Оффлайн Ведьма

Глава 1.1 Псих в онлайне

В жизни Сергея бывали всякие дни. Дни, когда он безмерно радовался. Дни, когда грустил. Дни, когда злился, и даже дни, когда чувствовал себя идиотом. Но чаще всего его дни представляли кашу из эмоции. Нет, он не катался на эмоциональных качелях, скорее просто был обычным человеком.

Хотя, надо признать, у Сергея были свои особенности. И главной таковой он обязан отцу. Фамилия у него уж больно занимательная — Психчинский Сергей Павлович. С такой фамилией чувство самоиронии нужно отращивать с детства, как волосы, и никогда не сбривать. Наверное, поэтому у Психа было хорошее чувство юмора и достаточно длинная кучерявая шевелюра.

А ещё в жизни Сергея была мечта. Он с детства любил рекламу. Пока другие дети смотрели мультики по телевизору, Серёжа играл в машинки, но, стоило мелькнуть первым кадрам какой-нибудь рекламы газировки — и его было уже не оторвать от экрана.

Но сниматься в рекламе? Нет, ни за что на свете! Сергей никогда не хотел публичности. Он желал стоять там, за кадром, и, так сказать, править балом, как настоящий камердинер, который выбирает образ для короля и тихонечко шепчет тому на ушко, как ему лучше поступить. Хотя сравнение и не совсем верное, но уже в детстве Серёжка играл в компании тогда ещё «Психов на Море», и у них как раз и было такое распределение ролей: Принц страны отшельников Дима, злая королева Ида и камердинер Серёжа. Удивительное дело, но эти роли ребята пронесли сквозь всю свою жизнь. А в их замке появился личный шут. Тот самый, что умело рисует на одной стороне лица грим смеющегося клоуна, а другую оставляет своей собственной — серьёзной и даже хмурой.

«Смеющиеся Морпсихи» — да, именно так они называли себя теперь. И да, это прекрасно, когда в твоём сердце годами живёт та самая дружба, которую не сломит ни злость, ни ярость, ни обиды.

Хотя, надо признать, в их квартете чаще всего была лишь одна личность, которая периодически вызывала именно эти эмоции.

Но давайте по порядку, ведь Александрина Клевер всё ещё пытается внести хоть немного структуры в эту историю.

***

Чтобы ощутить все грани злости Психа и отследить последовательность событий, приведших к катарсису, придётся заглянуть в воскресный день в его квартиру и запустить обратный отсчёт на таймере, который сработает утром вторника.

Псих, как и положено одинокому мужчине, привыкшему к порядку, всё утро воскресенья убирался в квартире. У него вообще была своеобразная традиция — раз в месяц устраивать воскресник. Он наряжался, как своеобразный мужской эквивалент Золушки: в старое порванное трико и заляпанную неизвестно чем майку, — завязывал волосы в высокий пучок, чтобы не мешали, и довершал свой образ жёлтыми резиновыми перчатками. И в таком вот виде отмывал квартиру с пола до потолка. И это не фигура речи — Сергей действительно мыл потолок. И, как финальный аккорд уборки, он обычно мыл ещё и кота.

Бальтазар же мыться не любил, и в такие моменты вспоминал, что он мужчина, а не подкаблучник, и полностью оправдывал своё сатанинское имя. Так что обычно Серёжа мыл кота полностью одетым и в пластиковой маске для садового триммера, которую купил в специализированном магазине после того раза, когда Таз чуть не выцарапал ему глаза.

Так и получилось, что позвонивший воскресным вечером начальник, Михаил Белозёров — личность, мягко говоря, экстраординарная — оказался обвешан матом, как шариками ёлка на новый год, потому что имел опрометчивость набрать своему сотруднику именно в тот момент, когда Псих вытирал кота.

— Психич, если бы не твой ум, я бы тебя за такие выходки уволил! — категорично заявил Белозёров.

— Я вам перезвоню! — зло бросил Псих, пытаясь достать забившегося под кровать кота.

И он действительно перезвонил. Часа через два. После того как повторно помыл кота, высушил его, а потом ещё и вымыл пол под кроватью, потому что под ней скопились кошачья шерсть и пыль.

— Психич, я уж думал, ты забыл обо мне! — донёсся из трубки старческий голос.

Нелепая, конечно, кличка «Психич», но Серёжа научился носить её с достоинством. Когда ты полностью уверен в том, что и как ты делаешь, чужие слова перестают задевать. Потому и любая критика отскакивала от Психа, как мячик от стены — он слушал только тех, с чьим мнением считался.

И, несмотря на всю глупость, к которой примешивался старческий маразм, с Белозёровым как личностью Серёжа более чем считался. Ведь именно этот человек разглядел за внешностью вспыльчивого мальчишки потенциал и дал ему возможность реализоваться. Сергей считал так: если Белозеров смог разглядеть в нём что-то, то он умный мужчина, и, если Псих не будет воспринимать его, как авторитет, значит, будет подвергать сомнению его выбор — следовательно, сомневаться в себе, как в предмете его выбора.

А сомневаться в себе и своих решениях Сергей не любил.

Однако все вышеперечисленные умственные заключения не меняли того факта, что из года в год Михаил Белозёров становился всё чуднее и чуднее. Нормальный человек рекламное агентство «РеклаМамой» не назовёт. Хотя нормальный человек такое название и не выдумает — но кидать камни в свой же огород Псих тоже не любил.

— Что вы хотели? — спросил он, впервые за день плюхнувшись на диван и вытянув уставшие ноги.

— Поговорить, — ответил начальник. — Что же ещё?

— У меня выходной, между прочим, — напомнил он.

— Серёженька, мальчик мой, у нас выходных не бывает. Я думал, за столько лет совместной работы, ты усвоил, что реклама и маркетинг не признают перерывов.

Сергей лишь хмыкнул. С высказыванием начальника он был более, чем согласен. Сам ведь придерживался примерно такого же мнения.

— Так что вы хотели? — повторил свой вопрос он, устало вздохнув.

— Психич, построй отель!

И Серёжа офигел. Этой фразой Сергея фактически повысили в должности, отдав в его руки нечто большее, чем рекламный проект.

Сергей битый час пытался объяснить старенькому папочке «РеклаМамы», что он не строитель, не архитектор, что ничего не смыслит в гостиничном бизнесе — хотя здесь он всё же привирал, так как в своё время ему пришлось немного вникнуть в это дело, когда они запускали рекламу одного черноморского отеля.

Однако послать куда подальше Белозёрова тоже было нельзя, потому что в таком случае пришлось бы увольняться, а Сергей не знал, куда ему бежать при таком раскладе. В их городе ничего подобного «РеклаМаме» просто не было, а идти маркетологом в какую-нибудь маленькую компанию Сергей просто не хотел, как не хотел и ломать свою жизнь на корню и перебраться куда-то в другой город и строить всё с нуля.

В итоге, взвесив все «за» и «против», Сергей всё-таки согласился, потребовав полного шефствования и права самому набирать команду — без кумовства и странных личностей типа архитектора Олега.

К его немалому удивлению, Белозёров согласился, не задумываясь; Сергей аж дар речи потерял. А, когда нашёл, всё-таки спросил:

— Почему?

— Что почему, Психич?

— Откуда такое доверие?

— А, ты об этом, — усмехнулся Белозёров. — Мальчик мой, я знаю тебя порядка десяти лет. И за всё это время ты не разочаровал меня ни разу. Не было ни дня, чтобы я подумал, что зря дал тебе шанс. Серёжка, ты для меня почти как сын. Хваткий, умный, ответственный. Не то, что мой неблагодарный обалдуй, которому от жизни ничего не нужно.

С одной стороны слова были очень лестными, с другой же Сергей испытывал странные чувства. Он никогда не хотел бы родиться в семье Белозёрова — человека, который не просто подавляет, а ломает. Михаил являл собой пресловутого тирана-самодура, личность с барскими замашками, в то время как его сын Алексей вырос слабым и бесхребетным мальчишкой, который не мог ни отстоять свои взгляды, ни заступиться за себя. Сам бы Сергей такого отца терпеть не смог бы, послал бы ещё в подростковом возрасте. Но как к начальнику к Белозёрову Сергей относился более чем уважительно. Ну, насколько уважительным вообще может быть Псих.

Его Белозёров никогда не подавлял. Лишь иногда требовал что-то страшненькое. Что-то вроде постройки отеля.

Этот конкретный момент немного подрасшатал психику Психа.

Следующий же телефонный разговор, который заставил Сергея не единожды повысить голос, случился утром понедельника, когда он перед планёркой пытался вполне тактично объяснить Олегу, что его услуги больше не нужны. И да, закончилось это потрясающее мероприятие скандалом, потому что архитектор визжал в трубку. Сергей даже не подозревал, что мужчины могут издавать такие высокие звуки.

Но у подобных телефонных разговоров есть один существенный плюс — их можно прервать, а контакт отправить в чёрный список. Что, собственно, Психчинский и сделал с превеликой радостью и облегчением. Правда, он тогда ещё не знал, к каким последствиям приведёт этот разговор, но не будем забегать вперёд и продолжим наш путь по порядочку.

После была планёрка и Клевер Александра Петровна — девушка, которая своими выходками периодически вводила Психа в ступор. Из-за неё он последнее время часто задавался вопросом: «Это я идиот или она слишком умная?»

Он знал Сашу много лет, но именно последний год ознаменовался их сближением. Если задуматься, то всё началось, как ни странно, на новогоднем корпоративе, а не месяц назад. Тогда он узнал, что она рассталась с парнем. Таким самую малость женоподобным Лёшиком, который взбесил Серёжу ещё на предыдущем корпоративе своими снисходительными взглядами, которые тот бросал на всех и каждого. А уж когда новоявленный парень Александры Петровны решил не совсем удачно пошутить на тему названия агентства, Сергею и вовсе захотелось его придушить прям на месте. Так что Лёшику очень повезло, что Никита, заметив злые взгляды, которыми Псих сверлил ухажёра своей бывшей помощницы, утащил друга прочь с мероприятия. Потом они пили в каком-то баре до посинения, из-за чего по домам их на такси развозила Таша, девушка Никиты, так как сами они были на это не способны.

Услышав, что Саша, девушка, по его мнению, далеко не глупая, наконец-то послала к чёрту этого надоедливого представителя мужского пола, Сергей возликовал. А уж когда на Тайном Санте ему достались носки «Топаю в Психушку», которые выбрала она, в голове Психа что-то щёлкнуло, и он решил, что нужно поговорить с Сашей. Но что-то как-то не сложилось. Более того, не складывалось вплоть до середины лета. Все его попытки хоть как-нибудь наладить контакт Саша воспринимала в штыки, и всё заканчивалось не очень хорошо — одна поездка после ужина с коллегами чего стоила: покоцанных колпаков и фиговой тучи разрушенных нервных клеток!

Однако, как это ни странно, но после этого события всё сдвинулось с мёртвой точки. И да, Саша всё ещё не была его девушкой официально, но была куда ближе к этому статусу, чем полгода назад. Всего-то и нужно было ещё раз поговорить и расставить акценты.

И Серёжа собирался это сделать, потому что на данный момент их отношения висели в воздухе. Они словно были вместе, но при этом не были парой. И такой расклад дел Психчинскому не очень нравился, но, тем не менее, ему не хотелось давить на Сашу, ведь он прекрасно понимал, что эта девушка может уйти, не оглядываясь, если он будет давить. А терять Александру Петровну ему не хотелось.

Теперь он ещё и ругать её, как раньше, почему-то не мог. Вот она кричала на него на планёрке, буквально орала. А он стоял, как последний дурак и думал:

«Черт возьми, она такая милая. Милая ведьма!»

Да и потом, когда она выбежала из кабинета, устроив целое слезливо-плаксивое шоу, он просто посмеялся, вместо того, чтобы обидеться. Ведь она в очередной раз намеренно выставила его тираном в глазах окружающих.

Возвращаясь в свой кабинет, Сергей пребывал в относительно прекрасном расположении духа. Саша умудрилась поднять ему настроение, не сделав при этом ничего сверхъестественного. Сергей давно понял, что правильные для тебя люди делают твою жизнь счастливее просто фактом своего существования в ней. В то время, как неправильные — способны разрушить её одним лишь словом. И Саша оказалась для него таким же идеально подходящим человеком, как и Смеющиеся Морпсихи.

***

В жизни Сергея Павловича Психчинского нередко бывало, что всё шло наперекосяк. Обычно он умел наладить жизнь так, чтобы всё получалось, как задумано. Вот только стоило ему хоть немного ослабить контроль, и в его планы встраивался человеческий фактор. Люди и их проблемы постоянно мешали. Чего только стоила недавняя история с Ниной и краской, из-за которой намеченный план и сроки улетели в трубу.

Сергей всё ещё злился на Яйцеву и потому избегал её, как мог, иначе шанс того, что он устроит стажёрке форменный разнос, после которого девушка будет реветь и пойдёт жаловаться Саше, был велик. Странное, конечно, желание — выставить себя в лучшем свете перед человеком, который и так знает все твои паршивые стороны. А ведь Саша не только знала, она ещё и имела смелость высмеивать их.

И если Сергей избегал людей по своим личным интересам, то вот его самого избегали скорее из страха. Что лично он считал какой-то массовой дуростью. Он ведь такой же обычный человек, как и все.

Или что, он неугодных на завтрак кушает, проливая брусничным вареньем? Нет. И даже не расчленяет в подвалах. Красных комнат не имеет. Пленных не держит.

Да, он периодически орёт и кидается вещами, но ведь никогда не делает ничего подобного просто так, потому что ему захотелось. Это ничто иное, как ответная реакция на неадекватное поведение подчинённых, их тупость и глупость, а так же неумение делать всё с первого раза, как надо. Вот, к примеру, Таша Яблонская — на неё Сергей никогда голос не повышал, вещами в неё не кидался. И только потому, что она ответственный сотрудник, а не потому что она является той самой девушкой, хотя, скорее, уже будущей женой Никиты Хохмина, который наверняка снова сломает другу нос, если узнает о чём-то подобном.

В общем и целом, Сергей действительно не понимал, почему его настолько боятся. В частности, не мог разобраться, что творится в голове Мочалина, паренька-художника, который вот уже две недели избегал Психа, словно тот был не человеком, а жерлом вулкана. Если им случалось столкнуться в коридорах агентства, Серафим разворачивался на сто восемьдесят градусов и убегал так быстро, что пятки сверкали. Сергей же в такие моменты чесал затылок и пытался понять мотивы такого поведения.

Однако сам попыток поговорить с порно-художником не предпринимал. Смысла давить на него он не видел. Мальчишка ведь за последние несколько месяцев успел согласиться на сотрудничество и отмотать всё назад не один и не два раза, а десять.

Так что Сергей не особо удивился, когда, возвращаясь в свой кабинет с планёрки, увидел паренька, караулящего его у двери. Вот тебе и наглядное чувство дежавю. Психу даже показалось, что на Мочалине была та же клетчатая рубашка, что и в прошлый раз.

Серафим смотрел на него таким грустным, перепуганным взглядом, что Сергей лишь тяжело вздохнул и придержал язык. Просто понимал, что его ехидство и прозвища из разряда «плачущий извращенец» запустят очередной виток беганья по коридорам, а Сергей от этого уже порядком так устал.

— Доброе утро! Сер… ргей П… Павлович! — заикаясь поприветствовал парень.

И Серёжа, распахнув перед ним дверь широким жестом, произнёс:

— Заходи. Поговорим.

Мочалин, понурив плечи, вошёл в кабинет.

Надо заметить, что Серафим на самом деле был достаточно высоким парнем, вот только из-за внутренней зажатости и стеснения он вечно сутулился и вжимал голову в плечи, отчего казался меньше, чем есть на самом деле. Наверное, из-за этого и Сергей воспринимал его если не как ребёнка, то как зажатого, закомплексованного подростка точно. Что было даже странно, потому что у Сергея были знакомые подростки и ему пару раз приходилось собирать фокус группы для тех или иных проектов. И вот в Мочалине было больше чего-то подросткового, чем в тех ребятах.

Псих сел в кресло и жестом предложил Серафиму сесть не против. Кабинет у Серёжи был лаконичным и простым: из стекла и хрома, без каких-либо личных вещичек. И, пожалуй, самым ярким пятном здесь являлись рубаха Мочалина и его рыжая шевелюра, которая в лучах утреннего солнца, заливающего комнату, отливала желтизной.

Дождавшись, когда Серафим сгорбившись усядется на офисный стул, Сергей спросил:

— Ты передумал?

— Сергей Павлович, сколько я буду зарабатывать? — вторил ему Мочалин, почему-то избегая смотреть в глаза.

Этот вопрос так не вязался со всеми их предыдущими разговорами, что Сергей не сразу нашёлся с ответом. Раньше они говорили только о том, будет ли Серафим рисовать комиксы для «Блокнета». Эротические комиксы. Сергей на этой почве и обрабатывал Серафима, Ида параллельно искала автора, который смог бы правильно выстроить сюжет, Дима же настраивал читалку, чтобы она подходила не только для тестовых форматов, но и для комиксов.

Сергей вместе с пареньком прошёл несколько кругов хождений туда и обратно, и за всё это время Серафим ни разу не поднял финансовый вопрос. Псих даже не знал, что ответить. В вопрос выплат авторам он никогда не вникал, этим полностью заведовала Ида — у них с Димой была какая-то безумно сложная система расчётов. Читатели «Блокнета» оплачивали ежемесячную подписку на сервис, из суммы которой около двадцати процентов уходило Димке на содержания платформы, а остальные деньги раскидывались по авторам в зависимости от часов чтения. Так что сколько получал на деле один конкретный автор Сергей банально не знал, хоть и предполагал, что не особо много. А голословным он быть не хотел.

— Честно, не знаю, — всё же ответил он, понимая, что так авторов не зазывают. Это он готов работать за саму идею «Блокнета», а для других это не мотивация. — Всё зависит от того, как воспримут тебя читатели и сколько их наберётся.

Серафим, казалось, сжался ещё больше, втянул голову в плечи и тихо так произнеё:

— Сергей Павлович, мне нужны деньги. Подработка…

Это было сказано таким тоном, что Сергей даже испугался. Так обычно говорят что-то в духе «я разбил машину миллиардера, и меня теперь хотят повесить за яйца». Ну, или что более реально, «я взял микрозайм, и теперь мне нужно его отдать, иначе коллекторы отрежут мне яйца». Однако Мочалин не производил впечатление человека, который мог бы сделать хоть что-то из этого списка.

— Много? — стараясь убрать из голоса скепсис спросил Псих, про себя гадая, в какие неприятности влип его тихий мальчик.

— Да, наверное, много, — сконфуженно ответил Серафим.

— Наверное? — изумился Сергей. То есть парень даже не знает, сколько денег ему нужно?

Мочалин долго молчал. А глазки так и бегали по полупустому кабинету, всё так же избегая смотреть на Психа. Что, если честно, порядком так раздражало, и Сергея так и подмывало крикнуть что-то в духе: «Парень достань язык из жопы и скажи, как есть!» Но нет, он сдерживался, проявляя колоссальное терпение по отношению к окружающим. И, чтобы хоть чем-то себя занять, Сергей взял теннисный мячик и принялся, как всегда, катать по столу.

Мочалин же, словно загипнотизированный, уставился на мяч и, к немалому изумлению Сергея, сам принялся рассказывать свою историю. А у Психа тем временем складывалось впечатление, что излить душу Молчун решил зелёному другу, а не человеку напротив, потому что за весь этот длинный для парня монолог тот ни разу не поднял глаз от мяча в руке Серёжи.

— У меня родители разводятся. И мне нужно забрать маму из деревни, помочь освоиться. Дом то папин, его бабушка с дедушкой приватизировали незадолго до того, как родители поженились. А папа сказал, чтобы ноги маминой там не было. Двадцать пять лет вместе — и вон оно как вышло…

Знаете, что такое словесный ступор? Это когда в голове мыслей много и некоторые из них даже правильные, но ни одну из них ты произнести не можешь, и потому сидишь с круглыми глазами и думаешь, за что тебе всё это.

Серёжа не особо эмоционально открытый человек. Лучше бы Серафим пошёл с этим к Никите, тот хотя бы понял бы ситуацию, помог бы, поддержал бы. А Серёжа смог только тупо спросить:

— А почему?

— Не знаю, — пожал плечами Мочалин. — Они молчат.

«Похоже это семейная черта», — подумал Псих, а вслух спросил:

— А мама где?

— У подруги. Там в д…деревне. Отрабатывает последние дни фельдшером и приедет ко мне, — удивительно развёрнуто пояснил парень теннисному мячу. — А я ведь ничего и не умею, кроме как рисовать.

Серёжа лишь хмыкнул. Его, если честно, бесили фразы по типу «это всё, что я умею». У него отец всегда говорил одну и ту же фразу, которую вполне можно брать как девиз по жизни: «Нет слова «не могу» — есть «не хочу»». Человек может научиться чему угодно, главное — желание. Научился же Серёжа вешать люстры по видео-урокам, да?

Так что слова Серафима подняли в Сергее волну негодования. Когда человеку нужны деньги, он будет добиваться их всеми возможными путями, а всё остальное — оправдание лени. И, чтобы не сорваться на парня, который в данный момент был куда ближе к статусу художника «Блокнета», чем месяц назад, Сергей спросил:

— Ты с Никитой разговаривал?

Мочалин вскинул голову и, выпучив от ужаса глаза, воскликнул:

— Нет! Зачем? Чтобы он надо мной смеялся? И рассказал всем?

Сергей на секунду потерял дар речи. Нет, он, конечно, понимал, что Хохмин производит впечатление человека, который высмеивает всё, что движется, а то, что не движется, он двигает и высмеивает. Но не настолько же! И Психчинский вполне мог бы объяснять, что Никита не такой; что он очень понимающий и безмерно ответственный человек. Вот только Сергей не был бы собой, если бы решился на подобный шаг, поэтому он просто спросил:

— Ты идиот? Или прикидываешься?

Паренёк аж побагровел.

— Сер..ргей Павлович, я же к вам со всей душой!

— А я к тебе с дозой адекватности! — воскликнул Псих и таки запулил мячиком куда-то в стену. — А на тупость у меня один ответ.

Серафим подскочил с места, явно намереваясь, как и в прошлый раз, убежать, но Сергей не позволил:

— Сел! — приказал он и пригвоздил Мочалина взглядом к стулу, решив, что пора всё-таки оправдывать все свои прозвища. — И слушай, — уже спокойнее продолжил он.

Серафим плюхнулся на стул и вжался в него. И по тому, каким перепуганным стал его взгляд, Сергей понял, что шоу программа выполнена на все сто.

— Серафимчик, ты помимо основного оклада сидишь на проценте. И каждый отрисованный тобой баннер, этикеточка, рисуночек, да даже чёртова закорючка на фотографии капает процентами к твой зарплате. Так что, чтобы у тебя была больше зарплата, тебе нужно пойти к Никиточке Игореевичу и бухнуться ему в ноженьки, умоляя отдать тебе всё, что есть. А затем рисовать двадцать четыре на семь без перерыва и сна. Раз уж рисование — это всё, что ты умеешь, — на одном дыхании выдал Сергей, делая передышку, чтобы информация немного закрепилась, а затем спросил. — Понял?

Мочалин кивнул и икнул. А Псих продолжил:

— А с иллюстрациями мы решим постепенно. Всё согласуем…

— Когда мама приедет, мне будет негде… Я не…

— Не хочешь, чтобы она знала? — Собрал воедино заикающуюся конструкцию Серёжа.

— Да!

— Ничего страшного, я найду, где тебе рисовать, — отмёл все возражения Псих. — А теперь иди работать и не мешай работать мне.

Глава 1.2 Псих в онлайне

Спровадив Серафима, Сергей взялся за работу, и оставшаяся часть дня прошла без эксцессов. Он даже выдохнул и подумал, что вот наконец-то всё становится нормально — парад идиотов закончился, и он может жить спокойно жизнью.

Но нет, то оказалось всего лишь затишье перед бурей. Вселенная — эта великая женщина, которую некоторые называют ещё и судьбой со злым роком в придачу, подумала, что Психу нужно немного времени, чтобы восстановить нервные клетки. И пусть после этого кто-нибудь скажет, что высшие силы о нас не заботятся.

