Огни будущего

Краткое содержание романа «Неподвластный богам» (Великая Душа - I)

В начале первой книги Тезиас появляется при дворе немедийского короля Тараска, давнего врага Конана, и предлагает свою помощь в борьбе с киммерийцем. Тараск, возмущенный наглостью карлика, отдаёт его на растерзание свирепому демону по имени Сур, живущему в подземелье королевского дворца. Тезиас усмиряет демона. Тараск вынужден принять «помощь» Тезиаса. Вскоре он сам становится марионеткой амбициозного карлика.

Тем временем волшебник Пелиас прилетает в Тарантию, столицу Аквилонии, чтобы предупредить своего друга Конана об опасности, которая исходит от Тезиаса. Пелиас знает Тезиаса как своего ученика, недавно он сбежал, похитив у учителя Книгу Судеб, сокровищницу тайных знаний, которую никому еще не удавалось открыть; Тезиасу это удалось.

Впечатленный рассказом Пелиаса, Конан вместе с ним отправляется в Бельверус, столицу Немедии, где видит, как Тезиас выпивает жизненную силу у тысяч обманутых им и Тараском людей. Их жизненная сила нужна Тезиасу, чтобы совершить путешествие к тайной пирамиде Стража Земли, на которую имеются указания в Книге Судеб. Этот Страж оставлен здесь в незапамятные времена шестнадцатью могущественными пришельцами, чтобы охранять саму жизнь на Земле. Освободив свой дух из тела и превратившись в фантома, Тезиас проникает в обитель Стража и насыщает себя звездной магией. Теперь его сила сравнима с мощью самих богов. По возвращении от Стража Тезиас объявляет себя новым богом под именем Великая Душа и приступает к покорению хайборийских народов.

Конан и Пелиас обращаются к древним богам Хайбории, которые унижены Тезиасом, с тем чтобы они указали способ его уничтожить. Великий Змей Сет, повелитель сил Тьмы, сообщает им, что в Стигии живет таинственное существо Хъяхъя, которое знает этот способ. Конану нелегко смириться с тем, что его союзниками в борьбе с Великой Душой оказываются злобные стигийские колдуны, слуги Сета.

Тем временем Тезиас, используя свою силу, внушает подданным Конана, что их король предался Тьме, а единственный защитник – это он, новый защитник Аквилонии бог Великая Душа. Конан вынужден ретироваться. Вместе с Пелиасом и жрецом Асуры Хадратом он отправляется в Стигию на поиски Хъяхъи. После приключений со стигийскими жрецами Конан наконец находит его.

Хъяхъя оказывается огромным мыслящим озером. Но он не всегда был таким. В давние времена, когда Землей правили люди-змеи, могучий пришелец Хъяхъя поедал их, взамен давал кислород, очищал от нечисти Землю. Когда змеелюдей осталось совсем мало, вмешался Страж Земли. Страж сказал, что Хъяхъя угрожает туземной жизни, и превратил пришельца в это неподвижное озеро. С тех пор Хъяхъя лелеет мечту отомстить Стражу Земли. Теперь он может отомстить, покончив с Тезиасом, который получил свое могущество от Стража. Хъяхъя передает Конану кристалл с далекой планеты, где живут существа без тел. Этот кристалл, Ромб Яхкунга, служит там темницей для души. Любая душа, попав в Ромб Яхкунга, не может вырваться обратно.

Жрецы и демоны, посланные Сетом, пытаются отнять у Конана Ромб Яхкунга. Они хотят не допустить новой великой победы лучшего воина Света, которого так ненавидят. С помощью Хъяхъи и своих друзей Пелиаса и Хадрата Конан одерживает верх их. Затем он возвращается в Бельверус, чтобы сразиться с Великой Душой.

Но первым на его пути попадается тот самый демон, Сур. Конан вынужден защищаться. Будучи на волосок от смерти, Конан использует Ромб Яхкунга, чтобы пленить жизненную силу демона. Затем Конан продолжает путь к логову Тезиаса.

В это время Тезиас проводит сложный обряд воссоединения своей души и тела. Конан застает своего противника врасплох. Конан поражает тело карлика мечом, а бога Великую Душу пленяет Ромбом Яхкунга. Победа одержана.

В эпилоге романа «Неподвластный богам» Конан выбрасывает кристалл, пленивший самозваного бога, в глубины моря Вилайет. Где его и находят таинственные пилигримы в синих плащах.

Пролог

«Будущее — это не только лишь то, что случится завтра, за Горизонтом Времени, нет, это иной, враждебный всему привычному мир, мир моего мщения...»

Откровения Великой Души

Жестокий и стремительный ветер выл и стонал. В его тревожных переливах как будто слышался то плач ребенка, то свист жаркого воздуха кровавой битвы, рассекаемого клинком холодной стали, то последний зов безвозвратно загубленной души. Пронзительный этот ветер беспощадно разметал редкие облачка, обнажив полную, испещренную шрамами и пятнами, подобную древней золотой монете, сверкающую луну. Туманный свет луны равномерно застилал пугающе-однообразную равнину, на которой не было ничего, кроме истинного ее властелина — этого всепроникающего ветра, возникшего словно из самых глубин мрака. Прекрасное звездное небо волшебным куполом нависало над потрескавшимся панцирем степи, и казалось, что ветер щекочет небесный свод, так что звезды переливаются на нем подобно серебряным чешуйкам на теле исполинского сказочного дракона, вперившего свой неподвижный лунный глаз в эту пустую, никчемную и бесконечно грешную землю...

Вот уже несколько часов тусклый лунный глаз задумчиво прослеживал путь трех высоких, крепко сложенных мужчин: не безумны ли они, бросившие вызов этому великому, леденящему душу мраку?.. Жестокий ветер рвал широкие темно-синие плащи путников, дико завывал у самых ушей, едва скрытых капюшонами, но все его усилия пробудить у странников человеческие чувства были тщетны. Люди шли, и перед их мрачной решимостью одинаково отступали и ветер, и тьма, и даже лунный глаз, будто покорясь их безумной несокрушимой воле, старательно освещал загадочной троице дорогу.

Не менее странным был и скарб одиноких ночных путешественников. Он размещался на небольшой четырехколесной повозке, которую люди, поочередно сменяя друг друга, настойчиво катили вперед. Усилия, прикладываемые ими, явственно свидетельствовали о достаточной тяжести груза. Тщательно укрытый несколькими слоями черного шелка, груз этот словно сросся с повозкой. Все тот же безжалостный ветер силился сбросить черные покрывала, чтобы лунный глаз хотя бы разок смог взглянуть на тайный скарб безумцев, но и это ему не удавалось. Напротив, казалось, здоровенный сундук — сундук ли? — как будто притягивал свои черные одежды, видно, стесняясь показать себя всевидящей луне. Или, может быть, желая выждать время, чтобы предстать перед миром в новом, могущественном обличии...

А люди все шли и шли, и повозка поскрипывала в такт их тяжелым шагам. Отчаявшись устрашить путников и потеряв всякую надежду раскрыть их тайну, хмурая луна готовилась отбыть в последний путь, чтобы завтра вновь захватить власть над этой бескрайней равниной. Впрочем, нет. Равнина не была бескрайней: на востоке и юге ее ограничивали острые, подобные выставленным для устрашения пришельцев каменным клинкам, высокие скалы. То были первые стражи великих Карпашских гор, естественной границы Запада и Востока обширных хайборийских земель. Протянувшись на тысячу миль с северо-востока на юго-запад, Карпашские горы разделяли владения Коринфии и Заморы, Кофа и Офира, и кое-где, близ места слияния Хорота и Красной реки, подбирались к землям Аквилонии, богатейшей державы Запада.

Степь, по которой шествовали загадочные странники, представляла собой едва ли не самую заброшенную часть коринфских земель. Здесь не было лесов, рек, лугов — только голые, потрескавшиеся солончаки. Если люди когда и жили здесь, то очень давно, в бесконечно далекие, доисторические времена, и следов их пребывания древняя степь не сохранила. Здесь, на краю этой степи, горы были особенно неприветливы, и бесчисленные караванные тропы обходили их стороной. Легенды гласили, что места эти прокляты, и в здешних горах рисковали селиться лишь презревшие волю богов бесстрашные горные орлы.

Между тем люди шли, не оглядываясь и не сверяясь с картой, как будто к себе домой. Троица неумолимо приближалась к черным скалам, в зловещей вышине помеченным ледяными шапками, и с каждым шагом движения людей становились все более уверенными. Вот они миновали ущелье, осторожно подняли повозку с грузом по пологой каменной лестнице. Петляя в узких ложбинах между скал, они вышли на большую ровную площадку.

Зажатый в естественном каменном мешке, подвластный лишь взору небес, высился огромный замок. Вытесанный из колоссальной скалы-монолита, этот мрачный дворец был начисто лишен окон и дверей. Только широкие, пробитые в скальных породах ступени вели к массивной железной плите, прильнувшей к холодному камню горного дворца. В момент, когда ноги путников ступили на лестницу, тяжелая железная плита дрогнула и внезапно откатилась в сторону. Изнутри, рассекая тьму уходящей ночи, навстречу путешественникам ринулся поток яркого факельного света. Вослед свету явился человек — очень высокий, стройный, облаченный все в те же темно-синие одежды. Его правильное, отмеченное чертами аристократизма лицо было бесстрастно. Маленькие серые глаза, таящие недюжинный ум их обладателя, изучающе смотрели на вновь прибывшую троицу, но, казалось, не люди интересовали мужа, вышедшего из чрева каменного замка, а то, что было скрыто черным шелковым покрывалом. Помедлив мгновение, человек повелительным жестом приказал следовать за ним. Пришедшие, ничем не показывая смертельную усталость от изнурительного ночного путешествия, покорно склонили головы и двинулись вослед хозяину. Как только все четверо вступили в замок, огромная железная плита легко встала на свое место, и более ни один ручеек света не изливался в предрассветную мглу.

Долгими каменными коридорами катилась покрытая черным шелком повозка, пока процессия не вступила в округлый зал, напоминающий кратер давно потухшего вулкана. За все время путешествия по замку никто не проронил ни слова, как будто над его обитателями тяготел неведомый обет молчания. В центре амфитеатра возвышался небольшой мраморный постамент. Около постамента стояли мужчины, ничем — ни одеждой, ни осанкой, ни формой лица, ни цветом глаз — не отличавшиеся от вновь прибывших. Единственным украшением был большой серебряный медальон на груди у самого высокого из облаченных в синие плащи мужей — того, кто вышел из замка навстречу ночным путешественникам. Медальон изображал стремительный остроконечный треугольник. Искусство мастера, изготовившего медальон, придало треугольнику объемность, так что казалось, будто на груди человека сверкает великолепная серебристая пирамида; внимательный взгляд заметил бы шестнадцать тщательно очерченных ее граней. Вокруг пирамиды вились какие-то тончайшие спирали, отдаленно напоминающие змей. Но тайный знак, изображенный на медальоне, на самом деле был неведом служителям культа Великого Змея Сета, равно как и жрецам всех других бесчисленных религий тогдашнего мира. Ничего не говорилось об этом знаке и в мудрых книгах древности, в равной мере не знали о нем опытнейшие маги и всемогущие короли. Ибо знак тот был не от мира сего, и лицезреть его могли только те шестнадцать человек в однообразных темно-синих одеяниях, что в мрачной задумчивости застыли вокруг мраморного постамента.

Повинуясь немому приказу человека с медальоном, люди осторожно сняли тяжелый груз с повозки и водрузили его на постамент. Только тогда непроницаемые шелковые покрывала были отброшены. Взорам шестнадцати предстало воистину удивительное зрелище.

Отражая неровное пламя факелов, на пьедестале сверкал прозрачный кубообразный кристалл, похожий более на гигантскую хрустальную раковину. Сквозь верхнюю створку раковины отчетливо был виден маленький человек, покоящийся на прозрачном ложе. Он лежал на спине, и лицо его было белее снега. В груди человечка зияла огромная резаная рана. Глаза его были закрыты. Человек внутри раковины не спал — он был мертв. Долгие мгновения шестнадцать посвященных вглядывались в толщу хрустальной раковины. Их лица были по-прежнему бледны и бесстрастны.

Наконец предводитель, словно стряхнув с себя оцепенение, решительно извлек из внутреннего кармана своего широкого плаща нечто маленькое и белое, похожее на монету, но с двумя заостренными концами. Держа крохотный белый кристалл в левой руке, человек прочел над ним короткое беззвучное заклинание. Затем он занес над кристаллом свою правую руку, и из нее посыпался тончайший голубой порошок. Оседая на кристалле, порошок быстро растворялся в его неведомых безднах. Когда последняя пылинка голубого порошка пала на маленький белый кристалл, внутри него обнаружилось какое-то движение, он пульсировал, обдавая присутствующих сполохами возбужденного изумрудного свечения. Но и тогда никто из шестнадцати не издал ни звука, никак не выдал своих чувств; между тем каждый из них знал, что присутствует при свершении магии, единственной и неповторимой в своем роде за все времена вселенской истории, при отправлении обряда, ни разу не свершаемого никогда и нигде ранее, обряда, который никогда более не повторится.

Человек с медальоном приблизил пульсирующий кристалл к прозрачной раковине. Повинуясь неведомой силе, верхняя створка бесшумно распахнулась. И хотя в огромном чертоге было жарко, тепло десятков факелов и каминов отступило перед холодом безжизненного тела, покоящегося на своем прозрачном ложе.

Правая рука предводителя опустилась на грудь мертвеца, стремительно вошла в израненное пространство и тотчас же возвратилась обратно, сжимая ссохшийся комочек, разрубленный пополам — сердце карлика.

Ставшую уже привычной зловещую тишину разорвал сильный и уверенный голос человека с медальоном.

— Оно ему больше не пригодится, — бесстрастно произнес предводитель.

Один из его помощников принял то, что когда-то было человеческим сердцем и аккуратно спрятал его в особую, инкрустированную все тем же загадочным знаком с пирамидой, шкатулку. Проводив тяжелым взглядом эту неизменную принадлежность человеческого существования, предводитель сказал:

— Мы делаем это, ибо такова была его воля...

Слова прозвучали глухо и торжественно, но смысл происходящего всем присутствующим был ясен и без них; к этому мигу шестнадцать посвященных готовились всю свою жизнь. Они знали: ничто не помешает довести этот удивительный обряд до конца, знали, что им предстоит потом, после его завершения, но и остановиться они не могли, ибо над судьбой своей были не властны...

Медленно, словно в глубоком трансе, двинулась рука человека с серебристым медальоном. Изумрудно-пульсирующий кристалл перешел из его гибких пальцев в узкое пространство резаной раны на груди мертвеца, туда, откуда минуту назад было извлечено разрубленное сердце.

Скользнув по мертвой ткани, ромбовидный кристалл занял место сердца. Предводитель неспешно отдернул руку. Выражение торжествующего изумления застыло на лицах шестнадцати.

Мертвое тело в раковине вздрогнуло, по всем его конечностям прошла и тотчас исчезла изумрудная волна. В тот же миг зияющая рана на груди сама собой затянулась, и на ее месте появилась белая, точно очищенный пергамент, холодная кожа. Зашевелились кудрявые черные волосы на голове лежащего, конвульсивно дернулись тонкие пальцы рук. Решительно откинулись назад веки, обнажив огромные, непропорциональные этому маленькому тельцу, как будто целиком состоящие из агатовых яблок глаза — глаза существа, только лишь по странному стечению обстоятельств принадлежавшего к миру людей. И вот эти гигантские глаза широко раскрылись, словно две черные бездны, готовые поглотить в своих мрачных глубинах все живое и сверхъестественное, все сущее, обитающее в этом мире и вне его. В этих глазах был и холод межзвездных глубин, и жестокая, всеподчиняющая воля, и какая-то безвестная, пришедшая из тайников времен и пространств, сила. И, конечно же, в этих глазах была Жизнь.

Всепроникающий взгляд огромных черных глаз пронзил разум стоящих в немом оцепенении людей. Он, этот взгляд, обошел стены каменного амфитеатра, и от него в необъяснимом испуге шарахались языки факельного огня. Казалось, сам воздух в зале сжался и потяжелел, словно этот чудовищный взгляд был властен и над ним.

Стоически выдерживая взгляд разбуженного существа, высокий человек с медальоном опустился на колени перед хрустальной раковиной; его примеру последовали и остальные синие плащи. В сдавленной тишине торжественно и гулко прозвучал уверенный голос предводителя:

— Ты снова жив, Великая Душа! Ибо такова была твоя воля...

Словно услышав это известие, могучий ветер, гулявший по мертвой степи, внезапно стих. Великие Карпашские горы, — мудрые, как боги, предвидящие далеко вперед, — застыли в мрачном предвкушении грядущих потрясений.

А с востока на их заснеженные пики уже надвигалась заря нового дня. То были огни будущего — будущего, которое с этой ночи стало еще более непредсказуемым...

. 1. Месть и вероломство

Чудна природа у истоков Красной реки. Там, где среди цветущих лугов и покрытых пролесками холмов сходятся границы Немедии, Коринфии и Офира, всегда многолюдно. Богатые поместья вельмож соседствуют с обширными купеческими поселениями, стихийные рынки работают днем и ночью, все новые караванные тропы появляются тут и там, чтобы еще теснее связать между собой разноязыкие хайборийские народы.

По одной из таких дорог, лихо обгоняя купеческие кибитки, на добрых вороных конях скакали двое — облаченный в стальную кольчугу гигант-воин и прекрасная стройная девушка в облегающем походном костюме, подчеркивающем совершенство ее фигуры. На поясе у гиганта висел широкий двуручный меч, девушка же была безоружна.

Всадниками были Конан-киммериец, могущественный король Аквилонии, и его супруга Зенобия. Венценосная чета возвращалась домой, в аквилонскую столицу Тарантию, после далекого и ответственного путешествия к берегам моря Вилайет. Там, в темных водах великого внутреннего моря, закончилась захватывающая, стремительная, полная потрясающих приключений и переживаний, история схватки Конана с могущественным карликом Тезиасом, более известным в хайборийских землях под именем «Великая Душа».1 Много горя и страданий принес призрачный бог самым разным народам от Пиктлэнда до Заморы, пока, наконец, не был поражен в мрачном подземелье Бельверуса острым клинком Конана — в самое сердце. Сгинула с белого света и черная душа его, втянувшись в загадочную темницу волшебного кристалла — Ромба Яхкунга. Кристалл этот покоится ныне в покрытых тысячелетним илом безднах вилайетских впадин...

— Все-таки славно, Зенобия, раз этак в год спасать мир от мерзавцев, подобных нашему низкорослому другу! — с природной беззаботностью варвара пробасил Конан.

Прекрасная королева также пребывала в хорошем настроении, но поспешила поправить мужа:

— И все же лучше обойтись без подобных приключений! Или ты желаешь, чтобы меня каждый год превращали в воду?

Весело посмеявшись над собственной шуткой, Зенобия игриво подтолкнула конанова жеребца и, вонзив легкие шпоры в бока своей лошади, унеслась вперед.

— Не уйдешь! — разыгрывая свирепого преследователя, возгласил Конан, и его конь бросился вдогонку за скакуном королевы.

Путь домой проходил легко, без каких бы то ни было приключений. Даже в землях Турана, где на каждом шагу Конан рисковал встретить старого недруга, — кто-кто, а уж он изрядно потрепал нервы покойным королям Илдизу с Ездигером и их бесчисленным подданным, — ничто не омрачило победного шествия киммерийца-триумфатора. Его спутники и друзья, сыгравшие немалую роль в борьбе против призрачного бога, — старый волшебник Пелиас и жрец Асуры Хадрат, — отправились каждый по своим делам, оставив влюбленных короля и королеву наслаждаться обществом друг друга. Хадрат покинул их еще на берегу Вилайета: он отправился в далекую и загадочную Вендию, родину культа его мудрого древнего бога. «Я никогда не прощу себе, если сейчас, в двух шагах от великих храмов Айодии, я не навещу своих братьев по вере; убежден, асурийцы Вендии страждут услышать о моих приключениях из первых уст», — говорил на прощание Хадрат.

Пелиас, высокий сухопарый старик с величественной седой бородой, расстался с ними недалеко от Хоршемиша, кофийской столицы. «Схватки с Тезиасом вконец измотали меня, — решительно заявил волшебник. — Человеку, не помнящему век, в котором он родился, трудновато странствовать по миру и при этом еще совершать подвиги! А потому — все, точка! К дьяволу магию, белую и черную! Мягкий диван, сладкое хауранское вино и обнаженные девушки с пышными формами — вот все, что нужно старику до конца отпущенных мне великой Иштар дней!» От души посмеявшись над новой философией многоопытного Пелиаса, Конан и Зенобия пожелали волшебнику счастливого пути, и тот отбыл домой, в город Ханарию, что в маленьком королевстве Хорайя, где, окруженная дивным садом, возвышалась Золотая башня чародея...

Близился вечер. Конан и Зенобия надеялись до наступления ночи пересечь аквилонскую границу, и потому кони их неслись во весь опор. Здесь, в Офире, также испытавшем иго Великой Души, встречали Конана как освободителя. Но гигант-киммериец торопился домой, ведь он не был на аквилонской земле с того самого ужасного дня, когда, гонимый дьявольским гипнозом Тезиаса, вынужден был спасаться бегством от разъяренных толп тарантийцев. Но злой гипноз карлика остался в прошлом, и теперь благодарные подданные с нетерпением ждали возвращения короля-освободителя.

Переполненный благостными видениями грядущих пиров и празднеств, киммериец не сразу заметил опасность. В надвигающихся сумерках из-за небольшого холма навстречу продвигался вооруженный отряд. Изумленный король резко осадил скакуна. Тихо вскрикнула Зенобия.

— Кром! — выдохнул киммериец, отказываясь верить собственным глазам.

Этих воинов невозможно было не узнать. Размахивая дорогими инкрустированными мечами, на них неслись десятка два богато разряженных рыцарей с перекошенными от гнева лицами. Это были кшатрии, воины-аристократы из Вендии. Вел их высокий, горделиво сидящий в седле юноша, и в колючих глазах его пылал огонь смерти.

Положение Конана было безнадежным. Он воевал в разных землях, повидал всяких воинов. Против этого отряда шансы его были ничтожны. Однако в другой раз он, не раздумывая, первым бросился бы в атаку, а там еще одному Крому известно, чья возьмет... Но сейчас он был не просто Конан-киммериец, искатель приключений, а король великой Аквилонии, и рядом с ним была его королева. Не для того он рисковал жизнью, отвоевывая у гнусного карлика царство и жену, чтобы бесславно погибнуть здесь, среди офирских холмов, от стальных клинков неизвестно откуда взявшихся кшатриев. Конан тряхнул черной гривой и высоко поднял над головой длинный, блестящий меч.

— Эй, вы! Вас больше, и намерения ваши понятны мне, — проревел голубоглазый великан на языке химелийских горцев. — Может статься, мне суждено умереть. Но мне ведом кодекс чести кшатриев. Я имею право знать, кто вы и почему желаете моей смерти!

В десяти шагах от Конана кшатрии придержали своих коней. Рослый юноша-предводитель выехал вперед и бесстрашно приблизился к Конану. Его красивое лицо полыхало ненавистью.

— Да, киммерийский пес, ты узнаешь причину своей смерти, — подавляя желание немедленно всадить меч в сердце гиганта, закричал юноша. — Я — Бхадрипал Ченгир Чанд. Говорит тебе, пес, что-либо мое имя?

— Ничего, — ответствовал киммериец, — кроме того, что оно, несомненно, принадлежит негодяю.

— Так вот, ты, всегда появляющийся невовремя, знай: я — принц Бхадрипал Ченгир Чанд, законный наследник престола Вендии, — высокомерно заявил юноша.

— Ты сын того подонка Ченгира, который со своими людьми возжелал добыть для себя трон, убив темной ночью беззащитную спящую женщину?!2 — в гневе вскричал Конан.

— Я вижу, ты прекрасно осведомлен! — зашипел юноша. — Это знание ты унесешь с собой в могилу. С той самой ночи, когда мой отец отправился кормить демонов, правительница Ясмина словно сошла с ума. Гонения обрушились на мою семью, на тех, кто призван был править Вендией. Мне удалось бежать из темницы в Айодии. Собрав верных вассалов, я устремился на поиски того, кто своим нежданным появлением сорвал гениальный замысел моего отца. Мы проделали немалый путь, чтобы свершить свою жестокую месть, Конан из Киммерии! Хвала Асуре, ветер донес до наших ушей пьяную болтовню посвященного жреца Хадрата, — ты знаешь его, не так ли? Сидя в кабаке города Хоарезма, он рассказывал байки о своих и твоих подвигах. Надо сказать, презренный жрец дал довольно точное описание твоего пути, — злорадная усмешка пробежала по лицу юного принца.

Мысленно Конан много чего пообещал Хадрату, как только увидит его. Если увидит...

— Итак, ничтожнейший из королей, я сполна удовлетворил твое любопытство, — сказал между тем вендиец. — Ты знаешь, кто я и почему хочу твоей смерти. Готов ли ты теперь принять бой?

— Двадцать против одного, — подытожил киммериец. — Да, подонок и сын подонка, я готов!

— Ты не понял меня, презренный варвар, — растягивая слова, с выражением проговорил принц Бхадрипал. — Я буду биться с тобой один на один. Мои воины прикончат тебя, только если это не удастся сделать мне самому!

— Вы не смеете убить его! — в ужасе воскликнула Зенобия, хранившая до сих пор молчание.

Вендийский принц уже не слышал ее. Он стремительно атаковал Конана. Юноша был превосходным воином, а предвкушение долгожданной мести придало ему дополнительные силы. Король вынужден был защищаться. Но более всего он опасался предательского удара в спину. Однако кшатрии застыли на месте, внимательно наблюдая за поединком своего принца с прославленным черноволосым великаном.

Конан едва успевал отражать молниеносные удары вендийца. Лицо молодого принца побагровело от бешенства. Его враг все еще был жив! Сделав стремительный выпад, Бхадрипал нанес Конану легкую рану в бок. Рассвирепев и забыв обо всем на свете, кроме этой схватки, Конан бросился на вендийца. Боевой киммерийский клич разнесся над холмами. Пораженный этим удивительным криком, принц на секунду замешкался. И этого мгновения хватило Конану, чтобы с размаха перерубить пополам тело своего врага. Брызнула кровь, конь под убитым заржал и бросился прочь, унося с поля битвы искалеченный труп хозяина.

Узрев развязку поединка, кшатрии снова обнажили мечи.

— Отомстим за отца и сына! — возгласили они и теперь бросились на Конана все разом.

Но резне не дано было начаться. Повелительный голос горна разорвал предвечернюю тишину. В бой вступили новые действующие лица — неизвестные всадники ударили в тыл отряду кшатриев. Деморализованные внезапной атакой неведомого врага и оставшиеся без предводителя, вендийские рыцари сражались теперь за свои шкуры. Получив нежданную поддержку, Конан бился за пятерых. Вскоре все было кончено: ни один из кшатриев не дожил до наступления сумерек. И лишь когда пал последний враг, Конан позволил себе оглядеться.

Переливаясь золотом в лучах заходящего солнца, сверкал боевой стяг. На нем был изображен великолепный и одновременно устрашающий алый дракон. Конан вскрикнул, будучи не в силах скрыть изумления: спасителями его были немедийцы!

Один из немедийских воинов снял шлем, открыв смуглое, отмеченное печатью усталости и недавней болезни лицо.

— Тараск! Ты ли это?! — воскликнул Конан.

— Судя по всему, мы подоспели вовремя, — сказал король Немедии, приблизившись к Конану. — Эти воины были настроены решительно. Кстати, кто они?

— Так, старые долги, — уклончиво ответил киммериец, с подозрением оглядывая Тараска и его многочисленную, хорошо вооруженную свиту. — Скажи лучше, что привело тебя сюда? С чего это вдруг ты взялся спасать мою жизнь?

— А что тебя так удивляет? — грубовато-насмешливо произнес Тараск. — Ты же спас меня от проклятого карлика — почему и мне нельзя быть благодарным?!

— Насколько мы тебя знаем, Тараск, чувство благодарности никогда не было тебе присуще! — заявила Зенобия.

— Мое почтение, прекрасная королева, — склонив голову в знак приветствия, все так же насмешливо молвил Тараск. — Ты права: разумеется, не одной лишь благодарности ради я покинул благословенный Бельверус. Богам было угодно, чтобы я спас Конана от верной смерти; но не ради этого я здесь. У меня к тебе дело, король Аквилонии.

— Что же тебе нужно? — насторожился Конан.

Взгляд Тараска помрачнел, губы задрожали. Видно было, что мучившие немедийского монарха переживания изрядно истощили его волю и тело.

— Так что же? Говори! — повторил киммериец.

— Конан, — наконец выговорил Тараск, глядя прямо в чистые голубые глаза варвара, — ты уверен, что Тезиас мертв?

Вопрос этот застал Конана врасплох. Он рассмеялся грубым, жестоким смехом. Тараска передернуло.

— Да что это с тобой, Тараск?! Карлик мертв — мертвее не бывает!

— Как он умер? — продолжал допытываться немедийский король, сам похожий на мертвеца в сумеречном свете гаснущего дня.

— Он умер дважды. Первый раз я всадил в него вот этот меч, точно в сердце. Но, надо признаться, это не до конца убило его.

— Я так и знал! Я так и знал! — обхватив голову руками, в отчаянии воскликнул Тараск.

— Погоди! Я не закончил, — сурово осадил Конан насмерть перепуганного немедийца. — Когда я пронзил его мечом, он превратился в фантома — ты знаешь, о чем я говорю, — и попытался убить меня.

— Но ты остался жив!

— Как видишь! В момент, когда я уже был готов отдать душу этому вампиру, что-то разладилось в его дьявольском механизме. Он схватился за голову — вот почти как ты сейчас — и завопил от невыносимой боли. Тогда я выхватил одну такую особую штукенцию, — я добыл ее в Стигии, Ромб Яхкунга называется, — и поднес ее к призрачному телу фантома.

— Что, что же было дальше? — с нетерпением вскричал Тараск.

— Что могло быть? Фантом погиб, растворившись в этой штуковине! Так умер Тезиас, призрачный бог, властелин полумира!

— И в тот же миг с меня спали колдовские чары карлика, — добавила Зенобия.

— Да, наверное, так оно и было, — задумчиво молвил Тараск. — Мое собственное освобождение также пришло внезапно, как будто кто-то разом разрубил черную паутину, свитую над миром Великой Душой.

— Теперь ты точно знаешь: это был я, — рассмеялся Конан. — А чего это ты так всполошился? Что, фантом прислал весточку из Преисподней или мертвец восстал из хрустального склепа?!

— Ни то, ни другое, — сумрачно заявил Тараск. — Только две недели назад хрустальный гроб с телом карлика внезапно и загадочно исчез.

— То есть как исчез? Кому он нужен?

