Огненный Ангел

ПРОЛОГ

Говорили, будто бы впервые его заметили у границы города, перед самым закатом. Последние лучи солнца выхватили вытянутую фигуру из уютного полумрака туманной долины, укрывшейся от беспощадного ветра в тени исполинских сосен и гряды тяжёлых скал. Человек спустился по пешей тропе с холма и пересёк ржаное поле, приближаясь к каменному мосту, переброшенному через реку.

С виду это был обыкновенный путешественник: потёртое кожаное пальто, облепленные грязью дорожные сапоги, тяжёлая сумка, обитая железом, широкополая шляпа, скрывавшая лицо в тени до самого подбородка. И всё-таки что-то заставило полицейских встать в стойку, будто охотничьи псы, учуявшие запах дичи, стоило незнакомцу лишь только показаться на другой стороне моста. Задолго до того, как пришелец приблизился достаточно, чтобы можно было разглядеть на лацкане пальто чернёный серебряный значок в виде маленького солнышка: Символ Ордена чёрного Солнца.

— Вильгельм фон Б., — прочитал вслух усатый сержант, держа в руках медальон — маленькую серебряную табличку, с одной стороны которой было выгравировано имя, а с другой — символ Ордена и личный номер.

— Фон Брейг. Старший магистр, по совместительству — реаниматор второй категории. — Голос пришельца в равной степени звучал и как мужской, и как женский — сержант повторно вчитался в табличку, дабы избежать неловкостей. После буквы «м» на табличке стояла точка, но сержант склонялся к тому, что это просто вмятинка или мушиное дерьмо.

В караулке царили полумрак и стойкий, ничем не выводившийся запах лука. В этом амбре тонул аромат тонкой веточки мирра, подвешенной над самым входом —; на ней пришелец задержал свой взгляд особенно долго. Периодически полицейский замечал, как у мутного от потёков грязи окошка караулки возникала усатая физиономия его напарника, пухнувшего на посту от любопытства.

— Вам крупно повезло, что вы успели до пересменки. Ночным полицейским дан приказ никого не впускать в город от заката и до самого утра.

— Есть причины?..

— Причины, — сержант крякнул себе в усы, — есть всегда.

Незнакомец снял шляпу и оказался очень молод — на вид ему не было и тридцати. Его светлые, почти белые волосы были расчесаны на косой пробор и заплетены в тугую косичку. Длинный курносый нос с выпуклым мясистым кончиком, тонкие брови, чётко очерченный маленький рот, высокий лоб — в нем не было бы, в общем-то, ничего примечательного, если бы не одно "но". Огромные, как блюдца, блестящие серые глаза, у которых, казалось, вообще не было белков, а в зрачках плескались колдовские зелёные огни. Сержант знал — это лишь отражение света, такое же, какое можно увидеть в глазах уличной кошки. Но зрелище было впечатляющим.

Он не мог отказать себе в удовольствии: приподнял повыше керосиновую лампу. Зрачки реаниматора сузились в две щёлочки, когда свет озарил его неподвижное лицо.

— Без обид, магистр, — вздохнул полицейский, — впервые вижу живого чародея.

— Но видели мёртвых, сержант…?

— Фон Гратц. Я тогда ещё был ребёнком.

Магистр коротко кивнул. Лицо его не выражало решительно ничего, но подёргивающаяся нога и мелкий стук каблучка по дощатому полу выдавали его волнение, скуку, и желание скорее покончить с формальностями.

Причины, по которым полицейские часто присматривались к зубам, ушам и глазам чародеев бывали разными, но чаще всего это было праздное любопытство простого человека, не сталкивавшегося ни с чем сверхъестественным в быту. В конце концов, не каждый член Ордена, получивший звание старшего магистра — а вместе с ним и право заниматься оперативной работой — успевал перейти порог. Сидевший перед фон Гратцем, сержантом дневной Полиции, молодой парень, впрочем, успел. А значит — был привычен к человеческой бестактности.

— Служебное оружие, — магистр расстегнул пальто и продемонстрировал кобуру револьвера на бедре.

— Обычный? Без колдунских наворотов?

— Обычный, — кивнул он. Сержант заметил, что чародей почти не моргает, а от царившей в караулке духоты на лбу у него выступили бисеринки пота.

— Вы привязаны к…?

— Формально — к центральному округу.

— Кто вас послал, если не секрет?..

Реаниматор наконец моргнул — очень медленно, и его веки будто бы двигались вне зависимости друг от друга, как у ящерицы.

— Я здесь проездом, сержант. Возвращаюсь на родину из рабочей поездки в Гьёрд. Планирую несколько дней отдохнуть, осмотреть достопримечательности.

Фон Гратц откинулся на стуле, стул накренился и занял шаткое положение, балансируя на двух задних ножках. Некоторое время он молча изучал угол между стеной и потолком — под деревянными балками наматывала круги здоровая, толстая муха.

— То есть, я правильно понимаю, — решился он уточнить, — что вы здесь не по запросу, поступившему в Башни?

— Нет, — молодой реаниматор помотал головой, и его котовьи глаза сузились в подозрительном прищуре. — А есть основания для запроса?..

— Об этом вам расскажет бургомистр нашего города, господин де Фер. — Фон Гратц, записывавший что-то в толстом журнале, не поднял глаз.

«Или не расскажет», — подумал он про себя, провожая взглядом реаниматора, выбравшегося наконец из тесноты караулки в прохладу ночного города, — «что-то мне подсказывает, что всё-таки нет».

***

Солнце зашло, но газовые фонари вдоль дороги ещё не горели. Однако, как и другие чародеи, перешедшие порог, Сойлэ прекрасно видел даже в полной темноте.

Идя по укрытым вечерним туманом улицам, до странного безлюдным и безмолвным, мимо домов, покрытых потрескавшейся штукатуркой, непристойными надписями и сомнительными влажными пятнами, мимо разорённых клумб и мусорных куч, вдыхая вечерний воздух, Сойлэ понял, что приехал в этот город не зря.

Потому что этот запах… едва ли чародей мог бы спутать его с чем-либо ещё.

Если бы обычный человек спросил Сойлэ чем пахнет магия, то получил бы ответ: смотря какая. Белая магия пахнет, как нагретый солнцем песок, как ледяная, кристально-чистая вода из ручья, как гроза, как яблочный пирог с корицей, как новые кожаные ботинки. Ассоциаций может быть море: в конце концов, восприятие — штука сугубо индивидуальная.

Тёмная магия, впрочем, пахнет для всех одинаково.

Магистр стоял на каменной мостовой, вытянувшись как струнка, напряжённый, и его широко распахнутые глаза смотрели в сгущающуюся темноту переулка. Он дышал полной грудью, и запах — такой знакомый, такой привычный, сладковато-приторный, тяжёлый, мшистый и сырой — щекотал его ноздри.

Запах разложения. Запах смерти.

Воздух звенел от магии: стоило Сойлэ сконцентрироваться на своих ощущениях, как его голова начинала кружиться, а ноги — слабеть; подушечки его пальцев покалывало, словно на морозе, хотя апрельский воздух был уже достаточно тёплым, чтобы не носить перчаток. Перед глазами расплывались цветные разводы, будто кто-то разлил в лужу керосин.

Лишь одну вещь Сойлэ, он же Вильгельм фон Брейг, знал точно: это была не она.

Не та, кого он искал все эти годы.

Глава 1

Прошедший дождь оставил после себя приятную прохладу, и мокрые камни мостовой тускло поблёскивали в свете взошедшей луны, будто отполированные волнами кусочки битого стекла. В воде, собравшейся в ложбинках между камнями, отражалось холодное небо.

Агнес прижалась спиной к влажной стене, зажмурилась и даже задержала дыхание для верности. Полицейские прошли совсем рядом, держа перед собой стеклянную лампу: дрожащее пламя внутри давало лишь крохотный ореол теплого, неверного света, дребезжащего и эфемерного. Помощи от такого освещения было мало, а уличные фонари не горели.

Агнес не жаловалась. Темнота, воцарившаяся на улице после заката, была ей на руку. Девочка досчитала до тридцати и очень осторожно, бочком, по стеночке, двинулась обратно к главной улице и высунулась из подворотни, бросая испуганные взгляды вслед ночной полиции.

Корзинка в ее руке оттягивала плечо почти до боли, но Агнес и это было в радость. Легко, словно птичка, она взлетела по каменному мосту через заилившийся канал, быстро-быстро сбежала вниз по старой разбитой лестнице, поросшей сизым мхом, и нырнула в тенистую аллею. Остановилась она только у ажурных кованых ворот старого кладбища и только тогда позволила себе перевести дыхание, глядя на мутную непроглядную темень и чёрные остовы фонарных столбов.

Город не был спокойным: он был вымершим. Откуда-то снизу, из под моста, доносился лягушачий гвалт.

Набравшись наконец смелости, Агнес нащупала в темноте металлические прутья калитки и потянула её на себя. Замок заперт не был.

***

Утро Сойлэ встретил в гостинице, в маленькой неуютной комнатке с белыми стенами и треугольным окошком под самым сводом черепичной крыши.

Он сел на смятой постели, не открывая глаз, опустил на пол худые голые ноги и нашарил узкими ступнями стоптанные кожаные туфли. Встал, потянувшись, хрустнул суставами, умылся водой из жестяного кувшина, заплёл косу, оделся, застегнув сорочку на все пуговицы. Выглядывать из окна он не стал: о том, что экипаж от бургомистра его уже ждёт, он знал и без этого. Именно по этой причине он и не торопился.

Лестница была крутой и казалась почти бесконечной; пролёт за пролётом скрипели под ногами деревянные ступени, стоптанные бессчётным количеством человеческих ног. Гостиница была одним из немногих встретившихся Сойлэ каменных зданий в городе, к тому же, самым высоким, если не считать притулившейся у самой городской окраины старой заброшенной мануфактуры. Целых четыре этажа, на каждом из которых было по две комнаты с белёными стенами, и мансарда, где решил обосноваться магистр, надеясь на уединение. Впрочем, судя по всему, постояльцев, кроме него, в гостинице было немного — если вообще были.

По крайней мере, все, кто находился в общем зале гостиницы на первом этаже, были знакомы Сойлэ ещё со вчерашнего вечера: пожилая хозяйка протирала дубовую стойку, когда-то служившую барной, однако теперь полки за ней были заставлены не бутылками, а банками солений. Другая женщина — моложе, вероятно, дочь — занималась мытьём полов. У окна на высоком стульчике сидела грустная девочка лет двенадцати — такая же белёсая, как и сам Сойлэ, и на вид откровенно болезненная. Она не обращала на происходящее вокруг никакого внимания, не сводя глаз с мутного окошка, откуда виднелась противоположная сторона улицы: серые дома на фахверках, окна которых были закрыты тяжёлыми ставнями.

— Агнеска, — окликнула её женщина помоложе, — ну? Чего надулась, как мышь на крупу?

Девочка молчала, подперев ладошкой пока ещё по-детски округлое личико. Руки и ноги у неё уже вытянулись, как у подростка, но в теле еще не появилось ни намёка на женственные очертания. Зато тяга к протесту, похоже, уже проявлялась сполна.

— Я говорила тебе, Агнес: никаких ночных прогулок, — вспылила женщина. Сойлэ припомнил, что, кажется, вчера вечером она назвалась ему Дафной. — Сейчас не те времена, чтобы в темноте по городу шарохаться!

Тут она подняла глаза и заметила наконец застывшего на лестнице чародея. Сойлэ отсалютовал ей с нижней ступени.

— Господин… реаниматор! Доброе утро!

— Магистр! — заискивающе посмотрела на Сойлэ пожилая хозяйка, и в её тёмных зрачках он увидел испуг, нездоровое любопытство и плохо скрываемое возбуждение. — У порога стоит экипаж бургомистра. В нём два полицейских, они ждут вас уже четверть часа. Мальчик! Заверни магистру завтрак с собой.

Ещё одного человека в зале Сойлэ заметил не сразу — он стоял в углу, в тени, словно сливаясь с окружавшим его безрадостным интерьером полупустой гостиничной залы. Он был молод, очень высок и крепко сбит; его волосы, длинные, взъерошенные, будто звериная шерсть, были цвета осеннего каштана. Что-то в его внешности казалось смутно неправильным, внушающим лёгкую тревогу, но Сойлэ никак не мог разобрать, что.

«Мальчик», как назвала его хозяйка гостиницы, ненадолго исчез из поля зрения, а когда вернулся, в руках у него был свёрток с горячими лепёшками и глиняная бутылка.

— Поторопитесь, герр некромант. Бургомистр не любит ждать, — тихо сказал он. Их с Сойлэ взгляды пересеклись: глаза незнакомца оказались совершенно и противоестественно чёрными при его рыжих волосах и белой коже.

Когда Сойлэ уходил, он снова заметил веточку мирра, подвешенную над дверью гостиницы, под самым потолком. Под каблуком хрустнула рассыпанная около порога соль.

Если у города под названием Эйфердорф, спрятавшегося среди лесов и холмов почти на самой Цитрийской границе, и была какая-то отличительная черта — так это практически полное отсутствие ярких красок. В стеклянном окошечке экипажа вяло проплывали крепкие, но неухоженные серые домишки, выстроенные на фахверках; почти везде были закрыты ставни — а кое-где окна на первом этаже и вовсе заколотили досками. Сойлэ задумался о том, что, должно быть, город живёт так уже некоторое время: засыпая солью пороги, развешивая над дверьми веточки мирра и пребывая в молчаливом, меланхоличном оцепенении, как обычно и бывает перед бурей.

Гроза — но не та, о которой думал Сойлэ — не заставила себя ждать: пасмурное небо нависло над самым куполом Солнечной Церкви комками испачканной ваты, и очень вскоре капли дождя застучали по мутному стеклянному окошечку экипажа.

Провожавшие некроманта полицейские сидели напротив, но Сойлэ предпочитал вести себя так, будто бы путешествует в гордом одиночестве. В его планы не входило развлекать стражей порядка беседами, поэтому сначала он долго и с чувством поедал свой завтрак, а затем принялся очень внимательно всматриваться в городской пейзаж через окошечко.

Улочки старого города, узкие и витиеватые, всползали на возвышенности и опускались в низины. Дорога понемногу уходила вверх: экипаж, подпрыгивая на округлых булыжниках мостовой, проехал мимо золочёных луковок церковных куполов, того, что Сойлэ принял за городскую ратушу, площади с фонтаном, мимо коронованного крепостной стеной холма, склоны которого густо поросли травой и кустарником, дальше, на запад. Сойлэ издалека заприметил возвышающуюся над густыми дубовыми кронами башенку.

Было около одиннадцати часов утра, когда экипаж наконец остановился. Один из полицейских открыл дверь и неловким жестом подал Сойлэ руку, будто бы имел дело с дамой, но магистр не принял его ладони и резво спрыгнул со ступеньки на каменную крошку, рассыпанную по земле.

Он уже понял, что привезли его к личной резиденции бургомистра, укрытой тенью высоких сосен и кучерявых дубов. Лестница, ведущая в огромный, ухоженный, но точно такой же серый, как и все вокруг, дом, полукругом охватывала пространство дворика и фонтан со статуей огромной рыбы с полным ртом человеческих зубов.

Та самая башня, издали примеченная Сойлэ, была пристроена к бургомистерскому дому сбоку, и окна её смотрели в сторону городской площади. Она нависала над двориком, над садом, над городом, высоко над сизыми черепичными крышами. В темном окне на вершине башни мелькнула и тотчас исчезла белёсая человеческая фигурка. Сойлэ не столько рассмотрел ее с такого-то расстояния, сколько почувствовал на себе ее липкий от суеверного ужаса взгляд.

***

Богатым убранством дома реаниматора удивить было сложно: будущих чародеев забирали из их семей в раннем детстве, и Университет, становившийся для них клеткой, был всё-таки клеткой из чистого золота. Красное дерево, мрамор, бронза и позолота — всё это было привычно и буднично искушённому глазу любого из членов Ордена, от безусых юнцов и до седовласых господ-преподавателей.

И всё-таки Сойлэ обескуражил контраст между жилищем бургомистра и будничной серостью, потёртостью и пошлостью самого Эйфердорфа. Обитые розовым шёлком стены, кучерявившиеся под потолком резные орнаменты и вычурные витражные светильники на стенах, полированный до блеска паркет и цветастые ковры — в противовес пыльному, безжизненному городу, здесь царило буйство красок, форм и текстур, и эта разница как-то по-особенному резала глаз.

Рассыпанной соли на пороге он не заметил. А вот защитный символ, нацарапанный на раме портала, ведшего из коридора в гостиную комнату — да.

Пожилой слуга снял с Сойлэ пальто и проводил до полутёмного кабинета, где усадил в одно из двух резных кресел. Над камином, отделанном изразцовой плиткой, обрамлённый золочёной рамой, висел портрет усатого, плотного, но приятного мужчины, черноволосой женщины, и девочки-подростка с несколько хищными чертами лица, но потрясающе обезоруживающим взглядом глубоких серых глаз. Сойлэ долго смотрел в зрачки, выписанные тонкой кистью художника, понемногу чувствуя, как на него удушающей волной накатывает тошнота.

В комнате было натоплено до невообразимой духоты, но кончики пальцев реаниматора немели, а в виски словно впились мириады холодных иголочек. Магистр перестал концентрироваться. Внутренние Врата его захлопнулись, боль постепенно отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту. Сойлэ прикоснулся пальцем к верхней губе и обнаружил на перчатке пятнышко крови, выругался, дрожащей ладонью полез в карман в поисках носового платка.

— Бургомистр де Фер, — сказал он, не оборачиваясь. — Познакомиться с вами — большая часть.

— Вильгельм фон Брейг, Старший магистр Ордена чёрного Солнца, — голос, раздавшийся за спиной Сойлэ, едва ли можно было назвать неприятным. Реаниматор обернулся.

Бургомистр походил на свой портрет, но возраст, неумеренность в алкоголе, курении и жирной пище изрядно испортили цвет его лица и превратили тело в аморфную массу, удерживавшую форму лишь за счёт выглаженной и накрахмаленной белоснежной рубашки, толстого кожаного пояса и клетчатых брюк. Выцветшие, глубоко посаженные глаза под густыми бровями уставились на окровавленный платок, скомканный в тонких пальцах чародея. Какие бы выводы ни сделал господин де Фер, он всё же предпочёл держать их при себе.

Он сел напротив Сойлэ, спиной к окну, и отсветы горевшего в камине пламени бросили на его лицо угрожающие тени.

— Я вызвал вас в свою личную резиденцию, потому что не хотел бы, чтобы эта встреча была слишком... официозной. Мне бы хотелось с вами познакомиться. Не каждый день, в конце концов, в Эйфердорф приезжают представители чёрного Солнца.

Сойлэ молчал, терпеливо ожидая, что скажет чиновник. Даже сидя против окна, он без труда различал каждую морщинку, каждую складочку на его лице, и пристально следил за его выражением.

— Ваше имя — да и ваша внешность — выдают в вас Гьёрдскую кровь. У вас там родня?

— Мать, отец и трое братьев, — кивнул Сойлэ.

— Семья — это прекрасно, — сказал бургомистр. Сойлэ вновь сопоставил образ с портрета с реальной жизнью и заметил наконец, что в отличие от бургомистра нарисованного, у бургомистра живого не было на пальце обручального кольца.

— Моя семья — это Орден, господин де Фер. — Мягко возразил чародей, решив не дразнить чиновника. — Вы, наверное, слышали, как это бывает.

— Вас забирают у родителей, учат контролировать свою силу, прививают дисциплину и, что немаловажно — любовь к Родине. И всё же вы — лично вы, Вильгельм, — навещаете мать и отца, а значит, они вам по-прежнему дороги, — Де Фер повернулся к Сойлэ: улыбка играла на его губах, но только на них, потому как тёмные его глаза оставались неподвижны, как два стеклянных шарика. — Какова цель вашего визита в наш славный город, господин чародей?

— Я здесь проездом, — уклончиво ответил реаниматор, — мне хотелось бы задержаться на пару дней, отдохнуть, может быть, осмотреть окрестности.

Морщины на лбу бургомистра разгладились, чуть менее резкой сделалась стервозная складка в уголке тонких губ.

— Я полагал, что это может быть рабочий визит, что возможно кто-то отправил в Башни некий запрос?..

— Нет, — покачал головой Сойлэ, — однако нельзя не заметить: веточки мирра, рассыпанная на порогах соль, даже в вашем доме, на дверном косяке, нарисован охранный символ...

— У нас, в Эйфердорфе, живут простые люди. Народ увлекается мистицизмом, верит в сказания... легенды... особенно эти верования распространены среди работяг и прислуги.

— Жители Эйфердорфа верят в живых мертвецов? — переспросил Сойлэ. — Созданий, существование которых — это научно-доказанный факт?.. Мёртвые порой гуляют, господин де Фер, покидают свои могилы и хаотично перемещаются по окрестностям. Большинство мертвецов безобидны... мы, реаниматоры, зовём их "шатунами". Тех, что пободрее и поагрессивнее — я не буду посвящать вас в подробности их ключевых различий — мы зовём "гуляками". Шатуны — просто двигаются... ходят... иногда издают звуки, подобные звукам животных. Что же касается гуляк — они тянутся к людям в самом тривиальном смысле этого слова. Их привлекает наша энергия, наша жизнь и — наша плоть.

Отблески пламени танцевали на неподвижном лице бургомистра. Сойлэ заметил, каким холодным и неприязненным сделался его взгляд.

— Но соль и мирр по легендам охраняют не от живых мертвецов, а от призраков, и призраки — это совсем другое, — продолжил реаниматор, не сводя глаз с собеседника, — они значительно опаснее. У них нет тела, которое можно было бы сжечь или изрубить на мелкие кусочки. Они — квинтэссенция предсмертной агонии, ярости и тоски, чуждая всему живому.

— Я всё это знаю, — наконец прервал его тираду де Фер. — И заверяю вас, господин реаниматор, что в нашем городе нет никаких призраков, шатунов, гуляк и богиня знает кого ещё. Кто бы ни отправил этот запрос — он ошибся. Или это план... очернить наш город, очернить меня... Сигизмунд! — крикнул он вдруг. — Чаю!

Раздалось энергичное стариковское шарканье и кашель. Затем — далёкий звон посуды. Но был и еще один звук, который Сойлэ услышал на самой границе своего слуха. Ритмичное постукиванье, раздававшееся откуда-то с верхнего этажа.

Сигизмунд, тем временем, бочком протиснулся в кабинет с подносом в руках. Сойлэ осторожно взял в руки фарфоровую чашечку, понюхал содержимое. Отпил. Никто, как будто бы, не решался нарушить повисшее в помещении неловкое молчание.

— Господин де Фер, — сказал наконец Сойлэ, — поверьте мне, я хочу вашему городу — и вам лично — исключительно добра. Если в городе был замечен призрак... нет ни одного средства, ни одного способа, который позволил бы справиться с призраком без помощи опытного чародея. Призрака держит в мире живых человек, который не смог смириться с утратой умершего. Мы, реаниматоры, зовём этого человека "исток". Исток связан с призраком так же, как мать связана с нерождённым младенцем — чем-то вроде магической пуповины. Опытный чародей знает, как её обрезать — пусть это и опасный процесс, как для истока, так и для него самого.

Пусть на какую-то жалкую долю секунды, но в тёмных глазах бургомистра промелькнула тень подавляемой им тоски. Сойлэ увидел в этом возможность и вцепился обеими руками.

— Вопреки тому, что говорят о нас, мы не берём с простых людей денег за нашу работу. Я даже не буду просить вашего содействия, лишь невмешательства в процесс. Дайте мне несколько дней, и вопрос будет решён, я...

— У вас нет фаланги пальца на левой руке, — произнёс вдруг бургомистр. Это было так неожиданно, что Сойлэ даже вздрогнул из-за этого брошенного как бы вскользь замечания.

— Нет, — согласился он, — работа у меня, что ни говори, опасная, того и гляди останешься без пальцев, а то и вовсе без руки...

Бургомистр прищурился, и вокруг его глаз прорезалась сетка глубоких морщин.

— Я слышал, — сказал он заговорщицким голосом, — что у Ордена есть обычай отрезать пальцы тем чародеям, кто грубо нарушил устав.

— Это неправда. За преступления нас, чародеев, судят и наказывают так же, как судят и наказывают всех остальных. — Сойлэ, не отрываясь, смотрел в глаза бургомистра. Но в них больше не было ни тоски, ни печали — только прежние холод и неприязнь.

— Вы нравитесь мне, Вильгельм. Вы молоды, вы энергичны, вы... полагаю, любите свою работу. Какой-то своей, особенной, мазохистской любовью. Но город не нуждается в вашей помощи, — де Фер вдруг наклонился, что стоило ему некоторых усилий из-за выпиравшего под рубашкой брюшка, и коснулся плеча Сойлэ. Его рука была тяжёлой и настолько горячей, что реаниматор ощутил это через ткань рукава.

— Город, — продолжил де Фер, — всего лишь чтит и любит свои легенды. У нас здесь нет призраков. Нет живых мертвецов. И чародеям здесь тоже не место. Уезжайте, Вильгельм, я прошу вас. По-хорошему.

— Нет, — сказал Сойлэ и сам удивился собственной наглости. — Дайте мне хотя бы два дня.

— Два дня, начиная с сегодняшнего, — согласился де Фер, — и вы поклянётесь мне, что не будете совать свой длинный нос, куда не следует. И подумайте хорошо... быть может, вы вспомните имя того, кто отправил в Башни запрос.

***

Для приличия Сойлэ решил дождаться вечера.

Весь день он прокружил по городу, обойдя все скверы и парки, демонстративно обнюхав каждую клумбу, задержавшись у каждого деревца. Долго рассматривал серое, побитое временем здание городской ратуши, окружённое величественной колоннадой, выстроенное ещё в эпоху, когда Эйфердорф входил в состав королевства Гьёрд. Полюбовался — со стороны — местным театром и луковками куполов Солнечной Церкви — тоже с почтительного, разумеется, расстояния. На территорию храмов представители чёрного Солнца не заходили практически никогда — пусть не было никакого закона, который официально бы накладывал подобный запрет, существовало, тем не менее, негласное правило. Орден чёрного Солнца и Орден белого Солнца не вмешивались в работу друг друга. А последние, пусть формально, но всё же находились под крылом церковников — значит, храмы были их территорией.

То и дело Сойлэ замечал, что за ним приглядывают полицейские в чёрно-серебряной форме: один из них, светловолосый веснушчатый парнишка, определенно ехал с ним утром в одном кэбе. Разумеется, молодому магистру это совершенно не нравилось, но поделать он ничего не мог — а потому выбрал тактику измора и утончённого издевательства, совершенно демонстративно бездельничая, шатаясь по улицам без какой-либо чёткой цели и производя впечатление полного дурачка.

Никакого официального запроса из Эйфердорфа в Башни, конечно, никогда не поступало. Была только записка, сделанная карандашом на клочке писчей бумаги, происхождение которой Сойлэ известно не было. Но он ни на секунду не сомневался, что она могла быть составлена исключительно кем-то из своих.

«Есть информация. Юг-Вост. округ, г. Эйфердорф. Аномалия. Огненный ангел. Возможно, Э».

Это была единственная причина, почему в Эйфердорф, бросив все дела, отправился именно Сойлэ, а не кто-либо другой из находившихся сейчас на службе чародеев, привязанных к Юго-Восточному округу. «Возможно, Э». Эмергельда.

…Невозможно. Теперь Сойлэ понимал это совершенно точно. Что (или кто) ни являлось бы источником аномалии, но это была определенно не она. Он не мог перепутать. Он чувствовал её так, как не чувствовал её никто другой.

— Молодой человек! — окликнул Сойлэ знакомый голос, вырвавший его из глубоких раздумий. Чародей сидел на лавке напротив городской библиотеки и уже несколько минут тупо рассматривал камни мостовой.

Сержант фон Гратц был одет в обыкновенный клетчатый костюм-двойку, кожаные ботинки с острыми носками и кепку, которую он натянул себе практически до самого носа. И всё-таки Сойлэ узнал его — по подбородку и чёрным, жёстким, похожим на щётку для обуви усам.

— Добрый день…

—…Йозеф, — нетерпеливо сказал полицейский, присаживаясь рядом с ним. — Есть закурить..?

Сойлэ принялся шарить по карманам своего пальто и наконец нашёл там потёртый спичечный коробок.

— Без фокусов? — расстроился фон Гратц.

Магистр усмехнулся, глядя на полицейского через синие стёкла тёмных очков, протянул ему руку и щёлкнул пальцами — на кончиках ногтей чародея заиграло весёлое рыжее пламя.

— Коллеги вас не узнают?

— Ну, во-первых, мало ли на весь Эйфердорф усатых мужиков в клетчатых штанах? — философски поинтересовался сержант, с удовольствием прикуривая от колдовского огонька.

Сойлэ осмотрелся — людей на улице было немного, и все они в основном спешили по своим делам, не обращая внимания на двух курящих напротив библиотеки товарищей. Среди них и вправду было достаточное количество мужчин с усами, а мода на клетку буквально недавно докатилась из центра Империи до провинций — с небольшим опозданием всего лишь на несколько лет.

— А во-вторых — вы переоцениваете Эйфердорфскую полицию. Они и в полупустой комнате не найдут то, что должны, особенно если хорошенько их об этом попросить. Что сказал начальник? — нетерпеливо спросил фон Гратц.

— Сказал мне проваливать, не позднее, чем дня через два.

— Хреново. А вы?

— Собираюсь использовать это время с пользой. — Сойлэ принял сигарету из рук Йозефа, ненадолго задумался, но всё-таки затянулся, после чего раскашлялся. Фон Гратц похлопал его по спине, кажется, даже сочувственно, и решил, по всей видимости, пойти ва-банк:

— Показать вам дорогу к кладбищу? — спросил он заговорщицким шёпотом, наклонившись к вытянутому, заострённому уху чародея.

— Лучше опишите, как добраться туда от гостиницы. Я пойду ближе к ночи.

— Сумасшедший, — выдохнул полицейский. — Идти туда после наступления темноты — это самоубийство!

— Йозеф, во-первых, это не первое «неспокойное» кладбище в моей жизни, — укоризненно сказал Сойлэ, глядя в глаза собеседника поверх тёмных очков. — Лучше скажите мне вот что. Что такое «огненный ангел»?

Полицейский заметно вздрогнул. Краска отхлынула от его лица.

— Значит всё-таки…

— Нет. Только записка, переданная посыльным. В ней содержалась конфиденциальная информация, которая известна только членам Ордена, посторонний… не мог прислать её.

Йозеф серьёзно кивнул.

— Прогуляемся? Я введу вас в курс дела.

…Это началось в конце марта — как раз когда снег подтаял и земля, скованная льдом на протяжении долгих четырёх зимних месяцев, наконец стала достаточно мягкой, чтобы её можно было копать без особых усилий.

— Это было знамение. Дурной знак. Первые из очевидцев говорили, что оно было похоже на огненный крест, ввинтившийся в небо над городской площадью. Потом уже кто-то сказал, что не крест, а фигура, мол, с крыльями вместо рук, сотканная из пламени. Уже на следующую ночь ребята, дежурившие в ночную смену, увидели первого мертвеца. Он лез через кладбищенскую ограду, там забор такой, металлический, витой. С пиками. Вот он на эту пику и накололся. На них лица не было: и на патрульных, стало быть, и на мертвеце, но только в разных смыслах слова, разумеется. Ребята перепугались, кое-кто догадался его облить керосином из ламп — немного, но хоть что-то — и спичку кинуть. Он подёргался-подёргался, да вроде затих, сдох как будто. Ну, во второй раз сдох. Ты понимаешь.

Сойлэ понимал.

— Всех, кто в ту ночь дежурил, на уши поставили, бургомистра разбудили. Он приехал на место, ходил, важничал. Привезли еще керосина. Надо было убедиться, что мертвец больше не встанет, а трогать его не хотел никто, да и избавиться от него надо было побыстрее, пока народ не проснулся и не смекнул, что к чему. Вонища стояла страшная, конечно. Ну и слухи расползлись сразу же, хотя бургомистр и грозился, что если кто из парней проболтается — им несдобровать.

— А потом?

— А потом были еще мертвецы. Сначала по одному, потом по двое, по трое. И ангела огненного видели еще несколько раз, в разных частях города. На центральной площади, где лобное место было, южнее кладбища, над лесом, над домами в Старом городе — я покажу где, если надо, ну и… над домом бургомистра. Бургомистру это страшно не понравилось. Сказал, что шкуру спустит с любого, кто хоть подумает о том, чтобы написать в Башни. Что ему здесь не нужны…

Сержант кашлянул и нахмурился. Несколько секунд он молчал.

— Ну, кто? Не стесняйтесь, фон Гратц.

— Кровопийцы и трупоё.. кхм. Труполюбы. — Смущённо промямлил полицейский. — Так он сказал… я его мнения, разумеется, не разделяю. Мне кажется, мы с вами похожи… и вы, и я служим городу, предотвращаем преступления, ловим нарушителей… просто те, с кем работаю я, как-то, как бы сказать… поживее, что ли.

Сойлэ прыснул, прикрыв лицо ладонью в перчатке. Фон Гратц залился краской и неловко улыбнулся ему в ответ.

Некоторое время они шли молча. Пересекли узкий каменный мост, переброшенный через заилившийся канал, и по тенистой аллее, поросшей старыми дубами. Под ногами чавкала багряно-золотистая от прошлогодней листвы грязь, комьями налипавшая на подошвы сапогов. Заморосил мелкий дождь и Сойлэ мысленно выругался, что забыл в гостинице свою шляпу.

— Пострадавших за всё время пока что не было. Мертвецы просто ходят, никого не трогают, шатаются по улицам, как сомнамбулы, иногда скребутся в двери, иногда заглядывают людям в окна. Горожане напуганы, потому что никто не знает, когда ситуация может измениться в худшую сторону. У нас ведь уже бывали случаи… мертвецы нападали на людей. Но это было давно.

— Когда?.. — Сойлэ остановился, подзывая к себе сидевшую под кустарником толстую серую кошку. То, что он услышал секундой позже, по ощущениям, заставило его сердце пропустить удар.

— Двенадцать лет назад, Вильгельм. Во времена Цитрийской резни.

***

Эйфердорф был городом с историей.

Примостившийся в долине у каменистой горной гряды в тени векового леса, он стоял практически на границе трёх государств: Империи Оклариан, королевства Гьёрд, впавшего в зависимость от Империи, и того, что некогда было королевством Цитра, или Зитхре — как называли себя сами цитрийцы. На севере от города протекала река, а горы были некогда богаты железом, и потому Эйфердорф часто переходил из одних рук в другие, пока не был окончательно завоёван разраставшейся в тот момент Империей.

Для Сойлэ всё это означало две вещи. Первое — в окрестностях города так или иначе лежало неимоверное количество человеческих останков, которые не были похоронены должным образом. Если бы вдруг оказалось так, что происходящее в Эйфердорфе было аномалией природной, то, скорее всего, всё началось бы именно с них.

И второе. Двенадцать лет назад жителям Эйфердорфа, находившегося на самой границе с некогда вольным княжеством Зитхре, пришлось очень несладко.

Магия, представляющая собой саму энергию изменения, субстанция, контролировать которую можно только с помощью невероятных усилий человеческой воли пополам с тонким математическим расчётом, изливалась в костный мир в таком чудовищном количестве, что от Цитры осталась выжженная пустыня, населённая несчастными, изуродованными существами. Черты тех животных и птиц, которымикогда-то были эти богиней проклятые создания, узнавались в них лишь смутно и с большим трудом. Те немалые цитрийцы, что отказались бросить свои дома, умирали от ужасных болезней, неизлечимых даже руками опытных целителей.

Сами чародеи, которые прошли Цитрийскую бойню, уже совсем не походили на людей. Большинство из них получили от государства откуп в виде земельного надела и щедрой пенсии, но доживали они свой век как изгои, забытые и презираемые всеми.

А тем, кто пришёл после них, таким, как Сойлэ, как его сокурсники, как малые дети, совсем недавно принятые в Орден на обучение, в наследство от их предшественников достался животный ужас и пылающая ненависть народа Цитры, пренебрежение далёких от науки и чародейского искусства горожан и сельчан…

…и непобеждённая их предшественниками, затаившаяся до поры, постепенно набирающая силу Чёртова Дюжина.

***

Было около семи вечера, когда Сойлэ начал собираться на кладбище. Перелопатив всё содержимое своей походной сумки, он нашёл там белую рубашку взамен чёрной, брюки в полоску и шерстяную кепочку. Распустил косу и спрятал под волосами заострённые уши, в очередной раз порадовавшись, что не начал лысеть, как многие другие перешедшие порог чародеи. Нацепил кобуру с револьвером, которую не стал брать с собой к бургомистру, и спрятал за голенище сапога нож. Аккуратно сложил своё кожаное пальто и взамен него накинул лёгкий тряпичный плащик тёмно-синего цвета, понимая, что, конечно, озябнет, но, по крайней мере, не будет так сильно бросаться в глаза.

Вид получился, на его вкус, на редкость придурошный, но делать было нечего: нужно было добраться до кладбища незамеченным, а его шляпу и пальто Эйфердорфские полицейские уже изучили до последнего шовчика, до мельчайшей металлической заклёпки.

Выходить из парадной двери было небезопасно, но Сойлэ днём изучил здание со всех сторон и нашёл на третьем этаже окошко над лестницей, из которого можно было незаметно спуститься во внутренний двор. Калитка была закрыта на ключ, но забор — деревянный, покосившийся, невысокий — не был для него серьёзной преградой. Сойлэ привязал к карнизу походную верёвку, отодвинув штору, и забрался на подоконник. Оконная рама начала уже рассыхаться, а петли понемногу поедала ржавчина, но после некоторых усилий окно всё же поддалось и открылось. Пришлось согнуться в три погибели, но Сойлэ наконец сделал шаг наружу — молясь, чтоб удалось избежать унизительного падения в прижавшийся к обшарпанной стенке здания мусорный бак.

Прохладный вечерний воздух обжигал кожу; небо было затянуто плотными комьями набухших от накопленной влаги облаков. На улице практически не было людей, поэтому никто так и не увидел, как некромант сползает по стене, отчаянно цепляясь за любой подворачивающийся под ногу выступ.

Путь до кладбища по прямой занял бы всего четверть часа, но Сойлэ решил не испытывать судьбу и пойти обходным путём, петляя по извилистым переулочкам и избегая редких полицейских отрядов, патрулировавших городские улицы после наступления темноты.

Людей снаружи было немного: большинство горожан уже засобирались домой, опасаясь в сумерках повстречать беспокойных покойников. Науке, конечно, не было известно причин, по которым мертвецы не могли бы покидать свои могилы и днём: они не боялись ни солнца, ни церковных символов, ни молитв, ни освящённого вина, ни железа, ни текущей в ручьях воды. Не боялись они и рассыпанной на порогах соли и веточек мирра под козырьком входной двери. Но блуждать по мрачным аллеям среди потёртых, побитых временем городских стен ночью, в тумане, было неприятно даже привычному к подобным прогулкам Сойлэ.

То и дело он посматривал в рваное небо, в надежде, что может, оно подаст ему знак, подскажет, что ему делать дальше — но небо молчало, лишь изредка роняя ему на лоб холодные дождевые капли.

***

Смотрителя городского кладбища звали Себастьян, и ему было без малого восемьдесят лет. Он был из тех стариков, кто до самой смерти не выпускает из рук того инструмента, которым проработал всю жизнь, уверенный в том, что чёрный мечник придёт к нему сразу же, как только он расстанется со своей лопатой.

Прадед Себастьяна был могильщиком, его дед и отец тоже были могильщиками. С сыном, к сожалению, вышло иначе — в поисках счастья он выбрал другую стезю, но ошибся, погнавшись за миражом, и так и не нашёл того самого призрачного чувства удовлетворённости собственным положением и не понял истинной ценности того, что он имел — даже тогда, когда всё потерял.

Себастьяну же мечтания были чужды: он, во всех смыслах слова, всегда был близок земле. Он провёл на кладбище шестьдесят пять лет своей жизни и повидал всякого, от чего любой другой человек, скорее всего, перестал бы спать; но Себастьян, к счастью, спал, как младенец. Секрет был прост: природа щедро одарила его силой, выносливостью и крепким иммунитетом, и лишь в одном ему от рождения было отказано.

Себастьян был практически слеп.

Он видел цвета и пятна, носил очки со стеклами толщиной в палец, читать мог с трудом и только при свете дня: полумрак, создаваемый в комнате закопченной керосиновой лампой да свечными огарками, очень быстро утомлял старческие глаза. Но слышал старик превосходно — и памятью обладал феноменальной, чем, разумеется, очень гордился.

Некромант возник у его порога туманным апрельским вечером, когда город и кладбище утонули в вечерних сумерках, он был высок, бледен, предельно учтив, но самое главное — он принёс с собой в кармане плаща бутылку, и потому Себастьян простил ему то, что явился он безо всякого приглашения.

— Вильгельм, — назвался незнакомец. Его узкая белая ладошка легла на грубую, широкую, обветренную ладонь могильщика, и Себастьян поразился хрупкости и тонкости некромантовых костей.

— Себастьян де Фер, — он насладился тем, как, должно быть, изменился в лице собеседник, — могильщик. Кладбищенский сторож.

— Меня прислал… неравнодушный горожанин.

— Кто-нибудь из могильщиков? Нет… небось, один из этих мальчишек, которые всюду рыскают? Дева… как же его зовут?.. Рыжий… — Себастьян замешкался. Он ощутил вдруг небольшое волнение: как так? Неужели память стала ему изменять?

— Не рыжий, — покачал головой некромант, — с усами.

— Йозеф, значит. Неравнодушный! Про него лучше и не скажешь. Пойдём смотреть кладбище, некромант?

