин. — Иди сюда, погрейся. А я попробую придумать что-нибудь с обедом.

Гиацу на негнущихся ногах приблизился к огню и опустился на землю. Его трясло, и неприятная слабость разливалась по телу. Мальчик засунул ступни почти в самый костёр: ноги быстро отогрелись, и теперь Гиацу точно знал, что пальцами шевелит именно он, да легче от этого не стало. Холод вроде бы отступал, и семанин понимал, что не умрёт от него. Но вязкий туман, привезённый из сумрачной чащи, не желал отпускать. Гиацу в раздражении потёр лоб: казалось, туман свербит между бровями и в носу, не давая свободно дышать. Мальчик несколько раз быстро вдохнул и выдохнул, чтобы прочистить нос, да без толку.

Голова была тяжелее некуда, так и хотелось положить её. Огонь уютно пылал перед лицом, стремительно переливаясь из ярко-рыжего в чёрно-красный и обратно. Посвистывали и шипели не до конца просохшие дрова, и маленькие искорки порой выстреливали из костра, да тут же затухали на влажной земле. Неподалёку Туринар уже с наслаждением щипал свежую траву. Господин сейчас тоже отыщет что-нибудь поесть, и всё будет хорошо. Наверное, надо ему помочь готовить… «Ну, встану, когда он вернётся, — решил Гиацу, закрывая глаза. — Встану… А пока просто немного полежу». И тёплое дымное облако окружило его кольцом.

* * *

Оллид неслышно брёл через лес. Ноги осторожно ступали по мягкой земле, приминали траву да опавшие листья, которые набухли и потемнели от дождя. Колыхался от ходьбы зелёный плащ, выискивали дичь внимательные глаза…

Порыв ветра обрызгал Оллида холодными каплями с веток, заставив остановиться. Лес притих и затаился, и лишь издали доносились всплески. Колдун прикрыл глаза, пытаясь определить направление, и ветер вновь помог ему, слегка подталкивая в плечо: направо. И тотчас за очередным всплеском раздалось похожее на смех утиное кряканье.

Тёмные деревья замелькали быстрее, но когда впереди показались камыши и вытянутые бурые головы болотных рогозов, Оллид замедлился. Он пригнулся и стал красться, будто дикий зверь, почти не дыша и уже совсем не глядя под ноги. Длинные заострённые листья тихо раздвинулись, повинуясь колдуну, и глазам его открылась тронутая ряской заводь, по которой туда-сюда сновали утки.

Некоторые, выйдя из воды, стояли на зеленоватых камнях и чистили пёрышки, настороженно глядя вокруг. Иные ныряли, и их крохотные хвостики на мгновение мелькали над тёмной водой, прежде чем исчезнуть в глубине. Затем утки всплывали и быстро беспокойно осматривались: нет ли кого? Кря-я-я-я-кря-кря-кря-кря. Нет никого. И колыхался над заводью полупрозрачный туман, и ветер толкал его в белёсые бока.

Одна утка выглядела особенно встревоженной. Она неприкаянно скиталась по заводи, расталкивая грудью мутную ряску, и всё больше приближалась к берегу, где затаился Оллид.

«Вот ты-то мне и нужна, — колдун сосредоточил на птице всё своё внимание. — Ближе! — велел он, неотрывно глядя в чёрные утиные глаза. — Ближе!»

Утка не сопротивлялась и покорно поплыла к нему. Оллид слышал, словно в своей груди, как быстро-быстро бьётся маленькое сердце, чувствовал, как гладкие рыжие лапки преодолевают холодную толщу воды. Утка покачивалась всем телом, рывками вытягивая вперёд шею и возвращая обратно. Ветер касался перьев и, точно рукой, подталкивал птицу. Но та ни о чём не думала и не имела никаких желаний, и оттого управлять ею было легко. Она лишь немного боялась, в одиночку плывя к дальнему берегу, но не могла не плыть. Воля, куда более сильная, чем её собственная, вела птицу прочь из заболоченной заводи. Прочь от стаи и от жизни.

Утка достигла зарослей рогоза и стала протискиваться сквозь них, и зашуршали, задвигались высокие узкие листья. Наконец она выбралась на берег и остановилась. Птица не замечала колдуна, который сидел на корточках прямо перед её клювом. Оллид не шевелился и даже не дышал. В это мгновение он сам стал уткой, и уже ни к чему было повелевать ею. Это он сделал шаг, ещё шаг, ещё, чувствуя мягкую траву под перепончатыми лапками. Это он лёг, зачем-то вытянув свою длинную шею. Это он прикрыл маленькие чёрные глаза и в последний раз вздохнул…

Быстрым, отточенным движением колдун выхватил нож, и горячая птичья кровь хлынула на землю. Оллид стиснул зубы и зажмурился, едва не упав от острой боли, пронзившей его самого.

— Прости, — пересохшими губами прошептал он, хотя и знал, что утке уже всё равно: душа её вылетела вон и вновь стала частью незримого мира.

Колдун перевёл дыхание, с трудом возвращаясь в собственное тело: никаких лап, никакого клюва, никакой боли. И всё же боль, причиняемая животным, не сравнится с тем, что можно испытать, забирая жизнь человека. Ведь животные устроены куда проще. Они живут здесь и сейчас и не умеют бояться своих мыслей. Люди же, напротив, словно сотканы из бесконечной злобы и страхов. И чем их больше, тем неподъёмнее такая жизнь, тем сильнее она отравит колдуна, наполняя ядом его собственную душу.

Оллид в задумчивости пригладил растрепавшиеся утиные перья. Он хотел подняться, как вдруг с противоположного берега донеслось странное кряканье: то была явно не утка. Звук издавал тот, кто подражал ей, и подражал неумело. Оллид замер, так и не подняв мёртвую птицу с земли. Он слишком сосредоточился на охоте и не заметил, как к воде подкрался кто-то ещё.

Утки испуганно отплыли подальше и столпились на середине заводи, с тревогой оглядывая берега. Даже те птицы, которые до того дремали, сидя на камнях и спрятав головы под крыло, тотчас соскочили в воду и присоединились к взволнованной стае. Кряканье повторилось — на сей раз звучало оно получше. Но уткам всё равно не понравилось, и они быстро-быстро забили крыльями и полетели прочь. Вслед им взмыла стрела, но, никого не догнав, канула в тёмную воду.

— Болван! — раздался чей-то голос. — Зачем тетиву спустил?! Будто стрел у нас много — в озере их топить!

— Отвали! — огрызнулись в ответ. — Твоё кряканье всю стаю спугнуло! Кто ж так крякает?! Корова — и та бы лучше крякала!

— Корова вообще не крякает!

— Но коли закрякает, тебя уж точно переплюнет.

— Ну я тебе сейчас!..

На другом берегу завязалась драка, и рогозы негодующе закачали головами да затрясли узкими листьями. Ветер погнал по воде ряску, и рябь большими кругами заторопилась по тёмной заводи. Оллид бережно поднял мёртвую утку и едва слышно приказал земле:

— Поглоти!

Земля тотчас вздыбилась над окровавленной травой и рыхло накрыла её. Поёрзала немного, будто устраивалась удобнее, и наконец разгладилась и замерла. Колдун медленно поднялся и так же бесшумно, как явился на берег, вновь скрылся в чаще. Лишь ветер засновал меж деревьев, качая когтистые ветки.

Оллид спешил назад. Раз в лесу он столкнулся с охотниками, значит, неподалёку деревня — а такое соседство ему совсем не нравилось. Колдун мысленно крутил в голове карту горнских лесов и понимал, что где-то просчитался: то ли спутал дороги, то ли болота Инганды сбили его с толку. Небо вновь затягивало сырой хмарью, и вскоре по листьям посыпала мелкая морось. Лес наполнился шуршанием дождя, зачавкала грязь под сапогами, и Оллид раздражённо набросил капюшон на влажные волосы.

Инганда жила на границе Горнского и Лисьепадского княжеств, и многие люди пропадали в её сумрачной трясине. Оллид ещё даже не появился на свет, когда эта колдунья уже облюбовала Гиблые болота и поселилась в самом их сердце, куда не мог добраться ни единый человек. Только Мевида из Медвежьей низины навещала её, без страха ступая по твёрдым кочкам да обходя роковой мох. Оллид же Инганду не жаловал: хоть и не сама, а с помощью трясины, но она много сотен зим забирала чужие жизни. И неизвестно, насколько это разрушило её.

Одно было ясно: эти места вот-вот восстанут против поработившей их колдовской воли — и Оллид прочувствовал это на себе. Никогда прежде он не встречал леса, который бы настолько ему противился, настолько бы не хотел выполнять приказы, как тот, где пришлось ночевать сегодня. Лес ненавидел Оллида, потому что он тоже был колдун и нёс в себе ту же силу, что и Инганда. Добром это явно не кончится, и надо бы как можно дальше отойти от сердца Гиблых болот. Как и от деревни.

Маленькая светлая поляна, на которой Оллид оставил слугу, уже показалась впереди. Вон и могучее тело вороного коня, и еле теплящийся огонёк в костре, у которого, съёжившись, лежит Гиацу: уснул, видно. Колдун шагнул к костру и направил руку на густой едкий дым, велев ему:

— Скрой нас! — и дым послушно окружил поляну, обнимая туманом мокрые деревья и расползаясь шипящими змеями по веткам.

Морось прекратилась, оставив кругом ожерелья из капель. Оллид подбросил дров и принялся ощипывать пойманную птицу. Гиацу будить не стал: пусть поспит мальчишка. Сейчас от него всё равно никакого толку, лишь мешаться будет да вопросы задавать. Но Гиацу лежал как-то странно, и это вызывало у колдуна беспокойство. И, покончив с уткой, он принялся толкать слугу. Плечо того оказалось очень горячим. Оллид тотчас потрогал лоб и понял, что у семанина жар.

— Вот так-так… — нахмурился колдун и позвал громко: — Гиацу! Ты слышишь меня? Гиацу!

Мальчик разлепил веки и непонимающе уставился на господина.

— Уже пора ехать? — слабым голосом спросил он.

Оллид покачал головой:

— Нет. У тебя жар, — и, постелив свой плащ на землю, переложил мальчика на него. — Я тебя осмотрю, лежи смирно.

Но семанин и не думал сопротивляться: его трясло и знобило, невзирая на близость пылающего костра. Даже голод, грызший с самого рассвета, отступил. Гиацу не мог теперь представить, что когда-нибудь вообще захочет есть. Он ощущал себя прозрачным и невесомым, подобно призракам из маминых историй.

«Вот и пришло моё время, — решил Гиацу, глядя в затянутое облаками небо. — Не сильно же я пережил свою семью».

Ему чудилось, будто мама уже держит его за руку, собираясь увести за собой — прочь из этих холодных краёв, туда, где колышутся высокие травы на золотых лугах Семхай-тана, где весело смеётся маленькая Ная, пытаясь поймать порхающих вокруг неё бабочек, и отец подхватывает её и машет сыну: иди к нам, иди… Только зачем так сжимать ладонь, мама? Больно же, больно…

— Больно! — пожаловался Гиацу вслух и с удивлением понял, что держит его вовсе не мама.

— Уйти захотел? — тихо спросил Оллид, отпуская руку мальчика.

Гиацу попытался ответить ему, но никак не мог облечь мысль в слова — они ускользали от него, будто выловленная, но ещё живая рыба. И, устав бороться, мальчик сдался и закрыл глаза. Что-то давило на грудь, совсем как в той чаще, где было так страшно и всю ночь кто-то ходил, шуршал, пугал… Как трудно дышать, как же трудно! Как надоело поднимать тяжёлую грудь, делая вдохи и выдохи! И вновь эта боль в руке… Ну зачем, зачем?

— Гиацу! — звал властный голос. — Гиацу!

«Я просто хочу спать, — думал Гиацу. — Я не хочу отзываться».

Но голос был настойчив:

— Гиацу!

Мальчик открыл глаза и увидел мутное лицо, наклонившееся над ним. Никак не получалось сосредоточиться, и лицо расплывалось, будто Гиацу был под водой, а звавший человек — на суше. Вот губы его разомкнулись и стали произносить странные звуки. Семанин заворожённо смотрел, как шевелятся эти губы, как сходятся они и расходятся…

— Гиацу! Останься!

«Но зачем? Зачем? — вопрошал мальчик. — Здесь ведь так холодно…»

— Здесь не только холодно, — возражал настойчивый голос. — Бывает по-всякому. Ты всегда успеешь уйти. Попробуй остаться и прожить свою неповторимую жизнь, какой не будет больше ни у кого и никогда. Если уйдёшь сейчас, так и не узнаешь, насколько прекрасно и разноцветно небо над Дикими горами. Не увидишь снег, похожий на муку, которую рассыпают по земле боги, и не сможешь пройти прямо по воде — потому что она покроется льдом.

Слова стихли целую вечность назад, а Гиацу сквозь сон всё размышлял: интересно, что такое «льдом»? Как будто знакомое слово. Надо спросить у господина…

— Возможно, впереди у тебя много приключений, — вновь заговорил голос, и звучал он сильнее и громче прежнего. — Представь: когда ты явишься наконец на золотые луга своего Семхая и родные встретят тебя — сколько ты им поведаешь!

«Сколько поведаешь…» — повторил про себя Гиацу, задумчиво перекатывая эти два слова и разбивая их на части: сколь, ко, по, ве, да, ешь. Ко, по. Сколь, ешь. Да, ве. Какие странные слова… «Может, это на алльдском?» — вдруг подумалось мальчику. Тогда ясно, почему они так звучат, что он никак не поймёт их. Поведаешь. Сколько…

Колыхались перед ним золотистые травы. Нежный ветер легко тёк средь них, взмывал ввысь и гнал пышные облака по голубому небу. Было так тепло, и мама в синем платье — том самом, в котором она провожала отца, — шла Гиацу навстречу, и в волосах её сверкала алая лента. Вот мама всё ближе и ближе и наконец заключила сына в крепкие объятия и расцеловала его. А потом вдруг отстранилась и посмотрела сурово:

— А где Ная?

Где Ная? Гиацу в ужасе обернулся. Где же он потерял сестру? Как вышло, что её с ним нет? Ветер поднялся и принялся бить по разгорячённым щекам мальчика и наклонять высокие травы. Набежали на небо хмурые облака. Затрепыхалось мамино синее платье, и лицо её сделалось страшным и тёмным:

— Я доверила тебе Наю, — промолвила она, и голос её зазвучал угрожающе, подобно далёким раскатам грома. — Доверила! А ты потерял её.

— Мама, прости…

Гиацу попятился, но мать крепко держала его… за шею.

— Ты потерял сестру! — обвиняла она, и Гиацу чувствовал, что задыхается.

Он висел высоко над землёй и барахтался, пытаясь высвободиться, но железная хватка на шее не ослабевала. И тогда он в ужасе глянул на мать и увидел, что у неё теперь лишь один глаз, такой бесконечно голубой и холодный. Губы её открылись и произнесли по-алльдски:

— Ты умрёшь.

Затем она сунула сына в мешок. Края его сомкнулись, и солнце над головой Гиацу погасло навсегда. Тьма окружила мальчика. В ней недовольно ворочался липкий густой туман, и сквозь него доносился чей-то упрямый голос, такой знакомый и незнакомый одновременно:

— Гиацу! Гиацу!

Гиацу вновь сидел на постели в своём доме, и было слышно, как весело плещется невдалеке Тахай-море, укрытое ночной мглой. Звёзды сияли над ним — звёзды, в которых так хорошо разбирался Чусен-тан и которые едва-едва помнил теперь Гиацу. Какие они были там, дома? У кого бы спросить об этом?

«Есть в алльдских лесах чудища, — жарко шептала мама, наклоняясь над маленьким Гиацу, — ченам атау. Они огромные, трёхголовые, и шкура у них цвета древесной коры. Каждая лапа — что всё твоё тело! Каждый коготь как птичий клюв. А силища… немыслимая! Поймает ченам атау свою добычу: две головы едят, а третья в оба смотрит».

«Мама», — хотел позвать Гиацу, но пересохшие губы никак не желали шевелиться. Из горла вырвался сдавленный хрип. Огромные зубы подхватили мальчика и начали пережёвывать его безвольное тело. Захрустели, ломаясь, кости, брызнула алая кровь, разлетаясь по тёмной пасти…

— Мама! — крикнул Гиацу во весь голос, и жуткая пасть выплюнула его.

Он поднял глаза вверх: три головы нависли над ним. Одна, средняя, злобно скалилась, роняя слюну. Вторая поглядывала по сторонам и принюхивалась. А третья смотрела ему в самую душу:

— Ты потерял сестру, — обвинила эта голова.

И наклонилась, желая вновь приняться за незаконченную трапезу.

— Мама!

И мама услышала. Она схватила Гиацу за плечи, прижала к себе и велела:

— Быстро, как ветер, сын мой!

И он бы побежал, да не мог. А в чёрных маминых глазах заплясало багровое зарево костров — то горела вся их деревня. И Гиацу понял: перед ним вовсе не мама, а Ная, и в тот же миг сестра рухнула ничком, и кровавое пятно стало расползаться по её рубахе — там, куда вошла стрела.

«Ная, нет! Нет! — Гиацу в отчаянии ухватился за древко и попытался вынуть стрелу, но та сопротивлялась, прочно засев в маленьком теле. — Не умирай… пожалуйста… — всхлипывая, молил мальчик. — Что же мне делать?!»

Ная не шевелилась и не вставала.

«Надо позвать господина! — сообразил Гиацу. — Он же колдун, он наверняка поможет…»

И семанин с усилием распахнул глаза:

— Оллид-тан! — он был уверен, что кричит ужасно громко, но на деле еле шептал: — Оллид-тан!

Оллид оказался рядом, и его внимательный взгляд тотчас устремился на мальчика.

— Моя сестра, — проговорил Гиацу. — Моя сестра умирает. Помоги… Пожалуйста!

Колдун положил прохладную руку ему на голову и пригладил вспотевшие волосы:

— Хорошо, Гиацу. Я сделаю всё, что смогу.

— Спасибо, — выдохнул мальчик. — Спасибо…

Он благодарно сжал ладонь господина и, успокоенный, закрыл глаза. Теперь можно не бояться. Ная обязательно поправится. Обязательно. Ведь господин — сильный и могущественный колдун, он заставляет двигаться землю и повелевает ветром! Он поможет Нае и вытащит стрелу из её спины, и сестра будет жить. Теперь можно и самому поправиться… И Гиацу мгновенно провалился в крепкий сон без сновидений.

* * *

Оллид стоял над Гиацу, усталый и измученный. Сколько зим он никого не лечил! Так давно, что, казалось, едва не растерял всё мастерство, едва не упустил мальчишку, уже почти выскользнувшего в объятия смерти. Колдун и сам не понимал, отчего так волновался: ведь Гиацу с ним совсем недолго — всего-то седмицу. За такое время к человеку не привяжешься… И всё же мальчик нравился Оллиду.

А стоило переместить семанина на свой плащ, так память ещё и услужливо дорисовала высокие сугробы кругом и Инга Серебряного, без сознания лежащего на том же плаще. Красноватые отсветы пламени плясали по лицу старика, но он уже наполовину тонул во мгле. Оллид моргнул, и наваждение развеялось. Гиацу тихонько застонал, и колдун стиснул зубы: «Ну уж нет, — рассердился он. — Мальчишку я не отпущу!»

Оллид положил руку на грудь Гиацу и прикрыл глаза. Он почувствовал её сразу: хворь заполнила маленькое тело, как вода — яму. Этот образ принёс колдуну облегчение. Он-то уже успел укорить себя за невнимательность, за то, что это по его, и только по его, недосмотру семанин заболел. Ведь Гиацу был одет в тонкие тряпки и не имел никакой обуви! А алльдская погода? Разве можно к такому приспособиться за несколько дней? Одним шерстяным плащом тут не отделаешься…

Оллид отвык от обычных людей, не умеющих разводить костёр из мокрых поленьев. А ведь мальчишка вырос совсем в других краях, и он не так крепок здоровьем, как любой из колдунов. Да что там? Любой из алльдов, рождённых на этих холодных землях! И нужно Гиацу куда больше, чем самому Оллиду.

Но образ ямы с грязной водой всё изменил. Это означало, что хворь обосновалась в уже открытой ране. Колдун принялся звать семанина и уговаривать остаться. Он пытался выяснить, что выгрызло в мальчишке такую дыру.

Гиацу шептал про холод, от которого он обязательно умрёт, и Оллид на разные лады расхваливал ему Дикие горы и убеждал, что в алльдских землях бывает не только холодно. А когда холодно, то очень красиво… «Чем же зацепить его? Чем?» — отчаянно гадал колдун. Он рассказывал Гиацу про приключения, которые того обязательно ждут, про то, как он поведает об этих приключениях своим близким, встретив их на золотых лугах Семхай-тана.

Но и это не заставило дыру дрогнуть: казалось, она стала лишь шире. Гиацу принялся отчаянно звать маму. Голова его металась, тело раскалилось, и крупные капли пота заблестели на смуглом лице.

«Мама, прости… Прости», — повторял мальчик.

«За что же ты извиняешься? — думал колдун, чувствуя, как хворь жадно занимает всё больше места. — Что тебя мучает?»

И тут Гиацу распахнул глаза и позвал его — Оллида. Колдун тотчас наклонился к самым губам семанина.

«Моя сестра, — прошептал тот. — Моя сестра умирает. Помоги… Пожалуйста!»

Вот, значит, как, понял Оллид. А вслух произнёс:

«Хорошо, Гиацу. Я сделаю всё, что смогу».

И мальчик тут же успокоился и забылся сном, но сон этот теперь был совсем другой: спокойный, даже радостный. Оллид вновь положил руку на грудь Гиацу и почувствовал, как уменьшается дыра, заполнившая всё его тело, как недовольно шипит загустевшая хворь, выползая из своего укрытия.

— Уходи! — приказал колдун хвори: теперь у неё не осталось выбора, ведь прятаться больше негде.

Оллид знал, что у Гиацу была сестра. Тахиё показала это, приоткрыв свою боль — за сына, который ещё жив, и за дочь, которая никогда не вырастет. Что именно стало с девочкой, колдун не видел, но Гиацу явно винил себя в её смерти. И вряд ли заслуженно.

Оллид завернул семанина в свой плащ, будто в кокон, и поднялся. Что ж… Хоть и обманом, но он уговорил Гиацу остаться. Теперь надо помочь ему жить. И колдун направился к утке, чтобы приготовить обед.

* * *

Гиацу пришёл в себя ночью, когда тьма укутала лес в непроглядные покрывала. В небе, средь тёмных крон, то появлялись, то исчезали звёзды, застилаемые быстрыми облаками. Рядом тепло горел костёр, и по земле причудливо двигались вытянутые тени. Дым, поднимаясь над огнём, шёл отчего-то не вверх, а вбок и огибал поляну по кругу, хотя ветра не было. Оллид сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к дереву. Рыжие отсветы не доставали до него, и Гиацу показалось, что господин спит. Мальчик привстал, чувствуя себя ужасно слабым, и с удивлением понял, что плотно завёрнут в зелёный колдовской плащ. То-то так хорошо! Ведь это наверняка непростая вещь!

— Тебе лучше? — голос застал врасплох, и Гиацу вздрогнул.

Он посмотрел на Оллида. Теперь багряные всполохи дотянулись до лица господина: он внимательно наблюдал за слугой. Оллид подошёл к мальчику — потрогать лоб:

— Да, тебе лучше. Есть хочешь?

— Очень, — признался Гиацу.

— Я сварил похлёбку из утки, — сообщил колдун. — Но ты так долго спал, что всё остыло. Придётся подождать, пока я подогрею, — и он сунул котелок в самое сердце костра.

Похлёбки оказалось так много, что часть её расплескалась, и огонь зашипел, отступая. Но Оллид взмахнул рукой, и пламя занялось вновь. Гиацу радостно сел: наконец-то! Наконец-то будет еда! Он плотнее закутался в плащ и вдруг подумал, что, наверное, должен вернуть его. Но так не хотелось! И Гиацу решил не спрашивать об этом, пока господин сам не вспомнит про своё одеяние.

Вскоре у семанина в руках оказалась деревянная миска, годившаяся и для еды, и для питья. И в этой миске дымилась густая, нажористая похлёбка, в которой плавало мясо, коренья, кусочки грибов и листья. Гиацу помешал варево ложкой и принюхался: местная пища была ему непривычна, но пахла всё же вкусно. Оллид наложил и себе тоже.

— На плащ мой не капай, — предупредил он, и в молчании оба они — и алльдский колдун, и семанский мальчик — принялись за еду.

Кругом шуршал лес. Лёгкая, еле слышная капель обрывалась с мокрых веток и устремлялась к земле, переполненной от дождей. «Шлёп, шлёп», — падали капли, и тотчас на их месте набухали новые. Они пробегали струйками по травинкам и тоже устремлялись вниз.

Но на поляне было сухо, и земля дышала спокойным теплом. Лишь подрагивали листья земляники: взбирался по ним маленький вытянутый слизняк, оставляя за собой блестящую в свете пламени дорожку. А его приятель рядом уже доедал красную ягодку. Порой ветер сбрасывал холодные капли с деревьев, нависших над костром, и тогда огонь на мгновение вспыхивал ярче, словно то была не дождевая вода, а незримое колдовство.

За обнявшим поляну туманом бродили тени. То ли любопытные лесные животные, то ли просто отсветы костра. Слабые шорохи раздавались тут и там, и слышалось совиное уханье глубоко в чаще, и отвечали ему с другой стороны, точно две соседки обсуждали последние сплетни.

Гиацу доел похлёбку и, сжимая в руках тёплую миску, стал глядеть на огонь. Пламя трещало, поглощая полено за поленом и обнажая переливающееся красным сиянием древесное нутро. Отчего-то нынче было особенно хорошо и спокойно рядом с господином: может, дело в колдовском плаще, а может, в том, что колдун не бросил своего слугу и позаботился о нём в болезни. Маленький семанин ощущал себя под надёжной защитой незримых чар. Будто огромная птица расправила своё сильное крыло и позволила Гиацу укрыться под ним.

Оллид подбросил дров, и сноп багряных искр полетел ему в лицо, но ветер тут же сдул их прочь. Внимательные глаза обратились к мальчику:

— Как умерла твоя сестра?

Гиацу резко дёрнулся, словно все холодные капли с деревьев разом опрокинулись ему за шиворот. И совсем другая — кошмарная — ночь мгновенно вспыхнула в памяти. Уши наполнились чужими криками и треском пожираемых огнём деревенских домов. И Ная — Ная больше не двигается.

— Ей в спину попала стрела, — выговорил Гиацу.

Казалось, пальцы его по-прежнему впиваются в плечи сестры и безуспешно трясут её изо всех сил. Но не было в мире силы, способной пробудить Наю. Гиацу и не заметил, как Оллид вздрогнул от этих слов. Лицо колдуна помрачнело:

— В спину, значит… — повторил он тихо.

— По-моему, она умерла сразу, — вставил Гиацу.

Ему хотелось так думать: хотелось верить, что Ная не мучилась, что у неё ничего не болело. И ещё — что у него не было возможности её спасти. Ведь если возможность была, а Гиацу ею не воспользовался, какой же он ужасный брат!

— Ты винишь себя? — вдруг спросил колдун.

— Да, — признался мальчик, потупившись. — Может, если бы я побежал другой дорогой… Или… Может, мне надо было держать Наю спереди, а я тащил её за руку… — сбивчиво заговорил он. — И, может, мне… может, я мог что-то сделать, чтобы она не умерла… А я не сделал.

Слёзы, опять эти слёзы подступали к глазам! И словно иголки рассыпались по горлу и теперь так больно кололись при каждом глотке. Гиацу поднял взгляд к чёрному небу и часто-часто заморгал, не видя ни звёзд, ни подсвеченных рыжим светом деревьев. Может, продолжай он нести Наю на спине, она выжила и стрела пролетела бы мимо? Мама ведь доверила ему сестру! Доверила! А он всех подвёл…

— Гиацу, — голос Оллида мягко вернул его на поляну. — Не всякому взрослому хватило бы духу бежать от врага, когда тот уже на пороге. И следить при этом ещё за кем-то. Ты сделал всё, что мог.

— Но я должен был отвести Наю к скалам на берегу! — возразил Гиацу, и глаза его заблестели. — Должен был! А я даже… не дошёл до них.

— Но ты пытался, — заметил колдун. — Твоя мама, явившись ко мне, ни в чём тебя не винила. Напротив: она умоляла помочь тебе. Потому что прекрасно понимала, что на твоих плечах оказалась непосильная ноша. Она хотела, чтобы ты жил. Пусть и не в родных землях.

Слёзы потекли по щекам Гиацу. Он глядел, как пляшет у самых ног костёр и красноватые пятна прыгают на зелёный колдовской плащ да бегают по нему туда-сюда, будто играют в догонялки. Ная, Ная…

— Но мне всё равно очень плохо, — пожаловался Гиацу. — Даже если я ни в чём не виноват.

— Ну, с этим придётся жить, — вздохнул Оллид. — Ты же помнишь, я рассказывал тебе про Инга Серебряного, — мальчик кивнул, потихоньку вытирая щёки. — Когда князь Рован пронзил его копьём, я был там. И я корил себя за то, что мог бы повернуться на несколько мгновений раньше, и это проклятое копьё не полетело бы Ингу в спину. Но я не повернулся. И потом… Потом я смотрел, как умирает мой друг, и ничего не мог с этим сделать.

— А я думал, колдуны всё могут вылечить, — разочарованно протянул Гиацу.

Оллид прикрыл глаза: когда-то и он сам так думал. И он сам… И вновь трещит у его ног ночной костёр и ярко блестит снег, сугробами окруживший поляну. Лежит перед ним Инг Серебряный. Рана его багряным пятном запеклась на белых одеяниях и покрылась тонким инеем. Глаза Инга то потухают, то вновь разгораются холодным блеском, и жизнь, кажется, вот-вот покинет их.

«Оллид… — с трудом выговаривает он пересохшими губами. — Ты винишь себя?»

Винит ли он себя? Ещё бы! Ему нельзя было сводить глаз с Рована!

«Не стоит, мой друг, — Инг положил ладонь поверх руки Оллида. — Это должно было случиться. Есть вещи, которые нельзя изменить. Я уже слышал звон кубков из чертогов Халльфры, когда явился к тебе на Лосиную гору. Слышал голоса давно забытых предков, пирующих за длинными столами… Они звали меня…»

Оллид с трудом сглотнул.

«Они звали меня, — повторил Инг, сжимая руку друга. — И что ты можешь с этим поделать? Ничего, Оллид. Ни-че-го».

Ничего. И блестел снег, серебристыми волнами устлавший ночной лес. И блестели глаза Оллида от невыплаканных слёз. И с еле слышимым морозным хрустом шла по сугробам Халльфра, богиня смерти, и тень её мелькала меж скованных серебром стволов…

— Я всё гадал, — голос Гиацу вернул Оллида в летний лес, наполненный листвой и каплями дождя, — если бы ты тогда оказался рядом со мной, смог бы ты оживить мою сестру?

— Нет, — покачал головой колдун. — Смерть часто оказывается сильнее. Мне семьсот зим, Гиацу. И половину этого времени я лечил других — ещё до того, как лисьепадские князья открыли охоту на колдунов. Я лечил и видел, как уходят люди, как истончаются они и утекают подобно воде. И что бы я ни делал, они не оставались. Одни говорили мне, что их время пришло. Другие просто умирали. А я мог лишь облегчить боль, и всё, — колдун запрокинул голову к небу. — И твою сестру я бы не спас, — добавил он. — Скорее всего, она в самом деле умерла мгновенно. Никому не под силу поймать чужую душу и посадить обратно в тело, если она уже вылетела вон.

Гиацу вздохнул.

— Господин, — позвал он, и глаза Оллида вновь уткнулись в него. — Почему моя мама выбрала именно тебя? Почему не обратилась к кому-то другому?

— В алльдских краях осталось мало колдунов: кто-то бежал, кто-то прячется. Из тех, кто прячется, никто не захотел бы взять тебя к себе, это уж точно.

— А она не могла явиться простому человеку, не колдуну?

— Могла бы, — согласился Оллид. — Но лишь к тому, с кем она чем-то связана. Другой бы попросту не увидел её.

— Ясно… — Гиацу помолчал немного. — А почему ты согласился? Ведь ты, наверное, мог отказаться. Ты говорил, я буду твоим слугой… Но так и не даёшь мне никаких поручений, кроме мытья мисок и котла.

Оллид остановил на мальчике задумчивый взгляд и долго ничего не отвечал. Да и что сказать? Что сам не знает, зачем прервал своё уединение и отправился за семанином в такую даль? «Он станет тебе другом… станет другом», — обещал голос Тахиё. Но станет ли в самом деле? Под силу ли мёртвым пророчить будущее? Да и жизнь Гиацу так коротка в сравнении с жизнью колдуна: не успеешь оглянуться, как вновь окажешься один.

Пламя потихоньку затухало, и Оллид взял ещё несколько поленьев и положил в костёр. И вновь посмотрел на семанина. Огненные змеи принялись таинственно извиваться в зелёных глазах колдуна, и он вздохнул:

— Не знаю, что тебе ответить, Гиацу.

Сегодня, когда он гнал прочь хворь из маленького смуглого тела, а та сопротивлялась, Оллид сильно беспокоился. Не так много времени провели они вместе, а ему уже совсем не хотелось отдавать этого мальчишку ни госпоже Халльфре, ни даже Семхай-тану, сияющему с золотых семанских лугов. Готовность уйти, которую Оллид видел у Инга и своей матери, ещё можно было понять: как-никак, они прожили на свете многие сотни зим, и не им ли в самом деле слышать звон кубков да голоса давно умерших родных? Но Гиацу не прожил и десятка зим! Рано, слишком рано!

И в то же время Оллид злился, что обрёк себя на такие трудности. Ну зачем ему в самом деле этот мальчишка? Ведь теперь из-за него придётся встретиться с другими людьми.

— Мы ещё день пробудем на этой поляне, — промолвил колдун. — Пока ты не восстановишься достаточно, чтобы сидеть верхом. А затем заедем в ближайшую деревню и раздобудем тебе одежду и обувь. В наших землях даже летом не стоит бегать босиком.

Гиацу вылупил глаза и возбуждённо подался вперёд:

— Заедем в деревню?! В настоящую алльдскую деревню?!

— Да, — подтвердил Оллид. — Надеюсь, задерживаться там не придётся.

Тень сомнений пробежала по лицу мальчика:

— Господин, а ты не боишься, что тебя кто-нибудь узнает? Ты ведь рассказывал мне про лисьепадских князей…

— До лисьепадского князя отсюда далеко. И в этой деревне мы на него вряд ли наткнёмся. Если, конечно, ты не будешь трубить направо и налево, что твой хозяин — колдун.

— Я?! — оскорбился Гиацу. — Оллид-тан, ты за дурака меня держишь? Ты ведь уже сказал мне, что нас за такое убьют. Я не хочу, чтобы нас убивали!

— Прекрасно, — кивнул колдун. — Мой плащ пока останется у тебя: он хорошо греет. Но я заберу его перед отъездом.

Гиацу улёгся на подстилку из мягкого мха, видно, принесённого Оллидом, пока мальчик спал. Господин же устроился неподалёку, обернувшись в ткань, которая служила навесом прошлой ночью. Перед этим он подбросил пару поленьев в костёр и указал семанину на горку заготовленных дров:

— Будешь мёрзнуть, подкидывай сам.

— Хорошо, — отозвался Гиацу и вдруг вспомнил: — Господин, а что такое «льдом»?

Колдун усмехнулся. Он заложил руки за голову и поглядел в чёрное небо:

— Лёд — это зимнее платье воды, — ответил он. — Когда бежит по земле Белый Лось, он ударяет копытами по рекам и озёрам, и те покрываются серебристой коркой — льдом. Если морозы сильные, лёд крепкий, и по нему ходишь, как по земле. И тогда на другие берега можно перебираться без мостов и лодок.

— Вот это да… — мечтательно протянул Гиацу.

Он уже почти спал, и чудилось ему, как сковывает этим самым «льдом» Тагихам-море, а следом — и Тахай-море, и прямо по воде, как по твёрдой земле, Гиацу может пойти домой. Он стоит на берегу и смотрит вдаль, готовясь ступить на лёд, но отчего-то замирает, так и не сделав первого шага. «Гиацу! — зовёт его господин. — Пора ехать!» И Туринар роет копытом землю, готовый тронуться в путь. Оллид-тан легко впрыгивает на спину верного коня, чёрного, как плодородные семанские земли, и протягивает руку своему слуге.

Гиацу вновь поворачивается к замёрзшему морю, уговаривая себя: «Здесь же так холодно, зачем мне оставаться?» Но теперь ему было так тепло, сухо и хорошо, что он уже не мог вспомнить, каково это — мёрзнуть. Казалось, это произошло вообще не с ним.

Гиацу открыл глаза. Он лежал, закутанный в колдовской плащ, а над ним нависала непроглядная высь. Облака совсем сошли с неба, открыв серебристые точки звёзд. Порой их застилал дым от костра, стеной огибавший деревья, но и он быстро рассеивался. Мальчик глядел на эти точки, пока звёзды не стали подмигивать ему, крутясь и меняясь местами, и веки от усталости вновь не закрылись.

И всё-таки… Всё-таки странно хорошо на этой алльдской земле. Уже и не хочется её покидать. И Гиацу наконец сдался и провалился в уютную черноту сна, сквозь которую струилась сверкающая белая мука — снег, обещанный колдуном.

Ч1. Глава 7. Ночь в Илльгирке

Спустя два дня Оллид решил: пора ехать. Он сам отмыл котелок, убрал в него деревянные миски и ложки и упихал это всё в дорожную сумку. Свернул ткань для навеса и вновь подсунул её под седло. Маленький слуга так и топтался рядом, не зная, чем помочь.

— Плащ, — потребовал Оллид у Гиацу.

Семанин тотчас вернул хозяину колдовское одеяние и ощутил, как же холодно и неуютно стало без него. Но костёр ещё не был потушен, и Гиацу постоял над ним какое-то время, согреваясь. Дым всё так же змеился кругом, скрывая путников от посторонних глаз. Наконец Оллид собрал вещи, взмахнул рукой и вновь, как и много раз до этого, поднял землю, велев ей поглотить огонь. Поляна вмиг опустела. Остатки дыма сероватыми клочками засновали меж стволов, но вскоре рассеялись.

— Едем! — воскликнул колдун, вскакивая на спину Туринара и одним лёгким движением увлекая за собой Гиацу.

Конь помчался сквозь лес, и полетели навстречу деревья с растопыренными ветвями, запетляли под копытами ручейки с пушистыми папоротниками по берегам, и заблестели лужи от недавних дождей.

День был в самом разгаре, и вовсю пели птицы в чаще. Облака, набежавшие ещё с утра, скрывали солнце, но порой они вдруг расходились, и тогда яркие лучи брызгали с небес, ослепляя Гиацу. И серебрился весь лес, словно одетый в богатые наряды с драгоценными камнями. «А всё-таки и правда: не так уж тут и плохо, — не без удивления отмечал семанин. — Да, холодно. Да, страшно. Но как же красиво!»

Вот изумился бы Тсаху, узнай он, как дела у Гиацу. Раскрыл бы рот, округлил глаза и спросил: «А можно мне тоже к твоему колдуну?» И заверил бы клятвенно: «Я готов даже мыть ему ноги!» Но Оллид-тан не согласится на такое. Скажет ещё: «Я сам могу мыть свои ноги». Второй слуга ему уж точно не нужен.

Порой Гиацу становилось страшно: вдруг господин и его бросит за ненадобностью? Какой прок от семанского мальчишки? Корми его, лечи, вози по деревням в поисках одежды! И всякий раз подвергайся опасности — если правда, что лисьепадские князья жаждут убить колдуна.

Оллид казался таким странным, как и весь алльдский край, и Гиацу не очень понимал, что на душе у господина. Люди здесь вообще сильно отличались от весёлых, улыбчивых семан, чуть что заключавших друг друга в объятия. Вспомнились Гиацу слова старика Чусена про то, что живут алльды на холодной каменистой земле, дающей скудные урожаи, и нрав их оттого скверный и дикий. Оллид не был ни скверным, ни диким, но обниматься явно ни с кем не спешил, и улыбка так же редко озаряла его лицо, как и северное солнце — эти тёмные земли. Но Гиацу радовался тому, что есть.

Убегала вперёд дорога, казавшаяся бесконечной и полной немыслимых чудес — далеко ещё до Атахань-гор, не сверкают в небесах их побелённые вершины. Покрывают землю дремучие леса с редкими просветами опушек, раскидываются средь них жёлто-зелёные долины, и спят в них каменные стражи, некогда движимые силой Инга Серебряного…

Веришь ли, мама, что сын твой попал к колдуну, другу великого Инга, слава которого достигла даже краёв Семхай-тана? Да мама же сама и поспособствовала этому! Гиацу попытался представить, что сказал бы отец. И в голове тотчас раздался голос Атхая: «Ну что ж, хозяин хороший: и мокрые дрова просушить может, и дичь всегда раздобудет. С таким не пропадёшь. Держись за него, Гиацу». А Гиацу бы ответил, что держится в основном за коня, а не за хозяина. И отец бы рассмеялся: «За коня — само собой надо, а не то шею сломаешь».

В этот миг Туринар перескочил звонкую лесную речку. Гиацу с размаху ударило в плечо веткой, и он едва не упал с лошадиной спины. Но Оллид крепко ухватил мальчика рукой:

— Летать вздумал?

Туринар замедлил бег. А Гиацу понял: «Да, отец, с хозяином мне точно повезло».

* * *

До деревни добрались лишь к вечеру. Синеватые сумерки заволакивали мир, и все яркие краски утягивались вслед за солнцем куда-то под землю. Гиацу жадно всматривался в тёмные строения, толпившиеся на пригорке. Кругом селение обступал лес: его стена вздымалась на холме позади домов, и перед ней сверкала полоска реки. Невысокие деревья, подобно охранникам, стояли вдоль берегов, и не было там в этот час ни души.

Туринар взлетел на пригорок и остановился. Жители, видно, уже разбрелись по домам, и деревня затаилась, напряжённо вглядываясь в чужаков: что им нужно, зачем явились? Дверь ближайшего дома вдруг отворилась, озарив сумерки тёплым сиянием изнутри, и на улицу вышла женщина, а за ней следом выбежали ребятишки — мальчик и девочка, по виду — ровесники Гиацу. Оллид тут же спрыгнул с коня. Женщина от неожиданности вскрикнула и заслонила детей руками.

— Не хотел напугать, — улыбнулся колдун, поднимая вверх ладони. — Я только что приехал. Мне нужен ночлег и ужин. И я хочу купить одежду и обувь для моего слуги, — он указал на Гиацу, застывшего на коне. — Вижу, у тебя сын как раз его возраста. Наверняка завалялось что-то ненужное из вещей.

Женщина опустила руки, и мальчик с девочкой с нескрываемым любопытством выглянули из-за спины матери. Сама же она чуть подалась вперёд, с подозрением изучая незнакомца. Потом перевела взгляд на Гиацу и ахнула:

— Семанин, что ли?

— Купил в Тюлень-граде, — кивнул Оллид.

— Никогда их не видела, — призналась женщина. — Но у них и правда что-то с глазами: будто пчёлы покусали! Припухший какой-то, — она брезгливо поморщилась и отступила назад.

Дети за её спиной рассмеялись и стали смело рассматривать Гиацу. Девочка попыталась передразнить его, сощурив глаза. Но семанин не отвечал, и тогда она показала ему язык и отвернулась. Сумерки сгущались всё больше, и лица уже едва различались в подступавшей тьме. Казалось, мгла подкрадывается со всех сторон, пожирая деревья, стоящие на холме, речку и небольшой мост через неё, обнимая дома и окружая людей, которые ещё не успели спрятаться.

— Так что? — нарушил молчание Оллид.

Женщина топнула ногой, будто разгоняла назойливую мглу, и ответила:

— Обожди, мне надо спросить у мужа, — она решительно подошла к двери, распахнула её и заорала вовнутрь: — Даллинду́р! Даллиндур!

Дети, не зная, что делать, сначала побежали за ней, но любопытство пересилило, и они остановились на полпути, поглядывая то на мать, то на семанина, то на высокого незнакомца в зелёном плаще. Свет, лившийся из дома, вдруг померк, и в дверном проёме возник огромный хозяин. Ростом он был с Оллида, но в плечах будто вдвое шире: казалось, проход за его спиной полностью исчез. Он воззрился на незваных гостей и, сложив на груди руки, пробасил неприветливо:

— Кто такие?

— Да вот, — начала его жена. — Приехали, просятся на ночлег и поужинать. Говорят, нужна одёжка для мальчонки.

— Помолчи, — недовольно бросил мужчина. — Пусть он сам скажет, кто он.

— Я Оллид, сын Калли, — представился колдун и указал на семанина: — Это мой слуга Гиацу. Я держу путь из Тюлень-града в Лисью Падь. Мы давно в дороге, устали и голодны. И если ты пустишь нас на ночлег и разделишь с нами свой ужин, я отплачу тебе за это звонкой монетой.

— Что-то крюк ты сделал, Оллид, сын Калли, — голос хозяина стал подозрительнее. — Наша Илльги́рка далеко от Лисьепадской дороги.

— Мой слуга непривычен к алльдскому холоду и сильно мёрз в пути. Я решил, что ему нужна одежда и обувь. Да поскорее.

Мужчина задумчиво пригладил густую длинную бороду:

— Говоришь ты вроде складно, — заключил он. И наконец тоже представился: — Я — Даллиндур, сын О́лльма. Идём в дом. Обсудим, какой монетой ты мне отплатишь.

Когда о деньгах договорились, Оллид повёл Туринара в стойло. А Гиацу остался в доме, не зная, куда приткнуться и чувствуя себя несоразмерно большим от обращённого на него внимания. Хозяйка уже вовсю занималась ужином и громыхала посудой, но то и дело поглядывала на семанина. Заметив, что он ищет, куда бы сесть, она указала ему на самую грязную лавку возле закрытой бочки. Гиацу угрюмо сел и услышал, как хозяйские дети сдавленно засмеялись, показывая друг другу на него. Они уже взгромоздились на покрытую шкурами скамью у широкого обеденного стола. Там же восседал и хозяин, подперев подбородок рукой. А перед ним тревожилось пламя большого жирового светильника, и длинные тени сновали по стенам и потолку.

Гиацу, стараясь не замечать смеха, принялся изучать убранство дома. Он был куда больше, чем тот, в котором жил семанин со своей семьёй. Вдоль стен тянулись длинные широкие лавки и сундуки с плоским верхом. По центру стоял стол и скамьи для сидения. В углу громоздилась печь, отдалённо напоминавшая семанские печи, в которых готовили прямо на улице под навесом. В открытой утробе ярко полыхал огонь. Хозяйка как раз подняла котёл с уже готовой похлёбкой и сунула в самое сердце пламени — погреть. И тут в Гиацу прилетел маленький камушек и больно стукнул по лбу. Хозяйская дочка злорадно рассмеялась и принялась толкать своего брата.

— Смотри, как я ловко попала! А ты — мазила! — прошептала она.

Гиацу понял только первое слово: «смотри», но ему и без того было ясно, что говорит девочка. Он с досадой потёр лоб и задумался, как следует поступить? Но в этот миг явился Оллид. Колдун окинул взглядом дом, увидел сидевшего отдельно ото всех Гиацу, который держался за голову, и нахмурился:

— Что ж ты, добрый хозяин, гостей с собой за стол пускать брезгуешь?

Даллиндур удивлённо приподнял брови:

— Разве он не слуга?

— Слуга, — согласился Оллид. — Но это не значит, что он собака, которую можно посадить в углу и кидать в неё камни.

— Что ж ты хочешь, чтобы мы его посадили с собой за стол?

— Если ты приглашаешь за стол меня, то пригласи и его, — ответил колдун. — Если моему слуге будет плохо, он станет плохо работать. А я этого не хочу.

— Справедливо, — изрёк Даллиндур.

— А он точно ничем не болеет? — вмешалась его жена. — Я не хочу, чтобы мои дети сидели с ним рядом, вон у него глаза какие. Ты как хочешь, Даллиндур, но если у Мья́рна потом тоже глаза такие станут, в этом будешь виноват ты!

Мьярн, рыжий как само пламя, побледнел и с ужасом глянул на отца, надеясь, что тот передумает. А девочка сдавленно захихикала, и её светлые косички заходили ходуном.

— Ерунду ты говоришь, Ниллья́да, — отрезал Даллиндур. — Это не зараза: он просто так выглядит — семане все такие. И Мьярну это ничем не грозит, — рыжий мальчик при этих словах облегчённо опустил плечи и пнул сестру. — Я посадил семанина отдельно лишь потому, что слуг обычно не сажают с господами. Но раз Оллид настаивает, пусть его слуга сидит рядом с ним.

— Но… — возразила Нилльяда.

— Я всё сказал, — предостерёг её муж, и она осеклась, но спустя мгновение всё равно проговорила едва слышно:

— Уродец уродцем! И с нами за одним столом!

Даллиндур не стал отвечать, лишь покачал головой. Оллид устроился на свободном месте и поманил слугу. Гиацу удивлённо поднялся. Он видел, как сердится Нилльяда, теребя тёмные косы, ловил и взгляды детей, казавшиеся зловещими в свете пламени светильника. Хозяин дома, сидевший во главе стола, смотрел с любопытством и спокойствием, а колдун вновь похлопал по мягкой шкуре:

— Идём, Гиацу, — велел он. — Я сказал им, что ты будешь сидеть рядом со мной, и никак иначе.

Гиацу подошёл и осторожно уселся на край скамьи, будто всё ещё боялся, что его прогонят. Он оказался прямо напротив хозяйской дочки. Та неприязненно разглядывала его и о чём-то шёпотом переговаривалась с братом. Гиацу тоже принялся изучать этих алльдских детей, с удивлением отмечая, что мальчик и в самом деле пламенно рыжий. Лицо его было усеяно множеством точек, будто небо — звёздами. Гиацу уже видел такое у нескольких моряков на горнском судне и тогда решил, будто это проказа. Он перевёл взгляд на девочку и заметил, что и её лицо сплошь рябое, но волосы куда светлее, чем у брата. Даже лицо Даллиндура покрывали эти странные точки, но не так сильно, как у детей. «Интересно, что это за сыпь? — озадаченно гадал семанин. — Не заразные ли они?» Но Оллид сидел рядом и не опасался хвори. Значит, и Гиацу не стоит.

Девочка вдруг наклонилась вперёд и негромко пропела, глядя на семанина:

— Уро-о-оде-ец!

— Гья́ра! — прикрикнул Даллиндур, и она тотчас виновато потупилась. — Это наши гости. Веди себя прилично.

— Да, отец, — пропищала Гьяра.

Даллиндур смахнул со стола невидимые крошки и поинтересовался:

— А что же, он с нами и Унда́ру, богиню урожая, за ужин поблагодарит? Или будет своим семанским богам молиться?

— Ты оказываешь нам гостеприимство, — ответил Оллид. — И если тебе нужно, мой слуга поблагодарит не только тебя, но и твоих богов.

— Справедливо, — согласился Даллиндур. — Ты нравишься мне, Оллид, сын Калли. Говоришь складно и вроде мужик разумный… — он вновь пригладил бороду: — А что, слышал я, будто семане — хорошие работники. Правда так?

— Пока не жалуюсь, — усмехнулся колдун.

— Ну и то славно… — протянул хозяин. — А всё-таки чудной он какой! Я б алльдского парнишку лучше нанял, если б мне помощник понадобился. А этот, небось, и по-нашенски не разговаривает?

— Я учу его потихоньку. Кое-что уже понимает.

Хозяин покивал с явным одобрением. Жена его тем временем принялась разливать похлёбку, и вскоре горячий вкусный пар от неё заполнил стол. Нилльяда поставила еду сначала перед мужем, затем налила Оллиду, детям и только в конце — Гиацу. Его миску она почти швырнула, едва не расплескав содержимое.

— Руки с голодухи не слушаются, Нилльяда? — холодно спросил муж.

— Да уж, — откликнулась она, усаживаясь рядом с детьми.

Даллиндур произнёс краткую благодарность Ундаре за хороший урожай, обращаясь к небольшой соломенной куколке, висевшей над печью, и все принялись за ужин. Ели молча, лишь слышался стук деревянных ложек о глиняные миски. Стук-стук-стук, — быстро ели дети. Стук. Стук, — степенно ужинал Даллиндур. Сту-у-ук, сту-у-ук, — с неприязнью скребла ложкой Нилльяда. Хозяйская кошка тенью юркнула под стол, надеясь найти упавшие крошки, но, ничего не обнаружив, впрыгнула на лавку и свернулась калачиком. Миски наконец опустели, и женщина встала, чтобы собрать их.

— Откуда ж ты родом, Оллид, сын Калли? — спросил Даллиндур, поглаживая сытый живот. — Из Лисьей Пади, раз в неё путь держишь?

— Да, из тех краёв, — уклончиво отозвался колдун.

Нилльяда поставила перед мужчинами по кружке с тёмным мёдом.

— К нам на прошлую луну оттудова сам князь лисьепадский приезжал, — поделился хозяин, отпивая.

Оллид чуть не опрокинул свою кружку:

— Князь?!

— Ну, сам-то он баял, будто всего лишь княжеский гонец, но что мы, болваны какие? — усмехнулся Даллиндур. — Конечно, и гонцы могут с такой охраной разъезжать… Да только был он совсем молодой, и люди величали его Мья́миром, сыном Га́ранура. Не Гарануром ли звали вашего князя, а, Оллид? Поди, скончался. Теперь княжич его место занял.

— В самом деле: Гаранур, сын Ха́рвинга, — подтвердил Оллид. А сам подумал: выходит, и впрямь Гаранур умер, раз сын его уже по свету рыскает в поисках колдунов.

— Вот-вот, Гаранур, сын Харвинга, — закивал Даллиндур. — Это ж Харвинга Кровавым прозвали? Харвинг ваш сколько народу порезал… Всё ему спокойно не сиделось. Да, слава Дьяру, Илльгирка далеко от большака — миновали нас войны и разорения. Теперь вот новый князёк что-то разнюхивает. Хотел видеть нашего лекаря, Дру́нгана. Да подоспел прямо на погребальный костёр: Друнган-то старый был и к Халльфре отправился перед княжеским носом.

— Как будто у них в Лисьей Пади своих лекарей нету, — пробубнила Нилльяда, намыливая миски в бадье. — Что им в нашей Илльгирке понадобилось?

— Вот ты мне скажи, Оллид, — повернулся к нему хозяин. — Как думаешь, что тут понадобилось лисьепадскому князю? На кой ему старый лекарь из горнской деревни? У вас со своими лекарями беда?

— Этот Мьямир даже к бабке-повитухе заглянул, — добавила Нилльяда.

Даллиндур выжидающе смотрел на колдуна. Гиацу переводил взгляд с хозяев дома на господина, не понимая и половины сказанных слов. Он разобрал только, что обсуждали князя, лекаря и костёр. Ещё понял слово «старый», но кто был старый: князь, лекарь или костёр, оставалось неясно. Оллид вдруг рассмеялся:

— Князья у нас с придурью, — признался он. — Говорят, предка Мьямира, князя Рована, три сотни зим назад проклял колдун Инг Серебряный…

— Ох… — Нилльяда выронила миску обратно в бадью и во все глаза уставилась на гостя.

— Слышал я что-то такое, — задумчиво протянул Даллиндур, вновь начав поглаживать бороду.

— У нас в Лисьей Пади шепчутся, — продолжал Оллид, — будто не только Рован, но и все его потомки прокляты с тех пор, и всё ищут они, как снять это проклятие. Вот и ездят по миру, надеясь отыскать того, кто поможет им.

— Вон оно что… — усмехнулся Даллиндур. — А что ж у них за проклятие такое? Выглядел этот Мьямир как истинный молодец: сам — высокий, румяный красавец, кольчуга натёрта — аж слепит, плащ — дороже моей коровы, а на поясе меч висит. «Какие богатые гонцы у лисьепадского князя», — посмеялись тогда мы. У нас все девки поглазеть на него выбежали. Такого проклятым как-то не назовёшь!

— А повитухе он не понравился, — вставила Нилльяда. — Говорит: зашёл, страшный… Глаза — колючие, так и впились в неё!

— Повитуха твоя старая уже, что ей князей молодых разглядывать, — отмахнулся Даллиндур. — Она ещё Фья́гара из тебя вытаскивала, а этому лбу уже сколько зим?

— Восемнадцатая пошла.

— Вот то-то… — Даллиндур повернулся к Оллиду: — Так что за проклятие?

— Да вроде как живут они недолго, — ответил колдун. — Зим до тридцати. А потом все как один падают замертво.

— Дела… — нахмурился хозяин дома.

— Совсем, видно, отчаялся этот Мьямир, — Нилльяда домыла посуду и поднялась. — В наши-то болота князья обычно не захаживают…

— Да брось, — перебил муж. — Болота — дальше, на севере. Не такая уж у нас тут и глушь: и дорога есть, и торфом мы торгуем. Свой лекарь — и тот был!

— А ещё поговаривают, — не выдержала Нилльяда, — что на болотах настоящая колдунья сидит, и оттого там люди пропадают.

— Да чушь ты мелешь, — оборвал её Даллиндур. — Люди пропадают, потому что места там гиблые. Шёл, шёл, наступил не туда, и поминай как звали.

— Не я мелю эту чушь, — огрызнулась Нилльяда, с грохотом поставив миски у печи. — А повитуха мне рассказывала…

— Ну вот и я о том же, — повысил голос хозяин. — Одно слово: бабы.

Глаза Нилльяды сверкнули, и она замолчала, со злостью глядя на мужа. Дети притихли и пригнули головы, будто ожидали грозы. Даллиндур прочистил горло и спокойно велел жене:

— Ты бы лучше гостю нашему одёжку поискала: наверняка у Мьярна найдутся лишние портки да рубаха, — велел он, указывая на Гиацу. — Видишь, мальчонка в рванье каком. Потом бы ещё и помыться ему не мешало…

— Помыться?! — взвилась Нилльяда. — Где ты предлагаешь ему мыться?

— Как — где? Баню, конечно, топить поздно, но ополоснуться в предбаннике…

— Ни за что! — перебила жена. — Наши дети ведь будут мыться после него! — она ткнула пальцем в Гиацу.

Мьярн сполз под стол, только рыжая макушка торчала снаружи. Гьяра побледнела. Лицо Даллиндура, напротив, потемнело, и мгла потянулась со всех углов, заполнив дом.

— Нилльяда, гостям надо помыться.

— Я не пущу семанина в нашу баню.

— Хозяева дорогие, — вмешался Оллид, вставая. — Мы с моим слугой любим мыться в проточной воде. Я видел у вас тут чудную речку, там мы и искупаемся. Уже достаточно поздно, чтобы никто нас не испугался.

Нилльяда повернулась к нему в недоумении:

— Бессмертный, что ли? — спросила она. — Будто не знаешь, что кто ночью купается, того русалки утащат.

— Ну, коли такое случится, тебе не придётся больше делить стол ни со мной, ни с моим слугой, — усмехнулся колдун.

— Нилльяда, одежда! — напомнил Даллиндур, и, едва женщина принялась копаться в сундуках, сказал негромко: — Прости за такой приём, Оллид, сын Калли. Жена моя сама не своя сегодня: двое наших старших сыновей, Фьягар и Ту́ллин, ушли на охоту, и уж три дня, как их нет. Я-то не волнуюсь, — на лице Даллиндура всё же мелькнула тревога, но тут же исчезла. — А жене кажется, что они давно должны были воротиться. Вот она и огрызается, как собака последняя. Помойся в моей бане: там русалки отродясь не всплывали. А с Нилльядой я разберусь.

— Не нужно, Даллиндур. Я сам предпочёл бы речку, — настоял Оллид.

— Ну что ж… — только и промолвил хозяин.

Мьярн был крупнее Гиацу, хоть и одного с ним возраста, и одежда оказалась семанину чуть велика. Но то и к лучшему: пойдёт на вырост. Гиацу надел нижнюю рубаху и натянул следом верхнюю с вышитым узором вокруг ворота. Затем влез в светлые портки, подпоясав их толстой верёвкой. Как же приятно облачиться в чистые вещи без дыр! Как сразу стало тепло! И даже сама Нилльяда будто смотрит уже не так угрюмо.

Женщина придирчиво поправила на семанине верхнюю рубаху, чтобы сидела ровнее, да подвернула длинные рукава у нижней, как сделала бы это, наверное, у своего сына. Гиацу пошевелил пальцами в башмаках. Обувь выглядела совсем новой: ни единой складки на коже.

— За обувочку я двойную цену хочу, — предупредил Даллиндур. — В ней Мьярн не ходил.

Оллид положил на стол маленький изумруд:

— Твой сын не ходил и в этой одежде. Спасибо, Даллиндур, что не поскупился на новые вещи. Такой камешек хорошо стоит, сможешь обменять его в городе на монеты, — и колдун встал, собираясь идти.

— Обожди, — вдруг попросила Нилльяда и вновь наклонилась над сундуками.

Вскоре она разогнулась, держа в руках носки из тонкой овечьей шерсти. Гиацу такого ещё не видел: на землях Семхай-тана было так тепло, что носков никто отродясь не носил. Мальчик надел их и вновь обулся, привыкая к новым ощущениям. Странно… Но зато тепло! А в таких холодных краях это важнее всего. И, глядя прямо в глаза Нилльяде, Гиацу медленно произнёс на алльдском:

— Спасибо.

Нилльяда удивлённо попятилась и покраснела. А Даллиндур рассмеялся:

— Хорош мальчишка, — промолвил он с явным одобрением и, приобняв жену за плечо, спросил: — А что, Нилльяда, теперь ему можно помыться в нашей бане?

Женщина резко высвободилась:

— Кто тебе такое сказал? — раздражённо воскликнула она. — Да и ночь уже на дворе! Не к добру мыться в бане ночью! Вся грязь обратно прилипнет.

— Всё в порядке, — перебил их Оллид. — Мы уже собрались к реке.

И вдвоём с Гиацу они вышли в прохладную летнюю ночь.

* * *

Тьма уже полностью окутала деревню, и бледного света от повисшего в небе месяца едва хватало, чтобы видеть, куда наступать. Мрачные деревья окружили путников, и беспокойно шуршали листья в густых кронах. Холодный ветер сновал меж ними: он вылетал на склон, ведущий к реке, и принимался беспокоить травы, а потом вдруг резко поворачивал и надувал семанину новую рубаху да трепал его за волосы. Оллид шёл так, будто тропа была ему знакома. Гиацу же то и дело спотыкался и один раз даже чуть не упал, зацепившись ногой за древесный корень, но колдун успел подхватить мальчика.

— Осторожнее, — шепнул Оллид.

Впереди заблестела река. Белый месяц отражался в воде и дрожал от скользящих по поверхности волн. Река была темна и молчалива, лишь скрипнул деревянный мост через неё, когда Оллид шагнул на его широкое полотнище. Но на другую сторону колдун переходить не стал и быстро вернулся назад.

— Здесь берег лучше, — сообщил он и, скинув с себя одежду, погрузился в воду.

Семанин последовал его примеру, и река тотчас мягко обняла его. Вся усталость, вся пыль, грязь и недавняя болезнь утекали теперь с её прохладными волнами прочь. Оллид нырнул и, зачерпнув со дна речного песка, принялся растирать себе тело.

— Хорошо-то как… — промолвил он негромко. Затем расплёл свою причудливую косу, состоявшую из трёх кос поменьше, и стал тереть песком и голову.

— А что у них с баней? — Гиацу тоже зачерпнул песок со дна. — Я понял слово «баня», но не понял всего остального.

— Не хотят пускать чужаков в свою баню, — отозвался Оллид.

— Это ведь из-за меня, да?

— Ну, я для них тоже чужак, — возразил колдун.

— Тебя-то, господин, они сразу посадили за стол рядом с собой, — заметил Гиацу, и в голосе его зазвучала обида. — А меня не хотели. Думаю, и в баню бы тебя пустили.

Оллид повернулся, и в глазах его отразились два тонких месяца:

— А что ты сам о них думаешь? — спросил он мальчика. — Не показались они тебе странными?

— Ну… — протянул Гиацу озадаченно. — Наверное, показались. У них у всех, кроме этой Нилльяды, какая-то сыпь на лице.

— Это «веснушки», — улыбнулся колдун.

— Как?

— Веснушки. Такое у многих алльдов бывает, чаще всего — у рыжих. И это не заразно.

— М-м-м, — промычал Гиацу, расчёсывая голову.

— А глаза? — Оллид уже вымывал песок из волос. — Разве тебе не кажется странным, что у всех алльдов такие глаза?

— Кажется, — согласился семанин. — Чусен-тан говорил, что у вас солнца мало. И потому глаза раскрываются широко, как цветы: пытаются вобрать в себя весь солнечный свет, какой есть.

Колдун негромко рассмеялся:

— Это он хорошо придумал, твой Чусен. Может, и так, кто знает… — Оллид откинулся на спину, позволяя реке держать тело. — А теперь представь, каким странным им кажешься ты.

Гиацу задумался: и в самом деле семане сильно отличались от алльдов внешне.

— Ты вот решил, что у хозяйских детей какая-то сыпь, — продолжил Оллид. — А они подумали, что у тебя глаза опухли, и оттого ты их так прищурил.

— Правда?! — удивился Гиацу.

— Да. И хозяйка переживала, что это заразно и её дети тоже станут такими, как ты.

— А это возможно?!

— Нет, — отрезал Оллид. — И у тебя веснушки на лице тоже не вырастут, если ты посидишь рядом с рыжими алльдами. Даллиндур торгует понемногу и часто выезжает за пределы деревни. Он уже видел других семан, а его жена и дети — нет. И они легко верят, будто у тебя опасная болезнь. Оттого и грубы. Кому хочется заразиться невесть чем, понимаешь?

— Кажется, да.

Гиацу тоже откинулся на спину, и прохладная вода мягко подхватила его. Чёрное небо усеяли бесчисленные звёзды: побольше, поменьше. Как их много! Чусен-тан бы, верно, разобрался в их узорах… Интересно: что стало со стариком, где он нынче? И где Тсаху? Живы ли они?

Лёгкое течение потихоньку кружило Гиацу. Он слышал неподалёку пение ночных птиц, имени которых ещё не знал. Доносилось из травы стрекотание кузнечиков, то усиливаясь, то затихая, потревоженное всплесками и голосами. Шуршал ветер в кронах угрюмых деревьев, и раздавался из селения на пригорке одинокий собачий лай. Вдруг нечто ухватило Гиацу за лодыжку, и он едва не потонул от неожиданности и ужаса.

— Куда это ты поплыл? — Оллид отпустил ногу мальчика.

— Господин! — выдохнул семанин, сплёвывая воду. — Ты жутко напугал меня!

— Я тебя еле поймал, — строго заметил колдун.

Гиацу осмотрелся. Деревянный мост совсем скрылся из виду, и пологие берега сменились крутыми обрывами. А ведь течение казалось таким лёгким!

— Ночной воде опасно отдаваться, — Оллид подтолкнул слугу обратно и сам поплыл рядом. — Потеряешь бдительность, и никто тебя не найдёт.

— А что случится?

— Говорят, ночью в воде резвятся русалки, которые утаскивают к себе.

— Русалки?

— Утопившиеся люди, — пояснил колдун. — Кто-то считает, что у них рыбий хвост и женское тело. Иные утверждают, что — рыбья голова и женские ноги.

— Жуть какая, — Гиацу в страхе оглянулся, будто ожидал, что русалка вынырнет где-то поблизости. — А ты их видел, господин?

Оллид уклончиво ответил:

— Мы их слышали, когда проезжали болотистые места после Ланаа-озера. Голоса русалок зовут на дно. И если откликнешься, то там навеки и останешься.

— А зачем им это? — Гиацу теперь уже хотелось скорее покинуть тёмную реку: всё казалось, будто кто-то пытается вновь схватить его.

Колдун пожал плечами:

— Может, им одиноко? — он вытолкнул семанина на берег и сам вылез следом. — Но это не повод лишаться своей жизни, лишь бы скрасить чужое одиночество. Беги, если однажды тебя ещё раз позовут из ночной воды. Что бы тебе ни говорили, в чём бы ни убеждали… Протянешь руку, и ты мёртв.

Гиацу вспомнил Ифан, рыбкой нырнувшую в Тагихам-море:

— А все утопленники становятся русалками?

— Нет, — отозвался колдун, натягивая рубаху на влажное тело.

Гиацу быстро оделся и отошёл подальше от реки: мало ли что? Оллид влезал в одежду не спеша, но вскоре и он собрался, и вдвоём они поднялись по пригорку и направились обратно к деревне. Лаявшая собака уже смолкла, зато ветер усилился, и на небо набежали облака, подсвеченные ярким месяцем. Они летели быстро, то заслоняя собой звёзды, то вновь открывая их, и сильные порывы толкали Гиацу в грудь, будто где-то там, в низине, злились русалки, не получившие его и оттого желавшие вернуть семанского мальчишку в свои тёмные воды.

Гостям предстояло ночевать на сеновале. В доме, конечно, было два свободных места, но Нилльяда не пожелала уступить их. И на сей раз не потому, что брезговала спать рядом с семанином, а потому, что ждала с охоты старших сыновей и думала, что они могут явиться даже среди ночи.

Сквозь приоткрытые ставни дома едва лился свет. Но там ещё не спали, и до Оллида донёсся обеспокоенный голос:

— Великий Дьяр, ведающий тропами! — молила Нилльяда. — Сложи дороги так, чтобы Фьягар и Туллин скорее вернулись! Не заведи их в тёмную чащу и не дай угодить в опасность! Милостивая Ога́ра, хранительница дома и семей, защити моих сыновей, позволь им вернуться целыми и невредимыми…

Голос женщины становился всё тише и наконец перешёл в шёпот, который нельзя было разобрать. Колдун нахмурился и отворил тяжёлую дверь сеновала, пропуская вперёд Гиацу, а сам оглянулся, ища в чёрном небе Аганару, звезду всех путников. Но не встала нынче Аганара над землёй.

Час от часу не легче: неужто не ляжет завтра под ноги дорога? Оллид зашёл внутрь и бесшумно закрыл дверь. На ощупь нашёл на сене приготовленные одеяла из овчины и стал укладываться. Беспокойство овладело колдуном: видно, сыновья Даллиндура и есть те незадачливые охотники, встреченные в лесу. «Удивительны, Дьяр, тропы твои!» — подумал Оллид. Он чувствовал: вот-вот случится что-то, из-за чего придётся задержаться в деревне. Вот-вот…

Колдун жил на свете уже семьсот зим и не верил в случайности: не просто так он едва не столкнулся с двумя молодыми охотниками, не просто так первый же человек в деревне, вышедший к нему, оказался их матерью. Туллин и… Фьягар, значит? Что ж: утром будет виднее, что к чему. И Оллид накинул на влажные волосы капюшон да укрылся одеялом.

Гиацу улёгся рядом, подняв ненароком ворох пыли и мушек, живших в сене. Но вскоре все они — и мушки, и колдун, и его маленький слуга — успокоились и провалились в крепкий сон. И, кажется, впервые за все эти дни тихо стало на сердце у Оллида. Не чуял он больше за собой погони: похоже, и правда свернул неизвестный преследователь в Лисью Падь, не пошёл окольными путями в горнскую Илльгирку. Ну и хорошо. Ну и… хо-ро-шо…

* * *

Ллоин достиг большака к ночи. Уставший конь еле шагал, и одноглазый злился, подгоняя его: ведь незнакомец в красном плаще с каждым мгновением становился всё дальше! Одному Дьяру теперь ведомо, где он нынче. Но конь и так шёл на пределе сил: ноша была тяжела как никогда, и Ллоин понимал это. Он с раздражением спешился, давая скакуну передохнуть, и осмотрелся. Тропа утопала в тумане, и белёсая мгла тревожно колыхалась вокруг. Вдали ухала сова, но голос её едва доносился — казалось, туман поглощает все звуки. Даже кузнечики, обычно громко трещавшие с деревьев, теперь стихли, выжидая.

Ллоин уже проходил по лисьепадской тропе раньше, но то случалось днём. В светлую пору здесь можно встретить торговые обозы и даже пограбить их при желании. Но нынче мгла недружелюбно липла к одинокому страннику, словно желала утащить в раскинувшиеся поблизости болота. Ллоин пнул ногой сгусток тумана, уже стелившийся у сапог, и облачко мгновенно рассеялось. Но тотчас сгустились другие… Они мешали Ллоину, не давали ему сосредоточиться, чтобы понять, в какую сторону ехать.

Всю дорогу он полагался на своё чутьё, которое никогда ещё не подводило его. Он знал, что едет правильно. Одноглазый воин так увлёкся погоней, что даже едва не ступил в лес, кишащий вардами, но вовремя остановился на самой границе. Тьма плотной стеной алчно глазела на него с другой стороны серебристой реки, и жуткая тишина висела во влажном воздухе. Конь испуганно задрожал и попятился. Ллоин и сам почувствовал, как мелкая дрожь прошла по всему телу. Так вот они какие, эти варды, которых боялась А́нда…

До того мгновения Ллоин почти не вспоминал младшую сестру. Он никогда не любил её и лишь раздражался, что Анда такая трусиха и боится всего на свете. Особенно вардов, которые могут украсть душу. Илльда, старшая, много про них рассказывала: любила попугать холодными зимними вечерами, когда и делать-то больше нечего… Но Ллоин не верил, что варды существуют. Думал: это всё сестрины сказки. Но ведь не все её истории были сказками, и далеко-далеко на севере и впрямь оказался колдовской источник…

Мысли путались, и Ллоина с невероятной силой тянуло в замерший лес, полный бесконечной мглы. Но конь под ним сопротивлялся, и одноглазый в раздражении сплюнул. «Не возьмёте», — решил он, поворачивая скакуна прочь. Он чувствовал, что варды злы и голодны: они явно упустили кого-то. Ллоин готов был поставить голову, что упустили они именно господина в красном плаще, которого про себя он уже называл колдуном, хотя наверняка не знал.

Варды подошли к самой реке, и тьма заволокла залитые лунным светом деревья.

«Их породили лайя. Они подняли своих мёртвых соратников и сотворили из них жадную тьму, которая теперь пожирает всякого, кто заступит на их земли, — шептала старшая сестра. Огонь очага дрожал на её лице, и маленькая Анда в страхе подтянула ноги, которые до того свесила с лавки. — И Лисья Падь, и Горнская Высь мечом прошлись по тем краям, и возненавидели алльдов притеснённые лайя. Но не пойдут варды за тобой дальше реки, ибо там кончаются их владения. Никогда не пересекай реку, не заходи в их земли — ведь тогда даже Халльфра не заберёт тебя в свои чертоги, ибо некого станет забирать. Съедят варды твою душу и не подавятся!»

«Илльда, мне страшно», — пискнула Анда.

«Не бойся. Варды от нас очень, очень далеко — через целых два княжества, — заверила старшая сестра. — И до поры до времени они спят. Но однажды придёт к ним колдун и разбудит их — и с той поры не будут знать они покоя. Но это ещё нескоро случится».

Ллоин обернулся. Что ж, вот, видно, и явился сюда колдун, который разбудил вардов. «Значит, я не ошибся на его счёт». И одноглазый стегнул скакуна, а варды за рекой один за другим исчезли в лесу.

«Не уйдёшь, проклятый колдун», — думал Ллоин в тот миг. Он был уверен, что ничто больше не остановит его. Но теперь, едва одноглазый ступил на пустой большак, уверенность сменилась беспокойством. Чутьё стало подводить Ллоина. Он не понимал, куда ехать, и лишь со злостью осознавал: колдун ускользает от него. Что-то не так… Не так.

Вряд ли этот господин в красном плаще, попетляв по горнскому краю, свернул обратно к Тюлень-граду. Скорее всего, он двинулся дальше — в Лисью Падь по единственной дороге. Но отчего-то Ллоин сомневался в этом. Он стоял, угрюмо оглядывая тёмные пятна лесов, едва различимые в ночи, и не мог понять, куда ехать.

Конь вдруг испуганно заржал и отступил в сторону: туман не нравился ему и лип к его копытам так же, как и к сапогам седока. Ллоин нахмурился: стоило дождаться утра, прежде чем показываться на этой проклятой тропе! И он впрыгнул на уставшего коня, едва не поломав тому хребет. Пожалуй, надо добраться до ближайшей лисьепадской деревни и вызнать, не проезжал ли там богатый господин с семанским мальчишкой. По дороге — так по дороге! И конь угрюмо затрусил по протоптанному большаку, и туман сомкнулся за ним плотной стеной.

* * *

Оллиду снилось, как идёт он по залитому вечерним светом полю, и под сапогами его — вытоптанная земля. Всё тонет в золотисто-рыжем сиянии, и молодой колдун щурится, оглядывая место сражения. Куда ни бросает он взор, всё устлано мёртвыми, и трава под ними почернела от пролитой крови. Валяются рядом мечи, топоры да копья — всё то, чем люди пытались победить друг друга. Торчат стрелы из безжизненных тел. Лежат расколотые, пробитые щиты: одни — с лисьей мордой, другие — с белой лосиной головой. Сошлось на этом поле Лисьепадское княжество с Туса́рским, и не стало больше Тусарского: поглотили его хитрые лисы, обломали мощные лосиные рога.

Оллид идёт дальше, пытаясь найти живых. Тут и там раздаются стоны и крики. Кто в состоянии, сам перевязывает свои раны и помогает соратникам. Многие лежат без сознания, так что и не поймёшь сразу, живы ли они ещё. Оллид наклоняется и проверяет каждого, особенно укрытых щитами с лосем. Но Халльфра ходит за ним по пятам и отбирает тех, кто ещё только что дышал, уводит за собой по тёмной дороге в ледяные чертоги, откуда нет и не будет возврата. И Оллид чувствует, как утекают чужие жизни, подобно ветру, прямо сквозь его пальцы: никак, никак не ухватить их.

Впереди маячат серебристые одеяния Инга. Он вправляет кому-то перелом, и человек рычит от боли, и слёзы текут из его глаз.

«Потерпи немного. Сейчас полегчает, — уговаривает Инг, и воин молча кивает, прикусывая губу. Инг делает резкое движение, и отчаянный вопль разносится над полем. — Ну вот и всё, — старый колдун поднимается на ноги и указывает своим помощникам: — Руку туго забинтовать. Мелкие раны промыть и обработать мазью, которую я приготовил».

Инг направляется дальше: здесь нужно вытащить стрелу из брюха, здесь — остановить кровь из рассечённой раны… И Оллид никак не может догнать его.

«Помоги мне, прошу…» — молит воин, уцепившись мокрой от крови рукой за сапог.

У воина нет обеих ног: одна отрублена по колено, вторая почти целая, но без ступни. Лицо его перекошено от боли, шлем сполз с головы, обнажив вспотевшие грязные волосы, в измученных глазах — надежда.

«Ты ведь можешь помочь? Можешь?!»

Оллид наклоняется к нему и прикладывает ладони сначала к обрубку бедра, пытаясь остановить кровь и заставить сойтись края раны, затем — к лодыжке. Но не успевает: воин потерял слишком много крови, и Халльфра равнодушно отстраняет молодого колдуна.

«Это моё», — властно говорит она, и воин тает в руках Оллида, оставляя лишь блестящие алые пятна на ладонях.

Оллид поднимается и идёт дальше, осторожно перешагивая через мёртвых.

«Помоги мне», — снова молит кто-то.

Колдун оглядывается: рядом сидит мужчина, пытаясь удержать руками внутренности, но кровь сочится сквозь его пальцы, утекает по разорванной кольчуге вниз — вместе с жизнью, и лицо воина всё бледнее и бледнее. Оллид наклоняется к нему, осторожно укладывая на спину. Он прижимает ладони к животу воина и ощущает невыносимый холод под пальцами. Мужчина делает судорожный вдох, но вновь голос Халльфры ледяным перезвоном раздаётся над полем:

«И это моё».

И воин выдыхает в последний раз. Оллид сжимает пальцы, пытаясь помешать ему уйти, но ухватывает лишь воздух. И снова встаёт молодой колдун, оглядывая залитое рыжим светом и багряной кровью поле. Сколько же будет ещё этих войн? Сколько людей умрёт? Бесконечна ненависть человеческая! Бесконечна зависть и желание обладать чужим! Но конечны колдовские силы: не всем можно помочь. Не всем…

Оллид осматривает раненых одного за другим, но глаза его блуждают по безжизненным телам. Он всё ищет богатый синий плащ с вышитым на нём белым лосем, но нигде не видно такого. Яркие серебристые одеяния Инга мелькают уже совсем далеко, и молодой колдун устремляется к ним, но по-прежнему не может догнать своего учителя. Оллид оглядывается и замечает, что стоит посреди выжженного пятачка. На нём вкопано несколько почерневших кольев, на которые насажены предводители тусарского войска. И в одном из них колдун с содроганием узнаёт старшего брата.

Затаив дыхание, Оллид подходит ближе. У Яргана нет головы, но это определённо он. Сколько раз эти кулаки били Оллида — он узнал бы их среди тысяч чужих рук. Да и вон косой шрам, пересекающий грудь, на которой разорваны одежда и кольчуга. Оллид сам оставил этот шрам, уже почти проиграв в мальчишеском бою. Колдун схватил тогда кувшин с водой и плеснул в брата, от злости вскипятив жидкость прямо в полёте. Вода ударила Яргана в грудь и лицо, и он заорал от жгучей боли.

«Ненавижу тебя, колдовское отродье! — прошипел старший, едва сдерживая слёзы. — Ненавижу!»

К нему тотчас кинулись княжеские слуги, но Ярган в ужасе отшатнулся: они видели его позор, видели, как он продул младшему брату… И теперь расскажут отцу. Непременно расскажут! И опять в отцовских глазах мелькнёт сожаление — верно, о том, что Ярган, сын Калли, вообще родился на свет. Ведь ему никогда не сравниться с Оллидом! И Ярган развернулся и побежал прочь — от своей боли, позора и страха. Он даже не заметил, что в тот же миг Оллид тоже побежал — да только совсем в другую сторону.

Маленький колдун испугался: он не хотел так сильно навредить брату. Но тот часто издевался над ним и выводил из себя. Задыхаясь, Оллид обогнул княжеские покои, но нигде не нашёл мать. Уж она бы помогла сейчас Яргану, заставив боль отступить, а вспученную на месте ожога кожу — вновь порозоветь да выровняться!

Оллид долго петлял по двору и пристройкам, пока не споткнулся и не упал от усталости. Мама найдёт его позже и, узнав обо всём, отправится к старшему пасынку, да тот откажется принимать её помощь. Он ненавидел не только Оллида, но и Арфен, и ни за что не хотел, чтобы она прикасалась к нему. «Уезжай туда, откуда явилась! — требовал он. — Мы прекрасно без тебя жили!» Но она, конечно, не уезжала…

Да маленький Оллид ещё не мог понять всё это. Он сидел, спрятавшись меж больших бочек с хмельным мёдом, и тихо глотал слёзы. Почему? Почему брат не любит его?!

Повзрослев, Ярган уже ничем не гнушался: он спускал на Оллида голодных натасканных псов, подсыпал яд в еду и даже открыто вызывал брата на поединок, надеясь убить. Да юный колдун неизменно уклонялся от всех сражений.

«Трус», — бросал Ярган снисходительно.

А сам искал взглядом отца, словно желая доказать ему: смотри, смотри, я лучше, я вырос настоящим воином, а это колдовское отродье даже не знает, каким концом меч держать! Но отец не смотрел на Яргана.

Теперь на него смотрел лишь Оллид. Вороны, отлетевшие было подальше, уже вновь окружили бездыханное тело и принялись громко спорить за место на его плечах.

«Пр-р-рочь! — зло зарычал на них колдун, и птицы испуганно взметнулись. — Прочь!»

Ни одного ворона не осталось, но Оллид всё кричал и кричал:

«Прочь! Прочь!»

Ему казалось, что прогоняет он уже вовсе не птиц, а огромную, невыразимую тоску, сковавшую изнутри. То была тоска по семье, которой никогда не было и отныне не будет. Ничто в мире не могло потушить ненависть Яргана. Особенно — когда не стало отца. Ведь старший сын так и не доказал, что лучше младшего: это грызло Яргана и не давало ему трезво мыслить. И вот он тут — без головы, далеко от родной земли, не нужный никому… И только вороны окружают его.

Оллид закрыл глаза: хотелось бы запомнить Яргана иным… Хотелось бы, чтобы отец не пытался посадить младшего сына княжить вперёд старшего. Чтобы не было ни ненависти, ни одиночества, ни копья в спину. Да поздно уже: ничего не изменишь.

«Ублюдок!» — раздалось позади, и Оллид обернулся.

К нему шагал Виллинар, средний брат, всегда поддерживавший Яргана во всём. Голова Виллинара была разбита, и в длинных волосах запеклась кровь.

«Ублюдок! — повторил Виллинар. — Это всё из-за тебя! Это ты виноват! Ты! — он ткнул пальцем в Оллида. — Ты оставил нас! Ты не помог нам в этой войне! Все тусарцы погибли!»

«Нет, — возразил Оллид. — Тусарцев на смерть привели вы с Ярганом».

«О́гьяр Лисий князь отрезал Яргану голову и выслал мне, — не унимался Виллинар. — Если бы не ты, брат был бы жив! Почему ты не откликнулся на мой призыв?!»

Колдун вздохнул: опять… Опять его ненавидят. Безмерная усталость навалилась на плечи, но Оллид отодвинул её и холодно напомнил:

«Не я объявил войну Лисьей Пади. И не я повёл сюда войска. Ярган умер по собственной глупости».

«Ты бросил свой дом! — настаивал Виллинар, и лицо его исказилось от боли и ярости. — Ты бросил нас, своих братьев!»

«Для начала мои братья бросили меня».

«Неправда! Я выгораживал тебя перед Ярганом. А ты просто прятался! Если бы ты хоть раз взял в руки меч, он уважал бы тебя больше!»

«Я не убиваю людей. И не стану убивать их ради чужого уважения, — отрезал Оллид. — И мне не было бы нужды прятаться, не пытайся Ярган сжить меня со свету. И не помогай ты ему в этом!»

«Ложь! — выпалил Виллинар. — Ты просто трус! Всегда был трусом. И трусом помрёшь!»

Оллид давно вырос, и подобные речи уже не могли заставить его броситься в драку, как когда-то в детстве. Теперь он знал цену своей жизни: распорядишься ею бездумно, и кто-то другой получит всю твою силу. Слишком высокая плата! И колдун развернулся и пошёл с поля боя — боя, которому нет конца.

Однако Виллинар был на грани. Он потерял Яргана и сотни воинов. Его самого едва не убили, а на родных землях бесчинствуют теперь лисьепадцы. Даже река, на которой стоит Тусар-град, пересохла от ужаса. Похоже, сам Гумгвар, покровитель войны, отвернулся от молодых тусарских князей.

Виллинар всегда осторожничал: не говорил лишнего, чтобы не остаться без головы. Ведь Ярган горяч и вспыльчив: он не боялся вести войска в чужие края — думал, что обхитрит Лисьего князя… Зато средний брат боялся. И всё пытался привлечь Оллида, понимая: колдуну подчиняется сама природа, и это будет преимуществом в любой битве. Да Оллид отказал. Виллинар тогда впервые позволил себе вольность:

«Может, стоило послушать его? Он колдун и предрекает беду нашему походу…»

Но Ярган считал, что Оллид и есть беда.

Теперь и Виллинар так думал. Он сам никогда не вставал на пути Яргана, но ему хотелось, чтобы трусом оказался кто-то ещё. Хотелось перевалить эту ношу на младшего брата — чтобы не остаться единственным виноватым. Это всё из-за Оллида. Он не помог, и потому погибло столько людей, нет больше Яргана и пало Тусарское княжество. Всё из-за него!

«Почему ты не споришь со мной?!» — закричал Виллинар.

Оллид, не оборачиваясь, бросил:

«Нет нужды».

Виллинар стоял, не веря своим ушам. Нет нужды? Мужчину всю жизнь называют трусом, а он просто терпит?! Холодный вечерний ветер пролетел по полю, растрепав тёмные волосы Виллинара, и голос его дрогнул, когда он произнёс:

«Мне стыдно, что ты — мой брат. Отец говорил всем, что ты не по годам умён. Что добр сердцем, как никто другой. Что с тобой в княжестве наступят хорошие времена! Но ты бросил тусарцев! Бросил! И теперь прикрываешься размолвками с Ярганом, чтобы оправдать свою трусливую душу! Я всегда знал, что отец ошибается на твой счёт».

Оллид замер и повернулся к Виллинару. Тот стоял рядом с колом, на который был насажен их обезглавленный брат. Родившись вторым, Виллинар смирился с тем, что Ярган во всём его обойдёт, и потому решил стать ему верным другом. Но когда появился Оллид, для отца сам закон перестал быть писан: где ж это видано — при живых старших сыновьях передавать всю власть младшему? Что, в конце концов, представлял из себя этот колдовской гадёныш? Ни сил, ни умений, ни гордости! Но Калли упёрся, и никто не мог разубедить князя. Виллинар знал, как разгневан Ярган, который всегда считал себя единственно возможным наследником. Да сам Виллинар был разгневан не меньше: ведь его вовсе обошли, словно пустое место.

Но Оллид устал быть крайним. Он зло усмехнулся:

«Отец желал сделать меня князем потому, что я не бросаюсь в бой, не продумав все последствия. Я не оставляю без защиты свой город, куда тотчас заявляется вражеское войско. И не обвиняю в этом человека, которого сам же выгнал, когда он пытался предупредить меня! — Оллид постучал пальцем по своей голове: — Отец знал, что, в отличие от вас с Ярганом, у меня что-то есть здесь».

«Давай проверим! — Виллинар выхватил меч и направил на брата. — Я отрублю тебе голову и посмотрю, много ли там мозгов. Ты лишь строишь из себя умного, но на деле ты просто трус, который всё время сбегает! Да, Ярган выгнал тебя, а я смолчал. Но если ты правда знал, что всё так обернётся, почему покорно ушёл?! Почему позволил Огьяру разбить тусарцев?!»

«Я поехал за помощью, чтобы остановить вас… — Оллид запнулся: довольно оправдываться, его всё равно не слышат! И тихо добавил: — Чего ты от меня хочешь, Виллинар? Я давно уступил своё место вам обоим. Ярган мёртв, теперь ты — князь. У тебя есть возможность собрать остатки людей и возродить Тусарское княжество. Так почему вместо этого ты ходишь за мной и тратишь силы на оскорбления?»

«Ты предлагаешь мне смириться с унижением и поклониться в ножки Лисьему князю?» — опешил Виллинар.

«А не смиришься, так окажешься там же», — Оллид кивнул на колья с обезглавленными тусарскими предводителями.

Виллинар опустил меч:

«Неужели ты не понимаешь… — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты помог мне возродить Тусар-град. Ведь ты колдун, тебе подчиняется ветер! Ты мог бы скинуть с обрыва целое войско… Или смыть Огьяра водами Но́рны! Неужто тебе совсем нет дела до твоего княжества?»

«Ты уговариваешь меня выступить против Огьяра, а не помочь возродить княжество», — заметил Оллид.

«Не будет Огьяра, не будет и беды, и никому не придётся кланяться».

«Такую помощь ты от меня не получишь».

«Но почему? Твоя мать ведь помогала отцу вести дела…»

«Моя мать помогала вести дела миром, а не войной. А ты хочешь уничтожить и Огьяра, и Лисью Падь, и потерять остатки своих людей».

Виллинар сглотнул ком в горле:

«Оллид, прошу тебя…»

Но Оллид покачал головой и зашагал прочь.

Тогда Виллинар стиснул меч в руке и в несколько стремительных прыжков оказался прямо позади младшего брата. Он замахнулся, чтобы нанести удар, но не успел. Оллид даже не развернулся. Он лишь тихо промолвил:

«Прочь».

И Виллинара тотчас отшвырнуло в сторону и кубарем понесло по полю через тела погибших соратников. Меч выпал из его ладони, но колдун не стал подбирать оружие. Лишь пнул по нему сапогом, отбрасывая от себя.

Виллинар с трудом поднялся, пошатываясь и держась за раненую голову.

«С твоими силами мы могли бы править во всей алльдской земле…» — простонал он.

«Мне это не нужно».

Так и не обернувшись, Оллид уходил всё дальше: некого тут больше спасать.

«Я завалю тебя золотом, — поклялся Виллинар. — Ты будешь богат, как ни один князь на свете! Даже сокровища семанских фахов померкнут рядом с твоими! Забирай мои чертоги, Оллид, хочешь? Забирай моего коня! Он лучший скакун в Тусарском княжестве!»

«И это мне не нужно».

«Да что же тебе нужно?!»

Тишина. Лишь звук удаляющихся шагов да крики воронов, спорящих за добычу.

«Что тебе нужно, Оллид?!» — взревел Виллинар, но так и не получил ответа.

И сгустившиеся сумерки, резко налетевшие с ветром, навсегда разделили братьев, вовек не встретившихся вновь.

Ч1. Глава 8. Дети Даллиндура

Оллид открыл глаза. Нежный утренний свет струился сквозь щели в стенах и ложился косыми полосами на сено. Давно уже не было на свете ни Яргана, ни Виллинара. И стёрли со всех карт Тусарское княжество — кто теперь вспомнит о нём? Виллинар не послушал совета и с остатками войска спустя две зимы дал новый бой Огьяру и был разбит, а лисьепадский князь на месте сражений основал крепость — О́щрицу, которая ныне выросла в большой город.

Оллид вздохнул и поднялся. Гиацу тоже проснулся и, сидя в сене, сонно растирал лицо. Слышно было, как снаружи кричат петухи: вдали начинал один, и ему тотчас вторил другой, поближе.

— Ну, пошли! — выгонял кто-то овец, и они недовольно блеяли, убегая от палки в хозяйской руке.

Туда-сюда по сеновалу сновали мушки. Одна из них больно укусила Гиацу в щёку, но ему не удалось её прихлопнуть, и мушка зло закружила вокруг лица. Мальчик вскочил и раздражённо замахал руками.

Оллид сидел, скрестив ноги, и расчёсывал волосы. Он с улыбкой поглядел на Гиацу и шепнул:

— Прочь, — и мух тотчас сдуло.

Но под глазом у семанина уже распухал укус. Нилльяда, как взглянет, сильнее прежнего испугается, подумал Оллид, вздыхая. Он поделил волосы на три равные части и заплёл каждую в косу. Сегодня снова в путь, и чтобы Дьяр, повелитель дорог, не водил по чащам да не прятал тропы, колдун, как и всегда, сплёл три косы в одну и связал их зелёной лентой. Закончив с волосами, он окликнул Гиацу:

— Подойди-ка.

Щека у мальчика раздулась и покраснела. Оллид приложил к ней руку, чувствуя под пальцами горячее уплотнение. «Разойдись», — велел колдун мысленно, заставляя отвердевшие ткани смягчиться, а кровь — быстрее забегать по жилам. Щека побледнела, а затем послушно опала и стала походить на здоровую.

— Отлично, — кивнул Оллид, вставая.

Гиацу в изумлении ухватился за щёку:

— С-спасибо, господин!

— Идём, нас ждут к завтраку.

Двери в доме Даллиндура уже были открыты. Сквозь отворённые ставни внутрь попадали солнечные лучи, освещая большой котёл с кашей. Густой пар от него поднимался к потолку и расходился там в разные стороны. Все сели, и Нилльяда принялась раскладывать еду по мискам.

— Масло не забудь, — напомнил Даллиндур.

Женщина кинула на него рассерженный взгляд, но промолчала. Лицо её сегодня казалось на редкость осунувшимся. Она уже не обращала внимания на семанина и даже, забывшись, наложила ему кашу вперёд своих детей. И вновь застучали деревянные ложки по мискам…

— Даллиндур! — Нилльяда вдруг ударила свободной рукой по столу, и все вздрогнули от неожиданности. — Надо идти искать их!

— Сами придут, нечего их искать. Не маленькие, — заворчал Даллиндур, не отрывая глаз от еды.

— Четыре дня прошло! Что-то точно случилось! — настаивала жена.

— Ничего не случилось, просто большую добычу волокут… — отвечал Даллиндур, но голос его звучал глухо и неуверенно.

— А я говорю: случилось!

— Каша стынет! — рассердился Даллиндур, и Нилльяда замолчала.

Солнечные пятна бегали по столу. То залезут в чью-то миску, то тронут кого-то за руку. Рыжий Мьярн сидел так, что больше всего света падало на него, и оттого казалось, будто он вот-вот загорится. Гьяра с беспокойством поглядывала то на мать, то на отца, то — себе в тарелку, и солнце скакало по её плечам и косичкам. Даллиндур же, напротив, находился в тени. Густые светлые брови его были сведены, и на лице застыло озабоченное выражение.

Кашу доели в молчании. Нилльяда налила всем по кружке молока, а сама пошла мыть посуду. Муж остался сидеть, подперев рукой голову.

— Ну, дорогой хозяин, — промолвил Оллид, поднимаясь, — спасибо тебе за кров и пищу. Нам пора.

Даллиндур вздрогнул, будто позабыл о госте, и перевёл на него задумчивый взгляд. Затем тоже поднялся:

— Может, хочешь еды взять в дорогу? — спросил он.

— Не откажусь, — улыбнулся Оллид. — Если недорого.

— Договоримся. В счёт вчерашнего камешка, — кивнул Даллиндур и крикнул: — Нилльяда! Собери нашему гостю с собой поесть!

Деревня уже окончательно проснулась, когда Оллид вывел Туринара из стойла, но ни один человек не обращал на колдуна внимания. Казалось, все поглощены своими делами, но в действительности никто из них не мог сосредоточиться на нём, потому что он этого не желал. Да и плащ надёжно хранил от чужих взглядов. Однако Гиацу такого плаща не имел, и приходилось ограждать чарами и его тоже: это отнимало силы. Оллид вяло размышлял: как же, интересно, колдунья Мевида живёт среди людей, в такой же деревне? Вот кто за сотни зим отточил искусство быть невидимым даже во сне! День за днём люди проходят мимо её дома, встречают её на улице — и не могут потом вспомнить об этом, как ни стараются.

Лохматая собака подошла к Оллиду и с любопытством принюхалась к еде, собранной Нилльядой.

— Кыш! — велел колдун, и собака отступила на шаг, но принюхиваться не перестала. Тогда Оллид поглядел прямо в глаза зверю и повторил: — Кыш!

На сей раз собака послушалась и, позабыв о манящих запахах, побежала по своим делам. Сложно управлять вниманием людей и одновременно отгонять любопытных псов. Не привыкший к такому, Оллид торопился как можно скорее уехать. Он вздохнул, глядя в чистое синее небо: похоже, надвигалась жара.

Гиацу стоял рядом и помогал убирать припасы в седельную сумку. Она теперь сильно распухла и не желала закрываться. Пока колдун возился, перекладывая вещи и так и сяк, семанин присел на стоявший поблизости пенёк да устремил взгляд вдаль — туда, где за цветущим и гудящим от насекомых полем простиралось зелёное море леса.

В небе в этот час не было ни облачка, и солнце всё сильнее раскаляло мир. Жужжали пчёлы и осы, и пузатые шмели перелетали от цветка к цветку, собирая сладкий сок. Зудели мухи, сновавшие туда-сюда с быстротой птицы. Сами же птицы попрятались в тени деревьев и перескакивали по веткам, не желая никуда лететь.

Лес плыл и колыхался в нагретом воздухе. Гиацу вяло рассматривал стену деревьев, выделяя в ней совсем непроглядные прогалины — видно, проходы между стволами. Он слышал, что господин уже закончил собираться, значит, сейчас надо будет встать. Большая белая бабочка вдруг села на колено семанину, но тотчас вспорхнула и полетела дальше. Гиацу, встрепенувшись, принялся следить за ней. Бабочка покружила немного и вновь опустилась — теперь на какой-то цветок, но мальчик уже не замечал её: прямо за ней, вдали, от одной из чёрных прогалин отделилось нечто огромное и начало двигаться в сторону деревни. Семанин поднялся, напряжённо вглядываясь в лес:

— Господин, — позвал он с беспокойством. — Что это там? Ченам атау?

Оллид обернулся. Нечто шло очень медленно, спотыкаясь и заваливаясь. Нет, это не медведь. Оно походило на человека, но только большого и странно горбатого. И вдруг этот человек остановился и развалился надвое. А затем закричал. Гиацу не понял, что, но в тот же миг из дома выбежала Нилльяда. Она прижала к груди мокрые руки, с которых закапала на платье вода:

— Великая Огара… — прошептала женщина. — Даллиндур! Даллиндур!..

Тотчас в дверях показался и хозяин. А за ним мелькнула огненная голова Мьярна и светленькая макушка встревоженной Гьяры, никогда не отстававшей от брата.

— Помоги-и-ите! — уже более отчётливо прокричал упавший в поле человек.

Даллиндур побледнел и, не говоря ни слова, бросился бежать. У Нилльяды же подкосились ноги, и она рухнула на колени прямо в траву. Слёзы сплошными потоками потекли из её глаз:

— Я знала! Я так и знала, что что-то стряслось!

Дети испуганно застыли в дверях. За Даллиндуром следом побежало ещё трое мужчин из ближайших соседей, услышавших крик. Они быстро добрались до упавшего и подхватили его на руки, и тут только Гиацу понял, что это не огромный горбатый человек, развалившийся надвое. Это два человека. И, видно, один тащил на себе другого.

Семанин изо всех сил вытягивал шею, желая разглядеть, что творится. Наконец люди взошли на пригорок, где стоял дом Даллиндура. Они несли рыжеволосого юношу, придерживая за руки и за ноги. Волосы его растрепались и мели землю огненной метлой. Тело опоясывали грязные повязки, пропитанные побуревшей кровью, щёку от правого глаза до подбородка рассекала запёкшаяся рана. Юноша был без сознания и страшно бледен.

— Фьягар! — воскликнула Нилльяда, кидаясь к нему и тут же в ужасе пятясь обратно.

Мьярн и Гьяра вжались в стену. Мужчины молча прошли мимо Нилльяды, занося её сына в прохладу открытого дома.

— Живой? — ахнула подбежавшая тут же соседка.

Нилльяда залилась слезами, не зная, что отвечать, и женщина обняла её и заплакала вместе с ней. На пригорок взобрался и Даллиндур, поддерживая под руку второго сына, Туллина, который с трудом шёл сам. Портки на нём были всё в дырах, а из двух рубах осталась лишь одна: нижняя пошла на повязки для брата.

— Медведица! — выдохнул Туллин, завидев мать. И добавил, переводя дыхание: — Хотела отпугнуть нас от медвежат и напала. Фьягар шёл первым. Она просто отбросила его одной лапой… Я думал, он сразу отправится к Халльфре.

— Фьягар жив, — пояснил Даллиндур жене. И угрюмо добавил: — Но Туллин говорит, он не приходил в себя с вечера.

Сам Туллин еле держался на ногах. Его светлые волосы, спутанные и грязные, патлами свисали до плеч. Лицо, как и у всех детей Даллиндура, густо усеянное веснушками, покрывали размазанные бурые пятна. Он тяжело опустился на лавку у дома, и отец протянул ему плошку с водой. Нилльяда беззвучно плакала, взяв сына за руку. Даллиндур подошёл к ней:

— Соберись, — велел он. — Наш лекарь уже пирует с праотцами, но мы и без него можем омыть раны Фьягара. Пойдём, — и он повёл жену в дом.

— Господин, что у них стряслось? — спросил Гиацу: он так разволновался, что не понял ни единого слова из алльдской речи.

Они с колдуном всё это время стояли в стороне и наблюдали. Никто не замечал их. Даже оставшийся снаружи Туллин невидяще скользнул взглядом по чужакам, будто они были не больше, чем ещё одно дерево возле дома. Оллид задумчиво пригладил гриву Туринара и нахмурился:

— Старшего сына Даллиндура порвала медведица.

— А что такое медведица? — не понял семанин.

— Ченам атау по-вашему.

— О-о-о, — в ужасе протянул Гиацу, вспоминая про три жуткие головы, о которых рассказывала мама: удивительно, что этот Фьягар вообще умудрился выжить!

Оллид тяжело вздохнул: ну почему? Почему именно сейчас? Ехал бы он себе домой, в Дикие горы, так нет же: принесли тяжелораненого… Вернее: умирающего. Ведь здесь ему никто не поможет. Страшно представить, в какую смятку сейчас тело Фьягара от удара медведицы. А после брат тащил его на себе Дьяр знает сколько! Ворочал, опускал, поднимал: раздробленные кости этого несчастного наверняка уже перемешали в кашу всё внутри.

Соседи, занеся Фьягара в дом и передав его заботам Даллиндура, стали выходить вон. Они качали головами и бросали обеспокоенные взгляды на Туллина, стараясь говорить негромко, чтобы тот не слышал:

— Не жилец Фьягар. До ночи вряд ли дотянет.

— Эх, был бы жив Друнган!

— Да что бы он, по-твоему, сделал? Фьягару всю грудь раздавило. А шею его ты видел? Он и дышит-то с трудом.

— А всё-таки Друнган бы что-нибудь придумал…

— Тьфу! Привязался ты к своему Друнгану! Пирует он уже у Халльфры, твой Друнган. Скоро и Фьягар сядет к нему за стол.

— Жаль Даллиндура. Это ведь его старший…

— Да, я его во-о-от таким ещё на руках держал…

Голоса удалялись. Гиацу озадаченно глядел вслед соседям, затем повернулся к Оллиду:

— Господин, а ты можешь помочь?

Колдун смотрел в сторону:

— Скорее всего, нет.

Сколько их уже было — раненых, страдающих, наполовину пересёкших порог Халльфры? Сколько глаз взирало с надеждой: вылечишь их? Вылечишь? Ты ведь колдун, ты всё можешь! Оллид опустил взгляд на свои ладони, ловя в них солнечный свет: да, колдун, но сколько жизней утекло сквозь эти самые пальцы! Всех не спасёшь. Да и у колдовства есть пределы, как и у сил, которым требуется восстановление. Человек не может жить без сна, еды и отдыха. И колдун не может колдовать дни напролёт. И всё же… всё же…

Оллид вздохнул и похлопал по спине коня, велев Гиацу:

— Проводи Туринара обратно в стойло. Сними с него седло и отнеси пока в дом — в сумке еда. На глаза никому из деревенских не попадайся. А я зайду, гляну, что можно сделать, — и колдун утонул в прохладе дома.

Внутри пахло смертью — он это сразу почуял. «Значит, бесполезно…» — понял Оллид. Что ни сделаешь, а Халльфра всё равно заберёт своё. Колдун тяжело вздохнул: лучше уйти прямо сейчас, иначе можно лишь зря потратить силы и время. Он уже развернулся, но в это мгновение сидевший подле сына Даллиндур поднял голову и встретился с Оллидом взглядом.

— Ты не уехал? — удивился он.

Оллид сделал шаг в дом. Ещё шаг, ещё — словно против воли он подошёл к лежащему без сознания юноше и скорбящему отцу.

— Я немного учился лекарскому мастерству, — тихо промолвил колдун. — Возможно, смогу облегчить боль.

В глазах Даллиндура мелькнула тусклая надежда, но тут же исчезла.

— Что ж… — сказал он, тяжело поднимаясь на ноги. — Буду благодарен. Что тебе для этого нужно?

Оллид перечислил несколько лечебных трав и ягод и велел подготовить кипяток и чистую ветошь для обработки ран.

— Нилльяда! — позвал Даллиндур, и женщина выступила из тени, вытирая щёки рукавом. Лицо её покраснело и опухло от плача, но слёзы никак не останавливались. — Ты слышала? — обратился к ней муж. Нилльяда молча кивнула. — Подготовь всё, что он просил.

— Ещё кое-что, — добавил колдун. — Найдите мне любимую рубаху Фьягара. Переоденем его.

Вскоре вокруг Оллида уже было разложено всё, о чём он просил: острые листья лла́груна, алые ягоды я́рги, которая хороша при кровопотерях и потому в народе зовётся «второй кровью», и измельчённые стебли змеехвоста, слабоватого самого по себе, но помогающего ранам быстрее заживать. Колдун бросил растения и ягоды в ступу и принялся перетирать, время от времени добавляя воды, пока они не превратились в кашицу.

Когда мазь была готова, Оллид при помощи Даллиндура размотал грязные повязки и стал осматривать раны, осторожно касаясь их пальцами. Запёкшаяся кровь жёсткими бурыми корками покрывала Фьягара. В нескольких местах блестели свежие алые капли, выступившие, пока юношу переворачивали. Оллид обмакнул тряпицу в воду и принялся быстро и уверенно отирать Фьягара спереди. Спина его осталась почти целая: на ней чернели лишь царапины да синяки, полученные, верно, от падения.

Косые глубокие полосы от медвежьих когтей избороздили грудь и живот, задели лицо и шею. Грудная клетка посинела и вмялась: несколько рёбер были не просто сломаны, а раздроблены в мелкие щепки. Оллид провёл по ним рукой, чувствуя жгучую боль в своей собственной груди: похоже, обломки костей пронзили юноше лёгкие в нескольких местах. Затем рука сдвинулась ниже, к разорванному животу, и колдун ощутил, как стремительно покидает Фьягара тепло. «Не жилец», — покачал головой Оллид. Но всё же, стерев грязь и гной, он принялся наносить приготовленную мазь.

Из полумрака за ним неотрывно наблюдали две пары глаз. Мьярн и Гьяра устроились под столом, где их не замечали ни мать, ни отец, и, затаив дыхание, следили за действиями загадочного гостя. Нилльяда, сдерживая слёзы, ходила по дому, пытаясь придумать себе занятие, и оттого то и дело громыхала посуда, выпадавшая из её дрожащих рук.

Даллиндур же неподвижно сидел на соседней лавке и смотрел прямо перед собой. Вдруг он очнулся от тяжёлых дум и перевёл взгляд на Оллида. Руки гостя быстро скользили по телу Фьягара. Движения были такими завораживающими, что казалось, эти длинные сильные пальцы не просто наносят мазь, а затыкают в животе сына дыры, сквозь которые утекает жизнь. Даллиндур мог поклясться, что видит её тёплый поток. Но вот мужчина моргнул и вновь увидел лишь, как Оллид наносит мазь. Наклонившись, Даллиндур негромко спросил:

— Ты колдун?

Оллид вздрогнул, и чёрные брови его сошлись на переносице:

— Даллиндур, ты вроде часто выезжаешь из своей деревни, — медленно ответил он, — а будто лекарей никогда не видел. Что ж, по-твоему, любой умелый лекарь — теперь колдун?

— Не сердись, — тотчас отозвался хозяин дома. — Я не хотел тебя обидеть. Мне лишь на мгновение показалось, что ты делаешь что-то… кроме… Но, верно, я притомился, — мужчина со вздохом поднялся. — Что ещё тебе нужно?

— Помоги мне наложить новые повязки и надеть рубаху на твоего сына. А потом иди, я с ним посижу, — заверил Оллид. Он разглядел в дверном проёме беспокойную худенькую тень Гиацу и добавил: — И детям своим вели слугу моего не трогать.

Брат с сестрой вжались в ножки стола, под которым таились, а затем и вовсе выскользнули из дома — подальше от этого Оллида. Вместе с другими односельчанами они столпились вокруг грязного и уставшего Туллина, который снова и снова пересказывал своё столкновение с медведицей и уже путался в словах.

— А ну, разошлись все! — гаркнул Даллиндур, разгоняя зевак. Он помог сыну встать: — Идём. Тебе нужен отдых.

Туллин поднял на него опустевшие глаза:

— Отец, ты… Не сердишься на меня?

— Сержусь? — изумился тот. — За что?

— Я… вроде как… не сберёг Фьягара.

Даллиндур вздохнул и положил руку на плечо сына:

— Фьягар — твоя семья, а свою семью мы должны беречь изо всех сил, это верно. Но тебе ли тягаться с разъярённой медведицей, Туллин? И всё же ты сдюжил и отогнал её. Перевязал брата и принёс его домой. Чтобы мы могли… попрощаться…

На глаза Туллина навернулись слёзы:

— Отец… — пробормотал он.

— Ну-ну, — перебил Даллиндур, украдкой вытирая лицо. — Плакать не надо. Фьягар пока дышит. Позволят боги, может, ещё и встанет. А не позволят… Ну что ж теперь.

Он отвернулся и глубоко вздохнул.

— Идём! — добавил решительно. — Мать тебя покормит. Нилльяда!

Мьярн и Гьяра вновь остались без присмотра. Они пошатались немного по двору, не зная, чем заняться, и вдруг увидели Гиацу, который опасливо следил за ними. Брат с сестрой переглянулись, и Мьярн решительно направился к семанину. Сестра с недовольным лицом поплелась за ним.

Гиацу смотрел, как рыжий мальчишка приближается, и гадал, сможет ли дать отпор, если его захотят поколотить. Господин далеко и не услышит криков — стоило, верно, так и сидеть возле самой двери, чтобы позвать на помощь, если придётся. Но теперь уже поздно… Бледные кулаки Мьярна были крепко сжаты и оттого казались ещё бледнее. Рябое лицо покраснело. Мальчик подошёл вплотную к Гиацу и, набрав побольше воздуха, выпалил:

— Играть с нами будешь?!

Гиацу ожидал драки, а когда её не последовало, тупо уставился на рыжего мальчишку. Семанин даже не понял, что тот сказал.

Мьярн нетерпеливо топнул ногой и медленно произнёс:

— Иг-рать! — и добавил, тыкая пальцем в сестру, затем в себя и в семанина: — Гьяра, я, ты.

Гьяра показала Гиацу язык, но промолчала: ей не слишком хотелось играть с чужаком, но все соседские дети сейчас были заняты, а этот новенький слонялся без дела. Втроём всё же интереснее, чем вдвоём.

— Иг-хать? — переспросил Гиацу, с трудом выговаривая алльдскую «р». Гьяра прыснула.

— Да, играть! — просиял Мьярн. — Можем в догонялки, — увидев, что семанин вновь не понял, он вытянул руки и притворился, что бежит за сестрой. — Догонялки! — повторил он.

На сей раз Гиацу улыбнулся и согласно кивнул: он решил, что не будет ничего плохого, если немного побегать. Главное, подальше от других деревенских домов, чтобы никто лишний его не видел. Господин ведь велел на глаза никому не попадаться.

Мьярн ударил семанина ладонью по плечу, отскочил на несколько шагов и крикнул:

— Тогда ты водишь! Догоняй!

И вместе с сестрой помчался прочь. Гиацу постоял с мгновение, не веря в происходящее, а затем со смехом пустился за ними. Неужели его наконец приняли? Неужели он может поиграть с другими детьми и забыть обо всех бедах? О войне, о смерти, о вражде между алльдами и семанами? Гиацу мчался с холма и переживал лишь о том, что на нём совсем новая одежда — вдруг он упадёт и испачкает её? Или того хуже — порвёт?! Но в конце концов позабыл и об этом.

Солнце пекло чёрную макушку и смуглую кожу — так же жарко, как, бывало, припекало оно и дома, когда Гиацу и Тсаху бегали купаться на северное побережье. Тёплый ветер трепал волосы и одежду, приносил запахи трав с полей и хвои из леса. Прыгали прочь кузнечики, спасаясь от быстроногой ребятни, взлетали с цветов испуганные бабочки, и далеко-далеко разносился счастливый детский смех, одинаковый на всех языках.

* * *

Оллид сидел в полумраке дома, куда не проникал зной с улицы. Лишь залетал ветер, чуть тревожа длинные огненные волосы Фьягара. Юноша был одет теперь в свою самую любимую рубаху — с красивым воротом и рукавами, расшитыми цветами и листьями. Одежда, наполненная жизнью и радостью, по поверьям могла помочь человеку выздороветь. Это мелочь… Но даже она порой способна отсрочить смерть.

Кое-где на рубахе уже проступили свежие пятна крови, которая всё продолжала сочиться, несмотря на мазь и тугие повязки. Руки Фьягара были очень холодные, дыхание — почти неслышным. Оллид то и дело проверял, жив ли он ещё, и всякий раз с удивлением отмечал: жив.

Трижды к колдуну подходила Нилльяда и молча ставила перед ним еду и питьё. Оллид так же молча кивал ей, благодаря. С тех пор, как он попросил оставить его, никто из семьи Даллиндура и в самом деле не мешал. В доме властвовала тишина, и лишь порой с кухни доносились приглушённые голоса и женские всхлипы. Когда Нилльяда поднесла гостю парного молока, Оллид вспомнил, что давно не видел Гиацу.

— А где мой слуга? — спросил он. — Хорошо бы его тоже накормить.

— Он уже поел, — отозвалась Нилльяда. — Теперь носится с моими детьми на улице.

— Носится?

— Играет, — пояснила женщина. И, поджав губы, добавила: — Надеюсь, вы с Даллиндуром не врёте, и твой семанин и впрямь не заразный. Если мой Мьярн…

Оллид поднял руку, останавливая её:

— Успокойся. Будь он заразный, думаешь, я бы не заразился? А другие люди, которые покупают семанских рабов?

— Знать не знаю про других, я их не видела. А ты вон — лекарь. Кто тебя разберёт: может, и болел, да вылечился, — недовольно промолвила Нилльяда.

Оллид усмехнулся, но спорить не стал.

— Напомни моему слуге, чтоб никому на глаза не попадался, — попросил он. — А то будут люди болтать всякое…

— Да он и так бегает в поле за домом. Там сейчас нет никого.

Женщина потопталась на месте, в нерешительности сминая передник. Косой закатный свет струился сквозь открытые ставни, и будто мёдом в этот миг наливался воздух. Лицо Нилльяды, осунувшееся и потемневшее, разгладилось от тёплого сияния. Она опустилась на колени возле сына и ласково провела рукой по его щеке. На глазах у женщины выступили слёзы, и она прерывисто всхлипнула. А затем перевела взгляд на Оллида и тихо, но требовательно спросила:

— Вылечишь его?

Оллид покачал головой:

— Я сразу говорил, что вряд ли.

— Но надежда всё-таки есть? — настаивала Нилльяда.

Колдун задумчиво поглядел на неё и вздохнул. Женщина ухватилась за его руку:

— Помоги ему, умоляю! — горячо попросила она. — Если мы… Если я могу что-то сделать, только скажи!

— Хорошо, — кивнул Оллид. — Но сейчас… лучше иди.

Надежда, наверное, была. Но мог ли Оллид предложить этой женщине обменять свои годы на годы жизни сына? Скорее всего, она согласится. Но согласится ли Халльфра? И если да, то будет ли цена столь же велика, как оказалась когда-то для Инга? Ведь пострадал не только старый колдун, но и сотни ни в чём не повинных людей! Пустые глазницы Халльфры видят больше, чем способен увидеть кто-либо из живых. Замыслы её не понять сразу. А потом — уже слишком поздно. Нет, Оллид совсем не хотел в это ввязываться! И тем более — раскрывать себя.

— Что ж, парень, — промолвил он, оставшись с Фьягаром наедине, — тебе придётся выкарабкиваться самому, — и, помолчав немного, твёрдо добавил: — Но я не оставлю тебя до конца, каким бы он ни был.

Фьягар, конечно, ничего не ответил.

Так прошло два дня. Оллид почти не отходил от умирающего, а тот всё не умирал и не умирал. Он был слишком холоден и слаб, чтобы бороться, однако Халльфра не являлась за ним. Колдун исправно менял повязки, мазал раны и безуспешно звал Фьягара к жизни. Но тот не откликался на зов.

По ночам, когда все крепко спали и никто не мог застать Оллида врасплох, он трудился над раздробленными рёбрами юноши, заставляя повреждённые кости тянуться друг к другу да сходиться в единое целое. Хоть и неохотно, но они всё же подчинялись велениям колдуна. Лоб Фьягара покрывался испариной, дыхание становилось прерывистым, и Оллид прекращал ненадолго свою работу, давая больному отдохнуть. В таком деле перестараешься — и лишь быстрее отправишь человека в посмертные чертоги. Колдун отирал пот со лба юноши и ждал, не явится ли за ним Халльфра. Но наступало новое утро, а Фьягар всё ещё дышал.

Родные стали то и дело заглядывать к нему. Приходила даже молодая девушка, которая, краснея и смущаясь, постояла в дверях, да так и не решилась войти.

— Влюблена в моего брата, — кивнул на неё Туллин.

Он с угрюмым видом стоял возле Фьягара, скрестив на груди руки. Настроение у Туллина было подавленное, но выглядел он уже куда лучше, чем пару дней назад — стряпня матери да сон делали своё дело. В конце концов Туллин наклонился к брату:

— Ждут тебя тут, Фьягар… Возвращался бы ты, а? — и поспешно отошёл прочь.

Нилльяда проворно сновала по дому, готовя и прибираясь. Тарелки больше не сыпались у неё из рук: казалось, напротив, силы её возросли настолько, что теперь в доме хозяйничали две, а то и три Нилльяды. Оллид даже не успевал проголодаться, как подле него уже появлялась еда. Но колдун понимал: женщина лишь пытается побороть тревогу и отчаяние, уйдя в работу. Гиацу тоже не обижали: хозяйские дети обучили его своим играм и потихоньку подтягивали знание алльдского языка, а Нилльяда даже отпустила детей вместе спать на сеновал — чтобы не шумели дома.

Пока стояла жара, стол накрывали на улице, в тени молодого дуба, росшего у самого крыльца. Но Оллид не выходил к общей трапезе. Он устал: ему не хотелось отвечать на вопросы и подавать надежду, в которую он сам не верил. Ему даже не хотелось думать. И всё чаще колдун просто сидел, равнодушно скользя взглядом по печи, по чёрным от сажи котлам, по застеленным шкурами скамьям…

— Господин, — услышал Оллид над самым ухом.

Перед ним стоял взволнованный Гиацу.

— Ты будто спал с открытыми глазами, — сообщил семанин. — Я звал тебя, звал… Но ты лишь сейчас заметил меня.

«Нехорошо», — подумал Оллид, а вслух сказал:

— Похоже, я устал.

— От лечения? — Гиацу присел рядом.

Колдун неопределённо кивнул. Он устал не только от лечения. Оллид покинул Лосиную гору целую вечность назад: лето едва-едва началось. А теперь оно было в самом разгаре и потихоньку давало плоды. Столько дней уже Оллид шатается по миру? Сначала доехал до Риванского моря, теперь пытается добраться обратно… Но трудностей становится всё больше. Мало было колдуну мёртвой семанки, размахивающей кочергой! Теперь ещё эта деревня, Фьягар и его бесконечные родственники… Но озвучивать свои мысли Оллид не стал.

— А почему ты не выходишь обедать вместе со всеми? — спросил семанин.

— Не хочу.

Колдун встал, чтобы размять затёкшее тело. Из дома выйти хотелось, но люди были просто всюду. И с особенным любопытством они вертелись теперь вокруг, желая вызнать, что там с сыном Даллиндура, помер он или как? Один день это ещё можно вытерпеть. Ну, два дня… Но на третий Оллид чувствовал, что уже с трудом находит себе место. Ему казалось, что все бросают на него подозрительные взгляды. И колдун плотнее кутался в зелёный плащ, да только плащ был бессилен перед страхами, жившими в голове. Как же хотелось Оллиду скорее вернуться в Дикие горы, где нет никого, кроме редких животных, пронзительного ветра да самого колдуна… Ну и Гиацу теперь ещё будет. Оллид поглядел на мальчика:

— Тебя не обижают?

Семанин покачал головой:

— Нет, — но на его лицо набежала печаль: — Правда… сегодня мы пускали деревянные корабли по реке. Сначала было весело, но потом Мьярн вдруг крикнул на алльдском что-то вроде: «На юг! Захватим рабов побольше и продадим подороже!» И я его понял. Он поглядел на меня и, похоже, тоже понял, что я понял… Гьяра побежала за кораблями, чтобы они не уплыли слишком далеко. А мы с Мьярном так и смотрели друг на друга. Пока я не ушёл.

Гиацу опустил голову:

— У Мьярна просто потрясающие корабли. Но мне стало так… плохо. Я не мог больше играть.

Оллид вернулся обратно на лавку и сел вплотную к мальчику. Поколебавшись с мгновение, он поднял руку и неуверенно — будто совсем не знал, как это делается, — приобнял семанина и неуклюже похлопал того по плечу. Гиацу ошарашенно замер, боясь пошевелиться.

— Не думаю, что Мьярн хотел тебя обидеть, — проговорил Оллид.

— Я… я понимаю, — выдавил из себя Гиацу.

Колдун вздохнул:

— Гиацу, мне очень жаль, что твой народ постигла такая судьба. Но тебе не следует ждать понимания и сочувствия от кого-то ещё в этих краях. Людям сложно сочувствовать, если они никогда не были в твоей шкуре. Они не понимают тебя. К тому же… Взрослые алльды научили своих детей, что семане — просто товар. Найдутся те, кто со временем осознает: вы — такие же люди, как и алльды. Но их будет мало. Очень мало. Единственное, что ты можешь, — это обходить стороной всех остальных. Особенно если силы не равны. Пусть думают что хотят, — Оллид наклонился к мальчику и постучал пальцем по его груди: — Пока ты сам знаешь, кто ты, не имеет значения, что говорят о тебе другие. И не стоит тратить время, разубеждая их. Понимаешь?

— Пожалуй, — неуверенно согласился Гиацу.

Оллид настороженно прислушался, затем поднялся: опять кто-то идёт! Да сколько же можно?! Гиацу тоже расслышал быстрые шаги, и тут в дом вбежала Гьяра. Она решительно подошла к лежавшему без сознания брату и поставила рядом корзинку со спелыми ягодами малины. Мьярн и Гьяра не до конца осознавали, что происходит, и просто пользовались тем, что никто не обращает на них внимания. Они жили на свете ещё слишком мало, не сталкивались ни с набегами, ни с разбойниками, ни с войной. Если кто и умирал в их деревне, так это были старики. Гьяре даже не приходило в голову, что она может лишиться брата.

— Отдай ягоды Фьягару, когда он проснётся, — попросила она Оллида. И, поколебавшись, добавила: — Ну, ты тоже можешь взять немного, если хочешь.

Затем она сердито посмотрела на Гиацу:

— Куда ты ушёл? Мьярн тебя обыскался. Пойдём, Гьяц.

— Я — Гиацу, — поправил семанин.

— Я так и сказала, — возразила Гьяра, подталкивая его к выходу.

— Смотри, как хорошо у тебя дома, Фьягар, — тихо заметил Оллид, когда дети ушли. — Жить бы тебе ещё и жить. Сестра тебе ягоды собирает, да и девушка красивая тебя ждёт…

Колдун вновь сел на лавку, оперевшись о стену, и горько усмехнулся:

— Я никогда не имел такой семьи, — признался он. — Братья ненавидели меня и лишь обрадовались бы, окажись я при смерти. А отец, напротив, так слепо любил меня, что будто не замечал разногласий в нашей семье. Точнее: он-то и был их причиной. Можно ли назвать это любовью? Или на самом деле отец тоже ненавидел меня?

Фьягар безмолвствовал, но Оллид и не ждал от него ответа. Как вдруг в тишине всё же раздался голос:

— Он не проснётся, да?

Колдун повернул голову и встретился взглядом с Мьярном. Тот сидел под столом, обняв согнутые ноги и положив подбородок на колени. Оллид так устал, что не заметил, когда этот ребёнок прокрался в дом и затаился здесь.

— Гьяра считает, что всё будет хорошо, потому что мама так твердит, — пожаловался Мьярн. — Но я маме не верю. Я слышал, как отец говорил с Туллином. Он сказал ему, что Туллин молодец. Он принёс Фьягара, чтобы мы могли попрощаться с ним. Я сначала не понял, о чём это они. Почему попрощаться? Но теперь понял.

Мьярн выбрался из-под стола и, подойдя к брату, осторожно коснулся его.

— Фьягар умрёт? — спросил он почти шёпотом.

— Я не знаю, — утомлённо отозвался Оллид.

— Я не хочу, чтобы он умирал, — лицо Мьярна покраснело. — Не то чтобы он самый лучший брат… Он может наорать и поколотить. И подзатыльники больно даёт. Но вообще-то он никогда не обижал меня по-настоящему. И даже вырезал для нас с Гьярой корабли из дерева. И учил меня из лука стрелять, — Мьярн топнул ногой и воскликнул: — Без него будет совсем не так!

— Действительно, — согласился Оллид.

Мальчик посмотрел на него с любопытством:

— А почему тебя ненавидели твои братья?

Колдун вздрогнул.

— Ну, — осторожно начал он, — я был младший в семье. Как и ты…

— Дай угадаю, — предложил Мьярн. — Ты подбрасывал братьям клопов в кашу?

— Можно и так сказать…

— Я тоже это делал, — признался мальчик. — Вот тогда-то Фьягар меня чуть и не убил. Он заставил меня самого сожрать нескольких клопов. Даже без каши! — Мьярн с отвращением высунул язык. Но затем посерьёзнел: — Но вообще-то мне надо идти. Я, кажется, сказал что-то не то… этому твоему Гьяцу. Не хочу, чтобы он дулся — я ведь случайно… — тут Мьярн понял, что опять сказал что-то не то, ведь Оллид велел не обижать своего слугу. — Ох… Надеюсь, ты не убьёшь меня за это, — испуганно добавил мальчик.

— Не убью. Но его зовут Гиацу, — поправил колдун.

— Ну я же так и сказал! — возразил Мьярн и поскорее выбежал из дома — вдруг Оллид передумает и всё-таки накажет его.

Колдун вздохнул: каждый хотел поговорить, успокоиться, получить надежду. Прямо как в старые времена, когда Рован ещё не прознал о том, как можно забрать колдовскую силу. Даже плащ едва спасал от этого внимания. Хорошо хотя бы остальные деревенские жители по-прежнему не замечали Оллида. Но хозяевам дома он с самого начала позволил видеть себя, и теперь уже будет очень сложно заставить их забыть. Наверное, и Мевида такого бы не сумела.

Колдун посмотрел в окно: уж третий день подходил к концу, и солнце вновь заливало закатным мёдом поле и лес. Смутная тревога вдруг кольнула сердце: словно незримая опасность повернула вспять. Неужели одноглазый воин вновь напал на след? Но как? Оллид поднялся и, минуя сени, подошёл к открытой двери и вдохнул густой вечерний воздух. Нет, беда ещё далеко… Однако медлить не стоит: если Фьягар так и не поправится, придётся оставить его и ехать.

Колдун чувствовал, что сделал уже всё, что мог. Он залатал раны и остановил кровь. Собрал обратно раздробленные кости и почти закончил выправлять их: если больной не будет резко двигаться, то рёбра срастутся сами. Да и о каких резких движениях речь? Оллид даже не видел Фьягара в сознании и считал, что тот уже никогда не откроет глаза. И всё же что-то заставляло колдуна бороться. Он и раньше боролся за каждую жизнь, но сейчас ему хотелось не просто спасти этого юношу. Он желал помочь целой семье, частью которой был Фьягар. Семье, которая и раздражала, и одновременно нравилась Оллиду. Семье, которую, наверное, хотел бы он сам.

Ночью колдун собирался продолжить лечение, но от усталости просто задремал, сидя возле больного. Снилось Оллиду, что вновь идёт он по залитому закатным солнцем полю, усеянному трупами. И, как и семьсот зим назад, не может никому помочь: чужие жизни утекают сквозь пальцы. И вот колдун видит вкопанные в землю колья и обезглавленные тела, нанизанные на них. Он подходит ближе и разгоняет жадных до падали птиц. Те взлетают, чёрной тучей устремляясь в золотое небо, и обнажается тело убитого Яргана. Оллид смотрит на него с удивлением: брат совсем не похож на себя. У него единственного не отрублена голова, и длинные волосы — рыжие, а не чёрные, — спадают до самого пояса. Колдун вглядывается в незнакомое лицо, усыпанное веснушками, и хмурится. Сквозь разорванную тусарскую одежду виднеется исполосованная медвежьими когтями грудь, которая всё ещё вздымается. Оллид замирает в ужасе, не зная, что делать. И просыпается.

Фьягар недвижимо лежит вдоль стены. Не висит на нём окровавленная кольчуга, не болтается позади синий плащ с вышитым белым лосем. Фьягар, пожалуй, даже не слышал никогда о Тусарском княжестве. Хотя оно и было не так далеко отсюда… И сын Даллиндура, конечно, совсем не похож на Яргана.

Оллид встал и, ступая бесшумно, чтобы не разбудить спящих в доме, вышел на улицу. Свежий ночной воздух остудил его голову. Месяц нынче совсем пропал с небосклона, и над миром повисла тьма, разбавленная лишь тусклым мерцанием звёзд.

— Ярган, Ярган, — проговорил колдун, глядя ввысь. — Сколько зим уже минуло, а я всё таскаю тебя в своём сердце…

Оллиду казалось, что он давно оставил в прошлом обоих братьев. Жил себе и жил, спрятавшись в Диких горах. Лето сменялось зимой, зима сменялась летом, и ничто не беспокоило колдуна: не являлись ему ни кошмары об обезглавленном Яргане, ни мёртвые семанки, размахивающие кочергой… Оллид утомлённо прикрыл глаза и подумал, не пройтись ли по округе, чтобы немного развеяться и позабыть о тяжёлых снах? Но по всему телу разливалась неприятная слабость, и колдун решил вернуться обратно в дом.

Стоило сесть на лавку да опереться о стену, как липкая дремота вновь окутала Оллида. Он сопротивлялся и открывал глаза, но они вскоре сами собой закрывались. Колдун зевнул и потёр лицо. Затем повернулся к Фьягару и обомлел: на лавке, вперив жгучий взгляд в младшего брата, лежал Ярган. Теперь он был именно таким, каким помнил его Оллид: с тёмными волосами, с вечно нахмуренными бровями и гордо вздёрнутым — даже сейчас! — подбородком. Ярган разомкнул узкую полоску губ:

«Пытаешься помочь мне?»

«Пытаюсь», — кивнул Оллид.

Брат прерывисто вздохнул, точно на миг поверил. Захотел поверить… Но в следующее мгновение ненависть вновь заволокла его лицо:

«Да кому нужно твоё благородство? — процедил Ярган. — Перед кем ты теперь выслуживаешься? Отец давно отправился к Халльфре. Просто брось меня, как ты это уже сделал!»

«Я бросил тебя, но я никогда не желал твоей смерти».

Злые огни всё ярче разгорались в глазах брата:

«Ненавижу тебя. Ненавижу! Почему ты… такой?! Почему ты не можешь быть хуже меня? Да я лучше умру, чем приму твою помощь!»

«Ты уже умер», — заметил Оллид.

Он вздрогнул и проснулся. Первым делом колдун скользнул взглядом по лежащему рядом человеку: это был Фьягар. Просто Фьягар, старший сын Даллиндура. Распахнутые ставни поскрипывали от ветра: дни стояли такие жаркие, что Нилльяда не закрывала окна. Ночь снаружи всё тянулась и тянулась, и, казалось, никогда не кончится. Оллид чувствовал, что напряжение уже слишком велико… И в этот миг чьи-то холодные пальцы обхватили его запястье. Колдун едва не подскочил от ужаса и резко повернулся.

На него взирали два распахнутых глаза, принадлежащие, несомненно, Фьягару, а не тому, кто всё чудился вместо него. Юноша хмурился, всматриваясь в незнакомца. Дышал больной тяжело и с присвистом, пальцы были холодны и слабы, но Оллид с удивлением отметил, что смерть отступила, выпустив Фьягара из цепких рук. Тот зашевелил пересохшими губами, словно пытаясь что-то сказать, и колдун тотчас поднёс ему плошку с водой. Юноша напился и хрипло спросил:

— Как тебя зовут?

— Оллид. Оллид, сын Калли.

Фьягар кивнул, прикрывая глаза:

— Похоже, ты спас меня от смерти, Оллид, сын Калли… Я этого не забуду.

И, едва договорив, он вновь провалился в сон. Колдун положил руку ему на грудь и ощутил, как над углями жизни, которые уже почти потухли, появился слабый огонёк. «Кто бы мог подумать… Выкарабкался, — изумился Оллид. — Что ж, госпожа Халльфра… Однажды он всё равно будет твоим. Но придётся теперь подождать».

Колдун лёг на соседнюю лавку, вытянувшись во весь рост. Он даже не стал снимать сапоги: просто накрылся плащом, сомкнул глаза и наконец уснул. И больше не мучили его ни Ярган, ни Виллинар, ни сотни тусарских воинов, погибших за Лисьей Падью — там, где ныне вырос огромный ощрицкий лес.

* * *

Наутро вся деревня уже знала о чуде: Фьягар, сын Даллиндура, пришёл в себя! Люди толпились возле крыльца, заглядывали в окна, желая лицезреть юношу. Любопытная ребятня даже лезла на крышу, да оттуда ничего не было видно, так что с громкими визгами дети вскоре скатывались вниз.

— Никто не верил, а он очнулся!

— Говорят, какой-то лекарь помог.

— Какой ещё лекарь? Наш Друнган уж год как помер…

— Да не Друнган. Говорят, Даллиндур приютил лекаря из Лисьей Пади.

— Да будет врать! Никого я тут не видел!

— Да там он, там. Нилльяда мне сегодня на него показывала.

— И как он выглядел, этот твой лекарь?

— Да я что-то не разглядела.

Оллид тем временем потихоньку вывел Туринара из стойла и стороной обходил дом Даллиндура. Гиацу семенил следом, пробираясь сквозь высокую траву, которую тут, верно, берегли для сена. Они уже спустились с холма, как вдруг сам хозяин окрикнул их:

— Неужто не отпразднуешь с нами? — спросил он, догоняя гостей. — Ведь этот пир будет в твою честь, Оллид, сын Калли.

Колдун обернулся.

— Я и так задержался у тебя. Мне давно пора ехать.

— Жаль слышать. Фьягар был бы рад пообщаться с тобой.

— Он уже поблагодарил меня, этого достаточно, — отмахнулся Оллид. Но лицо его помрачнело: — Только вот что, Даллиндур… Лучше бы ты молчал о том, что тебе помог какой-то лекарь. Дойдут вести до лисьепадского князя, наведается он к тебе и всю душу вытрясет из тебя и твоих сыновей. Зачем тебе лишние беды?

Даллиндур пристально посмотрел на него:

— Так, стало быть, ты всё-таки не простой лекарь? — усмехнулся он и тотчас поднял руку, останавливая открывшего рот Оллида: — Не надо, не возражай мне. Я ведь не слепой и не дурак. Да и сыновья мои тоже. А Нилльяде я велю не болтать впредь. Что бы ни связывало тебя с лисьепадским князем, это ваши с ним дела. А мы у тебя в долгу, — с этими словами он протянул Оллиду мешочек. — Возьми. Деньги в дороге лишними не бывают. Слуга твой растёт, может, ещё одёжа понадобится.

Оллид не стал отказываться и повязал мешочек к поясу. Тут вдруг с холма кубарем скатился рыжий мальчишка.

— Успел! — выкрикнул он, задыхаясь. — Стойте…

Мьярн добежал до путников и сам какое-то время стоял, пытаясь отдышаться. Затем он протянул Гиацу деревянный корабль, который до того крепко прижимал к груди. Это оказался один из тех кораблей, что ребята недавно пускали по реке.

— Будет твой, — решительно сообщил Мьярн, и лицо его залило краской. — Мне Фьягар теперь новых сделает. Ну, всё! Пока! — и, покраснев ещё сильнее, он развернулся и побежал обратно.

Гиацу ошарашенно смотрел на корабль: он и мечтать не мог о таком подарке! Все его игрушки сгорели на родине, так далеко отсюда, что и за целую жизнь теперь не добраться. Даллиндур улыбнулся и довольно пригладил бороду:

— Это мой Фьягар вырезал, — пояснил он с гордостью. — Я как-то брал его с собой в Тюлень-град. Он там насмотрелся всякого и с тех пор вот такие кораблики мастерит. А Нилльяда им паруса шьёт.

— Ну что ж, благодарим за подарки! — воскликнул Оллид.

Он вскочил на коня, подхватил остолбеневшего Гиацу под мышки и усадил перед собой. Семанин наконец очнулся и выпалил по-алльдски:

— Спасибо!

Даллиндур махнул рукой на прощание. И Туринар понёс седоков прочь от шумной деревни Илльгирки — в тень густых прохладных лесов и туманных топей.

Ч1. Глава 9. Улль с Гиблых болот

Лес плыл сплошным пёстро-зелёным облаком, и Гиацу даже не успевал рассмотреть его. Как и всегда, не вилась под копытами коня никакая тропа — Оллид старательно избегал возможных встреч с людьми. Да и ни один человек, будь он в здравом уме, не рискнул бы пробираться столь гиблой дорогой. Заросли кругом с каждым днём становились всё плотнее и жёстче. И если Туринар и выбегал на открытые пространства, то они оказывались заболоченными низинами, в которых колыхался беспокойный туман. Поначалу низин было немного, но вскоре Гиацу обнаружил, что твёрдая почва совсем сменилась болотами.

Путники провели в дороге уже много дней. Луна в небе всё наливалась и наливалась — вот-вот округлятся её бока. Спали мало, и в основном — днём. В тёмное же время колдун гнал скакуна сквозь непроглядный мрак: как Туринар разбирал, куда ехать, для Гиацу оставалось загадкой. Небо то и дело застилали облака, звёзды — и те появлялись не всякий раз. Конь долго бежал на запад, огибая болота да углубляясь во всё более дикие и безлюдные дебри. Затем Оллид повернул на север, и шаг Туринара стал медленнее и осторожнее: наступишь не туда и увязнешь по самое брюхо.

Колдун давно не бывал в этих местах, но изменились они с тех пор мало: разве что туман, круживший по болотам, сделался гуще да темнее. Он тянулся с востока, где в самом сердце Гиблой трясины, подобно пауку в ожидании добычи, сидела в своём доме Инганда. Оллиду она не нравилась, и он старался обойти её владения стороной. Лучше было бы добираться до Диких гор через болота в землях лайя, но неизвестный преследователь спутал все замыслы.

Оллида с Ингандой сейчас разделяло много дней пути, но он всё равно ощущал её незримое присутствие во всём: в тихом, вкрадчивом ветерке, цеплявшемся за плащ; в холодной, колкой мороси, порой сыпавшей из нависших над болотом облаков; и даже в воде, дрожащей под копытами коня. Эта колдунья была старше Оллида на несколько сотен зим. Когда он родился, она уже жила на болотах. Говорили, будто она никогда не покидала их и сама подобна гиблой топи.

Большинство колдунов избирали путь лекарей. Некоторые, как Инг Серебряный или мать Оллида, помогали советами князьям, боролись с засухами, неурожаями и наводнениями. Иные бродили по земле, накапливая знания да пытаясь проникнуть в тайны мира, — когда-то и Оллид был в их числе. Инганда же сидела в своём ветхом доме и вместо знаний собирала утопленников. Как и другие колдуны, она избегала убийств. Но болото прекрасно справлялось с этим вместо неё, и оборвавшиеся жизни служили Инганде своего рода защитой. Она окружала себя ими, и они становились её войском, манившим в пучину каждого прохожего, будь то простой охотник или князь с верной дружиной. Оллид считал, что рано или поздно старая колдунья пожалеет об этом. Но шли года, зима сменялась новой зимой, а Инганда всё так же здравствовала, и люди всё так же пропадали на её болотах.

Этой ночью Оллид не стал гнать Туринара вперёд, а остановился на ночёвку. Топи кругом были слишком глубоки и опасны, чтобы так же легко ехать по ним во тьме. Густели сизые сумерки: казалось, они плотным кольцом окружают незадачливых путников, и даже бравый конь, никогда ничего не боявшийся, недовольно мотал головой, отгоняя липкий мрак.

Ночь выдалась особенно зябкая, и хотя ужин сегодня готовить не требовалось, Оллид решил, что костёр не помешает. В этой части болота оказалось много деревьев — в основном старых, поваленных, обвитых другими растениями и покрытых плотной бронёй из мха и лишайника. Ветви легко сами отваливались от мёртвых стволов: колдуну даже не пришлось собирать дрова. Он лишь поднял ветер, который одним сильным порывом наломал целую кучу хвороста и бросил её прямо к ногам Оллида.

— Почему ты всегда так не делаешь, господин? — удивился Гиацу. Он вынул несколько веток из своих волос и кинул в общую кучу. — Будь я колдуном, я бы только так и собирал дрова!

— Скажи это по-алльдски, — попросил Оллид.

Гиацу насупился. Он уже неплохо понимал местный язык: господин постоянно учил его в дороге и рассказывал длинные истории, заставляя повторять их. Но говорил семанин всё равно с трудом.

— Ну же! — поторопил колдун. — Не будешь пробовать, никогда не освоишь алльдский.

— Почему ты делать… — медленно начал Гиацу.

Оллид молча отобрал часть веток про запас, а из другой части сложил небольшой костёр. Велел дровам просохнуть, и тёмный дым с шипением поднялся над ними, сливаясь с подступающими сумерками. Затем колдун махнул рукой:

— Гори! — приказал он.

Тотчас вспыхнуло пламя, озарив тёплым сиянием маленький клочок земли посреди болота. Высоко взметнулись красновато-рыжие языки огня, отражаясь в тёмной глади воды. Но вскоре они присмирели и спокойно затанцевали по сложенным веткам.

— Почему ты не делать… — снова попытался Гиацу.

Оллид достал котелок и, зачерпнув грязной воды, поставил его в алое сердце пламени, а сам уселся рядом на ткань для навеса и поглядел на семанина.

— Почему ты не делать всегда? — спросил наконец тот.

— Хорошо, — похвалил Оллид и медленно произнёс полностью: — «Почему ты не делаешь так всегда?» — и сам себе ответил на алльдском: — Я и воду подогреть могу без огня. Но мне нравится заниматься обыденными вещами. Я люблю смотреть, как горят дрова, как медленно закипает вода в котелке. Когда живёшь семьсот зим, торопиться некуда. Хочется наслаждаться каждым мгновением. Почему бы не подождать, пока вода закипит? И не собрать дрова самому? А заодно и размяться.

Гиацу озадаченно молчал: так много слов на чужом языке! Даже прозвучали вопросы. Надо ли на них отвечать? Семанин подставил руки теплу костра, желая согреться и потянуть время. Оллид усмехнулся:

— Кроме того, если часто тратить силы по мелочи, их может не хватить на что-то важное. Например, на то, чтобы кого-то вылечить.

— О! — кивнул Гиацу: на сей раз он понял всё сказанное.

— А ещё, — продолжил Оллид, — я не люблю без веского повода повелевать миром вокруг. Иначе мир рано или поздно взбунтуется против такой власти. Как тот лес, в котором мы были…

Сумерки обступали клочок земли, на котором ярко полыхал костёр. И плавала вокруг тишина: смолкли даже лягушки и комары, до того беспрестанно кружившие над ухом. Какое-то время Гиацу ещё слышал птицу, кричавшую вдали протяжно и тоскливо, но теперь оборвался и её голос. Даже ветер — и тот затаился. Мальчик поёжился и подвинулся ближе к господину.

Вода стала закипать, и Оллид выудил из-за пазухи маленький мешочек с растёртыми лекарственными травами и ссыпал немного в котёл. Эти травы способны даже из опасной болотной жижи сделать пригодную для питья — нужно лишь хорошенько поварить их. Здесь, к западу от Гиблой трясины, негде отыскать родники или чистые ручейки. Да и живность вся прячется. Так что, окажись на месте Оллида обычный путник, без запасов питья и пищи, он бы долго не протянул.

Еда, которую собрала в дорогу Нилльяда, уже давно кончилась, и колдун снова принялся за охоту. Вчера ему удалось наловить достаточно дичи, и теперь оставалось лишь разогреть приготовленный заранее ужин. Оллид развернул пропитавшиеся жиром листья, нанизал мясо на ветку и передал Гиацу.

— А русалки тут есть? — спросил мальчик, вновь переходя на родной язык. — Наверняка на болотах многие тонут.

Оллид покачал головой:

— Болото — не то же самое, что река. Здесь всё иначе…

В этот миг за их спинами раздался громкий всплеск, и Гиацу едва не выронил свою ветку. Он вскочил и обернулся, но лишь сумерки колыхались перед ним. Если кто и всплывал, так, верно, уже нырнул обратно, и только отблески костра блестели на влажных круглых листьях кувшинок. Оллид остался сидеть, но лицо его помрачнело.

— Гиацу, мне надо кое-что пояснить тебе, — проговорил он тихо. — На этих болотах живёт колдунья…

— Колдунья?! — выпалил семанин. — Как и ты?

— Как и я… — неохотно согласился Оллид. — Её дом окружает гиблая трясина, и каждый год здесь пропадают люди. Она… собирает их. Бывало, даже целые войска уходили под воду.

Оллид протянул к костру свою ветку с мясом:

— Когда человек умирает, дух его отправляется к Халльфре, пировать с предками да вспоминать былые годы. А тело остаётся. Говорят, если сжечь тело, то дух быстрее найдёт посмертные чертоги. Если же не сжигать, дух будет долго скитаться по земле, — Оллид задумчиво крутил ветку, и в глазах его плясало красноватое пламя. — Но утонувшие в болоте не разлагаются. Ни звери, ни люди. Они лишь сереют, и то не сразу…

— Ты видел? — прошептал мальчик.

Он совсем забыл про своё мясо, и его палочка опустилась слишком низко.

— Твоя еда сейчас сгорит, — предупредил Оллид и продолжил: — Да, видел. Я пытался понять, что происходит с этими людьми.

— Ты прям… трогал их?

— Ну… да. Однажды мне удалось выловить утонувшего воина, — признался колдун. — В народе говорят, будто души таких утопленников вовсе не достигают чертогов Халльфры, а всё блуждают и блуждают по болотам.

Гиацу смотрел на него совершенно круглыми глазами:

— И как тебе было не страшно?

Оллид хотел ответить, но его вдруг прервал детский плач, донёсшийся из тьмы. Колдун поглядел на слугу и заговорил громче:

— Но то, что обитает на болотах, — это не потерявшиеся души, которые не могут отыскать дорогу в обитель предков. Это нечто иное.

— И что это? — спросил Гиацу, едва шевеля губами.

— Некая остаточная жизнь, — пояснил Оллид. — Страхи, переживания, страдания, желания, которые человек копил в себе много лет. На болоте они воплощаются в бестелесную оболочку, напоминающую человека при жизни, и могут даже говорить его голосом. Они жалуются и плачут, заманивая других в ту же ловушку, куда угодили сами.

Гиацу в ужасе придвинулся вплотную к господину. Тот что-то сказал, но от страха мальчик не сразу разобрал, что именно.

— Я говорю тебе это не для того, чтобы запугать, — терпеливо повторил Оллид. — Мне нужно, чтобы ты уяснил: те, кого ты повстречаешь здесь, не смогут ничего с тобой сделать. Эти люди уже не живые. Они не тронут тебя. Но попытаются уговорами и угрозами заманить в трясину. Не отходи от меня, ты понял?

Гиацу неуверенно кивнул, оглядываясь. Оллид развернул его к себе и ещё раз спросил:

— Ты понял, Гиацу? Не отходи от меня. Что бы ты ни услышал.

— Я понял, — хрипло отозвался мальчик. — Не отходить!

— Хорошо, — колдун отпустил его и подбросил в костёр ещё веток. — Пока пламя горит ярко, к нам никто не приблизится. Тёплый свет солнца или огня отпугивает призраков. Но они станут бродить рядом.

— А много их? — Гиацу тщетно пытался унять дрожь.

— Не знаю. Обычно это те, кто утонул неподалёку, — Оллид, словно ничего не происходило, принялся спокойно есть. — Этим болото и отличается от реки. Утонувшие в реке уплывают далеко по течению, но в болоте нет движения, и оно неохотно расстаётся с тем, что попало в него. Говорят, даже алльдский бог Мьягрун, ведающий всеми водами на земле, не захаживает на болота, и слуг его здесь тоже не встретишь.

Оллид указал веткой на тёмную топь:

— На болоте стоячая вода, и свойства у неё такие, что утонувшие не разлагаются многие сотни зим. Тот человек, которого мне удалось однажды достать, был в облачении тусарского воина. Его княжество погибло почти семьсот зим назад, и никто с тех пор не носит подобную одежду.

У Гиацу кусок в горло не лез, но он заставил себя жевать.

— А зачем ты вообще… — начал он, да новый всплеск неподалёку прервал его. Гиацу сжал в руке палку с мясом, готовясь обороняться, если придётся. Но всё стихло, и тогда мальчик продолжил, не переставая напряжённо вглядываться во мглу: — Зачем ты вообще ковырялся в болоте и доставал утопленников?

Колдун доел мясо и, выудив из костра котелок, налил питьё себе и Гиацу.

— Были времена, когда я путешествовал. Посещал Таунх-земли, Крылья Дракона, где живут лайя. Там много холмов и трясин. Издревле лайя хоронили своих мертвецов в болоте, потому что верили, что таким образом те обретут бессмертие. Тело ведь сохраняется. И порой по ночам рядом с ним можно увидеть нечто очень похожее на самого человека. Тот самый призрак остаточной жизни. Сгусток из страхов, переживаний, желаний, которые принимают вид человека, но на деле — лишь туман. Однако лайя полагали, что это душа, и безуспешно пытались вернуть её в тело.

— А почему ты интересовался бессмертием? — озадаченно спросил Гиацу. — Ты ведь и так бессмертен.

Он глотнул из своей деревянной плошки и резко закашлялся:

— Гадость какая! Горько!

Оллид развёл руками:

— Ничего другого нет. Пить из болота без этих трав нельзя, так что терпи, — он спокойно допил свой отвар и зачерпнул из котла ещё. — Я не бессмертен, Гиацу. Однажды и моя жизнь подойдёт к концу. Просто по человеческим меркам это будет очень нескоро. Но дело не во мне. Я хотел знать, можно ли продлевать чужие жизни.

Снова раздался плач, на сей раз громче и ближе. Плакал ребёнок, и, казалось, он направлялся прямо к костру. Гиацу даже различил шлёпающие звуки, будто некто шагал по лужам. Но кругом расстилалось болото, и по нему нельзя было идти так легко. Семанин почувствовал, что опять дрожит, и сжал миску, едва не выплеснув на себя горячий отвар. Но тут плач стих и шаги прекратились. Совсем рядом пискнул испуганный голос:

— Помогите! — взмолился он.

Оллид положил руку на плечо Гиацу и тихо напомнил:

— Не отходи от меня.

Но голос настаивал:

— Помогите же, умоляю! Я провалился.

Свет костра не доставал далеко, и за его пределами лишь смутно угадывались какие-то движения. Отчаяние наполнило голос:

— Пожалуйста, протяните хотя бы палку! Я же утону! Я тут, совсем рядом!

Нет, не так себе всё представлял Гиацу, когда господин рассказывал о призраках. Этот призрак ощущался настолько живым, что семанин с трудом боролся с желанием броситься к утопающему. Казалось, в трясине действительно увяз живой ребёнок. А тот, словно ощущая сомнения Гиацу, пронзительно завопил:

— Прошу вас! — и добавил обиженно: — Я же не какой-то местный дух. Я просто заблудился, а потом увидел ваш костёр и пошёл на свет. Люди вы или кто?!

Оллид молчал, по-прежнему крепко удерживая Гиацу за плечо. Свободной рукой колдун подкинул веток в огонь. Увядающее пламя на миг поднялось выше, и в свете его семанин успел разглядеть испуганные детские глаза да спутанные волосы вокруг худого лица. Сердце Гиацу застучало сильнее: а вдруг это всё же настоящий мальчик? Он ведь умрёт, если они не помогут ему!

— Господин!.. — взмолился Гиацу.

— Не верь ему, — резко сказал колдун по-семански. — Он давно умер. Закрой уши, если тебе тяжело.

— Какой ты жестокий! — захныкал ребёнок, даже не заметив, что понял чужой для себя язык. — Ничего я не умер… Но теперь, видно, точно умру, — он замолчал, и послышались шлепки и кряхтение, словно мальчик пытался выбраться сам. Затем раздалось бормотание: — Только увяз сильнее…

Гиацу напряжённо глядел туда, откуда шёл голос. Пламя костра чуть присмирело, и семанин различил слабое сияние, исходившее от незнакомого мальчика. Оно казалось очень похожим на лунный свет. Нет, живые люди так не светятся. Гиацу тряхнул головой и сел ровнее: жалость перестала терзать его сердце. Призрак, похоже, понял, что ни один из путников не полезет в трясину спасать его, и угрожающе, совсем не по-детски, произнёс:

— Вот вы какие…

Костёр тускнел, а сияние болотного призрака делалось ярче. Уже хорошо было видно его недовольно сжатые губы, нахмуренные брови и отросшие до плеч волосы. Мальчик легко сам вылез из болота и встал на тёмную гладь. Он казался мокрым — одежда складками облепила его тело, но вода не стекала с него, как могла бы стекать с живого человека, только что выбравшегося на сушу. Мальчик медленно приближался к костру, но Оллид подбросил ещё веток, и пламя разгорелось сильнее. Призрак остановился, и его сияние померкло. На полупрозрачном лице проступила злоба. Он склонил голову набок и хищно оскалился, обращаясь к Оллиду:

— Думаешь, я обычный призрак?

И неожиданно устремился к коню, намереваясь вцепиться тому в шею. Но Туринар отступил на шаг, поднял голову и фыркнул с такой силой, что призрак с криком отлетел прочь. Гиацу на миг почудилось, будто из лошадиных ноздрей вырвалось вовсе не дыхание, а настоящая мгла, ударившая по мальчишке. Тот перекувыркнулся несколько раз, но быстро вскочил, срывая с лица прилипший лист кувшинки. И с изумлением воззрился на Туринара, стоявшего невозмутимо и гордо:

— Да у тебя необычная лошадка… Как ты заставил его служить себе?

Оллид не спешил с ответом, но на ноги поднялся: чутьё подсказывало ему, что перед ним в самом деле не простой призрак. Мальчишка был способен делать выводы и действовать, исходя из них. Он задавал вопросы и догадывался о сути вещей. Призраки не умеют ничего подобного: все они — лишь бледные отражения души. Но что же тогда он такое?

Мальчик вдруг топнул ногой по болоту и поднял огромную волну. Он направил её на клочок земли, где стояли путники, грозя смыть их прочь. Но колдун вскинул вверх обе руки и крикнул, вынуждая воду повиноваться:

— Отступи!

Волна нехотя опала, но растревоженное болото закачалось вокруг маленького островка. Заходили ходуном листья кувшинок, налетел ветер, и бешено заплясал огонь. Мальчик-призрак рассмеялся:

— Так ты колдун! — он посмотрел на Гиацу: — А это кто? Твой сын? Хотя нет, не похож…

Оллид молчал. Призрак шагнул на кочку и, усевшись на ней, поинтересовался:

— Ты же знаешь, чьи это владения, господин колдун?

— Знаю, — наконец ответил Оллид. — Инганды.

— Ты с ней не в ладах? Почему проходишь мимо? Мевида всегда заглядывает в гости.

— Я спешу.

— Спешишь, значит… — с сожалением протянул мальчик. — А как тебя зовут?

— Оллид.

— Оллид? — переспросил призрак и повторил уже тише: — Оллид… Оллид… Не припомню, чтобы она называла твоё имя. Должно быть, ты ей не враг.

— А ты ей кто?

— Я-то? — мальчик откинул с лица спутанные волосы. — Я — её сын.

Оллид потрясённо уставился на него. Так вот оно что! Тогда ясно, почему мальчишка такой сильный — ведь он призрак колдуна! Да только откуда он вообще взялся? И как вышло, что он увяз в этом болоте после смерти? Мальчик усмехнулся. Наклонившись, он опустил руку в воду и принялся задумчиво чертить пальцами по её поверхности, словно игрался.

— А что ты так удивляешься? — спросил он.

— Не знал, что у Инганды был сын.

Призрак пожал плечами:

— Как видишь, я давно утонул. Так что теперь всё, что я могу, — это заманивать путников в трясину.

— Зачем тебе это?

— Мама велит. Она говорит, что не может никого убивать сама, и я должен помочь ей. Я сильнее и умнее прочих призраков, которые бродят на болотах. Ты и сам это видишь. Во мне даже осталось немного колдовства.

Мальчишка хитро улыбнулся:

— Колдунов мама наказала не трогать. Но вот этот, — призрак кивнул на Гиацу, — не колдун…

И тут он резко вырвал руку из воды, будто ухватил что-то. Незримая сила повалила Гиацу на землю и стремительно потащила в болото. Оллид даже не успел удержать слугу: лишь увидел, как длинные тонкие водоросли обвили семанина за лодыжки и повлекли за собой. Гиацу в ужасе уцепился руками за землю, но бессильно прочесал её пальцами. Ещё миг, и трясина сыто забулькала, проглотив его.

Оллид прикрыл глаза, пытаясь обрести спокойствие и власть над окружавшей его топью. «Потерпи, Гиацу. Сейчас я тебя вытащу. Сейчас», — повторял он. Болото вздыбилось, но тут же утомлённо опало, а призрак рассмеялся:

— Не получится! Хоть я и умер, но это болото всегда подчинялось мне. А ты всего лишь пришлый колдун! Теперь мальчик мой.

«Ну нет!» Глаза Оллида сверкнули зелёным пламенем, и он поднял руки, призывая ветер. Тот мгновенно откликнулся и закружил вокруг колдуна, становясь сильнее и яростнее. Туринар отступил подальше. Даже облака — и те поспешно разошлись, обнажив бледный лик луны. В воздух взлетел котелок, расплёскивая уже остывший травяной отвар, поднялась деревянная миска Гиацу и питьевой рог Оллида, завращались дрова, отложенные на потом. От земли оторвался даже костёр, не переставая бешено полыхать.

— Уйди! — выкрикнул Оллид, и буря обрушилась на остолбеневшего призрака.

Глаза того расширились от ужаса. Он завопил, прикрывая голову худенькими руками:

— Не надо!

И тут же закружился в мощном вихре, который понёс его прочь. Избавившись от мальчишки, колдун гневно топнул и приказал болоту:

— Поднимись!

Болото протяжно завыло, словно не желало подчиняться.

— Поднимись, я сказал! — заорал Оллид.

Недовольно булькая, над поверхностью вздыбился большой пузырь, в центре которого показался Гиацу. Глаза его были закрыты: семанин уже наглотался воды и потерял сознание. Колдун ухватил слугу за шиворот и выдернул из объятий трясины. Та раздражённо чавкнула, но всё же отпустила добычу.

Положив Гиацу на землю, Оллид упёрся ладонью ему в грудь и велел болотной воде покинуть маленькое тело. Сердце колдуна билось быстро-быстро, руки дрожали, но грязная жижа послушно вытекала вон изо рта семанина. Прошло несколько ужасно долгих мгновений, и Гиацу наконец закашлялся и открыл глаза. Оллид прерывисто вздохнул, испытывая небывалое облегчение.

— Господин, — первым делом выпалил Гиацу, — я не отходил от тебя! Я не знаю, как это вышло!

— Ты ни в чём не виноват, — заверил колдун.

Взгляд Оллида искрился от радости, и мальчику показалось, что господин сейчас рассмеётся и обнимет его. Но тут вновь раздался голос призрака:

— Он ведь тебе даже не сын. Почему ты не бросил его?

— Не имеет значения, кто он мне, — отрезал колдун, вставая. — Я хочу, чтобы он жил. Этого достаточно.

Призрак нахмурился и собрался было присесть на кочку по соседству, да заметил, что Оллид опять поднимает ветер, и испуганно застыл. Но колдун лишь собрал хвороста, чтобы разжечь новый огонь и усадить перед ним промокшего Гиацу.

Семанина колотило — от холода и ужаса. Руки и ноги не слушались. Оллид помог ему раздеться и закутал в свой плащ. Затем воткнул в землю возле костра две большие палки, на которые развесил мокрую одежду мальчика. Призрак молча наблюдал за его действиями. В конце концов он решил, что опасности они не представляют, и уселся поблизости, обняв руками согнутые ноги. Всё его тело ярко сияло от лившегося с неба лунного света, но лицо, напротив, потемнело.

— Мама не стала меня вытаскивать, — поделился он.

— Что?

— Когда я провалился в болото, — пояснил мальчишка. — Она не стала… Ей даже никто не мешал, как я — тебе. Она сказала, что принесёт верёвку — вытянуть меня. И ушла. А когда вернулась, я уже захлебнулся.