Но вернёмся к событиям того дня. Первая крупномасштабная ментальная — и не только — атака, случилась в шесть вечера, когда Серёжа с чувством выполненного долга после нескольких удачно проведённых онлайн презентаций спустился в фойе «РеклаМамы», вскользь отметив, что бравые охранники, как обычно, вместо того, чтобы исполнять свои обязанности и смотреть за записями камер видеонаблюдения, смотрели куда более интересный для них футбол.

Вот только основное внимание Психа было сосредоточенно на другом. Перед его глазами открылось зрелище, которое, если бы кто-то снимал фильм о его жизни, обязательно бы сопроводили эффектом слоумоушн и миленькой музычкой на фоне. Правда, музычка, как и само происходящее, к позитивным эмоциям не располагали. Через светоотражающее синее стекло Сергей увидел три действующих лица: тучную фигуру архитектора Олега, свой серенький форд и клюшку для гольфа, которая стремительно приближалась к фарам.

— Звоните в полицию! — Сергей даже не думал, что он может так истерично кричать. Как в фильме ужасов, не иначе.

Удивлённые охранники наконец оторвали свои взгляды от мониторов, используемых не по назначению, и, явно ещё не отойдя от болельщического угара, как-то медленно потянулись к трубке телефона, в то время как Сергей уже бежал на улицу. Архитектор же, расправившись с одной фарой, замахнулся на лобовое стекло, и Серёжа почувствовал себя бегуном на короткие дистанции. Вот только Псих, к сожалению, не успел — когда он подбежал и выхватил у Олега клюшку, по лобовому стеклу уже разбегалась паутинка трещин, а со стороны водителя, куда пришёлся удар, появилось вентиляционное отверстие.

Олег завизжал. Сергей, отшвырнув клюшку и обходя машину по кругу, тоже. А на форде выла сигнализация.

— Ты лишил меня работы! Гнусный кучерявый мудак!

Тут Сергей заметил, что все шины уже проколоты. Хотя не заметить было сложно: Олег воспользовался охотничьим ножом, так что проколы были скорее разрезами. На подкорке сознания Псих отметил, что у архитектора есть нож, и нарываться не стоит. Но всё-таки припечатал Олега несколькими непечатными фразами.

Тут на подмогу выбежали охранники с дубинками.

— И это всё ты и твоя проститутка! — продолжал завывать Олежек, не видя приближения охраны.

Сергей же продолжал материться, используя все матерные слова, которые когда-либо слышал от Никиты, потому что увидел, что Олег, оказывается, ещё и послание нацарапал на машине. Вокруг же уже собирались зеваки. Но потасовки как таковой, увы, не случилось. Потому что, стоило Олегу заметить охранников, как он вскинул руки и с самым невинным видом и выпалил:

— Это не я! Оно так уже было! — и попытался скрыться с места преступления. Не вышло — его поймали и под белые рученьки сопроводили в фойе «РеклаМамы» дожидаться представителей правоохранительных органов.

Знаете, когда странные личности бьют вашу машину, мысль о том, что у вас есть страховка, которая покроет ремонт, конечно, утешает, но настроение не поднимает. Совсем.

В результате нехитрых манипуляций Олега Сергей просидел в офисе агентства до полуночи. Сначала ожидая работников полиции, затем ожидая, пока эти самые работники разберутся в происходящем.

Где-то в процессе этого Психчинский стал свидетелем того, как архитектор Олег, сидя перед экраном монитора в огромной футболке с медведем, с самыми честными глазами пытается убедить всех и каждого, что вот эта вот огромная фигура в странной футболке с нелепым принтом, заснятая на камеру, не он. Периодически ещё и козырял, что муж его сестры владеет всем этим зданием и тыкал в Сергея пальцем, заговорщицки рассказывая бравым полицейским, что Сергею даже девушка изменяет. То, какими взглядами в тот момент на Сергея смотрели охранники и некоторые задержавшиеся работники «РеклаМамы», которые решили досмотреть столь занимательно шоу, наглядно дало Психу понять, какие сплетни ждут его завтра.

Сергею оставалось только надеяться, что Олег не брякнет имя девушки. Ему и так достаточно побитой машины.

А где-то к полуночи на арене цирка появились новые клоуны, как будто предыдущих было недостаточно. Подъехал Белозёров в компании своей молодой жены — женщины достаточно эффектной: худенькой, стройненькой, по возрасту годящейся Михаилу в дочери, не иначе. Она на огромных шпильках, которым Яйцева могла только завидовать, влетела в фойе, и взглядом, которым можно было поджигать хворост, настолько он пылал от злости, нашла Олега. Он же, увидев сестру, пискнул от ужаса и спрятался под тумбу охранников.

За всем остальным Сергей наблюдал со стороны, стараясь не вмешиваться ни во что во избежание попадания под горячую руку. Однако в тот момент, когда миссис Белозёрова принялась за ворот рубашки вытягивать брата из-под стойки, Сергей понял, почему начальник на ней женился. Он, наверное, испугался кровавой расправы.

— Да сколько же можно меня позорить? — тем временем причитала женщина и лупила брата маленькой сумочкой, пока её муж пытался уладить вопрос с правоохранительными органами, попутно объясняя Серёже, что машину починят и компенсацию он ему тоже выплатит.

Псих пребывал в таком шоке, что просто кивал. Его эмоциональную систему перегрузили, и теперь она катастрофически нуждалась перезагрузке. Сергей был настолько шокирован, что не сразу заметил, когда ушли полицейские. И из эмоционального отупения его вывел следующий диалог между Олегом и его сестрой:

— Лёлечка, меня посадят, — трагически вздыхая мотал головой из стороны в сторону архитектор.

— Никто тебя никуда не посадит! — зло вторила ему сестра.

— Лёля, посадят! Я их знаю! — восклицал Олег, хватая женщину за руки.

— Олег, прекрати, — отмахнулась от него Ольга Белозёрова. А Сергей про себя подумал, что никогда так не назовёт своих детей.

— Лёль, мне нужно скрыться, — убийственно серьёзно выдал архитектор.

В этот момент Сергей понял, что это была единственная здравая мысль Олега за всё время, что он его знал.

— Олег, хватит! — вновь отрезала женщина, но её слова не имели значения для паникующего Олега.

— Лёля, подамся в леса!

Женщина тяжело вздохнула и выдала такую речь, которая осталась в памяти Сергея навсегда:

— Нет, дорогой мой, я тебе с того раза не доверяю. Ты мне что тогда на море сказал? «Леля, я чуть не убил ребёнка футбольным мячом. Меня посадят! Лёля, я подамся в леса!» — Когда Ольга Белозёрова принялась передразнивать брата, Сергей заметил фамильное сходство: в мимике, в манере речи, в жестах — которое, если честно, раньше не особо просматривалось. — И что? Я опустила тебя в лес! Только он оказался пивнушкой «Дуб»!

На последнем слове она буквально плюнула брату в лицо.

— Зачем нам лес? — всплеснула руками женщина, пока Олег вытирал лицо. — Я тебя прям здесь травану. Мухоморчиками. А хочешь, бледными поганками?!

— Лёль, может, не надо?

— А, может, позорить меня не надо? Я Мишу просила на работу тебя взять, гада неблагодарного. Думала, что хоть где-нибудь мой Олежка прижиться сможет. Зря, что ли, он диплом архитектора получал? — женщина сняла туфлю и швырнула в него. — А он паскуда, начальнику машину разбил!

— Лёля, мне было обидно!

— Да, Бог тебя обидел — мозга не додал!

Сергей настолько погрузился в просмотр семейной саги, что лишь мельком заметил Белозёрова, который подошёл и встал рядом.

— И так каждый раз, — пояснил начальник, и Сергей ему посочувствовал, потому что с такой семейкой свихнуться можно.

— А что там за история с ребёнком и морем? — тихо, стараясь не привлекать внимания Ольги, отчество которой было неизвестно, спросил Псих.

— А-а-а, — протянул начальник, почесав затылок. — Мы в прошлом году всей семьёй на море ездили. И Лёля взяла брата с собой. Отель «всё включено» где-то под Анапой. Если кратко, то Олег напился местной чачи и решил, что в нём умер Месси, которого нужно воскресить, ну и пошёл на детское футбольное поле. Пнул мяч в грудь ребёнку. Мальчика тут же на скорой увезли, благо, ничего страшного, ушиб сильный. Лечение и моральную компенсацию я оплатил, но с Олегом мы больше никуда не ездим.

— А лес-то тут причём? — уточнил последний момент Псих.

Михаил прикрыл рот рукой, чтобы не ржать в голос, но объяснил:

— Он как что-нибудь отчебучит, так сразу в лес собирается. Ты если не заметил, то он пьяный. А Олег как напьётся — совсем неадекватным становится.

— Жуть какая, — брезгливо поморщился Сергей.

— Ага, мы когда семьи знакомили, этот придурошный напился и снял штаны перед моей мамой.

У Сергея глаза на лоб полезли.

— Это шутка такая?

— Нет, Психич, я серьёзен как никогда. У меня мама человек в годах, её таким не удивишь. Она прищурилась и говорит: «Милок, ты бы похудел что ли, прежде чем штаны снимать. Это я слепая, не страшно. Но так у тебя и зрячая без лупы не найдёт!» А тут ещё и Лёля ему подзатыльников наотвешивала.

Сергей всё слушал и поверить не мог, что такие фрики в реальной жизни существуют. А начальник, похлопав его по плечу, вернулся к более насущной теме:

— Насчёт машины не переживай, всё сделаю в лучшем виде.

— У меня страховка от воздействия третьих лиц есть. По гарантии всё заменят, — ответил Сергей, и Белозёров лишь хмыкнул в ответ.

— Тогда выплачу тебе моральную компенсацию. Подумай, сколько хочешь, и завтра озвучишь.

— Хочу, чтобы Олега в моей жизни больше не было, — честно признался Псих, чем вызвал у начальника приступ истерического смеха.

— Поверь мне, мальчик мой, я тоже этого хочу. Но пока не отчаялся настолько, чтобы нанять киллера. Но, глядишь, Лёля его после сегодняшнего и вышлет куда-нибудь по частям. В Караганду, к примеру, — подмигнул мужчина и ушёл к своей семье, потому что Лёля как раз в этот момент замахнулась туфлей на брата.

***

Домой Сергей вернулся за полночь, на такси. Деньги на которое, между прочим, дал Белозёров. Псих выгреб из машины всё, что не желательно было там оставлять, и помчался домой с единственной мыслью — просто лечь спать. Что, собственно, он и сделал, даже не приняв душ и не покормив кота. Как был — в одежде — лёг на кровать и просто вырубился.

Вот только спать долго Сергею было суждено недолго. Ровно до пяти двадцати восьми, когда его телефон в заднем кармане джинс принялся буквально разрываться от звонков. Когда вы живёте в мире нормальных людей, которые не звонят в несусветную рань по какой-нибудь фигне, подобные звонки вызывают панику, а не агрессию. И Сергей думал, что действительно что-то случилось, когда отвечал абоненту с лаконичным названием «Друг И.».

Друзей у Психа было немного, и все они были записаны единообразно. А дальше в списке его контактов творилось целая вакханалия, которую он называл умной системой. Помимо имён у каждого контакта имелась буквенная маркировка. «Р» значило «работа». «Б» — бухгалтерия. «Х» — художники. И фигова туча других обозначений, которые знал только Серёжа, и из-за которого ни один нормальный человек в его списке контактов разобраться не мог.

К примеру, там был «Тёма Ф от Натальи Б к Алёше Р» и расшифровывалось это как «фотограф Тёма по рекомендации бухгалтерши Натальи; скинул в команду к Алёше Белозёрову»

Но всё же вернёмся в утро того дня.

Сергей отвечал на звонок с мыслью, что что-то произошло, а получил следующее:

— Если ты сейчас же не прочитаешь что-нибудь у Удачливой Ведьмы, я приду к тебе домой в компании сумоистов. Они тебя свяжут и будут держать, пока я буду тренировать на тебе свои умения чтеца аудиокниг, — всё это было озвучено настолько убийственно серьёзным тоном, что Сергей не сразу въехал в происходящее.

Он отнял трубку от уха, посмотрел на время, пару раз отупело поморгал, пощипал себя, чтобы убедиться, что его не глючит на фоне странностей жизни, и спросил:

— Ты издеваешься?

— Нет, Серж, я совершенно серьёзна! Я три недели тебя прошу.

— Ида, ты время видела?! — семена злости проросли в сердце Сергея, как и желание удушить человека на том конце трубке.

— Да. Пол шестого. Ты как раз обычно в это время встаёшь — так в чём проблема? — то ли действительно не понимала, то ли прикидывалась дурой Ида.

— Тебя интересует, в чём проблема?! А в том, что я лёг спать часа три назад, не больше. В том, что какой-то придурок надругался над моей машиной! Так что, Ида, мне совершенно плевать на твою Удачливую Ведьму в данный момент! Катись с ней колбаской куда хочешь, а от меня отвали! — такова была литературно-цензурированная версия всего того, что Сергей сказал Иде, прежде чем выключить телефон.

Вот только после подобной побудки спать уже не хотелось. Сергей сходил в душ, покормил кота, сварил себя чашечку кофе в турке и, вопреки своим заверениям, зашёл на «Блокнет». Не потому, что немного подостыл и решил-таки выполнить просьбу Иды, а потому что был ответственным человеком по своей натуре, и он правда откладывал этот вопрос слишком долго.

На «Блокнете» изначально читательский аккаунт для него создавала Ида на пару с Димой, поэтому и ник у него был так себе. «ПП — Просто Псих» горело зелёненьким вверху экрана, оповещая всех и каждого, что Псих в онлайне.

Он вбил в строке для поискового запроса ник автора и попал на страничку Удачливой Ведьмы, с её рассказами, по словам Иды, в духе, магического реализма и русских реалий. Психчиснкий принялся читать. Благо, рассказики были реально маленькие, буквально на пару страничек каждый.

И вот тогда на него со страниц буквально посыпались странные личности, вызывающие лёгкое чувство стыда то ли перед собой за смех, то ли в целом за героев. Только чем дальше Сергей бежал по строчкам, тем отстранённее были его мысли.

Первый тревожный колокольчик зазвенел на именах. Дрия и Дарий. Бедный Петя, которому язвительные дети в паре с женой достались, как воздаяние за грехи прошлых жизней. Но всё это можно было оттолкнуть, посмеяться и сказать: «Ух ты, вот это совпадение!»

Можно было бы... Если бы ни слова Иды, сказанные пару недель назад:

— Представляешь, её тоже зовут Саша!

Однако у Сергея был ещё шанс поверить в теории заговоров, если бы он не открыл рассказ Удачливой Ведьмы, выложенный прошлым вечером. Рассказ с самым лаконичным названием среди остальных. Просто «Автобус» — рассказ из разряда «знающий всё поймёт», оказавшийся литературным пересказом истории знакомства Таши и Никиты. Ироничный и смешной рассказ.

Вот только Серёже смешно не было. Даже кружка с чаем, который он заварил в процессе чтения, выпала из рук, с громким звоном разлетевшись вдребезги.

И тогда случился катарсис. Микро армагеддон.

Псих злился. Безумно злился. У него в голове так и застряла единственная мысль о том, что финальный удар по его расшатанному моральному состоянию нанесла его же близкая подруга. Это было словно получить нож в спину.

И, даже понимая, что рано или поздно правда всё равно всплыла бы наружу, Псих злился на единственную женщину, из-за которой всё идёт не по плану чаще, чем всегда.

Кроме того, Ида так любила строить козни — взять хоть её форменный вынос мозга Димке за последнее время — и совать нос не в своё дело, что вполне могла специально дать Сергею наводку на Удачливую Ведьму.

Вот только, в отличие от спокойного и терпеливого Димы, у Психа характер был вздорный и склочный, полностью оправдывая его прозвище.

На волне негативных эмоций Сергей включил телефон и позвонил человеку, забившему гвоздь в крышку гроба его менталки, с чётким намерением устроить форменный разнос.

Глава 2.1 Море волнуется - раз. Море шифруется - два.

Ида считала себя хорошим другом. По большей части. Конечно, у неё были и некоторые спорные черты характера, но было и то, что, как Ида сама верила, перекрывало все её возможные недостатки — дружила она искренне и до победного. И те люди, которых она выбрала впустить в свою жизнь и никогда не отпускать — Дима, Никита и Серёжа — были её плотом в бушующем море. Теми людьми, которые принимали её вопреки всему. Теми, кто прощал все её выходки. Теми, кто был рядом, что бы ни случилось.

Поэтому Ида, сидя на кухне родительской квартиры и смотря на всё ещё завёрнутый в полиэтилен холодильник, никак не могла понять, как один телефонный звонок мог пошатнуть то, что она считала незыблемым.

Их дружба была горой, оплотом, замком. Крепостью, которую могла выдержать любую осаду. Сейчас же Ида была словно рыба, выброшенная на берег морской волной – даже воздух хватала ртом так же; а в груди всё сжималось то ли от боли, то ли от шока. Ида давно не чувствовала себя такой разбитой. Будто сломанная кукла, которой не только пластиковые ноги поломали, но и сердце вырвали.

Серёжа впервые так на неё кричал.

Психчинский позвонил где-то полчаса назад. Злой, как черти в аду. И сходу принялся орать, что она, Ида, в конец поехала головой в сторону Князевского. И с чего она вообще взяла, что имеет право лезть в его личную жизнь? Как она вообще может называть себя его другом, а сама строить какие-то козни за спиной?

Он всё кричал и кричал... Ида чувствовала себя котёнком, которого брали за шкирку, швыряли в тазик с водой, доставили — и снова кидали. Раз за разом. Круг за кругом. Девушка была настолько огорошена, что не могла выцепить хоть какой-то смысл из его длинной обличительной речи, в которой он требовал от неё адекватного поведения по отношению к нему и Диме — иначе их дружба, многолетняя дружба, закончится.

А потом Серёжа бросил трубку.

Спустя несколько минут Ида так и сидела, прижимая смартфон к уху и слушая тишину. Она прокручивала в голове сказанные другом резкие слова, всё никак не находя ни единой ниточки, за которую можно было бы зацепиться и распутать клубок событий, которые привели к такому финалу.

Есть такие люди, которым в собственной голове иногда становится невыносимо – и именно такой была Ида. Ей хотелось сбежать от самой себя, сделать хоть что-нибудь, чтобы перезагрузиться. Вот только Ида была старым, допотопным компьютером, которому не помогла бы даже переустановка системы.

Понимая, что ещё чуть-чуть — и она свихнётся, Ида схватила пачку сигарет и ушла на балкон: курить и пытаться собраться с мыслями. Она села в отцовское плетёное кресло и подожгла сигарету. Утренний прохладный ветер трепал короткие чёрные волосы, унося кольца дыма ввысь.

Ида всегда любила небо. Вот и сейчас она, запрокинув голову, смотрела, как над её головой плыли далёкие облака: пушистые и пористые. Но, где бы она ни жила, Ида всегда вспоминала облака над родным городом. Здесь небо всегда было каким-то особенным, самым красивым. А закаты, фиолетово-розовые пожары, горевшие каждый вечер, по какой-то причине прекрасней всего были зимой.

Ида вглядывалась в голубизну неба и всё никак не могла понять, как она нарвалась на эмоциональную бомбу. Девушка понимала, что всплеск негатива как-то связан с личностью Саши, чьё имя Серёжа пару раз выкрикнул во время звонка. Но Ида ведь просто попросила его прочитать рассказы девушки. Причём попросила уже давно, а накануне лишь напомнила о невыполненном обещании.

Конечно, Ида понимала, что Серёжа, прочитав рассказы Удачливой Ведьмы, вероятно, удивится, что это его бывшая помощница. А в том, что друг распознает личность Саши через не слишком умело скрытые куски реальных историй, Ида не сомневалась – умом её друг обелён не был. Однако вместо простого удивления Серёжа разразился праведным гневом.

Ида подозревала, что Серёжа, скорее всего, был давно влюблён в Сашу – они с Никитой как-то давно даже поспорили на то, когда друг уже подкатит к своей помощнице, но Псих, как и положено тугодуму, ничего не предпринимал – и, возможно, поэтому он принял раскрытие личности Удачливой Ведьмы близко к сердцу. Но, даже если так, почему он сорвался с факта того, что его безответная влюблённость оказалась талантливой писательницей? Разве это не повод влюбиться в девушку ещё больше? Может, он бы даже наконец начал действовать…

И, кроме того, Ида искренне отказывалась понимать, почему этот неожиданный негатив выплеснулся на неё. Серёжа орал так, словно Ида была в чём-то очень виновата. Словно предала его. Но Ида не предавала.

Она не видела никакой проблемы в том, что косвенно рассказала ему о Сашином хобби – рано или поздно он бы всё равно узнал это. Тем более, что Иде нужна его была помощь с продвижением Удачливой Ведьмы. Она бы в любом случае пришла бы к Серёже и всё рассказала, чтобы он не дёргал её автора по пустякам. Ей нужна рабочая лошадка по кличке «Удачливая Ведьма», а не Саша, погрязшая в рабочих проблемах Психа настолько, что у неё банально нет времени писать.

Так что же стало спусковым крючком? Что такого Ида сделала, чтобы услышать всё то, что было сказано во время телефонного разговора – если, конечно, так можно назвать одностороннюю ругань в трубку.

Близкие люди никогда не кричали на Иду, потому её это и напугало. Ведь, когда на тебя повышает голос посторонний человек, твоя естественная реакция — агрессия, и Ида могла бы кого угодно поставить на место за повышенный тон в отношении неё. Но что делать, если на тебя кричит близкий человек? Наори она на Серёжу в ответ – и можно было бы точно ставить крест на многолетней дружбе и совместном деле. А Иде было важно и то, и другое.

Она настолько погрузилась в себя, что не заметила, как сигарета в её руках прогорела, и, только когда пальцам стало больно, отбросила ту в переполненную пепельницу. Трясущимися руками Ида поднесла к губам ещё одну сигарету, подожгла её, выкурила, а затем снова повторила всё это с третьей сигаретой. И, лишь выкурив до конца четвёртую, девушка нашла в себе силы перезвонить Серёже.

Удивительное дело, но Псих ответил на звонок, а не стал обижаться, как маленький ребёнок, и запираться в раковине из злости.

— Алло, — послышался в трубке его куда более спокойный, чем полчаса назад, голос.

— Серёж, я не понимаю, что сейчас произошло, — честно призналась Ида. И голос её был надломленным.

— Не понимаешь?! — явно начал вновь заводиться Псих. — Прекрати свои игры, Ида! Я не намерен в них играть!

— Серёжа, я не играю… — сконфуженно ответила девушка, а затем без лишних расшаркиваний перешла к волнующей её теме: — Это из-за Саши? Я не дура, я понимаю, что это из-за неё. Да, она мой автор — но в чём проблема? Это же даже забавно, что твоя бывшая помощница оказалась неплохой писательницей!

Психчинский на том конце связи несколько секунд гневно молчал, явно сдерживаясь от очередного крика, потому что следующие слова мужчина чуть ли не процедил сквозь зубы:

— Ида, я не вижу ничего забавного. Саша — моя девушка, она бы сама рассказала мне, когда посчитала бы нужным. А ты в угоду каких-то своих идей лишила нас этого. Её доверия! Её откровения!

— Девушка?.. — удивлённо спросила Ида, пытаясь понять, не послышалось ли ей.

— Да, девушка, — зло ответил Псих. — Моя девушка.

Теперь всё встало на свои места. Гнев Серёжи был вызван не раскрытием тайны альтер эго его помощницы, а внезапным и нежеланным вмешательством со стороны Иды и принудительным ускорением развития их отношений, о которых та даже не подозревала.

— Серёж, я не знала! — принялась оправдываться Ида. — Даже подумать не могла, что у вас уже зашло так далеко!

— Какая разница, куда и что у нас зашло?! — возмутился Серёжа. — Ты вообще не имела права лезть, куда не просят!