— Исчез, и все. Хотя я поставил у входа в лабиринт вооруженную охрану, да и вообще собирался снова засыпать проклятую пещеру камнями. Как вдруг мне доносят, что охранники спят, а хрустальной раковины больше нет! Мои люди обшарили город, но все было бесполезно: тот проклятый кристалл точно сквозь землю провалился!

— Бьюсь об заклад, демоны забрали его себе на память...

— Впрочем, сейчас это уже неважно, — вдруг жестко и властно произнес Тараск, и быстрее, чем Конан успел что-либо заметить, взметнулась рука немедийского короля. С поразительной скоростью к лицу киммерийца устремился крохотный сверкающий шарик. Конан инстинктивно отпрянул, но было поздно: раздался тихий хлопок, облачно серой пыли накрыло черную гриву гиганта, и Конан в тот же миг свалился с коня наземь.

Потрясенная Зенобия разъяренной пантерой бросилась на Тараска. Тот сделал знак, и рослые немедийские воины схватили бьющуюся в гневе аквилонскую королеву.

— Ах, ты, вероломная скотина! — горестно кричала Зенобия. — Что сделал ты с моим мужем?

— Твой драгоценный супруг потерял бдительность, за что и поплатился, — насмешливо произнес Тараск.

— Ты трус, подлец и предатель, Тараск Немедийский! Ты воюешь колдовским оружием!

— Да, месяцы, проведенные мною в обществе Ксальтотуна и Тезиаса, не прошли для меня даром, — нравоучительно заметил король. — Например, я понял, что нет смысла рисковать жизнями верных воинов, когда достаточно одного ловкого движения — и вот, пожалуйста, - легендарный герой лежит в дорожной пыли у ног моего коня! Не правда ли, славно?! К тому же оба чародея, столь безвременно оставившие нас благодаря великому Конану, квартировали в королевском дворце в Бельверусе, и в моем распоряжении оказалось кое-какое наследство...

Немедийцы одобрительно заржали в ответ на эти слова своего короля.

— Скоты! Шакалы! — билась Зенобия в тисках тарасковых слуг. — Вы убили его!

— Пока еще нет, — успокоил ее Тараск. — Но, думаю, не стоит медлить. Случай как раз подходящий: если оставить твоего супруга здесь, среди трупов вендийских кшатриев, с разрубленной башкой, никто не усомнится, что великий король Аквилонии погиб в жестоком бою! Как и подобает герою!

— Но почему, почему? — причитала королева. — Где смысл в твоих поступках, Тараск? Сначала ты спасаешь Конана, а теперь желаешь его убить!

— Поразмысли хорошенько, девочка! Единственной причиной, сблизившей меня с твоим мужем, был проклятый карлик. Но раз Тезиас мертв, нет более ни одной причины, по которой я мог бы сохранить Конану-киммерийцу, моему и всей Немедии злейшему врагу, свободу и жизнь. Что касается свободы, я не раз убеждался, насколько опасно давать этому парню хотя бы малейший шанс. Нет, только смерть, верная и необратимая! И потому сейчас король Аквилонии умрет! — решительно заявил Тараск, обнажая меч.

Видя, что немедийский король намерен и вправду зарубить беззащитного великана, Зенобия в отчаянии воскликнула:

— Постой же! Не делай этого! А вдруг карлик оживет? Кто тогда защитит тебя?

Тараск остановился.

— Не далее как несколько минут назад Конан сам доходчиво объяснил мне, почему это невозможно. Твой муж убил Тезиаса и теперь отправится вслед за ним.

— Но кому-то ведь понадобилось красть бездыханное тело! — не отступала от своего отважная королева. — Вспомни: разве не на твоих глазах воскрес ахеронский волшебник Ксальтотун?! А вдруг и Тезиса воскреснет?!

Немедиец непроизвольно вздрогнул. В душе его боролись желание поскорее покончить со злейшим врагом и безотчетный страх перед призраком всемогущего карлика.

— Если я сейчас оставлю Конана в живых, что можешь ты предложить мне взамен?

Зенобия с радостью ухватилась за первый же шанс. Главное — выиграть время, а потом она обязательно что-нибудь придумает и вызволит своего Конана, как было два с лишним года назад — Тараск, наверное, забыл об этом!

— Все, что ты пожелаешь! — твердо воскликнула королева.

Похотливый взгляд Тараска скользнул по прекрасным формам молодой женщины. Поняв смысл этого взгляда, Зенобия побледнела. Великих усилий стоило ей сдерживать праведный гнев. Но ради спасения ее дорогого Конана она выдержит любые испытания...

— Добро, ловлю тебя на слове! — сказал, наконец, Тараск и, обращаясь к своим воинам, добавил: — Живо свяжите киммерийца, пока он не очухался. Погрузите тело на коня. Мы отправляемся в Бельверус.

Когда приказ короля был выполнен, Тараск снова обратился к Зенобии:

— Смотри, без глупостей, девочка! Не то — сама знаешь. У меня появился новый план относительно тебя и твоего дражайшего супруга. В Бельверусе, в моем дворце я поведаю его тебе. А сейчас отправляемся. Надеюсь, бесстрашная королева, тебя не пугают ночные скачки.

. 2. Заклятие Синих Монахов

Чертог скального замка, затерянного среди острых пиков Карпашских гор, был ярко освещен. В центре амфитеатра на мраморном пьедестале по-прежнему покоилась удивительная хрустальная раковина. Но маленького человечка в ней уже не было. Он восседал в глубоком мягком кресле, кутаясь в бесчисленные собольи шубы, заботливо приготовленные для него людьми в однообразных темно-синих одеяниях. Пронзительные агатовые глаза карлика в изумлении взирали на высокого, стройного мужа, украсившего неприметный синий плащ великолепным серебряным медальоном...

— Я мертвым покоился в своем хрустальном склепе, — глухо говорил карлик. — Конан все-таки победил меня...

— Неужели Великая Душа считает себя побежденным?

Магнетические глаза карлика сверкнули молнией.

— Кто вы и зачем пробудили меня?

— Я — Брахо, магистр Ордена Синих Монахов, — сказал человек с медальоном. — Мы, Синие Монахи, проделали большую работу, чтобы вернуть тебя в мир людей. Незаметные, словно тени луны, мы внимательно следили за происками твоих врагов. Когда меч Конана отнял жизнь у твоего земного тела и ты уснул в хрустальной гробнице, наш час настал. Мы отправились в Немедию. В Бельверусе мы выкрали твой гроб из тщательно охраняемого подземного лабиринта. Долгие дни и ночи он путешествовал на восток, чтобы здесь, в мрачной цитадели среди Карпашских гор, открыть свою тайну. В те же самые мгновения, когда тело твое двигалось к своему воскрешению, с востока несли мы твою Великую Душу, заточенную в белых безднах неведомого на этой планете Ромба Яхкунга. Мы выловили Ромб из черных глубин великого моря Вилайет...

— Как я попал туда? — тихо спросил карлик.

— Конан, твой враг, сделал все, чтобы навеки похоронить твою душу. Но ему это не удалось. Мы проследили за ним, и прежде, чем Ромб Яхкунга с заточенной внутри него душой бога коснулся илистого дна Карианской впадины, что близ Острова Железных Идолов, мы уже знали, где тебя искать... Но все это уже в прошлом! — торжественно заметил магистр Синих Монахов. — Сегодня тело Тезиаса и душа бога были наконец воссоединены.

— Почему вы сделали все это? — повторил свой вопрос Тезиас. — Когда я властвовал над миром, у меня в нем не было друзей!

Склонив голову, Брахо молвил:

— Мы не друзья твои, Великая Душа. Мы — твои слуги. А ты — наш Хозяин. Синие Монахи пробудили тебя, потому что такова была твоя воля.

Сильный и уверенный голос магистра резко контрастировал с той дьявольщиной, которую изрекали его уста. Безмерно удивленный, Тезиас воскликнул:

— Вы — мои слуги?! О чем ты говоришь, человек? Я впервые вижу тебя и твоих людей! Вы, верно, путаете меня с кем-то!

Магистр Синих Монахов с сожалением покачал головой.

— Нет, хозяин. На свете был, есть и будет только один человек, только один бог, которого называют «Великая Душа». Только один, сумевший — при жизни — освободить свою душу из бренного тела. Только один, оказавшийся способным раскрыть великую Книгу Судеб. Только один, проникший в космическую пирамиду Стража Земли, возвышающуюся уже более миллиарда лет посреди безжизненного океана — как видишь, именно она изображена на этом медальоне, символе моей власти. Только один человек-бог мог покорить огромные царства за одну только неделю, ибо коварная судьба не отвела тебе больше времени. Но твой нечеловеческий гений перехитрил ее, злую судьбу, и вот ты снова жив, как и было намечено.

— Да, ты рассказал мою историю. Я — это я. Я — Великая Душа. Я снова жив — это я тоже понимаю. Одного не могу я постичь: откуда взялись вы, Синие Монахи, в моей жизни?! Ведь я не знаю вас — в этом могу поклясться чем угодно!

— Ты предусмотрел и это, — загадочно заметил Брахо.

Гибкая рука магистра скользнула в широкие складки синего плаща. Через секунду она вернулась, бережно преподнося онемевшему карлику странный, покрытый прозрачной пленкой, белый пакет.

— Знай же, Великая Душа, — торжественно молвил Брахо, — некогда — никто не знает, в какие времена это было — ты явился одиноким горным отшельникам и превратил их в нас, в могучих, не ведающих страха, старости и смерти, Синих Монахов. Ты научил нас удивительной, неизвестной на Земле магии, и теперь каждый из нас сильнее дюжины волшебников. Ты наложил на нас великое, неподвластное времени Заклятие — служить тебе, нашему хозяину и богу. Служить вечно. Наконец, ты повелел нам воскресить тебя, что мы ныне и сделали, используя великую магию Космического Знания. Улетая, ты приказал нам передать тебе, воскрешенному, этот пакет. В нем — послание тебе, Великая Душа, от себя самого! Надеюсь, это послание все прояснит в твоих глазах...

И Брахо опустил загадочный пакет в холодные руки карлика. Дрожащими пальцами Тезиас разорвал прозрачную пленку. Свет увидели тоненькие листки неизвестного в те времена материала, испещренные какими-то письменами и знаками. Материал этот не походил ни на воск, ни на пергамент; человек, живущий на Земле много тысяч лет спустя, легко признал бы в нем обыкновенную бумагу. Но Тезиас, воскресший из мертвых, впервые видел бумажные листы, однако почерк он узнал сразу: руку его невозможно было подделать. Послание написал сам Тезиас — это было несомненно. Почтительно отступив на два шага назад от глубокого трона, магистр Синих Монахов оставил карлика наедине с самим собой.

...Послание было написано на каком-то странном языке, причудливой смеси немедийских и аквилонских фраз с бритунскими наречиями и диалектами далекой Стигии. Тем не менее Тезиас ощутил поразительный эффект узнавания: он каким-то непостижимым образом понимал этот язык — язык, на котором было написано его письмо к самому себе... Тезиас углубился в чтение.

«Привет тебе, Великая Душа! Прими мои поздравления, ведь ты снова восстал из могилы! Надеюсь, ты без труда узнал свой почерк. Да, да и еще раз «да» — твои глаза тебя не обманывают: в настоящий момент ты действительно читаешь свое письмо к себе. В дальнейшем, для удобства изложения, позволь называть того Тезиаса, который пишет это письмо, «Я», а того, кто, воскреснув из мертвых, читает его, — «Ты».

Итак, я обращаюсь к тебе, к маленькой, но гениальной дряни, единственному богу, которому я поклоняюсь, единственному человеку на свете, которого я глубоко и беззаветно люблю и ради которого, в силу этой любви, я преодолел мощь тысячелетий. Тебя, конечно, интересует, что все это означает. Что ж, попытаюсь в меру сил объяснить это тебе.

Знай: тебя и меня разделяет Вечность! Я нахожусь от тебя так далеко, что человеческий разум не в состоянии этого постичь. Только пройдя через все это, ты поймешь, насколько фантастична и уникальна твоя судьба, насколько извилист твой жизненный путь. Тот факт, что я еще жив, доказывает мне, что ты прочитал это письмо и сделал из него выводы. К тому же и я, Тезиас, пишущий сие послание, покидать этот несносный мир пока не собираюсь.

К делу. Задумка моя была такая: спасти тебя, дурака, возжелавшего возвратиться в это никчемное земное тело, от меча Конана-киммерийца. Однако Время — жестокая и коварная штука. Время живет по своим законам, и даже Сидящему-в-Пирамиде не дано изменить их. Коварное Время не раз спасало мне жизнь, но оно же не позволило мне прийти к тебе на помощь в миг твоего поражения. Хочешь верь — хочешь нет, но я «промахнулся» и попал в Хайборийскую эпоху задолго до твоего рождения. Так я понял, что Время не позволяет шутить с собой, а тот маленький искрящийся мозг, что вечно сидит в своей космической пирамиде — его верный страж. В отчаянии слоняясь по древнему Хайборийскому миру, случайно я приметил в Карпашских горах одиноких отшельников. Их было ровно шестнадцать, как граней Пирамиды Мира. Узрев в них будущее, я вручил им твою Судьбу. Они стали Синими Монахами.

Синие Монахи и Брахо, их магистр, — твои верные слуги. Они умны, выносливы, сведущи в различных искусствах. Это идеальные псы для такого хозяина, как ты. Они исполнят любой твой приказ. Ослушаться тебя и сделать по-своему им не дано: на всем их братстве лежит великое заклятие, и снять его можешь только ты сам. Не советую тебе это делать. Синие Монахи бессмертны; лучших помощников в осуществлении своих грандиозных планов тебе не сыскать.

Породив братство Синих Монахов, я истратил всю подвластную мне силу. Жестокое Время неудержимо влечет меня туда, откуда я пришел. Я не волен остаться, дабы лично приветствовать тебя. Да это и не нужно: на свете может существовать только одна Великая Душа...

Что сказать мне тебе на прощание?! Не буду поучать тебя — живи и действуй как знаешь. Верю: этот жалкий мир еще не раз попляшет под твою дудку. И не только этот. Однако будь осторожен: хотя обитатели этого мира и ничтожны перед тобой, не слишком зарывайся — даже малейшая случайность порой сильнее Великого Космического Закона. Люди и боги этого мира не ровня тебе, но все же не доводи их до отчаяния, ибо оно придает им сверхъестественные силы. И еще: будь по-возможности милосерден, старайся не проливать кровь туземцев без крайней необходимости. К сожалению, мир устроен так, что это никому не нравится. Даже Страж Земли, которому, конечно, глубоко плевать на тебя и всех остальных, не будет в восторге, если твой могучий разум сгорит в огне мести.

Не удивляйся: такая опасность действительно грозит тебе! Дело в том, что ты с течением времени будешь все более утрачивать присущие человеку черты. Собственно, ты уже не вполне человек, а я человек еще меньше, чем ты. Впрочем, не буду описывать себя, ибо, увы, это зрелище не из приятных. Так что, Тезиас, судьба твоя хоть и великолепна, но трагична.

Почему? Отчасти ты уже знаешь ответ. Твое безмерное честолюбие подвигло тебя на путешествие в затаенные сокровищницы Великого Знания. Ты овладел Знанием, но и оно — тобою. Кто из вас сильнее и кто кому служит, я до сих пор понять не могу. Знание легло невыносимым грузом на твой человеческий разум. Оно, это коварное Знание, принесло тебе безграничную власть. И оно же сковало тебя в решающий миг, когда Конан-киммериец держал твою жизнь в своих мускулистых руках. Свидетельствую: Знание и далее не изменит этой коварной тактике. В нем твоя сила и твоя слабость. Почаще вспоминай мудрого демона Люфа — он предупреждал тебя об этом...

Но есть еще одно, чего ты пока не знаешь. Боги этого мира жестоко отомстили тебе, дерзнувшему возвыситься над ними. Они ударили в самое уязвимое твое место, в твою сущность. Вложив меч возмездия в руки Конана, они попытались поразить твои душу и разум, вселив туда Нечто настолько ужасное, что даже Я — даже Тебе не могу открыть, что Это и что Оно тебе несет. Тебе предстоит жить с Ним... Я надеюсь лишь, что твой могучий разум окажется сильнее этого Нечто, и Оно так и умрет внутри тебя, не увидев жизни. Итак, положись на свой разум, Тезиас, ибо великая сила заключена в нем — сила, неподвластная богам и даже самому Времени!

Прощай, Тезиас. Свою часть работы я выполнил — ты снова жив. Теперь все зависит от тебя самого. Подчини себе Удачу!

Любящий тебя Тезиас, Великая Душа.

P.S. Да, самое главное: когда будешь в этих краях, не забудь заколдовать шестнадцать горных отшельников, превратив их в Синих Монахов, твоих будущих слуг. Помни: если ты этого не сделаешь, так и гнить тебе в хрустальном склепе в мрачном подземелье Бельверуса — на радость всем жалким туземным разумам этого несносного мира!»

Тезиас отложил удивительное послание. Долго сидел он, напряженно вглядываясь в пустоту. Словно каменные статуи, стояли в окружении него Синие Монахи. Какие мысли потрясали его пробуждающийся разум — то было им неведомо. Наконец Тезиас произнес:

— Люди ищут милостей от природы и богов. Демоны служат хозяевам Ада. Боги ждут послушания и жертв от людей. Я же никогда не ждал милостей от кого бы то ни было. Когда Страж Земли предложил мне Знания, я было решил, что он вознамерился помочь мне, однако он быстро разубедил меня в этом. То была жестокая ловушка, и я безоглядно устремился в нее, но о том не жалею. «Если претендуешь на целый мир, ты должен завоевать его сам, без чье-либо помощи, без талисманов и волшебных камней. Только Знания!», — говорил мне всемогущий Страж Земли. Он оказался прав: я завоевал мир. И вскоре погиб; Страж ничего не сделал для моего спасения, как и обещал. Вы воскресили меня, нарушив тем самым волю Стража: ведь я должен всего добиваться сам!..

— Ошибаешься, хозяин, — сурово заметил Брахо. — Подумай: виновен ли меч в том, что разит плоть?! Виновны ли лечебные снадобья в том, что с помощью их облегчаются страдания человеческие?! Виновен ли плуг землепашца в том, что он дает жизнь новому урожаю?! Всюду ответ: нет, ибо меч, снадобья, плуг — суть инструменты соответственно воина, лекаря, крестьянина. Равно и мы, Синие Монахи, — суть инструменты твоей воли, Великая Душа. Ты создал нас, ты наложил на Синих Монахов могучее заклятие, и не своей властью, не себя ради, а повинуясь твоей запечатленной в веках воле, мы воскресили тебя! Мы — продукты твоего разума, Великая Душа! А значит, только ты — никто более! — воскресил сам себя! Понимаешь ли ты это?

— Ты прав, магистр, — подумав, согласился Тезиас. — Мне трудно сразу все постичь. Это так неожиданно! Положим, волшебники воскресали из мертвых и до меня: взять хотя бы Тугру Кхотана или Ксальтотуна... Но чтобы я сам, пробравшись сквозь тьму тысячелетий, воскресил себя!.. Согласись, Брахо, к этому нелегко привыкнуть!

— Мы живем с этим уже не одну сотню лет, — бесстрастно ответил Брахо.

— Значит, и я буду жить с этим... Итак, я снова в мире людей, — задумчиво молвил карлик. — Я вернулся, чтобы продолжить начатое...

— Синие Монахи ждут твоих приказаний, хозяин, — сказал магистр. — Желаешь ли ты погубить своих врагов? Хочешь, мы принесем тебе на золотом подносе голову Конана? Или Пелиаса? Или, может быть, ты желаешь объявить миру о возвращении Великой Души?..

— Нет, — оборвал речь магистра Тезиас, и жестокая улыбка искривила его бледные губы. — Всему свое время. Что толку объявлять себя великим богом, если во власти моей только лишь шестнадцать человек, пусть даже это шестнадцать могучих волшебников?! Нет, Брахо, я больше не повторю своих ошибок. Я возжелал взять весь мир сразу и получил его, но власть моя была скоротечна. На этот раз я буду осмотрительнее. Мне торопиться некуда; из письма видно, что впереди у меня — Вечность! Вечности хватит, чтобы не спеша покорить этот мир и десяток подобных ему. Что же касается моих врагов... О, они получат по заслугам! Я отомщу им так, как может отомстить только Великая Душа!

«Синие плащи» непроизвольно дрогнули под холодным взглядом бледнокожего карлика. Стараясь скрыть волнение, Брахо спросил:

— Насколько жестока будет их смерть?

Тезиас расхохотался, и смех его был подобен визгу бича по спинам забиваемых насмерть рабов.

— Смерть?! Разве я говорил о смерти? Ты плохо меня знаешь, магистр! Нет, я сохраню жизнь своим врагам, но, клянусь Великим Космическим Знанием, им захочется в Ад от такой жизни! Я отомщу им по-своему, Брахо! Я растащу их души на атомы. Все, что им дорого и во что они беззаветно верят, превратится в каждодневный кошмар. Добро станет Злом, а Зло — Добром. Вас возненавидят близкие, а полюбят недруги! Если вы чудовища, я превращу вас в красавцев, если вы храбры и благородны, то станете жуткими монстрами, которыми будут пугать детей! О, Конан из Киммерии! Ты, посмевший однажды победить меня! Трепещи! Отныне начинается долгая, мучительная, полная невиданных в этом мире испытаний, твоя дорога в Ад — в мой личный, припасенный специально для тебя, Конан из Киммерии, Ад Великой Души!..

Хриплый, раскатистый смех Тезиаса, никак не соответствующий хрупкому тельцу карлика, мгновенно разнесся под сводами каменного чертога. Он, этот жуткий, беспримерный смех воскресшего бога погасил ярко пылавшие камины и воткнутые в стену факелы; чертог погрузился в кромешную тьму, более соответствующую атмосфере, царящей в нем. Холодный смех звенел, возрастая, словно пытаясь удавить все живое в этом мире мрачного камня. И только шестнадцать Синих Монахов, подобные железным статуям, в безмолвии внимали своему хозяину; на груди у их предводителя, прожигая наступившую тьму, сверкал удивительный серебристый медальон с остроконечной пирамидой вечного и всемогущего Стража Земли...

. 3. Черная жемчужина Сета

В то самое время, когда в каменной цитадели посреди Карпашских гор пробуждалась к жизни Великая Душа, далеко на юге, в мрачной Стигии, стране песков и пирамид, в гигантском дворце-склепе, вросшем в ядовитые почвы покрытого вечным сизым туманом оазиса Хаджар, на огромном троне из черного гранита восседал человек. Был он крепок и могуч; скромный белый хитон едва скрывал мускулистое тело, словно выточенное из бронзы. Лицо его было подобно лику хищной птицы, ястребиный нос соседствовал на нем с тонкими кривыми губами и колючими, полными воли и страсти, изумрудными глазами. На среднем пальце правой руки мужа сверкал перстень удивительной формы. Он изображал змею, свернувшуюся в три кольца и державшую свой хвост в ядовитых зубах. Перстень казался медно-золотым, но то было не медь и не золото. В тусклом свете скрюченных ламп, развешанных по тронному залу, зловеще сверкали изумруды, заменяющие змее-перстню глаза. И только слепой не увидел бы поразительного и ужасающего сходства между глазами восседающего на гранитном троне гиганта и зрачками магической змеи, свернувшейся вокруг его пальца...

Неслышными шагами в тронный зал вошел другой человек. Это был коренастый чернобородый слуга-шемит. Слуга согнулся в низком поклоне.

— Она здесь, Величайший, — тихо сказал слуга.

— Пусть войдет, — сильным, низким голосом произнес бронзоволицый муж.

Раб еще раз поклонился и исчез.

Через минуту покой тронного зала нарушили трое. Два огромных раба-кушита, похожие на сказочных великанов, с телами, словно вырезанными из эбенового дерева, — их наготу едва прикрывал прозрачный шелк набедренных повязок, — вели к трону Величайшего изможденную, худую женщину в рваных лохмотьях; руки и ноги ее опоясывали тяжелые цепи. Не дойдя до трона пяти шагов, они остановились. Небрежным взмахом руки Величайший отпустил рабов. Низко кланяясь, черные гиганты покинули зал. Оставшись наедине с восседающим на троне человеком, женщина — на вид ей было лет пятьдесят — вопросительно взглянула на него, и в ее прекрасных голубых глазах не было ни страха, ни ненависти — скорее, удивление.

Улыбнувшись, Величайший слегка потер пальцами левой руки голову магической змеи. И та, словно ожив, устремила свой изумрудный взор на стоящую перед троном женщину. Женщина же, нисколько не испугавшись, а, напротив, как будто поняв желание змеи и ее хозяина, с улыбкой на устах протянула вперед закованные в кандалы руки. Тяжелые цепи звякнули, с силой ударившись о каменный пол. Точно так же спали кандалы и с ног женщины; она была свободна. И тогда сильный и уверенный голос Величайшего зазвучал вновь, но теперь в нем было волнение и была страсть.

— Приветствую тебя, прекрасная Тхутмертари! Во имя Сета Великого и Всемогущего, ты снова свободна!

— Приветствую и я тебя, мудрый Тот-Амон! — в голосе и осанке бывшей узницы было что-то царственное, как будто она не замечала своих лохмотьев, будто не Тот-Амон, а она восседала сейчас на троне из черного гранита, а Величайший стоял в пыли перед ней. — Отчего ты призвал меня? Зачем понадобилась я повелителю жрецов и волшебников?

— Тяжелые времена настали для верных слуг Сета, — вздохнув, ответил Тот-Амон. — Дерзкий карлик Тезиас, проникший в тайную обитель космической мощи, бросил вызов богам. В борьбу с ним вступил наш заклятый враг, Конан-киммериец. С помощью волшебника Пелиаса и жреца Асуры Хадрата ему удалось победить карлика. Сейчас Тезиас, прозванный «Великая Душа», снова жив, и это противно воле Отца Сета. Не спрашивай, как я узнал об этом; это так.

— Что же тебе нужно от меня?

— Существование на этой земле проклятого карлика противно воле Сета, — повторил Величайший. — Демоны Ада давно жаждут растерзать его. Столь же достоин смерти и Конан-киммериец, нынешний король Аквилонии. Слуги Сета слишком долго мирились с его святотатственными подвигами. С Тезиасом и Конаном следует покончить раз и навсегда. У меня есть план, и тебе в нем, прекрасная Тхутмертари, выпадает главная роль. Ты отправишься на Север, выкрадешь Конана, живым и невредимым доставишь его сюда, ко мне.

По тонким губам Тот-Амона прошлась мстительная ухмылка. Он продолжал:

— Надо думать, после воскрешения карлик преисполнен решимости отомстить своему погубителю. Может даже статься, это будет его главная цель. Здесь, в моем плену, Конан станет отличной приманкой для Великой Души. Клянусь чешуей Сета, карлик явится за своей жертвой! Мы сумеем достойно встретить его и, будь уверена, никто больше не посмеет бросать вызов бессмертному Князю Тьмы!

— Что произойдет с Конаном, когда Тезиас будет мертв?

— Что может с ним произойти? — зловеще оскалился Тот-Амон. — Когда приманка срабатывает, ее выбрасывают. Конан будет принесен в жертву всемогущему Сету! Это моя давняя мечта...

— И за сим ты призвал меня? — презрительно повела плечами Тхутмертари. — Неужели среди сотен посвященных жрецов и Мастеров Черного Круга не найдется никого, кто мог бы исполнить твою волю?

— Увы, прекрасная Тхутмертари! Ты не можешь себе представить, насколько силен и хитер этот варвар! Вот хотя бы последний раз: он дерзнул явиться в нашу благословенную страну, освободить — ужаснись, женщина! — Того-Чье-Имя-Нельзя-Произность-Вслух, побывать у Хъяхъи, и, убив по дороге сотню преданных мне людей и лучших слуг Сета из мира духов, безнаказанно скрылся, унося с собой волшебный талисман, которому было суждено погубить Великую Душу. Я приставил к Конану посвященного жреца Тотоакра. Это был лучший из моих людей; ты знала его, не так ли? Недавно его изуродованный труп нашли среди руин Птейона Проклятого...

— Хороши же слуги Сета! — насмешливо молвила женщина. — А почему ты сам не желаешь исполнить свой план?

Изумрудные глаза Величайшего злобно блеснули.

— Ты давно не была в свете, прекрасная Тхутмертари, — сумрачно процедил он. — Ты, вероятно, полагаешь, что за годы твоего заточения больше не было заговоров?

— Откуда мне это знать, благородный Тот-Амон?! С тех пор, как твой враг Тутотмес отправился в Ад, все его сторонники были истреблены тобою!..

— Все, кроме его родного брата Атотмиса! — перебил женщину Тот-Амон.

— Да! — страстно воскликнула Тхутмертари. — Ты оставил его гнить в мрачной темнице в королевском Луксуре, ибо знал: брат твоего соперника — мой возлюбленный! Ты думал, я буду на коленях молить тебя за него?! Ты просчитался, Величайший! Стигийская принцесса не унизится перед тобой!

— И ты отправилась в темницу вслед за Атотмисом!

— Да! Я знала, что когда-нибудь понадоблюсь тебе. И вот этот день настал! Черная жемчужина Сета вновь будет сверкать в сердце древней Стигии!

— Ты ничего не забыла, прекрасная Тхутмертари, — задумчиво молвил Тот-Амон. — И я не забыл. Я помню, как многие годы назад безумные поэты всего Востока прославляли дьявольскую красоту внебрачной дочери короля Ментуфера. Я помню, как старый король отрекся от тебя, ибо ты занялась черной магией, презрев древний закон, согласно которому жрецами Великого Змея могут быть только мужчины. Я помню и леденящие душу вопли сотен невинных девушек, которых ты, не знающая усталости, за волосы тащила к алтарю Отца Сета. Твой ум и твои способности к магии были под стать твоей нечеловеческой жестокости, ужасавшей даже нас, опытных Колдунов Черного Круга. Я помню это. Да, было время, когда твое имя воспринималось смертными даже с большим страхом, чем мое. Я помню и то, как, едва взойдя на трон из слоновой кости, король Ктесфон именем Сета поклялся уничтожить тебя. Тысячи слуг короля с особым рвением готовы были исполнить его приказ, ибо почти каждый из них имел к тебе свой собственный счет. Кто спас тогда «черную жемчужину Сета»? Помнишь?

— Помню, — побледнев, ответила принцесса. — Ты. Но неужели ты настолько глуп, чтобы ждать от меня благодарности?

— Разумеется, нет, — расхохотался Тот-Амон. — Я жду от тебя не благодарности, но повиновения.

— Ты получишь его! А что я буду иметь взамен?

