Огнем и вином

Книга первая. Ловушка для Лютобора. Пролог

Бог Дый склонился над живой картой архипелага. Что-то тревожило его. Бог чувствовал приближение новой эпохи, которая сметет все его народы.

За последние десять лет люди набрались сил и наглости. Все чаще и чаще заносчивые князья в своей непомерной гордыне звали истребить нечисть, опрокинуть ее в Хвалынское море. Все чаще стали вспоминать и о былой независимости Плайтонии и Края от общей унии Соединенного Королевства.

Уже открыто говорилось об отделении княжеств от Союза Белой, Малой Эйрландии и Черной Эрландии, даже началось продвижение хордорских свобод и наметились народные выборы губернатоторов. Плайтония была к этому не готова, но дух бунта просто витал в воздухе.

В Чернолесье дошли до того, что Ягу выдвинули в кандитаты. Но Чернолесье – всегда было вотчиной нечисти, и люди дальше Заборья и Калиновки не отваживались продвигаться. Калинов мост всегда оставался границей между народами.

Дый прекрасно понимал, что все эти разговоры о свободах прикрывают тайные амбиции Старграда, желающего не просто отделиться, но еще и расширить свои границы за счет народов нечисти.

Чернолесье в глазах плайтонцев – это непролазные чащобы, мракобесие, бескультурье и губернатором в одной из его частей – Баба с метлой! Что может быть страшнее для патриархальных княжеств, чем соседство с нечистью, где даже в Радах верховодят бабы?!

И достаточно было лешему продать лес не тому князю, как ярость народная обрушится, но не на эйрландцев, а на своих же – на Чернолесцев.

Старград уже открыто готовился к вторжению. Плайтонцы собирались не просто захватить землю, но стереть с лица земли всю местную нечисть. И это не давало Дыю покоя.

Возможный союз Чернолесья и Марогорья только взбесил бы Плайтонцев. Князья приняли бы это известие как предательство. Они всерьез убеждены, что Марогорье – страна чужая, а Чернолесье – родное отхваченное у них же нечистью.

До начала военных действий оставалось не так уж много времени. Но зимой плайтонцы не начали бы военную кампанию. Они ждали весны.

Дый прошелся по комнате.

Чернолесью нужен был настоящий вождь, герой, победитель. И совсем бы хорошо, если Яга сама передаст ему свои мифические полномочия, чтобы герой казался богоизбранным, настоящим.

Дыю был нужен человек, мужчина, сочувствующий нечисти. Герой, который не побоится встать на защиту слабых. Да где его взять? Люди не станут защищать Чернолесье!

Времени нет. Нужны шаги решительные и быстрые.

Дый вздохнул. Был у него на примете один герой, но он был юн, жил в другом мире и к тому же был атеистом.

Снова склонившись над картой, Дый смахнул непрошенную слезу, принял решение, и выходнул из себя заученные слова «Ведд».

Миры соприкоснулись, заражая друг друга, проникая друг в друга, изменяя саму свою реальность. Дыю пришлось стерпеть, молча снести изменения своего мира. Иначе нечисть было бы не спасти.

Игра богов началась.

Глава 1

Илья очнулся в лесу. Сильно болела голова. Вспомнить, как здесь очутился, не удавалось. Илья знал свое имя, но чем занимался до этого и кто он такой – все было покрыто туманом забвения. Илья коснулся разбитого лба и отдернул руку. Рана болела и кровоточила. Но кто ее нанес и когда?

«Что это за лес, как сюда может занести нормального человека? И за что мне это все?» – подумал Илья, но пожалеть себя не успел. В этот миг раздался громкий скрип. Это прогнулась под снегом осина. Хрустнула ветка, и серой молнией метнулась вверх по стволу перепуганная белка. Илье показалось, что колыхнулись тени, что луна подмигнула.

А потом Илья услышал тяжелую поступь. Шаги приближались.

Илья пробежал по тропинке и прыгнул в овраг. Оставалось только надеяться, что следы, идущие не от тропинки не привлекут внимания. Проклиная себя и судьбу, Илья добежал до первого дерева, и рухнул в снег, за куст. Скрылся он вовремя. Только сомкнулись над его головой снежные ветви, как на поляне показалось нечто невиданное, упитанное и ужасное. Чудовище выступало медленно и величаво. Но это был не медведь. Это шла изба. Деревянная, с подслеповатыми окнами, затянутыми бычьим пузырем, со ставнями и наличниками, с коньком на крыше, смахивающем почему-то на драконью физиономию.

Илья зачарованно смотрел на избу. Было в облике этого дома не только что-то неуловимо пугающее, но и притягивающее одновременно. Может быть, это были именно куриные лапы, каждая толщиной в ствол дерева?

«Мать честная! – догадался Илья. – Так это же жилище бабы-Яги. Видать, хорошо по башке припечатали, раз такое мерещится». Но выходить из укрытия Илья не спешил.

Всем известно, что вредные Яги варят младенцев живыми. Илья нервно сглотнул. Уж лучше быть еще раз битым до беспамятства, чем оказаться в гудящей печи. И то сказать, у всех баб в отношении печек всегда крыша ехала. Так уж повелось с древних времен матриархата. Каждая женщина раньше рожать в печь лезла, правда, в чистую и теплую, где не бушует со всех сторон пламя. А уж про бабу Ягу и лапоть не звенел: еще никто не видел, чтобы у них мужики водились. Тут любая нормальная баба без ласки быстро в стерву превращается. Так что, как пить дать – сварит и сожрет.

Изба остановилась, пыхнула трубой, развернулась окнами к лесу, дверями к затаившемуся Илье, пьяно икнув, рыкнула:

– Что, сладко в сугробе-то сидеть?

Илья понял, что его обнаружили. Бежать было уже слишком поздно. А то, что избы говорят, – это уже даже и не удивляло. Илья поднялся из сугроба и вышел на поляну, залитую лунным светом.

– Да и сама не таись, – покажись. Я зла не имею, говорю, как умею. – проворчал Илья, вспомнив старую сказку, которую еще в детстве слышал от бабушки. – У, нечисть поганая, силища черная, прими вызов на бой честный.

В ответ раздался хриплый старческий смешок:

– Что ж ты меня к нечисти причислил? Я вчера в прорубь нырял с головой; помылся, стало быть, сегодня, получается, – еще чистая сила. Ладно, неуч, полезай в меня греться, а то отморозишь себе причинное место, – меня Яга потом поедом съест. Да перестань зубами клацать! Я с тобой гутарю – дед Йог. Ты, естественно, дом с ножками видишь. Так вот это я и есть. Поторопись, пока не осерчал!

Илья вздохнул и обречено побрел к ступеням. Без слов было ясно, что изба с такими лапами нагонит и растопчет кого угодно.

«Дед Йог. – раздражено подумал Илья. – Разве это кличка? Изба – йог. Вот уж ерунда! Лапы сейчас в узел завяжет, впадет в транс и запоет: «Харе-харе Кришна! Харе-харе Рама!»

И, потом, разве избы бывают мужского рода? Где у него первичные и вторичные признаки пола? Причинного места не видать, бороды тоже нет. Кругом сплошной обман. А еще интересно, есть ли у него жена, и какие у них дети?»

Илья потоптался возле избы. Крыльцо висело на уровни груди, чтобы взобраться на него, нужно было прыгать. Почему об этом в сказках не пишут?

– Ты это. – Илья почесал в затылке. – Как там: стань к лесу задом, а ко мне передом. И того, присядь. А то из меня тот еще спортсмен-разрядник.

Йог присел. Теперь можно было войти. Илья, на всякий случай, не просто ступил, а прыгнул на ступени: вдруг изба шутить вздумает и поднимет крыльцо. Кому ж хочется с высоты падать?

«Ох!» – жалостливо крякнул Йог.

«Вот оно где, причинное место – крыльцо»! – ядовито подумал Илья.

Взявшись за медную ручку двери, парень прошептал: «Господи, помилуй».

Шагнув внутрь, Илья сразу увидел печь. Она была центром избы, пожалуй, ее сердцем, и именно она притягивала внимание. Вот она – погибель!

На полатях кто-то зашевелился:

– Фу, что-то человечьим духом пахнет. Не пора ли половики вытряхивать да пауков по углам гонять?

Илья посмотрел по сторонам.

В тенетах, собиравших пыль, яростно зашипели пауки, перебирая мохнатыми лапами.

А с полатей вдруг по-девичьи бойко спрыгнула косматая старуха с костяной ногой, и впилась слезящимися глазами в незваного гостя:

– Хм, самец. Мо-ло-день-кой какой! Еще, небось, – мальчик. Сласть, как таких люблю.

«Сожрет». – понял Илья, и в тот же миг двери за спиной захлопнулись, и сами закрылись на крючок.

– Я не мальчик, но муж! – срывая голос, выкрикнул Илья, полагая, что Яга может им и побрезговать. Холостят же, в конце концов, кабанчиков, что бы мясо оставалось вкусным, авось мужской запах для людоедки отвратителен.

И тут случилось непредвиденное: дом затрясся в спазмах гомерического хохота, и старуха тоже рассмеялась. Кустистые брови ее то сходились, то расходились над крючкообразным носом, делая Ягу похожей на филина:

– Да не ем я ни детей, ни взрослых. И даже кровь не пью. Я ведь людского племени, только живу дольше, да знаю больше. Правда, ведь, дед?

– Это верно. – прогудели стены. – Она хоть и баба, но дюже деловая. Командир в юбке – это почище мироеда. Меня вот совсем замордовала. Слышь, что удумала, – ей в то время уж триста пятьдесят стукнуло, как она ко мне со своей любовью приставать стала. И каждую ночь ни какого покою от нее. Я хоть и мужик, но меня это до печенок проняло. Ну не могу я по шесть раз на дню. Плюнул тогда, да избой и обернулся. Наша магия, она посильнее женской, хоть и погрубее будет. Вот старуха четыреста лет и мается. Тогда она себе ступу сварганила – это, что б удобней на помеле летать-то – и поперла на нашу историческую – в Тридесятое государство. Ну, да ты, все равно, не знаешь. У вас от наших былин одни сказки и остались… Так вот, она думала, что братья Йоги меня в нормальное тело вернут. Однако у каждого свое колесо кармы, и мое супротив солнца – не повернуть. Так что не бойся: никто тобой закусывать не собирается. Но, подозреваю, нервы ты у нас изрядно попортишь. В общем, ешь, пей, порадуй старуху и проваливай на все четыре стороны.

Илья побледнел. Вспомнились жуткие россказни о том, как дед Леша, с пьяных глаз заблудившись в лесу, попал в плен к нечисти. По началу он этого даже и не понял. Черти те девками прикинулись. Тоже в постель тащили. Ну, дед Леша гульнуть был не дурак. Порты скинул – и вперед! Да ведь оказалось: зубы у них там были, ну и в тот самый момент, когда бы отвалиться в блаженной истоме, естественно, – сомкнулись. Хорошо он до этого тройню успел в деревне оставить, а то так бы и пресекся род. Конечно, все эти байки, скорее всего, были пьяным трепом, но в этот момент Илья склонен был поверить во что угодно.

Яга ухмыльнулась, показав гнилые пеньки зубов, и деловито загремела посудой.

А на заляпанной скатерти тем временем, как по волшебству, появились истекающий жиром жареный гусь, дымящаяся похлебка, гречневая каша, ломтики черного хлеба. В двух берестяных кружках вспенилось пиво.

Раненная голова Ильи оказалась вдруг перемотана и уже не болела.

Это была самая настоящая магия, демонстрация силы.

Илья понял, что сопротивление бесполезно, что битва будет неравной, что, скорее всего, придется погибнуть в позорной драке со старухой. Терять было нечего. Почему бы перед смертью не хлебнуть пива, раз так настойчиво угощают? А если там отрава – так даже лучше.

– Ну, – сказала старуха, поднимая свою кружку. – Здоровеньки булы – выпивать бы смоглы!

Эх, была, не была, – и Илья глотнул горчащего пива. После этого старуха уже не казалась такой страшной каргой. Что-то человеческое, родное вдруг почудилось в ее облике.

– Ну, так как насчет любви? – проскрипела Яга, и мигом все ее очарование улетучилось. Остались лишь немытые скомканные пряди седых волос, бородавка у носа, тонкие бледные губы, да запах застарелого пота.

Илья шмыгнул носом.

– Ты же тут хвастался, что настоящий мужчина. – старуха шагнула вперед.

– А-а-а! – заорал Илья и бросился к окну, но неведомая сила отшвырнула его назад, прижала к лавке.

Яга прошлась по комнате, приблизилась вплотную и, буравя Илью насмешливым взглядом, расхохоталась:

– Ну, ты и дурень! Развеселил нас с дедом, нечего сказать, уважил! Ты что же думаешь, старуха совсем из ума выжила? Мы тут, в лесу, все же по божьим законам живем. Да и что ж я буду внука совращать. Твой дед Леша, до того как с ним беда-то приключилась, изредка меня навещал. Ну, да я помоложе была, и чары на себя наводила. Женская красота ведь – убийственная сила. Да ты хоть мать-то свою спроси, она ведь, кровиночка моя, отвергла долголетие наше, прибилась к семье отца, деда твоего, да тебя вот от горькой правды оберегала. Не уследила, стало быть. Услышал ты зов предков, сам явился.

– Врешь ты все, ведьма! – взвизгнул Илья и вдруг, неожиданно даже для себя самого, увидел, как с кончиков его пальцев сорвались синие молнии. Запахло паленым. А потом раздалось старческое хихиканье:

– Ну вот, старик, ты и проспорил. Мало того, что я смогла привести сюда, так он еще и не растерял ни одной из наших генетических способностей. Магия – бессмертна!

– Ну что, – пробурчала изба, – а горшки я мыть все одно не буду: рук-то у меня нет. Вот пусть внук теперича и отдувается.

Глава 2

Илья сидел за шатким дубовым столом и ворошил свои вихрастые волосы. В берестяной кружке пенилось пиво. Илья дулся. Все происходящее казалось фарсом. Обрывочные воспоминания кружились в голове подобно снежинкам метели. Илья готов был поклясться, что здесь идут съемки русской народной сказки, вот актеры и решили подшутить. Но нигде не было видно кинокамер. Может, это студенты веселятся? Где-нибудь в печи или в сундуке сидит мужичок, подсматривает в щелку и отпускает в громкоговоритель реплики за Йога. Илья рассеянно смотрел на черного кота, тщательно вылизывавшего свой пушистый хвост.

– Ты уж не серчай на нас с дедом. – примирительно лепетала тем временем Яга. – У нас – так исстари заведено. Каждый проходит подобное испытание. Некоторых, так вовсе, – и в огонь посылают. Но на Большом Совете мы отстояли для тебя самый легкий путь Посвящения в тайны судьбы и мироздания. Мы ведь родные не только по крови, но и по духу.

Илья посмотрел на старуху и мрачно усмехнулся:

– Родня, говоришь? Что-то не замечал я за собой склонности кукарекать по утрам или варить похлебку из лебеды и лягушек.

– Дак, ведь, внучек, у каждого в жизни своя дорога. Вот признайся ты нашим потомком, как чумного обходить станут. Сумасшедшим признают. Ворота дегтем вымажут. Да мало ли, чего учудят? Даже убить могут. Люди – они ведь как дети малые: всего боятся.

– Выходит, это мне теперь всех бояться надо? Дрожать, так сказать, отчетливей?

– За силу, Илюша, нужно платить. А осторожность еще ни кому не помешала.

Кот закончил умываться, выгнул спину и вальяжно отправился к миске.

– А что я еще могу, ну, кроме как огнем из пальцев швырять? – спросил Илья, отставив кружку.

– Многое, Илюшенька. – старуха беспричинно засуетилась. – Всякий раз все будет получаться само собой. Тебе к этому привыкнуть надо. Это все одно, что в молодости каждому нужно походить по вечеринкам и посиделкам, по праздникам да по карнавалам. А когда душа пресытится, покоя запросит, когда сердце вспыхнет от любви, вот тогда и жениться нужно. Так и в нашей магии: сначала нужно познать себя, а уж потом мир перекраивать. В колдовстве, как и во всем, должна быть мера.

– Красиво говоришь, заманчиво. – вздохнул Илья. – Да чем же за волшебство платить буду: счастьем, судьбой, душою?

– Умный купец во всем свою выгоду имеет. Сам-то ты восемь лет назад, когда у деда Антона яблоки воровал, знал же, что если поймают – порки не избежать. У нас все точно так же: за все платят самые нерасторопные. Главное – всегда опережать кредитора на шаг. Кому тогда за яблочки влетело? Ваньке? А ведь ты его тогда бросил.

Илья вспомнил давнюю историю, покраснел до корней волос и метнул в сторону старухи гневный взгляд. И снова, но уже от бровей, метнулась в воздух струйка огня. Пакля, утрамбованная между просмоленными бревнами, зачадила, выпуская сизые струйки дыма.

– Ай, душегубец! – завопила изба. – Родного деда палить! Инквизитор ты, а не внук!

– Ой! – растерялся Илья и плеснул остатками пива в паклю. Стена зашипела, точно потревоженная змея и пламя погасло. – Это… Слышишь: не хотел я. Как-то само получилось.

– Хотел, – не хотел. – проворчал Йог. – То подпалит, то пивом обольет. Спасибо хоть не помоями. Стою вот, обтекаю. Сейчас мне и больно, и холодно!

Изба дернулась, накренилась и качнулась, – это Йог почесал одной своей куриной лапой о другую:

– Хоть бы валенки выдали, колдуны, в душу вашу мать раз так и раз эдак!

– Сейчас, сейчас… – засуетился Илья.

– Еще чего! – повысила голос Яга. – Может, у тебя еще и причинное место подмерзает? Раньше надо было об этом заботиться, когда козни свои замышлял!

– Со своим хозяйством я как-нибудь сам разберусь. – отрезал Йог. – А вот поясница болит – мочи нет. Да тараканы проклятые щекочут. Противно – словно вши по телу снуют. Вот ты, Илья, из мужской солидарности колдани что-нибудь потом, когда опыту поднаберешься.

– Хватит стенать, пень трухлявый. – сказала Яга избушке. – Лучше поговорим о деле. Что у нас на носу?

– У меня конек деревянный. – хихикнула изба. – А кое у кого – прыщ выскочил.

– Эй, полегче на поворотах! – обиделась старуха, но тут же добавила. – А на носу у нас Новый год.

– Вот именно. – поддакнул Йог. – Илью-то, небось, дома заждались, а ты тут его мурыжишь.

– Ой! – спохватилась Яга. – А ведь, правда! Ты, Илюша, не волнуйся, мы тебя, если нужно, быстренько до дому доставим, чтобы ты своих в известность поставил: так, мол, и так, надо бабушке помочь.

– А с чего бы это мне помогать Яге? Какая в том корысть?

– Вот до чего дожили: родной бабушке уже и помочь не хотим.

– Это еще вилами по воде писано, что ты мне предок какой.

– А я предупреждал. – сказал Йог. – Современная молодежь другая пошла. Их так просто идеей всеобщего равенства и братства не купишь.

– Ну ладно, корыстолюбцы. – проворчала Яга. – Я – вам, вы – мне. Так устраивает.

– Смотря о чем речь.

– Нужно мне одно геройство. – осторожно сказала Яга. – Не опасное.

– А зачем?

– Ладно. – махнула рукой старуха. – Так и быть, скажу по-родственному. Собралась я баллотироваться на пост губернатора Чернолесья. Голосов у меня хватает, но чтобы склонить ректорат на свою сторону, мне необходима победа бравого юноши, совершенная в мою честь.

Илья хмыкнул:

– Тоже мне Дульсинея выискалась.

– Кто? – удивился Йог.

– По чести сказать, не помню. – признался Илья. – У меня память отшибло: здесь – помню, здесь – не помню, а здесь – рыбу заворачиваю.

Яга сразу засуетилась и принялась оправдываться:

– Не я это. Честное слово, не я. Ну да: перетащила тебя в Чернолесье, но память не отшибала. Зачем мне это? И кто, как не внук может помочь мне во время предвыборной кампании? Что ж вы, мужики, считаете, что я совсем из ума выжила? А при волшебстве у меня производственных травм не бывает!

– Стало быть, злой он, твой мир, Илья, не добрый. – констатировал Йог. – Это там тебе по башке припечатали. Впрочем, и наш – не медом мазан.

– Понял уже. А в чем мое геройство заключается? – осторожно поинтересовался Илья.

– Да ерунда. – сказала старуха. – Надо помочь Ивану Княжьему сыну Василису найти.

– И все? – удивился Илья.

– Чего Ваньку валяешь? – обиделась Яга. – Нужна она кому, Василиса эта! Когда перед царем ответное слово держать будешь, ну, когда вас с Иваном в Берграде на Красной площади хвалить начнут, вот тогда ты скажешь, что нет для Чернолесья лучшего губернатора, нежели Яга. Понял?

– Что ж тут не понять? – улыбнулся Илья. – Шпингалеты само вывозом.

– Не работает здесь твое колдунство. – сказала Яга. – Ты лучше просто отвагу прояви, доблесть. Да, в конце концов, пофлиртуй с Василисой.

– А чего это у вас и царь есть, и выборные губернаторы?

– Да что ты, как маленький. – вздохнул Йог. – Конституционная монархия у нас. Это когда собирают Думу, Заседание Правительства, а царь потом все это слушает и поступает по этой самой конституции. А там два пункта: царь всегда прав; если кто-то не прав, то это не царь.

– Зачем тогда все эти выборы? – удивился Илья.

– Ну, ты темный! Для важности. – подмигнула Яга. – Так ты поможешь бабуле или нашему мальчику домой не терпится, к маминой юбке?

Илья обиделся:

– А чем меня благодарить будут?

– Чем пожелаешь.

– Нет, серьезно.

– Ладно. – Яга почесала нос. – Так и быть. – Три желания хоть у нас, хоть в твоем мире. Но только после выступления на Красной площади, просек?

– Допустим, я согласился. – Илья потрогал перевязанную голову: боли не было. – Где я вашего Ивана искать стану?

– Это уже моя забота. – проворчала старуха. – Он скоро к Калиновому мосту подъедет. С дружиною.

– И что я ему скажу? «Здрасьте, я ваша тетя»?

– Ты герой или кто? – разозлилась Яга. – Сообразишь. Так по рукам?

– Где наша не пропадала. – согласился Илья. – Но уговор: три желания за мной.

– Свидетельствую. – сказал Йог.

– Все, – и Яга радостно потерла руки, – давай, старик, гони к мосту.

– Фиг вам! – заворчала изба. – По реке ни в жизнь не пойду. Там сугробов по колено, а лед весь в рыбачьих лунках.

– Ох, хитрец! – покачала головой старуха. – Ишь ты: не пойдет он! Ладно, уж, пей, да поспешим. – И Яга принялась черпать пиво из бочки и плескать его в огненную пасть печи.

Йог отчетливо почмокал, смакуя угощение. Потом стены дрогнули, сотряслись. И изба, поскрипывая бревнами, двинулась вперед.

– Да ты полегче! – бурчала старуха. – Илюшеньке ведь в диковинку подобные путешествия. А ну как укачает?

– Ничаво! – прошамкал дом и хихикнул. – Пущай привыкает.

И Йог побежал по заснеженной дороге. Дом мчался вперед, ухая и подвывая, выпуская из трубы черные кольца дыма. Илья выглянул в окно. Перепуганные звери шарахались во все стороны. Серые спины белок мелькали среди заснеженной хвои.

Дед Йог тем временем икнул, содрогаясь каждым бревнышком, и разразился залихватскою песнею:

– Опять в кредит оплатят салом

Нам битву с всенародным злом!

В тулупе драном, да с фингалом –

Мы биться с чудищем идем!

А враг взметнется с диким гиком.

Кто – с пьяных глаз не разобрать.

Но в предвкушении великом,

Мы всем покажем Кузьки мать!

– Чему внука учишь? – проворчала себе под нос Яга.

Но дом сделал вид, будто не слышит.

«Песни здесь, словно, не настоящие. – подумал Илья. – Такое ощущение, будто я их где-то уже слышал».

А Йог все бежал. Внутри дома тени от свечи прыгали по потолку, играя в кошки-мышки с кровавым отсветом утробно урчащей печи. От тряски Илья почувствовал легкое головокружение, он так и не заметил, как уснул.

И приснилось Илье похищение княжны Василисы…

– А я говорю: выйдешь замуж за первого встречного! – закричал Удельный князь Берендей и затопал ногами. – Сил моих отеческих больше нету!

– И не подумаю! – высунулась из-за двери вихрастая голова Василисы. – Первые встречные – все прохвосты. Вторые встречные – проглоты. А вот третьи встречные…

– О-о-о!!! – застонал князь, схватил кувшин с цветами и треснул им об пол. – Да чтоб тебя дракон унес за семь морей!

– А драконов не существует вовсе! – раздался насмешливый голос Василисы. – Это все суеверия и предрассудки. И за семью морями нет удельных князей. Одни только бездельные маркграфы и безмозглые маркизы.

– Объяснит мне кто-нибудь, – задался риторическим вопросом Берендей, – в кого это у меня дочь такая уродилась?

– Урождаются только уродины! – снова высунулась из своей комнаты Василиса. – А я красотой – в матушку, да умом – в батюшку.

– Зато языком в змея подколодного. – проворчал польщенный Берендей.

Этому спору отцов и дочерей не суждено было закончиться. В это время в тереме забегала стража, захлопали ставни, заголосили девки.

– Дракон! Дракон! Всем в укрытие! – раздались крики с крепостных стен.

– Вот здорово! – захлопала в ладоши Василиса Прекрасная и тут же лязгнула засовом, запирая изнутри свою комнату.

– Ты что удумала, Василиса? – встревожился князь.

– Уж лучше пусть меня терзает змей лютый, нежели батюшка вынудит таки меня идти замуж за наших оболтусов.

– Не дури!

– А вот буду!

– Стража, ломайте двери.

В тронный зал ворвались шестеро дружинников и с разбега ударили плечами в косяк. Дверь не поддалась.

– Слабаки! – довольно хмыкнула Василиса, и взбежала вверх по винтовой лестнице.

Через минуту княжна уже выскочила на крышу. Но, как на грех, черепица оказалась скользкой и девушка тут же сорвалась вниз. Схватившись за ручку чердачной двери, Василиса подумала, что, может быть, слегка поторопилась с принятием этого решения. Внизу уже бежали дружинники, но чердачная дверь уже скрипела на ржавых петлях и медленно кренилась вниз. Василиса чихнула, дверь и оторвалась.

«Прощай батюшка». – подумала Василиса и живо представила, как все княжество будет рыдать на ее похоронах.

Бух – и княжна упала на что-то твердое. Судя по всему, это была далеко не булыжная мостовая. По крайней мере, камни так не пахнут.

«Даже умереть спокойно не дадут!» – в раздражении подумала Василиса и открыла глаза. В небе мелькнуло что-то черное, а поверхность, на которой лежала княжна, ритмично двигалась. Василиса села и сразу поняла, в чем дело: она упала прямо на спину летящего дракона. Княжна глупо хихикнула.

На смешок обернулись три черные змеиные морды. В отличие от гадюки, эти головы обладали еще и жидкой бородой, и тонкими рогами.

– Святые угодники! – из уст дракона вылетел раздвоенный язык. – Да ты еще, поди, царская дочь?!

Из зловонной пасти дохнуло так, что Василису отбросило назад, протащило по чешуйчатой спине. Княжна возмутилась:

– Нет, это не слыханно! Мало того, что у меня теперь синяки останутся, так ведь я и упасть могла! А если я погибну, вот тогда батюшка тебе покажет!

Дракон отвернул головы и спросил:

– Так кто же у нас папа?

– Удельный князь Берграда.

– И чего ты на меня прыгнула? – вздохнул змей. – Романтики захотелось? Сейчас каждый карапуз знает, что девичья честь нам нужна как мертвому припарки. Физиология у нас другая. Жрать же вас, костлявых – только себе вредить. От принцесс одно только несварение желудка и случается, а от принцев – запор. Вот в последнее время слишком грамотные принцы на нас все скачут и скачут, а девки от любви к нам горят и горят.

– Мы не горим, а сохнем. – возразила Василиса. – Это у вас не желудок, а бурдюк с горючей кислотой. А мы, люди, на две трети из воды состоим. И потому от любви мы именно сохнем.

– Не уклоняйся от темы. – фыркнул дракон. – Из воды ты там или из кишков – это мне не интересно. А вот зачем ты на меня сиганула – вот в чем вопрос. Достойно поступила ль ты с отцом, иль недостойно кинула папашу?

– Да я поскользнулась, с крыши упала. – возмутилась княжна.

– Все вы так говорите. Вот так отцу потом и докладывай: не виноватая я, подлый змей сам мимо летел.

– Вот только не думай, что встретились здесь два одиночества, и что больно ты мне интересен.

– А я и не думаю. Нечем. Головы – это же кость, мосол. Как ими можно думать?

В это мгновение рядом со свистом пролетело ядро.

– Пора мне отсюда делать крылья. – философски заметил дракон.

– Эй, а как же я?

– Есть один вариант. – усмехнулся змей. – Баба со спины – дракону легче.

– Учтивости тебе не занимать. – буркнула Василиса но, на всякий случай, покрепче вцепилась в чешую обеими руками.

Дракон резко взмыл вверх. Здесь ядра пушек уже не могли его достать, зато было холодно. Василиса молча терпела, понимала, что драконам все равно, княжна ты или нет: скинет на флюгер или на шпили терема и не поморщится.

А змей набрал высоту и отправился прочь от Берграда. Все это очень походило на похищение, но Василиса не хотела об этом думать, ведь это она сама сорвалась с крыши, никто ее не гнал наверх и не подталкивал. Хотя, если вдуматься, какое-то знамение судьбы во всем этом было.

И только когда обледеневшие пальцы сами стали разгибаться, только тогда княжна подала голос:

– Я замерзла.

– Обогреть я тебя не смогу. – усмехнулся дракон. – Сердце у меня ледяное, дыхание вонючее, мысли – злобные. А для страстных поцелуев у меня припасены клыки с ядом. Так что извиняйте, ухажер из меня не получился.

– Я, правда, замерзла. – всхлипнула Василиса.

– Ох уж мне эти принцессы. – проворчал дракон. – Не чета вашим бабам. Жила тут у меня одна из ваших женщин, пряталась от иноплеменников. Люди, как всегда, не поделили между собой землю, золото и женщин, и устроили ночную резню. А она сбежала, спасая маленького ребенка. Так она утром вскочит, барашка мне зажарит, ребенка покормит, и целый день что-то варит, стирает, с ребенком улюлюкает. Суета, конечно, но эта женщина вызвала во мне удивление. Она могла украсть часть моего золота и выкупить себе право свободно жить где угодно, но она ничего не взяла. Выждала, пока бесчинства в ее деревне кончатся, и вернулась к людям. А вы, господские дочки, изнеженные и глупые куклы! Ни рукоделий не знаете, ни поварского искусства. Бесполезные вы в хозяйстве. Только языками трепать горазды.

Василиса покрылась гусиной кожей. Зубы ее стучали от холода. Ей уже не хотелось препираться с поганым змеем, и она промолчала.

Дракон выждал какое-то время, но, не услышав ехидных реплик, оглянулся.

Василиса сжалась в комок и тряслась от холода, кусая до крови губы.

– Вот ведь. – сказал змей и резко снизил высоту.

Яга сидела напротив Ильи и с любовью разглядывала спящего внука. Лицо старухи в это время прояснилось, в морщинках возле глаз появились сострадание. На миг Яге вдруг показалось, что это не сама она призвала внука, а кто-то более могущественный направил ее волю в нужное русло. Уж не возложили ли боги на Илью какую особую миссию?

Бац! – Илья стукнулся лбом о стол и проснулся. Это Йог неожиданно остановился и шагнул в заснеженный колок, подальше от реки, от дороги и от моста.

Илья несколько мгновений тупо смотрел на бабку, а потом отвернулся к окну. Там, в свете полной луны, бревенчатый сосновый мост излучал мрачное багровое сияние, поднявшееся над рекой, точно ночная колдовскаярадуга. Илье это жутко не понравилось.

Но неприятности никогда не приходят поодиночке. Вдруг, словно из-под земли, появились три всадника. Они были молоды, не смотря на то, что двое из них успели отрастить внушительные бороды. К седлам незнакомцев были приторочены копья и круглые щиты, а по ногам их мягко бились мечи в добротных кожаных ножнах. На всадниках были тяжелые овечьи тулупы, поверх которых крепились наплечники, наколенники, налокотники, напоминающие скорее диковинные заплаты, нежели полноценные доспехи, зато начищенные медные нагрудники пускали тусклые лунные зайчики.

– Ну, братья, кажись, нашли мы это поганое место. – сказал тот, что был старше всех. – Все сходится: вон мост, а вон и изба на курьих ногах топчется.

– Вот именно. – подтвердил средний богатырь. – Волхв Зеродар настойчиво требовал, чтобы мы Ягу уважили: в гости зашли, челом ударили, совета испросили.

– А что, это – дело. – согласно кивнул головою младшенький, безбородый. – Куда спешить-то? Да и дракона пока не видать. Чего мерзнуть-то, и горячего похлебать не помешало бы.

И всадники повернули к избе.

– Ох, – тихо вздохнул дед Йог, – чует моя печка – не к добру это. Наш закон велит гостей принять, напоить, накормить, в баню сводить, так ведь они же сюда не пироги трескать явились.

– Не каркай! – шикнула Яга. – Нечего раньше времени панихиду тянуть!

Богатыри остановились подле избушки, взялись за мечи и, не сговариваясь, хором гаркнули:

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а к нам передом!

– Что они этим хотели сказать?! – проворчал Йог, но подчинился и даже присел, чтобы гости могли подняться на крылечко.

Мужчины спешились. Младший возился с конями, привязывая их к одинокой осине и любовно охлопывая по бокам.

Двое богатырей, не снимая рук с эфесов мечей, взбежали на крыльцо и принялись притопывать, сбивая с валенок налипший снег.

– Ох, огульники… – шепотом прохрипел Йог. – Они бы еще дробь выбили!

Гости, не расслышали жалобных стонов, они просто толкнули дверь и ввалились внутрь.

– Иван. – представился старший, вежливо склоняя голову. – Княжий сын из Берграда.

– Иван. – эхом откликнулся второй богатырь. – Кухаркин сын. Оттуда же.

– А на дворе, стало быть, – Иван Пёсий сын. – не удержался Йог. – Опять же из того же лапотного Медвежьего Логова.

Воины мгновенно обнажили клинки и встали спина к спине:

– Кто здесь?!

– Домовой. – беззастенчиво соврал дед. – Очень могущественный, но добрый, особенно если мне пивка пожертвовать.

– А я – Илья. – усмехнулся внук Яги, приподнимаясь над столом из затемненного угла. – Безродный горемыка-сиротинушка.

Йог хмыкнул.

Яга изумленно приподняла бровь: внук взрослел не по дням, а по часам.

– Что же вы на пороге топчетесь? – захлопотала старуха. – Милости прошу к столу. Отведайте с нами, чего бог послал.

Но не успели богатыри шагнуть, как кони на улице дико заржали. Княжич метнулся к окну, матюкнулся и рванулся к выходу. За ним последовал и кухаркин отпрыск. Растерявшийся Йог, на сей раз, не успел присесть, и оба Ивана плюхнулись с крыльца в ближайшие сугробы.

Над мостом тем временем вспыхнуло кровавое зарево. Небо превратилось в сгусток фиолетового пламени. Воздух вокруг пляшущего огня превратился в серебряные нити. А потом из этой колдовской паутины выполз вполне реальный и довольно упитанный трехглавый дракон.

Перепуганные кони рвали уздечки. Младший Иван повис на поводьях.

Первым из сугроба вынырнул княжич. Бородатое лицо воина исказила гримаса ужаса. Выхватив, блеснувший в лунном свете, медный меч, богатырь ринулся в атаку.

– Уф! – дракон выпустил пар из носа. – Опять богатыри пожаловали!

Княжич подбежал к противнику и, явно подзадоривая самого себя, завопил:

– Смерть захватчикам! – потом слегка смутился и неуверенно прибавил. – Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Дракон зевнул и угрожающе поднял шипастый хвост. В вертикальных зрачках чудовища отразились скука и раздражение. Иван размахнулся и изо всех сил рубанул противника по шее.

Дракон одним ударом хвоста вогнал воина в снег по самые плечи.

В это время подоспел Кухаркин сын.

– За Родину! За Василису! – дико взвыл средний Иван и, несуразно размахивая мечом, случайно задел драконью лапу, оцарапав ее до крови.

Змей новым ударом хвоста вбил дерзкого противника в снежную кашу по пояс.

Резко развернув и свернув перепончатое крыло, дракон выбил из рук воина меч, и снова заговорил человеческим голосом:

– Безобразие! Это не честный поединок, а терроризм какой-то!

Самый молодой Ванюша отпустил вожжи и кинулся к друзьям на выручку. Освободившиеся кони рванули вглубь леса.

– Что ж ты сидишь, Илюша? – зевнула баба Яга. – Разнимать драчунов надо. Ведь до убийства доходит, а ты – точно пень! Хоть бы молнией в них пальнул! Ох, вырождаются Йоги! Скоро на пару с дедом сутками сидеть будете, скрестив ноги, и хоть кол на голове теши – ухом не поведете!

Последний богатырь молча, с разбегу, воткнул копье между чешуйками чудовища и отпрыгнул в сторону. Струйка черной крови стекла на истоптанный снег. Ванюша, почуяв замешательство противника, подпрыгнул и, сжимая клинок обеими руками, одним ударом снес левую голову дракона. Кровища брызнула фонтаном.

– О-о-о! – взвыл Змей. – Больно, едрит твою медь! – И, судорожно взметнув хвостом, вбил наглеца по колено в снег и стылую землю.

Илья понял, что пришел его звездный час, и кинулся на улицу.

Змей, заметивший приближение еще одного человека, попятился.

Иван Пёсий сын, улучив долю секунды, швырнул мечом в противника и ранил зверя теперь уже в шею правой головы.

Илья покосился на отрубленную морду, которая пялилась в ночное небо удивленно распахнутыми глазами, и поежился. Затем Илья протянул руки вперед и представил, как из пальцев вылетели десять синих молний. Но ничего не произошло. Лишь со стороны Калинова моста рванул обжигающий ледяной ветер, пригнувший деревья к самой земле. Это было похоже на шумный выдох проснувшегося великана. Илью сбило с ног, протащило по воздуху и зашвырнуло в дальний сугроб.

Дракон злился. Увидев, что новый соперник жалок и смешон, змей перестал пятиться. В его глотках родился звериный рык.

– Чего ты ждешь? – закричала Яга на избу. – Там внук погибает, а ты тут спину об осину чешешь!

– Ничего без меня не могут. – проворчал Йог. – Все приходится делать самому.

Изба разбежалась, подпрыгнула, вытянула вперед правую лапу и ударила змея в грудь, в то самое место, где по поверью должна обитать душа. Дракон захрипел, закатил глаза и рухнул без сознания.

– Ну что: довольны? – вздохнул Йог. – Вояки, блин, защитники отечества!

Глава 3

Языки костра весело лизали сучья, скиданные в кучу возле соснового моста на пятачке земли, заранее очищенном от снега. Огонь сновал по веткам, урчал и тихо потрескивал. Вокруг расположились баба Яга, Илья и три сильно потрепанных богатыря. Чуть в сторонке, закинув лапу на лапу, на поваленной сосне восседал Йог. Рядом с избушкой сидел насупленный дракон:

– Супостаты вы, огульники! Перуна на вас, окаянных, нет! Я еще челобитную богам подам. Кто так дерется?! Двести лет к своей полюбовнице хожу через Калинов мост и еще ни разу такого не было, чтобы кто меня сознания лишил. Вы, бандиты, мало того, что поранили меня всего, так еще и голову снесли! А если бы огненный палец оказался нефункционирующим, что тогда? Уродом остальные века коротать?

– Хм… – крякнул Йог, но спорить с драконом не стал.

А сколько было мороки с примирением враждующих сторон. Первыми в себя пришли люди. Яга своими заклятиями вытащила их из снега и земли. Богатыри сразу же за мечи схватились. Так бы и изрубили бесчувственного Змея на кусочки, да Йог помешал. Дом встал на пути богатырей и спросил:

– А чего вы, собственно, Ванюши, на Змея накинулись?

– Это ты у него спроси! – закричали богатыри.

Тут змей очнулся, услышал спор между победителями и возмутился:

– Знать ничего не знаю! Я вас впервые вижу.

– Ты нам мозги не пудри! – рявкнул Кухаркин сын. – Кто утащил княжну Василису?

– У нас пока драконесс хватает. – обиделся дракон.

– Да ты не отпирайся! – вскочил на ноги княжич. Краска залила бородатое лицо. – Тебя весь город видел! Ты ведь один такой, трехглавый-то, в этих краях!

– Ах, вот оно в чем дело! – догадался дракон. – Ну, это у вас промашка вышла. Я-то на государевой службе состою. И зовут меня Змей Никанорыч. А есть еще вольнонаемник, точнее – бандит – Змей Горыныч. Позор всего нашего драконьего рода. Вот он-то вполне мог кого-нибудь похитить. Только ума не приложу: на что ему ваша Василиса? Может, в рабство хотел продать? А выкупа он не требовал?

– Ты нам сказки-то не рассказывай! – огрызнулся княжич. – Виновен, так отвечай!

– Погоди, Ваня, – прошамкала Яга, – а ведь и вправду есть еще один трехглавый Змей. Только обитает он в Марогорье, за Огненной рекой. Кстати, там недалече моя младшая сестра поселилась лет семьсот тому назад. Проведать бы ее не мешало.

Богатыри мрачно переглянулись. Приносить извинения дракону они не собирались.

– Ну, вот что, – на правах старшего подытожил Йог, – пожалуй, проводим мы вас, богатыри, до самых гор. Это ведь наши земли. А ну как вы опять на дракона напоретесь? Спалите ведь, к чертовой матери, все наше Чернолесье.

Дом сделал внушительную паузу и добавил:

– Так вот, этот наш сегодняшний Калиновский договор грех не обмыть!

– Э-э-э… – махнула рукой Яга. – Кому что, а вшивому до бани!

Никанорыч в предвкушении выпивки подвинулся поближе к огню, прихватив с собой и сломанное дерево, на котором только что сидел Йог.

Йог же тем временем хлопнул дверями, забряцал посудой и вывалил из себя дюжину пивных кружек, которые тут же раздали по кругу.

Яга шептала себе под нос заклятия и кидала в пламя сухие травы, доставая их из кармана своей ветхой шубейки. Вдруг колдунья закашлялась, потерла нос, и подозрительно посмотрела на людей:

– А вы часом не печенеги?

– Не слыхал я что-то про племя такое! – с напускной бравадою выдал княжич.

– Ну и ладно! – успокоилась Яга. – Я и сама вижу, что ошиблась: старею. Порой морок от правды отличить не могу.

– Ты, бабка, не темни. – обиженно надул губы младшенький Иван. – Ежели я – Песий сын, так это еще не означает, что – и кобель последний. А раз заикнулась, то выкладывай по порядку: кто такие эти печенеги, откуда взялись, почему мы про них впервые слышим? Да и что это за народ такой, который только на печи нежится?

– У них и домов-то, настоящих нет. Есть лишь раздвижные юрты из воловьих шкур. – сказала Яга. – Одно слово – кочевники. Родина им – степь, родители – меч да кобылица, бог – горящее полено. А прозваны так, оттого, что нет у них печени, а пьют они – каждый за десятерых! Потому у них от рождения глаза раскосые.

– Стало быть, – резонно заметил Кухаркин сын, – нам еще одна напасть грозит. Эх, не успели от первой войны оправиться, как новый ворог объявился!

– Да будет вам серьезность разводить. – проворчал Йог. – Еще не выпили, а уж потянуло их на глобальные общемировые темы. Не по-нашему это, не по Древней Правде! А печенегов в этом годе бояться не резон. Ежели когда и докатятся их орды до наших краев, то вы к той поре внуков увидите.

Когда вино было разлито по кружкам, Йог взял слово:

– Мы с супружницею давно живем. Сподобились и в прошлое слетать, и будущее выведать. Бывали в разных мирах, но покинули отчизну и обосновались здесь, в Чернолесье, именно потому, что в этакой глухомани люди не собирались строить империи, цементируя их фундаменты кровью. Все инакомыслящие, инакодышащие и инакочувствующие тысячелетиями мирно сосуществовали в этих чащобах. И вот теперь этому приходит конец. Но я не плачу о прошлом и не корю вас, берградцы, за то, что вы проторили к нам дорогу. Как не крути, а рано или поздно, с огнем и мечом пришли бы не ваши соплеменники, так другие, более жестокие и коварные. Увы, мне, но скоро всем, кого люблю всей душою, к чьему народу принадлежу, и кого вы, люди, в своей гордыне презрительно нарекли нечистью, всем придется сняться с насиженных мест. Так пусть будут здравы те, кто вскоре уйдет отсюда! Будьте здравы и вы, победители! Не тираньте нашу землю-родительницу, ведь она живая и печалится обо всех своих детях.

Мертвая тишина повисла над берегом.

И лишь Яга, нарушая тягостное молчание, откашлялась в кулак:

– Ну, ты, дед, даешь! Чем больше с тобой живу, тем больше удивляюсь. Зачем столько тоски-то натащил?

Богатыри старались не смотреть друг на друга. Йог словно прочитал их потайные мысли. Уж больно много они видели на своем пути непуганого зверья. Лисы, куницы, соболя – так и шастали под ногами, словно дразнились: вот, мол, мы – живые деньги – только и дожидаемся прихода истинных охотников, властных и сильных.

Никанорыч пустил сентиментальную слезу: если в Чернолесье хлынет орда вооруженных головорезов, то не удержаться здесь и драконам.

И только Илья понял, что дед преподал ему первый и, наверное, самый главный урок магического искусства. Никто не достоин жалости, и каждый сам виноват в том, что с ним происходит. И все, что говорил Йог – лишь громкие фразы, ведь если из Чернолесья выдавят всю нечисть, то над кем же будет губернаторствовать Яга? А если Яга солгала, то зачем? И как все это можно повернуть для собственной выгоды?

– Чего раскисли, точно сахарные? – хохотнул старик. – Ничто так не сближает, как совместная выпивка. Ну, вздрогнули!

В полной тишине все опрокинули в себя хмельное зелье. По жилам медленно начало разливаться тепло, но настроение у всех было безнадежно испорчено.

– А чего это мы без закуски? – Всполошилась Яга. Она метнулась в избу, и оттуда донеслось бряцанье посуды да старческое брюзжание.

– Ты это… – выдавил из себя Иван Пёсий сын, обращаясь к Змею. – Ты уж прости, что все так вышло. Знать бы раньше – мы бы прямиком в Марогорье отправились. Княжич наш Василису-то эту любит… Тут понять нужно. Любовь – штука серьезная.

– Да чего уж тут! – расчувствовался Никанорыч. – Если вы к нам путь берградцам не покажете, глядишь, еще столетие спокойно проживем. Ну, а на «нет» и суда нет.

На крыльце появилась старуха. Подвластные ее волшебству, следом за нею, точно привязанные, плыли по воздуху: кадка маринованных огурчиков; бадья с грибочками; квашеная капуста в бочке; липовый и вересковый мед в кувшине; малиновое, черничное, земляничное варенье в берестяных баночках; лесные орехи в коробе; дымящаяся похлебка в котелке; вяленая рыба в вязанках; бусы сушеных яблок. Замыкал процессию деревянный ковш с точеной ручкой в форме лебединой головы.

«Мать честная! – изумился Илья. – Где же, в эдакой теснотище, она все это хранила?»

Припасы мягко опустились подле костра. А ковш сам принялся черпать вино и разливать его по кружкам. И всем стало ясно, что Яга наконец-то принялась хозяйничать, как положено.

Молчавший доселе княжич встал и, покусывая рыжий ус, начал речь:

– Еще полчаса назад мы были заклятыми врагами и желали друг другу лютой смерти, а теперь сидим у одного костра, пьем из одного источника. И, не смотря на то, что мы потеряли коней, да затупили мечи, обрели мы гораздо больше. Я уверен: нет, не пойдут берградцы войною на чернолесскую нежить.

Тяжело давались старшему Ивану эти слова. Но в тот момент верилось ему, что все так и будет.

Выпили по второму кругу, и сразу стало веселее. Богатыри потянулись за огурцами, Илья – за грибами, дракон залез лапою в квашеную капусту, Яга принялась за орехи с медом.

Следующим выступил дракон. Поблескивая капустой, повисшей в одной из своих козлиных бородок, Никанорыч хором заявил:

– Эх, кабы вы без мечей явились, а я на государевой службе не стоял, как бы все здорово зажили! Выпьем же за дружбу!

В рядах врагов-союзников наметилось некоторое оживление. Вино давало о себе знать.

Через пару часов люди и дракон сидели, обнявшись, а Йог, растопырив вместо пальцев ставни, лихо отплясывал вприсядку.

Ближе к утру и лес, и приречье огласила общая пьяная песня, летящая в морозную высь вместе с искрами затухающего костра:

– Пьянка кончится когда-то,

Ведь она не навсегда!

Станут трезвыми ребята –

Расползутся кто куда.

И снова смутные подозрения закрались в душу Ильи. Он был твердо уверен, что слышал подобные песни, знал их. Но что-то в них было не так. За всем этим был какой-то вселенский обман. И знакомые мотивы звучали как насмешка богов. Илья пел вместе со всеми, плакал, и не стыдился своих слез. Илье было не важно, где она, та, истинная страна, родившая его: где-то там, где нет ни Йогов, ни драконов, или здесь, среди захмелевших богатырей. Главным было само чувство всеобщей, но светлой тоски.

Илья задрал голову к небу. Сверху ласково глядели звезды. Казалось, что это чьи-то добрые глаза следят за детскими шалостями людей и нечисти. И с этим ощущением сопричастности ко вселенским тайнам бытия, Илья забылся.

Глава 4

Голова болела так, точно превратилась в наковальню, а старательные подмастерья беспрестанно и методично били по ней кувалдами, плюща жидкий металл мозгов. Боже, как хотелось соленого рассола! Полцарства бы отдал за пару глотков! Мир казался неудачной шуткой Творца.

Все время мерещились пьяные бородатые мужики, протяжно окающие на северный лад, с надрывом выводящие песни о каком-то Святогоре, похороненном заживо.

А еще все время казалось, будто рядом в задорном танце кружила деревянная изба, пыхающая дымом из печи и путающаяся в своих куриных ногах как изрядно захмелевший сапожник.

Чудились слезящиеся драконьи морды, которые, перебивая друг друга, вели сентиментальное и занудное повествование о своей первой любви, юношеских грезах и о неслыханных душевных муках.

Похоже, допился Илья до чертиков, до белой горячки.

И тут Илью подбросило: он все вспомнил! Он ведь встретил Новый год, не просто заблудившись в лесу, а в веселенькой компании нежити. Мало того: еще и наклюкался с ними до потери пульса… Ну почему все мыслимые и немыслимые неприятности вечно валятся именно на его голову?!

Илья попробовал встать. Мир качнулся и медленно поплыл в сторону так, что казалось: тело плавно поднялось, и зависло в воздухе.

Комната, в которой он проснулся, была залита неестественно ярким, режущим глаза, светом. Приходилось щуриться. Все здесь было подозрительно знакомым: крепко сбитый стол, притулившийся между окнами; мерно потрескивающая печь; полати, аккуратно задернутые линялыми занавесочками; деревянная кадушка с водой, прикрытая крышкой, чтоб черти воду не замутили; полочки, шкафчик, красный угол, из которого грозно взирали аскетичные лики богов и предков; гроздья цветущей герани – все это Илья где-то видел, и не раз.

Превозмогая головокружение, Илья приподнялся на лавке, врубленной в стену дома, и тупо уставился на новенькие домотканые половички. Яркие насыщенные цвета туманили сознание или, может быть, это хмель гудел в голове, но вдруг почудилось, что черные нити зашевелились, словно клубок потревоженных змей, изменили очертания орнамента, превратились в контуры волшебного Чернолесья. Синие полосы обернулись застывшими венами рек, желтые – поднялись пиками гор, белые круги превратились в заснеженные поля, а над всем этим полыхнули огненные окантовки, и огромный кровавый ромб превратился в маленькое солнце. Илья вдруг впервые осознал, как много кругом красного и черного, словно жизнь и смерть, добро и зло, день и ночь ходят в одной упряжке и просто не могут обойтись друг без друга.

Илье грезились залитые солнцем луга, белокаменные города, хороводы задорно смеющихся девок. Виделось ему, как он, раскинув руки, летел над землей. Этот полет в никуда страшил своей необычностью, но и манил запретным счастьем. Илья парил в звездном небе, поддерживаемый лишь теплым ветром. Внизу колыхалась ковыль, дальше темнели силуэты насупленного леса. А за чащобами высились горы. Их белые шапки загадочно светились неестественным светом, заставляя взмывать все выше и выше. И уже оттуда, из заоблачной выси, Илья разглядел огненную ленту, рассекшую горный хребет пополам. А с горного плато в воздух взмыло подозрительное черное пятно.

Двери неожиданно громко хлопнули. Чудесное видение, а вместе с ним и мысли о превратностях судьбы растаяли. На пороге стояла старуха, укутанная в пуховый платок. Это была баба Яга.

– Что, милок, испугался? – кивнула головой Яга в знак приветствия, снимая с себя поизносившуюся шубейку и вешая ее на сучок, специально не стесанный с бревна на стене. – Чай я тебя не съем.

– Один раз ты уже пыталась. – согласился Илья.

– Помолчал бы, герой. – усмехнулась старуха. – Это ж надо было так ужраться! Что ты дракону сказал? Никанорыч, хоть и сторож, а все же натура тонкая, поэтическая. Да и то сказать: было б у тебя три головы и все девки от тебя бы нос воротили, – сладко бы показалось? А зачем ты княжичу в глаз двинул? Что, дедовы речи подействовали? Так ведь ход истории пьяной дракой не переломить. И даже, если не вернутся Иваны из похода, все одно по их следам двинется дружина… Но вот к чему ты моего кота по лесу гонял и за хвост как булаву раскручивал – того, видимо, мне никогда не понять. Он-то тебе чего сделал?

– Значит, достал. – буркнул Илья, но не смог припомнить ни один из этих подвигов.

– Ладно, уж… Выпей. – вздохнула Яга и протянула ковшик с водой, которая вдруг зашипела, забурлила, словно кипяток. Илья опасливо покосился на дно; там стремительно таяло что-то белое.

«Авось не отравит. А то кто потом будет предвыборные речи толкать?» – вяло подумал Илья и отхлебнул колдовского зелья. В горле сразу запершило, но зато в голове сразу прояснилось, боль прошла.

– Слушай, старая, – вздохнул протрезвевший Илья, – мне тут привиделось, будто лечу я в какие-то горы, и кто-то спешит мне навстречу. И тревога какая-то мучит. Точно кто-то меня предупредить хочет, но не может… Да еще накануне приснилось похищение Василисы. Только там дракон ни в чем не виноватый. Жертва обстоятельств, как и я.

– Вот гадина! – всплеснула руками Яга. – Это все Мара воду мутит. Из-за Огненной реки в наш мир выползти захотела. Обидно ей, что под Шерским лесом всех слуг ее побили и погнали прочь. Конечно, кровь льется по обе стороны Огненной реки, да только при Маре вся радость жизни умрет. У нее же упыри – те еще лицедеи – и то чувство юмора терять стали. Их даже время от времени безумие охватывает: жаждут и людей, и всю нечисть, и самих себя извести, оставив землю чистой и, как они считают, – прекрасной. А Зеродар наш, пророк, пусть и простецкий, но честный, это он высказался, что Мару остановишь ты, да только… только сам костьми там и ляжешь.

Наступило тягостное молчание.

Наконец Илья сказал:

– Баллотируешься, говоришь. Вот тебе и родная бабка. Очень, очень интересно. А то, что за мной гоняется какая-то Мара, и пророчеств обо мне куча – так это ничего.

– Знаешь, – робко добавила Яга, – боги ведь милостивы. Я точно знаю, что покорить наши народы у Мары кишка тонка, да ведь мы-то первые у нее на пути. И Зеродар мог ошибиться – он ведь тогда пророчил в таком состоянии, в котором ты кота гонял… Но самое главное это то, что остановить продвижение Мары возможно лишь при союзе с людьми или при моем руководстве сопротивлением. На людей ты уже насмотрелся. В конце концов, жизнь это такая игра, в которой побеждает тот, у кого в рукаве джокер.

– Да понял уже. – вздохнул Илья. – Освобождение Василисы непременно перетечет в противостояние Маре, а когда ты, Яга, станешь-таки губернатором, вот тогда и появится джокер. Интересно, что это будет: революция, дворцовый переворот, просто террористический акт? Мы еще с тобой будем мыть сапожки в, черт знает каком, океане, потому что вокруг нас все подонки, однозначно. Ладно, все это лирика, а что же мне теперь делать? Срочно учиться боевому искусству или практиковаться в магии?

– В жизни любое ремесло пригодиться может. – уклонилась от ответа колдунья. – Делай, что сочтешь нужным, да только внимания лишнего к себе не привлекай. Как знать, может Маре мужик какой подвернется. Влюбленной бабе не до расширения сферы влияния.

Илья нервно прошелся по комнате. Головокружения и тошноты больше не было, но Илья распахнул окно и вдохнул свежий морозный воздух. А, собственно, чего можно ожидать от бабы Яги? Вдали слышался топот ног, и раздавалась походная залихватская песня:

– Сквозь годы сияло нам солнце свободы,

Нас Йог курелапый в дорогу послал.

Сквозь топи похмелий построил он броды,

И грамотой он мужиков подковал!

Союз нерушимый берградцев со Змием

Сплотил у моста дедка Йог удалой.

Скрепили винищем на зависть плебеям

Единый, могучий союз молодой!

«Постой! – осенило Илью. – Как же до меня сразу не дошло? Не настоящий это мир, а пародия какая-то. И герои здесь, и песни взяты напрокат из какого-нибудь «Кривого зеркала». Так не бывает, не должно быть. Это либо затянувшийся кошмарный сон, либо белая горячка. И третьего не дано. Откуда богатыри и драконы могут знать старый гимн, чтобы так извратить его? Нет, как ни верти, а не сходится здесь все, не стыкуется. Даже в долбанной фэнтези, в которой три тома подряд эльф, гном, человек и какой-нибудь хоббит или хафлинг идут за к Самоцветным горам, в которых золота нет, даже там есть какое-то правдоподобие. Вымышленные обряды, имена, традиции – там хотя бы не смешивают все в одну кучу. А в этом Чернолесье собрались алкаши и играют спектакль под названием «Мы не совки, совки не мы»! Все, пора просыпаться»…

Илья помотал головой, но ничего не менялось. Йог уже пять минут стоял и любовался горами. А посмотреть было на что.

Над вулканом курился дымок. Пики соседних скал, сияли белизной снежных вершин. Илья все глядел в распахнутое окно и никак не мог понять, как это мирно уживаются глыбы льда и струи жидкого огня, плещущего из жерла вулкана, танцующего между дочерна обгоревшими валунами. Пламя пробило себе меж горных хребтов довольно широкое русло. Да, Огненная река по праву носила свое название.

Берградские богатыри, запрокинув головы, тоже любовались этим необычным капризом природы. Спешившись и отхлебывая из фляжек доброе приостеринское вино, в мыслях они уже были там, по ту сторону пламени, где, как предполагалось, томилась в драконьем плену Василиса Прекрасная.

Яга подошла к окну, потрепала ставни, и насмешливо сказала:

– А что: есть еще порох в пороховницах? А не приударить ли тебе, старый, за Марой?

– Даже и думать не смей!!! – рассердилась избушка, гневно пыхнув трубой. Я из одного бабьего плена ускользнул вовсе не для того, чтобы на старости еще и Мару соблазнять! Да она же худосочная – смотреть не на что! Хорошенькой да миленькой язык назвать не повернется. И повадки у нее мужицкие, и походка как у кузнеца. Да и потом, она же чокнутая! Ей, может быть, мой теперешний вид больше понравится, нежели, если все тридцать три красавца из Темной бухты примутся бегать вокруг, в чем мать родила, вместе со своим Черн-Умором.

– С Черномором. – терпеливо поправила Яга. – Да ты его-то не трожь. Он, хоть и щупленький, а вон каких вояк настругал. Заметь: один, между прочим! А ты на что сгодился? Как был сморчком во всех отношениях, так и остался!

– Что ж ты нас к Маре тащишь? Пущай твои дружки выполняют историческую миссию. Что ж ты нас совсем не любишь, не жалеешь. Ладно, я тебе муж, который объелся груш, но ведь Илья твой внук!

– Ладно. – пошла на мировую старуха. – На месте решим, что делать. Все-таки мы тоже не лыком шиты.

– Ты ври да не завирайся. – ехидно хихикнула изба. Илье показалось, что Йог стал очень довольным, если, конечно, так можно сказать о куче бревен с черепицей и бычьими пузырями окон вместо глаз. – А кому я аппендикс собственноручно вырезал? Вот как раз лыком-то тебя и пришлось штопать.

– У, вражина! – донеслось громыхание посуды. – Хоть бы раз, из вредности, слово доброе молвил. Все-то он гадости помнит, вечно подковырнуть норовит. Остряк-самоучка!

Богатыри, переминающиеся снаружи с ног на ногу, переглянулись, понимающе кивнули друг другу и расхохотались.

Разъяренная колдунья гневно сверкнула красными от недосыпу глазами:

– Нечего ржать! Молоды еще, над великой Ягой потешаться!

– А вы бы громче орали на границе-то. – утирая слезы, выдавил безбородый Иван Песий сын. – У Мары-то со Змеем Горынычем, в любом случае соглядатаи о вашей перепалке уже судачат.

– Это верно. – слегка поостыла старуха.

– А меня больше всего интересует, как мы через реку переправляться будем. – перешел к насущным проблемам Иван Кухаркин сын, задумчиво почесывающий бороду.

Яга, кутаясь в находский пуховый платок, фыркнула на избу:

– Дед, а что у нас с лягушкой? Она жива?

Наступило тягостное молчание. Йог помялся, потоптался, но все же пробасил:

– А ты это у кота спроси. После пьянки на Калиновом мосту он как взбесился: так и норовит кого-нибудь сожрать. Поймает таракана, схватит зубами за усы, покрутит башкой и – шмяк несчастного об пол. Озверел, одним словом… Боюсь, что он и лягушку – того – оприходовал.

– Да ты что городишь?! – взорвалась старуха. – Она же двоюродная сестра царевны-лягушки. Это же международный скандал! На нас Обулханаир за такие дела весь свой улус поднимет!

– Да забыл я про нее. – принялся оправдываться дом. – А сама-то ты где была? Хотя, впрочем, то, что Митрофаныч кампанию против вредных насекомых объявил, так оно и к лучшему. Мне ведь тоже надоело чесаться по ночам точно псина блохастая.

– Митрофан! – взревела Яга. – Выходи, паскудник! Выползай, жалкий пожиратель лягушек! Я тебе сейчас покажу кузькину мать!

На полатях зло загорелись два зеленых огонька.

– Так вот ты где! – Яга швырнула в кота кочергой. – Мерзавец! Изверг! Убивец!

Дико мявкающая черная бестия стрелой слетела вниз и кинулась к окну, но дед Йог, тихо прошептал: «Прости, брат Митрофаныч», – и захлопнул ставни перед самым кошачьим носом.

Старуха протянула свои костлявые руки, и с давно нечищеных ногтей сорвались десять фиолетовых молний, мгновенно превратившихся в сеть, опутавшую кота, лишая его возможности пошевелить даже хвостом.

– Будем отпираться или сразу сознаемся? – мрачно полюбопытствовала Яга.

Кот бросил в ее сторону презрительный взгляд.

– Отвечай, когда с тобой разговаривают!

– Инквизиторы… – процедил Митрофан. – И внук ваш – мучитель котов, и богатыри – олухи, и Йог – предатель!

– Ох! – горестно вздохнула изба.

– Так значит, все-таки, сожрал? – кустистые брови Яги сошлись на переносице.

В этот момент из-за старых сундуков, обитых пластинами давно позеленевшей меди, выскочила лягушка. Она метнула розовую ленту языка в сторону трусившего по своим делам таракана и сглотнула добычу.

– Мать твою! – изумился Йог, поводя каждым бревнышком своего тела. – Так это ты для нее «мясо» припасал! Вот уж воистину – золотое сердце!

Старуха тряхнула руками, ослабляя магическую сеть, и грузно осела на лавку:

– Что ж ты молчал, придурок?

– А чего языком молоть? – вопросом на вопрос откликнулся Митрофан, выползая из мерцающей паутины. Затем пренебрежительно фыркнул и вздыбил шерсть:

– Да и что толку? После визита вашего ненаглядного Ильи про бедную Светлану все позабыли. А заикнись я о ней в Новый год, пожалуй, ваш внучек пустил бы ее на шашлык… Ведь, как ни крути, а воспитания ему явно не хватает.

– Вот, – хихикнул Йог, – учись, старая, доброте душевной.

– Да ну тебя, – отмахнулась Яга, – мы с тобой, можно сказать, на тропу войны вышли, а тебе все бы хохмить. – И, уже обращаясь к лягушке, добавила. – Иди сюда, дорогуша, пособи нам через реку переправиться.

– Не дам я вам Светлану надувать! – ощерился Митрофан. – То голодом морят, то на пытки волокут! А если она лопнет и умрет? Что тогда? Неужто не жалко? Живая ведь, разумная, не шарик воздушный!

– Да чего ты кипятишься? – урезонила кота колдунья. – Заклятье на ней. Десяток другой богатырей через Огненную реку перебросит – снова обернется красной, то бишь луноликой девицей.

– Не надо мне девицы! – обиделся Митрофан и демонстративно отвернулся к стене, ворча себе под нос. – Одной Яги под завязку хватает.

Воспользовавшись моментом, старуха сграбастала лягушку и выскользнула на улицу.

Кот, поняв, что его провели, с дикими воплями кинулся царапать двери. Йог же в этот момент с шумом захлопнул двери и закрыл печную заслонку. Митрофан яростно взвыл.

– Ну, Иван, – Яга спустилась с крыльца и торжественно протянула княжичу – старшему богатырю – зябнущую лягушку, – теперь дело за тобой. Ее надуть только знатный богатырь может.

– А зачем? – искренне удивился княжич.

– Балда! – сверкнул белоснежными зубами младшенький Иван, Песий сын. – Прыгать на ней через реку будем. Так что, давай, порадей ради Василисы!

Княжич беспомощно повертел лягушку в руках и жалобно покосился на колдунью:

– В какое место надувать-то?

Тут уже захихикал даже Йог.

– Хм… – смутилась старуха и даже слегка покраснела. – И чему вас там, в Берграде учили?

– В губы, что ли? – слегка обрадовался старший Иван. – Или, что там у нее вместо рта?

– Вот бестолочь. – беззлобно рассмеялась старуха. – Видишь на спине неестественный горб – это затычка. Я понимаю, что это не самый приятный способ времяпрепровождения, но, опять же, это не просто лягушка, а принцесса заколдованная. Чем чаще ее надувают, тем быстрее спадет проклятье.

– Ничаво, ничаво! – похлопал по плечу растерянного тезку Кухаркин отпрыск. – Не под венец же тебя тащат.

Княжич вздохнул, поплевал в сторону, набрал в легкие побольше воздуха и принялся за дело. Светлана начала раздуваться. Когда она достигла размеров избушки, дед Йог не утерпел и, подпрыгнув на месте, рявкнул:

– Да буде, буде! А то и взаправду лопнет!

Богатырь облегченно открыл глаза, водрузил в спину лягушки замысловатую пробку, услужливо поданную Ягой, и перевел дыхание. На него жалко было смотреть.

Илья видел на все это из закрытого окна. А за спиной его метался и верещал диким голосом черный кот.

– С Велесом! – воинственно гаркнула старуха. – Ну, чего там топчетесь, как не родные? Время-то идет! Давайте, прыгайте по очереди. Только держитесь покрепче.

Люди неуверенно переглянулись. С молчаливого согласия остальных, первым на зеленое чудище вскарабкался Иван Песий сын.

– А как же кони? – подал неуверенный голос Кухаркин отпрыск, цепляясь за последнюю надежду остаться по эту сторону Огненной реки.

– Пусть себе пасутся. – ответила изба. – На обратном пути старуха их мигом соберет в нужном месте. Или вы еще не убедились в ее магическом искусстве?

Лягушка с седоком еще больше надулась, напружинилась и махом перенеслась через пламя. Песий сын соскочил с пупырчатого рысака и подал голос:

– Ребята, а здесь уютно! Никаких тебе сугробов. Все чистенько, словно каждый день дорогу вылизывают. Я такого еще не видал.

– Поэтому вас и не пускают в цивилизованные страны. – фыркнул Йог. – А то вы везде ведете себя точно дома. Так через неделю будут везде и хлам, и сугробы, и пьяные богатыри в кустах. Эх, кабы Мара не спятила, да разве ж мы повели вас за Огненную реку?

– Попридержи язычок. – приструнила супруга Яга.

А на вернувшейся лягушке уже устраивался Кухаркин сын, прикидывающий в уме, что если таким способом раздувать месячных поросят, то уже через полгодика на вырученные деньги можно открыть свой кабачок на площади Главной Победы.

Когда же все богатыри оказались по ту сторону полыхающей преграды, из лягушки выскочил кляп, и она стала стремительно сдуваться. Растерявшиеся тезки с перепугу завопили, а княжич, представив, что ему снова придется касаться губами склизкой зеленой кожи, побледнел. И в ту минуту, когда среди воинов уже разразилась паника, над языками огня показался Йог. Он воспарил в мощном прыжке и пытался помочь себе ставнями, точно крыльями. А еще выше, в ступе, размахивая помелом, показалась баба Яга с отчаянно матерящимся котом, смертельно вцепившимся когтями в старушечьи патлы.

Мгновение, и бревенчатый старик приземлился, но не удержался на лапах, завалился набок и, тяжело сопя, высказался:

– У-у-у, мать твою! Чуть гузку не подпалил. И почему избы не летают?

Пока богатыри с воплями: «Эх, раз! Да еще раз!!!» – поднимали Йога на ноги, а Яга, держась за поясницу и, подволакивая костяную ногу, выползала из своего летательного ушата и поспешила на помощь деду; Митрофан рыдал над принявшей обычные размеры Светланой. Кошачьи усы подергивались в истерических спазмах:

– Что они с тобой сотворили?! Изверги! Проклятые потребители! Никакой любви к живой природе! Ни малейшего понятия, что кому-то тоже может быть больно!

Илья, потирая ушибленный бок, думал примерно о том же, о чем причитал кот.

А глубоко в горах, в древнем каменном замке, склонившись над хрустальным шаром, разглядывал это комическое вторжение Кащей Бессмертный – министр безопасности Марогорья. Морща обтянутый желтой кожей, блестящий лоб, покусывая, щегольской ус, и нервно отбивая на столе пальцами такт военного марша, он улыбался собственным мыслям: «Уж ежели проложена Огненная граница, то, верно, не для того, чтобы Йог со своей потаскухой водил через нее полудиких Иванов, не помнящих родства… Впрочем, в нашем сытом, цивилизованном и благополучном мире давно раздается запах падали. Рыба гниет с головы. Пусть же эти охламоны низложат Мару. А потом я подавлю мятеж и стану, наконец, у самого руля государства. Пора выйти из тени и показать миру, кто здесь истинный хозяин. Я приду как освободитель и от безумия королевы, и от глупости богатырей. Что ж, в этом есть свой шарм».

Зимнее солнце застыло в небе золотым истуканом, оно совсем не грело. Его лучи искрились в снежных одеяниях гор, прыгали зайчиками меж ущелий. Дорога петляла между скал, разветвлялась, образуя сеть узких тропинок, уводящих почему-то к вершинам скал. Подмерзающих богатырей, то и дело прикладывавшихся к фляжке с приостеринским вином, это настораживало; но дед Йог бодро вышагивал впереди, и, казалось, совсем не обращал внимания на обилие подозрительных великанских следов. Бренча своими бревнами, курелапый старик с надрывом вытягивал очередную походную песню:

Тезки Иваны грозным хором подхватывали последние строчки, сотрясая морозный воздух раскатистым эхом. Продолжая самозабвенно драть глотку, если можно так выразиться о курелапой избе, старик, свернув за очередной каменистый склон, растерянно взмахнул ставнями и притормозил. Отряд вышел прямо на дозорную вышку. В этом была горькая ирония судьбы.

– Черт побери! Кто бы мог подумать, что они свой пропускной пункт обустроят именно здесь?! – тихо простонал Йог.

Да и то сказать: кто же таможню на центральной магистрали ставит? Сметливый мужик – завсегда в обход идет. Это ж, какая у Мары законопослушная, а вернее – тупоголовая, нечисть тут обитает?

– Что замешкались, орлы? – подала с полатей голос баба Яга, отогревавшая свою костяную ногу. – Дед, чего стряслось?

– Ты когда, карга старая, в последний раз в Марогорье была? – злобно прошипел Йог в ответ. – Ты мне, что про охрану границы пела? Впереди блокпост, а у нас ни документов, ни денег для взятки!

– Не было тут ничего! – завизжала обидевшаяся колдунья. – Зуб даю! Когда я с Кащеем пыталась наладить дружественные отношения, это были глухие места!

– Конечно. – ехидно согласился Йог. – Триста лет тому назад.

– Ну, кто же знал, что они, марогорцы, такие шустрые… – вздохнула Яга.

– Мы тут песнями всю округу распугали, улизнуть не удастся, – сердился старик, – а вооруженные богатыри без визы и вида на жительство – просто подарок для внутренней разведки.

– У меня в чулане десяток серебряных гривен хранится. – вздохнула Яга. – Может, еще откупимся?

– Да ты, что, совсем рехнулась? – участливо поинтересовалась изба. – Они ведь нечисть суеверная: спирт чесноком не закусывают, серебра боятся, а от осиновых поленьев бегают, как заяц от волка. Одно слово – заграница.

Погранзастава возвышалась сразу за хлипким мостом, перекинутым через бурлящую, но уже обычную речушку. Это было простое скопление построек: дозорная вышка, ангар, казенный дом в два этажа и разбитый на склоне горы огородик. Поворачивать было поздно. Из ветхого строения, напоминавшего отсеченную половину добротного дома, показалось странное существо. Оно оглядело, как висит на шесте подле печной трубы темно-вишневый штандарт, и повернулось к непрошеным гостям.

– Кажется, нас обнаружили. – рассудительно заметил Пёсий сын. – И отступать нам некуда – позади река.

– Ага. – поддакнул средний Иван. – Жребий брошен, а мостов через пламя все одно, нет.

– Все-таки вляпались! – в сердцах топнула изба.

Мгновение, и бдительный страж очутился рядом с опешившими богатырями, причем, никто не успел заметить, как он это сделал. Словно по воздуху перенесся: там – растаял, здесь – появился.

– День добрый! – неуверенно подал голос Йог.

– И тебе того же. – равнодушно пожал плечами хозяин здешних мест. Был он в овечьем тулупе, накинутом прямо на широченную исподнюю холщовую рубаху, из-под которой торчали штаны, небрежно заправленные в валенки. Скоба прямых русых волос скрывала его правый глаз и переходила в отросшее до плеч каре. – Почему при оружии? Куда путь держите? Предъявите-ка охранные грамотки Мары. И паспорта с визами, и миграционные карточки.

– Я тебе сейчас покажу пергамент с печатью. – мрачно пообещал княжич, шевелящий руками быстрее, чем мозгами. Резкий взмах – блеск стали, – и меч со свистом разрубил пустоту в том месте, где секунду назад стоял лохматый страж границы.

– Идиот! – только и успел выдохнуть Йог.

Пограничник вновь оказался по другую сторону моста. С него словно сдернули маску равнодушного любопытства. Даже издали на лице его читалась обида: его, Лихо одноглазого, не узнали, не упали носом в снег, не молили о милости! Более того, – посмели поднять оружие!

Лихо взметнул руки над головой, и тут же непонятная сила взметнула дерзких богатырей в воздух, расшвыряв их по сторонам.

– Ой-ей-ей! – взвыл бедный Йог, сшибленный с лап той же колдовской волной и, словно детский мячик, покатившийся назад, в сторону Огненной реки.

Ветер стих так же резко, как и появился. Но небо стремительно затягивало серыми тучами. За эту занавесь из хмари спряталось солнце. Белые пушистые снежинки начали свой медленный танец.

– Вот он лик мироеда! – раздалось жалкое ворчание княжича, поднимающегося со стылой бесснежной земли.

– Да, этот покруче Никанорыча будет. – согласился Кухаркин отпрыск.

– И, не дай Боги, он окажется трезвенником… – подвел итог Песий сын.

Патлатый страж Марогорья победно усмехнулся и скрестил руки на груди. Он ждал. Если через пару минут эти наглецы не приползут к нему на коленях, то не будь он Лихом, устроит здесь конец света в отдельно взятом ущелье!

Когда Илья и богатыри поставили наконец-то Йога на лапы, а Яга, черный кот и лягушка спрятались в утробе избы, терпение пограничника лопнуло:

– Эй, нарушители, не хотите ли извиниться?

– Не сердись о Владыко дорог, повелевающий ветрам и водам, огню и духам! – залебезил Йог, торопливо прихрамывая обратно к мосту. – У ног твоих смиренно молим выслушать нижайшую просьбу нашу: пощади животы наши, ибо не ведаем, что творим и дерзнули на Тебя окаянной своей денницей в полном помутнении рассудка.

– Похоже, дед сильно головушкой стукнулся. – высказал предположение княжич.

– О, всемогущий Лихо, Ты прославлен певцами по всей земле! Мудрость твоя напоила пересохшие колодцы безумия и отчаянья, вливая в сотни умиравших юродивых жизнь и исцеление. Сила Твоя воздвигала и сглаживала горы. Воля Твоя разворачивала реки вспять и заставляла распускаться цветы среди зыбучих песков. Справедливость твоя стала мерилом в людских судебных тяжбах и легла краеугольным камнем в основу всемирного права. – продолжал дед. – Так неужели Ты не выслушаешь тех, кто припадает к Твоим стопам, кого Ты уже простил в великом Своем милосердии?

– А что, этот Лихо и вправду такой могущественный? – удивленно прошептал Кухаркин сын, поворачиваясь к Яге.

– Да брешет старик, как обычно. Только, если от вранья бывает существенная польза, то это уже зовется дипломатией. – криво усмехнулась ведьма. – А вы, Ванюши, морды-то не воротите: улыбайтесь да кланяйтесь. Вам не убудет, а в живых оставят.

Богатыри переглянулись, стыдливо отвели друг от друга глаза и с натужными гримасами отвесили глубокие поясные поклоны в сторону моста. Илья хотел отвесить что-нибудь куртуазное, но подумал, что ни к чему выделяться и присоединился к остальным.

– Ладно. – махнул рукой одноглазый, явно польщенный вниманием и славословиями в свой адрес. – На первый раз прощаю. Но вы так и не ответили, зачем пожаловали: дела искать или от дела лытать?

– А он нахал! – прошипел сквозь зубы Песий сын.

– Зато вы прогибаетесь, а он – нет. – промяукал кот и горделиво потянулся, явно намекая на то, что уж он-то челом о землю не бил.

– Цыц! – оборвала разгорающуюся перепалку Яга. – Не хватало нам еще междоусобицы!

– Дивно Марогорье священными рощами удивлено еси. Светлыми озерами, чистыми, как девичьи слезы удивлено еси. Хрустальными прохладными струями рек удивлено еси. И Хорса лик взирает благосклонно с лазоревых небес на Велесовых внуков и детей Перуновых. – продолжал разливаться соловьем Йог, задумавший маленькую хитрость. – Но на сей, вельми богатой край, упала черная тень гордыни. И словно грозовые тучи, затмила беспричинная ярость глазоньки Мары. А нас послали волхвы наши. Ведают оне, что в сердце вашей госпожи полыхает страсти пожар. По тебе она сохнет, Лихушко, да только пока и сама того не ведает. Но вы должны встретиться до того, покуда не зажглась в небе звезда Броненосца. Само Провидение глаголет через нас: что стеречь границы, когда судьба пророчит тебя в правители? И переименуется сия земля в Лихогорье отныне и до скончания веков.

– Хорошо врет. – хмыкнул княжич. – Красиво.

– Не то слово. – отозвался Кухаркин сын. – Сунуть ему гусли в лапы – всё Марогорье очарует.

– За то и люблю. – потеплели глаза бабы Яги. – В молодости он такой враль был – уреветься можно! Девки табунами за им бегали, слушая его байки о вечной нежности. И куда только это все подевалось?

Лихо заулыбался, сделал приглашающий жест, и люди двинулись вслед за избою на тот берег. Лихо глубокомысленно изучил каждого из гостей и почесал пятерней в затылке:

– Ну, а ежели я поверю вам и отправлюсь к Маре во дворец, кто останется за мостом приглядывать?

– Змей Горыныч. – робко высказал тайное предположение княжич.

– Нет. – деловито возразил одноглазый. – Ему сейчас не до того. Говорят, опять живую девку для опытов притащил. Ну, ясно дело, он же у нас ученый, а резать лягушек не может, даже питает к ним некую симпатию. Талдычит, что они – его родственники, так же, как ящерицы, только маленькие. А на своих лапа не поднимается.

Краска бросилась в лицо старшему Ивану, пальцы непроизвольно сжали рукоять меча, но тут же он почувствовал на своем плече костлявую руку бабы Яги:

– Не спеши, сынок, ничего твоей Василисе покуда не сделали. А если она действительно Прекрасная, то и вовсе всё обойдется как нельзя лучше.

– Чего это он у вас такой прыткий? – Лихо перевел взгляд с Йога на княжича. – Никогда бы не подумал, что такой мудрец, как ты, станет водить дружбу с торопыгами и неучами.

– У него Горыныч невесту украл. – вступился за влюбленного Песий сын. – Вот он и переживает.

– Да попустись ты службой! – Йог попробовал перевести разговор с Лихом в иное русло. – В любой момент можешь сказать, что у тебя дрова кончились или провизия, вот ты на минутку и отлучился. – В жизни ведь всегда так: все хотят, как лучше, а получается даже хуже, чем обычно. На том царства и стоят.

– Может и есть в твоих словах зерномудрости, – задумался Лихо, – но и за вами догляд держать должно. Что ж, на Маре я еще успею жениться да и предстать пред ее темные очи лучше в ореоле освободителя девиц, нежели в качестве дезертира, – и, обращаясь к княжичу, добавил, – она девица?

Будущий берградский повелитель побагровел от злости:

– Надеюсь, пока еще – да.

– Ну и славненько. – решил Лихо. – А Кашею я доложу, что сопровождаю группу иностранцев. Пусть высылают смену караула. А то торчу здесь уже тридцать лет.

«Всюду рыщет измена. – думал в это время, бессмертный министр безопасности, склонившись над хрустальным шаром. – В каждом сердце гнездится предательство! Кому, вообще, можно доверять? Что ж, будет предателю и смена караула, и любовь Мары, и гильотина. Влюбленный должен разделить участь того, кого боготворит, а корыстолюбец заслуживает власти и смерти. За все в этом мире платят глупцы и авантюристы. Что ж, вот все само собой и сложилось: Мара и ее полюбовник предали страну берградцам, которых привели Йог со старухой. Ах, какое из этого можно раздуть блестящее дело! Заговор в международном масштабе!»

В поблескивающем при свете свечей лысом черепе Кащея зарождалось красивое и жестокое злодейство. Министры иначе и не могут: все они политики до кончиков ногтей.

Глава 5

Гигантская туша, покрытая непробиваемым панцирем из роговой чешуи, лениво щурясь, блаженно потягивалась на солнышке. Дракон грел свое белесое пузо и глядел в небо, которое на западе, ближе к границе, потемнело, предвещая обильный снегопад, но прямо над головой все еще оставалось безоблачным. Это был один из таких дней, когда все удается. Дракон не просто чувствовал, он был убежден, он твердо знал, что стоит на пороге открытия, которое перевернет его жизнь и отныне удача станет его постоянной спутницей.

Змей Горыныч, так же, как Никанорыч, был ящером о трех головах, что приносило ему постоянные душевные муки. «Мутант не может быть хорошим». – утверждала молва. И драконессы, едва завидев, тогда еще безрогие, головы с грустными романтическими глазами, шарахались прочь. Одногодки старались не брать его в свои шумные компании, потому, что всем думалось, что он будет жрать в три горла. Оказавшись в изоляции, но, обладая незаурядными способностями, Змей решился стать таким, каким хотели его видеть и сородичи, и люди. Он с головами ушел в науку, вгрызаясь в основы анатомии и генной инженерии, но в то же время он строил козни, устраивал пожары, дабы поддерживать репутацию отъявленного злодея. И все, разумеется, в голос твердили: «Ага, мы же говорили!»

Зато никто более не осмеливался задирать чудака.

А сейчас, пока Василиса Прекрасная прибиралась в пещере, орудуя метлой и лопатой, шваброй и гигантской щеткой, Горыныч уже знал, уже держал перед глазами формулу хромосомного зелья, при воздействии которого две лишние головы должны были отвалиться, не оставив на теле рубцов. Это был триумф! Дракону даже не верилось, что его многолетний труд, наконец-то, подходит к концу и скоро можно будет, благополучно сменить паспорт и смешаться с сородичами, обосновавшимися далеко на юге за Огненной рекой.

Но вдруг какой-то шум внизу привлек внимание Змея. Свесив одну из голов, Горыныч не поверил своим глазам. Он поспешил высунуть и оставшиеся головы, – глаза его не обманули: неподалеку от его скалы в воздухе дрожали призрачные радужные ворота, из которых показались три пеших богатыря, избушка, раскачивающаяся при ходьбе на курьих лапах и парящая над ними в ступе оборванная престарелая нищенка да Лихо, который сейчас должен бы сторожить покой государства, а не болтаться в подозрительной компании.

Люди старались шагать в ногу. При этом они пьяно покачивались, бряцали оружием и старательно выводили бравую песню, вернее, просто орали:

– Мы распеваем громко и смело

Бодрые гимны про правое дело!

Слышишь в полночи звоны оков?

Это мы бьем кандалами врагов!

«Это еще что за паломничество? – мрачно подумал Змей и сразу почувствовал, что погода стремительно портится, словно незваные гости притащили ненастье с собой. – И на кой они прутся прямо в мое логово? Я же так старался, что бы всяк сущий в землях народ трепетал предо мною, а не высылал военные делегации, да еще вкупе с Лихом».

– Да, давненько я свежей богатырщины не пробовал. – зловеще заявил дракон и его эхо, усиленное скалами Пегого Урочья, зазвучало, зазвенело в ушах точно колокольный звон.

Люди вздрогнули и попятились. Да и было отчего: в отличие от Никанорыча, этот ящер был намного старше, в три раза крупнее и даже издалека чувствовались его железная воля, несгибаемый характер и ослиное упрямство.

У Йога подкосились лапы, и он присел на близлежащий валун, благо не завалился набок и не покатился с горы. Ступа со старухой, яростно рассекая воздух, взмыла к горной вершине и приземлилась на плато рядом с пещерой.

Теперь Горыныч мог различить еще и черного кота, вцепившегося когтями в старушечье плечо. Глаза у зверька были дикими, хвост трубой, а шерсть дыбом.

– Ну, – с вызовом бросил Горынычу, появившийся прямо из воздуха, Лихо, – можешь ли ты объяснить: во-первых, на кой ты, наглая твоя морда, утащил из Берграда девушку? Во-вторых, как тебе удалось беспошлинно ввезти ее в страну? А в третьих, почему это всякие ящеры шастают за Огненную реку, а кащеевы люди ничего о том не ведают?

Змей побледнел. «Ну, вот и все… – понял он. – Допрыгался. Теперь не избежать допроса в Лукоморье, а там ведь не только цепями по носу колотят. Вон и кота, ученого секретаря, с собой прихватили, не забыли! С ним в чем угодно сознаешься. А потом – темница и почетная казнь через повешенье. В лучшем случае – соляные копи или угольные рудники. Жуть!»

Горыныч попытался представить себе, как будет мучиться палач, затягивая петли на его шеях, но так и не смог выдавить из себя улыбки.

– Раньше за государственными преступниками ходьбы демонов присылали. – вздохнул ящер. – Опять же – уважение. А меня за что позорите?! Что это за почетный эскорт: три недоноска да голенастая изба. Фи! Да мне вас всех спалить – раз плюнуть!

– Вот-вот! – воодушевился Лихо. – Нарушение целостности границы, контрабанда, работорговля без пошлины, сокрытие доходов и размеров частной собственности, и плюс к тому – угрозы сотруднику секретных служб. Итого: в общей сложности, даже учитывая дворянское звание и личные заслуги перед короной, – сто пятнадцать лет с конфискацией. А за тайные исследования в создании клонов и операции над ними по отчленению лишних голов с летальным исходом без докторского патента и благословения конвенции ведунов Марогорья… Так что, сам понимаешь, – отправится твоя душа в иномирье трехглавой.

– Нет! – яростно взвыл Горыныч. – Только не это! Не лишайте меня права на счастливое посмертье. Ведь я уже нашел путь к исцелению. Молю: дайте мне еще один день, только сутки, чтобы довершить дело жизни!

Одноглазый довольно усмехнулся и хитро покосился на Ягу, нашептывая:

– Слышь, старая, ты-то ведь понимаешь, что не сильно-то я верю в ваши байки. Но, однако, я слово сдержал: к Змею доставил. Вернись-ка на пару минут к своим. У меня тут дельце намечается. И, само собой, язычок прикуси: мол, ничего не видела, не слышала. Ладушки?

– Господарь, – не моргнув глазом, громко отчеканила колдунья, – дружину вызывать?

Лихо улыбнулся и подмигнул старухе:

– Не спеши пока. Время у нас казенное. Дай-ка лучше обсудить с подозреваемым с глазу на глаз кое-какие детали.

– Слушаюсь. – отрапортовала Яга и ступа унесла ее вместе с котом вниз, к прыгающим от холода богатырям.

– Ну, – тряхнул волосами страж границы, – вот ты, наконец, и попался.

Дракон громко засопел. Больше всего ему хотелось разреветься от горечи и обиды. Он понимал, что даже если сейчас всех подпалит – жить ему, все одно – не дадут. У Мары руки длинные да загребущие.

– Впрочем, у меня есть к тебе выгодное предложение. – Лихо скроил заговорщицкую мину. – Я на все закрываю глаза, докладываю Кащею, что донос при проверке оказался клеветой и наветом, а ты, естественно, возвращаешь живой товар, и платишь мне бочку золотом.

– Что? – не поверил Горыныч, и тут же принялся торопливо кивать всеми тремя головами сразу. – Я согласен! Эй, Василиса! Бросай уборку, поднимайся наверх.

– Да в чем дело? – раздался из глубины пещеры раздраженный девичий голосок. – Если очередная идея, то мне это уже порядком надоело.

– Живо! – рявкнул ящер, понимая, что в эти минуты решается его судьба.

«Быстро же она тут освоилась». – изумился Лихо.

Из черной прорехи пещеры показалась чумазая девушка лет пятнадцати с задорно блестящими голубыми глазами, мило вздернутым носиком и растрепанной копной золотых волос. Ее сарафан, шитый золотыми нитями, бывший некогда красным, покрылся паутиной, пылью и сажей.

«Она такая же, как и во сне». – отметил про себя Илья.

«Совсем ребенок. – заметил Лихо. – Из тех, кто быстро ко всему привыкает и не может долго сидеть на месте. Но через пару лет красавица будет писанная».

– О, Василиса Прекрасная, нареченная невеста Ивана, княжича Берградского, твой суженый, износив не одну пару железных сапог, изглодав не одну железную лепешку, нашел вас и ожидает вон там, внизу! – витиевато высказался одноглазый, явно наслаждаясь ролью героя. – Ступайте к нему.

Василиса удивленно перевела взгляд с Лиха на Горыныча и обратно. Убедившись, что над ней не подшучивают, она вся вспыхнула:

– А не пошел бы ты, урод одноглазый, куда подальше!

– Ох! – горестно простонал дракон. – Не надо ему дерзить Василиса. Мне ведь за твое мнимое похищение смерть грозит. Пожалей ты меня, ведь когда ты меня свалилась, я не сбросил тебя на шпили твоих теремов.

Василиса насупилась:

– Ладно. Княжич Иван, говорите. Сейчас посмотрим, что там у вас за фрукт. И вы оба: держите язык за зубами, а не то головы потеряете!

Лихо хмыкнул, но склонился в поклоне. Дракон только вздохнул.

– Ну, держись, Иван-болван. Сейчас тебе мало не покажется! – сказала Василиса и громко закричала:

– Иванушка!

– Василисушка! – донеслось ей навстречу.

– Ну и кто ты после этого? – поинтересовался Лихо, когда княжна побежала вниз по склону навстречу жениху, припоминая все известные ей издевательства. – Зачем ты ее к нам притащил. Ведь это же скандал, а то и война!

– Должен же кто-то за хозяйством следить. – обиженно пробурчал Змей Горыныч. – А кто ко мне по доброй воле в экономки пойдет, если даже родственники, и те сторонятся?

– Ну и спер бы вдову. Девка-то тебе на что?

– Хорошо тебе рассуждать. – покачал головой Горыныч. – Бабе-то через неделю мужика подавай, а то она и не хозяйка вовсе. Пробовал отпускать на ночь, так ведь ни одна не вернулась.

– Ладно, не горюй. – усмехнулся Лихо. – Чета Йогов – нечисть серьезная, хоть и из разгильдяйского Чернолесья. Намыливаются они к Маре подъехать и женить меня на ней. Ежели дело выгорит, получишь ты себе прислугу. Слово даю! Но, если, все-таки, они замышляют заговор, мы с тобой скрутим их прямо во дворце и тогда: мне – орден, тебе – помилование.

– Я так и думал, что одним золотом тут не обойдется. – грустно улыбнулся дракон.

– Не бухти. – подвел итог пограничник, пресекая тем самым возможные возражения. – Знаешь же, что я, Лихо, не могу служить тихо. Это у нас семейное. И потом: ну сунусь я в своем лапотном виде во дворец, и что? А снова создавать ворота перемещения для семерых, не считая избушки с ее тараканами, извини, даже мне тяжело. Так что, хочешь ты того или нет, а придется тебе поработать еще и ездовым змеем.

– Это куреногое страшилище тоже лететь собирается? – изумился ящер, представляя прелести предстоящего путешествия.

– Не забывай про золото. – тряхнул головой Лихо. – Нас всех ведь еще и приодеть нужно. Дело, сам понимаешь, щекотливое. Не можем же мы свататься в таком виде.

«Сдается мне, что Кащею его бравые ребятки докладывают далеко не все. – подумал Змей. – Может быть, именно поэтому нам и повезет. Ведь, в любом случае, приятнее быть живым заговорщиком, нежели мертвым неудачником».

А Василиса тем временем спустилась с горы, увидала трех богатырей, Илью, Ягу и избушку на курьих ножках:

– И кто здесь жених?

– Я. – выступил вперед черный кот.

– А в этом что-то есть. – усмехнулась Василиса. – Вот батюшка-то обрадуется, когда узнает.

– Митька, а ну брысь! – рявкнул на кота Йог. – Пакостник мелкий!

– Ой. – сказала Василиса. – Не знала я, что избы у нас такие умные: не только сами ходят, но разговаривать умеют.

– А он еще и крестиком вышивает. – ухмыльнулся Илья. – Клад, а не Йог.

Василиса смерила Илью насмешливым взглядом:

– Будешь говорить, когда тебя спросят.

– Это ты указывай своему мужу, а я человек свободный, к Берграду никакого отношения не имею.

Княжич смотрел на эту перепалку и только краснел, да украдкой стирал пот со лба: волновался.

– Свита у моего суженного сплошь из одних благородных. – фыркнула Василиса.

– Нет у меня свиты. – выдавил, наконец, из себя княжич. – Я из обедневшего рода. Со мной только друзья.

– Ах, вот и женишок разговорился. – всплеснула руками Василиса. – А ну как меня дракон обесчестил, что делать будешь?

Иван снова покраснел:

– Да не мог он. У вас просто ничего бы не получилось.

– Ах, так? – насупилась княжна. – А что если у него слуги люди и отдали им меня на поругание, что ты сделаешь?

Иван дернулся вперед, но тут же потупил взгляд.

– Жду ответа. – Василиса уперла руки в бока.

– Абонент недоступен или временно отключен. – съязвил Илья.

Василиса еще раз удивленно оглядела внука Яги.

Иван Княжий сын выхватил меч, и с диким ревом кинулся вверх по склону горы.

– Да стой ты! – крикнула Василиса вслед богатырю. – Пошутила я. Сорвалась я с крыши, а Горыныч мимо летел, ну и спас меня.

Иван остановился, в сердцах швырнул меч на землю и пошел прочь.

Погода в горах продолжала портиться. Небо сплошь затянуло серыми тучами.

Тезки кинулись вслед за княжичем, уговаривая его вернуться.

Тем временем дом тихо попросил Илью зайти внутрь себя. Илья подчинился.

– Ты что творишь? – прошипел Йог, захлопнув за внуком дверь. – Ты чего удумал? На кой тебе княжья дочка?

– Да ни к чему. – согласился Илья.

– Ой, темнишь! Я не слепой и не дурак.– вздохнул Йог. – Все, блин, приплыли. Вечно все войны из-за баб.

– Да чего ты придираешься? – обиделся Илья.

– Ага. – разозлился Йог. – Иван сейчас сам от своего счастья убежал. Вприпрыжку. Впрочем, по силе язвительности вы с Василисой, точно, два сапога пара!

– За свое счастье нужно бороться. – сказал Илья. – А кто хочет что-то получить, но не прикладывает к этому усилий, тот просто слюнтяй и никогда он ничего не получит.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Митрофан:

– Что, раскол в стане союзников на почве бытовой ревности? Это вас боги карают за мою Светлану.

– Еще один влюбленный! – фыркнул дом.

– А, по-моему, так и единственный. – гордо ответил кот и, вздернув хвост, отправился к печке.

Вскоре Иваны вернулись, спустились с горы и Лихо с Горынычем. И, вроде бы, все помирились, да только не было того единения, что возникло у Калинового моста. Вино сближает, объединяет совершенно разных людей, а любовь, как это ни странно, разъединяет и толкает на глупые, а порой и отвратительные поступки.

Лететь к Маре решено было завтра на заре. Пока разбирались, кто прав, кто виноват, незаметно и солнце провалилось за горизонт. Разожгли костер. Оставили у него караульным Песьего сына. Да Горыныч улегся рядом. Остальные отправились ночевать в избу. Йог удивленно крякнул, вместив в себя всех гостей и сел на землю, вытягивая уставшие лапы.

На Марогорье опустилась ночь.

Глава 6

Илью разбудил протяжный волчий вой. И парнем сразу завладели нарастающая, тревога и смутный зов неведомого. Илье даже показалось, что новогодний бред вернулся. Мистический холодок пробежал по спине и на висках выступил холодный пот. И если все предыдущее было сном, то чем же порадует явь?

Илья огляделся. Увы, это была все та же изба бабы Яги. И рядом заливисто храпел Иван Княжий сын. Кухаркин сын чмокал губами. Митрофан свернулся в клубок. Костяная нога Яги свисала с полатей. Лягушки нигде не было видно. Похоже, никто не слышал волчьего воя.

Илья несколько минут сосредоточенно рассматривал собственные руки, словно увидел их впервые. В неверном лунном свете, льющемся сквозь не зашторенное окно, все в избе казалось зыбким и нереальным. «А если это судьба? – подумал Илья. – Вдруг мое предназначенье заключается вовсе не в интригах Яги и Лиха? Ведь что-то это значит. Хотя бы то, что мой слух тоньше. Ну, или, на худой конец, я – шизофреник».

Нужно было на что-то решаться. Илья поднялся, прихватил свою куртку, которой укрывался и осторожно, стараясь не скрипеть, скользнул к выходу. Во дворе, то есть рядом со спящим Йогом, скалил желтые клыки матерый волчара. Его шерсть отливала серебром и переливалась в лунном сиянии.

– Твою мать! – сказал Илья.

– Слухай сюды. – раздался глухой простуженный голос. – Утекать поздно. Обернись! Да шибче. И что ты, как недоваренные клецки? – слова явно слетали с волчьего языка.

Илья уже давно ничему не удивлялся, а только благодарил судьбу, что столкнулся не с голодным хищником, а с говорящим.

– Ну, шо як не родной? – продолжал отчитывать Илью хищник. – Токмо и думаешь: где бы сховаться! А зря. У людей, так же, как и у нас – души от порядка и строгости чернеют, як почищена бульба, и то вовсе замереть могут. Сердцу треба раздолье. Шляхи ему подавай! Ты позвал, вот и пришлось мне явиться. Это же, для меня это какая никакая, а халтура. Сгоняю я с тобой куда треба, а за то нашему племени три месяца удача в охоте будет. Кидай свое барахло мне на спину, и помчали.

– Да ты гонишь. – возмутился Илья. – Не звал я никого.

– Оба на! – удивился серый. – Век сала не видать! Да ты, не местный. Ладно, объясняю. Ты подвиг совершить хотел, о геройствах думал, вот во сне мерина и вызывал. Я такие мысли хорошо чувствую.

– Да? – удивился Илья. – Не помню ничего такого.

– Не ломайся. Ты про дивчину думал, хотел впечатление на нее произвести, а боец – никакой. Что, не так?

– Да ничего я не хотел. – обиделся Илья, но неожиданно поймал себя на мысли, что Василиса, и в самом деле ему понравилась. – Нет, ошибся ты. Есть тут девушка, но она невеста друга.

– Я не моралист. – усмехнулся волк. – А невеста – не жинка. Да и муж не кремль – подвинуть можно. Но все подвиги мы совершаем хотя и во имя кого-то, но всегда именно для себя. Помчались, я знаю, что тебе нужно.

– Что ты можешь знать? – вздохнул Илья. – Сейчас бы «Клинского», общения без пантов, и проснуться дома или, на худой конец, в больнице.

– А как же благородные поединки, погони, любовь и слава? Как жить потом, зная, что все это было в твоих руках, но ты сам упустил свою удачу?

– Как, как? Что ты раскакался? Ладно, поехали, скажи только: куда, и стоит ли оно того?

– Вся жизнь – шлях. – сказал волк. – Одни едут в телеге, другие идут пешком. А есть еще и бурлаки, что сами тянут телегу жизни. Я тебе предлагаю паном прокатиться по судьбе.

– Да понял я, понял. Или пан, или пропан-бутан. Уболтал. – сказал Илья, а сам подумал: «Что, в конце концов, мне в этой Яге? Может, я ей и не внук вовсе. И еще не понятно, зачем она меня при себе держит. Может, откармливает, как поросят перед Новым годом, чтобы потом зажарить и съесть?

Илья надел куртку, сел зверю на спину и вцепился в шерсть подле могучей шеи.

– Ох! – крякнул волк. – Тяжко. Да, совсем забыл представиться: Зализный Вовк из Краю.

– А кто, тебя, Вовка, зализывал?

– Вы что, совсем крайского наречия не знаете?

– Нет, – честно признался Илья, – мы и на родном-то языке в совершенстве разве что материться научены.

– У-у-у… – разочарованно протянул волк. – А еще гутарят: люди мудры. Железный я. Фамилье у меня такой. Семейная кличка по вашему. Зовусь Вовком, то бишь – волк и есть. А живу, стало быть, недалече: на севере Чернолесья. Там когда-то полуне город свой поставили. Ну и какой-то придурок решил, что это место – край света. Не иначе с бодуна был. С тех пор мы всегда крайние. И крепость у нас такая же – у самого океана и народ – крайский.

«Что-то это мне сильно напоминает». – подумал Илья. А волк тем временем встрепенулся и рванулся с места. Его лапы замелькали, сливаясь в серебристое мерцание. Ветер засвистел в ушах. У Ильи сбило дыхание. Пришлось пригибаться и прятать лицо. Скорость была невероятной. Куда там коню тягаться! Разве что птица летит быстрее…

Волк мчался в ночи. Казалось, он несся бешеным вихрем, скользя сквозь мелькающие протуберанцы времени, ныряя в черные колдовские омуты, в которых даже звезды перемигивались непривычным пугающим светом. Перед глазами лишь мелькали белые блики, да плясал лунный свет. В этой пляске теней Илье вдруг почудилось, что в его жизни ничего больше и не было – только эта бесконечная дорога: чарующая, усыпляющая, полная необъяснимого сладостного покоя. А все остальное было сном.

Горы величественно и горделиво возносили свои вершины к небесам, заставляя задуматься о вечном. Их скалистые утесы, изъеденные ветром и дождями, напоминали человеческие лики, причудливые фигуры фантастических зверей, вставших на дыбы и отпугивающих непрошеных гостей. А там, среди хребтов, мерцала широкая лента жидкого пламени – Огненная Река. Она извивалась медной змеею, шипела, оплавляла близлежащие валуны и казалась бесконечно-длинной. Но волк мчался по ее берегу и вовсе не собирался прыгать через огонь. Он не искал удобного места, а уносил Илью все дальше на юг, к темнеющему вдали силуэту неведомых лесов.

– Вовк! – пытаясь перекричать ветер, выдохнул Илья. – Мы уже были у этой реки!

– Не кипешись, парубок: усе идет по плану! – усмехнулся серый на бегу.

И снова ветер хлестал в лицо, а сбоку голодным питоном извивались языки танцующего огня. В голове Ильи все слилось в единый комок противоречивых чувств: страха и упоения скоростью, раздражения, что его, как слепого, водят неведомые силы, и невыносимое желание переложить на плечи других часть своей духовной ноши. Но так продолжалось не долго.

– Все! – наконец-то тяжело вздохнул волк. – Пристал я шибко. Треба трошки покою. – И Зализный рухнул мордой в сугроб.

Илья с удивлением рассматривал, как огненная река с ревом обрывалась в огромный черный кратер, вихрилась в нем, билась в пенисто-кровавом круговороте и уходила в каменный зев. Оказывается, реку можно было обойти! А сколько, наверное, безумцев погибло в горном пламени! Сколько воевод, терзаемых алчностью, понуро стояло на ее берегах, горестно вздыхая о том, что никогда не видать им райских земель где, наверняка, текут молочные реки с кисельными берегами, а вдоль хлебных лесов благоухают медовые топи.

Волк лежал с закрытыми глазами, вывалив язык, и бока его ритмично опадали.

Разминая мышцы и разгоняя кровь, Илья принялся подпрыгивать, нелепо размахивать руками, приседать. Потом попробовал пробежаться трусцой и не заметил, как переступил едва различимую мерцающую границу. Фиолетовое сияние разом озарило ночное небо, подхватило юношу, закружило, подняло в воздух и зашвырнуло куда-то вглубь неведомой страны.

Зализный Вовк, приоткрыв правый глаз, зло сплюнул.

– Ну и хахаль попался: шаровары узки – жмуть, кумекать накладно. – волк мощным прыжком рванул внутрь угасающего колдовского смерча, следом за своим непутевым седоком.

Илью тем временем протащило между горных пиков и шмякнуло об землю. Парень встал и огляделся. Мутная луна заливала погост зловещим зеленоватым светом. На хилых березах, сиротливо свесивших свои ветви под тяжестью выпавшего снега, каменными истуканами застыли вороны, зловеще озиравшие мир с высоты своих дозорных пунктов. Они казались стражами смерти, ее гончими псами – верными и неподкупными.

Мир здесь был подернут дымкой тоски и печали. И даже саван нетронутых птичьими следами сугробов не мог полностью скрыть ровные ряды валунов и изваяний божеств, возвышавшихся над маленькими курганами усопших. Запредельным холодом, совсем не зимним, а другим, отнимающим последнюю надежду, дышало ночное небо.

Илья чувствовал, как неведомая сила тянет его вперед, хотя идти совсем не хотелось. Почва под снежным саваном была на удивление зыбкой, она словно бы и не промерзла, и так и норовила выскользнуть из-под подошв. В этом мире не было устойчивости, надежной опоры. Все было расплывчато и прозрачно.

«Боже правый! Что я делаю?» – отстранено подумал Илья и остановился. Вороны захлопали крыльями, разом поднялись вверх, превращаясь в единую черную массу, и раскашлялись хриплым граем. Илья вздрогнул. Холодок пробежал по спине.

«Не побегу! – упрямо решил он. – Ни за что! Уж если суждено погибнуть, то не трусом».

Земля вокруг дрогнула, затрещала, протяжно застонала. Мир был каким-то болотом, подогреваемым снизу горячими источниками, но снег сверху почему-то не таял. В жизни Ильи так никогда не бывало. Уж если в реку заводы сливали кипящую отработку, то берега становились ядовито-зелеными, а вода даже в жуткие морозы так и не одевалась ледяным панцирем. Но в этом была неумолимая логика. А податливая земля под снегом была страшна именно тем, что своим существованием она нарушала привычные физические законы. Рвануть бы отсюда, да ноги, будто в землю вросли. И уже не сбежать, даже если ужас поглотит целиком.

В образовавшиеся и растущие провалы заструился снег, а оттуда, из адских глубин вырвались клубы пара. Пахнуло серой. Это слегка отрезвило, вернуло к реальности. И, хотя поджилки тряслись, сердце бухало в пятках, а исподняя рубашка вмиг пропиталась потом и прилипла к спине, Илья стоял и смотрел.

Из земляных трещин, похожих на прорехи, с диким хохотом выскочили иссиня-черные рогатые тени, а следом за ними поднялись полуистлевшие скелеты. Последними появились упитанные красавцы, в которых кровь играла с молоком. «Упыри». – Понял Илья и нервно сглотнул.