— Серёж, ты дурак?! — всё-таки не выдержала Ида. — Я специально что ли нашла твою помощницу и заставила стать автором нашего портала?! И, узнав, я, что, должна была молчать? А потом прийти на вашу свадьбу, разыгрывая пантомиму «как неожиданно получилось!». А ты стоял бы рядом и такой: «Познакомься, родная, это моя подруга Ида, местная городская сумасшедшая!» Так и вижу, как Саша, прикрывая рот руками, падает в обморок и тихо шепчет: «О, Ида, ты меня предала!» Ты это себе так представляешь?!

— Нет, так не надо! — зло согласился Серёжа, проявив свой хвалёный разум. — Но ты могла сделать это не сегодня, чёрт тебя подери?!

— Да, могла, — саркастично согласилась Ида. — День, когда вы забираете третьего из роддома, подойдёт?

Сергей завис, услышав эту фразу, на добрых секунд десять. А потом, растеряв всю былую злость, уже устало протянул:

— То есть ты нас уже не только женила, но ещё и детей впаяла…

Ида довольно хмыкнула в ответ.

— Скажу тебе больше, я уже купила места на Ваганьковском кладбище. И плевать, что это квадратик три на три сантиметра.

— О-о-очень смешно, — протянул Серж.

— Ты лучше ответь: чем сегодняшний день хуже любого другого? И почему ты орал на меня так, словно я разом совершила все семь смертных грехов в твоей квартире? — спросила Ида, крутя в руках почти пустую пачку сигарет.

— Я на тебя сорвался, — ответил Псих и чуть погодя добавил: — Прости. Глупо, конечно, вышло, но уж как есть.

— Из-за машины? — вспомнила Ида ещё одно ключевое слово из предыдущего гневного разговора.

— Да, — устало ответил Серёжа и принялся пояснять: — Один придурок продырявил мне шины, разбил фары и лобовое, а ещё гвоздём нацарапал слово «мразь». Так что я теперь без машины, пока мне всё не починят. Нужно будет сегодня звонить в страховую.

— Ух ты, — присвистнула Ида. — Это у него ты увёл Сашу? Как там его… Лёшик? Ну, бывший, которого она из дома выгоняла ножкой от стула.

С другого конца сети раздался истерический смешок и восклицание:

— Боги, Саша! Она действительно это сделала?

— Да, судя по её словам. Ну, так что, это Лёшик объявился?

— Нет, — ответил Псих. Судя по голосу, он наконец улыбался. — Это архитектор Олег на меня ополчился за то, что я выпер его из проекта. Теперь его ждут долгие судебные отношения с моей страховой компанией.

— Весёлая у тебя жизнь, однако, — хмыкнула Ида.

— Веселей только на том свете, — вторил ей Псих.

— Ты на меня уже не злишься?

— Злюсь! — ответил Психчинский, хотя злость в его голосе слышалась уже разве что глубоко на фоне. Скорее это даже была обида, а не злость.

— Да почему? Что я такого сделала? — возмутилась Ида.

— Потому что ты действительно лезешь, куда не просят. Ладно я — я просто вспылил, действительно придумав скрытый смысл твоим действиям. Но Дима… Ты же над ним реально издеваешься — то бабок к нему подсылаешь, то детей! Что дальше?

— Танцевальная труппа, — даже не задумываясь, ответила Ида, пожимая плечами.

— Что? — не поверил своим ушам Псих. Послышался тяжёлый вздох. — Зачем, Ида… Ты в своём уме?

— Чтоб ему грустно не было. А то сидит в своей квартире безвылазно — кроме нас и людей-то не видит. Я ему, кстати, домработницу нашла, девочка такая хорошая, Юлей зовут. Думаю, заслать её к нему после труппы и актёров в костюме полиции. Только ты ему не говори, а то сюрприза не получится!

— Ида! Ты сумасшедшая! — воскликнул Серёжа, услышав планы, главной жертвой которых должен был стать его друг.

— Что правда, то правда, — согласилась женщина.

— Тебе больше заняться нечем что ли?

— Я бы так не сказала. У меня дел вообще выше крыши. Я просто хочу, чтобы у брата жизнь была весёлая.

— Да уж, — только и смог ответить Серёжа. — И не жалко тебе денег на такое?

— Чего ни сделаешь ради ближнего своего, — не без иронии ответила Ида. — Так, ладно, с Сашей-то что делать? Может, скажем ей, как есть, мол, знаем, что она Удачливая Ведьма, и хотим её завербовать для полноценной работы на портале?

Ида хоть и любила всякого рода игры, но играть с Клевер Александриной Петровной не хотелось.

— Не поднимай с ней эту тему, — категорично приказал Псих, и женщина удивилась, ведь ещё совсем недавно он чихвостил её из-за этой маленькой тайны. — Я хочу, чтобы Саша сама мне обо всём рассказала.

— А если она у меня в лоб спросит?

— Увильни от разговора. Ты в этом деле мастер, — как ни в чём не бывало ответил Серёжа.

— Ты же понимаешь, что она может обидеться? — решила уточнить Ида. — И послать нас с тобой единой тропой к чёртовой матери?

— Ида, с Сашей я разберусь как-нибудь сам. И то, куда и зачем она меня пошлёт, тебя волновать не должно.

— Ладно, — нехотя согласилась Ида. — Только разберись со всем до Никитиной свадьбы, чтобы мне не пришлось разыгрывать ту пантомиму, о которой я говорила. Актриса из меня так себе.

— Не преуменьшай своих талантов, — усмехнулся Псих. — Ладно, пошёл я собираться на работу, а то мне ещё туда добираться либо на такси, либо на автобусе.

Ида попрощалась с ним, а в ответ получила типичное «ага»: Серёжа в целом был не любителем здороваться и прощаться и крайне редко вспоминал о такой форме вежливости.

Но после их второго разговора Ида наконец почувствовала себя нормально, поняв, что в цепочке злости она оказалась не причиной, а лишь звеном — а такую дружбу, как у них, подобным не сломаешь.

Выкурив последнюю сигарету в пачке и превысив свою дневную норму фиг его знает, насколько, она вернулась в квартиру. В зале на диване спала Триш, а с кухни доносилось знакомое постукивание: мама пыталась готовить завтрак для внучки, что в целом было опасно и грозило отравлением. Так что Ида поспешила на звук, чтобы вступить в борьбу за возможность завтракать вне дома.

Родители Иды по натуре своей были людьми прижимистыми и денег на ненужные вещи не тратили. Если по молодости они ещё как-то стремились к светской жизни: походам в ресторан и музеи, театру и балету — то с годами просто отринули всё ненужное, заменив жизнь вне дома просмотрами телевизора по вечерам. И эта их черта только прогрессировала.

Отец уже уехал на одну из ферм, и Иде пришлось действительно уговаривать мать, чтобы устроить, так сказать, девичник и позавтракать где-нибудь в центре, а потом прошвырнуться по магазинам. Иде хотелось в какой-то степени побаловать маму, прежде чем ехать к Савельевым и в прямом смысле терроризировать чужую мать.

То была своеобразная сделка с совестью.

Удачная, надо сказать, сделка. Хотя мама не сразу согласилась, но всё равно выглядела довольной и улыбалась, когда они сидели на веранде небольшого ресторанчика и завтракали. Цивильная картина, если не брать в расчёт, что Иде приходилось раз за разом напоминать матери, что та может заказывать всё, что хочет, и не нужно считать и выбирать что-то подешевле. Триш же, как и положено ребёнку тыкала пальчиком в детское меню и выбирала то, что красивее выглядит. И никакие лекции о пользе брокколи не убедили бы её отказаться от картошки фри и макарошек с сосиской в виде осьминожки.

Затем был забег по торговому центру, где по итогу купили больше детских вещей, чем взрослых. Но Триш так любила переодеваться, что это мало кого волновало. Да и Иду забавляли наряды маленькой взрослой, которые они выбирали вместе. Триш выглядела, как модель с детского журнала мод — точнее, Ида её так одевала, прекрасно помня свои детские фотографии, на которых выглядела, как маленький бомжонок. У них с Димой и Серёжей как раз была одна такая фотография, на которой они выглядели, как три трубочиста, отработавших полную смену. Триш же на детских фотографиях напоминала маленькую принцессу, а Ида рядом смахивала то ли на злую королеву, то ли на дракона, охраняющего покой принцессы в замке.

Но Ида нисколечко не расстраивалась, что её детские фотографии такие вот странные — у неё уже тогда были верные друзья, которые даже самую плохую вещь или самый грустный день могли превратить в приятное воспоминание, тепло от которого чувствовалось даже на таких кошмарных с эстетической точки зрения фотографиях.

Вот только Триш такими друзьями ещё, увы, не обзавелась — ни в детском саду, ни во дворе. И это огорчало, ведь каждому человеку нужен друг. Хотя бы один.

Глава 2.2 Море волнуется - раз. Море шифруется - два.

День выдался на дюже погожий, и Ида то и дело смотрела в окно, пока они ехали на такси из торгового центра, нагруженные покупками. На её лице то и дело зажигались солнечные лучи, и чувствовала она себя, как ни странно, удовлетворённо. Куда спокойнее, чем в последние недели. Так что, когда Иде позвонил второй её друг — Никита — она испытала лишь радость. Ник всегда приносил с собой улыбку — была у него такая магическая способность, существование которой нельзя отрицать.

Хотя Ида всё-таки удивилась звонку, потому что в последнее время Ник удостаивал её своим вниманием крайне редко. Она даже не могла припомнить, когда друг в последний раз звонил ей сам, а не передавал приветы через Серёжу.

И всё же она не видела в этом ничего зазорного или странно, и уж тем более не обижалась. Ник просто нашёл человека, которого любит и с которым хочет проводить как можно больше свободного времени. Но даже понимание происходящего вкупе с толикой одобрения не помешали ей напомнить ему о том, что он не объявляется так же часто, как раньше:

— Вот это да, кого я слышу? Тебя выпустили из тюрьмы?

— Не угадала, — прозвучал ответ. — За хорошее поведение допустили к телефону.

Под ошарашенным взглядом таксиста и тяжёлым, полным смирения вздохом матери, Ида ответила:

— Бедолага ты наш, не переживай, при следующей встрече передам тебе в батоне ножовку.

— Не, ножовка не нужна, — рассмеялся Ник. — Ты мне кое с чем другим помоги.

— С чем? — и только ради таксиста, который раскрыл свои уши-локаторы добавила: — Если нужно кого-то порешать, всегда можешь на меня рассчитывать. Бита всё ещё лежит на папином балконе. Ну, и если очень надо, я могу заколоть человека хоть шпилькой.

— Похвальные умения, но не в этот раз. Ида, попозировать надо. Подсобишь?

— Я надеюсь, голышом?

— В платье, — рассмеялся Ник.

— Блин. Не хочу в платье! Хочу нюд!

— Это ты уже с фотографом решишь. У меня мама с полным комплектом платьев и фотографом сидит в Болотинском парке, а модель не вышла и трубку не берёт, — пояснил Никита, и Ида поняла, почему он был таким серьёзным. Когда вопрос касался его матери, Хохмин просто не мог вести себя, как дурачок. — Можешь помочь? Ты же уже позировала для неё. Да и по фигуре всё подойдёт.

— Только ради тебя, главный член моего гарема, — согласилась девушка.

Ида доехала на такси до дома, отвела Триш с матерью в квартиру, попутно разъясняя им, что едет всего-то подработать моделью у Хохминой, помогла поднять вещи наверх и на том же такси поспешила к парку, так сказать, на подработку, то и дело словесно подгоняя водителя, который не особо-то и торопился, совершенно не осознавая всю важность ситуации, чем немного подвыбесил Иду, и она решила поиздеваться над ним, в красках рассказывая, сколько негативных отзывов и где она напишет, если опоздает на работу. Наконец выведя мужчину, так сказать, на оздоровительный скандал, она буквально выпрыгнула из машины, когда водитель притормозил на светофоре возле остановки у главного входа в Болотинский парк.

С матерью Никиты, Оксаной Хохминой, которая по какой-то непонятной причине всех настоятельно просила именовать себя не иначе как «Ксана», Ида познакомилась ещё в университетские годы. Не сказать, чтобы то была занимательная встреча, они просто случайно столкнулись, когда Ксана приходила по каким-то Никитиным вопросам в универ, а Ида ждала Серёжу на ступеньках у главного входа, и их обоих не пустила в корпус женщина, которую Ида охарактеризовала агрессивной смесью охранника и поломойки. Потому что одета та была как поломойка, да и полы как раз мыла, а кричала на них не хуже банши. Так и получилось, что им пришлось вместе сидеть на ступеньках главного входа, потому что лавочки рядом оказались окрашены, и ждать, когда выйдут их «мужчины». И да, слово за слово, она разговорились, и уже тогда у Иды сложилось чёткое представление о ней.

Ксана оказалась «женщиной» во всех проявлениях этого слова: лёгкая, воздушная, улыбающаяся миру, способная плакать от умиления и радости. Оксана Хохмина всегда ассоциировалась у Иды с героиней готического романа. Современной героиней. Которая научилась использовать тепло, как оружие массового поражения. Ей достаточно было улыбнуться, чтобы люди открывались ей и хотели помогать. Однако, с другой стороны, эмоции Ксаны лежали на поверхности, и потому её чувства могли легко ранить. Наверное, поэтому Никита всегда горой стоял за мать.

Оксану Ида заметила издалека. Такую женщину сложно не заметить, будь той хоть двадцать, хоть пятьдесят. То была стройная блондинка в длинном струящимся летнем платье. Мать Никиты относилась к той категории женщин, которые, старея, не теряют своей привлекательности, в отличие от мамы самой Иды, которую первые же роды заставили располнеть и сильно подорвали здоровье отчего выглядела та намного старее своих ровесниц. У Ксаны же каждая морщинка и складочка на лице словно становились частью картины и находились на своём законном месте. Вообще, Оксана Хохмина в своё время вполне могла бы стать актрисой, настолько кинематографичной была её внешность, но ранний и неудачный во всех отношениях брак вкупе с разводом тяжело ударили по ней, заставив покончить с детскими мечтами и начать строить что-то другое.

И, как известно, женщины склонны делиться с другими женщинами тем, чего никогда не рассказали бы даже своим сыновьям. Так что Иде доподлинно известно, что после отца Никиты в жизни Ксаны не было ни одного мужчины, с которым у неё сложились бы более чем деловые отношения. Мужчинам она доверяла только в работе и никак иначе.

Ида прибавила шагу и поспешила к небольшой кофейне возле озера, на веранде которой и приметила Оксану за столиком в компании молодого фотографа, считывающегося по огромному профессиональному фотоаппарату, которой тот все крутил в руках, и скучающего мальчика-визажиста, капающегося в профессиональном саквояже для косметики, а так больших и громоздких чемоданов, которые стояли за их спинами. Ида даже ужаснулась, представив сколько нарядов там может быть. Как оказалось позже зря беспокоилась, платье было всего одно, но безумно детализованное и пышное.

— Идочка! — ласково поприветствовала Ксана, увидев Морину, поднимающуюся по ступенькам к открытой веранде. Она улыбалась так радушно, что Ида не могла не улыбнуться в ответ. — Давно не виделись, моя девочка! Как же я по тебе скучала!

Подойдя к ним, Ида наклонилась и поцеловала женщину в подставленную обильно напудренную щёку. У Ксаны имелась довольно забавная привычка: всех знакомых женщин она именовала не иначе как «моя девочка», и возраст «девочки» не играл роли. При этом всех знакомых представителей противоположного пола она звала только «мой мужчина», и в данном случае возраст также не столь важен.

— Я тоже по вам соскучилась! — с нотками чрезмерного радушия и инфантильности ответила Ида, заняв свободное плетёное креслице рядом.

Ида, несмотря на свою склочную натуру, умела подстраиваться под общество, в котором находилась. Мать Никиты каким-то невероятным образом распространяла вокруг себя, как флёр от духов, атмосферу чисто розового девичника, с пижамами и сладкой ватой, и рядом с Ксаной Ида невольно перенимала её манеру поведения.

— Это Ида, — представила её женщина. — А это мои мужчины — Рома и Вова, — представила Оксана, рукой показывая поочерёдно на каждого. Ромой оказался фотограф, а Вовой — визажист. И Ида кивнула им с жеманной улыбкой, приветствуя. — Давайте приниматься за работу! — торжественно воскликнула Ксана и ударила в ладоши, имитируя хлопушку на съёмках.

Наряды Ксаны всегда представляли собой произведения швейного искусства. Впервые Ида позировала для её соцсетей в костюме Ледяной королевы. То было ещё задолго до аварии. И девушка с тогда ещё длинными чёрными волосами, насыщенными зелёными глазами, острым, как лёд, лицом и высокомерным взглядом в полупрозрачном льдисто-голубом платье, которое скрывало её полностью и при этом оставляло обнажённой, произвела настоящий фурор в тогда ещё не особо раскрутившемся аккаунте. Платье было куплено практически сразу, а фото не только разлетелось по интернету, но и тиражировалось местными СМИ, которые сразу заметили в то время достаточно известную балерину.

Тогда, чтобы закрепить успех, они сделали ещё один фотосет, сыграв сразу и на костюмах, и на личности модели: Ида уговорила директора театра дать им время на съёмку в театральных декорациях.

Они отработали Одетту и Оддилию — чёрного и белого лебедя по версии Хохминой. Ида предстала перед камерами в едином, но двояком образе — в белой и чёрной его половине. Своеобразный ангел и демон, злая и добрая. Причём у костюма была своеобразная фишка: лиф платья, расшитый баснословным количеством страз и бусин, образовывал градиент перехода из чёрного в белый, и этот же градиент повторялся на пачке. Это был ещё один фурор.

И, как ни странно, именно эти кадры использовали потом СМИ при подготовке статьи об аварии, разместив их рядом с изображением разбитой машины. В этой статье имя Иды журналисты полоскали так, как ни одна прачка не смогла бы.

Соглашаясь на новую фотосъёмку, Ида ожидала подобного наряда. Мощного, запоминающегося. И не разочаровалась, когда в маленькой каморке в задней части кафе, которую арендовала Ксана, увидела изумрудно-зелёное платье до колен с пышной юбкой, облегающими рукавами, высоким воротником и наглухо закрытой грудью. И, как вишенка на торте, завершал образ корсет с вручную вышитыми змеями и яблоками. Это было завораживающе.

В это платье Ида никогда в жизни не влезла бы сама, поэтому Ксане пришлось буквально запихивать её в него. И если все татуировки скрылись платьем, то шрамы на колене пришлось маскировать зелёными лентами, которые оплетали ногу и ступню.

— По задумке модель должна была быть босой, но так тоже подойдёт, — пояснила Ксана, обвязывая изувеченную ногу. — Благо, мы взяли с собой парик. Нам в кадре нужны длинные белые волосы, чтобы завершить образ.

И действительно — парик вписался, как надо, как и макияж, который буквально перекроил лицо Иды: с зелёными потёками, стразами, накладными ресницами. Ида смотрела на себя в зеркало и буквально не находила ничего общего с собой прежней.

— А как называется наряд? — спросила она, склонив голову к плечу и изучая детали костюма. Ксана всегда давала имена своим творениям.

— Царевна Лягушка, — ответила Ксана, взмахнув рукой.

— Мы фотографируем Царевну Лягушку в Болотинском парке? — уточнила Ида. — Это Ник придумал?

— Кто же ещё! Я не настолько гениальна, как мой мужчина.

И Ида лишь усмехнулась, ведь подобные слова от создателя подобно шедевра нельзя было воспринимать всерьёз.

***

Все те, кто хоть раз называл работу модели лёгкой, должно быть, не парились на солнцепёке в платье из плотной парчи и бархата несколько часов, пытаясь удержать на лице выражение полного удовлетворения. Так что Ида, которая точно знала об этом, никогда в жизни не назвала бы работу модели «простой». Она в целом не могла никакую работу назвать простой — будь то швея, модель, редактор, фотограф или балерина. Ида совершенно не могла понять, как люди могут обесценивать чужой труд и время, и это её чертовски злило.

Каждая съёмка, на которой Ида позировала для Ксаны, чисто символически, но оплачивалась. Так, в гардеробе Иды появился брючный костюм классического кроя, словно с мужского плеча, декорированный цепями, и невероятная шёлковая блуза — такой парадно-выходной комплект, когда нужно быть сдержанной, но при этом эпатажной.

И Ида даже не удивилась, когда Ксана подошла к ней и предложила пошить наряды на свадьбу Никиты для неё и Триш. Было это как раз в перерыв, который они взяли, чтобы визажист подправил потёкший от жары макияж. Ида, к сожалению, не была роботом, поэтому потела, как обычный человек.

— А вы успеете? — спросила она, стараясь не сильно шевелить губами, пока Вова правил тон. — Вы же наверняка будете ещё и для Таши шить...

— Конечно, буду! — воскликнула Ксана. — Это же моя девочка! Но здесь всё немного проще — я над её платьем работаю ещё с тех пор, как они с Ником начали вместе жить. Я, когда её только увидела, сразу поняла — это наша девочка. И Никите так и сказала, что лучше Таши он не найдёт. Так что мне всего-то и нужно посадить его по фигуре; Таша как раз на днях приедет в ателье.

— А если бы у них не сложилось?

Ксана лишь махнула рукой, словно подобного варианта просто и не могло быть. А Ида продолжила работу.

Последние кадры они доснимали уже на закате. И вид на Болотинский парк, тонувший в сумерках и красноватом зареве, был завораживающим, а кадры вышли поистине чарующими. Такими при взгляде на которые хочется непременно посетить это место.

Ида увидела их на экране нетбука фотографа как раз после того, как переоделась в каморке в свои привычные чёрные вещи и смыла макияж. Рома сидел за столиком, пил чай и отсматривал получившийся материал, что-то сразу выбраковывая, а что-то перекидывая в папки для дальнейшей редактуры. Она пристроилась рядом и так же уставилась в монитор — когда видишь результаты проделанной работы, даже усталость начинает казаться каким-то возвышенным чувством.

На большинстве кадров лицо Иды засвечивалось лучами заходящего солнца, смазывающими черты. А вот белые волосы, зелёное платье и характерные пейзажи Болотнинского парка запечатлелись идеально. Тот, кто хоть раз прогуливался вдоль искусственного озера, сразу узнал бы его.

Неудивительно, что в голове девушки на скорую руку сварганился план очередной игры с очередным человеком. Она, слегка ухмылялась, когда попросила фотографа переслать ей несколько кадров, где лицо не считывалось. И тот, лишь самую малость удивившись такой просьбе, выполнил её.

В меню заведения, рядом с которым проводилась съёмка, человеческой еды не имелось, а все участки фотосессии к вечеру безумно проголодались, так что, с чемоданами наперевес, они потопали к ближайшему фастфуду, чтобы, так сказать, вознаградить себя за проделанную работу. Ида, у которой отношения с едой были не особо дружественные, лишь наблюдала за тем, как двое мужчин уплетали огромные бургеры, и пила кофе, выедая листы салата из своего рола и сковыривая кляр с креветок. Ксана, знающая об Идиных проблемах, лишь качала головой и понимающе улыбалась. Всё, что могла, мать Никиты сказала уже давно, и к психологу советовала сходить не единожды. Или хотя бы найти человека, который выслушал бы Иду и всё понял. Но то было давно, ещё до рождения Триш, когда Ида была совсем не стабильна. Сейчас же она не ела скорее из-за чувства предвкушения чего-то глобального, чем из-за тараканов в голове, о чём и сказала Ксане, чтобы та не сильно за неё переживала, прежде чем сесть в такси.

И, только возвращаясь домой по украшенному огнями ночному городу, Ида впервые залезла в соцсети, где её ждало море неотвеченных сообщений от Дария Клевера. Она ведь и не заметила, что игнорировала Сашиного брата почти неделю. И не потому, что играла в какие-то игры, хотя со стороны это так и выглядело. В эмоциональном плане ей просто было не до него. А он всё это время писал, словно не улавливая намёка.

Ида открыла чат и принялась читать.

«Почему в последнее время все знакомые мне женщины угрожают расправой бедному мне?» — таким было первое сообщение, пришедшее утром четверга.

Затем шла фотография с очень отощавшей собакой и подписью:

«Я мог бы стать принцем на белом коне, но пока что у меня есть только пёс по кличке Принц».