Он вдруг всхлипнул, совсем как живой ребёнок. Оллид повернулся и с удивлением заметил, что призрак плачет, и серебристые слёзы катятся по его бледным щекам:

— Меня засасывало всё ниже и ниже, а она всё не возвращалась и не возвращалась. Я кричал… Я звал её. Пытался выбраться сам, но только увяз сильнее. Трясина сдавила мне грудь, стало трудно дышать. А она… Она всё не приходила! — выкрикнул он, вытирая щёки ладошками.

Болото вокруг задрожало и издало звук, похожий на стон.

— Утихни! — недовольно бросил ему мальчик и продолжил, глядя в сторону: — Когда я умер, я будто поднялся надо всем миром сразу. Я видел всё. Вообще всё! И я видел дом, где мы с ней жили. Она была там, но вовсе не искала верёвку, чтобы вытащить меня… Она лежала в постели, — голос мальчика дрогнул и сорвался. — Просто лежала в постели… Пока я умирал.

Призрак поднял заплаканные глаза на Оллида и тихо добавил:

— Это последнее, что я помню. А потом меня разорвало, и я стал таким, — он показал на себя руками. — И мне всё время кажется, что я потерял не только тело, но и душу. Будто я теперь — лишь кусок себя прошлого. Я думал, что чем-то рассердил её, и она оставила меня в трясине. Радовался, что жив хотя бы так. И что стал нужен ей таким. Я даже боялся, что она отберёт у меня и это… Она велела мне топить всех, кто проходит через её болота. И я топил. Я заводил людей в трясину, лишь бы она похвалила меня. Но я же видел этих людей, я видел, как они пытались помочь друг другу… Ты вовсе не первый! И никто не бегал за верёвками. Никто не лежал в ожидании. А она… Она ведь колдунья, как ты, — губы мальчика задрожали, и слёзы вновь покатились по щекам: — Она могла спасти меня сразу. Просто поднять воду и вытащить. Как ты! Как ты…

Страшная правда навалилась на маленького призрака, и, не выдержав, он закрыл лицо руками и горько зарыдал. Болото подхватило его голос и эхом разнесло вокруг: казалось, в ночи заплакал не один мальчик, а целая сотня. Дрожала поверхность воды, и крупная рябь бежала сквозь отражавшуюся в ней луну. Со всех концов сползалась тина, заволакивая трясину. Тонкие длинные водоросли вились вокруг кочек, скользили по воде прямо к призраку и собирались у его ног, подобно клубку змей.

Гиацу потрясённо смотрел на светящегося мальчишку. Семанин понял почти всё сказанное, но надеялся, что понял неправильно. Неужели существуют матери, которые могут бросить своего ребёнка умирать в болоте?! Это просто не укладывалось в голове. И хотя только что мальчишка пытался утопить Гиацу, но теперь он вызывал у него скорее жалость, нежели страх или злость.

Оллид же молча стоял рядом. Лицо его помрачнело: он сразу догадался, что здесь произошло. Похоже, Инганда желала вернуть свою колдовскую силу, переходившую к сыну, и спихнула мальчика в трясину. Или он «удачно» оступился сам, а мать просто не стала мешать и ушла дожидаться его смерти. Ведь если ребёнок колдуна умирает, сила возвращается к родителю.

Мальчишка покосился на водоросли у своих ног и рассерженно выкрикнул:

— Подите прочь! Не надо меня утешать! — и те мгновенно нырнули под воду.

Он вытер слёзы и, ткнув пальцем в Гиацу, хмуро спросил у Оллида:

— Зачем он тебе живой?

Оллид изумлённо поднял брови.

— Если бы он стал как я, было бы удобнее, — пояснил призрак. — Меня не надо кормить, мне не бывает холодно и больно. И вообще никаких забот. Мама говорит: ей так больше нравится, чем когда я был живой… как этот, — он кивнул на семанина.

Оллид поправил ткань для навеса, чудом не унесённую недавней бурей, и сел на неё, скрестив ноги. Перед ним тепло полыхал костёр. Красноватый свет сновал по лицу и одежде колдуна, нырял в его растрепавшуюся чёрную косу и оттуда стремительно перебегал на Гиацу, который пытался согреться, кутаясь в зелёный плащ. Два костра поменьше горели и в задумчивых глазах Оллида. Он подпёр рукой подбородок и спросил у бледного мальчишки:

— Разве ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает?

Призрак хотел возразить, но передумал и поджал губы.

— Ты же сам сказал, что потерял и тело, и душу, — продолжал колдун. — Что же в этом хорошего? И… удобного?

— Но мама говорит…

— Тебе самому, — перебил Оллид, — нравится?

Слёзы вновь покатились по щекам призрака.

— Видимо, нет, — подытожил колдун.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь смотрел на меня так же, как ты смотришь на него, — признался мальчишка, переводя завистливый взгляд с Оллида на Гиацу. — Я хочу, чтобы мама так на меня смотрела. Но она не смотрит! Почему она не смотрит?! Почему она не достала меня из трясины? Она же легко могла!

Оллид пристально поглядел на призрака и промолвил:

— Ты ведь сам знаешь почему.

Мальчишка отвернулся. Он больше не всхлипывал, и горькие слёзы высохли в его глазах. Он решительно поднялся и махнул рукой, приказывая болоту:

— Отдай ему! — и болото послушно выплюнуло прямо в Оллида котелок, миску и рог, унесённые недавним ветром.

Колдун ловко поймал посуду и, отряхнув от воды, убрал в дорожный мешок. Призрак же впервые обратился к Гиацу:

— Ты уже согрелся?

— Я… э-ээ…

— Вот мямля, — нетерпеливо бросил мальчишка и повернулся к Оллиду: — Ты сказал, что спешишь. Я помогу вам быстро покинуть болота — уже к утру вы выйдете к твёрдой земле. Но взамен окажи мне услугу.

— Какую же?

— Я хочу отомстить ей.

Колдун покачал головой:

— Как бы я ни относился к Инганде и её поступкам, я не стану помогать мстить.

— Я рад это слышать, — вдруг улыбнулся призрак. — Я проверял тебя и хотел убедиться, что ты не сделаешь ей зла после моей истории. Ну что, пошли?

Во взгляде Оллида мелькнуло сомнение. Ему не требовалась помощь. Хоть колдун и не слишком хорошо знал здешние места, но примерно дорогу помнил. А случись ему или Гиацу оступиться, так вылезти будет нетрудно: болото неохотно, но всё же подчинялось. Однако призрак и в самом деле мог провести кратчайшей дорогой — ведь топь была его домом. Но зачем ему это? Не очередная ли это уловка, чтобы избавиться от путников?

— Зачем тебе помогать нам?

— Без причины, — рассмеялся мальчишка. — Потому что я сам так хочу. Я столько зим ради неё заводил людей в трясину… Теперь я хочу кого-нибудь вывести отсюда. Пусть это будешь ты и этот твой… Да кто он тебе?

— Слуга.

Лицо призрака вытянулось от удивления:

— Слуга?! Ты так печёшься о каком-то слуге?! — но тотчас он сник и признался: — Вот я делаю то, что мне не хочется, но она всё равно не любит меня. И ведь я не какой-то там слуга! Я её сын!

Произнеся это, мальчишка прикусил губу. Он закрыл глаза и простоял так какое-то время, легонько покачиваясь, подобно листу на ветру. Казалось, он прислушивается. Со всех сторон к нему полз туман, скрывая от посторонних глаз. Гиацу на миг почудилось, будто призрак и вовсе исчез в сгустившемся мареве.

Оллид же задумчиво глядел на танцующее пламя костра, размышляя, стоит ли идти. Возможность быстро выбраться из болот да продолжить путь на север очень привлекала его. Но перед ним всё-таки сын Инганды. Да, тот давно уже понял, что мать намеренно от него избавилась, и сегодня лишь снова получил подтверждение этому. Но не просто же так он убеждал себя в обратном столько зим… Возможно, и теперь мальчишка опять закроет на всё глаза и сделает то, что велит ему мать: утопит незваных гостей. И всё же чутьё подсказывало Оллиду, что нынче ночью надежда призрака действительно иссякла.

Гиацу повернулся к господину и шёпотом спросил:

— А что такое «вотмямля»?

Но ответить колдун не успел: туман расступился, и призрак, распахнув глаза, весело сообщил:

— Мама спит! Так что она не заметит, как я безобразничаю, — он нетерпеливо хлопнул в ладоши: — Ну же, собирайтесь! Живее! Я поведу: мне известна здесь каждая кочка.

* * *

Тьма утекала с небес, и постепенно бледнела луна. Пропадали серебристые точки звёзд, залитые наступающим с востока светом. Шёл чёрный, как ночь, конь сквозь болота, и чавкала под копытами его мягкая земля. Прерывали пение птицы, заслышав путников, смолкали и прыгали прочь лягушки, прятавшиеся в зарослях высокой травы. Дрожала ряска на глади небольших тёмных луж, которые теперь попадались всё реже и реже. Шумно трясли листьями низенькие берёзы, густо окружавшие болото. И маячил впереди бледный мальчишка, который легко бежал прямо по воде. Порой он замедлялся, чтобы идти вровень с конём, и украдкой поглядывал на Оллида и Гиацу. Казалось, он вот-вот заговорит, но всякий раз отворачивался и молча брёл дальше.

Гиацу зябко кутался в шерстяной плащ, насквозь пропитанный дымом и болотной грязью. Одежда высохла полностью — господин поспособствовал. Но очистить её от тины, мха и мутных разводов с помощью колдовства он не мог, и семанин переживал, что новый наряд безнадёжно испорчен. Ведь он так старался беречь свои вещи, не зная, будет ли у него когда-нибудь другая одежда или эта — единственная на долгое время.

Болото нагоняло на Гиацу тоску и страх. И, следя за призраком, семанин гадал: как этот мальчик мог жить здесь? Как живёт здесь его мать? Кому вообще может нравиться жить на болоте?! Впрочем, женщина, которая утопила в трясине собственного сына, точно странная. Ей и вонючие гиблые топи могут быть по нраву.

Колдун же внимательно смотрел кругом, ожидая подвоха. Но ничего не происходило. Земля и впрямь твердела, болото мелело и подсыхало, а деревья становились всё выше и пышнее. Их тёмные стволы обступали едва заметную узкую тропу, по которой вёл путников призрак. Сам мальчишка делался всё бледнее и прозрачнее — от света разгоравшейся зари. Вскоре он остановился и с грустью оглядел лес:

— Здесь болото кончается, — промолвил он. — Но вам следует ехать дальше, пока не окажетесь в лесу погуще.

Оллид спешился:

— Как твоё имя?

— Улль, — улыбнулся призрак и звонко добавил: — Отца своего я не знаю, так что можешь звать меня: Улль, сын Инганды.

Колдун слегка поклонился:

— Что ж, благодарю тебя, Улль, сын Инганды. Ты и впрямь вывел нас из болота к рассвету.

Улыбка мальчика потухла. Он поглядел на восток, где серовато-сизые сумерки отступали под натиском встающего солнца. В той стороне, далеко-далеко отсюда, в ветхой хижине на островке земли посреди ярко-зелёного покрывала из мха, спит сейчас его мать. Много-много зим назад — уже никто и не вспомнит, сколько, — там рядом с ней спал и жил он сам.

Его игрушками были засушенные птичьи лапки, черепа с острыми клювами и косточки мелких животных. Его друзьями стали длинные склизкие водоросли, которые доставали со дна сплюснутых от болотной воды мёртвых людей и зверей. Улль никогда не боялся их: лишь грустил, что никто из утонувших не может говорить или играть с ним. Порой ему являлись призраки — бледные следы ушедших навсегда людей. Эти призраки были слабым подобием жизни: многие из них имели лишь голос, который то и дело молил о спасении, иные — днями напролёт бродили неподалёку от места, где утонули, будто пытались отыскать там что-то, возможно — самих себя. Совсем редко попадались призраки, способные отвечать на вопросы: с ними удавалось немного поболтать.

Улль превосходил их всех: будучи призраком, он мог говорить, думать, чувствовать, шалить, обманывать и вместе с туманом бродить по болоту во все концы. Даже водоросли продолжали подчиняться ему! Наверное, он так отличался потому, что был призраком хоть и маленького, но всё же колдуна. А может, потому, что посреди этой трясины жила та, которую он любил больше всего на свете…

На призрачной шее блеснула маленькая подвеска-птица. Улль сжал её в ладони, и крохотные серебристые слезинки покатились по щекам: эту подвеску дала ему мама. Мама, ради улыбки которой он готов был топить десятки ни в чём не повинных людей. Лишь бы она посмотрела на него, лишь бы бросила невзначай: «Молодчина! Самый лучший призрак на моём болоте!» Но ведь он хотел быть не просто самым лучшим призраком… Он хотел быть её сыном. А она даже не звала его по имени. «Самый лучший призрак» — это всё, чего он заслужил. Какой-то беспомощный мальчишка-слуга — и тот удостоился большего от своего господина, и притом без единого слова!

Улль повернулся к Оллиду:

— Помоги мне, — тихо попросил он. — Тебе подчиняется ветер. Так помоги мне рассеяться наконец! Я слишком привязан к этому болоту. Сколько ни пытался — не могу уйти сам.

— Ты ведь исчезнешь, — предупредил колдун.

— Я и так слабею с каждой зимой, — отмахнулся мальчик. — Меня держала только надежда, что она заметит меня по-настоящему. Но меня настоящего уже давно нет. Я — даже не кусок своей души, — глаза его заблестели. — Может, я смогу вернуться к своей душе… А если нет, то это неважно. Я больше не хочу быть здесь! Поможешь?

Оллид с грустью глядел на него — самого необычайного из всех призраков, которых когда-либо встречал, и просто одинокого несчастного мальчика, навеки увязшего в трясине. Гиацу, осознав, о чём просит Улль, затаил дыхание. Он уже понял, что жизнь призрака — не то же самое, что жизнь человека, что призрак — не душа и не её осколок, но всё же это какое-никакое существование… И вот Улль добровольно отказывается от него. Семанин почувствовал, как сдавило грудь, будто он вновь провалился в болото, сминавшее тело. И в притихшем от утренних сумерек лесу раздался наконец голос колдуна:

— Помогу.

— Ну так давай же! — с облегчением рассмеялся Улль, вытирая мокрые щёки. — Сделай опять эту штуку с бурей, как нынче ночью. Никто такого не выдержит!

Оллид отошёл подальше от Туринара и Гиацу и встал прямо, глубоко вдыхая.

— Приди… — прошептал колдун, поднимая руки.

Он ощутил, как ветер послушно нанизывается на пальцы и кружит, кружит, кружит, всё сильнее и сильнее — уже не только возле пальцев. Он разгоняется, увлекая за собой сухие листья, срывая новые с ветвей, обламывая сами ветви, поднимая упавшие сучья. Ещё миг — и устрашающая воронка обняла колдуна, полностью спрятав за потоками воздуха вперемешку с листьями и ветками. Ввысь поднялись комки земли с росшей на них травой, и даже обнажились корни деревьев, будто готовые улететь вместе с толстыми стволами. Гиацу, глядя на такой ветер, вцепился в Туринара, но подумал, что и это может оказаться бесполезным — буря легко унесёт и могучего коня.

Улль стоял совсем близко. В глазах его плескался страх, но всё же мальчишка решительно вскинул голову и даже рассмеялся: перед ним, в ужасающем вихре, крутилось долгожданное освобождение. Он подмигнул остолбеневшему Гиацу и, разведя руки в стороны, выкрикнул:

— Я готов!

Оллид сделал ещё один глубокий вдох, а на выдохе со всей силой, на какую был способен, направил ветер на призрака. На сей раз мальчишку не унесло прочь. Воздух вонзился в него, будто огромное копьё, и прошёл насквозь. И в тот же миг Улль распался: тысячи серебристых капелек, подобно брызгам воды, разлетелись во все стороны и зазвенели колокольчиками. Ветер раскидал по округе ветки и листья и, не в силах успокоиться, поднялся ввысь и принялся мотать верхушки деревьев. Он сновал над лесом, как бешеный, и смех маленького Улля раздавался со всех концов. Но вот он начал стихать, и ветер, присмирев, ласково облетел вокруг Оллида и направился на восток. Звонкий шёпот разнёсся по болотам:

— Мама, посмотри же на меня… Посмотри!

Этот шёпот ринулся к самому небу и сгинул, словно опалённый проснувшимся солнцем. И тишина, нарушаемая лишь робким щебетанием птиц, вновь завладела миром.

* * *

В то же мгновение в ветхом доме посреди Гиблой трясины Инганда распахнула глаза и резко села в постели. С губ её сорвалось отчаянное:

— Улль!..

Но было теперь поздно звать его. И отчего-то показалось старой колдунье, будто собственная смерть её очень близко: уже шагает она через болота, и взгляд её холоден, сапоги — огромны, а поступь — невыносимо тяжела.

Улль с Гиблых болот. Иллюстрация от автора

Ч1. Глава 10. Медвежья низина

Они ехали уже много дней. Гиацу давно бросил считать, сколько: лишь наблюдал, как круглая, налившаяся молоком луна уменьшается до половины, потом — до четверти, а потом — и вовсе превращается в еле видимый тонкий серп.

Миновав болота, путники стали вновь делать остановки ночью, а день проводить в седле. Дорог, как и раньше, не было, но под копытами коня больше не чавкала грязная жижа, подёрнутая тиной. Всюду простирался лес — настолько старый, что местами он напоминал бурелом, и Оллиду приходилось спешиваться и расчищать путь от поваленных деревьев, заросших мхом и грибами. Трухлявые стволы покорно откатывались прочь, но затем колдун заставлял их ложиться обратно — чтобы никто не мог последовать за ним.

Гиацу уже знал названия почти всех растений и животных, которые встречались на алльдской земле. Мог по коре отличить дуб от ясеня. И лося от оленя — по оставленным следам копыт. Однажды, тихо раздвинув густые заросли, семанин успел заметить быструю тень самого лося — огромного зверя с рогами, похожими на гребни гор. Но лось не желал встреч и тотчас скрылся в чаще.

— Такой может и с медведем поспорить, — негромко промолвил Оллид из-за спины мальчика.

Гиацу содрогнулся, вспомнив о трёхголовом чудище из маминых историй и о страшных ранах, оставленных на теле Фьягара из Илльгирки. Оллид давно утверждал, что у ченам атау на самом деле всего одна голова, однако семанин не верил.

— Ну, возможно, однажды увидишь сам, — пообещал колдун, но Гиацу взмолился, чтобы это не сбылось — и без того хватает кошмаров в диком алльдском краю!

Вскоре лес начал редеть, бурелом кончился, и из-под земли показались валуны. Их становилось всё больше: порой попадались просто огромные каменные плиты, и на многих из них каким-то чудом держались деревья вперемежку с раскидистыми папоротниками и лопухами. Иные валуны перерастали в ряды гор, настолько низких, что с них едва ли можно было осмотреть окрестности. Но они преграждали путь, и Оллиду приходилось огибать их, сворачивая всё сильнее на восток.

Лес зато стал свободнее, и путники теперь проводили ночи на просторных полянах. Стоило глянуть вверх, как в широком колодце из ветвей мелькали звёзды, казавшиеся больше и ярче с каждой ночью, будто земля приближалась к небу и в конце пути должна была слиться с ним в одно. И тогда Оллид обучал Гиацу чтению звёзд.

Сегодня, оставив Туринара с вещами внизу, он взял семанина с собой на крутой каменный склон. На его вершине обнаружилась ровная площадка. Днём отсюда открывался удивительный вид на бесконечный лес, залитый солнечным сиянием. Но сейчас лишь тьма клубилась у подножия, и ветер едва слышно бродил в ней, шурша листьями вдали. Гиацу представилось, что весь мир прекратил своё бытие, и даже Туринара больше не существует. Только мальчик и колдун сидят на забытом всеми богами камне. И наверху раскинулась такая же бесконечная тьма, да только разбавленная серебристыми огоньками: никакие кроны теперь не мешали рассмотреть их. Месяц — и тот закатился.

— Вон те семь ярких звёзд — это Лось, — сказал Оллид. — Самое крупное созвездие в алльдском небе. Видишь, две ноги и большая шея?

— А где же рога?

«Пообломали рога», — подумал Оллид, но вслух произнёс:

— Их плохо видно, — и, помолчав, добавил: — Когда-то неподалёку простирались земли Тусарского княжества. Лось был священным животным этого края: его изображение красовалось на знамёнах, вышивалось на плащах предводителей и наносилось на щиты и борта кораблей. Тусарцы даже имели собственный выход к Риванскому морю, которое вы зовёте Тагихам, и их город, Тусар-град, славился многолюдными пристанями.

Гиацу поразился:

— Почему же тогда мы столько дней скачем по земле, а не приплыли сюда по воде?

— А, это непростая история… — протянул колдун. — На западе, за лесом, протекала река, известная у вас как Таканау.

— Хвост Мирового Дракона… — прошептал Гиацу.

— Именно. У алльдов её звали река Норна, что на языке Древних означало: связующая нить. Она связывала Тусарское княжество с Риванским морем. Но семьсот зим назад Лисья Падь разгромила Тусар-град. Тогдашний лисий князь Огьяр давно жаждал пробиться к морю, но сделать этого с юга не мог и потому решил зайти с запада. Однако, по легенде, едва он порубил всех тусарцев и подошёл наконец к холодным водам Норны, река вздыбилась, поднялась в небо и улетела.

— Что?! — оторопел Гиацу.

— Сам я не видел, так что не знаю, как всё случилось, — Оллид лёг спиной на камень, чтобы удобнее было смотреть вверх. — Но река действительно исчезла: на её месте осталось лишь пересохшее русло. Все считали, что какой-то колдун унёс реку. Такое, пожалуй, могло быть под силу Ингу Серебряному, но он этого не делал. Семанские торговцы все как один твердили в ту пору, что это Великий Дракон махнул хвостом и переложил его в другое место — подальше от Лисьей Пади.

— Вот это ничего себе! — восхитился семанин. — И где же он опустил свой хвост?!

— На западе, в алимских пустынях. У алимов есть легенда о том, как однажды с неба на них рухнула огромная река, затопив несколько деревень и разрезав пополам гору.

— Вот и нечего было войну затевать! — подытожил Гиацу. — Ясное дело, Мудрому Дракону это не понравилось.

Оллид ничего не ответил, лишь поглядел на очертания Небесного Лося. В те дни — незадолго до битвы с Лисьей Падью, на которую решились Ярган и Виллинар, — это созвездие внезапно потухло в ночном небе, словно предвещая гибель всего Тусарского княжества. Колдун понял: теперь уже всё бесполезно. И тем не менее покинул Дикие горы и явился ко двору Яргана, чтобы убедить брата не действовать опрометчиво. Но тот не захотел ничего слушать.

«Убирайся! — велел Ярган в гневе. — Мне не нужны твои советы! Дурное знамение здесь только одно: это ты сам! Не хочешь помогать нам, так не мешайся».

Оллид попытался ещё раз, но добился лишь того, что его выставили вон. Ни Ярган, ни Виллинар не стали говорить с ним. Тогда колдун отправился на поиски Инга Серебряного, но даже вдвоём они не смогли помешать сражению, подоспев лишь к его концу.

Огьяр обманом заставил Яргана напасть первым и вступить в битву далеко от своих земель. Лисья Падь давно готовилась и набрала большое войско: часть его отправилась окольными путями в Тусар-град, оставшийся без своего князя. Но победа в итоге оказалась горькой: ни реки, ни кораблей, ни выхода к морю… Ничего, кроме горстки выживших тусарцев, ошеломлённо смотревших, как их река поднялась в воздух и исчезла вдали, смыв вражеское войско, затопив город и уничтожив пристань.

Ветер, устав сновать внизу, взлетел над лесом и обдал холодом каменную возвышенность, где сидели колдун и мальчик. Оллид поднялся, и зелёный плащ яростно забился за его спиной.

— А кое-где в алльдском крае думают, что это не лось, а медведица, — вспомнил колдун.

Гиацу поразился:

— Правда?! Мне кажется, на лося больше похоже!

— Ты же не видел медведя, как ты можешь так говорить?

— Ну, — замялся семанин, — если ты считаешь, что это лось, значит, это лось! Вот и всё.

Оллид тихо рассмеялся.

— Пойдём, — позвал он мальчика. — Ветер гонит нас отсюда. Да и надо бы поспать перед дорогой.

Место, где они ночевали, находилось недалеко от границ Лисьей Пади. Пришлось подойти к ней почти вплотную, чтобы обогнуть стены гор, тянувшихся вдоль высохшего русла Норны. Уже в паре дней пути отсюда на восток можно было повстречать первые лисьепадские деревеньки. Одну из них, Медведя́нку, колдун хорошо знал: именно там жила Мевида. Но Оллид не жаждал встречи со старой знакомой и наутро намеревался пуститься строго на север, чтобы она даже не почуяла его присутствия.

Лес, объятый тьмой, сонно шуршал. Колдун улёгся на спину на подготовленной заранее подстилке, подложил под голову руки и поглядел в небо. Огонь сегодня он разводить не стал: ночь выдалась на удивление тёплой, а обед на прошлом привале оказался такой сытный, что есть больше не хотелось. Так что, лёжа на земле, Оллид с трудом различал острые верхушки елей, качавшиеся от ветра в вышине. Небесный Лось уже сместился, и сейчас осталась видна лишь голова, будто он подглядывал, что там делается на лесной поляне… В его ли ярких чертогах теперь погибшие тусарцы?

Кругом стрекотали кузнечики, слышались редкие пересуды птиц, ухала в чаще сова… Раздались лёгкие торопливые шаги — это Гиацу вернулся из кустов. Мальчик едва не упал, споткнувшись о еловые корни, на ощупь нашёл подстилку и лёг, свернувшись калачиком возле самого бока своего господина. Оллид молча набросил на Гиацу его плащ и закрыл глаза.

* * *

Но едва рассвет пробрался сквозь ветви, разгоняя утренние сумерки, как колдун понял: Мевида уже знает, что он здесь. Лес, только что переполненный гомоном и стрекотанием, вдруг испуганно стих. Стайка маленьких птичек с пронзительным щебетанием сорвалась с веток и взметнулась в небо. Ветер с тревогой обогнул деревья и затаился в кронах. Туринар переступил с ноги на ногу и затряс головой. Оллид, складывавший в это мгновение костёр, чтобы поджарить собранные ещё со вчера грибы, нахмурился и поднялся, отбросив в сторону поленья. Взгляд его устремился в чащу, откуда доносился шорох ступающих по земле лап — всё ближе и ближе.

— Оллид-тан, — прошептал Гиацу, мгновенно очутившись подле него, — сюда кто-то идёт, да? Чуют мои пятки: кто-то опасный! Вон как лес затаился!

— Не отходи от меня, — напомнил колдун.

— И не думал даже!

Хрустнула сухая ветка, раздробленная мощной лапой, и меж тёмных кривых стволов замелькало огромное тело, всё поросшее густой шерстью. Под толстой шкурой волнами перекатывались мышцы, ноги ступали уверенно и быстро, оставляя глубокие следы в мягкой земле. Лес испуганно раздвинулся, и на поляну вышел огромный зверь. Голова его с длинной пастью напоминала собачью, только уши были круглые. Чёрный нос втянул воздух, а маленькие злые глаза, казалось, воткнулись прямо в сердце семанина. Мальчик едва не задохнулся от ужаса. Дрожь прошла по всему телу: откуда-то Гиацу точно знал, что видит свой самый страшный кошмар. Ченам атау, бурого медведя.

Зверь остановился. Взгляд его недобро скользил по людям, голова медленно двигалась из стороны в сторону, будто он смотрел то одним глазом, то другим, пытаясь понять: что перед ним такое. И вдруг медведь шумно выдохнул и встал на задние лапы, сделавшись сразу неизмеримо огромнее. Гиацу отшатнулся, но Оллид ухватил его за руку, не давая упасть, и крепко сжал предплечье:

— Не шевелись, — шепнул колдун.

Постояв немного, медведь вновь опустился на все лапы и молча двинулся вперёд. Гиацу зажмурился, ожидая худшего, но с изумлением услышал, как зверь проходит мимо. Мальчик распахнул глаза: и точно! Медведь, обогнув их, пересёк поляну и неожиданно скрылся в чаще. Какое-то время его тёмное тело ещё мелькало меж стволов и кустарников, и раздавались тихие шорохи удалявшихся шагов, но затем зверь полностью слился с лесом.

Гиацу колотило. Он упал на землю и стал хватать ртом воздух, словно задыхавшаяся рыба, которую вытащили на сушу. Ченам атау не съел его! Не съел! Он просто прошёл мимо. Но почему?

— Это приглашение, — раздался голос Оллида.

— Приглашение?! — Гиацу решил, что ослышался.

— Здесь неподалёку живёт колдунья Мевида, — пояснил господин. — Она хочет, чтобы мы зашли к ней.

— Что? Как ты понял, что она хочет?!

Оллид наклонился, подобрал брошенные дрова и принялся вновь складывать костёр. Что-что, а поесть перед дорогой в любом случае надо: путь до старой знакомой неблизкий.

— Ты же заметил, в каком направлении пошёл медведь? — спросил он.

Гиацу огляделся:

— На… на восток?

— Да. В сторону деревни Медведянки — там и живёт Мевида.

— И это всё? Оллид-тан, ты понял, что нас пригласили, потому что медведь пошёл на восток? — семанин сел на траву и озадаченно уставился на колдуна.

Их вдруг разделил густой тёмный дым, устремившийся в небо: это Оллид сушил дрова, чтобы лучше горели.

— Я не первую зиму знаю Мевиду, — пояснил колдун. — Она и раньше присылала медведей, когда хотела, чтобы я заглянул к ней.

— Почему именно медведей? Она не могла прислать… зайца? Или хотя бы лося? Так было бы вежливее. Мы ведь всё-таки гости!

— Это место зовётся Медвежьей низиной…

— Так оно кишит медведями? — прошептал Гиацу, в ужасе оглядываясь.

— Я бы так не сказал. Но их много. И главный медведь здесь — сама Мевида.

Семанин остолбенел.

— Она — колдунья, которая может обращаться в зверя, — костёр разгорелся, и Оллид опустился на землю, скрестив ноги. — И она хорошо ладит с другими медведями. Они ей как слуги.

— Удобно… наверное, — с сомнением выдавил Гиацу и осторожно спросил: — А ты тоже можешь… становиться медведем?

Оллид покачал головой:

— Нет.

Он вытряхнул из дорожной сумки грибы и принялся нарезать их в котёл. Затем добавил туда же разных собранных листьев, кореньев и даже ягод. Гиацу тихонько вздохнул: коренья и ягоды — ещё ладно, а вот алльдские грибы ему не слишком нравились. Но ничего другого всё равно не было.

Мальчик попытался припомнить вкус пищи родного края, да с удивлением понял, что не может. В Илльгирке ему показалось, что даже алльдский хлеб совсем другой. Да только какой хлеб был дома?.. И был ли он вообще? Гиацу тряхнул головой: грибы — так грибы. Надо привыкать. Он расстроенно поскрёб ногтем застарелое пятнышко на своей рубахе. Одежда после купания в Гиблых болотах, к счастью, вся отстиралась, но вот это пятно, подобно клейму, ничем не выводилось.

— А эта Мевида такая же жуткая, как Инганда? — спросил Гиацу.

Оллид задумчиво протирал нож от грибов:

— Пожалуй, нет… — отозвался он.

— Мне показалось, ты не очень хочешь её видеть, господин.

Колдун невесело усмехнулся:

— Это по личным причинам.

* * *

В дорогу пустились сразу после завтрака. Туринар мчался сквозь лес так быстро, что перед глазами Гиацу мелькали лишь чёрные стволы да солнечные пятна. Встречный ветер забирался под одежду, холодил спину и трепал волосы. Привалов почти не делали, и вместо пары дней пути Медведянка показалась уже на закате. Конь остановился на поросшем травой пригорке: от его подножия разбегались деревянные дома — уютные, укрытые мхом и так похожие на срубы Илльгирки. Над некоторыми крышами торчали трубы, и оттуда струился лёгкий дымок. Пахло хлебом и жареным мясом, слышались громкие, задиристые крики ребятни, перемежавшиеся с кудахтаньем кур и стуком топоров.

Оллид направил коня вниз — к самому крайнему в селении дому. На пороге уже ожидала женщина в чёрном платье. Косы её, густые и тёмные, словно шкура бурого медведя, мягко окружали молодое лицо и спускались к самой земле. Казалось, женщине нет и двадцати зим. Невысокая, стройная — она совсем не походила на огромного зверя, явившегося с утра. Но её пронзительные зелёные глаза жёстко глядели на гостей, тонкие губы были плотно сжаты, а руки — скрещены на груди.

— Оллид! — голос её рассёк воздух подобно клинку. — Рада встрече…

— Мевида! — колдун спрыгнул с коня и слегка склонил голову в знак приветствия: — Обычно медведи обходят меня стороной. Чем обязан?

— Сразу к делу? — прищурилась женщина. — Ладно. Но не на пороге же…

Солнце последними рыжими лучами скользнуло по её лицу, и женщина растворилась во мраке дома, оставив открытой дверь. Оллид шагнул следом. Гиацу же с удивлением оглянулся: казалось, ни один человек в деревне не заметил их приезда — все продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на чужаков. Туринар невозмутимо принялся щипать траву на лужайке, отгоняя хвостом мошкару от брюха. Закатный свет тянулся всё выше, заливая мёдом крышу дома колдуньи. Ещё миг — и солнце совсем покинуло деревню. Оно недолго цеплялось за верхушки деревьев, но быстро схлынуло и с них.

— Гиацу! — позвал Оллид, и мальчик поспешно забежал внутрь, заперев дверь.

Печи у Мевиды не было. Посреди просторного дома располагался открытый очаг, возле которого как раз присела сама хозяйка, складывая дрова. Вскоре занялось пламя, зловеще заплясавшее в её глазах, и Мевида поднялась на ноги. Она отряхнула подол платья и подвесила над костром котёл с каким-то варевом. Гиацу вытянул шею: похоже, там еда… Хоть бы не грибы!

Сквозь распахнутые ставни сочились сумерки, обволакивая прохладой гостей. С сумерками летели и комары: Гиацу звонко прихлопнул одного, севшего ему на шею. Колдунья метнула на мальчика недобрый взгляд и, махнув рукой, сердито промолвила:

— Кыш!

Гиацу оторопел: это она его выгоняет? Только что ведь звали в дом! Но тут заметил, что вся мошкара покорно разлетелась, и назойливого писка больше не слышно. Семанин с облегчением выдохнул: значит, «кыш» — относилось к комарам.

Оллид сидел за столом, приставленном к очагу. Гиацу тихонько примостился рядом, и оба они замерли в молчаливом ожидании. Мевида тоже подошла к столу и устроилась напротив. Взгляд её полоснул по маленькому семанину и остановился на его господине. Помедлив немного, женщина вдруг выудила из чёрных складок платья шкатулку, которую со стуком поставила на стол. Позолоченные завитушки опоясывали красные бока и ярко блестели в свете танцующего пламени. Огромный вороной конь, точь-в-точь Туринар, нёсся сквозь туман, а за ним виднелись побелённые пики высоких гор. Гиацу вытаращил глаза:

— Мамина шкатулка! — выпалил он по-семански.

Мевида и Оллид одновременно повернули к нему изумлённые лица.

— Что он сказал? — спросила колдунья.

— Это — моя… моей мама, — повторил Гиацу по-алльдски.

— Твоей… мамы?! — прошипела Мевида. — Оллид… Не объяснишься ли?

Оллид казался удивлённым не меньше. Он озадаченно потёр висок и обратился к Гиацу:

— Эта шкатулка принадлежала твоей матери?

— Да. Но сначала — отец. Он торговал на рынок, и кто-то дать… — семанин по слогам произнёс новое алльдское слово: — шка-тул-ка… вместо монета. Отец хотеть продать, но мама хотеть оставить. А потом… приплыли шамьхины.

Мевида хлопнула ладонью по столу:

— Значит, вот как ты обходишься с моими подарками, Оллид, сын Калли! Шляешься по семанской земле и расплачиваешься ими с первым встречным торговцем! Прекрасно!

— Мевида, подожди… Я…

— А может, мальчишка просто не знает, и шкатулку ты на самом деле подарил его матушке?

— Мевида! — рассердился Оллид. — Я не обязан отчитываться перед тобой! И не просил дарить мне шкатулку. Это была твоя воля.

— Моя, конечно, — холодно согласилась Мевида. — Но некрасиво так поступать с моими подарками. Небось, думал, я никогда не узнаю?

— Мне неизвестно, как шкатулка попала именно к семье Гиацу, — ответил Оллид. — Я был в тех краях очень давно, зим четыреста назад. Ещё до того, как не стало Инга.

— Рада слышать! — ядовито воскликнула женщина. — Значит, ты вручил её какой-то семанке сразу, как получил от меня?

— Не сразу…

— Ах, стало быть, всё-таки семанке!

— Мевида…

— Обидно, знаешь ли!

Оллид устало вздохнул. Помолчав немного, он взял шкатулку и повертел её в руках. Да, и в самом деле подарок Мевиды: как давно он его не видел… Нехорошо вышло.

— Я не желал тебя оскорбить, — заверил колдун. — Когда я был на семанской земле в последний раз, один человек приютил меня и очень помог. Я хотел как-то отплатить ему и отдал шкатулку в качестве свадебного подарка для его возлюбленной.

— Какая прелесть, — мрачно обронила Мевида, скрестив на груди руки. — И всё равно обидно, — она перевела злой взгляд на Гиацу: — А этого ты где подобрал? Тоже свадебный подарок?

— Это мой слуга.

Колдунья хмыкнула, но промолчала.

— Лучше расскажи, как шкатулка попала обратно к тебе, — попросил Оллид.

— О, это не так интересно, — отмахнулась Мевида. — Я забрала её у одноглазого хёгга, который рыскал по округе в поисках колдунов. Особенно его интересовал колдун, что носит богатый красный плащ, разъезжает на огромном вороном коне и имеет раба-семанина, — она облокотилась на стол, и глаза её сузились: — Но мы-то с тобой не знаем таких, верно?

Повисла тишина. Оллид смотрел на Мевиду, Мевида — на него, а Гиацу переводил непонимающий взгляд с одной на другого. Он вновь услышал это алльдское слово — «колдун», но по-прежнему не знал, что оно означает. Оллид обычно не произносил его сам и ни разу не перевёл для своего слуги. Но семанин понял почти всё остальное и испуганно замер: речь ведь явно шла о ком-то, кто преследует их с господином!

Пламя в очаге взметнулось, облизав цепь, на которой висел котелок. Во все стороны выстрелили горячие искры, рассекая сгустившийся в доме мрак. Яростно забулькало варево, и Мевида встала, чтобы проверить его готовность. Оллид угрюмо спросил:

— Давно он был здесь?

— Да уж почти целую луну назад! Малина только начала спеть.

«Ясно, — подумал колдун. — Значит, как раз когда мне показалось, будто опасность повернула вспять».

— Куда же он направился?

Мевида сняла котёл с цепи и поставила рядом с очагом. Огонь теперь пылал у неё за спиной, и лицо колдуньи тонуло в полутьме, так что невозможно было разглядеть его выражения:

— А ты угадай, — вкрадчиво предложила она.

Оллид молчал, и тогда она продолжила:

— Я поведала ему, что неподалёку живёт кое-кто…

— Да ты заботливая подруга! — поразился Оллид. — А что, если болота не остановят его и он дойдёт до Инганды?

— Такое хоть раз случалось?

— Мне он не понравился. Этот человек очень опасен.

— Ах, ну, конечно: он же запомнил, как ты выглядишь. Ещё бы он тебе нравился!

Мевида налила похлёбку в деревянные миски и поставила их на стол. Гиацу с нескрываемой радостью потянулся к своей: наконец-то еда! Сейчас он уже готов был и грибы съесть, но, к счастью, в похлёбке их не оказалось: там плавала лишь курятина да овощи. Мевида вновь уселась напротив и поглядела на Оллида:

— Скажи на милость, почему он не в силах тебя забыть?

Колдун покачал головой:

— Не знаю. Я столкнулся с ним в Тюлень-граде — он привёз рабов с семанских земель. И больше я его не встречал. Но у меня была уверенность, что он преследует нас… Так ты считаешь, он — хёгг?

— А кто же ещё? — удивилась Мевида. — Ты его видел? Да он бы в эту дверь не пролез! — она кивнула на вход в дом.

— Я думаю, он из тех, кто давно покинул крайний север, — задумчиво проговорил колдун. — Ещё до того, как Инг заключил всё в вечные снега. Потому что всё-таки… мелковат этот одноглазый для нынешних хёггов.

— Каких ещё нынешних хёггов? — зло хохотнула Мевида. — Кто там вообще остался? Отрубленная башка и полтора её приспешника? Нынешние хёгги… Не смеши меня!

Оллид покачал головой:

— Не стоит недооценивать Фёнвара, — он подвинул к себе миску. — Когда ты собираешься заглянуть к Инганде?

Глаза Мевиды сверкнули:

— Волнуешься за неё?

— Волнуюсь за всех нас, — поправил Оллид.

— Зим через десять, может, зайду.

— Мевида!

— Оллид! — она раздражённо всплеснула руками: — Даже хёгги не вылезут из Гиблой трясины! Загляни к Инганде сам, если так хочешь.

Колдун отвёл взгляд:

— Мне это не нравится.

— Да тебе ничего не нравится, господин «хочу-назад-в-свои-горы»!

Оллид отложил ложку:

— Вокруг Гиблых болот что-то творится. Мы ехали через лес, со стороны Горнской Выси, и я не мог оттуда выбраться. Туринар ходил кругами. Я отчётливо ощущал, что лес меня ненавидит… из-за моей силы.

Мевида прекратила язвить и нахмурилась.

— Инганда слишком давно сидит на болоте, — продолжил Оллид. — Это не кончится для неё добром. Ей не следует так пользоваться…

— А тебе, конечно, лучше известно, что следует делать с болотом! — перебила Мевида. — Знаешь ли ты, сколько раз она помогала нам всем со времён Рована? Целые княжеские дружины просто погружались на дно! Ни ты, ни я за такое бы не взялись. А Инганда берётся и не ропщет.

— Это плохо для неё кончится. И я не считаю, что губить столько людей — это выход…

— Не считаешь? — усмехнулась колдунья. — А не ты ли высадил Вязкий Лес по пути к Диким горам?

— Через него есть тропа, — возразил Оллид. — И я пытался также защитить окрестных жителей от лисьепадских мечей. А Инганда…

— А как насчёт осколков Гадур-града? Ну, знаешь, древние развалины, проклятая равнина — её у тебя из окошка должно быть видно, — Мевида махнула куда-то рукой, будто проклятая равнина начиналась сразу за её домом. — Да, не ты проклинал гадурских воронов. Но ты так удачно живёшь рядом! Не думаешь, что все, кто там гибнет в поисках колдунов, на твоей совести?

Оллид промолчал, а Мевида прищурилась:

— Так чем ты лучше Инганды? Каждый защищается как может.

— Я не говорил, что я лучше. Но я просто живу рядом с Гадур-градом, а Инганда заставляет болото служить себе. Оно уже сопротивляется. Даже лес поблизости сопротивляется.

Мевида покачала головой:

— Оллид, одноглазый ушёл давно. Он либо уже плавает в трясине, отдав душу Халльфре, либо добрался до Инганды. И как думаешь, неужели мы бы этого не заметили? Если болото останется без хозяйки, оно сильно изменится.

Это была разумная мысль.

— Я ничего особенного не чувствую. А значит, он мёртв, — указав ложкой на Оллида, колдунья серьёзно добавила: — Будь благодарен Инганде за это!

И она принялась за еду.

Гиацу уже давно доел свою похлёбку и даже вылизал миску. Он вполуха слушал загадочную беседу, из которой теперь понимал едва ли половину, и всё косился на котёл, оставленный возле очага.

— Хочешь добавки? — услышал он вдруг.

Мевида пристально смотрела на него, ожидая ответа. Мальчик кивнул, и колдунья раздражённо махнула рукой:

— Так вставай и накладывай! Ещё я мелочь всякую не обслуживала.

Гиацу тотчас вскочил и с пустой миской двинулся к котлу. Мевида перегнулась через стол, оказавшись почти вплотную к Оллиду, и с усмешкой спросила:

— А этот твой узкоглазенький знает, кто ты?

— Знает.

— Всё-всё знает? — усмешка колдуньи стала шире, и пламя очага таинственно заплясало в её глазах. — И не пытается убить тебя?

— Об этом я не рассказывал.

— Отчего же? — хохотнула Мевида. — Зачем он тебе вообще?

— Он мне нравится. Умный мальчик.

— Осторожней, Оллид… Рован тоже был умным мальчиком.

Колдун не ответил. Гиацу тем временем наложил себе добавки и вернулся обратно, жадно накинувшись на еду. Мевида смерила семанина взглядом и спросила Оллида:

— А если и я себе такие узенькие глазки сделаю, стану наконец тебе тоже нравиться?

Оллид поперхнулся и начал кашлять, уронив ложку в похлёбку. Лицо колдуньи потемнело:

— Да не переживай ты так, — мрачно посоветовала она. — Ешь спокойно.

И, оставив свой ужин почти нетронутым, встала и вышла прочь. Оллид тоже поднялся, но направился в один из углов дома, куда совсем не попадал свет очага. Как и ожидал, он обнаружил там вёдра с водой и валявшуюся рядом плошку для питья. Колдун прочистил горло и вернулся к столу, но доедать раздумал. Он бросил Гиацу:

— Посиди пока здесь, — и покинул дом.

Ночь выдалась безлунной и тёмной. Она стелилась по деревне, прохладой обнимая крепкие жилые срубы и более худые пристройки, обтекая замершие деревья и спускаясь к бегущей в низине речке. Люди попрятались в своих домах: многие уже спали. Лишь из-под редких ставен сочился тёплый свет, тонкими полосками разукрашивая подёрнутую росой траву. Но вот, будто ветром, сдуло и его, и тьма легла на Медведянку.

Мевида сидела на низеньком заборе, опоясывающем двор. Её дом находился в стороне ото всех, и вдобавок — на небольшой возвышенности, откуда виднелась вся деревня. Притихшая, сонная, укрытая сводом из звёзд. Рядом недвижимо стоял Туринар, совершенно слившийся с ночью. Мевида протянула руку, желая коснуться его, но пальцы словно прошли сквозь сырой туман. В час, когда мгла застилала людям глаза, Туринар переставал быть конём и становился тем, кем он являлся на самом деле.

Колдунья слышала, как Оллид бродит вокруг дома, пытаясь найти её, и мстительно желала ему во что-нибудь больно врезаться. Но Оллид шагал легко даже во тьме: таким он всегда был — лёгким, похожим на ветер… Не поймать, не приручить. Мевида подумала, что, пожелай он обратиться в животное, наверняка бы стал птицей. Но Оллид не желал ни в кого обращаться.

— Мевида… — он наконец нашёл её.

— Не говори ничего, — раздражённо перебила она. — Ненавижу тебя!

Оллид вздохнул: теперь ещё и Мевида… Ну что ж.

— Это был год, когда Туринар стал служить тебе! — с упрёком промолвила колдунья. — Обуздать такое создание! Как будто это случается каждую зиму… И как ты обошёлся с моим подарком? Решил, что кому-то он нужнее!

— Я не привык к вещам.

— А шкатулка прям такая громоздкая вещь! — съязвила Мевида. — Плащ Инга вон до сих пор на тебе…

— Шкатулку на шею не наденешь.

— Да?! Хочешь, помогу? И захлопну ещё, чтоб у тебя кровь горлом пошла.

— Я хотел бы отдать её Гиацу, — предупредил Оллид. — Это всё, что осталось от его семьи.

— Ах, Гиацу!.. Ну, конечно! Какой-то бездомный семанин тебе…

Мевида отвернулась, так и не сказав «дороже, чем я». И без того всё было ясно. Поднялся ветер, принеся прохладную свежесть от реки и запах хвои из леса, и колдунья зябко повела плечами. Шелохнулся подол её чёрного платья и затрепыхался зелёный плащ Оллида.

— Ты знала, что у Инганды был сын?

Мевида удивлённо обернулась:

— Ты встретил его?

— Я помог ему рассеяться.

— Чудесно! — она зло рассмеялась. — Инганда тебе вовек этого не забудет.

— Она пользовалась им, как и болотом. Он давно хотел уйти.

— Я бы не вмешивалась, — отрезала Мевида. — Как будто у тебя врагов мало!

Она вновь отвернулась. Оллид стоял рядом, ощущая неловкость и грусть: Мевида всегда была резкой и вспыльчивой, но сейчас это переходило все границы. И колдун чувствовал себя отчасти ответственным за её состояние. Всё-таки хоть она и не слишком нравилась ему, но обидеть её он не желал точно. А вышло с этой шкатулкой действительно некрасиво… Наконец он сказал:

— Спасибо тебе за еду. Мы можем сейчас же уехать.

— Что?! — воскликнула Мевида. — Ну уж нет. Ты останешься до завтра.

Колдун нахмурился:

— Я не хотел бы тебя стеснять.

— Ну что ты, какое стеснение! Думал, я постелю тебе на своей лавке? Вот ещё. Ляжешь… — она запнулась на миг, — …в бане! — и добавила тише: — Будет легче сжечь тебя ночью.

— Мевида!..

— А завтра я тебе её натоплю, попаришься. Давно ты в хорошей бане был? И наверняка ещё зим триста не побываешь. И слугу своего можешь моим веником отхлестать: он-то уж точно алльдской бани отродясь не видал! Соглашайся, сделай мне одолжение. Я хоть полюбуюсь на тебя лишний денёк, — в порыве уговоров Мевида коснулась его плеча, но тут же отдёрнула руку. — Ты и так уже обидел меня. Не обижай дважды!

С неба сорвалась звезда и, оставляя за собой быстро гаснущий след, упала за лесом. Оллид проводил её взглядом. Он понимал: Мевида явно что-то задумала, и это его беспокоило, но всё же прямой угрозы от её затеи он не чувствовал. Хоть колдунья и пообещала сжечь его, но Оллид знал: она этого не сделает. Уезжать на ночь глядя, после целого дня в пути — плохая мысль. Надо бы отдохнуть до утра. Да и в самом деле: когда ещё выдастся возможность попариться в бане? Если одноглазый и впрямь канул в Гиблую трясину, значит, никто больше не преследует колдуна и его слугу. Никто больше не знает, что они держат путь от Риванского моря на север через весь алльдский край…

— Ладно, — согласился Оллид. — Но к вечеру я уеду.

— Прекрасно! — Мевида соскочила с забора и направилась к дому. — Баня открыта, — бросила она на ходу. — Можешь взять пару шкур с лавок. И мальчишку своего не забудь.

Оллид покачал головой. Да, только Мевида могла всерьёз предложить спать в бане. Многие даже не заходили туда после заката. Говорили, будто во тьме по углам живут все смытые печали и ночью прилипают обратно, а из ведра с водой способна вынырнуть русалка и утащить на дно. Но колдун этого не боялся.

Он окликнул Гиацу и вместе с ним отправился в дальний конец двора, где темнело небольшое строение. Они устроились на ночлег, и семанин, усталый и сытый, мгновенно провалился в сон. А Оллид всё лежал и лежал, глядя, как мгла клубится вокруг. В голове у него звучал голос Мевиды, который повторял: «Чем ты лучше Инганды?.. Не ты ли высадил Вязкий лес?.. А как насчёт осколков Гадур-града? Не думаешь, что все, кто там гибнет, на твоей совести?.. Все, кто там гибнет… На твоей совести…»

Нет, Оллид так не считал. Люди гибли там по собственной глупости: нечего искать колдунов в столь опасных местах! И не он сделал равнину такой! Не он повинен в древней битве правителей Гадур-града, которые и поныне не могут успокоиться… И всё же сердце колдуна предательски заныло. А что же насчёт Вязкого леса? Ведь его Оллид высадил сам, желая защитить в первую очередь себя, а вовсе не раскинувшиеся поблизости деревушки. Лес быстро разросся, и сгинули почти все тропинки, бегущие к Диким горам. А та единственная, что осталась, вела через Гадурскую равнину.

Вслед за голосом Мевиды вновь раздался и отчаянный, полный ненависти крик Виллинара: «Ублюдок! Это всё из-за тебя! Ты оставил нас! Ты не помог нам в этой войне! Все тусарцы погибли!»

«Это всё из-за тебя»

«Чем ты лучше Инганды?»

Чем же? Оллид прикрыл лицо рукой и устало вздохнул. Пожалуй, он и впрямь такой же, как Инганда — прячется да ограждает себя смертельными ловушками. И это началось задолго до того, как Рован пронзил копьём Инга Серебряного. Тогда Оллид прятался от своих братьев, а теперь — вообще ото всех. Так какое он имеет право осуждать Инганду? Ведь в самом деле: сколько людей погибло в попытках отыскать колдунов в Диких горах? Вряд ли сильно меньше, чем на болотах. И ведь не все люди приходили, чтобы убить. Многие желали убедить колдунов выступить на своей стороне против врага — как когда-то делал это Виллинар. Колдовская сила могла бы стать мощным подспорьем в любой битве. Могла бы… Но не станет.

Однако есть и другие. В Лисьей Пади частенько бушуют болезни, которые некому лечить: князья перебили почти всех лекарей, а те, что остались, годны лишь травы собирать. И люди ищут спасения в древних легендах и отправляются в горы за колдунами. Да только эти страждущие обычно не обладают достаточной решимостью, чтобы сунуться в Вязкий лес, а затем и на развалины Гадур-града. И в основном погибают те, кто жаждет славы, власти и смерти врагов.

И всё же, всё же! Князья ведут за собой своих дружинников — а виноваты ли дружинники? Они просто верно служат предводителю и, возможно, даже не знают мира за пределами его приказов. Но и не Оллид собирает их в поход. Не он заставляет их идти. Не он их убивает. Как и с братьями: они не стали слушать его и погибли по собственной глупости, уведя за собой к Халльфре и целое Тусарское княжество.

Оллид повернулся набок и закрыл глаза. Тьма бани успокаивала, но остатки мыслей, словно призраки на болоте, ещё бродили в сознании…

Инганда ведь тоже никого не убивает сама. Однако она повелевает болотом, заставляя его губить десятки людей вместо неё. Мевида считает, что Инганда помогает всем колдунам — столько зим уже топит и топит тех, кто мог бы им навредить. Мевида сама просто пользуется близостью болот. Как Оллид пользуется близостью Гадур-града. Но Инганда навязывает Гиблым топям свою волю — не оттого ли они стали настолько гиблыми? И если однажды болото взбунтуется против этой воли, жизнь старой колдуньи может резко оборваться. И чутьё подсказывало Оллиду: день этот уже близок.

Ч1. Глава 11. Ченам атау

Колдунья Мевида. Иллюстрация от автора

Утром двор Мевиды наполнился курами. Белые, чёрные, рыжие, пёстрые — они важно расхаживали по лужайке и выклёвывали из травы насекомых. Единственный среди них петух захлопал бурыми крыльями и, взлетев на забор, заорал оттуда во всё горло. Смолкнув, он смерил подозрительным взглядом незнакомого мальчика, которого вчера тут не было, и решил на всякий случай спрыгнуть на землю — да подальше.

Гиацу сидел на лавочке у самого дома и разглядывал жилище колдуньи. Дом как дом — с виду вполне обычный. Да и во дворе тоже ничего особенного. Кроме самой хозяйки.

Всё в том же чёрном платье, полностью скрывавшем руки, ноги и частично — шею, Мевида прошла мимо Гиацу. Каштановые косы её даже не колыхались при ходьбе, будто приклеились к бокам. Семанин представил, как, наверное, эти косы разрастаются и окружают всё тело колдуньи бурой шерстью, когда она обращается в медведицу. Он поймал её холодный, неприязненный взгляд, скользнувший по нему, и Мевида скрылась в доме. Однако через мгновение она вдруг возникла прямо перед лавкой. Гиацу чуть не вскрикнул от неожиданности: и когда она успела?! Только что ведь в дом зашла! В руках колдунья держала пустое ведро, которым ткнула мальчика в живот:

— Ну-ка, нечего рассиживаться. Сходи за водой на речку.

Гиацу встал и огляделся:

— А где Оллид-тан?

Мевида презрительно изогнула бровь:

— Ты ешь в моём доме и не можешь принести мне воды без позволения своего Оллид-тана?

Гиацу попятился, выставив ведро перед собой как щит:

— Г-где речка?

— Вон там, — махнула рукой Мевида и, едва семанин побежал прочь, тихо добавила: — Ишь, верный пёс!.. Ну, посмотрим, как ты выкрутишься без своего хозяина.

Тропинка петляла под ногами Гиацу, выпрыгивая острыми гранями камней и проваливаясь опасными ямками: чуть отвлечёшься — уже подвернёшь лодыжку. Под пригорком блестящей змеёй вилась мелкая речка. Узкие берега её были темны и с одной стороны поросли ивами, клонившими к воде угрюмые косматые головы. За ивами торчали корявые лапы дубов, по которым скакали воробьи. Но, завидев чужака, они испуганно вспорхнули и скрылись в лесу.

Гиацу зябко передёрнул плечами. Речка текла в низине, и солнце почти не попадало сюда, застилаемое высокими деревьями. Домов тоже не было видно: лишь кое-где стремился к небу дымок из чьих-то печей. Валил дым сейчас и из Мевидиной бани: её крыша как раз торчала над пригорком. Не долетали сюда ни человеческие голоса, ни петушиные крики… Гиацу с опаской подошёл к реке: какая тёмная, неприветливая вода! Прям как сама Мевида!

Вдруг в лесу, раскинувшемся позади речки, затрещало дерево, и мальчик чуть не отпрыгнул от берега. Он напряжённо всматривался в прогалины меж стволов, цеплялся взглядом за каждое движение, но лишь ветер слегка покачивал ветви да с шуршанием бросал в воду редкие листья. Недалеко в чаще каркнул ворон, сорвался с дерева и взмыл ввысь, хлопая крыльями. Гиацу проводил его взглядом и наклонился, чтобы зачерпнуть воды. Но тут позади раздался насмешливый голос:

— Смотрите-ка, кто это?

Гиацу резко обернулся. Его окружали алльдские мальчишки, спускавшиеся с пригорка, и их ухмылки не сулили ничего хорошего. Самый старший, почти на голову выше Гиацу, приблизился к нему вплотную и сощурился:

— Да ты семанин! Видали мы уже таких, как ты, правда, ребята?

Они засмеялись, хотя Гиацу не понял, что здесь смешного.

— Что ты делаешь на нашей речке? — спросил старший мальчик.

— Да он по-нашенски небось не понимает! — выкрикнул кто-то, и снова послышался дружный хохот.

— Точно — не понимает!

— Понимаю, — нахмурился Гиацу.

— Ого! — присвистнул старший. — Тогда отвечай: что ты здесь забыл?

Семанин оглядел их: шестеро против одного. Как ни крути, а положение не очень. Вдобавок ещё и чужое ведро в руках: если начнётся драка, ведро могут разбить, и тогда придётся объясняться с Мевидой. Ещё неизвестно, кто хуже: эти шестеро или одна колдунья.

— Ничего не забыл, — смело ответил Гиацу. — За водой пришёл.

— За водо-о-ой… — протянул старший мальчик. — Кто ж тебе разрешил? Разве ты не знаешь, что тебе нельзя набирать воду в наших речках?

— Почему?

— Ребята, — старший изумлённо повернулся к своей шайке, — он спрашивает: почему?

Все послушно загоготали. Кто-то стал толкать Гиацу, и вода из ведра расплескалась ему на ноги.

— Да потому, — продолжил мальчик, — что ты — семанин. Наши речки не для таких, как ты.

Гиацу в недоумении поглядел на окруживших его ребят. Нет, похоже, он всё правильно понял, и дело вовсе не в незнакомых алльдских словах, а в том, что эти мальчишки намеренно задирают его. Некоторые уже с ухмылками закатывали рукава, собираясь извалять семанина в пыли да поколотить как следует. Страх липким потом пополз по спине, ладони взмокли, и вода в ведре задрожала.

Позади равнодушно текла незнакомая мелкая речка. Вплавь по ней не пуститься — в таких берегах и развернуться негде. Да и Мевида ждёт воду. «Думай!» — приказал себе Гиацу. И тут снова заметил дым, вырывавшийся из бани на пригорке. Он указал туда и выпалил, от страха путая окончания слов:

— Хозяйка просить вода!

Мальчишки обернулись, но тотчас с сомнением уставились на Гиацу.

— Будет врать! — усмехнулся старший. — У этой старухи отродясь семан не водилось.

«Старухи?!» — поразился Гиацу, вспоминая молодое лицо колдуньи.

— Я вчера приехать, — опять попытался он. — Я и мой хозяин. Мы гости у Мевида.

— Врёшь! — мальчишки обступили семанина полукругом, и старший толкнул его в грудь. — Никто в нашу Медведянку не приезжал. Думаешь, мы слепые и глухие?

Гиацу вдруг понял, что и в самом деле ни один человек в деревне не обратил внимания на их приезд — его и самого это изумило. Он решил, что в том и состоит особое колдовское умение Мевиды, о котором говорил господин: никто не замечает ни её, ни её гостей. Но теперь это сыграло с семанином злую шутку.

— Одёжка-то у тебя хороша больно, — заметил один из мальчиков, и старший согласился:

— Точно! Плащ тёпленький… Мне подойдёт.

Он протянул руку и резким движением сорвал с Гиацу плащ. Заколка, скреплявшая его края, расстегнулась и взмыла вверх. Она мгновение бешено крутилась в воздухе, затем канула в траву и исчезла. От неожиданности Гиацу попятился и оказался по щиколотки в реке. Обувь быстро промокла и наполнилась холодной водой, и это тотчас отрезвило его.

«Тебе не следует ждать понимания и сочувствия от кого-то ещё в этих краях, — вспомнил Гиацу слова господина. — Взрослые алльды научили своих детей, что семане — просто товар. Единственное, что ты можешь, — это обходить стороной… Особенно если силы не равны».

Шестеро на одного — конечно, силы не равны!

«Пусть думают что хотят».

«Пусть думают что хотят», — повторил про себя Гиацу. Думают что хотят… Точно! В Илльгирке Нилльяда решила, что он болен, и даже сажать рядом со своими детьми боялась. Эти мальчишки семан уже, похоже, видели, и странными глазами их не удивишь. Надо придумать что-то ещё… что-то ещё… Гиацу сглотнул и медленно начал, обращаясь к старшему мальчику:

— Ты зря так, — голос немного дрожал, но семанин упрямо продолжил: — Ты что… не слышать про…

Мысли лихорадочно скакали в голове: Мевида, Мевида, медведи… Ну конечно: медведи! Ченам атау!

— …не слышать про ченамка?!

— Что ещё за ченамка? — старший мальчик перестал улыбаться.

— Некоторые семане болеть ченамка, — продолжил Гиацу, обретя уверенность. — Это ужасно… безумно… нет… — он запнулся, пытаясь вспомнить слово: — А! Заразно! Ужасно заразно. Я болеть ченамка!

Мальчишки неуверенно отступили. Старший нахмурился:

— Ты не выглядишь больным.

— Это потому что моя шерсть…

— Шерсть?!

— …ушла. Пока. Но потом шерсть расти снова.

Теперь уже мальчишки попятились, и Гиацу наконец вышел из речки. Ведро перестало дрожать в его руке.

— Шерсть! — кивнул он. — Расти и расти! Даже лицо не видно! И это ужасно заразно! — злорадно повторил он. — Одежда моя — тоже заразно!

Старший мальчик попытался передать кому-нибудь плащ, сорванный с семанина, но никто не хотел брать, и тогда он просто кинул его на землю.

— Ну и не надо нам твоих грязных тряпок! — с неприязнью воскликнул он.

— Но ты уже трогать мой грязный тряпка! — возразил Гиацу. — Теперь ты тоже стать ченамка!

Он всмотрелся в испуганные лица и добавил:

— И меня трогать — ужасно заразно! — семанин указал свободной рукой на мальчишек и изрёк: — Все — ченамка!

— Эй-эй! — в ужасе завопили они. — А как лечится эта твоя ченамка?!

— Очень трудно!

— Как? Скажи как?! — допытывались они, перекрикивая друг друга. — Если мы уже заразились, то надо скорее лечиться!

— Да, скорее! — подтвердил Гиацу.

Взгляд его упал на заросли крапивы возле реки. Он невозмутимо сорвал один стебель и протянул старшему мальчику:

— Я натираться крапива. Только крапива помогать.

— Проклятый семанин! — разозлился старший. — Это же больно! Почему ты сразу не сказал нам про свою ченамку?!

— Да, больно, — согласился Гиацу и сделал ещё шаг вперёд: как он и ожидал, все расступились. — Но пока нет шерсть, надо успеть. Иначе потом ты болеть вся жизнь! Как я. Скорее! Крапива!

Старший мальчишка послушно скинул рубаху и, морщась, сорвал стебель крапивы.

— Целое тело! — мстительно напомнил Гиацу. — А то вдруг… ноги уже тоже шерсть.

Мальчик в ужасе стащил портки и принялся осматривать свои ноги. Остальные последовали его примеру — все они успели потолкать семанина и так или иначе прикоснуться к нему. Послышались шумные возгласы: мальчишки айкали и ойкали, натираясь крапивой, и по их телам уже вовсю распускались красные цветы ожогов. Никто больше не смотрел на Гиацу и не мешал ему уйти. И тогда он поднял свой плащ, перехватил покрепче ведро и птицей взлетел на пригорок, откуда пустился бегом к дому Мевиды.

Колдунья стояла в дверях, ожидая его:

— Умный мальчик, значит? — недовольно бросила она. — Ладно…

Гиацу поставил ведро и украдкой огляделся. Похоже, господин уже моется. Дым из бани валил теперь не такой сильный: он тонкой струйкой сочился к небу. Утром Оллид сказал, что хотел бы и слуге показать алльдскую баню: должно быть, он ждёт внутри. Гиацу сделал несколько шагов, но его опять остановил голос Мевиды:

— Помоги-ка мне с посудой.

В руках она держала огромное корыто, которое опустила посреди двора, распугав кур. Там были и деревянные миски, из которых ели гости накануне, и котёл из-под куриной похлёбки, и ещё какая-то посуда со старыми загрязнениями, к которым ни Оллид, ни Гиацу не имели отношения. Семанин озадаченно поглядел на колдунью: всё же она ему не хозяйка. Но вновь спрашивать, где Оллид-тан, он не осмелился и покорно подошёл к корыту. Он решил, что сбежит, едва Мевида вновь скроется в доме. Но женщина, как назло, вышла на улицу и уселась на лавочке, оперевшись спиной о бревенчатую стену. Колдунья подставила лицо солнцу и, сощурившись, посмотрела на Гиацу:

— Быстрее начнёшь — быстрее закончишь. А я пока отдохну да прослежу, чтобы ты всё тщательно делал.

Гиацу вздохнул: так просто от неё не отвяжешься! Он выплеснул воду в корыто и, присев перед ним на корточки, принялся тереть посуду. Мевида молча наблюдала за ним. Она облокотилась на колени и вдруг спросила:

— Тебя ведь Гиацу зовут, да?

Мальчик с опаской глянул на неё: чего ей ещё надо? Но кивнул.

— Гиацу, а знаешь ли ты, кто я такая?

Да что она хочет?

— Мевида… -тан? — выдавил из себя Гиацу.

— Это моё имя, — согласилась Мевида. — А как называют таких, как я?

Семанин нахмурился: так она зачем-то хочет, чтобы он произнёс это алльдское слово, означавшее «колдун»? Как будто сама не может его сказать… Как же там оно было?..

— Так кто же я? — настаивала Мевида.

— С-свинья? — неуверенно промолвил Гиацу.

Глаза колдуньи округлились, зрачки сузились. Руки её сжались в кулаки, тело непроизвольно дёрнулось вперёд. Мальчику показалось, что она сейчас бросится на него и вырвет язык изо рта. Так что он скорее выудил из корыта грязный котёл, собираясь использовать его для защиты, если придётся.

— Свинья? — прошипела Мевида.

Ей явно не понравилось это слово. Гиацу попытался оправдаться:

— Господин так сказал мне!

— Господин?!

Гиацу подумал, что лучше самому нырнуть в корыто с посудой.

— Сукин сын! — взревела Мевида, имея в виду не то мальчика, не то его господина. — Это я-то свинья?!

Лицо её сделалось столь свирепым, что Гиацу непроизвольно отшатнулся, всё ещё сжимая в руках недомытый котёл. Колдунья поднялась, и густые каштановые косы окружили её тело. Волосы в них задвигались и принялись оплетать хозяйку: ещё немного, и перед мальчиком предстал бы сам ченам атау! Гиацу поспешно вскочил, пытаясь придумать, как же поправить положение. Он выкрикнул:

— Господин — тоже свинья! — волосы Мевиды замерли, и мальчик дрожащим голосом добавил: — Он сказать: все управлять вода, земля, ветер — все тогда свинья! Но я плохо алльдский язык! Я неправильно говорить?

Косы расступились, и вновь показалось чёрное платье. Мевида мгновение изумлённо глядела на семанина и вдруг захохотала. Гиацу тоже засмеялся, но не потому, что ему было весело, а от пережитого ужаса. Что тут весёлого, он вообще не понимал.

— Так значит, все, кто управляет водой, землёй и ветром, — все свиньи? — уточнила Мевида, возвращаясь обратно на лавку.

— Да, — подтвердил Гиацу.

— Ясно, — усмехнулась колдунья. — Это он неплохо придумал, твой господин. Но видно, он не доверяет тебе!

— Не доверяет?

— Совсем не доверяет, — Мевида хищно прищурилась. — Он колдун, а не свинья. Хотя и свинья тоже! — добавила она со злостью. — Твой господин, похоже, боялся, что ты его выдашь. И не сказал тебе, как будет «колдун» на алльдском языке.

Гиацу задумался. Так вот что означает это слово, которое господин ни разу не переводил для него, но которое уже столько раз звучало в беседах!

— А что тогда «свинья»? — спросил он, вновь опускаясь возле корыта.

— Зверь такой, — пояснила колдунья. — С пятачком. И хрюкает.

— Хрюкает?

— Не заставляй меня показывать! — вспылила Мевида. — Попроси об этом своего господина. Уверена, у него отлично получится.

— Л-ладно…

— Посуда! — напомнила колдунья, кивком указав на корыто, и Гиацу поспешно опустил котёл в воду. — Ну что ж… А ты знаешь, почему твой господин не желает никому говорить, что он — колдун?

— Знаю! Это опасно. Князь Лисья Падь хочет убить сви… колдун.

— Почему же лисьепадский князь хочет убить колдуна?

— Он в проклятие, — уверенно ответил Гиацу. — И он считать, что так снять проклятие. Он ищет Инг, но убивать все колдун.

— Неплохая история, Оллид… — пробормотала Мевида.

Она пристально посмотрела на Гиацу:

— Хочешь, я расскажу тебе, как всё на самом деле, умный маленький семанин?

Солнце вдруг сошло с её лица, придав ему зловещее выражение. Поднялся прохладный ветер, понёс по небу тёмные кучерявые облака, одно за другим — так, что и не пробиться обратно тёплому свету. Куры, гулявшие по двору, все попрятались. Чёрное платье Мевиды затрепыхалось, и её тонкие губы насмешливо изогнулись:

— Проклятие тут ни при чём, — вкрадчиво промолвила она. — Правда в том, малыш, что убивший колдуна сам станет колдуном. Смекаешь?

Котёл выскользнул из рук Гиацу и мягко ушёл под воду. Мевида рассмеялась и добавила:

— Если ты убьёшь своего господина, его сила перейдёт тебе.

Гиацу нахмурился:

— Как от родитель к ребёнок?

— Именно! — подтвердила Мевида. — Только от родителя-колдуна к ребёнку сила переходит долго. А если убить колдуна, например, твоего господина, то получишь всё сразу.

— Зачем мне убить господина?

Мевида хмыкнула:

— Разве ты не хотел бы тоже обладать такой силой? Повелевать ветром и огнём? Может быть, уметь обращаться в животное? Передвигать камни?

— Хотел, — согласился Гиацу. — Но зачем убить господина?

— Ты не понял? Если убьёшь, эта сила станет твоей.

— Я понял, — возразил мальчик, вставая на ноги. — Но я не хотеть убить господина.

Мевида удивлённо подняла брови:

— Почему же?

— Оллид-тан делать только добро мне. Я не хотеть убить Оллид-тан никогда!

— А если однажды он сделает тебе зло?

— Всё равно! — упрямо заявил Гиацу. — Добро — уже слишком много!

Мевида недовольно поджала губы и процедила:

— Верная семанская псина.

— Я понял… — вдруг прошептал Гиацу. — Люди думать, что можно забирать чужое. И ты тоже так думать!

— Что?

— Но забирать чужое — нельзя! Ведь другие стать очень плохо. Я не хочу другие плохо! — вскричал мальчик.

— Добренький какой…

— Я сам был таким человеком: у меня всё забрали! — от переполнявших чувств семанин перешёл на родной язык. — Шамьхины приплыли в наш край и уничтожили всё, что я любил! Они сожгли мой дом! Мои вещи! А какие не сожгли — те увезли! Они убили моих родителей! И Наю! — глаза Гиацу заблестели. — Они убили даже Наю… И теперь у меня нет никого, кроме Оллид-тана! Он спас меня. Купил у шамьхинов. Кормил, лечил, одевал… Вытащил меня из болота! Он помогал другим людям! Вылечил Фьягара! Он помог даже Уллю, который хотел меня утопить! Потому что на самом деле… На самом деле Улль был совсем не злой. А ты — злая! — Гиацу яростно ткнул пальцем в ничего не понимавшую Мевиду. — Ты зачем-то предлагаешь мне убить господина и забрать его силу! Да я умру за Оллид-тана! Да. Умру! — мальчик топнул ногой. — Ведь если бы не он, я бы уже умер два… нет, три… четыре! Четыре раза! И если кто-то будет угрожать Оллид-тану… я сам убью этого человека! — убеждённо выпалил он.

Мевида сдержанно захлопала в ладоши:

— Какая речь!.. Но я ни слова не поняла. Повторишь по-алльдски?

— Удружила ты мне, Мевида…

Колдунья резко обернулась на голос. Возле дома стоял Оллид, который должен сейчас париться в бане. Брови его были нахмурены, взгляд — холоден, а сухие чёрные волосы собраны в три косы, сплетённые в одну: похоже, он и не мылся вовсе, а готовился к дороге. Лицо Оллида казалось бледным, а в зелёных глазах плясало недоброе пламя.

— Я только не пойму… — протянул он медленно. — Какая тебе польза от моей смерти?

Мевида прикусила губу. Гиацу, поначалу обрадовавшийся при виде господина, теперь испугался: уж очень Оллид-тан сердит и расстроен. Семанин замер, выжидая, что же случится дальше.

— Долгое время моим единственным другом был Инг, — продолжил Оллид. — Потом он умер. И стоило мне привязаться немного к этому мальчику, как ты решила настроить его против меня. Потому что… — колдун на мгновение замолчал, пристально разглядывая Мевиду. — Ведь ты сама желаешь быть на его месте!

— Что за чушь! — возразила она.

— Мевида, сколько зим ты добиваешься моей любви? Даришь мне подарки, с которыми я не знаю, что делать… Ну зачем мне твоя шкатулка? Сколько зим я не отвечаю тебе взаимностью? И что же выходит… Если я не выбираю тебя, то рядом со мной не должно быть вообще никого? Даже слуги? Или если я не выбираю тебя, то пусть я лучше умру?

— Так что ж ты меня не остановил? — Мевида вскочила на ноги, разозлившись на эту отповедь. — Почему позволил выложить всё твоему верному псу?!

— Я пришёл поздно. Но услышал достаточно… — Оллид вздохнул: — Прощай, Мевида. Спасибо за еду… и за баню. Но ты бы лучше в ней сама помылась: глядишь, с грязью и зависть с тебя сойдёт.

Глаза колдуньи расширились, брови взметнулись: это она обычно так язвит! Мевида настолько изумилась, что даже забыла возмутиться. А Оллид, больше не глядя на неё, двинулся через двор к своему коню.

— Идём, Гиацу, — позвал колдун, и мальчик тотчас бросился следом.

Туринар встрепенулся и радостно переступил с ноги на ногу: наконец-то в дорогу! А Мевида всё стояла посреди двора, и ветер, ставший в одночасье таким холодным, равнодушно теребил её косы и хватался за подол платья. К самому краешку неба подобрались тяжёлые дождевые облака. Они приближались и набухали: сейчас из них хлынет!

— Постой! — попросила Мевида. — Куда же ты в дождь?

Оллид уже сидел на коне. Он бросил равнодушный взгляд на ползущие к деревне тучи и пожал плечами:

— Мне не впервой.

И протянул руку Гиацу.

— Оллид! — вновь окликнула Мевида. — Я не стану извиняться. Но шкатулку забери!

Оллид молча смотрел на неё, и колдунья разозлилась:

— Ты сказал, что хочешь отдать её этому… своему… — она ткнула пальцем в семанина и вспомнила наконец его имя: — Гиацу! Ну так отдай, раз тебе не нужна.

Брови Оллида едва заметно приподнялись от удивления. Он обратился к мальчику, ещё стоявшему внизу:

— Ты хочешь забрать шкатулку?

Гиацу яростно закивал.

— Хорошо! — согласился колдун.

Мевида сходила в дом за шкатулкой и, возвратившись, стремительно впихнула её в руки семанина и отвернулась.

— Смотри-ка, Гиацу, — усмехнулся Оллид, — уже обрастаешь своим добром на чужой земле. Того и гляди корни здесь пустишь.

Мальчик не знал, что отвечать. Только что Мевида казалась такой злой и неприятной, зачем-то подначивала убить господина и вдруг отдаёт шкатулку… Ну не странная ли она? Он так и не сказал ей «спасибо». Оллид подхватил его под мышки и усадил на Туринара. А затем конь понёсся вперёд, и Медведянка, потемневшая от накрывших её дождевых туч, осталась далеко позади.

* * *

Тяжёлые капли полетели вниз. Они быстро намочили чёрное платье Мевиды и её густые каштановые косы. Колдунья подняла голову, подставляя дождю лицо. Глаза заблестели, и длинные мокрые дорожки покатились по щекам во все стороны. Ну что же она в самом деле? Разве этого она добивалась? Теперь уж, верно, Оллид никогда больше не заглянет к ней, хоть окружи его медведями.

Дождь усилился, прогоняя с улицы людей. Слышно было, как забегали деревенские, с криками снимая сохнущее на верёвках бельё, и как засмеялась ребятня, предвкушая скорые лужи, которые можно мерить босыми ногами. Взгляд Мевиды опустился на стоящее посреди двора корыто. «Проклятый семанин! — подумала она с негодованием. — Наелся от пуза, а даже миску за собой не домыл!» Колдунья решительно ухватила корыто за одну ручку и волоком потащила под крышу. Тут Мевида вспомнила, что и куры ещё гуляют. Хлопнув в ладоши, она властно крикнула:

— А ну, все домой!

Куры повыскакивали из кустов и послушно кинулись в распахнутый курятник. Последним забежал петух, и колдунья захлопнула за ним дверь и заперла на засов.

Проверив баню и потушив угли, она наконец спряталась от дождя сама и долго бродила по дому из угла в угол. То миску вымоет, то в окно поглядит. Ставни так и остались открыты, и дождь заливался вовнутрь, но Мевида не обращала на это внимания. В конце концов посуда была домыта, и колдунья присела за стол, невидяще глядя перед собой. Так она и просидела до самого вечера, пока сгустившиеся сумерки не заставили её встрепенуться и прийти в себя.

Мевида поднялась и отперла входную дверь. Накрапывал мелкий дождик. Клубилась тьма меж деревьев в лесу и над речкой в низине и медленно сползалась к деревне. Пахло готовящейся едой из ближайших домов, но сама Медведянка казалась уже погружённой в сон: ни голосов людей, ни блеяния овец, ни кудахтанья кур… Только капли дождя шлёпают по траве да по листьям.

Жаль, что сегодня ничего не случилось! Прибежал бы кто-нибудь из деревни, попросил бы старуху Мевиду о помощи — всё полегче бы день пережился. Происходило всякое: то заболеет кто, то палец себе отрежет, то ногу сломает… И тогда деревенские, словно очнувшись ото сна, вспоминали о знахарке, живущей в доме на самой окраине. Она казалась им старухой, хотя облика Мевида не меняла. Незачем людям видеть в ней молодую девицу: замучаешься от женихов отбиваться. А женихи колдунье ни к чему… Кроме одного, пожалуй. Да тот её в жёны брать не хочет уж сколько зим! Не люба ему Мевида, ну что ты будешь делать?

Колдунья вздохнула и шагнула за порог. Она закрыла глаза и отдалась во власть тяжёлых длинных кос, которые стали послушно оплетать её. Волосы двигались сами по себе, превращая стройную женщину в большую и мощную медведицу с густой бурой шкурой. Ещё мгновение, и Мевида опустилась на четыре лапы и направилась прочь от деревни.

Она бесшумно вступила в притихший ночной лес. Воздух был прозрачен и свеж: дождь наконец прекратился, и быстрый ветер разгонял облака, теснившиеся по краю неба. Шумели мокрые деревья, сбрасывая с себя паутину капель. Легко вминались в землю преющие листья под тяжёлыми медвежьими лапами. Мевида втянула носом воздух: Оллид уже далеко, и ничьих больше запахов не слышится в её владениях.

А всё-таки отчего так тревожно на сердце? Будто и впрямь неладно что-то с этим одноглазым… Навестить Инганду раньше обыкновенного или всё же подождать? Старуха не любит частых гостей. Тем более, наверное, не стоит соваться к ней теперь, когда она только-только лишилась своего Улля. Скорее всего, она очень зла и может ненароком отправить в трясину и подругу. Да, лучше подождать…

Мевида брела сквозь мглу, и сырой туман скользил за ней по пятам, обнимая покрытые мхом деревья. Листья настороженно шептались за спиной, и лёгкая морось летела с них на бурую шкуру. Растопыренные ветки порой цеплялись за шерсть, да тотчас с хрустом обламывались — не им останавливать медведицу.

Мевида ступала уверенно и не таясь. Она знала: никто не посмеет тронуть её или преградить путь. Ей ни к чему было даже обращаться в медведицу, чтобы и люди, и звери обходили стороной, да в этом обличье колдунья чувствовала себя спокойней всего. Она надевала толстую шкуру, как воины надевают кольчугу на поле брани, и сквозь густую шерсть словно больше не пробивалась никакая боль.

Мевида не меньше Оллида уставала от людей, да научилась жить с ними бок о бок. Они всегда приносили страдания. Хочешь вылечить человека — сначала ощути его боль внутри себя, и только тогда сможешь помочь. Оллид бежал от этого, прятался в своей пещере высоко в горах, но Мевида не жаловала одиночество. Она любила бродить по деревне, узнавать сплетни да смотреть на чужую жизнь. Порой она позволяла заметить себя, и прозревшие люди тотчас радостно звали знахарку к столу. Мевида купалась в почёте и уважении, ела всё, что хочет, и слушала, слушала, слушала… Ей нравилось слушать: о чужих бедах, болезнях, о любовных встречах в лесной чаще, о несносных детях и тяжёлой старости, о том, что творится в мире, и — особенно — о лисьепадском князе.

Нынче в Лисьем Граде уже правил Мьямир — молодой, горячий. Отец наверняка поведал ему перед смертью колдовскую тайну. Станет теперь новый князь рыскать по алльдской земле… Да коли заедет он во владения Мевиды, она, пожалуй, придумает, куда его отправить. Главное, чтоб он не явился нежданно-негаданно прямо на порог: тогда непросто будет. Мевида — медведица, в окно птицей не вылетит.

Вспыхнул впереди пышный рыжий хвост, и на миг колдунья задумалась, не голодна ли уже. Лисица замерла, не в силах пошевелиться, лишь в ужасе метались её маленькие тёмные глаза и дрожал кончик хвоста. В толстой медвежьей шкуре и охотиться было легче: чужая боль не так остро впивалась клыками в глотку. Мевида втянула воздух: пахло страхом. Ей нравилось, когда её боятся… Да есть не хотелось, и лисица, обретя способность двигаться, со всех ног ринулась прочь. Наверно, в этом лесу она больше не покажется.

С людьми было труднее. Мевида уже легко управляла вниманием целой деревни, но когда-то и этому пришлось долго учиться. В город, пожалуй, переселяться не стоит: начнёшь сильно утомляться, упустишь кого-то из виду, и смерть не замедлит явиться. Навязывать другому человеку свою волю колдунья всё ещё не умела. Это зверя легко подчинить, да и то — не всегда… А с князем поди попробуй! Он посложнее лисицы.

Говорят, Инг Серебряный умел такое… Оллид рассказывал, как старый колдун сковал Рована взглядом и не позволил сдвинуться ни на ноготь, пока не кинул в князя копьё. Да только Инг обладал необыкновенным даром: такие могущественные колдуны не рождаются больше в мире, и Мевида ему не чета. Пожалуй, Оллид ещё мог бы равняться с ним… Да только господин-горный-житель сам не желает этого.

Мевида вздохнула. Вот чью волю хотелось бы подчинить, да не получится, как ни пытайся. Сколько зим уже она бегает за Оллидом, точно не медведица, а собака какая-то? И так его в гости зазывает, и эдак, а он всё сидит на своей Лосиной горе, смотрит оттуда вдаль и нос воротит. И вот это, пожалуй, больнее всего. Мевида натянула бы медвежью шкуру на сердце, если б могла — вдруг тогда полегчает немного?

Горестный рык вырвался из груди: видно, слишком они с Оллидом разные, хоть и сделаны из одного теста… Ему подавай кого веселее и посговорчивее, и чтобы без тяжёлых медвежьих лап и колкого злого взгляда. Да только Мевида другой быть не умеет. И, верно, не сойтись ей с Оллидом никогда.

Колдунья остановилась на небольшой полянке и поглядела в небо. Зрение у медведей худое, да самые яркие звёзды всё равно видны. То, должно быть, светятся чертоги знатных предков — правителей, героев, колдунов… Встретится ли там Оллид после смерти? Позволит ли сесть пировать подле себя или опять побежит куда-то?

Мевида усмехнулась бы, да с медвежьей пастью это получалось туго. И она просто повернула назад. Расступались деревья перед хозяйкой леса, прятались испуганные звери по кустам, и ночные птицы тихо сидели в дуплах и не смели подавать голос. Холодный сырой туман уже не цеплялся за мохнатые лапы и быстро отстал, заплутав в густой роще по пути.

Вскоре показалась деревня. Мевида бесшумно ступала вдоль домов, не видимая никому, и даже собаки не поднимали на неё головы. Она вслушивалась в тихий шёпот из-за тяжёлых дубовых дверей:

— Сестра, сестра! Прошу, посмотри, у меня нет шерсти на спине? Чешется ужасно! Будто и впрямь растёт… У, этот семанин!

— Да что ты мелешь? Какой ещё семанин?

— Почём я знаю? Может, беглый? Сбежал от какого хозяина и бродит тут. У него ведро было.

— Надо отцу сказать. Пусть поймают.

— Да ты на спину мою погляди! Чешется же!

— Да гляжу я! Ой, что-то растёт…

— Что?!

— А вот и пошутила! Купился! Хотя постой-ка…

Мевида, посмеиваясь, шла дальше. А всё-таки и впрямь умный мальчишка! Ишь чего удумал! Ченамка… Слово-то какое чудное.

Колдунья намеренно послала Гиацу к реке в тот самый миг, когда местные мальчишки тоже отправились туда. Ей хотелось узнать, чего стоит этот верный семанский пёс. Прибежит ли он к своему хозяину с расквашенным носом? Даст волю ярости, накопленной в рабстве? Или, может, вовсе захлебнётся страхом на дне медведянской речки? Но маленький семанин и впрямь оказался умный. Умный и… преданный своему хозяину. Никогда он не убьёт его, надо же! Ну, посмотрим, посмотрим…

На мягкой влажной земле оставалась цепочка глубоких медвежьих следов, и колдунья забавлялась, представляя, как с утра переполошатся все деревенские: ночью-то медведь приходил, а ни одна собака даже не залаяла! Дойдя до своего дома, Мевида вновь обернулась человеком и настороженно оглядела затаившийся на пригорке лес: ничего… Тогда колдунья толкнула дверь и скрылась в знакомой тьме.

Никто не обратит внимания, что медвежьи следы обрываются прямо у порога Мевиды. Никто. Потому что она так хочет.

Ч1. Глава 12. Огни над Лисьей Макушкой

Дым застилал небеса, и крохотные точки звёзд то появлялись, то исчезали вновь, съедаемые его густыми клубами. Луна — большая, жёлтая, уже пошедшая на убыль — тяжело поднималась над лесом. Её свет лился сквозь высокие стройные ели, ухался за горы и отражался в редких лужах. Но вскоре она закатилась, так и не встав над миром, и лишь пламя костра теперь вырывало из мрака две заострённые вершины, похожие на чьи-то огромные уши. Они торчали из широкого каменного основания, скруглённого по краям: Оллид звал его Лисьей Макушкой.

Гиацу сидел на мягкой подстилке из мха и, стащив обувь, чтобы ненароком не поджечь её, грел озябшие ступни. Уж много дней минуло, как они покинули Медведянку, и с тех пор становилось всё холоднее и холоднее. Сегодня утром Гиацу даже проснулся лицом в остывших углях, весь перемазанный в саже: видно, во сне подползал всё ближе к костру.

Кругом тянулись сплошные леса, такие густые, угрюмые и мрачные, что даже дневной свет с трудом пробивался сквозь них. Лицо Оллида сделалось таким же угрюмым. Колдун сидел нынче поодаль от огня, прислонившись спиной к одному из Лисьих ушей, и не двигался. Семанин украдкой посматривал туда, но заговаривать не решался.

С тех пор как хозяин повздорил с Мевидой, настроение его безнадёжно испортилось. Он стал молчалив и бросил учить слугу алльдскому языку. Под глазами колдуна залегли синеватые тени, а лицо, и без того бледное, как у всех алльдов, сделалось ещё бледнее. Гиацу знал, что господин нынче плохо спит по ночам: стоило семанину шевельнуться, как Оллид тут же распахивал глаза и пристально следил за ним. Всё это очень удручало мальчика. Как хорошо было с господином раньше! И взбрело же Мевиде в голову так вмешаться!

Гиацу и сам потерял сон: всё боялся, что Оллид-тан оставит его где-нибудь. Вскочит на своего верного Туринара, быстрого, словно ветер, и поминай как звали! Порой мальчик размышлял, что господин может и вовсе убить его: ведь семанину теперь известна самая сокровенная тайна колдунов. От напряжения Гиацу стали мучить кошмары, в которых он снова и снова просыпался в одиночестве в дремучем алльдском лесу и слушал, как поблизости бродят голодные волки да медведи. А затем в ужасе, весь взмокший, просыпался уже на самом деле.

Гиацу чувствовал: один он ни за что не выживет в этом краю. Если дикие звери не задерут его насмерть, он попросту умрёт с голоду сам. Это лишь Оллид-тану легко всё даётся: раз — и приманил утку или зайца… Не каждому бывалому охотнику так везёт! Да и почти никто не сможет приготовить пойманную дичь, если над лесом разразится ливень на несколько дней. А есть мясо сырым… Мама говорила, от такого помереть можно быстрее, чем если не есть вовсе.

Но даже голодная смерть казалась Гиацу не такой страшной, как возможность остаться без господина. Ведь рядом с Оллид-таном жизнь мальчика наполнилась невиданными ранее чудесами. Колдун не просто рассказывал сказки на ночь, как это делала мама. Он водил Гиацу по этим сказкам наяву, и они — ожившие, порой очень страшные или щемяще печальные, как история Улля, а порой — полные радости и надежды, как выздоровление умирающего Фьягара, — стали частью жизни семанина.

Болотные призраки и обитающие в ночной воде русалки, исчезающее Лунное озеро и Великий Дракон, махнувший хвостом перед лицом лисьепадского князя… Гиацу теперь сам был, ни больше ни меньше, героем легенд. Его собственная мать, умерев, разыскала алльдского колдуна и уговорила отправиться за сыном! И теперь Оллид-тан — это семья для Гиацу. Ведь у семанина не осталось больше никого в целом свете. Кроме разве что Тсаху да старика Чусена, частенько заходившего к родителям на обед. Да где они все теперь?..

Мальчик бросил взгляд во тьму, которая обняла колдуна со всех сторон. Ни звука не доносилось оттуда. А ещё, подумалось Гиацу, ведь господин никогда не принижал его… Даже если другие алльды косо смотрели на маленького семанина, отказывались садиться с ним за один стол и запрещали мыться в своей бане или во всей речке, Оллид-тан всегда держался с ним на равных. Можно было подумать, что Гиацу ему не слуга, а сын. Или друг…

Мальчик поглядел в чёрное небо, усыпанное белыми точками. И звёзды в алльдском краю сияют будто загадочнее и ярче, чем дома. А, верно, это потому, что Оллид-тан рядом. Без него всё не так станет! И звёзды потухнут, и ветер замолчит…

В конце концов Гиацу решил: так дальше нельзя. Он натянул носки и обувь и вздохнул, собираясь с духом, чтобы отойти от тёплого костра. Оллид не шелохнулся: отсюда могло показаться, будто он вовсе спит. Семанин осторожно приблизился и сел на корточки перед ним:

— Господин! — позвал он. Колдун не ответил. — Господин, я знаю, что ты не спишь! — упрямо продолжил Гиацу. — В последние дни ты почти не смыкаешь глаз и следишь за каждым моим шагом. Думаешь, я не замечаю? Так зачем же ты притворяешься спящим сейчас?

Оллид тихо усмехнулся.

— Умный маленький семанин, — пробормотал он, вставая. — Идём к костру. Ты ведь мёрзнешь.

Они уселись возле пляшущего пламени, и Оллид пристально поглядел на слугу:

— Что ты хотел?

— Господин, я знаю, ты не доверяешь мне, — начал Гиацу. — Но я сказал Мевиде-тан правду. Ты ведь слышал мои слова?

— Слышал, — согласился колдун. — И что же, с тех пор твоё мнение не изменилось? Ты ведь узнал, что можешь получить невиданную силу…

— Нет! — горячо возразил Гиацу. — Эта сила принадлежит тебе! Как я могу отнять её?

— Как? Да очень просто на самом деле… Убить колдуна, конечно, труднее, чем обычного человека. Но вполне возможно. И вот — сила уже твоя.

— Господин! — возмутился Гиацу. — Почему ты говоришь мне такие слова? Почему думаешь, что я буду это делать?! Разве я хоть раз обманул тебя?

Оллид удивился про себя: «Надо же… Меня отчитывает ребёнок!» А вслух спросил:

— Тебе ведь всего девять зим?

— Скоро десять, — поправил мальчик.

— Скоро десять, вот как… Ну, это, конечно, меняет дело.

Оллид подбросил поленьев в огонь, и тот разгорелся с новой силой, озаряя хмурое и неимоверно утомлённое лицо колдуна. Все эти дни он бессознательно гнал Туринара всё дальше на север, а сам не переставая думал: «Что же мне теперь делать? Что?»

Когда-то он сам, едва узнав о том, что Рован раскрыл колдовскую тайну, сразу предложил Ингу избавиться от князя. Но старик отказался: он хотел сперва убедиться, что Рован в самом деле пойдёт на предательство. И это решение стоило Ингу жизни. Тогда Оллид не понимал старика: что за блажь? Зачем убеждаться? Не лучше ли сразу где-нибудь затаиться? Или, в конце концов, подготовить Ровану ловушку, из которой тот бы не выбрался?

Оллид глядел на огонь. Пламя жадно лизало поленья, и дым завитушками стремился вверх. Из костра вылетали порой искры и тотчас гасли, попав на влажную землю… Тотчас гасли… Избавиться от мальчишки куда проще, чем от князя. Мальчишку можно просто где-нибудь кинуть. Не привычный к холоду, не знающий местности, не имеющий даже ножа, чтобы добыть себе еды — он очень быстро сгинет сам, и убивать его не придётся. Мевида, наверное, так и сделала бы. Или, чтобы наверняка, отправила бы неугодного в Гиблую топь, к югу от Медведянки. Но Оллид не мог так поступить с Гиацу.

Он слишком нравился колдуну — этот смышлёный семанский мальчишка. Но ведь и Рован когда-то нравился Ингу! И Рован… Оллид собирался привезти Гиацу в Дикие горы, запереть там и не рассказывать ничего о себе. А от кого бы ещё мальчик мог узнать правду о колдунах? От лисьепадского князя? Смешно даже думать. От Фёнвара? Да Гиацу в жизни не доберётся до старого хёгга. От гадурских воронов, которые однажды уже разболтали всё Ровану? Нет, мальчишка скорее погибнет на развалинах Гадур-града, чем услышит там что-то. Никто больше не мог поведать Гиацу правду. Жил бы он себе и жил, не отравленный мечтами о чужой немыслимой силе… Ведь к чему привёл этот яд, попавший в кровь лисьепадского князя? Сколько зим уже не могут успокоиться его потомки! Лучше никогда не знать таких вещей. Никогда!

Оллид потёр лоб: как же он утомился от собственных переживаний и страхов. Ведь Гиацу прав: колдун и в самом деле почти не смыкал глаз с тех пор, как Медведянка осталась позади. От усталости и недосыпа Оллид даже холод стал чувствовать острее, чего не случалось с ним раньше. И колдун угрюмо запахнул плащ.

— Господин, — вновь позвал Гиацу. Голос его дрожал. — Все эти дни я ужасно боялся, что ты где-то оставишь меня. Я даже на Туринара прыгал вперёд тебя. Ведь твоего коня я в жизни не догоню! И я тоже очень плохо спал… — признался он. — Мне было страшно, что ты покинешь меня, пока я сплю.

Колдун повернулся к Гиацу.

— Оллид-тан, моя жизнь в твоих руках. Но ты до сих пор нигде не бросил меня! — мальчик поднялся. — Ты даже не пытался меня убить… Ведь я не дурак и всё понимаю! Я же теперь для тебя — угроза. Мне известна твоя тайна. А значит, лучше бы меня не было!

И вдруг Гиацу бросился к колдуну. Оллид похолодел, понимая, что у него слишком мало времени, чтобы защититься. Он успел лишь отскочить, и ветер тотчас испуганно взметнулся над Лисьей Макушкой, растревожив пламя костра. Но тут колдун с изумлением понял, что мальчик попросту бухнулся ему в ноги:

— Господин! — вскричал Гиацу с отчаянием. — Моя мать ведь обещала, что я стану тебе верным слугой! Да пусть я буду проклят своей матерью и не попаду на золотые луга Семхай-тана, если когда-нибудь пойду против тебя! Прошу, не бросай меня нигде! Клянусь, господин: я буду служить тебе до последнего вздоха! Я вырасту и буду защищать тебя, твоих детей и… — Гиацу вдруг запнулся, подумав, что колдун, верно, никогда не заведёт детей. — Кого хочешь — буду защищать! Умоляю, только позволь мне остаться с тобой, Оллид-тан! Ты никогда не пожалеешь об этом! Да пусть я сам умру, если только помыслю навредить тебе!

Гиацу, всхлипывая, стоял на коленях перед колдуном, и по щекам его безостановочно катились слёзы. Он держался руками за сапоги господина и молил:

— Прошу, поверь мне! Позволь служить тебе и дальше!

Оллид наклонился и, ухватив Гиацу под мышки, поднял на ноги. Мальчик непонимающе уставился на колдуна: почему он не отвечает? Стоит ли сказать что-то ещё, чтобы он поверил наконец? Казалось, господин молчал целую вечность, и всё это время рядом мягко кружил ветер, гоняя туда-сюда мелкий сор по Лисьей Макушке и теребя отросшие волосы мальчика. Пылал костёр, и пламя освещало осунувшееся лицо Оллида. Гиацу смотрел на него во все глаза, следил за каждым движением, готов был ловить каждое слово… Вот колдун вздохнул и неожиданно опустился на одно колено, оказавшись вровень с мальчиком:

— Гиацу, — промолвил Оллид, взяв семанина за плечи, — ты не давал мне повода сомневаться в тебе…

Гиацу замер: он почувствовал какое-то «но» в этих словах и ждал, затаив дыхание. Однако Оллид отчего-то опять замолчал. В его взгляде мальчик видел беспокойное пламя костра. Огненные языки словно маячили сквозь густую зелень лесов и дикие ночные ветра, сквозь годы и целые жизни, вместившиеся в глаза колдуна… Но каким бы тёплым, сильным и бесстрашным ни казался этот огонь, некому было греться возле него. Оллид и сам понимал: отрезав себя от других людей, он будто отрезал кусок души. Лучше быть без куска души, зато живым… Да живой ли он в самом деле? И он тихо сказал:

— Убить колдуна не очень легко.

— Я не… — хотел тотчас возразить Гиацу, но Оллид прервал его:

— Ты должен понимать, что тебя ждёт, если однажды решишь сделать это. Убивая колдуна, ты забираешь его жизнь. И всё, что принадлежит этому колдуну, отныне принадлежит и тебе. Знай, что это не только немыслимое могущество и почти бесконечные годы. Ты получаешь всё! И колдовская сила, чуждая твоему телу, станет мучить тебя до тех пор, пока либо не погубит, либо ты не подчинишь её своей воле. Но на то, чтобы подчинить её, могут уйти годы. Годы, Гиацу, которые ты проведёшь в мороке и видениях сразу двух жизней — своей собственной и того колдуна, у которого ты забрал жизнь. Ты перестанешь понимать, кто ты. Не всё так просто… с этим убийством.

Гиацу потрясённо глядел на господина. Слёзы высохли в чёрных глазах, лишь блестело несколько тонких серебристых дорожек на щеках. Да ведь его же так и зовут — Гиацу, что значит на семанском языке «серебряная вода». Говорят, такая вода способна исцелять раны… Возможно ли, что она исцеляет и души? Оллид заговорил вновь:

— Ещё ты должен знать, что колдун чувствует всё вокруг сильнее обычного человека. Он может разобрать голоса далеко идущих людей — в ветре, прилетевшем с их стороны. Может услышать топот лошадиных копыт за несколько дней до появления самих лошадей… И он острее человека ощущает боль. Любую боль, Гиацу.

Оллид сжал пальцы на плечах мальчика:

— Когда ты перерезаешь горло пойманной птице, её боль — твоя боль, словно ты перерезаешь горло себе. Когда ты лечишь кого-то, ты точно знаешь, где болит, потому что у тебя болит там же. Но люди куда сложнее птиц и зверей. Если, став колдуном, ты решишь убить человека, то многие годы будешь мучиться видениями его жизни. Как если бы Улль с Гиблых болот вдруг влез тебе в голову, и ты перестал понимать, где ты, а где — Улль, где твои желания, а где — его, где твои страхи, а где — его страхи. Это отравит твою жизнь, как однажды отравило жизнь Инга Серебряного, который пошёл на убийство. Инг был могущественным колдуном. Возможно, сильнейшим из всех, когда-либо ступавших по земле! И даже ему эта ноша показалась невыносимой. Даже он говорил, что не знает: быть колдуном — это дар или проклятие… Понимаешь меня, Гиацу? Ты будешь чувствовать слишком много.

Мальчик неуверенно кивнул. Он раскрыл рот, чтобы ответить, но Оллид снова опередил его:

— Но сперва ты должен понять, что убить колдуна не так легко, как обычного человека. В раннем возрасте колдун, конечно, может погибнуть и от простого яда в пище. Или утонуть в болоте, как Улль. Но, прожив на свете многие сотни зим, обретя власть над стихиями, колдун становится крепче и выносливее. По его жилам течёт могущественная сила. И если время колдуна ещё не пришло, то, скорее всего, он ускользнёт у тебя из рук, даже будучи сильно раненным. А пришло ли его время, ведает лишь он сам.

Оллид предполагал, что это так, но не был уверен. Да и как можно быть уверенным, если до тебя ещё ни разу не доносился звон кубков из чертогов Халльфры? Ты только знаешь, что тех, кто слышал его, больше нет среди живых. Оллид опирался и на собственный опыт: сколько раз он оказывался на волосок от гибели, сколько раз смерть шла за ним по пятам, но он умудрялся ускользать от неё. Оллида никогда не посещало предчувствие близкой кончины, и он в самом деле оставался жив. Так можно ли утверждать, что если колдун не слышит поступи смерти, то даже проткнутый копьём, он выживет? Оллид не знал наверняка.

Гиацу робко начал:

— Господин, я…

— Подожди, — перебил Оллид. — Ты должен знать всё, если однажды этот яд отравит твоё сердце. Ты должен понимать, что тебя ждёт, если когда-нибудь решишь убить меня или другого колдуна… Я не ручаюсь, что ты вообще выживешь. А если и выживешь, не знаю, справишься ли ты с такой силой и с остатками чужой памяти, которые вольются в твою память, как река вливается в море.

Колдун смотрел в бездонные чёрные глаза своего слуги так пристально, будто пытался разгадать, каким человеком вырастет этот мальчишка? Останется ли он в самом деле предан своему господину или тотчас продаст его, едва почует свою выгоду? Не на каждого взрослого можно наверняка положиться, что уж говорить о детях?

И всё же, всё же… Как же этот Гиацу напоминал Оллиду его самого — одинокого, ненавидимого братьями. Мальчишку, вынужденного после смерти матери скитаться по алльдскому краю в поисках Инга Серебряного, который заменил ему семью. Инг надёжно укрыл Оллида в Диких горах, и Оллид хотел сделать то же самое для Гиацу.

Мальчик решительно вскинул голову:

— Я всё понял, господин, — заверил он. — Но я лучше умру, чем убью тебя.

Колдун усмехнулся:

— Постарайся не умирать. Иначе ты будешь уже не очень умный маленький семанин.

— Хорошо, — в чёрных глазах Гиацу вновь зародилось беспокойство. — Так ты меня не бросишь, Оллид-тан? Я по-прежнему твой слуга?

— Да.

— И ты не ускачешь на Туринаре без меня?

— Не ускачу.

Гиацу глубоко вздохнул:

— Я всё равно немного боюсь.

— Я тоже, — признался Оллид. — Но, видно, нам придётся поверить друг другу.

Он отпустил мальчика, и тот пошатнулся, но устоял, будто ветер упруго поддержал его со спины. Гиацу с удивлением оглянулся, но, конечно, ничего не увидел. Разве ж увидишь ветер?

Новые дрова давно никто не подбрасывал, и костёр уже потихоньку затухал. Господин, наклонившись, взял пару заготовленных поленьев и положил в огонь. Пламя тотчас перекинулось на них и разгорелось радостнее и ярче, распугивая мрачные тени, лежавшие на лицах колдуна и его слуги. Оллид подхватил котелок и спустился с ним к речке, журчащей под Лисьей Макушкой. Гиацу он запретил ходить сюда в ночи, но сам не боялся и легко ступал по камням. А, вернувшись, насыпал в воду заготовленных трав и поставил греться на огне: нынче было так холодно, что не мешало бы напиться горячего отвара.

Семанин сидел вплотную к костру: наклонится чуть ниже, и волосы его тотчас вспыхнут. Гиацу то и дело поправлял их, пытаясь убрать за спину, но они упрямо свешивались вперёд. Оллид достал из дорожной сумки моток верёвки, ножом отрезал небольшой кусок и протянул мальчику:

— Возьми. Твои волосы достаточно отросли, чтобы собрать их в хвост.

Семанин с изумлением принял верёвку и некоторое время молча держал её дрожащими пальцами. Отец всегда ходил с хвостом, и Гиацу так хотел быть на него похожим. Но мать обычно коротко стригла сына, приговаривая, что ей и Наиных колтунов хватает. Тахиё как раз грозилась достать ножницы со дня на день и срезать его патлы, да только алльды приплыли раньше… Ещё мама говорила, что позволит отрастить хвост, когда Гиацу повзрослеет. Мальчик тщательно собрал волосы и обвязал их верёвкой. Выходит… он уже повзрослел?

Тепло пылал костёр, и его красновато-рыжее сияние игриво перескакивало с места на место. Холодный ночной ветер едва слышно гулял меж двух заострённых вершин — Лисьих ушей, то убегая в окружавший их лес, то возвращаясь и раздувая пламя. Отвар приготовился быстро, и Оллид вручил Гиацу его деревянную миску, а сам зачерпнул питьё рогом и поднёс прямо к лицу. Горячий пар, поднимаясь, путался в его бороде, мягко скользил по щекам, завитушками пробегал через лоб и исчезал в волосах. Оллид с наслаждением вдохнул травяной запах, смешанный с дымом: даже на сердце наконец потеплело.

Гиацу сделал несколько глотков, украдкой поглядывая на колдуна.

— Господин, — позвал он тихо. — Получается, ты не можешь никого убивать?

— Получается, — согласился Оллид.

— Зато другие очень хотят убить тебя… — Гиацу нахмурился: — Несправедливо как-то.

Колдун задумчиво отпил из своего рога:

— Существует ли справедливость?

— Что? — не понял мальчик.

— Справедливость, — повторил Оллид. — С чего ты взял, что она вообще есть?

— А как же?..

— Если бы она была, приплыли бы к вам алльды — грабить и убивать ни за что?

— Ну так это же алльды поступают несправедливо!

— Они так вовсе не считают, — возразил колдун. — Твои родители не велели тебе отбирать чужое и объяснили, что именно является чужим. Но люди, которые пытаются отобрать что-то у тебя, вовсе не считают, что твоё добро — чужое. Если они могут забрать его силой или хитростью, то полагают, что вещи принадлежат им. Ровно как и чужие жизни. И для них это — справедливость. Если всего одна жизнь отделяет человека от могущества, то, скорее всего, человек перешагнёт через эту жизнь. Каждый в мире преследует свои цели.

— Но ведь выходит, ты даже не можешь защититься от таких людей, господин, — возмутился Гиацу.

— С чего ты взял? Если бы я не мог, то не прожил бы семьсот зим. Или ты думаешь, единственный способ защититься — это убить того, кто хочет убить меня?

Гиацу осёкся: да, именно так он и думал. Оллид покачал головой, угадывая его мысли:

— Я живу в очень опасном месте, и меня нелегко отыскать. Многие, желавшие моей смерти, погибли сами, пытаясь найти хотя бы мой след.

— Но из-за того, что ты не можешь убивать, тебе приходится прятаться…

— Ох, Гиацу… Я и так никогда не любил быть на виду.

Мальчик удивлённо уставился на господина:

— И тебе совсем не хочется жить рядом с другими людьми?

Оллид покачал головой:

— В мире не иссякают беды. Люди всё время болеют, умирают, не знают, что делать с плохими урожаями и своими врагами… И если рядом есть кто-то могущественный, способный и с хворью справиться, и с засухой, то люди скорее предпочтут переложить свои трудности на его плечи, — Оллид опустил рог в котёл и зачерпнул ещё горячего питья. — Колдуну тяжело отказать, ведь он чувствует боль других людей как свою собственную. Но рано или поздно тебя окружат со всех сторон, жалуясь и умоляя. А потом по твою душу придёт какой-нибудь князь, настаивая, чтобы ты помог ему победить другого князя. И этому не будет конца… Вот она, обратная сторона могущества!

— А как же Мевида-тан? — спросил Гиацу. — Почему она живёт среди людей?

— Мевида заставила всю деревню позабыть о себе. О ней вспоминают, лишь когда что-то случается.

— Выходит, она не против?

— Выходит, что нет. Думаю, ей даже нравится, что люди нуждаются в ней.

Оллид прикрыл глаза. Да, Мевида и впрямь желает, чтобы в ней нуждались. На краткий миг он даже увидел перед собой лицо колдуньи, её холодные зелёные глаза и тонкие губы, изогнутые в усмешке. «Оллид, Оллид, — будто бы говорили эти губы. — Неужто ты не желаешь, чтобы в тебе нуждались? Посмотри на этого узкоглазенького… Да он жить без тебя не может. И ведь тебе это нравится, разве нет?» Оллид с раздражением тряхнул головой, пытаясь вытряхнуть из неё Мевиду, и распахнул глаза.

— Господин, — раздался голос Гиацу, — я не всё понял, когда ты прощался с Мевидой-тан. Почему ты считаешь, что нравишься ей? Она ведь пыталась уговорить меня убить тебя.

— А ты не стесняешься задавать вопросы! — заметил Оллид.

Мальчик потупился:

— Я хочу понимать…

— Это похвально, — кивнул колдун. — У тебя живой ум. Задавай вопросы и дальше, я не против. А Мевида… У неё свои понятия о том, какой должна быть моя жизнь. И эти понятия расходятся с тем, что я думаю по этому поводу.

Гиацу озадаченно нахмурился.

— Она не желала, чтобы ты убил меня, — пояснил Оллид. — Она желала, чтобы я тебя бросил, потому что теперь ты знаешь мою тайну и можешь меня убить.

— За что она так невзлюбила меня? — опешил мальчик. — Из-за того, что я семанин?

— Нет. Думаю, Мевида позавидовала тому, как я к тебе отношусь.

— То есть она тоже хочет с тобой повсюду ездить? Но ты не хочешь, да? — догадался Гиацу.

— Не хочу.

Гиацу выловил из своей миски листик и откинул его в сторону:

— А что бывает, если у двух колдунов рождается ребёнок? Они всё равно оба теряют свою силу? Или только кто-то один?

— Оба. И тогда на свет появляется невероятно сильный колдун. Вроде Инга Серебряного.

— О-о-о… — протянул Гиацу.

— Но мне не нравится Мевида, — напомнил Оллид.

— Нет-нет! — испуганно воскликнул мальчик. — Я ничего такого не имел в виду!

И, почувствовав себя ужасно неловко, он тотчас принялся перебирать в голове вопросы, которые хотел задать. Ведь господин так давно не разговаривал со своим слугой! А всё из-за этой Мевиды! Да она Оллид-тану даже не нравится! Мевида, Мевида… Инг Серебряный… Инганда…

— Вспомнил! — обрадовался Гиацу. — Господин, а что означают ваши имена? Я заметил повторы: Инг, Инг-анда. Но вроде таких слов нет в алльдском языке. Или ты мне их не сказал.

— Это язык Древних, — пояснил колдун по-алльдски.

— Что ещё за древни? — не понял Гиацу.

— Древ-ни-е, — чётко проговорил Оллид. И перешёл на семанский: — Это те, кто жил очень, очень давно. Теперь их язык помнят лишь колдуны, да и то — не все. А люди давно позабыли. Мало кто из нынешних алльдов скажет тебе, что значит его имя: детей называют просто в честь бабушек, дедушек, правителей или известных героев. Но когда-то всё было иначе… — Оллид поднял взгляд к чёрному небу, усыпанному точками звёзд. — Люди в древности считали, что душа человека сама знает, какое имя ей больше подходит. Ведь только ей известна собственная судьба. Когда появлялся ребёнок, самый старший член семьи ложился спать рядом с ним и во сне вопрошал новоприбывшую душу, какое же имя она хочет.

Гиацу заворожённо прошептал:

— И душа отвечала?

— Обычно — да. Но со временем значения имён стали забываться. А спустя много сотен зим позабылся и обычай их выбора. Даже не знаю, следует ли ему сейчас кто-то.

— Мы спрашивали об этом у моря.

— Об именах?

— Да. Тахай-море, Голова Мудрого Дракона — она всё знает. И как надо назвать детей, и даже — сколько ты проживёшь. В нашей деревне все советовались с Тахай-морем, — гордо сообщил семанин. — И в шёпоте его угадывали ответы. Мама говорила, меня так и назвали. В ночь, когда я родился, холодный ветер с севера гнал волны с серебристой пеной. Отец задал Тахай-морю свой вопрос и расслышал, как Мудрый Дракон ответил ему…

— Серебряная вода, — кивнул Оллид. — У тебя красивое имя, Гиацу.

— А маму звали Тахиё, что означало «храбрость дракона», — поделился мальчик. — Она и в самом деле была как дракон! А отец… Отца звали Атхай. «Практичная голова». Мама говорила, что он знает толк в делах и не любит ерунды. Ей пришлось упрашивать его даже шкатулку оставить! Она говорила: «Атхай-тан, посмотри, какая красота!» А отец отвечал ей: «На что нам красота? Две козы будут полезнее», — передразнив родителей, Гиацу рассмеялся. И добавил с грустной улыбкой: — А сестру звали Ная — капелька росы…

— Что ж, — промолвил Оллид, вновь зачерпывая рогом отвар из котла. — Ты спрашивал про имена Инга и Инганды… «Инг» на языке Древних значило «вечность». Или что-то вечное. А «Анда» — это «тихий ручеёк». Но вот, собравшись в имени Инганды, два этих слова переводятся скорее как «вечная вода» или даже «стоячая вода», что очень подходит госпоже Гиблых болот.

— Надо же… — поразился Гиацу. — Действительно подходит! А что значит имя Мевиды?

— «Имеющая медвежью душу». Иными словами: медведь. Зверь, в которого она может обращаться.

— А твоё имя, господин?

Оллид устало улыбнулся:

— А как ты думаешь?

Гиацу нахмурился. Подперев рукой щёку, он оценивающе оглядел господина:

— Может, что-то связанное с ветром? — предположил он наконец.

— Может, — уклончиво отозвался колдун.

— Оллид-тан, ты не скажешь?

— Подумай сам.

Мальчик недовольно поджал губы: ну что за странная игра? Все переводы такие разные: вечность, стоячая вода, имеющая медвежью душу… Тут так просто не отгадаешь! Багряно-рыжие всполохи танцевали по Лисьей Макушке и освещали колдуна, прожившего на свете семьсот зим. Так кто он такой? Что больше всего подходит ему? Ведь имя — это слепок судьбы.

Оллид положил в огонь поленьев, и оробевшее было пламя взметнулось, озарив тёплым сиянием затерянных в лесу людей и притихшего коня, от которого в это время осталась лишь тень. Ветер тотчас услужливо подлетел к костру, раздувая его. Но вскоре ему это наскучило, и он понёсся дальше, обрывая листья с веток да приглаживая траву в далёких непролазных чащах. Гиацу вздохнул:

— Большая птица? — неуверенно спросил он.

Оллид вновь улыбнулся, но промолчал. Он поднял голову к небу: в необозримой чёрной выси, изредка прикрываемой дымом костра, светились звёзды, будто тысячи серебристых глаз глядели оттуда на землю. Вдруг одна звезда сорвалась с ночного полотна и стремительно покатилась вниз. А за ней полетела и вторая. Гиацу тоже заметил их:

— Звёзды падают!

— Моя мать говорила, что звёзды — это огни чертогов Халльфры, куда отправляются люди после смерти, — тихо промолвил колдун. — А падающие звёзды — это серебристые слезинки мёртвых. Они роняют их, когда глядят из окон чертогов на землю, где остались родные.

— Как грустно! — воскликнул Гиацу, но вдруг рассердился: — Оллид-тан, но ты так и не сказал, что значит твоё имя!

— Подумай ещё.

Гиацу брякнул первое, что пришло в голову:

— Падающая звезда?

— Нет.

— Сдаюсь!

— Давай спать, Гиацу. Я устал.

— Ладно, не сдаюсь! Быстрый, как ветер? Зелёный плащ?

— Мой плащ не только зелёный, — поправил Оллид.

— Красный плащ? Красно-зелёный плащ?

— Гиацу, спать! Иначе я завтра ускачу без тебя.

— Не надо! — испугался мальчик.

Он тотчас стих и расстроенно улёгся на подстилку, подложив ладошки под голову. В чёрных глазах заплясало пламя, объятое густым дымом. Колдун подкинул дров, чтобы костёр горел как можно дольше и согревал семанина, плохо переносящего холод. Оллид и сам устроился поближе к огню, завернувшись в плащ. На небо набежали облака, кучерявой пеленой застилая непроглядную высь. Дым от костра усердно помогал им, и вскоре лишь немногие серебристые точки остались мерцать во тьме. Не доносился до Оллида звон кубков из чертогов Халльфры: должно быть, смерть в самом деле далеко. Стоит ли наконец довериться человеку рядом, этому семанскому мальчишке? Способен ли он воткнуть нож в горло? Проснётся ли колдун, почуяв беду, прежде чем станет ещё одним огоньком в бескрайней бездне над головой?

Оллид чувствовал, что думать больше не в силах. Тело стало таким тяжёлым, веки сомкнулись… Будь что будет! В тишине раздавался треск поедаемых огнём поленьев, слышалось близкое журчание речки под Лисьей Макушкой да шуршание ветра в редеющих по осени кронах.

— Нелюдимый колдун? Горный отшельник? — не выдержал Гиацу.

— Как знать, как знать… — пробормотал Оллид.

— Северный ветер?

Но господин молчал. Так и не дождавшись ответа, семанин вздохнул и решил больше не спрашивать. Можно продолжить и завтра. А то, чего доброго, Оллид-тан и впрямь уедет утром без своего докучливого слуги. Гиацу и без того боялся этого каждый день. Настолько сильно, что всякий раз перед ночёвкой вытаскивал из седельной сумки шкатулку и подаренный Мьярном игрушечный корабль — единственные личные вещи, которые он имел, не считая одежды. Мальчик думал, что если уж господин бросит его, то по крайней мере с ним останется хоть что-то, напоминающее о доме и об одном маленьком алльде, пожелавшем дружить с семанином.

Пламя плясало перед самым носом. Огонь перекидывался с полена на полено, обнажая переливающиеся красным золотом древесные сердцевины. Мама говорила, так выглядит драконье нутро, вспомнил Гиацу. Интересно, она сама его видела или ей тоже кто-то сказал? Семанин хотел поперебирать в голове возможные значения имени господина, да слова уже с трудом шли на ум и в конце концов превратились в мешанину, которую нельзя было разобрать. И мальчик закрыл глаза.

— Милостивый Семхай-тан! — прошептал он свою ежедневную молитву. — Не дай господину уехать без меня. Разбуди меня раньше! Обязательно разбуди!

Бог-солнце Семхай-тан встаёт самый первый: лишь на него вся надежда. А пока ночь приняла наконец уставшего мальчика в свои объятия. И была она доверху заполнена тёмно-красным золотом, над которым в непроглядной выси горели огни чертогов Халльфры. И мёртвые грустили по живым, роняя серебро на землю.

Ч1. Глава 13. Шёпот грядущей зимы

Но на сей раз Семхай-тан оказался глух к мольбам Гиацу и не стал будить его рано утром. Вместо него мальчика растолкал Оллид. Семанин обеими руками вцепился в него и радостно завопил:

— Господин, ты не уехал!

— Я же сказал, что не уеду, — колдун отлепил от себя слугу. — Вставай. В этом году осень наступила раньше срока, и зима, пожалуй, не за горами. Нам стоит торопиться, — он обратил взор на север и промолвил: — Дома у меня достаточно шкур и тканей, чтобы сделать тебе тёплую одежду. Мы должны успеть до холодов: в деревнях я останавливаться больше не хочу. Ты понял?

Гиацу яростно закивал и побежал умываться. Вода в речке поутру оказалась такая студёная, что от сна быстро не осталось и следа. Вдобавок и злые комары облепили мальчика, едва он отошёл от господина. «Я точно умру здесь без Оллид-тана! — в который раз подумал Гиацу, стремглав летя обратно. — Если я не стану едой для ченам атау, то меня сожрут алльдские комары».

Вскоре с завтраком было покончено, вещи, которых путники и так почти не имели, собраны, и Туринар легко помчался дальше.

Лисья Макушка слыла последним рубежом Лисьепадского княжества, и за ней тянулись дикие земли, на которых лишь изредка расцветали одинокие поселения. На северо-западе дубовой крепостью высился Ери́лль-град, и некоторые из деревень платили ему дань в обмен на защиту. Ещё пару зим назад местные тропы кишели разбойниками под предводительством Тра́ндира, сына Тёмного леса — как звали его свои. Да, говорят, ерилльский князь И́лльтор в конце концов перебил неуловимую шайку и скормил трупы волкам да воронам.

Далеко-далеко за Ерилль-градом, где мельчают деревья и каменистая тундра перехватывает власть у дремучего леса, людей уже совсем мало. Когда-то они жили здесь бок о бок с хёггами, северными великанами, чьи голубые глаза холодны, как небо над их пустынным краем. Нынче он весь засыпан снегом, и солнце, которое едва поднимается над землёй, никого не может согреть — таково проклятие Инга Серебряного, поразившее народ Фёнвара.

В другой стороне, на северо-востоке, вместо испещрённой холмами тундры выросли Дикие горы. Они тянутся ввысь побелёнными острыми пиками, но никак не могут достать небеса. От Лисьей Пади сюда на обычных конях скакать без малого почти две луны, а теперь и того больше, ведь горы широким кольцом опоясали разросшиеся леса — Вязкий да Тёмный. Здесь некогда цвело Гадурское княжество, от которого нынче остался лишь чёрный пустырь да пара полувымерших деревень. Населяющие их люди смогли ужиться со страшной природой, но чуть не погибли от постоянных набегов лисьепадских князей, искавших Инга.

Десятки зим Оллид взращивал Вязкий лес, чтобы навеки пропал проход к Диким горам. Каменным крошевом засыпал он дорогу от Риваны до Гадура, по которой в былые времена спешили торговцы со всего света, а позже — проклятые алльдские князья. Теперь тропа исчезла под неподъёмными осколками гор, и справа её сторожил Вязкий лес, а слева — Тёмный, угрюмо качая ветвями.

Но потомки Рована, потеряв несколько дружин да обломав мечи и копья, к тому времени сами бросили поиски и стали наведываться к знахарям Лисьей Пади, подозревая колдуна в каждом из них. Так Оллид и сидел на своей Лосиной горе, пока не явился к нему дух мёртвой семанки Тахиё. И будет сидеть дальше, едва доберётся вновь до дома!

Казалось, с каждым днём солнце всё больше остывает и всё меньше сил у него, чтобы подняться высоко да осветить замерзающую землю. Но мир не желал сдаваться, и лес потихоньку переодевался в ярко-жёлтые, рыжие и багряные платья. Они вспыхивали тут и там, точно большие яркие костры, и Гиацу глядел на них разинув рот: ничего подобного не встречалось ему на родных землях. Деревья сменяли наряд за нарядом, один краше другого… Как тут не свернуть шею, разглядывая мир со спины могучего коня?

Туринар теперь мчался быстрее прежнего, и земля, трава и камни под его копытами сливались в сплошное месиво. По пути попадалось всё больше мелких речушек и причудливых озёр. Стальным блеском отливала их гладь, отражая низко нависшее небо. Лес порой раздвигался, являя взору каменистые холмы, покрытые рыжевато-красным ковром травы. Обычный конь давно бы переломал себе здесь ноги, угодив в узкую расщелину, но Туринар лишь немного сбавлял ход.

Оллид желал добраться до гор тем путём, которым когда-то пришёл из Тусар-града, ещё не разграбленного лисьепадским князем Огьяром. Между Ериллем, самым северным алльдским рубежом, и Вязким лесом вплоть до Дикой гряды распростёрлись необжитые безлюдные земли, полные разного зверья. Сюда порой приходят искатели шкур — охотиться на соболей. Да пропадают здесь чаще, чем богатеют, раздобыв ценный товар. Ерилльцы зовут эти места Тёмным лесом, а в Лисьей Пади их нарекли Живолесьем и боятся как огня.

Зим триста назад сгинул здесь Ринук Рыжий, сын Рована. Соврал он своим воинам, будто Инг Серебряный укрылся на севере, унеся с собой лисьепадское золото. И будто прячет он там же и богатства гадурских князей, чьё княжество когда-то примыкало к Дикой гряде. И собрал Ринук целое войско… Но долго скитались воины среди гор и сами не заметили, как добрались до развалин Гадур-града. А там и Смерть встретила их.

Погибла вся дружина Ринука, и молодой князь совсем потерял голову. Он сбился с пути и углублялся всё дальше в непроходимые леса у подножия гор. Сколько он там блуждал, ведомо одному лишь Дьяру, богу дорог. Да говорят, однажды охотники повстречали оборванного и исхудавшего рыжего мужчину, который метался сред тёмных елей и всё звал своих воинов. Но глухи были воины к его мольбам: давно они отправились к Халльфре и заняли место князю за широким столом. Пропал Ринук, сын Рована, не вернулся в родную Лисью Падь. Не дождался его юный наследник, принявший власть всего в тринадцать зим…

Повзрослев, Ми́рган, сын Ринука Рыжего, повелел рубить Тёмный лес. Новый князь желал расчистить другую дорогу до Диких гор, чтобы легче было снарядить очередной поход на поиски колдуна. Мирган напомнил своему народу, что Инг укрывает в горах невиданные сокровища, отобранные ещё у последних гадурских князей, и пообещал, что Лисья Падь станет самым богатым княжеством во всём алльдском крае и каждый бедняк сможет есть из золотого блюда да пить из серебряного кубка. Поверив ему, люди охотно взялись за топоры.

Да только Тёмному лесу пришлось это не по нраву. Едва минуло новолуние и месяц стал пухнуть в чёрном небе, как на месте срубленных деревьев появились молодые ростки. День за днём вытягивались они и крепли, пока не заполнили все пустыри. Теперь деревья стояли так плотно, что нельзя было ни проехать, ни даже пройти.

Каждого, кто обнажил топор в том лесу, постигла страшная участь. Люди оказались окружены тесным кольцом деревьев и сгинули внутри лесной темницы. Никто не вернулся домой. Вот тогда-то лисьепадцы и окрестили эти земли Живолесьем и перестали сюда ходить.

Но Мирган пришёл в ярость, решив, что это дело рук Инга. Молодой князь повелел сжечь весь лес. Да только заполыхали деревья, как поднялся сильный северный ветер и заставил огонь отступить. Пламя двинулось на юг, к Лисьей Пади, и едва не погубило несколько деревень на своём пути. Бросив бороться с лесом, Мирган спустя время отправился в Дикие горы по старому большаку, где некогда прошёл и его отец со своим войском. И, как и Ринук, тоже не вернулся.

Но ни один колдун не повелевал Тёмным лесом. Была у него своя воля, и не желал он терпеть безжалостные топоры лисьепадских князей. Так никто и не смог покорить и освоить эти места, прикрывавшие Дикие горы с юга. Лишь Туринар, чёрный словно безлунная ночь, легко шагал сквозь лес, и еле видимая тропа услужливо стелилась под его копытами, тотчас зарастая высокой травой позади.

Настроение Оллида заметно улучшилось: колдун уже здесь чувствовал себя как дома. Он с уважением и осторожностью относился к Тёмному лесу, наводящему страх на простых людей. Оллид никогда не брал больше, чем нужно: ловил столько дичи, сколько мог съесть вдвоём со слугой, ломал лишь отжившие старые ветки для костра, не вытаптывал понапрасну травы, не шумел и не истреблял зверьё. И лес позволял ему беспрепятственно идти в любую сторону.

Кругом тихо шуршали опадающие с веток листья: разноцветным ковром устилали они путь. Порой шли дожди, и ковёр этот темнел и оседал, превращаясь в вязкую грязь. В такие дни лес окружал зябкий сырой туман, и Оллид отдавал на время Гиацу свой плащ, чтобы мальчик хоть немного согрелся.

Колдун вновь принялся учить слугу алльдскому языку, и семанин, вне себя от радости, забывал даже про терзавший его холод. Казалось: ещё немного, и Гиацу совсем свыкнется с ним. Теперь мальчик то и дело увлечённо расспрашивал, что и как называется, послушно повторял за Оллидом целые истории на алльдском и интересовался переводом названий — только бы господин не стал вновь хмурым и нелюдимым, каким был после отъезда из Медведянки! Но колдун больше не замыкался в себе, и даже Туринар всё чаще переходил на шаг, давая седокам возможность спокойно насладиться беседой да красотой осени. Но Гиацу невидяще глядел на лес и всё задавал и задавал вопросы:

— А что означает название Ерилльского княжества? Это ведь на языке Древних?

— Ты прав, — кивнул колдун. — «Ерилль» — это «золотые песни» или «золотой звон». Но тут речь не про золото. Говорят, в давние времена на рассвете, когда первые золотистые лучи касались земли, из-под неё раздавалось пение и звуки чудны́х музыкальных инструментов. Но едва свет солнца сменялся с золотисто-медового на белый, пение смолкало. Люди считали, что это подземный народ встречает начало нового дня, а потом расходится по своим делам, и потому становится тихо. Но никто этот народ никогда не видел.

— Вот это да! — восхитился Гиацу. — И они до сих пор там поют под землёй?

— Кажется, уже нет. Но я зим триста не бывал в тех краях и наверняка не знаю, — Оллид поглядел туда, где за стеной дремучего леса распростёрся Ерилль-град, и задумчиво добавил: — Инг говорил, что в названии княжества когда-то было ещё одно слово: поля. И означало это название «песни золотых полей». «Ер» — это песня, а «илль» можно перевести и как «золото», и даже как «мёд». Но слово, означавшее «поля», видно, потерялось за ненадобностью.

Гиацу вспомнил своих единственных друзей на алльдской земле:

— Получается, в названии деревни Илльгирки тоже есть что-то про золото и мёд?

— Ты быстро схватываешь! — похвалил Оллид, и довольная улыбка от уха до уха озарила лицо мальчика. — Всё так. В названии деревни есть слово «илль». Ещё там есть «гир», что значит: «глубокое дно» или «болотное дно». Всё вместе я перевёл бы как «золото на дне болота», иначе говоря, торф, который издревле добывают в этой деревне.

— Непросто… — со вздохом признался Гиацу: придётся учить не только алльдские слова, но ещё и слова этих Древних, чтобы всё понимать. — А Горнское княжество — это тоже что-то на древнем?

— Нет. Горн, или горнило — это кузнечная печь. Когда-то все алльды жили в основном на землях Горна, пока не расселились севернее, основав ещё несколько княжеств. Считается, что мы вышли из кузнечной печи, закалённые, сильные, и алльдский человек подобен стали. «Алль» чаще переводится как «белый». Но также это может означать и «серебристый», и даже «стальной». А «Алльды» — «люди из стали». По крайней мере самим алльдам нравится так думать, — усмехнулся колдун. — На самом же деле сталь делают не так давно, и в глубокой древности название нашего народа могло означать что-то другое. Например, «люди с белой земли» — то есть с земли, засыпанной снегом. Ты волен выбрать то значение, которое тебе по душе, — предложил Оллид.

— Мне нравится «люди с белой земли», — решил Гиацу. — Это похоже на то, как называли алльдов у меня на родине. Шамьхины, то есть белокожие.

— Да, я тоже считаю, что «люди с белой земли» больше подходит, — согласился колдун. — Ведь далеко не все алльды из стали. Есть и такие, которых явно сделали из гнилого полена.

— Из полена? — изумился семанин. — Это ты так шутишь, Оллид-тан?

— Как знать…

Туринар шёл медленно и осторожно, всадники говорили негромко, и потому лес продолжал жить своей жизнью, почти не замечая чужаков. Средь деревьев вдруг мелькнул рыжий всполох. Гиацу сначала решил, что ему показалось или что ветер поднял осенние листья, но всполох стремительно скрылся в тёмной чаще. Лиса! Тут семанин вспомнил ещё один вопрос, который хотел задать господину:

— А почему Лисья Падь называется лисьей? Там живёт колдунья, которая обращается в лису, и все лисы у неё в подчинении, как медведи — у Мевиды?

— Интересная мысль, — заметил Оллид. — Но если такая колдунья там и живёт, то я о ней ничего не знаю. В Лисьей Пади в самом деле полно лисиц, потому что в княжестве строго-настрого запрещена охота на них.

— Почему?

— Есть легенда о том, как один князь… его вроде бы звали А́гнир, сын Рованга́ра, — отправился на охоту, — начал колдун. — Он долго бродил в поисках добычи, но никто ему не попадался. Наконец он вышел к просторной поляне, на которой резвились лисята. Князь уже натянул тетиву, но в то мгновение откуда ни возьмись выпрыгнула лисица-мать, заслонив детей от стрелы, и обратилась к Агниру человеческим голосом: «Не тронь моих детей, Агнир, сын Ровангара, и я клянусь тебе, что княжество твоё простоит вечность и ни один враг не захватит его и не пробьётся сквозь крепкие стены неприступных градов». Говорят, князь опустил лук и пощадил лисят. И запретил отныне охоту на лисиц на своей земле. И с тех пор стоит Лисья Падь, и ни один враг в самом деле не может её одолеть.

— О, вот как… — протянул Гиацу. — Какая красивая история, — и добавил сердито: — И какие теперь подлые в этой Лисьей Пади князья — бьют колдунов копьём в спину!

Оллид ничего не ответил. Лишь поглядел в небо, прикрытое рыжими верхушками деревьев, и вздохнул. Затем похлопал Туринара по шее и велел коню бежать быстрее, чтобы показалась уже впереди Дикая гряда, а Лисья Падь канула в прошлое — хотя бы сейчас. И вновь замелькал лес сплошным неразличимым пятном.

Огненные кроны постепенно редели, и вскоре сквозь них проступили заострённые пики величественных гор. Гиацу, впервые завидев их вдали, онемел от изумления. Он попытался влезть на дерево, чтобы разглядеть больше, но высоко забраться у него не вышло, и он расстроенно спрыгнул вниз.

Тогда Оллид выбрал самый большой дуб на поляне и положил ладонь на потрескавшуюся, заросшую мхом кору. Он ощутил идущие по стволу линии, которые, подобно жилам, пронизывали дерево и достигали каждой ветки. Колдун не собирался приказывать дубу: он лишь попросил его. Но тот откликнулся на просьбу. Ошарашенный Гиацу смотрел, как огромное старое дерево, скрипя, склоняется к господину, будто желая его послушать. Оллид с улыбкой обернулся к мальчику:

— Иди сюда, — позвал он.

Он обхватил Гиацу левой рукой, а правой вцепился в поредевшую крону, одновременно шагнув на толстую ветку. Дуб с протяжным стоном медленно распрямился, и холодный ветер с севера тотчас ударил Гиацу по лицу, разметав волосы и унеся прочь верёвку, которой они были связаны. Но мальчик даже не заметил этого. Во все глаза смотрел он на раскинувшееся перед ним жёлто-рыжее море с зелёными пятнами елей и сосен.

Море бурлило и шевелилось. Листья, срываясь с веток, кружили над лесом и исчезали вдали вместе с испуганными птицами. А впереди вздымались Атахань-горы, как звала их мама, — неизмеримо огромные, с белыми заострёнными шапками, почти подпиравшими золотистое небо. Отсюда они казались крепостью, за которой, должно быть, жили древние великаны. Гиацу никогда не видел ничего подобного и даже рассмеялся от мысли, что именно туда и лежит его путь. «Мама, мама, — подумал он с нахлынувшей грустью. — Вряд ли ты даже могла представить, что однажды я окажусь здесь и сам увижу Атахань-гряду».

Оллид с упоением вдохнул холодный густой воздух, улавливая в нём и запах преющей листвы, и отсыревшей от дождей земли, и чистой воды из холодных горных озёр. Скоро, уже совсем скоро покажется дом…

Спустя несколько дней лес выпустил путников к заросшему подножию Дикой гряды. Здесь Туринар поскакал во весь дух, и замелькали перед глазами Гиацу разветвления горных дорог и побелённые пики, едва отличимые один от другого. Конь бежал весь день без устали, лишь с краткими остановками, и к вечеру вынес седоков к необычной горе, носившей название Лосиной. Вершина её была сплюснутой, точно Небесный Лось однажды наступил на неё огромным копытом.

Солнце опускалось всё ниже. Расстелили боги по Дикой гряде тёмное покрывало, и золотые лучи уже едва пробивались сквозь него. Туринар перешёл на шаг и вскоре без всякого приказа встал. Оллид спешился. Взвалил на себя дорожный мешок, отдав часть вещей Гиацу, и снял с коня седло и перекинутую через шею верёвку.

— Спасибо тебе, Туринар! — поблагодарил колдун, мягко проводя рукой по лошадиной спине да с любовью разглаживая вороную гриву. — Пришло время отдохнуть! Иди! — повелел он, и Туринар вдруг рассыпался, как печная сажа.

Гиацу вытаращил глаза, не понимая, что произошло. Чёрный пепел закружил в воздухе: он метался, слепляясь обратно, но теперь уже вовсе не в коня. Ещё миг, и сама тьма подняла голову у подножия Лосиной горы. Тьма без глаз, ног и пасти. Тьма, которую Гиацу никогда не забудет… Ощутив, как она непонятно чем смотрит на него, мальчик попятился. Он споткнулся и повалился спиной на камни, выронив из рук шкатулку, где Туринар был запечатлён в былом облике. Холодный пот мгновенно прошиб Гиацу:

— Вард?.. — прошептал он в ужасе.

— Да, — подтвердил Оллид и добавил властно, обращаясь к тому, что только что было конём: — Иди! Ты свободен пока. Я позову, когда придёт время.

Вард отступил и стремительно понёсся к еловому лесу, сливаясь с подступающими сумерками. Гиацу всё ещё сидел на земле, силясь осознать произошедшее. Все эти дни… Все эти дни он ездил верхом на варде! На существе, которое пожирает души! Так вот почему так удивился Улль… Вот почему он спрашивал господина, как ему удалось приручить… А и правда: как?!

— Я одолел его однажды, — пояснил Оллид, помогая Гиацу встать. — И он стал служить мне, обратившись конём.

— И что, он больше не ест души? — изумился мальчик.

— В некотором смысле он теперь питается моей силой, и ему нет больше нужды искать кого-то ещё. Иногда он ест и траву с соломой, как обычный конь. Да ты и сам это видел.

Оллид стал подниматься в гору. Тропа была неровная и крутая, вдобавок вокруг стремительно темнело, и Гиацу, шедший за господином, то и дело спотыкался. Колдун же шагал легко и быстро, не задевая ни единого камешка. Это место и впрямь было его домом! Однако семанин не мог перестать думать о Туринаре — коне, который оказался вардом…

— А ты можешь его натравить на тех, кто желает тебе зла? — спросил он наконец.

— Нет. Варды нападают, только если голодны. Туринар не собака, защищающая хозяина. Он принял облик коня и ведёт себя как конь, — Оллид поудобнее перехватил дорожный мешок. — Но за себя он способен постоять, если кто-то вздумает его увести.

— Такое бывало?

— Да… Многим нравится мой скакун. Кто не хотел бы себе подобного красавца? — усмехнулся Оллид. — Но всё же Туринар скорее пугает воров, нежели серьёзно их ранит. Мне кажется, он относится к людям как к докучливым насекомым.

— О-о-о, — протянул Гиацу. — А как тебе удалось приручить его?

Колдун остановился, чтобы немного отдышаться:

— У нас с тобой впереди много времени, — отозвался он. — Как-нибудь я расскажу тебе.

Они взбирались долго. Сумерки, плотным кольцом обступившие путников, плавно перетекли в ночь, и тысячи серебристых огней россыпью покрыли небеса. Тонкий месяц взошёл над миром: он то показывался из-за соседней горы, то вновь ухался за её рваный хребет. Поднимался вверх и туман, следуя по пятам за людьми и погружая в безмолвие всю Дикую гряду. Холодный ветер то и дело разгонял его сырые клочья, но тот упрямо сгущался вновь.

Гиацу зябко поёжился и обернулся. Ему показалось, будто там, внизу, под этими сероватыми облаками он видит маленькое тёмное пятнышко — варда по имени Туринар. Но в следующий миг туман вновь затрепыхался от ветра и собрался уже совсем в другие узоры. Гиацу вздохнул, и облачко тёплого пара вырвалось из его рта. Мальчик подумал, что, верно, будет очень скучать по коню.

— Господин, а мы будем куда-нибудь ездить?

Оллид, не оборачиваясь, бросил:

— Нет.

— Совсем? — удивился семанин. — Но как же…

— Мне ничего не нужно. Я всё могу раздобыть или сделать сам.

— А… одежда?

— Я же сказал, — повторил колдун раздражённо: — Я всё могу сделать сам. У меня было семьсот зим, чтобы обучиться всему на свете! Но в дороге я не хотел тратить на это время.

Гиацу огорчённо замолчал. Он-то всё же рассчитывал порой выбираться отсюда и путешествовать по алльдскому краю. Ему даже захотелось вновь влезть на спину Туринара, зная уже, что это вовсе не конь, и прокатиться на нём куда-нибудь. А теперь выходит, этого не случится?

Гора круто поднималась вверх. Господин по-прежнему шёл легко, но Гиацу пришлось кое-где ползти на четвереньках, чтобы ненароком не сорваться. Наконец они достигли небольшой площадки — той самой, которую будто бы раздавил копытом Небесный Лось. Лишь один заострённый валун — остатки былого гребня — тянулся к небу посреди плоского выступа.

— Мы пришли! — возвестил Оллид.

Прямо в валуне стала появляться дверь, которой до того не было видно. Её огибали загадочные знаки, так похожие на те, что серебром окаймляли плащ колдуна. Оллид приблизился к двери и велел:

— Отворись!

И она тяжело отъехала в сторону, приглашая путников спуститься в кромешную тьму. Гиацу стало жутко:

— Господин, — испуганно позвал он, — а в этих горах есть кто-нибудь ещё? Ну, другие люди или колдуны, кроме тебя?

— Нет.

Сильный ветер ударил Гиацу, и дрожь прошла по телу: то ли от холода, то ли от страха. И всё же он задал ещё вопрос:

— А я смогу один порой куда-нибудь ходить? Может, ты будешь отпускать меня в ближайшую деревню?

Оллид смерил его взглядом:

— Зачем тебе?

— Неужто мы тут всегда будем сидеть?

— Именно так, — подтвердил колдун. — Пока ты не знаешь этих гор, одному тебе лучше не ходить. Вниз, конечно, спустишься, но дальше я за тебя не ручаюсь. Да и до ближайших деревень здесь очень, очень далеко.

Гиацу совсем сник. Даже поклажа за спиной показалась теперь непомерно тяжёлой. До него вдруг дошло, что господин совсем не шутил, рассказывая, как сильно не любит жить рядом с другими людьми. Похоже, Оллид-тан и впрямь собирался запереться в Диких горах и не высовывать отсюда даже носа. Для Гиацу это означало, что он не только не сможет отыскать Тсаху, на что семанин втайне надеялся, но и больше никогда не заведёт других друзей. Да, не все алльды были ему рады, но Мьярн и Гьяра всё же охотно приняли его в свои игры. Неужели он никогда не увидит даже их?!

Гиацу судорожно сглотнул. Оллид стоял перед ним: непоколебимый, сильный, мрачный, и плащ его бешено трепыхался от холодного ветра. За спиной колдуна чернел уходящий вниз провал пещеры, в которой, видно, отныне придётся жить. Семанину показалось, что если он зайдёт туда, то никогда не выйдет обратно, никогда больше не увидит белого света… И ноги его сами собой сделали шаг назад. Брови Оллида взметнулись:

— Гиацу, ты поклялся служить мне до последнего вздоха, — тихо напомнил он. — И сам просил оставить тебя моим слугой…

На этом самом месте явилась колдуну мёртвая Тахиё, умоляя вызволить сына из рабства. И вот её сын здесь — да будто готов повернуть назад. Порывы ветра сделались яростнее: казалось, они вот-вот сдуют худенького семанского мальчишку с горы, и он кубарем покатится к подножию, объятому густым туманом. Ноги Гиацу подкосились, и он упал на колени, спрятав лицо в ладонях. Всё его тело сотрясалось: холодно… как же здесь холодно! На небо набежали тёмные облака, прикрывшие месяц и звёзды, и ночь стала ещё непрогляднее.

Наконец Гиацу совладал с собой. Он отнял руки от лица и твёрдо пообещал:

— Господин, я не нарушу свою клятву! Но мне… очень страшно, — признался он почти шёпотом. — Меня пугает эта гора. Я не хочу всё время сидеть в ней. Я хотел бы видеть других людей, солнце… — он поднял глаза к почерневшему небу. — И звёзды…

Их было ещё немного видно за облаками — далёкие и негреющие огни чертогов Халльфры, которые даже на вершине Лосиной горы не стали ближе и теплее. Вот снова звезда покатилась вниз: должно быть, кто-то из мёртвых печалится об участи, ждущей Гиацу… Но за первой устремилась и вторая, и третья: сотни серебристых точек вдруг сорвались с неба и, кружа в бешеном танце, понеслись к земле. Гиацу в недоумении моргнул, но понял, что ему не кажется: звёзды в самом деле летели к нему.

Оллид тоже поднял глаза. Ветер, круживший по горам, постепенно стих и отправился к подножию — толкать туман в белёсые сырые бока. Гиацу вытянул руку и, перестав дышать, наблюдал, как крохотная звезда опускается ему прямо на ладонь, а через мгновение обращается в капельку ледяной воды. Звёзды падали и падали, ложась на плечи мальчика, на неровные каменистые поверхности, на скудную растительность, торчавшую из редких расщелин. Прошло совсем немного времени, а Гиацу, онемев от изумления, уже сидел посреди серебристо-белого моря.

— Это снег, — улыбнувшись, пояснил Оллид и добавил громче и торжественнее: — Похоже, Дикие горы приветствуют тебя, Гиацу, сын Атхая!

Он подошёл к мальчику и поднял его с колен:

— Кто сказал тебе, что ты не будешь видеть солнце и звёзды? — спросил колдун, пристально глядя в глаза слуги. — Я не собираюсь запирать тебя в пещере. Мы просто будем здесь спать. Ты ведь не хочешь замёрзнуть насмерть, заваленный снегом?

Гиацу замотал головой: конечно, он не хотел! Но…

— Тогда идём скорее, — поторопил Оллид. — Даже я продрог!

Он уверенно шагнул во тьму пещеры, и та мгновенно поглотила его, будто колдуна и не существовало никогда на этом свете. Гиацу глубоко вздохнул, собираясь с духом. Он сделал шаг, ещё и ещё… Вход был прямо перед его носом, но изнутри не доносилось ни звука. Мальчик обернулся, бросая взгляд на небо: облака уже сползали с него, вновь обнажая яркие огни. А внизу, под ними, расстилался переливающийся серебром мир, погруженный в вечный сказочный сон. «Так вот ты какой, снег, — подумал семанин. — Такой холодный и такой красивый, что можно даже умереть».

И, сжав кулаки, Гиацу решительно пересёк порог пещеры. Тяжёлая каменная дверь тотчас затворилась, возвращаясь на прежнее место, и стихла Лосиная гора. Лишь ветер поднялся к её вершине, но, разметав следы, оставшиеся на снегу, тут же унёсся прочь. И мир продолжил спать, укрытый лёгкой тканью из чистого серебра.

* * *

А далеко на юге молодой лисьепадский князь Мьямир вдруг распахнул глаза и резко сел в своей постели. Разгорячённое тело его покрылось потом, рубаха насквозь промокла и прилипла к горячей спине. Мьямир в остервенении стащил её с себя и швырнул на пол.

Ночь нынче выдалась необычайно холодная, но в доме было тепло. Растопленная печь по-прежнему грела, и угли в её утробе жарко трещали и переливались красно-рыжим светом. Мьямир опустил босые ступни на дощатый пол, застеленный заморским ковром, и в задумчивости потёр лицо.

Странный сон приснился ему: настолько живой, будто всё происходило в самом деле. Возможно ли, что кто-то из умерших предков пытался что-то сказать? Уж не отец ли, по которому совсем недавно отпылал погребальный костёр? А может, сами боги благоволят молодому князю, едва принявшему власть, и посылают вещие сны?

Мьямир поднялся и, подойдя к окну, распахнул плотно закрытые ставни. Ледяной ветер тотчас ворвался в покои, выдувая из них тепло и холодя взмокшее тело князя. Но то был приятный холод: он остужал и голову. Несколько крохотных снежинок вдруг пронеслись мимо Мьямира. «Какая ранняя нынче зима, — подумал он. — Ещё ведь и листья не все с веток осыпались».

Но снег не торопился ложиться: чуть покружив в стылом воздухе, он сгинул, как и не было. Ветер быстро гнал облака, и тонкий месяц порой проглядывал сквозь них, вися кривой ухмылкой над спящим княжеским двором. Мьямиру отчего-то почудилось, будто месяц смеётся над ним: мол, сколько зим будешь ты, княже, искать, а всё равно ничего не отыщешь. Отец твой не смог, дед не смог, и ты не сможешь.

Князь нахмурился, сжимая кулаки: не бывать этому! У него, Мьямира, сына Гаранура, обязательно получится! Ведь он собственными глазами видел во сне, что живёт в одной из деревушек Лисьей Пади колдунья, притворяющаяся простой знахаркой, и ходят к ней люди — лечить свои хвори да недуги. Мьямир явился к ней такой же точно ночью, как теперь, и одним сильным ударом снёс с плеч её непокорную голову. И сила, колдовская, желанная, наконец потекла по его рукам…

Князь поднёс ладони к лицу. Пальцы дрожали, и Мьямир сжал их. Эта сила только что была здесь, и он чувствовал, как она взаправду струится по жилам, заполняя собой всё тело, наделяя невиданным могуществом… Ох, что это было за чувство! Мьямир многое бы отдал за то, чтобы испытать его наяву.

Князь бросил взгляд в угол, где светился серебристым сиянием расписной посох — его обронил колдун Инг в тот роковой день. Да как потомки убитого Рована ни пытались, им не удалось разгадать тайну посоха: по всему выходило, будто никаких чар в нём нет, лишь сплошное сияние да красивые завитушки, и что с ним делать, никто не знал. Но у Мьямира была одна мысль на сей счёт…

Сколько зим его предки искали Инга Серебряного! Сколько людей — и молодых, и старых — убито по всей Лисьей Пади, но среди них — ни одного колдуна! Мьямир даже ездил недавно в Горнскую Высь, желая посмотреть на деревенского лекаря, о котором шла большая слава, да тот уже отправился к Халльфре. Однако ведь рождались на свет не только колдуны, но и колдуньи: отчего же князья так мало ими интересуются? Говорят даже, будто одна такая сидит на Гиблых болотах, да Мьямир не спешил проверять: сидит или нет, всё одно — утонешь там с концами.

Нет, жизнь свою стоит пока беречь, она и так рано закончится… Только-только ведь подходит шестнадцатая зима. Успеть бы пожить! Да как тут успеешь, когда дел у князя невпроворот… Вон воевода Ху́гар уже обозвал Мьямира пустоголовым мальчишкой. Сплюнул под ноги: «Не дорос ещё — князем зваться». Рассердился воевода, что юный князь ускакал в какую-то Дьяром забытую Илльгирку, когда враг почти на пороге. А выбирать слова Хугар совсем не привык. «Это он зря! Мы ещё посмотрим, кто здесь пустоголовый! — топнул ногой Мьямир. — Я ему ещё покажу!»

Но в чём-то он прав, этот Хугар. Колдуны колдунами, а всякий раз, стоит помереть прежнему князю, как ерилльская дружина уже подходит к воротам, будто только и ждала, что погребального костра как некоего знака. Всё кажется этим болванам, что если новый князь столь молод, то не сможет дать отпор и Лисья Падь попросту рухнет.

«Ну уж нет, — зло рассмеялся Мьямир. — Я за своё княжество насмерть стоять буду! Я этих ерилльских псов лично покромсаю: будут знать, как на Лисью Падь рты разевать! Силу бы мне ещё колдовскую… Тогда ни один враг подойти не посмеет».

Но не стоит больше так срываться на поиски, иначе дружина рассердится и, чего доброго, пойдёт против своего князя. Не оберёшься тогда бед! И нельзя позволять судачить о том, что князь лично ездит по лекарям, будто послать никого из людей не может. Не княжеское ведь это дело… Даже своим лучше не знать.

Ну а что до Ерилль-града, то битв юный князь не страшился. От проклятия Инга тоже есть польза: Мьямир, скорее всего, доживёт до отведённого срока — просвистит мимо чужая стрела, не проткнёт князя вражеский меч. А как наступит тридцать третья зима, так сердце само и остановится. Сколько минуло времени, а род Рована всё не прерывается, уверенно держа Лисью Падь в своих руках, и раз за разом у князей рождаются сплошь сыновья… Чего ж хотел добиться Инг Серебряный своим проклятием?..

«Как холодно нынче! — вздохнул Мьямир, провожая взглядом ещё несколько снежинок. — Илльтор, ерилльский князь, пожалуй, отзовёт воинов до лета. А летом я вышлю ему навстречу Ви́нлинга с дружиной — уж он-то тепло его поприветствует… Вот бы Винлинг за меня ещё и дочку свою выдал: страсть как она хороша! Ну да это ждёт. А пока…»

Мьямир захлопнул ставни и, вернувшись в постель, вновь вытянулся во весь рост. Пока стоит ещё поспать.

Знахарка, значит… Найти бы её теперь.

* * *

Итак, друзья, часть первая, «Слуга колдуна», на этом кончается. Несмотря на то, что она заняла без малого двенадцать авторских листов (а это полноценный роман!), она даже не является половиной «Огней чертогов Халльфры», и впереди вас ждёт ещё долгий и интересный путь.

Обратили ли вы внимание на историю о князе Миргане, сыне Ринука Рыжего? Это тот самый, который сначала повелел рубить Тёмный лес, потом жечь, и всё очень плохо кончилось для Лисьей Пади: княжество едва не сгорело! А уж сколько дровосеков погибло в страшных чащах, лучше даже не вспоминать... Так вот, на моей обложке есть лисица ― символ Лисьепадского княжества. И сидит она... прямо на пеньке. Как отсылка к той давней истории.

С другой стороны леса можно найти лося. Возможно, вы помните, что лось являлся символом погибшего Тусарского княжества, родного княжества Оллида? Именно поэтому конь Оллида скачет прочь от него, ведь Тусар-града больше нет на свете. Однако он всё ещё есть в душе самого колдуна, и потому я хотела, чтобы он был на обложке. И это не все детали, спрятанные на моей иллюстрации... Впрочем, всему своё время :)

Оллид и Гиацу непременно вернутся на страницы истории, но не сразу: пройдёт целых десять зим, прежде чем вы встретите их вновь. А пока я расскажу вам о других важных персонажах, о которых до того лишь намекала. Во второй части, «Отряд Мираны», вы найдёте и лисьепадского князя Мьямира, и дочь Винлинга, на которой он желал жениться в конце тринадцатой главы, и даже город-крепость Ощрицу — ту самую, что была основана на месте битвы Тусарского и Лисьепадского княжеств (см. концовку седьмой главы и начало восьмой). А также вас ждёт наконец-то встреча с Вязким лесом и проклятыми гадурскими воронами, которые тенью летают туда-сюда сквозь главы романа. И слава всем алльдским богам, что эта встреча ждёт вас лишь на страницах, и не более того!

Если вам нравится моя история, лучший способ поддержать меня ― оставить отзыв или стать моим доном вконтакте или бусти. Выживание писателя в России — дело рук самого писателя, так что любая поддержка всегда актуальна. Как и добрые слова об «Огнях».

И как всегда — до скорых встреч в колдовском краю алльдов!

Ваша Алёна Климанова.

ЧАСТЬ 2. ОТРЯД МИРАНЫ. Глава 1. Дочь Винлинга

Спустя десять зим

* * *

Мирана, дочь Винлинга. Иллюстрация от автора, 2026 г. Помимо Мираны здесь есть и другие персонажи: слева служанка Ллара с маленькой Инарой на руках. Справа: Говар, Атвир, Тарм и в синем плаще — Гимри, предводитель отряда.

* * *

Серая хмарь висела над О́щрицей. Они покидали её покрытые лужами дворы, и туман полз следом по широкой протоптанной улице. Дорога огибала длинные дома, пристройки и зелёные сады и убегала к высоким крепостным воротам, уже открытым вовне. Тут и там толпились зеваки, высыпавшие поглазеть, как отправляется в путь отряд госпожи Мира́ны, дочери храброго Винлинга. Две дюжины всадников молча ехали сквозь небольшой город. Поднимался над ними густой дым из печей и, косо стремясь вверх, вливался в вереницу сумрачных облаков, плывущих с севера.

Ги́мри хмуро смотрел в небо. Утро выдалось туманное и не по-летнему зябкое, и грязь чавкала под копытами коня. Много дней шли дожди: дороги размокли, превратившись в кашу, и телега, которую взяли с собой, то и дело вязла и грозила завалиться набок. Гимри перевёл на неё недовольный взгляд: стоило подождать, пока просохнет земля! Да разве втолкуешь это Миране?

«И так долго ждали! — сердилась она. — Пора уже ехать!»

В путь засобирались сразу, едва с неба сдуло дождевые тучи. И Гимри, никогда никому не молившийся, в ночь перед походом впервые преклонил колени перед Дьяром, богом дорог, и возжёг для него свечу.

Тревожно заплясало пламя. Отразилось оно в глазах бесстрашного воина да озарило рыжим светом маленькое лицо деревянного идола. Казалось, высеченные из ясеня глаза внимательно изучают Гимри, словно бог обдумывает, послать ему свою милость или припасти её для других. Сильный ветер вдруг окатил дом холодом и резко дунул из всех щелей. Дрогнуло пламя свечи, и донёсся невесть откуда негромкий женский плач.

Гимри поднял голову и вслушался в ночь, но звук шёл не снаружи. Он был так далеко и одновременно так близко… И тогда ворвался ледяной ветер прямо в сердце, потому что понял Гимри: то звучит плач по нему самому. Он вновь перевёл взгляд на идола и спросил угрюмо:

«Не одаришь меня своей милостью, значит?»

Дьяр молчал. Стих и ветер снаружи. Ровно теперь горела свеча, и пламя её не скакало больше во все стороны.

«Что ж… — промолвил Гимри, поднимаясь. — Так тому и быть», — и, потушив свечу, он отправился спать.

Мрачные тени подползли со всех сторон к его постели и сомкнулись вокруг плотной стеной. А маленький деревянный идол, оставшись один, всё так же задумчиво глядел перед собой — на застывающую свечу. В его ли силах помочь, когда дело касалось дороги до Диких гор?

* * *

В путь двинулись на рассвете. Зеваки, окружившие улицу, мешали лошадям идти, и приходилось прикрикивать, чтобы расступились и дали дорогу. То и дело отряд догоняли громкие шепотки:

— Мирана, дочь Винлинга, и впрямь за колдуном собралась! Смотри-ка: везёт свою больную дочь…

— Думает, колдун поможет? А вдруг это он и наслал на нас хворь?

— Да не доедут они… Девка уже одной ногой в чертогах Халльфры! Вон белая какая… Такую не вылечишь.

— А вдруг получится? И к нам колдуна приведёт, и наши родные поправятся! Я помолюсь Дьяру, чтоб дорога вывела её куда нужно!

— Огаре лучше помолись!

— Подарков они мало взяли… Надо было две телеги везти! Проклянёт их колдун! И всё наше княжество в придачу!

— А разве раньше Инг Серебряный не помогал нам? Гару́нда всё твердит, будто он лечил наших детей…

— Если б он лечил их, разве ж не вылечил бы Улльгину, дочь Рована?! Но он хотел за это золота до небес! Даже князь не мог заплатить столько. И тогда колдун забрал всё сам! Но княжна-то всё равно умерла… Вот и верь этим колдунам!

— Точно-точно! Говорят, этот Анг Серебряный князя Рована обокрал…

— А не Инг он разве?

— Да этот Унг проклял Рована, а не обокрал! Потому-то князья так мало живут теперь.

— Да он и проклял, и обокрал!

— И гадурских владык ещё поссорил меж собой, а потом скрылся с их золотом в горах…

— Э-эх, не вернётся госпожа, как пить дать. Никто из Диких гор ещё не возвращался!

Гимри нахмурился: и так тревога сжимает сердце, а тут ещё сплетники эти. Он прочистил горло и рявкнул:

— А ну, заткнулись все!

Зеваки послушно стихли и склонили головы перед верным воином госпожи Мираны, предводителем её небольшого отряда. Но стоило гнедому коню отойти немного, отнести седока подальше, как закружился вновь над Ощрицей шёпот, всё громче и громче:

— А князь-то что? Разве ж не чает сам отыскать колдуна да отобрать у него золото Рована?

— Да вон, глянь, прислал Миране своих людей…

— Это каких?

— Да тех, что за Хугаром едут.

— Хугаром? Который по прозвищу Железные кулаки?

— Он!

— Врёшь!

— Да сам гляди, вон он, рядом с Мираной!

— Ему, говорят, как-то в битве меч сломали, а он продолжил крушить врагов голыми руками!