— Реаниматор, — машинально поправил его собеседник.

— Зовитесь, как хотите, я-то знаю, чем вы занимаетесь. Мир меняется, технологии развиваются, люди теряют работу… но кое-что остаётся неизменным. Люди умирали, умирают и будут умирать — а значит, мы с тобой всегда будем при деле, герр Вильгельм.

Сойлэ не выдержал — улыбнулся. Себастьян прихватил у порога сторожки свою трость, похлопал некроманта по плечу и заковылял по выложенной камнями дорожке.

Кладбище было огромным и сильно нуждалось в услугах садовника.

Оно сползало в низинку, утопая в молочно-белом тумане, взбиралось на покатые склоны холмов, протягивало свои щупальца вглубь тенистых аллей, поросших соснами и густыми колючими кустарниками. Каменные плиты в изголовьях могил можно было бы принять за обыкновенные валуны, потому как они заросли бурьяном и плющом так, что высеченных на них имён не было видно.

Было противоестественно тихо. На фоне сумеречного неба ветви деревьев, недвижимые застывшим вечерним воздухом, складывались в причудливый узор. Сойлэ прислушался к своим ощущениям и почувствовал на кончиках пальцев привычное покалывание — значительно более слабое, чем то, что он ощутил в доме бургомистра, и это было по-своему удивительно.

— Надеюсь, ты любишь прогулки,— скрипуче сказал могильщик, — потому что кладбище большое, и самое интересное у нас впереди.

Ближе к входу располагались старые могилы, а мертвецы, о которых говорил Йозеф, не были «марионетками», а значит, им требовалось достаточное количество мяса на костях.

— Господин де Фер…

— Какой я тебе господин, — возмутился старик, — Себастьян я! И «выкать» мне только попробуй, я это не выношу.

— Себастьян, — с готовностью продолжил Сойлэ. — На вашей… твоей двери нет ни следа от когтей. Мёртвые тебя, стало быть, не трогают?

— А чего им меня трогать? Я-то им чего плохого сделал? Я вообще против был. И указ бургомистра нарушил. Уж на кого, так на меня-то он не в обиде.

Сойлэ остановился, задумчиво осматриваясь. Могила по его правую руку выглядела свежей, но у изголовья уже стоял замшелый валун с выбитой на нём датой и именем. Женским.

— Мы свою работу делаем наверняка, — заботливо сказал могильщик, похлопав здоровенной ручищей по валуну. — Они встают — мы их прикапываем.

— Ты сказал, что ты был «против». Против чего?

— Как это называется по-научному? Точно. Аутодафе.

— Аутодафе, — повторил Сойлэ машинально. — Вы… горожане сожгли человека?!

— Сожгли некроманта. Ты уж не обижайся, что я так говорю, но не особо-то ваша братия на людей похожа. Сам посуди: ты в темноте видишь, что кошка, уши у тебя, что лавровый лист. А иные ведь и мясо едят. Человеческое.

— Нет, — Сойлэ покачал головой, чувствуя, как кровь начинает шуметь в ушах. — Нет, нет, нет. Не едим. Это табу. Так нельзя... мы — такие же люди, Себастьян!

— Ты — человек, — кивнул старик. — Человека от нелюди что отличает? Он живёт по заветам богини. Хранит и оберегает жизнь. Смерть попирать… это одно, Вильгельм. А вот людей убивать… тут где-то и пролегает черта, между нами — и ними. — Он неопределенно посмотрел куда-то вперёд, в заволоченную туманом низину.

Сойлэ хотелось оспорить слова старика, но вместо этого он взял себя в руки и прикусил язык, остановился, и некоторое время смотрел как могильщик ковыляет всё дальше в лес.

Себастьян ошибался — и даже не представлял себе, насколько.

Они брели молча, покуда не кончилась каменная дорога, а перекопанных могил становилось всё больше и больше, пока наконец не стали появляться пустые. Они зияли чёрными провалами среди кустарников и высокой травы, будто распахнутые в немом крике рты, и земля вокруг них была утоптана следами шаркающих ног, вгрызавшихся во влажную землю крючковатых пальцев, усыпана обломанными древесными ветками. Деревянные надгробья — временные — выполненные в форме крестовины меча, где покосились, а где и вовсе упали в грязь.

— Здесь. — старик остановился возле одной из пустых могил. — Здесь хуже всего. Полюбуйся.

Сойлэ подошёл к могиле, заглянул в неё и прикрыл лицо шарфом. Крышка гроба была откинута в сторону. Распухшее, обезображенное смертью лицо покойника было обращено в серое, готовое вот-вот разразиться дождём вечернее небо.

— Руки у него были. Конечно, животные могли добраться, собаки бродячие… может волк забрёл…

— Нет. Мне приходилось раньше видеть растёрзанных собаками. У этого… ровный срез. Чуть ниже плеча. Хирургический.

— Это мстительный дух, — авторитетно заявил могильщик. — Огненный ангел. И таких могил много. У кого руки, у кого ноги… кто пропал целиком… я одного не возьму в толк. Зачем?

Сойлэ отмахнулся. Перебежал от одной могиле к другой и обнаружил там похожую картину. Ещё пяток могил были просто пустые. Крышки гробов были целы, а в самих гробах практически не было земли.

— Нет, Себастьян, — сказал он наконец. — Это не дух. Это человек. Но всё-таки я спрошу тебя. Где похоронен сожжённый?

— Это правильный вопрос. — Кивнул могильщик. — За пределами кладбища. Я покажу.

Себастьян похоронил его под старым дубом за кладбищенской оградой. Формально это место не считалось даже частью Эйфердорфа: по ту сторону изгороди начинался совсем уж непролазный лес и овраг; еще дальше, в тени деревьев, царило мрачное болото.

Где-то там… за оврагом, за болотом, где сосны начинали крючиться, изгибаться, будто в причудливом танце, где лес умирал, постепенно редел, переходя в поле выжженной травы, пролегала Цитрийская граница.

— Мне запретили его хоронить, — тихо сказал Себастьян. — Родной сын запретил. Я ослушался. Не по-людски это было. Я всё думал… зачем. Для чего он — Олаф, так его звали — это сделал. В чём мы перед ним провинились. Чем заслужили то, что произошло.

Сойлэ сел на корточки, снял перчатку с левой, искалеченной руки и коснулся пальцами замшелого камня, набрал полную горсть земли с могилы, чёрной, густой и влажной. Моросило. Прошлогодние дубовые листья под подошвами сапог превратились от влаги в бурую кашу.

— Может, конечно, могилы копает и человек, — пробормотал старик, — вот только призрак… огненный ангел…

Сойлэ заметно напрягся, отвернулся от камня, борясь с тошнотворным головокружением. На миг ему показалось, что он почувствовал что-то, какой-то отклик, исходивший от сырой земли и замшелого валуна. Ощутив слабость в ногах и металлический привкус во рту, он опустился на колени в грязь, вцепившись пальцами в шершавую влажную поверхность камня. В левой руке он все еще сжимал комок земли с могилы. Нечто тёплое стекло по верхней губе, по подбородку, сорвалось с белой кожи и упало в грязь.

Капелька крови.

— Плохое здесь место, — сказал он хрипло, не узнавая собственного голоса. Замшелый валун вдруг как-то странно накренился, сделал кульбит, и небо погасло, как уличный фонарь, у которого кончилось топливо.

***

— Некромант!..

Смутно-знакомый голос, низкий, бархатный, как у певца, вырвал Сойлэ из тяжёлого забытья. Он чувствовал, как его треплют за плечо сильной рукой, и как его верхней губы, щёк и лба касается мокрая ткань. С трудом сфокусировав зрение, он понял, что перед ним не Себастьян. Глаза у самого его лица, обеспокоенные, полные сочувствия, были чёрными, как сама ночь.

— Пришёл в себя, — констатировал черноглазый, отвернувшись. По его обнажившемуся сползшим воротом рубашки белому плечу скользнули тяжёлые пряди тёмно-рыжих волос.

— Ну, вот и славно, Ганс. Вовремя ты, сам бы я его, конечно, допёр бы, но если только к утру. — Ответил ему старик.

— Ага, если б отбился от падали, — сказал рыжий Ганс, поворачиваясь к Сойлэ, — Солнце давно зашло.

Сойлэ внезапно понял, что же так сильно не понравилось ему во внешности рыжего Ганса при первой их встрече: на его коже, такой бледной, что она казалась прозрачной, не было ни единой веснушки.

— Что ты… делал на кладбище?..

— У Себастьяна работы по горло, а он недавно ногу подвернул. Видел? Он с палочкой ходит. Я ему еду приношу, когда с рынка, когда из гостиницы, что после гостей осталось, когда у нас вообще, конечно, бывают гости, а заодно помогаю пациентов прикапывать, которые особо буйные.

— К ночи?!

— Когда с работы пустили, тогда и пришёл. Хозяйка велела отдраить до блеска каждую комнату, куда может заглянуть постоялец. И даже ванну! — Рыжий Ганс весело улыбнулся, — видать, рассчитывает произвести впечатление.

В маленьком домике смотрителя было довольно темно. Горели две керосиновые лампы: одна — на подоконнике, выхватывая из темноты тахту, на которой сидел Сойлэ, рыжего Ганса и уставленный банками с соленьями и бутылками из-под виски стеллаж по правую руку от них. Другая освещала скрючившегося на табурете Себастьяна который чистил картошку, сбрасывая очистки в ведро. На носу у него сидели очки с толстенными стёклами. На крепко сколоченном деревянном столе стояла корзинка для пикника как молчаливое доказательство того, что рыжий Ганс не соврал. У дальней стены примостилась печь, присутствие которой Сойлэ угадал лишь по красному её жерлу, в котором тлела кучка углей.

— Ганс прав в одном, — сказал Себастьян, — оставайся, Вильгельм.

— Не могу, — уязвлённо покачал головой Сойлэ, поняв, что могильщик и его странный помощник подозревают его в некомпетентности, — во-первых, за мной могут следить. Бургомистр от моего присутствия в городе, судя по всему, не в восторге. И я начинаю понимать, почему.

— Он найдёт, как испортить тебе жизнь, — задумчиво сказал Ганс. Он сидел подле тахты на корточках, подперев лицо широкой ладонью, усеянной, как Сойлэ мгновенно заметил, множеством мелких шрамов. — С бургомистром шутки плохи.

— Это я подтверждаю, — сказал Себастьян, — характер у него тяжелый. Особенно после смерти жены.

— Точно. — Вспомнил Сойлэ. — Семейный портрет в его кабинете изображает его с двумя женщинами…

— Супруга, да, — лицо Себастьяна подвытянулось, кустистые брови сдвинулись и на лбу пролегла вертикальная, сердитая морщина. — И дочь. Их обеих… нет уже много лет. Он живёт один, при себе держит единственного слугу, которому доверяет. Иногда к нему ходит женщина, помогает Сигизмунду по кухне и стирке — но и её не пускают дальше гостиной и кабинета.

— Но как же так? Сигизмунд — старик. А дом — огромен…

Себастьян пожал плечами.

— А зачем убирать в комнатах, где никто не живёт?

Улыбка на губах Ганса сделалась какой-то застывшей, безжизненной.

— Разговор для другого случая, — сказал он, вставая с места. Низкий потолок сторожки почти упирался ему в макушку — настолько рыжий Ганс был высок. — У нас действительно мало времени. С твоего позволения, Себастьян, кое-что я расскажу некроманту сам, по дороге отсюда. Могу?..

— Можешь, — кивнул Себастьян серьёзно, не отрываясь от картошки. — Уходя, захлопни дверь. Чем чёрт не шутит… может и решат сегодня покойнички заглянуть на огонёк. Не по себе мне после похода на ту могилу. Ты бы видел, как он упал, сидел себе и как рухнет только, что мешок с говном!

Ганс прыснул. Сойлэ встал с тахты, отряхнулся и набросил на плечи плащ. Машинально проверил, на месте ли кобура с револьвером. На месте.

— Спасибо, — сказал он тихо, кивнув могильщику. — За помощь и за гостеприимство.

— Ты уж сделай с этим что-нибудь, пожалуйста, — наконец поднял взгляд Себастьян, и в глазах его не было ни тени веселья, — я на тебя рассчитываю… весь город рассчитывает.

Выходя из сторожки, прежде чем на прощание отсалютовать хозяину, Ганс прихватил с собой одну из стоявших у двери лопат.

— Сожжённого парня звали Олаф. — Очень тихо и очень печально сказал Ганс.

Лопата в его мощных ручищах была что спичка — он шёл, забросив её на плечо, вальяжно, расслабленно, как на обычном вечернем променаде, словно и не было в Эйфердорфе никаких перекопанных могил, мертвецов, привидений и прочей нечисти, повстречавши которую среди ночи иной человек непременно бы лишился рассудка.

— Славным был парнем, если верить помнящим его старикам, тихий, спокойный… он жил в Старом Городе, снимал там какой-то обшарпанный домишко за гроши и в общем-то, вовсе не походил на убийцу.

— И всё же погибли люди.

— Погибли, — кивнул Ганс, глядя вперёд. Туман укутал вечерние улицы как в погребальный саван, такой густой и плотный, что казалось, будто они с Сойлэ гуляют среди облаков. Прошло некоторое время, прежде чем Ганс нарушил молчание и продолжил свой рассказ.

— В то время народ был напуган вестями из Цитры. Через Эйфердорф прошли войска обоих Орденов, одно время через город даже вывозили раненых — когда террористы из Дюжины перепортили все ведшие в сторону Цитры железнодорожные пути. Слухи ходили, что у границы, в лесах, могут прятаться беглые колдуны… время было тогда непростое. Олаф был нездешним... а когда в городе появились мёртвые, никто и усомниться не мог, что это кто-то из приезжих, либо переселенцев из Гьёрда, либо, что более вероятно — из цитрийских беженцев, коих было немало. Олаф беженцем не был, он жил в этом городе больше двух лет, но он… походил на цитрийца. Если, конечно, верить тому, что рассказывают старики.

Последняя фраза прозвучала скомкано, неловко, как-то резанула слух.

— Это был зять хозяйки гостиницы, его звали… Генри? Генрих? Тогда, правда, это была никакая не гостиница, а таверна, куда ходили выпивать работяги после смен на мануфактуре. Парень погиб в пьяной драке и вернулся домой среди ночи после своих похорон. Он скребся в дверь, умолял впустить его, выл нечеловеческим голосом… Его заметили ребята из Ночной полиции. Одного из них он убил сразу, одним ударом размозжил его голову об стену. Второго серьёзно ранил… но он сбежал, потому что мертвец отвлёкся…

— На первого, да, — кивнул Сойлэ. — Удивительно. Он… нашёл свой дом? Помнил родных?

— Я не знаю, — как-то очень горестно произнёс Ганс, — но мне говорили так.

— Это был не гуляка… это живой мертвец.

Сойлэ остановился и прислушался: ему почудился в переулке какой-то шорох, но это оказалась обычная крыса. Она прошмыгнула мимо, пробежала прыжками вдоль здания и исчезла в кустарниках.

— Живой мертвец хранит остатки воспоминаний о прежней жизни… но не помнит о том, как умер, и потому в первые минуты и даже часы своего существования не осознаёт, что с ним произошло. Живёт… если это можно так назвать… он очень недолго, как правило, особенно если создан был руками неопытного чародея. Но нужно иметь талант. Способности выше средних.

Ганс слушал его внимательно. У него было очень выразительное лицо: крупный нос, большие, блестящие глаза. Широкие, густые брови с пролегающей между ними тонкой глубокой морщинкой. Острые скулы, обширно усеянные следами минувшей «цветущей» юности — но притом очень бледные.

— Пойдём, — он взял Сойлэ под локоть. — Не будем задерживаться. Ни зги не видно… и холодно.

Сойлэ совсем забыл, что люди — обычные люди — не видят, как он, в темноте. Но не было похоже, чтобы Гансу мешала тьма. Не смущало его, похоже, и то, что одет он был не по погоде: в простые брюки и рубашку — руки у него были тёплые. Он шёл уверенно, легко находя дорогу в тумане, не споткнувшись, не запнувшись ни разу, не останавливаясь перед поворотами, петляя по узким улочкам, лавируя между сгрудившихся, жмущихся друг к другу потёртыми боками домов. Так мог идти только тот, кто знал город как свои пять пальцев, до каждого камушка мостовой.

— Почему ты не ушёл сразу? — Решил спросить Сойлэ.

— Я ждал.

— Чего ждал?

— Когда ты очнёшься. Я хотел посмотреть на тебя… поговорить. Никогда раньше не видел… тебе подобных, — голос Ганса сделался ещё более тихим, грудным, воркующим.

— Я не зверушка из зоопарка и не экспонат кунсткамеры, — ответил Сойлэ, возможно, излишне холодно. — Я — обычный человек.

— В последнем я сомневаюсь, Вильгельм… — начал он было, но вдруг остановился. Взгляд его расфокусировался, зрачки чуть расширились, рот приоткрылся. Он вдруг с силой толкнул Сойлэ в плечо, заставляя того отступить в переулок и развернулся, широкой спиной закрыв ему на мгновенье обзор. Сойлэ пихнул его локтем, высунулся из-за его могучего плеча и бесшумно втянул воздух открытым ртом.

Не было слышно ни звука.

Неестественная тишина, не нарушаемая ни шорохом листвы, ни завываниями ветра в подворотнях и печных трубах обветшалых домов, ни звуками человеческих голосов, ни лаем дворовых собак. Леденящее душу безмолвие.

И в этом безмолвии Сойлэ увидел первого шагающего по дороге мертвеца. Он шёл, словно сомнамбула: ноги в грязных штанах заплетались, руки плетьми висели вдоль туловища, безобразная голова свесилась на грудь, безжизненно болтаясь из стороны в сторону. Он двигался медленно, с каким-то усилием, будто воздух вокруг него внезапно сделался густым, как кисель.

Сухощавая рука реаниматора нырнула под плащ, и восьмизарядная "Эмилия" с едва слышимым звуком вышла из кобуры. Щелчок.

По вискам стекал холодный пот. Животный страх перед этой гротескной, чудовищной пародией на жизнь притуплялся у чародеев со временем, но никогда не уходил полностью: держаться как можно дальше от нежити было безусловным рефлексом любого человеческого существа. Трупы на операционном столе безобразны настолько же, насколько безобидны: пусть желудок сводит от накатывающей тошноты, ты, по крайней мере, знаешь, что безжизненная гора мяса не укусит тебя за руку.

Эта гора мяса не была безжизненной. Не была она, к сожалению, и безобидной. И вместо стен операционной вокруг кольцом сжимались обшарпанные стены домов с облупившейся от влажного климата штукатуркой.

Сойлэ прицелился. Палец лёг на спусковой крючок. Пока он не мог знать наверняка, что перед ним такое — «гуляка» с душой какого-нибудь мелкого хищника или же «шатун» — уродливая марионетка, накачанная магией.

«Чёрт, — подумал некромант, — пусть это будет простым шатуном».

За первым мертвецом, тем временем, появился второй. За ним — третий.

Сойлэ сглотнул, пересчитывая лениво плывущие в тумане тени. Пять. Десять. Пятнадцать…

Излучение, что бы ни было его источником, обладало такой разрушительной силой, что виски Сойлэ сдавило от боли, а желудок свело сухими спазмами. Капелька крови скользнула по верхней губе, покатилась по подбородку, и реаниматор машинально облизнул губы. Клубок магической энергии было не распутать, как бы сильно Сойлэ ни хотел найти "исток".

— Мы не успели, — констатировал Ганс шёпотом, перехватывая удобнее древко своей лопаты. Тускло блеснуло заточенное лезвие.

— Не дури, — прошептал Сойлэ, убирая «Эмилию» в кобуру, — Их слишком много.

— Даже для тебя?.. — уточнил Ганс. Блуждавшая на его губах улыбочка выглядела очень нехорошо.

— Даже для меня, — нехотя признал магистр. — Нужно уходить.

Ганс коротко кивнул.

Вереница мертвецов не заканчивалась. Среди них были женщины, старые и молодые, мужчины… и немало детей. Все — разной степени разложения.

На ком-то из них почти не осталось мяса — обтянутые грубой, потемневшей кожей кости вяло двигалась, и кожа эта то растягивалась, то собиралась неприятными складками. Другие, распухшие, безобразные, оставляли за собой мокрый след на мостовой. Сойлэ и Ганс, не спуская глаз с чудовищной колонны ходячих трупов, боясь поворачиваться к ним затылками, продвигались в переулок спиной вперёд. Под ногой вдруг предательски хрустнуло — должно быть, крысиные кости.

Мертвец, плетущийся в конце колонны, остановился. Свёрнутая набок голова с усилием повернулась к Сойлэ и уставилась на него пустыми провалами глазниц. Сойлэ замер.

В следующую секунду случилось несколько вещей.

Показная медлительность, неловкость движений оживлённого магией тела слетела с него, будто маска с театрального актёра. «Гуляка» рухнул, упал на четвереньки — с хрустом вывернулась его шея, вправилась, встала на место.

А потом он побежал.

В несколько длинных прыжков, отталкиваясь от земли всеми четырьмя внезапно обретшими удивительную гибкость конечностями, он преодолел расстояние до Ганса и Сойлэ. Сверкнула лопата, раздался глухой металлический звук.

Мертвец, крутанувшись в воздухе, отлетел, приземлился на четвереньки. Губ у него не было — зубы щерились в вечном оскале. Сойлэ сконцентрировался, зажмурился и сжал кулаки. Сила хлынула в него из распахнутых Внутренних Врат, вскружила голову, подарила невероятную лёгкость телу. Он распахнул глаза, услышал, как охнул где-то сбоку Ганс, и сделал несколько шагов вперёд, не отрывая взгляда от скорчившегося на земле мёртвого тела. Труп попятился, сжался и зарычал. В его черепе билась огненная точка, крохотная, но ослепительно-яркая.

«Собака», — понял Сойлэ.

— Я отпускаю тебя, — сказал он вслух и разжал кулак. Мёртвое тело рухнуло на землю, мгновенно утратив всякую гибкость.

Ещё несколько мертвецов сунулись в просвет между домами, все — на четвереньках, колени — выше головы, ноги и руки двигаются хаотично, в отдельности друг от друга. Снова удар лопатой — на этот раз звук чавкающий, отвратительный. Толчок ногой — тело соскальзывает с лезвия, отлетает в сторону, как сломанная игрушка, практически рассечённое надвое. Второй удар сносит ему голову — брызгает на грязную стену бурая жижа.

Сойлэ шепчет одними губами, машет рукой, чувствуя эйфорию — и боль, растекающуюся по телу жгучую боль, морщится, корчится, но не прекращает бить, снова и снова бить противников незримым кнутом, вытягивать из них соки, силу, заставляя падать на землю безжизненными грудами гниющего мяса. Они продолжают пятиться, пока наконец не выталкиваются из переулка на широкую дорогу. Ганс хватает его за локоть.

— Бежим! — Ревёт он и тащит, волочет Сойлэ за собой. Мертвецы бегут следом, словно дикие псы, рычат, толкаются взбираются друг на друга, грызутся между собой.

Сойлэ вырывается из медвежьей хватки Ганса. Он уже видит перед собой рыжие квадраты окон гостиницы, возвышающейся над крышами жилых домов, но между ними и ею оказывается деревянный заборчик. Сойлэ прыгает, отталкивается ногами от земли, как пружина, вворачивается в воздух, и приземляется с другой стороны. Ганс кричит ему что-то вслед. Свист. Лопата втыкается в землю в полуметре от Сойлэ.

Рыжий взбирается на забор, от чего забор кренится, и Сойлэ хватает его за шкирку, тащит, обдирая ему живот об обломки доски, и Ганс наконец падает рядом с магистром, кувырком, задницей кверху. Штанина его пожёвана, ботинок безвозвратно утерян в схватке. Мёртвые беснуются за забором, бьются в него, воют страшными голосами, хрипят, наваливаются телами, наклоняя старые доски, и кажется, что вот-вот поток отвратительных тел хлынет к стенам гостиницы.

Ганс дрожащей рукой достал из кармана связку ключей, с первого раза нашёл нужный и несколько раз повернул в замке. Щелчок.

Они ввалились внутрь здания, толкаясь плечами, бёдрами, наступая друг другу на ноги, и с грохотом захлопнули входную дверь. Ганс завозился с замком, Сойлэ сполз по стене на пол, пытаясь отдышаться, скорчился в позу нерождённого младенца, обхватил голову руками.

— Глаза! — Простонал Ганс, — Как фонари светятся!

Боль унималась, зрение понемногу приходило в норму и красная точка в груди Ганса, которую он видел сквозь мокрую от пота рубаху, немыслимо-яркая, значительно большая, чем та, что он видел в теле мертвеца, померкла.

— Они шли строем, Ганс, строем! Куда они шли?!

— Тише, — попросил тот ласково. — Тише. Агнеска услышит… она нездорова, Вильгельм. Не стоит её беспокоить.

— Я должен знать, куда они шли, — повторил Сойлэ шёпотом, — и мне нужны отчёты о смертности в городе, начиная с прошлого года… нет, может быть, даже за последние три, земля здесь каменистая, климат холодный…

Дверь открылась. В проёме показалась тонкая белёсая фигурка девочки.

— Агнеска, — выдохнул Ганс, — милая, иди к себе. Уже пора спать. Задёрни шторы поплотнее! И чтобы ни случилось, Агнес, не смотри в окно.

Девочка таращилась на Сойлэ, сидевшего на кухонном полу, стеклянными глазами и вдруг, некрасиво скривив губы, задумчиво изрекла:

— Они летят на свет. Кем-то зажжён фонарь... Они летят к нему, чтобы сгореть, — продолжила она задумчиво. — Огненный ангел их манит... Ведёт за собой.

— Что ты говоришь? — Дрогнувшим от волнения голосом переспросил её Ганс, — Агнеска!

— Я вижу, — неожиданно сильным голосом сказала девочка, выпрямившись во весь рост. — Я знаю!

Сойлэ чертыхнулся, рывком поднялся на ноги и бросился через кухню, едва не сбив хилую девчонку с ног. Влетев в общий зал и перемахнув через барную стойку, он бросился к лестнице наверх, высоко задирая ноги, перескакивая через несколько ступенек сразу, а за ним, запыхавшись, бежал, сильно отставая, рыжий Ганс.

Он нагнал Сойлэ лишь на пятом этаже — в комнате, в которой тот спал прошлой ночью. Реаниматор взобрался на тумбу, влез на подоконник треугольного окошечка, и прежде чем Ганс успел его остановить, по пояс высунулся наружу.

— Да стой же ты, придурок! — Вскричал Ганс, заключая бёдра Сойлэ в медвежий захват, — ты сорвёшься и свернёшь себе шею!

Туман рассеялся. Дома жались друг к другу так плотно, что серые черепичные крыши почти полностью закрывали от взора узкие, витиеватые улицы Эйфердорфа. Лишь на главной дороге, достаточно широкой, можно было рассмотреть стоявшие вдоль тротуара фонари, разорённые клумбы и несколько чахлых деревьев. На мокрой после дождя мостовой рисовали квадраты горящие окна домов. Лужи отражали пустое, беззвёздное небо.

Мёртвых не было видно. Сойлэ повертел головой и вдруг замер. Где-то там, далеко, на другом конце города, там, где сияли луковки церковных куполов, у городской ратуши и здания городского суда, там, где когда-то располагалось лобное место…

…в небе сиял ослепительный огненный крест.

Глава 2

Вода была обжигающе-горячей, но Сойлэ, не мешкая, перекинул ногу через борт жестяной ванны, стиснул зубы и опустился в неё, чувствуя себя как главный ингредиент куриного бульона. Лёг, откинул голову, закрыл глаза. В ушах не прекращался звон, напоминавший церковный набат, и каждый удар несуществующего колокола отзывался болезненным спазмом в затылке.

«Огненный ангел».

Сойлэ, конечно, не сомневался, что призрак существовал. В конце концов, он был аномалией, чистой энергией, сохранившей лишь остаточные, обрывочные воспоминания о том, кем он когда-то был, а Сойлэ всегда ощущал аномалии намного острее, чем большинство его сверстников.

«Чувствительность в верхних границах нормы, ограниченная годность к поисковым работам» — вот что было записано в его личном деле. Сойлэ мог в два счёта вынюхать творящуюся волжбу и по следу легко выследить её источник. Других чародеев своего поколения он узнавал по их магии так же, как иные люди узнают хороших знакомых по лицам, голосам, дыханию и звукам шагов.

Но сила «ангела»… ослепляла. Обескураживала. Попытки понять, постичь её, приблизиться к ней причиняли физическую боль.

Это не было удивительным. Призраки не должны существовать так долго. Чаще всего они остаются рядом с истоком в течение двух лет — и двух лет, пожалуй, вполне достаточно для того, чтобы призрак успел натворить дел и привлечь к себе внимание Ордена. Но Олаф…

Двенадцать лет Олаф пролежал в могиле спокойно, никак не проявляя себя, и вдруг восстал с того света. И мертвецы потянулись за ним, как грызуны за крысоловом из сказки. А горожане поверили безоговорочно, что он решил им отомстить, поднимая трупы и воруя из могил части тел покойников. Так разве бывает?..

«Нет, — подумал Сойлэ, — так не бывает».

Могилы на кладбище выкопаны обыкновенной лопатой. Руки и ноги мёртвым отпилили, скорее всего, хирургической пилой — будь у Сойлэ чуть больше времени, он мог бы теперь сказать наверняка. Но зачем отпилили? Для чего?..

Чёрт побери! Если бы Сойлэ не чувствовал призрака так остро, так мучительно сильно, он решил бы что это имитация. Что кто-то просто решил напугать горожан.

Но он был. И был ренегат. Некромант, который не подчинялся Ордену. Быть может, даже член Чёртовой Дюжины, и по-хорошему нужно отправить в Башни запрос, и они прислали бы других ищеек, менее чувствительных, чем Сойлэ, и ликвидаторов, а ликвидаторы перевернули бы здесь каждый камень, допросили бы каждого горожанина. И если пришлось, применили бы силу. Сойлэ не одобрял подобного подхода, но быть битым и быть убитым — всё-таки, вещи разные.

Быть может у Олафа был учитель… ученик… партнёр по его тёмным штудиям? Кому в здравом уме может вообще прийти идея мстить целому городу и как далеко некромант готов зайти в своей мести?

«Далеко, — подумал вдруг Сойлэ и похолодел, — если части тела нужны ему для кадавра».

***

— Некромант, — поскрёбся в дверь комнаты Ганс, — Дафна хочет поговорить.

Дафной звали дочку хозяйки, женщину лет тридцати пяти, эффектную, но на взгляд Сойлэ, болезненно-худощавую. Она была, как Сойлэ теперь знал, вдовой, но колечко на безымянном пальце носила, должно быть, из ностальгии по ушедшей юности и первой любви. Она вошла в комнату, сделав неловкий книксен.

— Присаживайтесь, — попросил её Сойлэ, сдвигаясь к дальнему краю кровати, но Дафна осталась стоять, недвижимая и бледная, как привидение.

— Мне передали, что вы желаете знать подробности, — тихо сказала она, — того, как умер Генрих. Умер… по-настоящему, во второй раз.

— Больше всего, Дафна, я хотел бы услышать, что вам известно об Олафе.

Лицо Дафны приобрело выражение испуга, испуг сменился печалью, а печаль — плохо подавляемым гневом.

— Вы знаете?..

— Знаю, — кивнул Сойлэ.

— Генрих был хорошо знаком с Олафом. Они работали на мануфактуре — вы же знаете, что у нас здесь добывают и обрабатывают железо? — и часто попадали на одни и те же смены. Я, впрочем, видела его дважды. В первый раз — на нашей свадьбе, а во второй — на похоронах.

Она замолкла, неловко переступая с ноги на ногу. Руки её расслабленно свисали вдоль дела, но маленькие ладони были сжаты в кулачки.

— Сядьте, прошу вас, — попросил её Сойлэ. — Если нужно, то встану я.

— Спасибо, — тихо ответила Дафна, — так будет проще.

— Вы боитесь меня.

— Всё-таки вы — мужчина.

Магистр встал, отряхнувшись, и отошёл на почтительное расстояние, прислонился спиной к белой оштукатуренной стене. Он заметил, как Дафна посмотрела на его искалеченную кисть, но ничего говорить не стал.

— Олаф жил в Старом Городе. Вроде бы, с кем-то ещё… — женщина вдруг замялась, как будто бы ей стало сложнее подбирать слова. — Может, родственник, может друг. Но это не важно, того человека давно уже нет в живых. Генрих рассказывал мне, что скоро у Олафа будет свадьба…

— У Олафа была женщина?

— Она, говорят, умерла. Но я не знаю… слухи ходили разные, — уклончиво ответила Дафна. Сойлэ кивнул и жестом показал ей, что готов слушать дальше. Она продолжила, — Олаф встречался с ней тайно. Генрих говорил мне, что это был мезальянс. Олаф ей был… не ровней. Они хотели сбежать вместе, сбежать от её семьи, сбежать из Эйфердорфа.

— Но не смогли?

Дафна покачала головой. Сойлэ заметил в свете лампы, что хоть она была очень молода, волосы её уже тронула седина.

— Вам ведь рассказали, как Генрих погиб?.. В гостинице поссорились постояльцы, двое пьяных мужчин. Генрих пытался их разнять. Мы похоронили его… и Олаф пришёл с ним проститься. Должно быть, тогда он и сделал то, что сделал…

Сойлэ смотрел на неё с тоской, понимая, что ничем не может помочь. Сделанного было уже не исправить.

— Генрих убил полицейского, — продолжила Дафна. Голос её дрожал, но в глазах её не было слёз. — Он убил человека. А потом он его ел.

— Не углубляйтесь в детали, — попросил Сойлэ. — Не ради меня, ради себя.

— Напарник погибшего смог убежать, но рана была слишком серьёзной. Он умер к утру. Потом прибыли еще полицейские… на этот раз уже вооруженные до зубов… оставшееся от Генриха можно было хоронить в спичечном коробке. Нужно быть чудовищем, чтобы сотворить такое с хорошим человеком. Со своим другом. — Сказала Дафна. — Поэтому мужчины собрались, взяли, у кого что было, вилы, топоры, лопаты, выволокли Олафа из дома и убили. На главной площади. Сожгли его заживо… вы бы слышали, как он кричал…

— Но как вы узнали, что это был именно он?

— Он был из тех людей, вокруг которых постоянно случались какие-то странности. Трава вокруг его дома всегда была будто выгоревшая. Деревья, цветы, всё, что росло рядом, со временем начинало чахнуть. В Старом Городе появились животные, бросавшиеся на людей. Незадолго до трагедии, к его дому прибилась собака, худая страшно, злющая, не глаза, а страшные бельма, шерсть клочьями свисала. Мы поначалу думали, что она просто чем-то больна. А она была… она была мёртвая…

— И вы сочли это достаточным доказательством?

— Вы не понимаете, — сказала Дафна резко, — Олаф во всём сознался. Он сказал, что ему было жаль Генриха. Что он не хотел, чтобы Агнес росла без отца, — её голос звучал всё громче и громче, и в нём понемногу начали проявляться истерические нотки, — Агнеска могла погибнуть. После того ужаса, что я пережила… она родилась недоношенной. И с ней что-то очень не так. Она неправильная. С ней говорят голоса.

— У Агнески может быть дар.

— Ничего не желаю знать, — на бледных щеках Дафны проступили красные пятна. — Лучше душевнобольная дочь, чем дочь, которая… — она осеклась.

— Дафна. Это, к сожалению, решать не вам и не мне. Если у Агнески дар — ей придётся стать частью Ордена. Иначе никак. Вы знаете, как поступают с ренегатами?

Дафна стиснула губы в ниточку. На лбу у неё, как роса, выступили мелкие капельки пота.

— Их убивают, — продолжил Сойлэ. — Неогранённый талант опасен. Не зная правил, не проявляя предосторожностей, чародей превращается в бомбу с часовым механизмом. Вы видите мои уши. Видите мои глаза. Я больше не человек в полной мере, Дафна. Но есть кое-что… что не даст мне превратиться в чудовище.

Он ослабил ворот рубахи, расстегнув пуговицу, а затем ещё одну, и ещё. Дафна замерла, как статуэтка, и глаза её испуганно заблестели. Сойлэ расстегнул рубашку практически до пупка и спустил её с плеч.

Дафна охнула. Взгляд её заметался.

— Это как же… это что…

— Каждому чародею, кто переходит порог, наносят на тело специальные символы. Я чувствую боль всякий раз, когда я зачёрпываю силу из Внутренних Врат. Когда я подхожу к краю… боль становится невыносимой.

— И это сделают с моей Агнеской?!

— Если у неё дар чародейки — да. И она никогда не нарушит табу. Она не узнает, что значит испытывать жажду.

Дафна молчала. Сойлэ всё же сел рядом с ней на кровать, и она не отшатнулась, не отодвинулась, не оттолкнула его от себя.

— Вильгельм… — она замялась, собираясь с мыслями. — Вы верите в то, что в происходящем виновен призрак Олафа?

— Даже если это не так — призрак опасен. И мне во что бы то ни стало нужно найти исток. Некромантом я займусь после. Если, конечно, некромант и исток — это не один и тот же человек.

— Вы передадите эту историю в Орден?

— Я обязан. Но я уверяю вас, вам ничего не грозит. Это дела давно минувших лет. К тому же, — резонно заметил он, — ответственность за это понесла бы, в первую очередь, городская администрация.

Дафна покачала головой. На её губах заиграла печальная усмешка.

— Мы… убили человека. Совсем молодого мальчишку. А что, если мы ошиблись? Что, если Олаф действительно не был виноват?

Сойлэ молчал, глядя ей в глаза.

— Такое не исключено. И это многое бы объяснило. Тогда оказалось бы, скорее всего, что исток — это и есть некромант, который копает могилы и поднимает мёртвых. Пока что для того, чтобы просто запугать горожан. Но это, Дафна, всего лишь прелюдия. И я очень опасаюсь, что она подходит к концу. Мне нужно знать об Олафе всё. Кем была его женщина. Кто жил с ним в доме. Была ли у него семья.

Дафна кивнула. Глаза у нее заблестели. Она наклонилась к Сойлэ, взяла его крепко за руку, и он вдруг… что-то почувствовал.

— Я желаю вам преуспеть в вашем деле, «Вильгельм», — сказала она коротко, поднялась с места и отряхнулась. — Вы, должно быть, хороший человек. Мне кажется, что кто-то другой развернулся бы и уехал ещё в первый день. К сожалению, больше мне рассказать вам нечего… я ничего не знаю.

Оцепенение спало с Сойлэ только тогда, когда дверь закрылась и стихли шаги Дафны, спускавшейся вниз по лестнице. Только тогда наконец магистр решился разжать ладонь.

На ней лежал крохотный клочок бумаги, на котором мелким, витиеватым почерком было написано имя: «Люсиль де Фер».

***

Утро было на удивление солнечным.

Облака, два дня нависавшие над Эйфердорфом, будто наброшенный сверху погребальный саван, наконец-то расступились, и в серую гамму городского пейзажа добавился чистый оттенок синего. В такую погоду было кощунством не выйти на улицу, и Сойлэ, которому не спалось и который встал раньше обычного, решился пройтись пешком.

Атмосфера в городе за ночь неуловимо переменилась: мокрая мостовая, облупленные стены домов и мусорные кучи остались прежними, но отчего-то казалось, будто сейчас не апрель, а октябрь. Солнце светило холодное и неприветливое. Улицы были ещё более пустынными, чем вчера. Конечно, виной тому мог быть и ранний час, но Сойлэ, сделав кружок вокруг гостиницы, мимо обрушенного наземь деревянного заборчика и вонзённой в землю лопаты, уже чувствовал, что губы его покрылись тонким слоем жира.

Ветер принёс запах горелого мяса. Он был тошнотворен.

Ночная полиция уже обнаружила оставленные ими с Гансом упокоенные тушки «гуляк» и поступила с ними так, как следовало поступить: облили горючим и подожгли. Они прогорели до скрюченных остовов и теперь чадили, испуская отравленный дым.

Сойлэ видел полицейских издали: чёрная с серебром форма, чёрные сапоги и перчатки, защитные маски на лицах, тёмными стёклышками скрывающие глаза. На поясе каждого полицейского висело по длинному ножу, в руках некоторых были металлические канистры. Ему не хотелось встречаться с ними, и потому он пошёл назад и возле гостиницы столкнулся нос к носу (вернее, грудь к носу, из-за изрядной разницы в росте) с Агнеской.

— Не ходи никуда, — не здороваясь, сказала девочка. Её и без того бледная кожа сегодня казалась практически прозрачной, личико осунулось, а в глазах появился болезненный блеск.

— И тебе привет, Агнеска. Тебе разве можно здесь быть?

— Мама мне запретила ходить на улицу, но я всё равно хожу. Мёртвые меня не трогают, они никого не трогают, просто ходят — и всё.

— Вчера — трогали. Меня и Ганса.

— Ганс тебя защитил. — Пожала плечами девочка. — И меня защитит.

Сойлэ присел, уперевшись руками в колени, обеспокоенно заглядывая Агнеске в бледное личико, и удивился непроницаемости её взгляда. Ни следа присущей детям открытости и наивности — с по-детски округлого личика, обрамлённого почти белыми волосами, смотрели глаза взрослой женщины. Это насторожило магистра.

— Ты и Ганс. — Начал он издалека. — Вы друзья?

— Самые лучшие, — кивнула девочка очень серьёзно, явно не понимая, отчего Сойлэ вдруг заволновался. — Другие взрослые считают, что со мной что-то не так. Что голос в моей голове — это болезнь или бесы.

— Бесов не бывает, Агнеска.

— Так взрослые говорят. И священницы.

— Тебя водят к священницам?