Нежить принялась носиться вокруг непрошеного гостя: тени начали завывать, словно ветер в трубе; скелеты – отплясывали вприсядку, бренча костями; упыри, взявши друг друга за плечи и, образовав живую цепочку, принялись раскачиваться вправо-влево, а потом, разогревшись, бросились в диковинную яростную пляску, выкрикивая слова дикой песни:

– И нет нам покою –

Умри, но живи!

Дели с нами долю –

Напейся же вволю,

Горячей крови!

И тут, словно из ниоткуда, выскочил Зализный Вовк. Он чуть не сбил Илью с ног и гневно рыкнул:

– Да кто ж так гостей встречает-потчует?!

От крика призраки и скелеты дрогнули и растаяли в воздухе, но упыри остались. Они оказались настоящими. Эти мертвяки недоуменно остановились, переглянулись и выпустили из своих рядов самого старого. Главный упырь, оглаживая свою тощую козлиную бородку и скаля желтые клыки, поклонился волку:

– Здрав буде, боярин! Ты уж нас прости великодушно, но отрок сей закон нарушил, он пересек священную черту.

– Точно. – загомонили мертвяки. – Великий вовколак Степан, шурин многоуважаемого Буки, в таких делах не ошибается.

– Но мы же одной крови! – пошел на хитрость Зализный Вовк. – Не бакланиться же с вами из-за какого-то худосочного недоросля.

По мавению главного нежитя несколько молоденьких упырей выскочили вперед, встали плечо к плечу и, выпирая вперед круглыми животами, разразились грозной балладою:

– От Кащея к нам пришла записка:

Край любимый мятежом объят!

Даже тучи ходят нынче низко –

Всюду стражи грозные стоят!

К нам идут, не ведая испуга,

Говорливой пьяною гурьбой

Три Ивана, три ягинских друга –

Экипаж избушки боевой!

– Тю! – усмехнулся волк. – Так ви шо, не бачите – не три обросших салом богатыря здесь, а один безоружный хлопец. Ему красная цена – три карбованца. Вы ж самостийное Марогорье. Неужто один задрипанной калиновкарь может вас так испужать?

Упыри слегка растерялись, и обратили свои взоры к главарю.

– Да. – важно кивнул головой старик. – Этот тип нам на один зуб. Только аппетит дразнить. Но закон есть закон! Как нарушителей священной границы мы обязаны сопроводить вас в комендатуру. И пусть там уж разбираются, какого черта вы здесь шляетесь.

– Где мы? – прошептал Илья на ухо серому.

– Чи совсем не бачишь: не сховались мы от беды, теперь кулаками трошки поработать придется.

Илья заметно скис. Он надеялся, что махать мечами – удел берградских богатырей. А ему, как внуку самой Яги, приличествует лишь одна благородная магия. Упыри, сверкая налитыми кровью зрачками, построились в две шеренги и принялись чинно вышагивать, сопровождая нарушителей почетным эскортом. Впереди ковылял главный нежить, и что-то ворчал себе под нос. То ли: «Тащись сейчас, среди ночи, к этому придурку», то ли: «И не спится этим молодым, точно у них шило в непотребном месте».

Протопав метров пятьдесят, старикан, хлопнув себя по хилой груди, неожиданно гаркнул:

– Чего молчим, па-а-аразиты?! Чай еще кровушки попьем. На наш век ее хватит. Потерпите еще маленько. Скоро уже и завтрак.

По рядам упырей прокатился вздох сожаления.

И, скрипя по снегу, Илья, волк и нежить уходили вглубь Марогорья, навстречу новой опасности.

Солнце позолотило верхушки гор. Лучи заиграли в ледяных шапках скал, они отражались непоседливыми зайчиками от серых валунов, выглядывающих из-под нависших сугробов. Отполированная ветрами и веками поверхность некоторых камней блестела точно разбитые гигантские зеркала. Мир был напоен радостью бытия, и жизнь казалась бы чудесной, если бы не усталость, и не разбитые ноги.

Упыри ворчали, косились на дневное светило, но по-прежнему бодро чеканили шаг. А вот их предводитель заметно сдал: он стал тяжело дышать, точно его мучила астма, и принялся подволакивать левую ногу. В его глазах так и читалась невысказанная мольба: мне бы кровушки хоть глоток, пусть даже дурной!

Вскоре остановились подле пещеры, из которой поднимался легкий дымок.

– Жирует, сволочь! – зло обронил старший упырь в сторону и, обернувшись к пленникам, добавил. – А мы тут с голоду пухнем…

Зализный Вовк демонстративно зевнул, обнажая пасть, усеянную крепкими клыками, и процедил, обращаясь к растерявшемуся Илье:

– Истекает у нас срок придатности до споживания. Бильше не можно мне нас зберегати. Чего ждешь?

– Да что я могу? – побледнел Илья, мигом сообразивший, что в любой момент может оказаться завтраком у этого пограничного гарнизона упырей.

Тут пришла очередь удивляться волку:

– Да ты ж колдун! Робь шустрее этим марогорям пару бочек кровушки, а то что-то совсем не глянется мне их самостийное настроение…

– Меня этому Яга не учила. – проворчал Илья.

– Тогда из нас изроблют шахове печиво и сховают за здоровеньки булы. – подвел резюме серый.

Времени на раздумья не осталось. Мертвяки столпились вокруг плотным кольцом. Руки Ильи сами взметнулись вверх. Слова слетели с языка, словно кто-то невидимый стоял рядом и подсказывал: «В бочках кровь кипит, как ртуть. Начинаю мага путь!»

С неба с резким свистом шлепнулась бочка.

– Отведайте-ка наших харчей. – елейным голосом пропел Зализный Вовк, скалящий зубы в ехидной усмешке, готовясь подороже продать свою шкуру.

Вожак щелкнул пальцами. Молоденький упырь, с едва пробивающимся пушком под носом, подбежал к нежданному угощению и одним ударом вышиб из бочки крышку:

– Чтоб мне сдохнуть – кровь!!! Еще свежая, дымящаяся, пахнущая страхом… Дозвольте отведать?

Главарь согласно кивнул головой. Юнец опустил морду в деревянное чрево бочки, сглотнул, прислушался к внутренним ощущениям и, не высовываясь на свет божий, крикнул:

– Чистоган! Это вам не сивуха свернувшаяся!

Упыри с радостными визгами кинулись к угощению и вскоре все тринадцать нежитей припали к бочонку, похрюкивая от удовольствия. Некоторые поднимали головы, щурились на солнце и блаженно улыбались. В их глазах светились умиротворение и сытость. Кровь текла по подбородкам, капала на грудь, марая исподние рубахи и тусклые медные доспехи. Начиналась обычная упырья пьянка. Им уже было не до пленников.

Зализный Вовк подмигнул Илье, и они принялись осторожно выбираться из окружения закутившей нечисти. Но едва Илья и волк сделали десяток крадущихся шагов прочь от упырей, как в пещере сверкнули кровавые огоньки глаз и мерзкий, липучий голос злорадно прошептал:

– От Камен’Данта еще ни кто не уходил! Ну-ка, поворачивайте назад свои оглобли!

Вместо того, чтобы рвануть, сломя голову, Илья и Вовк, точно завороженные, развернулись и двинулись обратно к пещере. Их ноги и лапы стали точно чужими, послушными воле невидимого чудовища.

– Э-э-эх! – по пещере эхом прокатился вздох разочарования. – Тоже мне – нарушители-мародеры! И кто вас только откармливал? Да за такие дела руки-ноги поотрывать нужно! Ну, и на кой вы мне такие худосочные нужны? Кожа да кости…

– Отпусти нас, а я тебе песенку спою. – нашелся Зализный. – Хошь – гарнюю, про парубка и панночку, хошь – срамную да веселящую, а хошь – про вошь…

– Да ну вас, гусляров, балалаечников и весь прочий сброд! – усмехнулось чудище. – От ваших воплей сыт не будешь, от вас одна лишь головная боль.

– Ну, вот и гарненько. – отозвался серый. – Тогда мы потопали.

– Э, нет! – хитрюще зашипело существо из недр пещеры. – Раз попались, то путь у вас один – в мой желудок. Сами виноваты.

– Да ты с кем говоришь, падаль?! – наконец смог разомкнуть челюсти Илья, тут же, со страху, принявшийся хамить. – Да я сам – великий колдун! А со мной не волк вовсе, а заговоренный от сглазу и мечей конь вороной! Ну-ка, ослабь хватку, а то вмиг разорву, и пойдут клочки по закоулочкам милостыню просить!

– Да брешешь ты все. – уверенно заявили из темноты. – Люди всегда сначала набедокурят, а уж потом выясняют, стоило ли вообще горячиться. А колдуны, которые десять раз подумают о нарушении гармонии, хода истории, о совести и душе, наконец, – это уже пророки. И их вечные колебания, непротивление злу насилием – делают из них трепачей и пьяниц. Такие, как ты, никогда не посмеют первыми поднять оружие. Вот и весь сказ.

– Да я… да мы… – растерялся юноша, чувствуя под сердцем холодок отчаянья, не зная, что бы соврать повесомее. – Да мы за этими упырями-полудурками специально увязались, чтобы тебя, мерзкое семя, побороть и вернуть человечеству волшебный меч!

– От оно даже как! – глумливо изумилось чудовище.

Совершенно случайно Илья угадал: магическое оружие у Камен’Данта имелось. Оно досталось ему совершенно случайно и никто, даже вездесущий Кащей со своими шпионами, не знал об этом!

Через пару секунд на свет появился гигантский паук. Размерами он превышал деревенскую избу, и его мохнатые лапы, чем-то напоминающие клоунские ходули, слегка пружинили при каждом шаге, выдавая невероятную силу и прыткость. Тело, покрытое шерстью, вселяло отвращение, но больше всего притягивали взгляд челюсти-присоски, в которых и зубов-то не было, но эти хитиновые причиндалы постоянно двигались, увлажнялись ядовитой слюной. И хоть мерзостно смотреть на это, но только отвернись – мигом распрощаешься с жизнью!

Упыри, упившись кровушки, плюхались в снег, икали, оглаживали животы руками и тянули вразнобой:

– День последний растреклятого поста –

Все расставит, наконец-то, по местам.

Жить без крови нам так было не легко –

Как в зубах навязло козье молоко!

День Упитья, как он был от нас далек,

Но в душе не гас надежды огонек –

Были ночи, что казалось – волком вой –

Но дождались – день пришел святой!

Казалось, нежити не было никакого дела ни до людей, ни до Камен’Данта, ни до солнечных лучей.

Илья же снова уловил давно знакомые мелодии, и эта пародийность волшебного мира раздражала его все больше. От того, что песни были явно переделанными местными шутниками, все происходящее казалось фарсом, дурацким спектаклем, словно Илью по башке-то перед Новым годом стукнули, но потом на съемочную площадку отправили, а все эти пауки, упыри, волки – все они – лишь чудо анимационной голографии. Трехмерные изображения, сделанные на компьютере. И только вроде поверишь, что вокруг реальность, обязательно кто-нибудь бездарно споет. И сразу выть волком хочется. Сбежать бы и из этого дурдома, да знать бы: как?

– Меч, говорите, понадобился. – хохотнул мохнатый кровосос, стараясь перекричать пьяных пограничников. – В любом случае, вы уже совершили все глупости, которые могли. Что ж, ради Лютобора, попытайте судьбинушку. Авось, удача вам и улыбнется. А ежели нет – не обессудьте: придется вас закоптить на черный день, уж больно вы тощие: и есть-то противно, и отпускать жалко… И потом, ум-то у меня хозяйственный, державный. Я обо всем Марогорье радею, ночей не сплю, все лазутчиков поджидаю да супостатов. А раз вы еще и за мечом моим явились, стало быть, первые наши враги и есть… Но я – воплощенная справедливость. Давайте условимся: загадаю вам три загадки и, ежели хоть одну из них не угадаете, – добровольно отправитесь в коптильню, да еще и гербовую бумагу об этом подпишете, что, мол, шпионы проклятые и каетесь. Ну, как, идет?

– Задавай свои ребусы. – вздохнул Илья. – С нами правда!

– Гм, – хмыкнул паук, – ну, значится, так: отец лежит в повитью, а сын шов по свету?

– Огонь и дым. – догадался Илья.

– Ладно. – проворчало чудище. – Слушайте вторую загадку. Черне як крук, беле, як снег, просте, як стрела, кривле, як коса?

– Сорока. – выпалил внук Яги.

– Правильно, Велес вас подери! – зашипел монстр и стал подавать признаки явного недовольства. – Вот и последняя загадка. Питалася швидка сверка, чи е хапко дома?

– Вот гад, – пробурчал себе под нос Зализный Вовк, – по нашему, по закраински чешет, хоть и бачит, что люди из Чернолесья. Но вслух добавил:

– Да це ж мышь и кит.

– А-а-а!!! – закричал паук. – Так не честно! Всюду обман! Волкам слова не давали! Требуется контрольная загадка! – и, переходя на речитатив, дабы его не успели перебить правильными ответами, запричитал, давясь собственными словами:

– Ты послухай мене, красен панн!

Загадаю я тебе три загадочки:

Коли ты вгадаешь – я до дома пущу,

А як не вгадаешь – я до сибе возьму.

Ой, що расте да без корня?

Ой, що бежит да без повода?

Ой, що росте без всякого цвету?

Камень росте без корня,

Вода бежит без повода,

Папороть росте без всякого цвету!

Хлопец загадочки не вгадал

Камен’Данту себя отдал!

Едва закончив свой монолог, паук выкинул вперед пару мохнатых лап, сграбастал Илью и опрометью кинулся в свое убежище. У волка от удивления распахнулась пасть. Зализный только успел промычать что-то невнятное, как вероломный обманщик скрылся в своей пещере.

Глава 7

Трехглавый дракон-мутант, лениво почесывая лапой свое белесое пузо, планировал по сужающейся спирали. Змей кружил над древним замком, который буквально врос, пустил корни на самой вершине одной из неприветливых скал Марогорья. Черные зубчатые стены укреплений казались ощерившейся дьявольской пастью, а взметнувшиеся в небо шпили и маковки башен, украшенные флюгерами и трехцветными штандартами – чудились вздыбившейся шерстью каменного зверя.

Усиливался западный ветер. Холодало. Небо заволакивала сплошная пелена надвигающихся туч, чем-то напоминавших шествие центурий – слаженное, четкое, не оставляющее надежд мечущемуся солнцу. Хорсовы лучи, безуспешно пытавшиеся разогнать наступающий мрак, высвечивали на коричневой чешуе снижающегося ящера черные пятна ожогов от химических реактивов, являя их миру как духовные раны.

Дракон же, спускавшийся в самое логово Мары, обливался потом и не столько от цепенящего страха, сколько от усталости. Еще бы, ведь до сих пор ему ни разу не приходилось катать на собственной спине такую разношерстную компанию. Особенно его донимало поведение самого крупного пассажира, того самого, которого богатыри уважительно величали дедом Йогом. Впрочем, законный супруг Яги действительно разошелся не на шутку.

Вначале полета его мутило, но, вцепившись когтями лап, пробив при этом чешую змия до крови, и мужественно переборов накатывающую волнами тошноту, деревянный страдалец томным голосом потребовал для поддержания воинского духа бочку пива. Колдунье пришлось уступить. И теперь хмельная, но могучая кучка героев, обнявшись и, время от времени, перекидываясь ставшей сакральной фразой: «Друг, ты меня уважаешь?!» – пыталась вразнобой орать похабные песни.

Княжич уже открыто пытался обниматься с Василисой, на что девушка фыркала и закатывала глаза. Иван Песий Сын как-то странно поглядывал на лягушку, словно размышляя о том, сбросит ли заколдованная принцесса с себя эту склизкую пупырчатую кожу, если ее поцеловать, или нет. Но, главное, не окажется ли царская дочка страшнее зверя Индрика? А то ведь так уже бывало. Это только в сказках под заклятие попадают самые красивые да целомудренные, а в жизни задумает какой-нибудь родитель дурнушку-дочь выгодно замуж сплавить – и на тебе – царевна-лягушка. Знатные отпрыски с ног собьются, стрелы пуская, да по болотам невест разыскивая, а в награду вечно получают какое-нибудь пугало…

Кот, которому сильно не нравился человеческий интерес к его любимице, пыжился, шипел в усы и демонстрировал полное презрение к загулявшим богатырям. Лихо Одноглазое, братаясь с княжичем, все время пытался выяснить у богатыря, видел ли он марогорскую ночь в июле, когда в редких колках, раскиданных по склонам утесов, вспыхивают колдовским огнем цветы папоротника.

Глядя на все это, баба Яга сгорала от стыда. Она единственная, не считая дракона, была трезвой и отчетливо представляла, куда и зачем они отправились. Обхватив седую голову руками, старуха тихонько покачивалась из стороны в сторону. «И за что же я люблю всю эту шваль подзаборную? Вот ведь сестры – прикинулись богинями смерти – им и тащат еду, их боятся и ублажают. А я все сама, все своими руками. И муженек мой ничем не лучше людей – лишь бы шары залить да покуролесить… Когда же это кончится? Неужто и бессмертие можно пропить?» – задавала себе колдунья риторические вопросы, но не находила на них ответа. Тяготило Ягу и странное исчезновение внука. Хрустальный шар показал, что Илья умчался на Зализном Вовке добывать меч Лютобор. Это входило в планы Яги. Договоренность с волком была. Но к упырям в плен Яга Илью отсылать не собиралась. Яга замышляла стравить Лютобора и Мару. А, кроме того, поддержка магического оружия в ходе предвыборной кампании была бы неоценима. Но все складывалось совсем не так, как предполагалось. Илья должен был попасть в паучье логово с черного входа. Не рискуя жизнью, они с волком просто бы выкрали меч – и все. А на деле Илья оказался в плену, и неизвестно, во что все это выльется. Но показать свою сопричастность ко всему происходящему Яга тоже не могла. Ведь это Илья якобы сам сбежал, вот пусть теперь и выкручивается. Да и что можно было противопоставить разъяренному пауку? Йога? Богатырей? Лихо? Разъяренный Камен’Дант очень опасен. И укус его смертелен для каждого из них. Нужно было просто ждать любой развязки.

Дед Йог тем временем окончательно справился с летной болезнью и, опрокинув в жерло печи очередную изрядную долю спиртного, принялся отплясывать, горланя песни своей молодости:

– Как родная мать меня провожала,

Тут и вся моя ягать набежала!

Ой, ты, Йогушка милой, сын Йа-Гунна,

Не ходил бы, дорогой, вместе с мулом!

В берской армии клинки чай найдутся:

Без тебя богатыри обойдутся!

Отвечал родне я так: «Нету мочи

Слушать жалобы Яги днем и ночью».

А в это время в кремле Черниграда, к которому подлетала пьяная кучка героев и магов, шел военный совет. Трон, вырубленный из цельной глыбы черного агата, излучал зловещее сияние. На его высокой резной спинке над самой головой Мары тускло мерцал перевернутый солярисный знак, и уже от символа вглубь комнаты напряженною паутиною тянулись фиолетовые лучи, создающие причудливый декоративный узор. Сам воздух был наполнен магией: от стен исходил шепот древних заклинаний, слышались шорох невидимых одежд и бряцанье оружия, хотя в огромной зале находились лишь двое: Мара и Кащей.

Королева Марогорья небрежно куталась в мех черного соболя, по которому были небрежно разметаны ее душистые волосы цвета воронова крыла, и грозно сверкала томными, но властными раскосыми глазами дикой кошки. Обида клокотала в ней.

Бессмертный министр безопасности, вышагивая перед троном, точно цапля на болоте, нервничая и, покусывая свой холеный ус, излагал собственную версию вероломного вторжения берградцев и чернолессцев. Его скуластое лицо пошло красными пятнами, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, и выпирающая из-под одежды грудная клетка, лишенная за последние столетия мышц и обтянутая сухим пергаментом кожи, с шумом вздымалась. Создавалось впечатление, что хитрый и тонкий политик сам искренне верил в собственную вдохновенную клевету:

– Используя неведомые нам чары, богатыри околдовали бабу Ягу, ее кота и внучку хайзацкого хана, превратив последнюю в лягушку, чтобы удобнее было держать в заложницах: и места занимает мало, и ест крохи. Перейдя через Огненную Реку, супостаты перевербовали лучших соглядатаев королевства. На их сторону перешел не только Лихо Одноглазое, но и Змей Горыныч. Для пущей важности они прихватили с собой старика Йога, пребывающего сейчас в лучшей для него – деревянной – инкарнации трансцендентального сознания. А еще они везут с собой Василису Прекрасную. По неподтвержденным пока данным, к нашей границе подтягиваются толпы леших и водяных, и кто-то упорно предпринимает попытки разбудить Индрика, направив его ярость, естественно, против Марогорья. А на юге Илья, внук Яги, разъезжает на Зализном Вовке, отвлекая на себя внимание. В общем, на лицо попытка дворцового переворота и семейная порука.

– Хватит! – резко оборвала Мара и вскочила на ноги. Ее тонкое аристократическое лицо искривила усмешка. – Пока еще я – законная королева! Какие меры приняты?

– Враг уже над нами, – щелкнул каблуками Кащей, – но у нас есть несколько минут. В Звездной Башне все готово. Безрассудные герои всегда стремятся в мышеловки. Берградское понятие о чести делает прогнозируемым каждый шаг супостатов. Мы можем хоть сию секунду зажарить их еще в небе, можем пустить в замок и даже в Тронный зал. Как пожелает моя королева?

– Если мы можем одним ударом наказать преступников, то чего же мы ждем?! – топнула ножкой Мара.

– Я предполагал, – куртуазно выгнул спину бессмертный министр, – что вам доставит удовольствие самой пленить заговорщиков и задать им пару нелицеприятных вопросов. Королева всегда мудрая, щедрая, великодушная, но главное – справедливая. И об этом должны знать не только придворные льстецы, это – мнение народа и подданные должны ежедневно получать подтверждение своим мыслям.

– Возможно, ты прав. – на щеках королевы заалел легкий румянец.

Спустя минуту подбитые чернобуркой сапожки Мары уже тихо поскрипывали по снегу. Она стремительно пересекала Дворцовую площадь, не обращая внимания на крылатую тень, упавшую с неба. Следом за грозной властительницей, смешно перекатываясь на кривых ногах, семенил Кащей. По его губам скользила лисья улыбка: уж кто-кто, а он знал, что наивысшая дипломатия – это правда, в том варианте, который в этот момент наиболее удобен тебе.

Внизу, возле Звездной Башни, взметнувшейся выше прочих строений, тянущейся вверх многочисленными шпилями и многоэтажными корпусами с декоративными балкончиками и нишами, в которых расположились десятки каменных химер, поблескивающих вставными рубинами глаз, пританцовывали два остроухих охранника в козьих тулупах. Завидев королеву, воины вытянулись и застыли в почетном карауле. Мара гневно окинула вояк пренебрежительным взором и буквально ворвалась внутрь, взлетая вверх по винтовой потайной лестнице.

Вынырнув из круглой дверцы в гигантскую залу, Мара с удовольствием отметила, как выпирали из-под гвардейской формы мускулы верных упырей.

Подле тускло мерцающего семиконечного магического знака, заключенного в пламенный круг, плакали черные свечи. Звал в свои объятия мягкий малый трон, подле ступеней которого услужливо дожидались своего часа скипетр, держава и шапка Чернобога. Красочные гобелены, знамена, развешанные по стенам и даже полное отсутствие пыли – все кричало о Кащеевой тайной и преданной службе. Воздух был пропитан густым отваром крапивы и хрена – запахом сильнейшей магии архипелага.

Плюхнувшись на трон, подставив голову и руки под атрибуты власти, которыми ее тут же и снабдил подоспевший министр, Мара стукнула по подлокотнику скипетром:

– Тащи их сюда, Кащеюшка!

Министр что-то зашептал и щелкнул пальцами.

И в это мгновение полыхнуло пламя свечей, а зал озарился сотней маленьких огней, похожих на светлячков, снующих по кругу. Фиолетово-черный фейерверк взорвался под потолком и серыми хлопьями пепла осел прямо в центр семиконечной звезды, обрисовывая силуэты дракона и беснующихся на его спине людей.

Раздался резкий хлопок, и призраки стали реальными.

Змей Горыныч принялся обалдело трясти головами, не в силах понять, что же с ним случилось. Более догадливые богатыри соскользнули на блестящий каменный пол и обнажили мечи.

Лихо, видя, как он оказался замешанным в провалившемся заговоре против короны, лишь покраснел от стыда, но продолжал выжидать: а вдруг посулы Яги имели под собой хоть какую-то основу.

Сама Яга трясла своим орлиным носом, кряхтела и пыталась вспомнить любое защитное заклинание.

Дед Йог, кувыркнувшийся при падении, самостоятельно поднялся на лапы, чихнул, выпуская из трубы кольца дыма, и, как ни в чем не бывало, свободно прошел сквозь мерцающую завесу круга:

– Наше вам с кисточкой! У вас товар, у нас купец! А не хотите ль под венец?

– Это что за балаган?! – взвизгнула оскорбленная Мара, почему-то решившая, что избушка сватает ее за себя.

«Эх, – решил Лихо, – погибать, так с музыкой!»

И дом на курьих лапах, прыгая с дракона, крикнул:

– Чего шуметь, вот он я – жених!

Кащей, стоявший по правую сторону от трона, не выдержал и расхохотался, схватившись за живот. Даже он не ожидал подобной развязки.

Мара же поглядела на Лихо, и сердце ее забилось как птичка, попавшая в силки. Любовь напала на нее по подлому, исподтишка, в самый неожиданный момент, и тут же своим сакральным атамэ нанесла сокрушительный удар в сердце. Все! Теперь уже нельзя было казнить спутников неряшливо одетого жениха… Да, именно об этом наглом оборванце королева и грезила по ночам. И не важно, что тело избранника не бугрится мышцами, а изо рта прет как из выгребной ямы. Мара ведь видела не бесшабашное пьяное существо с намечающимся брюшком и вздыбленными волосами. Она смотрела в единственный глаз, в душу: бездонно-древнюю, как природные стихии, открыто-безграничную, словно ковыльные степи по ту сторону границы, волнующе-нежную, точно ласкающий мех куницы. «А ежели его поскрести, как следует, вымыть, расчесать да приодеть – то вполне приличный жених получится. – невольно подумалось королеве. – Не мужик, а мечта! Все фрейлины лопнут от зависти! Да и, в конечном счете, не с колченогим же Кащеем связывать свою судьбу. Тоже ведь хочется простого бабьего счастья».

Баба Яга, мигом прочитавшая в мятущихся глазах влюбившейся женщины всю палитру ее чувств, возликовала, и тут же пробубнила себе под нос старое хайзацкое заклинание, меняя забытые слова на чернолесские, отчего вся магическая тарабарщина выглядела лишь громоздкой и явно неэффективной нелепицей:

– Кэмде барасын Йог-Ата?

Улькен-улькен секрет.

Жулдыз коян бир-бир всегда

В мектебе алма-лет.

Раздался новый хлопок, и в руках у Мары оказались отвратительные желтые цветы.

– Ах, в душу бога мать! – чертыхнулась Яга и смачно шмякнула себя костлявой рукой по лбу. – Вот тебе и миллион алых роз из теплиц Бей-Бани! Надул меня почтеннейший Ер-Ага! Ну, попадись он мне!!! Я его домбру на башке раздолбаю, а сверху еще и кумысом полью, что бы знал, как дурачить порядочных старух!

Мара же, увидев купавки в своих руках, окончательно растаяла, и мечтательная улыбка появилась на ее лице, отчего ямочки на щеках стали завораживающими. От королевы словно прокатилась волна нерастраченной нежности и тепла.

Светлана, все это время сидевшая в кармане ветхого тулупа Яги, высунулась наружу и с радостным кваканьем прошлепала к маленькой лужице, образовавшихся подле ног Мары от капель с мокрых стеблей цветов.

Василиса Прекрасная, хитро перемигнувшись со Змеем Горынычем, неожиданно для всех, вытащила из-за пазухи вышитый батистовый платочек и развернула его на каменном полу. Мгновение – и ткань затрещала, заискрилась, озарилась синими колдовскими огнями и принялась стремительно расти, достигая размеров приличного ворсового ковра из Бала-Улуса. А затем стены башни наполнили звон посуды и тонкие ароматы деликатесов. На развернувшейся скатерти-самобранке одно за другим появлялись чернолесские блюда.

В огромных котелках уже парила черная уха с гвоздикою и белая – с перцем. Тонкие рыбные ароматы смешивались с не менее притягательными – мясными.

Тут же, на широких блюдах, шкворчали и потрескивали горячим маслом и жиром жареные бараньи почки; подернутая тонкой хрустящей корочкой, обтянутая в перепонку, печенка, запах которой смешивался с луком, добавленным внутрь этой своеобразной колбасы.

Чуть подальше, из гигантского подноса пуговками остекленевших глаз сонно взирала целая голова хряка под студнем, в зубах которой застряли свежие (как это не странно, среди зимы) пучки сельдерея.

Свинина была мягкой, упревшей, розовой, словно у молоденького поросенка. Ее явственно чесночный дух так и подмывал марогорскую нечисть нарушить двойной запрет: хоть раз объесться нечистым мясом, да заодно, раз и навсегда выяснить, так ли страшен чеснок, как о нем толкуют звездочеты и мудрецы.

Поодаль горками лежало горячее яловое мясо, любовно политое огуречным рассолом и посыпанное пряностями и кореньями. Под чудодейственными взварами томилась сладчайшая зайчатина с репою.

Да что там: даже расстроенный Кащей нервно сглотнул слюну, кидая жадные взоры на огромные ломти царственной лососины! На вертелах истекали жиром курочки с золотистой кожею. И на все эти мясные разносолы свысока поглядывал гусь, напичканный гречкой и щедро подправленный говяжьим салом.

Еще дальше от центра скатерти-самобранки в изящных вазочках была свежая зернистая икра осетра и белорыбицы, приправленная уксусом, перцем и луком. Рядом в вязанках лежал балычок.

Ближе к краям в глиняных мисках дымилась каша, возле которой в кувшинчиках белела сметана. И, как-то совсем не к месту, прямо в бочонках, высилась кислая и квашеная капуста. На тарелочках, были красиво разложены вареные и жареные маслята, грузди, рыжики…

Один из охранников упырей-берсерков, глядя на грибное разнообразие, лишь покачал головой – мухоморов-то и не было. Зато горками лежали пироги с горохом, луковники, оладьи с медом, сырники и блины.

На десерт скатерть выставила овсяный кисель и леваши, вареные из малины, черники и земляники, завернутые, как и положено, в трубочки. Здесь же благоухала патокой, явно истомившаяся за несколько дней, густая, как паюсная икра, мезбня из вишен. Горстями можно было черпать вареные в сахаре изюм, корицу, клюкву, имбирь, финики.

Обилие пузатых, запечатанных смолой кувшинов предполагало разнообразие горячительных напитков. На самом краю самобранки красовалось знаменитое чернолесское блюдо – похмелье: холодная, резанная на ломтики баранина, смешанная с мелко искрошенными огурцами, уксусом и перцем, оно словно создано, чтобы поправлять здоровье после очередной дружеской попойки.

И тут же гобелены, с вытканными на них батальными сценами, качнуло точно от порыва ветра. Изо всех тайных дверей и люков, через центральный вход в центральную залу Звездной Башни устремились, хлынули серым потоком летучие мыши, буйные козлоногие чертенята, основательные оборотни, студенистые водяные и бородатые лешие. Между копыт и лап тревожно зашуршали змеи, своей толщиной более приближающиеся к драконам, нежели к питонам. В их вертикальных зрачках плясал пламень веселья, и белесые козлиные бородки придавали их облику что-то неимоверно древнее и столь же непобедимо-ехидное.

Все ползущие, идущие, скачущие, летящие загомонили разом, и казалось, что все они говорят на разных языках. В этом нарастающем праздничном гуле все чаще стали раздаваться вспышки беспричинного смеха и глупого кокетливого хихиканья. Все в этой толпе уже знали, как должны разворачиваться события. На то они и придворные, что бы всегда держать нос по ветру.

Нежить, набившаяся в гигантский зал Звездной Башни, радостно повизгивала в предвкушении знатной гулянки, потирала лапы, копыта, ладони.

Уже и самому бестолковому водяному королевства Маро-Мойке, управляющему банями Её Величества, стало ясно, что свадьбы не избежать.

– О, моя королева! – прошипел бессмертный министр на ушко своей госпоже, понимая, что эту битву он уже проиграл. – Я специально дал вам шанс взглянуть на интервентов. По данным соглядатаев, Лихо Одноглазое и впрямь намеревался сделать вам предложение. Заботясь о благе и процветании страны, необходимо было дать ему высказаться. Как сейчас видно, решение было правильным… Но уже сам факт, что любой оборванец, чернь и босяк может породниться с царствующей фамилией, противоречит законам и может вызвать народное волнение, брожение в умах!

Мара бросила на Кащея испепеляющий взгляд.

– Я к тому, – деланно побледнел политик, – что ваш фаворит, а уж тем более супруг, должен быть хотя бы в чине генерал-лейтенанта, а то пойдут кривотолки.

– Так в чем же дело? – холодно обронила невеста, уже представлявшая свой завтрашний выход к народу в алом свадебном платье с высоким кокошником, блистающем бриллиантами и черным жемчугом – редким и завораживающим камнем из загадочного Дидрагорья. – В королевстве нет больше пергамента для указа, или в департаменте юстиции забыли, как пишутся буквы. Так я напомню: справа налево!

Лицо Кащея вытянулось. Он все еще лелеял слабую надежду расстроить или хотя бы оттянуть намечавшуюся свадьбу, но теперь, осознав, что часть его хитросплетений и интриг рухнула, оставив в душе зияющую душевную рану, министр молниеносно ретировался. Бессмертный политик боялся, что его выдадут выступившие слезы.

«Отчего так всегда бывает, что потерю близких и любимых мы замечаем лишь в тот момент, когда их уже не вернуть? – думал Кащей, выскакивая на улицу и подставляя лицо танцующим хлопьям пушистого снега. – Еще минуту назад жизнь и судьба королевы были для меня лишь пустым звуком. Эта холодная и надменная злючка казалась гадюкой, дразнящей меня, бессмертного, своим ядовитым жалом. А сейчас, когда в ее глазах зажглась любовь к этому нечесаному мужику, отчего вдруг стало так жаль самого себя? Откуда взялась эта необъяснимая ревность?»

А в центральной зале Звездной Башни вокруг Мары уже сновала главная колдунья-распорядительница кикимора Дуня. Размахивая своим корявым ольховым посохом с насажденным вместо набалдашника черепом утки, она, едва доходившая королеве до пояса, смешно, по-птичьи переваливаясь с ноги на ногу в своих лыковых лаптях и беспрестанно поправляя на груди дряхлую дерюгу, шептала себе под невероятно длинный и острый нос невнятные заклинания.

И над Марой заплясали сотни колдовских светлячков. Казалось, на королеву накинули мерцающую паутину и там, внутри этого кокона с невестой происходят какие-то невидимые перемены: словно куколка с минуты на минуту на глазах подданных должна была превратиться в прекрасную бабочку, гигантского махаона.

Лихо почесал в затылке, но благоразумно промолчал.

Скатерть, неожиданно для гостей, уже прикидывающих, сколько их еще протомят с официальными церемониями, прежде чем допустят до еды, вдруг, как избалованное дитя, решила показать норов и разразилась руганью, совсем не подобающей в данной обстановке:

– Ах, мать вашу за ногу и об забор, и об плетень! Наплодили придурков, а нам с ними нянчиться! Долго мне еще прикажите мордой в пол отдыхать, о, порождения ехидны и ежика-батора?!

– Сама-Бранка! – испустил вздох изумленный Иван Песий Сын.

– И Сама-Едка! – ворчливо отрезала скатерть. В то же мгновение ее края стали демонстративно скручиваться вовнутрь, поглощая все выставленные яства, оставляя разочарованно загалдевшей толпе лишь дразнящие ароматы.

– Опять на левую сторону постелила! – хлопнула себя по лбу Василиса Прекрасная и тут же кинулась исправлять ошибку, ласково при этом приговаривая. – Прости, милая. По недосмотру вышло…

– Это называется преступной халатностью. – пробурчала волшебная ткань, но уже более добродушно.

Во второй раз скатерть преподнесла те же блюда в точности до наоборот: в центре знаменитое похмелье, потом – медовые вина, вместе, естественно, с пивком; затем – сладости, кисели да каши, далее – развалы жареного, вяленого, вареного мяса и, наконец, по краям, в тарелках, дымящаяся уха.

– Совсем другое дело! – подал голос, окончательно сбитый с толку княжич. Он никак не предполагал, что его невеста за время своего краткого пребывания в плену стала искусной ведуньей.

В это же мгновение колдовство кикиморы закончилось, и Мара вышагнула из опавшего к ее ногам призрачного кокона. Лихо охнул и не смог оторвать глаз от Мары. Королева преобразилась. Она словно стала моложе, стройнее и привлекательнее. Локоны черных волос оттеняли бледноватое аристократическое лицо. Под цвет глаз было подобрано искрящееся платье. Ткань переливалась тысячью оттенков; словно невеста была под лучом солнца, попавшим на грани бриллианта и заставившим его ожить. Руки, так похожие на лебединые крылья своей мягкой грациозностью и белизной сковывали браслеты в виде змеек с рубиновыми глазами. Но главное – в ее облике появилась притягательная женственность и природное очарование.

«Это я удачно Ягу послушал. – подумал одноглазый жених, не находя слов восхищения. – А ведь она красавица! И к тому же королева».

Глава 8

Юные упырята, торопливо дожевывали плитки гематогена, в спешке вытирали руки об бархатные навыпуск рубашки, с орнаментом по подолу, да с вышитым гневным оком на груди. Собравшись, они щебечущей птичьей стаей ворвались в центральную залу Звездной Башни. Но сразу поняли свою оплошность и, присмирев под осуждающим взглядом Дуни, стоявшей по левую сторону Мары, мигом разбились на пары, и в торжественной тишине чеканя шаг, но от волнения все же наступая друг другу на пятки, направились к отцам-гвардейцам. Развернувшись у гобеленов лицом к гостям, пажи заученным жестом подняли болтавшиеся на поясах турьи рога, и трижды вострубили.

Швейцар распахнул парадные двери и впустил главного свахуна-детосчета – башенника Нектария, который не просто шел, а нес себя, вернее – собственное круглое выпирающее брюхо с таким достоинством, что даже у Иванов не возникло желания похихикать в кулак. Длинное, отдающее зеленью каре, разбитое пробором на две половины, было по-модному припомажено, борода тщательно расчесанная волосок к волоску – пышной волною скрывала всю грудь. И даже кафтан и лапти при каждом шаге поскрипывали своей новизной и ненадеванностью. Большой утиный нос, нависавший спелым пористым баклажаном, выдавал в баеннике большого любителя философии, постигающего тайны бытия за хорошим бочонком вина. Но вот глаза, отягощенные мешками, морщинками и синими кругами, все-таки были добродушно-усталыми и даже, по-своему, мудрыми. Видимо, прежде чем выслужиться до главного свахуна-детосчета, Нектарий сполна хлебнул всех земных радостей… Росточком сановник вышел с Дуню, но была во всем его облике солидная боярская степенность.

Подойдя к молодоженам и стукнув об пол веником, который гордо сжимал в правой руке, баенник зычно рявкнул:

– Великое таинство открываю вам: зажглась в небе новая звезда! Стало быть, скоро родиться у нас мальчик, который станет пастухом не только земным, но и небесным. И соберет он тучные стада, и вознесет он в жертву яловицу, козленка, овна и очистит землю и народ свой от греха, в котором все погрязли. И поклонятся ему все народы земные!

– Что ты мелешь?! – яростно топнула ногой королева.

– Детосчетство – наука точная, – усмехнулся в усы Нектарий, – она возвещает, что лихомарский ребенок будет больше чем князь! Так возрадуйтесь: престолонаследник – повелитель душ и стихий, царств и южных улусов! Он – собиратель земель!

– Вот брешет! – изумился дед Йог.

А все присутствующие, в громе оваций не расслышавшие ворчанье избушки, принялись вопить славословия: «Да здравствует Марогорье – самая горная страна в мире!»; «Царствующей семье – долгие лета!»; «Слава, слава Маре с Лихом, а разбойникам немытым – стыд и срам!»

Восклицания неслись со всех сторон. Лица и морды собравшейся нежити стали фанатично-одухотворенными. Казалось, что укажи им сейчас на любого и крикни: «Враг!» – вмиг бы разорвали в священной ярости.

Выждав, пока крики ослабнут, баенник довольно огладил бороду и с улыбкой сытого кота снова шарахнул веником по полу, добиваясь полной тишины. Зал притих. Слышно стало даже, как странным образом прожужжал одинокий комар, сдуру решивший, что вернулась весна.

– Согласна ли ты, Мара, о величайшая из величайших земных королев, красивейшая из смертных и бессмертных, первейшая среди мудрецов и пророков, взять в мужья Лихо Одноглазого и оставаться с ним в горе и радости, в поражениях и победах?

– Да. – потупила глаза невеста.

– О, величайший Лихо, сам добившийся поста в пограничье, умом и силою доказавший свое превосходство над другими женихами, явивший всему миру, что не кровь определяет благородство, а движение, порывы души и сердца, согласен ли ты взять в жены Мару и оставаться с ней в горе и в радости, в поражениях и победах?

– Я согласен. – мотнул головой одноглазый.

– Ой, дурак! – тихо взвыл Йог. – Сам себе хомут на шею одел. Через месяц овес жрать научится, а через два – ржать, точно лошадь и делать стойку при виде царственной супруги.

– Нишкни! – шикнула Яга. – Как я еще могу спасти Илюшеньку. В конце концов, если бы кое-кто не уклонялся от супружеского долга, то внук был бы наш общий!

– Да он мне и так, как родной… – буркнул дед.

Но некому было слушать пререкания старых супругов: все рванулись к скатерти-самобранке, и накинулись на угощение, жадно чавкая, словно не ели перед этим с неделю. Одни гвардейцы и упырята, сохраняли чинное спокойствие, и глотали слюнки. В шумной гогочущей толпе оказались и берградские богатыри, и Василиса, даром, что Прекрасная, и Змей Горыныч. Гости хотели плюхнуться на пол, по-хайзацки поджимая под себя ноги, но Дуня, все это время что-то бурчавшая себе под нос, выкинула вперед руки, и зал заполнился дубовыми столами, ломящимися под тяжестью разнообразнейших блюд. Скатерть-самобранка оказалась возле молодоженов.

– Ну, – вскочил на ноги, поднимая чашу за здоровье молодых, главный винопитий лесовичок Листвень и, подмигивая коричнево-алым глазом, растянул в улыбке и без того гигантский рот, – за крепкий семейный союз, за престолонаследника, за Родину!!!

– Ура!!! – рявкнули гвардейцы.

Нежить вскочила на ноги, лапы, копыта и все присутствующие опустошили свои кружки. Василиса лихо опрокинула в себя стакан виноградной кармэцвельской настоечки, поперхнулась, вытаращила глаза, замахала руками и принялась глотать воздух ртом, точно рыба, выброшенная на берег.

– Ой, какая икра кислая! – завопила кикимора, деланно кривя рот.

– А мясо-то протухло! – подтвердил Йог и хихикнул.

– Кисло! Кисло!!! – завопили с левой стороны столов.

– Тухло! Тухло!!! – поддержала нежить справа.

Мара и Лихо молча встали и посмотрели друг другу в глаза. В их душах бушевала страсть.

Избушка, глядя на влюбленных и, отправляя в жерло печи очередную порцию спиртного, мрачно думала: «Хотел бы я поглазеть на этих голубков лет эдак через триста».

Королева прильнула к губам жениха и молодые, забыли обо всем на свете. Зрители смолкли. Но уже через пару минут им наскучило таращиться на потерявших голову влюбленных, и многие уткнулись в тарелки.

– Да хватит вам! – зевнул, наконец, Иван Песий Сын. – Жрать сильно хочется!

Мара и Лихо, опомнившись и, оттолкнувшись друг от друга, торопливо сели на место. Королева зашлась краской смущения и не знала, куда девать свои колдовские зеленые глаза.

– Ох, как тут все тухло! – раздался голос в дверях.

Молодожены пожали плечами и обречено встали.

Возле растерянного швейцара появился Кащей Бессмертный в золотой диадеме, из которой зловещими пиками глядели в потолок три драконьих клыка. Бессмертный министр опирался на черный меч, испускавший мрачное сияние. Лезвие оружия было покрыто искрящимися рунами, а эфес был выполнен в форме черепа неведомого монстра, в чьих пустых глазницах хищно мерцали рубины.

– Убить, иль не убить – вот в чем вопрос?! – с усмешкой продекламировал Кащей. – Достойно ль королев мочить в сортире?

Гвардейцы, по сигналу Нектария, ринулись было к мятежнику, как из-за спины Кащея показались лучники. Тускло блеснули ядовитые для упырей серебряные наконечники стрел. Королевская охрана в растерянности остановилась. Сейчас их алебарды и парадные палаши были бесполезны.

– Увы, – вздохнул министр, – ни прошлого, ни будущего не существует. Есть только миг, связующий жизнь и смерть. И все в мире стремится к завершенности. Сами того не замечая, мы бродим по кругу. Основываем царства острием меча и им же обеспечиваем закон. Тысячи лет мы поем одни и те же песни, и их сила так велика, что может быть и Марогорья уже не будет, а плач нашей души – останется. А потомки-дегенераты плюнут на нас с самой высокой колокольни и заявят, что слыхом про нас не слыхивали, а сами, как послушные марионетки снова будут играть в театре Богов паскудную пьесу бытия! Но мне надоело! Слышите вы, жалкие прихлебатели Черенбога и Дыя, – надоело жить в вашем балагане! Где они, эти ленивые боги, взирающие на нас с небес и из самых глубин ада? Почему они нежатся на подушках, в то время, как нас заставляют любить и ненавидеть, убивать и миловать. Хватит! Я не домашняя зверушка! Я – бессмертный, а значит – равный богам!

– У-у-у… – протянул Йог. – Вот мы и приплыли.

– Да он же пьян! – топнул ногой Лихо. – Выведите его отсюда!

Гвардейцы сделали робкий шаг. Тут же одна из стрел, рассекая воздух, вонзилась в могучую грудь. Упырь вздрогнул, закатил глаза и рухнул на пол, вываливая наружу посиневший раздвоенный язык.

– Убийца! – Мара бросила обвинение в лицо мятежнику, и ее зеленые глаза гневно сверкнули.

В воздухе со всех сторон запахло магией. И тут же лучники пустили в солдат и гостей тучу смертоносных стрел. Нежить завизжала, кидаясь в разные стороны. Упыри же, выхватывая из ножен каленую медь, ринулись на врага. И завязалась бойня.

Кащеевы приверженцы выпустили вперед мечников, а из-за их спин смертельным серебром поливали лучники. Уж что-что, а планировать заговоры министр умел!

– Ах! – вскрикнула Мара и, всплеснув руками, стала медленно оседать на пол, но этого уже ни кто, кроме вмиг побледневшего Лиха, не заметил.

Гости топтали друг друга, забивались под столы и стулья, пытались прыгать в окна, ныряли в потайные ходы, которых оказалось намного больше, чем можно было представить. Самые смелые швыряли в стрельцов то бараньей ножкой, то полупустым кувшином, то тарелкой с икрой белорыбицы, всем, что под руку подвернется.

Гвардейцы с криком: «Твою мать!» – вломились в ряды противника, сломили защиту мечников и добрались-таки до лучников, обрушив на головы супостатов всю тяжесть своих палашей и яростную ненависть.

Лучники вновь расступились и из-за их спин показались сомкнутые ряды щитов, поверх которых глядели злобные остроухие физиономии. Отряд, ощетинившийся копьями, громыхая доспехами, начал теснить гвардию внутрь зала.

– Они Мару убили!!! – дико заорал Лихо, зачем-то пытаясь оттащить невесту в безопасное место. Его вопль перекрыл шум сражения. – Сволочи! Трусливые шакалы!

– Ну что, встрянем, что ли? – спросил Иван княжич, до сих пор спокойно восседавший за столом с двумя другими богатырями и философски пережевывающий лосятину.

Василиса Прекрасная, жавшаяся у стенки к бабе Яге, вздрогнула, подалась вперед, словно хотела не пустить княжича на битву (ведь какой никакой, а ухажер), но колдунья одернула ее:

– Не лезь! Не бабье это дело. Ничего твоему Ванюшке не сделается.

– И вовсе он не мой! – фыркнула Василиса и отвернулась.

Берградские побратимы с шумом встали, роняя лавку на голову дрыхнущему в перепитии Змею Горынычу. Дракон поднялся, пьяно икнул, встал на лапы и, не разбирая причин своего пробуждения, полез в самую гущу боя.

Кот, видя всеобщее оживление, благоразумно скрылся в избушке, прихватив с собой и лягушку. Дед же Йог философски почесал одну лапу о другую и изрек:

– Все войны из-за баб и денег. Надоело.

Глава 9

Пещера, в которой очнулся Илья, мерцала, испускала желтовато-гнилостное фосфорическое свечение. Илья осторожно приоткрыл глаза: паука нигде не было. Но и пошевелиться было невозможно: паутина держала крепче канатов, перетянутых морским узлом. Сумрачный, и от того еще более пугающий, тоннель уходил влево и терялся во влажном и вонючем сумраке. Из глубины паучьего жилища тянуло смешанными запахами жарящегося мяса, пота и нечистот.

Повертев головой, парень понял, что на этот раз влип основательно. Похоже, что этот Зализный Вовк на самом деле тайный агент Камен’Данта. Возможно, волк обманывал простофиль героев, подстраивая все так, чтобы воины сами рвались в запретный мир, попадали в плен к упырям, а потом и на ужин к пауку. А что: идея была очень даже не плоха! Она была банальна до тошноты, но тем и брала. Прежде, чем подумать о таком простецком обмане, Илья бы начал искать какие-то тайные козни. Мир, что колдовской, что реальный – лежит на поверхности и он гениален именно своей простотой и прозрачностью. Достаточно знать штук сорок архетипов, и можно просчитать без всякого компьютера, что, кто и когда учудит. Илья уже знал, что паук рядом, но вовсе не подглядывает и не потирает злорадно лапы, наблюдая за тем, как же будет преодолевать трудности внук Яги. Отнюдь. Скорее всего, Камен’Дант сейчас почесывал брюшко и отдавал волку распоряжения.

«Черт меня дернул поверить волку! – думал Илья. – Ведь все легенды говорят о том, что среди них постоянно рождаются чудовища без души и сердца. Пауки, змеи, оборотни и волки – все они служат тьме, вечной зиме, хаосу. И великий Фарнир – волк. Но с другой стороны – стояла Яга, рвущаяся то ли в губернаторы, то ли играющая в спасителя мира».

Как ни крути, а затянуло Илью в жернова волшебной истории как раз между двумя шестернями зла. И света как такового здесь давно уже не было. Не надо было без спроса удирать на первом встречном Вовке от богатырей и от Йога. Но, кто поручится, что по ночам Яга не сосала из Ильи кровушку, как собирался сделать и этот Камен’Дант?

Вспомнился ночной кошмар. А что если Яга вампир? Ну не тот, который встает по ночам и шатается по околотку в поисках дурака, который ему шею подставит, нет. Есть же еще и энергетические вампиры. Те, что тянут энергию из молодых. А Яга, как ни крути – самая настоящая ведьма. В Европе их просто жгли на кострах. Сурово, но справедливо. Да, старикам нужна энергия жизни, это понятно, только вот вампиры высасывают не столько, сколько им нужно, а вообще всю жизнь из человека, они именно этим и обретают собственное долголетие.

Вспомнился самый первый момент появления в этом мире. Тогда старая напугала Илью до коликов, видимо, подтянула на себя энергию страха. Потом была пьянка с полной потерей памяти, а Илья давно уже не нажирался до поросячьего визга. Да еще эти сны на грани реальности и безумия: то про Василису, то про полеты. Эти наркотические видения, когда половики оборачиваются вселенной – это тоже не самый лучший знак. И за каждым случаем была потери энергии, когда Илья буквально растекался, точно студень под солнечными лучами. Что-то с Ягой было не так. То ли она была не настоящей, то ли что-то замышляла, обманывая всех: и мужа, и богатырей. Но, скорее всего, она была не просто вампиром, а черной дырой, затягивающей и переваривающей в себе все и вся. Над Ягой словно висело проклятие черной вдовы. Йог же почему-то избой обернулся, не от большой же любви? Ведь такой поступок буквально кричал о том, что мужик просто хотел сбежать из семьи, но сесть, как Лев Толстой в поезд и заболеть на станции, пороху не хватило.

Вообще, кому в этом мире можно верить? Илья вдруг улыбнулся своим мыслям: в России, к примеру, президент накануне дефолта или путча вечно выступает с заявлениями, что ничего плохого завтра не случится. С чего это Илья собрался доверять будущему губернатору?

И вдруг в глубине тоннеля раздался шорох. Илья затаился, закрыл глаза, следя сквозь ресницы за пещерой. Никого не было, видимо, почудилось.

– Побачил трошки и буде! – раздался за спиной знакомый хриплый басок Зализного Вовка. – Сховай сомненью и – вперед!

Илья дернулся от неожиданности. Паутина врезалась в горло. Парень аж захрипел от боли:

– Что, вражина, пришел посмотреть, как меня жрать будут?

– А то я не видел, как из дураков кровь сосут?

Илья дернулся, как от пощечины:

– Предатель!

– Идиот. – парировал Вовк. – Если бы я пришел торжествовать, то был бы не один.

– А ты и так со мной. – раздался скрипучий паучий голос. – Скажи ему правду, что ты служишь мне верой и правдой вот уже тридцать лет и два года.

– Ложь! – зарычал волк и вздыбил загривок. – Выходи, стервятник!

В ответ раздался лишь утробный смех.

Илья нервно сглотнул, а волк прыгнул в каменную пасть тоннеля, и растворился в ее полумраке. Илья почувствовал легкое движение воздуха. Как хотелось метнуться вслед за волком в спасительный мрак ниши. Но не пускала паутина.

Прошла минута, другая. Ничего не происходило… Потом из пещеры раздался грохот и приглушенные крайские матюки. Илья подумал, что это схлестнулись Вовк с Камен’Дантом, но, тут ступая мягко, точно кошка, из тени показалась паучья туша. Хитиновое чудовище мерно жевало ядовитую жвачку. Капли падали на пол и блестели там смертоносными бусинами. Огненные зрачки выражали торжество. А из зловонного брюха, следом за чудовищем тянулся белесый липкий канат.

Паук осторожно прошел мимо, а Илья, справедливо полагавший, что Зализный Вовк себя в обиду не даст, думал о том, что будет дальше. «К черту и придуманный меч, и волка, и даже Ягу! Дай бог выбраться отсюда». – раззадоривал себя парень, стараясь не гадать: укусил ли его паук или только спеленал в кокон.

Илья почувствовал, что тяжелый, клубящийся газ, выделяемый Камен’Дантом и стелющийся под ногами как-то странно на него действует. Мысли стали улетучиваться, точно воздух из проколотого шарика. Шевелиться стало невыносимо. Сонная апатия завладела мозгом, и любое действие казалось подвигом. «Что же это? – вяло подумал Илья. – Где же они, мои хваленые магические способности?»

И тут парня осенило.

С трудом разлепляя посиневшие губы, юный колдун прошептал:

– Предки, пращуры и Йоги,

Отказали в службе ноги.

Камен’Дант хитер, однако,

Перед вами он – клоака.

И тут же фиолетовая вспышка разорвала магические путы и хлопья паутины, взметнула это все вверх, превратила в реющие под потолком снежные хлопья. Пещера осветилась неоновым отблеском, и перед оторопевшим магом вырос деревянный сруб, закрытый дубовой крышкой, с которой почему-то взирал резной профиль растрепанного бога, очень похожего на Велеса. Илья и, с трудом поднялся на ноги, непроизвольно скользнул глазами по потолку. Боже! На срубе, на высоте протянутой руки покоился меч в кожаных ножнах!

Илья никогда не интересовался оружием. Набить морду наглецам – это одно, но совсем другое – размахивать метровым ножищем, словно мясник в лавке да увечить себе подобных. И все же кладенец притягивал к себе, манил. Казалось, он был живым.

Илья тряхнул головой, прогоняя наваждение. Клинок дышал, он звал к себе, он призывал взять себя в руки. И парень не устоял. Он снял оружие со сруба, стер с ножен пыль, слегка выдвинул лезвие меча, полюбовался холодным магическим блеском клинка, поднял оружие над головой.

И тут же истошно взвыла то ли кикимора, то ли какая-то пещерная нечисть, прятавшаяся в неприметной нише. Голос ее был похож на завывание ветра в печной трубе. Затем раздался топот ног, а крышка с велесовой физиономией сдвинулась и оттуда показалась гигантская голова бородатого червяка, осклабившегося в паскудной усмешке. Влажное склизкое тело принялось методично раскручиваться, распространяя мерзкие запахи. Илью стошнило. Нелепо взмахнув Лютобором, Илья кинулся на змея. Удар – и бородатая башка шмякнулась туда, откуда и появилась. Кикимора оборвала крик на вдохе, точно ей вставили кляп в рот. Лязгнув от ужаса зубами, она вжалась в стену своей ниши и жалобно всхлипнула. Ее провисшие груди вздрогнули в спазмах начинающейся истерики.

Илья же, цепляясь за сталактит, едва сдерживал рвотные позывы. Голова стала тяжелой, и огненные кувалды принялись методично ухать по мозгам. Мир казался ночным кошмаром, сном, не имеющим ни чего общего с реальностью. Это было первое убийство в его жизни.

На вопль уже спешили паучьи подручные. Топот ног усиливался, и через минуту в пещеру вбежали жуки-переростки, дико вращающие кровавыми плошками глаз. Размером жуки были с овец. Их черные спины зловеще блестели, усики нервно дергались, а челюсти – двигались. Мохнатые лапы, снабженные ядовитыми шипами, были готовы к схватке. В их блеклых глазах не было ни эмоций, ни даже блеска жизни, словно на службе у Камен’Данта были одни мертвяки.

Илья разогнулся и, покачиваясь, пошел навстречу врагу. Жуки всполошились, зашевелились и слегка подались назад. Юноша чувствовал, что опять попал под влияние миазмов. Меч снова ожил в руках. Стало легче дышать, присутствие жуков стало даже желанным. Появилось неодолимое желание выяснить, какого цвета кровь у этих созданий. И снова Лютобор сам рванулся в битву, используя Илью как орудие. Это не человек размахивал клинком, а меч управлял движениями Ильи. Медь сверкнула – и тут же искупалась в черной крови. Удар пришелся жуку по голове, прямо между рогов. Хитиновый монстр нагнулся, подался вперед и рухнул.

Противники недовольно загудели и попятились. Взмах Лютобора и еще один труп остался лежать в пещере. «Бред какой-то, – подумал Илья, отстранено глядя на разворачивающееся побоище, – не может такого быть, чтобы я рубил насекомых-переростков направо и налево».

Жуки, видимо взбешенные потерей своих товарищей, пронзительно заверещали так, что этот звук ударил по вискам. Этот визг встряхнул Илью. Маг очнулся от колдовского плена. Ситуация была заведомо проигрышной. Победить жуков было нельзя. Вопрос был только в том, как дорого заплатят насекомые за человеческую жизнь. Монстры, словно сговорившись, напали скопом. Жесткие удары мохнатых лап с острыми наростами на них, напоминающие кривые кинжалы, теперь были сбалансированы, четко рассчитаны. Жуки больше не подставляли свои дурные головы, их лапы мелькали не хуже клинков. И теперь стало ясно, что первоначальная победа оказалась просто счастливой случайностью.

– Предки, пращуры и Йоги,

Ну не будьте слишком строги!

Хватит колдовских с нас пут –

Пусть враги слегка уснут!

Илья прохрипел заклятье и синие жгуты молний, вырвавшиеся из побелевших пальцев, бичами огрели нападавших. Жуки изумленно застыли и начали заваливаться на бок. Илья, чувствуя, что нельзя терять ни минуты, подобрал ножны, откинутые перед схваткой, и ринулся к выходу.

Сердце бухало где-то в голове. Перед глазами плыл розовый туман, и очертания тоннеля были расплывчаты, ирреальны, словно мир виделся сквозь слезы. Перепрыгивая через сонные туши, Илья молил об одном: только бы успеть прорваться до того, как все эти жуки придут в себя.

Илья, задыхаясь, домчался до поворота и едва не впечатался лбом в стену. Дальше коридор раздваивался. Юноша в растерянности остановился. Направо вел ровный, гладкий, поблескивающий зеленым мерцанием тоннель. Именно оттуда поднимались клубы гнилостной вони. Налево – дорога была более устрашающей. Кровавое сияние, исходящее от пола и потолка высвечивало неприглядную картину: нетронутые ни временем, ни паучьими лапами сталактиты и сталагмиты уставились друг на друга острыми пиками и напоминали клыки, бывшие когда-то белоснежными, но утратившие со временем эмаль и раскрашенные желтовато-бурыми разводами. На стенах дрожали гигантские капли воды и, глянув на лужицу под ногами, парень неожиданно понял, что она напоминает ему ядовитую паучью слюну. Парень свернул на запах и угадал.

Через пару минут Илья уже выскочил на новую развилку и притормозил: выход из пещеры преграждала туша паука. При мысли, что придется переползать через сонного и, между прочим, ядовитого вонючку, Илья невольно содрогнулся. Не ожидал Илья, что его такие простенькие заклинания, почерпнутые у впавшей в маразм Яги, окажутся столь действенными.

– Червону руту не шукай вечорами… – неожиданно раздался до боли знакомый голос, и из ниши показался Зализный Вовк. Шерсть его стояла дыбом. – Вот гутарил батько: не ходы из хаты. Там шукают крови буки да мутанты…

«Похоже, на серого рассчитывать больше не придется. – грустно подумал парень. – Тронулся волк умом. Заговаривается».

– Полазь на спину, покель нас тут не споживали. – зевнул Зализный, но демонстрация равнодушия вышла какой-то натянутой и неестественной.

Илья спрятал наконец-то оружие в ножны, повозился на волчьей спине и, понимая, что иного выхода из логова смерти, все едино – нет, пришпорил «коня» пятками:

– Поехали!

Волк напружинился. Электрические искры вылетели из вздыбленной шерсти и обожгли руки. Прыжок – и паучья туша оказалась за спиной.

Зализный Вовк выскочил из пещеры и, глотнув свежего воздуха, пал на камни:

– И како тако щастье, ежили голодранцы усих краев до кучи сбирутся? Буде сперва горилка, затем – сало. Посля – драка. А мине ж це не потрибно…

«Ну что за напасть: опять околдовали!» – понял Илья, и вселенная в его глазах провалилась в густой кровавый туман, в котором вспыхивали яркие серебристые звезды.

Глава 10

Илья очнулся от чувства непоправимой беды. Ему казалось, что кто-то полоснул по душе Чернолесья магическим клинком, и огненные вены выплеснули пламя на заснеженные деревья. Могучие дубы-великаны и горделивые сосны стонали, кряхтели, выкидывая в небо прощальный салют искр, дымились и занимались. Разбуженная стихия, ворча, как голодный пес над обглоданной костью, багряными языками лизала кусты, беззащитные хрупкие березки, пробовала их и тут же растворяла в себе. Пожар полыхал как знамя на ветру.

Вскочив на ноги, юноша замахал руками, но ни гари, ни дыма вокруг не было. Парень стоял у входа в Камен’Дантову пещеру, а рядом, дружелюбно осклабившись, гоготали упыри в расстегнутых тулупах. Зализный Вовк сидел тут же, у весело потрескивающего костра и растерянно кивал головой в такт пьяным воплям, хотя это была всего лишь старинная верхнеупырская баллада о трагической любви бдительного пограничника и Див-Урки:

– Как-то ночью на дежурстве

Заглянул я в тайный лаз:

Там лазутчица Див-Урка

Чешет пяткой третий глаз.

Я фигею, я бледнею –

Захотелось вдруг сказать:

Отведу сейчас к Кащею –

Будешь там всю ночь камлать!

«Ну и фольклор у них. – мрачно подумал Илья. – Еще, небось, и летописцы имеются, писатели всякие. Одно слово – нечисть. И, зуб даю, и все остальные их песни тоже ворованные. Уж не знаю, как они между мирами шныряют, но плагиату они, точно, в России научились. Да больше-то и учиться этому негде».

Размышлять на тему, откуда в волшебных мирах берутся перепевы старых песен о главном, и почему здесь не могут создать песни собственные, было некогда. Илья бочком протиснулся к волку и зашипел на него:

– Ну, ты, сыть, травяной мешок! Поднимайся! Не ровен час, – проснется Камен’Дант, и поминай нас, как звали!

Но Зализный смотрел мутными глазами в одну точку. В его зрачках плясали языки огня, а голова подергивалась в такт печальной балладе; он был словно марионетка, брошенная после спектакля уставшим кукловодом. А сучья в костре потрескивали, словно насмехаясь. Илья был готов даже биться об заклад, что упыри до сих пор ничего не заметили.

– Сядь и не суетись! – раздался из ниоткуда старческий глуховатый смешок. Владелец голоса глухо с надрывом закашлял, словно страдал бронхитом, и, справившись с неприятной оказией, продолжил, – не тревожься. Это не бред, не нападение. В конце концов, кто тут внук бабы Яги и практикующий юный колдун-новатор?

– Ты кто? – Илья покрутил во все стороны головой. – И где находишься?

– Не лепо ли ны бяшеть, братие, начать новыми словесы старые повести о походе Святогоровом? Не растечься ли мысью по древу да куницею – по полю? Не взмыть ли ясным соколом к красну солнышку от лихоимцев, да от родства не помнящих? Не ускакать ли на сером волке в степи хайзацкие, куда и ворон костей не занашивал, подале от позора и стыда? – затарахтел дребезжащий голос, сильно смахивающий на кудахтанье старого кочета.

– Ну и проваливай! – вдруг обиделся Илья. – Не уважили его, не узнали… Подумаешь, Пересвет выискался! Гляди: сейчас все Марогорье в слезах утонет – отпустили, дескать, кормильца-поильца, которого все слышали, да никто не видел!

– Предков не уважаешь! – зазвенел дряблый баритончик, но сорвался на визг, и вновь закашлялся. – А, между прочим, весь твой народ от золотых драконов произошел! Вы же до сих пор говорите: мой пращур. Пра-щер. То бишь, предок у нас один – ящер. А ваши счастливчики Яшки, думаешь, откуда силу свою черпают?

«Час от часу не легче! – подумал Илья. – То от Яги мой род идет, то от пьяницы трехглавого! Опять же, чего это берградские богатыри тогда на дракона ополчились?… Ах, они же женщину не поделили! Ну, все ясно – высокая политика. Стало быть, им, змеям поганым, опять же, очень даже могут нравиться наши девушки. Потомки, как ни как – внучки. Может быть, их ностальгия гложет, и в смазливых мордашках они видят лики давно погибших драконесс? Поди, разберись в хитросплетениях жизни».

– Э, да ты меня совсем не слышишь! – раздалось досадливое кряхтение. – Я тут, можно сказать, горло надрываю, раскрываю перед ним тайны бытия и мироздания, а он – хлоп – и замкнулся в раковине своих глупых мыслей!

– Да врешь ты все! – тряхнул головой Илья, припоминая слова Яги о сказочном мироздании. – От Великого Медведя наши племена и пошли. Где вот у меня крылья, хвост с ядовитым жалом или язык раздвоенный, ась? Да и ростом я что-то не вышел.

– Так рассуждать, чего доброго додумаешься, что все люди вообще от обезьяны произошли. Типа: родила макака от гориллы десять неумытых ребят – те и разбежались по свету. Из вредности побрились, а некоторые – это надо же! – умылись. С тех пор, мол, и появились разные люди, племена. Те, кто совсем умытый – те белые, кто воды боялся – остались черными. А кто мылся с опаской, стали желто- и краснокожими. А что: удобная теория для тупых нацистов.

– Не нравятся мне твои сказки. – буркнул Илья. – Оставь-ка нас в покое, нам еще по делам идти, да не близко.

– Не могу я вас вот так запросто покинуть. – вздохнул болтливый невидимка. – Вы меня из столетнего плена вызволили, голодной смертью умереть не дали. Теперь я вам три службы сослужить должен. Была бы моя воля, конечно бы не стал спину гнуть ни на тебя, ни на кого другого; но, если пойду на хитрость – вновь окажусь в Камен’Дантовой пещере. Кто бы знал, как она мне обрыдла!

– Ну, дак, служи, раз должен, пес тебя раздери! – проворчал Илья. – Сколько можно тюльку травить!

– Э-э-э, – замялся голос и неуверенно чихнул, – о, мой новый повелитель! Осмелюсь смиренно заметить, что пес меня, при всем его горячем желании, повредить не сможет, а так же, что я выполняю лишь три – и не больше – желания!

И тут до Ильи дошло: это же меч с ним лясы точит. Да и кто больше-то? Кого они еще могли из пещеры вытянуть, да еще и накормить мимоходом? Тесак этот именуется Лютобором, прямо, как один из темных богов в славянской мифологии. Хотя, в последнее время Илья уже не поручился бы, что все это именно мифология, а не сказочная реальность, в которой имена у всех древние, а песни и заклятия надерганы из юмористических телепередач.

Илья придирчиво оглядел меч, вытащил его из ножен. На лезвии огромными светящимися рунами было высечено имя Лютобора, так что ошибки быть не могло: он все это говорил – клинок. У такого магического живого артефакта мощи и знаний вполне хватит, чтобы заворожить и Камен’Данта, и Зализного Вовка, и упырям глаза отвести. Вот только что мечу-то надо? Яга в губернаторы метит, а этот, поди, сразу – в императоры или, скорее, в теневые магнаты, в тайного властелина миров. Круто. Только что это за трюк с желаниями? Тоже мне меч-Хоттабыч выискался.

– Ладно, – вздохнул Илья, – знаем мы вас, искусителей, – ты всех усыпил, видимо, чтобы со мной сделку с глазу на глаз заключить. Так вот знай: душу ни закладывать, ни продавать я не намерен!

– Да на кой мне твоя душа? – обиделся Лютобор и вновь закашлялся. – Мне хозяин нужен. Воин. Бесстрашный и безжалостный. Я понимаю: рыцарство – удел тупиц и маньяков. И к тому же мне самому приятней лежать на бархате, нежели болтаться на бедре, пропахшем потом, попадать под бураны и дожди, мерзнуть и голодать, выжидая, когда же верный паладин нагонит какого-нибудь достойного его славы соперника или чудовище. Но ты меня спас и можешь пока героем не быть, потом передашь меня настоящему головорезу. Это не горит. Но кормить меня все-таки нужно. Я сам прирежу пару-тройку мерзавцев, а слава неустрашимого рубаки вся целиком достанется тебе. Такой расклад устраивает?

Илья открыл рот, чтобы возмутиться, как упыри, точно марионетки, управляемые Лютобором, грянули новую боевую песнь, слова которой просто заглушили все то, что Илья хотел высказать в запале:

– Здесь птицы не поют,

И кошки не орут,

И только бравы упыри

Нажрались в стельку тут!

Вот так и рушится примета –

Уж потянуло шашлыком,

И на фиг нам нужна победа,

Коль нас и так напоят коньяком?!

Илья, не слыша собственного голоса, рассмеялся и крикнул:

– Ладно, Лютобор, там разберемся. А сейчас – буди волка. Чует мое сердце: накормим мы тебя сегодня.

– Приятно слышать речь разумного чародея. – довольно хмыкнул меч.

Упыри, точно по команде, смолкли и рухнули на землю вокруг бочек.

– Здорово у тебя получается. – завистливо вздохнул Илья.

– А то! – черный, без прожилок, агат, вмонтированный в центр рукояти меча, ожил, блеснул, точно «кошачий глаз», и подмигнул.

– Где мы? Башка прямо-таки трещит! – зевнул очнувшийся Зализный Вовк. – Срамостийность в душе одна и ни якого сала!

– Некогда нам прохлаждаться. – нервно усмехнулся Илья. – Чую: попала Яга в смертельную передрягу.

– А может, ну ее, каргу старую?… – осторожно спросил волк. – Нам с ней детей не растить. А при желании обратно через границу сегодня же перемахнем. Ну, их, марогорцев, к ляду!

– Не могу я так… – вздохнул Илья, разрываясь между жалостью к себе и чувством долга. – Как ни крути, а бабка она мне. Пусть с костяной ногой, пусть вредная, да кто у нее на всем свете остался-то? Дед Йог, что ли?… И, потом, никогда нельзя бросать в беде тех, кто молит о помощи. Неправильно это, несправедливо.

– Гарний ты хлопец, – мотнул головой волк и зевнул, – но дюже глупый. Жалость – губит города и народы. Нет горнего червоного мира. Что на земле богачи, то ж и на небе. Всюду только сила. О себе, только о себе думать треба! Вот и вся мудрость.

Лютобор ехидно замерцал агатом, но промолчал, видимо, собираясь какое-то время хранить от волка в тайне свои способности. Илья вогнал Лютобора в ножны и устроился на волчьей спине:

– П-пошел!

Зализный Вовк вздрогнул и сорвался с места. Лютобор ожил за спиной. А вслед беглецам послышался шум и пыхтение из утробы Камен’Дантовой пещеры. Но никто и не думал оглядываться, лишь ветер свистел в ушах. Илья готов был поклясться, что, отражаясь от заснеженных вершин, летит чья-то тоскливая песня:

– Как грустно и мерзко кругом,

Тосклив и паскуден наш путь.

И свадьба мне кажется сном…

Ах, черт меня дернул уснуть!

Илья, не буди упырей!

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Илья, лучше бражки налей!

Чья-то боль ширилась, разливалась как горная река в долине, топила, растворяла все чувства в себе: это была скорбь без конца и без краю. Она отдавалась в сердце щемящею нотой. Но никого не было поблизости. Илье казалось, что слова этой песни просто сами рождаются в его голове. И мысли неслись безумной тройкой. Илье казалось, что все происходящее – это затянувшаяся белая горячка.

Ну не бывает так, не может быть, чтобы герои иных миров горланили искаженные советские и дореволюционные песни. А, кроме того, вот сейчас никого не было рядом, но песня звучала. Полная абсурдность происходящего наводила на подозрение в обычной шизофрении.

Это ведь только сумасшедшие слышат голоса, которым и взяться-то неоткуда. Такое не в диковинку всяким эпилептикам, типа Федора Достоевского, но для Ильи это было кошмаром.

Не существует лубочных миров, где фольклорные герои пьют водку, истекают клюквенным соком и дерутся на картонных мечах. Такое возможно во снах, мультиках и в книгах какого-нибудь недоучки-фэнтезера.

Но от осознания всего этого становилось только хуже. Дурацкий опиумный сон никак не желал прерываться. Страницы глупой книги не кончались, экран телевизора не гас. Все это было жизнью, реальностью. И от этого хотелось выть.

Глава 11

Небо хмурилось. Серые облака затягивали запад в тусклую броню. В воздухе пахло надвигающейся бурей. Усиливающийся пронизывающий ветер пробирал до костей, он гнал стадо облаков вглубь Марогорья.

Зализный Вовк с Ильей мчался вперед, заметно забирая к северо-востоку. Порывы ветра били вбок, пытаясь сжать их своими ледяными пальцами, повалить и швырнуть их в сугробы, покрытые тонкой ледяной коростой.

«Лишь бы успеть!» – словно заклятье твердил Илья, отстукивая слова зубами. Он свято верил, что не только спасает бабушку от гибели, но и каким-то странным, мистическим способом, защищает свою настоящую, вовсе не сказочную родину от вторжения полчищ чудовищ, пауков и прочей нечисти.

Появились первые снежинки – предвестницы непогоды, но серый «скакун» уверенно мчался к цели. Сияние горных вершин померкло, стало каким-то будничным и даже тоскливым. «А ведь по старой легенде, Святогора и вправду похоронили живым. – промелькнула у Ильи шальная мысль. – Но это в славянской мифологии». А что творится в этих мирах – так просто не понять. По крайней мере, Илья ни разу не слышал, чтобы сказители вместо былин о Садко распевали бы что-нибудь из репертуара мужа бабушки, но не дедушки.

И вдруг парню показалось, что на мир пала ночь. В глазах потемнело, в голове что-то взорвалось алым всполохом. Илья мотнул головою, но вдруг увидел самого себя, скачущего рядом верхом на другом волке. Двойник мчался, обгоняя надвигающуюся метель, стремящуюся сожрать солнце. Сам же Илья словно завис в воздухе, он не несся, а плыл по звездному ночному небу, раскинув руки, как крылья, и наблюдал, как внизу колышется ковыль, как плещет вдалеке огнем пограничная река, как вырастает из сизого тумана крепость владычицы этих гор.

С высоты птичьего полета цепи заснеженных хребтов казались странным нагромождением холмов, точно гигантский ребенок, поиграв в песочнице, оставил после себя понятный лишь ему самому мир. Кое-где можно было различить окаменевшие отпечатки чудовищных, явно принадлежавших гиганту следов, обрывавшихся во флере ползущего тумана, у самых скал, на которых тускло мерцали сторожевые башни темной твердыни.

Полная луна, выглянувшая из-за лохмотьев чернильных туч, озарила мир мертвенно-зеленым светом. Илья чувствовал смутный зов, исходящий из-под земли, словно кто-то, похороненный заживо, пытался разрушить свою темницу и восстать из могилы, но фундамент крепости лег страдальцу на грудь и давит, не пускает на свет божий.

И вдруг, стало ясно, что это Святогор, не смотря на прошедшие столетия, все еще жив, и ему можно помочь. Илья, вдохнув побольше воздуха, устремился туда, откуда шел усталый призыв. Но тут вспомнилось предупреждение о том, что мир-то может и не пошатнется, а вот он, Илья, сложит в Марогорье свою буйную голову. Перед внутренним взором тотчас предстала Яга с крючковатым носом и красными от недосыпа глазами. Она погрозила пальцем, скрюченным артритом и прошептала: «Не дури! Святогор и не человек вовсе. А против судьбы – не попрешь».

Но Илью уже вел азарт первооткрывателя: если он – внук Яги и драконов, почему бы ему не оказаться в родстве с величайшим богатырем?

Со Звездной Башни, навстречу Илье поднялась громадная черная тень. Парень видел, как чудовищная рептилия тяжело машет крыльями, набирая скорость и высоту. Кто бы это ни был: орел ли, дракон ли, просто чудище, но он явно собирался остановить Илью. И вдруг внук Яги осознал, что спешит навстречу собственной гибели.

Тень приближалась с каждой секундой. Уже отчетливо слышался шелест крыльев и радостное змеиное шипение.

Илья понял, что ловушка захлопнулась, что из этого сна выхода нет. Он отчаянно завертел головой в поисках спасения. Слова странного заклинания сами сорвались с языка:

– Предки, пращуры и Йоги!

Просыпайся Бер в берлоге –

Смерть несется по пятам,

И не справлюсь с ней я сам!

Илья ощутил, как прорвал магическое покрывало, как вернулся в собственное, зябнущее тело и снова увидел себя, все так же скачущим на сером волке. Это было похоже на раздвоение личности. Но еще более походило на кошмар, точно Илья уснул на скаку, но вовремя успел проснуться.

– Не глянется мне! – проворчал на бегу Зализный Вовк. – Шибко здесь мерзопакостно.

– Что не так? – прохрипел Илья.

– Бачу Черниград – крепость и оплот Мары, но что-то там неладно!

Илья попробовал пошевелиться, но руки и ноги затекли, стали точно ватными. Самое страшное заключалось в том, что волк даже не заметил его временного отсутствия. И как долго длился полет за гранью бытия – невозможно было даже представить. «Опять бред начинается, – вяло подумал юноша, – наверное, это последствия паучьей вони в растреклятой пещере. Лишь бы не свалиться с волка по дороге. Разве от меня могут зависеть судьбы мира, или отдельных людей?… Точно – все бред и наваждение».

Замок, возвышающийся на одной из скал мрачным нагромождением башен, сильно смахивал на свернувшегося в клубок ежика. Он полыхал на границе горизонта. Ветер полыхал полотнища багрового пламени над шпилями дозорных башен. На стенах в щелях между зубцов мелькали фигурки людей, борющихся с пожаром. Языки огня лизали каменные стены, вырывались из окон-бойниц и широкими лентами-змеями устремлялись к шпилям и штандартам, оживляя флюгера. Усиливающийся западный ветер раздувал пожар, разнося огненных птиц с крыши на крышу и превращая неприступные с виду укрепления в единый животрепещущий факел.

«А ведь, похоже, что сны сбываются. – отметил про себя Илья. – Как бы действительно, не лечь костьми в этом безумном мире».

– Да, может, там Яги-то вовсе и нет. – сделал предположение Илья, но сердцем понимал, что там она, в самом центре пожара.

– Да не тужьте мозги! – хохотнул волк. – Жива ваша колдунья. А от огня ничего ей не будет. Йог-то лапы обожжет, да как вжарит из пламени – только его и видели. И старуху свою прихватит. Вампиры без доноров не могут. А донорам кажется, что это любовь.

Илья не обратил внимания на последнюю фразу меча, в мыслях он уже был там, в огне, вместе с Иванами и Йогом, которого успел полюбить, как родного. В жизни всегда так: в любой момент окружающие говорят нам правду и о нас, и о нашем окружении, но мы не слышим до тех пор, пока над нами не разразится буря. Мы всегда тянем до последнего, и верим лишь себе. Может быть, поэтому во всех мирах процветают обманщики и воры. Это ведь мы сами позволяем им обманывать себя и обворовывать, а потом мы сами героически преодолеваем разочарование в близких. Наверное, эта наивность и есть отличительная черта настоящих героев. Ведь злодеи всегда прислушиваются к тому, что им говорят.

А тем временем со стороны пожара дохнул ветер. Воздух был пропитан дымом, предчувствием надвигающейся снежной бури, и едва уловимым приторным ароматом смерти.

Лютобор, отбивший себе все бока о спину юного чародея,терпеливо молчал. Настроение у него, не смотря на неудобства похода, было приподнятое. Как существо, живущее за счет магии, Лютобор знал о трагедии, разыгравшейся в замке, но это не занимало его. Главное, что он опять был на свободе! Вдыхать этот морозный воздух, пока душа твоего владельца то улетает в замогильные дали, то возвращается, – что может быть забавнее? И как это щекочет нервы! Тот, кому за полное избавление от плена нужно еще послужить, вдруг по собственной глупости устремился через Ворота Смерти. А Лютобор в самый последний момент, когда возвращение в мир живых может стать невозможным, одним усилием воли втянул Илью обратно.

Лютобор поворочался в ножнах, и чихнул.

Черниградский кремль рос на глазах. Приближаясь, он обретал все более реальные очертания. Распустившийся над ним огненный цветок казался знаменем торжествующей смерти, но в тоже время, было в нем что-то величественное.

Близился час последней схватки.

Лютобор уже вертелся в ножнах, предвкушая славную битву. За последние столетия меч совсем не различал добра и зла. Он чувствовал лишь единую Высшую Силу, пронизывающую миры и вращающую колесо истории. По большому счету, ему было все равно, кому служить. И философские вопросы не занимали его. Он устал верить в справедливость и мудрость Верховного Бога. Он превратился в того, кто видел наслаждение в убийстве, красоту в смерти, и сам стремился к гибели, проклиная дарованную ему вечность.

Зализный Вовк, вывалив язык, притормозил и, тяжело дыша, прохрипел:

– Эх, горилки бы да сала…

– Ничего, – вздохнул Илья, – если мы выберемся из этой заварухи – будет тебе и самогонка и мясо.

Когда Илья на волке ворвался в замок, схватка была в полном разгаре. Гвардейцы-упыри отступали шаг за шагом, несмотря на то, что берградские богатыри косили направо и налево, своих и чужих: да и где их там сортировать, когда они все на одну морду, причем довольно-таки поганую?!

Змей Горыныч, как лицо частное, проведшее весь свой век в научных опытах, в бой не рвался. Даже перспектива с честью для себя потерять лишние и, порядком поднадоевшие головы, как-то не прельщала. Поначалу дракон пальнул пару раз огнем, но когда схлопотал дубиною по рогам от Ивана же Песьего сына, сник, заполз под дубовый стол и притаился, в надежде, что эдакую тушу трудно заметить в заварухе.

Больше всех куражился дед Йог. Порядком захмелевший, вернее, не просыхающий от самой границы, бравый старик гонялся за Кащеем и, время от времени, ловко пинал его под бессмертный зад. Упыри и наемники-гоблины тузили друг друга, почем зря, совершенно забыв из-за чего, собственно, вся эта катавасия. Выбитые клыки и вырванные с мясом клочья шерсти устилали пол, а оплывающие глаза и расцветающие пышным цветом синяки – были лишь самыми легкими увечьями. Зал уже был завален ранеными и трупами, причем и те и другие громко матерились, когда на них случайно наступали.

Обезумевший Лихо кувыркался в воздухе, работал руками и ногами, разбрасывая врагов с непринужденным изяществом. Наемники красиво вылетали в амбразуры окон, вышибая стекла витражей и, со зловещим хрустом позвоночников, приземлялись на заботливо очищенную от снега булыжную мостовую. Некоторые застревали в окнах, и казалось, что стены украшены не только гобеленами, портретами, турьими и лосиными рогами, но и дрыгающимися ногами и руками.

Разлитое вино текло рекой: оно собиралось в лужу возле парадных дверей и струйкой устремлялось вниз по лестнице. Крови тоже было немало.

Пол трясся от ударов сшибающихся бойцов. И вдруг в распахнутые двери, позади мятежников, показались королевские войска. Впереди, с жутким кличем: «Иго-го-го!», неслась Кобылья голова на маленьких, кошачьих лапках, и оскал желтых зубов, и безумие лиловых глаз – сметали всех с ее пути. За ней мчались закованные в медные латы рыцари печального образа, то бишь: немытые, небритые и голодные. Их изможденные лица вселяли страх. Наемники Кащея сразу поняли, что они оказались на пути к еде и, если не сдаться сейчас, то их попросту растопчут эти орды, ведомые ужасным предводителем.

А со стороны гвардейцев в зал, через одну из потайных дверей, с шумом влетел гигантский волк, с раскрасневшимися глазами и чахлым седоком. Это был Илья, сжимавший в руках меч, мерцающий колдовским светом. Шум битвы на мгновение стих, и в тревожной тишине послышался старческий голос:

– Скольких я зарезал, скольких перерезал! Щас я всем неправым пасти тут порву!

Наемников Кащея охватила паника. Им показалось, что это в руках Ильи хихикает клинок. По залу, как вздох, прокатилось узнавание – Лютобор – безжалостный и непобедимый.

И тут, среди минутного оцепенения, раздался смачный хруст костей – Илья, неожиданно для самого себя мгновенно отреагировал на едва заметное движение сбоку, и рубанул удирающего Кащея по тонкой шее. Голова министра слетела и шмякнулась об гобелены, пачкая фиолетовой кровью изображение боевой ладьи со стоящим в ней великим князем.

– Мать вашу!!! – обиженно взвыло помятое лицо Кащея. – Опять пришивать, девять швов накладывать! Сколько можно талдычить: бессмертный я! – С этим горестным воплем министр подхватил свой кровоточащий обрубок, сунул его под мышку и юркнул в тайный лаз, точно мышь в нору.

Исход битвы был предрешен. Наемники побросали оружие, и только сейчас враждующие стороны заметили, что помещение стремительно затягивается дымом и гарью, а сверху над ними давно полыхает пожар, да угрожающе потрескивают держащие потолок несущие бревна. Первая рухнувшая балка дала сигнал к отступлению. Сражающиеся опустили мечи и кинулись к выходу. Раненые вскакивали с пола и прыгали в окна. Поднялся невообразимый визг и гам.

Старик Йог заскучал. Он присел на край неведомо как уцелевшего стола и, не осознавая, что становится заложником огня, зевнул.

– Уходите! – закричала Кобылья голова. – Иначе все тут погибнем!

Оставшиеся противники смешались друг с другом ирванулись во все двери и незанятые окна.

Курелапая изба вздрогнула, очнулась от накатившей пьяной дремоты, почуяла лапами жар и философски изрекла:

– Фи, геенна огненная! Найду Черенбога, морду ему начищу и в муравья превращу, чтоб знал, как с нами, Йогами, обращаться!

Из клубов дыма показалась баба Яга. Ее глаза светились, как у фурии.

– Я тебе покажу геенну! – заорала старуха на законного супруга. – А ну, пошевеливайся! Забыл, что внутри тебя Светлана прячется?!

– Не мешай. Я Йог на закате эпохи. – сказал старик и отвернулся.

Но когда Йога огрели волшебным помелом, философ вдруг осознал, что дело действительно – дрянь. Вскочив на свои куриные лапы, он метнулся к выходу, подгоняемый своей ведьмой. А следом за ними рухнули остальные балки, и пламя принялось жевать гобелены, оно, утробно урча, лизало столы и портреты, пританцовывало на поверхности кровавых лужиц.

Яга со стариком выскочили из Звездной Башни последними. За ними пылал весь замок. Сверху летели раскаленные черепицы и перекрытия. Казалось, плавились сами камни, и мостовая была как раскаленная сковорода. Все живое стремилось к распахнутым настежь воротам. А рядом с резиденцией Мары бегала Кобылья голова и дико завывала:

– Тревога!!! Тревога!!! Спасайся, кто может!!!

Мимо пробегали гвардейцы и наемники. Башенник Тихон волок в мешке свои регистрационные книги. Маро-Мойка спасал бесценные мочалки, а Дуня волокла мягкую перину.

«Просто мародерство какое-то». – подумал Йог, резво обгоняя Лихо, тащившего на руках труп королевы.

– Да брось ты ее. – посоветовала изба одноглазому.

– Я ее полюбил. – всхлипнул Лихо.

– Ну и дурень! – проворчал старик. – Да это же моя благоверная постаралась, присушила тебя, чтоб, значит, Мара на время забыла о подготовке к походу в наши земли.

– Мне сейчас все равно. – одноглазый был непреклонен. Встряхнув длинной челкой, он добавил. – Есть же на свете живая и мертвая вода, а значит – и надежда!

– Вон моя любовь сзади с метлой чешет – полюбуйся! – усмехнулся Йог. – Где гарантия, что с тобой не случится того же? Умные-то на чужих ошибках учатся.

– А я предпочитаю делать собственные. – огрызнулся Лихо.

– Ну и попутного ветра тебе в затылок. – вздохнул старик.

Илья, восседающий на волке, пытался придать волне хаотично бегущих какое-то подобие порядка, но это у него плохо получалось. Он едва удерживался от гнева, но не рвался в самую гущу толпы, прекрасно понимая, что его попросту растопчут.

Умнее всех оказались берградские богатыри. Они выгнали перетрусившего Змея Горыныча из-под стола, оседлали его и, прихватив с собой опьяневшую и хохочущую Василису, поднялись над замком и благополучно покинули эпицентр бедствия.

В тот момент, когда основная масса бегущих оказалась по ту сторону ворот, тяжелые свинцовые тучи, подгоняемые резким ветром, закрыли солнце. На землю упали сумерки. И тут же, словно гнев божий на правых и виноватых обрушилась лавина беспощадной метели. Ветер взвихрил сугробы и обвалил их на головы несчастных, сбивая всех с ног. С неба, словно дождавшись сигнала, полетели снежные хлопья, и все это мгновенно перемешалось в жуткой круговерти

Печные трубы протяжно завыли, флюгера заскрипели, и, не смотря на то, что огонь, точно разъяренная кошка начал плеваться, шипеть и забиваться в углы и щели, спасаясь от разыгравшейся стихии, паника продолжала расти. Рогатых, мохнатых, хвостатых и остроухих обитателей замка отрывало от земли, поднимало в свинцовое небо и кидало на тлеющие черепицы башен. Крики и стоны сливались с природными шумами, и во всей этой какофонии чудилась чудовищная симфония разрушения. Леденящая кровь музыка Смерти. Чудилось, что вострубили тысячи труб, и где-то, под яростный бой барабанов, шумно вздохнул орган, вспоминая древние слова проклятий и реквиема. Дружно плакали флейты, но их тонкие голоса заглушало безумие скрипок. И все это грозило разорвать мозги на тысячи осколков и расшвырять по всему Марогорью в назидание потомкам. Боги никогда не прощают цареубийства.

Земля и небо превратились в единый протуберанец, вихрящийся и затягивающий в себя все живое, всасывающий через открывшуюся воронку первородного хаоса живых и мертвых.

Илью сдернуло с Зализного Вовка, подхватило и швырнуло вслед за вопящими от ужаса гвардейцами-упырями. Парень вцепился обеими руками в магический меч, он верил, что весь этот кошмар кончится с минуты на минуту – не может ужас продолжаться вечно. Но здесь, в центре воронки время текло как-то по-другому. Да и все вокруг стало мало походить на центр урагана.

– Вот мы и встретились, – бухыкнул в человеческих руках Лютобор, – демиург хренов!

Илья сощурил глаза и различил мчащегося навстречу незнакомца с развевающимися длинными волосами и тоже сжимающего в руках магическое оружие, окруженное белым сиянием. Облик человека был страшен, но лицо почему-то знакомо. И тут Илья вспомнил, что именно это лицо он на маленьких иконах в доме Яги. Это был Бог. Тот самый, что сотворил, поднял со дна океана эти земли, тот, кто вдохнул жизнь в первые племена. Илья содрогнулся, он не хотел идти против творца этих миров, но воля его была подчинена Лютобору, а сам демиург, казалось, был на стороне небытия. Он пришел покарать неразумное племя. Не разбираясь, он решил стереть с лица земли и Черниград, и всех его обитателей, ведь был нарушен закон: убита королева. А только страх перед наказанием может удержать людей и нежить от новых кровавых преступлений. Гнев божий должен быть нагляден, он обязан внушать трепет!

– Лютобор? – с удивлением спросил бог. Сияние померкло, и Илья смог различить бездонную глубину демиурговых глаз, в которых пылала вселенская боль и мировая скорбь.

«Никогда бы не подумал, что люди и боги могут испытывать сходные чувства. – удивился Илья. – Эх, если бы мы оказались равными да в другом месте, хотел бы я просто поболтать с этим существом, прошедшим, как видно, одной из самых тернистых дорог познания».

– Нет! – усмехнулся в ответ Лютобор. – Это дед Пыхто… Припёрся, вот, на благодетеля глянуть. А заодно спросить: что, кончилось терпение, иссякло всепрощение?

Бог не ответил. Он молча занес над головою оружие.

Клинки сшиблись, высекая искры. Где-то недалеко грянул гром.

Илья понимал, что его втянули в свою игру внешние силы, и он для них – проходная пешка. Но еще в детстве мать обучила его этой странной игре, когда на черно-белом поле Добра и Зла сталкиваются две различные армии, и в этой битве возможен любой исход. Если бы белые двигались только по своим клеткам, а черные – по своим, мир бы царил во вселенной, поделенной на зоны. Война – это сущность богов, которую люди зеркально отражают на земле. Еще Илья твердо помнил, что иногда пешки становятся королевами, если проходят свой нелегкий путь до конца.

Клинки сшибались, лязгали, точно огрызающиеся дворовые псы. Высекали искры, исполняя какой-то странный ритуальный танец. Илья, ни разу до этого не державший в руках оружия, наблюдал за происходящим как бы со стороны, однако, отдавал себе отчет, что тело полностью подчинилось сноровке и мастерству Лютобора.

Бог, не сходя с места, плавно изогнулся и сделал резкий выпад. Меч взмыл в его руках и охнул, наткнувшись на медь Лютобора. Илья успел парировать удар, увести его в сторону, пытаясь открыть оборону противника. Соперники, не сводя друг с друга глаз, мягко покачиваясь с пятки на носок и обратно, начали плавно кружить, пытаясь застать друг друга врасплох, но это был поединок именно магических клинков. В божьих руках весело хихикал молодой меч, явно питающийся душами поверженных врагов. От этого оружия, так же, как и от Лютобора шла волна силы и высокомерия. Клинки стоили друг друга. Словно были родственниками или, по крайней мере, ковались одним мастером. В них не было ни добра, ни зла. Они стояли над правдой и справедливостью. И, возможно, сам Демиург был лишь ширмой для их внутреннего семейного выяснения отношений.

Удар. Еще один. Поворот. Сальто. Все происходящее казалось каким-то долгим бесконечным сном, хотя тяжесть меча давала о себе знать, и приходилось прибегать к помощи древних славянских традиций, поддерживая его бедром ноги.

Схватка происходила в пустоте, на краю зияющей пропасти небытия. И оттуда, из глубины, из мрака вдруг появились ангелы в длинных белых одеждах. Самый старый из них, с седой бородой, нес гусли. А тот, что казался помоложе, сжимал в руках балалайку.

Вихрь, затягивающий все в воронку смерти, улегся, и за спиной Ильи тоже стали собираться гвардейцы-упыри, наемники Кащея, случайные гости.

Костлявая ведьма, бегающая в стане божьих слуг, указывала на Илью корявым пальцем и кричала: «Ату его!»

Но ангелы не слушали ее. Они устроились полукругом, усадили на принесенные с собой стулья гусляра и балалаечника, и принялись брать верхние ноты, словно на репетиции перед большим концертом.

В стане нечисти загомонили благородные гвардейцы, решившие, что негоже отпевать живых, не по закону, мол, это не по Марогорской Правде! Оборванные, окровавленные, они стали плечо к плечу с недавними своими врагами-мятежниками и, перед лицом гибели, понимая, что единственный шанс на спасение – это Илья, грозно запели:

– По воле рока так случилось –

Чуть не остались без голов!

Зачем Илье, скажи на милость,

Такое скопище врагов?

Но на судьбу не стоит дуться:

Не страшен смертоносный бог!

В мир приключений окунуться

Сам по себе никто б не смог.

Ангелы, видимо оскорбленные в лучших чувствах, решили взять реванш. Серебробородый ударил руками по струнам гуслей. Балалаечник, создавая забавную какофонию, вторил ему. От подобной музыки хотелось заткнуть уши и бежать прочь.

«Да они же в доску пьяные! – понял Илья и усмехнулся. – Воистину: что на земле, то и на небе!»

Солист поправил складки хитона и приятным мягким баритоном запел. Хор нестройно принялся подтягивать:

– Ты весь день сегодня ходишь дутый,

Только я – не теща, ты – не зять.

Эх, Илюша, в трудную минуту

Подмывает мне тебе сказать:

"Ну, Илюшка, где твоя улыбка,

Полная сарказма и огня?

Самая нелепая ошибка –

То, что ты сейчас не за меня!"

Видимо, предполагалось, что ангелы обращались от имени Творца, но даже сам демиург поморщился от исполнения эдакого псалма.

Закончив петь, божьи вестники зашушукались, принялись шуршать оберточной бумагой и громко чавкать. Вероятно, у них начиналось святое обеденное время.

А схватка продолжалась. Обманное круговое движение. Выпад. Защита. Илья чувствовал, что силы его уже на исходе. Кто бы мог подумать, что махать магической болванкой окажется столь тяжело? Мышцы тупо ныли. Пот испариной покрыл лоб и уже начал пощипывать глаза. Но вдруг произошло непредвиденное: оба меча неожиданно засветились багровым румянцем, раскололись у острия, обнажая невидимые доселе пасти, усыпанные острыми клыками и, урча, и подвывая, вцепились друг в друга.

Бог и Илья в ужасе отпрянули от обезумевшего оружия, швыряя его прочь от себя. Клинки продолжали свою грызню уже без хозяев. Демиург устало улыбнулся, щелкнул пальцами, и оба меча оказались запертыми в серебряной клетке, к которой с великим опасением направился один из ангелов. Похоже, самый трезвый.

Демиург посмотрел на Илью. В глазах властелина мира не было ни гнева, ни ярости. Лишь бесконечная усталость.

Чародей вдруг поймал себя на мысли, что и улыбка у Творца такая же: все понимающая и прощающая, а до этого весь мир виделся глазами Лютобора, ослепленного собственными обидами. Илья присмотрелся к ангелам и понял, что заблуждался и на их счет: это от вампиров разило за три версты.

– Ну, здравствуй, внук Яги хитроумной. – Демиург протянул руку бывшему сопернику.

– И ты бывай здоров. – вежливо отозвался Илья, сжимая мягкую, совсем не бойцовскую ладонь.

– Ты уж извини, что так все вышло. – вздохнул бог. – Никто, кроме тебя, так ловко бы не вытащил Лютобор из жадной хватки Камен’Данта, тем паче, и покровитель у тебя – не лыком шит. И это вовсе не Мара собиралась в великий поход, а Дый жаждет спасти свои народы. Но Лютобор опасен: ты видел его в действии. Вот об этой двойной игре богов твоя бабка и не догадывалась. И не звала она тебя в Марогорье. А, если бы знала – расстроила б эту игру. Что делать – большая политика! Мы, боги, никогда не лжем, просто не говорим всей правды, а выводы вы уж делаете сами.

– Так почему же гибнут невиновные? – вдруг осмелел Илья и задал давно мучивший его вопрос. – Отчего зло торжествует? Почему миром правят обман и насилие? Кому, на самом деле, служим мы, чародеи?

– Ты же сам видел: наши мечи равновелики. И те, кто противостоит нам, любят поднапустить туману, исказить суть происходящего. Вот и озлобились сердца тех, кто изначально сомневался в Царстве Добра. Впрочем, я же не созидал Вселенную, а лишь знакомые тебе страны. А там, за океаном лежат другие земли и правят чужие боги.

– Это что получается: и над тобой есть Владыка?

– Да не гляди ты таким букой. – засмеялся Демиург. – Скоро тебе откроются многие тайны мироздания. Неужели ты, и вправду, думаешь, что тот, кто сотворил все миры, будет вмешиваться в их жизнь? В конце концов, даже мой отец – состоит на службе у Верховного Создателя. И там, наверху, тоже идет война.

– Так значит, мир – это пустой звук, и как только стихнет последняя битва, так и уйдут народы в небытие? – удивился Илья.

– Ну, уж ты и загнул! – улыбнулся бог. – Все не так мрачно…

– Ангелы, уносящие клетку с воющими от обиды мечами, цепочкой, друг за другом, исчезали в пасти черной дыры.

– Ладно, – Демиург виновато пожал плечами, – у нас еще будет время для разговоров. До встречи.

– Прощай. – буркнул Илья.

И тут же мир перед глазами чародея закрутился с бешеной скоростью. Тысячи огней вспыхивали и гасли в зияющей темноте. И где-то там, в мрачных глубинах небытия, обиженно взвывала обманутая в своих ожиданиях смерть. Голосили гвардейцы, а кто-то даже пытался петь.

Полет в никуда прекратился так неожиданно, как и начался. Илья плюхнулся на заснеженную мостовую рядом с Зализным Вовком.

– Кого я бачу?! – усмехнулся серый. – Вояка и потрошитель усих краев.

– Он самый. – Илья со стоном поднялся на ноги. – Хорошо еще, что хребет не сломал.

Тут же с неба посыпались тела вампиров, лакеев, и всех тех, кого втянула в себя воронка вмиг угомонившейся метели. Они падали с глухим стуком, словно переспелые яблоки с потревоженного умелой рукой дерева.

Замок Мары утопал в сугробах и походил на добродушную грибницу, заботливо укутанную снежным покрывалом. «Долго же придется возиться, что бы все это вновь выкинуть за стены». – рассеянно подумал Илья.

– А где же твой меч? – обратил внимание на пропажу Зализный Вовк.

– Да я с богом сделку заключил: я ему – Лютобор, а он – покой в Чернолесье. – усмехнулся чародей, сам не веря своим словам.

– Так ты Перуна видел? – из ближайшего сугроба неожиданно высунулась морда Ивана Кухаркиного сына.

– Он не представился. – улыбнулся Илья.

А шкандылявший мимо, подволакивая ногу, гвардеец как бы невзначай обронил:

– Может, его и не Пердуном зовут, но дерется он мастерски. Нашим покровителям с ним не тягаться.

В выломанных воротах замка показалась избушка на курьих ножках. Старик Йог прихрамывал на левую ногу, пьяно пошатывался и хрипел сорванным голосом жалостливую сиротскую песню:

– Я не ангел, я не бес –

Мне не ставьте рамок!

Я назло Яге воскрес

И вернулся в замок.

Распахнул ворота мне

Катаклизм поганый,

Всех размазав по стене:

Правых и неправых!

– Ну вот. – Илья скривил губы в усмешке. – Кажется, наши начали подтягиваться.

С неба упала драконья тень. Через минуту Змей Горыныч, с выпученными от страха глазами, приземлился брюхом в сугроб. С его спины спрыгнули Иваны и Василиса, тут же принявшие на руки труп Мары. А на Лихо жалко было смотреть. Он весь осунулся и побледнел. Даже глаз его стал тусклым, безжизненным. Руки дрожали, а голос стал глухим и невнятным.

– Я слагаю с себя полномочия. – пролепетал несчастный новоиспеченный король и закрыл лицо руками. – На время своего траура назначаю правителем Ивана Княжьего сына. Ему и с женой повезло, и в делах государевых маленько кумекает. Подготовьте указ. Я потом все подпишу.

Княжич только собрался открыть рот, чтобы возмутиться; дескать, он, человек, и не согласный нежитью управлять! Но Василиса, хотя и совсем девчонка, а быстро зажала ему рот белыми рученьками и прошептала:

– Не спеши. Не на век ведь остаемся в Марогорье. Лихо тебе услугу оказал, меня вызволить помог, а долг платежом красен. Погоди, оклемается, сам вернется. Еще и приплатит, чтоб ты с его трона слез. Пора бы тебе, Ванюша, такие вещи самому понимать.

– Совсем загоняли. – бурчал себе под нос Горыныч. – Где-то богатыря потеряли. Пришлось возвращаться. Да вместо Ивана – Лихо подобрали… То взлет, то посадка, то солнце, то снег. И кому только в голову пришло эту бойню устраивать? Ох, глазоньки бы мои не смотрели… А я всю жизнь маялся, что о трех головах, переживал, ночей не спал. О, боги, да разве ж эта вся мелко травная шушера может со мной сравниться? Да кто из них читать-то умеет? Эх, эти бы мысли, да лет триста назад! Можно было бы мощь своего разума на что-то дельное направить, а не ходить по кругу бесплодных дум. А вдруг, Творец наградил меня уродством, выделил, поставил печать избранничества? Может быть, именно мы, мутанты, и движем историю вперед. Ведь это в нас танцует пламя неудовольствия, это наши обиды гонят нас нехожеными тропами!

Иван Кухаркин сын в это время совсем выполз из снежных завалов и бросился обниматься с берградскими богатырями, похлопывая их по плечам, точно не видел всех пару лет, и приговаривал:

– Не бросили! Вернулись! Век не забуду.

Вокруг трупа Мары начали скапливаться толпы увечных и хромых гвардейцев, домовых, замковых, баенников, и прочей нечисти. Все они принялись гомонить, отчаянно споря друг с другом.

«А вдруг и бог наш – мутант? – осенила Змея Горыныча кощунственная мысль. – Над этим стоит подумать».

Глава 12

Через неделю, когда улеглись первые страсти, когда в кремле и других маленьких замках горного Черниграда снова навели порядок: очистили от снега башни и площади, да на скорую руку разобрали завалы; когда Иван Княжий сын из рук Лиха официально принял перевитый медными змеями скипетр и державу с замысловатой фигуркой на вершине, наступило время прощаться.

Приведенные к торжественной присяге упыри-гвардейцы в залатанных, но чистых мундирах выстроились почетным караулом до самых ворот. Знамена на шпилях башен были приспущены и трепыхались на ветру, словно подраненные птицы.

Серые тучи, скрывшие послеобеденное солнце, ползли низко, точно сам бог восседал на них и с грустью глядел на последние сборы. Несколько вдов-упыриц всхлипывали, украдкой вытирая слезы: их покидали такие бравые мужчины! Сильнее всех жалели Лихо. За эти дни он словно высох, стал тощим и невероятно бледным. Особенно умиляла нежная забота экс-короля о теле любимой. Одноглазый умелец сам срубил гроб, вызвал звездочета Тихона и приказал, при помощи магии, создать стеклянную крышку. Несколько колдунов были поставлены на денежное довольствие, что бы днем и ночью поддерживать усопшую в ледяном холоде и не дать смерти даже коснуться Мары своим тленом.

Перед своим отъездом на юг, в загадочные и неведомые земли, где бьют источники живой и мертвой воды, Лихо зашел в маленький мавзолей, приютившийся в одной из уцелевших полуподвальных комнат Звездной Башни, склонился над Марой и, глотая скупые мужские слезы, запел:

– Не мигая, слезится от ветра

Мой единственный каренький глазик.

Возвращаться – дурная примета,

Но меня кто-то, видимо, сглазил.

Я поддамся зловещему зуду,

Почесавши немытую спину:

Я тебя никогда не забуду,

Поминальную не опрокину…

Шмыгнув носом последний раз, размазав слезы по лицу, Лихо трижды стукнул челом о прозрачную крышку гроба и быстро вышел вон, ничего более не обещая любимой.

На площади уже переминался с лапы на лапу дед Йог, он хитро покашливал, щурился окнами, затянутыми новыми бычьими пузырями, через которые, благодаря наложенному заклятию, разглядывала замок изможденная суетой сборов Яга.

Кот забрался на печку и источал комплименты сонной Светлане.

Царевна-лягушка, уставшая от глупых приставаний черной бестии, велела быть с собой не только галантным, но и сложить пару од в свою честь. Кот маялся, но дальше второй строчки дело так и не пошло.