В пятницу тишина. А в субботу новое сообщение:

«Жаба, я боюсь! Неужели ты готовишь план мести?»

Пустота в воскресенье. И затем целое стихотворение в понедельник:

Раз — ты молчишь, и вокруг темнота.

Два — всё никак не дождусь я письма.

Три — может, хватит устраивать мне мучения?

Четыре — пойдём лучше кушать вместе печенье!

Загадочно улыбнувшись, Ида быстренько сменила аватарку и, прежде чем успела передумать, написала ответ:

«Пойдём, если сможешь меня найти».

Так началась самая большая игра в её жизни.

Глава 3.1 Ведьма и новости

У утра вторника были все шансы стать самым обычным утром. Я проснулась, сварила кофе, с тоской посмотрела на ванную, ведь горячую воду всё ещё не дали, и приняла закаляющий душ, посетовав на свою глупость — вчера после встречи с Идой нужно было ехать в родительскую квартиру, а не возвращаться домой. Но я так устала, что, подбросив редактора в старый район города, именовавшийся то ли милицейским городком, то ли военным, чисто на автопилоте доехала до дома, в том же состоянии переоделась в пижаму и, рухнув на кровать, заснула.

После душа, замёрзшая, но бодрая, как никогда, я бегом пронеслась до гардеробной, оделась в первую попавшуюся рубашку и джинсы и накрутила на голове пучок — благо, голова была не критично грязной, потому что мыть ещё и голову в мои планы точно не входило.

Однако шоу программа «Новости для Саши» началась уже у подъезда. Пока я прогревала двигатель, в стекло с пассажирской стороны постучала баб Маша, жестами показывая, чтобы я его опустила. Что, собственно, я и сделала. И в результате минут пятнадцать слушала о том, что мне обязательно нужно купить видеорегистратор.

У нас в городе было несколько социальных сетей, своеобразных новостных помоек, куда скидывали информацию обо всех мало-мальски значимых и не очень событиях. Помимо этого, там периодически давали объявления. И знала я о них не потому, что слежу за новостями, а потому что стабильно раз в год выкладываю туда сначала объявления о продаже рассады, а затем в течение всего лета — о продаже тех или иных фруктов и овощей. Всё вышеперечисленное я делала исключительно по просьбе бабушки.

Так что, как ни странно, пожилые люди в этих соцсетях вполне себе частые гости. И вот баб Маша с утра заливала туда объявление о продаже поясов из собачьей шерсти, которые она, оказывается, делала на заказ, и увидела новость, которую и решила мне поведать. Мол, в центре, где-то рядом с моей работой какой-то мужчина разбил чужую машину. И поэтому-то мне нужно купить себе видеорегистратор, чтобы в случае чего я могла предъявить запись с него в полицию.

Польщённая такой заботой о своей скромной персоне, я всё никак не могла сказать баб Маше, что мне уже надо ехать, а то я опоздаю. Кивала ей, улыбалась, благодарила за заботу. Но когда часы показали, что до начала рабочего дня осталось минут двадцать, всё же пришлось откланяться.

А баб Маша лишь помахала мне рукой на прощанье и пожелала хорошего дня. Всё-таки мои бабульки из ОПГ очень даже милые.

Вот только начавшаяся новостная программа не спешила заканчиваться и продолжилась на парковке. Во-первых, она оказалась забита. И нет, не машинами, а людьми. Мне даже на секунду показалось, что всё агентство решило собраться в одной точке и устроить, так сказать, акт поклонения какому-нибудь языческому идолу.

Я припарковалась у самого въезда, а не на своё излюбленное место, поближе к Психу. По той простой причине, что как раз-таки на моём месте и находился своеобразный общий сбор, как в одном супергеройском фильме.

Закрыв машину и повесив сумку на плечо, я потопала к толпе — выяснять, что там такое интересное творится. И таки застыла на месте, когда разглядела сквозь жужжащую толпу машину Психа. Лобовое в трещинах, разбитые фары, проколотые шины — так сказать, наглядная иллюстрация истории баб Маши, которая дополнялась перешёптыванием коллег:

— Прикиньте, там ещё «мудак» сзади нацарапано! Это кому же он так насолил? — восклицал кто-то.

— Брату Белозёровской жены, — вторил громила из отдела охраны, которого, кажется, звали Матвей. — Я вчера работал и всё видел! Тут такое творилось!

Со слов Матвея, который был тем ещё сплетником и которому больно нравилось обсуждать персону Сергей Павловича Психчинского, в простонародье известного под погонялом «Психич», я смогла худо-бедно воссоздать для себя картину прошлого вечера, и, мягко говоря, офигела. Пока я сидела с Идой в баре, отдаваясь творческому процессу, в жизни моего почти парня происходило такое, что волосы на голове встали дыбом.

Серёжа, Олег, жена Белозёрова, сам Михаил, полиция. И множество разных подробностей из разряда «а потом она швырнула в него туфлей!» и повальное аханье коллег.

Что я там говорила о том, что Олег кажется мне безобидным гнидой, который только и может что из-за спины гадости говорить?

Спешу вам пояснить, что «гнида» — это ребёнок то ли блохи, то ли вши, а от них проблем не оберёшься. Дар их подцепил однажды в летнем лагере. В результате его и папу обрили на голову, а мы с мамой на пару мыли голову каким-то ядом, потому что бриться на лысо не хотели.

Так что забираю обратно свои слова о том, что Олег безобидный. И официально заявляю — архитектор опасен для общества, и ему нужна путёвка на Князевское. У меня в голове не укладывалось, как можно даже будучи в состояние подпития пойти портить чужое имущество. Целенаправленно. А потом делать вид, что ты тут ни при чём, мол, оно так и было.

Каюсь, в голове проскользнула мысль предложить маме проклясть Олега, но только чисто в качестве воспитательной меры, исключительно в альтруистических целях. А не потому, что, пока коллеги ржали, я буквально кипела от злости и вспоминала, как лупила архитектора зарядкой.

Явно бить нужно было сильнее.

— А ещё, — вклинился в поток моих мыслей охранник Матвей, — Олег сказал, что у Сергея Павловича девушка есть, и что она проститутка!

Нет, ну тут точно без проклятья не обойтись. Какого-нибудь забористого. Что-нибудь типа любовной неудачи, чтоб ему попалась женщина, которая превратит его жизнь в ад на земле. Ну, или что-нибудь другое, но тоже неприятное. Я слишком плохо знала Олега, чтобы понимать, что конкретно может насолить этому человеку.

Наверное, коллеги ещё долго стояли бы возле машины, если бы не её хозяин, явившийся со стороны автобусной остановки. Недовольный, явно не выспавшийся, с припухшими глазами, помятым лицом. В чёрных джинсах и косухе, — утро сегодня выдалось прохладным, — и, кажется, под ней была мятая белая футболка.

В этот момент у меня появилась теория, что всякого рода проблемы — неадекватные личности в кругу знакомых и явная невозможность нормально поспать — передались от меня Психчинскому воздушно-капельным путём или же через поцелуй.

Он окинул всех собравшихся хмурым взглядом и спросил:

— Вас не смущает, что рабочий день начался пятнадцать минут назад? Ни у кого что ли дел нет? Так я подкину, мне не жалко.

И вот спустя мгновение уже слегка потупившаяся и тихонько перешёптывающаяся вереница бравых работничков топала к главному входу. А я нет. Ну, не могла я уйти, не узнав все подробности занимательного вечерка.

Я уже собиралась подойти и начать расспросы, но Псих лишь кивнул мне и сказал:

— Я на планёрку опаздываю, — и скрылся за дверьми здания.

Мои альтернативно одарённые личности поделились в этот момент на два лагеря. В первом вожатой оказалась автор любовных рассказов, и они всем коллективом не могли понять, чего это в край оборзевший Псих не улыбается нам и не желает доброго утра. Во-втором же лагере собрались в основном адекватные, хотя в их адекватности я сомневалась, но они хотя бы понимали Психа и люто ненавидели Олега, который косвенно умудрился испортить мне утро.

В общем, так ничего и не узнав, я вздохнула и потопала следом.

Психа я не видела до обеда. Всё утро провозилась с подбитием результатов таргета по старому проекту для Глобуса, который мы делали в конце весны, а полноценно запустили уже по лету. А теперь все траты нужно было подбить и подать в бухгалтерию, чтобы не затягивать. В сентябре ведь закрывается квартал, а делать всё это в последний момент и бегать, как в жопу ужаленной, мне совершенно точно не хотелось.

Тем более, что на горизонте висел проект отеля на Эльтоне. О вчерашней Серёжиной просьбе поговорить с папой по поводу архитектора я не забыла, но то был явно не телефонный разговор, поэтому я собиралась на днях опять поехать к родителям, тем более что воду у меня включат только в следующий понедельник.

Когда-нибудь я наверняка задамся целью и куплю себе хороший бойлер. Но тут есть одна огромная проблема — чтобы повесить в моей ванной данную установку, нужно раздолбить всю плитку и сделать ремонт заново. Потому что я, как гениальный, но далёкий от стройки человек, сказала строителям, чтобы все трубы спрятали в короба и обложили всё плиткой, оставив только лючок для счётчиков и крана, чтобы перекрыть воду в случае чего. Я просто хотела, чтобы ванная была красивая и современная, а в итоге получила приключения на жопу! Мне иногда кажется, чаще всего летом, как раз в те четыре недели, когда отключают горячую воду, что в моем случае проще сменить квартиру, чем поставить бойлер.

Словосочетание «радикальные меры» явно про меня, да. Поставить новый бойлер? Лучше поменять квартиру. Расстаться с парнем? Только устроив такое шоу, что соседи вызвали полицию. Словами объяснить Олегу, что он мудак и вообще всё не так понял? Нет, я лучше врежу ему зарядкой, а потом подумаю над тем, как его проклясть!

Вот так вот мой мозг через все эти логические дебри и привёл меня к умозаключению, что Серёжа, бедный он парень, скорее всего не понимает, с кем он связался. А если понимает, то бедный он вдвойне, причём на голову, потому что, будь я парнем, к особе вроде Клевер Александрины Петровны на пушечный выстрел не подошла бы.

Делаем ещё один вывод: Серёжа, возможно, мазохист!

Ну, или я не так плоха, как мне кажется.

***

Со статистикой я закончила примерно к обеду и с папочкой на перевес потопала в отдел бухгалтерии, готовая принять бой от Натальи Васильевны и её розового ковра и плюшевого медведя Ванюши.

Если честно, я так до сих пор и не разобралась, почему половина бухгалтерии у нас полностью оцифрована, а половина или, скорее, большая часть прекрасно себе существует в бумажном варианте. Возможно, Белозёров на пару с Натальей Васильевной проворачивает какие-нибудь махинации по уходу от налогов, но я в это не вникаю. Здесь хорошо работает принцип «меньше знаешь — крепче спишь». Главное, что зарплата вовремя приходит на карточку.

Глубоко вздохнув, наверное, как дайвер перед погружением, я постучала и открыла дверь.

Возможно, у меня судьба такая — находить всяких там Наташ в курьёзных ситуациях с их кавалерами. Потому что, стоило двери пошире распахнуться, мои глазам предстала буквально хуманизация сценки, как два кота, на которых вылили ведро воды, разбегаются в разные стороны. И так уж вышло, что у этих котов одна розовая губная помада на двоих. А вид такой всклокоченный, словно они дрались.

Я, конечно, ни на что не намекаю, но, возможно, члены их семей должны мне доплачивать за то, что я помешала случиться акту измены.

— Наталья Васильевна, — широко улыбалась я, словно ничего не произошло, — я вам тут сводочку принесла по проекту. Возьмёте?

— Да… да, конечно… Александра Петровна, п-п-положите на стол, — всё ещё слегка задыхаясь ответила бухгалтерша, и вид у неё был такой расстроенный, что, не будь я приверженицей моногамности, пожалела бы.

Под недовольным взглядом Ванюши я прошла в кабинет и широким жестом положила папку на стол, а потом принялась рассказывать, что, собственно, в этой папочке такое и куда это всё нужно приколоть. И чем дольше я говорила, тем больше ненависти и грусти было в их глазах.

Я бы говорила ещё долго, но тема себя исчерпала, а высасывать разговор из пальца не хотелось. Так что, покончив с данной формой развлечения, я попрощалась и вышла из кабинета. И ещё не успела толком закрыть дверь как услышала горестное восклицание Натальи Васильевны:

— Ванюша, может, мы прокляты?

И знаете что? Это вполне себе разумная мысль. Каждая их попытка к измене заканчивалась каким-нибудь дичайшим курьёзом. И чем ближе к измене они были — тем хуже вырисовывался дальнейший сценарий. Так что, скорее всего, на её дрожащем Ванюше стоит какой-нибудь мощный блок от любовниц. Марфа Васильевна определила бы точно и какой именно и на чём поставлен, я же могла только пальцем в небо ткнуть и с вероятностью в пятьдесят процентов ошибиться. Дар — штука такая, с годами, если не развивать и не поддерживать, просто отмирает, как рудимент в процессе эволюции.

Так что я могла спокойно желать людям гадости, и с ними ничего не случилось бы — максимум какое-нибудь лёгкое недомогание. А вот если мамочка пожелает чего-нибудь гаденького человеку, который её бесит — ну, диарею, например, — этот самый человек замучается по врачам бегать, чтобы вылечить свой недуг. Может, поэтому Марфа Васильевна и была такой сдержанной и отчуждённой, ведь каждое её слово и желание чаще всего имело последствия. И чем сильнее эмоция — тем явнее последствие.

Я недалеко ушла от кабинета, когда заметила Хохмина, направляющегося в бухгалтерию. Не знаю, чем я думала — возможно, всё той же женской солидарностью, — когда пошла ему на перерез. Так сказать, совершила практически полицейский перехват. Никита, замерев на месте, обалдел и спросил совершенно серьёзно, без привычных ноток комика на пол ставки в голосе:

— Саш, что-то случилось?

— Там занятые люди сидят, — пояснила я.

Никита в сердцах выдал слово на букву «б», чем меня уже не удивил, а затем спросил:

— Насколько занятые?

— Ну, когда я зашла, на пару губы красили. — И вытянула губы трубочкой в намёке, а затем ещё и причмокнула.

Никита же вышел на бис с различными вариациями слов на буквы «б» и «п».

— Неймётся же некоторым, — процедил сквозь зубы он, и я согласно кивнула.

— Даже дверь закрыть не додумались.

— Идиоты! — хмыкнул Никита и потрепал себя по голове. — Знаешь, есть такое правило: «делу время, потехе час» — но, похоже, они его не знают. Как думаешь, если я сейчас зайду, каков шанс, что они продолжают предаваться жаркой страсти?

Я пожала плечами, мол, с ними не угадаешь. Я ведь и сама не ожидала, что напорюсь на сцену из дешёвенького офисного романчика с одним лишь отличием, что наши главные герои не подходят под типичный образ данного рода парочки.

Переглянувшись с Никитой, я взяла его под руку и, скомандовав «пошли отсюда», повела его за ручку от бухгалтерии подальше. Ни дать, ни взять мама и великовозрастный детёнок. Наверное, в голове Хохмина промелькнули подобные мысли, потому что он вдруг нагнулся к моему уху и заговорщицким тоном произнёс:

— Мамочка, а ты вообще в курсе, что наш папа по проституткам ходит?

И я, сбившись с шага, уставилась на Хохмина, пытаясь понять, что конкретно он имел в виду. Либо он просек фишку, что мы с Психом типа вместе и теперь таким образом намекает мне, что нас раскрыли и вообще шпион из меня так себе. Либо просто шутит. Либо…. В общем, так и не определившись, о чём речь, я просто спросила в лоб:

— Ты это к чему?

— К тому мамочка, что я не хочу жить в неполноценной семье! Там, мама, папа, семейные ценности и всё такое. А у тебя, между прочим, хорошего мужика из-под носа уводят какие-то проститутки, — распинался Хохмин и так подмигивал мне одним глазом, что создавалось впечатление, что тот у него косит. Ну, или у мужчины нервный тик. В общем, не умел он подмигивать одним глазом по-человечески.

Я, наверное, с минуту стояла и смотрела на Хохмина, а потом всё-таки не выдержала и рассмеялась. Я думала, что только я страдаю такой болезнью, как солидарность головного мозга, а нет — вот ещё один представитель нашёлся. Правда, поздновато он в свахи заделался.

— А ты мам, не смейся! Уведут! Локти обкусаешь!

— Чьи?

— Свои? — то ли спросил, то ли пояснил Никита.

— Нет, сыночка, свои не буду. А вот любовницу покусать могу. Ей потом прививка от бешенства понадобиться.

Хохмин понимающе кивнул, слегка выпятив подбородок, и, протянув мне кулак для удара, добавил:

— Боевая.

Я, не долго думая, стукнула костяшками об его кулак. А потом он склонился ко мне и прошептал на ухо:

— Если что, у меня дома есть клюшка для хоккея, и я знаю, у кого одолжить биту. Если будет изменять, прикапываем папулю в ближайшем палисаднике. А над его могилой посадим дуб, и цепь на него повесим — ну, чтобы Тазу было не грустно без хозяина. Будет, так сказать, ходить по цепи кругом.

— Ну, а чтобы всё было совсем шедеврально, просверлим в дубе дырку, положим туда блютуз колонку и будем включать сказки время от времени.

И мы стукнулись кулаками ещё раз, потому что такой бред мог прийти только в наши головы.

В этот момент я поняла: если мы с Хохминым мыслим и не совсем одинаково, то в равной степени слегка безумны. И мне это очень нравилось. С недавних пор Никита импонировал мне, как человек. Я бы с удовольствием понаблюдала за тем, каким отцом он станет. Мне почему-то рисовался образ строгого, но вечно иронизирующего папы. Ну, того, который за проступок заслуженно всыплет по первое число, а потом будет вести себя так, словно никакого проступка и не было, разве что потом пошутит над тем, как пытался вытащить ребёнка из лужи, а тот отбивался так, словно его тащат на казнь.

Однако болтать с Никитой долго у меня не получилось. Мы отошли от кабинета бухгалтера на десяток метров, не больше, когда у него зазвонил телефон, и весёлое настроение Хохмина как ветром сдуло. Мужчина достал смартфон, и одного только взгляда на него стало достаточно, чтобы из хохмача он превратился в блондинистую версию вечно серьёзного Психа.

— Да, мамуль, привет, — произнёс он, поднося трубку к уху. И то, как именно это «мамуля» прозвучало, в корне отличалось от всех тех обращений, что кидались в мой адрес. Серьёзно, с любовью, с уважением. — Что-то случилось?

Я стояла очень близко к Нику, так что дословно услышала ответ:

— Ники, мальчик мой, что делать? Модель… Я не могу до неё дозвониться, — голос у её матери оказался достаточно молодым, высоким, с нотками придыхания. И мне почему-то сразу же нарисовался образ инфантильной старушки, которая теряется на ровном месте и звонит сыну, чтобы он её спас.

— Ты где? — спросил Никита.

— В Болотинском. С моими мужчинами.

— Ясно, — кивнул мужчина. — Попейте там чайку в какой-нибудь кафешке. А я пока что-нибудь придумаю.

И не успела я даже толком опомниться, как он положил трубку и, попрощавшись со мной, поскакал куда-то по коридору, возможно, в сторону своего кабинета. А я, потупив некоторое время и заметив, как Ванюша таки вышел из кабинета бухгалтера, потопала к себе.

Глава 3.2 Ведьма и новости

Вот только дотопать до собственного кабинетика мне было не суждено. Я как раз подошла к лифту, чтобы подняться на свой этаж, когда меня чёрт — не иначе — дёрнул посмотреть в окно, из которого открывался ну просто сказочный вид на парковку. А персонажи у сказки были следующие: Серёжа в роли Психа с повреждённым серебристым конём, голубенький эвакуатор и эвакуаторщик. Эта сцена удачно так воскресила в моей голове песенку из «Чебурашки» про волшебника и бесплатное кино. Мужчина в костюме с портфельчиком явно был представителем страховой фирмы, приехавшим засвидетельствовать повреждения коня. И, к сожалению, моих сказочных познаний хватило лишь на то, чтобы дать ему статус Конюха Бюрократического.

Вы, наверное, уже поняли, что данной сказке не хватало личной ведьмы, так что вместо того, чтобы на лифте подняться, я спустилась в холл, где больно много работников «РеклаМамы» пили кофе из бумажных стаканчиков, и старательно делали вид, что смотрят куда угодно, а не на парковку. Вот только получалось у них это не то чтобы беспалевно.

Состроив свою самую серьёзную мордашку на свете, я потопала на улицу, делая вид, что иду сугубо по делам к начальнику, а не из праздного любопытства. И я как раз успела выйти, когда услышала негодующее восклицание Психа:

— Подождите-ка, от пятнадцати до двадцати дней на рассмотрение?! Что вы там рассматривать собрались?! Покадрово любоваться, как этот псих мою машину насилует?!

— Сергей Павлович, не кричите на меня! — ответил ему Конюх Бюрократический. — Это стандартная процедура!

— Так себе стандарт! Вы понимаете, что я без машины остаюсь на месяц, а то и на два, хотя тут работы дня на три — не больше, — и всё из-за вашей чёртовой бюрократии! — Стоит заметить, что я слегка отфильтровала речь начальника. — Давайте мне тогда подменный!

Конюх слегка помялся, прежде чем ответить:

— В нашем договоре это не предусмотрено.

— Просто сказочно! — Лицо у Психа было такое, что он прямо сейчас прибьёт господина Бюрократического.

И от преждевременной кончины того спас только Эвакуаторщик — грузный мужчина в комбинезоне и кепочке, — который как раз закончил крепление машины и подошёл к ним с какой-то папкой документов на подписание.

Так что, пока Псих расписывался то тут, то там, я стояла возле клумбы и ждала удачного момента, чтобы подойти. Потому что просто так лезть под горячую руку и набивать шишки за любопытство не хотелось.

Одним глазом я следила за Серёжей, а другим — за коллегами в холле, которые очень сильно походили на рыбок в аквариуме. Удивительное дело, но во всей этой охочей до сплетен толпе я не заметила Нину, которую считала чуть ли не главным сборщиком новостей в агентстве.

Не знаю, почему я вдруг вспомнила о ней, ведь последнее время мы разве что в коридорах сталкивались и здоровались, как сегодня. Яйцева, так сказать, потонула в череде событий, но всё же мне было интересно, что там творится в её жизни и как продвигаются её планы по завоеванию неприступной крепости в лице Мочалина.

Так что, не дав себе времени на то, чтобы передумать, я достала телефон и написала стажёрке лаконичное и заезженное до дыр «Привет. Как дела?». Потом осознала, что мы с ней сегодня уже здоровались и брезгливо поморщилась от тупости сообщения. Но менять ничего не стала, потому что ещё глупее было бы сообщение «Ой, извини, мы же сегодня уже здоровались».

Ответ от Нины не заставил себя долго ждать.

«Паршиво», — написала она, и через секундочку дострочила: — «Меня отправили перебирать коробки на складе. Скажите, Психич мне так мстит или ему действительно нужны эти треклятые футболки?»

«Какие?» — спросила я, не понимая, что происходит, и попутно наблюдая за Серёжей и его спором с Конюхом. Псих на чистом упрямстве пытался выбить себе подменный автомобиль, но у него никак не получалось: представитель страховой компании ссылался на то, что у него нет таких полномочий, но пострадавший может попробовать обратиться к высшему руководству напрямую.

«С мерчем», — прилетел ответ в компании с блюющим смайликом.

Ну, я, конечно, удивилась. Потому что совершенно не представляла, зачем Психу могли понадобиться футболки «Я из РеклаМамы», так что коротко ответила, что выясню и убрала телефон в карман. Псих как раз заканчивал с бюрократической составляющей дня и, о чудо, сам заметил меня и даже помахал рукой в знак приветствия. И я помахала в ответ, сопроводив это короткой пантомимой, подразумевающей следующее послание: вообще-то неплохо бы поесть.

Псих понимающе кивнул и произнёс:

— Ладно, Виктор Прокопьевич, я вас понял, попробую решить вопрос иначе, хотя, честно, не понимаю, почему вы не можете согласовать этот вопрос сами.