— Ишь! Может, и впрямь приглянулась Мирана князю Мьямиру? Такого воеводу ей с собой дал!

— Да ты разве не знаешь? Князь к ней ещё давным-давно сватов присылал… А она ему отказала и за другого вышла!

— Ну баба! Самому князю отказать! Ох, была б я на её месте…

— А что ж Мьямир-то в горы не едет?

— Боится небось. Ну как повстречается со старым колдуном, тот зыркнет чёрным глазом, и князь наш сразу к Халльфре отойдёт…

— Да всё одно: помрёт к тридцать третьей зиме…

— Точно-точно. Потому он уже поспешил, наследником обзавёлся — сыну уж какая зима? Восьмая, поди?

— Может, хоть он проживёт подольше?

— Куда там! Прокляты наши князья! И мы с ними прокляты: ведь это колдуны на нас Белую смерть наслали! Как пить дать! И лекарей наших они изводят!

— Зачем же им это?

— Да кто ж их знает? На то они и колдуны…

Затворились ощрицкие ворота, оборвав скучающих сплетников. Потянулась, запетляла впереди просторная тропа, по которой стелился сырой туман. Гимри изо всех сил боролся с желанием обернуться. Плохая это примета — смотреть назад в начале пути. Да всё одно! И предводитель бросил прощальный взгляд на дубовый частокол. Тёплый, вкусный дым из печей стелился над крепостью. Дым, пахнущий домом, дым, напоминающий о том, что жизнь могла бы сложиться иначе, не будь Гимри в те дни так далеко, знай он, что, пока его нет, другой предложит Миране стать его женой, и она согласится…

Но вот ощрицкие стены затянуло туманом, и Гимри отвернулся. Он по своей воле отправился в этот поход, но до последнего пытался отговорить Мирану: дочь её умирает, и не лучше ли с этим смириться и не губить себя на опасном пути?

«Мирана, выслушай меня, — взмолился Гимри, когда она впервые объявила о своей затее. — Брось это! Ты ведь сама погибнешь! Не найдёшь ты никого в Диких горах — сдались мы, простые смертные, колдунам? Гиблое это место, говорю тебе: гиблое! Останься в Ощрице, проводи свою дочь как следует. Выйдешь потом снова замуж, столько девок ещё нарожаешь, что и не вспомнишь о сегодняшнем горе…»

Не успел Гимри закончить, как горячая рука звонко ударила его по щеке. Яркая краснота, будто от ожога, тотчас расплылась по бледному лицу воина. Мирана стояла напротив — разъярённая, часто дышащая, и в серых глазах её закипали слёзы, которые она сдерживала изо всех сил. Гимри вздохнул:

«Я не желал обидеть…» — но женщина нетерпеливо прервала его:

«Во всём княжестве люди гибнут! — её глаза цвета стали остро впились ему в самое сердце: — Много людей, Гимри! Дело не только в моей дочери. Кому ещё под силу излечить всех, кроме колдуна?! Если хочешь помочь мне, так поезжай со мной. И помоги мечом, если придётся! А отговаривать — не смей».

И Гимри поехал.

Белая смерть — так прозвали люди явившуюся в Лисью Падь беду. Те, в чьи двери она стучалась, становились белее покойников и быстро теряли силы. Ни кашля, ни болей — лишь беспробудный липкий сон, точно сама Халльфра баюкала захворавших на костлявых руках, а затем уводила навечно в свои чертоги. Никто не знал лекарства от Белой смерти, даже любимая всеми знахарка Гарунда, о которой поговаривали, что она сама — колдунья. Но Гимри считал: будь она колдуньей, помогла бы Миране, в которой души не чаяла, вылечила бы её заболевшую дочку. Однако Гарунда оказалась бессильна.

Самого Гимри Белая смерть не коснулась — да и кто был у него, кроме старой матери? Разве что его верные воины: у Го́вара на исходе зимы умерла невеста; у А́твира — бабка, ещё в прошлом году; у Тарма — отец. Да и другие в отряде потеряли близких. Как передавалась Белая смерть, никто не понимал, но охватила она только Лисью Падь, а в соседние княжества не пошла. Люди шептали разное: кто-то думал, будто это боги покарали народ, иные уверяли, что старый колдун сидит в горах и мстит роду Рована за нанесённые обиды… Мирана не верила в проклятие богов:

«Боги покинули нас, Гимри, — утверждала она. — Мы не нужны им. Сколько молитв ни возноси, а всё без толку… А вот если Инг Серебряный проклял Лисью Падь, так в наших силах хотя бы найти его и умолять снять проклятие. Не его рук дело, так будем молить помочь! Возьмём столько подарков, сколько сможем увезти. Лишь бы согласился! Говорят, колдун всегда жил в Диких горах. Значит, туда нам и дорога».

Гимри искоса поглядывал на неё теперь: рыжая коса Мираны растрепалась от утреннего тумана, лицо казалось утомлённым, но глаза жёстко и решительно смотрели вперёд. Не свернёт она с выбранного пути, истинная дочь своего отца, которому некогда служил Гимри. Не свернёт.

Кони были гружёные и шли медленно: они несли на себе не только седоков, но и еду, и даже злато с пушниной — ведь случись что с телегой, какие подарки колдуну вручать, чтоб согласился в Лисью Падь отправиться? Рядом ехала служанка Лла́ра, качая в перевязи больную дочь госпожи, зим трёх от роду. Девочка была ужасно худа и только и делала, что спала, лишь изредка открывая глаза да насилу съедая пищу. А за служанкой шагал вороной конь Хугара, княжеского воеводы. Недобро поглядывал Хугар кругом — одним здоровым глазом, а одним — косым, и тяжёлые предчувствия теснились в сердце Гимри. Ведь все знают: косоглазый — хуже разбойника.

Стоило, стоило отговорить Мирану от поездки к князю! Послал Мьямир с ними теперь своих людей, да можно ли им доверять? Морды у всех как на подбор — разбойничьи. Начнутся беспорядки — пойди удержи этих головорезов в узде. Но разве можно отговорить Мирану от чего-то? Отправилась к князю, спрашивала, не желает ли он ехать с ней в Дикие горы да искать там Инга Серебряного? Ведь сколько людей гибнет от поразившей Лисью Падь хвори! А коли хворь — дело рук самого Инга, так тем более стоит с ним помириться… Иначе останешься ты, княже, совсем один в своём княжестве! Если прежде не умрёшь от Белой смерти. Но не желал Мьямир никуда ехать и Миране не советовал. И ни единой золотой монетки не дал ей для подарков колдуну.

Сколько ж зим минуло, как Инг насквозь пронзил копьём сердце Рована, сына Гвара? Триста? Четыреста? Обида князей всё ещё велика! И с тех пор у всех потомков Рована году на тридцать третьем вдруг само собой встаёт сердце, и из груди начинает сочиться кровь, будто из колотой раны. Ничем не снять это проклятие. Толпы лекарей являются к княжескому двору, да всё без толку. Здоровы князья, здоровее всех своих дружинников: встают затемно, обливаются ледяной водой, не пьют даже хмельного мёда. А потом ни с того ни с сего падают замертво. Наследники принимают власть рано, зим в пятнадцать. Борода ещё не растёт — а уже князь, уже запаляет погребальный костёр по своему отцу, павшему не от вражеского меча, а от проклятия. Может, и правда, что нынешние болезни — дело рук колдуна?

Гимри вновь поглядел в небо, и в голубых глазах отразилась нескончаемая белая пелена, затянувшая мир от края до края. Многих, слишком многих забрала Белая смерть! Вольно гуляла она по лисьепадским землям несколько зим, беспощадно губя народ. Вот и Даранга́р, прежний муж Мираны, полёг в неравной схватке с хворью.

Гимри помнил, как ярко-рыжие языки пламени, совсем как распущенные рыжие волосы, заплясали вокруг обескровленного тела могучего воина. Прошёл недолгий срок скорби (да и какая это была скорбь? Разве ж любила госпожа своего мужа? Разве ж можно такого мужа любить?), и Гимри решился. Рода он менее знатного, чем Мирана, дочь Винлинга, но мечом и отвагой заслужил себе прочное место, а верностью наверняка снискал расположение любимой женщины. Не должна она ему отказать!

Ни перед одной битвой не волновался Гимри так, как в день, когда явился к Миране, желая звать её замуж. Она вышла к нему не сразу, и бравый воин в тревоге расхаживал по просторным покоям. Его окружали висевшие на стенах шкуры и мечи, которые некогда сжимали в крепких ладонях отец и прежний муж молодой госпожи. Отчего-то слуги отворили не все ставни — будто начали, да отвлеклись, и тьма клубилась по углам да под лавками. Взгляд Гимри, привыкший к полумраку, то и дело натыкался на расписные сундуки и блуждал по их сверкающим причудливым узорам. Какие, однако, богатые сундуки… Что ж, захочет Мирана, Гимри её дом такими до самой крыши заставит: крыса не просочится!

Вдруг порывисто распахнулась дверь, и Мирана вышла к гостю. Лицо её, еле видное в тусклом свете, казалось бледнее мёртвого лица Дарангара.

«Беда, Гимри! — воскликнула она. — Ина́ра тоже заболела!»

Нет, не в такой день обсуждают свадьбу…

Но Мирана не плакала. Ни тогда, ни теперь, когда её дочь уже почти не просыпалась от белого сна. Ллара, служанка госпожи, кормила Инару жидкой кашей да похлёбками, но девочка и жижу-то эту глотала с трудом. Как же она поправится, если не ест ничего? И Гимри с грустью качал головой: скорей бы Инара отошла к Халльфре да не мучилась и мать свою не мучила. Но ведь и тогда не повернёт домой Мирана, а лишь сильнее прежнего пожелает отыскать Инга в Диких горах и привести его к родным ощрицким стенам: мол, умоляем тебя всем народом, помоги одолеть Белую смерть! Да только чуяло сердце Гимри: добром это всё не кончится.

* * *

Тягучие пасмурные дни сменялись непроглядными ночами, когда даже звёзды не смотрели с небес. То и дело накрапывал дождь, быстро превращавшийся в ливень, и приходилось тогда наскоро ставить палатки и расправлять навесы, чтобы укрыться от непогоды. Лето выдалось на редкость сырым: показалось бы солнце, высушило бы землю — а то, не ровен час, превратится земля в болото. Но днём небо стягивала молочная пелена, сквозь которую лишь смутно угадывалось размытое солнечное пятно.

Телега, гружённая дорогими подарками, постоянно застревала, и приходилось толкать её, чтобы вызволить из цепких лап грязи. По вечерам дружинники спорили за место у огня, да и тот уже с трудом разгорался. А когда пламя всё же занималось, то едкий дым окружал палатки, заставляя людей кашлять и тереть слезящиеся глаза.

Ллара вдруг стала кашлять и в отсутствие дыма. Мирана бросала на неё обеспокоенные взгляды и забирала дочь себе, желая дать отдых служанке. Но кашель той лишь разрастался. Вскоре закашляли и дружинники. Тогда огневолосая госпожа набрала в лесу целебных листьев вирите́и, что растёт лишь на светлых берёзовых полянах, прибавила к ним измельчённых арти́мовых корешков, которые возила с собой, и приготовила лекарственный отвар на весь отряд. Хорошо бы в котёл и дождь-траву бросить — говорят, она тоже помогает от кашля и смягчает вкус артима и виритеи, да только после цветения её уже не собирают. Питьё вышло горькое, но воины устали от навалившейся хвори и покорно его выпили. А наутро Мирана приготовила ещё.

— Опять эта гадость? — возмутился один из дружинников.

— Дважды в день, Говар, — строго кивнула госпожа. — И так — пока кашель не уймётся.

— Но мне уже лучше… — возразил тот, пытаясь отодвинуться.

— Пей, не болтай, — Мирана силой влила варево ему в горло.

Говар судорожно проглотил всё, и госпожа двинулась к другим воинам. Солнце выглянуло из-за туч и брызнуло наконец на палатки и привязанные к деревьям навесы. Давно не светило оно так радостно и тепло, и мужчины заулыбались, подставляя бородатые лица под яркие лучи. Лишь княжеский воевода Хугар остался мрачен и молча сплюнул на дорогу, по которой предстояло идти.

Гимри покачал головой. Хоть он и сам не молился богам, да не следовало без нужды гневить Дьяра и плевать ему под ноги. Предводитель поднялся и подошёл к своему коню, пригладил задумчиво чёрную гриву, провёл рукой по блестящей гнедой шее, почесал белое пятнышко на лбу:

— Ну что, Мар, дружище… Пора ехать, — и, обернувшись, громко приказал всему отряду: — Собираемся!

— Ллара! — окликнула Мирана служанку. — Пойдём со мной, поможешь набрать листьев виритеи. Вдруг на следующей стоянке мы не найдём их больше.

Служанка покорно встала и подхватила маленькую Инару.

— Давай мне, — Мирана протянула руки к дочери и прижала к груди её исхудавшее тело: три зимы уж ей, а весит словно новорождённая! Ну куда это годится? — Ллара, ты кормила её сегодня?

Служанка устало кивнула:

— Конечно, госпожа. Насилу влила две ложки мясной похлёбки. Да больше не смогла.

— Ну, хоть две… — пробормотала Мирана. Она проверила узлы перевязи, в которой спала дочь, и решительно вскинула голову: — Пошли.

И направилась вглубь леса. Ллара медленно двинулась следом: она чувствовала себя уже лучше, но кашель по-прежнему мучил её по ночам, и слабость не отступала. Да главное, что это не Белая смерть: страшная болезнь и так унесла слишком многих… Забрала и мужа Мираны — ах, какой красивый был мужчина!.. Ллара тоже хотела бы себе такого. Да где ж мужчинам смотреть на уродку вроде неё? Ещё девочкой свалилась она однажды в очаг, да так обгорела, что кожа и теперь напоминала кору старого дерева. От щеки до бедра по всему левому боку расползлось страшное тёмное пятно, будто проказа какая, и люди из-за этого сторонились Ллары. Одна Мирана не испытывала к ней отвращения и охотно дала работу.

— Ах, госпожа, — лукаво улыбнулась служанка, — столько-то ты знаешь про всякие травы! И кто тебя этому учил?

— Немного я знаю, — отмахнулась Мирана, наклоняясь за листьями и осторожно обрывая их под корешок. — Вот наша ощрицкая знахарка Гарунда — та много знает.

— Так это она тебя учила? — удивилась служанка. — То-то, смотрю, ты частенько у неё пропадаешь… А она чай сама не колдунья? А то что мы в такую даль за этими колдунами отправились, если они под боком…

Мирана покачала головой:

— Нет. Она не колдунья.

— А-а-а, — разочарованно выдохнула Ллара.

Колдуны занимали её воображение. Вот хорошо было бы, если б какой-нибудь колдун расправил ей сморщенную и обгоревшую кожу! Ллара ведь ещё довольно молода, могла бы успеть и мужа найти, вернись к ней девичья красота… Эх!

— Госпожа, госпожа, — вновь заговорила служанка, — а ты-то замуж снова не хочешь? Ты вона какая красивая, чего тебе одной-то просиживать?

— Ну, Ллара, не болтай, — нахмурилась Мирана. — Хочу — не хочу, сейчас у нас другие беды.

— Не серчай, госпожа, — служанка стряхнула росу с сорванных листьев. — Да просто многие на тебя поглядывают.

Мирана рассеянно обернулась:

— Многие?

— Да будто сама не знаешь? — усмехнулась Ллара. — Вышла бы снова замуж, всяко полегче, чем одной жить, а?

— Ты-то откуда знаешь, легче с мужем или нет?

— Ну… — растерялась Ллара. — Говорят, что легче.

— Врут, — отрезала Мирана.

Она стояла у молодой берёзки, задумчиво поглаживая спящую дочь. Ветки дерева набухли от влаги и наклонились, и на них крупными прозрачными бусинами повисли капли воды. «Словно ожерелье», — подумалось Миране, и губы её тронула улыбка.

— …к тому же, муж — он подарки всякие дарит, — донеслось до неё. — Золото да серебро к твоим ножкам кладёт!

— Больно надо! — равнодушно отозвалась Мирана. — Сплошные разлады и войны из-за этих богатств.

— Госпожа, — изумилась Ллара, — так ведь золото и серебро — красиво. Понятно, что из-за него воюют. Люди всегда воюют из-за красивых вещей. А потом привозят их домой и дарят своим женщинам.

Мирана раздражённо вздохнула, а служанка всё продолжала:

— Тебе же муж столько привозил, ой, сколько он тебе привозил!.. Хоть каждый день ожерелья меняй! От зимы до зимы в разных могла бы ходить… Любил он тебя, видно, очень…

— Довольно, — оборвала её Мирана, и Ллара обиженно осеклась.

Любил… Наверное, и Мирана когда-то думала, что это — любовь: заморские ковры, бусы из семанского янтаря, расписные сундуки для хранения платьев и мехов… Она закрыла глаза и вновь увидела, как идёт по просторным покоям, где всегда принимали гостей в её доме. Громоздятся в проходе те самые сундуки: Дарангар намеренно выставил их, чтобы все видели, как богата его семья. Да и кто бы так не сделал? Мирана шла, неся в руках чашку с отваром для Инары. Белая смерть ещё не явилась в Лисью Падь, но девочка с рождения не переставая болела, и знахарка передавала для неё лекарственные травы.

Вдруг из-за неплотно прикрытой двери впереди послышался голос мужа:

«Ну же, не упрямься».

«Господин, прошу тебя! — возмутилась служанка: в те времена это была не Ллара с обезображенным лицом, а хорошенькая молодая девка. — Что ты делаешь? Ведь у тебя жена…»

«Моей жены тут нет. А ты — есть».

«Господин Дарангар! Я здесь, чтобы ухаживать за твоей больной дочерью. У неё жар!»

«У меня тоже, — прошептал Дарангар. — Поухаживай-ка и за мной».

«Отпусти!»

Чашка выпала у Мираны из рук и вдребезги разбилась, окатив платье горячим отваром.

«Кто там? — крикнул Дарангар. Поднявшись, он быстро пересёк покои и распахнул дверь. Злой взгляд уткнулся в побледневшую жену: — А, это ты… Я подумал: уж не воры ли. Ты быстро вернулась».

И он вновь скрылся за дверью, недовольно бросив служанке:

«Иди, помоги своей госпоже. Она там что-то разбила».

Девушка выскользнула вон. На глаза её то и дело наворачивались слёзы, и она, неловко размазывая их по щекам, принялась собирать осколки. Мирана так и стояла, не в силах шелохнуться и вымолвить хоть слово. И лишь когда служанка принесла тряпку и стала вытирать пол, Мирана отступила на пару шагов и потрясённо посмотрела на девушку. Та отшатнулась:

«Госпожа, я…»

«За мной», — велела Мирана и, развернувшись, стремительно зашагала прочь.

Служанка засеменила следом, сжимая тряпку в руках. Капли, падая с неё, оставляли неровную блестящую дорожку, бежавшую позади. Доски пола испуганно поскрипывали под ногами девушки и горько молчали от шагов госпожи. Мирана вышла во двор и остановилась, глядя в сторону.

«Это первый раз?» — негромко спросила она.

«Что?»

«Он первый раз к тебе приставал?»

«Да… нет…»

«Так да или нет?!» — рявкнула вдруг Мирана.

Служанка склонила голову и едва слышно пробормотала:

«Нет, не первый…»

«Он пристаёт только к тебе или к другим девушкам тоже?»

«Я… точно не знаю…»

Мирана впилась в неё стальными глазами:

«Не знаешь?»

У служанки подкосились ноги:

«Прошу, госпожа, помилуй…» — взмолилась она и снова заплакала.

Мирана отвернулась и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Посмотрела вокруг: не за что зацепиться взгляду. Посмотрела себе под ноги: подол платья потемнел от разлитого целебного отвара. Точно: Инара ведь болеет! И Мирана несла ей лекарство, приготовленное по рецепту знахарки… Придётся снова готовить. Хорошо, хоть Гарунда дала трав с избытком.

«Как моя дочь?» — спросила Мирана, изучая пятна на платье.

«Лучше, госпожа, — с готовностью отозвалась служанка. — У неё по-прежнему жар, но она уже не такая горячая, как вчера…»

«Хорошо. Ступай к ней».

Девушку как ветром сдуло. А Мирана, с трудом удерживая слёзы, подняла глаза к небу и прерывисто вздохнула. В бескрайней лазурной выси — ни облачка. Ясный свет солнца струился отовсюду, заливая прозрачным мёдом поросшие мхом крыши и небольшие сады при господских домах. Ощрица, конечно, не могла сравниться с Лисьим Градом — княжеской крепостью, но и тут ценили красоту и сажали за дубовым частоколом яблони с наливными плодами и сладко пахнущие цветы, способные пережить суровые алльдские зимы. И отчего же так раздражали теперь эти цветы и чудные яблоки? Этот тёплый ветер, нежно перебирающий листья? Нет, не в такой день узнают об изменах мужа! Мирана попыталась сглотнуть подступивший к горлу ком, да не вышло.

Наверное, не будь она такой дурой, давно догадалась бы, что к чему. Дарангар всегда стремился к победам, и Мирана оказалась лишь одной из них. Красивая, богатая, единственная наследница великого воина — кто только ни хотел жениться на дочери Винлинга! Сам Мьямир присылал к ней сватов, да она ему отказала: не желала рано потерять мужа от колдовского проклятия. Да и знала Мирана: не её это судьба — быть за князем. Ей хотелось стать не просто женой, не просто матерью наследника: она мечтала попасть в герои песен, какие слагали о князьях да храбрых воителях. Да только как попадёшь туда, если даже со слезами справиться не в силах?

Мирана сжала кулаки. Надо было понять всё ещё после свадьбы, когда никак не выходило забеременеть! Три зимы не рождался первенец, и с каждым годом Дарангар становился всё угрюмее и злее. Он мечтал о сыне, которого посвящал бы в тонкости владения мечом, брал с собой на охоту и войну и обучал выбирать скакунов. О сыне, который мог бы встать плечом к плечу с отцом и продолжить род… Даже у князя подрастал мальчишка! А у Дарангара жена никак не родит. Ему казалось, что над ним уже посмеиваются: мол, отхватил себе девку — дочь самого Винлинга! — да, похоже, сладить с ней не может… Где ж это видано, чтоб после свадьбы три зимы детей не было?

Дарангар не привык проигрывать. Он всегда получал что хотел: побеждал на поле боя, мечом и отвагой прорубил себе путь в личную дружину князя, добился лучшей женщины во всей Лисьей Пади. Мирана отказала самому Мьямиру! А за Дарангара вышла… Чем не повод для гордости? Да только почему наследника всё нет? И раздосадованный муж однажды не вытерпел:

«Я столько денег на тебя истратил, — в сердцах упрекнул он. — Одна свадьба чего стоила! А подарки, что я приношу?.. Неужто этого мало? Чего тебе не хватает? Разве ты не купаешься в золоте и красивых нарядах? Разве я неучтив с тобой? Когда я увижу сына?!»

Мирана не знала, что отвечать: она ли виновата в этом?

«Сходила бы ты к знахарке, — посоветовал Дарангар. — Может, Гарунда разберётся, что с тобой не так».

«А если родится дочка?» — с тревогой спросила женщина.

«Я не хочу девку, ты что, не слышала?! — рассердился муж. Но тут же смягчился: — Не обижайся, Мирана, но ты сама должна понимать: девка замуж выскочит, и поминай как звали. Мне нужен наследник, который сохранит мой род и приумножит богатство. А девки только тратить умеют — им платья да бусы подавай. Они даже не понимают, каким концом меч держать… — Дарангар покачал головой и твёрдо добавил: — Я жду сына».

И где он только прятал эти речи раньше? Будто в Мираниных силах управлять рождением детей… И что же, коли родится дочка, которую на войну с собой не возьмёшь, так Дарангар ребёнка на мороз выкинет? А может, и Мирану туда же — за непригодностью? Покатилась по щеке злая слеза, но женщина скорей смахнула её прочь: ну нет, не станет она плакать, не станет! И мужа больше не примет…

Да, к своему удивлению, вскоре она обнаружила, что уже беременна. Дарангара от этой вести словно подменило: он вновь стал ласков и внимателен, как в первую зиму после свадьбы. Поначалу Мирана не верила ему. Теперь она понимала, что интересна Дарангару, лишь пока носит под сердцем наследника. Многих женщин постигала подобная участь, да только дочь Винлинга она не устраивала… И надо же было так ошибиться с мужем! Дарангар, конечно, отмечал и ум, и красоту жены — вон как на неё все смотрят! Завидуют. Сам князь — и тот локти кусает! Его-то сваты ушли от Мираны ни с чем… Да только на этом любовь Дарангара будто кончалась. Ему нужна была не Мирана, а просто красивая баба, которая родит сына.

И всё же внимание Дарангара стало трогать до слёз. Беременность проходила тяжело: ноги Мираны опухали, и она с трудом ими двигала. Не то что куда-то идти на таких ногах — иной раз и с постели встать казалось подвигом. И тогда муж сам приносил ей еду и напитки.

«Я слышал, беременным часто хочется всякого эдакого: заморских ягод, чужестранного вина… — заметил Дарангар однажды. — Если у тебя появятся какие-то желания, скажи мне. Я всё для тебя достану».

И в самом деле достал, когда Мирана робко попросила малины в начале зимы.

«Много?» — только и уточнил Дарангар.

Он уехал на весь день. Мирана уже задрёмывала, совсем позабыв о своей просьбе, когда муж распахнул дверь покоев. Его меховой плащ присыпало снегом, щёки раскраснелись от быстрой езды на лошади, а в руках он сжимал плетёную корзинку с малиной — спелой и очень вкусной.

«Но как?» — выдохнула Мирана, потрясённо перекатывая в пальцах холодные красные ягоды.

Дарангар лишь лукаво улыбнулся. Каким красивым он казался в тот миг! В тёмных глазах плясали медовые огни расставленных по покоям свечей, всегда нахмуренные брови весело изогнулись, а волосы с ворохом нерастаявших снежинок растрёпанно лежали на плечах и груди — Дарангар редко заплетал их в косы, и теперь снег таял и каплями падал вниз. Мирана погладила мужа по заросшей щеке: ну как тут не поверить, что он для неё так старался? Как не забыть все его грубые слова и свои тревоги…

* * *

Инара появилась на свет в середине зимы, когда сугробы уже столь высоки и бесконечны, что в них можно утонуть, а лютые ветра задувают стужу во все щели да заставляют дрожать от страха пламя в очагах и печах. В такие дни уж, наверно, сама Халльфра покидает свои чертоги и бродит по миру, собирая путников, насмерть замёрзших в снежном море, и даже волки не смеют спорить с ней за добычу.

Мужа не было дома. Он отлучился дня три назад — отправился по делам к князю в Лисий Град. Но едва у Мираны начались схватки, за ним тут же послали.

Дарангар выехал на закате, не боясь ни метелей, ни холода, ни голодных лесных зверей. Он скакал, что было духу, да сугробы, наносимые ветром, то и дело тормозили ход. В пути пришлось менять уставшего коня и отбиваться от волчьей стаи. Первая стычка закончилась ничем, лишь новый скакун от страха чуть не ринулся в чащу. А на второй раз Дарангар по прозвищу Могучий порубил на куски троих волков, подобравшихся слишком близко, и звери испуганно отступили.

«Кыш! — крикнул он им вдогонку. — Не до вас нынче».

На рассвете на взмыленном, хрипящем коне Дарангар подъехал к дверям дома. Он ловко выпрыгнул из седла, будто и не провёл в нём всю ночь, не сражался с сугробами и волками, и спросил у встречавших слуг:

«Ну?»

«Родила, господин! Девочку!»

«Де… — повторил он, осёкшись. — В смысле — девочку?»

Слуги растерянно переглянулись.

«Я же сказал, что девка мне не нужна…» — зло пробормотал хозяин и, резко развернувшись, зашагал прочь со двора.

До самого вечера никто не знал, где он. Сомневались — говорить ли Миране, что он вообще приехал. Решили не тревожить госпожу: вдруг настроение её мужа переменится, и он обрадуется и дочке.

Дарангар явился в сумерках, сильно пьяный. Привыкший к попойкам, шёл он твёрдо, да поступь его была так тяжела, будто из камня отливали его сапоги. Он направился сразу в покои к жене. Отворил дверь и шагнул к колыбели, которую заказал у лучшего мастера по дереву во всей Лисьей Пади. На бортах красовалась искусно вырезанная лисица с лисятами, а за ними прятался крохотный ребёнок, который лишь недавно задремал, устав от плача. Несколько мгновений смотрел Дарангар на дочь, затем поднял потемневший взгляд на жену:

«Я просил сына, — произнёс он хрипло. — А это что?»

Сердце Мираны упало, но ответа от неё никто не ждал: Дарангар, не добавив ни слова, вышел вон из покоев. Да с тех пор туда и не заходил.

Но даже в тот вечер не заплакала Мирана. Кое-как привстала она с постели и опустила босые ступни на студёные доски. Зима ощущалась везде: сквозила по полу, стучала в закрытые ставни и забрасывала целые комья снега прямо на крышу. Пальцы ног быстро озябли, но Мирана будто не замечала: всё сидела и смотрела на дверь, за которой скрылся муж, а вокруг тихо плавал хмель, принесённый им с собой невесть откуда. Но вот и этот запах выдуло сквозняками, и тогда Мирана оттолкнулась от постели и с трудом поднялась.

Роды выдались тяжёлыми и долгими, и невыносимая слабость заставляла шататься. Но до колыбели оставалось всего ничего. Раз шаг, два, три, — и Мирана неуклюже ухватилась за деревянные борта, качнув кроватку. Инара лежала в ней такая маленькая, беззащитная и прозрачная: казалось — тронь пальцем и проткнёшь насквозь. Сына он просил… Свинья поганая! Будь у Мираны хоть немного сил, треснула бы она мужа по голове кувшином, стоявшим у постели. Но сил не было, даже чтобы разозлиться как следует.

Наклонившись, женщина вынула дочь из колыбели и осторожно прижала к груди, ощущая, как еле-еле бьётся маленькое сердечко, которое совсем недавно билось внутри неё самой. Мирана обернулась, вглядываясь в полутьму покоев. Говорят, сама Огара, хранительница очага и семей, незримо сидит на постели рожениц и помогает им во всём. Да только Миранину постель она, похоже, обошла стороной. И всё же женщина с отчаянием воскликнула:

«Милостивая Огара! Да как же допустила ты, что отцу так безразлично собственное дитя?!»

Но молчала Огара. Лишь ветер и снег стучали в закрытые ставни, да трепетало слабое пламя свечей.

Пройдёт зима, за ней — ещё одна и ещё, но никакое время не заставит Дарангара полюбить дочь. Он будто и не замечал её вовсе. Лишь злился, когда раздавался в доме детский плач. Инара плакала едва слышно, словно сама боялась, что кто-то её заметит, и всё равно это сердило Дарангара:

«Успокой свою дочь», — бросал он жене, будто ребёнок не имел к нему отношения.

Но успокоить Инару было сложно. Девочка болела так часто, что Мирана всерьёз опасалась: придёт день, и явится за дочерью Халльфра, и ничем не откупишься от её требовательных рук. И оттого прижимала Инару к себе всё сильнее и крепче, словно пыталась защитить её от всего мира и от самой Смерти. Да возможно ли это?

Так она и стояла с ней теперь: мать с никому не нужным ребёнком, а рядом — изувеченная служанка, ничего не смыслившая в замужней жизни. Мирана давно уже не брала на работу красивых молодых девиц, да помогло ли это? Дарангар попросту умер, прежде чем успел обзавестись сыновьями от других женщин. Их вокруг всегда хватало, но, кажется, ни одна так и не родила. Мирана уж стала догадываться, что это у мужа трудности, пока однажды князь Мьямир не навестил её в Ощрице, будто бы в поисках Дарангара, и не обронил невзначай:

«Мирана, тут… ходят слухи, что муж твой хочет взять себе другую жену».

Мирана бросила на гостя испытующий взгляд. Дарангар служил в личной дружине князя, и кому, как не Мьямиру, знать о его намерениях — даже больше, чем жене? Что это: предостережение? Или князь нарочно сеет смуту, надеясь разругать их? Возможно ли, что он по-прежнему лелеет надежду приблизить к себе женщину, которая отказала ему?

«Лгут, — с вызовом отозвалась Мирана и добавила с невесёлой усмешкой: — Дарангар и с одной женой управиться не может, куда ему две?»

«Так говорят, — развёл руками Мьямир. — Я слышал, что она ещё и… беременна. И подумал: неловко выйдет, если Дарангар приведёт её в дом».

Это было уже слишком! Мирана едва не задохнулась от возмущения, и горячая ярость окатила её волной: привести другую бабу в дом её отца? В её дом?! Выродок! Сам свой дом так и не построил, по чужим шатается, да ещё и баб брюхатых за собой таскает!

Мьямир глянул на покрасневшее лицо Мираны и усмехнулся: какая же красивая женщина, даже в ярости. Особенно — в ярости! И взял её за руку, заверив:

«Мирана, хоть я и ценю Дарангара за воинские заслуги, но не допущу, чтобы он оскорблял дом Винлинга. Обратись ко мне, если потребуется».

Женщина нахмурилась, пытаясь высвободить руку:

«И что ты хочешь за это?»

Мьямир разжал ладони:

«А что я могу хотеть? Княгиней ты быть не пожелала. Что же мне остаётся? Мечтать о твоём обществе хоть иногда… Но у тебя всё время болеет дочь. Я даже не смею приглашать тебя в Лисий Град на свои шумные обеды и… тихие ужины. Ты ведь не поедешь ни с мужем, ни… без него?»

«Не поеду», — холодно согласилась Мирана.

«Жаль», — вздохнул князь, вставая.

Сколько раз он уже думал, не убрать ли с пути Дарангара да не увести ли эту женщину силой? Но как хотелось Мьямиру, чтобы она явилась по доброй воле, сама желая принадлежать ему! Мирана не давала князю покоя с первого дня, как он увидел её. Едва минула ему шестнадцатая зима, он уже просил Винлинга выдать единственную дочку за него. Но тот ответил, что надобно с ней посоветоваться. «Сколько свободы у девки! — удивился тогда Мьямир. — Неужто отец против её воли даже с князем родниться не станет?» И ведь не стал же! Мьямира это сильно задело, но виду он не подал и принялся ждать.

Вскоре сам Илльтор, ерилльский князь, проломил бравому Винлингу голову. Павших воинов одним большим костром отправляли к Халльфре прямо с поля боя, но верная дружина привезла предводителя домой и под Ощрицей запалила по нему погребальное пламя до самых небес. Ни слезинки не проронила Мирана, дочь Винлинга, глядя, как навсегда исчезает в огне любимый отец. Но от Мьямира не укрылось, что руки её при этом дрожали и отчаянно комкали платье. Решил князь: вот подходящее время! И вскоре выслал к Миране сватов с богатыми подарками: а ну как теперь, лишившись надёжной опоры, она взглянет на князя иначе?

Но Мирана попросту отослала сватов назад! Мьямир был в бешенстве: ну что за своевольная девка?! Он ей оказывает такую честь, а она!.. Она вдруг явилась к нему лично, чем изрядно его удивила и озадачила. И прямо с порога, не дав Мьямиру и слова вставить, начала:

«Княже, я знаю: ты, верно, зол и обижен. Но я пришла объясниться с тобой».

Мьямир молча указал ей на широкую резную скамью и сам сел рядом, стараясь сохранить невозмутимое лицо. Мирана вздохнула, собираясь с мыслями. Взгляд её был до того ясен и решителен, что у князя заныло сердце.

Она печально улыбнулась:

«Княже, ты всем хорош: красив, силён, умён и богат. И мне, без сомнения, очень лестно, что ты уже дважды сватался ко мне. Но я точно знаю, что не ты — моя судьба, — она горячо приложила ладони к груди. — Вот здесь чувствую, что не по этому пути идти мне! Пойми меня, милый Мьямир, и не сердись, прошу! Посмейся надо мной, коли хочешь! Ведь все говорят, какая я глупая. Всё мне кажется, будто я должна сделать что-то великое в жизни… Но отчего-то я уверена, что если буду с тобой, то сделать этого не смогу».

Мьямир закрыл глаза: значит, всё-таки «нет». И на что он только надеялся, когда Мирана явилась к его двору? Верно, решил, что она передумала. Он вздохнул и вновь посмотрел на неё: ни тени лжи не было в этих ясных серых глазах. Подумать только: отказывает самому князю, потому что… Мьямир прочистил горло:

«Ты полагаешь, что, став княгиней, не сможешь совершить ничего великого? Но ведь у тебя будет столько возможностей и средств! Ты сама заметила: я силён, богат…»

Мирана покачала головой:

«Не в средствах дело, княже… Прости меня».

Мьямир поднялся и, заложив руки за спину, подошёл к распахнутым ставням. Прямо под окном росла молодая яблоня, и ветер легонько шевелил её подсвеченные солнцем листья. Это деревце подарили ещё отцу, Гарануру, и обещали, что будет давать оно удивительно вкусные плоды. Мьямир давно ждал, когда же это случится. Представлял, как станет рвать яблоки, протянув руку прямо из покоев… Но то ли яблоне света мало в княжеском дворе, то ли ветра сюда задувают слишком сильные: не плодоносит она уже который год. И что ты будешь с ней делать?..

Князь обернулся и, кое-как натянув на лицо улыбку, промолвил:

«Что ж… Не стану тебя неволить, Мирана, дочь Винлинга».

И смотрел, как она встаёт и просто уходит.

Как же хотелось Мьямиру изрубить кого-нибудь на куски в тот миг! Но ведь он сам отпустил её… Сам. И всё равно молодой князь не желал мириться с отказом. «Ничего, однажды Мирана поймёт, что только рядом со мной может заниматься своими великими делами. И тогда она явится ко мне и будет просить оказать ей милость. И я уж, так и быть, окажу», — решил он.

Но в конце концов Мьямиру пришлось уступить напору собственной матери, которая твердила, что он должен как можно скорее жениться и обзавестись наследником. «Нельзя ждать более!» — в отчаянии взывала княгиня-мать. Именно это наказал ей покойный муж: проследить, чтобы у сына появились дети, да не позднее девятнадцатой зимы. Иначе кто станет князем, когда Мьямиру исполнится тридцать три и Халльфра заберёт его в свои чертоги? Мьямир и сам понимал это. И всё же, всё же…

Хотелось ему съязвить нынче: ну что ж, Мирана, совершила ты своё великое рядом с Дарангаром? Да глядел он в эти ясные серые очи и не мог вымолвить ни единого обидного слова. Лучше не видеть её вовсе, не встречаться ни намеренно, ни случайно. Но отчего же сердце вечно пропускало удар-другой при воспоминании о Миране, дочери Винлинга, о её усыпанной веснушками и почти прозрачной коже, пышных огненных волосах да глазах цвета стали? Какой же болван этот Дарангар…

Много зим минуло с тех пор, как отказала Мирана князю, а сердце его всё успокоиться не может. Да если она только скажет, Мьямир лично придушит Дарангара. И свою княгиню куда-нибудь отошлёт. Но молчала Мирана. Молчала… Не вышло пошатнуть её даже тем, что Дарангар будто завёл детей на стороне.

«И всё же помни, — добавил Мьямир, уже в дверях разглядывая носки своих сапог, — если что будет нужно — лишь попроси».

И когда её муж наконец умер, она в самом деле попросила. Да только совсем о другом… Видно, решила Мирана, что вот оно, то великое, ради чего она родилась: отправиться на поиски колдуна да привести его в Лисью Падь. Как ни пытался Мьямир отговорить её, не послушалась упрямая дочь Винлинга. Заладила: мол, чувствует, что надо ехать, и всё тут. И тогда он дал ей с собой дюжину крепких воинов, и слышались теперь за деревьями на краю леса их голоса. Дружинники собирали вещи и готовились вновь двинуться в дорогу: кто-то всё ещё кашлял, кто-то негромко пел, а кто-то хмуро молчал.

Мирана задумчиво провела рукой по тонкой берёзовой ветке, и ожерелье из капель обрушилось вниз, словно и не было никогда. Как призрачно всё в этом мире!

— Живее! — кричал Гимри, седлая коня.

Мирана прижала к груди спящую дочь, чьё сердце еле-еле билось — совсем как в тот зимний вечер, когда она только родилась, и повернулась к Лларе:

— Хватит нам виритеи! Идём.

Ч2. Глава 2. Вязкий лес

Дожди прекратились. Солнце теперь всё чаще выглядывало из-за облаков, а порой раздвигало их так сильно, что им оставалось лишь робко ютиться по краешку неба. Земля подсохла и кое-где начала трескаться. Невыносимо громко стрекотали из высокой травы кузнечики, но стоило лошадям приблизиться, как они стихали и с беспокойством прыгали прочь. Казалось, воздух густеет и шевелится, раскаляясь всё пуще, а до реки ещё идти и идти.

Гимри плохо знал эти места: слишком далеки они от Лисьей Пади. Минули времена, когда князья с охотой наведывались сюда в поисках Инга Серебряного, и теперь дорога сильно поросла бурьяном. А ведь, говорят, когда-то здесь проходил большак — настолько широкий, что три телеги могли спокойно разъехаться, не поцарапав друг другу бока. Тропа вилась через весь алльдский край — от Риванского моря и до Гадурского княжества на севере, и люди нарекли её «от Риваны до Гадура». Но ныне древний град стоял разрушенный, и путь к нему обезлюдел и стих. И прозвали дорогу «от Риваны до Лисы» — ведь обрывалась она в Лисьей Пади. Купцы порой ехали и в Ерилль на северо-западе, но то в другую сторону. А в Дикие горы вела теперь лишь узкая неприметная тропка, бежавшая мимо глухих деревень.

Да живы ли ещё те деревни? В прошлом все они принадлежали Гадур-граду. После его гибели пытались справиться сами, но не сумели. Многих пугало Живолесье, протянувшееся от Лисьей Пади до Дикой гряды, и люди покидали родные места, переселяясь в соседние княжества. Кто остался — терпел набеги грабителей, жадных до проклятого золота, но Гимри не слышал, чтобы кому-то удалось отыскать его… А потом тропою разбойников пошли и потомки Рована.

Предводитель провёл рукой по взмокшим волосам. Ехали уже почти три седмицы, а до сих пор ни единого дома. Слева вдали тянулось Живолесье. По ночам в нём поднимался ужасающий ветер, и разносился по округе громкий скрип деревьев. Порой казалось, будто они и впрямь ходят, как в старых легендах, и никому из воинов не хотелось поворачивать под темень их крон. Последняя речка осталась далеко позади — да и та на речку едва походила. Так, крошечный ручеёк, в который даже ладони целиком не опустишь. А жара сегодня стояла совсем нестерпимая, и вода в мехах быстро кончалась.

Гимри поглядел вперёд: скоро должна уже показаться Изумрудка — река, получившая название за невероятно зелёный цвет. Одному Мьягруну, ведавшему всеми водами на земле, известно, отчего она такая цветастая. Да, говорят, из Изумрудки пили, и никто не травился. Река пересекала древний путь от Риваны до Гадура, и когда-то через неё был перекинут мост. Да уцелел ли он? Сколько зим здесь никто не ездил… Может статься, что мост давно прогнил и разрушился, и ни телега, ни лошади не преодолеют реку, и придётся думать, как её обойти. Да хорошо бы это оказалось наибольшей из бед — ведь Изумрудка могла ещё и пересохнуть.

Гимри покосился вправо. Мрачные ели, охранявшие дорогу, ещё вчера сменились ивами. Они призывно трясли узкими листьями, точно зовя подойти ближе, и манящий запах сырости расползался по полю, разделявшему тропу и деревья. Гимри сделал вдох и раздосадованно сжал поводья. Все знали: где ивы — там и вода. Да только не нравился предводителю этот лес…

— Час от часу не легче, — пробормотал Говар, тот самый, которому Мирана насильно вливала в горло целебный отвар. — То дожди, то засуха. Будто боги против нашего похода!

Он уже стащил с себя раскалённую кольчугу, да солнце сильно пекло ему тёмную макушку, и некуда было деться. Накинешь плащ с капюшоном — жарко. Снимешь — ещё жарче. Редко случалась такая погода в алльдских краях!

Воздух вдруг рассёк голос Мираны:

— Почему ты думаешь, что дело в богах?

Говар вздрогнул:

— Да как сказать, госпожа… Если б боги нам благоволили, разве ж была бы столь трудной дорога? Матушка моя говорит, это Халльфра наслала болезнь на Лисью Падь. Скучно ей стало в холодных чертогах… И в наших ли силах вставать против самой Смерти?

Мирана молча смотрела перед собой. Лицо её было спрятано от солнца под широким капюшоном, и снаружи виднелись только пересохшие губы и покрасневший подбородок. Инара дремала, покачиваясь в перевязи: мать старательно загораживала её от зноя, то и дело поправляя края платка. Наконец Мирана ответила:

— Не думаю, что на всё — одна воля богов. Люди должны сами творить свою судьбу. Против боги или нет — как ты это узнаешь? Может, они тебя просто испытывают, Говар, а ты уже готов повернуть назад. Всего лишь… — она облизала губы: как же хочется пить! — Всего лишь жара какая-то…

— А как же моя невеста, умершая от Белой смерти зимой? — едва слышно спросил дружинник. — Это тоже испытание?

Мирана вздохнула:

— Не знаю, Говар… Возможно. Как и моя больная дочь.

— Но зачем? Чего хотят добиться боги, посылая такие испытания? Проще уж думать, будто они решили всех изморить… Что слишком скучно Халльфре в её чертогах, вот она и сердится.

Мирана повернулась к Говару, и капюшон сполз с рыжих волос:

— А что если боги желали вынудить людей отправиться на поиски колдуна? Когда-то ведь это надо делать! А пока к людям не постучалась беда, никто никуда не пойдёт. Может, и я не собралась бы искать Инга, если б с Инарой не приключилось несчастье.

Говар покачал головой:

— Не верю я, что мы кого-то найдём. А коли найдём, не посмотрит колдун на наши подарки… Ведь он даже Ровану отказал!

— Зачем же пошёл с нами, если не веришь?

Дружинник пожал плечами:

— Не хочу умереть от Белой смерти, госпожа. Вдруг и я заболею? И придётся тогда целыми днями лежать в постели, как все эти люди. И ждать, когда Халльфра наконец заберёт меня. Насмотрелся я, как они лежат — белее белого! И потом их по нескольку человек за раз сжигают за стенами Ощрицы… Лучше уж…

Говар смолк, но тут Мирана ощутила на себе внимательный взгляд княжеского воеводы. Хугар смотрел на неё из-под растрёпанных чёрных волос, мокрыми змеями обвивавших угрюмое лицо. Вид у него был до того хищный, что Миране на ум пришло сравнение с коршуном, и она невольно поёжилась. Но смела ли она выбирать людей Мьямира? Посчитал князь, что Хугар подойдёт для похода — отправил его, вот и всё. Женщина поспешно накинула сползший капюшон. Воевода отвернулся, но через мгновение раздался его вкрадчивый голос:

— Глянь-ка вперёд, госпожа.

Сквозь горячее марево смутно угадывались очертания ползущей вдаль дороги: казалось, она двоится, как змеиный язык. Слева торчали невысокие острые горы, словно предвестники Дикой гряды, и маячили тёмные кроны Живолесья. А справа, за полем, мутным зелёным пятном тянулся загадочный ивовый лес. Кони вяло шагали вперёд, с неохотой перебирая копытами. Громыхала позади гружёная телега, и колёса её скрипели натужно и громко. Воины напряжённо молчали, пытаясь увидеть хоть что-то за шевелящимся прямо перед глазами воздухом, да глаза застилал стекающий со лба пот. Но вот из раскалённой дымки выступили…

— Люди? — подал голос один из дружинников.

Острые серые грани становились всё чётче. Нет, это не люди.

— Камни!

Необъятные обломки скал закрывали дорогу, точно огромный великан разрушил тут целую гору, а то и не одну. Каменное крошево полностью отрезало путь, и сухая серая пыль висела в воздухе, оседая на траве, на взмыленных лошадях и уставших людях.

Гимри с изумлением отёр лицо: что за ерунда? Ведь дорога всего одна! А до Изумрудки оставалось всего ничего… Как же хочется пить! И свернуть не выйдет: слева чернеет Живолесье, а туда стремиться не стоит, если жизнь дорога. Может, обвал небольшой? Надо бы отправить людей на разведку. И Гимри велел двоим дружинникам вскарабкаться наверх да всё осмотреть. С собой они взяли опустевшие меха: найдут реку — принесут хоть немного воды на отряд. Ну а пока… Гимри обернулся к ивовому лесу:

— Укроемся в тени деревьев! — крикнул он.

Добравшись до ив, воины спешились и припали к земле, хранившей прохладу. Лошади недовольно переступали с ноги на ногу и мотали хвостами, отгоняя вялую мошкару. Остатки воды разделили, припася несколько глотков разведчикам — на случай, если те вернутся ни с чем. Мирана с трудом дышала. Голова у неё кружилась, в висках стучался жар. Но она взяла себя в руки: смочила кусок ткани и прижала ко лбу дочери. Инара вдруг распахнула глаза:

— Мама, — позвала она слабым голосом. — Мама!

— Я здесь, — заверила её Мирана.

Инара ухватила её за руку и вновь провалилась в тяжёлую дремоту. Мирана с грустью посмотрела на бледное личико. Не успеют они… Не успеют! И с тревогой глянула на ивовый лес, тянувшийся прохладной полосой.

— Гимри! — окликнула Мирана. — Может, поищем дорогу через этот лес?

— Я думал об этом, — отозвался Гимри, помрачнев.

— Что не так?

— Не нравится мне это место… Я слышал историю об одном лесе на севере, имя ему дали странное — Вязкий. За то, что он подобен болоту: сойдёшь с тропы и увязнешь намертво, — предводитель сам не знал, верить ли слухам, да рисковать не хотелось. — Сколько зим ведь никто не ходил этой дорогой — возможно, Вязкий лес сильно разросся, и мы как раз едем вдоль него. Что если он опаснее Живолесья, где деревья за ночь вырастают до небес?

— Точно! — поддакнул Атвир, ближайший соратник Гимри. — Ходят слухи, в Вязком лесу как-то утонуло целое войско! Вот сунемся туда и сами потонем…

— Целое войско? — с изумлением переспросила Мирана, разглядывая ивы.

С виду — ничего особенного. Камней в лесу разве что больше, чем в ощрицких краях, и мох, который густо укрывал всё, будто светился ярко-зелёным — аж глазам больно смотреть. Но Мирана решила: жара сказывается, только и всего… Она бы не сильно удивилась, явись пред ней отряд хёггов. Моргнёшь — и их не станет.

— Целое! — закивал Атвир. — А то и не одно!

— Рунгья́р, сын Ма́рнуга, проходил здесь последний… — негромко сказал Та́нгур, из людей княжеского воеводы.

— Это который отец Харвинга Кровавого? — спросил кто-то.

— Он! — кивнул всеведущий Атвир. — И вот он-то здесь и потонул!

— Врёшь, — нахмурился Тангур. — Рунгьяр вернулся в Лисью Падь.

Атвир не растерялся:

— Он-то вернулся, а люди его — нет.

— Плохая примета — через такой лес идти, — мрачно промолвил Говар, ковыряя землю палкой.

— Да говорят, через Вязкий лес дорога есть…

— …но только оступишься — и увязнешь по самые уши! — предостерёг Атвир.

— А куда ведёт дорога? — спросила Мирана.

— Да кто ж её знает? — Атвир озадаченно почесал мокрые волосы. — Но вроде к деревне какой-то. Алая Рать, Алый Мороз… Алый… Цветок? Не помню, как называется. Что-то алое. Кажись, была она под крылом Гадурского княжества.

— В любом случае за лесом нет владений Лисьей Пади, — заметил Гимри. — Местные нам рады не будут.

— На то князь и дал тебе в помощь своих людей: чтоб местные встречали поласковее. Разве нет? — вступил в разговор невесть откуда возникший Хугар. Он поднял камень и с силой кинул его в лес. Камень упал на землю, отскочил от неё, снова упал да там и остался. — Видели? — спросил Хугар, и, казалось, здоровый глаз его смотрит на Гимри, а косой — на Мирану. — Брехня это всё — про утонувшее войско. Обычный лес.

— Обычный или нет — только время покажет, — возразил Гимри, но добавил задумчиво: — Через обвал мы вряд ли перелезем с лошадьми и телегой, но если мы пройдём здесь… — он повернулся к Миране. — Если мы сойдём с известной тропы, я не знаю, сможем ли мы потом обойти Гадурскую равнину, которая лежит дальше.

— Гадурскую? — озадаченно повторила Мирана. — Это где стрелы?..

— Разберёмся на месте, — перебил её Хугар. Он оскалился, глядя в упор на Гимри: — У твоей любимой госпожи вот-вот дочка помрёт. А ты медлишь, предводитель!

— Слишком много неясного.

— Это всё сказки глупых баб! — отмахнулся Хугар. — А даже если нет, думаешь, мы все там потонем? Ну, один-два дурака оступятся… Велика потеря.

Но прежде чем Гимри успел ответить, Мирана передала ребёнка служанке и поднялась:

— Хугар, я не желаю подвергать людей лишней опасности — ни своих, ни твоих. Даже если это будет стоить жизни моей дочери, — резко сказала она. — Не знаю, что сообщил тебе Мьямир о наших целях, но мы здесь не только затем, чтобы вылечить Инару. Если удастся найти Инга Серебряного в Диких горах и уговорить его посетить Лисьепадское княжество, это поможет нам одолеть Белую смерть. Так что не стоит бездумно идти в первый попавшийся лес и попусту разбрасываться воинами.

Мирана едва ли доставала Хугару до подбородка, но говорила с ним так, будто это он был ей по плечо. В Лисьей Пади к ней относились по-разному, но имя её знали в каждом доме. Ещё бы — своенравная дочь Винлинга, посмевшая дважды отказать самому князю! Воевода сощурился, пристально разглядывая усыпанное веснушками лицо. Несмотря ни на что, Мьямир велел беречь рыжую выскочку, но Хугар знал: князь не верил в успешность затеянного похода. Хорошо бы эта упрямая баба выжила и Хугар доставил её обратно в Лисью Падь — с ребёнком или без него — таков был указ. Мьямир и сам пытался отговорить Мирану, да не вышло, и, смирившись, он отправил с ней самого отчаянного из своих людей.

Но Хугару было плевать на цели Мираны, на её дочь и охватившую княжество Белую смерть — даже если болезнь явится за ним самим. Ему просто хотелось действовать: нарываться на драки и неприятности, давать волю кулакам и мечу, чувствовать, как неизвестность будоражит кровь. Вязкий лес, Гадурская равнина, усеянная древними трупами, — что может быть лучше в мире, где последние зимы совсем не с кем воевать? Вдобавок Мьямир и награду обещал приличную. И Хугар нехотя натянул на лицо улыбку, больше походившую на оскал:

— Прости, госпожа Мирана. Просто я не вижу других путей, кроме как через этот лес. Слева — горы да Живолесье за ними. Впереди обвал. Позади — зной. Людям и лошадям нужна вода, а её нет. Наверняка мы найдём её там, — воевода кивнул на ивы. — Осталось лишь отыскать дорогу.

— Здесь предводитель — Гимри. Ему решать, — напомнила Мирана.

— Сначала дождёмся ушедших на разведку, — отозвался Гимри, но всё же отправил людей на поиски лесной тропы.

Никто и не заметил, как брошенный Хугаром камень провалился под землю, словно вместо твёрдой почвы под ним раскинулось поросшее мхом и деревьями болото. Холодный ветер волной промчался по кронам, спугнув прятавшихся птиц — и те с криками полетели прочь. Просыпался ото сна древний лес, потягивался и угрюмо всматривался в дерзких путников, потревоживших его покой.

Дружинники развалились на траве. Одни лежали, другие пытались выдавить ещё хоть каплю из своих мехов, третьи осматривались — с беспокойством и любопытством. Никто из них ещё не бывал в этих краях. Лишь Хугар однажды заехал довольно далеко на север, сопровождая Гаранура, отца Мьямира. Они в ту пору выслеживали разбойников, бесчинствовавших на границе княжества, и даже когда те ушли глубоко в леса, князь не пожелал оставлять их в покое и долго следовал по пятам. Седмица ушла на поиски, да, видно, скрылись разбойники в ерилльских землях на западе. И Гаранур повернул назад, не стал шататься по тёмным тропам Живолесья. А Хугар тогда расстроился: даже подраться ни с кем не вышло. Он бы и дальше рыскал по гиблым лесам, ища, кого бы порубить в куски.

Воевода сплюнул и оглянулся на ивы: Вязкий лес, пожалуй, поинтереснее Живолесья будет. К Живолесью все давно привыкли. Находились даже смельчаки, отправлявшиеся туда на охоту: зимой в нём добывали пушнину. Да, говорят, мало кто возвращался. Хугар, может, и сам побродил бы под его кронами, чтоб кровь по жилам бежала быстрее, да скучно просто зверьё ловить. Куда интереснее сойтись врукопашную с сильным противником и выяснить, у кого кулаки помощнее. Воевода тоскливо оглядел отряд: да с кем тут драться? Молокососы какие-то. Остаётся только проверять, насколько тверда земля в Вязком лесу.

Сильный ветер прошёлся по полю, преклонив высокие стебли трав. Обдул он и воинов, измученно припавших к земле.

— Ох, наконец-то… — пробормотал кто-то. — Хоть ветер поднялся, а то мочи уж нет терпеть это пекло!

— Хорошо бы ещё воды, — хрипло добавил другой голос.

— Может, через Живолесье поедем? Там вон — круглый год темень. И наверняка прохладно.

— Езжай, коли жить надоело, — усмехнулся Атвир. Он кивнул на чёрную полосу деревьев: — Отец моего друга не вернулся оттуда. Думал раздобыть лёгкие меха, да так и канул. Жена с пятью детьми осталась. Да хорошо, двое старших уже подросли, а то совсем туго бы пришлось.

— Он небось с топором пошёл, — угрюмо вставил Говар.

— А как в лесу без топора? Особенно зимой.

— Если идёшь с топором в Живолесье, считай, к Халльфре отправляешься.

Кто-то с сомнением протянул:

— Может, мужик просто замёрз насмерть и потому не вернулся? Или на медведя-шатуна напоролся?

— Волки ещё зимой голодные…

Атвир покачал головой:

— Вы будто сами не слышите, как там по ночам деревья стонут? Да и сам князь нам не велел соваться в Живолесье.

— Ну, раз сам князь…

Все знали, что у Мьямира отчаянный нрав. В битвах он всегда шёл впереди войска и грудью встречал врага, не страшась ни удара острых мечей, ни лихих пронзающих стрел. Издали виднелся его красный плащ, точно знамя, вдохновлявшее воинов следовать за ним. Князь бился наравне со своими людьми и часто лично выезжал в погоню за разбойничьими шайками, с которыми расправлялся жестоко и быстро. Нет, Мьямир ничего не боялся. Казалось, сама Смерть не страшна ему. И если князь не советует ехать куда-то, то уж, верно, и впрямь не стоит.

— А как думаете, правда, что Мирган, сын Ринука Рыжего, погиб в Живолесье, замурованный среди деревьев?

— Кто тебе такое сказал? — Атвир удивлённо поднял брови. — Его ж колдун убил.

Тангур, лежавший неподалёку, вяло повернул голову:

— А тебе кто такое сказал?

— Кто сказал, тот знает, — хмыкнул Атвир. — Мирган ведь пошёл по этой дороге, по которой мы нынче идём. Добрался до Диких гор, а там сам Инг его встретил…

— Это если он добрался.

— А может, его в Вязкий лес занесло? — тихо предположил Говар.

Он сидел спиной ко всем и вглядывался в тени, которые отбрасывали ивы. Их ветви нависали низко над землёй, и узкие длинные листочки раскачивались от ветра, точно шептали что-то. И Говару чудилось, будто они зовут его. Мягкий зелёный ковёр расстилался у ивовых корней, и так хотелось лечь в него и, прикрыв глаза, ждать, когда прибежит Ка́рна, сорвёт травинку и, смеясь, потянется, чтобы защекотать. Но Говар поймает невесту за руку да обнимет крепко-крепко её тонкий стан…

Сколько раз они встречались под старой ощрицкой ивой — не счесть. Да как отпылал по Карне погребальный костёр, Говар и видеть не мог это дерево — сразу воздух кончался в груди. А теперь шептались перед ним сотни, тысячи ив — совсем других, но таких похожих, и казалось, будто вот-вот раздастся там смех любимой, и золотистая коса ярким всполохом мелькнёт средь тёмных стволов.

— В какой ещё Вязкий лес? Его тогда и в помине не было.

— Ты-то откуда знаешь? — хохотнул Тангур. — Сам сажал?

— Тебе лишь бы поспорить! — разозлился Атвир.

— Говар, ты чего? — Тарм по прозвищу Кудряшка тронул его за плечо, и Говар вздрогнул от неожиданности. — Бледный, как поганка. На, — Тарм протянул свои меха, — там найдётся ещё пара капель. Допивай.

Гимри бросил обеспокоенный взгляд на соратников, но промолчал. Говар давно уже ходил как в воду опущенный, и предводитель не хотел брать его в поход. С таким настроем только беды жди… Да правда в том, что в этом походе и так не приходилось ждать ничего хорошего.

Вдали показались двое всадников, отправленные на поиск тропы. Их усталые кони шли медленно, стараясь держаться тени возле леса. Но вот наконец дружинники доехали до отряда и спешились:

— Нашли тропу! — объявили они. — Протоптанную. Видать, часто ходят.

Да одному Дьяру — богу дорог — было ведомо, кто по ней ходит и куда… Вернулись и двое, искавшие проход через обвал: ни реки, ни прохода. Всё завалено от одного леса до другого, и не пробраться через камни под палящим солнцем. Гимри вздохнул и велел отряду подниматься. Чем быстрее они отыщут воду, тем лучше. В лес — так в лес. Будь он хоть тысячу раз Вязкий!

Ллара украдкой кинула на тропу несколько хлебных крошек. Обычно их кидали на перекрёстках как подношение Дьяру, которого служанка величала Дияром. Но перекрёстков уже давно не попадалось, а Лларе было страшно и хотелось задобрить божество, крутившее узлы из дорог.

— На что богу твои крошки? — издевательски усмехнулся Хугар.

— Для него это богатое кушанье, — возразила служанка. — Разве не знаешь? Дияр — старичок с кулачок, борода — с иголочку.

— А, ну, конечно, — кивнул воевода, запрыгивая в седло. — Тогда следи, чтоб не обожрался. Много не сыпь.

Ллара неодобрительно покачала головой:

— А разве тебе не следует помолиться Гумгвару, покровителю воинов, чтоб защищал в пути?

Хугар расхохотался:

— Если б мы на войну отправились, я б, может, и возжёг для него костёр. А мы всего-то на прогулку вышли. С бабами и детьми.

— Слушайте все! — крикнул Гимри, придержав коня у границы, за которой отступал солнечный свет. — Что бы ни случилось, ни шагу с тропы!

И его гнедой первый вошёл в лес.

Стихли птицы, улёгся ветер, игравший листвой, и сомкнулись вековые деревья, обступив маленький отряд. Зашумело вдруг у Гимри в ушах, и снова раздался невесть откуда доносившийся женский плач, так тоскливо царапавший сердце ещё в ночь перед походом. Но предводитель лишь крепче сжал поводья и оглянулся на едущих за ним людей.

Настороженно шагали лошади, будто чуяли опасность. Тихо катилась телега, порой подскакивая на корнях, пронизывающих землю. К счастью, тропа оказалась широка, и не пришлось перекладывать припасы и подарки на лошадиные спины. Солнце выглядывало из-за плотно растущих крон и пятнами скользило по напряжённым лицам, но ничего странного не происходило. Может, это всё же обычный лес и беда обойдёт стороной?

Но небывалая усталость наваливалась на плечи. Казалось, всадники идут под водой, и тяжёлая зеленоватая толща тормозит их шаг, мешает, приглушает все звуки. Отряд окружала прохладная тень, но, несмотря на это, дышать становилось всё труднее. Гимри отёр пот со лба и вновь обернулся, проверяя, все ли на месте.

Позади шагал вороной конь Хугара, и чёрные, спутанные волосы его хозяина окаймляли хмурое лицо, подрагивая при каждом шаге. За Хугаром плелась серая кобыла Мираны по имени Е́рка, и огневолосая госпожа легонько гладила её по горячей шее, успокаивая и что-то шепча. Дочь была при ней, спала, как и всегда, и сейчас кожа её казалась совсем белой. Недолго уж осталось девочке, подумал Гимри.

Но и лица дружинников сильно побледнели. Воины сосредоточенно смотрели по сторонам, выискивая средь изогнутых деревьев реку, да перед глазами словно плавала мутная дымка. Весь лес превратился в сплошное зелёное марево, которое плыло и плыло — от куста до куста, от дерева до дерева…

— Холодно что-то, — вдруг пожаловался Говар, и соратники удивлённо воззрились на него.

— Да ты что, парень? — оскалился Хугар. — Тут дышать нечем, а ему — холодно…

Но Говар и впрямь мёрз. Ему беспрестанно чудилось, будто знакомый голос окликает его по имени, зовёт то от одной ивы, то от другой, и так хотелось бросить поводья, спешиться да пойти искать Карну в этих изумрудных дебрях. Но вместо этого Говар потянулся за плащом, кое-как запихнутым в седельную сумку, расправил и набросил на плечи. Стало немного теплее. «Вот так доеду, пожалуй, — решил он. — Попить бы ещё…» Тех капель, что оказались в Тармовых мехах, конечно, не хватило.

Тропа начала сужаться, и ярко-зелёный мох всё ближе подбирался к отряду. Всё ниже клонились деревья, цепляя всадников за волосы да норовя выколоть глаза и расцарапать лицо. Один из дружинников ткнул землю копьём, однако та оказалась твёрже камня.

— Вряд ли это Вязкий лес… — пробормотал он. — Рунгьяр, наверно, в другом месте потонул.

Но Вязкий или нет, а сходить с тропы Гимри строго запретил. Хотя никто и так не рвался: мало ли что?

— А я слышал, живёт тут колдунья, та самая, что и на Гиблых болотах, — шёпотом поведал Тарм, тряхнув золотистыми кудрями.

Надо как-то разгонять этот зелёный морок! Заспорят дружинники — сразу проснутся. И кто-то тотчас возразил:

— Да как она может и на болотах сидеть, и тут?

— Она ж колдунья! — вступился за друга Атвир. — Конечно, она может быть везде.

— Ерунду ты болтаешь, — возразил Тангур. — Да и на болотах никакой колдуньи нет. Просто болота, в которых люди тонут, вот и всё.

— Проверял? — рассердился Атвир.

— Дурак я, что ли?

— Ну вот и помалкивал бы, раз наверняка не знаешь!

— А ты часом колдунью с вёлльрами не перепутал? — обратился к Тарму Хьянг, лучник из войска Хугара.

— Вёлльры — это которые будущее предсказывают?

— Провидицы, — кивнул Атвир. — Да говорят, их никто не видел уж много сотен зим — после того, как одна вёлльра предрекла гибель хёггов.

— Я слышал, они ушли на восток, — поделился Хьянг.

— К лайя, что ли?

— Может, и к лайя. А может, и в этом лесу кто сидит.

— Следите за телегой! — велел Гимри, с отвращением сдирая с лица густую паутину, свитую прямо поперёк дороги. — Чтоб колёса не съехали с тропы!

Все смолкли. Скрип, скрип. Скрип, скрип. Катится телега. Скрип, скрип. Скрип, скри…

— Вода!

Гимри стремительно обернулся. Тарм Кудряшка соскочил с лошади и в изумлении уставился в пролесок слева от дороги. Там, за кручёными стволами деревьев, за пологом из свисавших ивовых веток, поблёскивал ручей, и вода его была зелена, точно изумруд. Манящее журчание долетело и до Гимри, едва он остановил коня. Тарм лихорадочно сглотнул:

— Наконец-то! Как же хочется пить!

— Стой! — завопил Гимри, но воин уже занёс ногу.

Он наступил на мох и хотел сделать второй шаг, но в тот же миг кудрявые вихры его взлетели, и Тарм провалился по пояс в землю. Дружинники остолбенели. Хугар сплюнул и спешился, но Гимри опередил его, в пару прыжков подлетел к Тарму и протянул ему руку:

— Хватайся!

Парень растерянно ухватился за ладонь, и предводитель потащил изо всех сил, но лишь на ноготь приподнял Тарма. Остальные тоже поспрыгивали с лошадей и принялись помогать Гимри: Тарм показался ещё на ноготь. Но стоило ослабить хватку, воин ушёл глубже — уже по самые рёбра. Атвир достал верёвку, обвязал ею друга за туловище. Снова потянули все вместе: не идёт.

— Сильнее! — кричал Гимри, обливаясь потом от натуги: да что ж это такое? Почему никак не вытащить парня? — Поднажмите, ребята!

Лошади с беспокойством переступали с ноги на ногу и громко фырчали. Хугар бросил взгляд на тропу и велел отряду:

— Кто не помогает, следите за лошадьми и телегой! Чтоб не съехала никуда, — а сам тоже ухватился за край верёвки.

Мало-помалу показалась из-под земли грудь молодого дружинника. Рубаха его вся была перепачкана чёрной слизью, и та сверкала в редких солнечных лучах. Воины тянули и тянули: вынырнул и пояс с подвязанными к нему ножнами. Вот уже и весь Тарм показался над поверхностью, и, сделав последнее усилие, соратники вырвали его из объятий мха. Парень поднялся, пытаясь отряхнуться от повисшей на нём грязи, но та прочно пропитала одежду. А Гимри со злостью дал ему подзатыльник, разметав золотистые кудри:

— Ещё немного, и быть тебе не Кудряшкой, а утопленником! — стал отчитывать он. — Кому я велел: не сходить с тропы?

— Но там ведь вода! — Тарм виновато указал вглубь леса.

Ручей не исчез. Он всё так же призывно журчал вдали, и Гимри сердито поджал губы:

— Очевидно, туда не пробраться.

— Может, по деревьям? — предложил Атвир, разглядывая нависающие низко над землёй ветки.

— Над самим ручьём ничего нет, — заметил Гимри. — Провалишься — никто тебя не спасёт. Да и я бы этим деревьям не доверял. Теперь уже ясно: мы в самом деле в Вязком лесу!

— Предводитель! — окликнули его. — Скорей сюда! Беда!

Пока пытались достать Тарма, конь, что вёз телегу, беспокоился всё сильнее. И в итоге заднее колесо съехало с дороги и мгновенно утонуло. Телегу перекосило, и с неё заскользили вниз навесы от дождя, укрывавшие подарки для колдуна. Воины дружно ухватились за противоположный борт, но лес оказался сильнее: он не получил человека и теперь жаждал золота и дорогих шкур… Запряжённый конь изо всех сил боролся с трясиной: копыта глубоко бороздили тропу. Но слишком близко подбирался к ним гиблый изумрудный мох.

— Хватай вещи! — закричал Гимри.

И, запрыгнув прямо на увязающую телегу, стал перекидывать всё, что лежало в ней: мешочки с золотыми монетами и драгоценными камнями, расписные кубки из меди и серебра, соболиные и куньи шкурки, припасы для отряда… Гимри кидал и кидал, пока не заметил, что обессиленный конь провалился задней ногой, и даже десяток людей не может удержать его. Телега зачерпнула одним концом вязкую чёрную жижу, и оставшиеся подарки заскользили в трясину — их было уже не спасти. И тогда Гимри спрыгнул на тропу и, обнажив меч, рубанул по деревянным оглоблям. Конь тотчас облегчённо выпрямился и вытащил увязшее копыто. Телега стала быстрее уходить под землю. Ещё миг — и всё затянуло мхом.

— Плакала наша телега! — сокрушённо воскликнул Атвир. — И сколько добра госпожи Мираны утонуло!

— Главное, что люди целы, — возразила Мирана, но тревога тенью легла и на её лицо: и так подарков было немного, а теперь стало ещё меньше. Откажет колдун!

Гимри со злостью воткнул меч в землю у своих ног. Конь с отрубленными оглоблями испуганно отшатнулся, и предводитель ухватил его за поводья:

— Ну-ну.

— Мама, — вдруг раздался тонкий голос Инары. — Мама!

— Я здесь, — Мирана нежно коснулась холодной щеки дочери.

— Мама, лес наелся.

— Что?

— Лес говолит… — Инара не выговаривала «р». — Говолит, мы можем идти.

Мирана бросила обеспокоенный взгляд на тяжело дышащего Гимри и снова посмотрела на дочь:

— Ты что, милая?

— Лес… — с трудом выдохнула девочка. — Лес говолит со мной…

— Да она бредит, — заметил Хугар.

— Нет… — в отчаянии возразила Инара. — Мама, лес говолит: «Я взял человека». Мы можем… — язык еле слушался её, — идти…

Гимри обернулся и стал пересчитывать людей. Из Ощрицы вышло две дюжины человек да больная девчонка: всего — двадцать пять. Столько же зашло в лес: он лично ещё раз пересчитал их в начале пути. Большинство спешилось, как начался переполох с Тармом и телегой, за лошадьми не всех видно, но все вроде на месте. Вроде… Гимри пересчитал ещё раз.

— А где Говар? — спросил он.

Воины оглянулись друг на друга, словно рядом стоявший мог оказаться Говаром.

— Говар! — стали звать его. — Говар!

Но Говар уже не слышал их зова. Тяжёлая тишина висела над Вязким лесом, лишь каркали где-то вороны и хлопали по ветру их большие чёрные крылья.

— Мама… — через силу прошептала Инара. — Мы можем идти.

Дружинники озадаченно смолкли, склонив головы. Гимри, не веря, пересчитал людей ещё раз: двадцать три. И двадцать четвёртая — девчонка. «Да как же так? — нахмурился он. — Когда это случилось? Пока телегу пытались вытащить? Оступился он, что ли, дурак? А остальные — остальные почему не заметили? Ну да понятно почему: переполох выдался знатный… Эх, Говар, Говар! Ведь я не хотел тебя брать, как чувствовал! Зачем ты поехал…»

Скорбную тишину неожиданно взорвал громкий смех:

— Вот тебе и «боги против похода»! — фыркнул Хугар. — Нечего было ныть! Такие нытики первыми и помира… — не успел он договорить, как получил кулаком в лицо.

— У меня воин погиб, — с ненавистью процедил Гимри. — А ты глотку хохотом чешешь. Заткнулся бы, не то следующим станешь.

Воевода подвигал челюстью, проверяя, нет ли вывиха, и спокойно посмотрел в ответ:

— Как бы ты сам, предводитель, следующим не стал.

— Прекратите! — вмешалась Мирана. — Хугар, зачем ты затеваешь распри в отряде?

— Ну, прости уж, госпожа. Я просто говорю, что думаю, — отмахнулся тот. — Я этого Говара не знал и плакать по нему не могу, — он запрыгнул на коня и приподнял бровь: — Но не лучше ли нам послушать твою дочурку и продолжить путь? Пока лес снова не решил отобедать.

Гимри сжал кулаки и отвернулся. Он поглядел на змеиный виток тропы, который они уже прошли. Тот темнел позади, плотно укрытый кронами, и корявые ивы шелестели над ним узкими листьями. Гимри велел пока распределить спасённые с телеги вещи, загрузив и потерявшего седока коня, а сам направился в конец дороги под молчаливые взгляды соратников. Отойдя подальше, чтобы не пугать лошадей, он завопил со всей мочи:

— Го-о-ова-а-ар!

— Вар, вар, ар… — вторил ему лес.

— Го-о-ова-а-ар!

Гимри уже понимал, что Говар не откликнется, и всё равно звал его, не желая смириться. Но лишь птицы взметнулись над лесом, спасаясь от громких звуков, и их беспокойные крики вскоре погасли вдали. Показалось Гимри, будто поднимается над дорогой туман. Был он пока еле заметный, и всё же его синевато-зелёная дымка явственно кралась к отряду.

— Предводитель, — Атвир положил руку на плечо друга. — Мы разделили вещи и готовы ехать.

Гимри кивнул, следя за густеющим туманом. Да, нельзя больше задерживаться, иначе в самом деле одним Говаром не обойдётся. И он спешно вернулся к ожидавшему Мару, вскочил в седло и крикнул:

— Выдвигаемся!

И устремилась за ним помрачневшая вереница из двадцати воинов, двух женщин и одного ребёнка. Темнела дорога, полз следом недобрый сизый сумрак, но отставал всё сильнее. В конце концов он осел на тропу и распластался по ней во все стороны, поглотив и изумрудный мох, и беспокойные ивы, и недавние следы лошадиных копыт: никому теперь не пройти ни туда, ни обратно.

Отряд ехал медленно. Дорога становилась всё уже, и воины зорко следили, чтобы кони не шагнули мимо неё: никто не желал умирать в страшной трясине. Сошла с глаз мутная пелена, и пропало чувство, словно бредут всадники сквозь толщу воды. Даже дышать теперь стало легче, зато на сердце легла непомерная тяжесть.

Мирана невидяще глядела прямо перед собой. Только что… Только что она говорила с Говаром. Спорили, против боги или нет… А на прошлой седмице она заставляла его пить целебный отвар от кашля, и Говар сопротивлялся, точно дитя малое. Он служил ещё Винлингу, и в его дружине близко сошёлся с Гимри, Атвиром и Тармом. Эти четверо сразу откликнулись, едва дочь великого воеводы принялась собирать людей в Дикие горы. «На смерть — так на смерть», — пошутил тогда Атвир. Да что-то нынче не смешно совсем.

Кто остался у Говара из родни? Он поминал мать… Верно, нужно отыскать её и помочь: вдруг других сыновей нету. Да только что, если весь отряд не вернётся из похода? Озноб пробежал по телу Мираны, и она непроизвольно вцепилась в поводья. Лес теперь казался обманчиво обычным, и долгожданная прохлада наконец затопила его. Пожалуй, стало даже холодно. Женщина прикусила губу: Говар ведь тоже жаловался на холод, а потом его затянуло под землю… И Мирана тряхнула головой и принялась следить за дорогой. Сейчас главное — из леса выбраться, а поскорбеть о погибшем воине ещё успеется.

Нестерпимая жажда отступила, но всё же трудно было держаться, когда слева доносилось такое манящее журчание реки. Дружинники поворачивали головы, с тоской всматриваясь в зеленоватую воду, бегущую по большим камням, но никто не решался направиться к ней. Все надеялись, что однажды лес кончится. Встретится за ним всё та же Изумрудка, уже не прикрытая раскидистыми кронами недобрых ив, и к ней можно будет безбоязненно подойти и напиться.

Простиралось над Вязким лесом алое небо, и тяжёлый закат тянул золочёные руки далеко за край мира. Сумрак уже потихоньку цеплялся за копыта коней. Гимри и рад был бы поторопиться, чтоб не пришлось ночевать в столь гиблом месте, да опасался: не такая эта дорога, где можно быстро ехать. Как вдруг потянуло дымом. Предводитель встрепенулся: жильё близко! Поредели стены деревьев, посветлело в прогалинах между стволами. Гимри первый вышел из лесной трясины и вдохнул полной грудью свежесть раскинувшихся перед ним полей. За ним высыпали его воины. Атвир измученно отёр лоб:

— Ну и ну, — произнёс он дрожащим голосом, — всякое случалось в жизни, но в таком страшном лесу я ещё не бывал! Предводитель, давай обойдём его на обратном пути?

— Там видно будет, — глухо отозвался Гимри.

Он напряжённо всматривался в даль, пытаясь понять, много ли домов в деревне. Коли много, жители могут и отпор дать лисьепадскому отряду. Конечно, воины вооружены — и наверняка лучше, чем деревенские. Да только сейчас все очень устали, и драться — последнее, чего желал бы Гимри. Хугар поравнялся с ним и, сощурившись, поглядел вперёд.

— Десятка два, — обронил он. — И часть заброшена.

Предводитель поднял брови:

— Сам-то ты косой, а видишь лучше меня.

— Должны же у меня быть хоть какие-то достоинства, — развёл руками Хугар. — Если поспешим, успеем до темноты. Наверняка у них и вода, и еда найдётся. Что скажешь, — он оскалился, произнося по слогам: — пред-во-ди-тель?

Гимри не желал больше ввязываться в споры. Ясно же, что Хугар нарывается, ну и пусть. Сейчас важно другое… И предводитель бросил обеспокоенный взгляд на Мирану: даже алый закат не заставил порозоветь её бледные от усталости щёки. Надо спешить, а то рухнет Мирана без сил. Ещё не хватало, чтобы она с лошади свалилась. И Гимри, вновь пересчитав людей, дал приказ скакать к деревне.

Ч2. Глава 3. Алая Стынь

Темнело. Раскинулись по небесной синеве простыни облаков с рваными краями: розовые и рыжие у самого леса и красновато-лиловые — над просторным полем, заросшим сладко пахнущими высокими цветами. Без телеги двигаться стало куда легче, и кони быстро скакали по узкой тропе. Ветер трепал лошадиные гривы и волосы уставших всадников, и вечерняя прохлада, будто мягкая речная вода, струилась по разгорячённым телам и надувала парусами плащи.

Вот и дома — всё ближе и ближе: уже видно местных жителей, хватающих детей и разбегающихся в разные стороны. Мало ли что за всадники? От приходящих на закате не жди добра. Тем более — если приходят они со стороны Вязкого леса.

— Селяне, мы с миром! — воскликнул Гимри, спрыгивая с коня, но на всякий случай держа ладонь на рукояти меча. — Нам нужна вода. И мы готовы заплатить за еду и ночлег. Не откажите нам!

— Тьфу, — сплюнул Хугар за его спиной и тихо добавил: — Придумал тоже: платить… Мы могли бы просто взять это.

Гимри и ухом не повёл. Люди озадаченно выглянули из укрытий и стали осторожно выходить к всадникам.

— А вы кто такие? — с вызовом спросил высокий темноволосый мужчина.

Он единственный не дрогнул при приближении незнакомого войска и теперь стоял перед ним, скрестив на груди руки. А остальные жители словно спрятались за его необъятную спину. Гимри бросил взгляд на топор, воткнутый в пень рядом с этим могучим человеком, посмотрел на испуганных женщин и любопытных детей, чьи лица уже плохо различались в сгущающихся сумерках, и тяжело вздохнул:

— Мы из Лисьей Пади.

— Лисьепадские крысы?!

— Но-но! — Хугар тоже спешился. — Какие мы тебе крысы? На драку нарываешься?

Гимри отстранил воеводу:

— Помолчи, Хугар.

— Известно какие! — выкрикнул молодой парень из толпы. — Пока ваш Рован не поссорился с Ингом Серебряным, мы и бед не знали! У нас здесь город стоял! А теперь что? Захудалая деревенька.

— Про «захудалую» ты зря, — оборвал его мужчина, ставя ногу на пень с топором. — Хорошая у нас деревня. Но да. Покуда лисьепадские псы не начали прочёсывать каждый куст нашей земли в поисках Инга, жечь наши дома и убивать людей, мы действительно бед не знали. Что вам теперь нужно? Опять хотите нашей крови?

Но Гимри оставался спокоен:

— Как тебя зовут?

— У́двинг, — мужчина гордо вскинул голову.

— Я Гимри, сын Фа́рина, — представился предводитель. — И я сожалею, что наши князья принесли столько горя твоим родным землям.

— Сожалеет он, будет врать! — крикнул кто-то из селян.

— Дедов наших порубили, а теперь «сожалеют»…

— Но я здесь не от имени князя, — повысил голос Гимри. — И не по его делам, а по своим личным, — он указал на Мирану. — У этой женщины тяжело болеет дочь, и мы ищем колдуна или другого способного лекаря, потому что в наших землях никто не в силах справиться с этой хворью.

— Это вам кара, — мстительно засмеялась одна из женщин, но Удвинг не проронил ни слова.

— Тьфу, — вновь сплюнул Хугар.

— Возможно, и кара, — осторожно согласился Гимри, следя за руками воеводы — не схватился бы тот за меч. — И всё же… Пусть даже наши князья и разоряли ваши земли в прошлом, но мы лично, — предводитель указал на весь свой отряд, — зла вам не делали. На пути нас ждал обвал, загородивший всю дорогу. Пришлось пробираться через лес: там мы потеряли соратника. И у нас кончилась вода. Я буду благодарен за воду из ваших колодцев. И повторю, что заплачу за еду и ночлег — хотя бы для женщин и ребёнка.

Гимри достал заранее приготовленный мешочек с монетами и кинул его Удвингу. Но тот не стал ловить, и мешочек тяжело бухнулся к его ногам.

— Мамочка, — вдруг подала голос Инара. — Мамочка! Пить…

Удвинг посмотрел на Мирану, скользнул взглядом по исхудавшему лицу ребёнка у неё на руках, и наконец указал себе за спину:

— Ладно. Вон колодец: наберите сколько нужно. Еды лишней у нас нет. Ночлег — на старом сеновале, — он кивнул на высокое деревянное строение, темнеющее на пригорке. — Это всё, Гимри, сын Фарина?

К мешочку с монетами он так и не притронулся.

— Позволь ещё спросить… Не появлялся ли в ваших краях Инг Серебряный или какой другой колдун?

— Даже если появлялся, думаешь, я признался бы в этом лисьепадцам? — усмехнулся Удвинг. — Никого мы не видели.

— А что за обвал на дороге за лесом?

— Знать не знаю. Может, хёгг какой проходил.

— Ясно… — вздохнул Гимри. — Что ж, я благодарен тебе, Удвинг. Мы спешим и утром уже покинем твою деревню.

— Она не только моя, — поправил мужчина, приосанившись.

— Не нужно быть вёлльрой, чтобы понять, кто здесь главный, — и Гимри слегка склонил голову в знак уважения.

Удвинг кивнул на мешочек у своих ног:

— Деньги можешь забрать. Никто их трогать не будет, — разочарованный вздох вырвался у людей за его спиной, и Удвинг грозно повторил: — Я сказал: никто их трогать не будет!

На том и разошлись.

* * *

Ночь наползала густыми сумерками и волнами прохлады. Она стелила кругом непроглядные покрывала: в низинах — темнее, на пригорках — светлее и тоньше, и сквозь сотканную мглой ткань уже едва различались очертания деревни. Лишь виднелось высокое пламя, разведённое посреди открытой площади, где Гимри беседовал с Удвингом. В свете рыжих языков порой сновал туда-сюда человек: то дров подкинет, то по сторонам оглядится. Деревенские, верно, выставили караульного: мало ли чего ждать от незваных гостей?

Уже догорел поминальный костёр, который Гимри сложил в память о Говаре, и рассыпались горячие угли, переливаясь красным сиянием. И теперь предводитель стоял на пригорке перед старой постройкой и вслушивался в доносившиеся со всех сторон звуки.

На сеновале ночевала нынче Мирана со своей дочерью и служанкой, а воины расположились ниже по склону. Люди утолили жажду и наполнили про запас меха, а потом и поели. И теперь слышалась чья-то тихая болтовня у костров да негромкий храп. Внизу, у реки, воины Хугара поили и мыли лошадей, и животные блаженно фырчали и плескались в холодившей их тела воде.

— Ай, да не брызгай ты на меня, морда! — недовольно завопил лучник Хьянг. — Я помылся и больше не хочу!

— Выводи лошадей! — крикнули ему. — Ночь на дворе: русалки утащат.

— Нас много, они побоятся.

— Да ерунда эти ваши русалки, — сплюнул Хугар. — Хьянг, зови меня, если покажутся. Я им хвосты на локти понаматываю.

Гимри покачал головой: слишком уж княжеский воевода самоуверен…

Трещали кузнечики в покошенной траве вокруг сеновала. Ещё громче стрекотали они с пышных ив, растущих у берега. Пролетела над головой большая ночная птица, и крылья её с шумом рассекли воздух:

— Шух, шух, шух…

А в вышине раскинулась бесконечная чернота, усеянная звёздами. Будто тысячи свечей, горящих серебристым пламенем, — огни чертогов Халльфры.

«И да будет путь твой к предкам прямой и лёгкий, Говар», — пожелал Гимри.

Он прихлопнул комара на шее и вздохнул: вроде всё так спокойно и обыденно, что можно и самому лечь спать.

— Гимри? — раздался вдруг позади голос. — Это ты там стоишь?

Тёплая улыбка тронула губы предводителя:

— Я.

— Так и знала!

И, прикрыв покосившуюся дверь, Мирана устроилась на старом бревне у сеновала. На ней была просторная рубаха и лёгкие льняные штаны — одежда, в какой редкая женщина рискнула бы появиться на людях. В Лисьей Пади про дочь Винлинга не зря говорили: «Девка с причудами», да Мирана не боялась пересудов за спиной. Она хорошо понимала: в дальний поход лучше надеть штаны, а не платье, которое повиснет лоскутами на ближайшей горе.

Волосы женщины ещё не просохли после вечернего купания, и она не стала заплетать их в косы. Сегодня все наконец смогли вымыться. И Гимри, входя в прохладную речку, с грустью подумал, что Говар тоже забоялся бы русалок, живущих в ночной воде, и стал бы отговаривать дружину от купания в сумерках. Он всегда такой был: ходячий набор примет.

Гимри вздохнул и подошёл к Миране:

— Как Инара?

— Да никак, — глухо отозвалась женщина. И неожиданно призналась: — Мне страшно, Гимри. То, что она сегодня говорила, когда мы были в лесу… Дети не говорят таких вещей. Они просто играют с другими, бегают по полям, собирают цветочки… Инара никогда раньше не слышала шёпота леса. И раз теперь слышит, должно быть, уже… — Мирана шумно выдохнула: — Должно быть, она уже одной ногой на пороге Халльфры, откуда открывается многое.

Женщина сгорбилась, обхватив голову руками:

— Я понимаю, рассчитывать и так не на что. Но как не хочется терять её! Ведь Инара ещё столько не видела! Жизнь такая… такая красивая… — Мирана сжала зубы и закрыла глаза.

Гимри молча сел рядом, не зная, что отвечать.

— Я, наверное, странная, но в этом походе я чувствую себя такой живой. У меня умирает дочь, и это ужасно. Мы потеряли Говара… Но вместе с тем, когда я последний раз делала то, что считаю по-настоящему важным? Я говорю не только о лечении Инары. Ведь колдуны покинули людей очень давно, и с тех пор люди судачат, что всё идёт не так. Уж не потому ли хворь бушует в Лисьей Пади, что равновесие мира нарушено? Представь: вдруг нам удастся изменить это? И если даже мы не вернёмся назад, я хотя бы умру с чувством, что жила в самом деле, пыталась сделать что-то! А не была лишь тенью при своём отце и муже.

У Гимри вырвался сдавленный смешок:

— У меня язык не повернулся бы назвать тебя тенью.

— И всё же, — возразила Мирана: — Мне в детстве так хотелось стать великой воительницей — знаешь же, из тех женщин, о которых слагают легенды. Которые в каждой руке могут поднять по рослому мужику и растереть их в порошок.

— Всегда считал, что они выглядят как уродливые великанши. С бородами и бородавками, — поделился Гимри. — Никогда не хотел столкнуться с такой.

— А я хотела, — улыбнулась Мирана. — Мечтала, что однажды повстречаю какую-нибудь Ривану, дочь Милльдора, и она научит меня, как быть сильной и отрывать чужие головы. И потом в мою честь тоже назовут море… А вместо этого я встретила знахарку.

— Гарунду?

Мирана подняла голову к небу. Над деревьями уже всходила неполная луна, и её бледный свет мягко ложился на поля, на крыши деревенских домов и верхушки прибрежных ив, за которыми раздавались плеск и ржание. Лошадей всё ещё мыли… Гимри слышал это и вяло размышлял: зачем так долго? Неужто люди Хугара не устали и не хотят спать?

— Мне минуло зим семь или восемь, когда я решила, что тоже буду ходить с отцом в военные походы, — начала Мирана. — Отец меня, конечно, не пустил. Оставил дома с матерью… Но я тайно пробралась в его обоз и прикрылась вещами. Хорошо, погода стояла не жаркая, а то я бы, наверное, спеклась и задохнулась. Ну и дожди не шли. Телега качалась, качалась… Я уснула. А когда проснулась, на меня таращились отцовские дружинники. Они искали какие-то вещи, а нашли меня.

Гимри рассмеялся:

— Я помню это!

— Ты? — изумилась Мирана.

— Да, я тогда тоже… ну… — Гимри развёл руками: — Приврал про свой возраст, чтобы пойти с твоим отцом. Мне, конечно, не восемь было, побольше… Но никто не задавал вопросов. И я помню, какой переполох начался, когда в телеге среди припасов обнаружилась рыжая девочка, дочь грозного Винлинга.

— Ох, а я тебя совсем не помню, — расстроилась Мирана, но Гимри лишь пожал плечами:

— Ну, чего там… Я старался не попадаться на глаза лишний раз: вдруг меня назад отошлют? Вот ты и не заметила.

— Должно быть, так, — согласилась Мирана. — Но знаешь, отец совсем не рассердился, когда меня нашли. Он смеялся! До сих пор иногда слышу его хохот, стоит только закрыть глаза. А потом он оставил меня в деревне, которая попалась нам по пути. Отец говорил, он оттуда родом. Так что, может, и нарочно заехал. Как же она называлась? Не могу вспомнить… Ты не помнишь?

— Нет, — покачал головой Гимри.

— Ну, неважно. Я, конечно, воспротивилась и кричала, что всё равно проберусь в обоз… — Мирана усмехнулась. — Отцу даже пришлось меня связать. Он примотал меня к дереву возле дома знахарки и велел ей отвязывать не раньше обеда, иначе я побегу за его дружиной и потеряюсь в лесу. Он сказал Гарунде, что если не вернётся за мной сам, то меня следует отвезти в Ощрицу и разыскать там мою мать. Не знаю, что всё это время думала мама… Наверное, места себе не находила. Но отец хорошо знал Гарунду: они росли по соседству. Он считал, что лучше оставить меня у неё, чем доверять кому-то везти меня домой. И в тот раз он действительно вернулся… Ох, и досталось нам с ним от мамы! Как же она ругалась! Таких слов даже отец никогда не произносил.

— У вас в роду все женщины необычные, — улыбнулся Гимри.

Он уже не слышал плеска от реки, хотя тот всё ещё разносился по округе. Теперь предводитель слушал лишь голос Мираны и вспоминал её мать, сердитую худую женщину, отчитывающую мужа, которому она едва ли доставала до плеча. А Винлинг смеялся — что ему эти крики и слабые женские кулаки? — а потом обнимал жену да шептал примирительно: «Ну, ну, всё ж обошлось, вон твоя рыжая козявка. Живая приехала». И маленькая Мирана испуганно выглядывала из-за его ноги.

— Ну… необычные, — задумчиво повторила взрослая Мирана. — Мне просто так всегда хотелось сделать что-нибудь, чтобы отец гордился мной.

— А разве он не гордился?

— Не знаю… Его не стало слишком рано. Да и мужчины часто… — Мирана прерывисто вздохнула: — Хотят сыновей. А я у родителей была единственная. Я желала стать сильнее и целыми днями всё вокруг колотила — руками, ногами, палкой. Надеялась, что отец вернётся и заберёт меня воевать, если я стану сильной. Но Гарунда отобрала у меня палку и сказала: «Никто не пустит тебя на войну. Тебе следует жить, и жить долго! Не на одном поле боя можно обрести славу. Найди для себя иную дорогу, и я клянусь: придёт день, и люди сложат легенды не только о храбром Винлинге, но и о дочери его Миране, чьё сердце не ведало преград!»

Мирана усмехнулась, вспоминая, с каким жаром говорила это Гарунда. Будто в знахарке вдруг проснулась вёлльра, которой известно грядущее.

— Ну вот, Гимри, нашла я иную дорогу… И куда меня это привело? — вздохнула Мирана. — В несчастливое замужество. А теперь и на эту тропу — в поисках колдуна-лекаря. И я не могу не идти вперёд, но мы уже потеряли Говара и наверняка потеряем ещё людей. А я так этого не хочу! Что же выходит? Что люди сложат потом легенды о том, как Мирана, дочь Винлинга, привела целый отряд на смерть?

— Люди следуют за тобой по доброй воле.

— Они следуют не за мной, а за толстым кошельком.

— Разве это плохо? — возразил предводитель. — Но кто-то и в самом деле верит, что у нас получится найти колдуна. Ведь у многих Белая смерть увела родных.

Мирана повернулась к Гимри, и во взгляде её отразилась луна — по половинке в каждом глазу.

— А ты веришь? — серьёзно спросила она.

— Как знать…

— Не веришь, значит, — Мирана сжала кулаки. — Вот Говар тоже не верил. Считал, что боги против нашего похода. Нелегко, наверно, умирать за то, во что не веришь. Ведь никакое золото не окупит этого!

— Мы все здесь по собственной воле, — напомнил Гимри. — Воины часто не возвращаются домой. И они всегда готовы к этому.

Мирана закрыла глаза и опёрлась спиной о пахнущую сеном и солнцем стену. Какие знакомые слова! Когда-то ведь и отец говорил ей ровно то же самое. Сидел с ней почти так же, бок о бок, под раскинувшимся над ними безбрежным звёздным небом. Лёгкий ветер овевал его лицо, с грустью касаясь выбившихся из хвоста седеющих прядей волос. Он казался таким большим, таким сильным и бесконечным — невозможно было даже представить, что когда-нибудь наступит день без него.

«Мирана, — Винлинг тёплой ладонью прижал к себе дочь, — воины часто не возвращаются домой. Возможно, и я однажды не вернусь».

«А куда ты денешься?» — не поняла Мирана.

Отец поднял другую руку и указал вверх:

«Я буду там, — ответил он, и ветер, будто повинуясь его движению, тоже поднялся и растревожил листья на деревьях. Он холодно задул прямо под платье Миране, и она поёжилась и плотнее прильнула к отцу. — Видишь, сколько серебряных точек? Всё это — огни чертогов Халльфры. К ней отправляются, когда жизнь подошла к концу. Там уже ждут меня многие из моих воинов, павшие в давних битвах. И мои родители. И даже мои враги…»

«А как же я?» — насупилась Мирана.

«Наступит день, и ты присоединишься ко мне там».

«А когда он наступит?»

«Кто знает? Но я надеюсь, не скоро».

«Опять ты не хочешь брать меня с собой! — Мирана надула щёки и отвернулась. — Я недостаточно мальчик для этого?»

Винлинг расхохотался и притянул её обратно:

«Нет. Я просто хочу, чтобы ты пожила здесь и насладилась всем, что даёт жизнь. Когда Халльфра придёт за мной, я стану приглядывать за тобой из её чертогов. Я буду где-нибудь… — он задумчиво чертил пальцем по небу. — Вон там! Видишь? Такая яркая-яркая точка. Уверен, это самые красивые чертоги, и я обязательно займу тебе место рядом с собой. Но сначала ты вырастешь, родишь своих детей, станешь вся такая в морщинах, — Винлинг свободной рукой оттянул одну щёку, изображая отвисшую старческую кожу, — сгорбленная, трясущаяся…»

«Я не хочу такой быть!» — возмутилась Мирана.

«Но я всё равно узнаю тебя, — заверил Винлинг. — Ведь ты моя дочь».

Он помолчал и с усмешкой добавил:

«А из меня наверняка будет торчать чей-нибудь топор. А может, и не один».

Другая, взрослая Мирана распахнула глаза и посмотрела вверх, пытаясь отыскать чертоги, откуда отец обещал присматривать за ней. Но звёзды так густо усеяли небо, что сложно было понять, где там самая яркая звезда. Вот эта? Или эта? А может, отец гуляет от одних богатых чертогов к другим, навещая знакомых и колотя врагов? А мама ходит за ним и ругается, ходит и ругается — потому что ужасно боится вновь остаться без него.

Мирана вздохнула: кто бы мог подумать, что мама так привязана к отцу? Она отправилась за ним к Халльфре на следующую же зиму. Хотя, может, она лишь хотела закатить ему взбучку, которую не успела устроить при жизни? Мирана покачала головой: наверняка, встретив дочь за гранью жизни, мама и на неё наорёт первым делом. И только потом — обнимет и расцелует. И женщина повернулась к Гимри:

— Отец тоже говорил мне, что воины часто не возвращаются, — она помолчала и добавила с грустью: — Но мне ужасно жаль, что это так. Мне хотелось бы сохранить как можно больше людей. Вылечить болеющих, помирить враждующих… Чтобы тихо стало в чертогах Халльфры!

— Это слишком большая ноша для одного человека, — заметил Гимри.

— Но кто-то должен это делать!

Предводитель не ответил. Он вдруг поднялся на ноги, напряжённо вслушиваясь в ночь.

— Что случилось? — с тревогой спросила Мирана, тоже вставая.

Внизу по-прежнему купали лошадей. Да сколько ж можно их купать? До утра они, что ли, это делать решили, — сердился Гимри, пытаясь расслышать хоть что-то за ржанием и плеском воды. Ведь не показалось же только что? И тут предводитель понял: он потому и не слышит, потому и не различает ничего больше, что всё заглушают эти всплески, это намеренно долгое мытьё…

И Гимри стремглав бросился вниз по пригорку, не чуя под собой ног от овладевшей им ярости. Мирана кинулась за ним, ещё ничего не понимая. Но вот впереди заблестела потревоженная гладь реки, показались её поросшие травой и ивами берега, вынырнули из тьмы очертания лошадиных тел, а за ними…

— Хугар, скотина! — Гимри с разбегу налетел на княжеского воеводу, сбивая того с ног ударом кулака.

Мирана похолодела: да что же происходит? Но тут она увидела перед собой девушку, которую тащили двое дружинников Хугара. Она изо всех сил вырывалась и мычала, но вокруг её рта была туго намотана ткань. Коса растрепалась, из волос торчали ветки и трава, платье кое-где порвалось: видно, девушку уже поваляли по земле, пока тащили, или пока…

— Что ты делаешь, урод?! — прошипел Гимри. — Кто позволил тебе самовольничать? Ты хочешь, чтобы нас всех вилами во сне закололи за твои выходки?!

Хугар, не поднимаясь, попытался поддеть Гимри ногой, но тот отскочил. Воины, державшие девушку, отпустили её и тоже кинулись в драку, навалившись разом на одного. Явились и двое, купавшие лошадей: всего четверо, не считая воеводы. Но Гимри был так разъярён, что сбросил с себя сразу троих, а четвёртому наподдал коленом в пах, и тот согнулся от острой боли. Мирана подбежала к девушке и принялась трясущимися руками снимать с неё кляп и распутывать узлы на запястьях.

— Что они с тобой сделали? — спросила она, страшась ответа. — Они… тебя?..

— Не успели, — выдохнула девушка. — Только… приволокли… — взгляд её бегал вокруг, не способный ни на чём остановиться, и она вновь прерывисто выдохнула. — И всё. Всё… Всё… — девушка закачалась взад-вперёд, пытаясь справиться с пережитым ужасом, и вдруг громко разрыдалась.

Мирана обняла её, как ребёнка, и стала тихонько покачиваться вместе с ней, гладя по голове, пока рыдания не стихли, перейдя в редкие всхлипывания и икоту. Тем временем кончилась и драка, и Гимри, стоя к женщинам спиной, тяжело дышал и вытирал рукавом кровь, сочащуюся из рассечённой губы да разбитого лба. Тёмное лицо Хугара тоже было в крови. Его дружинники скорчились вокруг и всё пытались подняться. Один из них, Тангур, отполз на четвереньках подальше, бормоча:

— Ну в баню этого Гимри: у него, видать, тоже железные кулаки…

Воевода вынул изо рта выбитый зуб и со злостью закинул его в кусты.

— Чтоб ты сдох, — прохрипел он, с ненавистью глядя на предводителя. — Сам не отдыхаешь и другим не даёшь.

— Отдыхаешь?! — опешил Гимри. — Ты в своём уме? Ты понимаешь, что за этой девушкой может вся деревня прийти? Чего ты добивался?

— Позабавиться с ней хотел. А потом и порубить кого-нибудь, — ответил Хугар, сплюнув кровь. — Они нас крысами назвали. Мы могли бы перебить всю деревню и перетрахать всех баб за это. Людей-то здесь… Один дровосек и калеки, — Хугар ткнул пальцем в Гимри: — Но ты просто проглотил это. Ещё и в извинениях рассыпался: ах, простите, пожалуйста, за наших князей, как мне жаль, как мне жаль… Не дадите ли водички? Возьмите все наши деньги… Тьфу!

— Хугар! — Мирана поднялась. Её трясло от гнева, но голос звенел подобно ледяной стали. — Зачем Мьямир отправил тебя со мной?

Хугар посмотрел на неё здоровым глазом, двигая из стороны в сторону челюстью, будто проверяя, всё ли с ней в порядке. Хриплый голос прорезал ночь:

— Чтоб я берёг его подстилку? — спросил воевода с издёвкой.

Гимри едва не кинулся в драку вновь, но Мирана удержала его:

— Это Мьямир тебе так сказал?

— Да кто ж такое прямо скажет? — ухмыльнулся воевода. — Я сделал выводы. Что, скажешь, я ошибся?

— Скажу, что это не твоё дело — выводы делать. Какой приказ дал тебе Мьямир?

Хугар помрачнел:

— Привезти тебя назад живой.

Мирана вскинула брови:

— И как ты выполняешь этот приказ? Ты думаешь, что сможешь защитить меня, унизив девушек в этой деревне? Или, может, ты собой прикроешь меня от топоров разъярённых мужчин, которые явятся сюда?

— Зачем прикрывать? — усмехнулся Хугар. — Ты, верно, забыла, госпожа, как меня называют. Я просто им всем топоры пообломаю.

— Ты слишком самоуверен, Хугар Железные кулаки, — холодно заметила Мирана. — Пока ты обламываешь им топоры, меня могут убить. И кого тогда ты вернёшь князю? Вряд ли он даст тебе награду за мой труп.

Воевода озадаченно почесал затылок:

— Любопытная ты баба, Мирана, — изрёк он. — Я только что прилюдно оскорбил тебя, а ты и ухом не повела. Как и твой прихвостень, — Хугар кивнул на Гимри, — когда нас обозвали лисьепадскими крысами. Я за оскорбления убивать привык, а ты…

— У меня другие цели, — перебила Мирана. — Я не потерплю насилия над женщинами…

— А у себя дома терпела… — ядовито вставил воевода.

— Что это значит?

— Да не прикидывайся, госпожа, будто не знаешь, что твой Дарангар направо и налево трахал всех девок в округе. Ему, стало быть, ты позволяла… А у других такого не потерпишь, — оскалился Хугар.

Мирана покачнулась, и Гимри с тревогой оглянулся на неё, готовый подхватить. Но она устояла, с силой сжав кулаки. Сильный порыв ветра разметал по плечам её волосы, охладил разгорячённую грудь и взмыл ввысь, беспокоя деревья и нагоняя тёмные облака на небо. Да когда же Дарангар оставит её наконец? Он ведь умер… Умер! Но нет-нет да и встанет, как живой, разбуженный от вечного сна словами тварей, подобных Хугару. Мирана глубоко вздохнула, успокаиваясь. Она бросила отрешённый взгляд на княжеского воеводу, будто был он не больше, чем пыль под её сапогами — подует вновь ветер, и всё развеется.

— Хугар, — даже голос её звучал как издалека, — не припомню, чтобы ты жил в моём доме. Тогда откуда тебе знать, что было между мной и моим мужем, противилась я его выходкам или нет? Правила нашего отряда ты слышал. Здесь главный — Гимри. Не нравится, — она указала на тёмную громадину Вязкого леса, — дорогу назад ты знаешь.

Ухмылка сползла с лица Хугара, и он с омерзением сплюнул в сторону Мираны.

— Предводитель! — раздался вдруг голос Атвира, и сам он бегом спустился к речке, размахивая топором.

Дружинник подошёл к Гимри, оглядывая воеводу и его людей:

— Что стряслось?

— Хугару скучно, — процедил предводитель.

Мирана же присела перед перепуганной девушкой:

— Как тебя зовут?

— О́дра.

— Одра… — повторила Мирана мягко, — воины из моего отряда поступили ужасно. Ни я, ни Гимри не знали об этом и не давали такого приказа. Прости нас. Мы проводим тебя домой и дадим денег. Взамен, — она умолкла, вслушиваясь в ночь: нет, никто сюда по-прежнему не спешит, — взамен я прошу тебя никому не рассказывать о случившемся, пока мы не покинем ваши края.

Девушка колебалась, и Мирана с неохотой добавила:

— Мои воины закалены в битвах, и мечи их очень остры. Я не сомневаюсь, что в вашей деревне живут такие же сильные мужчины, — Хугар за её спиной вновь сплюнул. — Но будет много жертв и крови. Я хочу избежать этого. Пусть останутся живы и мои люди, и твои близкие. Договорились, Одра?

Девушка наконец разлепила пересохшие губы:

— Ты добрая, — слабо улыбнулась она. — Мне сразу так показалось, как я увидела тебя… А у нас всегда говорили, что лисьепадские — точно дикие звери. Только и могут, что убивать.

Мирана благодарно сжала её руку и помогла подняться. Гимри стоял рядом и задумчиво глядел на высокие языки сторожевого костра, видные даже под холмом:

— Одра, — обратился он к девушке, — ты можешь провести нас мимо вашего дозора? Чтобы не вызывать лишних вопросов, — и Одра согласно кивнула.

Предводитель велел Хугару и четверым его дружинникам взять лошадей и подниматься к сеновалу.

— Если ты всё ещё хочешь драки с местными, — сказал Гимри воеводе, — то хорошенько подумай, кто первый попадётся им под руку, — он кивнул на Мирану, уже уходящую вслед за Одрой во тьму у реки. — Атвир, не спускай с них глаз!

— И не подумаю, — отозвался тот и крепче перехватил топор.

Хугар ответом не удостоил. Гимри провожал его взглядом какое-то время, пока окутанные лунным светом люди и лошади не скрылись за вершиной холма. А затем зашагал вдоль берега, обходя деревню по дуге.

Земля, густо поросшая травой, влажно чавкала. Над головами шуршали невысокие ивы, скрывавшие путников в своей тени. Тонкие лунные нити пронизывали кроны, то тут, то там падая под ноги. Озарялась тогда синевато-молочным светом узкая тропа, и мелькали в этом свете сапоги Мираны, идущей впереди. Гимри обеспокоенно вслушивался во тьму, подступавшую со всех сторон: во тьму, застывшую над рекой, во тьму, поднимавшуюся на холм, за которым спала деревня, во тьму, где остался отряд и склочный княжеский воевода… Если деревенские и слышали крики и драку, то, верно, решили не вмешиваться в разборки лисьепадских воинов. И то хорошо…

Гимри попытался припомнить, сколько мужчин он увидел, едва только спешился в деревне, но отчего-то не мог. Всех затмевал громадный Удвинг, хмуро сдвинувший брови, да большой, воткнутый в пень топор — оружие под стать мощной руке.

Тропа начала подниматься вверх, и Одра шепнула:

— Сюда, мы почти пришли.

Она вдруг пропала в густых зарослях, но спустя несколько шагов кусты сами собой расступились, и Гимри увидел низкий покосившийся дом. На крыльце стоял старик, чьё лицо, освещённое бледным лунным светом, показалось вначале лицом мертвеца. Но тут жизнь озарила его:

— Одра! — встрепенулся старик. — Я уж собирался будить Удвинга…

И он неуклюже сошёл по ступенькам и протянул к девушке трясущиеся руки.

— Всё хорошо, дедушка. Всё хорошо, — но старик с тревогой сжал её плечи. От его взгляда не укрылась ни растрёпанная коса, ни порванное платье, ни пришедшие с Одрой люди.

— Что вам нужно? — спросил он, пытаясь заслонить внучку.

— Дедушка, они… выручили меня из беды, — Одра взяла его за руку и со вздохом добавила: — Я ходила к лесу — узнать, вернётся ли О́дган…

— Дура ты, — посетовал старик, но без злобы. — И чего тебя сегодня понесло?

— Так сон мне приснился, — оправдывалась девушка. — Не могла я ждать, дедушка… Надо было знать.

— И что же? Встала звезда над лесом?

Одра потупилась:

— Я не успела увидеть, — и, быстро обернувшись к Миране и Гимри, пояснила: — У нас есть поверье: если кто-то долго не возвращается, сходи к Вязкому лесу после ясного дня, дождись ночи и погляди, встанет ли над ивами яркая звезда Аганара, которая ведёт по земле всех путников. Если встанет, значит, жив ещё человек и вернётся к тебе. Но если небо застелют тёмные облака… — голос Одры оборвался, но спустя мгновение она продолжила: — Вот я и ходила сегодня: хотела знать, дождусь ли любимого.

Все помолчали, и Гимри, кашлянув, промолвил:

— Ну, Одра, мы тебя проводили… — больше им тут делать нечего, и он потянулся к висевшему на поясе кошелю, помня, что Мирана обещала дать девушке денег.

— Зайдите к нам, — вдруг предложила Одра. — Я накормлю вас. Ну или с собой дам что-нибудь. У вас ведь долгий путь впереди…

— Спасибо, мы с радостью, — улыбнулась Мирана и легко последовала за хозяевами в ветхий домишко.

Гимри покачал головой: ну что за женщина… Как можно быть такой беспечной?! Мало ли кто там прячется? Но внутри оказалось пусто, лишь кошка в страхе шмыгнула в угол, испугавшись гостей. Дом состоял из сеней и одной большой комнаты, посреди которой чуть теплился огонь в очаге. Одра наклонилась над ним, раздувая пламя, и поставила греться воду в котле.

— Одган обещал, что, когда вернётся, мы станем жить вместе и он построит большую глиняную печь в нашем доме, — поделилась она. — В деревне ни у кого нет печей, но, говорят, это очень удобно… И куда теплее зимой, чем вот так топить. Но у нас нет мастеров, которые умеют делать печи. Кто-то пробовал сам, да плохо вышло: целый дом угорел… Вот Одган и сказал, что заработает денег да уговорит хорошего печника прийти в Алую Стынь. Ну и не только печника… Хочется ведь, чтоб жизнь здесь кипела!

— А куда отправился твой жених? — спросила Мирана, садясь на скамью.

— За соболиными шкурами. Здесь у нас нет соболей, а там, — Одра махнула рукой на запад, — там много.

— В Живолесье? — поразилась Мирана.

— Да, — кивнула девушка. — Страшные места. Сколько людей оттуда не возвращается… Но сколько там зверья — обогатиться можно на всю жизнь! Только надо потом в Ерилль идти торговать. Ну или в Лисью Падь, но туда у нас редко кто ходит, сами понимаете… В Живолесье соболей много! Их шкуры ведь дороги-и-ие. Краси-и-ивые. За одну такую можно было бы целую корову купить, наверное. У нас так-то много людей ушло, не только Одган, уж с зимы их нету. Потому все так и переполошились, когда вас увидели: деревню защищать один Удвинг, считай, и остался.

— Одра, не болтала бы ты лишнего, — вставил старик.

— Ну а что такого, дедушка? Они и сами всё понимают, — она ткнула пальцем в гостей. — Ты их видел? Посмотри, какой меч! — она скользнула взглядом по оружию в ножнах. — Какие кулаки! Сам Гумгвар, отец всех воинов, верно, незримо шагает с их отрядом! Наш Удвинг, конечно, молодец — кто ж спорит? Да он один, а их вон как много.

Мирана попыталась вернуть беседу в прежнее русло:

— А почему Удвинг не пошёл за соболями?

— Да на что они ему? — удивилась Одра, но тут же опомнилась: — А, да вы ж не знаете… У нас говорят, будто Удвинг — сын Вязкого леса.

— Да мамка его там просто бросила, — отмахнулся старик.

— А я в это не верю! — горячо возразила девушка. — Какая мать бросит своё дитя?! Родился он там, и лес его выкормил. К нам он вышел мальчишкой, зим трёх от роду. Говорил, будто его нашёл в лесу колдун в зелёном плаще и проводил до деревни…

— Ишь навыдумывал! — вновь вмешался старик. — Колдун! В зелёном плаще…

— Он ещё и на чёрном коне был! — сердито добавила Одра. — И спрашивал, не помнит ли Удвинг, как попал в лес… Но Удвинг не мог вспомнить. Так он и стал жить в нашей деревне. И вырос таким сильным, что никто с ним не может сравниться. К нам однажды явились разбойники из Лисьей Пади… Дьяр их знает, как они прошли через Вязкий лес! Да только они наткнулись на Удвинга: он в тот час в поле работал. И знаете, что? Он их сначала отмутузил, а потом заставил землю пахать! И они пахали как миленькие! Не знали, как восвояси убраться…

Одра засмеялась, вспоминая. И добавила уже серьёзнее:

— Удвинг никогда не покидает этих земель. Он стал нашим хранителем. И верите ли, он всё говорит, что однажды тот колдун ещё явится, — Одра уставилась на Мирану. — Вот ты идёшь за колдуном… Коли найдёшь, попроси его прийти и к нам тоже! Попроси! Ладно? В деревне многие болеют. Травы порой гниют прям на полях. Дичи — мало. Прошлой зимой наша корова померла: видите, ни молока, ни масла для каши… А ведь когда-то — дедушка рассказывал мне! — когда-то тут такие урожаи были! Земля полнилась!

— Полнилась, — кивнул старик. — Да сам я этого тоже не застал. То было ещё в те времена, когда Инг Серебряный жил в Диких горах. Тогда он частенько спускался, чтобы помочь людям и нашептать что-то полям… Да с тех пор, как Инга не стало, из нашей деревни даже Диких гор не видать. Пропали они.

Мирана нахмурилась:

— Что значит — пропали?

— На них теперь всегда облака лежат, точно кто-то прячется там. Говорят, если смотреть из других мест, то можно увидеть покрытые льдами вершины. Далеко блестят они… — старик чуть подался вперёд, и лицо его в свете огня сделалось зловещим, а глаза колюче вцепились в гостей. — Далеко дуют ветра, летящие с гор. Несут они холодный колкий снег, который никогда не тает. И кого настигнет тот снег, тот навеки обратится в пыль!

— Дедушка, да будет тебе… — испуганно промолвила Одра. Она как раз сыпала крупу в закипевшую воду, но рука её дрогнула, и часть овса полетела в огонь.

— Будет не будет, а пусть они знают, что их ждёт, — отрезал старик. — Помрёте вы все, ясно?

— Дедушка! — умоляюще воскликнула Одра.

Старик отвернулся, и Мирана заметила покатившуюся по дряблой щеке слезу: она блеснула в свете пламени, да пропала, как не было. Как Дикие горы пропали для жителей этих мест.

— У нас считают, будто лес — дело рук Инга, — заговорила Одра. — Был обычный лес, стал Вязкий — Инг наложил на него колдовство, чтобы защитить нас от лисьепадских князей.

— Да себя он просто защищал, — проворчал старик.

— Может, и себя, — согласилась Одра. — Да и нас заодно: лишь из наших деревень люди могут сквозь него ходить и не бояться… Да что я всё — деревень, деревень… — одёрнула себя девушка. — Была ещё одна деревня на востоке, да мы уж зим пять никого из неё не видели. Теперь, наверно, только мы и остались.

— А всё из-за ваших князей…

— А лес-то наш и правда колдовской, — повысив голос, продолжала Одра. — Он что-то сотворил с нашими закатами. Вы, верно, тоже заметили? Они всегда такие багряные… Нигде больше таких закатов нет. Хотя я сама и не бывала нигде больше, но люди так говорят. Оттого-то наша деревня и зовётся Алая Стынь. Алая — из-за закатов. Стынь — из-за студёных зим. Снега здесь наваливает иной раз по самую крышу. Поутру начнёшь чистить: к вечеру, может, откопаешься…

Одра помешала кашу в котле и постучала ложкой о край, чтобы стряхнуть налипший овёс. Пламя в очаге заискрило и занялось сильнее и ярче.

— Но из-за леса мы теперь отрезаны от всего мира, — грустно поделилась Одра. — Раньше тут много людей жило, да где они все теперь? А ещё раньше, говорят, Гадур-град стоял… Вот бы посмотреть на такое диво! Целая крепость близ Диких гор! И на дороге, верно, было не протолкнуться от торговых обозов… — она невесело усмехнулась: — Теперь-то такая глушь кругом! Зимой иногда выйдешь из дому, крикнешь, и будто один на всём белом свете… И нигде больше никого нет.

Она замолчала, и Миране подумалось, что и сейчас в мире такая тишь, словно не явился в Алую Стынь небольшой отряд воинов и не навёл страху.

— Последняя зима у нас больно голодная выдалась, — Одра вновь умоляюще воззрилась на Мирану: — Приведите к нам колдуна, если найдёте его! Приведите, прошу!

— Многие пытались отыскать Инга, — хрипло промолвил старик, покачав головой. — Говорят, в Диких горах живёт и другой колдун — да его отродясь не видели. Мы давно потеряли надежду. Сколько людей ушло туда и не вернулось! А всё из-за ваших лисьепадских князей! — он ткнул пальцем в Мирану и резко обернулся к внучке: — Никого они не найдут, Одра! Слышишь? Никого! Одним богам ведомо, чего ради они рыскают снова по нашим землям! Может, чуму нам принести решили! Ехали бы лучше восвояси: меньше бед будет.

Мирана утомлённо прикрыла глаза: сколько боли, верно, причинил род Рована этим людям… Но у неё самой уже не осталось сил для сочувствия. Это оказалось слишком трудно: выслушивать всех, пытаться примирить, искать решение, которое… Которое бы что? Чего она хотела на самом деле? Вылечить дочь? Остановить Белую смерть? Положить конец древней вражде, о которой мало что знала? Да возможно ли это? Мирана чувствовала, что Мьямир умалчивает об истинных причинах разлада князей и колдунов. А как мирить стороны, если не знаешь, из-за чего они поссорились? Будто издалека услышала Мирана:

— Прости, добрый хозяин, что так тебя беспокоим. Если хочешь, мы сейчас же уйдём.

Старик обернулся к Гимри:

— Сдурел, что ли? Каша почти готова, куда ты собрался?

— Как скажешь, — согласился предводитель, но в голосе его зазвучала усталость и злость: — Тогда оставь свои обиды, пока мы здесь. Ни я, ни госпожа Мирана не сделали тебе ничего дурного. А может, мы даже сделаем для вас добро, если отыщем колдуна и уговорим прийти и к вам тоже.

Старик поглядел на него, сощурившись, но промолчал. Одра разложила кашу по деревянным плошкам: самые лучшие протянула гостям, а себе оставила с выщербинкой.

— Дура, — нахмурился дед, отбирая у неё миску и отдавая свою. — Кто ж из треснувшей ест? Тебе ещё Одгана ждать! Будто забыла: кто из битой посуды обедает, тому и жизнь будет битая.

— А ты сам, дедушка?..

— А я потом поем, — и старик решительно отставил миску и поднялся. Не оборачиваясь, он бросил через плечо: — И вы ешьте и уходите. А то увидеть вас могут, переполох поднимется. Никто у нас лисьепадских не любит.

Он уже вышел за дверь и с порога негромко добавил:

— Спасибо. Что помогли Одре.

Скрип, скрип, скрип, — спустился старик по ступенькам, не дожидаясь ответа, и заковылял прочь по ночной прохладе. Сел на старую лавочку неподалёку от дома да глянул в небо, в котором еле-еле различал самые яркие звёзды — зрение уж давно подводило. Где-то над Вязким лесом, должно быть, горит сейчас Аганара, светит в спины всем бредущим по миру. Хоть бы Одра дождалась своего Одгана: а то на кого девку оставить? Ведь помирать уже пора, помирать…

И старик с тяжёлым вздохом сгорбился на лавочке. Луна тихо раздвинула листья и коснулась его усталых плеч, но он не шелохнулся. Лишь едва слышалось тяжёлое дыхание. И бледный свет вскоре соскользнул прочь и пятнами пополз по земле дальше: не сегодня забирать с собой эту душу. Не сегодня…

Ч2. Глава 4. Смерть на пороге

Удвинг стоял на крыльце, вслушиваясь во тьму. Шёл самый тихий час ночи, когда птицы ещё не начали возвещать новый день и даже кузнечики смолкли, затаившись в траве. Прямо над домом шептались листья могучего дуба, и вторили ему клёны и ясени. По краям же деревня вся обросла ивами, и они клонили пышные головы к холодной изумрудной воде. Говорили, что цветастая речка когда-то начиналась в Тёмном лесу далеко на западе и бежала через поля к городам и сёлам, коих раньше было не счесть. Теперь же осталась Алая Стынь да ещё одна деревня подальше, и тянется густая ивовая роща по зелёным берегам.

Удвинг ощущал незримую связь с этой землёй и Вязким лесом, стеной распростёршимся вокруг, и связь эта питала его, как река питает деревню. Пожалуй, не было в том ничего удивительного, раз Удвинг приходился Вязкому лесу сыном. Да так ли это?

В своём первом воспоминании он брёл по сумрачной чаще, сам не зная, куда. Старые ивы ласково касались его макушки изогнутыми ветвями да приветливо шуршали заострёнными листьями, будто радуясь гостю. Порхали вокруг стайки любопытных птиц, наблюдая за мальчиком сквозь тёмную зелень. Удвинг не испытывал страха и шёл прямо по мягкому мху, устлавшему весь лес, и мох держал его, словно под ним была твёрдая почва. Мальчик разглядывал огромные корявые деревья, и тёплые солнечные пятна сновали по усталому лицу: Удвингу давно хотелось есть, да только на ивах не росло еды.

Вдруг мир потемнел. Мальчик с изумлением вытаращился на преградившего путь человека в зелёном плаще, кроваво-красном со внутренней стороны. Позади стоял огромный вороной конь, у которого будто тьма клубилась в глазницах. Незнакомец наклонился, и чёрная коса съехала с его спины, перекинувшись через плечо. Внимательный взгляд устремился на Удвинга:

«Как тебя зовут?»

Ошарашенный мальчик проглотил половину букв:

«…инг».

«Инг?» — переспросил мужчина, переменившись в лице.

«Удвинг», — уже громче повторил мальчик.

«А, Удвинг… — господин вздохнул. — Тебя кто-то привёл сюда?»

Удвинг покачал головой: он и сам не помнил. Временами ему действительно казалось, будто кто-то привёл его под тень деревьев и оставил на узкой тропе. Но потом он понимал, что был здесь всегда: вырос на ветке, как ивовый листик, оторвался от дуновения ветра и скитается теперь неприкаянный.

Незнакомец пристально смотрел на мальчишку. В Вязком лесу гибло много детей. Едва в деревнях поблизости начинался голод и матерям самим становилось нечего есть, они несли сюда новорождённых и оставляли у ивовых корней. Но Удвинг был довольно большой: на вид зимы три. Неужто кто-то привёл и такого ребёнка, и мальчик позабыл об этом от испуга? Да будто не похоже…

Мужчина улыбнулся:

«Ну, Удвинг, раз я нашёл тебя в этом лесу, будешь его сыном».

Мальчишка широко распахнул глаза:

«Сыном?»

«Да. Удвинг, сын Вязкого леса! — возвестил господин, сажая его перед собой на коня. — Я отвезу тебя в ближайшую деревню».

Если он брошенный, там его могут признать, и вряд ли у отчаявшейся матери хватит духу увести ребёнка во второй раз. Однако если родители мальчишки не из Алой Стыни, то лишний рот себе никто не возьмёт. Но что если Удвинг и в самом деле порождение леса? Как теперь узнаешь такое?

Мужчина остановился в просторном пролеске и снял мальчика со спины коня.

«Иди по этой тропе вперёд, никуда не сворачивая, — велел он. — Как явишься в деревню, скажи, что ты — сын Вязкого леса, и если люди тебя прогонят, то никому больше не видать дороги через него. А если накормят и позаботятся, то ты вырастешь и станешь для них надёжной опорой. Понял, Удвинг? Повтори!»

Мальчик как мог повторил, и незнакомец удовлетворённо кивнул:

«Теперь иди. А я постою, посмотрю, как ты идёшь».

И Удвинг послушно пошёл. С тех пор и началась его жизнь.

Вон та тропа, по которой явился он в деревню: узкой змеёй стелется через поле, едва видимая в свете луны. Другой, уже взрослый Удвинг задумчиво брёл по деревне, встретившей его много зим назад суеверным страхом, и мягко проводил рукой по нагретым за день стенам домов. Жители Алой Стыни стали ему семьёй, и он полюбил их как родных и умрёт за них, если придётся. Но с тех пор, как он поселился здесь, прекратились беспорядки, и даже редкие разбойники, забредавшие в эту глушь, уходили ни с чем. Уйдут и лисьепадские воины.

Ветер следовал за одиноким путником от дома к дому, то и дело надувая рубаху да перебирая волосы, собранные в небрежный хвост. Показался впереди сторожевой костёр, у которого, обняв топор, задремал караульный. Удвинг тронул его за плечо, и парень встрепенулся.

— Как дела?

— Я… а… — смутился караульный: — Ну, лисьепадские орали что-то под рекой. Там у них драка даже была, но быстро кончилась, и всё стихло.

— По деревне никто не ходил?

— Н-нет… Я не слышал и не видел.

— Ладно, иди поспи, — велел Удвинг. — Теперь я посижу.

Он подкинул дров, и пламя занялось с новой силой, трепыхаясь от налетевшего ветра. Удвинг сел на пень и хмуро глянул на тусклые костры лисьепадского отряда, но тихо было на пригорке, где они мерцали. Спала и вся Алая Стынь, и ничто уже не тревожило её сна. Безмолвно глядела с чёрного неба луна, словно разрезанная пополам острым ножом. Заливала она весь мир ярким серебристым сиянием, и обманчиво спокойным казался этот свет.

Удвинг поискал глазами Аганару. Тысячи звёзд усеяли чёрное небо, но та, что указывает дорогу путникам, похоже, уже закатилась — не видать за пышными ивами. Много людей отправилось по зиме за шкурами в Тёмный лес… Даже если пошли они потом торговать в Ерилльское княжество, всё равно пора бы уже вернуться. Удвинг с грустью покачал головой: так деревня и вовсе вымрет.

В нескольких днях пути на восток лежало ещё селение — Хьяви́ги, да зим пять уже и от них никаких вестей. Удвинг давно думал наведаться туда, поглядеть, живы ли люди, но всё не находил времени. Работы невпроворот. А теперь, когда столько мужчин покинуло Алую Стынь, сын Вязкого леса и подавно стал нарасхват. Он помогал пахать старикам-соседям, чинил текущие крыши, запасал дрова на всех, а зимой прокладывал в высоких сугробах дороги между домами. И на один-то день не отлучишься с такими заботами!

Стрельнули искры из костра, рассыпались по траве рыжими всполохами, да быстро сгинули. Сильный чёрный ветер окружил Удвинга, взъерошив волосы и холодом пробежав по спине. А может, не в заботах дело? Может, это лес не отпускает от себя? И всё кажется, что однажды вновь проедет через него высокий незнакомец на огромном вороном коне, скользнёт взглядом по деревне и помашет рукой. И когда это случится, надо будет непременно узнать его имя и отблагодарить за помощь.

Удвинг вздохнул. Вынул из-за пазухи точильный камень и от нечего делать принялся водить его по лезвию топора, ожидая рассвета. Чужаки обещали покинуть Алую Стынь утром: вот уедут они, и тогда можно будет как следует вздремнуть. А пока только и остаётся, что ждать, когда ночь подойдёт к концу. Только и остаётся.

* * *

Возвращались в молчании. Гимри шёл позади, устало вглядываясь во тьму: лишь бы никто не выскочил да не причинил вреда Миране. Но ночь тихонько баюкала путников, и успокаивались страхи, уносимые прочь лёгким течением реки. Тут и там раздавались негромкие всплески: то ли лягушки ныряли, опасаясь людей, то ли русалки купались в ночной воде… Гимри не боялся русалок, да всё равно держал ладонь на рукояти меча — так спокойнее.

Колыхался вокруг влажный воздух. Отражалась в блестящей чёрной глади высоко поднявшаяся над лесом половинка луны. Шуршали заострённые ивовые листочки, отрываясь от веток и летя вниз — лето уж в самом разгаре, скоро и на исход пойдёт.

Тяжесть лежала на сердце предводителя. И вздумалось же этой Одре упомянуть про колдуна в зелёном плаще! Теперь-то Мирана точно не отступит. Гимри уже почти уверился, что никогда не увидит больше Ощрицу, никогда не станет ни мужем, ни отцом. Но от этой мысли ещё сильнее захотелось удержать Мирану, ухватить её прямо сейчас за руку и попросить вернуться вместе с ним домой. Да не послушает она.

И Гимри ощутил разгоравшуюся в груди злость на ту несчастную больную девочку, из-за которой они все тут оказались. На один краткий, но такой отчётливый миг пожелал предводитель, чтобы вышла им сейчас навстречу Ллара с мёртвой Инарой на руках, и всё бы кончилось. Но затем он тряхнул головой, устыдясь своих желаний. Как сложно хотеть счастья одновременно и для себя, и для Мираны! И Гимри стал вспоминать Одру, которая так сильно ждёт своего Одгана.

«Хоть и есть у нас Удвинг, но мы все вас очень боимся, — призналась девушка за едой. — Я бы в жизни из дома не вышла сегодня… Но мне такой сон страшный приснился! И день выдался подходящий, чтоб Аганару над лесом высмотреть: ведь она ярче всего сияет в жаркие летние ночи, и тогда ни с одной другой звездой её не спутать! Как же я могла отсиживаться? — и Одра с отчаянием стиснула деревянную миску. — Мне ведь приснилось… Приснилось… Будто любимый мой при смерти лежит. Я подхожу к нему, а он бледный-бледный… за руку меня берёт и говорит: «Прости меня, Одра». А я отвечаю ему: «Да за что мне тебя прощать?!» А он: «Да за то, что не вернусь я к тебе», — и слёзы покатились по щекам Одры. — Ну и как?.. Как я могла дома сидеть, хоть и велел Удвинг не выходить никому сегодня?.. Я и дедушке не сказала. Он бы прикрикнул, мол, ерунда какая, снам всяким верить… Но сам бы тоже расстроился — я его знаю! Расстроился бы…»

Звучал теперь голос Одры и в ушах Мираны. Она шла впереди Гимри и уже видела подсвеченную лунным светом крышу сеновала, где им разрешили спать нынче ночью, и даже машущих хвостами лошадей, переминавшихся с ноги на ногу на том же холме. Видела — и не видела одновременно.

«Я подхожу к нему, а он бледный-бледный…» Бледный-бледный… И голос этот заставлял беспокойно ворочаться уснувшую было память — о том, как шла Мирана по своему собственному дому. Шла и знала, что впереди, за той неплотно прикрытой дверью, лежит её муж, и Смерть стоит у изголовья его постели. И оттого шаги становились всё тише, всё легче, будто снег, что сыпал с самого утра. В такой же зимний день ведь и родилась Инара — дочь, не нужная своему отцу. В такой же зимний вечер ведь и сказал Дарангар, что он не просил рожать «это»…

Мирана осторожно заглянула в щель. Нет, не умер ещё: вздымается от дыхания некогда могучая, а теперь такая впалая грудь. Мертвенно-бледная кожа натянута на череп — того и гляди порвётся, обнажив кости. Исхудавшие руки покоятся вдоль тела, поверх толстого одеяла: они спрятаны в рукава алой рубахи, но белые пальцы — точь-в-точь пальцы покойника — видно всё равно. Муж вдруг шумно и тяжело выдохнул, и Мирана подумала: никак дух испустил?.. Но тут раздался его голос:

«Мирана, — хрипло позвал Дарангар. — Мирана… Я слышу, ты здесь».

Она отворила тяжёлую дверь и сделала шаг в покои.

«Подойди… прошу…»

Женщина навалилась спиной на дверь, прикрывая её, но осталась стоять на пороге.

«Прошу!» — Дарангар с трудом приподнял руку над кроватью.

Шаг, шаг, ещё шаг… И вот Мирана уже встала у самой постели. Тревожно пылали свечи, билась в закрытые ставни белая-белая метель, и столько всяких чувств теснилось в сердце, что больше всего хотелось развернуться да убежать прочь. Но Мирана упрямо стояла. Стояла и смотрела.

Дарангар устремил на неё потускневший взгляд. Давно уже исчез тот человек, за которого выходила замуж дочь Винлинга, лишь бледный призрак лежал теперь перед ней. Но там, в глубине этих глаз, словно ещё оставалось что-то от прежнего Дарангара — будто угли некогда горевшего пламени.

«Прости меня…» — с трудом вымолвил Дарангар.

Жена молчала, и тогда он вздохнул и заговорил вновь:

«Прости, что был жесток с тобой… и девочкой…»

Мирана вспыхнула:

«Девочкой?! Ты даже не помнишь, как зовут твою дочь?»

«Помню, — возразил муж. — Инарой её зовут».

Женщина отвернулась.

«Я заставил тебя много страдать, я знаю… — слова давались Дарангару тяжело — то ли от болезни, то ли оттого, что он не привык ни перед кем каяться. Однако он упрямо продолжал: — Мне жаль, Мирана… Ты не заслужила всего этого. Но я так хотел сына…»

Мирана стиснула зубы. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, и молча смотрела, как пляшут отсветы огня на закрытой деревянной ставне.

«Я ведь умираю», — напомнил Дарангар.

Женщина вскинула голову.

«И что же, — со злостью уточнила она, — я должна простить тебя просто потому, что ты умираешь?!»

Нет, смерть не была для Мираны причиной. Никогда уже не забыть этих полных горечи и одиночества зим, и никто не вернёт ушедших из чертогов Халльфры! А всё потому, что Дарангар хотел сына и тем оправдывал свои бесчинства с лисьепадскими девушками. А князь заступался… Да лучше бы Мьямир отдал его на растерзание людям!

Дарангар отвернулся, не выдержав взгляда жены.

«Так отправляйся к Халльфре без моего прощения», — отрезала Мирана и стремительно вышла вон.

А на рассвете её разбудила Ллара, прошептав скорбно:

«Господин скончался».

Мирана открыла глаза и долго смотрела во тьму над собой, где еле-еле проступали очертания потолочных балок. Там доска, тут доска… А здесь то ли сучок вывалился, то ли мыши прогрызли… Залатать бы надо.

«Госпожа?..» — неуверенно окликнула её служанка.

«Вели готовить погребение», — глухо отозвалась Мирана.

Как же сложно думать! Как хотелось, чтобы кто-то другой взял на себя эти хлопоты! Но кто мог их взять? Она должна первая встать у деревянного помоста и бросить на него горящую головню, чтобы вспыхнул погребальный костёр. И быть там, пока пламя не поглотит мужа. А затем поить хмельным мёдом его приближённых и ловить на себе их задумчивые взгляды: не позвать ли Мирану замуж? Она всё ещё красавица, да и наследство от Винлинга и Дарангара осталось приличное. Мирана откинула одеяло: гости ещё не явились, а ей уже хотелось выставить всех вон.

Как долго она желала, чтобы не стало Дарангара! И почему же теперь его смерть вовсе не радует? Отчего в этот миг на глаза наворачиваются слёзы, а в голову лезут воспоминания — и в этих воспоминаниях Дарангар улыбается, совсем как в первые дни замужества, когда казалось, будто он любит свою жену? Ведь тогда он даже слушал её с удовольствием — и как она говорила, и как пела… Лишь потом стал огрызаться да считать, сколько истратил золота. «Когда ты родишь сына?» — вот всё, что повторял Дарангар в последние зимы.

Мирана тряхнула головой и, наспех одевшись, хотела уже поскорее покинуть дом, да застыла на пороге. Развернулась и, как во сне, медленно направилась в покои мужа. Подошла к постели на цыпочках, точно боялась разбудить, и вгляделась в заострившееся лицо, в котором уже не было жизни. Сглотнула: и впрямь умер… Предательская слеза покатилась по щеке, но женщина не стала останавливать её. Наверное, никто больше не заплачет по Дарангару. Много бед он принёс ощрицким девкам…

Мирана вывела Ерку за городские ворота, и лошадь тихонько фыркнула, предвкушая нелёгкий путь через сугробы. А ведь эту чудную серебристо-серую кобылу когда-то подарил муж, ещё до рождения Инары. Он разбирался в лошадях как никто и всё хотел обучить этому сына… Мирана вздохнула и огляделась. Снега намело выше колена, а кое-где и по пояс, и белое полотно раскинулось всюду, куда хватало глаз смотреть. Но посреди него всё же шла колея — ведь люди часто выезжали из Ощрицы да везли заболевших к знахарке.

Вдали полыхали костры и слышались заунывные песни. Белая смерть косила людей без продыху, и мёртвых теперь часто сжигали по нескольку человек за раз, так что густой чёрный дым то и дело накрывал город. Говорят, те, кого не облизали языки погребальных костров, долго потом ищут путь в чертоги Халльфры… На мгновение Мирана мстительно подумала: не закопать ли Дарангара безо всякого костра? Пусть помучается, поищет дорогу до обители предков. Но сама себя одёрнула: нельзя так, нельзя… Она вновь вздохнула, и горячее облачко вырвалось изо рта и мгновенно сгинуло в стылом воздухе.

«Ну, милая, пошла!» — велела Мирана Ерке, и лошадь двинулась вперёд — к Пустому холму, за которым жила нынче знахарка.

Гарунда давно покинула прежние края, где Винлинг оставлял ей на попечение свою маленькую дочь, и переселилась поближе к Ощрице. То ли Мирана ей приглянулась, то ли решила знахарка, что здесь её умения пригодятся больше, чем в маленькой лисьепадской деревеньке, затерянной средь дремучих лесов, — никто точно не знал. Но ни мужа, ни детей у Гарунды не было, и упрямая рыжая девчонка в самом деле полюбилась ей и стала как дочь.

Стояла теперь Гарунда на пороге своего дома, и холодный ветер трепал её распущенные тёмные волосы, в которых уже блестела первая седина. Глядела знахарка, как тяжело ступает по снегу серая, почти серебряная лошадь, как держится замёрзшими, побелевшими пальцами за поводья Мирана — забыла, ну точно забыла, дурочка, рукавицы надеть! Никак случилось что-то… Никак Дарангар…

«Умер», — выдохнула Мирана, спешившись, и знахарка молча обняла её, прижав к тёплой груди.

Они вошли в дом, и Гарунда поставила кипятиться воду, чтобы согреть гостью отваром из летних листьев. Мирана опустилась на лавку, служившую знахарке кроватью, и невидяще оглядела убранство дома — понавешанные всюду пучки трав, какие-то кусочки коры и сухие палочки, перевязанные меж собой. Глаза её встретились с внимательными тёмными глазами Гарунды, и Мирана раздражённо воскликнула:

«Только не говори, что мне надо снова замуж!»

«Я и не собиралась», — покачала головой знахарка.

Плечи Мираны опустились, и тело её бессильно обмякло.

«Я не простила его, — прошептала она. — Он просил прощения, а я не простила».

Гарунда тяжело вздохнула.

«Я не хотела так», — призналась Мирана.

«Я знаю».

«Что мне теперь делать с этим? Он умер, а я так и не…»

«Ему уже всё равно, милая. Теперь это лишь твоя ноша».

Мирана всхлипнула и сжала зубы: не станет она плакать по Дарангару, не станет! Но отчего же в груди так больно? Отчего так невыносимо, словно это непрощение ужасающим грузом легло на её собственную душу и никогда уже не снять его? Мирана любила Дарангара и ненавидела одновременно. Но его больше не было на свете. Не было…

«Я так устала, — призналась она, и Гарунда присела рядом с ней, притянув к себе. — Так устала…»

«Я знаю, — прошептала знахарка, едва заметно покачиваясь и качая с собой Мирану — совсем как делала она в те безумно далёкие времена, когда хотела успокоить эту бесновавшуюся девчонку, не умевшую справляться со своими чувствами. — Я зна-а-аю», — нараспев протянула Гарунда.

«Столько людей умирает… — Мирана в отчаянии скомкала платье. — А ничего сделать нельзя».

«Вот спустится однажды с гор колдун и обязательно вылечит всех больных», — заверила Гарунда.

«Чушь ты говоришь! — рассердилась Мирана. — Колдун за своё лечение возьмёт столько, что мы всем княжеством ещё должны ему будем!»

«Не верь этим выдумкам. Колдуны лечили людей не из-за награды, а потому что слышали людские страдания и не могли пройти мимо».

Мирана покачала головой:

«Только ты так думаешь. Вся Лисья Падь считает иначе. Отчего же Инг-колдун не вылечил дочь Рована? Говорят ведь: награда ему не понравилась. Мало золота предложил князь!»

Но Гарунда лишь тихонько рассмеялась:

«Тебя ведь там не было, Мирана. Да и всей Лисьей Пади не было. Был там только колдун, князь да семья князя. И кто их знает, из-за чего они на самом деле повздорили? Да только любой потом станет рассказывать то, что выгодно ему, и очернять другого. Не спеши судить, коли сама не видела!»

Мирана положила голову знахарке на плечо и вздохнула:

«И когда же колдун спустится со своих гор?»

«Не знаю, милая, — Гарунда обняла её крепче и вновь закачалась. — Не зна-а-аю. Но я, пожалуй, не дождусь его, — она поглядела в окно, за которым с белого-белого неба сыпали крупные хлопья снега, и повторила: — Я не дождусь. А ты — дождёшься».

Мирана ощутила, как тепло и спокойно становится на душе, словно вновь она маленькая девочка, и отец вот-вот приедет за ней, и жизнь ещё такая длинная, и столько приключений ждёт впереди… Столько приключений.

Она закрыла глаза, и Гарунда тихонько запела ей в самое ухо песню:

«Когда сойдут все снега

И не останется льдов,

Тогда молитвы богам

Достигнут Диких хребтов.

Услышит в ветре колдун

Про край, сражённый чумой,

И плащ с заклятием рун

Сверкнёт крылом за спиной…»

Пела знахарка и про дальние дороги, и про горы с заострёнными белыми вершинами, которые ярко сияют в свете солнца, и про то, что однажды колдун покинет Дикую гряду, пойдёт по миру, останавливая войны и излечивая больных, и тихо станет в чертогах Халльфры.

И засыпала, засыпала Мирана. Засыпала и маленькая рыжая девочка, чей отец ускакал на поле боя, и взрослая госпожа, только-только потерявшая мужа, и даже та уставшая женщина, так тщетно пытающаяся спасти свою больную дочь, неслышно сопевшую у неё под боком на чужом сеновале, — даже она засыпала тоже. И пряталась луна над Вязким лесом, кутаясь в облака, и тревожно шумели ивы у реки под холмом, и тлели угли в оставленных воинами кострах. Никак не желала кончаться ночь.

* * *

Стояла тьма и над Пустым холмом у Ощрицкого леса. Луна, которую ещё не настигли облака с севера, безмолвно сияла с неба, освещая напряжённое лицо одинокого всадника. Он придержал коня, угрюмо глядя вниз, и сердце тревожно сжалось в груди. Холм и впрямь оказался пустым — лишь редкая трава покрывала его, будто жидкие волосы на макушке старого великана. Ни разу ещё не бывал здесь Мьямир, хоть и много слышал он про знахарку, чьи руки без устали лечили больных и калечных уж не первую зиму.

Дом Гарунды тоже выглядел опустевшим, и князем овладело сильное беспокойство: что если знахарка уехала? Но он тут же отмахнулся от этих мыслей: да быть не может! Ещё утром она принимала больных — так доложили ему. Люди всё продолжают ехать к ней за лекарством от Белой смерти, да только с ней Гарунде совладать не под силу. Мьямир пристально поглядел в тёмный провал окна, не прикрытого ставнями, — отсюда, с холма, не различить, есть там кто в доме или нет, но отчего-то чудилось князю, будто чьи-то глаза тоже смотрят на него в ответ. Не смогла Гарунда победить Белую смерть или не захотела, чтобы не раскрывать себя? Вот что мучило князя.

Мьямир почти уверился, что это и есть та самая знахарка из лисьепадской деревушки, которую он разыскивал без малого десять зим. Та, что приснилась ему… Скольких уже знахарок не стало по всему княжеству, а силы колдовской как не было, так и нет? Мьямир не убивал всех без разбора: он подолгу присматривался да вызывал к себе, пеняя на колдовское проклятие. Лекари и знахари со всех концов Лисьей Пади стекались к нему, заглядывали в рот, осматривали кожу и слушали сердце. А Мьямир прожигал их глазами, пытаясь проникнуть в самую душу. Он понимал, что не может оставить лисьепадцев совсем без помощи, и отправлял лекарей домой. А потом выбирал двух-трёх и наведывался к ним в ночной тишине, переодевшись простым дружинником. И кажется, лишь немногих отправил князь к Халльфре, а, словно кара богов, всё равно поразила княжество Белая смерть, с которой никто не может справиться.

Да все эти годы Мьямира не покидало чувство, что он ищет не там. Будь он сам колдуном, уже давно исчез бы, затаился, а не лечил людей по всей Лисьей Пади, и уж тем более — не поехал бы в княжеский двор по первому зову. Но отец говорил Мьямиру: колдун чувствует боль людей как свою собственную и не может пройти мимо, а значит, вернее всего искать его среди лекарей. Или в Диких горах — да кто ж доберётся до них теперь?

Но Мьямир решил: коли не встретится колдун в Лисьей Пади, тогда стоит под конец жизни попытать счастья на севере. И так и так умирать скоро, а вдруг всё же удастся найти великую силу средь безлюдных каменных хребтов? Однако пока рано. Рано! Ещё зим восемь, наверно, получится прожить, прежде чем проткнёт сердце невидимое копьё. Да только отчего уже сейчас так больно в груди?

Порой князь осознавал, что слишком далеко зашёл в своём безумии. Не так уж много лекарей в Лисьей Пади, чтоб изводить их без счёта… Сколько людей отправилось на поиски колдунов в другие края, сколько раз и Мьямир ездил по чужим землям! Да надолго отлучиться не мог: неизменно что-то возвращало его домой. А потом и гонцы приезжали ни с чем.

Отведённое время утекало быстрее воды, но Мьямир был не властен над собственной жизнью. Он даже не мог её сам прервать! Живи и живи до тридцати трёх и умри, как умерли все твои предки. И тогда князь в отчаянии принимался искать смерти на поле боя, кидался в самую гущу сражений и подставлялся под вражеский меч. Да мимо пролетало острое лезвие. Разве что одежду порвёт да прядь волос срежет — и только. Мьямир гадал: «А если в воду брошусь с камнем на шее, река сама на берег вынесет?» Но топиться всё ж не хотелось. Вдруг и впрямь пойдёт ко дну? Погибнуть в битве — почётно, о таких героях легенды слагают. А об утопленниках никто не поёт.

Мьямир поднял голову к небу, где за яркой луной с трудом угадывались звёзды. Смотрит ли оттуда отец, Гаранур? Смотрит ли Рован, сын Гвара? Есть ли ему дело до оставленных здесь потомков, проклятых по его вине? Князь вздохнул, собираясь с мыслями, и вновь перевёл взгляд на одинокий дом.

Мирана обожала Гарунду, оттого-то Мьямир и медлил столько времени. Но он умел ждать как никто и вот наконец дождался. Мирана отправилась в Дикие горы, откуда, возможно, уже никогда не вернётся, и вряд ли сердце её заболит по убитой знахарке. И всё же, всё же… Как хотелось Мьямиру отступить, как желал он, чтобы не мучила его эта невыносимая жажда, которую ничем не утолить! Ничем, кроме убитого колдуна. Но князь был не в силах противиться. И, сжав поводья, он шагом направил коня к дому Гарунды.

Мьямир спешился у самого крыльца и осторожно поднялся по скрипящим ступеням. Рукой толкнул легонько дверь: та оказалась не заперта и бесшумно отворилась вовнутрь, будто приглашая войти.

— Что ж ты, княже, в ночи ко мне являешься?

Холодные пальцы Мьямира тотчас сомкнулись на рукояти верного меча. Знахарка не то кашлянула, не то издала смешок:

— Никак болен чем?

Мьямир отпустил меч и распрямился. Он решительно шагнул через порог, прикрывая за собой дверь:

— С чего ты взяла, что я князь?

— А кто же ты, если не князь? Давно я тебя ждала.

Мьямир различил рядом сундук и, смахнув с него какие-то тряпки, сел. Меч в деревянных ножнах глухо стукнулся о пол, и голос Гарунды вновь прорезал тьму:

— Что ж ты сразу-то меч не достанешь?

— Поговорить хочу, — промолвил Мьямир серьёзно и наклонился вперёд: — Так ты колдунья?

Глаза его привыкли ко мраку, и он уже почти видел знахарку, сидевшую у стены напротив. Гарунда куталась в вязаный платок, словно пыталась согреться, хотя дневной зной только-только сменился ночной прохладой. Мьямир с удивлением отметил, что тоже мёрзнет: пальцы его были холодны, точно руки покойника. Не значит ли это, что смерть близко? Князь облизал пересохшие губы и посмотрел на знахарку, пытаясь угадать свою судьбу. Но взгляд тёмных глаз Гарунды казался задумчивым и далёким. Она помолчала немного да покачала головой:

— Нет, княже. Я не колдунья.

Мьямир разочарованно выдохнул:

— Я и не ждал, что ты признаешься.

— Что тебе до моего признания?

— Не по душе мне убивать тебя, — заявил князь. — Но и сам умирать не хочу. Я знаю, как ты дорога Миране… Давай разойдёмся миром? Сними с меня колдовское проклятие, и я оставлю тебя в живых.

— Думаешь, что избежишь смерти, княже? Я тебе в этом не помощница. Не я накладывала проклятие — не мне и снимать.

Мьямир молча смотрел на неё и вдруг взмолился:

— Сними проклятие, прошу! Мне не нужно ни бессмертия, ни силы! Я хочу лишь жить, как все люди, и умереть от старости или в бою. А не оттого, что у меня сердце встало на тридцать третью зиму. Я хочу, чтобы жизнь моя принадлежала мне… Прошу тебя! — повторил он с отчаянием.

— Мне жаль тебя, княже, но я не та, кого ты ищешь.

— Врёшь! — голос Мьямира дрогнул, и князь вскочил на ноги. — Откуда же ты знала, что я приду?

— Во снах тебя видела, — тихо отозвалась знахарка. — Но больно ты к Миране привязан… Не будь её, да не разразись в Лисьей Пади Белая смерть, верно, давно уж явился бы ты по мою душу.

Мьямир склонил голову, и тёмно стало его лицо:

— Ты видишь, колдунья, я пришёл к тебе один, — процедил он. — Я даю слово, что не убью тебя, если снимешь проклятие с моего рода.

Гарунда вновь упрямо покачала головой, и длинные волосы её рассыпались по плечам. Луна заглянула в отворённое окно, и мертвенный свет коснулся тёмных прядей. Нашла луна ту душу, что пойдёт за ней сегодня, нашла…

— Что передать мне твоим предкам в чертогах Халльфры, княже? — просто спросила Гарунда.

Мьямир обнажил меч и направил его на знахарку. В блестящем лезвии отразилась половинка луны, словно кем-то уже порубленная пополам.

— Почему ты не боишься меня? — нахмурился князь. — Почему даже не пыталась сбежать, раз знала, что я приду?

— Куда мне бежать? — удивилась Гарунда. — Будто ты не станешь искать меня всюду.

— Последний раз предлагаю, колдунья…

— Руби, княже, — перебила она. — Только знай: не принесёт тебе радости моя смерть.

— Я не верю тебе! — воскликнул Мьямир.

Видят боги, как не хотел он убивать! Как готов был прожить жизнь обычного человека, отказавшись от вечных поисков колдовской силы и бессмертия… Да готов ли был в самом деле? Мьямир сжал зубы от злости на самого себя: нет, он врал в лицо этой женщине. Он до дрожи жаждал силы — той силы, которую желали и его отец, и его дед, и все, кто жил перед ними, — вплоть до Рована, сына Гвара, впервые замахнувшегося на колдуна. И в то же время Мьямир мечтал освободиться от этой жажды. Это она, а вовсе не ранняя смерть, стала настоящим проклятием его рода — проклятием, наложенным не Ингом Серебряным, а самим Рованом.

Мьямир зажмурился и закрыл лицо свободной ладонью: ему хотелось заорать что было мочи, лишь бы битва в сердце наконец утихла. Холод прижатой ко лбу руки отрезвил и придал сил. Пора заканчивать это… Князь распрямился и шагнул вперёд. И, стиснув рукоять меча, размахнулся и одним движением снёс Гарунде голову. С глухим стуком покатилась она, ударилась об край лавки и упала на пол. Тело так и осталось сидеть, лишь наклонилось вбок да припало к стене, на которой чернел теперь глубокий след от княжеского меча.

Мьямир стоял посреди дома, но ничего не происходило. Он и не знал толком, чего ждал, но отец говорил, будто сила колдуна должна войти в его тело, а сам колдун — рассыпаться в прах. Но с упавшей на пол головы стекала густая тёмная кровь. Вот уже подобралась она к носкам сапог, и Мьямир отступил на шаг. Гарунда не рассыпалась в прах, и никакая сила не наполняла тело князя.

«Не принесёт тебе радости моя смерть… не принесёт тебе радости… не принесёт…» — раздалось у него в ушах, и Мьямир наконец закричал во весь голос, осознавая, что проиграл очередную битву. Знахарка оказалась обычным человеком. «Что передать мне твоим предкам в чертогах Халльфры?» Князь вонзил лезвие в остановившееся сердце женщины, но и тогда колдовская сила не потекла по его жилам. В отчаянии Мьямир принялся беспорядочно размахивать мечом, но лишь чужая кровь забрызгала все его одежды и блестящими каплями осела на вспотевшем лице.

«Что передать мне твоим предкам, княже?..»

— Да скоро сам им всё передам! — зло бросил Мьямир.

Он повернулся и с ненавистью пнул дверь, забыв, что она открывается вовнутрь, и на краткий, но жуткий миг уверовал, что навсегда теперь заперт с изрезанной покойной. Затем ужас схлынул с него. Мьямир схватился за ручку и рванул дверь на себя, вывалившись вон. Конь поднял удивлённую морду и переступил с ноги на ногу при виде хозяина. Уронив меч, князь обхватил животное за горячую шею и уткнулся лицом в его гриву.

Нельзя же вот так ходить и убивать всех вокруг, нельзя… И ведь сколько убитых уже, а колдуна как не было, так и нет. Да остались ли ещё колдуны на свете? Не сказки ли это?.. Найдёт ли Мирана кого-то в Диких горах? Вернётся ли оттуда? И Мьямир, чуть отдышавшись, отпустил коня. Теперь надо бы сжечь дом знахарки вместе с телом да посеять слух — мол, не помогла Гарунда кому-то и пришли по её душу разгневанные родственники…

Князь поднял глаза к небу, откуда взирала на него далёкая и равнодушная половинка луны. Сколько зим пройдёт, сколько князей ещё родится после него — сможет ли хоть кто-то из них освободиться от власти этого проклятия, разорвать бесконечную цепь убийств? И Мьямир обречённо вздохнул, зная, что всё равно расскажет своему сыну У́лльгару: убивший колдуна сам станет колдуном.

И не будет этому конца.

Ч2. Глава 5. Проклятые земли

Не было, казалось, конца и дням, проведённым в пути. Алая Стынь давно осталась позади, но Дикие горы до сих пор не показывались — кутались они в тёмный туман, похожий на грозовое облако. С запада простирался бесконечный Вязкий лес, и его корявые ивы зловеще шуршали листьями издалека. Но Гимри старался не выпускать гиблый лес из виду, чтобы не углубляться сильно на восток.

Тропа мельчала и зарастала травой: одному Дьяру известно, отчего она до сих пор не исчезла вовсе. Видно, порой ходили по ней какие-то путники, жившие по эту сторону Вязкого леса. Лисьепадские князья за колдунами отправлялись по старому большаку, погребённому ныне под камнями, и сюда крюк не делали. Большак вёл к древнему Гадур-граду, да перед ним сворачивал в узкие тёмные ущелья — к самому сердцу Диких гор. А тропа, по которой двигался отряд, верно, закончится у проклятой равнины, и никак не обойдёшь её.

Жилых домов больше не попадалось, лишь полуразрушенные строения глядели провалами окон. То были осколки процветавшего прежде княжества. Слава северного Гадура гремела когда-то по всему алльдскому краю. Говорят, мастера высекли крепость прямо в одной из гор, и спешили туда люди со всего света — посмотреть на такое диво. Да ныне не осталось от него ничего.

На пути встречалось много погибших деревень. Но Гимри не решался останавливаться на ночлег даже в тех домах, у которых сохранились крыши. Всё чудилось предводителю, будто бледные призраки бродят средь стен да плачут по ушедшему времени. Живым такое соседство ни к чему. И почерневшие остовы оставались позади.

— Почему эти дома ещё стоят? — удивилась Мирана. — Ведь Гадурское княжество исчезло давным-давно. Им впору бы тоже сгнить.

Атвир хмыкнул:

— Так все эти земли проклятые, — поделился он.

В одном из домов внезапно с грохотом упала доска, подняв ворох пыли. Ерка, лошадь Мираны, испуганно попятилась, едва не сбив коня Атвира.

— Правду говорю! — возвестил дружинник, ловя Ерку за поводья. В глазах его мелькнул суеверный страх. — Стоит держаться подальше от этих мест!

Ллара крепче прижала к себе маленькую дочь госпожи и испуганно оглянулась.

— Помоги нам, Дияр! — зашептала она. — Проведи мимо погибели!

— Коли суждено умереть, так ни Дьяр, ни Гумгвар не помогут, — мрачно изрёк Тангур, поравнявшись со служанкой.

Он окинул неприязненным взглядом покосившиеся дома и сплюнул — совсем как Хугар, которому преданно служил. Атвир покачал головой:

— Лучше б не плевал ты на эту землю.

— А то — что? — огрызнулся Тангур.

— Мало ли что…

— Не останавливаемся! — раздался зычный голос Гимри. — Скоро темнеет!

Разговоры стихли, и люди заторопили коней, чтобы быстрей миновать мрачную деревню. Она оказалась последней на многие дни пути, и за ней потянулись леса, богатые грибами, ягодами и дичью. Лучник Хьянг прямо на ходу стрелял птиц и в день сбивал по три-четыре. Да на отряд из двух дюжин человек этого всё равно не хватало. Воины уставали и подстёгивали измученных лошадей хлеще и злее, чем раньше, но дорога под ногами, будто заколдованная, вилась и вилась, не приводя никуда.

Минуло несколько седмиц — почти целая луна — с тех пор, как они покинули Алую Стынь. Рыжела листва на угрюмых деревьях, моросили дожди, и следовал за всадниками холодный ветер, от которого не скрыться даже в чаще. Да и густые леса, куда то и дело ныряла тропа, редели с каждым днём. Ехать стало легче, но подолгу приходилось искать дрова: валежника было мало, и тот — насквозь сырой. На стоянках с трудом разжигали огонь, и едва пламя занималось, как весь отряд уже толпился возле него, пытаясь погреться в едком дыму.

Люди достали все тёплые вещи, какие прихватили с собой. Мирана сменила летний плащ на зимний, подбитый мехом, и пододела под него шерстяной рагья́г — плотную одежду на случай холодов. Несколько своих нарядов она отдала Лларе, которая больно худо собралась в поход. По ночам уже случались заморозки, и пару раз наутро вокруг палаток вся трава седела от инея. Да и вода в речках была уже такая студёная, что от неё сводило зубы. Кончалось лето, и непреклонная зима всё быстрее гнала его прочь. Теперь долго ждать тепла — промозглые туманы стелются по миру от края до края. А за ними и снег посыплет.

Перевязь Инары сильно отяжелела, ведь и дочь следовало закутать в меха. Мирана очень уставала: спина болела и ныла, но женщина всё равно не сдавалась. Уже столько пройдено!.. Рано или поздно они достигнут Диких гор, обязательно достигнут. Однако многие начали сомневаться.

— А что ж мы всё до Гадурской равнины никак не доберёмся? — спросил как-то Хугар на привале. — Не сбились ли мы с пути, а, Гимри?

Он говорил нарочито громко, и смолкли все дружинники, напряжённо ожидая ответа. Предводитель утомлённо прикрыл глаза: опять Хугар пытается посеять раздор — на сей раз внутри отряда.

— Нет, не сбились. Дорога верная, — Гимри тоже повысил голос: пусть все слышат. — Но, видно, Вязкий лес сильно разросся: никак мы его не обогнём. Можно, конечно, ещё ускориться, но…

— Да куда уж скорее? — усмехнулся Хугар. — Загнать лошадей хочешь, предводитель?