— Король Стигии слишком мягок, — глядя прямо в глаза Тхутмертари, сказал Величайший. — Чернь отбилась от рук, бароны бунтуют, дикари и разбойники безнаказанно грабят наши границы. Само слово «стигиец» более не внушает людишкам на Севере, Юге и Востоке должного страха и почтения. Мы, нация, призванная править миром, строим каналы, чтобы священная вода из Стикса шла на орошение полей простолюдинов! Великое имя Сета все чаще произносится всуе. Проклятый культ Митры подступает к нашим владениям. Разве этого мало? Мне более по душе прежние порядки... Только свежая кровь на престоле Луксура вернет былую мощь древней земле Стигии!

— Не ожидала увидеть благородного Тот-Амона, верховного жреца Сета, в роли бунтовщика! — рассмеялась принцесса.

— Разве это бунт? — поигрывая змеиным перстнем, проскрипел Тот-Амон. — Если наш благословенный король по воле Сета оставит этот мир, а на трон из слоновой кости взойдет могущественная принцесса, поддерживаемая жречеством — разве это бунт?!

В голубых глазах Тхутмертари зажглась неумолимая жажда власти.

— И еще ты освободишь Атотмиса!

— Что? — как будто ослышавшись, переспросил Тот-Амон. — Тебе светит жемчужная корона Стигии, а ты печалишься о каком-то недоучившемся жреце!

— Не смей говорить так о моем возлюбленном! — в гневе вскричала Тхутмертари.

— Никогда не понимал женщин! Что ты в нем такого нашла? Вот, оказывается, где твое самое уязвимое место, черная жемчужина Сета!

— Так ты выпустишь его? — грозно вопросила принцесса.

— Выпущу. Может быть. Если ты все сделаешь правильно. Доставь мне варвара, живого и невредимого. А теперь отправляйся! Такая женщина, как ты, способна утомить даже самого Тот-Амона.

Тхутмертари грациозно поклонилась.

— Да, и еще одно, — сказал на прощание Тот-Амон. — Тебе, несомненно, потребуются деньги. Сокровищница Сета в твоем распоряжении, прекрасная Тхутмертари. Трать столько, сколько сочтешь нужным. Расходы меня не интересуют. Только результат!

Главный тронный зал Немедии был великолепен. Напоминающий небесный свод высокий куполообразный потолок испещряли фрески, изображавшие знаменитых героев немедийской истории. Этот небесный свод поддерживали вычурные алебастровые колонны, похожие на Столпы Богов. С потолка на серебряных цепях свисали огромные золотые лампы. Но истинным украшением зала был сам Трон Дракона — грациозный, величественный, древний; говорили, девять столетий назад на нем восседал легендарный король Брагорас. Трон Дракона напоминал гигантский раскрывшийся цветок; с обеих сторон сидящего на троне властелина укрывали распахнутые крылья сказочного ящера, а златорогая драконья голова, возвышающаяся над престолом, грозно смотрела на того, кто представал перед взором монарха.

Нынешний монарх Немедии Тараск вальяжно развалился на древнем троне, изредка бросая насмешливые взгляды на гордо стоящую перед ним молодую женщину. Руки Зенобии, королевы Аквилонии, были крепко связаны за спиной. Благородное лицо королевы пылало праведным гневом.

— Вот мы и дома, драгоценная Зенобия, — говорил Тараск. — Теперь я волен открыть тебе свои планы касательно тебя и твоего дражайшего супруга. Слушай же. Надеюсь, ты оценила мое благородство: я ведь мог убить Конана еще там, на офирской границе. Но я не сделал этого; хвала Митре, твой муж жив.

— Что с ним?

— Он отдыхает в одной из моих опочивален. Снадобья, которые достались мне в наследство от Ксальтотуна и Тезиаса, имеют изумительный эффект. Посмотришь на человека — кажется, что мертв, а на самом деле — жив, но парализован!

— Ты негодяй! — вскричала Зенобия.

— Знаю, знаю, — насмешливо отмахнулся Тараск. — Однако ж я прошел через все это. Целую неделю пластом лежал я, парализованный чарами проклятого карлика. Конан освободил меня от этих чар, и вот моя благодарность: он будет жить! По крайней мере пока он в моей власти...

— Что ты задумал?

— Видишь ли, Зенобия, война с Аквилонией истощила мое королевство. Конан, собака, содрал с меня огромную контрибуцию! Сам я, как ты знаешь, два месяца провел в аквилонском плену. Затем были неурожай и голод. Только Немедия стала подниматься на ноги, как появился проклятый карлик... В общем, казна моя сейчас пуста и, сама понимаешь, такое положение недостойно немедийского монарха. С другой стороны, за свою бурную жизнь твой муженек нажил себе великое множество влиятельных и состоятельных, — с выражением произнес Тараск, — врагов. Каждый из них не поскупился бы ради одной лишь возможности вздернуть на дыбу Конана-киммерийца.

— На что ты намекаешь? — в гневе воскликнула королева.

— Ни на что я не «намекаю», — лениво отозвался Тараск. — А говорю открыто: да, я намерен продать твоего Конана кому-нибудь из старых недругов, кто окажется пощедрее! Не правда ли, гениально: и варвар исчезнет из моей жизни, и золото в казне Немедии появится!

Зенобия побледнела от ужаса.

— Ты... ты... ты чудовище, — наконец вымолвила она. — Любой подлый стигиец — образец честности и благородства в сравнении с тобой! Митра покарает тебя, негодяй!

Тараск расхохотался: душевные муки бывшей наложницы доставляли ему удовольствие.

— Но постой, — сказала Зенобия, взяв себя в руки, — если ты решил продать Конана, почему бы тебе не попросить золото Аквилонии? Мы готовы выкупить своего короля! Мы — богатая страна!

— Мы? Ты, верно, все еще считаешь себя аквилонской королевой, а, драгоценная Зенобия? Кто в Тарантии станет слушать тебя, немедийку?! Тебя и раньше не любили, а теперь будут говорить, что это ты продала Конана в мой плен!

— Лжешь, вероломная скотина! Аквилонцы любят и ценят меня. Однако выкуп за Конана последует и без моих слов, я в этом уверена!

— Ой ли? Старый Публио, ваш канцлер, весьма прижимист. Да и граф Троцеро Пуантенский тоже любит золото. Неужто они расстанутся с ним, чтобы снова лицезреть на Рубиновом Троне свирепую рожу северного варвара?!

— Не тебе судить о наших подданных, Тараск, — гордо вскинув голову, молвила Зенобия. — Возможно, у тебя плохие вельможи. Но Конан, не в пример тебе, знает толк в людях. Аквилонцы верны ему. Троцеро и Публио не поскупятся, чтобы вызволить своего короля! Сколько ты хочешь?

Тараск снова рассмеялся.

— Ты принимаешь меня за полного идиота, да?! Как будто я не знаю, что Конан, как только окажется среди своих, тотчас соберет огромную армию, разграбит Немедию и отберет у меня и золото, и власть, и жизнь!

— Он обязательно сделает это, клянусь Митрой! — не сдержавшись, воскликнула королева.

— Не сомневаюсь. Поэтому я продам Конана не друзьям, но злейшим врагам, — растягивая слова, со значением произнес Тараск. — Знаешь ли ты шаха Рустам-Мамеда, бывшего сатрапа города Акита? Конан со своей бандой зуагиров в свое время перерезал всю его семью, всех его воинов, всех слуг. Шах Рустам-Мамед чудом остался жив; меч Конана проделал кровавый след на его теле — правая рука шаха покоится на дне реки Ильбарс... Лишенный милостей короля Ездигера, Рустам-Мамед вынужден был бежать из Турана. Сегодня, проезжая к своему дворцу, я случайно заметил зеленый стяг шаха на одном из домов. Шах в Бельверусе; я уже послал за ним. Не знаю, что он делает в моей столице — знаю только, что он сказочно богат! Думаю, мы сумеем договориться. Восточные владыки щедры, когда речь заходит о кровной мести. И особенно изобретательны в пытках. Так что будь уверена: твой Конан умрет смертью героя!

С последними словами короля мужество оставило Зенобию. Она повалилась на мраморный пол перед Троном Дракона. Неудержимые слезы хлынули из ее глаз.

— Нет! Прошу тебя! Ради Митры, не делай этого! Ты получишь все золото Аквилонии, только не делай этого! Отошли прочь Рустам-Мамеда! Конан должен жить!..

— Встань, — жестоко сказал Тараск. — Тебе еще предстоит узнать свою участь. Прежде, чем стать королевой Аквилонии, ты была наложницей в королевском гареме Бельверуса. Король Нимед, мой предшественник, и я не уделяли тебе должного внимания. Ты досталась Конану, превратившись во врага нашей родины. Но теперь я исправлю свою ошибку. Ты вновь отправишься в мой гарем; я сумею оценить твои достоинства. Пока карлик властвовал здесь, мне, сама понимаешь, было не до женщин. Теперь другие времена!

Онемев от ужаса, Зенобия внимала человеку, похотливо взиравшему на нее с драконьего трона. Тараск громко хлопнул в ладоши. Из-за портьеры появилась новая фигура. Человек был тощ и безобразен; зеленая хламида укрывала его скелетообразное тело до самых ступней. Кожа на лице была подобна высушенному пергаменту. Увидев распростертую на полу королеву, человечек зловеще оскалился. Зенобия же смотрела не него как на призрак канувшего в лету кошмара; ее прекрасные черные волосы зашевелились на голове, словно пытались убежать от этого жуткого призрака...

— Входи смелее, почтенный, — сказал между тем Тараск и, обращаясь к Зенобии, добавил:

— Позволь мне представить тебе почтенного Фу Чжин-Хуа. Он кхитаец. Долгие годы Фучин — так мы зовем его здесь, в Немедии, — работал помощником у достойнейшего мага Ях Чиенга...

— Королева и я хорошо знакомы, — промямлил высокий свистящий голос кхитайца.

— Когда твой муж Конан прервал земной путь чародея из Пайканга, — продолжал Тараск, — почтенный Фучин подался в Немедию. Мы сумели по достоинству оценить его способности, и теперь наш гость с Востока служит главным евнухом в королевском гареме. Так что теперь, дорогая Зенобия, ты переходишь в полное его ведение.

Это уже было слишком даже для такой неустрашимой женщины, как Зенобия. Глаза ее закатились, и королева потеряла сознание. Тараск расхохотался: он давно ждал этой минуты. К раскатистому хохоту короля прибавился и другой смех: визгливый, лающий смех кхитайца, стервятником склонившегося над распростертым телом прекрасной королевы.

Тхутмертари, мятежная принцесса Стигии, деловито перебирала драгоценные камни, разбросанные по сундукам, коими была переполнена склепоподобная пещера — «сокровищница Сета». Это были рубины и сапфиры, изумруды и бриллианты, платиновые и нефритовые статуэтки, гигантские слитки чистейшего червонного золота. Здесь, в этой зале, были сосредоточены сказочные богатства, награбленные стигийским жречеством за долгие тысячелетия; их с лихвой хватило бы, чтобы купить десяток королевств к северу от Стикса. Иные камни заключали в себе, кроме денежной, еще и особую магическую силу, и Тхутмертари, как истинный знаток предмета, тщательно выбирала их, заботливо и аккуратно укладывая в небольшой сафьяновый мешочек.

У дверей сокровищницы стоял коренастый чернобородый слуга-шемит. Он со всевозрастающим страхом поглядывал на принцессу, нависшую над несметными богатствами. О, теперь она ничем не напоминала ту изможденную, одетую в лохмотья старуху, что предстала несколько часов назад пред ликом Величайшего. Теперь это была цветущая двадцатилетняя красавица с длинными вьющимися золотистыми волосами, ослепительно блестевшими в тусклом свете змеевидных бра. Правильные, словно срисованные с ликов прекраснейших богинь, черты лица дышали силой и могуществом. Прозрачная белая туника не скрывала, а, скорее, обнажала божественное, слегка тронутое загаром, молодое тело. Но похотливые мысли даже не осмеливались забираться в голову слуги, ибо он хорошо знал, КТО стоит перед ним.

Закончив осмотр драгоценностей, Тхутмертари резко повернулась к слуге.

— Свет Сторора поведал мне, что киммериец сейчас находится в Бельверусе, — сказала она. — Мои приготовления закончены; я отправляюсь немедля.

— Велишь седлать верблюдов или на колеснице поедешь, принцесса? — осведомился слуга. Ответ красавицы заставил его в немом страхе вжаться в черную стену.

— Верблюды? Колесница? — презрительно рассмеялась Тхутмертари. — Нет, я отправлюсь к цели через самые челюсти Ада, через бушующие огненные моря Преисподней, и не люди, а духи будут сопровождать меня! Это самый короткий путь. В мире людей он занял бы месяц, я же доберусь до Бельверуса за одну ночь!

— Как будет угодно Вашему Высочеству, — пролепетал шемит. Он чувствовал, как холодный, внимательный взгляд принцессы медленно, но неотвратимо отнимает у него волю.

— Я отправляюсь немедля, — повторила девушка. Уверенным движением она скинула легкую тунику, представ перед мужчиной полностью обнаженной.

— Подойди ко мне, раб, — ласковым голосом приказала она. Не смея ослушаться, на негнущихся ногах слуга приблизился к нагой красавице.

— Скажи, долго ли ты служишь Тот-Амону? — так же ласково спросила она.

— Двенадцать лет, — выдавил из себя чернобородый шемит.

— Хороший слуга, — отметила Тхутмертари. — Надеюсь, Тот-Амон не рассердится, если я куплю тебя у него...

И девушка левой рукой бережно ухватила слугу за кудрявую бороду. Но он немигающим взором смотрел на ее правую руку. Он мог поклясться, что ноготь на указательном пальце стремительно растет, быстро превращаясь в длинный и острый, как жало Сета, кинжал...

Это была последняя мысль в его жизни. Алебастровая рука взметнулась, и ноготь-кинжал подобно мечу отсек голову слуги от грузного туловища, после чего мгновенно втянулся обратно, после чего мгновенно втянулся обратно, снова превратившись в изящный женский ноготок.

— Магия требует жертв, — сладко сказала Тхутмертари отрубленной голове. — Я должна исполнить волю твоего хозяина, великого Тот-Амона. И пусть меня заберет Сет, если Величайший протянет хотя бы одну ночь после этого!..

С такими словами принцесса обагрила свое прекрасное тело свежей кровью. Алые струйки стекали по узкой ложбине меж великолепных высоких грудей, и это доставляло девушке истинное наслаждение. Она легко отбросила отрубленную голову, и та упала в сундук с камелиями, тут же превратившись в огромный, имеющий форму человеческого черепа, слиток серебра. А Тхутмертари закружилась в каком-то диком танце, с ее рубиновых губ то и дело срывались страшные тайные слова; последние, их произносившие, давно превратились в серый прах в подземных стигийских гробницах. И вот уже алый ветер кружился вместе с мятежной принцессой, одевая ее в кровавый кокон. Внезапно в каменной стене раскрылась дверь, и оттуда дыхнуло смрадным духом самого Ада. Алый смерч подхватил Тхутмертари, и она исчезла в разверзшемся портале. «Черная жемчужина Сета» отправилась в путь через огненные моря Преисподней.

. 4. Снова Книга Судеб

Первые два дня жизни в замке Синих Монахов пролетели для Тезиаса незаметно. Он всецело потратил их на изучение самого себя. Кто он есть — человек, бог или нечто иное? Вот вопрос, который более других интересовал и мучил его.

Результаты исследований были противоречивы. Одно было несомненно: третья жизнь Тезиаса качественно отличается от двух предыдущих. Он больше не был богом-фантомом, ибо душа его, навеки заключенная в темницу Ромба Яхкунга, не могла вырваться из оков человеческого тела. С горечью карлик вспоминал, как, будучи призрачным богом, повелителем царств и властелином душ, он неудержимо рвался обратно, в эту мертвую плоть, скрытую прозрачными створками хрустальной раковины. Теперь его Великая Душа стала пленницей человеческого тела... А это означало, что больше никогда не витать ему в облаках, обгоняя гордых орлов, не нестись, опережая звук, над лесами и горами, не страшить ничтожных людишек своей абсолютной неуязвимость...

Итак, призрачному богу пришел конец, но и человеком — в полном смысле этого слова — Тезиас не был. Его разрубленное сердце, подобно сувениру, покоилось в тайной шкатулке, а в груди Великой Души место человеческого сердца занял неведомый Ромб Яхкунга. Кровь более не струилась по сосудам, и карлик испытывал постоянный холод даже в жарко натопленных комнатах горного дворца. Однажды научившись питаться космической энергией, Тезиас разучился потреблять человеческую пищу. Его странный организм отказывался принимать все, что имело материальную природу. Однако стоило ему, призвав прежние умения, насытиться энергией космических пространств, как организм его погружался в состояние сытости и комфорта. Это донельзя угнетало бывшего бога. «В кого я превратился, — жаловался он Синим Монахам, — я не могу даже съесть яблоко!». «Не печалься, хозяин, — отвечал верный Брахо. — Ты Великая Душа, ты стоишь над людьми, и нет ничего удивительного, что организм твой не принимает человеческую пищу!».

Но главной проблемой Тезиаса, как он и ожидал, была зловещая Болезнь Разума. Она никуда не исчезла, эта жуткая и изнурительная боль, основная виновница его гибели, главная союзница Конана в той памятной схватке в бельверусском подземелье. Тогда, месяц назад, эта боль парализовала его разум в самый решающий момент, и Конан-варвар не упустил свой шанс... А сейчас, после воскрешения, Болезнь Разума снова донимала Тезиаса, терзая его мозг невыносимой, нечеловеческой болью...

Он знал, кого следует благодарить за эту боль. Болезнь Разума пришла к нему вместе с теми квинтильонами частиц Великого Знания, которыми его щедро одарил всемогущий Страж Земли. О, если бы Тезиас мог разорвать, разбить на мельчайшие кусочки этот маленький искрящийся мозг, спрятавшийся от всего мира в величественной шестнадцатигранной пирамиде посреди безжизненного океана... Как он этого хотел! Но он знал, что из всех его фантастических желаний это было самым несбыточным. Обитающий в Пирамиде Мира Дух Земли дал ему Знания, Знания сделали его властелином мира и они же, — вернее, их избыточное для человеческого мозга количество, — жестоко убивали его.

Собственное послание, переданное ему Синими Монахами, укрепило Тезиаса в уверенности, что Болезнь Разума никогда не оставит его. И все же он не склонен был сдаваться. Если его, воскресшего из мертвых, и того Тезиаса, написавшего послание, действительно «разделяет Вечность», это значит, что Болезнь Разума не убила его, значит, он научился с ней бороться, научился даже побеждать ее.

Как добиться этого теперь? Над сим он и размышлял в настоящую минуту, восседая в глубоком мягком кресле в маленькой уютной комнате, ставшей его рабочим кабинетом. Стены кабинета были увешаны дорогими туранскими коврами, с потолка свисали скромные, но изящные коринфские светильники, в двух огромных каминах, занимавших почти половину комнаты, горел жаркий огонь. Интерьер рабочего кабинета бывшего бога дополнял внушительных размеров письменный стол с покоящейся на нем кипой древних рукописей.

Задержав взгляд на полуистлевших манускриптах, Тезиас внезапно осознал, где может таиться его оружие против Болезни Разума. Он позвал Брахо.

Магистр Синих Монахов появился мгновенно, как будто возникнув из воздуха; Тезиас постепенно привык к подобным появлениям — даром что ли шестнадцать слуг Великой Души были продуктом его гения...

— Брахо, — сказал карлик, — меня только что осенило. Я знаю, где может быть сокрыто лекарство против моей ужасной болезни. Книга Судеб — вот ответ! Раньше она была моею; я взял ее в библиотеке волшебника Пелиаса. Книга Судеб помогла мне отыскать тайную обитель Стража Земли; следовательно, без нее я не стал бы Великой Душой. Она же поможет мне победить Болезнь Разума. Ты меня понимаешь?

— Да, хозяин, — ответил Брахо. — Но позволь спросить: что нового можешь почерпнуть ты из Книги Судеб? Ты ведь уже читал ее.

— Книга Судеб — удивительный инструмент. Она писалась в незапамятные времена безвестной расой мыслящих существ, спустившихся со звезд. Раньше я считал, что Книга — лишь указатель на сокровищницу Космического Знания. Теперь я понимаю: это не совсем так. Книга Судеб писалась уже после того, как на Земле появилась Пирамида Мира. Фраза, повторяющаяся на каждой странице Книги — «В подлунном мире существует нечто более великое, значительное и необъяснимое, чем все, что известно людям...» — действительно указывает на обитель Стража Земли. Но Книга Судеб ценна не только этим. Она и сама содержит драгоценнейшие крупицы Великого Космического Знания. Вся задача исследователя — разгадать их в замысловатых текстах Книги. Кроме того, если Знания, которые дал мне Страж, подобны неудержимому океанскому валу, — они несутся в мой мозг, сокрушая все на своем пути, то, изучая Книгу Судеб, я волен сам выбирать, что нужно мне, а что — нет.

— Но ты же ведь уже изучал ее, — снова заметил Брахо.

— Книга Судеб неисчерпаема. Неподготовленный маг ничего не поймет в ней. Чародей средней руки подивится и задвинет ее в дальний угол своей библиотеки. Опытный маг извлечет с ее страниц массу удивительных, не известных никому более заклинаний. В руках же великого волшебника Книга Судеб станет грозным оружием, способным покорить мир. Таким был я, когда подлый король Тараск выкрал ее у меня и вернул Пелиасу. Что же будет, когда Книга Судеб окажется в руках бога, хотя бы и бывшего?! Представь себе это, Брахо!

Магистр кивнул.

— Я понял тебя, хозяин. Ты получишь свою Книгу Судеб обратно.

— Когда же? — нетерпеливо спросил Тезиас.

— Ты не успеешь сосчитать до сотни, — улыбнувшись, заметил Брахо. — Прости мне эту реплику, Великая Душа. Но очень скоро твои пальцы будут сжимать голубой переплет великого фолианта. Разреши мне отбыть, чтобы отдать соответствующие указания.

Магистр говорил так, как будто Книга Судеб лежала в соседней комнате и следовало только приказать, чтобы ее принесли. Тезиас с интересом посмотрел на Брахо.

— Ведомо ли тебе, магистр, что Книга находится в сотнях миль отсюда, в Золотой башне Пелиаса в Ханарии и тщательно охраняется незримыми слугами волшебника?

— Мне это ведомо, хозяин, — смиренно ответствовал магистр. — Пусть такие мелочи не тревожат твой могучий разум. Позволь мне отбыть, дабы вернуться с Книгой.

— Ну что ж, иди, Брахо! Заодно посмотрю, на что способны мои новые слуги... Да, и еще одно. Пусть мой старый добрый учитель пока не покидает этот мир; я еще не решил, что с ним делать.

Легко поклонившись Великой Душе, магистр Синих Монахов исчез так же внезапно, как и появился.

С настойчивостью истинного волшебника Пелиас сдерживал свое обещание всецело отдаться во власть развлечений. Колбы, пробирки, порошки, полуистлевшие рукописи и другие принадлежности магического искусства были свалены в одну большую кучу и накрыты толстыми атласными одеялами. Посреди просторного покоя, что располагался на самом верху Золотой башни, стоял огромный расписной диван. На диване возлежал пожилой человек благородной наружности. Пелиас лениво потягивал сладкое хауранское вино из роскошной золотой чаши, и сочные алые капли изредка стекали по его пышной седой бороде. Перед ним, мерно покачиваясь в медленном эротическом танце, двигались три обнаженные, великолепно сложенные девушки. Это были знаменитые по всему Востоку туранские танцовщицы. Отказать прославленному чародею они не посмели. Наслышанные жутких историй о башнях волшебников, они заранее смирились со своей судьбой и сейчас лишь старались оттянуть неизбежное, а потому трудились как могли, чтобы не разгневать могущественного мага. Но Пелиас пребывал в отличном настроении, и танцовщицы, чувствуя это, старались изо всех сил.

Вот слетели легкие набедренные повязки. Изгибаясь в кармических позах, девушки ускорили ритм танца. Волшебник одобрительно забурчал. Такая жизнь нравилась ему. Спася мир, он вполне заслужил отдых.

...Увлеченные танцем, девушки и их единственный зритель не заметили, как в воздухе позади дивана внезапно появились какие-то неясные круги. Сначала едва заметные, они быстро материализовались, превратившись в облачка плотного голубоватого тумана. Из тумана вышел человек, за ним еще один. Когда к первым двум присоединился третий, танцовщицы, наконец, увидели их. Мужчины были высокие, стройные, в одинаковых темно-синих плащах; их угрюмые бледные лица не выдавали никаких чувств. Вскрикнув, девушки в ужасе прижались друг к другу. Уловив их взгляд, волшебник стремительно обернулся.

— Великая Душа шлет тебе привет, Пелиас, — бесстрастным голосом произнес один из трех, и в ту же секунду старый волшебник, вздрогнув, свалился в глубоком гипнотическом сне.

Не обращая на замеревших в немом испуге девушек никакого внимания, человек в синем вытянул вперед длинную худую руку.

— Книга Судеб, — тихо, но выразительно сказал он, затем неспешно повел вытянутой рукой по периметру комнаты. Когда рука стала показывать на маленький железный сундучок, вмурованный в нишу у дальней стены, из ладони говорившего вырвался тонкий голубой луч. Луч упал на поверхность сундука.

— Она там, — сказал «синий плащ», и вся троица двинулась к сундуку. Примерно с полминуты «синие плащи» немигающим взглядом смотрели на крышку сундука. Неожиданно что-то скрипнуло, крышка открылась, раздался грохот, из недр сундука взметнулся сноп огня, поглотив таинственную троицу.

Когда огонь спал, дрожащие от суеверного страха танцовщицы увидели, как «синие плащи», целые и невредимые, ничуть не подпаленные магическим огнем, склонились над сундуком.

— Старый дурак, — все так же бесстрастно произнес один из зловещих гостей, — надеялся остановить нас этим огнем...

Затем он извлек из сундука огромный, толстый фолиант в блистающем голубом переплете и аккуратно спрятал его в складки широкого синего плаща. Снова войдя в облака волшебного тумана, до сих пор клубившегося посреди комнаты, таинственная троица исчезла. Вслед за нею испарились и голубые облачка.

Проводив полным ужаса взглядом зловещих визитеров, обнаженные танцовщицы, забыв обо всем на свете, с диким визгом бросились прочь, стремясь поскорее покинуть заколдованную башню...

В дальнем углу просторной комнаты, отгороженном полупрозрачной ширмой, на длинной софе возлежала молодая женщина. Ее прекрасные иссиня-черные волосы были спутаны, а кое-где и вырваны с корнем. На изможденном, отражающем глубокие душевные и физические страдания лице чернели кровоподтеки и синяки. Длинные, тонкие царапины испещряли плечи и спину женщины. Зенобия, несчастная королева Аквилонии, отдыхала после «теплого приема», устроенного ей обитательницами королевского гарема Немедии.

Наложницы Тараска ненавидели ее всегда — за благородную и чистую красоту. Когда же простая наложница стала счастливой избранницей могущественного аквилонского владыки, эта ненависть стала пожирать души немедийских красавиц. «Почему она, а не мы?», — задавались они вопросом всякий раз, когда хитрый евнух Фучин в красках живописал роскошную жизнь молодой королевы в аквилонской столице. Два года они ждали дня, когда наконец смогут вволю оттаскать за волосы эту выскочку и потаскушку Зенобию... И вот этот день настал: бледная, сломленная девушка вернулась в гарем, ведомая безжалостным евнухом.

Он, этот маленький, скелетоподобный кхитаец только тихо посмеивался, наблюдая, как разъяренные наложницы жестоко лупят свою бывшую подругу. Ибо он знал: они выполняют и его работу. Когда крылатый слуга Ях Чиенга похитил аквилонскую королеву прямо с бала в Тарантии, а колдун держал ее пленницей в подземных казематах Пайканга, именно он, Фу Чжин-Хуа, был главным истязателем Зенобии. Пока знаменитый маг колдовал над своими порошками и зельями, его помощник развлекался с прекрасной королевой. Нет, то не были плотские забавы: Фучин был кастратом уже не один десяток лет. То были забавы для жестокой и бессердечной души кхитайца: он рассказывал Зенобии непристойные истории о любовных похождениях ее супруга Конана, показывал омерзительные, леденящие кровь фокусы и дико хохотал, когда она в ужасе зажмуривала глаза. Когда она делала это, он подкладывал под ее ступни раскаленные угли и стоило ей снова открыть глаза, как тотчас убирал их...

Да, он славно повеселился с Зенобией, пока не пришел Мститель. Королева была освобождена, а разгневанная чернь истребила всех зловещих слуг Ях Чиенга. Всех, кроме хитрого Фучина. Кхитайцы хорошо знали жестокого евнуха, и оставаться на родине ему было небезопасно. Он подался в Немедию, зная. что недруг короля Конана легко найдет себе друга и покровителя в лице короля Тараска. Так оно и случилось: Тараск поставил Фучина заведовать королевским гаремом...

Когда наложницы устали бить Зенобию, Фучин поволок ее к этой софе, приговаривая: «А теперь отдыхай, детка! Тебе понадобятся силы, ибо это только начало...». Наложницам же он сказал: «Больше не трогайте ее сегодня, девочки. Королева привыкла к порядку; завтра в это же время повторим экзекуцию.». Наложницы так и прыснули от смеха.

...Да, все они — Тараск, Фучин, ее бывшие «подружки» — считают, что воля ее сломлена, а душа заключена в прочную клетку. О, плохо же они знают Зенобию, королеву Аквилонскую, ту единственную женщину, что оказалась способной покорить сердце великого героя Конана!.. Жестокие душевные и телесные муки не сломили ее, а торжествующие рожи врагов только добавили ей решимости добиваться свободы — для себя и, конечно же, дорогого Конана. Два с лишним года назад она уже спасла Конана из бельверусской темницы, затем Конан спас ее; теперь же она спасет его снова! В голове молодой женщины созрел достойный избранницы Конана план освобождения...

Троцеро, наследный граф Пуантена и нынешний правитель Аквилонии, стройный седеющий мужчина с тонкой девичьей талией, мерил пространство королевского кабинета тяжелыми тревожными шагами. Кроме него, в кабинете находились канцлер Аквилонии Публио и командующий армией генерал Просперо.

— Нет, нет и еще раз «нет», — страстно говорил граф. — Ни за что не поверю я, что Конан застрял на офирской границе! Не таков наш король, чтобы бросать слова на ветер!

— Да, он опаздывает уже на три дня, — озабоченно пробормотал высокий и полный Публио.

— А это значит, что-то случилось, — задумчиво поглаживая клиновидную бородку, произнес генерал Просперо.

— Я не могу просто так сидеть и ждать, когда он появится! — воскликнул Троцеро. — Я вторгнусь в Офир и отыщу его!

— Не горячись, граф, — сказал Публио, — что-нибудь придумаем.

В этот момент широкая резная дверь отворилась, и в кабинет вошел лакей. Поклонившись вельможам, он произнес:

— Прибыл посол короля Тараска.