— Постоянно.

— Что говорит тебе голос сегодня? — Сойлэ наклонил голову набок, сдул с лица выбившуюся из причёски прядь. От того, что он стоял на полусогнутых ногах, мышцы понемногу начало неприятно покалывать. Агнеска некоторое время молчала, глаза её были полузакрыты, а белые ресницы слегка подрагивали: будто она и вправду прислушивалась к кому-то. Это напугало магистра ничуть не меньше, чем то, что он услышал секундой позже.

— Голос говорит, что если Сойлэ сегодня останется в гостинице и спокойно уедет завтра утром, с ним всё будет хорошо.

Сойлэ понадобилось усилие, чтобы вернуть себе самообладание; на мгновение он практически забыл, как дышать.

— А что будет, если не уедет?

— Этого мы не знаем. Но если ты выйдешь сегодня — с тобой случится что-то плохое. Это обязательно. — Пообещала Агнеска. Голос её звучал совершенно серьёзно. — Может быть, — добавила она шёпотом, — ты даже умрёшь.

Сойлэ шёл по улице, хмурый, погружённый в свои собственные мысли, снова и снова прокручивая в голове уже известные ему факты, вспоминая всё увиденное и услышанное за последний день и пытаясь собрать разрозненные кусочки истории в единое, цельное полотно.

Люсиль де Фер…

Дочь бургомистра. Реаниматор был уверен: именно дочь, не жена. На семейном портрете она была угловатым подростком, но сейчас ей, скорее всего, было между тридцатью и сорока годами.

Она и Олаф любили друг друга. Бургомистр — пусть он и сам родом из работяг — имел немало амбиций. Быть может, он рассчитывал, что удачный брак дочери упрочит его положение в обществе. А она связалась с парнем, работавшим на мануфактуре…

Какой же выгодной для бургомистра была бы тогда его смерть. Если бы не привязавшийся к ней намертво призрак, конечно же.

Теперь Сойлэ не сомневался в том, что женская фигурка, которую он отчетливо видел в башне, была Люсиль… и теперь ему стало ясно, отчего бургомистр держит лишь одного слугу и даже родного отца не пускает дальше гостиной и кабинета. Он прятал Люсиль от всех, держал её взаперти, и даже Себастьяну он говорил, что девушка умерла.

Люсиль была истоком. Наверняка бургомистр искал способ избавиться от призрака своими силами, избегая вмешательства чародеев. Опасался ответственности за аутодафе?.. Или у него были другие причины?

Ведь был ещё некромант. Скорее всего, поднявший когда-то давно мужа Дафны. Копавший могилы. Собирающий части тела. Для чего-то пугающий горожан. Выходки которого, до недавнего времени безобидные, были ничем иным, как посланием: «я знаю, что вы сделали, и я вам обязательно отомщу».

Вывод — весьма, к слову, неутешительный — напрашивался сам собой. Олаф, скорее всего, был невиновен. Он пытался кого-то защитить. Но кого? Ведь не саму же де Фер?..

С этими мыслями Сойлэ свернул на северо-запад. В городской архив, понятное дело, ему было не попасть; в библиотеке могли сохраниться старые газеты, но что-то подсказывало Сойлэ, что с очень большой вероятностью он повстречает там либо наряд полиции, либо удручающе опустевшую полку. Потому он решил выбрать безопасный маршрут и теперь мотался по витиеватым улицам в поисках алхимической лавки. Довольно быстро он понял, что заблудился среди одинаковых трехэтажных домов; улицы становились всё уже и уже, дорога шла вверх.

Магистр оказался в так называемом Старом Городе, недалеко от центра Эйфердорфа: по правую руку от него возвышался увенчанный крепостной стеной холм. Верхние этажи домов теснились друг к другу так близко, что высунувшись из окна, можно было бы без труда пожать руку соседу. Между стенами были развешаны бельевые верёвки, на которых висело мокрое тряпьё: панталоны, рубахи и наволочки, платья, фартуки и носки. Отчётливо пахло сыростью.

Оглядываясь в поисках прохожих, у которых было можно спросить дорогу, Сойлэ заметил вдруг, что трава, пробивавшаяся сквозь камни мостовой у крыльца одного из домов, будто выжжена солнцем, но солнце проникало меж черепичных крыш разве что в краткий полуденный час. Реаниматор остановился, задумчиво рассматривая строение, пытаясь охватить его целиком: для этого пришлось сделать несколько шагов назад и упереться спиной в стену противоположного дома.

Что-то с этим сереньким, неказистым домишкой было очень не так, но Сойлэ никак не мог понять, что. Окно на втором этаже заколочено. На покрытой облупленной краской двери висел обыкновенный амбарный замок. Обойдя дом с другой стороны, Сойлэ осмотрел окружённый железной оградкой маленький внутренний дворик с колонкой с питьевой водой и обнаружил его запустелым и вымершим. Отчего-то в желудке возник омерзительный ком, и Сойлэ едва сдержал накативший было позыв к рвоте.

«Неужели это тот самый? — подумал он, возвращаясь к входной двери. — сюда ворвалась толпа обезумевших горожан… выволокла его из постели, ещё сонного, беспомощного. Совсем мальчишку. Оттащили на площадь… и сожгли, сожгли живьём на глазах у кипящей, беснующейся людской массы».

Поддавшись неясному порыву, Сойлэ сделал несколько шагов по каменным ступеням, подошёл к двери, коснулся висевшего на ней амбарного замка. Он мог бы вскрыть его за считанные секунды: всего лишь зачерпнуть немного силы и с помощью тонкого расчёта направить её, чтобы привести в движение примитивный механизм. Но это бы ничего не дало.

Прошло долгих двенадцать лет… вряд ли нутро дома за эти годы остались нетронутыми, даже при всей суеверности Эйфердорфцев. И всё же Олаф здесь жил. Жил не один…

С кем? Это не могла быть Люсиль. Значит, это был кто-то другой. Родня или, может, коллега. Но что значили слова «этого человека давно уже нет»? Что с ним случилось? Стал ли он невольным свидетелем того, как горожане убили человека, скорее всего, невиновного?

Сойлэ сделалось не по себе.

***

В лавке стояла характерная вонь химикатов: Сойлэ, чтобы войти туда, пришлось не просто пригнуться — помещение располагалось в подвальчике — но ещё и прикрыть шарфом рот и нос, натянув его практически до самых глаз.

— Доброе утро, — крикнул он, — есть кто живой?

Было тихо и темно. Несколько чадивших керосиновых ламп, установленных на запечатанные бочки с товаром, давали дрожащий неверный свет, в котором предметы отбрасывали противоестественно длинные тени. На расставленных вдоль стен стеллажах громоздились картонные коробки, жестяные баночки и запечатанные стеклянные сосуды. Некоторые из представленных в них субстанций были Сойлэ незнакомы, и подобного от местечковой лавочки он не ожидал. Гортанный крик вырвал его из раздумий и заставил вздрогнуть.

— Спирта нет!

Из дальнего, тонущего в полумраке угла торгового зала выехало деревянное кресло-коляска. На нём восседала пожилая женщина крохотного росточка, с короткими ногами и руками, непропорционально большой головой, крупным носом и огромными ушами, в которые были продеты серьги, размерами своими спорившие с виноградными гроздьями. В тёплом свете ламп Сойлэ не сразу понял, что цвет её кожи был оливково-зелёным, а когда понял, обрадовался и поспешил почтительно склонить перед старухой голову голову.

— Я по делу к тебе, басса, не с глупостями.

Женщина, энергично крутившая деревянные рукоятки, приводившие в движение колеса её кресла, остановилась.

— Проходи тогда, — кивнула она медленно. Крупные её глаза, жёлтые, как янтарь, не мигали, — не стесняйся, ота.

Она порхала на коляске по своему подземелью, как бабочка, и руки её, по-стариковски узловатые, но быстрые и заботливые, приготовили для Сойлэ травяной чай. Чародей и хобблингша уселись в дальнем конце помещения, за стеллажом, за столь низенький столик, что Сойлэ сдался и устроился, с разрешения хозяйки, прямо на мохнатом коврике.

— Хороших гостей у меня обычно немного. Кто приходят, в основном, ищут чего выпить, их я гоню вон метлой. Другие берут микстуры всякие, готовые мази. Докторам-то не все доверяют, а вот проверенным, старым средствам — это да.

— А церковные целители?

— А кто их может себе позволить, кроме богатых кхаз’линов?

Вопрос был, разумеется, риторический. Целители Ордена белого Солнца брали за свою работу щедрую плату. Правда, обычные горожане, чиновники, а уж тем более хобблинги не представляли себе, чего чародеям стоит целительная магия и на какие чудеса она может быть способна.

— Басса, — почтительно сказал Сойлэ, — ты, вижу, седа, а значит, годы твои наградили тебя мудростью. Скажи мне, как давно ты живёшь в этом городе?

— Всю жизнь, ота.

— Значит, басса, ты знаешь о призраке? О некроманте?

Хобблингша покачала головой, горестно глядя на Сойлэ снизу вверх. Не спасало даже то, что он сидел на полу, поджав под себя ноги.

— Дела кхаз’линов, ота, меня волнуют мало. С ними можно работать, да, они всегда улыбаются в лицо тем, с кого могут чего поиметь. Но улыбки их лживы, и доверять людям нельзя.

Она произнесла это слово с трудом и лишь из уважения к тому, кем был когда-то рождён её собеседник. Хобблинги называли людей, в основном, только «кхаз’лин». За глаза, разумеется, потому что мало кому хотелось услышать, что мать его имеет прямое отношение к рогатому скоту.

— Басса, я могу написать расписку. Если кто из твоих отнесёт её в церковь, целитель посмотрит твои ноги.

— Не оскорбляй, ота. Я к тебе со всей душой и подарков не жду. Но я и вправду знаю мало. Не было до той поры в Эйфердорфе колдунов никаких, ни даже ведьмы своей не было. Ещё когда Империя город брала, ведьмы отсюда ушли, и если кто и остался из их дочерей, то бесталанные. И ко мне этот колдун не ходил никогда.

— Мне, басса, знать надо вот что. Берёт ли у тебя кто душистые травы для бальзама, которым обрабатывают мёртвое тело при погребении? Берет ли кто в больших количествах спирт, масло, соль? Формальдегид, быть может?

— Кто ж соли не покупает, ота? Соль самый ходовой товар. Да и спирт, смотря, правда, какой. Тот, которым я торгую, пить нельзя.

— Чёрт с ней с солью… метанол и его производные…

— Для могильщиков это возят. Кроме них не берёт никто.

Сойлэ раздосадованно хлопнул себя по бедру.

— А ещё, кроме тебя, в городе алхимики есть?

— Есть пара старух, что мешают себе микстурки. А из молодняка мало кто сейчас алхимией балуется. У них увлечения, сам понимаешь, другие. Да и не хуже меня ведь знаешь, что ренегат не по науке работает.

— Не по науке… я боюсь, что он хочет сделать кадавра. А там такая работа, что… не обойтись без бальзамов, басса. Труда непочатый край. Сами по себе тела столько не пролежат… да и опасно это. Трупные яды... потому я здесь, потому я спрашиваю у тебя ещё раз: не покупал у тебя никто формалина, спирта, душистых трав?

Старуха открыла рот, полный золотых зубов, и хотела, видать, возразить, но взор её затуманился, голова свесилась набок, будто её внезапно сморил сон. Какая-то мысль пронеслась в её голове, словно маленькая рыбка в речной воде, и хобблингша изо всех сил пыталась её уловить, но никак не могла.

— Нет, подожди, — сказала она, вцепившись узловатой ладонью в запястье Сойлэ, и реаниматор поразился тому, насколько сильной оказалась старческая рука, — пропала бочка бальзама, что для могильщиков был заготовлен. На днях буквально. Не досчиталась я…

Сойлэ почувствовал удушающую волну тошноты и знакомое покалывание в кончиках пальцев.

— Кто-то всё-таки был, ота. Не из тех, кто от могильщиков обычно ходит, чужак. Он — или она? — забрал бальзам… не заплатил. Сказал мне «забудь», и я забыла… — Старуха растерянно моргнула.

— Басса, — взмолился Сойлэ, — вспомни, прошу тебя. Кто это был?

Но хобблингша лишь покачала головой и закрыла лицо узловатыми ладонями.

— Как иголку искать в стоге сена, — тихо сказал магистр. — Я не детектив. Не полицейский. У меня никаких ресурсов, мне никто не поможет, даже напротив… все говорят, что бургомистр найдёт, как до меня добраться. Мне сегодня внучка хозяйки гостиницы пророчила смерть…

— Агнеска, что-ли? Да стукнутая она.

— Может и стукнутая, но она меня не тем именем назвала, которое знала. Прозвищем… которое мне отец дал.

— Ведьмовство какое-то творится, — вздохнула хобблингша. Янтарные её глаза покраснели, а между бровей пролегла глубокая складка. — Уезжай ты, ота. Дрянь дело. Видел, что ночью было? Сегодня ещё хуже будет. Я чувствую.

— Я тоже, — кивнул Сойлэ серьёзно, — и потому не могу уехать. Но у меня почти нет ниточек, которые привели бы меня к некроманту. Всё, что я понимаю сейчас, что это либо ведьма, либо он с ведьмой в сговоре. Потому что некоторые вещи не объяснить с точки зрения науки. И призрак…

— Мой совет тебе, ота, избавься первым от призрака. Ты это дело умеешь, а уж некроманта пусть ловит полиция. Если, конечно, он их всех к завтрашнему утру не перебьёт. Вчера всю ночь ко мне бегали...

— В полиции потери? — Моргнув, переспросил Сойлэ.

— Ранеными, — к его облегчению, уточнила хобблингша, — не мёртвыми.

Реаниматор задумался о том, есть ли среди пострадавших его знакомый, фон Гратц и мысль о такой вероятности оказалась ему неожиданно неприятной. Уходил он из лавки в препоганом настроении и со смутным предчувствием, что предсказание Агнески, сделанное сегодняшним утром, окажется правдой. И не зря.

***

В камере было сыро и холодно.

Капли воды одна за другой падали с отсыревшего потолка, и в гнетущей тишине подземелья этот звук постепенно сводил с ума.

Единственный квадрат света, вырисовывающийся на замшелых каменных плитах пола, был дважды перечёркнут тенями, повторяя рисунок решётки на крохотном, прижавшемся к высокому потолку окошке, из которого был виден обрывок беззвёздного неба.

Она уже была здесь однажды. Здесь она коротала первые дни своего заключения, пока по многочисленным и настойчивым просьбам Великого магистра её не перевели в более комфортную камеру, где, по крайней мере, было сухо и не шелестели по углам голодные крысы. Там она жила несколько месяцев, но крохотная, сухая комнатка с деревянной лавкой и умывальником уже практически исчезла из её памяти, стёрлась, осталась безликим серым пятном. Отвратительный же образ затхлого подземелья, где беспрестанно отсчитывали секунды срывающиеся с потолка капли воды, а мелкие грызуны норовили ночью обгрызть её пальцы, уши, забраться под тюремную робу, по-прежнему жил в ней. Он мучил её ночами, являлся в кошмарах, только во сне там не было ни маленького окошечка, ни даже дверей, только четыре заплесневелых стены, звон капель…

…и армада серых, покрытых жёсткой шерстью тел с гибкими голыми хвостами и маленькими кровожадными глазками.

***

Сойлэ пришёл в себя.

Отчаянно болели рёбра. Ему крепко досталось от полицейских — он получил кулаком в живот, а когда упал, вдогонку ему прилетело несколько крепких пинков. Спасли его две вещи: сильные, невзирая на внешнюю худобу, мускулы и плотное кожаное пальто, теперь, увы, изрядно потрёпанное.

Он лежал, подогнув под себя одну ногу, прижавшись животом и щекой к холодному полу. Немилосердно затекли заведённые за спину руки: полицейские подстраховались, и не просто надели на Сойлэ наручники, но к тому же туго замотали отрезами ткани его кисти рук. Эта предосторожность, с одной стороны, была разумна, а с другой — совсем простые манипуляции тёмной энергией Сойлэ вполне мог производить и без помощи пальцев. К примеру, он мог без особого труда причинить полицейским физическую боль — но делать этого он бы, конечно, не стал. В первую очередь, чтобы случайно не ухудшить собственного положения, и лишь во вторую — потому что это было запрещено кодексом.

Магистру пришлось приложить некоторые усилия, чтобы сесть, и только тогда он смог осмотреть небольшое продолговатое помещение, тускло освещенное зашторенным окошечком. Свет отражался от выкрашенных мертвенной краской стен, и зелёные рефлексы поглощали все иные цвета вокруг, делая их грязными, болотистыми. Металлическая решётка, высившаяся до самого потолка, надёжно отделяла Сойлэ от остальной части комнаты: потёртого стола со стулом, нескольких шкафов, забитых бумагами, двери, выкрашенной облупленной белой краской. Над столом возвышалась исполинская фигура полицейского с простецкой конопатой физиономией, лихо подкрученными рыжими усами и растрёпанной шевелюрой.

— Тебя видели ночью. Ты шёл с кладбища. Ты вёл за собой мертвецов. — Монотонно повторял полицейский.

— Со мной шёл ещё один человек! — Огрызался Сойлэ. — Упокаивать мёртвых, ловить ренегатов — это моя работа, естественно пришлось идти на кладбище! У меня есть свидетели, которые могут подтвердить, что я не имею отношения к ночному маршу мертвецов, спросите кладбищенского сторожа, Себастьяна. Он вам всё расскажет.

Полицейский, казалось, игнорировал всё, что говорил магистр. Конопатая его физиономия не выражала ничего, кроме беспросветной, сводящей с ума тупости. Сойлэ чувствовал, что понемногу начинает закипать.

— Орден вам этого не забудет.

— Это угроза?

— Это, — сквозь сжатые зубы сказал Сойлэ, — констатация факта.

— Мы даже не знаем, имеешь ли ты вообще отношение к Ордену, так что полегче со своими… констанциями. Бургомистр де Фер отправил вчера письмо в ближайшую Башню, и ему ответили знаешь, что? Никакого Вильгельма фон Брейга никогда не существовало. А номер с твоей таблички принадлежит такой персоне, что…

— Сколько раз мне нужно это повторить? — Сойлэ прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы в его голосе не сквозила всеобъемлющая ненависть к городу, стражам порядка и конкретно бургомистру де Феру, — Нет закона, запрещающего чародею путешествовать инкогнито, носить любую одежду и говорить о себе так, как заблагорассудится. Моя личность вас не касается. Только тот факт, что я принадлежу Ордену, принадлежу государству. Вас одно должно волновать: у вас в городе опасный ренегат, возможно, в сговоре с ведьмой. И они мастерят кадавра. Ты знаешь, что такое кадавр?

— И знать не хочу, — сухо ответил ему полицейский.

Он записывал что-то в толстую тетрадь, скрёб металлическим пером, обмакивая его изредка в чернильницу, и от старания даже высовывал язык. Тусклый свет из зашторенного окна освещал его сбоку, и его неровно обстриженные рыжие волосы горели, как факел, как пламенный нимб, лишний раз напоминая Сойлэ об огненном ангеле.

— Кадавр — это оружие массового поражения. Ваши бравые молодцы, которые, судя по всему, способны разве что мутузить безоружных, с ним не справятся.

— Ты, я вижу, особо борзый? — Полицейский оторвался от письма и посмотрел на Сойлэ исподлобья. — Тебе еще пару раз приложить?

— А ты попробуй. За каждый синяк на моём теле тебе и твоим молодцам придётся ответить. И это тоже не угроза. Это констатация факта.

Полицейский отложил перо и взял в руки лежавшую перед ним на столе «Эмилию», револьвер Сойлэ. Кроме неё у магистра забрали кошель, его именную табличку и нож, который он носил в голенище сапога, и всё это сейчас было свалено в кучу среди мятых бумаг, разбросанных в беспорядке писчих принадлежностей и пустых кружек из-под кофе. Повертев револьвер в руках, полицейский довольно крякнул.

— И ты говоришь что-то про безоружных?.. Хорошая штука. Оставлю себе. Надо же, баба нарисована, ты подумай!

— Размечтался. И не баба, а дама, — в очередной раз огрызнулся Сойлэ, — думай, что говоришь о чужой матери.

— Твоя, что ли? — Повеселел полицейский. — Это же надо ей было такого урода родить.

— Твоей-то ещё меньше повезло, — Сойлэ сплюнул на пол, — ей сына в спичечном коробке доставят.

— Уж если я что и знаю про вашу нечисть, так одно. Ты не можешь использовать против меня свои фокусы. У вас это чревато последствиями.

— А ты подойди поближе да рассмотри меня получше. У меня нет пальца на левой руке. Как думаешь, почему?

— Довольно, — тихо произнёс знакомый голос, — констебль Вольфганг, дай мне с ним поговорить. Наедине.

Фон Гратц втиснулся в комнатушку через обшарпанную дверь в дальнем конце комнаты, снял фуражку и повесил её на крючок. Светло-зелёные стены, выкрашенные глянцевой краской, отбрасывали на лицо Йозефа холодный рефлекс, делая его вид ещё более болезненным. Констебль Вольфганг скорчил страшную рожу, но послушал старшего по званию и вышел вон.

— Вильгельм, — сержант повернулся лицом к чародею, и Сойлэ только тогда заметил, что его левая рука безжизненно висела не перевязи. — Объясни мне, зачем?

— Это я тебя сейчас буду спрашивать, фон Гратц.

— Вильгельм, ты шёл с кладбища, а за тобой строем шли…

— Ещё раз повторяю. Не за мной, а за нами — со мной был работник гостиницы. Во-вторых, ни я, ни он не имеем никакого отношения к ночному маршу, но я знаю одно: сегодня будет новый, и он будет в разы хуже, и если я останусь у вас в участке — я ничем не смогу помочь.

— Успокойся, — сказал ему сержант, подойдя ближе. Его глаза нездорово блестели. — Допустим, я тебе верю. Что ты узнал, Вильгельм?

Сойлэ встал с пола, подошёл к решётке и прислонился к ней лбом.

— Выпусти меня, — с жаром выпалил он, — ренегат собирает кадавра. Судя по вчерашнему, после моего приезда он вынужден был ускорить работу. Со дня на день его творение будет завершено. Силам полиции с этой тварью не справиться. Он вас всех перебьёт. И он придёт не один — с ним будет новая порция ходячих трупов.

Фон Гратц сел на край стола и устало потёр глаза. Он выглядел измученным: глубокие тени делали его красивое лицо похожим на посмертную маску.

— Вчера мне удалось потрепать мертвецов. Но даже моих сил не хватило, чтобы справиться со всеми. Магия действует и на нас тоже…

— Вильгельм… или как мне тебя называть?.. Ты что-то узнал о некроманте?

Сойлэ не сводил с собеседника внимательных глаз.

— Я кое-что узнал об Олафе и бургомистре. О том, что их связывает. Говорит ли тебе что-то имя Люсиль де Фер?

Атмосфера в комнате переменилась мгновенно. Полицейский вдруг одеревенел, замер в неловкой позе манекена с магазинной витрины, взгляд его был растерянным… нет. Он был напуган.

— Вот это да. — Сказал Сойлэ тихо. — Ты знал, Йозеф. Ты знал и ничего мне не сказал. А ведь она, быть может, и есть та самая переменная, найдя которую, я смогу вычислить некроманта.

— Нет, — фон Гратц помотал головой. — Нет, нет, нет. Она ни при чём. Она не чародейка, Вильгельм.

— Если за двенадцать лет она так и не забыла Олафа, так и не смогла с ним проститься, то он наверняка держится в этом мире за счёт неё. Призрак питается ей, Йозеф, он медленно подтачивает её, словно червь, пожирающий дерево. Нет ни одного способа изгнать призрака без помощи реаниматора. Хотя нет, способ есть. Нужно будет всего лишь убить исток.

— Вильгельм…

— Йозеф. Ты понимаешь это не хуже меня. Мне нужно встретиться с Люсиль де Фер. Я обещаю, что я ничего ей не сделаю. Мне нужно с ней просто поговорить…

— Поговорить! — Вскричал Йозеф. — С ней невозможно поговорить, Вильгельм! Она не говорит! Она молчит и глазами хлопает, с тех самых пор, как Олаф сгорел заживо у неё на глазах! — Он понизил голос, испугавшись, что кто-то их может услышать. — Бургомистр держит её взаперти на верхних этажах своего дома и почти никогда не выпускает на улицу. Даже Себастьяна до неё не допускает. Как ты думаешь туда попасть?!

— Я не знаю, — процедил магистр сквозь сжатые зубы, — но я придумаю.

— Придумает он! Если де Фер узнает — он прикончит нас всех!

— Кого — всех?

— Сигизмунда. Меня. Дафну… это ведь Дафна тебе сказала? Сойлэ промолчал. Он смотрел на фон Гратца сквозь решётку, на его чёрную форму, на руку в повязках, через которые проступали пятна крови, на красивое благородное лицо и пушистые чёрные усы.

— Выпусти меня, — сказал он после продолжительной паузы. — Тогда и поговорим. И я тебе расскажу в подробностях, что такое кадавры и почему, если в ближайшие пару дней мы не найдём некроманта, от города не останется камня на камне. У нас перед носом гуляет аномальный призрак, который, похоже, действительно притягивает к себе мертвецов со всех окрестностей. И сумасшедшая ведьма, а может, колдун, в сговоре с ведьмой, который готов пойти на массовое убийство. Ты знаешь, что это вчера было? Это была демонстрация силы. Передо мной, перед вами, перед бургомистром. И это только начало. Сегодняшняя ночь может оказаться намного хуже.

— Если бы я мог, я бы тебя отпустил! Но это… непросто, — фон Гратц опустил глаза. У него были ресницы, которым позавидовала бы любая знатная дама. — Для начала нужно установить твою личность. Какое отношение ты имеешь к Эмергельде фон Брейтенбах, бывшей советнице Императора, бывшему Великому магистру Ордена чёрного Солнца…

— Личности, ответственной за Цитрийскую резню, — продолжил за него Сойлэ, чувствуя, как уголки его губ против воли начинают ползти вверх, как лицо постепенно искажает почти что звериный оскал. — Эмергельда — моя родная бабка. Фон Брейг — девичья фамилия моей матери. Да, это та самая Эмилия фон Брейг, Йозеф, но давай в эту тему не углубляться. Мне двадцать четыре года. В ранге Старшего магистра Ордена чёрного Солнца я нахожусь с шестнадцати лет. Как видишь, моя родословная не принесла мне ничего хорошего, ни звания, ни регалий, ни несметных богатств.

— И ты…

— Да, — ответил Сойлэ коротко.

— Но почему тогда?..

— Так проще.

Заскрипело перо. Фон Гратц сидел на стуле с идеально прямой спиной и старательно записывал всё, что говорил ему Сойлэ, а говорил Сойлэ долго. Лицо полицейского мрачнело с каждой минутой.

— Последнее, — сказал наконец Сойлэ, глядя фон Гратцу прямо в глаза, — в шестнадцать лет мне пришлось предстать перед судом. Судимость была снята после того, как магистрат предоставил доказательства моей невиновности.

Фон Гратц отложил перо в сторону и перечитал написанное. По его напряженному лицу, по бисеринкам пота, выступившим на виске, по глубокой складке между его нахмуренных бровей было ясно, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Как мне к тебе обращаться? Как к Вильгельму или…

— Как раньше. Мне так удобнее. Надеюсь, что ты правильно понимаешь, почему я предпочитаю путешествовать инкогнито. Родиться в такой семье — всё равно что проиграть в лотерею…

— Ты знатных кровей… перед тобой все дороги открыты…

Сойлэ рассмеялся, и смех его исказился отражением звука от глянцевых стен. Луч света, падавший из окна, таял, истончался, как обмылок, в спускающихся на город ранних сумерках, и будь магистр ещё человеком, он не увидел бы в глазах собеседника недоумения, смущения и страха. Но он человеком не был.

— Для чародеев нет разницы, родился ли ты в семье Советницы или в семье обычного мельника. Я собственность Ордена, фон Гратц. Собственность государства. У меня нет выбора, только долг, и я обязан его исполнить.

— Я постараюсь тебя вытащить, — Йозеф словно пропустил последние слова Сойлэ мимо ушей, — Приказ бургомистра — это, конечно, приказ бургомистра… но начальник полиции неглупый мужик. Должен понимать, что некромант, который будет на нашей стороне, нам может сейчас пригодиться.

И он ушёл. Сойлэ остался сидеть на деревянном полу, побитый, с онемевшими от тугих повязок пальцами, но самое плохое — наедине с собственной горечью и роящимися в голове мрачными мыслями о предстоящей ночи.

***

Подготовка не должна была занять много времени.

Маяк был зажжён: взвинченный штопором в беззвёздное небо, раскинувший крылья, руки, обращенный лицом к затаившейся в облаках луне, он разбрасывал вокруг себя снопы искр, и эти искры, вращаясь, падали наземь, одно за другим пробуждая безжизненные тела.

Где-то там, глубоко под землёй, куда не проникал ни единый луч дневного света, где царила вечная темнота, ожидал его зеркальный близнец — исполин, собранный из мёртвой плоти.

Его было нужно просто пробудить.

Глава 3

Люсиль была старше него на семь лет.

Подростковой влюбленности это, впрочем, никак не мешало, и он всем телом припадал к оконному стеклу, едва заслышав стук копыт и скрип колёс экипажа, вытягивал шею и всматривался, всматривался в улицу, выискивая взглядом заветный фаэтон.

Она была прекрасна, словно сошла с картины художника: волосы цвета воронова крыла, разноцветные шляпки — их у Люсиль было море, и все совершенно чудесные, серебряный перелив её смеха, тонкие руки в высоких перчатках. Всё в ней казалось изящным, и правильным, и прелестным: и нос с горбинкой, и скульптурный подбородок, и тонкие подкрашенные карандашом губы, и пышные опахала ресниц.

Йозеф помнил их первую встречу так чётко, как если бы это было вчера: на ней было платье струящегося голубого шёлка, волосы были собраны в высокую причёску и украшены лилиями, и она пронеслась мимо него в фаэтоне, и смех её звенел, будто серебряный колокольчик…

Потом наступил «жаркий четверг». Ранним апрельским утром толпа разъярённых, обезумевших горожан ворвалась в маленький домишко, приютившийся в самом сердце Старого Города… и почти сразу же после этого Люсиль исчезла, словно её никогда и не было. Никто не говорил о ней, не вспоминал, а на прямые вопросы лишь отводили глаза. Иногда, приходя в таверну, которую семья покойного Генриха решила переделать в гостиницу, как они говорили, в «приличное место», и понесли от того чудовищные убытки, фон Гратц слышал, как шептались местные женщины.

«Люсиль де Фер, — говорили они, — бургомистрова дочка, умом тронулась и сбежала из дома… куда? Вроде, к Цитрийской границе, в лес, да там её, небось, собаки и съели, прямо как мальчишку того, ну, ты помнишь?..»

Фон Гратц не верил слухам, он ждал, надеялся, верил, по-детски упрямо, а когда поступил на службу в полицию, принял для себя твёрдо решение, что, чего бы ему то ни стоило, он обязательно отыщет де Фер.

Он полагал, что, оказавшись в таком положении, сможет наконец получить доступ к ресурсам, что позволят ему разгадать загадку её пропажи, но начальник полиции, седовласый господин Фредерик, одним вечером вызвал его к себе в кабинет и объяснил, что к чему.

«Видишь ли, Йозеф, — сказал он отеческим тоном, — бургомистр де Фер не желает, чтобы его семейная трагедия стала достоянием общественности, и потому прошу тебя: не суй свой нос куда не следует».

Однако Йозеф всегда был донельзя упрямым мальчишкой, и потому он не отказался от своей идеи узнать, куда же всё-таки подевалась Люсиль де Фер. Из-за слухов о её смерти он и познакомился с Себастьяном, кладбищенским сторожем, оказавшимся ни много ни мало её родным дедушкой, и позднее с ним сдружился, однако Себастьян говорил ему то же самое, что господин Фредерик.

«Для Лорана эта тема весьма болезненна, — упрямо твердил старик, — с тех пор, как умерла Летиция, он был сам не свой, и когда беда случилась с дочкой, он воспринял это как крах всего. Он опечатал ту часть дома, где раньше жили его жена и ребёнок, и никогда туда не поднимается. И даже меня не пускает. Что? На кладбище нет могилы Люсиль? А как же семейная крипта? Я прошу тебя очень серьёзно: оставь это дело, не ищи её и не лезь лишний раз к Лорану. Он очень не любит тех, кто сует нос не в свои дела, так что будешь пытаться что-нибудь разнюхать — попадёшь в беду».

И на какое-то время — несколько долгих, тоскливых лет! — Йозеф фон Гратц последовал этому совету. Он усердно работал, дослужился до сержанта, но на этом его карьерный рост, к его огорчению, остановился. Должно быть, комиссар Фредерик опасался, что, получив полномочия инспектора, Йозеф возьмётся за старое, и потому старался загружать его как можно большим количеством рутинной работы, и какое-то время ему и вправду удавалось держать одержимость фон Гратца в узде. Пока однажды вечером, придя в гостиницу, которая давно перестала быть модным местом, чтобы как всегда выпить чаю да поесть хозяйской стряпни, он не подслушал разговор работницы с её маленькой дочкой.

«Агнеска, — говорила, строго нахмурившись, Дафна, — ты знаешь, что делали раньше в Империи с непослушными девочками, которые нарушали запреты?.. Их запирали в башне. Императрица-регент Эмир, да упокоится её бессмертная душа, сорок лет пробыла в Башне, прежде чем наконец взошла на трон».

«Императрица Эмир, — возражала, насупившись, маленькая Агнеска, которой тогда было девять, — из башни сбежала дважды: когда молодая была и уже когда старая»!

«Сорок лет — это вовсе не старая, — возражала ей сердито Дафна, которой тогда уже шел четвёртый десяток, — но прожить столько в башне — это ужасно долго».

«Сейчас так уже никто не делает!» — возмущалась Агнеска, которая никогда не была послушной и потому ощущала, что над ней нависла неведомая доселе угроза сделаться узницей материнского дома.

«Делают, — тихо ответила ей мать, пригладив девочке непослушные волосы. — И я даже знаю девчонку, которую запер отец».

Фон Гратц знал, что в то время Дафна как раз стала ходить в дом к бургомистру, потому что его слугу Сигизмунда начали подводить глаза и ноги, и это было для неё очень кстати: с появлением в Старом Городе нового кабака в гостиницу стали приезжать лишь редкие путешественники, и семья её бедствовала; бургомистр же платил хорошо. Той же ночью, с волненьем в сердце, фон Гратц отправился гулять к роще, в которой таился за высоким каменным забором бургомистров дом. Он долго бродил вдоль каменной стены, мимо кованых ворот, приглядывался к растущим вокруг соснам и дубам и искал, откуда можно было бы заглянуть в тёмное окошко пристроенной к дому башни, но никак не мог найти подходящего дерева. Так и проболтался он до глубокой ночи, пока не нарвался на патруль полицейских и не вынужден был уносить от них ноги, молясь, чтобы те его не узнали. И всё же в ту ночь фон Гратц впервые увидел в окне на вершине башни тусклый свет, пробивающийся сквозь плотные занавески.

И он… пропал. Одержимость Люсиль де Фер захлестнула его с новой силой. Но теперь отчего-то он видел не образ, что раньше являлся ему во снах, не синий шёлк и не высокую причёску из маслянисто-чёрных, как вороново перо, волос. Он видел Люсиль другой, такой, какой она предстала перед ним в последнюю их встречу: бледной от ужаса, с распущенными кудрями по пояс, в которых появился проблеск серебра, с языками беспощадного пламени, танцующими в чёрных, как бездна, зрачках.

Последний раз, когда Люсиль появилась на публике. «Жаркий четверг».

Воспоминания, которые он долгие годы гнал от себя прочь, преследовали его теперь на каждом углу. Растапливая печь в собственном доме, он видел в языках пламени скорчившуюся в агонии человеческую фигурку. Уронив каплю малинового джема на носок ботинка за завтраком, он с ужасом думал о том, что она напоминает ему человеческую кровь. Когда в модном кабаке случилась поножовщина, он мгновенно вспомнил ту самую ночь, когда восстал из могилы старина Генрих, отец Агнески.

Тем временем для Лорана де Фера не было тайной, что кто-то пытался проникнуть к нему во двор. Обеспокоенный этим, он приехал в участок лично, и тогда фон Гратц впервые увидел того, чьим именем его пугали с самого поступления на работу в полицию Эйфердорфа: тучного мужчину с вечно недовольным выражением лица, стервозной складкой около рта и багровыми щеками. Он заперся в кабинете комиссара, однако это не сильно спасало от того, что стены в полицейском участке были как будто картонные.

«Фредерик, я требую, чтобы мой дом охраняли и днём, и ночью, — шипел де Фер, — найди мне двоих-троих парней, которым можно довериться. И чтоб не болтали лишнего»!

«Почему бы тебе не нанять охранников, Лоран?»

«Ещё чего! Пустить человека с улицы?! Какого-нибудь авантюриста? Нет, Фредерик, твоим молодцам есть чем рисковать, мало кто из них захочет сниматься с насиженного места! Пригрози им, намекни прозрачно, что будет, если они меня предадут…» — голос бургомистра опустился, и в нём появились рычащие нотки.

Фон Гратцу было очевидно, о чём говорил бургомистр. Тогда, впрочем, у него ещё не было железной уверенности, что закономерности, к слову, замеченные не им одним, не были просто случайностью… но порой, так сказать, не сумевшие договориться с бургомистром предприниматели или городские чиновники, проштрафившиеся полицейские и секретари загадочно исчезали из города, либо же впопыхах уезжали, забрав с собой жён и детей.

Лоран не прощал предательств. Не прощал он и ошибок, и потому фон Гратц сейчас ощущал вину за полицейских, не сумевших поймать его у бургомистрова дома, потому как их, как минимум, наверняка лишили премии. Если, конечно, не лежали они теперь на дне протекавшего чуть севернее городской границы «Серебряного Ручья».

Он снова отогнал от себя видение. На этот раз, впрочем, терзавшим его призраком стала отнюдь не Люсиль де Фер, а… маленькая фигурка… тощая, детская, скорчившаяся, закрывающая тощими руками голову со спутанными от крови волосами, буквально вдавливающая себя в стену, умоляющая о пощаде разъярённых мужчин. То ли кошмар, то ли очередное воспоминание, выдавленное из памяти железным усилием воли…

В комнату, тем временем, вошёл господин Фредерик.

«Что ж, Йозеф, — сказал он бесцветным голосом. — Я полагаю, что это — твой шанс проявить себя…»

В первые месяцы его не подпускали к дому на пушечный выстрел. Они дежурили снаружи ворот, в основном ночами, по несколько раз в неделю: он, Альберт, только-только заступивший на службу, и ещё один парень по имени Готфрид, на вид — типичный гьёрдчанин. Бургомистр и вправду платил хорошо, но фон Гратца это не волновало нисколечко, у него была абсолютно иная цель. Увидеть наконец Люсиль де Фер.

И он увидел… была зима…

Йозеф в ту ночь дежурил с Альбертом, и оба они периодически бегали греться на бургомистрову конюшню. Оттуда был прекрасно виден дворик, укрытый с одной стороны забором и тенистыми соснами, в котором росли кусты роз и стояла каменная беседка.

Люсиль застыла посреди этого самого дворика, рассеянно и растерянно глядя на фон Гратца, одетая в старомодную шубку, с собранными в пучок волосами, изрядно посеребрившимися за прошедшие годы, и молчала, рассматривая его с ног до головы с детским любопытством. Почти сразу же из дома, ковыляя, вышел Сигизмунд и утащил её за руку обратно, извиняясь перед фон Гратцем. Через десяток минут он вышел снова и вызвал полицейского на разговор.

«Никто не должен знать о ней. Даже напарник твой пускай лучше не знает… увидит сам — ладно, но ты уж ему не говори… больна она, сержант, с тех самых пор, как колдуна того у неё на глазах сожгли, не говорит ни слова. Отец родной её почитает за дурочку, полагает, что она, бедовая, обязательно пропадет, если из дома выйдет. Да и позор это на всю семью… обесчестил её колдун. Лоран говорит, будто приворожил. Глупости это всё, конечно. Любила она его. Да и был ли он колдуном — это бабка надвое сказала».

Так Йозеф фон Гратц стал четвертым человеком в городе, кто знал о Люсиль де Фер… два года он хранил эту тайну, два года оберегал покой странной узницы бургомистрова дома, делая всё возможное, чтобы пятого человека никогда не стало.

…Выходит, не уберёг.

***

Полицейские заходили к Сойлэ ещё несколько раз. Запомнившийся ему по вчерашней поездке в кэбе блондин принёс ему флягу воды и поил с рук через решётку, как дикое животное. В очередной раз некроманту пришлось наступить на горло своей гордости; в конце концов, в нём ещё теплилась надежда, что Эйфердорфская полиция наконец прекратит этот фарс и отпустит его на волю. Было бы, ко всему прочему, недурно еще и получить от них извинения, а ещё лучше — денежную компенсацию, но на это Сойлэ уже не рассчитывал.

— Ты уж прости… не соглашается начальство пока что тебя выпускать, — сказал полицейский, заискивающе глядя реаниматору в глаза, — по-секрету, бургомистр вообще велел помурыжить тебя до утра.

— Утром меня выпускать, может, и некому будет, — буркнул Сойлэ ему в ответ.

От этого странноватого паренька он узнал подробности вчерашней ночи и подтвердил свои опасения. Отвязавшись от них с Гансом, мертвецы маршем пошли к городскому центру, где их и встретил полицейский патруль.