Илья, получивший в подарок от Тихона волшебную книгу, спрятал ее в заплечный мешок и дал себе слово осилить увесистый том, исписанный древним, магическим, и потому едва понятным шрифтом. Черточки, кружочки, треугольники образовывали причудливый орнамент, и юному чародею казалось, что древний язык был создан специально, чтобы отбить всякую охоту учиться. Мудрость не терпит суеты!

Зализный Вовк, разминая лапы перед долгой и тоскливой дорогой (на этот раз придется бежать с той скоростью, на которую способен курелапый старик), зевнул во всю зубастую пасть и обронил:

– И-и-и-эх, судьбинушка! Долго ли еще горе мыкать?

Его риторический вопрос был оставлен без внимания. Все обернулись к вышедшему Лихо. Змей Горыныч услужливо подставил шею, помогая экс-королю взобраться на спину. Впрочем, у трехглавого были свои виды на сотрудничество с Лихом. Одноглазый обещал ящеру побрызгать последнего мертвой водой, отсечь ненужные части тела и снова оживить, уже одноглавого дракона. Просто и безболезненно. Удивительно, как это столь ученый муж сам до этого не додумался! А самое смешное, заключалось в том, что, найдя рецепт исцеления прямо перед самым вылетом из своего логова, Горыныч записал все формулы и количества препаратов в толстую тетрадь, надеясь в скором времени отслужить Лиху и заняться своими проблемами, да все эти научные труды сгорели на свадебном пиру. Вот она – ирония судьбы!

Берградские богатыри остались при своем княжиче. Они стояли за царствующей четой, и тихо всхлипывали. Не обвыклись они еще в этих землях, и расставание с друзьями действовало на них угнетающе. Они вроде бы и не захватчики, и не освободители, а не пойми кто.

– Да будет вам киснуть! – расстроилась даже избушка, топнув лапой, обутой в новехонькие валенки, специально валянные под ее размер. – Жизнь – это дорога. Что толку цепляться за старое. Былого – не вернуть.

– Хорошо тебе рассуждать. – проворчал Иван Песий сын. – Ты-то возвращаешься в родной лес вместе с женой и, пусть приблудным, но внуком.

– Довольно вам! – оборвал спор Лихо, тряхнув скобой грязных волос. – Будет воля богов, еще встретимся. Если моя Мара оживет – устрою пир. Все вы уже приглашены. Гонцов ко всем разошлю, как положено, с флагштоками и трубами.

Все невольно замолчали, отдавая дань мужеству, если не сказать – твердолобству влюбленного, вздумавшего тягаться с самой смертью.

– Ну, – сказал Зализный Вовк, которому не терпелось отправиться в путь. – На посошок – и я побег.

Невольная улыбка проступила на лицах гвардейцев. И тут же фрейлины довольно странного вида: остроносые, маленькие, с хитрющими глазками, в черных плащах с вышитыми на груди желтыми розами, перечеркнутыми красной линией, поднесли каждому по бокалу вина. Впрочем, Зализному Вовку подали ушат, а Йогу – ведерко.

– За встречу. – сказал Лихо и все молча, понимая, что собственно пьют за упокой души Мары, опрокинули в себя терпкий напиток с запахом гвоздики.

– Ядрено! – крякнула изба.

Остальные тактично промолчали.

– Нам пора. – напомнил Змей Горыныч.

Илья вскочил серому на спину, и вся смешная кавалькада тронулась в путь. Дракон взмыл в пасмурное небо. Йог трусцой припустил к воротам. Волк последовал за стариком, оставляя берградцев одних в чужой стране. Впрочем, из-за широких богатырских спин выглядывали любопытные рожицы кикиморы Дуни, башенника Тихона и Маро-Мойки.

Вскоре показалась развилка, в центре которой какой-то шутник воздвиг малахитовую глыбу, на которой выдолбил поистертые временем слова: «Направо пойдешь – коня потеряешь; прямо пойдешь – без портков оставят; налево двинешь – нехорошую болезнь подхватишь, от коей и помре».

– А где у нас Чернолесье? – спросил Илья.

– Дык направо. – зевнула Яга. – И нам все одно – терять нечего, хоть мы и не пешим ходом. Тут же ясно – белым по зеленому написано: потеряешь, де, коня.

– Эй, там, наверху! – завопил Йог. – Вы с нами, или по своей нужде?

– Так ведь на юг летим. – пришел ответ.

– Мать честная! – схватился за голову Илья. – Туда же нельзя: помрут!

– Да еще от соромной болезни. Тьфу! – плюнул старик.

– Эй, Лихо, – завопил Илья в небо, – налево не стоит – гибельно там, айда с нами. Крюк сделаете и летите потом на юг!

– Нет! – крикнули разом Змей и его всадник. – Мы слишком долго ждали. Здесь и расстанемся. Прощайте!

– Слышь, Вовк, а что за нехорошая болезнь такая, от которой и жизни-то нет? – тихонько спросил Илья серого товарища.

– Э-э-э, да ты совсем темный. – усмехнулся Зализный Вовк. – От любви к кому попало все, что угодно приключиться может. Нос там, к примеру, провалится, сердце остановится, а еще хуже – уд гнойниками пойдет. Сам удавишься от тоски и печали.

– Ужас! – вздохнул Илья, и жалостливо посмотрел вслед улетающему дракону.

Широкий тракт, петлявший между гор, уводил все дальше и дальше от темного силуэта замка. И казалось, что не будет больше крупных неприятностей. Ан нет.

Неожиданно раздался разбойничий посвист, и десятки оборванцев выскочили из-за валунов. Вид у них был жалостливый, как у нищих с паперти. Лица, изъеденные временем и грехами, глаза – потухшие, волосы – колтуном. То ли люди, то ли горовики одичавшие – кто их разберет. Они мгновенно перекрыли дорогу со всех сторон, и из их рядов выделился главарь – тощий, худой, лысый, невероятно похожий на Кащея Бессмертного:

– Надпись на валуне читали, али мужичье безграмотное?

– А как же! – приосанился Йог. – Но только, если я – конь, то ты – министр Марогорья.

В рядах оборванцев дружно захохотали, но главарь зло сверкнул глазами и молвил:

– Нечего тут умничать. Вон волк – вполне за коня сойдет.

– Хм, – обиделся серый, – да не як це со мной сало о двух ножках балаболит?

– Хватайте их! – затопал ногами главарь, и орда оборванцев, размахивая дубинами, топорами, ринулась на странников.

Дед Йог присел, напружинился и, припомнив общую маму всех бегущих головорезов, с криком: «А вот кому по сопатке!» – принялся изящно вытанцовывать сложные «па», от которых противники красиво разлетались налево и направо. Волк, ощерившись, принялся носиться по кругу, сшибая врагов мощной грудью и почему-то совсем не пуская в ход зубы. Противники со стоном падали и отползали прочь.

Все произошло так быстро, что Илья даже не успел сообразить, что нужно бы помочь своим защитникам: прочитать какое-нибудь заклинание.

Через пару минут бой был закончен. С дороги в разные стороны, всхлипывая и моля о пощаде, расползались разбойники. Главарь же их бросился в потайной подземный ход и пропал в нем, точно крыса.

– Ну вот, – вздохнул Йог, – обидели брата министра. Теперь он на пару недель закроется в тайной лаборатории, а потом обрушит на Марогорье землетрясения, наводнения, пожары…

– Кишка у него тонка. – вяло отозвался Зализный Вовк. – Не споживати ему берградцев! Да и Лихо к тому времени возвертаться должон.

– Если от срамной болезни не помре. – мрачно вставил Илья.

И тут все расхохотались. В тот момент почему-то не верилось, что со Змеем Горынычем и его одноглазым всадником может случиться что-нибудь по-настоящему страшное. В конце концов, камень всем предвещал напасти, так что теперь – никуда и не ходить вовсе?…

Где-то впереди, меж обугленных валунов, плескалась Огненная река. Светлана, чуя ее приближение, нервно ерзала. Она прекрасно помнила предыдущую переправу и понимала, что без ее участия тут не обойдется.

– Ну вот, скоро мы будем дома. – Яга как-то кисло улыбнулась и принялась раскладывать древний пасьянс, тот самый, в котором триста шестьдесят семь карт.

– Да. – вздохнул Илья. – Миссию мы провалили. Иванов с Василисой домой не отправили, Ягу губернатором не сделали. Все плохо. Интересно, а домой меня отпустят? А то так хочется выпить с друзьями, но без всяких волков, пауков, лягушек и бегающих избушек. Просто бы поговорить с друзьями, подымить «Явой», да пусть хоть «Беломором»

– Эх, Илья! – покачала головой Яга. – Может, ты и прав. Но, посмотрим, что ты скажешь дней через тридцать. Хочешь домой: вали! И без тебя обойдемся, только потом назад не просись.

«Нужны мне ваши миры. – ядовито подумал Илья. – Пьяниц и глупости и в России достаточно, а сказочный идиотизм от бытового ничем не отличается».

Хлоп – и Илья очнулся на троллейбусной остановке. Видимо, поскользнулся на ступени, упал виском о ледяной нарост – и потерял сознание.

Илья потрогал голову: так и есть – кровь была еще теплой, она не успела застыть. Это все привиделось: нет никакого сказочного королевства. Есть банальная бытовая травма. «Шрам останется». – тоскливо понял Илья.

К остановке подкатил новый троллейбус. Илья поднялся на ноги, похлопал себя по карманам: кошелек был на месте. Сумка валялась в двух шагах – никто ее не тронул. Только очки превратились в месиво оправы и стекол. «А там, в другом мире я про них даже и не вспомнил». – подумал Илья и зашел в троллейбус.

Пассажиры шарахнулись, кондуктор боязливо покосилась. Илья усмехнулся: конечно, вваливается студент с разбитой головой, весь в кровище, бровь свисает вырванным клоком – кто ж этому зрелищу обрадуется? А в карманах ни платка, ни чистого листа. Так и пришлось ехать до ближайшего травм пункта.

Из больницы Илья отправился домой. Ему хотелось спать. Наложенные швы не болели, но голова слегка кружилась после анестезии. Нет, в этот день Илья не расположен был сидеть на лекциях. Ему нужно было побыть одному. Видение сказочного мира совсем выбило парня из равновесия. Оказавшись дома, в привычной обстановке, Илья вдруг загрустил.

Зря он хорохорился в своих фантазиях. Реальность была пресной и скучной. Кажется, Яга и Зализный Вовк были правы: лишившись приключений, Илья впал в тоску. Бороться с чудищами, подозревать всех и каждого в заговоре – было интереснее, чем получать профессию и потом всю жизнь тупо вкалывать, чтобы однажды просто умереть.

Ведь все мы рождаемся для подвига, но воспитание и безверие уводят нас из волшебных миров. Очутившись в мире предательства, лжи, воровства мы либо становимся частью системы, либо пытаемся бороться с миром, либо замыкаемся в своих грезах. А Илья не хотел ни первого, ни второго, ни третьего. Безумный и смешной мир, родившийся в доли секунды после потери и до обретения сознания был далеко не идеальным, но в нем можно было просто жить, жить так, как хотелось.

И Илья понял, что для счастья ему нужно вернуться назад. Только как? Еще раз приложиться головой, впасть в летаргический сон, умереть? Но это ведь не выход, это ведь не двери, в которые можно войти. Смерть вела в другие царства. В этом Илья ни мгновения не сомневался.

«Все наши желания всегда сбываются – грустно понял Илья. – Только мы сами не знаем, чего хотим. В этом корень всех наших бед и болезней».

Осталось только найти другие ворота в мир фантазий, менее болезненные.

Книга вторая Как Лихо по воду ходил. Пролог

Черный бог подземного царства Дый задумчиво смотрел с балкона своего дворца. Прямо на площади бил вечный огненный фонтан, истинный источник наземной Огненной реки. Это было завораживающее зрелище. Брызги пламени, капли жидкого огня разлетались, образуя свечение всех возможных оттенков. Так драгоценные камни не блестят на солнце, так небо не отражается в глазах тех, кого любишь!

Дый слушал шелест пламени и просчитывал ходы в этой сложной игре с белыми богами и людьми. Первый раунд Дый уже проиграл. Творец верхней тверди обставил Илью, Ягу и Йога как каких-то карапузов. Более того, белым богам удалось не просто отобрать волшебный меч, но еще и вышвырнуть мальчишку обратно, в мир, где нет настоящей магии.

Белые боги просто забавлялись, не сражались, а презрительно демонстрировали свою силу. Они устроили настоящее представление с ряжеными якобы пьяными ангелами, чтобы побольнее уязвить всех, кто связан с тьмою. Они показали, что сильнее всех в любой своей ипостаси, в любом состоянии. Вот гордыня-то их однажды и погубит!

С другой стороны, сейчас Белые должны слегка расслабиться, мол, победа в этой холодной войне за ними, мол, мир становится однополярным, и все великое теперь принадлежит свету.

Но свет – это смерть для всех волшебных народов. И только потом свет – это грызня между князьями. А нужно было бы сделать все наоборот. Вот только как, если оба меча у врага, если герой выдворен за пределы Плайтонии в такую далекую, нереальную и несуществующую Россию – в одно из отражений Сути Мироздания.

Черный агат, оправленный в золотой перстень обжег палец Дыя. Значит, кто-то использовал против нечисти магию смерти. Все, война началась. Человеческие колдуны-недоучки схватились за оружие, которое им неподвластно. Значит, как только сойдет снег, легионы Иванов, не помнящих родства, кинутся в Чернолесье.

Что ж, вернуть Илью сейчас – лишь раздраконить Белых богов, что ослепленные своими победами, просто не видят ничего вокруг. С этим успеется. Парень он смышленный. В стариков пошел.

А пока нужно в Марогорье навести порядок. Лихо не дипломат и не стратег. Нужно вернуть Мару, оживить ее, чтобы она возглавила армию упырей, когда берградцы начнут-таки вторжение. Людей остановит Огненная река, но когда Белые боги пообещают этим бандитам прощение грехов, горы золота, тут уж точно прорвет плотину человеческой жадности.

Но нельзя просто взять и вернуть Мару. Из-за одного только этого вмешательства Дыя в дела верхнего мира немедленно разгорится война. Действовать нужно хитро, тонко, ювелирно.

А кто, кроме влюбленных романтиков, способен бескорысно двигать колесо истории? Вот пусть Лихо и спасает свою возлюбленную. Белым даже сказать будет нечего! Любовь – это категория света.

Конечно, нормальные жители архипелага не верят в таинства живой и мертвой воды. Они считают это бабкиными сказками. Но одноглазый пройдоха и в самом деле влюбился. Шепнут ему Тихон да Дуня пару раз заветные сказки, вот он сам, по доброй воле, и попрется через всю Плайтонию прямо к Мерлину Йехесодскому. И старый дуралей не посмеет ему отказать.

Дый смотрел в окно и думал, о том, что же еще изменится в мире после второго призыва в Плайтонию внука бабы Яги.

Когда при смешении реальностей все вдруг забыли старинные песни и стали горланить одну непотребщину, в святой уверенности, что так было всегда – Дыя это сильно коробило. Старый уклад жизни, обрядовость, преемственость – вот чем заплатил черный бог за возможность вызова Ильи. И это было высокой ценой.

Белые же ничего не заметили. Им никогда не было дела до своих детей. И что там поют Стрибожьи внуки, как танцуют потомки Лады – это вообще никогда никого из них не волновало.

Дый боялся, что вслед за трансформацией былин, сказок и песен может последовать и изменение самой истории и даже физического облика людей и нечисти. Дый не хотел этого. Но он не знал, как этого избежать…

Глава 1

Под крыльями дракона медленно и величаво проплывали верхушки гор, вспыхивающие разноцветными бликами в лучах, выглянувшего из-за набежавших туч, солнца. Пики скал искрились, мерцали точно россыпи драгоценных камней, но одинокий всадник, устроившийся возле средней шеи трехглавого Змея Горыныча, не глядел вниз. Его остекленевший взгляд был направлен вглубь самого себя. Ветер трепал за спиной серый дорожный плащ и казалось, что у задумчивого, по-детски беззащитного в своем горе странника пробились собственные, пока еще не окрепшие, крылья. Вдали виднелась кровавая лента Огненной реки, отделяющая и защищающая Марогорье от незваных гостей лучше любых пограничных кордонов. А по горным тропам двигались маленькие черные фигурки. Это протрезвевшие упыри возвращались к месту несения службы.

Дракон сосредоточенно сопел в три пары ноздрей и выпускал белесые клубы пара, которые тут же оседали тонкой корочкой инея на внушительных, похожих на канаты, усах. Змей нутром чуял, что через хрустальный шар за ними кто-то ведет наблюдение. Горыныч отдал бы две головы на заклание, что бы только понять: откуда исходит угроза. А то, что за ними следит Кащей Бессмертный, – ясно было и без слов. Трудно не догадаться.

Где-то внизу, картаво раскаркались вороны, точно торговки на базаре, не сошедшиеся в цене. Видимо их спугнули доблестные упыри. «Плохая примета». – отметил про себя Горыныч.

По ту сторону Огненной реки толстая баба, укутанная в шаль и полушубок, отчего сильно смахивала на матрешку, покачивая при ходьбе всем корпусом, и, плывущая по дороге, как перегруженная боевая ладья: медленно и осторожно двигалась к колодцу, задравшему журавлиную жердь высоко в небо.

Дракон сбросил скорость и начал снижение по спирали. Конечно, он понимал, что с полными ведрами к колодцу только дураки ходят, но баба могла и помои выносить или с рынка топать. В конце концов, Змей, как и большинство марогорцев, был обычным суеверным и весьма осторожным типом. «Велес вас подери! – Ругнулся про себя ящер, когда разглядел все-таки пустые днища. – Вторая дурная примета кряду. Хоть назад возвращайся».

Всадник, точно проснувшись, завертел головой и пробасил:

– Ты что, Горыныч, сбрендил? Нам с тобой еще лететь и лететь.

– Ох, Лихушко, – отозвался Змей Горыныч, – чует мое сердце: хлебнем мы горюшка. Надо было как-то в обход забирать. А теперь уж не знаю, что и делать. Боязно мне.

– Это ты, стало быть, крыса ученная, какой-то бабы с пустыми ведрами испугался? – засмеялся Лихо, – тоже мне, герой нашелся! А собственной тени пока не шарахаешься?

– Поживем – увидим, кто прав. – спокойно рассудил Горыныч и, снова набирая высоту, взял ориентиром поднимающиеся на горизонте черные тени леса.

Навстречу, лениво хлопая крыльями, и стараясь больше планировать, двигался гигантский черный ворон. В его клюве белела большая берцовая кость. Лошадиная.

– Ну вот! – удрученно подал голос Змей. – Сюда и ворон костей не заносит.

– Ага! – усмехнулся одноглазый. – Птица древняя, почтенная. Больно ей надо с мослами возиться. Урвал добычу и – домой, к птенцам.

– Да ну тебя! – отмахнулся дракон и, чтобы как-то скоротать время начал тихонько подвывать. Сам-то он думал, что поет. Резкие, словно свист хлыста, жалостливые слова лились разом из трех глоток:

– Дымился замок над горою

И вместе с ним горел восход.

И, как положено герою,

Я собирался на восток.

Но стал похож я на изгоев,

И плачу над своей судьбой,

Ведь четное число героев

Ведет к судьбине роковой!

Лес, маячивший на горизонте, рос, ширился имогучие деревья, кутавшиеся в снежные шапки стали похожи на старых часовых, про которых совсем забыл разводящий, лет эдак двести назад. Кряжистые дубы выделялись сразу и стояли особнячком, точно князья. А вокруг, на многие мили, толпились дружины осин, грозящих голыми ветками упырским легионам Марогорья. В барских зеленых шубах щеголяли елки. А из-за них выглядывали березы в белых сарафанчиках, молодая свежая поросль, кусты и местами, ближе к замерзшей реке, плакучие ивы, шепчущие тягучие слова поминальных молитв.

На ближайшей опушке дракон различил движение и с сожалением отметил, что в разные стороны шарахнулись, почуяв приближение опасности, тонконогие лоси. Зайцы принялись путать следы, вырисовывая на сугробах какой-то тайный узор, доступный пониманию разве что таежного чародея. Серебристо-серые спины белок мелькали среди стволов и растворялись в тревожной тишине. Видя, как ускользает и прячется добыча, Горыныч прервал песнь и тяжело вздохнул:

– Эй, Лихо, надеюсь, ты прихватил для меня пару лакомых кусочков?

Всадник вздохнул:

– Чего?

– У нас жратва есть? – теряя с терпением последние остатки дипломатии, мрачно рявкнул Змей.

– А-а-а… – протянул одноглазый путник. – А чем же я тебя загрузил, ученые твои морды!

– Да кто тебя знает. – с сомнением протянул дракон. – Поди ж, пойми, что творится в голове влюбленного. Это ведь все одно, что разгадывать планы сумасшедшего: ни какой логики, мудрости, одна слепая страсть ипреступное пренебрежение графиком питания и сна. Знаем мы вашего брата. И не вздумай будить меня в полночь, дабы читать свои дурацкие стихи и предлагать вина, дабы разделить твое горе. Пить, есть и страдать я предпочитаю днем. А спросонья я очень обидчивый. И прибить могу, не вдаваясь в подробности.

– Ты прямо воплощенная чуткость. – Усмехнулся всадник.

Горыныч радостно хмыкнул, но промолчал. То, что Лихо соизволил пошутить, было хорошим предзнаменованием. Дракон даже решил слегка расслабиться, как вдруг заметил торчащий над лесом черный силуэт зверя. «Вроде трезвый, а привидится всякая чушь». – отметил про себя ящер, и сощурил глаза, пытаясь получше рассмотреть зависший над верхушками деревьев сгусток темноты. И все-таки, это был не морок. И не облако.

– О-о-о… – застонал Змей, хватаясь правой лапой за ту сторону, где, по его разумению, должно было находиться сердце. – Вот только черных котов нам и не хватало!

И правда: над лесом на гигантском точеном каменном столбе восседал невероятных размеров зверь. Его шерсть, блестящая и вздыбленная была похожа на клубящуюся мглу, но раскосые зеленые глаза, горевшие мистическим огнем, выдавали в застывшем изваянии клокочущую страсть жизни.

Кот тоже увидел дракона. Плошки его вертикальных зрачков расширились, сверкнули зловещей радостью, клыки обнажились в улыбке, пушистый хвост нервно дернулся. Истукан шевельнул усами, открыл пасть и тихо запел:

– Кисонька-Мырысонька,

Где была?

– Упырей пасла.

– А где упыри?

– В тальник убегли.

– Где тальник?

– Яги выломали.

– Где Яги?

– Взамужья ушли.

– Где мужья?

– С горя примерли.

– Где могилки?

– Хреном поросли.

– Где хрен?

– Кащеи повыели.

– Где Кащеи?

– На гору ушли.

– Где гора?

– Индрики выточили.

– Где Индрики?

– Драконы выщипали.

– Где драконы?

– По воде ушли.

– Где вода?

– Буки выпили.

– Где буки?

– Все заколоты.

– Где ножи?

– Да у Лиха все в мешке,

Да на самом донышке!

«Вот она самая страшная примета». – как-то вяло осознал Горыныч и вдруг понял, что это его уже не волнует.

Колыбельная, летящая со всех сторон пеленала, укутывала плотным одеялом магических слов, прятала от злого и враждебного мира. Впервые дракон почувствовал, как медленно и неотвратимо спадает напряжение мышц, каким плавным и спокойным становится течение мыслей, словно его разум подцепили сачком из мутной реки и пересадили в чистую воду, оградили и от треволнений, и от насмешек.

Впервые таким сладким казался сон, словно и не было векового проклятия. Будто бы и драконам и людям было наплевать на то, что у него – три головы. Змей, где-то в темных закоулках сознания еще понимал, что этого не может быть, что рано или поздно придется открыть глаза и услышать, если не дразнилку, то чей-то испуганный рев, но как хотелось быть обманутым! Дракон, уже не сопротивлялся мороку, дернул хвостом и, отдавшись сладкой волне несбыточного счастья, плавными кругами пошел на посадку.

Лихо, странно покачиваясь в такт чарующей мелодии, видел вместо кота – Мару в подвенечном платье с алой розой, вспыхивающей живым огоньком в тяжелоструйных черных волосах. Невеста протягивала вверх руки, словно призывая в свидетели всех богов. Золоченые браслеты на запястьях бликовали и притягивали взор даже сильнее, чем весь ее хрупкий облик. Казалось, что она поет. Но слова песни терялись, не долетали. И пелена наваждения,одуряющего счастья накрыла Лихо с головой.

Дракон дернулся и стал снижаться быстрее.

Вертикальные щели глаз Баюна дрогнули и слегка расширились. Не прекращая намурлыкивать колыбельную, кот с ужасом различил, что на сей раз приворожил не просто крылатую рептилию-мутанта, трехголовую змеюку – извечного своего врага, но и лохматого типа, устроившегося на коричневой чешуйчатой спине. «Не дай боги, Лихо Одноглазое! – черной бестией мелькнула в сознании страшная догадка. – Не зря же его так прозвали. Где бы он ни появился: всюду беды. И ад следует за ним».

Дракон приближался. Уже можно было различить глупые улыбки, растянувшие все три пасти в дурацкую пародию на мудрых и беспощадных хозяев неба.

– Лихо! – выдохнул Баюн, все еще не верящий своим глазам. – Едрит вашу медь! И индрика мать – в душу и за ногу!

Слов больше не осталось. Поняв, что накликал беду на свою голову, кот сиганул с постамента и гигантскими прыжками скрылся в лесном сумраке, видимо, еще надеясь убежать от призванного зла.

Пелена наваждения схлынула с глаз Горыныча и его всадника. Увидев стремительно приближающуюся опушку, вместо того, что бы в крутом пике набрать высоту, потрясенные смертники заорали, что есть мочи. Эхо их крика отозвалось вдали, а сосны, стоявшие по краям опушки подозрительно затрещали и, накренившись, стали падать.

Грохоту от незапланированной посадки было предостаточно. Так и не успевший опомниться ящер рухнул всеми мордами в заросли гигантского шиповника.

Нижняя часть Змея слегка запоздала, и поэтому в секундной тишине сначала раздался вопль, и лишь потом – мощный удар сотряс долину. Впрочем, второй половине Горыныча повезло не более первой – она упокоилась на прошлогоднем, превышающем рост человека, сухостое, тонувшем в снегу. Но это были цветочки, а хорошие увесистые валуны прятались еще ниже, в сугробах.

Лиху, как обычно, фортуна ехидно улыбнулась: он не слетел со спины, только отбил руки и колени, да сильно щелкнул зубами во время приземления, так, что теперь у него тупо ныли челюсти.

– Хватит орать, идиот! – мрачно выдавил одноглазый.

– Ещё один такой полёт, – прокряхтел Змей, – и на детях можно поставить жирный такой каменный памятник.

– У меня невеста погибла, да я молчу. – холодно отрезал Лихо.

– Так баб на свете много, – сдавленно проворчал дракон, – а причинное место одно!

Глава 2

– Эй, алхимик несчастный! – вздохнул Лихо, стряхивающий со штанов крошки хлеба и мяса, бесшабашным жестом утирающий перепачканный рот. – Мы сегодня взлетать будем?

– О-о-ох! – послышалось в ответ. – Если бы ты хоть раз так приземлился, то не задавал бы глупых вопросов.

– А что? – усмехнулся одноглазый, тряхнув скобой жирных волос. – По-моему, так довольно мягко.

– Изверг! – прохрипел Змей Горыныч сразу всеми тремя головами. – Совести у тебя нет!

– А хоть бы и так? – насупился всадник. – Мы тут сидим, оленину жрём, а душа Мары витает в переходах темных миров.

– Ну, началось. – обиделся дракон. – Опять за рыбу деньги! Мне даже кажется, что и не Лихо ты, а так – недоразумение ходячее.

– Это уж чьи бы головы мычали! – встрепенулся Лихо, но, вдруг оборвав самого же себя на полуслове, насторожился, прислушался.

Где-то вдали раздавались приглушенные звуки песни и чьи-то уверенные шаги.

– Взлетай же! – заорал одноглазый. – Кот возвращается!

Ящер округлил все свои глаза, пыхнул дымом, подпрыгнул и даже попытался пролететь несколько метров вдоль опушки, но отбитые конечности и всякие деликатные места тут же дали знать о себе. Скрипнув клыками, Горыныч всей тушей рухнул в снег:

– Не могу! В конце концов, кто здесь правитель Марогорья?!

Одноглазый хмыкнул, выхватил из-за спины двуручный меч, но слазить с дракона не спешил.

Шаги приближались. Ветер донес уже разборчивые куплеты романтической саги. Невидимый путник драл горло почем зря:

– Пусть для вас все это жутко странно,

Но такой уж я законченный лешак:

Я гоняюсь за обманом и туманом,

Продавая свою душу за пятак.

Вскоре одна из разлапистых сосновых веток качнулась. Прохрипев последние слова, на поляну выкатило довольно странное существо. Оно мало походило на человека, разве что очертаниями. Трехпалое, с землянисто-древесной пупырчатой кожей, облаченное в старую шубейку, – оно слилось бы с окружающим лесом, если хоть на минуту закрыло б свой рот и замерло бы среди стволов.

– Уф! – выдохнули разом Лихо и Горыныч. – А мы уж, было, думали: погибель наша идет.

Леший, заметив непрошеных гостей, притормозил и в изумлении уставился на дракона.

– Так! – угрожающе заявил трехпалый и почесал гриву зеленоватых волос, пересыпанных снежными хлопьями. – Вторжение в частные владения, нанесение порчи имуществу, проникновение через границу с дрессированным зверем в обход таможни. Или, наоборот, – с домашним одноглазым животным, не всё ли едино… В общем, с вас пятьсот белок, или я сообщу, куда следует.

– Это нас кот сглазил. – подал робкий голос ящер. – Мы по важному государеву делу посланы, и охранная грамотка у нас имеется.

– Не свисти! – огрызнулся леший. – Что ж я: своихот марогорцев отличить не сумею? Да и кот Баюн своё дело знает: кого ни попадя не усыпляет!

А чего он тогда сбежал? – ехидно поинтересовался Лихо, демонстративно разглядывая свой клинок.

– Серебро? – уважительно кивнул в сторону меча леший.

– Ти-и-ипун тебе на язык и базальт в печень! – заорал одноглазый, чуть не свалившись со Змея от одного предположения, что его оружие сковано из столь мерзкого металла. – Очумел что ли?! Не единым ли мы миром мазаны, не под одним ли богом ходим?

– Так-то оно так, – важно кивнул в ответ хозяин здешних мест. – Да только от вас, цареубийц, всего что угодно ожидать можно. И потом: запретный плод сладок.

– Это ежели ты насчет женского полу, то сегодня я – пас! – горестно вздохнул Горыныч.

Леший криво усмехнулся, но промолчал.

– Это он, Змеюшко, не на твою потенцию, а на нашу провинциальность и непроходимую тупость намекает. – хмыкнул одноглазый. – Мол, мы не дворяне и не имеем права носить при себе оружие, а, стало быть, и убивать кого ни попадя. Мол, мы – подлые.

Дракон равнодушно моргнул.

– А знаешь ли ты, боярин зачуханный, – все сильнее распалялся Лихо, и лицо его покрылось алыми пятнами злости, – ведаешь ли с кем беседу ведешь?! Да я же законный супруг Мары и господарь восточных земель!

– Оно и видно. – ехидно согласился трехпалый. – Кортежу тут королевского нагнали, аж оторопь берет! Того и гляди: сердце в пятки провалится. Да и одежда-то вся золотом шитая. А дракон – кладезь мудрости; за версту видать – тайный советник.

– Ах, вот значит, как мы заговорили! – одноглазый воитель судорожно сжал рукоять меча. – Ну не обучены мы, вот так, за здорово живешь, головы рубить, но тоже не лаптем щи хлебаем.

Леший скептично кивнул головою то ли в знак согласия, то ли недоверия.

Лихо вскинул клинок к сумрачному небу и завопил что есть мочи:

– Даром Лихом ли зовусь?!

Силой духа обернусь!

В мгновение ока невесть откуда набежавшие косматые тучи поглотили солнце, и над зимним лесом разразилась гроза. Ветвистая молния, высветившая всё фиолетовым пламенем, летучей саламандрой упала на остриё меча, сверкнула, пробежала по клинку, вошла в воина через руки и на мгновение заставила тело вспыхнуть внутренним зловещим светом. Зрелище было не для слабонервных.

Змей Горыныч, хоть и поднаторел в естественной химии, но в ужасе спрятал головы под брюхо, понимая, что поход за живой и мертвой водой лично для него может здесь и оборваться. Однако, ничего страшного не произошло. Светящийся изнутри венценосный вояка подпрыгнул и исполнил на драконьей спине странный танец с мечом. Из острия клинка вырвался жидкий огонь, захлестнувший ближайшие верхушки сосен. И тут же грянул запоздалый гром.

Леший, смекнувший, что действительно нарвался на опасного соперника, бросился дуть вверх, сбивая пламя и спасая своё добро. Леший уже готов был даже упасть в ноги незнакомцу, раскаяться и даже пару раз стукнуться лбом о снег, ведь чувство собственности, чудесным образом смешанное с долгом оберегать как сам лес, так и его обитателей, оказалось сильнее гонора.

Но тут за дальними стволами замелькали злые огоньки глаз. Такие бывают на чародейских болотах. Эти два танцующих светляка принадлежали живому существу. Они светились любопытством и легким испугом. Это, после некоторых раздумий, вернулся на своё место кот Баюн. Увидев боевую мощь сбитых им противников, черный зверь ощерился, вздыбил шерсть, отчего сразу увеличился, чуть ли не вдвое, и зашипел. Но в бой кидаться не торопился. Он был очень умным, этот кот.

Когда же леший, взобравшийся на сосны точно белка, задул и даже успел пересыпать снегом обуглившиеся ветки, а потом спустился на землю и в изнеможении уселся на пень, Лихо спросил:

– Ну и как, впечатляет?

– Может, ты и царь. – послушно кивнул головою хозяин опушки. – Каюсь, был непочтителен. Только у меня есть смягчающее обстоятельство: вы все равно нарушили границу без предупреждения и без подати.

– Это верно. – согласился дракон, высвободив свои головы, потирая ноющее брюхо и размышляя, что останется на его коже: синяк или кровоподтек. – Но мы ведь не с дружественным визитом и – мимо княжьих палат. А дело у нас срочное.

– Понимаю. – ощерился улыбкою леший. – Восток – дело тонкое. От вас ведь не только вся мудрость идёт, но и – хитрость.

«А паче того – глупость». – мысленно добавил Лихо.

– Конечно, я забираю все свои слова обратно. – Вздохнул леший. – Это насчёт белок и всего прочего. Мне мой лес дороже, чем все границы и законы мира. Только хочу предупредить, что впереди – земли людей, а они драконов не любят. Всё норовят чучело из них набить.

«Что-то все это предприятие нравиться мне всё меньше и меньше». – грустно размышлял Горыныч, разминающий лапы. Лихо благосклонно, с царским величием, выслушал напутствие, кивнул и уселся на драконе, вкладывая меч обратно в ножны.

Гигантский кот выгнул спину – в нем боролись два желания. Одно из них – кинуться на трехглавого нахала и сожрать его, другое – стыдливое благоразумие. И неизвестно, что бы победило, если б ящер не встрепенулся и, не теряя времени и сил на привычный лёгкий разбег, не подпрыгнул, ловя крыльями встречный ветер да не взмыл бы над лесом.

– А, государев ратник явился! – злобно зашипел леший на Баюна. – Никак по нужде изволили отлучиться? По большой такой нужде… Оно и понятно – в день по буйволу ещё не всякий желудок переварить сможет. Тут особая наука нужна, княжья.

– Да ты особо не куражься. – мрачно вставил кот. – В этом деле мы оба виноваты. Ты же сам не только отпустил перебежчиков, но ещё и дельный совет дал: опасайтесь, де, людей. Думаешь, тебя за это по головке погладят? А если меня к стенке припрут, я тоже молчать не стану!

И пограничники, зло переглянувшись, задрали головы вверх. Там, планируя в лучах проглянувшего солнца, кружила коричневая туша, грациозно извивающаяся в потоках воздуха. Если диверсантов перехватят княжьи люди, то пощады не жди – мигом снарядят на кордон карательную экспедицию. Однако, непрошеные гости могли проскочить и незамеченными. «Нужно бы затаиться, выждать». – подумали бдительные стражи.

– Вот так всегда. – вздохнул Баюн, опуская глаза к земле. – Чуть что – я крайний! О, боги, как это все надоело! Злые вы. Уйду я от вас. Сами сидите на своем столбе, войте дурацкие песни. В конце концов, я – кот, а не подушка для битья. А без работы не останусь. Меня вон и в Марогорье звали: ходи себе по цепи, пой, что в голову взбредет; следи: кто и куда отправился да докладывай раз в неделю Черномору, а уж с нарушителями дружина разберется. Опять же почет: дерево опоясано золотой цепью, а не медной побрякушкой, от которой лапы зеленеют.

– Да кто тебя держит? – разозлился леший. – Что, Святогор не найдет колдуна какого-нибудь? Толку то от тебя с гулькин нос, а жрешь, как десять волхвов.

– Вот-вот! – встрепенулся кот. – Никто меня не любит: ни нечисть, ни люди, ни боги. А чем я всем помешал-то? Ну, вырос до неприличных размеров, ну ем много… Да вам-то что?! Жалко? Вот вы все такие: лишь бы кому в рот заглянуть, куском попрекнуть! Как бы кому больше не досталось. А знаешь ли ты, как я голодал, и как судьба пинала меня из года в год. Эх, вы, государевы люди! Опричники вы и есть. Вам бы только измену поганой метлой гонять. Что для вас совесть и любовь? Так – пустой звук.

– Ну, ты, полегче-то на поворотах. – обиделся леший. – Я все-таки дюжинник князевой соглядатовой службы, мне положено ревизские сказки учинять, небылицы рассказывать, да доносить на неугодных. А кто ты есть такой? Ошибка природы! И не кот, и не тигр – недоразумение одно.

– Вот из-за таких как ты, Святогор и погиб!!!

– Его Илья Калиновский в гроб вогнал. – возмутился леший. – Мы-то здесь причем? Почему старградцы сухими из воды выходят? Мы же все подневольные, своего голоса не имеем. И не наше дело рассуждать, кто кого и как убил. У князя на то другие службы имеются!

– Да провалитесь вы со своими доносами и пыточными подземельями! – завёлся Баюн. – Плевать я на вас хотел! Сегодня Лихо границу перешел, завтра – гвардия упырей, после завтра – вся военная мощь Марогорья. А кто должен сдерживать превосходящие силы противника? Многих ли деревья убаюкали? А если однажды Огненная река изменит русло и двинет прямо на нас. Что тогда? Думаешь, среди пепелища кто-то сможет опознать обуглившиеся кости какого-то дюжинника? Да и кому это потом будет нужно?

– Измена! – охрипшим голосом взвыл хозяин опушки. – Под самым носом, змеюка, сплел свое гнездо! Убью гада!!!

Но Баюн и усом не повел. По его губам скользнула ехидная улыбка. Уверенный в собственной правоте и неуязвимости, зверь распушил хвост, обернулся спиной к лешему и отправился восвояси, лихо напевая известную народную песню:

– Ой, Лешенька!

Ой, серенький!

Ой, горюшко –

да ты весь бледненький.

Штаны рваные, гнилые;

Ножки тонкие, худые;

Глазки пьяные, слепые;

Ушки сонные, глухие!

Глава 3

Змей Горыныч, тяжело махая крыльями, набирал высоту. Как всякий дракон он был ленив и чаще планировал в теплых и холодных струях воздуха, используя при этом чуть ли не все тело на манер паруса. Сейчас на загривке средней его головы восседал мрачный Лихо, и мудрому ящеру приходилось-таки время от времени трясти своими складными перепонками, имитируя трудности своего труда.

Как всякое физическое усилие, сам процесс дискомфортного перелета вызывал у ящера мрачные мысли о насущных проблемах бытия. «И чего это мы, в самом деле, премся над чужими землями без визы, без каких-либо мало-мальски достоверных документов, без военного сопровождения, в конце концов?! – думал Горыныч, и по спине его бегали крупные мурашки. – А святогорцы – это вам не пьяные упыри, которые за ведро свежей крови пропустят кого угодно в любом направлении. У них, у людей, другие порядки. Когда-то их, людские дружины, двинули из Старграда и оттеснили всех моих предков далеко на юг, в горы. А чего, собственно, нельзя было мирно сосуществовать? Людям – земли, ящерам – небо. Так нет же – глаза завидущие, руки загребущие, а что не съем, то хотя бы закусаю. Взять того же Илью с берградцами. Все норовят на чужую шею сесть. То коня им подавай, то волка, то дракона. А мы, что, нанимались в домашние животные»?

– Эй, Змеюшка, – ласково потрепал по шее Горыныча одноглазый всадник, – чего это тебя всего колотит. Ушли мы от лешего, не волнуйся ты так.

– Легко тебе рассуждать. – вздохнул ящер. – Ты влюблен и не видишь, во что мы вляпались.

– А что такое? –удивился Лихо. – В чем, собственно, дело?

– Ты идиот, или только притворяешься? – зло выдохнул ящер. – Знаешь, что обычно делают с нарушителями границы?

– Люди-то? – уточнил одноглазый. – Конечно, слышал. Попадемся – кол или костер нам обеспечен. И всех, кто приходит из-зачерты Огненной реки, испокон чертями и зовут. А еще – бесами. Мол, у нас, у Марогорцев, чего-то в своей стране не хватает, и мы упрямо тащимся вих святые земли. С какой-то стороны они правы. Я, к примеру, остался без любви, ты же, наоборот – пары голов лишиться хочешь. Так что святоградские поверья не так уж далеко ушли от истины… Да только всех на колья не пересажаешь.

– Они еще на столбах распинают. – мрачно добавил Горыныч.

– Да что ты меня стращаешь, я чай не первый год на пограничной службе. Наш министр безопасности со своими ребятушками сам за Огненную реку вылазки устраивал: опыту набираться. Думаешь, это мы геенну огненную выдумали? Да у Кащея кишка тонка! Он только над златом чахнуть горазд, а как дыбу там, или плаху изобрести – так наши хайзаками вырядятся и ну прорываться за знаниями через святогорские рубежи к волохунам. А те то мастаки злодейства изобретать… У нас ведь как? Вся система правосудия и наказания просто слизана у людей.

– А что это ты так легко государственные тайны выдаешь? Уж не ходил ли часом с ними в эти набеги? – удивился ящер. – А с виду-то такой тихий, образованный. Можно даже подумать – образец добродетели.

– Ты, Горыныч, меня с собою не равняй! – усмехнулся одноглазый. – Влюбленность – это состояние души, а глупость – достояние неудачников. Да ты же, к примеру, так бы и таскал девок к себе в служанки, пока не состарился бы и не помер в священной уверенности, что родился под несчастной звездой, вместо того, чтоб жить и радоваться. Это для подданных я – безутешный вдовец, улетевший неведомо куда, а на самом деле дорога-то знакома. Конечно, придется рискнуть – не без этого, но ходить туда, неизвестно куда, только берградцы и могут.

– Так ты меня вот уже во второй раз купил? – надулся змей и выпустил из ноздрей клубы желтоватого дыма.

Внизу, под драконьими крыльями, от края до края тянулся заснеженный, насупленный лес, казавшийся с высоты застывшим войском. Ели и осины возвышались отрядами вокруг редких князей-дубов, словно много веков тому назад уставшие ратники, вышедшие к границам Марогорья, остановились и под чарами неведомого волшебства одеревенели, пустили корни, обратились сумеречными чащобами.

«Лес – волосы земли, и яко борода на мужеском лице – приятна Перуну, так и деревья угодны Хорсу». – вспомнил Лихо уроки схоластики. И тут же его увлекла волна других, совершенно чуждых теософии ассоциаций. Услужливая память мигом нарисовала весенний день, пыльные окна, затянутые бычьим пузырем, столы, заваленные исписанным пергаментом и один учебник на всех. Старый лысоватый Лиходим ходил вдоль рядов и, время от времени, раздавая звонкие подзатыльники особо ретивым ученикам, нудно талдычил, словно вбивал в мозги клинья – намертво: «А реки – суть вены земли, оттого негоже в них гадить, или рыть им новые русла».

Ах, где то благословенное время, когда Лихо мог совершенно с невинным видом поднять руку и, под тяжелым взглядом учителя,поинтересоваться:

– А болота, стало быть, суть моча земли?

И тут же все зайдутся в смехе, а над столом Юлихи, ради которой, собственно и стоило рисковать затылком, а то и мягким местом, поднимется дрессированная навозная муха и, спасая Лихо от порки, самоотверженно врежется учителю в глаз. Казалось бы – мелочь… Впрочем, позднее Юлиха выйдет замуж.

Лихо тряхнул головой, отгоняя совершенно непрошеные мысли. Вроде бы, он летит спасать жизнь Мары, а вот припомнилась вдруг голубоглазая девчонка с дурацкими косичками. Эх, здорово она тогда его отбрила. Смеясь и лузгая семечки, подошла вплотную и, пристально глядя в глаза: «Да зачем ты мне такой ущербный нужен? Неудачник»!

Да, в чем-то Юлиха была права. Даже сейчас он, Лихо, просто испугался ответственности и власти, к которой так стремился. И поиски живой воды – лишь повод оттянуть время.

– Эй, – ворчание Горыныча вернуло Лихо в реальный мир, – реку мы уже пересекли, теперь-то куда?

– Вот гад! – вздохнул одноглазый. – Такой кайф обломал. Куда, куда? Все также – на юго-запад. Что, как будто никогда к родственникам в горы не летал?

– Нет. – честно признался Змей. – С тех самых пор ни разу и не был. А уходил от сородичей пьяным. Помню только серое небо и поле. Ромашки там еще росли и, почему-то – ковыль. Запах такой горьковато-пыльный. Э-э-э, да что там вспоминать! От доброй жизни еще никто не бегал.

– Это точно. – вздохнул Лихо, думая о своем. – Слушай, а зачем ты, вообще, согласился на этот поход? Усыпили бы тебя и – того – головы бы отпластали. Что у нас в королевстве приличных палачей с колдунами не стало?

– У меня плохая свертываемость крови. Гемофилия. – вздохнул Горыныч. – С детства драк боюсь и вояк этих полудиких. Им то что: маши себе ножичком, геройствуй, честь добывай, а мне открытая рана – верная смерть, синяк – неделя болезни, если не месяц.

– Что ж ты раньше молчал? – изумился всадник.

– А чего трепаться? – в голосе ящера послышались слезливые нотки. – Болезнь-то царская. Как узнают, что внебрачный сын, да еще мутант – мигом на тот свет отправят.

– М-да. – Лихо всерьез задумался. – Так, значит ты, того, бастард, получается.

Ящер выразительно промолчал.

– Ох, и хлебнешь же ты со мной горюшка. – признался одноглазый. – Но тут моей особой вины нет. Несчастья сами пристают ко всем, кто оказывается рядом со мной. Но потеря головы для приличного дракона – трагедия, так ведь? Вот и будем считать, что лично для тебя звезды сложились как нельзя лучше.

– Слышали бы тебя боги… – вздохнул Горыныч.

Огромное сияющее солнце садилось в темную тучу. Огненно-красный диск пылал невообразимо ярко, словно гигантский костер и слепил дракона. Но буйство красок, окружавшее необычный закат, завораживало. Желтые, кровавые, фиолетовые, иссиня-голубые полосы делали небо похожим на праздничный слоистый пирог, наверху которого тлела круглая свеча.

– Красиво. – улыбнулся Лихо.

– Э-э-э, – махнул лапой Змей. – Да чего хорошего-то. Кто-то у нас, помнится, недавно гром вызывал, силу свою демонстрировал. А знаешь ли, что все это – к сильным ветрам. Да и закат пророчит – быть вьюге.

– Эх, ты! – выдохнул всадник. – Ну горазд же неприятности-то подмечать.

– Во многой мудрости много печали. – изрек ящер и, подумав, добавил. – Начертай это на скрижалях своего сердца.

От неожиданности Лихо раскрыл рот и в недоумении уставился на трехглавого философа. Нет, не ожидал он от простофили Горыныча таких вот нравоучений…

Уже виднелся край леса, над которым, пронзительно каркая, словно скликая беды, кружила черная стая ворон, как дракон, повернув левую голову к всаднику, выдохнул:

– А не пора ли нам подкрепиться?

– Лентяй ты. – усмехнулся Лихо. – А паче того – обжора. И как только Сварог таких терпит.

– Тебя же божественная Сва не стерла еще с лица земли?! – возмутился дракон. – А вот я бы на ее месте…

– Ладно, ладно… – согласился Лихо, явно не желая слушать, что на месте богини сотворил бы голодный ящер. – Давай еще поругаемся, подеремся, пожитки поделим.

И вдруг резкий порыв ветра чуть не сдернул Лихо с умничающей рептилии. Нарастающий смерч, вздымающий в небеса снежную порошу неожиданно поднялся от деревьев, изогнулся буквой «ламма», ударил дракону в морду, подхватил его и потащил вверх по кривой.

– Гада, родимая,

Весты сестричка,

Пусть твое имя

Станет отмычкой! – возопил Змей начало какого-то древнего заклинания.

Лихо с удивлением вслушивался в хлюпающие, булькающие звуки, что рождались сразу в трех драконьих глотках, и думал про себя: «Вот тебе и слетали за водичкой! А Горыныч-то, оказывается, тайный волхв, диссидент, космополит проклятый. Велено же особым указом Мары чтить Черенбога, разрешено поминать и пантеон светлых богов, (попробуй за семьдесят лет искорени старые культы!) но чтобы взывать к Гаде – это уже ни в какие ворота не лезет».

Вихрь ревел и набирал силу. Намертво вцепившись в драконью чешую руками и ногами, смахивающий в этом положении на распластавшегося клеща, Лихо сам уже был готов воззвать к кому угодно, лишь бы выйти живым из этой передряги.

Ящера мотало из стороны в сторону, кувыркало, роняло и вновь подхватывало, унося ввысь. Земля и небо слились в единый серебристо-грязный гудящий снежный комок. И казалось, что вокруг ревели тысячи глоток, пытавшиеся затянуть в свои утробы растерянную и почти ослепшую добычу.

– Гада, выведи на гать –

землянику собирать! – снова взревел Горыныч в вящей уверенности, что его вопли возымеют действие.

И правда, едва только последнее слово поглотила стихия, как внезапная тишина обрушилась на путников. Несколько секунд ошеломляющего падения в никуда и – резким порывом ветра дракона выкинуло из леса, понесло, словно проткнутый шарик – в сторону и вверх по сужающейся спирали. В зловещем безмолвии слышно было лишь как склацали чьи-то зубы.

Морок растаял так же внезапно, как и появился. Силуэт негостеприимного Баюнского леса, устроившего нарушителям границы напоследок порядочную взбучку, терялся где-то вдали, точно рассерженный Велес втянул приблудного ящера и с отвращением выплюнул его в Святогорское княжество.

Пытаясь прийти в себя, и не уронить друг перед другом достоинства, Змей и Лихо тупо пучились в приближающуюся ледяную ленту реки и в растущие за ней контуры города. Оба понимали, что что-то не так, но сознание, испытавшее шок не желало работать. «Летунам», вообще, казалось, что они глядят на себя со стороны, а сами в это время находятся у тлеющего камина с чаркой вина и мясной пищей, прокопченной на открытом огне.

Земля стремительно приближалась. Уже стали отчетливо видны деревянные башни города, заостренный частокол, терема и проваливающиеся полуистлевшие избы.

«Чего-то у них все курицы на одной ноге стоят… – рассеянно подумал Лихо. – Заболели что ли? Этой, как ее, кочетовой слепотой».

Дым, валивший из труб, прибивало к земле. Казалось, что тропинки и площадь были покрыты серым клубящимся ковром. А близ княжих хоромин, неизвестно откуда вырвавшаяся розовая свинья с диким визгом хватала солому и, топая, таскала ее в укромное место, сооружая там себе гнездо.

«Не к добру это все. – решил ящер. – Как пить дать, будут морозы и метель».

И вдруг прояснившееся сознание путников, как лезвие ножа, полоснула мысль: «А мы же, Велес подери, падаем!»

Дракон хлопнул крыльями, пытаясь поймать встречный ветер и в крутом пике вынырнуть обратно, в небо, но времени на маневры уже не осталось.

Воя, как стадо раненых бизонов, Горыныч с Лихом, минуя заостренный частокол, смахивающий на чью-то челюсть, хлопнулись в прибрежные сугробы. Удачно, надо сказать. Ни синяков, ни царапин, если не считать вороха снега за воротом, в открытых ртах, да отшибленный правый рог у левой драконьей головы.

– Ну и денек! – проворчал Лихо, с кряхтеньем выползая из снежных наносов. – Куда ни плюнь – всюду волшба! И, вообще, от экстренных посадок у меня уже ни одного живого места не осталось.

– Что же тогда мне говорить? – выдохнул Змей.

Глава 4

Змей Горыныч, пригорюнившись, разглядывал стылую землю тюремного колодца. Сквозь решетку серебристым кольцом туманного сияния пробивались лунные лучи. Звезды блестели, словно на небе ожидали визита правящего бога и вселенную выдраили до первозданной чистоты. Казалось, что ветер гонит созвездия по Млечному Пути.

Лихо, заломив руки за спину, прохаживался в соседней, более мелкой, долговой яме, стараясь сдерживать свои безумные порывы. Как это ни странно, но одноглазый авантюрист панически боялся закрытых помещений. Бывало, по ночам он выбегал из избы и, словно рыба, выброшенная бурей на берег, хватал воздух открытым ртом. Иногда ему вдруг начинало казаться, что стены, словно сговорившись, начинают сближаться, тайно надеясь раздавить Лихо. Просыпаясь в липком поту, будущий король Марогорья со страхом вглядывался в просмоленные бревна, надеясь, хоть краем глаза уловить движение. Но если что и происходило, то Лихо так ни разу и не смог этого заметить.

Страх же обезволивал, подкрадывался из-за спины, и, казалось, отовсюду тянул свои костлявые пальцы. А потом приходила паника. Лихо чувствовал ее приближение давящей тяжестью в затылке, которая мгновенно расплескивалась по голове, и тело вдруг вспыхивало изнутри огнем. В эти мгновения лишь одно желание овладевало Лихом – вырваться на улицу и бежать, бежать, падая лицом в снег, обжигая зимним холодом ладони и радуясь, что на этот раз ему оставили жизнь. Вот и сейчас, ощущение навязчивого кошмара нарастало. Лихо нервно кусал губы и чувствовал, как предательски взмокли его ладони.

Но в том-то и дело, что отсюда – не убежать…

Ящер, шумно вздохнув всеми тремя головами и поняв, что в эту ночь ему уже явно не уснуть, почесал лапой нос правой головы, устроился поудобнее и, направляя свои голоса вверх, навстречу решетке, к предполагаемой охране и вызвездившемуся небу, протяжно завыл:

– Драконша с картами все врет опальная:

«Дорога дальняя, казенный дом!

Быть может старая тюрьма центральная

Тебя, трехглавого, по новой ждет».

Я знаю: с счастием да мы не встретимся.

Дороги разные нам суждены…

Опять по пятницам пойдут свидания

И вопли громкие моей души.

Наверху, кемаривший молоденький дружинник, с едва пробивающимся пушком на щеках, смущенно схватился за меч и нарочито громко пробасил ломающимся от испуга голосом:

– Эй, там, внизу! Петь не положено!

В ответ на окрик, собаки разразились лаем, и в окнах домов начали вспыхивать лучины.

– Э-э-э!!! – выдохнул охранник, и пнул ногой решетку. – Чтоб тебя перевернуло да пришлепнуло!!! Всех перебудил!

Из караулки к темнице мчался заспанный дюжинник с тремя вахтенными, поднятыми по тревоге, и дико вращал плошками ополоумевших глаз: «Изме-е-ена!»

Лихо, затаившийся в центре ямы и, вслушиваясь в протяжные вопли товарища, пытался глядеть в оба, если так можно сказать про одноглазого. Ему казалось, что рядом кто-то шушукается, скребется и тихонько потирает лапы. А земляные стены медленно, но верно начали своё смертельное сближение друг с другом.

Когда же собаки подняли перелай, Лихо понял: «Началось».

Порождения человеческой ненависти, злобы, жадности, не имевшие ничего общего с порядочными эгрегорами нечисти Марогорья, рванулись изо всех углов. Кровавые рты, кривые рога, метельчатые хвосты и лошадиные копыта замелькали вокруг в сумасшедшей вакханалии.

«Вот вам и святость людская». – мстительно подумал одноглазый перед тем, как закричать, выгнуться дугою, упасть на спину и забиться в припадке эпилепсии.

Факела, трещавшие в руках стражников, превращали ночь в месиво из огней и мрака. Над ямами в боевой готовности застыла дружина. В лихову камеру упала веревочная лестница, и на ней показался белокурый князь. Правитель Гати, презирая страх и нерешительное топтание своих воинов, самолично спускался к буйному пленнику.

Узника колотило. Грязная скоба волос превратилась в мутный ореол мученика, рот перекосило, на губах закипела пена, руки и ноги свело судорогой, а тело изгибалось и билось в непроизвольных спазмах.

Князь не растерялся, отшвырнул факел и всем телом навалился на больного, пытаясь удержать беснующиеся руки, и речитативом принялся выкрикивать в темноту стародавнее заклинание, составленное еще старцем Мароем. Факел в углу принялся нещадно чадить. Вонь разъедала глаза, но гатьский властелин продолжал выплевывать грозные слова. Сверху, по веревке, уже спешили на помощь пришедшие в себя дружинники.

Когда Лихо затих и вяло открыл глаза, – лицо его было бледным и отдавало мертвенной зеленью, руки безвольно обмякли и весь-то он походил на забытую кем-то тряпичную куклу. Болезненная улыбка блуждала по обмётанным губам: «Воздуха… воздуха».

Князь щёлкнул пальцами и сверху упал гамак, в который принялись грузить несчастного. Проштрафившиеся воины понимали приказы без слов. Подняв пленника на поверхность, дружинники, творя простенькие оберёжные знаки и ежеминутно поминая Чура и Щура, подхватили носилки и помчались к жилью. Рядом семенили четверо верзил с выражением крайнего недоверия. Больной, увидев ночное небо, слабо шевельнулся и то ли впал в забытьё, то ли уснул.

– Изяслав Святогорович! Княже! – послышался крик гонца, перекрывший топот копыт и лошадиное ржание. – Важные вести.

Белокурый владыка, уже выбравшийся из ямы, оглянулся, молча смерил взглядом спешившегося лешевёнка в сером тулупе, залатанных валенках и непомерно большой собольей шапке.

– Беда, Изяслав Святогорович! – почтительно, в пояс, поклонился гонец. – К нам на драконе из Марогорья пожаловал Лихо, а где он ходит – там лишь одни беды да несчастья. Дюжинник Твоей Соглядатовой службы леший Дуболомин спешит доложить также, что кот Баюн из леса убёг и самовольно пост оставил. Предположительно направляется в Лукоморье.

– За службу благодарю! – князь хитро сощурил небесно-голубые с легкой пепелинкой глаза. – Да только припозднился ты. Изловили мы твоего Лихо да в яму посадили, а ему там пло-о-охо! Дергаться начал, полгорода разбудил, дружину всю на ноги поставил. Вон он, на носилках.

– Как же вы его, супостата, поймали-то? – удивился лешевёнок, шмыгая посиневшим от холода носом и с любопытством косясь на страшного пленника. – Их сам кот Баюн сбил было, да всадник оказался не только рубакой, но и колдуном изрядным. Чуть весь лес нам не пожёг, тать окаянный!

– Что-то вы мудрите там с Дуболоминым. – усмехнулся Изяслав в холеные висячие усы. – Ну да боги с вами. Вы ведь только наушники, а не воины. А Лихо-то, конечно, силён! Как он только в сугробах меч свой не забыл – ума не приложу! Да и колдовство его – курам на смех. Наши придворные чародеи Авось и Небось как раз в неурочное время ворожили к завтрему вёдро, да только что-то у них там, как обычно, не сработало. Вот, вместо хорошей погоды этих красавцев к нам и занесло. – И князь мотнул головою в сторону носилок.

– Не может быть! – ахнул лешевёнок и округлил глаза.

Про великих чародеев Авося и Небося, коих поминали не реже Гады, Щура, Чура и самого Перуна, ходили легенды. То они сапоги-скороходы смастерят, то колесо, а то и вовсе – крылья. Князь же говорит о них легко, с усмешкой. Вот что значит – великие люди, эпохальные у них и дела.

– Ещё как может. – засмеялся Изяслав. – Ну, да некогда мне с тобою лясы точить. Ступай на кухню, пусть тебя накормят. Скажи: князь приказал. Всё. Сгинь с глаз!

Лешевёнок мгновенно ретировался и затерялся вместе с конём среди кособоких изб и теремов, а Изяслав вместе с солдатами двинулся и бесчувственным узником на носилках.

Змей Горыныч, вслушивающийся в шум, никак не мог понять, что же там, собственно, стряслось. Слышно было, как кричал Лихо, топталась охрана, как гремели засовы и пыхтели от натуги воины. Слышал дракон и рапорт лешевенка, и ответ князя. Оставшись в тишине, ощущая себя покинутым и заброшенным, ящер тихонько заскулил и всхлипнул. Он был лишь недотепой-ученым, привыкшим бегать от ужасов реальной жизни, прятаться от бед в своей пещере и делать вид, что несчастья могут постигнуть кого угодно, только не его – и без того задерганного и измученного безжалостной судьбой.

Отчего-то в головы дракона приходили только самые мрачные мысли. Вот стоит связанный Лихо в подземелье с решетчатым окошком под потолком, ведущим в другие, находящиеся выше камеры, а вокруг стоят люди. Авось и Небось представлялись сухонькими старичками с бегающими красными глазками, козлиными бородками и ужасно похожими друг на друга. Они, эти зловещие колдуны, пленившие Змея и самого Марогорского короля одним нелепым взмахом рук, эти кровавые палачи в белых фартуках прогуливаются взад-вперед, выбирая орудие пытки: щипцы, клейма, иголки…

Горыныч тряхнул головами, но наваждение не спадало, а лишь поменяло свои очертания, точно калейдоскоп – рисунок. Теперь Лихо уже был вздернут на дыбе, а к ногам его были привязаны пудовые гири. Сухожилия трещали и лопались, тонкие струйки крови обвивали тело огненными змеями, а под пятками шевелился проснувшийся костер…

Ящер всхлипнул и, припомнил старую дидрагорскую песнь, которую частенько мурлыкал себе под нос пьяный отец, возвращаясь с очередной дружеской пирушки. Сам того не заметив, ящер затянул эту балладу:

– Не отрекаются в пути,

Ведь оборвется жизнь не завтра.

Я перестану в бой ползти,

А ты появишься внезапно.

Не отрекаются в пути!

Ты постучишь, когда темно,

Когда миры поглотит вьюга.

Обматеришь меня в г…но,

А я пойму, что встретил друга,

Ведь ты вернешься всем назло!

Слова текли медленно, заставляя Горыныча на время позабыть о своих горестях. Но уже в начале второго куплета драконий голос окреп, взмыл в ночное небо и полетел к мерцающим звездам. Выкрикнув за решетку последнюю фразу с такой болью и надрывом, словно выплеснув душу, Змей заткнулся, зажмурив глаза и вдруг испугался собственной смелости. Он вдруг ясно осознал, что подобные вирши люди могут расценить как бунтарские.

Сверху пала тень стражника. Молодой воин удивленно глядел на трехглавого узника:

– Ну, ты, брат, силен! Эк, как забирает, честное слово! Хоть и нечисть, а душевная! Лови. – об пол ямы глухо стукнулась фляжка.

Ободренный похвальбой, ящер плеснул содержимое подарка в среднюю глотку, вернул пустую тару наверх и поблагодарил.

Горыныч икнул и ему вдруг припомнилось пленение. Да, это было то еще зрелище. Хорошо еще, что хоть родичи не видали этого позора. А дело было так.

Только начали Лихо со Змеем выползать из овражного сугроба, в который они довольно-таки удачно приземлились, как заметили у себя над головами две оборванные фигуры. Это и были всемирно известные чародеи Авось и Небось.

Небось, на правах старшего (а родился он на пятнадцать минут раньше своего двоюродного брата), распекал Авося:

– Сколько можно повторять, дырявая твоя голова, что в заклятии хорошей погоды нужно ублажать сначала низших духов реки, леса и лишь затем славить Велеса и Перуна! И что это еще за самодеятельность с именем творца?! Магия – наука точная и отсебятины не терпит!

Авось зло тряс жидкой бороденкой и, сжав тощие кулачки, обиженно блеял в ответ:

– Нечего тут из себя умника строить! Делаю, как умею.

– Да ты не маг, а недоучка! – ярился Небось, хотя, собственно ошибка произошла именно по его, небосевой, вине. – Кто так руки держит?! Ладони должны быть обращены к небу, указательный прижат к большому, мизинец – к среднему, так, что бы вместе с большим пальцем кисть образовывала своеобразное троеперстие, а ты растопырил свои клешни как деревенский неумеха, вот и призвал нечисть на свою голову. Чего теперь делать-то?

– Да ничего! – обиделся Авось. – Снять порты да бегать. Говорят – помогает. От злых духов, как внешних, так и внутренних.

– Тьфу на тебя, огульник!

– Да это на тебя тьфу!!!

И не миновать бы чародеям драки, как им на выручку явился дозорный гарнизон, засекший приземление непрошеных гостей. Ну и Авось с Небосем, вместо того, что бы проредить друг другу бороденки, вскинули свои руки, пропищали заклятие и тугие невидимые нити спеленали драконовы крылья и пасть, стянули лиховы руки. И как только у колдунов это так легко получилось, не поняли даже стражники. А все оказалось просто: злые они были, а подраться-то им и не дали…

Ящер раздосадовано стукнул по стене темницы. Обида и горечь наполняли его душу разъедающим ядом. На мгновение ему даже захотелось вырваться, взломать решетки и заклятья, сокрушить крепость, предать город огню.

Но при здравом размышлении, Горыныч остался в яме тупо рассматривать промерзшие земляные стены. Тут хотя бы шанс был выжить, а при побеге, при бунте – рассчитывать на милость вовсе не приходилось.

Глава 5

Утро выдалось пасмурным. Отшумевшая ночью метель, оставила глубокие сугробы и наносы вкруг кремля, сровняла несколько улиц, превратив их в снежную равнину с дымящими трубами да холмами крыш. Вьюга ушла вверх по реке Сваре нагонять тоску на Страхово.

Заснеженная Гать представляла собой удивительное зрелище, словно над городом, покрывая мир белым саваном, пролетела сама Зюзя верохвойстая. Кое-где, самые шустрые жители уже прорубили в сугробах тоннели, ведущие наверх, и помогали откапываться соседям. Снег лежал тяжелый, мокрый и потому многие сразу рубили ступени в свои погребенные жилища, пытались освободить от сугробов хотя бы верхние половинки окон.

К счастью, так перемело лишь крайние улицы. Кремль и дома поглубже, в центре города, отделались от стихии лишь легким испугом. А над заснеженными темницами уже вовсю махали лопатами солдатики. Лишь над одной долговой ямой валил клубами белый пар – это драконий жар протопил сугробы и образовал в небо круглую воронку.

Лихо очнулся в затемненной комнате чародея Авося и тихо застонал от боли. Во рту было гадко, как после хорошей гулянки. Голова трещала. Сознание было мутным и казалось, встань – мир уплывет из-под ног.

Авось – худощавый старик, даже во сне с ехидным лицом, расположился в единственном кресле и, вытянув ноги да сложив руки на животе, заливисто похрапывал, выводя целые рулады. Перед ним, за чугунной дверкою с маленькими сквозными дырочками, весело гудел огонь в печи. Видимо, колдуна сморило совсем недавно.

Лихо взялся обеими руками за голову и сел. Огляделся. Жилище не представляло собой ничего интересного. Обычное убежище холостяка: пара стульев, заваленный бумагами и сухими травами стол, чучела животных да несколько железных сундуков у стены, взгромоздившихся друг на друга. И кругом – толстенный слой пыли. Свисающие с потолка травы и связки вяленых карасей были так сильно перевиты тенетами, что, наверное, казались раем для пауков.

Дверь скрипнула, и на пороге показался заспанный Небось, тащивший неведомо откуда бочонок пива:

– Вставай, сродник! Горе у нас!

Авось открыл глаза, поглядел на брата и усмехнулся:

– Это метель-то?

– Ну. – удивленно протянул вошедший. – А как ты догадался?

– Так ведь её на нашу голову Лихо и призвал. Мне всё лешевенок Вася вчера ещё выболтал. Вот, кстати, потому-то они так легко и попались. Колдовство это великое, кого хочешь ослабит.

Небось потопал валенками у порога, пронёс бочонок внутрь и, кряхтя от натуги, торжественно водрузил его на стол:

– Что ж, всё едино – обмыть никогда не помешает. Кто в Плайтонии не пьёт, тот здоровеньким помрёт!

– Нет! – вздохнул Авось, выбивая покорёженной кочергой донышко у бочки. – Нам не положено. Мы – маги, а не алкаши.

– Ну и что? – Небось с шумом плюхнулся на стул. – Зато мне сейчас будет хорошо, а Изяслав с его дурацкими законами, – по барабану!

– Смельчак тут выискался! – пробурчал Авось и, подмигнув бледному Лиху, принялся черпать пиво половником и разливать хмельной напиток в пол-литровые берестяные кружки. – А ты, бедолага, не хочешь ли здоровье своё поправить?

Пленник вытаращился на гостеприимного чародея и растерянно пробубнил:

– Так ведь нас с поличным взяли.

– Э-э-э… – махнул рукою Авось. – Ты это брось. У нас рабства отродясь не бывало. А то, что вы нам погоду испортили, так, может, оно и к лучшему. Теперь князь нам жалование должен увеличить, а то ведь он, пока хайзаки или какая другая нечисть вроде тебя не пожалует – не раскошелится. Экономный, блин.

– Да жмот он. – вздохнул Небось, сдувая пену.

– Язычок-то прикуси! – рассвирепел Авось. – А то дойдёт до Изяслава. Ох, осерчает владыка, ещё на аспида отправит охотиться. И ведь тогда оба потопаем, как миленькие.

– Лично я. – вставил Небось. – Ежели куда и пойду, то только как противненький.

– Опять с утра нализался. – пожаловался пленнику Авось. – Да ты не слушай нас, пей лучше. Это же медовуха на травах. Она из вереска, лечебная. Особливо для нас, для колдунов.

– Из вереска напиток забыт людьми давно. – икнул Небось и поднял мутные глаза. – А был он круче пива и пился так легко!

Лихо обхватил кружку обоими руками и отхлебнул. В голове прояснилось. Сразу припомнились баюнский смерч, падение, позорное пленение и ночной припадок. Узник покраснел и не знал, куда отвести свой глаз. Стыдобушка. Заметив это, Авось дружески похлопал врага по плечу:

– Чего уж там… Издержки производства. С кем не бывает.

Лихо благодарно улыбнулся и уткнул нос в кружку. Опрокинув в себя пару литров целебного напитка, пленник пришёл в хорошее расположение духа и даже слегка взбодрился. Глазик его засверкал, тело выпрямилось, словно наполнилось мистической силою.

– А что это вас занесло так далеко? – словно бы невзначай спросил Авось, потягивающий свою порцию зелья и жмурящийся от удовольствия, точно сытый кот на солнышке. – Сидели бы в своём Марогорье. А не то послов бы выслали.

Лихо лишь усмехнулся в ответ и хотел красиво солгать, да язык, точно заговорённый, сам принялся болтать:

– Невесту у меня убили. Мару. За живой и мёртвой водой я лечу. Кащей же, гад, всё это и подстроил. Век не забуду! И, потом, это его, министровы, шпионы по всему вашему Великому княжеству шастают. А мне дела нет ни до чьих государственных тайн. Я и сам – король!

«Мать честная! – охнул про себя одноглазый. – Это чем же они меня опоили?»

– Что ж, вполне может быть. – мотнул головою в знак согласия Авось, и глазки его ехидно прищурились. – Хотя, глупо, конечно, что короли нынче сами за живой водой туда-сюда шастают. Но чего только не бывает. Опять же, страшно, пожалуй, оставлять трон интриганам и пройдохам? Ещё, чего доброго, свергнут втихушку?

– Да я даже обряд коронации проходить не стал. – равнодушно сознался узник. – Никто ведь не знает, вернусь ли я живым, но вместо меня сидит достойный преемник.

– Ну и дурак! – засмеялся Небось. – Да на кой воскресать королеву, ежели у тебя уже власть была в руках? Что, вот таки прямо взял и от всего отрёкся?

Лихо насупился, побледнел и, стараясь изо всех сил промолчать или, хотя бы, выдержать внушительную паузу, но всё же, против воли, брякнул, огорошив и колдунов, и даже самого себя:

– А вот такой я загадочный! У меня, может, душа широкая! Не мздоимец же я какой. Мне истину подавай, любовь внеземную и внетусветную.

Тут уж крякнули оба чародея, и Авось мутными глазами воззрился сначала на Лихо, блаженно улыбающегося в пустую кружку, а потом на Небося:

– Ну, мать твою, и что ты на этот раз подмешал в пиво?

– Как и было велено, эликсир правды: половину столовой ложки толчёных жабьих лапок, четвертинка крыла летучей мыши, венозная кровь девственницы-упырицы, жало гадюки, чешуя аспида, когти василиска, глаз повешенного в полночь на перекрёстке дорог вниз головою…

– Идиот! – заорал Авось. – Рецепт я и без тебя знаю! Надо было подсыпать порошок лишь пленнику, а не переводить целый бочонок!

– Да ты не кричи. – обиделся Небось и оттопырил нижнюю губу. – Тоже мне начальник выискался! В следующий раз сам всё и делай. Я тут ночей не сплю, «Некрономикон» штудирую то слева направо, то справа налево, то снизу вверх, то сверху вниз, тайные смыслы ищу в этих дурацких рунах. Можно сказать, совсем в бумажного червя превратился. И вот она – благодарность!

– Так вот кто мои талмуды испачкал! – грозно насупился Авось. – Ах ты, пакостник! А я-то голову ломаю: почему листы просалены, а 666-ая страница вырвана с корнем.

– Это не я! – заверещал Небось.

Но было уже поздно. Авось вскочил с места и впился в волосы своего двоюродного брата. Комнату сотряс дикий визг, и колдуны принялись тузить друг друга, издавая при этом довольно странные звуки, точно их тела были набиты опилками.

«Ох, ух, уф, блям, хрясь!» – кулаки колдунов лупили куда попало, но, в основном, по груди и животу соперника. Противники стоили друг друга, и драться совершенно не умели. Они махали руками как ветряные мельницы, брызгали слюной и напрочь забывали пинаться ногами, делать сальто в воздухе или, хотя бы, просто уклоняться от ударов. Лихо смотрел на это безобразие и думал, что вот оно – самое подходящее время для побега, но, пошевелив рукой, узник с тоской осознал, что пиво подействовало на него предательским образом. Если колдуны раззадорились, вошли в раж, то марогорца, напротив, едва ли не парализовало. Оставалось сидеть и ждать, чем же окончится этот весьма оригинальный допрос.

Минут через десять чародеи притомились и в изнеможении рухнули на свои места: Авось – в кресло, Небось – на стул.

– Вот вечно у нас так. – пожаловался Лиху Небось. – Не пожар, так потоп. Больно кровь в нас горячая.

– А чего это ты не сбежал в суматохе? – насупился Авось. – И что ты за груздь такой недоделанный?

– Так ведь пошевелиться не могу. – честно признался узник. – Зелье у вас какое-то затормаживающее

– Э-э-э, батенька! – обрадовался вдруг Небось. – Так ты, и в самом деле, нежить! Стало быть, всю правду-матку только что и выложил. – Тут старший колдун заткнулся и прикрыл рот рукой.

– Ваше Величество. – мигом протрезвел Авось. – Не сочтите за труд остаться в нашей убогой келье до особого распоряжения Изяслава Святогоровича. Неувязочка вышла. Да если бы мы только знали, что Вы и вправду король Марогории, то разве б стали чинить Вам препоны? Согласитесь, однако же: вели вы себя весьма подозрительно. Ни послов, ни свиты, ни завалящей грамотки не предоставили. Что было б не захватить кусок пергамента? А у нас служба такая: никому верить нельзя.

Лихо молчал и глупо рассматривал свои обломанные когти.

– Небось, живо дуй с докладом к князю! Мы и в самом деле не резидента марогорского поймали, а короля тамошнего. И чтоб одна нога здесь, другая – там! – рявкнул Авось.

– Ага! – возмутился Небось. – Одна рука в кладовке, а другая – у соседа в спальне. Вот откуда недоросли членовредительству и научились. Да и, вообще, я раньше родился и не пригоден для забегов туда и обратно.

– Цыц! – гаркнул Авось. – Мы ещё тут и рассуждать наловчились!

– Ах, жизнь моя – полено! – вздохнул Небось и вышел вон, громко хлопнув при этом дверью.

А Змей Горыныч, сам не заметивший как провалился в накативший липкой волной колдовской сон, вдруг пробудился, вскочил и, тревожно вслушиваясь в тягостную тишину, понял, что Лихо в лучшем случае уже болтается на висельнице. В приступе жалости к самому себе дракон хлюпнул носом и почувствовал, как на глаза, сами собой, навернулись крупные мужские слёзы. Ящеру страшно было представить, что скоро могут придти и за ним. А потом, под радостные вопли детворы и улюлюканье придворных его, дракона, поволокут на магической цепи прямо на залитую лиховой кровью площадь. И там, под вой барабанов, три палача с трудовыми мозолями в области живота и с волосатыми как у павианов руками, (хотя, возможно все эти уродства и скроют черные мантии), эти отвратительные убийцы, которые непременно вырядятся в дурацкие колпаки с прорезями для глаз, эти монстры поднимут секиры…

«Нет! – тихо, но твёрдо прошептал сам себе Горыныч. – Всему на свете и во тьме должен быть предел. Я не имею права киснуть. В конце концов, смерть – это больно, но всё же – не конец бытия. Нужно быть гордым и смелым. А особливо – дерзким. Ведь всю свою сознательную жизнь я трясся и боялся. Я бежал из Дидрагорья. Я прятался в пещерах и искал средство от заклятий, что пеленали меня с детства по лапам и крыльям. Я сделал кучу научных открытий. Но вот теперь, на пороге смерти мне нечего припомнить. Нет ничего, чем можно было бы гордиться. Так пусть хоть гибель моя обернётся подвигом!»

Дракон разговаривал сам с собою и уже не замечал этого. Ему казалось, что он уже там, на площади, перед людским судом с дерзким вызовом глядит в глаза двуногим недоумкам и бросает в лица обвинения, облитые горечью и желчью. А их князь, этот голубоглазый, закалённый в боях воин, не знает, куда деть свои окровавленные руки. И земля вопиёт к богам!

Да, Змей уже видел себя в образе гневного пророка с сияющими нимбами вкруг своих голов. Он, обличитель и триумфатор, сотрясает речами небо, и черные ангелы возмездия в знак особого благоволения посылают на Плайтонию бури, тайфуны, извержения вулканов и потоп.

Горыныч так распалился в своих мечтах, что даже не заметил, как перешёл с шёпота на визгливый крик и закончил свою тираду какой-то повстанческой песней, слова которой родились в сердце ящера именно в эти трагические для него минуты:

– Сиреневый дымок из пасти вылетает,

А вместо потолка – прощальная звезда.

Палач мой не спешит, палач мой понимает,

Что с жизнью я своей прощаюсь навсегда!

Последнее «Прощай» с драконьих губ слетает,

В шести моих зрачках – тревога и печаль.

Уж скоро допою, а там – уже светает…

И головы мои ускачут с плахи вдаль!

Сверху раздались бурные аплодисменты и выкрики: «Браво! Бис!»

Опомнившийся Горыныч хотел было сжаться в комок и завыть от ужаса, но вдруг понял, что в голосах солдат не было и тени ехидства. «Может быть, меня ещё и не казнят», – с робкой надеждой подумал трехглавый.

Глава 6

Великий князь Изяслав Святогорович сидел на троне и равнодушно наблюдал, как топчутся близ него Лихо и Змей Горыныч, как замерли каменными изваяниями дружинники, те, проверенные ветераны предыдущих войн, которые делили со своим владыкою хлеб и вино, звёздное небо и костры, песни и боль утрат, прибыль и слёзы.

Авось и Небось со смущенными физиономиями переминались с ноги на ногу по левую руку государя. По правую – жался министр обороны, вернее – главный ключник княжества – жирный и хитрый купец Авдотий, никогда доселе не видевший ни славных сеч, ни живых драконов. Толстая золотая цепь глухо позванивала на бычьей авдотьевской шее, привлекая алчные взоры собравшихся обывателей.

«Все мы ходим в цепях долга и чести и многие никогда не покинут клетки, в которые их упрятали с самого рождения. – с усмешкой подумал Лихо, наблюдая, как звенья бесполезного купеческого украшения бликуют в лучах выглянувшего из-за туч солнца. – И уже не важно: отпустят ли нас сейчас с миром, приставят ли к нам соглядатаев, отправят на рудники или попросту обезглавят. В любом случае, что бы ни произошло на главной площади Гати – это будет лишь старый ритуал, доведенный до автоматизма обряд, демонстрация силы или мудрости, жалости или просто акция устрашения».

Взгляд марогорца скользнул по круглому авдотьевскому лицу, и странные мысли вновь нахлынули сами по себе: «Весь мир давно окутан липкой паутиной Черенбога, скрывающегося в тени благих намерений, но дергающего за невидимые нити, стоит кому-либо запутаться в этих тенетах. Черенбог страшен и для людей, и для всех остальных народов, ибо замыслы его также темны, как и Белобоговы. Нам лишь кажется, что игры бессмертных у нас на виду, и мы рвемся в иные, лучшие миры, считая, что счастье непременно находится по соседству, стоит лишь протянуть руку. Эх, как же мы все слепы! Взять бы, к примеру, того же Змея Горыныча. Ну кто он, как не куколка, мечтающая превратиться в бабочку? И вот чудо происходит, а дальше-то что? Мир ведь окутан паутиною. И любая воспарившая душа обязательно либо сгорит в пламени любви человеческих покровителей, либо умрет в объятиях кровожадного Владыки. Оставь надежду, покинь замкнутые круги страданий и, если ты родился, то обязательно, рано или поздно, примешься служить добру или злу, что, в принципе, одно и тоже. Выхода нет! – вот что стоит высечь над вратами миров».

Изяслав распрямил плечи, горделивым жестом скинул длинную лисью шубу и, обращаясь к толпящемуся народу, зычным голосом спросил:

– Братие, не зря я собрал это вече? Когда-то вы подняли меня на щите и перед ликом Перуновым нарекли своим повелителем, и все эти годы я берёг покой наших земель. Но вчера случилось невиданное: через наши земли за живой и мертвой водой отправился путешествовать законный король Марогорья. И я, как велит долг и древний обычай, спрашиваю вас: отпустим ли мы князя нежити или казним его? Нужно ли нам ссориться с сильными соседями? И опять же: можем ли мы допустить, чтобы через Великое Святогорское княжество летел заклятый враг наших отцов и противник рода человеческого?

Толпа хранила молчание. Разом стихли все смешки и ехидные комментарии в адрес арестантов. И тут на круг перед троном вышел лешевенок Вася:

– Не вели казнить, вели слово молвить!

Народ загудел, кто-то засмеялся и принялся кривляться, но Изяслав одним взмахом руки остановил растущее недовольство:

– Пора бы уже всем научиться различать кто за нас, а кто – против! Нечисть, она ведь тоже родителей не выбирает. И уж вам-то грех не знать как покладисты баенники да домовые, ежели к ним подойти с лаской. А лешие, между прочим, сами на государеву службу просились. Их никто насильно, огнём и мечом в нашу веру не обращал. А ты, Василий, говори.

– Убить – дело лёгкое. – начал лешевёнок. – Мудрее – на свою сторону перетащить. Лихо, ежели воскресит свою супругу, станет ли войной идти на тех, кто помог ему в трудный час? Думается, не до того ему будет. А за предание короля лютой смерти, Марогорье запросто может двинуть на нас полки. Так что, как ни крути: живой волк лучше мёртвого льва.

– Чего его слушать? Ясно: нелюдь всегда своего выгораживать будет! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Да правильно Васька сказал: пущай идут себе с миром. Только приставить к ним охрану, чтобы не разнюхивали наши военные тайны. Безоговорочное доверие – это ведь для дураков. Король – не король, а не наш он и всё тут! Тут свои-то норовят обдурить, без последней рубашки оставить.

И тут же сотни голосов раздались в обвинение, и столько же поднялось в защиту Васькиной речи. Гвалт поднялся неимоверный. Несколько минут князь, сдвинув брови, сердито наблюдал за сварой своих граждан, потом поднял руку и над площадью вновь воцарилась тишина.

– Народ, слушай моё решение! – сказал Изяслав и встал с трона. – Если бы наши достопочтимые колдуны Авось с Небосем не совершили ошибки в своём волховании, то Лихо не смог бы вырваться за пределы Баюнского леса. Стало быть, во исправление своих грехов и для блага отечества следует отправить наших магов вместе с марогорским господарём. А чтобы им это путешествие в сладость не показалось и для подтверждения того, что Лихо доведен до самой границы Дидрагорья, повелеваю без головы аспида Авосю и Небосю на глаза мои не показываться.

– Ох, и суров же князь-батюшка! – разнеслось по рядам.

– Слава мудрому Изяславу Святогоровичу! – рявкнули повеселевшие дружинники. Миновала их позорная доля конвоиров.

– Не губи, отец родной! – в голос взвыли Авось с Небосем, падая на колени прямо в снег. – Лучше руду в тачках катать! Не отдай добрые души на поругание!

– Встаньте. – усмехнулся князь. – Вы чародеи или провинившиеся школьники, не выполнившие в срок урока? Не позорьте свои седины. В конце концов, если принесёте голову, а лучше, – всего аспида целиком, то, так и быть, повышу я вам жалование. Дам надбавку за вредность, ибо я не против мудрости, но дармоедства и прихлебательства – не терплю!

Авось и Небось, поняв, что уже ничего не изменить, молча встали, деловито отряхнули снег со штанин и, сопровождаемые смешками и шутками, горделиво удалились.

Лихо со Змеем переглянулись. В глазах ящера стояли слёзы умиления и пережитого ужаса.

Марогорский король же был серьёзен, словно и не разъедал его изнутри червь сомнений, точно не кружил в нём многоголосый гомон уставшей души.

«Вот и кончилось показательное выступление: князь мудр, суров, но справедлив… Что может быть лучше для этого человеческого стада? – мрачно размышлял Лихо, разглядывая угрюмые лица людей, их руки – загорелые и мозолистые. Лихо перевел взгляд на нахохлившиеся под сугробами дома и взметнувшиеся к небу деревянные башни кремля, украшенные замысловатыми магическими узорами и письменами, солнечными оберёгами и опавшими на шпилях полотнищами знамён. – Как похож этот мир на балаган, на бродячий вертеп. И каждым из нас вертит умелый бог-кукловод. Кто-то озвучивает роли, но мы сами похожи на рыб: рот-то открываем, но слова все не наши, чужие. И весь мир – это лишь одна большая тюрьма разума. Свободы нет. Есть только судьба. Предопределение. Кому сгореть – тот не утонет, как говаривала мать. Неужели никто не видит, что весь этот суд – лишь фарс, лицедейство, в котором главный участник – князь. А мы со Змеем – второстепенные персонажи. Нам автор этой пьесы посвятил ремарку: «бледнеют от счастья и молчат от избытка благодарности»».

И снова Лихо остановил свой взгляд на авдотьевом лице. В этих хомячьих щеках, в узких бегающих глазках, в странном изломе бровей было что-то, делающее похожим купца на паука, притаившегося на кладбище чужих надежд, стерегущего добычу под дыбой или плахой бытия.

Мысли чёрною волною сами подступали из ниоткуда. Откровения вились над марогорцем сизым туманом: «Нет, что ни говори, а всё-таки все мы в тенетах Черенбога, и не за нити он нас дергает, а за паутины, которые, как известно, не что иное, как продолжение этого монстра. Нами правит сумасшедший кровопивец, а до добрых богов или, хотя бы снисходительных, не докричаться – ох, как они далеко! Вот и бьёмся мы в пыльной сети обрядов, рвёмся на свежий воздух, приносим в жертву свою волю и сердца. Но что от этого меняется? Ведь, так или иначе, испытывая те или иные эмоции, рано или поздно, но все мы ломаемся под тяжестью закона и, выполняя предначертанное, становимся тупым орудием чей-то игры».

Авдотий, почувствовавший на себе остановившийся королевский взгляд, плотоядно улыбнулся и, развернувшись, уставился на наглеца. Лихо отвёл глаз, но бунтарские мысли текли в его голове полноводной рекой: «Мы похожи на жуков, живьём проколотых иголками и помещённых под бычий пузырь. Нам-то самим, конечно, больно, но отчего-то кажется, что ничто не сдерживает нашу волю и усилия в достижении очередной цели. А на самом деле, как бы мы не барахтались, ничего не изменится, пока главный игрок, и он же – зритель не соизволит вместе с иглами пришпилить нас в иное место, в новое окружение. И мы в приступе благодарности и щенячьего восторга возопим о справедливости и будем кичиться, мол, всего-то в жизни добились своими руками».

Суд кончился, но народ не расходился. Толпа ждала зрелищ. Если не усечения драконьих голов, то хотя бы поглазеть на взлёт огнедышащего чудища, да не пропустить, как при этом побледнеют лица мошенников-чародеев.

Лихо окинул взором горожан: их глаза, горящие ненавистью и дикой завистью: самим-то им никогда не подняться в воздух; их перекошенные страхом и обидою рты; их сжимающиеся кулаки – и понял, что до следующего утра в Гати им не дожить. Значит, придется покинуть город сейчас же, немедленно.

Князь, севший обратно на трон, хлопнул в ладоши, и на площади появились, сопровождаемые двумя воинами, Авось и Небось. Вид у обоих был потерянный и удрученный. Глазки колдунов метались из стороны в сторону, точно зайцы, путающие по первому снегу следы. За плечами – отвисали дорожные мешки с волшебным скарбом и провизией. У Авося из-за спины вместо рукояти меча нелепо и воинственно высовывались кочерга и черенок веника.

«Вояки!» – усмехнулся про себя Лихо.

Горыныч поглядел на волхвов и чуть не заплакал от досады. Он-то надеялся, что к нему на спину подсадят двоих щуплых недотёп, а не перегруженных всяким хламом сумасшедших.

– Готовы ли вы искупить свою вину перед Святогорьем и совестью? – демонстративно спросил князь, воздевая правую руку к чародеям. На запястье правителя из-под манжет выглянул шелковый шнурок, завязанный на несколько заговорных узлов от врага, меча, пожара и измены.

– Да. – буркнул Небось, но большого почтения Изяславу не оказал. Он, словно приговорённый, идущий на плаху, вдруг понял, что заискивание с властью не даст результатов.

Авось же промолчал, просто кивнул головою.

Двое дружинников, топая и сосредоточенно сопя, вынесли лестницу, приставили к телу дракона и принялись поддерживать её с обеих сторон. Первым поднялся Лихо. Ему вернули все его пожитки и меч, отчего марогорец повеселел. Следом за ним, пыхтя и переругиваясь, ползли Небось с Авосем. Они так неуклюже переставляли руки и ноги, клацали при этом зубами и охали, что сразу всем стало ясно – на живого ящера они взбираются впервые. Более того – до этого им ни разу в жизни не доводилось пользоваться лестницей. Простолюдины хихикали и тыкали пальцами в спины колдунам. А чародеи спешили, путались в полах своих шуб и были похожи на навозных мух.

Лихо уселся у средней драконьей шеи и сразу почувствовал, что невидимые магические путы, сковывавшие всякое его движение, – исчезли. Марогорец скользнул удивлённым взглядом по толпе и уперся в довольное авдотьево лицо. «Так вот кто здесь настоящий колдун». – понял экс-король.

Авось и Небось в растерянности рассматривали коричневую спину Горыныча и с содроганием думали о том, что чешуя во время полёта может сдвигаться и запросто прищемить руку или ногу. Или какой другой, не менее важный, орган. От этих дум чародеев бросило в жар, и на висках их выступили предательские бусинки пота.

– Да не тряситесь вы! – зло обронил Лихо краешком рта, делая вид, что смотрит куда-то вдаль. – Садитесь у основания шей. Ничего там с вами не случиться. Можете привязаться, коли трусите. Не зря же с собой такой моток веревки притащили. Только попозже, не на глазах же у толпы, в самом деле.

– Да-да! – хором согласились волшебники, отправляясь один – налево, другой – направо.

«Ох, ну и соглядатаев мне навязали». – скорее с жалостью, нежели с раздражением подумал марогорец, но вслух добавил:

– Ну, Змеюшко, полетели, пока добром отпускают.

Горыныч благоразумно мотнул средней башкою, той самой, у которой сидел Лихо, и начал представление. Дракон-то ведь не дурак был, и прекрасно понимал, чего от него ожидают собравшиеся.

Почувствовав как спали прозрачные цепи с лап и крыльев, как вывалились невидимые противоогненные затычки изо всех ртов, ящер осторожно, чтобы не опалить кого-нибудь в толпе, выпустил через ноздри кольца фиолетово-чернильного дыма, поднял головы к небу и демонстративно пыхнул языками огня. В ответ раздался вздох восхищения. Силу святогорцы уважали.

Где-то в толпе истерично заплакал ребёнок.

Встрепенувшись всем телом, отчего чародеи тоскливо завыли и вцепились в драконьи шеи мёртвой хваткой, Змей подпрыгнул, взмахнул крыльями, загребая как можно больше воздуха не столько для того, чтобы побыстрее подняться, сколько для вящего эффекта и, набирая высоту, рявкнул в три глотки:

– Да будет величаться вовеки Изяслав Святогорович! Да не померкнет его слава! Да прирастет его мудрость и богатство!

А на площади мгновенно поднялся снежный вихрь, в котором растворялись летящие сверху славословия. Ошеломлённые обыватели были уверены, что всё происходящее – перст судьбы, знак благорасположения богов к князю, а, значит, – и к ним, маленьким, испуганным людишкам…

Несколько секунд – и вьюга, поднятая драконьими крыльями, опала на головы зрителей блестящим серебром.

Горыныч поднимался вверх по спирали медленно и величественно, чтобы те, кто остался на земле, могли видеть всю драконью гибкость, грацию и великолепие. Извиваясь в потоках воздуха, ящер упивался восторгом масс и чувствовал, что ему до безумия нравится, когда его обожают, когда перед ним трепещут, когда его боятся.

Изяслав, как и все присутствовавшие на площади задрав голову в небо, глядел сквозь оседающую снежную пыль и усмехался чему-то в усы. Он что-то знал, и колдунов-то своих отправил вовсе не из страха, что марогорцы что-то могут пронюхать о делах Великого Княжества, а из желания поумерить небось-авоськин гонор.

Глава 7

Полёт над заснеженным и немного печальным Престольным лесом проходил в тёплой дружественной обстановке.

Змей Горыныч время от времени демонстрировал свою боевую мощь и как бы невзначай изрыгал из глоток струи фиолетового пламени и при этом выразительно молчал. «Лучше бы он матюкался». – думали святогорские чародеи и сжимали драконьи шеи мертвою хваткой.

Лихо забавлялся тем, что, покинув насиженное место, бегал по спине рептилии и делал вид, что гоняет то ли гигантских вшей, то ли невидимого дракоенника.

Змей же только хмыкал в свои грязные жиденькие бородёнки.

Авось с Небосем, бледные как два полотна, слезящимися глазками тревожно всматривались в открывающуюся даль и мечтали лишь об одном: сбежать от этих сумасшедших, пресечь этот самый жуткий поход в своей жизни. Зубы чародеев щёлкали, отбивали чечётку, руки дрожали от напряжения, ноги начинали затекать. Даже пошевелиться было страшно. Но, видимо, всему на свете есть предел.

Первым осмелел Авось. Он ойкнул, разжал почти негнущиеся пальцы и, хорохорясь перед собой и братом, обронил:

– Да я таких драконов по десятку на дню заваливал. В молодые-то годы.

Горыныч хмыкнул, но продолжал молчать.

Небось, задетый безнаказанным замечанием брата, неожиданно даже для самого себя, заявил:

– А я – так по три десятка мочил. Помнится, в Старграде месяц тогда народ энтим мясом отъедался да меня славил.

Ошеломлённый наглой ложью, прекрасно помнивший как оба они драпали от какого-то маленького виверна, от Дидрагорья аж до Сухобезводного, Авось, позабыв про страх, вскочил, сжал кулаки и заорал:

– Да что ты брешешь, пёс смердящий?! Тоже мне великий драконоубивец выискался! Трепло проклятое!!!

– От вруна слышу! – взбеленился Небось и тоже, подзабывший на время о безопасности, вскочил на ноги и упёр кулаки в бёдра. – Век не люблю, когда три недели кряду бегают по лесам и долам в мокрых штанах, а потом хвастают: «Я, де, крошил чудовищ в капусту, в винегрет, в салат со сметаной».

– Это я-то в мокрых штанах?! – заскрежетал зубами Авось, и помчался навстречу обидчику, выкрикивая уже на бегу. – А сам-то с перепугу у каждого куста тормозил! Всю одежду, в конце концов, провонял в усмерть!

– Ах, значит я – вонючка? – рассвирепел Небось.

Они сошлись у основания средней драконьей шеи и сразу вступили в рукопашную.

На этот раз их драка уже не носила декоративного характера. Это потому, что Горыныч во время полёта слегка покачивал телом, и кулаки совершенно непроизвольно попадали туда, куда и должны были по первоначальному замыслу.

Авось смачно припечатал братцу в левый глаз, но крик торжества тут же перешёл в жалобный вой: покачнувшийся Небось метко и сильно пнул соперника в промежность. И оба рухнули, сцепившись, точно пара змей.

Катаясь по коричневой чешуйчатой спине, колдуны уже и не думали о том, чтобы вскочить на ноги. Тузя друг друга и пыхтя от обиды и удовольствия, чародеи продолжали бой.

Змей, встревоженный странным поведением святогорцев, принялся сильнее раскачиваться из стороны в сторону, думая запугать этим дерущихся. Но не тут-то было! Братьев уже было не унять. Резкий драконий вираж расцепил их тела, отшвырнул в разные стороны, но колдуны поползли навстречу друг другу на четвереньках, и в их злобно сверкающих глазах светилось яростное желание вцепиться противнику в волосы или в бороду.

Примерно с третьей попытки им это удалось. С радостным воем, ухватившись за патлы противника, колдуны рванули, каждый на себя и… И оба сорвались с чешуйчатой спины дракона.

Понимая, что ежели чародеи погибнут, то войны с Гатью не избежать, Лихо рявкнул Горынычу:

– Чего бульки раззявил? Скорее – вниз!!!

Дважды повторять не пришлось. Ящер молниеносно спикировал, подхватил ничего не заметивших в запале борьбы драчунов, и заревел в три глотки:

– Прекратить, паразиты! А не то живьём сожру!!!

Опомнившиеся волшебники, мигом оценившие обстановку, обнялись, точно в последний раз перед смертью, зажмурились, чтобы не видеть больше всего этого кошмара и мужественно запели старую ромскую песню, бессовестно перевирая целые предложения, отчего баллада почему-то не стала ещё хуже. Их тонкие, срывающиеся в фальцет, голоса рвали небо безысходной великой всеплайтонской тоскою:

– Полёт – то зимних лет примета. –

Вкруг – мухи белые кружат.

Дракон, пришедший с того света –

Трёхглавый ворог Пересвета –

Несёт нас с братом в горный ад!

Кружатся мысли очень быстро.

Их грустен шибко оборот:

Но кто не падал так игристо

И не летал как коромысло,

Пусть нас тихонько оборжёт.

Слова звенели в воздухе хлёстко, словно древнее заклинание, забытое беспутными потомками людей. Дракон вслушивался в странные, непривычные его уху сочетания звуков, в плаксивые интонации и начинал понимать, как, в сущности, оказались близки ему эти два чародея-неудачника. Вложив в песню душу, Авось с Небосем словно выплеснули, сделали осязаемой свою прошлую жизнь, полную мытарств и горестей.

«Что на земле, то и на небе. – понял тогда Горыныч. – Что у драконов, то и у людей. Всюду скорбь и муки. И только прошедшего через очистительный костер страданий принимает Высокое Небо Пращуров. Те, обетованные края, где нет ни тёмных, ни светлых богов, а лишь покой и благодать».

«Раньше я находился в компании одного идиота. – мрачно осознал Лихо. – А теперь, похоже, полку кретинов прибыло. Лучше б я остался в Марогорье. Ведь если так и дальше пойдёт, то быть мне королём дураков».

А Авось с Небосем ни о чём не подумали. Они просто осознали, как трагически одиноки на этом свете и загрустили от собственной ничтожности.

В лесу, раскинувшемся под крыльями дракона, бежало стадо оленей, в верхушках деревьев мелькали серые спинки юрких белок, суетились и трещали о чём-то сороки, поднялась в воздух стая граящих ворон – но всё это, весь загадочный и такой близкий, плывущий вдаль мир – уже не притягивал взор. Путники, точно сговорившись, разом погрузились в страну собственных грёз и воспоминаний.

Горыныч неожиданно припомнил последний разговор с сестрой, когда ему без обиняков было высказано: «Так ведь ты же не живёшь, а существуешь. Сколько можно бегать от реальности? Ну и что с того, что у тебя три головы? Будь благодарен судьбе, что – не одно крыло». И когда юная драконесса говорила это, по пещере полз золотой солнечный лучик, выхватывающий из темноты столбик клубящейся пыли. И почему-то пахло тогда ковылью, а ещё – тюльпанами, распустившимися у подножия скал и похожими сверху на алые капли чей-то крови. О, боги, как давно это было!…

Обоих чародеев одновременно посетило одно и тоже видение. Они, десять лет тому назад, решили опробовать своё очередное изобретение. Было это в Дийкуэрском графстве, как известно, три века тому назад вошедшем в Плайтонское королевство и заселенном на две трети святоградцами.

В страшных драконьих предгорьях, за которыми собственно и начинаются владения крылатых ящеров, приладив к ногам обструганные осиновые дощечки, Авось с Небосем оттолкнулись от вершины гигантского холма, и заскользили вниз, стараясь при этом не терять равновесия. А потом – один за другим колдуны шмякнулись носом вниз и продолжали свой знаменитый спуск уже кувырком.

Воображение Лиха рисовало несколько странные, почти фантастические картины. Сначала ему мерещилось лицо Мары, занимавшее полнеба, улыбающееся и манящее к себе. Затем пригрезилась первая брачная ночь. Будто бы свадебный пир подошёл к концу и он, Лихо, остался со своей возлюбленной в королевской опочивальне, обитой розовым и голубым бархатом, с огромной кроватью, разместившейся в самом центре на специальном невысоком постаменте. Ладони экс-короля коснулись шёлка алого подвенечного платья, скользнули по податливым округлым плечам, по спине, бедрам, и Мара, улыбнувшись, потянулась вперёд. Глаза её заискрились. И вся она превратилась в ожидание…

Но, как это всегда и бывает, на самом интересном месте всё испортили злобные обстоятельства, не дающие влюблённым романтикам и сентиментальным драконам ни единого шанса остаться такими до старости. Только странники расслабились, потеряли бдительность, задумались о своём, как земля содрогнулась, загрохотала, точно в стародавние времена, когда в Марогорье проснулись вулканы и крупнейший из них под проклятием Святогора дал исток Огненной реки – естественной границе между мирами людей и духов.

Где-то впереди маячило большое селение, приютившееся между лесом и ледяным голубоватым зеркалом озера – именно оттуда шла угроза. Шум нарастал. В лицо путникам неожиданно дыхнул резкий пронизывающий ветер.

У Авося с Небосем под каракулевыми шапками зашевелились волосы. Они разом догадались, что им навстречу из морских глубин поднимается страшное чудовище Рогозян.

Змей Горыныч, напрягая зрение, заметил, как озеро дало сеть трещин, пошло паутиною разломов, словно изнутри кто-то пробивал лёд мощными ударами. «Мать честная! – подумал ящер. – Это уже не шуточки колдунов-недоучек! И поворачивать поздно. Всё едино: догонит!»

Лихо, моментально сообразивший, о чём размышляют его спутники, позеленел и принялся бубнить себе под нос древнее плайтонское заклинание:

– Никого я не боюсь:

Ветром в поле обернусь!

Василиск не страшен мне –

Мы с ним пили на гумне.

Аспида бесспорна власть;

Под неё мне не попасть.

Пусть уйдут тоска и грусть:

Никого я не боюсь!

Далёкое озеро вздыбилось разломами ледяных глыб, вспенилось, колыхнулось, выпуская на белый свет нечто болотно-серо-зелёное, ужасное и, судя по воплям, – необычайно голодное. Издали это чудище чем-то напоминало дракона, только более крупных, округлённых размеров с мягкими обтекаемыми, явно женскими формами. У зверя хорошо обозначились завитые рога. Длинная борода придавала зубастой морде похотливое козлиное выражение. Всё тело поднявшегося вверх монстра было покрыто острыми шипами и наростами, отчего казалось, что кости выпирали точно «шпоры» из пяток престарелых василисков, и прорывали живую плоть на манер прорезающихся клыков, которые, со временем, грозили срастись в непробиваемый хитиновый панцирь.

«Боги мои! – вдруг понял Змей Горыныч. – Через пару-тройку сотен лет скелет этой красавицы попросту может вывернуться наружу».

«Бежать!» – посетила всех сразу скромная и ненавязчивая мысль.

Трехглавый ящер, мало беспокоясь об удобстве пассажиров, сделал затяжное сальто, во время выполнения которого и люди, и Лихо цеплялись за драконовы шеи как за толстые такие соломинки в бушующем океане. В общем, смельчаки рванули в обратную сторону.

От подобных полетов марогорца замутило, едва не стошнило на змееву голову. Колдуны из полотняно-белых призраков превратились в синюшних с фиолетовыми разводами и орущих благим матом.

Вослед беглецам раздался чудовищный рёв и громкое хлопанье крыльев. Подводный монстр, вырвавшийся из ледяного плена, набирал скорость и высоту. От его смрадного дыхания отдавало тиною, гнилью и протухшей рыбою, причем так сильно, что это почувствовал даже Небось, с заложенным носом. Более того, случилось чудо: насморк у колдуна пропал, точно его и не было.

– Падай, твою мать! – заорал Лихо, решившийся на отчаянный шаг.

Горыныч от страха покрылся холодным потом, на глазах превращавшимся в ледяную коросту. В поднимающейся метели ящер не слышал приказа, в ушах его стоял единственный звук – глухие удары собственного сердца.

Тогда Лихо, не долго думая, выхватил из-за спины свой меч и рубанул обезумевшего дракона по шее, у которой сидел. Рана оказалась не большой, но чувствительной. Змей взревел:

– Да ты что там, совсем охренел?

– Вниз, я сказал! – перекрикивая рёв нарастающей бури, поднимаемой крыльями разбуженного морского чудовища, прохрипел Лихо. – Да скорее же! Чтобы нас успело снегом припорошить!

Всё ещё, не соображая, что в немедленной посадке кроется спасение, Горыныч тоскливо всхлипнул, сложил крылья и обречено рухнул на ближайшую опушку, стараясь приземлиться как можно помягче. Но, вклинившись в снежную порошу, поднявшуюся над лесом сплошной стеною, дракон потерял ориентацию. Снег летел навстречу непроницаемым занавесом, он превращал мир в Престольном лесу в зыбкую мешанину деревьев и сугробов. Не видя ничего вокруг, Горыныч грохнулся в кусты и, наконец-то, сообразив, что сверху все стали незаметными, попридержал дыхание, чтобы не выдать себя струйками белого пара.

Над головами притихших беглецов раздался зловещий раздосадованный рёв. Это Рогозян издал вздох разочарования. И невдомёк было странникам, что озёрное чудище проснулось вовсе не из естественного желания подкрепиться, а от ощущения, что навстречу ему, Рогозяну, летит собрат-освободитель. И, может быть, – пылкий любовник.

Три тысячи лет тому назад неудачно пошутившего детеныша василиска обратил в подводного змея могущественный колдун-пакостник. И только раз в столетие прорезались у Рогозяна крылья, и он мог вспомнить о своём былом величии. В остальное же время, зачарованный василиск, как ему и было предначертано, прятался в осоке и время от времени топил маленьких детей и лешевят. С душами младенцев было не так одиноко. И вот опять пришло время пробуждения от магической спячки.

Глава 8

Когда метель утихла, и чудище убралось обратно в своё озеро, или затаилось где-то неподалёку, искатели живой и мёртвой воды злые, голодные, продрогшие до костей, цепочкою, след в след, потянулись через лесные чащобы. Взлететь они уже не решались.

Первым, естественно, шёл дракон. Вернее, – трусливо полз на брюхе. Рыхлый снег, наметенный в сугробы, местами превышающие человеческий рост стал бы без усилий Горыныча непроходимой стеною, западней. А везти людей по земле дракон ни в какую не соглашался. Ему, видите ли, стыдно исполнять роль какого-то вьючного осла. Он, дескать, – летать рождён, а не тяжести перетаскивать.