— И что же ему нужно? — тотчас вопросил канцлер.

— Он привез тебе послание.

— Вот как? Немедленно проси его, — приказал Троцеро. — Клянусь Митрой, у меня предчувствие, что мы сейчас получим ответы на все наши вопросы!

Послом оказался статный немедийский полковник. Просперо сразу признал его: он принимал участие во многих сражениях с аквилонцами, в том числе и в знаменитых битвах при Валькии и в Львиной долине. «Какая наглость, — промелькнуло в голове генерала, — посылать к нам человека, руки которого по локоть в аквилонской крови!».

Посол молча протянул Публио запечатанный пакет.

— Ты можешь отдыхать, — сказал канцлер немедийцу. — Если понадобишься, мы пригласим тебя.

Как только дверь за послом затворилась, Троцеро отрывисто бросил:

— Ну же, Публио, разворачивай быстрее! Что же пишет нам этот пес?

И канцлер стал читать вслух, ибо у верных вельмож аквилонского короля не было секретов друг от друга.

«Достопочтенному Публио, канцлеру Аквилонии. Да хранит пресветлый Митра тебя и твою страну. Спешим сообщить тебе слудующее. Конан, король Аквилонии, был сражен в пути безвестною болезнью. Митре было угодно, чтобы король нашел приют в нашем дворце в Бельверусе. Состояние Конана внушает опасения придворным лекарям; королева Зенобия ухаживает за своим мужем. Мы также делаем все возможное, чтобы здоровье короля пошло на поправку, не останавливаясь ни перед какими расходами. Однако наши подданные, привыкшие видеть в Конане врага, ропщут, когда золото из нашей оскудевшей казны уходит на лекарства для аквилонского короля. Поэтому предлагаем тебе подумать, что может сделать Аквилония для облегчения нашего бремени. Ответ пришли с нашим послом. И еще: передай благородному графу Троцеро, что его личного присутствия — отдельно или во главе соответствующей делегации — не требуется. Опасаемся, граждане Немедии могут неправильно истолковать такой шаг и тогда мы, возможно, окажемся не в состоянии сдержать их враждебные порывы в отношении аквилонского короля. С надеждой на твое благоразумие —

Тараск, владыка Немедии».

— Ну и шакал! Змей немедийский! — проревел Троцеро, когда канцлер закончил чтение. — Я покажу ему «соответствующую делегацию»! Он держит Конана в плену и просто-напросто вымогает деньги!

— Хорошо, если так, — пробурчал Публио.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что, получив от нас золото, Тараск прикончит государя. Нам же напишет что-то вроде этого: «Старания наши были тщетны; волею Митры король покинул этот мир»...

— Проклятье! Что же нам делать? Посол Тараска ждет ответа!

Публио, всегда отличавшийся умом, но не решительностью, растерянно развел руками.

— Я считаю, мы должны убить посла и сделать вид, будто не получали этого письма, — сказал Просперо. — А самим готовиться к войне.

— О, если бы я мог пойти войной на Тараска прямо сейчас! — возгласил граф. — Мои пуантенские рыцари стонут от безделья. Мы за день прорубим огненный коридор от границы до самого Бельверуса! Ты поведешь их, Просперо!

Канцлер неодобрительно покачал головой.

— И Конан отдаст душу Митре...

— Крому, — поправил канцлера внезапно смиривший свой гнев Троцеро.

— Какая разница, — продолжил прагматичный Публио. — Тараск замыслил прикончить Конана в любом случае. Если же мы пойдем на него войной, он сделает это немедля и пришлет нам отрубленные головы Конана и Зенобии. Вот если бы можно было освободить нашего государя...

— Это мысль! — воскликнул Просперо. — Небольшой отряд верных людей — и король на свободе!

— Решено! — молвил Троцеро. — Я знаю таких людей. Через сутки мы будем в Бельверусе!

— Не обижайся, господин, но это моя работа, — сказал Просперо.

— Не хочешь ли ты сказать, Просперо, что я слишком стар для таких дел? — грозно вопросил правитель Пуантена.

— Не кипятись, граф, — обратился к нему Публио. — Генерал прав. Король поставил тебя править Аквилонией в его отсутствие. Ты не должен покидать свой пост. Доверимся Просперо: он все сделает как нужно!

— Спасибо, Публио, — генерал крепко сжал пухлую ладонь канцлера.

Троцеро пришлось отступить.

— Ладно, будь по-вашему. Головой отвечаешь за него, Просперо! Но что мы ответим послу?

— Я скажу ему, — нахмурив лоб, молвил Публио, — что послание его короля принято к сведению. Подробный же ответ Тараску будет в запечатанном пакете. С собой я дам послу пятьсот золотых монет, как первый взнос.

— Готов биться об заклад, я буду в Бельверусе раньше него, — сказал Просперо. — Тем более что он вряд ли доедет до цели, имея на руках пять сотен золотых!

Вельможи Конана крепко пожали друг другу руки.

Тезиас сидел в своем мягком кресле, восхищенно перебирая страницы великой Книги Судеб. Перед ним в почтительном поклоне застыл магистр Синих Монахов.

— Ты только посмотри, Брахо, какая книга! Ей неизвестно сколько тысяч или даже миллионов лет, а выглядит так, будто написана только вчера!

— Да, она ничего общего не имеет с теми рваными пергаментными манускриптами, откуда черпают мудрость обычные маги!

Карлик мечтательно потянулся.

— Она моя, Книга Судеб. Моя снова! Она поможет мне одолеть Болезнь Разума и вернуть себе власть над миром. Вы прекрасно поработали, Синие Монахи! Воистину, у меня великолепные слуги!

Брахо с достоинством кивнул.

— Это твоя заслуга, Великая Душа. Мы только исполняем волю нашего хозяина.

— Знаю, Брахо, знаю. И все же вы молодцы! Готовы ли мои монахи на новые подвиги?

— Как прикажешь, хозяин.

Тогда слушай. Много месяцев назад один человек приютил меня, скромного пилигрима судьбы, в своем дворце, дал возможность мыслить и действовать. Не скажу, что он всегда хорошо со мной обращался, но и я платил ему тем же. Пора напомнить ему о себе. Я желаю, чтобы на рассвете вы нанесли визит моему старому другу и передали небольшой презент от Великой Души...

Разгадав мысль карлика, магистр Синих Монахов широко улыбнулся.

— Я сделаю это лично, мой повелитель.

. 5. «Умри, тиран!»

— Его высочество шах Рустам-Мамед! — возгласил камердинер, и взору короля Немедии предстал полный мужчина в одеждах восточного вельможи. Широкое платье из тончайшего шелка складками спадало по статной фигуре. На голове шаха красовалась большая многослойная чалма; спереди ее украшал сверкающий граненый рубин. Человека, вступившего сейчас в личный покой короля, можно было бы назвать красавцем, если бы не одно «но»: у него не было правой руки...

— Входи, входи, любезный шах, — приветливо молвил Тараск.

— Свидетельствую тебе свое почтение, король Немедии, — легко поклонившись, сказал Рустам-Мамед. — Прошу, утоли мое любопытство: чем обязан я такой милости? Не чаял я, изгнанник, предстать пред светлым ликом восседающего на Троне Дракона!

— Что ж, пожалуй, я не буду терзать тебя неведением. Присаживайся, любезный шах. Перейдем прямо к делу. Но прежде скажи: какие чувства испытываешь ты к Конану, варвару из Киммерии?

Едва успев сесть на мягкий диван, Рустам-Мамед вскочил; волна неудержимого бешенства прокатилась по его суровому лицу. Единственная рука шаха потянулась к висевшему на поясе кривому, богато инкрустированному кинжалу.

— Какие чувства?! Ты что, позвал меня, чтобы вдоволь поиздеваться над несчастным калекой, король Немедии?!

— Успокойся, любезный шах! У меня и в мыслях того не было. Я только хотел бы знать, что сделал бы ты с киммерийцем, окажись он в твоей власти?

— Что бы я сделал? — свирепо оскалился Рустам-Мамед. — О, боги надолго запомнили бы этот день! Сначала я собственноручно содрал бы с варвара кожу, затем пытал бы его раскаленным железом, сыпал на его раны порошок черного лотоса, после чего вынул бы его печень, почки, желудок... Потом я бросил бы его в чан с горячей смолой, и лишь после этого я своими же руками, нет, своей единственной рукой разорвал бы ему грудь и вырвал сердце! Вот что я сделал бы, окажись он в моей власти, клянусь Эрликом!

— Браво, любезный шах! — рассмеялся Тараск. — Твой ответ впечатлил меня, хотя я и ожидал услышать нечто подобное.

— Но к чему эти пустые фантазии, — мрачно усмехнулся шах. — Конан далеко, и мне его не достать...

— А вот и не пустые, — серьезно сказал король. — Свершится месть или нет — это зависит только от степени твоей щедрости!

Рустам-Мамед потрясенно уставился на Тараска.

— Что ты сказал?

— Король Аквилонии в моем плену, любезный шах. Я готов продать его тебе.

Серые глаза шаха лихорадочно заблестели.

— Отличная сделка, Ваше Величество! И сколько же стоит киммерийская собака?

Тараск, сидя в кресле, лениво смотрел на своего восточного гостя. Король умел набивать цену своему товару.

— Ну, что же ты молчишь? Я хочу знать, почем товар?!

— У тебя не хватит золота, чтобы расплатиться за него, — вяло отозвался Тараск.

Рустам-Мамед рассвирепел.

— Своим золотом распоряжаюсь я сам! — проревел он. — Когда речь идет о правой мести, я не торгуюсь! Даю за Конана столько золота, сколько весит он сам!

— Варвар уже не тот, что раньше, — презрительно заметил Тараск. — Да и будучи в плену, он изрядно отощал.

— Что же ты хочешь, король разбойников? — забыв о правилах приличия, вскричал Рустам-Мамед. — Я же не королевство у тебя покупаю!

— Не королевство, но короля! — назидательно произнес Тараск.

— Ладно, так сколько ты просишь за короля этой засиженной мухами Аквилонии?!

— Уже вечер; приходи завтра утром, любезный шах, — я назову тебе цену. А сегодня я еще должен принять обоз с золотом из Тарантии...

— Во имя потрохов Эрлика! — рявкнул взбешенный шах. — Неужто ты удумал продать Конана аквилонцам?..

— Успокойся, успокойся, — примирительно сказал король. — Я продам его тебе, но золото возьму и у аквилонцев, ибо казна моя пуста, а другой такой возможности не представится. Так что иди с миром, Рустам-Мамед; я жду тебя завтра утром. За ночь, надеюсь, ты успеешь пересчитать звонкие желтые кружочки в своих закромах!

— Но.., — пытался протестовать шах.

— Я жду тебя завтра утром, — властно повторил Тараск, и Рустам-Мамеду ничего иного не оставалось, кроме как, шумно хлопнув дверью, удалиться.

А Тараск, очень собою довольный, позвал слугу, чтобы тот помог ему приготовиться ко сну. День был на редкость удачный.

Сумрачными коридорами королевского дворца пробиралась девушка. Она то пряталась за колоннами, то, улучшив момент, быстрыми перебежками продвигалась вперед. Ей удалось остаться незамеченной. Наконец она приблизилась к небольшой, но богато украшенной двери, бесшумно отворила ее и проскользнула внутрь.

В комнате на простом дубовом стуле сидел коренастый пожилой мужчина. Он старательно чистил рукоять своего огромного меча. Увлеченный этим занятием, он ничего не услышал.

— Квинтий! Квинтий Латорт! — позвала девушка.

Мужчина резко обернулся. Изумление отразилось на его благородном, испещренном шрамами лице.

— Зенобия? Королева Зенобия! Что делаешь ты здесь? И почему ты... тебя...

Его щеки покраснели от стыда, когда он увидел синяки и кровоподтеки на прекрасном лице аквилонской королевы.

— Тише, Квинтий, — прошептала Зенобия. — Ты ничего не знаешь? Я так и думала! Так знай же: Тараск вероломно пленил меня и Конана, моего мужа. Конан парализован колдовскими чарами, его охраняют Золотые Леопарды; меня же Тараск отправил в гарем...

— Королеву — в гарем?! Негодяй! И такое ничтожество правит нами! — Квинтий так сильно сжал рукоять меча, что костяшки его пальцев побелели.

— Я как раз потому к тебе и пришла, Квинтий! Помоги мне, бесстрашный полководец! Тараск достоин смерти!

Мужчина вскочил со стула.

— Что ты такое говоришь?! Это же бунт!

— Да, бунт! — смело глядя в глаза Квинтию, пылко молвила Зенобия. — И бунт этот угоден Митре! Тараск не должен править Немедией! Он не только негодяй, но и неудачник. Он плохой король: вспомни, Квинтий, сколько битв ты проиграл по его вине! Он едва не отдал всех нас в лапы этого черного дьявола Ксальтотуна. Он бездарно проиграл войну с Аквилонией. Он пригрел в этом дворце проклятого карлика Тезиаса. Правление Тараска разорило страну. Казна пуста, армия разваливается, гвардия ропщет. Кому, как не тебе, Квинтий Латорт, лучше знать это?! Доколе же гордые немедийцы будут терпеть мерзавца и глупца на древнем Троне Дракона?!

Полководец ошеломленно взирал на женщину, осмелившуюся призывать к бунту его, командира Золотых Леопардов. Не найдя ничего ответить, Квинтий пробубнил:

— Но у Тараска нет законного наследника! Кому перейдет трон?

Зенобия смерила полководца восхищенным взглядом.

— Тебе ли задавать этот вопрос? Род Тараска незаконно овладел престолом Немедии. Твой род гораздо древнее и влиятельнее, чем род Тараска...

— Да, я веду свою родословную от деда короля Брагораса! — взволнованно воскликнул полководец.

— Вот видишь! — всплеснула руками Зенобия. — Найдется ли король более достойный, чем ты, Квинтий Латорт?! Народ любит тебя, знать уважает твою родословную, в армии твой авторитет неколебим. Люди будут ликовать, узнав о твоем восшествии на престол!

— А ты что с этого будешь иметь? — как будто опомнившись, вопросил Квинтий.

— Как что? — демонстрируя безмерное удивление, воскликнула Зенобия. — И ты еще спрашиваешь! Начнем с того, что я немедийка, и мне небезразлично, кто правит моей родиной — подлая скотина Тараск или ты, благородный Квинтий. Но еще я королева Аквилонии; я хочу, чтобы между нашими странами наконец воцарился подлинный мир. Знаю, и ты этого жаждешь; Тараск же никогда не забудет унижения своего плена. Наконец, я хочу, чтобы ты помог мне освободить Конана; король Аквилонии высоко оценит такой великодушный жест!

— Я просто обязан сделать это, — твердо ответствовал Квинтий. — Конан спас Немедию от гнета Великой Души; он герой, а не жалкий пленник!

Зенобия была готова расцеловать старого полководца.

— Ты молодчина, Квинтий Латорт! Знаешь ли ты, где Тараск хранит зелья, возвращающие жизненные силы парализованному человеку?

— Знаю. Но освободить Конана мы сможем не раньше утра. Сначала должен умереть Тараск. Дело в том, что комната, в которой Тараск, судя по всему, содержит Конана, соединена сложной сигнальной системой с королевской опочивальней. Если мы освободим твоего супруга прежде времени, система сработает, и Тараск поднимет стражу. К сожалению, я не могу поручиться за всех Золотых Леопардов.

— А нельзя ли отключить эту проклятую систему?

— Никак невозможно. Тараск хоть и глуп, но весьма хитер и предусмотрителен; подобные же системы установлены во многих покоях дворца. Имей это в виду, Зенобия.

— Спасибо. Ты очень кстати предупредил меня. Нет ли такой системы в королевском гареме?

— Слава Митре, нет: Тараск до этого еще додумался. Окаянный евнух Фучин заменяет ему колдовские приспособления!

— Вернемся к нашему плану, Квинтий. Когда Тараск будет мертв?

— Полагаю, за ночь я сумею подготовить заговор. Надобно сыскать какого-нибудь нищего студента, готового выступить в роли цареубийцы. Если заговор провалится, я помогу ему скрыться. Если же мы победим, он будет объявлен национальным героем. Кроме того, необходимо расставить во дворце верных мне Леопардов и изолировать сподвижников Тараска.

— Прошу тебя, поторопись!

— Конечно. Кстати: только два часа тому назад я проводил из дворца шаха Рустам-Мамеда. Он был в немалом возбуждении...

— Пресветлый Митра, спаси нас! — вскрикнула Зенобия. — Так Тараск не блефует! Он действительно хочет продать Конана этому туранскому мяснику!

— Продать? — лицо полководца воспылало гневом. — Клянусь костями Нергала, мерзавец не доживет до утра!

— Действуй сей же час, Квинтий Латорт! От тебя зависят жизнь Конана и благо Немедии!

...И никто не заметил, как стройная девушка покинула покой командира Золотых Леопардов. Минуту спустя, облаченный в полный боевой доспех, из комнаты вышел полководец Квинтий Латорт.

Гостиница «Спящий дракон» была обычным постоялым двором, каких много в стольном городе Бельверусе. Ее целиком снимал Вольный Отряд знаменитого рубаки аргосца Пелистио. Вот уже целую неделю отряд не имел достойной честного наемника работы, и бравый Пелистио сидел на мели. Сумрачно прихлебывая крепкий подогретый эль, Пелистио, рослый крепыш с рыжими волосами, подумывал о том, чтобы подыскать своему отряду более дешевое пристанище.

Старая деревянная дверь скрипнула, и в комнату командира вступила стройная, богато и со вкусом одетая женщина. Лицо ее было скрыто серой вуалью. Визит богатой аристократки в это скопище немытых мужских тел мог свидетельствовать только об одном: Митра услышал молитвы Пелистио — его Вольный Отряд ждет работа. Эта нехитрая мысль не сразу овладела разумом аргосца. Когда же она в конце концов преодолела сопротивление двух литров выпитого Пелистио эля, гостья, не дожидаясь приглашения, уже уселась прямо напротив аргосца.

— Ты Пелистио, командир Вольного Отряда, — скорее утверждая, чем спрашивая, сказала женщина. — Я хочу нанять тебя и твоих людей для выполнения одного очень деликатного поручения.

— Во имя Митры, благородная госпожа, — икнув, выдавил из себя аргосец. — Мы к вашим услугам. Что за поручение?

— Сначала ты должен узнать, какая награда ждет тебя, если ты выполнишь его, — «серая вуаль» небрежно высыпала на стол десяток огромных сияющих рубинов. — Два камня бери сейчас, остальные получишь после завершения операции.

Пелистио ошалело таращился на ослепительно сверкающие драгоценности. Продав любой из этих рубинов, он может купить себе два, нет, три Вольных Отряда! Пелистио помотал головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Гибкая рука женщины снова потянулась к столу, и восемь рубинов исчезли в широком внутреннем кармане ее платья.

— Тебя устраивает плата? — суровым, привыкшим не просить, но повелевать, голосом произнесла женщина.

Пелистио с трудом оторвал глаза от пылающих камней.

— Скажите, что я должен сделать! — вымолвил он наконец. — Я должен возвести вас на трон Немедии?

Аргосец ожидал услышать в ответ нечто необычное, но слова женщины заставили его застыть с раскрытым от изумления ртом.

— Трон Немедии мне не нужен. Мне нужно, чтобы ты выкрал из дворца короля.

— Что?! Короля Тараска выкрасть из его же дворца?!

— Нет, не Тараска. Ты должен выкрасть короля Аквилонии Конана из дворца Тараска и доставить его ко мне.

Пелистио вскочил, точно ужаленный.

— Вы, верно, безумны, женщина! Легче выкрасть Корону Князя тьмы из Преисподней!

— Не скажи, — пораженному аргосцу показалось, что лицо под вуалью улыбнулось. — Не суди о том, чего не знаешь, храбрый Пелистио!

— Я служил под началом Конана в таком же Вольном Отряде, — пробормотал Пелистио. — Как можно взять его живым?! Это же сущий дьявол!

— С настоящим дьяволом труднее справиться, — уверенно произнесла «серая вуаль». — А Конан мне нужен живым и невредимым. Потому я так и щедра.

Пелистио в волнении прошелся по комнате.

— Конана! Из королевского дворца! Живого и невредимого! — бормотал он, с вожделением поглядывая на пылающие на столе огромные рубины.

Загадочная гостья молча наблюдала за его телодвижениями. Наконец Пелистио остановился и схватил рубины.

— Идет, я согласен! Хотя после этого дельца мне придется набирать себе новый отряд. Если, конечно, я сам останусь жив...

— Это твои проблемы, храбрый Пелистио, — равнодушно заметила «серая вуаль».

— Ради Митры, скажите хотя бы, зачем вам нужен живой Конан? Я еще понял бы, если б вы велели мне порешить его. Но живой — зачем? Что вы с ним хотите сделать?

Вместо ответа женщина положила в потную ладонь Пелистио еще один рубин.

— Это чтобы ты не задавал лишних вопросов, — с выражением молвила она.

Внезапно шальная мысль прожгла возбужденный разум аргосца.

— Полин! Респид! — истошно заорал он, и в дверях тотчас возникли два вооруженных мечами бугая. — В кармане у этой женщины целое состояние! Отдавай свои рубины, госпожа, а не то мои молодцы насадят тебя на эти мечи!

Гостья величественно поднялась, словно королева, встающая с трона.

— А я думала, мы с тобой договорились, Пелистио, — спокойно сказала она.

— Отдавай, что там у тебя, мамаша, как велел командир, — угрожающе проревел один из наемников.

— Вы получите плату после выполнения задания, — властно сказала гостья. — Расступитесь, свиньи, мне нужно пройти.

И она, не обращая внимания на выставленные мечи, двинулась к выходу.

— Ну что ж, ты сама напросилась, сука, — взревел Пелистио, и по его сигналу оба наемника шагнули навстречу гостье.

— Убирайтесь на все четыре стороны, — отрывисто бросила женщина. В то же мгновение мечи наемников сами собой потянулись вбок, один — вправо, другой — влево, увлекая за собой людей, пока со свистом не вонзились в деревянную стену. Наемники силились оторвать мечи от стенки, но те словно приросли к трухлявому дереву. Не могли люди и снять пальцы с рукояток.

— Митра! — выдохнул побледневший Пелистио.

Гостья вздрогнула, как будто аргосец сказал нечто непристойное, — уже в третий раз при поминании имени светлого бога хайборийцев. В дверях она обернулась.

— До встречи, командир. Утром я приду за Конаном. Тогда ты и получишь свои восемь рубинов. Или смерть, если Конана не будет с тобой.

Беспросветная немедийская ночь приближалась к концу. Зенобия не спала, тщательно обдумывая все детали заговора. Едва предрассветную тишину разрезал первый крик далекого петуха, она легко соскользнула со своего ложа и бесшумными шагами направилась к выходу. Наложницы еще спали. В комнате гарема царил полумрак.

Внезапно костлявые пальцы вцепились в руку Зенобии. Скелетообразная фигура преградила ей путь.

— Куда это ты собралась ни свет ни заря, прекрасная королева? — ехидно вопросил главный евнух Фучин. И тут же он почувствовал, как холодная сталь впивается в его впалую грудь.

— Отправляйся в ад, желтомордая собака! — с ненавистью прошептала Зенобия.

Евнух захрипел; из безгубого рта хлынула кровь. Возня у двери разбудила одну из наложниц. Она испуганно уставилась на черноволосую женщину, извлекающую стилет из неудержимо скатывающегося на пол крючкообразного тела.

— Просыпайтесь! Зенобия убила кастрата! — завопила наложница.

— Да, я сделала это! — зашипела королева, угрожая стилетом своим бывшим подружкам. — Кто еще хочет отправиться в ад? Я ухожу. Сидите тихо, и не вздумайте звать на помощь! Слышите: за дверьми маршируют аквилонские солдаты; по моему приказу они мигом наколят вас на шомпола!

И хотя никаких солдат из Аквилонии не было и не могло быть в помине, наложницы в ужасе забились под одеяла, твердо поклявшись именем Митры не вылезать из постелей, пока за ними не придут.

А Зенобия тем временем выскользнула в коридор и отправилась к заранее установленному месту, где она должна была встретиться с Квинтием Латортом. Да, очень ко времени она одолжила у старого полководца острый стилет...

По узкому коридору королевских апартаментов тихо скользили семеро хорошо вооруженных мужчин. Шестеро были Золотыми Леопардами, седьмой же, молодой человек с дрожащими от возбуждения губами, был известен как Алкивиад, бедный студент, автор прокламаций против короля Тараска. Неуловимый бунтарь сейчас открыто шел на встречу со своим врагом. В руке у него поблескивал широкий обнаженный кинжал — орудие цареубийцы.

Не встретив никого на пути, заговорщики ввалились в опочивальню Тараска. Король крепко спал; его бледный лик освещал холодный свет ночной лампады.

— Делай свое дело, Алкивиад, — тихо сказал лейтенант Золотых Леопардов. — Немедия давно ждет этого.

— Я хочу видеть лицо тирана, когда он будет умирать, —молвил студент.

Он подкрался к ложу Тараска и решительно сбросил одеяло со спящего короля. Тараск тотчас очнулся и в страхе замер, обнаружив прямо у своей постели сжимающего кинжал человека с горящими ненавистью глазами.

— Пришел твой смертный час, тиран, — громко произнес заученную фразу Алкивиад. — Умри же — во имя свободы и блага Немедии!

Острый кинжал метнулся к груди короля, но так и застыл в воздухе, не дойдя до цели, Ибо студент-цареубийца смотрел уже не на Тараска, а на высокого, мертвенно-бледного мужа, возникшего как будто из пустоты прямо над ложем немедийского короля.

Побледнели и отважные Золотые Леопарды. Крик ужаса вырвался из глотки лейтенанта, но его, этот крик, никто не услышал. Заговорщики вмиг забыли, зачем явились в королевскую опочивальню и во все глаза смотрели вышедшего из голубого тумана человека; на синем плаще того блистал огромный серебряный медальон.

— Вы не можете убить короля, — властно сказал Брахо. — Такого приказа не было. Но вы храбрецы и по праву останетесь в истории этой страны.

Он улыбнулся; из серебристого медальона вырвался ослепительный луч. Облако света накрыло заговорщиков. Через секунду свет рассеялся, открыв человеческому взору семь неподвижных бронзовых фигур...

Покончив с заговорщиками, магистр повернулся к дрожащему от суеверного страха Тараску. Из широкого синего плаща он извлек картину в золотой рамке и передал ее королю.

— Это тебе, — бесстрастно произнес Брахо. — Презент на память от старого друга.

Жуткий сдавленный вопль вырвался из груди Тараска: на картине была изображена громадная крыса, восседающая на Троне Дракона; подпись к картине гласила: «Тараск, милостью Великой Души владыка Немедии». В мгновение ока превратившись в глубокого седого старика, король без чувств повалился на свое ложе.

Гибкие пальцы магистра скользнули к горлу Тараска. Нащупав пульс, Брахо удовлетворенно кивнул.

— Будешь жить. Я тебе не завидую.

Сказал — и растворился в голубом тумане.

Квинтий Латорт и Зенобия стояли у толстой, обитой железом двери. В руке у полководца была связка ключей, королева же держала маленькую колбу с пепельным порошком.

— Давай же, Квинтий! — молила Зенобия. — Мне не терпится поскорее увидеть моего Конана!

— Имей терпение, королева. Сначала должен умереть Тараск.

Откуда-то издалека раздался громкий, наполненный ужасом короткий крик. Полководец побледнел.

— Вот и все, — сказал он. — Король мертв. Алкивиад убил его. Теперь войдем.

...Конан Аквилонский лежал на простой деревянной скамье, подобный мертвецу. Неподвижны были могучие члены, незаметно дыхание.

— О, Митра! — воскликнула Зенобия. — Сейчас я оживлю тебя, дорогой!

Она высыпала пепельный порошок на обнаженные мускулы мужа. И, словно по мановению волшебной палочки, Конан ожил!

Подняв голову, он пробормотал:

— Вот ты и пришла, крошка! Ради Крома, не найдется ли у тебя хоть капли вина?

Отрабатывая детали операции, Зенобия как-то упустила из виду этот жизненно важный для киммерийца момент. Хвала богам, рядом с ложем Конана на тумбочке стоял полный кувшин. Конан жадно накинулся на вино. Когда кувшин опустел, киммериец легко вскочил на ноги. Он был сама сила и энергия.

— Ради крови Крома, Зенобия, кто посмел тебя так разукрасить?! — грозно вопросил варвар. Затем взгляд его скользнул по палате и остановился на Квинтии. — А ты что здесь делаешь, старый вояка?

— Это Квинтий Латорт, наш освободитель и новый король Немедии! — вставила Зенобия.

— В самом деле король? А что с Тараском?

— Не далее как десять минут назад он был убит заговорщиками, — сказал полководец.

— Ах так?! Тогда прими мои поздравления, Квинтий! Насколько я понимаю, мы в королевском дворце в Бельверусе?! Тогда самое время выбираться отсюда!

...Конан, Зенобия и Квинтий вместе спешили по коридорам дворца: первые двое — за своей свободой, третий же шел принимать власть. Неожиданно на пути возник патруль Золотых Леопардов.

— Хватайте предателей! — завопил капитан охраны. — Они пытались убить короля!

Пораженный такими словами, полководец остановился.

— Ты спятил, Диоксид, — рявкнул он. — Тараск мертв. Я король отныне!

Капитан обнажил меч.

— Короля пытались убить. Но он жив, а ты умрешь, презренный предатель!

И, словно в подтверждение слов Диоксида, откуда-то донесся слабый хрип Тараска:

— Хватайте, хватайте всех... Всех... Великая Душа...

— О, нет! — схватился за голову полководец. — Он жив! Мне конец!

— Пока еще нет! — проревел киммериец и, схватив одной рукой огромную масляную лампу, освещавшую коридор, бросил ее в Золотых Леопардов. Те отскочили, сбивая огонь со своих мундиров.

— Бежим с нами, Квинтий! — вскрикнула Зенобия.

Старому полководцу ничего иного не оставалось, как следовать за королевской четой Аквилонии...

. 6. «Конана взять живым!»

— Так ты говоришь, Брахо, Тараска едва не прикончили?! — смеялся Тезиас в замке Синих Монахов.

Посерьезнев, он сказал:

— Как все-таки примитивны люди! Удар кинжала — и нет короля! Не явись ты вовремя, они бы увели мою жертву у меня из-под носа!

— Не беспокойся, хозяин. Тараск никуда от тебя не денется. Еще неизвестно, что бы он выбрал: твой подарок или смерть от руки цареубийцы... Я не успел его об этом спросить.

Тезиас потянулся.

— Да, все просто замечательно. Каждый получает по заслугам. Сначала Пелиас, затем Тараск. Пора взяться и за Конана. С ним — особый случай. Придется вам хорошенько поработать.

Магистр почтительно поклонился.

— Слушаю, хозяин.