Полицейские к этой встрече готовы не были, пусть у них при себе и были пики и керосин. Тот, кто хоть раз видел подобную колонну мёртвых (чаще всего они бывали, впрочем, значительно малочисленнее), знал о них неприглядную правду. Обычно, говоря о марше мертвецов, каждый представлял себе, по большому счёту, толпу каких-нибудь мёртвых солдат в ободранных мундирах, бандитов и стариков, но грустная правда была в том, что состоят они в основном из детей и женщин. Реаниматоры к подобному, конечно же, были готовы, а вот обычные люди — увы, но нет.

Потому, несмотря на то, что полицейские были вооружены пиками и керосином, некоторые из них растерялись. К тому же, они привыкли к простым шатунам, а вчерашние покойники оказались гуляками…

Несколько бравых парней лежали сейчас в лазарете, причём часть из них были в полном порядке физически, но находились в глубоком шоке. У кое-кого даже случился серьёзный срыв. Фон Гратцу же, как узнал Сойлэ, мертвец обгрыз левую руку.

— Все, что за годы на службе скопил, уйдёт на работу церковника, — сказал Сойлэ блондин, — тот ему пальцы назад кое-как прилепил, но работы там непочатый край, конечно, и упаси Богиня, если будет заражение.

Такое, конечно, не исключалось: одна из опасностей аномалий в том и состоит, что мёртвые тела разносят заразу. Особенно, если по городу некоторое время назад прошлась эпидемия.

До самого обеда полицейские избавлялись от останков и проверяли все подворотни, заброшенные дома, где не было заперто, и даже мусорные баки. К ужасу своему, они обнаружили ещё несколько тел, скрюченных, закоченевших, на вид абсолютно обычных покойников; однако когда их полили горючим и подожгли, они подняли визг, и один из мертвецов, выскочив из мусорного бака, принялся бегать, пытаясь сбить пламя, и едва не спалил деревянный забор.

— А они что, — простодушно спросил паренёк, — и вправду днём не ходят?

— Ходят обычно. Солнечный свет им не страшен, бегущая вода тоже. Их вообще ничего не берёт, кроме огня. И, конечно, реаниматоров.

— Жалко, вас с нами не было…

Сойлэ улыбнулся, как обыкновенно улыбается человек, высосавший сок из целой дольки лимона. В конце концов, прошлой ночью они с Гансом едва унесли от покойников ноги, но перед тем успели уложить с полдюжины кровожадных тварей. Возможно, именно потому-то вчера не погиб ни один полицейский.

— Мой вам совет, — вместо этого сказал он, — лучше вам, от греха, не разъезжать ночью верхом, и наденьте побольше плотной одежды, которую мертвяки не смогут прокусить. Защищайте, в особенности, шею и бёдра. И предупредите жителей, чтобы закрылись дома, запечатали двери и окна. Лучше, конечно, было бы согнать их всех в крепость, на холм, за кольцо внутренних стен, особенно тех, кто живёт рядом с местами, где появлялся призрак. Это городской центр, старый город, ратуша. Забаррикадируйте все дороги на северо-запад. Я полагаю, что у мертвецов есть вполне конкретная цель… и будет нужно много горючего.

Дело было в том, что у Сойлэ не осталось никаких сомнений, что огненный ангел не случайно выбирал места, где является горожанам. Дом Олафа. Городская ратуша. Лобное место. Резиденция бургомистра.

С одной стороны, в этом содержался, безусловно, намёк: «Я знаю, что вы сделали, — говорил жителям Эйфердорфа незримый ренегат, — и я знаю, кто виновен». С другой стороны, Сойлэ уже разгадал главный секрет: призрак был своего рода путеводной звездой для немёртвых.

Любая кладбищенская аномалия — естественного происхождения, разумеется — работала по элементарному принципу.

Стихийно возникавший источник силы, чаще всего небольшой разрыв, из которого свободно изливалась энергия чёрного Солнца, изменял состояние мёртвых тел. Частицы этой силы оседали внутри подходящих для неё сосудов: они заставляли тела имитировать когда-то теплившуюся в них жизнь. У простейшей нежити нет ни души, ни разума; это всего лишь накачанные магией, изливающейся в костный мир марионетки, рефлекторно повторяющие поведение, бывшее им присуще при жизни. Иногда — впрочем, к счастью, нечасто — аномалия притягивала и души умерших поблизости мелких существ: животных и птиц, и души эти тоже «прилипали» к захороненным в этой местности телам, порождая на свет вечно-голодных «гуляк».

Так или иначе, не-жизнь этих скорбных созданий напрямую зависела от того, есть ли поблизости источник энергии. И потому беспокойные покойники всем своим существом стремились к любой аномалии: стихийно возникавшим разрывам или блуждавшим поблизости призракам, также как хладнокровные рептилии стремятся к теплу.

Пробудить мертвеца — задача несложная; этой простейшей манипуляции молодых чародеев обучают ещё в детстве на примерах лягушек и грызунов. Считается, что любой чародей должен «знать врага в лицо» и понимать процесс пробуждения для того, чтобы знать, как обратить его вспять.

В среднем чародей в одиночку вполне мог пробудить с десяток простых шатунов, ощутив после этого разве что лёгкую усталость. С «гуляками» было сложнее в разы: в среднем, без особого труда можно было осилить пяток, вряд ли больше. Но десять? Пятнадцать? Двадцать гуляк?

Конечно, они тянулись к Олафу. Они питались им. Удержать в мёртвом теле чужую душу непросто, это требует огромной энергии. Олаф… разливался вокруг, как беспокойное море, проникая на каждую улочку, в каждую низинку, в каждый дом. И они шли к нему… на свет… на тепло…

Призрак, проведший в мире живых двенадцать лет, навеки застывший во времени, обреченный переживать снова и снова последние мгновения собственной жизни, наполненный яростью, болью, обидой, жаждой отмщения и — покоя.

«Позволь мне найти твой исток, — думал Сойлэ, лежавший, свернувшись калачиком, на полу комнаты, надвое разделённой решёткой, — и я подарю тебе долгожданный покой».

Одно только Сойлэ никак не мог взять в толк: как человек, чья привязанность удержала Олафа на столь долгий срок, в эти годы остался жив. Обычно присутствие призрака стремительно тянет из человека все силы, понемногу высасывая из него саму жизнь, по капельке выпивая энергию его собственной души. Потому Сойлэ ставил на ведьму… ведьму, сквозь которую в мир неконтролируемо, капля за каплей, втекает энергия чёрного Солнца…

***

Вырвал его из дрёмы только характерный щелчок замка.

— Ну, наконец-то! — Воскликнул Сойлэ, но в ответ услышал протяжный шипящий звук. Когда он сел, он увидел прямо напротив себя, у самой решётки, чёрные глаза. — Ты здесь что делаешь?! Ты сюда как попал?!

Ганс прижал палец к губам, призывая его замолкнуть, и показал чародею шпильку, которой, сидя на корточках, ковырялся в замочной скважине. Волосы его были собраны косынкой, на животе красовался передник, на руках — перчатки. У стола стояло ржавое жестяное ведро с водой, из которого, словно флагшток, победно торчала швабра.

— Никто никогда не обращает внимания на уборщиков, — отчеканил Ганс.

С протяжным скрипом решётчатая дверь поддалась и открылась. Ганс вошёл в клетку, крепко ухватил Сойлэ за шиворот и одним резким движением поднял его на ноги.

— Полиция готовится к тёплому приёму некромантовых отродий. До нас с тобой никому особого дела не будет. Не задавай вопросов, слушай, что я скажу, и мы выйдем отсюда. Оба.

Ганс провозился с наручниками недолго; когда они со щелчком упали на пол. Сойлэ принялся растирать занемевшие пальцы.

— Возьми свои вещи, — кивнул Ганс, прилаживая некроманту на голову забытую фон Гратцем на вешалке кепочку. — Нож, револьвер, кошелёк.

Сойлэ подумал, что, должно быть, именно сержант прислал Ганса на помощь, и потому молча повиновался. Потом его странный спаситель стащил с магистра пальто, тряхнул и вывернул чёрной тканой подкладкой наружу.

— Жаль, нет с собой накладных усов. — Посетовал он. — Получилась бы полная красота.

Они вышли в полутёмный коридор полицейского участка, и Ганс повёл Сойлэ мимо цепочки закрытых дверей, вниз по скрипучей деревянной лестнице с простыми стальными перилами. Швабру он нёс, закинув её на плечо. Отчётливо пахло химией: свежеокрашенные стены лоснились в свете газовых светильников, развешанных по одному на каждом этаже.

Дверь на лестничной площадке вела в коридор, где за столом, в свете керосиновой лампы, сидел констебль Вольфганг и попивал кофе из металлической кружки. Он расслабленно растёкся по деревянному креслу, на пузе его лежал свёрнутая трубочкой вчерашняя газета, а грязные сапоги красовались прямо на полированной столешнице рядом с конструкцией из стекла и меди, в которой Сойлэ узнал кофеварку, что уже само по себе было достаточным безобразием.

— Э! — Крикнул Вольфганг, мгновенно изменившись в лице, — Вы это! Вы чего!

— Констебль, не видишь? — Ответил полицейскому Ганс, на губах у которого играла загадочная улыбочка, — свои же идут.

Лицо Вольфганга вдруг разгладилось, уголки губ поползли вверх, а взгляд принял самое благодушное выражение.

— И вправду. Сержант, ты чего в участок вернулся?

— Кепку забыл, — обморочно пробормотал Сойлэ.

— И то верно, — констебль очень серьёзно кивнул. — На улице холодно. Вот это мне повезло, конечно, что тут сегодня дежурю! Рука твоя, вижу, получше уже?

Сойлэ вдруг отчётливо вспомнил слова фон Гратца, сказанные ему вчера о его коллегах из Эйфердорфской полиции: «Они и в полупустой комнате не найдут то, что должны, особенно если хорошенько их попросить». Эта мысль позволила ему взять себя в руки: должно быть, Йозеф предупредил констебля Вольфганга о том, что вечером реаниматор как бы сбежит из своей железной клетки; по крайней мере, это казалось Сойлэ сейчас единственным разумным объяснением происходящему.

— Целители Солнечной Церкви творят настоящие чудеса, — грудным, воркующим голосом произнёс Ганс, — но сержанту пора на службу, дружище. Не задерживай.

Вольфганг послушно углубился в свою газету, но когда Сойлэ уже отодвинул тяжёлую деревянную дверь, полицейский вдруг снова его окликнул.

— Ты только это, начальнику не говори, что я кофеварку на стол поставил. Он же мне шею свернёт.

— А ты не ставь, — посоветовал Вольфгангу Сойлэ, — деревянную досочку где-нибудь раздобудь и её как подставку используй.

— И то верно! — На лице констебля появилось выражение искренней радости.

Ганс взял Сойлэ за локоть и с силой потянул за собой в прохладу ночной улицы.

— Заигрался, — прошипел он, когда они свернули с основной улицы в один из узких проходов между домами.

— Где Йозеф? — Спросил Сойлэ, озираясь по сторонам. Переулок был пуст; обшарпанные стены домов с обеих сторон обильно покрывал грибок. Магистр ожидал, что сержант встретит его самолично; он сомневался, что Сигизмунд впустит в дом чужака без конвоя из полицейских.

— Занят, — отмахнулся Ганс. — Полицейским сейчас не до тебя.

— Это важно, — огрызнулся Сойлэ, — мне нужно попасть в дом к бургомистру!

— К бургомистру, — повторил Ганс одними губами. На лице его появилось выражение нездорового любопытства, — это можно устроить, бургомистр сегодня, я слышал, ужасно занят… а для чего?

— Там, скорее всего, появится призрак. Я должен его остановить, — Сойлэ, конечно, не врал, а странному его спутнику знать о Люсиль де Фер было незачем. Как бы ни был магистр сейчас благодарен своему спасителю, что-то в нём продолжало вызывать у Сойлэ смутное чувство тревоги. Ганс смотрел ему прямо в лицо, чёрные глаза его нездорово блестели. Наконец он сдался.

— Тогда тебе надо добраться туда так, чтоб избежать патрулей.

— Мне для начала понять бы, где я, — признался Сойлэ, которого доставляли в участок сжавшимся в комок на сидении кэба, и сколько ни силился он по дороге запомнить направление и количество поворотов, которые взял экипаж, в малознакомом городе ему это не помогло.

— На Каменоломенной улице, если тебе это о чём-то говорит, — Отрапортовался Ганс и тут же пояснил: — Тебя увезли в юго-западную часть города. Теоретически, если мы двинем на север по дуге, обойдём Императорскую площадь и минуем Старый Город, то доберёмся туда без приключений. Основные силы городской полиции сейчас сосредоточены вокруг этих мест. И кладбища. С канистрами горючего, горелками, факелами, в общем, всем, что смогли найти.

— Главное, чтобы они в своём рвении не спалили полгорода.

— Не исключаю такую вероятность, — кивнул Ганс, — бургомистр тщательно проводил отрицательный отбор и старался, чтобы в полиции служило побольше ребят послушных, но не шибко умных. Так что твой Йозеф — исключение…

Сойлэ не понравилось то, куда зашла эта беседа, и он цыкнул, снял с себя плащ и вывернул его обратно лицевой стороной. Кепку фон Гратца он снял с головы и затолкал в карман.

— Как давно ты живёшь в Эйфердорфе и как хорошо ты знаешь город?

— О, — промурлыкал Ганс, — город я знаю, как свои пять пальцев, тут можешь не сомневаться.

Фонари не горели. Не горел и свет в притулившихся вдоль дороги домах, убогих и опустелых. Не было слышно ни человеческих голосов, ни ржания лошадей: бедных животных, видимо, загнали на конюшни, как и следовало делать всегда, когда в городе возникала кладбищенская аномалия. Лошади испытывали перед ожившими мертвецами слепой ужас; быть может, как раз потому, что они были похожи на знакомых, привычных для них людей, но притом людьми не являлись, а может и потому, что они чуяли энергию чёрного Солнца острее других существ.

Сторонились живых мертвецов и птицы, и даже собаки забивались в будки, скулили и зажимали меж задних ног хвосты. Лишь два вида существ не испытывали страха перед беспокойными покойниками — и люди не были в их числе. Копошащиеся в мусорных баках крысы да кошки, лениво наблюдавшие за происходящим на улице с карнизов и черепичных крыш — вот кому не было никакого дела до потусторонних сил. Именно за это реаниматоры так ценили этих животных и потому чаще всего держали в своих домах именно их.

В переулках завывал ветер, приносивший запахи аммиака и мусорных куч. Разбитая мостовая, испещрённая ямами, полными жидкой грязи, понемногу уводила дорогу вверх, к пока что невидимой за массой дерева, камня и смешенной с глиной соломы крепости на холме. Этот район Эйфердорфа пока что не был знаком Сойлэ, и он, если честно, был бы не против, чтобы это оставалось по-прежнему.

— Я здесь жил, — тихо сказал Ганс, — снимал комнату у одной старушки, когда приехал в город несколько лет назад. Потом устроился в гостиницу, убирать, готовить, таскать воду для ванны… не платят почти ничего, конечно, но зато кормят и позволяют жить прямо там, в одном из номеров на мансардном этаже. Всё лучше, чем эта дыра.

— Так мы, получается, соседи, — хмыкнул Сойлэ.

— Получается, так. У нас вообще много общего.

— Например, что?

— Мы примерно одного возраста, оба простые ребята, оба просто… выживаем, и делаем свою нелёгкую, грязную работу. Честно говоря, я думал, что вам, некромантам, платят побольше, но когда увидел твои сапоги…

Сойлэ дёрнулся и поднял в воздух открытую ладонь. Ганс послушно замолчал. Где-то вдалеке раздался протяжный крик, потом… несколько выстрелов.

— По ним бесполезно стрелять, — пробормотал Ганс, — что им какая-то дырочка от пули…

— Смотря из чего, — буркнул Сойлэ, растирая замерзшие руки. Похоже, констебль Вольфганг тиснул из его личных вещей перчатки, потому что они не нашлись ни в карманах пальто, ни в карманах брюк, и Сойлэ в очередной раз пообещал себе, что обязательно напишет об этом в своём отчёте для Башен.

— Ты мне интересен, — признался вдруг Ганс.

Магистр остановился и окинул его взглядом, в который вложил всё высокомерие, на которое только был способен. Рыжий уборщик смотрел на него в ответ сверху вниз, и в глазах у него был такой вызов, что реаниматор на миг стушевался.

— Что? — Переспросил Ганс, прищуриваясь, — что не так? Ты — чародей. Знаешь, сколько таких, как ты? Единицы. Да, дар к колдовству — не такая уж редкость, но как многие из тех, кто его имеют, действительно чего-то стоят? Сколько детей забирают вербовщики на ежегодных ярмарках? Одного-двух на село, десять — на город. В крупном городе, быть может, наберётся и двадцать…

Сойлэ молчал. Не то чтобы он раньше не встречался с подобными людьми, пусть, конечно, попадались они реже тех, кто отворачивался, завидев чародея, перешедшего порог, боязливо повторял жесты, подсмотренные у священниц, перебегал на другую сторону улицы или бросался камнями. Восторженные девушки и юноши, которые так мечтали оказаться… особенными.

— Ганс, — сказал он, наконец, — что бы ты там себе не надумал… всё не так. Наша жизнь совсем не похожа на сказки про школы волшебников, в которых добро всегда побеждает зло, а магия совершается с помощью взмаха палочки. Университет… по правде сказать, больше похож на тюрьму.

Они ускорили шаг, продвигаясь на север через узкие лабиринты улиц и наконец через некоторое время вышли на широкий тракт. Порыв сильного ветра ударил в лицо, заставил Сойлэ зажмуриться и приподнять ворот кожаного плаща.

— И всё-таки, — упрямо повторил Ганс, — ты просто не понимаешь, насколько ты особенный.

— Понимаю. Но в этом нет ничего хорошего. Гораздо приятнее ничем не выделяться.

— Почему?

— Потому что тогда тебя не трогают.

— Ничего себе! — Ганс хохотнул, голос его отразился от стен домов, и его подхватило весёлое эхо, к неудовольствию Сойлэ повторяя его снова, и снова, и снова, пока голос наконец не затих, — не слишком ли ты молод, чтобы так рассуждать? Знаешь, до того, как приехать в город, я жил в деревне и ухаживал за одним дедушкой… несколько эксцентричным, в последние годы своей жизни он был совсем плох, приходилось, как бы так сказать, его запирать, чтобы он не кидался на окружающих. Когда у дедушки бывали просветы, он говаривал частенько, что покой — это что-то, что нужно заслужить.

Сойлэ промолчал, обдумывая эту мысль, понимая, что когда-то слышал её либо от отца, либо от старших наставников. Иногда ему начинало казаться, что старики все рассуждают примерно одинаково, и это всегда вызывало раздражение. И — тревогу. Пожалуй, даже больше тревоги, чем раздражения; в конце концов, мало кому хотелось спустя десятилетия обнаружить, что мозг, уставший от решения сложных задач, старается срезать углы, подсовывая такие удобные, комфортные, а самое важное — привычные для него шаблоны…

На первого мертвеца они наткнулись десятью минутами позднее.

Туман рассеялся, и воздух сделался прозрачным, словно хрусталь. Всё больше попадалось новых каменных домов, бедных, но добротных; в отличие от старых частей города, ползших из центра на юг и восток, в сторону кладбища, западные его районы были заметно новей и просторнее. Всё чаще попадались небольшие дворики, окружённые коваными заборчиками, венчавшимися острыми пиками: здесь, предположил Сойлэ, обитали более зажиточные жители Эйфердорфа.

О приближении беспокойного покойника их с Гансом оповестил собачий скулёж — кудлатая сука, обитавшая в одном из двориков, почуяв издалека запах тёмного колдовства, заволновалась, забилась в будку и тихо заныла. Сойлэ вытащил из кобуры револьвер, на всякий случай убедился, что все патроны на месте.

Мертвец вылез из подворотни, волоча за собой перебитые ноги, и Сойлэ, не думая долго, пальнул ему в лоб — раздался хлопок, и пуля, сверкнувшая лиловым всполохом, превратила мертвеца в груду безжизненного мяса.

— Семь, — вслух сказал Сойлэ.

Нужно было во что бы то ни стало экономить силы; по накатывающей тошноте Сойлэ понял, что призрак поблизости, и на всякий случай поднял глаза наверх, разыскивая в тёмном небе огненный крест, но увидел лишь зарево костров где-то за Старым Городом, на городской площади.

— Началось, — очень тихо сказал Ганс.

Скученные дома, часть которых были построены из дерева, а другие — на деревянных каркасах, гасили любые звуки, и всё же обострённый слух Сойлэ уловил вдалеке крики и звуки какой-то возни: должно быть, полиция наконец сцепилась с гуляками всерьез.

Следующего мертвеца они повстречали недалеко от усаженного молодыми деревьями сквера: он был совсем свежий и шёл прямо в спинку деревянной скамье, бессильно свесив голову на грудь. Сойлэ выстрелил ему в макушку и припустился бегом по дорожке сквозь заросли. Дом бургомистра был уже рядом: он не столько понимал это, не будучи знакомым с этой частью города, сколько чувствовал постепенное приближение Олафа, пусть небо пока оставалось равномерно чёрным.

Следующим был труп бродячей собаки. Он бросился на Сойлэ из-за угла, и магистр, угадав его приближение по звуку, выстрелил не глядя; когда тело упало на землю, он убедился, что не ошибся.

— Пять! — Крикнул он самому себе, задыхаясь от возбуждения.

Где-то рядом, за густыми зарослями кустарника, послышалось отчаянное ржание лошади и звук катящихся по мостовой колёс, неестественно громкий, заглушаемый лишь бешеным стуком сердца; Сойлэ выругался про себя, но высовываться на всякий случай не стал, опасаясь, что это может оказаться кэб полицейских или, того хуже, кого-то из госслужащих. Сейчас он не удивился бы, даже узнай он, что бургомистр начал на него охоту; после собственного задержания он окончательно понял глубину неприязни бургомистра к тёмным магам. Это, конечно, могло быть легко объяснимо тем, что он полагал их источником всех бед Эйфердорфа — и, чего греха таить, своих собственных. Неужели он рассчитывал на то, что справится с ренегатом — и призраком — своими собственными силами, ничего не понимая в чародействе?

Наконец деревья расступились, и Сойлэ увидел перед собой широкую каменную дорогу. Он остановился и осмотрелся по сторонам; Ганс, не поспевавший за ним, запыхавшийся, нагнал его через полторы минуты.

— Направо, — скомандовал он. — Мы уже близко!

И вот тогда Сойлэ увидел в небе сияющую, как комета, огненную полосу.

***

Фон Гратц приоткрыл дверцу кэба, вдохнул полной грудью ночной воздух, а потом сунул себе в зубы сигарету и задумчиво пожевал её кончик. Он похлопал себя по бёдрам, по животу, по груди, надеясь, что хоть в каком-нибудь из многочисленных карманов его форменного пальто найдётся хоть одна спичка, но спичек не было, и это было плохо.

— Вы уверены, что он будет здесь? — В открытую дверцу кэба сунулась белокурая голова. Констебль Альберт был едва ли не самым молодым из Эйфердорфских полицейских, ему едва минуло двадцать два, а на вид ему можно было дать и того меньше; однако он обладал достоинством, которое Йозеф очень ценил: он смотрел фон Гратцу в рот и беспрекословно выполнял его распоряжения.

— Уверен, — мрачно процедил сержант сквозь сжатые зубы. — Бургомистр обязательно приедет.

— Интересно, как вы планируете его остановить, — пробурчал констебль, отталкиваясь ногой от ступеньки кэба и спрыгивая обратно на каменную крошку бургомистрского двора.

— Никак, — Йозеф не сводил глаз с сияющих квадратов окон. — Но я хотя бы увижу её…

«…В последний раз», — чуть было не сказал он, но вовремя остановил себя. Ещё ничего не было решено. Быть может, бургомистра и вправду можно было переубедить, но если кто-то на это и был способен, то только Фредерик. Впрочем, в прошлый раз комиссар не справился. И вот к чему это привело.

Из открытой дверцы кэба виднелась часть забора, ворота и фонтан с уродливой рыбой. Мягкий свет, горевший на первом этаже дома, рисовал на земле рыжие, перечеркнутые узорчатыми решётками квадраты. Где-то там, наверху, над всем этим, над кронами деревьев, на вершине башенки под её черепичной крышей сидела, читая книги при свете свечей, Люсиль…

Она была первой, к кому Йозеф пришёл, когда некромант впервые проявил себя, но ничего по-настоящему важного для этого дела она рассказать не могла. В редких записках, что Люсиль передавала фон Гратцу через Дафну, дочку хозяйки гостиницы, она писала запутанно, часто лишь намекая на истину хитросплетением аллегорий, однако кое-что фон Гратц всё же узнал, а именно — то, в чём же на самом деле тогда провинился Олаф.

Другая ниточка, которая, как казалось сержанту, никуда не вела, потому как бургомистр потрудился её обрезать, заключалась в том, что де Фер погубил две души вместо одной.

Как же сильно Йозефу хотелось, чтобы магистр ещё мог его по-настоящему удивить…

Ищейка Ордена! С такой родословной! Йозеф отчего-то был уверен, что чародей унюхает некроманта по его волшбе за версту, и, когда этого не случилось, испытал ошеломляющее чувство разочарования. Конечно, сержант представлял себе чародеев совершенно иначе: наслышанный о том, что они способны голыми руками разгибать подковы и одним лишь движением мизинца упокаивать целые кладбища, он ожидал, что, вернувшись от старика Себастьяна, фон Брейг — вернее, фон Брейтенбах — придёт в полицейский участок и всех осчастливит, пальчиком показав на некроманта.

Пронеслась в голове мысль, от которой почти что сделалось дурно: быть может, де Фер был прав и магистр всё-таки был самозванцем? И как же Йозеф, чёрт подери, не хотел, чтобы Вильгельм встречался с Люсиль… иррациональный страх того, что с женщиной что-то случится, что эта встреча может причинить ей страдания, не давали ему покоя с того самого момента, как чародей назвал её имя — имя, которого он не должен был знать.

«Не ляпнуть бургомистру о том, что избавиться от призрака можно убив исток, ему ума хватило, — думал он, — но бургомистр наверняка знает, как это работает, с его-то богатой историей. Чёрт его знает, чем это всё закончится…»

— Йозеф! — Крикнул вдруг с улицы Альберт надреснутым голосом. — Он!..

Фон Гратц достал изо рта сигарету, которую так и продержал в зубах незажжённой в течение нескольких минут, и сунул в карман. Когда он спрыгнул со ступеньки кэба, он вдруг понял, что вокруг него что-то неуловимо изменилось. Каменная крошка под его ногами была не серой. Она была рыжей. Он опустил голову и посмотрел на собственную тень — короткую, нелепую, жавшуюся к подошвам ботинок, и лишь тогда сержант решился посмотреть вверх.

Прямо над ним висело оно.

У полицейского перехватило дыхание.

Лицо, которое он увидел перед собой, было искажено навечно застывшей на нём гримасой агонии: распахнутый перекошенный рот сиял нестерпимым белым светом, сияли пустые глазницы и раздувшиеся ноздри. Охваченная пламенем голова призрака наклонилась ниже, потянулись к Йозефу массивные руки-крылья — с кончиков пальцев падал на каменную крошку двора жидкий огонь.

Он был огромен — намного выше обычного человека — и у него не было ног. Только торс, раскинутые руки, будто сформованные умелым стеклодувом из раскалённого стекла, и охваченная пламенем голова.

Фон Гратц смотрел широко распахнутыми глазами, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как волна липкого ужаса поднимается откуда-то из глубины его существа, как бешеный стук сердца начинает причинять физическую боль, как становятся ватными ноги, как покрывается потом спина. Перед ним открывалась картина, которую он так долго, так сильно старался забыть: фигура молодого мужчины, по пояс голого, втащенного на столб, примотанного окровавленными верёвками, и беснующееся вокруг людское море, поднимающийся всё выше и выше огонь, и страшный, протяжный крик женщины, умоляющей их остановиться… а потом он понял, что это он сам горит на столбе.

Внезапно исполин ужался до размеров спичечного коробка, и мокрое от пота лицо фон Гратца наконец ощутило дуновение холодного воздуха.

Огненный ангел взмыл ввысь, пронзил небо и завертелся штопором. Мир крутанулся, горизонт накренился, и Йозефа стошнило.

Сойлэ вбежал в ворота бургомистерского дома, подол кожаного плаща хлопал за его спиной, будто крылья огромной летучей мыши. Волосы, собранные в косу, растрепались, и выбившиеся из причёски длинные пряди падали на его лицо, влажное после пробежки по мокрым зарослям.

Отчаянно кричала кобыла, запряженная в кэб полицейских: она встала на дыбы, вытянула длинную шею, страшно вращая глазами, поводья её натянулись до предела, вот-вот готовые лопнуть от напряжения. Знакомый Сойлэ молодой полицейский со светлыми волосами отчаянно пытался успокоить взбесившееся животное. Фон Гратц стоял, согнувшись, оперевшись здоровой рукой о собственное колено, и сплёвывал на каменную крошку вязкую слюну. Ботинки его были равномерным слоем покрыты содержимым его желудка.

Разрываясь между двумя полицейскими, Сойлэ выбрал фон Гратца: возникнув перед ним, как стена, он схватил его за плечи — ужаснувшись тому, какие они горячие, даже через толстую ткань форменного пальто! — и отчаянно затряс. Йозеф поднял на него мутный взгляд слезящихся глаз. Он дрожал. Сероватая, как свечной воск, кожа покрылась мелкими бисеринками пота.

— Йозеф! — Крикнул он, понимая, что не дождётся ответа. Тогда Сойлэ применил последнее имевшееся у него в арсенале средство, и дал сержанту пощечину, постаравшись не причинить ему сильной боли. Лишь тогда взгляд фон Гратца обрёл хотя бы некоторое подобие осмысленности.

— Я горю, — губы фон Гратца были синими и едва двигались, — я весь горю… убей меня… я горю…

Он начал заваливаться на бок, и Сойлэ подхватил его под локоть, отвёл к забору и усадил прямо на землю. Где-то неподалёку отчаянно надрывалась собака. Краем глаза магистр увидел, что на крыльце стоит, разинув рот, перепуганный старик Сигизмунд, но сейчас ни чародею, ни полицейским было не до него.

— Всё в порядке, — ласково говорил Сойлэ, потряхивая фон Гратца за плечи, — смотри мне в глаза! Кто ты? Имя? Должность? Возраст? Имя матери?

— Я… я Йозеф фон Гратц, сержант городской полиции, — с некоторым усилием сказал он, — мне двадцать семь лет… мою мать звали Элеонора…

Полицейский растерянно моргал. Лицо его понемногу обретало чуть более здоровый оттенок.

— Вильгельм?..

— Так точно, сержант. Собственной персоной.

— Что это было, Вильгельм?.. Я почувствовал такую невыносимую боль, такую злобу, такое отчаянье, у меня всё тело горит до сих пор!

— Поздравляю с первым сверхъестественным переживанием. И, надеюсь, последним.

— Исток… — обессилено прохрипел Йозеф, — исток испытывает что-то подобное?

— Это прикосновение призрака, — Сойлэ выпрямился и посмотрел в небо, которое заволокли свинцовые тучи. «Ангела» не было видно. Но он был где-то рядом. Сойлэ чувствовал это по накатывающим на него волнам тревоги, по покалыванию кончиков пальцев, по омерзительному комку в желудке.

— Я тоже его чувствую. Постоянно. Но уже не так остро, как раньше, — признался он, — но он по-прежнему сбивает меня с толку. Мне не найти ни его исток, ни ренегата с помощью колдовства. Я должен встретиться с Люсиль де Фер. Прошу, не пытайтесь меня остановить. В противном случае мне придётся применить силу.

Йозеф поднял на него страдальческий взгляд и ничего не сказал. Взмыленный констебль, наконец угомонив осатанелую лошадь, подошёл к Сойлэ нетвёрдой походкой и протянул ему руку.

— Альберт! — Крикнул он. Сойлэ поморщился (в ушах у него зазвенело) и неловко пожал гладкую, узкую ладонь юноши.

— Идите в дом, — затараторил констебль, — Времени у вас очень мало. Сигизмунду скажите, что за вас поручился фон Гратц. Бургомистр сейчас в крепости вместе с комиссаром Фредериком, но он очень скоро приедет сюда. Я прослежу, чтобы Йозефу снова не стало плохо.

Дрожащей рукой фон Гратц нашарил в кармане пожёванную сигарету, сунул ее в рот, уставился в пустоту. Сойлэ сунул ему завалявшуюся в кармане потёртую пачку спичек.

— Кукушку изобразить можешь?

— Я могу! — Обрадовался Альберт, сложил ладошки лодочкой и издал довольно добротное, убедительное «ку-ку».

— Вот и закукуешь, если увидишь поблизости кэб бургомистра, — Сойлэ хлопнул парнишку по плечу и припустил, хрустя рассыпанной по двору каменной крошкой, к полукруглой лестнице, ведущей в дом.

Лишь когда его, наконец, поглотило светящееся мягким светом тёплое нутро бургомистрова жилища и ноздри защекотал запах дерева, кофе и одеколона, он обернулся и на мгновение увидел тёмный кусочек улицы — фонтан, кованые ворота — и понял, что куда-то запропастился сопровождавший его Ганс…

Глава 4

Вокруг снова не было ничего.

Нет. Не так.

Вокруг было ничто.

Воздух — воздух ли? — неподвижный и густой, как кисель, не имел ни температуры, ни запаха; ни единый луч света не прорезал тёмной массы, тисками сдавившей лёгкие, ни единый звук не нарушал этой чудовищной, давящей на барабанные перепонки тишины. Когда-то, ещё будучи ребёнком, он упал в реку — что такое река? — и едва не утонул, и это ощущение было немного похожим. И всё же вода была холодной, холодной и мокрой, и в ней мелькали хвостики серебристых рыбок, переливались лучи полуденного солнца, рисуя причудливые узоры на песчаном дне, колыхались длинные, зелёные щупальца загадочных подводных растений.

Здесь он был совершенно один. Вот что было страшнее всего. Страшнее немоты, слепоты, глухоты, страшнее беспомощности обездвиженного тела.

Тела ли?..

Он даже не знал больше, есть ли у него тело, а если есть, где у этого тела границы, где кончается он, где начинается необъятная вселенная, наполненная густой массой, чёрной, как… как что?.. И чёрной ли вообще?..

Он не знал, сколько прошло времени — один ли удар сердца или целое столетие, мгновение или вечность. Когда вокруг тебя ничто, тебе нечего принять за единицу и не на что опираться в расчётах, время становится над тобой не властно, и ты существуешь как будто бы вне его…

Существуешь ли?..

Секунду назад — или же вечность — он мог бы ответить «да». Секунду назад — или же вечность — ощущение чьего-то присутствия было настолько острым, настолько сильным, что обжигало его, и он не боялся обжечь в ответ.

Живое лицо — знакомое и незнакомое одновременно, словно он видел его когда-то очень давно, но что-то в нём с тех пор неуловимо изменилось — было так рядом, что можно было было рассмотреть каждую пору на обтягивающей череп коже, каждую ресничку, каждое пятнышко, самый крохотный шрамик.

Он вдруг вспомнил. Вспомнил что-то важное. На долю мгновения — или же вечность! — он перенесся туда.

Озверевшие лица, перепачканные кровью, словно звериные морды. Ввинчивающийся в воздух чудовищный, срывающийся на хрип женский крик.

Но сейчас это было неважно. Блаженное ничто обнимало его со всех сторон, проникало в глотку, щупальцами расползалось в грудную клетку, затекало в ноздри, собиралось в маленькие озерца в пустых провалах его глазниц.

Неожиданно он испытал облегчение.

***

Витражные светильники, горевшие вдоль стен, отбрасывали на отполированный паркет разноцветные блики. Розовый шёлк, которым были обиты стены гостиной, мягко переливался; под высокими потолками в сложных узорах деревянной резьбы залегли лиловые тени.

— Надеюсь, вы понимаете. Я иду на это лишь ради Люсиль, и потому что фон Гратц попросил. — Голос Сигизмунда дрожал. Сегодня он выглядел будто бы ещё старше, чем при прошлой их встрече, впрочем, быть может, тогда Сойлэ просто не приглядывался к пожилому слуге, потому что был занят совершенно другим.

Теперь же ничто их не отвлекало. Выцветшие глаза старика смотрели прямо, без страха, и Сойлэ хотелось похвалить его за его уверенность и стойкость — нечасто старики смотрели на него без суеверного ужаса в глубине помутневших зрачков.

— Я не буду вас спрашивать о том, как связаны Люсиль де Фер и Йозеф фон Гратц, потому что меня это не касается. Но я хочу знать, как были связаны Люсиль и Олаф. Тот самый Олаф, которого…

Сигизмунд кивнул. Ему не были нужны пояснения. Но в глазах его застыл вопрос, который он будто бы не решался задать и потому храбрился, пока, наконец, дрожащим голосом не произнёс:

— Что будет с Лораном?..

Сойлэ неопределенно пожал плечами.

— С бургомистром де Фером? Зависит во многом от дальнейших его действий. То, что произошло двенадцать лет назад, было трагедией. Но времена были смутные, и потому в делах минувших лет вряд ли будут разбираться.

Магистру показалось, что Сигизмунд остался неудовлетворён его ответом, и он не мог взять в толк, почему. Старик поманил Сойлэ за собой в полутёмный коридор. Лестница, ведшая на второй этаж, была крутой, ступени оказались довольно высокими, и старик поднимался по ней с трудом, крепко держась узловатой рукой за резные перила.

— Обещайте не причинять ей вреда, — попросил старик, как показалось Сойлэ, даже жалобно, — она очень нежная… чуткая… и она глубоко нездорова. Постарайтесь не перевозбуждать её излишне. С тех пор, как погиб тот юноша, она не говорит, но, я вас уверяю, всё понимает. Но её душевная организация... такая хрупкая, такая тонкая. Любое переживание способно вызвать у неё нервный срыв.

— Сигизмунд, — отчеканил Сойлэ строго, — вы должны понимать одно. Сидя взаперти, Люсиль никогда не оправится. Ей нужен воздух. Ей нужны люди. Ей нужны переживания, как положительные, так и негативные. То, что вы делаете — это неправильно, нездорово.

— Когда бургомистра подолгу нет, я позволяю ей гулять во внутреннем дворике, — признался Сигизмунд, — и позволяю ей проводить время с Дафной. Она узнала о Люсиль случайно... вы же понимаете, у меня уже не те ноги, не те глаза, мне нужна была помощница, и я уговорил бургомистра пригласить женщину, что будет иногда помогать со стиркой и уборкой. Дафна опытна, а гостиница в холодное время года становится бизнесом убыточным. Мало кто отваживается идти через перевал, реки покрываются льдом...

— И всё же, почему именно Дафна?

— Бургомистр рассчитывал на её верность, потому что полагал, что оказал ей услугу, когда...

— Ясно, — Сойлэ поднял вверх раскрытую ладонь, призывая Сигизмунда остановиться. От этого разговора его начинало мутить.

— А сама Дафна, когда она прознала, что дочь бургомистра живёт на верхних этажах, вызвалась помочь. Сказала то же, что и вы, что Люсиль нужно человеческое общество. Мне кажется, что она чувствует себя виноватой перед госпожой... и ощущает с ней некоторое родство.

— Вы не ответили на мой вопрос, — покачал головой Сойлэ. Впрочем, ответ на этот вопрос он уже знал, просто, наверное, хотел убедиться, что Дафна не обманула его и не навела на ложный след. Сигизмунд горько улыбнулся, и сухая, как пергамент, кожа собралась на его лице мелкими складками.

— Они были влюблены друг в друга. Мальчишка хотел жениться, но господин де Фер... у него были свои планы на дочь. В то время он ходил в друзьях у герцога, а герцог, как вы знаете, один из немногих вельмож, кому пусть и формально, но сохранили титул, когда Цитрийские земли вошли в состав Империи.

— Он рассчитывал выгодно выдать её замуж, — пробормотал Сойлэ, — а она пошла против его воли и отдалась работяге.

На щеках Сигизмунда расцвели красные пятна, но он сдержался.

— Сердитесь сколько угодно, это называется именно так, — магистр нахмурился, — значит, всё так и было. Он не остановил самосуд над Олафом, потому что у него был мотив...

— О, — сухо сказал старик, и его кустистые брови сдвинулись на переносице. — Он не просто не остановил. Он его возглавил.

Сойлэ встал на лестнице, глядя, как Сигизмунд шаркающей походкой поднимается по крутым ступеням и старые доски скрипят под его ногами. Он остановился у двери, ведшей на второй этаж, и дрожащей рукой достал из кармана связку ключей.

— Войти в башню можно только со второго этажа. Это было нужно, чтобы туда случайно не забрёл никто из посторонних.

Сойлэ протиснулся вслед за ним бочком в тёмный коридор. Лампа в руке Сигизмунда давала кружочек тёплого, неверного света, который выхватывал из полумрака шёлковые обои, вычурные светильники, покрытые пылью и паутиной, и накрытые льняными простынями предметы мебели. Резные мягкие кресла, деревянные столы с ножками в виде львиных лап, едва видневшимися из-под складок ткани, комоды, стеллажи — всё это, за ненадобностью, стояло как придётся, вдоль стен, между закрытыми на замок дверьми комнат. Порывы прохладного ветра трепали занавески, белёсые, полупризрачные, едва укрывавшие распахнутые оконные рамы от любопытных глаз редких посетителей резиденции. Единственным выбивавшимся из унылого и запустелого интерьера предметом была книга, брошенная поверх накрытого саваном кресла. На кожаной обложке не было ни пылинки.

— Я ведь просил её закрывать окна и убирать за собой, — проворчал Сигизмунд, поставив на подоконник лампу и потянувшись к оконной раме. Света было так мало, что комната казалась абсолютно серой.