Впрочем, трусил не один только Змей. У Авося с Небосем тоже подгибались колени, но они, молча, тащили свои мешки, из которых выглядывали уже не только веник и кочерга, но и какие-то свертки с травами и провизией, котелок, ложки, и даже рулон старых тряпок для всяких хозяйственных нужд. Но многое было безвозвратно утеряно. К примеру, вяленая оленина и сушёные карасики. Во время последнего сальто вывалились все пятнадцать буханок серого хлеба.

Последним плёлся Лихо. Ему было стыдно за то, что соратники видели его страх и теперь, обнажив меч и, кидая по сторонам стремительные, как удар клинка, взгляды, он испытывал чувство горечи. Из всей компании марогорец казался самым спокойным, сосредоточенным и рассудительным. Но никто не знал, чего ему это стоило.

Вскоре показалась опушка, с которой, сквозь редеющие стволы сосен и берёз, хорошо просматривалась деревня, обнесенная высоким частоколом. Осиновые штакетины заостренными верхушками глядели вверх и напоминали потерянную кем-то в бою гигантскую нижнюю челюсть. Кое-где, вероятно, для устрашения врагов или для умасливания Рогозяна, на этих копьях висели присыпанные снежком человеческие и звериные черепа, тупо таращившиеся на дорогу своими пустыми глазницами. Эти, объеденные ветрами и временем, трофеи издали казались застрявшими между зубами кусочками чей-то плоти.

– Не нравится мне это. – шумно выдохнул Змей Горыныч, для верности пропуская вперёд колдунов и Лихо. – Эх, кабы знать заранее, что путь за живой и мёртвой водой окажется столь трудным. Сидел бы сейчас дома, ел бы в своё удовольствие.

– Авось пронесёт. – заявил младший чародей и воинственно тряхнул реденькой бородкой.

– Тьфу, на тебя! – тут же отозвался Небось. – Тебя, может быть, и пронесёт, а мы тут, значит, сиди, жди тебя у каждого куста?

– Это что за гнусные намёки? – возмутился Авось.

– Цыц, шмакодявки! – рявкнул на братьев экс-король. – Вы бы так колдовским ремеслом владели, как лаетесь, цены бы вам не было.

– И то верно. – согласился Небось.

Авось обиженно хмыкнул, но промолчал.

– Вы мне вот что объясните. – Лихо продолжал пристально разглядывать караульные башни, высящиеся над уснувшей деревней. – куда это мы попали? Собак что-то совсем не слыхать.

– Брюхово это. – мрачно, но с нажимом поведал Небось. – У вас что, географию в школе совсем не учат. – Пуп земли это!

– Не язви. – покачал головою экс-король. – А то вот вызову сюда душу одного очень грешного байстрюка, она тебя розгами-то и попотчует. И Изяслав в обиде не будет, потому как порка – это и не наказание вовсе, а – добрым молодцам урок.

– И злым – потеха. – краешком рта выдавил заметно повеселевший Авось.

Небось, получивший по словесной оплеухе с обоих сторон, побледнел от обиды, но продолжил:

– А пуповина, как известно, соединяет мать с ребёнком. Она – основа жизни, её средоточие и магическая основа бытия.

Теперь усмехнулся уже Лихо:

– Что ж в этом пупе червяки-то развелись, да еще такие крупные, с крыльями? Всякие глисты, помнится мне, несколько в другом месте обитать должны.

– Ничего смешного. – разъяснил за брата Авось. – Когда-то здесь, через Ворота Миров, шастал могущественный демон-василиск, безобразил, непотребства всякие творил. А было это задолго до Святогора. Вот безымянный колдун и оградил Плайтонию от вражьих происков, поймал стервеца и посадил в тело Рогозяна. На перевоспитание, стало быть.

– Выходит, он совсем ручной, змей-то ваш. – и экс-король хитро подмигнул единственным глазом. – А, может, это и, вправду, не пуп земли, а какое иное место? И не было раньше ни демона, ни колдуна. А все это – одни естественные потребности организма.

– Не смей нам тут свои теории продвигать!!! – звенящими от обиды голосами завопили братья. – Не тронь нашу Плайтонию-маму! Да мы тебе да за своё Великое Княжество голову отвертим!

Но зерно сомнений было брошено. «А вдруг этот марогорский хлыщ прав?» – засвербила людские умы подлая мысль.

– Так это что же получается? – первым вдруг взорвался Небось. – Стало быть, мы всё это время вовсе не в центре мироздания жили, а прости Велес…

Тут старший колдун заткнулся, клацнул челюстью и впервые в жизни подумал, что ни его родное княжество, ни вся Плайтония, время от времени то входящая, в унию под претенциозным названием Соединенное Королевство Эйроланд, то выходящая из неё, по сути, – вовсе не являются средоточием всех духовных благ. Ведь в какую сторону не поверни – всюду чуждые племена с бесовскими обрядами, а то и вовсе, как в Марогорье, – нечисть сплошная. Опять же, что делают драконы в такой близости от центра земли? И что это за брюхо такое, в котором ничего толком не переваривается, зато двуногих и двукрылых паразитов – хоть отбавляй?!

Уловив непатриотичные мысли брата, сам чуть было не поддавшись им, Авось, в котором всё ещё не утихла обида, из одной только вредности обронил:

– Да ты рот-то захлопни, а то белка заскочит! Что стоят слова пусть бывшего, но повелителя Марогорья? В ихней стране и людей-то нет! Обманщик на вруне сидит и лгуном же погоняет. Только мы всегда были, есть и будем пупом земли!

Тут улыбнулся даже Горыныч. Мерзко так: во все три пасти, но всем почему-то сразу полегчало, отлегло от сердца.

– Ладно! – на правах старшего решил Лихо. – Раз уж мы опять вляпались в передрягу и потеряли почти недельный запас пищи, предлагаю огней не разводить.

– Я не нарочно! – проворчал Змей, сокрушенно мотая головами. – Завязывать всё и крепить надо было лучше. И, потом, один умник еще и драться изволил.

– Не перебивай! – отрезал экс-король. – В общем, нам ничего не остаётся, как завернуть в это самое Брюхово и воспользоваться гостеприимством местных жителей.

– Это Рогозяну прямо в пасть, получается?! – ахнул Авось.

– Так ведь он вроде подводный червяк, а не сухопутный. – подал неуверенный голос Горыныч. – Нету его в деревне.

– Ну да. – заважничал Небось. – Он же местного водяного сожрал, а сам живёт в рогозе, на мелководье. Чего ему у людей делать-то?

– Где-где он живёт? – не понял Лихо.

– Ну, в осоке. Трава такая прямо из озера растет.

– Чего-то я сильно сомневаюсь, чтоб эдакая туша могла бы прятаться в каких-то там камышах. – покачал головами в разные стороны ящер.

– Не в камышах, а в осоке! – Небось назидательно воздел палец вверх. – Сиречь разные травы и свойства имеют не схожие.

– Тьфу ты, зануда! – в сердцах плюнул дракон.

– Охлоньте! – устало прикрикнул экс-король. – Конечно, мы можем развернуться и уйти своею дорогою, но дело-то к вечеру. Кто из вас сможет хоть пару часов караул нести?

Авось с Небосем принялись смущенно разглядывать свои самокатные валенки, точно увидели их впервые. Драконьи головы как по команде отвернулись в сторону, точно бы и не слышали вопроса. Лихо лишь криво усмехнулся:

– Так я и думал. Э-э-эх, вояки! А что вы скажете по поводу охоты?

– Ну… – замялся Горыныч. – Я, конечно, могу пару козочек задрать.

– Это лес. – спокойно напомнил одноглазый морализатор. – Здесь видимость не такая, как в горах. Да и хрена ты тут поймаешь после того, что учинил Рогозян. Все попрятались. И правильно, кстати, сделали.

– Дак сожрём одного из колдунов – и делу конец! – усмехнулся Змей, понявший к чему клонит Лихо. – А потом скажем: несчастный случай. Не уберегли. Со спины свалился. Разбился в усмерть. Со всяким может статься.

Авось с Небосем переглянулись, нервно передернули плечами и в голос заявили:

– Оно, пожалуй, и в самом деле, лучше завернуть в Брюхово-то.

– Ну, вот и ладненько. – экс-король Марогорья оставался непроницаемым. – Значит, делаем так: Горыныч остаётся здесь и ждёт нас до заката. Я так мыслю: незачем ему появляться в деревне раньше времени. Чует моё сердце: Осоковник этот ваш прямиком на дракошу летел. Видать, родственника признал.

– Не Осоковник, а Рогозян. – скромно поправил Небось.

– Хм… – проворчал ящер. – Сомнительное предположение. Я-то царских кровей, умываюсь раз в месяц, вустриц пробовал, вина пивал, танцевать умею. А это просто деревенщина какая-то невоспитанная.

– Не о том думать надо. – вздохнул одноглазый. – Ежели люди пронюхают, что это из-за нас их божество пробудилось – жди беды.

– Говорю же: это демон! – обиделся Небось и надул губы. – Мы, святогорцы, таким не поклоняемся. Мы с ними деремся. Не на жизнь, а на смерть.

– Оно и видно. – подал голос Горыныч. – богатыри бежали – земля дрожала. Ну, стало быть, самые сильные и смелые остались и осели здесь деревнею, чтобы сил поднабраться, расплодиться и потом уж всем миром – Рогозяна на вилы-то. Хитрый план. Нужно только ещё лет двести-триста дань чудищу проплатить, чтобы осерчать в конец и начать партизанскую войну. Вот тогда держись! Всех поубивают. А там и Дидрагорье с Аспидарией сами попросятся войти в состав Плайтонского королевства. Дальше – больше: столица автоматически перенесется в Брюхово, и на месте легендарного посёлка вырастет белокаменный город с сотнями церквей, чьи купола непременно будут крыты золотом. Волхвы из диких лесов вернуться в свои капища, дабы прославлять в земле обетованной всемилостивейших богов.

– Да ну вас. – махнул рукою Небось. – Не знаете вы, что такое любовь к Родине. Что с вас взять, с тёмных-то?

– Да, – подхватил Авось, – не понять вам нашей широкой и щедрой души. Добрые мы, жалостливые. Вот и терпим всякую мерзость у себя под боком. И потом: мы, может быть, медленно запрягаем, зато быстро скачем!

– Не сомневаюсь. – Захохотал Горыныч. – Это вы могёте: подальше от великой драки, поглубже в непроходимые леса.

Тут уж даже Авось изобиделся. Его аж передёрнуло. Глазёнки-то свои вытаращил, кулачки сжал, бородёнка у него мелко задрожала: то ли расплачется сейчас, то ли в драку кинется.

– Баста! – пресёк ссору Лихо. – Эдак мы, чего доброго, из союзников в заклятых врагов обернёмся! Авось, Небось, хватит пререкаться, вытряхивайте из мешков свои гривны, складывайте в карманы, вяжите свой скарб к змеевой спине и айда за мною. Нет у нас времени прохлаждаться и впустую языком хлопать.

И вдруг Небось, словно что-то припомнивший, хлопнул себя по лбу и с ехидной улыбкой уставился на экс-короля:

– А когда вы границы Марогории своей пересекали, не попадался ли вам на глаза малахитовый валун с руническими письменами.

– Да чего это мы каждый булыжник не разглядывали из-за облаков-то? – буркнул себе под три носа Горыныч. – Нам, прямо-таки больше делать нечего?

Лихо же, припомнивший, что Илья с Йогом звали его в облёт, замер от нехорошего предчувствия и тягостно протянул:

– А что, мы пропустили что-то важное?

– Да как вам сказать? – усмехнулся Небось, и по лицу его промелькнула лисья улыбка хитреца, наконец-то взявшего реванш в долгом споре с целым миром. – Говорят, что те валуны сам Святогор ставил по ту сторону Огненной реки. И предупреждение там писал, что де, кто в наши земли пойдет, тот от соромной болезни и погибнет, а девки у нас надо сказать – кровь с молоком! До пришлых охочие, ушлые и – непременно заразные. Сами-то мы пообвыкли – не берут нас их болячки. А с иностранцами – беда!

– У меня невеста померла. – мрачно напомнил Лихо. – Мне не до блуда. Мару спасать иду.

– Ну-ну! – покачал головой Небось. – Все так поначалу говорят: мы, дескать, бесстрашные да приличные, а на деле, так каждый пришелец лежит здесь, на брюховском кладбище. Кстати, ведь именно здешние могильники назвали погост Кладбищем Разбитых Надежд.

Экс-король побледнел, сплюнул себе под ноги и, размышляя о том, врет ли старый хрыч, чтоб не ходить в деревню, близ которой обитает Рогозян, или, в самом деле, – что-то есть в его мрачных пророчествах. Вспомнилась нехорошая улыбка Авдотия, и мутное, завораживающее сияние его золотой цепи. Всплыло в памяти стойкое ощущение насмешливого изяславова взгляда вослед. Ведь отпустил же гатьский князь марогорцев на все четыре стороны. И не побоялся, что те могут оказаться лазутчиками.

– Да ты не стращай. – хрипло прокаркал одноглазый. – Я своих решений не меняю. У меня – железный характер.

– Ну и глупо. – еле слышно буркнул себе под нос Авось.

Все сделали вид, что не расслышали, и отправились в путь.

Первыми, по едва приметной тропинке, двинулись колдуны. Следом, приглядывая за обоими старичками, отправился Лихо.

Сначала шли молча, лишь сопя и покряхтывая от усталости и мыслей, нахлынувших на всех троих точно река в половодье.

Небось вспомнил свою первую любовь. Бойкая кареглазая девка с толстой косой, красящая зубы углем, чтоб издали было видно какая она богатая; и как родители ее сызмальства баловали сладким; розовощекая, в каком-то нелепом сарафане – она казалась и самой желанной, и самой недоступной.

Юный чародей, у которого только начал пробиваться пушок под носом, смотрел, как мелькали босые девичьи пятки, как съехал набок венок из желтых одуванчиков. Он думал, что поцелуй он девушку сейчас, и мигом пропадет то чарующее наваждение, эйфорическая и непонятная влюбленность, желание просто смотреть, слушать этот слегка грубоватый, но уже такой чувственный смех.

Авось взгрустнул по изяславовой ключнице: толстой славной бабе, всегда щедро раздававшей сладости и любовь.

Лихо видел Мару в свадебном платье, и у него щемило сердце. Его боль была самой неутолимой…

Брюхово росло на глазах. С каждой минутой все лучше просматривались дозорные башни, частокол стен и присыпанный снежком круговой ров.

– Вот и пришли. – вздохнул Небось, переходя через опущенный мост и глядя в глаза двум верзилам-стражникам. – Пригрейте бедных сирот. Три дня во рту маковой росинки не было.

– Наркоманы что ли? – лениво поинтересовался один из охранников, прикрывая богатырской рукой не менее богатырский зевок.

– Это поговорка такая. – спас положение Авось. – Не питаемся мы ни маком, ни росою, ни амброзией, ни цветочной пыльцой, ни духом святым. Лично я предпочитаю светлое пиво, свиной окорок, да щец горшочек.

– Документы есть? – вяло спросил другой верзила.

– А как же! – откликнулся Небось. – Изяславовы верительные грамоты. – И достал три берестяные дощечки.

Глава 9

Дорога к князеву терему петляла между покосившихся заснеженных домов, огороженных, где плетнем, где высоким забором. Трубы, венчавшие крыши, пускали в небо черные клубы.

Следом за Лихом и колдунами лениво тащился посыльный – местный писарь, знавший с грехом пополам три языка, и переводящий все в основном при помощи жестикуляции. За это свое искусство угадывать смысл темных речей иноплеменных гостей он гордо величался толмачом, отлынивал от воинской повинности и успел отрастить внушительную трудовую мозоль на животе. Глазки писаря заплыли жиром, но в них все еще светились лукавство и сметливость. А то, что гости шпарили по-плайтонски, ничуть не насторожило посыльного. Он даже обрадовался, что теперь, когда нечисть сама забросила свою тарабарскую грамоту, он может потребовать награду за обучение диких орд нормальному человеческому языку.

– У нас сидит Мстислав Игоревич Удалой, сродный брат Изяслава Святогоровича. – трещал толмач, ни на минуту не выпуская путников из поля зрения.

Взгляд толстяка цеплялся за каждую мелочь, за случайный жест. Не смотря на скудность своих познаний, посыльный всё же приходил к заключению, что двое сухоньких, точно побитых молью старичка, и в самом деле могут состоять на службе гатьского князя; а вот одноглазый был очень темной лошадкой: может быть, не человек вовсе. И пока толстяк примечал, язык его работал беспрестанно:

– Ну, да о гибели Игоря Всеволодовича вы, наверняка, наслышаны. Пошел он с малой дружиной во второй раз на неделе дань брать с кривлян, а те возьми да и возмутись. Так их искособочило, что порешили буйну княжью головушку. (Земля ему пухом!) А Ольга-то, жена евойная, изобиделась и как есть, начисто спалила Кривлянск к дидрагорской бабушке. К голубям привязала горящую паклю и пустила на кривлян эту стаю ночью. Птицы на крыши попадали, давай кататься, пламя с себя сбивать. Естественно, вспыхнул пожар. Князья бы просто лучников послали с просмоленными стрелами. А Ольга и жертву Перуну принесла, и бескровно для своей дружины отомстила. Сейчас там одни трубы остались. Уцелевшие кривичи ушли. А в память об этом песнь сложили.

Гости тактично промолчали. Толмач прибавил, что написал ее беженец-кривич и, следовательно, вся она есть одно песье ругательство и брехня, и потому официально под запретом.

И вдруг из-за сплошного высокого забора со свистом пролетело увесистое полено.

Лихо, служивший долгое время на границе, моментально упал в сугроб, и потому березовый снаряд его не задел, а угодил Авосю прямо в лоб. Небось и толмач отделались легким испугом.

– Мухомор вам в печень! – завопил младший колдун. – Смотреть надо, куда швыряешь! Осиновый кол вам в за… в за… в забор!

Тут Авось хлопнул челюстью, прикусил язык и заткнулся. Из неприметной калитки выскочили три молодые девицы, глупо хихикая и перемигиваясь. В их глазах светились восторг, азарт и странное возбуждение. Авось уставился на чернобровую красавицу и, растерявшись, принялся нелепо размахивать руками, выдавливая из себя местоимения как откровения:

– Я… оно… мы… их… и вот!

Одна из девушек подбежала к младшему чародею и со смешком: «Какой хорошенький!» –подняла полено и юркнула обратно к подружкам. Бревно перекочевало из рук в руки и оказалось у чернобровой, голубоглазой незнакомки с маленькой родинкою над левою бровью. Красавица усмехнулась краешком губ, повертела в руках поданное ей гладкое полено в ровной коре, что по традиции святогорских гаданий, предсказывало, как на смех, богатого и красивого жениха; повернулась и, сопровождаемая девушками, молча скрылась за калиткою.

Авось всё ещё мычал, разводя руками в разные стороны, напрочь забыв в эти мгновения о толстой изяславовой кухарке, к которой забегал по ночам вот уже года полтора. Что-то неземное проскользнуло в облике хохотуньи. И чародей с тоской осознал, что здесь разбилось его сердце.

– Тебе что, совсем мозги отшибло? – ехидно поинтересовался, Небось, обращаясь к кузену, но, наблюдая, как Лихо стряхивает с одежды налипший местами снег. – Хватит блажить: Бе, ме, кукареку! Ещё подумают, что ты совсем умом тронулся.

Авось метнул исполненный ненависти взгляд и потрогал стремительно набухающий и наливающийся синяк:

– Не юродствуй, братик. Сам-то не лучше!

– Это как повернуть. – усмехнулся Небось, но от дальнейших подковырок отказался.

– А это была дочь Мстислава Удалого. – сдавленно прокомментировал толмач, понимая, что произошло нечто скверное для его дальнейшей карьеры. – Совсем мы с вами заболтались, я за разговорами и не заметил, как к княжьим хоромам подобрались.

«Проверяет, гадёныш, – ядовито подумал Лихо, – на лояльность. Это он с виду – мешок с отрубями, а на самом деле – тот ещё лис. И все они, люди, такие. А потом удивляются: и что это нас марогорцы так не любят, за нос водят? Просто, как аукнется, так и откликнется. Так ведь было испокон веку».

– Которая из них? – прохрипел Авось, почувствовавший, что сердце его учащенно забилось.

– Ульяна-то? Дак та, которой полено подали. – разъяснил переводчик.

У младшего колдуна потемнело в глазах, и мир куда-то поплыл, закружился, точно осенние листья в прощальном вальсе. Авось сделал робкий неуверенный шаг вперед и понял, что под ногами – пропасть. А вокруг клочьями разорванного тумана плавала тьма. Всполохи огня пытались разрезать обступивший мрак, но чародею они казались последней закатной полосою поглощенного горизонтом солнца надежд. Еще мгновение – и чернота залила мир.

– Ах! – воскликнул Авось и, потеряв равновесие, рухнул вниз.

В эти минуты младшему кудеснику казалось, что его тело подхватил морской ураган, взмел вверх и потащил над бушующей стихией. Солёные брызги касались рук, шеи, лица и были осязаемы. А где-то, совсем рядом, материлась гроза. И пахло гремучей смесью тины, гниющих корабельных досок и, почему-то, разлагающимся трупом. С каждой секундою смердело всё сильнее. Постепенно вонь перекрывала все остальные запахи, и казалось, что миром правит смерть.

К действительности Авося вернули две полновесные оплеухи кузена. Первое, что увидел очнувшийся – встревоженные и немного испуганные глаза Небося да его же, вспотевшие от напряжения, руки, вздувшиеся синими прожилками вен.

– Живой? – вырвался вздох облегчения у Лиха.

Толмач бегал вокруг как встревоженная наседка, суетился и ни чего толком не мог сделать. Он кудахтал, махал руками, пучил глаза, а про себя думал: «Этот обморок, верно, от голода. Вон они какие худющие. И чем их только Изяслав кормит?»

Змей Горыныч, наблюдающий за соратниками через оставленный Лихом магический хрустальный шар, молча покачал головой, решив про себя, что, может быть, его собственная болезнь, названная таким ужасным магическим словом – полиголовия – не самое страшное. Дракону даже показалось, что его проблема: жить далее с тремя башками или одной – не стоит и выеденного аспидного яйца. «Одного колотит, другой – прямо на ходу в обмороки шмякается. Прямо какой-то лазарет везу, а не могущественных чародеев». – юродствовал про себя змей.

– Что это было? – вяло поинтересовался Авось, устало поднимаясь на ноги.

– Магия Рогозяна. – мрачно отрезал Небось.

– Сила любви. – обронил Лихо.

– Так вот ты какой, голодный обморок. – зевнул в сторону переводчик.

Авось перевел взгляд с брата на экс-короля, пожал плечами, но промолчал. Ему помогли отряхнуться.

– Князь, наверное, уже заждался. – навязчиво напомнил толмач, и его узкие глазки беспокойно метнулись из стороны в сторону.

Помявшись и нерешительно притопнув, толстяк трижды стукнул кольцом, впаянным в медную львиную морду, позеленевшую то ли от снега, то ли от обиды. Парадная калитка с ужасным скрипом отворилась вовнутрь, и перед изумленными странниками показался шут, обряженный бубенцами и в дурацком колпаке, натянутом прямо на собачью шапку. Росточком княжий холуй не вышел: макушкой едва доставал людям до пояса и по всем повадкам, землистому цвету лица, длинному с горбинкой носу – явно принадлежал к гномьему племени, обитавшему, как известно, у черта на куличках, в хордорских ущельях, где порядочным святогорцам и делать-то нечего.

– Беженец. – пояснил толмач, сразу понявший изумленный немой вопрос, появившийся на лицах гостей. – Во время неудачной попытки Смегоарла захватить архипелаг, он попал в зону боевых действий, лишился семьи и крова. Ну, мы его и пригрели.

– М-да. – протянул Лихо.

– Сколько уж лет под проклятым двойным игом ходим. – пробурчал Небось. – Не все ли нам едино: что эйрландцы, что ваканги. Хрен редьки не слаще. Того и гляди, скоро хайзаки полезут нами управлять. Отделиться надо к едрёной фене, как самостийный Край да со старградцами свои, правильные, порядки завести. А то где она, плайтонская правда, ау?

– Ты поосторожней. – глупо улыбнулся Авось. – Нам еще к Изяславу вертаться. И ведь, как пить дать, донесут, что ты самодержавную власть хаял.

– А чего я сказал-то? – обиделся Небось. – Да об этом все Святогорье гудит. И, вообще, пора бы нам объединиться в Речь Плайтонскую да вжарить всем, чтоб впредь не повадно было! В конце концов, мы потомки героев или трусливые клуньи?

Шут захохотал в ответ, обнажая желтые щербатые зубы и хватаясь за бока.

Небось аж позеленел от обиды, но все же сдержался. Маша руками, точно подраненный филин крыльями, гном жестами пригласил следовать за собой по расчищенной тропе, ведущей к расписному скромному теремку с резными балкончиками, с блистающим золотым флюгером в форме петуха, усевшемся на самом высоком шпиле.

У дубового крыльца торчали двое верзил с каменными выражениями лиц. Они были в белых валенках, коротких полушубках, в шапках с опущенными ушами, и более походили на принарядившихся по случаю праздника крестьян. В их натруженных мозолистых руках так дико и чужеродно смотрелись алебарды. Им бы в самый раз по дубине.

– А это – наша гвардия. – хихикнул карлик. – Тридцать три с половиною и четвертина богатыря.

Небось с Авосем перемигнулись. Лихо крякнул и изумленно глянул на толмача. Толстяк потупился и объяснил:

– Четверть богатыря – это шут, а половина – душеприказчик, то бишь я сам и есть.

– А не наоборот ли? – запрокинув голову, тонко и заливисто рассмеялся карлик. – Мстилав Игоревич по этому поводу, помнится мне, имеет своё, княжье, мнение.

Переводчик покраснел и отвернулся. А шут закричал:

– Эй, вы там, наверху, просыпайтесь! К нам гости пожаловали!

На балкончике показались силуэты четверых подростков в длинных монашьих рубашках, но при мечах и, почему-то со всклоченными длинными волосами, точно они только что вскочили с постели и ещё не совсем очнулись от мучивших их кошмаров. В руках юнцы держали окованные серебром турьи рога, которые они одновременно подняли к небу и принялись выдувать гимн Святогорья. Получалось мило, но смешно. Охранники дернули скрещенные алебарды на себя, освобождая проход, и тут же двери перед гостями распахнулись, как бы сами собой. Вглубь вела лестница, устланная пурпурной дорожкой с диковинным золотым орнаментом по краям.

«Ох, не нравится мне всё это. – подумал Лихо, обметая с валенок снег березовым веником, поданным выскочившим холопом и предназначенным скорее для бани, нежели для хозяйственных нужд. – Как бы опять торжественный приём не кончился тюремною ямой. А то еще эти умники возьмут, да и оставят на ночь в гостиных палатах с узорными литыми решетками и мордоворотами у двери для пущего почёту. Хорошо ещё, что догадался хрустальный шар Змею Горынычу оставить. А то ежели бы нас в полночь заявился спасать дракон, тут бы всех и порешили на месте. Ведь, что люди, что марогорцы – всё едино. Всяк за свою шкуру дрожит и норовит первым нанести удар».

Из темной боковой ниши, точно отделившись от стены, навстречу странникам шагнула пышная старушка с лучистым взглядом. Она была в алом сарафане:

– Прошу следовать за мной.

Седые волосы незнакомки были похожи на два крыла. Лиху на мгновение даже показалось, что он видит Мару разительно переменившуюся и постаревшую. Было что-то царственное в жестах незнакомки, в её манере говорить и двигаться. Казалось, у неё под платьем не было ног, и она не шла, а плыла, покачиваясь из стороны в сторону, в точности как чёрные лебеди в прудах Марогорья.

Гости и толмач покорно двинулись за женщиной. Шут, оскаблившись зловещей усмешкой, прыгал вокруг точно большая жирная жаба, только что не квакал от распирающей его важности.

Из комнат напахнуло ладаном, сандалом и бытовым колдовством. Правда, примешивались ещё сивушные и чесночные пары, от которых у экс-короля сводило зубы, но жизнь не всегда такова, какой кто-то её хочет видеть. Пришлось мужественно зажмурить глаза и шагнуть внутрь.

Глава 10

Змей Горыныч глотал слюнки и, с видом побитой собаки, наблюдал через хрустальный шар как Лихо с братьями-колдунами усаживается за длиннющий дубовый стол, накрытый пурпурной скатертью с вышитыми по краям золотыми петухами. Ах, чего только не было на этом приёме! Для такой завалящей деревни как Брюхово это был явный перебор.

И главное, что больше всего и привлекало внимание дракона, дразнил развалившийся в центре стола жареный поросенок, блестящий розовой корочкой и буквально истекающий каплями жира. Его вздернутый пятачок сводил ящера с ума. Боги, как хотелось схватить это чудо поварского искусства и захрустеть на весь лес молочными косточками, но осторожность – превыше всего! Змею вовсе не улыбалось, чтобы и его самого так же приготовили на вертеле, точно какую-то безмозглую свинью, но как хотелось есть! Дракон аж застонал перед магическим камнем.

Князь, его жена и дочь, чинно сидящие по левую руку от Мстислава, дюжинник с шутом – справа; все шумно подняли берестяные кружки, в которых пенилось пиво из вереска, и гаркнули здравницу.

Гости встали, поклонились брюховскому владыке, его семье, дюжиннику – мрачному вояке с вислыми усами да седым чубом и, как положено, пожелали хозяевам всех благ и счастья. При этом Авось не мог отвести пожирающего взгляда с Ульяны, чем вогнал девушку в краску и изумил седую княгиню.

Выпив, все набросились на еду, принялись жадно чавкать и причмокивать. Дымящаяся уха, гречневая каша с беконом, жареные куры – все словно корова языком слизывала. Чуть подтаявший студень исчезал с тарелок как серый снег под проснувшимся весенним солнцем. Заяц-русак, ждавший своего часа в окружении печеных яблок; фаршированные кашами утки; горы карасиков, языков и ёршиков; вино и пиво в жбанах с непременной прилагающейся к ним кислой капустой; икра черная и красная – всё наводило Лихо на смутные подозрения.

С одной стороны – до Святограда рукой подать, а с другой – под боком свирепствует ужасный Рогозян. С чего бы это нас так ласково привечают? Уж не откармливают ли, что бы потом скормить своему чудищу? Что-то по этим осунувшимся физиономиям с воспаленными от недосыпа глазами не скажешь, что они катаются как сыр в масле.

Небось просто ел, не обременяя себя размышлениями. Он, хоть и был придворным магом, но этикету так и не научился. Да и откуда бы? Великих князей он не видывал, а у себя на Гатьчине можно есть и руками. Тем более, стоит ли стеснять себя рамками условностей в какой-то деревне? И пальцы чародея ныряли из одной тарелки в другую. По-детски жадно набивая рот, Небось успевал кое-что распихать и по карманам. В общем, он был полностью поглощен полезным и одновременно приятным занятием.

Авось то краснел, то бледнел, то вздыхал, то томно опускал очи долу, точно заправская девица. В отличие от кузена, младший чародей вооружился ложкой и ломтем ржаного хлеба, но еда исчезала у него прямо из-под носа, а сам он даже не замечал, что давно хлебает из пустой тарелки. Если бы не спохватившиеся вовремя мальчики-лакеи, те самые, что трубили на балконе, над Авосем бы, наверное, уже хохотал весь брюховской двор.

Один из прислуживающих, поймав взгляд княгини, кивнул головой и принялся ухаживать за влюбленным отдельно, стараясь следить, чтобы загребущие руки Небося были бы заняты не только едой брата.

Шут бросал на гостей насмешливые взгляды, – у него явно чесался язык. Но Мстислав Удалой, этот видный мужчина с косой саженью в плечах, голубоглазый, с длинными седеющими прядями волос, с глубокими вертикальными морщинками, прорезавшими лоб от переносицы к чёлке, – этот властный монументальный человек лишь многозначительно глядел перед собою, и гному стало неудобно позорить неряшливых гостей. «В конце концов, – мрачно размышлял карлик, – Хордор лишил меня всего и только в этом, забытом богами медвежьем углу, я обрёл покой. Я должен быть благодарным людям и судьбе, да что-то не получается из меня счастливый эмигрант. И даже добродушием я не блещу. Просто подмывает поднять кого-нибудь на смех. А остановиться и промолчать с каждым днём – всё труднее».

Берестяные кружки взлетали над столом, точно стая маленьких птиц, а блюда исчезали с тарелок с потрясающей быстротой, точно обитателей терема не кормили как минимум недели две.

Когда же все стали насыщаться и друг за дружкой отваливаться на спинки стульев, князь звонко щёлкнул пальцами, и в зал ввалились всклоченные и сонные балалаечники. Они были пьяны, бородаты и в холщовых рубахах навыпуск. Видимо, только что им выдали по паре новеньких сапог и по картузу, которые музыканты лихо заломили над курчавыми чубами. Рассевшись, балалаечники грянули что-то весёлое, но, глянув на сытые, полусонные лица, плавно перешли на баюкающую, почти колыбельную мелодию.

Шут, мгновенно оценивший ситуацию, понял, что пришло его время, и выскочил из-за стола. Подскользнувшись на куриной косточке, гном едва удержал равновесие и с вымученной улыбкою развернулся лицом к пирующим:

– Народная шау-шерская песня о силе женского платка.

– Чего? – икнул Небось, выковыривающий ногтем застрявшее в зубах мясо.

– Если женщина кинет перед дерущимися свой платок, любая война должна быть приостановлена, а кровная месть забыта. Так гласит наш древний горный обычай.

– Скорее, подгорный. – буркнул Небось себе под нос и ехидно усмехнулся, но карлик не обратил на этот выпад никакого внимания.

Раскачиваясь с пятки на носок, выпячивая вперед грудь, шут запел тягучим плаксивым голосом:

– В этот вьюжный неласковый вечер,

Когда путник в дороге продрог,

Когда хочется греться у печи,

Ты пусти бедняка на порог.

Пусть буран всё сильней свирепеет,

В рогозянов свернувши нас рог, –

Ни один из богов не посмеет

Преступить через женский платок!

– Бред пьяной кобылы. – резюмировал Небось и толкнул локтем брата.

Авось, возвращённый грубым жестом из заоблачных далей, озираясь, залопотал:

– Ась? Что? Куда?

Старший колдун помрачнел, он неожиданно осознал, что Авось влюбился всерьёз и надолго. «Эх, жало аспида вам под кожу! Напророчили, блин! – ругнулся про себя Небось. – Княжья дочь на поверку может оказаться самой заразной. Ведь, наверняка, все её капризы выполнялись ещё в колыбели. Ох, пропадут тут наши головушки. А всё оттого, что у братца одна дурь в башке и никакого логического осмысления бытия. Любить, так королеву; нажраться, так чтоб из ушей лезло. Эх, ни в чём мы меры не знаем. Как вот теперь этого охламона прикажете из беды выручать?»

– Не время кручиниться. – сказал князь и хитро подмигнул шуту. – Расскажите-ка, лучше, гости дорогие, куда путь держите. Ладно в мире всё иль худо, и какое есть где чудо? Как овес в цене ли ныне? Ну и прочие все сплетни.

– А чего говорить-то? – сразу насторожился Лихо. – Мы калики бедные, без роду и племени, живём подаянием и добротою людскою. Взять с нас нечего, окромя жизни. Чудес мы не ведаем, торговлю не ведём. Такие уж на свет народились.

– С каких же это пор послы Изяслава Святогоровича без даров и коней по белу свету шастают, словно тати в ночи? – обиженно буркнул толмач словно бы в сторону, но с таким расчетом, чтобы гости его слышали.

Лихо дернулся как от пощечины. Не привык одноглазый к такому обращению. Да, состоял он на государевой службе, но не за страх, а за совесть. Ему нравилось само ощущение власти, когда ты волен сделать с целой пограничной ротой, всё, что заблагорассудится. А тут, хотя и покрывали его колдуны-недоумки, всё же как-то обидно чувствовать себя чьим бы то ни было послом, да и вруном в придачу.

– А мы не пешком прибыли, а на драконе. – не подумавши, ляпнул Авось и, вдруг поняв, что проговорился, побледнел и отвёл-таки обожающий взгляд от Ульяны.

– Да, – подтвердил Небось, кинувшийся спасать положение, – Изяслав приставил нас к Лиху, дабы мы проводили его до самой границы Плайтонии. Ежели не верите, можете хоть сейчас послать голубя с депешею. Князь подтвердит.

– Брешут. – убежденно вздохнул толмач.

А шут взмахнул руками, показывая пальцами балалаечникам, какие следует взять аккорды, и вновь затянул древнюю балладу своего подземного народа:

– Не всё ли едино нам: свет или тьма,

Ведь в сердце застыла ледышкой зима,

И вороном следом – людская молва

Сплела в паутины проклятий слова.

И плещется пламя у жизни дорог,

Но каждый от правды сердечной продрог.

И не пьянит нас пророчеств халва,

Ведь руны любви – это только слова.

А души как птицы, что бьются в силках, –

В глазах поселились сомненья и страх.

Мы были сильней и отважнее льва,

Но вера сгорела.… Остались слова.

«Похоже, на этом и кончится мой поход к священному острову Йехесод, где бьют источники живой и мёртвой воды». – как-то отстранено и равнодушно подумал Лихо.

– Эй, это вы к чему здесь клоните? – всполошился Небось. – Мы – лица неприкосновенные!

Мстислав усмехнулся. Мрачно так, угрожающе.

Тут даже Авось почувствовал надвигающуюся беду и вздрогнул от мрачных предчувствий.

– Да мы и не собираемся вас трогать. – зловеще процедил толмач, опрокидывая в себя кубок красного вина. – Что бы вы нам сейчас не заливали, один из вас, не будем показывать пальцем, хотя это – одноглазый, не только не принадлежит ни к одному из племён Плайтонии, но и, вообще, – не человек. А это значит, что исполнилось старое пророчество Зеродара.

«Что-то всё это мне не нравится». – понял Авось и постарался сконцентрироваться на происходящем.

– Не помешало бы освежить в памяти все эти предсказания. – тактично напомнил о своём существовании Лихо.

– Это мы завсегда, пожалуйста! – обрадовался шут и, выставив вперёд правую ногу, театрально заломив руки, принялся декламировать:

– Это будет, когда свиснет с горочки рак,

Когда встанет зимой Рогозян.

Вот тогда и придёт одноглазый чужак,

В колдунах ж его будет изъян.

На трёхглавом драконе они прилетят,

Но оставят беднягу в лесу.

Каждый житель деревни будет этому рад –

Это кончит смертей полосу.

И спасут Рогозяна от видимых чар,

И отпустят из плена озёр.

Сами ж двинут путями забытых хайзар,

Но один из них сядет на кол!

– Это неправильные катрены! – завопил Небось. – Руки такому вещуну надо повыдёргивать, валежник вставить и сказать, что так и было!

И тут только, до конца уяснив, что кто-то один из них, троих, непременно погибнет, старший колдун неожиданно заткнулся, точно подавился собственным криком и беспомощно выронил полуобглоданную куриную ножку. Над столом зависла зловещая тишина.

– У Зеродара от рождения нет рук. – чеканя каждое слово, отрезал Мстислав. – Так что ваш изъян – невежество. И про Горыныча мои соглядатаи донесли ещё до того, как вы появились на горизонте. Мы, хоть и в чащобах живём, а все-таки не лыком шиты. Так что пока мы здесь приём в вашу честь устраивали, в Престольном лесу, наверняка, уже развернулись эпохальныесобытия, которых все с нетерпением ждали несколько добрых сотен лет. Ах, если бы вы только знали, как мы устали платить ежегодную кровавую дань озёрному чудищу! Эта рогатая бестия сильна, но далеко не всемогуща. Наконец-то и до нее дотянулась карающая длань Ярилы. Да свершится божье правосудие, да падёт нынче иго подводного змея!

– А как толкуют текст Зеродара ваши волхвы и звездочёты? – с невинным и спокойным выражением на лице поинтересовался Лихо. – Что, к примеру, может означать: «Спасти Рогозяна и выпустить его из какого-то абстрактного плена»? Какая-то во всём этом нестыковочка получается.

– Да пусть себе живёт хоть на том, хоть на этом свете. – пожал плечами князь. – Лишь бы наши земли оставил в покое. Я в ответе лишь за своих людей.

– Ясно. – резюмировал экс-король. – Стало быть, кого-то из нас сейчас, после сытного обеда поволокут сажать на кол в жертву Белобогу? И, кстати, не трудно догадаться, что я – самая подходящая кандидатура для этого. И кто вы после этого?

– А при чем здесь мы? – залебезил шут, кувыркаясь через голову и оказавшись у лиховых ног. – Сама судьба играет нашими жизнями. И мы не знаем, кого именно в следующий момент приберёт смерть.

– Казнь полагается лишь изменникам и убийцам. – мрачно вставил вислоусый дружинник, сосредоточенно разглядывающий в своей кружке дымящийся хмельной напиток. – А ты ничего не успел совершить. Мы живём по Правде и Совести.

– Однако, не исключено, что Рогозян захочет принести в жертву именно вашего дракона. И, посадив его на кол, он купит себе тем самым пропуск в иную жизнь. – притворно вздохнул Мстислав Удалой. – Это было бы не самым плохим вариантом. По крайней мере, наша вотчина избавилась бы разом от двух чудищ.

– Да как у вас только язык поворачивается такое говорить? – возмутился было Лихо.

– А в честь чего мне жалеть заклятых врагов рода человеческого? – усмехнулся князь.

– Наглые наследуют землю, да? – обиделся экс-король. – Неужто вам совсем историческую память отшибло? Издревле ведь архипелаг принадлежал именно драконам и нам, марогорцам. А потом пришли вы, люди, и коварством выдавили нас в самые глухие уголки. Ведь мы отгородились от вас Огненной рекой только тогда, когда отступать уже было некуда!

– Ну и что? – Мстислав встал из-за стола и медленно подошёл к окну. – Победил сильнейший. По-моему, это справедливо.

Небось с Авосем, знавшие лишь азы истории и магии, вытаращив глаза, уставились на спорящих. Для них подобная трактовка вечной борьбы людей с нечистью была полной неожиданностью. Воспитанные на сказках о Великом Никите, Святогоре, Муромце, они свято верили, что драконы и прочая нежить должны быть истреблены. Только, почему-то чародеям никогда и в голову не приходило задуматься над тем, отчего же солнце так ласково светит всем, никого особо не выделяя на земле.

Мстислав встал, прошелся, посмотрел в окно на вмиг почерневшее небо, стягивающее на себя чёрное покрывало рваных туч. Огромный, невыносимо сияющий огненный шар наполовину погрузился в фиолетовый мрак ползущих у самого горизонта зловещих облаков. «Может быть, этот одноглазый нахал и прав, – подумал князь, – но на этой земле справедливости никогда не было, нет, и не будет. А жалостливость способна лишь губить народы».

«Что же это я совсем раскис?» – удивился сам себе Лихо. Но, вдруг вспомнив, что Горыныч мог попросту уснуть у хрустального шара или отлучиться куда на мгновение и не услышать грозных пророчеств, экс-король встрепенулся и закричал в центр зала:

– Змей! Слышишь ли ты меня?! Берегись!!!

– Да слышу я, слышу, чай не глухой. – ворчливо заметил Горыныч, пристально следящий за своими подельщиками сквозь магический кристалл и ковыряя при этом ногтем в носу. – Чего так орать-то? Подумаешь, пророчества у них. А у меня – три головы. И одна другой умнее. Что ж я: из Дидрагорья в молодости бежал, из гатьской темницы ушёл, да и из Баюнского леса живым вырвался, а от какого-то Рогозяна в эдаких чащобах не скроюсь? Не та комплекция у этого зверя, чтобы он мог вот так запросто бесшумно подкрасться сзади и положить мне лапу на плечо. Это уже и не мистика даже, а смех один получается.

– Да не волнуйтесь вы так. – посоветовал Лиху Мстислав. – От судьбы, всё едино, никому не уйти. И, может быть, ничего с вашим Горынычем не случиться. Я даже подозреваю, что сегодня не лишится он ни единой своей головы.

Экс-король лишь печально улыбнулся в ответ, вспомнив, зачем, собственно, учёный ящер отправлялся в этот поход.

А древний бог Дый в это время следил за Лихо. В его мозгу рождались новые планы. Узнав поближе одноглазого пройдоху, поняв его мысли, Дый осознал, что заблуждался. Нет, были среди нечисти герои: умные, чувствующие, страдающие. Это просто старость затуманила его взор.

Теперь Дый уже меньше боялся весны. Нет, не может того быть, чтобы Светлые Боги одержали окончательную победу над самой жизнью! Осталось лишь осторожно, чтобы не выдать своих планов, свести вместе Йога, Илью, Мару и Лихо.

Найдутся ли еще те, кто поведет за собою народы – уже и не важно. Этой четвёрке, и только ей, хотел отдать Дый последние свои силы.

Бог чувствовал, что с каждым днём его сердце билось медленнее, чем накануне, но он верил, что обязательно увидит, как защелкнутся перед носом людей и Светлых Богов магические ворота, через которые нечисть уйдет в иные миры, чтобы жить. Чтобы быть счастливой.

Глава 11

Историческая встреча в Престольном лесу, как и предсказывал Мстислав Удалой, прошла без особых увечий и мордобоя.

Змей Горыныч равнодушно почёсывал левую бороду и в задумчивости жевал колючую лапу сосны, наблюдая через хрустальный шар, как Лихо с людской дружиною и стушевавшимися братьями-колдунами шумно вывалились на улицу. Дракон был спокоен. Конечно, его встревожили пророчества шута и Мстислава, а более всего дурацкая выходка одноглазого чудака, но, устроившись под тяжелыми ветками голубой ели, Горыныч чувствовал себя в безопасности.

Оторвав взгляд от магического камня, ящер шумно вздохнул, и сквозь щелочку в игольчато-снежном шатре глянул на вечернее небо. В сгущающихся сумерках загорались первые звёзды, а над кромкою леса, там, где утопало в чернильной туче солнце, кто-то разлил багряную краску заката. Огонь и мрак – эти две несовместимые и неуправляемые стихии схлестнулись, сошлись в битве за мир.

«Как жрать хочется. – философски подумал Змей. – Они там еле из-за столов выползают, а ты сиди здесь как последний дурак, мёрзни, зубами щёлкай и вздрагивай при каждом шорохе. Вот она – главная несправедливость мира! А была бы у меня одна голова, да разве здесь бы я был сейчас?»

Тут Горыныч ощутил у себя на спине склизкую когтистую лапу и теплое смрадное дыхание. Развернувшись сразу всем телом и увидев Рогозяна во всей его красе, Змей не смог сдержать дикого крика, который в Аспидарии песней зовётся:

– А-а-а-а-а-ть ва-а-а-ашу!!!

На фоне нереального, черно-красного закатного неба монстр, обвешанный заиндевевшими нитями тины и воняющий так, точно только что вылез из выгребной ямы, казался призрачным видением. Из приоткрытых челюстей несло тухлой рыбешкой, костяной нарост в форме петушиного гребня завершался острой витой иглой, на которой трепыхался сонный лещ. Красные глаза по бокам склизкой змеиной головы смотрели в разные стороны и жили независимой друг от друга жизнью. Когтистые лапы были коротковатыми, а свернутые за спиной крылья походили на перепонки летучих мышей. Острые уши, увенчанные смешными маленькими кисточками жестких волос, дергались в нервном тике. В общем, Рогозян был вполне милым и добродушным существом, всегда спрашивавшим у своей жертвы разрешения съесть её, бедняжку.

– Здравствуй, друг! – прохрипел Рогозян, и протянул для пожатия переднюю правую лапу.

Горыныч хлопнул всеми тремя челюстями, издав при этом звук падающих на каменный пол медных лат. Левая драконья голова мотнулась от боли и прикрыла глаза: раздвоенный язык её оказался прикушенным от неожиданности.

– И ты будь здрав, коли не шутишь. – Горыныч тяжело сглотнул слюну.

– Могу я поинтересоваться: что сей достойный и славный муж делает в таком неподходящем для него месте? – вежливо пророкотал Рогозян. – Уж не заблудились ли вы, уважаемый?

– Я… Это… Отдохнуть присел… Камешком хрустальным полюбоваться. Люблю, знаете ли, блестящие предметы. – Горыныч переминался с лапы на лапу, стараясь не сходить с места и не выползать из-под ели.

Ящеру в эти мгновения хотелось провалитьсясквозь землю, умереть или оказаться где-нибудь, совершенно в другом месте. У Змея под брюхом начинала подергиваться ледком внушительная предательская лужа. «И чего я так нервничаю? – пытался утешить себя трехглавый. – Где хочу, там и мочусь». Но краска стыда наползла разом на три его физиономии.

– Вам плохо? – Рогозян изобразил заботливую гримасу, от которой Змея чуть не вывернуло.

– С чего вы взяли? – ощутив, что разом пересохли все глотки, прохрипел марогорский храбрец.

– Да больно смотреть: вид неважнецкий. – резюмировал непрошеный гость и почесал передней лапою между рогов. – Похоже, у вас высокое давление. Нужно принимать отвар пустырника. У меня, кстати, он есть. Правда, ещё рекомендуют леванские снадобья папазол и мамазла, но они менее эффективны.

«Вот привязался! – зло подумал Горыныч и вдруг понял, что страх прошёл. – Подумаешь, вымахал в два раза больше. Ну и что? Это ещё не говорит ни о силе духа, ни о мощи разума».

– Имею честь пригласить вас к себе. – Рогозян попытался изобразить нечто вроде уважительного светского поклона, но выглядело это так, точно на крестьянина напялили царские одежды и посадили на трон.

«Сожрать хочет со всеми удобствами, в домашней обстановке». – понял Змей и, удивляясь собственной наглости, заявил:

– Я… Это… В озеро не полезу! Я горный житель. У меня морская болезнь.

– Мы можем отметить нашу встречу на берегу. – Рогозян вновь исказил свою пасть в жуткой пародии на улыбку. – Однако у меня специфические слуги и на суше долго находиться не могут. Им легче подать угощение на берег подле дома, нежели тащить его по земле.

– Снег – эта та же вода, только замерзшая. – сдавлено прохрипел Горыныч, мучительно размышляя о том, как бы избавиться от надоедливого гостя.

– Странный вы какой-то, хотя и освободитель… – покачал головою Рогозян, отчего его шипастая кожа всколыхнулась, точно набегающая волна прошлась к берегу во время прилива. – Так вы принимаете моё приглашение?

– У меня есть ещё и друзья… – в отчаянной попытке запугать озёрное чудище, просипел Змей, пытаясь состроить зверскую рожу.

– Сегодня я приглашаю и кормлю всех! – усмехнулся озерный житель. – Но сначала хотелось бы пообщаться в дружественной приватной беседе именно с вами.

«Ничего не понимаю! – подумал Горыныч. – То ли предо мной безжалостный убийца, то ли тонкий политик… Хотя, конечно, грань в нашей безумной жизни между актёром и деспотом настолько условна, что её, порой, невозможно и различить. А, может быть, передо мной и не маньяк вовсе, а жертва экологической катастрофы? К примеру, святогорцы свои свинарники вычистили, а навоз, который, как известно, должен еще преть не менее пяти лет, прежде чем превратиться в удобрения, – свезли и скинули в озеро. Тут уж любой дракон в бестию превратится! Да и от людей чего угодно ожидать приходится. Не даром же кащеевы бесенята выкрали идею и проект гильотины из Гот-Харда. Самим-то нипочём не выдумать – кишка тонка».

– Ну, дак как, по лапам? – Рогозян хитро прищурился, точь в точь как Авдотий, когда провожал взглядом улетающих гатьских колдунов.

– По лапам. – обречено вздохнул Змей, понимая, что от Рогозяна уже не отвязаться. – Только ты взлетай первым. Я ведь дороги не знаю.

– Ладушки. – обрадовался подводный хозяин и с шумом рванулся ввысь, поднимая крыльями небольшую пургу.

«Слава богам, не заметил моего позора! – с облегчением вздохнул про себя Горыныч, взлетая следом. – И неизвестно, вообще, за кого меня принимает. Что ж, раз выбора у меня нет, так хоть поем на халяву. Может быть, последний раз в жизни».

Полет длился несколько минут. Озеро, у которого приземлились драконы, светилось изнутри, и в мистическом пожаре заката походило на голубовато-сиреневые вены уснувшего гиганта. А сам взломанный ледяной настил простирался до горизонта, где и терялся во мраке. Воздух был здесь пропитан древними тайнами, проклятиями и чудесами.

Рогозян трижды стукнул хвостом о снег и взревел:

– Я вернулся! Пошевеливайся, Онуфрий, едришкин ты хвост!

– Зачем же ругаться? – подал неуверенный голос Змей. – Мы же, помнится, собирались культурно посидеть, душевно раздавить пару бочек пива.

– Я и не думал матюкаться. – Рогозян тупо уставился на своего собеседника мутными тусклыми глазами.

– А пошто слугу своего хвостом кличешь? – удивился Горыныч.

Морской дракон хлопнул себя по внушительному округлому брюху и хрипло рассмеялся:

– Это ты моего Онуфрия не видел! Индрика-зверя, надеюсь, знаешь?

– Упасите боги! Чур, защити меня! – выдохнул ящер. – Не видел и не имею ни малейшего желания знакомиться с ним в обозримом будущем.

– Хм… – казалось, что Рогозяна этим ответом поставили в тупик. – Ну ладно. Индришка – это малый зверь и росточком в отца не вышел, так как нагулян был в антисанитарных условиях. Да ты, наверное, и без меня знаешь эту историю. Впрочем, не грех лишний раз и напомнить… Лет двести тому назад великий Индрик в любовной тоске и печали прорыл подземный ход из Дидрагорья на окраину посёлка Потеря. Ну, в тот самый, что высится на Косорогом холме над рекой Алатырью. Выполз, значит, он, хитро так сослепу прищурился, да вдруг и увидел ту самую совершенную, идеал красоты. Тут кому угодно сплохеет. Тем более что, всмотревшись, различил Индрик свою супругу собственной персоной. А жена-то радостно так ему и говорит: «Снова мои родители подрались, крынку сметаны не поделили. Надо бы мать опять приютить, пока у неё раны не затянутся». «Да сколько можно ютить твою мать?!» – осерчал Индрик и принялся с удвоенной силою рыть новый проход вдоль реки, сквозь древние владения Дыя. Ну, ясное дело, индриха-то с перепугу и понесла. Не прошло и месяца, как встретились супруги на берегу океана, вблизи деревни Находка. «Ну, что еще у тебя? – завопил несчастный муж. – Юти свою мать, только работать не мешай»! «Так тяжёлая я». – Потупила очи супруга. «Индрихай индюка налево и тудыть его по кумполу! – занервничал глава семейства. – Это уже пятый! У всех вокруг не жизнь, а малина: радости плотской любви, тепло домашнего очага, ласка и забота. И только у нас: стоит мне на тебя взглянуть лишний раз, – ты уж и беременна. Когда ж это кончится?!» От испуга Индриха побледнела и тут же разрешилась Индришкиным хвостом, которого и назвали впоследствии Онуфрием. Ко мне же он сам приполз. Плакал, стенал, говорил, что жить так дальше, нет сил. Мол, братья подросли, и изводить начали: надсмехаются, игрушки отнимают, побить норовят.

Неизвестно сколько бы ещё длилась эта познавательная тирада Рогозяна, если бы льдинки не всколыхнулись, и не выпустили бы из водных недр странное существо. Оно было средних размеров, точно пятидесятилетний малыш-дракон. Зверь оказался розовым и пупырчатым, точно заблудившийся гигантский язык, блуждающий по свету в поисках хозяина. Эдакая здоровенная склизкая улитка, забывшая где-то свой домик. Четыре лапки мягко топали по заснеженному берегу, а из боков невиданного слуги торчали четыре трехпалые руки. Голова, растущая прямо из тела покачивалась и поблёскивала умными, по-собачьи преданными зелёными глазами.

– Мать честная! – изумился Горыныч и всплеснул передними лапами. – А я-то всю жизнь думал, что нет меня несчастней! Боги-то, оказывается, ещё ко мне милостивы.

– Чего изволите откушать? – любезно поинтересовался Индришкин хвост, разевая, как рыба на суше, беззубую белую пасть.

– Не чего, а кого. – уточнил Рогозян и зловеще рассмеялся.

«Всё же надул, на мякине провёл!» – понял Горыныч и побледнел как полотно, а гостеприимный хозяин, как ни в чём не бывало, продолжал:

– Тащи раков варёных в миноговом сиропе, воблы вяленой, сельди солёной, скумбрии копчёной, икорки чёрной.

– Что будем пить? – Онуфрий казался абсолютно невозмутимым и даже немного чопорным.

– Значит так, – протянул Рогозян, – пиво на разрыв-траве и бочоночек камбалятины на клюкве.

– Но, мой господин, – возразил розовый слуга, – вам никак нельзя увлекаться этими напитками. От пива вам опять печень разорвёт, а у щуки-штопальницы сегодня выходной: она лежит себе мирно на дне встельку пьяная и пускает нюни да пузыри. А от камбалятины опять приступ одноглазия начнётся. Так что для поддержания дружеской беседы, я бы порекомендовал бормотухи: она и язык развязывает, и похмелье после неё – легкое.

– Не перечь! – рявкнул Рогозян, но тут же и смиловался. – Ладно, тина с тобой, вели подать бормотухи, сивухи и пива из баранца.

Онуфрий пытался возразить, но грозный повелитель лишь зыркнул в его сторону и слуга тотчас склонил голову:

– Слушаюсь, хозяин! – и вальяжно переваливаясь с лапы на лапу, отправился обратно, в озеро.

– Эй! – изумился Горыныч. – А где же выпивка? Кто её нам принесёт? Вернуть Индришкин хвост обратно!

– Не суетись, дружище! – зевнуло озерное чудище. – Дворецкий и не должен носиться с подносами, для этого холопы имеются. А он – лицо важное, управляющее. Главный ключник, по-вашему. – И властелин этих загадочных мест, блаженно потягиваясь и зевая, протянул на берегу задние лапы.

Не прошло и пары минут, как замерзающая вода в ледяном проломе снова вспенилась, и из тёмной полыни показались утопленники, идущие парами. Это были обычные люди: девки и парни, только цвет кожи у них был сиреневато-сизый, глаза навыкате да волосы колтуном посбивались, а так ничего – смотреть можно. Они тащили ворсяные ковры, обшитые золочёной чешуёй невиданных рыб, и в гробовом молчании расстилали их поверх снега, создавая пирующим максимум удобств. Рогозян и Горыныч переместились на эти блестящие подстилки и развалились в полный рост. Всё-таки усталость давала о себе знать. А количество бочек и подносов росло прямо на глазах. Слуги трудились методично и молча, точно муравьи.

– Так о чём ты хотел со мною поговорить? – устало вздохнул Горыныч, отправляя в левую глотку содержимое открытого бочонка.

– Всё дело в одном древнем пророчестве. – замялся Рогозян, и глаза его устремились куда-то в сторону, подёрнулись пеленой воспоминаний. – Скажи, а ты никогда не встречал на своём жизненном пути двух бородатых колдунов и одноглазого чужестранца?

– А что? – насторожился дракон и даже отставил бочонок с пивом.

– Раз встревожился, значит, всё-таки, ты пришёл с ними. – отстранено, будто находясь в другом месте и времени, вещал Рогозян. На мгновение даже показалось, что тело зверя – это искусно выполненная марионетка, которую дергают за нити. Но вот взгляд озёрного владыки прояснился, и наваждение спало. – Я рад, что не ошибся. Только хочу предостеречь: в будущем один из вас рискует попасть на кол.

– Чего? – змей вскочил, точно ужаленный, сверкая разом всеми шестью глазами, налившимися безумной отвагой и хмелем. – Я так просто не дамся! Слышишь: я буду драться до последнего вздоха!

– Все спасатели всегда были слегка тронутыми. – усмехнулся в ответ Рогозян. – Успокойся, великий мессия. В Святогорье ничто не угрожает ни тебе, ни твоим спутникам. А потому сейчас мы просто будем насыщаться, и ждать твоих друзей. Видимо, именно они знают, как освободить меня от проклятия. А уж я-то в долгу не останусь. Можешь не сомневаться.

Дракон разочарованно щелкнул всеми тремя пастями, вновь тяжело опустился на ковры. В порыве гнева змей схватил таз с варёными раками и мгновенно опустошил его.

– Вот и ладненько. Вот и хорошо! – засмеялся хозяин этих мест и дружески похлопал Горыныча по спине.

Змей глупо усмехнулся и, неожиданно даже для себя самого, изрыгнул огонь и внятно пророкотал древнее хордорское заклинание: «Аллес фюр Фатерланд».

Глаза Рогозяна округлились сами собой. Фиолетовый смерч, сорвавшийся с языков дракона, взвихрил снег и обрушился на головы порошею. Всполохи зелёного света рождались один за другим, точно это магический огонёк заскользил по невидимому шнуру, ведущему вокруг побережья, главным образом, именно подле Рогозяна. Костяная кожа чудовища треснула, поползла вниз кровоточащими лохмотьями, шмякаясь на ковры ломтями тлеющей плоти. Клыкастый и шипастый монстр разваливался на куски, брызгал фейерверком, превращался в белесые струйки теплого пара.

«Чего это я сказал?» – ужаснулся Горыныч, но остановить этот кошмар было уже невозможно.

Рогозян взрывался залпами разноцветных салютов, пуская в смеркающееся небо свою видоизмененную плоть, исчезал, таял, точно снеговик под лучами мартовского солнца.

«С другой стороны, – хозяйственно решил Змей, поняв, что процесс необратим, – раз уж хозяин озера оказался таким хлипким и лопнул, точно рыбий пузырь, то можно смело доесть всё, что осталось. В конце концов, род приходит и уходит, государства возвышаются, падают, а кушать хочется всегда».

Глава 12

Не успел Горыныч допить пиво из бочки и закусить ушатом чёрной (не очень здоровой, размером с крупное яблоко) икорочки, как в небо взлетели последние искры, и на рогозяновом пепелище вместо обросшего шипами клыкастого и вонючего чудища появилась драконесса невиданной красоты. Впрочем, люди, наверняка бы решили, что любая форма жизни, отличная от их собственной, – уродлива. А вот Змей, увидев преобразившегося монстра, выронил ушат из лап, поперхнулся и застыл на месте, пораженный внезапной страстью.

Впрочем, Рогозян превратился не совсем в драконессу, но любовь, как известно, зла. И предметом воздыханий Горыныча оказался обыкновенный василиск. Но изящная петушиная головка с высоко поднятым багровым гребнем, шелковистая двойная бородка и даже слегка изогнутый клюв – всё приводило трехглавого в умиление. Тонкие перепончатые, такие нежные крылья, казалось, были декоративными, подобно стрекозиным; когти на лапах аккуратно подстрижены и выкрашены клюквенным соком. На гибком и грациозном теле не было чешуйчатых пластин, один лишь розовый пушок. Но главное, что сразило Змея наповал – это глаза. Они были чёрными и бездонными, точно через них в миры архипелага всматривалась сама нежность.

– Как тебя зовут? – только и смог выдавить пораженный горе-учёный.

– Одалия. – очаровательно (так, по крайней мере, показалось Змею) и жеманно подернул плечиком василиск.

У Горыныча истово заколотилось сердце, кровавая пелена застила глаза и единственное желание – обнять «красотку» – толкало трехглавого на необдуманные поступки. Но вбитый с детства страх стать посмешищем не пускал, сковывал волю.

– Ну что же ты, мой спаситель? – голос василиска звучал ласково, точно горный ручей, играющий среди камушков. – Поспеши же ко мне, мой герой! Одна голова – это так тривиально и скучно. Я ведь сама родом из Дидрагорья и знаю, как там относятся ко всему необычному и прекрасному. Умей себя ценить! Преврати недостатки в достоинства. Плюнь на ложных друзей. И помни: главное – это твоя личная жизнь, а всё, что вокруг – лишь подсобный материал для воплощения твоей мечты. Я – твоя награда за годы унижений и обид. Приди же в мои объятия!

Змей впервые за много лет позволил себе расслабиться, дать волю сентиментальным чувствам и сразу же ощутил, как по щекам его текут скупые мужские слёзы. Но дракон не стыдился их. Ящеру казалось, что все беды уходят вместе с солёной влагой, и мать сыра земля впитывает всё, поглощает и прощает своим непутёвым детям все прегрешения.

Неиспытанное доселе блаженство накатило на Змея и погребло под своими волнами. Горыныч, всхлипывая, кинулся в объятия василиска и прижался головами к мягкой и почему-то тёплой груди Одалии.

– Поплачь, мой хороший. Тебе легче станет. – уговаривала дракона розовая красавица, вылавливая клювом из взлохмаченных бород рыдающего больших, разжиревших до размеров крыс, клопов. – Всё самое страшное уже позади.

И, как ни странно, трёхглавый верил своей ворожее.

А в это время Лихо стоял на пороге мстиславого терема с тяжелым заплечным мешком. Ему в затылок громко сопели Небось и Авось. А впереди, в громадную косматую тучу, укутавшую верхушки деревьев, садилось гаснущее, похожее на уголек, выпавший из печи, но все еще кровавое солнце.

– А то бы остались на ночь. – слышался насмешливый голос шута. – А ну, как не дракону вашему судьба осиновый кол уготовила.

– Заткнись, дурак! – зашипела на карлика княжна. – Беду не накликай. Пусть гости унесут с собой свое проклятье.

– Ну что, братья-колдуны? – не оборачиваясь, и скорее обращаясь к светилу, нежели к святогорцам, выдохнул одноглазый. – Говорят, что когда гибнут царства, друзья; и мир расцвечен всполохами небесных пожарищ, то это – к дороге. Сегодняшний ужин мы, похоже, купили себе жизнью Горыныча; но клянусь, когда я вернусь с Йехесода, живой и мертвой воды хватит и на Змея. Ведь бросать товарища в беде, пусть трусливого и глуповатого – это удел людей. А мы принадлежим более справедливым мирам!

Небось нервничал и крутил в руках деревянную ложку. Авось, раскрасневшийся от слез, кидал многозначительные прощальные взгляды на Ульяну.

Лишь князь не сдвинулся с места и, не поворачивая головы, произнес, делая внушительные паузы после каждого слова:

– Благодарите судьбу, что вас не было в момент встречи Рогозяна с вашим драконом в Престольном лесу. Вознесите дары своим богам, что я не только накормил вас, но и отпустил восвояси. И поймите, наконец, что время нечисти и магии безвозвратно уходит. То, что мой брат прикармливает чародеев-неумех, и что у меня на службе состоят лучшие ведуны архипелага, ни о чем не говорит. Я исполнил свой долг, но если мы встретимся снова – не избежать нам лютой сечи. Вы, пусть и невольно, освободили озеро от деспота, тиранившего побережье столетиями. А я – потомок Святогора, и не пристало моим людям пускать стрелы в спины женщин, одиночек и невольных помощников.

Лихо усмехнулся, но промолчал. Он то точно знал, почему Мстислав не может осмелиться отдать приказ своим воинам. Как только пролилась бы кровь, Рогозян, что бы там ни сделал с ним Горыныч, вернулся бы в прежнее состояние – более злым и свирепым; ибо в этот раз надежда умерла бы для него навсегда. Что-что, а этот закон магии вдолбили в лихову голову еще в школе. Вот тогда-то от Брюхово не осталось бы и печных труб.

И князя, читавшего мысли нечистя, душили обида и ярость, но страх за свой народ был сильнее.

«Слова людские как пыль. – решил тогда Лихо. – Князь брешет – ветер носит».

– Пойдемте, невольные други. – вздохнул экс-король. – Нам надо поспешать вслед за солнцем.

– Но как же… – начал было Авось, но брат одернул его, и путники покинули двор.

Впереди, не оглядываясь на зевак, чешущих в затылках; на малолетних хулиганов, кружащих вокруг стайкою взъерошенных воробьев, вышагивал Лихо. За ним понуро плелся несчастный Авось. Замыкал шествие Небось, который, видя душевные муки своего кузена, на ходу начал сочинять, ставшую впоследствии одну из самых знаменитых баллад Плайтонии:

– Шумел лешак, деревья гнулись.

Закат паршивый очень был.

Двух колдунов и марогорца

Мстислав Удалый отпустил.

Паскудные завывания Небося, более походившие на вой побитой собаки, нежели на человеческое пение, вовсе не приободрили Авося а, наоборот, ввергли его еще в большую печаль. Влюбленный, отчаявшись, сгорбил плечи и опустил голову. Он не видел в будущей жизни никаких радужных моментов – одну тоску. Но, припомнив старинную кривгородскую песню, младший колдун, назло брату, судьбе и всем пророчествам, смахнул с лица слезы, грустно улыбнулся и, подавляя всхлипы, затянул:

– Что так сердце и печенка растревожены –

Или пивом тронуло нутро?

О любви хреново песни сложены,

Но душевные они ведь, блин, зато!

До границы я дойду уже без робости,

Матюкнусь с невзгодою любой.

Только б не было от князя новой подлости

До свиданья нового с тобой.

Аспидов в горах поймаю смело я,

Поднимусь на Змее в синеву.

И отныне, все, что я ни сделаю,

Светлым именем твоим я обзову!

Путники вышли за крепостные ворота, поклонились макушке солнца, Брюхово, чем несказанно удивили верзил, охранявших проезд в деревню и, вслед за Лихом, гуськом отправились обратно по своим же следам.

Сначала шли молча. Но потом Небось заволновался, начал в задумчивости почёсывать поясницу и, в конце концов, не выдержал:

– Изяслав Святогорович не давал нам указаний лезть Рогозяну прямо в пасть. Горыныч, всё едино – погиб.

Лихо остановился, развернулся, окинул презрительным взором колдунов и мрачно процедил:

– Святогорович, говоришь? А мне помнится, что его Илья Муромец лет эдак триста назад на границе с Дидрагорией собственноручно заживо и похоронил.

– Ты наших героев не трожь! – как-то неуверенно пискнул Авось. – В княжьем роду завсегда почётно нести на себе отблеск былого величия. А нам не зазорно хвалиться своими владыками!

– То-то и оно. – усмехнулся экс-король. – Сами беспомощны, так думаете запугать весь мир громкими именами? Эх вы! Ладно, можете оставаться здесь да кичиться славою минувших эпох и без риска для жизни дожидаться: вернусь ли я назад или стану добавкой к рогозянову ужину.

– Хорошо тебе гадости говорить. – вздохнул Небось и скосил глаза в сторону. – Ты храбр, умён, знатен, образован и при оружии. Никогда за словом в карман не лезешь. А мы – простые смертные, заучили пару-тройку заклинаний и всю жизнь мыкаемся как мусор в проруби. Конечно, мы всего боимся. Но что уж ты нас совсем за половую тряпку держишь?

– Да кто стонать-то начал? – проворчал Лихо и, отвернувшись от собеседников, молча двинулся к темнеющей кромке Престольного леса.

– Ну, я! – лебезил позади Небось. – Дак, ведь ночь на носу, а в этих местах кого угодно встретить можно: и медведя, и привидение.

– Слушай, умник! – вконец разозлился экс-король. – Может быть, лучше сесть прямо здесь, запалить костёр на радость брюховской голытьбе и сидеть всю ночь кучкой перепуганных идиотов?

Небось с Авосем переглянулись и неожиданно осознали, что оставаться на перекрестии двух враждебных сил: людей деревни и духов Престольного леса – глупость несусветная. И пришлось братьям продвигаться, вперёд молча, вслушиваясь при этом в каждый случайный шорох.

В сумерках приближающиеся деревья казались чудищами, раскинувших кругом свои мохнатые лапы и поджидающих тройку безумцев в радостном предвкушении пира. Небосю с Авосем все время чудились горящие меж стволов огоньки голодных глаз, и чем ближе становился лес, тем сильнее начинали паниковать колдуны.

Вступив под сень редких заснеженных дубков, Авось всхлипнул от жалости к самому себе, а Небось демонстративно вздохнул. Протоптанная тропинка быстро вывела на знакомую поляну, хотя, само собой, Горыныча на ней не оказалось.

Лихо кинул взгляд на разворошенный снег, на следы двух ящеров да на застывшее жёлтое озерцо, зло сплюнул и разочарованно махнул рукою. Всё было яснее ясного: Змей погиб. Сев на пенёк, экс-король обнял голову руками и, обращаясь к обоим колдунам разом, спросил:

– Вы, маги-недоучки, вы хоть что-то в жизни знаете? Объясните мне, какого цвета должна быть кровь драконов?

– Да хрен его разберёт. – ляпнул Авось. – Поди, такого же, как и шкура.

– Это он по молодости всякую чушь болтает! – занервничал Небось, тоже приметивший желтоватый ледок на поляне. – Чтоб мне пусто было, чтоб мой желудок урчал от голода, – не может она быть красной, не человек же это, но раз огонь изрыгает, то чёрной или зелёной ей не бывать! Думаю – оранжевая.

Лихо криво усмехнулся и поднял глаза:

– Оно и понятно: раз пятно жёлтое, так чего же тут думать! Тоже мне, мыслители. А кишки где драконовы, а обглоданные кости? Что ж, этот Рогозян совсем оголодал в своём озере, что начал пожирать всё под чистую? Почему же, в таком случае, он и кровь не слизал?

– Обожрался. – мрачно предположил Авось.

– Может быть и так. – согласился экс-король и встал: «В последнее время, не успею я к кому-то привыкнуть, как тут же теряю его. Ну что за проклятая судьба»?

– Солнце уже село! – заныл Небось, прочитавший на лице Лиха холодную решимость, во что бы то ни стало, двигаться дальше, к озеру. – Уж лучше переночевать в этом кошмарном месте, нежели и дальше ползти куда-то во мраке. Здесь хоть огонь распалить можно, круговую оборону занять, покемарить.

– Ага, – саркастически усмехнулся одноглазый, – только костра нам сейчас и не хватало. Это, чтобы Рогозяну лучше нас было видно с высоты-то.

– Ой! – тихо всхлипнул Авось. – Что с нами будет? Неужто я больше никогда не увижу Ульяну?

– Идиот! – сдавленно прошипел в сторону Небось. – Тут не знаешь, доживешь ли до утра, а у него одни бабы на уме.

Глава 13

Ночь выдалась морозной. Очертив свою стоянку магическим, мерцающим во мраке кругом и, плюнув на страхи, путники всё-таки натаскали валежника и заклятьями распалили небольшой, но уютно потрескивающий костер. Небось с Авосем, обнявшись, чтобы было теплее, и, накрывшись тряпьем, которое нашлось в лиховом мешке, сопели словно дети. Сам же экс-король, положив подбородок на подтянутые колени, рисовал веточкой на подтаявшем снегу старинные марогорские руны. В его голове зарождалась музыка. То самое пение сфер, о котором так много спорили волхвы. Лиху казалось, что его душа воспарила над лесом и принялась озирать окрестности, а вокруг роем толпились полупрозрачные существа в черных тогах, крылатые девицы. Лихо не знал, что это о нём думает Дый.

Одноглазый страж зевал и вспоминал о Маре. Любимая мерещилась ему среди призраков. Её длинные черные волосы развевались на бегу, а голос звучал точно весенний горный ручеёк – ласково, любовно, призывно. Лихо понимал, что всё это – лишь игра его расшалившегося воображения: и крылатые девицы, и мёртвая королева, но было так приятно хотя бы на несколько мгновений почувствовать себя счастливым. Пусть с криком филина мираж рассеется, пусть нет, и не может быть в мире справедливости и покоя, но отказать себе в праве на надежду – было выше нечистивых сил…

И вдруг идиллию нарушил яростный вопль. Лихо, уже клевавший носом, с перепугу сломал веточку, которой не дорисовал руническое заклинание, вскочил на ноги и выхватил меч из ножен. Авось и Небось, поднятые, как новобранцы по ночной тревоге, дисциплинированно кинулись упихивать своё барахло в мешок. Спроси их в тот момент, зачем они это делали – пожали бы плечами, мол, мало ли что придет в голову спросонья.

Рёв повторился. Он нёсся откуда-то из-под земли. Вопль был голодным, но его обладатель находился за границей охранного магического круга.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Лихо. В ответ близлежащий сугроб дрогнул, зашевелился, пошёл трещинами и стал опадать внутрь. Через мгновение из берлоги появилась свирепая медвежья морда, рявкнувшая и тупо уставившаяся на непрошеных ночных гостей.

– Мать моя, знахарка! – присвистнул Небось и первым рванул прочь из защитного круга.

За ним, замешкавшись буквально на секунду, последовал и Авось.

Лихо же не спешил. Он застыл в боевой стойке, сжимая рукоять оружия обеими руками.

Медведь начинал злиться. Он втянул воздух ноздрями, махнул переднею правою лапой, точно зазывал к себе в гости и принялся выползать из снежного плена.

Экс-король крутанул для устрашения мечом над головою, отпрыгнул на шаг назад, приготовился к нападению. В этом не было ни капли храбрости. Просто Лихо не хотел, чтобы яростные медвежьи удары пришлись ему в спину. Исчезать же при помощи колдовства казалось постыдным, да и времени на волшбу не было.

Зверь выбрался из своего плена и поднялся на задние лапы. Сверкая маленькими, налитыми кровью глазами, он вразвалочку двинулся на своего соперника.

«Странный какой-то зверь. – невольно подумалось одноглазому. – Он же прямо на огонь прёт! То ли не видывал пожарищ, то ли совсем страх потерял».

Вот тут-то экс-короля и прошиб холодный пот. Его план: рубануть по лапам, заманить к костру, поджечь шкуру противника и скрыться, пока зверь будет кататься по сугробам, и сбивать пламя – мог дать осечку. Ведь даже голодные хищники всегда старались сторониться живого солнечного цветка. «Ещё одна ипостась Рогозяна? – усомнился Лихо. – Или его слуга?»

Впрочем, на размышления времени не осталось.

– Ты зачем пришёл в мой лес и разбудил меня? – прорычало животное на довольно сносном святогорском диалекте.

– Дак… – растерялся экс-король. – Друг у меня здесь потерялся. Змеем Горынычем кличут. Может, видал?

– Ты зачем пришёл в мой лес, разбудил меня и жжёшь мои сучья? – раздался за спиною одноглазого ещё один, более слабый медвежий рёв.

«Влип!» – понял Лихо, но обернуться не успел.

– Ты зачем сюда приперся, поспать не дал, украл и сжёг мои ветки, а ещё со своими наглыми дружками всё сожрал и со мной не поделился?! – заверещал еще один зверь, появившийся слева. Это был медвежонок.

Осознав, что особого выбора у него нет, экс-король левой рукой выхватил из костра пылающую ветку, вознес её точно факел над головою и закричал первое, что пришло на ум:

– Престольный лес – всем, реки – рыбам, воздух – птицам! Свобода, равенство, братство или смерть!

Медведи, поражённые таким неординарным заявлением, застыли на месте и ошарашено переглянулись. Старший из них неуверенно потоптался на месте и обратился к тому, что стоял за лиховой спиной:

– Слышь, Машь, по-моему, он чокнутый. Тут, говорят, на днях, в Ведды утиные окорочка завезли с острова Шин. А они оказались зараженные то ли бешенством, то ли ящуром. Может, и этот проглот халявного мяса обожрался?

– А хрен их разберет. – со вздохом отозвалась медведица.

– Предки! – капризно завопил младшенький. – Кто обещал взять меня на настоящую охоту с подкопами и демонстрацией боевых приёмов? Зачем жрать-то это костлявое чудо природы?

– Тоже верно. – поколебавшись, принял решение глава звериной семьи и мрачно двинулся на Лихо, насупив брови и старательно зарычав.

«Велес, Гада, Чур! – только и успел помолиться экс-король. – Храните меня!»

Воинственный рёв сотряс опушку. Медь хищно сверкнула в отблесках танцующего пламени. Медведи не отличались особой маневренностью и разнообразием хвалёных приёмов. Просто они все трое разом попёрли напролом, закинув вверх передние лапы, скаля жёлтые клыки и смешно раскачиваясь.

Первым нанёс удар отец семейства. Он прыгнул на Лихо, стараясь загрести соперника в охапку и задушить в радостных объятиях. Одноглазый едва успел присесть, чиркнуть мечом по рыжему брюху и, кувыркнувшись, выпрыгнуть прямо к подоспевшей медведице.

– Маша, – обиженно завопил раненый, – этот паразит ещё и дерётся! Убью гада!!!

Но Лихо, конечно же, не собирался ждать, когда ему начнут мять кости и перемывать их потом в кипятке, дабы уничтожить несуществующую инфекцию. Он ткнул зачадившим от резких движений факелом в морду новому противнику и метнулся к подлому зверёнышу, подбившему родителей к смертельной схватке.

– Папа!!! – заорал медвежонок. – Он и впрямь сумасшедший!

Больше дерзкое чадо ничего не успело сказать, упав от сильного удара по голове. В последнее мгновение Лихо пожалел неразумное дитя, и клинок лишь оглушил врага, падая на темечко плашмя.

Вот тут-то экс-король и почувствовал, что его кто-то сгрёб сзади, сжал, точно в тисках, и чёрные, рвущие одежду и тело, когти впились смертельной схваткой.

Согнув Лихо пополам, глава звериного семейства присел и, не сводя налитых кровью маленьких глаз с притихшего под его лапами противника, гаркнул:

– Маша, глянь, что там с Ванятой! Кажется, этот придурок убил его. У-у-у, сучий потрох! Мразь одноглазая!

– И кто только плодит таких идиотов? – раздался приглушённый, едва сдерживаемый вскрик медведицы. – Чуть не подпалил меня этот попрыгунчик.

Лихо, хрипя от боли, затравленно глядел, как гаснет оброненный факел, как бесполезною болванкою валяется в стороне меч. Исправить ничего уже было нельзя. Косолапая супруга приблизилась к своему зверёнышу, осмотрела его и мрачно резюмировала:

– Ничего страшного. Только оглушил. Ванятке это только на пользу. Глядишь: впредь поумнеет и не полезет поперёд батьки в пекло.

– А что с этим архаровцем делать? – пробасил старший медведь.

– Да поломай ты его и дело с концом. Чего таких-то жалеть?

И хозяин леса исполнил бы пожелание супруги, сдавив сильнее Лихо лапами, превратив живую плоть в кусок кровоточащего мяса, если бы из-за деревьев не объявились бледные как смерть колдуны.

Сразу убежать далеко Небось с Авосем не успели. Ведомые страхом, они быстро почуяли, что прямо на них несётся ещё один бурый убийца. Первым, как всегда, сориентировался Небось. Он притормозил подле ели, прыгнул на её нижнюю ветку и, распластавшись по стволу, юрко, точно белка, заскользил к верхушке. Авось повторил движения брата по инерции. И только потом, уже скрывшись от опасности, почувствовав как саднит от иголок руки и как противно тает за шиворотом снег, чародеи переглянулись. На лицах их блуждали идиотские блаженные улыбки: успели, спаслись!

Отсюда, сверху, бой был виден как на ладони. Когда Лихо начал носиться по поляне подобно смерчу, раскидывая противников налево и направо, Небось нервно завозился на ветке, а Авось, почему-то вспомнивший про Ульяну, залился краской стыда.

«Тоже мне жених выискался! – вдруг подумал о себе младший колдун. – В то время, когда товарищ бьётся не на страх, а за жизнь, я сижу себе спокойненько в укрытии и радуюсь собственной неуязвимости. Тьфу, глаза бы не смотрели».

А Небося вдруг посетила простая и отчётливая мысль: «Так ведь медведи по деревьям прекрасно ползают, да и нюх у них не самый плохой. Так что, как ни крути, а придется спешить на выручку марогорца. Втроём, всё-таки, лучше, чем порознь. Да и умереть на земле приятнее, нежели на макушке ели, точно трус». Авось, угадавший мысли брата, принялся спускаться вниз.

– Ты куда, кретин? – сдавленно прохрипел старший чародей. – Сожрут же! Стой, кому говорят?!

Но Авось не слушал. Пришлось Небосю, ломая ветки, кинулся следом за двоюродным братцем.

Теперь же, молча, взявшись за руки, колдуны, злорадно скрипя снегом, всем своим видом показывая наигранное бесстрашие, двигались к месту схватки. Их охватила странная эйфория, торжество трусов, впервые в жизни переступивших через свой порок и вдруг неожиданно осознавших как, всё-таки, прекрасна жизнь. Выйдя из-за деревьев, Небось вспомнил одно из заклятий, которому его научил ещё дед. Скривив рот в горделиво-горестной гримасе, чародей закричал:

– Обца, дрица, обца-ца,

Предок, ты не прячь лица.

Ярость тут же укроти:

Здесь для смерти нет пути!

Медведи в удивлении повернули головы и воззрились на непрошеных гостей. Ванюша зашевелился и жалобно заскулил. Это ослабило силу заклятия. Звери ощерились и угрожающе зарычали. Тогда Авось срывающимся, дребезжащим голоском запричитал, нелепо размахивая перед лицом руками:

– Раз, два, три, четыре, пять

Вышел Лихо погулять.

Вдруг медведи выбегают,

Руки бедному ломают.

Бах-бах! Ой-ёй-ёй! –

Оказался он живой.

Что ж вы делаете, гады,

Иль родне своей не рады?

– Мама, папа! – закричал медвежонок, указывающий когтем на колдунов. – Сбылось пророчество Зеродара! Ура! Мы свободны!!!

– Вот это вляпались! – крякнул косолапый отец семейства и отшвырнул Лихо прочь как ненужную вещь.

– Ох! – всхлипнула Маша, схватилась лапами за левую сторону груди, за ту, где, по её разумению, должно находиться сердце, и со стоном завалилась в снег.

Зверей тут же окутало розовое облако флера, дымчатого тумана, сквозь который было видно, как хозяева леса катаются по сугробам и испускают душераздирающие стоны, точно огонь пожирал их изнутри.

– Ты чего им сделал? – полюбопытствовал Небось и тупо уставился на брата. – Что еще за древняя магия?

– Да почём я знаю? – огрызнулся влюбленный чародей. – Что на ум взбрело. Надо же было им как-то клыки заговаривать. Чего не брякнешь со страху…

– Э-эх! – махнул рукой старший колдун. – И за что только боги так милостливы к тебе, эдакому охламону? Ладно, счастливчик, пойдём, поможем нечисти одноглазой. А то вон как его скукожило.

И правда, Лихо, оказавшийся за гранью магического лилового тумана никак не мог разогнуться: боль свернула его в кокон, пульсировала в мышцах, выворачивала кости. Дышать было тяжело: отдавало сипением в груди. Пальцы рук свело судорогой, и они казались посиневшими куриными лапами.

Чародеи бегом ринулись к марогорцу и с тревогой склонились над ним.

– Что ж ты, олух демиурга небесного, натворил? – взорвался Небось негодованием, перемешанным со страхом. – Ты же не только медведей изолировал, но и Лихо повредил. Недоучка! А ежели сейчас наш подопечный дух испустит, кто отвечать-то станет?

– Не ори. – мрачно отозвался Авось. – Ты что, глухой? Сказал же: озарение на меня накатило. И, потом, его медведь поломал, а не моё волшебство.

– Ох, не к добру всё это! – принялся причитать старший чародей. – Вот чует моё сердце: жив ещё Горыныч, а на кол мы с тобою сядем. Давай, Авосенька, поднапрягись, выдай ещё чего-нибудь умное. Помирает ведь Лихо.

Экс-король и впрямь начал харкать кровью, забрызгивая истоптанный снег алыми пятнами души. Одинокий глаз принялся стекленеть. Жить ему оставалось считанные мгновения.

– Ну, – растерялся Авось, – я попробую.

Тут марогорца передернуло, точно он уже испустил дух.

– Скорее! – запаниковал Небось.

– От Никиты Кожемяки

Появились в мире враки,

А от Мары-душеньки –

Шёлковы подушеньки. – растерянно пробубнил Авось первое, что пришло ему в голову.

– Не то! – прохрипел старший чародей. – Ты про любовь давай, про её силу целительную.

– А! – встрепенулся Авось, знаю:

– Закипает в жилах руда!

В доме кончилась посуда.

Скоро будет не чо бить –

Надо мужу уступить.

– Идиот! Не то!!! – всхлипнул Небось.

– Фу ты, Макошь моя! Ни крови, ни раны, ни синей опухоли. Ни ножом не секлося, ни топором, ни мечом, ни дубиною али какою щепою-занозою, и нет у раба Черенбога Лиха ни щипоты, ни ломоты, ни синей опухоли. Уф! – на едином дыхании выпалил младший колдун и отёр со лба капли проступившего пота.

– Заработало! – подпрыгнул от радости Небось. – Дышит, родименький!

Экс-король, действительно, сделал глубокий вдох, пошевелился и открыл глаза. В эти мгновения марогорцу вновь, как перед боем, померещилась далёкая и печальная музыка, пронизывающая и связующая воедино моря и земли. А над головой его склонились те самые девицы в чёрных тогах, что танцевали в сладких мечтах. Их узкий, необычный разрез глаз был волнующим и загадочным. Смуглые лица смотрелись диковинно, волновали струящиеся чёрные локоны, шелковистые брови, зовущие к поцелуям, чуть приоткрытые губы. Во всём их облике, в тонких запястьях рук, и в удлинённых пальцах, и в плавном покачивании бёдрами было что-то магическое, завораживающее и явно внеплайтонское. Родиной призраков вполне могли оказаться южные улусы или неведомые земли по другую сторону океана. Девушки лукаво перемигнулись и звонко рассмеялись.

И видения стали реальностью. Это Дый выдохнул магическое слово. Древний бог не мог допустить смерти Лиха. Слишком много было поставлено на карту!

– Ютить вашего папу Ирода сил больше нету! – раздался вдруг из-за ближайшего дерева чей-то простуженный голос.

Одетые в лёгкие, совсем не по сезону, тоги, красавицы всполошились, накинули на головы чёрные платки, покоящиеся до этого на плечах и в мгновение ока выстроились в ряд. В поле зрения Лиха показался полупрозрачный лешак. Он смешно топал валенками и тряс мохнатыми остроконечными ушами, ежеминутно поправляя съезжающую на лоб собачью шапку с красной звездою. «Вот и настоящие маги объявились. – подумал экс-король. – Ишь, пентаграмму нацепил, чтобы, значит, никто в его могуществе усомниться не посмел».

– Во вверенной мне дюжине происшествий не было? – рявкнул лешак и задумчиво почесал синюшный подбородок.

– Никак нет! – выступила вперёд та, которая казалась постарше остальных. – Только вечером рухнуло заклятие над Рогозяном, да на нашу территорию вторглись колдуны.

– А сделать вид, точно ничего не случилось, – ума не хватило? – зло подвёл резюме странный командир. – Три медведя и один марогорец в лихорадке бьются, а вы, стало быть, тут ни при чём?! Так, прогуляться вышли.

– Это всё Костоломуха. – наябедничал кто-то из строя.

– Р-разговорчики! – снова рявкнул лешак. – Вот устрою я вам сейчас дневную поверку и всех разом на работы сошлю!

– Ой, как хорошо! – захлопали в ладоши девицы. – А то мы совсем в этих лесах замаялись. Прежний наш хозяин куда как более ласковым был.

Леший побагровел: то ли от смущения, то ли от гнева и, молча, проглотив обиду, достал из кармана пожухлый кусок пергамента. Ежесекундно в него заглядывая, лешак пошел вдоль строя, поочерёдно выкрикивая имена:

– Трясовица! Огневица! Знобея! Пералея! Горькуша! Крикуша! Чернетея! Пухлея! Желтея! Дрехлея! Дремлея!

При каждом чудном имени одна из девиц делала шаг вперед и гордо кричала: «Я!»

Ушастый командир равнодушным взглядом скользил по прелестям красавицы и снова утыкался носом в список:

– Дремлея!!!

Никто не отозвался.

– Вот зараза! – плюнул леший. – Вечно с ней одни проблемы. Дюжина, слушай мой приказ: всем оставаться на месте и без особого разрешения ни к кому не приставать! Даже если колдуны опять примутся читать свои дурацкие заклятия. Всем ясно?!

По строю девиц прокатился вздох разочарования.

«Какой странный сон». – подумал Лихо и закрыл глаза.

Глава 14

Небось рванулся к оживающему Лиху. Подбежав к самой границе магического флера, за которым утихали медвежьи вопли, старший колдун брякнулся на колени и принялся тормошить одноглазого авантюриста. Экс-король смотрел куда-то вдаль и, казалось, совсем не замечал старика.

Небось занервничал и оглянулся. По правую сторону от него стоял смущенный и бледный Авось, а вокруг – толпились полупрозрачные и весьма своеобразные девицы с раскосыми глазами. Вернее, они проносились в вихре неведомого танца. Сцепившись руками и образовав живую нить, они закольцовывали чародеев и марогорца. Их странные тоги колыхал нереальный ветер, на плечах дрожали черные платки с вышитыми на них переплетающимися клубками змей. Ноги, затянутые в сандалии, парили в нескольких вершках над снегом и не оставляли следов.

«Бред какой-то». – подумал Небось, но, перехватив растерянный взгляд младшего брата, понял, что этот кошмар творится наяву.

– Что это?! – старший чародей указал на беснующихся призраков и гневно дернул жиденькой козлиной бородкой. – Ты что натворил?!

– Как ты надоел! – вздохнул Авось. – Не нравится, сам колдуй. Без меня шага ступить не может, а корчит тут из себя ведуна всезнающего!

– Ах, вот значит как! – засопел Небось и принялся закатывать рукава. – Пора бы тебя уму-разуму поучить, а то совсем страх потерял. Никакого уважения к старшим. Срамота одна!

Но не успели колдуны сцепиться, как старший из них покраснел и повалился в снег:

– Ой, горит все внутри, полыхает!

Авось тупо уставился на брата:

– Эй, хватит дурака валять! Совсем не смешно. Испугался – так и скажи!

– Ой, что-то знобит меня. – зарыдал Небось и посинел, а потом и вовсе пожелтел, как цвет дубравный.

– Вставай! – рявкнул Авось, но старший чародей словно и не слышал, лишь вопил в ответ:

– Ой, дайте бочонок сивухи, ой, горло совсем усыхает. – после этого тело бедняги выгнулось дугой и стало биться в корчах.

Руки и ноги свело. Колдун начал хрипеть, и в уголках рта появилась желтоватая пена. И тут только до Авося дошло, что вокруг них пляшут не дриады, а сестры-злодейки, напускающие лихорадку на весь род человеческий. И тут же на прозревшего волной накатил жар. Перед глазами все поплыло, и мир словно отделился, стал сам по себе – каким-то невероятно далеким и чуждым. Лишь где-то вдали маячили заснеженные сосны.

«Врешь, – подумал Авось, – не возьмешь! Я, год назад, раненый подлым василиском, переплыл Алатырь, под шквальным огнем этих петухоголовых драконов, и выжил. А тут с какой-то болезнью не справлюсь?! Не бывать тому!»

Волна жара ушла. Ей на смену явился озноб. Непроизвольно стуча зубами, младший чародей повернулся к ближайшему дереву; бухнулся на колени, стукая лбом о промерзшую землю и, впадая в полубессознательное состояние, прошептал:

– Осина, осина, возьми мою трясину, дай мне леготу.

И наваждение спало.

Увидев, что Небось уже бьется в агонии, Авось сдернул с него кушак и кинулся перевязывать спасшее его дерево, повторяя своё заклятие.

Через минуту и второй чародей открыл проясняющиеся глаза. И тут же с севера налетел ветер. Колдуны с удивленьем различили как, к ним, прямо по небу несется яркая колесница, запряженная крылатыми иноходцами, а в ней – гневный лешак в ушанке с горящей кокардой в форме пентаграммы.

– Коли не сгину, век не забуду ни этот лес, ни это Брюхово! – зло процедил Авось.

– А кто велел вам ползти сюда, старичье, мешки костей на сундук мертвеца и бутыль сивухи?! Покровителей ваших за пятку и в Огненную реку, тудыть и просмоленным бочонком по темечку! – заревел в ответ приземлившийся лешак. – Отродясь в Престольных дубравах по ночам никто не шастал, не вынюхивал, не разведывал, не высматривал, огней не палил, мясо перед сном не жрал, не храпел, и по деревьям от медведей не прятался!

Авось покраснел до кончиков волос и отвернулся. Небось же, уже пришел в себя настолько, что расхорохорился, набрал в грудь побольше воздуха, раздулся, как павлин, и начал плеваться словами:

– Да мы таких ухарей в Сухобезводном по носу щелкали! Мы в Горемыково Вия в бегство обратили. Он так мчался, что все Дидрагорье дрожало! Да мы под Урваном голыми руками акул таскали, и клыки одним махом выбивали! Так что не пугай – не на таковых напал!

– Чего? – усмехнулся лешак. – От она – белая кость! Да вы с бабами едва справились, а уж визгу подняли, точно воскрес сам хайзацкий хан Ату-Бату Папай оглы Мамай.

Небось вспомнил позорное многовековое рабство, заткнулся и сник, почувствовав себя глубоко несчастным.

Пришедший в себя Лихо, приподнялся на локтях и, с удивлением, вслушивался в перебранку. Вид у экс-короля был неважнецкий, точно он всю ночь кутил; развлекался с женщинами; дрался с чудищами. А на утро все это стало видно: под глазами – мешки; на левой щеке – синяк; на шее, вообще, – засос; глаза пьяные, тупые; руки дрожащие; язык запинающийся и смердит – аж дух захватывает!

Авось, поняв, что убивать их прямо сейчас никто не собирается, поднабрался храбрости, пнул валенком снежок и обратился к лешаку:

– Отпусти нас. Не по собственной мы здесь воле: дружок наш, Змей Горыныч, в беду попал. Идем, вот, проверить, что с ним Рогозян сотворил.

– Ах, чтоб мне ни дна, ни покрышки, ни красного яйца к празднику! – стукнул себя по лбу лешак. – Стало быть, исполнилось пророчество Зеродара: освободилась-таки Одалия. Ну да, боги ей в помощь. Изменилась ведь она, подобрела. Последний год так почти никого и не сожрала – постилась.

– Так ты знаешь, что стряслось с нашим драконом? – подал неуверенный голос Лихо и начал медленно подниматься.

– А то. – заважничал повелитель Лихоманок.

– Да не томи ты! – буркнул Небось.

– Когда василиск обретет свою плоть,

Зажжется в нем пламя любви.

Не сможет пожар тот никто побороть, –

В трехглавом запляшут огни.

– А что, у вас тут еще и василиски водятся? – боязливо поинтересовался Небось. – Они-то, стало быть, Горыныча, на шашлыки и пустили? Да, незавидная судьба. Что тут скажешь?

– Влюбился Змей. – тихо поправил Авось. – В нем запляшут огни, понимаешь, – внутри.

– А, ну да. – крякнул Небось и отвернулся, делая вид, что разглядывает сестер, выстроившихся перед лешаком в ряд и по военному сдвинувшим носочки вместе, пяточки – врозь.

«Все-то у них не как у людей. – мрачно подумал старший колдун. – Раскорячились тут как пугала огородные, да еще огонь любви у них внутри. Ну да ясненько: драконы, чему ж там быть? Это у нас, смертных, – кишочки, а у них – всякие благородные материи».

В довершение всех бед, Небось вдруг почувствовал, что кто-то, совершенно бесцеремонным образом, пытается кусаться прямо в гуще его бороды.

– Чтоб вас перевернуло! – ругнулся чародей ипринялся ловить зловредное насекомое. Но блоха дурой не была, цапнула – и в бега. В общем, повеселилась, прыгая вдоль и поперек на сердитом старце, а потом и вовсе сиганула в сторону.

– Блохи! – закричала одна из Лихоманок, та, что была постарше.

– Спасайся! – хором поддержали ее остальные сестры, и поднялся такой визг, будто девкам на посиделки в избу подкинули выводок упитанных крыс.

На этом непристойные безобразия призраков не закончились. Лихоманки принялись задирать подолы, обнажая костлявые ноги, изуродованные разбухшими венами. Некоторые начали подпрыгивать, другие и вовсе – побежали к деревьям, смешно запрыгивая на нижние ветки и зависая там с выражением животного ужаса на лицах.

– К-хе. – только и сказал Небось. – Тоже мне: нечисть! Нашли кого испугаться. Эдак мы всю нежить поросячьим пометом разгоним.

– Ты полегче на поворотах! – почему-то обиделся за своих подопечных леший. – Мои Лихоманки натуры утонченные, царских кровей. Дочери самого Ирода Йехесодского. Понимать нужно! Не виноватые они, что на них проклятье рода пало. Опять же – дочери за отца не в ответе, хотя, вишь, что на деле-то вышло.

– Дюже царь красивый был. – ехидничал Авось. – Девки-то на славу удались: одна краше другой!

– А это не тебе судить! – отрезал лешак. – Я сейчас как призову именем Великого Буки смерть летучую, вмиг научишься почтению.

– А чего я сказал-то? – всполошился Авось. – Уже и пошутить нельзя. Очень они даже ничего, токмо у меня в сердце уже есть зазноба. Тут и козе понятно: любимая лучше всех!

– Ну и нечего остальных-то хаять. – проворчал лешак и крикнул своим подопечным. – А ну-ка, красавицы, бегом в колесницу марш! Я вычитал противоблошье заклятье. Ничего вам не грозит. Да и пришло время к батюшке возвращаться.

– Не хотим! Не желаем!!! – в голос завопили сестры и начали падать с деревьев, как переспелые яблоки. – Ирод нас не любит, бестиями обзывает, сладкой халвы не дает, велит паранджу носить!

– Ну его! – поддакивали другие. – После заката солнца вернешься – взбучка, с парнем поцелуешься – трое суток домашнего ареста, пошалишь – без обеда оставят! Пусть он со своими женами так обращается, а мы девушки вольные: что хотим, то и творим!

– А ну, цыц! – рявкнул лешак. – Меня в Шутихинском лесу третий год разлюбезная Марьюшка дожидается, а я тут с вами драгоценное время гроблю. Марш в колесницу! Говорят же вам, исполнилось пророчество,и Одалия избавилась от злых чар. Стало быть, и вы обязаны к батюшке на остров вертаться!

– А чего мы там забыли-то? – надулся женский отряд. – Опять нас в подземелья упекут, посадят на цепи и станут кормить из мисок, точно дворовых псов. Сердца у тебя нет! Женись давай на нас и увози в свою Шутихинщину.

– А как же Марьюшка? – опешил леший и, словно призывая всех в свидетели, скорбно развёл руками.

– Пущай она старшей будет. Мы не возражаем!!! – в голос завопили девицы. – Подумай, какая у тебя жизнь начнётся! Мы же и стряпать, и шить, и вязать, и ткать, и за детьми твоими присматривать – всё можем. А какие мы в любви неутомимые: раз по пять за ночь – как два пальца обплевать!

Да как это: тринадцать жён сразу? – задался риторическим вопросом незадачливый жених и обиженно часто заморгал. – Это сколько же сил надо! Да вы что здесь все с ума посходили? Не положено нам такое безобразие чинить! По плайтонской правде лишь одну супругу можно любить, холить и лелеять. Ясно?!

– Да что тебе людские законы?! – всё ещё в надежде уболтать своего командира, принялись трещать Лихоманки. – Плюнь и разотри! Ты на женщин глянь и на нас. Мы-то всегда чистенькие, в баню через день ходим. А бабы: чеснока, лука нахряпаются, сивухой эту мерзость запьют. Опосля же весь стол и обрыгают, мусору везде накидают, посуду перебьют, морды друг другу исцарапают. А после – радости до поросячьего визгу! Мол, славно погуляли: ни хрена не помним. Спрашивается: так кто же из нас нечисть в самом прямом смысле этого слова?

– Вы мне зубы-то не заговаривайте! – рассердился лешак. – Неровен час, заявится ваш главный пастырь евнух Евпатий, да и начнёт меня коловратить своим убийственным взглядом: «Ты, дескать, почто, твою мать, злой город Козельск оставил? Границу проклятым аспидам и вурдалакам открыл?» А я что, ещё и за горовых, городовых, замковых отдуваться должен? Там ведь вокруг скалы да степи. Узкая лента шляха да козлы дикие вот с такими рожищами. Чего я там не видел?! Да и то сказать, сколько воды в Печи с тех пор утекло?! Ведь от Верблюжьей Орды только три зачуханных улуса и осталось. На хайзаков тогда сам демиург обиделся, и отсёк их степи проливом, возвел гряду гор Диких Драконов, заселил Ваддаэйр вампирами и оборотнями, дабы тем самым навсегда оградить Плайтонию от кочевников. А вышло, как обычно. У нас объявились новые, более могущественные враги. Ну да, кто старое помянет, тому зубы вон!

– Экий ты в последнее время смелый да разговорчивый стал! – раздался за спиной лешака громовой голос. – Так бы, да во времена молодости! Помнится мне, что кто-то клятву давал костьми лечь, а не пустить супостатов за Печь.

Командир лихомановой дюжины резко обернулся, прокручиваясь на носочках, и уставился на здоровенного рыжего мужика с кувалдою на правом плече, подкравшегося так незаметно, что все присутствующие готовы были поклясться, что без магии тут не обошлось. Голубые глаза незнакомца налились холодною злостью, а побелевшие костяшки пальцев выдали бушующий в душе гнев. Рядом с богатырём стояла крепко сбитая, но красивая женщина в медвежьей шубе и паренёк лет десяти, обнажающий в улыбке черные провалы выбитых в драках зубов.

Лихо приподнялся на локтях, потряс головою, но колдовского тумана больше не было. Вместе с таинственным розовым дымом исчезли и медведи. «Оборотни по неволе. – догадался марогорец. – Похоже, в этом лесу от колдунов не одному Рогозяну досталось на орехи. Куда ни плюнь – всё зачаровано». Лихоманки с людьми – оставались. Они больше не были призраками.

– Евпатий! – фальшиво приторно взвыл лешак, решивший, что пора бы и узнать сотоварища. – Сколько лет, сколько зим? Где же ты шлялся столько времени, негодник?

– А ты не догадываешься? – зло процедил богатырь и ещё сильнее стиснул кулачищем рукоять молота. – Это, может быть, для тебя три года прошло, а я – три столетия в медвежьей шкуре!

– Евпатушка! – засуетился дюжинник, поправляя на затылке шапку с фосфоресцирующей кокардой. – Вот горе-то какое! Кто бы мог подумать?! Эх, хайзаки проклятые, сколько бед учинили! И ведь не знаешь: где найдёшь, где потеряешь.

– Так, кто тут, говоришь, продался Ироду и стал главным евнухом? – уточнил богатырь и молот просвистел подле лешачьего уха, глубоко протаранив сугробы.

Лихоманки разом, точно по команде, завизжали и кинулись на Евпатия, выпуская из пальцев давно не стриженные загибающиеся кошачьи когти. Призрачные бестии принялись царапать противника, завывая при этом хуже стаи гиен.

Братья-чародеи, молча взиравшие за развивающимися событиями, одновременно решили, что пришло время решительных действий.

«Пора уносить ноги!» – понял Небось.

Авось же стоял как дурачок с открытым ртом и мучительно размышлял, колдануть чего-нибудь или лучше сразу – в сугроб.

«Всё в мире повторяется, и события, и мысли всегда идут по кругу. – Улыбнулся своим мыслям Лихо. – Споры братьев недоучек в точности повторяют выяснение отношений между бывшими защитниками загадочного Козельска. Варьируются лишь степень вины, место и прочие малозначащие детали. Как грустно, но рисунок судеб имеет одну трафаретную основу».

И только один Ваня, превратившийся из медвежонка в шубутного лохматого мальчугана, с замиранием сердца и гордостью следил за развязывающейся трагедией, в которой его отец был главным, справедливым и непобедимым. Образцом для подражания.

Авось, наконец-то, припомнивший нужные слова, на радостях шмякнул себя пятерней по лбу и речитативом, на едином дыхании выдал:

– Надоели, ляд возьми!

Сколько можно лаяться?

Вам проведать мать Кузьмы

Надо бы отправиться!

И в тот же миг леший, его Лихоманки, Евпатий с женой и сыном сгинули в резком порыве ветра, швырнувшего метелью из других миров. И над лесом повисла страшная, пугающая тишина.

«Хорошая ночь. – зевнул Лихо. – Познавательная».

«И все-таки мы победим». – подумал бог Дый, наблюдая за Лихом и колдунами сквозь хрустальный шар.

Глава 15

Светлеющее небо звало в дорогу. Чёрные разлапистые силуэты деревьев зловеще постанывали на усиливающемся промозглом ветру, но они уже не казались мрачными стражами ночных тайн. Снежный покров, испещрённый путаным узором разнокалиберных следов: как человечьих, так и медвежьих, казался немного родным и обыденным. Потухшие угли костра чудились пепелищем разбитых надежд.

Экс-король смотрел на дрожащих от холода и пережитого ужаса колдунов, задумчиво гладил зазубрившийся в схватке меч и с нежностью вспоминал Мару. Лихо не понимал, каким образом ему удалось выжить. Естественно, он ничего не знал о вмешательстве Дыя. Смертельные раны затянуло буквально на глазах. Остались лишь рубцы, да ветер поддувал в рваный тулуп, но это были мелочи. Бывший пограничник просто не хотел сейчас думать о прошедшем.

Ему казалось, что начни он копаться в себе и в своих способностях, как тут же начнет сходить с ума. Все, что здесь произошло, казалось тяжелым бредом, кошмарным сном, и Лихо умышленно уводил свои мысли в другое русло. Одноглазому мерещилось, что черноволосая королева скакала на иссиня-чернильном жеребце, и шлейф её платья развевался на ветру подобно стягу. А её смех, такой обворожительный, страстный и одновременно нежный, звал за другую грань бытия.