— Я желаю развлечься с Конаном лично. Вот задание: доставьте варвара в замок, живого и невредимого. И чтобы ни один волос не упал с его головы!

— Как прикажешь, Великая Душа.

— Будь особенно осторожен, Брахо! — сказал карлик. — Взять Конана живым — это не книгу у Пелиаса отобрать. Сам понимаешь, он будет сопротивляться!

— Я понимаю. Когда прикажешь отправиться за варваром?

Подумав, Тезиас воскликнул:

— Немедля!

В общей суматохе, связанной с неудавшимся покушением на короля Немедии, Конану, Зенобии и Квинтию удалось незамеченными выбраться из дворца.

Первое солнце уже пробуждало спящую столицу. Улицам недолго суждено было оставаться пустынными, и три человека, опасаясь погони, торопились поскорее покинуть недружелюбный город.

Они уже были на лошадях и при полной экипировке — смотрители королевской конюшни, не ведавшие, что случилось на рассвете во дворце, не смогли ослушаться приказа командира Золотых Леопардов.

— Я приглашаю тебя в Аквилонию, Квинтий, — заявил Конан. — Ты получишь поместье и тысячу золотых; этого хватит тебе до конца жизни. Не печалься из-за этой проклятой короны: она не стоит тебя.

В ответ старый полководец только тяжело вздохнул и пришпорил лошадь. Нелегко ему было расставаться со страной, где он родился и которой старался честно служить...

Внезапно позади всадников раздался громоподобный, свирепый крик:

— Стой, варвар, сын шакала! На этот раз ты не уйдешь от меня!

Конан вздрогнул: когда-то он уже слышал этот гирканский акцент. Он резко осадил коня и повернулся на крик.

Отряд восточных всадников приближался к нему. Над головами их бились на ветру зеленые стяги. Всадников вел полный однорукий воин с покрасневшими от гнева и бессонницы глазами.

— Рустам-Мамед, гирканский пес! Как ты нашел меня?! — пробасил Конан.

— Я направлялся к Тараску, чтобы выкупить тебя. Но, видно, Эрлику было угодно, чтобы ты достался мне задаром! — злобно расхохотался шах.

— Бежим, Конан! — воскликнула Зенобия.

— Никуда вы от меня не убежите, — заревел Рустам-Мамед. — Взять их, ребята! Конан нужен мне живым!

Повинуясь приказу своего властелина, воины шаха бросились на Конана и его спутников. Однако огромное численное превосходство туранцев компенсировалось неприятным ограничением, наложенным на них шахом. И разве можно было взять киммерийца живым?!

Головы и руки туранцев летели, рассекаемые длинным мечом варвара. Вместе с Конаном дрались Зенобия и Квинтий Латорт. Но силы были слишком неравны. Квинтий пал, разрубленный до седла длинным ятаганом однорукого шаха. Конь Зенобии был ранен и неудержимо сползал на землю, увлекая за собой всадницу. Туранцы загнали Конана в угол между двумя близко стоящими друг к другу домами. Он был в ловушке. Враги уже натягивали неизвестно откуда взявшуюся толстую сеть, чтобы набросить ее на варвара, а он видел перед собой только красную, искаженную бешенством физию Рустам-Мамеда.

— Вот ты и попался, киммерийский пес! — торжествующе вскричал однорукий шах.

Вдруг иной голос, — знакомый, звучный, взволнованный — донесся до ушей загнанного в ловушку варвара. Конан изумленно вскинул густые брови. Из узкой улочки в тыл туранцам рассыпались вооруженные люди. Они были закутаны в неприметные черные плащи, предводителем у них был стройный мужчина средних лет с клиновидной бородкой.

— Просперо! Он идет к нам! — радостно воскликнула Зенобия.

— Это Конан! — кричал Просперо. — Выручим нашего короля!

Неожиданное нападение аквилонцев сильно смутило гирканских воинов. Но Рустам-Мамед не собирался отступать, и битва закипела с новой силой.

И все же закаленные аквилонские рыцари, специально отобранные Просперо для тайной миссии в Бельверус, были сильнее. Видя, что удача изменяет ему, Рустам-Мамед скомандовал отступление.

— Я еще доберусь до тебя, киммерийский ублюдок! — гаркнул на прощание однорукий шах. Ответом ему был мощный, раскатистый смех варвара.

Покидая импровизированное поле брани, оставшиеся в живых туранцы едва не столкнулись со взводом конной полиции Немедии. Привлеченные шумом битвы, полицейские были исполнены решимости навести порядок. Трижды чертыхнувшись, шах со своими воинами поспешно скрылся. Изгнанник, он не хотел неприятностей с властями приютившей его страны.

Аквилонцам не пришлось долго радоваться победе — на них уже наступали немедийские стражи порядка.

— Ба! Аквилонские шпионы в самом центре Бельверуса! — удивленно воскликнул полицейский капитан. — И король Конан с ними! Какая наглость! Именем короля Тараска все вы арестованы! Следуйте за нами или вас ждет смерть!

— Попробуй, арестуй! — ответил Конан, сопроводив свои слова красочным описанием места, куда он отправил бы немедийцев; лексикон человека, побывавшего пиратом сразу трех морей, отличался особенной сочностью.

Оскорбленные немедийцы ринулись в атаку. Над утренним городом снова зазвучал лязг боевого металла.

— Конан с нами! За короля! — возгласил Просперо.

Ранним утром Вольный Отряд Пелистио в полном составе неспешно продвигался в сторону королевского дворца. Рыжеволосый аргосец так и не придумал дельного плана, как проникнуть во дворец и похитить аквилонского монарха. Настроение у него было преотвратное. К тому же под боком ныл здоровенный немедиец — один из тех двоих, кто тщетно пытался отобрать сокровища у таинственной заказчицы этого столь рискованного предприятия.

— Ради Митры, командир, давай мотать из этого города! — лепетал немедиец. — Два камня уже у тебя — чего же еще надо?! К дьяволу Конана и эти восемь рубинов! Неужели ты не понял: нас наняла на работу ведьма!

— Именно поэтому мы должны точно выполнить ее задание, — буркнул Пелистио. — Иначе наши косточки будут глодать демоны.

Немедиец посерел.

— Бежим же, командир, пока не поздно!

— Куда ты убежишь, дурак?! — рявкнул на него Пелистио. — Человек, замысливший похитить короля и разбрасывающийся целыми состояниями, найдет нас и на краю света! Моли лучше Митру, чтобы предприятие наше удалось, тогда, может статься, мы еще славно попируем!

Тут до ушей Пелистио донесся зычный голос: «Конан с нами! За короля!», сопровождаемый шумом близкого боя. Лицо аргосца мигом просветлело.

— Эй, парни! — заорал он. — Вы слышали?! Митра на нашей стороне! Нам не придется выкрадывать варвара из дворца! Конан рядом! Захватим же его!

Окрыленные такими словами, наемники быстро поскакали на шум битвы.

Схватка аквилонцев с немедийской полицией продолжалась уже более получаса. Стражи порядка неумолимо брали верх над горсткой отчаянных чужеземцев. Зенобия была ранена в ногу; ей оставалось только наблюдать за тем, как дерется ее муж-герой. Мускулистое тело варвара покрывали многочисленные порезы, но серьезных ран пока не было. Вокруг Конана кучей лежали окровавленные тела врагов, а лошади, лишенные всадников, стремительно уносились прочь.

Появление новой стороны озадачило и немногих оставшихся в живых рыцарей Просперо, и немедийских стражей порядка.

— Это наемники, — возгласил Конан. — Эй, бродячие псы, вы на чьей стороне?

Командир «бродячих псов», рыжеволосый крепыш, зычно ответил ему:

— Мы на своей стороне! Нам приказано взять тебя живьем, варвар!

— Ба, да это Пелистио! — свирепо рассмеялся Конан. — Я и не сразу признал тебя в этой обрюзгшей свинье! Ну то ж, попробуй, возьми живьем!

— В атаку, ребята! — приказал Пелистио. — Расшвыряйте дохлых собак!

Отряд Пелистио, однако, не отличался высокой дисциплиной. Одна половина его ринулась в бой, другая же осталась на месте.

— Что стоите, скоты? — гаркнул аргосец. — Я сказал: в атаку!

— Там немедийская полиция.., — неуверенно проблеял один из наемников.

— К Нергалу полицию! Нам нужен только Конан!

Под гневным взглядом сурового командира наемники дрогнули, и бой закипел с новой силой. Нелегко было понять, кто с кем дерется. Сверкали мечи и кинжалы, со стоном на мостовую падали разрубленные тела, но посреди боя по-прежнему возвышался киммерийский гигант, устилая все пространство вокруг себя трупами врагов.

А за боем из верхнего окна прилегающей пятиэтажной башни внимательно наблюдали жестокие голубые глаза и рубиновые губы шептали:

— Ну и мужчина! Кажется, опять все придется делать самой...

Сечь была безжалостной. Неудивительно, что никто из державшихся еще на ногах воинов не заметил, как высоко над землей, примерно на уровне третьего этажа, в прозрачном — до того — воздухе заклубился голубоватый туман и из него вышли трое мрачных мужей. Мгновение ушло у них на изучение обстановки. Затем они рухнули в самую гущу битвы. И тогда началось нечто невообразимое.

Одетые в синие плащи люди легко, словно то были тростинки, и неправдоподобно быстро переламывали спины сражающимся воинам. Они не разбирали, кто те были — немедийские стражи, наемники или аквилонские рыцари. Сами же «синие плащи» оставались невредимыми, как будто на них лежало охраняющее заклятие. Но нет — меч Просперо отрубил руку одного из «синих» — вместе с плечом — и тут же к ужасу генерала рука срослась, а сам Просперо едва успел увернуться от смертельного удара недавно еще отрубленной руки.

Бой превратился в бойню. Никто не мог устоять перед мощью неуязвимых «синих плащей». Широко раскрытые от изумления голубые глаза взирали на все это с кровли пятиэтажной башни. Они видели, как синие люди неумолимо приближаются к киммерийскому гиганту...

— Что вам нужно от меня, проклятые колдуны? — в отчаянии вскричал Конан.

«Синие плащи» не ответили; они простерли к нему свои худые руки. Король чувствовал, как все члены его немеют, и он помимо своей воли готов вот-вот упасть в объятия этих неведомых дьяволов... Краем глаза он еще успел рассмотреть, как с вершины башни вниз стремительно сваливается некто, до самых глаз закутанный в длинные белые полотенца. Подобное ожившей мумии существо возникло рядом с Конаном. Быстрее, чем сверкает молния, взметнулась белая рука, ладонь мумиеподобного существа резко приложилась к груди облаченного синий плащ человека. Тот завопил, как будто его насквозь проткнули раскаленным железным прутом, и мертвым свалился наземь.

Узрев все это, двое его спутников, которые уже готовы были утащить Конана вовнутрь голубого тумана, набросились на существо в белых полотенцах. Но оно исчезло еще более неожиданно, нежели появилось. Воспользовавшись секундным замешательством «синих», Конан уверенным движением доброго меча снес одному из них голову. Хвала богам, голова не приросла обратно к телу. Огрев Конана свирепым взглядом маленьких землистых глаз, оставшийся в живых колдун легко, точно это были пушинки, подхватил тела своих убитых товарищей и скрылся с ними в голубом тумане, после чего оный туман тотчас испарился. Конан же, решив, что с него довольно всякой чертовщины, поднял чуть живую от страха Зенобию и бросился прочь из этого проклятого места.

Зал-амфитеатр в замке Синих Монахов стонал от пронзительного крика карлика.

— Во имя Всех Знаний Вселенной! Я не могу поверить! — орал Тезиас, нервно прохаживаясь мимо выстроившихся в шеренгу Синих Монахов. — Вы потеряли двоих! Я уж было уверовал, что вы неуязвимы и всемогущи! Какой кошмар! Какое разочарование!

— Но мы все-таки люди, хозяин, — вставил Брахо.

Смерив магистра презрительным взглядом громадных черных глаз, бывший бог воскликнул:

— А кто болтал, будто каждый из вас сильнее дюжины волшебников?! Ты, Брахо! И где же ваше бессмертие? Этак немудрено прожить тысячу лет, слоняясь по залам этой цитадели! А вот только первая битва — и я уже теряю своих слуг! Теперь вас не шестнадцать, а четырнадцать! Где я возьму новых?

Брахо сокрушенно развел руками.

— То-то и оно, — уже более спокойно сказал Тезиас. — Впрочем, я сам виноват. Мне следовало знать, что варвара не возьмешь голыми руками, пусть даже это руки могущественных волшебников. Я сделаю выводы из этой истории. Вот первый вывод: никогда более не ввязывайтесь в драку без моего приказа! Ясно вам, монахи?!

Магистр почтительно поклонился.

— Ясно, хозяин. Впредь мы будем осторожнее.

— Вот именно. Я должен дорожить вами. А теперь я хотел бы посмотреть на погибших братьев. Возможно, мне удастся их оживить.

Первый труп был безголовый.

— А где остальное? — спросил Тезиас у монаха, уцелевшего после битвы.

— Прости, хозяин, — виновато промямлил тот. — Я не смог захватить голову. Она осталась в Бельверусе.

— Ну и дьявол с ней. Я все равно пока еще не умею пришивать головы. Надо взять это на заметку. Поищу что-нибудь про сживление голов в Книге Судеб.

— Это Конан его так, хозяин, — добавил монах.

— Не сомневаюсь. Варвар умеет орудовать мечом. Одного не пойму: как только этот, — Тезиас пнул безголовый труп маленькой ножкой, — подставил свою шею под клинок киммерийца?!

Монах сник.

— Это самое ужасное, хозяин. Мы уже почти схватили Конана, как вдруг какой-то демон обрушился на нас с небес.

Пронзительный взгляд Великой Души насквозь пробуравил несчастного монаха.

— Что за вздор! Какой-такой демон?!

— Посмотри на второй труп, — тихо сказал монах.

Он отринул покрывало, и жуткая гримаса исказила лицо карлика.

— Во имя Всех Знаний Вселенной! — вскричал Тезиас. — «Черная ладонь Сета»! Моего слугу убил стигийский жрец!

— Жрец Сета — в Бельверусе?! Что ему там делать? — воскликнул Брахо.

— У стигийских ублюдков много неоплаченных счетов к королю Аквилонии. Возможно, кто-нибудь из жрецов явился, чтобы предъявить их к оплате.

— Нет, хозяин, — заметил монах. — Клянусь твоею Великой Душой, этот стигиец вовсе не собирался причинять вред Конану. Скорее, он бросился на его защиту. Еще мгновение, и мы бы уволокли его в голубой туман!

Между тем Брахо, внимательно осмотревший рану на груди убитого монаха, сказал:

— Посмотри, хозяин. Грудь нашего брата сожжена черным огнем. Но обрати внимание: тот, кто сделал это, несомненно женщина!

И вправду: смертельная пятерня имела пальцы длинные и тонкие; они не могли принадлежать мужчине. Но Тезиаса это не убедило.

— Вздор, Брахо! Женщины не могут быть жрецами Сета и уж тем более не владеют искусством «черной ладони». Мы имеем дело с необычайно хитрым и могущественным черным магом; может статься, это был сам Тот-Амон. Но даже если это так, он напрасно поднял руку на моего монаха! Никому не позволено убивать моих слуг и при этом оставаться безнаказанным! Помяни мое слово, Брахо: я еще разворошу их осиное гнездо! Мы натрем чешую Сету, или я — не Великая Душа!

Конан, Зенобия и Просперо были единственными, кто уцелел в утреннем сражении. Сейчас они отдыхали в заброшенной хижине, что стояла в лесу на самой окраине Бельверуса.

— Ради Крома, как не хватает здесь старины Пелиаса с исцеляющим снадобьем! — говорил Конан. — Помню, когда месяц назад мы бились со стигийскими колдунами, волшебное варенье Пелиаса вмиг излечило все наши раны!

— Вот уж в самую точку попал ты, государь, — сказал Просперо. — Ты знаешь, я побывал в разных баталиях, но такого боя, как сегодня, не припомню. Как будто на нас ополчились все негодяи разом!

— Да, — добавила Зенобия. — Сначала воины этого свирепого шаха, потом немедийская стража, затем наемники. А после них...

Голос королевы задрожал.

— Хотел бы я знать, кто были те синие демоны, что едва не утащили меня в свою преисподнюю! — мрачно буркнул Конан.

— Они за минуту перебили не менее полусотни воинов с мечами и кинжалами!

— Но и они хотели взять меня живьем! Все жаждали захватить меня в плен, как будто я — не человек, а ценный приз, что разыгрывается на рыцарском турнире!

— Если бы не та мумия, что упала с крыши, этот приз достался бы синим колдунам, — отметила Зенобия.

— Еще одна загадка. Что-то я не припомню такого друга. Так или иначе, эта мумия или кто там вместо нее, проткнула синего колдуна горящей головешкой! И тотчас исчезла...

— Дьявольщина какая-то... Спаси нас, Митра, от козней Зла, — вымолвил Просперо.

И, словно в ответ на мольбы генерала, снаружи раздался низкий зычный голос:

— Выходи, киммерийский вор! Я выследил тебя! Сдайся добровольно, и тогда мы, так и быть, сохраним жизнь твоей немедийской шлюхе!

Конан вспыхнул, схватившись за меч.

— Остановись, дорогой! — воскликнула Зенобия. — Это шах Рустам-Мамед!

— Знаю, — буркнул король. — Гирканские собаки нипочем не отвяжутся, пока не отправишь их на корм демонам. Я уже как-то объяснял это тебе.

Просперо осторожно выглянул в окно.

— Пресветлый Митра! Да их не меньше сотни! Откуда у шаха такая армия?

— Бьюсь об заклад, он собрал всех негодяев Бельверуса, — ответил Конан.

Длинная стрела вонзилась в дерево рядом с головой генерала. Просперо быстро отступил от окна.

— Чего же ты медлишь, варвар? Или ты струсил? — продолжил зычный издевательский голос. — Выходи! Может, желаешь, чтобы мы подпалили эту дохлую хибару?!

Тяжело вздохнув, Конан поднялся.

— Я иду, Зенобия. Хотя бы вы с Просперо уцелеете. Прощай, крошка...

Но Конан не успел сделать и шага, как в одну секунду все вокруг вдруг потемнело, и земля задрожала под ногами. Люди в хижине услышали переполненные ужасом истошные, нечленораздельные вопли. Затем долгий хныкающий смех, ни в чем не похожий на человеческий. И другие звуки, от которых кровь стыла в жилах: хриплые, сдавленные крики, хруст разрываемых костей, какое-то чмоканье, хлюпанье и хихиканье и довольный квакающий вой... Затем все стихло, и тьма рассеялась. Наступила мертвая, зловещая тишина.

Первым очнулся Конан.

— Кром и Митра, что это было?!

— Ты действительно желаешь это знать? — визгливо вскричала Зенобия, и Конан ужаснулся: взгляд ее глаз был почти безумным!

Просперо сидел как пришибленный; киммериец крепко пихнул его в бок.

— Пойдем, генерал, глянем, что там стряслось.

— Не оставляй меня одну! — взмолилась Зенобия.

— Ради Крома, девочка, посиди здесь! Я догадываюсь, что мы увидим. Тебе на это лучше не смотреть.

— Нет, я хочу! Я в конце концов твоя жена! — мужество постепенно возвращалось к прекрасной королеве.

Ожидая Конана оправдались: все пространство вокруг хибары представляло собой сплошное кровавое месиво. Куски человеческих тел валялись тут и там, и с них стекали последние капли крови. Тела были не просто раздроблены, но разорваны на части и измельчены; самыми крупными частями были те редкие головы, которые остались целыми. В одной из них Конан опознал Рустам-Мамеда: вот как закончил свой жизненный путь однорукий шах...

А посреди побоища, плотоядно ухмыляясь, высился долговязый красноглазый демон. Шарики коричневой слизи с шипением сползали с его массивного тела.

— Тебя жду, варвар, — хриплым, басистым голосом произнес демон.

Увидав монстра, Зенобия тихо взвизгнула и прижалась к мускулистому телу мужа. Благородное лицо Просперо побелело. Один лишь Конан сохранил хладнокровие.

— Твоя работа? — спросил он монстра, выразительно мотнув головой в сторону побоища.

— Не-а, — осклабился демон. — Ребята Зука постарались.

Конан не знал никакого Зука, но знакомиться с ним у него не было никакого желания.

— Я посланец, — продолжил между тем монстр. — Тебе надлежит следовать за мной, варвар.

— Знаешь что, тварь, катись-ка ты обратно в преисподнюю! Я не последовал за этими и за тобой не пойду, урод. Можешь звать своего Зука, но я и с места не сдвинусь!

В красных зрачках демона отразился страх.

— Так нельзя, — обиженно промямлил он. — Приказано взять тебя живым.

Конан рассмеялся и встал в боевую позицию.

— Ну что ж, возьми, если сможешь! За сегодняшний день ты не первый, кто пытается сделать это!

Демон нерешительно шагнул к Конану, но тут же остановился.

— Так нельзя, — повторил он. — Тебе надлежит следовать за мной, варвар.

— Но я же не пойду, ты, красноглазая бестия! Так и передай своим хозяевам: Конан не пошел со мной! Понял?

— Ладно, — буркнул покладистый демон и скрылся в сизом дыму.

— Что за чертовщина… — начал было Просперо, но тут все трое, не сговариваясь, нервно рассмеялись.

. 7. Безголовые бестии

Тезиас тяжело переживал бессмысленную гибель двоих монахов. Синие Монахи были единственными существами в мире, желавшими ему добра. За несколько дней, что он провел в их обществе, карлик успел по-настоящему привязаться к своим новым слугам. Они как будто стали частью его самого, как люди становятся частью Творца. Действительно, одно то, что он создал (или создаст?) их, Синих Монахов, доказывало божественную силу Великой Души. А ему, маленькому человечку, лишенному человеческих радостей и прежнего имперского величия, так нужно было хоть чем-нибудь гордиться...

Синие Монахи были для него больше чем слугами. Тезиас никогда не думал, что будет нуждаться в друзьях и советчиках; верные монахи заменили ему тех и других. А Брахо, — благородный, гордый, всезнающий, — мог становиться одновременно чутким, мягким, добрым, опекающим своего хозяина так, как заботливая мать опекает беспокойное дитя. Когда Тезиасу было плохо, когда жуткая Болезнь Разума вновь посещала могучий мозг Великой Души, Брахо всегда был рядом, всегда успевал помочь, всегда находил нужные слова, чтобы успокоить карлика, и в словах этих никогда не повторялся. В часы, когда голова бывшего бога была ясной, они могли подолгу беседовать на любые темы — о науке и политике, времени и власти, судьбе человека и сущности бытия. Магистр был великолепным собеседником: он умел слушать и слышать, соглашался с хозяином, когда тот был прав, и спорил, когда эмоции одерживали верх над здравостью рассудка Великой Души.

Многочасовые медитации Тезиаса с Книгой Судеб, помноженные на старания Брахо, медленно, но верно одолевали коварную болезнь. Тезиас боялся зарекаться, но последний приступ посетил его три дня назад. Он чувствовал: болезнь отступает, он, его воля, его гений справляются с ней. Куда отступает Болезнь Разума и насколько он победил ее, карлик не мог знать. Ведь даже организм обычного человека — тайна за семью печатями, самое сложное творение Вселенной, а что тогда говорить о человеке-боге, каким был Великая Душа?! Тезиас знал, что Болезнь Разума, коварный подарок Стража Земли, никогда не оставит его и, возможно, нанесет свой ответный удар в самый неподходящий момент — как тогда, в миг решающей схватки с Конаном. Но сейчас он не хотел думать о худшем. Сейчас его голова была ясна, он сидел в мягком кресле в жарко натопленной комнате, а перед ним, как всегда в такие минуты, стоял верный Брахо. Хозяин и слуга размышляли о будущем.

— ...Как бы мне хотелось знать будущее, — говорил Тезиас. — Что сокрыто в нем? Что ждет меня, тебя, весь этот мир? В моей голове таится несметное количество Знаний. Я умею делать такое, что и не снилось другим богам, но и мне неведомо будущее.

— Оно неведомо никому, — отвечал Брахо. — Так устроена природа. Существам, населяющим мир, не дано знать, что ждет их через мгновение. Они проживут это мгновение и лишь тогда узнают. По-видимому, иначе была бы невозможна сама жизнь.

— А предсказатели, ведуны, ясновидящие?! Они существовали всегда, и нередко их прогнозы сбывались. Что ты скажешь об этом?

— Только то, что некоторым просто везет, иные прогнозы слишком туманны, чтобы делать из них практические выводы. Лишь ничтожная часть предсказателей подбирается к нити Времени. Именно они порою слышат пульс будущего, узревают на миг его огни. Лишь на миг...

— Это доказывает, что на большее они не способны, — подытожил Тезиас. — А вот Страж Земли может запросто сказать, что ждет каждого из нас через день, год, тысячу и миллион лет. Он — знает! Знает будущее во всех его подробностях!

— И что это знание дает ему? Он отгородился от мира своей пирамидой и сидит на своих знаниях, точно скупой царь на сундуках с золотом посреди нищей страны. Почему он не делится с людьми своим могуществом?

— Ты не прав, магистр. Люди не готовы принять Великие Знания Вселенной. Люди обуреваемы страстями, а Страсть и Знание несовместимы. Страсть горяча, как кипящая смола преисподней. Знание же холодно, как белая бездна Ромба Яхкунга. Мир людей поделен на полюса; Знание же не различает Добра и Зла. В добрых руках оно творит Добро, в злых — Зло. Знание нейтрально. Люди не готовы к нему, — повторил Тезиас и устало усмехнулся. — Заметь, Брахо: я единственный, кто, казалось бы, овладел Знанием. И куда же я употребил его? Разве на благо людям?! Нет, я бросил его в огонь своих страстей и сгорел вместе с ним!

— Сгорел, но не до конца, — продолжил аналогию Брахо. — Ты сам вытащил себя из огня. Знание в тебе сумело побороть Страсть...

— А ныне Страсть во мне снова торжествует! — воскликнул карлик. — Она требует мести! Обычной человеческой мести, Брахо! Я, Великая Душа, подобно миллионам людишек, жажду отомстить своему погубителю! Я, бог, жажду мести Конану-варвару! Какая ирония! Какой гротеск!.. Единственное, что я могу сделать, это предложить Конану такую месть, какая ему не приснится и в самых жутких кошмарах! Неужели я не способен придумать что-либо достойное Великой Души?!

— Поэтому ты велел доставить варвара в замок.

— Да! И мой замысел провалился! Я больше не могу так рисковать... Может, и вправду Конана хранят боги этого мира и все мои усилия тщетны?

— Боги или демоны, они не посмеют отнять у тебя священное право мести. Хочешь, я подскажу тебе?

Тезиас кивнул.

— Слушай, хозяин. Мы с тобой обдумали десятки вариантов мщения, и ты считаешь, будто все они недостойны тебя. Твоя воля. Но вот что я тебе скажу: вся сила Конана в том, в чем большинство видит его слабость, — в том, что по природе он варвар. Да, варвар! Варвар суть великий герой! Преврати его в цивилизованного человека, и этим одним свершится твоя месть! Худшего наказания для Конана невозможно придумать. Он станет цивилизованным, но дикие инстинкты останутся при нем, и внутренняя борьба разорвет его душу на части. Друзья отвернутся от него, как ты и желал, ибо они друзья Конана-варвара, а не Конана, человека цивилизованного. Из великого героя он превратится в обычного царька, и его былые подвиги станут темой злых анекдотов, а он сам — всеобщим посмешищем. Такой Конан более не будет препятствием для тебя. Ты снова покоришь мир, а твой бывший враг будет валяться в грязном гареме, пьяный, обрюзгший, с разукрашенными девицами. Он не сумеет защитить мир от тебя и вскоре сам умрет, окруженный ненавистью и презрением. Убей в Конане варвара, и так свершится твоя месть!

Брахо закончил свою речь. Воцарившуюся тишину нарушал только треск поленьев в пылающих каминах. Карлик молча смотрел на магистра Синих Монахов, и взгляд его был недвижен. О чем думает Тезиас в эту минуту, Брахо знать не мог.

Едва возвратившись в Тарантию, Конан с присущей ему энергией взялся за новое дело. Путь домой протекал без приключений: ни люди, ни демоны более не тревожили покой аквилонского короля. На родной земле, казалось, у него не было врагов. Всюду, где он проезжал, его встречали как великого властелина, защитившего честь, свободу и саму жизнь подданных. Знаки преданности королю, которые оказывали аквилонцы на всем пути Конана от аквилонской границы, задержали его прибытие в Тарантию на несколько дней. По дороге Зенобия успела рассказать мужу о своих приключениях. На фоне неподдельного ликования толпы вероломство Тараска, им же, Конаном, спасенного от гнета Великой Души, казалось варвару особенно кощунственным.

— Терпению моему пришел конец, — объявил Конан своим вельможам, едва лишь заявившись в Тарантии. — Тараск перешел все границы. Он забыл кровавые уроки Львиной долины. Если не проучить его сейчас, он обнаглеет еще больше. А потому — я иду войной на Немедию!

Вельможи возбужденно перешептывались, переваривая королевскую волю. Наконец граф Троцеро устремил ясный взор к огромному золотому трону, на котором развалился черноволосый великан, и воскликнул:

— Веди нас, государь! Мы проучим немедийских собак!

Придворные поддержали графа. Каждый из них старался быть в первых рядах объявленной кампании. Один лишь канцлер Публио хранил задумчивое молчание. Конан заметил это.

— А ты, Публио? Не согласен со мной?

Канцлер тяжело вздохнул.

— Государь, наша казна не выдержит большой войны. Тараск трижды достоин смерти, это правда. Когда на свете живут такие люди, начинаешь сомневаться в мудрости пресветлого Митры. Но, мой государь, стоит ли затевать войну из-за одного лишь Тараска?!

— А иначе такие дела и не делаются! — воскликнул генерал Просперо, не дав Конану ответить. — Чтобы одолеть короля, необходимо разгромить его армию! Если ты не знаешь этого, Публио, не берись судить. Я же вот не лезу в твои свитки!

Краска залила пухлое лицо достойного канцлера.

— Мои свитки! — в волнении произнес он. — Вам бы лишь мечом махать, вояки! Король поставил меня следить за казной, и я еще раз скажу: казна не выдержит большой войны! Можете рубить мне голову, но и на эшафоте я повторю еще и еще: казна не выдержит большой войны!

— Успокойся, Публио, — властно молвил Конан, — пока я король, не видать тебе эшафота. Но войной на Тараска я все же пойду, а ты, будь так добр, отыщи для этого деньги. Хотя бы продай этот треклятый трон — он мне не нужен!

— Мой государь, — не сдавался канцлер, — не проще ли прибегнуть к помощи людей, которые... э-э-э... ну сами знаете, в Немедии немало недовольных правлением Тараска.