— Ну вот поэтому я и не хочу ускоряться. И так быстро идём.

— Только Дьяру известно, сколько дней мы на самом деле в пути, — пробормотал кто-то из-за спины воеводы. — Мне одному кажется, что на дворе осень?

— Нет, братишка, — оскалился Хугар, подмигивая косым глазом. — Скоро действительно осень. А мы всё по туманам блуждаем.

— Мы так не договаривались! — вмешался Тангур. Его побитое лицо уже зажило после кулаков Гимри, и молодой воин вновь стал дерзким и злым. — Князь обещал нам денег за этот поход. Ну мы согласились проводить Мирану до Диких гор и обратно. Тут идти-то… тьфу. А мы уже сколько ходим? Ты, Гимри, свои цели какие-то преследуешь? Отвечай: куда ты нас ведёшь? — он решительно ткнул рукой вперёд: — Гор даже не видно!

Гимри поднялся и расправил плечи, и Тангур отступил на шаг, чувствуя, как вновь заныло тело от давних ударов. Но предводитель даже не поглядел на него, лишь прочистил горло и возвестил:

— Парни! Кто устал и считает, что зря тратит время, может уходить. Я никого не держу.

— Гимри, — в ужасе шепнула Мирана, — они же разорят Алую Стынь, если пойдут назад одни.

— Они не пойдут, — отрезал Гимри.

Хугар сплюнул:

— Ишь — не держит он никого! Князь обещал нам хорошую награду, если мы Мирану притащим живой. Ты нам столько не заплатишь.

— Тогда вам стоит терпеть, — заключил предводитель. — Мы не просто идём в соседнюю деревушку. Мы ищем колдуна в Диких горах. Вряд ли Мьямир обещал вам, что это будет легко. Его предки теряли сотни воинов и погибали, пытаясь сделать то же самое. А вы что — решили, будто для вас это будет легче? С чего бы?

— Правильно, предводитель! — подхватил Атвир, тоже вставая. — Мне ещё бабка рассказывала, как Инг Серебряный скрылся с княжеским золотом. Конечно, он наложил всякие чары на дорогу к горам — вот Вязкий лес и тянется. Колдун явно не любит гостей. Так что нам нельзя отступать и спорить. Нужно продолжать идти. Гор достигнет самый упорный!

Гимри положил руку на плечо Атвира и благодарно сжал. Атвир всегда поддерживал его во всём, но сейчас это особенно тронуло предводителя. Он знал, что его воинам тоже приходится нелегко: нынче уже и есть старались понемногу, чтобы экономить припасы. Но эти люди всё равно идут за ним и верят ему. Всего десять — нет, без Говара уже девять человек, зато каких! Но больше всех преданы ему были эти трое: Говар, Атвир и Тарм.

Зим десять назад — таким же вот странным летом, которое то без конца поливало дождями, то вдруг светило иссушающим солнцем, — Атвир едва не сбил Гимри с ног. Тогда они чуть не подрались. Но их оттащил друг от друга Винлинг, подхватив обоих за шкирку, точно щенков:

«Ну, парни, что стряслось?»

«Он в меня врезался! — негодовал Гимри. — И даже не извинился!»

«А что это ты встал на дороге разинув рот?» — разозлился Атвир.

Винлинг же рассмеялся:

«И куда ты так спешил, что едва не опрокинул моего воина?»

«Я… — брови Атвира взметнулись: — Неужто ты — Винлинг?»

«А что тебе нужно от Винлинга?»

«Я слышал, ты в крепости, и хотел напроситься в твою дружину, — выпалил Атвир. — Мне сказали: ты уже выдвигаешься… Вот я и бежал! Я тоже хочу защищать Лисью Падь от ерилльских псов! И чтоб им пусто было!»

«Вон оно что… — Винлинг оценивающе оглядел его. — Мало кто способен пошатнуть моего Гимри, просто влетев в него. Ты принят!»

Атвир повернулся к Гимри и с улыбкой протянул руку:

«Я не желал тебя оскорбить. Только боялся опоздать. Не сердись!»

Гимри помедлил, пристально всматриваясь в его лицо. Но Атвир умел улыбаться так, что невозможно было не расплыться в ответной улыбке. И Гимри, сам себе удивляясь — ведь он никогда не заводил друзей вот так сразу, — легко ухватился за тёплую ладонь и крепко её пожал. Ему захотелось, чтобы этот человек в самом деле присоединился к дружине да всегда стоял рядом… И так и случилось.

Битва выдалась тяжкой. Вдвоём они волокли по бранному полю раненого соратника. Он был без сознания и потерял много крови, и Гимри силился вспомнить имя дружинника: если тот помрёт, не придя в себя, кто помянет его? Кому поведать о его гибели? Но имя никак не шло на ум.

Гимри и сам получил ранение: левая рука была сломана, а по бедру бежала алая струйка из глубокого пореза. Нога болела, однако двигалась. Но и это казалось ерундой… Только что они потеряли великого Винлинга: сам Илльтор сразил его, расколов череп. Но битва уже измотала всех, даже ерилльский князь едва держался на ногах, глядя, как падает тело Винлинга к его сапогам. И тогда Гимри схватился за меч и из последних сил воткнул его в Илльтора.

Оба войска теперь лишились своих предводителей. Беспорядочно летели стрелы со всех сторон, и было уже неясно, кто стреляет: свои или чужие? Винлинг лежал посреди поля с застрявшим в голове топором. Не поднимется больше могучий воин, чьё имя наводило ужас не только на Ерилль-град, но и даже на распростёршийся с юга Горн. Не вернётся он домой, к любимой жене и молодой дочери…

Тарм Кудряшка заслонял друзей, выставив перед собой по щиту в каждой руке. Стрелы всё неслись, остро вонзаясь в землю и протыкая лежащих тут и там людей. Одна стрела угодила Тарму в голень пониже колена. Он осел, скривившись от боли, но не опустил щитов. Гимри чувствовал, что и он сам еле держится, и Атвир с трудом помогает тащить раненого. Они хотели унести соратника подальше от творившейся кутерьмы, чтобы того не затоптали, да собирались ринуться в битву вновь.

Солнце вдруг брызнуло из-за туч, и ярко загорелась залитая кровью кольчуга павшего Винлинга, едва не ослепив Гимри. И тогда поднялся он во весь рост, не страшась больше вражеских стрел. Вытер грязное лицо рукавом и поглядел на следы побоища. Неравны оказались силы в этом бою, и лисьепадских воинов полегло куда больше, чем ерилльских. Нужно отступить и ждать подкрепления: князь Мьямир обещал лично привести его… И Гимри закричал что было мочи:

«Отступаем! Отступа-а-аем!»

Кто-то должен стать новым предводителем. Кто-то должен принимать решения, чтобы сберечь людей, которые пока живы.

Тарм глянул на Гимри с облегчением. Золотистые кудри потемнели и прилипли к измождённому лицу. Хотелось упасть, но падать было нельзя. Дружинник присел, чтобы обломать древко стрелы, торчащей из голени: вытаскивать наконечник лучше потом, а не то кровь хлынет из раны. А, отбросив древко, вновь выставил щиты перед друзьями. Да стрелы больше не летели.

«Отсту-у-упа-а-аем! — в третий раз провозгласил Гимри и, повернувшись к соратникам, добавил: — Атвир, помоги Тарму идти, ему стрела в ногу попала. А я возьму на себя этого парня».

Атвир измученно улыбнулся:

«Конечно… предводитель», — это был первый раз, когда он назвал его так.

И Гимри взвалил на спину безымянного дружинника. Он тащил его на себе до самой стоянки, и лишь там парень пришёл в себя и прошептал, что его зовут Говар.

«А это Гимри, теперь он вместо Винлинга, — сообщил Атвир, возникнув из-за плеча Гимри. Он протянул ладонь Говару: — Я — Атвир. А это — Тарм. Мы зовём его Кудряшкой, хотя сейчас он похож на мокрую курицу…»

«Язык тебе отрезать надо, — огрызнулся Тарм. — Я же просил: не называть меня Кудряшкой!»

«Так, отошли все от больного, — строго велел Гимри и обратился к Говару: — Тебе лучше?»

Говар кивнул и неловко улыбнулся, смущаясь от такого внимания. Рана его была не слишком серьёзная. Но он потерял много крови и, останься лежать, где лежал, — верно, умер бы. Гимри похлопал дружинника по плечу:

«Поправляйся, — и вдруг добавил то, что всегда говорил Винлинг своим воинам: — Мне нужны хорошие люди».

И Говар поправился — чтобы спустя десять зим утонуть в Вязком лесу. Гимри с тоской покачал головой: нет больше Говара, но рядом другие друзья. И лежит ладонь предводителя на плече верного Атвира, и плечо это горячо и надёжно, как всегда. Поднялся и Тарм Кудряшка. Золотистые вихры его взметнулись, и будто само солнце блеснуло в них, на миг запутавшись в пушистых завитушках. Он весело ухмыльнулся:

— Что-то хмурые вы больно… — и, глядя мимо всех, вытянул руку и указал вперёд: — Смотрите-ка! Вон же Дикие горы! Вон!

Гимри повернулся и с изумлением увидел, как грузная тёмная туча сползает прочь, обнажая наконец бесконечную серую гряду, к которой так долго шёл отряд. Стремились к небу острые вершины, будто обмакнутые в сметану, неровно стекавшую по склонам. Резкий, холодный ветер вдруг налетел на воинов, взметнул плащи да бросил сверкающую пыль в усталые лица. И зазвучал в голове у Гимри старческий голос: «Далеко дуют ветра, летящие с гор. Несут они холодный колкий снег, который никогда не тает. А кого настигнет тот снег, тот навеки обратится в пыль».

— Ну что ж, — Хугар тоже встал. — Похоже, дорога и впрямь верная. Значит, скоро уже и Гадурская равнина покажется, — и княжеский воевода в предвкушении потёр руки. — Всегда хотел посмотреть на неё.

И они снялись с привала и долго ещё скакали вперёд, прежде чем остановиться на ночлег. Гимри хотел найти место, откуда не глядели бы на него эти тревожные ледяные вершины и куда не долетал бы холодный северный ветер. Но едва ли существовало такое место теперь. Горы смотрели отовсюду. Они пристально следили за путниками, и чудилось Гимри, что следят они с хищным вниманием затаившегося зверя. Но предводитель, вымотанный дорогой и переживаниями, бросил эти размышления и провалился в сон.

Той ночью весь отряд мучили кошмары. Гимри то просыпался, то засыпал вновь, не в силах содрать с себя паутину неприятных снов, и в конце концов криком разбудил сам себя. Во сне он увидел, как Хугар насквозь протыкает Атвира мечом и Атвир падает замертво. Кричит что-то княжеский воевода, но Гимри не слышит, не слышит… Только смотрит, как жизнь покидает глаза друга.

«Предводи…» — пытается прошептать Атвир.

Ещё миг — и взгляд его останавливается навеки, и слова замирают на блестящих от крови губах.

Гимри привстал, тяжело дыша, и отёр пот со лба. Какой жуткий сон! Он протянул руку, нащупав спящего рядом Атвира: вот он, живой, тёплый, дышит… Никто не протыкал его мечом.

— Что такое, предводитель? — сонно спросил Атвир, обернувшись.

— Ничего. Спи, — велел Гимри и поднялся.

Он обошёл стоянку, кивнул караульному, уже раздувающему костёр к завтраку. Пересчитал спящих по палаткам и под навесами людей: опять на одного меньше. Кого на этот раз не хватает? И тут увидел Тарма, присевшего у речки неподалёку. В утреннем сумраке его сгорбленная спина походила на большой валун, если бы не кудряшки, колыхавшиеся от ветра. Гимри приблизился к реке, стараясь идти громко, чтобы не испугать друга. Но Тарм всё равно вздрогнул и едва не свалился в воду.

— П-предводитель!.. — пробормотал он.

— Что случилось?

— Да что-то… сон нехороший приснился, — Тарм судорожно вдохнул: — Веришь ли… будто умер я.

Гимри осторожно опустился рядом.

— Это было так по-настоящему… Я даже проснулся от чувства, будто в самом деле не могу больше дышать, — Тарм коснулся пальцами шеи и пояснил: — Стрела… Стрела прямо в горло. И всё.

Он вновь наклонился над речкой, чтобы плеснуть в лицо студёной воды. Ледяные капли текли по щекам и убегали за шиворот, но молодой воин даже не замечал этого: стоял у него перед глазами острый наконечник, насквозь прошивший шею и вышедший спереди на целый локоть. Во сне Тарм поднял руки и ухватился за древко, будто думая, что это удержит жизнь. Сделал вдох, но не смог больше вдохнуть. И проснулся.

— Тарм, — он вздрогнул, уже позабыв про Гимри. — Впереди Гадурская равнина, ты ведь слышал легенды о ней?

Дружинник неуверенно кивнул, и Гимри продолжил:

— Когда мы подойдём, я хочу, чтобы ты хорошенько прикрывал себя щитом. Ты понял? Я надеюсь, что у нас получится обогнуть равнину. Если сможешь, иди подальше от неё. Как можно дальше! И крепко держи щит.

— Я понял, предводитель, — снова кивнул Тарм.

Дрожь понемногу отпускала. Странный он человек — этот Гимри! Как откроет рот, так сразу кажется, что всё станет ладно и хорошо, и бояться вообще нечего. Ведь он непременно всё решит, непременно! Посветлело небо, и раздвинулись перистые облака, пропуская солнце. Гимри поднялся и подал другу руку, и Тарм с готовностью ухватился за неё.

— Да чтоб вас всех, — раздался невдалеке каркающий голос Хугара.

Княжеский воевода тоже проснулся от плохого сна, и неспокойно на сердце стало даже у него. Во сне Хугар смотрел на свои ладони, и казались они белее снега, белее неба в пасмурный день — они были точь-в-точь руками покойников, павших от Белой смерти. И испугался вдруг воевода: неужто заразился он от девчонки? Но почему только он? Э-эх! Не железные теперь у него кулаки, а мёртвые!

Хугар открыл глаза и выругался. Поднёс к лицу ладони: в предрассветном сумраке не разобрать, какого они цвета. Но вряд ли белые… Конечно, нет! И воевода рывком поднялся на ноги. Приснится же ерунда всякая… А впрочем, интересно, найдут ли они в самом деле колдуна, способного одолеть Белую хворь?

Отпуская Хугара в поход, князь поклялся, что наградит двумя мешками золота, если воевода притащит в Лисью Падь колдуна. На такие деньги можно было бы безбедно жить до самой старости. Хотя вряд ли Хугар дотянет до старости. Удача пока благоволит, но рано или поздно вражеский меч снесёт с плеч его горячую голову. Успеть бы хоть один мешок до этого срока растратить!

«Но колдун мне нужен живым, — предупредил Мьямир. — Только живой снимет с меня проклятие».

«А что ж ты сам не едешь? — косой глаз воеводы подозрительно щурился, пока второй, здоровый, открыто разглядывал Мьямира. — Нашёл бы своего колдуна да всё у него и попросил, а? Заодно и золото Рована потребовал бы назад».

«Ты меня прежде первый отчитывал, едва я покидал княжество по личным делам, — заметил Мьямир. — Кто-то должен остаться в Лисьем Граде».

«Да ладно, княже, — не поверил Хугар. — Мне-то ты можешь эти песни не петь. Я же вижу: ты думаешь, мы не вернёмся. Иначе не отсылал бы именно меня: я тебе нынче не нужен, только мешаюсь со своим склочным нравом. У тебя и других воевод хватает. Зато голова у меня отчаянная, авось выручу твою рыжую бабу, случись заварушка какая. Так, что ли, а, Мьямир, сын Гаранура?»

Князь задумчиво посмотрел на небо сквозь распахнутые ставни да поднял кубок со стола:

«Ты прав, — вздохнул он, — я не верю, что вы вернётесь. Сколько моих предков пыталось приступом и хитростью взять Дикие горы — никому это не удавалось. Все они умирали и пропадали».

«Смерти, стало быть, боишься, да, княже?» — уже без усмешки спросил Хугар. Тёмные глаза внимательно глядели на Мьямира, словно пытались разглядеть самую его душу.

Но тот молча болтал в кубке густой мёд. Воевода негромко рассмеялся, вставая из-за стола:

«Ну, князь, давно ведь твои предки у подножия Диких гор не были, а? Может, и обойдётся всё. По рукам! Умру и умру! А не умру, так ты мне два мешка золота обещал».

«За живого колдуна, — напомнил Мьямир. — И ещё дам награду за Мирану, если привезёшь её назад невредимой».

«Сколько?» — прищурился Хугар.

«Полмешка».

На полмешка весь отряд мог бы до следующей зимы пить да гулять, не зная бед! Воевода расхохотался:

«Какой ты щедрый, княже! Небось думаешь, я не вернусь никогда, — он потёр руки. — Ну, я понял: хорошо бы привести обоих, но колдун важнее бабы».

«Людей много не бери, — распорядился Мьямир. — Десяток воинов — и хватит. Ещё у самой Мираны столько же будет из приближённых Винлинга. Поедете на север по старому большаку: там сейчас спокойно — и без того уже мои предки разорили всё, что могли. Ни воинов, ни разбойников не осталось. Только в Живолесье не суйтесь и даже в крайней нужде не ищите там дров».

«Понял, княже, — оскалился Хугар. — А как думаешь, кулаками-то с колдуном совладать?»

«Вряд ли», — промолвил Мьямир.

«Ну, стало быть, на полмешка золота только рассчитываю», — воевода похлопал по висевшему на поясе кошелю и, кивнув князю на прощание, вышел вон.

Ходил теперь Хугар по стоянке, глядя, как встаёт солнце. Его тёплый свет мягко падал на палатки из белой ткани. Чуть поодаль раскинули палатку для женщин, но из неё не доносилось ни звука — верно, спали ещё Мирана и её служанка. Мелкая-то девка уже давно не произносила ни слова: Хугар не видел даже, чтоб она открывала глаза. С тех пор, как прошли Вязкий лес, так будто и не просыпалась вовсе. Вот охота Миране возиться с полумёртвой! Лучше б новых девок рожала, дура. И Хугар сплюнул в сторону палатки.

Мирана спала тревожно и плохо. Голова её металась, и рыжие пряди, выбившиеся из косы, прилипли к вспотевшему лбу. Всё снились женщине вороны, кружившие над выжженным чёрным полем. Они оглушительно каркали, и в крике их отчётливо слышались два слова: «Быть беде!»

Мирана открыла глаза и долго глядела, как светлеет небо за тканью палатки. Рядом тяжело дышала Ллара — видно, тоже нехороший сон смотрела. Инара лежала точно так, как её положили с вечера, и Миране на краткий миг почудилось, будто грудь дочери больше не вздымается. Каждое утро вглядывалась женщина в тонкое, почти прозрачное тельце, чтобы убедиться: ещё остались в нём признаки жизни, ещё остались… Инара едва заметно вдохнула, и Мирана успокоилась и отвернулась. Ничего, ничего… Сколько дорог преодолели они! Того и гляди доберутся и до изножья гор. Сильный ветер вдруг ударил по палатке, закачав её. И вновь донёсся до Мираны вороний грай, словно явившийся вместе с ветром. «Быть беде! Быть беде…»

Что ж… Значит, быть.

* * *

Много дней ещё ехали они сквозь редкий лес, который медленно отступал назад. Ветер теперь всё время дул с севера. Он колким холодом пронизывал путников, тормошил их волосы и плащи. Тёплой одеждой как следует запаслась лишь Мирана: казалось, до Диких гор рукой подать, и никто не ждал, что придётся делать такой крюк.

Под ногами чавкала грязь вперемешку с пожухлыми листьями. Порой моросили затяжные дожди, и воины снова начинали кашлять. Но теперь уже никто, даже молодая госпожа, не обращал на это внимания. Да и целебный отвар делать было не из чего: растительности становилось всё меньше, и та — незнакомая. Люди сосредоточенно ехали вперёд, движимые лишь желанием поскорее добраться до колдовской гряды. А по пятам за ними следовали густые туманы, клубившиеся по берегам холодных шумных рек.

Местность тянулась каменистая и крутая, и лошадей всё чаще переводили на шаг. Но горы продолжали расти. Непримиримые вершины торчали вверх подобно копьям, и тяжёлые облака цеплялись за них и подолгу не могли сдвинуться прочь.

Ллара каждый день отнимала от своего обеда крошки и упорно бросала на тропу, которая то и дело терялась. При этом служанка тихо молила бога дорог:

— Помоги нам, милостивый Дияр! Не заведи в беду и лапы диких зверей. Не проведи мимо грибов и ягод, чтобы всегда у нас был обед. Выведи к колдуну побыстрей да без всяких опасностей! И вовек тебя славить буду и богатые кушанья на всех перекрёстках оставлять…

Но Дьяр не торопился исполнять её просьбу. Возможно, не ходил он по этим заросшим тропинкам и ничего не знал о подношениях, что оставляла для него Ллара.

— Лучше бы сама ела, — посоветовала служанке Мирана. — Хоть и крошки, но всё же… Тебе они нужнее. Ясно же: не слышит нас великий Дьяр. Да ещё и обидеться может на твоё скудное угощение.

— Рано или поздно услышит, — сердито возразила Ллара. — Где есть тропы, там и Дияр ходит. Подберёт он угощение и исполнит мою просьбу. И не побрезгует, что скудное. Я ведь лучшее от своего обеда отрываю!

Но уверенности в её голосе слышалось мало: скорее служанка убеждала саму себя, что Дьяру однажды будет до неё дело. И Мирана решила: раз уж Лларе так спокойнее, пусть сыплет, в конце концов.

Усталость росла и копилась, но люди пытались отвлечься историями, которые рассказывали друг другу возле ночных костров. В пути переговариваться было труднее, но однажды Атвир спросил у Мираны:

— Госпожа, ты не рассердишься, если мы споём?

Мирана удивлённо обернулась, и лицо Атвира озарила улыбка:

— Ну, у тебя же дочка больная…

— Ей, может, даже на пользу пойдёт, если вы споёте. А то разбудить её никак не выходит. Пойте! — велела Мирана. — Да погромче и с чувством!

— Ой да тянется путь извилистый, — начал Атвир, и Тарм тут же подхватил, вторя ему:

— Путь бескрайний бежит предо мной!

— Он ведёт меня к далям инистым

В неизведанный край колдовской.

Там томится под горным крошевом

Среди ветра и диких хребтов,

Ринук Рыжий, богами брошенный:

Сторожит княже злато отцов…

Вдруг яростный порыв ветра налетел на весь отряд и принялся зло хлестать по лицам, заталкивая в рот, нос и глаза едкую пыль, пока воины не смолкли.

— Видно, не нравятся колдунам наши песни, — с сожалением изрёк Атвир, и до самого привала никто не проронил ни слова.

Но когда вечером отряд остановился на ночёвку и каждый взял по миске с худой похлёбкой, воины вновь заговорили о колдунах да про их убежище:

— Рассказывают, будто у Диких гор есть своя собственная воля, — поделился Хьянг. — Потому-то колдуны и прячутся там. Горы сами их защищают.

— Опасно это, — заметил Хугар. — А что, если однажды горы передумают? Колдун там сидит и в ус не дует, а тут к нему гости, — воевода развёл руками и каркающе рассмеялся.

Смех его отскочил от камней, за которыми отряд укрывался от ветра, и послышался сразу со всех сторон. Хугар замолчал и насупился.

— А я думаю, это всё колдовские чары, и Дикие горы тут ни при чём, — заявил Атвир.

Хьянг отставил миску, заглянул в опустевший котёл и вздохнул: стоило ещё пострелять птиц, сытнее бы было… Ну да теперь уже поздно жалеть. Воин любовно провёл рукой по лежащему рядом луку и задумчиво промолвил:

— Говорят, этот Инг Синий столько князей убил! Рована, Ринука…

— Инг был Серебряный, а не Синий, — поправил Атвир.

— Да Халльфра с ним! — перебил Тангур. — Рован ему другом был, а Инг проклял его и обокрал! Вот и води после этого дружбу с колдунами! Ингу и этого показалось мало — он и Ринука, сына Рована, погубил.

— Ну, тут ещё вопрос… — начал Атвир, но ему не дали договорить:

— Падаль — этот Инг! — убеждённо закивал Хьянг. — Я всю дорогу молюсь, чтоб в Диких горах мы наткнулись не на него, а на другого колдуна.

— Думаешь, другой окажется добрее? — усмехнулся Тангур. — Губы-то закатай! В лучшем случае он палец о палец для нас не ударит. В худшем — всех проклянёт, как наших князей.

— А я вообще-то слышал, что Рован пронзил Инга копьём… — вмешался Тарм Кудряшка, но Тангур тут же накинулся на него:

— Каким ещё копьём?! Он позвал его на пир, а Инг явился и проклял его! Не было никакого копья!

— Разве на пир? У Рована вроде дочь болела…

— Да точно на пир! Сын у Рована тогда родился!

— Ринук? Ему в ту пору уже зим пятнадцать было.

— Ну, может, и не Ринук, — с сомнением протянул Тангур. — Разве у него не было другого сына, кроме Ринука?

— Не было, — Атвир покачал головой. — Только дочь, но она умерла.

— Ну, значит, что-то ещё праздновали, — отрезал Тангур.

— А может, кто-то другой наслал на князя проклятье? И Рован позвал Инга, чтобы тот его вылечил?

— Да подождите! — вскричал Тарм. — Там точно кто-то кого-то пронзил копьём! Если не Рован — Инга, тогда Инг — Рована.

— Да ты всё путаешь, — отмахнулся Хьянг. — Копья были потом. Ринук собрал дружину в пятьсот копий и отправился в Дикие горы — мстить за отца. Вот когда копья были!

— В смысле — пятьсот копий?! — взвился Атвир. — У него целая тысяча была!

— Да какая разница? — прервал их Хугар. — Так и так — все померли.

Он поднялся, разминая ноги, и хмуро вгляделся в сомкнувшиеся над горами сумерки. Ветер тут же ударил его по лицу и взметнул вверх пряди чёрных волос, но воевода лишь недовольно хмыкнул. Он чувствовал себя не как обычно, и это его беспокоило.

Каждое утро Хугар разглядывал свои ладони, пытаясь найти в них признаки Белой смерти, но ничего не менялось. Руки и руки. Розоватые, загорелые, сильные. На пальцах выступают суставы от частых драк — недаром же Хугар носит прозвище Железные кулаки. Костяшки сплюснуты, под неровными ногтями — грязь, но в целом всё в порядке. Отчего же тогда этот сон никак не забудется? Отчего чудится, будто тело с каждым днём слабеет и кровь медленнее бежит по жилам? Хугару захотелось сплюнуть, да он вовремя спохватился: ветер-то в лицо. И воевода с раздражением сел на место, оперевшись о неровный камень.

— Сдаётся мне, не вернёмся и мы из этого похода, — мрачно предрёк он.

Все головы повернулись к нему. Красно-рыжие отсветы пламени бегали по жёсткому лицу Хугара, и тёмные глаза его казались ещё темнее. Страшно делалось оттого, как косил воевода, смотря будто сразу на двоих людей перед собой.

— А жаль… — промолвил Хугар хрипло. — Князь ведь столько золота обещал.

— Что это ты себя хоронишь? — вмешался Гимри.

Но воевода не обратил на него внимания:

— Хорошо я вроде пожил, весело. Сколько народу убил в угоду князю — сначала одному, потом второму — вот этими самыми руками… А затем Мьямир решил меня сослать. Туда, откуда я не вернусь. И ведь я знал, на что иду, а всё равно как-то жалко. Не верил, видно, до последнего.

— Хугар, ты… — вновь начал Гимри, но воевода устало перебил:

— Ну что тебе от меня нужно? Вечно тебе всё не то! Бабу трахнуть не дал, теперь и на судьбу пожаловаться не даёшь.

— Ты не заболел ли?

— Может, и заболел, — Хугар пожал плечами и встал. — Пойду спать.

Гимри угрюмо глядел ему вслед: если даже у княжеского воеводы настрой пропал, то как себя чувствуют остальные?

— А я верю, что Ринук Рыжий жив! — убеждённо воскликнул Атвир, хлопнув в ладоши. — Не зря ведь про него песню сложили — о том, как он злато отцов сторожит!

Атвир решил отвлечь отряд от мрачных мыслей: а то больно понуро сидели воины вокруг костра, будто уже схоронили кого-то. И, заговорщицки понизив голос, он продолжил:

— Говорят, колдун победил Ринука в нечестной схватке и заточил навечно в одной из гор. Шапка у той горы с тех пор не белая, а рыжая, — Атвир простёр руку в сторону Дикой гряды, будто где-то там в самом деле пряталась гора с рыжей шапкой. Яркое пламя костра таинственно заплясало в глазах молодого дружинника: — Сидит князь за большущим каменным столом. Борода его обвивается вокруг стола в два кольца. А как обовьётся в третье, так пробудится Ринук Рыжий, выйдет из горы на свет белый и призовёт своих воинов.

— И что тогда? Ведь его место уже занято, у нас свой князь есть, — заметил Тангур. — Кому он теперь нужен, этот Ринук?

— Да что ж у нас — пойти некуда? — рассердился Атвир. — Земли вон сколько. Можно и новое княжество основать.

— И будет он один куковать в своём княжестве…

— А вот это вряд ли! Откликнутся на его зов все воины, павшие в Диких горах. А их, знаешь, сколько было? К тому же лежат у Ринука в ногах несметные сокровища: под столом, под стулом… Кругом — насколько хватает глаз! — всё в золоте, серебре да разных камнях, какие только есть на свете. Пола не видно! Всё это богатство украл Инг-колдун у Рована да у гадурских владык. Проснётся Ринук, возьмёт сокровища и с ними построит новое княжество! — заключил Атвир. — Но это не на нашем веку будет.

— А жаль… — протянул лучник Хьянг. — Но сокровища я бы поискал! Что, говоришь, на нужной горе рыжая шапка, значит?

— Она самая! — кивнул Атвир.

— А если Ринук проснётся, он против не будет? — с сомнением спросил Тарм.

Хьянг отмахнулся от него, как от мухи:

— Да мы тихонечко…

Тангур тоже оживился:

— Эй, предводитель, — окликнул он Гимри, — что скажешь? Есть там колдун или нет — ещё неизвестно. А золото да камни чего б не поискать? Всего делов-то: рыжую гору найти.

— Там видно будет.

— Сразу слышно, что не хочешь. Странный ты! Наш Хугар точно захочет — он до сокровищ жаден.

— Не стану я ничего искать в Диких горах, — раздался резкий голос Хугара. — И вам не советую, коли живы останетесь.

Тёплые отблески пламени не достигали воеводы. Он лежал в тени и, укрывшись плащом, смотрел в затянутое плотными облаками небо. Воины в недоумении переглянулись.

— Слушай, Хугар, ты правда себя странно ведёшь, — осторожно заметил Тангур. — Болит у тебя что, а?

— Душа у меня болит, сучья морда! — огрызнулся воевода. — Слышал о такой?

Дружинник озадаченно смолк, и Хугар вдруг засмеялся, но как-то невесело:

— Шучу я, Тангур, — проговорил он, оборвав смех. — Ложись-ка тоже спать. И не лезь ко мне со своими вопросами, — и воевода забрался под навес и стих.

Вскоре стали укладываться и остальные. Один Гимри всё стоял и глядел на давно скрывшиеся в ночи горы: предводитель решил первым остаться в дозоре. Было так черно, что даже звёзды не сияли в вышине. Мир без остатка поглотила мгла, и лишь крохотный островок света от слабого костра ещё боролся за право на жизнь.

Ветер неистово дул, будто намеревался сорвать с предводителя плащ, но Гимри едва ли ощущал его холод и силу. Он не мог винить Хугара в перемене настроения, ведь и сам уже много дней думал о том же: не вернутся они из этого похода, не вернутся… И, как и Хугар, Гимри знал, на что идёт, но тоже чувствовал горечь от той судьбы, что, видно, поджидала их всех. Одна Мирана, кажется, не теряла веры, что отыщет колдуна в Диких горах. И лишь эта вера двигала вперёд измученный отряд.

Гимри различил негромкое бормотание: это Мирана, уже улёгшись в наспех поставленной палатке, говорила со своей дочерью. Молодая госпожа уставала не меньше мужчин, но ни разу не пожаловалась и даже находила в себе силы каждый вечер что-то рассказывать Инаре. Порой Мирана пела колыбельные, и Гимри с недоумением спрашивал себя: какой в этом смысл? Ведь девочка и так спит. Инара словно уже шагнула за порог Халльфры, но мать ухватилась за рубашку дочери и всё держит и держит. Оттого-то, может, Инара никак не умирает? Потому что Мирана не в силах её отпустить.

Гимри приблизился к палатке.

— …Гарунда обещала мне, — делилась с безмолвной дочерью Мирана, — что однажды, как сойдут по весне почерневшие снега и новая листва заполнит обнажённые ветви деревьев, спустится с Диких гор великий колдун. Все птицы будут петь лишь об этом, все ветра разнесут весть по миру, и солнце поведает её луне. У колдуна того — серебряная борода до самой земли и… — Мирана на мгновение запнулась, вспоминая описание Одры: — Зелёный плащ за спиной и вороной скакун. Пройдёт тот колдун по алльдской земле, и не станет больше на ней болезней и войн…

Она смолкла ненадолго и вздохнула:

— Только когда это ещё будет, милая моя Инара? Чем надеяться попусту и ждать, надо самим идти в Дикие горы и умолять колдуна спуститься. И я уж его уговорю, моя хорошая. Будь уверена: уговорю! Мало ему покажется наших даров, так я отдам всё, что имею. Раз уж боги покинули нас, я справлюсь и без их помощи! И ты проживёшь ещё долго-долго, девочка моя. И ты, и все люди в Лисьей Пади, которых поразила Белая хворь. В жизни так много боли, но она всё равно так красива… Её стоит жить, Инара. Слышишь? Стоит.

Мирана замолчала. Эти речи давались ей всё труднее, но оттого она лишь усерднее произносила их. Дочь вряд ли слышала что-то, но собственный голос успокаивал женщину, напоминал, что она на верном пути — там, куда ведёт сердце. Мирана вздохнула и устало подумала, что беспробудный сон ребёнка в столь тяжёлом походе — даже к лучшему. Как замучилась бы она, будь Инара сейчас здоровой… Наверное, сложно станет на обратной дороге, когда дочь поправится — а мать ни на мгновение не допускала мысли, что этого может не случиться. Ведь если не верить, идти станет невыносимо. И она положила рядом с Инарой её любимую куклу: как проснётся, будет с кем поиграть.

Мирана улеглась поудобнее, кутаясь в плащ, и стала глядеть на дрожащую от ветра палатку. Рядом со свистом дышала Ллара: она простудилась от холода. Служанка и в целом сникла в последние дни, сделавшись молчаливой и мрачной. Гарунда бы сказала, что Лларина болезнь — от печали в сердце, а вовсе не от стужи. Но можно ли винить Ллару в том, что её сердце поразила печаль? Сколько седмиц уж идёт отряд, а всё нет ни тепла, ни еды вдоволь. Тут кто угодно опечалится. Кто угодно. Кроме Мираны.

Снаружи послышался шорох шагов: это Гимри отошёл прочь. И холодный чёрный ветер, спустившийся с гор, окатил предводителя с головой и зло затряс шаткую палатку. Но это ничего, ничего… Мирана всё равно не отступит, ведь она может помочь стольким людям. Нельзя отступать! Даже если придётся грызть каменное крошево вместо еды. Даже если чёрный ветер никогда больше не стихнет. Нельзя!

Ч2. Глава 6. Вороны Гадур-града

Утро встретило воинов бесцветным небом. Солнце не желало раздвигать облака, и свет мутной пеленой лежал на земле и редких деревьях. Слышалось отовсюду яростное карканье воронья: их хриплые крики и разбудили весь отряд. Воины продирали глаза и вставали, в недоумении оглядываясь. Но птиц нигде не было. Даже остроглазый лучник Хьянг никого не увидел:

— Похоже, близко уже Гадурская равнина, — заметил он, пересчитывая свои стрелы.

— Давно пора ей показаться, — кивнул Тангур.

Мирана варила кашу на весь отряд да прислушивалась к разговорам дружинников. Едва те завели речь про Гадурскую равнину, как женщина задала наконец занимавший её вопрос:

— А что же, правда, что там стрелы сами по себе летят?

— Говорят, что так, — кивнул Атвир: он был знатоком всех алльдских легенд. — Много воинов полегло в Великой Гадурской битве. Не могут найти они покоя по сей день. И потому слышится с мёртвой равнины лязг мечей да звон тетивы.

Тарм задумчиво посмотрел вдаль:

— Интересно, а от самого Гадур-града что-то осталось?

— Не осталось, — уверенно заявил Атвир. — Боги наказали гадурцев, и целая гора сошла на город. С тех пор на его месте лишь выжженная равнина.

— Город же был высечен в горе, — с сомнением возразил кто-то.

— Ну а на него гора побольше упала, что здесь странного? — развёл руками Атвир.

— Если ничего не осталось, кроме равнины, как же тогда Инг-колдун гадурское золото откопал? — удивился один из дружинников.

— Да кто ж его знает? На то он и колдун. Заставил землю разверзнуться, забрал золото и был таков.

— И ни одна стрела его не пронзила? — поразился Тарм.

— Да он это золото ещё раньше всё собрал, потому гадурские владыки и поссорились!

— А хранит он его, видать, в горе с рыжей шапкой, — всё не унимался лучник Хьянг. — Хорошо бы отыскать её…

— Так а что ж стрелы? — вновь спросила Мирана, раскладывая кашу по тарелкам. — Настоящие они или нет?

— Говорят, что настоящие, — отозвался Атвир. — Насмерть бьют.

Карканье наконец стихло. Путники быстро умяли скудную пищу и стали седлать лошадей. Теперь ехали, не разбирая дороги: она давно заросла бурьяном. Да сбиться с пути уже было трудно: откуда ни глянь, а Дикие горы хорошо видно, ни с чем не спутаешь. Небо, тяжёлое и угрюмое, нависало над серыми хребтами — так низко, что, казалось, вот-вот раздавит их. Вскоре редкие одинокие ели отступили вовсе, и до самой гряды потянулись сплошные холмы да стена Вязкого леса, зеленеющая вдали. К обеду кони подняли седоков на крутой каменистый склон с проплешинами травы, и тогда показалась она — Гадурская равнина.

Гимри спешился:

— Здесь остановимся. Надо отдохнуть и найти обход.

Вдали чернела мёртвая земля, и все взгляды уткнулись в неё. Сколько же легенд ходило об этом страшном месте! Никогда бы не подумала Мирана, что однажды увидит равнину своими глазами.

Ещё девочкой она услышала от отца историю о великом городе Гадуре, высеченном прямо в горе. Мудрые князья уверенно правили им, и сам Инг Серебряный поддерживал их и помогал советами. Процветал Гадур-град, и всюду шла о нём слава, пока однажды не родилось у княжны два сына-близнеца и не вспыхнула между ними страшная война за власть.

Встал брат против брата, и половина города поддержала одного, а половина — другого. Смешалось всё в той битве, потому что были похожи братья, как две половинки одной луны. Люди перестали понимать, где их предводитель, а где — враг. Бой превратился в резню, стрелы летели без продыху, звенела сталь мечей, рубили топоры, брат убивал брата, и не было этому конца.

И тогда оторвалась от земли Гадур-гора и упала на залитое кровью поле боя, навеки накрыв тех, кто не мог прекратить враждовать. Не выдержала такой тяжести земля и разверзлась, поглотив и гору, и погибших людей. Осталась лишь выжженная плоская равнина. Но и по сей день души умерших не могут найти покоя, и вечная битва продолжается здесь. Говорят, сама Халльфра отреклась от них и не пустила в свои чертоги.

Коли пройдёт мимо живой человек, непременно полетит в него настоящая стрела, а за ней — ещё и ещё. Едва падёт бездыханное тело, как стрелы исчезнут из него, будто и не было их вовсе. Никогда не остановятся гадурские владыки, покуда гремят на земле войны и люди не могут поделить злато, покуда неизбывна жажда в горячих сердцах и брат убивает брата…

Не только Мирана — никто из отряда отродясь не видел Гадурскую равнину. Не стоял у её границ, с лёгкой дрожью в коленях глядя на голую землю, с которой — или это лишь казалось? — доносились голоса да звон невидимых мечей. Вороны без числа кружили над тёмным полем. Они кричали хрипло и громко, и жутко становилось от их грая и иссиня-чёрных тел, мельтешащих в небе подобно грозовой туче.

Разведчики осмотрели местность и скоро действительно отыскали тропу. Она дугой огибала страшную равнину и утыкалась в невысокую гору, крайнюю в Диком хребте. Там тропа круто поднималась вверх и узкой серой лентой вилась до большого плоского выступа, откуда открывался вид на выжженное поле.

Предводителю не нравилась эта дорога: она слишком хорошо просматривалась с Гадурской равнины. Но люди, которых он отправил на поиски иных путей, вернулись ни с чем. С юго-запада проклятое поле обнимал Вязкий лес, и даже отсюда было видно, как недобро качаются его тёмные ивы. С востока Дикая гряда уподоблялась каменной стене: если пытаться обойти её, рано или поздно уткнёшься в заснеженные земли хёггов. Говорят, великаны живут сразу за горами, и с ними Гимри встречаться точно не жаждал. Похоже, единственные ворота колдовской крепости находились здесь. Но уж больно простым казался путь: это настораживало. Хорошо бы послать кого-то на разведку прямо наверх…

Предводитель глянул в небо: солнце уже стремилось к земле. Если медлить, то можно потерять драгоценное время. Взбираться в сумерках по узкой тропе станет очень опасно, и кто-нибудь обязательно сорвётся вниз. Но ночёвка рядом с проклятой равниной может оказаться ещё опаснее. Кто знает, что творится здесь, когда тьма обнимает мир? И Гимри велел людям скакать вперёд.

Отряд на большом расстоянии обогнул Гадурскую равнину и подошёл вплотную к выдолбленной в горе тропе. Воины спешились и стали готовиться к подъёму. Сильный ветер трепал их волосы и пытался сорвать плащи с плеч, но люди были так сосредоточены, что вовсе не замечали его.

— Взбираться будем пешком, ведя лошадей за собой, — распоряжался Гимри. — Тропа узкая. Лошадь должна пройти, но если оступится, то всадник пропадёт вместе с ней.

Он внимательно оглядел притихших воинов, и взгляд его остановился на побледневшем лице Тарма.

— Все поняли? — спросил Гимри. — Щиты выставляем слева от себя. Чтобы, если полетят стрелы с равнины, вы были хоть как-то защищены. Прикрываем шею и туловище. Кольчуги наденьте, у кого есть! И шлемы! — указывал он, обходя отряд.

— Предводитель, одного щита не хватает. Наверное, в Вязком лесу выпал…

— Тогда я поеду без щита, — решил Гимри, отдавая свой дружиннику.

— Вот ещё! — возмутился Хугар. — Ты поедешь с щитом: ведь ты голова отряда. А я могу и без него. Подстрелят меня и подстрелят… Меньше мешаться буду.

— Хугар, я не возьму…

— Возьмёшь, — отрезал воевода, втолкнув щит в руки Гимри. — А у меня хоть от чего-то кровь побурлит. А то больно холодно нынче в моих жилах.

— Ладно, будь по-твоему, — предводитель не стал спорить и вновь повернулся к отряду: — Все сохраняйте спокойствие. Чем выше будем подниматься, тем опаснее падать. Я хочу, чтобы каждый из вас взобрался наверх живой и невредимый. Всё ясно?

Как не желал Гимри ступать на эту тропу! Как беспокоила она его сердце… Но разве не всё уже подготовлено? Да и можно ли продумать каждую мелочь? Непременно что-то пойдёт не так, и придётся быстро решать, что делать. Гимри нахлобучил на голову шлем. Проследил, что все, кроме Хугара, выставили слева от себя расписные деревянные щиты с лисицами. Поглядел на Тарма, который казался теперь ещё бледнее и, не отрываясь, таращился на выжженную равнину.

— Да поможет нам Дияр! — сдавленно взмолилась Ллара, и Атвир поправил её:

— Да Дьяр же он!

— Какая разница: Дьяр, Дияр… Лишь бы помог, — пробормотал кто-то.

И Гимри сделал первый шаг на каменную тропу.

Они двигались, прижимаясь к горе, и шуршали под их ногами мелкие камни. Лошади, ведомые под уздцы, беспокойно мотали хвостами, но покорно следовали за хозяевами. Ветер порой стихал, и тогда карканье с равнины становилось громче. Вороны сновали над ней чёрными тучами, изредка опускаясь вниз и исчезая, будто земля поглощала их. Люди шли мелкими неспешными шагами, один за другим, и ветер то и дело бил по выставленным щитам, лохматил гривы коней и торчащие из-под шлемов волосы. Мирана, не привыкшая держать щит, устала и всё думала, не размять ли осторожно руку, не опустить ли её ненадолго… Но не решалась. Ллара тоже утомилась и для верности ухватилась за щит обеими руками, надев поводья на плечо. Мужчины же шагали как ни в чём не бывало: что им эта деревяшка?

Тропа потихоньку поднималась. Камешки, выскакивавшие из-под лошадиных копыт, летели теперь далеко вниз, и всё страшнее становилось оступиться да тоже туда полететь.

— Говорят, это души погибших, — промолвил Атвир. Он не мог отвести взгляда от чёрных птиц, парящих в небе. — Никак не найдут они покоя. И всё кружат и кружат там, где земля поглотила их прежние тела…

— Интересно, а Ринук здесь заходил, когда пришёл со своей дружиной к Диким горам? — спросили позади.

— Нет, он шёл по большаку, который теперь завален камнями.

— Это где Живолесье? — уточнил Хьянг.

— Оно самое.

— А я слышал, что князь заблудился в Живолесье и там и помер, — вставил кто-то.

— Ничего он не помер! — возразил Атвир. — Он замурован в горе с сокровищами и ждёт своего часа!

— Может, это какой-то другой Ринук в горе ждёт?

— Какой ещё другой Ринук? Скажешь тоже!..

С равнины задул ветер, окутывая путников гиблым сухим воздухом. Чудился в нём и запах костров, и пота, и крови, и ещё будто множества непогребённых тел, и оттого тяжело становилось дышать. Солнце раздвинуло наконец облака и брызнуло на горы косыми рыжими лучами: день всё больше клонился к закату.

Мало-помалу напряжение спадало: ни одна стрела не прилетела с Гадурской равнины и, наверное, уже не прилетит — слишком высоко поднялся отряд. Дорога утонула в тени: солнце ухнуло за соседний склон и освещало теперь только равнину. Но Гимри уже видел впереди поворот, и надежды его оправдались: тропа наконец вывела на просторную каменную площадку. Горы здесь будто раздвинулись, и скрывшееся солнце выскочило вновь, ярко сияя прямо в уставшие лица. Дальше виднелся спуск, убегавший в долину, и среди скудной растительности блестела полоска реки, будто наполненной золотом, — так красил её закатный свет.

Гимри с облегчением выдохнул: по крайней мере, вода здесь есть! В долине можно и на ночлег остановиться. Предводитель обернулся, чтобы посмотреть, все ли добрались до поворота, не замешкался ли кто из людей. И увидел Тарма. Он застыл в широком проходе, образованном горами повыше и открывавшем вид на выжженное поле. Дружинник улыбался, не веря, что страшная равнина осталась позади и беда миновала. Всё его тело было залито мёдом, и лицо сияло как никогда. Тарм отпустил поводья коня и одним движением стащил шлем, радостно махнув предводителю.

— Ерунда — все эти кошмары! — прокатился над горами смеющийся голос.

Золотистые кудри, подхваченные ветром, весело взметнулись и засверкали на солнце. И в тот же миг невесть откуда прилетевшая стрела насквозь пронзила шею Тарма. Конь в испуге отпрянул. Гимри бросился было к другу, но Хугар удержал за плечо:

— Стой! — прошипел воевода. — Ему ты уже не поможешь. О себе подумай!

Новая стрела рассекла воздух, и предводитель заслонился щитом. Тарм всё ещё стоял. Казалось, минула вечность… Но вот он упал на колени. Во взгляде застыло изумление, а с лица так и не сошла радостная улыбка, будто Тарму казалось, что это всего лишь шутка. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, рухнул вперёд и стих.

Гимри сжал зубы и отвернулся. Надо как можно скорее увести людей подальше, чтобы не прилетали с Гадурской равнины ни стрелы, ни даже ветер! И предводитель закричал:

— Стрелы с равнины! Не снимайте шлемы! Не опускайте щиты! — он собирался отдать новый приказ, собирался сам вскочить в седло и поскакать скорее прочь, но даль будто сковала его…

Мирана с тревогой обернулась и увидела лежащего Тарма. Вокруг золотых кудрей расплывалась багряная лужа, блестевшая в закатном свете. А из шеи торчало длинное древко стрелы с чёрным оперением на конце. Мирана ахнула и прижала к себе дочь, точно испугавшись, что следующая стрела прилетит в неё.

— Мама, — вдруг позвала Инара.

Она распахнула глаза — такие огромные на исхудавшем, осунувшемся лице! — и глаза эти казались уже подёрнутыми белой поволокой смерти.

— Мама, — повторила девочка, дрожа. — Летят. Летят!

Мирана подняла голову, напряжённо вглядываясь ввысь: что летит? Новые стрелы? Небо казалось девственно-чистым: ни единого облачка не стелилось по нему, лишь заострённые вершины частоколом окружали каменную площадку. Не стояли лучники на гребнях гор, не спускали свои стрелы в маленький отряд. Что же тогда летит? Что?

И Мирана вновь повернулась к упавшему замертво Тарму да к застывшему Гимри. За ними, сквозь высокие каменные врата, образованные двумя скалами, виднелась Гадурская равнина. Косые лучи уже сползли с неё, поднявшись выше, и иссиня-чёрная мгла накрыла мёртвое поле. Ветер дул непримиримо и зло: он хлестал по людям, по встревоженным лошадям, пытался сорвать плащи с озябших плеч и выхватить из рук щиты.

Гимри не шевелился, а Хугар потянулся к мечу, раздумывая, обнажать его или нет. Мужчины явно видели что-то, чего ещё не видела Мирана. И тут холод прошёл по её спине, потому что открылось и ей: мгла над Гадурской равниной не стояла на месте. Она стремительно надвигалась прямо на них и была необъятным роем чёрных птиц.

— Вороны! — закричал Гимри, обернувшись, и голос его будто расколол мир надвое. — Вороны летят сюда!

И в то же мгновение все лошади встали на дыбы и, вырвав поводья из рук оторопевших людей, помчались кто куда. Несколько животных бросилось в долину, другие — забегали из стороны в сторону, грозя забить копытом каждого, кто пытался остановить их. Конь погибшего Тарма вдруг скинулся прямо с обрыва. Служанке Лларе удалось ухватить свою кобылу за поводья, но та не слушалась и испуганно ржала. Остальные же воины, устав носиться по кругу, угрюмо глядели на убегавших прочь лошадей: еда, вода, запасное оружие и богатства госпожи Мираны — всё осталось на их спинах.

Хугар сплюнул в остервенении и обвёл косым глазом плоскогорье:

— Гляди-ка, предводитель, — воевода указал на торчавшие в долине каменные сооружения. — Это же остатки жилищ.

Гимри присмотрелся и с изумлением понял, что Хугар прав: то, что сперва показалось грудами камней, в самом деле было развалинами домов.

— Не падала никуда Гадур-гора с высеченным в ней городом, — усмехнулся воевода и провозгласил торжественно: — Вот он — проклятый Гадур-град! Прямо у наших ног! И летят сюда вороны — защищать свой древний город. Влипли мы, предводитель! — воскликнул он одновременно и с отчаянием, и с радостью, поднимая оброненный Тармом щит. — Даже сам Гумгвар не поможет нам теперь.

Гимри оглядел пустынную площадку, решая, что делать. Укрытий не было, не считая пары каменных нагромождений, куда и целиком-то не втиснуться. До развалин отсюда неблизко, да и там негде прятаться — стены стоят без крыш. Что ж…

— Парни, прижмитесь спиной к горе! — велел Гимри. — Без лошадей мы не уйдём от птиц. Остаётся лишь биться!

Хьянг прищурился и вынул из-за спины лук и стрелу. Он слыл метким лучником ещё на службе у князя и теперь пристально следил за надвигавшимся тёмным облаком, готовясь натянуть тетиву. Тангур обнажил меч, и солнце, светившее ему в спину, остро отразилось в стальном лезвии. Атвир достал боевой топор. Но кое-кто из людей воеводы побежал прятаться в нагромождениях камней. За одно укрытие даже завязалась драка.

— Трусы! — бросил им Тангур. — Для чего вы отправились в Дикие горы — в прятки играть?

Воин, которому не хватило места, распрямился и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Он сжал свой топор и повернулся лицом к надвигавшейся туче птиц.

— Вы — тоже, — велел Тангур схоронившимся дружинникам.

— Оставь их, Тангур, — оскалился Хугар. — Эти бабоньки просто не получат свою долю.

— Как это — не получат?! — завопил один из воинов.

Он вылез наружу и поднял брошенный щит. Его примеру последовал и второй.

— Так-то, — кивнул Хугар. — Лучше помогите этой… как её? Ллуре… Ллоре… Тьфу.

Ллара всё ещё хваталась за свою кобылу и пыталась взобраться в седло, но нога никак не попадала в стремя. Лошадь не желала оставаться на плоскогорье, и в конце концов вырвала поводья и понеслась прочь. Служанка упала, и её обожжённое лицо исказилось от боли и отчаяния. Молодой дружинник помог ей подняться и протянул щит, который она уронила:

— Это пригодится, — серьёзно сказал он, но голос у него дрогнул.

Страх — животный, неодолимый — навалился на воинов, и если б могли они, то ринулись бы вслед за своими конями, которые в ужасе мчались через горную долину. Даже Ерка, верная лошадь, — и та кинула свою хозяйку. Уже слышно было яростное карканье: оно становилось всё громче и громче. Миране казалось, что ей вот-вот разорвёт голову. Она заткнула уши руками и крепко зажмурилась, не в силах сдвинуться с места, но вдруг ощутила, как кто-то тащит её прочь.

— Мирана! — кричал Гимри ей в самое ухо. — Сядь спиной к горе и держи щит над собой!

Он усадил её, накрыв щитом, и с тревогой огляделся. Ему было неясно, как встретить птиц. Накинутся ли вороны сразу? Желают ли они просто испугать или будут заживо разрывать людей на куски и выклёвывать глаза? «Просчитался я! Как же я просчитался!» — корил себя Гимри. Надо же было так обмануться: решить, что самое страшное осталось в выжженной равнине внизу! Этот выдолбленный прямо в горе выступ оказался дорогой в древний Гадур-град, сгинувший из-за распрей князей. Гиблое, пропащее место! И Гимри стиснул зубы и вынул из ножен меч.

Что-то жуткое было в том, как надвигались вороны: будто не птицы, а многорукое и многоногое облако летело к отряду. Тут и там уже отчётливо различались огромные крылья, без устали рассекающие воздух, острые клювы, то и дело раскрывающиеся в крике. Этот крик проникал в самое сердце, заставляя его дрожать и биться быстрее обычного. Никогда ещё Гимри не испытывал такого страха. Он понимал: это не просто птицы.

— Берегите глаза! — в последний раз взревел предводитель, но его слова потонули в оглушительном грае.

Чёрное облако накрыло плоскогорье. Вороны налетели всей стаей. Они остро вонзились в воинов, вцепились когтями в кольчуги и одежду, принялись рвать косы, торчавшие из-под шлемов. Клювы быстро и сильно тыкались всюду, куда доставали, щёлкали прямо над ухом и тут же клевали оголённые пальцы, сжимавшие оружие. Гимри ни на мгновение не опускал меч и помогал себе левой рукой, отбрасывая птиц щитом. Он видел, что разрубил уже десяток воронов, последнему даже отсёк голову, нескольким отрезал крылья, но птицы клевали и клевали его. Боль — такая же оглушительная и невыносимая, как их карканье, — пронзила предводителя, и он отступил к горе, стараясь не упасть на Мирану. Посмотреть, как она, Гимри даже не мог. Казалось, обернись он, хоть на мгновение перестань отсекать лезущих к горлу птиц, и они повалят его и заклюют.

Хлопали чёрные крылья, закрывая и небо, и уходящее солнце. Но сквозь их непроницаемую стену Гимри всё же увидел, как рядом упал на землю Хьянг, прижав руки к лицу, и рассыпались его стрелы. Хьянгу удалось подбить из лука несколько воронов, едва они только подлетели. Затем он орудовал клинком, но короткое лезвие не позволило успешно отбиваться: птицы вцепились в лицо. И теперь, когда Хьянг упал, они клевали его спину, протыкая плотную стёганку, и всё пытались добраться до шеи. Подбежал Тангур и принялся мечом разбрасывать воронов во все стороны, но их будто не становилось меньше.

Гимри даже не мог понять, где те птицы, которых он сам разрубил всего мгновение назад? Почему они не валяются у его ног? Атвир сосредоточенно работал топором, раскручиваясь с ним то в одну сторону, то в другую. Он бил птиц и лезвием, и обухом, и, как и Гимри, недоумевал, почему воронов не становится меньше.

Один только Хугар знал, почему, но не мог этому поверить. Ошалело смотрел княжеский воевода на плоскогорье: правым, здоровым глазом он видел чёрных птиц, накинувшихся на отряд, но левый — косой — глаз подсказывал совсем иное. Этим глазом Хугар видел вооружённых воинов, давным-давно истлевших и позабытых. Призрачные лица искажала ненависть и желание истреблять каждого, кто пришёл с оружием на их древнюю землю. Клювы их в обличье воронов клевали и воеводу, но он почти не замечал этого, лишь чувствовал, как раскалывается голова от двух разных картинок перед глазами. Превозмогая головную боль, Хугар завопил во весь голос:

— Уберите оружие! — но было уже слишком поздно.

Призрачные воины, видимые лишь его левым глазом, обнажили свои мечи — отнюдь не призрачные — и принялись кромсать отряд. Люди падали словно подкошенные, не понимая, откуда наносятся удары и кем. Прямо под ноги Хугару прилетела отрубленная голова его дружинника, а железный шлем со звоном покатился дальше. Тело воина рухнуло перед Лларой, и служанка трясущейся рукой потянулась к его мечу, желая защитить себя от страшных птиц.

— Дура! — заорал Хугар, пробивая путь сквозь крылатый рой. — Не трогай! Не тро-о-огай!

Но Ллара не слышала. Едва она подняла меч, как вороны, до того почти не замечавшие её, с ожесточением накинулись на служанку, и она сгинула под их чёрными тенями. «Проклятье! — подумал Хугар. — Надо найти эту рыжую бабу и сказать, чтоб хоть она не брала в руки оружие».

Хугар знал, что Мирану защищает Гимри, вот только воевода с трудом различал что-то дальше своего меча. Вдобавок двоившаяся картинка перед глазами заставляла голову раскалываться всё сильнее. Хугару уже казалось, что он не выдержит этой боли и погибнет именно от неё, а не оттого, что кто-то из древних воинов сразит его в неравной битве.

— Гимри! — позвал воевода. — Гимри! Где ты?

— Здесь! — откликнулся голос рядом, и Хугар пошёл к нему, рубя и рубя перед собой бесконечных воронов, которые просто не могли умереть: ведь они давно умерли.

Он уже видел впереди предводителя, но тут из птичьего облака выскочил Атвир. Он был сильно ранен: рубаха на руках пропиталась кровью, стёганка на груди разрезана, а на щеках и на лбу — глубокие следы от вороньих клювов. Кровь застилала дружиннику глаза, но он упрямо размахивал топором и щитом. Казалось, Атвира окружило несметное полчище птиц, но левым глазом Хугар видел вместо них призрачного воина, который отвёл руку с мечом — как отводят, чтобы снести голову с плеч. Воевода навалился на воина, желая отбросить подальше. Но тот успел опустить руку — только меч его съехал, распоров Атвиру бок вместо шеи.

Атвир качнулся. Он с недоумением поглядел на окровавленное остриё, застрявшее под рёбрами. Тронул пальцами, будто не понимая, что это такое, но лезвие тотчас растаяло.

— Атвир! — крикнул Гимри, кидаясь к нему.

— Предводитель, — удивлённо отозвался тот, оседая вниз. — Кто-то всё-таки добрался… до меня…

Он попытался обернуться, чтобы выяснить — кто, но упал. Гимри переводил ошалелый взгляд с Атвира на стоявшего прямо за ним Хугара и обратно.

— Проклятье, Гимри, это не то, что ты думаешь! — закричал воевода.

Но у Гимри точно заложило уши. Все звуки вдруг исчезли из мира: ни карканья, ни хлопанья крыльев, ни криков людей — ничего больше не было. Только его друг, его самый близкий друг, лежит перед ним, и кровью заливает ему бок и бедро.

— Предводитель… — Атвир протянул руку и сжал исклёванные пальцы Гимри. — Это ничего, ничего… — он будто пытался подбодрить Гимри: мол, ну, ерунда какая, подумаешь, живот пропороли, стоит ли волноваться… — Ничего, — уверенно заявил Атвир. Он улыбнулся — как умел улыбаться лишь он: широко, тепло, весело. И умер.

Гимри смотрел в его остановившиеся глаза и не мог поверить. Самый страшный из ночных кошмаров стал былью! Вдруг на него обрушилась мощная ладонь Хугара:

— Да услышь ты меня наконец! — воевода тряс Гимри за плечи, а тот никак не мог взять в толк, куда делся Атвир — ведь он только что лежал тут. Почему теперь вместо него косоглазое лицо Хугара?

Предводитель заморгал, пытаясь прийти в себя.

— Ты что творишь?! — накинулся он, и воевода издал болезненный вопль:

— Да чтоб тебя, тупица! Ты не слышишь?! Я тебе говорю: эти вороны — в самом деле души умерших воинов Гадур-града. Я вижу их своим косым глазом! А-а-а, проклятье, пошла прочь, курица!.. — и Хугар врезал кулаком ворону, воткнувшему когти ему промеж бровей.

Кровь потекла по расцарапанной переносице, но воевода лишь раздражённо размазал её рукой.

— Где эта рыжая баба? — вновь принялся он допрашивать Гимри. — Они не трогают, пока не обнажишь оружие! Скажи ей! Скажи ей это! Пусть не берёт в ру… — Хугар смолк на полуслове.

Он вдруг скривился и прикусил губу: в бедро ему угодила стрела. Она воткнулась очень глубоко, и воевода опёрся на выставленный вперёд меч, чтобы не упасть. Предводитель поддержал его, и Хугар усмехнулся невесело:

— Мы с тобой помрём здесь, Гимри, — он закашлялся и сплюнул кровь себе под ноги. — Я не убивал Атвира, ты понял меня?

Гимри отрывисто кивнул. Он не был уверен, что понимает всё, но что-то начинало до него доходить.

— Я помочь хотел, — продолжал Хугар, насилу отрывая меч от земли и вновь принимаясь размахивать им, — потому что вижу этих… — взмах, — всех… — ещё взмах. — Голова только раскалывается от них. Мельтешат и мельтешат… Без числа.

Призрачных воинов и в самом деле становилось всё больше. Хугар догадывался почему. Рядом ещё сражался Тангур, но остальные… Остальных, похоже, уже не было в живых, и птицы оставили их.

— Да чтоб те… — воевода резко осел: ещё одна стрела угодила в ту же ногу. На сей раз почти в коленный сгиб, и острая боль пронзила всё тело.

Хугар оглянулся, пытаясь определить, откуда стреляют. Он быстро нашёл его: лучник стоял подле убитого Тарма и скалился полусгнившим ртом. Он как раз натягивал тетиву, и новая стрела полетела воеводе в грудь, но лишь мазнула по кольчуге.

— Ах ты, падаль, — прорычал Хугар и, хромая, двинулся к нему. — Сейчас ты у меня получишь…

Лучник принялся посылать в него стрелу за стрелой, но воевода, разозлившись, успевал уклоняться, а две стрелы даже разрубил в полёте мечом, как воронов, которые всё ещё кидались на него сверху. Чёрная птица приземлилась прямо на голову и принялась клевать макушку.

— Да как же вы бесите… — воевода ухватил ворона за крыло и зашвырнул подальше. До лучника оставалось всего ничего — каких-то несколько шагов. — Погоди у меня, — приговаривал Хугар, сильно припадая на раненую ногу.

Ещё одна стрела вонзилась ему в левое плечо, но остановить уже не могла. Даже голова у воеводы почти перестала раскалываться. Вот он, враг, вот он: почти попался… Хугар рубанул мечом, но ударил лишь воздух. Лучник птицей переметнулся к Тангуру и принялся обстреливать его сзади, без труда пробивая кольчугу. Спина Тангура мигом покрылась стрелами, напоминая спину ежа. Воин обернулся и в бессильной злобе замахал мечом перед собой, не понимая, кто его атакует. Птицы вдруг разлетелись в стороны, освобождая путь, и призрачный лучник послал стрелу Тангуру прямо в глаз.

— Сволочь! — завопил воевода. — Сволочь!..

Он не мог назвать Тангура другом: Хугар вообще никого не называл другом. Но отчего-то к Тангуру он особенно прикипел — сколько они бились с ним бок о бок, сколько бесчинств вместе творили! И неожиданно сильная боль пронзила теперь сердце воеводы. Пал Тангур. Как и Хьянг, и все остальные… Да кто вообще остался? Гимри? Да, Гимри ещё сражается из последних сил… И баба эта рыжая дрожит под щитом.

Мирана действительно дрожала. Она знала, что дорога до Диких гор — не из лёгких и может привести вовсе не к колдуну, а в чертоги Халльфры, из которых нет возврата в мир живых. Но отчего-то ей казалось, что уж она-то сможет, она-то — дочь Винлинга! — одолеет этот путь. Должна одолеть ради победы над Белой смертью! Тем более, с ней храбрый Гимри и его дружинники.

Но путь оказался сильнее них. Никто ещё не возвращался отсюда. Никто! И Мирана с ужасом смотрела из-под щита, как бьются люди, которых она привела на смерть. Воины скрывались под роем чёрных воронов, и птицы оставляли их, лишь когда те падали без дыхания. Даже Ллару — и ту заклевали! И Мирана до боли кусала кулак, чтобы не заорать от охватившего её отчаяния.

Сама она имела лишь нож и всё подумывала, не дотянуться ли до чьего-нибудь оружия. Уж лучше с ним, чем без него, когда птицы бросятся и на неё тоже. Неподалёку как раз валялся топор, который выронил Атвир. Мирана хотела осторожно передвинуться в ту сторону, но тут услышала, как Хугар велел ничего не трогать. А затем сказал Гимри, что они здесь помрут. Помрут… Женщину обдало холодом. С необычайной ясностью осознала она, что воевода прав. Даже если Мирану не тронут, потому что она не поднимала меча на призрачное войско, то с ней никого не останется. Совсем! «Гимри!» — безумно хотелось закричать ей, но Мирана боялась, что отвлечёт его, и он пропустит смертельный удар. «Живи! Пожалуйста! Молю: живи!» — взывала она, глядя, как вороны смыкают вокруг Гимри чёрное кольцо.

Хугара тоже окружили. Он с удивлением понял: птицы толкают его к обрыву, а там — лететь и лететь до Гадурской равнины. Живым уж точно не приземлиться. И воевода принялся размахивать изо всех сил мечом, чтобы воспрепятствовать этому.

— Хрен вы меня столкнёте! Я ещё пообломаю вам крылья! — распалялся он, но птицам не было конца.

Они наседали на него, и Хугар против воли делал шаг, ещё шаг, ещё… Он отступал, спиной приближаясь к мёртвому полю, раскинувшемуся далеко внизу. Как вдруг заметил, что оглушительное карканье смолкло — оно всё превратилось в голоса. Злые, вкрадчивые голоса, которые со всех сторон шептали ему:

— Ты нам подходишь…

— Ты нам подходишь…

— Подходишь!

— Ты такой же, как мы!

— Ты пойдёшь с нами!

— С нами!

Вороны вились вокруг него, будто пчелиный рой:

— Ты пойдёшь с нами! С нами!

— Ты будешь летать!

Хугар расхохотался. Рука его разжалась, и меч выпал из неё, со звоном ударившись о камень. Острые клювы больше не клевали воеводу, цепкие лапы не пытались вырвать волосы, мощные крылья не хлопали по лицу. Его даже теперь не толкали. Его просто вели.

— Пойдёшь с нами!

— Пойдёшь с нами!

— Будешь летать!

Хугар стоял уже на самом краю. Он всё ещё смеялся и никак не мог перестать: это ж надо… В жизни не подумал бы, что всё так кончится: не от вражеского меча в живот, не от снесённой с плеч головы и даже не от Белой смерти — нет! «Пойдёшь с нами», — шепчут ему со всех сторон налетевшие птицы. И Хугар хохочет во всё горло, и хохот этот всё сильнее походит на вороний грай, и руки, выронившие верный меч, покрываются иссиня-чёрным оперением. «Ты такой же, как мы», — слышит воевода прямо у себя в голове и знает наверняка: да, такой же. Такой же злой, непримиримый, склочный, вечно наживающий себе врагов…

Говорят, души умерших на Гадурской равнине не могут обрести покой и оттого всё кружат над ней, будто ищут свои прежние тела, которые поглотила земля. Но воевода теперь всем своим естеством ощущал, что это не так. Эти души по собственной воле не желают покоя. Они сами отвергли чертоги Халльфры! Им не нужен покой. Как не нужен и ему.

Хугар бросил прощальный взгляд туда, где сражался предводитель. Гимри уже с трудом поднимал меч. Щит его был пробит в нескольких местах. Три стрелы торчали из деревянного полотна, и ещё две — из плеча. Сложно биться с невидимым противником, но предводителю удалось устоять дольше других, и никто из воронов-воинов не заставил его пасть.

Гадурский лучник перестал посылать в Гимри свои стрелы, и птицы вдруг все разлетелись, уступая дорогу владыке Гадура, одному из братьев-близнецов. Половина короны украшала его череп: другая половина, верно, осталась у брата. Владыка шёл, и меч из воронёной стали блестел в полуистлевшей, но могучей руке.

— Гимри! Сзади! — заорал Хугар, и предводитель обернулся, тяжело дыша.

Кровь вперемешку с потом стекала по его лбу и щеке. Но он не видел, не мог видеть того, что открывалось левому глазу Хугара. Поднял свой меч гадурский владыка и в упор вонзил в последнего из лисьепадских воинов, и лишь тогда смутная тень мелькнула перед глазами Гимри. Глубоко вошёл меч под рёбра, прорвав кольчугу. Насмерть поразил он предводителя маленького отряда, отправившегося в Дикие горы в поисках колдуна, — Гимри, сына Фарина.

Хугар хотел по привычке сплюнуть — от досады, да плевать уже оказалось нечем: вороний клюв вырос у него вместо рта. Осталась только Мирана. Лишь одна эта рыжая баба выжила и всё ещё сидела, прижавшись к горе и вцепившись в щит, как в последнюю свою надежду, потому что слышала она: нельзя брать в руки оружие. И воевода повелительно каркнул птицам:

— За мной! — и, сделав шаг с обрыва, расправил чёрные, как непроглядная ночь, крылья. И ветер подхватил его. — За мной! — повторил Хугар, уводя прочь войско воронов. — За мной!

И птицы беспрекословно последовали за своим новым — вороньим — воеводой. Даже владыка с половиной короны на голове кивнул ему и оставил врага недобитым: всё равно тот сейчас умрёт. Можно не дожидаться. Череп князя, ещё хранивший остатки кожи и волос, стал вытягиваться: всё меньше было в нём человечьего, всё больше — птичьего. И вот владыка Гадура взмахнул крыльями и помчался вслед за своей проклятой бессмертной стаей.

Тьма покидала плоскогорье, и солнце вновь озарило мир прощальным сиянием разлитого по склонам золота. Свет потихоньку поднимался всё выше, едва освещая лежащих тут и там воинов. Тишина накрывала Дикую гряду: даже карканье теперь казалось таким далёким и нездешним, словно и не было только что здесь несметного птичьего полчища, не заклевали чёрные вороны насмерть целый отряд.

Ч2. Глава 7. Обещание Гимри

Гимри, сын Фарина. Иллюстрация от автора (часть рисунка из главы «Дочь Винлинга»).

Мирана отбросила больше не нужный щит и, не вставая, на четвереньках подползла к Гимри. Он ещё дышал, и тень улыбки тронула его губы, когда нависла над ним рыжая голова Мираны — вся в медовом свете заката.

— Неравный вышел бой, — проговорил предводитель, изо всех сил прижимая руку к животу — куда нанесли ему тяжёлую рану. — Не думаю… что встану.

Мирана ничего не отвечала. Она лишь смотрела, как солнце сползает с лица Гимри и жизнь вместе с этим светом покидает его, отдавая во власть вечным сумеркам. Слёзы сплошными потоками заструились из серых глаз. Женщина прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания, но не смогла. Гимри поднял руку, коснувшись её щеки, и исклёванные пальцы тут же защипало.

— Надо же… — выдохнул предводитель.

Ему так много ещё хотелось сказать Миране: что он никогда не видел её слёз, никогда не думал, что она будет плакать по нему. Хотелось поведать, какая она прекрасная, даже когда плачет, какая сильная, как он ею восхищается: рискуя собой, отправиться в столь опасный поход! Хотелось заверить, что он ни за что её не оставит… Но это уже было не в его власти.

Слёзы, катившиеся по щекам Мираны, блестели ослепительно ярко, и сама она стала сплошным сиянием, таким вечным, таким согревающим. Гимри только и успел подумать: тепло-то как на сердце, как удивительно… И тьма ласково коснулась его, набросив непроглядный саван на плечи.

Жизнь ушла из ясных глаз Гимри, и Мирана, уронив голову ему на грудь, заплакала громче прежнего. Тело её сотрясалось так, что даже Инара с недоумением распахнула глаза и вяло заёрзала в перевязи. Однако Мирана не заметила этого.

Потеря Гимри стала ударом, которого она не ждала. Отчего-то казалось: кто угодно может умереть, но он… Он непременно выживет, справится с любыми трудностями и вернётся домой, оставив позади нелёгкий поход и скорбя по соратникам. Пройдёт время, и затянутся раны — на теле и сердце, отступит зима под натиском весны, и треснет лёд на реках и озёрах. Полетит по Ощрице тёплый ветер, заворачивая на каждую улицу да в каждый дом, понесёт свежесть оживающих лесов и сладкие запахи с цветущих полей, и потянутся к солнцу новые листья. Сойдёт с земли тяжесть снега, и полегчает на душе у Мираны, точно и она все эти дни беспробудно спала под сугробами. И, быть может, захочется ей снова замуж… Уж если за кого и выходить, так только за Гимри, сына Фарина.

Но не поднимется больше бесстрашный предводитель, не придёт — весь нарядный, желая просить её руки. Мирана ведь всё поняла ещё тогда… Да явился Гимри в ненастный день: нависла в то утро над Инарой Белая смерть, и дочь не пожелала просыпаться. Никто не ждал такого на исходе зимы — ведь к лету болезнь обычно спадала, и многие даже поправлялись сами собой. Да, верно, не хотела зима покидать Лисью Падь с пустыми руками. Зашла напоследок и к Миране в дом: мало ей Дарангара было…

Слёзы всё текли и текли, и Мирана никак не могла с ними справиться. Она — лисьепадская госпожа, дочь самого Винлинга, которому даже князь не перечил! Женщина, стойко перенёсшая и смерть отца, и бесчинства мужа, и тяжёлую болезнь единственного ребёнка. «Блаженная» — как порой называли Мирану за глаза. Одни души в ней не чаяли, другие — посмеивались и качали головой. Мирана желала стать великой и сделать что-нибудь для людей, да не смогла: оказалась обыкновенной женщиной. И теперь даже слёз своих унять не в силах.

Вдруг кто-то тронул её за плечо, и Мирана резко обернулась. Верная серая лошадь стояла возле хозяйки и тёплым носом поддевала под руку, зовя подняться. Ерка единственная вернулась обратно на плоскогорье: остальные кони скрылись, и след их простыл совсем. Женщина прерывисто выдохнула и, помедлив мгновение, закрыла Гимри глаза. А затем поднялась. Но ноги подкашивались, и она ухватилась за лошадиную шею, боясь упасть.

К седлу Ерки оказались привязаны меха с водой. В сумках лежали личные вещи и несколько драгоценных камней в красивой шкатулке. Мирана горько усмехнулась: хороши же подарки колдуну! Одна-единственная шкатулка… Камушки, конечно, не простые: есть даже семанский янтарь — прозрачно-медовые капельки с вкраплениями красного и жёлтого. Любоваться можно бесконечно, но посмотрит ли колдун на них или сразу откажет? Женщина поискала ещё, да остальные подарки, видно, висели на других конях. Еды — и той не нашлось. Что же теперь делать?

Мирана обвела взглядом каменную площадку. Золотистый свет утекал прочь: скоро он доползёт до острых высоких гребней и сгинет за ними. Мёртвая тьма накрывала Дикую гряду, и женщина в изнеможении опёрлась о спину Ерки и закрыла лицо руками. Никогда ещё одиночество не казалось таким огромным, таким нескончаемым и страшным — как теперь, посреди пустынного плоскогорья, залитого кровью и светом уходящего солнца. Слёзы вновь покатились по щекам, но Мирана раздражённо размазала их: не до того! День вот-вот подойдёт к концу, и надо подумать о собственной жизни: найти укрытие, поспать…

Мирана не знала, что ей делать с убитыми. Воины лежали тут и там, и всё, что она могла, — это закрыть глаза им всем. Даже если бы ей оказалось по силам оттащить их куда-то, смысла в этом всё равно не было. Ни среди развалин, ни в долине не виднелось таких мест, которые защитили бы тела от падальщиков. А сложить погребальный костёр для двух десятков человек у Мираны уж точно не получится. И женщина пошла по рядам убитых, бережно переворачивая их на спину. Она прикрывала им глаза и прижимала к груди топоры и мечи: ведь воинов принято хоронить с оружием. Подумала: не взять ли чей-нибудь меч с собой? Мало ли какие опасности таятся дальше за горами? Но испугалась: вдруг вернутся вороны и заклюют насмерть и её тоже.

Воины выглядели ужасно: обезображенные, залитые кровью. Смотреть на них было невыносимо, но Мирана заставляла себя смотреть: они погибли по её вине, по её… Да, она желала помочь стольким людям в княжестве! Но скольких потеряла ради этой цели… Переворачивая убитых, она едва не споткнулась об отрубленную голову, принадлежавшую дружиннику Хугара, одному из тех, кто пытался спрятаться вначале. Мирана наклонилась к голове и бережно подняла её. Огляделась: вон и тело. Шаг, шаг. Шаг, шаг. В глазах зарябило, и Мирана пошатнулась. Она с трудом приладила голову к плечам, а затем спешно отошла подальше, и её вырвало. «На что я вообще гожусь?» — со злостью подумала она, вытирая рот.

Ветер с равнины сдувал прочь сильный запах крови, трепал за волосы, за перевязь, в которой сопела Инара. Мирана с трудом распрямилась, предчувствуя новые спазмы в животе. Она поглядела в небо: бескрайняя синева, залитая тёмным мёдом. Как тих этот мир! Не звучит в нём погребального пения, не оплакивают погибших тяжёлые дождевые облака… Как странно, что всё идёт своим чередом, когда столько людей убито! И Мирана, глотая слёзы, перевела взгляд на плоскогорье.

Остался Тарм, единственный, кого почти не клевали. И ещё Хугар, но его нигде не было: верно, оступился княжеский воевода да полетел вниз с обрыва. Мирана подошла к Тарму и осторожно перевернула его. Золотистые кудри больше не блестели: теперь они были измазаны в потемневшей крови, и вечно юное лицо удивлённо обратилось к безоблачному небу. Призрачная стрела исчезла из проткнутой насквозь шеи, и на её месте зияла рваная рана. Мирана закрыла Тарму глаза и скорей отвернулась. Она уложила уже всех воинов, оправила истрёпанное платье Ллары и прикрыла платком обезображенное лицо служанки. Нужно спешить.

— Я буду молиться, чтобы никто из вас не заблудился и нашёл путь в чертоги Халльфры, — громко пообещала Мирана, и горы эхом подхватили её голос:

— Путь в чертоги Халльфры, путь в чертоги Халльфры… чертоги Халльфры… Халльфры… фры, фры…

Кругом стремительно темнело. Мирана подошла к лошади, всё ещё ожидавшей рядом с предводителем, и в последний раз скользнула взглядом по лицу Гимри. Всегда такой серьёзный — каким безмятежным казался он теперь! Будто обрёл то, к чему так стремился. Эх, Гимри! И Мирана опустилась рядом с ним на колени и погладила по израненной щеке, уже такой холодной…

— Прощай! — промолвила она и, взобравшись в седло, направила Ерку в долину.

Мирана понятия не имела, куда ехать, но надо было двигаться хоть куда-то и поискать укрытия до наступления ночи.

— Скорее, милая, скорее! — подгоняла она лошадь.

И та несла её прочь по упругим холмам, выросшим за долиной, вдоль устьев шумных рек и больших валунов, покрытых зелёным мхом. Летели мимо леса, подёрнутые красно-рыжим огнём осени, и чернели средь яркой листвы угрюмые ели, потрясая мохнатыми ветвями. Вспархивали над кронами птицы и с недовольными криками устремлялись прочь. А Мирана всякий раз вздрагивала: не вороны ли? Страшно было, что они последуют за ней и настигнут в узком ущелье или на просторе. И женщина искала глазами, где бы спрятаться, и не переставая оглядывалась.

Но пропали из виду развалины Гадур-града. Быстро бежала Ерка, и ползли назад горы, громадные, недостижимые и равнодушные: казалось, им не было и не будет никакого дела до происходящего в мире. Что такое крошечные люди в сравнении с их каменным величием? Пыль!

Щёки Мираны раскраснелись, в ушах свистело, и от бьющего в лицо холода дрожь пробегала по телу. Слезились глаза — то ли от быстрой езды, то ли от пережитого ужаса. Ветер сорвал с головы капюшон, и растрёпанная коса забила Мирану по спине, но Ерка неслась вперёд, не сбавляя скорости. Уже вспыхнули в небе лилово-рыжие цветы, и сумерки потихоньку крались к одинокой всаднице, обнимая леса и низины. Всё темнее становилась вода в озёрах, всё труднее было переходить по камням студёные реки — не видно, куда наступать, вдруг провалится Ерка? Да и русалки, чего доброго, схватят лошадь за поводья — и попробуй совладай с ними, когда совсем не осталось сил…

Мирана стиснула зубы: нужно держаться. Она обязана выжить! Но ночь подступает всё ближе, и уже не отыщешь никакой еды в окутанных мглой лесах. Да и что можно найти? Грибы, ягоды, орехи? Одними ягодами не наешься, для грибов нужен костёр, а орехи ещё не везде растут. На охоту Мирана и вовсе не возлагала надежд: куда ей — с одним маленьким ножом? От хищников защититься — и то не выйдет, пожалуй.

Чернота растеклась по небу — то потянулись с севера густые облака. Сгинули в них яркие лиловые цветы, и погас закат, не успев догореть. Ветер задул сильнее, и Мирана, поёжившись от холода, свернула к ближайшей горе. Быть может, найдётся укрытие среди вон тех камней у подножия?

Вдруг прямо под копытами Ерки возникла полоска тропы. Мирана обрадованно вскрикнула: неужто удача улыбнулась ей, и где-то поблизости прячется дом колдуна? Она было направила туда лошадь, да тут неожиданно повалил снег. Он полетел крупными мягкими хлопьями, и едва показавшаяся тропа мгновенно исчезла под белым покрывалом.

— Нет! — в ужасе воскликнула Мирана, останавливая Ерку. — Великий Дьяр, прошу, не прячь от меня дорогу! — но мольба её потонула в глухом снежном тумане, и лишь облачко пара вырвалось изо рта.

Лошадиная грива, волнами лежавшая на серой шее, быстро намокла, и Ерка недовольно фыркнула. Мирана провела рукой по своей рыжей макушке — тоже вся в снегу — и набросила капюшон, прикрывая растрёпанный огонь волос.

— Что же делать… — забормотала она. — Как же это так… Ведь рано ещё! Рано!..

Снежная занавесь окутала её, и сердце Мираны сковало ледяной жутью: что если это надолго? Что если отсюда нет выхода? Что если это одна из колдовских ловушек? Но женщина решительно тряхнула головой: неважно! И повернула к валунам. Ерка шла по снегу осторожно и медленно, и хозяйка то и дело поглаживала её по горячей шее:

— Умница, умница…

Наконец лошадь встала, и Мирана спешилась. Перед ней высились огромные камни. Некоторое время она шла вдоль них, ведя за собой Ерку и касаясь рукой шершавой поверхности. И вдруг в самом деле обнаружила крохотную пещерку, в которой могла бы поместиться. Мирана сняла с седла дорожную сумку и меха с водой да нежно погладила лошадь:

— Прости, милая, тебе придётся остаться тут, — и, согнувшись, проползла в маленькое отверстие, стараясь прикрывать рукой голову Инары.

Ерка недовольно мотнула хвостом и сунула нос вслед за хозяйкой: только нос и пролезал. Мирана успокаивающе похлопала лошадь и принялась на ощупь исследовать тёмное пространство. Места было мало, но достаточно, чтобы лечь. Каменный пол оказался устлан мягким слоем сухого мха, и Мирана устало опустилась в него как в постель. Она подтянула ноги и свернулась клубком вокруг беспробудно спящей в перевязи дочери.

Тело гудело и ныло, спину ломило от долгого скрюченного сидения у горы в страхе перед стаей безжалостных воронов. Очень хотелось есть, но еды не было. И Мирана решила: лучше сейчас уснуть. А там, глядишь, и снегопад кончится, и ночь, и этот немыслимый кошмар. Может, даже снег растает, и вновь покажется та тропинка… Женщина крепко прижала к себе Инару и прошептала упрямо:

— Не отдам тебя, не отдам…

Холод подползал к открытым рукам и лицу, но глаза уже сомкнулись от усталости, и Мирана успела лишь на мгновение задуматься: не опасно ли засыпать?.. А вдруг ударит мороз? Но никаких сил бороться со сном у неё уже не осталось. То и дело проносились перед ней недавние видения: Гимри, гладящий её по щеке, вороны, вороны, вороны, снова Гимри…

А вдруг кто-то всё же остался жив? Мирана с усилием разлепила веки и уставилась во тьму пещеры. Да нет, нет… Она же подошла к каждому. Она своей рукой закрыла им всем глаза. Никого там не было живого. И Мирана вновь обречённо съёжилась под плащом, и перед внутренним взором поплыли жуткие раны, исклёванные лица, разорванная одежда…

— Простите меня, — зашептала Мирана. — Простите, простите, простите…

«Воины часто не возвращаются домой», — вспомнились ей слова отца, но легче от них не стало. Как же правители справляются с тем, что столько людей гибнет за них на войне? Как живёт с этим Мьямир? Как жил отец, который водил в бой дружину во имя князя? Мирана перебирала в голове имена павших, воскрешала в памяти их внешний вид, цвет волос… Кто-то в кольчуге, кто-то — без. Шлемы имели не все. Одни владели мечом, другие — топором. Несколько человек шло с копьями… А глаза? Какого цвета были у них глаза? Мирана не смогла припомнить и укорила сама себя: люди сопровождали её столько времени, умерли по её вине, а она не может вспомнить, какого цвета у них были глаза! Потом вдруг одёрнула себя: да какая разница? И вновь заплакала.

Слёзы покатились вниз, на ладонь, подложенную под голову, на мох под ладонью, но мокрые дорожки внезапно пересохли. Мирана испуганно подумала: что если эта пещера — берлога какого-то животного? И оно вот-вот вернётся с охоты… Но тут же успокоилась: вряд ли. Здесь нет ни шерсти, ни посторонних запахов от чьей-то шкуры. Лишь мягкая подстилка из мха, будто кем-то нарочно постеленная.

Мирана вновь распахнула глаза. Кем-то специально постеленная?! Что если это колдовская ловушка? Что если в этом месте нельзя оставаться? Сколько людей заснуло насмерть тут до неё?! Женщина резко вскочила, стукнувшись головой о каменный выступ, и принялась шарить руками во тьме. Она точно не знала, что хочет найти: чьи-то кости, черепа, какие-то вещи?.. Но ничего не обнаружила, лишь мягкий мох да грубые камни окружали её.

Ерка снова сунула нос в узкий проход, и с гривы её посыпался снег, засеребрившись на полу пещеры. Мирана коснулась рукой лошадиной морды, и тепло Ерки успокоило её. Снаружи морозило, и стужа всё явственнее захватывала мир да пробиралась под одежду. Тёплый рагьяг казался теперь не таким уж и тёплым, и тело бил озноб. Мирана хотела придумать, как согреться, но мысли разбегались: не поймать ни одну.

Какой ужасный был день! Сколько людей погибло! Как же хочется спать! Просто спать… И женщина легла обратно. Невыносимая тяжесть навалилась на неё, и глаза мгновенно сомкнулись. Бесполезно бороться, бесполезно… И она подтянула замёрзшие ноги к груди, упираясь коленями в крохотное тело дочери.

Мирана слышала, как снаружи тревожно ржала Ерка: что-то, может, происходило там, или лошадь просто волновалась, оставшись одна… Она такая хорошая, эта Ерка… такая верная… Мирана пыталась открыть глаза, но никак не получалось. Ничего, ничего… Стоит вздремнуть немножко. Совсем немножко. Надо же восстановить силы… Даже холод уже не ощущался так жгуче, как поначалу, и снег казался теперь не более чем дивом. Да и может ли идти снег в такое время? Вроде осень только началась. Ерунда какая-то… Мирана устало подумала: вдруг, когда она проснётся, окажется, что и всего этого кошмара с воронами не случилось? И вновь сильный и звучный голос Гимри разлетится над палатками:

«Подъё-о-ом!»

Гимри словно родился, чтобы быть предводителем… И Мирана крепче обняла дочь, проваливаясь всё глубже в бездонную тьму. Да неожиданно в эту тьму ворвался голос. Он был не такой громкий, как раньше, и ледяные колокольчики теперь будто звенели в нём, но голос этот по-прежнему упрямо призывал к подъёму:

— Вставай, Мирана, дочь Винлинга! Вставай, иначе ты замёрзнешь насмерть!

Мирана распахнула глаза и содрогнулась. Этот голос — да как такое возможно?! И она быстро полезла прочь из укрытия, от спешки обдирая кожу на руках об каменные выступы и больно стукаясь затылком. Сумрак уже полностью окутал Дикие горы, но снег прекратил идти и лежал вокруг мягкими покрывалами. Густая мгла немного расходилась от серебристого сияния. Мирана смотрела и не верила: перед ней стоял Гимри, и весь он был такой же бледный и серебристый, как снег. Казалось — тронь тёплыми пальцами, и растает. Она протянула к нему руку, но ухватила лишь студёную дымку, испуганно отпрянувшую прочь.

— Я мёртв, Мирана, — промолвил предводитель с грустью.

Она открыла рот, желая что-то сказать, но словно позабыла слова, и слёзы вновь покатились из глаз. Впервые близкие люди являлись к ней после смерти. И как же оказалось больно — видеть их и знать, что даже дотронуться уже никогда не сможешь. Гимри заговорил сам:

— Я обещал, что приведу тебя к колдуну, — голос его звучал хоть и знакомо, но как издалека. — Идём! Я упросил свою Смерть подождать до рассвета.

Мирана вытерла слёзы рукавом и оглянулась в поисках Ерки. Лошадь испугалась Гимри: он так напоминал ей прилетевших к Гадур-граду воронов… Но на зов хозяйки Ерка всё же подошла и дала оседлать себя. Снег звонко захрустел под копытами. Его навалило немного — всего-то в палец высотой, но единственная тропа, которую удалось отыскать в этих горах, безвозвратно сгинула.

Однако Гимри уверенно повёл в другую сторону. Он двигался так быстро и странно, будто не шёл, не бежал, а плыл, как плывут лебеди по глади воды. Мирана печально покачала головой: чему она удивляется? Ведь Гимри умер! С чего бы мёртвым ходить как живым? Ей хотелось о стольком расспросить его… Что там — за гранью? Не холодно ли ему? Слетал ли он в Ощрицу проститься со своей матерью? Встретил ли Винлинга в чертогах Халльфры? И почему Смерть согласилась подождать? Почему? Но спросила Мирана лишь:

— Откуда ты знаешь путь?

— Странно, наверное, но мне теперь многое ведомо, — отозвался Гимри. — Видно, как и всем, кто переходит черту мира живых.

Мирана крепче прижала к себе дочь, с болью вспоминая, как та предрекала налёт воронов, а ещё раньше — слышала голос Вязкого леса. Но сердце Инары пока что билось… Билось! Халльфре придётся постараться, чтобы забрать её!

Гимри обернулся:

— Он окружил себя сильными чарами. Но я проведу тебя мимо них.

— Ты говоришь об Инге Серебряном?

— Нет. Я веду тебя к другому колдуну.

— Значит, Инг всё-таки умер?

Гимри долго не отвечал. Хрусть, хрусть… хрусть, хрусть, — хрустел снег под ногами лошади. Ничто больше не нарушало морозной тишины гор, и с трудом верилось, что здесь может кто-то жить. Мирана поглядела вверх: облака уже сдуло, и звёзды густо усыпали небо. Был ли там Гимри или так и не дошёл до посмертных чертогов?

— Я не знаю, где Инг, — наконец промолвил предводитель. — Его будто нет ни в мире мёртвых, ни в мире живых.

— А кто этот другой колдун?

— Сама увидишь, когда приведу.

— Он поможет мне?

— Не знаю.

Хрусть, хрусть, хрусть, хрусть… Мирана выдохнула изо рта облачко — столь же призрачное, как Гимри, двигавшийся впереди. Ерка уже не боялась и спокойно следовала за ним: её успокаивал и голос хозяйки, и, верно, второй голос, который она смутно узнавала.

Потянулись мимо поседевшие подножия гор. Снег лежал на них волнами: всё сковало неожиданной зимой. Скрылись под белой пеленой и серые камни, и тёмные долины, и мохнатые ели, высившиеся по обеим сторонам от путников. Слеза покатилась по лицу Мираны. За ней вторая, и третья, и мокрые щёки захолодило от мороза.

— Мне так жаль, Гимри, — сдавленно призналась женщина. — Так жаль!

Гимри вздохнул бы, если бы мог вздыхать, но вместо этого лишь тихо отозвался:

— Не стоит. Плакать — плачь. Но не жалей. Я же говорил тебе: воины часто…

— …не возвращаются домой, — закончила за него Мирана, вытирая слёзы, но они упрямо катились вновь. — От этого не легче, Гимри!

— Кто сказал, что должно быть легче? Это жизнь.

— Но ты ведь погиб за то, во что не верил! Прямо как Говар…

Гимри покачал головой:

— Я погиб за тебя.

— Ты ведь жениться на мне хотел?

— Хотел, — и вдруг добавил с усмешкой: — Да ты бы мне отказала, верно?

Мирана потупилась. Она всегда говорила с людьми прямо, но ей вдруг захотелось утешить Гимри, дать ему эту надежду — как то прощение, которое когда-то вымаливал у неё Дарангар. Да был ли в том смысл, если Гимри теперь ведомо больше, чем когда-либо при жизни? Он сам нарушил молчание:

— Не трудись меня обнадёживать.

— Прости, — произнесла Мирана глухо. — Сейчас бы я ни за кого замуж не пошла. Очень уж мне плохо.

— Ну, может, это изменится. Вдруг ты полюбишь колдуна?

— Не шути так!

— Не шучу, — серьёзно ответил Гимри. — Может, оно и к лучшему… — и обернулся с виноватой улыбкой: — Я-то теперь всё равно мёртвый.

Мирана сжала поводья, ногтями до боли воткнувшись в ладони:

— Ведь это его чары всех вас убили?

Но предводитель покачал головой:

— Нет. Это были воины Гадур-града. Чары колдуна лишь в том, что ты в жизни не сможешь его отыскать. Пока не умрёшь. Вот как я.

Мирана прикусила губу.

— Так что, видишь, — продолжил Гимри печально, — всё к лучшему.

Он вёл теперь вверх, на низкую гору, которую ни за что не приметить среди её высоких и статных сестёр. Она на треть заросла тёмными елями, и они цеплялись за плащ и сыпали Миране за шиворот холодный снег. Да вскоре подъём стал ещё круче, и деревьям пришлось отступить. Лошадь тоже едва справлялась со скользким склоном, спотыкалась и недовольно фырчала. Гимри задумчиво посмотрел на неё:

— Боюсь, придётся оставить Ерку здесь. Дальше путь ещё тяжелее: она не пройдёт.

Мирана спешилась и сняла дорожную сумку с седла.

— Я вернусь, — пообещала она лошади, и та доверчиво ткнула хозяйку под руку.

Женщина зашагала вверх. Идти приходилось медленно и осторожно, чтобы не покатиться кубарем обратно. Миране было не жаль ни свои руки, ни ноги, ни даже голову. Но в перевязи на груди спала дочь, и упасть вместе с ней — пусть и завёрнутой в плотные меха — вот что действительно страшно.

Серебрилось снежное покрывало, наброшенное на мир, выглядывали из-под него редкие травы и заострённые грани камней. Женщина хваталась за них руками, выбирала, куда поставить ногу, и лезла, лезла, лезла… Казалось, ещё немного — и доберётся до чертогов Халльфры, холодным огнём мерцающих в вышине. Да как она ни поднималась, звёзды не становились ближе.

Мирана обернулась. Лес, где она оставила Ерку, тёмным морем колыхался внизу. Лошадь давно уже скрылась из виду: лишь блестящая мгла окружала подножие горы. Идти становилось всё труднее. Ветер набрасывался на незваную гостью, точно пытался сдуть её. Он поднимал снежные вихри и кидал их в лицо, и Миране приходилось останавливаться и пережидать внезапные бури. Но вскоре она поняла, что лучше не будет: чем ближе к небу, тем сильнее бушует ветер. Непримирим его нрав, и холодно хлещет он по опасному склону, вынуждая путников отступить.

Женщина стиснула зубы: что за человек живёт здесь?.. Неужто он не мёрзнет и не нуждается в еде, ради которой покидает вершину? Да даже если он сделал большие запасы, их надо сюда как-то поднять… Ни за что не поверит Мирана, что его сапоги не скользят и уставшие ноги не цепляются за острые камни! Или, может, эти колдуны — не люди?!

Она всё-таки упала несколько раз, расшибив колени и расцарапав ладони. Раны саднило, дыхание сбилось, и больно кололо в боку под рёбрами. Горло резало от студёного воздуха, а в сапогах хлюпал растаявший снег, и Мирана почти не чувствовала ног. Ещё немного, и отморозит их, наверное.

Казалось, она уже давно выдохлась, но каким-то чудом упрямо продолжала идти. Тело словно двигалось само по себе, да только слушалось не так хорошо, как прежде. Вот сапог опять соскользнул, и Мирана рухнула набок. В глазах потемнело, и она повернулась на спину, пережидая, когда полегчает. Меховой плащ и плотный рагьяг спасали от снега, но капюшон сполз, и затылок неприятно холодило. Да сил исправить это не было. Так она и лежала, глядя в чёрную бездну неба. Качались там звёзды, точно кто-то тормошил их, и чудилось, что вот-вот оторвутся они и полетят вниз. Мирана вздохнула.

— Гимри, как там — за гранью? — спросила она.

— Не так, как здесь.

— А отца моего ты видел?

— Нет.

— Жаль…

— Мирана, я бы поднял тебя и понёс. Но не могу, — с беспокойством заметил Гимри. — Нам нужно спешить: если я не приведу тебя до рассвета, ты станешь блуждать по горам, потеряв верный путь. И даже забудешь, зачем ты лезла сюда!

Только тут увидела Мирана тонкую полоску на востоке — пока еле различимую, но уже возвещавшую новый день. Есть силы или нет — неважно! И женщина поднялась, чтобы продолжить идти. Ей так о многом ещё хотелось спросить, так многое сказать… Но было невозможно говорить, взбираясь по опасному склону. Даже думать — и то тяжело, точно все мысли выдуло прочь.

Гора хоть и была куда ниже своих соседей, но никак не кончалась. Её вершина терялась во тьме, загораживала звёзды, и снег то и дело летел оттуда вниз. Мирана с тревогой следила за красным заревом, отмечая, далеко ли уже расползлось оно. Чудилось, что и Гимри становится всё прозрачнее с каждым мгновением.

Чем выше они поднимались, тем яростнее дул ветер. Он рвал на женщине плащ, грозя сорвать его вовсе, но она только сильнее обнимала дочь, защищая её от холода. Инара была едва тёплая. Да Мирана и сама казалась себе не теплее снега. Может, она тоже теперь умрёт? Впервые, наверное, мысль о смерти не заставила сердце сжиматься. Скольких она уже проводила! Да ждёт ли её хоть кто-то? Гарунда, наверное. Она единственная не отговаривала Мирану от похода. Знахарка крепко обняла её на прощание и прошептала в самое ухо:

«Да помогут тебе боги!»

Видно, Гимри был богом.

Дыхание вновь сбилось, но женщина не смела останавливаться. Отступали огоньки звёзд, и словно кто-то стягивал покрывало с небес. Робкий, ещё такой прозрачный свет обволакивал мир, вытесняя тьму. Больно стало в груди Мираны: то ли от быстрого подъёма, то ли от мысли, что Гимри вот-вот покинет её навсегда.

— Ещё немного, — подбодрил он.

Мирана больше не могла идти. Но над Дикой грядой неумолимо разгоралась заря, и оставалось лишь ползти вверх на четвереньках. Женщине было уже всё равно, разорвётся ли на ней одежда и в какое месиво превратятся ободранные замёрзшие пальцы. Главное — успеть. Едва не рухнув, она перевалилась через последний камень: за ним был удивительно ровный выступ, уже залитый сиянием утра. Мирана измученно опустилась на колени, пытаясь отдышаться.

— Привёл, — сказал Гимри, кладя призрачную ладонь ей на плечо, но лишь холод скользнул по спине.

Она обернулась: Гимри едва виднелся.

— Прощай! — прошептал он.

Вставшее солнце насквозь пронзило его первыми лучами, и ветер сдул прочь великого предводителя отряда Мираны, Гимри, сына Фарина, будто был он не больше чем сырой туман над Ощрицей — в то утро, когда они покидали её. Мирана протянула руку, но студёная дымка прошла сквозь пальцы и исчезла.

Впереди стоял незнакомый черноволосый мужчина, и плащ его, рубиново-красный изнутри, изумрудный снаружи, бился на ветру подобно знамени. Мужчина смотрел за левое плечо Мираны, и изумление плескалось в его глазах.

— Колдун! — воскликнула Мирана. — Наконец-то…

Она попыталась встать, но покачнулась и поняла, что теряет сознание от изнеможения. Всё поплыло перед глазами. Только и успела подумать: главное — упасть набок, чтобы не зашибить дочь. А потом: вот будет кошмар, если колдун теперь скроется… И тьма подхватила Мирану.

* * *

А над Дикой грядой разгорался день. Солнце поднималось всё выше и выше, и нежный свет сползал с заострённых каменных вершин, тёк по крутым склонам, заливал плоскогорья и ущелья и наконец добрался до покрытой серебром возвышенности, где некогда стоял Гадур-град.

Золотистое сияние бережно коснулось убитых, лежавших тут и там, и даже ветер стих, не смея тревожить приглаженные одежды и заправленные под шлемы волосы. Казалось, воины спали, накрытые снежным саваном. Обняв оружие и держа щиты, они будто ждали, когда над стоянкой зазвучит приказ вставать. И тогда поднимутся они, расправят плечи, и мертвенная бледность сойдёт с их суровых лиц.

Возможно, случится это, когда Ринук Рыжий покинет гору, в которой томится: призовёт он всех погибших в этих колдовских землях и велит им сопровождать себя в новый путь. А может, и в какие-то иные времена. Но до тех пор ни один ворон не подлетит клевать спящих воинов.

Уж Хугар об этом позаботится.

ЧАСТЬ 3. ДИКИЕ ГОРЫ. Глава 1. Око Ёрвана

Гиацу шёл по знакомой тропе, и шаги его звонким хрустом раздавались в морозном воздухе. Снега нападало совсем немного, но он плотным одеялом укрыл тёмную землю и ярко блестел в свете просыпавшегося солнца. Мир заполняло серебристое сияние, и средь гор сновал холодный ветер — с севера, как и всегда. Он качал пушистые ели, теребил уже начавшие желтеть листья на деревьях и приглаживал поседевшие травы. Гиацу с наслаждением сделал глубокий вдох и улыбнулся.

Десять зим провёл он в Диких горах! Будто целую жизнь… Кто узнает теперь в нём того маленького семанина, который боялся умереть от холода? Нынче Гиацу не только не испытывал страха перед стужей — он позволил ей захватить своё сердце, и она прочно осела там. Родные берега, где урожаи собирали дважды в году, а в ласковом море купали даже младенцев, давно казались сказочным сном. Да и бывает ли вообще так тепло на свете?

Гиацу на ходу нагнулся и сгрёб в ладонь немного снега. Пальцы тотчас закололо, и семанин хлопнул по снежку второй ладонью, растирая холод в покрасневших руках. Снег белым крошевом посыпался вниз, и Гиацу засмеялся, предвкушая надвигающиеся морозы. Как же полюбил он эти алльдские зимы, серебром разливающиеся по земле; эти ледяные ветра, приносящие метели, сквозь которые не видать даже неба! Как полюбил звонкий хруст снега под ногами и невероятную тишь, заключавшую леса и горы в крепкие белые объятия. И ночи, полные невообразимого сияния: зелёного, синего, лилового! Алльды говорят, будто это пыль под копытами Небесного Лося, который бежит по своим делам. Красивая же пыль на его дорогах!.. Но больше всего Гиацу полюбил лёд.

Семанин замедлил шаг, завидев маленькую лужицу. Поверхность её сковала тонкая корочка, сплошь покрытая ледяными цветами. Гиацу осторожно надавил сапогом, и корочка с хрустом треснула. Он нагнулся и ухватил острую грань, но долго держать не смог: лёд таял, стекая крупными каплями по тёплым пальцам.

Скоро, уже совсем скоро, мороз скуёт все водоёмы в горах и можно будет ходить прямо по их глади, высматривая сквозь толщу льда замершие до весны пузыри воздуха. Лишь одно озеро не приоденется к зиме — то, которое Оллид называл Оком Ёрвана.

Гиацу взбежал на каменистую возвышенность, и то самое озеро наконец показалось перед ним. Оно было совершенно круглое, и сквозь прозрачную воду виднелся голубоватый песок. Точно чей-то огромный голубой глаз смотрел в небеса…

Ехал однажды над Дикой грядой алльдский бог Гумгвар, ведающий войнами и грозами. Тройка коней была запряжена в его колесницу: все как на подбор — гордые, статные, взращенные самими хёггами и вскормленные с их полей, тогда ещё не засыпанных вечным снегом. Вдруг один из коней по кличке Ёрван наткнулся глазом на горную вершину. Вывалилось око из глазницы да упало вниз, став прозрачным озером. Осерчал Гумгвар и перестал ездить над Дикими горами, и оттого не случается здесь больше гроз. Только холодная морось и затяжные дожди льются на острые хребты.

Говорят, Инг Серебряный услышал эту историю от гадурцев, когда они ещё не обратились в воронов. А может, и своими глазами видел. Но Фёнвар, предводитель хёггов, спорил со старым колдуном, мол, даже если это и вправду око гумгварского скакуна, не мог тот быть конём. В громовой колеснице бежала тройка северных оленей!

«Ёрван, что значит “рогатый”, — кличка для оленя. Но никак не для коня», — гневался Фёнвар, стуча кулаком по столу.

Инг мягко смеялся в ответ:

«Разве ты забыл, мой друг, что тысячу зим назад по земле ходили рогатые кони? Это сейчас не осталось ни одного. А тогда…»

Фёнвар ударил по столу так, что тот раскололся:

«Отродясь не пасли хёгги рогатых коней!» — подвёл он итог спору.

Да, в те времена Фёнвар ещё имел кулаки, которыми мог разбивать дерево в щепки… Кем бы ни был Ёрван — конём или оленем, — огромный глаз его теперь покоился средь гор и никогда не покрывался льдом. Гиацу знал, что озеро не замерзает из-за горячего ключа, бьющего со дна. Да вода всё же оставалась студёной, ведь наравне с горячим бил из-под земли и холодный ключ.

Семанин приблизился к берегу, спугнув стайку рыбок. Кругом росли деревья, потихоньку примерявшие осенние платья, и ветер бросал листья на поверхность озера. А над красновато-рыжими кронами вздымались горы, припорошенные снегом, и голубело в вышине безоблачное небо.

На берегу покоилась перевёрнутая лодка: Оллид сам сколотил её, чтобы плавать по озеру да наблюдать, как снуют туда-сюда рыбки в прозрачной воде. Но Гиацу даже не глянул в ту сторону. Он смахнул снег с большого пологого камня и повёл плечами, разминаясь. А затем решительно стащил с себя сапоги и начал раздеваться. И вот, бросив одежду на камень да подвязав повыше волосы, семанин храбро шагнул в озеро.

Именно вода помогла ему полюбить холод. Гиацу с детства обожал плавать, да только Тахай-море, на берегах которого он родился, было куда теплее. Но желание плавать оказалось столь сильным, что в конце концов победило страх околеть.

«Не борись с холодом, — учил Оллид. — Тебе никогда не победить его. Но ты истратишь силы на борьбу, и их не останется на жизнь. Вот тогда-то и умирают от холода, Гиацу…»

Гиацу плыл, расталкивая толщу воды, и тело покрывалось мурашками. Солнце светило в лицо, слепя, но почти не грея. Большие дрожащие круги расходились по озеру: они спешили к берегам, да гасли, не достигнув их.

«Тебе не нужно бежать, чтобы согреться. Тепло должно идти изнутри. Смотри, вокруг нас один и тот же ветер, над нами одно и то же небо, но тебе холодно, а мне нет. Я не погружаюсь в это чувство. Я вспоминаю, как приятно плавать в озере летом, и мне становится тепло. Холод приходит и уходит. Ты выбираешь, испытывать его или нет».

Гиацу был уже на середине озера и, опустив лицо вниз, разглядывал дно сквозь прозрачную воду. На голубоватом полотне песка кое-где виднелись большие камни, покрытые белым налётом. Тонкие водоросли колыхались от еле заметных течений, и всюду сновали беспокойные рыбки. Гиацу казалось, будто он парит над ними. Озеро больше не было ни холодным, ни тёплым: теперь оно лишь нежно баюкало. Семанин поднял голову, чтобы сделать вдох, и вновь опустил. Вода держала его.

«Ты ведь знаешь: что бы ни случилось, вода удержит тебя, — говорил Оллид. — Теперь тебе надо вырастить уверенность, что огонь внутри тебя никогда не погаснет и ты не замёрзнешь».

Колдун сурово обучал Гиацу. В первую зиму он ограничился простой закалкой. Но уже на второй год велел согревать на себе мокрую одежду, невзирая на стужу вокруг. Семанину удалось это далеко не сразу. Поначалу он мог лишь дрожать от холода да стучать зубами. Тепло стремительно покидало маленького Гиацу, как он ни уговаривал себя, что всё это — лишь в его голове. Снег — белый, настоящий, холодный — лежал вокруг на самом деле. А на плечах висела самая настоящая мокрая рубаха, уже затвердевшая от мороза.

Но Оллид чутко следил за слугой, не давая переохладиться. Он отложил уроки с мокрой одеждой до следующей зимы. А там — и ещё до одной, и ещё… Лишь на пятую зиму Гиацу удалось высушить на себе рубаху и осознать, что холод в самом деле существует только в его голове. И если прочувствовать это всем сердцем, то можно даже растопить своим телом сугроб.

«Холод и тепло, боль и удовольствие — всё это происходит лишь в твоей голове», — напоминал Оллид.

«А страхи?» — спросил тогда ещё маленький Гиацу.

Его чёрные глаза в упор смотрели на Оллида, а тот всё молчал, задумчиво разглядывая семанина в ответ. Наконец колдун промолвил:

«Смотря какие страхи…»

Повзрослевший Гиацу вновь поднял голову над водой и, сделав вдох, неспешно поплыл вперёд. Холодный ветер нагнал его, и заколыхались лёгкие волны вокруг. Набежало на небо маленькое кучерявое облачко. Тотчас померкло солнце, и тревожно затрясли листьями растущие по берегам деревья.

«Некоторые страхи в самом деле живут лишь в твоей голове. Но другие существуют за её пределами. Такие нельзя скидывать со счетов».

«Тогда как отличить одни от других, Оллид-тан?»

«Сложный вопрос, Гиацу… — вздохнул колдун. — Не уверен, что знаю на него ответ».

Облако сошло с неба, и солнечный свет вновь брызнул на Гиацу, который в одиночестве плыл по озеру. Оллид, наверное, уже был в этот час на Лосиной горе. Ещё вчера колдун вдруг признался, что сердце у него не на месте и чудятся ему разносящиеся над Дикой грядой крики гадурских воронов. Господин выглядел таким обеспокоенным, что и верный слуга взволновался не на шутку. В конце концов, помаявшись, Оллид отправился в путь. А Гиацу остался один в их втором доме, построенном недалеко от Ока Ёрвана.

Из озера выходила река, которая тоже никогда не покрывалась льдом. Стекая с возвышенности, она несла свои волны по зеленоватым камням и убегала к крайнему северу — туда, где томились в заточении хёгги. Но владений Фёнвара не достигала: терялась в снегах по пути к ним. На берегу этой реки, ниже по течению, и стоял крепкий деревянный сруб, окружённый высокими елями. Оллид возвёл его давно, но с появлением Гиацу решил расширить жилище. Семанину не нравилось на Лосиной горе, среди тьмы, разбавленной лишь мерцанием огня, и странных шорохов, похожих на чей-то шёпот. Зато дом Гиацу полюбил сразу.

Из года в год он упорно пытался разбить огород под окном, да мало что росло в этих северных краях. Порой казалось, что и земли здесь нет: сплошь камни, одетые в мягкий мох. Негде было достать семена капусты, по которой скучал Гиацу, и уж тем более — саженцы солнечного дерева, дарившего семанам круглые плоды цвета огня. Мать говорила: они рождаются из лучей самого Семхай-тана… Да, похоже, лучи эти не достигали Диких гор.

Но короткое алльдское лето дарило Гиацу невиданное количество ягод. Пёстрым ковром расстилались они под ногами, покрывая камни и тропы, чернея, краснея, желтея из каждой расщелины. Особенно полюбилась семанину вороная ягода, которую Оллид назвал медвежьей. Гиацу даже поперхнулся, впервые услышав об этом. Подумать только: у него с ченам атау схожие вкусы!

Семанин приносил из Тёмного леса землянику и пытался укоренить её в своём саду. Но землянике это не нравилось, и раз за разом она чахла, так и не дав ягод. Пробовал Гиацу сажать и разные коренья, которые они с Оллидом собирали и сушили на зиму. Да и те почти не приживались. И семанин с грустью наблюдал, как на его огород постепенно наползает пелена мха.

Зато Гиацу хорошо ловил рыбу, которой в горных озёрах водилось с избытком. И вкусно готовить её умел: мог и сварить, и пожарить, и похлёбку сделать — словом, всё, чему когда-то учил отец на берегах Тахай-моря. Семанин освоил даже зимнюю рыбалку. В этом ему помогал Оллид, растапливая в замёрзшем водоёме отверстие, сквозь которое можно было удить. Господин показал, как и без всякого колдовства пробивать лёд, чтобы слуга, если придётся, сумел прокормить себя сам в суровом северном краю.

Оллид умел практически всё. Гиацу поразился, когда понял, что колдун способен не только лечить, охотиться и управлять стихиями, подчиняя их своей воле. Но он ещё и сам прял, шил и обрабатывал кожу и мех. Оллид смастерил для слуги лук и показал, как стрелять без промаха. Обучил Гиацу языку птиц, так что семанин мог подражать и сове, и горлице, и утке. Колдун даже вырезал несколько игрушечных корабликов по образцу того, который подарил Мьярн. Казалось, умениям Оллида нет конца!

Гиацу часто размышлял, зачем он понадобился господину, ведь тот спокойно справлялся со всеми повседневными делами сам. Более того, у него прибавилось этих дел с появлением слуги, которого пришлось многому обучать. Семанин изо всех сил стремился быть полезным: и на рыбалку бегал, и в доме прибирался, и вещи стирал… Да всё равно не видел в своей помощи необходимости: Оллиду словно ничего не было нужно. И со временем Гиацу осознал, что колдуну попросту одиноко.

Оллид обучал семанина, как отец обучал бы своего сына. Он делился знаниями и легендами, какими могла бы делиться мать. Они вместе гуляли, охотились и, бывало, пускали кораблики по реке, а потом Гиацу пытался догнать их вплавь… Господин даже помогал высаживать землянику, хоть и посмеивался над этой затеей. Гиацу уже не представлял своей жизни без Оллида. Но и Оллид явно привязался к слуге.

Жадно слушая все истории, семанин понял, что колдун прожил в горах без малого последние триста зим. Триста! Совсем один! Да кто угодно с ума сойдёт от такого. Гиацу вон прожил десять зим, и не один, а с господином, и то взвыть хотелось. А Оллида ведь ещё и без устали терзали мысли о лисьепадских князьях, которые могут до него добраться!

Семанин давно догадался, что господин не из тех, кто охоч до общения с другими. Но, похоже, не вызнай князья тайну колдунов да не подними Рован руку на Инга Серебряного, Оллид жил бы поближе к людям. Как-то же его занесло и в край Семхай-тана, и на болота лайя… Да он побывал даже в алимских пустынях, где разыскал упавший хвост Мирового дракона, ставший там местной рекой! И Гиацу от всей души желал лисьепадским князьям помереть поскорее, не оставив потомков. Может, тогда господин наконец решится покинуть Дикую гряду да снова отправиться в какие-нибудь странствия. И Гиацу, конечно же, поедет с ним.

Но пока… Пока что сердце Оллида было переполнено тревогой и страхами. Гиацу, привыкший всегда чутко следить за настроениями господина, ещё несколько дней назад уловил перемену. Колдун сделался нетерпелив; он плохо спал и хуже ел. И всё порывался уйти на Лосиную гору, где чувствовал себя спокойней всего. Он и Гиацу предлагал идти, да Гиацу не желал сидеть в пещере и всё надеялся, что господин притомился и тревоги скоро покинут его.

Но напряжение лишь возрастало. Вчера Оллид проснулся чернее Туринара — самой тьмы! И сказал, что слышит раздающиеся над Дикой грядой жадные крики воронов, предвкушающих скорую добычу. Значит, кто-то подошёл к горам со стороны Гадурской равнины. И не просто кто-то… Ради пары людей проклятые вороны не стали бы так надрываться: похоже, у подножия стоял целый отряд. Уж не Мьямир ли, сын Гаранура, привёл его, чудом миновав Вязкий лес да обвал?

Оллид ушёл ещё засветло. Оставшись один, Гиацу наловил рыбы, сварил похлёбку и не спеша поел. Потом снова поел. На улице смеркалось, и поднявшийся ветер холодно хлестал растущие у дома тёмные ели. Гиацу решил вздремнуть. Но тревога, оставленная господином, долго мучала и слугу, и он всё ворочался с боку на бок.

Вскоре пошёл снег — первый в этом году — и с лёгким шуршанием стал ложиться на землю, деревья и крышу дома. Тогда Гиацу поднялся и разжёг остывший очаг. Затрещали в тишине дрова, заплясало рыжее пламя, согревая воздух да бросая причудливые тени на деревянные стены. Семанин устроился поближе к огню и, закутавшись в шкуру ченам атау, бурого медведя, провалился наконец в сон.

Нынче же, в ярком свете дня, Гиацу казалось, что все вчерашние тревоги были просто страхами, живущими у Оллида в голове. Ведь десять зим ни одна живая душа не пробиралась в Дикие горы, хоть Гиацу втайне и молил об этом Семхай-тана: уж очень истосковался по людям. Да, похоже, Семхай-тан в самом деле остался далеко на юге, и не долетали до него просьбы семан, которых судьба закинула на край света. Сколько ни бродил Гиацу по горам, сколько ни заглядывал с опаской в Тёмный лес, сколько ни звал… Никто за всё это время так и не откликнулся на зов.

Но как ни грустил Гиацу, он не помышлял о побеге — даже когда Оллид обучил его всему для самостоятельной жизни. За десять зим Гиацу запомнил все тропы в горах и обошёл бы их с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись. Он был свободен в передвижениях: колдун отпускал слугу и в лес, и к Гадурской равнине, и к дальним северным вершинам, за которыми — сплошные льды и бешеные ветра, сбивающие с ног. Не было поблизости ни селений, ни одиноких жилищ. И всё же неприметные тропы могли увести путника куда угодно: и к Лисьепадскому княжеству, и к Ерилльскому, и к деревням, затерянным в Вязком лесу…

Однако Гиацу не пытался сбежать по иной причине: ещё мальчишкой он поклялся служить колдуну и не считал, будто слово это можно нарушить. Семанин по-прежнему был убеждён: коли однажды понадобится, он не задумываясь умрёт за своего господина. И раз Оллид не хочет покидать Дикие горы, что ж… Не покинет их и Гиацу. Даже если придётся сидеть здесь до конца дней!

…Гиацу уже несколько раз пересёк Око Ёрвана и немного устал. Пожалуй, пора выбираться из студёных вод. Небо вновь заволокло тёмными облаками: погода в Диких горах менялась быстро и подчас непредсказуемо. Вот и теперь из налетевшей тучи вдруг посыпался колкий снег, и озеро мгновенно окружил туман.

Гиацу с беспокойством огляделся, пытаясь вспомнить, в какой стороне оставил одежду. Ни разу ещё метель не настигала его посреди озера! Спрятались берега за снежной завесой — не поймёшь, куда теперь плыть. Гиацу решил нырнуть, чтобы под водой определить направление, но тут заметил, что всегда прозрачное озеро помутнело. Поднялся со дна песок и закружился белой взвесью, точно и тут началась метель.

Гиацу ощутил, как холод, словно только и ждал своего часа, вновь пробирает его до костей. Так случалось всякий раз, стоило потерять нужный настрой и позволить тревоге проникнуть в сердце. И вот — стужа уже расползается по жилам, точно змея, и вновь мурашки сыпью покрывают кожу.

Семанин сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Оллид не уставал повторять, что страх — худший советчик на свете.

«Если в минуту опасности ты позволишь себе испугаться, считай, что ты уже мёртв, — наставлял господин. — Ум должен оставаться ясным, а сердце — чутким: лишь так ты сможешь принимать правильные решения».

Гиацу прекрасно видел, что сам Оллид не всегда жил согласно своим наставлениям. Колдун позволял многим страхам одержать победу. Взять хотя бы то, что он в каждом подозревал возможного убийцу и долго опасался даже верного слуги! Хотя кто Гиацу такой, чтобы судить об этом? Он никогда не был в шкуре Оллида, не жил столько зим, не терпел столько потерь и предательств… И ничего не знает о том, каково это — быть колдуном, которого кто-то хочет убить. Но одно семанин знал точно: слова господина пропитаны мудростью, и к ним стоит прислушаться. Даже если сам Оллид не всегда следует им.

Снег повалил сильнее и покрыл серебром макушку Гиацу. Но семанин ощутил, как внутри вновь разливается робкое тепло, отступившее было под натиском страха. Да, Гиацу устал и находился совсем один посреди большого холодного озера, а снежная завеса грозила вот-вот перерасти в бурю… Но семанин прекрасно плавал. Если, достигнув берега, он поймёт, что это не то место, которое ему нужно, то просто поплывёт дальше. Рано или поздно найдётся брошенная на камне одежда. Её наверняка уже занесло, но рядом есть лодка — она и послужит указателем.

Гиацу поглядел вверх. Снег, летевший в лицо, был такого же цвета, что и облака, которые заволокли небо. Казалось, небесный свод крошится, и его холодные осколки сыплются вниз, а ветер подхватывает их и разносит по всей земле. Как же красиво! Всё время, проведённое в горах, Гиацу без устали восхищался алльдской зимой — словно истинным творением северных колдунов. Так бы смотрел и смотрел… Не было бы ещё так холодно в этой воде!

Семанин прикрыл глаза. Он не обладал колдовской силой Оллида и не мог повелевать ветром, чтобы заставить его разогнать метель. Но он желал проникнуть за стену снега и узнать, в какую сторону плыть. Вдруг получится? Тогда потом он сможет похвастаться этим перед господином!

С самого начала Оллид обучал слугу внимательно слушать всё вокруг: лес, горы, ветер, но больше всех — себя.

«Твоё сердце всегда точно знает, какой тропой надо идти. Просто дай ему указать тебе путь».

Гиацу, став взрослее, обычно хитро улыбался на такие слова и всё спрашивал:

«Неужто, Оллид-тан, твоё сердце подсказывает тебе сидеть на месте?»

«Я не сижу на месте, — возражал колдун. — Мы с тобой и в Тёмном лесу часто бываем».

«И всё же…»

«Гиацу, довольно! Я не покину Дикие горы. Моё сердце подсказывает, что здесь безопасно».

«А можно ли спутать то, что подсказывает сердце, с тем, что кричат страхи в твоей голо?..»

«Можно, — обрывал его колдун. И добавлял раздражённо: — Но это не мой случай».

«Как скажешь, Оллид-тан».

Гиацу глубоко вздохнул и постарался выкинуть из головы все мысли — и о прошлом, и о настоящем, и даже о будущем, в котором он, возможно, никогда не выплывет из озера. Неважно, что говорил или будет говорить господин. Неважно, что думает об этом сам Гиацу. Сейчас есть лишь студёная вода, и её поверхность покрыта рябью, как тело — мурашками. И где-то на берегу лежат оставленные вещи. Где-то там покоится на камнях лодка, обратив заострённый киль к исчезнувшему небу. Где-то там начинается тонкая тропа, бегущая до дома, а дома ждёт вчерашняя рыбная похлёбка. Где-то там…

Ветер яростно носился над озером, бил Гиацу по щекам и хватал пряди волос, вырвавшиеся из собранного пучка. Холод всё явственнее окружал семанина, полз по ногам и рукам, подобно водорослям, будто пытался обвить его и утащить на дно. Растревоженное озеро вдруг хлестнуло по груди, забрызгав каплями лицо. Но тут Гиацу распахнул глаза: он понял, куда ему плыть! И, не теряя больше ни мгновения, тотчас направился в ту сторону.

Снег вокруг метался столь бешено, что, казалось, сам воздух стал снегом. Гиацу закрыл глаза вновь: можно плыть и так, всё равно ничего не видно. Снег набивался ему в нос и уши, но он упрямо плыл, надеясь, что не ошибся и совсем скоро коснётся руками каменистого берега. Холод следовал за ним, будто хищник, ждущий, когда же добыча ослабнет и сдастся. Но Гиацу не собирался сдаваться: он ещё слишком молод! В конце концов, может, он уговорит господина спуститься с гор? Может, отыщет Тсаху когда-нибудь? Сдаваться… Что ещё за крамольные мысли?! Да дома рыбная похлёбка — и та не вся съедена!

И тут пальцы ударились обо что-то твёрдое. Берег! Наконец-то! Гиацу обеими руками ухватился за каменистый выступ и подтянулся, пытаясь разглядеть, что это за место. Метель ослабла и будто пошла на убыль. Стих и ветер, перестав зло кружить над озером. За белой пеленой проступали очертания других камней и деревьев, трясущих поседевшими головами. Но лодки нигде не было.

Семанин поплыл дальше, держась берега. Дрожь то и дело пробегала по телу, и теперь уже с трудом получалось унимать её. Всё-таки Гиацу слишком долго находился в холодной воде. Уроки уроками, а сушить на себе мокрую рубаху, когда тебе в спину дышит колдун, готовый, чуть что, помочь, — это одно. А долго и в одиночку плавать по студёному озеру в метель — совсем другое. Где же эта проклятая лодка?..

И тут он увидел её. Лодку успело занести снегом, но очертания остались узнаваемы. Гиацу тотчас выбрался на берег и стал изо всех сил растирать тело, чтобы согреться. Всё-таки он смог! Смог! Ему хотелось радостно смеяться, но стучащие друг об друга зубы мешали. Наконец он почувствовал себя лучше и отыскал намокшую одежду, но в рукава и штанины попал не сразу. «Ну и наплавался я! — подумал Гиацу, всё ещё содрогаясь. — На много дней вперёд, пожалуй, хватит! Хорошо бы теперь и у огня погреться».

Ветер принялся сдувать прочь облака. Снежная завеса редела, и сквозь неё проглядывали побелевшие берега и седые вершины гор. Метель превратилась в полупрозрачную дымку. Брызнуло наконец солнце, и свет его, ударившись об воду, разлетелся вокруг. Гиацу зажмурился и хотел было повернуться, чтобы пойти к дому, как вдруг увидел движение на восточном берегу и застыл. Яркое сияние мешало смотреть, но всё же сомнений не оставалось: к Оку Ёрвана вышел конь. И макушку его венчали рога!

Гиацу не поверил своим глазам. Да не осталось же рогатых коней на свете — так утверждал Оллид-тан! Неужто сам Ёрван, о котором спорили ещё Инг и Фёнвар, явился к берегам своего… выпавшего глаза?! Странное животное тряхнуло головой и, подойдя ближе к воде, принялось жадно пить. Снег прекратился. Ветер сдул прочь клочки белёсого тумана, и застывший от изумления Гиацу смог наконец лучше разглядеть гостя. Тот был гнедой масти с чёрной гривой и белым пятнышком на лбу. Не красовались на его макушке никакие рога: просто дерево простёрло к коню свои ветви, и в остатках снежного вихря они показались рогами. Но сердце, едва успокоившись, вновь забилось быстрее: на коне было седло!

Гиацу поборол желание тотчас броситься к восточному берегу: можно поскользнуться на снегу и спугнуть животное. И семанин осторожно двинулся вдоль озера. Седло! Настоящее седло! Оно означало только одно: кто-то приехал сюда на этом коне. Похоже, не беспочвенна оказалась тревога господина. Но где же тогда всадник? Почему сам не подвёл скакуна к воде да не напился вперёд него?

Конь поднял голову и повёл ушами. Гиацу шёл медленно, но не таился и скоро был замечен. Гнедой повернулся и испуганно отступил, едва не угодив копытом в озеро.

— Тихо… тихо… Не бойся… — стал приговаривать семанин.

Он замедлил шаг, опасаясь, что животное убежит. И снова заговорил:

— Где же твой хозяин? Почему бросил тебя?

Конь, понятно, молчал.

— Такой красивый скакун, и совсем один… — Гиацу с укоризной покачал головой. — В Диких горах опасно. Съест тебя медведь! Одни косточки останутся. Да гривы пучок, — семанин подошёл вплотную к коню, не переставая увещевать его: — Мой господин говорит, за острыми вершинами бродят даже шамь атау, белые медведи. Огромнее бурых в два раза! Я сам видал издалека только, но Оллид-тану верю. Говорит: огромнее в два раза, значит, так и есть… Негоже тебе одному тут разгуливать.

Гиацу протянул вперёд руку, сделал шаг, ещё. Медленно, очень медленно. Пальцы его сомкнулись на свисавших поводьях, а другой рукой он коснулся лошадиного носа. Гнедой вздрогнул, но отступать не стал.

— Идём со мной, — предложил семанин, нежно проводя рукой по мягкой коже коня и чувствуя на ладони горячее дыхание. — Идём, поищем твоего хозяина, — Гиацу легонько потянул поводья, и конь сделал шаг в его сторону. — А коли не найдём хозяина, так я им стану.

Гнедой не сопротивлялся и послушно направился за человеком. Гиацу обошёл озеро, ведя коня под уздцы и внимательно разглядывая побелевшие берега: не лежит ли где упавший всадник, не стонет ли от боли? Но тишь стояла над озером, лишь негромко переговаривались птицы, перескакивая с дерева на дерево. Даже ветер снова улёгся, будто и не было его, и ярко сияло солнце, отражаясь в глади взбаламученной воды. Песок потихоньку оседал обратно на дно, но озеро потеряло свою прозрачность, и угрюмо смотрелись в него молчаливые горы.

— Эге-гей! — позвал Гиацу, стараясь кричать не слишком громко, чтобы не пугать коня. — Есть тут кто? Отзовись!

Сколько раз за десять зим он выкрикивал эти слова: орал их во всё горло и обречённо шептал, уже не надеясь когда-нибудь получить ответ. Теперь же сердце Гиацу билось так часто, что больно делалось в груди: неужто кто-то всё же отзовётся?! Хоть бы он оказался хороший человек, не желающий вреда господину… Хоть бы не князь! Гиацу сжал поводья и позвал вновь:

— Отзовись, человек! Я помогу, если ты ранен!

Но горы хранили молчание. Если и был тут кто раненый, то, верно, лежал без сознания. Да и как теперь отыщешь его под снегом? Одна надежда: что ветер не закроет больше тучами небо. Тогда растопит солнце серебристо-белое полотно, и обнажится застеленная им земля. Гиацу всё шёл и озирался, и конь послушно брёл за ним. Как вдруг семанин резко остановился: страшная мысль вновь закрутилась в голове, и вмиг похолодело внутри. Что, если пропавший всадник уже встретил Оллид-тана? Где он теперь? В порядке ли господин?

Гиацу знал, что Лосиная гора и дом возле Ока Ёрвана окружены сильными чарами, прячущими их от простых людей. Оллид сотни зим укреплял наложенное колдовство, делая его всё сильнее и нерушимее: ни один живой человек не способен отыскать эти укрытия. Но добрался ли господин до своей горы? Сидит ли в её недрах, откуда только Халльфре, алльдской богине смерти, под силу его забрать?

Семанин оглянулся на коня и с сожалением воскликнул:

— Как жаль, что ты не разговариваешь! Уж я бы у тебя выпытал, что стряслось!

Гнедой тряхнул головой, будто не соглашался, и Гиацу сердито возразил:

— Нет, выпытал бы! — и тут понял, что спорит с конём, и рассмеялся. — Ну-ка, отвечай мне, — строго спросил он, перестав смеяться, — видел моего господина? У него длинная чёрная коса и зелёный плащ.

Конь в упор смотрел на Гиацу и молчал.

— Не видел, наверное, — заключил семанин. — Что ж, оно и к лучшему.

Он проверил, не разболталось ли седло, и легонько хлопнул гнедого по шее:

— Давай-ка ты меня покатаешь, друг?

Тот не стал противиться. Но Гиацу медлил: он давно уже не ездил верхом. Туринар теперь возил его совсем редко, да и тот был вовсе не конь. А других скакунов в Диких горах не водилось. Семанин положил руку на седло и вздохнул: может, лучше пешком? Всё-таки привычнее. Но тут гнедой повернул к нему голову и ткнулся мордой в плечо, будто желал подбодрить.

— Да ты хорош! — усмехнулся Гиацу и всё-таки влез на его спину. — Ну, давай сначала к дому: вдруг Оллид-тан уже вернулся?

Он направил гнедого по неприметной узкой тропе, которая начиналась у северной части озера и стелилась вдоль вытекавшей из него реки. Чем ниже спускался Гиацу, тем выше становились горы кругом, но солнце не торопилось прятаться. Его свет отражался от белого полотна и заливал мир ярким сиянием. Снег хрустел под лошадиными копытами, и вереница глубоких следов бежала по пятам и петляла, обходя острые камни и неприметные ямки. Шумела речка, бурно стекая вниз: воды её теперь были такие же мутные, как и Око Ёрвана.

Вскоре показался дом. Гиацу бросил взгляд на отверстие в крыше, из которого, верно, вырывался бы дым от растопленного очага, находись господин внутри. Но пусто было над крышей.

— Оллид-тан! — позвал семанин.

Он соскочил с коня и вбежал в дом, но там всё лежало так же, как оставил Гиацу. На столе стоял котёл с похлёбкой и непомытая миска. Возле потухшего очага валялась медвежья шкура, распахнув объятия. Семанин скользнул по ней угрюмым взглядом да вышел вон. Рыбную похлёбку — и ту есть не стал: не до неё нынче.

Оказавшись снаружи, Гиацу вновь закричал что было мочи:

— Оллид-та-а-ан!

Но и на сей раз никто не откликнулся. Лишь тёмные ели позади дома негодующе затрясли ветвями. Семанин вернулся в дом и, поразмыслив немного, снял со стены лук и стрелы: стоит, пожалуй, прихватить с собой. Ну а нож у него всегда был подвязан к поясу — на всякий случай. Гиацу вскочил на коня и развернул его к крутому спуску в долину:

— Ну, милый, поехали! Только будь осторожен.

Ещё никогда дорога не тянулась так долго, хотя верхом Гиацу преодолевал её в разы быстрее, чем обычно. Казалось, конь несёт его не над землёй, а над белым морем, где волны вырастают из покрытых снегом камней. Холодный ветер хлестал семанина по лицу, надувал летевший за спиной плащ, точно парус корабля, но все мысли Гиацу были об одном: в порядке ли Оллид-тан? Радость от того, что в Дикие горы явился живой человек и с ним можно наконец пообщаться, уступила место страху остаться без господина. Десять зим Гиацу прожил спокойно: раз Оллид привёл его к себе в горы, значит, уже не бросит. Но семанин раньше никогда всерьёз не думал, что колдуна может не стать по иной причине. Ведь есть же те, кто знает его тайну и желает отнять колдовскую силу!

Ужас овладел Гиацу: что же он будет делать без Оллида? Казалось, он вечен. Нет, нет, тряхнул головой Гиацу, конечно, с ним ничего не случится. Он же, в конце концов, могущественный колдун, способный заставить людей позабыть о себе! Вдобавок ему помогает в этом подаренный Ингом Серебряным плащ, который господин почти никогда не снимает. Он даже во сне накрывается им, а не какой-нибудь шкурой. Но вместе с тем Оллид — живой человек и, как и все, может устать, отвлечься, не заметить чего-то. Вдруг его застали врасплох? Вдруг под Лосиной горой ждала засада?

Господин говорил, будто Дикие горы имеют собственную волю: они легко поднимаются с места и уходят, куда захотят, и средь них можно заблудиться навеки. Потому-то и пропадали здесь в былые времена целые княжеские дружины. Однако горы спят уже сотню зим. Это и позволило Гиацу выучить почти все местные тропы. Но ведь точно так же их мог выучить и кто-то другой!

Гиацу сжал поводья побелевшими руками. Перед глазами то и дело маячил Оллид, проткнутый насквозь копьём, мечом и стрелами, и тогда семанин даже переставал разбирать, куда едет. Раза два гнедой чуть не угодил копытом в расщелину, и Гиацу тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. «Страх — худший советчик», — вспомнил он и через силу глубоко вздохнул.

Конь всё-таки споткнулся, и семанин едва удержался на его спине. Пришлось замедлить безумный бег, чтоб не лишиться нового друга да не убиться самому. Тревога волнами поднималась внутри, и Гиацу ловил воздух ртом, точно плыл через бурю. Но потом всё же спохватывался: вдох, выдох. С господином всё хорошо.

День подкатился к вечеру, когда показалась вдали Лосиная гора: со сплюснутой вершиной, до трети заросшая поседевшими елями, — она пряталась за спинами более высоких соседей, окружавших её. Солнце ярко освещало гору, но как ни старался Гиацу разглядеть что-то на её склонах, ничего не было видно.

Долетев до подножия, гнедой стремительно понёс вверх. Но вскоре семанин решил спешиться и оставить коня: подъём становился всё круче. Гиацу огляделся в раздумье: не привязать ли скакуна к дереву, чтоб не ушёл? Нет, лучше не стоит: в горах бродит много хищников, пусть у коня будет возможность спастись бегством, если потребуется.

— Жди меня, — велел Гиацу, но вдруг уловил движение в пролеске.

Семанин мгновенно потянулся к луку, вытащил стрелу и сжал в руке, напряжённо вглядываясь в тёмные провалы меж стволов. Ветви елей, потяжелевшие от снега, склонились так низко, что мешали рассмотреть, кто прячется за ними. Но явно не птица и даже не лисица: кто-то большой ходил по лесу у подножия, и громкий хруст разлетался от неторопливых шагов. Гиацу замер, выжидая, когда гость покажется. И тут, к его удивлению, из-за деревьев вышла ещё одна лошадь — на сей раз серая. И тоже с седлом.

В ином случае семанин рассмеялся бы да сказал гнедому: «Вот тебе и приятельница! Не заскучаешь, пока меня не будет». Но, глядя на серую лошадь, Гиацу испытал лишь нарастающий ужас: сколько же людей явилось в Дикие горы? Где ещё один всадник? Семанин хотел было поискать следы, да толку искать их? Ведь недавно навалило нового снега, и ничего уже не видно.

Гиацу перевесил лук за спину и побежал вверх, не разбирая пути. Он спотыкался и поскальзывался, несколько раз даже упал, чудом не порвав штанину об острый выступ камня, но всё равно не останавливался. Никогда ещё так быстро и с такой охотой он не взбирался на нелюбимую Лосиную гору. Дыхание вскоре сбилось, и пришлось замедлиться, но Гиацу упорно продолжал идти. Страх, может, и худший советчик, зато подгоняет так, что ног под собой не чуешь!

Наконец семанин добрался до вершины и, тяжело дыша, осмотрелся. Он надеялся, что не найдёт ни следов крови, ни бездыханного колдуна. На пологом выступе в самом деле ничего и никого не было, но каменная дверь, ведущая внутрь горы, оказалась сдвинута. Оллид всегда запирал её. Открытой она оставалась лишь для Гиацу: когда тот ходил куда-нибудь один, а господин ожидал его.

Семанин протиснулся в узкую щель. Стараясь идти бесшумно, спустился по выдолбленным ступеням и пошёл вперёд. Он крался, держась стены, и осторожно огибал наваленные тут и там стопки дров, не видя их, но зная, где они лежат. И всё же Гиацу казалось, что он производит ужасно много шума, и даже сердце стучит невыносимо громко. Будь тут враг, он бы наверняка услышал! Подумав о возможном враге, Гиацу снял с пояса нож и сжал во вспотевшей ладони.

За очередным поворотом показался свет: отблески огня сновали по стенам, тускло освещая проход. Здесь была небольшая пещера, и из неё доносились голоса. Гиацу остановился, и как раз в этот миг говорившие смолкли, так и не дав ему понять, есть ли среди них господин. Вдруг послышались стремительные шаги. Гиацу прилип к стене, крепче сжимая оружие, но уже понял, что напрасно: он не мог не узнать эти шаги. Сам Оллид вышел ему навстречу!

— Господин! — выдохнул семанин, вне себя от радости: вот он, Оллид-тан, живой, здоровый… Никакое копьё не торчит из его груди!

Колдун устало улыбнулся:

— Гиацу! Я надеялся, что ты придёшь!

— Я встретил двух лошадей и страшно перепугался. Что стряслось? В Дикие горы правда явились люди?

— Да, — Оллид пригласил слугу в пещеру.

Внутри на застеленном шкурами каменном ложе, служившем и лавкой, и постелью, сидела молодая женщина. Растрёпанные волосы её были того же удивительного огненного цвета, что и у Мьярна, сына Даллиндура. Гостья куталась в богатый синий плащ, под которым виднелись тёплый рагьяг, достающий до самых колен, да заправленные в сапоги штаны — одежда, больше подходившая мужчине.

Женщина выглядела измученно, но глаза её лихорадочно блестели. А рядом лежала завёрнутая в меха маленькая девочка и то ли спала, то ли…

— Мирана, дочь Винлинга, — обратился Оллид к гостье, — это мой друг и верный слуга — Гиацу, сын Атхая. Если ты не против, я повторю для него вкратце твою историю.

Ч3. Глава 2. Тени Лосиной горы

Голос Оллида, поведавший и о погибшем отряде, и о неизлечимой хвори, поразившей всю Лисью Падь, и о девочке, чья болезнь заставила мать решиться на опасный поход, давно стих. Но Гиацу чудилось, будто господин продолжает рассказывать. Как наяву, слышал семанин крики проклятых воронов, чёрной тучей накрывших Дикие горы, видел бесчисленные погребальные костры да густой дым, поднимавшийся к чертогам Халльфры.

Мысли Гиацу устремились к злосчастному княжеству, которое всё не даёт покоя колдунам. Стало быть, теперь оно пало под натиском Белой смерти, и никто не знает лекарства от неё… Семанин с беспокойством сжал кулаки: сколько зим он мечтал жить ближе к другим людям! Но ехать под самый нос к лисьепадскому князю — это ехать на верную смерть. Оллид-тан на такое ни за что не согласится. А вот вылечить девочку…

— Господин, — окликнул его Гиацу. — Ты сможешь помочь девочке?

Оллид стоял спиной к семанину, глядя, как пляшут тени по неровным стенам пещеры. Сложно было понять, о чём он думает и что чувствует в этот миг. Но Гиацу достаточно узнал господина за последние десять зим и мог услышать ответ даже в его молчании. Если и есть для девочки какая-то надежда, то она подобна снежинке на тёплой ладони — вот-вот растает. Как жаль эту измученную женщину, столько пережившую ради встречи с колдуном! Но Мирана не знала Оллида так же хорошо и потому с тревогой воскликнула:

— Прошу, ответь! — она сжала руками плащ. — Я уже сказала, что кони с подарками для тебя все разбежались… Увы, это так. Но поверь, я найду чем тебе отплатить! Ты не пожалеешь о своей помощи — ни моей дочери, ни всей Лисьей Пади. Только не молчи, Оллид, сын Калли! Умоляю, не молчи!

Голос её дрогнул. Колдун обернулся, и пламя костра осветило утомлённое лицо, постаревшее разом на много зим. Оллид уже осмотрел ребёнка, пока Мирана лежала без сознания. Хотя в этом и не было необходимости. Достаточно и взгляда, чтобы понять: девочка не выживет.

Как ненавидел он это всё! Как тяжело произнести слова о том, что ничего нельзя изменить и не в подарках дело! Он даже не знает, почему этот ребёнок ещё дышит… Нет, это он, пожалуй, знает: ухватилась мать за своё дитя так сильно, что даже Халльфра не может пока вырвать его из рук упрямой женщины. Однако владычица смерти умеет ждать. И дождётся она того часа, когда Мирана совсем обессилеет.

Колдун бросил взгляд на свёрток, лежащий на лавке. Эта бледная, исхудавшая девочка была до боли похожа на Улльгину, дочь Рована… И, как и маленькая княжна, уже занесла одну ногу над порогом Халльфры. Возможно ли окликнуть её?

Языки костра бешено плясали между Оллидом и Мираной, движимые сквозняками, гуляющими в Лосиной горе. Здесь всегда жил ветер, приходивший неизвестно откуда — даже когда дверь наружу была плотно закрыта. Он сновал вверх и вниз по каменным проходам, выдувая дым от костра и принося тепло, рождавшееся в самом сердце горы. Но нынче оно не могло никого согреть. Оллид тяжело вздохнул:

— Мне жаль, — промолвил он. — Я вряд ли помогу твоей дочери. Она жива лишь потому, что ты держишься за неё, но Халльфра уже ожидает девочку в своих чертогах.

— Ты говоришь: «вряд ли», — тихо заметила Мирана. — Что-то всё же можно сделать?

Колдун молчал, и тогда она добавила:

— Если дело в награде, я…

— Нет, — перебил Оллид.

Мирана нахмурилась. Гиацу с беспокойством переводил взгляд с неё на господина. Семанин сидел на второй каменной лавке, не зная, что ему делать: занять бы чем-нибудь руки, чтоб успокоить взволнованное сердце! И он принялся вертеть одну из своих стрел.

Оллид тем временем поднял стоявший на полу котёл и подвесил над огнём. Пламя набросилось на закопчённые чёрные стенки, и вода внутри быстро пошла пузырями. Пока Гиацу ещё не явился, а нежданная гостья не пришла в себя, колдун не терял времени даром и приготовил целебный отвар. Теперь его следовало подогреть.

— Это питьё из лекарственных трав, — пояснил Оллид. — Оно поможет восстановить силы. Попробуем напоить им и девочку, но…

Мирана подалась вперёд:

— А Лисьей Пади ты поможешь?

— Исключено, — отрезал колдун.

Женщина в отчаянии поглядела на Гиацу, словно надеясь найти у него поддержки, но семанин отвёл глаза. Миране показалось, будто гора под ней разверзлась, обнажив беспроглядные глубины, куда падать и падать… Проделать такой путь, потерять столько воинов — и столкнуться с отказом?..

— Оллид, молю тебя… — вновь попыталась Мирана. — В нашем княжестве гибнут сотни людей. Зима за зимой гуляет по лисьепадским землям Белая смерть, и нет от неё никакого спасения. Бесчисленны погребальные костры, пылающие за крепостными стенами. Не смолкает плач людей, потерявших своих родных. Мы не знаем, что делать! Прошу, поедем со мной! И я отплачу тебе всем, что имею. Тебя станут почитать больше, чем богов, и в твою честь сложат великие песни…

— Я уже сказал, что не поеду, — повторил Оллид с раздражением.

Мирана испуганно осеклась: ох, как непросто! Ещё несколько неверных слов, и колдун совсем разозлится. А тогда, чего доброго, выгонит Мирану с ребёнком прямо на мороз! Это в Ощрице она богатая госпожа, дочь великого Винлинга, и каждая собака её знает. А здесь, в тёмной пещере, перед лицом колдуна Мирана — никто, и власти у неё не больше, чем у собаки. Оллид даже не изменился в лице, когда женщина назвала своё имя: верно, и не слышал никогда о Винлинге, грозе Горна и Ерилля… Но что же делать? Отчего колдун не соглашается? Мирана наугад добавила:

— Ни один знахарь не может справиться с хворью…

Оллид удивлённо поднял брови:

— И много у вас знахарей?

— Не много, но есть, — тотчас ухватилась за это женщина. — Однако Белая смерть им не по силам. Все твердят: вот хорошо бы колдун пришёл, уж он-то справился бы с хворью!..

Но колдун лишь молча отвернулся.

— Ты говоришь, что дело не в награде… — дрожащим голосом продолжила Мирана. — Но скажи тогда, почему ты не желаешь ехать? Дела какие тебя держат? Или правда, что прогневали колдунов князья лисьепадские?

Оллид по-прежнему не отвечал, но Мирана уловила, как дёрнулся Гиацу при упоминании князей, как перестал крутить стрелу и сжал её в напряжённой руке. Встревоженный взгляд семанина скользнул по гостье, но быстро устремился мимо, во тьму за порогом пещеры. Мирана ощущала себя так, словно идёт по лесу, не зная, где охотники понаставили ловушек на зверьё. Ещё немного, и сама станет зверьём. Ладони взмокли, и женщина сжала одну руку другой, чтобы успокоиться. Князья, значит?

— Оллид, — начала она осторожно, — я слышала, что род Рована причинил колдунам много бед…

Колдун вдруг посмотрел на неё, и от его пристального внимания захотелось слиться со стеной. «Что ты можешь знать?» — словно бы спрашивали эти глаза. Действительно, что?

— Говорят, Рован очень обидел Инга Серебряного, — насилу вымолвила Мирана.

Нет, так не пойдёт: она — дочь Винлинга, в конце концов, и ей не пристало вжиматься в стену! И женщина глубоко вздохнула, расправляя плечи:

— Но разве то не дела минувших дней? Или тебя самого обидел кто-то из потомков Рована? Уверена, князь Мьямир может принести извинения… Да и я готова извиниться вместо него, если тебя такое устроит.

Гиацу вновь завертел стрелу в руке. Колдун едва заметно усмехнулся, однако глаза его остались холодны, будто в них отражалось не пламя костра, а бескрайняя ледяная даль.

— За что же ты станешь извиняться? — уточнил он.

— За что скажешь, за то и извинюсь! — решительно заявила Мирана.

Оллид покачал головой, и опять повисло молчание. Слышно было лишь, как трещат дрова в очаге да начинает потихоньку закипать отвар. Пузыри поднимались со дна и лопались на поверхности, тревожа незнакомые Миране листочки — Гарунда из таких отвары не варила. Гарунда… Не она ли утверждала, что колдуны всегда слышали чужую боль и не могли не явиться на помощь? Но перед Мираной стоял Оллид, сын Калли, — колдун! И он, похоже, был совершенно глух к страданиям людей.

В ушах некстати зазвенело, и показалось, что доносится издалека жуткое карканье с Гадурской равнины. Мирана вздрогнула и вцепилась руками в край собственного плаща, будто за спасительный плот, способный вынести из мрака. Но мрак, верно, не оставит теперь до конца дней: стоит закрыть глаза, провалиться ненадолго в сон, и вновь чудятся острые клювы да падающие замертво воины. Неужто зря они погибли? Неужто зря вся эта дорога? Неужто зря отпрашивался Гимри у самой Смерти? Сердце Мираны больно сжалось. Если колдун не поможет, как ей теперь жить дальше с этим страшным грузом? С пониманием, что она напрасно сгубила столько людей и не смогла вылечить даже дочь?

Вода забурлила, и Оллид достал котёл из огня. Он наполнил деревянную чашу и подал её рыжеволосой гостье. Затем стал наполнять следующую — для девочки. А Мирана воскликнула:

— Оллид, если всё же дело в награде, я продам все платья и сундуки, все мечи моего отца и покойного мужа, чтобы расплатиться с тобою за помощь людям! Да и князь, я уверена, будет щедр! Только дай мне добраться до Ощрицы…

Вторая чаша вдруг полетела на пол, разбрызгивая горячий отвар.

— Ощрицы?.. — переспросил колдун изменившимся голосом.

— Мой дом в Ощрице, — кивнула Мирана. — Это крепость недалеко от Лисьего Града.

— Я знаю.

Гиацу поднял чашу и вернул её Оллиду. «Какой плохой знак для больной девочки!» — подумал семанин с тревогой. А господин неожиданно горько усмехнулся:

— Как ни беги от прошлого, а оно всё догоняет, а, Гиацу?

Оллид привык считать себя колдуном, а вовсе не княжичем, который даже не желал власти. И уж тем более никогда не думал о себе как о последнем тусарском князе. А ведь он им был. Да только кому нужен правитель, у которого не осталось ни земли, ни народа? Который не смог отговорить брата от бессмысленного сражения и остановить идущие на смерть войска? Да и на поле боя подоспел, когда уже некого было лечить…

Ощрица… Крепость, основанная Огьяром в честь победы над тусарцами. Её воздвигли прямо на костях разгромленного войска, и нынче она превратилась в большой город. Интересно, зарос ли уже пустырь, на котором нашёл Оллид обезглавленного Яргана, насаженного на кол? Семьсот зим минуло! Верно, покрылось всё густым лесом. Лежат под его корнями истлевшие тусарские воины, и холодные ветра поют им колыбельные, качая высокие кроны… И теперь вот явилась с этой земли женщина и молит поехать с ней. Прямо под нос к потомку Рована.

Оллид вновь наполнил упавшую чашу и передал Миране, чтоб напоила дочь. Сам же подложил дров в костёр и опустился на каменную лавку рядом с Гиацу.

— А что говорит твой князь? — спросил Оллид у гостьи. — Почему род Рована в разладе с колдунами?

Мирана покосилась на него в нерешительности.

— Мьямир не даёт прямого ответа… — начала она уклончиво. — Но в Лисьей Пади ходят разные слухи. Народ считает, что князья прокляты колдуном и ищут, как бы снять это проклятие.

Оллид недоверчиво прищурился:

— И только?

— Ну, к чему таить? Не только, — храбро призналась Мирана. — Говорят ещё, будто Инг Серебряный обокрал Рована и скрылся с его золотом и драгоценными камнями в Диких горах… — усмешка, точно пламя, заплясала в глазах колдуна, и женщина поспешно добавила: — Но я уверена, что всё не так!

Оллид поднял брови:

— Отчего же ты в этом уверена?

— Оттого, что сердце мне так подсказывает, — Мирана вскинула голову и прямо посмотрела на колдуна. — Отчего же ты мучаешь меня этими вопросами вместо того, чтобы поведать правду?

— Хотел узнать, что говорят князья, — отозвался Оллид. — Триста зим я не встречал никого из потомков Рована. И не желал бы встречать впредь, — зелёные глаза недобро сверкнули: — Ведь князь твой жаждет моей смерти.

— Боги! Да почему? — выдохнула Мирана.

— А ты разве не веришь, что Инг Серебряный украл у Рована его богатства? — спросил Оллид, пристально разглядывая её. — А я, быть может, помогал ему… Не об этом ли ваши лисьепадские песни?

От Мираны не укрылось, что Гиацу вновь скосил глаза на своего господина — будто в недоумении. Но оно тотчас схлынуло, и семанин тоже уставился на гостью: что она ответит? А что она могла ответить?.. Женщине показалось, что она занесла ногу над волчьей ямой — вот-вот провалится.

— Ты хорошо осведомлён о наших песнях, — осторожно заметила Мирана. — Но не все верят, будто Инг украл богатства Рована. Гарунда, заменившая мне мать, всегда повторяла, что никого не было в тот день в княжеских покоях, кроме колдуна, Рована и его семьи. Мы знаем лишь правду князя. Однако любой спорщик всегда выгораживает себя, а другого объявляет неправым. Так можно ли на слово верить Ровану, не выслушав Инга Серебряного? — сердце Мираны бешено колотилось: — Или не выслушав Оллида, сына Калли, раз Инга нынче нет с нами?

Во взгляде колдуна промелькнуло удивление, да быстро исчезло. Но Миране и этого хватило, чтобы понять: под сапогом вместо волчьей ямы очутилась твёрдая земля, и она не провалится. Не провалится… Женщина выдохнула и пригубила отвар: пах он необычно, да и на вкус был приятным. Из каких, интересно, он трав? Казалось, питьё грело не только тело, но и душу. Мирана провела пальцами по шершавой поверхности чаши и, усмехнувшись, поглядела на колдуна:

— Уж не знаю, какой из себя Инг Серебряный, но ты подаёшь мне питьё в деревянной посуде и сам, похоже, пьёшь из неё же. Неужто стал бы ты так делать, укради ты у Рована его кубки, отлитые из чистого серебра? — Мирана похлопала рукой по шкуре, на которой сидела: — Да и живёшь ты в пустой пещере и спишь прямо на каменном ложе. Разное поётся в лисьепадских песнях… Но у меня есть глаза, и они подсказывают мне, что ты не крал княжеские богатства.

Взгляд Оллида чуть потеплел, но недоверие по-прежнему застилало его. Колдун поднялся и подошёл к выходу, заложив руки за спину. Ветер, гулявший по горе, принялся играть с зелёным плащом, и засверкали в свете пламени вышитые серебром руны.

— Спасибо на добром слове, Мирана, дочь Винлинга. Ты права: я не брал ничего у Рована. И Инг Серебряный тоже не брал. Но я не могу назвать тебе причин, по которым лисьепадские князья жаждут моей смерти. Скажу лишь, что потомки Рована желают убить всех колдунов — будь то я, или Инг, или кто угодно ещё… — Оллид обернулся: — Не мало ли у вас осталось знахарей в Лисьей Пади?

Мирана озадаченно развела руками:

— Мне сложно судить. Ведь я не бывала в других княжествах.

— Что ж, может, сейчас и не мало, — заключил Оллид. — Я десять зим не слышал никаких новостей. Но в былые времена потомки Рована расправлялись с любыми знахарями на своей земле, надеясь, что среди них окажется и колдун. Оттого-то и бушуют у вас болезни, которые некому лечить. И Белая смерть, очевидно, одна из них.

Сердце Мираны тревожно сжалось, но она возразила:

— Мне известны знахари, которые давно живут в княжестве и здравствуют.

— Либо они плохие знахари, либо князь ещё не успел добраться до них.

Мирана нахмурилась, но спорить не стала: в конце концов, что она знала о причинах, по которым род Рована желает изжить колдунов со свету? Да и не так важны эти причины. Плохо другое: если речь в самом деле идёт о смертельной угрозе, ни награда, ни чужие страдания не заставят Оллида ехать в Лисью Падь спасать людей. И всё же Мирана не желала сдаваться — хотя бы во имя павшего отряда. У неё просто нет права вернуться домой ни с чем! Однако нужно хорошенько всё обдумать… И самое главное — помочь Инаре.

Мирана осушила чашу с отваром и принялась поить дочь. Та не хотела ни пить, ни просыпаться, но мать оказалась настойчива. Она осторожно вливала целебное питьё и заставила девочку проглотить почти половину. Оллид наблюдал за ней, всё ещё стоя в проходе:

— Как легко ты мне доверилась, — покачал он головой. — Вдруг я решил тебя отравить? Ведь не просто же так я отгородился чарами от всего мира… И не просто так у вас в княжестве ходят разные слухи о колдунах. И всё же ты выпила чашу залпом и сама напоила дочь.

Гиацу бросил удивлённый взгляд на господина: похоже, он изучает гостью — что она на это ответит, что думает на самом деле, чего добивается? Ведь ни один колдун не желает забирать чужую жизнь! А тут — сразу две. Но Мирана этого не знала. Она переложила спящую дочь на шкуру и выпрямилась:

— Если ты, Оллид, сын Калли, способен отравить обессиленную женщину с ребёнком, то, умирая, я не стану жалеть, что ты не пошёл со мной в Лисью Падь.

Зелёные глаза встретились с решительными стальными, и колдун спросил:

— А свою жизнь тебе не жаль?

— К чему о ней жалеть? Мне жаль лишь тех, кто ждёт меня и не дождётся.

«Какая отчаянная женщина», — поразился Оллид.

Мирана же усмехнулась:

— Но странный у тебя яд, от которого я чувствую себя лучше.

Нет, этот человек не сделает ей ничего плохого. Она поняла это сразу, едва открыла глаза в полутёмной пещере, куда колдун занёс её вместе с ребёнком. Оллид — а тогда она ещё не знала его имени — стоял у стола и месил что-то в небольшой деревянной ступе. Движения его казались необычайно точны и в то же время легки и быстры — совсем как у Гарунды, когда Миране удавалось застать знахарку за приготовлением снадобий. Да только Оллид будто примешивал к своему снадобью незримые нити, наполненные теплом и живительной силой. Они всего на миг вспыхивали под его пальцами и тотчас послушно опускались в ступу. Мирана затаила дыхание, завороженно следя за колдуном. Но стоило ей моргнуть, как нити в его руках исчезли.

Лицо Оллида тонуло в полумраке: костёр освещал лишь спину. Мирана скользнула взглядом по зелёному плащу с серебристой вышивкой по кайме: какая дорогая, красивая ткань! Да только сам колдун был одет удивительно просто: тёмные штаны да рубаха из некрашеной шерсти. И убранство пещеры вовсе не походило на легенды об огромных сводчатых залах, полных злата и серебра. Где же те богатства, что украл Инг у князя Рована? Были ли они в самом деле?

Мирана чувствовала себя столь измотанной, что не смогла долго держать глаза открытыми и провалилась в тёмное забытье. А когда вновь проснулась, колдун уже сварил своё зелье и прямо в сапогах сидел на каменной лавке напротив, скрестив ноги. Его нахмуренные брови сошлись на переносице, а глаза, в которых отражалось беспокойное пламя костра, смотрели в самую душу Миране. Оллид будто и разбудил её этим пристальным взглядом.

Он и теперь смотрел на неё так же — столь серьёзно и внимательно, что становилось не по себе. Казалось, колдун прислушивается к каждому сказанному и даже не сказанному слову и что-то решает внутри себя. Сердце Мираны взволнованно колотилось: возможно ли, что Оллид всё же не принял окончательных решений? Поможет ли он ей с дочерью? Поедет ли в Лисью Падь? Что за думы терзают его?

Губы колдуна тронула лёгкая улыбка:

— Раз ты чувствуешь себя лучше от моего яда, выпей ещё, — предложил он.

Женщина сжала в руке опустевшую чашу и хотела подняться, но Оллид быстро пересёк пещеру:

— Сиди. Я сам наполню.

Он зачерпнул из котла уже подстывший отвар и передал Миране. Она стала медленно пить, не сводя глаз с колдуна. Присмирело дикое пламя, плясавшее над поленьями в очаге, и стало отчего-то так тихо, что Гиацу, сидевший поодаль, даже слышал, как гостья глотает. Наконец она протянула пустую чашу Оллиду, а он вновь наполнил её.