— Когда-то у имперцев была такая традиция, — тихо сказал Сойлэ, глядя из окна на покрытый каменной крошкой двор, на полукруглую лестницу, на фонтан в виде рыбы с человеческими зубами, — держать девушек в башне, обычно — до совершеннолетия. В столице очень много домов с подобными пристройками.

— Ваших ровесниц ведь это, по большому счёту, уже не коснулось? — Добродушно спросил Сигизмунд.

— Нет. Но бабушка просидела в башне сорок лет, потому что не угодила отцу. А её мать провела в ней всю недолгую жизнь, потому что отказалась повиноваться мужу, и в конце концов повесилась на собственной косе.

Сигизмунд смотрел ему в глаза, ожидая, по всей видимости, что собеседник скажет ему, что пошутил.

Куда уж там. Сойлэ-то было не до шуток.

Воспоминания о собственной семье всегда причиняли ему определенный дискомфорт. Отношения с матерью Сойлэ имел напряжённые, двух своих бабушек, пока они были живы, видел лишь изредка. Отец писал ему тёплые письма, но виделся с ним лишь по большим праздникам, когда Сойлэ мог вырваться из столицы, а сам никогда не приезжал…

По большому счёту, воспитывал Сойлэ любовник бабки. И именно он был первым, к кому Сойлэ, в случае чего, стал бы обращаться за помощью.

«Нужно написать Дариану, — подумал он кисло, — он-то в любом случае будет требовать подробностей...»

Вход в башню располагался в нише в самом конце коридора, наискосок. Вновь зазвенела связка ключей, резная дубовая дверь заскрипела и открылась с усилием. Сойлэ с тоской подумал, что Сигизмунд будет подниматься по винтовой лестнице наверх, должно быть, целую вечность…

— Сигизмунд, у меня есть к вам ещё один вопрос. Хорошо ли вы были знакомы с женой господина де Фера?

— Разумеется. До её смерти она много лет жила в этом самом доме.

— Были ли у неё братья? Может быть, дяди? Двоюродный дед?

Сигизмунд остановился, постукивая пальцами по деревянным перилам. Сойлэ не видел его лица, но хорошо чувствовал его растерянность.

— Это очень странный вопрос, Вильгельм.

— Это важно. — Сойлэ поднялся на несколько ступенек наверх и развернулся, чтобы заглянуть Сигизмунду в глаза. Рыжий отсвет от керосиновой лампы придавал стариковскому лицу демонические черты, но усталые выцветшие глаза не были злыми.

— Был дядя, насколько я знаю, — задумчиво сказал Сигизмунд. На Сойлэ он смотрел, как на полного идиота, и потому чародей пояснил:

— Видите ли, господин Сигизмунд…

— Ну какой уж я вам господин…

— Понимаете, у меня есть основания полагать, что в деле может быть замешана ведьма. А ведьмы, я думаю, вы об этом знаете, передают свои способности от матери к дочери. Иначе быть и не может, потому как сыновья у них не рождаются никогда.

— В таком случае, уместнее было бы подозревать Дафну. У её бабушки, матери и у неё самой — только дочери. Да и Агнеска у неё со странностями.

— Да, — согласился Сойлэ легко, — Агнеска и вправду может обладать способностями. На счёт её матери сказать не могу, потому что магия ведьм очень отличается от того, что известно нам, чародеям. Она стихийна, необузданна… она даже иначе пахнет. Её значительно сложнее отследить. Но у Дафны… нет мотива. Будь призрак Генрихом — это был бы другой разговор. Но то, что я видел, это явно призрак сожжённого. Иначе быть не может.

— Значит, правду говорят, что все призраки отражают то, в каком виде пришла к ним смерть?.. — переспросил Сигизмунд странным голосом, задержавшись на узенькой площадке между пролётами винтовой лестницы. Наклонившись, он растирал узловатыми стариковскими пальцами больное колено.

— Не всегда. Видите ли, призрак… держится в мире живых за счёт того, кто не может его отпустить. Вероятно тот, к кому он привязан, не видел сам момент его гибели, но представлял его именно так. В его представлении Олаф превратился в ангела, сотканного из пламени.

— Значит, Люсиль истоком быть не может. — Облегчённо вздохнул Сигизмунд. — Потому что Люсиль всё видела. Лоран проследил, чтобы она смотрела…

Сойлэ почувствовал поднимающийся из желудка рвотный позыв и прислушался к себе. Нет. Это было просто… нервное напряжение. И голод, потому что он с самого утра ничего не ел. Несмотря на то, что призрак был здесь совсем недавно, он ничего не чувствовал.

По крайней мере, пока.

Наконец они добрались до вершины башни. Сигизмунд трижды постучал в дубовую дверь и прислушался к звукам с той стороны. Раздался ответный стук, но со сложным ритмическим рисунком. Только после этого старый слуга позволил себе открыть замок.

Комната на вершине башни была совершенно круглой. Занавешенные плотной тканью окна располагались на ней с четырёх сторон. Между окнами стояли стеллаж и небольшое трюмо, уставленное различными баночками и флакончиками. Пахло духами. Небольшая кровать с резной спинкой и резными колоннами стояла изголовьем к последнему из простенков. Тяжёлый бархатный балдахин был раскрыт.

Она сидела на краешке постели, опустив ноги в тёплый ковёр с длинным ворсом, и смотрела прямо на Сойлэ широко раскрытыми от удивления глазами.

На мгновение магистр был ослеплён её красотой — холодной, болезненной красотой человека, измученного годами заточения. Её длинная ночная рубашка и накинутый сверху тёплый халат не скрывали тонюсеньких щикотолок, женственных форм и изящных запястий, а лицо, такое измождённое, походило на лицо кладбищенской статуи ангела. Вихрь чёрных кудрей, в которых затерялись серебристые нити — особенно много их было у висков — укрывали ей шею и тонкие плечи, и всё же Сойлэ почти сразу заметил в ложбинке между острых грудей маленький медальон, какими торгуют старухи на ярмарках. Простая, дешёвая безделушка.

— Прошу простить за доставленное беспокойство, — сказал Сойлэ, не узнавая собственного голоса, — Я чародей ордена Чёрного солнца. Я здесь не для того, чтобы причинить вам какой-то вред, даже наоборот. Я хочу вам помочь.

Люсиль молчала. Её белые губы, сухие и потрескавшиеся, были сжаты в ниточку, а большие глаза смотрели Сойлэ в лицо с выражением наивного любопытства. Он подумал, что, должно быть, он был единственным посторонним для нее человеком (человеком ли?), кто впервые за долгие годы явился в её обитель, и потому она внимательно рассматривала его, стараясь получше запомнить свежий, незнакомый ей образ. Наконец Люсиль протянула ему бледную руку, и Сойлэ, сделав несколько шагов на негнущихся от охватившего его волнения ногах, присел на одно колено и поцеловал её холодные пальцы.

— Госпожа де Фер, — тем временем сказал Сигизмунд дрогнувшим голосом. — Господин реаниматор пришёл спросить у тебя про ангела...

Люсиль мягко забрала из рук Сойлэ свою ладонь, и он отпрянул, давая ей возможность подняться с постели. Свет, наискось падавший из окна, подсвечивал сквозь тонкую ткань силуэт её стройных ног, когда она прошлась по комнате полукругом, взявшись руками за голову. Наконец, придя в себя, она повернулась к Сойлэ и принялась бурно размахивать тонкими руками. Пальцы её так и мелькали, складываясь то в один жест, то в другой.

— Не понимаю, — признался Сойлэ. — Сигизмунд?

— Она говорит, что готова рассказать вам правду.

— Условия?..

— Сначала вы выслушаете Люсиль и лишь потом она озвучит свою просьбу. Не торопитесь, Вильгельм.

Сойлэ коротко кивнул, усаживаясь на пушистый ковёр. Люсиль прошлась по комнате полукругом и решительным движением открыла окно. Звуки ночного города ворвались в комнату: завывание ветра, шелест дубовой листвы, взволнованное ржание лошадей на конюшне. Убедившись, что под окнами стоит лишь полицейский кэб, она вернулась в центр округлой комнаты.

— Было начало весны…

***

Их действительно было двое. Два брата.

Олаф, которому едва исполнилось двадцать четыре, и Михаэль, которого Олаф ласково звал просто Михой, которому в том году должно было уже исполниться тринадцать.

Вряд ли на свете нашлись бы двое менее похожих друг на друга братьев — если говорить не о внешности, конечно, а о внутреннем содержании. Лёгкий, весёлый характер Олафа, его открытость и доброта против мрачной отрешённости его младшего брата, всегда пребывавшего в состоянии смутной тревоги. Впрочем, и это легко объяснялось, потому как у мальчиков незадолго до этого умер отец. Олаф, самостоятельный, позврослевший рано и рано же взявший на себя заботу о брате, а потом и о больном отце, был к этому готов. Миха… нет, и потому перенёс это очень плохо. Люсиль Миха тоже, казалось, недолюбливал, потому как боялся, что она украдёт у него то последнее, что было у него в этой жизни — Олафа.

В некотором смысле, так и получилось. Только что-то подсказывало Люсиль, что будь даже на её месте кто-то другой, дело всё равно рано или поздно закончилось бы трагедией. Просто, возможно, иного толка. Потому что когда в дело вмешается колдовство, никогда и ничего нельзя знать наверняка.

Люсиль и Олаф встречались тайно. Порой ей удавалось улизнуть из дома под покровом сумерек, переодевшись в одежду служанки — тогда в доме де Фер было много слуг. Чаще всего они виделись в роще, несколько раз он приводил её в оживлённый трактир, где было так много людей, что никому не было дела до двух любовников, и всего несколько раз ему удавалось провести её узкими улочками в свой маленький домик в самом сердце Старого Города.

Домик был столь же убог внутри, сколь и снаружи: в нём было всего два этажа и мансардная комнатушка, куда уползал в дни их свиданий Миха, чтобы не смотреть на двоих голубков. Серые потрескавшиеся стены, грубый стол, две лавки, печка, два сундука, книжный шкаф и кровать — больше в доме и не было ничего. Не было даже ванны — только простая деревянная кадушка, куда Олаф притаскивал вёдрами воду из колонки во дворе.

И всё-таки он там был очень счастлив: потому что кроме брата и неё, Люсиль, ему, кажется, ничего больше не было нужно.

Он был настроен серьёзно. Копил деньги на свадьбу и на их отъезд: понимая, что де Фер никогда не даст им с Люсиль быть вместе, он готовился бежать с ней и с Михой в Гьёрд через горный перевал, когда сойдёт снег. Но ещё в феврале пришли тревожные вести из Цитры…

Тогда в городе впервые появились они — люди, не снимая носившие чёрные маски с тёмными стёклышками, через которые нельзя было рассмотреть даже глаз. Когда террористы из Дюжины испортили железнодорожные пути и вывозившим из Цитры раненых чародеев членам Ордена пришлось делать это через Эйфердорф.

И где-то тогда стала Люсиль замечать в городе первые странности, списывая их на пребывание в городе колдунов. Но вскоре они уехали, железнодорожные пути починили, а Дюжину оттеснили на самый юг Цитры. Но лучше не стало.

В Старом Городе стремительно умирали деревья, жухла трава, а на улицах появились страшные бродячие псы, нападавшие на горожан. Псов этих не брали пули… одного из них часто видели возле дома Олафа, жуткую, дурно пахнущую псину с бельмами на обоих глазах.

Олаф изменился. Его волнения было трудно не заметить, но он держал переживания в себе. Оставался всего лишь месяц, и очень скоро они трое должны были уехать из города. Он делал всё возможное, чтобы ускорить процесс, но природа неумолима, и ехать через перевал было всё ещё слишком опасно.

«Всё дело в Михе, — сказал Олаф одним вечером, когда они с Люсиль сидели на маленькой кухоньке его дома и пили горячий чай. — С парнем что-то очень не так. Он и раньше был невесёлым ребёнком, но становится всё хуже и хуже. Он совсем перестал общаться с другими мальчишками, пропускает занятия и постоянно куда-то убегает, а я и не знаю, в чём дело…»

«Может быть, он просто не хочет уезжать»? — Выразила свою догадку Люсиль.

«Может быть, — согласился Олаф, — Но это, к сожалению, неизбежно. Я уже думаю: может, не ждать, когда в горах сойдёт снег? Может, доехать до ближайшей станции и сесть на поезд до столицы…»

«Столицы? — Удивилась Люсиль, — Но почему?»

«Михе там будет лучше», — ответил Олаф, и улыбка его была столь натянутой и взволнованной, что Люсиль в ту ночь не смогла уснуть, думая о нём, и о бедном Михе, и о том, какое тяжёлое их ждёт путешествие.

Город, тем временем, просыпался от зимней спячки, стряхивал с себя снежное оцепенение, и по витиеватым сумрачным переулочкам, как серый кот, медленно крался апрель.

В тот день Олаф не пришёл к Люсиль на свидание.

Она бродила по мокрой аллее в тени вечнозелёных сосен, томимая мучительным ожиданием, но его всё не было, и не было, и не было, и, наконец, замёрзшая и расстроенная, она вернулась домой. Там от взмыленной служанки, успевшей пробежаться до булочной, в бакалею и обратно домой, она узнала сразу две вещи.

Первая: в трактире прошлой ночью убили зятя хозяйки. Люсиль знала Генриха лишь по рассказам Олафа, потому как жених всеми силами старался скрыть их связь от её отца и потому, во избежание слухов, никому её не показывал. Но сам он отзывался о парне настолько тепло, что не было и сомнений, что Олаф сегодня с утра побежал на похороны, не успев написать для Люсиль даже записки.

И вторая: отец Люсиль, которого та видела лишь изредка, на семейных торжествах, потому как большую часть времени он был занят своей работой, внезапно решил с ней поговорить. При одной только мысли о том, что Люсиль придётся войти в его кабинет, ей едва не сделалось дурно.

От отца она не знала ни нежности, ни доброго слова и никогда не звала его «папенькой» или по имени, только лишь «господин де Фер». Единственным, чего он не жалел на дочь, были деньги: лучшие портные города шили ей платья из дорогих тканей, шляпники изготавливали для неё чудесные шляпки, украшенные цветочными композициями, лучшие учителя Эйфердорфа давали ей частные уроки языков, математики, живописи и истории. Впрочем, когда Люсиль исполнилось двадцать, бургомистр, по всей видимости, решил, что достаточно ей образования, на короткие несколько лет практически предоставив её самой себе.

Он почти не бывал дома, то находясь в разъездах, то восседая в своём кабинете в городской ратуше, будто испытывая к воздвигнутому им родовому гнезду отвращение. Люсиль догадывалась, что причиной тому может быть она — его дитя и его проклятье, своим появлением ознаменовавшая скорую смерть его обожаемой Летиции. Мать она видела лишь на портретах, один из которых висел в её комнате, а второй был заказан бургомистром для кабинета. На нём художник изобразил невероятный, фантастический сюжет: четырнадцатилетнюю Люсиль, молодого Лорана и живую Летицию, положившую руку на плечо своей дочери, взросления которой ей так и не довелось увидеть. Портрет этот одним лишь своим существованием причинял Люсиль почти что физическую боль.

В тот день она вошла в кабинет отца, стараясь не смотреть на проклятую картину. Кабинет выглядел тогда точно так же, как и сейчас: тот же шёлк на стенах, тот же дубовый стол, два резных кресла у зажжённого камина. Огненные всполохи танцевали на лице Лорана де Фера, и под сдвинутыми его бровями лежала зловещая тень.

«Господин де Фер, — Люсиль сделала книксен, — мне было сказано, что вы желаете меня видеть».

Когда отец поднял на неё взгляд, его глубоко посаженные выцветшие глаза тускло блеснули в косом свете от растопленного камина.

«Радуйся, Люсиль, — сказал он с улыбкой, от которой волоски на шее девушки встали дыбом, — я нашёл тебе жениха».

— Выходит, — прервал рассказ Сойлэ, — всё вышло настолько быстро? Буквально за несколько дней всё пошло под откос?

— Да, — кивнул Сигизмунд. — Люсиль, конечно, когда узнала о том, что ей подобрали супруга, первым делом побежала к своему деду — он был единственным членом её семьи, кому она могла доверять. Деду она и сказала… всю правду. Что замуж она пойдёт только за Олафа, потому что… как порядочный человек, он обязан теперь был на ней жениться. И поверьте мне, Себастьян ведь хотел как лучше. Он пытался вразумить Лорана: потому что ну кому же нужна будет порченая девка?.. И той же ночью… случилось то, что случилось.

— Мне рассказывали, — сказал Сойлэ, задумчиво, — что Генрих восстал из могилы. И что Олаф был первым, кого заподозрили в колдовстве.

— По многим причинам. В первую очередь потому, что Генрих был его другом. Потом припомнились все эти странности… люди начали шуметь, волноваться… собрались два десятка крепких мужиков...

Люсиль бурно зажестикулировала, нахмурив тонкие брови. Личико её покраснело, как показалось Сойлэ, от злости.

— Не тараторь, умоляю, — попросил её старый слуга, — я и без того едва поспеваю за тобой. Она хочет сказать, что даже фон Гратц там был, ему тогда было пятнадцать. Но вы не подумайте, он больше мешался всем, кинулся даже защищать ребёнка и, конечно, получил от кого-то по уху…

— Ну конечно, — пробормотал Сойлэ себе под нос, — почему-то и сомнений таких не возникало. И всё же он решил мне ничего не рассказывать!

— Он понадеялся, по всей видимости, на ваше колдовство. К тому же, Йозеф очень не хотел, чтобы кто-то посторонний узнал о Люсиль. Поймите меня правильно, от этого зависит, ни много ни мало, его жизнь. И Дафны. И Агнески. Никто не сомневается в том, на что способен Лоран.

Сойлэ обхватил голову руками. От голода у него немилосердно урчал живот; волнами накатывала тошнота. Люсиль снова прошла полукругом по комнате, взяла с трюмо стеклянный графин и налила Сойлэ стакан воды.

— Спасибо, — хрипло сказал он, — я понимаю, что вам будет тяжело рассказывать о том, что было дальше, но…

— Много лет прошло, Вильгельм, — тихо сказал Сигизмунд, а Люсиль печально улыбнулась. — Пусть Люсиль уже и не станет прежней, но любые раны со временем всё же затягиваются.

…как бы то ни было, бургомистр был в силах остановить начавшиеся беспорядки. И начальник полиции, господин Фредерик, очень старался его вразумить.

«Послушай, Лоран! — Гневно кричал он, расхаживая по кабинету, — Так нельзя! Людей нужно остановить, а мальчика этого нужно предать суду. Они же убьют его!»

Но бургомистр де Фер не слушал его. Он никого никогда не слушал: ни Фредерика, ни Люсиль, ни собственного отца. И вместо того, чтобы вместе с нарядом полиции остановить начавшийся в городе дебош, он решился его возглавить.

Что было потом… Люсиль помнила уже смутно. Толпа мужчин ворвалась в дом в Старом Городе, перевернула его вверх дном, выволокла Олафа из постели, а вместе с ним схватила и маленького Миху.

«Не делай этого! — не унимался Фредерик. — А что если парень не виновен»?!

«А если виновен?»

«Послушай, чародеи Ордена ведь недалеко, отправь в Башни запрос, пускай приезжают! Если ты дашь ему просто так пропасть, то проблем не оберёшься. А если он шпион? А если террорист? А если у него есть ценные сведения о Чёртовой Дюжине?!»

У Олафа не было сведений о Чёртовой Дюжине. Но вину свою он признал. Несмотря на то, что чародеем он никогда не был. Молодой работяга с мануфактуры, сирота, любящий и заботливый старший брат… который сделал бы всё, чтобы спасти младшего, в том числе, отдал бы за него собственную жизнь.

Сойлэ закрыл лицо руками, скрючившись на пушистом ковре. Он вздрогнул, когда нежная ладонь Люсиль коснулась его плеча. Отняв руки от бледного лица, магистр увидел её глаза — огромные, печальные, серые, как штормовое море.

— Госпожа де Фер, — решился он спросить после некоторой паузы. — Что сделали с мальчиком?

— Его били, — ответил за неё старик Сигизмунд. — Били толпой. А потом выбросили в овраг за кладбищем. Он был ещё живой… Себастьян отправился искать его ночью и бродил по оврагам до самого утра. С собаками. Вопреки тому, что сын запретил ему это делать… дошёл почти до танцующего леса, к самой цитрийской границе, и не нашёл ничего. А ты помнишь, какие времена были… Мы тогда решили, что его, вероятно, сожрали звери, а может и кто похуже, потому что даже косточек не осталось. Пропал мальчишка.

— А что с матримониальными планами бургомистра?

— Люсиль после увиденного на казни лишилась способности говорить, но не способности трезво мыслить. Она тоже пыталась сбежать… Олафа с Михой больше не было, но она не хотела сдаваться, не хотела угождать своему отцу. Она попыталась уехать в столицу — сдаётся мне, не без помощи деда. Её сняли с поезда.

— Конечно, — тускло сказал Сойлэ. — Потому-то Олаф и хотел идти перевалом. Там их было бы значительно сложнее поймать.

— Когда люди Лорана — не полицейские — приволокли Люсиль обратно, отец высек её и запер в башне. У неё здесь тогда даже кровати не было, а ставни он запер на амбарные замки. Первые недели она провела в темноте.

Печально улыбнувшись, Люсиль приспустила халат с худых плеч, повернулась спиной, приподняла рукой густые тяжёлые волосы. Сойлэ увидел лишь только кусочек кожи, но ему этого хватило, чтобы рот наполнился вязкой слюной, а в глазах потемнело от гнева.

— Потому я спросил вас, — скромно сказал Сигизмунд, растирая старческими узловатыми пальцами свои больные запястья, — что будет с Лораном? Понесёт ли он наказание?

Сойлэ молчал, погрузившись в тяжёлые раздумья. Нужно было отправить письмо… отправить срочно, при ближайшей возможности. Он вдруг понял совершенно ясно и чётко: опасность грозила им всем. И Люсиль, и фон Гратцу, и Сигизмунду, и Дафне с Агнеской, и даже самому Сойлэ.

Его покалечат. Возможно — убьют, если бургомистр почувствует собственную безнаказанность. И не спасёт ни громкое бабкино имя, ни связь с высшими кругами Магистров. Хотя бы потому, что он сделал то, чего, судя по всему, на протяжении многих лет не смел в этом городе сделать никто: сказал господину де Фер «нет».

Вырвал его из раздумий неожиданный, протяжный, тревожный звук. Под окном, где-то среди сплетения дубовых ветвей, неожиданно, прокричала кукушка. Каменная крошка захрустела под колёсами экипажа. Тихо фыркнула одна из бургомистровых лошадей.

— Вот чёрт, — очень тихо сказал Сигизмунд, выглядывая на улицу. Он захлопнул оконные створки, закрыл защёлку и задёрнул шторы, и только после этого, уже шёпотом, продолжил, — чёрт побери, магистр, лезьте под кровать!

Сойлэ не нужно было просить дважды — он нырнул под тяжёлую деревянную конструкцию ласточкой, убедившись, что наружу не торчат полы его плаща, и прижался грудью к деревянному полу, молясь всем известным ему богам и богиням об одном: чтобы не чихнуть. Пыли под кроватью Люсиль было немерено: помимо неё магистр обнаружил там шелковый предмет женского гардероба, локтем отпихнул его в сторону и залёг, затаив дыхание. Годы тренировок и изменения, которым подверглось его тело из-за тёмной энергии, позволило Сойлэ даже замедлить собственный пульс.

Сигизмунд расправил на постели покрывало, чуть потянув его на себя со стороны входа в комнату: оно легло неровно, свесившись с краю до самого пола, но это и было нужно. Чуть провис над головой полосатый матрац: Люсиль присела с краю постели.

Обострённый слух реаниматора улавливал скрип ступеней и кряхтение, с которым бургомистр поднимался по винтовой лестнице наверх; он шёл с большим трудом, периодически останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и прошло несколько минут, прежде чем он, наконец, вошёл в комнату. Сигизмунд к тому времени уселся на пуфик подле трюмо; зашелестели страницы книги.

Дверь распахнулась.

— Вон отсюда, — крикнул бургомистр с порога, — живо!

Сигизмунд поспешно встал с места. Сойлэ слышал, как скрипнуло стариковское колено, как он закряхтел, как положил на трюмо раскрытую книгу. Шаги бургомистра, решительные, но тяжёлые, эхом отдавались внутри круглой комнаты.

— Вот и всё, — сказал почему-то де Фер. Сойлэ, закрыв глаза, как наяву видел перед собой его потную красную шею, затылок с жировой складочкой и седые виски. — Всё кончено.

Заскрипели деревянные доски пола. Босые ноги Люсиль шагали почти бесшумно, но слух чародея был сейчас обострён и улавливал малейший звук.

— Всё из-за тебя, — продолжал бургомистр почти ласково. — Сначала убила мать, потом убила того мальчишку… да-да, Люсиль, именно ты. Откажись ты от него сразу — и ничего бы не было... может, ему и уезжать бы не пришлось. Может быть, даже его братик был бы сейчас жив.

Кто-то — должно быть, Люсиль, — со свистом втянул ртом воздух.

— Проклятая у нас порода, да? Сначала Летиция… потом он, как его, Олаф? Люсиль? — Голос его вдруг прозвучал жалобно, почти умоляюще, — ты ведь помнишь собственную мать? Мне до сих пор порой снится её лицо. Какая у меня была тогда лихорадка, Люсиль, ты была совсем маленькая… должно быть, странно тебе было видеть её мёртвой, никогда не видя живой.

Пол снова скрипнул под весом тучного тела. Этот звук сопроводили несколько лёгких шагов — Люсиль пятилась.

— Помнишь, она приходила к моей постели? Мне казалось, что я без неё умру… её прохладная ладонь касалась моего лба, и мне становилось легче… она была вся в крови, Люсиль!.. Ниже груди сплошное месиво, будто её провернули через мясокрутку. Роды шли тяжело, и целительнице пришлось выбирать… и из вас двоих она выбрала тебя. Если бы не ты, Люсиль, твоя мама была бы жива…

Сойлэ закусил губы. В носу щипало, и он не понимал, от пыли ли это или от злобных, беспомощных слёз.

— Я отпустил её, Люсиль. Я выжил. Мне удалось. Однажды я просто сказал ей убраться прочь, когда лихорадка была невыносимой, когда и днём, и ночью меня, как и тебя теперь образ Олафа, преследовало её лицо. Знаешь, что это значит? Ты тоже можешь, Люсиль. Нам не нужны колдуны. Он должен уйти сам, Люсиль, должен исчезнуть, пропасть, как кошмарный сон в первых лучах рассвета. Только ты можешь это сделать.

Зашелестел шёлк тяжёлых кудрей. Люсиль отчаянно мотала головой, скребла ногтями немое горло, давилась плачем. Сойлэ знал, что она хочет, но не может что-то сказать. И он уже, чёрт подери, понял, что, понял с самого начала, только войдя в эту комнату, увидев её, её бледные руки, искусанные губы и седые виски.

Люсиль не была истоком.

— Только ты можешь, — повторил бургомистр, сделав ещё один шаг. Зашуршала ночная рубашка Люсиль, топнули перепуганно её босые ноги, — но ты не хочешь. В этом всё дело. Этот чёрт, этот инкуб — ты держишь его подле себя. Эту дурацкую цацку тебе подарил он? Отдай сюда!

Последнее слово вырвалось из груди мужчины со звериным рыком. Он прыгнул — и по полу прошла ощутимая дрожь. Раздался звук рвущейся ткани, рвущейся серебряной цепочки и хриплый выдох, затем — звук защёлки и скрип петель. Люсиль захрипела, и Сойлэ услышал звуки борьбы. Что-то звякнуло там, во дворе, ударившись о каменную крошку.

— Дура, — рявкнул бургомистр. Удар, который он нанёс дочери по лицу, был такой силы, что она, судя по звуку, пошатнулась и ударилась о стену плечом. Сойлэ понял, что сейчас они с де Фером с той стороны, где его почти не прикрывает накинутое на постель покрывало, и уповал лишь на то, что в пылу гнева Лоран не начнёт озираться по комнате.

— Я должен забрать тебя в крепость, за каменные стены. Здесь может не быть безопасно… Фредерик и его мальчишки что-то твердят про кадавра. Не знаю, что это такое, и знать не хочу, — бормотал де Фер, волоча Люсиль к выходу из комнаты, как безвольную куклу, — но там ты будешь рядом со мной. К утру! К утру это всё кончится. Если не по-хорошему, так по-плохому.

***

На улице было уже совершенно темно.

Небо казалось чёрным, как погребальный саван, беззвёздным, холодным и пустым; лишь лёгкие пёрышки низких облаков, плывущих противоестественно-быстро, рыжели над городом.

Пламя вздымалось вверх. Горел старый дом Олафа — Сойлэ понял это сразу, как только его сапоги коснулись каменной крошки двора. Фон Гратц курил, стоя у самых ворот. Взгляд у него был абсолютно пустой и потерянный.

— Он увёз её, — тихо сказал он бесцветным, безжизненным голосом, — её и Сигизмунда.

Сойлэ медленно кивнул. Он сидел тихо, как мышь, пока де Фер не уехал вместе с дочерью и дворецким. Уходя, бургомистр запер двери дома на ключ, и потому реаниматор вынужден был выбраться на улицу через окно.

— Нашёл? — Спросил он у фон Гратца, не желая развивать эту тему.

— Нашёл что? А… это, — сержант порылся в кармане. От удара о камень медальон оказался безнадёжно испорчен. Хорошо, что не превратился в блинчик.

— Люсиль — не исток, — мягко сказал Сойлэ, принимая изувеченное украшение из дрожащей руки фон Гратца.

— Толку-то, если бургомистр об этом не знает?!

— Если бы я сказал ему, он бы не поверил, — покачал головой Сойлэ, — но гарантированно сбросил бы меня с этой самой башни. И лежал бы я сейчас там, под окнами, с коленками, как у кузнечика, вывернутыми в обратную сторону, и головой, лопнувшей, как перезрелый арбуз.

Фон Гратц поморщился — у сержанта была живая фантазия, что при его работе было совершенно удивительно. Большинство полицейских, которых знал Сойлэ, включая столичных ночных Стражей, таких же остроухих и глазастых, как и он сам, были начисто лишены воображения. Говорили, что так спокойнее.

Спокойнее, да.

Медальон лежал на раскрытой ладони Сойлэ — холодный и безжизненный, разбитым камушком кверху.

— От удара замочек раскрылся. — Заметил фон Гратц, выдыхая облачко табачного дыма. — Там внутри фотография.

Дрожащими пальцами Сойлэ раскрыл медальон, но решился взглянуть на него далеко не сразу. Отчего-то ему было страшно — безумно страшно посмотреть в глаза ещё живого, улыбающегося, счастливого Олафа. Но когда он всё же решился, он почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Медальон с хрустом упал в крошёный гранит. Фон Гратц не растерялся — подхватил реаниматора под локоть.

— Растяпа, — сказал он почти не сердито, — ну что же ты!..

Он осёкся. Вгляделся в лицо Сойлэ расширившимися зрачками, нахмурил густые брови. Глаза его забегали по лицу магистра, выискивая на нём ответ, но не нашёл, и Сойлэ пришлось заново вспоминать, как разговаривать. Всего одно слово — имя — на хриплом выдохе, давшееся титаническим усилием воли. Четыре буквы.

С чёрно-белой фотографии внутри медальона в беззвёздное небо смотрели хорошо знакомые Сойлэ улыбающиеся чёрные глаза.

Глава 5

Первый порыв был иррационален — броситься обратно через ночной город, высматривать, вынюхивать, как настоящая ищейка, надеяться, что удастся взять след, нащупать ниточку, учуять тонкий запах чужого колдовства. Это было бы глупо, это ничего бы не дало: Ганс-Михаэль будто растаял в воздухе, а Олаф, явившийся лишь ненадолго, ослепил Сойлэ, и тот больше не чувствовал вокруг себя никакой магии, кроме шлейфа, оставшегося после призрака.

Сев на крыльцо, реаниматор обхватил голову руками и стал думать. Некоторое время спустя он почувствовал толчок в бок — фон Гратц сел рядом, задев его плечом. Боковым зрением Сойлэ увидел, что во рту у него незажжённая сигарета.

— В крепость.

— В гостиницу.

Эти две фразы были произнесены в унисон, и потому что Йозеф, что Сойлэ, одинаково стушевались. Сунувшийся к ним в этот момент Альберт был встречен неодобрительными взглядами, и потому поспешил ретироваться обратно в кэб, тем более, что начинало понемножку накрапывать.

— Что в крепости? — Спросил Сойлэ.

— Люсиль.

— А кроме?

— Бургомистр. Некромант охотится на него.

— Он не придёт. — Сказал Сойлэ решительно. — Это бессмысленно. Он отправит кадавра. И полиция с ним не справится.

— Этот кадавр, он насколько большой?

— Сколько тел и частей тел за всё это время пропали с кладбища?

Фон Гратц молчал. Судя по отупевшему взгляду, считать он даже и не пытался.

— Ясно. — Только и сказал он. — А мы можем как-нибудь это остановить, или это произойдёт в любом случае?

— Сможем. Для этого нам нужно не дать Гансу его пробудить. Способов несколько. Нейтрализовать некроманта — для этого нам нужно его поймать. Уничтожить кадавра — для этого мне нужно найти лабораторию, где его собирали: она должна быть в месте тёмном и прохладном, там, где люди не найдут. Скорее всего, не очень далеко от кладбища, чтобы не рисковать, перенося части трупов. Подвал заброшенного здания, канализационный коллектор, что угодно. Но искать его у нас нет времени. Потому и предлагаю ехать в гостиницу.

— Но зачем, что ты там собираешься найти?!

Сойлэ криво усмехнулся, поднялся со ступеней и отряхнул пальто.

— Агнеску.

***

Каждый ребенок, едва-едва оказавшийся на школьной скамье, знает: ведьмы чрезвычайно опасны.

Внутренние врата есть у любого существа, обладающего человеческой душой — и у простых работяг, и у господ-полицейских, и у домохозяек, и у детей, и даже у мягколапых котиков. Конечно, их врата обычно бывают крохотными, словно футляр обручального колечка, и силы, что можно зачерпнуть из столь маленького источника, может хватить разве что на то, чтобы высечь искру. Большие врата сложнее открыть, чем малые: это требует знаний, умений, соблюдения массы предосторожностей. Выносливости, наконец, если речь идёт именно о чёрной магии — а большая часть магии на самом деле чёрная. Иными словами, чародеями становятся те, чьи способности выше среднего.

Ведьмой же стать невозможно — ей можно только родиться. Одной на десятки тысяч, в той семье, где рождаются только девочки. У ведьм особенная кровь и особенный дар — непредсказуемый и страшный, и он может сделать её счастливейшей и несчастнейшей из людей. Дар этот пробуждается в ведьме тогда, когда она из девочки превращается в девушку, а до той поры спит, иногда несколько поколений подряд.

Но иногда этот дар даёт о себе знать раньше — не в полную силу. Именно это случилось с Агнеской, дочерью Дафны, и именно этого Сойлэ не знал, и до того момента пребывал в наивной уверенности, что девочка может быть чародейкой.

***

Город был обезображен творившимися в нём беспорядками. Улицы, освещённые рыжим пламенем костров, заволокло смогом. Дома стояли вдоль дороги, опустевшие и безмолвные. Только витражные окна Солнечной Церкви переливались всеми цветами радуги: священницы устроили в эту ночь службу, собрав в каменных стенах Церкви часть горожан. По левую руку от Церкви небо пылало заревом: Старый город был охвачен пожаром. Люди выстроились цепочкой, передавая друг другу вёдра с водой.

Сойлэ смотрел в окно кэба, надеясь невесть на что: быть может, на то, что среди мелькающих горожан заметит медные волосы Ганса. Сидевший напротив сержант городской полиции Йозеф фон Гратц буравил его взглядом. Колени его дрожали от нетерпения.

— Все ведь на самом деле просто, — вещал, тем временем, Старший магистр. — Проще, чем мне казалось. У Ганса была сообщница — очень ценная и своим талантом, и своей неприметностью. Как можно было подумать на ребёнка?

Сойлэ с ужасом вспомнил о том, как Агнеска назвала его тайное имя, и слева, под рёбрами, вновь закололо. Да она прокляла его в этот самый момент! Произнесённый Агнес манифест всё ещё имел над ним, Сойлэ, власть, и будет иметь до тех самых пор, пока не взойдёт солнце, а значит, что смерть распростёрла над ним свои крылья. Оставалось надеяться лишь на то, что дар Агнес ещё не раскрылся в полной мере, потому что в противном случае…

Йозеф, окончательно растеряв терпение, наклонился и шлёпнул магистра по колену.

— Я не понимаю, Вильгельм. Объяснись!

— Агнеска не сумасшедшая, Йозеф, и у неё не видения. Она читает мысли других людей — и, судя по всему, это не единственное, что она может. Вспомни прошедший день, за что меня забрала полиция?

— Ты шёл с кладбища, а за тобой шла толпа мертвецов.

— Со мной был Ганс. Те, кто видел меня, просто этого не помнят. Он… и меня подловил. Ускользнул в последний момент, вырвался у меня, можно сказать, из рук. Я только в толк не возьму, зачем он выпустил меня из участка. И видел бы ты, как это было — он вывел меня через парадный вход, на глазах у Вольфганга Кремера!

— Вольфганг Кремер — идиот.

— Он был абсолютно уверен, что я — это ты.

— …не настолько идиот, но всё-таки…

— Магия, Йозеф, подчиняется точным законам. — Раздражённо прервал его Сойлэ. — Я могу вытянуть из воздуха чашку воды, зажечь огонь по щелчку своих пальцев, впустить в мир небольшой заряд силы, достаточной, чтобы заставить скелет танцевать, будто куколку на веревочках, но я никогда не смогу изменить реальность силой своего желания. Для меня это невозможно. Но ведьмы — это совсем другое, ведьмы не подчиняются никаким законам и правилам. За это мы, люди, их ненавидим и боимся. Мы сделали их своими врагами, заставили их сплотиться, сбиться в тесные ковены и уйти. И конечно, думая о существах, чья сила кратно превышает твою собственную, ты вряд ли будешь представлять себе хрупкую маленькую девочку. Признаюсь честно, когда Дафна рассказала мне о Люсиль, у меня была железная уверенность, что это — она, она — ведьма, она — исток.

— Но когда ты увидел её, ты понял, что это не так, верно?

— Да. С первого взгляда. Она очень красива, Йозеф, — сказал Сойлэ, недвусмысленно глядя полицейскому прямо в глаза, и подметив про себя, как потемнели его щёки и кончики его ушей, — но волшебства в ней не больше, чем в твоей кепке.

— Признаться, это делает её ещё более привлекательной.

Сойлэ смотрел в его лицо, пытаясь уловить тень улыбки, и только в этот момент осознал, как крепко досталось полицейскому. Обычный парень, никогда не сталкивавшийся ни с чем сверхъестественным, он не был готов к тому, что ему уже пришлось испытать, и тем более к тому, что ему испытать предстояло. Прикосновение призрака оставило на нём след на всю оставшуюся жизнь — как бы Йозеф ни старался забыть те ощущения, которое вызвала в нём непосредственная близость Олафа, но ему до старости придётся просыпаться в холодном поту.

— Агнеска была рядом всё это время. Прямо у меня под носом. Они живут в одном доме и, я полагаю, довольно близки. Она нужна некроманту как воздух, без неё он умрёт. Но и это далеко не всё. Без неё не будет никакого кадавра, ведь для того, чтобы пробудить его, одной силы чародея недостаточно. Есть ещё один ингредиент.

Сойлэ закатал сначала рукав пальто, а затем и рукав рубашки. Вся его рука, от ладони и до самого запястья, была покрыта тонкими белыми шрамами. Йозеф, казалось было, немножко поуспокоившийся, теперь смотрел на него с большим волнением, чем до этого.

— Ты наверняка знаешь легенды о том, что тёмные маги используют кровь девственниц и девственников для того, чтобы расширить Внутренние Врата. Это не легенды. Эта традиция пошла от жрецов Гаэ’Лунна, бога смерти. Для того, чтобы усилить действие своего колдовства, они использовали кровь детей…

— Но ты — не ребёнок!

— Символический акт. Обряд инициации. Это то, что мы стараемся оттянуть до последнего, пока наша кровь не теряет силу сама собой.

Йозеф смотрел на него, вытаращив глаза, и, судя по всему, по-прежнему не мог взять в толк, что Сойлэ имеет в виду.

— Многие из нас предпочитают соблюдать целибат, Йозеф. Это позволяет использовать собственную кровь в своих тёмных практиках. Редко, в отсутствие альтернативы, мы используем то, что нам жертвуют добровольно, но сам понимаешь, не так уж легко бывает найти ещё одного девственника.

— Да ну, — пробормотал сержант достаточно тихо, но так, чтобы Сойлэ услышал. — Со мной в этом кэбе их целых две штуки!

— Это многое бы объяснило: она ещё ребёнок, к тому же, обладающий огромной магической силой. Её кровь должна быть чертовски сильна.

Кэб нёсся по охваченным хаосом ночному городу. Стремительно приближалась полночь. История неумолимо двигалась к своему завершению.

***

Его величайшее творение — его чудовищное дитя — было практически завершено.