— Не моя компетенция, — настаивал Конюх, у которого, удивительное дело, имелось нормальное имя, а не прозвище, которым я его наградила.

— Да я уже понял, — махнул рукой Серёжа. — Но вообще-то у меня обед, и неплохо было бы поесть.

— Да-да, конечно, — кивнул Виктор Прокопьевич, и вид у него был такой, словно он безмерно рад распрощаться с Серёжей, но корпоративная этика не позволяла послать его лесом. — От вас уже ничего и не требуется — в документах вы расписались, так что не буду вас задерживать.

Серёжа же лишь кивнул ему и, всё так же не прощаясь, потопал в мою сторону. Ну а я тем временем задумалась о слухах, которые уже витали в стенах агентства. Ну, о тех, в которых Псих встречается с проституткой. И моя писательская душонка отчаянно пыталась придумать, как в эти самые слухи может вписаться моя фигуральная персона. Вряд ли кто-то додумается, что проститутка из рассказов Олега никто иная, как Клевер Александра Петровна.

Моя больная фантазия тут же подкинула сотни других более подходящих вариантов. Что-то в духе санта-барбары, где израненный душой Серёжа находит отдушину в верной помощнице Саше, а потом разгневанная проститутка вылетает из-за угла и пытается выдрать бедолаге Сашеньке волосинки.

В общем, вы, наверное, не удивитесь, если я скажу, что, когда Псих подошел ко мне, я хихикала в кулачок. Серёжа вскинул бровь и спросил:

— Что на этот раз?

— Думаю, где купить качественный парик, если твоя девушка-проститука выдерет мне все волосы, — ответила я и заржала в голос, потому что плотину прорвало.

Серёжа моего веселья не оценил и зло проворчал:

— Надеюсь, судебная система на пару с бюрократией отымет его во щели.

Не знаю почему, но его высказывание заставило меня сложиться от хохота пополам.

— Правоохранительный БДСМ-марафон, — сквозь смех выдавила я. — Я бы посмотрела, как такое продавали бы в соцсетях.

И в этот момент Психа тоже прорвало: он буквально подавился смехом. Правда, в отличие от некоторых девушек с шикарной фамилией «Клевер», ржал он всё же не так, словно последние клетки мозга стремительно сбегали из этого самого мозга.

Отсмеявшись, он предложил:

— Ладно, главарь тараканьей фабрики, поехали обедать.

Я похлопала себя по карманам джинсов и поняла, что ключей от машины с собой не брала, как и кошелька, что и озвучила, а затем добавила:

— И мне лень за ними подниматься.

— Значит, пойдём пешком, — пожал плечами Псих.

— Куда? — спросила я и получила лаконичный ответ:

— В ближайшую пиццерию. До конца обеда около получаса, и добраться куда-то ещё, чтобы успеть поесть и вернуться, мы явно не успеем.

— Тоже верно, — кивнула я, и мы потопали в ту самую убогую пиццерию, где готовят, пожалуй, самую божественную пиццу, сопровождаемые взглядами коллег из «аквариума». Даже представить не могу, что они там думали в этот момент.

По пути к месту чревоугодия, я выслушала краткую версию произошедшего от лица Серёжи. Версию, полную негодования.

— Вот ты представляешь, — возмущался он, — ему полицейский показывает на экран и спрашивает, кто этот огромный человек, прокалывающий шины. А он делает круглые глаза и отвечает: «Впервые его вижу, товарищ офицер!» И, чёрт возьми, не будь у нас вещественного доказательства и свидетелей, они бы ему поверили — настолько убедительно он отвечал!

Я то и дело давила в себе нервические смешки.

— Да уж… — только и могла отвечать я. — Слушай, а что если самому купить резину и поменять? Чтобы не оставаться без машины месяца на два. Разбитое лобовое не так уж страшно.

— Если бы была просто трещина, я бы так и поступил, — ответил Псих.— Но там дыра со стороны водителя. Меня первые же гайцы загребут и штраф впаяют. К тому же фары разбиты.

И тут меня накрыло волной альтруизма. Так сказать, любви к ближнему своему, и я выдала совершенно иррациональное предложение, которое, если честно, ставило меня в совершенно невыгодное положение:

— Ну, если всё так печально, я могу подбрасывать тебя до дома.

Псих посмотрел на меня так, словно у меня на лбу открылся третий глаз, ну, или я неожиданно отрастила хвост — даже с шага сбился. Он помолчал с минуту, наверное, а потом ответил:

— Спасибо, но нет.

— Почему? — искренне удивилась я, потому что мой благородный порыв отклонили.

— Потому что мы живём в разных концах города, и тебе каждый раз придётся нарезать круги.

— И что? Ты же за мной заезжал! — в этот момент я чувствовала себя так, словно кто-то из нас безбожно тупит.

— Это другое, — весомо так припечатал Серёжа.

— То же самое, — не согласилась я.

— Саша, это мои личные проблемы, и я решу их как-нибудь сам. Ты не должна привносить в свою жизнь неудобства только потому, что какой-то придурок разбил мою машину, — как глупенькой объяснял мне он.

— Но я хочу! — возмутилась я. Потому что в его словах мне почудились нотки горячечного бреда в духе «я мужик, всё сам решу».

— Хоти чего-нибудь другого — например, сырную пиццу, — невозмутимо ответил Серёжа и, взяв меня под локоть, ввёл на открытую веранду.

— Но… — попыталась протестовать я.

— Саш, я знаю, как решить эту проблему, — отрезал Психчинский.

— И как же это?

— Вечером увидишь. И давай не будем ругаться из-за…

— Мы не ругаемся! Просто я не могу понять, почему ты отказываешься от моего искреннего желания помочь!

— Потому что в данном случае мне не нужна помощь, а, если понадобится, я обязательно скажу, — пояснил Псих и жестом подозвал официанта, прежде чем я успела его обозвать.

И правильно сделал, потому что на моём языке вертелась фраза «тупорылый бравадер». И если вы задались вопросом, кто такой «бравадер», то это слово было порождено англицизмом головного мозга, не иначе. Ну, как когда к глаголу добавляется окончание «er», и вместо глагола проявляется профессия.

В общем, за нашей перепалкой я забыла и про Нину, и про футболки. И вспомнила только когда мы выходили из пиццерии, покушавшие и явно в лучшем расположении духа, чем когда только вошли туда.

— А, это, — ответил на мой вопрос Псих, — думаю строителям раздать. Чтобы они во время стройки в них ходили. А то чего они лежат без дела в коробочках — так то от них хоть какой-то толк будет.

— Понятно, — усмехнулась я, немного радуясь, что образ злого мстительного Психа не подтвердился.

— А откуда ты вообще об этом узнала? — спросил он. — Я Нину туда ещё утром заслал.

— Так она мне написала. Она ведь думает, что ты ей таким образом за краску мстишь.

— Ну, класс, — буркнул он. — Ты для неё что, Книга Жалоб?

— Что-то вроде того, — пожала плечами я.

Вскоре мы вернулись в офис и разошлись, так сказать, разными дорогами по своим кабинетам.

***

Но главная новость, как и повелось, ждала меня вечером. Чувствую, в скором времени мне понадобится магическая защита от странных ситуации.

Однако вернёмся к порядку, последовательности и тому факту, что я, как правильный и законопослушный сотрудник, отработала до шести, в отличие от Таши, которая после обеда свалила в гинекологию и оставила меня куковать в кабинете в одиночестве.

А так как всё проекты Психа в срочном порядке передавались другим командам, а я закрыла бухгалтерский отчёт, делать мне, в общем-то, было нечего. Так что, каюсь, не такой уж я законопослушный сотрудник, потому что я достала из закромов свой ноутбук и принялась писать.

Прежде чем браться за основную историю, я решила всё-таки поработать над рассказом о Ведьме и Пете. Даже название слёту придумала — «Ведьминский отворот». Мощно, а, главное, отражает всю суть рассказа.

Даже начало написала:

«Ведьма хотела себе богатого и послушного мужа, так что решилась на приворот».

Вот только дальше первого предложения дело как-то не пошло. Я сидела смотрела на белый лист и безбожно так тупила. Пару раз закрывала, ходила пить кофе, снова открывала, но толку ноль. Я банально не знала, куда вести сюжет, как выстроить его, потому что знала лишь маленькие кусочки разрозненных фактов. И, вот незадача, мне не хотелось что-то додумывать и скреплять между собой клеем из вымысла — хотелось рассказать историю, как она есть.

Так что я была благодарна Серёже, который отвёл меня от этого бесполезного занятия — где-то без четверти шесть он скинул мне селфи в салоне какого-то автомобиля с подписью «решил вопрос».

«Страховая всё-таки дала подменный?» — тут же написала я.

«Нет», — ответил Псих, и, прежде чем я успела накинуть вопросительный знак, настрочил пояснение: — «Это арендованный автомобиль».

Моя меркантильная душонка принялась подсчитывать, сколько может стоить аренда автомобиля в течение двух месяцев, пока я писала гневную тираду о том, какой он дурак и что тратить столько денег бессмысленно.

Вот только моё сообщение мне пришлось в срочном порядке удалять, пока не успела отправить, потому что от Сергея пришло ещё одно сообщение:

«Моральная компенсация от Белозёрова за его блаженного родственничка».

Продолжая мысленно подсчитывать, сколько денег на это уйдёт, я отправила Психу стикер с большим пальцем вверх.

«Где ты сейчас?» — спросила я и спустя пару минут получила ответ:

«На парковке. Забрал ключи у водителя Белозёрова, — и, прежде чем я успела ответить, Псих задал встречный вопрос: — Есть планы на вечер?»

«Да, поеду к родителям», — скрепя сердце, ответила я. Несмотря на то, что предложение провести вечер с Психом звучало максимально заманчиво, в списке моих дел было слишком много пунктов. К примеру, поговорить с папой по поводу архитектора. Что, собственно, я и написала Серёже, и он согласился со мной, что это важнее.

Но всё же, прежде чем ехать к родителям, я решила пойти и, так сказать, вживую посмотреть на щедрую моральную компенсацию. Так что быстренько закинула ноут в сумку и выключила рабочий компьютер.

Пока я топала по коридорам агентства, я рисовала себе стильненькую новенькую машинку, потому что по тому селфи, что скинул Псих, я знала, что в арендном автомобиле чистый потолок и, если судить по подголовнику, кожаное сидение. И это всё, что я знала о машине.

Но, похоже, я забыла, что мы живём в маленьком городе, а не в крупном мегаполисе, где подобными услугами часто пользуются. И ожидать чего-то нового и классного не стоило.

В общем и целом, арендуемому автомобилю, на бампере которого сидел Псих, ожидая меня, лет было примерно как Нине. Нет, он, конечно, был ухоженный и чистый, но устаревший. Однако не настолько старый, чтобы обладать вайбом раритетного автомобиля.

— Как тебе? — спросил Псих.

Сказать мне было нечего. Я смотрела на машину и всё пыталась понять, что же это за марка такая, потому что значок на бампере кто-то сковырнул. Видите ли, я не особо автолюбитель, и знаю только современные марки — и то не все, так что не могу определить марку без значка. Зато могу отличить пятнашку от шестёрки, чем может похвастаться далеко не каждый!

И Серёжа, наверное, понял, что я слегка подвисла, потому что пояснил:

— Это бумер. Как черный, только белый.

В голове тут же пролетел мотив песни, и я понимающе кивнула.

— Скажи, а ты уверен, что на нем можно ездить? — с сомнением спросила я. Всё-таки я побаивалась машин, которые больше как пять лет назад слетели с гарантии.

— Ну, два дня точно отъездит, — махнул рукой Псих и встал с бампера. — У нас на весь город два каршеринга. В одном машины арендуют таксисты, и они все разбитые. А в другом оказалось выкуплено всё, кроме этой, на ближайшие пару дней. Но там мне уже зарезервировали новую «шкоду», так что через два дня эту машину я сдам. — Он похлопал рукой по крылу. — Хотя «новая» она только относительно этой старушки. Кажется, лет шесть в эксплуатации.

— Ну не двадцать шесть же, — поддакнула я.

— Ну нет, Саш, она не настолько старая. Если верить ПТС, вышла с завода в девяносто шестом.

— Если мне не изменяет память, в этом году я вышла из садика, — съёрничала я.

— А я учился в школе. А в годах двухтысячных даже мечтал о такой машине.

— Серьёзно? — удивилась я.

— Ага, — кивнул Псих.

Я подошла поближе и села на бампер, краем глаза наблюдая за коллегами, которые постепенно покидали офис и то и дело косились на нас. Но в этот конкретный момент слухам было не суждено родиться, потому что Псих достал с пассажирской стороны папку и протянул мне.

— Это замеры по участку, топография, анализ земли на залегание грунтовых вод и фотографии. Покажешь отцу, чтобы у него было хотя бы понимание, о чём идёт речь, — пояснил Серёжа. — А ещё пара набросков с моими предложениями по проекту. Я как раз к тебе шёл, когда Белозёров по поводу машины позвонил.

Я бегло пролистала папку, больше для вида, чем действительно что-то изучив в ней, и кивнула.

— Ладно, вечером напишу, что он скажет. — Папку я запихнула в сумку с ноутом.

И мы уже собирались расходиться, когда у Психа зазвонил телефон.

— Так, подожди, сейчас отвечу на звонок, и нужно будет ещё тебе кое-что пояснить по проекту, — сказал мне Серёжа, доставая телефон из заднего кармана джинсов. А я тогда подумала, что у людей явно есть какая-то мания — таскать телефон исключительно в заднем кармане.

Посмотрев на экран, Серёжа нахмурил брови и, кажется, у него вздулась вена на виске. Он вдохнул через нос, выдохнул через рот и всё-таки ответил на звонок. И, прежде чем я успела задаться вопросом, кто это ему такой звонит, он произнёс:

— Привет, мам. Как дела?

Проблема современных телефонов в том, что у них очень громкие динамики. А если вы стоите достаточно близко к человеку, то не нужно быть ни ведьмой, ни колдуном, чтобы узнать о чём идёт разговор.

— Привет, Серёж, — раздался ответ, и я поняла, от кого Психу достался голос. Нет, вы не подумайте, он не был мужеподобным или слишком низким. Просто обладал какими-то завораживающими нотами. А ещё они одинаково ставили ударения в словах и акценты в предложениях, и от этого сходство становилось просто феноменальным. — У меня-то всё хорошо. Тортик пеку — вот оставила бисквит остывать.

— Классно, — кивнул Псих и сел на капот рядом со мной.

— Да, Серёж, классно! Заказов в последнее время много!

— Так это же прекрасно, — ответил он. А мне почему-то во всём этом диалоге чувствовался какой-то подвох. Я молчала и делала серьёзное лицо, мол, разговор с мамой — это важно, но всеми фибрами души предчувствовала, что сейчас что-то да бомбанёт.

— Да, Сереж, просто прекрасно. Но есть одно «но»….

— Какое? — Псих посмотрел на меня, словно я могла объяснить, что вообще происходит.

И в тот момент, когда Ангелина Алексеевна поведала сыну, что случилось, я сложилась пополам от хохота.

— Да так, Сереж, у сына моего проблемы. Представляешь, какой-то псих разбил его машину. А я узнала об этом из соцсетей, когда полезла выкладывать фото нового тортика.

Я на своей памяти ещё не разу не видела Психчинского Сергея Павловича таким. Ну, ошалевшим. С каноничным выражением лица ребёнка, встречающего маму с родительского собрания.

— Ма-а-ам, — протянул он пристыженно. — У меня дел много было. Я не подумал позвонить.

— Да ты вообще у меня редко думаешь. Это я о тебе всё время думаю. Как он там, мой сынок? Жив? Здоров? А то слышу его в лучшем случае раз в неделю. А вижу, если повезёт, раз в полгода!

— Мам, ну не начинай, пожалуйста. Ты же сама знаешь, что я работаю.

— Паш, накапай-ка мне корвалолчику. А то что-то сердце прихватило. Вот так помру, а сын даже не узнает.

— Лина, это уже перебор, — донёсся из трубки мужской голос. Похоже, принадлежащий отцу Психа.

— Перебор — это его машина в соцсетях! — отрезала женщина и вновь обратилась к сыну: — Серёж, ты мне только одно скажи: ты что, решил быть как Русик? Я думала, ты на его примере понял, чем заканчиваются отношения с замужними женщинами. Ударом в бубен и разбитой машиной!

— Мама, — зло произнёс Псих, — мне машину не из-за женщины разбили.

— Да? — удивилась Ангелина Алексеевна. — А из-за чего?

— Из-за мужчины.

На том конце трубки раздался приглушенный вздох и просьба:

— Паша, накапай корвалола!

— Мам, успокойся. Я уволил Олега, вот он мне и отомстил.

На том конце трубки послышался облегчённый выдох.

— А, ну тогда ладно. Хорошо. Мстить за увольнение — не грешно. Помнишь, когда Русика с завода по производству краски уволили, так он в чан нассал!

Я всё ещё сидела рядом, утирая с глаз слёзы от смеха и думала, как отнесётся Псих к моему заявлению, если я признаюсь, что влюбилась в его мать?

— Да, мам, я прекрасно помню, что вытворяет твой брат, — ответил Псих, косо глядя на меня. — Но я сейчас сижу с девушкой, и я думаю, не стоит её пока что посвящать в истории Русиковых похождений.

— Какой девушкой? — то ли удивилась, то ли насторожилась Ангелина Алексеевна. А мне стало как-то не до смеха. Потому что, когда тебя с бухты-барахты представляют по телефону маме твоего типа парня, становится как-то не смешно. Вообще.

Выпучив глаза, я уставилась на Психа, а он, широко мне улыбаясь, ответил в трубку:

— Моей девушкой.

— Паша, а теперь себе корвалола накапай! — скомандовала она. — Серёж, ты мне только одно скажи: ты её выдумал? А то я за все тридцать с небольшим лет только одну твою девушку видела в лицо.

— Нет, мам, не выдумал. Её Саша зовут. Александра Петровна.

Психчинский ошибся. Вернее, он-то был уверен в своих словах, но я же знала, где собака зарыта. Неожиданно для меня самой я встала перед выбором: признаваться или врать. Эх, была не была!

— Александрина, — поправила я, решив, что лучше он удивится сейчас, чем потом в ЗАГСе, если вдруг мы когда-нибудь туда дойдём.

— Александрина? — переспросил мужчина, резко выпучив на меня глаза. Я кивнула.

— Александрина? — вторила мать на другом конце сити. — Ну, такое имечко ты бы не выдумал. Ладно, передавай привет своей Александрине, а я пойду бисквит из духовки доставать, кажется, он уже остыл.

Мама Психчинского отключилась, а мы так и сидели в тишине: Серёжа явно офигевал, а я просто не знала, что сказать. Ну, вот как начать объяснить человеку, который пять лет знал меня, как Александру, что на самом деле это и не моё имя вовсе?

Глава 4.1 Ведьма и Княгиня

Иногда мне кажется, что я могу стать коучем в интернете. Запущу целое новое направление для инфоцыган — чек-лист «Как перестать чувствовать себя идиотом за пять минут» и марафон «Как адекватно объяснить причины бессмысленной лжи». И что-то мне подсказывает, что эти темы будут пользоваться популярностью всегда, в отличие от похудения и спорта.

Нет, честно, я бы сама такие купила бы, потому что сидеть пять минут и смотреть в глаза Психу, не зная, как объяснить происходящее — это буквально форма пытки. Такой своеобразный ментальный удар.

Благо, я хоть не совсем «два по пять» в том смысле, что не тупая и разговаривать с людьми умею.

— По паспорту моё имя Клевер Александрина Петровна. А в жизни представляюсь либо Александрой, либо Сашей, — примерно так я объяснила ситуацию, тем более что это была абсолютная правда.

Серёжа молчал. Не то чтобы долго, но мне было некомфортно.

— Так вот почему «Дрия», — всё-таки произнёс он, задумчиво склонив голову к плечу, и взгляд у него был такой изучающий, словно он впервые встретил меня и не знает, как ему себя вести.

— Дрия? — самую малость удивлённо переспросила я, потому что не помнила, чтобы при нём меня хоть кто-то так называл.

Взгляд у Серёжи изменился, и я так и не поняла, что в нём проскользнуло. Но он резко вскочил с капота и, отойдя на пару метров, ответил:

— Ну да, тебя, кажется, брат так называл. Если я ничего не путаю, — и почесал затылок.

— А, это, — пожала плечами я и тоже встала, — как он меня только не называл за все эти годы. Дрия и Дрина, Дриечка, Дриюша, Дурка. А как-то раз вообще выдал, — и, набрав полную грудь воздуха и уперев руки в боки, я скопировала манеру брата. — Мда, сестрёнка, жаль мне твоего парня, потому что ты не Дриечка, а Дрочка. С наждачкой.

Серёжа, кажется, подавился воздухом и, выпучив глаза, уставился на меня.

— Высокие отношения, ничего не скажешь.

— Да он и парень-то не низкий, — скаламбурила я.

Серёжа стоял в стороне, улыбался и смотрел на меня, и по его взгляду я поняла, что моё имя не такая уж и проблема. Да, я поступала глупо, скрывая его, но в какой-то степени мне так было проще. Ведь имя Александра, в отличие от Александрины, не вызывает глупого вопроса «почему», ответ на который может быть только один — просто так мама захотела.

Когда я училась в школе, у меня была одноклассница, с которой мы не то чтобы враждовали, но и не дружили. Но фишка не в этом, а том, что звали эту девушку Аполлинария Александровна. И на фоне Маш, Даш и Ксюш мы выделялись, как огромное пятно на глазу. И если я в какой-то момент смерилась и решила, что буду Сашей, и фиг мне кто что скажет, то Апа, которая боролась с детьми, чтобы её звали полным именем, нарвалась на жёсткую травлю. Конечно, её никто не бил, но как её только ни обзывали… Усугубляло ситуацию и то, что по натуре она была плаксивой и чуть что — бросалась в слёзы.

Ко мне никто не лез, потому что мамы моей боялись, как огня. А Апа меня ненавидела, потому что я — обладательница такого же вычурного имени, как у неё — держала нейтралитет. Хотя я в целом не особо дружна с классом была. Вся эта пляска длилась года два или три, а потом ребята повзрослели и поняли, что творили какую-то дичь, и Апа резко из девочки-изгоя добралась до статуса главной красотки класса, дружить с которой модно и престижно.

Я же на всё это смотрела, крутила пальцем у виска и думала, как же хорошо, что я всего лишь Саша. И Дрия для близких.

В общем, всю эту историю я достаточно кратко и сжато поведала Психу. И подытожила следующей фразой:

— Так что, если ты окажешься не Серёжей, а каким-нибудь Сержио, или Серканом, я не расстроюсь. Только, пожалуйста, не окажись Хулио, а то ведь я не выдержу и придумаю тебе столько кличек, что мало не покажется.

— О нет, в моей семейной биографии и паспорте подвохов нет, — хмыкнул Псих. — Разве что Руслан, но, как говорится, в семье не без урода. Так, ладно, и как мне тебя называть теперь?

— Как раньше, — пожала плечами я.

Серёжа хмыкнул ещё раз и кивнул, мол, как тебе удобно, а затем сам же переключил разговор на рабочую тему и, попросив у меня папку обратно, принялся растолковывать о весенних потопах. Реки рядом не имелось, но так как землянки нужно было опускать в землю, он переживал, как бы те весной не наполнялись водой, и попросил сразу обозначить эту проблему, потому что Белозёров дал добро, а Псих только теперь задумался о такой вероятности и нуждался в компетентном совете.

Я кивала и делала пометки в телефоне, потому что удержать столько информации в голове было тяжеловато. А про себя думала — может, просто дать ему папин номер и пусть сами решают, что и как им делать, а не засирают мозг мне? Потому что Псих в нудно-дотошной манере прочитал мне практически лекцию о заливных лугах и том, как строиться рядом с ними.

В результате, когда спустя час я выехала с парковки агентства и поехала домой, у меня буквально болела голова, а мозг самую малость распух от обилия информации. Информации, которая, между прочим, мне никогда не пригодится ни в работе после того, как передам её папе, ни в жизни тем более. Ну, разве что я когда-нибудь решусь стать строителем.