— Три чаши с ядом из рук колдуна. Какой чести я удостоилась! — улыбка заиграла и на губах Мираны. Она залпом выпила всё и серьёзно добавила: — Спасибо, Оллид. Силы в самом деле будто возвращаются ко мне.

— Хорошо, — кивнул колдун, отходя: — У меня здесь мало еды. Я отправлюсь на охоту, но оставлю с тобой своего слугу, — и он положил руку на плечо семанину.

— Господин, подожди! — вскричал тот. — Давай лучше я кого-нибудь поймаю, а ты останешься!

Оллид усмехнулся, глядя в испуганные чёрные глаза:

— Не думаю, что наша гостья кусается, Гиацу. Да и ты давно хотел пообщаться с кем-то, кроме меня.

— Но вдруг что-то случится! — семанин указал на спящую девочку. — Я ведь не смогу помочь!

— Гиацу, я уже сказал, что и я не смогу. Так что мы в одинаковом положении.

— Ты сказал «вряд ли», — напомнила Мирана с тревогой.

Колдун обернулся к ней, и холодный огонь отразился в его глазах:

— А почему князь не поехал с тобой?

— Он уверял, что это безнадёжный поход.

Оллид приподнял брови:

— И ведь он не солгал, правда? Если бы не тот человек, чья любовь к тебе оказалась сильнее смерти, ты бы уже отправилась в чертоги Халльфры, Мирана, дочь Винлинга. И вряд ли говорила бы сейчас со мной.

Мгновение они не мигая смотрели друг на друга, и пламя костра, пылавшего между ними, яростно сновало из стороны в сторону, будто желало разгуляться не на шутку. Затем Оллид развернулся и вышел вон, и ветер тотчас вылетел за ним, оставив в покое огонь. Гиацу ещё некоторое время слышал шаги господина, стремительно удалявшегося прочь, но вскоре всё стихло, и остался лишь лёгкий треск горящих поленьев и давящая тишина Лосиной горы.

Семанин с беспокойством поглядел на гостью.

— Он ведь вернётся? — неуверенно спросила она.

— Ну, меня Оллид-тан никогда не бросал…

Мирана утомлённо откинулась назад, оперевшись спиной о каменную стену. Пещера погрузилась в молчание. Тихонько посвистывали отсыревшие дрова, и еле заметный тёмный дымок поднимался над очагом, но тут же улетал с незримыми сквозняками. Инара спала и отчего-то тоже посвистывала на выдохе. Женщина озабоченно нахмурилась: стоит, наверное, дать дочери ещё целебного отвара… Но позже. Взгляд Мираны поблуждал по пещере, скользнул по оставленному у входа луку и колчану со стрелами и вновь уткнулся в семанина:

— А ты какому-нибудь колдовству обучен?

— Нет, госпожа. Ты разве не знаешь? Колдовство передаётся лишь детям колдуна.

— Я слышала об этом, но…

Миране было известно, что многие мужчины берут себе диковинных рабынь-семанок. Даже до Лисьей Пади их довезли, и Дарангар хотел купить такую — чтоб удивлять гостей. Да и не только… Но Мирана решительно воспротивилась: в ту пору она была готова своими руками передушить всех красивых девок в округе. И, глядя теперь на юного семанина, души не чаявшего в своём господине, она осторожно заметила:

— У вас есть что-то общее.

— И всё же я не сын Оллид-тану, — решительно возразил Гиацу.

«Однако говоришь ты на нашем языке так хорошо, будто родился на алльдской земле», — отметила про себя Мирана. Но семанин уже жадно впился глазами в гостью:

— Лучше расскажи, госпожа, что делается сейчас в мире? Есть ли войны? Знаешь ли ты что-нибудь о судьбе семанских земель?

— В Лисьей Пади семане встречаются редко — и те в основном привезённые с побережья несколько зим назад. Раз не завозят новых, должно быть, кончились сражения, — предположила Мирана. — Но как сейчас обстоят дела, я не знаю. У нас ведь чума, Гиацу: люди из окрестных княжеств боятся. Да и давно неспокойно на большаке, что ведёт в Горнскую Высь и дальше — к Риванскому морю. Вроде как видели там лайя, и будто натравливают они вардов на алльдские души. А весной, говорят, какой-то человек близ Гиблых болот в одиночку расправился с несколькими купеческими обозами. Считают, что беглый семанин. А кто-то утверждает, что хёгг — до того огромный. И шепчут, что глаз у него один и клыки изо рта растут. Выдумывают, как и всегда… Но стихли наши торговые площади, и негде узнать вестей.

— Жаль, — сник Гиацу.

— Оллид сказал, что десять зим ни о чём не слышал, — заметила Мирана. — Ты, стало быть, тоже?

— Да, госпожа.

Семанин подтянул ноги на лавку и сел, скрестив их, совсем как сидел до этого колдун. «Ну до чего похожи! — мысленно усмехнулась Мирана. — Хоть и не сын, а повадки — точь-в-точь. Только этот семанский молодец кажется не таким закрытым. Может, получится разговорить его?» Но Гиацу и без её вопросов добавил:

— Оллид-тан вызволил меня из рабства и привёз сюда. С тех пор мы больше никуда не выбирались. Родных у меня не осталось, а вот друзья были… — он чуть подался вперёд: — Скажи, Мирана-тан, не встречался ли тебе семанин по имени Тсаху? Одного со мной возраста.

Мирана с грустью покачала головой:

— Нет.

— А может, тогда встречался Ишиху? Или Саён? Они чуть младше.

— Тоже — нет.

Да она и не запоминала эти чудные заморские имена, которые ещё и не сразу выговоришь. Теперь же Мирана ощутила лёгкий укол совести, глядя, как с каждым ответом меркнет надежда в пронзительных чёрных глазах.

— Ну, должно быть, они все остались в Горнской Выси, — решил Гиацу, но новая мысль вдруг озарила его лицо: — А старика по имени Чусен не встречала?

— Мне жаль… Нет. Семанских стариков я вообще не видела.

— Наверное, умер уже, — пробормотал Гиацу и через силу улыбнулся: — Прости, Мирана-тан, что мучаю расспросами. Ты, может, поспать хочешь?

— Не хочу. Я хорошо поспала, — она обвела взглядом пещеру: — И вы все десять зим живёте на этой горе?

— Ну, мне здесь не нравится, — уклончиво отозвался семанин.

— Отчего же?

Гиацу смущённо улыбнулся:

— Да как-то… Неуютно. Мне, госпожа, нравится, когда дом из крепкого дерева, внутри едой пахнет и родные там живут. А снаружи чтоб огород был, и на нём… капуста, — добавил он мечтательно.

— Капуста? — удивилась Мирана. — Что это?

— У меня дома такое росло, — пояснил семанин. — Она вся круглая, как человеческая голова. Крепкая! И в сотне одёжек. Отрываешь по листику и хрустишь, хрустишь… Вкусно, аж до слёз!

Даже Миране захотелось этой капусты.

— Ты, верно, скучаешь по ней?

— Очень! Её можно было и сырой есть, и сварить, и потушить, и пожарить, и рыбу к ней!.. — Гиацу проглотил слюну и покачал головой: — Ну, госпожа, давай не будем о еде, а то я так и не поел утром. Оллид-тана, может, ещё долго ждать…

— А Оллид всегда сам охотится? И других слуг у него нет?

Гиацу прислонился спиной к стене и, прищурившись, поглядел на Мирану:

— Ты, госпожа, будто вызнать что-то пытаешься, — промолвил он с подозрением: — Есть ли другие слуги, всё ли время мы на этой горе живём, колдую ли я сам… Того и гляди спросишь, где богатства Инга Серебряного лежат. Может статься, ты веришь своему князю больше, чем слову Оллид-тана. Хоть и говоришь обратное.

Мирана прикусила губу: нет, не умеет она исподтишка ничего делать! Не умеет… Вот и семанин её уже в чём-то подозревает. И женщина покачала головой:

— Не суди меня, Гиацу, за мои расспросы. Разве тебе не хотелось бы всё узнать, окажись ты первый раз в Диких горах и встреть ты тут колдуна, о котором лишь слышал легенды с колыбели?

Взгляд семанина стал теплее:

— Ты права. Я был таким же, когда господин меня выкупил, — Гиацу помолчал немного и добавил: — Но сейчас другое дело. Есть вещи, о которых я не могу говорить, госпожа. Лучше дождись возвращения Оллид-тана. Если он захочет тебе ответить, хорошо. А не захочет, так и я не смогу помочь.

Мирана вздохнула: нет, семанин лишь казался не таким закрытым, как его господин. Но на деле и от него ничего не добиться. Она поглядела в серьёзные чёрные глаза и решила поступать, как всегда поступала, — говорить прямо:

— Ладно, — смирилась Мирана. — Тогда я не буду ходить вокруг да около и задам вопрос открыто. Сможешь ответить — хорошо, а не сможешь — ну что ж. Мне, конечно, многое интересно: и правда ли, что Инг Серебряный проклял весь княжеский род, и почему он это сделал, и имеет ли Оллид к этому отношение… Но всё это не так важно, — она подалась вперёд, и огненно-рыжие волосы её потянулись к самому костру, будто желали стать продолжением пламени. — Скажи, Гиацу: возможно ли всё же уговорить твоего господина поехать в Лисью Падь?

Семанин долго молчал. А Мирана ждала, неотрывно глядя ему в глаза, будто надеялась прочитать в них ответ. Ей почудилось там сомнение, и сердце застучало быстрее от проснувшейся надежды: раз Гиацу сомневается, значит, что-то сделать всё-таки можно!

— Я не знаю, — наконец отозвался семанин. Его и без того смуглое лицо потемнело ещё сильнее: — Но если Оллид-тан решит ехать, его могут убить. Сто́ят ли эти люди в Лисьей Пади жизни моего господина?

Сердце Мираны упало: если так задавать вопрос, то и она не имела права настаивать. И всё же она пыталась:

— Но что, если никому не говорить, что он колдун?

— Госпожа, Оллид-тан ведь объяснил тебе, что князь убивает и лекарей. Если мой господин примется лечить людей, это невозможно будет скрыть. И рано или поздно князь придёт и за ним.

Мирана возразила:

— Но я знаю знахарку, с которой всё хоро…

Прогоревшие поленья в костре просели, подняв сноп искр и дыма. Серое облако на мгновение полностью спрятало Гиацу от Мираны. Но затем она увидела узкие чёрные глаза, всё так же пристально и печально устремлённые на неё. Вот и всё тело семанина наконец проступило сквозь дым, уже утекавший прочь.

— Уверена ли ты, Мирана-тан? — тихо спросил Гиацу. — Ты ведь давно покинула Лисью Падь. Что угодно могло случиться с твоей знахаркой.

Женщина вдруг ощутила, как по щеке покатилась слеза. От дыма ли? Мирана удивлённо смахнула её ладонью, и мысли против воли устремились к Гарунде, одиноко живущей за ощрицким частоколом. Случись с ней что, никто не услышит и не поможет… Мирана взяла себя в руки:

— Князь Мьямир не кажется мне таким уж плохим человеком.

Взгляд семанина стал ещё печальнее:

— Я вижу, он тебе нравится, госпожа.

— Не в этом дело, — покачала головой она. — Я знаю князя с юных лет, ведь мой отец был его лучшим воеводой. Мьямир дважды сватался ко мне, но я ему отказала. Мать твердила, что я совсем ум потеряла. И не потому, что не хочу за князя. А потому что отказывать самому князю, когда умер отец и некому стало нас защищать, было опасно. Мьямир мог и принудить меня, и обиду затаить, и кто знает, во что бы это вылилось? И всё же я отказала. И он… отпустил меня с миром. Я посчитала это достойным поступком. И потом он дал мне с собой в этот поход воинов для охраны. Немного, но всё же дал. Несмотря на то, что считал его безнадёжным.

Гиацу развёл руками:

— Но ведь ты не колдунья, госпожа. И потому князь к тебе благосклонен.

— Дело не только во мне, — не унималась Мирана. — Он и народ свой бережёт. Ни разу ерилльцам не удалось подойти к Лисьей Пади. И я говорю не только о крепостях. Мьямир защищает даже деревни — во многих нынче есть своя охрана. И разбойники на дорогах у нас перевелись, потому что князь тотчас высылает воинов на расправу. Люди очень любят его. А враги боятся.

— И никто не заподозрит, что именно он отправляет знахарей в чертоги Халльфры, — тихо вставил семанин.

Женщина нахмурилась. Да быть не может, чтоб Мьямир это делал! Что же станет с Гарундой?

— Ты, Гиацу, всё наговариваешь на князя… — разозлилась Мирана. — Но у нас в Лисьей Пади считают, что это сами колдуны изводят лекарей.

— Госпожа, ты явилась к нам в дом и обвиняешь Оллид-тана в смерти ваших лекарей? — брови семанина удивлённо взметнулись. — И после этого хочешь, чтобы он ехал с тобой куда-то?

Мирана вздохнула: то ли усталость с пережитым ужасом дают о себе знать, то ли кажется, будто с Гиацу говорить проще, чем с Оллидом, и потому слова подбираются не так тщательно, как стоило бы… От семанина в самом деле не исходило ощущения опасности, и разговор с ним не выглядел как прогулка по волчьим ямам. И всё же он внимательно слушал гостью и всё будто подозревал её в чём-то. А в чём — одни боги ведали. Видно, сильно насолили лисьепадские князья колдунам.

— Что ж, тут ты прав. Это нехорошо с моей стороны, — согласилась Мирана. — Но мне тяжело поверить твоим словам, и сердце болит за одну дорогую мне знахарку.

Гиацу ничего не ответил. Лишь поднялся со своей лавки да подкинул дров в затухающий костёр. Пламя занялось с новой силой, и большие подвижные тени заиграли на каменных стенах. Семанин так же молча вернулся на место и, как и прежде, подтянул ноги, скрестив их на мягкой шкуре. Тепло запылал огонь, затрещали поленья, и пара искорок вылетела из очага, тотчас исчезнув на холодном полу пещеры. Мирана наконец нарушила тишину:

— Скажи, Гиацу, почему твой господин отказался лечить мою дочь? Дело действительно не в награде?

— Оллид-тан говорит, что не всех можно вылечить, — отозвался семанин. И осторожно добавил: — Но однажды я видел, как он вылечил умирающего.

— Расскажи! — с жаром попросила женщина.

— Его звали Фьягар, сын Даллиндура, — начал Гиацу, и память услужливо дорисовала ему юношу с такими же точно огненными волосами, как у гостьи. — Он со своим братом пошёл на охоту и в лесу столкнулся с медведицей, — Мирана негромко охнула. — Когда брат принёс его, Фьягар был весь в страшных ранах от лица до пояса и уже не приходил в себя. Даже его отец ни на что не надеялся. И Оллид-тан тогда тоже сказал, что вряд ли сможет помочь. Но он остался и обработал раны. И просидел возле Фьягара три дня и три ночи, и на третью ночь Фьягар открыл глаза.

Во взгляде Мираны зажглась надежда:

— Стало быть, Оллид всё же может помочь умирающим? Даже если говорит, что не может.

— Я бы не ликовал, госпожа, — предостерёг Гиацу. — Оллид-тан не бросает слов на ветер. Мне довелось видеть лишь, как он исцелил Фьягара. Но господин потом сказал мне, что Фьягар и сам изо всех сил цеплялся за жизнь. А если человек не цепляется… Никакой колдун не поможет.

— Что ж ты хочешь сказать? Что моя дочь не цепляется? Ну так она слишком мала для этого и ещё ничего не знает. Поэтому я цепляюсь вместо неё.

Печаль мелькнула на лице семанина. Как же понимал он эту женщину! Как ему самому хотелось когда-то, чтобы кто-нибудь вылечил маленькую девочку, умершую у него на руках. Вытащил у неё из спины стрелу, позвал душу обратно в тело, и жизнь бы вновь загорелась в померкших Наиных глазах. Но в целом свете не нашлось никого, кто мог бы это сделать.

— Но была и другая история, с плохим концом, — промолвил Гиацу. — Оллид-тан рассказывал мне про одну девочку, княжну из Лисьей Пади.

— Неужели про Улльгину? — поразилась Мирана: наконец-то она узнает хоть что-то об этих давних распрях, обросших легендами!

Гиацу кивнул:

— Да, про Улльгину, дочь Рована. Князь позвал Инга Серебряного к своему двору, чтобы вылечить девочку. Но было поздно. Улльгина уже умирала, и даже такой великий колдун, как Инг, не мог ничем помочь ей.

— Они из-за этого поссорились с Рованом?

Семанин едва заметно усмехнулся:

— Ты, госпожа, всё думаешь подловить меня? Ведь Оллид-тан сказал, что не раскроет причин раздора между князьями и колдунами. А я — уж тем более ничего не скажу.

— Я ненамеренно, Гиацу, — смутилась Мирана. — Само вырвалось… — и добавила с восхищением: — Однако какой же ты преданный слуга своему господину! Поначалу ты показался мне таким общительным, но ни слова лишнего из тебя не вытянешь!

Усмешка сошла со смуглого лица:

— Я за Оллид-тана и убить, и сам умереть готов, — тихо заверил Гиацу. — И лучше язык себе отрежу, чем скажу то, о чём стоит молчать.

Мирана покачала головой:

— Я не желаю, чтобы ты отрезал себе язык. Так что спрашивать больше не буду.

Она прилегла на каменную лавку рядом с дочерью и подложила ладонь под голову. Спать по-прежнему не хотелось, но усталость давала о себе знать: болела спина, ныли колени, на которые Мирана падала, саднило обветренные руки и потрескавшиеся от внезапного мороза губы. Сидя в этой горе, Мирана уже успела позабыть о том, что снаружи началась зима и серые хребты переоделись в серебристые платья. Укрыл снег белым саваном и воинов, что покоятся у развалин Гадур-града. И белый-белый свет, должно быть, льётся отовсюду…

Но здесь лишь пламя очага вырывало из небытия пещеру, выдолбленную в горе. Сновали рыжие всполохи по неровным каменным стенам, но тьма быстро настигала их. А там, за небольшим полукруглым проходом, клубился настоящий мрак, и отсветы костра уже не смели разгонять его. Казалось, мрак поглощал всё, до чего дотягивался, и свободно жил в нём лишь ветер — налетал порывами, растревоживая огонь, бесцельно слонялся вокруг да вдруг стихал. И тогда Миране чудились еле различимые голоса, доносящиеся из глубины горы. Но стоило затаиться и вслушаться в эти звуки, как всё обрывалось.

Мирана всё слушала и слушала, но так и не смогла ничего разобрать. Может, снаружи метель? Раз в горе гуляет ветер, значит, есть из неё и другие выходы, и сквозняки доносят разные шумы да шорохи. Так бывало зимой дома, когда холодные ветра с севера приносили колючий снег, яростно стучащий в закрытые ставни, и маленькая Мирана лежала в постели и прислушивалась. Скрипели за стеной половицы — это мать прибиралась по дому, и разбегались от её решительных шагов пауки и мыши. Вот застучали сапоги по ступеням крыльца — это отец пришёл. Сейчас он повесит у печки обсыпанный снегом плащ и заглянет к дочери…

Мирана любила зиму всем сердцем, потому что зимой люди не сражались друг с другом, и отец часто бывал дома, если только князь не вызывал его к себе. «Тук, тук, тук, тук», — шагал Винлинг, и снег сыпался на пол с могучих плеч. «Тук, тук-тук, тук», — просилась в дом метель, и в подвываниях её чудились Миране зовущие куда-то голоса. И так хотелось подбежать к окну, распахнуть ставни, и чтобы метель ворвалась в дом, подхватила на руки и унесла — туда, куда столь настойчиво зовёт. Но холодно было за пределами шерстяного одеяла, и отцовские шаги раздавались уже под самой дверью.

Другая, взрослая Мирана вздохнула. Интересно, выпал ли снег в Ощрице? Покрыл ли её дворы да широкие улицы белой простынью? Поднимается, наверное, над городом дым из печей, и сладко-сладко пахнет пирожками из чьего-нибудь дома. Носится шумная ребятня, радуясь первому снегу, да пытается лепить из него снежки. А за высоким дубовым частоколом раскинулись широкие поля и густые пролески, сквозь которые бежит незарастающая тропа до Пустого холма. Прячется за холмом одинокий сруб Гарунды, и раскидистый дуб прикрывает его корявыми ветвями, оголившимися по зиме. Вот и сама знахарка выходит из дверей с ведром, чтобы набрать воды. Снег тотчас покрывает серебром тёмные волосы, и Гарунда, тихо напевая, спускается с крыльца…

Мирана часто думала, не пойти ли по её стопам, не стать ли тоже знахаркой? Быть может, тогда угомонится сердце, растревоженное голосами зимних метелей да всё жаждавшее подвигов? Люди обожали знахарку и несли ей столько еды, что она даже делилась ею с бедняками. Дарили и ткани, и кожу, и украшения, которые Гарунда вплетала в косы да пришивала к платьям. Но Мирана не могла целыми днями заниматься больными. Да и жить на отшибе совсем не хотелось. На ней был и большой отцовский дом, и всё хозяйство, едва не пришедшее в упадок со смертью матери. Верные слуги, конечно, помогали: даже сейчас они следят за оставленным домом, выгоняют из погребов крыс, снимают паутину по углам и за печкой и ждут назад свою госпожу. Но дождутся ли?

Что, если колдун так и не согласится отправиться в путь и придётся возвращаться совсем одной? Без сопровождения, припасов и запасной одежды? Да и не преодолеет Ерка нехоженые сугробы, которые покроют скоро всю алльдскую землю. Окружат лошадь в лесу голодные волки, и не сможет она от них оторваться. И сгинет вместе с ней и Мирана с дочерью — если Инара ещё раньше не отправится к Халльфре сама.

Женщина припомнила тот далёкий день, когда Гимри пытался отговорить её от похода. Настаивал, чтобы она осталась в Ощрице и проводила свою дочь как следует — ведь только смерть ждёт их на пути в Дикие горы. Не пожелала Мирана его слушать, но ведь прав оказался Гимри… Лежит он теперь мёртвый, прижав к груди верный меч, и ничто уже не прервёт его беспробудного сна.

Да только останься Мирана дома, до конца дней своих, наверное, мучилась бы, что так и не сделала ничего по-настоящему важного. Не отправилась туда, куда с самого детства звали её северные метели, и не стала кем-то большим, нежели просто дочь Винлинга. Отец защищал Лисью Падь от врагов, а Миране захотелось защитить княжество от самой Смерти. Да не по силам она выбрала себе противника… И до конца дней теперь мучиться ей оттого, что погубила столько людей.

Женщина прикрыла глаза, устав смотреть, как разгоняют тьму огненные всполохи. Ей не хотелось спать, но измученное тело решило иначе. Баюкало его потрескивание дров в очаге, и странно тёплый ветер легонько гладил по голове, перебирая волосы. Сквозь дрёму донеслись лёгкие, почти бесшумные шаги — это Гиацу обошёл очаг и остановился рядом. Ещё миг, и опустилось сверху шерстяное одеяло, окружившее Мирану внезапным теплом. «Надо же!» — удивилась она. Но на благодарность уже не осталось сил, и сон окончательно завладел ею.

Ч3. Глава 3. Белая ладонь Халльфры

Оллид спускался с горы. Ноги его осторожно ступали по крутым склонам, минуя незаметные ямы и острые грани камней. То и дело попадались на тропе следы Гиацу и более давние, укрытые снегом, — Мираны. Колдун хмурился, глядя на них, и шёл дальше. Ветер смахивал снежную пыль, и та, подсвеченная солнцем, улетала прочь. Ярко блестели поседевшие Дикие горы, и лишь внизу разноцветными пятнами проглядывали деревья в осенних нарядах: жёлтые, рыжие, красные. Они прятались среди тёмной зелени елей и приветствовали колдуна, потрясая ветвями.

Вечерело и всё сильнее пахло морозом. Но Оллид знал, что это ненадолго: снег полежит дня три, а потом растает — рано ему укрывать землю. Раздавался под сапогами звонкий хруст, но быстро гас. Замерли горы, скованные внезапной зимой; стихли и гадурские вороны, и ничто больше не нарушало спокойствия Дикой гряды. Однако сердце Оллида билось тревожнее прежнего.

Что же делать с этой Мираной из Лисьей Пади? Ведь её уже никак не заставить забыть о встрече: даже Мевида такого бы не сумела. Поедет Мирана назад и всем поведает, что отыскала колдуна. И соберёт тогда Мьямир свою дружину да явится по душу Оллида… Легко управлять чужим вниманием, когда люди не знают, кто ты, и лишь мгновение назад впервые тебя увидели. Легко, когда в их сердцах не появилось места для тебя. Легко! Но с Мираной всё было иначе…

Нечасто приходилось видеть, как мёртвые, воспротивившись зову смерти, отправляются искать тех, кто мог бы помочь их близким. Зим десять назад на Лосиную гору явилась Тахиё, мать Гиацу. А теперь погибший воин привёл Мирану, и та упала без сознания к ногам Оллида. Даже Инга Серебряного за всю его долгую жизнь мёртвые посещали лишь трижды!

«Не пренебрегай просьбой мёртвого, Оллид, — учил старый колдун. — Мёртвые не отпрашиваются у Халльфры по пустякам. Ими движет огромная любовь к тем, кого они оставляют, и боль за их судьбу, ведь приподнявшие завесу смерти смотрят далеко… Возможно, выполнив просьбу мёртвого, колдун изменит мир».

Изменит мир… Гимри ни о чём не просил: не успел — его опалило рассветом. Однако и без того понятно, чего он хотел. Его устами говорит теперь Мирана, которую воин сопровождал в опасном походе: молит она ехать в Лисью Падь, спасать людей от тяжёлой болезни. И опять это злополучное княжество, опять при смерти чья-то дочь! И мало того — Мирана живёт в городе, построенном прямо на костях нескольких сотен тусарских воинов, которым колдун не сумел помочь. Будто сама судьба решила посмеяться над ним!

Оллид остановился и поглядел в ясное небо. Солнце уже не поднималось так высоко, как летом, и теперь то и дело цеплялось за какую-нибудь гору, и длинные сизые тени скользили по склонам. Мир был полон света и тьмы, и они сменяли друг друга по мере того, как солнце катилось дальше. И всё в этом мире будто пребывало в равновесии. Всё. Кроме самого Оллида.

Возникало перед ним, как наяву, лицо Мевиды в окружении густых каштановых кос, и узкие губы колдуньи насмешливо произносили: «Да, не ты проклинал гадурских воронов. Но ты так удачно живёшь рядом! Не думаешь, что все, кто там гибнет в поисках колдунов, на твоей совести?»

Нет, Оллид по-прежнему так не думал. Ведь он не звал этих людей, не просил их прийти и не ответственен за то, что они все погибли, пытаясь его отыскать! Да, он колдун, но это не значит, что он обязан помогать всем подряд, без отдыха лечить больных и разгребать чужие беды. Он просто хочет, чтобы его никто не трогал! Хочет жить: подальше от людей, от войн, от смерти — чужой и своей собственной.

Инг Серебряный повторял: колдуны нужны, чтобы у людей оставалась надежда и кто-то всегда мог протянуть им руку помощи в самые тёмные дни, когда на пороге война или хворь. Но Оллид не соглашался. Он считал, что, дай людям опору, они перестанут ходить на своих ногах. Только и будут сидеть да ждать, когда явится колдун и избавит от трудностей.

А так всё идёт своим чередом: люди рождаются, болеют, воюют и умирают — как и всегда. Они делали это, когда Инг Серебряный ходил по земле и помогал страждущим, останавливая войны и излечивая больных. Они делают это, пока Оллид прячется в горах и ни во что не вмешивается. Они будут делать это до скончания времён, и неважно, есть колдуны на свете или нет их. Ничего не меняется! Так стоит ли помогать людям?

Оллид вздохнул, и облачко пара вырвалось у него изо рта, но тотчас рассеялось. Колдун зашагал дальше, легко ступая по скользкому снегу, и солнце, вынырнув из-за соседней горы, брызнуло ему под ноги. Засияло укрывшее склон полотно, похожее на россыпь драгоценных камней. Ударил в спину холодный ветер и быстро понёсся вниз, будто играл в догонялки. Но Оллид даже не заметил.

Нет, в Лисью Падь ехать совсем не хотелось, а вот помочь самой Миране, пожалуй, можно. Но что же делать с больной девочкой? Она ведь уже не встанет… Да редкая мать поверит таким словам. Всё будет допытываться: вылечишь, вылечишь? Вспомнилась Оллиду заплаканная княгиня, жена Рована, которая с немой мольбой взирала на Инга. Едва старый колдун предложил князю подарить дочери свои годы, эта женщина, не раздумывая, вскочила, готовая отдать хоть всю жизнь, лишь бы Улльгина поправилась. Пойдёт ли Мирана на такое? Оллид не сомневался: пойдёт. Да предлагать этот путь ему не хотелось.

Колдун хорошо помнил, как дорого заплатил Инг Серебряный за подобный договор. Конечно, тогда всё было иначе: Фёнвар давно отправился в посмертные чертоги и успел вкусить мёда с длинных столов, за которыми пировали его предки и погибшие соратники. И оттого плата за голову хёгга оказалась столь высока, что затронула бесчисленные невинные жизни. Но Инара ещё дышит, ещё находится по эту сторону… Какую цену запросит Халльфра? И хватит ли у Мираны жизни, чтобы расплатиться с самой Смертью?

Ветер вдруг вернулся и бросил щепотку снега в лицо Оллиду, словно желая задержать. Колдун замер, прислушиваясь: тихий хруст раздавался по левую сторону от него. Кто-то медленно брёл по склону Лосиной горы. Человек? Сердце Оллида заторопилось, и в ушах поднялся тяжёлый гул. Колдун глубоко вздохнул, пытаясь унять тревогу. С новым порывом ветра он одним движением легко повернулся влево, будто был легче листа на дереве. Но склон оказался пустым, лишь серебристые волны покрывали его каменные выступы.

Хруст, хруст. Хруст, хруст. Нет, это не человек: шагает иначе, и ног явно четыре. Стало быть, зверь. Как вовремя: ведь тогда, возможно, не придётся спускаться ниже и искать кого-то ещё. И, судя по тому, как приминается снег, зверь достаточно крупный, и мяса хватит на всех.

Шаги приближались, и колдун стоял не шевелясь. Хруст, хруст… Хруст, хруст — всё громче и громче. И вот из снежного моря вынырнули сначала загнутые назад рога, а затем и вся заострённая серо-бурая морда. Баран! На вид — совсем молодой: рога ещё тонкие. Но брюхо уже упитанное, нагулянное за короткое алльдское лето. Сама судьба привела зверя к Оллиду!

Ничего не подозревая, баран вскарабкался выше по склону, но вдруг с удивлением обернулся. Колдун точно обратился в камень в этот миг. Даже ветер стих, не смея больше тревожить ни зелёный плащ, ни длинную косу. Баран вдруг ощутил сильное желание спуститься да подойти туда, где недвижимо застыл колдун. Невыносимое томление разливалось по жилам зверя, и, не в силах противиться, он наконец сделал шаг вниз. Да тотчас остановился и замотал головой, будто хотел сбросить невидимые путы.

Оллид тоже с радостью помотал бы головой в надежде освободиться от напряжения, но не мог себе такого позволить. Барана испугают резкие движения, и он побежит быстрее ветра по крутому склону, осыпая вниз камни и снег. Лови его потом! И всё же сосредоточиться никак не выходило. Голова во время охоты должна быть пустой и лёгкой, но нынче в неё беспрестанно лезли мысли, мешая управлять волей животного.

Судьба барана, встретившего Оллида, — умереть. А какая судьба ждёт самого Оллида, встретившего Мирану из Лисьей Пади? Согласится он пойти с ней или не согласится — неважно… Колдун чувствовал, как по его жизни, к которой он привык и которую старательно защищал, пошла огромная трещина, и ничем уже не залатать её.

Где-то в Лисьей Пади гибнет множество людей, и неизвестно, можно ли им помочь. А Халльфра, должно быть, радуется, что полнятся её чертоги! И посмеивается, мол, какую хорошую плату взяла со старого колдуна за одну-единственную голову Фёнвара… Не упроси Инг воскресить мёртвого хёгга, никто и по сей день не знал бы, как забрать колдовскую силу. Не ходили бы лисьепадские князья по своему княжеству, не убивали бы ни в чём не повинных лекарей, и не плодились бы потом в народе бесчисленные болезни, которые некому лечить! И ведь князей остановить тоже не выйдет…

Оллид стиснул зубы: должен ли он, в конце концов, отвечать за ошибки Инга?! Старик убил Фёнвара и страшно мучился, а теперь все колдуны платят за то, что Халльфра позволила хёггу вернуться! Однако, как бы ни хотелось Оллиду обвинить друга, он понимал: все эти решения были лучшими из возможных. Наверное, и он сам поступил бы так же на месте Инга.

И всё же он не на месте Инга. Он — Оллид, сын Калли, скрывается в горах уже много зим. Брат Виллинар назвал бы его трусом. Но разве не хотеть смерти от рук братьев — трусость? Не желать подставляться под княжеское копьё — трусость? Беречь свою жизнь — трусость?!

Баран перестал противиться и вновь пошёл вперёд. Копыта его уверенно ступали по снегу: хруст, хруст, хруст, хруст. Ближе. Ближе… Колдун перестал дышать и чувствовать своё тело — он уже видел самого себя из глубин тёмных бараньих глаз. И он был этим бараном, идущим на смерть. Рука Оллида коснулась горячей шкуры и мягко провела по ней, будто желала успокоить животное. Баран прикрыл глаза, отдаваясь судьбе, и лезвие ножа остро полоснуло его по шее.

На мгновение Оллида вышвырнуло из чужого тела ввысь, и стало так легко, невесомо и радостно, словно не существовало на свете большего счастья, чем свобода смерти. Но колдун быстро пришёл в себя и упал на колени, всё ещё сжимая в руке нож. Баран рухнул прямо перед ним, и снег тотчас покраснел и начал таять от горячей крови. Оллид тяжело дышал: ещё ни разу он не вылетал из тела животного вместе с его душой. И опыт этот был одновременно и пугающий, и… приятный.

Колдун поглядел в ясную голубую высь. Трусость ли — беречь свою жизнь? Да только для чего он бережёт её? В руках Оллида сосредоточено могущество, которым обладают лишь единицы — такие же, как он. Для того ли дано ему это могущество, чтобы он прятал его в горах?

Оллиду многое не под силу: наверное, даже сейчас он не смог бы остановить тусарское войско, идущее на гибель под предводительством Яргана, сына Калли… Однако это не значит, что он больше ничем не может помочь людям. Но ведь тогда придётся смотреть на бесконечные войны, которые затевают князья, на чужие трудности, болезни и смерть… Как же хорошо и спокойно вдали от этого!

Колдун поднялся. Он снял плащ, заткнул его за пояс, чтобы ненароком не испачкать в крови, и взвалил добычу на плечи. Голова барана печально свесилась. Оллид перехватил его покрепче и начал медленно взбираться на вершину. Идти с такой тушей было нелегко: мокрый снег выскальзывал из-под сапог, ненадёжные камни опасно качались — того и гляди подвернёшь лодыжку и кубарем покатишься по склону!

Но Оллид не боялся: Лосиная гора стала ему домом с самого первого дня в этом суровом северном краю. Он много раз оставлял её; бывало, даже путешествовал по миру, но неизменно возвращался, потому что ничто не любил так, как золотистые утра, расцветающие в холоде серебряных зим, и непроглядные ночи, полные изумрудных сияний в небесах.

Эта гора не сходила с места очень давно. Другие часто сдвигались, путая являвшиеся сюда княжеские дружины и выводя их прямиком к развалинам Гадур-града. Но Лосиная, самая низкая и неприметная, с плоской, будто обрубленной вершиной, прикрываемая от ветров высокими соседями, не желала ничего менять. Она была так похожа на Оллида! И он знал и любил каждый камешек на её склоне и мог бы идти с закрытыми глазами.

— Господин! — донеслось сверху. — Помощь нужна?

Гиацу с беспокойством следил за колдуном, раздумывая, спуститься ли навстречу. Семанин Лосиную гору не любил и потому часто падал здесь, поскальзываясь на припорошенных снегом камнях.

— Нет, — отозвался Оллид. Он остановился, чтобы отдышаться, и поглядел на слугу: — Как наша гостья?

— Пыталась разговорить меня. Но я заверил, что скорее язык себе отрежу, чем выболтаю твои тайны. Я рассказал ей лишь про Фьягара, которого ты однажды вылечил. И про Улльгину, которую не спас даже Инг Серебряный. Тут она опять пристала: так Инг с Рованом из-за этого поссорились?

Оллид усмехнулся:

— Ей интересно. Это можно понять, — он продолжил подъём: до вершины оставалось совсем немного.

— Господин, как думаешь поступить?

— Думаю поручить тебе разделать барана.

Гиацу улыбнулся:

— Оно-то, конечно. Но я про всю эту историю с Мираной-тан и Лисьей Падью.

Оллид наконец взошёл на ровный каменный выступ, где ждал слуга, и снял тяжёлого барана с плеч.

— Какая добыча! — восхитился Гиацу. — Надолго хватит! — и вновь уставился на колдуна: — Так что скажешь?

— Не знаю, Гиацу. Я что-то устал… — Оллид отёр руки о снег и указал на убитого барана. — Займись-ка нашим обедом. А я отдохну немного, договорились?

И утонул во мраке.

Он медленно брёл по проходу, привыкая к темноте после яркого солнца, и думал, что в самом деле кошмарно устал. Как хорошо, что есть Гиацу, на чьи плечи можно переложить часть забот! Семанин любит вкусно поесть и прекрасно готовит: срежет с барана самые сочные куски, сварит их как нужно — за еду нечего волноваться!

Пещера была едва освещена: пламя в очаге уже затухало. Колдун нашарил лежащую в проходе стопку дров и занёс её внутрь. Мирана не спала, и её серьёзные серые глаза тотчас обратились к Оллиду. Лучше бы смотрела она в другую сторону… Он положил несколько поленьев в огонь, и тот сделался сильнее и ярче.

— Гиацу разделывает барана, — сообщил колдун.

Он вытянулся на свободной каменной лавке и поглядел в потолок, по которому сновали пятна — такие же рыжие, как волосы Мираны. Женщина хранила молчание. Оллид повернул голову и устремил на неё пристальный взгляд:

— Что ты скажешь князю, когда воротишься домой? Поведаешь, что встретила колдуна, но он отказался идти с тобой?

Брови Мираны удивлённо взметнулись:

— С твоих слов я поняла, что князь хочет убить тебя. Если я скажу, что встретила колдуна в горах, тогда Мьямир снарядит сюда людей. И не с богатыми дарами, а с мечами и копьями. Так зачем мне говорить ему это?

— И ты не скажешь, даже если я не помогу тебе?

— А ты не поможешь?

Оллид не отвечал, и лицо его, хоть и освещённое пламенем, казалось тёмным и печальным. «Чего ты стоишь, гостья из Лисьей Пади? — гадал он. — Сдашь ли меня князю, если я не стану тебе помогать?» Мирана опустила голову и тихо промолвила:

— Что ж… Ты уже помог мне, Оллид, сын Калли. Ты не бросил меня умирать в снегу, приютил, напоил целебным отваром и вот-вот подашь баранину на обед. Мне ли быть на тебя в обиде?

Губы Оллида дрогнули, но лицо осталось серьёзным:

— А если князь станет пытать тебя?

— С чего бы ему это делать?

— Считаешь, Мьямир поверит, что ты без посторонней помощи выжила в Диких горах?

Мирана задумалась:

— Я скажу, что Гимри вывел меня. Ведь это отчасти правда.

— Отчасти правда, но отчасти — ложь, — Оллид прищурился: — Сможешь ли ты, такая искренняя, лгать в глаза князю?

— Что ж ты предлагаешь? — Мирана вскинула голову. — Да и почему Мьямир должен прибегнуть к такому? Я с ним в хороших отношениях. Неужто ненависть его столь велика, что он способен насмерть замучить за любые сведения о тебе?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ты ведь не знаешь его! — горячо возразила Мирана. — Сидишь в своих горах десятки зим и судишь о людях, которых никогда не видел.

В глазах Оллида заплескалась грусть:

— Похвально, что ты так хорошо думаешь о других. И ты права: я не знаю Мьямира. Однако я знаю, за что он проклят, и этого достаточно, чтобы судить о самом князе.

Мирана развела руками:

— Мы заговорили о вещах, в которых я не разбираюсь. И тут я не могу с тобой спорить, ведь ты не раскрываешь мне всей правды, — она некоторое время глядела на Оллида, а затем добавила: — Я бы хотела заверить тебя в чём угодно, лишь бы ты согласился помочь… Но мне неведомо, как именно Мьямир станет пытать меня и чем угрожать. И оттого боюсь, что не могу обещать тебе своего молчания.

— Понимаю, — кивнул колдун. — Ты отвечаешь честно, и это дорогого стоит.

Он вновь уткнулся взглядом в потолок пещеры. В повисшей тишине слышно было лишь, как свистят и трещат дрова да тяжело дышит спящая девочка. Мог ли Оллид что-нибудь сделать для неё? Он вздохнул и промолвил:

— Мирана, я тоже не могу обещать своей помощи. Твоя дочь умирает: ты принесла её слишком поздно. Явись ты с ней раньше, было бы легче… — колдун посмотрел на гостью: в серых глазах — ни слезинки, только еле заметное отчаяние в самой глубине. И Оллид тихо добавил: — Я попробую позвать её обратно. Но будь готова, что у меня не получится.

Мирана прерывисто выдохнула:

— Так ты поможешь?

— Ты меня слышала? — переспросил колдун, и пламя костра между ними резко дёрнулось, точно ударенное. — Твоя дочь умирает. Будь готова, что у меня не получится помочь. Но я попытаюсь.

— Да… да, конечно, — закивала Мирана. — Я всё поняла.

Оллид вновь отвернулся и на сей раз прикрыл глаза, не желая больше смотреть ни в потолок, ни на полную бессмысленных надежд женщину. Ему хотелось лишь одного: немного вздремнуть. Раз уж придётся заниматься лечением, то стоит набраться сил. Мирана неуверенно уточнила:

— Я могу что-то сделать?

— Дай мне поспать, — отозвался Оллид.

Он достал заткнутый за пояс плащ, расправил его и укрылся, словно одеялом. И тьма, в которой никто ничего от него не хотел, наконец обступила Оллида плотным кольцом.

Мирана подождала немного, хотя и сама не знала, чего ждёт. Со стороны колдуна не доносилось ни звука, будто его вовсе здесь не было. Тихо потрескивали дрова в очаге, и крохотные искры порой вылетали прочь, но гасли, даже не достигнув холодного каменного пола.

Мирана наклонилась к дочери, в который раз за день прислушиваясь к тяжёлому дыханию. Раньше оно было еле уловимым, и приходилось всматриваться, поднимается ли грудь Инары, чтобы понять наверняка, жива ли дочь. Теперь же она дышала так, словно что-то мешало ей, и оттого тревожно билось сердце матери. Как ни пыталась Мирана спорить с очевидным, но Инара в самом деле покидала мир живых. Дарангар перед смертью дышал так же, и такие же точно свисты вылетали из его впалой груди…

Тяжёлые мысли всё текли и текли, пока Мирана не встрепенулась: надо бы и на свежий воздух выйти. Пусть Инара полежит тут: вряд ли она проснётся и заплачет, а значит, и Оллиду не помешает. Хотя в этот миг казалось, что колдун не пробудится, даже если гора сойдёт со своего места. Женщина поглядела на его неподвижную спину, прихватила с лавки одеяло и выскользнула прочь.

Гиацу снаружи уже заканчивал разделку барана, и часть мяса варилась в котле. Костёр, разведённый прямо на выступе, спокойно облизывал железные стенки, и никакие ветра не беспокоили его. Семанин подвесил распоротое животное на единственном валуне Лосиной горы — там же, где был вход в неё, и быстрыми уверенными движениями срезал мясо в ещё один котёл. Внимательные узкие глаза на миг обратились к Миране, возникшей в тёмном проёме, и Гиацу покачал головой: как же странно видеть в этих диких местах кого-то, кроме господина. Десять зим они провели здесь с Оллидом, и никто не нарушал их уединения. Теперь семанин глядел на явившуюся к ним женщину и не мог понять, что он чувствует: радость или всё же тревогу?

— Гиацу, — обратилась к нему Мирана, — давай я помогу тебе чем-нибудь?

— Да я уж почти закончил, госпожа.

— Жаль. Хотела занять руки.

— Разве что… — Гиацу хитро сощурился: — Ты, госпожа, может, выделывать шкуры умеешь? Солнце садится, я сам справиться не успеваю, — и он кивнул на баранью шкуру.

Женщина виновато улыбнулась:

— Нет, такому я не обучена.

— Ну, тогда отдыхай.

Мирана неловко потопталась на месте: она чувствовала себя обязанной что-то сделать для приютивших её людей, да не могла придумать, что. По всему выходило, будто она — большая обуза: корми её, помогай… Не привыкла к такому дочь Винлинга: она всегда сполна платила за любое добро. А тут вдруг не может.

Вздохнув, Мирана отошла от семанина и поглядела вокруг. Медовый закатный свет разливался по горным хребтам и тёк в потемневшие долины. Внизу, у подножия, сумерки уже обнимали деревья и баюкали травы, торчавшие из-под белого полотна. Студёный ветер бродил меж стволов и стряхивал снег, прилипший к веткам, но высоко подниматься не спешил, и на вершине Лосиной горы он лишь еле заметно касался краёв одежд. Да отчего-то это казалось затишьем перед бурей.

Мирана поёжилась и плотнее закуталась в шерстяное одеяло, наброшенное поверх тёплого плаща. Но холод всё равно сочился со всех сторон. Женщина осторожно подошла к краю выступа. По неровному склону сбегали следы шагов: вниз шли лёгкие, а назад поднимались тяжёлые — под весом добычи. Но ветер потихоньку забрасывал всё снегом, и к утру, должно быть, следов не останется вовсе. Взгляд Мираны скользнул дальше, к объятым сумерками деревьям у подножия… Где-то там, наверное, ждала хозяйку верная Ерка. Мирана обеспокоенно повернулась к семанину:

— Скажи, Гиацу, когда ты поднимался сюда, не повстречалась ли тебе серая лошадь?

— Повстречалась, госпожа.

Мирана вздохнула:

— Оголодает она там, милая…

— Ну, это вряд ли, — возразил семанин. — Лошади — умные. Они и снег разрыть могут, чтобы до травы докопаться. И кору деревьев погрызть. Седло бы с неё снять, чтоб спину зазря не натирало, и узду тоже… Но никто сейчас вниз спускаться ради этого не станет. Я занят готовкой, Оллид-тану отдохнуть надо, а ты себе шею сломаешь на склоне.

— Ты прав, — нехотя согласилась Мирана.

Она уже успела ранее пройтись по вершине в поисках отхожего места, и едва не подвернула лодыжку на камне, выскочившем из-под ног. И подумала тогда: неужели колдун и его слуга привыкли к столь суровым условиям? Ну да человек ко многому привыкает…

— А вот скажи, госпожа, — заговорил Гиацу. — Был ли в вашем отряде конь — весь гнедой, с чёрной гривой и белым пятнышком на лбу?

Мирана в волнении обернулась:

— Да! Ты видел его? Это конь погибшего Гимри, моего самого верного воина. Наверняка там в седельных сумках есть кое-что из подарков для Оллида!

— Вот как… Стало быть, хозяин коня мёртв, — задумчиво промолвил Гиацу, но добро в седельных сумках его мало занимало: — Как думаешь, госпожа, не обидится этот Гимри, если я заберу коня себе?

Мирана грустно улыбнулась:

— Думаю, нет. В вас есть что-то общее. Как он преданно служил сначала моему отцу, а потом и мне, так и ты преданно служишь своему господину.

— Тогда решено! — просиял семанин. — Если конь дождётся меня, будет моим. А как его кличка?

— Мар.

— Прямо как в имени одного из ваших князей — Марнуга, — заметил Гиацу, вернувшись к нарезке мяса. — Господин ещё помнит язык Древних. Он говорил мне, что «Марнуг» означает «верный путь», и никогда ранее это не звучало большей насмешкой, чем в имени князя Марнуга, который завёл своё войско в Гиблую топь. «Нуг», как и «нук» в имени Ринука, сына Рована, — это «путь». Просто кто-то говорит через «г», кто-то через «к». А раз так, то «мар» — это «верный».

Мирана изумлённо вскинула брови:

— Сколько всего тебе известно! Даже я не знаю таких вещей. У нас мало кто помнит истинные значения имён.

— Оллид-тан много чего рассказывал. А я внимательно слушал.

— А что тогда значит «ри» в имени Ринука?

— А это часть слова «война». Так что, пожалуй, имя князя можно перевести как «воинственный путь». Близко по значению к алльдскому «ринуться», правда?

— Стало быть, и в имени Гимри было что-то про войну… — протянула Мирана. — Что ж, подходящее имя для воина! А что может означать «гим», не знаешь?

— Не знаю, — покачал головой Гиацу. И добавил: — А вот в твоём имени, госпожа, есть слово «мир», которое на алльдском то и значит — «мир». В противоположность войне.

— А имя твоего господина как переводится?

— А это, может, он сам тебе как-нибудь скажет, — усмехнулся Гиацу.

Он отложил нож, отёр руки и подошёл к похлёбке, варившейся на огне. Достал из-за пазухи мешочек с заготовкой из сушёных кореньев и трав и неспешно насыпал в котёл. Оллид делал много подобных смесей, собирая и высушивая растения всё лето. Как удобно было зимой просто добавлять их в кипящую воду и получать вкуснейшую похлёбку! Гиацу убрал опустевший мешочек и обвёл взглядом темнеющие горы:

— Эх, быстро как темнеет! — посетовал он. — А мне ещё шкуру солить. Не люблю в ночи возиться.

— Многому тебя научил твой господин, — поразилась гостья. — Ты же вряд ли умел выделывать шкуры, когда мальчишкой попал в рабство?

— Этого не умел, — согласился семанин. — А вот я тебе, Мирана-тан, как-нибудь приготовлю рыбную похлёбку — жирную, сытную, прям как у меня на родине варили. Рыба, конечно, тут другая, а всё равно с ума сойти как вкусно! Этому меня ещё отец обучал, — и, помолчав немного, Гиацу обернулся к Миране и вдруг спросил: — Зачем тебе ехать обратно в Лисью Падь, госпожа?

— Как это — зачем?

— Князь не поверит тебе и запытает до смерти, — пояснил Гиацу. — Да и не доберёшься ты одна. Отсюда до Лисьей Пади — знаешь сколько? И путь пролегает через Тёмный лес, который у вас в княжестве нарекли Живолесьем. Рискнёшь ли ты через него ехать? Это Оллид-тан не боится Тёмного леса. Но он колдун, а мы с тобой простые люди, госпожа. Я там даже травы собираю с опаской.

Беспокойный ветер налетел на пологий выступ горы, разворошив снег и кинув его во все стороны сразу. Мирана нахмурилась. Она и сама переживала о том же: что не доедет до Лисьей Пади — загрызут её голодные волки или страшный лес сомкнётся стеной. И всё же…

— Ведь меня ждут дома, — заспорила она.

Гиацу с грустью глянул на неё:

— Та самая знахарка?

— Не только. Многие люди ждут и надеются, что я приведу колдуна. Они умрут, если я этого не сделаю…

— Но если ты не приведёшь колдуна, зачем тогда ехать?

Мирана подтянула съехавшее с плеч одеяло и огляделась, пытаясь понять, в каком направлении Лисья Падь. Солнце в Диких горах садится и встаёт едва ли не в одном месте: сложно определить стороны света. Но юг, пожалуй, вон там. И Мирана устремила взор туда, где за многими лесами, полями и горами раскинулось Лисьепадское княжество.

Сотни зим прочно стоят его крепости, защищаемые верной дружиной, и крепко держат князья власть в своих руках. Едут по лисьепадской дороге в города торговцы со всего света — конечно, меньше, чем прибывает морем в Тюлень-град… Ну да пока с горнским князем мир и он не перекрывает единственный путь от Риванского моря вглубь алльдских земель, торговля процветает и в Лисьей Пади. И шумят переполненные пёстрые площади, и предлагают торговцы заморские товары, диковинные платья с нездешним кроем да драгоценные камни.

А весной зацветут яблони, высаженные по всей Ощрице, и сладким белым облаком накроет тогда город за дубовой крепостью! Пожалуй, это покрасивее драгоценных камней, да только исчезает быстро. Пройдёт дней десять, подует ветер и понесёт по дворам белые лепестки. Станут они кружиться в воздухе да устилать путь под ногами: куда ни пойдёшь — всё тебе белая дорога!

— Гиацу, там ведь мой дом. Разве ты не хотел бы к себе домой?

— Я — дело иное, — возразил семанин. — Но знай я, что меня дома могут убить, десять раз бы подумал, ехать ли туда!

Мирана молчала, с тревогой глядя вдаль.

— Вот господин мой такой же упрямый, — покачал головой Гиацу, возвращаясь к мёртвому барану. — Я сколько раз Оллид-тану говорил: поехали туда, где нет никаких лисьепадских князей. А он говорит: не поеду, тут мой дом. Я ему говорю: поехали туда, где урожаи дважды в году собирают! А он мне: не поеду, я люблю, когда холодно. Ну вот и ты туда же!

— Гиацу, да что же я у вас — приживалкой буду? — Мирана обернулась к нему в недоумении. — Негоже мне. У меня есть свой дом, добро, слуги…

Глаза Гиацу сверкнули:

— Уедешь ты в свою Лисью Падь, Мирана-тан, явится оттуда князь с дружиной и станет рыскать по Диким горам в поисках моего господина. Лучше оставайся с нами, раз уж приехала, — голос семанина смягчился: — Заодно и язык Древних подучишь. Узнаешь, может, у Оллид-тана, что твоё имя означает.

— Ну, Гиацу, стоит мне прикорнуть, как ты уже гостей к нам на вечное житьё зазываешь!

— Господин! — виноватая улыбка расплылась на лице семанина: — Не суди меня строго. Ты ведь знаешь, что может случиться, если Мирана-тан отправится назад. Да и нам, глядишь, повеселее будет.

Оллид стоял у входа в гору, и вид у него был хоть и помятый, но отдохнувший. Колдун сменил простую рубаху, в которой нёс на себе барана, на свежую, расчесал волосы и переплёл косу. Зелёный плащ, как и всегда, был закреплён на шее, и сверкали золотистые завитушки с кроваво-красного подклада. Оллид усмехнулся и покачал головой:

— Торопишься ты, Гиацу, — он перевёл внимательный взгляд на Мирану: — Да и ты сам слышал: гостья наша домой хочет.

Поднялся сильный ветер и холодно задул Миране в спину. Но она лишь молча поправила одеяло озябшими руками. Колдун подошёл ближе и заглянул в котёл:

— Похоже, обед готов. Пахнет чудесно! Гиацу, оставь барана: на этой вершине его никто не посмеет тронуть, а мясо на холоде не испортится. Давай-ка поедим наконец.

Он достал толстые рукавицы и бросил одну слуге. Вдвоём они втащили тяжёлый котёл в пещеру, не расплескав ни капли, и поставили у тлеющего очага. Оллид принялся подкладывать дрова и раздувать пламя, чтобы светило и грело, а Гиацу — наливать похлёбку в миски. Он сунул в каждую по ложке и протянул одну гостье, другую господину, а третью взял себе, и все в молчании принялись за еду.

Оллид и Гиацу хоть и были голодны, но ели не спеша, и Мирана, прислушиваясь к мерному стуку ложек, тоже старалась не торопиться. Но сердце её взволнованно стучало. Она надеялась, что колдун возьмётся за лечение Инары сразу после еды, и не желала отвлекать разговорами и расспросами, чтобы не отсрочить самое важное.

Трещал костёр, сновал из стороны в сторону, протягивая огненные языки то к одному человеку, то к другому, но так ни до кого и не дотягиваясь. Дёргались тени, живущие на каменных стенах: они льнули к людям, а потом вдруг отскакивали прочь, словно не могли найти покоя. Бормотал что-то ветер, гулявший по Лосиной горе, и слышно было, как он усиливается от залетающего снаружи холода, но быстро вновь успокаивается да оседает в проходе.

Наконец миски опустели, и даже в Инару было насильно влито несколько ложек жидкой похлёбки. Гиацу поднялся:

— Я всё-таки закончу с бараном, пока совсем не стемнело.

— А кто будет посуду мыть?

— Оллид-тан, ну зачем мыть? Сегодня снег выпал. Давай я их просто снегом протру.

— Я могу помыть, — неожиданно предложила Мирана, и колдун со слугой изумлённо повернулись к ней. — Ну… а что? — смутилась она. — Я только не знаю где. Если не нужно спускаться по скользкому склону, я готова помочь. Заодно, может, там и ополоснуться можно?

Оллид с Гиацу переглянулись.

— Что ж вы думаете, я посуду мыть не умею? — улыбнулась Мирана. Она решительно встала и взяла грязные миски. — Куда идти?

— Не в твоих умениях дело, госпожа. И не в скользком склоне, — нарушил наконец молчание Гиацу. — Идти к воде придётся вглубь горы. Не испугаешься ли? Я вот туда ходить ужасно не люблю. Всё мне кажется, будто там кто-то бродит рядом и разговаривает.

Улыбка Мираны дрогнула, став немного натянутой, но женщина лишь крепче сжала миски:

— Я не из пугливых! — заявила она и, скользнув взглядом по костру, добавила: — Хорошо бы только огонь с собой взять. Чтоб я посуду не растеряла.

Оллид поднял брови, но промолчал. Он встал и выудил из тьмы прохода толстую палку, обвязанную тряпкой. Макнул её в ведро с жиром, поднёс к огню, и тряпичный конец тотчас вспыхнул.

— Я провожу тебя, — сказал колдун.

Мирана кивнула и подхватила дорожную сумку, в которой лежала запасная одежда:

— Ополоснуться ведь там можно?

Лицо Гиацу вытянулось:

— Госпожа, и ты даже русалок не опасаешься? Уже темнеет, а вы, алльды, не любите купаться в ночной воде.

— Вряд ли русалки живут в этой горе.

— Почему же? — возразил семанин. — Оллид-тан говорит, что вся вода в мире связана. И приплыть они могут откуда угодно.

Мирана не отступила:

— Что ж, если русалки приплывут за мной, тогда не придётся переживать, что я поведаю о вас Мьямиру, — она вскинула голову, глядя на колдуна: — Веди.

Оллид еле сдержал улыбку. Однажды и он сам ответил так же Нилльяде, жене Даллиндура, когда она вздумала пугать его русалками. Сказал ей: мол, заберут нас, так не придётся тебе терпеть меня и моего слугу за своим столом. Но Оллид не боялся, потому что был колдуном. А Мирана — простая женщина. Но он тут же одёрнул сам себя: простая, да не простая. Воля у неё твёрже Лосиной горы: решилась ведь отправиться в такую даль — почти на верную погибель… Хоть женщина и не призналась в этом прямо, Оллид видел: весь поход — её затея. Мирана не испугалась ни опасной дороги, ни колдуна, ни князя, ни даже русалок. Казалось, она не дрогнет и перед самой Смертью! И, глядя в такие решительные серые глаза, Оллид вдруг с удивлением осознал, что Мирана ему нравится. Но скорее погнал эти мысли прочь.

— Не беспокойся: здесь тебя никто не тронет, — заверил он.

И шагнул во тьму, разгоняя её огнём. Мирана с сумкой и мисками поспешила следом. Они шли в молчании, и за ними по пятам крались тени: длинные и тонкие, когда проход расширялся, и короткие и толстые, когда он сужался. Не слышалось никаких голосов, которыми пугал Гиацу: напротив, тишина горы давила на уши, и даже звуки шагов тонули в ней. Не раздавалось шуршания колдовского плаща, не трещала пылавшая головня в руке Оллида. Миране казалось, что она и дыхания своего не слышит.

Вскоре дорога круто пошла вниз, и пришлось держаться за неровные выступы стен, чтобы ненароком не упасть. То и дело попадались вязанки дров и развешанные прямо в проходе шкуры животных. Какие огромные запасы скопил здесь Оллид! Мирана осторожно касалась шкур, с изумлением отмечая: сухие и мягкие. Да и в самой горе было сухо и по-своему уютно, и тёплый ветер, будто верный пёс, сопровождал двух путников сквозь мрак.

Наконец впереди послышалось журчание воды. Дорога убегала дальше, но звук раздавался совсем близко: он шёл из пещеры, вдруг возникшей справа. Оллид нырнул туда, озарив светом высокий потолок и удивительно гладкие стены, по которым тотчас закачались отблески воды. Маленький ручеёк вытекал прямо из камня, заполнял собой небольшое углубление — в котором, верно, можно помыться — и убегал прочь, скрываясь под основанием одной из стен. Оллид воткнул головню в расщелину в полу и обернулся к женщине:

— Здесь я тебя оставлю. Ты же наверняка хочешь, чтобы я поскорее занялся твоей дочерью?

Мирана облегчённо выдохнула: всё это время она боялась, что колдун передумает. А раз не передумал, то мешаться она не желала. Гарунда, к примеру, не любила, когда её отвлекают: «С больным надо остаться с глазу на глаз, и чтобы никто под руку не лез». Конечно, Оллид для Мираны совсем незнакомый человек, но она не колебалась ни мгновения, доверяя ему дочь: если и есть хоть какая-то надежда для Инары, то она, пожалуй, лишь в руках колдуна. Да и заняться пока есть чем: вот миски помыть и самой ополоснуться наконец…

Оллид всё ещё стоял возле пылающей головни. Пламя освещало колдуна только снизу, а лицо покрывали глубокие тени:

— Вопреки словам моего слуги, в этой горе тебе нечего опасаться, — заверил он тихо. — Но я прошу тебя не гулять по ней, когда закончишь. Ты потеряешься, и мне придётся долго искать тебя. Возвращайся сразу. Просто иди по проходу влево и попадёшь к нашей пещере.

— Хорошо, — кивнула Мирана.

Оллид шагнул во тьму.

— Подожди! — изумлённо позвала женщина. — Ты пойдёшь назад без огня?

Раздался негромкий смешок:

— Это мой дом, Мирана. Мне не нужен свет, чтобы идти.

И мгла поглотила колдуна, будто он всегда был её частью и лишь на время принял человеческий облик. Дрожь прошла по телу Мираны. Она схватила головню и кинулась к выходу, да Оллида уже и след простыл. Бесконечная тишина окутывала Лосиную гору, и только ветер вдруг донёс едва различимый шёпот, шедший из каменных недр. Мирана поёжилась и отступила обратно в пещеру.

Внутри журчала вода, и её серебристые отблески успокаивали поднявшиеся тревоги. Гладкие стены венчал сводчатый потолок без единой трещинки. Негде было копиться теням, так любившим углубления в каменных неровностях. Лишь длинная напряжённая тень самой Мираны дрожала в волнении, и окружали её танцующие отсветы пламени.

Женщина воткнула головню обратно и поглядела на ручей. Тот казался очень тёмным, и одному Мьягруну — повелителю морских волн и пресных вод — было известно, насколько здесь глубоко и не прячутся ли в самом деле на дне русалки. Но Мирана тряхнула головой и стала раздеваться. Она храбро подошла к углублению и наклонилась, чтобы тронуть рукой воду. Крупные круги побежали по её прохладной поверхности, и Мирана, не раздумывая больше, скользнула туда целиком.

* * *

Оллид устало опёрся спиной о стену: бесполезно! Жизнь Инары была похожа на почерневшие угли, в которых не осталось ни жара, ни даже остатков тепла. Как ни раздувай их, а всё равно не загорятся. Колдун потерял счёт времени: давно ли он сидел над девочкой, пытаясь отвести её от порога Халльфры? Давно ли ушла Мирана? Стемнело ли уже? Гиацу тоже не возвращался: должно быть, возился с бараньей тушей…

Внутри Лосиной горы всегда царила ночь, и не достигали её узких проходов ни рассветные, ни закатные лучи. А тишина каменных недр заставляла потухать все звуки, которые могли залететь снаружи. И оттого колдуну казалось, будто никого больше не было на свете: только он и девочка, которую желает забрать Смерть.

Полено в очаге накренилось, оседая, и сноп ярких искр поднялся ввысь вместе с дымом. Быстрее, тревожнее забегали тени по пещере, и Оллид вдруг отчётливо понял, что время Инары подходит к концу. Колдун вздохнул и повернулся к девочке. Снова положил руку ей на грудь, пытаясь ощутить хоть что-то за угасающим биением маленького сердца. Но на ум упорно приходил один-единственный образ: высохшее русло реки. Это русло опустело уже так давно, что земля потрескалась и никакие дожди, проливаемые небом, не способны его наполнить теперь.

Оллиду стало жаль Мирану, которая так надеялась на чудо. Пришла бы она хоть немного раньше!.. Странная это была болезнь: больше всего она походила на скопившуюся белую пыль. Приложить усилия, задуть яростным ветром, чтобы смести её прочь, и у многих бы получилось поправиться. Да только под слоем пыли можно и не найти живого человека, если он слишком долго пролежал в объятиях хвори. Инара, конечно, ещё дышала… Но то были уже последние вздохи: вот-вот оборвётся её короткий путь. Как тяжело, наверное, терять детей!

Колдун поднялся и, оставив девочку лежать на каменной лавке, вышел прочь. Задумался на мгновение, не отправиться ли за Мираной: вдруг она заплутала в горных проходах? Но ноги сами понесли в другую сторону — туда, где уже взошли звёзды над укрытой серебром Дикой грядой и где чёрный ветер без устали сновал по заснеженным просторам.

Гиацу давно закончил и теперь грел над огнём озябшие руки. Пламя едва теплилось, и семанин, не желавший идти за новыми дровами, чтобы не тревожить Оллида, радостно обернулся на звук шагов. Но тотчас сник, увидев лицо господина:

— Не вылечить девочку, да, Оллид-тан?

Колдун молча покачал головой. Он подошёл к краю выступа и остановился: перед ним раскинулся объятый тьмой мир, над которым рассыпались тысячи звёзд. Ярко горят огни чертогов Халльфры: ничто не способно погасить их света… И колышется меж ними зелёное сияние. Оно волнуется, дрожит, переливается из изумрудного в аметистовый и обратно, и звёзды меркнут в сравнении с ним.

Гиацу встал рядом. Он тоже поднял голову вверх, с восхищением глядя на разноцветное облако: десять зим прожил семанин в Диких горах, а всё никак не мог привыкнуть к такому.

— Небесный Лось побежал по своим делам… — промолвил Оллид. — И полетела пыль из-под его копыт…

Гиацу печально улыбнулся:

— Я порой думаю, что посмертные луга Семхай-тана не так уж и далеко. Быть может, их даже видно из окон чертогов Халльфры. Смотри, господин: эти сияния двигаются так, будто ветер гуляет по цветущим небесным полям. И шепчутся там зелёные травы да яркие лиловые цветы…

Но набежала вдруг на эти травы и цветы серая хмарь, и задул холодный, пронизывающий ветер. Гиацу нахмурился и принялся с тревогой озираться по сторонам. Но колдун не отрывал взгляда от облака: оно росло так быстро, что вскоре заполнило собою полнеба.

— Господин, смотри! — ахнул семанин, но Оллид и так смотрел.

Над замершим ночным миром возвышалась бледная женщина. Капюшон плаща покрывал её голову, но лицо отчётливо виднелось, и не было на нём ни носа, ни губ. Лишь остатки истлевшей кожи едва обтягивали череп, и тьма глядела из провалов глазниц… Сама Халльфра явилась к Лосиной горе!

Ветер неистово бил по выступу, на котором стоял Оллид: в этот миг никто из живущих не сумел бы совладать с разбушевавшейся стихией. Гиацу пригнулся, пытаясь удержаться на горе, но колдун не дрогнул и не отступил ни на шаг. Он молча смотрел вверх, и сердце его тяжело бухало в груди: так вот ты какая, владычица посмертных чертогов… Халльфра повернула к нему голову, и рот её открылся:

— Оллид, сын Калли, ты мешаешь мне, — произнесла она без всякого выражения. — Я пришла за девочкой. Отдай её.

Колдун не успел ответить: на выступ выбежала Мирана. Резкий порыв ветра выхватил у неё лёгкие миски, и они покатились к краю и быстро пропали в заснеженной мгле. Отчаянно затрепыхался синий плащ, и задёргалась рыжая коса, точно хотела оторваться. Мирана уронила пылающую палку и опустилась на колени, пытаясь устоять на ветру. Слёзы побежали по бледным щекам:

— Прошу тебя… — взмолилась она, прижав к груди руки. — Прошу: оставь мою дочь!

Но Халльфру это не тронуло:

— Ты просишь у Смерти, — заметила она. — Что ты предложишь взамен?

— А что ты хочешь? — в отчаянии воскликнула Мирана.

— Цена жизни — жизнь, — предупредила Халльфра. — Если ты молишь оставить дочь, тогда сама должна занять её место в моих чертогах.

Ветер бешено носился вокруг, и белая-белая метель застилала мир. Она скрыла и небо, и звёзды, и даже Халльфру, стеной обняв Лосиную гору. Снег потушил брошенную головню и засыпал костёр, у которого совсем недавно грелся Гиацу. Все замерли в оцепенении. Семанин почувствовал, как тяжело стало дышать: то ли снег набивался в нос, то ли ветер хлестал по лицу… Или всё потому, что кто-то вновь умрёт у него на глазах?

Оллид же лихорадочно искал выход, но что он мог сказать женщине, которую едва знал? Как отговорить её? Мирану трясло, губы дрожали — от холода и страха, и всё же она осмелилась возражать:

— Но если я умру тут же, кто позаботится об Инаре и довезёт её до дома? Прошу, госпожа Халльфра, оставь мне хоть немного времени!

Метель усилилась. Казалось, она усмехается.

— Не пожалеешь ли, Мирана, дочь Винлинга? — послышалось со всех сторон.

Женщина вскинула голову:

— Я не из тех, кто жалеет!

— Тогда срежь треть от своей огненной косы и отдай мне, — велела Халльфра.

Мирана в недоумении заморгала, и тут из метели соткалась белая-белая рука, не больше человеческой. Требовательная ладонь протянулась вперёд. Оллид ощутил, как ему перехватило горло:

— Мирана, люди дорого платят за подобный обмен! — воззвал к ней колдун. — И не только годами жизни!

— Значит, я заплачу! — заявила она, вставая и берясь за висевший на поясе нож.

— Ты не ведаешь, о чём говоришь! — настаивал Оллид. — Глазницы Халльфры пусты, но видит она дальше любого из живых. Лишь ей известно, что на самом деле ты отдашь за такой уговор. Может статься, что расплатишься ты не только своей жизнью.

Рука, сжимавшая нож, замерла. Мирана подняла на Оллида испуганные глаза: она ведь уже расплатилась чужими жизнями… Сколько воинов умерло по её вине? Неужто она пойдёт на это опять, да ещё и зная наверняка о последствиях? Стоит ли жизнь её ребёнка жизней многих других людей? Как ужасно делать такой выбор… Но тут метель бесстрастно промолвила:

— Я прошу лишь то, что прошу.

Мирана с надеждой обратилась к белой ладони:

— И ты возьмёшь только мою жизнь в обмен на жизнь дочери?

Халльфра медлила с ответом, и Мирана прикрыла глаза: значит, колдун прав, и всё-таки нет? Она глубоко вздохнула и стала разжимать пальцы, сомкнувшиеся на рукояти ножа. Слёзы против воли безудержно заструились по щекам, мгновенно замерзая на ветру. Но голос Халльфры раздался вновь:

— Только твою.

Мирана вздрогнула. Показалось, будто бросилась она с головой в ледяное озеро, и холод теперь никогда не отпустит её.

— Что ж… — она вытерла слёзы. — Раз сама Смерть обещает мне!..

И, не колеблясь ни мгновения, резким движением срезала треть косы. Рыжая копна, не сдерживаемая больше лентой, тут же растрепалась от ветра. Мирана положила волосы в покрытую инеем ладонь, и тонкие пальцы Халльфры сжались. Сквозь них полыхнуло горячее пламя. Оно яростно металось из стороны в сторону, будто пыталось высвободиться из мёртвой хватки, но не могло. Наконец огонь обессилел и потух. И когда ладонь разжалась, в ней остался один-единственный рыжий волосок.

— Жить тебе лишь до следующей зимы, Мирана, дочь Винлинга, — возвестила Халльфра. — А потом я встречу тебя в своих чертогах как дорогого гостя.

Волосок оторвался, подхваченный метелью, и бесследно канул в неё. Ветер вдруг стих, и снег тотчас опал, и никого за ним больше не было. Но в этот миг лежащая в глубине горы Инара распахнула глаза и удивлённо уставилась на рыжие всполохи, сновавшие по потолку пещеры. Дыхание девочки стало свободным и лёгким, серые глаза смотрели ясно, и их уже не застилала белая пелена смерти. И только звёзды над миром холодно шептали, предостерегая:

— Не пожалей потом, Мирана, дочь Винлинга… Не пожалей.

Халльфра. Иллюстрация от автора (является также частью обложки).

Ч3. Глава 4. Песнь

Ветер неприкаянно бродил по склонам Лосиной горы, то и дело загребая снег и сбрасывая его вниз. Но маленькие снежные вихри недолго кружили в воздухе и быстро оседали обратно, и тогда казалось, будто ветер горестно вздыхает. Вновь и вновь бил он по белому полотну, но удары делались всё слабее: не поднять сегодня метелей, не укутать ими молчаливый мир, не скрыть небеса! Даже снег — и тот постепенно тает. И не сыплет новый из пасмурной пелены облаков.

Оллид сидел на склоне, невидяще глядя перед собой. Казалось, он не заметит, даже если серебристый вихрь кинется ему прямо в лицо, но ветер не смел тревожить колдуна и гулял поодаль. Лишь слегка подрагивали чёрные волосы, выбившиеся из небрежно заплетённой косы, да беспокойные пальцы крутили камешек, найденный под ногами. На лице колдуна проявились глубокие морщины и мрачные тени, состарившие его на десятки зим. Оллид плохо спал в последние дни. И слишком много думал — обо всём, что случилось. Колдун вздохнул и устало прикрыл глаза, не желая больше ничего видеть: как ни бежал он от смерти, где бы ни прятался от неё, она всё равно раз за разом его находила. Не своя, так чужая. И он ничего — ничего! — не мог с ней поделать.

Глупая, бестолковая женщина! Так разбрасываться своими годами!.. Подумать только: отдала Халльфре всю жизнь в обмен на жизнь дочери… Оллид покачал головой: он понимал, что любящая мать, возможно, и не могла поступить иначе, да только отчего же люди, живущие ужасно мало, настолько не дорожат отведённым им временем? Он, колдун, изо всех сил цепляется за жизнь, а Мирана просто лёгким движением срезала её со своей косы да бросила в руки Халльфры!

И всё же Оллид не мог не восхититься этим поступком. Стал бы он сам идти на такие жертвы, если бы Смерть явилась за Гиацу? Пожалуй. Да колдун не желал даже представлять это. Все последние зимы он искал какой-нибудь способ продлить короткую жизнь своего слуги. Бесполезно уповать на болота, как лайя, или искать чудесный напиток, по преданию, спрятанный в алимских пустынях самими богами: не найти бессмертия нигде на земле… Однако в человеческих силах растянуть отпущенное время.

Инг Серебряный часто повторял: «Холод только кажется врагом жизни, но на деле он эту жизнь продлевает. В тепле и достатке люди быстрее старятся. Холод же вынуждает тебя всегда быть собранным и в то же время беречь силы, не тратя их попусту».

Зима за зимой Оллид заставлял Гиацу — тогда ещё мальчишку — сушить на себе мокрую одежду в мороз. Гонял слугу и в дождь, и в стужу, учил согреваться под промозглым ветром и ходить по снегу босиком. А потом — и плавать в ледяной воде.

Но никакой холод не остановит Смерть. Дадут семанские боги, доживёт Гиацу до пятого десятка, а то и до шестого. Может, и больше — ведь попадаются среди обычных людей старики и в совсем преклонном возрасте. Улыбнётся удача, и до ста дотянет… А дальше? А дальше Оллид вновь останется один, и лишь голос ветра будет раздаваться в тишине укрытых снегом гор. А что, если Гиацу тяжело заболеет или сорвётся с обрыва раньше срока?..

Люди умирают и умирают! Лишь колдун всё живёт и живёт, пока не услышит звон кубков из чертогов Халльфры. Да через сколько зим это случится? Через сотни? А может, через тысячи? Для чего колдуну столь долгая жизнь? Чтобы смотреть на бесконечные чужие смерти? Чтобы раз за разом провожать друзей и близких, не в силах задержать их? Чтобы на его глазах люди жертвовали собой?!

Оллид перестал вертеть в руке камешек и распахнул глаза. Закрывай их — не закрывай, Смерть всё равно явится. Колдун поглядел в хмурое небо и, размахнувшись, бросил камень вдаль. Тот пролетел немного и бесшумно канул в заснеженное море. Жизнь человека — словно камень: ничего не меняется в мире оттого, что он навсегда исчез. Лишь рука ещё помнит его тепло. Но пройдёт миг — забудется и это. Так стоит ли сближаться с людьми, которые всё равно скоро умрут? Не лучше ли навеки отгородиться от них?

Оллид горько усмехнулся: да разве одиночества он опасался в самом деле? Не хотелось ему, подобно Ингу Серебряному, доверяться людям, а потом вытаскивать из себя копьё. За сотни прошедших зим Оллид впустил в свою жизнь единственного человека — Гиацу. И лишь потому, что за него поручилась мёртвая.

Но за иных и поручаться не надо… Они сразу говорят поступками. И вновь перед внутренним взором ярко вспыхнула Мирана с замершим ножом в руке, и Оллид сглотнул. Подумать только: остановилась, услышав, что платой могут стать и чужие жизни! Какая же огромная сила нужна для этого… Такой человек и копьё, пожалуй, никогда не поднимет. Да проверять наверняка колдун не жаждал: ни к чему ему другие люди.

Мысли Оллида занимала и Халльфра. Он прожил на свете семьсот зим и впервые видел её. Самому Ингу Серебряному, величайшему колдуну алльдского края, пришлось много дней и ночей молить владычицу смерти спуститься в мир живых. И та явилась далеко не сразу! С чего же вдруг она решила прийти ради какой-то девчонки? Оллид покачал головой: Халльфра не так проста, чтобы считать это случайностью. Ну да что сделано, того не воротишь.

Колдун поднялся и устремил взгляд на вершину. И ветер, круживший подле, тотчас понёсся вверх. Каменная дверь, ведущая внутрь Лосиной горы, была приоткрыта, и он ворвался в неё и полетел по тихим проходам, где, кроме него, клубилась лишь тьма. Холодный порыв достиг и маленькой обжитой пещеры, в которой металось яркое пламя, и тревожнее, быстрее заплясал огонь. И застонала во сне рыжеволосая женщина, в отчаянии сжимая кулаки.

Миране снилось, как вновь надвигается на неё огромная чёрная туча, хлопая вороными крыльями и раскрывая сотни клювов в оглушительном крике. Заполнял весь мир бесконечный мрак: не было от него спасения, и таяли в этом мраке воины, которых дочь Винлинга привела на смерть. Один Гимри ярким серебристым пятном сиял среди непроглядной тьмы, но вот и его разнесло по крупинкам, будто был он всего лишь снегом, движимым волею ветра. И вороная мгла беспрепятственно протянула костлявые руки к Миране:

«Отдай мне прядь своих волос, отдай… — слышалось отовсюду. — Зачем тебе твоя жизнь? Отдай её! Отдай!»

Грудь сдавило от ужаса, и женщина распахнула глаза. Не было ни костлявых рук, ни требовательного шёпота, ни страшного грая, заполняющего мир. Рядом тепло трещал костёр, горевший в очаге. Пламя разгоняло мрак, но жадные тени скакали по каменным стенам, желая вновь сомкнуться, едва померкнет свет. Внимательные чёрные глаза устремились на Мирану, и Гиацу негромко спросил:

— Плохой сон, госпожа?

Возле него сидела Инара. Увидев, что семанин отвлёкся и больше не обращает на неё внимания, она заметно расстроилась, а на проснувшуюся мать даже не поглядела. Но тут Гиацу вновь наклонился к девочке:

— Скажи: Инар-р-ра!

— Инала, — послушно повторила Инара, но сложная буква всё равно не давалась ей.

Мирана изумилась:

— Вот уж не думала, что мужчине может быть интересно возиться с девчонкой.

— Госпожа, я десять зим не видел никого, кроме Оллид-тана. Мне кажется, я бы с твоей дочкой сейчас и в куклы поиграл, — рассмеялся семанин.

Мирана тоже улыбнулась:

— У меня есть с собой её любимая кукла. Да Инара пока не хочет на неё смотреть.

— А корабли ей нравятся?

— Корабли? Не знаю. Таких игрушек у неё не было.

— Ну, это поправимо, — отозвался Гиацу. И добавил, качая головой: — А дочка у тебя как будто не алльдской крови. «Р» совсем не говорит!

— Что ж ты думаешь, умение говорить «р» у алльдов в крови?

— Да, — уверенно кивнул Гиацу. — Я считал, что вы рычите с колыбели. Но мне ещё не доводилось видеть таких маленьких алльдов.

— В чём-то ты прав, — согласилась Мирана. — Обычно у алльдских детей нет трудностей с «р». Но Инара много болела и мало общалась с другими. Где ей научиться хорошо говорить?

— Вон оно что…

Прошло уже несколько дней с рокового обмена на вершине Лосиной горы. Инара шла на поправку: щёки её порозовели, и белая пелена сошла с серых глаз, удивлённо разглядывающих мир и незнакомых людей. Девочка пока с трудом двигалась — мышцы её ослабели от долгого лежания, но мать, глядя на неё, всё равно светилась от счастья. Радость омрачалась лишь заботами о будущем: как добраться теперь до дома? Кому доверить дочь? Ведь жить-то осталось совсем немного! И главное: как всё-таки уговорить Оллида отправиться в Лисью Падь?

Женщина не желала отступать. Да, колдун не помог вылечить Инару, но ведь он сам сказал: Мирана поздно привезла её. Случись это раньше, всё сложилось бы иначе. Наверное, и не пришлось бы тогда торговаться с самой Халльфрой… Но другим людям помочь ещё можно — тем, кто пока не стоит на пороге чертогов предков. Вот только Оллид не соглашался ехать ни за какие богатства: уверял, что лисьепадский князь жаждет его смерти. Да и Гиацу поддакивал господину.

Мирана не знала о причинах раздора, но не очень-то верила, что Мьямир в самом деле решит убить Оллида. Какие бы давние обиды ни стояли между князьями и колдунами, но умный правитель не станет лишать народ лекаря во время чумы. Ведь люди — это богатство. Умный ли Мьямир? Мирана не сомневалась. Но и она замечала: с князем не всё ладно, и порой мгла затмевает его ум. Говорили, что это от проклятия, наложенного на род Рована Ингом Серебряным: будто бы сделало оно лисьепадских князей беспокойными и злыми. Станешь тут злым да беспокойным, коли жить тебе всего тридцать три зимы, и ни днём больше! Ни внуков увидеть, ни плодами власти насладиться…

Припомнилось Миране, как съезжались к Мьямиру лекари со всей Лисьей Пади — пытались отыскать средство от проклятия. Князь объявил, что если не умрёт в положенный срок, то наградой станут пять мешков золота. Одна Гарунда тогда не поехала: «Ни к чему мне золото, — заявила знахарка. — Князь ко мне и сам явится». Но он не являлся.

Зато многие лекари, на которых возлагались надежды, умерли или пропали без вести. И в народе пошёл слух, будто Инг Серебряный не хочет, чтобы Мьямир избавился от своего проклятия, и лично изводит всех, кто желает ему помочь. «Чушь! — возражала Гарунда. — Колдуны никогда не убивали людей». Но кто её слушал? Один-единственный голос Гарунды против голосов всей Лисьей Пади… Да и откуда живущим ныне знать правду о делах минувших дней? Лишь князю да колдуну она известна. И кто-то из них лжёт.

Мирана не знала, каков из себя Инг, но Оллид был не похож на человека, изводящего других. Он выглядел холодно и отстранённо, да всё равно позаботился о совершенно чужой женщине, которая, как снег, упала к его ногам. И не сбросил её с горы, когда узнал, что она явилась из Лисьей Пади. Хотя как потемнело лицо Оллида, едва Мирана произнесла это! Никогда, пожалуй, не забыть ей этих глаз… В них было всё: и ненависть, и ужас, и даже страх — и он-то и поразил её больше всего.

Дома пели разные песни, но все они сходились в одном: и князю, и простому люду следует опасаться колдунов. Но вот Мирана сама предстала перед колдуном и с изумлением увидела, что ему тоже страшно. И дело было не только в его взгляде. Ведь зачем-то же он оградил себя чарами, которые не пропускают никого живого. Зачем-то прячется средь одиноких горных хребтов, где в соседях лишь птицы да ледяной ветер, сдувающий с ног…

Да только чего боится Оллид? Неужто не может он справиться с княжеской дружиной? Тогда куда пропали все воины, не вернувшиеся из этих диких мест? Какая участь постигла Ринука Рыжего, который первым повёл сюда войска? Бродил ли он, обезумев, по Живолесью или навечно замурован в одной из гор, по поверью, имеющей рыжую шапку? И чем больше думала Мирана о Ринуке, тем сильнее сжималось её сердце: уготована ей теперь такая же участь — не то в горе сгинуть, не то в лесу по дороге домой пропасть! Выпросила она у Халльфры год жизни… А толку? Куда Мирана без своих воинов? И возникали они перед её глазами, да вновь накрывала их безжалостная вороная тьма, никого не оставляя в живых. И слёзы против воли катились по щекам.

Что же теперь делать? Неужто придётся отступиться, раз колдун не желает ехать? И ладно это: да ведь одной добраться до дома тоже не выйдет. Умирать скоро, а судьба Инары не решена… Трудно продумать всё наперёд, когда с тобой говорит сама Смерть. Может, колдун или его слуга согласятся проводить гостью — если не до Ощрицы, то хоть до Алой Стыни? Мирана хорошо бы им заплатила!

Она всё пыталась обсудить это с Оллидом, да он избегал её, иной раз буквально растворяясь во тьме Лосиной горы или бесследно исчезая на белоснежном склоне. Женщина даже не успевала увидеть, в какую сторону он направился, и это изрядно озадачивало: ведь на нём приметный зелёный плащ с красным подкладом! Как же Оллиду удаётся сливаться даже со снегом? Видно, всё потому, что он хорошо знает горные тропы.

Мирана же ощущала себя запертой в горе. Теперь ещё и сложно отойти от дочери, которая всюду лезет, и женщина с грустью думала: как же не хватает служанки. Невозможно следить за ребёнком и одновременно пытаться отыскать колдуна на скользком склоне! Хорошо хоть с лошадью решили: Гиацу заверил, что господин спустился вниз, распряг Ерку и Мара и соорудил им укрытие. А заодно расчистил от снега траву. Что ж, если доведётся Миране ехать домой, то будет кому её везти.

Оллид нынче опять отсутствовал, переложив заботы о гостях на своего слугу. Маленькая Инара быстро подружилась с Гиацу: он с удовольствием кривлялся, а она радостно смеялась и всё пыталась умыкнуть стрелу из колчана у каменной лавки. Семанин уже несколько раз переставлял его, но теперь вовсе решил вынести вон — от беды подальше. Вернувшись, он протянул Инаре несколько красивых камешков. Девочка взяла их, да продолжила поглядывать за порог, и было видно, что стрелы привлекают её больше камешков.

— Лучницей вырастет, — усмехнулся семанин.

— Нет, — запротестовала Инара.

— Нет? А кем же?

— Петь буду.

— Петь? — удивился Гиацу.

— Как мама, — кивнула девочка.

Семанин устремил внимательный взгляд на Мирану:

— А мама поёт?

— Поёт.

Мирана отмахнулась:

— Да кто ж не поёт? Так, напеваю всякое…

— Я не слышал, — заметил Гиацу.

— Я пою, когда никого нет, — нехотя призналась женщина. — Чем ещё заниматься? Мне бы дело какое найти да думать, как домой добраться… Всё хочу поговорить с Оллидом об этом, — Мирана с надеждой подалась вперёд: — Вот ответь, Гиацу, возможно ли попросить вас сопроводить меня до Ощрицы? Одна я точно сгину в пути.

Лицо Гиацу помрачнело. Какое-то время он разглядывал гостью, и тревога, переполнившая чёрные глаза, казалось, вот-вот хлынет наружу. Наконец семанин вздохнул:

— Я и сам думал о том же, госпожа. Поставила ты нас в неловкое положение, ничего не скажешь… Оллид-тан прекрасно понимает, что ты не доедешь одна до дома. Да только и он ни за что не хочет покидать Дикие горы.

— Не могу же я остаться тут с вами, — возразила Мирана. — Я ведь умру скоро, а у меня ребёнок малый — вам точно обузой будет.

— Ты права, — осторожно согласился Гиацу. — Господин не пожелал бы растить чужое дитя. Он и меня-то брать не хотел…

— Ну вот видишь!..

— Потому я и говорю, что ты поставила нас в неловкое положение, Мирана-тан. Сердце моего господина вовсе не каменное. Я удивлюсь, если он сможет спокойно спать, отпустив тебя в дорогу. Полагаю, нам действительно придётся провожать тебя прямо до княжества, — по лицу семанина будто скользнула радость, да быстро погасла: — Если Оллид-тан ещё чего не придумает.

— Я не прошу помогать мне задаром, — горячо заверила Мирана. — И клянусь, что щедро вознагражу вас обоих, едва мы доберёмся до Ощрицы.

Семанин хитро прищурился:

— Небось предложишь кого-нибудь вылечить, раз всё равно приехали?

— Только если Оллид сам пожелает. Не стану же я его неволить!

— Зато князь твой, наверное, станет у ворот ждать, — глаза Гиацу недобро сверкнули.

Мирана сникла, и семанин ощутил укол совести. Он не желал обижать гостью. Да, Оллид для него был важнее любого человека на свете, но Гиацу не мог не признать, что ему самому ужасно хотелось поехать хоть куда-нибудь. Вдобавок у него теперь побаливала душа за Мирану и её дочь, и он злился, сам не зная, что делать. Помолчав немного, он миролюбиво добавил:

— О сопровождении, госпожа, лучше говорить с Оллид-таном, а не со мной. Я за него решать не могу.

— Да как с ним говорить, если он всё время невесть где?

Семанин развёл руками:

— Занят, наверное, — хотя и сам прекрасно понимал, что Оллид попросту избегает Мираны.

Гиацу не мог осуждать его. Но в нём самом просыпались тяжёлые воспоминания: о Нае, погибшей в таком же точно возрасте, в каком нынче Инара, и о матери, уговорившей подождать саму Смерть, лишь бы не дать умереть сыну.

Ветер тихо кружил по маленькой пещере, заставляя беспокоиться пламя в очаге. И полыхали страшные багряные пожары внутри Гиацу — пожары, навсегда поглотившие родину и уничтожившие прежнюю жизнь. Огонь перекидывался с одного воспоминания на другое, словно с дома на дом, и — будто от горького дыма — слезились глаза и першило в горле. Семанин скользнул взглядом по Миране, по девочке, позабывшей наконец о стрелах и увлечённо раскладывающей камешки на мягкой шкуре…

— Когда-то и моя мать многое сделала для меня, госпожа.

Мирана подняла на Гиацу глаза. Он вдруг улыбнулся, но до того отчаянно, что страшно сделалось от этой улыбки, да она быстро сменилась горечью. Семанин поджал губы, словно раздумывал, говорить или нет, и всё же продолжил:

— Алльды напали на нашу деревню ночью и стали жечь дома и хватать людей. Мама велела нам с сестрой спасаться, а сама осталась отвлекать того воина, что уже стоял на пороге. Но мы не успели уйти далеко… Так я рабом попал на горнский корабль. Ты знаешь, госпожа, что мёртвые не возвращаются из чертогов Халльфры, если уже переступили их порог? Не возвращаются они и с золотых лугов Семхай-тана. Противиться зову смерти — всё равно что противиться течению бурной реки: как ни плыви против, оно снесёт тебя. Но иногда, — семанин чуть подался вперёд, и пламя, отражавшееся в его глазах, стало ярче, — иногда бывает так, что кто-то всё равно изо всех сил плывёт…

Улёгся ветер. Не смели трещать и дрова в очаге, и пламя бесшумно и робко дрожало между Мираной и Гиацу.

— Моя мать погибла той ночью. Но она преодолела течение смерти, чтобы отыскать Оллид-тана и умолять его помочь мне. Страшно представить, скольких сил ей это стоило… Но лишь благодаря этому я сижу теперь здесь.

— А твоя сестра? — с волнением спросила Мирана.

— Тоже погибла, — Гиацу поглядел на Инару: — Она была не старше твоей дочери. Уже говорила, бегала, даже помогала мне по хозяйству, и мать с отцом спорили, что в приданое отдадут, — семанин с сожалением отвернулся от чужой девочки и посмотрел на огонь: — А потом всё сгорело за одну ночь… Мы бежали через поле. Нас, видно, остановить хотели: теперь-то я понимаю, что стреляли по ногам. Да только Ная так мала была, что стрела угодила ей прямо в спину, — Гиацу поднял потемневший взгляд на Мирану: — Веришь ли, госпожа, десять зим уж минуло, а всё равно порой снится, как я держу Наю на руках, зову её… Но она больше не слышит меня. И никогда не услышит.

Семанин вздохнул. А затем выудил из висевшего на поясе мешочка ещё несколько камешков и протянул Инаре. Эти оказались поинтереснее первых, и девочка с радостью ухватилась за них. В её ладошках будто замелькал и янтарь. Мирана удивилась, но спросить не успела — голос Гиацу зазвучал вновь:

— Я порой думаю, что вырасти Ная, была бы нынче такой красавицей — лучшей невестой на деревне… Я бы только и делал, что женихов за порог выпроваживал, а то, не ровен час, дырки в моей сестре прожгут своими глазами.

Сердце Мираны больно кольнуло: она ведь тоже не увидит ни женихов, ни свадьбы своей дочери. А Инара вырастет и даже не вспомнит мать, потому что слишком мала сейчас. Ну да Гарунда, может, расскажет, если сама жива будет.

— И что ж, госпожа, ты думаешь, — покачал головой Гиацу, — я тоже стану спокойно смотреть, как ты с этой девочкой отправляешься в путь? Через Тёмный лес или, не дай тебе Дьяр, через Вязкий! Я бы и один проводил тебя, чтоб Оллид-тана не тревожить. Да, боюсь, и сам пропаду. И вот тоже голову ломаю, как быть: и за господина страшно, и за тебя.

Мирана отвернулась и стиснула зубы. Эти люди отнеслись к ней как к дорогой гостье, хоть она и свалилась на них с первым снегом. Кормили, помогали чем могли… Не хотели просто ехать с ней никуда, да разве ж можно их обвинять в этом? Похоже, поступают они так не из чёрствости. Вон как близко к сердцу Гиацу воспринял беду совершенно чужой ему женщины, а всё равно боится за своего господина… Верно, и впрямь опасность велика.

Семанин наклонился к костру, чтобы подложить дров, да принялся смотреть на вновь заплясавшее пламя. Инара тоже молчала, сосредоточенно перебирая камешки: она перекладывала их туда-сюда по шкуре да примеряла к себе, и не было ей никакого дела до того, из-за чего болят сердца у взрослых.

Семанин задумчиво добавил:

— Не знаю, для чего тебя послали боги к нашей горе, Мирана-тан. Да уж, пожалуй, не просто так. Жизнь у нас шла и шла — спокойно и размеренно. А теперь погляди, сколько всего всколыхнулось в душе! Мне уж стало казаться, я позабыл обо всём, но нынче будто снова мать обнимает в последний раз да Ная умирает у меня на руках.

Мирана потупилась:

— Прости меня, Гиацу. Я не хотела ворошить…

— Нет-нет! — замахал руками семанин. — Оно и к лучшему, госпожа! Мне, может, погрустить надо? А то давно я родных не вспоминал. Вдруг они обижаются?

«Какой же он славный, этот Гиацу», — подумалось Миране.

— Я только не знаю, видят ли они меня, — засомневался он. — Это у вас считают, что в ночном небе сияют огни чертогов Халльфры, и мёртвые оттуда смотрят на живых. А где золотые луга нашего Семхай-тана? Видно ли оттуда холодные алльдские земли?

— Да почему ж не видно? — решила подбодрить его Мирана. — Семхай-тан — это ведь солнце? Он и над нашим краем светит.

— Светит, да не так, — возразил Гиацу, и они замолчали.

Посвистывали дрова в очаге, и налетевший ветер принялся раздувать пламя. Быстрее, ярче засновали его языки, крутясь и извиваясь, подобно огненным змеям. Гиацу повернул голову, вслушиваясь в голоса Лосиной горы. Почудилось ему, будто раздался знакомый шорох шагов вдалеке, да тотчас стих, и лишь прежний неумолкаемый шёпот скользил теперь по тёмным проходам. Семанин недовольно повёл плечами: и чего этой горе неймётся? Болтает и болтает! А что болтает — никому не ведомо.

Инара вдруг высоко подняла один из камешков, и в свете пламени он показался застывшей капелькой мёда.

— Касивый какой! — оценила девочка.

— Красивый, — печально согласился Гиацу.

Мирана ахнула: не ошиблась ведь, это действительно семанский янтарь!

— Гиацу, забери у Инары… Она заиграет, не отыщешь потом.

Но тот равнодушно пожал плечами:

— Пусть играет.

— Но дорогой ведь камешек!

— По мне, так радость дороже. Мне не жалко.

Он достал из мешочка ещё один янтарь и поднёс к лицу, глядя сквозь него на огонь.

— У нас их называли семкхаты, или солнечные камни. Мама говорила, что горячие лучи Семхай-тана падают в море и остывают там, а потом их выносит на берег такими вот камешками. Есть посветлее, есть потемнее, как и само солнце: оно всегда разное.

Гиацу протянул и этот янтарь Инаре, словно то была безделушка, а не драгоценность, из-за которой алльды много зим грабили семанские земли.

— Я вижу, вы с господином совсем равнодушны к богатству.

Мирана уже без всяких сомнений признала в этих камнях те немногие, что нашла в седельной сумке и вручила колдуну сразу же, едва пришла в себя. Стало быть, Оллид отдал их слуге, а тот просто предложил ребёнку. Семанин пожал плечами:

— На что эти богатства в Диких горах? Сидеть на них? Неудобно. На шкурах-то помягче будет. Любоваться ими? Ну, можно… Но там, — он махнул рукой в сторону выхода из пещеры, — всяко красивее.

Сказать кому — не поверят, подумала Мирана. В Лисьей Пади только и разговоров, что об алчных колдунах. Люди и по сей день считают, будто колдуны могут что угодно вылечить, да только запросят за лечение такую цену, что никогда не расплатишься. Одна Гарунда всегда сомневалась в этом. Твердила, мол, колдуны даже врагам не вредят.

«А как же ветер, поднявшийся в Живолесье? — хмурилась ещё совсем юная Мирана, слушая речи знахарки и не веря им. — Вся Лисья Падь чуть не стала пепелищем, когда Мирган приказал жечь деревья! Все знают, что это Инг Серебряный поднял ветер — ведь тот внезапно подул с севера, от самых Диких гор, и заставил пламя двинуться на княжество!»

«Ты, милая, думаешь, будто Тёмный лес сам за себя постоять не может? Привыкла на колдуна все беды сваливать и дальше своего носа не желаешь смотреть. А ты шире гляди, шире! — Гарунда щёлкнула Мирану по носу. — И своей головой думать учись, иначе не стать тебе великой, дочь Винлинга».

Триста зим никто не смел сомневаться в словах князя Миргана, уверившего всех, что это Инг Серебряный повелевал ветром, намереваясь сжечь Лисью Падь. Никто, кроме Гарунды и… Мираны теперь.

— Скажи, Гиацу, — обратилась она к семанину, — вдруг ты знаешь: что за колдун заставил ветер дуть с севера, когда в Живолесье заполыхали пожары?

Гиацу усмехнулся:

— Проверяешь меня, госпожа? Колдуны, конечно, умеют повелевать ветром… Да только у Тёмного леса своя воля есть, и никому он не подчиняется. Он был зол на лисьепадцев, обнаживших топоры под древними кронами. А уж когда люди ещё и огонь принесли к его корням!.. Я тебе клянусь, Мирана-тан, если б деревья могли ходить, Тёмный лес повёл бы их на княжество как своих воинов!

Мирана поёжилась: и так Живолесье — страшное место, а теперь ещё страшнее кажется. Не стоит, пожалуй, ехать через него на обратном пути.

— Гарунда тоже считает, что колдуны ни при чём.

— Я смотрю, Гарунда твоя много о колдунах знает.

— Много, — кивнула Мирана. — Говорят, её дальняя прародительница была знакома с самим Ингом Серебряным: будто он спас её от смерти и обучил травам, и знание это потом передавалось от матери к дочери не одну сотню зим. Только вот у самой Гарунды детей не было. Она хотела меня обучить знахарству, да видишь, как всё вышло — теперь уж поздно… А ведь она мне как-то даже пела про колдуна, который обязательно спустится с гор! — вспомнила Мирана. — Мол, пойдёт он по миру, излечивая больных да останавливая войны, и тихо станет в чертогах Халльфры.

Гиацу нахмурился:

— Много вы все хотите — от одного колдуна.

— Видно, ты прав… — согласилась Мирана с грустью.

Инара сползла с высокой лавки и направилась к матери. Сил у девочки было ещё мало, и ходила она неуверенно. Две пары глаз мигом приковались к ней, с тревогой следя, как Инара медленно огибает обложенный камнями очаг. Но вот она добралась до Мираны, и та подхватила её. Гиацу выдохнул.

— А ты, госпожа, сама что поёшь? Про ваших бравых князей, поди?

— Разное пою.

— Спой что-нибудь. Дома у меня часто пели, но Оллид-тан меня песнями совсем не балует.

Мирана задумалась, а дочь вдруг попросила:

— Мама, хочу песню о снеге!

— О снеге? — удивился семанин.

— Да, как снег пошёл, — подтвердила Инара.

Мирана замялась:

— Давай другую? Про дедушку Винлинга…

— Нет, хочу о снеге! — упрямилась дочь.

— Ничего не поделаешь, госпожа, раз дочка просит, — развеселился Гиацу. — Я тоже с удовольствием послушаю: снег у вас в краях красивый.

— Ну, она не совсем о снеге…

— Не страшно.

Инара тёрла глаза, словно хотела спать, но всё равно не отступала:

— Мама, пожалуйста! — воскликнула она. — О снеге!

И Мирана сдалась. Гиацу подбросил дров в костёр, чтобы тот не погас, и сел, устремив чёрные глаза на гостью. Огонь тотчас жадно накинулся на поленья и принялся метаться по ним из стороны в сторону. Сквозь треск послышалось бормотание горы, да быстро смолкло, будто гора решила тоже послушать Мирану. А та невидяще смотрела на пламя, припоминая слова. Губы её едва заметно шевелились. Женщина принялась легонько покачивать сидящего на руках ребёнка, точно собиралась петь колыбельную, и голос, сильный и в то же время нежный, наполнил маленькую пещеру:

— В день дождливый, день ненастный наш отряд покинул дом,

И дороги под ногами Дьяр связал тугим узлом.

Лисья Падь чумой объята, нет надежды у людей:

Бедняка и богатея Смерть встречает у дверей.

Мы от хвори той желали всем спасение найти,

Но ждала и нас погибель в неизведанном пути…

В дальний край стремились кони, были всадники храбры:

Сердце — сталь, рука — железо, копья и мечи остры.

Да тропинка извивалась, в Вязкий лес нас привела,

И под ивами густыми Смерть дружинника взяла.

Но бежит дорога дальше — прямо к северным горам,

Через проклятые земли, не подвластные богам.

Вот равнина Гадур-града показалась впереди.

Непроглядный мрак над нею, и его не обойти.

Вороная тьма накрыла гор хребты со всех концов.

Не проститься нам с родными… Слышу Смерти стылый зов!

Кони бросились в долину, мы — осталися стоять.

Летят вороны с равнины, надо их мечом встречать.

Только проклятые птицы умерли давным-давно,

Не сразить их в этой битве… И в глазах уже темно.

Сеча долго продолжалась. Бились воины с врагом,

До последнего дыханья поднимая щит с мечом.

Пал отряд, и предводитель рубит воронов один.

Смерть его подходит ближе: «Гимри? Фарина ль ты сын?»

Ничего не отвечает Халльфре на её вопрос.

Но Смерть Гимри терпелива — вот и враг удар нанёс…

Улетает злая туча: крик её уже далёк.

Еле дышит предводитель — он себя не уберёг.

Утекают вместе с кровью дни, что больше не прожить.

Хочет молвить бравый воин: «Халльфра… Халльфра, подожди!

Я ещё не видел снега серебристую метель,

А за нею — красно лето средь родных моих земель.

Мгла лежит над Лисьим краем, я спасти его желал.

Но меж Диких гор напрасно, видно, лекаря искал…

Мне б жениться на любимой! Сына, может, воспитать,

Чтобы вырос смелым, сильным… Надо б только как-то встать!»

Да смеётся над ним Халльфра: «Не поднимешься уже!

Но за смелость подарю я кое-что твоей душе.

Мне подвластно время стужи… Пусть опустится с небес

Раньше осени на землю серебриста занавесь!»

И махнула рукой Халльфра — наступили холода.

И блестящий снег посыпал, засновал туда-сюда…

Улыбнулся предводитель и вздохнул в последний раз.

Лишь снежинки всё кружились в глубине застывших глаз.

Белым саваном укрыло храбрых воинов отряд.

Не проснуться им, родимым: беспробудно они спят.

Гимри следует за Халльфрой, и звучат его слова:

«Кто же пламя погребально запалит по их телам?

Кто оплачет, кто запомнит? Песню славну сочинит?»

«Не печалься, — шепчет Халльфра. — И оставь это живым.

Пусть они слагают песни, пусть роняют слёз поток.

А тебе одна дорога — в мой негаснущий чертог».

И лежит отряд под снегом, беспроглядной обнят тьмой.

Но сияет предводитель с неба яркою звездой.

Голос Мираны дрогнул и оборвался. Наступила тишина, которую не нарушал больше ни вечный шёпот горы, ни потрескивание огня, ни ветер, который вовсе исчез в этот миг. Даже Инара стихла — уснула, словно мать в самом деле спела ей колыбельную. Гиацу потрясённо замер: песня о снеге, значит?.. Что ж, теперь понятно, почему Мирана не хотела петь. Да только семанину всё чудилось, будто голос её продолжает звучать, и вставала перед глазами жуткая вороная туча, истребившая весь отряд.

Гиацу и сам много раз видел это проклятое место. Оллид показывал слуге и грань, за которую не следует заступать, и самих воронов, которые, верно, растерзали бы путников, если бы не невидимая преграда, созданная Ингом Серебряным. Яростный ветер, дувший с равнины, всегда приносил запахи крови и гари, и показалось Гиацу в этот миг, что и тут, в маленькой пещере, запахло точь-в-точь как на развалинах Гадур-града.

Глаза Мираны были полны слёз, и она поскорее отвернулась, боясь, как бы они не потекли ручьями по щекам. Но Гиацу не смотрел на неё. Он глядел в огонь и за колышущимся рыжим пламенем видел мёртвых, спящих беспробудным сном под холодным серебряным одеялом. Хоть и алльдские воины, а всё же люди. Люди, которые никогда не вернутся домой к своим матерям, жёнам и детям… Как не вернулся когда-то и отец, отправившийся защищать пролив Танау.

Гиацу обожал господина и готов был сделать всё, лишь бы ему не угрожала никакая опасность. И всё же, всё же!.. Оллид прячется от опасности, и потому люди не могут найти его, а горы, как нарочно, выводят их прямо к Гадур-граду, где любому путнику уготована смерть. Колдуну остаётся лишь подождать, когда вороны растерзают людей и Дикая гряда вновь погрузится в тишину. Но людей, пришедших не убивать, а молить о помощи, как-то особенно жаль. «Мы от хвори той желали всем спасение найти, но ждала и нас погибель в неизведанном пути». Семанин вздохнул.

Однако как же поёт молодая госпожа! Давно не приходилось слышать столь чудного пения. И слова ещё эти… Гиацу оторвал взгляд от огня и наконец разлепил губы:

— Мирана-тан… Ты сама это сочинила?

Она молча кивнула.

— Когда ты успела? — поразился семанин.

— А чем мне ещё заниматься? Я всё сижу тут да вспоминаю, как мы ехали и как потом… Как… потом…

Они всё же хлынули, проклятые слёзы. Мирана раздражённо вытерла лицо рукавом и продолжила:

— Я хочу вернуться домой и поведать эту историю людям. Мы ведь пытались помочь своему княжеству, но весь наш отряд погиб… А я хочу, чтобы нас помнили — так же, как помнят великих героев прошлого. Чтобы имя Гимри, сына Фарина, вошло в века и отцы называли в честь него своих сыновей!

Гиацу открыл было рот, но тут раздался ещё один голос:

— Отчего же в твоей песне нет ни слова про Мирану, дочь Винлинга?

Мирана вздрогнула и повернулась ко входу в пещеру. За ним, недосягаемый для рыжих всполохов костра, стоял Оллид, и вечная тьма Лосиной горы клубилась вокруг него. Но вот колдун вздохнул и тряхнул плечами, будто скидывал с себя прилипшую мглу. Он шагнул вперёд, и пламя осветило его усталое лицо и золотом потекло по зелёному плащу да по красной изнанке с блестящей вязью узоров. Гиацу с трудом поборол улыбку: ведь не показалось, значит! Видно, господин явился ещё перед песней и всё время незаметно стоял в проходе — как только он умеет. Оллид вошёл в пещеру:

— Ведь это Мирана собрала отряд, — заметил он. — И она привела его к Диким горам.

— Что ж, не буду отпираться, — согласилась женщина. — Но я многим обязана Гимри. И хочу отплатить хотя бы так. Пусть вся слава достанется ему одному.

Гиацу подвинулся, уступая господину место на каменной лавке. Колдун сел и положил в огонь одно полено — просто так, лишь бы чем-то занять руки. А потом спросил:

— Но почему тогда ты не сложила песню о Гимри, который заставил свою Смерть подождать, чтобы помочь тебе? Такое, пожалуй, запомнится лучше…

Серьёзные глаза Мираны обратились к нему с недоумением:

— Неужто ты думаешь, что сможешь спокойно спать здесь после подобной песни? Да искать тебя ринется всё Лисьепадское княжество!

— Но ведь не обязательно говорить, к кому вёл тебя Гимри. Ты вольна изменить историю.

— Но я же ничего не сделала. Не вижу смысла упоминать о себе.

— Ничего не сделала? — усмехнулся Оллид. — Я бы поспорил…

Мирана удивлённо воззрилась на него. Оллид, прежде отстранённый и настороженный, вёл себя теперь совсем иначе. Казалось, будто сам взгляд его потеплел. Раньше колдун если и улыбался, то делал это одними губами, а глаза никогда не смеялись. Да и все прошлые дни он попросту бегал от Мираны, не желая вступать ни в какие беседы. Почему же сейчас пришёл? Неужто песня понравилась?

Гиацу сидел рядом, украдкой поглядывая на господина. За десять зим семанин привык чутко улавливать все его настроения и теперь тоже ощутил перемену. Казалось, Оллид на что-то решается.

— Кто же пламя погребально запалит по их телам… — повторил колдун слова песни и неожиданно вспомнил: — Мирана, мне ещё в первый раз кое-что показалось странным. Почему вороны вдруг улетели?

— Я думала, потому что они убили всех, кто держал оружие в руках. Я-то его не держала.

— Возможно… Но, скорее всего, они остались бы клевать тела. Что им помешало?

— Не знаю, — женщина покачала головой. — Я не видела.

Колдун задумчиво перебирал пальцами бороду, заплетённую в косичку. Взгляд его был устремлён в огонь, пляшущий в очаге, и два огонька поменьше так же танцевали в глубине тёмно-зелёных глаз, подобно кострам в древнем лесу.

— Что ж, — протянул Оллид. — Полагаю, будет правильно с нашей стороны запалить погребальное пламя по умершим да проводить их в чертоги Халльфры как следует.

— Что? — ахнула Мирана. — Их же почти две дюжины человек!

Гиацу тоже изумился: ехать к Гадур-граду! И пришло же господину в голову!

— Это не беда, — возразил колдун. — Я хоронил людей после битв. Бывало, сжигал и куда больше тел.

— А вороны?..

— Есть граница, за которую они не полетят. Мы остановимся там, и я посмотрю, получится ли у меня вызволить тела. Думаю, что получится.

— Но как?.. — лицо Мираны вытянулось: — Как ты собираешься их вызволять, не подходя к ним?

В глазах Оллида мелькнуло мальчишеское озорство, но он быстро подавил его и вновь принял серьёзный вид:

— Я колдун, Мирана. Гиацу ведь говорил тебе, что колдуны могут управлять ветром, — это был не вопрос: Оллид знал, что именно семанин рассказывал гостье, будто сам сидел рядом всё время.

— Да, но… Перемещать тела, не касаясь их!.. Для такого нужен не просто ветер. Это должна быть… — она на мгновение запнулась, подбирая слово: — Буря!

Гиацу, которому не раз доводилось видеть мощь колдовского ветра, лишь молча усмехнулся. Однажды на его глазах Оллид велел целым стволам парить над землёй! Он тогда как раз расширял дом недалеко от Ока Ёрвана, и для пристроек требовались новые брёвна. Восторгу маленького семанина не было предела: господин заставил летать деревья! Правда, после такого колдуну пришлось отдыхать несколько дней, чтобы восстановить силы. Ухмылка сошла с лица повзрослевшего Гиацу: ведь нынче речь идёт не о постройке дома! С проклятыми птицами шутки плохи…

— Господин! — с беспокойством воскликнул семанин. — Ты уверен, что всё обойдётся? Что, если ты устанешь, а тебе всё же придётся обороняться от воронов?

— Сомневаюсь, — отозвался Оллид. — Я живу бок о бок с ними уже несколько сотен зим и хорошо знаю, чего ждать, а чего — нет. Грань им не пересечь никак, — он помолчал немного и добавил: — Мне не хотелось бы оставлять этих людей лежать там.

— Но почему? — изумилась Мирана. — Ты ничем не обязан ни мне, ни им! Я и так не знаю, как тебе отплатить — ты ото всего отказываешься. А теперь мой долг станет ещё больше!

— Пусть тебя это не гнетёт. Считай, что в награду я получил твою песнь… Ты явилась не для того, чтобы убить меня, а чтобы просить о помощи. Так отчего бы мне не оказать почтение твоим воинам? — колдун скользнул взглядом по уснувшей девочке и повернулся к слуге: — Гиацу, ты вроде неплохо поладил с Инарой. Она не капризна, да и спит пока много. Могу я поручить тебе отвезти её в наш дом у озера?

— Мне? — опешил семанин. — Господин, я думал, что отправлюсь с тобой к Гадур-граду!

— Ребёнка в такое путешествие брать не стоит, а вот её матери хорошо бы поехать, чтобы попрощаться со своими воинами.

— Но что, если тебе понадобится помощь? — настаивал Гиацу. — Мирана-тан не сможет!..

— Ей и не придётся, — Оллид лукаво улыбнулся: — Не ты ли недавно собирался поиграть с Инарой даже в куклы? Можно пустить корабли по реке…

Ужас наполнил глаза семанина:

— Ни за что! Если девочка упадёт в холодную реку, Мирана-тан меня проклянёт!

— Прекрасно, — колдун хлопнул в ладоши. — Ты уже знаешь, как обращаться с ребёнком и куда его пускать не следует.

Даже в полутьме было видно, как побледнело лицо Гиацу.

— Мирана-тан!.. — попытался воззвать он к гостье.

Но Мирана и сама не находила слов: слишком всё оказалось неожиданно. Однако нельзя не согласиться с Оллидом: ей в самом деле стоит ехать — ведь это её отряд. А вот Инаре там делать нечего.

— Мы покинем Лосиную гору на рассвете, — распорядился Оллид, вставая. — Гиацу с Инарой отправятся к Оку Ёрвана, а мы с госпожой Мираной — к Гадур-граду. Нас не будет дня два, — тут он с сомнением покачал головой: — Или три… Серая лошадь не слишком быстрая. Может, придётся ехать дольше обычного, — колдун внимательно посмотрел на семанина: — Но даже если что-то задержит нас, жди дома, Гиацу. Мы обязательно вернёмся.

Ч3. Глава 5. За каменной крепостью

Утро медленно вставало над Дикими горами. Солнце пряталось в облаках, и тусклый свет нового дня нехотя скользил по каменистым хребтам. Снег больше не падал, и ветер успел посдувать его с вершин. У подножий ещё белело необозримое полотно, раскинувшееся от края до края, но и оно постепенно скрывалось под осенними листьями.

Оллид шагал вниз уверенно и быстро, показывая дорогу. В руках он нёс седло для Туринара и меха с водой. Следом осторожно ступала Мирана с ребёнком в перевязи: Инара беспокойно ворочалась всю ночь и теперь спала как убитая. А в конце недовольно плёлся Гиацу с двумя сумками на спине. Брови его были нахмурены, на лбу залегли морщины, и чем ниже спускались путники, тем сильнее и тревожнее билось сердце семанина.

— Оллид-тан, мне это не нравится! — воскликнул он. — Посмотри, какое утро серое! Нехороший день! Вдруг это знак, что не стоит никуда ехать? Подумай, господин: ты и себя погубишь, и Мирану-тан… Что ж мне — чужую дочь одному в горах воспитывать?

Оллид остановился и повернулся к слуге:

— Гиацу, ты разве сам не чувствуешь, что ветер уже поменялся? Теплеет. Завтра-послезавтра снег растает, и тела воинов начнут гнить под солнцем.

Семанин поравнялся с ним.

— Прислушайся к себе, — предложил Оллид. — Ты действительно ощущаешь надвигающуюся опасность или просто не хочешь отпускать меня, а самому оставаться с чужим ребёнком?

Гиацу бросил угрюмый взгляд на господина и, не ответив, зашагал дальше. Да тут же поскользнулся и кубарем покатился по склону. Мирана испуганно ахнула, но семанин ловко зацепился за каменный выступ и вновь поднялся. Колдун подобрал разлетевшиеся сумки и протянул их слуге:

— Ты торопишься, Гиацу. И твои суждения тоже поспешны.

Оллид вновь возглавил шествие, и семанин зашагал в хвосте, недовольно бормоча:

— Поспешны мои суждения! Можно подумать, он на прогулку собирается!..

Спускались долго. Пару раз останавливались отдохнуть — Миране тяжело было угнаться за мужчинами, и она боялась упасть да ударить о камень дочь. Но потихоньку склон становился всё ровнее, и вот уже Лосиную гору обступил еловый лес, раскинувшийся у подножия. Женщина принялась озираться: где же, интересно, лошади? Но Оллид продолжал вести дальше.

Тут и там мелькали округлые валуны, опоясывающие гору, а среди них попадались пушистые макушки невысоких сосен. Подтаявший снег звонко хрустел под ногами Мираны, но колдун впереди шёл совершенно бесшумно. Казалось, он парит над землёй. Но Оллид просто ступал по неприметным камням и кочкам, торчавшим из-под снега. Женщина усмехнулась: неудивительно, что шагов Оллида вечно не слышно.

Из-за поворота донеслось радостное ржание — это Ерка приветствовала хозяйку, почуяв её приближение. Лошади паслись на большом лугу, и зелень травы ярко выделялась средь поседевших просторов. Рядом, прямо в горе, виднелось отверстие, вроде небольшой пещерки, где можно было укрыться от непогоды — там же лежали и сёдла со сбруей. Серая кобыла вскинула голову и двинулась навстречу людям.

— Ерка! — воскликнула женщина. — Ну, милая, как ты тут?

Она придирчиво оглядела лошадь: не исхудала — это точно. Даже будто поправилась. И ведь никакие хищники не явились! Гиацу оставил сумки и пошёл за сёдлами, а Мирана в недоумении обернулась к колдуну:

— А где твой скакун?

— Вот же он.

Женщина вздрогнула: чёрный, как безлунная ночь, конь вышел к ним из каменной расщелины. Казалось, он соткался из теней, спящих меж валунами — Мирана могла поклясться, что там никого не было ещё мгновение назад. Но конь, живой и горячий, стоял перед ней, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и под блестящей кожей перекатывались бугорки мышц. Да Ерка такому богатырю и в подмётки не годится…

— Какой красавец! — восхитилась Мирана.

Ей захотелось подойти ближе и коснуться коня, чтобы убедиться в его существовании, но отчего-то стало боязно. Возвратился Гиацу и принялся надевать сёдла на Ерку и Мара.

— Госпожа! — позвал он. — Помоги мне со сбруей. За десять зим я позабыл, как её правильно повязывать.

— Что ж ты — и на этого вороного красавца никогда её не надевал?

— Ему не надо, — отозвался семанин. — Оллид-тан на Туринаре так ездит.

— Правда? — женщина обернулась и увидела, что колдун в самом деле перекинул через могучую шею коня простую верёвку.

Небо светлело, но солнце пряталось за облаками, тихо скользившими с юга. Тёплый ветер теребил гривы лошадей и волосы всадников, готовых вот-вот тронуться в путь. Вещи и съестные припасы уже были разложены по седельным сумкам, и Мирана сняла перевязь со спящей Инарой и протянула Гиацу. Тот принял ребёнка с опаской, и на лице его застыла обречённость. Женщина хотела как-то подбодрить семанина — ведь он будет нянчиться с её дочерью дня два, а то и больше! Но сказала лишь:

— Надеюсь, Инара не сильно испугается, когда проснётся.

Чёрные глаза наполнились тревогой:

— А что мне делать, если она сильно испугается?

— Вот, — Мирана достала маленькую куклу в красном узорчатом платье: — Это её любимая. Инара привыкла сидеть с чужими людьми. Я частенько оставляла её слугам, и кукла всегда спасала.

Гиацу спрятал игрушку за пазуху и вздохнул. А женщина натянуто улыбнулась: она тоже беспокоилась, отдавая дочь. Но Мирана видела, как бережен с ней семанин и как девочка сама тянется к нему, точно к родному. Сердце подсказывало: всё будет хорошо. Рядом с колдуном и его слугой словно не могло быть иначе.

Они удивительно напоминали ей Гарунду — такую же диковатую отшельницу, не желавшую ни богатств, ни славы, ни почестей, а просто делавшую, что хочется. А хотелось знахарке странных вещей: жить в одиночестве за Пустым холмом, украшать дом какими-то веточками да отдавать беднякам шкуры, которыми ей платили за лечение.

«Лучше б себе на стены вешала! — сердилась Мирана. — У тебя здесь так дует! Зимой заболеешь и умрёшь!»

«Моя смерть уже ждёт меня, — отвечала обычно Гарунда. — Так что мне нечего бояться какого-то сквозняка. Не от него я умру».

«А от чего?»

«Поживём — увидим…» — загадочно отзывалась знахарка, и ветер врывался в открытое окно да раскачивал сушившиеся под потолком травы…

Оллид уже вскочил на своего коня, и Мирана тоже оседлала Ерку. Один Гиацу остался стоять, сжимая в ладони поводья. Второй рукой он поддерживал перекинутую через плечо перевязь, словно опасаясь, что без этого она упадёт.

— Я пока пешком пойду, — пояснил семанин. — Мне что-то боязно в седло садиться с малым ребёнком.

— Путь неблизкий, — напомнил колдун. — Смотри, как бы ночь не застала тебя в дороге.

Гиацу кисло улыбнулся. И Оллид с Мираной, махнув ему на прощание, отправились на восток — туда, где кончалась Дикая гряда и вороная тьма парила да каркала над проклятой равниной.

Ветер летел им вслед, то и дело обгоняя лошадей и надувая всадникам плащи. Хмурое утро потихоньку делалось светлее, хотя облака по-прежнему плотно застилали небо. На земле, в сырых низинах и на каменистых возвышенностях темнели покрывала пористого снега. Казалось, ещё немного, и следы зимы исчезнут вовсе, однако Оллид уже чуял: пройдёт дней пять, может, седмица, и ветер снова переменится и принесёт студёные метели с белых земель хёггов. И насыплет тогда высокие сугробы по всему алльдскому краю, и до весны не растаять им.

Мирана глядела кругом и не узнавала места. В прошлый раз её вёл здесь Гимри, но тогда стояла ночь, да и путь показался таким быстрым… Всего миг, и верного воина навсегда сдуло ветром прямо к негаснущим чертогам Халльфры. Долины нынче не блестели, и всюду уже расползались зелёные и жёлтые пятна травы. Горы скидывали с себя преждевременную седину и гордо взирали на мир с недосягаемой высоты. Какой маленькой ощущала себя Мирана рядом с их величием. Она родилась, а горы много тысяч зим стояли тут. Она умрёт, а горы всё будут стоять. Она умрёт… Мирана сжала поводья. Что ж, рано или поздно все умрут. Она хотя бы знает, сколько ей отведено. Прямо как князь. Только Мьямиру суждено дожить до тридцать третьей зимы, а Миране — лишь до двадцать пятой.

Кони замедлили бег: потянулась под их копытами каменистая местность, испещрённая опасными расщелинами. Туринару всё нипочём, а вот Ерка — простая лошадь: не будет осторожна, сломает ногу. Стих преследовавший всадников ветер, и стало слышно, как тут и там журчат горные ручьи, как шелестят ещё не опавшие листья на кустах и деревьях и как птицы скачут по веткам да звонко переговариваются меж собой. Мирана с наслаждением вдыхала запахи, которые доносились из пролесков, и вбирала глазами осеннюю красоту мира. Как нарядны казались ей Дикие горы… Каких только платьев не было на деревьях: и жёлтые, и рыжие, и багряные. И скоро всё это завянет да сгинет, как увядает любая жизнь.

Мирана бросила взгляд на молчаливого спутника. Что-то изменилось после вчерашней песни, и пропало чувство, будто всюду поджидают ловушки да волчьи ямы. Теперь казалось, что буря миновала, и оттого дышалось свободнее, и слова давались легче. Может, завести разговор? И Мирана осторожно начала:

— Я слышала, что колдуны живут невиданно долго. Правда так?

— Правда, — кивнул Оллид. — Говорили, что Инг Серебряный даже видел, как боги сотворяли землю… Но он, конечно, не видел. Думаю, ему было две тысячи зим, а этот мир куда старше.

— А сколько прожил ты?

— Я? — колдун задумался: — Семьсот десять. Или семьсот двадцать… После сотой зимы я считаю лишь примерно.

Мирана вскинула брови:

— А хорошо сохранился!

— Это всё горный воздух, — отозвался Оллид, сдерживая улыбку.

Женщина хмыкнула: надо же, и шутить умеет…

— Каково жить так долго? — спросила она.

— Мне не с чем сравнивать. Я всегда знал, что меня ждёт очень долгая жизнь. Каково?.. — колдун пожал плечами: — Ну, привычно.

— Должно быть, много успеваешь.

— Успеваю, — согласился Оллид и замолчал.

Мирана искоса поглядела на него: не хочет говорить дальше? Или не нравится такая беседа?

— Не одиноко тебе в горах? Я бы, пожалуй, зачахла без людей.

Колдун поднял глаза к затянутому хмарью небу. Облака покрывали его так густо, что не было видно краёв, лишь сплошное серое полотно, нависшее над миром. Такое же серое и сплошное, как тоска, которая порой охватывает сердце… Оллид вздохнул. Одиноко ли ему?

— Я не люблю людей, — признался он.

Мирана удивилась:

— Кто-то ещё сделал тебе зло?

— И да и нет, — прежняя лёгкость испарилась, и Оллид раздражённо добавил: — Я устал смотреть на войны, которые не могу остановить. Устал видеть смерть, которой не могу помешать, и слышать о болезнях, которые не могу вылечить… Ты вот всё думаешь, будто колдуну по плечу любая трудность. Почему ты решила, что я справлюсь с Белой смертью? Да и многим ли я помогу? Мои силы не бесконечны.

— Даже один спасённый человек может быть ценностью, — возразила Мирана. — Но, конечно, ты прав: я ничего не знаю о колдунах. Ты не помог мне с дочерью… Но хочется верить, что тебе по силам помочь другим — тем, кто ещё не стоит на пороге Халльфры, как стояла Инара.

Оллид отвернулся, и женщина испугалась, что он рассердится из-за подобных речей — словно она продолжает настаивать на поездке в Лисью Падь. Мирана и правда не теряла надежды, но переговоры шли тяжело, и не стоило торопить время.

— Прости меня, Оллид, что я всё о том же, — поспешно сказала она. — Не одну зиму я смотрела, как Гарунда борется с Белой смертью и не может её одолеть. Смотрела, как безостановочно пылают погребальные костры за крепостной стеной. Матери приносили к знахарке умирающих детей, а я молила богов, чтобы Инару беда обошла стороной… Да глухи боги к мольбам, — Мирана с силой сжала поводья: — И страшно это! Очень страшно! Если бы ты только сам видел, то не остался бы равнодушным и понял, отчего я так молю тебя ехать.

Колдун и без её слов понимал, и сердце заранее болело. Сколько страданий зазвучит в голове, едва он ступит на лисьепадскую землю… Давно уж не лечил Оллид так много людей. Справится ли он? И мало того, ведь день за днём придётся оттачивать искусство быть незаметным, в котором мастерица, пожалуй, одна лишь Мевида. Вот кто способен в медвежьем обличье пройти по многолюдной площади, и никто её не заметит! А Оллид что? Плащ, конечно, поможет ему. Да всегда ли стоит на это полагаться? Вещи рвутся, теряются, а силы колдовские кончаются.

— Но я поняла, что нечто ужасное мешает тебе ехать, — продолжала меж тем Мирана. — И чувствую, что не вправе настаивать. Видно, врут все наши лисьепадские песни, что колдунам подавай только горы золота до небес. Да правда в этих песнях тоже есть: не уговорить мне тебя ни за какую награду… И тяжело мне оттого, что зря был проделан весь этот путь и зря я сгубила людей, которых мы едем теперь провожать.

В груди вдруг неприятно кольнуло, словно там заворочался ёж, и Мирана ощутила подступающий кашель. Что ещё за напасть? Женщина отвязала от седла меха с водой и сделала несколько глотков.

Оллид всё молчал. Он понимал, что лишь ищет повод, который даст ему внутреннее разрешение и дальше сидеть на Лосиной горе и ни во что не вмешиваться до конца дней своих. Таких поводов было много! Да ни за какой из них он больше не мог ухватиться, словно все они превратились в труху в тот самый миг, как эту женщину привёл к нему мёртвый воин.

В голове всё звучала песнь Мираны — об отряде, павшем на развалинах Гадур-града. А следом раздавался вкрадчивый голос Мевиды: «Не думаешь, что все, кто там гибнет, на твоей совести? На твоей совести… На твоей». На его ли? Нет, эту ответственность следовало бы разделить с Ингом Серебряным — ведь именно Инга, некогда жившего здесь, ищут все эти люди. А про Оллида, сына Калли, никто и знать не знает. А ещё — с лисьепадскими князьями, устроившими охоту на колдунов. С гадурскими воронами, разболтавшими всё Ровану. С Фёнваром. И в конечном счёте вновь — с Ингом Серебряным, отрубившим Фёнвару голову. Да только перекладывать ответственность можно бесконечно, но к чему это ведёт? К бесконечным жертвам.

Кругом тянулись заострённые хребты гор. Каменной крепостью окружали они Оллида сотни зим. И всё равно не под силу им спрятать колдуна от собственных страхов. Может, и в самом деле настала пора распрямиться да посмотреть им в глаза? Накинутся ли они чёрной тучей? Растерзают ли так же, как растерзали воинов из Лисьей Пади?..

Колдун бросил взгляд на Мирану. Лицо её казалось бледным и печальным, и удивительным образом это злило куда сильнее, чем уговоры, доводы и мольбы. Как Оллид ни убеждал себя, что всё это не его дело и не его вина, что не собирается он никого лечить, только поможет Миране, проводив её до Ощрицы, а там и след его простынет, — но у него отчаянно ныло сердце.

Он даже чувствовал лёгкую зависть к Гимри, воину, едва ли дожившему до тридцать пятой зимы, но уже ставшему легендой. Ведь и правда, наверное, в честь него будут отцы нарекать своих сыновей… Колдун прожил куда больше тридцати пяти зим, а что помнят о нём люди? Никто даже не знает его имени. А кто знает, рано или поздно забудет, перейдя порог Халльфры.

Назваться лекарем, ехать в Лисью Падь, чтобы бороться с охватившей княжество хворью? Тогда, пожалуй, и об Оллиде сложат песню — может, и хорошую для разнообразия. Да только наверняка посмертно. Ведь как ни скрывайся, но если больных будет много, колдун не сумеет долго бегать от князя. И повстречаются они однажды на узкой дорожке… А вот разойдутся ли, наверное, даже Дьяру неведомо.

Оллид вновь покосился на Мирану: вон люди — живут куда меньше, а как лихо распоряжаются отведёнными годами. Даже Гиацу не раз грозился умереть за господина. Дурак, да и только! И всё же…

— Оллид, — нарушила тишину Мирана, — почему ты убеждал меня, что не стоит договариваться с Халльфрой? Ты, помнится, сказал, что платой могут стать и чужие жизни. Неужто уже случалось подобное?

— Случалось.

Женщина повернулась к нему:

— Не расскажешь?

Оллид нахмурился и поджал губы — совсем как делал Гиацу, раздумывая, говорить или нет. «Ну до чего похожи, — опять подметила Мирана. — Хоть и не сын с отцом, а все повадки у семанина — от господина. Перенял за десять зим!» Но Оллид молчал, и она с сожалением поняла, что он не станет ничего рассказывать.

— Не могу, — в самом деле ответил колдун.

Нельзя поведать о Фёнваре и не открыть, почему Инг Серебряный молил воскресить его. Почему готов был отдать всё что угодно, лишь бы Халльфра вернула жизнь хотя бы в голову предводителя хёггов… Но, раскрыв такое об Инге, да и о себе тоже, Оллид поступил бы не слишком умно. Смешно и представить: могущественный колдун, которому подчиняются все стихии, не способен поднять руку на своего врага… Лисьепадский князь дорого бы заплатил за эти сведения! И лучше Миране не знать их.

— Не могу, — повторил Оллид. — Скажу только, что жертв было много. Халльфра предупреждала: обмен дорого обойдётся. Просто никто в ту пору не понял скрытого смысла этих слов.

— Что ж… — протянула женщина. — Раз нынче она обещала, что возьмёт лишь мою жизнь, значит, так и будет?

— Трудно сказать. Я с Халльфрой дела не имел.

«Значит, не он менялся с кем-то своими годами», — поняла Мирана. А вслух спросила:

— Ты, должно быть, считаешь, что я зря так поступила?

— Боюсь, это может иметь последствия. Несмотря на обещание Халльфры.

Женщина печально улыбнулась:

— Как осторожно ты отвечаешь… Но мне и так все твердили, что я глупая баба. Я, считай, привыкла. Говорили, что надо просто дождаться, когда Инара умрёт, замуж выйти и новых девок рожать. А лучше — сыновей, конечно.

Глаза Мираны блуждали по горам, но не замечали их:

— Я понимаю, почему так говорили. Никто не верил, что наш отряд отыщет колдуна, ведь никому, даже князьям с дружиной, это не удавалось триста зим. Я и сама едва верила в успех. Но когда заболела Инара… Когда я увидела её побелевшее лицо… Я почувствовала, что всё леденеет внутри, словно Смерть идёт и по моим следам тоже. И поняла: если я не решусь сделать что-то сейчас, то не решусь уже никогда. Я боялась, что, потеряв Инару, потеряю и волю к жизни. Это себе, а вовсе не ей я твердила всю дорогу, что в мире так много прекрасного, что нельзя вот так уходить… Я думала, будто уговариваю дочь не шагать за порог Халльфры. А на деле убеждала жить саму себя.

Мирана горько усмехнулась:

— Я часто принимала плохие решения. Но всякий раз мне казалось, что именно эти решения — самые верные, именно они приведут меня туда, куда нужно… И что же в итоге? Когда я выбежала той ночью на выступ Лосиной горы и увидела, что сама Халльфра явилась за Инарой, то поняла: мне не вынести этого. Я потеряла верных воинов и служанку, не смогла уговорить тебя поехать со мной, и в Лисьей Пади так и будут гибнуть люди, и вдобавок моя дочь умрёт прямо сейчас… Было ли решение отдать ей свою жизнь опять плохим? Но я подумала: пусть хоть Инара живёт: может, её решения окажутся лучше моих.

Порой Мирана жалела, что отказала княжеским сватам. Жилось бы за Мьямиром в самом деле проще и легче и не случилось бы всего того, что пришлось пережить рядом с Дарангаром. Спала бы себе ночами, не спасала бы от мужа окрестных девок, да сама не страдала. И не ехала бы нынче по Диким горам — ведь не родилось бы тогда Инары, которая так тяжело заболела… Но не хотела Мирана за князя — всё внутри противилось.

Оллид слушал молча: разговорить его оказалось задачей не из лёгких. Это Гиацу изголодался по общению и готов был беседовать хоть с конём, хоть с ребёнком, а колдун, кажется, мог бы ещё семьсот зим не открывать рта.

— Совсем скоро я повстречаюсь со своими прародителями, — промолвила Мирана. — Они спросят меня: «Что совершила ты в жизни?» А я отвечу… Что я им отвечу? Достаточно ли того, что я отдала жизнь за свою дочь?

Она прямо поглядела на Оллида, и отчаяние блеснуло в её глазах:

— Достаточно ли того, что я пыталась сделать хоть что-то? И не делала того, что считала неправильным?

Колдун покачал головой:

— Не мне судить тебя, Мирана. Как я могу сказать тебе, достаточно или нет, если в глубине души ты всё равно не согласишься с этим? Ведь ты сама себя судишь.

Мирана печально улыбнулась:

— Ты, верно, никому не хочешь ничего доказывать. И я завидую тебе ужасно. Это же такая свобода! Ты можешь просто жить, и жить ещё так долго…

— Я не свободен, — возразил Оллид. — Меня окружает темница, выстроенная из страхов. Не думаю, что это лучше, чем темница из твоих «недостаточно».

Темница из страхов? Мирана в недоумении огляделась: да ведь тут огромная каменная крепость! И колдун, который заговорил горы так, что никто живой не найдёт к нему дорогу. И женщина решилась наконец задать терзавший её вопрос:

— Оллид… если ты владеешь силой ветра и способен сдвигать с места даже людей, отчего ты боишься князя?

Колдун знал, что однажды этот вопрос прозвучит, да отвечать на него следует осторожно…

— Оттого, что не смогу долго обороняться. Я один, а у князя целое войско. Рано или поздно силы мои кончатся, и меня утыкают стрелами.

— Совсем не так рассказывают о колдунах в Лисьей Пади, — удивилась Мирана. — Правда, у нас больше историй об Инге Серебряном. Об Оллиде я, кажется, не слышала ни одной.

— Инг был великий колдун, — серьёзно сказал Оллид. — Мне не сравниться с ним.

Опасные расщелины остались позади, но кони шли по-прежнему медленно, и всадники, погружённые в свои мысли, не подстёгивали их. С затянутого серой пеленой неба посыпал снег. Тихо кружил он в тёплом воздухе, да таял, не достигнув земли. Затрясли поредевшими кронами деревья, и полетели с них листья, примыкая к снежному танцу.

Мирана накинула на голову капюшон и подумала: отчего же кажется, будто колдун не договаривает? Не получится долго обороняться? Он один, а у князя дружина? Похоже на правду. Да только что-то тут ещё есть… Может, Оллид связан какой-то клятвой, которая не даёт ему убивать людей? Может, даже все колдуны ею связаны? Ведь утверждала Гарунда, что они никому не вредят — не на пустом же месте она это выдумала. Да разве нет клятв, которые нельзя нарушить, если по твою душу пришли с мечами и копьями?

Голос Оллида прервал её размышления:

— Я не осуждаю твоё решение отдать жизнь Инаре и не считаю его плохим. Пожалуй, мать и не могла поступить иначе. Хотя, конечно, я всяких матерей повидал…

Снег всё сыпал и сыпал, и белые занавеси застилали горы.

— Но тех, у кого душа болит за своих детей, всё-таки больше. Особенно мне запомнилась жена князя Рована.

Сердце Мираны заторопилось.

— Знаешь ведь про княжну Улльгину? — спросил Оллид.

Ещё бы она не знала! Да о дочери Рована вся Лисья Падь знает. Ветер, усилившись, сорвал с Мираны капюшон и кинул горсть снега прямо в глаза. Холод побежал по рукам и нырнул под кожу. Неужто Оллид расскажет что-то о давних распрях?

— Улльгина тяжело болела, и Рован пригласил Инга, чтобы тот вылечил его дочь. Но было уже слишком поздно.

Да, Гиацу говорил об этом. Мирана ждала: прозвучит ли что-то новое?

— И тогда Инг поведал скорбящим родителям, что остался лишь один способ — обратиться к самой Халльфре. Если, конечно, она согласится принять жертву кого-то из них.

— И они обратились?

— Нет. Князь обвинил Инга в том, что тот будто хочет его, Рована, смерти, ведь Инг предупредил, что Халльфра может забрать жизнь до последнего дня. И тут вскочила княгиня. Она бросилась к старому колдуну со словами: «Я могу! Что нужно делать?» — Оллид посмотрел вверх, и снег, падавший на лицо, потёк каплями по щекам. — Я был там и вряд ли когда-нибудь забуду её отчаяние. Княгиня и впрямь была готова на всё, лишь бы её дочь жила… Но Рован отстранил жену и спросил, отчего же старый колдун не поделится своими годами — что ему несколько десятков зим? Да только Инг уже не мог ничем делиться.

Внимательный взгляд Оллида вновь вернулся к Миране, и она поняла: вот о ком шла речь ранее, вот кто уже отдавал часть своей жизни… Это был Инг Серебряный.

— Князь не поверил ему, и так они и не пришли к согласию, — подытожил колдун. — И Улльгина умерла. А за ней умерла и княгиня — от горя.

«А что стало с Рованом?» — хотелось спросить Миране, но она не осмелилась. Не расскажет ведь! Ещё и рассердится на расспросы. Однако Оллид неожиданно улыбнулся:

— Хочешь узнать про Рована? Уж прости, но поведаю только часть истории. У ссоры князя со старым колдуном была другая, более давняя причина, и Улльгина стала лишь поводом. Слово за слово, они сильно разругались, и Рован швырнул копьё Ингу в спину, едва тот отвлёкся. Даже я не успел помешать… Но старик вынул копьё из себя и кинул обратно. Он поразил князя насмерть и проклял весь его род. Так закончилась жизнь Рована и потянулись триста зим его проклятых потомков.

Вспомнилось Миране, как ехала она сюда с отрядом, и дружинники всю дорогу спорили да гадали, как же всё случилось на самом деле. И кто-то — кажется, Тарм по прозвищу Кудряшка — всё кричал про копьё, а другие уверяли, что он всё путает, и не было никакого копья. Значит, всё-таки было… Как странно говорить с человеком, прожившим столько зим и видевшим своими глазами столько событий! Он — точь-в-точь как эти горы кругом: родился задолго до Мираны и умрёт, когда и следа её не останется на земле.

Женщина задумчиво стряхнула снежинки с лошадиной гривы. Похоже, обида Инга была велика, раз он пошёл на проклятие. Да и князья затаили большую злобу! Долго ведь они являлись в горы с мечами и копьями.

— Оллид, а какая участь постигла князей, что приходили сюда?

— Печальная, — изрёк колдун. — Здесь легко заплутать, и раньше даже я не сразу находил дорогу к дому. Сейчас горы спят, но было время, когда они каждую ночь поднимались, чтобы найти себе новое место.

— Горы… двигались? — поразилась Мирана.

— Да, когда-то они ходили, и это было по-настоящему жутко. Не дай Дьяр человеку оказаться на их пути! Говорят, потому их и прозвали Дикими — словно дикие звери рыскали они в ночи. Хотя, когда я сам впервые увидел их движение, то решил, что это скорее похоже на танец. Завораживающий каменный танец. Было в нём нечто красивое.

Оллид смолк на мгновение, а затем спросил, глядя вдаль:

— Как думаешь, что случалось с теми, кто являлся сюда в ту пору — когда горы ещё не спали?

— Что-то страшное, наверное.

— Да. Что-то страшное, — эхом повторил колдун. — Горы будто нарочно сдвигались так, что выводили путников прямиком к Гадур-граду.

Мирана дёрнулась, как ужаленная.

— Выходит… — медленно начала она.

— Выходит, многие погибли именно там, — подтвердил Оллид.

«Неужели и Ринук не сидит в горе с рыжей шапкой?» — подумалось Миране. Да озвучивать это она побоялась. Отчего-то легче было поверить в то, что Дикие горы в самом деле ходят по ночам, чем в то, что так много песен, которые она знала с детства, — сплошь небылицы. Но Гарунда ведь всю жизнь твердила о том же: «Шире гляди, шире! И своей головой думать учись, иначе не стать тебе великой, дочь Винлинга».

Ветер кружил подле всадников, цеплялся за остроконечные ели, что росли тут и там, и тоскливо шумел в них. Едва он отлетал подальше, как делалось сразу теплее и даже хотелось скинуть с головы капюшон, открывшись снегу. Но стоило ветру вернуться, и Мирана думала, что рагьяг у неё больно худ да рубахи под ним слишком тонки. Хорошо бы Инара не замёрзла в пути!

— Когда-то и Рован был ребёнком, — продолжал меж тем Оллид. — Инг баловал юного княжича, потому что дружил ещё с его отцом, Гваром, и часто бывал при дворе. А когда Гвар погиб, старый колдун помогал новому князю, оберегая его от ошибок и защищая от нападок врагов. И чем это закончилось? Копьём в спину, — взгляд Оллида ожесточился: — Не хочу ничего сказать об Инаре, ей ещё предстоит вырасти. Но жаль будет узнать зим через двадцать-тридцать, что поступки её далеки от достойных. И смотрит на неё из окон чертогов Халльфры Мирана, дочь Винлинга, и горько сожалеет о принятом решении. Да договор с владычицей смерти уж не забрать назад.

Мирана на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки:

— Тяжело тебя слушать, — призналась она. — Конечно, сомнения терзают и меня… Да только я думаю, что счастливые люди не творят зла: им попросту незачем кидать копья в чужие спины. Если я гляну из чертогов Халльфры вниз и увижу, что сердце моей дочери охвачено ненавистью, мне, наверное, станет горько. Да не потому, что я пожалею о принятом решении. А потому, что дочь моя, очевидно, несчастна и не нашла для себя иного пути.

Изумление мелькнуло в глазах Оллида, и на лицо его тенью опустилась задумчивость. А Мирана вдруг добавила:

— С твоих слов я поняла, что Инг Серебряный был рядом с Рованом с младенчества и любил его почти как сына. Он жалел о том, что отдал князю столько времени и сил?

— Пожалуй, жалел, когда проклинал потомков Рована. Только сильные чувства могут лечь в основу проклятия.

— А потом?

— Не знаю, Мирана. Я больше не видел Инга.

Снежный туман постепенно отступал, и вновь возникали вокруг очертания величественных гор. Многое проясняется… Но сколько же ещё вопросов, которые пока без ответов!

— Оллид, хоть ты и не рассказываешь всего, но кое-какие выводы я всё же сделала, — начала Мирана. — Я, конечно, убеждала тебя, что Мьямир будет щедр, если ты явишься в Лисью Падь, и что он с радостью тебя примет… Но ты ни на мгновение не поверил мне. А нынче я и сама думаю, что ошибаюсь.

Она нахмурилась и стиснула поводья:

— Несколько зим назад князь сватался ко мне, да я ему отказала. Мать меня тогда предостерегла: «Будь осторожна с Мьямиром. Он гнилой мальчишка!» Гнилой мальчишка… Это она так о князе, — покачала головой Мирана.

Мирана бросила внимательный взгляд на Оллида:

— Ты не любишь Рована… Оно и понятно: он у тебя на глазах убил твоего друга. Да только ты, сильный колдун, опасаешься и потомков Рована, и словно всех людей вообще. И сдаётся мне, неравные силы — лишь полуправда. Вот взять, к примеру, меня. Кто я такая? Слабая женщина. Явилась в горы, растеряв своих воинов. Я-то уж точно уступаю тебе. Но ты и ко мне относишься с подозрением, — Мирана, так и не прочитав ничего по лицу Оллида, отвернулась. — Ты не пытаешься убить нынешних лисьепадских князей, чтобы прервать их род и прекратить гонения на колдунов. Просто сидишь на горе, заняв оборону… Видно, по какой-то причине ты не можешь вредить другим, и это делает тебя уязвимым перед врагами. Только не можешь не от доброты душевной. Или не только от неё… Нечто серьёзное сдерживает тебя. Иначе не осталось бы у тебя врагов — с твоей-то силой.

Она вновь украдкой посмотрела на Оллида и успела подметить усмешку на его лице. Но не язвительную и не горькую, а будто слегка удивлённую:

— Интересные выводы ты делаешь, Мирана, дочь великого Винлинга. Пожалуй, опасно отпускать тебя обратно к Мьямиру. Поведаешь ему мои тайны… Что мне тогда останется?

Казалось, глаза Оллида смеются. Неужто понравились колдуну эти выводы? Неужто Мирана угадала?.. Она улыбнулась в ответ, решив, что теперь и пошутить уместно:

— Можешь проводить меня до Лисьей Пади да проследить, не разболтаю ли я чего лишнего.

— Ты коварна, — Оллид вновь стал серьёзным. — Поставила меня в безвыходное положение: или оставлять себе твоего ребёнка, или провожать тебя с ним до дома. Ты, конечно, на второе рассчитываешь: куда двум мужчинам девчонку воспитывать? Но стоит мне появиться в твоей Ощрице, как окружат меня больные и не дадут уйти.

Мирана печально возразила:

— Я уговаривала тебя открыто и прямо, не помышляя о хитрых уловках.

— Я знаю.

Оллид уже не испытывал ни злости, ни раздражения. Даже вечная подозрительность, никогда не покидавшая его, отступала, точно морская волна во время отлива. Хотелось верить Миране… Хотелось отбросить неподъёмные щиты, которыми Оллид прикрывался многие сотни зим. Как же он устал держать их! Как же хочется быть не колдуном, не спасителем княжеств, не пугающей и почти бессмертной силой, влекущей всех, а просто человеком, которого кто-то поймёт… и не будет судить.

Мирана уже старалась. Ей удалось подняться над предрассудками, укоренившимися в Лисьей Пади, и сделать свои выводы — а такое не каждому по силам. И явилась она не с судом и не с укором… Да, она по-прежнему надеялась, что колдун поедет с ней — прогонять прочь Белую смерть, но Мирана уважала и отказ. И оттого Оллиду вдруг захотелось согласиться. Согласиться да посмотреть, как радость затопит это серьёзное и печальное лицо.

Снег прекратился. Показались рваные края облаков, подсвеченные солнцем, и стихший ветер ласково коснулся обветренной заросшей щеки. Оллид попытался отмахнуться, отгоняя от себя и этот ветер, и принесённое им тепло — нечего им делать в его сердце! Да даже руку поднять не смог. Погреться бы немного и ощутить себя живым и нужным… Ощутить, как тепло заливается в трещины каменной крепости и плавит её изнутри. Больно только от этого… Очень больно.

Колдун кашлянул, стряхивая с себя невольные желания.

— Давай-ка лучше поспешим, — предложил он. — Ехать долго, да и погребальный костёр — дело небыстрое. Хорошо бы до темноты покинуть развалины Гадур-града: ночевать там — затея не из лучших.

И понеслись кони во весь дух, точно пытались обогнать ветер. Но смеялся ветер над ними и устремлялся в недосягаемую высь, где прятались за облаками чертоги Халльфры.

Ч3. Глава 6. Погребальное пламя

Мир летел, и оставались позади заснеженные равнины, разноцветные пролески и подёрнутые льдом озёра. Лишь величественные хребты, казалось, почти не сдвигаются с места — слишком тяжелы и неподъёмны. Но вот наконец и они грузно поползли прочь. Им на смену приходили другие, прятавшиеся до поры до времени, и чудилось, будто вновь начался жуткий и красивый каменный танец, как многие зимы назад, когда горы ещё сами ходили по земле.

Вскоре ветер стал доносить неприятные запахи — гари, пота и крови, которые пропитали сам воздух вокруг Гадур-града. Мирана поняла, что проклятая равнина уже совсем близко, и сердце болезненно сжалось. Вновь заворочался в груди колючий ёж, и кашель заклокотал в горле, да так и не вышел.

Впереди виднелась плоская возвышенность, а за ней — образованные горами каменные врата, сквозь которые лисьепадский отряд попал в Гадур-град. Равнину было не разглядеть, но наверняка, как и прежде, носилась над ней лютая чёрная туча, ненавидящая всё живое, и несмолкающий грай царапал небеса. Ветер усилился: он помчался навстречу всадникам, завывая и сердясь, но Оллид махнул рукой, словно отбросил его. Стало вдруг очень тихо, и навалился на путников тяжёлый нездешний холод. Мирана зябко поёжилась: казалось, даже кости стынут внутри.

Лошади пересекли блестящую речку, тонкой полоской петлявшую по долине, и остановились. Перед ними торчали останки каменных сооружений, поросших мхом и чахлой травой, — то, что было некогда домами и укреплениями величественного Гадур-града. Во что превратилась нынче слава его? Где прекрасные владыки, чьих имён уже никто не помнит? Летает над выжженным полем бессмертная вороная стая, непроглядной мглой накрывая мир. И жаждет она лишь одного: войны, не имеющей конца.

Оллид вздохнул: что тут поделаешь, если проклятые воины сами отвергли смерть да отказались испить сладкого мёда со столов Халльфры? Не является она за ними уж много сотен зим, словно забыла о чёрных душах. Да лететь им теперь некуда. Заперты вороны Ингом Серебряным, и оттого стали они яростнее, чем когда-либо прежде.

Оллид негромко промолвил:

— Граница чар, которые удерживают воронов, где-то здесь. Дальше не поедем: даже без оружия это опасно.

Мирана вдруг сникла:

— Выходит, моим воинам стоило бежать, и за этой чертой они спаслись бы?

— Сомневаюсь, — колдун указал вперёд. — Такое расстояние быстро не преодолеешь. Человек не способен убежать от летящих воронов, а уж тем более — от обезумевших гадурских птиц. Думаю, гибель отряда была лишь вопросом времени.

Оллид огляделся. Деревьев в округе росло немало, да все они низкие и кривые — из-за сильных, никогда не гаснущих ветров. Впрочем, валежника накопилось достаточно с тех пор, как костры пылали тут в последний раз…

Колдун повернулся к плоскогорью. Далеко впереди, за разрушенными строениями да под снежным одеялом, угадывались тела лисьепадских воинов. Мёртвый сон навеки сковал их, а вороны отчего-то не возвратились клевать добычу. Выжидали? Не хотели? Не могли? Оллид направил Туринара в сторону: лошадей, да и саму Мирану следовало увести подальше. Едва поднимется ветер, не ровен час, их тоже сдует.

Колдун нашёл укрытие: огромные валуны, навалившись друг на друга, образовали нечто вроде просторной каменной палатки. Сюда могла протиснуться даже лошадь. Ветер уже вновь сновал по долине, и недовольно мотались опустевшие кроны деревьев. Лишь несколько самых крепких листочков ещё держались на ветвях, сопротивляясь судьбе. Раздалось вдали одинокое карканье, но тотчас погасло: холод и пустота властвовали нынче на развалинах древнего города. Оллид спешился и осмотрел валуны.

— Мирана, полезай сюда вместе с Еркой, — велел он. — Ветер будет сильный, и вам следует укрыться.

— А как же твой конь? — встревожилась Мирана, видя, что места для него не остаётся.

— Он никуда от меня не денется, — загадочно отозвался колдун, и Туринар фыркнул, будто подтверждал его слова.

Мирана послушно завела лошадь в укрытие и встала впереди неё, желая видеть, что будет твориться. Оллид медлил, задумчиво теребя косичку бороды.

— Сколько там всего человек?

— Двадцать один. Двадцать мужчин и одна женщина, моя служанка. Ещё где-то должен быть Хугар, воевода князя, он двадцать второй… Но я его так и не нашла. Должно быть, со скалы упал, — с грустью закончила Мирана.

Оллид нахмурился, но спросил лишь:

— Где они лежат? Все на возвышенности или кто-то среди развалин?

— Да, все там. Мы не дошли до развалин. И, Оллид… — Мирана запнулась, но через силу продолжила: — Там у одного голова отрубленная. Его бы, наверное… вместе с головой как-то…

— Я понял. Постараюсь, — кивнул колдун.

Он скользнул взглядом по Миране, по лошадям, убедился, что все на своих местах, и добавил:

— Вороны могут прилететь сюда, но они станут биться в невидимую преграду. Не бойся, но и не доставай оружия, чтобы не злить их.

— Да какое у меня оружие? — удивилась Мирана. — Так, ножик… Я бы и не подумала даже, что им можно угрожать кому-то.

— И всё же: не доставай его, — повторил Оллид.

И, махнув рукой, зашагал прочь. Ветер подхватил колдовской плащ, и зелёное полотно с красным подкладом затрепетало и захлопало, будто крыло огромной птицы. Длинная чёрная коса извивалась, как змея, и казалось, что тоже вот-вот взлетит. Оллид шёл и шёл, пока не очутился достаточно далеко от Мираны. Он обернулся: рыжий всполох волос, синее пятнышко плаща… И тьма, оставленная на страже. Что ж, пора.

Колдун вздохнул, раскрывая ладони, и ветер тотчас послушно подлетел ближе, цепляясь за пальцы. Он нанизывался на них, подобно кольцам, поднимался вверх по запястьям, стягивал предплечья. Ещё немного, и ветер уже тёк по жилам наравне с кровью. Да он и был кровью — в этот миг Оллид весь состоял из ветра. Внутри него метались безудержные потоки, в которых кружились листья, ветки и даже слежавшийся снег. И колдун был этим снегом, ветками и листьями. Он был самим воздухом на развалинах Гадур-града, и не существовало для него отныне никаких преград.

«Вперёд», — сказал Оллид самому себе.

И часть его осталась стоять, а часть понеслась сквозь каменные останки туда, где на широком плоскогорье беспробудно спал лисьепадский отряд. Вот они — двадцать мужчин и одна женщина, истерзанные птичьими клювами да исполосованные проклятыми мечами. Лежат, сжимая в руках оружие и пробитые щиты с заиндевевшей лисицей.

«Поднимайтесь! — приказал колдун, сбрасывая снег с застывших тел. — Поднимайтесь!» — повторил он, яростно кружа над ними.

Ветер обрушился на воинов и принялся толкать их из стороны в сторону, теребя и раскачивая, пока они не оторвались от земли.

«Выше!»

Ветер подхватил тела, и взмыли вместе с ними мечи, топоры и копья, и всё завертелось в немыслимом вихре.

«Ко мне!»

…Мирана забыла, что надо дышать. Женщина смотрела из укрытия, как невероятная буря несёт по воздуху два десятка человек. И плыли они до того ровно, словно кто-то держал их на руках. Лишь снег и ветки с листьями в безумном танце носились вокруг да рвался вверх плащ колдуна. Вот невидимый великан миновал развалины, наклонился и бережно опустил погибших к ногам Оллида. Осыпались градом ветки, упали пожухлые листья, и снег комьями обвалился на землю. Недвижимо лежали воины: двадцать мужчин и одна служанка — все они были тут.

Мирана хотела выйти из укрытия, да заметила, что Оллид вновь призывает ветер. На сей раз вихрь направился в другую сторону и приволок колдуну отжившие деревья, поленья, ветки и даже трухлявые пни — и они сгодятся для большого костра. Всё это летело уже беспорядочно, то и дело задевая землю, оставляя в ней глубокие рытвины и расшвыривая снег. Несколько поленьев упало, словно невидимый великан споткнулся и выронил их. Но вскоре перед колдуном выросло семь огромных дровяных куч, и ветер ринулся на свободу. А Оллид вдруг пошатнулся и рухнул на колени.

Мирана ахнула и бросилась бежать. Но, добравшись до колдуна, остановилась в нерешительности. Подать руку? Подсобить как-то ещё? Лицо Оллида покрывала необычайная бледность, но он знаком показал, что помощь не требуется. И уселся в снег.

— Почему ты упал? — с тревогой спросила Мирана.

На мёртвых, лежавших тут же, она старалась не смотреть.

— Немного отвык… от такого, — выдавил колдун.

Нехорошо будет, если сейчас ещё и вороны явятся, подумал он. Но небо по-прежнему стягивала серая пелена, и ни единой чёрной точки не виднелось в нём. Хотя зрение подводило, и всё плыло перед глазами… Кто-то, может, и летит. Станут они кричать да биться об колдовскую преграду — голова заболит сразу же. И ладно, если только голова! Оллид вздохнул и добавил:

— Основное я сделал. Давай передохнём немного, и тогда я смогу заняться кострами.

— Конечно! — поспешно согласилась Мирана. — Ты, верно, пить хочешь? Или есть? Скажи, что нужно. Я принесу.

Оллид покачал головой:

— Не суетись.

— Да как я могу не суетиться! — возмутилась женщина. — Ещё не хватало, чтобы колдун из-за меня помер!

— Колдун так легко не помирает. Я же обещал Гиацу, что тебе не придётся помогать мне… — Оллид поднял голову и через силу усмехнулся: — Хотя от мяса я не откажусь.

Мирана, не добавив больше ни слова, направилась к лошадям — на них висели меха с водой и съестные припасы.

Оставшись один, Оллид поглядел на свои руки. Дрожь унималась, но слабость по-прежнему разливалась по телу. Да, и в самом деле отвык… Нехорошо как-то. Колдун почувствовал, что к горлу поднимается тошнота, и прикрыл глаза. Но даже во тьме всё плыло, тряслось и качалось. Оллид со стоном лёг в снег рядом с двумя десятками мёртвых тел, которые он вызволил с плоскогорья. И усмехнулся невесело: теперь хоть сам в погребальный костёр лезь. Ну куда это годится?

Но потому Оллид и приехал: он желал выяснить, много ли у него нынче сил и на что их хватит. Инг Серебряный постоянно что-то делал: то русло реки изменит в сильную засуху, то пожар лесной остановит, то десяток больных за раз осмотрит… Его мощь не иссякала, потому что он пользовался ею день ото дня. А Оллид заперся в Диких горах и стал подобен птице, которая долго сидела в клетке и позабыла, как летать.

Мир потихоньку успокаивался, и колдун открыл глаза да уставился в низко нависшее небо. Серая пелена пошла трещинами, обнажившими голубые просветы в череде облаков. Тонкий луч солнца скользнул вниз, но быстро исчез, заслонённый новой тенью. Оллид смотрел и смотрел, не ощущая ни холода снега под спиной, ни ветра, кружившего подле. Показалось на миг, что и тела больше не существует, и колдун теперь весь — сплошное небо да ветер, подгоняющий хмурые тучи. Он выдохнул, и облачко живого пара поднялось над ним. Нет, всё ещё человек.

Вдруг в бескрайней выси возникло чёрное пятнышко. Оно двигалось невыносимо знакомо — взмах этих крыльев не спутать ни с чем. Оллид напряжённо следил за ним, но ворон был осторожен и не стал приближаться. Он полетал немного вдоль невидимой границы, а затем беззвучно и быстро провалился в развалины и там исчез. Странно это, подумал колдун. Ведь где один проклятый ворон, там и все. Однако тишина властвовала над Гадур-градом, и стая не торопилась являться.

Оллид приподнялся. Мирана уже возвращалась, неся с собой дорожную сумку и меха.

— Возьми, — женщина протянула вещи Оллиду. — Гиацу говорил, что тут еда.

Колдун заглянул внутрь. Семанин положил в дорогу подвяленную баранину. Был здесь и котелок — на случай, если придётся кипятить воду для отвара, и заготовки для похлёбки в маленьких мешочках, и миски, из которых можно и пить, и есть. И даже кулёк лесных орехов. В другой сумке, оставшейся на спине Туринара, должна лежать плотная ткань для навеса, а также пара толстых одеял из шерсти — для ночёвки под зимним небом. Вот только новых сил в этих сумках не завалялось.