— Уже пробовали, — высокомерно возразил Просперо. — Заговор провалился, а претендент на Трон Дракона, Квинтий Латорт, погиб.

— Ну, а если нанять.., — опустив глаза, начал Публио, но тут уже сам Конан в гневе поднялся с трона и воскликнул:

— Ты спятил, канцлер?! Да за кого ты меня принимаешь? Понятно, услуги наемных убийц обойдутся для казны стократ дешевле войны с Немедией. Но где это видано, чтобы Конан Аквилонский платил за цареубийство?! Нет, я прикончу Тараска в честном бою! Войны не миновать. Даю всем три дня на сборы. Это мое последнее слово! А сейчас — сейчас оставьте меня одного. Мы еще поговорим с тобой, Публио.

Понурив голову, канцлер последним покинул тронный зал, оставив киммерийского гиганта наедине со своими мыслями.

Обширное поместье Эритея, барона Фланского, раскинулось на берегу могучего Хорота и скорее напоминало укрепленный город-порт, нежели виллу богатого дворянина. Громадный, вычурный, украшенный лучшими ваятелями Аквилонии, Немедии и Офира, дворец Эритея бросал вызов вековому придворному этикету. Белоснежные мраморные колонны смотрели на роскошную рукотворную гавань, в которой почитали за честь останавливаться корабли, держащие путь в стольную Тарантию и далее — в Пуантен, к аргосской границе, в Мессантию и к Западному морю.

Владетель поместья воистину был человеком незаурядным. Отпрыск разорившейся купеческой фамилии, он сумел пройти путь от уличного торговца пряностями до гордого дворянина, одного из богатейших вельмож Аквилонии. Всюду, где ступал Эритей, неизменно раздавался звон денег. Он умел извлекать выгоду из всего — из войны и мира, из голода и переизбытка зерна; безумное правление, равно как и мудрое, сулило ему новые барыши. Когда отошел в иной мир король Вилер, слывший покровителем Эритея, и на Рубиновый Трон вступил безумный Нумедидес, над головой купца стали сгущаться тучи. Жадный и завистливый Нумедидес не мог не положить глаз на несметные богатства купца. Однако, вместо того, чтобы, собрав золото и драгоценности, в спешке бежать из Аквилонии, Эритей явился ко двору безумного короля. Сладкие, льстивые речи лились из уст купца подобно золотым ручейкам в его бесчисленных закромах. Эритей подарил Нумедидесу — не в казну, но в личную собственность короля! — три четверти своего состояния. Так Эритей стал лучшим другом монарха. В припадке необузданной радости Нумедидес предложил купцу пост канцлера, но Эритей вежливо отказался и в знак особой королевской милости испросил для себя баронское звание. Нумедидес же, для которого дворянское достоинство не значило ровным счетом ничего, быстро намарал соответствующий рескрипт, присовокупив к баронскому званию ряд выгодных хлебных контрактов... Так или иначе, через год на берегу Хорота, в двадцати милях от Тарантии, уже высился только что отстроенный роскошный дворец, а еще через год здесь появился и речной порт. Королевские слуги больше не беспокоили влиятельного барона; в поместье Эритея царили свои законы, и люди барона не признавали ничью власть, кроме власти владетеля Фланского.

Эритей был первым, кто ссудил деньги новому королю Конану. Герой-киммериец, всю жизнь презиравший толстобрюхих купцов, никогда не державших в руке доброго меча, поневоле проникся уважением к человеку, о котором говорили, что Митра обвенчал его с Удачей. Денежный мешок Эритея не раз выручал Конана, но особенно — после немедийского нашествия. Когда орды Тараска покинули страну, потребовалось много золота, чтобы восстановить разрушенное и, более того, отстроить Аквилонию заново. На благое дело Эритей не жалел денег, и они, словно заговоренные, удвоенным потоком возвращались к нему. Сейчас Аквилония снова стояла на пороге большой войны, и личная яхта барона Фланского отправилась в Тарантию — завтра должна была состояться встреча Эритея с канцлером Публио. Когда на горизонте маячит нечто грандиозное, место Эритея было возле трона короля.

Спустя четыре часа после отбытия барона над белоснежным дворцом уже парила ночь. В портовой гавани было непривычно тихо. Не порхали вдоль пристани «ночные бабочки», высматривая клиентов, не была слышна обычная перебранка вахтенных, не было видно и знаменитых, славящихся своей неподкупностью, стражников барона. Однако всюду были заметны следы неясной борьбы; тут и там валялись мечи и пики, обрывки одежды, а на вдающемся в реку узком пирсе стоял одинокий солдатский сапог, и через его рваную подошву в черные воды стекала темно-рдяная жидкость...

Хотя все окна дворца были ярко освещены, признаков жизни не было заметно и в нем. Стояла зловещая, беспощадная тишина, тем более пугающая, если учесть, что барон Фланский слыл человеком общительным, любителем шумных компаний; балы и приемы в доме барона не прекращались обычно до самого утра. К тому же давеча в гости к барону Эритею приехал старый друг, соратник по купеческому промыслу, а ныне офирский виконт, Силмар. Приехал с красавицей женой, двумя дочерьми и целой кавалькадой слуг и друзей. Невозможно было поверить, чтобы вся эта орава сейчас мирно спала, вдыхая во сне волнующие ароматы могущей реки...

Зловещая тишина не была безраздельной. Шум речного прибоя то и дело отступал перед иными звуками — звуками, вовсе неведомыми здешним обитателям. То были хрустящие, чавкающие звуки, довольное повизгивание, сопение и кваканье, прерываемые изредка чарующе-зловещим хныкающим смехом. Жуткие звуки доносились изнутри дворца, как будто некто — или нечто? — справлял какую-то адскую трапезу. А посреди этих звуков, посреди разбросанных на мозаичном полу фиал и подушек на огромном, покрытом бархатными туранскими коврами диване царственно возлежала прекрасная, точно выточенная из слоновой кости неким божественным скульптором, златовласая и голубоглазая девушка. Она лениво потягивала вино из большого золотого кубка. В пяти шагах от нее на коленях стоял громадный коричневый демон; его красные глаза виновато смотрели в пол, массивное туловище судорожно подергивалось — от страха ли, от холода?!

— Эй, вы там, заткнитесь! — вдруг пронзительно вскричала девушка, и коричневый демон вздрогнул, а хруст и чавканье тотчас прекратились. — Эй, мне надоела ваша пирушка! Ковыляйте отсюда, не то не видать вам более свежей еды! Такой огромный дворец, а они все норовят пиршествовать у моей опочивальни, — добавила она, обращаясь уже к коричневому демону.

— Они ошалели от такого количества еды, — промямлил тот. — Два десятка жирных господ и с полтысячи хорошо откормленных слуг! Ты щедра как никогда, принцесса!

— И все же Зук не откажется подзакусить и тобой, храбрый Иефан! — жестоко рассмеялась девушка.

Издав горестный рык, демон распластался на полу.

— Пощади, великая принцесса! Иефан — твой верный раб! Дай мне шанс все исправить!

— Мой ум отказывается постигать, — словно не слыша мольбы демона, продолжала Тхутмертари. — Ты не смог добыть какого-то варвара! Ты осмелился не выполнить мое задание! Догадываешься, какая кара ждет тебя?

— Дай мне последний шанс! Ну чего тебе стоит?! Конан отказался следовать за мной, я уже тебе докладывал. Клянусь, я сумею доставить его тебе, или пусть ребята Зука обглодают мои косточки! Клянусь именем Сета!

— Хорошо. Я даю тебе последний шанс. Если варвар будет упираться, возьми его силой. Я послала бы Зука, но у него уж больно тяжелая длань. Тебе разрешается в крайнем случае сломать Конану руку или ногу. Но помни: варвар нужен мне живой, и горе тебе, если оплошаешь и на этот раз!

— Благодарю, госпожа! Я не подведу, вот увидишь. Разреши только взять с собой четверых младших братьев. Для верности, мало ли чего...

— Возьмешь двоих. Не серди меня, Иефан. Я скорее начну молиться Митре, чем поверю, что вы втроем не справитесь с человеком. Ступай же прочь, Иефан, я устала...

И, томно прикрыв глаза, Тхутмертари откинулась на широкое ложе. А коричневый демон, в страхе оглядываясь на хозяйку, бесшумно покинул гостиную.

Конан был один в огромном тронном зале. Только что он выслушал доклад Просперо о подготовке немедийской кампании. Все шло как нельзя лучше. Народ боготворил короля, армией владел негасимый боевой азарт, и все с нетерпением ждали начала праведной схватки. Киммериец был в превосходном настроении. Интуиция опытного полководца-стратега подсказывала ему: лучшего момента для удара по извечному врагу не придумаешь. Вторая Немедийская война обещала быть быстрой и победоносной. Ничто не могло помешать ему. Все просто: армия против армии, король против короля, воин против воина. Оставались, правда, кое-какие загадки: безвестные синие колдуны, едва не утащившие его в Кром знает какую преисподнюю, живая мумия, спасшая его от «синих», и громадный коричневый демон... Но с того памятного утра прошло уже много дней, а загадочные незнакомцы ничем себя не проявляли. Со спокойствием истинного фаталиста Конан выбросил их из головы. У короля Аквилонии много других забот.

Он легко поднялся с трона и подошел к широкому окну. Была глубокая ночь. Уставшая за день Тарантия отдыхала, набираясь сил на завтра. Решив, что и ему не мешало бы вздремнуть часика три, Конан направился было к выходу. Злобный хриплый голос заставил его остановиться.

— Я вернулся за тобой, варвар. На сей раз ты не уйдешь от меня.

В дверях тронного зала скалился старый знакомый — громадный коричневый демон. Но не демон более ужаснул Конана, а те, кто сопровождал его. Их было двое. Костлявые, тощие, они походили на обтянутые серой кожей скелеты. Однако эти скелеты не были человеческими. Короткие тощие ноги не имели колен — туловище опиралось на некое подобие ходуль, оканчивающихся широкими ластообразными ступнями. Руки же, напротив, были длинными и заканчивались кистями с тремя короткими пальцами-отростками. Самым же жутким в облике тварей было иное. Там, где у всех наделенных разумом созданий начиналась шея, у этих колосилась черная гладкая шерсть. Шей и голов у тварей не было. С ужасом Конан осознал, что головы у этих созданий не отрублены, нет, их не было изначально. Глаза же у тварей располагались на туловище — там, где мужчинам положено иметь соски, а женщинам — груди. Глаза полностью соответствовали кошмарному облику бестий. В огромных черных белках плавали маленькие белые зрачки, и зрачки эти плотоядно смотрели на Конана. Твари были наги, и половые признаки у них начисто отсутствовали. Кошмарный облик созданий дополнял широченный, усеянный клыками рот, помещавшийся на линии живота. Все это Конан рассмотрел в одно мгновение, и вид жутких бестий до глубины души ранил его, героя, прошедшего через бесчисленные схватки с неназываемым злом. Противниками его были не только люди. Ужасные красноглазые твари были обычными подручными волшебников, с которыми сталкивала Конана судьба. Но те демоны были либо извращенной, гротескной пародией на человека, как этот коричневый монстр, либо не имели с родом людским ничего общего — многих из подобных тварей встретил Конан, например, в подземельях Алой Цитадели колдуна Тсота-ланти. Но эти двое.. Эти являли собой жуткую середину между мирами людей и демонов. Кто бы ни был их творец, он был настоящим гроссмейстером своего адского искусства. Ибо бестии эти как будто специально создавались как вызов природе и могучим богам. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы уразуметь: подобное не может жить, не может ступать по земле. Но твари эти не были мертвецами, они ходили и существовали вопреки законам природы и воле богов. Теперь они стояли перед Конаном.

Созерцание неведомых бестий, казалось, отняло у Конана волю. Он очнулся лишь тогда, когда скользкая лапа коричневого демона обхватила его запястье. Те, безголовые, по-прежнему стояли в дверях.

— Вот ты и попался, Конан-киммериец! — радостно гаркнул демон.

— Еще не совсем, демон! — вскричал Конан и со всей силы врезал коричневому в пах тяжелым сапогом. Слава богам, у этого половые признаки присутствовали.

Взревев, демон на миг отпустил Конана. Этого мига хватило киммерийцу, чтобы отскочить за добрым мечом. Демон напал вторично, и в его движениях заметна была какая-то скованность. Конан взмахнул мечом. Верная сталь просвистела в дюйме от длани демона; коричневый монстр был дьявольски быстр. Удар демоновой десницы пришелся Конану по подбородку. Послышался хруст костей. Но удар, который наверняка уложил бы любого другого человека, даже не оглушил Конана. Захлебываясь кровью, Конан выплюнул выбитые зубы. Один из зубов попал как раз в красный зрачок демона. Тот отчаянно завопил, прикладывая лапы к пораженному глазу, и закрутился на месте. Воспользовавшись этим, киммериец нанес свой коронный удар. Меч со свистом рассек воздух, взметнулся вверх и легко, точно нож масло, разрезал толстую шею монстра. Отрубленная голова гулко ударилась о резной подлокотник трона, упала на пол и, словно влекомая неведомой силой, покатилась к очагу, где пылал огонь. В нем и сгинула, сопроводив свое исчезновение низким приглушенным воем, от которого леденела кровь.

Покончив с демоном, Конан обнаружил, что безголовые бестии стоят уже в пяти шагах от него. Непроизвольно он попятился.

— Спекся Иефан. И мы не будем о нем жалеть. Он нам никогда не нравился.

Глубокий, грудной, надтреснутый голос раздавался откуда-то изнутри одной из безголовых тварей. Находящийся на животе рот был неподвижен.

— Ступай с нами, варвар, — сказала между тем вторая бестия. — Лучше тебе подчиниться. Иефан был обучен хорошим манерам, а мы — нет.

— Кто вы такие, дьявол вас побери? — в отчаянии вскричал Конан. Как назло, проклятые твари отрезали ему все пути к отступлению; бросаться же с высокой королевской башни вниз было равносильно самоубийству.

— Мы — костоломы, — ответила первая тварь. — Нас не учили придворному этикету. Так что иди по-хорошему, король Аквилонии, иначе костей не соберешь.

Конана так и подмывало с разбега расшвырять жутких гостей и верным мечом проложить себе путь к свободе. Но недреманный инстинкт варвара подсказывал ему: существующие вопреки природе твари — опасные противники, и он не спешил вступать с ними в открытую схватку.

— Идти — куда? — вопросил он, стараясь выиграть время.

На сей раз бестии не ответили, а попросту заковыляли к Конану, выставив, точно клешни, длинные костлявые руки. Киммериец не стал дожидаться их захвата. Нападение всегда было его лучшей защитой. Обогнув золотой трон, он стремительно выскочил в зад к тварям. К счастью для варвара, безголовые бестии были неповоротливы. Издав торжествующий крик, Конан с силой ударил мечом по спине ближней к нему твари. Удар, призванный разрубить адское создание напополам, только лишь заставил тварь крякнуть и покачнуться. Меч зазвенел, точно ударив по металлу. Сила инерции повалила Конана на пол, где он и ощутил прикосновение к своей ноге трехпалой клешни бестии. Он рванулся, но хватка была железной. Тогда, орудуя мечом, как пикой, киммериец из лежачего положения пнул надвигающуюся на него тварь. Та пошатнулась и, Конан, взвыв, выдернул ногу из смертельного захвата. Затрещали кости; Конан почувствовал, что чудище-таки вывернуло ему ногу. Задыхаясь от страшной боли, он метнулся к стене, на которой висела, отливая серебром, громадная полная маслом горящая лампа. Главное было дотянуться, бросить, а там посмотрим, как действуют на этих тварей огонь и серебро. Когда-то подобный бросок уже уложил могучего демона; давно и далеко это было, в темных пиктских пущах...

Подвиг повторить не удалось. Непонятно как, но одной из бестий удалось поймать Конана за ноги. Он растянулся на полу, больно ударившись разбитым подбородком. Схватившая его за ноги бестия дернула, и киммериец почувствовал, как воля и сознание, отступая перед ужасной болью, покидают его. Он успел только понять, что вторая тварь ухватила его за руки. Легко подняв могучее тело, бестии куда-то потащили его. Последним, что ощутил Конан перед тем, как провалиться в бездну бессознательного, был жуткий жар, от которого, казалось, горят волосы и пенится выдубленная ветрами и солнцем кожа...

. 8. Слуга Судьбы

Сознание медленно возвращалось к Конану. Происшедшее казалось жутким сном, нелепой игрой чудовищных ночных кошмаров. Но, еще не разлепив веки, киммериец понял: этот жуткий сон все еще продолжается. Безголовые серые бестии с перевернутыми глазами на сосках и широким ртом на животе несли его, ухватив трехпалыми клешнями ха руки и ноги, по извилистому коридору. Его тащили, точно покойника, ногами вперед. Под лапами бестий трещал песчаник, а вокруг металось кровавое марево: алый туман был истинным властелином этого подземелья. Конан дернулся, пытаясь освободить хотя бы какую-нибудь конечность, но тщетно: хватка тварей по-прежнему была железной — они даже не остановились. Не издавая ни звука, костлявые бестии тащили плененного короля в неведомое Нечто.

Осознав бессмысленность попыток освободиться, Конан обратил свое внимание на дорогу, по которой его несли. Выгнув голову, киммериец обнаружил, что слева по ходу движения высится отвесная гладкая скала; вершина скалы терялась в кроваво-алом тумане. Справа же, судя по всему, лежала глубокая пропасть, и в этой пропасти бушевало огненное море, его горячие и ядовитые испарения поднимались вверх, обжигая тело и затрудняя дыхание. Всюду слышались треск и громыхание, откуда-то издалека доносились глухие подземные толчки. «Я в недрах действующего вулкана», — решил было Конан, хотя казалось и вовсе невероятным, как он мог сюда попасть, учитывая, что с момента его пленения в Тарантии прошло не более получаса — в этом Конан был уверен. Но в миг, когда он пришел к такому умозаключению, кровавый туман над его головой неожиданно расступился, и он увидел небо — вернее, то, что было небом этого жуткого мира. Коричнево-рдяный свод, мерцающий неровными сполохами красноватого света, казалось, навис над ним. Внезапно Конан осознал страшную истину: солнца не было не потому, что его закрывали тучи, — нет, пунцовый небосвод был безоблачным, — а потому, что солнце в этом мире не предполагалось вовсе. Он понял, что оказался в одном из бесчисленных Преисподних Миров, начинающихся там, внизу, в глубинах огненного моря, что плещется справа от широкой горной тропы. Жуткие безголовые твари тащили его куда-то вдоль этого моря; очевидно, они хорошо знали дорогу.

Между тем Конану становилась невмоготу от удушающего жара. Земля также была раскалена и, поскольку серые твари были коротконоги, могучее тело Конана постоянно царапали раскаленные камни горной дороги. Изуродованная спина не просто болела, — казалось, под ней трепещет огонь. Жар был таков, что Конан забыл и думать о разбитом подбородке и вывернутой ноге. Вдобавок, тряхнув головой, он обнаружил, что остался почти без волос — без его знаменитой густой смоляной шевелюры, которую он сохранял в самых отчаянных схватках своей жизни! А вот теперь сохранить не смог...

Время шло, безголовые бестии, не ведая усталости, несли гиганта-киммерийца по горячей горной тропе. Казалось, ей не будет конца, и Конан уже был согласен попасть куда угодно, лишь бы поскорее, чтоб вживую не свариться в этом адском котле.

И потому измученная душа его возликовала, когда впереди, в кроваво-алом тумане, высоко над землей, появилось неясное голубоватое свечение. «Вот куда они меня тащат», — подумалось Конану. Однако у серых бестий было, видно, иное мнение на это счет. Едва завидев голубой свет, они остановились, затем стали возбужденно переговариваться; ничего из их слов Конан разобрать не смог. Тем временем облако голубого света росло, расползалось, прогоняя прочь кровавый туман. Из недр голубого облака повеяло холодом, его спасительные волны как будто одели киммерийца в прозрачный защитный кокон. Безголовые бестии были в панике; очевидно, сие явление не было предусмотрено по плану их хозяев. Твари неловко отступали к отвесной скале, таща за собой Конана. Но у скалы негде было спрятаться. Конану показалось, что пленившие его вот-вот кинутся наутек от голубого облака — по той же дороге, что пришли сюда.

В этот момент голубая завеса разверзлась, и в проеме показался человек — высокий, стройный, облаченный в длинный, доходящий до пят, синий плащ с синим же капюшоном. На груди у него что-то блестело. Быстрым, уверенным шагом человек спускался по призрачной бирюзовой лестнице — сюда, вниз, на раскаленную горную тропу, к Конану и его пленителям. Испуганно заверещав, твари все-таки бросились обратно, прочь от человека в синем плаще. Но они не успели сделать и двух шагов, как внезапно скала, казавшаяся несокрушимым монолитом, раскололась и осела на тропу, полностью закрыв обратный путь. В это же мгновение из блестящей пластинки, сверкавшей на груди мужа, ударил стремительный голубой луч. Ударил в самый живот одной из адских тварей — той, которая все еще удерживала мертвой хваткой ноги Конана. Тварь, которую не брал даже верный двуручный меч, сгорела моментально, от нее ничего не осталось. Второе чудище, верно, обезумело при виде участи, постигшей собрата. Оттолкнувшись от земли всей силой ластоподобных ступней, тварь прыгнула огнедышащую пропасть, увлекая за собой Конана. И вот уже киммериец почувствовал, как проваливается в кипящую бездну. Падая, он еще успел увидеть, как за спиной человека в синем плаще стремительно возникают гигантские перепончатые крылья, а ноги обрастают цепкими ястребиными когтями. Мгновение — и человекоптица ринулась в бездну вослед Конану.

И она успела подхватить киммерийца — в тот самый момент, когда он уже ощущал себя почти что заживо сваренным в адском котле. Острые когти впились в его грудь, а на руках все еще висела безголовая серая бестия — и вопила, вопила, вопила... На этот вопль из огнедышащего моря вынырнули ее собратья — создания, облик которых был таков, что человеческий глаз отказывался лицезреть его, а разум — воспринимать. В самом сумасшедшем бреду не привидится такое! Бестий были мириады, они облепили Конана со всех сторон. Они кусали, царапали, рвали тело исполинской птицы с человеческим лицом, которая пыталась вытащить Конана из адской бездны. Но и в этом аду лицо человека-птицы было холодно и бесстрастно, и сие ужасало Конана не меньше, чем все остальное. Кошмарные твари облепили гигантские крылья, драли и кромсали их, но птица, точно не чувствуя этого бремени, уверенно взмывала ввысь, — туда, где посреди кроваво-алого тумана клубилось голубоватое облачко. Мощь этого существа, кем бы оно ни было, потрясала Конана. И потому он почти не удивился, когда спасительный лазоревый туман оказался совсем рядом, а в следующее мгновение адские твари и вовсе исчезли — исчезли вместе с кроваво-алым миром огнедышащего моря и рдяного, лишенного светила, небосвода...

Конан, ни на секунду не терявший сознания, оказался все в том же тронном зале своего дворца в Тарантии. Могучая птица ловко усадила его на самый королевский трон, после чего вмиг обратилась человеком. Из сверкающей пластины на его груди снова ударил голубой луч. На сей раз он поразил Конана, и луч этот был целительным! Чудо свершилось: рваные раны мгновенно затянулись, на голове снова заколосилась пышная шевелюра, и как будто даже потерянные зубы возвратились в рот; само собой, зажили покалеченные лицо и нога. Конан ощутил себя здоровым и бодрым. Очевидно, в таком же состоянии пребывал и его спаситель: на киммерийца смотрели умные серые глаза, лицо же человека в синем плаще было по-прежнему непроницаемо. Вдруг позади него откуда-то возник трон — такой же, как и у аквилонского короля — и он уселся на этот трон, прямо напротив Конана.

Варвар не успел еще переварить все, с ним происшедшее, как незнакомец заговорил. Голос его был сильным, уверенным, но — одновременно — приятным.

— Ведомо ли тебе, король Аквилонии, что я вырвал тебя из самых челюстей Ада?

Конан кивнул. Раскрыв глаза, он внимательно изучал незнакомца — и не в силах был его постичь. Он встречался с могущественными магами, добрыми и злыми, даже с богами; как мог, он постигал их истинную сущность. Нынешний же его гость не был подвластен проницательному взору киммерийца. Наконец Конан спросил:

— Ты... ты — волшебник?

Вопрос был совершенно идиотский; кто, как не могучий маг, способен был вызволить его из адских бездн?!

— О да, — заявил гость. — В твоих понятиях я — великий волшебник, самый могущественный из всех, живущих на Земле; выше меня стоит лишь тот, кому я служу.

В другой момент Конан счел бы подобную речь пустым бахвальством, но уверенный, бесстрастный тон волшебника не оставлял никаких сомнений в том, что все сказанное им — сущая правда.

— Да, я волшебник, каких нет на этом свете, — продолжал гость. — И в то же время я скорее исследователь, ученый, скромный Слуга Судьбы.

«Нет, вы только подумайте, — Слуга Судьбы! — невольно усмехнулся Конан. — Наречь себя так мог лишь человек, начисто оторванный от дел суетного мира!»

— И зачем тебе понадобилось спасать меня, Слуга Судьбы? — спросил он вслух.

— Меня не устраивал исход, предрешенный тебе хозяином нежитей.

— Чьим хозяином?

— Нежити — те безголовые твари, что пленили тебя.

— А не ты ли и есть их хозяин? — вдруг с подозрением вопросил Конан. — Почем я знаю, что все происшедшее со мной — не дьявольский спектакль?! Вы, маги, шибко охочи до подобных шуток! Ты ведь и раньше пытался добраться до меня! Признайся: те трое, что возникли будто из воздуха во время утреннего боя в Бельверусе — разве это были не твои люди? Если бы не та мумия, что упала с крыши, они наверняка утащили бы меня — куда, кстати?

Волшебник шумно вздохнул.

— Отвечаю по порядку. Хозяин нежитей — не я, а, как ты изволил выразиться, мумия, которой ты столь признателен. Кто она — пока я этого не знаю. Известно мне лишь, что это жрец Сета, ибо он прикончил моего брата черной пятерней. Второго моего брата убил ты.

В голове Конана окончательно все перемешалось. Он и во сне не мог представить себе жреца Сета своим союзником. В то же, что хозяином нежитей был именно этот жрец, он поверил сразу.

— Далее, — говорил маг, — планы моего хозяина изменились. Мы отказались от идеи доставить тебя к нему и вместо этого придумали нечто иное; вот почему я сегодня спас тебя.

— Ты спас меня, чтобы отомстить самому?

На узком аристократическом лице волшебника возникло некое подобие усмешки.

— Что значат жалкие жизни героев и магов в сравнении с волею Судьбы?! Увы, мой друг, смерть моего брата — недостаточный повод, чтобы призвать тебя к ответу. Тебя, баловня той самой великой Судьбы, которой я служу. Но ты угадал — месть, священная божественная месть — она и вправду лежит в основе моей миссии. И месть эта будет свершена; вот зачем я здесь.

Из высокопарной тирады неведомого волшебника Конан понял только одно: Слуга Судьбы собирается прикончить его.

— Могу ли я знать причину этой мести?

— Не вижу в этом необходимости. Знание придаст тебе новые силы для борьбы, а борьба, собственно, уже закончилась. Глупо начинать все сначала.

Холодные, бесстрастные слова мага суровым приговором ложились на душу Конана. Ответной реакцией была злость — природная, дикая ярость против несправедливости. Он не может погибнуть так, не зная, почему, не имея сил предпринять что-либо в свою защиту! И притом погибнуть здесь, в самом сердце своей страны, на собственном троне в Тарантии!

Точно услышав мысли короля, Слуга Судьбы молвил:

— А с чего ты взял, что мы в Тарантии?

В мертвой тишине тронного зала слова мага прозвучали жутко и как-то неестественно. Влекомый страшным подозрением, Конан вскочил с трона и подбежал к окну. Сдавленный крик вырвался из могучей груди: вместо огней ночной Тарантии за окном расстилалась непроглядная мгла — настолько явственная, что ее можно было потрогать руками...

— Куда ты меня притащил, чародей?.. — гаркнул Конан и тотчас осекся: внимание его всецело захватил большой серебристый медальон, сверкавший на груди мага. Конан мог поклясться, что никогда не видел ничего подобного: медальон изображал Нечто, устремленное ввысь, к самым вершинам Могущества — то ли пирамиду, то ли какой-то тайный треугольный знак... Странное ощущение узнавания овладело киммерийцем: ему показалось, что когда-то он уже сталкивался с этим Нечто, изображенным на медальоне... Как, когда, где — этого он вспомнить не мог. И все в следующую секунду все воспоминания были разом отринуты, словно в мысли Конана вмешалась неведомая властная рука...

Конан очнулся на троне. Слуга Судьбы по-прежнему сидел напротив него. Беззастенчивый взгляд маленьких серых глаз, казалось, рассматривал самую душу киммерийца. Собрав в кулак всю свою волю, Конан прыгнул. Прежде, чем погибнуть, следовало, по меньшей мере, утащить в Серые Земли и своего спасителя-погубителя.

Какая черная магия вмешалась в полет закаленного, всегда покорного воле хозяина могучего тела — то Конану не было ведомо. Только опустился он не на грудь врага, а, сделав замысловатый пируэт в воздухе, прямо в горящий очаг. Огонь, возликовав, любовно охватил все тело варвара, и Конан снова потерял сознание.

— Твоя легендарная прыть на сей раз не поможет тебе, — вдруг услышал он знакомый холодный голос. — Все кончено, Конан, смирись.

Король открыл глаза. Проклятье, он снова восседал на золотом троне против могущественного незнакомца! И, как и в первый раз, на теле его не было и малейших следов ожога. Видно, таинственный мститель на редкость заботливо относился к здоровью варвара.

— Да кто ты такой, дьявол? — хрипло пробормотал киммериец.

— Я уже представлялся тебе: Слуга Судьбы. Можешь также именовать меня магистром, хотя это ничего не меняет. Впрочем, мы отклонились от темы. Разговор не обо мне, а о тебе, Конан. Ты...

— Знаешь что, магистр, мне надоела твоя болтовня! Хочешь пришить меня — давай, не медли! У вас, у волшебников, прямо ритуал какой-то: прежде чем убить жертву, читаете ей целые лекции по философии!

— Увы, нам не понять друг друга, мой безрассудный друг! Где тебе, варвару, уразуметь мотивы исследователя?! Я ученый, я провожу грандиозный научный опыт, и объектом моего эксперимента являешься ты, о Конан! Вполне естественно, я должен понаблюдать за тобою до начала опыта, ибо я последний, кому суждено лицезреть великого героя Конана из Киммерии!

В голосе магистра не было и намека на насмешку. Заключительные слова волшебника особенно насторожили Конана; каким-то тайным чувством он неожиданно осознал, что не жизнь отнять у него явился бесстрастный Слуга Судьбы, а нечто иное...