Я даже порадовалась, что у моего папули не было такой чрезмерной нудности и дотошности, и это при том, что он был самым ответственным человеком, которого я знала. И да, папа никогда не засирал нам голову своими рабочими моментами, разве что иногда советуясь о чём-то с мамой — куда же без этого, все мы время от времени советовались с Марфой Васильевной, потому что советы она всегда давала дельные. Нам же с Даром папа всегда говорил, что его рабочие вопросы — они только его, и забивать ими голову своим детям — неправильно.

Хотя, наверное, стоит уточнить, что кратко своими планами и целями он всё-таки делился. Папа не любил говорить именно о проблемах — дотошно и въедливо, как это делал Псих. Мне действительно начинало казаться, что Серёжа из тех людей, которые могут обсудить проблему сто раз и даже припомнить её лет через пять.

Благо, хоть не обидчивый. Вроде бы.

Вот, к примеру, тот же Лёшик, если я не забыла, а я точно не забыла, рак по гороскопу. Это не человек, а квинтэссенция обид. Он мог обижаться на меня и не разговаривать недели по две. По самым нелепым поводам. Начиная с того что, я не пожелала ему спокойной ночи перед сном, и заканчивая тем, что я не защитила его честь, когда мой дед обозвал его недоразвитым идиотом, которому нужно вернуться в шестой класс. Самое забавное, что в тот момент у меня рука бы не поднялась защищать честь Лёшика, потому что с дедушкой я была солидарна, как никогда. Это же надо было додуматься человеку с образовательным багажом, как у Евгения Петровича — деда моего, если что — пытаться объяснить, что налоги в нашей стране является совершенно добровольными: хочешь — плати, хочешь — не плати.

Если не ошибаюсь, всё это случилось за месяц до нашего расставания. Наверное, тогда-то я поняла, что в человеке наличие мозга должно превалировать над внешностью. И никакой рельефный пресс не поможет, если человек свято верит в теории заговоров и то, что современные технологии разрушают мозг.

Но это всё лирика или, скорее, рассуждения, которыми была забита моя голова, пока я ехала в Подгорное по пустому вечернему городу. Между прочим, в душе не чая, что ждёт меня в деревне. Честное слово, мой мозг, наверное, так устал за день, что ведьминская чуйка ушла на покой.

Так что я, не предвещая беды, или, скорее, шок-контента, припарковалась у дома родителей и с папочкой Психа на перевес потопала к крыльцу. Вечер выдался тёплым, но тёмным, а родители забыли включить фонарики на участке, так что я чуть не свалилась на лестнице — благо, обошлось без последствий. Меньше буду залипать на небо и звёзды.

В общем, чуть-чуть матерясь, я открыла входную дверь и вот тут-то подзависла. Потому что в коридоре стояла смутно знакомая пара женских туфель. На любые другие туфли я бы, наверное, внимание не обратила, но на этих доисторических уродцах с каблучками-рюмочками имелись следы моего собственного вандализма. На этих самых туфлях — очень старых, надо заметить, и очень любимых Княгиней Добронравовой — я в прошлый приход этой женщины в наш дом срезала ремешки, которые держали их на пятке, и кристаллы с носочка. Была ещё, конечно, идея залить их мёдом, но я по времени не успела. Кристаллы она приклеить не смогла, потому что я смыла их в унитаз, а вот ремешки заменила.

И, что самое забавное, всё это произошло лет десять назад, я как раз была в выпускном классе. Нормальный человек туфли бы давно выкинул, а она всё реставрирует да ходит. Если это не чувство привязанности в ярчайшем проявлении, то я не знаю, что такое привязанность.

Лучше бы она такую привязанность испытывала к сыну, а не туфлям.

И да, Княгиню Добронравову я не любила. Не сказать, правда, чтобы прям ненавидела, скорее просто презирала. Так что да, я мгновенно разозлилась и приготовилась к скандалу, кинув папку Психа на столик у входа, схватив туфли в охапку и приготовившись запустить ими в лицо этой женщины.

На крыльях гнева я, надо сказать, не заметила, что в доме то тишина и никакого скандала не происходит.

Так что да, степень моего матерного шока, когда я обнаружила всех своих родственников на кухне за столом, пьющими чай, невозможно описать. И под «всеми» я подразумеваю всех: даже Дара и деда Женю. Трезвого и бритого, между прочим.

Сказать, что я застыла в проёме — ничего не сказать. Мне кажется, я никогда в жизни так не застывала. Потому что увидеть Княгиню и Ведьму за одним столом, мирно пьющими чай из маминых фарфоровых кружек — это нечто невозможное в моей вселенной. Княгиня — высокая темноволосая с проседью женщина, от которой мне достались мои тёмные глаза, в устаревшего покроя платье с огромным количеством пуговиц — смотрелась довольно экстравагантно на фоне Ведьмы в обычном зелёном домашнем халате. Зрелище из альтернативной вселенной, где люди вместо машин катаются на розовых пони, а ведьмы действительно могут летать на метле.

Короче, я так и стояла с отвисшей челюстью и туфлями в руках, пока моя бабуля не выдала:

— А вот и Дриечка пришла, — со слегка неуверенной улыбочкой произнесла она и, подскочив с места больно резво для человека её лет, отошла к плите, попутно пытаясь разъяснить мне, что происходит. — А мы тут чай пьём. Так сказать, узким семейным кругом. Чаёк будешь? День тяжёлый, наверное, выдался.

— Ага, — рассеянно протянула я, честно пытаясь въехать в происходящее. «Узким семейным кругом»? Это вообще как?

Нет, в целом-то я понимала, что имеет в виду бабуля. Но вот чего я точно понять не могла, так это того, как в наш «узкий семейный круг» затесалась Княгиня Добронравова. И почему дед мой улыбается так, словно в чём-то самую малость провинился. А во взгляде так и читается «внучка, не ссы, всё прекрасно».

— Тебе чёрный или зелёный? — спросила бабушка, пока я, нахмурив брови, продолжала изучать семейство.

— Кофе, — ответила я. И, взглядом найдя брата, попыталась спросить, что происходит, потому что все мои родственники явно решили играть в молчанку, а баб Вася у них, наверное, была за ведущую. Вот только Дар лишь покачал головой, мол, и сам не знает, что тут твориться, и вообще — он не при делах.

— Ох, внученька, может, лучше чаю? Уже спать скоро, а ты кофе пить собралась.

Я ощутила себя человеком, ворвавшимся в комнату посередине скандала, когда все резко замолкают и никто не хочет разъяснять этому самому человеку, что, чёрт возьми твориться. Даже Марфа Васильевна, которая за словом в карман не полезет, спокойно пила чай и делала вид, что ничего не происходит.

— Ба, мне кажется, я уже достаточно взрослый человек, чтобы решать, что и когда мне пить, — резче, чем нужно было, ответила я.

И уже пожалела о неосознанной грубости и хотела извиниться, когда Княгиня пробила дно неудачных разговоров на встречах родственников, решив, так сказать, сварить гремучую смесь из нравоучения и тупой констатации факта:

— Может, ты, конечно, у нас и выросла — ни дать ни взять невеста, — но разговаривать так со взрослыми нельзя.

Знающие меня люди, а точнее все остальные мои родственники, понимали, что адекватно я на такое не отреагирую. А баб Вася даже сделала шаг ко мне, когда мой рот открылся, чтобы выдать словесный поток:

— Ну да, невеста, разве что Сатаны или Дьявола. Уж простите, не помню, кого вы мне в мужья в прошлый раз пророчили. И да, действительно выросла. Вам на радость наверное — теперь-то я не мелкая дрянь, а большая. Хотя всё ещё не могу понять, почему вы путаете слова «Дрия» и «Дрянь»? Может, нужно к врачу сходить? — И улыбнулась в лучших традиция желчной суки: мило и ласково, но с издёвкой и агрессией. — Ах, да, «дьявольское отродье» и «сукина дочь» — это тоже не мои имена.

Княгиня аж в лице поменялась. А я швырнула её туфли на пол и села за стол.

— Дрия, — укоризненно, но с нотками мольбы произнесла баб Вася, — не начинай, пожалуйста.

— Что «не начинай»? Я просто представилась. А то вдруг Светлана Михайловна не в курсе, как зовут её внуков?

Последнее слово я выделила голосом, поставив, так сказать, ударение на том, как этот человек называл детей своего сына. Тут даже смысл не в словах, а в том, как именно они говорились. Дед Женя, к примеру, одно время именовал нас с братом не иначе, как «мои любимые пиздюки» и ничего плохого в этом мы не видели. Потому что даже обзывал он нас с любовью. Княгиня же всегда говорила с пренебрежением и недовольством, словно мы не её внуки, а оборвыши с улицы, которые пришли к ней просить милостыню.

— Я знаю, как зовут моих внуков, — вот опять, казалась бы, простая фраза, но произнесена таким тоном, словно она не внучке своей ответила, а большой навозной куче.

Но её слова я пропустила мимо ушей, потому что впервые за вечер посмотрела на папу. Он же не глядел ни на кого за столом, а сидел, отвернувшись к тёмному окну, и вид у него был немного потерянный, а морщины на лице проступили чётче. И, только взглянув на него, я немного подрастеряла всю свою злость. Скандалить, когда у папы на душе скребутся кошки, вообще не хотелось.

Да и Марфа Васильевна выглядела не лучше, то и дело бросая взгляды на папу и едва уловимо хмурясь.

— Ну, да, — рассеянно ответила я. — Почти за тридцать лет можно было и запомнить имена внуков.

Не сказать, чтобы я вкладывала в свои слова много издёвки — скорее, просто не подумала, прежде чем их произнести. Но для госпожи Княгини они оказались чуть ли не красной тряпкой. Она подскочила с места и с красным лицом выдала:

— За тридцать лет можно было повзрослеть и перестать таить обиды на пожилого и больного человека!

— Дрии вообще двадцать восемь, — вклинился дедушка, наверное, пытаясь разрядить обстановку, но неудачно. — Месяц назад исполнилось.

— Имена запомнила, а даты рождения нет, — хмыкнула я, всё ещё поглядывая на папу, который ещё больше нахмурился, хотя в сторону стола так и не посмотрел.

Светлана Михайловна тем временем чуть ли не задохнулась от возмущения и выдала ещё один невероятный монолог:

— Нет, вот надо было тебе прийти, да? Как хорошо сидели! Мирно, тихо! Но нет, пришла ты — и всё испортила. В кого ты только такая уродилась? Петенька всегда был таким хорошим мальчиком. Никогда слова неуважительного взрослому человеку сказать не мог. Пока с твоей матерью не связался…

Вот тут-то папу и прорвало. Он у нас человек хороший, самый лучший. Тихий. Но, как говорится, в тихом омуте черти водятся. А, если верить Психу, даже самый обычный луг может оказаться заливным.

Пап хлопнул рукой по столу и тихо, без злобы, но весомо произнёс:

— Ты мириться со мной пришла? Что ты там говорила? «Семья превыше всего»? Ну, так вот, тебе не со мной мириться надо, а с моей семьёй. С моими детьми, которые от тебя за все эти годы слова доброго не услышали. С которыми ты поговорить не можешь без скандала. И с моей женой… — он откинул волосы с лица и, тяжело вздохнув, продолжил. — Мам, я злобы на тебя не держу. И в жизни своей тоже не держу. И любить моих детей не заставляю. Но и унижать их не позволю. Дрия уродилась в меня. Я паскудный, неуравновешенный, мерзотный и наглый. И, что бы ты там ещё ни говорила, это всё про меня.

— Петенька, — тут же стушевалась бабка. — Я не это имела в виду…

Но папа не стал её слушать, а лишь обвёл нас всех тяжёлым и усталым взглядом и произнёс:

— Я не хочу скандалить. Тем более, что время позднее. Так что давайте укладываться спать.

И, не произнеся больше ни слова, вышел из кухни, оставив нас в гнетущей тишине. Наверное, всем было так же некомфортно, как и мне, потому что баб Вася поспешила хоть немного сгладить углы:

— Да, Петенька прав — время-то позднее. Женечка, давайте я вам в зале на диванах постелю. Куда же вы на ночь глядя поедете?

Мне так и хотелось сказать, что автобус в Князевское ездит каждые два часа, но я промолчала, наблюдая за тем, как мама встаёт из-за стола и уходит вслед за папой.

— Да, Васюш, это было бы просто чудесно, — тем временем ответил дед Женя. И только в этот момент я заметила, что Дар, пока в семье разгонялся микро армагеддон, смотрел в телефон и улыбался, как дурак. Так и хотелось встать и отвесить ему подзатыльник, но тут меня отвлекла бабушка и попросила помочь постелить постель, и я ушла за ней, напрочь забыв о кофе.

Глава 4.2 Ведьма и Княгиня

Той ночью я спала паршиво, как никогда прежде. Поискрутилась, попить и подышать вставала раз десять, не меньше. Не знаю, в чём тут было дело — в вопросах, которые теснились в моей голове, потому что никто так и не удосужился мне объяснить, что, чёрт возьми, творится в моём семействе, или в дурным миазмах, которые расточала Княгиня Добронравова, мирно спящая на первом этаже, или же дело всё-таки было в Принце, которого выгнали спать на веранду, и он всю ночь провыл точнёхонько под моими окнами. В результате уснула я не раньше четырёх утра, а проснулась уже в пять из-за чьих-то соседских петухов, которые и сами проснулись, и Принца разбудили, а тот уже поднял на ноги меня.

И вот, глядя на пол, по которому медленно ползли ажурные из-за штор лучики утреннего солнца, злая я поняла, что смысла лежать в кровати уже нет и потопала в душ, прежде чем его займёт кто-то другой.

Когда примерно спустя четверть часа я с тюрбаном из полотенца на голове спустилась на первый этаж, чтобы в одиночестве, пока никто не проснулся, выпить чашечку кофе на террасе, я испытала желание в буквальном смысле пнуть человека, аж пятка зачесалась. Всё потому, что я увидела мирно храпящую мою «любимую со знаком минус» бабушку, которая на пару с дедушкой оккупировали гостиную. И я поняла, что гостиная у нас не такая уж и большая, особенно когда взрослому человеку приходиться пробираться мимо перевёрнутого со своего места столика, разложенного дивана и кресла.

И, несмотря на паскудное настроение, я не стала будить бабку громкими звуками, а потом делать вид, что всё произошло совершенно случайно. Хотя, каюсь, противостоять этому желанию было очень и очень сложно — примерно так же, как бороться с ночным жором, когда ты на диете.

Мысленно внушая себе, что я не настолько плохой человек, чтобы бить лежачего, я потопала на кухню варить кофе. Из плюсов родительского дома — в отличие от городской квартиры, где из еды в холодильнике только повесившаяся мышь, здесь покушать всегда было, что. Так что, заглянув в холодильник за молоком, я сразу положила, так сказать, глаз на блинчики с творогом. И, пока варила кофе в турке, уплетала их за обе щеки. Прошу заметить, еда знатно успокоила мои нервы.

Так что на веранду, на которой, между прочим, уже не выл Принц, я выходила с блином и кружкой в руках и с мыслью, что всё не так плохо, как мне казалось ночью.

Вот только попить кофе в блаженном одиночестве, к которому я, похоже, стремлюсь на подсознательном уровне, потому что с такой семьёй, как у меня, часто хочется побыть одной, не вышло. И да, откуда растут корни этой моей наклонности — пить кофе по утрам без людей, — можно понять по одному простому факту: на веранде сидел папа. В домашней пижаме, с грязной головой. Он пил кофе и гладил по голове Принца, который улёгся на диванчике рядом. И вид у папы был такой измождённый, словно он тоже не спал всю ночь.

Я, конечно, могла бы развернуться, уйти на кухню и побыть в одиночестве там… Да, наверное, могла бы, окажись на веранде кто-то другой, кто-то посторонний. Но уйти от близких мне людей не позволяла ни совесть, ни та пресловутая любовь к ним.

Отхлебнув из чашки, я подсела на диван с другого бока, и папа аж вздрогнул, потому что до последнего не замечал меня, поглощённый своими личными думами.

— Дрия, — он попытался улыбнуться мне, — доброе утро.

— Доброе, — ответила я и протянула ему блин. Не скажу, что мы с папой фанатели по блинчикам с творогом — то была исключительно Дарова прерогатива человека, с детства помешанного на кисломолочке, — но папа, такой же любитель блинчиков с ливером, как и я, взял его и съел. Поделившись с Принцем, который с такой мольбой смотрел на него в этот момент, что не дать было просто нельзя.

— Как спалось?

— Честно?

Папа кивнул и, закинув руку мне на плечо, случайно сбил тюрбан.

— У тебя вид такой, словно ты не спала.

— Да нет, может, час-полтора я и поспала.

— Я тоже, — устало кивнул папа. — Только задремал, когда Принц опять завыл. Ему страшно на улице одному. А у мамы аллергия на шерсть.

Скажу честно, в этот момент я затупила. Так и хотелось спросить, с каких это пор у Марфы Васильевны появилась аллергия хоть на что-то кроме тупости. Потом я всё-таки осознала, что папа имел в виду Светлану Михайловну, и подавила в зародыше мысль, что лучше бы на улице спала эта мегера, а не наш Принц — думаю, папе бы такое заявление пришлось не по душе. Как не пришлось бы по душе и мне, если бы кто-то вздумал сказать, что моя мама какая-то не такая. Даже мои собственные дети, если такие когда-нибудь будут.

— По крайней мере, — продолжил папа после недолгой паузы, которую я толком и не заметила, погрязнув в собственной мыслительной тупости, — сколько себя помню, она всегда говорила, что у неё аллергия на шерсть. Вот только не помню, чтобы она хоть раз чихала в присутствии животного.

Я хмыкнула, прекрасно помня, что Светлана Михайловна любила прикидываться больной по поводу и без. То у неё сердце болит, то голова, то давление подскочило, то ноги гудят. Аллергии и прочая муть были её любимыми причинами для оправдания тех или иных прихотей. Я, наверное, не удивилась бы, появись она на нашем пороге и объяви, что у неё рак и что это мы её довели до болезни.

— Пап, — всё-таки не выдержала я, — так почему она пришла?

Уж, увольте, но называть Княгиню «бабушкой» у меня язык не повернулся бы. Тем более, что я знала, какой должна быть бабушка. Баб Вася — самый яркий пример, за которым даже далеко ходить не пришлось бы.

— Я сам, если честно, в шоке, — после недолгой паузы ответил папа. — Мы с Даром вчера с объекта вернулись незадолго до тебя — усадьбу Савельевых смотрели. И вот, открываю я дверь и вижу, как мама просит прощения у Марфы, прямо в коридоре: что-то в духе «прости меня глупую, бес попутал; сын у меня один, и кто я такая, чтобы стоять между ним и тобой».

Я в этот момент как раз хлебнула кофе и чуть не подавилась им. Фига Княгиню перекосило-то. Тридцать лет против была, а тут на тебе — переобулась!

— Потом она увидела меня и давай распинаться, как сильно меня любит, — тем временем продолжал папа. — И что мы все семья. Большая и дружная.

— Пап, может, у неё это… амнезия? Ну, или разновидность какого-то психического отклонения? — не веря собственным ушам, спросила я.

— Нет, она здорова и полностью в себе, — покачал головой папа. — Марфа её вчера на картах смотрела.

— О-о-о, — заинтересованно протянула я. — Что карты сказали?

— У неё финансовые проблемы, доча. Долги. Много.

— Насколько много?

Папа усмехнулся.

— Вот я вчера у Марфы то же самое спросил. А она мне в ответ: «Я тебе что, коллекторское бюро или налоговая? Карты говорят ”много”», — передразнил сухую манеру папа. — Так что я теперь сижу и думаю о... В общем, о многом.

— Дилемма, — протянула я и отпила из чашки.

— Огромная, я бы сказал.

И вот какой бы умной я себя ни считала, но, когда папе понадобился совет, я почувствовала себя идиоткой. Я понимала, что словесно он меня ни о чём не просил, но во всём нашем разговоре так и сквозил вопрос «ну и что теперь делать?», а я не знала на него ответ.

Честно, я ведь со своей мамой уживаюсь не всегда и то со скрипом. А Светлана Михайловна — человек, мягко говоря, не однозначный.

Моя мама, например, помешана на контроле: ей нужно чтобы всё было так, как хочется ей, потому что она уверена, что знает, как правильно. А Княгиня Добронравова любит только себя и хочет, чтобы и все остальные любили только её. И если моя мама немного тиран, то папина мама — самовлюблённое создание на букву «д».

Так что мы с папой сидели, смотрели на баб Васины теплицы и не знали, что сказать друг другу. Просто потому, что Княгиня была темой «со звёздочкой».

И да, наверное, это был самый неподходящий момент, чтобы завести разговор о работе, но я, если честно, не нашла более отвлечённо-нейтральной темы, чем Эльтон. И папа ухватился за этот отель, как за единственную возможность переключиться. Даже документы, которые Псих мне вчера всучил, потребовал.

Ну, а мне не оставалось ничего, кроме как топать под конвоем Принца через весь дом сначала в машину, а потом обратно за этой несчастной папкой. Правда, обратно я топала без папки, потому что под шквалом ветра перемен, дующего из дурдома, забыла, что зашла вчера в дом с папкой и благополучно кинула е в коридоре. И то, что ту не пожрал Принц, чистой воды удача.

Пытаясь достать папку, которая завалилась за тумбочку в коридоре, я, честное слово, не заметила, куда в этот момент усвистел пёс. И даже когда я тихонечко обматерив всех и каждого, всё-таки собрала документы, которые застряли за несчастной тумбочкой, и потопала обратно на веранду, я не придала значения тому, куда делась наша животинка. У меня и без того голова пухла.

В результате мы где-то ещё с полчаса на пару с папой сидели на улице, пили кофе и разбирались в Психовых заметках и бумажках. И по тому, как у папы блестели глаза, я поняла, что ему понравилась сама идея.

Проблема Петра Добронравова как человека заключалась в том, что он был безумно увлекающимся. Особенно в вопросах стройки. Он даже жил пару ночей в палатке в Болотинском парке, когда там тестировали иллюминацию, а днём ездил по другим своим объектам.

Папа, как настоящая рабочая лошадка-хапуга, сначала набирал проектов, а потом крутился, как белка в колесе, пытаясь успеть везде и всюду. Он не обладал тем рациональным и планомерным подходом, какой был у Марфы Васильевны, которая в целом умела расставлять приоритеты и шла линейно от точки к точки.

Так что я очень удивилась, когда папуля, задав мне тучу вопросов и отсмотрев всё, что предоставил Псих, закрыл папку и с тяжёлом вздохом произнёс:

— Дочь, это чудесная идея. И я бы с радостью взялся за проект. Но удалённость... Я не смогу разорвать свою команду и отправить рабочих туда, — он почесал затылок — тем более, что у меня уже подписан договор на усадьбу Савельевых.

— Так Сереже не команда нужна, а архитектор, — прервала я.

— Я понимаю, но у моих ребят свои команды, и все уже привязаны к проектам. И, если уж быть честным, даже если бы были свободные, пятьсот километров в один конец — это не то расстояние, которое можно спокойно проезжать по несколько раз в неделю, чтобы курировать процесс. А что Женька, что Илюшка — ребята женатые, и жить их туда жены не пустят.

— Ой… если честно, об этом я даже не думала.

— Да, — кивнул папа. — Белозёров ваш удивительный человек, раз решился взяться за такой масштабный проект с такой удалённостью.

— Так он за него не взялся, а Психу спихнул. Ты думаешь, Белозёров кататься туда будет? Ну, может разок или два съездит. А дневать и ночевать там придётся Серёже. Так мало этого отеля, ему туда ещё и Олега Ефимова в качестве архитектора впихнули.

Папа, который как раз в этот момент отхлебнул остывшей кофе из чашки, им же и подавился. Откашлявшись, он посмотрел на меня удивлённым взглядом и с сомнением переспросил:

— Кого-кого?

— Олега, — повторила я. — Ефимова.

И вкратце рассказала ему историю моего знакомства с господином архитектор и поведала обо всей той свистопляске, что творилась дальше, не забыв упомянуть разбитую машину и полицию. Когда я закончила, выражение папиного лица можно было расшифровать лишь как «ничего нового».