Череп лежал на столе, отмытый от могильной грязи, начищенный щёткой для обуви так, что кость теперь желтела в тусклом круге света от масляной лампы. Работа, предстоящая некроманту, была настолько тонкой, что теперь он работал без перчаток и маски, низко склонившись над подопытным, скалящим зубы в посмертном оскале. Лезвие было привычно зажато в правой руке, но некромант не решался его применить. Вместо этого пальцем свободной руки он нежно провёл по надбровной дуге, по скуле, по сильной челюсти и почти сразу же ощутил своё наказание — плечи покрылись мурашками, а лицо мгновенно сделалось мокрым от пота. Сегодня боль была особенно сильной — впервые за долгое время он больше не мог её выносить. Терзавшее некроманта пламя плескалось под кожей, по венам будто бы растекалась магма, но даже это не шло ни в какое сомнение по сравнению с тем, что испытывал тот, другой.

Ничего. Скоро всё кончится. Скоро ему станет легче. Скоро он обретёт покой.

Прикосновение огненных рук ощущалось как настоящее: некромант чувствовал, как кожа на груди вздувается волдырями, вскипает, будто поверхность супа, чернеет и съёживается, и, отбросив лезвие, он схватился за ворот рубахи и рванул его в стороны, и с полминуты таращился на собственную белую грудь, пытаясь успокоить дыхание. Не было на его теле ни ожогов, ни ран — только старый рубец, уходящий вниз к животу от ярёмной ямки.

Времени оставалось чертовски мало.

Скоро за ним придут — некромант понимал, что это неизбежно, и очень хотел, чтобы это была не полиция, не бургомистр, а его брат-некромант с серыми глазами уличной кошки. Пусть он придёт и избавит его от мучений, но только тогда, когда будет уже слишком поздно, когда умирать будет больше не страшно и можно будет наконец с чистой совестью лечь в безымянную могилу за самой кладбищенской оградой. Вторым.

Лезвие вгрызлось в лобную кость, настолько безупречно острое, что она поддалась, как подтаявшее сливочное масло. Несмотря на терзавший некроманта чудовищный жар, рука его двигалась точно, потому как он знал, чем будет чревата любая ошибка в магической формуле.

Теперь дело было за малым.

***

Было уже за полночь, когда они добрались до гостиницы; дом казался вымершим из-за плотно закрытых окон, но зоркий глаз Сойлэ рассмотрел пробивающийся сквозь ставни неверный свет от масляной лампы или, быть может, свечи на втором этаже. Взмыленная, дрожащая от страха лошадь переступала на месте тонкими ногами, будто бы пританцовывая; Альберт успокаивал её, гладил по лоснящемуся боку, пока Сойлэ и фон Гратц поднимались на крыльцо. Взлетев по лесенке, полицейский постучал в дверь и зычно крикнул: «Откройте»!

Ответом ему была звенящая тишина, поэтому он продолжил долбить в дверь здоровой рукой. Сойлэ встал на нижней ступени, пребывая в молчаливом ожидании, прислушиваясь к шуму ночного города.

Эйфердорф был живым, его сердце оглушительно билось, а по венам текла горячая кровь. На ушах стояли все: и полиция, и пожарные, и местная дружина и, судя по всему, привычные ко всякому могильщики. Где-то на юге раздавался шум человеческих голосов, крики и рёв пламени. Немало горожан, судя по всему, отказались прятаться в стенах крепости или даже под расписным куполом Солнечной Церкви. Были среди них и женщины, наотрез отказавшиеся отсиживаться за каменными стенами: крепкие, сильные горожанки, привыкшие работать наравне с мужчинами. Здесь же, ближе к южной части Эйфердорфа, людей, кажется, было ещё больше. То и дело в тумане вспыхивали и гасли огоньки фонарей, а чей-нибудь голос кричал: «На Кузнечной улице всё спокойно»!

Сойлэ был удивлён, потому как никогда раньше не видел, чтобы люди так смело выходили навстречу немёртвому и давали немёртвому настолько жёсткий отпор. Впрочем, он тут же вспомнил о том, как поступили горожане когда-то с Олафом, и ему сразу же сделалось погано.

— Сержант Фон Гратц! — Удивлённо вскрикнула Дафна, вышедшая на крыльцо в ночной рубашке и шали, наброшенной на плечи; её и без того бледные руки сжимали печную кочергу настолько сильно, что костяшки их белели в полумраке, будто обнажённая кость. — Что привело тебя в такой поздний час?

— Дафна, где Агнеска?!

— Спит.

— Разбуди её, пожалуйста. Нам нужно её увидеть.

Наконец Дафна увидела стоявшего позади фон Гратца Сойлэ. Лицо её сделалось серым, и даже отсветы пламени не могли придать жизни её побледневшим щекам.

— Для чего вам понадобилась моя дочь? — Она сделала шаг назад и глаза её нездорово заблестели. — Нет! Я не отдам её! Никогда!

— Дафна, — подал голос Сойлэ. — Я не заберу её у тебя. Но прошу тебя, вспомни, были ли у тебя в роду ведьмы, ведуньи, гадалки и знахарки?

Дафна сделала еще один шаг назад. Фон Гратц шагнул вслед за ней, сокращая дистанцию: этого как раз хватило для того, чтобы просунуть ногу в дверной проём, прежде чем женщина попыталась его захлопнуть. На висках у сержанта выступили капельки пота, но он сдержался и не издал ни звука, превозмогая боль.

— Она может помочь нам отыскать некроманта, Дафна. — Прохрипел Йозеф, протискиваясь в дверь здоровым плечом. — А теперь не мешай нам!

Бросив бороться с ним, Дафна взбежала вверх по лестнице, опережая Сойлэ и фон Гратца всего на пару шагов, и вперёд них проскользнула в комнату, захлопнув дверь за собой. Реаниматор замер на пороге, полицейский — по его правое плечо.

Оглушительный женский крик прорезал ночной воздух и отразился эхом от стен близлежащих домов. Рука Сойлэ нырнула под пальто за револьвером, но фон Гратц только цокнул языком и покачал головой, осторожно открывая дверь и заглядывая в комнату, где рыдала безутешная мать.

— Агнеска ушла, — констатировал он — Или, может быть, некромант сам забрал её, чтобы обрезать последнюю ниточку. Мы не успели.

***

Плотные, рваные облака висели совсем низко — казалось, что если забраться на крышу, встать во весь рост и протянуть руку, то можно будет прикоснуться к ним кончиками пальцев. Было светло, но лишь потому, что тучи отражали обратно свет от горящих по городу огней.

«Скоро начнётся ливень, — подумал фон Гратц, — и он затушит костры. И что тогда?»

Вместе с кострами ливень, конечно, затушит и разгорающиеся пожары. Шквальный ветер вздымал снопы искр, и огонь от костров перекидывался на заборы и соломенные крыши в бедных районах города. Пожарные дружины не справлялись, и горожане тащили к горящим зданиям вёдра воды, передавая их по цепочкам. И всё же единственным способом упокоить беспокойных мертвецов, доступным обычным людям, был огонь.

«Эдак скоро высшие чины спохватятся и решат выпустить из допросной запертого там некроманта, — подумал он с усмешкой. — А его и нет».

Вольфганг Кремер, принявший Вильгельма за Йозефа, конечно, именно на него всё и свалит: ведь Йозеф, по его мнению, был последним, кто вышел из полицейского участка. К тому же, кое-кто уже разболтал в полиции, что сержант общался с реаниматором вне работы, и фон Гратц был практически готов к тому, что на работе его ждёт выговор.

В отделившейся от стены тени сержант узнал Альберта, который выбрался из подворотни.

— Это настоящий лабиринт, — сказал парень, хмурясь. — Я говорил с ребятами из полиции. Весь юг города забаррикадирован. Кое-где вообще невозможно пройти. Ганса никто не видел, Агнес... я не знал, как спросить, чтобы за нами не увязалась толпа. Куда, скажи мне, подевался Вильгельм?

Вильгельм был рядом. Фон Гратц знал это совершенно точно: периодически он ощущал на собственном затылке липкий некромантов взгляд. Магистр взбирался по стенам, прыгал по крышам, словно ловкий древесный зверёк. Полы кожаного плаща хлопали на ветру, как крылья. Вильгельм нащупал след Агнески ещё в гостинице — по его словам, это далось ему колоссальным трудом, и теперь реаниматор вполне уверенно продвигался на юг — туда, где выстроились баррикады и куда стеклась стихийно собравшаяся толпа. Ближе к кладбищу.

Чем дальше они продвигались по городу, следуя за скользящей по крышам и подворотням тенью реаниматора, тем страшнее становилось фон Гратцу. Людское море заполонило улицы, подворотни, и каждый потаённый городской закуток наполнился криками и заговорщицким шёпотом. В толпе то и дело мелькали знакомые лица — отблески пламени и озверелая решимость во взгляде превращали их в зловещие маски. Это было неправильно: полиция должна была загнать всех за каменные стены, но для этого ей чертовски не хватало людей, а скольких стянули защищать крепость на холме, где укрылась вся городская администрация, фон Гратц не знал. Бургомистр не пригласил их с Альбертом с собой, а значит, они потеряли его доверие. Хитрый лис о чём-то догадался, и кто знает, чем это будет чревато для них обоих.

На первую драку полицейские наткнулись несколькими кварталами южнее и побоялись в неё вмешиваться, потому что дело уже шло к поножовщине. Фон Гратц свернул в подворотню, смял и засунул в карман фуражку и поднял повыше воротник форменного пальто, надеясь, что хулиганы его не заметят — они бы не справились вдвоём с такой здоровенной толпой. Вильгельм, конечно, прекратил бы драку в два счёта, но было одно «но», о котором он сообщил фон Гратцу заранее.

«Кодекс, — лаконично сказал он. — Кодекс запрещает мне применять магию против гражданских. Если я ослушаюсь и кто-нибудь погибнет — меня ждёт смертная казнь, а в револьвере у меня всего пять патронов, и я только больше их разозлю».

Ветер, унёсший было запах горелой плоти, тряпья и палёных волос в сторону, изменил своё направление. Йозефа немедленно замутило, и он закурил на ходу, стараясь отогнать от себя ужасные воспоминания о том дне, который он так старался забыть. Где-то сверху промелькнула тень, раздался кожистый хлопок и стук сапожков, опустившихся на черепичную крышу. Когда фон Гратц поднял голову, он на мгновение увидел блеск кошачьих глаз.

Они последовали за реаниматором, и кратчайший путь вёл их через разграбленную антикварную лавку. Полицейские вошли через выломанную дверь, едва не споткнувшись в темноте о разбросанные по полу книги, битую посуду и обломки мебели, и выбрались с другой стороны здания через окно. В темноте фон Гратц всё же заметил на одной из стен тёмное пятно, а рядом с ней потёки крови — он не знал, унёс кто-то тело или оно само уползло, но проверять ему не хотелось. Боковым зрением он заметил, как побелело лицо Альберта.

— Мы разберёмся с этим потом, — пообещал он, — сейчас нам нужно подумать о живых, а не о мёртвых.

Он во всех красках представлял себе, что некромант может сделать с Агнес — настойчиво лезшие ему в голову картины скручивали ему внутренности и подгоняли к горлу ком рвоты. Наверное, сказывалась профессия, но, думая о маленькой девочке, оставшейся наедине с взрослым мужчиной, фон Гратц мгновенно думал о худшем, и от этих мыслей ему хотелось кричать и рвать на себе волосы. Он представлял себе ее маленькое тельце в разорванной ночной рубашечке, грудную клетку, раскрытую, будто книжка, и маленькое сердечко, окровавленное, но ещё живое, трепещущее, словно птичка, в руках бессердечного убийцы.

Полицейские петляли по переулкам, заворачивая за угол всякий раз, когда видели в тумане движущийся неверный свет факела или когда людские голоса становились громче. Фон Гратц уже понял, куда вёл их Вильгельм. Выйти из города они рассчитывали незамеченными, чтобы избежать ненужных расспросов коллег и столкновения с толпой горожан, подавивших натиск беспокойных покойников и, по всей видимости, распробовавших вкус крови. И Альберт, и фон Гратц сохраняли молчание, но оба они были уверены, что думают об одном и том же: что встретиться с живым мертвецом было бы не так страшно, как попасть под горячую руку обычным мещанам, вооружившимся до зубов и почувствовавшим собственную силу.

В палитре ночных запахов появился новый — запах ила и застоявшейся воды, и фон Гратц понял, что они почти добрались до канала. Нужно было найти переброшенный через него мост, пройти вперед, спуститься по каменным ступеням в тенистую аллею и, наконец, добраться до кладбищенской ограды. Вильгельм вёл их правильной дорогой, смотря на город с высоты, пользуясь узостью улиц и близостью домов друг к другу, перебираясь с крыши на крышу, передвигаясь по земле лишь короткими перебежками.

Протиснувшись между домами полицейские оказались возле воды — естественной преграды, отделяющей эту часть городских улиц от кладбища, но на деле не очень-то действенной против тех, кого реаниматор назвал гуляками. Мёртвые запросто шли по дну и всползали по каменным стенам вверх.

— Мост забаррикадирован, — где-то очень близко сказал Вильгельм. Мгновенье спустя он соскользнул с крыши и приземлился, как кот, на все четыре конечности. Подобравшись ближе к воде, Вильгельм оценил, насколько глубок канал, и, к удивлению Йозефа, прыгнул в воду. Ожидаемого плеска не послышалось — только стук каблучков, низкий, раскатистый треск, глухой удар и тихое «ой». Вильгельм приземлился на лёд и, судя по всему, поскользнулся и упал — как раз вовремя, потому что фон Гратц уже успел забыть, что перед ним вообще человек.

— Шевелитесь оба, — громким шёпотом подгонял их Вильгельм, — вода пока заморожена, но скоро лёд начнёт распадаться.

Ползти по трещащему под телом льду через канал, дрожа от холода, полной грудью вдыхая запах застоявшейся воды, ухватиться руками за низенькое ограждение, подтянуться вверх по стенке русла высотой больше среднего человеческого роста, неловко размахивая ногами в попытках найти опору, выбраться наконец на твёрдую землю, лежать, пытаясь отдышаться…

— Дешёвый трюк, — сказал над ухом Вильгельм, — изменить состояние воды очень просто. По сравнению со всем, что связано с реанимацией, стихийная магия — прошу прощения за каламбур — элементарна.

— Это относится к белой магии или к тёмной? — Спросил фон Гратц, глядя в рыжее, рваное небо. Немилосердно ныла его больная рука, и он уже думал о том, насколько нулей вырастет счёт от целительницы из-за его неосторожности.

— К тёмной, конечно же. Белая мне давно недоступна.

Фон Гратц сел. Альберта, не сумевшего подтянуться самостоятельно, Вильгельм вытянул за руки без видимых усилий, и теперь все трое оказались на берегу. В сгустившемся тумане были видны дома на противоположной стороне канала, тёмные остовы фонарей. Вдалеке виднелось светлое пятно — по всей видимости, забаррикадированный мост охранялся толпой людей с факелами.

Аллея, ведущая к кладбищу, была совсем рядом — чтобы добраться до неё, нужно было спуститься по покрытому хрустящей прошлогодней травой склону холма. Свет костров, отражённый от туч, подсвечивал им дорогу вперёд, но это помогало им недолго: под кронами деревьев стояла уже непроглядная темнота, и можно было лишь догадываться о том, как тяжело им будет идти по кладбищу, где через каменные дорожки тянули свои корни, как щупальца, вековые дубы.

Забор они находили уже практически на ощупь. Кованые ворота никто не охранял — но в сторожке Себастьяна, как ни странно, горел свет.

— Старик ничего не боится, — с уважением сказал Альберт.

— Вы, я вижу, тоже, — сказал Вильгельм. Падавший из окна квадрат света выхватил из темноты его бледное лицо. Зрачки его расширились, округлились, что придавало ему теперь сходство даже не с котом, а скорее с ночной птицей. От одного взгляда на него в свете керосиновой лампы фон Гратцу сделалось не по себе.

— Предлагаешь разделиться? Нам остаться в сторожке, а тебе — пойти дальше одному?

— Да.

— У нас есть работа, Вильгельм. Мы ищем пропавшего ребёнка. Ни я, ни Альберт не простим себе, если сейчас повернём назад.

— Вы можете пожалеть о своём решении. — Чародей переводил взгляд с одного полицейского и на другого, и только теперь фон Гратц заметил, что последние несколько минут он ни разу не моргнул. — Я понятия не имею, что ждёт нас дальше.

— Чаще всего, Вильгельм, я жалел о том, что между тем, чтобы сделать что-то, и просто плыть по течению, я выбирал второе.

Становилось все более и более зябко, и чем дальше маленькая компания спускалась в низинку, тем гуще делался окружавший их туман. Вильгельм шёл хмурый, как туча, пиная ногами прошлогоднюю листву, пребывая в меланхоличном настроении. Он больше не чувствовал Агнеску: он вообще ничего не чувствовал.

Узкая тропа уводила их всё глубже на кладбище, к разрытым могилам, всё ближе и ближе к оврагам и замшелому валуну, под которым когда-то захоронили Олафа. Они шли наугад, в темноте, полагаясь лишь на зрение Вильгельма, чьи повадки всё больше и больше напоминали звериные: он шёл на полусогнутых ногах, ссутулившись, словно принюхивающийся хищник, будто его нестерпимо тянуло к кладбищенской земле.

— Аномалия, — подтвердил он опасения полицейских через некоторое время.

Это заставило их маленький отряд ускориться. Альберт на всякий случай вытащил взятый с собой нож. Воздух тем временем сделался ледяным, и фон Гратц почувствовал, как, танцуя, упала ему на нос и тотчас же растаяла первая снежинка.

«Точно, — подумал он отстранённо, — в ту ночь ведь тоже шёл снег».

Перед глазами снова возникло вжавшееся в стену тщедушное тельце загнанного в угол рыжеволосого мальчика — воспоминание, которое он всеми силами стремился выжечь из собственной памяти. Теперь же оно разворачивалось перед ним: толпа ревущих людей со звериными лицами, фон Гратц толкается, кричит, размазывает слёзы, и кто-то — может быть, даже Дафна, говорит ему, что он должен быть мужчиной, и вкладывает ему в руку камень…

В ту ночь он сбежал из дома и до утра пробродил с могильщиком, искал детский трупик в припорошенном снегом овраге. Они двое и ещё несколько сердобольных парней, вооружившиеся ружьями, самодельными пиками и лопатами — вдруг им встретится в лесу дикий зверь? Кто-то привёл с собой двух охотничьих собак, и они долго нюхали окровавленный обрывок льняной рубашонки, а потом кружили по лесу, меж искривлённых в танце деревьев. Потом псы вернулись… потрёпанные, перепуганные, словно щенки, они жались к ногам и плакали почти человеческими голосами.

«Ему было столько же, сколько Агнес сейчас, — думал фон Гратц, удивляясь собственной бесчувственности. — Избитый до полусмерти, он прятался от нас в обледеневшем лесу, совсем один, потому что мы для него были страшнее, чем смерть».

— Вильгельм, — сказал он, нащупав под пальто солдатское огниво, — есть кое-что, о чём я хочу тебя попросить.

Вильгельм, шедший далеко впереди, остановился, чуть повернув голову — в свете вышедшей на мгновенье из-за туч луны фон Гратц отчётливо увидел его вытянутое ухо. Фон Гратцу понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами.

— Не убивай его, если сможешь. Ради Люсиль.

Вильгельм не ответил ему. Он смотрел, не отрываясь, туда, где деревья расступались, где виднелся клок вдруг порыжевшего неба. Где стояла, у самого оврага, крохотная, тоненькая девичья фигурка в белой ночной рубашке.

Агнес.

Рыжий свет от сияющего в небе огненного креста падал на её стриженую головку и тоненький профиль, отчего он казался будто пером начерченным; девочка стояла над замшелым камнем в оголовье могилы Олафа и, казалось, прислушивалась к чему-то неслышимому для человеческого уха.

Волоски на шее фон Гратца встали дыбом из-за охватившего его неясного предчувствия.

— Агнес! — Позвал он.

Агнес, казалось, не слышала его. Она сосредоточенно смотрела вниз со склона оврага.

Сойлэ еще не видел их, но уже почувствовал — копошащаяся масса гниющего мяса, словно чудовищная многоножка, взбиралась по склону вверх, к безымянной могиле. Достигнув замшелого валуна в несколько прыжков, он увидел, как их восковые голые спины, покрытые клочьями сползавшей с них шерсти, блестели в свете вышедшей из облаков прозрачной луны. Наконец Агнес, вышедшая из транса, взвизгнула, отступила, запнулась о корень — подскочивший Альберт подхватил ее под мышки и потащил прочь от обрыва. Лес, до того момента хранивший молчание, взорвался звуками: шорохом травы, шелестом листьев и влажными ударами плоти о плоть — мертвые тела ползли друг по другу, наступая на спины, шеи, головы, стремясь как можно скорее всползти вверх по мокрому земляному склону. В своём хаотичном движении они напоминали опарышей, роившихся в заигноившейся ране.

Сойлэ присел на одно колено. Он тянулся к голенищу своего сапога.

Из потайных ножен с тихим шелестом вышел короткий, не длиннее женской ладошки, клинок — его блестящее лезвие извивалось, словно язык пламени, облеченный в чистое серебро.

— С дороги, — рявкнул чародей, — не попадите под руку!

Альберт, медвежьей хваткой вцепившийся в Агнеску, поспешно юркнул за чародеево плечо. Сержант фон Гратц тихо втянул воздух сквозь сжатые зубы, когда осознал, что именно должно сейчас произойти.

Сойлэ смотрел, как покойники выбираются из оврага один за другим, цепляясь за влажную землю огрызками пальцев, как шевелятся в тумане их омерзительные тела, как поблёскивают в лунном свете выпуклые позвонки и вспученные под лоскутами кожи рёбра. Не отрывая от них своего взгляда, магистр наклонил голову, вцепился зубами в левый рукав своего плаща и потянул его вверх, поудобнее перехватив клинок правой рукой.

Кровь брызнула в грязь и сразу же вспыхнула — диким, неестественным пламенем малинового цвета. Сойлэ взмахнул рукой, окропив траву жгучими каплями по дуге, воздвигнув между собой и краем оврага пламенную стену. Мертвецы остановились, вытянули вперёд уродливые головы и открыли в беззвучном крике пустые провалы ртов.

— Прочь, — процедил сквозь сжатые зубы Сойлэ, — сгиньте туда, откуда пришли.

Ответом ему было шипение. Гуляки отползали обратно, в сторону оврага, толкаясь, взбираясь друг на другу на спины, наступая друг другу на головы.

— Вон отсюда! — Рявкнул чародей и снова взмахнул ладонью, теперь уже полностью охваченной малиновым пламенем, — здесь вас ждёт только повторная смерть!

Сорвавшиеся с его пальцев капли жидкого малинового огня попали на одну из тварей и она вспыхнула, как лист бумаги. Мертвец завертелся, страшно закричал, толкнул соседнего, и малиновое пламя перекинулось на него. В овраге началась давка — мёртвые звери ползали друг по другу, вопя от боли, распространяя огонь на случайно задетых соседей. Меж тем стена, воздвигнутая Сойлэ, начала стремительно опадать.

— Чего стоите? — Крикнул магистр, обращаясь уже к живым. — Живо, бежим!

И они бегут, бегут, не разбирая дороги, главное — прочь от оврага, прочь от малинового огня и от копошащейся массы мёртвых звериных тел. Снег с дождём превращает землю в жидкую грязь, и ботинки утопают в ней с омерзительным чавкающим звуком.

Альберт тащит на себе визжащую Агнеску, фон Гратц спотыкается, падает, подставив под себя здоровую руку, воет от боли. Сойлэ, опережавший его, разворачивается, хватает сержанта за воротник и рывком поднимает на ноги.

Они петляют между деревьев и кустарников, ветки хлещут их по плечам и лицам, норовя впиться в глаза, вцепиться в одежду, вырвать клок волос, как будто сам лес пытается остановить их, затянуть обратно в чащу, а за спиной тем временем ревёт омерзительная масса мёртвых тел, озверевших от жажды крови.

Один из гуляк почти догоняет их, и Сойлэ с силой пинает его в морду железным носком сапога; тот взвизгивает, как получившая по носу собака. Малиновое пламя за спиной убегающих опадает, а с ним угасает и зарево над лесом — призрак уходит, оставляя после себя только привкус крови во рту.

Агнес визжит как резаная, лупит кулачком по спине Альберта и размахивает в воздухе тонкими ногами в незашнурованных сапожках.

— Отпусти меня! Отпусти! — Умоляет она, и по её личику обильно текут крупные слёзы. Альберт тащит её вперёд, за ним ковыляет фон Гратц. Сойлэ останавливается у подножья холма, снова чиркает ножичком по собственной белой коже, делая второй надрез рядом с первым. Жгучие капли его крови воздвигают вторую колдовскую стену — на этот раз значительно выше, и мёртвые звери, преследующие полицейских, останавливаются. Малиновое пламя выхватывает из полутьмы обезображенные морды мёртвых собак, лесных кошек, оленей с окровавленными рогами. Никогда раньше Сойлэ не видел ничего подобного, и потому он стоит, глядя на тварей, как заворожённый, не в силах шелохнуться.

— Отпусти Агнес, Альберт. — Просит он, наконец вырвавшись из оцепенения.

Кожаные туфельки опускаются в жидкую грязь. Агнес оправляет подол своей ночной рубашки — Сойлэ движением плеч сбрасывает с себя плащ, только чтобы укрыть им худые, практически прозрачные плечи девушки. Агнес расправляет плечи, разводит в стороны белые руки.

Малиновое пламя взвивается до небес, и полицейским приходится сделать несколько шагов назад, спасаясь от брызгающих во все стороны искр. Мёртвые звери воют, оскалив морды, жмутся к земле, прячут между ногами огрызки хвостов.

— Уходите, — говорит устами девочки голос, незнакомый ни Сойлэ, ни полицейским. — Вам нет места среди живых.

Твари воют, крутятся волчком, наступают друг на друга, скулят, шипят и корчатся. Сойлэ пошатывается, ощущая резкую боль между рёбрами и в висках, и фон Гратц едва успевает подхватить его под мышки, не давая осесть в жидкую грязь. Пробуждённая в Агнес чудовищная сила скручивает его внутренности в тугой узел. Он ощущает агонию умирающих окончательной смертью зверей, тела которых стремительно разлагаются, распадаются, плоть, превращаясь в густой кисель, сползает с костей. Альберта тошнит, фон Гратц отворачивается, не в силах смотреть. Сойлэ чувствует дрожь в коленях.

Дьявольский плод ведьмовства, росший в Агнес с самого рождения, наконец вызрел и лопнул — и сила, разливавшаяся вокруг, была враждебной, чёрной и холодной, как безлунная полночь.

Глава 6

ГЛАВА 6

Они встретились поздней весной, в сезон дождей, когда город в окошке общей комнаты, откуда Агнес наблюдала за окружающим миром, сделался грязным, озябшим и неказистым, как мокрый голубь.

Он пришёл в поисках работы, готовый на всё взамен на кусок хлеба и крышу над головой. Вежливый и холодный, он говорил слишком грамотно для того, кто прожил всю жизнь в глухой деревне, ухаживая за немощным стариком, но этого, казалось, никто и не замечал. Его вообще никто не замечал, хотя со своим ростом, выразительным лицом и медными волосами он выделялся на фоне местных так же, как выделялась бы в стае ворон птица с белым, как снег, оперением.

Он мыл полы, таскал вёдра с водой, вспахивал землю во внутреннем дворике гостиницы, перетаскивал с места на места мебель, а когда работы не было, уходил куда-то ещё, возвращаясь лишь к ночи. Он честно делился заработанным с хозяйкой — в уплату за гостеприимство. Никто не утруждал себя тем, чтобы запоминать названное им имя — встречавшееся у каждого шестого младенца в стране. Бабушка Изольда и мать Агнески звали его просто мальчиком. Никому он не был хоть сколько-нибудь интересен, кроме, разве что, самой Агнески.

И не потому, что он был для неё чужаком, незнакомцем, пришедшим откуда-то не отсюда. А потому что Ганс был единственным, в чьей голове царила полная пустота.

Взять, к примеру, мать Агнес: в её воспалённом разуме мысли сплетались в тревожный клубок, она одновременно думала обо всём на свете — и всего на свете боялась. Мысли бабушки Изольды были вязкими, тягучими и умиротворёнными, как густое ягодное варенье. Среди посетителей их гостиницы были те, чьи мысли звучали набором слов, и те, кто мыслил занятными картинками; и только за чёрными глазами Ганса, в его голове, не было ничего. Словно он и не думал вовсе, как будто бы перед Агнес был не живой человек, а пустая, лишённая души оболочка.

Ганс отнёсся к её вниманию крайне холодно: он не отгонял от себя девочку, но делал вид, словно не замечает её присутствия. Агнеска полагала, что причина была той же, что и всегда: Ганс брезговал ей, умалишённой.

Возможно, проявись дар Агнески чуть позже, то взрослые не восприняли бы его так однозначно. Но он пробудился, когда ей было пять лет — значительно раньше, чем это бывает обычно, и это мгновенно превратило девочку в изгоя среди сверстников, а чуть позже — в узницу материнского дома. Дафна отчаянно хотела скрыть «душевное расстройство» собственной дочери — и делала это так ревностно, так фанатично, что очень скоро о нём знала каждая собака в городе. Взрослые смотрели кто с жалостью, кто с брезгливостью. Дети, словно маленькие кривые зеркала, повторяли отношение взрослых, но с преувеличенной жестокостью. Мать учила Агнес читать и складывать цифры сама, потому что частные уроки стоили дорого, а в школу… в школу она пойти не могла.

Разум Агнески и вправду работал не так, как у других: поначалу это были всего лишь обрывки фраз, которые, как ей казалось, говорил кто-то прямо над её ухом; чуть позже пришли видения. Перед её глазами вспыхивала, наслаиваясь на окружающую действительность, картинка — она гасла не сразу, а постепенно истаивала, истончалась, как тонкая пластинка жжёного сахара, опущенная в горячую воду. Она знала, что не сумасшедшая, она просто видела то, чего не видели другие, но кто из взрослых стал бы её слушать?

Разве что только Ганс.

Ганс впервые впустил её в свой разум случайно, совсем ненадолго. Промелькнувший на долю секунду образ в его голове напугал Агнеску настолько, что она не могла уснуть несколько ночей подряд — заперевшись в своей комнате, она до самого утра жгла масляную лампу. Увиденное ей будто бы было теперь выжжено изнутри на её глазных яблоках: безобразная, вытянутая фигура измождённого исполина, упиравшегося выпуклым затылком в деревянный потолок землянки. Его невероятно длинные руки свисали практически до пола, а глаза на безобразном лице горели, словно два факела.

— Это дедушка, — сказал Ганс, когда Агнеска набралась смелости спросить у него, что это было. Никаких встречных расспросов, подозрений и попыток юлить — почти односложный, беспощадно прямой ответ. Он принял её дар как нечто совершенно обыденное, без тени удивления, так же, как она приняла его способность прятаться от чужих глаз. Это не сделало их друзьями, нет, но теперь, когда их объединяла тайна, Агнес больше не чувствовала себя одиноко.

Огненный Ангел проявил себя в первый же год, после того как Ганс приехал в город. Тревожный образ крылатой пламенной фигуры отпечатался в сознании городских обывателей, притаился в каминах и керосиновых лампах, сжался до размера свечных фитилей. Тогда же она понемногу начала понимать, почему иногда она видит в воспоминаниях разных людей взвившееся до небес пламя костра и почему это видение всегда оставляло привкус горечи на губах.

Агнес слушала, она смотрела, она запоминала услышанное и увиденное, понемногу собирая в мозаику цепочку событий. Дар её креп — не без помощи Ганса, который учил её заглядывать в чужой разум только тогда, когда ей этого хочется, а не урывками, в моменты, когда она давала волю эмоциям.

— Если бы я мог, — говорил ей Ганс, во взгляде которого читалось беспокойство, — я бы сделал всё, чтобы твой дар потух и ты могла бы спокойно наслаждаться собственным детством.

Агнеска не хотела, чтобы её дар затухал, потому что ощущала его как неотъемлемую часть себя, несмотря на все беды, которые он приносил — даже на одиночество.

Тем временем любопытство одолевало её. Она знала, что незаметность Ганса — лишь один из множества талантов, которыми он обладал, но которые он прятал даже от неё. Она готова была дать многое за то, чтобы он снова, хотя бы ненадолго, позволил ей прочитать его разум, но Ганс, наученный прежним горьким опытом, был непреклонен. На второй год его жизни в гостинице он начал всё чаще отлучаться, потому что в работы сделалось совсем мало, и жить их маленькой семье становилось всё труднее. Приходил он частенько лишь к вечеру и почти сразу же заваливался спать, а редкие свободные дни посвящал тому, что тайком продолжал учить Агнеску азам колдовства.

В одну из ночей Огненный Ангел явился к Агнес в её сне: он висел в воздухе, склонившись над головой Ганса, обхватив его за голову сияющими пальцами. Сон так напугал Агнеску, что она вскочила среди ночи, долго ворочалась, а потом тихонечко поднялась по лестнице к комнатам на мансардном этаже. Дверь в комнату Ганса не была заперта и, осторожно заглянув в неё, Агнес увидела пустую застеленную постель.

В следующие несколько ночей Агнеска, проснувшись, снова поднималась на мансардный этаж: в мягких носочках она ступала неслышно, но всё равно ей было ужасно страшно, что мама проснётся и заметит, что её нет. Ганс обнаруживался в собственной комнате — он спал, свернувшись калачиком и отвернувшись лицом к стене. Только на третью ночь Агнес повезло, да и то только потому, что она сменила тактику.

Затушив масляную лампу, она неспешно оделась, стараясь не шуметь, и тихонечко села на сундук и прислушалась. Дом дышал: ветер гулял в щелях, швыряя о черепичную крышу пригоршни песка, поскрипывали сами собой деревянные половицы, и, вслушиваясь в шепот древнего здания, Агнеска едва не пропустила момент, когда дверь на мансардном этаже слегка скрипнула. Девочка посидела немного, подождала, считая в своей голове воображаемые ступени, и только затем, очень тихонько, выбралась из собственной комнаты.

По хлопку она безошибочно поняла, через какую дверь Ганс вышел наружу, и, прижавшись к деревянному полотну, прислушиваясь к ночным звукам, тихонько отсчитала про себя до тридцати, и только потом, стараясь не наделать шуму, выбралась в ночную прохладу, сама не веря в собственную храбрость.

Дорога до кладбища была ей хорошо знакома — и мост, перекинутый через заилившийся канал, и тенистые аллеи, и старую разбитую каменную лестницу. Притаившаяся на отшибе, поросшая травой, украшенная косой гардой каменного меча в изголовье, могила отца была единственным местом, рядом с которым мысли Дафны, всегда скачущие галопом, успокаивались и приходили в стройный порядок. Это было единственное место в мире, где мать Агнески обретала наконец то, чего ей так не хватало — умиротворение и покой, и Агнеска, в такие минуты любившая мать особенно сильно, прониклась любовью и к старому кладбищу.

Да, она бывала здесь каждый год. Но никогда не бывала ночью.

Ночью кладбище было совсем другое: неприветливое, холодное и туманное, и всё же она уверенно шла по тропинке вслед за Гансом, петляла между деревьев, как маленькая неуловимая тень, ступая мягко, стараясь даже не моргать лишний раз. Потому что боялась выдать себя — и боялась потерять из виду Ганса и так никогда и не узнать его мрачную тайну. Он всё шёл, и шёл, и близился дальний край кладбища с покосившейся оградкой и танцующие остовы мёртвых деревьев там, за оврагом, пока Ганс не остановился у одной из свежих могил. Только тогда Агнес наконец поняла, для чего он прихватил с собой одну из стоявших у сторожки смотрителя кладбища старых лопат.

Агнеска подбиралась к Гансу урывками, перебегая от валуна к валуну, от могилы к могиле, от дерева к дереву. Неверно поставив ножку, она хрустнула сухой веточкой, но парень даже не повернулся на звук. Он копал. Копал долго, методично и спокойно, а когда, наконец, закончил, то подобрал с земли холщовый мешок и хирургическую пилу, а затем спрыгнул с ним вниз, в могилу. Хрустнула разламываемая лопатой крышка гроба.

Агнеска не была напугана. Рано, слишком рано она прикоснулась к уродливой изнанке мира взрослых, увидела их постыдную, мелочную натуру. И она потянулась, осторожно, аккуратно, как затаившийся на мелководье спрут. Нежное щупальце её разума выпрямилось, ища разум Ганса. И нашло. И привычной пустоты там не было.

Там был только огонь.

***

Несмотря на продемонстрированную ей чудовищную, грубую силу, Агнес казалась самой обычной девочкой — пока ещё угловатой и маленькой для собственных лет, и всё-таки что-то в ней изменилось, будто кто-то нажал на потайной рычаг. Она держалась удивительно спокойно и взросло, без детских ужимок, как будто бы всё её прежнее поведение было спектаклем, нацеленным на единственного зрителя во всём мире — её собственную мать.

Ведьмовской дар вызревал вместе с самой ведьмой — это была неизбежная истина. От её магии воздух вокруг ощутимо потрескивал, и Сойлэ делал всё, чтобы сосредоточиться на физических ощущениях — на холоде, на падающих на нос снежинках, на пробирающемся под рубашку ветре, на том, как ему натёр правый ботинок, на ноющей боли в порезе, обмотанном чистым платком.

— Он ведь расхищал могилы. Крал и осквернял тела! Почему ты никому не рассказала? — Спросил фон Гратц, понявший наконец, что само по себе продолжение не последует. Агнес немножко помолчала, прежде чем ему ответить.

— Потому что он был таким же, как я. Потому что если бы мне повезло чуть меньше — со мной сделали бы то же самое, что с ним или с беднягой Олафом. Потому что он обещал, что не тронет маму, потому что я не заслужила того, с чем столкнулись он и его брат.

— Мир для нас, Йозеф, делится на своих и чужих, — не узнавая собственного голоса, произнёс Сойлэ. — Мы — другие, а ксенофобия у человечества в крови, и сколько ты ни пытайся с ней бороться, от неё никуда не денешься. Это эволюционный механизм.

— Глупости!

— А вот я понимаю, — тихо сказал Альберт. — Мы живём в мире, где умерший родственник возвращается домой после похорон. Мы должны уметь распознать, кто несёт угрозу, а кто — нет…

— И чародеи, — сказал Сойлэ, — да и ведьмы тоже, и вправду её несут.

— Но это не оправдывает того, что сделали с Олафом. И не оправдывает того, что собирается сделать Ганс!

— Его зовут Михаэль, — поправила фон Гратца маленькая Агнес. — И он всё понимает, но не в силах сопротивляться. Такова воля Олафа — а они с ним уже почти одно целое.

— Вы должны были встретиться с ним на кладбище?

— Нет. Он… запретил мне следовать за ним. Я ослушалась. Я надеялась… я думала, что может быть, теперь смогу его остановить.

Повисшая после её слов тишина была такой густой и вязкой, что даже шелест падающих на землю снежных хлопьев казался почти громогласным.

— Михаэль умирает. — В голосе Агнес не было эмоций, она озвучила этот факт сухо и беспощадно. — И я думала, что если я доберусь до могилы Олафа, я смогу с этим что-то сделать. Но это не так. Я очень, очень хочу, чтобы он упокоился — но желание не исполняется. Почему оно не исполняется? Почему я могу заставить мертвецов превратиться в кости, но не могу отпустить душу?

— Потому что это сложнее. К тому же, ты ведь сама сказала: Михаэль и Олаф теперь почти одно целое. Уверена ли ты, что сможешь сформулировать свой манифест правильно?

Полицейские сконфуженно переглянулись. Альберт выглядел уставшим и немножко напуганным, а Йозеф — всклокоченным и злым, как мокрый воробей.

— Произнося манифест, ведьма создаёт вероятность того, что её желание сбудется. И если верить теории, — Сойлэ видел, как блеснули глаза Агнески, — ведьма может даже вмешаться в свою или чужую судьбу, изменив недалёкое прошлое. Конечно, всё зависит исключительно от её силы. Агнеска — ещё совсем девочка, но сила её может быть велика: так часто бывает, когда колдовской дар, передаваемый обыкновенно от матери к дочери, спит несколько поколений подряд. И кто знает, может, её желание ещё исполнится. Быть может, оно сбывается прямо сейчас, просто не совсем так, как она этого ожидала?

Агнес стояла, потупившись. Потом, наконец, спохватилась, сбросила с плеч кожаный плащ Сойлэ, который был ей настолько велик, что волочился по промёрзшей земле, протянула обратно магистру. Под ним оказалась вовсе не ночная рубашка, нет, а шерстяное платьице до щиколоток, некогда бывшее белым, а теперь безнадёжно изгвазданное землёй. Кроме него Агнес надела вязаные чулки и лакированные туфельки — символичного алого цвета.

— Может быть, твоё желание привело меня к тебе, — предположил магистр.

Морщинка между бровей Агнес разгладилась, и её лицо приобрело безмятежное выражение.

— Я боюсь тебя, Сойлэ, и ты мне не нравишься. Ты странно ходишь, притворяешься кем-то другим и всё время врёшь. От тебя пахнет смертью.

— Мне говорили это и раньше.

— Но мне больше не к кому обратиться. Ты знаешь, что делать с призраками, а я — нет. Только, пожалуйста, не убивай Михаэля.

— Два условия, Агнес. Ты снимешь с меня своё утреннее проклятье — и ты поможешь мне найти кадавра. Иначе никак.

Она потупилась. Красная туфелька зарылась носком в пуховый снежок. Было видно, что девочку что-то беспокоит.

— Я покажу тебе вход, но с тобой пройти не смогу. Он меня не пускает. — По её голосу было понятно, что речь идёт не об обычном запрете взрослого, а о чём-то намного большем.

— Это и не нужно. Укажи мне вход в убежище, дальше я как-нибудь разберусь.

Неожиданно стало легче дышать — как будто до этого что-то сжимало рёбра. Боль с левой стороны, там, где Сойлэ уколола враждебная магия, исчезла сама собой. Жаль только, что не исчезло чувство обречённости, будто над головой по-прежнему нависало острое лезвие гильотины.