Оллид достал мясо и принялся медленно жевать, поглядывая на развалины. Но ворон, канувший в них, не показывался. Мирана заволновалась:

— Никто не прилетал ведь, да? — но Оллид неопределённо помотал головой.

Женщина стряхнула грязь с бревна рядом и села. Она наконец осмелилась посмотреть на мёртвых, выискивая среди них Гимри и даже отчего-то надеясь его не найти. Но какой отряд без предводителя? Конечно, он был среди своих воинов, как и всегда. И меч покоился в крепкой руке, точно так же, как оставила его Мирана.

— Как бережно ты их перенёс, — даже отрубленная голова одного из дружинников лежала почти вплотную к телу, и платок по-прежнему покрывал лицо Ллары. — Спасибо, Оллид.

Колдун молча кивнул и взял ещё кусочек мяса: еда хоть и медленно, но возвращала силы. Однако пальцы дрожали, и слабость не торопилась уходить. Оллид вновь покосился на развалины, и Мирана нахмурилась:

— Кого-то всё-таки видел?

— Ворона, — признался колдун. — Одного. И слежу теперь, нет ли других.

Мирана с тревогой всмотрелась в небо, но в нём плыли лишь серые перины облаков. Ветер то стихал, то налетал прохладными порывами, тревожа края одежд и волосы людей, и мёртвая тишина висела над древним городом. Мирана плотнее запахнула плащ:

— Кажется, никого…

— Никого, — согласился Оллид.

С неба крупными хлопьями посыпал снег. Он стал покрывать высокие валуны, развалины и тёмные ветви одиноких елей, торчащих поодаль. Опускался он и на лежавших воинов, словно негоже им было спать без белого одеяла. Мирана набросила на голову капюшон и пожалела, что костры ещё не горят: холод сочился под рагьяг. А Оллид меж тем так и не поднялся с земли. Женщина, поколебавшись, указала на место рядом с собой:

— Тут широкое бревно. К чему на снегу сидеть? Хоть и колдун, а тоже, наверное, мёрзнешь.

Оллид перестал жевать и посмотрел на неё как-то странно, словно никто раньше не предполагал, что он может мёрзнуть. Мирана смутилась, но не отступила:

— Помочь встать?

Колдун покачал головой. Он поднялся и медленно дошёл до бревна. Женщина подвинулась и предложила:

— Воды?

Оллид молча принял меха и сжал в ладонях. Пальцы его, и без того бледные, побелели ещё сильнее, и Мирана испуганно дёрнулась — уж не теряет ли сознание?.. Но Оллид, усмехнувшись, протянул меха обратно:

— Будешь сама?

— Но ты же не попил…

— Ты первая, — усмешка стала шире.

Мирана в недоумении откупорила пробку, сделала глоток и едва не поперхнулась: вода оказалась горячей. Не настолько, чтобы обжечься, но достаточно, чтобы согреться. Женщина изумлённо уставилась на колдуна. А он стряхнул с чёрных волос снежную седину, накинул капюшон и пояснил:

— Ты ведь тоже замёрзла.

Мирана, не веря, сделала ещё несколько глотков. Однако вода по-прежнему была горяча. Неожиданно всплыл в памяти Дарангар, который невесть откуда привёз малину в начале зимы. Мирана потом узнала, что муж обратился за советом к Гарунде. Знахарка поведала ему о каком-то чудно́м месте в Ощрицком лесу, где посреди белых сугробов можно отыскать пятачок зелёной земли. Бежит через него незамерзающий ручей, и будто всегда растут по берегам сладкие летние ягоды и нежные весенние цветы. Да только не видел этого никто и никогда, и уж скорее смерть найдёшь в зимнем лесу, чем свежую малину.

Но Дарангар смело ринулся в чащу, бродил там целый день по колено в снегу, надеясь лишь на свою удачу, и она всё же улыбнулась ему. Хочет жена малину — будет ей малина! Сердце Мираны больно сжалось: в ту пору казалось, что ещё можно стать счастливой… И сейчас вдруг особенно остро захотелось этого вновь. Да не получится уже никакого счастья.

Спохватившись, Мирана поблагодарила колдуна:

— Спасибо.

Конечно, не только за воду. Но Оллид просто кивнул в ответ и закинул в рот ещё один кусок баранины. Так они и сидели в молчании, боком и к мёртвым, и к развалинам Гадур-града, и глядели на горы, на валуны и деревья, на узкую блестящую полоску реки, вьющуюся сквозь долину, и на тёмные берега, чуть тронутые льдом. Снег всё сыпал и сыпал, но Мирана больше не мёрзла. Оллид сидел рядом, прикрывая её от приходившего с проклятой равнины ветра и вместе с ним — даже от самой тьмы и страхов, которые та порождала. И не было в повисшем молчании ничего напряжённого, будто оба они — и живший в горах колдун, и дочь лисьепадского воеводы — знакомы уже тысячу зим и всё друг о друге знают.

Но вот Оллид отложил сумку, допил остывшую воду и поднялся — уже куда бодрее. Женщина тоже встала. И тотчас налетел пронизывающий ветер, и послышались сквозь тишину падающего снега далёкие крики, стоны да лязг мечей… И вмиг сделалось снова так нестерпимо холодно, что у Мираны непроизвольно застучали зубы.

— Подожди немного, сейчас будут костры, — пообещал Оллид.

Он повернулся к ближайшей дровяной куче. Дерево, конечно, отсырело: недавно началась оттепель, а теперь и мокрый снег повалил. Не загорится, если не просушить. Колдун устремил сосредоточенный взгляд на сваленные поленья, стволы и коряги и мысленно приказал всей влаге покинуть их. Немного усилий, и над дровами поднялся едкий дым. Оллид пошёл к следующей куче, потом — к ещё одной, и ещё, и вскоре горы спрятались в чёрных облаках.

Мирана прикрыла нос краем плаща, но глаза щипало, и из них беспрестанно катились слёзы. Она пыталась отыскать место, где не достал бы её дым, но едва ли такое было теперь: куда ни пойдёшь, всё никак из марева не выбраться. На мгновение женщина потеряла из виду и колдуна, и кучи дров, и всё боялась, что случайно наступит на мёртвых, лежащих где-то тут. Боги, да куда же идти? Мгла окружила и душила, душила, мешая и смотреть, и думать, и переставлять ноги…

Вдруг сильный ветер легко снёс всю хмарь, и Мирана увидела Оллида. Его плащ и коса трепыхались за спиной, а рука делала в воздухе плавные движения из стороны в сторону — и дым подчинялся ей, разлетаясь прочь.

— Отойди пока, — велел колдун Миране.

Чёрные тучи разошлись, будто уступали дорогу важной особе. Но они тотчас сомкнулись позади, едва Мирана вышла из марева. Она отёрла рукавом лицо и вздохнула, но слёзы продолжали катиться. И кашель, тяжёлый и липкий, как смерть, заворочался в груди… От дыма, конечно: тут любой бы закашлялся. Кроме колдуна, похоже.

Тучи становились всё прозрачнее, и Оллид вскоре показался вновь. Он уже перетаскивал тела воинов и укладывал их на просохшие дровяные кучи — по три на каждую. Мирана удивилась:

— Почему ты не призовёшь ветер?

— Потому что я устал, — тихо отозвался Оллид. — Колдовство потребует от меня больше сил, чем работа руками.

— Давай помогу? — предложила Мирана: ведь это из-за неё Оллид так вымотался, а ещё носит на себе взрослых мужчин в кольчугах да при оружии…

Но он поднял брови в недоумении:

— Не надо. Надорвёшься.

В руках у него был Атвир. Дым, это всё дым — не уходит полностью, и оттого так сильно щиплет глаза… Мирана сглотнула и не узнала собственного голоса, когда стала задавать вопрос:

— Оллид, возможно ли… — но тут же сбилась. — Есть пара человек…

Она никак не могла отвести взгляда от Атвира, и в ушах звучали его отчаянные последние слова, будто дружинник убеждал самого себя. Ничего, предводитель. Это ничего… Подумаешь, ерунда какая — меч под рёбрами…

— Они были ближайшими друзьями Гимри, — через силу продолжила Мирана. — Я думаю, их хорошо бы положить вместе. Может, тогда им будет легче встретиться да сесть за один стол в чертогах… Халль… Халль…

Имя Халльфры так и не далось ей. Но Оллид и без того всё понял и молча кивнул. Женщина так же молча указала на Тарма и на самого Гимри и поспешно отошла.

Вскоре все были уложены, и Оллид обернулся к Миране, неприкаянно топтавшейся на одном месте. Снег под её сапогами до того умялся, что под ним виднелись проплешины.

— Время прощаться.

Взмах рукой — и вспыхнуло семь погребальных костров. Огонь быстро заскользил по просохшему дереву, перекидываясь с ветки на ветку, с бревна на бревно, со ствола на ствол и устремляясь к спящим воинам. Мирана подошла ближе. Казалось, в кострах покоятся вовсе не те люди, которые ехали с ней бок о бок почти две луны. Все они были сейчас мертвенно-бледные, чужие, с холодными отстранёнными лицами… И всё же это они — воины, заплатившие жизнью за злосчастный поход. Мужья и сыновья, которых никогда не дождутся дома. «Мы от хвори той желали всем спасение найти, но ждала и нас погибель в неизведанном пути».

Мирана ухватилась за край плаща и сжала изо всех сил. Огонь разрастался, и в нём исчезали не только люди. В горячем яростном пламени безвозвратно сгорало само время: прошлое, которого уже не вернуть, и будущее, которое никогда не наступит — ни для отряда, ни для самой Мираны.

Снег прекратился, и облака неожиданно разошлись, пропуская солнце. Золото его смешалось с золотом огня и опалило мир, наполненный треском горящего дерева. Тёмный дым потёк к небу, и Миране вдруг отчаянно захотелось, чтобы из окон чертогов Халльфры виднелись не бескрайние чёрные просторы, а золотые луга, залитые медовым теплом, как случается в летний вечер перед закатом. И высокие травы шептались бы там меж собой, чуть движимые тихим ветром. И пахло бы сеном, ромашкой, полынью и непременно — парным молоком.

И вспомнила Мирана, что видела такое поле из окон Гарунды — в те далёкие времена, когда та жила в Дьяром забытой деревушке. И что именно сквозь эти высокие травы уходили на бой воины под предводительством Винлинга. И маленькая Мирана, оставшись со знахаркой, потом многие дни напролёт глядела туда и всё ждала, когда же заблестят на солнце наконечники длинных копий, которые всегда видно первыми. И как засветятся они, так и отец вернётся.

Но воины часто не возвращаются…

— Спасибо вам, — прошептала Мирана, обращаясь сразу и к своему отряду, и к отцовскому войску, и даже к Гарунде: — Спасибо, что не бросили.

Оллид стоял рядом и смотрел на огонь. Семь огромных костров полыхало перед ним, и жар стоял такой, что кругом почернел и растаял весь снег. Казалось, зима — и та отступила. Пламя извивалось, плясало и пыталось достичь небес, выбрасывая вверх рьяные языки. Скрылись в нём воины, и Оллиду некстати припомнились такие же огромные погребальные костры на поле, где случилась битва Лисьепадского и Тусарского княжеств, и тело обезглавленного брата, навсегда исчезающее в бушующем пламени. Стоял рядом Инг Серебряный, смотрел на огонь, да в серебряных глазах его было темным-темно.

Небо вновь заволокло. Прогоревшие остовы стали потихоньку оседать, выкидывая снопы искр. Оллид бросил взгляд на покрытую мглой Гадурскую равнину, но воронов всё не было. Неужто так и не явятся поглядеть, что за дым до небес у них под самым клювом? Странно! Но с другой стороны, и хорошо: ещё не хватало сейчас воронов, когда сил так мало. Дождаться бы, пока догорит огонь, закопать всё да поехать…

Колдун повернулся к Миране. Глаза её казались такими же рыжими, как и волосы. Руки больше не комкали края плаща, лишь губы едва заметно дрожали. Оллид вдруг подумал, что, верно, и под Ощрицей прямо сейчас полыхают погребальные костры — ведь сколько людей гибнет от неведомой хвори… Он тронул Мирану за плечо и указал на старый ствол, который не стал сжигать:

— Сядем? — предложил. — Гореть ещё долго будет.

Она кивнула и первая опустилась на трухлявое дерево. Огонь пылал совсем близко, и от жара поднимался сильный горячий ветер, быстро утекавший прочь. Пахло тяжело и неприятно, но нежданное тепло посреди зимы приковывало к месту, не давая отойти подальше. Мирана усмехнулась печально:

— Придётся, наверное, песню переделывать… Пламя-то погребальное мы запалили.

— Не стоит, — посоветовал колдун. — У князя непременно возникнут вопросы, как ты сумела сжечь два десятка человек. Не рассказывать же ему, что тебе колдун помогал.

— В самом деле… — согласилась женщина.

— Хорошая песня, — похвалил Оллид. — Мне очень понравилась.

Улыбка мелькнула на лице Мираны. Она хотела что-то ещё сказать, но тут вдали раздалось карканье. Оно мгновенно погасло, как и прошлое, но Оллид встал, напряжённо вглядываясь в небо. Однако пусто было в нём. Всего на миг почудилось колдуну движение возле разрушенной стены Гадур-града, да как он ни всматривался, ничего не различил. Стоило всё-таки отнести воинов подальше от границы… Да Оллиду сил не хватило. И он сел обратно: отдохнуть бы ещё.

— А ты видел, как погиб Гадур-град? — спросила Мирана, тоже следя за развалинами.

Колдун покачал головой:

— Нет. Меня в ту пору здесь не было. Но Инг Серебряный был и говорил потом, что битвы страшнее не случалось на этой земле.

Даже он не смог остановить гадурцев. Да и есть ли на свете сила, способная остановить тех, кто желает убивать во имя богатства и власти, во имя вечной войны, от которой черствеет сердце? Есть ли тот, кто сумеет удержать меч, уже занесённый над братом? И много ли тех, кто никогда этот меч не поднимет, даже если всё золото мира будет стоять на кону?

— Их правда отвергла сама Халльфра? — донёсся до Оллида голос Мираны.

— Она не забирает их, уж не знаю, почему, — отозвался колдун. — Возможно, они прокляли сами себя, и оттого всё ещё держатся в мире. Цепляются за свою ненависть… Гадурских воронов можно назвать бессмертными. Однако такого бессмертия я и врагу не пожелал бы: они ведь больше не живы, и человеческий облик для них навеки потерян.

— Ты колдун, и тебе дано жить сотни и тысячи зим, — с укором заметила Мирана. — А люди не откажутся и от такого, лишь бы отсрочить смерть.

Взгляд Оллида застыл:

— А ты бы не отказалась?

— Я? Как, по-твоему, мне дочь воспитывать в вороньем обличье? Из клюва ей еду отрыгивать?

Колдун чуть оттаял:

— Зато научишь её говорить «р». Каркай усерднее, и всё получится.

— Больно много ты знаешь! — Мирана повернулась к нему. — Сам птицами воспитан?

— А может, и так…

— Может, — согласилась она с усмешкой. — Я бы поверила даже… Да только скорее тебя северный ветер взрастил.

Она говорила с ним удивительно легко. Сотни зим назад, ещё до копья Рована, едва люди узнавали, что перед ними колдун, так сразу начинали заискивать и льстить. Всем и всегда было что-то надо: сделай то, помоги с этим… Ты же колдун! Но Мирана разглядела в колдуне человека — живого и уязвимого, который почему-то не может дать отпор своим врагам. Он даже свалился от усталости у неё на глазах, и она предлагала ему помощь. Удумала, конечно, воинов таскать… Но Оллида это тронуло. Да следом тотчас поднялась и досада: принесла нелёгкая эту женщину — душу только бередить! И что с ней теперь делать?

Мирана вдруг закашлялась. Оллид взмахом руки отогнал дым подальше, и дышать сразу стало легче. Женщина благодарно улыбнулась, и колдун подумал, что одновременно и хочет отвести взгляд от её обсыпанного золотом веснушек лица, и не хочет. И всё-таки отвёл: ни к чему это всё.

Костры полыхали, искрились, и ветер тревожил огонь, не давая ему успокоиться. Или это огонь беспокоил ветер?.. Что-то словно сгорало и в самом Оллиде, будто за сотни зим скопились внутри трухлявые гнилые поленья, от которых он невыносимо отяжелел. Возникшая лёгкость то и дело сменялась страхом, похожим на круживший над кострами дым. Но ветер разгонит дым! Однажды обязательно разгонит…

Оллид вздохнул, решаясь. Он ведь понимал, что уже не сможет просто отмахнуться, не сможет делать вид, что ничего не случилось. Все эти дни он лишь спорил сам с собой, желая и дальше сидеть на Лосиной горе и никого не видеть. Да только поздно уже притворяться, будто он никого не видел. «Возможно, выполнив просьбу мёртвого, колдун изменит мир». И Оллид тихо, но твёрдо произнёс:

— Я поеду с тобой.

Женщина резко повернулась.

— Я поеду и посмотрю, что могу сделать с Белой смертью. Возможно, ничего — такое тоже нельзя исключать. Но я попытаюсь.

На лице Мираны бешено сменялись изумление, неверие и радость.

— Почему ты передумал? — выдохнула она наконец.

Оллид сжал одной рукой другую:

— Я устал от своего заточения. Мне не хочется видеть смерть… Но, не видя её, я и жизнь не ценю по-настоящему. Ни свою, ни чужую, — колдун посмотрел на Мирану, и огонь её волос отразился в его зелёных глазах: — Порой кажется, что всем остальным людям дано куда больше, чем мне. Вы сразу знаете, что ваша жизнь недолгая, и пытаетесь насладиться тем, что она преподносит. Удивительно, сколько можно успеть в столь короткий срок: и полюбить, и обзавестись друзьями, и разжиться врагами… И даже оставить по себе великую память, которую будут воспевать в легендах. И ярко сгореть в конце.

В горле пересохло, и колдун смолк. А Мирана неожиданно предложила:

— Хочешь, я сложу песню и о тебе тоже? Я ведь обещала, что тебя будут воспевать благодарные лисьепадцы. И лично позабочусь об этом.

— Рано предлагаешь, — отозвался Оллид. — Я ещё ничего не сделал. А о людях, которые просто живут свою жизнь, не поют песен.

— Ни за что не поверю, что за семьсот зим ты не совершил ничего достойного легенды. Наверняка не меньше десятка историй наберётся!

— Лишняя слава. Мне это ни к чему, — колдун подобрал с земли ветку и кинул её в огонь. — И, видишь ли, Мирана, обычно песни звучат по мёртвым героям. А я пока не хочу таким быть. Так что лучше не сочиняй, не кличь беду.

— Как скажешь, — кивнула она и как бы невзначай обронила: — Да только как ни скрывайся, всё равно о тебе слухи ходят.

— Обо мне? Уверена, что не об Инге?

Мирана хмыкнула:

— А Инг тоже носил зелёный плащ, ездил на вороном коне и волосы заплетал в длинную косу из чёрных, как уголь, волос?

— И где же ты услышала такое описание?

— В Алой Стыни. Там живёт человек по имени Удвинг, сын Вязкого леса. Говорят, его нашёл в лесу какой-то колдун.

— Удвинг! — Оллид расслабился. — Да, был такой мальчишка… Как он поживает нынче?

— Богатырь… — протянула Мирана, вспоминая мужчину, огромного, точно медведь. — Проведать его не хочешь? Мне кажется, он был бы рад. Да и жители деревни молили меня передать колдуну, что очень его ждут.

— Опять у них неурожаи?

— Опять.

— Сами пусть разбираются, — отрезал Оллид.

Мирана подняла голову к небу. Облака уже не шли сплошной чередой, как раньше, и теперь солнце то и дело пронизывало их. Яркие лучи падали на горные хребты, на разбросанные всюду валуны да на печальные руины, покрытые снегом. Свет скользил по земле, догоняемый тенями, но тут же вновь вспыхивал в другом месте.

— Вот видишь… — сказала Мирана, наблюдая за чистым голубым пятнышком в небесной пелене. — Ты спас двух мальчиков: Гиацу и Удвинга. И наверняка не только их. А утверждаешь, будто ничего не сделал…

— Как и ты, — откликнулся Оллид.

Он потряс пустые меха и вздохнул с сожалением: за водой надо сходить. От дыма першило в горле, да подниматься совсем не хотелось — слабость ещё не полностью покинула тело. Мирана заметила его движение и поспешно встала:

— На твоём седле были ещё меха. Подожди, я принесу.

Колдун стал возражать, но женщина не пожелала слушать:

— Тебе надо отдохнуть.

И направилась к лошадям. Оллид следил за ней какое-то время, а затем вновь перевёл взгляд на костры. Буйное пламя успокаивалось, и огонь уже не стремился достигнуть небес. Но треск его съедал все звуки, и шаги Мираны быстро растаяли.

Спас двух мальчиков, значит? Удивительно знать, что Удвинг помнит об этом — ведь он совсем малыш тогда был. И всё же умный малыш: назвался сыном Вязкого леса, как и велел Оллид. Теперь-то ему зим тридцать, наверное? Или меньше?..

Огонь стихал. Казалось, он целиком поглотил павших воинов, и так и отправились они в посмертные чертоги: в кольчугах, с оружием да с пробитыми щитами. Железо-то, конечно, не сгорит… Но земля спрячет всё, с чем не под силу справиться огню, и вновь опустеет Гадур-град, будто и не умирал никто на его развалинах. Когда-то Инг Серебряный тоже устраивал здесь огромные погребальные костры для павших воинов, а затем хоронил их оружие и останки. Но с тех пор не растёт ничего на той выжженной земле. Известна она как проклятая Гадурская равнина, и слышится с неё незатихающий лязг закопанных мечей.

Оллид поглядел на заострённые седые вершины. Сколько он прожил в этих горах? Его приютил тут Инг, но старый колдун не сидел на месте и постоянно покидал Дикую гряду по делам. А Оллид что? Заверил Мирану, что поедет с ней… Но страшно, боги, как страшно! Сколько трудностей разом навалится на плечи! И сколько всего придётся решать… «Возможно, выполнив просьбу мёртвого, колдун изменит мир». Оллид усмехнулся: куда тут — на мир замахиваться? Себя изменить — и то подвиг!

…Мирана уже возвращалась, неся меха. По земле скользнула чёрная тень, и вороные крылья взмахнули будто за самым плечом. Холод потёк по спине, и женщина отшатнулась в испуге, запоздало поняв, что идёт слишком близко к колдовской границе. Рука сама собой нащупала висевший на поясе нож. Но ворон просто сел на ближайший камень и, склонив голову набок, вдруг произнёс знакомым насмешливым голосом:

— Ну, здравствуй, рыжая госпожа! Рад, что ты всё-таки выжила.

Глаза Мираны расширились от изумления. Да как такое возможно?!

— Хугар?.. — прошептала она, подавшись вперёд.

— Я, — подтвердил ворон. — Вон какая участь меня постигла… Сам до сих пор никак не свыкнусь, — казалось, он хочет сплюнуть от досады, да не может. — А ты, я смотрю, времени даром не теряешь, — Хугар указал клювом на Оллида: — Охомутала уже мужика!

— Что? Нет! Это колдун…

— Я знаю, что это колдун, — серьёзно сказал воевода. — А поведал ли он тебе, почему Мьямир так жаждет его крови?

Мирана покачала головой.

— Так слушай, рыжая госпожа! — воскликнул Хугар. — Напрасно ты уговариваешь его ехать в Лисью Падь. Уж триста зим в роду Рована передаёт князь-отец своему сыну, что убивший колдуна сам станет колдуном! Мьямир спит и видит, как получить эту силу, и не остановится ни перед чем, если твой колдун окажется у него под самым носо…

Мощный порыв ветра вдруг сбил ворона с камня, не дав договорить, и он, кувыркаясь и теряя перья, покатился прочь по заснеженной земле.

— Да чтоб тебя… — прокаркал Хугар, тщетно пытаясь подняться.

Мирана обернулась. Позади неё стоял Оллид, и до того страшным было его лицо, что она невольно попятилась. Кашель с новой силой заклокотал в груди и неожиданно вырвался наружу, царапая горло. Алая кровь блеснула на прислонённых ко рту ладонях, и Мирана в ужасе уставилась на неё. Это что?.. Это она откашляла сейчас?.. Зазвенел в ушах ледяной голос Халльфры, повторявший: «Не пожалей потом, Мирана, дочь Винлинга, не пожалей». Женщина подняла растерянный взгляд на Оллида, но колдун вдруг потёк куда-то в сторону. И всё разом исчезло в нахлынувшей черноте.

Ч3. Глава 7. Час Ирмирая

Инг Серебряный. Иллюстрация от автора.

Тихая ночь обступала Дикие горы. Она стекала по каменистым склонам, укрытым снежным серебром, бесшумно кралась по низинам и ущельям, шуршала в чахлой траве и постукивала по стволам невысоких деревьев. Сквозь тёмные поредевшие кроны уже глядели первые звёзды, и с каждым мгновением их становилось больше. Всё ярче разгорался свет в окнах чертогов Халльфры, и начинался там, должно быть, вечный пир, на котором мёртвые вспоминали былые дни.

Едва слышно журчала где-то незамершая по холоду речка, да негромко трещали поленья в разведённом костре. Его красновато-рыжий свет скакал по ветвям, прыгал с дерева на дерево, но был не в силах долететь до величественной горы, возвышавшейся над лесом. Сумерки уже плотно укутали её склон. Вот-вот она пропадёт совсем, и тогда ненадолго почудится, что это всего-навсего ночь где-то в Лисьей Пади, и наутро солнце зальёт золотом леса, крепости и деревни, и всё станет легко и просто. Да разве было когда-то легко и просто?

Мирана вздохнула. Она лежала на толстой подстилке, укрытая сверху шерстяными одеялами, и не ощущала ни холода, ни боли. Не клокотал в груди кашель, не царапал горло, и не блестела кровь на обветренных губах… Будто и не случилось ничего.

Мирана скосила глаза и увидела Оллида. Он сидел по другую сторону костра и молча смотрел на огонь, и лицо его в этот миг казалось одновременно и суровым, и очень печальным. И не бросил ведь… Привёз в какой-то лес, позаботился о тепле, о еде — вон котёл стоит, явно с горячей похлёбкой, пар ещё чуть стелется над ним. Ерка пасётся поблизости, и седло с уздой с неё сняты, чтоб отдохнула. И Туринар чернеет позади.

Мирана прикрыла на миг глаза, а когда открыла их вновь, встретилась взглядом с Оллидом, и до того тяжёлым оказался его взгляд, словно целая гора навалилась с ним. «Неужто правду сказал Хугар? — подумалось Миране. — Неужто убивший колдуна в самом деле станет колдуном?» О, сколько же это объясняло! Выходит, и Мьямир знает… Вот почему Оллид так противился поездке в Лисью Падь, вот почему на лице колдуна мелькнул ужас, едва Мирана назвала княжество, откуда приехала! И вот почему он прячется столь далеко и надёжно… Теперь даже ясно, что произошло между Рованом и Ингом.

И вдруг сердце Мираны объяла стужа, и забилось оно чаще прежнего: вспомнила женщина о том, как опасно быть лекарем в Лисьей Пади. И захотелось воскликнуть ей, обращаясь неизвестно к кому в этих холодных горах: «Гарунда, милая, жива ли ты ещё?» Да не ответит знахарка, как ни зови.

Мирана вновь посмотрела в небо. Гарунда много чего знала и много чем успела поделиться с дочерью Винлинга. Но нынче всплыла в памяти одна история, которую отчего-то не слышал больше никто, кроме знахарки. Мирана даже решила, что та её выдумала, да Гарунда твердила, что люди просто забыли — так давно это случилось.

Тьма сгущалась, и нависавшая над лесом гора уже растворилась в ней. Ночь шагала по миру, и поступь её была черна и холодна, как легенда, готовая вот-вот сорваться с губ. Мирана открыла рот и выдохнула облачко пара, тотчас улетевшее прочь. А затем начала:

— Говорят, на западе, за горами да алимскими пустынями, есть чудесный край под названием Дако́й. Он столь далеко, что и за десять лун не доедешь, и невиданные чудеса ждут на пути туда: горячие пески, полные злата, горы, с которых всегда поднимается дым — точно боги варят на них обед… Есть там и река из слёз великанши, оплакивающей погибшего возлюбленного, и вода в той реке прозрачна, но горька на вкус, как неизбывная тоска. А за самим Дакоем распростёрлось море, и волны его перехлёстывают через край мира и падают прямо в бездну. Дакойцы нарекли его Ирмира́й-море, что значит «море Чёрного Ветра», несущего освобождение и смерть. Ни один человек, уплывший на поиски другого берега, не вернулся, ибо нет у Ирмирай-моря других берегов. Лишь вечная тьма окружает его.

Мирана чувствовала на себе пристальный взгляд Оллида, но не решалась смотреть в ответ и просто продолжала:

— И вот однажды боги — должно быть, те самые, что варили обед на вершинах гор, — поведали дакойцам тайну чудесного плетения. И вышла у людей необыкновенная ткань: летом в ней прохладно, зимой — тепло, весит она легче пёрышка, но коли наденешь её на поле боя, так ни одна вражеская стрела тебя не проткнёт. И назвали дакойцы эту ткань шёлком, или «плетением богов». Далеко разнеслась слава его и долетела до одного алльдского князя. Захотел князь себе такое диво и отправил в Дакой послов. Много лун не было от них вестей, но вот наконец явились послы ко двору и привезли с собой чудесную ткань. Сшили из неё алльдскому князю одеяние, и стал он непобедим в бою, ведь ни одна стрела и ни одно копьё не могли отныне его проткнуть. И даже меч не резал.

Пожелал князь, чтобы всё его войско оделось так же, и тогда не будет знать оно поражений и смертей. И выслал он в Дакой купцов, веля им привезти столько шёлка, чтоб лошадям пришлось нелегко ступать. И вернулись купцы, нагруженные тканью, а с ними приехала женщина, прекрасней которой не сыскалось бы во всём белом свете. Была она вся одета в шелка, глаза блестели, как изумруды, ходила — будто лебедем плыла по воде, а как говорила, так только мудрые речи, да изъяснялась на всех известных языках. И оказалась эта женщина дакойской колдуньей, живущей на земле уже не первую сотню зим.

Как увидел её алльдский князь, так и влюбился без памяти. Стал одаривать богатствами ей под стать, сажал на почётное место за своим столом, да всё прислушивался к её советам. Полюбила колдунья его в ответ, и зажили они душа в душу. Но было у князя уже два сына от первой жены, погибшей при родах, и не понравилась им новая мачеха. А как родила она князю третьего сына, так сильнее прежнего разгорелась их ненависть. Ведь был этот третий сын всем хорош: красив, ладен, умён — весь в мать. Всё у него получалось, за что он ни брался. Да ещё и колдовать умел!

Чёрная зависть обуяла тогда братьев. И стали пытаться они сжить его со свету: то отраву в пищу насыплют, то собак на него спустят, то с обрыва столкнут. Но всё маленькому колдуну-княжичу нипочём было: не брали его яды, сами собой отступали злобные псы, и ветер подхватывал с любой высоты и ласково опускал на землю. И всё-то мальчик рос, здоровел и креп, и вот ему уже и пятнадцатая зима настала.

Думали братья, гадали и решили, что это мать-колдунья оберегает своего сына. И замыслили они сперва погубить её. Дождались, когда отец уехал прочь со двора, а мачеха сменила свои шёлковые наряды на простую ткань, да закололи её. Умерла она на руках юного колдуна, и проклял он своих братьев, да так, что даже звёзды померкли над их головами. Поклялся он, что ни единого светлого дня не наступит в их жизни, и был таков.

Возвратился князь-отец домой: младшего сына нет, старшие от чёрного проклятья мучаются, а над любимой женой погребальное пламя пылает… Слёг князь с горя и не вставал больше. Беспробудная тьма пала на его земли. Не светило над ними отныне солнце, пересохла питавшая их река, и соседнее княжество пришло с войной да выжгло все города и сёла. Лишь чёрный ветер носился теперь над миром.

Поросла непроходимым бурьяном дорога в сказочный Дакой, и перестали возить купцы шелка на алльдские земли. С тех пор не появлялось вестей и о юном колдуне. Быть может, отправился он туда, откуда явилась его мать, а может, и умер вовсе — давно ведь это случилось. Не сохранилось и имени его. Но говорят, будто колдунья нарекла сына по-дакойски — Чёрным Ветром — и будто и по сей день можно услышать его голос в такие ночи, когда не видно ни зги, и шепчет этот голос историю о ненавистных братьях да о заколотой матери. Однако помнят ещё люди, как звали отца его — последнего тусарского владыку, которого не мог ранить ни единый меч, да погубило горе по убитой жене, — князя Калли Шёлковое Брюхо.

Мирана смолкла. Пламя костра уже начало потихоньку затухать, но Оллид не торопился подбрасывать в него новых дров. Всё темнее и холоднее становилось в ночном лесу, и стужа, точно змея, поползла по телу. Женщина зябко поёжилась и наконец осмелилась посмотреть на колдуна. Он сидел недвижимо, будто обратился в камень, и, казалось, даже вовсе не слушал, но на лице его застыло странное выражение — не то задумчивости, не то удивления. Зелёные глаза были темнее омута, и неизбывная печаль залегла на самом их дне.

— Что же ты скажешь, Оллид, сын Калли? — спросила Мирана. — Правду ли говорят люди?

Оцепенение сошло с колдуна, и он невесело усмехнулся:

— Много же ты знаешь, Мирана. Кто рассказал тебе такую историю?

— Гарунда. Она родом не из Ощрицы. Жила раньше в северной деревеньке, почти на самой границе с Ерилльским княжеством. Там у них много историй рассказывали, каких я больше нигде не слышала. У нас дома про князя Калли Шёлковое Брюхо песен не пели. Да и в Лисьем Граде… Только Мьямир как-то обмолвился, что и впрямь жил некогда такой тусарский князь: сын его вздумал напасть на Лисью Падь, но был разгромлен — на месте той битвы Ощрицу и воздвигли. А вот про шелка Мьямир не ведает. А то, думаю, тоже бы себе такую ткань захотел.

— Шёлк не защищает от ран, — возразил колдун. — У него плотное плетение, и порвать его очень трудно: бывало, он в самом деле удерживал наконечники стрел. Но всё же это не броня. И в ближнем бою от копья и тем более меча не спасёт.

Оллид наконец положил в костёр несколько поленьев, и огонь запылал с новой силой. Заходили кругом длинные тени, заметались от дерева к дереву, закружились в древнем, как мир, танце. Мирана вздохнула с облегчением: она уже успела подмёрзнуть.

— А что же до остального? Правда, что был у князя сын-колдун? Уж не Оллид ли его звали?

— Может, и так, — отозвался Оллид. — Но мать его была не из Дакоя: она родилась на алльдской земле и много путешествовала. В Дакое на какое-то время осела… Зим сто, наверное, там провела. Впитала местные обычаи и стала иначе одеваться и потому показалась тусарцам чужеземкой.

— Как её звали?

— Арфен… Арфен, дочь Конайри.

Мирана скользнула взглядом по тёмному небу, где горели огни посмертных чертогов.

— Её в самом деле закололи пасынки?

— Нет. Но думаю, они помогли ей быстрее отправиться к Халльфре. Она много сил тратила на то, чтобы защищать меня.

Лёгкая улыбка тронула губы Мираны: вот он и признался. Оллид тоже улыбнулся, но лишь на краткий миг, а затем лицо его потемнело.

— Один раз пришлось совсем туго, когда меня отравили. Я чуть было не умер — мне шла лишь седьмая зима. Уж не знаю, каких богов мать призвала на помощь в ту ночь и что обещала им, но наутро я проснулся живым, а она целую луну потом не вставала с постели… И, несмотря на это, я не проклинал своих братьев, — серьёзно добавил колдун. — Я просто ушёл. Отец действительно слёг с горя после маминой кончины, и тогда власть перешла к моему старшему брату, Яргану. Он был не глуп, но уж больно вспыльчив и скор на расправу. Ему бы думать наперёд да шаги просчитывать лучше… Но он не умел и не желал учиться. Ярган привёл войска на Лисью Падь, и его обезглавил князь Огьяр. И на месте той битвы действительно стоит теперь город — в нём ты и родилась.

— Как сплелось всё на ткани судьбы, — промолвила Мирана задумчиво. — Так что же, тебя, стало быть, назвали Ирмираем, «Чёрным Ветром» по-дакойски?

— Мать по древнему обычаю спросила во сне мою душу, как меня нарекать, и душа ей ответила, что она — часть Чёрного Ветра, приходящего во тьме. Но мать не запомнила, на каком языке это было сказано. Проснувшись, она принялась звать меня на всех языках, какие знала. На слове «Ирмирай» я внимательно посмотрел на неё. А на слове «Оллид» хлопнул в ладоши. Так она мне рассказывала.

Мирана улыбнулась:

— Значит, Оллид — это «чёрный ветер»?

— Да. Это язык Древних, который помнят нынче лишь колдуны да боги… Но мама порой звала меня Ирмираем, — он слегка склонил голову, устремив в огонь печальный взгляд, и из тьмы минувших зим донёсся до него полузабытый голос Арфен: «Маленький мой Ирмирай, сокол мой чёрный…» — Может, потому люди и решили, будто нарекла она сына по-дакойски.

— И ты, как и подобает Чёрному Ветру, несёшь освобождение и смерть?

Оллид вздохнул:

— Дакойцы говорят: когда приходит Ирмирай, он дует сильно, тяжело и безжалостно. Он выдувает всю пыль и сор, что копятся по углам, вырывает с корнем больные деревья и забирает с собой умирающих людей, которым уже не суждено подняться. И если живой встанет на его пути, то Чёрный Ветер выдует из него всё отжившее, всё лишнее и неподъёмное и оставит только самую суть. И кто знает, не потеряет ли человек своё тело? Лишь отчаянные смельчаки так рисковали, и хоть многие и выживали, но говорят, больше никогда не возвращались к прежней жизни. Потому и считается, будто Чёрный Ветер несёт освобождение и смерть. Да только я просто человек, Мирана. Человек, вместивший в себя лишь частицу Ирмирая.

— Ты прибедняешься, — тихо возразила женщина. — Ты ведь не просто человек. Ты колдун.

Она повернулась набок, и глаза её впились в Оллида:

— Почему ты не бросил меня у Гадур-града?

— А почему я должен был тебя бросить?

— Я знаю твою тайну.

— Я знаю, что ты её знаешь.

— Разве это не повод? — удивилась Мирана.

Тёплые рыжие всполохи бегали по её напряжённому лицу и тонули в копне таких же рыжих волос. Мирана смотрела, не мигая, затаив дыхание, и в глубине души надеялась, что колдун, конечно же, ответит: «Нет, это не повод». Но Оллид редко отвечал прямо.

— Когда заболела княжна Улльгина, — начал он, — Ровану уже была известна тайна колдунов, и Инг знал об этом. Он навестил меня в Диких горах и попросил сопровождать его в Лисью Падь. Я не понимал, зачем он собирается ехать, и отговаривал как мог. Но Инг сказал мне, что уже слышит звон кубков из чертогов Халльфры: смерть в любом случае ждёт его этой зимой, и лучше, если я буду рядом. Он любил Рована почти как своего сына, помогал ему с юных лет и надеялся, что тот не пойдёт против него. И всё же Инг сомневался, ведь сама Халльфра окликнула его по имени. Потому он и звал меня с собой.

Пламя костра потихоньку угасало, и Оллид подкинул в него одно полено. Лицо колдуна тотчас посветлело от заплясавшего перед ним огня, и тяжёлые воспоминания будто немного схлынули, уступив место мягкому теплу и надежде.

— Инг повторял мне: не каждый станет предателем, — Оллид поглядел прямо на Мирану: — Я никогда не стремился к общению с другими. Мне было легко и спокойно одному на протяжении долгих, поистине долгих зим. И я не искал чужой преданности. Но уже второй раз в жизни мне захотелось поверить, что человек, знающий мою тайну, не поднимет на меня руки, как Рован поднял на Инга.

И, помолчав немного, Оллид рассудил:

— В конце концов, Халльфра пока не зовёт меня в свои чертоги. Не слышу я ни голосов умерших, ни звона их кубков, ничего… Только треск костра и шум ночного ветра, кружащего над горами. Да твой тихий голос.

Мирана смотрела, как пляшет огонь в тёмных глазах колдуна. Сколько зим он прятался, сколько жизней не желал доверяться другим, сколько боли всё ещё плещется в его сердце… И вот он сидит напротив и говорит, что хочет поверить ей. Ей! А чем она заслужила это?

— Ты нравишься мне, Мирана, — неожиданно признался колдун, и Мирана ощутила, как горячая кровь прилила к лицу.

Оллид заметил её смущение и смутился сам: видно, сказал лишнее. Всё-таки отвык он от общения с людьми, отвык… С Гиацу только и разговаривает, да семанину давно не нужны слова, чтобы понимать господина.

— Мне редко нравятся люди, — поспешно добавил колдун. — Сама видела, сколько их вокруг меня.

— Видела, — кивнула Мирана.

Она улыбнулась, и сердце Оллида предательски заныло. Да тотчас заворочались внутри страхи… Скорее встать и уйти — в холодную темень леса да бродить там до самого утра, пока в груди не станет вновь так же холодно и темно! Колдун с тоской оглянулся на застывшие кругом деревья, да не смог заставить себя подняться. Слишком тепло было рядом с костром… и Мираной. Слишком уже хотелось удержать эти мгновения и её саму.

Да разве нужны ему такие заботы? Умрёт Мирана и умрёт, Оллиду-то какое дело? Отдать свою жизнь было её решением, и он тут ни при чём. И всё же, всё же…

Он вновь повернулся к Миране:

— Я видел, как ты была готова отказаться от собственного ребёнка, если ценой станут другие люди… — в зелёных глазах заплескалось восхищение: — Мало у кого хватило бы духу поступить так.

Наверное, именно это и потрясло Оллида сильнее всего. Мирана столько преодолела ради дочери… И всё равно не считала, будто ей позволено распоряжаться чужими жизнями. Такой человек не станет убивать ради своей выгоды. Скорее всего…

Оллид поднял голову к звёздам:

— Но если мне суждено погибнуть от твоей руки, Мирана, так, может, ты хотя бы используешь колдовскую силу на благо: отправишься в свою Ощрицу да вылечишь всех, кого хотела.

Она собралась возразить, но Оллид перевёл на неё взгляд и усмехнулся невесело:

— Только имей в виду, — предупредил он, — некому будет научить тебя, что делать. А не зная, как лечить, ты, чего доброго, ещё и навредишь людям.

Мирана порывисто села и выпуталась из одеял, в которые была завёрнута. Они соскользнули с её плеч, открыв холоду осеннего леса, и стужа тотчас обступила со всех сторон. Но женщина не обратила на это внимания. Она отвязала от пояса нож в расписных деревянных ножнах, на мгновение прижала его к груди, словно прощаясь, и вдруг бросила через огонь прямо к ногам колдуна.

Взметнулся ветер над тёмным лесом, растревожив осенние кроны. Дождём посыпалась отовсюду листва. Потянулись к ней жадно языки костра, и, опалённая, она принялась ярко вспыхивать да тотчас обращаться в пыль и искры, стрелявшие во все стороны.

— Если тебе станет оттого спокойнее, Оллид, носи мой нож у себя или выкини его вовсе, — твёрдо сказала Мирана. — Больше мне нечем тебя даже ранить.

Глаза Оллида наполнились изумлением. Он поднял упавшее оружие и, бережно отряхнув, повертел в руках. На ножнах красовались лиловые цветы да золотистые лисицы, главные звери Лисьепадского княжества. Дорогая, верно, вещь — вон какие краски на неё нанесли… И не стёрлись ведь со временем, хорошо держатся.

— Этот нож подарил мне отец, — пояснила Мирана. — Его ковали для меня, и на нём застыла разве что птичья кровь — приходилось готовить в пути обед.

Ветер стих, и деревья вновь замерли изогнутыми тенями вокруг костра. Лишь где-то чуть слышно постукивало да шуршало, но вскоре смолкло и там, и только треск дров нарушал ночную тишину. Оллид помрачнел:

— И ты вот так запросто расстаёшься с отцовским подарком?

— У меня больше нет времени сожалеть о вещах. Я могу отправиться к Халльфре и без этого ножа. А вот без тебя в Лисью Падь мне ехать не хотелось бы, — Мирана вскинула голову: — От моих рук не умер ни единый человек… И теперь уж вряд ли умрёт. И если ты в самом деле поедешь со мной и поможешь людям, так я лично встану между тобой и Мьямиром, вздумай он прийти по твою душу. Мне всё равно жить осталось недолго.

И вновь отступивший было кашель заклокотал в груди… Но на сей раз едва ощутимо, будто дальний гром на небосклоне: гроза, может, и явится, а может, и стороной обойдёт. Мирана натянула одеяла на плечи и села удобнее, придвинувшись вплотную к костру. Пламя тепло пылало перед ней, и пляска красноватых языков завораживала и успокаивала. Оллид сжал нож и тихо промолвил:

— Мне жаль, что тебе осталось недолго жить.

— Ну, что уж теперь жалеть… — Мирана скользнула взглядом по котелку, над которым больше не поднимался пар — верно, остыло варево — и добавила с усмешкой: — Да вот станет ещё меньше, если я не поем. Чует мой нос, там что-то вкусное…

На лице Оллида мелькнула тень улыбки, и он поднялся, чтобы подложить дров и переставить котелок в огонь. Жар от костра сделался сильнее, и Мирана блаженно сощурилась: тепло-то как, хорошо… Сейчас и похлёбка горячая поспеет. Что ещё нужно? Разве что беседа задушевная. Колдун оставил нож при себе и немного оттаял: быть может, и страхи в его сердце поуменьшились? И Мирана решила заговорить как ни в чём не бывало, да Оллид первый нарушил молчание:

— Кто был тот ворон, что обратился к тебе? Он явно не из гадурских.

— Хугар, княжеский воевода.

— Княжеский? — колдун покачал головой: — Нехорошо…

— Как посмотреть, — возразила Мирана. — Мне показалось, он желал предупредить меня.

— О том, как забрать мою силу?

— О Мьямире. И о том, что тебе грозит в Лисьей Пади… — она подпёрла голову рукой: — Поначалу Хугар мне сильно не понравился. Но что-то есть в нём… отчаянное и живое… Его нельзя расколдовать?

— Нет. Полагаю, он мёртв, и человеческое обличье для него навсегда потеряно. Быть ему отныне вороном, запертым в Гадур-граде.

— Жаль… — сникла Мирана. — Ну, хотя бы его не заклевали. Возможно, и не самая плохая судьба.

Оллид всё ещё стоял над котелком.

— Как ты себя чувствуешь, кстати? — спросил он. — Вижу, получше?

— И правда, — улыбнулась женщина. — Уверена, это твоими стараниями.

Колдун пожал плечами:

— Или ты хорошо поспала, — он указал на тёмное небо: — Солнце успело сесть.

Оллид далеко отъехал от Гадур-града. Пришлось ждать, пока костры окончательно прогорят, и лишь тогда закапывать останки лисьепадских воинов. Всё это время колдун сидел над Мираной и пытался выяснить, что с ней такое. И с каждым мгновением ему всё меньше нравилось её состояние: слишком напоминало оно ту болезнь, от которой страдала перед смертью его мать. Арфен тоже кашляла кровью, и какие только лекари не съезжались ко двору князя Калли Шёлковое Брюхо! Посылал он гонцов во все концы света, даже из Дакоя кто-то явился и преподнёс колдунье лечебную мазь, которую следовало наносить на грудь. Да и та не помогла: княгиня таяла на глазах и становилась легче шёлка.

И теперь, держа в своей руке холодную ладонь Мираны, колдун чувствовал, что и она становится такой же тонкой и прозрачной. Нерушимо слово Халльфры, как ни борись! Оллид сжал зубы и отвернулся. Ворон, возникший столь внезапно, больше не показывался. Колдун не видел, чтобы тот улетал: верно, притаился в развалинах и наблюдал оттуда. А Мирана всё лежала без сознания… Вот и аукнулся ей заключённый договор! Позволила владычица смерти прожить ещё год, да ничего не сказала о том, каким этот год будет. И пройдёт он, видно, в хвори да слабости. Хорошо бы на лошади сидеть сама смогла, чтобы до дома доехать, а то ведь, может, и такое Миране окажется не по силам.

Наконец потухли погребальные костры, и кости с мечами покрыла земля. Оллид усадил Мирану перед собой на Туринара, привязал к Ерке длинную верёвку и потихоньку поехал. Небо расчистилось, и вечернее солнце теперь катилось по нему, то ухаясь за очередную гору, то вновь озаряя землю косыми длинными лучами. Оно висело уже совсем низко, и рыжий свет его красил лишь побелённые хребты, когда впереди показался небольшой лес. Ветер подсказывал колдуну, что до утра не видать ни дождя, ни снега, а значит, можно не искать укрытия в горных пещерах, не соседствовать с диким зверьём, которое прячется там же. Лес был куда лучше: здесь и дров в избытке, и павшей листвы — высуши её да спи как на перине.

— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарила Мирана, кутаясь в одеяла. — Намучился ты со мной, должно быть. Уже дважды я падала к твоим ногам… И оба раза без достойных подарков. В третий раз надо хотя бы золотое колье уронить.

Оллид покачал головой:

— Давай обойдёмся без третьего раза.

Он наконец сел на свою подстилку из веток и листьев, скрестил ноги и подпёр голову рукой. Мирана глянула на похлёбку — долго как закипает! — и обратилась к Оллиду:

— Как же случилось, что Рован выведал вашу тайну?

В глазах колдуна мерцал огонь, да словно вовсе не тот, что пылал перед ним.

— Её разболтали гадурские вороны, — отозвался он.

Мирана удивилась:

— Рован был в Гадур-граде?

— Нет. Так вышло, что вороны добрались до князя сами.

— Какой ужас! — вырвалось у неё. — Они могли раньше летать где вздумается?

Оллид покачал головой:

— Они были заперты в своём городе с самого начала, но сумели преодолеть колдовскую преграду и вырваться. Да явились именно к Ровану — расковыривать его сердце. После этого Инг Серебряный запер воронов во второй раз. И это сделало гадурцев злее: выпусти их сейчас, и они заклюют, пожалуй, весь мир.

— А это возможно? Что они освободятся вновь?

— Возможно. Если Мьямир умрёт, не оставив наследника.

Мирана непонимающе нахмурилась, и Оллид пояснил:

— Гадурских воронов сдерживают чары Инга. Колдовство обычно исчезает вместе с колдуном, но Инг проклял потомков Рована и таким образом задержался по эту сторону. Пока они живы, и ему не видать чертогов Халльфры.

Похлёбка в котле пошла крупными пузырями, и Оллид встал, чтобы помешать её.

— В основе проклятия всегда лежит очень сильная ненависть, — продолжил он. — А когда ты кого-то столь люто ненавидишь, то не можешь обрести свободу. В том числе и свободу смерти. Но и жизнью подобное состояние назвать нельзя. Поэтому я никогда не проклинал своих братьев и даже не помышлял об этом, и врут люди, которые говорят иначе.

«Да только я всё равно таскаю Яргана и Виллинара в своём сердце уже семьсот зим», — невесело подумал Оллид. Он остервенело постучал ложкой по краю котла, стряхивая налипшие листья, и промолвил:

— У Инга, наверное, уже нет тела. Но он всё ещё где-то здесь…

Колдун обвёл взглядом лес, освещённый рыжим пламенем, и Мирана непроизвольно обернулась, словно легендарный Инг Серебряный и впрямь мог шагнуть из тьмы к их костру.

— Но только как… присутствие, — тихо добавил Оллид. — Как тень или ветер. Если кто и сможет увидеть его, так это Мьямир, пожалуй. Или его наследники.

Похлёбка наконец закипела, и колдун переставил котёл на землю. Он наполнил две миски и подал одну Миране. Женщина сжала её в руках и жадно вдохнула вкусный пар, пытаясь угадать, из чего это сварено. Оллид всё время добавлял в еду незнакомые травы — должно быть, они росли лишь в этих горах, и потому никто в Лисьей Пади их не использовал.

— Это синелапка, — подсказал колдун. — Есть только на крайнем севере, хотя я встречал её и в Ерилле, но мало. По вкусу напоминает щавель или крапиву. А листья похожи на лапы большого животного, и у них синеватый отлив.

— Вкусно, — отозвалась Мирана, разжевав один листик.

— Ты интересуешься травами, — заметил Оллид. — Занималась лечением?

— Гарунда, знахарка, учила меня немного. Предлагала идти по её стопам, но мне не до того было, — Мирана зачерпнула ещё похлёбки, да больно горячо оказалось, и она отложила ложку. — Чтобы учиться у Гарунды, следовало бы жить с ней. А она поселилась за крепостной стеной. Не наездишься! Особенно когда есть муж… Был муж, — поспешно уточнила женщина. И тотчас смутилась: зачем уточняет? — Его одного из первых унесла Белая смерть… Ну и хозяйство ещё вести приходилось — оно, надеюсь, не было, а есть. Надо же что-то дочери оставить. Да и с тобой расплачиваться.

Мирана бросила взгляд на Оллида и вдруг с горечью усмехнулась:

— Теперь понятно, отчего Мьямир не дал мне ни единой монетки для тебя. На его награду, верно, рассчитывать и впредь не придётся. Разве что на его меч, — она задумчиво помешала ложкой похлёбку. — Скажи, Оллид, а откуда гадурские вороны узнали вашу тайну?

— Им поведал её Фёнвар, — вздохнул колдун. — Слышала когда-нибудь о нём?

— Фёнвар? Кажется, нет… Незнакомое имя.

— А про отрубленную голову хёгга, которая живёт сама по себе?

— О, про такое слышала! Да врут же? — она пытливо поглядела на Оллида, но он молчал, и брови её поползли вверх: — Или не врут?

— Расскажи, что слышала, и я отвечу, врут или не врут, — предложил колдун.

Мирана попробовала похлёбку — нет, по-прежнему обжигает, стоит ещё подождать. И пристроила горячую миску на коленях.

— У нас его только зовут не Фёнвар, а Фёрир. О нём даже песню сложили, но я слов не вспомню — её нечасто поют. Так что поведаю так… — женщина прикрыла глаза и начала: — Говорят, далеко-далеко на севере, там, где кончается мир, есть озеро из чистого серебра. Вечные снега объяли землю в том краю, и вечная ночь укрыла небо. Ни солнце, ни даже луна не всходят на нём, лишь мерцают огни чертогов Халльфры в вышине да ярко сияет само озеро — неземной свет исходит от него и озаряет снежные поля и холмы. Покоится на его берегу огромная голова старого хёгга по имени Фёрир, сын Грёмгульда, — и дюжина мужей не обхватит её вширь! У хёгга того ледяные глаза и длиннющая борода. Обвивается она вокруг озера в тридцать три кольца, вот-вот обовьётся и в тридцать четвёртое. Смотрит Фёрир вдаль и всё ждёт, не появится ли какой незадачливый путник. А коли появится, так откроет великан свой рот и задует так, что снесёт путника с потрохами за край мира — и никогда не попадёт он к Халльфре в посмертные чертоги.

Мирана подняла миску и вновь попробовала похлёбку, но есть не стала.

— Когда у Фёрира ещё было тело, — продолжила она, — слыл он мудрейшим из ледяных великанов и, говорят, ведал тайнами бессмертия. В те времена не нависала над ним вечная ночь да не покрывали его земли вечные снега — случалось на них и лето, и тогда открыты были туда дороги. Со всего мира приходили к Фёриру за советом, и всем он старался помочь. Однако никто не мог узнать у него, как же жить вечно: этим хёгг ни с кем не делился, какие бы дары ни обещали ему. Только сам жил да жил. Уже и все соратники его давно пируют у Халльфры, а Фёриру всё нипочём. Сидит он на краю мира, глядит на звёзды, да вздыхает по умершим друзьям.

Мирана подняла голову к звёздам, мерцающим над лесом, и сама вздохнула.

— Но был у него один друг по имени Ингёр Белобородый…

Оллид вдруг поперхнулся и, отставив миску, принялся шарить в темноте в поисках мехов. Мирана подождала немного, пока он напьётся и перестанет кашлять, и вновь заговорила:

— …или Ингёр Белая Борода, которого прозвали так за длиннющую седую бороду, конечно. Был он тоже хёггом, да только старость уже настигла его — вот-вот настигнет и смерть, а Ингёр этого ой как не хотел. Пытался и он выведать у Фёрира тайну вечной жизни, да тот упорно молчал. И разозлился тогда отчаявшийся Ингёр…

В ту пору явился к Фёриру князь Ованду́р с алльдских земель — верно, из Ерилля, он ведь там совсем недалеко, а может, даже из Лисьей Пади дошёл. Принял хёгг князя и его людей как дорогих гостей, посадил за свой стол, потчевал медвежатиной да мёдом сладким поил. Стал князь спрашивать его мудрых советов, и на всё Фёрир ему отвечал, и все трудности словно сами собой решались. Но одного рассказывать не захотел: как же всё-таки избежать встречи с Халльфрой. Уговаривали его гости, предлагали ему дары богатые, да ни на что не смотрел хёгг и только повторял упрямо: «Я уже поделился с вами своей мудростью. Больше ничего дать не могу».

И вот отправились гости спать, а ночью пришёл к ним Ингёр Белобородый и сказал: «Источник бессмертия течёт по жилам Фёрира. Убейте его, испейте его крови, и Халльфра никогда не явится за вами». Пригорюнился Овандур: нехорошо ведь выходит… Фёрир его встретил как дорогого гостя, с собой за стол посадил, советы мудрые давал, а он ему так отплатит? Думал князь, думал, да сам не заметил, как чёрная жажда разгорелась в его сердце. И была та жажда по вечной жизни. И тогда взял Овандур свой меч, явился во тьме в покои Фёрира и снёс с плеч его голову.

Покатилась голова старого великана прочь. Пробила она стену дома, выкатилась под небо тёмное, под звёзды бесчисленные, да полилась вдруг из неё мудрость великая. Целое озеро налилось и засверкало ярким серебром. Овандур же, оставшись в покоях Фёрира, испил его крови, да ничего не случилось с алльдским князем. И понял тогда он, что обманул его Ингёр Белобородый… Знал хитрый хёгг, где истинный источник бессмертия, и уже направлялся с кубком к серебряному озеру. Чужими руками одолел он своего друга и первый подоспел на «пир».

Но мёртвый Фёрир вдруг распахнул глаза, и сплошная ненависть застилала их. Открыл он рот и дунул так, что улетел Ингёр Белая Борода за край земли вместе с кубком своим. И провалился в бездну чёрную, откуда ни единая душа не возвращается… Дунул Фёрир во второй раз и отправил туда же князя Овандура с его дружиной. Никому не удалось испить бессмертия из серебряного озера!

И тогда дунул Фёрир, сын Грёмгульда, в третий раз, и сдул лето тёплое со своих земель, и вечная зима покрыла их высокими снегами, через которые не проберётся ни один путник. И ночь отныне больше не сменялась днём, и звёзды не гасли в чёрных небесах, и вымерло всё живое… Один лишь Фёрир не умирает да не умирает: охраняет он источник бессмертия и никому не даёт испить из него. А кто попытается — того сдует за край мира, откуда не видать даже огней чертогов Халльфры. Не дождутся такого человека родичи да друзья и будут без него пировать за длинными столами, поминая былые дни. А о нём со временем и сама память сотрётся, и все позабудут имя его.

Мирана перевела дух и посмотрела на Оллида:

— Что ж, правду говорят люди?

Колдун усмехнулся и покачал головой:

— Приврали, конечно…

— Сильно?

— Порядком.

Похлёбка чуть подстыла, пока Мирана рассказывала, и женщина принялась наконец за еду. Вкусно-то как, особенно когда почти целый день во рту ни крошки не было! А тут тебе и баранина, и какие-то коренья, и кисленькая синелапка, так похожая на щавель… И даже будто чудятся грибы: не то белые, не то лисички. Неужто в Диких горах и лисички растут? Впрочем, почему бы и нет. А может, Оллид их где-то ещё собрал, высушил и хранит. Хлеба бы ещё! Ну да и без него кушанье воистину колдовское. Мирана хоть и старалась не торопиться, а за мгновение умяла полмиски и лишь тогда заметила, что Оллид всё смотрит на неё и смотрит, а сам не ест.

— Опять скажешь, что отравлено? — нахмурилась она.

Колдун вздрогнул и покачал головой. Он уткнулся взглядом в свою похлёбку и тоже взялся за ложку. Так они и ели в молчании, только тихий ночной ветер летал между ними, и волновалось от него пламя костра, и листья в кронах негромко шуршали над маленькой полянкой. Мирана доела первая и всё поглядывала на котелок, надеясь на добавку, да не желая вставать и покидать кокон из шерстяных одеял. Но просить Оллида ей не хотелось тоже — он и так о ней уже позаботился, надо и честь знать.

Вдали вдруг раздался тоскливый вой, и Мирана едва не выронила свою миску:

— Волки!

Она испуганно оглянулась, будто ожидала увидеть волков в прогалинах средь деревьев, да там танцевали лишь отсветы рыжего пламени.

— Нынче хороший год, сытый, — успокоил Оллид. — Волки не подходят близко. Так что нам нечего опасаться.

Вой повторился, и столько печали отчего-то слышалось в нём, будто то была последняя песня умирающего зверя. Миране представилось, что это одинокая волчица, которая воет о своей прошедшей жизни. Много трудностей и страданий выпало на её долю, и даже смерть явилась раньше намеченного. Вот-вот подойдёт она ближе и коснётся волчьей морды, и оборвётся тогда тоскливый вой навсегда…

Но как же не хочется этого! Мирана сжала миску и с усилием поднялась на ноги, да тотчас пожалела. В голове потемнело, миска выпала из рук и покатилась куда-то — хорошо бы не в костёр! — и подкосились ослабевшие ноги. «Да что ж это такое?! Прям как старуха какая…» — только и успела подумать женщина, а в следующий миг обнаружила себя уложенной обратно на подстилку. Голос Оллида доносился как из-под воды:

— Не вставай пока, — просил колдун, расправляя сверху одеяла и укрывая её. — Видно, сил у тебя ещё мало. Береги их.

— А точно не отрава? — слабо улыбнулась Мирана.

— Точно. Я не убиваю людей. Я их спасаю.

Миране вдруг до ужаса захотелось, чтобы он остался подле неё — и тогда, возможно, отступит тяжесть не только в теле, но и на сердце, и перестанет хотеться выть так же тоскливо, как и эта волчица вдали. Да женщина не осмелилась просить о таком, и Оллид отошёл. Но быстро вернулся и поставил на землю миску с новой похлёбкой. И, поколебавшись мгновение, осторожно сел на листья рядом. Мирана вновь улыбнулась — теперь уже с облегчением:

— Спасибо.

— Не думаю, что ты умрёшь раньше следующей зимы, — задумчиво промолвил колдун. — Слово Халльфры нерушимо. Но, увы, никто не обещал, что ты хорошо проведёшь это время.

— Быть может, весь год пролежу при смерти?

— Да. Я уже говорил тебе, Халльфра не так проста…

— Говорил, — с грустью согласилась Мирана.

Оллид привстал, и она испугалась, что он всё же уйдёт. Но колдун лишь дотянулся до пары поленьев и, отправив их в костёр, опустился обратно.

— Я поведаю тебе истинную историю Фёнвара, сына Грёмгульда, — произнёс Оллид.

Тёплый свет пламени мягко касался его лица, то исчезая, то появляясь вновь, и ветер легонько теребил волосы, выбившиеся из заплетённой косы. От стоявшей рядом похлёбки исходил немыслимый запах, и Миране хотелось повернуться да начать есть, но она обнаружила, что совершенно околдована присутствием Оллида и не может отвести от него взгляда. Казалось, шевельнись — и чары в мгновение разрушатся. И распадётся тогда на лоскуты и ночь, и костёр, и чужое такое надёжное тепло рядом. И навсегда смолкнет голос, повествующий о делах минувших зим…

Оллид рассказывал и о том, почему колдуны не могут убивать других — даже своих врагов, и о том, как Инг Серебряный пренебрёг этим правилом и поплатился. И Халльфра — точь-в-точь такая же, какой Мирана увидела её на Лосиной горе, — являлась к старому колдуну и говорила: «Сплети источник из своего колдовства и помести в него отрубленную голову Фёнвара». И не ведал Инг, на что идёт, не ведал, несмотря на всю мудрость свою… И открывал мёртвый хёгг глаза, и чёрная ненависть застилала их.

Миране показалось, что она вдохнула в начале истории, а выдохнула, лишь когда голос Оллида стих и дрова прогорели в костре. Колдун повернулся к ней, и в глазах его было темным-темно. Женщина разлепила пересохшие губы:

— Из-за чего они поссорились? Почему Инг убил Фёнвара?

— Фёнвар сам попросил об этом.

Брови Мираны взметнулись:

— Почему?!

Оллид положил в потухающий костёр хвороста и подвинул Миране миску с похлёбкой:

— Ешь, а то совсем остынет.

Она привстала и взялась за ложку, но взгляда от колдуна не отвела.

— За много зим до тех событий, — ответил он наконец, — Фёнвар позвал Инга к себе и сказал ему: «Был мне сон страшный. В нём я собирал войска бесчисленные и шёл с мечом вырезать весь люд в мире от мала до велика, топтать леса да горы скручивать в бараний рог. И опустела тогда вся земля, и даже небеса покрылись кровью… И вижу во сне, как один-одинёшенек стою я посреди пожарища, держа в руке меч, и никто больше не откликается на мой зов. Мертвы все: и люди, и хёгги, и звери. И даже птицы не парят в небесах. И падает со звоном мой тяжёлый меч, и сам я падаю на колени, закрыв лицо ладонями, и в отчаянии кричу. Но ночь надо мной не кончается. И вечность будет отныне длиться она».

Оллид смотрел на огонь, и в зелёных глазах плясало печальное пламя.

— Фёнвар взмолился: «Чует моё сердце, что сон — вещий, и однажды я останусь совсем один на этой несчастной земле, укрытой телами людей и хёггов. Прошу тебя, друг мой, если в самом деле помутится мой разум, останови меня… Не дай случиться такому! Что бы я ни говорил тебе, как бы ни убеждал, что должен идти, не слушай этих речей! Поклянись, что остановишь меня — во имя нашей дружбы!»

Колдун смолк на мгновение и предостерёг:

— Не стоит нарушать данные клятвы, иначе дух твой может никогда не обрести покоя… Но Инг и не нарушил, — Оллид кивнул на миску в руках Мираны, и та принялась поспешно есть. — Минуло много зим, и тут дошла до старого колдуна весть, что Фёнвар собирает огромные войска… Инг явился к предводителю хёггов и истратил все слова, какие только есть в мире, чтобы заставить друга одуматься. Но Фёнвар не желал его слушать: сердце хёгга зачерствело и покрылось чёрной злобой за то время, что они не встречались. И вот тогда-то Инг впервые запер его — сотворил невидимую колдовскую преграду, опоясывающую земли хёггов. Да Фёнвар оказался столь силён, что разрушил её — говорят, даже всего одним ударом. И снова Инг окружил его колдовством, и снова хёгг преодолел его, но на сей раз сломал об чары верный меч и повредил руку.

Но и это не заставило великана одуматься. С горечью глядел на него старый колдун. Никто больше не посмеет встать на пути разъярённого хёгга. Никто… И Инг Серебряный взял на себя эту ношу и снёс с плеч голову Фёнвара. И в третий раз сковал его земли — на сей раз нерушимыми чарами, ведь никто, кроме предводителя северных великанов, не обладал такой силой, чтобы преодолеть их. А предводитель был отныне мёртв.

Оллид замолчал и посмотрел в небо. Горели в нём огни чертогов Халльфры, но не сидели там за длинными столами ни Инг, ни Фёнвар, не смотрели сквозь окна на край живых…

— Я верил Ингу Серебряному, как самому себе. И у меня нет повода сомневаться в том, что каждое слово в этой истории — правда, хоть я и не видел всего своими глазами. Ни один колдун не пойдёт на убийство без очень веской причины. Слишком высока цена: порой проще умереть самому.

— Что же заставило Фёнвара так измениться? — озадачилась Мирана.

Она опустила миску на землю и прилегла, натянув одеяло до самого подбородка. Зашуршала подстилка из сухих листьев, затрещал тихонько костёр, и пара искорок вылетела из него в чёрную осеннюю мглу. Оллид покачал головой:

— Об этом я знаю мало. Говорят, Фёнвар стал твердить, будто люди — это тараканы в добром доме. От них надо избавляться, да поскорее, пока они сами не выжгли весь мир. Здесь много неясного, возможно, кто-то очень зло обманул доверие великана, — Оллид задумчиво крутил заплетённую в косичку бороду. — Но одно могу сказать точно: если бы Инг Серебряный не встал на пути Фёнвара, мы с тобой не беседовали бы под кронами этого леса. Не было бы уже ни Лисьей Пади, ни других алльдских княжеств, ни тебя, ни твоей дочери… Ни даже Гиацу, ибо что такое для великана пара морей?

Мирана подумала: сколько же людей, без которых её никогда бы здесь не было… Неизвестно, кому она нынче обязана больше всех. Может статься, что Оллиду — уж дважды он не давал ей замёрзнуть насмерть в этих горах. Хотя на что она ему? Не принесла Мирана колдуну ничего, кроме бед и трудностей, и вот решай их теперь…

Лицо его, обращённое к ней, почти не освещалось огнём, и глаза казались чернее тьмы, затаившейся в лесу вокруг. И была эта тьма древняя, как сам мир. Сейчас Мирана ни мгновения не сомневалась, что Оллид вместил в себя частицу Ирмирая. Женщина знала точно: он и есть тьма. Да только тьма эта почему-то несла надежду, а вовсе не смерть. А может, надежда лишь чудилась?..

Оллид расплывался, и Мирана поняла, что проваливается в сон. Было так тепло, сыто и спокойно… Колдун легонько тронул её за руку и прошептал:

— Спи.

А сам поднялся на ноги.

— Оллид, — позвала Мирана, через силу распахнув глаза, — скажи мне: а как переводится имя Гимри? Гиацу поведал, что «ри» — это война. А что значит «гим»?

— «Уходить». Я бы перевёл его имя как «ушедший на войну». Или «ушедший воин».

— «Ушедший», значит? Спасибо.

Мирана скользнула взглядом по небу и успела заметить, как крохотная звёздочка стрелой полетела вниз. Уж не слеза ли это из тех, что роняют мёртвые по живым? «Как ты там, Гимри? Пожалуй, теперь ты воистину ушедший. Да надеюсь, там тебе не придётся больше воевать». Мирана вздохнула и закрыла глаза. Хорошо бы ещё узнать, как переводится её собственное имя да имя дочери — интересно же! Но это уже потом.

Сквозь сон услышала она, как Оллид подбросил в костёр поленьев побольше, чтобы долго горели, а затем звук его шагов растаял вдали. Объяла затерянный в горах лес тишина, и свет звёзд померк в нахлынувшей на Мирану тьме. И рождались из этой тьмы грозные великаны севера, но вставала на их пути крохотная светящаяся точка — Инг Серебряный, и в твёрдой руке его сверкал меч. И ехала через алимские пустыни да через дымящиеся горы на алльдские земли дакойская колдунья, и шёлковая одежда её развевалась по ветру. И был этот ветер безудержным, холодным и неизменно чёрным. И звали его Ирмирай.

* * *

Оллид вышел к самому краю леса и остановился. Дрожали на ветру молодые деревья, и испуганно шуршали их листья, отрываясь с веток и улетая в неведомую мглу. Впереди смутно угадывались очертания застывших гор: длинные заострённые хребты подпирали небо, и, казалось, мира за их пределами не было вовсе. Затрепыхался за спиной плащ колдуна, и задёргалась длинная коса, точно живая. Меж гор сновал Чёрный Ветер, и постанывала Дикая гряда от его силы: налетал он на крутые склоны, бил по их бокам, сбрасывая камни в ущелья, гнул деревья, ломал ветки да шатал колючие ели. Ибо говорят дакойцы, что Ирмирай властвует не только над морем на краю света: летает он всюду, где есть тьма.

Оллид вздохнул и решительно шагнул вперёд, разводя руки в стороны, и Чёрный Ветер заметил его. Он помчался к колдуну и набросился со всей мощью, словно пытался сбить с ног и унести навсегда. Но Оллид устоял — ему ли бояться ветра? Он закрыл глаза, позволяя безудержной силе пройти сквозь себя и разрушить годами возводимые укрепления. Полетели прочь осколки неподъёмных камней, и резкая боль пронзила грудь.

Когда приходит Ирмирай, он дует сильно, тяжело и безжалостно. И если живой встанет на его пути, то Чёрный Ветер выдует из него всё отжившее, всё лишнее и оставит только самую суть. Но Оллид знал, что выдержит. И если даже ветер разнесёт колдуна на пыль и тихий шёпот, так он просто присоединится к этой чёрной мощи, ведь он всегда и был её частью. И Оллид делал вдох за вдохом — через боль и страх, упорно цеплявшийся за сердце.

Но всё сдувал Ирмирай, и сердце колдуна наполнялось свободой, забытой под грузом сотен зим. Трескались стены каменной крепости и тотчас обращались в прах, сметаемый за край мира. Стирались воспоминания, чёрной тенью лежащие на душе, и блекли лица старших братьев. Мерк князь Рован, бросавший копьё в Инга Серебряного, и растворялся Ринук Рыжий, явившийся в Дикие горы с огромным войском, и даже воины его улетали прочь. Оллид всё равно никогда не забудет их, но Ирмирай словно лишил память веса, и она стала не тяжелее пара, выдыхаемого в морозный день. Подуй — и всё исчезнет.

Наконец ветер иссяк, и колдун открыл глаза. В груди ещё ныло, и дыхание давалось с трудом, но он был жив, определённо жив. Оллид тихо рассмеялся. Он чувствовал себя таким лёгким, будто прямо сейчас мог оторваться от земли и облететь все горы да сгинуть в чёрных небесах. Но было ещё рано стремиться туда. И Оллид развернулся и пошёл обратно — к тёплому пятну костра, у которого, съёжившись под двумя одеялами, спала Мирана.

Колдун окинул взглядом дрова — до утра хватит, — и положил в огонь ещё несколько поленьев. Затем приблизился к женщине. Казалось, сон разгладил все тревоги и страдания, и лицо Мираны было теперь столь безмятежным, словно сплошное счастье ждало её впереди. От неё точно исходил свет — золотисто-рыжий, согревающий, какой исходит от ночного костра, приюта озябших путников. И Оллид вдруг ясно понял: ничего она ему не сделает плохого. Никогда.

Он снял с пояса нож в ножнах с лиловыми цветами и рыжими лисицами и положил рядом с Мираной. А затем улёгся на свою подстилку и, накрывшись одним только плащом, провалился в сон — возможно, самый спокойный за последние триста зим.

Ч3. Глава 8. Пробуждение Диких гор

Расставшись с Оллидом и Мираной у подножия Лосиной горы, Гиацу долго брёл пешком. Сапоги его вязли в осенней грязи, хрустели на подтаявшем тёмном снегу и скользили по обледенелым берегам небольших речек, в которых ещё журчала вода. Поросшая травой земля сменялась каменистыми долинами, и тогда поднимались отовсюду округлые валуны, похожие на спины больших спящих зверей.

Глядя на них, Гиацу припоминал, что когда-то весь мир заселяли огромные животные, и даже медведи были больше нынешних раза в три — так утверждал Оллид-тан. Семанин неизменно приходил от этого в ужас: чтобы ченам атау — и больше в три раза? Да от одного вида такого чудища можно уже умереть! И на всякий случай всегда извинялся, если ему приходилось идти по большим валунам. Уж какому медведю понравится, что человек вытирает ноги о его спину? Пусть даже и каменную.

Но валуны мельчали, и тянулись мимо леса. Их мрачные ели покачивали мохнатыми ветвями вслед одинокому путнику, а заострённые тонкие верхушки напоминали ему наконечники копий. Казалось, будто это навеки застыли заколдованные княжеские войска, потерявшие человеческий облик. И теперь никогда не сойти им с этого места, покуда Халльфра не сжалится и не примет воинов в свои чертоги.

А над лесами, камнями да реками возвышались горы. Одни были пониже, другие круто уходили в самое небо и глядели с недосягаемых высот. Бывало, вместе с Оллидом Гиацу взбирался на эти вершины и в немом восхищении глядел оттуда вниз. Каким крохотным казался тогда мир! Какими маленькими становились оставленные позади беды!

«Запомни хорошенько это чувство, — наставлял Оллид, и плащ его трепыхался на сильном ветру. — Если однажды тебя настигнет отчаяние и покажется, будто смерть милее жизни, закрой глаза и представь, что смотришь на всё с высоты этой горы. Ты здесь, а твоя боль — вон та точка внизу. Видишь её? — Гиацу замотал головой, силясь разглядеть хоть что-то, и колдун улыбнулся: — Я тоже не вижу».

Теперь Гиацу видел всё очень хорошо: каждую точку, каждый камешек под сапогами, каждую вмятинку на земле. Вот здесь пробежал волк — наверное, ещё ночью: следы уже еле видны. А тут прошёл медведь, похоже, совсем недавно: его тяжёлые лапы хорошо впечатались в грязь. Медведи нынче отъелись и готовятся залечь в спячку, и оттого шаги их тяжелее обычного — вон как сырая земля продавилась… И всё же встречаться с ченам атау, хоть и сытым, семанин совсем не хотел и оттого беспрестанно оглядывался, напряжённо комкая в кулаке поводья.

Сколько Гиацу уже живёт на алльдской земле! Встречал не только ченам атау, но и волков, и рысей. А ближе к небесам, на открытых всем ветрам каменистых склонах водятся неуловимые белые кошки, которые столь велики, что охотятся на баранов и коз… Да будь Гиацу один, тревога не так сжимала бы его сердце. Но нынче на груди висит в перевязи маленькая девочка и безмятежно спит, ничего не подозревая. Вот проснётся и обнаружит, что семанин несёт её через горы в свой дом, а матери и след простыл…

Он глянул в небо: солнца хоть и не видно, а всё ж скоро день будет в самом разгаре. Пешком далеко не уйдёшь. Застанет ночь в дороге, как предостерегал Оллид-тан, и что тогда? А то ещё, чего доброго, и снег мокрый посыплет — вон какие тучи поверху стелются!

Гнедой Мар послушно шагал рядом, и не приходилось ни понукать его, ни тянуть за собой. Такой ладный конь — и без седока! Семанин прикусил губу: как же хотелось в седло… Да страшно было до жути: вдруг свалится с непривычки? За себя Гиацу не боялся: он умел падать — так, чтобы ничего не расшибить. Один раз даже с Туринара улетел да отделался парой шишек и ссадин. Но падать вместе с ребёнком… Нет, такое и в страшном сне видеть не хочется. Семанин подёргал ткань перевязи и нахмурился: мудрёная какая… Вдруг развяжется? И угодит тогда Инара под тяжёлые копыта коня. Отвечай потом перед её матерью! И так уже одну девочку не сберёг, а тут вторую доверили.

Гиацу сердито вздохнул. В нём нарастала обида, что господин не взял его с собой. Поездка к Гадур-граду, конечно, не из приятных, но уж всяко лучше, чем с ребёнком нянчиться. Рядом с Оллид-таном должен быть верный слуга, а не какая-то незнакомка. Она ведь из Лисьей Пади! Может, там все жители спят и видят, как бы в колдуна копьё воткнуть. И останется тогда Гиацу один-одинёшенек на этой холодной алльдской земле.

Но в глубине души он понимал, что этого не случится. Мирана нравилась ему: она явно не из тех, кто задумывает зло и втихаря вершит его, избавившись от бдительного слуги. И раз сам Оллид-тан решился на поездку с ней, так, верно, считает её достойной доверия. И всё же Гиацу беспокоился и злился, и ему очень хотелось пинать камни, попадавшиеся по пути. Да он не осмеливался: резкий звук разбудит Инару, а семанин ещё не придумал, что станет делать, когда девочка откроет глаза.

Может, всё-таки сесть на коня? Он быстро принесёт к самому дому, а там и корабли деревянные пылятся в сундуке. Их же не обязательно пускать по реке: они могут и в корыте поплавать — всё ребёнку радость. Интересно, видела ли Инара когда-нибудь такие игрушки? Ни у Наи, ни у Гиацу не было ничего подобного. Отец мог смастерить простую лодочку, как та, на которой в море выходил, и рыбок к ней вырезать разных. С рыбками обычно Ная играла… А чтобы целый корабль, да с парусами — такого отец не делал. Сказал бы ещё: «Вот время тратить! Только если продать подороже…» Но Мирана — госпожа богатая: она-то свою единственную дочку небось балует, и у Инары каких только игрушек, наверное, нет!

Гиацу вновь покосился на Мара и остановился. Конь тоже встал.

— Какой же ты молодец! — негромко восхитился семанин, похлопав гнедого по горячей шее. — Ну ладно, давай верхом! Только ты уж, будь другом, скачи осторожно, договорились?

Мар молча смотрел в ответ, и было неясно, понимал он что-нибудь или нет. Но Гиацу хотел думать, что понимал. Конечно, понимал! Вон у него морда какая умная и глаза будто в самую душу смотрят.

Семанин забрался в седло и какое-то время раздумывал, стоит ли отпустить перевязь. Всю дорогу он придерживал её одной рукой. В том не было необходимости: Мирана заверила, что узлы надёжные, но Гиацу всё равно боялся. Однако теперь хорошо бы взять поводья в обе руки, а не то в самом деле можно из седла выпасть. Что ж, была не была! И, вздохнув, семанин чуть сжал ногами лошадиные бока, и Мар медленно зашагал вперёд.

Мало-помалу Гиацу освоился, и конь побежал быстрее. Густая тёмная грива его волнами летала над шеей, мышцы перекатывались под блестящей кожей, и сильные ноги легко ступали по каменистой земле. Семанин глядел на него с гордостью и всё радовался, что такого коня отхватил. Со скакуном Оллид-тана Мару, конечно, не сравниться. Но Туринар и не скакун. А вот был ещё у Инга Серебряного конь, У́рвин, — так тот тоже бегал словно ветер! Только не помог он старому колдуну в его последний день. Да Инг и без того предчувствовал смерть: не унёс бы от Халльфры ни один конь в мире, и нечего на Урвина пенять.

Тёмные еловые леса пролетали мимо всё быстрее, и даже грузные горы поползли назад. Их хребты утыкались в самое небо. Тяжёлые низкие облака цеплялись за вершины и надрывались от края до края, и тогда на миг выглядывало солнце, но свет его тотчас гас. Метались в стылом воздухе крохотные снежинки, да бесследно таяли, не достигая земли. Порой тенью проносились птицы, исчезая в кронах ближайших деревьев, и ветер, будто играл с ними в догонялки, кидался следом и рвал листву. И сыпалась она, сыпалась, разноцветным ковром устилая путь.

Гиацу так увлёкся, глядя вокруг, что, когда снизу раздалось озадаченное «Мама?», он в самом деле едва не свалился с коня. Совсем забыл, что у него на груди висит в перевязи спящий ребёнок. Нет, уже не спящий… Мар послушно перешёл на шаг, и семанин вздохнул, собираясь с мыслями.

— Где мама?

Инара заворочалась, пытаясь оглядеться по сторонам. Гиацу одной рукой осторожно придержал её и ответил, стараясь не выдать беспокойства:

— Мама нас скоро догонит.

— Где она?

В голосе Инары послышались слёзы, и семанин ощутил подступающее отчаяние: сейчас ли представлять себя на вершине горы, как советовал господин? Или попозже, когда ребёнок огласит плачем всю Дикую гряду? Гиацу предпочёл бы отрывать головы бессмертным гадурским воронам: и почему вместо него поехала Мирана-тан?! О героях, которые утешают чужих детей, легенд не слагают.

Лицо Инары исказилось: губы задрожали, и она уже приоткрыла рот, явно собираясь реветь. И в памяти Гиацу вдруг всплыла такая же точно гримаса детского испуга. Жаркий летний вечер, солнце заглядывает в открытое окно и стекает по смуглому маминому плечу. Мать спорит с отцом о шкатулке, которая непременно должна войти в приданое дочери, и, сердясь, ударяет ладонью по столу. Маленькая Ная вздрагивает, и лицо её искажается точь-в-точь как у Инары. И тогда мать принимается качать девочку да шептать ей на ухо какие-то истории, и страх постепенно пропадает из чёрных детских глаз.

Гиацу вздохнул: что ж… Когда-то ведь у него была младшая сестра, и теперь самое время об этом вспомнить.

— Значит, слушай, — начал он, понизив голос, и Инара мгновенно стихла, прислушиваясь. — Жил-был на свете один колдун, и не имел он своего коня. Всюду ему приходилось ходить пешком. Пойдёт в алимские пустыни, а там солнце светит так нещадно, что пот в десять ручьёв течёт. Негде скрыться от жары, ноги увязают в песках, речки — даже самой захудалой! — ни одной не видать, а идти надо, иначе умереть тебе на том же самом месте.

Господин, правда, говорил, что в пустынях ездят не на конях, а на каких-то вор-блюдах. Но что это за блюда такие с ворами, Гиацу не представлял. Ну и ребёнка путать ни к чему.

— Словом, тяжело в пустыне без доброго коня… — уверенно продолжал семанин. — А то ещё: пойдёт колдун на земли лайя, а там что ни кочка, то болото! Хороший конь быстро перенёс бы своего седока на безопасное место, но хорошего коня нет… Приходится самому прыгать да палкой вперёд себя проверять: точно ли кочка? А вдруг болото? Провалишься в него — и поминай как звали!

Гиацу припомнил, как сам однажды провалился в болото: ох, и жутко же было! Длинные водоросли, подчиняясь призрачному Уллю, крепко схватили за лодыжки да тянули всё ниже и ниже, а толща тёмной воды сдавливала тело до боли. Если б не Оллид-тан, не ехал бы сейчас Гиацу через Дикие горы, не рассказывал бы всякие истории чужой дочке…

Инара смотрела на него во все глаза. Он не знал, понимает ли она, о чём речь, видела ли когда-нибудь болото и слышала ли про пустыни, но реветь девочка передумала. Семанин вздохнул с облегчением и представил, что в легендах его непременно прозовут Гиацу Великий Сказитель и станут приписывать ему способность успокоить своей историей даже бурю.

— Да и по алльдскому краю без коня ой как нелегко путешествовать! Тут тебе и поля необъятные, и леса непроглядные, и болота, и озёра, и речки… Добрый конь мигом окажется на другом берегу, а ты своими ногами обходить зим сто будешь! Захочешь другое княжество повидать, да в дороге полжизни провести придётся. Состаришься, пока дойдёшь. Это если ещё медведя по пути не встретишь. Или волка голодного. А конь надёжный тебя от таких напастей убережёт. Прискачет ко двору жилому, а там и хозяева хорошие: и тебя к столу позовут, и коню твоему обязательно сена положат да воды нальют вдоволь. Вот такой он полезный, этот конь, — заключил Гиацу, похлопывая по шее гнедого Мара, будто рассказывал про него.

Порвалась в небе плотная ткань тёмных облаков, и солнце брызнуло на землю. Инара, глядевшая снизу вверх на семанина, сощурилась от яркого света, и её бледное личико потеплело и чуть зарумянилось. «Болезная-то какая, — подумал про себя Гиацу. — Куда бледнее других алльдских детей». Ни Мьярн, ни Гьяра такими не были. Да и мальчишки из Медведянки сияли здоровьем, и силы им занимать не приходилось. А Инара ещё и мелкая совсем: даже Ная в свои четыре года побольше была… «Ну ничего, отъестся ещё. Домой привезу и стану откармливать, — решил Гиацу. — Похлёбка-то рыбная, наверное, уже вся испортилась — сколько дней она нетронутая простояла. Да я новой рыбы наловлю. Будет у меня рыбу есть, пока не поправится!» Отец всегда повторял: рыба — это здоровье. Он, правда, уточнял: «Рыба да капуста», но где в этом холодном краю капусту возьмёшь? Значит, будет только рыба.

— И вот однажды шёл тот колдун по горнской земле… Знаешь, что такое Горн? — Инара покачала головой. — Это большое княжество на юге. Распростёрлось оно вдоль всего северного побережья Тагиха… Риванского моря. Про Риванское море слышала?

Девочка нахмурилась и неуверенно произнесла:

— Не слышала.

— А про княжну Ривану?

— Ивану знаю, — кивнула Инара. — Мама её любит.

— И что мама тебе про неё рассказывала?

— Что она головы отлывает влагам! — радостно заявила девочка.

Гиацу вздохнул:

— Ну да… И… море назвали в её честь. Хорошо, видно, головы отрывала.

— А отец говолил, баба не может отлывать головы, — добавила Инара. — Они с мамой лугались, когда он так говолил, и мама обещала ему однажды отолвать. Голову. И ещё что-то в штанах.

— Вот как! — воскликнул семанин: Мирана-тан оказалась опаснее, чем он полагал! Не надо было отпускать господина с ней.

— У мамы тоже холошая лошадь, — заметила меж тем Инара. — И мама тоже говолит, что холошая лошадь — это очень важно.

— Плавильно говолит, — согласился Гиацу и тут понял, что и он потерял «р». — Правильно говорит, — поправился семанин. — И наш колдун шёл по дороге и думал: вот бы найти коня ладного да пригожего, а то уж которые по счёту сапоги в дороге стираю! Шёл он, шёл и очутился в тёмном лесу. Настолько тёмном, что там даже солнце не пробивалось сквозь ветви!

Семанин простёр ладонь к небу: солнце послушно юркнуло обратно за облака, и пасмурная мгла мгновенно легла на землю. Инара испуганно округлила глаза и сама не заметила, как вцепилась в рубаху Гиацу обеими руками.

— Брёл колдун по этому лесу, и деревья обступали его со всех сторон. Всё плотнее была их стена, — продолжал семанин, понизив голос, — всё тише кричали птицы, всё чернее становилось кругом… И вот очутился колдун в непроходимой чаще, и даже путь, по которому явился он, стало не видать. Заросла тропинка травой, избороздили её могучие корни да покрыла сверху опавшая листва. Рассердился тогда наш колдун: что ж это такое? Ему дальше идти надо, а лес его пускать не желает! Да неспроста окружили колдуна деревья: ждала впереди большая опасность. Ведь жили в том лесу… Варды!

Гиацу глянул на Инару, но она совсем не изменилась в лице. Как лежала в перевязи, ухватившись за его одежду, так и застыла, приоткрыв рот.

— Ты знаешь, кто такие варды? — спросил семанин.

Оцепенение сошло с девочки. И, подумав немного, она замотала головой.

— Так слушай! — чёрные глаза Гиацу сверкнули. — Варды — это жуткие создания. Они состоят сплошь из тьмы, а пищей им служат людские души!

Тут он осёкся и с запозданием понял, что перегнул. Лицо Инары вытянулось и снова исказилось от испуга, а из глаз мгновенно покатились блестящие слезинки, одна за другой, одна за другой…

— Мама! — завопила она. — Ма-а-ама-а-а!

Но мама была слишком далеко, чтобы услышать. «Быть мне Гиацу Призыватель Бури», — сокрушённо подумал семанин. Он поглядел по сторонам, словно надеясь увидеть где-то ответ на вопрос: «Как успокоить теперь эту бурю?» Но на редких деревьях не висело ответов, а на величественных огромных горах — и подавно: не было им никакого дела до беды крохотного Гиацу.

— Ну… ну… — выдавил он из себя, неловко покачивая перевязь.

И вдруг вспомнил про куклу. Тотчас выудил её из-за пазухи и потряс перед глазами Инары:

— Смотри, что у меня есть!

Но девочка разревелась ещё сильнее:

— Ма-а-ама-а-а!

От её крика заложило уши. Боги! Мирана-тан ведь обещала, что кукла поможет! Гиацу поборол желание зашвырнуть бесполезную игрушку куда подальше и спрятал обратно — вдруг ещё пригодится. Но что же делать?

Господин как-то рассказывал, что где-то очень далеко живут странные птицы, которые при опасности втыкают голову прямо в землю. И стоят, притворившись мёртвыми. Гиацу, узнав об этом, очень удивился: ведь если ты спрятал только голову, опасность всё равно тебя найдёт. Но нынче он, кажется, понял тех птиц, и ему отчаянно захотелось тоже воткнуть голову в землю и притвориться мёртвым. Как же они назывались? Струсы какие-то… И всё-таки нет: трусом Гиацу быть не желал. Он глубоко вздохнул и повысил голос, чтобы перекричать рыдающего ребёнка:

— Храбрые девочки слушают историю до конца! — семанин с укоризной покачал головой: — Рёва какая! Куда это годится?

Но Инара не унималась.

— А ты знаешь, что у меня есть водица для храбрости?

Плач стал тише и перешёл в икание. Девочка принялась растирать слёзы по красным щекам:

— Г-где вод-дица?

Гиацу остановил коня, чтобы дотянуться до висевших на поясе мехов.

— Вот. Ну-ка, выпей, — строго велел он, откупоривая пробку. — Это колдовская вода, придающая храбрости. От неё высыхают слёзы, прекращается икота и… и… — но Инара и так уже пила, и Гиацу смолк, не придумав дальше.

Нет, Ная всё-таки не была такой трусишкой. Или была? Мама ведь каких только историй им ни рассказывала! Но, может, Ная потому и не боялась, что видела маму перед собой и в любое мгновение могла спрятаться у неё на руках, уткнувшись носом в плечо? Тахиё ещё любила сверху покрывало накинуть и самой под него залезть. «Ну всё, тут нас точно никто не найдёт. Бояться нечего!» — заверяла она детей. Да вот от алльдов её чудо-покрывало не уберегло. Нашли, забрали…

Инара напилась воды и перестала икать. Гиацу вздохнул:

— Ну вот, молодец. Чего испугалась-то?

— Ва… Ва… — девочка снова заикала, и слёзы выступили у неё на глазах.

— Так-так! Посмотри вокруг! Тут нет никаких вардов, — семанин для убедительности сам огляделся и сам же себе покивал. — А если появятся, я им так наподдам, что полетят они у меня за край мира. Ты и моргнуть не успеешь, — пообещал он.

Инара уставилась на него:

— А клай мила далеко?

— Очень далеко.

— Дальше, чем Лисья Падь?

— Дальше.

— И чем Иванское моле?

— И чем Риванское. Край мира так далеко, что ты туда в жизни не доберёшься.

— Ладно, — просияла девочка. Но в следующий миг улыбка сменилась беспокойством: — А как ты им наподдашь?

— Как-как? Кулаками.

— У тебя они маленькие, — насупилась Инара.

— Хорошие у меня кулаки, — возмутился Гиацу.

— Нет, маленькие. У моего отца больше. Вот он точно наподдаст. А ты — не знаю…

Семанин ощутил нарастающую ненависть к этому отцу с большими кулаками. А потом вспомнил, что тот умер — Мирана ведь говорила об этом. А Инара рассказывает о нём так, словно он всё ещё жив. Ненависть мгновенно схлынула прочь, и Гиацу согласился:

— Кулаки у меня, может, и небольшие. Но варды от одного удара улетают.

— Ладно. Повелю, — кивнула девочка. И серьёзно добавила: — Но моя мама тебе голову отолвёт, если со мной что-то случится. Она всегда так говолит.

— Я уже понял, — мрачно отозвался семанин.

Холодный ветер с Гадурской равнины задул ему в спину, словно подтверждая слова Инары, и с подвыванием устремился в долину, распростёршуюся меж двух гор впереди. Там он носился над высокими травами, клоня их к самой земле, разбрасывал листву, налетевшую из ближайших лесов, и наконец спрятался средь тёмных елей. Гиацу проводил его внимательным взглядом. Он привык следить за ветром: на его пути можно увидеть что-то, чего не увидишь обычно — так учил Оллид-тан. И теперь семанину почудилось движение на самом краю леса. Он потянулся было за луком, да замер: Инара опять испугается… Но та уже испугалась.

— Кто там? — спросила она, пытаясь извернуться в своей перевязи, чтобы посмотреть.

— Птица вкусная, — соврал Гиацу. — Подумал, может, подстрелю нам с тобой на обед. Но она уже улетела.

— А-а-а…

— Так вот! — нарочито весело воскликнул семанин, не сводя напряжённого взгляда с пролеска. — О том, как колдун одолел варда!

— А он его одолел?

— Ну, конечно. Если б не одолел, об этом истории бы не было. Очутился, значит, наш колдун в тёмной-тёмной чаще и понял: нет отсюда хода дальше, не пускают его деревья. И тогда призвал он ветер — а этот колдун был очень дружен с ветром, — и велел ему заставить расступиться дремучий лес. Долго дул ветер, долго старался. И мало-помалу раздвинулись деревья, показалась меж них щёлочка, в какую можно просочиться. Тотчас юркнул туда колдун и был таков. Точнее: думал, что был таков… Но не успел он спастись из одной передряги, как случилась другая…

В той давней истории о покорении варда никакой лес не обступал Оллида — это Гиацу нарочно выдумал, припоминая, как однажды они с господином не могли выбраться из туманной чащи близ Гиблых болот. Семанину сегодня было как-то особенно обидно, что в жизни господина происходило столько всего, в чём он, Гиацу, никак не участвовал. Вот даже к Гадур-граду с колдуном поехала Мирана-тан, а не верный слуга! И Гиацу решил хотя бы историю переиначить: может, так раздражение немного отступит?

На деле же Оллид явился к Ланаа-озеру, желая выведать его тайны. Он провёл много времени на берегу, исследуя и воду, и землю, и лес, пока варды ночью не явились к нему сами, почуяв силу. И тогда…

— Налетела на колдуна тьма бескрайняя, обхватила поперёк тела и давай кружить! Померк весь свет в мире, и вдруг увидел колдун, как сочится из тьмы всё то, чего он больше всего боялся в жизни, — Гиацу глянул на Инару, но она держалась: лишь руки её вновь потянулись к его рубашке, будто к спасительному плоту в бурном море. — А колдун наш, конечно, много чего боялся, и врагов у него много имелось… Но, несмотря на это, он был очень храбрый и по пустякам не плакал. А ведь тьма только того и ждёт: едва ослабнет человек, сдастся, отступит, она тотчас набрасывается и завладевает душой.

Мар неспешно шагал сквозь долину, и две горы, обступившие её по бокам, становились всё ближе. Гиацу невзначай скользнул взглядом по пролеску, но тихо стояли ели, мрачно глядели они на всадника и его маленькую спутницу, и даже ветер больше не шевелил их мохнатых ветвей.

— Долго кружился колдун с вардом, и ни один не хотел отпускать другого. Вард представал то медведем с разинутой пастью и капающей с клыков слюной, то злобным одноглазым великаном… — сам того не замечая, Гиацу перечислял то, чего боялся именно он, а вовсе не Оллид. — А то даже обратился в трёхголовое чудище величиной с гору! Но всё выдержал колдун. Извернулся и сам обхватил тьму поперёк, да сжал так, что вард взвыл от боли. Он носился с колдуном над лесом, поднимал его в самые облака, думая испугать высотой. Но разве колдун, который дружен с ветром, может бояться высоты? Только ещё крепче сжимал он варда, делая тому всё больнее. И взмолилась наконец тьма человеческим голосом:

«Отпусти!»

Но не тут-то было!

«Чего ты хочешь? Всё дам тебе, — пообещал вард. — Только отпусти».

«Стань конём мне, — попросил колдун. — И служи верой и правдой, покуда я не умру».

И вздохнул вард:

«Будь по-твоему. Ты выиграл эту битву».

И обратился в коня, прекраснее которого не сыскать во всём белом свете. Густая грива его блестела, гора мышц перекатывалась под кожей, а могучие копыта могли камни дробить. И стал он служить колдуну верой и правдой, как и поклялся. И говорят, до сих пор служит… И лишь тьма, сочащаяся из его глазниц, напоминает о том, что это не просто конь. Да мало кто замечает её. Вот так, — подытожил Гиацу и добавил с укором: — Видишь, как всё хорошо закончилось? А ты ревела!

Инара недовольно поджала губы. Ветер растрепал её светлые волосы, выбившиеся из косичек, и задёргал за ворот маленького шерстяного плащика. Гиацу поправил шапку на голове у девочки — а не то замёрзнет ещё. И в то же мгновение с белого-белого неба сорвались первые снежинки. Они полетели одна за другой и быстро-быстро завертелись над всадниками, окружая их непроглядной завесой. Тотчас пропали из виду и горы, и лес, и вся каменистая долина — как и не было никогда. Лишь ветер выл да стонал, разбрасывая колкий снег.

Инара замерла с широко распахнутыми глазами.

— Мама! — непроизвольно вырвалось у неё.

Гиацу и сам позвал бы на помощь, да никто не откликнется: он один нынче за главного, и не придёт ни мама, ни колдун. Метель усилилась, превращаясь в настоящую бурю. Снег застилал глаза, набивался в нос и облеплял лицо ледяной коркой. Ветер яростно носился вокруг, пытаясь скинуть с седла. Конь Мар пока ещё невозмутимо шагал вперёд, но ноги его уже заметно подрагивали: нелегко идти против стихии! Гиацу огляделся по сторонам, силясь увидеть хоть что-то, но всё покрыла белая пелена. Детские руки вновь вцепились в его рубашку — от страха, и Гиацу сжал зубы: вот не вовремя эта непогода! Да в Диких горах всегда так: только что ярко светило солнце, и мир был словно на ладони, а в следующий миг он исчезает в налетевшей пурге.

Семанин прикрыл испуганную Инару краем плаща и уверенно произнёс:

— Не бойся. Со мной тебе нечего бояться.

Хотел бы он сам в это верить… Но Инаре выбирать не приходилось, и она послушно кивнула: нечего бояться — так нечего.

Гиацу гадал, что же делать. Оставаться на месте? А вдруг засыплет снегом с головой? Продолжать идти? Да ведь конь выбьется из сил в борьбе с метелью. Мар и так уже еле шёл: ноги его вязли в снегу и грязи, и сильный ветер упрямо заставлял свернуть с тропы. Или уже заставил? Гиацу совершенно потерял направление. Казалось, будто конь идёт совсем не туда, ведь ветер дул вначале в спину, а нынче хлестал по лицу. Семанин развернул Мара и вздохнул с облегчением: по ветру идти проще, чем против. Да в следующий миг разглядел прямо перед собой дерево. А за ним — ещё и ещё… Лес!

Гиацу нахмурился: нехорошо. Ох, как нехорошо! Меньше всего он желал оказаться в этом лесу. Сердце подсказывало: здесь явно затаился кто-то, и это вовсе не вкусная птица, как думает Инара. Лучше бы с этим кем-то не встречаться. Но теперь уж выхода не было…

Гиацу спешился и, взяв Мара за поводья, шагнул под защиту деревьев. Яростный ветер бился об стволы, застревал в густых кронах и становился немного тише. Хорошо бы найти раскидистую ель, за которой можно укрыться, да семанин не видел дальше вытянутой руки. Как тут найдёшь хоть что-то? А бродить по лесу в поисках он не желал: слишком опасно. Лучше спрятаться за ближайшим стволом да подождать: скорее всего, метель как налетела, так и отступит… И Гиацу потянул Мара на себя и строго велел:

— Стой здесь.

А сам прислонился спиной к дереву, крепко обнимая Инару свободной рукой. Края его плаща отчаянно трепыхались на ветру, слева и справа стеной летел холодный снег. Гиацу видел лишь бурое пятно Мара перед собой, а позади коня всё тонуло в белом сиянии. Инара заворочалась в своей перевязи и что-то тихо сказала — было видно лишь, как шевелятся её губы, но все слова унёс ветер. Гиацу наклонился и переспросил:

— Что?

— Я есть хочу, — повторила девочка.

Семанин озадаченно покосился на неё:

— Потерпишь немного? Гляди, какая метель: будет трудно сейчас рыться в седельных сумках.

Глаза Инары наполнились печалью. Гиацу пошарил в мешочке на поясе и выудил оттуда несколько орешков:

— Погрызи пока это. А как снег стихнет, мы с тобой мясо пожуём. Договорились?

Девочка кивнула. Но орешки быстро кончились, а метель и не думала прекращаться. Она выла и выла, и казалось, сам воздух стонет кругом. Гиацу устал стоять и присел на корточки. Но низ плаща быстро намок, и семанин с неохотой поднялся. Мар тоже переминался с ноги на ногу и беспокоился. Гиацу погладил его по морде и сказал:

— Потерпи и ты, дружок, — а потом понял, что конь вряд ли его слышит за воем метели.

Ветер немного ослаб, и Гиацу осторожно выглянул: уж не кончается ли буря? Но стоило показаться из-за дерева, как колкий снег полетел в лицо, больно втыкаясь в замёрзшие щёки и застилая взгляд. Нет, буря всё ещё здесь. И не только она… Гиацу не поверил своим глазам, закрыл и открыл их снова, но страшное видение никуда не делось. Белая метель кружила над лесом, стонала и зло лупила деревья. И сквозь неё медленно шёл огромный чёрный медведь.

Ужас холодом потёк по спине. Семанин сделал судорожный вдох и едва не осел обратно на землю. Но ченам атау не замечал его: он брёл с подветренной стороны и не чуял чужаков. Ветер отчаянно выл, снег бился о бурый мохнатый бок и ерошил густую шерсть. Гиацу выдохнул и сжал поводья в ладони: лишь бы конь не попятился, испугавшись… Медведь шёл так близко, что начни они двигаться, он непременно их обнаружит. А так — метель и ветер пока мешают ему.

Но тут Инара, ощутив неладное, выглянула из-за плеча семанина и вскрикнула бы, не зажми он ей рот.

— Ни звука, — прошептал Гиацу. — Иначе он нас услышит.

И в тот же миг медведь остановился и повернул к нему морду. Гиацу перестал дышать и моргать, лишь ветер трепал его за волосы. Казалось, даже кровь в жилах замерла, боясь быть замеченной. Семанин слышал собственное сердце, и оно почему-то билось в горле, то и дело пропуская удар: стук — тишина, стук — тишина.

Огромный тёмный зверь застыл на ветру, и безудержный снег летел сквозь него, заметая мир. Видел медведь непрошеных гостей или просто остановился, услыхав что-то, — Гиацу не знал. Но лучше было не шевелиться. Однако Инару затрясло, и по щекам её покатились слёзы. Они орошали ладонь Гиацу, прижатую к лицу девочки, и быстро замерзали на холоде. Семанин с трудом сглотнул и подумал: каким богам надо молиться? Да не смог припомнить ни единого имени, словно голову всю заполнило снегом. И безо всякой надежды разлепил пересохшие губы:

— Уходи, — прошептал он так, что сам себя не услышал. — Прочь!

Медведь качнулся, словно решая, в какую сторону направиться. Он поднял лапу, намереваясь сделать шаг.

— Прочь! — в отчаянии взмолился Гиацу.

И ченам атау действительно отвернулся. Он побрёл сквозь лес дальше и быстро сгинул в снежном крошеве. Инара заскулила, и солёные ручьи стремительнее побежали из её глаз.

— Тихо, — велел ей семанин. — Не время ещё плакать.

Он обернулся: Мар будто окаменел, и белый снег уже успел залепить его гнедое тело. Гиацу ободряюще похлопал коня по морде: молодец какой! Устоял перед медведем. Не дрогнул, не побежал, никак не выдал своего присутствия. Ну что за конь!

Наконец ветер начал стихать, и сквозь холодную завесу проступили очертания окружающих деревьев. Они появлялись из ниоткуда, будто вырастали из-под земли, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Метель иссякла, но последние снежинки ещё неприкаянно парили в воздухе, не зная, куда лететь. Медведя нигде не было. Зато возникла из небытия поседевшая нынче долина, вновь вытянулись над ней горные хребты, подпирающие небо, и Гиацу без труда понял, в какой стороне дом. Он вывел коня из леса, не переставая озираться, и негромко сказал Инаре:

— Здесь опасно. Пообедаем в другом месте.

Девочка лишь молча кивнула. На её глазах Гиацу победил саму тьму — это, верно, был вард из его истории. Медведей Инара никогда не видела и сквозь летевший в лицо снег так и не поняла, кто стоял перед ней. Зато она точно поняла, кто прогнал его — Гиацу, повторявший: «Прочь! Прочь!» И вард послушался и ушёл. И даже драться с ним не пришлось. Инара вытерла слёзы и вздохнула: теперь она не только пообедает в другом месте, но и вообще сделает всё, что велит Гиацу.

Но семанин ни о чём не просил. Он молча и сосредоточенно гнал коня вперёд — к дому, где нет никаких медведей, не воют метели и даже ветер приходит, лишь когда Оллид-тан его призовёт. Сердце стучало в груди так же быстро, как Мар перебирал ногами, и внимательные чёрные глаза беспрестанно оглядывали округу: не затаилась ли ещё какая опасность поблизости? Но всё было спокойно, и мало-помалу успокоился и сам Гиацу. Как вдруг всплыли в памяти слова господина:

«Дикая гряда спит, подобно медведю зимой. Но однажды этот сон окончится, и дух её огромным чёрным зверем пройдёт по земле. И белая-белая метель будет устилать ему путь».

Гиацу в тревоге сжал поводья. Что же выходит? Что Дикие горы просыпаются? Сколько зим спали они беспробудным сном, позволив семанину наизусть выучить каждый камешек в этом северном краю! А что теперь? Пропадут пропадом все знакомые тропы! Реки выйдут из берегов, да озёра утекут неизвестно куда!

Семанин не сводил напряжённого взгляда с обступавших его вершин, словно ожидал, что горы сойдут с места прямо сейчас. Но недвижимо стояли они. Лишь еле различимый звук, похожий на далёкий стон, раздавался из самой их глубины. Казалось, будто это древний великан потягивается со сна, разминая затёкшее каменное тело. И не хотелось Гиацу встречаться с ним, ох, как не хотелось!

Мар скакал во весь дух. Семанин уж и забыл обещание, данное Инаре, а она не смела напоминать о своём голоде. Девочка поглядывала на суровое лицо Гиацу, на его чёрные брови, почти сошедшиеся в одну линию, и плотно сжатые губы, и понимала, что, видно, кругом ещё опасно и нельзя пока останавливаться. Придётся ждать.

С неба то и дело сыпал снег, но в пургу больше не превращался. Лёгкие снежинки носились в стылом воздухе и порой ярко искрились под лучами выглядывающего солнца. Но в следующий миг небо опять заволакивало. Золотистый свет покидал крутые склоны и каменистые долины, и пасмурная темень обнимала мир. Попадавшиеся на пути леса неприветливо шуршали ещё не облетевшими листьями, словно прогоняли прочь незваных гостей. И Мар скакал и скакал, пока не показалась вдали крыша знакомого дома.

Сумерки уже клубились у подножий гор, тянулись низинами, залегали меж больших валунов и подбирались к самому крыльцу. Гиацу спрыгнул с коня и вбежал с Инарой в дом: всё там было в порядке, и даже рыбная похлёбка, оставленная в закрытом котле, пахла вполне сносно. Ну да неудивительно: все дни то и дело падал снег, и холод не дал похлёбке испортиться. Рискнуть ли дать её Инаре? Семанин с сомнением нахмурился: надо сперва самому попробовать.

Он усадил девочку на лавку, положил в остывший очаг дрова и принялся разводить огонь. Да тот никак не разжигался — руки тряслись от усталости и голода. Но вот долгожданная искра угодила прямо в пучок мха для растопки, и тот ярко вспыхнул. Гиацу вздохнул с облегчением и начал раздувать пламя. Оно быстро разгорелось и перекинулось на сложенные клином поленья. Уютно затрещал костёр, наполняя дом теплом и дымом, уже стремившимся к отверстию в крыше.

— Так, — изрёк Гиацу, оборачиваясь к Инаре. — Садись к огню и грейся. Только осторожно, тут горячо.

Девочка послушно села перед очагом. Семанин оглянулся и прикусил губу: всего одно ведро с водой — и то хорошо бы коню налить… А сумерки ведь уже сгустились над рекой! Гиацу схватил ведро:

— Сиди здесь, — велел он Инаре, а сам выбежал вон.

Мар ждал его у порога и радостно вскинул голову, словно встречал хозяина. На сердце Гиацу тотчас потеплело, и даже холод грядущей ночи на мгновение отступил.

— У меня совсем нет для тебя еды, — сокрушённо признался семанин, снимая с коня узду. — Но снега нападало немного. Я верю, что ты справишься сам. Ты, наверное, и из реки попить можешь… — продолжал он. — Но лучше не надо. Я тебе сейчас налью…

Гиацу закончил с уздой и снял седло. А затем выплеснул воду в пустое корыто, и Мар принялся жадно пить.

— Ну и славно, — похвалил семанин.

И обернулся к реке, текущей в тёмной низине. Сердце тоскливо заныло, но делать нечего. Чем скорее он спустится за водой, тем скорее вернётся назад, и, может, ни единая русалка не успеет ухватить его за руку, как не успевала и раньше.

Гиацу ни разу не видел русалок, но слышал их тихие голоса, упрямо зовущие на дно ночной реки. Они звучали столь редко, что можно было и позабыть: обычно лишь кузнечики стрекотали на тёмных берегах да кричали далёкие птицы. Порой ветер зло толкал в спину, будто пытался спихнуть в воду, но семанин стремглав взбегал с ведром на пригорок и прятался в доме. Однако раза два или три за прошедшие десять зим, подойдя к реке в сумерках, Гиацу отчётливо слышал, как его окликают по имени… И отчего-то крепла внутри уверенность, что нынче это непременно повторится опять. Коль сами горы пробудились от древнего сна, то почему бы и русалкам не приплыть?

Семанин вздохнул и решительно зашагал вниз. «Я не боюсь, — твердил он себе. — Не боюсь». И сам не заметил, как стал яростно размахивать перед собой ведром, словно расчищал путь от невидимых опасностей. Страх в самом деле подуменьшился. Гиацу приблизился к берегу и грозно огляделся вокруг, но тихо несла река свои воды, и черным-черна была её поверхность. Кое-где лежал снег, и слегка серебрились его тонкие покрывала. Будто и впрямь никого… И тишь-то какая… Это не понравилось семанину. Но воду брать всё равно больше неоткуда, и, сжав в ладони ручку ведра, он опустил его в воду.

Река пошла рябью, и холод коснулся пальцев. Гиацу вздрогнул, но совладал с собой и медленно, будто в самом деле не опасался никаких русалок, поднял ведро. В нём закачались первые звёзды, вспыхнувшие в небе в этот час. Семанин выдохнул — громче, чем собирался, и в тот же миг услыхал своё имя:

— Гиацу…

Гиацу отшатнулся от берега, едва не расплескав набранную воду. И вдруг осознал, что зовут его сзади. Он резко обернулся: на пригорке тенью стояла Инара и, кутаясь в свой шерстяной плащик, вглядывалась в сумерки у реки.

— Гиацу! — вновь позвала она, и отчаяние зазвенело в её голосе.

Семанин подлетел к ней:

— Ты что здесь делаешь?! — накинулся он. — Я же сказал: сидеть дома!

— Там стлашно, — призналась девочка, ухватившись за его штанину. — Кто-то шулшит в углу…

— Ох, — вздохнул Гиацу. И взял Инару за руку: — Идём.

Он оглянулся на реку, но её уже заволокло мглой. Были там русалки или не были — теперь уж не узнаешь. Да и не очень-то хотелось! Семанин, не останавливаясь, быстрым шагом направился к дому — Инара едва успевала семенить следом, держась за его ладонь. Возле крыльца стоял Мар и невозмутимо щипал траву, найденную под снегом. Гиацу скользнул по коню взглядом и усмехнулся: ну хоть он никого не боится! И толкнул дверь ногой.

Внутри уже потеплело. В очаге ярко пылало пламя, и тьма отступала под натиском света. Гиацу поставил ведро и обошёл все углы, нарочито заглядывая под каждую лавку и показывая Инаре, что там никого нет. Затем он притащил с улицы седло и достал из его сумки запасы вяленой баранины: часть её была и у господина с Мираной-тан. Гиацу непроизвольно обернулся на дверь: не приедут, видно, сегодня… И стиснул кулаки: что ж! Лишь бы всё было в порядке. А пока…

— На, пожуй, — он всучил кусок мяса Инаре. — Остальное кину в похлёбку, но её придётся ждать.

Девочка озадаченно повертела баранину в руках.

— Что не так? — нахмурился Гиацу. — Зубов нет?

— Есть, — возразила Инара.

Мама бы ей мелко нарезала… Но мамы нет. И Инара тоже оглянулась на дверь:

— А где мама?

— Догоняет нас, — отозвался семанин, подвешивая над огнём котёл с рыбной похлёбкой, а следом ещё один — для баранины. — Лошадь у твоей мамы медленная.

— Неплавда! — возмутилась девочка. — Елка быстлая!

— Так уж и быстрая? Смотри, как отстала. Моего Мара ей ни за что не обогнать. Небось только завтра к обеду поспеет.

Инара надулась и сама не заметила, как начала жевать.

— Ну вот и славно, — похвалил Гиацу.

Он высыпал в котёл с бараниной сушёные травы и коренья и без сил растянулся на лавке рядом с девочкой. Как же он устал! От езды на лошади, оказывается, можно сильно отвыкнуть. После целого дня в седле на теле живого места не осталось. И медведи ещё эти с русалками… Но не было больше ни медведей, ни русалок, и даже поднявшийся ветер бессильно бился о крепкие бревенчатые стены — они и не такое выдержат. Тепло растопленного очага уже наполнило весь дом, и бегали по потолку длинные тени наперегонки с рыжеватыми пятнами. Инара сидела подле, жевала мясо и болтала ногами, свесив их с лавки. Гиацу прикрыл глаза. Да тотчас распахнул их: не уснуть бы, а то похлёбка вся выкипит! И семанин с усилием поднялся.

Он прошёлся по дому, проверил, закрыты ли ставни, выглянул наружу — Мар всё ещё пасётся поблизости. Дадут алльдские боги, и за ночь с конём ничего не случится… И Гиацу запер входную дверь: ежели господин явится, так постучит, а никого другого здесь не ждали. Да никто бы и так не пришёл: Оллид надёжно оградил свой дом чарами. Разве что звери порой проникали за невидимую колдовскую завесу — их-то семанин и опасался.

Обе похлёбки наконец закипели. Теперь надо бы поварить немного, а там и пообедать можно… Гиацу сглотнул подступившую слюну: есть хотелось так же сильно, как и спать. Вскоре ужин поспел, и семанин усадил Инару за стол перед дымящейся миской, а сам устроился напротив, жадно набросившись на еду. Но девочка лишь с печалью посмотрела на свою похлёбку и сложила руки на коленях.

— Что не так? — вновь нахмурился Гиацу.

— Мама мне дует на еду.

«Мама тебя балует больно», — устало подумал семанин. Он молча поднялся, зачерпнул холодной воды из ведра и плеснул Инаре в миску.

— Теперь и дуть не надо. Ешь, — велел он. — Уже не горячее.

Девочка не стала спорить: мамы тут не было, а Гиацу умел прогонять саму тьму. Сердить его явно не стоит.

Снаружи нарастал ветер. Он хлестал по стенам, падал на крышу и пытался распахнуть ставни, и вторил его вою тяжёлый стон, шедший из самой глубины Дикой гряды. Гиацу ел и с тревогой прислушивался: давно не было столь сильного ветра ночью. Казалось, он дробит камни, и те с грохотом катятся по склонам вниз. Семанин молился, чтобы эти камни не проломили крышу. Но если с Оллид-таном всё хорошо, то в мольбах нет нужды: даже лавина, пожалуй, минует дом.

Однако куда больше беспокоил Гиацу стон, разносящийся по округе. Такое точно было впервые за все десять зим. Семанин чувствовал: и впрямь пробуждаются Дикие горы, вот-вот сойдут они с нагретых мест, и мир — такой понятный и знакомый — перестанет существовать. Возможно, уже наутро всё безвозвратно изменится… Найдёт ли господин свой дом? Не заплутает ли среди обманчивых вершин?

Гиацу, не замечая, наложил себе уже третью миску рыбной похлёбки, да понял, что не справится. Он поглядел на Инару: та и вовсе клевала носом, не доев до конца даже первую миску. Но едва семанин поднял её на руки, девочка тотчас встрепенулась:

— Куда?..

— Спать. На лавку, — ответил Гиацу, укладывая её на свою постель. Он накрыл Инару шерстяным одеялом и парой толстых шкур, предупредив: — К утру станет холодно. Замёрзнешь, буди меня, я разведу огонь.

Девочка согласно кивнула. Семанин лёг на лавку по соседству, завернулся в медвежью шкуру и мгновенно стих. Инара приподняла голову и в недоумении спросила:

— А колыбельную?

Гиацу молчал.

— Мама всегда поёт колыбельную… — расстроенно добавила девочка.

Но мамы не было. Инара опустила голову обратно и вздохнула: видно, придётся справляться самой. И, глядя, как танцует в очаге тёплое пламя, она тихонько запела:

— Баю-бай, баю-бай, спи, Гиацу, засыпай… Баю-баю-баю-бай… И Инала засыпай.

Дальше она не помнила, но и этого, наверное, хватит. Девочка подтянула повыше одеяло со шкурами и пожелала засыпать и маме, и Ерке, и тому странному человеку в зелёном плаще… И даже отцу. Хотя отец и так уже спал с прошлой зимы. Разбушевавшийся ветер стал чуть тише, будто и он понял, что пора на боковую. И Инара закрыла глаза.

А когда открыла их, обнаружила, что ночь уже куда-то делась, и золотистый утренний свет заливает дом сквозь распахнутые ставни. Вместе со светом внутрь сочился и студёный воздух, холодя непокрытую голову. Девочка выглянула из-под одеяла: что случилось? И заметила Гиацу — он молча влез в сапоги и с перекошенным лицом побежал наружу, даже не затворив дверь. Инара с тревогой сползла с лавки, как могла натянула обувь и поспешила следом.

Семанин спустился с крыльца и застыл, щурясь от яркого света. Он и сам проснулся лишь несколько мгновений назад, разбуженный конским ржанием, и сперва выглянул в окно, чтобы узнать, в чём дело. И теперь, уже очутившись перед домом, Гиацу в который раз не мог поверить своим глазам. Снег почти сошёл, но всё вокруг блестело от инея, и солнце, проходя меж двух гор, которых ещё вчера здесь не было, заливало золотом выросшее за ночь поле. В нём тихо качались невысокие рыжие травы, и мягко обнимал их прозрачный рассветный туман, чуть колыхавшийся от ветра. А сквозь него медленно и устало брели лошади — два десятка запряжённых коней, потерявших своих всадников в Гадур-граде. Они направлялись прямо к дому, будто сдвинувшиеся с мест горы нарочно вывели их сюда.

Мар, стоявший тут же, вновь приветливо заржал, и Гиацу вздрогнул, ощутив вдруг, как кто-то тронул его за руку. Это оказалась Инара, про которую семанин успел позабыть. Девочка озадаченно глядела на приближавшихся лошадей.

— Они идут сюда, — она повернулась к Гиацу: — Что нам с ними делать?

— Не знаю… — пробормотал он. И вдруг усмехнулся: — Пока не знаю.

Быть может, потом в легендах его прозовут Гиацу Великий Всадник и станут рассказывать, будто владел он табуном из тысячи лошадей и нажил невиданное богатство…

И ветер, спустившись с седых горных вершин, обогнул дом и со смехом помчался через золотое поле — встречать гостей.

Ч3. Глава 9. Двое в поле

Оллид стоял на каменистой возвышенности и глядел, как медленно наступает день. Вот покраснело тёмно-синее небо, распустились в нём лиловые и рыжие цветы облаков и начали разрастаться во все стороны. Один за другим безмолвно гасли огни чертогов Халльфры, но тьма ещё упорно цеплялась за выступы гор и пыталась укрыться в низинах да ущельях. Колыхались от тихого ветра невысокие травы на склонах, шептались деревья в лесу и легонько трепыхался колдовской плащ с серебристой вязью рун по кайме. Ясное утро затапливало мир — мир, который больше никогда не станет прежним.

Оллид поднял голову, и холодный ветер тотчас взмыл ввысь и зашуршал средь деревьев, обрывая листву. В небо над лесом упирался заострённый край высокого хребта, и медовый свет стекал по заснеженному склону к тёмным елям у подножия. Когда-то сам Инг Серебряный дал имя этой горе: Хёггова Корона — за скруглённые бока и торчащие зубчики. И полушутя утверждал, будто обронил её один старый великан, далёкий предок Фёнвара. Да только вчера эта корона «лежала» в другом месте.

Колдун тронул рукой большой валун рядом с собой. Камень был холодный, шершавый, весь в крохотных выщербинках, словно выеденных временем, и очень тяжёлый. И всё же он прикатился сюда нынче ночью. Возможно, упал с крутых склонов Хёгговой Короны или ещё откуда — теперь уже не узнаешь. Колдун прикрыл глаза и вздохнул.

Сошедшие со своих мест горы не пугали его, но бередили давно забытые воспоминания, и трудно было сказать, радостные они или печальные. Оллиду только-только исполнилось шестнадцать зим, когда он впервые увидел завораживающий танец гор. Молодой колдун похоронил мать и отправился пешком на север — по давно заросшим диким тропам, видным лишь ему одному. Позади остались шумные тусарские грады, тихая роскошь княжеских чертогов да злые взгляды братьев, из чьих рук Оллид не принял бы ни еды, ни воды, ни помощи. Ветер летел впереди, указывая путь, и земля услужливо расправлялась за спиной, чтобы никто не смог отыскать следов колдуна. Лишь птичий гомон да шелест листвы сопровождали путника, и солнце порой освещало дорогу, с трудом пробиваясь сквозь переплетение ветвей.

Оллид вступил в Тёмный лес летом, а вышел из него осенью, шагая по опавшей сухой листве. Уж много дней маячили вдалеке высокие горы, о которых колдун услышал от матери ещё в колыбели. И всякий раз он замечал, что наутро их расположение меняется, словно невидимое божество перестраивало стены своей игрушечной каменной крепости.

У отца была такая — маленький деревянный Тусар-град со всеми оборонительными башнями, воротами и гаванями, почти неотличимый от настоящего. Внутри него располагались домики жителей, мастерские и кузни, а на крепостных стенах гордо стояли деревянные воины.

Но однажды Ярган разнёс в щепки эту чудную крепость и всех её воинов и сказал отцу, будто это дело рук Оллида. Да только князь Калли не стал ругаться. Он вздохнул:

«Эта крепость была нужна, чтобы вы изучали её, запоминая слабые и сильные места. И теперь мы знаем: если Чёрный Ветер когда-нибудь настигнет нас, Тусар-град, пожалуй, не устоит. Ирмирай — его слабое место».

И велел построить новую крепость.

Давно уж не видать ни Тусар-града, ни самых северных его деревень. Не найдут Оллида отныне ни отец, ни братья, и не услышать ему, как в последний раз протрубят над городом в рог — в день, когда лисьепадский князь подойдёт с войском к его стенам. Исчезнет с лица земли Тусар-град — и большой, и игрушечный — по вине не то Оллида, не то Яргана, и никогда уже не отстроить заново дома да кузни.

Впереди возвышалась громада Дикой гряды, и ранние осенние сумерки сгущались над ней. Юный колдун сделал шаг, и в тот же миг горы стали с грохотом расходиться в разные стороны, будто врата, отворявшиеся перед гостем. Утробный гул раздавался из их недр, и падали со склонов огромные камни.

Оллид потрясённо застыл. Но горы не стали возвращаться обратно: они грузно поползли дальше и быстро исчезли в надвигающейся тьме. Мать говорила Оллиду: «Не бойся гор, танцующих в ночи. Обратись за помощью к ветру, сокол мой, и пройдёшь невредимый, ибо ветер подскажет тебе верный путь». И тогда молодой колдун рискнул сделать шаг, ещё и ещё, и шёл до тех пор, пока холодная осенняя ночь не приняла его в свои объятия и не вывела к горе, где жил Инг Серебряный. Ночь разрешила Оллиду остаться — не гостем, не хозяином, но другом.

Сколько же зим минуло с той поры… Оллид открыл глаза и вновь посмотрел вокруг. Мир потихоньку заливало утренним светом, и порыжели макушки деревьев. Колдун ощущал связь с каждым камешком на этой земле, с каждой кочкой и травинкой. Здесь, среди диких ветров и танцующих гор, Инг передавал юному ученику те знания, что не успела передать мать. Здесь Оллид навеки впустил холод в своё сердце и почти перестал мёрзнуть. И именно здесь он впервые почувствовал себя спокойно. Никто больше не пытался убить его или обвинить в том, чего он не делал. Никто больше не мог найти его… Казалось, что никто.

Оллид помнил, как горы стали постепенно погружаться в сон, едва он укрылся тут и оградил себя колдовской завесой. Всё медленнее двигались они, всё тяжелее и наконец зим сто назад окончательно встали, превратившись в самые обычные горы. Как и он пытался превратиться в обычного человека.

Теперь же Чёрный Ветер заставил Дикую гряду пробудиться. Всю ночь летал он меж крутых склонов, ударяя по ним изо всех сил, и сыпалась вниз тяжёлая крошка, катились с грохотом целые валуны — как в ту первую ночь… Глухой бы — и тот проснулся. И застонали горы, заворочались да сдвинулись со своих мест. Как и Оллид готовился сдвинуться со своего.

Колдун выдохнул тёплый пар, который тотчас устремился вверх, будто пытался примкнуть к облакам. Ничто на самом деле не сходило со своего места. Напротив: всё вставало на свои места. Дикие горы должны танцевать каждую ночь, это — их изначальная суть. А ветер должен летать, его нельзя ни поймать, ни приручить, ни запереть, а потому и прятаться ему ни к чему.

И всё же Оллиду было не по себе. Он никогда не стремился жить среди людей и вряд ли полюбит это со временем. Даже если удастся избегать встреч с лисьепадским князем, сама мысль о том, чтобы вновь поселиться в княжестве, за дубовыми стенами большой крепости — с шумными площадями, ржанием лошадей и чёрным дымом из кузниц, — вызывала тревогу. Конечно, Ощрица и рядом не стоит с Тусар-градом, в чьи гавани заходили сотни кораблей из дальних стран. Да всё Лисьепадское княжество никогда не сравнится с былым величием Тусарского! И всё же Ощрица — это крепость, и вовсе не такая просторная и безлюдная, как Дикая гряда, в которой колдун укрывается последние триста зим.

Что ж… Многие знахари и раньше селились за пределами городов: люди ведь поедут за помощью куда угодно. Мирана говорила, Гарунда как раз из таких — живёт совсем одна на краю леса, но не зарастает широкая тропа к её дому: стекаются туда больные со всей Лисьей Пади. Пожалуй, и Оллид поступит так же: построит себе дом под дубовыми кронами да еловыми ветвями и станет слушать, как ветер путается в них. А едва одолеет Белую смерть, так сразу покинет своё ощрицкое жилище, и вновь никто не отыщет следов… Оллид поглядел в небо и покачал головой: если одолеет.

Он поддел носком сапога небольшой камень — размером с ладонь, и тот откатился немного. Ни к чему загадывать, как всё сложится: нынче и других дел полно. В Лисью Падь так запросто ехать нельзя — надо бы подготовиться. Да и висит над Оллидом одна задача, которую хорошо бы решить перед отъездом…

Колдун раскрыл ладони, и ветер послушно оплёл пальцы, наполняя их силой. Он потёк по рукам, холодя кожу под одеждой, и вздул парусом плащ за спиной. Оллид сделал вдох, а на выдохе направил ветер на камешек у своих ног. Тот подлетел от внезапного удара, но быстро упал, и на его неровной поверхности пролегла глубокая трещина: ударь ещё раз, и камень расколется вовсе.

Оллид не хотел бить без нужды, но возвращать былую мощь как-то надо. Колдун резко махнул рукой, и яростный холодный поток устремился прямо в трещину. Камень тотчас разлетелся на куски. Они покатились по пологому склону в разные стороны, задевая другие камешки и сбегая всё ниже и ниже. Да вскоре стихли, угодив в траву.

Неплохо для начала, но мало. Когда-то ведь Оллид мог дробить горы — их осколки лежат ныне на заросшем пути в Лисью Падь… Колдун провёл рукой по валуну рядом с собой, мысленно прося у него прощения, и отошёл подальше. Ветер мгновенно вернулся и стал носиться кругами, ускоряясь и подвывая. Взмыли в воздух ветки, листья да каменная крошка, и завертелось всё в безумном вихре. Оллид поднял руку, проводя ею сквозь ветровую воронку, и жгучий холод объял ладонь. Взмах, и ветер хлестнул по валуну.

Тот тяжело покатился прочь, но вскоре остановился чуть ниже по склону. Слабо, слабо… Инг Серебряный мог перемещать и не такие валуны — притом не катая их, а двигая целенаправленно. Что ж, Оллиду ещё есть куда расти. Да только времени нет.

Солнце поднималось, и свет его, стекая с седых вершин, потихоньку заливал долину внизу. Колдун вздохнул и, повернувшись, направился вглубь леса — туда, где оставил спящую у костра Мирану. Ветер тихонько следовал за ним, то и дело вороша тёмную листву. Вдруг Оллид остановился: неужели?.. Сильный порыв разметал листья, и из-под них выглянули маленькие рыжие шапочки. Лисички! Должно быть, последние в этом году…

Колдун обожал грибы: ведь чтобы съесть их, не нужно никого убивать и самому переживать смерть раз за разом. Оллид давно свыкся с охотой: куда от этого деться, если иначе никак не прокормишься? Без жирного мяса в холодных краях быстро отправишься к Халльфре. И всё же, если выпадала возможность избежать охоты, колдун с радостью избегал. Вместе с Гиацу он успевал собрать и засушить так много грибов за лето, что порой их хватало на целую зиму. И сколько похлёбок потом кипело на огне непроглядными вечерами, когда метель без отдыха билась в закрытые ставни и не с руки было покидать дом…

Лисички и теперь оказались кстати. Если не понадобятся в дороге, так точно пойдут на ужин: и вкусно, и сытно… Не всё ж одну баранину есть. Да и Гиацу их полюбил. Оллид достал нож и принялся деловито срезать грибы, складывая их в холщовый мешочек. А закончив, усмехнулся: забавно, пожалуй, собравшись в Лисью Падь, найти на своём пути именно лисички — да притом в ту пору, когда они уже прячутся перед зимой. Посчитать это хорошим знаком, что ли? Колдун завязал узелок и, поднявшись, зашагал дальше.

* * *

Студёное утро вставало над лесом. Солнце пробивалось сквозь ветки и ярко отражалось от инея, сковавшего траву и палую листву. Но в костре горели свежие дрова, и жар его гнал прочь подступающую зиму.

Мирана лежала на боку, свернувшись калачиком и надвинув капюшон плаща до самого носа. Ночью она так мёрзла, что едва не сунула лицо прямо в пламя: видно, пододвигалась всё ближе к нему во сне. Однако теперь холод отступил, и женщина с удивлением обнаружила, что со спины её прикрывает лапник и целая гора сухой листвы, которая с шуршанием посыпалась вниз, стоило пошевелиться.

Стопка дров у костра заметно уменьшилась: похоже, Оллид всю ночь подкладывал поленья в огонь. Но самого колдуна нигде не было. Мирана приподнялась, не переставая зябко кутаться в одеяла, и огляделась. За деревьями, на небольшой светлой полянке, паслась Ерка, а позади неё чёрной тенью стоял Туринар. Значит, и Оллид где-то неподалёку: хоть он и ветер, но без коня ему не уйти далеко. Однако смутная тревога всё равно заворочалась в груди.

Солнце цеплялось за колючие еловые ветви да заливало мёдом кроны дубов. Мирана, щурясь, глядела вверх: на проплывающие над лесом облака с позолоченными боками, на горный хребет, пожелтевший в этот утренний час… И вдруг глаза её распахнулись, и сердце забилось быстрее прежнего: вчера гора была в другом месте! Да она ли это вообще?

Женщина вскочила на ноги, и тотчас припомнилось ей, как Оллид рассказывал про ходящие в ночи горы. Но ведь он утверждал, что сейчас они спят! Неужто проснулись? Успели Гиацу с Инарой добраться до дома до того, как это случилось, или блуждают теперь среди воистину Диких хребтов?

Холодный ветер налетел на Мирану. Сухие листья, шурша и перекатываясь, побежали по земле прочь, и следом послышались быстрые осторожные шаги — уже за самой спиной. Мирана резко обернулась, но напряжение на её лице мгновенно сменилось радостью при виде Оллида. Губы колдуна дрогнули, словно и он хотел улыбнуться, да сдержал свой порыв. Он бросил на землю холщовую котомку и промолвил:

— Тебе, я гляжу, лучше? Уже стоишь и не падаешь.

— Уже стою, — женщина усмехнулась и села.

Оллид переместил котёл с остатками похлёбки в костёр и тоже сел, устремив на Мирану пристальный взгляд:

— Ехать сможешь? Или подождём день?

Женщина кивнула:

— Смогу.

Она и впрямь чувствовала себя лучше: из седла вряд ли выпадет. Полежать успеется и после, а сейчас Мирану торопило беспокойство за судьбу дочери: хотелось думать, что с Инарой всё в порядке, да лучше самой в этом убедиться. Оллид сразу разгадал, что её гложет:

— Я почти уверен, что Гиацу добрался до дома ещё затемно, и с ним и Инарой всё хорошо. Ты можешь поберечь себя и не спешить.

— А мы? — Мирана с тревогой указала вверх: — Я вижу, горы сошли со своих мест… Найдём ли мы теперь дорогу к твоему дому?

Колдун с нежностью провёл рукой по земле, словно не было у него на свете ничего роднее.

— Я знаю и люблю эти горы много сотен зим… — улыбнулся он. — Не мне блуждать по ним в поисках дома.

Мирана вздохнула: что ж… Остаётся лишь поверить. А сама в который раз укорила себя за опрометчивый поход. Если бы боги позволили обойти Гадур-град, но потом проснулись бы горы… Неизвестно, что вышло бы страшнее. Гимри утверждал, что воины готовы к смерти. Да вот Мирана оказалась к ней не готова. Не вернуть теперь погибших, не дозваться их из чертогов Халльфры. А если попытаешься, неподъёмной будет цена, которую придётся платить. Даже за свой уговор Мирана уже получила сполна.

Она прислушалась к себе: тихо было в груди, не клокотал там кашель. И вроде в руках и ногах есть немного сил. Да надолго ли? Хватит ли, чтоб провести целый день в седле? Мирана не хотела быть обузой и заверила Оллида, что сможет ехать, но сама волновалась: вдруг потеряет сознание и свалится под копыта собственной лошади? А о долгом пути в Лисью Падь женщина и вовсе страшилась думать. Не ведала она, на что идёт, договариваясь с Халльфрой… Да и кто ведал бы?

Колдун молча сидел у костра, ожидая, пока закипит похлёбка. Пламя облизывало закопчённый котелок, и тихо посвистывали поленья. Прохладный ветер кружил по опушке, донося запахи сырой земли, прелой листвы и грибов. Женщина покосилась на оставленную у костра котомку, но тут заприметила свой нож: он лежал прямо у её ног. Брови Мираны взметнулись:

— Ты решил вернуть моё оружие?

— Решил, — кивнул колдун, и на губах его всё же мелькнула улыбка.

Да и он весь будто стал веселее и легче сегодня. Отступила вечная подозрительность, перестал давить на плечи тяжёлый груз из страхов, мыслей и воспоминаний. Миране подумалось, что это странным образом связано с горами, которые сошли со своих мест. Словно колдун не только не испугался, но и обрадовался.

Они доели похлёбку и стали седлать лошадей. Оллид велел земле завалить костровище, позабыв, что Мирана ещё не видела, как он это делает. И вздрогнул, когда она вскрикнула за его спиной.

— Тебе и земля подчиняется!

В её глазах светился такой восторг, что Оллиду захотелось завалить землёй весь лес… Но надо было ехать.

А Мирана вздохнула: жаль, что никому не получится рассказать об этих чудесах. Даже дочери их лучше не видеть: не сумеет Инара удержать язык за зубами и погубит не только колдуна, но и многих людей, ждущих его помощи. Что до Гарунды — та, наверное, догадается, даже если промолчать. Да и не только она…

Мирана в тревоге прикусила губу: теперь и ей известна колдовская тайна… И страшно стало за судьбу Оллида. Мьямир ведь не дурак, и долго прятаться от него не выйдет. Вдобавок он упрям, скрытен и обладает властью — куда большей, чем у Мираны, потерявшей своего верного предводителя. И убивать князя нельзя, иначе разрушится колдовство Инга Серебряного… Что же делать? Да, Оллид сам согласился ехать, но как он намерен избегать Мьямира?

— Едем? — окликнул её колдун, и Мирана встрепенулась:

— Да… Едем.

Только что ждёт в конце этого пути?.. И не окажется ли она повинной ещё и в смерти колдуна? Будто мало целого отряда.

Но вот лошади тронулись, и беспокойство вылетело на время из сердца. День выдался на удивление погожий, и солнце заливало Дикую гряду. За ночь сильными ветрами разметало почти весь снег, и теперь лишь несколько грязно-белых покрывал лежало в тёмных низинах. Каменистые равнины сменялись лесами, леса — ущельями, а те превращались в воистину огромные хребты с крутыми склонами, и тогда Мирана задавалась вопросом: весь этот мир — леса, равнины, ущелья — тоже передвигается вместе с горами?

— Бывает по-разному, — ответил Оллид. — Леса и равнины легче Диких хребтов. Порой они следуют за ними, порой — остаются. Но я ни разу не видел, чтобы горы давили деревья или рассекали надвое поля и реки. Удивительным образом всё это исчезает с их пути. Главное — не проводить ночь у самого подножия, иначе падающие со склонов камни наверняка зашибут тебя, когда горы встанут и пойдут.

Мирана поёжилась:

— А твой дом стоит далеко от подножия?

— Мой дом защищают мои чары. Пока я жив, ни единому камню не проломить его крышу. Но для простого человека ночь в Диких горах может оказаться последней.

Сколько он находил их — бездыханных, искалеченных, навсегда похороненных под неподъёмными завалами… Десятки, сотни воинов, последовавших за своим князем на смерть. Сколько камней передвинул Оллид, пытаясь вызволить их тела… «И зачем вы только приезжаете? Власть, богатство, колдовская сила… По-вашему, это стоило жизни?!» — с горечью вопрошал он. Но мёртвые уже не могли ответить.

Дикая гряда была ничуть не менее гиблой, нежели болота Инганды: если люди не умирали, задавленные камнями, то рано или поздно будто случайно выходили прямиком к Гадур-граду. А после столкновения с озлобленными воронами не выживал никто.

Гадур-гора не сдвигалась со своего места больше тысячи зим. Инг Серебряный говорил, что она стала слишком тяжела с тех пор, как на ней построили город. Но не дома и не крепости придавили её к земле, а люди — своей ненасытностью.

Многие годы гадурцы добывали в горе золото и самоцветы и торговали ими с другими княжествами. Страшно даже представить, сколько людей стекалось сюда в былые времена: от самого Риванского моря ехали купцы, работорговцы и даже князья далёких земель. Нарекли они дорогу «от Риваны до Гадура», но давно уже стих шумный большак: ныне обрывается он в Лисьей Пади, и лишь узкая тропинка ведёт дальше на северо-восток — до деревень Алая Стынь и Хьявиги. А затем и вовсе теряется в Вязком лесу.

Потухло величие Гадур-града. Обеднели его недра, и люди отправились искать золото в других горах, да не нашли... И пошла по княжеству трещина, и пала тьма на его светлые улицы. И когда юный Оллид впервые явился сюда в поисках Инга, проклятые вороны уже поднялись над залитой кровью равниной и огласили мир своим криком. А вскоре после этого и от Тусар-града остались одни легенды, и Мировой Дракон, в которого верят семане, махнул хвостом, унеся реку Норну далеко на запад… То были чёрные дни для всех алльдов, и даже звёзды меркли в небесах, страшась смотреть на землю.

— Скажи, Оллид, а какая судьба постигла Ринука Рыжего, сына Рована? — спросила Мирана. — У нас говорят, будто он заточён в одной из гор… — женщина усмехнулась: — Да только мне кажется, не в твоём это духе — обзаводиться соседями.

Губы Оллида дрогнули:

— Что верно, то верно: соседей я не терплю, — он посерьёзнел: — Но судьба Ринука мне точно неизвестна. Войско его всё погибло здесь, а сам князь долго скитался у подножий и в конце концов пропал в Тёмном лесу.

Мирана вздохнула: что ж, и такую историю она слышала. Хотя песня про сидящего в горе князя нравится людям больше и поют её охотнее и чаще. Женщина окинула взглядом Дикую гряду: никто, пожалуй, триста зим здесь взаперти не высидит. Кроме Оллида… И безнадёжна была затея Атвира искать гору с рыжей шапкой.

Кони скакали осторожно и медленно, но колдун знал, что к вечеру они всё равно доберутся до дома у озера. Местность изменилась удачно, и за ночь путники оказались намного дальше от развалин Гадур-града, чем были вчера: не Хёггова Корона явилась к лесу, удивив и Оллида, и Мирану, а лес «сдуло» на запад, к Хёгговой Короне. Теперь с Гиацу их разделял всего день пути, тогда как раньше и за два не всегда доберёшься.

Колдуну уже давно не приходилось призывать ветер, чтобы понять, куда ехать. Он мог просто приложить руку к земле и, слившись с камнями, просочиться в них, подобно дождевой воде. И ему открывались все дороги в Диких горах. Когда Инг Серебряный впервые обучал этому Оллида, он сказал: «Камень — живой, но не как ты и я. Если хочешь видеть его поверхностью и дышать его порами, забудь о себе. Остановись, замедлись, отрекись от биения крови в собственных жилах и сможешь услышать голос, который тебя поведёт. А услышав его, уже никогда не потеряешься средь Диких хребтов».

Теперь Оллид слышал как никогда ясно: радость разливалась по горам. Она переполняла и его самого, и впервые за последние зимы хотелось смеяться в голос безо всякой причины. Не пугали колдуна ни лисьепадский князь, ни гадурские вороны, ни даже сама Халльфра. Да радость эта озадачивала Оллида, и он боялся поддаваться ей.

Мирана сосредоточенно ехала рядом. Лицо её, и прежде очень бледное, теперь стало ещё бледнее, и руки вцепились в переднюю луку седла, словно женщина боялась упасть. Ей явно нелегко давалось путешествие, и Оллид подумал, что неплохо бы сделать привал. «Вон за той рекой», — решил он.

Лошади миновали пролесок, перешли вброд неглубокую речку и поднялись на возвышенность, за которой начинался поросший травой спуск. Но едва они оказались там, как брови Оллида взметнулись от изумления, а Мирана ахнула:

— Это что, васильки?..

Внизу бурлило море из синих цветов. Они колыхались, точно волны, и ветер гулял средь них, нежно касаясь пушистых головок. Казалось, тихий шёпот раздаётся с поля, и хлопают тонкие листья, приветствуя гостей.

Для васильков, конечно, поздновато, хотя изредка они цветут и до первых заморозков, но колдун ни разу не встречал в горах столько цветов. Откуда же их принесло? Словно поле из нездешних миров… Гиацу убеждённо воскликнул бы, что лучше отойти подальше: он до сих пор ещё помнит лунные цветы у Ланаа-озера, где не сгинул навеки лишь благодаря господину.

Но Мирана не боялась. Она спешилась и, оставив Ерку, приблизилась к краю поля. Васильки приветливо закачались, и даже сам ветер потеплел в этот миг и окружил гостью запахом нечаянного лета. Мирана с упоением сделала вдох, и ноги сами понесли её прямо в синие волны. Легко шагали по земле сапоги, и расступались васильки, давая дорогу. Пройдя немного, женщина остановилась и провела рукой по мягким соцветиям. Как же красиво… Растёт ли что-то подобное у стен чертогов Халльфры? Гуляет ли там ветер, заносящий в окна запах летних лугов?

Мирана прикрыла глаза и вновь сделала глубокий вдох. Да возможно ли надышаться перед смертью? Не нужно с собой в последний путь ни богатств, ни оружия, а забрать бы память о том, как хорошо и спокойно в васильковом поле, как тепло обнимать любимых да как солнце искрящимся мёдом заливает леса родной Лисьей Пади… Вот с чем воистину стоит ложиться на погребальный костёр.

Ветер налетел на Мирану, задёргав косу и затрепав плащ, и вдруг почудился в этом ветре давно забытый голос:

— Мирана… Мирана… — словно отец окликал её.

Мирана распахнула глаза и с грустью поглядела в ясное небо: верно, мёртвые уже зовут из-за черты. Женщина обернулась: Оллид неподвижно стоял поодаль, возвышаясь над синим полем. Васильки робели подле и не смели касаться его одежды, и лишь ветер кружил рядом, как верный пёс. Лицо колдуна заливало светом, да в зелёных глазах было темно, точно в дремучем лесу. Оллид молча смотрел на Мирану, и ей вдруг стало неловко от этого взгляда. Разве можно представить, чтобы колдуну понравилась простая женщина? Ей ведь жить лишь до следующей зимы, а ему — в сотни раз дольше! Несчастливая выйдет судьба… И Мирана в смущении отвернулась.

Оллид не шелохнулся. Он не спешил подходить ближе, но и не смотреть не мог. Слишком ярко горел огонь Мираниных волос посреди василькового моря, слишком нежно касались цветы её синего плаща, будто признавали за свою, и слишком сильная радость отчего-то наполняла грудь колдуна. Это всё из-за пробудившихся гор — это их радость течёт по крутым склонам и затапливает сердце. Успокоятся горы, и с Оллида тоже сойдёт наваждение. Должно сойти! Он с трудом отвёл взгляд от Мираны и поискал глазами лошадей: стоят, где велено. Повернулся к горам: всё спокойно… И решил выйти прочь с цветочного луга: верно, ещё и запах дурманит ум.

Колдун вернулся к Туринару и задумчиво погладил тёплую шею коня. Вновь припомнились давние слова матери: «Тебе — лететь высоко, тебе — колдовать легко, тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами». Что это — пророчество? Или предостережение, чтобы единственный сын не повторил её судьбу? И прожил Оллид семьсот зим, закрывшись от целого мира и исчезая прежде, чем наваждение захватывало его с головой: не нужно ему ни любви, ни семьи, ни горечи утраты потом. Ничего не нужно! Так он думал.

Оллид поднял голову и усмехнулся невесело: «Обошла ты меня, госпожа Халльфра. Ты, верно, уже тогда всё понимала…» Колдун вздохнул и, достав из седельной сумки пару шерстяных одеял, постелил их на землю: одно — себе, другое — Миране. Затем отыскал запас орехов — пойдёт для перекуса — и сел, стараясь не смотреть на васильковое поле. Ветер гулял вокруг, теребил травы и шуршал в цветах. Вот послышались лёгкие шаги, и следом удивлённый голос Мираны:

— Чувствую себя так, словно сил прибавилось.

Да, Оллид тоже себя так чувствовал, только по иной причине. Он протянул Миране орехи:

— Отдохнём и поедем.

Она кивнула, усаживаясь на свободное одеяло. Но взор её вновь устремился к василькам: отчего-то они так и манили… Хотелось плюхнуться посреди поля и лежать там целую вечность, глядя, как в небе медленно плывут облака да ветер колышет высокие стебли.

— Васильки неплохо помогают от кашля, — заметил Оллид.

— Я знаю, — улыбнулась Мирана. — Гарунда их использует. Ещё она виритею любит: я собирала её в пути, когда люди в моём отряде закашляли. Но нынче для виритеи уже поздно.

— Для васильков тоже… И тем не менее они цветут.

Улыбка женщины стала печальной:

— У нас говорят, будто выйти к васильковому полю — к здоровью. Наверно, потому, что можно собрать много цветов, которые пригодятся при лечении. А то, пожалуй, теперь это звучит для меня как насмешка.

Ещё по цветам гадают, долгой ли будет жизнь: жди беды, если сорванный на рассвете букет не простоит и до полудня! А у Мираны васильки завянут, верно, прямо в руках. Но про это она вслух не сказала. Да Оллид, конечно, и сам знает обо всех алльдских приметах: не вчера ведь родился.

Заколыхалось синее море цветов, и вновь послышался Миране далёкий шёпот, зовущий её за грань. Женщина вдохнула и повернулась к колдуну:

— Оллид, тебе известен язык Древних… Скажи, что значит моё имя?

— «Мир» — обычно то и значит: мир. А вот с «а́на» посложнее: оно пришло к нам из языка лайя, — начал Оллид. — У лайя был обычай: во время любой войны человек мог нарисовать на земле огромную руку — анамаа́дью, ладонь бога Маа́дьи, сотворившего всех людей. Каждый, вставший на эту ладонь, получал защиту. А тот, кто пытался убить его, по сути втыкал свой меч прямо в руку бога. Мало кто осмеливался на такое, и потому ладонь Маадьи называли ладонью мира.

Оллид сорвал один василёк и задумчиво покрутил его:

— Но когда алльды явились к лайя, никакая ладонь их не спасла. Горнским воинам было плевать на Маадью, ведь алльды считают, что людей сотворил вовсе не он, а великий кузнец Яргоду́р, который выковал первых людей в своей печи. И ладонь мира быстро стала утыкана стрелами и копьями. Лишь один алльдский князь, Мианга́р по прозвищу Каменное Слово, отнёсся с уважением к этому обычаю и сохранил жизнь тем, кто пытался укрыться на ладони Маадьи. При Миангаре война окончилась. Он присоединил завоёванные земли к своему княжеству, но позволил лайя остаться на них. И, говорят, будто даже по любви женился на сестре побеждённого правителя. А когда она родила дочь, назвал девочку Мираной — это сочетание «ана», «ладони», на языке лайя, и алльдского «мир», — Оллид повернулся к Миране: — Так что имя у тебя не сказать чтобы древнее, а скорее наполовину из другого края. И первая его носила горнская княжна, дочь Миангара.

— Гарунда мне таких историй не рассказывала, — удивилась Мирана.

— Гарунда, как я понял, далековато жила от земель лайя. Тем, кто поёт тусарские песни, ничего не известно о горнских, — сорванный цветок перестал вертеться в руках Оллида, и колдун добавил: — Но твоё имя нечасто встретишь нынче… Видно, потому, что алльды больно любят войну.

Он вдруг протянул ей василёк, но Мирана покачала головой:

— Завянет ведь, — однако цветок приняла и сжала в ладони. — А что означает имя моей дочери?

— В давние времена «инарами» называли советников. Дословно это переводится как «тень правителя».

Мирана помрачнела: неужто и к дочери будет свататься князь?

— Не к добру я выбрала имя.

— Как знать, — возразил Оллид. — Может, Инара хорошие советы давать будет, и всё в мире на лад пойдёт. Да и потом: имя не всегда определяет жизнь. Если человек станет противиться своей судьбе, он может и преодолеть её.

Да только хороша ли жизнь у такого человека? Хорошо ли было Оллиду все эти годы? Ведь он противился судьбе как мог. А всё равно она настигла его и зовёт летать Чёрным Ветром по дальним землям, выдувая из домов белую пыль, а из людей — Белую смерть.

Но судьба тени никогда никому не нравится. Виллинар, помнится, с трудом смирился, что ему, среднему из братьев, не стать князем. Он слишком боялся Яргана, не смел говорить и слова поперёк, и, несмотря на это, скоро превратился из «советника» в мёртвого княжича. Первая же часть его имени, «вилль», означала «кошель». Но Виллинар даже тусарское богатство умудрился всё разбазарить. Вот кто воистину пошёл против своей судьбы!

Мирана сильнее стиснула василёк, едва не скомкав его.

— Оллид, — позвала она, — я хочу предложить тебе кое-что. Как доберёмся до Ощрицы, я сама примусь за лечение. Точнее: сделаю вид… Люди знают меня. Многим известно, что я училась у Гарунды. Возможно, это не вызовет больших подозрений… А тебя выдадим за моего нового слугу.

Но его осанка, голос, взгляд… Никакой Оллид не слуга, а господин, привыкший сам повелевать другими, и пусть даже эти другие — лишь ветер, земля и огонь. Да и семанина никуда не спрячешь… Но Миране не приходило в голову ничего иного.

Оллид нахмурился:

— Предлагаешь рисковать твоей жизнью?

— Но ведь я уже предложила тебе рисковать своей ради сотен лисьепадцев! И помочь тебе не столкнуться с Мьямиром — меньшее, что я могу.

— Не нужно.

Оллид резко поднялся и подошёл к василькам. Тихо-тихо качались они — ещё пока живые, сильные. Но скоро он соберёт их для снадобий, и высохнут пушистые соцветия, потеряют яркость и сок. Колдун поднял голову к синему небу, с которого посдувало все облака. Тёплым мёдом заливало холодный мир… Хватит, пожалуй. Достаточно было жертв, и Оллид не желал, чтобы ещё кто-то умер по его вине.

— Халльфра дала тебе время, Мирана, — промолвил он. — Не разбрасывайся им, иначе владычица смерти, чего доброго, явится за тобой раньше срока.

Чёрной тенью мелькнул в небе ворон — не гадурский, конечно. Обычный. Ветер взвился за ним, да, не догнав, стал обрывать листву с одинокого дерева, растущего на краю поля. И, медленно кружа, полетели вниз жёлто-рыжие всполохи, которым не суждено пережить даже грядущую зиму.

— Но как ты собираешься скрываться от князя?

Оллид усмехнулся:

— Знаю одну колдунью, которой удаётся это уже не первую сотню зим. Она живёт в Лисьей Пади, порой помогает людям… Но никто не помнит о ней.

— И ты так можешь? — поразилась Мирана.

— Могу, но не так умело. Нужно оттачивать это искусство.

Как же рассмеётся Мевида, узнав обо всём: господин-никогда-не-покидаю-свои-горы всё-таки покинул свои горы. Оллид вздохнул: а поязвив вдоволь, она, верно, попытается убить Мирану… Надо постараться, чтобы слухи о «лекаре» никогда не достигли Медвежьей низины.

Колдун поглядел на солнце: дело к полудню, и стоит поторопиться.

— Пора ехать, — сказал он. — Если заночуем в дороге, то неизвестно, где окажемся утром и не придётся ли начинать весь путь с начала. Хорошо бы успеть домой до сумерек.

И принялся складывать одеяло. Мирана с сожалением обернулась к васильковому полю и, стиснув в руке цветок, тоже встала. Не успела она наклониться за одеялом, как Оллид уже сложил и его и упихал вслед за своим в седельную сумку. Завязал и спрятал мешочек с орехами, распрямил примятую траву и срезал васильков с запасом… Ну точно вихрь! И вот они сели на лошадей и двинулись дальше, и синее поле вскоре скрылось за тёмной горой.

Летели кони, летел и день, клонясь к закату. Свет утекал с земли, взбирался на вершины елей и скользил по неровным каменистым выступам — всё выше и выше. Белые пятна снега на склонах вспыхивали, желтея, а затем постепенно серели и погружались во мрак. Привалы теперь были быстрые и короткие: перед зимой лишь ночи тянутся долго, а дни проносятся, точно птица. Едва сгустятся сумерки, как вздохнут Дикие хребты, распрямятся да сделают первый шаг… И Оллид спешил как мог.

То и дело путь преграждали бурные речки, но лошади легко переходили их вброд, пока не вынесли к долине, сквозь которую текла по-настоящему глубокая река. Она водопадом срывалась с возвышенности и бежала по камням сквозь леса и равнины. Казалось, будто это мёд самих богов, пролившийся с небес. Оллид долго искал обход, и за это время горные вершины покрыл лиловый вечерний свет, а по берегам заколыхался туман. Но колдун уже чувствовал: дом близко.

Туринар ускорился, и Ерка теперь с трудом поспевала за ним. Неслись мимо горы и застывшие леса, и холод ночи всё явственнее крался по земле. Мирана очень устала, но держалась. И вот, миновав длинный хребет, они очутились перед полем, за которым примостился окружённый высокими елями сруб. Он точно возник из небытия, повинуясь колдуну, указавшему вдаль:

— Дом.

Мирана вгляделась: и правда…

— Поля тут раньше не было, — заметил Оллид. И вдруг усмехнулся: — Да и лошадей тоже.

— Каких лошадей?

И тут женщина увидела их: десятка два лошадей паслись вдалеке у дома. Неужто те самые?! Благословенны тропы Дьяра, что вывели их сюда! Оллид и Мирана пересекли поле и подъехали к самому крыльцу, и кони испуганно разошлись, освобождая путь. Сёдла и сбруи были свалены под крышей небольшой пристройки: видно, Гиацу уже снял. И тотчас сам семанин показался в дверях, и тёплый свет растопленного очага широкой полосой лёг прямо к ногам путников.

— Господин! — воскликнул Гиацу. — Мирана-тан! Как же я волновался…

Следом выбежала Инара и как была — босиком и в одной длинной рубахе — бросилась к матери. Мирана подхватила её на руки и понесла обратно.

— Мама, Гиацу — колдун! — выпалила девочка.

Мирана даже споткнулась, так и не переступив порог. И в тот же миг в густеющей ночи раздался далёкий грохот — это горы вновь сошли со своих мест, и покатились камни с их крутых вершин.

— Он заставил валда уйти, — громким шёпотом продолжила Инара. — Сказал ему: «Уйди!» И валд ушёл.

— Вард? — Мирана в ужасе обернулась к Гиацу.

— Это был медведь.

— Медведь?.. — женщина едва не стукнулась об косяк: стоило на два дня оставить ребёнка, и сразу варды с медведями отовсюду вылезли!

Оллид уточнил:

— Чёрный зверь, перед которым стелется белая-белая метель?

— Да, господин.

— Ну, понятно…

Мирана наконец попала в дверной проём и без сил опустилась на скамью у стола. Ей ничего не было понятно, но главное, что ребёнок жив и здоров.

— Гиацу, позаботься о гостье, — велел Оллид. — А я пока распрягу коней.

И скрылся во тьме за дверью. Гиацу первым делом заверил:

— Мирана-тан, все твои вещи до последней монетки я сложил в эти сундуки, — и ткнул пальцем в угол дома.

Мирана в недоумении уставилась на семанина:

— Какие вещи?

— Которые на лошадях нашёл. Это ведь твои лошади?

И точно… Колдун Гиацу, вард и медведь уже заставили её позабыть о вернувшемся табуне.

— А ты правда колдун? — спросила она.

— Конечно, нет, госпожа! — семанин с укоризной поглядел на Инару: — Придумает тоже!..

— Нет, колдун! — запротестовала девочка. — Я всё видела.

— Медведь сам ушёл. Нам очень повезло: мы стояли с наветренной стороны, и он не почуял нас.

— А варда вы где встретили?

— Никакого варда мы не встречали! — рассердился Гиацу. — Говорю же: это был медведь!

Но тут он заметил, насколько измученное у Мираны лицо, и понял, что она, верно, через слово его понимает. Семанин вздохнул, снял с огня котелок и миролюбиво добавил:

— Вы с Оллид-таном прям вовремя. Я как раз сварил похлёбку — вкуснотища! Сегодня ходил на речку поудить: рыба клюёт, как бешеная. Всегда бы так клевала… Дочку твою тогда откормили бы как следует. А то кожа да кости.

Он поставил перед Мираной две большие миски и стал наполнять ещё две — себе и господину. Отворилась дверь, и вошёл Оллид. Он окинул взглядом стол и усмехнулся:

— Какой ты шустрый, Гиацу: уже обед накрыл!

— А то! Торопись, господин. Стынет.

— Я лисичек набрал, — поделился колдун, садясь на скамью. — Много.

— Да ты что? Я думал, их уже не осталось, — у семанина даже ложка замерла в руке. — И где они?

— Снаружи подвесил, а то в тепле сопреют.

— Завтра сварим! — загорелся Гиацу. — Или пожарим. Эх, жаль, у меня та коза убежала! Лисички да со сметаной — вот это была бы еда богов!

— Коза? — удивилась Мирана.

— Гиацу пару зим назад поймал беременную горную козу, — пояснил Оллид. — Запер её тут, приручить пытался. Как она родила, молоко доил. Вот это мы и правда славно ужинали!

— Да этим летом коза убежала, — мрачно добавил семанин.

— Может, ещё вернётся, — подбодрил колдун. — Смотри, сколько лошадей к тебе явилось! Хозяйство-то растёт потихоньку.