Давно, будучи ещё школьником, Лихо прогуливал уроки, прячась в лопухах, наблюдая оттуда за опрокинутым коромыслом радуги. Ему отчего-то казалось, что высунься он в тот момент из своего укрытия, – и краски мигом бы погасли, уступив место серости набежавших сердитых облаков.

«Чудо, так же, как и любовь, живет в сердце. – думал марогорец и растерянно чесал в затылке. – Внутри нас целые миры, но почему-то, с годами память притупляется, симпатии чахнут, и даже душа исходит на нет. Что с нами творится? Вторжение в наши миры людей ни для кого не прошло бесследно. Отодвинутые на задворки судьбы и истории, мы угасаем. И вместе с нами уходят настоящие дружба и ненависть. А эти святогорцы, сколько бы они не тужились, никогда не смогут жить в чистоте, порядке и достатке. Им надобно, чтобы все были нищими и голодными, одинаково безумными и вшивыми. Возможно, именно в этом и кроется секрет их непобедимости. Им нечего терять, оттого, что у них ничего и нет. Но именно за ними – будущее».

Авось думал об Ульяне. Ему представлялось, что княжна в окружении семерых вихрастых и упитанных Авосек, хлопочет у печки, а он, глава семейства, – пьёт из кувшина молоко и хитро поглядывает в сторону жены масляными глазками сытого игривого кота.

Небось, как обычно, не утруждал себя ни философскими размышлениями по поводу бессмертия нечисти, ни любовными фантазиями. Убедившись, что главные неприятности на сегодня – позади, чародей уплетал из заплечного мешка жареных карасиков и говяжьи языки, припасенные впрок на княжьем ужине. Впрочем, старший колдун умудрился вынести даже жареного гуся, но его съели накануне вечером, пред сном. Так что приходилось довольствоваться малым.

Таким вот образом хоробрая дружина сбиралася в путь отмстить неразумному Рогозяну.

– Ну, – вздохнул Лихо, тряхнув головою и разгоняя остатки сладостных видений, – Лихоманок спровадили, Евпатия с семейством от заклятий освободили, пора и честь знать.

– Цени. – подговорился Небось. – Чтоб ты делал без нашего чуткого руководства!

Авось фыркнул, но на этот раз в драку не полез. Он-то считал, что это его магия излечила экс-короля. И этого ощущения превосходства младшему чародею хватило. Он решил, что любовь – облагораживает, и не стоит с утра пораньше марать руки о собственного брата, который за день ещё успеет надоесть хуже горькой редьки с чесноком.

Старший колдун со вздохом отшвырнул очередной рыбий скелет, облизал жирные пальцы и, обращаясь к марогорцу, протянул:

– Всё-то ты, царь-батюшка, в трудах и заботах. Рук не покладаешь, глаз не закрываешь. Аки пчёлка летаешь из страны в страну и собираешь нектар мудрости.

– Эй! – встревожился экс-король. – К чему это ты клонишь

– Да сожрал он всё. – резонно заметил Авось. – Стыдно стало.

– Нет. – отмахнулся Небось. – На самом деле, всем известно, что совесть – это разновидность сглаза. Не может нормальный здоровый святогорец самоедством заниматься. Не к лицу это нам. Пусть, вон, всякая нечисть мается, сомневается, локти кусает, а мне и так хорошо.

Лихо только поморщился, но промолчал.

– Это я, – продолжил Небось, – к тому, что не плохо было бы вместе с солнышком припустить из этого поганого леса, пока нас тут не слопали к Дыю.

– Как у тебя язык-то до сих пор не отсох. – покачал головою младший колдун. – На твоих же глазах произошло обращение диких зверей в людей. Да и все легенды гласят, что наши плайтонские рода пошли не от коровы Земун, а именно от медведя.

– Ну и что? – Небось поднялся на ноги и обиженно тряхнул своей козлиной бородкой. – Мне иногда кажется, что все произошли от Великого Бера, а лично ты – от упрямого осла. Гундишь и гундишь с самого утра. А что мы в этих чащобах забыли? Скелет Горыныча примемся выносить с почётом и славой великою али как? Выспались-то мы здесь уже на славу. Заодно с местными обитателями познакомились, пообщались. Совместили, так сказать неприятное с полезным. Но дальше-то что? Ждать у леса погоды? Или новых гостей? А ну как еще кто заявится, да не Лиху примется кости ломать, а нам? Им, королям, все едино: вот уж помирают, кровью блюют, и вдруг – хрясь – и все нормально. На свой же счет я никаких иллюзий не питаю. А помирать что-то дюже не хочется!

– Нет в твоей душе романтического идеала! – вздохнул Авось. – Ни чуткости в тебе, ни такта, вот потому век бобылём ходишь, и весь мир видишь в чёрных красках.

– Да на что они нужны: чуткость, такт, жена? – начал злиться старший чародей. – Нет, мало тебя носом в грязь тыкали! А ещё ты просто никогда с бабой не жил. Я, дак, запросто опытом поделюсь. Значится так: утром тебя подымут ни свет, ни заря, – и на реку, за водой. И только вякни, – сразу схлопочешь сковородою по макушке. Ежели, не дай боги, в течение дня слова ласкового не сказал – под вечер жди сцены ревности с ритуальным заламыванием рук и битьём посуды. Соберётесь по улице пройтись, – битый час будет краситься, пудриться, причёсываться и менять наряды. За это время ты десять раз взопреешь и изматеришься, ожидаючи. И, между прочим, бабы – существа привередливые, – одну овсяную кашу жрать не станут. А ежели ещё и дети пойдут, тут и вовсе «Караул!» кричать придётся. Дитя, чтоб ты знал, под себя ходит, а не во двор. Так вот пеленки стирать, скорее всего, – сам будешь. Женщины после родов могут месяц пластом лежать. И это только цветочки.

– Хватит! – оборвал Лихо. – Уж больно ты умён, как я погляжу. Но я вас с Авосем не держу. Ради всех богов, можете хоть сейчас чесать к Изяславу Святогоровичу. А я со Змеем в ваши земли пришёл, с ним и уйду!

Авось показал зазнавшемуся братцу язык, встал и отправился следом за экс-королем.

«Ах, паразиты! – зло подумал Небось, одевая на спину заплечный мешок с остатками провизии. – И тут вокруг пальца обвели. Они, де, благородные, а харчи мне приходится таскать».

Чтобы поднять собственный воинственный дух, младший чародей, безбожно путая слова, затянул одну из последних баллад вещего Бояна:

– Здесь у нас медведи, колдуны,

Рогозяны, стая лихоманок.

Мы не зарекались от сумы,

Только путь сложился из подлянок!

Надежда – наш стяг боевой,

А удача – награда за наглость.

И Змей наш, наверно, живой.

И мало шагать нам осталось.

«Ох уж мне певец нашелся! – ядовито подумал Небось. – Горланит на весь лес, злых духов скликает. Ну не идиот ли?»

Вскоре за деревьями стало просматриваться гигантское озеро, застывшее причудливыми ледяными изломами.

– Готовы ли вы? – спросил Лихо, выхватывая из-за спины меч, и зло щуря глаз.

– Всегда готовы! – поддакнул Авось.

– Вояки. – прошипел Небось. – Вам бы только по лесам шляться, на всяких чудищ охотиться. Блохи, те тоже думают, что завалят пару колдунов – отъедятся, ан нет – гибнут храбрецы один за другим. Да вы только подумайте: где мы, а где Рогозян!

Ответом ему было лишь презрительное молчание и поскрипывание деревьев на морозе.

«Уйду я от них. – решил Небось. – Спелись! А Авось тоже хорош, еще сродник называется. К кому переметнулся? К нечисти поганой, к лукавому, к врагу рода человеческого».

Вытянувшись цепочкой, ступая след в след, искатели приключений двинулись к берегу.

Лихо напрягся, даже вены на лбу его вздулись, пульсируя сиреневыми толстыми нитями. Авось сжал зубы и стиснул кулаки, готовясь припомнить самые страшные воинственные заклинания. Один Небось походил на пакостящего кота, украдкой ползущего к крынке со сметаной: он весь изогнулся, скрючился и двигался на подгибающихся ногах.

Выглянув из-за согнувшейся под тяжестью снега ели, Лихо чуть-чуть расслабился и опустил оружие. Полянка была истоптана драконьими следами, примерно такими же, какие оставлял Горыныч, но никого поблизости не было. Всюду валялись кости, битая посуда, все еще не выветрившиеся пустые бочки, смердящие сивухой.

– Опоздали, что ли? – с сомнением высунул голову Небось. – Слава тебе, Велес!

– А наш Змей не промах! – хихикнул Авось и потупил взор.

– Это ты о чем? – не оборачиваясь и все еще ожидая внезапного нападения, обронил Лихо.

– Да ты приглядись повнимательней: ясно же, что пировали два дракона, причем один из них, как бы это выразиться… женщина. – пояснил младший чародей.

Тут только марогорец различил откатившуюся бочку, напоминающую формой бокал, исписанный пергамент и здоровенную, явно дамскую, брошь-розочку, размером чуть больше человеческой головы. «Куда ее только драконесса цепляла?» – рассеянно подумал экс-король, переводя взгляд на предмет, сильно напоминавший расстегнутую сережку.

Авось осмелел, пробежался до пергамента и принялся разбирать по слогам драконовы каракули:

– Все годы прожиты напрасно –

Мгновенье, стой, как ты прекрасно!

Тебя не видел я.

Клянусь своими я клыками

И всеми оптом головами,

Ты – несравненная!

Не может быть чудесней встречи:

Как совершенны эти плечи,

Лица овал.

Теперь тоска меня не гложет.

Микроб любви уже тревожит,

Околдовал!!!

– М-да. – протянул Лихо. – Не ожидал я от Горыныча такого предательства. На первую же попавшуюся бабу променял! Как же я теперь на Йехесод попаду?

– Посмотри на это с другой стороны, – влез в разговор Небось, – мы, конечно, потеряли прекрасное средство передвижения, но зато Горыныч обрел свое счастье. Он хоть и дракон, а тоже имеет право на личную жизнь. Ему-то к чему живая и мертвая вода?

– Он хотел стать одноглавым, как все. – пояснил Лихо. – Вполне законное желание.

– Да его и так любят. – завистливо обронил Авось. – Опять же, что за дурацкие причуды у Змеев. Головы ему помешали! Вот, кабы мне четыре руки или третий глаз – вмиг бы Ульяну очаровал.

– Совсем, старый, из ума выжил. – фыркнул Небось. – Тебя, трёхглазого, и на порог бы не пустили. Собаками бы затравили, книжников науськали, – жизни бы не рад стал. Да и то: зачем тебе лишний глаз. Уж лучше рога. И устрашающе, и полезно. В драке бодаться можно.

На этот раз Авось обиделся не на шутку. Он весь покраснел, потом стал пунцовым, надулся, скрипнул зубами и выдал:

– Да пошел ты…

– Э-э-э! – тут же завопил Небось. – Только без этих колдовских штучек!!! Знаю я, куда ты обычно посылаешь! Нет уж, убейте меня, а туда не пойду!

Лихо усмехнулся себе под нос.

Авось слегка поостыл и плюнул под ноги, но сдержался.

Экс-король, не дожидаясь развязки очередной склоки, отправился к ощетинившемуся льдинами озеру. Встающее солнце играло в трещинах огромного разлома, подсвечивало глыбы, создавая эффект маленьких заснеженных скал, тянущихся к небу.

«Как это напоминает родные места в миниатюре. – думал Лихо, машинально потирая свежий рубец в боку. – Всякий раз, уходя из Марогорья, я натыкаюсь на сучья в лесах, изгибы рек, очертания облаков, которые словно бы возвращают в покинутые места. Такое ощущение, что где-то есть мир, отраженный в сотнях больших и малых кривых зеркал; и все не только, повторяясь, ходит по замкнутому кругу, но и создано из десятка-другого готовых форм, которые остается лишь менять местами, создавая все новые комбинации из стабильной истинной сущности. Марогорье разлито по вселенной, а космос – собран в маленькой стране, отделенной от людей Огненной рекой».

– Он улетел! – вздохнул Небось, обрывая раздумья экс-короля. – Но обещал вернуться! Милый, милый Горыныч!

– Прекрати юродствовать! – цыкнул Авось. – Нам теперь, между прочим, пешком до самой Аспидарии топать.

– А ты еще свои долбанные баллады припомни. – огрызнулся Небось. – Тоже мне, Садко Сладкоголосый.

– А ты не придирайся. Может быть у меня талант! Его только развивать надо.

«О, Черенбог! – взмолился про себя Лихо. – За что ты послал мне испытание присутствием этих старых оболтусов?! Твои пути так же неисповедимы, как белобожьи или демиурговы, твои замыслы велики и туманны, но как же мне, простому твоему вассалу, хочется знать, когда же я, наконец, окажусь дома, правителем родной страны и мужем прекрасной Мары?»

Но ничего не ответил тайный покровитель. Древний бог Дый не выдавал себя. Он молча слушал излияния Лихо, и в сердце его все сильнее разгоралась надежда. Да, именно такие герои и способны были спасти народы!

Авось же, не задумываясь, повернул обратно в лес и, мотылясь из стороны в сторону, простуженным голосом принялся выводить очередную песнь:

– Шумел Брюховский дикий лес.

Драконы прятались в туманы

И сосны слышали окрест,

Как шли к границе басурманы.

Тропою тайной, меж снегов

Спешили, воскрешая были;

И василисков и козлов

С собой арканами тащили.

Глава 16

Солнце висело в пасмурном небе тусклым медяком.

Три путника, по колено проваливаясь в сугробы, брели напролом через лесные чащобы, пыхтели и матюкались.

Небось чувствовал, как в животе его урчит от голода, но, поглядывая на товарищей, понимал, что до привала ещё далеко.

Авось таки не проникся тяжестью пути: ругательства слетали с его языка, но, погруженный в сладкие мечты об Ульяне, он не замечал ни снегов, ни собственного сквернословия. Всё получалось как-то само собой. А о любимой постоянно напоминал опухший и ядрёный синяк над левым глазом.

Лихо, выдергивая ноги из капкана сугробов, зло косился на поскрипывающие стволы осин, и думал о том, что уж если они лишились Горыныча, то можно было бы попросту построить Ворота Перемещения на Йехесод. Он умел создавать подобные магические тоннели сквозь пространство: этому обучали еще в школе. Но в тоже время, марогорец знал, что это подобный подвиг ему просто не по силам: перенестись в знакомые места, – это другой разговор. Появиться там, где никогда не бывал – могли лишь боги и величайшие маги, а Лихо ни тем, ни другим не был.

«Стоп! – хлопнул себя по лбу экс-король. – Вот она, та самая мысля, которая всегда приходит опосля! Эти братья-недоучки что-то же да умеют! Ведь удалось же им спасти меня от неминуемой гибели, вырвать из рук подлых сестёр Лихоманок. Пора бы и настоящим делом заняться! Они ведь подрядились меня до самой границы доставить, стало быть, должны знать, где она, эта Аспидария. И ведь можно же не делиться тайными знаниями. Пусть только представят те места, а все остальное я сделаю сам».

– Приехали! – крикнул повеселевший Лихо и обернулся лицом к чародеям, важно вышагивавшим следом. – Вы, Макошь вас расчеши, колдуны или портянки?

Авось надулся и обиженно шмыгнул носом.

– Портянки, наверное. – тут же насторожился Небось, нутром почуявший, что одноглазый что-то замышляет. – А чего тебе?

– Да ноги, вот, смозолил. – ощерился экс-король.

– Хм. – вздохнул Небось. – Ладно, уж, видимо, придётся очередному твоему горю пособить. Только возвращаться к озеру – упасите меня Чур и Щур!

– Вы Изяславу Святогоровичу какое слово дали? – издалека начал Лихо, прищурив единственный глаз.

– Переправить тебя со Змеем через кордоны и следить, дабы ты наши военные тайны не разнюхал. – лениво процедил Небось.

– А Горыныч, получается, из-под вашего неусыпного надзора убёг. – радостно подытожил марогорец. – Да и я выведал, что половина Престольного леса оказалась околдованной. Эх, не погладит вас тепереча князь по реденьким да волосам. Разве что подзатыльником одарит – супротив шерсти.

– А ты не стращай! – выдохнул Авось. – Я, между прочим, тебя от смерти спас.

– Ну, дак помоги и к Аспидарии выйти. А я тебе грамотку благодарственную накарябаю: мол, препон не чинил, выпроводил обоих с Горынычем с почётом за пределы Плайтонии и песенку на дорожку спел. Ведь всё едино: никто не видел, а пергамент – документ и вещественное доказательство.

– А вот подобные шутки изменою пахнут. – проворчал Небось. – И, кто сказал, что мы здесь одни. За нами, как пить дать, следят десятки пытливых глаз. Наблюдают, дармоеды. Вот что-что, а тайный сыск поставлен у нас на должном уровне.

– Это верно. – оторвался от своих фантазий Авось и в упор уставился на Лихо. – Только никак в толк не возьму: что ты удумал?

– Да были ли вы сами на границе? – уже в лоб рубанул марогорец.

– Да. – мрачно отозвался Небось, сразу вспомнивший своё позорное бегство три года тому назад. – Приходилось, не без этого.

– И места эти, наверное, помните? – продолжал выпытывать экс-король, радостно потирая руки.

– Ну… – пригладил бороду Небось.

– Полкана гну! – рассмеялся Лихо. – А теперь представьте себе, кудеснички, пределы этой самой Аспидарии.

– Чего-то не хочется. – проворчал старший колдун.

– Ты это, наших защитников не тревожь! – вдруг огрызнулся обиженный Авось. – Ишь, Полкан ему помешал. Чёрных муриев гни, коли смелый такой! И, потом, что – Горыныча уже пускаем побоку?

– Когда у Змея любовь приключилась, он нас в известность об этом не ставил. – вздохнул одноглазый. – С чего это ради, мы за ним по всему свету колесить будем? Может, мы для него сейчас лишь обуза?

– Ладно, будет вам лаяться. – вставил слово Небось. – Могу я представить себе эти, чертовы горы. Вот как сейчас помню…

– И-и-э-эх! – яростно забубнил себе под нос страшное заклинание марогорец. – Дядя, дядя лесовой, приходи ко мне домой. Но не зелен, словно лист; и не синь, как речной глист. Приходи, таким, как я – и схлопочешь по яйцам!

Перед Лихом появилась туманная одноглазая фигура очень рассерженного лешего в пестром халате с хайзацкими чертами лица. Желтолицый гость держал в руках толстенный фолиант с медными застежками и коваными обложками, украшенными драгоценными камнями. Моргнув и с силою шарахнув марогорца книгою по голове, призрак, противно гнусавя, затрындычал:

– Шиняла-Шибула качилла барахчило цойцофо караиха дина!

– Чего? – опешил Лихо и плавно занес правую руку за спину, сжав в кулаке рукоять меча. – Говори по-нашенски, по-плайтонски. А свою тарабарщину съешь. Заговор мой долог и крепок. А кто нарушит его, – тут экс-король усмехнулся и, вспомнивши перебранку, подмигнул Авосю, – того мурии сожрут.

– Слушай, дарагой! Зачем мурии? – залебезил мерцающий лешак. Кутаясь в полы своего халата и растерянно мигая единственным глазом: призрак, если бы не узкие черты лица, был бы двойником Лиха. – Ты неправильно заклятия читал, а теперь меня же и ругаешься. Ты должен дать мне красно вареное яичко, которое куриц снесла, понимаешь? А вместо того – нехорошо говоришь. И, вообще, я – Шайтан-Курязя. Лежал себе спокойно в юрте, никого не трогал, курил хороший лебеда-трава, гладил красивый девушка, а тут ты, проливатель кумыса, хватаешь меня, тащишь в чужой земля. Э-э-э! И глаз у тебя нехороший – широкий. Лето придёт, буря песок понесёт, – плакать будешь.

– Ты, басурманин! – взревел Лихо. – Не смей мне дерзить! Я тебя вызвал, чтобы ты, наглая твоя харя, немедленно перенёс нас к границе Аспидарии.

– Э-э-э! – проворчал призрак. – Я не глухой, па-а-а-нимаешь? Не обучены мы тому. Пиво пить можем. Чай пить можем, жареный баран за раз съесть можем. Даже бисбармак целый котёл – и то один кушать могу, а в Аспидарию таскать колдунов, – нет, не умёю. Спина, слушай, болит. Радикулит болезнь называется. Перед дождём – спасу нет. Понял, да?

– Ты, Курязя хренов! – Лихо побагровел от гнева и выхватил-таки меч. – Я тебя сейчас мигом вылечу и от мигрени, и от гайморита, и от пердикулита!

– Ой! – занервничала туманная фигура. – Пошутил я. Восточная хитрость называется. Я же тоже не совсем ишак, чтобы всех подряд бесплатно возить. Но ты – другое дело. Так куда желает попасть великий батыр?

– Вообще-то, на Йехесод. – сказал экс-король, опуская меч.

– Слушай, на Йехесод, правда, не могу. Страшный остров. Меня там все не любят. Даже сожрать обещали. Пожалей моих деток малых!

– Пес с тобой, переправишь нас на границу с Аспидарией. Усёк? Мои ребята вообразят нужное место, так что сделаешь лишь половину работы. – и возвращая оружие в ножны, Лихо горько усмехнулся. – И откуда только такие, как ты, берутся?

– Я-то? – призрак сразу приосанился. – Из Бир-Улуса, ала-маковский тайный советник, однако. А Аспидарию и сам знаю, и Козельск помню. Злой город. Из-за него бог гневался: послал кару на нашу Орду, затопил половину наших владений. Э-э-э! Давно живу, много видел.

– Козельск, говоришь? – решил Лихо не надеяться на память братьев-колдунов. – Вот в этот злой город нас и отправишь. И только вякни у меня, что тебе там обещали глаз выбить, – я тебя вмиг на голову укорочу.

– Да меня там все любят, о, драгоценнейший! Сделаем все на высшем уровне. У нас, слушай, такое обслуживание, – скоро боги завидовать станут, вах!

И тут лешак исчез вместе с лёгким хлопком. Немедленно налетевший вихрь подхватил незадачливых странников, поднял их в небо и зашвырнул в сияющий протуберанец. Открывшийся зев ревущей воронки поглотил Лихо и братьев-колдунов.

– Ма-а-ать!!! – завопил Небось.

– У-у-ух! – стонал Авось, размазывая по щекам проступившие слёзы.

И лишь Лихо ничего не кричал. Он уже привык, что перемещения во времени и пространстве всегда вызывают неприятное чувство падения в бездну.

– Хлоп! – и все трое вывались в снег подле городского частокола.

– Бесы! – раздался сверху крик, заглушаемый топотом множества ног.

«Кажется, наше появление не прошло незамеченным. – с сарказмом отметил про себя экс-король. – Старею, упасть тихо не могу, заклятие Врат Перемещений правильно вычитать не могу. Эх, того и гляди, сгину в этой варварской Плайтонии».

– Э-э-э, хозяин! – послышался заискивающий голос Шайтана-Курязи. – Моя, однако, предупреждал: плохой это место. Не люди живут, баран упёртый. Отступать за река не умеют. Всех врагов и друзей кушают. Отпусти ты меня, богами прошу. Я тебя к месту доставил, уговор выполнил.

– А поди-ка ты! – усмехнулся Лихо.

– Стой! – всполошился призрак. – А бакшиш? Нам без этого никак нельзя. Это вашего лешего обмануть можно, а меня дома три дочка ждёт, гостинца просит. Я летал, тебя с друзьями возил, дай хоть яичко.

– Эй, Небось! – совсем развеселился марогорец. – У тебя что-нибудь после княжьего пира в мешке не завалялось?

– Дак один кусок сала и тот с чесноком. – мигом нашёлся чародей.

– Лихо скривило. Его призрачный двойник тоже не был в восторге: туманное лицо исказила гневная гримаса. Всем известно, что хайзаки из своих религиозных принципов не едят свинины. А уж тем более – чеснок, который считается в южных Улусах подземным цветком зла. Через мгновение Шайтан-Курязя справился со своими эмоциями и печально вздохнул:

– Ладно, давай свой нехороший еда. Я его менять буду. Наша хан любит запретный чужой лакомства.

– Тьфу! – зло плюнул Небось, доставая из тяжелого мешка шмоток сала. – Чтоб вы там подавились.

– Не надо так плохо желать. – буркнул призрак и исчез.

А к месту падения волшебников уже бежали солдаты. Солнце играло в их кольчугах. Русые волосы, стянутые узкими кожаными туесками, ниспадали на широкие плечи, а холодные голубые глаза походили на колдовские озёра.

«Эк, ведь! – позавидовал Небось. – Вона, какие телеса добрые. Их, поди, бабы за одну только красоту кормить станут. Везёт же, блин, дуракам».

«Лишь бы самосуд не учинили. – подумал Авось, поднимая руки вверх. – Уж шибко жить хочется».

«Сколько здоровых лоботрясов дурью маются, в войнушку играют. – решил Лихо, наблюдая за приближающимися вояками. – Им бы землю пахать да детей растить, а не мечами махать. Да и то сказать: ладно бы от нас, иноплеменников, оборону б держали, а то ведь брат брата зарезать норовит и каждая драка, в которой хоть кому-нибудь раскроили нос, – у них – великое побоище. Ещё, наверняка, летописи ведут, детально расписывая, кто какую подлость и когда именно совершил, дабы потомки гордились прозорливостью и хитростью предков».

Когда колдунов и марогорца окружили плотным кольцом, направив на пленников остриё мечей, подоспел самый толстый и низенький дружинник, лицо которого блестело от пота, а кольчуга жалобно скрипела при каждом движении. Скинув кожаный шлем и, женственным движением разметав по плечам длинные ухоженные волосы, припозднившийся солдафон, брызжа слюной, заорал:

– Смирно! Князь идёт!

Лихо равнодушно и насмешливо смерил взглядом толстяка и демонстративно почесал бок. Братья же колдуны делали вид, что, вообще, до леса хаживали за грибами-ягодами, но по причине внезапно случившейся зимы, так ничего и не нашли. Лица у них были добродушно-простецкие и жалобные. Если бы не почтенный возраст задержанных, можно было бы подумать, что они – заблудшие сироты.

– Кто у вас старшой? – продолжал вопить толстяк, тяжело вдыхая воздух. – Кто такие? Куда путь держите? Зачем, муравьёв вам в печень, перешли границу у реки?

Лихо усмехнулся, переведя взгляд с поникших чародеев на суровую, но туповатую дружину, сделал шаг вперёд и, зевнув, объявил:

– Чего так орать-то? Чай, не у себя на кухне. А глухих здесь нет. Я за главного.

– Да ты! – засопел жеманный толстяк, и багровые пятна ярости наползли на его мощную шею и лицо. – Да я из тебя, недомерка, сейчас отбивную сделаю! Да вы все у меня кровью умоетесь!

– Угомонись, Василий! – раздался за спиною яростного вояки властный, но на удивление красивый, мелодичный и мягкий баритон. – Откуда нашим гостям знать, что не сотник ты, а повар.

– Да я так, ничего. – сразу стушевался толстяк и, наградив Лихо взглядом, полным желчи и ненависти, отступил, уступая место истинному владыке.

Князь был красив: высокий, статный, крепко сбитый. Он был без шапки и кольчуги. Медвежий тулуп, наброшенный на белую исподнюю рубаху, шёл ему как нельзя лучше. Длинные русые волосы, перетянутые, как у всех, узёньким туеском; орлиный нос; ровные, точно нарисованные, брови; плотно сжатая линия чуть припухлых обветренных губ – именно о таких романтических образах рубак, философствующих о любви, добре и чести, – грезят юные девицы. Шрам, перечеркнувший пол-лица от голубых глаз до пышной бороды, вовсе не портил общего впечатления, а был последним мазком богов в создании образа идеального героя.

Князь подошел, окинул рассеянным взглядом место происшествия и, охватив себя руками, точно замёрз, или пребывал в глубокой задумчивости, улыбнулся. На правой его руке блеснул рунами червлёный серебряный перстень.

Лихо точно обожгло холодным сиянием массивного украшения. «Так вот из-за кого боги отделили Орду проливом. – догадался марогорец, принявшийся жадно разглядывать магический рисунок. – Пожалуй, таким вот перстенёчком можно было и весь архипелаг под воду пустить. Обладать им может только кто-то из бессмертных». И тут одноглазого озарило: «Ведь, князь похож на ожившую легенду, а не на простого человека. А кто может сторожить границы Плайтонии, кроме единственного великого воина?»

– Будь здрав, Святогор. – с замиранием сердца поклонился Лихо. – Давно ли вырвался из цепей Дыя?

В холодных глазах вождя мелькнули удивление и любопытство:

– Да и я что-то не припомню, чтобы по моей земле вот так запросто разгуливало бы Лихо, да ещё в сопровождении чародеев-неудачников.

Небось с Авосем заметно задрожали: такой поворот событий им явно не нравился.

– Да не по своей я воле здесь. – вздохнул экс-король. – Зазноба у меня умерла. Кащей её убил прямо за свадебным столом. Хочу её к жизни вернуть.

– А что, – снова улыбнулся князь, – за Хвалынским морем источники живой и мёртвой воды больше не бьют?

– Да уж, почитай вот уж лет триста, как чародей из Шероиданского леса всю силу земель наших собрал на Йехесоде. И остров Буян нынче – не самое святое место.

– Вон оно как. – пробасил Святогор. – А правда ли то, что зазноба твоя Марою зовётся?

– Так ведь и я не святой. – пожал плечами Лихо.

– Верно. – рассмеялся князь. – А почто людей неволишь?

– Их ко мне Изяслав Святогорович Гатьский приставил, дабы вели за мной дозор до самой границы.

– Нет у меня такого сына. – нахмурился владыка.

– Так ведь он тебе в седьмом колене внуком приходится. – пояснил марогорец. – Время на земле и в Дыевом царстве течёт по-разному. А тебя помнят и чтут потомки: через колено величают очередного княжьего отпрыска твоим именем.

– Да брешут они! – высунулся из-за святогоровой спины обиженный Васька. – Испытай их!

– И то верно. – тряхнул головою богатырь.

– Не губи! – запричитал Небось и мешком рухнул на колени. – Мы под Брюхово Змея Горыныча упустили, но, век белого света не видать, – не без нашей помощи был расколдован Евпатий Коловрат вместе с семейством своим. Опять же, сестер Лихоманок мы изгнали прочь из земель Плайтонских.

– Неужто Евпатушка жив? – искренне удивился Святогор. – Ах, славно мы тогда против басурман бились. Я – мечом, он – молотом. Не зря же хордорцы его в ранг богов возвели. Эх, свидеться бы. Да и не далече это Брюхово…

– А с этими что делать? – спросил один из дружинников.

– Да пусть идут себе с миром. – загадочно улыбнулся князь. – Этих-то странников, при желании, мы всегда разыскать сможем. А теперь велите седлать коней. Надобно мне Евпатия навестить.

– Да давить таких надо! – зло процедил в сторону в сторону пленников повар. – Как гнид!

– Охлонь, я сказал! – повысил голос князь. – Негоже нам руки марать о старых да побеждённых. Ты бы ещё на девок с детьми малыми кинулся. Пусть ищет свою целительную воду. Мара тоже счастья заслуживает. Добро и Зло на чаше мировых весов не должны перетягивать друг друга.

– Ох, Святогор! – проворчал толстяк. – Один раз нас всех уже твоя жалостливость сгубила.

И тут же, из ниоткуда вырвались белые призрачные кони. Они хрипели, косили глазами, били копытами и пускали ноздрями клубы пара. Отработанным движением дружинники вложили оружие в ножны, поймали по скакуну, вскочили в сёдла и рванули за своим предводителем. Через мгновение рать растаяла в воздухе туманной дымкой, оставив после себя лишь снежную пыль да медвежий тулуп, скинутый Святогором.

– Мертвецы. – заворожено охнул Небось.

– Предки! – с восхищением поправил Авось.

– Эх, кабы и живые люди были такими великодушными и справедливыми. – вздохнул Лихо и тоскливо оглядел полуистлевшее пепелище великого, но погибшего города.

Глава 17

Заброшенные жилища всегда производили на Авося сильное впечатление. Ему, почему-то, казалось, что бывшие хозяева где-то поблизости, перешёптываются и норовят утащить зазевавшихся гостей в свои подземные чертоги. А сами мертвецы представлялись злыми, состоящими из зелёной слизи, с раскосыми красными глазами и выпирающими наружу клыками.

Топая среди руин, младший чародей вздрагивал от каждого шороха, от малейшего скрипа; и черные печные трубы, и осколки каменной ограды, высящейся в некоторых местах над тем самым частоколом, у которого произошла встреча со Святогором – всё казалось тайным убежищем чудищ. И, хотя дружина погибших уже ускакала на небо, в обвалившихся подвалах вполне могла ютиться всякая нечисть. А, поди ж, под снегом различи, где здесь могут быть основаны тайные притоны!

Небось тоже разглядывал опалённые огнём пожарищ останки жилищ и разочарованно думал, что поживиться в «злом городе» нечем. Всё было мертвым, опустошённым, и только ветер завывал походный реквием в уцелевших печных трубах да вихрил кое-где салютом снежинок.

Лихо же сразу отметил, что трагедия, связанная с полным исходом людей за городские стены произошла вовсе не несколько веков тому назад, как утверждали легенды, а развернулась дней за двадцать до прихода сюда самого искателя живой и мёртвой воды. Огонь, явно, падал с небес, и принесли его обитатели гор.

Языки пожарищ лизали город неровно: кое-где остались не опаленные бревна изб. Тот же частокол оказался почти не тронутым, хотя и превышал человеческий рост. «Кто же это так разозлил драконов, что они нарушили древний священный договор о неприкосновенности границ?» – думал экс-король, распинывая сугробы.

Вдруг из-под снега показалась тряпичная маленькая ручка. Лихо нагнулся и поднял детскую, набитую соломой, куклу. Нарисованное свекольной краской лицо улыбалось, а большие глаза потекли, точно игрушка плакала над судьбой своей хозяйки. Нелепый сарафан, топорщившийся на кукле, вдруг вернул мысли одноглазого к погибшей Маре. Лихо вздохнул, украдкой от спутников смахнул слезу, и положил найденный сувенир в заплечный мешок.

Надо бы в Эрлаград доложить. – зевнул Небось. – Мол, южные рубежи открыты, а Козельск уже и не крепость, а – пепелище.

Лихо усмехнулся, испытывающе посмотрел на старшего колдуна и понял, что старик оказался вовсе не таким уж глупым неумехою.

– Только где гарантии, что это не Змей Горыныч учудил? – кинулся исправлять положение Небось, всё ещё надеясь сойти за олуха. – Встретил подружку, которая полюбила его таким, каков он есть, вот все головы ему и вскружило. Мания величия от нежданного успеха раскрылась. Вчерась, стало быть, нажрались, порезвились, стишки посочиняли, а под утро – хлоп! – и спалили в пьяном угаре пару-тройку городов.

– Думай, что говоришь. – вздохнул экс-король, разгадавший маневр собеседника, но не показавший виду. – Не обучены драконы сами по себе во времени шастать. Пожарищу этому больше двух недель. А мы с Горынычем тогда ещё в Марогорье были.

– Хм. – старший колдун состроил многозначительную, но весьма уморительную рожицу. – Что ж, тогда получается, что это – вторжение?

– Выходит, братец, так оно и есть. – вмешался Авось, всё ещё опасливо косящийся по сторонам. – Может быть, враг уже под Ромском или у стен Ведды. Надо срочно своих упредить.

– Да полно вам. – махнул рукою Лихо. – Присмотритесь лучше, как огонь плясал над городом: ведь, по черепицам прошёлся. Значит, палили с воздуха. И, между прочим, под углом, выводящим в сторону Аспидарии, а не на Дидрагорье. Может, и не было никакой войны. Так, приграничные стычки. Ведь леса не тронуты. Да и с той стороны Козельска целая деревенька стоит. А где ж это видано, чтобы победитель не разорял покорённые земли?

– А ты, вражина, нас не заговаривай! – рассердился вдруг Небось. – Если бы не вы со своим Змеем, то сидели бы мы сейчас дома и пельмени кушали с княжьего стола, вино бы дармовое пили и ведать б не ведали о горе сородичей.

– И не стыдно? – искренне удивился марогорец. – Ведь все князья Плайтонии братья между собой, да и вы сами: кривляне, дивинцы, гатьсцы, святоградцы, берградцы, старградцы, веддяне, ромскуне, – не под платом ли Яги живёте. Не Березань ли ваша древняя общая родина?

– В принципе, оно, конечно, так. – согласился старший колдун. – Но велика Плайтония и княжеств в ней не меряно, а мы с братом – одни на всём белом свете. Ни родной матери у нас нет, ни жён, ни детей, ни котёнка, ни мышонка, ни комара ручного. Вот помрём – и на могиле поплакать будет некому!

– Ладно. – усмехнулся экс-король. – Уговорили: я сам в голос буду рыдать на ваших свежих курганах три дня и три ночи. Только, не обессудьте, волосы на голове в приступе безумной жалости рвать не буду. Во-первых, больно, а, во-вторых, как же я потом с проплешинами Мару охмурять стану?

– Типун тебе на язык! – возмутился Авось. – Мы ведь не на битву собираемся! Еще поживём!

– Так и я о том же. – покачал головою марогорец. – Ну, куда вы попрётесь бездорожьем да пешим строем? Уж если собрались долг перед отчизной выполнить, надобно коней добыть. Ведь, если враги топчут вашу землю, то явно не босыми пятками, а подковами своих скакунов.

– Хм. – задумался Небось. – В твоих словах, как ни странно, есть доля истины.

– А мы ещё клялись Изяславу Святогоровичу домой без аспида не возвращаться. – напомнил брату Авось и совсем повесил нос.

– Мы не могли тебе этого раньше сказать. – вздохнул старший чародей, но мешок с инструментами мы потеряли не по своей вине. И что теперь делать: ума не приложу!

– Пособи, Лихо!!! – в голос, точно сговорившись, заскулили колдуны. – Ты ведь великий маг! Научи, как супостата поймать и в Гатьчину доставить. А то ведь наш князь грамотки розыскные разошлет с нашими лицами. Тогда ведь во всей Плайтонии не укрыться будет.

– Ладно. – смилостивился экс-король. – Ничего плохого вы мне не делали. Так и быть: помогу. Кстати, об охоте на аспидов я, в своё время, писал в школе реферат. Так что, не сомневайтесь, – всё будет в лучшем виде. Значит так. Нужны: две лопаты, кирка, медный лист, угли, огниво, десяток клещей, трубы, суглинок и бочонок пива.

– Где же мы всё это возьмем? – огорчился Небось. – Особливо – пиво?

– Вы, вообще-то, обаянники, чародеи, зелейщики, кудесники, сновидцы, звездочёты, облоко-прогонники, ведуны или трепачи, тати и халявщики? – ехидно поинтересовался марогорец.

Авось потупил взор и красноречиво промолчал.

– Ну, дак… – развёл руками Небось. – Скорее всего, халявщики. Не без этого. Но ведь кое-что и мы могём!

– Вот именно: кое-что да абы как! – махнул рукой Лихо и, наморщив лоб, принялся нараспев вычитывать старинное орлэвское заклятие. – В старом граде – Гилло-Магал – сидела Солнцева дева. Не терем златой – Шингафа, искала дева; не богатырь могуч из Новуграда скакал, а подлетал огненный змей Лиф-Лиф Зауцапа Калапуда. А броня на нём не медяна, не злата; а ширинки на нём не жемчужны, а шлем на нём не из красного уклада, а калёна стрела не из дедова ларца. Пицапо фукадалимо коройталима канафо. Апоньки да опоньки, Дыя чешут ногоньки. Надо аспида споймать, в цепь златую заковать. Обца-дрицца, обца-ца – воду нам не пить с лица!

Не успели отзвучать волшебные слова, как с неба чудесным дождём посыпались: лопаты, кирка, щипцы, уголь, медные трубы. С душераздирающим свистом пронесся и рухнул бочонок, едва не придавив братьев. Золотая цепь плюхнулась Лиху прямо на шею. В довершение, сверху, плавно покачиваясь, принялся опускаться тяжелый медный лист, местами позеленевший от влаги. И пока одноглазый боролся с золотым украшением, скидывая его в снег, да бежал из-под тени надвигающейся махины, медный лист, естественно, упал, придавив экс-королю ноги.

– Эй! – завопил Лихо. – Помогите же, олухи белобоговы. Так ведь и концы отдать можно! Быстрее!

– Это мы завсегда. – радостно отозвался Небось, с такой ухмылкой потирая ушибленный локоть, точно собирался помочь марогорцу не высвободиться, а именно отдать те самые концы, о которых кричал экс-король. – Ежели кто в беду попал по собственной глупости, али по нерадению, братья-спасатели – спешат на помощь!

– Ты у меня ещё повыкобенивайся. – мрачно пообещал Лихо, скрипя от боли зубами. – Я тебя к Джа-Адугарю отправлю. Будешь знать.

– И э-э-эх! Взяли! И э-э-эх, дружно!!! – с надрывом взвыли чародеи, поднимая край листа, и освобождая марогорца из капкана. – Э-э-эх, силушка наша гатьская, сила плотская, сила духови!!!

– Тьфу! – плюнул Лихо, растирая саднящие ноги. – Тоже мне, богатыри! Может, теперь всё это барахло также весело, с песенкой, и в горы потащите?

Авось радостно пожал плечами, точно и в самом деле находился в глубоком раздумье: донесут ли они весь этот магический хлам до места или нет. Небось с сомнением покачал головою и важно изрёк:

– Тут без твоей да божьей помощи никак не обойтись.

– Ох, ну и раздолбаи же вы! – вздохнул экс-король, не зная смеяться ему или плакать. – Знал я двоих охламонов из ларца одинаковых с лица, токмо они упитаннее были. Вы им, часом, не родня?

– Не-е-е. – протянул Авось. – Мы – люди. Нас ни в коробок, ни в кувшин упихать нельзя. Обознался ты, Лихушко.

– Да ты, это… – Небось отвёл взгляд в сторону и принялся колупать пальцем пивной бочонок. – Вызови грузчиков. А то мы старенькие, ещё покалечимся в горах-то с такой кучей мусора.

– Ну и куда вы пришлись без меня? – покачал головою одноглазый. – Ладно, уж, учитесь, пока я жив. – И экс-король нараспев принялся читать странный наговор:

– Ледяною росою умоюсь,

Утерусь, облекусь облаками.

С самокруткою-бабою смоюсь,

Подвяжу её стан жемчугами.

В чистом поле сорву я травинку,

Одолеть чтоб высокие горы,

Растопить в её глазоньках льдинку,

Покорить одоленью-травою!

И в тот же миг лопаты, щипцы, кирка, медные трубы, пузатый бочонок и даже куча угля сдвинулись с места, взлетели и аккуратно приземлились на медный лист. Затем вся эта гружёная махина дрогнула, воспарила над землей и поплыла в сторону гор.

– Вот так-то. – усмехнулся марогорец. – Во всяком деле любовь и ласка требуются. А в колдовстве – пуще, чем в жизни. Ведь всякое, произнесённое вами слово, рано или поздно отзовётся в ваших же судьбах.

– Поздно нас чему-либо учить. – махнул рукою Небось. – И потом: надоело мне ремесло чародея хуже горькой редьки. Другие, вон, – пьянствуют, баб щиплют, в карты дуются, или – землю пашут, дома строят да детей растят. От каждого на земле остаётся хоть какой-нибудь след, а от нас – один лишь убыток княжьей казне. Знаешь, вот вернусь в Гать, попрошусь на покой, куплю землицы, корову. Плюну на дворцовые интриги и стану жить в своё удовольствие.

– Э-э-э-э! – завопил Авось. – А ну-ка, не хандрить! Нет такой науки, которую святогорцы осилить бы не смогли! Нет таких скал, на которые нельзя подняться! И мы нужны своему народу! Кто же, если не мы воров и жуликов станет выводить на чистую воду? Кто обеспечит правильный выбор и обучение истинных прорицателей? А за погодою кому доверишь следить? Не дай боги, всем запустить ведьмацкое дело – сразу настанет конец света.

– А кому он нужен, мир-то наш? – Небось хмыкнул носом. – Сколько себя помню, так с малолетства ни разу от пуза не наелся. До седых уж волос дожил, а ничего своего, кроме пары лаптей не имею. Для чего живём-то, колдуем, в гости к смерти как к себе домой ходим? Ведь на поверку не такие уж мы всесведущие и всемогущие, какими хотели когда-то слыть. Обидно мне это, понимаешь?

– Чего ты нюни-то распустил? – слегка растерялся Авось. – У нас же всё идёт по плану. Вот Аспида поймаем – станем героями. Премию нам дадут: двадцать гривен серебром. Мы с тобою дом купим на берегу реки и непременно с яблоневым садом. Представляешь, уже в июле будем мы сидеть на крылечке, семечки лузгать и любоваться природою. Кра-а-асотища!!!

– Ага. – буркнул Небось. – И комаров кормить. Чушь всё это. Наш князь раскошелится: жди! Раньше Плайтония станет дном морским, прежде чем Изяслав Святогорович денег тебе отвалит. Да и за что, собственно? Что он, пёстрых летучих змей не видывал? Да и сам же знаешь, скорее наши головы полетят из-за пустяка, нежели в наши мешки гривны упадут.

– Прекрати ныть! – разозлился Авось. – А то я сейчас припечатаю промеж глаз, сразу в себя придёшь!

– Вот именно! – проворчал Небось. – Миром правит насилие. Чуть что, так всякий обидеть норовит. А Лихо, вон, хоть и нечисть, да любит этот мир. Так где же наша святоградская правда? Куда мы катимся, и что нас ждёт?

– Эк, тебя занесло. – вздохнул Лихо. – Часом не сглазили?

– Ну вот, – обиделся старший колдун, – стоит только задуматься о вечном, как тебя мигом во всех грехах и заподозрят.

– Да он просто голодный. – догадался Авось. – Вот и канючит. В былые времена, когда у нас неделями во рту крошки не было, так он начинал сомневаться в пользе колдовства. Бывало, даже кричал, что все боги умерли, а, может быть, их никогда и не было, раз он, такой хороший, лишний раз муху не обидевший, а если и обидевший, то не по злобе и без всякого удовольствия, вынужден при своей язве пить речную воду и грызть березовые ветки. Он тогда утверждал, что не лось и не козёл, но каждую ночь, пока я, якобы, дрых, – рыдал, но глотал.

– Неправда! – закричал Небось. – Не верьте ему! Не было такого! Да, мы худые вовсе не оттого, что не в коня корм, а потому, что жизнь сделала из нас скупердяев поневоле, но кору и сено я не жрал!

– Вот видишь. – усмехнулся младший чародей, обращаясь к Лиху. – А ты говоришь: сглазили.

– Да ну вас! – совсем изобиделся Небось и демонстративно отправился вслед за улетающим грузом.

– И нам пора поспешать. – подытожил экс-король. – Ещё место нужно выбрать, обустроить всё.

– Ты, это. – Авось робко тронул марогорца за рукав. – Знаешь, иди за своей водой, а мы уж тут сами справимся. Это ведь дело чести. Так надоело это раздолбайство. Хочется хоть раз в жизни почувствовать себя истинным героем, человеком, а не ходячим недоразумением. Мы ведь не обделены магическим чутьём и талантом, да только наши боги всего нам в аккурат дали, чтоб не померли, дожили б до этого мига. Вот он и настал тот момент, когда я хочу испытать судьбу: не зря ли мы весь свой век маялись? Не может быть, чтобы после того, как мы швырнем связанную тушу аспида Изяславу Святогоровичу под ноги, ничего бы не изменилось. Мы выстрадали своё право хоть немного пожить для себя. Я вот, может быть, зашлю сватов к Мстиславу Удалому. Небось станет поваром и примется кормить сирот. Души-то у нас добрые, жалостливые, да только не обласканные. Всю жизнь мы огребаем зуботычины и платим за всё неимоверную цену. Дух нищеты настолько въелся в нас, что, похоже, его уже и не вытравить. Но я так устал никому не верить, всех бояться и каждый раз, перебирая свои нищенские сбережения, думать: на что мы будем жить завтра, купить ли сегодня булку хлеба, или можно денек ещё протерпеть.

Лихо аж остановился, вытаращился на собеседника и удивлённо протянул:

– Ну, вы, блин, даёте! Так ведь и жить-то нельзя! Неправильно это. Конечно, наши народы сильно недолюбливают друг друга, но тех кошмаров, о которых ты рассказываешь, – не пожелаю и врагу.

– Да ладно. – потупился Авось. – К слову пришлось. Просто наболело. Не хотел я жалобиться. Само получилось.

– Поди-ка, ты и без меня знаешь, как аспидов ловят? А то вон, Небось дурачком прикидывается, силы свои бережет. – И Лихо рассмеялся. – Ну, хитрецы! А ведь на мякине провели.

– Говорю же, – вздохнул младший чародей, – не верим мы никому, даже князю своему. Уж больно часто нас норовили облапошить, а весь мир думал, что мы просто два кретина. Может быть, когда-нибудь, я пожалею о своих откровениях, но, скорее всего – мы уже более не свидимся.

– Так даже лучше. – сказал Лихо. – Вовремя уйти, оставив после себя приятное впечатление, – великое искусство.

– Что ж, бывай! – Авось, пожал на прощание марогорцу руку, и кинулся догонять старшего брата.

Глава 18

Отирая выступающий пот, Небось улыбнулся брату и сел на расстеленный тулуп. Его лицо, выхваченное тонким лучиком света, наполовину терялось во мраке, но Авось и без слов понимал, какие чувства испытывает его брат.

– Пора. – вздохнул Небось, и в карих глазах появилась не свойственная ему решимость.

Старший чародей щелкнул пальцами и трижды прокричал: «Гори, гори ясно. В темноте ужасно». И тут же из вытянутых старческих ладоней метнулись синие змейки молний, ударившие по куче угля и по сучьям, аккуратно подложенным под чёрное топливо. Поленья задымились, вспыхнули и, дрогнувшие, языки огня начали свой ритуальный танец.

– Ведь можешь, когда захочешь. – завистливо вздохнул Авось и тихонько заливисто засмеялся, вспомнив, как брат шокировал его своими магическими способностями полчаса тому назад.

Тогда, злой и голодный, Небось схватил кирку и принялся долбить горное плато, точно собирался прорубиться до самого сердца земли. При этом он выкрикивал неслыханное и кощунственное заклинание:

– Кабы был да я царём,

Иль вельможею при нём,

У меня б лопаты сами

Без подсказок бы копали!

Что тут началось! Штыковые лопаты, до этого мирно почивавшие на опустившемся листе меди, вскочили черенками вверх и по-военному принялись строем прыгать к старшему чародею. Совковое орудие труда, видимо, считая себя главным, на долю секунды опередило своих сотоварищей и принялось картаво рапортовать:

– Гарнизон имени Берибольше Кидайдальше для дневной поверки построен.

– А ну-ка, лентяи! – и Небось сверкнул очами. – А не Плайтония ль за нами?! Умрём же за Козельск! Но вместо братьев – вы копайте, засаду нам сооружайте, не то злой Аспид – змей крылатый – застанет нас врасплох!

От видимого усердия – тяжело просыпался у инструментов разум! – лопаты приобрели землянистый цвет. Их сучковатые черенки треснули и явили миру тоненькие рты и буравчики осоловевших глаз.

«И-е-е-ех!!!», – хором возопили «берибольшевцы. Комья грязи и щебень летели в разные стороны, а лопаты, знай себе, приговаривали:

– Горы трясёт как наши груди! Смешаем в кучу снег и камни. Испустит здесь поганый Аспид да свой предсмертный вой!

Вскоре продолговатая яма в шесть на четыре локтя и по глубине превышающая человеческий рост, зияла среди заснеженных гор распахнутой пастью.

– Так. – потёр руки довольный Небось и радостно продолжил эксперименты с неведомыми заклинаниями:

– Кабы я да был царём,

То завёз бы угль в дом.

Трубы у стены сложил,

И на пиве б ворожил!

Не успел старший чародей выдохнуть последнее слово, как в тоже мгновение, прямо в яму упали ровненькие поленья, обрывки берёзовой коры; а уголь, покоящийся целой кучей посередине медного листа, взмыл вверх, покружил над растопкою, плюхнулся на поленья и принялся ворочаться, точно угнездившаяся клуша-наседка.

Бочонок пива важно, точно купчиха на рынке, продефилировал на днище, виляя обручами; потоптался на краю и с жеманным: «Ах!» – сиганул вниз.

Обе длинные духовые трубы поднялись с видимым трудом и ковыляли, сталкиваясь друг с другом, кряхтели, стонали, точно старички, разбитые радикулитом, но и им пришлось подчиниться воле колдуна и прыгать в яму, укладываясь друг подле друга у стеночки.

Авось смотрел на всё это с замиранием сердца и думал: «Ну, ты, брат и фрукт! Столько лет так умело скрывать свои истинные таланты и бегать от каждой дворняжки, когда твоему слову подвластны все стихии, это – или величайшая мудрость, или беспросветная глупость».

А старший чародей уже сам спрыгнул в яму и поманил пальцем кузена:

– Ты что, собрался наживкою поработать?

Влюбленный колдун глупо улыбнулся и медленно, цепляясь за выступы, сполз следом за всеми, бурча себе под нос:

– Трудно, что ли было лестницу соорудить?

– Лень, – многозначительно поднял вверх палец Небось, – расхолаживает! И ежели вареники сами будут в рот лететь, – добром это не кончится!

– Ну да, – кивнул головою Авось, сбитый с толку серьезностью тона кузена, – живот от обжорства заболит.

– И кто-то ещё тут учил меня мыслить абстрактно. – усмехнулся старший волшебник и вновь принялся за своё сомнительное ремесло:

– Как-то раз клялась девица:

Кабы я была царица,

Я б за батюшку-царя

Переплыла б все моря!

– Э-э-э! – запаниковал Авось. – Только шлюх нам в этой гробнице не хватало! Ах ты, развратник старый! Мы сюда зачем лезли: аспида ловить или призраков соблазнять?

– Хм. – потёр переносицу старший чародей. – Одно другому не мешает, но кое-кому пора бы знать, что мужики от природы ленивы и в хозяйстве практически бесполезны.

– Попрошу без грязных намёков! – чуть не задохнулся от возмущения младший колдун.

– Так ты это на свой счёт принял? – невинно поинтересовался Небось и захихикал. – Да какой же ты мужик? Бицепсы жалкие, бородёнка – жиденькая, пальцы тонкие, хрупкие. Вот ведь богатырь какой выискался! Вон, гляди, какая она, – рабочая сила!

И в это мгновение пред чародеями, в ярких всполохах фиолетового огня, появилось каменное изваяние бабы. Её ноги были похожи на столбы, руки – на тумбы, голова – на арбуз; и вся она была какой-то угловато-квадратной, точно ломовая лошадь, десятилетиями работавшая тяжеловозом на горных тропах.

– Эй! – вальяжно обратился Небось к призраку. – Хватит прохлаждаться. За работу пора!

– А что я буду с этого иметь? – раздался глухой загробный голос.

– Ах, вот значит как? – начал злиться старший чародей. – Бунтовать?! Да я – белая кость, потомок великих князей, а ты мне дерзить?! Сгною! Вновь на рудники сошлю!!! Навсегда!

– Так мне не привыкать. – оскаблилась каменная гостья.

– Да ты её заклятием. – подсказал находчивый Авось. – Нечего с ними, с духами, церемониться, а то мнят о себе бог весть что!

– И то верно. – кивнул головою Небось и остервенело забубнил. – Коль ты каменная баба, на тебе работать надо!

И туманная фигура, упершая было в бока свои кулачищи, вздрогнула, втянула голову в плечи и понуро поплелась к медному листу.

– Эй! – Занервничал младшенький волшебник. – Она же нас сейчас заживо похоронит. Мы так ни с кем не договаривались!

– Охлонь. – устало осадил кузена старший чародей. – Всё идёт по плану. Сейчас нас накроют и щебнем засыплют, но так надо, ведь иначе Аспид нас с тобою попросту изжарит.

Каменная баба с тупым выражением на лице подошла к краю ямы и опустила пласт меди. От грохота заложило уши, и лишь только всё стихло, как Небось сжал руку брату и прохрипел:

– Потерпи ещё маленько. Чтобы что-то обрести, нужно сначала принести жертву. Не мне тебе об этом напоминать.

И тогда, сцепившись мизинцами, братья воззвали к своим богам, отдавая взамен благоприятной кончины охоты частицы собственных душ.

Сейчас же, утомленные, но счастливые колдуны сидели в своей засаде и наблюдали за тем, как пляшут языки костра, разогревающие здоровые зловещие клещи. Дым струился узкою лентою в небольшую дыру в потолке, и было жарко, отчего тянуло в сон.

– И только вот так можно поймать вредного змея? – всё ещё сомневался Авось, кивая головою на раскаленные орудия пыток. – Кому ж такое, вообще, в голову могло прийти? Поди, марогорцы придумали!

– Да что ты! – отмахнулся Небось. – Куда им с людьми-то тягаться? Дыбы, гильотины, позорные столбы, иглы под ногти – весь арсенал Святого Следствия пришёл к нам из славного города Варух.

– М-да. – протянул младший чародей. – Гляжу я на эти щипчики и чувствую себя извергом поганым. Я-то знал другой, более простой способ. Но сейчас мне даже сказать нечего.

– Что-то я тебя не пойму. – усмехнулся Небось, прилаживая трубу к третьей дыре в медном потолке. – Нам нужно Аспида поймать или только со стороны на него поглазеть?

– Что это там шуршит? – вдруг всполошился Авось, различивший шелест гигантских крыльев и странные звуки, похожие на сильный ветер и монотонный гул приближающегося роя пчёл.

– Летит, красавец. Спешит, родимый. – пропел старший маг и противно дунул в трубу. Звук получился резким и мерзким.

Авось от отвращения заскрипел зубами и через силу выдавил:

– Тебе, братец, что – медведь на ушах польку танцевал?

– Нет. – хихикнул в ответ старший чародей. – Комар потоптался. И, вообще, что ты в музыке понимаешь? Хватай, пока не поздно вторую трубу и дуй в неё что есть силы, только звук направь наружу.

Следующий стон медных музыкальных орудий был более мощным, протяжным и жалостливым, точно это плакал о погибших горовой. Братья переглянулись, расхохотались и, выждав несколько секунд, смешно раздувая щеки, снова принялись дуть. И чудная мелодия нашла своего благодарного слушателя.

В это время над предгорьями, почти по самой границе, неподалёку от злого города Козельска пролетала весьма важная персона – Аспид Сошедший с Ума. Как и все его родственники, этот буро-жёлто-ядовитый пятнистый змей с широкими перепончатыми крыльями отличался от обычных драконов Дидрагорья малыми размерами и весьма своеобразным строением головы.

Во-первых, у любого порядочного аспида есть петушиный гребешок, который в обычное время болтается оранжевою кишкою над двойным, нависающим складками лбом, но во время гнева – раздувается и приобретает кроваво-розовую окраску.

Во-вторых, вместо носа этот зверёк гордо носит мощный клюв, но его беззубость не такая уж и добродушная.

В-третьих, аспид обладает еще и двумя хоботками, растущими из щёк и, вдобавок ко всему, – смертельно ядовитыми. Уши же у змея точно у рыси – острые, с кисточками; тело чешуйчатое, склизкое и зловонное; а ноги смахивают на куриные – такие же розовые, разлапистые и когтистые.

Аспид был зол. Совсем недавно он обрушил свой гнев на маленький приграничный городок, вызвал духа Огня и заставил его подпалить людские селения. А сердился Сошедший с Ума сразу на весь мир. Ему казалось, что пришло уже время божьего суда и гибели вселенной, а он – великий, законспирированный серафим, – рождён, дабы «огнём и глаголом вправлять мозги заблудшим овцам».

Впрочем, подобный вид безумия захлёстывал целые страны, но чтобы аспидов заклинивало на религиозных переживаниях, – с таким даже местные старожилы ещё не сталкивались. Родственники «миссионера» уже не знали, что делать со своим правдоискателем и даже обращались за помощью к силам правопорядка.

«Нет пророка в своём отечестве». – гордо объявил сумасшедший своим сородичам и правительственным войскам, улетая из родного Каспэ на север страны.

Принц Аспидарии Дондук Шестой даже назначил награду тому, кто безболезненно усыпит неугомонного «пророка». Однако, жители маленькой, но очень гордой горной страны не возжелали марать своих лап о соплеменника, тем более, что это был Сошедшего с Ума. Так вот этот самый «миссионер», обиженный судьбой и собственным народом, занялся геноцидом и летел сейчас в Плайтонию, чтобы пожечь ещё парочку деревень.

Вот тут-то его и застиг ненавистный вой медных труб. «Это демоны провозглашают свой приход к власти»! – сразу догадался аспид и, развернувшись, взял курс на источник звука. Проклятый визг, как и, следовало полагать, исходил из недр земли, из глубины одной из скал.

Обрадовавшись, что нашёл заклятых божьих противников, Аспид сел на щебень, приложил ухо к земле и прислушался. Да, там, внутри, гудело адское пламя, и один из мелких бесенят вдруг принялся безудержно чихать.

«Вот он, мигторжества моей веры!» – озарило змея. Отыскав дырочку, из которой лился стон трубы, безумец склонил над ней голову и просунул внутрь одно из ядовитых жал.

– Есть! – завопил Небось не вовремя раскашлявшемуся брату. – Щипцы! Скорее!!!

– Мы его теряем! – продолжал кричать старший чародей. – Инструмент, Дый тебя подери!!!

Авось схватил приготовленные заранее варежки, пинком отшвыривая ненужную более трубу, и цапнул раскаленные клещи, поднял их и качнулся в сторону кузена.

– Осторожнее! – прошипел Небось, уклоняясь от пышущего жаром орудия, и отдергивая свою трубу в сторону. В отверстии, в которое до этого дул старший маг, червяком извивался набухший розовый бескостный палец.

– Хватайся за эту присоску. – выдохнул Небось и мотнул головою на потолок.

Авось, не тратя драгоценного времени на раздумья, сжал клещами беспардонный хвостик, бьющийся в бесплотных попытках кого-нибудь да ужалить. И тут же дикий рёв сотряс горы. Это аспид, пойманный стариками, начал биться и кататься наверху от боли.

– Эх, все-таки есть в охоте что-то первобытное, дикое, яростное и пробуждающее лучшие героические чувства. – вздохнул старший колдун и, пристроившись к авосевому отверстию в потолке, с упоением вновь принялся трубить.

«Я вам живым не дамся! – думал Сумасшедший змей, пытаясь заткнуть правое ухо свободным жалом. – Мы ещё посмотрим, кто сильнее!»

Но пятнистое склизкое тело слабело и непроизвольно билось в яростных конвульсиях боли и гнева.

Хрясь! Щипцы сломались и рухнули к ногам чародея бесполезною болванкою. Хобот, просунутый в щель, распух, принял фиолетово-бардовый цвет, и выдернуть его обратно уже не представлялось возможным. Отрываясь от трубы, Небось прохрипел:

– Скорее. Тащи новые щипцы.

Авось кинулся к огню, и каленые медные зубы вновь впились в тело зверя.

– Ты бы мог хоть пару минут не трубить! – Перекрикивая страшный шум, взмолился младший маг. – Меня сейчас стошнит.

– Ничего. – усмехнулся Небось. – Аспида это держит крепче магической сети, так что терпи.

И старший волшебник с удвоенной силою принялся выводить свои рулады, по мелодичности напоминавшими вой шакалов, хохот филина и рёв разбуженного медведя вместе взятых.

Уже и вторые, и третьи клещи упали к ногам Авося остывающей грудой, когда аспид вдруг неожиданно понял, как он глубоко заблуждался в последние годы своей жизни. За миг до смерти змеиную душу вдруг посетило раскаяние. «Далось мне палить людские селения? – удивляясь сам себе, думал Сумасшедший. – Надо было охотиться на овец, да медведей по лесам в свою веру обращать. А эти двуногие хитрецы: им что словом, что огнём – всё едино. Никогда не смогут они понять истинной благодати и высшей справедливости Закона. Прими Тоскунел, мою грешную душу».

– Затих, подлец. – вытер пот со лба свободною левой рукой Авось, и с остервенением откинул прочь последние щипцы. Багровый, сильно поджаренный хобот шмякнулся вниз безобразною кляксой.

– Кажется, всё. – неуверенно вздохнул Небось и, отложив трубу, прислушался. – Издох. Пора вылезать.

Глава 19

Когда призрачная каменная баба, моментально явившаяся на зов, покорно сдвинула медный потолок вместе с трупом и также молчаливо исчезла в снопе сиреневых искр, Небось подошёл к бочке, глянул на небо и, ухнув, молодецким ударом вышиб крышку. Немного не рассчитав, чародей поскользнулся, и кулак его мигом распух. Совершенно по-детски прыгая на одной ноге и дуя на отшибленную ладонь, мастер колдовского плетения слов не в силах был выдавить из себя ни единого завалящего ругательства, а только нечленораздельно мычал.

– А ты её заклятием. – равнодушно посоветовал Авось.

– У-у-у!!! – взвыл Небось. – Советчик хренов. Где ты раньше был?

– Дак ведь не я сегодня герой дня. – лукаво усмехнулся младший чародей. – Несподручно мне великим мира сего советовать, лезть, так сказать, поперёк батьки в баню.

– Угу. – то ли задумался, то ли согласилсястарший колдун. – Меня сейчас другой вопрос занимает: как пить будем? Из ладошек что ли?

– А я-то, грешным делом, подумал, что ты этот бочонок для каких-то своих магических штучек сюда устанавливал. – удивился Авось.

– Надо же победу обмыть, чтоб, значит, аспид не воскрес. – проворчал Небось, засовывая пострадавшую руку в карман. – А попробуй, оставь здесь что-нибудь без присмотра – мигом на чужое добро найдутся желающие. Тот же аспид, окажись он поумнее, не лез бы хоботом во все щели, а просто хряпнул бы пивка, разворотил наше убежище и улетел бы. Я уж не говорю о прочей праздношатающейся швали.

– Так здесь же нет никого. – усмехнулся Авось, вылезая из ямы и рассматривая тушу поверженного змея.

Небось, с сожалением вытащил из кармана кулак и выпрыгнул наружу.

Аспид лежал на боку с закрытыми глазами и застывшей белой пеной у клюва. Его крылья были растопырены и застыли в движении. Острые уши обвисли, а мощные лапы сжались и посинели, чем производили впечатление гигантских куриных ножек не первой свежести.

– Красавец. – оценил старший маг. – Вот сердцем чую: это он Козельск разорил, паскудник!

– Может быть, и так! – раздался сверху скрипучий зловещий голос, от которого по спинам колдунов пробежали мурашки.

Братья, точно по команде, обернулись, подняли головы на звук голоса и увидели… нового живого аспида со здоровыми хоботками, свисающими вдоль щёк. Круглые плошки жёлтых глаз горели страшным огнём.

– О, боги! – только и смог выдавить Авось.

Небось же хотел метнуться в яму, к трубе, чтобы, хотя бы, умереть героем, но не успел.

– Стоять! – рявкнул змей, и оба чародея застыли в нелепых позах: Авось с разведенными в стороны руками, а его старший брат – на одной ноге в позе прыжка в бесполезное уже укрытие. Подвижными оставались лишь глаза.

– Я состою на службе тайного имперского сыска. – мрачно представился гость и слегка склонил голову в знак приветствия. Именем Дондука Шестого выношу вам, чужестранцы, смертный приговор за преднамеренное убийство нашего гражданина, согласно тридцать восьмой статье Касперского Уложения. Но, принимая во внимание, четвёртую поправку к конституции и имперский указ о вознаграждении и помиловании героя, который избавит нас от Аспида Сошедшего с Ума по прозвищу Хрямзехрам, вам даруется прощение, почётное гражданство и, естественно десять тысяч крон.

– Вы очень любезны. – прохрипел Небось. – Но нельзя ли теперь нас освободить или поменять позы. Что-то нога затекает.

– Я ещё не всё сказал, а прерывание речи должностного лица может стоить вам жизни. – весомо возразил аспид и зловеще щёлкнул клювом. – Кроме того, с вас следует удержать штраф в размере трёх тысяч крон за безвизовое вторжение на территорию Аспидарии с заведомо террористическими целями. Если у вас не окажется денег, я уполномочен предать вас смерти через повешенье на центральной площади Йорда.

– Вычти из королевского вознаграждения, ростовщик. – зло хлюпнул носом Авось. У него начинался насморк, так как колдуны в порыве радости выскочили из жарко натопленного погребка в одних лишь рубахах.

– Вся земля и все скалы в нашей стране являются собственностью короны. Поэтому любая недвижимость, в том числе и ваша времянка, отходит в пользу казны.

– С превеликим удовольствием. – саркастически усмехнулся Небось. Стоять ему уже было невмоготу.

– Наша юрисдикция самая справедливая в мире. – мрачно резюмировал глашатай гор. – Закон суров, но он – один на всех.

– Ага. – снова шмыгнул носом младший чародей. – Мы ведь согласные, только отпусти. Тяжко ведь!

– Ничего. – змей протяжно зевнул. – Так вы только лучше усвоите мудрость и гуманность законов божественного Дондука Шестого. Итак, продолжим. Вы затеяли строительство без специального разрешения Архитектурной Палаты – штраф тысяча крон; с использованием природных ресурсов чужой страны, добытых и переправленных в Аспидарию явно контрабандным способом, а это – ещё две тысячи. Кроме того, всякое строительство облагается двадцати процентным налогом. Стоит учесть также налог на прибыль, так как налицо коммерческая деятельность. Помимо всего прочего, если вы пожелаете вывести труп за пределы Аспидарии, то в декларации обязаны указать его истинную стоимость, равную среднестатистической страховке, то бишь не менее двух с половиной тысяч крон.

– Я понял. – вздохнул Небось. – За то, что мы сделали доброе дело, избавили вас от маньяка, придётся ещё и приплатить.

– Быстро схватываешь. – оскаблился тайный сыщик.

– Если б я был королем, – процедил Авось, – аспидов б я ел живьём!

– Га-а-ады! – застонал змей, вмиг оказавшийся крепко связанный появившейся из ниоткуда толстенной цепью. – Что вы делаете?! Это же нападение на должностное лицо и оскорбление действием при исполнении служебных обязанностей. До трёх лет вам впаяют, ребятки!

– А это мы ещё поглядим! – рявкнул Авось, прыгнувший в яму, и взявший трубу. – Один мёртвый аспид – хорошо, а два – лучше.

– Эй, эй! – засуетился сыщик. – Не надо! Я не перенесу пыток! У меня же дома трое детей. Имейте, в конце концов, сострадание! Подневольный я: что велено, то и делаю.

– Тебе, паразит, сам твой Дондук велел нас наградить. – зловеще прошипел Авось. – А ты начал бедных сирот притеснять и грабить. У-у-у, мытарь!

– Пощадите!!! – взмолился аспид, разом забывший о своих умениях очаровывать взглядом и плеваться жидким огнём. – Всё отдам, даже вознаграждение Дондука Шестого до последней кроны!

– И где же твои денежки? – зловеще поинтересовался Небось, с кряхтением вытаскивая из ямы свою страшную трубу.

– Да, где? – поддакнул Авось, и тоже спрыгнул в яму, выкинул наверх последние раскаленные щипцы. Там, где упало орудие пытки, снег превратился в лужицу, и вода принялась яростно шипеть. Связанный монстр скосил глаза и застонал.

– Сейчас я тебе хоботки-то пообкарнаю. – пообещал младший колдун и, поднимаясь с колен, нагнулся за щипцами.

– Всё берите! – взвыл змей, выплёвывая изо рта кучу золотых монет. – И будьте вы прокляты!

– Ловко. – изумился Небось. – И как только он при этом мог разговаривать? Вот ведь в чём фокус?

– Да не сыщик он, а стяжатель! – вынес приговор Авось. – Разбойник с большой дороги. Ему только с бабами да законопослушными налогоплательщиками воевать.

– В душе-то я хороший! – захныкал пленник, и из глаз его покатились слёзы, а из клюва – слюни. – У меня трое детей и жена-модница. А знаете, сколько стоит декоративная косметика: маски, молочко, пудра, тени, краски для когтей и гребешка?

– Она у тебя лицедей что ли? – усомнился Авось. – Или тоже тайный осведомитель?

– Она – женщина! – гордо парировал аспид и вздёрнул голову вверх. – Можете приступать к своей грязной работе, палачи!

– Что-то наш доброжелатель сильно уж разговорился. – Ехидно усмехнулся Небось. – Покажем этому дракону-недомерку, кто у них, в Аспидарии, хозяин?

– Давно пора. – молодой чародей полязгал щипцами. – А кто за сбором налогов к нам прибегоша, тот от своей жадности и помре, аки обре.

– Аки кто? – подал дрожащий голос пленник и всхлипнул.

– Слышь, браток. – Авось в очередной раз шмыгнул носом. – А этот нахал, вдобавок ко всему, ещё и нашей истории не знает.

– Ну, вот на том свете его и просветят. – подвел итоги Небось и дунул в трубу.

– Па-а-а-ащадите!!! – взвыл аспид, затыкая уши хоботками. – Убивают, насилуют!!!

– Кхе-кхе! – захихикал старший чародей. – Не ори: задержка в пытках ещё не беременность, а ты пока ещё мужик.

– Не прикасайтесь ко мне! – заранее забился в магических путах змей. – И уберите свою поганую трубу. Уж лучше убейте сразу, только не мучайте!!!

– О чем это он? – наивно удивился Авось. – Что может быть хуже гибели?

– Тебе этого лучше не знать. – буркнул Небось. – Крепче будешь спать по ночам. – и, уже обращаясь к беснующемуся монстру, добавил. – Ладно, приятель, то, что хорошо для нечисти, плохо для человека. Плевать мы на тебя хотели. Однако, ты нам отдал не всю сумму вознаграждения.

– Так ты же еще не проверял? – удивился змей, вмиг переставший орать и биться.

Небось усмехнулся, щелкнул пальцами и речитативом выдал:

– Ну-ка, каменная баба!

Мне плевать, что ты не рада.

Привалила мне награда –

Сосчитать её бы надо.

– А чего время тратить? – раздался за спиною аспида простуженный низкий голосище. – Лучше мы из этого заморыша сразу все вытрясем.

– Эй, это кто подкрался незаметно?! А как же права аспида и конвенция по охране жизни и достоинства граждан?

Но больше змей ничего сказать не успел. Появившийся минутою назад призрак каменной бабы схватил сыщика за лапы, поднял вверх и пару раз изрядно тряхнул. Аспид взвыл, и из ушей его посыпались монеты.

– Мать честная! – охнул Авось. – Так вот, стало быть, зачем Изяславу Святогоровичу понадобился труп нечистя. Они же, эти змеюки, ходячие копилки. Видать, совсем опустела княжья казна. А ведь век бы не подумал.

– Ну, доброхоты-то нашлись, подсказали. – язвительно заметил Небось, неожиданно даже для самого себя припомнивший паскудную улыбку Авдотия и игру солнечных бликов на его толстенной золотой цепи. И тут чародея словно осенило: «Так вот кто Изяслава на нас науськал. Может быть, владыка и не знает о золоте аспидов. Вот же гадюку пригрели на груди! С таким советчиком князь всю Гать по миру пустит».

– Как же я перед Дондуком Шестым предстану? – начал скулить аспид, и рыгнул перед собою жидким пламенем. – Деньги, получается, растрачены; тело преступника, как я понял, вы собираетесь вывозить в свою варварскую страну и там надругаться над ним. Кто же мне поверит, что я отдал вознаграждение без расписки, и не получил при этом труп?

– Ну, писульку-то мы тебе дадим. – усмехнулся старший колдун. – Мол, щедростью аспидарцев остались довольны.

– А как бухгалтерия по вашим каракулям казенную сумму списывать станет, ежели вы даже не граждане королевства? Ведь в таких делах накладная потребуется, чек, счёт и подпись ответственных лиц, скрепленных гербовой печатью. – продолжал убиваться змей. – В общем, мне теперь одна дорога – бежать из страны.

– А как же детишки? – участливо поинтересовался Авось.

– Живой аспид лучше мертвого. – вздохнул пленник. – Лучше иметь отца без вести пропавшего, нежели растратчика и врага народа.

– Я могу идти? – пророкотала каменная баба, с гримасой отвращения разглядывающая своего пленника.

– Брысь! – вальяжно распорядился Небось и призрак растаял серебристою дымкою.

– А что, – подмигнул старшему брату Авось, – пусть это чудо природы доставит нас прямёхонько в Гать, а мы вознаградим его по заслугам и, кхе-кхе, по тарифу.

– Нет! – сразу отрезал змей. – Меня же по дороге убьют. А долечу – князю для магических опытов отдадут. Трубами изводить станут, примутся резать во всех местах, будто я окорок, деньги в кишочках искать начнут. И никакой цивилизованный суд не поможет!

– Что ж, кое в чем ты прав. – признал Небось, обращаясь к пленнику, и почесал в затылке. – Ну, привезем мы мёртвого гадёныша к ногам Изяслава Святогоровича, а нас в ту же ночь ребята Авдотия под нож пустят – и пикнуть не успеем. Пусть аспид подкинет нас до города, а там сами справимся. Денежки прикопаем. Аспида свяжем и оставим охранять. Доложим, что в пограничной зоне аспид посвирепствовал, и возвращался в родные горы, а мы его и прижучили. А больше ничего не знаем. Труп оставим и вечером улизнем.

– Смею донести, что Хрямзехрам дважды пересекал государственную границу и выжег до основания три пограничных укрепления, один город и деревушку. Радостно закивал головою сыщик.

– Ладно, умник, как тебя хоть звать-величать? – спросил Авось.

– Бедой меня кличут. – горестно вздохнул аспид.

– В детстве, стало быть, Бедунчиком был? – улыбнулся Небось.

– Нет. – покраснел змей. – Ябедой.

– Ладно. – принял решение старший колдун. – Мы тебе почтение окажем, будем звать Бедуином – по-мужски и солидно.

– Да я… Да за такое отношение… – аспид задохнулся от волны благодарности к собственным мучителям. – Да я сам, без сдерживающих заклятий вас куда угодно подкину. Хоть на край земли, хоть за край!

– Так далеко нам не нужно, а вот слышал я, что есть в Хордорском королевстве Вальданский лес и растут в нём молодильные яблоки. – вздохнул Небось и хитро сощурил глаза.

Змей разом помрачнел. Потом пыхнул дымом и выдавил:

– Ну, хорошо, долетим мы до этих мест, а что я получу взамен?

– Всё вознаграждение вашего Дундука и, может быть, труп в придачу. – пообещал Небось. – Но для этого нужно исполнить три моих сокровенных желания. – и старший чародей принялся загибать пальцы. – Первое: чтоб Авось помолодел и женился бы на своей Ульяне. Второе: чтоб мы смогли купить дом на берегу реки. Обязательно с огородом.

– А третье? – подал голос нетерпеливый змей.

– Там поглядим. – мудро решил Небось.

– А деньги вернете все? – у Бедуина от жадности зажглись глаза. – Без обмана и утайки?

– В отличие от некоторых, я слов на ветер не бросаю. – поставил точку старший чародей.

Глава 20

Солнце золотило белокаменные стены ощерившегося бойницами кремля. На крышах круглых, толстеньких и приземистых башен, взгромоздившихся прямо на скалах, разгуливали мрачные типы в коротких волчьих полушубках, щегольских кожаных сапожках и, почему-то без головных уборов. Ветер трепал их черные сальные волосы, так же, как трехцветные желто-красно-синие штандарты на невысоких шпилях.

В ленивой походке охранников было что-то нечеловеческое, хищное и злобное. Двигались они с непринуждённой грацией ночных убийц. Люди, обычно, никогда не достигают такой кошачьей плавности и гибкости, за которой чувствуется несгибаемая сила. Человек всегда более тяжёл и неповоротлив.

«Оборотни». – понял Лихо, но с дороги не свернул. О графстве Ваддаэйр ходило много страшных слухов: и о том, как там лютовали тараканы, сходили с ума муравьи и змеи; и о том, как от графини рождались чудища, а от её мужа Влада Ходынского даже иножить всегда ожидала удара в спину.

Топая ваддаэрским трактом, ведущим вдоль границы с Аспидарией, экс-король, видевший в своей жизни немало мерзости, всякий раз содрогался от очередного зрелища местных поселений. Вот уже четвертая деревня подряд походила на предыдущие, словно марогорец шел по кругу в непрекращающемся, кошмарном сне.

Частокол вкруг крепостных стен служил напоминанием всем и каждому о могуществе местных господарей, купивших себе, как шушукались все в округе, бессмертие кровавыми подношениями Дыю и Черенбогу. Ворота, сорванные с петель, валялись неподалеку. На бурых от запёкшейся крови кольях тесными рядами, чуть ли не в обнимку были нанизаны людские трупы. Острия, прошедшие сквозь тела и высунувшиеся кровавыми толстыми иглами в основании шеи, производили неизгладимое впечатление.

Припорошенные тающим серым снежком мертвецы издали напоминали забытых кукол. У многих казненных были открыты глаза, выклеванные заботливыми воронами, кружащими над деревнями чёрными живыми тучами.

В отличие от Козельска, где остались осколки черепицы, обгоревшие бревна да кое-какая утварь, здесь от домов оставались лишь печи, тянущиеся в небо длинными прокопченными трубами.

У Лихо защемило сердце. И почему-то в голову полезли мысли о том, что если оборотни и люди на время помирятся и объединяться против нечисти, то все, в том числе и марогорцы, ставшие последним оплотом старого мира, будут сброшены со скал прямо в Хвалынское море.

Путника заметили со стен замка. Разом ударил колокол, и в кремле всё пришло в движение. На стены укреплений высыпали воины, издали похожие на засуетившуюся тлю на полуобглоданных листьях. Ветер доносил их гортанные лающие команды на незнакомом языке, лязг оружия, женский визг.

«Всполошились. – молча злорадствовал Лихо. – Дорогами мёртвых не побоится идти разве что величайший маг. Что ж, подумайте, кто это к вам пришел в гости».

Над укреплениями взметнулся средних размеров (чуть больше аспида) дракон, на мгновение затмивший своим коричневым чешуйчатым телом равнодушный солнечный диск. На спине ящера уютно пристроился патлатый старикашка, размахивающий костлявыми пальцами и что-то выкрикивающий против ветра.

«Подлец, всё-таки, Горыныч. – подумал марогорец, но хвататься за меч не спешил. – Ах, как бы мне сейчас пригодились его крылья. Вот плюнет эдакая птичка огнем, и встретимся мы с Марою по иную грань бытия. Или, вообще, уж больше не свидимся».

Дракон, сделав три ритуальных круга, молчаливо облетая непрошеного гостя и втайне надеясь, что лишает, таким образом, пришельца возможной колдовской силы, пошёл на снижение.

– Именем Влада Ходынского, стой на месте! – прокричал старик простуженным басом и тут же, срывая голос и, сморкаясь в рукав, добавил. – Стой, поросячий потрох, а то живьём изжарю!

– Эй! – Лихо задрал голову вверх. – Не будем ссориться. Я мирный странник. Иду на Йехесод поклониться могилам предков. Такой уж я дал зарок.

– Брешешь, собака! – раздалось сверху сварливое шипение. – Нет там кладбищ, пустыня одна.

– Да ведь не всякий кладбище то увидит. – усмехнулся марогорец. – Мало ли по земле всяких идиотов бродит, оскверняет прах усопших. И только родне, пришедшей с чистыми помыслами, дают пройти мимо каменных химер в долину Смерти.

– Да кто ты такой? – обиженно взревел старик, засопел и принялся сосредоточенно ковырять пальцем в носу.

– Король Марогорья Лихо Первый. – усмехнулся одноглазый. – А также великий ведун и мастер доставлять неприятности тем, кто мешает исполнять мне священный сыновний долг.

– Это ты-то страшный маг? – захихикал всадник на драконе. – Ой, держите меня, сейчас на землю брякнусь!

– Ах, так? – обиделся Лихо и отчеканил:

– У Лукоморья дуб зелёный,

Гниёт дупло во дубе том.

И днём, и ночью дубом оным

Колотит по врагам Егор.

Хрясь! – и ветвистая молния лупанула как раз по головам дракона и заносчивого старика. Те не успели даже ойкнуть, как оказались в ближайшем сугробе. Марогорец же выхватил из-за плеч оружие, крутанул его в руках и, направляя острие прямо на поверженных врагов, произнёс:

– Ты, конечно, не доверяй словам, но меру тоже имей. Проверять иногда надо, с кем беседу ведёшь, а то так и без головы остаться можно.

– Я волхв Влада Ходынского! – заскулил старик. – Меня нельзя убивать. Иначе мир сотрясут извержения вулканов и острова сдвинутся со своих мест.

– Пока только ты сам не удержался в небе. – улыбнулся Лихо и убрал меч. – Вставай, и давай поговорим как взрослые.

Со стороны кремля раздался скрип опустившегося моста и открывающихся ворот, и на место происшествия хлынула толпа наёмников, сотрясающая воздух дурацким улюлюканьем.

– Видишь! – тряхнул головою старик. – Я здесь весьма важная персона.

– Тем лучше. – марогорец с трудом подавил зевок, стараясь казаться при этом равнодушным. – Я, действительно, отправляюсь на Йехесод, но мне нет дела до ваших табу и войн.

– Колдун не может оказаться беспорочным и бесстрастным! – воздел вверх палец старик, выбравшийся на дорогу и отряхнувшийся от снега точно сенбернар от воды после купания. – Всякий, кто посмел приблизиться к священному городу Урд, тайно жаждет украсть великие тайны графства и потому изначально повинен в смерти!

Дракон наконец-то очухался, высунул голову из сугроба и с обалдевшим видом уставился на своего хозяина и одноглазого нахала.

Лихо же, перехвативший взгляд змея, сразу же перешёл в наступление:

– А ведь не успеют графские головорезы добежать, да и верный твой «конь» не скоро еще сможет полыхнуть огнём. Так кого, говоришь, сейчас мы посадим на вот этот осиновый кол? – Лихо кивнул на частокол из мертвецов, ограждавших разоренную деревню.

Чародей оглянулся на дракона, тупо улыбавшегося своим мыслям, и производившего впечатление полного дебила, передёрнул плечами и, попятившись, залепетал:

– Мне не нужно крепкой рати,

Я умею убегати!

После этого раздался хлопок и на месте старичка взвился сиреневый дым, в центре которого кто-то жалостливо скулил и метался. Дракон, понявший, что его хозяин трусливо бежал, втянул голову и затаился в снегу, надеясь, что он – неприметный.

Когда, через мгновение, магический флер рассеялся, оказалось, что от урдского волхва осталась правая нога, слепо тыкающаяся в разные стороны и скулящая как потерявшийся щенок. Лихо поднял останки колдуна, повертел их в руках и усмехнулся:

– Ох, уж мне эти книжники! Вечно спешат. Нет, чтобы заучить всё наизусть, поломать голову над научными трудами, попытаться вырастить философский камень, но не для добычи золота из других элементов, а просто ради мудрости. У нас ведь, как всегда: за пару вечеров осиливается книжонка под жутким названием «Как завоевать мир тридцатью восьмью способами» какого-нибудь Долдона Кареногого, и мы уже считаем себя непревзойденными специалистами. Получается, что чем больше умных слов может выговорить чародей, тем мудрее он в глазах обывателей. А те, из них, кто ещё в состоянии постичь смысл сказанного – это почти боги во плоти.

Обрубок ноги перестал скулить, точно пригрелся и сложился пополам в руках Лихо.

– Эй! – донеслось откуда-то из-под земли. – Отдай мою ногу!

– А ты забери, если сможешь. – засмеялся экс-король, прикидывая, где же скрывается колдун-недоучка.

А воины тем временем приближались. Уже отчетливо слышался лязг кольчуг, бряцающих поверх волчьих тулупов, и тяжёлое прерывистое дыхание бегущих. Впереди мчался здоровенный бугай с красными мозолистыми кулаками и фиолетовым носом. Его лицо, обильно поросшее серебристой щетиною, напоминало хомячью физиономию. Следом отпыхивались поджарые, видимо, состоящие из одних костей и мышц, мужчины с невероятно бледными лицами. У некоторых в уголках губ пузырилась пена, и непроизвольно обнажались кривые жёлтые клыки.

«Разорвут! – понял Лихо и с тоской поглядел на дорогу, по которой пришёл сюда. – Если нашёлся один дракон, пусть молодой и трусливый, то скоро появятся и другие, а улепётывать по раскисшей жиже – не самое благодарное занятие». К тому же ноги ныли от усталости, а пропитанный влагою войлок валенок был тяжелым и противным грузом. Тут бы как-нибудь до постоялого б двора доплестись, скинуть проклятую обувь, размять заледеневшие пальцы, хлебнуть пива и, ни о чём не думая, глядеть бы как пляшут в камине языки огня. А вместо этого, похоже, придётся играть в догонялки с тренированными наёмниками.

«Ведь уже не уйти. – уныло размышлял экс-король, яростно сжимая в руках ногу урдского колдуна. – Разве что попытать счастья и воспользоваться дурацким фокусом старика?»

Времени оставалось в обрез. Марогорец сосредоточенно потёр лоб: как ни крути, а с такой оравой одним заклятием не справиться. Наверняка, по тайным переходам мчатся уже свежие силы. Рано или поздно, но гигантская ловушка захлопнется!

Вот тут-то и припомнилось Лиху зелёное лицо учителя естественного волшебства. Водяной Горгулий Нектарьевич, тряся бородою, в которой вечно путалась тина, бодро бегал между партами, останавливаясь подле окна, устремляя свой остекленевший взор за раму, хотя через бычий пузырь, всё едино – ничего уже не было видно, и начинал поучать:

– В великой мудрости много печали, но в великой печали – горсть мудрости. Минуты – пользоваться страшным заклятием перемещения и годы – забыть о нём. Молитва, устремлённая прямо к звёздам, срабатывает непостижимым для нашего сознания образом. Никто не попадает дважды в одно и то же место. Более того, иные смельчаки, пользовавшиеся этим заклятием, вообще, не вернулись. Может быть, они обжились на чужбине, но, может, – сложили буйны головы.

– Хватайте этого сосунка! – пробудил Лихо от воспоминаний рёв толстяка с фиолетовым носом.

– А-а-а!!! – дружно подхватили вопль стражники.

Марогорец, откинул последние сомнения, и зачем-то прижав к груди останки старичка, быстро залопотал:

– Убежать пока не поздно,

Помолюсь я Чёрным Звёздам!

Где-то глухо лязгнуло оружие, кто-то взревел, точно ему припечатали булыжником, но негостеприимный ваддаэрский мир отодвинулся, отгородился от Лихо со всех сторон мерцающим куполом серебристого тумана. Ещё мгновение – и экс-короля швырнуло в мрачную, прокопченную пещеру, освещенную чадящими факелами. Пламя гулко потрескивало, откидывая на стены причудливые тени. Марогорец поднялся и огляделся. Помещение, в котором он очутился, походило на тайный тронный зал. Роль колонн здесь выполняли сросшиеся сталактиты и сталагмиты, за которыми, на возвышении, чётко просматривалось высокое, высеченное из камня пустое кресло.

– Эй! Есть кто живой? – крикнул Лихо в свод пещеры и, подумав, добавил. – Или мёртвый?

– Зачем ты сюда пришёл? – пророкотали стены в ответ, и где-то с потолка тоненькой струйкой просыпался мелкий щебень.

– Случайно. – усмехнулся марогорец. – Ищу, понимаешь ли, живую и мёртвую воду, чтобы вернуть к жизни любимую. А сюда меня перенесло заклинание. Не хотелось мне превращаться в отбивную котлету в руках безмозглых оборотней.

– Что? – захрипел голос. – Так это ты, злосчастный лгун и вор, спёр мою любимую ногу?

Уяснив, что попал в убежище урдского колдуна, экс-король рассмеялся, резко запрокинув голову назад и, вытирая невольно выступившие слёзы, выдавил:

– Я её, наоборот, – спас.

Потолок пещеры с гулким треском начал крошиться и вскоре в образовавшемся проёме, в ореоле каменной крошки появилось страдающее старческое лицо.

– Отдай! – заскулил чародей, различив в клубящейся пыли силуэт противника. – Всеми богами молю. У меня сил еще на полчаса хватит, а потом кровотечение начнется, и погибну я во цвете лет!

– Ишь, какой хитренький. – Лихо задумчиво повертел в руках ногу чародея. – А ты сначала исполни моё желание.

– Вымогатель. – просипел старик и, неловко дернувшись, вывалился в пролом, из которого до этого сыпались камешки.

– Уж больно ты грозен, как я погляжу. – экс-король беззаботно задрал голову вверх, где сквозь тучи пыли пыталось пробиться теплое весеннее солнце. – Я весь аж дрожу от страха, зубами клацаю.

– Ох! – простонал старик и попытался отползти, но не смог.

– Откуда свалился? – поинтересовался Лихо.

– Дак с неба, вестимо. – крякнул урдский чудик. – Сынок, слышь, – колдует, а я – сторожу.

– Недоделанный ты какой-то охранник. – оскаблился Лихо. – Как тебя хоть звать, горюшко луковое?

– Микола. – буркнул колдун. – А ногу-то отдай! Нечего на чужое добро зариться. Она у меня кривая, волосатая, ноет перед дождём, а всё же – любимая.

– Отдам, если поможешь мне, минуя кордоны, через пролив переправиться. – принялся шантажировать одноглазый.

– Да пособлю я. – вздохнул Микола. – Мамой клянусь.

– Ладно, поверим на первый раз. – пожалел Лихо старика и швырнул ему ногу, тут же отступая на шаг и, ожидая удара с любой стороны, но ничего не последовало.

Урдский чародей вцепился в свою конечность, приладил её на место и, выкрикнув: «Раз, два, три! Ножка прирасти!» – просиял детской улыбкою.

– Понимаешь, – доверительно прошептал чародей, поднимаясь и делая первые робкие шаги, – я должен сидеть в этом чёртовом склепе, точно цепной пёс, и мгновенно сообщать сыну о любом непрошеном визитёре. А то, что приходится периодически подрабатывать внештатным колдуном в Урде, об этом никому знать не следует. Ведь, если собственный сын оказался скупердяем, и его грошей хватает лишь на еду, то это – наши с ним проблемы.

– Бред какой-то! – вздохнул Лихо. – Ты хочешь сказать, что обманываешь родного сына, потому что он то же самое делает с тобой?

– А это всё же лучше, если бы мы кинулись доносить друг на друга Владу Ходынскому. – пожал плечами Микола. – Ну, дак как, договорились: не проболтаешься?

– Мне нужно попасть на Йехесод. – напомнил Марогорец. – А все ваши интриги уже похоронены в моем сердце. Слово чести.

– Ну и ладушки. – захихикал колдун, пробежался по залу, вскочил на трон, топнул свежеприросшей ногой и гаркнул:

– Лафа-а-аня!!! Халява пришла!

– Где? – из стены подле экс-короля высунулась взлохмаченная бородатая бандитская морда, тупо уставившаяся на непрошеного гостя злыми сонными глазками. – Фи-и-и! Какая же это Халява? Это, скорее, Фуфло какое-то.

– Сам такой. – нахохлился марогорец и осторожно проверил эфес меча. – Я – Лихо, владыка Марогорья.

– Вот тебе на. – изумился Лафаня и принялся полностью вылезать из камня. – Нахалов тут только и не хватало. Как ты, тать, проник сюда?! Отвечай!!!

Микола бросил на Лихо умоляющий взгляд. Экс-король хмыкнул, оглядел хозяина подземелий и процедил сквозь зубы:

– Да с вурдалаками мы не сошлись по некоторым теософским вопросам.

– Это по каким же? – Лафаня выпрямился во весь рост. Он оказался на пару голов выше Лиха, втрое шире в плечах и талии. Лафаня сжал здоровенные кулаки с обкусанными ногтями и принялся широко раздувать ноздри. Его черные глаза сузились и полыхнули яростным огнём

– Спорили мы о вкусе моего мяса. – равнодушно обронил Лихо и тут же кошкой отпрыгнул к стене, выхватывая меч на ходу. – Но я остался при своём мнении

– Сынок!!! – завопил с трона старик. – Пощади странника! И боги воздадут тебе троекратно!

– О чем ты, отец? – удивился гигант. – О какой жалости ты мне твердишь? Кто может быть сильнее меня? Я – центр мироздания и причина его гибели! Я – великий Волкодлак, от чьего дыхания зависит свет и тьма! И вдруг в моё жилище проникает наглец, не почитающий моё имя! Так чего мне бояться?

– Совести, Лафанюшка! – запричитал старец, вклинившийся между соперниками.

– Пусть он сначала падёт на колени и целует камни, по которым я ходил! – обиженно надул губы гигант. – А то совсем распоясались. Никакого уважения!

– Не много ли чести? – заупрямился было Лихо.

– Что? Опять мне перечить?! – возмутился волкодлак и протянул к пролому в каменном куполе руки.

Солнце вдруг сорвалось с неба, и огненной нарастающей глыбой понеслась прямо в пещеру.

– Охлонь, Лафанюшка! – засуетился вокруг сына старик. – Ты ведь нас всех тут попалишь!

Гигант всхрапнул, точно боевой конь и принялся расти навстречу падающему светилу, неестественно широко разевая при этом, оказавшуюся бездонной, пасть. Через мгновение волкодлака уже не было рядом – он вылетел сквозь дыру.

Хлоп! И на мир обрушилась беспросветная мгла, лишь кое-где в пещере разгоняемая не потухшими факелами.

– Что это? – ошарашено спросил Лихо.

– Да опять сын солнце проглотил. – вздохнул Микола и по-бабьи жалостливо всплеснул руками. – Никак не угомониться. И в кого он только такой уродился?!

– Раньше надо было об этом думать. – покачал головою марогорец.

Глава 21

Великий волкодлак, гигантский бородатый колдун подземелий рыдал на коленях своего щуплого отца и, размазывая по щекам слёзы, захлёбываясь словами, причитал:

– Никто меня не любит! Даже Влад вечно норовит какую-нибудь пакость подстроить: то на кол осиновый посадит, то голову мечом снесёт, а ты потом ползи в Зал Бессмертия, пей эти горькие травы. О, боги, как всё надоело! Ведь даже солнце – и то подлое! Третий раз его глотаю, могло бы и привыкнуть. Знает, паскудина, что мне его не переварить и не раскусить, вот страх-то и потеряло. Всё ужалить норовит, обжечь, а то и просто в горле застрянет и ну пытки учинять: ни вздохнуть, ни выдохнуть! Стоишь как памятник беспросветной глупости и только зубами щёлкаешь. Ну почему мне так не везёт?

– Ничего, Лафанюшка. – бормотал старик, ласково поглаживая непокорные рыжие вихры сына. – Терпение и труд обиду перетрут. Да и то сказать, не всё так плохо, как ты думаешь. Вот давеча приглашение на свадьбу пришло от некоей госпожи Одалии, которую её возлюбленный вызволил из трёхсотлетнего магического плена. Только представь себе: веками бедняжка маялась в облике подводного чудища Рогозяна. А ты, можно сказать, только жить начинаешь, опыту поднабираешь. Как же можно делать какие-то выводы, если судьба ни разу тебя во всяческие неприятности не ткнет?

– Что-то больно много их, неприятностей этих. – продолжал скулить бородатый волкодлак, шмыгая носом, точно малое дитя. – Где же оно, счастье? Про него в книжках врут, а на деле одна только мерзость и правит миром.

– Ну что ты, сынок. – вздохнул Микола. – Сделай добро нищему, и тебе станет легче. Кому денежку подашь, кому хлебушка, а на душе всё светлее! Ведь на этом безумном архипелаге только мы с тобой нормальными и остались. Всюду, куда ни глянь, нас окружают, если не оборотни, так вампиры, если не колдуны, то горовики. Вот и ты – лишь наполовину стал человеком. Но борись за себя, Лафанюшка. Если Влад пронюхает, что в жилах одного из его чародеев течет человеческая кровь, то не сносить нам своих голов. Помни об этом и взвешивай каждое своё слово, продумывай каждый шаг.

– Устал я так жить. – хныкал гигант, в порыве жалости к самому себе не обративший внимания на то, что его утешитель проговорился. Не мог Микола быть чародеем на службе в Урде и в то же время безвылазно сидеть в тронном зале. Поняв, что сболтнул лишнего, старик втянул голову в плечи, кинул в сторону Лиха ещё один жалобно предупреждающий взгляд, и кинулся исправлять положение.

– Кровиночка моя, – лебезил Микола, тряся редкой бородою. – Труды твои уже замечены. Вот к тебе и путник с челобитною пожаловал из дальних стран с нижайшей просьбой переправить его на Йехесод. Вдумайся только: слава о твоём могуществе и высочайшем колдовском искусстве распространилась за пределы Ваддаэра. Это и есть истинное признание! Если так дело пойдёт и дальше, то через пару лет мы сможем покинуть эту негостеприимную страну и уйти туда, где нет сумасшедших князей и ещё более безумных соглядатаев, готовых из страха донести на жену, детей и оклеветать даже самих себя.

Лихо, нутром почуявший, что наступает время подыграть старому авантюристу, кхекнул, вышел из мрака и, не опуская глаз, вежливо склонил голову:

– Да простит меня Великий Волкодлак, но нас ещё в детстве учили верить только делам. Можно всю жизнь трезвонить, какой ты хороший, как переживаешь за других, но в итоге даже родные потом не смогут припомнить ни единого поступка, направленного во благо ближнего.

– Хм. – поднял голову Лафаня и в глазах его блеснул интерес. – Кого это ты имеешь в виду?

– Да хотя бы и Влада Ходынского. – стал на скользкую стезю марогорец. – Легенды и сплетни о нём, так же, как и о тебе, Великий Волкодлак, достигли крайних точек архипелага. Ну, пьёт он кровь врагов, так мало ли кто как с ума сходит. Но, между прочим, есть у него дочь Лада. Не светлая богиня, но всё же. Всю жизнь Влад обманывал жену, изменял каждый день графине с новой наложницей или фрейлиной, но утверждал, будто сам невинен, а супруга спит каждую ночь, чуть ли не со всем гвардейским полком. Он десятилетиями твердил о своих чистых помыслах, о том, как он недосягаем в своих знаниях, о своей необычайной справедливости, но когда пришёл нищий трубадур и сосватал Ладу, – князь, видя, что придется делиться землями, комнатами во дворце, от жадности чуть не удавился. На свадьбу он, естественно, не дал и грошика, но, решив, что неплохо показать себя миру добродетельным отцом, на пир, всё же, явился. И вот уже пять лет Ходынский не может угомониться: то деревеньку спалит, то министра повесит. А всё своё скотство Влад официально объясняет тем, что покинула его любимая дочь. Да тут же и выливает на Ладу очередной ушат грязи и домыслов.

– И вправду, великая сила – сплетня народная! – воодушевился Лафаня и утер последние слёзы. – Да шут с ним, с Ходынским. Тварь он последняя. Ты лучше расскажи, что про меня толкуют? Хвалят ли, ругают?

– Бают, дескать, что Лафаня как чародей в самую свою силу вошёл. Мол, никто так, как он, не знает южных и западных земель. Ещё шушукаются, что пришло время вырваться Великому Волкодлаку из ярма ваддаэрского князя и стать вольным как ветер.

Великан поёрзал на месте от нетерпения и счастливого возбуждения, потом вскочил и начал ходить взад-вперёд, при этом допытывая:

– А где ты, странник бывал? Каких князей слушал? У какого прорицателя в учениках ходил?

– С Марою за одним столом сидел. – вздохнул Лихо, но уточнять, что в качестве жениха, не стал. – Знаком так же с Изяславом Святогоровичем Гатьским и Мстиславом Игоревичем Брюховским. Общался с Рогозяном Озёрным и с Иваном Берградским царевичем. Учился пить горькую и волхвовать у самого старика Йога. А вот добром тебя поминают кот Баюн и сёстры Лихоманки.

– Вон оно как. – протянул Лафаня. – Может, ты и врёшь всё, но до чего же приятно! Эх, да за такую лесть и полсилы не жалко! Проси, чего ты там хотел!

– Много мне будет твоей полсилы. – осторожно начал экс-король новую похвалу. – И с четвертью твоей силы мне не совладать, а вот восьмушки, дабы попасть на Йехесод и затем прославить твоё имя, как щедро чудеса дарящего, – в самый раз придётся.

Микола, ревностно следивший за потоком лиховых славословий, от восхищения аж языком прицокнул. «Это ж надо: моего оболтуса лестью скрутить! – подумал старик. – Эх, какой талантище пропадает».

Лафаня весь расцвел. Преображение произошло прямо на глазах: добродушная улыбка заскользила по лицу, на щеках – прорезались ямочки, и весь он залился краской смущения и плохо скрываемой радости:

– На Йехесод просишься? Что ж, это мы запросто. До него – рукой подать. На любом корабле доплыть можно, но если так просят, – грех отказать. Только я никак в толк не возьму: стоило ли рисковать жизнью, прорываться через кордоны миров, чтобы, попав в Зал Бессмертия, не взять для себя вечности, а проситься на остров зыбучих песков?

– Он идет поклониться могилам предков. – вставил слово Микола, чувствующий, что дело уже на мази, и чем быстрее он ушлёт с глаз невольного свидетеля своей двойной жизни, тем свободнее потом вздохнёт.

– Хорошее дело. – пожевал ус Лафаня. – Грех не помочь. Собирай свой скарб.

– Да готов я! – усмехнулся Лихо. – Всё моё – всегда на мне.

– Восьмушка силы. – хмыкнул польщенный волкодлак и, почесав в затылке, принялся протяжно петь странное заклинание:

– Ты не вейся злая муха

Над моею головой,

А то двину, с горя, в ухо,

И твой труп отдам лягухе.

Злая муха, я не твой!

– Убивец! – раздались сверху гнусавые писклявые голоса. – Жили себе спокойно на потолке, никого не трогали. Всю зиму проспали. Уж весна на дворе, а он – хрясь! – и умертвий призвал! Как только подземелья таких уродов носят?!

И в тот же миг Лихо, Лафаня и Микола отпрыгнули в сторону. Пещера же содрогнулась, пламя факелов взметнулось и опало. На мгновение всем показалось, что мир стал чёрным и шуршащим. Воздух вокруг начал шипеть и стонать. Шелест крыльев и мохнатых лапок, высокий, противный гомон растревоженного улья, запахи разложения – весь этот ужас лавиною обрушился сверху, всё погребая под собою.

Лихо принялся защищаться, молниеносно вращая вокруг себя мечом. Микола рванулся к выходу, но потерял ориентацию и впечатался лбом в сталактит. Лафаня начал размахивать руками: «Кыш, проклятые»!

Но вскоре все трое почувствовали, что их ноги увязли в копошащейся, агонизирующей серой массе. Стало трудно дышать.

Кошмар превратился так же внезапно, как и начался.

– Что это было? – жалобно простонал в темноте Микола. – Сынок, ты бы хоть огоньку подкинул.

– Щас! – прохрипел волкодлак и завыл:

– Взвейся синим пламенем

Пакля на шестах.

Свет нам будет знаменем,

Сила – на устах!

Пещера мгновенно озарилась вспыхнувшими заново факелами. Чародейский огонь выхватил из мрака жуткое зрелище: всюду лежали мушиные и блошиные трупы. Их было столько, что Лихо завалило по грудь, а несчастного старика – до самого подбородка. В агонизирующей и дрыгающей мохнатыми лапками куче лишь Лафаня оказался утопленным по пояс.

– Ох, хо-хо. – сказал великан. – Кажется, опять я перепутал заклинания.

– Да. – отозвался урдский колдун. – Ты прочитал проклятие Фомы Токса. Убирай поскорее отсюда всю эту падаль – дышать тяжело.

– А хрен бы ещё знал, как это сделать. – огрызнулся Лафаня и загрустил.

«Маги! Чародеи! – раздражённо подумал марогорец. – Етить их за ногу! Учёный люд. Ничего толком сделать не могут».

И, пошевелившись, Лихо протяжно, с надрывом, запел:

– Кости бряцают о кости –

Мертвецы припёрлись в гости.

Не фиг шляться по балам –

Вы землёй прикройте срам!

Через мгновение пещера очистилась от трупов. Сверху потянуло свежим воздухом.

Микола шумно вдохнул.

– Так ты тоже ведун? – проникся уважением волкодлак к одноглазому гостю. – А чего же сам по себе на Йехесод попасть не можешь?

– Мои познания малы и скромны. – буркнул Лихо, в который раз кляня судьбу, что та вечно сводит его с недотёпами.

– А-а-а… – почесал в затылке гигант. – Тогда понятно.

– Отошли ты его скорее. – заскулил в углу Микола. – После твоих магических опытов у меня всё болит, да и желудок ноет – кушать просит. Только колдуй в этот раз без этих дурацких шуточек. Ведь знаешь же, что у меня сердце больное, радикулит, косоглазие и плоскостопие. Вот как умру от всего разом, тогда запоешь!

– Да ладно. – засмущался волкодлак. – Будет тебе. Кто не ошибается, тот не пьёт пиво.

– Ага. – буркнул старик. – А кто не пьёт пиво, тот и не ошибается.

– Ты там побухти ещё! – пригрозил сынок. – И на старуху бывает проруха, и на купца наступает разруха, и мудрецы, порой, слышат вполуха.

«Вот кладезь мудрости выискался». – улыбнулся про себя экс-король, но остался холодным и невозмутимым.

– Страшный остров Йехесод

Ждёт под солнцем алым.

Если ты уже рапсод, –

Подключайся к Самым! – речитативом, явно кому-то усиленно подражая, протарахтел гигант.