Снег усилился. Когда четыре фигуры скрылись за чёрными остовами сосен, он почти сразу стёр с побелевшей земли их следы.

***

Не было видно ни зги.

Вильгельм злобно шикнул на Альберта, когда тот предпринял попытку добавить в погасшую лампу керосина, мол свет привлечёт внимание. Чьё внимание, правда, неясно, да и выяснять этого ни у Йозефа, ни у Альберта желания не было. Они шли по каменному тоннелю на ощупь, и то и дело пальцы касались чего-то вьющегося, ползучего, то ли пробившегося через складку корня, то ли длинного тела змеи, а земля с потолка осыпалась за шиворот, от чего противно зудела спина. Но магистр был непреклонен — словно забыл, что те, кто идёт за ним следом, не имеют котовьих глаз.

Пока что никто из них не представлял, куда может вести тоннель. Догадка Альберта состояла в том, что это один из тоннелей ведущих из замка, потайной ход, который прорыли ещё в те времена, когда Эйфердорф переходил из рук в руки. Вильгельм уцепился за эту идею как за спасательный прутик, конечно: это натолкнуло его на мысль, что кадавр, если всё-таки будет пробуждён, пойдёт под землёй, «если ему позволят размеры и форма тела».

О форме тела кадавра думать хотелось ещё меньше, чем о размерах, но перед внутренним взором так и вставали гротескные фигуры из человечьего мяса, одна другой омерзительнее. Всё-таки правильно говорила матушка Элеонора: «не иди, Йозеф, в полицию, там не нужны люди с воображением». И лучше бы он действительно доучился на что-нибудь путное, и сидел бы сейчас в собственном кабинете, перекладывая бумаги, возможно, даже в кресле, возможно, возле камина, но нет, он не слушал матушку и оказался здесь.

Здесь — это, кстати, где?

Компаса не было ни у кого из них. Надежда, по большому счёту, была только на ощущение направления, а оно у Йозефа было, честно говоря, так себе, особенно когда из всех шести человеческих чувств приходилось полагаться только на два: на слух и на осязание.

Агнеска спустившаяся с ними в овраг и проводившая к ржавой решётке, не смогла сделать в тоннель и шага, словно что-то ей мешало переступить порог. Сдавшись, она обещала, что остаток ночи проведёт, от греха подальше, в сторожке кладбищенского смотрителя — мол дедушка Себастьян не раз ловил её ночью на кладбище и на рассвете провожал до дому, но Йозеф ей не поверил. Живое воображение фон Гратца немедленно подсунуло ему чудовищные картины того, что может случиться, останься маленькая девочка наедине с взрослым, пусть даже и пожилым мужчиной, о чём он и высказался. Вильгельм его слов всерьёз не воспринял — сказал, что это действительно негуманно, оставлять с молодой ведьмой несчастного старика и предложил Йозефу проследить, чтобы Себастьяну от неё несильно досталось. Фон Гратц ощутил укол обиды, но смолчал и вежливо отказался.

Теперь он, конечно, жалел о своём решении. Немилосердно болела прокушенная рука, болтавшаяся на привязи, от голода крутило желудок, ноги были сбиты от долгой ходьбы, но ни Альберту, ни Вильгельму не было сильно лучше, чем ему, и потому Йозеф, как и прежде, сдерживал своё желание жаловаться.

— Ты думаешь, Агнес была с нами откровенна? — Нарушил тишину Альберт.

Вильгельм чутка помолчал. Йозеф прислушался к тому, как он дышит — глубоко и тяжко — и отметил про того, что тот очень устал. Или — сильно взволнован.

— Нет. — Сказал, наконец, Вильгельм.

— Мне она показалась искренней, — не выдержал наконец фон Гратц. — По крайней мере, в своём желании спасти Михаэля. Ты говорил, и не раз, что призрак тянет из некроманта силы. Если он и вправду умирает — нужно будет лишь уничтожить кадавра, и дело с концом.

— Если он его не пробудил.

— Без крови Агнески?

Вильгельм остановился, прислушиваясь к низкому подвыванию ветра в тоннеле. Ветер — это хорошо, это значит, что их небольшая процессия не упёрлась в тупик.

— Он может взять и свою. Это будет, конечно, хуже, но лучше что-то, чем ничего. Впрочем, если он так сильно ослаблен, как говорила Агнес, если он и вправду на пороге от смерти, то собственная кровь ему не поможет ничем.

— Значит, всё-таки есть разница, своя это кровь или чужая, — констатировал Йозеф фон Гратц.

— Зависит от многих факторов. От того, сколько жертве лет, например. И от того, как использовать кровь. Способы… разные. Кровопускание создаёт выброс энергии и уменьшает отдачу. Но это не даёт тебе дополнительных сил. Иногда бывают ситуации… когда это не помогает. Ситуации, в которых кровь нужно пить.

Настала тишина, прерванная лишь Альбертом, запнувшимся о растянувшийся по полу тоннеля древесный корень. Фон Гратц сжал губы в тонкую ниточку, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Сознание пересекла мысль — предательская, которую он так старательно гнал всякий раз, когда смотрел Вильгельму в глаза.

— И в каких же ситуациях её нужно пить? А, Вильгельм?

Вильгельм молчал. Он остановился, как вкопанный, так, что Альберт, ойкнув, натолкнулся на него сзади и едва не сшиб с ног. В кромешной темноте полицейские не могли увидеть, что впереди них оказалась каменная стена, и не могли знать, что Вильгельм в эту минуту думает, обманула ли их Агнеска или и вправду не знала, что проход, ведущий в канализацию, скрыт от посторонних глаз.

— Где-то здесь должен быть рычаг, — сказал он, наконец. — Теперь всё-таки придётся зажечь свет.

Некоторое время он возился с керосиновой лампой Альберта. Тусклое пламя показалось обоим полицейским таким ярким, что пришлось прикрыть глаза ладонью. Вильгельм и вовсе зажмурился, не в силах вынести яркости тёплого света, залившего замшелые каменные стены и сводчатый потолок.

Он стоял, привалившись плечом к стене, и дышал тяжело, прерывисто, и по глубоким теням под его глазами было видно, насколько же магистр был измождён. Подбородок и губы были всё ещё перемазаны кровью, и кровью же пропитался платок, которым чародей замотал порез на левой руке.

— Говорят, по этой причине, так много ветеранов Цитры, вернувшись в Империю, исчезли с людских глаз. Голод, усталость и отчаяние охватывало их в бою с противниками, которые, в отличие от них, не были связаны кодексом и не подчинялись законам. И чародеи нарушали табу, также, как это делали их враги. Утешая себя лишь тем, что это всего лишь раз, один раз — во имя благого дела. Нужно всего лишь несколько капель крови, и сила растёт многократно. Кровь детей, конечно, сильнее всего, но в крайнем случае сойдёт даже кровь старика. Вот только чем ближе человек к своей естественной смерти, тем больше крови у него придётся забрать. Да, так они и говорили себе, что это всего лишь раз, который ничего не изменит. Проблема в том… что остановиться бывает трудно. Многие из тех, кто нарушил табу один раз, нарушали его снова, и снова, и снова… пока не становились совсем не похожи на людей.

Фон Гратц молчал. Вильгельм, наконец, открыл глаза — два тёмных озера на белом, как мел лице. Его темные губы дрожали, будто бы он сейчас заплачет, и Йозеф вспомнил, что он знал о «Вильгельме», и в сердцах едва не чертыхнулся.

— Знаешь, честно сказать, я не впечатлён, — осторожно сказал он, тщательно подбирая слова, — до этого момента я толком-то и не видел, чтобы ты колдовал, кроме, разве что, фокусов с огнём, но и для них тебе пришлось исполосовать себе руки. Причина — кодекс или..?

— Или я слаб, ты ведь это хотел спросить?

— Ты избегаешь прямой конфронтации.

— Йозеф, — прошептал Альберт, пытаясь предотвратить конфликт, — я умоляю, не надо.

— Скольких ренегатов тебе удалось поймать?

— Ни одного, — признался Вильгельм. — Мне и вправду бывает… трудно из-за моей чувствительности. Но дело вовсе не в ней. Ответ на твой вопрос — он у меня на лице. Мне удалось перейти порог… очень давно. Мне тогда было шестнадцать лет. Один раз — всего лишь раз! — раскрыть свой потенциал полностью, не сдерживать себя, не одёргивать, и этим изменить собственное тело навсегда. Это… уже оставляет отпечаток на личности. Но и это ещё не всё. Тогда умер другой студент. Ты знаешь, что меня судили и оправдали, потому что намерения убивать у меня не было. Это была роковая случайность, ошибка в уравнении, провалившийся эксперимент… у меня на глазах человека разорвало в клочья. И если бы меня не успели вытащить из воронки…

— Вильгельм!

— Погибший студент был мне дорог. Мне не дали его даже оплакать, забросили за решётку, несколько месяцев в камере-одиночке и ещё полгода — в общей, с десятком таких же, как я, бедолаг, и знаешь что? Это лучше, чем одиночка. Боюсь ли я колдовать? Да, боюсь. Каждый раз после этого я всматриваюсь в зеркало, проверяю глаза, уши, зубы, линию роста волос — перешедшие порог достаточно часто лысеют…

— Какой же ты чародей, если ты не колдуешь?

— В большей степени, я теоретик. Но там, дальше по этому тоннелю, меня ожидает практик. Не связанный кодексом. Не подчиняющийся законам. Не боящийся крови — ни своей, ни чужой. Призрак сам по себе был бы проблемой. Но призрак, ренегат и кадавр — это катастрофа, с которой мне, я боюсь, не справиться. И вот сейчас я стою перед выбором: нарушить табу и стать чуть ближе к зверю, живущему у меня внутри, или бросить на кон всё, что у меня есть, и скорее всего — умереть.

Йозеф рефлекторно схватился здоровой рукой за шею, накрыл её ладонью, словно боясь, что Вильгельм бросится на него и вцепится зубами в артерию. Стоявшая на земле керосинка освещала лицо Вильгельма снизу, дрожащее пламя играло тенями в провалах его глазниц.

— Если это произойдёт, — продолжил Вильгельм, — если мне не удастся совладать с кадавром и разорвать связь некроманта с призраком, кто-то из вас двоих должен будет послать запрос в башни, но кроме него я попрошу написать ещё одно письмо. На имя Дариана Тессера.

— Это, черт побери, Великий Магистр!

— Верно. Но ближе него у меня никого нет.

Вильгельм замолчал, а чуткие его пальцы забегали по каменной кладке в поисках потайного механизма. Совсем немного времени ему понадобилось, чтобы найти скрытую панель, нажать на неё изо всех сил, до щелчка. Каменная стена со скрипом продвинулась вбок, открыв узкий проход в ещё один тоннель. Откуда-то спереди слышался теперь плеск воды, а подвывающий в трубах и переходах ветер донёс до полицейских отнюдь не ласкающий обоняние запашок сточных вод.

— Возьми. — Сказал вдруг Альберт. Вильгельм обернулся к констеблю и увидел, как он протягивает к нему обе руки, в одной из которых было зажато нечто с деревянной резной рукояткой. Фон Гратц поначалу даже не понял, что его товарищ имеет в виду, и потому как завороженный смотрел, как мягкие пальцы Вильгельма скользнули по тыльной стороне его ладони, по запястью, неожиданно нежно и осторожно, обхватили его кольцом, легли на бьющуюся под тонкой кожей жилку. Из второй руки Альберта он принял предмет, что тускло блеснул в свете керосиновой лампы.

Нож!

Чтобы не видеть то, что последовало дальше, фон Гратц зажмурился и открыл глаза только тогда, когда услышал звук падающего тела.

Альберт сидел на земле и дрожал. По тому, как некромант стоял, склонив голову и вытянув руки вперёд, Йозеф понял, что он сам оттолкнул констебля.

— Вильгельм... — тихо сказал он, вытаскивая оружие из кобуры, - будь добр... объяснись...

Вильгельм выпрямился. Йозеф не видел сейчас его лица, и чёрт подери, не то чтобы ему этого сильно хотелось. Медленно, но неотвратимо некромант повернул к нему голову. Черты его — нос, скулы, подбородок — заострились, как это обыкновенно бывает у свежих покойников. Зрачки, круглые, словно у разыгравшегося кота, превратили его глаза в два чёрных провала, на дне которых плескались дьявольские огни. Он улыбался, показывая перепачканные человеческой кровью зубы.

Разум сержанта не успел оформить ни единой связной мысли, но с удивительной точностью и быстротой сработали руки: он выстрелил в некроманта в упор, не целясь. На первый взгляд казалось, что Вильгельм даже не двинулся, но расплющенная о стену пуля упала на пол за его спиной.

— Спасибо за помощь, — сказал Вильгельм предательски дрогнувшим голосом, а после — бесследно исчез, поглощённый тёмным провалом в стене. И словно в издёвку, неведомо почему, но тусклое пламя в керосиновой лампе затухло, оставив полицейских одних в полной темноте подземного перехода.

Есть предел того, что может выдержать обычный, простой парень из провинциального городка. Йозеф фон Гратц, сержант городской стражи, всю жизнь проработавший на благо города и не имевший никакого отношения к сверхъестественному, этот предел перешёл.

***

На какой-то период времени он лишился способности связно мыслить.

Предложения рассыпались на слова, слова на отдельные буквы, пока не остались лишь звон в ушах и жгучая сухость в горле, будто бы он пригоршнями жрал раскалённый песок. Язык, горячий, сухой и опухший, мешался во рту, казался там чужеродным, норовил вывалиться наружу и свеситься розовым мясистым шматком. Из всех чувств осталось лишь несколько — яркий, металлический вкус человеческой крови на губах и то неназванное, шестое, ведшее теперь Сойлэ по тёмным переплетениям подземных коридоров, по переходам и галереям, а позже — по сливным каналам и коллекторам старой канализации. Магистр шёл, а вернее, бежал, наклонившись вперёд, борясь с желанием встать на четвереньки, не разбирая дороги, по голенище в жидкой грязи, не чувствуя ни холода, ни влажности, ни острого запаха нечистот.

Тело казалось лёгким, как пух, подвижным, будто у насекомого, мышцы налились силой, взбухли под чёрной рубашкой и наброшенным на плечи кожаным плащом. Так было всегда. На следующий день он жестоко поплатится, но сейчас Сойлэ не знал, что такое завтра.

Подобное было с ним не впервые, нет. Многие чародеи подростками, жаждали попробовать запретный плод, и Сойлэ не был исключением. Он пил кровь Виченте, а Виченте — его кровь, и это был символ их связи, заключённого между ними контракта, вместо росчерка пера на тиснёной бумаге. Но то было раньше. До того, как Сойлэ после его смерти впервые увидел в зеркале своё отражение — и не узнал себя. Прошло много времени, прежде чем он привык к своему новому облику и перестал казаться себе уродливым, но страх роился у него внутри всякий раз, когда он смотрел в отражающие поверхности и искал там что-то, чего там не было. Порой ему казалось, будто он заметил что-то — не важно что, слегка заострённый резец или розоватый подтон радужки глаза, как правило, бывший всего лишь игрой света — и сердце его падало, а желудок скручивало мучительной тошнотой.

Завтра он будет платить за это безрассудство — платить своей болью, платить своим страхом, внеочередным визитом в Убежище к Смотрительнице Бригитте, которая усадит его на своё пыточное кресло. Даже сама мысль об этом ощущалась для Сойлэ как наказание, но ничего не поделать — таков закон и таковы правила. Чародеям дана свобода действий, нужно лишь соблюдать кодекс, а кодекс говорит чётко: «не пить человеческой крови, взятой грубой силой». О крови, отданной добровольно, кодекс молчал, и Сойлэ проклинал за это его составителей.

Восстановив дыхание, магистр медленно пошёл дальше. Пока что он мыслил рублено, односложно, но главное — мыслил.

Найти. Выследить. Уничтожить. Нащупать рукой золотую нить. Силой разрезать её. Сначала сделать из одного два, потом сделать из двух одно. Это просто, когда в тебе плещется шальная заёмная сила. Сейчас Сойлэ почти что корил себя, что взял у Альберта так мало — что если силы не хватит? Что если некромант ему даст отпор? Нет, глупости. Конечно, было бы славно, если бы Альберт отдал бы ему хотя бы свой пальчик. Всего лишь пальчик! Сойлэ бы горы свернул…

Магистр остановился. Обхватил руками голову, прижался спиной к стене и медленно сполз. Возьми себя в руки! Ты Старший магистр Ордена чёрного Солнца! Капля крови это одно, но мясо, сладкое, сочное человеческое мясо, это совсем другое, так нельзя, тогда пути назад уже нет. Рот наполнился вязкой слюной, и Сойлэ изо всех сил подавил в себе желание встать на четвереньки и побежать, тело отчаянно требовало движения, мышцы сокращались сами собой, руки и ноги дёргались, как у веревочной куклы в руках неумелого кукловода.

Подожди. Подожди, Сойлэ, постой, отдышись. Скоро тебя ждёт схватка, и ты выплеснешь этот заряд шальной силы. Это должно быть легко, это не может быть трудно, у твоего противника — человеческие уши и человеческие глаза. Мальчишка, не перешедший порог, не справится со Старшим магистром, насосавшимся юной и чистой крови, всё ещё пахнущей молоком. Поборов припадок, Сойлэ смог снова встать на две ноги и побрёл вперёд, влекомый всё тем же шестым чувством, чувством охотника, взявшего след и преследующего добычу.

…Многоножку он встретил немногим позже. Она тяжело вползала по трубе в канализационный коллектор, молотя многочисленными конечностями по мутной воде. Сойлэ остановился, пригнулся, напряг все органы чувств: огромная масса сшитых… нет, сплавленных воедино частей человеческих тел была неповоротливой, толстые, вздувшиеся ноги двигались как бы по отдельности друг от друга и скорее мешались, чем помогали.

Инстинкты Сойлэ кричали, чтобы он как можно скорее убирался оттуда. Никогда еще ему не приходилось видеть ничего подобного — в Университете его обучали основам реанимации, и он знал, что обычно ренегаты шьют своих монстров грубыми нитками, используя обыкновенную хирургическую иглу. Но чтобы кто-то лепил из плоти, слово из глины? Чудовищная абоминация, продвигавшаяся внутри трубы, имела мало общего с тем, что было схематически изображено в книгах. Многоножка двигалась с влажным звуком, достаточно медленно, но неумолимо, гонимая вперёд чужой волей. Прикреплённая к ней душа горела красной точкой глубоко внутри трубы. Более подходящей формы тела и придумать нельзя было — длинное, гибкое, оно было создано чтобы продвигаться внутри узких пространств. Сойлэ понимал, что времени у него в обрез. Душа, кому бы они ни принадлежала, еще не научилась управляться с таким количеством конечностей, но очень скоро, когда она совладает с чудовищной тушей кадавра, справиться с ним станет ой как непросто.

За многоножкой тянулся влажный след. Запах канализационных вод и тления смешивался с запахом спирта. Когда бугристый бурый хвост исчез в темноте, Сойлэ, заглушив голос в голове, настойчиво говоривший ему бежать от существа далеко и быстро, натянул на лицо свой шейный платок и нырнул в трубу. Громкий всплеск оповестил о том, что существо плюхнулось в коллектор. Немногим позже Сойлэ прыгнул следом, по щиколотку опустившись в мутную воду.

Он, наконец, увидел кадавра почти целиком: возвышающийся над водой гротескный торс с непомерно длинными руками, толстой шеей и маленькой головой, внутри которой бешено металась красная точка привязанной души. Остальная часть тела, представлявшая собой мешанину десятков пар рук и ног, утопала в сточных водах.

Многоножка развернула уродливый торс и уставилась на Сойлэ пустыми глазницами окровавленного черепа. Обострённое обоняние, несмотря на запах сточных вод, спирта и тления, подсказывало ему, что кровь принадлежала Михаэлю.

— Тебя-то я искал, — в полной тишине сказал Сойлэ, надеясь, что звуки собственного голоса предадут ему хоть какой-то уверенности.

Звериная сущность среагировала быстрее, чем человеческий разум — тело легко подлетело в воздух, избегая массивного кулака. Удар был такой силы, что наверняка раздробил бы магистру кости — брызнула в стороны каменная крошка и мутная вода. Сойлэ бросился в сторону, подняв тучи брызг, избежав второго удара — неуклюжая махина многоножки ударилась в стену, поднимая взвесь пыли. Выпорхнувший из кобуры револьвер выпустил три пули. Две — в молоко, одна угодила кадавру в шею, не произведя никакого эффекта. Небольшого магического заряда попросту не хватило, чтобы причинить кадавру хотя бы какой-то вред.

Сойлэ попытался зайти существу за спину, но мешался хвост — его удар едва не сшиб магистра с ног; уворачиваясь от удара за ударом, по щиколотку в грязной воде, он пытался разрушить невидимую цепь, связывающую бьющуюся внутри черепа существа красную точку с его громадной тушей.

И не мог. Связь души с телом кадавра напоминала не поводок, как было с гуляками. Она напоминала сложное кружевное полотно, распутать которое сходу не получалось. Если бы Сойлэ столкнулся с чародеем, наученным по книгам, он бы сразу нашёл в этом полотне уязвимое место, откуда его можно было бы разобрать.

Но он имел дело с ренегатом.

Оставалось одно, верное средство — выключить мозг и позволить работать “тёмному я”, тому инстинкту, с которым Сойлэ до этой минуты пытался бороться. Избежав ещё одного удара хвоста, магистр, наконец, смог вспрыгнуть на хвост многоножки и, пока она пыталась сообразить, что происходит, взбежать по её длинному, осклизлому телу к массивной спине.

Кадавр попытался развернуться, и Сойлэ вцепился в его плечи, чтобы не упасть. Кадавр замахал своими руками, пытаясь обхватить ими самого себя и прижать Сойлэ к собственной спине, но руки норовили плетьми свеситься в грязную воду. Чудовищная вонь сплавленных воедино тел вперемешку с алхимическими реагентами разъедал ноздри и глотку. Отвращение, как и страх, отступили перед желанием выжить, и магистр подтянулся, взобрался кадавру на плечи и вцепился в плотно сидящий на толстой шее окровавленный череп. Чудовище, наконец совладав с руками, схватило его — каждый палец был толщиной с человеческую руку — и сдавило, что есть мочи. В рёбрах что-то неприятно хрустнуло, но боли магистр не почувствовал.

Мышцы под одеждой Сойлэ вспухли от натуги, пальцы провалились в окровавленные глазницы, и костяная голова с чавкающим звуком отделилась от тела. Красная точка по-прежнему билась внутри неё, тщетно ища выход из колдовской клетки. Хватка чудовищных рук ослабла. Многоножка начала заваливаться.

Сойлэ спрыгнул с её спины, взметнув тучи мутных брызг, и бросился к стене, спешно отвернулся и спрятал лицо в сгибе локтя. Волна захлестнула его сапоги и намочила брюки.

Кадавр какое-то время конвульсивно дёргался — последний импульс, пущенный по телу отделившейся от него головой, доходил до кончика хвоста бесконечно долго. Череп, покрытый отростками тёмного мяса, по-прежнему лежал в руках магистра и, казалось, пульсировал, будто внутри работал заведённый моторчик. Сойлэ сплюнул — кровью — и присмотрелся к красной от крови поверхности, вытер пальцами костяной лоб, ощущая подушечками нехарактерную шероховатость. Череп был целиком покрыт мелкой резьбой. Тёмное “я” услужливо подсказало облизнуть пальцы, но Сойлэ стоически сдержался.

Формула, начерченная на черепе, не была ему знакома. То есть интуитивно Сойлэ был понятен смысл написанного, но сама форма показалась извращённой и неправильной — будто кто-то писал на одном языке, используя алфавит другого. Тем не менее, уравнение вело к верному результату.

— Вот дерьмо, — сказал Сойлэ тихо.

Он обвёл взглядом круглый каменный колодец, в котором оказался, и круглые же чёрные провалы труб. Из одной из них тоненькой струйкой бежала грязная вода.

Кадавр лежал бесформенной грудой мяса. Вернуть его к подобию жизни было бы несложно, и Сойлэ почти соблазнился тем, чтобы попробовать сделать это, взяв чудовищную многоножку под собственное управление.

Каждый символ чудовищной формулы, что выводил в уме Сойлэ, загорался перед его глазами, вспыхивал, гас, сменялся новым, пока уравнение не было закончено, не было решено, и тайное слово, бывшее его единственным верным решением, не вспыхнуло где-то на подкорке сознания. Сойлэ не видел, но знал, что татуировки на его теле полыхнули белым под чёрной тканью его одежд. Вслед за этим пришла боль настолько сильная, что потемнело в глазах. Из последних сил Сойлэ прислонился к замшелым камням спиной, стараясь удержаться на ногах. Кадавр корчился, нелепо раскинув в стороны руки, и мёртвая плоть многих людей, сплавленная, спаянная воедино чудовищной силой и волей колдуна-ренегата, съёживалась, чернела, стекая с костей, и смешивалась с водой.

Магистр пришёл в себя немногим позже, осознав, что держит в ладонях две сухие горсти пепла. Череп рассыпался в прах, унося начертанную на нём формулу в небытие. Магистр почти жалел о содеянном, потому что вычерченные на кости уравнения были бесценным сокровищем, и всё же другого пути у него не было. Распутать вязь чужой магии он смог бы только в условиях лаборатории.

И при наличии времени. А времени у него практически не оставалось.

***

К голове женщины был приставлен револьвер. Металлическое дуло упиралось в пучок чёрных с проседью волос, собранный на затылке.

Если бы Люсиль де Фер верила ещё хоть в каких-то богов, она бы молилась. Но она давно ни во что не верила. Потому что если бы боги были, они не допустили бы того, что тогда случилось. Пусть даже Олафу было суждено умереть, а его брату бесследно исчезнуть, пусть даже Люсиль было суждено полюбить в более зрелом возрасте совершенно другого мужчину, ничем на Олафа непохожего, никакие боги не допустили бы того, что сделал с ней её собственный отец.

Украденные у неё годы. Недели, проведённые в темноте. Удары хлыста по обнажённой спине, сломанные кости и обливания ледяной водой. Отец не знал милости. Он знал только гнев. И совершенно не боялся ломать на куски испорченные вещи.

Люсиль не плакала. Перед лицом смерти она сохраняла ледяное спокойствие. И если бы она всё ещё могла говорить, она сказала бы своему отцу только одну фразу.

“Мой призрак будет преследовать тебя всю твою оставшуюся недолгую жизнь”.

***

Бургомистр был свято уверен в собственной правоте. Жизнь одного против жизней тысяч — однажды он уже сделал подобный выбор и никогда об этом не сожалел, но сейчас его руки дрожали. Белая рубашка с накрахмаленным воротничком прилипла к покрытой холодным потом спине.

Он искал в себе решимость нажать на спусковой крючок. Искал — и не находил.

***

Сливная канализация Эйфердорфа напоминала город под городом.

В былые времена крепость переходила из рук в руки, и потому кто-то из хозяев замка на холме начал строить подземные ходы, через которые можно было выбраться за пределы крепостной стены. Затем подземные ходы соединились с канализацией, построенной несколькими веками позже, создав витиеватую сеть тоннелей, каналов и коллекторов.

А затем — кто-то прорыл ход, ведущий за пределы города.

Кто это сделал Сойлэ не знал. Под землёй кипела своя, странная, непонятная людям жизнь, и чем глубже люди пробирались, тем глубже уходили иные существа, не желающие быть потревоженными. Но порой, в поисках пропитания, они поднимались ближе к поверхности: миниатюрные зверги, или ленивые великаны-квары, чья кожа была покрыта каменной коркой, рыли подземные залы и галереи, подобно кротам-переросткам. Иногда изрытая ходами земля не выдерживала и оседала, а вместе с ней и человеческие постройки. Что-то подобное случилось в прошлом веке с Гьёрдской столицей, когда целые кварталы города в одну ночь ушли под землю. Но кроме звергов и кваров подземелья под человеческими жилищами любили и другие существа. Те, кто охотятся в темноте. Жаждущие человеческой крови.

Сейчас Сойлэ был одним из них.

Он больше не нуждался ни в магическом чутье, ни в зрении. Достаточно было одного только аромата — солоноватого, с ноткой железа. Замаскировать его не могли ни сточные воды, ни ядрёный запах алхимических снадобий.

Искрящаяся в воздухе магия тоже больше не была помехой — ощущения от неё притупляла боль, кольцом охватившая плечи. Татуировки на теле продолжали гореть белыми всполохами, напоминая о расплате за нарушенное табу. Если соблазн полакомиться человеческим мясом станет слишком велик, боль станет настолько сильной, что Сойлэ, вероятнее всего, потеряет сознание — вот такой простой и грубой была единственная защита от падения в пропасть, которую орден мог предложить своим детям. Это — и, пожалуй, Убежище.

Михаэль был где-то рядом. Запах его крови сделался сильнее, гуще, отчего рот наполнился вязкой слюной. Сойлэ сплюнул в мутную воду подземного канала. Кадавр пришёл с этой стороны, значит лаборатория должна быть где-то совсем рядом, здесь, под землёй. Иначе и быть не могло. Тем более, что движение воздуха подсказало Сойлэ, что где-то поблизости есть выход на поверхность.

Тёмные переходы и подводные каналы снова сменились подземным ходом, значительно более грязным, чем предыдущий. Влажная земля чавкала под каблуками, но Сойлэ не боялся быть услышанным. Он знал, что его ждут. Наконец, коридор вывел его к простой деревянной двери, грубо сколоченной из заплесневелых от влажности досок. И всё же кто-то поставил её здесь совсем недавно, чтобы отделить что-то от остального подземелья. Разум магистра говорил Сойлэ, что не стоит трогать дверь, прежде чем он не проверит её на наличие начертанной где-либо формулы, что придёт в движение при контакте с его собственной внутренней силой. Разум зверя говорил, что любое препятствие на пути можно просто сломать. После краткой борьбы с собой самим он всё-таки толкнул дверь вперёд ногой. Она оказалась не заперта.

Взору Сойлэ открылось тёмное, очень просторное помещение, в котором царил такой алхимический дух, что магистр едва не закашлялся: от какофонии запахов скрутило живот и запершило в горле. Сквозь это чудовищное амбре он не мог уловить тонкого запаха, повисающего обыкновенно в комнате, где только что потушили свечу.

Реаниматор прошёл вперёд, в вытянутый каменный полукруг, рассматривая комнату со столом, грубым, но добротным, сколоченным из толстенных, пропитанных лаком досок. По углам к столу были прикручены металлические крюки, а к крюкам крепились плотные кожаные ремни — как раз так, чтобы ими можно было стянуть кому-нибудь руки и ноги. На столе лежал скальпель и несколько толстых тетрадей, а рядом с ними стояла толстая затушенная свеча.

Стол был с двух сторон ограждён стеллажами, а стеллажи были уставлены стеклянными банками. Там же стояла небольшая, импровизированная алхимическая лаборатория — масляная горелка, колбы, трубки, реторты и стеклянные капельницы. Сойлэ сделал несколько нетвердых шагов к стеллажу, попутно едва не споткнувшись о притулившуюся в проходе деревянную кадушку, уже, в общем-то, понимая, что именно он там увидит. В одной из банок плавало нечто, в чем, пусть и с некоторым трудом, но можно было опознать нечто, что когда-то было человеческой печенью. Хотя Сойлэ и представлял себе, что он может увидеть в лаборатории ренегата, и всё же он оказался не совсем к этому готов. Пьянящее чувство эйфории от выпитой крови понемногу начало улетучиваться, а значит, следовало поторопиться.

Второй кадавр стоял в каменной нише.

Он не был завершённым, был сделан грубее, чем предыдущий, по всей видимости, представляя собой прототип. Вдобавок его тело было слишком массивно для той каменной кишки, по которой ему предстояло передвигаться. Возможно это второе чудовище готовилось для того, чтобы двигаться по поверхности. Сойлэ подошёл ближе.

Недвижимый, непробуждённый — пока еще — истукан возвышался на добрых три метра в высоту. Четыре огромные ручищи, собранные из мускулов множества рук (не хотелось Вильгельму знать, сколько человеческих костей понадобилось, чтобы намотать на них такое чудовищное количество плоти), свисали до самого пола. Кожи у существа не было. Она попросту не была ему нужна. Единственная цель этой кошмарной твари была в одном: наводить ужас и нести разрушения.

Сойлэ распростёр руки, чтобы повторить то, что он сделал с многоножкой в коллекторе, но вдруг инстинкты велели ему присесть. Лопата, метившая ему в шею, пролетела над головой.

Тело по-прежнему двигалось быстрее, чем работал мозг, и увернувшись от второго удара, магистр, наконец, развернулся. Михаэль сделал нетвёрдый шаг вперёд; его лицо было белым, как свечной воск, глаза чёрными, как бездна, а в расшнурованном вороте рубашки багровел шрам, идущий вниз от ярёмной ямки.

— Вот таким я и хотел тебя видеть, — некромант слабо улыбнулся, — вот этот облик тебе действительно к лицу, Вильгельм.

— Я не Вильгельм, — прошелестел Сойлэ голосом, мало уже напоминающим человеческий.

— А я не Ганс.

— Это я уже знаю.

Магистровы мышцы окаменели — опасно натянулась ткань на бёдрах и плечах, норовя треснуть по швам. Тело ощущалось странно лёгким и жаждало движения, и потому стоять на месте было просто невыносимо. Зубы во рту мешались, царапали губы, челюсть отказывалась смыкаться до конца. Сойлэ утёр рукавом слюну, окрашенную кровью, свисавшую с подбородка вязкой ниточкой.

— Мы с тобой оба чудовища, герр некромант. — Михаэль снова улыбнулся. Он и сам выглядел паршиво — лицо и белая, перечёркнутая багровым рубцом грудь блестели от пота; рубаха его была настолько мокрой, что казалось, будто его облили водой из ведра.

— Ты — пока ещё нет.

— Ой ли? Всё, что я хочу сказать, это то, что у нас больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Нам не обязательно драться друг с другом.

— Ты только что попытался снести мне голову лопатой.

— Это была чудовищная ошибка. Я просто не думал, что ты явишься сюда в таком виде.

Сойлэ молчал, ожидая продолжения. Очевидно, он не был первым мутантом, которого Михаэль встречал, а значит, что перед магистром был не самородок, а всё-таки чей-то ученик. Вопрос только в том, чей.

— Я готов обсудить условия, — сдался Михаэль, и Сойлэ заметил, как опустились его плечи. Он был обессилен. Призрак, сплавившийся с ним в единое целое, сжигал его, сжигал без остатка.

— Какие условия? При которых я тебя отпущу? Но я не могу этого сделать. Кодекс не позволит.

— При которых ты оставишь меня в живых.

— Призови Олафа, тогда и поговорим. Но не с тобой. С ним.

Меж густых бровей некроманта пролегла глубокая морщинка. Он думал. Глаза его были мутными и нездорово блестели в практически полной темноте.

— Я боюсь, что уже поздно что-либо делать. Когда он будет здесь в следующий раз...

— Ничего у тебя не получится. Ты не сможешь соскочить и разрушить пакт, предложив ему отмщение и новое тело. Даже такое огромное, как то, которое ты подготовил. Ему нужна живая плоть и человеческая душа, чтобы питаться. Ему нужен ты.

— От меня уже практически ничего не осталось…

— Процесс ещё можно остановить, Михаэль.

Сойлэ увидел, как сошли с лица некроманта остатки красок при звуке собственного имени. Молочно-белая, блестящая, как оплавленный воск, кожа, и чёрные провалы зрачков, в которых читался немой вопрос, ответа на который не последовало.

Сойлэ прыгнул.

Он с места ввинтился в воздух, словно разжавшаяся пружина, и вцепился в Михаэля обеими руками. От неожиданности некромант потерял равновесие и свалился на пол — пальцы, стискивавшие черенок от лопаты, разжались. Колдуны покатились порастрескавшемуся камню, сцепившись друг с другом, как два уличных кота. Они рычали, кусались, осыпали друг друга ударами, пытались ухватить друг друга за горло, вцепиться в нос, в ухо, выдавить глаза. Ослабив свою защиту в отсутствии призрака, магистр чувствовал теперь своего оппонента целиком — его сила разливалась в воздухе равномерно, жаркая, тягучая как мёд, незнакомая, неправильная — потому что не должен такой силой обладать тот, кто даже не перешёл свой собственный порог. Сойлэ непременно заострил бы на этом внимание, обязательно задумался бы о том, что же, на самом деле, такое из себя представляет его противник, но он выбрал другую стратегию — единственно верную сейчас — и полностью выключил собственное сознание, отдавшись звериному, тёмному "я", пробуждённому вкусом человеческой крови. Сойлэ был легче и мельче, но бившаяся в нём кровь полицейского стёрла все границы между двумя чародеями, и в очередной раз прокатившись по полу, он всё-таки оказался сверху, пригвоздив оппонента к полу и вцепившись обеими руками в его горло. Михаэль дёргался под ним, в мясо драл ногтями его белые руки, но Сойлэ не чувствовал боли — он не чувствовал ничего, кроме невыносимого жара, исходившего от тела его противника. Кожа некроманта на ощупь походила на оплавленный свечной воск.

— Остановись... — Одними губами молил его Михаэль, чёрные глаза которого подёрнулись предсмертной дымкой, — пожалуйста...

Капелька крови упала на его белую кожу и покатилась по скуле вниз. В голове Сойлэ словно отщёлкнул переключатель.

Прыжком он отскочил назад, приземлившись на четвереньки. По позвоночнику пошёл холодок несмотря на то, что температура в помещении росла с каждой секундой.

А потом он его увидел её — пылающую фигуру, появившуюся над Михаэлем. Огненные руки тянулись к его плечам, к голове, а лицо — такое же, как на фотографии из медальона, но с перекошенным в агонии ртом, было обращено к самому Сойлэ.

— Пришёл, наконец, — прошипел Сойлэ. Он по-прежнему стоял на четвереньках. — Ты не мог не прийти. Ты отдал жизнь, защищая этого мальчика, и сейчас отдал бы её снова, даже если ты и имени его теперь не вспомнишь. Ты умер, Олаф. Я здесь, чтобы сопроводить тебя на другую сторону.

Огненные руки коснулись плечей Михаэля, и по его телу прошла судорога.

— Нет! — Крикнул Сойлэ, выпрямляясь, наконец, в полный рост. — Остановись. Ты сделаешь хуже. Неужели ты не видишь? Ты сожжёшь его. Сожжёшь заживо, как сожгли когда-то тебя.

Сойлэ сделал шаг вперёд — это потребовало от него огромных усилий. Лицо и грудь мгновенно покрылись испариной, спина под одеждой сделалась мокрой. Задыхаясь от жара, чародей сбросил на каменный пол свой кожаный плащ, а вслед за ним рванул ворот рубахи: две верхние пуговицы отлетели, обнажив его белую шею, ключицы и часть татуировки, опоясывающей плечи. Чуть ниже ярёмной ямки красовался ощерившийся череп. Чернила оплыли по контурам рисунка.

— Говори со мной, Олаф! — Крикнул он. — Говори!

И протянул вперед обе руки.

Невыносимый жар шёл от призрака, которого Сойлэ больше не видел. Вместо него он видел теперь столп пламени, взвившийся к алому небу, а воздух, который магистр теперь вдыхал, больше не пах сырым подземельем — он пах кислым потом, пах костром, пах палёными тряпками и густым спиртовым духом. Толпа вокруг гудела, люди со звериными лицами толкались плечами и бёдрами, практически лезли друг другу на голову, чтобы только получше рассмотреть, как корчится в огне человеческая фигура, как вскипает на костях плоть, обнажая чернеющие кости.

— Ты меня не напугаешь! — Кричит Сойлэ, выталкивая своё тело вперёд, к костру. — Покажи всё, что ты помнишь, от начала и до конца!

Толпа вокруг, безумное небо и костёр рассыпаются на крохотные фрагменты, на осколки, и в этих осколках Сойлэ выхватывает отдельные образы — обнажённая женская шея, грудь и ключицы, с прилипшим к ним завитком чёрных волос, рыжеволосый мальчик, забившийся в угол, перекошенное от гнева лицо бургомистра, заносящего руку для удара, и, почему-то, толща воды, пересекаемая вереницей серебряных рыбок. Всё это вертелось, крутилось, как омерзительный, тошнотворный калейдоскоп, пока метающийся взор призрака не сосредоточился на единственном образе: на сжавшимся в углу маленьком мальчике, окружённом разъярённой толпой мужчин. Сойлэ вцепился в это видение, сосредоточился на нём, ухватился за него изо всех сил, не давая Олафу уйти от этого образа, не позволяя ему снова перескочить на что-то другое, потому что именно оно было тем самым воспоминанием, которое не давало призраку уйти эти долгие двенадцать лет.

— Отпусти его! — Сказал чародей, на этот раз тихо. Нащупанная им пуповина, соединявшая призрака и исток, истончалась сама собой, и видение стремительно таяло, как комок сахарной ваты, брошенный в воду, пока не исчезло вовсе.

Вместо худого, покрытого синяками мальца перед Сойлэ сидел молодой, крепко сбитый мужчина в разорванной рубашке. Чародей протягивал свои руки к нему, и его покрасневшие пальцы были покрыты лопнувшими волдырями, сочившимися вязкой сукровицей. Обгоревшие рукава магистровой рубахи тлели. Пахло жжёной бумагой.

В этот момент Сойлэ, наконец, подвели его ноги, и он упал на оба колена, согнулся в порыве удушающего кашля. Подползший к нему Михаэль обхватил его плечи руками, крепко сжал, и магистру передалась его дрожь. Ладони ренегата были холодные, как лёд.