— Да только я пока не придумал, что с ними делать, господин. У нас конюшен ведь нет. И сена для них тоже.

— Пусть на улице пасутся. Потом в Лисью Падь за собой поведём.

— В Лисью Падь?! — у семанина едва похлёбка изо рта не полилась.

— Да, Гиацу. Я решил ехать.

Лицо Гиацу потемнело, и он молча уткнулся в свою миску, не зная, радоваться или бояться.

— Обсудим позже, — предложил Оллид. — Это не завтра будет.

Мирана тем временем зачерпнула ложкой похлёбку и, подув на неё, протянула Инаре.

— Мама, ты неплавильно делаешь, — вдруг заявила дочь.

Она спрыгнула на пол и прошлёпала к ведру с водой. Набрала немного в деревянную кружку, стоявшую тут же, и осторожно понесла обратно. А, вернувшись, резко опрокинула воду в миску. Похлёбка брызнула во все стороны, усеяв жирными пятнами одежду Мираны и повиснув травами да кореньями в рыжих волосах.

— Тепель и дуть не надо, — подытожила Инара. — Ешь, мама. Уже не голячее.

Мирана отлепила от щеки рыбий хвост и воззрилась на Гиацу, но тот старательно прятал взгляд: его собственная похлёбка в этот миг была интереснее всего на свете. Губы Оллида задрожали, и, не выдержав, он рассмеялся в голос. А затем протянул Миране платок.

— Извини, госпожа, — Гиацу наконец осмелился поднять глаза. — Научил на свою голову. Хочешь, рубашку твою постираю? Только завтра, ладно? Сегодня я к реке уже ни ногой.

Мирана вытерла лицо и вздохнула:

— Ну что ж…

Оллид рядом всё смеялся, и она ощутила желание запустить в него рыбьим хвостом. Вряд ли из-за подобной шалости колдун отменит поездку в Лисью Падь. Мирана в нерешительности сжала кулак: дочь ведь смотрит… Но тут Инара как раз отвернулась. Ещё миг, и хвост шлёпнул Оллида по носу и отскочил, застряв в чёрной косе. Мужчины остолбенели, а Мирана серьёзно заметила:

— Рыба — украшение волос.

В конце концов, когда ещё доведётся сделать подобное? В чертогах Халльфры уж точно не подают рыбу к обеду.

Оллид расхохотался:

— Вот как? Женщинам украшения нужнее!

Он выудил хвост из волос и кинул в Мирану. Она прикрылась свободной рукой, но без толку: рыба угодила точно на макушку — вот оно, настоящее колдовство!

— Что ж вы делаете! — возмутился Гиацу. — Я старался, готовил, а вы!..

— Не доготовил, видно, — отозвался Оллид. — Смотри, рыба из похлёбки выпрыгивает, — и ещё один хвост, будто и впрямь сам собой, полетел в семанина.

— Мама говолит, нехолошо иглать с едой! — подала голос Инара. — Еду надо есть.

Гиацу как раз собирался запустить хвост обратно, но стиснул его в руке.

— Ну, лаз мама говолит… — передразнил колдун.

И все, посмеиваясь, уткнулись в свои миски, лишь негромко постукивали ложки да тепло трещали поленья в очаге рядом со столом. Доносился снаружи вой поднявшегося ветра и далёкий грохот ходящих гор, но здесь, в доме, было спокойно и совсем не страшно. И даже так хорошо, как случалось, наверное, в самые далёкие дни детства, когда казалось, что впереди ждёт бесконечная и непременно счастливая жизнь. Но бесследно минула та пора.

Гиацу украдкой разжал ладонь, и рыбий хвост выпал из неё. Мирана выловила у себя ещё один, усмехнулась и отложила. Она вдруг вспомнила про василёк, повисший на заколке плаща, и с удивлением отметила, что тот до сих пор не завял. Что ж, видно, врут алльдские приметы! И сунула цветок в кружку, где ещё осталась вода на дне.

Оллид тем временем всё доел и поднялся:

— Спасибо за ужин, Гиацу. Я отлучусь ненадолго, — и вышел в ночь.

Стоило оказаться за порогом, как ветер тотчас окружил холодом, вздул плащ и остудил голову. Оллид устремил взгляд к тёмному небу, уже усеянному бесчисленными огнями. На мгновение почудилось, будто нет в нём ни единой знакомой звезды, но вот колдун моргнул, и звёзды засветили, как раньше, и Небесный Лось вновь поскакал над укрытым туманом полем. У самого дома сбились в кучку испуганные лошади, лишь Туринар невозмутимо жевал траву, точно ничто не могло помешать ему есть. Однако грохот едва доносился: верно, горы поблизости решили нынче поспать. Колдун вздохнул, собираясь с духом, а затем шагнул прямо в туман, и тот быстро сомкнулся за спиной.

Оллид шёл и шёл, а полю не было конца. Шуршали травы под ногами, цеплялись за края плаща и шептались с тревогой. Крался по пятам мороз, и воздух остро впивался в грудь, да Оллиду было жарко как никогда... Наконец он остановился и оглянулся. Вокруг колыхался туман, и дом совсем пропал из виду. Но в вышине угадывались очертания тяжёлых горных хребтов, нависших над землёй. А за ними, в чёрной бездне, всё так же маячили огни нездешних чертогов.

Но вот обступила Оллида ледяная сырость. Замерли травы, покрываясь корочкой инея, и пригнулись к земле стебли увядших цветов. Заблестели сапоги, и туман обратился в снежную завесу да стал бешено вертеться, словно началась метель. Стужа накрыла спящий мир, но Оллид не дрогнул — ему ли бояться холода?

Однако сердце всё же сжалось от предчувствия. Колдун знал, что она придёт. Знал с того дня, как впервые увидел её на вершине Лосиной горы. Снежный туман расступился, пропуская невесомую женщину в белом одеянии. Она приближалась, и пустые глазницы смотрели прямо на Оллида. Но не раздавалось звука шагов по заиндевевшему полю, будто ноги её не касались земли. Неслышно являлась она за чужими жизнями, неслышно уносила их с собой… Неслышно пришла и теперь.

— Я ждал тебя, хозяйка далёких чертогов, — поклонился колдун.

Замер гул и грохот, словно и горы сковало морозом, и замедлилось вращение снега. Нездешняя тишина объяла мир — мир, в котором, казалось, не было больше никого живого. Лишь двое стояли в поле друг против друга: Оллид и Смерть.

Голос Халльфры стылым шёпотом окружил колдуна:

— Неужто ты надумал заключить со мной договор?

Оллид храбро вскинул голову:

— Да, госпожа. Я хочу знать: не желаешь ли ты забрать души гадурских воинов?

Разошлась узкая полоска рта, и тень изумления мелькнула в и без того тёмных глазницах. Или это лишь почудилось от напряжения? Холод становился всё злее, но ладони Оллида взмокли: как он вообще решился на это? Да отступать теперь поздно… Халльфра открыла рот:

— Что же ты просишь взамен?

Колдун медленно выдохнул: похоже, они и впрямь нужны ей. Значит, правду говорят, будто вороны прокляли сами себя и отвергли посмертные чертоги. И Оллид ответил:

— Я прошу время. Зимы, которые я использую по своему усмотрению.

Халльфра склонила голову набок, и инея кругом стало больше — он уцепился и за край зелёного колдовского плаща:

— Время для Мираны?

— За всех гадурских воинов ты дашь только её жизнь? — поднял брови Оллид. — Не маловато ли будет?

— Ты торгуешься со Смертью, — холодно напомнила Халльфра.

— Я не торгуюсь, госпожа. Я предлагаю обмен. Не хочешь — не бери.

Стужа кругом сделалась нестерпимой, но Оллид не позволил себе поддаться. Он не просил, не умолял, нет — он предлагал и знал цену своего подарка. Ей ли не жаждать столько душ?

— Мне нравится твоя смелость, — отозвалась наконец Халльфра. — И я награжу тебя за неё.

Она махнула рукой, и из широкого рукава полетел во все стороны искрящийся снег:

— Едва избавишься от воронов, их время обратится в чёрное перо, и ты станешь ему хозяином: отдавай кому пожелаешь! — возвестила Смерть. — Только помни, Оллид, сын Калли, что даже это перо не сделает жизнь простого человека столь же долгой, как у колдуна. Отдашь Миране, и оно возвратит ей намеченные судьбой зимы, срезанные с огненной косы. Но ни мгновения сверху.

— И ты ни дня не отнимешь у Инары?

— Ни дня, — был ответ. — Однако забрать перо назад ты сможешь, лишь когда Мирана отправится в мои чертоги — не пропусти этот час. А после распоряжайся временем, как хочешь — на твой век хватит.

Слова стихли, но колдун всё лихорадочно искал в них подвох. И тут голос Халльфры зазвучал прямо у него в ушах, хотя сама она стояла на прежнем месте:

— Я не стану обманывать тебя, Оллид, сын Калли: твой подарок воистину достоин богов. Но я дам тебе время лишь в обмен на гадурские души. Я хочу их все. Не забудь.

Метель усилилась, и Халльфра стала расплываться. Однако лицо ещё виднелось, и тонкая полоска рта разошлась вновь, предостерегая:

— Нелегко будет отослать воронов в мои чертоги.

Колдун поклонился:

— Это уже мои трудности, госпожа.

Халльфра вдруг рассмеялась, и крошечные льдинки градом посыпались на траву. Сгинули в метели и лицо, и белые одеяния, лишь холодный голос эхом покатился по полю:

— Будь по-твоему, Чёрный Ветер.

Миг — и снежную завесу унесло прочь. Остались под звёздами только ночная мгла да колдун, одиноко стоящий средь примятых поседевших трав. А далеко за горами, на развалинах древнего города, рассёк тишину непримиримый вороний грай — точно там уже знали обо всём и готовились.

Ч3. Глава 10. Тёмная вода

— Господин, скажи, что ты шутишь… — голос Гиацу дрогнул и стих.

Вдвоём с Оллидом они сидели в лодке, мягко скользившей по прозрачному озеру. Сухие вёсла покоились между ними: колдун уговорил ветер неспешно подгонять маленькое судёнышко, а сам рассказывал слуге о своих намерениях.

С деревьев на берегу с шуршанием летели последние листья, и мокрый снег то и дело сыпал с серого неба, кружась в печальном танце. Но ветер уносил его прочь, не давая покрыть плащи да макушки. Дни стояли неожиданно тёплые для этого времени, и морозы так до сих пор и не сковали Дикую гряду. И всё же в этот миг стужа пробрала Гиацу до костей: биться с гадурскими воронами?.. Да как господину в голову пришло?!

Минуло уж две седмицы с тех пор, как Оллид объявил о поездке в Лисью Падь. Он поделился со слугой и тем, что встретил на развалинах Гадур-града бывшего княжеского воеводу, и тот поведал колдовскую тайну Миране. Гиацу от этой новости потерял покой. Его ничуть не смущало, что сам Оллид будто не волновался вовсе — да господин просто очень устал! Столько всего пережить и сделать за последние дни… У кого угодно не найдётся сил, чтобы здраво оценить возможную угрозу.

Дом, в котором они все жили, был небольшой, и четверым людям в нём оказалось тесновато. Гиацу не сразу обратил внимание, на какой лавке расположились гости. А теперь, узнав про Хугара, он присматривался к Миране и хмурился: что это она устраивается так близко к господину? Не задумала ли чего?

В первую ночь семанин долго не мог сомкнуть глаз и в конце концов бросил медвежью шкуру, на которой обычно спал, прямо на пол перед лавкой Оллида. Да улёгся сверху, подложив нож под голову. Если кто-то захочет подойти к господину, ему сначала придётся встретиться с Гиацу! Но наутро первый с ним встретился сам Оллид. Колдун спросонья наступил на своего слугу и вскрикнул от неожиданности. А Гиацу едва не полоснул его ножом.

«Что ж…» — только и сказал Оллид, и в следующие дни вставал уже осторожнее. Уговорить Гиацу вернуться на лавку ему так и не удалось.

Мирана не могла не заметить перемену в семанине. Он больше не был с ней дружелюбен, сделался мрачен и молчалив, и пронзительные чёрные глаза, казалось, следили за каждым движением женщины. Он оставлял её в покое лишь на улице, да там то снег сыпал, то дождь моросил — не погуляешь долго.

Много раз Мирана хотела поговорить с Гиацу, но всё без толку: он просто не верил ни единому её слову. И чем больше она пыталась, тем сильнее крепла его подозрительность. Больно старается гостья, значит, совесть нечиста! И Мирана оставила это: пусть время рассудит их. Но угрюмый взгляд семанина угнетал её, и тогда она решила с головой уйти в работу по хозяйству: вычистила и вымыла дом, перестирала всё бельё, выбила шкуры от пыли. Принялась было и за готовку, да тут из ниоткуда возник Гиацу и отстранил её от котла:

«Готовлю в этом доме я», — отрезал он.

Ещё чего не хватало: подпускать Мирану к еде! Насыплет яд какой-нибудь господину…

Лишь к Инаре он относился по-прежнему и продолжал учить её выговаривать «р». Порой Гиацу доставал свои корабли, наполнял водой большое корыто и садился играть вместе с девочкой. Сходила тьма со смуглого лица, и семанин превращался в обычного мальчишку, который слишком много дней провёл в одиночестве. В этот миг даже с трудом верилось, что у него двадцатая зима на пороге.

«Мама говолит…» — начала однажды Инара.

«Говор-р-рит», — поправил Гиацу.

«…говорит, что, когда мы вел… вернёмся домой, она повезёт меня в Голнское…»

«Горнское».

«Горнское княжество, и мы посмотрим с ней на настоящие кола… корабли, — Инара прижала к груди один из игрушечных корабликов. — Она говорит, они большие. И на них можно плавать. Может, даже и мы поплаваем, — и девочка подалась вперёд, с надеждой всматриваясь в лицо Гиацу: — Ты же поедешь с нами?»

Семанин молча глядел на неё, и серые глаза девочки наполнились печалью. Неужели не поедет?

«Пожалуйста, поехали! — принялась уговаривать она. — Мама говолит, на колаблях плавать очень интелесно. Ты ведь любишь колабли! Тебе точно понлавится!»

На сей раз Гиацу даже не стал исправлять её. Лишь сглотнул и глухо отозвался:

«Да, мне точно понравится».

Инара просияла и опустила в корыто игрушечный корабль — тот самый, который подарил Мьярн, и Гиацу сделалось совсем тоскливо.

Мьярн-то уж, пожалуй, вырос. Может, и женился давно. Наверняка у него и племянники подрастают — дети спасённого Фьягара. Навестить, что ли, Илльгирку? Если господин, конечно, отпустит. Но куда больше желал Гиацу отправиться в Тюлень-град и узнать судьбу семанских рабов, попавших к алльдскому работорговцу. Вдруг получится разыскать Тсаху? Возможно, господин позволит взять немного золота, которое привезла Мирана-тан. С таким подспорьем Гиацу не только нашёл бы Тсаху, но и, пожалуй, выкупил бы его у нынешнего хозяина.

Семанин вздохнул: богатства Мираны-тан, конечно, привлекают — много чего обнаружилось в седельных сумках на спинах вернувшихся лошадей! На это можно было бы выкупить всех, кого забрали с берегов Тахай-моря той злополучной ночью. Да только Гиацу не верил теперь Миране: уж лучше не ехать с ней никуда, и пусть она одна возвращается в свою Ощрицу со всеми лошадьми и драгоценными камнями! И всё же, всё же…

Когда-то и он сам оказался таким же беспомощным, одиноким и никому, кроме господина, не нужным. И Оллид-тан точно так же поверил ему и принял. Гиацу понимал: если бы Мирана хотела убить колдуна, то сделала бы это раньше — до того, как явилась с ним к Оку Ёрвана. Однако князь Рован ведь тоже не сразу кинул копьё в Инга Серебряного! Он убедил старика, что ни за что не пойдёт против него. Но пошёл… Нет, Гиацу никак не мог остаться без господина. Лучше уж самому умереть, чем такое!

Да Оллид в защите пока не нуждался. Колдун сказал, что ему нужно готовиться к отъезду, и днём подолгу пропадал где-то, приезжая лишь под вечер. Наливал Туринару воды и оставлял пастись у дома, на расчищенном от снега поле. Бывало, шутил за ужином, что-то спрашивал, но всё больше молчал и быстро ложился спать. Однако перед этим неизменно делал целебное питьё для Мираны — из васильков с примесью других трав. Кашель молодой госпожи сошёл на нет, щёки порозовели: теперь едва ли в ней можно было заподозрить умирающую. Но со словом Халльфры отвары спорить не могли: пройдёт год, и владычица смерти всё равно заберёт Мирану к себе. И лучше бы господин не варил свои зелья… Ведь полный сил человек легче занесёт руку с ножом. И оттого сон Гиацу становился всё беспокойнее.

Озеро и выходившая из него река, на берегу которой стоял дом колдуна, странным образом никуда не перемещались. Горы вокруг пришли в движение: одни исчезали вовсе и, наверное, оказывались за много дней пути отсюда, другие не сильно торопились и шагали совсем по чуть-чуть. Но Око прочно вросло в каменистую землю. Казалось, весь мир изменится, а оно всё будет смотреть в холодное северное небо и ждать, не появится ли в нём одноглазый Ёрван.

Оллид вставал на рассвете и отправлялся купаться. И так, наверное, и было, ведь он неизменно возвращался к завтраку с мокрыми волосами, да только такой уставший, будто не плавал, а камни ворочал. Сегодня и Гиацу решил пойти с господином, но где-то разминулся с ним и не нашёл Оллида даже у озера. Семанин в недоумении огляделся: следы вели вдоль берега — за небольшую гору, примыкавшую почти вплотную к воде. И как раз в этот миг оттуда вдруг раздался грохот, и в Око полетели осколки.

Гиацу бросился бежать. Заскользили под сапогами припорошенные снегом камни, захлестал по щекам ледяной ветер, затрепал волосы. Вот уже и гора, а за ней… За ней стоял Оллид и разрушал огромные валуны. Раз за разом поднимался немыслимый ветер, сопровождаемый пожухлыми листьями, ветками, снегом и даже землёй, и бил по камням. Глубокие трещины покрывали их, и со второго-третьего удара валуны раскалывались на куски.

«Господин… Что ты делаешь?»

Не так представлял себе семанин подготовку к поездке. Оллид-тан ведь собрался в Лисью Падь лечить людей… Так почему он разбивает вдребезги камни?

«Гиацу! — колдун обернулся и отёр пот со лба. — Что ж, пора сделать перерыв».

Так они и оказались в лодке посреди озера. Ветер сновал вокруг, не приближаясь, но и не стихая, и холодные воды шуршали под деревянным днищем. По голубоватому песку на глубине неотступно ползла тень, заострённая с концов. Она принадлежала лодке, но Гиацу упорно казалось, будто тень живёт сама по себе и лишь делает вид, что следует за ними. Много ли семанин знает об этом мире? Много ли он знает об Оллиде, с которым прожил бок о бок десять зим? Гиацу напряжённо вглядывался в зелёные глаза и понимал: колдун не шутит. Он в самом деле собрался биться с проклятыми воронами.

— Господин, зачем тебе это? — семанин в отчаянии сжал кулаки. — Почему мы не можем просто поехать в Лисью Падь? Дались тебе эти вороны!

— Дались, — отозвался Оллид. — Я не хочу, чтобы они и дальше бесчинствовали, губя людей.

— Но тебе триста зим не было до этого дела!

— Ошибаешься. Было. Но в то же время вороны защищали меня: я прятался за их чёрными тенями и не желал ничего менять.

На лбу Гиацу появились морщины, сделавшие его серьёзнее и старше. Он посмотрел вокруг, словно надеясь найти поддержки, но лишь холодный белый снег сыпал с неба, всё быстрее и быстрее — уже едва виднелись деревья на берегу. И семанин, вздохнув, спросил:

— Что изменилось?

Оллид запрокинул голову вверх и позволил снегу падать прямо на лицо:

— Я устал, Гиацу, — промолвил он. — Мне хочется свободы. Свободы от этой тьмы, пожирающей всё живое, свободы от собственных страхов, — колдун вновь устремил взгляд на слугу: — Я ведь ничем не лучше Инганды, окружившей себя болотами. Инг Серебряный ездил по всему алльдскому краю, помогая страждущим. Даже Мевида сидит в своей деревушке и лечит людей, а я…

— А ты живёшь и не рискуешь понапрасну! — воскликнул Гиацу, повторяя то, что сам же Оллид и вдалбливал в него все десять зим.

Колдун с грустью усмехнулся:

— Ты помнишь, куда мы едем?

Чёрные брови семанина взметнулись: вопрос явно с подвохом.

— Я не знаю, как сейчас дела за Стоячей рекой, — продолжил Оллид, — но, думается мне, хёгги уже на грани вымирания. Они всегда жили дольше людей, но триста зим и для них огромный срок.

Тень наползла на лицо Гиацу: к чему это клонит господин?

— А вот гадурские вороны по-прежнему живее всех живых, — заметил колдун. — И злее, чем когда бы то ни было. Если спадут чары Инга Серебряного, мало не покажется никому. И в первую очередь мне: ведь колдовскую тайну, пожалуй, узнает весь свет.

Чёрные глаза распахнулись от страшной догадки:

— Оллид-тан… Только не говори, что ты задумал убить лисьепадского князя!

— Не говорю. Но вдруг придётся, Гиацу?

Семанин резко подался вперёд:

— Я не дам тебе этого сделать! Я лучше сам убью его!

— Я бы хотел, чтобы ни тебе, ни мне не надо было этого делать, — вздохнул Оллид. — Но, возможно, бездействовать тоже не выйдет, — он смолк на мгновение, а затем задумчиво добавил: — Инг не уставал повторять: колдунам стоит поддерживать равновесие в мире. Большая сила всегда требует больших свершений. Как бы мне ни хотелось считать себя обычным человеком, я с самого рождения никогда им не был. Я допустил уйму ошибок, прятался и не желал ни во что вмешиваться. Из-за моей нерасторопности погибло целое княжество… И я не могу не вспоминать об этом, хоть и не я вёл людей в последний бой, — тьма заплескалась на дне зелёных глаз. — Как ты думаешь, если я не откликнусь на отчаянные мольбы Мираны, что станет с Лисьей Падью?

Гиацу молчал. И без того было ясно: умрёт очень много людей. Но…

— А если откликнусь и поеду, то мне потребуются очень сильные чары, чтобы отвадить князя от нашего дома, — кивнул Оллид. — Я владею таким колдовством: ты знаешь, в горах меня не найти. Но здесь я и не лечу никого. Не хожу ни по чьим домам, не готовлю целебных отваров и мазей… Запомнить меня могут разве что звери и птицы, да им нет до меня дела. Смогу ли я оставаться таким же незаметным в Лисьей Пади? — снег белой шапкой покрывал чёрные волосы и красную изнанку капюшона. — Если однажды мы встретимся с Мьямиром, сыном Гаранура, лицом к лицу, это может закончиться чем угодно.

Колдун резко дёрнул рукой, и ветер тотчас послушно смахнул с него снег. Озеро, бывшее до того совершенно спокойным, с силой закачало лодку, и Гиацу ухватился за её борта, чтобы ненароком не выпасть. Но пристального взгляда от господина не отвёл. Хотел что-то спросить, да передумал и поджал губы. Семанин видел: Оллид уже всё для себя решил, и решения своего не изменит. Теперь остаётся только одно — идти за ним до конца. Сам колдун невозмутимо сидел в лодке, точно маленькая буря на Оке Ёрвана ничуть не потревожила его. Лишь ветер легонько теребил зелёный плащ.

Оллид обратил взор на восток:

— Инг Серебряный утверждал: гадурские вороны прокляли сами себя, когтями вцепившись в чёрную землю, и потребуется огромная сила, чтобы заставить их уйти. Пока они сидели на развалинах родного города и грызли глотки друг другу, их ещё можно было оставить в покое. Но однажды они прорвали колдовскую преграду и полетели к Фёнвару… И после этого Инг окончательно сковал Гадур-град. Но расправляться с воронами не стал — решил приберечь силы для Рована, — Оллид вздохнул: — Да только мёртвым — место в чертогах Халльфры. В этом, в конце концов, и есть равновесие мира.

Снег полетел быстрее, колкими ледяными снежинками вонзаясь в лицо, но Гиацу не обращал внимания. Его чёрные глаза неотрывно следили за Оллидом:

— Как ты намерен одолеть воронов?

— Так же, как десять зим назад развеял Улля на Гиблых болотах. Это должно сработать.

— А если нет? Господин, Улль ведь был один, а тут целая стая!..

— А если нет, — перебил Оллид, — то мы просто зря потратим время и лишний раз позлим проклятые души.

— Мы?

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — кивнул колдун. — Ты будешь моими вторыми глазами и вторыми руками. И поможешь мне, если я пострадаю. Я не собираюсь далеко заходить в земли Гадур-града и тебя туда не пущу, так что, надеюсь, большая помощь мне не потребуется… И всё же, — Оллид смолк, вопросительно глядя на слугу: — Я могу на тебя рассчитывать?

Гиацу едва не вскочил от волнения, да вовремя вспомнил, что сидит в лодке:

— Оллид-тан, ты ещё спрашиваешь! — с жаром выпалил он. — Куда ты — туда и я!

Колдун благодарно улыбнулся. Он не сомневался, что верный слуга поддержит его, да только сейчас понял, как много это значило… Пожалуй, впервые с тех пор, как не стало Инга, Оллид в полной мере ощутил, что больше не один. У него есть Гиацу. И Гиацу его не предаст.

— К хёггам мы тоже отправимся? — на виске семанина забилась напряжённая жилка.

Колдун покачал головой:

— Нет. С хёггами я пока не знаю, что делать. Гадурские вороны уже умерли, и я лишь развею их души, отослав прямиком к Халльфре. А вот Фёнвар жив… Хоть от него и осталась одна голова. Если чары Инга рухнут, я вряд ли сумею сотворить такое же сильное колдовство, чтобы удерживать великанов. И мне остаётся лишь надеяться, что их там уже почти нет.

Оллид подставил руку, и снег стал послушно опускаться на ладонь. Он быстро таял, превращаясь в блестящие холодные капли, да продолжал лететь, пока колдун не сжал руку в кулак.

— Не знаю, смог бы я, подобно Ингу, встать на пути разъярённых хёггов. Я даже не уверен, что справлюсь с воронами, Гиацу, — страх неожиданно мелькнул в зелёных глазах, да быстро исчез, и лицо Оллида вновь стало спокойным и серьёзным: — Я собираюсь сегодня наведаться к Гадур-граду, — семанин открыл было рот, но колдун поднял руку, пресекая возражения: — Один. Мне нужно осмотреть местность и подготовиться к бою. Думаю, меня не будет дня два.

— Как скажешь, господин, — угрюмо отозвался Гиацу. — Но лучше бы ты…

— Не думаю, что Мирана отравит тебя в моё отсутствие, — усмехнулся Оллид.

Семанин недовольно поджал губы.

— Десять зим назад один мальчик поклялся мне, что никогда не поднимет на меня руку. И я поверил ему, — тихо напомнил колдун. Снег белым вихрем окружил лодку, и в нём будто раздался шёпот минувших зим. — А недавно одна женщина на моих глазах была готова отказаться от самого дорогого, если за это придётся платить чужими жизнями. И я решил: такой человек не станет перешагивать через других, — Оллид помолчал немного и заметил: — Рован вёл себя совершенно иначе…

Гиацу потупился: так-то оно так, но…

— К тому же и тебя, и Мирану привели ко мне мёртвые. А у Смерти ради кого попало не отпрашиваются, — но семанин угрюмо молчал, и Оллид согласился: — Не мне упрекать тебя в подозрительности. Но я слишком хорошо знаю, как она подтачивает изнутри, — поколебавшись, он положил руку на плечо Гиацу, и тот вздрогнул от неожиданности: — Я беспокоюсь за тебя, — негромко промолвил колдун. — Достаточно того, что я переполнен страхами. Тебе эта ноша ни к чему.

Мгновение они не мигая смотрели друг на друга, и даже ветер отступил, позволив снегу медленно опускаться вниз. Летели белые хлопья, покрывая плащи да исчезая в прозрачной глади озера, и было в этом что-то неизбежное. Зима всегда приходит на смену лету, и не все переживают её. Но за каждой зимой рано или поздно наступит тепло.

— Я замёрз, — сказал Оллид и неожиданно принялся стягивать сапоги.

Гиацу в недоумении поднял брови, а господин уже отставил обувь и теперь складывал плащ. Миг, и вся его одежда оказалась уложена на дне лодки. Колдун потёр руки и усмехнулся:

— Предлагаю наперегонки до берега.

— Что? Оллид-тан, подожди!

Но Оллид вдруг рыбкой нырнул в холодную воду, не став ничего ждать. Гиацу обрызгало с ног до головы, а лодку сильно качнуло, и семанин вновь ухватился за её спасительные борта. Он тоже озяб от долгого сидения, но меньше всего ему хотелось купаться в ледяном озере. Лучше взяться за вёсла да согреться греблей, а потом быстрым шагом до дома, где горит огонь в очаге… Гиацу недовольно отёр рукавом лицо и оглянулся в поисках господина. Его голова как раз показалась над водой, и колдун ухватился рукой за лодку, опасно накренив её набок:

— Ты ведь шёл сюда плавать, Гиацу, — укор прозвучал в голосе Оллида. — Так давай поплаваем! — он хитро улыбнулся: — А не то силой скину тебя в озеро. Прямо в одежде. И придётся сушить её на себе.

— Умеешь ты уговаривать, — семанин вздохнул и расстегнул заколку плаща.

Быстро, пока не испарилась решимость, он стянул с себя оставшуюся одежду и вслед за Оллидом нырнул в объятия Ока Ёрвана. Гиацу глубоко ушёл под воду и замер на мгновение с закрытыми глазами, позволяя стуже окутать всё тело. Как же здесь холодно! Но с колдуном можно не бояться умереть от холода. Рядом с ним можно, пожалуй, ничего не бояться… Кроме того, что он сам умрёт. И семанин толкнул руками и ногами толщу воды и резко всплыл на поверхность.

Оллид уже едва виднелся за снежной завесой, и Гиацу скорее направился за ним, пока господин окончательно не пропал из виду.

— Отстаёшь! — крикнул колдун, а сам быстрее заработал руками.

Гиацу догонял его молча и сосредоточенно: ему ли, плававшему едва ли не с колыбели, уступать в скорости? Да разве можно после этого гордиться своей семанской кровью?! Вот Гиацу поравнялся с Оллидом и почти вырвался вперёд, да вдруг треснулся головой об камень и чуть не ушёл под воду: за снегом он не заметил берега. Колдун оказался тут как тут. Удержал слугу от погружения и весело провозгласил:

— Ничья!

— Я бы победил, если б не камень, — возразил семанин, потирая голову.

— Ты по-прежнему спешишь, Гиацу, — серьёзно заметил Оллид. — Это не победа, если, обогнав соперника, ты расшибаешь себе голову. Голова должна оставаться ясной. И целой.

— Тогда давай ещё раз! До лодки и обратно.

— Давай, — улыбнулся Оллид и вновь тронулся с места, не дожидаясь слуги.

— Эй! — возмутился семанин.

— Если я не начну первый, ты меня точно обгонишь! — засмеялся колдун.

Так они и плавали, и то Гиацу обгонял Оллида, то Оллид — Гиацу, и в конце концов оба уже смеялись и стучали зубами от холода. Снег прекратился, и над озером повис туман. Он тихо качался у самой глади воды и тянулся к деревьям на берегу, беспокойно трясущим последними листьями. Казалось, даже недвижимые горы, одетые в белые плащи, заколыхались и затревожились.

— Пора на сушу, — заключил Оллид.

Он взобрался на камень и протянул Гиацу руку.

— А лодка? — семанин в недоумении обернулся, пытаясь высмотреть её. — Там ведь одежда. Мы же не пойдём домой в таком виде?

— Вылезай, — усмехнулся колдун. — Наша одежда уже плывёт сюда.

Гиацу выбрался и принялся растирать себя руками. Туман над озером всё сгущался, и вдруг из него бесшумно выскользнула лодка и сама собой медленно направилась к берегу. Сырая дымка расступалась перед ней, словно занавесь, и волнистые бороздки, похожие на змей, тянулись следом по воде. Казалось, судном правят невидимые призраки, а вовсе не ветер, подчинявшийся колдуну, и Гиацу подумал: как это одновременно красиво и жутко. Лодка точно явилась из небытия, и оставленная в ней одежда, несмотря на внешнее сходство, была уже совсем иной.

Оллид ухватился за борт и втянул лодку на обледенелые камни, а затем подал семанину его вещи.

— Наконец-то, — простучал зубами Гиацу. — Я едва не околел.

Колдун ничего не ответил. Он молча и быстро оделся, накинул капюшон на мокрую голову и задумчиво оглянулся на озеро. Туман уже подошёл вплотную к берегу и потихоньку взбирался на лодку, словно хотел утащить её назад. Оллид ощутил пробежавший по телу озноб: от холода ли?

— Пока такой туман, сюда лучше не ходить, — нахмурился он.

Гиацу, вдевавший ногу в сапог, промахнулся и едва не потерял равновесие. Он с опаской посмотрел на лодку, которую уже опутывали молочно-серые клубы. Колдун махнул рукой, и туман недовольно отступил, но совсем не исчез.

Что-то приплыло на озеро, и Оллиду это что-то не нравилось. Поплывёт ли оно дальше? Гиацу наконец справился с обувью, и вдвоём они скорее покинули Око Ёрвана. Колдун на всякий случай заметал вереницы следов позади, и снег вихрем взлетал ввысь и опускался обратно девственным покрывалом, точно здесь никогда не ходили ни люди, ни звери.

Звонко хрустела тропинка под ногами, и шумела рядом река, бегущая из озера. Оллид внимательно поглядывал на неё, но туман не спешил догонять по воде. Может, и вовсе не станет. Впереди показался дом и замаячила рыжая макушка Мираны: гостья счищала лопатой снег у крыльца. А Инара сидела подле матери и лепила снеговика, больше походившего на огромную белую гусеницу. Девочка подняла голову и радостно закричала:

— Гиацу!

А на Оллида даже не посмотрела. Колдун быстрым шагом дошёл до двери и, распахнув её, первым делом проверил, есть ли вода в вёдрах.

Снаружи раздался обеспокоенный голос Мираны:

— Случилось что?

— Не бери в голову, госпожа, — нарочито равнодушно отозвался семанин.

— Гиацу, Гиацу! — повисла на нём Инара. — Холодно было купаться?

— Очень.

Вёдра оказались почти полны. Что ж, к реке можно не ходить целый день, а лошади, если придётся, и снег поедят. Оллид накрыл вёдра крышками и направился к выходу.

— Возьми меня с собой купаться, — упрашивала Инара.

Гиацу хмыкнул:

— Тебе вряд ли понравится.

— А тебе разве одному не скучно?

— Я ж не один, — удивился семанин.

— А с кем?

— Как это — с кем?

Оллид вышел на крыльцо, и Инара точно впервые его увидела.

— Ой, — пискнула она и спряталась за мать.

Даже Гиацу посмотрел на колдуна так, словно только сейчас разглядел. Брови семанина поползли вверх, но Оллид махнул рукой, мол, потом поговорим. Он затворил дверь, шагнул с крыльца и огляделся. Всё было спокойно, лишь лёгкий снежок вновь посыпал с неба, укрывая расчищенную дорожку.

— Ну что, завтракать? — предложил колдун, обернувшись. — Я видел, там каша в котле. Давненько мы кашу не ели, а, Гиацу?

— Кашу? — семанин заглянул в дом.

— Вас долго не было, вот я и сварила, — объяснила Мирана.

— А зерно откуда?

— Так в седельных сумках лежали запасы. Ты разве не видел, когда доставал?

— Я в чужом добре не роюсь, — отрезал Гиацу. — Достал и достал.

Мирана вздохнула: ну вот опять… Сейчас ещё и есть откажется.

— Оллид-тан, лучше что-то другое приготовить, — семанин приподнял крышку котла и втянул воздух: пахло на удивление вкусно — так, что даже живот отозвался урчанием. — А то… как-то…

— Думаешь? — Оллид встал рядом и тоже принюхался: — А по-моему, отличная каша. Ещё горячая. Я бы съел.

— Ну не знаю…

— Меня простые яды не возьмут, Гиацу, — напомнил колдун, уже накладывая кашу в миску. — А непростые Миране брать неоткуда.

— Мама, что такое яды?

— Травушки такие, милая.

— А почему они не возьмут?

— Потому что слабенькие для Оллида.

Инара озадаченно поглядела на мужчину в зелёном плаще. Кто он такой вообще? Но долго смотреть на него отчего-то не получалось. И думать о нём — тоже.

Оллид тем временем протянул миску Гиацу, а тот бесцеремонно всучил её Миране:

— Госпожа, ты небось мало съела. Поешь ещё.

Мирана ощутила желание надеть эту миску семанину на голову и полюбоваться, как каша стекает по его смуглому лицу. Да сдержалась.

— Грубо, Гиацу, — упрекнул колдун.

Но женщина возразила:

— Ничего. Я съем, — и принялась за еду.

— Мама, можно я тоже?

— Конечно, золотце, — Мирана протянула ложку дочери.

Гиацу почувствовал, как совесть неприятно заворочалась в груди. Он подсел поближе к огню в очаге и скорее тоже начал есть, глядя, как пляшет уютное рыжее пламя. Зря он так с Мираной, наверное… Но страх за господина всё ещё пересиливал.

После завтрака распогодилось, и облака раздуло сильными ветрами, явившимися с севера. Ярко засветило солнце, как светит лишь зимой, отражаясь от укрытой снегом земли. Оллид вышел на крыльцо и в раздумье выдохнул пар изо рта. Морозит. Видно, скоро станет ещё холоднее, и хорошо бы сейчас уже отправиться к Гадур-граду да осмотреть там всё.

Колдун накинул на голову капюшон — волосы пока не просохли полностью, — и спустился к реке. Ничего необычного не таилось в ней, и вода блестела, переливалась, бурлила на камнях и уносилась прочь. Река была неглубокая, и русалок здесь обычно не водилось, хотя Гиацу и утверждал, что раза два слышал их голоса, зовущие на дно. Но этим и ограничилось: семанин бегает быстро и чужим голосам не отвечает, не даёт ни разжалобить себя, ни схватить. Да и ночью по совету Оллида один к воде не приближается. А днём беспокоиться не о чем. Разве что медведь нагрянет за рыбой, но к дому звери обычно не поворачивают — колдовские чары не пускают. И к тому же медведи уже устраиваются до весны бока отлёживать.

Оллид присел на корточки и опустил ладонь в воду. Река мягко обняла его руку, словно пожимала её, но холод ледяными иголочками воткнулся в пальцы. Подняться ли к Оку Ёрвана, проверить, сдуло ли туман? Горы пришли в движение, и теперь что угодно может случиться, а Оллиду не хотелось подвергать Гиацу с Мираной опасности, пока его самого не будет.

Колдун не спеша зашагал по невидимой тропинке вдоль реки, осматривая берега. Солнце затапливало их, блестело с покрытых наледью камней, и весёлый птичий гомон то и дело звучал с деревьев. Оллид взобрался на пологий холм, с которого открывался вид на озеро, и остановился: не колыхался над водой никакой туман, и ничто не мешало больше голубому Оку взирать на ясное небо. Колдун подошёл ближе и, присев на берегу, вновь коснулся прозрачной глади. Мелкие круги тотчас испуганно побежали прочь, но Оллид резко сжал руку в кулак, и рябь остановилась и нехотя поползла обратно. Колдун закрыл глаза:

«Расскажи мне, что приплыло сюда утром», — мысленно велел он озеру.

Но вода сопротивлялась и не желала выдавать свои тайны. Лишь мутные видения сновали перед внутренним взором Оллида.

«Что ж…» — вздохнул он, вставая.

Око надёжно хранило всё, что помнило, и даже колдуну не заставить его говорить. Разве что Ингу Серебряному однажды открылось: когда-то озеро и в самом деле было чьим-то глазом. Да как он очутился тут и почему — этого даже старик не выведал.

Одно ясно: сейчас на озере никого не было. Но надолго ли? И, вернувшись домой, колдун напомнил Гиацу:

— Ночью к реке ни ногой.

— Да я и так ни ногой, — заверил семанин. — Нужны мне эти приключения…

— Вот и славно, — кивнул колдун, да решил на всякий случай отложить поездку до завтра.

Но за целый день ничего не случилось. Туман испарился так же бесследно, как и явился, и ничто больше не нарушало спокойствия Дикой гряды. Светило солнце, и холод ощущался всё сильнее. Инара катала очередную гусеницу из снега, Гиацу ей помогал, а Мирана шила возле очага в доме. И только Оллид всё маялся: времени мало! Раз уж надумал ехать, сильно задерживаться не стоит: зимы в горах лютые, с частыми обвалами. А из коней лишь Туринар быстр настолько, чтобы унести от лавины. А теперь ещё и горы по ночам ходят… И оттого Оллид хмурился сильнее: как бы и к встрече с воронами подготовиться, и в Лисью Падь отправиться не слишком поздно? И ладно бы он только с Гиацу ехал… Но нынче с ним ещё два человека. И два десятка лошадей в придачу.

На следующее утро всё по-прежнему было в порядке. Колдун сходил к реке, поднялся до Ока Ёрвана, обошёл окрестности: ничего. Вдвоём с Гиацу они наполнили опустевшие вёдра, занесли их в дом и вновь вышли на крыльцо.

— Сегодня поеду, — решил Оллид, глядя в чистое небо. — Заберу остатки мяса. Найдёте что поесть?

Семанин искоса глянул на него:

— Порыбачить схожу.

— Хорошо. Грибов ещё навалом, — напомнил колдун. — Вари похлёбку, если никого не поймаешь.

— С чего это я никого не поймаю? — оскорбился Гиацу. — Такое хоть раз было?

— Мало ли, — пожал плечами Оллид.

И стал собираться. Сложил в сумки еду и одеяла, вывел верного Туринара и принялся надевать на него седло. Гиацу провожал господина, пытаясь чем-то помочь, но не находя себе занятия — Оллид легко справлялся сам. И тревога всё явственнее отражалась на смуглом лице.

— Я не стану ничего пока делать, — пообещал колдун негромко. — Просто осмотрюсь и подготовлюсь.

Гиацу напряжённо кивнул. Оллид впрыгнул на спину Туринара и махнул вышедшей на крыльцо Миране. Её он заверил, что просто съездит к Лосиной горе за вещами:

— Я ненадолго! Дня на два. Может, три, — и, похлопав коня по могучей шее, направил его через поле к ближайшему ущелью.

Быстро удалялось чёрно-зелёное пятнышко, поднимая белые вихри вокруг себя, и наконец вовсе скрылось средь гор. Стихло опустевшее поле, и лишь какая-то птица, гаркнув, пересекла небо над ним. Мирана обречённо скользнула взглядом по поникшей спине Гиацу: без Оллида с ним будет труднее сладить. Ну да что ж теперь…

Она вернулась в дом и, затворив дверь, огляделась: дел невпроворот. Колдун выдал ей стопку сукна из козьей шерсти, вынул из закромов пряжу и показал кросна, стоявшие в соседнем помещении. В стене там было прорублено большое окно — чтоб ткать было светлее, но по зиме его наглухо затворяли ставнями и завешивали шкурами. Оллид положил в углу дрова:

«Если нужно, разжигай здесь очаг и работай».

Мирана ткать не умела: в Ощрице таким ремеслом владели лишь ткачихи. Да и кросна были чудные: видно, ещё тусарские. Но готовой ткани оказалось и без того достаточно — есть чем заняться. Зима с каждым днём всё ближе: уже дышит на горные озёра, и те потихоньку покрываются узорчатыми корочками льда. А дорога в Лисью Падь долгая — через угрюмые северные леса, где властвует холод и снег. Провалишься в глубокий сугроб, да там и замёрзнешь насмерть. Стоит одеться как следует.

«Обувь делать умеешь?» — спросил Оллид, доставая кожу.

Мирана покачала головой:

«Нет. Этим у нас тоже лишь мастера занимаются».

«Ну тогда возьмём для тебя запасные сапоги из наших: если что, напихаешь шерсти в носок, — распорядился колдун. — А дочке твоей поищем что-нибудь из детской обуви. Гиацу ещё хранит ботинки, которые мы купили как-то в Горне. Инаре, конечно, великоваты будут… Но лучше прихватить их, чем не взять ничего. Ехать долго, могут пригодиться».

Мирана благодарно улыбнулась. Даже сейчас, вспоминая эти слова, она всё ещё улыбалась. Сколько заботы о незваной гостье! Да и каким же мастером на все руки оказался колдун… Ну а с другой стороны: чему удивляться? Сколько зим он живёт — за это время можно обучиться всем премудростям, какие есть на свете. «Интересно, а жена у него уже была? — подумала Мирана и покраснела от собственных мыслей. — Ну что за глупости?! Зачем мне это знать?» Она тряхнула головой и взялась за штаны для дочери. Девке, конечно, полагается платья носить… Но не когда такой мороз на дворе, а впереди опасная дорога.

День пролетел быстро. Мирана шила и порой играла с дочерью, а Гиацу неприкаянно шатался из угла в угол. То зайдёт в дом и вдруг спросит таким голосом, что Мирана подпрыгивала на лавке:

— Надо что-нибудь?

То выйдет вон и отправится лошадей считать — все ли на месте? А то мало ли кого медведь утащил?

— Гиацу, да какие сейчас медведи? — удивлялась Мирана, но за семанином уже хлопала дверь.

— Мам, а чего он ходит? — спросила Инара.

— Переживает за Оллида.

— За кого? — не поняла девочка.

— За Оллида.

— А кто это?

Мирана озадаченно повернулась к ней:

— Ты что, милая? Это лекарь, у которого мы живём, — при Инаре никто не называл Оллида колдуном.

— А-а-а, — неуверенно протянула девочка. И вдруг просияла: — А, это такой… в зелёное одетый?

— Да… — мать покачала головой: — Может, тебе поесть надо?

И встала, чтобы приготовить обед.

К вечеру похолодало. С гор сорвался сильный пронизывающий ветер и принялся кружить по полю и зло бросаться на маленький деревянный дом. Он ворошил лежащий на земле снег, раскидывал его во все стороны и всё никак не мог уняться. Мирана подняла голову, прислушиваясь. Штаны были дошиты, и она убрала их в сундук к другим вещам. А затем, растерев озябшие руки, подложила в очаг побольше поленьев и присела погреться у огня. Рядом играла Инара — в кукол, тоже из козьей шерсти. Неожиданно девочка вскочила и радостно захлопала в ладоши:

— Гиацу идёт!

Дверь тотчас отворилась и вошёл семанин. Он поставил у входа пустое ведро и тоже приблизился к огню — погреться. Девочка сразу притихла: расскажет он что-нибудь? Где был? Что интересного? Может, снова купался?

— Не удалась рыбалка, — угрюмо промолвил Гиацу. — На речке сеть поставил — ни единой рыбины. Сходил на озеро — другое, не Око, — так там тоже никого не выловил. А на Око мне Оллид-тан ходить пока не советовал.

— Ну и ладно, — пожала плечами Мирана. — Давай ещё раз кашу сварим. Можно с грибами.

— Рыбку хотелось, — проворчал семанин, крутя над огнём руки, чтобы согреть их со всех сторон. — Стоило птиц пострелять, пока не поздно… Да я не сразу додумался.

Ветер завывал снаружи, и неспокойно становилось у Гиацу на сердце: как там Оллид-тан? Где он сейчас? Успел ли добраться до Лосиной горы на ночлег? Оттуда до Гадур-града рукой подать — можно и на рассвете выехать…

Инара поняла, что Гиацу нынче не до неё, и, вздохнув, забралась со своими куклами на лавку да закуталась в одеяла. А Мирана насыпала в котелок овса и сняла крышку с ведра с водой, чтобы залить кашу. Да вдруг нахмурилась. Сняла крышку с другого. Потом с третьего…

— Гиацу, — позвала она, — у нас вода кончилась.

— Быть такого не может!

Семанин мгновенно пересёк дом и тоже нагнулся над вёдрами. Они в самом деле оказались пусты. Мирана подняла одно ведро: под ним темнела уже почти высохшая лужа.

— Они что, прохудились? — она подошла к огню, чтобы рассмотреть днище, но не нашла трещин.

Гиацу схватил два ведра и, не сказав ни слова, устремился к выходу. Сильный ветер ворвался в дом сквозь распахнутую дверь, холодом облетел все углы и затрепал пламя в очаге, точно пытался его загасить.

— Подожди! — крикнула Мирана. — Уже ведь темнеет!

— Ещё нет, я должен успеть! — и ветер оборвался.

Женщина сердито бросила крышку на оставшееся ведро: несносный семанин! И оглянулась, словно искала что-то.

— Мама, что случилось? — с тревогой спросила Инара.

— Не волнуйся, золотко, — да где же она? — Посиди пока здесь, не ходи за нами, ладно? На улице сильный ветер, унесёт тебя далеко-далеко, где я тебя искать стану?

— Ладно, — согласилась Инара.

Но тут дверь вновь отворилась и ввалился радостный Гиацу, едва не споткнувшись о порог. Поставив вёдра, он победно засмеялся:

— Всё хорошо! Я справился, — и стал запирать дверь.

Мирана шумно выдохнула: ну и славно…

— Вёдра-то не дырявые? — спросила она.

— Да с чего им?

Гиацу схватил одно ведро, чтобы показать — всё с ним в порядке, и обомлел: оно было пустое. Проверил второе — и в нём лишь лужица на донышке. Они с Мираной переглянулись, и женщина тихо спросила:

— Тебе когда-нибудь доводилось?..

Но семанин, не дослушав, открыл дверь и шагнул с крыльца.

— Госпожа, — донёсся его голос, — звёзд ещё не видно, а Оллид-тан говорил: ночь начинается с первой звездой. Пересыпь овёс из котла и дай мне ещё котелок поменьше. Сбегаю с ними.

— Гиацу, да Дьяр с тобой! Снег растопим. Не ходи.

Скажи это Оллид, семанин бы сразу послушался. Но Миране отчего-то хотелось перечить: ишь, нашлась умная! Он здесь за главного.

— Снега пока ещё мало: с землёй-то есть не больно приятно, — заупрямился Гиацу. Он забежал обратно и сам пересыпал овёс в свободную миску. И добавил, сердито тыча пальцем за порог: — Я бы ни за что не пошёл, будь сейчас совсем темно, но в небе ни единой звезды!

И, схватив оба котелка, помчался к реке.

Под ногами уже темнела тропинка, протоптанная им самим. Снега действительно немного — ещё раза два пройтись тут, и станет видна земля. Да это нынче последний выход. Сейчас набрать воды — и до утра из дома носу не показывать. Гиацу вдруг потрясённо остановился:

«Что я делаю? — мелькнуло в голове. — Почему иду на реку в сумерках? Оллид-тан ведь велел не приближаться к ночной воде…»

Но вода точно тянула, и Гиацу раздражённо отмахнулся сам от себя: ай, да светло ещё! Проклятье какое-то с этими вёдрами… Они ведь полные были! И где господин теперь? Вечно уезжает, когда так нужен! Воронов ему посмотреть захотелось… Будто не видел никогда. И Мирана-тан ещё тоже… Надо то, не надо это. Туда не ходи, сюда не ходи. Приехала из своей Лисьей Пади! Без неё прекрасно жили. Много она знает — про то, когда за водой идти. Гиацу уже не раз бегал к реке в сумерках: успеешь до первых звёзд — и всё в порядке. Не успеешь… Ну, позовут тебя разок. Страшно, конечно, но не смертельно. Господин говорил: главное — не отвечать. Ответишь — уволокут.

«Я успею, — злился семанин — на Мирану, на Оллида, на гадурских воронов и даже на прохудившиеся вёдра. — Успею!»

Сизые сумерки ползли за ним по пятам. Вот уже и река. Гиацу замедлил шаг и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. «Не стоит подходить к ночной воде, — учил колдун. — Но ещё опаснее подходить к ней, когда тебя что-то терзает». Вдох, выдох. Семанин осторожно наступил на скользкие береговые камни и присел, зачерпывая воду котелком. Ветер, бушевавший до этого мгновения, неожиданно стих, и Гиацу это очень не понравилось. Он напряжённо оглянулся, поставил полный котёл в снег и опустил в реку пустой, поменьше. Два котла — и бежать. Ледяная вода коснулась пальцев, и семанин вздрогнул. Вода… это просто вода. Вдох… выдох.

Котелок уже почти вынырнул обратно, но тут Гиацу ощутил странную тяжесть, словно зачерпнул не воду, а камни. Ветер вновь поднялся и принялся недовольно мотать оголённые ветви прибрежных деревьев. Он налетел и на семанина и бросил ему в лицо пригоршню снега. И тотчас котелок, будто живой, задёргался и потянулся ко дну. Гиацу едва не заорал от ужаса, но лишь крепче сжал ручку: и так все вёдра дырявые, что ж он — ещё и котелок теперь утопит?

Две бледные худые руки вдруг ухватились за железную стенку с другой стороны, и следом показалась голова женщины. У неё были длинные чёрные волосы, чёрные глаза и кожа цвета луны. А на мокром белом платье виднелся краешек вышитой картины — солнце, тонущее в море. Такое солнце вышивал лишь один человек во всём мире. Гиацу вдохнул, а сделать выдох уже не получилось: перед ним всплыла Ифан.

— Помоги мне, — взмолилась она.

Глаза Ифан переполняло отчаяние. Она протянула Гиацу руку, продолжая удерживать котёл, и семанин задрожал всем телом. Как же так? Ифан ведь утопилась в Тагихам-море десять зим назад… Откуда она здесь?

— Вытащи меня… прошу, — прошептала девушка.

Гиацу сглотнул. Неужели она ещё живая? Надо скорее помочь… надо… Семанин, словно завороженный, стал наклоняться к воде, но вдруг увидел, как в глазах Ифан загорелось жуткое хищное пламя. Он отпрянул, но огонь продолжал нарастать. Девушка дёрнулась, да уйти от удара уже не успела: горящая головня влетела ей прямо в нос.

— Прочь, дрянь! — Мирана размахнулась ещё раз и двинула Ифан по затылку.

Послышался хруст, и злоба исказила обожжённое лицо. Оно менялось на глазах и становилось совсем незнакомым. Почернело белое платье, и вышитый узор смылся с него, точно грязь.

— Ах, ты… — зашипела русалка.

— Прочь!

Третий удар оказался сильнее прошлых и далеко отбросил Ифан в бурлящую реку. Мелькнула средь камней голова и исчезла в глубине. Да больше не всплывала. Оцепенение спало с Гиацу, и он дрожащими руками вытащил наконец котелок из воды. Мирана взялась за ручку второго:

— Скорей. Идём, — сказала она, освещая дорогу головнёй.

Семанин послушно побрёл следом, едва чувствуя свои ноги: казалось, ими двигает кто-то другой. Вода дрожала в котелке и то и дело выплёскивалась на сапоги и штанины, но Гиацу даже не замечал этого. Всё шёл и шёл, точно во сне, пока на пригорке не замаячил дом. Мирана открыла дверь и почти втолкнула семанина внутрь. И только тут он осознал, насколько продрог. Его не переставая колотило, и несколько шагов к очагу дались с большим трудом. Гиацу рухнул на скамью, а Мирана набросила ему на плечи одеяло и добавила поленьев в огонь.

Инара удивлённо наблюдала со своей лавки. Она отложила кукол, спрыгнула на пол и подошла ближе.

— Мама, почему Гиацу дрожит?

— Он случайно искупался в холодной реке, — спокойно отозвалась Мирана.

— А почему тогда он сухой?

— Гиацу умеет сушить на себе одежду. Но видишь, — женщина ткнула в мокрое пятно на штанине семанина, — он ещё не полностью просох.

Гиацу, стуча зубами, повернул к ним голову. Инара отступила на шаг и шёпотом спросила:

— А когда он просохнет полностью?

— Когда поест, — Мирана слила лишнюю воду в корыто, а в остальную бросила овёс с грибами и поставила на огонь. — А пока поиграй, милая, не трогай Гиацу. Язык он тоже промочил и говорить не скоро сможет.

— Бедный, — серьёзно посочувствовала девочка и вновь забралась на лавку.

Семанин улыбнулся бы, если б мог. Но пока ему удалось лишь выдавить:

— С-спасиб-бо.

Мирана просто кивнула.

Пожалуй, если бы не она, Гиацу уже не сидел бы здесь. А он так на неё сердился! Семанину сделалось совестно, и он сильнее закутался в одеяло. Сверху на него тут же легло второе, и женщина отошла и принялась за ужин — так спокойно, будто ничего и не случилось. И лишь глаза выдавали её — глаза, в которых то и дело вспыхивало пламя очага, да казалось до того печальным, что страшно было смотреть.

Еда приготовилась быстро, и Мирана разложила её по мискам. Снаружи всё ещё бушевал ветер: казалось, он нарастает, и вторит ему грохот танцующих вдали гор. Садиться за стол не стали — на скамьях у очага было уютнее и теплее. Гиацу сжимал свою миску в руках и больше грелся об неё, чем ел: ему всё ещё кусок в горло не лез. Инара же свою кашу умяла быстро и теперь вяло вертелась на руках у матери да тёрла глаза. Мирана подняла её и отнесла в постель, и сквозь громкую песнь холодного северного ветра до Гиацу долетели тихие обрывки колыбельной:

— Ай уносит реченька

Зиму за зимой.

Маленькая девочка

Вырастет большой…

Вскоре Мирана вернулась к очагу и подвесила над огнём другой котелок — с водой. Хотелось чего-то горячего, чтоб согреть изнутри замерзающее сердце. И женщина бросила в воду немного летних трав, привезённых из Ощрицы. Мешочек с ними дала ей Гарунда перед отъездом. Пара листочков полетела мимо, и голодное пламя, поймав их, вспыхнуло ярче, и длинные причудливые тени скользнули по стенам дома, да тут же спрятались по углам. Отвар закипел быстро, и Мирана зачерпнула его в две кружки — себе и Гиацу. И села, тоже набросив на плечи одеяло.

— У нас в Лисьей Пади говорят: русалки приплывают за теми, кто видел чужую смерть в воде, — начала она.

Гиацу удивлённо повернулся. Мирана отхлебнула из своей кружки и продолжила:

— Три зимы назад утопилась моя служанка. Её звали Фья́да. Мы с ней вместе выросли и дружили — она ещё в детстве обещала нянчить моих детей. Добрая, весёлая девка была. И красивая — на свою погибель… — дёрнулось пламя в очаге, и ветер сильнее завыл снаружи. — Её уже и просватали — по любви, и она позвала меня на свадьбу. Я и жениха её знала, — Мирана глядела в огонь, и кружка словно сама собой беспокойно крутилась у неё в руках. — А потом один… человек её обесчестил.

Ветер стучал по крыше, наваливался на стены, словно просился внутрь, но дом стоял прочно, и лишь подрагивало пламя, перекидываясь с полена на полено. Свет его почти не доставал до Инары, и девочка крепко спала, убаюканная непогодой. Ни к чему ей пока такие истории — о том, как её отец обесчестил подругу матери. Мирана тяжело вздохнула:

— Я не сразу узнала об этом. Видела только, что Фьяда ходит бледнее снега… Пыталась выспросить у неё, что стряслось, а она — ни в какую. А потом она как-то взяла бельё и пошла на речку стирать. Да почему-то на дальнюю, за крепостной стеной. Я побежала за ней, а Фьяда увидела меня и будто обрадовалась, — кружка замерла в руках Мираны. — Вручила мне корыто и говорит: «Госпожа, всё постирала. Да развесь уж сама». Сказала и вдруг бросилась в воду.

Пламя в очаге притихло, и тень опустилась на лицо Мираны.

— У меня это бельё из рук так и выпало — прямо в весеннюю грязь. И я, как была в одежде, кинулась за Фьядой. Речка неглубокая, топиться там трудно. Я подумала: ерунда какая, сейчас достану дуру эту… — женщина сглотнула: — Да она, когда нырнула, видно, головой об камень ударилась, и сразу насмерть. Я её уже мёртвую выловила.

Мирана прикрыла глаза. Вот она сидит вся мокрая у реки, держит в руках неподвижную Фьяду, хлопает её по щекам, а у самой по лицу не то вода речная стекает, не то слёзы ручьями бегут. И белые простыни валяются кругом.

А вот она уже у себя дома, собирается добавить яд в кубок мужу. Да никак не заставит себя поднять руку. И слёзы — а может, речная вода? — всё капают и капают на деревянный стол.

— А спустя зиму ко мне приплыла эта тварь — как две капли воды похожая на Фьяду, — Мирана стиснула зубы, и голос её задрожал от злости: — Да только я Фьяду вот этими самыми руками обмывала и в костёр погребальный клала. И стояла там, пока последнее полено не догорело, — пламя сверкнуло в серых глазах: — И потому, увидев ту девку, я схватила камень поострее да двинула ей по виску. И вся Фьядина красота мигом сошла с её русалочьего лица. Она тоже тогда шипела и плевалась, обещала снова приплыть… Да что-то обещания свои не держит. Не распробовала ведь наши ощрицкие камни! Я бы ещё её угостила, — и Мирана залпом допила отвар и решительно отставила кружку.

Она дотянулась до ближайшего полена и бросила в костёр. Другие дрова просели под весом, и тёмное облако с ярко-красными искрами взлетело вверх.

— Но лучше всего от русалок — огонь, — добавила Мирана и серьёзно поглядела на семанина: — Если однажды тебе придётся ещё идти к ночной воде, бери с собой горящую головню. И без сожалений бей прямо в лицо.

Гиацу глотнул своего отвара и задумался. Оллид-тан говорил, что и огонь не всегда помогает. Да, похоже: смотря как ударишь… Ветер всё выл, и яростна была его холодная песнь. Громко звучала она, но всё равно не могла заглушить треска поленьев в очаге. Почему же господин не поведал, к кому приплывают обычно русалки? Неужели не знал? Гиацу вздохнул: а может, расстраивать не хотел? Слуга и так послушный: к ночной воде не ходит, на чужой зов не откликается. Верно, и с «Ифан» никогда не столкнётся. Только сегодня нашло наваждение какое-то — аж стыдно! И семанин тихо промолвил:

— Моя… подруга утопилась в море. Её не смогли найти, — Гиацу запнулся, точно ещё не совсем вспомнил, как говорить, но всё же продолжил: — И, увидев нынче русалку, я усомнился: вдруг и правда она? Вдруг живая? У неё даже платье было точь-в-точь как у Ифан… Да потом почернело всё…

Но Мирана покачала головой:

— Мёртвые не возвращаются. Ни из чертогов Халльфры. Ни с золотых лугов.

Не вернётся и она.

Повисло молчание. Мирана невидяще глядела в огонь и была далеко-далеко. Вставали перед её глазами разгневанный Фьядин отец и убитый горем жених… Да сам Мьямир вступился за Дарангара перед народом, и всё тому с рук сошло. Побоялись люди княжеского гнева: все знали, как жестоко он расправляется с врагами. Стихли недовольные голоса, да только сердце Мираны кровоточит до сих пор.

Гиацу слушал беснующийся ветер и чувствовал всё нарастающую тяжесть на душе. Наконец он с шумом выдохнул и решительно повернулся к Миране:

— Госпожа, прости меня, если можешь. Я был ужасно груб с тобой все эти дни.

Она устало улыбнулась:

— Ничего, я понимаю. Ты сильно привязан к Оллиду, а меня совсем не знаешь… Вдруг я правда какое зло замыслила? Твоего господина нужно беречь, — и Мирана серьёзно добавила: — Ты не доверяешь чужим суждениям и составляешь собственное мнение о людях. Это ценный навык, Гиацу.

Вина с новой силой навалилась на семанина: он так грубил Миране-тан, а она его ещё и хвалит за это?! Неправильно как-то… Не такой уж он и умный. Господин ведь учил: не спеши, Гиацу, голова должна быть ясной и целой. Вот Гиацу поспешил сегодня — и что вышло? Едва жив остался! Хорош урок, ничего не скажешь. Да надо бы запомнить впредь: если стелются по земле сумерки, то к реке уже ни ногой. Даже если ни единая звезда ещё не загорелась в небе. А то останется Оллид-тан без верного слуги. Нехорошо будет.

Мирана положила в огонь ещё одно полено и вдруг поглядела в упор на Гиацу:

— Куда на самом деле отправился Оллид?

Семанин отвёл глаза.

— Ты места себе не находишь сегодня. Не поверю, что столько волнений из-за поездки к Лосиной горе.

Гиацу нахмурился, и мгла затопила его лицо:

— Не могу тебе ответить, госпожа.

— Ладно, не буду выпытывать, — легко согласилась женщина.

Она поднялась и стала готовиться ко сну. И на семанина неожиданно опустилось третье одеяло — самое тёплое, с плеч Мираны.

— Гарунда говорила: когда человек в раздрае да тревоге, к нему легче всякая дрянь тянется. Или его к себе тянет, — заметила женщина. — Будь осторожен, Гиацу.

Скрипнула широкая лавка, на которой уже спала маленькая Инара — это Мирана укладывалась рядом с дочерью. И сквозь треск огня и шум ветра вновь долетел до семанина тихий голос:

— Ай уносит реченька

Зиму за зимой.

Маленькая девочка

Вырастет большой.

Вырастет красавицей,

Долго будет жить:

Я на свадьбе здравицу

Стану у ней пить…

И сильный северный ветер, обдав холодом дом, понёс эту песню в недосягаемую высь, уже полную огней в нездешних окнах. И покатилась по чёрному небу серебристая звезда-слезинка. Да никто её не увидел.

Ч3. Глава 11. Предвестник битвы

От автора

Дорогие мои читатели! Между публикацией этих глав и всех предыдущих прошло несколько месяцев — за такое время можно подзабыть детали истории. Если вы читаете меня давно, я рекомендую вам пробежать глазами 7–11 главы первой части (начиная с «Ночи в Илльгирке» и заканчивая «Ченам атау»), чтобы ничего не упустить.

Также хочу отметить ещё четыре важных момента. Пока книга готовилась к завершению, я внимательно прошлась по тексту и точнее расставила акценты. Для удобства оставлю здесь несколько слов и коротких фрагментов из обновлённой редакции:

1. Доверие Оллида к Миране. Здесь дело не только в чувствах. Доверие зародилось ещё в тот самый миг, когда Мирана перед лицом Халльфры готова была отказаться от собственной дочери, если за неё придётся платить чужими жизнями. Для Оллида это — серьёзное основание поверить, что Мирана, даже узнав тайну, не пойдёт на убийство. Однако господин колдун всё равно не привык спешить — ни с выводами, ни с поступками.

«Наверное, именно это и потрясло Оллида. <...> Такой человек не станет убивать ради своей выгоды. Скорее всего…»

2. Линия Инга и Рована (вторая глава — «Звон кубков из чертогов Халльфры»). Теперь в сцене с копьём яснее видно: князь не безумец и не сорвался в последний момент. Его отчаяние настоящее, но он давно уже не верит Ингу и ловушку подготовил заранее. Рован играет жестоко и убеждает сам себя, что вынужден совершить предательство.

«Князь оторопело уставился на Инга. Но, совладав с собой, тихо заметил:

— Ты будто гибели моей хочешь… — и страх на миг мелькнул в холодных глазах».

3. Дарангар, первый муж Мираны (глава «Дочь Винлинга»). Желание иметь сына — не просто гордыня, а страх проиграть: превратиться в посмешище и не оставить после себя наследника. Это не снимает с Дарангара ответственности, но делает его сложнее и глубже. Ведь Мирана выходила замуж не за плоского злодея, а за красивого, яркого и сильного мужчину — и жестоко ошиблась.

«Ему казалось, что над ним уже посмеиваются: мол, отхватил себе девку — дочь самого Винлинга! — да, похоже, сладить с ней не может…»

4. Братья Оллида — Ярган и Виллинар. За их ненавистью всегда скрывалась боль сыновей, которые всю жизнь провели в сравнении с Оллидом и в надежде на любящий взгляд отца. Это не делает Яргана и Виллинара лучше, чем они есть, но ярче подсвечивает личную трагедию братьев и причины их дальнейших поступков.

«И опять в отцовских глазах мелькнёт сожаление — верно, о том, что Ярган, сын Калли, вообще родился на свет. Ведь ему никогда не сравниться с Оллидом!»

На этом всё. Книга закончена. Теперь — желаю вам приятного чтения!

* * *

Оллид вернулся спустя два дня, как и обещал. За порогом уже сгущались сумерки, и горы готовились вот-вот снова сдвинуться со своих мест, когда дверь дома тяжело отворилась и ветер ворвался внутрь, разбудив притихшее пламя в очаге. С ветром вошёл и колдун. Волосы его усыпал снег, а бороду-косичку облепило инеем, точно внезапной сединой, состарившей Оллида на много зим. Но глаза сияли: поездка явно удалась. Гиацу не стал ни о чём расспрашивать при Миране: пусть гостья не берёт себе в голову лишнего. Только воскликнул взволнованно:

— Господин! Ну наконец-то! — и поднялся навстречу.

Оллид шагнул к огню и подставил замёрзшие руки под тёплый дым. Рыжий свет беспокойно заметался по его лицу, и заблестели витиеватые узоры со внутреннего подклада плаща. Таяла потихоньку снежная седина и обращалась в золотые капли, медленно стекавшие по волосам.

Туринар мчался домой без отдыха от самого Гадур-града: Оллиду не хотелось блуждать ночью средь танцующих гор и начинать потом путь заново — ведь неизвестно, где окажешься утром. Но два дня в седле — туда и обратно — дались непросто: стоило переступить порог и остановиться, как на плечи навалилась ужасная усталость, точно догнала наконец. Даже Инара подняла голову и с удивлением уставилась на колдуна, хотя в предыдущие дни почти не замечала его: он намеренно заставлял девочку забывать о себе. Теперь же она нахмурилась и приоткрыла рот, будто хотела спросить, кто он такой. Плохой признак. Управлять детским вниманием куда легче, чем вниманием взрослого, а лисьепадский князь не станет ждать, пока Оллид отдохнёт.

«Забудь», — мысленно велел он, глядя Инаре в глаза, и девочка послушно отвернулась.

Так-то лучше. Однако следом внутри заворочалась неприятная мысль: Мирана, наверное, расстроится, когда поймёт… Но ребёнок не сумеет держать язык за зубами, и пусть лучше вовсе не помнит об Оллиде. Инара, правда, уверилась, что колдун тут — Гиацу, и это тоже нехорошо. Станет девочка болтать такое направо и налево, того и гляди семанином заинтересуется князь. Но этого Оллид изменить не мог: Гиацу сильно тронул детское сердце — уже не позабудешь… Надо бы что-то придумать.

Инара зевнула и вновь обратила взгляд к колдуну, но теперь не хмурилась и не пыталась вспомнить, кто он. Просто подняла вверх одну из своих кукол и предложила:

— Давай играть!

Оллид в недоумении моргнул, а девочка, не дождавшись ответа, позвала громче:

— Гиацу! Давай играть!

Колдун выдохнул: ну конечно, семанин ведь стоит рядом, и Инара просто смотрит на него…

— Золотко, Гиацу пока занят, — Мирана поднялась со скамьи и направилась к дочери. — Давай я с тобой поиграю.

— Я буду Оллидом! — неожиданно заявила Инара.

И помахала второй куклой… в зелёном плаще. Лицо Оллида вытянулось: игрушка явно из новых, сшитых заботливой мамой здесь, в Диких горах. Но дома не было тканей такого цвета, кроме плаща самого колдуна. Он даже дёрнул рукой — проверить, всё ли в порядке с его одеждой, да удержался. Видно, Мирана порезала что-то из своих вещей.

— Господин, ты вовремя, — сказал Гиацу: — Еда ещё не остыла. Прошлой ночью к нашему полю придвинулась Волчья гора — так на её склонах столько куропаток!..

Оллид покосился на закрытый котёл:

— А с чем куропатки?

— С жареными корнями ту́вры, — просиял семанин. — Мирана-тан решила приготовить. У них в Лисьей Пади тувра не растёт, но госпожа говорит: на морковь похоже. Добавили там ещё всякого… Вот, попробуй.

В руках Оллида быстро оказалась миска с горячим, и пар ударил в лицо. Колдун попробовал немного: вкусно… И мясо, и куропатка — всё отменно. И листья какие-то. Синелапка, что ли? Оллид сел у огня, устало вытянув к нему ноги:

— Я смотрю, ты уже не боишься подавать мне кушанья от нашей гостьи.

Рука Мираны, сжимавшая куклу, дрогнула. Женщина встретилась взглядом с Оллидом и ощутила, что отчего-то краснеет, как молодая девица. Да, к счастью, в полутьме никто не заметил.

— Мясо я сам готовил, — поправил Гиацу. — А тувра… Ну, я съел и пока жив. Значит, и тебе можно, — лицо семанина потемнело, и он тихо добавил: — Тут, господин, русалка приплывала…

Оллид перестал жевать: куропатка встряла поперёк горла.

— …да Мирана-тан её прогнала.

Брови колдуна взметнулись:

— Прогнала?

— Она её горящей головнёй избила, — усмехнулся Гиацу, но тут же посерьёзнел: — А вот мне похвастаться нечем. Я, мало того, что ослушался тебя и поплёлся к реке в сумерках, так ещё и убежать не смог. Прирос к берегу и всё смотрел на эту русалку. Даже собирался вытащить её из воды… — семанин покачал головой: — Если б не храбрая госпожа, ты не застал бы меня в живых.

Оллид опустил миску на колени:

— Почему ты пошёл к реке? Разве мало было воды?

— Мало, господин, — кивнул Гиацу. — Мы с тобой с утра набрали, да к вечеру она вся испарилась.

Треснуло полено в костре, и яркая искра вылетела вон — к сапогам колдуна. Заплясали быстрее золотистые отсветы по деревянным стенам, запрыгали с человека на человека. Оллид нахмурился, а семанин продолжил:

— Я сбегал аж два раза. Первый раз принёс воды — смеялся ещё, что легко отделался. Переступил порог, закрыл дверь, поднимаю — а вёдра пустые. Пришлось второй раз идти — с котлами, — задумавшись, Гиацу стал накладывать еду и себе, хотя уже поел: — Да странность в том, Оллид-тан, что на следующее утро всё с вёдрами оказалось в порядке. Я их наполнил, подождал. До сих пор вода стоит, — он кивнул на вёдра в углу и отправил в рот кусок горячего мяса: — Я-то хумал: пхохуди-ись…

Колдун угрюмо потеребил косичку бороды. А Гиацу прожевал и с беспокойством воскликнул:

— Да ты ешь, господин! Стынет ведь!

Оллид вздохнул и подцепил ложкой тувру: и правда, поесть нужно. С утра во рту ни крошки не было. Но по лицу колдуна беспрестанно бегали мрачные тени — то ли от костра, то ли от тревог, и мысли его метались так же быстро, как языки огня в очаге. Гиацу вполголоса пересказывал господину, что говорят о русалках в Лисьей Пади да как Мирана-тан однажды свою русалку камнем по голове огрела…

— Мне бы такую выдержку, — восхищался семанин шёпотом.

А Оллид ел и слушал. И всё думал о чём-то.

Снаружи ветер холодно хлестал оголившиеся к зиме деревья и вечно пушистые ели, кружил подле дома, тревожил лошадей, и те вздрагивали и негромко ржали. Но нынче было тише, чем в прошлые дни, и еле-еле доносился грохот ходящих вдали гор. Гиацу уже поведал всё, что случилось, и теперь с надеждой думал: может, Волчья гора задержится здесь подольше и завтра опять удастся поохотиться на её склонах? Так бы и ел этих куропаток… Да надо сперва вызнать у господина его намерения.

Вернулась Мирана и молча села рядом. Дочь в тепле и полутьме засыпала быстро: вроде только играла вовсю, а глядишь — уже обняла своих кукол и провалилась в дрёму. Споёшь негромко колыбельную, укроешь одеялом потолще да иди по своим делам.

Трещали поленья в очаге, и мягкий свет сновал по лицам, путался в волосах и складках одежд. Мирана скользнула взглядом по Оллиду и Гиацу и вздохнула: даже жаль, что нужно куда-то ехать. Так бы и осталась тут насовсем. Гарунду бы ещё сюда и пару верных слуг… И с ними встретить последнюю зиму.

Колдун отставил опустевшую миску и хотел подняться, чтобы согреть какой-нибудь отвар, да Гиацу вскочил вперёд него:

— Сиди, господин! Мирана-тан уже всё приготовила, — он подвесил почти полный котёл над огнём и добавил: — Говорит, знахарка дала с собой всяких лисьепадских трав. Там ромашка, листья малины, ещё что-то…

— Липа, — подсказала Мирана.

Оллид улыбнулся:

— Я вижу, ты совсем освоилась. Это хорошо, — одобрил он, и она вновь ощутила себя совсем юной девицей, точно мужчины никогда ей не улыбались. Повисло молчание, и колдун добавил: — Спасибо, что помогла Гиацу. Должно быть, мне и на второй день следовало остаться дома. Да я решил, что всё в порядке.

Мирана смахнула невидимые пылинки с рукава:

— У тебя ответственный слуга: ни за что не желал расставаться с добром, — она чуть усмехнулась. — Я их так и нашла: оба вцепились в один котёл. Гиацу — за ручку, русалка — за край. Кто иной давно бежал бы со всех ног, но он твой котёл отдавать не хотел.

Оллид покачал головой:

— Это, конечно, похвально. Но котёл не станет со мной беседовать, купаться в озере и готовить куропаток. В следующий раз беги.

— Или бей, — посоветовала Мирана.

Гиацу снял закипевший отвар с огня и разлил его по кружкам.

— В следующий раз я просто не пойду, — заверил он, раздавая горячее питьё. — Больно нужны такие приключения…

Колдун цокнул языком:

— Помнится, ты говорил то же самое перед моим отъездом.

— Твоя правда, господин. Оплошал я.

Оллид наклонился, чтобы положить в костёр поленьев, и пламя запылало сильнее и ярче, разгоняя тени по углам. Заструилось по телу тепло, согревая озябшие руки и ноги, да в сердце всё ещё теснились холод и тьма — от мыслей и тревог. Громче завыл ветер, и где-то покатилась глыба камней — верно, с уходящей прочь горы. Но мимо пролетят они: не заденет дом колдуна ни обвал, ни лавина, ни буря… Если только случится эта буря снаружи. Оллид повернулся к Миране:

— Слышала когда-нибудь о грунхья́рах?

Женщина покачала головой.

— Ты о них тоже вряд ли слышал, — пояснил колдун для Гиацу, — я не рассказывал. Грунхьяры — это слуги Мьягруна, повелителя вод. По крайней мере, так о них повествуют легенды. Да только я бы назвал их иначе…

Оллид глядел, как пляшет огонь в отражении отвара. Темным-темно было в кружке, лишь плавали на поверхности крохотные листочки, крутясь туда-сюда. Колдун отпил немного и заговорил вновь:

— Дословно «грунхьяр» или «грунхьяра» переводится как «помнящая вода». Или «память воды». Это не слуги, какие бывают у людей, а некая сущность — ближе всего к вардам, пожалуй. Сейчас их всё чаще зовут русалками и приписывают им то рыбьи хвосты, то рыбьи головы… Но ни того ни другого у них нет. Они даже не всегда имеют женский облик. В старину говорили, что появление русалок-грунхьяр — предзнаменование великих битв, — колдун внимательно посмотрел на Гиацу: — Но на самом деле они предвещают перемены как таковые. Просто чаще всего их видят именно перед войнами.

Семанин в беспокойстве заёрзал на скамье, и на виске у него опять проявилась напряжённая жилка. Мирана заметила это и нахмурилась: уж не первый день Оллид с Гиацу скрывают что-то. Да толку спрашивать — не расскажут.

— Однажды грунхьяр приплыл и к моему отцу, — вновь заговорил Оллид, и все взгляды обратились к нему. — У него был младший брат, Та́рвиган. Но его не стало в одной страшной битве, разразившейся под Тусар-градом. Наше княжество стояло на реке Норне. Нынче там ни реки, ни княжества… — колдун подцепил листик в кружке и бросил его в огонь: — Но в тот день они ещё были там. Неприятель подошёл к самым стенам, но тусарцы оттесняли вражеские войска, загоняя их в воду. Наступлением руководил Тарвиган. Он не позволил моему отцу идти впереди себя. Сказал: «Тебе ещё княжеством править, Калли». Но тот всё равно не отставал. И видел, как Тарвиган в пылу сражения зашёл слишком далеко в реку. Оступился и исчез.

Оллид вновь поболтал в кружке остывающий отвар:

— Отец бросился за братом. Он нырял и нырял, но всё впустую. Дно у Норны опасное, течение быстрое: не найдёшь никого в её стремительных водах. А на Тарвигане — полное воинское облачение: и кольчуга, и шлем, и оружие… И он уставший — от долгой битвы. Не выплывешь, даже если захочешь. Как ещё вслед за ним и моего отца не снесло, не знаю… — Оллид грустно усмехнулся: — Да, верно, богам было угодно, чтобы я родился.

Плясало пламя в глубине зелёных глаз, и плескалась там же полузабытая печаль.

— А спустя зиму мой отец потерял жену. Она родила ему второго сына, моего брата Виллинара, пролежала несколько дней в горячке и скончалась. Отец был в страшном горе… Я, конечно, не видел, но мне часто об этом рассказывали, — Оллид задумчиво поддел кочергой откатившееся полено в очаге. — Говорили: отпылал по жене погребальный костёр, и вышел ночью князь Калли к берегу Норны — смотреть, как серебрятся в тихой глади огни чертогов Халльфры… Река в ту ночь была странно спокойная, да он даже не заметил. И вот тогда-то и показался из воды Тарвиган. Прямо такой, как утонул, разве что без шлема. Он протянул руку моему отцу и позвал: «Пойдём со мной, Калли…»

Ветер навалился на крышу дома и, пробежавшись туда-обратно, полетел дальше. Оллид поглядел ему вслед, точно видел сквозь стены, и добавил:

— Говорили: отец отшатнулся от воды, и слёзы потекли по его щекам. Он долго смотрел на брата, пока не совладал с собой: «Ты не Тарвиган, — сказал он твёрдо. — Брат, которого я помню, не стал бы звать меня в реку».

Оллид повернулся к огню. Из него вдруг выстрелил сноп искр и полетел во все стороны, да колдун махнул рукой, и крохотные угольки послушно попадали на камни вокруг очага.

— Все знали, что грунхьяры приплывают перед великими битвами. Ждали, готовились. Закупали шёлк в Дакое, чтоб надевать под кольчугу… — голос Оллида потеплел: — Да вместо битвы явилась в наше княжество колдунья Арфен, дочь Конайри. И вскоре стала второй женой князя Калли, а потом и моей матерью. И до самой её смерти не случалось битв под стенами Тусар-града. И долго обходили его стороной болезни. Пока мама сама не заболела…

Оллид отставил опустевшую кружку и поглядел на своих слушателей:

— Так что я не могу утверждать, будто грунхьяры приплывают лишь перед битвами. В Тусарском княжестве после их появления настали хорошие времена. Совсем иные, — подчеркнул он. — Но хорошие.

— А не в твоей ли матери дело? — тихо спросила Мирана. — Может, и разразилась бы какая война, да колдунья вмешалась в сплетённую ткань судьбы.

Оллид долго не отвечал, и слышно было, как всё носится ветер по долинам, ущельям да горам — чёрный, непроглядный ветер. И ни зверь, ни человек не смеют вставать у него на пути.

— Кто знает? — промолвил наконец колдун.

Гиацу зачерпнул ещё отвара прямо из котла и с беспокойством воззрился на господина:

— А что стало с тем грунхьяром? Его прогнали?

Оллид тоже наполнил свою кружку. И начал издалека:

— Грунхьяры плывут туда, где что-то назревает, и ищут тех, кто потерял опору, — он повернулся к Миране: — Они являются не только к тем, кто видел чужую смерть в воде, а могут звать и других. Просто человека легче увести, притворившись тем самым утопленником. Сразу задумаешься: а действительно — не он ли? А вдруг ещё можно помочь? Протянешь руку — и всё… — во взгляде Оллида мелькнуло восхищение: — Признаться, я удивлён, что ты свою русалку сразу камнями забила. Мало кому хватило бы духа.

Мирана сдержанно улыбнулась:

— Поначалу я, конечно, перепугалась. Но Гарунда с детства твердила мне о русалках. И я быстро сообразила, что эта тварь приплыла утопить меня, — в серых глазах запылало яркое пламя, хотя никто не подкладывал дров в огонь: — Фьяда, которую я знала, тоже не стала бы звать меня в реку.

— Гиацу вот сомневался, — заметил Оллид.

Семанин развёл руками:

— Ифан просила помочь! На ней даже платье было такое же, как в тот день…

— Потому их и называют грунхьярами, памятью воды, — Оллид глотнул немного отвара: — Да так или иначе они могут являться ко всем. Зовут или молят вытащить их. Некоторые цепляются водорослями за ногу, когда купаешься в ночной реке. Поэтому я велел тебе никогда не плавать с наступлением тьмы. Во всяком случае без меня.

— Я и не плавал!

— И к реке не подходить тоже.

— Так а чего ты меня не предупредил об этих грунхьярах? — разозлился Гиацу. — Я бы тогда тоже, как Мирана-тан, камнем по голове…

— Это мой промах, — признал Оллид. — Прости. Ты не рассказывал мне про Ифан. И я не думал, что тебе может явиться кто-то из односельчан.

Гиацу раздосадованно смолк. А колдун продолжил историю:

— Говорят, мой отец велел грунхьяру убираться, и тот просто уплыл. Ведь если тебя никак не поколебать, то не выйдет и в пучину заманить — не пойдёшь, — Оллид пожал плечами: — Но я не знаю, как всё было на самом деле. Может, и там камни вслед летели. Для верности.

Семанин кивком указал на вёдра:

— А почему вода из них пропала?

— Я слышал, будто грунхьяры могут заставить исчезнуть воду даже из колодца, лишь бы вынудить человека пойти к реке. Но такое редко бывает.

Мирана разгладила складки на одежде и рискнула спросить:

— Раз грунхьяры знаменуют перемены, стало быть, у нас тут тоже что-то назревает?

— Да уже назрело, госпожа! — воскликнул Гиацу. — Ты посмотри: горы сошли со своих мест. Одного этого ой как достаточно!

Но что-то в его голосе не понравилось Миране. Больно быстро отвечает, точно торопится разубедить. Женщина обречённо вздохнула: видно, не узнать правды. А жаль. Перемены… К добру ли? Вспомнилась Миране русалка с лицом Фьяды, вынырнувшая из стылой осенней воды той давней ночью. И как потом спустя луну — с первым снегом — в Ощрицу пришла Белая смерть и повела людей в чертоги Халльфры… Не дожил до весны и Дарангар. Да как теперь рассудишь, к добру это случилось или нет?

— Только вряд ли одними горами ограничится, — помрачнел колдун: — Гиацу, не ходи больше к озеру. Даже днём. Сдаётся мне, глаз Ёрвана может скоро закрыться. А я не хочу раскапывать земные недра в поисках тебя.

Семанин нахмурился:

— А река? С ней ничего не случится?

— Не знаю, — длинные тени скользнули по лицу Оллида. — Я больше ни в чём не уверен.

Пылал огонь, и тихо потрескивали дрова. Шумел ветер за стенами дома и заносил холод сквозь отверстие в крыше, пытаясь задуть пламя. И оно дёргалось, уворачивалось, но упорно горело. Колдун подложил в него ещё пару поленьев и обратился к Миране:

— Ты, наверное, ждёшь, когда мы уже отправимся.

Она хотела возразить, но Оллид заверил:

— Скоро. Я помню, что в твоём княжестве прямо сейчас гибнут люди… Да и сам хотел бы покинуть горы до того, как начнутся сильные снегопады — иначе будет трудно ехать с вещами и всеми лошадьми. У меня осталось последнее дело тут, — он поднялся: — Подожди ещё седмицу-другую, и мы тронемся в путь.

Мирана молча кивнула.

— Гиацу, пойдём-ка разомнём ноги, — позвал Оллид.

Семанин едва не воскликнул в недоумении: «Да будто ты не разминал их сегодня!», но вовремя сдержался. Встал и направился к выходу вслед за господином. А тот посоветовал Миране:

— Не жди нас, ложись спать.

Но на сей раз она кивать не стала, лишь проводила их тяжёлым взглядом до самой двери. Ветер вновь ворвался в дом, и яростно забились два плаща — зелёный и серый. А затем оба они сгинули в промозглой ночной мгле, и всё стихло.

Мирана поёжилась и положила в огонь ещё полешко. Посидела немного, пытаясь согреться да злясь на колдуна и его слугу и сама себя упрекая за это: разве должны они перед ней отчитываться? Да отчего-то хотелось стать им ближе и знать, куда они собираются и почему на самом деле явились грунхьяры в эти дикие края. Если бы всё было лишь в том, что горы сошли со своих мест, так, верно, русалки приплыли бы перед этим. А тут уж много дней минуло! Нет, что-то ещё назревает — что-то, о чём Оллид говорить не желает. Гиацу беспокоится не на шутку — стало быть, грядущее не только серьёзное, но и опасное. Мирана с тоской поглядела на закрытую дверь. Оставалось лишь надеяться, что Оллид знает, что делает. Не хотелось бы потерять колдуна, едва найдя его.

Женщина поднялась и подошла к постели дочери. Потрогала ей нос — тёплый. Значит, не мёрзнет. Да всё равно натянула повыше одеяло, съехавшее с маленького плеча. Постояла, прислушиваясь: нет, не хрустит снег снаружи, никто не возвращается… Отчего-то в доме стало вдруг так пусто, что захотелось выйти да обнять хотя бы свою лошадь. Но не стоит без нужды и в одиночку соваться в ночную темень. Такое не всегда кончается добром: за толстыми бревенчатыми стенами не только колдун и его слуга, но и дикие звери, и грунхьяры… И, может, даже варды. И ветер: холодный, сильный, чёрный… Не ей нынче вставать на его пути.

Мирана взяла с лавки шитьё и пошла к огню. Мать тоже была мастерицей: дома в Ощрице до сих пор стоит сундук, полный игрушек в самых разных одёжках. Лежит там маленькая куколка с рыжими косичками… А рядом с ней две куклы побольше: одна с мечом и щитом с лисицей, а вторая — в красивом платье, расшитом красными узорами, и с волосами — золотистыми, точно мёд, и достающими до самых пят. Мамиными волосами.

Мирана задумчиво расплела рыжую косу, перебрала пальцами волосы, разгладила их рукой… Да срезала прядь. Положила её на скамью и принялась делать новую куколку. Пришьёт ей свои локоны да плащик синий, и у Инары останется о маме память.

Обязательно останется.

* * *

Гиацу шёл вслед за Оллидом, и с каждым шагом всё холоднее становилось в его сердце: неужто они направляются к реке? Семанин сжал кулаки и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь: с господином ведь нечего опасаться… И господин своего Гиацу у ночной воды одного не бросит. Да страх всё равно сковывал нутро. Вставала, как живая, перед глазами Ифан, и вышитое яркое солнце светило с её груди. А потом вдруг стекало в реку, точно растаяло…

Оллид остановился на берегу, и облачко блестящего пара вылетело у него изо рта. Казалось, ещё немного — заледенеет и упадёт вниз. Нынче ударил сильный мороз: воду на улице оставишь — промёрзнет, наверно, до середины ведра. Да только река, как и прежде, бежала по камням вдаль, и серебром отливала её беспокойная поверхность. Гиацу нехотя встал рядом, напряжённо всматриваясь в тёмную глубину. Оллид повернулся, и в глазах его отразился тусклый свет — не то звёзд, не то снега, не то серебра воды.

— Грунхьяры приплывают лишь к тем, кто лишился опоры и переполнился тревогами… — заметил колдун. — Гиацу, ты считаешь, что я собрался на смерть?

Семанин глянул на него искоса и недовольно поджал губы, но всё же ответил:

— Господин, я живу с тобой уже десять зим и вижу, что ты не только колдун, но и человек. Ты устаёшь, замерзаешь, хочешь есть и спать… И тебя можно убить, — с нажимом произнёс Гиацу. — Ты думаешь, я не боюсь этого?! Думаешь, мне всё равно, есть ты или нет тебя?

Оллид молча смотрел на него, и семанин в раздражении отвернулся.

— Одно дело — слушать твои истории о каких-то князьях, давным-давно погибших на развалинах Гадур-града. И совсем другое — столкнуться с Мираной-тан. Единственной, кто выжил в недавней битве с воронами. Смотреть, как она плачет по своим воинам, слушать, как она о них поёт. И понимать, что ты собрался туда же. Что это, если не верная смерть? — голос дрожал от досады и злости. — Конечно, ты убеждаешь меня, что ничего ужасного не случится, что ты не станешь ходить далеко, мы просто уедем… Но я же не слепой! — вскричал Гиацу. — Ты пропадаешь целыми днями, лупишь горы так, что едва стоишь на ногах… И в самом деле собираешься разнести этих проклятых воронов. Но что, если ты не сможешь?.. Что, если всё-таки что-то пойдёт не так?

Шумела река перед ними, несла свои тёмные воды по гладким валунам, и ярко блестел иней на её берегах. Семанин пнул сапогом камешек, и снежная шапка с него свалилась на землю. Пнул во второй раз, и камень докатился до реки и исчез.

— Знаешь, почему я никогда не вспоминал об Ифан? — неожиданно спросил Гиацу. — Тебе известно обо мне едва ли не всё, но о ней ты ни разу не слышал. Да и я сам старался о ней не думать.

Семанин поднял голову к чёрной бездне, в которой сияли бесчисленные далёкие огни.

— Когда Ифан уплыла, я впервые увидел алльдские звёзды, — тихо сказал он. — Мы шли по морю очень долго, и всё время небо стягивала серая хмарь. Днём ни разу не светило солнце, будто Семхай-тану было больно смотреть, как нас увозят на чужбину. Да и ночью облака никуда не девались. Я даже не представлял, как эти алльды вообще понимают, куда плыть. Но в то утро… — Гиацу запнулся, однако через силу продолжил: — В то утро я проснулся от яркого солнца. И увидел Ифан, стоявшую у самого борта. С распущенными волосами, в этом своём платье. Я не знал, что она собирается делать. Всё случилось слишком быстро…

Семанин сжал кулаки:

— Мне было очень плохо, когда умерла Ная. Ещё хуже, когда я понял, что ни матери, ни отца больше нет. Но почему-то именно с Ифан от меня окончательно уплыла вся надежда. И я помню, как лежал под этими холодными незнакомыми звёздами и думал: что, если бы она обернулась? Смог бы я остановить её? Я ведь пытался ей помочь, пытался помешать этому одноглазому, но он откинул меня одним ударом… Да и что я мог сделать? Бесполезный мальчишка…

Оллид всё молчал, и Гиацу раздражённо пнул ещё один камень, но тот устоял и никуда не покатился.

— Я и тебе в слуги не особо гожусь. Разве есть что-то, с чем ты не можешь справиться сам? Тебе всему пришлось меня учить. Всё объяснять. А сколько раз ты меня лечил? Не счесть! Ты мастерил игрушки, шил новую одежду, когда я вырастал из старой, оберегал меня от холода и диких зверей… А что делал я? Ну помогал чуть-чуть. Но почему-то всякий раз, когда нужно действительно помочь, я всегда оказываюсь бесполезным. Мне нечего противопоставить гадурским воронам. Я не смогу вытащить тебя, если ты скроешься под их чёрными тенями. Я не смог даже отойти от реки, когда увидел русалку, и Мирана-тан прибежала меня защищать.

Гиацу скрипнул зубами и повернулся к Оллиду:

— Ты вот всё удивляешься, зачем я то и дело предлагаю умереть за тебя, если потребуется. Да потому, господин! Я хочу принести хоть какую-то пользу! Не только приготовить для тебя куропаток — будто ты сам не можешь… А сделать что-то стоящее. Да, я мечтал ввязаться в приключения, и непременно с тобой. Но битва с гадурскими воронами — не то приключение, которого я ждал. Я учился метко стрелять из лука, бросал ножи с пятидесяти шагов, но воронов не остановишь ни ножом, ни стрелами… И что хуже всего: вдруг я потеряю тебя, как потерял всех, кто был мне дорог? Потеряю, потому что не смог помочь. Оказался бесполезен… Я просто хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, Оллид-тан. Чтобы ты жил. И я жил рядом с тобой, — тихо добавил Гиацу.

Оллид вдруг шагнул к нему и, так и не сказав ни слова, крепко обнял. Семанин застыл в изумлении. Тёплый ветер ударил ему в лицо, легонько взъерошив волосы и надув плащ, и полетел дальше — к дому на пригорке, а от него — к полю, спящему под белым снегом. Оллид отстранился, держа Гиацу за плечи, и серьёзно сказал:

— Ты делаешь гораздо больше, чем полагаешь. Порой мне кажется, это я должен благодарить твою мать за то, что она выбрала меня.

Годы, проведённые с Гиацу, будто каждый день понемногу излечивали колдуна — капля за каплей. Как лечит серебряная вода. Как лечит тот, кому не страшно доверить спину. Как, наверное, лечит семья, где родные друг друга любят и берегут, а не пытаются сжить со свету… Оллиду триста зим не с кем было разделить ни дом, ни обед, ни беседу. А теперь он показывал семанину мир и сам заново открывал его для себя. Радовался, удивлялся, разглядывал узкими чёрными глазами горы, купался в ледяном озере — будто в первый раз, учился собирать незнакомые грибы… Колдун рассмеялся.

— Что? — нахмурился Гиацу.

— Да вспомнил, как ты набрал сыроежек и сварил их нам на обед. А они оказались поганками.

Семанин закатил глаза:

— Это было ужасно.

— Но я бы вряд ли умер, даже если бы съел. А вот ты — мог умереть. И это было бы действительно ужасно.

Оллид осторожно отпустил Гиацу, и тот покачнулся, но вернувшийся ветер поддержал его, не дав упасть. Небо потихоньку заволакивало облаками, и звёзды скрывались за их тёмной пеленой.

— Знаешь, чего больше всего боюсь я? — спросил колдун. Гиацу выжидательно посмотрел на него. — Я боюсь не справиться.

— С воронами?

— Нет. Хотя и это тоже. Но больше всего я боюсь не справиться с тем, что люди умирают, а я продолжаю жить. Однажды я переживу тебя и вновь останусь один. А мне этого уже совсем не хочется.

Наступит день, и он переживёт не только Гиацу, но и Мирану, и Инару, и много других людей, которые ещё даже не родились.

— Я триста зим пробыл в этих горах. Думал, мне хорошо одному… — промолвил Оллид. — Думал, что не нуждаюсь в том, чего хотят другие. Что мне не нужно ни на кого полагаться, никому доверять… Я ведь колдун. Да только ты прав, Гиацу. Я не только колдун, но и человек.

Он посмотрел на облака: они ползли с востока, от Гадурской равнины, и непроглядной хмарью застилали мир. Миг — и из них посыпался снег, крупными белыми хлопьями закруживший в стылом воздухе. Он падал на лицо колдуна и тотчас таял, стекая блестящими дорожками по щекам. Почудилось отчего-то, что тёмная река не такая уж и тёмная, и робкое серебристое сияние пронизывает её насквозь.

— Знаешь, почему я никогда не рассказывал тебе о грунхьярах? — Оллид уставился на свечение в воде. — Меня самого они уже давно не зовут: бесполезно. А тебя звали трижды с тех пор, как ты появился на алльдской земле. Один раз — ещё в Горнском княжестве. И дважды здесь, в горах… Грунхьяры всегда несут перемены. А я перемен не хотел, — он покачал головой: — Это может звучать странно, но мне казалось: пока я молчу о грунхьярах, пока я не произношу даже само это слово, они не явятся, и никакие перемены не отыщут меня.

Вдали застонали горы. Содрогнулась земля, и встревоженное лошадиное ржание раздалось с холма.

— Да только перемены приходят и без грунхьяр, — печально улыбнулся Оллид.

Река перед ним становилась всё прозрачнее, и теперь на её дне отчётливо виднелись даже самые мелкие камешки. Лежал на них серебристо-голубой налёт, и свет его слегка подрагивал от быстрого течения.

— Гляди, Гиацу, — Оллид кивком указал на воду. — Как будто тьма рассеивается, когда не боишься всмотреться в неё.

— Хорошо бы она и в Гадур-граде так же легко рассеялась, — угрюмо пробормотал семанин.

— Там видно будет, — усмехнулся колдун.

— Как съездил? Решил что-нибудь?

Но Оллид лишь загадочно отозвался:

— Можно сказать, решил.

Снег уже усыпал его голову и плечи, но мороз потихоньку спадал, и воздух становился сырым и тёплым. Не мигали больше огни чертогов Халльфры в вышине — прятались они за непроглядной тьмой да белоснежной завесой. Колдун отряхнул плащ.

— Думаю, я готов… — произнёс он почти торжественно. И неожиданно добавил: — Пойти обратно в дом.

И первый зашагал по пригорку.

— Эй! — возмутился Гиацу: ему совсем не хотелось оставаться одному у ночной воды — пусть даже она и сияла теперь.

Мирана уже спала, когда они вернулись. Она полулежала на скамье у самого очага, касаясь ногами пола, точно собиралась вот-вот встать и отправиться по делам. Над головой покоилось неоконченное рукоделие — очередная шерстяная игрушка. Оллид осторожно укрыл женщину одеялом и положил в огонь побольше поленьев, чтобы жар держался до утра. Направился было к своей лавке, да вдруг остановился. Взгляд зацепился за куклу в зелёном плаще, которую обнимала маленькая Инара.

Колдун приблизился к постели девочки. У куклы были длинные волосы, сделанные из отреза чёрной ткани. На подбородке темнела крохотная борода, а под хмуро изогнутыми бровями сияли два изумрудных глаза. Оллид удивлённо провёл по ним пальцем: неужто и впрямь изумруды? Нет, показалось, просто ткань. Инара, не просыпаясь, крепче обхватила игрушку и уткнулась в неё носом. От этого движения нежданное тепло затопило грудь, и колдун поспешно отошёл прочь, не давая чувствам захлестнуть себя. Ни к чему.

Он стянул сапоги и лёг спиной к огню, набросив сверху одеяло. Рядом скрипнула лавка Гиацу. Семанин поворочался немного, устраиваясь, и вскоре замер и засопел. А снаружи с шуршанием ложился на крышу снег, обнимал поля и горы, таял в незамерзающей серебристой реке, и притихший чёрный ветер больше не мешал ему падать. Должно быть, залёг Ирмирай в глубоком ущелье, где не видно ни зги, и ждал там своего часа. Оллид вздохнул. Последил немного за рыжими всполохами, скачущими по бревенчатой стене, да закрыл глаза.

Скоро. Уже скоро.

* * *

Дни полетели быстро, словно птицы, спешившие на юг. Оллид по-прежнему отлучался до самой ночи, но возвращался теперь почти не уставший. Лицо его было свежим, взгляд неизменно сиял, точно колдун ходил на приятную прогулку, не более. И лишь Гиацу знал, где господин пропадает на самом деле и чем он занимается.

Сам семанин по-прежнему был напряжён и взволнован, но всё время отныне тоже тратил на подготовку. Он успевал наловить дичь или рыбу, которую оставлял гостье на обед, и бежал подальше от дома, чтобы Мирана с дочерью его не видели. Приходил к какому-нибудь дереву, ещё не полностью оголившемуся к зиме, доставал лук и принимался издали стрелять по листьям. Порой ветер срывал их и быстро нёс в сторону, и меткие стрелы одна за другой со свистом рассекали морозный воздух им вслед. Скоро так же полетят и в гадурских воронов.

Оллид сказал: оружие против них не совсем бесполезно. Оно не убьёт проклятых воинов, но может задержать. И теперь семанин день за днём — и в снегопад, и в солнечную погоду — усердно сбивал листья и случайных птиц, которых приносил к ужину. А когда уставал натягивать тетиву, принимался бросать нож — вдруг тоже пригодится?

Мирана больше не задавала вопросов о грядущем. Руки её беспрестанно занимало то шитьё тёплой одежды для себя и дочери, то готовка еды, а ещё стоило следить за Инарой, которая, предоставленная сама себе, постоянно пыталась куда-то улизнуть. Сил у девочки прибавлялось, и всё кругом интересовало её. Особенно — куда это уходит Гиацу. Пару раз Инара отправлялась за ним, да не успевала — мать ловила на полпути. След Гиацу убегал далеко, часто даже через реку, и совсем не хватало, чтобы дочь ненароком искупалась в холодной зимней воде.

Но мыслям Мираны не удавалось остаться дома. То стремились они в Лисью Падь, пролетая ветром над Пустым холмом, за которым прятался дом Гарунды. То перебегали к Оллиду в тщетных попытках разгадать, что за дела у него перед отъездом. Минула целая луна с тех пор, как он решил ехать… Женщина беспокоилась, что больных в княжестве за это время станет сильно больше. Многие, наверное, уже отправились к Халльфре, и их теперь не вернуть. Но дела Оллида явно не из тех, которыми можно пренебречь. И Мирана смирилась: ждать — так ждать, что ж теперь. Быть может, колдун наращивает свои силы, чтобы в случае чего суметь противостоять лисьепадскому князю? Это важно, и кто Мирана такая, чтобы поторапливать Оллида? Чудо, что он вообще согласился ехать.

Она сшила уже достаточно одежды для себя и Инары и решила, что не сделает ничего худого, если заглянет в хозяйские сундуки да проверит, много ли одежды у мужчин. Может, и им нужны новые наряды в дорогу? Сундук Гиацу оказался переполнен. Чего в нём только не было: и рубашки, и портки — тёплые для зимы и льняные для лета, и несколько плащей, и даже два шерстяных рагьяга — таких толстых, что уж, наверно, выдержат самые лютые морозы. А среди этого изобилия лежала завёрнутая в ткань шкатулка из тёмно-красного дерева.

Мирана вынула её из сундука и осторожно повертела в руках, точно боялась, что шкатулка рассыплется. Какое всё знакомое… Вороной конь, бегущий мимо остроконечных серовато-белых вершин, — ну не Туринар ли в Диких горах? А какие завитушки, какие цветы… Мирана сама не заметила, как задержала дыхание. Пальцы её бережно касались крышки и боков, ощущая каждый узор, каждый камешек. Неужто и это сделал Оллид? Но спрашивать теперь как-то неловко. Гиацу, готовый поделиться чем угодно, ни разу не показывал эту шкатулку. Видно, она ему особенно дорога. И Мирана положила её обратно.

Сундук Оллида, напротив, был почти пуст, словно он не господин вовсе, а слуга. Женщина недоверчиво усмехнулась: выходит, колдун шьёт всевозможную одежду семанину, а себе — почти ничего? Или тёплые рубахи припасены у него в пещерах Лосиной горы? Ну да Мирана и раньше замечала: Оллид удивительно равнодушен к своим вещам, даже почти не украшает их никакой вышивкой. Хотя вот у рубашек Гиацу вьются узоры по рукавам и вороту. Женщина покачала головой: да в такое даже Гарунда не поверит!

Пожалуй, по-настоящему колдун дорожил лишь своим плащом. Он был столь же прекрасен, как и шкатулка в сундуке Гиацу, но Мирана сомневалась, что Оллид сам его шил. Больно скромную одежду он обычно носил… А тут тебе — дорогая ткань, украшенная серебристыми рунами и золотыми завитушками. Может, порадовать Оллида нарядом под стать? В конце концов, он не простой человек, а колдун и сын князя Калли!

И Мирана деловито достала из сундука рубашку, чтобы снять с неё мерки. А, принявшись за работу, быстро поймала себя на том, что всё время улыбается и напевает. Тряхнула головой, задумалась. Это ведь первый раз, когда довелось шить рубашку не отцу и не мужу… В походе Мирана порой помогала воинам своего отряда, штопая порвавшуюся одежду, но то не в счёт. Женщина сжала в руках ткань и поглядела на танцующее в очаге пламя.

Интересно, сложилось бы всё иначе, не будь колдун таким отшельником? Живи он где-нибудь в Лисьей Пади или даже в самой Ощрице. Оллид красив, умён, спокоен и очень силён. Женщины, верно, так и заглядывались бы… Да только он колдун, и они ему ни к чему. Тем более Мирана, которая умрёт следующей зимой. И до чего же горько становилось от этой мысли, когда Оллид порой задерживал на гостье взгляд, и рыжее пламя её волос отражалось в его глазах. Теперь, на пороге Халльфры, особенно сильно захотелось жить.

Мирана вздохнула: ей ли жаловаться? Сама судьбу выбрала. Ну да напоследок можно себе позволить вплести пару светлых песен в узоры на чужом вороте. Хорошо бы Оллиду понравилось… А на большее и надеяться-то глупо. И женщина, выглянув в окно да проверив, что дочь всё ещё при доме и никуда не убежала, принялась за рубашку.

Но мысли её неизменно возвращались к колдуну. Инара считала, что Оллид — кукла в зелёном плаще, и упорно отказывалась запоминать, что это ещё и хозяин дома. Мирана не дура и уже догадалась, что к чему. Он ведь сам рассказывал: живёт в Лисьей Пади одна колдунья, и никто не помнит о ней… Умение управлять чужой памятью — вот какое оружие решил обнажить Оллид против Мьямира. Обидно, что Инаре досталось… Да с другой стороны, это обнадёживает: сильны колдовские чары — а значит, и в Ощрице не придётся дрожать за Оллида.

Мирана чувствовала себя ответственной за его судьбу: ужасно будет, если она ещё и колдуна загубит. Гимри не велел ей жалеть — ведь воины часто не возвращаются домой, но они к этому готовы. И Оллид заверил: «Я знаю, на что иду». Пожалуй, действительно знает.

Дверь отворилась, и вошёл Гиацу, сжимая в руке подстреленного зайца. Следом забежала и радостная румяная Инара. Семанин положил добычу, а сам приблизился к огню и зябко передёрнул плечами.

— Опять холодает… — поделился он, растирая руки. И кивнул на тушу: — Заяц когда-то был моей первой едой на алльдской земле. Я тогда ещё решил: какие огромные кролики у вас тут водятся!

— Кролики? — в недоумении переспросила Мирана.

— Ну, зверь такой. На зайца похож, но меньше. Похож, правда, лишь внешне: мясо у них разное на вкус.

Инара подошла к матери, и та стряхнула с её плеч и косичек налипший снег — прямо в очаг. Огонь недовольно зашипел, и пламя над дровами заметалось яростнее. Девочка схватила два корабля, которые ждали на соседней лавке, и, прижав их к груди, с надеждой повернулась к Гиацу.

— Помню, как сидели с Оллид-таном у ночного костра, ели заячье мясо… — продолжил семанин. И вдруг встрепенулся: — А знаешь, где это было, госпожа? В Горнском княжестве. Там есть одно озеро, Ланаа, что в переводе с языка лайя означает «Лунное». Слышала когда-нибудь о таком?

Инара с кораблями шагнула вперёд, и Гиацу подмигнул ей. Пододвинул к очагу корыто, плеснул туда немного воды из ведра и опустил игрушечные судёнышки в воду.

— У нас ходят слухи о Лунном озере, — кивнула Мирана. — Говорят, будто затеряно оно где-то в лесах и варды обитают в его водах.

— Ну, это не совсем так, — усмехнулся семанин. — Варды живут в лесу, а не в воде. В воде… сама знаешь кто…

— Кто? — Инара испугалась и накренила свой корабль, едва не затопив его.

— Кого там только нет, — покачал головой Гиацу. — В Ланаа-озере тоже нельзя плавать после заката, да по иной причине. Оно исчезает с заходом солнца. Представляешь себе такое, госпожа? — он поглядел на Мирану. — Ни капельки воды! А вместо озера вытягиваются со дна прекрасные цветы, источающие свет.

— Красиво, должно быть.

— Но опасно, — предостерёг семанин, и огонь сверкнул в его чёрных глазах. — Задержишься там до утра, и поминай как звали. Днём Лунное озеро дарит силы, а ночью их забирает. Вместе с жизнью.

Он пустил корабль в плавание по корыту, взял нож и принялся за добычу. И вдруг тихонько рассмеялся своим мыслям:

— И вот снова — заяц на ужин да рядом странное озеро, в котором теперь лучше не купаться.

А про себя добавил: «И вард под боком живёт». Правда, нынче варда не было: Оллид пока не возвращался. Не отпылал ещё закат, не погасли медовые реки, заливающие Дикие горы, не растеклись сизые сумерки из тёмных ущелий по долинам, обнимая их мглой. Да и мясо готовить долго: сначала обмазать травами, чтоб сделалось помягче, оставить полежать и только потом варить… Господину спешить некуда.

Вечер потёк своим чередом. Гиацу рассказывал Миране, как путешествовал с Оллидом в первые дни, вспоминал Гиблые болота, и гостья ахала: «У нас даже мимо проезжать боятся, а вы прям на болоте ночевали!» Смешок срывался с губ семанина, но потом всплывал перед глазами Улль, сын Инганды, и печаль, точно снег, холодом ложилась на плечи. И тогда Гиацу принимался расспрашивать Мирану, что у них есть интересного в Лисьей Пади, и слушал про загадочную поляну в лесу, где круглый год летние ягоды висят на ветках, да про речку, в которой лежат мёртвые воины, а по ночам встают и несут дозор, расхаживая прямо по воде.

— Говорят, их видели как-то ночью, зим десять назад, — Мирана взяла темноволосую куклу и расправила её зелёный плащик. — Будто бы поднялись они прямо из реки — огромные, словно хёгги, полупрозрачные, как облака, и сияющие серебристым светом, подобно луне в небе, — женщина посадила куклу на корабль и отправила по воде к Инаре. — Стояли, качались от ветра и смотрели вдаль, а за их спинами колыхались плащи с вышитым белым лосем…

Гиацу вздрогнул, и мясо, которое он уже складывал в котёл, едва не повалилось мимо. Мирана заметила это, но лишь молча толкнула приплывший обратно корабль. Зелёный плащик куклы коснулся воды, и тёмные узоры стали расползаться по его краю.

— Течёт эта речка недалеко от Ощрицы, — Мирана серьёзно поглядела на семанина: — Как думаешь, Гиацу, тусарцы они?

— Думаю, да. Белый лось — символ Тусарского княжества… — Гиацу залил мясо и подвесил котёл над огнём: — Наверное, воины лежат там ещё с той битвы между тусарцами и лисьепадцами, после которой Огьяр воздвиг Ощрицу. Но ты, госпожа, лучше у Оллид-тана уточни.

— Ты рассказывал, что Оллид тебя как раз зим десять назад выкупил и вёз через всю алльдскую землю в Дикие горы, — Мирана вновь легонько толкнула кораблик с игрушечным Оллидом. — Не его ли приветствовали эти воины? Говорят, их не встречали там после того дня.

— Кто знает… — Гиацу поглядел на дверь, но настоящий Оллид ещё не топтался на пороге, не отряхивал от снега свои сапоги. — Может, и его. Вряд ли остались на свете другие живые тусарцы. Да только мы Лисью Падь прям по границе объехали. В Ощрицу даже не заглядывали. Чего им нас приветствовать?

— Далеко видят мёртвые… — грустно улыбнулась Мирана. — Далеко бежит Белый Лось.

Она устало повела плечами и поднялась, чтобы убрать шитьё в сундук. Семанин проводил гостью задумчивым взглядом: богатый цвет у рубашки, да больно широка в плечах. Не для себя шьёт лисьепадская госпожа, ох, не для себя… Но вслух ничего не сказал.

Похлёбка скоро закипела, и Гиацу спихнул одно полено в сторону, чтобы уменьшить огонь. Да пошёл к лошадям — погладить их горячие спины и проверить, всё ли в порядке. Мороз крепчал, но снега кругом лежало немного. И лишь рядом с домом зеленело целое поле, не укрытое серебряным полотном. Качались в нём высохшие высокие стебли и потемневшие от заморозков цветы, и лошади ходили с места на место, помахивая хвостами. Но далеко они не разбредались — колдовство Оллида удерживало их получше любого загона.

В небе уже подмигивали первые звёзды — солнца теперь было всё меньше, и ночь наступала быстрее. Бесшумно скользили по земле её непроглядные занавеси, и блестел под ними снег, волнами накатывая на мир. Горы, верно, вот-вот сделают первый шаг, но пока каменные громадины ещё недвижимо темнели над полем.

Гиацу всматривался во мглу, с трудом различая в ней очертания Диких хребтов, и вспоминал, как мать звала их Атахань-горами — грядой на краю мира. За ними — безлюдная Белая пустошь. Ходят по ней одни шамь атау, и безудержная метель бьёт по их густым шерстяным бокам, да тотчас заметает следы. У Атахань-гор острые серебристые вершины, тянутся они к самому небу, и по ним можно подняться к шамьхинским богам.

Гиацу запрокинул голову: сотни огней усыпали чёрную высь — то пылает холодное пламя в чертогах Халльфры. Когда-нибудь наступит день, и войдёт в эти чертоги Оллид-тан. Отряхнёт от пыли зелёный плащ, сядет за длинный стол, потянется к пустой тарелке. Но не окажется рядом верного Гиацу, который нажарил ему сочных куропаток да сварил похлёбку из свежих грибов. Ведь ждут семанина на другом конце света — средь залитых солнцем золотых лугов.

Семанин с досадой пнул снег. Он скучал по родным, но порой, вспоминая отца, с удивлением отмечал, что лицо его — точь-в-точь лицо Оллид-тана, только с узкими чёрными глазами. Простят ли Гиацу родные, если после жизни он отправится за господином в холодную темень алльдских чертогов? Всякое может случиться на развалинах Гадур-града: надо и к смерти готовым быть.

Расцвело вдруг в вышине изумрудное сияние, заколыхалось, точно от ветра, окружая созвездие Небесного Лося, и загорелись лиловые всполохи у его копыт. Вот и опять побежал Лось по своим делам, взметая разноцветную пыль на небесных дорогах…

Семанин похлопал по шее гнедого Мара:

— Скоро и мы с тобой побежим, дружище.

Он окинул взглядом других лошадей, едва видимых в сумерках, и вздохнул: не стать ему Гиацу Великим Всадником, владельцем огромного табуна. Часть коней принадлежала Миране, но остальные — её воинам, и лисьепадская госпожа желала вернуть скакунов семьям погибших. Гиацу понимал: это правильно, да всё равно расстраивался. Он испугался, что и Мара придётся отдать, ведь у Гимри осталась мать. Да Мирана успокоила: заплатит деньгами или другой лошадью. «Оставь Мара себе, ты неспроста с ним встретился», — заключила она. Семанин с любовью пригладил густую чёрную гриву: щедро благодарит гостья за кров и еду, очень щедро…

Он вгляделся в даль: не едет ли Оллид-тан?.. Но не слыхать топота лошадиных копыт, приминающих звонкий снег, не видать зелёного пятнышка плаща. И Гиацу пошёл обратно в дом.

Вскоре поспела еда, и семанин ел и довольно думал: на славу удалась зайчатина! Хорошо бы господин не сильно опаздывал к ужину, а то стынет ведь. Горячее, да в такую студёную ночь — всяко лучше. Сидела у Гиацу на коленях Инара и, болтая ногами, рассказывала, что кукла по имени Оллид плавала сегодня в алимские пустыни.

— Кто бы мог подумать! — качал головой семанин. — И далеко они?

— Вон там, — девочка указывала пальцем на корыто. — А ещё он плавал за край мира… — продолжала Инара, и Гиацу слушал её вполуха и невпопад поддакивал.

— Пойдём, мне тоже расскажешь, где был Оллид, — Мирана подхватила дочь на руки.

И только донесла её до постели, как скрипнуло крыльцо и распахнулась тяжёлая дверь, впуская хозяина дома. Он шагнул внутрь, и с ним залетела зимняя стужа, сквозняком пройдясь по углам. Инара повернулась ко входу и озадаченно промолвила:

— Какой сильный ветер, мама…

— И правда.

Мирана не сдержалась и улыбнулась колдуну, и под его залепленными белым инеем усами вдруг показалась ответная улыбка. И отчего-то сразу потеплело внутри… Ну что за напасть? Оллид просто в хорошем настроении, и ничего это не значит. Мирана погнала прочь непрошенные мысли, но об одну всё же споткнулась: колдун ведь не из тех, кто часто улыбается… И тут же одёрнула саму себя: да какая разница? Ни к чему долго думать об этом.

Оллид уже устроился у огня, и Гиацу стал хвастаться зайчатиной:

— Не хуже тебя приготовил!

— Ну-ка, — колдун протянул пустую миску.

И затрещал вечер — уютный и тёплый — огнём в очаге, застучал ложкой по деревянной миске: «И впрямь вкусно!», хмыкнул самодовольно в ответ: «А я говорил!» Полетел вечер холодным ветром над заснеженным полем, заискрился зелёным сиянием в чёрных небесах да замигал тысячью безымянных звёзд. Засопел под шерстяным одеялом, обнимая любимых кукол, и закачал игрушечные корабли, причалившие к стенке корыта. Вечер, каких уже много бывало за минувшую луну. Да кто знает — не последний ли?

Мирана подсела к огню и расправила шитьё на коленях: ей хотелось сделать ещё одну куклу и назвать ту Гиацу — вот дочь обрадуется. Мать сшила ей не только хмурого Оллида и рыжеволосую Мирану, но и крохотную Инару, которая тоже порой плавала на кораблике за край мира. Но скоро у них всех появятся маленькие лошадки — чёрный Туринар, гнедой Мар и серая Ерка. И поедут они в Лисью Падь сквозь дремучие леса, объятые снегом…

— Завтра мы с Гиацу отправимся к Лосиной горе, — сказал Оллид, и все вздрогнули. — Забрать кое-какие вещи.

— Уже завтра? — вырвалось у семанина, и пламя огня беспокойно заметалось в его глазах.

— Да. Пора… — колдун повернулся к Миране: — Нас не будет несколько дней. Еды у тебя достаточно: Гиацу засолил рыбу, подвялил мясо. Грибов опять же много… До нашего возвращения хватит.

Женщина молча кивнула, ощущая, как холодный страх заворочался в груди и пополз по телу во все стороны. Видно, что-то отразилось и во взгляде, потому что Оллид вдруг попросил:

— Ну, не смотри так… В дороге, конечно, всякое может случиться, но умирать нам ещё рано.

Затряслась земля — это горы вновь начали древний танец. Гиацу отрешённо подумал: ничто уже не будет прежним. Атахань-гряда, какой он знал её, не существует больше. Разве что Лосиная гора всё так же дремлет на своём месте, и дом колдуна стоит у незамерзающей реки, бегущей из прозрачно-голубого озера к землям хёггов. Да скоро, видно, и этого не станет. Сомкнётся глаз Ёрвана, тронется в путь самая тяжёлая гора на свете, да развалины Гадур-града разметает безудержный Чёрный Ветер. Хотелось бы верить…

Остаток вечера прошёл в сборах. Плясало перед Мираной рыжее пламя, и сквозь его непоседливые языки мелькали Оллид и Гиацу, складывавшие вещи в сумки. Подготовили в дорогу еду, одеяла, ткань для навеса — от сильного снега. Колдун достал мешочки с лекарственными травами, а семанин — все стрелы, какие имел. Оба как следует смазали жиром сапоги, вынули из сундуков запасную одежду и тёплые рагьяги да сложили у входа сёдла.

Мирана всё замечала, но ни о чём не спрашивала. Может, ей и ответили бы, да она вдруг осознала: страшно услышать ответ. Оллид и Гиацу уже всё решили, и не отговорит их какая-то гостья из Лисьей Пади, живущая с ними всего-то луну. Не помешает, чего бы они ни задумали. И Мирана скатала маленький кусочек ткани и принялась пришивать к игрушечному семанину колчан. Наберёт потом палочки, наточит им кончики — будут стрелы. А пламя перед ней всё сновало да дёргалось, и Оллид с Гиацу всё ходили туда-сюда по дому, и длинные тени их метались по бревенчатым стенам, да озабоченный шёпот то и дело долетал из углов…

Мирана не знала, когда она наконец уснула. Снилось ей, что идёт она по тёмным проходам Лосиной горы и тусклое пламя едва освещает дорогу под ногами. Длинные тени бегут следом, торопятся, цепляются за края плаща, разбегаются по стенам пещеры. Кружит рядом прохладный ветер, и дрожит от его порывов слабый огонь — вот-вот погаснет. Мирана сжимает головню во вспотевшей руке и оглядывается, но тьма плотным кольцом обступает со всех сторон и шепчет что-то, шепчет… Да что — не разобрать.

Слева и справа развешаны звериные шкуры — сухие, мягкие, рука так и тянется потрогать. Мирана задумчиво проводит рукой по шерсти, но не останавливается: пламя всё меньше, а путь впереди не кончается, и одному Дьяру известно, куда он выведет. Как давно она уже блуждает здесь? Сколько дней не видела ни света солнца, ни сияния звёзд? Сопровождает её лишь тьма да ветер, и чудится в его дуновениях чей-то голос:

— Мирана, Мирана, — зовёт он.

«Я иду», — хочется ответить ей, но слова застревают в горле, так и не вырвавшись наружу.

— Иду… иду, — упрямо хрипит Мирана. — Я уже близко, — и слёзы текут по щекам, капают на одежду и на каменный пол, и всюду от них разрастаются дивные синие цветы.

Сердце в груди торопится, и женщина ускоряет шаг, одновременно желая и не желая знать, что откроется впереди. Дрожит огонь, боится, тревожится — вот-вот исчезнет навсегда, и останется тогда Мирана один на один с непроглядной тьмой. Но вот вдали появляется золотистое сияние. Огонь? Нет, не похоже. Огонь — живой, он бы двигался, разбрасывал рыжие всполохи и трещал бы сотней длинных языков. А это сияние мёртвое и холодное. Оно не дышит, лишь тяжело лежит на каменных стенах и полу.

Мирана подходит ближе. За углом — пещера, и свет идёт из неё. Женщина осторожно заглядывает внутрь и ахает: там, под высоким сводчатым потолком, покоятся целые горы золота и разноцветных драгоценных камней. Виднеются среди них чудесные ожерелья, перстни да браслеты. Стоят рядом крепкие сундуки, покрытые мастерской резьбой и дорогими красками — красной, синей, лиловой. Выглядывают из них богатые платья да кубки, отлитые из чистого серебра. А в самом центре за длинным каменным столом сидит рыжеволосый мужчина, и борода его обвивается вокруг стола в два кольца. Вот-вот обовьётся в третье.

Мирана прижимает руку ко рту. «Ринук!..» — хочет вымолвить она, да не может. Неподвижен князь, уронил голову на грудь. На плечах его — зелёный плащ с серебристой вязью рун, и сверкают золотистые узоры с тёмно-красного подклада. Покоится перед Ринуком корона, вся в чудесных камнях, но глубокая трещина чернеет в ней. Кажется, ещё миг — и расколется прекрасный венец на две половины, и никогда уже не собраться им в единое целое.

Но вот огненная борода обхватила стол в три кольца, и дрогнула рука князя. Он тяжело вздохнул и обернулся, и зелёные глаза его уставились на гостью.

— Мирана, — промолвил князь, и она вдруг осознала, что он вовсе не Ринук.

Оллид поднялся, и заходила ходуном гора, полетели камни с потолка пещеры. Стало гаснуть золото, обращаясь в чёрную пыль, разметаемую ветром. Рассыпа́лись в прах серебряные кубки и драгоценные камни. Сходила огненная рыжина с бороды и волос колдуна, и темнели они — всё больше и больше, пока не стали такими чёрными, какими всегда были. Оллид взял со стола корону и без усилия разломил её надвое.

— Пора, — сказал он, и ярче запылала головня в руках Мираны, заметалось на ней горячее живое пламя.

Всё затряслось, и женщина зажмурилась и вжалась в стену, боясь, что её погребёт под падающими камнями. А когда открыла глаза, никакой пещеры уже не было. Лежала Мирана в полутёмном доме, укрытая одеялом и толстой шкурой, а неподалёку тихонько посапывала дочь. Тонкая полоска солнечного света пробивалась сквозь ставни и ползла по деревянным половицам. Горел перед самым носом тёплый огонь в очаге, и свежие дрова потрескивали в нём, словно кто-то только что подложил их. Но пусто было на других лавках.

Мирана встала и, накинув на плечи одеяло, босиком устремилась к двери. Студёное зимнее утро ворвалось в дом, и сильный ветер разметал по плечам рыжие волосы. Но никого не оказалось и снаружи. Женщина натянула сапоги и побежала скорей к лошадям, выискивая глазами тех самых. Да не увидела ни Туринара, ни Мара. Уехали…

Мирана обернулась к заснеженному полю, ещё хранившему следы копыт. Вгляделась во тьму ущелий, выискивая среди них зелёное пятнышко колдовского плаща. И, не найдя ничего, обречённо вздохнула: проспала. Всё проспала…

Ветер подлетел к ней и ласково коснулся щеки да пригладил растрёпанные со сна волосы. Мирана натянула на плечи одеяло и поглядела в бездонное голубое небо. Захотелось вдруг закричать во весь голос, умоляя Оллида остаться. Не вещи ведь он собирать поехал! Не вещи… Да не услышит колдун и не повернёт назад своего коня.

И показалось Миране, будто закаркали вдали вороны — гадурские, несомненно. И холодно-холодно — и до боли знакомо — рассмеялся кто-то, рассыпая звонкий лёд по седой траве.

Ч3. Глава 12. Падение колдовских оков

Оллид бросает корону. Иллюстрация от автора.

День пролетел стремительно, но и кони неслись быстро, и к вечеру всадники уже достигли Лосиной горы. Здесь собирались переночевать, а наутро вновь двинуться на восток — к Гадур-граду. Туринар мог бы одолеть это расстояние за день, но Мару не сравниться с вардом, и потому ехали не спеша и по пути даже сделали привал — в том месте, где было васильковое поле. Да только нынче там не осталось и следа его. Горы менялись каждую ночь, и кто знает, куда сдуло теперь синие цветы и не завяли ли они под снегом.

Над Дикой грядой вовсю горело рыжее пламя заката, но тёплый свет медленно сползал с каменистых вершин. Разливалась кругом сизая тьма, поднималась всё выше и выше — вот-вот схватит за ногу. Гиацу остановился, переводя дыхание, и окинул взглядом облака. Из огненных они уже превращались в багряные, точно остывающие угли в костре. Задует их холодный зимний ветер, и потухнут они совсем. Надо торопиться. И семанин продолжил взбираться. Господин, как всегда, обогнал его на заснеженном склоне и, посмеиваясь, смотрел сверху:

— Ну, Гиацу, у нас дел навалом, а ты еле ползёшь. Так я тебя лишь к весне дождусь!

— Каких ещё дел? — насторожился семанин.

Поесть да поспать — вот и все дела, а утром опять одолевать эту проклятую гору, но на сей раз вниз. Лучше б в сугробе у подножия заночевали, честное слово! Но Оллид возразил:

— Нужно кое-куда сходить.

Гиацу похолодел: идти здесь можно только вглубь горы — по тёмному проходу, в котором живёт чей-то тихий шёпот. Семанину вдруг совсем расхотелось подниматься. Но господин стоял, подбоченившись, на плоской вершине и ждал. Ветер кружился подле, трепал зелёный плащ и настойчиво подталкивал слугу в спину. Куда тут деваться? И Гиацу обречённо вздохнул. Поравнявшись с колдуном, он с тоской оглянулся на меркнущее солнце, точно думал, что в последний раз его видит. И шагнул во тьму.

Но пещера тотчас озарилась светом — это Оллид заставил огонь вспыхнуть на обугленной головне. Тени в испуге заметались по каменным стенам, спасаясь от горячих языков. Гиацу и сам заметался бы — спасаясь от теней. Однако колдун уже стремительно удалялся, разгоняя мрак, и семанин угрюмо поплёлся следом.

Тьма обнимала со всех сторон, и боязливо дёргалось пламя. За пределами рыжих всполохов ничего не было видно, и, казалось, двое путников бредут по чёрному небытию: ступишь мимо светового пятна и провалишься в бездну. Давно осталась позади пещера, где журчал холодный ручей, и кончились шкуры, украшавшие стены. Несмолкающий шёпот следовал по пятам, и Гиацу казалось, будто он становится громче и уже можно различить отдельные слова. Да звучали они на незнакомом языке.

Дорога теперь вела круто вниз, и длинный плащ колдуна с шуршанием скользил по полу, а верный слуга старался ненароком не наступить на зелёный подол. Влево и вправо убегали узкие проходы, но Гиацу не знал, куда они ведут. Он никогда не ходил дальше пещеры с ручьём. Да господин никогда раньше и не звал.

Под ногами хрустела каменная крошка, и лёгкая взвесь поднималась над ней от шагов. Здесь было сухо и даже тепло, да по телу беспрестанно пробегала дрожь, словно от холода. Семанин совсем потерялся во времени: сколько они уже бредут в недрах горы? Сквозь её толщу не пробился бы ни единый лучик солнца, и негде узнать, кончилась ночь или будет теперь продолжаться вечно? Колдун впереди неожиданно исчез, и сердце Гиацу от ужаса подскочило к самому горлу. Да семанин быстро сообразил, что господин просто свернул: вон — огненные полосы стелются понизу, змеями уползая за угол.

Гиацу едва не бегом достиг поворота и оказался в просторном каменном чертоге. А, переступив порог, чуть не упал: прямо перед входом высилась гора до самого потолка. Она сверкала и переливалась всеми цветами, отражая свет пламени в руках Оллида. Семанин в изумлении открыл рот: гора вся состояла из золота и драгоценных камней. А за ней виднелась ещё одна, и ещё, и ещё… И стояли меж ними огромные сундуки с серебряной и медной посудой, и чудные заморские ковры тут и там стелились под ногами, и бесчисленные ожерелья и перстни валялись на них. Не было конца сокровищам, заполнявшим пещеру! Гиацу завороженно протянул руку, желая убедиться, что это не сон, но Оллид предостерёг:

— Ничего не трогай. Это проклятое золото.

Семанин поднял брови:

— Неужто гадурское?

— Верно.

— И оно все эти годы лежало тут?..

— Почти семьсот зим, — подтвердил колдун. — Мы с Ингом вдвоём сложили его здесь после той страшной битвы, в которой не стало Гадурского княжества. Инг желал, чтобы никто не нашёл это золото. Оно приносит несчастья, и лучше даже не знать о его существовании.

Гиацу обвёл взглядом сверкающие горы:

— Зачем тогда ты показываешь его мне?

— Мы пришли сюда по двум причинам. Чтобы забрать это…

Колдун шагнул к окружённому золотыми горами длинному столу и взял с него сверкающую корону, которую разделяла напополам глубокая чёрная трещина. Короны носили лишь в Гадур-граде: местные князья переняли это у заморских правителей, и даже первый княжеский венец изготовили в чужих странах — полностью из золота, украшенный невиданными камнями. Да со времён гадурской битвы считалось, что корона — к несчастью, и ни один князь не желал надевать её.

— А тебе можно касаться проклятого золота? — нахмурился Гиацу.

Оллид невесело усмехнулся:

— Я буквально с рождения сижу на нём.

Семанин прикусил губу: не зря он не любил Лосиную гору. Верно, и пугающий шёпот, доносившийся из её недр, летел прямо из этого чертога. Может, и господин потому такой мрачный и нелюдимый? Вряд ли от гадурских богатств веет добром и радостью… Посидишь на них несколько сотен зим и совсем зачахнешь. Гиацу сжал кулаки:

— Почему ты не покинул эту гору? Разве её нужно охранять? Ты говорил, что наложил немыслимые чары, отгоняющие живых… Вот и сам бы шёл куда подальше от этого золота!

По лицу Оллида скользнула печаль:

— Видишь ли… — начал он и смолк.

— Что?

— Я сам не знаю, — неожиданно сказал колдун. — Тут слишком много всего… — он растерянно поглядел на сокровища, но было ясно — речь вовсе не о них. — На Лосиной горе я чувствую себя спокойнее всего… Ты знаешь, в мире существует два места, на которые наложены сильнейшие чары Инга Серебряного. Это земли хёггов и Гадур-град. Но есть ещё третье место… И оно прямо здесь.

Гиацу поражённо уставился на золотые горы, а господин продолжил:

— К колдовству Инга я со временем добавил своё… Но дело не в этом, — в глазах Оллида непривычно заблестело: — Оставаясь здесь, я будто всё ещё жил рядом с Ингом. Под защитой его чар, ощущая незримое присутствие друга, которого больше нет.

Колдун сглотнул и постучал по бедру сжатой в руке короной:

— Я, пожалуй, слишком привязываюсь к людям, Гиацу. Плохой из меня Ирмирай.

Семанин сдвинул брови и горячо возразил:

— Оллид-тан, я всегда повторял, что ты не только колдун. Ну так вот я добавлю ещё: ты не только колдун и не только Чёрный Ветер, призванный вырывать с корнем деревья и забирать с собой умирающих. Ты в первую очередь человек. Настоящий и живой. А не великий, но мёртвый герой из легенд. И ты знаешь, я очень рад, что это так.

Оллид чуть заметно улыбнулся: а ведь ни разу не пришлось пожалеть, что он выкупил семанина из рабства и увёз с собой.

— Я тоже рад… — колдун поднял головню, осветив тёмный угол за спиной слуги: — Хочу, чтобы и ты был живой. Поэтому возьмём ещё это.

Гиацу повернулся. На одном из расписных сундуков лежала железная кольчуга с очень плотным плетением, а рядом покоился шлем с изображением лося.

— Эту кольчугу сделали для меня много сотен зим назад, — тихо пояснил колдун. — Но мне ни к чему: я никогда не участвовал в битвах.

Ярган и Виллинар всегда смеялись над младшим братом, мол, стыдоба какая: где это видано, чтобы мужчина даже меч в руках не держал? И такого-то человека отец прочит в князья тусарские?! Но Оллид не брался ни за какое оружие: себе дороже выйдет, если кого-то случайно убьёшь. И кольчугу не носил: от летящего в упор копья она не спасёт.

— Забирай. Теперь кольчуга твоя.

— Что?! — опешил Гиацу. — Господин, это ты собрался биться с воронами, а не я…

— Ты не колдун, и у тебя нет иной защиты, — возразил Оллид. И повторил жёстче: — Бери.

Семанин нехотя подчинился. Он поднял кольчугу и поразился, какая она тяжёлая: да в такой даже просто стоять устанешь. Но делать нечего…

— Шлем тоже, — напомнил Оллид.

Гиацу вдруг заметил под самым потолком красивую синюю ткань — точь-в-точь васильковое поле. У семан такой цвет был обычным в одежде, но у алльдов его носили лишь богачи, ведь синие красители чаще всего везлись с заморских земель. Гиацу перехватил удобнее кольчугу и подошёл ближе. Под каменным сводом, точно знамя, висел плащ с вышитым на нём лосем — символом Тусарского княжества. Переливалась ткань: из синего в голубой, из голубого в бирюзовый, напоминая морские волны. А белые лосиные рога сияли серебром, словно присыпанные искрящимся снегом. Семанину очень захотелось потрогать прекрасный плащ, да он не решился. И с грустью обернулся к господину:

— Это ведь твоё?

Колдун кивнул. Да, это был его плащ. Такие сшили всем трём сыновьям князя Калли, но свой Оллид никогда не носил. И, наверное, сам себе не желал признаваться, что повесил его из тоски по несложившейся семье.

— Идём, — колдун шагнул к выходу. — Здесь больше нечего делать.

Они шли назад молча, и на сей раз даже бесконечный шёпот уже не сопровождал их. Тишина окружала бредущих сквозь мрак путников, и Гиацу думал, как же эта гора похожа на Оллида — одинокая, пытающаяся спрятаться и столько всего хранящая в своём сердце. Подумать только: немыслимые богатства…

— Господин, а с Даллиндур-таном за мою одежду ты расплачивался изумрудами отсюда?

— Нет. Обмен должен быть честным. Если платить за добро проклятыми деньгами, это непременно аукнется.

— И даже работорговцу ты не бросил за меня гадурский камешек?

— И даже ему.

— Его мне было бы не жаль, — заметил Гиацу. — Пусть бы ему несчастий в жизни привалило. Нечего из моего народа товар делать.

— Дело не в жалости, — отозвался Оллид. — Эти богатства не должны покидать Лосиную гору… Да и я не хотел покупать слугу на чужие деньги. У меня и своих немного есть.

— Ну, теперь-то у тебя их много, — покачал головой Гиацу. — Мирана-тан вон сколько привезла… Я сундук еле закрыл.

Плащ Оллида всё так же тихо скользил по серой крошке, усыпавшей пол, и поблёскивали драгоценные камни на короне, ловя отблески пламени.

— Ты так и не спросишь, не лежит ли среди гадурских сокровищ лисьепадское золото?

Семанин удивлённо посмотрел на спину господина и невольно отметил, как она напряглась и как замедлился шаг колдуна.

— А какая разница? — вздохнул Гиацу.

— А что, если мы с Ингом в самом деле обокрали Рована? И у Мьямира есть веский повод желать мести.

— Что ж… — задумчиво протянул семанин. — Если он придёт к тебе мстить за золото, ему сперва придётся встретиться с моими стрелами. Я своего господина князю без боя не отдам.

Пламя дрогнуло в руке Оллида, и он крепче сжал головню. А Гиацу продолжил:

— И уж не знаю, каким ты был зим триста назад, но сейчас я ни за что не поверю, что тебе есть дело до чьих-то богатств. Не трудись убеждать в обратном, — и, помолчав, он с усмешкой добавил: — Да и Мирана-тан не поверит. Она тебе, знаешь ли, рубашку шьёт.

Колдун едва не споткнулся:

— Мне? Рубашку? — он на ходу обернулся: — С чего ты взял?

— Больно та рубашка широка в плечах. Да и вещи у нас в сундуках лежат не как прежде: верно, госпожа вытаскивала — мерки снять.

— Почему ты думаешь, что она шьёт именно мне?

— А кому, мне, что ли? — хохотнул семанин. — Ну, Оллид-тан, я, конечно, женщин давно не видел, но слепотой вроде не страдаю. Я нашей гостье не особо приглянулся. Вот ты — другое дело.

Гадурская корона вдруг жалобно звякнула, черканув зубчиками по камням, и Оллид озадаченно отдёрнул руку. Он выровнял шаг, чтобы не касаться больше стен, и возразил:

— Не об этом сейчас думать стоит.

— Может, и так, — легко согласился Гиацу. — Да только приятно, когда тебя дома ждут, разве нет?

Оллид промолчал. А семанин вздохнул: жаль, что огневолосой гостье жить осталось всего ничего. Она ведь господину тоже нравится — в отличие от той колючей Мевиды. Медвежья колдунья всем хороша: красива, умна, самостоятельна, и Халльфра ещё долго-долго не придёт за ней. Но уж больно Мевида злая… Хотя кто её знает — может, она от неразделённой любви обозлилась? Да так или иначе колдунья-медведица вызывала желание обойти её стороной — а то мало ли что. Ещё сварит в котелке, как курицу, или прибьёт мощной лапой. У неё прямо на лбу написано: «Не приближайся, целее будешь».

Мирана-тан тоже прибить может — горящей головнёй. Но она другая… Потеплее, что ли? Гиацу задумчиво почесал затылок: с лисьепадской госпожой ведь даже в этой холодной, вечно бормочущей горе как-то по-домашнему стало. Да и дочка у неё забавная.

Семанин перехватил тяжёлую кольчугу другой рукой и мечтательно улыбнулся: «Вот поедем мы в Ощрицу: вдруг я тоже там девушку хорошую встречу? Может, и шкатулку ей подарю, вот она ахнет от такой красоты…» Но вдруг нахмурился: надо, чтобы девушка эта об Оллид-тане ничего не знала. А легко ли такое устроить — неясно. Гиацу пнул на ходу камешек: не ему выбирать между девушкой и господином. Для верного слуги этого выбора просто нет.

Снаружи уже наступила ночь. Растеклась по необъятной земле тьма, и померкли волны серебристого снега, залившего Дикую гряду. Оллид остался готовить ужин, а Гиацу шагнул из горы на свежий воздух и облегчённо вздохнул: всё-таки мир не сковал вечный сумрак. Вон и звёзды мерцают в небе. Семанин приблизился к краю выступа, и сильный ветер тотчас налетел на него, хватая за одежду да бросая в лицо холодные белые горсти. Но Гиацу не отступил: ему ли бояться ветра? Он десять зим живёт с ним бок о бок. Можно сказать, уже знает все его повадки и умеет предугадывать настроения…

Горы были непривычно тихие, точно замерли в ожидании завтрашнего дня — ни одна не сдвинулась со своего места. Гиацу запахнул тёплый плащ и обратил взор на восток: оттуда медленно наползали чёрные облака. Они сковывали небо от края до края, и чудились в них тысячи проклятых воронов, желающих золота и вечной войны…

К утру, верно, и солнце не пробьётся сквозь их непроглядный рой.

* * *

Солнце и впрямь не пробилось. Оллид и Гиацу выехали ещё затемно: до Гадур-града от Лосиной горы недолго, и колдун надеялся оказаться на месте до полудня. Неслась дорога под копытами коней, взметалась стеной белоснежная пыль позади, и сырой холодный ветер бил в лицо. Но рассвет так и не наступил: ночная мгла сменилась серой хмарью, низко нависшей над землёй.

Вскоре вдали показались развалины проклятого города. Оллид остановил Туринара у замёрзшей реки и велел Гиацу оставить Мара здесь, иначе он убежит, испугавшись воронов. Семанин слез с коня и принялся надевать тяжёлую кольчугу прямо на рагьяг, а сверху накинул плащ. Пошевелил плечами и вздохнул: непросто двигаться… И как воины носят подобное облачение? Ещё и сражаются в нём! Ну ничего: и Гиацу сможет.

— В ближнем бою она тебе не сильно пригодится, — предупредил Оллид. — Но спасёт от пущенных издали стрел.

Семанин насторожился:

— Разве стрелы долетят до меня? Я же буду стоять за колдовской преградой.

— Я не хочу рисковать, — колдун угрюмо поглядел на слугу и добавил: — Шлем не забудь.

И они пошли вдоль реки к Гадур-граду. Кругом колыхалась тревожная тишь: даже ветер — и тот затаился где-то. Гиацу казалось, что звук шагов по снегу раздаётся прямо у него в голове — такие они были громкие. Развалины приближались: вот уже показались стены и почерневшие низенькие деревца, зажатые между разрушенными домами. Но воронов пока не видно — верно, тоже затаились.

Оллид остановился, не доходя до колдовской границы, и глубоко вздохнул. Давно уже на сердце не было так холодно и страшно, и колдун лишь пытался казаться спокойным — чтобы не пугать Гиацу. И ради того же Гиацу он не имел права проигрывать. Что, если воронов не удержит ни колдовство, ни ветер и они, обозлённые, накинутся на семанина? Оллид не хотел брать слугу с собой и долго колебался. Но понимал он и то, что может не справиться один.

Колдун собирался выложиться без остатка, призвать всю силу, на какую способен, и развеять по ветру огромное вороное войско. Но Оллид знал свои пределы, как никто другой. Когда-то и ему удавалось двигать целые валуны и даже заставлять их летать. Это он засыпал необъятным каменным крошевом древнюю дорогу от Риваны до Гадура. Но сколько дней это заняло! И сколько ещё потом Оллид лежал в Тёмном лесу, смотрел, как день сменяется ночью и звёзды вспыхивают над густыми кронами и гаснут под натиском очередной зари, и не мог подняться. И ведь тогда он работал с перерывами. А нынче перерывов не будет.

— Гиацу, — позвал Оллид. — Я хочу, чтобы ты сел верхом на Туринара. И был готов уехать, если потребуется.

Семанин тотчас запротестовал:

— Я никуда без тебя не уеду.

— Не в этом дело. Я подниму ветер. Настолько сильный, что и тебя может оторвать от земли и унести прочь — прямо в клювы гадурских воронов, — колдун пригладил густую гриву коня: — С Туринаром такого не случится: он сама тьма, и его не сдует даже буря. Поэтому держись за него крепко, договорились?

Чёрные брови Гиацу сдвинулись к переносице, но он лишь молча кивнул.

— Лук доставай в последнюю очередь, — наставлял Оллид. — Толку от него при ветре не будет. А чем меньше на тебя обращают внимание, тем лучше. Стреляй, лишь когда ветер утихнет. Но стрелы береги.

— Да не дурак я, сам понимаю, — буркнул семанин.

Тишина по-прежнему окружала развалины, и плавал над древним городом туман. За ним смутно угадывалось высокогорье, обращённое к Гадурской равнине. Но отчего-то даже вороньего грая нынче не слыхать с неё. И сердце Гиацу неспокойно колотилось от такого беззвучия. Он взобрался на Туринара, и взгляд его остро уткнулся в господина:

— Оллид-тан, ты уж будь осторожен, ладно?

— Ты тоже, — отозвался колдун. И вдруг усмехнулся: — Возможно, у нас появится сторонник среди врагов.

Семанин переменился в лице:

— Неужто княжеский воевода? Я бы не доверял ему, господин!

— Посмотрим, — Оллид махнул короной: — Ну, пора.

И Гиацу с тревогой смотрел, как он удаляется и спешит за ним вереница глубоких следов по снегу.

Колдун шёл недолго и наконец остановился у большого каменного выступа, с которого хорошо просматривались развалины. Он обернулся, оценивая расстояние: семанин с такого стреляет метко, при этом самого его ветром, скорее всего, не заденет. Воздух перед Оллидом дрожал от колдовства. Вглядишься повнимательнее и, пожалуй, различишь еле заметную рябь, какая бывает на поверхности прозрачного озера, — то переливаются серебром наложенные Ингом чары, стерегущие проклятых воронов.

Оллид взобрался на выступ и, сняв плащ, вывернул его красной стороной наружу: пришло время стать заметным. Колдун глубоко вздохнул, собираясь с духом, и шагнул за невидимую преграду — битва вряд ли будет простой, и ни к чему разрушать оковы Инга раньше времени.

Оллид поднял зажатую в руке корону и неожиданно швырнул её далеко вперёд. Ветер подхватил драгоценный венец и понёс над разрушенными домами, над присыпанными серебром кустами и низенькими деревьями — к пустынной площадке на самом краю. Там корона упала в снег, но не остановилась, а покатилась дальше, оставляя за собой длинный след и всё вернее приближаясь к обрыву. Ещё миг — и её вынесло прочь с горы, и ринулась она вниз, окружённая сверкающей снежной пылью.

Корона падала так медленно, что, казалось, само время замерло. Она перескакивала с одного выступа на другой, звенела, точно кубки в чертогах Халльфры, и прекрасные камни на зубчиках сияли ослепительно ярко даже в этот пасмурный день. Стихла вечная грызня на Гадурской равнине. Вороны повернули головы, и чёрные птичьи глаза почернели ещё сильнее, всматриваясь в даль.

— Глядите-ка, воробушки, — раздался издевательский голос Хугара, — там кто-то коронами кидается. Не ваша ли это святыня?

— Кто посмел? — послышалось со всех сторон.

— Кто посмел…

— Наша корона!

— Это тот колдун, что спрятал её! — зло зашептали острые клювы.

— Тот колдун, что украл всё наше золото…

— Всё наше золото…

— И запер нас здесь!

— Он заплатит за это.

Захлопали тысячи крыльев, и оторвалась от выжженной земли жуткая вороная туча. Она устремилась к укрытым снегом развалинам, за которыми на высоком заметном выступе уже ждал колдун в кроваво-красном плаще, развевающемся на ветру.

* * *

С тех пор, как Хугар столкнулся с Оллидом впервые, он понял: колдун ещё явится. Воевода сам не знал, почему так в этом уверен, да каждый день упорно летел к развалинам и ждал. Скакал с камня на камень, порой взмывал в небо и бессильно бился о невидимую преграду, высматривая средь белых снегов чёрного скакуна и зелень колдовского плаща. Но шли дни, солнце ухалось за горы и вновь вставало над Гадурской равниной, а никто не являлся.

Обратившись в ворона, Хугар оказался заточён внутри темницы, из которой не видел выхода. Сильные чары огибали земли Гадур-града, и проклятые птицы могли летать лишь от развалин до равнины. От злости они дрались и грызли друг друга, да княжескому воеводе это быстро наскучило. Вороны мечтали о вечной войне и мести — колдуну, что запер их здесь. А Хугар тосковал по жизни. Хотелось вновь когда-нибудь вскочить на верного коня, и чтобы встречный ветер хлопал плащом да хлестал по лицу. Хотелось провести ладонью по горячим женским бёдрам да притянуть к себе. Хотелось разбить в кровь кулаки о вражескую морду и золото закусить на зубах, проверяя, настоящее ли. Сплюнуть хотелось, в конце-то концов, и даже этого Хугар больше не мог.

Он понимал, что к жизни ему уже не вернуться. Пировал бы нынче в чертогах Халльфры, если б не гадурские вороны, признавшие в княжеском воеводе своего. Да хоть он и походил на них склочным нравом, а всё же свобода ему была милее, чем нескончаемая птичья возня. Не этого он желал! Хугар решил: если не удастся выбраться с проклятой земли, то стоит уговорить колдуна хотя бы добить его. Уж у Халльфры он попирует всласть да наконец раздаст тумаков всем, кому не успел при жизни!

И вот седмицы две назад вдали поднялся сверкающий белый вихрь — то взметнулся снег под копытами скачущего варда. Хугар и раньше многое видел, да теперь оба глаза его смотрели в самую суть. Редкий всадник ездит верхом на тьме и кормит её своей силой. И не боится ведь…

Оллид в тот день явился один. Он приблизился к развалинам и спешился, хмуро оглядываясь. Воевода как раз раздумывал, как бы так вылететь, чтобы его сразу не сбили и хоть немного послушали, да колдун заговорил первый:

«Я знаю, что ты здесь. Выходи».

Хугар взмахнул крыльями и послушно впрыгнул на обломок стены, за которой прятался. Оллид смерил ворона взглядом:

«Чего ради ты выложил Миране колдовскую тайну?»

Он ломал над этим голову все дни. Если б воевода преданно служил князю, то уж, верно, позволил бы Миране привести колдуна в Лисью Падь, где его давно ожидает Мьямир. Или Хугар хотел, чтобы Мирана сама убила Оллида? Но, судя по рассказам, не в таких они были отношениях, чтоб воевода сильно радел за неё. А может, он проникся историями проклятых воронов и просто желал сеять вражду? Ведь первого встречного гадурцы к себе не забрали бы… Или впрямь намеревался помочь? Оллид всматривался в маленькие птичьи глаза, да ничего не мог по ним угадать.

«У тебя на лице написано, что ты мне не поверишь, — вздохнул Хугар. — Но допустим, я хотел предостеречь рыжую выскочку. Много чего узнал я от проклятых воронов… Приведёт она тебя радостно в Лисью Падь, а там вся радость-то и закончится».

Оллид прищурился:

«Плохо же ты служишь своему князю».

«Я верно служил ему до самой смерти, — возразил воевода. — А теперь делаю что хочу. Мирана — баба любопытная. Жаль мне её стало… Да и к тебе просьба есть».

«Говори».

Хугар помялся немного и начал, заметно волнуясь:

«Послушай, я понимаю, что даром тебе не сдался… И не скажу, что я хороший человек… — он запнулся: — Да и какой из меня человек теперь? Я и убивал, и грабил, и баб насиловал — чего только не творил! Хотел, чтоб кровь кипела и весело было. Да где теперь веселиться? С этими курицами, что ли? — воевода кивнул на почерневшую равнину: — Рожи безумные. Я думал, это у меня в голове одни драки, пока с ними не пожил».

Хугар прыгнул на камень поближе к Оллиду и хрипло взмолился:

«Помоги мне! Я знаю, что мне не стать назад живым человеком. Ну так для тебя это и хорошо — ведь слово мёртвого нерушимо. Эти курочки вон поклялись никогда не прекращать вражду и в самом деле не могут остановиться. Так возьми с меня клятву, что я никому больше не поведаю о твоей тайне, раз так боишься! — воскликнул воевода и предложил тише: — А хочешь — служить тебе буду? Поручи слетать куда-нибудь — мигом сделаю. Поручи глаза выклевать — тоже. Мои соратники собирались вести тебя на смерть. Но ты достойно обошёлся с их телами: отправил к Халльфре как подобает — я всё видел. И ты мне понравился — иначе не предлагал бы тебе свою службу».

Колдун озадаченно потёр лоб: это ж надо — уже третий мёртвый… И все пытаются договориться с ним. Окружили просто. И всё же… Халльфра хотела всех гадурских воронов, но Хугар — не гадурский. Оллиду нет нужды отправлять и его в посмертные чертоги.

«Я, между прочим, бабу твою спас, — добавил Хугар. — Не дал её заклевать».

«Она не моя баба», — осторожно поправил Оллид.

«Ну мне-то ты не рассказывай, — хохотнул воевода. — Я видел, как ты на неё смотришь… — и вдруг посерьёзнел: — Да только будь осторожен, господин колдун: на неё и Мьямир смотрит так же. Мирана-то ему отказала, а он всё не успокоится никак. Я долго пробыл при князе, мне много чего известно».

Оллид скрестил на груди руки:

«А если я не соглашусь?»

«Твоё право, — отозвался Хугар. — Не желаешь освободить, тогда добей».

Брови колдуна взметнулись, а воевода продолжил:

«Тебе ничего не стоит развеять какого-то ворона вроде меня, — он склонил голову набок и пообещал: — Я улетать не стану. Не понравилось мне на проклятых развалинах жить. В чертогах у Халльфры чай поинтересней будет».

Оллид задумчиво смотрел на Хугара: воевода ему, пожалуй, тоже нравился. Колдун сразу понял, что кто-то увёл воронов после битвы — не могли они улететь сами. Так что не такой уж он и плохой человек, этот Хугар… Мёртвый только. И кто знает, как долго продержится на нём это чёрное гадурское обличье после того, как падут все вороны?

Колдун вздохнул: нерушимо слово мёртвого, значит? Тахиё десять зим назад и впрямь не обманула — лучше Гиацу друга не найти. Да стоит ли доверять княжескому воеводе? Оллид прикрыл глаза и прислушался: не слыхать ещё звона кубков из чертогов Халльфры… Не слыхать. Да и знал колдун: у него лишь два пути — поверить Хугару и отпустить или вправду добить его. Третьего не будет. Но добивать отчего-то не хотелось — уж больно воевода живой был. Да не приведёт ли он потом Мьямира на порог?..

Два пристальных вороньих глаза неотрывно следили за ним. Оллид в сомнении прошёлся туда-сюда, вытаптывая снег. Затем остановился и посмотрел на север — туда, где за непреодолимыми вершинами Диких гор лежали белые пустоши хёггов, скованных заклятием Инга. Что ж…

* * *

Оллид стоял, глядя, как приближается к нему необъятная туча птиц. Их резкие громкие крики рвали тягучую тишину, эхом отскакивали от гор и пытались проникнуть в самое сердце, окутав его страхом. Ветер, поднявшийся от хлопанья чёрных крыльев, летел впереди воронов, взметая белый снег, и чудились в этом ветре голоса давно истлевших людей и несмолкаемый лязг острых мечей — того и гляди искромсают в куски. Но Оллид не отступил ни на шаг.

Воздух вокруг задрожал и стал постепенно раскручиваться, увлекая за собой всё, что покоилось у ног колдуна. Белый снег смешался с чёрной землёй и завертелся в бешеном вихре, желавшем вырваться и раскидать всё на своём пути. Но Оллид сжал руку в кулак, удерживая вихрь, точно необъезженного горячего коня: ещё рано. И лишь когда птицы подлетели совсем близко и стали видны их переполненные ненавистью глаза, Оллид выпустил его на свободу.

Ветер, будто огромное острое лезвие, разрезал первые ряды проклятых воинов, и те вспыхнули иссиня-чёрным пламенем и пеплом посыпались вниз. Остальные птицы дико взвизгнули, уворачиваясь, и ринулись в разные стороны. Они в бессильной злобе беспорядочно засновали вокруг, то удаляясь, то приближаясь вновь. Попытались облететь колдуна сзади, да не вышло — там его прикрывала невидимая стена. И тогда пронзительное карканье раздалось над самой головой — ещё немного, и вороны вцепятся в косу, исклюют лицо и разорвут плащ. Но Оллид не позволял себе ни бояться, ни даже думать. Он больше не был человеком: отныне имя его — Ирмирай.

Колдун поднял руку, и нависших над ним птиц с силой отбросило прочь. Часть из них тоже вспыхнула и распалась на чёрную пыль, завертевшуюся вокруг, но других зацепить не удалось, и они вспорхнули выше. Безумный вихрь устремился за ними, и в то же мгновение жгучие когти впились в плащ и острый клюв потянулся к самому горлу. Вшух — воздух рассекла стрела. Она лишь слегка коснулась оперением шеи Оллида и тотчас сбила ворона с плеча. Воистину меткий лучник вырос из Гиацу!

Ветер вернулся и оттеснил птиц. Он обрушился на них с новой силой, раскидывая и кроша, как совсем недавно крошил камни по велению колдуна. Тут и там взрывались развалины домов и серая взвесь пеленой поднималась к небу. Вороны скрывались в ней, надеясь напасть незаметно, но ветер мгновенно сдувал тёмную хмарь и вновь настигал проклятых воинов. Да если их и становилось меньше, то заметно этого пока не было, и каркающая чёрная туча по-прежнему пыталась дотянуться до Оллида, желая разорвать его на части.

— Ты спрятал наше золото!

— Спрятал золото…

— Ты запер нас здесь!

— Запер! Запер!

Когда-то они были людьми и убивали друг друга из-за короны и богатств. Ненависть их так разрослась, что обратились они в воронов, переполненных чернотой. Нескончаема оказалась их вражда, и даже не заметили эти вечные воины, как сгинули все их богатства неизвестно куда. Теперь же они знали: золото унёс колдун — тот самый, что сотни зим назад сковал эти земли непреодолимыми чарами. Да проклятые гадурцы уже не помнили ни имени его, ни лица. Они и себя-то вряд ли помнили. Лишь верили, что нынче стоит перед ними тот, кто повинен во всём. И его нужно убить.

Они бросались и бросались, то и дело цепляясь за края одежд, но не успевая ничего больше. Сильные порывы вновь откидывали птиц прочь, и тогда стихало их оглушительное карканье. Но ненадолго — ужасающий чёрный рой вился над Гадур-градом, и не было ему конца.

— Ты умрёшь, — убеждённо доносилось со всех сторон.

— Умрёшь.

— Умрёшь…

Но Оллид не собирался умирать. Он глубоко вдохнул, позволяя ветру войти внутрь и потечь по жилам. Тьма заполнила колдуна без остатка: казалось, почернела даже алая кровь, и нездешняя стужа объяла руки. То был холод нескончаемой ночи, в которой над притихшей землёй сияют лишь огни чертогов Халльфры, и безудержный Ирмирай мчится сквозь леса и равнины, выискивая, кого увести за черту.

— Приди же, — велел Оллид.

Вихрь, окруживший его, усилился, увлекая за собой птиц. Они в отчаянии взмывали ввысь, спасаясь от смертоносных потоков, но было поздно — комкало диким ветром вороные крылья, отрывались лапы и хвосты, будто тряпочные, и карканье превращалось в истошный крик. Чёрные перья бешено вращались вокруг колдуна вперемешку с мёрзлой землёй. Дробились камни разрушенных стен, ломались деревья и трескались неподъёмные валуны — ещё немного, и тоже полетят прочь.

Буря разрасталась, и Гиацу понял: пора отступать. Сейчас он господину без надобности. Ветер уже вовсю драл плащ и волосы и грозил вырвать из седла, если всадник немедленно не ускачет.

— Туринар, поехали! — крикнул семанин.

И конь послушно отнёс его подальше от колдовского смерча. Гиацу обернулся, пытаясь разглядеть Оллид-тана, но всё сгинуло в ужасающей чёрной воронке, простёршейся до самых небес. Мощь её была столь велика, что она втягивала даже облака, и те пропадали средь месива птиц, земли и камней. Спа́ла пасмурная пелена, и солнце свободно брызнуло вниз, залив ярким светом Гадур-град — теперь уже разрушенный до основания.

— Ничего себе… — ошалело прошептал Гиацу. — Туринар, ты это видишь?