«Опять бред сивой кобылы. – грустно констатировал Лихо. – Не пожиратель солнца, а шут какой-то. Он бы ещё вспомнил, что в таких случаях иногда призывают танцевать под дождём в подземельях дыевых странствий».

Но тут мир вдруг крутанулся вокруг собственной оси и померк, через мгновение закружив бликами света и тьмы в колдовской метели. Фиолетовые всполохи превратились в гигантские лепестки распустившейся фиалки, в центре которой вместо тычинок зиял провал в бесконечность. И из этого жуткого, притягивающего мрака тянуло лёгким сквознячком.

Лихо бесцеремонно сделал шаг в неизвестность, внутрь безумствующей воронки и упал в облако.

Полёт был плавным и, на удивление, приятным. Вокруг не было ни искривлённого пространства, ни чьих-то лиц, искорёженных болью. Не донимали тошнотворные сладковатые запахи разлагающейся плоти. Напротив, – марогорца окутывал лёгкий цветочный аромат розы. А мягкий полумрак и нежная музыка, льющаяся ниоткуда, – убаюкивали сознание. Сон начал накатывать волнами, точно море во время прилива. Экс-королю даже казалось, что он слышит стоныгагар и плач чаек над шёпотом чародея-океана.

– Очнись! – Лихо почувствовал на своём плече чью-то теплую ладонь. – Ишь, сердечный, намаялся.

Экс-король открыл глаз и блаженно улыбнулся нещадно палящему солнцу. И, хотя марогорец знал, что у него за спиной находится человек, а значит, – потенциальный враг, руки почему-то не потянулись к мечу. Странная, необъяснимая убеждённость, что в этом месте никто не посмеет поднять оружие, давала чувство защищённости. Как в детстве, когда он всегда знал, что дома его ждут родители, вкусный обед и беззаботный пушистый щенок.

– Ты – Один? – снова раздался тихий и вкрадчивый, но не раболепный голос. – Зачем ты поднялся по Дереву Жизни?

– Да один я, один. – не оборачиваясь, ответил марогорец. – Пришёл за живой и мёртвой водой.

– Проще было сгонять в Вальданский лес и нажраться там яблок молодости.

– Мне не надобно бессмертия. – вздохнул экс-король. – Я хочу вернуть к жизни невесту мою, Мару.

Глава 22

По-летнему жгучий, слепящий солнечный свет бил по глазам. За белобородым стариком, волосы которого слиплись от грязи в подобие гнезда, плёлся Лихо. На плече у деда гордо восседал филин. «Странно, – думал марогорец, – ведь любая встреча с неясытью служила для людей (по крайней мере, во всех плайтонских княжествах) дурным предзнаменованием. А особо ревностные поборники удачи носили когти ночной птицы на шее, но что бы вот так – живьём – такого отродясь не бывало».

Едва приметная тропинка петляла среди песчаных валунов, точно след гигантской змеи: не приглядишься – пройдешь, не заметив. Воздух был сухим и поднимался вверх белесыми танцующими струйками. От этого казалось, что всё здесь призрачно, нереально и стоит сделать неверный шаг, как вмиг окажешься совершенно в другом месте.

Лихо чувствовал, как исподняя рубаха и штаны противно липнут к телу. Хотелось скинуть тулуп, стащить с взопревших ног валенки, но экс-король боялся превратностей судьбы. Не ровен час: забросит в сугроб или вообще на льдину. Приходилось терпеть. И молчать.

Впереди показалась каменная пирамида. «Мираж». – решил марогорец.

Старик обернулся и, дернув крючковатым, похожим на клюв носом, вперил в Лихо свой слегка безумный взгляд:

– Ну и как там, в Валь-Гаде, по прежнему берсерки лютуют?

– Чего? – не понял экс-король. – Не знаю, как там, в Валь-Гаде, а у нас, в Марогорье, Кащей никак не уймется. Невесту мою сгубил. У-у-у, крыса канцелярская!

– Это не Один! – вдруг заверещал филин. – Нас опять провел этот паскудник. Ну, Локи, ну погоди!

– Уймись! – отмахнулся от птицы старец и, задумчиво потеребив бороду, обращаясь уже к Лихо, добавил:

– Так значит ты не из Вальданского леса? А похож… И глаз у тебя один, и одет подходяще. Разве что оленя недостает.

Марогорец хотел возмутиться, выхватить меч, но странная истома еще владела всем телом. «Словно во сне. – равнодушно подумал экс-король. – Даже сказать ничего не могу… А, впрочем, стоит ли? Что слова? Ветер, пыль придорожная».

– Мне бы водички. – вздохнул Лихо и, блаженно зевнув, добавил. – Живой и мёртвой. Мару на ноги поставить. Скучаю я без неё. Люблю, наверное. Ты уж помоги.

– Вообще-то, к священным источникам мы допускаем лишь богов и изредка, в виде исключения, – героев. К первым, надо полагать, ты никакого отношения не имеешь. – старец лукаво улыбнулся в усы. – Так, может быть, ты великий воин и сгубил в бесчисленных ратях полчища врагов?

– Дак… – крякнул марогорец, вдруг осознавая, что врать уже бесполезно, но и правду сказать – чревато. Уж больно хитрое лицо у этого деда. – Убивать всем приходится. Не без этого. Комар тебя укусит – ты его к праотцам. Супца захотелось – курица без башки. Да и просто по лесу прошелся, – муравья задавил, даже не заметив. Так что, выходит, у любого из нас и руки, и ноги в крови.

– Хитер бобёр! – усмехнулся хозяин пустыни. – Что ж, ты мне нравишься. Пожалуй, сделаю для тебя исключение, водоискатель ты наш. Как, стало быть, зазнобу твою зовут? Я не ослышался: Марою?

– Да. – потупился Лихо.

– Бред какой-то. – старик смешно сдвинул кустистые брови к переносице. – Может, я чего-то недопонимаю? Ты имеешь в виду именно королеву Марогорья?

– Да кто ещё посмеет носить это судьбоносное имя? – пожал плечами одноглазый. – Я и сам – Лихо. Чему тут удивляться?

– Кошмар! – опять завопил филин, хлопая крыльями и поудобнее усаживаясь на старческом плече. – Дожились: к нам со всего света нечисть поползла. А мы и рады! Потчуем её хлебом-солью, мёдом-пивом, воблой с шоблой!

– Помолчи. – гаркнул владыка пустыни и, вздохнув, виновато улыбнулся. – У Стагирита с чувством меры и юмора бывают проблемы. Вы уж не обижайтесь на него. Да, забыл представиться. Я – тот самый легендарный Нилрем. Если ты не слышал этого имени, то, наверняка, знаешь о Мерлине. Так вот это я и есть. Враги решили, что если звать меня задом наперед, то я лишусь своей силы, но получилось все наоборот. И как Мерлин я еще сильнее, чем как Нилрем. Такая вот история. Это я создал, а позднее и спас от хордорского безумия Соединённое Королевство, объединив разные племена людей в единый военный союз.

– А кто тебя об этом просил? – вдруг взорвался Лихо гневной тирадою, чувствуя, как блаженная истома покидает его тело. – Жили бы люди удельными княжествами, рубили бы головы друг другу, а не пёрлись бы на восток, вытесняя наши народы.

– Я стремился к благу. – покачал головою Нилрем. – К тому же, я и сам наполовину человек, а все пророки твердят, что за человечеством – будущее.

– А нам, похоже, предначертано сгинуть под игом этих дикарей? – злился одноглазый. – Вот она – высшая справедливость! Ещё, поди, потом будете детей своих пугать страшными сказками о нас, лиходеях. Я шёл сюда через людские княжества и не видел правды в этих землях. Наш Закон запрещает переступать порог дома, если тебя не пригласили внутрь. И мы свято соблюдаем его. Мы не едим плоть поверженных и не пьём кровь убитых, чтобы освободившиеся души могли отправиться на Великий Суд Семи Богов. Мы никогда не делали из черепов врагов чаши для пива. И мы испокон веков владели этими реками и скалами, лесами и полями; жили в согласии со зверями и птицами. Земля сама рождала нам пропитание. Она любила нас. Но пришли вы, входящие в чужую избу без спроса и убивающие братьев ради презренного серебра. Вы решили, что мы – зло, потому что, как вам казалось, вы пришли забрать принадлежащее вам по праву сильного. Вы придумали пахать землю, разрывая кожу праматери своими сохами, и обложили всё живое кровавою данью. Но, если вдуматься: однажды, когда у души архипелага лопнет терпение, придут новые легионы неведомых завоевателей и подомнут под себя уже людей.

– Да. – согласился старик и, показав на пирамиду, добавил. – Ты прав. Погибнут и люди, и боги. Но до этого ещё далеко. Вот мы пришли.

– А зачем нам в усыпальницу? – насторожился Лихо. – Ты вел меня к ней, еще не зная о моей цели.

– Прародители Эйрландской культуры пришли из вселенной, простирающейся везде и нигде. Их племена вывел через воронку небытия великий фараон Навуходанавносор. Он спас людей от гибели, и благодарные потомки воздвигли ему усыпальницу, которая стала воротами между мирами. Их вытеснил более сильный народ гоблинов. Их так же, как вас теперь люди, выдавили в пустыни. В любом мире правит закон силы. С этим остается лишь смириться. В оправдание эйрландцев могу сказать лишь, что гоблины часто принимали облики близких и родных людей, чем губили целые племена.

– А как же плайтонцы, пришедшие из легендарной Березани? А кто звал людей на Хордор? Куда ни глянь: нас всюду обложили и гонят как стаю последних волков.

– Я не оправдываю людей. Но это святое место основали именно они.

– И Влад Ходынский – брат их. – сухо обронил Лихо. – Порождение их больного разума.

– Не слушай его, учитель! – возопил филин и принялся дико вращать плашками глаз. – Он же с другого света! Вы никогда не поймете друг друга. Все его речи от лукавого.

– Вот именно потому, что с того света, – пояснил ученой птице Нилрем, – а не из той тьмы, дам я ему живой и мертвой воды. Каждый, даже враг, имеет право на счастье.

– Ты что, старый, совсем рехнулся?! – замахала крыльями неясыть. – Ты его сейчас облагодетельствуешь, а они с Марою потом тебя же и угробят! О коварстве марогоцев в любом учебнике написано!

– Да. – согласился Нилрем. – Кстати, там же сказано, что Кощей – тайный любовник Мары, а своих детей они держат в подземельях на цепях. А Огненную реку стерегут пауки, змеи и драконы, вкупе с василисками. И ни один человек живым из Марогорья не вернется. Однако, хрустальный шар показал, что три берградских богатыря не только нарушили границу, но и управляют сейчас этой страной. Так что все смешалось в Соединенном Королевстве.

– Бедный Мерлин! – охнул филин, с сочувствием разглядывая взлохмаченную голову старика. – Доброта-то тебя и погубит

Путники приблизились к пирамиде Навуходанавносора, которая из призрачного видения как-то в одно мгновение превратилась в реально существующую. Злые человеческие легенды утверждали, что любимым развлечением фараона было бить по ушам рабам и ломать носы знати. Отсюда и родилось грозное имя: На-в-ухо-да-на-в-нос-Ор.

Усыпальница великого воина вздымалась в небо черными треугольниками, и тускло блестела в лучах жаркого солнца. У входа в гробницу, подле арочных ворот, в которые, при желании пролез бы и сам Горыныч, стояли четыре каменные фигуры: бык с обломанным правым рогом; сфинкс с подбитым глазом и ущербным клювом; взлохмаченный лев и ангел, естественно с переломанным носом. Статуи были немым подтверждением порочных наклонностей фараона.

Завидев странников, бык встрепенулся, стряхнул со спины пыль веков и заревел: «Жрать хочу! Пирамиду с мумией за зелёный луг!»

Сфинкс открыл янтарные глаза с застывшими мухами зрачков и загадочно улыбнулся, отчего по спине Лиха забегали мурашки.

Лев начал рыть переднею лапой землю и страшно реветь при этом на смеси эйрландских и хордорских языков: «Изверги! Немедленно приведите мне львицу, а то я сейчас всем пасти порву, моргала выколю, ноги выдерну, – прутья вставлю! И скажу, что так и было». Одноглазый гость не понимал воплей гигантской кошки, но интонация не сулила ничего хорошего.

И лишь ангел грустно потрогал нос и распухшую щеку, выплюнул на песок, с полвека назад выбитый в пьяной драке каменный зуб, и добродушно прошамкал: «Ну, какого тут хрена опять занесло на мою голову?»

– Отставить разговорчики! – грозно цыкнул на магическую стражу Нилрем. – Али не признали?! Так я мигом вам напомню прошлые века, когда вас Навуходанавносор топором брил.

Охранники присмирели и принялись демонстративно разглядывать песок под ногами.

– Серафим Сеня, слушай мою команду! Кру-у-угом, в усыпальницу за живой и мёртвой водой шагом ма-а-арш!!!

– А чего это, сразу Сеня?! – робко попробовал возмутиться ангел.

– Ты еще повякай тут, – мрачно пообещал лев, – сожру!

– А я последнего рога ради такого дела не пожалею. – поддакнул бык. – Ишь ты, пасть он на нашего учителя и благодетеля раззявил! Сейчас как наподдадим – совсем без зубов останешься. Да ещё и рапорт накатаем, – мигом разжалуют в привидения и отправят этапом вместе с химерами сельские кладбища охранять.

Сфинкс ничего не сказал. Он был очень умный, и поэтому словами не швырялся. Ему достаточно было выразительно поглядеть на Сеню, чтобы ангел сжался в комок, обречено втянул голову в плечи, и поплёлся внутрь гробницы, придерживая руками свою священную поясницу и охая на каждом шагу.

– Нет, Мерлин. –принялся зудеть филин. – Всё-таки ты – балбес. Вот сейчас отдашь водицу, а ничего с этого не поимеешь. Нынче времена трудные. Люди умудряются пошлину на воздух вводить, а ты раздаешь природные богатства направо и налево. Век прожил, а всё одно – дураком помрёшь.

– Сердца в тебе нет. – вздохнул старый волшебник. – Не видишь: Лихо мается, места себе не находит. От любви его всего корежит. И тайная болезнь точит. Кащей ведь не зря свои столбы с предупреждениями расставлял. Гулял – не гулял, а болезнь, всё едино, прицепится. Так что, ежели мы сейчас для страдальца водички зажилим, то помрёт он во цвете лет, а нам этого не надобно. Ведь, грядёт последняя битва людей с марогорцами. И нечисть должна отступить за Хвалынское море. Вот Лихо и уведёт за собою полки. А не будет героя – начнётся партизанская война и прочая мерзость.

– Эй! – всполошился экс-король. – Нечего тут каркать и беду накликивать. Не согласный я на гибель своего народа, да и на собственную – тоже!

– Да кто тебя спрашивать-то будет? – хитро сощурился Нилрем. – Ты, когда границу перелетал, верстовой камень видел?

– Ну… – замялся Лихо. – Илья, помнится, что-то кричал; мол, в обход надо. Да чего кружить-то было, время зря терять. Напрямки ты тогда со Змеем рванули.

– А зря. – обронил филин и быстрым движением зарылся клювом в крыло, явно вылавливая вредное насекомое.

– Правильно Стагирит заметил. – качнул головою старик. – Ведь на том камне четко написано: «Кто, де, прямо отправится, – от соромной болезни раньше срока к праотцам и вернётся».

– Так я ведь, в отличие от Горыныча, нигде и ни с кем блуда не учинял. – встревожился марогорец.

– А это как повернуть. – лицо Нилрема стало лисьим. – А в Гати в долговой яме кто сидел? Кого там колотило?

– Ну и что? – побледнел одноглазый.

– А того. – кхекнул дед. – Заразные у них ямы-то. У тебя почему припадок случился? Думаешь: от испытаний старая болезнь проснулась? Ошибаешься. Это к тебе со всех сторон микробы ползли. Грязные сапрофиты называются. А ещё клещи соромные и блохи джа-адугарские. В общем, ещё неделька-другая без живой воды и светят тебе гробовая крышка и венок крапивный на могилу.

– Спасибо, что хоть не кол осиновый. – промямлил экс-король.

– Это мы завсегда: пожалуйста! – хихикнул филин. – Цени нашу доброту и не хай почём зря птичье и людское племя.

Лихо промолчал. Он чувствовал, что всё его тело разом принялось зудеть. Ладони покрыла мелкая красная сыпь. И, вообще, хотелось рвануть из этой пустыни и бежать во всю прыть на край света, туда, где нет заразных долговых ям, подлых колдунов, голодных вампиров и коварных князей. Почему-то снова припомнилась ехидная улыбочка Изяслава да бликующая в солнечных лучах золотая цепь ухмыляющегося Авдотия. Так вот что на самом деле скрывали люди! Они знали, что, даже если Лихо с Горынычем и разнюхают что-то, то живым в Марогорье, уж точно никто не вернётся.

От поздних прозрений одноглазого отвлек грохот бьющейся посуды и грозные ругательства, летящие из пирамиды:

– Ах ты, сыть, каменный мешок! Прихлебатель Дыев! Водички ему захотелось! А почему у меня осталось только одно око?! У четырёх, блин, охранников, фараон без глазу! Куда дели, окаянные?! Не дай боги, узнаю, что сами выколупали, продали и пропили – всех на мясо пущу!

Хрясь! – и из входа в усыпальницу кубарем выкатился ангел, сжимающий в руках две медные фляжки со странным орнаментом по бокам: в переплетении цветов боролись Перун и Велес, волк и бык. И это было удивительно, так как в жизни эти боги ругались только из-за женщины, и всегда спасали друг друга из вражьего плена.

– Ох! – простонал Сеня и обиженно сплюнул зелёною кровью. – За безопасность драгоценного тела Навуходанавносора сфинкс отвечает. Вот пусть он идёт и объясняет хозяину, куда делись его части тела, а я туда больше не ходок!

– Неси сюда свои трофеи. – распорядился Нилрем. – В должностных инструкциях разбирайтесь без меня.

– Ага. – проворчал Сеня. – Как за водой сгонять, так серафима найдут, а как пить её – на это у нас чародеи имеются! Вот выслужусь хотя бы до аралимов, настрочу на вас всех докладную. Ох, полетят головы в небесной иерархии. И кто был последним, станет первым.

– Я бы на твоём месте особо не обольщался. – усмехнулся в усы Нилрем, принимая из рук ангела фляжки. – Вы свою службу исполнили. А теперь, – усните до нового появления здесь живых существ.

И стражи мигом обернулись в неподвижных каменных истуканов. Серафима пронесло по воздуху и вернуло в первоначальное состояние. Яма, вырытая львом, исчезла. Быку снова наклонило голову. И лишь сфинкс по-прежнему продолжал загадочно улыбаться.

– Забирай. – сказал дед и вручил марогорцу Сенину добычу. – И уматывайся с глаз моих. Я и так совершил для тебя больше, чем мог.

– Пить или не пить? – с глубокомысленным видом, закатив глаза и прислонив ко лбу правое крыло, изрёк филин. – Достойно ль живую воду вылакать до дна и избежать сорома и позора иль недостойно Мару тем губить? Иль надо оказаться помудрее: и разделить напиток пополам? А ежели любимая воскреснет по пояс, скажем, что тогда?! О, муки выбора – горчащая судьба. И, все ж, не пригубить – нельзя! Иначе, никому уж не спастись. О, Марочка, о нимфа, помяни меня в своих молитвах!

– Прекрати паясничать! – рявкнул Нилрем на неясыть. – Ещё неизвестно, что ты бы запел, окажись на лиховом месте!

– Не Лихо красит место, а совсем наоборот. – выдала вконец распоясавшаяся птица и предусмотрительно взлетела с чародейского плеча.

– Надо полагать, во всём этом трёпе есть доля истины? – мрачно поинтересовался марогорец, запихивая фляжки в заплечный мешок.

– И даже весьма значительная. – согласился старик. – Извини, но Закон и пророчества – одни на всех. А вот какой путь ты выберешь дальше: выпьешь ли всю живую воду, пол фляжки, пригубишь ли, или всё отдашь для воскресения любимой – это уж дело твоей совести.

– А если я всё отдам для жизни Мары, я успею к сроку в Марогорье? Не подохну ли я в пути от этой самой соромной болезни?

– А вот этого сказать не могу. – вздохнул седобородый чародей. – Хотя, до родины подкину. Не совсем уж я бессердечный. Надейся, авось и успеешь. К тому же, говорят, что сила любви сильнее магии. Вот и проверишь.

И тут же колдовская метель швырнула в лицо одноглазого горстью песка, закружила мир в безумной пляске, подхватило обмякшее тело и вышвырнуло Лихо прочь из Йехесода.

Книга третья. Пылающие корабли. Пролог

Бог Дый сидел в своем каменном чертоге и думал о том, что наступают его последние дни. Он был тем, кто творил вселенную. Он помнил рождение созвездий и черных дыр. Тогда всякое творение казалось прекрасным. Это потом пришли Демиурги, которые создали свои обособленные, замкнутые миры. Именно Демиурги и породили раскол среди Древних.

А потом Демиурги провозгласили себя единственными Богами, наследниками вечной мудрости. Остальным Древним это заявление стало как нож в спину. Боги тоже умеют обижаться. И только Дыю было все равно. Он был слишком стар. И мысли его походили на клубящийся вечерний туман.

Дыю все чаще казалось, что так называемые Светлые Боги хотят извести его народы. Пусть лешие, черти, аспиды и угрины никогда не отличались особой красотой, но богу было жаль их. Он хотел собрать все волшебные народы и вывести их в новый, более счастливый мир.

Дый сидел на каменном троне. Он был не один. В его чертогах собрались близкие родственники. Древний бог сам призвал их.

У распахнутого окна стоял мрачный Черенбог. Он кутался в плащ, и по губам его скользила ядовитая усмешка. Он был здесь самым могущественным. И все об этом знали. Рядом с ним нервно прохаживалась взад-вперед его супруга Марена, родная сестра Мары.

По правую руку от Дыя каменным изваянием восседал судья мертвых, безжалостный Радогост. Руки его поросли желтой жесткой шерстью, а голова была львиною. Такое редко встречается даже у богов. И эта его физиологическая особенность заставляла трепетать людей и братьев. Физическое тело накладывало отпечаток на поведение и на сознание судьи. Он был спокоен, но стремителен, справедлив, но безжалостен. Он казался отрешенным, но в глубине его глаз пульсировала ярость.

Вий, брат Дыя, подставив под свои огромные ресницы каменные колонны, рассматривал нетленные гобелены.

Их было пятеро Древних, решавших судьбу темного мира.

И, хотя, на лавках чинно расселись и Пан, и Черный Аист Бака, и дракон Уго, и Маргаст с сестрой Мазатою, и Путана, и Кали, но все понимали, что их мнения никто никогда не спросит.

Дый правил Черным Небом, Черенбог – подземельями, у Марены – смерть ходила на посылках. Радогост держал ключи от ада. А Вий был владыкой Огненной Преисподней, он владел миром, лежавшим ниже империи Черенбога.

Собравшимся уже было известно, что Перун переманил на свою сторону Велеса, Ра, Ярило и Хорса. Они, Светлые Боги, решили истребить темные народы руками людей. И вот Дый заговорил:

– Наши племена разрознены. Многие домовые, огуменники и баенники уже не мыслят свою жизнь без людей. Но если люди перебьют лучших представителей наших народов, то, что у нас останется?

– Чего ты хочешь? – пожала плечиком Марена. – Мы уже остались в меньшинстве.

– Не суетись, братец, Дый. – вздохнул Вий. – Даже если все наши народы разобьют и сбросят в Хвалынское море, кто-то же останется. Люди пленят оставшихся, создадут для них резервации.

– Ты слишком хорошо думаешь о Светлых Богах и о людях. – саркастически улыбнулся Радогост. – Резерваций не будет. Будут костры инквизиции.

– Так ты хочешь собрать все наши народы и вывести их за пределы архипелага? – спросил Черенбог.

– Нет, я хочу создать магическую стену вокруг Марогорья.

– Не получится. – покачал головой Вий. – Всех наших магических сил не хватит, чтобы создать такую стену.

– Теоретически создать защитное огненное кольцо на равнинной поверхности можно, но как это получится в жизни? Тут никто ручаться не сможет. Достаточно появления одного лазутчика во время строительства – и все рухнет! – Черенбог нервно прошелся взад-вперед. – Нужно смотреть в глаза и кривде, и правде.

– Значит, надежды нет. – голос Дыя потух. – Значит, зря я оберегал героев?

– Ничего на свете не происходит зря. Светлые Боги, как и люди, молоды и слишком самоуверенны. Наглость стала оружием этих отщепенцев. Самое смешное в том, что стоит им победить, как люди восстанут против Светлых, а когда наступят сумерки богов, когда последний Древний навсегда сомкнет глаза, люди перебьют сначала Светлых, а потом примутся резать друг друга. Разве баенники догадаются жечь кикимор на кострах на том основании, что те как-то не так понимают закон и благодать? Даже злым эйроландским троллям и гоблинам не придет в голову сдирать друг с друга кожу живьем исключительно ради удовольствия. Наши народы убивают ради конкретных целей: поесть, остановить вторжение в свои владения. А что делают люди? Когда брат ночью режет брату глотку, – на это Светлые Демиурги смотрят искоса, но равнодушно. Удел людей: предательство всех и вся, а мы только обманываем и наводим морок. Мы не любим дневного света, потому что не хотим видеть, как будут биться в агонии наши враги. И потому мрак наша одежда, и над царством справедливости должно сиять только Черное Солнце. – Вий помолчал, а потом щелкнул пальцами.

В этот же миг двери распахнулись, и в зал вошел угрин. Он подошел к Дыю, стал на правое колено, расстегнул золотой пояс с ножнами и положил свой меч у ног Древнего бога.

Дый улыбнулся. Он, как и все здесь присутствующие узнал клинок. Это был Лютобор. Это было Черное Солнце Империй. В этом мече жила оборотная, темная сторона мира. Клинок был живым. Он долгие годы вел битву со своим братом светлым мечом Айеррайе. Клинок сам выбирал себе хозяев, он помогал своим владельцам, лечил их от смертельных ран, приносил удачу и долголетие. Появление этого меча на совете Древних сулило если не исполнение задуманного, то, по, крайней мере, говорило о том, что поражения в схватке со светом не будет.

Глава 1

Илья проснулся от жаркой волны накатившего ужаса. Подскочив и ударившись затылком в потолок, Илья тупо уставился в ночную мглу, соображая, где он и жив ли вообще. Мгновение назад он падал в бездонную пропасть ожившего вулкана. Внизу вздыхала и пузырилась огненная магма, она сильно смахивала на чью-то воспалённую глотку. Того и гляди: ядовитою лентою взметнётся вверх кровавый язык вулкана, схватит, обовьётся голодным питоном вокруг тела, и утащит вниз, в небытиё.

И когда волна обжигающего воздуха хлестнула по лицу, Илья, захлёбываясь этим жаром, понял, что, оказавшись между светом и тьмой, он приоткрыл завесу над тайною мироздания. И никакой это не вулкан под ногами, а зев Великого Дракона. И на самом деле земля не плоская и даже не круглая, как предполагали схимники из Йехесодской пустыни. И нет вечного и бескрайнего океана. А есть лишь горстка знакомых островов, но и она, на самом деле, сон творца.

В тот миг Илья не только осознал, но и до глубины души прочувствовал, что люди всегда жили на драконьем теле, что они пахали не поля, а потускневшую золотую чешую, что не леса простирались вокруг деревни, а драконьи волосы. Получалось, что грешники, провалившиеся в ад, попадали в гигантское драконье чрево, где, естественно, мучались, пока их переваривали.

Окончательно проснувшись и тряхнув головою, чтобы сбросить остатки ночного кошмара, Илья огляделся. Это был просто сон. Спустившись с полатей, Илья, сонно покачиваясь из стороны в сторону, отправился к кухонному столу.

Комнату заливал тягучий лунный свет, проникающий сквозь окна; от этого все предметы казались призрачными, колдовскими. Илья даже поймал себя на мысли, что подозрительно оглядывает и стол, и табуретки, и ушат с водою, и даже печь: не прячется ли где кикимора?

Обогнув печь, парень оказался подле ушата, втиснутого между окном и лавкою, врубленной в стену дома. Илья снял с гвоздика деревянный, точёный в форме Мировой Уточки ковш, приподнял берестяную крышку, почерпнул и жадно припал к колодезной воде. Зубы заломило. В мозгах окончательно прояснилось. Илья задвинул крышку на место, неожиданно поймав себя на мысли, что делает это не столько, чтобы на воду не оседала пыль, сколько для того, чтобы анчутка не баловался: не купался бы, где не положено.

Усевшись на табуретку, Илья задумался. А поразмыслить было о чем. Илье казалось, что прежняя жизнь уходит, тает, точно сон. Сколько времени ушло на поиски безболезненных врат в сказочный мир Эйроланда, а все оказалось просто. Илья просто уснул на лекциях, и мигом очнулся в лачуге без электричества и водопровода.

Илья чувствовал, что на этот раз он из гостя превращается в полноценного гражданина сказочной страны, что на смену былому приходит иное, новое. И возврата уже не будет. Илья даже думать стал по-плайтонски. И все эти лешие и рунные охранные знаки над окнами – весь этот сказочный колорит перестал быть чужим, он вошел в сознание так, что казалось, будто именно здесь и сейчас бьется настоящая жизнь, а все, что творилось до того, как Илья очнулся в волшебном лесу, именно прошлое было фантазией.

За старым бычьим пузырём, растянутым на раме окна, бесновалась полная луна. Её золотистый магический отсвет проникал всюду. Он тревожил, манил к себе. Хотелось сорваться с места и умчаться прочь. Илье даже показалось, что он на мгновение увидел самого себя, бегущего по хрупкому весеннему льду, и под ногами вдруг раскололся и пошел трещинами зимний панцирь реки.

Казалось, будто цепкие щупальца ночного ужаса вновь потянулись изо всех углов и щелей, пытаясь оплести саму жизнь в крепкую паутину безысходности. На мгновение почудилось даже, что размытое золотое пятно за окном превратилось в склонившееся над миром сияющее лицо богини. Илья моргнул, видение дрогнуло и обернулось мордой Великого Дракона.

«Бред». – тоскливо подумал Илья.

Но и возвращаться к реальности постсоветского мира не хотелось. Илье казалось, что он видит сон во сне, и это было странное чувство.

От гуляющих сквозняков приоткрыло дверь. Звук был пронзительным и резким. Где-то в висках раненою птицею забилось сердце, а тело покрылось холодным потом. Да, старики Йоги предупреждали, что путь ведовства тернист и труден, но кто бы мог подумать, что на самом деле это даже не горная тропа, а канат, натянутый между пиками благословенного незнания и высшей мудрости, и в ущелье между ними плещется чёрная бездна небытия.

«Наша земля – это уснувший дракон! – мрачно размышлял Илья. – И пока он спит, – будут жить и люди, и духи; но стоит его разбудить, как он стряхнёт с себя города, выловит надоевшие людские племена, точно обнаглевших блох; залижет раны пашен и вновь отрастит волосы лесных чащоб и щетину густых кустарников. Нельзя будить Великого Змея! Ведь тогда всё не просто перевернётся с ног на голову, а исчезнет сама жизнь. И людям снова придётся уйти в поисках новых земель и пристанища. Ведь этот мир был создан так, что человеку в нём никогда не было места. Высшей разумною кастою, исконными аборигенами были те, кого зовут нечистью. Именно лешие и водяные, духи и драконы были первыми обитателями вселенной. Они хорошо осознавали свою паразитическую сущность, но правда не колола им глаза. Они не стремились выглядеть лучше, чем есть, и лжи, обману, а также трусости и подлости они научились позднее у людей. Они были как дети, но, когда сбивались в стаю или рой, представляли собой реальную силу. А люди, пришедшие следом, не захотели перенять мудрость поверженных. Человечеством двигали отчаяние обреченных, страх первопроходцев, гордость победителей, зазнайство недоучек. Получалось, что спустя столетия после победы людей, от пробуждения дракона спасало лишь то, что человеческие храмы все стояли на святых мощах, на костях, в которых свернулась в магическую спираль чья-то принесённая в жертву жизнь. И пролитая кровь веками баюкала гигантского зверя. А, может быть, всё совсем не так и не существует ни суши, ни воды, ни воздуха, ни огня, и все происходящее – лишь цветные сны бесконечной бездны, поглощающей саму себя и рождающейся вновь. Но тогда получается, что даже сны: самое сокровенное и личностное, что у нас есть, на самом деле – отголоски далёких событий, которые вовсе нам не принадлежат. Да и мы сами – марионетки на игорном поле судьбы. А когда богам наскучит играть, они сметут фигуры и сложат чёрно-белую доску пополам. Тогда придёт эпоха гибели и упадка. А в новом мире мы будем жить в чужих телах, и думать научимся по-другому. И всё вернётся на круги своя, и события опять начнут накладываться друг на друга сжимающейся золотою спиралью».

Илья чувствовал, что черные мысли до краёв наполняют его душу усталостью. Но все эти прозрения у ночного стола были похожи на самогон, который переливают из сосуда ума в кувшин души и обратно.

В воздухе плавал тот же запах сомнений и ощущение хмельного дурмана, когда мысль, скользя над рекой забвения, чуть соприкасается с истиной, но в любой момент сознание может поскользнуться и сорваться в бездну безысходности.

Это в самом Илье закупорили кошмары, запечатали в нем сургучом ужас! И теперь, когда дрожжи быта взбунтовались, а гремучая смесь правды и вынужденной жизненной игры, по правилам которой необходимо скрывать свои намеренья, вечно чего-то недоговаривать, а то и откровенно врать или льстить, – весь этот газированный коктейль забродил в мозгах, превращаясь в вино мудрости.

И вопрос взросления поднимался теперь в несколько неожиданном ракурсе: это сколько же лет выдержки в таком подвешенном, неестественном состоянии нужно прожить; через сколько таких же бессонных ночей необходимо пройти, и каким окажется путь от отчаяния до веры, чтобы в конце не превратиться ни в твердолобого пророка, ни в трясущегося неврастеника?

Илья зевнул и вдруг услышал, как кто-то осторожно царапает дверь, скребёт её когтями и яростно, но негромко пыхтит. «А вот и гости пожаловали! – ехидно усмехнулся про себя парень. – Видать, все мои откровения не стоят и ломаного гроша, потому что их, скорее всего, вместе с колдовским туманом напустило на меня какое-то мелкое пакостное существо, которое не может даже дотянуться до дверной ручки».

Словно почувствовав, что его обнаружили, неизвестный отчаянно взвыл и загремел тазами и горшками, оставленными в сенях.

«Вот она наша нечисть! – усмехнулся про себя Илья. – Притащился какой-нибудь пьяный леший, который дома перепутал».

– Эй, в сенях! – крикнул Илья. – Выходи, а не то огнем палить буду!

– Да я это! – послышался знакомый голос, и в приоткрывшуюся дверь просунулась кошачья морда. – Весточку принёс. А ты, вместо того, чтобы в тулуп укутать, рыбкой покормить, молочка налить да спать уложить; меня, прости Велес, добра путника, в дом не зовешь, да еще понаставил тут всякой дребедени. Чуть глаз себе не выколол!

– Митька? – удивился Илья. – Давненько мы тебя не видели! Ну, заходи, рассказывай, что там творится у Ягов?

– Во-первых, – и протиснувшийся кот демонстративно расселся у порога, изобразив на своей физиономии смертельную обиду, – я не какой-то там пацан, а Митрофан Митрофанович. И, между прочим, в нашей кодле именно меня избрали главным кошачьим паханом Чернолесья.

– И сколько же вас таких крутых в стае? – усмехнулся Илья, разжигая лучину от тлеющих в печи угольков. – Три с половиной мышеглота?

– Имя нам – легион. – мрачно заверил кот. – Хотя, пока нас только двое. Но это временно. Сейчас мы как раз проводим рекламную акцию по внедрению идеи единства в широкие массы. По ночам, к примеру, вместе со Светланой, поём военную песню. Это, знаешь ли, очень деду Йогу от ревматизма помогает. Старик только вздремнёт, а тут мы с живительными словами гимнов! Ну и, само собой, Баба-Яга, хоть и упирается носом в потолок, а костяною ногою – в несущие балки, всё едино, как наши псалмы заслышит – сразу на пол валится. Вот и приходиться ради создания революционной ситуации (когда, значит, изб-то наш уже не может жить по старому, а супружница его бразды правления давно потеряла), побои смертные и муки невыносимые через волшебное помело и глиняные горшки принимать.

– А не собираетесь ли вы с внучкой Берендея, сразу после победы мирового нечистого голодранства, и свадебку сыграть? – подначил Илья.

– Скорее Йог человеком обернётся, – проворчал кот, – или солнце на землю свалится, или Светлый Ирий браконьеры позорные вырубят, нежели Светлана своею волею за меня замуж соберётся.

– Ладно, не обижайся. – хмыкнул Илья, натягивая штаны и заправляя в них холщовую рубаху. – С чем пожаловал-то?

– Дак… – замялся непрошеный гость. – Не знаю с чего и начать.

– Начинать нужно с главного. – напомнил Илья. – Ты так ничего про стариков и не сказал. Как они там?

– На их семейном фронте без перемен. – деловито заверил кот. – Правда, приходится всё время вызывать огонь их ярости на себя, но это дабы уберечь лес от пожара, а реку от преждевременного пробуждения. Что про них много говорить: они – потерянное поколение, и этим все сказано. Новое время требует иных героев, а эти две развалины только и делают, что хлещут бочками пиво, лосей по лесу гоняют, медведей будят. Бывает, проснусь за полночь, гляну на Ягу – ну сущий покойник из Нави выполз. Посмотрю на Йога, – вновь сердце кровью обольётся: стены не конопачены, половицы подгнили.

– Ладно, понял я тебя. – вздохнул Илья. – Говори, что там у вас стряслось.

– Не ладное что-то творится в Старградском княжестве.

– Вот тебе, дитятко, и Ильин день! – усмехнулся парень, и налил из берестяного кувшина молока в блюдце, подвигая угощение гостю под самый нос. – Ты бы меня сильно удивил, если бы все было в порядке.

– Да втемяшили старики себе в головы, – вздохнул кот, – будто сбирается на нас войною берградский князь. А если допустить его до нашего Чернолесья, то придёт конец всему патриархальному укладу мира. Храмы Дыя и Черенбога порушат, равновесие между добром и злом пошатнётся, и начнётся война великая, в которой сгинут и Великие Веды, и волхвы, а Сумеречная Зона откатится за океан. И придётся нам всем или бежать прочь, или лечь здесь костьми за родину. Ни белые, ни чёрные, ни голубые знамёна Эйроланда, ни родные – трехцветные – не будут в чести. А взовьются над миром одни кровавые стяги, и явится с ратью Сварожичей Великий Семаргл, очищающий мир от скверны, и останется от нас лишь дым отечества, который будет сладок и приятен потомкам-предателям.

– С ратью, говоришь, Сварожичей. – засмеялся Илья. – Запору сильных поем мы славу.

Кот непонимающе покосился.

– Больно мы богам нужны. – смутился Илья.

– Вот и нас сомнения мучают. – покачал головою Митрофан, утер с усов капли молока и зевнул, показывая острый язычок. – Так переубеди старичьё-то! Из Йога труха сыплется, а и он туда же. Кричит: уйду, дескать, в Тридесятое Царство, дабы глаза мои всего этого сраму не видели. А баба решилась развестись, даже челобитную самой Ладе подала. Собирается в Лукоморье, сесть сестре на шею. И оба они теперь в голос кричат, что не устоять колдовским мирам; мол, скинут всех чародеев в море, и станет им всем последним прибежищем дно морское или далёкий остров Буян.

– Ну, хорошо… – выдохнул Илья и прошёлся по комнате. – Поговорю я со стариками. Только я одного не пойму: чего ты среди ночи припёрся? Дня тебе мало?

– Да не любят меня деревенские. – обиженно пробубнил кот. – Камнями швыряют, даже убить обещали. Они думают, что это я им беды приношу.

– Это верно. – кивнул головой Илья. – Их не переубедить. Очень упёртые ребята. У них всегда и во всём виноват кто угодно, только не они сами.

– Во-во! – подговорился Митрофан. – Я и говорю: паразиты они и есть. Им бы не лясы точить, а хозяйство держать. До восхода солнышка вскочил, корову в поле выгнал, печь растопил, обед сварил, на покос сбегал – глядишь: опять глубокая ночь. Озоровать-то и некогда. А они, холостёжь-то, выспятся и из дому – шасть! Только и высматривают, как бы права честного кота ущемить.

– Ладно. – вздохнул Илья, отломил краюху хлеба, сел за стол и принялся медленно жевать. – Уломал: сходим к предкам, вправим им мозги. Но два-то дня это дело ещё потерпит?

– Нет!!! – кот даже зашипел от возмущения. – Они ведь уже перессорились и отправились в разные стороны. Причем, Яга ушла босиком, а у неё – насморк. Да и дед-то, собственно, не лучше. Шары-те залил, до реки допрыгал, а у Калинового моста оказия вышла: поскользнулся, с берега навернулся да на крышу и упал. Лежит сейчас, лапками дрыгает. Хорошо ещё, что печь была не растоплена, а то бы погорел в том кювете. Опять же, холодно ему, в снегу-то да с больной головушкой. Но я обо всём позаботился. Светлану со стариком оставил, дабы она квакала, сигналы подавала. Так что мы их сейчас в два счёта разыщем.

– Ну, ты и плут! – покачал головой Илья. – Твои хозяева пьяные замерзают на лютом морозе, а ты тут меня байками кормишь. Дескать, в общем, и целом, – всё хорошо.

– Так мне Светочка строжайший наказ дала, – принялся оправдываться кот, – чтобы, значит, я с порога плохие вести не брякал.

– Ну, Митрофаныч, ну дипломат! – развеселился Илья. – Шут ты Велесов… Ты хоть вспомнишь на сытый желудок дорогу к тому оврагу.

– Не сомневайся. – заверил гость, зевая и рассеянно почёсывая за ухом заднею лапою. – Только тебе одному целую избу поднимать тяжеловато будет.

– А ты на что? – съязвил парень. – Подсобишь.

– Я ценный руководящий кадр. – обиженно фыркнул кот. – Меня работой только испортить можно.

Илья расхохотался.

Митька обиделся и тут же шмыгнул в сени, и уже из-за двери донеслись его ехидные комментарии:

– Ты, маг, который ничего не мог, ты хотя бы лопату с собою прихвати.

– Это ещё зачем? – мрачно поинтересовался Илья.

В ответ – гробовое молчание.

– Ась?! – Илья не удержался, высунул свою лохматую голову в сени.

Несколько секунд перехода из сумерек во мрак глаза привыкали к темноте, но когда парень различил очертания йогова любимца, то чуть не прыснул со смеха. Кот, вальяжно развалившись на мешке с мукою, откинувшись на спину, точно пародируя людей, благодушно почёсывал тугое круглое пузо.

– Что: зачем? – Митрофан снизошёл до зевка, вновь обнажая жёлтые клыки и острый язычок.

– Лопата на фига?

– А-а-а… – рассеянно протянул кот. – Да Йог, будь он неладен, нахрюкался до зелёной горячки. Он ведь, прежде чем в сугроб упал, всё чертей каких-то гонял. Дурь, видать, одна на чердаке осталась, а вся мудрость давно выветрилась. А потом с горя, что так никого и не придушил, Йог принялся деревья пинать. Одну осину дед просто переломил. Вот, видать, Чернолесье на него и обиделось: обрушило на него куриную слепоту. Я так думаю, на той осине Курий Бог висел. Вот на него божья месть и обрушилась. Лапы-то курьи, через них дед на время и ослеп. Хотя я так скажу: не пей, и дасуны оставят тебя в покое. В общем, хорошо еще, что навернулся Йог в сугроб, а не об лёд трубой. А то вмиг бы утонул или крыша совсем бы сдвинулась. Опять, лечить бы пришлось, лекарства переводить. Вот я и говорю: чтобы к Йогу подойти, по снегу ползти придется. Да чердак надо откопать, а то, как бы не повредить конька-то. У старика и без того давно не все дома.

– От дурной головы только одно средство и есть: топор! – мрачно пошутил Илья.

Кот вытаращил глаза, даже про пузо забыл, и несколько секунд переваривал смысл услышанного. Шерсть на нем стала дыбом, а хвост распушился. Наконец, увидев улыбку Ильи и постигнув второе значение фразы, зверь успокоился, расслабился, и кисло улыбнулся:

– Ну, дак в голове его опилки да балки, но ворчалки и хряхтелки сочиняет он неплохо. Иногда. Особенно, когда под хмельком, но ещё не буйный.

Илья улыбнулся. Кот запоминал все крылатые фразы, которые когда-либо слышал. От интонаций мультяшного Винни-Пуха Илья вздрогнул и вспомнил дом. Что было сном: та жизнь, в России, горевшей в огне переворотов и инфляций, или эта, сотканная из интриг вечно пьяных богов и волшебников? И в чем принципиальная разница между миром, где правит техника и странами, где все творится силой воли и волшебства? Везде одно и то же. Что наверху, то и внизу.

Митрофан сильно удивил Илью, обувшись в две пары маленьких сапожек, вероятно шитых на детскую ножку. Кроёная из мягкой кожи и обтянутая пурпурным бархатом кошачья обнова производила неотразимое впечатление.

«И где только достал? – мрачно размышлял Илья, следующий за маленьким щёголем. – Ведь пурпур дозволено было носить лишь йехесодским кесарям-базиликам и то лишь в те времена, когда вместо знаменитой пустыни стояла там легендарная столица архипелага – Кесарьград. Так что, если это – подарок пьяного Йога – ещё полбеды; но ежели кто попало стал шастать по другим волшебным мирам, значит, – дело дрянь».

И Илья с котом отправились в дорогу. Парень нес на плече лопату и котомку, в которой болталась тщательно закупоренная бутыль самогона – самого верного лечения для Йогов.

Миром правила весенняя распутица. Грязь, перемешанную со снегом, предательские лужи, прячущиеся под мусором и хламом, вытаявшую местами ржавую прошлогоднюю листву – всё сковал хрупкий ночной ледок. Белые, с сиреневыми прожилками, паутинки инея покрыли и двор, и улицу, и петляющую дорогу в Чернолесье волшебным узором. Эти тонкие льдинки звонко трещали под ногами, щедро разбрасывая холодные звёздочки и брызги, играя сотнями серебристых отражений.

Ночная деревня походила на нахохлившегося филина, присевшего отдохнуть на гнилом пеньке, да так и уснувшего ненароком. Чёрные силуэты покорёженных старых домов, покосившихся плетней и прохудившихся амбаров были знакомы до боли, но в то же время лунный свет преображал их, делал более загадочными, обнажая то, что незаметно днём.

Вся Калиновка каким-то невероятным образом напоминала сейчас единое живое и весьма разумное существо. Вернее – настороженного зверя. Ведь спящий филин тем и знаменит, что от любого, едва различимого, шороха может внезапно распахнуть блюдца бесстрастных глаз, зловеще ухнуть и, полоща воздух крыльями, подняться в небеса.

– Знаете, – разорвал чарующую ночную тишину Митрофан, – я ведь теперь знаменитость. Мне даже обещали памятник при жизни поставить. Честное слово. Вчерась, когда старики ещё не рассорились, была грандиозная, я бы даже сказал, эпохальная встреча. Состоялся Чернолесский сговор. Собрались Зализный Вовк, Зеродар – булыжник такой с ножками, пророк из Шерского леса. И как только эдакому увальню мраморному не лень было столько ползти по бездорожью? От Ивана Берградского послы прибыли: Маро-Мойка с Дунею. Вас, кстати, как персон важных и мало пьющих, решили пока не тревожить. И должны мы были здесь союз военный заключить, чтобы свой колдовской мир от нашествия людей уберечь. Но вышло как всегда… А там и Никанорыч подоспел. В общем, ужрались все до потери пульса. Какой уж там Договор и торжественное скрепление пергамента печатью. Ночью только все разбредаться стали. Ясно, что не по домам, а на поиски новой партии зелья. Это у нас, у чернолессцев обряд такой: выцедил бутыль – прикупи ещё парочку.

– Алкаши! – усмехнулся Илья.

– Ага. – ощерился чёрный болтун. – Там пошла такая пьянка, что хоть режь последний огурец. А Зеродар, идолище поганое, прохаживаться начал, на Светлану заглядываться. А потом и говорит, дескать, когда он, каменюка проклятый, с Нилремом в Лэйре гостил, так там всех вустрицами потчевали. Их, лягушек этих, мол, жрёшь, а они знай, пищат на зубах. Тьфу, мерзость! Вот и оставь Светика одну без присмотра в этом разбойничьем притоне!

– У нас, оказывается, новая национальная чернолесская особенность появилась: мы лягушек не едим, мы на них женимся! – фыркнул Илья.

Митрофан обиженно буркнул себе что-то под нос, засопел и умолк. Несколько мгновений ночные спасатели шли молча, вдыхая пьянящий воздух весны. Но вдруг откуда-то из-за балки, из старого, давно пересохшего русла Угрюм-реки послышалась бодрая песня. Голос был слегка дребезжащий. Точно с перепоя и абсолютно незнакомый, с чужим, более северным акцентом. Это явно был не Йог, но и не враг. Незнакомец в совершенстве владел плайтонским языком и выводил слова довольно-таки отчётливо, по-стариковски слегка ворчливо:

– Жил да был чёрный кот у Яги,

Стерегли его всюду враги!

Только песня совсем не о том,

Как гонялись с кайлом за котом.

По ночам всех будил дикий стон –

То котяра в лягушку влюблён.

Только песня совсем не о том,

Как досадно быть чёрным котом.

– О-о-о! – притворно изумился Илья. – А ты, Митрофанушка, и вправду знаменит! Слух о тебе прошёл по всей земле Плайтонской и поминает всяк сущий язычок, как памятник тебе воздвигнет кодла, поющая во славу пахана.

– Это он тут про абстрактного кота воет. – мрачно пресёк насмешки Митька, и напустил на себя неприступный вид. – И, вообще, поют тут всякие, Йогов вызволять мешают!

Илья свернул к оврагу. Уж больно хотелось посмотреть на автора этой грустной баллады.

– Эй! – затопал сапогами кот. – Там бедный старик в сугробе замерзает, а он, блин, в натуре, не по понятиям в чужой овраг лезет!

Но Илья не слушал, а стоял, разинув рот. Там, внизу, в подтаявшей грязи, взрытой так, точно по склону оврага промаршировала дюжина богатырей, валялся мраморный булыжник с тёмными прожилками вен. Размером каменюка был с человека, но не в форме вытесанного истукана, а так, – глыба как глыба, ничего примечательного. Разве что сбоку торчали маленькие аккуратные ручки и ножки с цепкими когтями да хищно поблескивали кровавые круглые глазки. И рот был усеян пятью десятками острых игл зубов.

– Чего это? – выдохнул Илья.

– Азмъ есть Зеродар. – представилось пьяное чудовище и залилось звонким счастливым смехом. – Смею вас заверить: пророк.

– Да уж понаслышаны. – отозвался Илья.

– Это тот самый предсказатель-гений, стихи которого учат в школе. Солнце плайтонской поэзии! – проворчал Митрофан. – И при этом он совсем не умеет писать.

– Хм… – усомнился Зеродар. – Хрен бы ещё знал, что сегодня вбивают в головы бедным детям. Я ведь не для этого ночей не спал, не доедал, женской ласки не ведал, чтобы потом школьники дрожали перед учителем, вспоминая, чего я и где там напредсказывал. Хотя, с другой стороны, я заранее описал все крупные баталии нашего века. Ведь ради своих стихов долгое время был вынужден сторожить ворота между мирами, и видел там королей и героев. Но надоело мне, понимаете? Ушёл я из Шерского леса. Наш мир близится к решающей схватке между добром и злом. И многое уже предопределено. Только… Скажу вам по большому секрету, что перестал я верить собственным откровениям. Ведь получается: люди нас сомнут, уничтожат, и даже память о нас выжгут калёным железом! Мол, дескать, все колдуны и инакодышащие изначально – злодеи. И нет у нас ни единого шанса на исправление. Раньше – были, а сейчас все кончились. Хана! Сумерки империи, а, может быть, даже – и богов!

– Паникёр ты, а не пророк. – зевнул Илья. – И свинья неблагодарная к тому же. Ба-а-альшой такой хряк!

– Пуская, я пьяная свинья, но ты не трогай меня. На дне в грязи я лежу, но эта лужа моя. А будешь оскорблять моё личное достоинство и честь, – схлопочешь по мордасам! И не посмотрю, что кудесник, любимец богов!

– Ты вчерась с Йогом алкоголь халкал? – разозлился парень.

– Ну? – недоумевающе моргнул Зеродар. – Было дело. А в чём проблема? На халяву-то и уксус сладкий и мышьяк. А и то сказать, было неделю назад мне видение, что битва добра и зла начнётся именно здесь, в Чернолесье, с большой попойки. И пропустить два таких исторических мероприятия оказалось выше моих сил. Да не томи ты: что стряслось?

– Считай, что уже началась твоя личная Священная война. – злорадно прошипел в усы Митрофан. – Первый кон мы уже проиграли, ничего не успевши понять.

– Э-э-э! – возопил пророк, вскакивая на ножки и смешно ковыляя вперёд, к собеседникам. – Что за шутки?

– А мы вполне серьёзно. – заверил Илья. – Лопату, вот, прихватили. Идём хоронить великую мечту о Соединённом Королевстве.

– Дык… – выдавил Зеродар, и с чувством скрипнул зубами. – Неужто, началось?

– Ага. – подтвердил Илья. – И первые жертвы есть: Йог у реки кверху лапами лежит, мёрзнет. Трезвеет, закаляется, наверное. Прямо как ты, только встать не может, в сугробе застрял.

– Тьфу, на вас! – плюнул булыжник. – Это ж надо так напугать! И, вообще, с кем имею честь?

– Азмъ есмь Илья. – Усмехнулся парень – Внук Яги. Кота Митрофана, я полагаю, представлять нет нужды.

– А-а-а… – разочарованно протянул Зеродар. – Так тебя всё-таки Мара не убила?

– И уже никогда не успеет: она сама пала от руки Кащея Бессмертного.

– Ну, это ещё ничего не значит. – буркнул пророк. – В Прави время ходит кругами, петлями, если хочешь, и никому не удавалось выскользнуть из этой невидимой удавки. А Мара из Нави вернётся, помяни мои слова. И вы ещё встретитесь.

– Вот спасибо, утешил. – усмехнулся Илья и навалился на камень, помогая пьяному пророку окончательно встать на ноги.

Глава 2

Зрелище, открывшееся отважным ночным спасателям, было жалким и чуточку грустным. Йог опрокинулся вниз по течению, в овраг за легендарным Калиновым мостом, в том самом ущелье, где начинаются крутые обрывы и яры, а Угрюм-река полностью оправдывает своё название. В месте, где, по поверьям, поднялись и рухнули в преисподнюю священные горы, разделившие некогда бескрайние поля.

Издревле считалось, что именно эти дикие чащобы и стали естественной границей между Чернолесьем, Самостийным Краем и Голыдранской Вольницей. Видать, хранила пьяного старика чернолесская сила, вела тайными тропами, берегла от ловушек природы, а вот тут, на стыке миров, власть её истончилась.

Ещё издали, даже не видя места трагедии, Илья расслышал жалобное кваканье и хриплые пьяные всхлипывания. Йог, как это и положено истинным героям, на помощь не звал. Казалось, старик даже и не осознал, что с ним приключилось. Ну, проснулся, ну неудобно – подумаешь экая важность! В общем, Йог вопил на всю округу с лоэрским чувственным придыханием и даже слегка мило картавил, точно заправский тенор:

– Давно изгнила Книга Судеб, конечно,

Но скрипка, рыдая, поёт.

А время торопит и гонит беспечно

И просятся лапы в полёт.

Ах, только бы ноги не сшиблись с обрыва,

Да спину не гнуло б дугой!

Две вечных подруги – дорога и пиво

Не ходят одна без другой.

Остановившись на круче, спасатели с сентиментальной грустью глядели на деревянный дом, опрокинутый на крышу и скрестивший лапы одну на другой, точно человек – руки на груди.

Сиреневая от холода лягушка прыгала вокруг избы и жалостливо скулила:

– Люди добрые, вспоможите! Дедка Йог лежит в сугробе с радикулитом и плоскостопием! Спа-а-асите!!! Замерзаем ведь!

Митрофан, едва завидев свою возлюбленную, округлил глаза и чёрным смерчем ринулся вниз, не забыв при этом прихватить зубами из тулупа Ильи левую меховую варежку. Кувыркаясь в сугробах, отплёвываясь снегом, кот кричал: «Сейчас, о свет моих очей!»

Рядом с Ильей топтался Зеродар, делавший вид, что совершенно случайно решил совершить вечерний моцион. Шумно вздохнув и осознав, что ведёт себя по-детски, пророк бочком подвинулся к утёсу, глянул на собутыльника, крякнул, но от комментариев воздержался. Очевидно, вспомнил, в каком состоянии нашли его самого.

Кот, наконец-то, протаранил сугробы, оставляя после себя широкий след, кинулся к Светлане, сгрёб её в охапку и бесцеремонно запихал в рукавицу, сладко при этом намурлыкивая себе в усы: «Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, синяя?»

– Из-з-зверг!!! – шипела из варежки внучка Берендея. – Тебя только за смертью посылать. Сам бы здесь попрыгал, неизвестно, что бы запел! Ухажёр хренов! Ещё кавалером назывался, обещал на лапах всю жизнь носить, серенады в марте исполнять. А на деле – бросил на произвол судьбы! Кровопивец!

– Так я ж не настоящий кавалер. – попытался отшутиться Митька. – Просто так меня назвали фрязи. Я кот.

– У-у-у! – ныла Светлана. – Кто-то тут о любви трепался, а сам только о себе думать горазд! И никакой ты не Кавалер Чёрной Звезды, а душегуб недоделанный!

– Фу ты, ну ты, принцесса без горошины! – обиделся Митрофан, надулся и демонстративно повернулся к лягушке спиной.

– Однако, – прохрипел Зеродар и покачнулся, – если в наших рядах и дальше будет наблюдаться такая же сплоченность и верность народным интересам, то наш мир рухнет, точно тонкая осина под ударами злодейского топора судьбы.

Но договорить булыжнику не пришлось. Покачиваясь на самом обрыве, Зеродар вдруг потерял равновесие и, точно простой валун, глубоко проминая снег, ринулся вниз. Кувыркаясь и охая, обещая всем показать кузькину мать и едришкин хвост, пророк едва не задел обиженного кота, обдал снежной пылью Светлану и налетел на Йога, грузно увязшего почти на треть в сером сугробе, покрытом ледяной коростой. Изба, точно в агонии, дернула ножками, выпрямила их, являя небу жёлтые острые когти и, скрипя каждым брёвнышком, медленно завалилась набок.

– Ох, вашу мать мало в детстве пороли! – подал голос изумленный старик. – Что это было?

– Не что, а кто. – прокряхтел булыжник. – Соратник, блин, по партии и борьбе с наглыми берградцами.

– Да-а-а? – удивился Йог и почесал лапою своё днище. – А какой у нас конспиративный, тьфу, ведический пароль?

– В Чернолесие и Край,

Людь, свой нос ты не совай!

Любопытство ты сховай,

Мы ж к тебе не лезем, чай! – бодро отчеканил пророк и, подумав, добавил. – Самостийность или смерть! Наше дело левое, враг будет побит, пиво останется у нас!

– Это-то мы, похоже, здорово ужрались. – печально резюмировала изба. – Проще надо быть, и к нам потянется нечисть.

Илья спустился вниз по широкой тропе, оставленной Зеродаром. Кот со Светланой теперь оказались наверху, на сугробе. Блестящая короста трещала под мелкой живностью, но продавить сугробы до самой земли, как это нечаянно сделал пророк, сладкая парочка не могла.

Сняв с плеча лопату и принявшись кидать вверх рыхлый и относительно мягкий снег, оказавшийся под ледяным панцирем, Илья мрачно поинтересовался:

– Что тебе снится, пьяный дед Йог, в час, когда утро встает над Угрюм-рекой?

– Какой тут к Дыю сон! – кхекнула изба и закашлялась. – Хотя, конечно, спасибо, Илюша, на добром слове. Пневмонию, кажется, уже заработал. В области груди, тьфу, между крышей и ставнями, да в районе печки все так жжет. Какое-то внутреннее горение. Да пальцы окоченели – едва разжать могу. Такое ощущение, что ягины подарочки ко Дню Защитника Чернолесья: валенки и пуховые носки где-то потерял.

– Пить надо меньше! – проворчал Митрофан. – Нюни тут пораспускали. Смотреть стыдно! И это – наша опора. По оврагам поразлеглись и знай себе песни горланят. А тебе, Йог, и о собственном здоровье не грех подумать. Староват уж больно, в снегу-то валяться. Зеродар, как ни крути, а камень и есть: ничего ему не сделается. А дерево и сгореть и загнить может. Да что грибки – бревна переложил – и порядок. А ну как от переохлаждения геморрой или чирей где попало выскочит? Как тебя потом лечить и, главное, чем? И где в случае такой оказии будут жить твоя супруга, я и Светлана?

– Это да! – согласился Йог и даже шмыгнул, точно на окна его набежала скупая мужская слеза. – Вообще-то, я бородатый, толстый и умный. Просто жизнь у меня такая паскудная. Нет счастья, нет родины. Скоро и флаг на портянки пустят. Го-о-оре у меня!

– Хватит прибедняться. – хмыкнул Илья. – Ах, какие мы неухоженные неулаки! Вот попал ты в беду, а мы к тебе на помощь пришли. Откапаем сейчас и слёзки утрём. Так что не вой, не сокрушайся!

– Это вы, можно сказать, по зову родной крови припёрлися. А так, чтобы кто бескорыстно протянул руку помощи.

– Ну, тебя и развезло. – усмехнулся даже Зеродар. – Ишь, раскатал он губёшку! Да нонче таких придурков, что за бесплатно горбатятся, днём с огнём не сыскать. Право слово, слушать даже стыдно! Прямо как маленький.

– Фу, какой бесчувственный, а ещё пророк называется. – буркнул Йог и умолк.

Разогнув спину и отставив лопату в сторону, Илья хихикнул:

– Нет, ты только погляди на этих голубков! Ну, просто идиллия: камень с Большой дороги и изба-куреножка на привале перед великим походом!

– Ага! – прыснула из варежки лягушка. – Освободители Чернолесья пишут письмо берградскому князю.

– Легко осмеивать обиженных и угнетённых. – простонал в сугробе старик. – Нет бы, опохмелочки принесли. На ноги б поставили в прямом и переносном смысле. Доброе слово бы молвили. Так они только зубоскальству и научились.

– И что же это за злодеи такие загнали тебя в снег? – рассмеялся Илья, отставляя лопату, разминая посиневшие пальцы и припоминая слова недавно выученного заклятия.

– Все мои беды из-за Яги. – разоткровенничался старик. – Она, тебе, Илья, хоть и бабка, да всё едино – та ещё избомучительница! Вот уже в третьем воплощении устраивает мне угнетение национальных меньшинств!

– Это как? – Илья поднял свою котомку и достал из неё закупоренную бутыль с солярисной символикой вокруг узкого горлышка.

– Обыкновенно. – буркнул дом. – Их, сестёр, как известно, три было. Старшая – Буря-Яга Золотая Нога – полюбовница самого Велеса и в прошлом – Ясуня Святогоровна. Средняя – Беда-Яга Деревянная Нога – в прежних рождениях Навина Святогоровна, к ней Перун в спаленку наведывался. Ну и моя просто Баба-Яга Костяная Нога. В молодости была самой плохонькой Святогоровной, и боги к ней по ночам не шастали. Вот она до сих пор и злится. Я, значится, первый мужик в её жизни и был. Ну, раньше, ясно дело – любил. Не без этого. Да и сейчас нет-нет, а просыпается иногда что-то в глубинах души. Да только Яг-то трое, а я такой – один на всём белом и чёрном свете. Ни сестёр, ни братьев. Любой меня обидеть может.

– Си-и-иротинушка!!! – ехидно запричитал Илья, подходя к раскопанному окну, отодвигая ставни и толкая раму на себя. Бычий пузырь натужно заскрипел, но подался, освобождая зияющий провал. Парень протиснулся в дом, подполз к раскрытой печи, заслонка которой валялась среди осколков битой посуды и схваченных ледком лужиц. Взболтав и раскупорив бутыль, Илья принялась осторожно лить вино в прокопченную пасть избы – в печку.

Йог издал непотребный звук, похожий на хлюпанье носом или шлепанье босыми пятками по лужам, шумно сглотнул, простонал что-то нечленораздельное, но крайне довольное и, наконец, сказал:

– А вы, в общем, не плохие ребята.

– Да! – подговорился Митрофан, прохаживаясь сверху сугроба и любуясь своим красноречием. – Мы такие: и дерево посадим, и друга в беде не бросим, и за родину постоим.

– Постоите вы, как же! – буркнул Зеродар себе под нос. – В очереди за пивом, – это пожалуйста. Только при чем тут Плайтония?

– Все! – рявкнул Илья, уже выбравшийся из избы, и лицо его преобразилось, стало более жестким и властным. – Хватит препираться!

Все испуганно покосились на молодого чародея и умолкли. Юноша же выкинул вперед тонкие пальцы и хрипло запел, вернее, затянул древнее верхнестарградское заклятие, то самое, что он нашел в марогорской книге «Ведды Дыя»:

– На семи холмах кто с тобою пил?

Кто тебя поил, да не допоил?

У семи ключей кто собакой выл?

Кто чего сказал? Кто кого побил?

Вокруг Ильи в золотистом лунном свете замерцали фиолетово-багровые всполохи, и вся фигура волшебника вспыхнула зловещим колдовским огнем. Всем вдруг показалось, что парень находится и здесь, и совершенно в другом, более страшном месте. Илья стал полупрозрачным, и вокруг него проступили контуры безобразных чудовищ, послышался шелест крыльев и визг летучих мышей.

Зеродар, с трудом повернувшись на левый бок и различив сияние вокруг юноши, только буркнул под нос: «Ни хрена себе». И скорбно умолк, боясь вызвать на себя лавину колдовского гнева.

Митрофан выгнул спину, вздыбил шерсть, выпустил когти и вытаращил от страха глаза, точно уже приготовился к схватке с невидимыми врагами. Правда, кот при этом принялся пятиться, но, вдруг опомнившись и устыдившись, – загородил своим телом варежку с отогревшейся Светланой.

Илья криво усмехнулся. Пальцы его набухли фиолетовыми каплями тумана и выстрелили холодным мерцающим огнём в сторону Йога и пророка. Избу и камень подбросило, поставило на лапы и ноги, а потом зашвырнуло вверх, на утёс. После этого сияние и силуэты голодных зверей исчезли, а чародей остался стоять в круге полностью оттаявшей и местами даже подсохшей земли, за чертою которого всё также лежал снег.

– Это ты молодцом! – донесся сверху радостный голос Йога. – Уважил, нечего сказать. Да и боль всю как рукой сняло. В трубе не першит, в печке жар унялся. Просто чудо какое-то.

Митрофан икнул, ловко выдернул заднюю лапу из сапога, почесал ею за ухом и обронил:

– Ну, ты, блин, даёшь! Так и инфаркт схлопотать недолго. Я, типа, думал, что ты лох обыкновенный, раз из другого мира к нам шастаешь. А, похоже, чисто конкретно: внук Яги-то!

– Пошли, критик вздыбленный. – усмехнулся Илья. – Да Светлану с варежкой прихватить не забудь.

Йог и Зеродар, разминающие усталые ноги, ждали остальных и сосредоточенно пыхтели.

Золотое око луны подёрнулось веком рваных иссиня-черных туч, и холодный ветер принялся насвистывать в верхушках деревьев. Звёзды были ещё яркими, но рассвет уже подтачивал ночь как червь яблоко и радостное ожидание солнца, а вместе с ним и надежда на новую лучшую жизнь, накатили как морские волны во время прилива.

Глядя на заснеженный лес, изгибающуюся, скованную ледяным панцирем ленту Угрюм-реки, на спящую деревню, Илья почему-то припомнил, как там, в России, они с детворой всей ватагою играли в снежки у горки, возведённой в одном из переулков. И как холодные снаряды били в спину и грудь, а снег попадал за шиворот, и рубахи липли к телам, да леденящие капли упрямо ползли вниз по спине.

И, конечно же, всплыл в памяти и поход в темный лес, когда Илье было восемь лет, и они с одноклассницей Катькой тайком убежали искать волшебного единорога. И, естественно, заблудились. А в полночь взвыли волки. Тогда так же загадочно светила луна, и время казалось тягучим, точно колдовское зелье…

Вскоре все взобрались на утес и углубились в лес по проторенной тропе. В предрассветной тишине, нарушаемой лишь плачем ветра да мерным поскрипыванием верхушек деревьев, раздавался лишь хруст снежной коросты – это Йог все время ступал мимо дороги и каждый свой шаг старческим сопением.

– Стоять! – раздался вдруг простуженный хриплый голос. – Кто идет? Спалю с потрохами ко всем лешим!

Из-под заснеженной ели, прямо из-под нижних веток, показались три поцарапанные несчастные морды. Глаза их были мутными, заспанными, с черными прожилками вен, бегущими тонкой сетью по огненным зрачкам. Из широких ноздрей валил то ли пар, то ли перегар. Языки, похожие на змеиные жала, вывалились наружу. Жиденькие козлиные бороды были взлохмачены и из них торчали рыбьи кости, бурые прошлогодние листья, иголки и веточки.

– Ха-а-арош ты, брат Никанорыч! – хихикнул Йог. – Государева надежда и опора! Верный страж Калинового моста.

– А-а-а… Это вы. – разочарованно, в три пасти, зевнул дракон и принялся осторожно выползать из-под дерева. Оказывается, пьяному змею удалось обвиться вокруг самой большой ели, точно он питон какой-то. Он смог даже уснуть в таком нелепом положении. Теперь ящеру было совестно смотреть собутыльникам, а уж тем более – людям, в глаза. Вроде бы такой большой, мудрый, а ведёт себя как зелёный юнец.

– Не прошло и полгода. – весело резюмировал Зеродар. – А войско почти всё в сборе. Так веди же нас к победе, стратег курелапый!

Йог польщено крякнул, но ничего не сказал.

Окончательно выползший Никанорыч конфузливо покряхтел, сделал пару приседаний, поскрипывая при этом, точно поистёршаяся ось телеги.

Митрофан свирепо косился то на дракона, то на пророка и по всему было видно, что кота одолевают чёрные мысли.

– Ну, – сказал Илья и чихнул в кулак, – раз уж вся компания на месте, то светит либо пьянка, либо очень большая попойка. И, как я понимаю, третьего не дано.

– О-о-ох!!! – жалобно заскулили теперь уже на соседней сосне. – Нечисть добрая, поможите! Зробьте трошки чего-нибудь. Без любви тай ласки сгину тута я…

– Это ещё что за явление Велеса народу? – Пробурчала изба и все, точно сговорившись, разом задрали головы вверх.

– Мать честная! – всплеснул руками Илья. – И ты здесь?

– А говорили: волки не летают. – подковырнул Зеродар. – Зимой, дескать, погода нелётная: хвост норовит примёрзнуть.

Высоко над землёй, распластавшись в гигантском заброшенном гнезде, лежал Зализный Вовк, – старый боевой товарищ, проверенный в боях Марогорья. Сейчас он производил жалкое впечатление: глаза мутные, клыки жёлтые, тело вялое, непослушное.

– А я вам говорил. – проворчал Митрофан, яростно сверкая глазищами. – Все они где-то рядом отираются. Как пить дать, сейчас Дуня с Маро-Мойкою объявятся. Может быть, мы её сейчас только на другом берегу обнаружить сможем.

Илья только покачал головою, щёлкнул пальцами и пробормотал себе под нос:

– Лежит наш Вовк и мается,

Вздыхает на весу:

Ах, ёлочка качается, –

Паденье на носу!

Из пальцев чародея метнулись вверх тонкие синие молнии и волк, щелкнув пастью, и, вздыбив серебристо-пепельную шерсть, рухнул вниз, словно мешок – только кости сбрякали.

– Поцукарнее надо цацкаться. – буркнул спасенный. – Не бревно, чай, а живой, можно сказать былинный герой.

Но ворчание серого покорителя вершин деревьев было бесцеремонно прервано новым зычным голосом:

– Нам ль с тобою, Дуня, хныкать, блин, в печали? – ближайший просевший сугроб зашевелился, распахнулся потайною дверью землянки, выпуская в круг лунного света патлатую кикимору. Главная колдунья-распорядительница Марогорского двора опиралась правой рукою на корявый ольховый посох с точёным черепом мировой уточки, а левою – держалась за тулуп такого же не вяжущего лыка, как и сама, водяного.

– Бей-Бани – мой главный и заклятый враг! – заявил взлохмаченный спутник кикиморы, точно продолжал спорить с кем-то невидимым и икнул, дёрнувшись всем телом, мотнул зелёными нечёсаными патлами. – Да он и не хан вовсе, а неумытый поросёнок! Ишь, чего этот Бей-Бани Не’Мой-Шею удумал: в грязи всем до старости жить! А меня, главного водочерпия, Почётного Члена Общества Чистюль, великого и непревзойдённого Маро-Мойку в каких-то там зачуханных улусах зовут нечистою силою! На себя бы посмотрели: моются раз в год, когда одежда истлеет, и сама гнилою ветошью упадёт к ногам.

– Окстись! – осадил водяного Зеродар. – Ты снова попал в приличное общество. И мы, между прочим, ведём Священную войну не за чистоту каких-то кочевников.

– Дак с умытым и побритым врагом и биться приятнее. Правда, Маро-Моечка? – ляпнула кикимора и состроила уморительную рожицу.

– Дали же боги союзничков. – вздохнул Йог.

– Да не боги. – резонно возразил Зеродар. – Они бы таких сроду не подсунули. Это уж, скорее, Алконост постаралась.

– Эх, трошки не зробили мы гетманства. – подвёл итог Зализный Вовк, выбравшийся из сугроба на проторенную тропу и принявшийся с наслаждением отряхиваться, разбрызгивая вокруг грязь, комья налипшего снега и прошлогоднюю хвою. – Но ведь не спожевали нас бергали кляты!

– А то, что этих самых берградских богатырей на марогорский трон собственными лапами посадил – это ничего? Так и надо? – фыркнул Илья.

– Так цеж не Самостийный Край и даже не Червона Плайтония. – волк тряхнул головою. – Нехай враги собе грызутся, а мы в сторонке постоим.

– А может меня это тоже все вовсе не касается? Где моя родина, и где все вы? – буркнул Илья и упёрся тяжёлым взглядом в спорщика.

– Не цепляйся, гутарю, к словам. – мрачно выдавил серый, и глубокомысленно воззрился на собственные когти. На этом запал его красноречия иссяк.

– Эй! – встревожился Йог. – Что за раскол в доблестных рядах защитников веры и отечества? А ну быстро помирились!

– Да никто и не думал ссориться. – проворчал Илья.

– Вот и ладненько. Вот и хорошо. – подговорился Никанорыч. – Так и доложим по ту сторону моста: В Старградии, мол, всё спокойно.

– И в Крайской Незалежней Вотчине – тоже. – громко, чтобы все расслышали, пробубнил обиженный в лучших патриотических чувствах Зализный Вовк.

– Да будет дуться-то. – вступил в разговор Зеродар и с трудом подавил зевок. – Территориально Край входит в Великое Старградское княжество, которое, в свою очередь, подчинено господарю всея Плайтонии.

– Который пресмыкается перед Эйрландским королём, хотя герольды и трубят о добровольной Унии независимых государств против северных и южных захватчиков. – резюмировал Йог. – А, стало быть, нет тут никакой свободы. Она вам только снится. И жизнь есть сон разума, порождающий химер и горгулий. А мы и есть та самая свора нечисти, которую требуется – поганой метлой да под широкую задницу.

– Да ну вас всех к Ладону зубастому! – икнул Зализный Вовк. – Демагоги хреновы. Развели тут эту, как бишь её: ме-та-фи-зи-ку. Ой, избрехались увсе!

– Ну, вы сильны! – в восхищении покачала головою Дуня. – И винище хлестать и речи двигать – всё могём!

– Ага. – оживился Маро-Мойка, проводя трёхпалой рукой по болотно-зелёным сальным прядям волос, видимо, прихорашиваясь. – Осталось лишь перебить всех врагов и малыми партизанскими отрядами возвращаться на запад. На свою историческую прародину. Даёшь реки и леса без людей!

– А вот этого не надо! – занервничала изба, и принялась торопливо прохаживаться взад-вперёд, сердито бренча брёвнами и внутренностями.

Остановившись, Йог вдруг растопырил ставни, точно состроил из пальцев «козу» и брякнул:

– Нам выгоднее, если плайтонцы будут друг с другом биться, а напоминать о своём существовании лишний раз не стоит. В этом я полностью согласен с Вовком.

– Поздно, Йогушка. – проворчал Никанорыч. – Наш мир, почитай, уже погиб весь. Мы так усиленно привлекали к себе внимание, что на нас уже полки движутся.

И тут все разом повернулись к Зеродару, чтобы тот, как пророк, опроверг или подтвердил бы слова дракона.

– Чего уставились? – буркнул мраморный булыжник и потупился.

– Не томи душу! – процедил Илья. – Было тебе видение или это трёп стоит народный?

– Дак… – промямлил каменюка и, набравшись смелости, выпалил. – Какое, к русалкам, видение? Я сам был в Берграде и наблюдал сборы дружины, слышал указ Алексея Святославовича, князя ихнего. Армия уже в пути. Движутся обозами. Ищут, етить их налево, братьев Иванов и того трёхглавого дракона, из-за которого весь сыр-бор и вышел.

– Это не я! – поспешил оправдаться Никанорыч. – Не виноватый я! Они сами пришли! Да ещё и драку затеяли с нанесением телесных повреждений и оскорблений словами.

– И что же теперь делать? – всхлипнула Дуня.

– Дуру старую искать. – пьяно хихикнул Йог и сделал лапами «па».

– Чего? – насупился Маро-Мойка, принявший оскорбление на счёт своей подружки.

– Не чего, а кого. – проворчала изба. – Супружницу мою. Потому как порознь мы – прутики, а вместе – сила!

Глава 3

Отпечатки босых ног удалось обнаружить лишь на другом берегу Угрюм-реки. Волк, тщательно оглядев следы, начинавшиеся среди поляны и уводящие вглубь лесных чащоб, обнюхав снег вокруг, мотнул хвостом и безапелляционно заявил, что здесь прошла Яга и никто другой.

– С чего это ты взял? – усомнилась Дуня и почесала посохом спину. – Здесь что, вилами на снегу писано: мол, только старая колдунья с метелкой ходить тут и может?

– Да прав он. И думать тут нечего. – усмехнулся Йог. – Я-то с супружницей своей, чай, не первый год живу. Поглядите сами: одна ступня уже другой и продавлена сильнее. У нас только сестры Святогоровны такие следы оставить могут, да только они далече, а Яга где-то рядом шастает. И, потом, кому еще придет в голову слоняться без валенок по лесу ночью? Извиняйте, но других самоубийц у нас нет.

– Я бы даже сказал: самоупийц. – съязвил Илья.

С верхушки сосны раздалось звонкое стрекотание. Шорох крыльев – и в небо поднялась сорока, принявшаяся тут же трещать, что по лесу бродит целая вооруженная банда.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул Зеродар. – Напугала треклятая.

А Митрофан, чтобы окружающие не заметили, как вновь дыбом поднялась его шерсть, шмыгнул со своею возлюбленной в дом и принялся изображать из себя заботливого кавалера. Он уложил лягушку на мягкую перину под теплое одеяло и постучал лапою по стене:

– Йог, ты меня слышишь?

– Слышу, Митька. – пробасил старик и дернул коньком на крыше, точно это был вьющийся на ветру золотой чуб. – Было у меня в молодости два сына. Один родину продал за красивые глазоньки панночки, а другой – лютую смерть на костре принял за народ свой. Так вот ты мне сейчас обоих и напомнил.

– Это чем же? – удивился кот.

– Да за бабой бегаешь, как первый. А как второй сейчас спросил, слышу ли я тебя. Старшенький-то мой, сквозь рёв пламени кричал то же, что и ты сейчас. Почему-то, все думают, что со слухом у меня плохо. А ты ведь, наверняка, попросишь огоньку развести. Мол, Светлане холодно.

– Угадал. – мявкнул кот. – Уж будь другом.

– Ляд с тобой. – вздохнул Йог.

И поленья, валяющиеся по всему дому, сами полетели в печь, и через мгновение робкие языки пламени уже лизали берёзовую кору.

Светлана блаженно закатила глаза и вытянула под одеялом задние лапки.

А на опушке тем временем волк, булыжник и дракон хором в пять глоток завопили: «Я-я-яга-а-а»!!! И далеко разнеслось голосистое пьяное эхо.

Тут же затрещал валежник и перепуганные лоси, ломая копытами серый весенний наст, рванули вглубь чащоб. И сразу все пришло в движение: недалече заухал филин; полоща воздух крыльями, вверх взметнулись стаи проснувшихся птиц, а совсем рядом послышался приглушенный хриплый мат лешего.

– Ну и горазды же вы орать. – замотала головой Дуня. – Нам бы еще на свою сторону Соловья-разбойника перетянуть – враз бы всех врагов разогнали.

– Это что. – прихвастнул Никанорыч. – Мы еще и огнем плеваться умеем. Супротив нас ни единой армии не устоять!

– Да! – грозно подтвердил Маро-Мойка и свирепо зыркнул глазами в неопределенном направлении. – Они не пройдут! Нам отступать некуда – позади Калиновка. Наше дело левое, враг будет разбит, победа будет за нами! Долги – за ними!

С неба донесся шум, старческое кряхтение и надсадный кашляющий смех. На толстом суку сидел пощипанный временем и охотниками ворон, державший в клюве здоровый кусок сыра.

– Батюшки! – прошипел Митька, выглянув на шум в окно. – Так вот кто вчерась у нас всю закуску уволок! Ах ты, старая морда! Триста лет прожил, а ума не прибавилось. Ведь попадись нам вовремя на глаза еда, может быть старики не переругались бы.

– Не Яга. – глубокомысленно изрек Зеродар, разглядывая ворона.

– Ладно. – отозвался Никанорыч. – Сейчас отдышимся и повторим.

Кикимора же, увидев сыр, сглотнула слюну и принялась лебезить перед вороном:

– Какие крылышки, какой носок! Какие глазки, какой хвосток! Какие лапки и коготок! И, верно, ангельский быть должен голосок! Спой, рыцарь, не стыдись. Уж ежели при красоте такой вокальным обладаешь даром, то в глухомани прозябаешь даром, а мог бы быть эстрадною звездой.

– А пшла ты! – не раскрывая клюва, прошипел ворон и взмыл в светлеющее небо.

– Опять обманули книжники проклятые! – всхлипнула Дуня. – Не покупаются птицы на лесть. А я сы-ы-ыра хочу!!!

– Да не расстраивайся ты. – водяной похлопал подружку по плечу. – Скоро и у нас все будет.

– Как же! – скроила кислую мину кикимора. – Жди да радуйся! Уже второй год мы с тобою живем, а все еще в Палате Брака свои отношения не зарегистрировали. И дома у нас нет, и дети, помяни мое слово, – уродами будут!

– Ну, ты, это… – растерялся Маро-Мойка и принялся неуклюже успокаивать свою пассию, оглаживая ее по спине. – Чего ты? Вот прямо утром сходим и все уладим. А сыра наколдуем. Вон, Илью попросим. Он ведь великий волшебник. Помнишь, как он впервые заявился к нам на Зализном Вовке с Лютобором в руке?

– Все вы, мужики а-а-адинаковые! – продолжала причитать расстроенная Дуня. – Не любите вы ответственности. Ты, вот, к примеру, когда меня соблазнял, что обещал? Дом купить, обставить его, собственный огородик завести, в должности подняться. А на деле? Неудачник ты и есть.

Водяной стоял потерянный, посиневший от стыда и холода, и только лупал своими большими выразительными глазами. Но предательские слёзы уже блеснули на крыльях носа. Маро-Мойка кусал губы до крови и пытался не шмыгать носом, делая вид, что рассматривает зелёные обгрызенные когти на своих пальцах.

– Вот! – назидательно пробасил Йог и хлопнул ставнями. – Смотри Илюшенька, как бабы из мужиков веревки вьют. Да после того, когда подобные концерты начнут закатываться по четыре раза на дню да с заламыванием рук, – ни одно любящее сердце не устоит. Или ты, мой названный внук, думаешь, что Чудище Лесное, шатающееся между Долдонском, Заборьем и Чернолесьем – появилось в результате проклятий чёрных колдунов? Как бы не так! Этот страходил Финист, прости Перун, Ясно Солнышко, сам на себя порчу навёл. Впрочем, как и я. И, вполне возможно, только сейчас, в зверином облике богатырь обрел, наконец-то, свободу, покой и счастье.

– Богами привычка нам дана. – раздался из-за дерева ехидный старушечий голос. – Замена счастию она. – И перед чернолесской Армией Сопротивления появилась баба Яга, с растрепанными волосами, горящими глазами и с помелом в руке, но без ступы. – Ах ты, гнусный интерпретатор, проходимец, интриган и лгун!!! У-у-у, сил моих больше нету!!! Всю кровушку из меня выпил, аж нога костяною стала. И за что люблю, за что муки смертные принимаю?!

– Вот! – захохотала изба. – Смотрите и завидуйте! Мою супружницу ночью в лесу искать – одно удовольствие. Стоит только помянуть о бабьем терроре, как тут же и появится, как лист перед травой самая закоренелая феминистка.

– Такая вот она, на хрен, любовь. – печально констатировал Зеродар. – Обратная, блин, сторона бытия.

– Ну, конспираторы, ну защитники. – Яга насупила брови, воткнула метлу древком в снег и уперла руки в бока. – И кто из вас догадался Илюшеньку потревожить, поднять среди ночи и в лес притащить?!

Кот, следивший из окна, за нарастанием скандала, легко угадывающий значение слов по мимике и движениям губ, на мгновение зажмурился, собираясь с силами, и, решившись, выскользнул за дверь. Остановившись на пороге, Митрофан яростно пропищал:

– Меня казните: я во всём виноват!

– Ты? – глаза у старухи полезли на лоб. – Ну и на кой тебе это сдалось?

– Он меня спасал. – проворчала изба, видя, что дело принимает плохой оборот. – Упал я, растяжение получил, и тонуть начал.

– Ага! – завелась Яга по второму кругу. – И крыша, естественно, в пути сдвинулась; и потолок потек; и печь едва не взорвалась, так что еле спасли тебя от пламени едучего.

– Ну… – протянул старик, – не совсем, что бы так уж плохо, но в целом ты угадала.

– Хватит! – топнула ногой колдунья.

– Правда это. – поспешил примирить супругов Илья. – Йог, в самом деле, в сугроб подле речки свалился. Да вниз головою. И сам выбраться уже бы не смог. Не поспей мы вовремя – замерз бы.

– Что-то верится с трудом. – вздохнула старуха, опуская руки: гроза миновала. – А чего это ты, муженек, в сугробах по ночам валяешься? Ладно бы с девкой какой, а то один.

– Дак это… – нашелся Йог и пыхнул кольцами дыма. – Тебя ждал, извелся весь. Думаю, как там моя благоверная? Ведь всякий ее обидеть может. Хотел даже с горя утопиться: с тобой плохо, а без тебя – тоска смертная. Ну и не рассчитал прыжок-то. Любовная лихорадка последние силы отняла. Думал погибнуть с именем твоим на устах, а на деле получилось, Дый знает что.

Старуха вдруг засмущалась, спрятала руки за спину, покрылась легким румянцем и пробормотала:

– Вот, врешь ведь все, а приятно.

«И кто только этих баб поймет. – думал Митрофан, ретируясь обратно в тепло избы. – Я вот, к Светлане и так, и эдак – да толку мало; а этому старому пню стоит слово поласковей сказать, и его благоверная уж вся растаяла. Нет в жизни справедливости. Одна лишь слепая воля богов. И правит миром счастливый случай, который почему-то всегда выбирает бездельников».

– Ты, Яга, на нас не серчай. – вставил слово Зеродар. – Не такое нынче время. Пока все в норму пришли, лечиться, значит, не принялись, можно и о делах наших скорбных покалякать. А то ведь берградцы уже в пути. И князь ихний – Алексей Святославович – шуток не любит, если обещал перед народом, что привезет либо живого сына, либо три драконьи башки – значит, так сделает.

– Ох! – вздохнул Змей Никанорыч, и, попятившись, сломал пару березок. – Неравный обмен какой-то! За одного дохлого богатыря целого дракона.

Булыжник дождался, пока дракон переварит страшное для него сообщение и, прикрыв красные пьяные глазки, продолжил свои пророчества, принявшись распевать их глухим замогильным голосом:

– Сквозь лес и колки

бредут полки.

Клянут иголки

и сапоги.

– Ну и што это за народни творчиство таке? – широко зевнул Зализный Вовк. – Ох, не треба тебе, как я споглядаю, трезветь-то.

– И, правда: грустный ты какой-то пророк. – подхватила Дуня. – Лучше бы уж о любви стихи писал. Успех бы имел ошеломительный!

– Да ну вас! – обиделся булыжник. – Когда на меня озарение находит, я нормально ни говорить, ни думать уже не могу.

– Да больной он! – выдохнул в три пасти Никанорыч. – Мало ли с кем какая хворь приключиться может. А я так думаю: кто не страдал, тот истины не понял, и помирает как последний жлоб.

– Эдак, чего доброго, мы опять все переругаемся и разбредёмся каждый по своему оврагу. – резонно заметил Йог, подгибая под себя правую лапу и принимаясь энергично разминать фаланги пальцев. – Зеродар уже битый час толкует. Да что там! По большому счёту, – уже третьи сутки талдычит, что враг на пороге, а мы как та собака – пока блоха не укусит – не чешемся.

– Старградцы медленно запрягают, но быстро скачут. – как-то неуверенно предположил дракон.

– А наша вотчина, вообще, на краю свита. Ни якой князь к нам сквозь дебри не полезет. Можно и дальше не чесаться, гром же не грянул. – проворчал себе под нос Зализный Вовк.

– Нас ещё хордорские короли научили, – икнул Маро-Мойка, – что блицкриг – самая лучшая стратегия. Пока кто-то будет коней запрягать, враг в амбар наш войдёт и скакуна-то отберёт.

– Сегодня воскресенье! – высунул Митрофан нос из избы. – Чернолесцам – печенье, а солдатам-дуракам – толстой палкой по бокам.

– Оболтусы! – схватилась за голову Яга. – Чего вы тут порасселись?! А ну марш на защиту отечества! И без разговорчиков!

– Нашли командиршу на свою голову. – проскрипел Йог, но послушно замер по стойке смирно.

– Эх, похмелиться бы перед дорожкой. – мечтательно закатил глаза Маро-Мойка. – Погибать, так пьяному!

– Илья, марш в дом! – рявкнула колдунья и снова сдвинула кустистые брови. – Остальные в колонну по двое: Никанорыч с Зеродаром, Дуня с Маро-Мойкой, Вовк – замыкающий, – ста-а-ановись!!!

«Дожились». – кисло подумал кот, наблюдая, как засуетились новобранцы.

– Йог – правофланговый! – продолжала выкрикивать старуха. – Для особо тупых: шагаем в ногу, то бишь одновременно, чтобы не отбивать пятки впередиидущим. Особо подчёркиваю: в ногу, а не по ногам!

– Да поняли мы. – вздохнул Маро-Мойка.

Критически оглядев выстроившуюся армию, колдунья лишь покачала седой головою:

– С левой ноги (а кто с правой до сих пор ходит – тот нам не товарищ!) шагом ма-а-арш! Ра-аз, ра-а-аз! Левой! Левой!

И Чернолесье содрогнулось от грохота и шума.

Строем идти не получалось. Маро-Мойка и Дуня топтались на месте, крепко обнявшись, потому как поодиночке они сразу падали в снег. Зеродар семенил своими игрушечными ножками и обливался потом, не поспевая за Йогом и драконом.

– Та-а-ак! – взревела Яга, глядя, как маршируют её подопечные. – Хватит! На месте стой! Раз-два.

Колонна затормозила, но, потеряв точку опоры, Маро-Мойка рухнул вниз лицом, увлекая за собою и Дуню. Да и Зеродар, как на грех, поскользнулся и шмякнулся, громко склацав зубами. Изба же, грузно повернувшись, скрипя при этом ставнями и брёвнами, хохотнув, ухнула:

– Всё! Привал. Пора бы и перекусить.

– Ну, и как вы собираетесь родину защищать? – колдунья сверкнула глазами. – Вояки, блин!

– Да уж как-нибудь без баб обойдёмся. – процедил Зализный Вовк.

– Нечисть увсих краёв до кучи – гоп! – вспомнил Маро-Мойка, почему-то опасливо косясь на волка. Немного подумав, водяной разразился тирадою. – Да в чем, собственно, проблема? Берградцы чего так всполошились и поперли через наши земли? Оттого, что княжич Иван за драконом в путь потёк, но вовремя домой не вернулся. Ждал его папа, ждала его мама, ждали его сестры, а он не торопится. Вот уж все сроки прошли, а не спешит царская морда в светлые хоромы. Так поможем ему! Пусть прихватит Василису да братьев – и делу конец. Плайтония велика, чего ее делить на удельные княжества. Да и мы, пожалуй, изберем правителем своего кого-нибудь, чернолесскую нежить призовем. И всем будет хорошо.

– Мягко стелешь. – вздохнул Йог. – Да только утопия это.

– Ишь чего он удумал! – вдруг завелась с пол-оборота кикимора, до которой только дошел смысл сказанного ее другом. – Не можем мы Ивана отпустить, покуда Лихо живым не вернется, и не назначит нового приемника. Или ты, голубок, забыл, что власть у нас берет сильный, а снова идти под кнут Кащея – ищи дураков!

– Политика – дело тонкое. С кондачка здесь все не решается. – хмыкнул Зеродар и обнажил в улыбке полную иглоподобных зубов пасть. – И, ежели можно было бы все легко разрешить, поперся бы я через леса и долины, за столько верст, дешевое пиво хлебать?!

– Да ладно вам! – махнул рукой Маро-Мойка. – Мне, в принципе, все едино: что Мара, что Лихо, что Иван – все они душители свободной мысли и главные налогосборщики. А закон, как его ни верти, выгоден только господарям.

– Ого! – удивился Никанорыч и слегка занервничал, кивая головами в разные стороны, точно соглашаясь с тремя невидимыми собеседниками. – Да где же ваши верноподданнические чувства: любовь к царю, родине, религии?

– Как не прикидывай, а князек-то наш – человек. И именно из-за него сейчас на отечество движутся рати берградцев. – сплюнул Маро-Мойка, и на лице его появилась кривая усмешка. – И, между прочим, родина моя – весь архипелаг. А нас загнали: кого в леса, кого в топи, кого в горы. Того и гляди – вышвырнут наши народы в море, как слепых котят. Да и древнюю веру наши люди поистрепали, испохабили. Они нынче любят прикрывать собственные мерзости волением наших богов. И неудачи, ясное дело, мы им приносим. Вот просто всю жизнь по пятам ходим за каждым, прости Дый, засранцем, следим и все в амбарные книги вписываем, чтобы потом на Страшном Суде стукачами работать. Чем же нам еще заниматься? Все ведь других по себе меряют.

– Уймитесь! – устало проворчала Яга. – И ближе к делу. Где ваши стратегические замечания? И, вообще, есть ли у вас план?

– Конечно, нет. – буркнул Йог. – Что за глупые вопросы.

А из избы, на нарастающий шум скандала, вышел Илья, угрюмо сел на крыльцо и, откинув голову, уперся затылком о стену. Грустно оглядев Армию Сопротивления, молодой чародей вздохнул:

– А, в самом деле, чего мы тут мудрим? Пусть Маро-Мойка сгоняет на Никанорыче к Ивану и доставит княжича пред очи родителей. Ради чего мы тут кровь проливать собрались?

– А как же Калинов мост без охраны надолго оставить? – слегка обиделся дракон. – У меня служба!

– За воротами между мирами и Зеродар приглядеть может. – хихикнула Дуня. – Насколько нам всем известно, опыт у него в этом деле имеется. Пророк-то наш из поколения сторожей и дворников.

– Попрошу без грязных намёков! – надулся булыжник. – Мои предсказания всегда сбываются и их, оказывается, в школе разучивают; а, стало быть, знает меня всяк сущий в Соединённом Королевстве язык: и печенег, и ныне дикий вампиров род, и белые хорматы, и сердюки, и кривичи, и эрландцы.

– Эк хватил! – крякнул Йог и переступил с лапы на лапу, стараясь при этом не потревожить Илью.

– Печенегов знаю, про ваддаэйрцев байки любят травить, с сердюками заборскими пиво пил, святоградских кривичей видел, даже про эрландцев баллады ведомы, а про белых хорматов впервые слышу. – Ни к кому собственно не обращаясь, проворчал Илья.

– Не обижайся, названный внучек, – вздохнула изба и почесала левою лапой своё днище, – да только дремучий ты ещё. Мы ведь с тобой только в Марогории и были, а мир-то большой! И за нашим архипелагом, говорят, есть земли. К примеру, за Хвалынским морем – остров Буян. А хорматы, о которых ты спрашиваешь, живут бок о бок с романами и вампирами. С одной стороны – Аспидария, с другой – собственные князья-кровопийцы! А за проливом – пустыня Йехесодская да враждебные Улусы. В общем, зажали там нашего брата со всех сторон, обложили и гон устроили, точно на царской охоте. И так продолжалось много столетий подряд. Белый цвет этот народ умудрился сохранить, но люди так и не приняли их в свою единую драчливую семью. Они, хорматы, такие же изгои на собственной земле, как и мы. Вот, измученные судьбиной племена и научились ругаться матом. А чтобы угнетатели позорные их получше слышали – стали орать хором, соборно, так сказать, всем миром. Вот такие они, белые хорматы.

– А я сы-ы-ыра хочу! – перебила научно-познавательную беседу кикимора и принялась всхлипывать, а на глазах её навернулись крупные слёзы. – Показали, подразнили, – аж слюнки потекли, и – на войну погнали! И никаких тебе маленьких земных радостей!

– Знаю я эти сомнительные удовольствия. – пробурчал себе под нос Маро-Мойка. – Нажраться до потери пульса, набить живот сладостями, отползти от стола, так как ходить уже будет невозможно, рухнуть кверху пузом и до вечера переваривать всё это.

– Да будем вам! – улыбнулась Яга, хитро подмигивая Дуне, и принялась скороговоркой жевать слова:

– Нам не страшен менингит –

Сыра много здесь лежит!

И тут же с проясняющегося утреннего неба на землю гигантскими градинами повалили головки свежего, ноздреватого сыра, похожего на высокие караваи.

– Чудо! – по-детски непосредственно обрадовалась кикимора, схватила первую попавшуюся головку, разломила её ударом о колено и принялась жадно вгрызаться в мякоть.

– Чревоугодница. – вяло заметил Маро-Мойка и тут же получил очередным падающим кругляшом по затылку.

На этом съедобный дождь кончился.

– Ну? – баба Яга приподняла бровь. – Скоро рассвет. Выхода нет: надо завтракать.

– Ага. – сказал Змей Никанорыч, огребая хвостом гору сыра и, принимаясь поглощать его в три лужёные глотки.

Зализный Вовк ел как бы нехотя, каждым жестом подчёркивая свою независимость.

Зеродар смешно подбегал к очередной головке, со скрипом наклонялся и тут же запихивал в рот всю сырную головку. Маро-Мойка жевал медленно, меланхолично двигая челюстями, явно о чём-то мучительно размышляя.

А вот дед Йог уселся на поваленную сосну и принялся намурлыкивать мелодию военного марша, ожидая, когда хоть у кого-нибудь проснётся совесть и в его пасть тоже втиснут вкусненького.

Дуня сквозь набитый рот цыкнула на Йога:

– Не свисти: денег не будет!

– Сы-ы-ыр!!! – вдруг завопил Митрофан, успевший во время свары прикорнуть подле любимой, свернуться калачиком и даже увидеть сон, в котором разодетые в ливреи слуги подавали коту заливную рыбу, сметану и сливки. А теперь, когда запах ворвался в жилище, защекотал ноздри и разбудил грозу мышей, то всем на мгновение показалось, что в чёрного зверька вселился ужасный демон по имени Не-Забуду-Мать-Родную. Митрофан округлил глаза, вздыбил шерсть, сделал пару кругов по комнате, пробежался по потолку, и со свистом вылетел в дверь, вцепился в самую крупную головку, разорвал добычу когтями и принялся зло урчать: «Мало! Мало!»

Светлана только фыркнула, вылезла из-под одеяла и прошлёпала к углу за печкой. Здесь она тихо проквакала:

– Выползай, смерд!

В щелях стены загорелись два кровавых глаза и через мгновение на пыльной паутине, подобострастно изгибаясь в полупоклоне, показался жирный паук. Он и на хищника-то не был похож: пузо отвисало, лапки подламывались на ходу, морда была помятой и заспанной.

– Ну, – грозно насупилась лягушка, – где моя дань за двенадцать часов?

– Уже несу, госпожа! – засуетился толстяк и ринулся вытаскивать из укромного уголка вялых, связанных по крыльям и лапам, мошек и мух.

Язык Светланы чёрной молнией метнулся к добыче, и паук едва сам не отправился в желудок своей повелительницы.

– Так-то лучше. – довольно пропела Светлана. – И запомни: мне наплевать, что весна только началась. Где и как ваше племя будет добывать мне еду – твои проблемы.

– Безусловно, госпожа! – прошипел толстяк, стараясь держаться как можно дальше от лягушачьего языка.

Когда все насытились, небо на востоке совсем зарумянилось и покрыло барашки кучевых облаков розовой пудрой.

– А вампиры в это время спать ложатся. – мечтательно вздохнул Маро-Мойка. – Везёт же дуракам.

– А мы сейчас, точно умные и сытые, совет держать будем: как нам злых ворогов обмануть и домой отправить. – решила баба Яга и грозно оглядела воинство. – Раз уж нам слабо даже строем ходить.

– Да чего тут ещё думать, и так уж третий день просохнуть не можем. – принялся теоретизировать Маро-Мойка. – А мой план прост, как всё гениальное. Нужно найти озеро и явиться туда налегке. Берградцы же, наверняка, кольчуги с собой прихватили, коней, обозы с одеждой и продовольствием, девок для плотских утех. В общем, тяжелые они супротив нас. Мы их на середину озера заманим и – дёру дадим, будто отступаем. Враги-то обрадуются, страх потеряют, за нами погонятся, – вот лёд под их ногами и треснет. В итоге, враги тонут, а мы – отпразднуем победу.

– Стратег! – разозлился Йог. – Да я один точно цельный конный разъезд вешу! И, потом, что ж, люди, по-твоему, глупее телеги?

– Да и озёр поблизости нет. – зевнул Зеродар. – Разве что отступать придётся до самого Старграда.

– Я тут тоже трошки покумекал. – осторожно вклинился в разговор Зализный Вовк. – И кое-чего удумал. Токмо мне одному не справиться: подмога треба.

– Валяй, самостийный ты наш. – милостиво разрешила Яга, почёсывая свой крючковатый нос.

И Вовк заговорил…

Глава 4

Весна выдалась ранняя. Сугробы потеряли свой блеск, посерели, точно состарились; сгорбились и просели. Дороги превратились в жидкое месиво из хлипкого грязного снега, прошлогодних листьев и выглянувшего проплешинами чернозёма. Сапоги вязли, чавкали, но дружина мужественно топала по лесу.

Лица у солдат были бледные, вытянутые, но не испуганные, а слегка больные. Взгляды и движения – заторможены и вялы. Воины были с большого перепоя. Где уж тут любоваться красотами природы, когда головы кружит, желудки периодически скорбно взвывают, но не от голода, ведь накануне все упились встельку, но каждый отдельно взятый боец не желал сознаваться, что давно потерял и ориентацию и счёт времени, и даже способность думать и маршировать. Ноги сами выполняли привычную работу. Заплечные мешки казались неподъёмными, мечи и щиты – лишней обузой.

«Не дай боги – засада!» – мучила всех одна и та же мысль, червём вгрызаясь в проспиртованные мозги, и от долгого повторения потерявшая весь свой смысл фраза превратилась в набор тревожных звуков. И те, кто способен был ещё нести оружие; и те, кто покидал мечи в телеги, лениво ползущие за каждой сотней, – все они скользили, шлёпались, разбрызгивали вокруг себя грязь, и смотрелись так жалко, что, поглядывая друг на друга, надеялись, по старинному берградскому обычаю, на авось.

Повозки с дрыхнущими девками и смертоносной медью периодически застревали, и их приходилось постоянно выталкивать из мелких овражков и буераков. Скрип колёс, хриплое ржание лошадей, мерный лязг кольчуг – стояли в ушах завоевателей непрекращающимся глухим гомоном.

Впереди, окруженный дюжиной конных усатых молодцов, в походной кибитке, расшитой жемчугом и золотом, ехал князь. Шрам, перечеркнувший его лицо от левой брови до подбородка, придавал рыхловатому облику владыки воинственный и бравый вид. А пухлые ручки, скорее более предназначенные держать половник, нежели меч, были усыпаны перстнями с хризопразом, агатом, сердоликом, алмазом, – мерно покоились на круглом животике.

В Плайтонии любили драгоценности, но не разбирались в их волшебной силе; именно поэтому лунный камень мог соседствовать с черным агатом, и никого это не удивляло. Огненно-рыжая борода, отливающая медью, делала князя похожим на только проснувшегося и потому слегка раздраженного медведя, но не яростного, а слегка задумчивого и усталого.

Властелин полулежал на подушках и мысленно ругал дороги; непутёвого наследника, сгинувшего в бескрайних восточных просторах; свою молодую жену, положившую глаз на кудрявого красавца-сотника; богов, которые таки вынудили его выступить во главе войска за надёжные белокаменные стены Берграда навстречу неизвестности и опасности.

«А как всё хорошо начиналось. – думал толстяк, водя пальцем по вышитому на пуховой перине солярисному знаку. – Эх, волшебники, звездочёты хреновы! Вот занимались бы небесной бухгалтерией, а не морочили бы людям головы. Пришел, понимаешь, пророк, рассыпался клоками, повис на ветвях золотого дерева! Глаза бы мои не видели, уши бы не слышали!»

Вдруг кони гвардейцев захрипели, рванули удила и разом поднялись на дыбы. Князя аж подкинуло, обдало жаркой волной страха.

«К-какого хрена? – закричал владыка на охрану, едва сдерживая нервное подергивание правого глаза. – Ч-что за шуточки?!»

Ответить никто не успел. Разом взбесившиеся кони рванули врассыпную, скидывая наездников, и галопом устремляясь в лесные чащобы. Усатые гвардейцы удивленно крякали, падали в снег и вяло матерились: выпитое вино давало о себе знать.

Придя в себя, князь неопределенно махнул рукой, собираясь наградить свое воинство еще менее ласковыми эпитетами, но, выглянув из-за занавески и увидев того, кто напугал коней.

Посреди дороги стоял исполинский волк, с горящими глазами. Колдовское пламя плясало в этих зрачках подобно лесному пожару. Шерсть зверя отливала серебром и тоже мерцала. Жёлтоватые клыки были оскалены в зловещей ухмылке, и если бы берградцы присмотрелись внимательней, то заметили бы выражение ехидства, а вовсе не голода или безудержной смелости.

Кони, запряженные в княжью повозку, косили глазами, ржали, били копытами, рвались прочь, но дюжина самых трезвых охранников повисла на удилах, удерживая перепуганных животных. А трое гвардейцев, тех самых, что потеряли коней, но смогли подняться и сориентироваться, выхватив мечи, ждали начала атаки, слегка покачиваясь на полусогнутых ногах.

Впрочем, воинов смущал даже не сам волк, а его наездник. На спине зверя сидел юнец в стареньком тулупе и поношенных сапожках. Длинные, до плеч, волосы развевались, как при сильном встречном ветре, хотя вокруг не шелохнулась и ветка. На голове незнакомца красовался медный обруч с вплавленным по центру хрустальным шариком, а в правой руке – дубовый посох, заострённый книзу так, что при случае можно воспользоваться им как оружием. Парень источал сладковатый аромат берёзового сока и испускал фиолетовое сияние.

– Бесы!!! – прокатилось по рядам остановившейся армии.

«Колдун». – понял берградский владыка.

– А не спожевати ли мине дюже калорийного князя? – задал волк риторический вопрос, и высунул язык, точно собирался подразнить людей. – Али пущай трошки сала еще нагуляет?

– Изыди! – трясущимися губами пролепетал князь, делая защитный знак правой рукою. – Сгинь, рассыпься, нечистая сила!

– Это мы завсегда успеем. Сгинуть – не появиться – много ума не надо. – миролюбиво улыбнулся странный наездник и представился. – Я – волхв, он – волк. – и юноша тряхнул головою в сторону серого. – Мы вечно рядом в священном словаре земли.

Князь, за всю свою жизнь не прочитавший ни единой книги, почему-то сразу уловил, что гость цитирует чьё-то очередное пророчество. И, вслушиваясь в мелодичное, напевное произношение чужестранца, толстяк был готов побиться об заклад, что ему передают слова Зеродара, того самого живого камня, который предрекал этому походу неудачу.

В пьяных глазах одного из дружинников, обнажившего меч и готового по первому сигналу броситься в бой, наконец-то, проснулось религиозное чувство. Как на грех, этот воин, да и остальные наёмники, составлявшие добрую часть личной охраны берградского господаря, оказались хордорцами, свято верившими в своего одноглазого бога.