— Он выгорел, выгорел до конца, — шептал он, — совсем ничего не осталось.

— Как и должно быть, — прохрипел Сойлэ, утирая губы остатками рукава, — он умер двенадцать лет назад, Михаэль.

— Но я не хочу прощаться!

— Тебе придётся.

— Ты не понимаешь!

Сойлэ обхватил его рыжую голову обожжёнными руками, притянул к себе. Михаэль не сопротивлялся — так и сидел, уперевшись лбом в плечо магистра.

— Это из-за меня… всё случилось из-за меня. Я убил его! Мой дар погубил нас обоих, мой дар погубил Люсиль!

— Миха, — сфамильярничал Сойлэ, — Люсиль жива.

— Я хотел, чтобы бургомистр за всё заплатил. Я хотел, чтобы он видел, как горит его город, горит его дом, чтобы он сам сгорел!

— Его терзал его собственный призрак. Он ненавидел собственную дочь потому, что считал, что она забрала у него ту, кого он любил. Это была месть, извращённая месть, и твой дар ни при чём. Он послужил лишь поводом вскрыть нарыв. Миха, нужно уметь прощаться. Этот порочный круг надо рвать. Жизнь не должна останавливаться, а мёртвых… нужно уметь отпускать.

Михаэль заговорил. Сбивчиво, неразборчиво, будто его совершенно не волновало, слышит ли его Сойлэ, понимает ли он, что ему говорят.

— Я видел Олафа когда закрывал глаза... Я отчаянно искал его среди прохожих на улице... во всполохах огня в печи. Я видел его, глядя на собственное отражение в зеркале. Он приходил ко мне во снах каждую ночь и мы разговаривали, снова и снова... Иногда мне снилось, что я вдруг получаю от него письмо, и он пишет, что жив, что здоров, что уехал и счастлив с Люсиль, а меня просто обманули, и я все эти годы зря думал, что он умер. Я просыпался в слезах. В конце концов, я начал пытаться не спать.

Сойлэ молчал. Он вдруг понял, насколько он сильно устал. Выпитая им кровь отдала всю ту силу, что могла отдать, а от самого магистра сейчас мало что оставалось. Некромант же продолжал бормотать со странной страстью в охрипшем голосе.

— Я начал видеть его в первый год, поначалу мельком, будто бы он маячил у меня за спиной. Голова, охваченная пламенем, с лицом, искажённым злостью. Вскоре уже я обнимал эту голову и плакал, но не было никого счастливее меня, потому что хотя бы так, но брат был со мной. Ещё через год он начал шептать. Он говорил ужасные вещи, но я не мог не слушать, потому что не было в мире музыки, что была бы мне дороже звуков любимого голоса. Я метался... Сходил с ума. Меня безумно тянуло вернуться, но мой учитель уговорил меня сначала выучиться в настоящего чародея и только потом думать о мести. Он знал про голову... Знал про брата, и поначалу пытался уговорить меня самому разорвать связь. На пятый год... — Михаэль сглотнул, казалось, что у него кончился воздух, — на пятый год он сдался.

— Почему он не разорвал этой связи сам? Боялся рисковать?

Михаэль вдруг рассмеялся. Сойлэ чувствовал, как рукав его рубашки становится мокрым от слез.

— Бальтазар ничего не боялся!..

— Это не так. Он боялся тебя убить.

— Лучше бы я умер, — горько сказал Михаэль.

Магистр прикрыл глаза, борясь с накатившей тошнотой. Обожженые руки пульсировали от боли, и всё же он сделал над собой усилие и провёл пальцами, покрытыми волдырями, по жёстким медным волосам. Некромант молчал в его руках, молчал и тихо плакал. Слов больше не было. Да они и не были нужны.

Так, под самое утро, их и нашли полицейские.

ЭПИЛОГ

Виенна Рэз никогда не отказывала в помощи старым друзьям, даже тем, с кем жизнь развела её по разные стороны баррикад. Она ценила связи, а потому не считала нужным рвать их даже тогда, когда они могли немножечко подмочить её и без того небезупречную репутацию.

Дело в том, что крайне малое количество магов перебегало из Ордена в Орден. Это было непрестижно, на подобный манёвр у чародея был лишь тот краткий момент, когда он ещё не перешёл свой порог и только-только готовился получить статус Младшего магистра, и на это требовалось специальное разрешение. Виенна Рэз была из тех счастливчиков, кому повезло не перейти порог к двадцати одному. А ещё она лично знала Дариана Тессера.

Сообщение пришло в Башни ранним утром, едва-едва встало солнце, и содержало только три слова: название города, имя и фамилию. Строго говоря, оно никак не касалось Виенны: вмешиваться в дела Чёрного солнца она не имела ни права, ни желания. Но подобные сообщения были ничем иным, как криком о помощи. И так вышло, что имя, значившееся в нём, было Виенне знакомо очень хорошо.

Ещё даже толком не рассвело, когда небольшой отряд Виенны выехал на тракт. Семеро младших магистров — трое из Ордена, в котором она состояла когда-то, и четверо — из Ордена, в котором она состояла теперь. Остальные остались в Башнях, и им предстояло разобраться с архивариусом, потому что архивариус допустил непростительную, чудовищную ошибку днём ранее, когда из Эйфердорфа пришло первое обращение.

Чиновники не любили Ордена. Чародеи слишком часто совали нос не в свои дела, и это факт. И всё-таки существовал определённый порядок действий, нарушать который было не принято. Например, было не принято игнорировать номера документов. Подобных обращений поступало немало: некоторые чародеи не слишком-то любили “светить” своей принадлежностью к аристократическим домам и “непростым” семьям. Часто — из пожеланий членов вышеупомянутой семьи. Чиновники не терпели анонимности, хотя именно на такой случай и были созданы номерные таблички и списки параметров. В конце концов, Виенна Рэз верила в то, что имена говорили о своих владельцах крайне мало, с их помощью можно было легко пустить пыль в глаза.

Имена повторялись: Гансы, Герды, Гертруды — их было множество. К тому же, имена — это те же слова, а слова могли иметь разные значения на разных языках. Номера же были, как бы так сказать. Однозначны. И уникальны. Они говорили о человеке всё, что нужно знать. Две цифры — поколение чародеев. У стариков они начинались с нуля, а у поколения Виенны — с цифры 4. Остальных цифр было, как правило, три, и они обозначали уже личный номер. Виенна Рэз знала свой собственный номер на зубок и могла назвать его будучи внезапно разбуженной в четыре утра. В именах бы она непременно запуталась — потому что их было два — выбранное родителями и выбранное ей самой.

И всё же в сообщении промелькнула фамилия фон Брейтенбах, а такое не забывается. И не потому, что она принадлежала одной из основательниц ордена Чёрного солнца, нет. Просто так вышло, что Виенна хорошо знала и дорожила Сойлэ.

Пусть жизнь и развела их по разные стороны баррикад.

***

Вопреки всему завтра всё-таки наступило.

Сойлэ расколол тонкую корку льда, сковавшую воду в тазу, и умылся, даже не вздрогнув от холода. В разбитое окно свободно влетали снежинки. Магистр смахнул их с заиндевевшего зеркала и уставился на собственную физиономию.

Уже чуть лучше, чем вчера, но всё ещё очень плохо.

Глаза мастеров тёмных искусств имеют крайне мало видимых белков, потому что анатомически они больше похожи на кошачьи, чем на человеческие. Только оттянув нижнее веко, Сойлэ смог увидеть, что тонкие сосуды лопнули, и белки его глаз сделались почти полностью алыми. Задумчиво сунув палец под верхнюю губу и приподняв её, он проинспектировал зубы. По крайней мере, они были в полном порядке. Какое облегчение.

Движения давались Сойлэ не без труда. Обожжённые руки он кое-как замотал бинтами, а грудь помогла перетянуть Дафна. Да, на некромантах всё заживало, как на собаках, но чтобы за ночь срастить перелом — для этого понадобилось бы чудо. А на подобные чудеса могли быть способны только церковные целители.

А ни один целитель не станет помогать некроманту. По крайней мере, бесплатно.

Дафна сидела внизу, в общем зале, сложив узкие ладони перед собой на столе, и задумчиво смотрела на кружащиеся в воздухе снежинки. Агнес сидела рядом и болтала ногами в красных лакированных туфельках. Вид у девочки был уверенный, а вот мать её напротив казалась какой-то пришибленной. Когда Сойлэ спустился по лестнице, с трудом волоча за собой сумку, Дафна даже не повернулась, так и продолжила тупо смотреть на кружевные узоры инея на стекле.

— Добрый вечер, — вежливо сказала Агнес. Сойлэ внезапно ощутил укол под рёбрами и теперь гадал, перелом это дал о себе знать или Агнеска только что поразила его новым проклятьем.

— Моя часть уговора выполнена. — Сказал он чуть погодя. Враждебная сила окутывала его, словно кокон, сотканный из швейных иголок. — Михаэль жив. Олаф будет спокойно спать в своей безымянной могиле, и все будут счастливы.

— Я знаю о чём ты думаешь, — сказала Агнеска. — Что это больше не твоё дело. Что приедут чародеи из Башни и сами за тебя всё решат. Но этого не произойдёт. Михаэля забрали. Ему было больно.

— Такова славная эйфердорфская полиция. У меня после них всё тело в синяках.

— Дело не в том, что они его били. Дело в том, что у них есть совершенно чёткий приказ: сделать так, чтобы никаких некромантов в городе больше не было. К тому же… другие будут молчать, потому что это и их преступление тоже, но Михаэль молчать не будет. А это значит, что сколько бы он ни провёл в застенках, живым его отпускать нельзя.

Сойлэ стиснул зубы. Рёбра горели, а в глаза ему будто бросили пригорошень песка. Очень сильно хотелось пить, но магистр знал, что никакое количество выпитой воды не сможет унять этой жажды.

— Чего ты хочешь? Что тебе от меня нужно?

— Увези Михаэля. Забери в свой Орден. Сделай одним из вас. Разрисуй ему плечи так же, как их разрисовали тебе, чтобы он больше не мог колдовать. Если он будет упираться, надень ему на шею ошейник с магической формулой. Я слышала, что так вы увозите непослушных детей.

— Не могу, — хрипло сказал Сойлэ, отводя взгляд.

— Можешь. — Возразила Агнеска.

Любимчик Дариана Тессера. Его протеже. Его ребёнок, пусть и рождённый от другого отца, женщиной, с которой Дариан никогда не находился в одной комнате. Сойлэ мог попросить его. Мог. Но делать этого не хотел.

Потому что он слишком хорошо помнил, как смотрели на него тогда. Когда Сойлэ под конвоем выводили из зала суда, а служащий в чёрном пальто пытался утихомирить его вчерашних товарищей, взбешённых вынесенным судьёй приговором. В их глазах стыла неприкрытая ненависть. Они были уверены, что Сойлэ убил Виченте. Они были уверены, что все доказательства невиновности магистра по фамилии фон Брейтенбах были сфабрикованы. Нет, он не был готов просить Великого Магистра об услуге.

— Но ты будешь просить не за себя, — прервала его внутренний монолог Агнеска. — Просить за себя и за другого — это разные вещи.

Её мать по-прежнему сидела за столом неподвижно, безмолвная, словно кукла. Разум Агнески, больше не знавший преград, подавил её волю полностью. Сойлэ вдруг совершенно чётко осознал это: будет так, как Агнес этого хочет. Так или иначе. Любая дорога, которой бы он ни пошёл, приведёт его в полицейский участок. В первый год после пробуждения каждый лунный месяц ведьма будет на пике собственной силы. Потом понемногу её дар ослабеет. Но даже так Сойлэ с его способностями к чародейству по сравнению с ней будет почти как слепой котёнок.

Он ведь шёл по тому подземелью, уверенный, что убьёт некроманта. Что это та ситуация, когда “либо ты, либо тебя”. Но Михаэль ждал его не для того, чтобы биться насмерть. Это было видно по взгляду. Он ждал, что его остановят.

Он этого даже хотел.

— Хорошо, — сказал, наконец, магистр. — Я сделаю так, как ты просишь. Я увезу его из города, я отвезу его в Башни, и будь что будет. Дальше это действительно перестанет быть моим делом. Всё будет зависеть только от него самого.

Агнеска кивнула, хотя взгляд её потемнел. Сойлэ перехватил поудобнее сумку и вышел из гостиницы, зная, что проходит через эту дверь в последний раз. Над дверным косяком по-прежнему висела веточка мирра, а у самого порога под каблуком хрустнула рассыпанная соль.

***

В участке нёс своё дежурство один из смутно знакомых Сойлэ полицейских. Когда дверь распахнулась и на пороге появился реаниматор, парень встал с места, рассеянно глядя на пришельца. Магистр с грохотом поставил сумку возле стола и сорвал с переносицы очки с синими стёклышками.

— Господин некромант, — полицейский неловко крякнул. Глаза его, как два маленьких таракана при зажённых свечах, бегали по распахнутому кожаному плащу магистра, по его перебинтованным рукам, по брюкам, изо всех сил избегая лица. Сойлэ не без удовольствия узнал в юноше одного из парней, заваливших его вчерашним утром на землю и пинавших его ногами.

— Извините за невнимательность, — Сойлэ улыбнулся и положил очки на столешницу. — Здесь осталось кое-что, что мне по праву принадлежит, и я собираюсь это забрать. Но сначала мне нужно поговорить с бургомистром.

— Бургомистр ещё не вернулся из крепости.

— Комиссар Фредерик?

— Занят.

— В таком случае, ему придётся оторваться от дел.

Магистр решительно развернулся на каблуках и решительно пошёл в сторону лестниц.

— Э! — Закричал полицейский. — Ты чего?!

Одним прыжком Сойлэ вновь оказался у стола и нанёс один быстрый и техничный удар полицейскому в лицо. Тот осел обратно на своё кресло, закрывая разбитый нос обеими руками. Кровь щедро залила ему подбородок и воротник форменной рубашки, и от её острого металлического запаха рот Сойлэ наполнился вязкой слюной.

— Сука! Ты что творишь?!

— Что, не нравится? В следующий раз будешь думать, на кого поднимаешь руку. И не забудь написать об этом в рапорте и нажаловаться начальству! — Магистр снова улыбнулся, на этот раз такой улыбкой, что полицейский на мгновение оцепенел от ужаса. К тому моменту, когда он наконец-то смог подняться с кресла, каблуки Сойлэ уже выбивали чёткий ритм по каменным ступеням, пролёт за пролётом уходящим вниз, пока магистр не оказался возле запертой двери.

Перед его внутренним взором мгновенно выросла другая дверь — чёрный металл его Внутренних Врат. Лёгкий поворот запястья, щелчок замка, и Сойлэ толкает дверь от себя, ныряет за неё и издевательски захлопывает её за собой. Он уже слышит топот сапог по лестнице, эхом отражающийся от покрытых масляной краской стен: полицейские со всего здания сбежались на шум. Ещё один поворот запястья — вспыхивает перед глазами тайная формула — и дверь оказывается заперта изнутри.

Сойлэ не стал задерживаться, бросившись вперёд, чувствуя острое желание встать на четвереньки, чтобы бежать быстрее — желание, которое он с ужасом подавил, потому что оно было ничем иным, как отголоском пробуждённого им накануне и пока что не задремавшего вновь тёмного "я".

Запах Михаэля окутывал его со всех сторон, и он едва не оказался снова сбит с толку, если бы не крик из глубины коридора. В ушах зашумело, а перед глазами встала багровая тьма. Дверь, распахнутая ударом его ноги, едва не разлетелась в щепки.

— Комиссар Фредерик! — Рявкнул Сойлэ, ослепший от бешенства, — я здесь, чтобы забрать то, что причитается мне по праву!

И понял, что стоит нос к носу с хорошо знакомым ему Вольфгангом Кремером.

В душной маленькой комнатке набилось с полтора десятка человек. В каждом отделении полиции, на самом деле, было подобное место: спрятанное как можно дальше от людских глаз, а главное, ушей, тайное, такое, в котором могут твориться только очень нехорошие дела. Обстановка была, насколько Сойлэ мог судить, достаточно скудной: несколько железных привинченных к полу стульев, грубо сколоченный стол, который он не видел целиком, но прекрасно знал, для чего он нужен. Сверху, с тёмного потолка свисали ржавые цепи.

Михаэль был в этой же комнате, в самом центре открывшейся взору магистра живописной композиции. На голову ему был надет холщовый мешок, и Сойлэ узнал его лишь по шраму, идущему вниз от ярёмной ямки. Окружённый полицейскими со всех сторон, он практически сползал со стула, к которому был пристёгнут перехватившим грудь ремнём, а его полураздетое тело напоминало комок измятого дрожжевого теста. Тёмные полосы на белой, как снег, коже говорили о том, что его били, и били долго.

Сойлэ сглотнул. Его глотка горела.

Он ощущал слабый запах человеческой крови. Хотелось упасть на четвереньки, вцепиться зубами в сочную плоть и рвать её, рвать зубами, глотать упругие куски. Вместо этого магистр осторожным движением положил руку на спрятанную под пальто кобуру с револьвером. Полицейские, к удивлению магистра, даже не шелохнулись: они застыли, как манекены, расставленные в причудливые позы. Кто-то держал в руках кипу бумаг, кто-то — деревянную дубинку. Никто из них не был знаком Сойлэ, кроме Вольфганга и ещё одного человека.

Йозеф. Йозеф стоял за спиной ренегата, и его здоровая рука мёртвой хваткой вцепилась в белое плечо. Он смотрел Сойлэ прямо в глаза, но будто не видел его. В чёрных провалах зрачков танцевало пламя.

— Не делайте глупостей, господа. — Сказал Сойлэ, тщательно подбирая слова. — У вас ещё есть шанс замять этот некрасивый инцидент. Я забираю ренегата вы никогда больше не увидите ни меня, ни его. В Ордене ничего не узнают. Я обещаю.

— Что нам твои обещания, Фон Брейтенбах, — медленно, с расстановкой сказал Вольфганг Кремер, сделав акцент на фамилии. — Сучка оказалась с родословной! А мы и не знали. Если бы знали, то, возможно, вам, ваше Высокородие, не намяли бы вчера бока. Впрочем, мы ведь люди современные, разницы ни между богатым и бедным, ни между мужчиной и женщиной не делаем.

По толпе полицейских прошёл смешок. Только фон Гратц молчал, буравя Сойлэ глазами, стиснув челюсти. По его виску скатилась капелька пота. Михаэль, которому он не давал соскользнуть со стула, не двигался. Только по медленно вздымающейся белой груди Сойлэ видел, что он живой.

Пока ещё живой.

Сойлэ почувствовал, как кровь зашумела в висках. Движением руки под пальто он выдал своё намерение выхватить “Эмилию”, и в тот же момент вся комната пришла в движение. Бумаги наконец-то выпали из рук молоденького капрала, и на Сойлэ уставилось сразу с десяток заряженных револьверов. Очень медленно магистр поднял кверху руки. Сил, полученных от Альберта, почти не осталось, но даже так Сойлэ мог бы убить всех находящихся в этой комнате прежде, чем они успеют нажать на спусковые крючки. Даже хуже, к примеру, не убить, а заставить их плоть разлагаться заживо, вскипать на костях, кровь — свернуться в сосудах, мозг — в зловонную слизь.

Мог, но не стал бы. И даже не потому, что его по рукам и ногам связывал кодекс. Потому что Михаэль, которого кодекс не связывал, который мог проделать с полицейскими всё то же самое, почему-то это делать не стал. Сойлэ даже сейчас ощущал мягкий кокон оккультной энергии, окутывавший его неподвижное тело. Стабильный магический фон, который сбивал с толку одну из чувствительнейших ищеек ордена, держался даже тогда, когда парень был без сознания.

…Или не был?

— Любое неверное движение, магистр, и от тебя мокрого места не останется.

— Вы об этом пожалеете. — Сказал Сойлэ тихо. — Орден не любит, когда портят его собственность.

— Твои угрозы мы уже слышали, — сказал один из толпы, — но по сути ты нам не можешь сделать ничего. Бургомистр дал чёткое указание: избавиться от обоих некромантов. Так или иначе. Ничто не помешает нам свалить всё на него.

Парень кивнул в сторону связанного Михаэля. Тот едва заметно шевельнулся, и Сойлэ ощутил, как кончики его пальцев начало покалывать.

— Хорошо, допустим, вы убьёте меня и свалите всё на ренегата. Но если это вскроется? Если кто-то из вас выскажется против? Что, если он даст вышестоящему начальству узнать о происшедшем? — Сойлэ не сводил глаз с фон Гратца.

Йозеф по-прежнему на него не смотрел.

Что ж, в конце концов, он был просто человеком. Всего лишь один из многих. И ему в этом городе предстояло жить, а с этими людьми — предстояло работать. Глупо было бы рассчитывать, что из-за собственной симпатии он подвергнет себя такому риску. Ему было что терять. И всё-таки Сойлэ ощутил укол разочарования.

— Неужели не выйдет договориться? — Сойлэ поднял ладони выше. Он чувствовал, как взмокла под кожаным пальто его спина, как ладони начали мелко подрагивать. — Чародеям неплохо платят. Я могу написать расписку, за меня и за него. Назовите любую сумму.

— Есть идея получше, — Вольфганг Кремер улыбнулся, и улыбка эта очень не понравилась Сойлэ. — Раздевайся.

Сойлэ не дрогнул. Некромантов многие ненавидели. Некромантов не считали за людей. Тот человек, что был сейчас на железном стуле, был виновен в смертях и разрушениях, случившихся с их родным городом. Нет, чародеи не стеснялись наготы, потому что были приучены к ней с детства, но с Сойлэ был… особенный случай.

Фон Гратц, за лицом которого магистр пристально следил всё это время, наконец выдал себя. Его щёки и уши вспыхнули, как маков цвет. Что ж. По крайней мере Сойлэ знал, что сержанту по-настоящему жаль. Пальцы, заплетаясь, стянули с плеч кожаный плащ, позволяя ему соскользнуть на каменный пол, и принялись за пуговицы рубашки.

— Да мне, на самом деле, и не жалко. Смотрите на здоровье. Только увиденное вас вряд ли порадует с эстетической точки зрения. — Язык Сойлэ работал отдельно от головы, потому что мозг сейчас был отчаянно занят попытками придумать какой-то план. Единственное, что подсказывал Сойлэ внутренний голос, это сделать полицейским больно. По-настоящему больно. Но этого делать было нельзя, потому что слишком высок был риск в своём желании навредить пойти дальше.

Однажды он уже убил человека. По трагической случайности, да, но убил, и он это понимал. В тюрьме, где Сойлэ провёл полгода, он встретил того, кто сказал ему, что нет в мире людей не способных на убийство. Вопрос только в цене: для кого-то убить допустимо, лишь защищая себя и близких, а для кого-то достаточно понимать, что наказания не последует. Сойлэ был из первых. Судя по всему, ручные псы де Фера были из вторых.

Пуговица за пуговицей под улюлюканье толпы потных, озверевших от безнаказанности мужиков, пока не показалось сначала опоясывающее шею и плечи чёрное солнце, а за ним — верхняя часть набитого на груди черепа. Нижнюю скрывали туго стягивавшие грудь бинты. Из-за бушующего в крови адреналина Сойлэ сейчас даже не чувствовал боли в сломанных рёбрах. Зато он чувствовал, что воздух вокруг него начинает трещать от накопленного заряда магии.

— Чёртовы ублюдки, что у вас здесь происходит?!

Зычный прокуренный голос словно хлыстом стегнул полицейских. Они мгновенно подобрались, а выражение дурного веселья на лицах, сменилось выражением священного ужаса. Сойлэ обернулся, чтобы рассмотреть вошедшего в комнату мужчину, одетого во всё чёрное: его седые волосы были приглажены волосок к волоску, а под носом красовались пушистые усы, желтоватые от постоянного курения. Даже сейчас у него в зубах была сигарета.

Сойлэ никогда прежде не встречал комиссара Фредерика, но мгновенно его узнал по выправке, по косому шраму, надвое разделяющему правую бровь и по выражению гнева в выцветших глазах.

— Чем вы здесь занимаетесь, я вас спрашиваю?!— Рявкнул он. Все, кроме Йозефа, подскочили на местах и засуетились, попрятали револьверы, бросились собирать раскиданные по полу бумаги. Комиссар шагнул вперёд и наступил тощему капралу на руку, когда тот попытался подхватить один из документов. Он поднял лист сам, расправил, отряхнул от пыли и налипших волос. Только после этого он, наконец-то, обратил внимание на Сойлэ.

— Ты. Фон Брейтенбах, верно? Прикрой срам. Фон Гратц! Развяжи и приведи в чувства второго некроманта. Как оклемается, выстави его вон. Фон Брейтенбах — за мной.

— Но комиссар! — Воскликнул Вольфганг Кремер. — Бургомистр де Фер сказал, что…

— Бургомистра де Фера, — комиссар сделал паузу, по всей видимости обдумывая, как именно ему донести эту мысль до его недалёких подчинённых, — больше нет.

В кабинете комиссара Фредерика будто взорвали дымовую шашку. Решительно прошагав внутрь помещения и на мгновение исчезнув из вида, комиссар распахнул окно, впуская свежий воздух и немного неверного света; ветер теперь трепал занавески, а на стол, укрытый, как одеялом, толстым слоем бумаг, западали снежинки.

Сойлэ прошел в комнату следом за комиссаром, огляделся и нашёл в углу табурет. Придвинув его к столу, он сел. Комиссар приземлился в кресло напротив чародея, рассеянно смахнул со стола бумаги вместе с пепельницей, чертыхнулся и оттолкнул рассыпавшуюся по ковру кучу окурков ботинком.

— Извиняюсь за беспорядок. И за то, что не пришёл раньше. Ну и навели же вы шороху, магистр, разбили морду служителю правопорядка, испортили замок так, что не подошёл ни один из ключей. И главное, зачем? Против одного, конечно, здорово кулаками махать, но о чём вы думали…

— К сожалению, мирным путём до ваших подчинённых было не достучаться. Мне не позволили увидеться с вами. Сказали, что вы были заняты.

— О, я был, — комиссар бросил взгляд на рассыпанные по полу окурки. — Нужно было разрешить… некоторые возникшие сложности. Ситуация прошлой ночью практически вышла изпод контроля, и мне пришлось принять меры.

Комиссар , порывшись в карманах, положил нечто, завёрнутое в шёлковый платок, и бережно развернул. Это был револьвер, не уступавший по красоте и качеству исполнения принадлежавшей Сойлэ Эмилии. Затем Фредерик вынул из кобуры и положил на стол второе оружие, значительно более простое.

— Господин де Фер скоропостижно скончался вчера ночью.

— Обстоятельства?

— Из этого револьвера он попытался застрелить свою дочь. Им же он и совершил самоубийство, — сказал комиссар с ударением на последнее слово.

— А другой?..

— А другой — мой. Можете взять его в руки, если хотите.

Сойлэ взял. Краткая инспекция показала, что в нём не хватало пули.

— Люсиль де Фер…?

— В полном порядке, если не считать эмоционального шока. Но она оправится. Оправилась тогда, оправится и сейчас. Сильная женщина. От отца ей достанется определённое состояние. С ней всё будет в полном порядке, я вас уверяю.

— Люсиль хотела попросить меня об услуге.

— Я думаю, ей это не актуально, — покачал головой комиссар. — Вы и так сделали всё, что могли.

— К чему эти полунамёки, господин Фредерик? — Сойлэ кивнул на его револьвер. — Для чего вы хотите, чтобы мне было известно о том, что произошло на самом деле?

— Я хочу убедиться, что ты замолвишь за меня словечко, когда всё начнётся.

— Начнётся что?

— Позвольте мне рассказать всё по порядку. — Фредерик похлопал себя по карманам в поисках сигарет, но ничего не нашёл и раздосадованно хлопнул себя по бедру. — Задавались ли вы, господин реаниматор, вопросом, как во главе города оказался сын простого могильщика?

Конечно, Сойлэ задавался. Формально в провинциях правили уже не аристократы, о нет, они никуда не делись, по-прежнему жили в своих поместьях, но вовсе не так вольготно, как им хотелось. Присоединяя к Империи одно княжество за другим, прежний Император лишал их властителей титулов, а самых рьяных — и головы. За лояльными он оставлял часть их земель, но отбирал у них право использовать как заблагорассудится находящиеся на этих землях ресурсы.

А если точнее, людей.

Крестьяне больше не покупались и не продавались, о нет. Отныне они сами распоряжались своей судьбой, и многие в одночасье снимались с насиженных мест и в поисках лучшей жизни отправлялись в большие города, где поступали, среди всего прочего, на госслужбу. Формально любой многообещающий юноша на службе мог, в теории, продвинуться по карьерной лестнице достаточно высоко. Даже сын могильщика. Вот только на деле всё было не так уж и просто. Лишённые титулов вчерашние князья и княгини цеплялись за власть, как могли, а в людях по-прежнему жил животный страх перед богатыми. У кого деньги — у того власть.

— Мне говорили, что он близок с графом. — Высказал Сойлэ свою догадку.

— По большому счёту, до смерти графа Лоран был под его протекцией. Но это только половина правды. Вам, должно быть, хорошо известно, что в южных землях почти не рождается детей-чародеев, вплоть до того, что сюда уже много лет как не ездят вербовщики. Кто-то считает, что это из-за близости Цитры.

— Господин Фредерик, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Забудь всё, что ты знаешь об Эйфердорфе, Вильгельм…

— Прошу, зовите меня Сойлэ.

Комиссар нервно пригладил волосы. Потом очень внимательно посмотрел Сойлэ в глаза. Некоторое время его взгляд блуждал по лицу магистра, изучая каждую чёрточку, отчего чародею сделалось не по себе.

— Красивое имя. Оно вам подходит больше, чем то, что написано в вашем личном деле, и значительно больше, чем то, которым вы назвались по приезду в город. Так вот, Сойлэ, всё это время в Эйфердорфе рождались… некоторое количество чародеев. Об этом не говорилось вслух, но с нашей историей вы знаете, что для каждой семьи это было большой трагедией. Их скрывали. По крайней мере некоторое время.

— Как вам удавалось прятать детей от вербовщиков?

— Их вывозили из города. Де Феру откуда-то было известно время, в которое вербовщик должен был приехать. Я полагаю, у вас в ту пору завёлся крот. Эйфердорф… относился к ордену настороженно. Никто не хотел отдавать вам детей, памятуя о Цитрийской трагедии. Поэтому они росли здесь. До определенного возраста. А потом уезжали.

— Куда?

— Мне этого неизвестно. Этим занималась не городская полиция, а… совсем другие люди. Если их можно назвать людьми.

— То о чём вы говорите — это государственная измена, комиссар Фредерик.

— Что мы могли сделать? У них были наши дети. Любое неверное движение — и сами понимаете, они начали бы присылать нам их обратно по частям. К тому же, многие тогда думали, что пусть так, но зато они будут свободны… и не уйдут на войну.

Он многозначительно посмотрел на Сойлэ. Сойлэ не дрогнул.

— Значит де Фер всё это время отдавал талантливых детей Дюжине? Как долго это продолжалось и когда началось?

— После казни Олафа. Граф признавал власть Императора, но произошедшее в Цитре заставило его усомниться в идее создания Ордена. А Лоран этим убийством продемонстрировал свою нелояльность чёрному Солнцу. Здесь он убивал сразу двух зайцев: избавлялся от чародеев и держал Орден как можно дальше от города. А нам… было достаточно того, что наши дети будут свободны. Слишком многое видели жители Эйфердорфа в дни Цитрийской рез… операции. Сверхъестественное нас пугает, вы уж извините. Но страх Лорана был глубже, чем у кого бы то ни было ещё.

— Его жена. — Сказал Сойлэ. — Лоран некоторое время был истоком для её призрака. Надо сказать, нужно обладать определённой волей, чтобы разорвать такую связь самостоятельно. Можно сказать, даже железной.

— Но это, очевидно, сказалось на его психике. Сойлэ, — комиссар вдруг резко перевёл тему, — я бы хотел извиниться. От лица своих троглодитов в том числе. Безнаказанными я их не оставлю, будьте уверены. И дело даже не в том, кто ты. А ещё — Михаэля Кауфмана я передаю вам лично в руки, как знак признательности и доверительных отношений. Я не знаю, сохранял ли Лоран де Фер отношения с теми… людьми, насколько мне известно, в последние годы он никого им не переправлял. Значит ли это, что они оставили Эйфердорф, или что он решился на своеобразный бунт, мне неизвестно. Но я готов помочь, чем смогу. Перерыть все бургомистровы бумаги, допросить всех служащих в ратуше. Отдать на растерзание ордену лояльных бургомистру полицейских. Даже сам готов пойти под суд. Я готов сделать всё, чтобы найти следы тех людей. В конце концов, у них моя дочь.

Сойлэ подумал о другой девочке. Об Агнес. Многое теперь становилось на свои места: и её ”сумасшествие”, и ужас, в котором её мать пребывала, когда стояла напротив Сойлэ и видела его котовьи глаза, его заострённые уши, его тощее, будто бесполое, тело. Иногда, чтобы защитить того, кого любишь, приходится причинить ему боль.

Значило ли это, что Эмергельда и вправду любила Сойлэ?.. Могла ли старуха любить хоть кого-то вообще?

— Сойлэ, послушай. Мне нужно, чтобы вы встали на мою сторону. Это крайне деликатный… и я бы сказал, неудачный момент, но в город приехали представители Орденов. Обоих. А у меня на руках ещё несколько часов назад был труп бургомистра, город лежит в руинах, и как вишенка на тортике из дерьма — мои люди едва не устроили расправу над двумя чародеями. И это только начало. Я простой человек, и я ненавижу политику. Я не Лоран.

— Лоран де Фер тоже был не силён в политике, если он и вправду связался с Дюжиной. Но если вы дадите нам с Михаэлем спокойно уехать, то я, так и быть, замолвлю за вас словечко. Хотя нет, у меня есть ещё одно условие.

Сойлэ встал с места. Комиссар Фредерик смотрел на него из-за своего стола, снизу вверх, и взгляд у него был совершенно измученный.

— Просто назовите сумму, Сойлэ.

— О, нет. Вы не так меня поняли. Я просто хочу, чтобы Кремер вернул мне перчатки.

Наступив на подножку экипажа, Сойлэ опасливо заглянул внутрь. Даже в воцарившихся сумерках он видел, что обивка была белой. Кристально-белой. Как девственный снежок, припорошивший подоконник ранним зимним утром.

— Давай, вперёд. — Чья-то громадная ручища подтолкнула Сойлэ прямо под задницу, заставив реаниматора испуганно икнуть.

— Мать честная, тощая-то какая! — Пробормотал рослый детина с повязанным на голове белоснежным платком. — Вас что, вообще не кормят что ли?

— Кормят. В основном собственные ноги, — огрызнулся Сойлэ.

— Как волков, да? Смешно. Любите вы, некроманты, всякую живность, то волки, то нетопыри.

Сойлэ протиснулся внутрь экипажа и сел. Михаэль уже был внутри: он сидел прямо напротив реаниматора, закутавшись в бесформенное зелёное пончо. Его щёки и нос горели, а разбитые губы отливали синевой. Приглядевшись, Сойлэ заметил, что он дрожит.

— Задёрни занавеску, — посоветовал реаниматор, — слухи быстро распространяются. Не хватало ещё, чтобы тебя кто-нибудь увидел, закончишь ещё…

— Как мой брат? — Резко спросил Михаэль.

Только теперь он повернулся к Сойлэ.

— Послушай, мне тоже всё это не очень нравится. — Сдался Сойлэ. — Но таков протокол. Ты ведь сам просил не убивать тебя. Альтернативы не было, поэтому…

— Но я не собака!

Руки его были свободны, и он этим воспользовался — оттянул ворот своего пончо, показывая охвативший горло стальной ошейник. Гладкий, блестящий обруч без какой-либо застёжки.

— Они сказали, что если я отойду от тебя хоть на десять метров, то формула придёт в действие!

— Правильно, — Сказала забравшаяся в экипаж женщина, захлопывая за собой резную дверцу. — И ты либо дурачком останешься на всю жизнь, либо станешь на одну голову короче. Но таковы правила. Наш драгоценный “Вильгельм. фон Б.” здесь не при чём. Правда, Вильгельм?

Сойлэ оцепенел и уставился в окно. Что-то тёплое коснулось его колена. Отчётливо запахло пионами и фрезиями.

— Виенна, — наконец сказал он.

— Вильгельм. — Ответил ему весёлый голос.

— Много лет прошло…

— Восемь, если быть точнее. Ну же, не стесняйся, посмотри на меня. Думаешь, я не замечу, что ты подпираешь башкой потолок, а зрачки у тебя с две золотых короны? Зубы, зубы покажи. Да, вот так. Хорошо.

Сойлэ снова сжал губы в тонкую ниточку. По-хорошему, нужно было бы объясниться, но… не в таких обстоятельствах. Не при Михаэле точно.

Экипаж тронулся. Унылые Эйфердофские пейзажи поплыли перед окном. Виенна протянула руку — непривычно мягкую — и задёрнула, наконец, занавеску, погрузив экипаж в уютную темноту. Только теперь Сойлэ решился, наконец, взглянуть на неё.

Она изменилась. До неузнаваемости. Он знал, что так бывает, но и представить себе не мог, что тощая девчонка с дикими глазами, носившая шипастый ошейник, станет теперь выглядеть как благочестивая матрона. Белое платье под белой накидкой, золотой символ солнца на пышной груди, скромно убранные под причудливо завязанный шёлковый платок волосы, но самое главное — глаза.

Словно у куклы — два омута цвета густого раствора марганцовки.

— Кто отправил сообщение в Башни? — Наконец, спросил Сойлэ.

— Мне это неизвестно. Может быть, кто-то из полицейских. А может быть — кто-нибудь из своих. Это был стандартный крик о помощи: город и имя. Твоё. Настоящее.

— Но почему ты…

— Я единственный Старший Магистр в ближайших Башнях, Вильгельм. Остальные — щеглы из младших и бакалавров. У нас — а точнее, у вас — чертовски не хватает людей.

— А как же Яков?..

— Исчез полгода назад. Отправился на работёнку вроде твоей — и не вернулся. Орден перетряс всю округу, допросил проводников с железной дороги, но никого похожего они не видели. По крайней мере, они в этом клялись, но я-то знаю, что подкупить можно любого.

— Виенна…

— Хорошо, почти любого. Ты знаешь, я не доверяла Якову. Никогда. Всегда ждала, что он сорвётся, а после того, что случилось это был только вопрос времени. — Виенна снова всмотрелась в лицо Сойлэ, и от взгляда её огромных кукольных глаз магистру сделалось не по себе.

— Ты бы хотела, чтобы…

— Просто посматривай по сторонам. Если кто и сможет узнать Якова по его “следу”, то только ты. У тебя в этом плане невероятный талант.

— Я так не думаю, — сдался Сойлэ, — в Эйфердорфе талант мне не помог. Пришлось пользоваться головой.

— Как обычно? Или в этот раз всё-таки по назначению? Ну, Вильгельм, не обижайся, но тебе все говорили, что нужно думать, прежде чем делать. В любом случае, ренегат теперь твоя проблема. И не смотри на меня так. Хочешь ты этого или нет, вы с ним теперь повязаны.

Сойлэ посмотрел на Михаэля. Тот подсунул палец под металлический ошейник и теперь водил им по внутренней поверхности в поисках застёжки или хотя бы той самой магической формулы, и ничего, разумеется, не находил и от этого ужасно злился. Нехорошее предчувствие овладело магистром, и он, наконец, решился задать вертящийся на его языке вопрос.

— Так значит, мы едем не в Башни?

***

Письмо прошло через великое множество рук.

Почтальон отвёз его на ближайшую железнодорожную станцию, где передал его, среди прочих посылок и писем, работнику уходившего в столицу состава. Состав, впрочем, не доехал до места назначения из-за испорченных железнодорожных путей, и потому сумка с письмами была передана курьеру, который отвёз её в почтовое отделение ближайшего провинциального городка.

В общей сложности конверт ехал до Башен столичного округа три с лишним месяца. Там, взглянув на письмо, пришли к выводу, что произошла ошибка, потому что адресат в Башнях никогда не жил, и письмо перенаправили в город, в Университет.

Там письмо попало на стол одному из Старших магистров, который знал адресата лично. Только через две недели у магистра, наконец, дошли руки до того, чтобы передать конверт с письмом хобблингу-уборщику. Хобблинг, избегая излишних контактов с людьми, передал его домработнику адресата, своему соплеменнику, и так письмо оказалось на столе небольшой столичной квартиры, слегка запустелой и довольно скудно обставленной, где вместе с другими письмами пролежало несколько недель.

В конверте было два исписанных мелким витиеватым почерком листа, много имён и несколько заметок другими почерками, и если бы Сойлэ его прочитал он бы узнал, что Альберт так и не смог позабыть ту ночь, когда Сойлэ пил его кровь, и что он получил повышение. Что Агнеска стала помощницей хобблингши-алхимика, а Люсиль стала теперь называться госпожой фон Гратц и вернула себе способность говорить. Что она безумно благодарна Сойлэ за свою свободу и за то, что тот сохранил жизнь младшему брату Олафа. Что в Эйфердорфе теперь всё совсем по-другому и что новый бургомистр, приехавший откуда-то из центра, устроил в городе настоящую чистку, что в полиции новое начальство, а комиссара Фредерика увезли чародеи из Башен и с тех пор он в городе не появлялся.

К сожалению, Сойлэ его не читал. Сначала оно долго лежало среди прочих бумаг на его столе, а потом домработник магистра, хобблинг по имени Проныра, прочел его и решил, что среди прочих оно наименее важное, да и пустил его на самокрутки. Перед этим он поклялся себе, что обязательно перескажет Сойлэ содержание письма, но на следующее утро благополучно про него позабыл.