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду твою сущность, о Конан! Вглядись в себя, великий герой. Тебе под пятьдесят. Жизнь прожита, и какая жизнь! Хватило бы на тысячи обычных жизней и еще бы осталось. Скольких сынов человеческих ты отправил в иные миры вот этими руками? Скольких созданий Тьмы ты прикончил верным мечом из крепкой стали? Скольких могучих магов отправил ты в бездны преисподних?..

— Я и тебя бы послал вслед за ними, будь я в силах! — не сдержавшись, рявкнул Конан. Варвар был весь в напряжении, предвкушая нечто ужасное, что уготовил ему таинственный мститель, и ровная, бесстрастная, неторопливая речь мага действовала на него хуже пытки.

— Вот-вот, — вежливо поддакнул магистр. — В тебе сидит неукротимый дух жизни. Ты словно создан для подвигов, как демон рождается для свершения зла. Ты весь — в твоих подвигах. Вне их ты — ничто и никто.

— К чему ты клонишь, Слуга Судьбы? Всю жизнь я сражался со Злом и не жалею об этом. Родись я снова, моя жизнь была бы такою же!

— Все правильно, Конан. Только бессмысленна твоя борьба. Зло неуничтожимо — я говорю это как знаток предмета. Думаешь, я не боролся бы со злом, если б верил хоть немного в свою победу?!

— Кто бы говорил.., — криво усмехнулся Конан.

— Долгие века, обитая вместе со своими братьями в затерянной среди скал цитадели, я изучал основы бытия. Не пустая философия, но строгая наука, основанная на фактах и опытах, привела меня к заключению, что Зло одолеть невозможно, ибо оно лежит в основе жизни. Борясь со Злом, Добро вхолостую расходует свои силы. Вот и ты: сотни раз ты стоял на пороге смерти, коварная Судьба играла тобой, как осенний ветер опавшим листком, а ты все верил, что исполняешь некую миссию...

— Я верил и верю в справедливость, как я ее понимаю. Человек — это существо с чувствами. Я не мог пройти мимо, спокойно наблюдая, как льется кровь девушки под ножом злобного жреца, как безумный властелин обращается с подданными, точно со скотом. Не мог. Пока жив, я служил и буду служить Добру. Это понимали все мои враги. Если ты этого не понимаешь, ты сам не человек, магистр.

Слуга Судьбы неторопливо покачал головой.

— Есть еще и третий путь. Твоя служба Добру закончена, Конан. Не кипятись, я вовсе не собираюсь совратить тебя на путь Зла. Не за этим я здесь...

— Если вся твоя месть только в том и заключается, чтобы вести со мной душеспасительные беседы, можешь болтать хоть целый день — я просто заткну уши, — поневоле расхохотался Конан.

— Ты не слишком любезен. Но ничего, это дело поправимое... Ведь я явился, чтобы дать мир твоей беспокойной душе.

— Что это значит? — встрепенулся киммериец. — Я уж было решил, что тебе охота просто поиграть со мной!

Волшебник медленно поднялся со своего трона. Конан же почувствовал, как все его члены словно бы завязли в невидимой трясине, так что он не волен даже пошевелить головой.

— Никакой игры, Конан. Все как нельзя более серьезно. Я дам мир твоей душе, — повторил Слуга Судьбы. — Жизнь Конана-варвара окончена. Конан-герой, Конан-освободитель, Конан-разрушитель — все эти персонажи, сыгранные тобой, останутся только в неверной памяти людей. Ты начнешь другую жизнь, Конан, король Аквилонии. Жизнь не во имя абстрактной справедливости, но во имя себя, ради удовлетворения твоих королевских забот и прихотей. Отдохни, Конан-киммериец. Превратись в цивилизованного владыку, пекущегося только о себе и ни о ком более. Варвар уйдет из твоей души, и тем свершится божественная месть...

— Н-н-нет!!! — в безысходном отчаянии взревел Конан; наконец-то страшный смысл задуманного магистром дошел до его сознания, острым клинком врезаясь в израненную душу.

— Да. — спокойно и уверенно произнес маг. — Да будет так, по замыслу моему и согласно воле моего бога...

Слуга Судьбы возложил гибкие пальцы на поверхность серебристого медальона, и они начали светиться неясным голубоватым светом. Вскоре этот свет охватил все тело волшебника, стремительные искорки бежали по широкому синему плащу, и весь этот поток изливался на скорчившегося в бессмысленной борьбе Конана. Сам же Конан, продолжая наблюдать мага, приобретал и новые ощущения. Что-то и в самом деле происходило с его телом. Он чувствовал, как бесчисленные боевые рубцы сами собой затягиваются, живот обрастает внушительным слоем жира, могучие мускулы, напротив, сжимаются, съеживаются, а сам он горбится, как будто все прожитые годы сейчас в одночасье превращают его в старика... И на фоне этих преобразований незаметно в душу его начинает закрадываться нечто ранее ему неведомое — не то усталость, не то лень, нечто такое, отчего человек бросает все дела и спешит к мягкому дивану... Вот и теперь эта усталость души требовала забыть о прелестях бурной жизни, о подвигах и походах, о Добре и Зле, об этом жутком волшебнике, — она требовала всецело отдаться во власть отдыха и развлечений...

— Кро-о-ом! — из последних сил вскричал Конан.

И, словно откликаясь на прощальный зов измученной души, вспыхнул яркий огонь. Конан видел, как Слуга Судьбы удивленно вскинул голову, и синий капюшон спал, обнажив лысый, вытянутый, точно яйцо, череп. Волшебство не отступило, нет, но Конан чувствовал, что внезапный взрыв огня дал ему передышку.

А когда огонь исчез, киммериец увидел перед собой могучего черноволосого и чернобородого исполина, окруженного дружиной похожих на Конана воинов в серых кольчугах, с широкими длинными мечами и простыми железными щитами. Темные глаза чернобородого исполина пылали гневом, и он разжал уста:

— Последняя мольба моего излюбленного сына услышана. — черноволосый король поднял руку, сжимавшую огромную боевую секиру, и его низкий, властный голос зазвучал вновь. — Остановись, Брахо, презренный пес! Не ты, но я вручил Конану-киммерийцу мужество и силу, и не тебе, рабу непризнанного бога, распоряжаться ими! Отступи, повелеваю тебе!

— Ты не мой бог, Кром Киммерийский, — холодно сказал Слуга Судьбы; впервые на его бледном бесстрастном лице появилась жестокая улыбка. — Ты не можешь повелевать мною. Равно ты не можешь и лишить моего бога священного права причитающейся ему мести. Убирайся, Кром, или ты думаешь, что я не справлюсь с тобой? — и ледяной смех магистра Синих Монахов разнесся под сводами высокого тронного зала.

Безумец, безумец, — колотилось в мозгу Конана, — как может он противопоставлять себя Богу! Согласно верованиям киммерийцев, некогда Кром играючи слепил Землю, населил ее людьми и вручил этим людям единственный дар — силу, мужество и волю к справедливости. Легенды гласили, что, сотворив мир, Кром сразу же забыл о Земле и смертных. Но Конан знал: это не так. С небес боги пристально следят за деяниями человеческими. Кром принадлежал к тем богам, которые никогда — за редчайшими исключениями — не помогали людям. Но однажды, в миг смертельной схватки с Ях Чиенгом, Кром все-таки вмешался в судьбу Конана, — его божественный гнев развеял порождения Тьмы и привел киммерийца к победе. И вот теперь Кром явился снова, дабы защитить свой великий дар, дар, сделавший сына Крома самым знаменитым героем Хайбории...

Но и Слуга Судьбы не собирался отступать. Он снова приложил руки к загадочному медальону и, как показалось Конану, закрыл глаза. Брахо начал стремительно расти, через секунду-другую он уже был раза в три больше Крома и его воинов. Конан ужаснулся: неужели возможно, чтобы кто-либо взял верх над Отцом Киммерии?! Воины Крома бросились рубить гигантские ноги магистра, но, казалось, их усилия были тщетны; тут Конан невольно вспомнил, как столь же тщетны были попытки адских тварей одолеть человека-птицу. Привычный мир как будто рушился на глазах у киммерийца. Кром, казалось, был здесь уже целую вечность, но исполинский Слуга Судьбы несокрушимо стоял, пытаясь сосредоточиться и наверняка поразить киммерийского бога.

И тогда Кром стал метать свои молнии. Магистра окружала защитная оболочка светящегося голубоватого тумана, но молнии Крома пробивали ее, они опускались на синий плащ, прожигали его, и вот уже от белой кожи магистра поднимался сизый дымок. А молнии сыпались и сыпались; Конану показалось даже, что Брахо начал гореть. Но тут Брахо отнял руки от медальона, с его ладоней разлился ослепительный неживой свет. Пораженные им, попадали наземь воины Крома. А сам великий бог, заслонившись зеркальным щитом, внезапно метнул тяжелую секиру прямо в основание пирамиды, сверкавшей на медальоне Брахо. Бледное лицо мага исказилось. Он не сумел поймать или отклонить секиру. Оружие врезалось в медальон и в следующий миг Брахо, съежившись до своих обычных размеров, упал на спину, лысая голова его ударилась о сапог Конана. В тот же миг киммериец ощутил освобождение от незримых пут и могущественного волшебства: он снова был Конаном-варваром, героем и сыном Крома. А Кром тем временем уже выхватил гигантский меч, висевший у него на поясе. Еще секунда — и голова Брахо покатится к ногам киммерийского бога.

Но неведомая сила вдруг поставила магистра на ноги — как это произошло, Конан не мог понять. Длинные гибкие пальцы обхватили шею Крома.

— Мой бог сильнее тебя! — воскликнул Слуга Судьбы.

Трудно было представить, но киммерийский бог и неведомый волшебник сошлись в рукопашной. Конан подскочил к дерущимся, сжимая меч. Он уже хотел нанести удар — неважно куда, ведь он не сомневался, что смертный не может поразить бога, тем более бога своей родины, значит, удар получит враг, — но тут в мозгу его прозвучал суровый, повелительный голос Крома:

— Прочь, Конан! Не пристало смертному идти на выручку к богу. Я справлюсь и сам...

Повинуясь, Конан отпрыгнул от дерущихся. И вовремя: грянул грохот, яркая вспышка осветила огромный зал, — Кром, Брахо, а вместе с ними и все поверженные воины киммерийского бога исчезли. Конана тряхнуло, он ощутил, как куда-то проваливается, как стремительно падает вниз. Затем толчок, свет, он снова теряет сознание — и снова, уже в который раз, приходит в себя на золотом королевском троне.

Уже утро, яркие солнечные лучи проникают сквозь бархатные шторы, перед троном стоят испуганные придворные, а граф Троцеро изумленно произносит:

— Откуда ты свалился, мой повелитель?! Ночью ты так и не пришел в свою опочивальню, вот мы и явились сюда. Но тебя не было, а мы увидели только это жуткое чудовище...

— Какое-такое чудовище? — собираясь с мыслями, пробормотал король.

— Вот это, — дрожащим голосом молвил Публио, и Конан увидал рядом с троном громадную тушу коричневого демона; рядом валялась отрубленная им, Конаном, башка...

— Ради Крома, — прошептал киммериец.

— Где ты был, государь? — с тревогой повторил свой вопрос Троцеро, озабоченно вглядываясь в непривычно бледное лицо короля, точно тщась на нем прочесть ответ.

— Почем я знаю, где был, — тихо сказал Конан и, обведя советников отсутствующим взглядом, добавил: — Однако ж этой ночью мне выспаться не удалось... А ты все-таки продай треклятый трон, Публио!

. 9. «Я отправлю Конана в будущее»

— Признаюсь, Брахо, мне стоило некоторых трудов вытащить тебя из небесных чертогов Крома!

Магистр Синих Монахов являл собой жалкое зрелище. Обвязанный с ног до головы целительными поясами, он возлежал на широкой кровати; у изголовья ее сидел Тезиас. Властелин с сочувствием глядел на поверженного слугу. Маленькие умные глаза магистра были полны печали.

— Мой план провалился, — глухо произнес больной. — Отец Киммерии изрядно потрепал твоего слугу, Великая Душа. А Конан — Конан вырвался из моих рук... Еще немного, и тебе пришлось бы назначать нового магистра...

— Не унывай, мой верный друг! Мы еще тысячу раз переживем всех этих зазнавшихся божков и героев! Я — точно переживу, а ты — ты будешь жить вместе со мной.

— Прости, мой бог, я в это не верю...

— Вздор, Брахо, вздор! Тебе придется в это поверить. Мы с тобой — я и мой верный магистр — вместе встретим закат цивилизации. Я вытащу тебя из этой болезни, как ты вытащил меня из жуткой Болезни Разума. Клянусь, через день-другой ты будешь здоров, как титан. Не унывай, Брахо! Уверен, Кром Киммерийский не один еще месяц будет зализывать нанесенные тобой раны!

Больной устало улыбнулся.

— И, потом, — продолжал Тезиас, — умей извлекать ценные уроки из поражения. Мы ведь с тобой ученые, а?! Как говорят в нашей среде, отрицательный результат — тоже результат. Во всяком случае, теперь мы знаем: байки о невмешательстве богов в мирскую жизнь — обычная чушь. Только ты как следует прижал Конана, как его божок тотчас примчался на выручку. А проиграли мы потому, что не учли этого в своем плане. Теперь я и вижу: боги этого мира и в самом деле хранят героя-киммерийца.

— А как же твоя месть?..

— Обижаешь, магистр! — рассмеялся Тезиас. — Неужели ты полагаешь, что Великая Душа откажется от священной мести из-за какого-то там туземного божка?!

— Но тогда я не понимаю...

— Сейчас объясню. Твой замысел был великолепен, и провал ничуть не умаляет его гениальности. Моя же новая идея, о которой я намерен тебе поведать, еще более фантастична. Перед твоим замыслом она имеет один плюс и один минус. Плюс в том, что никто не в состоянии помешать мне осуществить этот фантастический проект. Никто! Ни Кром, ни Митра, ни сам Сет. Только Страж Земли мог бы, его, как ты знаешь, наши проблемы нисколько не волнуют. Так что и за свой, так сказать, тыл я спокоен. А минус — минус в том, что мне придется навсегда расстаться с великим Конаном... Признаюсь, я к нему как-то привык. Но ничего, отвыкну: отвоюю обратно свой мир, покорю миры новые — где мне будет сожалеть о каком-то варваре!

Заинтересованно внимавший Великой Душе Брахо привстал с постели. С удивлением в голосе он молвил:

— Прости, хозяин, но я так и не понял, в чем заключается твой фантастический замысел.

Агатовые глаза хитро сверкнули, Тезиас выдержал театральную паузу и буднично, словно речь шла о чем-то сугубо прозаическом, приевшемся, сказал:

— Очень просто, Брахо. Я отправлю Конана в будущее. В далекое, туманное будущее, откуда он не сможет более досаждать мне.

Немногочисленные придворные, самые высокие вельможи Немедии полукругом выстроились у Трона Дракона. В человеке, восседающем на троне, очень трудно было признать короля Тараска. Сгорбленный, бледный, седовласый, с кожей, покрытой язвами и морщинами, с дрожащими руками, немедийский монарх выглядел дряхлым стариком. Но на изможденном лице властелина горели живые, полубезумные, наполненные безысходной решимостью глаза.

— Я собрал вас, чтобы своими устами, устами короля, объявить то, о чем, похоже, знают даже тараканы в подземельях моего дворца, — сказал Тараск. — Великая беда возвратилась на нашу землю. Не успела Немедия залечить раны, нанесенные владычеством карлика, как глубокой ночью пришла иная весть: Тезиас жив, вопреки заверениям Конана, и готовит ответный удар.

Придворные возбужденно зашумели.

— Да, — возвысив голос, повторил король, — он жив и готовит ответный удар. Его жуткий посланец преподнес мне картину, где я изображен гигантской крысой; именно в крысу незадолго до своей смерти обещал превратить меня проклятый карлик... Мне неведомо, где сейчас скрывается Великая Душа, но я знаю: он помышляет вновь поработить Немедию и беспощадно расправиться со мной...

— Ты сам виноват, — заговорил один из вельмож, высокий блондин в роскошном красном камзоле. — Сначала ты пригрел его, затем совершил другие злодейства, противные воле богов. Как мог ты вероломно пленить короля Конана и его супругу?! А что возжелал ты с ними сделать?! Вот Митра и покарал тебя! И ты, только ты, Тараск, единственный должен нести ответственность!

Тараск измерил говорившего полным презрения взглядом.

— Воля пресветлого Митры здесь ни при чем. Нужно быть круглым идиотом, каким ты, генерал, безусловно, и являешься, чтобы намекать на причастность Митры к воскрешению Великой Души. Но я не отрицаю своих ошибок. Я исправлю их.

— Не сочти меня бунтовщиком, государь, но скажу тебе все как есть: Немедия устала от твоего правления, — заявил низкорослый полный мужчина с жиденькой бородкой. — Если ты объявишь о карлике, я не поставлю и ржавого медяка за твою безопасность.

— И ты туда же, граф, — нетерпеливо отмахнулся Тараск. — А ведь я считал тебя неглупым человеком. Верно, близость трона затмила разум моим вельможам!..

— Что ты хочешь этим сказать, государь? — молвил худой седовласый человек с большой королевской печатью на впалой груди.

— Только то, мой добрый канцлер, что судьба Немедии и жизнь ее короля неразрывны более. Поймите же: я не держусь за этот треклятый престол, — Тараск быстро, с небывалой для старческих лет прытью вскочил с драконьего трона, и вид его был ужасающ. — Я ведь уже царствовал под игом Великой Души и знаю, что это такое. Пока жив карлик, король Немедии всегда будет лишь игрушкой в его жестоких руках. Возлежа парализованный в своей опочивальне, принужденный внимать святотатственным речам призрачного бога, я молил Митру о смерти. Но Пресветлый остался глух к моим страданиям, и в том была его кара... Конан убил Тезиаса, и Зло вновь простерло свои скользкие щупальца в мою душу. Возвращение карлика отрезвило меня; я знаю, чем искупить свои грехи.

— Немедия больше не пойдет за тобой! — воскликнул генерал.

— В самом деле?! — свирепо окрысившись, вскричал король. — Может, Немедия пойдет за тобой?! Может быть, мне следует отречься?! Ты ведь на это намекаешь, старый вояка! А вы — вы тоже так считаете? Пожалуйста, я отрекусь! Кто из вас желает занять мое место? Конечно, ты, генерал?! Или ты, граф? А может быть ты, канцлер? Отвечайте, глупцы, кто из вас жаждет подставить спину Великой Душе?! Отвечайте, я требую, ведь пока король — я!

Вельможи молчали, в смущении понурив взор. Только канцлер тихо, но отчетливо произнес:

— Прости нас, государь. Мы верны тебе. Веди нас, и да покарают боги проклятого карлика.

Тараск самодовольно усмехнулся. Обойдя шаркающей походкой неровный строй придворных, он с видом полководца, блестяще отбившего нападение неприятеля, вновь уселся на драконий трон.

— То-то же! Итак, слушайте мою волю. На свете есть только один человек, способный на равных вступить в противоборство с Великой Душой. Это могучий воин, отмеченный благодатью богов. Этот человек поведет нашу армию против орд карлика...

— Ты, государь! — подобострастно воскликнул толстый граф.

— Нет, не я. Великий герой Конан из Киммерии, король Аквилонии, — он станет нашим защитником и заступником; такова моя воля.

Услышав такое, вельможи только охнули.

— В уме ли ты, государь?! — воскликнул генерал. — Конан враг нам! Издревле Немедия воевала с Аквилонией, и не быть иначе! Немедиец и аквилонец хватаются за меч, увидев друг друга!

— Решение принято, — сурово ответствовал Тараск. — Я признаю себя вассалом Конана. Пускай он ведет нас. Только вместе мы сумеем одолеть Великую Душу. Теперь не время враждовать. Немедии, Аквилонии, да что там — всем хайборийским царствам грозит смертельная опасность. В схватке с карликом не будет компромиссов. Или он нас — или мы его. Я вручаю свою жизнь Митре и, если мне суждено погибнуть, я буду знать, что отдал свою жизнь не зря. Я все сказал. Подготовь мои указы, канцлер. Я сам оглашу их народу. Верю: Немедия поймет и не осудит меня.

И, гордо выпрямившись, седой король удалился. Немедийские вельможи в недоуменном восхищении смотрели ему вслед.

Огромный вороной жеребец Конана мерно месил дорожную грязь. Киммериец ехал молча, и тревожные думы одолевали его. Верный Просперо, скакавший бок о бок со своим королем, изредка бросал на черноволосого властелина озабоченные взгляды. Позади шло войско: тяжеловооруженные рыцари центральных провинций на крепких конях, копейщики из Гандерланда в прочных кожаных куртках, неутомимые лучники из Боссонии. Аквилонская армия, общим числом тридцать тысяч человек, шла войной на Немедию.

Генерал Просперо не мог понять внезапной смены настроения короля. После той ночи Конан был сам не свой. Всегда бодрый и общительный, по-варварски грубый и прямолинейный, король стал походить на отшельника. Он мог подолгу просиживать в одиночестве у окна, вглядываясь куда-то в даль, точно стремясь приоткрыть завесу грядущего... На встревоженные расспросы соратников отвечал невразумительно. Как-то раз, запершись в королевской опочивальне, он целых четыре часа о чем-то спорил с верховным жрецом Митры, так что тот, выйдя наконец от короля, был бледен, как мел и, шепча охранительные слова, удалился в свой храм. А Конан всю следующую ночь просидел в огромной библиотеке дворца; грубые, закаленные в суровых схватках, привыкшие сжимать верный меч, пальцы листали полуистлевшие страницы безымянных манускриптов. Утром Конан появился в тронном зале, и глаза его были наполнены тоской и недоумением. Просперо доложил о готовности армии к выступлению. Конан, казалось, не слушал его, но, когда генерал закончил, голубые очи короля сверкнули гневными искрами.

— К дьяволу загадки! — сказал Конан. — Сидя здесь, мы все равно ничего не узнаем. Пусть трубят выступление, Просперо.

И, вручив власть, как обычно, Зенобии и Троцеро, Конан отправился в поход...

...Над аквилонской равниной светило заходящее солнце. Король безмолвствовал уже несколько часов, и Просперо не выдержал:

— Мой государь! Невозможно вести армию к победе, когда король обуреваем сумрачными мыслями. Молю тебя, откройся мне! Что гложет тебя?

Конан задумчиво посмотрел на генерала.

— Ты прав, Просперо. Хорошо, я расскажу... Помнишь то утро в Бельверусе, когда на нас напали с пяти сторон? Та история продолжилась в Тарантии...

— Не томи, государь! Что произошло с тобой позапрошлой ночью?

Киммериец глубоко вздохнул.

— Я и сам мало чего понимаю. Тот коричневый демон... Он явился вновь, и с ним были другие твари; я не в состоянии описать их тебе — это выше человеческих сил. Демон попытался пленить меня, и я убил его. Но твари, сопровождавшие демона, сумели-таки схватить меня. Я потерял сознание. Очнулся скоро, но, похоже, это было уже не в нашем мире... Неназываемые твари тащили меня по горной тропе вдоль огнедышащего моря — ни дать ни взять по одному из Преисподних Миров...

— Пресветлый Митра! Какой кошмар! — потрясенно молвил Просперо.

— Подожди, это только начало! — жестоко усмехнулся киммериец. — Я уже готов был изжариться в адском пекле, когда мне на выручку явился некий маг, точь-в-точь похожий на тех синих колдунов, что едва не пленили меня в Бельверусе. Он прикончил одну из бестий, тащивших меня. Тогда другая прыгнула вместе со мной в кипящую пропасть. Синий колдун, недолго думая, обратился гигантской птицей и вытащил-таки меня из бездны. Мы оказались в моем тронном зале в Тарантии; так, во всяком случае, все выглядело изнутри. Маг усадил меня на трон. Главное, что я понял из его слов, — маг этот, Слуга Судьбы, послан каким-то богом, его хозяином, чтобы отомстить мне. Я пытался бороться, но маг был сильнее меня. Наконец, вдоволь поиздевавшись над моей душой, он приступил к исполнению своей мести...

— И что же было нужно этому негодяю?!

— Ты никогда не догадаешься, Просперо! Как бы тебе лучше объяснить... Он — или его хозяин, сожри его Сет, — возжелал превратить меня в беспомощного мальчика, самовлюбленного царька, наподобие моего предшественника Нумедидеса...

— О, боги!

— Надо сказать, его заклинания возымели действие. Я чувствовал, как сила уходит из меня. И тогда появился Кром...

— Кром?!

— Да, Кром, Отец Киммерии, окруженный свитой легендарных героев моей родины. Однако Слуга Судьбы и не думал отступать пред ликом бога. Я вообще удивляюсь, как маг этот до сих пор не захватил власть над миром: готов биться об заклад, сам Ксальтотун — не более чем жрец-недоучка против него... Слуга Судьбы поразил воинов Крома неведомыми лучами. Тогда Отец Киммерии сразился с ним... Вскоре Кром и этот маг, Брахо, исчезли, а я очнулся на своем троне в окружении верных советников... Вот вся история, — тряхнул гривой Конан.

Некоторое время король и генерал ехали молча. Затем Конан сказал:

— Нет сомнения, какие-то могущественные силы, не желающие пока открывать себя, схлестнулись в некой дьявольской игре. И я в этой игре — главный игрок или может быть, главный приз... Я открылся почтенному Декситею, но и он ничем мне не смог помочь. Советовался и со жрецами Асуры; Хадрат был самым мудрым среди них, но его сейчас нет в Аквилонии. Наконец, этой ночью я, точно какой-то книжник, копался в древних рукописях. Взывал и к Крому: невозможно же представить, чтобы волшебник, сколь бы велик он ни был, смог одолеть бессмертного бога! Но Кром был безучастен к моим мольбам... И вот я живу точно в мышеловке, не зная, кто мои враги и что им нужно, не зная, каков и когда будет следующий их удар! Знаю только, пленившие меня бестии служат жрецу Сета и это, признаюсь, даже радует меня: с кем с кем, а со жрецами из Стигии я схватывался и прежде! А вот этот маг, Брахо, — кто он? Какому богу служит? Что сделал я этому богу, раз он пытается мне отомстить?

— Вот бы сейчас пригодился старый Пелиас, — поглаживая бородку, молвил Просперо. — Помнишь, когда крылатая бестия похитила Зенобию, он скоро вычислил злобного Ях Чиенга! Волшебное зеркало Лазбекри вмиг показало бы негодяя, кем бы он ни был — богом, человеком или самим дьяволом!

— Я тоже подумал об этом. Тем же утром мною с голубиной почтой было отправлено срочное послание Пелиасу.

— Ну вот! Раз Пелиас не спешит нам навстречу, значит, он не счел твое сообщение тревожным! — воскликнул Просперо.

— Хотел бы в это верить, — буркнул Конан.

Вдруг красные пятна пошли по лицу генерала — мозг его прожгла страшная догадка.

— Послушай, Конан! А не думаешь ли ты, что...

— Не думаю, — сурово отрезал киммериец, точно прочтя мысли Просперо. Если б ты видел, как погиб он, ты бы тоже выкинул эту мысль из головы! Хотя, по правде сказать, это многое бы объясняло!

Два раза уже вставало и садилось солнце после той ужасной ночи, когда погибли, кромсаемые клешнями нежитей, все обитатели поместья борона Эритея. Во дворце по-прежнему было тихо. Тхутмертари сладко спала, и ее полная округлая грудь чарующе вздымалась в такт размеренному дыханию.

Раздался резкий дребезжащий звук, словно кто-то привел в движение молчавший сотни лет волшебный колокольчик. Не просыпаясь, принцесса повела головой, точно стараясь отогнать наваждение. Но звук повторился, и непонятно было его происхождение: казалось, звенит сам воздух. Тхутмертари открыла глаза, и внезапно узрев нечто в этом дребезжащем сгущении, села.

— Отдыхаешь, принцесса, — осуждающе произнес сильный низкий голос. — Ты все более разочаровываешь меня.

Изящные пальчики принцессы вцепились в мягкую ткань дивана. Голубые глаза настороженно обшаривали пространство перед собой.

— Тот-Амон! — воскликнула женщина. — Что нужно тебе от меня?! Где ты?

— Я в Стигии, в королевском Луксуре, — ответствовал голос, — где же мне еще быть! А ты, я вижу, неразумно используешь дарованную тебе свободу. Я послал тебя изловить варвара Конана, и что же? Конан по-прежнему на коне, а ты занимаешься тем, что подкармливаешь своих нежитей!

Тхутмертари побледнела.

— Величайший, не суди меня! Я сделала больше, чем было в моих силах! Отряд нанятых мною воинов едва не захватил варвара в Немедии. Затем синие колдуны, слуги Великой Души, пытались утащить его; я сумела помешать им. Наконец, Иефан, мой верный раб, и двое нежитей, схватили Конана в Тарантии. Иефан погиб, но нежитям удалось пленить Конана. Варвар был почти у меня в руках, когда верховный маг карлика, Брахо, освободил его... Сейчас Конан во главе своей армии спешит в Немедию на бой с королем Тараском. Я попытаюсь, используя...

— Твои методы не интересуют меня, — нетерпеливо перебил властный голос Тот-Амона. — Не интересуют они и Отца Сета. Сет, также, как и я, недоволен тобой, Тхутмертари! Горе тебе, если в ближайшее время Конан не будет в моей власти! Помни: стоит мне сказать свое слово, и ты не найдешь в этом мире, равно как и в иных мирах, места, где тебя бы не ждала жестокая, мучительная смерть!

— Ты угрожаешь мне, Тот-Амон?! — в гневе зашипела принцесса.

— Да, угрожаю, — произнес безжалостный голос. — Я сказал, а ты услышала. У тебя нет пути назад. Ты выполнишь мою волю или умрешь. Умрешь вместе со своим возлюбленным Атотмисом — это будет моя последняя милость тебе, о недостойная!

Голос умолк. Снова раздался резкий дребезжащий звук, и незримое видение исчезло. Бледная и униженная, Тхутмертари поднялась со своего ложа. Недолгую тишину разорвал пронзительный женский крик.

— Зук!!!

Через несколько мгновений перед принцессой предстало чудовище — точная копия нежитей, с которыми так и не удалось справиться Конану. Но этот монстр был куда выше и крупнее тех двоих. И голос чудища полностью соответствовал его начальственному положению — низкий, грубый, властный.

— Звала, хозяйка?

— Зук, — ожесточенно массируя виски, молвила золотоволосая принцесса, — собери всех братьев и отправляйся вослед аквилонской армии. Вы должны будете пленить варвара Конана и доставить его ко мне.

Из груди безголовой твари разнесся разочарованный вой.

— Ты вдвойне несправедлива, госпожа! Неужели для поимки одного смертного необходимо все наше войско?! И как, по-твоему, я остановлю ребят, когда они увидят столько свежего мяса?