– Фернир. – заворожено прошептал боец и, бросая перед собой оружие, бухнулся на колени.

Соплеменники последовали его примеру.

И чужое, непонятное имя беспощадного бога тугою волной эха прокатилось по остановившимся рядам плайтонцев. И поклонники Перуна и Велеса, этих друзей-врагов, любивших оборачиваться волком и быком, даже не успев сообразить, что же на самом деле произошло, вслед за хордорскими наемниками падали в грязь и склоняли головы. Они знали, что у вершителей судеб может быть много имен, и волк мог вполне оказаться Громовержцем и Властелином Поднебесья.

– Кхе… – слегка смутился хищник. – Трошки перегиб зробили. Накладочка…

А загадочный всадник даже чему-то обрадовался, тряхнул головою и заунывным голосом, точно собирался прочесть двухчасовую увлекательнейшую лекцию о вреде пьянства, выдал:

– Братие! Не лепо ли ны бяшете начать старыми словесы новых повестей о княжиче вашем Иване и о голубке его сизокрылой Василисе Прекрасной, Превзошедшей всех и вся?

– Дык… – выдавил князь и нервно поёрзал на перине.

– Лепо. – тупо обронил один из коленопреклоненных наёмников, сам не отдавая себе отчета в том, что сказал.

– Тоды слухай сюды, бульбья твоя башка, и не перебивай! – мрачно оскалился волк, снова давая слово наезднику.

– Бысть мне вчера видение, что славно войско берградское движется в сторону Чернолесья, и вещий голос баял мне тогда: упреди дружину сию малую – пущай возвертаются. Звёзды в небе сложились кучно, да не к добру. Иван, княжич ваш, на престоле сидит Марогорском да по собственной волюшке и хотению, дабы друга выручить. Скоро и домой собирается с названными братьями своими. Да с почётом, дарами великими и деньгою немалою. – В голосе юноши слышалась усталость, точно он всю жизнь вещал окружающим торжественные речи о высоких материях.

Князь, убедившись, что его жизни ничего не угрожает, расслабился и робко подал голос:

– Да слышал я зеродаровы байки. А вот Денис Долдонский не то говорит. Его золотой петушок перед похищением Василисы всю ночь на шпиле орал. Поспать не дал, зараза! Я потому-то сына и отпустил, что пророчили нам вместе с похищением драконом невинной девушки войны и беды, мор и голод. А через неделю этот нахальный флюгер вновь повернулся на восток и ну выводить похоронные рулады, причем в самый неподходящий момент – во время трапезы. Я чуть было осетриной не подавился. Да и теперь – всё по новой началось. Если б не мнение народное да престиж – может, и удалось бы послать в этот дурацкий поход кого помоложе. А то ведь тяжело на старости лет по дорогам костями трясти, да мечом, где ни попадя, махать. Но такая, видать, у нас, у князей, тяжёлая доля!

– Петушок, говоришь, вместо ворона беду накукарекал? – усомнился юный чародей и грозно сдвинул брови.

– Ах, кака гарная птица! – оскалился волк. – Поди, ещё и яички златы несёт? Лепота. А, вот, тоже бают, что в начале времён снесла Мировая Уточка тако же яичко, и вылупился из него весь наш червонный мир. А когда вторым златым плодом разрешилася, то заключила в него иглу со смертью Кащеевой, а заодно и гибелью колдовских миров. Осталось лишь вломиться в Светлый Ирий, взобраться на Дерево Жизни, сорвать с него сундук, подстрелить утку, разбить яйко, обломить кончик иглы – и останутся на Архипелаге одни только люди. Да у вас, в Берграде, видать, закон не писан, а если и накарябан, то не читан, но уж если кто грамотен и буквы знает, то толкует их на свой лад. В Плайтонии, по всему ясно, от сырости завёлся, прости Велес, Мировой Петух. Ну, что ж, некоторые дюже глазунью уважают, а из скорлупы будем гривны лить. Жаль, что самого несуна на обед не сварить: золото хоть и мягкое, а зубы и об него поломать можно.

Сияния вокруг пророка поубавилось. Юноша слегка отстранено выслушал тираду собственного подельщика, мотнул головою и, покраснев, пробурчал:

– Ну, спасибо, удружил: всю мою дипломатию – коту под хвост.

– Да ни. – радостно возразил хищник. – Они хоть и нахлестались пыва, а як были дурни, так и остались. Ишь чо: пыдмануть удумали.

– Эй, ты чего там? – занервничал князь, елозя по перине и обращаясь, то ли к волку, то ли к всаднику. – Высказался – и проваливай по добру. Оставь нас в покое!

– Бергаль подкравься незаметно. – хихикнул серый и, молниеносно развернувшись, прыгнул на грудь гвардейца, сжимающего в руке боевой топорик, и кинувшегося было в атаку. – Интересно, а шаровары у этого нахала ещё сухи?

Воин дёрнулся было под лапами зверя, но, поняв, что проиграл, обречено затих. Глядя в оскаленную волчью пасть, смельчак с тоской вспомнил о младшем сыне, который месяц тому назад только сделал первый шаг. «Как глупо. – вздохнул про себя поверженный. – Ни единого удара не успел нанести. А эти коленопреклоненные кретины глаз не смеют поднять! Это вместо того, чтобы придти мне на помощь. Тоже мне, овечки нашлись! Эх, куда только подевалась былая военная мощь княжества, да и всей Плайтонии в целом? Разве раньше наши предки, вслед за чужестранцами, поклонялись разной нечисти? Да жгли мы её калёным железом. Что ж, видать, не всех тогда перебили».

Пророк, восседавший на волке, повернулся лицом к армии и к её предводителю, глядя на людей из-за левого плеча, и тяжело вздохнул:

– Мне нечего больше добавить. Не повернёте назад, – мы схлестнёмся. Костьми ляжем, а не отдадим леса и реки! И не кинем на поругание свою старую веру ни вам, ни эрландским хлыщам, которые придут по вашим следам, точно шакалы на запах объедков! Отступать нам некуда! Позади Марогорье и океан!

– Да чего вы? – продолжал голосить Князь, жалостливо, по-бабьи всплеснув руками. – Ну, на кой нам ваша религия? Да вы хоть целуйтесь со своими идолами, а нам бы Ивана живым увидеть да на родину вернуть с почётом.

– Единожды солгавши, да кто ж тебе поверит? – обронил всадник таинственную фразу и, уже обращаясь к серому скакуну, добавил. – Ну, Зализный, выноси из этого вертепа!

Волк, встретившийся взглядом с подмятым бойцом, подмигнул сопернику, и в два прыжка исчез среди деревьев, точно и не было его вовсе. Лишь вереница обрывающихся в никуда следов напоминала о странных визитёрах.

– Вот и съездили к Едрёней Фене! – вздохнул князь. – Эй, гвардия, тудыть ваше в коромысло, через ногу, забором по сопатке! Хватит в грязи валяться! Поднимайтесь! Убёгли ваши хордорские боги. Ох, защитники веры, меня и отечества! Вижу я, как мужество вас до краёв переполнило. А ежели б это басурмане какие набег учиняли? Хайзаки, скажем, или печенеги с почкарогами? Мордуины, опять же, беспокойные стали. Тут, того и гляди, скоро соседям долдонцам веры не будет, а вы позорите славу нашего оружия и позволяете вытирать о себя ноги! Да как только Перун допустил пережить мне такое бесчестие?!

От имени хордорцев вперёд выступил тот самый чернявый сотник, о котором тайно вздыхала берградская княгиня, и который первым рухнул на колени. Дерзко вскинув свои темно-карие глаза, наёмник заявил:

– Ты, Алексей Святославович, отмечен богами. Они держали с тобою речь. В этом нет унижения. Напротив, не всякому доводилось видеть пришествие Повелителей Земли и Неба. Мы расскажем об этом чуде детям и внукам. Но теперь, когда мы знаем о гибельности нашего похода, воинская доблесть мешает нам свернуть с этого пути. Не обессудь. Здесь наши пути разойдутся. Мы сами пойдём дальше, даже если ты завернёшь дружину домой. И пусть мы наёмники, продающие своё умение драться тем, кто побольше заплатит, но и у нас есть свои законы чести.

– Бунт? – удивился князь. – Вадим, опомнись! Ведь это же я спас твою семью в битве за Эльбер. Неужели ты позабыл, как пылали узкие улочки крепости и как твоя мать, вместе с тобою, металась под копытами боевых лошадей? Ведь это моё слово спасло твою мать от надругательства, а тебя – от продажи в рабство. И сейчас не в дружине бы ты прохлаждался, а махал бы киркою, закованный в кандалы и цепи, или умирал бы от побоев, прикованный к веслу ненавистной ладьи. А, главное, с чего это ты решил, что я поверну дружину вспять?

– Во-первых, в Эльбер мы никого не звали. – процедил сотник. – Вы сами явилися. А не будь того налёта на наши земли, я, может быть, в люди вышел. Грамоту бы постиг, с мудрецами б речи держал. А во-вторых, я-то тебя знаю!

– Вадим! – разозлился князь. – Много ты себе воли взял! Ты мне был как родной сын, но и от Ивана зазорно мне слушать подобные речи. Охлонь, а то велю выпороть. Князя постыдно даже заподозрить в трусости, а уж тем более делать какие-то грязные намёки!

– Валяй. – рассмеялся дружинник. – Сотней батогов больше, сотней меньше – всё едино. Только я человек вольный и ухожу с твоей службы. А напоследок я скажу: за то, что ты обесчестил мою мать, убил отца и братьев, я уже отплатил той же монетой. Княгиня ждёт байстрюка. Мы не раз забавлялись с ней на твоём ложе. Стало быть, есть сомнения и в том, что Иван именно твой сын. Мало ли кто до меня к твоей суженной хаживал.

– Взять смутьяна! – закричал князь, покраснев и сжав пухлые кулачки, точно собирался и в самом деле вызвать дерзкого сотника на поединок. – Пригрел змеюку на груди!

К Вадиму кинулось четверо берградцев, но соплеменники гвардейца, пусть и растерявшие лошадей, но мужественные и прямолинейные до глупости, встали плечо к плечу, образовав живую стенку между армией и бунтарём. Блеснули обнаженные клинки.

– Ну, что, – усмехнулся чернявый мятежник, – неужто ты и в самом деле думал, что служба тебе почётна, а не является разновидностью рабства? Золотою клеткою только девицу соблазнить можно: пусть неволя в замужестве, зато никто более тронуть не посмеет. Решётка не пустит. А мне, сколько крылья не подрезай, всё едино – сбегу. На пузе, но ушмыгну! И всё оттого, Алексей Святославович, что орлы рождены для полёта.

– Да схватите же их! И заткните глотку этому нахалу! – вскочил на ноги князь и, выпрыгнув из своей походной кареты, принялся топать ногами. Живот повелителя начал смешно трястись, точно подтаявший холодец, перетряхиваемый из кастрюли по тарелкам. – Всех в темницу! Ах, супостаты! Ах, тати! Сгною, мать вашу! Света белого больше не увидите!

Хищно блеснули на солнце обнаженные мечи, точно это – оскалила клыки стая волков, почуявшая невдалеке израненного лося. Берградцам повторять приказ не пришлось. В надежде поразмять кости в молодецкой забаве, пьяные увальни хватали с телег копья и топоры, мимоходом щипая за оголенные бёдра проснувшихся девок, да с криком: «С нами Щур!» – мчались на наёмников.

Они сошлись и схлестнулись эти два не опохмелившихся потока. Скрещённые клинки высекли первые искры. Выпитое накануне вновь ударило в головы и шум нарастающей битвы, как мятежникам, так и остальной дружине почудился священной музыкой гибели. Умереть вдруг стало не страшно, точно, следуя древним хордорским обычаям, все на этой поляне обожрались мухоморов, и теперь их влекла вперёд безумная ярость берсерков. Полусонные, вялые движения исчезли. Запахи и звуки приобрели более чёткие, ясные грани. На несколько мгновений всем почудилось, что они перенеслись в зачарованный звериный мир, где нет места людям, а вместо противника двигаются разноцветные бесформенные фантомы.

– Измена! – закричали уже с обеих сторон, но было поздно.

Воздух дрогнул и в вихре внезапно поднявшегося ослепительного снежного пожара появился чёрный всадник в развевающемся чёрном плаще. И ад следовал за ним. Вернее – Дикая Охота. Призрачные кони в мерцающих попонах вполне натурально хрипели, косили лиловыми, перепуганными глазами, и шумно выдыхали ноздрями пар. От самих всадников разило лошадиным потом и грязными портянками, точно наездники месяцами не снимали сапог и на их божественных пятках радостно цвели грибки и прочая поганая плесень.

Почему-то многих дружинников, раззявивших рты и опустивших мечи, появление Дикой Охоты навело на мысль, что бессмертие и аристократизм – близнецы-братья. Мы говорим – небритый, с просаленными волосами алкаш – подразумеваем князя. А ежели талдычим – князь, подразумеваем отсутствие гигиены и чистой воды…

– Поднявший оружие на брата, да погибнет, яко бобре! – взвыл чёрный всадник таким дурным фальцетом, точно ему не только наступили на мозоль, но и раздавили ее.

После этого визгливого воззвания незнакомец ловко обнажил меч из лунного серебра. Литые руны заиграли в солнечных лучах огненными всполохами, и на мгновение всем показалось, что это вовсе не древние письмена, а навеки застывшие капли жертвенной крови.

«И чего это наши боги шляются по чужим мирам? – Мрачно подумал Вадим. – Чего они в Плайтонии-то забыли?»

Битва затихла сама собой. И берградцы, и хордорцы тупо уставились на мерцающих полупрозрачных всадников и на их гончих псов, вываливших синие языки и роняющих вовсе не призрачную слюну. Дальнейшая распря в этих условиях казалась абсолютно невозможной. Бойцы медленно шевелили жерновами мозгов, пытаясь понять, что сверхъестественным силам понадобилось на этот раз. Наконец, вникнувший в смысл фразы черного всадника, Вадим первым прохрипел:

– Плайтонцы нам не братья.

Призрачные конники гарцевали, подмигивали, делали непристойные знаки опешившим на телегах пьяным женщинам.

– Вот даже как? – искренне удивился говоривший всадник и рывком сорвал с головы шлем, тряхнув при этом развевающемся лиловым плюмажем.

– Ох! – выдохнул князь, успевший за время короткой сечи спрятаться за свою карету и даже осипнуть от азартных выкриков, которыми он поддерживал в своих солдатах воинский дух. – Да это же баба!

Взорам ошеломлённых воинов открылось точёное девичье лицо. Властная тонкая линия губ, аристократически узкий, но без горбинки, нос, неестественно огромные серые глаза, утопающие в пушистых ресницах и вертикальные морщинки, прорезавшие лоб до самой линии разметавшихся по плечам огненно-рыжих волос – всё выдавало властительницу. «Может быть, когда-то она и была обычной женщиной. – догадался Вадим. – Хрупкой и нежной. Но сейчас она никого не пожалеет. Так вот, значит, кто скрывается под маской Чёрного Всадника. Всего лишь сумасшедшая валькирия. А мы-то всерьёз полагали, что это – призрак невинно убиенного нами ярла Йоха-На-Бабая... Да, неведомы пути Одина».

– Я принесла вам новую веру. – заявила женщина, и над головой её зажглось золотое свечение. – Я пришла напомнить вам о невинно пролитой крови. Бог Гнева и Печали требует отмщения, но я уговорила его дать вам ещё один шанс. Вы должны сложить оружие и отныне мирно пахать землю, ловить рыбу, растить детей.

– А в это время с юга начнут подтягиваться орды кочевников. – усмехнулся осмелевший князь. – Здорово придумано. Пока мы тут будем бабью золотую мечту в жизнь претворять да пеленки полоскать, по нам вдарят со всех сторон. Ну, уж нет! Лучше погибнуть на поле брани, нежели гнить в рабских цепях! И, потом, кто же, если не мы, будет расширять земли Плайтонии? Кто повыведет нечисть из таёжных лесов? Кто примется осваивать восток?

– Среди нас нет трусов. – согласился со своим врагом Вадим. – Не привычные мы за юбки прятаться и не надобно нам новой веры.

– Ах, вот значит как?! – вспылила валькирия и пришпорила коня. Рыжее пламя волос взметнулось у неё над головою. – Пеняйте теперь на себя. Отныне не будет вам удачи и помощи богов.

– А мы сами станем хозяевами земли! – дерзко бросили из дружины, вслед удаляющейся кавалькаде призрачных всадников и собак.

И ещё несколько минут расколовшееся на две части воинство, опустив оружие, зачарованно глядело вслед удаляющимся наездникам. Дикая Охота с шумом, точно табор кочевников, уходила в небо, сливаясь с серыми тучами в мутную пелену.

– Дела! – вздохнул Алексей Святославович. – Хоть и, правда, домой поворачивай.

– Да уж. – в тон князю покачал головою Вадим. – Не хотят боги этой войны, точно боятся чего-то. Но не в моих правилах отступать. Прощай, бывший повелитель. Извиняй, если что не так. Мы ещё обязательно встретимся, тогда и выясним наши отношения. Ведь, когда ты привёз меня в свой кремль, не доброта руководила тобой, не жалость, а обычная похоть. Ах, Алексей Святославович, слава людская, особенно худая, всегда бежит на шаг впереди. И нет ничего тайного, что бы ни стало явным. А ведь твой закон, запрещает двоеженство и насилие над супругой врага. И всем известно, что Иван-то Кухаркин сын – твой отпрыск и, как ни крути, – мой брат по матери, так что связаны мы по рукам и ногам кровными узами. Давай разойдёмся с миром.

– Заткнись! – краска залила толстое лицо господаря. – Можешь убираться к Дыю вместе со всеми своими людьми. Отныне вы все вне закона и мои дружинники, встретив вас на лесных дорогах, в купеческих ли лавках – под корень будут уничтожать весь ваш преступный род. Я всё сказал. А теперь – уходите.

– Благодарствую за последнюю милость. – Вадим шутовски раскланялся и, усмехнувшись, отправился прочь. Хордорцы последовали за ним. Некоторые вели за поводья уцелевших коней.

Алексей Святославович вернулся в карету, плюхнулся на свои перины, обхватил руками ноющую с похмелья голову, и глубоко задумался. Известие об измене жены было ударом ниже пояса. Да и два видения кряду – это уж слишком для впечатлительного толстяка.

Глава 5

Хвалынское море шумно вздохнуло и заскрежетало треснувшим панцирем льдин у побережья. Тёплый восточный ветер, летящий откуда-то из-за острова Буяна, звонко пел в голых ветвях раскидистого одинокого дуба, стоявшего посреди заснеженного поля.

Появись здесь художник Эпохи Упадка, он непременно бы кинулся малевать этот дуб на своих холстах, причём, непременно в лучах заходящего солнца, как символ святогоровой гибели. Да и то сказать, рядом – ни кустика, ни деревца, ни камышинки. С одной стороны – горы, с другой – море. А всё открытое пространство из края в край, до самого горизонта, – сплошная луковая плантация. Правда, сухих стеблей из-под сугробов почти не видно, но всякий знает, что они есть, и у марогорцев это всегда вызывало особое раздражение…

Подле дерева, почти у самых корней вдруг вспыхнуло золотое свечение, и из внезапно образовавшегося магического портала в форме обычного дупла выглянула озабоченная кошачья морда, на загривке которой примостилась лягушка.

– Квак преквасно! – раздалось брезгливое кваканье. – Они бы ещё чесноком всё засеяли.

– Тише ты! – цыкнул чёрный кот на подружку. – Услышит раньше времени – сожрёт, и имени не спросит. Он у нас дикий, в прабабку пошёл. Та тоже, в марте валерьяночки для оптимизма хряпнет, и – в загул. Впрочем, так появились на свет все наши прародители – в пьяном и похотливом весеннем угаре.

– Митька, ты бы чего хорошего рассказал. – вздохнула лягушка и жеманно потупила глаза, явно напрашиваясь на комплименты.

– Пожалуйста. – кот принялся шептать. – В Гати, если хочешь знать, до сих пор бытует легенда, что в старые добрые времена, то бишь лет семьдесят назад, когда батюшка Святогор уж в могиле лежал, соображали на троих Илья, Добрыня и, само собой, Алёша – Забории верный солдат. Вот, стало быть, былинные богатыри пива медового накушались, стали силой меряться да друг перед другом похваляться. Илья-то трепался, дескать «тридцать лет на халяву печку давил, а потом вдруг старикашка припёрся. Волхв какой-то нищий и грозный. И давай пальцы гнуть, воды требовать. Ну, ясно, вначале в лом подниматься было: паралич – это вам не насморк. А вот собрался с духом, встал и пошёл. С тех пор и бродит внутри силища немереная». Вот и бережет Илья, как может, мир от хордорцев поганых, от хайзар да печенегов с печерогами. Тепереча, как кочевники его, богатыря родимого, видят – сразу на коней и бечь.

Лягушка потупила глаза, но кот не заметил этого и вдохновенно продолжал:

– «Это разве подвиг? – возмущался Добрыня, хлопая старшего собутыльника по могучему плечу. – Да я постоянно обхожу дозором южные рубежи Плайтонии. Кстати, по той самой меже, которую оставили король Дидрагорья Змей Ненашевич и Никита Кожемяка. Так по обе стороны границы всё живое трепещет и падает ниц».

Светлана квакнула, но и это не произвело на рассказчика никакого впечатления:

– «А я... А я! – разнервничался тогда Алёша. – Да я родом из Заборья. А мы, северяне, – ух!»

«Сейчас еще пару бочонков раздавим, и все под забором окажемся». – добродушно резюмировал захмелевший Илья. Староват он был, слаб на ухо. А молодой-то богатырь изобиделся, на ноги вскочил, кричать начал: «Да я сейчас перейду границу у Огненной реки, и всё Марогорье зачищу! Ни единого злого бородатого духа не оставлю. Всю нечисть сгублю! Каждый, кто бриться по новой эйрландской моде не станет, под топор ляжет!»

А Добрыня – хохотать. И ну себя по коленям стукать. Уж больно смешон оказался в гневе Забории верный солдат.

И воспрял тогда Алексей во весь свой богатырский, прости Перун, рост; схватил меч булатный, чужой. Ильи, ясное дело. Своего клинка у него отродясь не бывало. Поднял дедов щит лыком вязаный и пробитый в одном месте копьём байсарским. Нахлобучил на голову шлем, которым на предыдущей попойке пытался вычерпать в океане воду, и побёг в Баюнский лес…

Припадая к дубовой коре, кот медленно полз по дереву, пространно размышляя о героях. Его зелёная спутница, вцепившись пастью в шерсть товарища, от напряжения выпучивала глаза, и старалась не разжимать челюсти. Чудной звериный тандем осторожно продвигался к вершине. А кот продолжал шёпотом выбалтывать страшные государственные тайны:

– Лешие-то умными оказались: сразу ниже травы стали, в щели забились. Так только и выжили. С остальными было похуже. Рота вампиров тогда полегла – не сумели с пьяным богатырём справиться. А Алёша только во вкус вошёл, и ну во все стороны своей медной болванкою махать. Герой, дак, чего с него взять, кроме славы? Так он и пёрся, точно бешеный, на восток, до самого Хвалынского моря. И вот увидел богатырь побережье, оглянулся, а вокруг – рати несметные, тьма воинства нечистого и имя им – легион. Да в это время, как на грех, в натуре, с небес пахан-демиург позыреть прикоцал, чего в мире творится. Ну и, чисто, до глубины своей божественной души поразился эдакому беспределу. Рыкнул творец заклятие и превратил Алёшу в твёрдое дерево дуб. Хотел медведем обернуть, да переусердствовал в запале-то, ошибся сгоряча в словах. А противостоящее войско превратилось в луковое поле. И увидел Демиург, что это хорошо, и ничего переделывать не стал. С тех пор это побережье, зажатое между Марогорьем и Баюнским лесом, зовётся Лукоморьем. Слава Велесу, что не Дуболешьем или Лукодубьем. А то у наших, плайтонских, сказителей ума только на всякие гадости и хватает. Тоже ведь люди, хоть и калики перехожие. Как чарочку пропустят, так про всё вам расскажут: и что было, и что будет, и что есть, и что есть и пить уже нечего…

– Вот и пообщались. – буркнула лягушка. – Тоже мне влюблённый трубадур. И-е-е-ех! Нахватался блатных словечек, а ума не набрался. Вот зачем женщине все это выслушивать?

– Тихо! – прошипел кот. – Вот он, союзничек. Не спугни.

Лягушка обиделась, надулась, но ничего не сказала.

Выглядывая из-под толстой ветки, заговорщики уставились на здоровенного вещего кота Баюна, сидящего спиной к пришельцам и жавшегося к коре, пытаясь, таким образом, хоть немного согреться на промозглом весеннем ветру.

Митрофан огляделся и зажмурил один глаз. Да, высоковато забрался троюродный братец! И чем его только кормили, что до таких размеров вымахал? Да и местечко для жизни подобрал – сплошная снежная равнина да холодное дыхание моря. К тому же, какой-то умник обмотал дерево золотою цепью, точно паутиною. Видать, какой-то лешевёнок, чтобы чары с заборского вояки вовек не спали. Или сам Баюн откуда-то притащил для собственной безопасности: кто неосторожный полезет, заденет – и выдаст себя.

«Однако, – думал питомец Яги, – кот не паук. Пошастайка голыми лапами по любому металлу да ещё весной – вмиг поясницу заломит, горло запершит, и простуда на морде вылезет. Это только в песнях всё красиво да замечательно. Мол, пойдёт герой налево – котят заводит, направо – самогон варит. Дескать, там чудеса: там лохи бродят, пахан там, на ветвях сидит… А на самом деле, зуб даю, что Баюн бежал от притеснений власть имущих, да и на дерево взобрался, чтоб по ночам спокойнее спать: тут-то не всякий хищник его достанет, а обзор отсюда, действительно, замечательный. Опять же, Гатьское княжество рядом, а оттуда жди неприятностей. Ведь братец Баюн, пусть по непроверенным источникам, но самовольно оставил военный пост и бежал за пределы Плайтонии, накликав тем самым на себя княжеский гнев Изяслава Святогоровича».

Баюн сидел на толстом суку, дожёвывал остатки сушёной мышанины, хранящейся тут же, в подвешенном мешке, закусывал выкопанным поблизости луком, давился и горевал. На князевой службе ему хоть жалование причиталось, а на вольных хлебах и холодно, и голодно. Единственная радость: свободен как муха на дубе, как хайзар в степи, как князь на пирушке. И нет над тобою начальников-идиотов. Хотя, конечно, боги контролируют жизнь каждого, но кому же из бессмертных придёт в голову тащиться в такое захолустье, дабы поруководить единственным, пусть и гигантским котом? Дудки. Все любят упоительную славу великих свершений и побед, эффектную борьбу за души одиноких святых схимников… А Баюн кто? Трус и обжора. Такого и соблазнять скучно.

Лукоморский дубожитель доел мышь и смачно хрустнул мороженой луковицей, скривился и морду его залило очередной порцией солёных слёз. Жалея себя, гигант всхлипнул, и вдруг привиделась ему битва народов. Сам Баюн будто бы воспарил и глядел на все это откуда-то из-за облаков.

По поляне, мешая снег и грязь, ровными рядами двигались воины. Берградские вымпелы качались над их головами. Люди били в барабаны и кричали: «О-па! О-па!»

Впереди, на белых конях гарцевали сотники. На склоне, утопая в перинах и подушках, в холодной карете сидел главнокомандующий. Пухлый предводитель армии задумчиво лузгал семечки.

И вот, легким манием руки на нечисть двинул он полки. И армии людей и перворожденных схлестнулись в жестокой битве. Ряды леших, вооруженных дубинами, строй посиневших и покрывшихся ледком лучников-водяных, задумчивые отряды домовых, вооруженных топорами – какие из них защитники веры и отечества? Кикиморы и шишиги стояли плечом к плечу с огуменниками и мелкими бесами. Перед лицом смерти все оказались равны.

А на людских повозках, с задранными до пупков юбками, бесстыдно раскидав ноги, дрыхли пьяные шлюхи. Во всей надвигающейся человеческой похотливо-безумной лавине не было ни мудрости, ни сомнений, ни поисков правды. Один только расчет и азарт быстрого обогащения за счёт тех, кто раньше пришёл на эти земли и успел их обжить. Пьяные небритые лица с перекошенными ртами оказались много страшнее демонических морд.

В руках захватчиков вспыхнул огонь. Люди опять применили тактику выжженной земли. Факела взметнулись в тылах первородных, и весенний лес полыхнул гигантским погребальным костром, гоня на опушку лосей и медведей. Зажатые между людьми и мечущимися животными, подстёгиваемые страхом перед надвигающимся пламенем, коренные жители архипелага дрогнули и побежали.

– Кхе-кхе. – сквозь пелену видений Баян услышал чужой голос. – Здравствуй, брат! Мы к тебе с поклоном и просьбой от Яги и всего Чернолесья.

Гигант мотнул головою, разогнал остатки провидческого сна, выплюнул не дожеванную луковицу, повернулся и увидел перед собой маленького чёрного кота и лягушку, вцепившуюся лапами в загривок непрошеного гостя.

– А, Митьки пожаловали. – успокоился лукоморец. – Вот только не надо бухтеть, что я – зверь вещий, и как чего увижу, так тому и быть… Надоела мне эта наглая ложь. И пророком работать я не желаю. И к людям не вернусь, даже не просите. Эх, сейчас бы закопаться в лебяжий пух, хряпнуть ведёрко лечебного молочка, и вздремнуть часок-другой в сытости и покое.

– Вставай, поднимайся, кошачий народ на новую битву с врагами! – Невпопад запели странные гости, но, смутившись, умолкли.

– Ты только посмотри на себя! – начал напыщенную и заранее подготовленную речь Митрофан. – Ведь судьба тебя на дерево загнала! Так сколько же можно бегать от жизни? Пора, брат, пора, туда, где за речкой волхвы и леса; туда, где гуляют лишь Йоги да я!

– Чего привязались как банные листы? – Баюн тщательно потер лапою глаза. – Сгинь, Белая Горячка!

Однако маленький чёрный кот с ехидной усмешкой и хитрецой в глазах и его пупырчатая подружка исчезать не собирались. Всмотревшись внимательнее, лукоморец заметил, что в зелени вертикальных зрачков мелковатого двойника пробивалось что-то масляное, точно этот кот явился навестить отшельника прямо из увеселительного заведения, провалявшись там несколько часов кряду с кошечками лёгкого поведения.

– Какой ужас! – вздохнул Баюн. – Ах, Митьки! Неужели это и есть истинная суть моей души? Слава богам, что хоть ещё не в образе тараканов уйду на Суд Семи Богов.

– Ты, дебил хренов! – веселье в глазах маленького призрака погасло. – Хватит трястись от голода и страха! Опять нажрался лука до потери пульса, будто не знаешь, что он для нас сильнее валерьяны. А я – не Митёк и не Гаврик, а Митрофан Митрофаныч. Светлана же – спутница моя по жизни. Въезжаешь?…Эй, подъём! Нас отчизна на подвиг зовёт!

– Не-е-е!!! – замотал головою Баюн. – Защищайте родину – мать вашу – без меня!

– О-о-о! – застонал Митрофан как от зубной боли. – Вот тяжелее всего с трезвенниками и язвенниками! Они вечно такие зануды… Да не призрак я, а брат твой троюродный. Бабки наши, прости Велес, из одного помёта вылезли.

– Чего? – лукоморец тупо уставился на гостей.

– Того. – зловеще процедил маленький вещун. – Сёстрами они были, понимаешь? Я Митрофаном зовусь. Из Чернолесья спешу к тебе с приветом.

– Из-под Калиновки что ли? – наконец-то понял Баюн. – А как вы меня нашли? Ась? Ведь официально я сейчас службу должен нести у Изяслава, будь он трижды неладен!

– Нас, конечно, предупреждали, что ты маленько туповат. – взорвался маленький кот. – Но не до такой же степени! Да наш род в третьем поколении Йогам служит, а им найти какого-то диссидента – раз плюнуть.

– Опять врёшь. – убеждённо заявил гигант. – Яга к себе на службу только кошек берёт. Об этом вся Плайтония знает.

– О, времена! О, нравы! – простонал Митрофан. – Да вы что там, у себя в Баюнском лесу, совсем мхом поросли? Я же не просто кот, а участник тайного Движения Сопротивления продвижению людей на восток. Я ведь был единственным ребенком и меня заочно, ещё в утробе матери, приняли в Мяусонскую Ложу. Посвятили во все тайны мироздания и возвели в ранг пахистра, то бишь пахана бесфуфловой кодлы и магистра оккультных наук одновременно. И, вообще, блин, я принес тебе благую весть о спасении. И ты, в натуре, должен оттянуться от одного упоминания об этом. Ну, ловишь кайф?

– Я бы его быстрее поймал, если б ты еды прихватил. – проворчал Баюн и с тоской оглядел заснеженные поля. – Боги, как надоело выкапывать из сугробов, а потом жрать всякую мерзость…

– Нет, ты не просекаешь, братан! – Убежденно затарахтел Митрофан, делая расхвостовку, то есть, распушив до неприличия свою гордость и красу, а заодно вздыбив шерсть и на затылке. – Хавчик – беспантовая идея. Вот грядет великая битва народов, а следом перемирие всех и вся, и всеобщее процветание. Лев будет жить с ягненком. Не клево ли?

– Ты чего мелешь? – хихикнул лукоморский эмигрант. – Львы обычно предпочитают львиц. Это любой котенок в Плайтонии подтвердит.

– О-о-о! – простонал Митрофан. – Может быть, ты и о всемирном движении «Свидетели Йоговы» не слышал? Так об этом знают даже малые дети.

– Опять брешешь. – убежденно вздохнул Баюн и грустно кивнул лягушке головою, точно приглашал ее в свидетели. – Когда твои хозяева свадьбу справляли, тебя и на свете-то еще не было. Не можешь ты быть их свидетелем. Нестыковочка получается.

– Ох, достал! – мрачно резюмировал маленький сектант. – Для особо тупых объясняю первый и последний раз: «Свидетели Йоговы» – это организация, которая тащится по спасению малых народов и тебя, чисто лоха гатьского, в том числе, от нашествия людского племени. Мы, типа не в напряг, издаем журнал «Белый Изб». Редактором согласился быть дед Йог. Светлана пишет манифесты. А я всей этой кодлы менеджер. То бишь, продаю все, что плохо и не на месте лежит, а потом на эти бешеные бабки закупаю всякий там пергамент в рулонах, бересту, краски, кисти и прочий необходимый для работы хлам.

– Ладно. – начал злиться Баюн и в сердцах пнул золотую цепь. – Допустим, ты великий глашатай, свидетель, посол и еще хрен знает кто. Но ни на какую войну, ни с тобой, ни с Велесом я не пойду. Мне и здесь хорошо. Свежий воздух, здоровый образ жизни, единение с природой – что еще нужно для счастья? Хотя, конечно, еды маловато, но зато долголетие мне обеспечено.

– Это на этом-то дубе? – уточнила Светлана.

– Вообще-то, чтобы ты знал, – продолжал гнуть свою линию Митрофан, – Йоги никогда скупыми не были. Надо тебе жареного быка и бочку пива в день – будьте любезны получить. Им, чародеям, все едино – что миску молока колдануть, что стадо копченых бизонов… И потом, мы чисто по понятиям живем. Кот коту – друг, товарищ и брат. Ну и на мокрое дело мы не ходим. На нас, четверолапых, возложена миссия запугивания противника. Мы собираемся по старой доброй плайтонской привычке долго и медленно отступать и изматывать противника партизанскими налетами. От тебя, братан, только и требуется-то пару раз перед людьми покрасоваться со зверским оскалом. Пущай эти вояки засомневаются в своей удаче. А там уж – дело Армии Сопротивления.

– Ох, мягко стелешь… – пробубнил Баюн и угрюмо оглядел Лукоморье.

Конечно, не хотелось и дальше прозябать в такой дыре, где все провоняло луком и пометом предыдущих вещих котов, где даже золотую цепь не унести на рынок, потому что она под заклятием, держащем ее крепче гвоздей. Бывший гатьский пограничник мрачно взвешивал все «за» и «против». И получалось, что хуже, все едино, уже не будет.

– Ладно, Приблуда с тобой, – веди. Только помни, что мы с тобой одной крови.

– Да ты чё, в натуре? – хмыкнул маленький плут. – У нас все схвачено, все подкуплены.

– Занятно. – покачал головою Баюн. – Только люди об этом, надо полагать, не догадываются.

– Дак, тупые они. – радостно сообщил Митрофан. – Без понятий живут. Тё-ё-ёмные. А вот мы с тобой и будем лучами света в их мрачном царстве. Как сказал на военном совете Йог: «Алкоголь разбудил Зеродара. Зеродар поставил на уши все Чернолесье. А уж мы вывели из спячки все чистые и нечистые миры. И раз сон разума порождает химер, то с новыми силами мы начнем гонять берградцев, лявров и гавриков».

– А по моему, – грустно заметил Баюн, – вам просто моча в голову ударила. И вы теперь в состоянии только пары пивные гонять… Хотя, с другой стороны, в хорошей компании и погибать веселее.

– Вот это речи настоящего мужчины! – разомлел Митрофан и грациозно потянулся. – Я бы даже шляпу сейчас снял, если б она у меня была.

– Кстати, – усмехнулся Баюн, – а зачем ты лягушку на загривке таскаешь. Она у тебя администратор-распорядитель?

– А ну-ка полегче. – проквакала наездница. – Я не просто так на чужой шее сижу. Я – царская дочка!

– А-а-а… – опешил лукоморец. – Ну да, со всяким может случится. От царства и тюрьмы, как говориться, не зарекайся!

И в воздухе повисла тяжелая гнетущая пауза.

– Ты не думай, я не сумасшедшая. Принцессы, знаешь ли, всякие попадаются. В том числе и заколдованные. А с твоим кузеном у нас ничего не было. Один легкий безобидный флирт. Просто партия «Свидетелей» сказала: надо! Молодняк ответил: блин, тащиться в такую даль! Вот нас Йог со старухой и перекинули сюда. Зеродар им еще помог заклятье пробубнить. И, хотя мы за мир на всей земле, но, сам понимаешь, непротивление злу насилием приводит лишь к ухудшению собственного здоровья. Я в свое время вовремя ногой не топнула – вот и мыкаюсь сейчас в лягушачьем обличии.

– Авантюристы. – устало улыбнулся Баюн. – Ну, скажем, пойду я за вами и что, мне придется оброк платить, книжки умные читать, на каверзные вопросы проповедников отвечать, псалмы в чащобах распевать?

– Нет! – гордо встрепенулся Митрофан. – Мы организация серьезная и боевая. Оброк – это для лохов. А наша задача – одним своим видом сеять панику в рядах неприятеля.

– Это что же, получается, – захихикал дубожитель, – выходит, что берградцы никогда живых котов и лягушек не видали, и дюже их боятся?

– Да ты не язви. – посоветовала Светлана. – А говори прямо: согласен ли бороться за счастье своего народа, а то нам поторапливаться надо. А все секретные инструкции ты потом получишь, если, конечно, с нами двинешь.

– Телегу мне, телегу! – закричал Баюн и потешно взмахнул правой передней лапой.

– И ничего смешного. – Вдруг надулся Митрофан. – Нас Зеродар специальному заклятью обучил. Хватит скалить зубы. Лучше возьмемся за лапы и споем.

Баюн растерянно почесал за ухом:

– А говорил: песен не будет… Надеюсь, мы не будем кричать: раз, два, три – на фиг все гори! А то под нами хоть дуб и заговоренный, а вспыхнет как просмоленный факел.

– Нет, брат! – укоризненно покачал головой черный кот. – Запомни: наша сила не в глупости, а в правде. Вот у тебя целая золотая цепь есть. И что: лучше тебе от этого стало? Ты её даже загнать не сможешь, ведь она одна такая на весь архипелаг. Тут-то тебя и повяжут.

– Ну, ты даешь, – хмыкнул Баюн, – философ, блин.

Митрофан просиял, торжественно снял возлюбленную с загривка, посадил рядом, осторожно взялся за лягушачью лапку, сцепился когтями с кузеном и жалостливо, по-сиротски, запел. Светлана принялась подквакивать невпопад, а Баюн – подвывать за компанию. Заклятие Зеродара было положено на мотив грустной плайтонской песни, чтоб легче запоминалось:

– Из-за гор ползут не бесы,

Гнут корявые панты.

То шагают в Чернолесье

Йога шалые коты.

В воздухе еще не успели отзвучать последние слова волшбы, как оба кота и лягушка исчезли в ослепительной вспышке белого сияния и через мгновение оказались на чернолесской опушке подле потрескивающего партизанского костра. Здесь в полном составе их поджидала Добровольческая Армия Сопротивления.

Дед Йог следил, чтобы дым не поднимался в небо и с заговорщицким видом подкидывал в пламя сучья, почему-то левою лапой. При этом, картавя, точно ему только что выбили зуб, талдычил какое-то странное заклинание: «Счастье – это конспирация, плюс нечистизация всей страны».

Яга сидела на пеньке и штопала гигантские валенки умничавшего супруга.

Зализный Вовк торопливо дожевывал вяленое мясо и лакал пиво из медного блюдца.

Илья, Дуня и Маро-Мойка сидели в избе, пили горячий отвар чаги, макали в мед теплые блинчики и перекидывались ничего не значащими фразами.

– Ну, и кто здесь главный? – спросил Баюн, подходя к огню.

– А у нас свобода, равенство и братство. – проворчала Яга, даже не отрываясь от рукоделия. – Вишь, все отдыхают после трудов праведных, а меня из дома выставили и жестоко эксплуатируют.

– Да врет она все. – меланхолично прогудела изба. – Сама на свет божий выползла и мерзнет из принципа. Скоро вон уже и пальцы разгибаться не будут.

– А, ну да. – мудро согласился лукоморский гость. – Время разбрасывать камни, и время получать ими по голове. Время Ягоархата и время Йогопархата. Все суета сует и нет ничего свежего под этой банальной луной.

Шедший позади Митрофан поперхнулся и, отфыркиваясь, подумал: «А каким лохом прикидывался!»

Глава 6

Холодный северный ветер рвал со шпилей флагштоки, раскручивал флюгера, голодным псом носился среди скал и вдоль городских стен, завывал в трубах. Черниград – столица и оплот Марогорья, состоящий из пяти замков, связанных между собой лабиринтом подземелий и узниц, разделенных естественными горными разломами, издали походил на стаю отдыхающих ворон. Извилистая петлистая дорога, ведущая к замку Мары, (центру Черниграда), была утрамбована тысячами ног, но сейчас она казалась пустынной и безжизненной.

В потайном наблюдательном пункте, выкопанном неподалеку от центральных ворот, сидел Кащей Бессмертный. Он смачно хрустел яблоком, позаимствованным из царских кладовых, пялился в замаскированное окно и жалел себя, разнесчастного.

В воздухе пахло весною, но расшалившийся ветер не в силах был сорвать с места подтаявший и покрывшийся ледяною коростою снег. Через открытое окошко доносились скрип повозок, ржание лошадей, лязг лат и ароматы свежего помета и пива.

«Нет в жизни счастья, – думал бывший министр Кащей, – и, видимо, уже не будет. Ах, как же надоело одиночество! Никого не могут спасти девочки, купленные на одну ночь, или старые клуньи-домохозяйки. Всем нужны забота, ласка и внимание. Причем, каждый желает получить все это, стараясь ничего не отдавать взамен. А я, как последний кретин, полгода вертелся вокруг Мары, душою к ней прикипел. И вот появляется этот пройдоха Лихо: голодранец, дезертир, мошенник и плут. И, пожалуйте, – у них не только любовь с пожиранием тортов и скрипением кровати, хуже – свадьба! Но, мало того, что Лихо бабу у меня увел, так еще и все Марогорье людям на потеху отдал! Ну, какой из Ивана, прости Дый, князь? Да у него молоко на губах не обсохло, толку-то, что княжий сын! У него в голове одни бирюльки: надо победить дракона, сделать ребенка, лет на триста посадить Кащея на цепь – вот и весь смысл его никчемного бытия. Как измельчали нравы! Помнится, я своих врагов на колья сажал, живьем на кострах палил, на дыбах поднимал. А сгноить врага в темнице – это даже не оригинально.

Вот что значит молодость! Тут тебе и слава, и власть, и любовь с первого взгляда – и все это за красивые глазки. А моложе-то я красивее этого Ивана был. Как меня бабы любили: чуть ли не дрались между собой за мое внимание. Поди, бродит сейчас по свету десятка три-четыре молоденьких Кащеющек.

А что, значит, убить Змея? Обычно богатырь неделями ждет, пока дракон спать не завалится, или пива не накушается, и только потом, втихушку, со спины поражает его копьем. Но Зеродар-то что имел в виду? Мол, в каждом жителе архипелага соседствуют добро и зло, представленные в области подсознания принцессой и драконом. Так вот, согласно зеродаизму, зверя нужно было ухайдакать в себе, а вовсе не в реальном мире. Что же сделал наш владыка-простофиля? Ведь даже помянуть стыдно! У Ивана не хватило мужества отправить на тот свет Горыныча. Более того, они, заклятые и непримиримые соперники, еще и спелись. Ну, просто Велес и Перун какие-то! То один бабу умыкнет и попользуется ей как домохозяйкой; то другой – с дружками налетит, отобьет, под венец поведет. Но, главное, – все довольны и друзья навек. Они еще и помогают друг другу. Да тьфу на такую добродетель! Это у нас, у марогорцев, всегда называлось трусостью, а у них именуется широтою души».

В небе захлопали крылья огромной птицы, и через мгновение подле окна уселся старый облезлый ворон. Черные глаза гостя зло сверкнули:

– Кар-кар, Кащеюшка! Очнись от мыслей своих глубоких. Возвращается супостат и тать Лихо. Худой и бледный, больной и жалкий.

– Сгинь! – вздрогнул лысый философ. – Награду оформишь через канцелярию.

– Кар-рашо! – вестник поднялся вверх. – Идет супротивник твой: нога об ногу запинаясь, меч за спиной колдыбается, слезы по лицу в три ручья. Прямо не на престол возвращается, а на плаху.

– Это его любовная лихорадка колотит. – осклабился бывший министр. – Погоди, он скоро заговариваться начнет. Собакою лаять, друзей забывать. За живой и мертвой водой ходить – это вам не семечки лузгать.

Ворон давно уж растворился в тревожной небесной синеве, а Кащей все еще распылялся, поливая своего соперника грязью. Мол, у Лихо и глаз-то вечно не умытый, и патлы воняют как портянки, и в ушах тонны серы, и зубы гнилые, и ноги кривые.

Пока Кащей перебирал все недостатки более удачливого жениха, из-за ближайшей скалы показался оборванный и лохматый путник, действительно, более похожий на прокаженного, нежели на витязя, с победою домой спешащего.

Грязная скоба волос сосульками свисала до самого носа, оттеняя единственный глаз. Двухнедельная щетина еще не превратилась в бороду и мочалкою торчала в разные стороны. Из-за спины Лиха и вправду сиротливо выглядывала рукоять боевого меча и кожаные ремни заплечной котомки.

Даже издалека было видно, что поход марогорского владыки в иные земли не прошел даром: походка стала вялой, плечи сгорбились так, точно старались втянуть в себя шею, ноги шаркали по земле. Возвращался не авантюрист, трубадур и забияка, а больной и измученный неудачник.

Кащею на мгновение даже стало жалко своего соперника. «Тяжела ты шапка Марогорья, да не по Лиху скроена! – в приступе минутной слабости отставному министру вдруг расхотелось оживлять изменившую невесту, брать царство на меч, и мстить сразу всем. – Эх, уехать бы, забыться, построить домик, посадить вишневый сад, как это сделал когда-то дед Бый. И чтобы у каждого дерева обязательно было свое имя. Развести виноградники, собственноручно запечатывать мадеру в дубовые бочки». Кащей тряхнул головой, разгоняя видения несбыточного счастья: «А ведь никуда я отсюда не денусь. Костьми лягу, а с места не сдвинусь, пока не упьюсь сладостью мести».

Лихо приближался. Он слегка прихрамывал, словно неудачно упал или повредил ногу в одном из поединков. В руках путник держал сосновый, любовно обструганный, посох.

«Батюшки! – изумился Кащей, расслышав хриплое сипение Лиха. – Так он еще и поет? Тоже мне, былинный герой нашелся!»

А измученный странник, и в самом деле, тянул грустную балладу собственного сочинения:

– Терем построен, но это – гумно,

Призрак стоит за спиной.

Ветер весенний вломился в окно –

Ржёт, словно мерин гнедой.

Видно, из гордости я не смогу

Никого ни о чём попросить.

Пусть я подохну, но после меня

Мёртвые станут вопить.

– Вот он, мой звёздный час! – воскликнул Кащей и рванулся через лабиринт подземелий к выходу.

Враг был сломлен и раздавлен; он превратился в ходячий труп. А упустить шанс указать сопернику его место, – было выше кащеевых сил.

Пнув потайную дверь, присыпанную снаружи снегом, и вывалившись из горных недр, как чёрт из трубы, бывший министр появился перед Лихо с распростёртыми объятиями и зловещей ухмылкой на губах:

– Здравствуй, брат мой названный, король Марогорья, а в скором будущем – всея Плайтонии повелитель!

От неожиданности путник сорвал голос в фальцет и закончил песнь писклявым воем. Странник поднял голову, глаза их встретились и Лихо, конечно же, сразу разозлился:

– Ах, Кощей, любитель щей! Рот в ухмылке до ушей – хоть завязочки пришей. И прогнал бы ты с ушей очень наглых жирных вшей.

Бывший министр никак не ожидал такого резкого отпора и просто позеленел от обиды, а лысина его покрылась капельками пота – так он разволновался. Чёрный плащ за его спиной взмыл подобно зловещей химере, хлопнул на ветру, обнажая шипастые латы и тускло мерцавший череп, вплавленный в медь рукоятки магического меча:

– Наше Лихо как портниха – не сидит на месте тихо! Что, бродяга, достал живой и мёртвой воды?

– Естественно. – усмехнулся странник и тряхнул сосульками волос. – И, между прочим, не сделал ни единого глотка, хотя и знал о твоих пасквилях, высеченных на наговорённых дорожных камнях. Не ожидал? Да тебе этого и не понять: истинная любовь выше корысти, она способна всё принести в жертву за счастье видеть живым того, кого обожаешь.

– Она воскреснет, ты – помрёшь. – мрачно предрёк Кащей и в глазах его появился хищный зловещий блеск. – Я, может быть, и не понимаю твоих чувств к моей невесте, но на одной бабе свет клином не сошёлся. Я даже могу уступить тебе Мару, если сторгуемся. Только мы оба с тобой знаем, что водички хватит лишь на одного. Оживив кого бы то ни было, ты сам падёшь замертво. Это, конечно, красивый конец печальной истории о верности и чести. Об этом обязательно сложат балладу. В конце концов, такой поступок можно назвать романтическим и благородным. Но мы-то с тобой знаем, что это – просто глупость, и ничего больше.

– А даже если и так, – усмехнулся Лихо и, уловив движение собеседника, молниеносно выхватил меч, отбил брошенный Кащеем кинжал и направил остриё своего оружия в грудь врага, – разве ты не знаешь последнего пророчества Зеродара? Уже этой весной, прямо сейчас, люди ополчились против первородных и движутся на Чернолесье. Следующие на очереди – мы. Нас всех сомнут и сметут в океан. Увы, наша эпоха кончается и наступает время презираемой тобой романтической глупости. А мы превратимся в миф, в легенду, сказку. Я стану олицетворением самоотверженности и справедливости, а ты – воплощением коварства и зла.

– Я на твоём месте не был бы таким самоуверенным. – прошипел бывший министр и круглый защитный талисман, болтающийся на его худосочной шее, завибрировал и озарился чёрным сиянием. – Мои ребята постарались, чтобы в людской памяти твой образ навеки связали с Дыевым царством. Погоди, тобою ещё детей пугать будут!

– Я искал правду. – улыбнулся странник и отточенным взмахом меча перерубил цепь, сорвал с шеи противника и отшвырнул в сугроб мерцающую магическую побрякушку.

Кащея аж затрясло от ненависти, а одноглазый спокойно завершил свой монолог:

– Я убивал чудовищ и творил добро. Ради возлюбленной я отказался от богатства и почёта. Во имя жизни я ушёл в дальние страны. Что ж, видимо, удел всякого честного гражданина умирать в нищете и позоре. Я, так сказать, стану основоположником этой грустной традиции.

– Ох, – вздохнул лысый злодей, едва сдерживая нервную дрожь в руках, – как ты разительно изменился. Нет, мне определённо не нравится этот разговор. Так, чего доброго, всему оправдание найдётся. Может, ещё и за здоровье врагов помолиться, чтобы они нас поскорее прихлопнули?

– Время ходит кругами. – Лихо подмигнул и отступил на шаг назад, давая противнику возможность вытащить меч.

Наблюдая, как враг скидывает плащ, и обнажает клинок, одноглазый усмехнулся, и тень превосходства пробежала по его тонким, обмётанным болезнью, губам:

– Всё ещё вернётся и повторится сотни раз, и мы оба останемся бессмертными, покуда о нас будут помнить.

– Тьфу! – плюнул Кащей. – Раб судьбы! Нет, ты не мужчина. Иди и лижи пятки богам, ничтожество!

И вдруг, словно откликнувшись на слова министра, из-за редких облачков выглянула луна, которая сразу же принялась пожирать солнце. Сразу резко потемнело, и хлопьями повалил пушистый снег.

Клинки соперников скрестились и вышибли холодные искры.

– Это знак свыше. – прохрипел Лихо. – Гибель наших народов неизбежна. Даже боги решили нас оплакать.

– Дурак! – выплюнул в лицо сопернику Кащей. – Просто опять мои олухи нажрались до потери пульса и забыли сжечь Масленицу. Кретины, доиграются они, призовут на наши головы Вечную зиму!

Времени для слов больше не осталось. Кащей, гремя костями, довольно ловко отпрыгнул в сторону и сделал ложный выпад, стараясь обмануть врага. Но Лихо не зевал. Он, не двигаясь с места, перекатываясь с пятки на носочек и обратно, виртуозно владел телом, точно танцор. Уклонившись от удара, одноглазый рубанул плашмя, но натолкнулся на заговорённую медь противника. Кащей отбросил меч поединщика вверх и попытался зацепить странника, но не смог.

Лихо кувыркнулся и оказался за спиной министра, пытаясь подрубить ему ноги. Но Кащей успел подпрыгнуть и, сделав сальто, вновь громыхнул костями в сантиметре от острия противника. Одноглазый кувыркнулся снова, и Кащей попытался достать поединщика в движении, но не успел, а лишь перерезал лямки заплечного мешка, чем только помог противнику избавиться от лишнего груза.

Не смотря на повалившие хлопья снега, лысина отставного жениха блестела капельками пота. Лица соперников раскраснелись, глаза налились кровью, сиреневые жилки вен проступили сквозь кожу рук и шеи.

Клинки снова сшиблись, и соперники разом откатились друг от друга, синхронно вскочили на ноги и принялись кружить, не отрывая взоров от зрачков противника. Именно там, в глазах, рождалась мысль, превращающаяся в ложные выпады, и, являясь на доли секунды раньше, чем медь обрушивалась на поединщика.

На всё это грозным вершителем судеб взирало чёрное солнце в короне золотистых лучей. Два небесных тела: ночное и дневное сошлись, перекрывая друг друга. Ведь только в эти мгновения и можно было увидеть Чёрное Солнце, о существовании которого догадывались чародеи, и которое рождалось только в слиянии двух космических тел. Это родилось солнце иного неба, того, где правил Дый. И наступило время чудес.

В тёмном небе, на одной из редких туч, появился призрак Мары с венком из полевых цветов на голове и прялкою в руках. Чёрное длинное платье ниспадало длинным шлейфом так, что реальной женщине невозможно было бы в нём ходить. Мёртвая королева, изящно откинувшись на спинку глубокого мягкого кресла, растущего прямо из тучи, закрыв глаза и отложив на неопределенное время работу, пела томным, призывным голосом. Казалось, что её душа измучена ожиданием несбыточного счастья:

– Свадьба была с тостами, я была в фате.

Все ходили пьяные – радовались все.

Но пришёл Кащеюшко, выпялил зенки:

«Мы с тобой два берега у одной реки»!

И явилась смертушка в белых кружевах,

И мечта девичья развалилась в прах.

Умирая, верила, плача от тоски:

С Лихом мы два берега у Судьбы-реки.

Не столько заворожённые песней, сколько выдохшись, Кощей и Лихо рухнули в снег и, поглядывая вверх, но, реагируя на каждый шорох со стороны неприятеля, заговорили.

– Для полного счастья не хватает только волкодлаков. – цинично вздохнул Кощей, утирая с лысины пот. – Эти могущественные колдуны должны явиться в свете молний, в струях первого весеннего дождя и, сопровождаемые полуобнаженными танцующими упырицами и гарпиями, они еще начнут диктовать миру свои условия.

– А после эти гады сожрут солнце и луну, и даже не подавятся. – согласился Лихо, кривя в усмешке губы. – А мы их мертвой водичкой. Мол, охлоньте, ребята!

И в этот момент, заглушая слова, сверкнула молния, прорезала сумерки огненной стрелою, кровавою нитью связующей небо и скалы. И вмиг видение поющей королевы рассеялось.

Отставной министр, в порыве безудержного веселья, запрокинул голову и прокричал в небеса:

– Слышите ли вы меня, о, боги?! В золотом яйце не только моя смерть, но и ваша гибель. Добро не может жить без зла, а Демиург без Деструктора. Созидание и разрушение – два лика вечности, и оба они прекрасны. Плевать, что рухнет наш мир. Мы-то сами еще обязательно вернемся. Пусть даже через тысячи лет. И споем на собственных похоронах.

В ответ хлынул ливень. Тугие струи ледяной воды хлестали соперников точно кожаные, с десятками узелков, хайзацкие плети. Кащей дико хохотал. А Лихо лишь сильнее сгорбился и тихо молился об одном: что бы у него хватило сил донести фляги с живой и мертвой водой до возлюбленной. И только эта мечта сохраняла ему жизнь.

– Смотрите, о, боги! – продолжал забавляться Кащей. – Вот она, ваша хваленая справедливость! Кому вы отдали Мару? Этому жалкому и несчастному плебею! И чем же все это кончится? Королева попросту воскреснет и забудет о предыдущей жизни. Она превратится в больного ребенка. И жертва этого одноглазого идиота не будет вознаграждена. Так было всегда, во все времена. Благородство и привязанность к кому-либо всегда оборачивается могильным камнем. Посмевший любить кого-то сильнее себя самого – обречен!

И тут Лихо не выдержал, вскочил и замахнулся мечом, но Кащей оказался проворнее. Лысый поединщик увернулся и нанес рубящий удар. Медь вошла в плоть странника и окрасилась кровью. Экс-король, выронив клинок, вдруг почувствовал, что мир поплыл перед глазами. Черное солнце взорвалось в его голове буйством диковинного распустившегося цветка. Сквозь мрак и холод Лихо отрешенно чувствовал тепло необычного светила. По другую сторону бытия, оказывается, тоже была жизнь. Просто она оказалась слишком необычной: пугающей и неудержимо притягивающей. Это была еще не смерть. Это ранение совпало с эпилептическим припадком.

Экс-король сделал неверное движение и, не ощущая почвы под ногами, рухнул в снег. Безвольное тело била крупная дрожь, выворачивая в нелепые позы. Голова запрокинулась и на губах выступила пена. Из раны в боку беспрепятственно хлестала кровь.

Кащей, глядя на поверженного, больного и жалкого врага, почему-то растерялся. «Как же так? – разочарованно думал бывший министр. – Он не должен вот так глупо и бездарно погибнуть у самых ворот Черниграда. Это, в конце концов, бесчестно. Прежде, чем умереть, этот дурак должен был воскресить Мару».

Одноглазый колотился все сильнее, разбрызгивая пену, слюну и кровь.

– Едрит ваших поросят! – хлопнул себя по лысине Кащей, наконец-то, догадавшись, что его поединщик попросту тяжело болен. – Так он еще и эпилептик! Ах, какой монолог испортил! И вот так всегда: ни разу не дали насладиться сладостью мести. Упиться ею глоток за глотком. Точно лежит на мне чье-то могущественное заклятье, благодаря которому лучшие мои замыслы оказываются несбыточными. Решено: спасу Лихо, чтобы вздернуть его потом на дыбе. А еще лучше, привяжу к кровати и предамся любви с Марой. (Всего-то потребуется опоить ее приворотным зельем). А еще одноглазого хама можно сжечь или четвертовать, или посадить на кол. И только после этого стоит удалиться от мирской суеты… Постригусь в монахи. Уйду, к примеру, послушником в храм Златорыбки. Уж лучше, в самом деле, чем над сокровищами чахнуть, чем страдать от подлых ударов судьбы и предательств любимых.

Выговорившись и театрально поклонившись на все четыре стороны; экс-министр подхватил затихшего Лихо под мышки, и поволок его к открытому входу в подземелья. Паскудно улыбаясь, Кащей бубнил скороговоркой старинный хордорский заговор:

– Как кожу змея бросает, как василиск яйцо сносит, как папоротник расцветает, так скинет с себя Лихо хворобу и болезнь, так разродится он и отрешится от бремени бед своих и расцветет здоровьем и силою. Подхвати ветер весенний всю мерзость, излившуюся из Лиха, отнеси виновному в порче болезнь и корчу, что б виновного скрутило, а Лихо бы трясучка отпустила. И спал бы он здоровым сном.

Одноглазый дернулся в худых кащеевых руках, свесил голову набок и провалился в глубокий сон.

– Вредная у нас, у государственных деятелей, работа. – притворно вздохнул лысый злодей. – Получается: грязное белье вороши, всякую падаль – таскай, интриги крути, заговорщиков на кол сажай, а судьба тебе все фигу крутит. Мол, не правильно ты все делал: без огонька, без творческих изысков, топорно.

Так, бурча себе под нос, отставной министр тащил к себе в катакомбы обмякшее тело соперника. А ветер швырял ему вслед тяжелые мутно-серебристые плети дождя, лупящего по грязному снегу, превращавшие его в кашицу. Ветер хохотал в скалах зловещим эхом. И черное солнце висело над миром.

Глава 7

На последнем издыхании огнедышащий аспид Бедуин парил над проливом. Он, точно загнанная собака, вывалил синий язык, с которого капала ядовитая слюна. Его коричневые перепончатые крылья дрожали от усталости, клюв был широко раскрыт, а хоботки, растущие из щек, понуро болтались. Впереди спасительным маяком виднелась кромка Хордора, – каменный утес, у подножия которого пенилось и кипело море. На спине чудовища гордо восседали великие колдуны Авось и Небось. Чародеи были в старых потрепанных тулупах, в подшитых валенках и в свалявшихся каракулевых шапках. Лица наездников были чумазы, а ветер трепал их козлиные бородки. К спине аспида были намертво привязаны четыре мешка с продовольствием: копченою птицей, квашеной капустой и хлебом. В одной из холстин был надежно укутан бочонок с вином. Золото короля Аспидарии находилось в особом свертке.

Небось, как всегда, все свободное время посвящал еде. Он с чавканьем обгладывал утиные косточки, разгрызая их, высасывая мозговую жидкость, а остатки пиршества тут же выбрасывал вниз, нисколько не заботясь о том, что своими действиями загрязняет океан. Воспитанием колдун не блистал.

Зато Авось, с его тонкой душевной организацией, до старости доживший девственником и страшно смущавшийся даже самой темы плотской любви, вел себя как законченный романтик. Он страдал. Не то, что бы очень сильно, с летальным исходом, но тоже весьма эффектно. Грязной тряпицею, отдаленно напоминающей носовой платок, он смахивал скупые мужские слезы, выдавливаемые ветром, и с нежной тоской вспоминал, как Ульяна зафитилила ему промеж глаз поленом. В довершение ко всему младший чародей тянул грустную, полную пессимизма песню:

– Вдоль по Брюхово метелица метет.

Я с поленом тут торчу, как идиот.

Ты постой, постой, Ульянушка моя,

Дай мне наглядеться вдоволь на тебя.

На твое ли да на белое лицо.

Женихом да дай взойти мне на крыльцо.

Не спеши, погодь, Ульянушка моя!

Как ушибленный, влюбился ведь в тебя.

– Хватит завывать. – оповестил наездников Бедуин и, шумно взмахнув крыльями, принялся планировать в потоках воздуха, экономя последние силы. – Подлетаем к Хордору. Немного осталось, но мне нужна передышка.

– Ладно. – милостиво разрешил Небось. – Позагорай с полчасика, а мы пока окрестности осмотрим, костерок разведем.

Авось, обидевшийся, что излияния его души были так дерзко осмеяны, надулся, но промолчал. Теперь он думал о том, как тяжело быть последним рыцарем прекрасной Ульяны, совершать во славу ее имени подвиги и вечно сталкиваться с обывательским отношением черни: а барин-то наш – чудак!

Через несколько минут аспид распластался на гигантском каменном булыжнике, блаженно прикрыл глаза, сладко зевнул и, широко разбросав крылья, стал походить на выкрученную половую тряпку, повешенную заботливой хозяйкой на тыне для просушки.

Колдуны спрыгнули на каменную поверхность. Небось повертел на шее талисман, при помощи которого аспид был привязан к своим повелителям крепче любых заклятий, и смело отправился вглубь острова. Авось, последовавший за братом, тоскливо оглянулся на уставшее чудище и подумал, что у истинного трубадура – защитника Дамы, чести и поэзии, как минимум должен быть хотя бы вьючный осел или, на худой конец, волшебная ведьмацкая метла. «Впрочем, – решил влюбленный чародей, – не желаю я вечно воспевать Ульяну и совершать разные глупые подвиги. Пока мне так хорошо, и ладно. А там – поглядим. Вот и брат меня в этом начинании поддержит».

– О! – воскликнул Небось и с видом знатока воздел указательный перст. – Вон он маячит, твой Вальданский лес. Ну, как, ты готов встретиться с молодостью?

– Вообще-то, не очень. – слегка струхнул Авось и боязливо заозирался. – Сказывают, что стерегут ворота в Ирийский сад чудища непобедимые.

– По-моему, браток, ты слегка перегрелся. – Небось озабоченно осмотрел кузена с головы до ног. – Не Ирий это, а совсем наоборот.

– Ну и что! – упрямо гнул свое Авось. – В каждой яблоне изначально струится яд познания. Следовательно, где-то поблизости и змей-искуситель.

– А то как же. – рассмеялся старший чародей. – И имя ему – Бедуин. Да, вредно в детстве читать перед сном страшные сказки. Вот ты – ходячий тому пример. Я здесь ни ворот, ни ограды и, между прочим, ни одной яблони не вижу.

– Так что же, все это враки? – скис Авось и жалко хлюпнул носом. – Неужели весь наш перелет оказался напрасным и счастье невозможно, в принципе? А как все замечательно складывалось!

– Не реви! – начал злиться Небось. – О счастии надо было думать лет, эдак, шестьдесят назад. И, вообще, мы еще и до леса не добрались, а ты уже нюни распустил! Тьфу, смотреть противно!

– Когда долго идешь к желанной цели, в пути так изматываешься, что на пороге мечты, выжатый и обескровленный, уже не веришь собственным глазам. – вздохнул Авось. – Какими бы мы с тобой колдунами не были, но, все-таки, всегда и везде мы оставались людьми, со своими мелкими пороками и страстями. И сомнение присущее нам – оно зачастую спасает от гибели, но, порой, доводит и до истерики. Собственно, вечное балансирование между отчаяньем и фанатичной уверенностью в чуде – это и есть наша человеческая жизнь. Судьба, если хотите, всего плайтонского народа.

– Философ! – развеселился Небось. – Вот что мне в тебе нравится: послушаешь, волком выть хочется, а как до дела коснется, так только твоим колдовством и спасаемся.

– Да ладно, чего уж там. – покраснел польщенный Авось.

И чародеи спустились со скалы в долину по узкой тропинке. Впереди высился сосновый лес, зеленея под шапками снегов. Деревья стояли как часовые – молча и воинственно ощетинившись иглами. Вальданские чащобы сверху казались грязно-серым полотном, расстеленным на холмах и уходящим за горизонт.

– Красотища-то какая! – вздохнул Авось. – Так бы и остался здесь, если бы точно знал, что из этого королевства все адские монстры изгнаны окончательно.

– Хм, – почесал бороду Небось. – Наша лапотная Плайтония на чудищ тоже богата. Взять, к примеру, нас с Бедуином – чем не страх божий?

– Все-то ты опошлишь. – пожал плечами младший чародей.

– Я тебя, мальца, азам выживания учу, а ты в последнее время упёрся: не могу, не хочу, не буду! И забыл, что есть такое слово: «Надо».

И тут со стороны леса повеяло ледяным ужасом. Дыхание проснувшегося ветра разом проникло под одежду, сорвало шапки, швырнуло их наземь, и стихло, словно где-то в берлоге перевернулся на другой бок проснувшийся зверь.

– Что это было? – поинтересовался Небось и, переглянувшись с кузеном, рванулся обратно, к аспиду.

Авось тоже задал стрекача, и через пару минут колдуны уже сидели на спине аспида. Они пинками разбудили Бедуина.

Но враг ниоткуда не появился. То ли затаился и ждал, пока беспечные старички снова слезут со своего крылатого коня, то ли и не было его вовсе.

– Слышь, – проворчал Небось, – а чего это мы так испугались? Ну, подумаешь, ветер подул.

– Осторожность и конспирация – вещи полезные всегда и везде. – младший чародей отвел в сторону глаза. – А так, хрен его знает. Жутью вдруг повеяло, мертвечиною.

– Ага. – согласился старший колдун. – А вот наш толстокожий Бедуин ничего не почувствовал.

– Ну, уж нет! – всполошился Авось, прекрасно понимая, к чему клонит кузен. – Второй раз на разведку вдвоем мы не пойдем.

– Понятненько, – мотнул головой Небось, – ты хочешь с шиком подлететь к самой яблоньке и, не замарав валеночков, сорвать запретный плод. Что ж, я – за.

– Еще бы ты был против! – проворчал Авось.

– Эй, Бедуинчик, подъем! Хватит дрыхнуть, нас тут чуть с потрохами не сожрали, а он знай себе нежится на солнышке. – принялся прыгать на аспидовой спине Авось. – Мы уже почти у цели.

– Изверги! – прошипело чудовище, окончательно разлепляя кровавые глаза. – Ну и где они, ваши враги?

– В дело вмешалась сверхъестественная сила. – пояснил Небось. – Мы ее не видим, только чувствуем, но она от этого не становится менее страшной.

– Одно слово: колдуны. – вздохнул аспид. – Так что: взлетать прямо сейчас, или можно еще отдохнуть?

– Нечего отлынивать! – решил за всех Небось. – Оградить нас от неприятностей – твоя почетная и святая обязанность. Мы – покорители неприветливого хордорского неба, и про нас еще сложат легенды, а юные бойцы, уходя в ночное, будут распевать баллады о нашем мужестве. Так вперед же, к славе и к молодости.

– Ехидничаешь? – вздохнул младшенький чародей. – Ну-ну, посмотрим, как ты запоешь, когда я стану красавцем.

– Так я ведь тоже яблочко съем. – нашелся Небось. – На дереве-то их много.

Аспид тяжело вздохнул и оторвался от утеса.

– Тоже мне, вояки. – бурчало себе под нос чудовище. – Ветром потянуло, а им уже нечистая сила мерещится. Умники, блин, перестраховщики.

– Не гундось! – живо пресек Небось поползновения Бедуина в область осуждения хозяев и их привычек.

Глядя вниз на Вальданский лес, Авось вдруг понял, что деревья сверху чудесным образом напоминают засыпающее море. Буераки и холмы, делали чащобы волнообразными, опушки – похожими на пенные круговороты, точно там, под землею сидело злобное существо. Какой-нибудь подземельник или гном. И этот злыдень втягивал в себя почву, точно кит, пожирая мелкую рыбешку.Впрочем, на подобные шалости был способен только великий Индрик.

– Что-то у меня со зрением плохо. – принялся сокрушаться Небось, всплескивая руками и кроя уморительные рожи.

– Что, в глаз соринка попала? – участливо откликнулся младший колдун.

– Да нет. – поморщился прагматичный чародей. – Яблонь не вижу.

Тут уж даже Бедуин не выдержал и расхохотался зычным, раскатистым смехом, отдающимся гулким эхом.

Словно в ответ на насмешки, лес, под крыльями аспида, пришел в движение. Сосны вздрогнули и принялись строиться рядами, точно полки перед генеральной баталией. Снова налетел леденящий ветер, принесший запахи разложения и тлена. На этот раз Бедуин тоже почувствовал дыхание смерти и замолчал.

– Чур, меня, грешного! – забормотал Небось, пытаясь нашарить под тулупом хоть какой-нибудь лишний колдовской амулет.

– Похоже, кому-то очень не нравится, что мы без разрешения стремимся попасть в этот чертов лес. – резюмировал Авось, со страхом наблюдая, как сосны внизу, вырывая корни и стряхивая снег, начинают суетиться, как новобранцы на дневной проверке.

– Вот тебе, Авосюшка, и молодильные яблоки. – с остервенением заключил Небось, злостью пытаясь прикрыть охватившую его панику.

– А вы как хотели, – сотряслись от громового голоса небеса, – на халяву и цианистый калий сладок!

– Ой, – выдохнул аспид, – демоны!

– Ай-яй-яй! – расхохотался зловещий бас. – А к нам, стало быть, ангелы пожаловали. Архангел Бедуин крылышками так и трепещет.

«Это конец!» – посетила обоих колдунов простая и ясная мысль.

– Ма-ама!!! – разом завопили и чародеи, и аспид.

А снизу, из гущи снующих деревьев, вылетела синюшная, надо полагать зимняя, молния. Она озарила небо вспышкою и ударила аспида по ногам, отчего Бедуин заорал благим матом, кувыркнулся и, уронив наездников, камнем рухнул на вмиг образовавшуюся поляну.

– Ура! – услышал Небось, приходя в себя в одном из сугробов. – Наши доблестные войска сбили неопознанный вражеский объект.

– Чего это?… – послышался обиженный голос аспида. – Кто здесь «неопознанный объект»? Да я – Бедуин! Меня все Соединенное Королевство знает!

Авось тоже вынырнул из сугроба и зажмурился. Было противно от набившегося за воротник снега, и жутко от столпившихся вокруг оживших деревьев да поросших иголками лешаков. Незнакомцы отличались от обычных деревьев десятком маленьких глаз, таращившихся с каждого ствола; да гибкостью веток, точно у чудищ и в самом деле вместо корней были ноги, а сучья служили лапами.

– Кто это? – заворожено прошептал младший чародей.

– Вальданский лес! – глумливо усмехнулись живые деревья.

Через мгновение оба брата и аспид стояли навытяжку перед загадочными существами и не смели лишний раз вздохнуть.

– Та-а-ак! – протянул кряжистый дуб, вероятно сотник или наместник местного князя. – Стало быть, нарушители государственной границы пожаловали. Очень хар-р-рашо! И что вам, уже не молодым людям понадобилось в обители Хряк-Мозахистского Тайного Ордена Утоплиеров?

– Ой, мама дорогая, роди меня обратно! – выдохнул Небось.

Авось, слышавший о послушниках Ордена одни только гадости, вроде того, что они поклоняются монстрам, приносят кровавые жертвы, убивают детей и творят всевозможные ужасы, побледнел, но держался героически: от испуга он до крови прикусил губу.

Бедуин же в эти мгновения сотни раз проклял и судьбу, и собственную алчность, и тот день, когда он, разъяренный, полетел на трубный вопль и попался на приманку братьев. «Вот и твори добро другим во благо, – мрачно подумал аспид, – доказывай теперь, что не по своей воле очутился в северном королевстве, да ещё с двумя колдунами на шее. И боги с ним, если бы дело пахло международным скандалом. А то просто сожрут всех, и делов».

– Ну-с, граждане тунеядцы, соглядатаи и волхвы. – дуб продолжал допрос. – Кто желает кровью искупить свою вину перед Хордором? У нас в ассортименте: смертная казнь через повешенье, усеченье головы, сажание на кол. А для раскаявшихся преступников – каторжные работы на рудниках и открытые вакансии гребцами на триеры дальнего плавания.

– Огласите весь список, пожалуйста. – умирающим голосом простонал Бедуин.

– А вот давить на жалость ни к чему! – обрезал местный начальник. – Не знание наших законов не освобождает от ответственности, а не владение нашим языком отрыгнётся ещё десятки раз. Итак, приступим: с какой целью вы проникли на территорию Хордора? Кто ваши сообщники? Если за вашей спиной скрываются службы безопасности Плайтонии или Эйрландии, – лучше признаться сразу.

– Я здесь самый главный шпион! – разозлился Авось и смело выступил вперёд. – Вешайте меня, гниды! Всех, всё едино – не погубите! Меня привела на ваш долбанный Хордор великая сила любви! Да, я незаконно проник в Вальданский лес с корыстной целью сожрать молодильное яблоко, чтобы скинуть с плеч груз прожитых лет и в новом обличии появиться перед Ульяной. Я так мечтал жениться, купить дом на берегу реки и зажить мирно и счастливо. И чтобы рождались дети, и всего было вдоволь. А теперь режьте меня, сжигайте! Ничего вам, проклятым утоплиерам, больше не скажу! Есть у меня в запасе великая плайтонская тайна, но вам не вырвать её из моих уст! Да будет свет, да сгинет тьма!

– Что ж, патриотизм – вещь похвальная. – вздохнул следователь. – Но в нашем деле – он совершенно излишен. А всё ваши военные секреты давно разгаданы. Неделю назад в схватке за остров Грюн, который у вас почему-то все упорно зовут Серым, наши эмиссары поймали плайтонского агента по кличке Мальчиш-Всемвамшиш. Его, кстати, сдал за бочку пива и мешок конфет другой перебежчик Мальчиш-Объегориш. Как мы выяснили, всё эти Мальчиши состояли в банде «Пацаны-распальцованы». Они грабили лавки купцов в Рассе, откуда и бежали от властей на Грюн. В общем, ждали они свою братву, и их тайна состояла в том, что им надо было ночь простоять да день продержаться. И когда беспредельщики на понтах и ножах ворвались в селение Мой-Насы, их пахан Всемвамшиш уже болтался на висельнице, а «шестёрка» Объегориш популярно объяснил браткам, что произошли частные разборки и передел собственности. Так что бы вы думали: вышвырнули нас за это с острова? Как бы ни так!

– Всё ты врёшь, злодей несчастный! – всхлипнул Авось. – Быть того не может. Наш Всемвавмшиш – непобедим! Он – знамя угнетенного трудового народа!

– Да вор он был в законе – и всех делов. – усмехнулся дуб. – Свобода грабить купцов и насиловать поселянок – это и есть ваше идеальное государственное правление? В королевстве должен быть порядок. И каждый – в ответе за свои поступки. Только так мы сможем построить цивилизованное общество, в котором найдётся место и людям, и иным формам жизни.

– Вот только не надо демагогии. – вмешался Небось. – Да у вас, у самих, под носом разбойничал Ромка Гуд. Всё Селезёнкино княжество на уши поднял.

– Во-первых, – мрачно поправил следователь. – Селезению, а не Селезенкино, как вы изволили выразиться. Во-вторых, Румбик Гуд, опять же, эмигрант из Соединённого Королевства, хотя и эйрландских кровей. Он бежал из Шероиданского леса, преследуемый властями и, между прочим, Нилремом. Так что корень смуты вне Хордора. Он – в ваших, людских сердцах.

– А теперь, когда уже все прочувствовали весь ужас своего положения никчёмность стихийного бунта против всех и вся, мы можем убраться восвояси по добру, по здорову? – принялся заискивать Бедуин. Ему вовсе не улыбалось быть каторжником или, хуже того, – обезглавленным.

– Мы рассмотрим твоё предложение. – заверил дуб аспида. – Но в тяжёлой политической обстановке, когда звёзды предрекают победу людей над инакодышащими сначала в Плайтонии, затем в Марогории, позднее – в Эйрландии и по всему архипелагу, – трудно что-либо обещать, особенно тому, кто на собственном горбу привёз к нам колдунов.

– Меня принудили. – тут же нашёлся Бедуин. – Меня пытали раскалёнными щипцами.

– Это правда? – насупился предводитель древесной армии.

– Не совсем, чтобы… – замялся Небось и судорожно сглотнул.

«Вот теперь, точно, повесят». – подумал старший колдун.

– Нас вынудили к этому обстоятельства и Лихо. – буркнул Авось.

– Какое такое лихо? – насторожился следователь. – Нечего списывать собственные грешки на происки судьбы.

– Да нет, – неожиданно вмешался Бедуин, – в Аспидарию они, и впрямь, попали при помощи короля Марогории Лиха Первого Одноглазого. Это точно.

– Нестыковочка. – задумался воинственный дуб и подозрительно пробежал всеми своими глазками по нарушителям границы. – Допустим. Но на кой вам яблоки нужны?

– Говорено ведь уже. – сварливо проворчал старший колдун. – Так и мозоль на языке натереть не долго! Авось жениться хочет. А старых и облезлых даже кошки не любят.

– А ну как вы врёте? – усомнился местный властелин. – Помниться, лет семьсот тому назад, приходил тут один. Кстати, марогорец. Это где-то рядом с вашей Плайтонией. Кащеем назвался. Тоже от любви помирал, яблочка просил. Так, ведь, паразит, во время грозы, пока нам не до него было, он корзину яблок нарвал и без визы вывез в неизвестном направлении. Вот ежели он тогда всё слопал, так, мало того, что понос ему на пару недель был обеспечен, к тому ж – и бессмертие, но организм, всё едино – старится. В общем, в конце концов, превратится этот дилетант в ходячий скелет, и будет мыкаться. Да так ему и надо! Волшебные фрукты не для того растут, чтобы их всем прохожим раздавали. Вы сперва докажите, что чувства добрые умеете испытывать, что молодость вам нужна именно для добрых дел, а не для мести и злодейства.

– Да как же? – вздохнул Небось. – Ведь на слово ты нам не веришь, а в душу не заглянешь.

– Ошибаешься. – усмехнулся следователь. – Изобрели мы недавно новое снадобье. Эликсир правды называется. Выпьешь – и уснёшь, а мы всем лесом твои сны увидим… Вот тут-то сразу станет ясно кто вы на самом деле. Ну, дак как: хлебнём снадобья или сразу – на галеры? А то, ведь, не дай боги, выяснится, что вы – лазутчики, тогда всех сразу – на кол!

Небось с Авосем, вспомнившие пророчество под Брюхово, которое гласило, что один из освободителей Рогозяна завершит свою жизнь, пронзенный осиновым шипом; с тоской переглянулись и, молча кивнув друг другу, согласились:

– Давай своё зелье, старик!

– Ишь, какие мы храбрые. – довольно потёр ветками дуб. – Принести сюда две кружки и один жбан с эликсиром правды! Да смотрите, не перепутайте с пивом!

– Слушаюсь. – крякнула близстоящая осина и галопом скрылась за рядами других деревьев.

Через пару минут перед пленниками стоял стол с пурпурной скатертью, три тарелки с солёными, нарезанными огурчиками, миска с ломтями ржаного хлеба, две пенящиеся полные берестяные кружки и маленькое деревянное ведёрко с эликсиром правды.

Тоненькая берёзка поклонилась в пояс, то бишь согнулась пополам и приветливо пролепетала:

– Угощайтесь, гости дорогие. Не побрезгуйте. Уж что боги послали, то и вам подносим.

«Ох, и добренькие же здесь духи! – ядовито подумал старший колдун и, взяв свою кружку, взглянув последний раз на небо, сказал:

– Ну, не поминайте лихом. Поминайте Небосем.

– Здоровы будем – на кол не сядем! – подхватил Авось.

– Прощайте, сосны добрые, берёзоньки кудрявые. – всхлипнул Бедуин.

И все трое опрокинули в себя магическое зелье.

Авось был молод. Он стоял на утёсе, обнявшись с Ульяной, опираясь на три тонкие берёзки, которые пустили корни прямо на самой вершине кручи. Он любовался плывущими облаками. Мир расстилался перед влюблёнными как на ладони. Снизу о чём-то своём лопотала река, играющая барашками волн и выносящая на плёсы пену и сучья. Где-то в тугих струях воды плескались караси, блестя на солнце серебром чешуи, да вальяжно скользили водомеры. Изгибы петляющего русла поросли камышом и кустарниками, в которых кто-то возился, а потом, с шумом и смехом бросался вперёд, ныряя с головой, подставляя солнцу розовые пятки.

Справа от утёса, за храмом, как цыплята вокруг курицы, толпились утлые подслеповатые домики с небольшими земельными наделами. Деревенька состояла из одной улицы. По правую сторону улицы огороды спускались вниз к реке. По левую – дома подступали к колосящимся пшеничным полям. А дальше начинались заливные луга, по холмам которых лениво брело стадо коров. Ветер доносил грустную мелодию, которую старательно выводил пастух на ивовой дудочке.

Слева от утёса высился лес, в котором, непонятно отчего трубили олени (ведь время их свадеб ещё не пришло), и стаи заполошных птиц кружили в ритуальном танце над деревьями, то ли высматривая добычу, то ли пробуя крылья на прочность.

Всюду кипела жизнь. Авось держал свою руку на круглом животе жены и пальцами ощущал, как пульсирует сердце не родившегося ещё ребёнка. Чародей был счастлив. Он говорил громко, точно боялся, что его слова заглушит ветер, играющий листвой деревьев, – подхватит и унесёт в Тридесятое царство, за Хвалынское море, прямо на остров Буян.

– Я подарю тебе луну и солнце! – заливался соловьём Авось. – Я положу к твоим ногам миры и тысячи живых цветов! Я поднимусь к самому Демиургу и попрошу Его поднять тебя в небо!

Ульяна счастливо улыбалась польщённой, немного загадочной улыбкой и благодарно кивала в такт ничего не значащим словам. Здесь говорили сердца. И расцветала любовь.

– Когда-то, – вдохновенно разбалтывал священные ведические тайны Авось – когда священная корова Земун была ещё молодой, наша родина звалась Березанью. Это было далеко на севере, в тех местах, где нынче землю сковали вечные льды. Тогда Великий Змей Арман решил уничтожить породившее нас дерево и наслал на Березань морозы. И мы, отломив каждый по священной веточке, отправились на юг, в поисках лучшей доли. И во всех землях, по которым тогда проходили, как символ мира и нашей исторической памяти, мы сажали берёзы. Это уже потом появились Роды, ведущие начало от Медведя-Бера, Волка-Перуна, Быка-Велеса да Русалки-Росы. Видимо, оттого божественно-белое, такое беззащитное деревце и вызывает в сердце каждого истинного плайтонца щемящую тоску о потерянной родине и навевает мелодии светлой печали… Мы уходили, продирались сквозь земли, заселённые нечистью. Огнём и мечом расчищали дорогу. И в затылки нам дышала ледяная смерть. А когда наши силы были уже на исходе, Йог и Яга, выведшие нас на архипелаг, вступили в сговор с аборигенами, продали им души, но взамен получили священный платок. И тогда взошла Яга на гору Еслиб, скинула с плеч волшебную чёрную шаль с ярко-алыми розами и солярисным орнаментом по краям, швырнула её под ноги Арману и отступила зима. С тех пор земля наша потому и зовётся Плайтонией, что ограждена она платком Яги, ради спасения целого народа, принесшей в жертву свою молодость и душу.

– Красиво. – мурлыкала Ульяна. – Расскажи ещё про Мировую Уточку. Ты такой выдумщик…

– Стоп! – вдруг раздалось с небес. – Будите его!

И обрыв вдруг раскололся на две части, а образ Ульяны подёрнулся туманною дымкой и превратился в струйку белесого пара.

– Куда?! – закричал Авось и прыгнул в то место, где только что стояла его беременная жена, но вместо березового ствола – ощутил в руках горсть тающего снега и горькие слёзы хлынули из глаз старика. Всё оказалось сном. Чародей очнулся посреди притихшего Вальданского леса, а живые деревья отводили в стороны десятки и сотни своих глаз. Главнокомандующий дуб извиняющимся жестом развёл ветвями в разные стороны и промямлил:

– Откуда нам было знать, что у тебя высшая степень посвящения… Кто бы, вообще, мог подумать, что людям доступны такие знания и высоты любви…

– Изверги вы. – жалобно проскулил Авось и запил горечь во рту услужливо поднесённым квасом.

А Небосю в это время грезились княжьи хоромы. Сам же колдун сидел не на троне, а во главе длинного стола, уставленного яствами и, соответственно, облеплённом гостями точно мухами.

– Эх, – сказал старший чародей. – Честным пирком да за свадебку! Чтоб у молодых было столько денег, сколько у меня – тараканов! Чтоб жили они душа в душу, а не «в душу мать их»! Чтоб еда не переводилась круглый год! Кисло!!!

– Тухло! Тухло! – подхватили гости и, вскочивши на ноги, принялись хлестать вино из литых бокалов.

Невесты с женихом нигде не было видно. Центральною фигурою своего сна оказался сам Небось. Он пододвинул к себе фантастический, небывалых размеров торт и, широко разевая рот, попытался откусить. В результате, вся физиономия чародея оказалась в масле, но буквально светилась неподдельным счастьем.

Гости упивались и, один за другим, падали лицами в салат. Некоторые, разбившись на кучки, шумно дискутировали по поводу: является ли женщина человеком, а если является, то богам или бесам служит; и не является ли она тайным обличием Великого Змея, стремящегося всеми путями погубить род человеческий.

Ор стоял жуткий. Некоторые, вообще, не помнили о чём речь и кричали просто так, за компанию что-то вроде: «Давай, Вася!»

Под скатертью слышалась сухая возня, стоны и женские всхлипывания. А на другом конце стола два молодца вскочили на ноги и принялись тузить друг друга.

Но все это, естественно не мешало старухам тянуть старинные песни, пуская скупые слёзы, а старикам чесать затылки и многозначительно крякать.

Небось запустил ложку в салат и грустно вздохнул: на его лице была написана такая сытость, что даже назвать её полным обжорством язык не поворачивался.

– Какая мерзость. – вздохнул кто-то с небес.

– Ага. – равнодушно согласился старший чародей. – Но без всего этого безобразия обычно никогда не дадут попробовать ни тортика, ни прочих сладостей. Такова наша грешная жизнь. Праздник удался только в том случае, если все друг другу набьют морды и наблюют на столы, а я – просто наемся и буду потом полдня лежать кверху пузом: переваривать и размышлять о величии и щедрости богов.

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. – усмехнулся невидимый собеседник, и задняя часть стола исчезла, точно провалилась в преисподнюю.

– Золотые слова! – поддакнул колдун. – Их надо бы высечь над вратами Эрлаграда.

Но тут пропал уже весь стол, вместе с салатом, тортом и нетронутой индюшкой. Правда, исчезли и пьяные рожи гостей, но это менее опечалило Небося.

– Жаль! – вздохнул чародей и плюхнулся в сугроб. – А как всё хорошо начиналось!

Очнувшись от видений, старший прагматик ехидно оглядел насупившийся лес, кхекнул и проворчал:

– И кто вы после этого? Хоть бы дожевать дали! Да чего вылупились-то? Поди, и не знаете, что такое блокада, когда уж на облезлого пса как на еду смотришь? У-у-у, глазоньки завидущие! А вы бы с моё по земле протопали, да горя бы столько же хлебнули, вот тогда и потолковали б на равных.

И тут только Небось хлопнул челюстью и заткнулся. Оказывается, Бедуин ещё спал, но сон его был виден всем. Казалось, что вселенная вместилась под маленьким голубым куполом, светящимся точно светлячок. Волшебный экран передавал не только полноцветное объёмное изображение, но и мысли, чувства аспида и это было необычно, странно и завораживающе.

Бедуин был совсем молоденьким. Он учился летать. Зажмурив глаза и думая, что его поддерживает мама, малыш кинулся с обрыва, расправил крылья и принялся неуклюже планировать в потоках тёплого воздуха. Ощущение эйфории, охватившее маленького Ябеду, было непередаваемым. Восторг оказался чистым, абсолютно детским и чуточку наивным.

Несущиеся навстречу кучевые облака вдруг на самом деле оказались вовсе не чем-то твёрдым, а белесою стеною волшебного тумана, в котором можно и дышать, и летать. Купаясь в разлитом по небу чудесном молоке, аспид то взмывал к солнцу, то падал почти до самой земли, завывая при этом, словно ветер в горах. Он играл в великого и непобедимого дракона – во владыку и покорителя мира.

Но вдруг, вынырнув в очередной раз из тучи и щурясь от ослепительных солнечных лучей, Бедуин увидел летящую ему навстречу старую подслеповатую старуху Брохвус.

Вот тут-то малыш и запаниковал. Тучная и склочная бабища показалась Ябеде огромной, точно волкодлак, пожирающий не только солнце, но и весь мир. Отчего-то мерещилось, что тело аспидарихи заняло всё небо, и миновать столкновения с ней стало невозможно. Увильнуть – казалось делом немыслимым, а о том, чтобы повернуть назад и дать дёру – и речи быть не могло: старуха непременно бы нагнала и напала б со спины. Кто знает, что у этой толстухи на уме? Может, она спит и видит, как бы вонзить свои гнилые клыки в маленького Ябедку? Страх впился в мозг зверёныша острыми когтями вездесущей химеры ужаса.

«Это конец». – понял Бедуин и, закрыв глаза, чтобы не видеть своего позора, взмахнул последний раз крылами.

И, конечно же, два аспида не смогли разминуться в этом огромном небе. Они сшиблись: один – плача от тоски, другая – на чём свет костеря непутёвую молодежь; и с шумом, и треском старуха и ребенок шмякнулись в высокие травы заливного луга. Слава всем богам, что и среди скал бывают такие вот оазисы!

Ябеда с перепугу метнулся по дну ущелья, прячась и пригибаясь, забился в маленькую неприметную расселину. Лишь полные слёз и отчаяния детские глаза блестели утренней росою из сумрака его укрытия.

– Вот поколение вырастили! – громко ворчала Брохвус, зло зыркая по сторонам и, пытаясь определить, куда же делся её обидчик. – Мало того, что все дети невоспитанны, так они ещё и трусы! Погоди у меня, хулиган. Поймаю: уши пообкарнаю, хоботки вырву, лапы пообломаю!

Ябеда всхлипнул; он всерьёз полагал, что найди его сейчас толстуха Брохвус, – мигом исполнит всё, чем грозила. К своим, надо сказать, не таким уж и малым годам, аспид так и не научился красиво врать, и всё сказанное взрослыми принимал за чистую монету. От страха детёныш лишь сильнее вжимался спиною в камни и бормотал детскую молитву-присказку.

И тут Брохвус заметила движение, насупилась, полыхнула огнём и гигантскою тушею начала надвигаться на Ябеду. Казалось, что с каждым шагом она прибавляла в росте и весе. Толстушка чудилась не только воплощением зла, но карающим мечом правосудия. Ябеде сразу припомнилось, как он таскал тайком из погреба сушеных бегемотиков в сахаре и лопал их за деревенской околицей, мурлыча от удовольствия. А ещё, как они с карапузами поймали коня, привязали к его хвосту битую посуду и хохотали над муками бедного скакуна, который кидался от шума за спиной в разные стороны. Да вот ещё однажды пришлось обмануть маму, чтобы вместо школы по весне угнать на речку и там, затаившись в камышах, ждать, когда подплывёт любопытный карась. Затем стрелою кидаешься к рыбе, хватаешь её и волочешь на берег… В тот вечер Ябеда с аспидариками впервые почувствовал вкус настоящей охоты и оценил неповторимый аромат ухи из рыбы, пойманной собственными зубами… И вот теперь пришло возмездие в виде страшной старухи.

Красная от негодования морда Брохвус росла прямо на глазах. Бедуин уже мог различить громадную бородавку с тремя волосиками подле левого хоботка. «Колдунья!» – обливаясь потом, понял аспид и почувствовал во рту медяной привкус неотвратимого наказания.

Хлоп! – и сон оборвался. Вздохнув с облегчением, Бедуин, единственный из чужестранцев, обрадовался, хлопнувшись мордою в спасительный снег Вальданского леса.

На мгновение воцарилась глубокая тишина. И тут словно прорвало плотину: деревья зашумели, заохали, запричитали. Они впервые узнали, что их потенциальные враги вовсе не законченные злодеи-лесорубы и плотники, а так же, как и всё живое могут испытывать: и любовь, и ненависть, и страх, и голод, и жажду… И вовсе они не жаждут извести под корень вальданские чащобы. А поступки и мечты их на деле оказываются простыми и слегка наивными. Никто и не собирался захватывать корону Хордорской империи. Просто три чудика решили сгонять за молодильными яблоками: один, – чтобы жениться; другой, – чтобы купить дом и эксплуатировать молодых; а третьим – двигала даже не банальная жадность, а нормальное желание подлечиться в лучшей психиатрической клинике, чтобы навсегда избавиться от детских кошмаров, продолжающих будить Бедуина по ночам. Именно потому-то аспид и устроился работать соглядатаем, мечтал найти клад или выиграть в лотерею, чтобы на эти деньги наилучшим способом устроить свою непутёвую жизнь. Ведь кошмары стали преследовать беднягу уже и среди бела дня.

– Янус, дай им по яблочку, не жмоться! – скрипели сосны. – Мы не обеднеем, но сделаем доброе дело: спасем усталые души. Это – лучшая жертва богам! Может быть, от нас ждут именно проявления доброты. Ведь мы же превратились в заложников собственной подозрительности. Вальданским лесом скоро начнут пугать детей!

– Пусть он жениться. – просили березки. – Он так любит свою Ульяну и почитает нас, что грех отказать ему в помощи.

– Отпусти их с миром. – шуршали ели. – Мы видели их подноготную, так не будем же уподобляться злодеям. Они запутались, но не несут в душе неискоренимого зла. Они не убийцы и не лесорубы.

– Цыц! – властно прервал стенания деревьев дуб. – Я, Янус Двуликий, смотрящий одним лицом в день, а другим – в ночь, объявляю своё решение. Раздавать яблоки налево и направо, пусть даже и добрым, безобидным существам, – глупость несусветная. Кто-нибудь из вас подумал о том, что пришельцы, так легко отделавшись от нас, начнут хвастать своими успехами у себя на родине? Да, гости достойны яблок, но вопрос в другом. Все мы знаем, что люди просто не могут избежать желания выделиться среди себе подобных, и здесь все средства хороши. А как только наши гости раскроют рты, так тут же по всему Соединенному Королевству поползут слухи, что в Вальданском лесу началась новогодняя бесплатная раздача молодости. К нам же со всего архипелага потянутся нищие, неудачники и дряблые старцы. И это будет нашим концом. Те, кто не получит от нас даров – начнут собираться в партизанские отряды и со всех сторон устроят массовые поджоги. Вот тогда-то, братие, придётся нам либо уходить в тень Вечной Зимы, либо погибнуть здесь, в пламени пожаров. Никто ведь не поверит, что яблок на всех не хватит. Люди, да и первородные, изначально поражены пороками зависти, жадности и алчности.

Деревья притихли, поражённые мудростью своего предводителя, а дуб, мрачно уставившись пред собой, продолжал:

– Пусть они пройдут к яблоне через наше подземелье, так же, как и молодожены-драконы. Мы не будем чинить им препоны, но и помогать не станем. Пусть иноземцы унесут с собою весть о том, что Вальданский лес не жалеет непрошеных гостей, умеет постоять за себя и сам является грозною военною силою.

Глава 8

Земляные стены бесконечно ветвящихся тоннелей были влажны на ощупь, они точно слезоточили. Местами попадались проходы, искусственно вырубленные в камне. Известняк, базальт, гранит – целые кладовые горных пород манили в очередные тупики-ловушки, но путники упрямо придерживались только земляных стен.

Последний коридор уходил вдаль ржаво-жёлтыми разводами булыжников, сквозь которые всё также сочилась влага. Размокшая глина под ногами жадно чавкала, точно огромная лягушка, глотающая на лету жирных мух.

«Строители, ексель-моксель. – вяло размышлял про себя Небось. – Надо было пол вымостить, а не стены. И какой кретин занимался благоустройством этих подземелий? Найти бы этого авангардиста и намылить ему шею, чтобы в следующий раз делом занимался, а не бесполезными художественными изысками».

Впереди замаячили колонны, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении корнями деревьев: то ли случайно пробившимися в эти пустоты, то ли изначально поддерживающие потолки подземелий, в которых когда-то, еще до прихода безумных строителей, несла воды невидимая миру река. Эти узловатые столбы, преобразующее катакомбы в таинственные залы чьих-то чертогов, походили на диковинных скалящихся зверей, которые шевелились, играли жуткими тенями в неверном дрожащем свете факелов, невольно порождая нарастающее чувство страха.

Авось и Небось шлёпали по лужам, держа в протянутых усталых руках сиротливо танцующие огни. Пламя на просмоленных древках то взмывало вверх, то опадало и начинало чадить, отчего сбивалось дыхание и волшебники заходились в кашле.

Следом за чародеями понуро полз аспид, тяжело вздыхая. Он ни на минуту не расставался с мешком золота, привязанным к его спине. Змею было тяжело. Его прошибал пот, но здесь всюду гуляли сквозняки. Бедуин начал шмыгать носом. Вдобавок, от долгого ползания на брюхе болели мускулы лап и крыльев, хотелось нормальной еды, солнечного света и, почему-то, парного молока. Да тут ещё прошлой ночью, упавши от усталости прямо на камни, аспид проснулся раньше всех с дикой болью в левом ухе. «Вот, – думал огненно-дышащий змей, – мало того, что родины лишился, дома, так ещё и в погоне за лёгкой добычей, – основательно простудился. Вот умру, и никто не узнает, где могилка моя».

Шли третьи сутки пути. Дорога в подземных лабиринтах порядком поднадоела. Хотелось сбежать отсюда, и никогда больше не возвращаться к проклятому колдовскому лесу, который устроил весь этот поход. И вдруг свод пещеры резко взмыл вверх, и аспид даже смог разогнуть спину, выпрямиться и размять затёкшие и ноющие лапы. Пройдя пару метров, Бедуин аукнул, и высунулся из-за столбов корней.

Не сговариваясь, троица остановилась и собралась в кружок. Чародеи плюхнулись на свои заплечные мешки, а аспид принялся блаженно разминать суставы, гоняя «волны» по спине.

– Дуб этот, Янус Двумордый – придурок! – принялся ворчать Небось, с горечью рассматривая свои валенки и, осознавая, что после этого путешествия обувь отправится на помойку. – И весь Вальданский лес – скопище идиотов! Шляйся тут по подземельям, когда до яблок рукой уж было подать. Вот, блин, превратности судьбы. Жлобы! Кретины недорубленные! Пусть отсохнут руки у того, кто додумался посадить черенки этих рощ.

– Да, может быть, все и к лучшему. – как-то неуверенно возразил Авось. – Вдруг, в этом – перст судьбы? Нам послано последнее испытание, перед щедрой наградой.

– И братец у меня – дурень. – подвел итог старший чародей, горестно вздыхая. – Сколько можно терпеть удары этой судьбы, безропотно и безнадежно. Вот сгнием здесь заживо, тогда узнаешь, какое именно испытание послали тебе боги.

– Да что ты душу травишь?! – раздалось ядовитое сопение. – Рожденный ползать – летать не может, а рожденный летать, но вынужденный продираться вслед за вами по грязи – явление антисоциальное и регрессивное.

– Батюшки! – всплеснул руками Небось. – Где это мы таких умных слов понахватались?

Бедуин, явно польщенный, побагровел, смутился, прикрыл глаза плёнками век и на едином дыхании выдал заученную ещё в детстве фразу:

– Не всякий индивид, в силу своих эмпирических наклонностей может подавить тенденцию парадоксальных эмоций. Ведь ортодоксальный эйдос есть химера на храме ведического самопознания.

Тут даже Авось хлопнул челюстью, пытаясь постичь смысл сказанного. Так и не уразумев, что к чему, влюбленный старик тряхнул козлиной бородкой и зевнул, оглядывая стены.

– Я есть хочу! – принялось скулить огнедышащее чудище. – Третий день вынужденного поста даже святого в могилу сведет! Вы, чародеи, волхвы, маги и книжники! Сами-то жрете манну небесную, а у меня изжога от вашей каши. Мне мяса подавай! Втянули в авантюру, теперь – кормите! Вы в ответе за тех, кого приручили! Да-с!

– Между прочим, – огрызнулся старший колдун, – если бы кое-кто не спасал собственную шкуру, выгораживая хоботки, и не зарился на золото Дундука Шестого, нам бы дали по яблоку и с почетом выпроводили за пределы острова.

– Блажен, кто верует, тепло ему на свете. – буркнул аспид, но в перепалку решил не ввязываться, а просто сменил тактику. – Авосюшка, щедрое сердце, золотые руки, величайший ум, острый язык, придумай что-нибудь! Совсем плохо мне без жареной баранины. Ну, на худой конец, хоть червяка какого призови. Я его согласен даже сырым, в антисанитарных условиях, заглотить.

– Ну, чего пристал к человеку? – принялся защищать своего сердобольного брата практичный до мозга костей Небось. – Не бараном единым жив змей, но и всяким словом умным.

– Циник! – прошипел Бедуин и, с трудом выдергивая лапы из жидкого месива грязи, продолжил. – Ну, покормите, Велесом-богом прошу! Авосюшка, удружи, а я тебе еще где-нибудь сгожусь.

– Как вы мне надоели. – вздохнул младший чародей. – Причем не только оба, но и все-все-все! Когда же это кончится?! Всю жизнь я кому-то что-то должен. И, не дай Перун, напомнить кому-либо, что у колдунов и права имеются, тут же накинутся черною тучею воронья и родня, и знакомые, и случайные прохожие.

– Ну, Авосенька, – всхлипнул Бедуин, – ну, миленький!

– Ладно. – обречено махнул рукою меньшой колдун и, сдвинув косматые брови, скосив глаза к переносице, да тряхнув козлиной бородкой, затянул магическое заклятие:

– Вышел аспид из тумана,

Почесался очень рьяно:

Надо аспидов кормить,

А не-то всех буду бить!

Хрясь!!! И из стены вывалился здоровенный злющий кабан, свирепо выпячивающий пятачок и водящий туда-сюда маленькими, налитыми кровью, глазами:

– Что? – взревел хряк, прыгая всеми копытами и разбрызгивая грязь во все стороны. – Решили меня нетопырю позорному скормить? Да кто вы такие? Ишь, колдуны тут выискались!

– Оп-поньки! – присвистнул Небось. – Настоящая братва пожаловала! Вот это влипли.

– Ну, и какое ушастое создание осмелилось вырвать меня из-за стола и вышвырнуть в этот грязный, отвратительный гадюшник?

– Бедуин. – начал сердиться Авось. – Ты есть хотел. Вперед, и с песней. Котелок тебе на шею, ложку в лапы и приятного аппетита в зубы.

Кабан повернулся, встретился взглядом с голодным змеем, но решительно двинулся вперед:

– Ты, аспид недокопченый. Сейчас я тебе хоботки-то и поотрываю. Ишь, надулся тут, как индюк алалырский! Да ты на кого пасть разеваешь? Да я – Растопырь в Законе. У меня десять ходок. Я – Свин Рецидивист. Сейчас свисну и отовсюду мои «шестерки» полезут! Дожился, блин, – какой-то фраер, даже неприблатненный, а самый натуральный лох и нетопырь, козьи морды мне строит! Да меня сожрать – харя треснет! Зубы выпадут, бульки лопнут, пальцы артритом скрючит!

– Жареный бекон. – мрачно изрек Бедуин. – Это смерть на взлёте. Так умрём же сытыми!

– А я думал, мы только золото за щёки упихивать можем, да законы в свою пользу выворачивать. – подначил аспида Небось, глубокомысленно разглядывая нахального кабана.

На шее у свинтуса тускло блеснула тяжёлая золотая цепь. И старший чародей неожиданно для себя припомнил раскормленного Авдотия – тайного советника гатьского князя. Что-то неуловимо общее связывало воедино зверя и человека. «Оборотень! – мелькнуло в голове старшего чародея. – О, боги! Второе лицо в княжестве, по сути, – теневой правитель, искусно плетущий свои интриги и двигающий людьми как марионетками в собственном театре, – оказался не столько тайным агентом Марогорья, сколько нечистем по крови». И это было уже не катастрофой, а полным крахом идеалов. Небось вдруг отчётливо понял, что возвращаться на родину уже не имеет смысла. Мир велик, в нём всегда найдётся приют для двух отшельников.

– Держите меня! – прохрипел хряк, грозно сморщил пятачок, оскалил желтые клыки и рванулся на аспида.

Бедуин впервые в жизни проявил мужество. Вот до чего доводит голод. Он просто изрыгнул огонь, и сразу всем стало нечем дышать. Пламя, перекинулось на врага, загудело, принялось щелкать – это сгорала, точно порох, белесая щетина. И тут же понесло паленой дрянью, нечистотами, горящим мясом. Кабан взревел и в смертельном броске кинулся на соперника. Клыки сомкнулись на бедуиновой шее, но не в силах были прокусить змеиную чешую.

Авось с Небосем закашлялись и, благоразумно отбежав, туда, где виднелся пятачок сухой земли, рухнули вниз. Здесь было меньше гари и чада. Но факела чародеи гасить не спешили, а держали их над головами на вытянутых руках. Конечно, крайне неудобно, но вдруг Бедуин погибнет в этой схватке, где потом огоньку раздобыть?