— Ну, молодцы, что выгнали его, — похвалил он меня, хоть я никого и не выгоняла. — Олежа — тот ещё фруктик. Он же под свои знамёна всю местную шушеру собирает; Ефимов — это гарант испорченного ремонта. Один раз его команда ставила лестницу в двухэтажной квартире, так мало того, что сваркой пожгли окна заказчикам, и им за свой счёт пришлось менять, так ещё и каким-то образом умудрились прожечь натяжной потолок и кожаный диван соседей.

— Это вообще как? — спросила я, смутно представляя даже в теории, как такое возможно.

— Да там всё просто: у квартиры смежные стены, и вот на той, к которой они лестницу-то крепили, на стыке этажей была маленькая щель, которую эти горе-ремонтники не заделали; ну, у них в эту щель и провалился электрон. Вот он и прожёг потолок и диван под ним. И то, что не вспыхнул пожар, просто чудо. Так что они у соседей потолок заново натягивали и компенсацию за диван выплачивали.

— Вау, — только и смогла выдать я. Сама я, наверное, прибила бы соседей, если бы мне кто-то прожёг потолок.

— Да там на самом деле историй — масса. То он с размерами обмахивается — ко мне даже как-то раз клиенты приходили с его проектом и просили поправить, а там не поправлять нужно было, а делать с нуля. То у него работников пьяных с объекта в вытрезвитель забирали. То у него недостачи постоянные — они с объектов подворовывают: надо прикрутить три шурупа — они прикрутят два, а остальное — в карман.

У меня вырвался истерический смешок. Папа понимающе кивнул.

— А уж его плов из барана — это прям притча во языцех.

— Какой такой плов?

— Он всем своим заказчикам и работникам обещает, что как только проект закончат, то он всех соберёт и сварит плов из барана. Но, как ты понимаешь, ещё ни один баран от его рук не пострадал.

— Ну, тут как посмотреть, — решила пошутить я, — Психчинского я пару раз бараном точно обязывала. Правда за глаза.

Папа закатил глаза и покачал головой, мол, с твоими шуточками, дочка, есть шанс стать шепелявой.

— Ладно, — вздохнув, всё-таки произнёс папа. — Давай мне номер твоего Серёжи. Проект я вам отрисую, а дальше — будь что будет. Даже не работающий всецело над вашим отелем я лучше, чем Олег.

— Папуля! — взвизгнула я и бросилась к нему на шею, как делала это всегда, сколько бы мне ни было лет. — Спасибочки тебе! Огромное!

— Вот только если я вдруг соберу манатки и уеду жить на Эльтон, мама тебя убьёт. И меня заодно.

— Не-е-е, — протянула я. — Не убьёт.

— Ты так думаешь? — вскинул бровь папа.

— Она одна нашего престарелого нудилу не вывезет. Кто-то же должен слушать, как Дар ноет, если в его жизни что-то идёт не так.

Папа хмыкнул.

— Если он будет жаловаться только ей, то она и его прибьёт через месяц.

— И будет жить в гордом одиночестве, плакать ночами в подушку. А гадать тюремщикам.

— Боюсь, таким макаром её из тюрьмы не выпустят никогда, — поддержал мою шутку папа.

— Что тоже неплохо…

— Может, тогда и мою туда отправим? — предложил папа. — Будут сидеть в соседних камерах и перестукиваться через стенку.

— Боюсь, Светлане Михайловне нечего предложить тюремной системе.

Мы с папой переглянулись и в унисон произнесли:

— Разве что консультации по взятию кредитов и спусканию их на ветер?

И рассмеялись. В голос, громко, с душой.

Когда мы всё-таки отсмеялись, и в моей голове все-таки созрели слова, которые я могла бы произнести, я это сделала:

— Пап, ты же знаешь, что даже если мы с мамой или с тобой в конец разругаемся, я всегда приду на помощь, если она будет нужна? Ты же сам мне всегда говорил: «Разногласия — это одно, а семья — совершенно другое. И разногласия не должны влиять на семью».

— Говорил, — согласился папа. — И я помогу нашей бабушке, несмотря ни на что. У меня даже в голове не стучало по этому поводу.

— Тогда, почему ты такой грустный?

— Потому что мне ужасно надоело, что каждый раз, когда моя семья собирается в полном составе, случается какой-нибудь скандал. Нет, я понимаю, что мама у меня не подарок и все её выходки за последние годы — это просто что-то с чем-то. Вот только и жена у меня с детьми та ещё гремучая смесь, — папа тяжело вздохнул, и я попридержала язык. — Я уже давно смирился, что вы вместе вряд ли уживётесь. И даже не мечтаю, что вы когда-нибудь будете ходить под ручку или что ты будешь называть мою маму «бабушкой». Доча, я тебя лишь об одном прошу…

— Нейтралитет? — предположила я, прекрасно понимая куда он клонит.

— Пожалуйста, — с надеждой в голосе попросил он, глядя на меня своими карими, как и у меня, глазами. — Хотя бы пока я не решу её проблемы.

И тут меня осенило.

— Это подкуп? — в лоб спросила я. — Мол, я помогу тебе по работе, а ты поможешь мне?

— Ты что, с дуба рухнула?! — искренне изумился папа. — Даже мысли такой не было. Я бы помог тебе в любом случае. Кто, если не я?

— И то верно, — хмыкнула я. — Что-то у меня с утра мозги не варят. Это у нас мама в ответе за подковёрные игры и многоходовочки.

Папа усмехнулся.

— Ну, что? Мир, дружба, жвачка?

— И беруши, — кивнула я, потому что в этот момент из дома как раз раздался истеричный вопль Светланы Михайловны. Кажется, она требовала, чтобы от неё убрали вонючую и слюнявую псину.

Глава 5.1 А Даром ли Блондинка?

Вы, наверное, решите, что хорошее утро вряд ли может начаться с визга, но ошибётесь. Иногда, в редких случаях, визг можно считать музыкой богов. Волшебным звуком. Ноткой вдохновения, пока собственная муза ушла в затяжной запой и возвращаться не собирается.

После бессонной ночи Дар своим всё ещё сонным мозгом даже не сразу понял, что это не муза вернулась с новым мотивом, а всего лишь бабка визжит в тишине сельского утра.

Красок происходящему придавало ещё и то, что Светлана Михайловна Добронравова имела очень звонкий на высоких нотах голос. Отец как-то рассказывал, что бабка в молодости пела в церковном хоре и что именно там, в церкви, его родители и познакомились. Каким боком дед Женю занесло в святые места, никто так и не узнал. Дед же в своё время шутил, что перепутал храм с пивным ларьком и повстречал там черта похуже алкоголя.

Но факты были на лицо: голос Дару достался точно от бабки.

Как и умение долго трындеть о своих болячках. О чём, собственно, Дар и вспомнил вскоре, потому что услышал очередной вопль банши:

— У меня же аллергия!

— Ага, а у меня диарея! — крикнул в ответ дед Женя, явно с издёвкой. — Хроническая!

— Уберите её от меня! Петенька, я же сейчас умру от страху!

И полный возмущения возглас Сашки:

— Да прекратите вы уже кидаться в него подушками! Он и так уже две порвал!

— А тебе только подушки считать! Счетовидка фигова! — вторила ей бабка.

Всё это сопровождалось ещё и фоновым причитанием баб Васи и басовитым гавканьем Принца. И Дар понял, что хвалёная папой звукоизоляция, которой он в своё время обмотал весь дом вдоль и поперёк, чтобы всем было удобно — ничто против большой семьи, в которой каждый, так сказать, человек «с характером» и у каждого голос что надо. Не сказать, что мелодичный, но точно громкий.

И, каким бы странным это ни казалось, самый громкий голос в их семействе оказался у Марфы Васильевны, которая зычным приказом:

— Все вон из моего дома! — разогнала утренний флешмоб.

Дар даже с кровати подскочил от неожиданности и чисто детского чувства жопасжимания, когда точно знаешь, что мама не в духе и сейчас влетит. Что удивительно, не ему влетит, а кому-то другому. На его памяти мать так орала только в редкий случаях. Например, когда Сашку в больницу положили после пробы дедова самогона или когда он сам сломал ногу, а в травмпункте была очередь размером со змею, потому что, видите ли, врач ушёл на обед. Или когда Дару не заплатили за те несчастные лавочки. В общем, по пустякам Марфа Васильевна никогда не орала.

Так что Дар, недолго думая, выбрался из постели и пошёл вниз — проверять, что происходит. Он честно надеялся, что ему не придётся отрывать руки разъярённой матери от шеи бабки. Потому что если утро, начавшееся с крика, и может быть неплохим, то утро, начавшееся с убийства — к сожалению, априори будет отвратительным.

К счастью, когда он спустился, внизу все было тихо. А чинная картина того, как Марфа Васильевна пьёт чай в гордом одиночестве, разве что пёрышки от разорванных подушек на полу составляли ей компанию, а всё его семейство стоит на улице и с тупыми лицами рыбок в аквариуме смотрит в окно — хоть и была относительно новой, но удивления не вызвала. Разве что Светлана Михайловна, обладательница той самой пресловутой аллергии, стоявшая рядом с Принцем, и даже не разу не чихнувшая, вызывала вопросы.

— Доброе утро, мам, — поприветствовал родительницу парень, поглядывая в окно, где Дрия жестами показывала, что он должен успокоить мать, потому что ей нужно собираться, а то она на работу опоздает. Пантомима была та ещё: у сестры ведь всегда была больно живая мимика. — Там Сашка за окном кривляется, — констатировал он и тут же заметил, как мать передёрнуло — настолько ей не нравилось, когда кто-то называл её дочь «Сашей».

— И что? — спросила она, глядя на сына поверх края чашки. — Мне что, следить за всеми Сашами, которые кривляются у меня под окнами?

— Мам, не начинай, а? Дрия на работу опоздает, и вы потом опять поругаетесь.

Похоже, для матери эти слова всё-таки были аргументом, потому что она вздохнула, отпила ещё чая и махнула рукой, мол, пусть заходят. И Дар стал свидетелем ещё одной не менее очаровательной картины, как его семейство гуськом, вслед за баб Васей — тол и как за матерью индоуткой, то ли как за дудочником, хотя, скорее, как за человеком с громоотводом — входит в дом и, прошмыгнув мимо кухонной двери, как крысы, разбегается по утрам.

В общем, ничего, кроме смеха, у Дара эта ситуация не вызвала. Марфа Васильевна же, когда он заржал, недовольно скривила губы и покрутила пальцем у виска, мол, совсем у тебя, сыночка, кукушка поехала.

В ответ Дар лишь покачал головой, потому что знал, что в этом семействе проблемы с головой у всех и каждого. Даже у отца, потому что любить Марфу Васильевну и принимать её со всеми недостатками может только полный псих.

Себя же Дар полным психом не считал, да и в ту самую пресловутую обоюдную любовь, как в романе, которыми периодически зачитывалась его сестра, не верил.

Он знал, что может любить. Таким опытом его судьба всё-таки наградила. Только то была безответная подростковая любовь мальчишки к самовлюблённой девчонке, которой он был не нужен.

Алиса.

Сказочное имя красивой девушки. Сейчас, наверное, ещё более красивой, чем тогда. Темноволосая, кареглазая, с ямочками на щеках и улыбкой, от которой сходил с ума каждый второй. Дар ходил за ней кругами, как верный пёс. Даже песни ей писал.

А Алиса оказалась паршивым человеком. Ей хотелось, чтобы её любили сотни, а не один. Центр вселенной — так она себя называла. И, как ни странно, именно её самовлюблённость так манила.

Сейчас с высоты своего возраста Дар понимал, что такое подростковая драма, когда все эмоции выкручены до предела, когда одно неверное слово — и ты убит, когда словно «рациональность» не существует вовсе.

В любви нет головы, нет разума. В любви имеют место только чувства.

Вот и Дар тонул в человеке. А когда понял, что его не любят в ответ, казалось, весь мир рухнул и схлопнулся. Он ведь не дурак. Понимал, что отдаёт больше, чем получает взамен. А на такое он был не согласен.

Однако драма Дара трагедией не закончилась, потому что у него всегда были те самые родственнички-психи, с которыми можно было поговорить. И мама, у которой можно было погадать на судьбу и ту самую пресловутую блондинку.

Хотя Дар так и не смог понять, как она картами Таро определила цвет волос человека. Когда он потом спросил у сестры, возможно ли это в принципе, Дрия сказала, что нет: узнать примерно попытаться можно, но не факт, что информация будет точна. Так что Дар хоть и уповал на мамино предсказание, но в глубине души сомневался в нём. Ведь мама знала Алису — как-никак Дар учился с ней одном классе — и Марфа Васильевна вполне могла сказать про блондинку из чувства противоречия, чтобы переключить сына в другую сторону. Как-никак тогда на носу висели экзамены.

Но Дар никогда не спрашивал у мамы об этом. И даже сейчас, глядя, как мама пьёт чай на кухне, и думая не столько об Алисе, сколько о девушке-Жабе, вышедшей на связь вчера вечером и выложившей новую фотографию, он не осмелился задать маме вопрос, терзающий его годами.

Дар даже подумать не мог, что одна маленькая фотография настолько его обескуражит. Блондинка в Болотинском парке. Если это не насмешка судьбы, то он не знает, что это.

— Ма-а-ам, — протянул он.

— Что? — спросила Марфа Васильевна, зыркнув на сына поверх кружки.

— А ты можешь найти человека? По картам?

— Я тебе что, сыскное бюро? «Ведьминские детективы»? «Марфа и Компания»? — раздражённо спросила мать.

— Чего ты такая злая с утра пораньше? Я так, чисто в теории спросил. Ты же помогала искать какую-то собаку пару лет назад.

— Да, помогала. Только её так и не нашли, — кивнула мать и отпила чаю. — Картами можно только смутные подсказки попытаться получить, но не больше. А тебе-то это к чему? Решил податься в сыщики?

— Да нет, просто интересно стало, — пожал плечами Дар и получил в ответ недоверчивый взгляд, мол, кому ты брешешь, сыночка. — Мам, честно, просто интересуюсь твоей работой.

Не говорить же матери, что девушка из соц. сетей попросила её найти, а он серьёзно задумался над этим! Марфа Васильевна на такое заявление только пальцем у виска покрутит и предложит сходить к доктору.

Благо, объясняться не пришлось, потому что тут как раз в коридоре мелькнула Дрия, и Дар решил свинтить прежде, чем мать накинется с расспросами.

— Эй, бешеная табуретка, до города добросишь? — крикнул он сестре, которая как раз обувалась, сидя на полу. — А то отец к Савельевым поедет утром, а мне в город надо.

— Только если из пращи, — ответила Сашка.

— Эй нет, — послышался голос деде из зала. — В пращу ты его не запихнёшь, слишком большой. Тебе потребуется патерелла.

Дар брезгливо поморщился и простонал:

— Ну, вот опять эти ваши исторические термины! Что это вообще значит?

Дед Женя вышел из зала, попутно тоном лектора объясняя:

— Примитивное пуляющее большие камни оружие, которое использовалось при осаде. Если есть листочек и ручка, я тебе даже нарисую.

— Не надо, — покачал головой Дар. — Столько лет жил без этой информации и дальше проживу.

Дрия усмехнулась и встала с пола.

— Вот видишь, а потом ты удивляешься, когда я тебя называю поверхностным идиотом.

Дар хмыкнул, не особо готовый к спору, но не в силах проигнорировать удар. И решил припомнить давнюю песню, за которую уже огребал от Сашки, настолько сильна та её бесила:

— Я-то, может, и поверхностный идиот, а ты — Старадама!

Сестра презренно посмотрела на него, уперев руки в боки и, усмехнувшись, выдала:

— Лучше быть старой дамой, чем никому не нужным Старопердом. Или тебе больше нравится, когда тебя называют Старосёр? А, или сэр Дар, рыцарь ордена Говнофоноф?

Дар аж воздухом подавился, а дед за спиной заржал, и сквозь смех его пробивалось что-то вроде «моя ж ты девочка». Ну, и завершила полный комплект насмешек Светлана Михайловна, псевдо-шёпотом поведав откуда-то из недр зала о том, что Марфа Васильевна не умеет воспитывать детей.

Дрия недовольно передёрнула плечами, а лицо у неё стало таким, словно она съела самый кислый лимон на свете. И Дар уже решил, что очередного витка семейного скандала не избежать, когда Сашка, сделав несколько глубоких вдохов, произнесла:

— Ладно, жду тебя в машине. Одевайся, — и выскользнула за дверь.

Мужчины такого поворота не ожидали. Они ещё с минуту стояли, удивлённо переглядывались, как если бы были зрителями Колизея, которым вместо кровавой бойни показали балет.

Они бы, наверное, ещё долго так стояли, если бы Дар вдруг не вспомнил, что Сашка не тот человек, который умеет долго ждать, и не побежал в спальню быстренько переодеваться из пижамы.

Когда спустя минут пять он спустился на первый этаж, одетый, но не умытый и небритый, с зудящим подбородком, дед уже ждал его на порожках дома. Он придержал его за локоть, что бы Дар не спешил, и с заговорщицким видом показал на машину сестры, где та, судя по виду, громко материлась и стучала кулаками по рулю.

— Надеюсь, это не заразно? — спросил Дар.

— Не ссы, внук, ты точно не заразишься. Это у вас семейное, — успокоил его дед.

В поддержке ближнего своего дед Женя был не силён. Он относился к той категории людей, которые своими словами обычно делали только хуже, хотя честно пытались сделать лучше. Он был из тех преподавателей, которые с искренней заботой говорят студентам, что не стоит расстраиваться, если ваша новая участь — драить сапоги в армии, ведь, возможно, вам это так понравится, что вы решите сделать работу с обувью своей профессией. Да и вообще, женщина без образования может работать не только проституткой, но и официанткой или уборщицей, да и кассиру в продуктовом образование не особо-то и нужно.

Решив не вступать с дедом в полемику, Дар потопал к машине. И, уже пристёгиваясь, очень удивился, когда Евгений Петрович шмыгнул на заднее сидение, весёленько так улыбаясь всем и каждому.

— Ну, что, внуки мои, видели, как вашу бабку судьба скрутила в бараний рог? — спросил он, прежде чем Сашка успела поинтересоваться, что он, в общем-то, забыл в её машине. — Не зря мне Марфушка всегда говорила, что эта змеюка ещё приползёт ко мне, умоляя о прощении.

Дар с сестрой переглянулись, не совсем понимая, что им делать. По дед Жене было видно, что он торжествует, смакуя момент, так сказать. И хочет поделиться своим счастьем с окружающими.

— Дедуль, — поджимая губы, произнесла Дрия, — я вообще-то на работу опаздываю. У меня нет времени разговаривать.

— Так ты поезжай, — махнул рукой дед. — По дороге поговорим. Заодно подбросишь меня кое-куда.

Дрия глубоко вздохнула и ответила:

— Ладно. Куда вас везти?

— В Добрострой, — ответил Дар.

— К Жорику, — вторил дед. — Праздновать будем.

Сашка закатила глаза, мол, как вы мне все дороги, мои вы родные, и всё-таки тронулась с места, прежде чем спросить:

— Кто такой Жорик и где он живёт?

— Ты что, не знаешь Жорика? — искренне удивился дед.

— Нет, — ответила девушка. — А должна?

— Жорика все знают. Внучек, ты-то Жорика знаешь?

Дар хмыкнул.

— Да, дедуль, — и после паузы пояснил ничего не понимающей сестре: — Это бар. «Джорджио» называется.

— В такую рань все бары уже закрыты и ещё не открыты, — как глупеньким пояснила Дрия, выруливая из деревни.

— Так мне не в бар надо, а к Цыгану. Он над Жориком живёт.

— Как с вами все сложно, — протянула Сашка. — Неужто нельзя было просто адрес назвать?

Она достала телефон из подстаканника и, протянув его Дару, буркнула:

— На. Ищи вашего «Жорика», — и, пока Дар вбивал адрес бара, спросила: — Деда, насколько у Княгини всё плохо?

Улыбка дед Жени в зеркале заднего вида засияла, как звёзды в ночи.

— Фатально, — произнёс он, смакуя каждый слог. — Эта дура после развода со мной отжала у меня всё имущество. Вот только она за всю свою жизнь ни дня не работала, если не брать в расчёт, что она с церковным хором иногда на похоронах пела, и им нет-нет, да какую-то копеечку там отщёлкивали. Да и Петька ей деньжат подбрасывал время от времени.

Дар удивился не на шутку. Он не имел ни малейшего понятия, о том, что папа давал бабке денег. А Сашку эта новость, похоже, не удивила. Она лишь пожала плечами и спросила:

— Так кто ей кредиты-то надавал? Она же официально нигде не устроена. Ни один банк ей денег не дал бы.

— Так нашей Светулечке денег всегда мало было. Она, ещё когда мы женаты были, всё пилила меня, что нам жить не на что. Вот только по тем меркам мы были зажиточными людьми. Моя работа давала статус и открывала двери. Ко мне прокуроры на поклон ходили, чтобы я их неучей пропихнул на бюджет. А Светке всё мало было. Всегда мало было. Я для неё был просто кошельком. Как в том анекдоте про Софочку, которая деньги берёт из шкафчика, — дед Женя брезгливо поморщился. — А я, дурак, на неё всё оформлял. И она со всем моим кровно заработанным, как только припекло, взяла и усвистела. Ещё и сына против меня настроить пыталась. Хорошо хоть Петька у меня не дурак вырос.

— А с кредитами-то что? — буркнула Сашка, не отрываясь от дороги.

— Да под залог имущества брала, чтобы жить хорошо, — ответил дед и, плюнув в кулак, пригладил волосы. — Первое время крутилась, как белочка: одно заложит, денежки потратит, потом другое заложит чтобы кредит закрыть. Ещё и грязью меня поливать умудрялась. Как же — спился, живу в халупе родительской. А она только и гляди хвостом виляет, да по морям бегает. Но ничего, кончилась сказка — отобрали у неё всё. Подчистую! Осталась в старых туфлях да платье.

Сестра в этот момент как раз остановилась на красном светофоре и, повернувшись к деду спросила:

— Серьёзно?

— Серьёзней некуда! — кивнул дед.

И тут Дара осенило:

— Подождите-ка, ей что, жить негде? Вообще?

— В самую точку, внучек! — И щёлкнул пальцами где-то над самым ухом дед. — Всегда знал, что в твоей голове серого вещества достаточно. У нашей мадам теперь ни кола, ни двора. Вот она и пошла по всем родственничкам. Я её когда вчера увидел на пороге дома с утра пораньше, думал, что это глюк какой-то: мы же с друганами всю ночь пили. А она мне прям с порога: «Женюша, что это ты себя запустил!» и потащила за ворот в ванную. Я и опомниться не успел, как меня из душа поливать начали. Потом ещё и побрили. А когда она посадила меня за стол и, поставив чай, принялась рассказывать, как она всех нас любит и что надо бы перед Марфушкой извиниться, так я и вовсе обмер.

Дедуля слегка хихикнул грустненько так и продолжил:

— Ну, я-то у вас не дурак, и говорю ей: «Слышь ты, шило в жопе вселенной, зачем пришла-то?», и она мне: «Женюша, так мне жить-то негде больше». Я, конечно, знал, что ситуация у неё не очень — маленький город, как вы понимаете, слухами полнится, но чтобы настолько… Ваша бабка всегда любила пыль в глаза бросать.

Дрия хмыкнула и брезгливо поджала губы, явно не довольная близкими контактами с Княгиней, и, решив то ли подколоть сестру, то ли, наоборот, поддержать, предложил:

— Может, сдадим её в дом престарелых?

— Её только на Князевское! — рассмеялся дед Женя и вновь вернулся к теме Марфы Васильевны: — Ребятки мои, ну, мать ваша, конечно, находка! Она мне, сколько с вашим отцом живёт, всегда говорила, что Княгиня ко мне на брюхе приползёт и будет умолять о милости. «Вселенская справедливость — это женщина, собирающаяся на бал. Готовится долго и скрупулёзно, но эффект производит сногсшибательный!» — прям вот так и сказа.