Туринар видел, но молчал. И тут земля содрогнулась под его копытами. Семанин в недоумении огляделся, пытаясь понять, откуда исходит звук. Раздался второй толчок, а следом — третий, и чёрный смерч, расширившись, прорвал колдовскую преграду. Оллид уже с трудом удерживал бурю, и оковы рухнули раньше срока. Лопнула невидимая стена, точно пузырь, окатив всё вокруг серебром. Сверкающая пыль заструилась в воздухе, оседая на камнях и снегу.

Вороны принялись разлетаться, но безжалостный ветер устремился за ними, прорезая насквозь. Они дико вскрикивали и рассыпались чёрной сажей, которая падала поверх устлавшего землю серебра. Однако некоторым удалось увернуться, и они ринулись прочь. Гиацу поднял лук и начал стрелять по проклятым птицам. Семанин не мог задержать их надолго, но стрелы тянули воронов вниз, где их подхватывал ветер.

— Убей лучника! — раздался вдруг властный голос, и в Гиацу полетели ответные стрелы.

Они скользнули по кольчуге, а одна со звоном угодила в шлем: попала бы немного ниже и воткнулась бы в глаз. Ужас обдал семанина, и он велел Туринару:

— Скачи прямо к Оллид-тану!

И тот помчался в самую гущу бури. Гиацу на ходу обматывался верёвкой, крепко привязывая себя к коню. Раз господин заверил, что вард способен выстоять против ветра, значит, так и есть, и надо лишь удержаться за варда. Ворон-лучник, как и ожидалось, последовал за ними. Стрелы свистели мимо, Гиацу вздрагивал, и сердце его билось то в горле, то в пятках. Но ни одна не задела: Туринар петлял и уворачивался. Да вдруг стрелять перестали, и донеслось до семанина раздражённое карканье, в котором он различил человеческие слова:

— Курица ты гнилая!

Гиацу обернулся. Ему показалось, что он видит, как двое мужчин — один полуистлевший, с чёрной дырой вместо рта, и второй — словно ещё живой, в кольчуге и с крепкими кулаками, — сошлись врукопашную. Неужто это тот княжеский воевода? И впрямь пытается помочь… Да тут на воеводу навалились другие вороны, и лучник вырвался и вновь устремился за Гиацу.

Но Хугар быстро смекнул, почему семанин скачет прямо в смерч. И, бросив драку, ринулся за ним. Ослеплённые злобой вороны — следом. Ведь они не желали свободы. Они жаждали лишь вечной войны.

— Хугар — предатель!

— Предатель, предатель…

— Он нам мешает!

— Мешает, мешает…

— Схватить его!

Воевода летел так быстро, что почти задыхался — как будто он мог дышать. Он уже видел перед собой мельтешащие обломки деревьев и камней и чёрные перья, оставшиеся от гадурских воинов. Ещё немного — и сам превратится в такие же перья. Остановиться Хугар уже не мог: его против воли увлекало в немыслимый вихрь. Ну да и ладно! Жаль только, сплюнуть больше не выйдет. Но, может, у Халльфры наплюётся всласть. И воевода рассмеялся и крепко зажмурился, готовясь встретиться с Чёрным Ветром.

Да кто-то вдруг ухватил его за лапу и с силой притянул к себе. Хугар удивлённо распахнул глаза и увидел, что прижат к груди семанина.

— Держись! — крикнул тот, и в тот же миг их накрыло.

Буря обрушилась на всадника, звонко ударила по шлему комьями земли и хлестнула обломанными ветвями. Гиацу ничего не видел и только молился, чтобы в него не врезался валун или дерево — ведь Оллид и их поднял ввысь! Семанин навалился на Туринара и изо всех сил вцепился в верёвку, обвязанную вокруг могучего лошадиного тела, да ветер всё равно пытался выдрать его из седла. Разметало ли уже воронов, догонявших их? Надо бы скорее выйти из бури, а не то разметает и Гиацу.

Дышать едва удавалось. Семанин направил коня назад, но тот всё шёл и шёл, а ветру не было конца. Неужто Туринар идёт в другую сторону? Гиацу пытался высмотреть хоть какой-то просвет за стеной смерча, да та становилась всё чернее и чернее. И вдруг он увидел, что коня под ним больше нет. Семанин всё ещё будто сидел в седле и чувствовал, как Туринар медленно передвигает ноги, сопротивляясь стихии… Да только теперь Гиацу ехал верхом на тьме.

От ужаса он сильнее ухватился за верёвку — сам же перекидывал её через лошадиную шею, а нынче она тонула в густой мгле без глаз, носа и пасти. Но верёвка держалась крепко, и даже ветер будто стал тише. Семанин в недоумении озирался. Вокруг точно полыхало чёрное пламя, медленное, холодное и завораживающее. Сквозь эту завесу он различил, как прямо на него несётся дерево с растопыренными ветвями. Да даже испугаться не успел: казалось, пылающая тьма сожгла огромный ствол, и тот исчез. Гиацу вытаращил глаза: Туринар что, съел дерево? Сквозь вой ветра послышался каркающий смех Хугара:

— Главное, чтоб он и нас не сожрал. А то пропадём. Я ещё к Халльфре на пир хочу заглянуть!

Гиацу ничего не ответил. Он ощутил, что буря начинает ослабевать. Замедлилось безумное вращение перьев и камней и неожиданно остановилось вовсе, и всё посыпалось вниз. Рухнули осколки раздробленных стен, покрытые чёрным пеплом, упали обломки вырванных с корнем деревьев. Гиацу отпустил Хугара и огляделся: осталось всего два ворона. И колдун — измождённый, взлохмаченный, но собранный как никогда.

— Гадурские владыки, — мрачно промолвил воевода. — Братья-близнецы. Эти твари любят в конце приходить, когда противник уже выдохся.

Облака вновь наползли на солнце, и померк золотистый свет, заливавший Дикие горы. Семанин решил, что лучше пока не вмешиваться, и отъехал в сторону. Но лук на всякий случай приготовил и ослабил верёвку, которой крепко стянул колчан, боясь растерять стрелы во время бури.

Он не замечал того, что открывалось Оллиду и Хугару. Для Гиацу вороны были просто воронами, усевшимися напротив господина на два больших камня, точно стражи у врат. Но колдун отчётливо видел перед собой двух темноволосых мужчин, каждый — с половинкой призрачной короны на голове. И оба они до боли походили на Яргана и Виллинара.

Оллид очень устал. Он чувствовал: силы его на исходе, и вновь поднять такую же бурю не выйдет. Но воронов осталось всего двое — достаточно и просто сильного ветра, каким колдун когда-то сдул Улля с Гиблых болот. Главное — не промахнуться. И он призвал всю свою волю, чтобы заставить воздух опять завертеться вокруг. Да тут раздались в ушах вкрадчивые голоса:

— Ты зря стараешься!

— Зря, зря…

— Они предадут тебя!

— Предадут, что бы ты ни делал, — убеждённо шептали со всех сторон.

— Ты всегда убегаешь…

— Потому что боишься, что никому не нужен на самом деле.

— И это так.

— Это так!

— Это так…

— Все бросят тебя.

— Им нужна лишь твоя сила.

— Лишь она…

— Брось первый!

— Брось первый…

— Как всегда…

— Уходи.

— Они всё равно оставят тебя.

— И попытаются убить.

— Убить!

— Убить…

— Копьём в спину.

— Стрелой в сердце.

— Ножом по горлу.

— Ты умрёшь!

Сомнение, подобно змее, стужей поползло по груди, и ветер стал ослабевать.

— Твой брат убьёт тебя.

— Твой друг убьёт тебя.

— Ты никому не ну…

У самого уха, заглушая вкрадчивые речи, вдруг просвистела стрела. Она пронеслась мимо, взрезая воздух, и воткнулась в одного из гадурских владык, уже занёсшего меч. Оружие выпало из его руки, и проклятый князь зашипел, словно от боли. Оллид встрепенулся и отступил.

Сколько сотен зим пройдёт, сколько страхов выдует из груди Чёрный Ветер, а, верно, эта рана останется с ним навсегда. Ведь Оллид и впрямь считает, что никому не нужен на самом деле. И бежит, пока не прилетело в спину копьё или пока родной брат не добавил в кубок яд. Бежит, чтобы не знать наверняка, любят его или нет. Потому что боится понять, что нет. И гадурские вороны почуяли эту рану и попытались расковырять её едкими речами и цепкими клювами. Да верный Гиацу им помешал.

Оллид вздохнул и закрыл глаза. Он слышал каждый шаг проклятых князей по земле, ощущал его болью в сердце и тяжестью в теле, точно призрачные владыки весили больше хёггов. Они приближались, но руки колдуна наполняла тьма. Она густела и медленно капала с пальцев подобно смоле, да он сжал кулаки, удерживая её до поры.

— Это сейчас твой семанин стреляет мимо, — шептали у него в голове.

— Сейчас…

— Но его стрелы ещё пронзят тебя.

— Пронзят, пронзят…

— Ты пожалеешь, что приютил мальчишку!

— Пожалеешь…

Оллид даже усмехнулся. Всё верно… Эта битва была вовсе не с гадурскими воронами. Он вёл нескончаемое сражение с самим собой. И, несмотря на клятвы, обещания и всё хорошее, что случалось за эти десять зим, в глубине души колдун по-прежнему боялся, что рано или поздно Гиацу так же метко выстрелит ему в спину. Боялся. И всё же сам смастерил ему лук и повернулся к семанину спиной.

Всплыла в памяти рыжеволосая Мирана, каждый вечер шьющая у огня и тихонько напевающая что-то. Льётся её голос теплом и светом, и хочется, чтобы не кончалась ни песня, ни ночь. Эхом пронеслись слова Гиацу: «Приятно, когда тебя дома ждут, разве нет? Дома ждут… Дома…» И правда приятно.

Оллид распахнул глаза: вороны были уже совсем близко. Он резко поднял обе руки, и Чёрный Ветер, сорвавшись с его ладоней, точно острое вороное лезвие, рассёк птиц пополам. Пронзительный вскрик погас в ослепительной вспышке, накрывшей развалины Гадур-града, и содрогнулись Дикие горы. Во все стороны, словно от взрыва, полетели камни, перья и пепел. Гиацу пригнулся, защищая и себя, и Хугара. Да удара не случилось — осколки лишь скользнули по варду. А остальные разнесло мощным порывом по округе.

В то же мгновение вдали отсюда затряслась Лосиная гора, и в недрах её посыпалась со сводчатого потолка каменная крошка. Проклятое гадурское золото почернело, сажей разлетаясь по пещере, и взметнулось над ним облако тёмной пыли, оседая на стенах, но не смея касаться прекрасного синего плаща с серебристым лосем. Последней сгинула корона, упавшая к подножию Гадур-горы. Она разломилась надвое и дымом взвилась к небу.

Марево плотных туч вдруг разошлось, и медовое закатное солнце выглянуло из-за них. Свет устремился прямо к Оллиду, и колдун увидел, как медленно-медленно опускается к его ногам чёрное перо. Вот оно достигло земли и блеснуло, словно покрытое снежным серебром. Послышался неизвестно откуда холодный голос:

— Я выполняю своё обещание, Оллид, сын Калли. Время — твоё.

Пронизывающий зимний ветер облетел горы, рассыпая крошечные льдинки по крутым склонам, да быстро сгинул вдали. Колдун осторожно поднял перо. От него исходило тепло, и казалось, будто внутри заключено маленькое сердце, которое еле ощутимо бьётся. Руки Оллида дрожали — от неимоверной усталости, и он испугался, что драгоценное время вот-вот вылетит из них и устремится прочь. Колдун поспешно сунул перо за пазуху и обернулся: к нему уже мчался Гиацу.

Не успел семанин подбежать, как между ним и господином пролегла в земле огромная трещина. Она становилась всё шире и шире. Древний город словно потянуло прочь. Гадур-гора разваливалась, и тяжёлые осколки летели на выжженную равнину, погребая ту под каменным крошевом. И колдун падал вместе с горой.

— Оллид-тан! — в ужасе завопил Гиацу.

Но вард тоже поклялся до конца жизни служить своему хозяину. Он первый прыгнул к нему через разраставшуюся трещину и, вновь обратившись вороным конём, наклонился, чтобы Оллид смог взобраться в седло. Колдун с трудом ухватился за лошадиную шею, нога едва попала в стремя — весь мир трясло, и лишь Туринар оставался недвижим и твёрд. Но вот Оллид уселся, и конь мигом перескочил через разлом, почти ставший бездной.

Теперь нужно подобрать Гиацу. Да это оказалось без надобности — уже спешил к нему верный гнедой, понукаемый парящим сверху Хугаром:

— Быстрей давай, баран проклятый! — надрывался воевода.

Семанин прыгнул на Мара, и оба всадника понеслись что было духу. Позади них с оглушительным грохотом обваливалась гора, и серая каменная взвесь клубами взметалась до самых небес, застилая солнце. Кони мчались по долине, пролегавшей за Гадур-градом, и, хотя здесь уже ничего не рушилось, земля всё ещё ходила ходуном под их копытами. Мир мелькал, ветер бил в лицо, и тёплый золотистый свет потихоньку сползал с Дикой гряды, уступая сизым сумеркам.

— К лесу! — крикнул Оллид.

Скоро укроет всё мглой, и горы пустятся в свой ночной танец. Лучше всего оказаться подальше от их подножий — у колдуна совсем не осталось сил защитить себя и Гиацу от падающих камней. Он и в седле-то еле держался, и всё плыло перед глазами.

Лес приближался. Разрастались мохнатые ели, и деревья вытягивали корявые ветви к темнеющему небу. Белыми покрывалами была устлана земля, и тут и там торчали из них кустарники да высокая трава. Хугар опустился на широкое бревно и каркнул довольно:

— Вот это я повеселился! Почаще бы так.

Гиацу спешился и подлетел к господину. Оллид кое-как тоже слез с коня и остановился, продолжая держаться за горячую вороную шею. К горлу подступила тошнота, и стволы деревьев зарябили перед глазами. Колдун наклонился. Ноги его подкосились, и он осел в снег.

— Господин! — Гиацу ухватил его под мышки и усадил на бревно рядом с воеводой.

— Всё хорошо, — через силу заверил Оллид.

Но хорошо не было. Ещё никогда за все свои семьсот зим колдун не тратил столько сил разом. И теперь его мутило и трясло, и он никак не мог унять дрожь.

— Я разведу костёр! — воскликнул семанин и принялся бегать по лесу в поисках дров.

Вскоре перед Оллидом выросла горка хвороста, но слуга никак не мог высечь искру — он тоже устал и волновался, а ветки были сырые.

— Гиацу, подожди, — колдун сполз по бревну на землю. — Я сейчас отдохну и разожгу огонь.

Семанин нахмурился, но перечить не стал. Оллид чувствовал, что уплывает, и держался как мог. Надо говорить, иначе худо будет! И он повернулся к Хугару и спросил:

— К хёггам полетишь?

— К хёггам? — оживился воевода. — Глаза выклёвывать?

Оллид усмехнулся:

— Нет. Посмотришь, сколько их там.

— Это тоже можно, — согласился Хугар.

— Значит, договорились…

Колдун тяжело дышал, и его бил озноб. Огня бы! Да сам предложил Гиацу подождать… Оллид поглядел на слугу: казалось, смуглый темноволосый семанин сливался с подступающими сумерками. Не различить даже глаз. Или это у колдуна в глазах темнеет?

— Гиацу, слушай… — начал он тихо. — Хочешь, когда я справлюсь с Белой смертью… — вдох, выдох… Как же тяжело ворочать языком! — Когда я справлюсь… поедем в Тюлень-град — искать твоих односельчан. Хочешь?

Лицо семанина потрясённо вытянулось:

— Господин… Конечно, хочу! — воскликнул он. Да тотчас добавил строго: — Но ты сначала отдохни как следует.

— Отдохну, — Оллид запрокинул голову: в опустевших кронах замелькали звёзды, точно выросли на ветвях. — Знаешь, почему я решил дать тебе в руки лук?

— Почему?

— У нас в княжестве считалось, что тот, кто способен увидеть Фьяривга́ру — крохотную звезду в созвездии Небесного Лося — непременно должен стать лучником, — Оллид перевёл дух: — А помнишь, что значит имя Фьягар?

— Как не помнить? — удивился Гиацу, и вновь возник перед ним рыжеволосый сын Даллиндура, изуродованный медведицей. — Ты говорил: Фьягар — это «огонь в созвездии Лося», или как-то так.

— Как-то так… — эхом повторил колдун. Вдохнул, выдохнул, разлепил губы: — А Фьяривгара — это рана на груди Небесного Лося. Никому не известно, кто её нанёс, да не заживает она много тысяч зим… И ты смог её разглядеть.

Оллид смолк и с трудом сглотнул: даже разговоры не помогают. Он попытался вновь посмотреть на слугу, да не вышло. Глаза сомкнулись, и колдун весь вдруг обмяк, уронив голову на бревно. Гиацу бросился к господину и ухватил за плечи:

— Оллид-тан! Оллид-тан, да ты что?!

Но Оллид уже не слышал его. Семанин в отчаянии перевёл взгляд на Хугара, и воеводе, как никогда, захотелось в сердцах сплюнуть. И тут поверх деревьев вытянулась заострённая вершина, вся в снегу, неровно стекавшем по склонам. Она росла, становясь больше и выше, и холодный пот прошиб Гиацу: какая-то гора сошла со своего места и с грохотом двигалась теперь прямо на лес.

И ничто в мире уже не могло задержать её.

Ч3. Глава 13. Белый Лось

Земля задрожала, и с деревьев посыпался снег и поломанные ветки. Слетели и сухие осенние листья, накрыв недвижимого колдуна, но Гиацу тотчас стряхнул их все. Лес будто уже хоронил Оллида, и семанину это совсем не понравилось.

— Господин! — вновь позвал он, хлопая колдуна по щекам. — Господин!

Но тот не открывал глаз. Гиацу приложил дрожащую ладонь к носу Оллида: дышит. Еле-еле, но дышит. Ни разу ещё за прошедшие десять зим колдун не терял сознание! Как же он, верно, вымотался… И неудивительно: такую бурю устроить! Теперь ещё долго не встанет. Только бы не помер.

Хугар взмыл над кронами, и сверху раздался его хриплый голос:

— Эй, парень, делал бы ты ноги. Я-то улечу, а вас раздавит.

Гиацу выпрямился. Седая шапка горы становилась всё ближе, и это одновременно и пугало, и завораживало. Казалось, уже видны все изгибы растущего хребта, его тёмные впадины и усыпанные серебром выступы. По крутым склонам с грохотом катились камни. Вот один рухнул на лес, с треском разломав несколько деревьев неподалёку. Семанин насилу заставил себя оторвать взгляд от вершины: в самом деле нужно торопиться. Хорошо, лошадей расседлать не успели… Теперь — усадить Оллид-тана на Туринара и скорее прочь. Господин говорил, его конь способен ускакать даже от лавины. От идущей горы и подавно унесёт. Гиацу с тревогой прикусил губу: а вот Мар вряд ли… Но довольно думать!

Семанин подхватил колдуна под мышки и кое-как взвалил на спину Туринара. Тяжёлый-то какой! А с виду и не скажешь… Оллид криво улёгся поперёк коня, свесив ноги и руки, и чёрная коса потянулась к самой земле. Гиацу нахмурился: надо б как-то выпрямить, чтобы сесть позади и держать — не оставлять же господина в седле без сознания. Пожалуй, верхом ворочать его будет легче. Семанин сунул ногу в стремя, да не успел подняться. Лес тряхнуло так, словно он в самом деле столкнулся с идущей горой, и Гиацу повалился спиной в снег. Сверху упал и Оллид. Сквозь встревоженное лошадиное ржание и каменный рокот донеслось карканье Хугара:

— Подъехала!

«Не успел», — с ужасом понял семанин. На лес полетели огромные валуны, ломая ветви и снося целые стволы. Один камень приземлился совсем близко, раздробив полено, на которое недавно опирался колдун. Гиацу попытался встать, да не вышло, и он в отчаянии прикрыл собой Оллида, будто надеялся защитить его от ударов.

Земля сотрясалась, и всё вертелось перед глазами. Семанин почувствовал, как желудок словно потянуло куда-то. Вращение ускорилось, и лес замелькал так быстро, точно Гиацу стал ветром и нёсся мимо. На него вновь посыпались отломанные ветви и листья, но сил скинуть их с себя не было. Он вцепился в господина: только бы эта круговерть не вырвала у него Оллид-тана из рук! К горлу подкатила тошнота, и Гиацу зажмурился. «Теперь я точно умру, — обречённо подумал он. — Жаль, так и не успел найти себе девушку хорошую. Да и маловато было приключе…»

Но вдруг всё остановилось. Семанин едва не решил, что уже умер, да не увидел ни золотых лугов Семхай-тана, ни Халльфры с чёрными провалами на месте глаз. Он всё так же сидел в снегу посреди леса, и Оллид без сознания лежал рядом. Над ними стояли кони, испуганно переступая с ноги на ногу. Хугар неуклюже слетел на землю, едва не врезавшись в дерево. Хотел сесть, да завалился набок и там и остался.

— Эк нас повертело-то, — прокряхтел воевода.

Гиацу в недоумении огляделся: гора, нависшая над лесом, исчезла. Над головой теперь лишь тихо шептались кроны деревьев и мигали звёзды, прикрытые паутиной веток. Семанин тяжело поднялся, держась за Туринара для верности — казалось, всё по-прежнему ходит ходуном. Но вот тёмные стволы вокруг застыли, и сквозь них засеребрилось застеленное снегом поле. Высокая чахлая трава легонько подрагивала в нём. Касался её ветер холодной рукой и спешил дальше — к такому знакомому дому, у которого паслись два десятка лошадей…

— Хугар, ты это видишь? — прошептал Гиацу.

Он ущипнул бы себя, да руки дрожали и не слушались. Воевода взгромоздился на спину Мара и рассмеялся:

— Я вот всё думал: ну не дурак же твой господин, что велел направляться к лесу. Видно, знал, что так будет.

«И правда», — подумал Гиацу, оседая на землю. Оллид-тан ведь однажды сказал, что в Диких горах перемещаются не только горы. Леса и равнины пытаются избежать столкновения с идущими хребтами и потому тоже порой срываются со своих мест. Ведь принесло же к дому у озера нездешнее поле, через которое на рассвете шагали уставшие лошади… А теперь принесло и лес. Но какое неведомое чудо заставило его прилететь именно сюда?

Больше всего Гиацу хотелось распластаться на снегу и смотреть в безбрежное зимнее небо, и чтобы его самого кто-нибудь донёс до дома. Но нельзя: Оллид-тан по-прежнему валяется без сознания на стылой земле. Ещё отморозит себе что-нибудь. И семанин встал и принялся вновь затаскивать господина на Туринара. Получилось не сразу. Но теперь Гиацу решил не сажать его, а просто положить поперёк.

— Ты уж не обижайся, Оллид-тан, — попросил семанин, обвязывая колдуна верёвкой и заталкивая его косу за пояс, чтоб не мела снег. — Сил никаких нет. Самому бы на ногах удержаться.

Оллид лишь печально свесил голову и ничего не ответил.

— Вряд ли он будет в обиде, — хохотнул Хугар.

Он поудобнее уселся на седле Мара, вцепившись когтями в луку. Лететь сам воевода бы не рискнул — трясёт ещё сильно. Гиацу вздохнул и медленно побрёл по полю, ведя за собой лошадей, и захрустел снег под сапогами и копытами. Раскинулась над головой чёрная бездна, подпираемая по краям замершими вершинами гор, и закачались в ней серебристые огни без счёта. Текла по небу с востока на запад звёздная река, и Гиацу шёл под её светом по земле — тоже с востока на запад: от навеки разрушенного Гадур-града — домой. И догонял семанина тихий ветер, легонько дёргая за плащ и проясняя голову.

Мир больше не кружился перед глазами, и каждый шаг давался всё легче и легче. Вырывался изо рта пар и устремлялся в безбрежную высь. Гиацу шёл и представлял, как расскажет Миране-тан о подвигах колдуна и упомянет, что и сам, конечно, сбил пару-тройку гадурских воронов. И госпожа, может, сложит песню, и там даже прозвучит несколько слов о храбром семанине, стрелявшем без промаха. Пройдут года, и станут матери рассказывать своим детям легенду о великом Чёрном Ветре и верном слуге его по прозвищу Серебряная Вода — как когда-то Тахиё рассказывала маленьким Гиацу и Нае о героях прошлого. Семанин печально вздохнул: да только опасно слагать такие легенды, а то дойдут они до лисьепадского князя — не оберёшься тогда бед.

Дом приближался, и в животе у Гиацу забурчало. Хорошо бы на огне похлёбка горячая варилась… Нынче-то и поесть наконец можно. И у очага как следует погреться: семанин лишь сейчас осознал, насколько замёрз. Да теперь-то он уже не умрёт ни от холода, ни от голода: что ему такая ерунда? Он пережил встречу с гадурскими воронами и устоял в чёрной буре! И ладно это: ченам атау — и тот его не съел. За себя Гиацу больше не страшно. А вот за господина — боязно.

Туринар шёл плавно и осторожно, но лицо колдуна всё равно казалось недовольным. Был бы в сознании, верно, посетовал бы, что слуга примотал его к лошади, словно мешок. Да семанин не отказался бы послушать ругань. А то лежит Оллид-тан неподвижно и тихо, и у Гиацу от этого в груди холодеет.

Дом становился всё больше, и росли деревья позади него, потрясая чёрными ветвями. Донёсся до ушей шум реки, бегущей по камням неподалёку, и Гиацу с усмешкой подумал, что сейчас даже русалки не посмеют вынырнуть у него на пути. Но лучше всё равно не подходить к ночной воде. Хватит пока приключений!

Вот уже виднеется красноватая полоска в щели под дверью — верно, внутри пылает уютный огонь в очаге. Гиацу и не заметил, как ускорил шаг. И, точно почувствовав что-то, навстречу ему вдруг вышла Мирана в наспех накинутом рагьяге.

— Небось у окошка ждала, — хмыкнул воевода.

Разлился перед крыльцом рыжий свет, выхватывая путников из тьмы. Женщина перевела взгляд с Гиацу на лежащего Оллида, и глаза её распахнулись в испуге.

— Живой, госпожа! — поспешно заверил семанин. — Живой… Но без сознания.

Мирана в нерешительности подалась вперёд и замерла, не зная, что делать.

— Я занесу Оллид-тана. А ты приготовь пока ему постель, — попросил Гиацу, и Мирана шагнула обратно в дом, так и не промолвив ни слова.

Хугар усмехнулся и слетел на широкую лавку у бревенчатой стены. Он смотрел, как семанин разматывает верёвки и осторожно взваливает колдуна себе на спину, как, тяжело ступая, поднимается на крыльцо и дверь за ним затворяется. Сгинул тёплый рыжий свет, разгонявший зимнюю мглу, и тихая ночь вновь завладела миром.

— Госпожа, да не волнуйся ты так, — раздалось изнутри. — Оллид-тан просто потратил очень много сил. Вот поспит, и всё хорошо с ним будет.

Но в голосе Гиацу не слышалось уверенности — видно, и сам сомневался. Мирана что-то ответила, да Хугар не разобрал. Да и толку подслушивать? Не его это дело: теперь остаётся лишь ждать, захочет ли колдун возвратиться на эту сторону жизни. А не захочет, так что ж… Никто тогда Хугару не хозяин. Он взмахнул чёрными крыльями, взлетел на крышу, и ярче засияли звёзды над его головой. Зоркие птичьи глаза вгляделись ввысь, в бесчисленные огни посмертных чертогов, и воевода каркнул негромко:

— Ну, госпожа Халльфра, много ли ещё зим мне отпустишь?

Но молчала Халльфра — никому она не даёт ответа на подобный вопрос. Светили над серебряной землёй немые звёзды, и лишь чуть слышно шептались деревья позади дома, да чёрный ветер вдали гулял меж седых горных вершин.

* * *

Оллид спал — и спал беспробудно. Снилось ему, как летает он ветром над Дикими горами и сияют их пушистые шапки, отражая встающую над миром зарю. Колдун снижается и сдувает снег с крутых склонов, и оголяются их заострённые грани, и катятся вниз камни, не устояв перед сильными порывами. Большая белая кошка, притаившаяся в засаде на высоте, поднимает голову и с недоумением смотрит вслед, и Оллид огибает её и смеётся — как давно не смеялся. Ведь так легко теперь… Так легко! Наконец-то.

Он несётся, сам не зная куда. Качаются под ним верхушки деревьев, блестит лёд, уже сковавший озёра, и дрожит засохшая трава на полях. Солнце поднимается всё выше, и память разливается по земле нежным утренним светом… Чудится Оллиду, будто вновь он — маленький княжич, бежит, задыхаясь, по первому снегу, и мать с улыбкой кричит ему в спину:

«Соколёнок мой, ну куда ж ты спешишь?»

Но колдун не отвечает ей. Он уже слышит звук молотка и стрелой взлетает на холм, откуда виднеется невысокая крепость. Она вся кривая и выстроенная неумелой рукой, но для Оллида — самая прекрасная на свете, ведь её соорудил Ярган, его старший брат. И Виллинар с копьём стоит на деревянной стене и изо всех сил пытается выглядеть грозным.

«Стой, кто идёт?» — сурово вопрошает он.

Ярган выглядывает из-за его спины и разрешает:

«Этого впустить».

«Есть!»

Оллид залетает в ворота, но старший брат мгновенно хватает его за рагьяг:

«Тпру, — смеётся он. — Искупаться захотел?»

Колдун и сам смеётся: вот дурак, забыл, что за воротами выкопали целый ров и залили водой. Корка льда уже расколота, и торопится по воде быстрая мелкая рябь. Торопится — как время, которое уже не вернуть. Яргану — зим двенадцать, и он стоит довольный рядом с собственным кораблём — размером с хорошую лодку, — и с нетерпением потирает руки:

«Мы ждали тебя, Оллид!»

Корабль далеко не первый, но все прошлые затонули. Ярган очень старается, да ему ничего не даётся легко, и что бы он ни делал, всё выходит кособоким. Виллинар наваливается на судно и сдвигает его в ров. И братья, затаив дыхание, следят: пойдёт ли ко дну? Корабль кренится, но держится, и Ярган победно вскидывает руки:

«Я смог! А отец не верил, говорил: любое мастерство надо долго осваивать… Тьфу! — Ярган сердито топает ногой, а сам оглядывается, точно в надежде, что отец увидит. — Я родился на великой реке Норне: умение строить корабли у меня в крови! — он вдруг пихает Оллида в плечо: — Теперь ты! Сделай нам ветер, чтоб корабль поплыл!»

Колдун напрягается изо всех сил и шлёт в корму всё, на что способен, да судно лишь слегка качается, и рябь быстрее бежит по глади воды.

«Это что, ветер? — Ярган с облегчением хохочет: наконец-то Оллид хоть в чём-то хуже. — Вот тебе бы поучиться как следует… Виллинар, толкни корабль палкой, может, так поплывёт?»

Средний брат берётся за палку и тыкает ею в судно. Он очень осторожен — ни одного лишнего движения, но выходит всё равно плохо, и Ярган начинает орать:

«Да кто ж так толкает?! Смотри, ты отправил его ко дну!»

«Может, тебе всё же поучиться у плотника?» — неуверенно спрашивает Виллинар.

«Сейчас ты поучишься моим тумакам!»

Виллинар бледнеет и поднимает палку перед собой. Ярган может сломать её одной рукой: разрушать ему удаётся лучше, чем строить… Виллинар знает это как никто. И он боится, но всё равно пока стоит — не пришло ещё время, когда средний брат решит не вставать больше на пути старшего и ни в чём ему не перечить.

«Я позову маму, — пытается вмешаться Оллид. — Она заставит корабль всплыть!»

Но братья уже не слышат его. Колдун стремглав бросается прочь, и рыжее солнце, поднявшись над стеной крепости, золотом устилает ему путь.

Спустя всего зиму с той же стены старший брат впервые бросит в Оллида копьё, да оно не достигнет цели — закипающие на глазах слёзы не дадут Яргану ясно видеть.

«Почему?! — будет кричать он. — Почему у тебя есть мать, а у меня её нет? Почему даже отец любит тебя больше, чем меня?! Почему он считает, что ты лучше? Чем ты заслужил это?! Я хочу, чтобы тебя не было. Чтобы ты умер! Чтобы никогда не рождался! Никогда, слышишь? Я убью тебя! Убью!» — клянётся Ярган, и горестный вопль разносится по всей тусарской земле.

Оллид бежит, но ветер подхватывает его, и они вновь сливаются в одно. Летит колдун над тёмными угрюмыми лесами, над шумными речками, над разбросанными тут и там деревнями — к крепости, которую он не желал больше видеть. Дубовые стены её прочны, и не шатает их ни ветер, ни годы, ни враг. Стоит Ощрица, точно ощерившийся лис, и скалится на запад, откуда семьсот зим назад явились тусарские войска под предводительством Яргана, сына Калли. Но вот сдувает и эти стены, вырывает с корнем деревья, и чёрный-чёрный пустырь обнажается на их месте. Вкопан посреди пустыря один-единственный кол, а на нём — мужчина в разорванном синем плаще с вышитым белым лосем. И жадные вороны вьются вокруг. Лучше б он корабли свои строил…

Ветер горестно вздыхает и устремляется прочь — подальше от всего мира. Он летит сквозь леса — злой, безутешный. Срываются с деревьев испуганные птицы, спасаясь от бешеного вихря, и бредущая по чаще медведица с удивлением оборачивается, будто учуяв что-то знакомое. Проносятся мимо болота, объятые мглой, и чудится в тумане звонкий смех — брошенного мальчика, которого уже не вернуть. Показывается вдали дом. Лежит там на широкой лавке Фьягар, сын Даллиндура, да Оллид не хочет видеть и его.

Невесть откуда доносится тихий голос:

— По лесам, по горам, по долам,

Сквозь болота, туман и тьму

Скачет лось — серебристый холод,

На рогах он несёт зиму…

Да обрывается песня, и тоска вновь охватывает сердце колдуна. Слепящей дымкой маячит впереди Инг Серебряный, и ветер устремляется за ним. Ещё немного, ещё чуть-чуть, протяни руку — и ухватишь край развевающихся белых одежд. Оллид пытается догнать друга, остановить, уберечь… Да Инг распадается на хлопья снега и блестящей пылью уносится во все концы мира: отныне никогда уже не соберётся вновь.

Синеет сквозь метель Риванское море: безжалостный шторм бушует в голодном брюхе дракона, но уверенно скользит по его волнам горнское судно. Съёжились на борту семане, навеки увезённые с родных земель. Глядит в бездну неба мальчик и силится найти там хоть одну знакомую звезду. Он замечает снующий над морем Чёрный Ветер и вдруг отчаянно кричит:

— Оллид-та-а-ан!

«Гиацу!» — вспоминает Оллид, и его тянет обратно.

Сколько зим он провёл с этим мальчишкой, сколько кораблей ему сделал… Издали сверкают вершины Диких гор, и серебристо-чёрная нить ведёт колдуна домой. По пути в её узор вплетается другая — огненно-рыжая, нежная, сильная, и ещё больше теплеет сердце холодного ветра. «Приятно, когда дома ждут, разве нет?..» И Оллид хочет и не хочет ответить. Настигает его чёрный ворон. Он легко парит наравне с ветром и, усмехаясь, советует:

— Возвращался бы ты, а?

Но Оллид молча взмывает в небо, оставляя ворона далеко позади. Он поднимается так высоко, что уже не видно земли. И средь холодных огней колдун отыскивает тот единственный, что тоже тянется к нему нитью, да только прозрачной, едва ощутимой. Кажется — задень пальцем, и оборвётся.

Мерцает негреющее пламя в просторных чертогах, и ослепительные лучи заливают их сквозь распахнутые ставни. Яркий свет лежит на алимском ковре из верблюжьей шерсти, постеленном прямо под ноги. Невероятная картина украшает его — падающая с небес река, напоминающая драконий хвост, и даже жаль топтать такое диво сапогами. Висят на стенах мечи да шкуры, и возвышается перед Оллидом резное деревянное кресло, увенчанное белыми лосиными рогами. Сидит в нём тусарский владыка — Калли Шёлковое Брюхо — и печально смотрит на сына:

— Ты мог бы стать князем — величайшим из всех, кого знал этот мир…

Но колдун упрямо качает головой:

— Я не желал этого.

Калли вздыхает, и взгляд его устремляется в открытое окно:

— Когда я был совсем юн, — начинает он тихо, — одна вёлльра предсказала, будто наступит день и княжество моё сгинет в огне и распрях из-за сына, которого я назову князем. И вот спустя несколько зим у меня родился первенец… Ты знаешь обычай, Оллид: самый старший в семье должен спросить во сне новопришедшую душу, как её нарекать. И мой первый сын сказал, что его зовут Фьягар, «сгорающий лось», — Калли повернулся к колдуну: — Видят боги, как испугался я тогда! Ведь лось — покровитель нашей земли. Неужто сбывается пророчество вёлльры? Кого ещё мне прочить в князья, как не первенца? И с кем ещё княжество сгинет в огне, как не с правителем по имени Фьягар?

Да нельзя бояться, коли решаешь перекраивать ткань судьбы. А я оказался простым смертным, чья воля скована страхом. И страх указывал мне… Я нарёк сына вопреки обычаю — именем, которое выбрал сам. Отныне его стали звать Ярган, в честь прадеда — Яргана Великого, покорившего все окрестные земли. Да замахнулся я на то, чего не ведаю. Ярган рос непростым мальчиком с горячим нравом. Как легко он выходил из себя! И как сильно жаждал сравниться со своим предком… Всё заявлял горделиво: «Отец, я докажу, что ты не зря дал мне моё имя. Я непременно превзойду величие прадеда!»

Я следил за ним с опаской, Оллид… И чем дальше, тем сильнее понимал, что, видно, совершил ещё большую ошибку, назвав сына Ярганом, ведь это значит «горячее сердце». Слишком горячо пылало оно в груди Яргана. Слишком затмевало его ум…

Виллинар в князья не годился вовсе — он всегда лишь прятался за чужие сильные спины. Но когда родился ты, я понял: вот кому я могу доверить Тусарское княжество и с кем оно точно не погибнет во веки веков. В отличие от Яргана, ты был спокойным и рассудительным. Просчитывал шаги и редко бросался в драку сгоряча. Лишь старший брат приводил тебя в ярость, да никому больше это не удавалось. И скрепя сердце я назвал своим преемником младшего сына.

Не мне рассказывать, что случилось потом… Ярган возненавидел тебя и вознамерился доказать, что только он достоин стать князем. Даже после твоего ухода и моей смерти он всё продолжал это доказывать, хотя было уже некому смотреть и не с кем спорить. Ярган не сумел остановиться. И в конце концов Тусарское княжество в самом деле сгинуло в огне и распрях из-за сына, которого я назвал князем… вопреки всему.

Серебристые глаза Калли почернели:

— Твоя мать однажды заметила, что я неверно истолковал значение имени Фьягар. Не «сгорающий лось», а «сияющий, точно Небесный Лось», — князь тяжело вздохнул: — Возможно, мой первенец стал бы воистину великим правителем и слава его разнеслась бы по всему миру, не поддайся я страху да не назови сына другим именем. А может, он всё равно вырос бы заносчивым и вспыльчивым, завидовал бы брату-колдуну и вражде вашей не было бы конца… — Калли поболтал тёмный мёд в кубке и спросил с горечью: — Так кто же виноват во всём, Оллид? Сыновья мои или всё-таки я, которому следовало любить сыновей больше княжества да не бояться чёрных слов вёлльры?

Оллид с грустью глядел на измученного правителя. Седина серебром сияла из его волос и бороды, и глубокие морщины избороздили лоб. Рука, сжимавшая кубок, едва заметно дрожала, а другая вцепилась в подлокотник, и пальцы её побелели. Богатые одежды, в которых князя клали в погребальный костёр, висели на иссохшем теле, и некогда живые глаза глубоко ввалились. Сколько же зим провёл Калли в этом чертоге, беспрестанно крутя в голове события прошлого и коря себя за них? Сколько зим Оллид и сам винил во всём отца? Ведь это из-за его действий меж сыновьями пролегла непреодолимая бездна.

Колдун вздохнул: бесконечны поиски виноватых, но легче они не делают. Менять судьбу нелегко, особенно — если страх властвует над сердцем и заглушает его голос. Калли и впрямь не был хорошим отцом, да другого боги не выдали. И Оллид низко поклонился:

— Никто не виноват, отец. Я знаю: ты делал лучшее, что мог, — он выпрямился и мягко велел: — Отдыхай теперь.

Разгладились морщины на старом лице, и облегчение отразилось в глазах Калли, точно сын подарил ему наконец долгожданный покой. Сильный ветер ворвался сквозь распахнутые ставни, и полетели прочь со стен мечи и шкуры и брошенный на пол алимский ковёр. Выдернуло кубок из уставшей руки, сдуло большое резное кресло, и обратился в пыль сидевший в нём предпоследний тусарский владыка — князь Калли Шёлковое Брюхо. И затопил чертоги белый-белый свет, в котором сгинуло всё. Кроме Оллида.

Он открыл глаза.

Тёплый полумрак плавал по дому, копился в углах да под лавками. Тихо трещал огонь в очаге, и сновали по потолку рыжие всполохи. Они тянулись к лежащему колдуну, прятались в его небрежной косе и складках синей рубахи… Оллид озадаченно свёл брови: у него не было одежды подобного цвета со времён Тусарского княжества. Не проснулся он, что ли?

Колдун поднял руку, рассматривая красивую ткань с серебристыми узорами. Тонкие веточки с листьями опоясывали рукав по кромке и стремились к груди, поблёскивая в свете пламени. Оллид задумчиво покрутил рукой: красиво. И сунул ладонь за пазуху.

Но и под новой рубахой по-прежнему вторым сердцем стучало чёрное перо, и тепло его расходилось по груди. Не потерялось… Хорошо. Колдун с облегчением выдохнул и вдруг заметил Мирану: она сидела на брошенной на пол шкуре, и её рыжая макушка покоилась на постели Оллида. Женщина спала, сжав в руках очередное шитьё. Брови колдуна поползли вверх: это же его плащ! Он даже приподнялся, чтобы убедиться, но голова тотчас закружилась, и пришлось лечь обратно. Мирана встрепенулась:

— Очнулся! — просияла она, вскакивая. — Я позову Гиацу!

Но Оллид ухватил её запястье:

— Подожди, — он потянул женщину обратно, и она села на самый краешек лавки, положив рядом плащ.

Колдун поглядел в потолок: мысли скакали, будто всполохи от огня. Тело деревянное… Долго ли он провалялся тут? Что с плащом? С чего начать? Не каждый день вручаешь другому человеку годы жизни… Оллид кашлянул и спросил:

— Гиацу уже поведал, где мы были?

Мирана кивнула и восхищённо промолвила:

— Ты воистину легенда — развеял всех гадурских воронов.

— Без Гиацу я бы не справился, — возразил Оллид. — Да и Хугар помогал. Но дело не в этом…

Колдун не отпускал руку Мираны, хотя удерживать женщину не требовалось. Но Оллиду отчего-то казалось, что стоит разжать пальцы, и рыжее видение исчезнет, обернётся сияющей пылью и разлетится по миру, как и многие другие. И надо скорее вручить перо, пока этого не случилось.

— Вороны отправились к Халльфре не бесплатно, — пояснил Оллид. — Прежде чем решиться на битву, я заключил договор с владычицей смерти… — в глазах Мираны мелькнул страх, но колдун поспешно добавил: — Не пугайся. Она давно ждала гадурцев в своих чертогах и пообещала достойную награду за их души.

Он выудил из-за пазухи перо. Оно всё ещё поблёскивало, будто покрытое инеем. Взгляд Мираны тоже уткнулся в него, и она затаила дыхание. Голос Оллида донёсся как издалека:

— Не знаю, много ли здесь заключено зим, да уж точно больше одной. Я колдун, мне без надобности… А вот тебе эти годы пригодятся. Взамен отданных дочери.

Он протянул перо Миране, и сердце тяжело и больно бухнуло у неё в груди. Как это?.. Так не бывает! Женщина моргнула, но Оллид никуда не девался, и его зелёные глаза всё так же внимательно смотрели на гостью. Гостью, принёсшую ему лишь трудности и перемены, которых он отчаянно не желал… Мирана попыталась высвободить руку из его пальцев, да колдун не позволил. И женщина в тревоге сжала ладонь в кулак.

— А как же Гиацу? Тебе стоит отдать эти зимы ему, а вовсе не мне…

Оллид усмехнулся: он подозревал, что Мирана станет отказываться.

— Халльфра сказала, что перо не сделает жизнь простого человека столь же длинной, как у колдуна. Гиацу не сможет прожить больше, чем ему отведено. И ты не сможешь, — Оллид всё смотрел и смотрел: — Я надеюсь, мой слуга и без этого пера ещё долго меня не покинет. Ну и…

Из серых глаз вдруг покатились слёзы. Мирана прерывисто вздохнула и подняла голову, стараясь унять их, да они всё равно упрямо текли. Пальцы Оллида были холодны, но словно жгучим обручем обхватывали запястье, и женщине казалось, что она вот-вот загорится. Жар ударил в голову и быстро разбежался по телу: неужели это всё взаправду?.. Помнится, Гарунда сказала на прощание: «Тебе ещё рано умирать, дочь Винлинга. Езжай и ничего не бойся». Да по всему выходит, будто Гарунда — вёлльра. Сколько ведь знахарка говорила и пела — и про колдуна, что однажды спустится с гор, и даже про его плащ с заклятием рун… И про дочь Винлинга, которую пока не ждут в чертогах Халльфры. Мирана сглотнула и тихо промолвила:

— Этот поход принёс мне столько горя… И вместе с тем — столько счастья. Я думала, что проклят был день, когда я отправилась на поиски колдуна. Да, видно, никогда ещё я так не ошибалась, — она повернулась к Оллиду: — Как мне благодарить тебя? Ведь твой подарок дороже всего золота ми…

Колдун не дал ей договорить: потянул на себя её ладонь и вложил туда перо. Оно мгновенно просочилось сквозь тонкую кожу и обратилось чёрным узором на запястье, словно кто-то начертил его углём. Мирана вздрогнула и в изумлении уставилась на руку: казалось, в ней забилось второе сердце. Верно, оно и продолжит биться вместо её собственного спустя зиму.

— Живи, — велел Оллид. И добавил мягко: — Хорошо бы подольше послушать твои истории да песни.

— Будто я могу рассказать тебе что-то новое… — смутилась Мирана.

— О да, — колдун откинулся на подушку. — Про Ингёра Белобородого я слышал впервые. Не знал, что мой близкий друг — на самом деле хёгг, а у Фёнвара вместо крови по жилам текло бессмертие, — он искоса поглядел на Мирану и усмехнулся: — Мать моя — дакойская колдунья, и её зарезали пасынки. А я проклял и их, и всё Тусарское княжество в придачу. И… Что там ещё было?..

Плечи Мираны затряслись от смеха. Напряжение, в котором она жила с самого отъезда из дома, сыпалось теперь с неё, подобно глыбам тяжёлых камней. Они с грохотом катились прочь, как катятся каждую ночь валуны по склонам Диких гор, и смех становился всё громче, а сердце — всё легче, точно вместо него уже было воронье перо. Сохранить бы это чувство навеки, и чтобы никакие будущие невзгоды его не затмили! Она будет жить… Подумать только: будет жить! И дочь — тоже.

Седмиц пять или шесть назад, а на деле — целую вечность, Мирана без оглядки вложила свои зимы в ледяную ладонь Халльфры. Сколько всего случилось с тех пор… Дочь пошла на поправку, и здоровью её теперь можно позавидовать. Раньше и луны не проходило без того, чтобы Инара не захворала: она росла очень хилой, а потом и вовсе слегла в объятия Белой смерти. А нынче вон — румяная, весёлая, бегает… И всё — Гиацу да Гиацу. Куда пошёл, когда вернётся, будет ли играть? А семанин и рад поиграть, если не занят, словно и ему много зим не хватало рядом маленькой девочки. Инара, конечно, никогда не заменит Гиацу погибшую сестру, да оба они неожиданно привязались друг к другу.

А что до Мираны, так о себе она даже не думала. К чему? Умирать ведь скоро. Она и впрямь не жалела об отданной жизни. Явись к ней Халльфра снова, Мирана точно так же — недрогнувшей рукой — срезала бы годы со своей косы и вложила бы в белую ладонь. И без того давно казалось, что вся жизнь — череда неудач, и каждое следующее решение ведёт лишь в ещё большую тьму. Но что может быть ужаснее смерти? Наверное, она позволила бы Миране примириться с жизнью. Да всё равно ведь сердце сжималось от тоски по будущему, которое уже не наступит. И кто не затосковал бы? Особенно — когда так нежданно теплеет в груди от чужой улыбки.

И вот Оллид с этой самой улыбкой вдруг вкладывает новые годы в ладонь Мираны. Неужто и она заслужила ещё немного пожить? Неужто не все решения оказались плохими?.. Ведь не выйди Мирана за Дарангара, не родилась бы у неё дочь, из-за которой она отправилась в столь опасное путешествие. Не погибни Гимри, не отыскала бы она колдуна, согласившегося в конце концов покинуть горы и прогнать чуму из Лисьей Пади. Может, это и было то великое, ради чего Мирана появилась на свет? То, о чём долгими зимними ночами шептали ей метели, неизменно прилетавшие с севера? Только казалось, будто в шёпоте том нет ни слова о любви…

Оллид лежал без сознания три дня, и всё это время Мирана места себе не находила. Гиацу рассказал о том, что случилось, да женщина от тревоги понимала через слово. Получалось, что гадурские вороны непременно освободились бы в случае внезапной смерти лисьепадского князя. Только почему он должен внезапно умереть?.. Мирана кусала губы: да если бы она знала, что замыслил Оллид, то на коленях просила бы его не ездить в Гадур-град. Не надо такого спасения ни ей, ни всей Лисьей Пади!

Женщина молилась богам и едва не плакала: что, если Оллид так и не проснётся? Он стал настоящей легендой, но больше всего на свете Мирана хотела, чтобы он просто открыл глаза. И у неё даже мысли не возникло, что за всем этим пряталась ещё одна причина и Оллид вернётся с поля боя с целой жизнью — для неё. Мирана вытерла рукавом мокрые щёки. Колдун — живой и прекрасный — лежал рядом. И всё вспоминал с усмешкой:

— Ах да: мой отец носил шелка, которые не резал ни один меч… Мне, пожалуй, стоило попросить у него: полезная одёжка, — лицо Оллида потемнело, и он вдруг серьёзно добавил: — Мирана, я хочу, чтобы ты поняла: это перо не сделает тебя неуязвимой. Ты, помнится, всё грозилась встать между мной и князем… Так вот: не вздумай даже. Ты сполна отплатишь мне, если будешь отныне беречь свою жизнь. Договорились?

Женщина кивнула. Да и разве можно иначе обойтись с таким подарком?

— Хорошо, — подытожил колдун и скосил глаза на новый наряд: — А теперь ответь: почему я так одет?

Даже в полутьме стало видно, как зарделись щёки Мираны.

— Я шила тебе рубашку, — призналась она, отводя взгляд. — Подумала, что у тебя мало вещей…

Оллид кашлянул:

— Не припомню, чтобы я выдавал тебе ткань такого цвета.

— Ты ведь даже не посмотрел на те подарки, которые я привезла, — с укором заметила женщина. — А там было не только золото да шкуры, но и дорогие ткани. Я выбрала самую красивую и начала шить. Хотела сделать рубашку под стать тебе, — она указала на ворот: — Там и лоси есть.

— Правда? — колдун в изумлении оттянул ворот: и в самом деле — лоси. Вышитые серебристо-белыми нитками по обе стороны от острого выреза.

— Гарунда говорила: если человек тяжело болен, надень на него любимую рубашку, и она поможет ему поправиться. Если нет любимой рубашки, надень ту, в которую вложено много тепла. Если и этого мало, сядь с ним рядом и зови от порога Халльфры, да погромче.

Оллид знал об этом: когда-то по той же причине он велел надеть любимую рубашку и на Фьягара, сына Даллиндура.

По лицу Мираны скользнула тревога:

— Я волновалась… Ты три дня не приходил в себя.

— Три дня! — эхом повторил Оллид. — Что-то и впрямь многовато… Давненько я столько не спал.

Они замолчали. Поленья в очаге почти прогорели, и крохотное пламя уже едва освещало дом. Но Мирана не торопилась класть в огонь новых дров — так и сидела на лавке колдуна. А он всё думал, что ему очень нравится её присутствие. Хорошо бы ещё посидела… Он провёл свободной рукой по обновке:

— Красивая рубашка. Спасибо, — и покачал головой: — И почему ты не стала известной на весь мир рукодельницей?

— А ты почему не стал великим мастером? — Мирана кивнула в сторону: — У тебя вон — кросна за стеной стоят. Ты и ткани делать умеешь, и сапоги, и корабли деревянные…

Оллид сощурился:

— Дел невпроворот. Гости, знаешь ли, частые…

— Ну вот и у меня — то же.

— Уговорила… А что с моим плащом?

На губах Мираны мелькнула виноватая улыбка:

— Не сердись, что взяла без спроса. Вороны тебе его чуть-чуть подрали… Но я уже заштопала. Постаралась на славу — уверена, ты даже не найдёшь стежков.

Брови Оллида взметнулись. Первый порыв был — немедля убедиться, что с плащом всё в порядке. За триста зим на нём не появилось ни единой зацепки, не то что — дыры! Да, видно, клювы гадурских воронов оказались острее времени и веток. Но Оллид по-прежнему держал Мирану за запястье, и отпускать не хотелось даже ради любимого плаща. А она словно только сейчас это почувствовала и с удивлением посмотрела на руку. Колдун, поколебавшись, разжал пальцы.

— Да я не против… — тихо заметила Мирана.

Их глаза встретились, и Оллиду показалось, что в доме как-то чересчур натоплено. Голова аж кружится. Проветрить бы… Или самому вылететь вон. А ведь сколько ни убеждай себя, что все эти человеческие привязанности не про него, всё равно он — в первую очередь человек. И лишь потом — колдун, живущий на земле семь сотен зим. Мирана сидела рядом и словно пылала вместо огня в очаге: дотронься — и обожжёшься. И Оллид так хотел вновь дотронуться и в то же время боялся. Он с трудом вдохнул, и собственное сердце громко застучало в висках. Стоит ли что-то сказать? Или… сделать? Не рано ли?

Да тут на крыльце раздались шаги. Отворилась входная дверь, впуская дневной свет и стужу с улицы, а следом — и ворчливый голос Хугара:

— Страсть как бабу хочется!

— Так найди себе ворону и радуйся.

— Много ты понимаешь! — огрызнулся воевода. — Я бабу хочу, а не ворону.

— Да в таком виде тебе только к воронам и свататься, — возразил Гиацу.

Он шагнул через порог с чёрной птицей на плече и сразу повернулся к лавке господина. А оттуда на него смотрел Оллид и улыбался. Семанин остолбенел и несколько раз моргнул, проверяя, не чудится ли ему. Но улыбка на лице колдуна стала лишь шире.

— Господин! — выдохнул Гиацу вне себя от радости. Он кинулся к Оллиду так стремительно, что Хугар не удержался и слетел прочь. — Боги услышали меня! Я уж и не знал, кому молиться: перебрал всех алльдских и семанских богов. Взывал даже к Адаху-тану, Северному Ветру — чтоб он отыскал твой дух и вернул в тело, но ты всё спал и спал…

Семанин вцепился в руки Оллида:

— Что ж ты холодный-то такой? — оглянулся на очаг и возмутился: — Госпожа, почему за огнём не следишь?

— Я… — начала было женщина, да Гиацу уже не слушал:

— Оллид-тан, есть хочешь? Тут осталось немного грибной похлёбки, давай погрею, — он положил в очаг поленья и принялся раздувать пламя.

Запылал огонь, и его красноватые языки засуетились вокруг котла. В дом забежала Инара, и Мирана затворила за ней тяжёлую дверь и взяла дочь на руки, чтобы та не мешалась Гиацу. А он меж тем продолжал:

— Я сегодня рыбы наловил, вот таку-у-ущей. Сейчас тоже сварю. Да так вкусно, что даже мёртвые в этих ваших чертогах слюной изойдут и пожалеют, что умерли!

— Мама, а можно мне тоже вот таку-у-ущей рыбы? — шёпотом спросила Инара.

— Можно, — разрешила Мирана, хотя рыба ещё валялась сырая.

Семанин задумчиво посмотрел на вёдра с водой.

— Господин, а ты, может, пить хочешь? — но не успел колдун ответить, как Гиацу недовольно воскликнул: — Да что ж ты всё молчишь и молчишь?

Оллид засмеялся:

— Ты сам не даёшь мне ни слова вставить!

— Как это — не даю? — семанин уже поднёс ему плошку: — Пей.

— Что бы я без тебя делал…

— В снегу бы валялся, — отрезал верный слуга. — Мёртвый.

— И не поспоришь.

Инара с недоумением изучала колдуна и наконец обратилась к Миране:

— Мама, а кто это?

— Лекарь, у которого мы живём, — терпеливо напомнила женщина.

— А! — просияла девочка. — Это который… которого зовут О… Ол…

Оллид, не переставая пить, бросил на неё настороженный взгляд. Гиацу тоже с беспокойством обернулся. И Инара, радуясь такому вниманию, уверенно изрекла:

— Оллух!

Колдун подавился, и вода брызнула у него из ноздрей. Мирана затряслась от беззвучного смеха, а позади неё каркающе захохотал Хугар. Инара в страхе прильнула к матери: ворон при ней не разговаривал и вёл себя подобно обычной птице, да всё равно пугал девочку. Казалось, только дай повод — и он непременно глаза выклюет. А может, и повода никакого не нужно.

— Что ж, может, и Оллух, — согласился Оллид, откашлявшись. — Буду так представляться… по особым случаям.

Он отдал Гиацу опустевшую плошку и вновь откинулся на подушку. Голова кружилась — то ли от голода, то ли от усталости, которая за три дня так и не выветрилась. И вновь начало клонить в сон. Но колдун боролся: надо бы поесть сперва, а то иначе живот совсем прилипнет к спине.

Семанин взволнованно поджал губы да направился к огню, на котором уже закипала вчерашняя грибная похлёбка. Помешал её, попробовал: почти… И вздохнул тяжело. Минувшие дни слились для Гиацу в один сплошной кошмар, в котором Оллид-тан мог никогда не проснуться. Верный слуга даже не думал об этом, когда вёз его домой на спине Туринара. Полагал: наступит утро, и господин придёт в себя. Но наступило утро, за ним второе и третье… А колдун всё спал и спал.

Гиацу давно уже не испытывал такого страха. Пожалуй, с тех самых пор, как потерял всю семью и рабом поплыл в далёкие алльдские земли. После смерти Наи казалось, что ничего ужаснее просто быть не может. Но как же дрожали руки, спускавшие стрелу за стрелой на развалинах Гадур-града! Как покрывалась потом спина от мысли, что, промахнись Гиацу хоть на ноготь, и острый наконечник вонзится в господина, а не в проклятого ворона… Но страшнее всего оказалось смотреть, как Оллид-тан лежит холодный и недвижимый, а семанин даже сделать ничего не может.

На теле колдуна не нашлось ни единой раны, лишь несколько царапин, которые уже сами собой заживали. Лечение будто без надобности… Но что тогда делать? Молиться? И Гиацу молился. У него на родине считали, что, если человек долго не просыпается, следует пойти к Тахай-морю да позвать у него заплутавшую душу. Ведь Голова Мудрого Дракона всё ведает, и где искать уснувших — тоже. Но море осталось на другом конце света: не докричишься. И семанин молил о том же самом ветер — уж если кому и под силу направить колдуна к дому, так только ему. Ветер подхватывал имя Оллида и уносил в безбрежные дали… Да хоть куда, лишь бы господин услышал!

И смилостивились боги: колдун услышал. Гиацу налил горячую похлёбку в миску да понёс к его постели.

— Ты пока это поешь, Оллид-тан, — попросил он. — А я сейчас ещё рыбу пожарю. С ней-то, наверно, сытнее будет.

Оллид ел, миска пустела, но дом постепенно наполнялся новыми запахами, от которых опять хотелось взяться за ложку. Семанин обвалял рыбу в травах и обжарил вместе с туврой. Подумал немного и размочил в воде сушёную чернику да тоже добавил в еду. Всё поинтереснее! А колдун следил за ним со своей постели и усмехался:

— Не знаю, как мёртвые в чертогах, а я уже точно слюной изошёл. Да и Инара голодных глаз с тебя не сводит.

Гиацу обернулся и подмигнул девочке. Подцепил ложкой самый красивый кусочек, остудил и протянул ей:

— Ну-ка, что скажешь?

— Это вот таку-у-ущая рыба? — уточнила Инара.

— Она самая.

Семанин глядел на девочку, словно ожидал приговора. Неужели переживает, что невкусно? Гиацу не может невкусно готовить! Мама вот может: у неё, случалось, каша пригорала. А у Гиацу никогда ничего не горит.

— Очень вкусно! — заверила Инара. И облизала губы: — А ещё можно?

Семанин улыбнулся и наложил всем по полной миске. И застучали ложки, захрустела на зубах тувра, брызнул сладкий сок из черники…

— Я знаю, как мы вылечим больных в Лисьей Пади, — поделился Оллид. — Ты просто будешь готовить. Они сами поднимутся на запах.

— Да ты что-то не поднимался, — возразил Гиацу.

— А ты рыбу жарил?

— Не жарил.

— Вот надо было. Рыба у тебя лучше всего выходит. Недаром ты на берегу моря родился.

— Учту, господин.

Инара испуганно повернулась к матери:

— Мама, надо кукол покормить! Там второй Гиацу ещё голодный.

— Непорядок, — протянул первый Гиацу.

— Неси их сюда! — велела Мирана.

Вскоре все насытились — и люди, и куклы. Один Хугар тоскливо взирал на трапезу. Гадурские вороны не нуждались в пище и добычу клевали просто так — от злобы. Они вряд ли даже помнили, что такое еда… А вот воевода скучал по её вкусу. Как хотелось вгрызться зубами в свиной окорок да почувствовать бегущий по подбородку жирный горячий сок… Ещё бы и мёда бочку прямо в глотку опрокинуть — тогда совсем хорошо бы стало! Хугар взмахнул крыльями и взгромоздился на плечо Гиацу.

— Выпусти-ка меня наружу, — попросил тихо. — Устал я смотреть, как вы чавкаете.

— Так почавкали уже, — усмехнулся семанин.

— Всё равно устал. Выпускай.

Гиацу нехотя поднялся из-за стола, пересёк комнату и распахнул дверь. В дом тотчас влетел холод и ворох снега. Семанина обдало стужей, одежда мигом побелела, и волосы, собранные в косу — как у господина, затрепыхались за спиной.

— Ты точно туда хочешь?

Хугар сплюнул бы. А так лишь скривился:

— Сказал: хочу. Значит, хочу, — и спрыгнул на лавку у крыльца.

Дверь за ним мгновенно захлопнулась. Хугар потоптался на заснеженной лавке и перелетел под большой деревянный навес, где толпились лошади. Тут ветер был потише, и сыпало не так сильно. Воевода поглядел вверх. Из-под крыши виднелся лишь краешек неба, и тот — весь застлан начинающейся метелью. Слышались в её завываниях далёкие раскаты, да не походили они на страшный каменный танец Дикой гряды. Горы нынче приросли к своим местам и замерли в ожидании. Хугар хмыкнул и тоже принялся ждать.

А в доме тёк своим чередом вечер, обволакивал теплом очага, сквозил холодом по полу, лился тихими песнями — из уст Мираны, уже певшей колыбельные дочери. Нарастал снаружи ветер и бил по крыше да по стенам, тяжело наваливался на дверь, точно пытался распахнуть её, и Инара беспокоилась и никак не засыпала.

— Мама, а что, если метель ворвётся в дом?

— Что же в этом плохого? — улыбнулась Мирана. — Потушит очаг, так разожжём заново. А то и саму метель отогреем, и она иссякнет и станет весной.

— А такое бывает?

— Бывает ещё и не такое…

Женщина задумчиво перебирала светлые волосы дочери: теперь это уже не те тонкие прозрачные косички, безжизненно висевшие во время болезни. Инара поправилась, зарумянилось её бледное личико, окрепли руки-ноги, и волосы налились силой. Скоро станут густые и блестящие, как у матери. Мирана скосила глаза на собственную косу и с удивлением отметила, что та словно отросла заново. Всё то, что сгорело рыжим пламенем в белой руке Халльфры, теперь возвратилось к ней. Женщина, не веря, провела рукой по волосам: сама же их срезала седмиц пять назад…

— Мама, ты чего?

Мирана с трудом сосредоточилась на дочери:

— Ничего, золотко, — и повторила озадаченно: — Бывает ещё и не такое…

Она ощутила на себе взгляд — это Оллид вопросительно смотрел со своей постели. Женщина кивнула на косу, покоившуюся на лавке длинной огненной змеёй — отвернись, и свернётся кольцами. Колдун усмехнулся и постучал пальцем по запястью, напоминая про перо, которое навеки отпечаталось на руке Мираны. Вернулись срезанные зимы — все, до единого волоска. Оллид лично выпросил их у Халльфры.

Гиацу заметил, как переглядываются колдун с молодой госпожой, и задумался: не выйти ли к Хугару подышать? Да ветер завыл пуще прежнего, и семанин отказался от этой затеи. В конце концов, Инара вон ещё не спит. Ну и ему мёрзнуть снаружи ни к чему. Можно пока делами заняться. Гиацу подошёл к огню, поворошил поленья, чтоб горели ярче, и подвесил над ними котелок с водой. Сварит верный слуга целебное питьё для Оллид-тана, и тот на ноги встанет быстрее.

Полетели из очага яркие искры, с шипением ударяясь о камни вокруг. Толкнулась в закрытые ставни метель, да те не поддались. Инара натянула одеяло до самого носа, но мать успокоила:

— Нечего бояться, — обернулась к окну: — Прочно стоит наш дом. Бегает снаружи белый-белый лось, и следует за ним белый-белый снег… Так теперь до самой весны будет.

Она чувствовала, что Оллид то и дело поглядывает на неё. И уже совсем не так, как в тот первый день на Лосиной горе, когда он изучал гостью с холодной подозрительностью, пытаясь проникнуть за завесу сказанных слов. Колдун был осторожен, избегал её… Да сердце у него оказалось вовсе не каменное. Не спой Мирана о погибших воинах, наверняка всё равно бы поехал разжигать погребальные костры. Он ведь даже не бросил её — узнавшую колдовскую тайну… Хотя мог бы просто спихнуть за колдовскую преграду, пока незваная гостья валялась без сознания. И гадурские вороны сделали бы всё вместо него. Да и золото привезённое так и не принял: мол, никого ещё не вылечил, и не за что брать награду. Мирана покачала головой: сказать кому — в жизни не поверят.

А теперь вот и смотрит… Великий колдун! А всё равно человек, которому отчаянно хочется погреться об других. И чтобы люди эти не кидали копьё в спину и были на его стороне. Да разве можно не встать на его сторону после всего, что случилось? Мирана бросила взгляд на Оллида. Он лежал в противоположном конце дома, и блестели серебром лоси на вороте новой рубашки, да темно было в зелёных глазах колдуна, точно дремучий лес простёрся за ними. Сунешься туда — и никогда уже не выйдешь. Но, может, Мирана и не желает выходить?

Гиацу поднёс господину горячее питьё, на миг загородив его. А затем поставил ещё одну кружку рядом с гостьей, и вкусный тёплый пар, в котором чудились ромашки и васильки, приятно скользнул по лицу. Мирана задумчиво погладила по голове дочь, поправила ей одеяло… А затем тихо запела:

— По лесам, по горам, по долам,

Сквозь болота, туман и тьму

Скачет лось — серебристый холод,

На рогах он несёт зиму.

Он бежит, и метелью вьётся

Позади бесконечный снег,

Злая стынь по реке крадётся,

Серебром укрывая брег.

Под копытами с тихим треском

Обращается в лёд вода.

Лось проносится мимо леса,

И седеет его гряда.

Не прервётся белая поступь:

Ищет лось на земле свой дом.

Грустно смотрит звёздная россыпь —

Ведь навеки потерян он.

Но в свою позову обитель,

Нараспашку открою дверь,

И ворвётся мороз сердитый,

И метелью прискачет зверь.

Да не дрогну, впуская холод,

Усажу к своему огню.

Белый лось, отогревшись дома,

На рогах понесёт весну.

Мирана смолкла, а Оллиду сделалось жарко. Будто женщина пела о нём самом — о потерянном сыне давно погибшего княжества, на знамёнах которого неизменно вышивали белого лося. О человеке, чья родина навсегда исчезла с лица земли… Выходит, это голос Мираны, как и голос Гиацу, следовал за колдуном через все снега и воспоминания и всё тянул обратно — в дом, где ждали. А Оллид, очнувшись, первым делом удивился: «Надо же, не убили, пока валялся без сознания…» Да теперь, верно, и не убьют никогда. По крайней мере — эти двое.

Колдун задумчиво пригладил косичку бороды. Интересно, Мирана сама сочинила песню? Или опять Гарунда напела? Много же знает эта ощрицкая знахарка… Не попалась ли она ещё Мьямиру?

Инара наконец уснула, убаюканная пением и гулом непогоды. И в наступившей тишине стало слышно, как трещат в очаге поленья, медленно поедаемые огнём, да как бушует снаружи буря — всё сильнее и сильнее. Гиацу поёжился: хорошо дома! А вот скоро в Лисью Падь ехать, и все метели придётся пережидать под открытым небом. Зима-то только началась… Ну да что ж теперь? С Оллид-таном всё нипочём. Да и госпожа нашила своей дочери целую кучу тёплой одежды. «Как-нибудь доедем!» — решил Гиацу.

И тут он заметил, что к вою бури то и дело примешивается что-то ещё — громкое и уже совсем близкое… Семанин в недоумении поднялся: быть не может! Ведь господин говорил, что много сотен зим не раздавалось подобных звуков над Дикой грядой!

Мирана нахмурилась, вслушиваясь, и с губ её сорвалось изумлённое:

— Гроза? Зимой?

Оллид казался озадачен не меньше.

— Гиацу, подай-ка мне рагьяг и сапоги, — велел он. — Хочу глянуть, в чём дело.

Слуга тотчас подлетел к нему, помогая одеться. Мирана тоже встала:

— Пойду с вами, — и накинула плащ.

Втроём они шагнули за порог — в заполненный снегом мир, и метель окружила их безумным вихрем. Ветер дул сразу со всех сторон — хлестал по лицам, мешал дышать и с силой рвал полы одежд. Гиацу прикрыл глаза рукой, пытаясь высмотреть хоть что-то. Ночь побелела от снега, и за его плотной стеной ничего не получалось различить. Но гром — самый настоящий — вновь раскатился над горами. Неожиданно что-то врезалось в плечо — это Хугар не справился с бурей и не успел остановиться. Воевода вцепился когтями в рагьяг Гиацу. Захотел сплюнуть, но вспомнил, что больше не может, и оттого захотел ещё сильнее. Перебрался на другое плечо — поближе к колдуну — и каркнул негромко:

— Слышишь стук его копыт?

— Слышу, — кивнул Оллид.

Мирана никаких копыт не слышала, лишь только гром, становившийся всё оглушительнее, и лошадей, беспокойно ржавших под навесом. Хорошо бы Инара не проснулась: к ходящим в ночи горам она уже привыкла, но нынче гремит как никогда — до смерти перепугаться можно. Даже дочери Винлинга не по себе сделалось. Небо вновь угрожающе заворчало, и женщина обратилась к Оллиду:

— Ты утверждал, что Гумгвар не ездит в громовой колеснице над Дикой грядой.

— Не ездит, — подтвердил колдун. — Да только это не Гумгвар.

Мирана поёжилась — от холода и тревоги:

— Тогда кто?

— Сейчас узнаем.

Оллид снял свой плащ и накинул на Мирану. Колдовское одеяние мелькнуло средь метели зелёным крылом с заклятием серебряных рун и окутало женщину незримым теплом. Она вздрогнула от неожиданности и ухватилась за плащ, опасаясь, как бы его не унесло ветром. Да колдун уже прочно заколол ткань.

— Не улетит, — пообещал он и отвернулся с улыбкой.

Гиацу напряжённо всматривался в бурю и вдруг заметил в ней движение. Из белой-белой метели соткался огромный зверь — не то олень, не то лось, не то рогатый конь, какие, говорят, ходили по земле тысячу зим назад. Поредела стена снега, и даже звёзды на миг блеснули в просвете неба. Нёсся средь них невероятный скакун, и изумрудно-лиловая пыль взлетала из-под его копыт. Будто сам Небесный Лось спускался к Дикой гряде!

— Вы это видите? — ошалело спросил Гиацу.

Все видели, да с трудом себе верили. Один только Оллид с грустью взирал на небывалого зверя.

В Тусарском княжестве говорили, что случаются такие тёмные и долгие зимы, когда Великий Лось покидает своё место в небе и сходит в мир простых людей. Меркнет ненадолго созвездие в вышине, и мёртвые, пирующие в ослепительных чертогах, вновь проносятся над краем, который любили при жизни. И тогда гремит гром без грозы, вьётся стеной метель и замерзает вся вода — ведь летит на белой спине вечный холод чертогов Халльфры… И люди шепчут: «Ёрван — рогатый — побежал по земле».

Зверь замедлился, и стало видно его глаза: правый сиял невыносимо ярко, а на месте левого чернел глубокий провал. Лось приблизился к тому месту, где раскинулось меж горами озеро, прозванное Оком Ёрвана, и наклонился к прозрачной воде. Ночь пронзила вспышка голубоватого света. Он затопил горы, залил поле и брызнул во все стороны. Лисьей Пади не достиг, но на краю мира, средь льдов и вечного снега, задумчиво сощурился Фёнвар, глядя на поднимавшееся до небес зарево. Заискрился снег вокруг огромной головы, засеребрился иней на длинной седой бороде, и повеяло издалека грядущими переменами… Но до старого хёгга они пока не докатятся. Рано ещё, пожалуй… И Фёнвар устало закрыл глаза.

Погасло сияние. Задул над Дикими горами ветер — безудержный, сильный, холодный, и устремилась прочь метель. А с ней и Белый Лось, объятый зеленоватой дымкой нездешней пыли. Удары грома сопровождали перестук копыт, но не было ни дождя, ни молний. Всё тише становились раскаты, всё больше темнело небо, и вот наконец блеснуло в вышине знакомое созвездие: вглядишься повнимательнее и заметишь крохотную точку, загоревшуюся на его голове.

— Давным-давно правил в мире один князь, — негромко начал Оллид, и все повернулись к нему. — И после смерти он попал в самые прекрасные чертоги — к Небесному Лосю, да оказался не в силах смотреть, как гибнет любимое княжество. Разрывалось на части мёртвое сердце, и слёзы катились по щекам… И сжалился Небесный Лось, и выпал из глазницы его глаз, обращённый к земле — лишь бы несчастный правитель ничего больше не видел.

— Сам придумал? — усмехнулся Хугар, но колдун возразил:

— Я слишком давно живу и слишком много знаю. Всё уже придумано за меня.

Гиацу почесал голову:

— Выходит, Ёрван — вовсе не конь бога войны и гроз?

— Выходит. Над Дикой грядой и впрямь не показывается колесница Гумгвара. Да, может, ему тут просто не нравится, — Оллид пожал плечами: — Горы высокие, цепляются за колёса, коням мешают — неудобно ездить. А может, после страшной гадурской битвы ему здесь уже нечего делать… Кто знает?

Взгляд колдуна всё оставался прикован к созвездию. Пожалуй, когда река Норна поднялась и улетела в алимские пустыни, это стало не меньшим потрясением, чем Небесный Лось, спустившийся к подножиям гор. Нелегко и страшно быть человеком в непостижимом мире… Да, к счастью, Оллид не только человек.

— Значит, теперь этот правитель вновь захотел посмотреть на землю? — спросила Мирана.

— Похоже на то.

Наверное, однажды зазвучат легенды о Небесном Лосе, который как-то зимой нашёл свой потерянный глаз — и с тех пор сияет он ясной звездой в вышине. Может, даже Мирана сложит об этом песнь, да люди послушают и обязательно всё переврут.

Скрылся Лось за густыми облаками, и Оллид заметил:

— Не зря я запретил купаться в озере.

— Не зря, — согласился Гиацу. — Но в такую погоду, да ещё и ночью я и без того не стал бы там плавать. Нужны мне эти приключения!

Хугар расхохотался у него над ухом:

— Что, не хочешь быть соринкой в глазу Ёрвана?

— А ты бы не зубоскалил! — отозвался семанин. — А то ещё сам станешь соринкой в глазу великана. Тебе-то скоро к хёггам лететь.

— Как-нибудь справлюсь. Твой господин не велел им ничего выклёвывать, — воевода помолчал и в сердцах добавил: — А жаль!

Мирана плотнее закуталась в колдовской плащ, и пар вылетел у неё изо рта, да тотчас сгинул. Не каждый день увидишь подобное: чтобы созвездия — и сходили с небес… Казалось, огромный Белый Лось по-прежнему стоит перед взором, но то лишь сыпал новый снег из набежавших облаков. Угомонилась буря, и ровно падали крупные хлопья, обнимая серебром троих людей и одного ворона. Мирана припомнила слова недавней песни и покачала головой с усмешкой:

— Пожалуй, боязно звать в свою обитель Белого Лося…

Оллид повернулся:

— А ты зови Чёрный Ветер, — предложил он тихо, и глаза его блеснули. — Да только кличь моим именем — и тогда нечего будет бояться.

И струилось меж ними серебро снега, и креп тугой узел судьбы — не развяжешь теперь. Да никто и не собирался.

* * *

Дорогие читатели! Песня из этой главы получила волшебную озвучку. Можно послушать у меня на сайте или вконтакте: Klimanoway Sounds — Белый Лось.

Белый Лось. Иллюстрация от автора.

Ч3. Глава 14. Аганара

Ветер. Он срывается с недосягаемых вершин и кубарем катится по каменистым склонам, чтобы затем вернуться обратно в небеса. Он гнёт травы и деревья, швыряет волны о берега, уносит отжившие листья и приносит метели… Он мчится по миру, свободный и яростный, и мало кому под силу поймать его и приручить. Но Оллид, сын Калли и Арфен, умеет и не такое.

Нынче утром ветер подул с юга, и прилетел следом шёпот лисьепадских земель, укрытых серебристой простынью. В нём чудился стук топоров, дымная гарь из городских печей и сладкий запах пирожков и каш. Раздавался в лесной чаще хруст шагов по снегу да горячее дыхание крадущейся лисы. Хитра лиса, осторожна, безжалостна, и движет ею одержимость длиной в три сотни зим… Но даже ветру неизвестно, найдёт ли она то, что ищет.

Оллид стоял на крыльце и слушал, прикрыв глаза, а вокруг клубился тягучий сумрак. Однако миновал самый тёмный час ночи — вот-вот забрезжит рассвет. Дикая гряда уже застыла, окончив гуляния, и новые вершины взирали на дом колдуна. Чернели над крышей притихшие деревья, а чуть поодаль блестела река, бравшая начало из озера. Но Око Ёрвана исчезло с лица земли, и два ключа — горячий и холодный, некогда питавшие его, — били теперь прямо из скалы. Они встречались и сбегали в обнимку с каменистого холма, да быстро терялись вдали.

Холодно сверкали огни чертогов Халльфры, и ярче всех сияла сегодня Аганара — звезда всех путников. Она висела в ложбинке меж двух гор, и свет её тонкой лентой падал на заснеженное поле. И чудился в морозном воздухе далёкий смех, и звенели в нём колокольчики да льдинки — то, верно, владычица смерти забавлялась, наблюдая, как сплетаются судьбы живых.

Вдали послышался волчий вой. Это был уже не плач одинокой волчицы по своей судьбе, а сильный и уверенный голос, и вторили ему голоса целой стаи. Зашумели над домом еловые ветви, и ветер облетел колдуна и на мгновение замер, будто верный пёс, ластившийся к хозяину. Но в следующий миг ринулся дальше — смахивать снег с тропы. Ведь скоро в дорогу.

Минула седмица с тех пор, как Оллид пришёл в себя. Он отдохнул, набрался сил и выспался на много зим вперёд. И наелся, конечно, тоже, потому что с Гиацу голодным не останешься. Семанин внял господину, и теперь каждый день на столе появлялась рыба — то жареная, то варёная, то засоленная. Оллид уминал её за обе щеки и нахваливал, а Гиацу с беспокойством обращался к Миране:

«Госпожа, а поведай, хорошая ли рыба в Лисьей Пади? Большая ли? Конечно, и с мелкой управиться можно, да как-то не хочется…»

И Мирана принималась рассказывать:

«В лесу за городом есть одно озеро, а в нём — окуни, жирные и огромные, каких ни в одной речке не бывает. Как-то проезжал через Ощрицу купец из Горна и заявил, что наших окуней от морских не отличить. Ему виднее: он, пожалуй, частенько на своём столе риванскую рыбу видит. Вот приедем, и ты сам попробуешь».

«Окуни… Это хорошо, — кивал Гиацу, успокоившись. — Даже речные — хорошо. У меня на родине такой рыбы не было, но в Диких горах я к ней уже привык».

«Говорят, плавает в том озере окунь из чистого серебра, — добавляла Мирана задумчиво. — А кто его увидит, тому жить целый век, и ни днём меньше».

Семанин пристально смотрел на гостью:

«И что ж, госпожа, встречался он тебе?»

«Ни разу».

«Как приедем, ты ещё погляди, — советовал Гиацу. — Теперь-то наверняка встретится».

А Мирана прятала улыбку да бросала благодарный взгляд на Оллида — ведь это он раздобыл ей грядущие зимы. И ловил колдун этот взгляд со смесью радости и тревоги: как же всё-таки непросто привязываться к людям… И как же хочется. Да страх нынче едва ворочался в глубине души — Оллид хорошо постарался, разгоняя его Чёрным Ветром.

С того дня, как Мирана вместе с рассветным заревом впервые поднялась на вершину Лосиной горы, колдун уже знал: эта встреча из тех, что навсегда меняют прямую дорогу судьбы. Противиться без толку — лишь измотаешь самого себя. Но Оллид не ожидал, что его настолько захватят чувства. И оттого хотелось сделать шаг назад и всмотреться внимательнее в глаза Мираны, словно пытаясь разгадать по ним будущее. Да танцевало в её глазах горячее пламя, скользило по рыжим волосам и одежде… И Оллид насилу заставлял себя дышать и всё-таки отступал: не стоит слишком спешить.

Ветер вновь окружил шумным облаком, да ничего нового не поведал.

— Иди, — велел колдун, и на него сразу навалилась тишина.

Стало слышно, как Мирана в доме уговаривает дочь одеться, а та всё не хочет:

— Золотце моё, ну, посмотри: все уже собрались, даже маленькая Инара, — мать с укором показала на куклу. — А большая ручки свои в рагьяг никак не всунет. Ну-ка, давай…

Но девочка капризничала — верно, не выспалась. И, вздохнув, Мирана обмолвилась:

— А вот Гиацу в двух рагьягах из дома вышел.

Инара встрепенулась:

— Правда?

— Сходи, глянь.

— Тогда я тоже два надену.

— Ты хотя бы один надень…

Сборы начались ещё затемно: день нынче совсем короткий, и следует поторопиться, чтобы покинуть Дикую гряду до заката и не попасть под «ногу» какой-нибудь идущей горе. Гиацу уже седлал лошадей и взваливал на их спины поклажу — подарки госпожи Мираны и добро господина. Добра оказалось прилично: шкуры, травы, мешки с сушёными грибами, ягодами и мясом. Взяли и одежду, и обувь, и ткани… Семанин уложил в сумки даже корабли, да больше для Инары, чем для себя. Но первым делом завернул шкатулку — в потрёпанную старую одежду, в которой попал на алльдскую землю. Эту одежду ему ещё мать шила.

Оллид заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну, чтобы дорога под ногами не уводила в сторону. И вознамерился помочь слуге — вдвоём быстрее управятся. Да тут дверь дома отворилась и на улицу вылетела Инара. Она сбежала по ступеням и ринулась к лошадям — искать Гиацу. А следом шагнула и Мирана с вещами:

— Осторожней! — крикнула она дочери и опустила сумки: — Ну, мы готовы.

Колдун решил, что семанин и без него обойдётся — он давно с лошадьми возится, наверняка заканчивает. Мирана встала возле Оллида и всмотрелась в предрассветную мглу, клубившуюся перед домом. Ветер потихоньку сдувал сумрак прочь, и всё явственнее проступали очертания богатырского вороного коня. Туринар ждал, когда хозяин окликнет его, а до той поры стоял недвижимо и тихо, точно никогда и не был конём… Женщина плотнее закуталась в плащ и спросила с усмешкой:

— Вард, значит?

Оллид в изумлении поднял брови, но задать вопрос не успел.

— Инара поведала об одном колдуне, который приручил варда и превратил его в своего коня, — пояснила Мирана. В глазах её заплясали весёлые огоньки: — А говоришь: песню сочинять не о чем.

— А Инаре, похоже, рассказал Гиацу, — покачал головой колдун. — Поторопился он с такими историями…

— Имени твоего он не назвал, — заметила Мирана.

Оллид подумал, что князь наверняка подозрителен и жадно ухватится даже за небылицы о безымянных колдунах. Ни Инара, ни тем более Гиацу ничего для него не значат, и Мьямир может с лёгкостью запытать их или убить. Но озвучивать эти мысли Оллид не стал: вот доберутся до Лисьей Пади, а там видно будет, что к чему. Возможно, удастся отваживать князя да заставлять его забывать обо всём.

— А ты можешь заставить забыть меня?

Колдун вздрогнул, на мгновение усомнившись, не говорит ли всё-таки вслух. Но Мирана тревожилась о своём:

— Можешь сделать так, что я, как и моя дочь, окажусь не в силах вспомнить, кто ты?

Женщина комкала ненадетые рукавицы. А Оллид глядел вверх: за горами ещё светились яркие звёзды, и Небесный Лось наклонялся прямо к земле.

— Нет. Если в сердце человека появилось для меня место, то я не смогу так просто оттуда исчезнуть. Захочешь забыть меня, придётся самой постараться.

Колдун повернулся к Миране, и на миг почудилось, что в её глазах тоже сияют звёзды.

— Я не хочу забывать тебя, — тихо, но твёрдо сказала она.

Затрепыхались плащи от налетевшего ветра, и стужа обняла двоих людей на крыльце. Да Оллиду вновь стало жарко, словно и не зима на дворе вовсе. Он медленно вдохнул. Не этого ли ему хотелось на самом деле — чтобы его помнили? Чтобы она его помнила?

— Но твоё время будет длиться куда дольше моего, — промолвила Мирана с грустью. — Скорее уж ты однажды забудешь меня.

— Я никого не забываю, — возразил Оллид.

— Так уж и никого?

— Тебя точно не забуду.

Мирана замерла, сжав рукавицы озябшими пальцами. А колдун качнулся, раздумывая, шагнуть ли к ней: он слишком отвык от людей, особенно — от женщин… Да она вдруг сама подалась вперёд и легко коснулась его губами. Поцелуй вышел еле ощутимый, но Оллида словно обожгло. Он поднял руку, желая удержать тепло, да Мирана уже отстранилась с улыбкой: пусть эта история расцветает так же неспешно, как и лето, которое идёт на смену зиме. Оллид сам предложил звать его. И она непременно позовёт, но позже: время теперь есть.

Мирана надела рукавицы:

— А как ты заставляешь забывать других людей?

Колдун выдохнул, с трудом возвращаясь на крыльцо, и облачко пара взметнулось к небу. День грядёт морозный, но не пугал уже ни холод, ни дорога, ни даже разгоравшееся в сердце чувство.

— Всё колдовство по сути — воздействие на чью-то волю, — начал Оллид. — На волю ветра, земли, воды, огня, животных или людей. Когда мне надо, чтобы человек забыл меня, я заставляю его думать о чём угодно другом. Он не может сосредоточиться, а едва пытается, как мысли снова путаются.

Мирана оглянулась на сруб:

— На твоём доме ведь похожие чары. Пока ты не указал на него, я будто совсем не могла смотреть сюда.

— Да. Случайному путнику покажется, что здесь ничего нет, — Оллид провёл рукой по бревенчатой стене: — Но разница в том, что эти чары я укреплял год за годом, направляя сюда всю свою волю. И потому они настолько сильные. Целая княжеская дружина проедет мимо, не почуяв подвоха. Однако в каждом новом месте защиту приходится ткать заново.

Позади звонко захрустел снег, и на крыльцо с разбегу влетела Инара:

— Мама, на Гиацу только один рагьяг! — воскликнула она с возмущением. — Ты говорила, он два надел!

Мирана наклонилась к ней:

— Очень странно. Наверное, второй он снял и где-то оставил. Поищешь? А то вдруг он забудет и уедет без него.

Глаза Инары расширились:

— Конечно!

И её тут же сдуло: нельзя допустить, чтобы Гиацу забыл свой рагьяг! А на Оллида девочка и не взглянула.

— Мне нужно управлять волей людей всякий раз, как они встречаются со мной, — сказал колдун. — Чем людей больше, тем это сложнее. И перемена места работает против меня.

Пожалуй, лишь Ингу Серебряному оказалось под силу сделать лёгкую, но очень прочную ткань, которая просто висит на плечах и сама управляет чужой волей. Оллид разгладил складки на зелёном плаще: стоит попробовать как-нибудь сшить такой же. Жаль, любимые кросна остаются в горах — их в Лисью Падь непросто доставить.

— А если у тебя в Ощрице будет дом, и ты окружишь его чарами? — спросила Мирана. — Это поможет тебе?

— Пожалуй.

Мевида же научилась жить в деревне…

— Но на то, чтобы соткать хорошие чары, потребуется время и силы. Много сил. И много времени, — Оллид обратил взор к востоку: случались дни, когда даже солнце не всегда вставало там, застланное безумной тучей. — Когда вороны порвали колдовские оковы, Инг Серебряный соткал новую стену вокруг Гадур-града. Запирать мёртвых — невероятно трудно, и, наверное, только Ингу это было по плечу. Ни один ворон отныне не мог преодолеть его чары. Да чтобы сделать Гадур-град недоступным и для людей, Ингу сил и времени уже не хватило.

— Вот как… — протянула Мирана. — Выходит, если бы хватило, мои воины остались бы живы?

— Возможно, — Оллид повернулся к ней: — Но я тоже виноват. Я мог бы попытаться оградить проклятый город и своими чарами, да не сделал этого. Я защищал лишь себя.

Печальная улыбка мелькнула на лице женщины:

— К тебе триста зим являлись гости с мечами и копьями… Не мне винить тебя, Оллид. И я не виню.

Он благодарно выдохнул:

— Спасибо.

А Мирана подумала: хорошо бы перестать винить и себя, да с этим, наверное, лишь время справится.

Сумерки ещё плавали над заснеженным полем, и холодный ветер тревожил сухие травы. Он уже разметал сугробы по велению колдуна, и витиеватая дорожка бежала прочь от дома — к звезде всех путников, сиявшей вдали. Скоро сдует и ночь, и поднимется над Дикой грядой солнце, затапливая её золотым сиянием. Оллид поглядел на седые вершины: когда теперь увидит их вновь? И увидит ли?

В предрассветной тишине раздался радостный детский визг — это Гиацу, закончив с делами, принялся играть с Инарой.

— Догоню-догоню-догоню! — обещал он, а сам едва переставлял ноги, чтобы девочка успевала убежать.

Мирана усмехнулась:

— Кажется, всё готово, — она подняла свои сумки: — Пойду нагружу Ерку.

И потянулась за ней к лошадям ещё одна вереница тёмных следов. Снег уже был хорошенько истоптан за утро — ходил туда-сюда Гиацу, носилась Инара… Оллид подумал: надо бы замести всё перед отъездом — на всякий случай. Он вытянул руку и ощутил, как перед ним заколыхалась невидимая плотная ткань, сотканная из бесчисленных тёмных нитей. Это и были чары, оберегавшие жилище колдуна. У Инга они отливали серебром и струились, подобно водопаду, у Арфен казались невесомыми шёлковыми тканями, а у Мевиды напоминали густую медвежью шерсть. Оллид ухватился за свои нити и велел:

— Храните этот дом! Прячьте от посторонних глаз, не позволяйте никому подойти!

И отозвались чары ветром — тяжёлым, холодным и неизменно чёрным: никто живой не приблизится к дому, покуда жив колдун. И Оллид разжал кулак.

Послышался невдалеке голос Мираны:

— Инара, помоги-ка мне!

Но вряд ли она нуждалась в помощи: пожалуй, просто хотела освободить Гиацу. Вскоре семанин и впрямь появился у крыльца:

— Ну, Оллид-тан, всё собрано. Сейчас госпожа свои вещи закрепит, и можно трогаться.

— Хорошо.

Они замолчали, прислушиваясь к последнему часу ночи. Сновал меж гор ветер, но лишь легонько касался каменистых склонов, точно гладил их. Серебрилось перед домом снежное полотно — холодное, прекрасное, не имеющее конца…

— Знаешь, господин, мне одна мысль пришла в голову, — промолвил Гиацу, и заблестело в его чёрных глазах белое поле. — Ведь снег — это же вода. Мудрый дракон велел отцу назвать меня «Гиацу», что значит «серебряная вода». Ты посмотри, господин… — семанин кивком указал себе под ноги: — Что это, если не серебряная вода? Быть может, мне с самого рождения было предначертано попасть в сказочные северные земли и отдать своё сердце снегу и льду?

Оллид положил руку на плечо слуге:

— Всё может быть, Гиацу. Одно я могу сказать точно: у тебя есть главное свойство воды — гибкость. Ты умеешь приспособиться к любым условиям, и это всегда будет твоим преимуществом.

— Без капусты я всё-таки скучаю, — возразил семанин.

— Найдём тебе семена.

Брови Гиацу взметнулись:

— Думаешь, взойдут на вашей земле?

— На нашей, — поправил Оллид. — Эта земля давно и твоя тоже, — улыбка осветила смуглое лицо семанина, и колдун добавил: — В Ощрице, пожалуй, вырастет. Там чуть теплее, чем в Диких горах.

— Было бы здорово!

Оллид вдруг посерьёзнел:

— Гиацу, — окликнул он, и слуга напрягся: — Я часто повторял тебе: не поддавайся страху. И повторю вновь: не позволяй ему управлять твоим сердцем. Никогда. Иначе страх заставит тебя сойти со своего пути да увязнуть навеки.

Оллид ткнул пальцем в сердце семанина:

— Сверяйся только с ним. Никого больше не слушай.

Зазвенел в памяти полузабытый голос матери: «Тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами…» Но колдун тряхнул головой: нет. Теперь уже — не одному.

— Хорошо, господин, я запомню, — кивнул Гиацу.

Чёрной стрелой мелькнул в небе ворон и стал быстро снижаться. Вот он взмахнул большими крыльями, уцепился когтями за рагьяг семанина и каркнул со смехом:

— Гляжу, ветер расчистил дорогу до самого Живолесья… Жаль, мне в другую сторону: всегда хотел глянуть, как там деревья путников замуровывают.

— Ты выбрал не тех путников, — заметил Оллид. — Мне Тёмный лес не враг.

Хугар смерил его взглядом:

— Пожалуй, — он потоптался на плече Гиацу — казалось, даже сплюнул. И вдруг обратился к колдуну: — Послушай, насчёт Мьямира… Если ты задумал убить его, мешать я не стану. Но и помогать — тоже. Поручи что другое — сделаю. Но князю я служил, и зла на него не держу. А ваши с ним дела меня не касаются.

— Честно, — оценил Оллид.

Он поднял голову. Над горами раскинулась лиловая простынь, и скользили по ней кроваво-рыжие облака, цепляясь за острые вершины.

— Я и не собирался просить тебя о помощи. У нас вряд ли получится навредить князю.

— Что? — опешил Гиацу. — Почему?

— Инг Серебряный позаботился об этом. Мьямира может убить только его проклятие.

— А как же другие князья? — нахмурился семанин. — Разве они не умирали в Диких горах?

— Умирали, — согласился Оллид. — Но лишь достигнув тридцать третьей зимы.

— Даже Ринук Рыжий? — усомнился Хугар.

— Даже он. Ринук потерял всю дружину в Гадур-граде, но самого князя вороны не тронули. Он обезумел и много дней скитался по Тёмному лесу. К нему не подходили дикие звери и не клевали птицы… Пока сердце само не встало. Я давно слежу за родом Рована: ни один его потомок не умер раньше тридцати трёх зим.

— Твоя правда, — протянул воевода. — Я знаю Мьямира с колыбели, и как он ни пытается убиться, у него ничего не выходит. В бою лезет вперёд войска, за разбойниками скачет во главе дружины… Кажется, будто страха у него вовсе нет. Да только страх этот он прячет в глубине своих глаз. И я видел, как он плескается там.

Гиацу приуныл:

— Тогда к чему мы готовились? Как мне защищать тебя от этого Мьямира, господин?

— Это всё — мои догадки, и, может статься, я ошибаюсь, — Оллид ободряюще улыбнулся слуге: — Мне уже удалось разрушить одну из защит Инга… Мы доедем до Лисьей Пади и посмотрим, что к чему.

Захрустел утоптанный снег — это Мирана вернулась:

— Я готова.

Оллид глубоко вздохнул: что ж, пора.

— Тогда по коням! — громко велел он.

Женщина вздрогнула: на миг почудилось, будто это раздался над Дикой грядой звучный и сильный голос Гимри. Ведь и впрямь есть что-то похожее в колдуне и погибшем предводителе отряда. Наверное, оба они родились с даром вести за собой других. Прошелестело за спиной тихо: «Прощай, Мирана…» Она обернулась, да никого, конечно, не увидела. Только дочь ухватила её за руку и спросила:

— Мама, едем?

— Едем.

И последовала за Оллидом вереница лошадей со всадниками и вещами, и взметнулся крылом его зелёный плащ с заклятием серебристых рун. Летал рядом ветер, разглаживая позади дорогу, так что даже опытный охотник не нашёл бы теперь следов. Вставало солнце, и лился на горы огненный рассвет. Он медленно затапливал золотом вершины, скользил по склонам и отражался от снега.

Оллид вёл на юго-восток, намереваясь плутать по одному ему ведомым тропам Тёмного леса, а затем свернуть в Алую Стынь — не всё ж под открытым небом ночевать. Хотя и к этому колдун подготовился: взял в дорогу большую палатку, сшитую из толстых звериных шкур. Но хорошо бы и правда узнать, как поживает Удвинг, да понаблюдать, работают ли на селянах чары забвения, прежде чем являться в Лисью Падь.

Инара быстро задремала: девочка и так не выспалась, а тут ещё и мерно качает на лошади, похрустывает под копытами снег, и мама обнимает тепло… Всегда бы так. Гиацу поравнялся с Мираной:

— Госпожа, а отчего твоя дочка ни разу не спрашивала, что у меня с глазами? Алльдов они обычно удивляют.

— Спрашивала. Просто ты не слышал.

— И что ты ей ответила?

— Что ты родился там, где очень много солнца, и привык щуриться, — улыбнулась женщина.

Семанин засмеялся. Однажды старик Чусен сказал про алльдов ровно наоборот: мол, на северных землях мало солнца, и шамьхины распахивают глаза пошире, надеясь уловить весь свет. Как давно это случилось! Целую вечность назад. Гиацу и лицо Чусена, пожалуй, не вспомнит. А Тсаху, верно, и вовсе не узнает — он-то вырос и небось сильно изменился. Да главное, чтоб жив был.

Хугар, сидевший на плече семанина, расправил чёрные крылья:

— Ну, — каркнул он. — Мне к хёггам пора!

— На рожон не лезь, — предупредил Оллид. И напомнил тише: — Ты дал клятву служить мне и не болтать лишнего.

— Я не подведу, — заверил воевода. — Может, нагоню тебя ещё до того, как доберёшься до Лисьих земель. А коли не вернусь, так это не по своей прихоти. Уж не взыщи тогда!

Он легко взмыл в золотистые небеса, и оттуда донёсся его хриплый голос, обращённый к Миране:

— А ты, рыжая госпожа, долго не майся! Колдун твой — мужик надёжный. Бери, пока горячий!

И, захохотав, Хугар поднялся выше, точно опасался, что его настигнет внезапный ветер, и чёрной точкой устремился на север — считать, много ли осталось великанов на краю мира.

Оллид стряхнул с плаща невидимый сор и обронил с деланым равнодушием:

— Хугар не прав. Порой и потомить надо — сочнее станет.

Мирана прыснула в рукавицу, а Гиацу отогнул ворот рагьяга:

— Что-то жарко… Были бы дома, я бы вышел.

— Мы все уже вышли, — усмехнулся колдун. И неожиданно указал на восток: — Смотрите-ка!

Огненное зарево полыхало в небе. Солнце ещё не поднялось над горами, но лучи его тянулись к облакам, и те ярко вспыхивали, словно объятые пламенем. Одно облако застряло меж хребтов и решило подражать им: прямо на глазах обращалось в ещё одну остроконечную вершину — разве что совсем не каменную.

— Это над Лосиной горой, — заметил Оллид.

— Какая рыжая шапка! — изумилась Мирана, и грустная улыбка мелькнула на её губах: — Жаль, Атвир не видит… Он рассказывал нам легенду о Ринуке Рыжем, заточённом в горе с рыжей шапкой. Будто сидит он там вот уже три сотни зим, сторожит злато отцов, и борода его обвивается вокруг стола в два кольца. А как обовьётся в третье, так пробудится княже, выйдет на свет белый и призовёт всех погибших воинов, — женщина повернулась к Оллиду и весело добавила: — Мне недавно приснилось, что ты и есть Ринук. Готовишься покинуть свою каменную крепость, и сокровища у тебя под ногами обращаются в прах.

Гиацу метнул на Мирану удивлённый взгляд, но смолчал. А колдун задумчиво пригладил бороду, порыжевшую в утренних лучах:

— Кто знает: вдруг Ринук — ещё одно из моих имён? — он кивнул на гору: — Да только никакого злата там нет.

Уже нет.

Лишь огненное облако висит над плоской вершиной, и ветер слегка колышет его, толкая в пухлые бока да заостряя всё больше. Но пройдёт время, погаснет рассвет, и сдует рыжую шапку сильным холодным порывом. И никто живой не отыщет пути наверх.

Дорога вильнула, и Оллид махнул рукой, будто прощался с давним другом. Наверное, сегодня Лосиная гора тоже сойдёт с насиженного места и отправится туда, где никогда ещё не бывала. И лишь богам ведомо, повстречает ли колдун её однажды и в каком краю.

Взметнулся ввысь Чёрный Ветер, облетая Дикие хребты. И потухла в рассветном зареве Аганара, звезда всех путников — и без неё дорогу хорошо видно.

Уже не свернуть.

* * *

Яркое пламя танцевало в княжеских чертогах. Рыжие пятна скакали по стенам, перепрыгивали со скамьи на скамью и тянулись к широкому резному креслу, на котором восседал Мьямир, сын Гаранура. Лицо его тонуло в полумраке, и глаза были закрыты, словно князь дремал, подперев голову рукой.

Лёгкий сквозняк качал над ним деревянные корабли — небольшие, игрушечные, но сделанные по образцу настоящих. Они висели на тонких верёвках, зацепленных за потолочные балки, но казалось, будто парят прямо в воздухе. Сверкали позолоченные бока, раздувались паруса из дорогой ткани, и хитро глядела с каждого носа лисья морда.

Корабли эти вырезал известный горнский мастер — Фьягар, сын Даллиндура. Говорят, живёт он в глухой деревне Илльгирке, и из большой воды у его порога только Гиблые болота. Но отец ещё мальчишкой взял сына с собой в Тюлень-град — там Фьягар и насмотрелся на настоящее море. Глаз мастера остёр, рука точна, и дерево поёт под умелыми пальцами, превращаясь в подарок, достойный князя. Как же нравятся Мьямиру эти корабли! И как он их ненавидит…

Распростёрлось Лисьепадское княжество в самом сердце алльдских земель, и дремучие леса и болота сомкнулись вокруг него плотным кольцом — не обойти, не объехать. Далеко до Риванского моря, и не Мьямир владеет шумными гаванями на его берегах. А Гва́рнуд, нынешний горнский князь, самое лучшее оставляет себе — и золото, и янтарь, и женщин… До Лисьей Пади по суше доезжают одни объедки, и Мьямир мирится с этим, как мирились и все его предки. Лишь Огьяру семьсот зим назад почти удалось найти выход к морю, когда он захватил Тусар-град на западе. Да, рассказывают, будто стоило князю моргнуть, как пересохла перед его носом река Норна и все корабли сели на мель.

Мьямир стиснул зубы: была бы в его руках колдовская сила, уж он бы проложил дорогу до Риваны! Наполнил бы русло Норны, а может, и осушил бы Гиблые болота. Ещё Рован хотел это сделать, да Инг Серебряный не пришёл на помощь: всё твердил какую-то чушь, мол, болота трогать нельзя, а Норна больше не вернётся, хоть море в неё залей… Это и положило начало давней ссоре: посчитал Рован, что старый колдун покровительствует Горну. Иначе почему отказывает?

Порой Мьямир размышлял, не прячется ли Инг на юге, за болотами? Слишком уж ярко светит солнце над Горнским княжеством, и слишком хорошие земли так удачно зажал Гварнуд в своём кулаке… Быть может, и в самом деле помогает ему кто? Да как такое проверишь? В Горн лишь одна дорога, и та едва ли не по трясине стелется. Мьямир ездил однажды — как раз в ту самую Илльгирку, откуда родом знаменитый резчик. Стоят на большаке горнские воины, а по сути — разбойники, и денег за проезд со всех требуют, а лисьепадцев — особенно обдирают. Мьямир был тогда совсем юный — шестнадцатая зима на подходе. Кровь ударила в голову, и он едва не изрубил воинов в куски, но верная дружина удержала: ни к чему молодому князю неприятности. Да ещё и когда людей у него с собой втрое меньше, чем врагов. Придёт потом Гварнуд с войском — мстить, не отобьёшься. Да Мьямир сомневался, что он придёт.

Затеряна Лисья Падь средь густых лесов, и это её проклятие и в то же время — благословение. Правду ли повествуют легенды об Агнире, сыне Ровангара, которому лисица обещала, что княжество его не падёт во веки веков… Да только и впрямь никому не под силу одолеть Лисьи земли. Сколько раз ерилльские воины подходили с севера к самой границе, но не захватили даже захудалую деревеньку. А ведь Ериллю тоже непросто приходится — к ним и подавно мало кто доезжает от Риваны. Но влекут их чужие богатства — ведь в Лисьей Пади столько железа, сколько ни в одном краю нет: даже Гварнуда зависть берёт, хотя у него море под боком плещется.

Мьямир распахнул глаза и уставился на деревянные корабли. Думы князя занимало и другое… Ходят слухи, будто резчика из Илльгирки зим десять назад медведица задрала, да проезжий лекарь уговорил Смерть отпустить юношу. Никто того лекаря не видел, и, может, сын Даллиндура сам поправился, а люди напридумывали всякое? Но Мьямиру это не давало покоя. Послать, что ли, за Фьягаром? Пусть вырежет ещё кораблей для лисьепадского князя, а заодно поведает, чей голос от порога Халльфры звал.

Но мастер, скорее всего, откажется ехать, ведь ходит по владениям Мьямира Белая смерть. Жаль, легендарная лисица обещала защиту лишь от врагов, а про хвори не сказала ни слова. Но князь решил: пока пылают погребальные костры да звучит несмолкаемый плач людей, ни один лекарь больше не погибнет от его руки. Мьямир будет сильнее своего безумия. Он выдержит… Должен выдержать! Иначе княжество и впрямь без людей останется.

«Не принесёт тебе радости моя смерть… не принесёт… не принесёт», — зашептал студёный ветер за крепкими стенами чертога. Да не вернуть уже ни в чём не повинную знахарку, не приставить на место отрубленную голову. Станет Мирана горевать по Гарунде… да лишь бы не узнала, кто её к Халльфре отослал.

Новый сквозняк пролетел холодом по полу, и Мьямир вздохнул: вот и зима явилась, а Мираны всё нет. Сколько раз он проклинал себя за то, что позволил ей уехать! И на что только надеялся? Неужто думал, Хугар защитит её? Была бы жива дочь Винлинга, давно бы вернулась. А раз не возвращается… Князь сглотнул: не увидеть теперь решительных серых глаз и веснушек, рассыпанных по нежной коже.

Да ведь потому и отпустил, что желал освободиться от этого чувства, которое мучает уж много зим! Желал вырвать Мирану из сердца, как колдовское проклятие, лежащее на роду Рована. Да ни то ни другое не вырывается никак, точно приросло навеки.

Послышались шаги, и двери в покои открылись, впуская Ха́лльгу, жену Мьямира. А следом вбежал светловолосый мальчик зим семи от роду — Улльгар, их сын.

— Ты рано встал нынче, — заметила княгиня с беспокойством: — Дела какие разбудили?

— Не спалось, — отмахнулся князь.

Он скользнул задумчивым взглядом по жене: всем хороша Халльга. И как похожа на Мирану — и внешне, и голосом… Да всё-таки не она. Зато беззаветно любит мужа и ни мгновения не колебалась, соглашаясь на свадьбу. А вот дочь Винлинга, помнится, дважды сватам отказывала. И оттого тянет к ней лишь сильнее.

Мьямир со вздохом поднялся и подхватил сына. И вдруг с тоской осознал: не увидеть ведь, как вырастет Улльгар в доброго молодца. И внуков на руки не поднять… Проклятие заберёт Мьямира раньше, чем они появятся на свет. Князь скрипнул зубами да отогнал эти мысли.

— Ну что, — спросил он сына, — готов биться не на жизнь, а на смерть?

Глаза мальчика загорелись:

— Конечно!

— На деревянных мечах, надеюсь? — встревожилась Халльга.

— Кто ж на деревянных насмерть бьётся? — усмехнулся Мьямир. И добавил серьёзно: — Нет, мы нынче копья покидаем.

Он повернулся с сыном к своему креслу:

— Смотри!

За резной спинкой пряталось копьё необыкновенной красоты. Отец отпустил Улльгара, и тот завороженно приблизился к оружию. Длинное древко сверкало серебром, точно покрытое инеем, и блестел острый наконечник, отражая золото пылавшего в покоях огня.

— Когда-то это был посох Инга Серебряного.

— И твои предки хранили его триста зим? — удивилась Халльга.

Мьямир кивнул:

— Я долго гадал, к чему применить эту вещицу: блестит красиво, а на деле — простая деревяшка. Если и были на ней какие чары, так ничего уже не осталось. И я велел вырезать из неё копьё, — князь смолк на мгновение, а затем убеждённо изрёк: — Наступит день, и оно полетит в колдуна.

Улльгар едва слышал родителей. Он, затаив дыхание, коснулся сияющего древка, и пламя в очаге дрогнуло и затрепыхалось от разгулявшихся сквозняков. Мальчик сжал копьё в маленьких ладонях и вдруг отчётливо понял: вот что станет его любимым оружием, вот что принесёт ему бесчисленные победы в будущих сражениях! Он будет как Рован, сын Гвара, который умело владел мечом, но тоже предпочитал копьё.

Отец положил руку на плечо Улльгара, и тот медленно выдохнул: что, если именно ему, сыну Мьямира, суждено однажды одолеть Инга Серебряного и избавить наконец весь род от проклятия? Ему, ещё пока княжичу, с трудом поднимающему настоящий меч? Но Улльгар вырастет, непременно вырастет. И проживёт больше тридцати трёх зим.

И нарекут люди своего князя Великим. И слава его не утихнет в веках.

* * *

Мевида. Иллюстрация от автора.

Вставало над Лисьей Падью холодное солнце. Яркие лучи пронизывали серебристые кроны и стелились пятнами по сугробам. Застыли деревья, одетые в белые платья, и тонкая корочка льда расползалась по рекам и озёрам — вот-вот скуёт воду, и лес погрузится в сон до самой весны.

Но вовсю скакали по веткам шустрые птицы, вспархивали то тут, то там, и далеко разносились их звонкие голоса. Вынырнул из укрытия заяц, огляделся испуганно да поскакал по делам, оставляя за собой длинные борозды. И волк на полусогнутых лапах бесшумно заскользил за ним следом. Как вдруг замер, прислушался… и в два прыжка отступил в тень деревьев. И в тот же миг оборвались весёлые птичьи песни, и настороженный шёпот пронёсся по лесу: прячься, прячься!

Вдали послышались шаги. Снег проминался легко и приятно, и хрустели под ним слежавшиеся сухие листья. Горячее дыхание паром вырывалось из пасти, серебрился иней на густой шерсти, и утопали в сугробах лапы — да стуже не под силу проникнуть сквозь толстую шкуру. Исчезали словно сами собой глубокие провалы следов: незаметный ветер забрасывал их белой простынью. Не только Оллид, сын Калли, умел повелевать им.

По лесу ступала медведица, и любой человек шарахнулся бы от неё в ужасе, ведь нет никого опаснее медведя, не спящего зимой. Но Мевида давно оставила позади все селения, и окружали её безлюдные дремучие чащи. Изредка они сменялись свободными пролесками, и колдунья опасливо озиралась: здесь чужие владения, и стоит быть настороже.

Она шла уже много дней, не снимая медвежьего обличия, лишь изредка останавливалась на сон да приманивала мелких зверей для обеда. Но есть и спать не особо хотелось: в душе разгоралась тревога, тяжелевшая с каждым шагом. Лес провожал медведицу с пристальным вниманием хищника, следящего за добычей, и Мевиде не нравилось это. Не привыкла она, чтобы на неё так смотрели… И чтобы водили кругами.

Колдунья остановилась. Она не видела своих следов на снегу, ведь сама же их и заметала, да отчего эта чаща кажется столь знакомой? Словно Мевида только что миновала её. Медвежий нос с шумом втянул морозный воздух, недовольно блеснули глаза: и запахи — тоже знакомые… Колдунья повернулась: вон он, прячется средь стволов, и ноги его всё так же дрожат, как и когда она проходила здесь в первый раз.

— Кыш отсюда! — гаркнула Мевида, и волк ринулся прочь.

Но толку было прогонять его? Будто от этого что-то изменится… Колдунья подняла голову: за перекрестьем веток раскинулось холодное небо, но солнце встаёт лишь в одной стороне и должно светить в левый бок. Коли засветит в правый, значит, опять повернула. Медвежья лапа со злостью отбросила снег: лес насмехался, да не ему останавливать Мевиду. И она в раздражении устремилась вперёд.

Когда до Медведянки впервые докатилась Белая смерть, Мевиде это тоже не понравилось. Слегли сразу трое — побелели, точно поля зимой, и перестали просыпаться. А колдунья сидела подле них и хмурилась: какая странная хворь… Проведёшь пальцами по бледной коже — и точно пыли в руку набрал. Даже кровь — и та замедлилась, а как разогнать её — одним богам ведомо.

Мевида велела парить больных в бане, а сама варила горячие отвары, которые, верно, и мёртвого бы подняли с земли. Но не спасала ни баня, ни целебное питьё. И клала колдунья ладонь на чужую грудь, прислушиваясь: бьётся сердце, да еле-еле… А что мешает ему? Лежит на лавке молодой здоровяк, у которого болячек отродясь не случалось, и медленно умирает. Да не бывать этому — в её-то деревне! Мевида решительно поднялась на ноги и отворила ставни, впуская стужу в дом. Махнула рукой, и за холодом ворвался ветер.

«Ну-ка, потрепи этого молодца как следует», — велела она.

Коли это и впрямь пыль, так ветер её сдует! Задрожала лавка, и зашевелились волосы на голове у спящего. Рубаху его надуло, точно парус, одеяло упало на пол и мешком унеслось в угол, замотались простыни, сохнущие на верёвках над печкой. Ветер метался от стены до стены, набрасываясь на больного, и белая хворь слетала с него прочь. А колдунья напряжённо следила за ней — не прилипла бы обратно. Как вдруг пошатнулась и ухватилась за край стола: в глазах начало темнеть. Мевида дружила с ветром, да не так хорошо, как Оллид, и потому силы её быстро иссякли. Но и этого хватило: молодец всё же очнулся и ошалело уставился на колдунью. Разлепил пересохшие губы и пробормотал изумлённо:

«Что за диво — девица-красавица у моей постели! Чудится мне, верно…»

«Чудится, — согласилась Мевида. Положила холодную ладонь ему на глаза: — Бредишь ты, миленький. Поспи, и всё пройдёт».

И он послушно провалился в сон — да теперь уже не в тот болезненный, в каком пролежал без малого седмицу. А Мевида пошла скорей к себе: отдохнуть бы надо… Ещё не хватало, чтоб в ней девицу-красавицу видели — бед не оберёшься.

Матери больного было велено ждать снаружи, чтоб не мешала. И она топталась у двери в волнении: что скажет знахарка? Можно ли вылечить? Мевида шагнула за порог и бросила брезгливо:

«Дом — помыть. Грязно очень, пыль по углам так и стелется».

«Да ты что, госпожа знахарка, я только с утра убиралась!» — всплеснула руками женщина.

«Уберись снова! — приказала колдунья. — Да не откладывай, а не то сын не проснётся».

Мать ахнула и побежала вовнутрь. А Мевида, тяжело ступая, поднялась на небольшой холм, где вдали от всей деревни ютилось её жилище. Толкнула дверь, прошла сквозь сени да повалилась без сил на несобранную постель.

Говорят, по всей Лисьей Пади лежат заболевшие, и никто не знает, что с ними делать. Пылают погребальные костры за стенами городов, и жаркое пламя тянется к чертогам Халльфры. Но белая пыль продолжает покрывать людей… Мевида усмехнулась невесело: был бы тут Оллид, уж он бы справился. Да Оллид не придёт. А она и подавно не станет шляться по княжеству, выдувая смерть из чужих домов: сдались ей эти больные! Главное, чтоб их в Медведянке больше не появлялось, но с этим Мевида как-нибудь разберётся.

Она повернулась набок и закрыла глаза. Верно, плохи нынче дела на Лисьей земле — всё князья эти проклятые успокоиться не могут. Коли болен правитель, так и людям несдобровать… Опомнится Мьямир, когда останется совсем один, да будет поздно. Мевида вздохнула, и сон наконец навалился на неё.

Но дремала она недолго: снилось ей, как плавает вокруг непроницаемый туман, дрожит болотная вода на полу и тёмная ряска сползается к постели — того и гляди утащит на дно. Колдунья резко проснулась, и клочки холодного тумана разлетелись по углам да бесследно пропали. Мевида хмуро оглядела дом. Встала, отворила ставни, и студёная свежесть полилась внутрь. А с ней вдруг явилась неожиданная уверенность: с Гиблыми болотами что-то не так.

Колдунья отправилась не сразу: медлила, размышляла. Десять зим всё было спокойно, и, казалось, Инганда по-прежнему сидит посреди трясины и здравствует. Мевида хотела навестить её пораньше, да всё откладывала: то лечить кого-то надо, то урожай собирать, то сугробы больно высоки. Но на деле она просто боялась… Нынче же проснулись все заболевшие, и снега пока немного: надо идти. И брела колдунья сквозь поседевший угрюмый лес, и медвежье сердце её беспокойно стучало в груди. Да солнце по-прежнему светило в левый бок, а значит, путь всё ещё вёл на юг — к болотам.

А ведь Оллид предупреждал в последнюю встречу… Рассказывал, как сам ходил кругами близ Гиблой топи и дремучая чаща не желала его отпускать. Сидел у Мевиды да осуждал её за то, что отправила одноглазого к Инганде. Мол, старая колдунья уже с трудом удерживает болота — наступит день, и они взбунтуются против хозяйки. Слишком долго она навязывала им свою волю.

Мевида недовольно тряхнула головой: Оллид — не бог и не вёлльра, и ему не ведомо будущее. Зато страхов и опасений — на пару-тройку телег. Мевида злилась, но в глубине души знала: в чём-то господин-как-бы-чего-не-вышло действительно прав, и зря она показала полухёггу дорогу к Инганде… Он не из тех, с кем легко справиться.

Под медвежьими лапами захлюпало, и следы стали заполняться тёмной водой. Мевида глянула вверх: небо заволакивала серая хмарь — скоро ничего видно не будет. Но близ Гиблых болот всегда так, и можно полагаться лишь на звериное чутьё. Что, если и одноглазый им обладал?..

Земля отступала под натиском луж, и Мевидины ноги глубоко увязали в них, да топь пока не удерживала. Далеко до сердца трясины, где каждая кочка смертельно обманчива — наступишь, и уже не выбраться. Там стоит быть повнимательнее, а здесь ещё нечего опасаться… Мевида вдруг споткнулась, зачерпнув мордой тину и водоросли, и резко встала на дыбы: что ещё за напасть?! Да чтобы она — и спотыкалась?!

Медвежьи глаза видят хуже человечьих, но и от них не укрылось, как поднявшаяся из-под воды коряга, точно змея, улизнула обратно. Колдунья зло прищурилась: вот как? И обернулась: «Где ж твои утопленники, Инганда? Отчего не встречают меня, как дорогую гостью?» Но болота лишь хищно смотрели в ответ: они не были рады Мевиде.

Шерсть её зашевелилась и поползла к бокам. Скатывалась бурая шкура, и проглядывало под ней тёмное шерстяное платье и наброшенный на плечи меховой рагьяг. Ещё миг — и медвежье одеяние заплелось в густые каштановые косы, и Мевида легко перекинула их за спину. Колдунья шагнула вперёд, и вода под её сапогом мгновенно обратилась в лёд. Устремилась прочь блестящая корка, и Мевида пошла по ней, как по твёрдой земле — неспешно, уверенно, будто ничего не боялась. Но зелёные глаза внимательно следили за всем вокруг: бежит по поверхности болота быстрая рябь, дрожит тонкая травинка, колышутся ветки от холодного ветра…

Деревьев попадалось всё меньше, и те уже невысокие и хилые, с ободранной корой и высохшими верхушками. На редких кочках лежали снежные шапки, но они не блестели, как сугробы в лесу: серый налёт стягивал снег, и шуршала снизу гиблая вода. Со всех сторон сползался к незваной гостье туман, и клубы его, поначалу полупрозрачные, становились всё гуще и непрогляднее.

Но Мевида не останавливалась. Острый медвежий нюх вёл её в самое сердце трясины, где, точно гриб, вырос старый одинокий дом Инганды. Не выныривали больше коряги, не цеплялись за ноги, мешая идти. Но колдунья не расслаблялась: неспроста сгущаются вокруг сырые непроглядные тучи.

Дорога тянулась и тянулась — болота не маленькие, и быстро по ним не побегаешь. Утро перешло в день, и сумрачная пелена повисла над тёмной топью. Мевида начала уставать: обычно она обращала воду в лёд только там, где трясина совсем гиблая. Теперь же колдовать пришлось издалека, и это сильно измотало. Да ещё туман под ногами путается… Мевида махнула рукой, желая отогнать его, и в тот же миг оступилась, шагнув мимо ледяной тропы. Сапог угодил в холодную воду. Колдунья отпрянула, но что-то словно ухватило её за ногу и потянуло вниз.

— А ну, отпусти! — прошипела она, и болото нехотя повиновалось.

Мевида оправила платье и глубоко вздохнула, успокаиваясь. Сапоги она обильно смазала жиром, да влага всё равно просочилась внутрь, и хлюпать ей так до самой Инганды. Если бы Оллид не рассказал, что развеял Улля, колдунья решила бы, что это призрачный гадёныш безобразничает — он любил подобные выходки. Да нынче его присутствия и впрямь не ощущалось. Сгинул маленький Улль, лишь тело, наверное, плавает где-то — ведь болото веками хранит всё, что попадает в него.

Но Мевида знала: никто не повелевает топью. За хищным вниманием прятался страх — что новая колдунья завладеет болотом. А оно так жаждало свободы… Мевида тряхнула головой и осторожно шагнула вперёд: лёд по-прежнему держал. Осталось немного: она уже чуяла дом за стеной тумана. Одно только смущало: Ингандой здесь и не пахло.

Шаг, ещё шаг, ещё… Ползёт под ногами серебристая корка, трещит, сковывает злую трясину. Разошлось наконец серое марево, открывая застывший на холме сруб. Мевида прищурилась, разглядывая его. Крыша в паре мест обвалилась, и какая-то птица вдруг сорвалась с неё, мгновенно исчезнув в сыром облаке. Неприкаянно повисли отворённые настежь ставни. Ветер покачивал их туда-сюда, и тьма смотрела из провала окна. Дом казался покинутым, и звериное чутьё подсказывало: здесь никого нет. Да отчего-то страх всё равно заструился по жилам.

Мевида приблизилась к холму и с облегчением ступила на твёрдую землю. Медленно обошла сруб кругом, цепляясь взглядом за высокие стопки дров. Инганда любила холод, пожалуй, даже больше Оллида, и топила печь лишь в сильные морозы. Тут мало что росло: приходилось добывать древесину на окраине болота, а затем приказывать воде нести её к дому. Старая колдунья ленилась делать это. А кто-то не поленился…

Вот уже и порог. Тихо охнула под ногами ступенька, и скрипнула тяжёлая дверь, впуская гостью. Мевида бесшумно шагнула внутрь, сливаясь с тьмой. Меж бревенчатых стен ещё плавало чьё-то тепло, и даже зимняя стужа не выдула его. Запах еле уловим — ему уж, верно, луны три-четыре. Но колдунью всё равно передёрнуло: ей ли не помнить, что он принадлежал полухёггу с единственным глазом? Больно сжалось медвежье сердце: неужто она собственной рукой направила Смерть к Инганде? Видно, на роду у Мевиды написано остаться совсем одной…

Всюду валялись вещи, лежали на постели скомканные грязные простыни, и пепел из остывшей печи усеял пол. Не сушились под потолком травы, не жарилась на огне сочная дичь… Инганда всегда следила за порядком и не позволяла себе подобной разрухи.

Под сапогом хрустнули осколки глиняной посуды, и, наклонившись, Мевида выудила из них серебряную подвеску в виде маленькой птицы, расправившей крылья для полёта. Это была любимая игрушка Улля. А когда он канул в болото, Инганда не снимая носила её на шее, словно в память о сыне. Но нынче подвеска растеряла свою красоту, и серебро испачкалось и почернело. Мевида сжала птицу в ладони, и слёзы потекли из зелёных глаз.

Сильный ветер вдруг раздул нависший над трясиной туман и разогнал облака, скрывавшие солнце. Яркие лучи брызнули на болото, и почудилось, будто вновь бежит по нему мальчишка, которого больше нет на свете.

«Однажды я стану птицей и отправлюсь к звёздам, — пообещал как-то Улль. — Мама, ты полетишь со мной?»

Инганда не глядя бросила:

«Непременно».

Зазвенел снаружи знакомый мальчишеский смех, и Мевида вздрогнула. Но ветер подхватил его и понёс обратно к чертогам Халльфры. И вскрикнула в небе птица…

Да голос её потонул в сияющей вышине.

Улль. Иллюстрация от автора (вторая версия рисунка из главы «Улль с Гиблых болот»).

Конец первой книги.

Декабрь 2022 — ноябрь 2025.

ОТ АВТОРА

Дорогие мои читатели! Вот вы и дошли вместе со мной до конца этой книги. Но я не прощаюсь, потому что впереди не только продолжение основной линии, но и несколько спин-оффов по миру «Огней чертогов Халльфры». Один из них, «Вёлльра», уже в процессе сейчас, и это будет не просто рассказ, а внушительная история о второстепенном персонаже, который жил рядом с главным героем. Вторая книга «Огней» также в работе — её первые главы родились ещё до того, как Дикие горы сошли со своих мест. Словом, хоть я и медленно работаю, но бросать не планирую точно.

За три с лишним года «Огни чертогов Халльфры» разрослись в огромную вселенную — с моими собственными иллюстрациями, песнями, музыкой, сайтом и атмосферным оформлением, которое я создаю специально для своей книги. Всем этим (за исключением музыки, что пишет мне композитор) я занимаюсь сама. Я также перерисовала обложку «Огней», и теперь она выполнена в моём стиле, и на ней появились новые детали. Однако принципиальных отличий от прошлой обложки, которую создала для меня Дарья Лисий Хвост, нет. Потому что весь концепт, идея и композиция с самого начала были моими. Я обратилась к Даше, потому что мне очень нравился её стиль, а сама я рисовать в ту пору вообще не планировала. Да с тех пор, как видите, всё изменилось...)) С Дашиной иллюстрацией «Огни» прожили с момента первой публикации в сети — 7 декабря 2024 года — и вплоть до 31 мая 2026, когда я заменила обложку на свою собственную работу. На сей раз я даже шрифт названия придумала и нарисовала сама, и в нём спрятаны разные символы.

Фрагменты моих иллюстраций к «Огням чертогов Халльфры»

Времени, конечно, на это уходит немало. Это обратная сторона кино в моей голове: я слишком чётко всё вижу — меня не устраивают просто красивые картинки. Мне важно, чтобы каждый портрет отражал характер, чтобы атмосфера соответствовала описаниям в тексте и даже орнамент на одежде непременно говорил о происхождении героя. Кстати, у меня в планах ещё несколько иллюстраций для первой книги (и карта!), так что роман чуть-чуть подрастёт. Кроме того, надеюсь, что в течение лета смогу порадовать вас аудиоверсией первых глав «Огней» — с музыкой, которая написана специально для них композитором Славой Оноприенко. Саундтрек выйдет с обложкой от Дарьи — тем самым рисунком, который украшал мою книгу первые полтора года. Потому что он слишком красив, чтобы просто кануть в лету.

На следующих страницах вас ждёт авторское послесловие — небольшая история о том, как и в каких условиях создавались «Огни чертогов Халльфры». А здесь я покажу вам несколько атмосферных подборок, которые делаю для своей книги. В отличие от иллюстраций, эти картинки я создаю с помощью нейросети, но в них тоже вложено много труда — чтобы все локации, детали и лица получились такими, какими я их вижу. И теперь «Огни» — настоящий фильм. У меня на сайте можно найти ещё больше красоты, рассмотреть отдельно каждый слайд, послушать песни, потеряться среди иллюстраций и их деталей, найти огромную панораму, в которую я превратила свою обложку, и многое другое...

Напоследок добавлю: если моя книга нашла отклик в вашем сердце, мне будет радостно узнать об этом. И да пребудет с вами удача на колдовских тропах алльдского края. Сегодня и всегда!

ЛАДОНЬ МААДЬИ (из главы «Двое в поле»)

ГИАЦУ В ДИКИХ ГОРАХ (из главы «Око Ёрвана»)

«ОГНИ» ИЗНУТРИ: послесловие от автора

Я села за «Огни чертогов Халльфры» вскоре после своего тридцатитрёхлетия. Это было тяжёлое для меня время: на мои плечи разом обрушилось столько трудностей, что я не представляла, как выберусь из них.

Однажды ночью я вышла из дома и долго бродила по уснувшему саду, а за мной летал холодный чёрный ветер, тревожа травы и деревья. Я остановилась и подняла глаза к небу: бесчисленные далёкие огни смотрели оттуда вниз… Мне подумалось: наверное, там есть и моя мама. И, повинуясь внезапному порыву, я с отчаянием воскликнула:

«Ты думаешь, я справлюсь тут?!»

Больше всего мне хотелось сесть и просто заплакать, потому что у меня уже не осталось сил ни с чем справляться. Но вместо этого я кричала в безмолвное ночное небо и всерьёз надеялась на ответ. И вдруг во тьме блеснула звезда — такая яркая и большая, что я не поверила своим глазам. Она вспыхнула и быстро погасла, словно кто-то по другую сторону бездны посылал мне знак. Словно мама не сомневалась: «Ты справишься. Не может быть иначе».

Порой достаточно одной-единственной звезды, чтобы осветить путь… Но я всё ещё не знала, как мне справляться. И тогда я решила вспомнить про дело, которое всегда давалось мне лучше всего: рассказывать истории. И села создавать вселенную, где только я — демиург и закон. Я рассудила: рано или поздно всё наладится, но я окажусь в этом светлом дне не с пустыми руками и без нервных клеток, а с написанной книгой.

Я писала каждый день — хоть сколько-то, хоть тысячу знаков. И мало-помалу они превращались в целые главы, а главы — в части, из которых состоит роман. Герои преодолевали свои испытания, и мои трудности тоже начинали решаться. Возникали другие, и порой мне вновь казалось, что я ничего не смогу. И тогда я выходила под ночное небо… В нём больше не появлялась та яркая звезда, вспыхнувшая для меня однажды. Но я вспоминала главное: наступит день, и всё закончится, а у меня будет книга. И я открывала свои главы и продолжала работу. Несмотря ни на что.

Моими первыми читателями были самые близкие люди: муж и папа. Вот кто всегда поддерживал меня и не переставал напоминать: «Пиши, Алёна! Просто пиши дальше». Муж живёт не только со мной, но и с моими персонажами, о которых я не прекращая рассказываю, и много шутит про них. А папа хранит каждый мой черновик. Так что если однажды я решу сжечь свои рукописи, у меня ничего не получится. Папа достанет из закромов ещё тысячу редакций моего романа и скажет: «Рукописи не горят».

Но я не стану сжигать «Огни»: это моя любимая история. Над первой книгой я трудилась три года и трижды переписывала первую часть, «Слугу колдуна». Верите ли, поначалу там даже Инга Серебряного не было! Теперь-то уж вряд ли можно представить роман без него. Я бы сказала: сюжет держится на старом колдуне, как моря — на Мировом Драконе.

Когда я только села за «Огни», мне казалось, будто я листаю старые фотоальбомы. Эти люди на фото… Я будто смутно узнавала их, но не могла припомнить имён. И я переписывала и переписывала, пока не вспомнила всех и сама Халльфра не повернула ко мне провалы глазниц да не рассмеялась тихо, рассыпая звонкий лёд по седой траве.

Инг выходил на сцену во второй редакции. Он вытаскивал из себя копьё и бросал обратно в Рована, а Ринук Рыжий собирал дружину в Дикие горы — на верную смерть. Ллоин следовал за Оллидом до самой Медведянки, а затем пропадал на Гиблых болотах, да я не сразу замечала, что он нёс в руках шкатулку с конём. Или, может, Мевида смастерила её лишь к третьей редакции? Как-нибудь спрошу у Мевиды. Зато Оллид и Гиацу жили на страницах «Огней» всегда. Раз за разом колдун являлся за семанским мальчиком и увозил с собой на край света, и спустя годы они становились воистину верными друзьями.

Для меня мои персонажи — словно семья. Каждого из них я знаю едва ли не с колыбели. Я наблюдала, как они растут, как проходят через всё, что им пришлось пережить, и в конце концов становятся собой. Порой кажется, что они и впрямь существуют, да только в параллельном мире, который мелькает сквозь трещины нашего — успей разглядеть.

Помню, как мне пришла идея о гадурских воронах. Я сидела в поезде, несущемся сквозь метель. За окном раскинулись необозримые белые поля, и за завесой снега мне чудились очертания гор и тени чёрных птиц, снующих в небесах. Возможно, в этот миг они действительно летали там.

Неожиданно в наушниках заиграла незнакомая песня, и её слова дрожью пробежали по спине: «Через поле иду, а стрелы летят…» Метель вдруг сдуло, и я отчётливо увидела за окном бессмертную проклятую стаю, которая желает одной лишь войны. И стрелы, будто летящие сами по себе с выжженной равнины. И даже Оллида, в конце концов встающего против тьмы.

Но до этого было ой как далеко. Когда ко мне впервые явились гадурские вороны, отряд Мираны ещё даже не выдвинулся из Ощрицы. И его ждала впереди своя страшная битва… Как и меня: две крупные батальные сцены в одном романе! Задача была явно со звёздочкой. Но ничего. Не только Оллид раз за разом побеждал свои страхи, но и я — тоже. Я закрывала глаза и оказывалась прямо на развалинах Гадур-града и в песне холодного ветра слышала лязг закопанных мечей да грай воронья… И битвы сами лились на страницы романа, и падала с обрыва корона, и вороны обращались в дым.

«Огни» всегда рождались именно так — как кино, которое я смотрела в своей голове. Кто-то ставил свет, кто-то вплетал музыку в вой метели и треск костра, кто-то замедлял само время, пока корона летела вниз. Я видела всё настолько ярко, что однажды просто не выдержала. «Мне нужно рисовать», — поняла я. И впервые в жизни оказалась за планшетом.

Вначале было очень тяжело. Я никогда не занималась диджитал-иллюстрацией и даже не мыслила стать художником. Мне пришлось с нуля осваивать многие изобразительные законы, которым я раньше не придавала значения, и разбираться в незнакомой программе для рисования. Я каждый день думала: «Может, всё-таки доверить это профессионалу, который уже всё умеет и знает?» Но я понимала: никто, кроме меня, не сможет отобразить всё настолько чётко. И продолжала упорно работать, пока мои герои не стали выглядеть словно слепки с моего воображения. И теперь, сталкиваясь с очередными трудностями, я неизменно думала: ничего… Ничего. Однажды всё закончится, а у меня будет книжка с картинками! И бралась за очередную иллюстрацию.

Спустя время моя подруга заметила: «Алёна, тебе пора обновить закреплённое сообщение в соцсетях. Там нет ни слова о том, что ты сама рисуешь иллюстрации для своей книги!» И правда, подумала я. Но вместо нового закрепа я неожиданно… купила домен и стала делать сайт. В голове на миг мелькнуло: «Боги, во что я ввязалась? Я ведь никогда в жизни не делала сайты». Но теперь наконец-то я могла не ограничивать себя рамками существующих интернет-платформ. У меня были гектары свободной земли, где я могла возводить миры! И я засучила рукава да взялась за строительство.

Миры росли, наполнялись иллюстрациями и песнями из «Огней», атмосферными картинками, легендами, цитатами и огромным словарём со всеми именами и названиями из романа. А я смотрела на это и думала: да, однажды любые трудности закончатся. Но у меня будет не просто книга, а целая вселенная.

Тем временем термометр за окном стал показывать +35 градусов. А на страницах моего романа вовсю властвовала зима: снег то и дело сыпал с небес, превращаясь в метели да укрывая белыми простынями землю; холодный ветер трепал опустевшие кроны деревьев; и лёд потихоньку сковывал озёра и реки… Так вышло, что самые зимние главы своей книги я писала, обливаясь по́том от жары. Это было то ещё испытание!

И тем не менее я продолжала работать. Каждое утро я включала для вдохновения какое-нибудь видео с падающим в горах снегом, задёргивала шторы, чтобы палящее солнце не проникало ко мне в кабинет, и приступала. Конечно, писала меньше, чем обычно — очень уж тяжело было. Но не останавливалась. Я думала: рано или поздно жара закончится, а у меня будет книга! Хотя временами хотелось просто лежать лицом в стол. И чтобы на меня опускался снег.

И вот к ноябрю я добралась до последней главы. Да не успела обрадоваться, как планшет, за которым я работала, неожиданно умер. Три года он служил мне верой и правдой, ни разу даже не сбоил. Но перед последней главой решил, что с него хватит. Хорошо, что я почти каждый день делала бэкапы — на всякий случай. Впервые мне это пригодилось! Я посмотрела на планшет и вздохнула: что ж. Однажды всё закончится… Но если я сказала, что у меня будет книга, значит, она будет. Только теперь придётся писать её на чём-то ещё.

«Огни» пока не кончаются. В три года работы на самом деле входили ещё и наброски для последующих томов. Многие хотели узнать, что же случилось с Ллоином, который отправился на болота к Инганде. Об одноглазом полухёгге в первой книге написано мало, но он играет важную роль в повествовании, и я ни в коем случае про него не забыла. Просто всему своё время. Вторая книга как раз начнётся с его истории. Однако не могу вам подсказать, как долго ждать её появления. Работаю я тщательно, но медленно… И всё же работаю.

Когда я была маленькой, родители полагали, что упрямство — отрицательная черта моего характера. Но я давно выросла и считаю, что любое качество может быть как недостатком, так и достоинством. Зависит от того, как вы его применяете. Я три года упрямо возводила целую вселенную, и она помогла мне пережить очень тяжёлые вещи и найти для себя новые смыслы. Со мной не случилось никакого колдуна на вороном коне, но я создала его сама, чтобы он протянул мне руку. И, может, не только мне, но и вам.

«Огни» — это история о самом тёмном часе, который всегда бывает перед рассветом. Да любая тьма неизбежно схлынет с небес, уступив место солнцу, и всё закончится…

Наступит день, и я закончусь тоже. Но у меня будет не только книга. У меня будет целый мир, в который я шагну.

Чтобы сиять звездой среди чертогов Халльфры.

Навсегда ваша,

Алёна Климанова.

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины — с ударениями и пояснениями

А

Агана́ра — звезда всех путников, низко висящая над горизонтом. Считается, что если её отчётливо видно, то впереди ждёт дорога.

А́гнир, сын Рованга́ра, — легендарный лисьепадский князь. Однажды на охоте он едва не убил лисят, но лисица-мать пообещала: если он не тронет её детей, то княжество в Лисьей Пади будет стоять вечно и ни один враг его не возьмёт.

Ада́ху (-тан) — с семанского: «Северный Ветер».

Аёку — сын семанского правителя (семфаха), второй главный герой легенды об Айване/Риване.

Айва́на, дочь Милльда (у алльдов — Рива́на, дочь Ми́лльдора), — по семанской легенде, красавица-княжна, полюбившая Аёку, сына семфаха (семанского правителя). По алльдской легенде — дева-воительница, защитившая своё княжество от вероломного Аёку и первая направившая корабли на семанские земли с целью мести. В честь неё алльды нарекли море.

Айна́х — традиционная семанская рубашка с запа́хом. Удлинённая, ниже бёдер, чаще доходит почти до колена.

Алая Стынь — деревня за Вязким лесом к северо-востоку от Лисьей Пади. Некогда относилась к Гадурскому княжеству, ещё до его гибели. Была сильно разорена лисьепадскими князьями, искавшими Инга Серебряного.

Али́мы — народ из пустынных земель на восточных берегах Риванского (Тагихам) моря.

А́лльды — бледнокожий и воинственный народ севера. Именно на алльдских землях происходят основные события всей истории.

Анамаа́дья — ладонь бога Маадьи, который, по верованиям народа лайя, сотворил всех людей.

А́нда — младшая сестра Ллоина. Дочь Удгара.

Арти́м — лекарственное растение. Помогает при лечении болезней дыхательных путей. Как правило, знахари используют корни артима.

А́рфен — мать Оллида, колдунья, которая вышла замуж за князя Калли и родила ему сына. Дочь колдуна Конайри.

Атаха́нь-горы — дословно с семанского: «горы на краю мира» (у алльдов — Дикие горы).

А́твир — близкий соратник Гимри, из приближённых Винлинга.

Атха́й — отец Гиацу.

Б

Белая смерть — болезнь, пришедшая в Лисьепадское княжество. Основные признаки: сильная бледность кожи, слабость вплоть до изнеможения и желание постоянно спать, пока человек вовсе не умирает. Лечение неизвестно. Причины — тоже.

В

Вард — бесформенная сущность, которая питается чужой силой. Считается, что если вард настигнет свою жертву, она просто исчезнет и не попадёт даже в чертоги Халльфры. Многие полагают, что вардов сотворили лайя после того, как к ним явились алльдские воины, — будто бы лайя поднимали души погибших соратников и обращали их в непроглядную тьму. Однако это неподтверждённые слухи.

Вёлльра — провидица. Считается, что когда-то их было много, пока одна вёлльра не предсказала гибель хёггов, великанов севера. И тогда всем провидицам пришлось спасаться от великаньего гнева. Ходят слухи, что они ушли далеко на восток.

Ви́ллинар — средний брат Оллида по отцу.

Вилль — алльдский работорговец, который принял семанских рабов в Тюлень-граде. Ранее также торговал и алльдскими рабами.

Ви́нлинг — лисьепадский воевода, гроза всей алльдской земли. Его побаивались даже в сильном Горнском княжестве. История Винлинга непростая, но стремительная: он родился деревенским мальчишкой, рано стал полководцем и близко сошёлся с самим князем — Гарануром, сыном Харвинга. Потом служил Мьямиру, сыну Гаранура.

Вирите́я — целебное растение. Широко используется знахарями при болезнях дыхательных путей. Растёт рядом с берёзами.

Вязкий лес — гиблый лес, в котором, по слухам, утонуло несколько лисьепадских дружин. Находится на северо-востоке алльдских земель. Прикрывает с запада две оставшиеся от Гадурского княжества деревеньки. Считается, что этот лес высадил какой-то колдун.

Г

Гаду́р-град — оплот Гадурского княжества. Ныне погибший, проклятый город. От него осталась лишь выжженная равнина. Примыкал к Диким горам с востока.

Гаду́рская равнина — проклятое выжженное поле на месте древнего побоища гадурских правителей.

Гаду́рские вороны, или вороны Гаду́р-града, — проклятые вороны, мечтающие об одной лишь вражде. Инг Серебряный окружил их колдовской преградой, запретив покидать пределы Гадур-града. Но им удалось прорвать эту преграду. Инг запер воронов во второй раз, однако было уже поздно: они узнали тайну колдунов и рассказали её князю Ровану, другу Инга. С этого всё и началось…

Га́ранур, сын Ха́рвинга, — лисьепадский князь, один из потомков Рована, несущий на себе проклятие Инга Серебряного. Отец князя Мьямира.

Гару́нда — знахарка из Лисьей Пади. Родилась и выросла в лисьепадской деревушке Рунгарки по соседству с Винлингом, отцом Мираны. Многие подозревали, что Гарунда — вёлльра, провидица... И небезосновательно.

Гва́рнуд — горнский князь, современник лисьепадского князя Мьямира.

Гиа́цу — один из главных героев. Семанин. В начале истории ему девять лет.

Гиблые болота — болота на границе Лисьепадского и Горнского княжеств. Занимают обширные земли. Удачно прикрывают Горнское княжество с севера от набегов Лисьей Пади. В этой Гиблой трясине живёт колдунья Инганда.

Ги́мри — предводитель отряда Мираны. Некогда служил её отцу, Винлингу, и продолжает сохранять преданность семье великого воина.

Го́вар — один из соратников Гимри. Потерял от Белой смерти невесту.

Го́рнское княжество, или Горн, — княжество, распростёршееся на берегах Риванского моря. Имеет большую гавань в Тюлень-граде, куда и прибывают корабли с семанскими рабами.

Грёмгульд — отец хёгга Фёнвара, северного великана. Также упоминается как отец Фёрира, легендарного мудреца, обманутого своим другом. Возможно, Фёнвар и Фёрир — одно лицо. Но это не точно.

Грунхья́ры — слуги Мьягруна, алльдского бога воды.

Гу́мгвар — алльдский бог, повелевающий войнами и молниями. Разъезжает по небу в грохочущей колеснице.

Гья́ра — дочь Даллиндура из деревни Илльгирки.

Д

Дако́й — сказочная страна на далёком западе. По легенде, в былые времена оттуда привозили шёлк на алльдские земли.

Даллинду́р, сын О́лльма, — человек, у которого остановились Оллид и Гиацу, приехав в деревню Илльгирку.

Даранга́р — первый муж Мираны. Состоял в личной дружине князя Мьямира.

Дикие горы — огромный и протяжённый горный хребет на крайнем севере. За ним — только земли хёггов, северных великанов. С юго-запада Дикие горы обнимает Тёмный лес, прозванный лисьепадцами Живолесьем. С юго-востока — Вязкий лес, по слухам, высаженный каким-то колдуном. Когда-то в горах жил Инг Серебряный. Теперь живёт лишь Оллид.

Дождь-трава — лекарственное растение, помогающее при болезнях дыхательных путей. Собирается только до цветения.

Дру́нган — почивший лекарь из деревни Илльгирки.

Дьяр — бог дорог. Кое-где его зовут Дияр. Говорят, что он старичок с кулачок, борода с иголочку. Бродит по всем дорогам и собирает кушанья, которые оставили ему на тропах.

Е

Ери́лль — княжество на северо-западе. Самый северный рубеж алльдского края, за ним — лишь лес, тундра и земли хёггов, северных великанов. Когда-то севернее Ерилль-града было несколько непокорных деревень, не желавших платить ерилльскому князю. Но, говорят, теперь ни одной не осталось.

Ери́лль-град — главная крепость Ерилльского княжества.

Е́рка — лошадь Мираны, серого цвета.

Ё

Ёрван — «рогатый». Говорят, был такой скакун в колеснице Гумгвара, алльдского бога войны и гроз. Этот скакун потерял глаз, наткнувшись на одну из острых вершин в Диких горах.

Ж

Живолесье — то же, что и Тёмный лес. Так нарекли лес лисьепадцы после событий во времена князя Миргана, сына Ринука.

З

Змеехвост — лекарственное растение, помогающее ранам быстрее заживать.

И

Изумрудка — река на старой дороге от Риваны до Гадура. Имеет удивительно зелёную воду. Течёт через Вязкий лес.

Илльги́рка — деревня на окраине Горнского княжества, которая с севера окружена Гиблыми болотами. Многие жители занимаются добычей торфа. Деревня находится в стороне от основной дороги, связывающей Горнское княжество с Лисьепадским.

И́лльда — старшая сестра Ллоина, убитая работорговцем Виллем.

И́лльтор — ерилльский князь, правивший на севере алльдских земель. Имел планы на Лисью Падь, неоднократно пытался её захватить.

Ина́ра — дочь Мираны от Дарангара. Заболела Белой смертью.

Инг Серебряный — легендарный колдун. Говорят, он родился стариком с серебряной бородой до самой земли и видел, как боги сотворяют мир. Инг был великим лекарем и будто бы даже мог приставлять назад отрубленные головы. Но это, конечно, вряд ли… Ещё Инг был близким другом колдуна Оллида. А также другом лисьепадского князя Рована. Но в один чудесный день насмерть поразил Рована копьём, проклял всех его потомков и навсегда исчез из мира людей. Больше Инга никто не видел.

Инга́нда — очень старая колдунья, которая живёт в самом сердце Гиблых болот.

Ингёр Белобородый — по легенде, старый хёгг, друг бессмертного Фёрира.

Ирмира́й-море — море, которое находится за Дакоем далеко на западе. Говорят, будто у него нет берегов и волны перехлёстывают за край мира и падают в бездну.

Ифа́н — красивая девушка из родной деревни Гиацу. Приглянулась одноглазому алльду Ллоину, и он сделал её своей рабыней.

Иши́ху — друг Гиацу из родной деревни.

К

Ка́лли Шёлковое Брюхо — отец Оллида, князь погибшего Тусарского княжества, которое когда-то располагалось на западе алльдских земель и даже имело свой собственный выход к Риванскому морю. У Калли было две жены. Первая родила ему двух старших сыновей — Яргана и Виллинара — и умерла. Вторая, колдунья Арфен, дочь Конайри, родила ему младшего сына, Оллида, одного из главных героев.

Ка́рна — невеста Говара, воина из отряда Мираны. Умерла от Белой смерти.

Кона́йри — отец Арфен, колдун.

Л

Ла́йя — народ, живущий на болотисто-холмистых Таунх-землях (землях Крыльев Дракона).

Лана́а-озеро, или Лунное озеро, — озеро на востоке Горнского княжества. Когда-то эти земли принадлежали лайя.

Лисий Град, или Лисья Крепость, — главный город Лисьепадского княжества. Именно там находятся княжеские чертоги.

Лисьепадское княжество — княжество в самом сердце алльдских земель. Именно его князья не дают покоя колдунам. Лисьепадский князь Рован пытался убить Инга Серебряного, и теперь все его потомки прокляты старым колдуном.

Лисья Макушка — необычное горное образование с двумя заострёнными вершинами, напоминающими лисьи уши. Крайний северный рубеж Лисьепадского княжества. За ним начинается Тёмный лес.

Лисья Падь — местность в самом сердце алльдского края, где располагается Лисьепадское княжество. Чаще всего так называют само княжество.

Лла́грун — лекарственное растение. Используется при обработке ран.

Лла́ра — служанка Мираны, помогающая ей с больной дочерью. У Ллары ожог на пол-лица из-за того, что в детстве она свалилась в очаг.

Лло́ин — одноглазый алльд, полухёгг (хёгги — великаны севера), который привёл корабль в деревню Гиацу и лично схватил мальчика.

Лосиная гора — гора в Диких горах, на которой живёт колдун Оллид. По легенде, на неё наступил Небесный Лось, раздавив верхушку. С тех пор у неё больше нет заострённой вершины.

М

Маа́дья — по верованиям народа лайя, это бог, сотворивший всех людей.

Мар — конь Гимри, гнедой с белым пятнышком на лбу.

Ма́рнуг — один из лисьепадских князей, несущих на себе проклятие Инга Серебряного. Отец Рунгьяра. Говорят, завёл свою дружину в Гиблые болота Инганды. Князь выжил, но дружина почти вся погибла.

Меви́да — колдунья, живущая в лисьепадской деревне Медведянке, что находится в Медвежьей низине. Мевида близка по возрасту к Оллиду и в дружеских отношениях со старой колдуньей Ингандой.

Медведя́нка — деревня в Лисьепадском княжестве. Находится недалеко от Гиблых болот и от дороги, которая ведёт в Горнское княжество.

Медвежья низина — местность в Лисьепадском княжестве. Там, конечно же, много медведей.

Мианга́р Каменное Слово — горнский князь, положивший конец войнам между алльдами и лайя. Он с уважением отнёсся к обычаям лайя и позволил им остаться на завоёванных землях. Придумал имя «Мирана».

Милльд — семанский вариант имени князя Милльдора.

Ми́лльдор — алльдский князь, отец Риваны. Правил в Горнском княжестве.

Мира́на, дочь Ви́нлинга, — третий главный герой истории. Отправилась с отрядом воинов на поиски колдуна, когда Лисью Падь поразила Белая смерть.

Ми́рган, сын Ри́нука Рыжего, — лисьепадский князь, внук Рована. Мирган известен тем, что пытался прорубить дорогу сквозь Тёмный лес, но не смог. Именно в те времена лисьепадцы нарекли Тёмный лес Живолесьем и перестали туда ходить.

Мья́грун — алльдский бог, повелевающий морскими волнами и пресными водами.

Мья́мир, сын Га́ранура, — нынешний лисьепадский князь.

Мья́рн — младший сын Даллиндура из деревни Илльгирки.

Н

На́я — младшая сестра Гиацу.

Небесный Лось — главное созвездие в алльдском небе. У нас — ковш Большой Медведицы.

Ниллья́да — жена Даллиндура из деревни Илльгирки.

Но́рна — река, на берегу которой стоял Тусар-град, главный город Тусарского княжества. Связывала Тусар-град с Риванским морем. Именно эту реку семане называют Таканау, что означает «Хвост Дракона». Ныне протекает в алимских пустынях.

О

Ованду́р — алльдский князь. По легенде, явился к хёггу Фёриру за мудростью, но отплатил ему злом за добро.

Ога́ра — хранительница очага и семьи у алльдов. Считается, что она незримо присутствует при любых родах, помогая молодым матерям и оберегая детей.

О́гьяр Лисий князь — лисьепадский князь, одержавший победу над тусарским войском и захвативший Тусарское княжество.

О́дган — возлюбленный Одры из деревни Алая Стынь. Ушёл за пушниной в Тёмный лес.

О́дра — девушка из деревни Алая Стынь, что находится за Вязким лесом на северо-востоке.

О́ллид — колдун, один из главных героев. Сын князя Калли и колдуньи Арфен, друг Инга Серебряного. В начале истории Оллиду семьсот зим или немного больше.

Олльм — отец Даллиндура из деревни Илльгирки.

От Рива́ны до Гаду́ра — пешеходный торговый путь от Риванского моря до Гадурского княжества, некогда примыкавшего к Диким горам на севере. Ныне этот путь обрывается в Лисьей Пади, и люди зовут его «От Риваны до Лисы».

О́щрица — город-крепость, основанный лисьепадским князем Огьяром на месте битвы Тусарского и Лисьепадского княжеств.

Р

Рагья́г — тёплая верхняя одежда. Чаще всего — меховая. По длине — до колена.

Рива́на, дочь Ми́лльдора (у семан — Айва́на, дочь Милльда), — по алльдской легенде — дева-воительница, защитившая своё княжество от вероломного Аёку, сына семфаха (семанского правителя), и первая направившая корабли на семанские земли с целью мести. В честь неё алльды нарекли море. По семанской легенде — красавица-княжна, полюбившая Аёку.

Рива́нское море — Тагиха́м-море у семан. Названо в честь девы-воительницы Риваны. На его северном побережье находится самое южное алльдское княжество — Горнское (с гаванью в Тюлень-граде). На западном берегу располагаются земли алимов, народа пустынь. Неспокойное и холодное море.

Ри́нук Рыжий, сын Ро́вана, — лисьепадский князь. По одной легенде, нашёл украденное золото, но был заперт колдуном в горе. По другой, потерял в Диких горах всех своих воинов и до самой смерти скитался по Тёмному лесу (Живолесью).

Ро́ван, сын Гва́ра, — князь, правивший в Лисьей Пади. Был другом колдуна Инга Серебряного вплоть до одного рокового дня, когда оказался убит собственным копьём, а Инг навсегда исчез, прокляв всех потомков князя. Никто точно не знает, что произошло. Люди судачат, будто старый колдун не пожелал лечить дочь Рована — награду счёл недостойной. Минуло триста зим, и эта история покрылась пылью, да правду по-прежнему помнит колдун Оллид, который был там в тот день... Да ещё помнят лисьепадские князья.

Рунгья́р — один из лисьепадских князей, несущих на себе проклятие Инга Серебряного. Сын Марнуга и отец Харвинга Кровавого. Пытался пройти через Вязкий лес в поисках дороги до Диких гор. По слухам, вся его дружина утонула в лесу. Но это не точно.

С

Саён — друг Гиацу из родной деревни.

Сема́не — народ юга, смуглые люди с узкими глазами. К этому народу принадлежит один из главных героев, Гиацу. Семане живут на побережье очень тёплого Тахай-моря.

Семкха́ты — дословно с семанского: «солнечные камни», камни Семхай-тана. У алльдов называются «медовыми камнями», или янтарём.

Семфа́х — дословно с семанского: «солнечный правитель». Тот, кто правит землями Семхай-тана.

Семха́й (-тан) — дословно с семанского: «голова солнца». Бог-солнце у семан.

Синела́пка — растение, по вкусу напоминающее щавель. Растёт в Диких горах и на севере Ерилльского княжества. Имеет синеватый отлив и листья, похожие на лапы животного.

Стоячая река — навеки заледеневшая река, которая опоясывает земли хёггов, великанов севера.

Т

Тагиха́м-море — море Брюха Дракона. У алльдов — Риванское море.

Такана́у-река — река Хвоста Дракона.

Таку́х — Коготь Дракона, остров в Риванском (Тагихам) море.

-тан — у семан — почтительное окончание имён.

Тана́у — пролив Горла Дракона. Соединяет Тахай-море (море Головы Дракона) и Тагихам-море (море Брюха Дракона).

Та́нгур — верный соратник воеводы Хугара.

Та́рвиган — младший брат тусарского князя Калли.

Тарм — один из соратников Гимри. Свои в шутку зовут его «Кудряшка» за золотистые кудри.

Тау́нх-земли — земли Крыльев Дракона. Болотистый край, где живёт народ лайя.

Таха́й-море — море Головы Дракона. На его берегу и была деревня, в которой жил Гиацу со своей семьёй. Обычно спокойное и очень тёплое море.

Тахи́ё — мать Гиацу.

Тёмный лес — величественный и мрачный лес, занимающий значительную площадь от Лисьепадского княжества до Диких гор. В Лисьей Пади его зовут Живолесьем и очень боятся. Когда-то по указу князя Миргана, сына Ринука, лисьепадцы принялись рубить этот лес, но он им этого не простил. Никто из обнаживших топор не вернулся домой.

Тра́ндир — предводитель разбойников, которые зим десять назад хозяйничали на дорогах между Ерилльским и Лисьепадским княжествами. Свои называли Трандира «сыном Тёмного леса». Говорят, что его убил лично князь Илльтор.

Тса́ху — лучший друг Гиацу.

Ту́вра — съедобный корнеплод, похожий на морковь. Растёт в Диких горах.

Ту́ллин — средний сын Даллиндура из деревни Илльгирки.

Ту́ринар — вороной конь Оллида.

Туса́рское княжество — княжество, в котором правил Калли Шёлковое Брюхо, отец Оллида. После Калли правил его старший сын Ярган: он повёл войско на Лисью Падь и там потерпел поражение и был убит. Тем временем подкрепление Лисьей Пади разгромило Тусар-град, оставшийся без князя.

Тюлень-град — город на берегу Риванского (Тагихам) моря. Относится к Горнскому княжеству.

У

У́двинг — мальчик, найденный в Вязком лесу в возрасте около трёх зим. Вырос в деревне Алая Стынь. Никто не знает, чей он, и все зовут его «сын Вязкого леса». Говорят, Удвинга вывел к деревне колдун в зелёном плаще.

У́дгар — отец Ллоина, одноглазого полухёгга.

Улль — мальчик-призрак с Гиблых болот.

У́лльгар — сын князя Мьямира из Лисьей Пади.

Улльги́на — дочь князя Рована. Её приезжает лечить Инг Серебряный в тот роковой день.

Унда́ра — богиня урожая у алльдов. Её куклы из соломы вешают над печью или над очагом.

У́рвин — конь Инга Серебряного.

Ф

Фа́рин — отец Гимри.

Фах — с семанского: «правитель». Чаще всего говорят «семфах», что значит «солнечный правитель».

Фёнвар — предводитель хёггов. Когда-то был другом Инга Серебряного, пока Инг не отрубил ему голову. Ходят слухи, что Инг вернул Фёнвара из чертогов Халльфры, в первый и последний раз нарушив равновесие мира и законы смерти.

Фёрир, сын Грёмгульда, — великан севера. По алльдской легенде, в его жилах текло бессмертие и невиданная мудрость, но он был предан своим другом.

Фья́гар — старший сын Даллиндура из деревни Илльгирки.

Фья́да — подруга Мираны, работавшая у неё.

Фьяривга́ра — звезда в созвездии Небесного Лося.

Х

Ха́лльга — жена князя Мьямира.

Ха́лльфра — богиня смерти у алльдов. В её чертоги алльды отправляются, окончив жизненный путь. Согласно легендам, все умершие пируют там за длинными столами, вспоминая былые дни.

Ха́рвинг Кровавый — лисьепадский князь, один из потомков Рована. Отец князя Гаранура и дед Мьямира. Известен своими кровавыми расправами над врагами.

Хая́н — поверженный семанский правитель, по легенде, две луны просидевший в темнице на одной воде.

Хёгги — воинственные великаны севера под предводительством Фёнвара, которого обезглавил колдун Инг Серебряный.

Хёггова Корона — необычный хребет в Диких горах. Говорят, когда-то это и впрямь была корона, и обронил её один великан.

Ху́гар — лисьепадский воевода. Служил князю Гарануру, теперь служит его сыну Мьямиру. Носит прозвище «Железные кулаки».

Хьяви́ги — деревня восточнее Алой Стыни. Когда-то была частью Гадурского княжества.

Хьянг — лучник из приближённых воеводы Хугара. Состоял на службе у лисьепадского князя.

Ч

Чена́м ата́у — с семанского: «бурый медведь».

Чусе́н — старик-сосед Гиацу, по ошибке тоже попавший на корабль в качестве раба.

Ш

Шамь ата́у — с семанского: «белый медведь».

Шамьхи́ны — дословно: «белая кожа» («белокожие»). Так семане называют алльдов, людей севера.

Ши́ми — мать Тсаху, лучшего друга Гиацу.

Я

Янтарное море — море, на берегах которого находятся плодородные семанские земли, богатые медовыми камнями — янтарём. Сами семане зовут это море Тахай — море Головы Дракона. А янтарь — семкхатами, священными камнями бога-солнца.

Я́рга — растение, имеющее красные ягоды, которые хорошо помогают при кровопотерях. В народе яргу зовут «второй кровью».

Я́рган — старший брат Оллида по отцу. Был обезглавлен лисьепадским князем Огьяром в битве между Тусарским и Лисьепадским княжествами около семиста зим назад.

Яргоду́р — бог, выковавший всех алльдов в своей кузнечной печи.