Хряк полыхал погребальным костром, маленьким солнцем на аспидовой шее, но это, почему-то, не приносило никакого вреда крылатому змею.

– Где мы? – прохрипел Авось. – Это же всё ненастоящее! Какая-то бутафория получается. Может, здесь и декорации тряпичные, да заворожённые? Почему даже корни не горят?

– Помолчи. – буркнул Небось. – Ему совсем не хотелось, чтобы всё оказалось пустым мороком.

Авдотий, отправивший их, почтенных чародеев, в чужие земли, рисковать собственной жизнью ради чужого благополучия, просто обязан был оказаться оборотнем и сгинуть в хордорских подземельях.

Авось нервно передёрнул плечами и умолк. Обида и на брата; и на бестолкового аспида, прикопавшего труп своего сородича по ту сторону пролива в Берском лесу, да и на весь мир – захлестнула его. Вскочив на ноги, младший колдун замахал факелом, точно знаменем и заорал, что было сил:

– Вдруг, с какого-то рожна

Прилетели три ножа:

Красный, черный, голубой –

Чародейству дан отбой!

– Нет!!! – взревел змей и вцепился зубами в пылающее тело кабана.

Огонь исчез, унося с собою в небытие вонь и смрад. Стены пещеры глухо задрожали, принялись вибрировать и осыпаться мелкими оползнями. Колонны, поддерживающие потолок – эти странные фигуры из корней, мерцающие в воздухе зеленоватым фосфорическим светом, – принялись передвигаться. Мир подземелий сошел с ума. Он таял, исчезал, точно утренний туман, освобождая место яви.

Через несколько мгновений колдуны и аспид очутились в каменном мешке. И здесь уже влажными оказались не только стены, но даже и с потолка постоянно капало, создавая впечатление моросящего в узнице дождя. Корни деревьев превратились в сталактиты и сталагмиты. Воздух стал более тяжелым, насыщенным паром с примесью сладковатого газа.

– Что ни говори, а морок Вальданского леса был симпатичнее. – буркнул Небось, брезгливо разглядывая уводящий в темноту тоннель.

Бедуин, вздрогнув хоботками, встрепенувшись, ударил ядовитым шипом хвоста по камням, кинул недожаренного кабана под ноги, склонился над своим обедом и принялся жадно пожирать добычу вместе с копытами, кишками, хвостом и головою. Просто ему очень хотелось кушать. Аспид чавкал, причмокивал, разгрызал кости, высасывал из них все, что мог, а после, и вовсе, заглатывал.

– А у нас работников за столом нанимают. – вздохнул Авось, наблюдая, как трапезничает крылатый змей. – Ежели мужик быстро и много ест, значит так же и вкалывать будет.

– Так это у вас, у людей! – с набитым ртом прошамкал аспид и ногтем выковырял застрявший между зубов хрящ. – Вы же ближе к неразумной природе и дальше от богов.

– Жри молча, пока я не рассердился, сакральный ты наш! – процедил Небось и, уже обращаясь к младшему брату, добавил. – Авоська, а ты, и вправду, завязывай с манной небесной. Я на эту кашу уже тоже смотреть не могу. Даешь кулича с квасом, яичницу с запеченной курой, сельдь холодного копчения, отбивные котлеты, щец да пельменей с крынкой сметаны!

– Много будешь жрать, быстро поправишься! – заметил Бедуин. Он уже наедался и двигал челюстями медленнее и ленивее.

– Будешь выступать, быстро подавишься! – ни на секунду не задумавшись, парировал старший чародей.

– Да хватит вам! – разозлился Авось. – Чревоугодники! Вас послушаешь, – уши в трубочку сворачиваются.

– Ага. – проворчал Небось. – Врага человеческого мы, значит, холим и лелеем, а родного брата – по бороде пускаем. И это называется гуманным подходом к пленникам. Мы, можно сказать, закладываем дурацкую традицию: кормить рабов со своего стола. Вот на западе до этого никто не додумался. Токмо мы, плайтонцы мягкосердечные.

– Так что же ты на кабана не кинулся? – поддел младший колдун. – Пойди, погрызи косточки с Бедуином.

– Увы, – печально подвел итоги старший маг, – с годами мы все портимся. Но ты, Авоська, оказался изначально гнилым фруктом. Кто я тебе: пес цепной, или брат троюродный? Я ради этого оболтуса в чужие страны отправился! В конце концов, кому здесь жениться приспичило? И как только не стыдно?

– Вымогатели. – обречено выдохнул Авось и забубнил:

– Шлепала русалка к Чернолесью.

Завывала с горя песню;

Мол, волшебник был прохвост,

Вместо ног он дал ей хвост!

И тут же взвихрилась колдовская метель. Густой белый туман, похожий на молоко, упал сверху и принялся дрожать, являя взорам мётлы, грабли, рога, хвосты. И из этой волшбы доносились стоны, обрывки анекдотов, чей-то надсадный смех и испуганное лошадиное ржание.

– Ты чего натворил? – шепотом поинтересовался Небось.

– Еды, наверное. – так же тихо пролепетал Авось. – А что?

– Да так. – пожал плечами старший колдун.

А через мгновение морок растаял без следа, оставляя после себя дубовый стол с точёными ножками, заставленный разносолами. В центре красовался бочонок с пивом. Дальше, кругами, шли закуски холодного и горячего копчения: сельдь, осетрина, камбала, скумбрия – мелко фаршированная зеленью. Далее, точно по просьбе Небося, на подносе развалились три закопченные куры и один жареный гусь. В сковородках шкварчала и пузырилась яичница. Ближе к краю стола дымились пельмени с одинокой крынкой сметаны, а поверх квашеной капусты лежали здоровые котлеты. И завершало это безумное пиршество три тарелки щей, берестяные кружки, наполненные квасом, да пирожки с зайчатиной.

– Добро пожаловать, кушать подано. – лукаво усмехнулся младший маг и подмигнул Бедуину. Аспид ехидно оскаблился в ответ.

– Да ну вас! – махнул рукой Небось и накинулся на пельмени, хватая их руками, макая в сметану и отправляя в рот. – Вкуснотища! Ведь можешь, когда захочешь!

Авось осторожно приблизился к еде, шмыгнул носом и присоединился.

Когда все окончательно насытились, то развалились в подземелье как у себя дома. Колдуны пристроили мешки под головы и отчаянно зевали. Змей, привалившись спиной к стене, поглаживал лапою округлившееся брюхо и вальяжно рассуждал:

– Все-таки, не такие уж вы, люди, и плохие. В принципе. Но, раз Зеродар предрек ваше нашествие и гибель наших народов, значит, так тому и быть. Хотя, давно известно, что нет правил без исключений. Меня, к примеру, можно и не убивать вовсе, а оставить работать посыльным, глашатаем, или, скажем, охранником крепостей.

– Нельзя тебе много и хорошо питаться. – зевнул Небось. – Тебя сразу начинает заносить на поворотах. Давай, лучше поговорим о прекрасном.

– Это обо мне, что ли? – раздался рокочущий голос, отдающийся эхом сверху и снизу.

Старики разом вскочили: спина к спине. Аспид дернулся и начал озираться во все стороны, возмущенно постукивая хвостом по сторонам. И все трое мигом почувствовали, как тяжело бороться за собственное существование на сытый желудок.

Небось тоскливо озирался по сторонам, проклиная всех богов за то, что так и не научился драться, и даже в эти пещеры попал без элементарного кухонного ножа. А с волшебного, уже исчезнувшего стола стянуть вилку так и не догадался.

Авось разминал пальцы и лихорадочно вспоминал защитные заклятья. Однако кроме сакраментального: «Чижик-пыжик, с кем ты пил, у речушки кого бил? Зачем в пиве ноги мыл, точно конченый дебил?» – ничего в голову и не шло.

Бедуин же вдруг испугался, что у него отнимут золото Дондука Шестого, а его самого закуют в цепи и погонят по этапу на историческую родину, чтобы гнить там, на рудниках или на соленых копях. От этих мыслей аспида передернуло. Змей яростно зашипел и приготовился плеваться огнем во все, что только начало бы шевелиться. И тут только Бедуин понял, что отступать ему некуда. Пусть впереди мрак и неизвестность, но ведь и за спиною: унижение, доносы и вечный страх.

– Да чего вы все трясетесь! – захохотал раскатистый бас. – Смотрите, не обмочитесь от страха. А то сырости тут и без вас поразвели… Не узнали, что ли? Вот, блин, союзнички! Да Горыныч я.

И из затемненной ниши высунулись три довольные, слегка пьяные физиономии, с хитрющими улыбками и бегающими маслеными глазками:

– А у меня медовый месяц заканчивается. Даже немного обидно. Давненько я так хорошо не жил. Моя Одалия оказалась не только ласковой и заботливой, но и отменной хозяюшкой. Я даже поправился на её харчах. – и дракон полностью вытащил своё тело в танцующий свет факелов.

Змеиная туша, и в самом деле, раздалась во все стороны. Брюхо свисало и при ходьбе ползло по дну пещеры.

«Как же он теперь летать будет? – мрачно подумал Небось. – И, самое интересное: кто постарался для Горыныча стены булыжником выложить, да место подле жилища утрамбовать да подсушить? И где здесь морок Вальданского леса, а где явь – поди разберись».

Следом за ящером показался василиск. Его воздетая кверху петушиная голова, увенчанная ярким гребнем, куриные, почти как у Йога, лапы, драконьи перепончатые крылья, чешуйчатое тело и шипастый хвост – привели колдунов в содрогание. «Ну и мерзость». – поморщился Авось.

– А это – моя суженая. – Горыныч с гордостью указал на василиска. Она триста лет мучилась в образе чудовищного Рогозяна и, наконец, дождалась меня – освободителя. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, и наше чувство было подобно лесному пожару: оно вспыхнуло, и принялось пожирать нас с невиданной силою. Наша встреча была предсказана величайшим пророком современности Зеродаром Шерским, который, как известно, во имя правды обернулся камнем и порос мхом. А потом к нему в келью пришел ангел и сказал: «Проваливай отсель. Тебя ждут великие дела и слава!»

– Хм. – проворчал старший чародей. – Зеродар всегда булыжником был, глыбою и помрет. Ох, уж мне эти сплетники! Такого насочиняют, чего отродясь не было. А ты потом ночей не спи, ищи ее, эту истину, как иголку в стоге сена.

«Ох, и зла же любовь! – поймал себя на кощунственной мысли Авось и покраснел. – Впрочем, Ульяна, с точки зрения Горыныча, тоже может оказаться уродиной. Змей, конечно, княжну и не видел. Но кто знает, какая бы последовала реакция».

– Проходите, гости дорогие. – проворковал василиск и плотоядно подмигнул аспиду.

Бедуин же, сраженный красотой драконьей жены, то бледнел, то краснел, и не мог произнести ни слова. Такое с ним случилось впервые. К горлу подкатил комок, и, казалось – пошевелись – и из глаз хлынут слезы. Бедный аспид боялся теперь двинуть даже хвостом. Хоботки его вздулись, налились чем-то фиолетовым и поднялись параллельно полу, глаза округлились, живот непроизвольно подтянулся, точно у солдата на плацу.

Небось, переводя взгляд с Бедуина на кокетливо покачивающую бедрами Одалию, помрачнел и подумал, что на этот раз они влипли окончательно. Очень было похоже на то, что аспид с первого взгляда влюбился в чужую жену, и кровавое выяснение отношений уже неизбежно. «Возможно, – думал колдун, – перерожденная Рогозиха за годы своего заключения сильно истосковалась по любви и состроила бы глазки любому своему освободителю, будь он хоть чудище лесное. А теперь у нее появился выбор. И это может плохо кончиться».

Никогда еще Небось не чувствовал себя так близко к провалу… В преисподнюю. Три огненно дышащих существа в подземелье – это вам не шуточки.

Ящеры тем временем, один за другим, проследовали в нишу, видимо бывшую прихожей.

Авось с Небосем многозначительно переглянулись, вздохнули и последовали за гигантами.

Храм драконьей любви оказался вполне уютным семейным гнёздышком. Огромное двуспальное ложе было прибрано байковым одеялом. И четыре подушки, с вышитыми на них розочками, приятно радовали глаз, – на любой из них мог бы запросто уместиться один из чародеев.

В отхожую пещеру вёл узкий тоннель, заботливо задёрнутый шторками. А через прорубленное в скале окно неслись запахи цветущего весеннего сада. Под каменный стол были задвинуты табуретки. В одной из стен был встроен шкаф для личных вещей. Вот, собственно, и всё. Но пьянящие запахи весны, эта чарующая простота, зовущая к радостям жизни, физическое ощущение неги и покоя – пленяли.

«Как мало нужно для счастья». – невольно подумалось младшему чародею, вспомнившему об Ульяне и затосковавшему по тихому семейному быту.

Бедуин же всё ещё краснел и бледнел, но уже пожирал глазами и василиска, и широкую кровать. И кто его знает, о чем думал в эти мгновения неудавшийся мытарь, но с губ его не сходила блудливая улыбка мартовского кота, сбежавшего из-под домашнего ареста и впервые очутившегося на крыше.

Пахло цветущей яблоней, что слегка насторожило Небося. «Не может быть! – решил про себя старый прагматик. – Снег еще не сошел. Бред какой-то! Земля-то не прогрелась. Так не бывает! Опять – миражи. Да есть ли здесь что-нибудь настоящее?»

– А я видела, как вы сожрали этого нахального кабана. – вдруг улыбнулась Одалия, обращаясь к Бедуину. – Как вы мужественно заплевали его огнем. А у меня, вот, в свое время, – так не получилось.

Змей Горыныч, плюхнувшийся с разбега на кровать, перевел взгляд с флиртующей жены на аспида и помрачнел. В драконьем сердце рождалась ревность, которая избороздила морщинами все три лба и стерла с физиономий улыбки. Но Бедуин, ослепленный неожиданно вспыхнувшей страстью, не видел, что над его хоботками собираются грозовые тучи.

– Какие вы все храбрые и мужественные. – продолжала кокетничать драконья супруга, жеманно строя глазки. – В хордорские подземелья есть только два входа: через священное озеро Шам’Шадар и через Вальданский лес. И пускают сюда лишь чистых духом или влюбленных. Ведь у нас за окном –вечный Ирий! И собраны здесь все священные деревья от дуба жизни, растущего корнями в небо, до дерева смерти. А на окраине сада, между кудрявыми белоствольными саженцами, сохранились избы Светлой Березани. Той прародины людей, которой давно уже нет. Это – мираж, но полный, объёмный и вполне реалистичный, не исчезающий ни от каких заклятий. Вы вполне можете остановиться там и вкусить вечный покой.

Бедуин тяжело сглотнул, и взор его вновь заскользил по бёдрам василиска. А глаза затянуло белой паволокой. Аспид слышал лишь голос, похожий на шум камушков в горном ручье, на шелест пшеницы в поле, и сердце его пело.

– Одалия! – вдруг рявкнул Горыныч, и плюнул в потолок тремя струйками жидкого пламени. – Уймись! А не-то месть моя будет ужасной!

– Да чего я сделала? – наигранно улыбнулась кокетка и тряхнула бардовым от смущения гребнем. – Развлекаю твоих, между прочим, друзей, а ты на меня голос повышаешь!

– Ух! – выдохнул Змей, но не нашелся что ответить. – Лучше не дерзи!

– Как же можно так обращаться с женщиной? – все еще витая в облаках, воскликнул Бедуин, и Небось понял, что пора спасать ситуацию.

– Горыныч, да перестань дуться! – принялся увещевать взбешенного супруга старший чародей. – У нас ведь тоже за время твоего отсутствия беда приключилась: Авоська влюбился и желает теперь молоденьким быть. И пришли мы сюда за яблоками. А вы как тут очутились?

– Отправились в свадебное путешествие, да перепутали заклинание. – буркнул дракон, и тень сентиментальной улыбки вернулась на одну из его физиономий. – Это были лучшие дни в моей жизни. И, что бы нас ни ждало в будущем, этот круиз останется в моем сердце навсегда.

– Ой, ты мой золотой! – засюсюкала Одалия и полезла к мужу целоваться. – Да из тебя ласковое слово клещами приходится вытаскивать. Ты, пока уверен, что я от тебя никуда не денусь, только и знаешь, что молча приставать. А женщина-то ведь ушами любит. Мне, может быть, ласки не хватает, нежности. А ты, как медведь в спячке. Только в припадках необоснованной ревности и удается выудить из тебя любовные признания!

Аспид же, поняв, что его использовали для семейной игры, просто, как атрибут, как неодушевленное полено, позеленел от обиды, но сдержался. Слезы выступили на его глазах, но Бедуин оказался сильнее эмоций. Стиснув зубы, неудавшийся герой-любовник, подошел к окну и, как бы, между прочим, спросил:

– А не прогуляться ли нам по саду? А то за последние двое суток кости болят: на камнях ведь спали. На полусогнутых лапах ползали. И тепереча поясницу ломит, да от сумерек глаза слезятся. Пора и честь знать. Долой подземелье! Да здравствует нормальная жизнь!

– Да ради Велеса! – оживился Горыныч. – Мы еще и пирушку закатим на свежем воздухе. А почему нет? Одалюша, пойдем с нами. Покажем им яблони Мудрости, Молодости и Мозговывертости. А еще здесь растут синие и красные груши, вкусив которые можно завести себе замечательные ослиные уши и изящные лосинные рога. Светлый Ирий – это вам не дендрарий. Здесь собраны все деревья мира, даже те, которые больше нигде не встретишь. И, знаете, братцы, как здесь легко дышится! Это единственное место, где мне впервые стало по-настоящему наплевать три головы у меня или одна.

Выползая через окно, огненно-дышащие твари подцепили колдунов когтями за шиворот и весьма непочтительно вышвырнули их в сад.

Здесь, на залитом солнцем круглом острове, царило вечное лето. Но самым удивительным было то, что деревья цвели и плодоносили одновременно. Таких чудес гатьские волшебники еще не видывали. Волны запахов и тонких ароматов захлестывали, уносили в мир несбыточных грез, расслабляли и клонили в сон. Братья вдруг поняли, что истинное счастье возможно только здесь. И лучше всего остаться в Светлом Ирии навсегда.

А обиженный в лучших чувствах аспид уже обдумывал дорогу назад. Веселые чертики плясали в его глазах. Жажда скорого обогащения и главное – исполнение всех тайных желаний томили его грудь. «Черт с ней, с Одалией! – решил Бедуин. – Подумаешь, красотка выискалась! Да я только свисну – десяток таких сбежится. А с теми деньгами, которые я почти заработал, да с молодильными яблоками в зубах, я и горя знать не буду. Нет, все-таки, счастливая звезда вывела меня тогда на след Аспида Сошедшего с Ума. И, несмотря на все ужасы, что пришлось пережить, награда будет великой. Ну, увез я тело сородича; ну, закопал его в лесу; ну, обзарился на золото Дондука Шестого… А кто в этом мире святой? Остались одни дураки и блаженные, ведь подвижничество предполагает и ум, и ежечасную борьбу с искушениями».

И все-таки аспиду было жаль, что ему предпочли трехглавого мутанта. Но утешала одна единственная мысль, занозою засевшая где-то в области затылка: «Добро должно приносить прибыль, а иначе – оно оборачивается злом. Отказавшись от любви, я обязательно что-нибудь получу взамен. Это придумали боги. Видимо, когда-то и им была знакома эта наша вечная дилемма».

Глава 9

Кащей Бессмертный восседал на троне. Он зяб и кутался в мех соболя. Вокруг него толпились упыри, изображавшие профессиональных телохранителей с сытыми, полусонными глазами. Они были разодетые в шитые золотом ливреи, сафьяновые мягкие сапожки, атласные штаны. В лапах упыри сжимали алебарды. У каждого воина на шее болтался заячий зуб, заговорённый на бесстрашие. Острые уши охранников вздрагивали при каждом шорохе, и, казалось, жили своей особой жизнью. Левые лапы воинов покоились на рукоятках обоюдоострых кинжалов, по лезвиям которых змеились гравированные символы Чёрного Солнца.

Связанные баенники и лешие, с топорщащимися мочалками бород, лежали подле стен, у ног толстого сотника, и лишь зло зыркали глазами по королевской резиденции, в поисках острых предметов.

Военный переворот в Марогории оказался бескровным. Бывший министр просто ворвался в Черниград вместе с дружиною преданных вояк и, волоча за собой вялого, опоённого усун-травой, правителя. Кащей именем Лихо Первого Одноглазого низложил временное правительство вместе с Иваном Берградским. Княжич с братьями даже опомниться не успели, как оказались в сырых подземельях. И теперь Кащей почивал на лаврах и упивался собственной победой.

– Ну-с, приступим, благословясь. – притворно вздохнул узурпатор и, сняв корону, протёр лысину платочком. В зале стало немного светлее. – Внесите мою неверную невесту!

Двери из морёного дуба, покрытые священным объёмным узором, распахнулись и на пороге показались шестеро бесов в придворном облачении Главных Хранителей Мудрости: в зелёных ливреях, с Орденами Золотого Ключика в петлицах на левой груди, и вышитыми силуэтами черепахи Тротиллы, уберегающей, как известно, от катаклизмов, покушений и террористических актов… Подметая хвостами полы, эти рыжие рогоносцы внесли обитый цинковыми листами гроб, и торжественно опустили его к ногам повелителя.

Мара смотрелась как живая. Вот только лицо стало немного желтоватым, пергаментным, но не распухло, не пошло зелёными пятнами.

– Моя щедрость не знает границ. – напыщенно произнёс бывший министр. – Герольды, поэты, трубадуры разнесут весть о моём поступке по всему архипелагу, и пусть весь просвещённый мир узнает, что за Огненной рекой к власти пришёл не диктатор, а истинный наместник богов: мудрый и великодушный. А теперь подать сюда моего супротивника, вора и татя, умыкнувшего у меня королевство и любимую!

Юные упырята, с чёрными косынками на шеях, высыпавшие на верхние внутренние балконы, начали бить в барабаны. В зале всё смолкло. Раздавался лишь зловещий рокот палочек.

Лихо вывели. Толстый сотник церемониально двинулся к пленнику. Брюхо дружинника, нависавшее над штанами, походило на колышущийся студень, а ягодицы, обтянутые штанами с алыми лампасами, смешно подпрыгивали и вихляли. Трясущиеся щеки сотника походили на бульдожьи брыли. Но вояка так свирепо вращал глазами, что насмешники просто отводили взгляд в сторону. Подойдя к одноглазому, сотник взмахнул мечом и, на удивление, ловко перерубил путы на руках.

Пленники, корчившиеся вдоль стен, изумлённо охнули. Но на этом милостыни, раздаваемые новым правителем Марогорья, не окончились. Щелкнув пальцами, Кащей призвал в тронный зал расфуфыренного упырёнка, который тащил на подносе сосуды с живой и мёртвой водой. Кивнув своему сопернику, бывший министр всем своим небрежно-вальяжным видом показал, что возвращает трофеи.

Лихо растерянно моргнул, сделал неуверенный шаг вперёд, покачнулся и взял обе фляжки. На лице его было написано неподдельное изумление. Никто не ожидал, что бессмертный интриган вот так просто вернёт и волшебное зелье, и даже разрешит окропить ими Мару.

«В чём же подвох? – мысли одноглазого метались из стороны в сторону. – Кащей не меценат. Но в чём же его выгода?»

– Ну! – нетерпеливо рявкнул новый король и откинулся на троне. – Что же ты? От радости в зобу дыханье спёрло? Действуй, Лихо! Или ты забыл: «Пока в Марогории хорошая погода, в Плайтонии в тот час – идут дожди».

«Напомнил! – мелькнуло в голове одноглазого. – Уколол, уел. Мол, не он один такой злодей, а и я на его же тайное сыскное агентство работал. Но что же дальше? Я оживляю Мару и умираю? Но ведь живая собака, действительно, лучше мёртвого льва! Может, и прав Кащей: восставшие из Нави не помнят своего прошлого. Да и меня поход в Йехесодские пустыни надломил, изменил. И если я не умру, то теперь встретятся вовсе не две половины разбитого семейного союза, а незнакомые души? Вот где червоточина! Вот на что сделана ставка.

– Так где же жертвенность и хвалёная сила любви? – Кащей скривил губы в усмешке. – Главное, чтобы Маре было хорошо. Так ведь? И, заметьте, Лихо никто никуда не гнал. Он сам за водичкой сгонял. И его, нахала одноглазого, Нилрем предупредил, что, воскресив королеву, всякий тут же падёт замертво.

«Красиво врёт, убедительно. – подумал экс-король. – А про магию придорожных камней я, действительно, как-то позабыл. Может, это, и вравду проклятие Святогора, но это ведь ничего не меняет! Во всем, оказывается, виноват только я сам. Но боги всё видят, и отольются ещё врагам мои слёзки»!

– Обалдел от радости! – грузно, по-солдафонски гыкнул сотник и щёки его радостно подпрыгнули вверх.

И вдруг на балконе раздался шум, треск, визг разбегающихся упырят. Вскинув голову вверх, экс-король увидел чью-то взлохмаченную зеленоватую голову с безумно бегающими глазками. Это был баенник, неизвестно как проникший в замок. Он вдруг выкрикнул: «Долой самодержавие! Свободу нечисти! Смерть эксплуататорам!» И, выхватив из-под плаща лук, натянул тетиву и пустил стрелу в Кащея.

Но, то ли всё это было спектаклем чистейшей воды, то ли стрелок оказался на редкость косоглазым, но стрела не только не задела узурпатора, а, вообще, пронеслась в совершенно другую сторону и, разбив обе фляжки, пронзила одноглазого навылет. Оперение ещё дрожало и слабо вибрировало, а в воздухе уже повисла гнетущая тишина.

В следующее мгновение Лихо осознал, что ранен, и что это – крах мечты. Сорвав с себя плащ, торопливо складывая в него черепки с остатками волшебного снадобья, экс-король кинулся к любимой, пытаясь донести до неё хоть немного целительной влаги. Эликсиры мгновенно пропитали ткань, начали капать на пол, каждым своим смачным шлепком напоминая, что надежда тает, истончается как флер предутреннего тумана в лучах просыпающегося солнца.

Да, лучшего наказания Лиху одноглазому придумать было невозможно. Жизнь не досталась никому!

– Ой, умора! – хохотал на троне Кащей, хватаясь руками за впалый живот и обращаясь неизвестно к кому: то ли к экс-королю, то ли мятежнику. – Ой, комик! Шут!

А за баенником уже гнались упыри, сотрясая стены воплями и воздев над головами алебарды и боевые топорики. Несколько кинжалов со свистом рассекло воздух, и один из них хищною птицей впился в плечо лазутчика. За лучником потянулась алая нить крови.

Лихо плакал и не стыдился своих слёз. Только теперь он понял, что проиграл: и Мару не спас, и сам умирает, развлекая напоследок бессмертного злодея. Вселенная рухнула в душе одноглазого. Вера в богов и справедливость в считанные секунды превратилась в прах и пепел. Не осталось ничего святого. Миром, как всегда, правили ложь, обман и бесчестие.

«А, может, и нет творца-то?» – грешным делом подумал Лихо, и почувствовал, как на губах его закипает кровь. Смерть подкралась незаметно, тихо и буднично. Экс-король ойкнул, выронил плащ с осколками фляжек и коктейлем из живой и мёртвой воды прямо на лицо своей возлюбленной, качнулся и рухнул сверху бездыханным трупом.

Кащей вдруг заткнулся, точно поперхнулся собственным смехом. Его вовсе не устраивала такая лёгкая и безболезненная гибель соперника. Судьба опять зло пошутила над узурпатором, раздразнив его близостью мести и, дав вкусить первые глотки безумного счастья, беспечно прервала их, точно и сама играла с бывшим министром в кошки-мышки.

– Убивец! – крикнул один из связанных баенников. Обвинение, эхом отразившись от стен, полетело вглубь замка.

– Кто это сказал? – прохрипел сотник, кидаясь к пленникам и свирепо вращая глазами. – Убью гада!

А побледневший Кащей только слабо махнул рукой: мол, не стоит обращать внимания. Узурпатора сейчас больше мучило, что враг выскользнул из рук правосудия, и ничего нельзя уже было вернуть. Всей магии Марогорья не хватило бы, чтобы оживить Лихо.

Поднявшись с трона, Кащей зябко повёл плечами и отправился в опочивальню.

«Вот тебе и затмение солнца. – горестно подумал узурпатор и зло сплюнул на тарантула, спешившего по своим делам. – Видимо, Чёрное Светило не всегда приносит покой, радость и удачу. Пора пересмотреть свод нечистых примет и запретить глупые суеверия, которые не отражают реального порядка вещей». Паук застыл и скукожился под кащеевой слюной.

Только узурпатор удалился, как тело Лихо дёрнулось в конвульсии. Сотник, оставивший пленников под присмотром двух молодых упырей, необычайно бледных от недостатка гематогена и избытка чесночной радиации, поспешил было за повелителем. Но, обернувшись на шум, вздрогнул, состриг воздух острыми рысьими ушами, и с шумом выдохнул: «С нами сила Дыева!»

Казалось, что одноглазый супостат вовсе не собирается умирать. Он вдруг паралитично принялся дрыгаться в такт неслышимой музыки, точно спешащий куда-то обезглавленный петух. Ещё мгновение – и Лихо поднял лохматую голову, подмигнул сотнику, и мёртвые, почерневшие губы зазмеились в кривой усмешке.

– Не помре аки обре; а воистину живы, аки жмаки! – заворожено прошептал один из связанных и, набрав в грудь побольше воздуха, с пафосом запел:

– Лихо Первый воскресе из мертвых, смертью кащееву смерть поправ, и Маре во гробе живот даровах! Вот он наш тёмный мессия! Дождались таки!

– Бунт! – заверещал сотник. – Стража! Ко мне!

Запыхавшиеся вампиры, ведущие связанного диверсанта, показались в проёме открытых дверей, и заворожено уставились на Лихо, который злобно обламывал торчащий из груди наконечник стрелы и одновременно галантно помогал Маре подняться из гроба. Губы и тела оживших были влажными. На дне саркофага, в складках плаща, среди осколков, темнела резко пахнущая лужица.

– Мы вернулись! – усмехнулась королева и властно разметала гриву своих смоляных волос.

Лихо же одним прыжком переправился к пленникам и голыми руками перервал путы канатов.

– О, боги! – простонали упыри и попятились.

– Схватить злодеев! – исходил криком и страхом сотник.

На шум вбежал Кащей и, моментально озарившая его лицо, улыбка тут же сошла на нет: враг оказался сильнее и судьбы, и его самого. Ведь вот так запросто оживают только боги. И лишь властелины мира могли рвать марогорские заговоренные канаты.

– Мы не закончили наш поединок. И пусть победившему достанутся и королевство, и благосклонность Мары. – ощерился в хищной усмешке одноглазый. – Выходи, Кащей, на смертный бой!

– А вот фигушки тебе. – лысый интриган весьма непосредственно скрутил фигуру из трёх пальцев. – С зомби я не дерусь. Из принципа. Я старый и немощный, а потому имею право вместо себя выставить богатыря.

– Фи! – поджала губки Мара. – На кону королевство и я, а он тут ещё привередничает! Поди прочь, облезлый шакал. Эй, слуги, ваша повелительница вернулась! Немедленно встречайте, лентяи! Где шляется старый хрыч Маро-Мойка? Пусть он немедленно приготовит мне баньку по чёрному! Разыскать Дуню, пусть достанет и погладит лучшее платье. Я даю званый ужин по поводу моего воскресения. Так, и писаря ко мне!

И замок содрогнулся. Всё мигом пришло в движение. Всюду загрохотали подошвы сапогов. Баенники и замковые, верные упырьи части, горовики и овинные выползали из своих укрытий и сразу же нечисть, верная королеве, наводнила башни кремля Черниграда.

– А мы уйдём на север! – обиженно пообещал Кащей и, швырнув мех соболя на пол, мгновенно скрылся в одном из переходов. Наёмники бросали алебарды и ретировались следом. А обалдевший от всего плененный раненый баенник, тот, который так неудачно стрелял в Кащея, только раскрывал рот, точно рыба, выкинутая на берег.

На зов королевы, словно из-под булыжников пола, возникли слуги с перепуганными глазищами. Они робко улыбались, и всё ещё не верили собственному счастью. Режим Ивана Берградского был им не по нутру, а воцарение Кащея – и вовсе катастрофой. Привыкшие к порядку и строгой дисциплине, марогорцы с ужасом взирали на пьяные дебоши братьев Иванов и лишь в защите Василисы видели своё спасение. Дворцовый художник даже написал портрет своей заступницы, и по вечерам на это изображение молились главный ключник и охранники.

Оживший дворец напоминал разбуженный улей. Отовсюду доносились радостные песни, смешки, и всеобщее оживление трудно было не заметить.

Где-то гремели цепи и кандалы, лязгали засовы. Схваченные Кащеем солдаты помогали друг другу избавиться от цепей и, швыряя наземь оковы, с радостным гулом устремлялись в королевскую резиденцию. Их никто и не останавливал.

Мара, успевшая облачиться в чёрное, расшитое блестящими драконьими чешуйками, платье с длинным шлейфом и открытым воротом, царственно улыбалась, купаясь в волнах немого обожания. Откинувшись на троне, она лёгким манием руки велела играть оборванным музыкантам.

Лихо стоял за спиной супруги. Второе тронное кресло коварный Кащей велел убрать в складские помещения, и пока рассыльные искали его, ныряя в пыль, владыка Марогорья решил уступить место своей даме сердца. Это было воспринято нечистью должным образом: некоторые даже прослезились, наблюдая за милой семейной сценой любви и взаимопонимания.

И вдруг счастливый гомон словно обрезало. В дверях показались братья берградцы с Василисою. Они были осунувшимися, точно не ели несколько дней: их щёки впали, кожа обтянула скулы. В воцарившейся траурной тишине люди подошли к истинным правителям и склонили головы.

– Не уберегли мы королевства. – выдохнул Иван Княжий Сын. – Измена гнездилась в сердцах гвардейцев, охранявших замок. В том лишь моя вина, так велите казнить меня одного. А братьев и жену пощадите.

Мара загадочно улыбнулась и щёлкнула пальцами. Из-за гобелена, из потайной двери выскочил упырёнок в чёрной косынке на шее. Он тащил кувшин с бокалами. Проворно подбежав к трону, поставив поднос на дубовый столик, слуга ловко разлил вино и поднёс королеве. Мара взяла бокал, подняла его над головой, полюбовалась игрой напитка и, полуобернувшись к своему одноглазому кавалеру, спросила:

– Ну, Лихо, что скажешь? Тебе решать.

– Сегодня я всем дарую жизнь! – усмехнулся король. – В конце концов, берградцы служили нашему королевству в то время, когда мы сами были не в состоянии управлять страной. Военный переворот мог произойти в любое время: от дворцовых интриг никто не застрахован.

Василиса подняла голову и лучезарно улыбнулась. В её глазах погасли искорки страха, и лицо озарилось тихим светом:

– Спасибо тебе, Лихо Первый.

– Да, собственно, не за что. – развёл руками законный правитель. – Вы выручили меня, а долг платежом красен. И что это все меня за какого-то мясника держат? Эх, люди, люди… Кстати, на вашем месте я бы поспешил домой. Поймите меня правильно: вас никто не гонит. Но наступает Эпоха Смуты. В своё время небезызвестный всеплайтонский прорицатель Зеродар предрёк гибель внука Яги от руки Мары и последующую битву народов, победителем из которой выйдут люди, которые скинут всех нас в Хвалынское море. Раньше я не предавал значения рифмованным строчкам живого булыжника, но в последнее время, особенно после встречи с Нилремом, мрачные мысли всё чаще берут меня в плен. Когда погибла моя жена, я думал, что Зеродар ошибся. Но всё вернулось на круги своя, и мне уж донесли, что берградские рати, расколовшись на две отдельные армии, подходят к Чернолесью. А там заслоном им встала плайтонская нечисть. Первая крупная военная стычка, скорее всего, произойдёт у Калинового моста, в естественном месте перехода между мирами. И, если эти магические ворота захлопнутся, нам придётся принять поток беженцев. И к людям, а тем паче, – к берградцам отношение станет и вовсе нетерпимым.

– Ну, вот, скажите, что мне достался путёвый муж! Другие-то со своих ненаглядных пылинки сдувают. Они им ежедневно чёрные цветы дарят, на руках носят. А мой меня загодя в убийцы записал. А для пущей верности пророчествами прикрылся. – усмехнулась Мара. – Ну, есть ли под небесами настоящая любовь?

– Я ради неё на Йехесод летал, – обиженно буркнул Лихо, – а она разглагольствует тут о каких-то трубадурах, которые ничего больше не могут, как только орать под балконами подобно мартовским котам да бренчать среди ночи. Поэты, едрит их медь! Словоблуды. И, ведь, никто из них ни разу не сделал хотя бы половину обещанного. «Любимая, я подарю тебе звёзды!» А я, между прочим, совершил-таки невозможное.

– Да ладно тебе. – улыбка королевы была загадочной. – Я же пошутила. Какой-то ты стал другой. Более прямолинейный, что ли… Но поговорим об этом после.

– Вот именно. – согласился одноглазый. – У нас пир или выяснения отношений? И почему это никто не шевелится, али нам здесь уже не рады?

Нечисть рассмеялась. И тут же всё вновь пришло в движение. Упыри принялись таскать столы, баенники схватились за швабры, замковые усердно колдовали над дефектами кладки и подновляли поистрепавшиеся местами гобелены и знамёна. На балконе упырята приводили себя в порядок: расчёсывались костяными вилками, поправляли на шеях чёрные косынки, подтягивали сбившиеся гольфы. Судя по всему, – собирались разродиться гимном Марогорья и величальными песнями.

Баенник Тихон, тот самый безумный лазутчик, схваченный наёмниками Кащея, уже освобождённый от пут, лишь качал головою. Он уже понял, что тайное задание Яги придётся отложить. Мара воскресла, и гибель Лихо уже ничего не могла изменить. Более того, черноволосая кокетка, чуть ли не выкупавшаяся в живой и мёртвой воде, стала неуязвимой даже для магического оружия. «Ну, вот, провалил операцию». – баенник поймал себя на жгучем желании вернуться обратно, в родную деревню, к кикиморе Дусе и вместе с Лафаней устроить нормальную встречу Нового года, как это и положено – в начале весны, а не в январе.

«А, может, всё ещё обойдётся. – вздохнул про себя лазутчик. – Вдруг Илья с Марою не встретятся, и не будет этого убийства. Или, пусть они столкнутся, но разойдутся с миром, и не будет великой войны».

Все радостно суетились. Словно по волшебству появлялись столы и снедь, хотя ни Мара, ни придворные колдуны принципиально палец о палец не ударили.

Тихон, грустно взиравший на приготовления, обещающие вылиться в грандиозную попойку с битьём посуды, вдруг поймал себя на несвойственной ему мысли, что неплохо было бы глотнуть под шумок живой и мёртвой воды. Тогда и Конец Эпохи будет вовсе не страшен: все погибнут, а он, баенник, выживет.

Выскользнув юркой тенью, Тихон проследовал за двумя заспанными горовыми, волокущими пустой королевский гроб в одно из подсобных помещений. Здесь, в полузаброшенном амбаре, штабелями лежали рулоны холста, громоздилась на стеллажах посуда, да сиротливо жались по углам запыленные ненужные и забытые вещи.

Кинув саркофаг в дальний угол, брякнув замком, рабочие удалились. Баенник усмехнулся, обошёл строение кругом, подпрыгнул, и одним ударом ноги высадил в окне медную решётку, поставленную больше для видимости, нежели для дела, подтянулся и проник внутрь.

Чихая от поднявшихся клубов пыли, Тихон сразу заприметил гроб, и ринулся к нему. И плащ, и черепки фляжек, и даже лужица священного напитка – всё было на месте. Баенник закатил глаза и, прошептав: «Дый, благослови и спаси от людского безумия», – припал губами к коктейлю из живой и мёртвой воды. Вкус напоминал винный, только был более горьким и терпким. Дыхание сразу сперло, и Тихон закашлялся, утирая рукавом выступившие слёзы.

Через мгновение напиток ударил в голову, и ноги подкосились. Тихон охнул и сел на бревна. Ему отчего-то стало весело и тепло. Захотелось чего-нибудь спеть…

Так, благодаря Тихону, в Марогории узнали об удивительнейшем напитке, поднявшем на ноги мёртвых и ставшим священным по обе стороны Огненной реки. Живым людям и нечисти он не давал бессмертия, а лишь пьянил их сверх меры. Этот напиток был крепче пива; сильнее, чем вино!

Столетие спустя смесь живой и мёртвой воды в одной бутыли получило название водки, которая особо почиталась плайтонцами. Но люди устроены по-иному, нежели нечисть, и потому никто из жителей Соединенного Королевства, после попадания этого волшебного напитка на кожу или вовнутрь, так и не выздоровел. Целительные свойства водки стали проявляться очень уж специфично, в сочетании с чем-то: будь то мед или травы. Вскоре все об этом и забыли. Отныне ее пили просто ради удовольствия.

Великая Плайтонская магия, впоследствии, была замешана именно на питие водки, ибо лишь частое и неумеренное потребление напитка из живой и мёртвой воды приводило людей в экстатическое состояние, в котором размывались грани безумства и таланта. Именно опьянение снимало на время разобщенность, уничтожала кастовые преграды, помогало лучше понять друг друга.

Но это было потом.

Сейчас же все в Марогории праздновали возвращение своей королевы.

И это было началом гибели.

Глава 10

На западных подступах Чернолесья, там, где деревья начинают расти колками, отрываясь от основного массива чащоб, где заболоченные луга далеко виднеются голыми шестами берёз, Добровольеская Армия Сопротивления в полном составе рыла окопы.

Старик Йог бойко разгребал землю, снег и мусор, метая их в разные стороны и не замечая, что мешает при этом другим. Зеродар руководил ротой призраков, синхронно взмахивавших лопатами и швырявших тяжёлую, промёрзшую грязь и слипшиеся комья полуистлевших листьев.

Зализный Вовк ходил дозором и глядел, не приближается ли враг. При этом крайский философ злобно скалил зубы и думал, что неотразим в этом военном порыве. На самом деле клыки его были до неприличия жёлтыми, из пасти несло перегаром и, вдобавок ко всему, верхний резец на самом видном месте был обломан. Волк щерился и втайне надеялся, что недостаток зубов сослужит ему хорошую службу.

Ведь, о чём подумает противник? «О, этот хищник дрался с кем-то, клыков и когтей не жалея! Лучше обойти его стороною». И никто из них никогда не узнает, что во время Чернолесского сговора пьяный крайский деятель так усердно закусывал, что чуть не подавился собственным гнилым зубом.

Змей Никанорыч в три глотки плевался огнём. Деревья тут же вспыхивали факелами на ветру, и рёв пламени был похож на стон. Сучья трещали, постреливали, взлетали в небо снопами искр.

А по пепелищу уже шагали оборотни. Они разгребали угли лапами. Им, призракам, – не всё ли едино?

Дружина леших и водяных, куда органично вписались Дуня с Маро-Мойкою, топали следом за бригадой оборотней. Они рыли окопы, одновременно возвышая земляной вал.

Дуня предлагала даже построить Великую Чернолесскую Стену, да времени было маловато, а ряды кольев со сторожевыми башнями легко можно было и подпалить. Никакие рвы не помогут. Пусти горящие стрелы, – и все усилия пропадут даром.

Правда, на Военном Совете Зеродар внёс предложение о постройке перед Калиновым мостом настоящей каменной крепости. Чтоб, значит, ежели берградцы по лесу пройдут, то у нечисти останется хотя бы шанс переправиться в более благополучные миры. Но у магов не хватало знаний, а истинных каменщиков в рядах армии не оказалось.

Грозные пророчества, что всех непременно скинут в Хвалынское море, пугали даже кота Баюна, который забрался на самое высокое дерево и денно, и нощно глядел вдаль, мурлыча и убаюкивая то ли приближающихся врагов, то ли самого себя.

Митрофан же, на своего троюродного братца глядючи, изредка замечал, что лукоморец часто дрыхнет на боевом посту, но доносить на родственника – было последним делом. Так что иногда, когда взгляд у Баюна становился мутным, а то и вовсе глаза его умиротворенно закрывались; Митьке приходилось самому лезть на соседнюю сосну и, замаскировавшись среди листвы, черный кот тоскливо глядел на запад. В те земли, откуда смерть должна прийти.

А берградская дружина что-то задерживалась.

И вот, когда уже были вырыты траншеи и утрамбован защитный вал, когда собравшаяся нечисть палила костры и варила в котлах похлебку из сушеных мухоморов и вяленых дождевых червяков, Митька вдруг завопил: «Тревога!»

Баюн, мирно кимаривший на своей неприступной вершине, с перепугу чуть не грохнулся вниз. Уцепившись когтями за ветки, распушив хвост и, дико вращая плошками глаз, гигантский сторож яростно зашипел, подтянулся обратно на насиженное место, зыркнул в поле и взвыл дурным голосом, от которого Дуня, хлопотавшая с лешими у кастрюль, грохнулась в обморок. И Маро-Мойке пришлось приводить ее в чувство, похлопывая по лицу.

– Люди! – ревел Баюн так, точно с него уже снимали шкуру на пальто. – Они нас нашли!!!

Все побросали свои дела и скучились, тревожно вглядываясь вдаль. Там, у самой линии горизонта, и вправду наметилось движение. Темные фигурки, издали похожие на копошащихся жуков, заполняли собой пространство и сыпали из ближайшего колка неудержимо, точно сушеный горох из порвавшегося мешка.

– Вот оно: начало конца! – мрачно предрек Зеродар.

Илья, сжимая в руках магический жезл в форме переплетающихся змей, поддерживающих языками хрустальный шар, и с цинковым острием на другом конце; молча глядел на надвигающуюся армию. Ветер развевал его бархатный плащ с алым солярисным знаком. Красное на черном, кровь на земле. Эти плащ и посох подарила ему бабушка. Та самая Яга. Илья до сих пор не верил старухе, но не воспользоваться волшебными предметами было просто верхом глупости.

«Если нас, и в самом деле, разобьют, прогонят в Марогорье, а уж оттуда – сбросят в Хвалынское море, то стоит ли оставаться среди людей или первым броситься в водную пучину? Смирится, вести партизанскую войну, погибнуть со всеми, или сбежать в иные миры?» – думал Илья.

Зеродар, обидевшись, что никто не обратил внимания на его горестные пророчества; взобрался на земляной вал и, с пафосом и надрывом, начал выкрикивать:

– Братья и сестры! В этот горестный час я хочу сказать вам: мужайтесь! Шансов на победу нет, но лучше ужасный конец, чем ужас без конца!

И в наступившей угрожающей тишине вдруг рассмеялся Маро-Мойка, всплескивая руками и хлопая себя по коленям:

– Это ты, батенька, о ком? Ужас без конца, собственно, Зеродарушка, ты сам и есть. По любым меркам живой мраморный булыжник – ходячий кошмар, а уж ежели при этом он любит предрекать всем гибель, то – тем паче. А ужасный конец, если верить слухам, должен быть у Лиха – это ведь ему предвещали соромную болезнь, спасение Мары и скорую погибель.

– Чего? – тупо вытаращился каменюка, несколько мгновений переваривая сомнительный комплимент.

Смысл медленно доходил до мраморных мозгов. Но когда Зеродар усвоил все сказанное, он стал бардово-алым. Как ему это удалось, трудно понять: ведь мертвые – не потеют, а камни – не краснеют.

– Стало быть, раз я такой евнух, то и дурак?! А сами-то вы чем думаете? Ведь только мне доступно лицезрение тонких миров и знание будущего. Да тьфу на вас! Уйду я из этого темного мира, ведь у вас не лучше, чем у людей. Всех разговоров-то: кто, с кем и сколько раз выпил.

– Да будет тебе разоряться! – пресек разгорающуюся свару Илья. – В единстве – наша сила.

– А чего он про меня гадости говорит? – буркнул Зеродар.

– Сам первый начал! – не остался в долгу Маро-Мойка и приосанился. – Нечего сеять панику в рядах доблестных защитников Чернолесья.

– Как я побачу: хлопцы чубы готовы друг другу повыдергивать. – зевнул Зализный Вовк, вальяжно шествуя вдоль насыпи и скалясь в беззубой усмешке. – Пущай отныне этот день, – двадцать четвертое цвэтеня, – и буде днем незалежности нечисти всего архипелага.

– А что? – оживился Митрофан, спрыгнувший с дерева. – Это, в натуре, не такая уж и беспантовая мысль. Ежели мы соберемся в общак и всей кодлой двинем на дело, то не в напряг всех и отметелем. Зуб даю. Даже два!

– Ты чего тут клыками расшвыриваешься? – ревниво проворчала Светлана, появившаяся на шум. – Ее мутные глазки были заспанными и недовольными. Лягушка явно искала на ком бы сорвать злость.

– Вы, защитники веры и отечества! – пыхнул в три пасти Змей Никанорыч. – Враг на подступах, а они здесь философию поразвели. А ну, марш на передовую!

– Дело говоришь. – поддакнул Йог, задумчиво почесывающий днище левой лапой, и ерзая на земляном полу. – Эдак, ясное дело, нас не только люди, а всяк калик перехожий победить сможет. Дождется, пока мы все переругаемся, – и шарахнет дубиною.

– Мы с дедом, за вас души когда-то заложили. – проворчала Яга. – И вот она, благодарность: разгильдяйство и ужасы с концами и без. Тьфу!

И тут все заткнулись, вспомнив о подвиге самых древних жителей архипелага и о проблемах старухи в личной жизни.

Маро-Мойке сразу стало стыдно. Он отвел глаза и принялся насвистывать себе под нос, делая вид, что случайно забрел на эту опушку.

И тут опять взревел кот Баюн:

– Тревога! В небе драконы! С северо-запада и с востока!

– Мать честная! – крякнула изба. – Вот вам и последний день Чернолесской Вольницы! Берградцы-то, похоже, подкупили нашу нечисть! Всё, ребята, приплыли. Нас берут в кольцо. Эх, едришкин хвост, не получилось у людей вином нас сгубить, так они тепереча нас попросту выжгут как поляну в чащобе.

– А пиво с бормотухою вы сами людям ставили, и халкали с ними во все глотки. – резонно возразил Зеродар. – Так что теперь нечего переваливать с больной головы на здоровую.

– Это чёрная рука Утоплиеров! – опять принялся ехидничать Маро-Мойка. – Куда ни плюнь, в мяумусона попадёшь. А они, сектанты эти, не только журнальчики наловчились стряпать. Их конечная цель – опоить наш народ и погубить.

– Неправда! – зафыркал Митрофан. – Ты Мяумусонскую Ложу не трожь! Наш Орден – самый честный. Мы за мир, покой и процветание. А журнал издается юными яговятами, то бишь, названными внуками основателя современной культуры архипелага!

Йог вскочил и раскланялся в разные стороны:

– Разрешите представиться – основоположник! По совместительству главный редактор нового журнала «Белый Изб», которым мы пытались разбудить народ в декабре. Правда, первый номер еще не вышел, но все мы, ходившие зимой в Марогорье, сейчас по праву можем считаться декабристами.

– Ага. – вздохнул Илья. – И закуют вас всех в кандалы, и сошлют в Тмутаракань клопов кормить. А верные жены, точно ездовые лошади, попрутся за вами, дабы делить судьбу неудавшихся бунтарей.

– Всем в укрытие! – рявкнул Баюн.

Илья же вскочил на шею Никанорычу, взмыл на драконе в воздух:

– Сегодня в бой идут одни старики!

– Эх, почему избы не летают? – в очередной раз задался риторическим вопросом Йог, улепетывая в специально для него построенный блиндаж.

Через мгновение всех как ветром сдуло. Лешие и водяные моментально растянули над окопами защитную сеть, из-под которой щетинились сотни бронзовых наконечников. Стрелы были готовы вспороть брюхо неприятелям. Лица лучников напряглись и окаменели.

Враги приближались. Уже можно было различить, что прямо на Армию Сопротивления неслись трехглавый змей, василиск и аспид. Двое людей бегали по спине дракона и радостно махали руками, точно увидели знакомые лица, после долгого вынужденного общения с иноверцами.

С тылу приближался эскорт линдвормов, тоже несший всадников. Их сопровождал десяток оскалившихся химер. Их плавное, незаметное продвижение казалось сюрреальным, точно это ветер гнал причудливо переплетенные грозовые тучи. На фоне приближающихся противников Илья, верхом на Никанорыче, выглядел одиноким и беспомощным.

– Эх, залётные! – Яга с разбегу плюхнулась в старую ступу, яростно потрясая измочаленной метлою. – Не поминайте меня худом!

Зализный Вовк, глядя, как взлетает колдунья, прослезился и пробурчал себе под нос: «Яги уходят прямо на небо. И откуда-то сверху прощают всех нас». И никто не заметил, что волк впервые процитировал древнюю балладу далекой родины Ильи без малейшего крайского акцента.

«Когда мы будем в Светлом Ирии, – невольно подумалось Йогу, – у меня вырастут крылья и обернёмся мы с супругою в вещих птиц. За вечную печаль меня нарекут Алконостом, а Ягу, соответственно, – Сирином».

Илья тем временем летел к армии надвигающихся с тылу линдвормов и химер. И чем больше приближался, тем сильнее хотел закрыть нос обеими руками. Даже Никанорыч скривил все свои физиономии и принялся фыркать. Воняло потом и нечистотами, точно вся стая неделю ходила под себя, но ни у кого под боком не оказалось заботливой мамы или няньки, чтобы менять пелёнки и купать страшилищ.

Баба Яга, нагоняя внука, со свистом рассекала воздух облезлой метлой и радостно кричала:

– Фу-фу! Чтой-то марогорским духом прёт, аж нос закладывает! А не сходить ли супротивникам в баньку?

И вдруг небо резко потемнело. Из-за туч вынырнула луна и перекрыла солнце. Чернолесское воинство невольно встрепенулось, вскинуло головы и увидело, как ночное светило принялось пожирать светлый хорсов лик.

«Да что же это такое?! – всхлипнула Дуня. – Неужели сами боги отвернулись от нас?»

А нечисть смотрела в чернеющее небо и невольно думала о том, что поражение уже неизбежно. Затмение прямо перед началом битвы всегда сулило большие беды и чью-то погибель. И их Добровольческая Армия Сопротивления проиграет эту войну именно потому, что не сумела собрать под свои знамёна все притеснённые племена архипелага. Марогорцы остались сами по себе, гатьцы и святоградские жители – отдельно, брюховские лешаки – на особку…

В обрушившемся на мир мраке Змей Никанорыч сразу потерял ориентацию. Он сбавил скорость и начал смешно вращать головами да обиженно ухать.

Старая колдунья и сама не заметила, как её ступу развернуло и с силою швырнуло в противоположную сторону, навстречу василиску, аспиду и дракону.

– Побереги-и-ись! – взвыла Яга, но поздно: её летательная посудина со смачным шлепком врезалась в одного из противников и рухнула вниз, но отлетела она назад и наискосок, упав точно перед окопами чернолессцев.

– И кто только им в небо разрешает подниматься?! – раздалось сверху басовитое злобное шипение, которое тут же перекрыли матюки падающих вниз людей.

Два белоголовых старца, кувыркаясь в воздухе, в панике кричали нецензурные непотребства, в которых поминалась чья-то мать, Индрик-зверь со всем семейством, а так же выдвигались смелые предположения о роде занятий каких-то абстрактных лиц.

Глаза начинали привыкать к темноте. И огненно-дышащие существа с людьми в смертельном пике неслись вниз, к земле.

Василиск подцепил клювом одного из стариков, аспид поймал другого. И все шумной компанией хлопнулись как раз перед земляными укреплениями. Но, на удивление, ни одна стрела не вспорола сумрачное небо и не поранила непрошеных гостей.

Луна надвигалась. От солнца остался истончающийся алый серпик, сиротливо взывающий о помощи. Казалось, наступили последние времена, и света больше не будет. А ночь придет навсегда.

Выползший из блиндажа Йог, видавший на своем веку не одно солнечное затмение, подбежал к супруге и таинственным визитерам, оглядел всех. И, поняв, что приземление прошло удачно, вдруг зычно расхохотался.

– Ты чего? – обиженно скрипнула зубами Яга. – Нечего ржать над чужою бедою! Вот дам сейчас в лобешник! Без ступы ведь осталась!

Изба хрюкнула и, давясь смехом, выдохнула:

– Одним махом пятерых сбивахом! Ну, богатырша! Ну, героиня!

– Между прочим, нас еще в школе гоняли по правилам небесного движения. – проворчал сбитый аспид. – Меня даже пороли, когда я не мог повторить элементарных вещей. А тут, блин, летят навстречу старухи, и творят что хотят: дорогу не уступают, сигналы подают поздно и неправильно. Да у нас за такое Дондук Шестой на рудники сослал бы.

Из темноты вынырнул Зализный Вовк в сопровождении вооруженных баенников и, щурясь, рыкнул:

– Всем стоять! Вы находитесь в зоне боевых действий и пособляете нашим врагам – берградцам!

– Ну, началось! – проворчал один из старцев.

– Разговорчики! – холодно пресек волк.

– Да это вовсе и не люди, а гатьцы! – принялся ябедничать аспид, тряся от возмущения хоботками. – Вот гады проклятые они и есть: колдуны, вымогатели, чинодралы, угнетатели, две язвы на теле архипелага!

– Ну, Бедуин, ну погоди! – заскрежетал зубами другой старик. – Встретимся мы еще ночью на узкой тропинке!

– Э-э-э! – послышалось за спиною разочарованное ворчание Маро-Мойки. – Какие ж это враги? Это самые настоящие «наши». Вы только послушайте, как они лаются.

– Ну, и кто вы такие? – принялся вести допрос Йог, хлопая ставнями, вальяжно прогуливаясь и не утруждаясь толком разглядеть пленников.

Один из людей, тот, что казался немного постарше, поклонившись в пояс избе, Яге, волку и всем остальным, начал медленную неторопливую речь:

– Я – Небось. Летал с братом своим Авосем в Вальданский лес, дабы добыть молодильных яблок. Уж больно Авоська хотел на Ульяне жениться, а для этого решил обновить свою физиономию и слишком уж дряблое тельце.

– Теперь говори ты! – вступил в разговор Зализный Вовк, кивая в сторону трехглавого дракона, как-то странно и задумчиво разглядывающего осколки ступы.

– Я – Змей Горыныч. – зевнул ящер. – Возвращаюсь с супругой своей Одалией из медового месяца, да по пути встретил старых знакомых.

– Точно! – стукнула себя по лбу баба Яга. – Ох, долго жить будешь! Не признала ведь. Да и то сказать: вон как тебя развезло!

Тут даже Йог закашлялся. Стыдно ему было, что, хоть и в сумерках, а не припомнил старого боевого товарища. Вместе, ведь, по Марогорью ползали. Пыхнув трубой, деревянный вояка, смущенно переступая с лапы на лапу, принялся оправдываться:

– Староват я стал. Радикулит донимает, избяная слепота мучает. Опять же весна: личинки всякие проснулись, принялись бревна точить, да тут еще затмение это…

– Будет вам оправдываться. – проворковал василиск. – Разобрались – и хорошо.

– А у нас тут беда. – вздохнула Дуня. – Мы пророчества Зеродара в жизнь претворяем.

– Эх, гарни булы времена. – буркнул Зализный Вовк, и сделал вид, что допрос учинил для порядка. – Ну и як там Лихо, вернувся до хаты с живой водою?

– Мы разошлись под Брюхово. – растерялся Горыныч. – Как-то в то время мне не до путешествий было.

– Захомутала гарня дивчина. – с пониманием кивнул головою серый. – Коханя! Бувае. Но, вик сала не видать, сховал бы лучше свою Одалию от здишних мист.

– Это еще почему? – удивился дракон.

– Армии под собою видел? – поинтересовался Йог. – Так вот это – берградцы, под предлогом спасения Ивана царевича, жаждут погубить нас и захватить наши земли.

– Да к чему вы им? – воскликнула Одалия. – Пропустите людей через лес – и дело с концом.

– Мы очень хорошо знаем людей. – Вмешалась в разговор Яга. – Они уже прошли по Чернолесью и видели непуганых лосей, ровные смоляные сосны для своих крепостей и кораблей. Их уже пленило обилие пушного зверя. Прибыль пляшет в их глазах. Слишком поздно.

– Да что ж вы их тогда вообще допустили до своей вотчины? – искренне удивился аспид. – Пусть бы их лешие кругами водили.

– Да что толку? – махнула лапою изба. – Днем раньше, неделей позже, но чаша сия нас не минует.

– Какие вы все странные… – пробормотал Авось и, нащупав в котомке молодильное яблоко, которое он намеревался съесть только в присутствии Ульяны, добавил. – А мы с братом в такой ситуации попросту бы смылись.

– Велика Плайтония, а отступать некуда. – вылез наконец-то из укрытия Зеродар. – Не посрамим родной земли!

– Батюшки! – вдруг спохватилась Яга. – Что же это на меня нашло? Чьи чары? Ведь внучек мой остался там, в небе! А я здесь языком чешу. О, Перун, неужели колесо событий повернулось вспять? А вдруг это Мара?

Глянув на разбитую ступу, Змей Горыныч перемигнулся с Одалией. Склонив голову, Змей помог Яге взобраться на свою спину. Через мгновение дракон взмыл в небеса. А следом за ним на Бедуине поднялись и братья-колдуны. В сумерках они едва различали путь. Но Яга высекла из пальца слепящий голубой огонь и озарила дорогу.

Враги темнели впереди черными неподвижными силуэтами.

Илья, сжимал в правой руке магический жезл, а левой удерживал канат, который с другого конца прикусил Змей Никанорыч. Парень стоял на спине несущегося вперёд дракона. Бархатный плащ развевался за его спиною точно крылья летучей мыши, и, казалось, кровавое пятно солярисного знака на ткани жило своей жизнью.

Враг был неведом. Нераспознаваем. Скрытен. Вереница драконов и химер, скорее всего, была мороком, наваждением, но понимание этого возникло только сейчас, когда уже стали различимы морды линдвормов, видны короткие вспышки огня из оскаленных ртов и бледные, точно у покойников, лица всадников. Судя по всему, это были мертвые горовые, поднявшиеся из могил.

И вдруг мир потемнел, а всплывшая луна ощерилась волчьей ухмылкой. Ее мутно-золотое тело, вынырнувшее из-за туч, заслонило солнце, поглощая его с каждой секундой. Огненный серп дневного светила истончался прямо на глазах.

«Вот и все. – подумал Илья и лишь сильнее сжал магический жезл, направляя его острием на противника, а хрустальным шаром к себе. – Сами боги подают нам знамения».

Через несколько мгновений наступила полная темнота, и юный маг увидел над своею головою черное солнце, испускающее золотистую корону лучей. Началось время чудес.

В глазах Ильи потемнело. Мир закружил разноцветными пятнами и брызнул разбившейся мозаикой. Казалось, вселенная провалилась в глубины самоё себя, вывернулась наизнанку. И даже время потекло не вспять, а ударило фонтаном, меняя в своем хаотичном падении людей, события, страны. Эйфория, охватившая внука Яги, увлекала в глубины то ли собственного подсознания, то ли в лабиринты чьей-то памяти. Смешавшиеся события превратились в вакханалию, в фейерверк, в дикую пляску образов и картин былого и грядущего. Илья ухнул в этот темный мир.

Открывшийся зев воронки, бешено вращающей сотнями цветов, поглотил Илью и вышвырнул его то ли в иное время, то ли в иные миры, где призраки драконов оказались реальными. И на их спинах восседали погибшие когда-то вожди горовиков, ведомые Марой. Покойная королева восседала на золотом троне, укрепленном на спине серебристо-черного дракона. Ее черные, цвета воронова крыла, волосы локонами развивались по ветру, а в глазах сиял огненный отблеск мистических пожаров, бушующих за гранью яви.

– Вот мы и встретились. – улыбнулась Мара.

Илья молчал. Он помнил пророчества Зеродара, и в любой момент был готов к тому, что в него устремятся десятки метательных ножей – излюбленного оружия горовиков. Очень не хотелось пропустить сигнала к нападению, и потому Илья не столько слушал, сколько следил за жестами королевы. Ему казалось, что в глубине мертвых глаз вспыхивали искры тлеющих чувств: обиды, любви, ревности.

– А признайся, ведь у тебя все время возникает ощущение абсурдности нашего мира. И ты иногда просыпаешься в поту, и вдруг осознаешь, что все вокруг – декорации и актеры, которые до самой смерти думают, что они не бездарно играют отведенные им роли, а живут и сами принимают решения. – ворковала Мара.

– Что тебе мои муки? – вопросом на вопрос ответил Илья, ни на секунду не ослабляя внимания. – Я такой, какой есть.

– Ну, нет, Илюшенька. – усмехнулась королева. – Мне из нави все хорошо видно: и собственное скорое воскрешение, и твое поражение. Дело в том, что все это уже было, и не один раз. А ты в который раз возглавляешь нечисть, и пытаешься спасти обреченных. Отступись. Боги тебе не помогут. Они стары и слабы.

– Нет! – Илья отшатнулся назад, удерживая жезл, как меч. На заостренном конце магического оружия вспыхнул и начал разгораться голубой огонек.

– Вот за это я тебя и люблю. – лицо покойницы просветлело и стало спокойным и радостным. – Мир, это то, что ты носишь в своей душе. Эта дурацкая ситуация с гибелью мелких народов будет повторяться до тех пор, пока ты не исправишь главную ошибку.

– Какую? – в глазах волшебника мелькнул интерес.

– Калинов мост не удержать. Сожги его и выводи своих воинов через Баюнский лес. Главное сейчас – вязать плоты и рубить корабли. Там, за Хвалынским морем есть остров Буян.

– А с чего это я должен тебе верить? Какой тебе интерес мне помогать?

– Все очень просто. – Мара тряхнула гривою черных волос. – Баллады – обман. Остров Баюн укрылся в туман. Замков воздушных не носит земля. Кто-то погибнет: ты или я.

– Наслушался я уже Зеродаровых бредней, аж тошнит. И, потом, это не твои слова, и не зеродаровы, а перефраз песни Макаревича. Мертвые не оживают. Живые в сказки не проваливаются. В фэнтези должны быть самобытные герои, полностью выдуманный мир, а не одни лишь бездарные заимствования из моего постсоветского жития, черт возьми! Вы мне все снитесь, так почему же никто из вас не может изъясняться нормальным плайтонским языком? Какой Алан Дин Фостер вас всех придумал? Знаешь, расскажи мне кто подобную историю, я бы рассмеялся ему в ответ, и даже не потому что так не бывает, а оттого, что весь этот мир призвал к жизни мозг человека, вашего демиурга, явно выдернутого из моего мира.

– А, может быть, боги переводят тебе нашу речь в доступные для тебя слова и образы? – усмехнулась Мара. – Ты не задумывался, как вышло так, что ты понимаешь нас всех без толмачей? Но, может быть, ваш мир – это тень наших королевств, или наоборот. Возможно, что и те страны, откуда ты родом, и наши земли – тоже тень тени Единого Государства. В мире ведь нет ничего невозможного, и все наши оценки происходящему зависят лишь от уровня нашего сознания, от готовности принять или отвергнуть новую ступень жизни. Ты спрашиваешь, могу ли я объясняться менее витиевато? Отчего ж, вполне даже могу. – И образ Мары заколебался, поплыл поднимающимися вверх струйками пара. Драконы и химеры тоже подернулись дымчатой вуалью.

– В древние времена, – принялась вещать королева, – когда бог солнца Ра устал, пришел он к перешейку гор, в то место, откуда берет начало Огненная река, прилег отдохнуть, и обернулся жидким пламенем. А Марогорские скалы раньше звались Уралом, то бишь, местом, которое принадлежит богу, которое было у Ра. Это уж потом страну провозгласили в мою честь. А меня-то, собственно, прозвали так оттого, что малая была, непослушная, донимала Ра своими выходками. Вот он мне и дал имя Ма-Ра, и судьбу этим определил. А ты, Илья, мой брат и настоящее имя твое Ноки-Ра и переводится оно именно как Черное Солнце. Мы с тобой потомки сестер Яг. Ты – внук средней, я – внучка старшей. В нас одна кровь. И только мы, вместе, способны спасти свои народы…

Вдруг видение пропало. В наступившей темноте Змей Никанорыч чертыхнулся, и, потеряв равновесие, дико захлопал крыльями.

Илья, находившийся во власти чародейского морока, качнулся и не удержал канат, который дракон прикусил как уздечку. Илья, пытаясь сохранить равновесие, сделал шаг назад, но поскользнулсялся и камнем рухнул вниз.

Напоследок, угасающий голос королевы прошептал:

– Будь осторожен: Зеродар зря не пророчит.

Но было уже поздно. Илья ударился о землю и потерял сознание. Черный плащ взметнулся и опал траурным одеялом, на котором горел кровавый солярисный знак. И казалось, что символ солнца бьется в его груди вместо сердца, прожигая бархат лучами.

Затмение набрало полную силу. Черное солнце пульсировало в небе, бесновалось гигантским зрачком и, казалось, что от него тянутся тонкие невидимые, но вполне осязаемые, нити.

Помощь опоздала на считанные секунды. Горыныч, Бедуин и Одалия не успели подхватить падающего чародея. Все разом кинулись к Илье. К нему же, хромая и охая, ковылял Никанорыч. Змей был весь в кровоточащих ссадинах.

– Это был призрак Мары. – принялся оправдываться Никанорыч. – Все сияло и крутилось и меня замутило. Я на время ослеп и не мог ничего сделать…

Тело Ильи было еще теплым. Яга, кинувшаяся к внуку, почувствовала, как медленно, но верно вытекает жизнь из Ильи.

– Это судьба. – всхлипнул Никанорыч.

И тут Авось шагнул вперед, достал молодильное яблоко и протянул бабе Яге.

– Что это?

– Молодильное яблоко из Светлого Ирия. Вдруг поможет.

Бедуин, Одалия, Горыныч и Небось вытаращились на старика в немом вопросе, и Авось, виновато улыбаясь, вдруг сказал:

– Илье-то сейчас нужнее.

Все почему-то сразу засуетились и плотным кольцом стали вокруг умирающего, словно пытались передать ему часть своей жизни.

Илья улыбнулся, откусил и принялся жевать из последних сил. Авось смотрел на него, и по лицу его текли слезы. Он пожертвовал собственной мечтой, но почему-то знал, что повторись эта история вновь, – поступил бы так же.

Все замерли, ожидая чуда. Илья сглотнул и закрыл глаза в бессилии. Казалось, все было напрасно.

– Ну и дурак же я! – воскликнул Авось. – Яблоки-то молодильные, а не живительные.

И тут Илья открыл мутные глаза, выдавил вымученную улыбку и прошептал:

– Калинов мост нам не удержать. Спалите его и отходим. В бой не вступать. У нас появился шанс. Отступаем на остров Буян.

– Как это спалить? – опешил Змей Никанорыч. – Это же магические врата!

– А что от них толку? – вздохнула Яга. – Откроются они, все одно, не раньше января. Сейчас-то нам все равно ими не воспользоваться.

– Ну да: ломать – не строить. – обиделся дракон. – Дело нехитрое… Сам сожгу, собственным огнем, что бы потом не было мучительно больно и стыдно за бесцельно проведенные здесь годы.

Илья закрыл глаза и уронил голову. Яга припала к груди внука, прислушалась и широкая улыбка озарила старческое лицо: «Живой! На поправку пошел!»

И, глянув на Авося, Яга вернула ему надкусанное яблоко:

– Ешь, пока оно не почернело!

– Да как же… – пролепетал Авось. – Илья-то не оживет ведь.

– Да куда он денется? В нем моя кровь. К моим сестрам боги бегали, да муж мой тоже не из последних будет. Нет, конечно, Тоскунел нам не ровня, но, как ни крути, а тоже вроде родня. Да и многовато Илье-то целого яблока – ребеночком станет.

Авось воровато оглянулся и, глядя, как стремительно темнеет надкусанная часть, впился зубами в яблоко. Зажмурившись от удовольствия, он вдруг понял, каким образом оживил Илью. Омолаживающий сок попал в желудок и вернул организм чуть-чуть назад, к тому времени, когда маг был еще жив.

Йог уже носился между воинами Добровольческой армии и трубил приказ: «Отступать!»

Водяные и лешие, пожимая плечами, выползали из окопов и отрядами отправлялись через Калинов лес. Впереди их ждала долгая дорога в неизвестность. И за этот путь, полный скорби и печали, воинов сопротивления нарекут не иначе как Черная Гвардия. В этом будет и дань уважения мужеству и стойкости последних защитников уходящей эпохи. Последней эры относительно мирного сосуществования людей и нечисти. За ними прощальным костром полыхнул Калинов мост.

В прошлое дороги уже не было.

Глава 11

Утро в Марогории было мрачным. Тучи обложили небеса. Нечисть просыпалась с больными головами и пересохшими глотками. Жутко хотелось похмелиться. День возвращения Мары из Нави стал национальным праздником. Пили все и везде: в Черниграде, в маленьких деревеньках, на пограничных заставах. Вампиры вскрыли бочки с кровью пятилетней выдержки, и к утру бравые стражи границ не только не вязали лыка, но и не в состоянии были вспомнить даже собственные имена.

Как только небо окрасилось первыми зарницами, как только вскричали первые петухи, армия мятежного Вадима вышла к Огненной реке, к границе Марогории. Наемные хордорцы упали на колени и принялись молиться своему одноглазому богу. Вадим смотрел на широкую ленту текучего пламени и хмурился. Он не представлял, что ему придется не просто идти по трупам, а выстилать телами друзей дорогу в маленькое королевство нечисти. Хордорцы привыкли полагаться на силу оружия и безжалостную жестокость, но этот поход был самым тяжелым из всех, в которых доводилось Вадиму бывать. Здесь, у Огненной реки, к мятежнику впервые пришли мысли о том, что после его собственной гибели не останется ничего: ни куска земли потомкам, ни светлой памяти. И, может быть, вообще, никто не вернется домой, на север. С начала отделения от князя, мятежников преследовали странные вещи: то прямо перед армией падали деревья, то обваливались обрывы, то сами по себе вспыхивали мосты и переправы через реки. Люди то и дело попадали в ловушки: то проваливались в западни и падали на замаскированные колья, то взлетали вверх на затянувшихся петлях веревок, то вступали в медвежьи капканы. Встречались оставленные кем-то рвы, словно кто-то готовился к осаде, к битве не на жизнь, а на смерть, но в последний момент почему-то отступил. И было во всем этом что-то жуткое, леденящее душу.

– Что будем делать? – спросил Вадима один из ратников.

– То же, что и всегда. – проворчал Вадим.

– Но нам не пройти.

– А зачем лезть в пекло? – Вадим все еще хмурился. – У любой реки должен быть исток. И всякая река куда-нибудь впадает. Пойдем по течению, подозреваю, что истоком служит спящий вулкан, а это очень опасно. Огненная река не может опоясать всю землю, где-то она должна утечь в разлом гор или в океан. Вот там мы и пройдем. Конечно, нас там ждут, но это лучше, чем потерять в огне добрую половину армии.

Хордорцы хмурились. Видение волка и наездника, которые могли и не быть богами, отделение от князя Алексея Святославовича, весь этот поход, состоящий из сплошных грозных предзнаменований, – все это становилось обузой.

И вдруг на том берегу показался громадный паук. Лучники стали полукругом, ощетинились стрелами, точно свернувшийся ежик, но стрелять не спешили. Паук-то был на другом берегу и пламя тоже мешало ему.

– Люди. – паучий голос был глухим и сиплым. – Похоже, Зеродар был прав. Вот и пришел конец нашего мира.

– Дожились. – засмеялся Вадим. – У нас теперь пауки разговаривают. Определенно, нужно выжечь всю Марогорию дотла, чтобы не было больше нечисти и силы темной на земле Плайтонской!

Паук засмеялся:

– А разве по эту сторону реки уже правят люди?

– Вот мы и пришли устранить это досадное недоразумение! – Вадим нахмурился, тронул поводья и его конь боязливо шагнул к пламени. – Или ты не согласен?

– Это зависит от того, какое место я займу в новой провинции Плайтонии.

Вадим опешил. Люди зароптали. Им не хотелось торговаться с нечистью.

– А что ты можешь предложить взамен за свободу, деньги, титулы? Что есть у тебя?

– Во-первых, есть возможность переправить вас через реку. – паук помолчал. – Во-вторых, привести вас к пограничным упырским батальонам с тыла. В-третьих, показать краткую и безопасную дорогу к Черниграду. А, кроме того, я знаю о подземных ходах, ведущих под стены столицы.

Солдаты оживились. Эти сведения, пусть даже из уст заклятого врага сулили легкую победу.

– Что ты хочешь взамен?

– То же, что и все: свободу слова в любом присутственном месте, свободу передвижений и пищу.

– Мудрено.

Паук скрипуче рассмеялся:

– Так у меня были учителя. А значит это, что я оставляю за собой право жить, где мне угодно, говорить, что вздумается. А еще правительство должно посылать мне раз в месяц живого буйвола или человека – кого вам не жалко, для поддержания моих охотничих инкстинтов. Ну и пять бочек крови. Не важно чьей. Вы ведь вечно воююте, а если только мир на какое-то время воцаряется между вами, тутже в вас просыпаются маньяки, насильники, серийные убийцы, рецидевисты. Я не привередлив. Нет крови, сойдут и трупы, но не тронутые могильным разложением. Недельных мертвяков мне не нужно. От них изжога.

Наемники зашушукались. Платить кровавую дань им не хотелось.

– Идет. – сказал Вадим.

И в тот же миг над мостом взметнулся высокий призрачный мост. Люди ступили на него: он был твердым, но горячим. По нему можно было только бежать. Воины отступили назад и посмотрели на своего предводителя. Все это походило на западню. Стоило обрушить мост в реку в тот миг, когда на нем будет добрая половина армии – и победа осталась бы за нечистью Хордорцы именно бы так и поступили. Мост был слишком большим. Он ступеньками поднимался высоко в небо. Но эти ступени грозили другой бедой. Споткнувшегося и упавшего растоптали бы бегущие сзади, ибо остановиться на раскаленных углях целой армии – дело немыслимое.

– По двое. – скомандовал Вадим.

Первая пара кинулась штурмовать раскаленные ступени. На середине моста один из солдат упал, обжег руки и колени, но поднялся и благополучно добрался до другого берега.

– Следующие! – командовал Вадим.

Так переправлялась человеческая армия. Люди боялись предательства со стороны временного союзника, они опасались и друг друга, отдавая себе отчет в том, что в бою они все вместе, но перед лицом нелепой смерти на мосту каждый сам за себя. Однако никто в реку не свалился. Все оказались на том берегу.

Вадим подошел к пауку поближе. От чудища смердило так, что перехватывало дыхание. Мятежный вожак понял, что напасть со спины или перерезать глотку ночью будет не так-то просто. Уже на расстоянии двадцати шагов было нечем дышать и глаза слезились так, что можно было просто оступиться и хрустнуть веткой. Но нет таких преград, которые не преодолеют хордорские наемники. Солдаты взялись за мечи и ждали сигнала, но Вадим покачал головой. Паук еще не выполнил всего, что обещал, да и иметь такого охранника было очень даже выгодно. Вадим впервые задумался, что после захвата и разорения Черниграда, нужно будет уже самому сразиться с новой волной плайтонцев, чтобы силой оружия доказать свое право на эту землю, а подобная вонючка, идущая впереди, способна рассеять ряды противников. Этот паучий смрад мог еще понадобиться.

– Так что ты там говорил об упившихся упырях? – Вадим сделал шаг назад и вдохнул свежего воздуха вместе с холодным западным ветром. – И как на счет аванса кровью ваших же пограничников.

– Я ведь говорил, что не привередлив. Но не кусаю кормящую меня руку. Если упыри падут от ваших клинков, в том нет моей вины, но в бой с ними я не вступлю.

– Мудро. – проворчал Вадим. – Хорошо. Быть посему.

Воины мрачно переглянулись. Паук оказался хитрее, чем могли предположить изначально.

– Что ж, веди. – Вадим сделал еще один шаг назад. – Но ты не сказал самого главного. Ты не открыл своего имени.

Паук засмеялся. И хохот этот зловещим эхом прокатился под утесами этого берега:

– Открыть тебе истинное имя? Ну ты нахал. Впрочем, ничего ты с ним не сделаешь. Переставляя истинные имена всего сущего, можно менять судьбы, можно и убить на физическом уровне. Но вы, люди, забываете, что все истиннные имена существовали до сотворения миров. Они останутся и после того, как мир людей погрузится в пучину забвения. Убив кого-то, известного вам под определенным именем, вы призываете в жизнь новую душу. Имена – это кирпичики в стене творения. Они из нее не вылетают под ударами тарана смерти. Они просто меняют души владельцев. Убив меня, вы призовете в мир кого-то более сильного. Это тоже закон. Только вот тело у него может оказаться совершенно другим. И не факт, что мстить за меня будут монстры.

– Ты на что намекаешь? – Вадим побагровел.

– Намекать – тяжелый удел людей. Я говорю прямо. Потеряв это тело, я вселюсь в человека. А на мое место придет воин. Мы поменяемся телами и истинными именами, но воспоминания о прошлых жизнях нам оставят. Кого ты будешь бояться: мать, жену, сына, друга? Кинжал в спину – это не предательство, это месть таких, как я. Истинное мое имя вам не выговорить, так что зовите меня Камен’Дант.

– Камен’Дант? – Вадим удивленно покатал имя на языке. – Что-то это мне напоминает. Этим словом хорошо людей пугать. Нужно будет запретить черниградцам шляться по вечерам после одиннадцати вечера. И выпускать тебя патрулировать улицы. Кого поймал – сожрал. Скажем, час погулял, пару дураков поймал. И пауки сыты, и порядок в городе. И назовем это камендатским часом. Звучит неплохо.

– Вообще-то, это работа получается. Так мы не договаривались. Но как приработок, сверх положенного – принять могу. – сказал паук.

Вадим засмеялся. Напряжение среди людей пропало.

И повел паук хордорцев по горным тропам к перепившимся вампирам.

Люди озирались, ждали подвоха, засад, бандитских шаек. Но нигде не было видно ни бродяг, ни грабителей. Скука правила этим миром. Кругом здесь был порядок. Нигде не валялись пивные бутыли. Не было и следов костров. Как будто здесь не нечись обитала, а пунктуальные зануды.

Первый же пограничный гарнизон оказался встельку пьян. Упыри даже не успели поднять тревогу. Остроухий гвардеец, качавшийся на вышке, мешком свалился вниз. Странно было видеть, как черная кровь пызырится в проткнутой кинжалом шее. Хордорцы знали свое дело. Они вырезали врагов молча и быстро. Вампиры как лежали на траве, так в ней навек и остались.

– Трапезничай. – обронил Вадим пауку.

– Успею. – фыркнул Камен’Дант. – Сегодня великий праздник – день воскрешения Мары. А впереди еще двадцать одна погранзастава вдоль всей реки. И напасть на них нужно сегодня. Ибо завтра по призыву Мары все они будут в Черниграде. Вот тогда всем не поздоровится.

– Воскрешения? – переспросил Вадим и побледнел. – На самом деле, или это красивый миф?

– Что: миф?

– Воскрешение Мары.

– Это, дорогой ты мой, реальность, на которую ты поднял меч. Ты сам избрал свой путь еще задолго до того, как пришел к Огненной реке.

– Значит, вампиры тоже воскреснут? Какой смысл биться с вечными?

– А, вот ты о чем. – усмехнулся Камен’Дант. – Нет, эти больше не встанут. Воскресение – это чудо, а не закон.

По рядам воинов прокатился вздох облегчения.

– Да пребудет с нами Один! – крикнул Вадим.

Хордоцы вскинули вверх окровавленные мечи.

– Да сгинут наши враги! – и Вадим повел людей за пауком.

Так начиналось вторжение в Марогорию. Хордорцы бежали за своим предводителем и их шлемы с турими рогами, закрученными книзу раскачивались подобно головам минотавров. Наемники несли с собой смерть всему живому. Им не было разницы кого убивать. Война была их работой, а ремесленниками они были хорошими.

На остальных погранзаставах повторилось то же самое.

К обеду пограничных войск в Марогории уже не существовало. Продвижение людей по земле нечисти было триумфальным и кровавым. Таким же, как и по земле любых соседей.

Но когда паук привел хордрцев к подземелью, к слизкому тоннелю, откуда несло застоявшейся водой и тиной, солдаты вновь помрачнели. Они уже не боялись. Предатель был повязан с ними кровью. Теперь к своим ему пути уже не было. И, все-таки, было немного страшно следовать за пауком в узких лабиринтах, где зловоние Камен’Данта станет густым, как кисель.

– Привал. – скомандовал Вадим.

Солдаты сели подле пещеры, достали фляжки и вяленное мясо. Ели молча. Костры не разжигали, песни не пели. Впереди предстоял трудный переход и уже настоящая бойня. Как бы там ни было, но в Черниграде их встретят воины, а не спящие вампиры.

Солнце съели свинцовые облака, грозившие вывернуться наизнанку и потушить костры побережных застав. Но все знали, что там, в небе, горит Черное Солнце. Невидимое, но дающее последний шанс остаться в живых, чтобы потом, лет через семьдесят, да пусть хоть через двести, но вернуться и припасть к родимой земле. Кто не отступал, кто не любил своих лесов и гор, как чернолессцы и марогорцы, тот никогда не поймет их тоски.

Люди тоже мечтают вернуться в Березань, но ничего для этого не предпринимают, а коренное население архипелага, те, кого привел сюда голос Тоскунела, а не воля Йога с Ягой, они живут дольше и, как ни парадоксально, привязываются к местам сильнее, нежели иные народы. Горовики умирают без диких ущелий. Лешие спиваются в стенах домов. Водяные чахнут без рек и болот. А баенники, не имея возможности париться раза два в неделю, уходят, роют себе могилу, ложатся и больше уже не поднимаются.

Скажи им сейчас, что вернуться они не смогут никогда – и половина Чернолесской Гвардии вскроет себе вены на берегу, чтобы, пусть мертвыми, но остаться в Лукоморье. Темные души всегда согревает то Черное Солнце, которое людям не видно.

Илья сидел на поваленном бревне и отстранено, слушал доклад посыльного лешевенка. Юный воин тоскливо поглядывал в небо и, хлюпая носом, строчил:

– Батя велел передать, что Черниград еще стоит. Армия Вадима обросла сомнительными типами. Подручные людей могут перемещаться через Огненную реку по волшебному мосту. Их колдун оказался сильнее наших диверсантов. Думается, это было предательство. Сейчас уже известно, почему с границы не поступил огонь тревоги и почему вампиры с других погранзастав не откликнулись. Их перерезали сонными. Людей кто-то привел. Кто-то из наших. Тот, кто знает о подземных ходах и о всей нашей системе безопасности. Кто-то из подручных Кащея. В Черниграде нас взяли в кольцо. Бои уже идут за каждое здание. Нас отрезали от продовольствия. Резня в столице жуткая. Звездная башня Мары стала нашим последним прибежищем. Она уже пылает и сейчас через подземный ход ее покидают все защитники. Но мы боимся, что люди разгребут руины сгоревшей башни и обнаружат тоннель. Нужно уходить отсюда как можно скорее.

– Не волнуйся. – кхекнула Яга, сидящая рядом с внуком. – Все будет хорошо.

– Я не сказал главного. – тут лешевенок заплакал, уткнувшись мордочкой в ладони. – Люди навели магический огонь на все Врата Перемещений. Черниград полностью отрезан от нашего мира. Навсегда. Батя велел вам отплывать. Вадим оставил Звездную башню в кольце, но часть солдат уже кинул к Лукоморью.

– А что Лихо? – спросил Йог, нервно прохаживаясь по опушке и пыхая трубой. – Он-то куда смотрит? Что, во всем королевстве не осталось ни единой души, которая служила в тайном сыске, и вспомнила бы и о других подземных переходах?

– А короля с королевою больше нет. – лешевенок опять ткнулся в ладошки. – Мятежный упырский батальон, перекинувшийся на сторону хордорских наемников, изрубил царскую семью секирами, в том самом подвале, где Кащей держал братьев Иванов. А Лихо с начала и вовсе на кол посадили. Кстати, батя сказал, что Алексей Святославович послушался-таки, и за Огненную реку берградцы не пошли.

Илья и, отвернувшись, смахнул слезу. Ему нельзя было плакать.

Для Добровольческой армии Илья давно уже стал живым знаменем. Символом Черного Солнца, вокруг которого сбивались в кучу все нечистые народы. И, собственно, всем было наплевать, что вождь, уводящий их на поиски острова Буяна, был наполовину человеком. Все понимали, что среди любого народа есть святые, отщепенцы и предатели, но принять чужую боль, как свою, это не только талант, это – предназначение, судьба, воля богов.

К говорящим присоединился Никанорыч. Змей привез из Черниграда на своей спине лешевенка и, прорываясь сквозь ряды лучников Вадима, лишился глаза на правой голове. Он до сих пор еще был утыкан торчащими из него стрелами.

Йог, увидев состояние друга, шваркнул ставнями и присел на холм. Было видно, что бычьи пузыри окон внезапно запотели.

– Все! – Илья хлопнул себя по коленям и поднялся. – Развели тут сырость! Всем на корабли. Мы уходим!

– Но на всех места не хватит. – запротестовала Яга.

– А мы, драконы, для чего? – усмехнулся Никанорыч.

Но все понимали, что потрепанные в боях все четверо ящера едва ли сами в состоянии лететь, не то что, нести всадников.

– Я решил. – сказал Илья. – Ждать больше некого. Черниградцы в ловушке. Магические заставы активизированы, но всей их волшбы хватит на полтора-два часа. За последними солдатами уже по пятам несутся гончие псы Вадима. Придется пожертвовать этими ребятами, чтобы не погибли все.

И тут же роковая весть об отплытии молнией полетела среди работающих. Все засуетились: побросали дела, принялись на скорую руку собирать пожитки и поспешили к стоящей на якорях флотилии. На ветру затрепыхались взметнувшиеся знамена.

Заморосил дождь.

Илья, отправившийся к верфи в сопровождении предков, лешевенка и Никанорыча, невольно подумал, что их оплакивает уже не Дый или Перун, и не Тоскунел, сотворивший когда-то этот мир, а сама земля, душа архипелага. Илья чувствовал, где-то глубоко внизу бьется, разрываясь от боли, женское сердце, как рыдает душа земли, и небо хмурится в такт, гремит надвигающейся июньской грозою.

Тропа огибала священный дуб, на котором когда-то мерз Баюн. У корней древнего дерева сидел Зеродар и, раскачиваясь, декламировал Зализному Вовку свои последние стихи:

– Мы прощались с тобой на рассвете.

Ты веслом рассекал мой залив.

Я за гибель народов в ответе.

И пророчества я разлюбил.

Все прошло, отцвело, отболело.

Остаюсь я в родной стороне.

Видят боги, последнее дело

Безысходностью бьется во мне.

Волк молчал. Похоже, он даже и не заметил подошедших вождей Добровольческой Армии. Его пустой взгляд остановился на волнах Хвалынского моря. И в зрачках отражались корабли, готовящиеся к первому и последнему рейду.

А море пенилось, играло серыми барашками волн, подгоняло, торопило в дорогу, точно собиралось стать для беженцев последним заслоном, стеною, ограждающей нечисть от людей и прошлого…

«Жизнь не кончается». – понял Илья.

– Эй! – окликнул Йог задумавшегося Зеродара. – Хватит нюни распускать. Бери пожитки, айда с нами в иные земли.

– Я остаюсь вести партизанскую войну и призраком бродить по Плайтонии. – вдруг расхрабрился булыжник. –Я научу людей родину любить!

– А толку? – пожал плечами Илья.

Ветки дуба вдруг предательски колыхнулись, и до боли знакомый голос Митрофана радостно просипел:

– Какая встреча, век воли не видать!

Супруги Йоги и их внук задрали головы вверх, а Зализный Вовк и Зеродар оскалились в ехидной усмешке.

– Разыграли! – охнула Яга. – Мы тут, живота не жалеючи, исходим из Лукоморья, а они пьянствуют!

– Жизнь, в натуре, хороша, когда пьёшь не спеша! – донеслась реплика сверху, и тут же, под хрустнувшей веткой кто-то истошно завопил, и в траву неожиданно шмякнулось тело Бедуина.

– Прилетели к вам с приветом. – Заплетающимся языком выдавил аспид и громко икнул. – Рассказать, что солнце, блин, чёрное встало. И своим поганым светом всех по жизни задолбало.

– Ты чего несёшь? – огорчилась изба и возмущено пыхнула дымом. – Совсем стыд потерял?

Сверху послышалась сухая возня и на землю один за другим посыпали кот Митрофан со Светланою на загривке, Баюн и Небось с каким-то довольным юнцом, галантно принимающего на руки чернобровую девушку.

– Да ты не так всё понял, братан. – распушил хвост Митрофан и плюхнулся на землю. – Он недавно вступил в нашу кодлу. Первый раз на сходняк попал. Вот офигенные идеи фуфлово и канает. Какие проблемы? Такое с каждым может случиться.

– Добился-таки. – удивилась Яга. – Выбился в паханы и банду сколотил. Вот уж не думала.

– Ага. – поддакнул Баюн. – Шайка Чёрной Кошки называется. Так мы ничего плохого ещё сделать не успели. Чисто не в напряг сидели, отдыхали от трудов праведных.

– Устали они! – возмутился Илья. – Того и гляди, пустят сентиментальную слезу и затянут: «Коты, не мочитесь друг в друга».

– Да ладно тебе. – вмешался в разговор Небось. – Просто встречу обмыли. Заодно и пророчество исполнили. Срубили осиновый кол, и по очереди на нем посидели. Теперь один из нас на кол сел, но все живы. Вот такая мудрость.

– А главное, – воскликнул молодой незнакомец, любовно оглядывающий свою девушку, – мы выход нашли!

– Это ещё что за восторженный юноша? – поинтересовался Йог. – Нам тут только лишних человеческих глаз не хватало.

– Окстись, батенька, это же я, Авось! – захохотал парень, приглаживая щегольские усики. – С женой своею Ульяной.

– А мы всё молодеем и молодеем. – буркнула изба. – И это в то время, когда решаются судьбы целых народов.

– Да что случилось-то? – тряхнул, наконец, головою Небось. – Илья, скажи, что стряслось? Отчего вы все такие, горем убитые?

– Черниград в кольце. С минуту на минуту он падет. Все произошло быстрее, чем мы думали. На нас уже движутся рати Вадима. – пояснила Яга и чихнула. – А ведь правду сказала! Мы приняли решение отплывать немедленно.

– Так цеж не беда, а полбедёнки! – захихикал Зализный Вовк, и сразу стало понятно, что у священного дуба погуляли на славу. – Гутарят же вам: конец войне.

– Это вы о чём? – насторожился Илья.

– Не, блин, я таких упёртых рогами в землю давно не видел. – зевнул Митрофан и крикнул. – Маро-Мойка, выползай, подлый трус! Сколько можно бедную Дуню тискать? Подумай, какие ужасные у вас получатся дети!

– На себя погляди! – раздалось из-под земли недовольное сопение, и подле лап Йога пласт земли дернулся, приподнялся и двинулся в сторону, открывая гигантский тоннель, по которому избы на курьих ножках могли бы шествовать рядами по трое.

– Эй, Илья, твоё спасение нечисти не удалось! – заорал показавшийся чумазый Маро-Мойка, действительно, в сопровождении своей зазеленевшейся кикиморы. – Жизнь не всегда так трагична, как кажется вождям и богам!

– Ничего не понимаю. – всплеснула руками Яга. – Да что тут происходит?

– Мы тут маленько историю решили подправить. – пояснил Авось. – Разбудили Индрика-зверя. Благо, Бедуин помог его отыскать. Нашли тайные лазы Кащея и выкрали тела Лихо и Мары, спрыснули супругов остатками водочки, так они тепереча бегают даже лучше, чем раньше.

– Етить вашу налево! – рассмеялась изба. – Так вы против нас настоящий заговор устроили.

– А посвяти вас раньше времени, так вы б принялись препоны чинить, пессимизму разводить, слабые места выискивать. – пояснил Баюн. – А мы по-свойски, по-плайтонски: на глазок. Видишь: всё получилось.

– Ну, и куда вы нас уведёте? – полюбопытствовала изба. – Жить в подземельях я не согласный! Там сыро и если мои балки подгниют, их даже заменить будет нечем.

– Не боись! – выдохнул аспид. – В лесах, подле Брюхово, стоит заброшенный город, о существовании которого мы и сами только узнали. Магические стены на много верст вокруг возводят сейчас Лихо и его марогорские колдуны. Люди никогда не смогут проникнуть в наши заповедные заговоренные земли. Это гарантировано.

– Жить в полной изоляции? – усмехнулась Яга. – Что ж, попробуем, раз нет другого выхода. И, потом, мне дорога назад не заказана. И предвыборную кампанию я уже раскрутила. Буду отстаивать наши права среди людей.

– Всё не так уж и плохо. – улыбнулся Авось. – За это время мы наладили связь с Хорским лесом и получили уже для хозяйственных нужд первую партию молодильных яблок. Наладили отношения с Йехесодскою пустынею и уже качаем оттуда живую и мёртвую воду. Ведётся строительство сразу семи Врат Перемещений, при помощи которых мы сможет появляться в разных точках Плайтонии…

– Ох, старые мы стали. – вздохнул Йог. – Пока думали да кисли, подросшее поколение всё за нас и сделало.

– Молодым везде у нас дорога. – согласился Баюн. – Старикам всегда у нас нальют.

Наутро, когда армия Вадима показалась на горизонте, последний отряд горовиков скрылся под землею, и крышка за воинами намертво захлопнулась. Подле дуба остались Змеи Никанорыч и Горыныч, аспид Бедуин и Одалия. У каждого из драконов в лапах было по бочке пива, а в глазах – пьяная удаль и ехидство.

– Пикник по поводу исхода нечисти прошу считать открытым! – рявкнул Никанорыч, перебинтованный тряпками в тех местах, откуда вынули человеческие стрелы.

– Хозяйка – кизяк и хозяин – навоз! Нам бы подали вино, мы бы выпили давно! – затрясся в смехе Бедуин. Больно уж ему понравилась знаменитая гатьская приговорка.

– Так будем же толстенькими! – подытожил Горыныч, и все молча выпили. Стоя, как на панихиде.

– Ну, пора. – вздохнула Одалия. – Шутки в сторону. На нас вся надёжа! Объегорим врага!

– С Дыем! – выкрикнул аспид, и четвёрка огненно-дышащих взмыла в небо, радостно швыряя пустые бочки вниз.

– Один за всех! – завопил древний лозунг Дидрагорья Горыныч.

– И каждому – вина! – хором довершили драконы и разделились в полёте.

Аспид с Никанорычем взяли курс на ощетинившуюся копьями человеческую армию. Горыныч с супругою повернули к спущенным на воду кораблям.

– Мы их победим! – проревели Одалия с мужем.

– Вином и огнём! – эхом откликнулись аспид с Никанорычем.

И вскоре по поляне, навстречу людским полкам, ветер принялся раздувать драконье пламя, гоня его по сочным июльским травам с веселым треском и клубами чёрного дыма.

Люди нашли подземный ход Звездной башни, но явились в Лукоморье не одни, а с предателями-вампирами и горовиками. Вадим уже вел не гостку отщепенцев-головорезов, а настоящую разношерстную армию. Сзади, за отрядами маячила тень гигантского паука.

Горыныч с Никанорычем переглянулись: они узнали предателя. И сразу стало ясно почему Камен’Дант предал Марогорию. Он хотел вернуть себе Лютобор. Он привык к присутствию в своей жизни магического меча. Он пришел отомстить Илье за воровство. Камен’Дант знал, что меч попал в руки Тоскунела, что безумный угрин Уркесюк сумел похитить клинок у самого бога для оживления собственной поэмы, и, не сумев призвать обратно к жизни «Песнь Мятежа», он отдал меч Дыю. И, значит, Лютобор был сейчас где-то среди последних защитников свободы Марогории.

На глазах у ратей Вадима от верфи отчаливали корабли. Люди видели суетящихся матросов, снующих вампиров и оборотней. Но они не могли различить на таком расстоянии, что это были мороки. На самом деле корабли уходили пустыми. За штурвалом одного из кораблей размахивал мечом призрачный Илья. Камен’Дант узнал Лютобора и застонал от непреодолимого желания вернуть себе потерю. Паук даже прибавил ходу, но вовремя опомнился. Войны – это не его дело.

Драконы сдерживали людей, не давали им прорваться к верфи. Пламя пожирало все вокруг, встав на пути завоевателей высоченной стеной. А корабли уходили все дальше и дальше.

И вдруг случилось нечто такое, отчего хордорцы оторопели. Два дракона, охраняющие отход кораблей с неба вдруг дохнули пламенем на своих же. Это не было случайностью. Драконы продолжали жечь свою флотилию, выплевывая сгустки огня с яростью одержимых. Судя по всему, это не было и предательством. Было отчетливо видно, что нечисть не стремилась погасить огонь, враги не прыгали в воду и не стреляли по изменникам. Марогорцы пели. Видимо, они с самого начала задумали все это.

Вадим остановил наступление. Никчему было рваться сквозь огонь, ведь враг решил покончить жизнь ритуальным самоубийством. Впервые в жизни наемники содрогнулись. Они столкнулись с безумной любовью к отчизне, с тем чувством, которое не ведали сами. И это было страшно.

Пламя на кораблях росло, оно превратилось в огненные цветы, поднявшие свои лепестки вверх над водой. Пылающая флотилия уходила в своё первое и последнее плавание.

Завоеватели остановились, попялись подальше от огня, лижущего землю и травы. Им прекрасно было видно как нечисть «покидает» любимую землю. Но люди не знали, не догадывались об обмане. Враг казался им великим в своём душевном порыве: не всякий может превратиться в живой факел лишь для того, чтобы его пепел развеяло над отчизной.

Вадим скривил губы, плюнул себе под ноги и сдернул шлем с головы:

– Они украли у меня победу!

А в небе, набирая высоту, как-то странно кружили драконы. И те, которые спалили корабли, и те, которые мешали наступать людям – все четыре зверя улетали в сторону острова Баюна. Они почему-то выбрали позорное бегство.

– Пусть живут. – махнул рукой Вадим. – Теперь уж и им немного осталось.

А Древний бог Дый в это время сидел на своем троне и пил отвар из колдовских трав. Воздух вокруг пропах чернобыльником, пустырником, крапивой и даже лебедою. Но долгожданный покой не приходил. Дыю было плохо: кололо в области сердца, и тяжело было дышать. А еще богу все время казалось, что он забыл о чем-то очень важном.

Лютобор висел на стене и тревожно пульсировал. Ножны переливались оттенками пурпура и багрянца. Меч жаждал битвы. Он алкал крови. Но время его не пришло. Древний бог решил, что в этой войне он не воспользуется силой меча. Лютобор думал иначе. Он призывал к себе всех, кто когда-либо держал его в руках. Ему необходимо было вырваться из этого плена. Череда неудач приводила клинок в бешенство. Эпохальная битва между людьми и нечистью проходила без его участия. Три пленения подряд слились в сознании Лютобора в единый кошмарный сон. Большего унижения в своей жизни он еще не испытывал. Попадая из рук в руки, он не успевал подчинить себе сознание новых владельцев.

Что скажет Лютобор в ответ на вопрос, где он был, когда люди огнем проходили по маленькой Марогории? Нельзя же при следующей встрече с Айеррайе сказать, что был скован в своих движениях! Эту схватку брат не мог выиграть! Душа Лютобора требовала реванша. Меч хотел узнать, что Айеррайе тоже не в битве, что он не пьет души, а мирно отсыпается у очередного владельца на бедре или вовсе где-нибудь на стене. И на черный зов откликнулся тот, кто был ближе всех – угрин Уркесюк.

Несчастный поэт сидел в это время на паперти маленького марогорийского городка и пересчитывал подаяние. На бутыль пива уже хватало. Можно было покинуть пределы кладбищенской церкви и идти в ближайшую лавку, чтобы утопить там свое горе. И вдруг решение о будущем пришло само собою. Ну, не получился из угрина величайший поэт всех времен и народов, стоит попытать себя в ратном деле. Не важно, что нет мышц, Лютобор сам напитает силой. Этот меч всегда вел в бою своих хозяев, и именно клинок оделял славой героя, а не наоборот. Стоило лишь обнажить меч, а о дальнейшем можно и не думать. Лютобор принимал решения за обоих. Угрин встал и пошел. Он знал, где находится меч. Он сам отдал его Дыю на совете темных Богов.

Уркесюк решил не просто восстать на бога, чтобы отобрать меч обратно, а убить ненужного свидетеля.

Но прежде, чем зарезать бога, угрин завернул все-таки в лавку, купил пива, сделал огромный глоток и побрел прочь из города. Он думал о том, что убить бога можно только, если раздавить его в себе, в собственном сознании, если отвернуться от него, если стать к нему спиной, если положить его изображение под пятку, если сжечь его образ.

Со следующим глотком, Уркесюк решил, что все это – схоластика, софизм, а попросту – словоблудие. Зачем все усложнять, можно просто перерезать древнему горло – и одним богом на земле станет меньше. Интересно, как это Тоскунел допускает не только появление таких мыслей, но и сами такие поступки? Почему демиург не защищает своих богов, жрецов, магов? Может быть, он не всесилен и не вечен? Как знать, нет ли над Тоскунелом еще какого-нибудь бога, который выдумал самого Тоскунела?

Откуда, к примеру, приходят все эти странные люди? Сначала толстяк Скив, возомнивший себя музыкантом, потом этот внук Яги – Илья, решивший, что он – знамя нечисти. Откуда эти безумцы? Почему они получают все даром, а Уркесюк бьется с судьбой за каждый шаг по этой жизни, за каждый свободный вздох? Нет ли в мире пробоины, сквозь которую наловчились шастать между реальностями разные шарлотаны и авнтюристы? Нельзя самому воспользоваться этим, чтобы стать великим в ином мире?

Мысли сновали в голове угрина. Уркесюк сделал еще один глоток, сел на землю, стряхнул с плеча мешок, достал мертвую «Песнь Мятежа», полистал некогда живые страницы своей книги и вздохнул. Самое лучшее время в жизни угрина было то, когда он писал все то, что впоследствии стало историей Эйроланда.

И вдруг Уркесюка осенило: Богами не рождаются, ими становятся. Дыя потому нельзя уничтожить, что под его личиной и под его именем живут и будут жить разные личности, бунтари, которые восставали на этого бога, но убивая его, сами становились Дыем. Это объясняло многое.

Угрин сделал еще один глоток и подумал, что жизнь в облике древнего бога будет более интересной, чем в шкуре неудачника-поэта. А, главное, никто никогда не узнает о том, что великий Дый некогда был Уркесюком – жалким попрошайкой, нищим сочинителем. До входа в подземные чертоги было около трех верст. Еще было время повернуть назад, но угрин уже размечтался о новой жизни. Пиво ударило в голову. Ноги просились в дорогу. «Песнь Мятежа» казалась бездарной и напыщенной.

Да, жизнь оказалась сложнее, чем привык представлять себе бог Дый. Истинная стратегия заключается в отсутствии стратегии. Но, как только отпустишь вожжи, так тут же Светлые Боги подомнут миры под себя! Это противоречие бытия никак не умещалось в старой голове. Просто изменился мир, он стал более сложным, в нем появилось место для героев.

Дый вдыхал запах лебеды и пустырника, осознавая, как жизнь вытекает из него. Бог умирал. И, все-таки, он был счастлив. Последнее его желание воплотилось в жизнь. Пусть все прошло не совсем так, как задумывалось, но, главное, – цель была достигнута.

Внутри архипелага был создан новый, более совершенный мир. И его обитателям больше не грозили ни Светлые Боги, ни люди. Ради этого стоило жить и бороться.

Дый закрыл глаза и услышал странные звуки. Он оказался в странном мире. Где-то капала вода. Дый встал с кресла, сунул ноги в тапочки. С колен лениво спрыгнул рыжий кот. Он замурлыкал, выпрашивая «Вискас». На кухне, и в самом деле, оказался незакрыт кран. В мойке и на столе громоздились горы немытой посуды. Бычки сигарет были всюду. И всюду были книги. Это был мир человека не читавшего, а глотавшего тома. Или писавшего их.

Дыя не удивляло, что все вокруг было привычным и удобным. Он словно вернулся домой из далекого путешествия. Будто бы он проснулся, и все никак не может понять, где истинная реальность: убогий быт «хрущевки» или волшебный мир Эйроланда?

Дый подошел к зеркалу. В отражение гляделся веселый старик с белой бородой, не тот Дый, которым бог помнил себя в Эйроланде. Самым интересным было то, что Дый никак не мог решить: какой мир вторичен, Россия ли стала пародией на Эйроланд или Эйроланд породил всю русскую нелепицу.

А в это время дверь в подземных чертогах Дыя скрипнули. На пороге стоял пьяный Уркесюк. Он пришел за мечом, за Лютобором, чтобы взять этот мир на острие клинка, чтобы напоить Лютобора кровью и Дыя, и Вия, и Вадима. Уркесюк хотел хотя бы умереть героем.

Дый спал на троне, уронив голову на грудь. Лютобор висел рядом на стене. Но угрину показалось, что его отделяет от меча целая вечность, Йехесодская пустыня. И долог был этот путь, и тяжел. Но и назад дороги уже не было.

Уркесюк сделал шаг навстречу Лютобору. Второй, третий.

Угрин шел навстречу новой эпохе.