— Не перечь мне, Зук! — голос волшебницы сорвался на визг. — Помни, кто я такая! Я в отчаянии, Зук! Ты — моя последняя надежда; я больше не могу рисковать! Отправляйтесь все, как я велю! Когда же Конан живой и невредимый будет в моих руках, я разрешу вам полакомиться хоть всей аквилонской армией!

При этих словах из широкой, разверстой на животе пасти Зука потекла бурая слюна. Моргнув перевернутыми глазами, монстр произнес:

— Твоя воля будет исполнена, госпожа!

Тонкая девичья рука взметнулась и наотмашь ударила тварь по костлявому плечу. Великан Зук, точно мячик, отлетел к стене.

— Торопись же, мой верный раб! Я буду молить Сета об успехе твоего предприятия. Исчезни!!!

Всю ночь Конан спал как убитый. Он уступил настояниям Просперо и впервые изменил своему всегдашнему правилу: спать в королевском шатре в полном одиночестве. На сей раз преданные оруженосцы и адъютанты бодрствовали, охраняя короля, не только снаружи, но и внутри шатра, рядом с королевским ложем. Предосторожности оказались излишними: ночной покой Конана никто не потревожил. Как будто боги дали Конану последний раз отдохнуть перед решающей битвой — так бывало уже неоднократно...

Конан проснулся другим человеком. Кошмары и ужасные загадки не сломили его волю, он снова был прежним Конаном — бодрым, деятельным, решительным. Наскоро позавтракав, он собрал военный совет. Паж-адьютант развернул карту.

— Мы находимся вот здесь, — сказал Конан, передвигая красный флажок на новое место. — За этим перевалом начинается Немедия. Первоначально я планировал дать сражение чуть южнее, на равнине вдоль Большого Бельверусского тракта. Я ожидал, что Тараск, получив мой вызов, выступит сюда со своей армией. Однако разведчики не заметили особой концентрации противника: обычные пограничные дозоры, не более того. Что думаешь об этом, Просперо?

Генерал нахмурил лоб.

— Тараск негодяй, это всем известно. Но никто не рискнул бы назвать его трусом. А в последнее время он стал хитрым и вероломным, точно стигийский принц... Я думаю, он хочет выманить нас на эту равнину, — заключил Просперо.

— Ты, Паллантид! — обратился Конан к командиру Черных Драконов, личной гвардии короля.

— Я согласен с Просперо, — сказал генерал Паллантид. — Наш враг уже не тот, что был в битвах при Валькии и Танасуле. И он явно что-то замышляет. Я бы двинулся через этот перевал и вышел в тыл к немедийцам! А на равнину выступать опасно: кто знает, что у Тараска на уме? Вдруг он заключил союз с каким-нибудь новым магом и только того и ждет, чтобы мы стали жертвами колдовских чар?!

Конан невольно поморщился. Паллантид — случайно или намеренно — напомнил ему обстоятельства его недавнего пленения Тараском. Уж не подался ли сам немедийский король в черные маги? Конан отогнал прочь эту мысль — в конце концов все решает искусство крепкой стали в верных руках. Он сказал:

— Сделаем так. Пусть разведчики проникнуть вглубь немедийской территории. А мы тем временем начнем просачиваться через этот перевал, выходя в тыл к немедийцам. К полудню наша армия будет на той стороне, после чего...

Не успел король закончить свою мысль, как в шатер ворвался посланный им разведчик. Отдав честь Конану, разведчик произнес:

— Мною замечено немедийское войско, числом около десяти тысяч человек, в основном тяжеловооруженные рыцари...

— Десять тысяч — ха! — не выдержал Конан.

— ...Личный стяг короля Тараска реет посреди войска. Немедийцы движутся по направлению к долине, что лежит южнее перевала. Но вместо боевых знамен он несут белые флаги...

— Что ты сказал? Повтори! — рявкнул киммериец.

— Мечи немедийцев зачехлены, они идут не боевым клином, а обычным походным строем, и в руках их трепещет белый флаг!

— Ловушка! — воскликнул Паллантид.

— Провокация! — согласился Просперо. Остальные военачальники поддержали генералов. Тем временем в шатер короля вошел другой воин-разведчик.

— Мой государь! — стремясь сдержать изумление, молвил второй разведчик. — От немедийской армии отделилась группа в двадцать человек, во главе с самим Тараском. Король Немедийский и его свита с белыми флагами приближаются сюда!

— Что за чертовщина! — взревел Конан. — Уж не хочет ли Тараск сдаться в плен?!

Не обращая внимания на восклицания советников, киммериец выбежал из шатра. Впереди, ощетинившись пиками, стоял аквилонский дозор. А чуть поодаль, на равнине, и вправду белели просторные холщовые полотнища; одно из них держал низкорослый человек в золотом королевском шлеме...

Конан и не заметил, как очутился подле своего заклятого врага.

— Что еще за фокусы, собака?! — гаркнул киммериец. — Слабо сразиться в честном бою?

— Честного боя не боюсь, — спокойно ответил Тараск, — и он еще предстоит. Но не с тобой, мой государь!

И, к великому изумлению присутствующих аквилонцев, Тараск преклонил пред Конаном колени и протянул ему свой меч.

Реакция киммерийца не была адекватной. Он резко выбросил в сторону протянутое в знак смирения оружие, схватил Тараска за плечи и рывком поставил его на ноги.

— Что за фокусы, гнида бельверусская?! — все тем же тоном повторил он. — Что ты еще удумал?! Где твое королевское достоинство? Как ты назвал меня? Повтори, собака, а то я не расслышал!

— Не гневайся, мой государь! Прочти это, и тебе многое станет ясно, — сказал Тараск, извлекая из кармана пергаментный свиток, скрепленный королевской печатью Немедии.

— К чему этот фиговый листок?

— Это мой указ о принятии Немедией сюзеренитета Аквилонии. Отныне ты — полноправный властелин моей страны — на время военного похода.

Если бы сейчас разверзлась земля и, шевеля кольцами, на эту равнину из Преисподней выполз сам Сет, Конан, наверное, удивился бы меньше. Подобные же чувства владели и всеми аквилонцами. Над лагерем зависла тишина.

Конан трижды перечитал свиток — все было правильно. Возвратив указ Тараску, он произнес:

— Раз уж ты стал моим вассалом, тем более я велю тебе признаться, что все это значит — или твоя голова слетит с плеч!

— Разумеется, — Тараск понизил голос. — Положение таково, что тебе надлежит знать все, мой государь. Но, если это услышит кто-либо из твоих людей, последствия могут быть самыми ужасными!

Конан внимательно оглядел Тараска. Пожалуй, только теперь он заметил, как изменился немедийский король. Седые растрепанные волосы, глубокие морщины на лице, дрожащие в нервном возбуждении руки — все это не могло быть маскарадом. В Немедии действительно произошло нечто особенное, нечто такое, что заставило властолюбивого Тараска стать вассалом заклятого врага...

— Нам необходимо поговорить наедине, — тихо повторил немедиец. — А потом делай со мной все, что хочешь.

— Хорошо. Но помни: если обманешь — отправишься в Ад в ту же секунду.

Тараск почтительно склонился. Преисполненный мрачной решимости, он был на все согласен.

. 10. Ураган времени

Огромный зал-амфитеатр располагался на самой вершине вырубленного в скале замка Синих Монахов. Здесь произошло воскрешение бывшего бога. И здесь же Тезиас наметил разыграть последний акт трагедии «священная месть Великой Души».

Расположенные по окружности зала камины ярко пылали. В центре амфитеатра высился мраморный постамент. Около него выстроились монахи во главе с выздоровевшим магистром. Тезиас сидел в глубоком кресле чуть поодаль от постамента, на простом деревянном столике возле него покоился гигантский голубой фолиант — Книга Судеб. В раках карлика трепетал маленький пергаментный листок, исписанный мелким корявым почерком. Белое как лик луны лицо Тезиаса светилось от счастья.

— Сегодня, сейчас свершится моя священная месть! Ведомо ли вам, монахи, что это такое? — он помахал пергаментным листком. — Это перевод великого заклинания из самой Книги Судеб! Заклинания, пришедшего в наш мир с неведомых, затерянных во Вселенной планет! Никогда еще человеческие уста не произносили этих запретных слов, никто и никогда не испытывал действие этого заклинания. Я произнесу его, а испытает — Конан, тот, кто осмелился победить меня! Мое заклинание вырвет его из привычного мира и, сломав оковы времени и пространства, отправит в будущее — далекое, незнаемое. Насколько далекое — не ведает никто, по моим расчетам, не менее чем на десять тысяч лет вперед! Конан покинет этот мир непобежденным, как и подобает великому герою. Но останусь я, Великая Душа, единственный властелин Земли! Я останусь здесь, и никто более не посмеет преградить мне путь к власти над миром! Из будущего Конан не сможет угрожать мне. Более того, — Тезиас жестоко усмехнулся, — он попадет в мир, совершенно чуждый ему, а потому — враждебный. Возможно даже, в этом мире уже — или еще? — не будет жизни; тогда Конан окажется единственным человеком на планете. А может быть, он станет героем и в этом мире, создаст свою империю, совершит новые подвиги. Но мы о них уже не узнаем. Будущее — это не только лишь то, что случится завтра, за Горизонтом Времени, нет, это иной, враждебный всему привычному мир, мир моего мщения. Это заклинание, — о скольких сил стоило мне перевести его с языка таинственных космических символов на человеческий язык, — разверзнет Порталы Времени, и тем свершится моя месть! А сила этого заклинания такова, что никто — ни бог, ни дьявол — не сможет обратить его вспять. Итак, я начинаю!

И с уст Великой Души полились неведомые звуки. Чарующие, торжественные, словно песнь нездешних богов, они были одновременно резкими и холодными. В них звучал гимн древнейших, пресыщенных Знаниями, затерянных в глубинах Вселенной неизведанных миров, и этот могучий гимн сокрушал основы земных стихий. Его гипнотическая сила будоражила человеческий разум, играла сознанием, носилась стремительным вихрем в тайных закоулках памяти. Бесстрастные лица Синих Монахов еще более вытянулись, строй их распался, некоторые в непроизвольном отчаянии заложили уши. Чем дольше Тезиас читал тайные слова, тем более преображался его собственный облик. Он был подобен безрассудному дирижеру, дерзнувшему исполнить предо всем миром дьявольскую фантазию безвестного нечеловеческого гения. Белая кожа карлика дрожала и пучилась, по густой гриве иссиня-черных волос искрили ручейки мутно-голубоватого свечения. Вскоре эти ручейки излились вниз, на тело карлика, одев его в сверкающий кокон электрических разрядов. Затем ручейки космического огня полились дальше, вперед, обогнули мраморный постамент, взметнулись к куполу зала и, легко пронзив толщу многометрового камня, излились в пространство, разбегаясь во все стороны. Затем пришел грохот — глухой, осторожный, он все более усиливался, и скоро великие Карпашские горы тряслись и стонали, как в первозданные времена, когда не было на Земле ни единой молекулы жизни, а только одинокий и бесстрастный Страж Земли влачил свое незримое существование в небесной шестнадцатигранной пирамиде посреди застывшего океана...

А Тезиас, как будто не замечая ничего вокруг, кроме листка пергамента с корявыми иероглифами, продолжал насиловать мир тяжелыми, исполненными неземного смысла, чарующими звуками...

— ...И тогда он обратил заговорщиков в неподвижные бронзовые фигуры, точные копии живых людей. Они и по сей день жутким напоминанием высятся в моей опочивальне; десятки моих слуг пытались вытащить их оттуда, но колдовские изваяния словно приросли к древнему камню дворца. И зловещая картина, подаренная мне Тезиасом, точно заговоренная, до сих пор висит над моею кроватью, — сказал Тараск, заканчивая свой рассказ.

Конан молча слушал; каждое слово немедийца звучало как откровение... Тараск перевел дух и воззрился на киммерийца.

— Ну, теперь ты понимаешь, почему я решил стать твоим вассалом?! Только ты, Конан, можешь защитить Немедию, Аквилонию и весь мир от Великой Души!

Конан покачал головой.

— Это невероятно. Я своими руками убил его — сначала тело, а затем и душу. Камень, заключивший в себе его душу, я выбросил в Карианскую впадину моря Вилайет... Возможно ли, чтобы какой-то мошенник принял на себя имя Великой Души?

— Исключено, — заметил Тараск. — Колдовской почерк карлика ни с чем не спутаешь. Та же театральность, тот же изуверский гипноз. Тезиас жив, клянусь Митрой, и вынашивает планы жестокой мести — тебе, Конан, и мне!

Но сомнения все еще не отпускали Конана. Он спросил:

— Послушай, Тараск, а как выглядел тот колдун, что превратил в бронзовых истуканов заговорщиков, пришедших убить тебя?

— Он был высок и худ, облачен в просторный синий плащ с синим же капюшоном, лицо его было бледно и бесстрастно, как маска, снятая с мертвеца. На груди его сверкал большой серебряный медальон, изображающий испещренный полосами треугольник...

— Слуга Судьбы! — вскричал, вскакивая со своего места, Конан. — Это был он!

Тараск с беспокойством посмотрел на варвара.

— Тебе знаком этот колдун?

— Да, приходилось встречаться, — внутренне содрогнувшись, пробормотал Конан. — И все же это не доказывает руку Тезиаса; может статься, этот маг с медальоном просто использует его имя!

Снаружи раздался голос Паллантида.

— Мой государь! Купец Ласло из Хоршемиша просит у тебя срочной аудиенции!

— Отошли его прочь! Я не жду никого из Хоршемиша! — рявкнул Конан; в сию минуту у него не было никакого желания беседовать о купеческих делах, хотя бы этот самый Ласло был давним торговым партнером Аквилонии.

— Но господин! — прорезался другой голос, молящий и страстный. — У меня важные новости из Ханарии!

— Из Ханарии? Пропусти его, Паллантид! — велел Конан и, обращаясь к Тараску, добавил: — Это от Пелиаса.

Ласло оказался крючковатым старичком с хитринкой в глазах. Он внимательно оглядел шатер, бросил взгляд на седого, как лунь, Тараска и лишь потом поклонился Конану.

— Ну, купец, не томи, — сказал киммериец. — Ты привез мне письмо от Пелиаса, не так ли?

Кофитянин задрожал, голос его звучал приглушенно.

— Все гораздо хуже, светлый государь! Слушай же, король Аквилонии! Послушай и ты, почтенный старец...

— Почтенный старец?! — расхохотался Конан. — Это же Тараск, король Немедийский, негодяй и пройдоха, каких на свете мало! Знаешь что, старец, иди-ка освежись, пока мы тут беседуем с достойным купцом.

— Но, Конан, мы же теперь заодно! — воспротивился было Тараск.

— Иди, иди! Что надо будет, я тебе сам потом расскажу! — тоном, не допускающим возражения, молвил Конан.

Когда немедиец покинул королевский шатер, Конан усадил смущенного купца на топчан и потребовал объяснений.

— Некоторое время назад, — начал свой рассказ Ласло, — чародей Пелиас пригласил к себе трех танцовщиц. Что именно произошло в Золотой башне, ведомо лишь одним великим богам. Вот только посреди ночи на улицах Ханарии появились три обнаженные девушки — те самые танцовщицы, что были у Пелиаса. Я видел их в ту же ночь и, можешь мне поверить, государь, душами их овладело безумие. Одна из девушек сразу же погибла, напоровшись на чей-то меч. Толпа сочла, что женщины испорчены нечестивыми тварями, обитающими, по слухам, в подземельях башни могучего волшебника. Так что вторую танцовщицу сожгли заживо — там же, на площади у Золотой башни. Но я сразу понял: дело здесь нечисто. Мои слуги отбили последнюю из оставшихся в живых девушку у озверевшей толпы. Я допросил ее. Рассказ танцовщицы не отличался связностью.

— Что она говорила? — полный самых мрачных догадок, вопросил король.

— С ее слов я понял следующее. Во время их выступления как будто из ниоткуда появились трое, облаченные в синие плащи с капюшонами. Они повалили волшебника, затем вскрыли какой-то ящик, взяли оттуда большую книгу в голубом переплете...

— Проклятье! Книга Судеб! — вскричал Конан.

— ...И испарились так же внезапно, как и появились. Сказав мне это, танцовщица умерла.

— А что же Пелиас?

— С тех пор от него не было никаких известий. Прежде чем отправиться к тебе, я, поборов страх, окруженный верными слугами, вступил в башню чародея. Пелиаса я нашел крепко спящим на своем диване. Никакие усилия пробудить его не дали результата; готов поклясться именем Иштар, здесь замешана черная магия!

— Это все?

— Все, мой господин! Оставив Пелиаса в башне, я тотчас отправился на встречу с тобой. Мне показались важными эти новости...

— Друг мой! Ты даже не можешь себе представить, насколько они важны! Отправляйся же; я велю насыпать тебе сто, нет, пятьсот аквилонских золотых, друг Ласло!

— Мой государь! — потрясенный купец упал в ноги Конану. — Я не стою таких денег!

— Встань, Ласло! — приказал король. — Есть новости, которые меняют ход истории! Они бесценны!

Конан собрал ближайших советников. Были Просперо, Паллантид, еще несколько военачальников, в мужестве и верности которых киммериец нисколько не сомневался. Пригласили и короля немедийцев Тараска. Аквилонские гвардейцы, стоявшие на страже, получили строгий приказ не подпускать никого к шатру ближе чем на двадцать шагов.

— Когда происходит много загадочных, казалось бы, несвязанных событий, порой бывает достаточно одного штриха, чтобы наспех наляпанная картина обрела смысл и значение, — сказал Конан. — Странный бой в Бельверусе, из которого живыми вышли только я, Зенобия и Просперо, события, происшедшие с Тараском, мои собственные ночные приключения — подлинный смысл всего этого мне стал ясен после рассказа кофийского купца, побывавшего в башне Пелиаса в Ханарии. Пелиас усыплен, Книга Судеб, беречь которую он поклялся пуще жизни, снова украдена. Я говорю: «снова украдена». Ибо на свете есть только один человека, которому может понадобиться Книга Судеб, один, который решится ради нее лезть в башню могучего чародея, один, способный обхитрить и одолеть Пелиаса, — его рука, чую, дергает за ниточки всех странных и загадочных событий последнего времени... Ты был прав, Тараск. Карлик Тезиас, призрачный бог, Великая Душа, — жив, вот что я хочу сказать! И это так же верно, как и то, что я вот этим мечом пронзил его тщедушную грудь, а черную душу его заключил в волшебную темницу! Один лишь Митра знает, как получилось, что карлик снова жив!

Возникла тяжелая, мучительная пауза. Наконец чей-то сдавленный голос прошептал:

— Мы все погибнем! Он вернулся за нашими душами...

— Чушь! — взревел Конан. — Я победил его однажды — не скажу, что это было легко — одолею и теперь. Мы не должны падать духом — Тезиас от нас только этого и ждет! Посмотрите на Тараска — он пришел сюда, чтобы сражаться! Чем мы хуже немедийцев?

— Но что могут наши мечи против нечестивых чар? — озабоченно вопросил Просперо.

— В конечном итоге все решает искусство крепкой стали, — возразил Конан.

— Это так, мой государь, но что мы будем делать, если самозваный бог снова, как в прошлый раз, превратит наших людей в зомби или, того хуже, сотрет нашу армию с лица земли одним лишь взмахом своей руки? — сказал Паллантид.

— Нам нужна помощь волшебника, такого, как Пелиас, — добавил Тараск.

— Среди магов у меня друзей нет, — сощурился Конан. — Только Пелиас и асурский жрец Хадрат.

— Так призови этого самого Хадрата!

— Хадрат, будь он трижды проклят, пропадает где-то в Вендии! И, потом, уж больно слабоват он против призрачного бога.

— А если снова в Стигию податься, за волшебным камнем? — предположил Просперо.

— Пустая затея, — подумав, сказал киммериец. — Прошлый раз Пелиас доставил нас в Стигию на крылатых тварях; своим же ходом добираться до Птейона бессмысленно... Да и Тезиас не будет безучастно наблюдать за нашими приготовлениями. Нет, Просперо, поверь моему опыту: во второй раз фокус с Ромбом Яхкунга не пройдет!

— Что же нам делать?

— Откровенно скажу: не знаю! — развел руками Конан, но в этом жесте не было и намека на какую-либо обреченность.

Еще что-то сказал Паллантид, но слова его потонули в жутких воплях, доносившихся снаружи. Побледнев, люди выскочили из королевского шатра.

...Аквилонские и немедийские воины вопили и возносили молитвы богам. Оба лагеря были взяты в кольцо полчищами нежитей — точь-в-точь таких же, какие утащили Конана в невесть какую преисподнюю. Безголовые серые твари зловеще щерили широкие пасти, и их острые белые клыки поблескивали в лучах полуденного солнца. Конан понял, что ждет его армию. На сей раз спасения не было...

Вот трое его воинов, обезумев от страха, бросились на ближайшую к ним бестию. «Стойте, сталь их не берет», — хотел крикнуть Конан, но было уже поздно. С бешеной скоростью заработали длинные трехпалые руки твари, закляцали зубы в зияющей пасти. Не прошло и десяти секунд, как от троих воинов осталось лишь кровавое месиво...

Многие пали ниц, в безумии припав лицом к теплой земле и обхватив голову руками, как будто так можно было защититься от смертельных ударов безголовых чудовищ. А те все не нападали, точно ожидая чьей-то особой команды.

Посреди же адского воинства, по-обезьяньи опираясь на все четыре конечности, стоял могучий монстр, раза в полтора выше Конана; перевернутые зенки твари вперились прямо в глаза киммерийца.

— Я Зук, — раздался громовой голос предводителя. — Твоя армия обречена, король Конан! Но ты еще можешь спасти хотя бы души своих людей, ибо жизни и тела их уже принадлежат нам!

— Что тебе нужно, тварь? — вопросил Конан, перекрикивая вопли устрашенных воинов.

— Ты последуешь за мной, варвар! — прогремел Зук. — Тогда твои воины умрут легко, словно от удара сталью. Если же будешь сопротивляться, их мучения продлятся тысячи лет, а загубленные нами души никогда не обретут вечного покоя.

Нежить рассмеялась; жуткий хныкающий, надтреснутый смех разнесся над притихшей равниной. И, словно подкрепляя слова Зука, на землю снизошла Тьма. Задул пронизывающий, стремительный ветер, иссиня-черные тучи завладели небосводом, в считанные мгновения полностью закрыв собой солнце. Внезапно наступила Ночь. А посреди нахлынувшего Мрака продолжал бесноваться низкий грудной голос:

— Именем Сета, хозяйка сдержала слово! То-то будет потеха, братья!..

Мрак душил рассудок, но и в этом аду мозг Конана посетила такая мысль: «Хозяйка? Он сказал — хозяйка!». Впрочем, времени обдумывать слова твари не было, да и кто поручится за точность услышанного в этом котле разбушевавшейся Ночи?!

Визг набирающего силу ветра уже заглушал истошные крики людей. Превозмогая его, Конан прокричал в темноту:

— Хорошо, тварь, я иду с тобой!

Издевательский, леденящий душу хохот был ему ответом. Мощь же бури быстро возрастала. Черные тучи, поглотившие полуденное солнце, озарились сполохами странного голубоватого сияния. В его неверном туманном свете Конан увидел, как Зук, вместо того чтобы хватать человека, за которым был послан, с изумлением и страхом глядит на небо. А туча тем временем разрешилась молнией: молния упала отвесно, точно пущенная неким нечеловечески метким стрелком, и ударила прямо в грудь Зука. Раздался взрыв; стремительная вспышка осветила равнину. Все люди лежали; из некоторых страх уже изгнал жизнь. Рядом с киммерийцем стояли только Тараск, Просперо и Паллантид — казалось, рассудок вот-вот оставит и их. Но безголовые твари... Они и не думали нападать на распростертых на земле людей. Узрев загадочную гибель своего предводителя, они верещали и визжали, тупо тыкались куда-то, точно ища спасения в ином, незримом мире. Некоторым и вправду удавалось исчезнуть, проскользнув в какую-то невидимую межпространственную щель. Другие же, и их было большинство, отчаянно сновали по полю, где по ним из черных туч лупили молнии загадочной грозы. Твари взрывались в один миг, и скоро вся равнина была ярко освещена сполохами этих взрывов.

Конан стоял, не в силах оторвать взора от этого неповторимого, сказочного зрелища. А молнии все падали и падали, уничтожая адских тварей. Поглощенные мистической картиной, люди не заметили, как высоко над их головами, в беспросветной черноте туч, стал собираться стремительный, точно свет, поющий неведомую чарующую песнь, вихрь. О, этот вихрь не был обычным торнадо! Он шел не со стороны, не из недр земли, нет, он спускался сверху вниз, прямо на головы стоящим людям. Он, этот вихрь, имел свою цель, но в то же время не походил на плод одной лишь только черной магии; нечто неизмеримо далекое всему земному таилось в его неистово крутящихся спиралях...

Конан заметил вихрь, когда тот уже висел прямо над его головой. Неизвестно почему, но эта, несомненно, осмысленно крутящаяся чернота ужаснула его даже более чем вся армия безголовых нежитей. Исступленно закричав, Конан, не разбирая дороги, бросился прочь от черного вихря. А он, этот вихрь, тотчас метнулся вслед за ним, и страшная догадка посетила мечущийся разум варвара: ему, вихрю, не нужны были другие — Тараск, Просперо, Паллантид, — ему нужен был только он, Конан! И киммериец бежал, вложив в бег всю свою физическую силу. Он бежал по полю, усеянному телами аквилонских и немедийских воинов; вокруг продолжали взрываться, поражаемые молниями, нежити, а он бежал, не разбирая дороги...

И все же черный смерч настиг его. Словно тысячи цепей разом пали на тело варвара. И эти цепи бешено вращались вокруг него, не прикасаясь к телу, но обжигая его неземным холодом. Все кругом утонуло во мраке. Конан почувствовал, как вихрь отрывает его от земли, но не уносит, а неподвижно держит в воздухе, точно изучая каждую клетку его организма. Затем поведение вихря меняется: он куда-то тащит Конана, но не в сторону, не ввысь и даже не в иной мир, а куда-то вглубь — вглубь чего, Конану знать не было дано. Появились какие-то разноцветные вспышки, они осветили вихревой тоннель, по которому смерч тащил Конана. Одно мгновение ему показалось, что он видит лица людей и морды чудовищ, башни городов, горы и океанскую гладь. Но все эти видения слились в бесчисленные яркие вспышки, ранящие глаза и разум человека. Над головой он заметил отливающий голубизной круг из неистово вращающихся молний; к этому-то кругу его и тащило. Внезапно пришло осознание, что за кругом этим — иной мир, враждебный, мир, в который он ни за что ни хотел попадать и из которого нет возврата... И он стал яростно вертеть всеми конечностями, его могучее тело сгибалось и виляло, словно он в морской пучине играл танец с незримым подводным чудищем...

Но ничего не помогало, вихрь был сильнее, и голубой круг неумолимо приближался. Вдруг раздался грохот — самый сильный и резкий из всех звуков, когда-либо слышанных Конаном. Точно раскололась Земля или некая небесная плита, удерживающая равновесие Вселенной, нежданно дала трещину. Грохот продолжался безмерно краткий миг, но казалось, он звучит вечно. Оглушенный, Конан почувствовал, как будто тело его разваливается на две части: он видел себя самого со стороны и в то же время знал, что тот, другой Конан, тоже видит его со стороны — так же, как и этот. Потом раздался пронзительный свист, плоть слетела со второго Конана, отставив только призрак, прозрачную оболочку, в точности повторяющую все линии и изгибы тела варвара. Свист повторился, вихрь схватил призрачного Конана, голубоватый круг разверзся, поглощая призрачное тело. В тот же миг живое тело Конана тряхнуло, он почувствовал под ногами бездну. Наконец произошла вспышка — словно тысячи солнц разом излили на него свой свет — и Конан потерял сознание.

Обессиленный, Тезиас полусидел-полулежал в своем кресле. Казалось, Заклинание Времени выпило из него все соки. Тело его и одежда напоминали испорченный волшебный светильник — они искрили, изрыгали голубоватые молнии, вокруг головы карлика плясал светящийся нимб, — впрочем, последнее еще больше сближало его с родом богов. Заклинание было давно завершено; разбуженные неземные стихии творили свое дело. Земля под ногами дрожала, за пределами дворца по-прежнему стонал рукотворный ветер, и небо было по-прежнему черным-черно.

Тезиас ждал — что ему еще оставалось? Он не знал точно, чем именно закончится его грандиозный эксперимент, какими будут побочные последствия. Но его авантюрная натура, его самовлюбленная уверенность не давали времени на новые размышления и повторные расчеты. Он претворил свой замысел в жизнь, как и было намечено. Теперь оставалось только ждать — ждать, чем закончится вызванный им катаклизм.

Ждать долго ему не пришлось. Голубоватые молнии вновь засверкали под куполом амфитеатра. Их становилось все больше, они ударяли вниз, о мраморный постамент, выступая своеобразными провозвестниками наступающего Нечто. Вскоре появилось оно само, это Нечто, — переливающийся мутно-голубоватыми блестками огненный шар. Шар медленно спускался вниз, с купола на мраморный постамент.

— О Великая Душа, что же это?! — не в силах сдержать волнения, вскричал всегда бесстрастный магистр.

— Это Огни Будущего, Брахо, они вступили в наш мир! — непривычным громовым голосом ответил Тезиас.

Внезапно шар лопнул. Мириады огней рассыпались по залу. В то же мгновение разом стих неземной ветер, черные тучи, пленившие солнце, вдруг испарились, будто их и не было, короче, уже через секунду в подлунном мире не осталось ни единого видимого следа недавнего буйства неведомых стихий...

Когда облако искр осело, изумленные Тезиас и его слуги увидели, что на мраморном постаменте в центре амфитеатра стоит человек. Живой человек. Он был абсолютно наг, и всем были отчетливо видны героические пропорции его могучего тела. Большая, покрытая черными кудрями голова, бычья шея, отталкивающее, устрашающее лицо, на котором горели ясные голубые глаза, грудь, испещренная шрамами, крепкий торс и мускулистые ноги. Обнаженный богатырь изумленно смотрел на собравшихся, а они — на него. Один из монахов, еле двигая пересохшими губами, пробормотал:

— Ущипните меня, если это не Конан!

На что тотчас последовал резкий ответ Тезиаса:

— Ущипни его, Брахо: это не Конан.

Заслышав человеческую речь, богатырь тоже разлепил уста. Голос его был сильный, звучный. Он произносил слова как-то странно, неестественно, да и сами слова эти были словами нездешнего, неизвестного в Хайборийском мире языка. Однако Тезиас с великим удивлением обнаружил, что хорошо понимает этого человека, ибо язык сей был тем же самым, что и тот, на котором было написано его, Великой Души, послание к самому себе. Богатырь сказал:

— Срань господня! Куда это я попал?