И Дар вновь задумался о выданном ему предсказании. Если обещанная кара для Княгини настигла ту лет через тридцать, не придётся ли и ему, Дару, столько же искать свою судьбу? Хотя можно утешать себя тем, что десять лет он уже прождал, и осталось приблизительно двадцать.

Так что, пока Дар, глядя в окно, размышлял о смысле своего бытия, таксистка-Сашка подъехала к закрытому бару и припарковалась возле него. И дед Женя уже выбрался на тротуар и захлопнул дверь за собой, когда вдруг опомнился, почесал затылок и постучал в стекло пассажирской двери, жестами показывая Дару, чтобы тот его опустил.

Собственно, что Дар и сделал, даже не задумываясь о том, чего дед Жене может быть надо, и сильно удивился, когда услышал его вопрос.

— Ребятки, я тут вот что вспомнил: а шуба то моя где?

Дар аж воздухом подавился, припомнив явление деда на день рождения сестры, которая в этот самый момент истерично захихикала на водительском сиденье. Образ был поистине шедевральный: пьяный заросший дед в синтетической шубе.

Стараясь не ржать в голос Дрия, ответила:

— Не знаю, дедуль. А зачем она тебе?

— Зима близко. А я без шубы замёрзну. Мне её Цыган подогнал. Качественная. Турецкая.

Дар прикрыл рот кулаком, пока Саша с милой улыбкой отказывалась:

— Не переживай дедуль, я у мамы спрошу. Найдём мы твою шубу.

— Ловлю на слове, — щёлкнул пальцами дед и потопал в сторону подъездов.

И стоило тому скрыться из виду, как улыбка с лица Дрии слетела, и она серьёзно спросила:

— Так где шуба-то?

— В подвале валяется, — ответил Дар. — Баб Вася её спрятала, когда мама сказала выкинуть.

— Ты же понимаешь, что мы должны её сегодня же сжечь? — тоном заговорщика со стажем произнесла Сашка, выруливая на дорогу и встраиваясь в утренний поток. — Мы не можем позволить деду ходить в этом.

— Ты же говорила, в тебе нет наклонностей пиромана, — усмехнулся Дар.

— Некоторые вещи должны быть преданы огню.

— Священному, как у инквизиции?

— Праведному, очищающему нашу память и совесть. Только держи меня, пожалуйста, если я вдруг решу столкнуть туда ещё и Княгиню.

Глава 5.2 А Даром ли Блондинка?

Сашка добросила брата до офиса «Добростроя» и скрылась в известном направлении «РеклаМамы». А весёленькое утро Дара переросло в скучно-нудный офисный день, когда сидишь за компьютером и делаешь вид, что что-то делаешь, а на деле играешь в сапёра, ну, или раскладываешь пасьянс.

Время как раз приближалось к обеду, и Дар для разнообразия играл в косынку, когда ему позвонил отец и попросил привести печать организации на усадьбу Савельевых, потому что к вечеру должны были доставить что-то из стройматериалов или оборудования — Дар не особо углублялся, — а так как их заказывали через организацию, в накладных необходима была печать.

Дар послушал, покивал. Закрыл так и не доигранную косынку и потопал в отцовский кабинет — искать печать. Благо, хоть на столе у Петра Добронравова всегда был порядок и пресловутая печать с фирменным логотипом из молотка, бьющего по кирпичу, нашлась легко.

Так что в обед Дар уже ехал на такси за город, к старой усадьбе Савельевых, где уже бывал вчера. Это место было «усадьбой» с большой буквы, даже не смотря на то, что большую часть прилегающих территорий Савельевы год за годом распродавали и теперь обладали лишь самой усадьбой с тремя гектарами земли и небольшим домиком, изначально предназначенным для слуг, который они расстроили где-то в девяностых и куда перебрались из обветшавшего главного дома.

Вчера Дара буквально поразила эта масштабная постройка Екатерининских времён. Усадьба Савельевых напоминала Александровский дворец в миниатюре. Два двухэтажных крыла, жёлтые фасады, белые колонны, большие окна первого этажа и маленькие второго. И огромная площадка перед домом, выложенная булыжником и известняком, посреди которой красовался старинный фонтан со статуей основателя, так сказать, династии. Правда, у этого самого основателя отвалился нос, и трещины опоясывали весь его стан, да и фонтан давно уже не функционировал и зарос.

Но по какой-то непонятной причине это старинное частично разрушенное и утопающее в лесных чащобах место вызывало у Дара трепет. То был поистине художественный экстаз. Он так ярко представлял усадьбу тех времён: с девушками в пышных платья, прибывшими на бал, с каретами и лошадьми, офицерами в мундирах. Даже в голове родились строчки:

У обветшалой усадьбы историй есть много,

Здесь правил когда-то лиц карнавал.

И Дар подумал, что эти строки могли бы лечь в основу чего-то большего. С недавнего времени ему казалось, что откуда-то издалека дует ветер перемен. Он предчувствовал, что снова приближается к развилке, но не знал — к добру это или к худу.

Такси остановилось возле дома Савельевых, так как подъехать к самой усадьбе возможности не представлялось: за последние десять или двадцать лет вся подъездная дорожка заросла сливами. Они разбили старую известняковую дорожку и заполонили всё вокруг. Да и в воздухе витал аромат перезревших, слегка подгнивших слив.

Дар расплатился с водителем и, выбравшись из машины, потопал по ухоженной лужайке Савельевского дома, перестроенного на современный лад и чем-то напоминавшего итальянскую виллу, к зарослям, за которыми пряталась усадьба, совершенно не вязавшаяся ни по духу, ни по стилю с новым строением.

При этом парень то и дело ловил на себе взгляды жены Савельева: мадам с таким большим и горбатым носом, который сложно представить на женском лице, и какими-то недобрыми глазами. Возрастом она была лишь немногим старше отца Дара, но почему-то выглядела чуть ли не ровесницей Княгини. И исправить ситуацию не помогали ни уколы ботокса, ни слои косметики, ни современные наряды, В кожаных штанах и полупрозрачной блузке женщина выглядела нелепо.

«Этому подлецу далеко не все к лицу», — пронеслось в голове.

Дар помахал женщине в знак приветствия только из вежливости, а в ответ получил лишь кивок, пропитанный то ли пренебрежением, то ли брезгливостью. Эта женщина, которую Дар увидел ещё вчера, когда сопровождал отца на осмотре усадьбы, не понравилась ему с первого взгляда.

Мерзопакостных людей, которые считают себя выше всех остальных, Дар каким-то поистине магическим образом определял по виду. И Феодора Савельева была из той категории людей, которые помимо гнилого характера обладали ещё какой-никакой властью и вставляли палки в колёса не для какой-то определённой цели, а просто из прихоти.

Так что Дар был даже рад скрыться из её поля зрения за сливовыми зарослями.

Отца в компании Ильи Дмитриевича Савельева, собственно, хозяина сих земель, Дар приметил быстро. Те стояли на обветшалом крыльце старой террасы и о чём-то увлечённо разговаривали.

Наверное, не стоило удивляться, когда Дар приблизился и понял, что Савельев рассказывает отцу чуть ли не историю своей жизни, ведь Пётр Добронравов всегда умудрялся располагать к себе людей — с ним разговорить мог даже камень. Чего стоит хотя бы то, что именно этого мужчину выбрала Марфа Васильевна.

— … Отец отдал мне сторожку, когда мы с Дорой сошлись, а сам остался жить в усадьбе. И даже после его смерти я не захотел сюда вернуться… — сухо и даже безэмоционально вещал Илья Дмитриевич.

— Плохие воспоминания? — спросил отец, а затем, заметив Дара, кивнул ему, приветствуя.

— Нет, я бы так не сказал. Мои родители были потрясающими людьми, жаль, что ушли так рано. Маме и тридцати то не было, когда у неё случилась внематочная беременность. Мне тогда лет десять было, — рассказывал мужчина, стоя спиной к Дару. — А отец спихнул меня бабке и ударился в работу. Наверное, пытался так отвлечься или, может, это наша семейная черта — трудоголики до мозга костей. Появлялся раз в неделю и снова пропадал. А дом… Это огромный дом… — он обвёл руками двор. — Пока я был маленький, и здесь держался целый штат прислуги, его размеры не казались такими давящими. Но когда отец умер, и я распустил штат, то понял, что не смогу ночами ходить перекусить из одного крыла дома в другое — легче начать спать в гостиной. Уже тогда решил либо продавать усадьбу, либо сдавать в аренду, но Дора упёрлась рогом: как это так мы будем жить на пятачке земли рядом с нашими законными территориями, которые будут использовать посторонние люди. К единому знаменателю мы тогда так и не пришли.

Отец Дара понимающе хмыкнул, а Савельев продолжи:

— Тогда я на родительский дом и забил. Учёба, семья, работа, сын. Как-то не до того было, — пожал плечами он. — А теперь у меня есть внучка, и мне нужно сделать всё, чтобы жизнь её была безбедной и обеспеченной. Территории я по большей части распродал, что-то отдал под управление. Родительский же дом стоит без дела, дохода не приносит и душу тянет.

Илья Дмитриевич почесал лысеющий затылок и, обернувшись к фонтану, таки заметил Дара, который не спешил приближаться к мужчинам, заворожённый чужой историей. С ним такое иногда бывало, когда он слушал людей, а в голове рождались мотивы. Редко конечно, но метко.

Так родилась однажды песня о неразделённой любви из одной единственной фразы, вскользь брошенной Толиком. Что-то о том, что для своей девушки он всегда был полумерой, и та искала чего-то получше, а найдя — ускакала быстрее ветра.

— День добрый, молодой человек, — приветствовал Дара Илья Дмитриевич. — Сегодня ваш взгляд чуть ярче, чем вчера. Случилось нечто хорошее?

— Просто день хороший, — уклончиво ответил Дар и приблизился к ним.

— Да? — удивлённо спросил мужчина, склонив голову на бок. Одет он был в футболку и домашние штаны. — Как ни странно, у меня тоже хороший день. Скоро невестка должна привести мою девочку.

И Дар ошибся. Савельев изливал свою душу не конкретно его отцу — хотя, конечно, не стоит умалять его заслуг, — однако здесь работал синдром попутчика.

Илья Дмитриевич суховато и сжато рассказал о своей семье. О жене и сыне, который давно уже работает где-то за границей, о больнице и хирургии. Савельева давно и настоятельно звали в другие более именитые клиники, но он был человеком привычки и просто не мог представить себя живущим и работающем где-то в другом городе.

А на вопрос Дара, почему, лаконично ответил:

— Не тот возраст. Будь я на пару десятков помладше, может, и поехал бы куда-нибудь, но не теперь. Я уже давно на той ступени, когда хочется тишины, покоя и стабильности.

Пётр хмыкнул и произнёс:

— Сколько себя помню, мне всегда хотелось чего-то такого. Семья и дети.

— Вы счастливчик Пётр, — достаточно искренне произнёс Савельев. — У вас двое взрослых и ответственных детей, — он кивнул Дару, мол, да, молодой человек, я о вас говорю. — Я всегда мечтал о сыне и дочке. Но Дора после рождения Кеши, думаю, отказалась бы. В целом я её понимаю — роды были очень тяжёлые, она еле разродилась: Кеша родился очень большим, а у неё очень маленькие бедра. Ей сразу предложили кесарево, а она упёрлась рогом — и не в какую, сама родит — и всё тут. Так ей ещё врач попался редкостный идиот, который верил, что слово матери — закон. Ну, ничего, после того как моя жена и ребёнок чуть не погибли на родильном столе, этому идиоту путь в роддом был закрыт.

Усмешка у Савельева был не то чтобы злая, скорее пугающая.

— Дора тогда перепугалась очень, Кеша ведь чуть не задохнулся, и с того время всё за него и боится. А у меня язык даже не повернулся предложить ей второго ребёнка. Ну, ничего, — лицо мужчины просветлело, — теперь у меня есть Триш. Мой маленький ангел. Я думал, что был по-настоящему счастлив, когда стал отцом. Но нет. Вот когда я впервые взял внучку на руки… Ох, это неописуемое чувство!

Пётр улыбнулся и с толикой какой-то грусти произнёс:

— Мне до такого счастья ещё жить и жить. Что Дрия, что Дар не семейные люди, если можно так сказать. У меня в их возрасте уже двое детей было, а они о чём-то подобном даже не задумываются. У дочери только одна работа на уме, а брак для неё нечто вторичное. Несущественное.

— Она даже как-то бабушке сказала, что муж ей не нужен, потому что мы живём во времена, когда женщина может реализоваться сама без помощи извне, — добавил Дар, — да и в качестве грубой чисто мужской силы ей мужчина тоже не нужен.

Лицо Ильи Дмитриевича от изумления вытянулось.

— Мощно, ничего не скажешь, — хмыкнул он.

— Это лишь малая часть её высказываний. Она как что-нибудь выдаст такое, что хоть стой, хоть падай. На всякие выдумки она горазда, и мне действительно жаль человека, который однажды решит связать с ней свою судьбу.

— Не наговаривай на сестру, — пожурил отец. — На каждый товар свой купец всегда найдётся. А я вот жду, когда тебя у меня выкупят, и что-то как-то желающих пока не нашлось.

Дар откинул волосы со лба и весомо так припечатал:

— Я слишком дорог, и не каждый желающий может выкупить подобный товар!

— И этот человек ещё свою сестру странной называет, — протянул Пётр. — Вы друг друга стоите, ребятки.

— А я когда-нибудь говорил, что это не так?

— Пару сотен десятков раз. И это только за нынешний год, — ответил отец, чем вызвал приступ тихого смеха у Савельева.

— Вы всё-таки счастливчик, Пётр, — произнёс он, похлопав мужчину по плечу. — Даже не помню, когда я в последний раз разговаривал с сыном.

Дар уже собирался задать до боли естественный вопрос «а почему?», когда услышал на фоне звук подъезжающих тракторов и гомон людей, пытающихся узнать у Феодоры, как пройти к участку. И стало как-то не до разговоров.

Отец извинился и поспешил к дому Савельевых — встречать рабочих — и вскоре вернулся с кем-то вроде прораба за печатью к Дару, и началась бюрократическая вакханалия на бортике фонтана. Пока одни подписывали бумажки, другие уже распределяли фронт работ: предстояло в кратчайшие сроки вырезать всю растительность на участке, чтобы сюда можно было свободно попасть и работать.

Дар отошёл в сторонку и сел на ступени крыльца, чтобы не мешать, чувствуя себя человеком не у дел. Его никогда не тянуло к стройке. Нет, он, конечно, мог что-нибудь забить молотком и даже неплохо управлялся с бензиновой пилой, жужжание которой заглушало все разговоры. Но это мог сделать любой человек, не обделённый зачатками ума и физической силой.

А вот управлять трактором, которому прочищали дорогу, чтобы он мог пройти на участок и начать выкорчёвывать пни, Дар вряд ли бы смог. В отличие от отца, который и за трактором в своё время посидел, и даже мог управлять КАМАЗ-ом, если верить его правам.

Дар так и просидел час или около того, уперев локти в колени и положив голову на сцепленные в замок пальцы, наблюдая за творящейся пьесой падающих деревьев, которой вполне можно было дать рейтинг 18+ — настолько часто сквозь музыку пил пробивалось упоминание чьей-то матери и различные вариации слова на букву «б».

Но тут из-за кустов мелькнуло что-то белое, и со стороны дома выбежала маленькая девочка лет четырёх от силы. С двумя белыми хвостиками, подвязанными малиновыми бантиками, и в пышном летнем сарафанчике.

Пока девчушка озиралась по сторонам, явно ища кого-то, её начали замечать рабочие и останавливать работу. Ребёнок ввёл бригаду лесорубов в ступор.

Дар не особо разбирался в детях, и любой ребёнок казался ему тем самым глупым и вечно орущим созданием, которое может прыгнуть под пилу исключительно из желания «позырить». Поэтому он как раз встал, чтобы увести малышку прочь, как говорится, от греха подальше.

Однако мужчина не успел сделать ещё и шагу к ребёнку, как девчонка всё-таки нашла того, кого искала, оповестив своим радостный визгом всех вокруг:

— Падед, — бросилась через весь двор к Савельеву, который со стороны наблюдал за расчисткой, о чём-то время от времени переговариваясь с отцом Дара.

Савельев на голос обернулся, и лицо у него осветилось так ярко, словно весь мир клином сошёлся на маленькой девочке и ничего важнее неё просто не могло существовать. И, наблюдая за идеалистической картиной того, как воссоединяются внучка и дедушка, и того, как в стороне тихонько умиляется его собственный отец, Дар поймал себя на мысли, что дети могут быть и не так уж плохи. Не зря же Пётр Добронравов всегда любил возиться с детьми.

Только вот если из его отца вышел бы хороший и любящий дедушка, то вот из матери бабушка получилось бы сомнительная. Настолько сомнительная, насколько это вообще возможно. Когда Дар пошёл на своё первое в жизни свидание, Марфа Васильевна довольно точно объяснила, что случится, если он решит заделать детей по малолетству. Мол, максимум, на что он сможет рассчитывать, это подарки внукам на день рождения и новый год, и никаких там посидеть с ними, пока сам Дар будет работать, чтобы прокормить семью.

Что удивительно, заготовка у Марфы Васильевны была одна, и, проверив её действие на Даре, она потом точно так же на корню зарубила юношеские гормоны Сашки. Какая романтика и первая любовь, если на кону будущее в роли вечной няньки? На Дрии эффект был колоссальным — первые свои отношения она завела далеко за восемнадцать.

Дар настолько погрузился в созерцание милого момента и свои воспоминания, что не сразу заметил женщину, появившуюся из тех же кустов, из которых ранее вылетела Триш. Высокая, худощавая, темноволосая, она во все глаза смотрела на него. Словно сам факт его нахождения в усадьбе воспринимала, как галлюцинацию.

И да, Дар не сразу признал в ней Сашину подругу. Ту самую Иду — девушку с ребёнком и без мужа.

Конченным дураком Дар себя не считал, так что пазл сложился быстро. Варианта могло быть два: либо эта женщина — няня Савельевых, либо их невестка. Первый вариант секундой позже отмела сама Триш, когда, заметив Иду, принялась рассказывать Илье Дмитриевичу, как они с мамой его искали и что она очень-очень соскучилась.

Тем временем сама Ида стёрла шок с лица и широким шагом направилась в их сторону.

«Как тесен мир», — думал Дар, глядя на завораживающе-колючую полуулыбку девушки. И эта полуулыбка казалась ветром, выдувающим из головы даже Девушку-Жабу и её загадку.

Глава 6.1 Морские игрища

Утро среды у Иды выдалось поистине умиротворяющим. Несмотря на то, что спать ей пришлось на полу, на заботливо постепенном папой старом советском ватном матрасе, которому место на свалке раритета, встала она, так сказать, с той ноги. Радушная и предвкушающая. Правда, если нормальные люди предвкушали бы что-то прекрасное и светлое, то Иде не давали покоя мысли о Феодоре. Умом-то она понимала, что такое маниакальное желание сделать кому-то гадость не есть хорошо, но ничего не могла с собой поделать.

Очередная формула антистресса, которую не посоветует ни один психолог.

Потирая затёкшую спину, Ида потопала на кухню пить чай, пока Триш спала на пару с бабушкой, которая вчера заснула на диване, пока укладывала внучку, в компании мягких игрушек, доставшихся по наследству от Иды, и явно заслуживающих полочку в магазине старьёвщика, и детских книжек примерно того же времени, на которых ещё красовались ценники со смешными ценами. Смешными по нынешним временам, сейчас-то книгу вряд ли купишь за полтора рубля. Особенно детскую с картинками.

Отец, как и всегда в летнее время, уехал на объезд ферм в несусветную рань. Он делал так, чтобы избежать летнего зноя. Он обычно всегда так делал: часть клиентов принимал до полудня, а остальных – после часов четырёх. И это если не брать в расчёт те случаи, когда он подрывался в час ночи и ехал в какую-нибудь деревню помогать корове телиться. Вообще централизованных ферм вокруг их города было не особо много. Штуки две, если Ида правильно понимала слова отца. Старенькая ферма Митрошеных и новая — Яйцевых, которые годами занимались теплицами и овощами, а потом в молочку подались. А все остальные папины клиенты были баб Машами, да баб Люсями, державшими по одной коровке для себя и внуков. И с них он брал только за медикаменты — совесть не позволяла требовать больше с пенсионеров. Неудивительно, что отец Иды никогда много не зарабатывал. Но в её детство молока и творога с яйцами и овощами в доме было хоть отбавляй. Тем более, что в то время денег ни у кого особо не было, так что платили кто чем может.

Сидя на кухне и глядя на завёрнутый в полиэтилен холодильник, Ида вспоминала времена своего детства. Она прекрасно понимала своих родителей, людей, привыкших экономить практически во всём. И если в их семье еды всегда было в достатке и даже в разнообразии, то вот Димке было тяжелее. Это сейчас смешно вспоминать, как несколько месяцев подряд его отцу зарплату выдавали раковинами, да унитазами, просто потому что в магазине сантехники, в котором тот работал, не было покупателей — и денег, соответственно, тоже не было. А сантехника на полках стояла. Выживали они только за счёт Диминой мамы, которая на пару с Серёжиной работала поваром в школе.

И именно то время, которое Ида никогда бы не назвала грустным или печальным, ровно как и тяжёлым, сформировало её как личность.

Наверное, из этого и вытекал закономерный финал отношений с Кешей. Избалованный мальчик, у которого есть всё и которому было душно в клетке из любви и вседозволенности, и девочка, не имевшая так чтобы много, но собственными руками погубившая свою мечту и цель. Ей до сих пор было непонятно, как из этого союза могла родиться такая светлая душа, как Триш.

Ида, конечно же, понимала, что в какой-то степени она, возможно, и идеализирует собственного ребёнка, но никакой проблемы в этом не видела. Ведь кто, если не мама, будет любить, оберегать, защищать и поддерживать? Зачем ещё нужен ребёнок? Для галочки? С такой целью можно завести куст и поливать его раз в месяц.

Дети хоть и цветы жизни, но только на словах, а на деле далеко не цветочки. Даже не ягодки. Дети — это бессонные ночи и муки выбора. А ещё постоянный страх — вдруг что случиться?

Ида считала, что дети нужны не всем. Что размножение — это выбор, а не функция. А таким людям, как Кеша, дети категорически противопоказаны. И если бы не Ида, решившая рожать для себя, и не Илья Дмитриевич — человек, готовый взять ответственность за сына, — Попугай вряд ли когда-нибудь стал отцом. Пускай и номинальным.

И право Савельева на внучку Ида не стала бы оспаривать никогда. И не только потому, что без него её мир схлопнулся бы, как карточный домик, но потому что Триш любила своего Падеда.

Да уж, только в детской голове вообще могут рождаться такие сочетания как «Мадед» и «Падед» в комплекте с «Мабушкой» и «Пабушкой».

Забавно, конечно, но каждый раз, когда Триш называла Савельеву «Пабушкой», ту перекашивало так, словно она ведро лимонов съела и даже водичкой не запила.

И Ида предвкушала именно эту реакцию на все свои запланированные выходки. Ну, разве что растущую, как акции на какую-нибудь крупную компанию.

Так что пока Ида ждала пробуждения своего семейства и пила чай с сигаретами, она успела созвониться с труппой и уточнить, всё ли в силе и во сколько они придут сегодня к Димке. Заодно погуглила время работы местного зоопарка и террариума. Савельева крупных животных малость недолюбливала, а змей и пауков панически боялась. Триш же давно хотела сходить в зоопарк. Правда, посмотреть уточек. Но где утки — там и змеи, верно?

Всё-таки нервотрёпку начинать нужно с чего-то лёгкого. Благо, что змеи, с которыми фотографируются в террариуме, не тяжёлые.

Но всё же Ида не была глупой и сразу же не стала заказывать билеты онлайн. А то вдруг Феодора не согласиться пойти с любимой внучкой в зоопарк? Ведь эта мадам вспоминала о существовании внучки только тогда, когда ей это было удобно.

На волне своего прекрасного настроения Ида решила Савельевой ещё и самостоятельно обо всём рассказать. Позвонила ей и самым радостным голосом, на который в принципе была способна, оповестила любимую бабулю, что намечается в их культурной программе. Но, похоже, у Феодоры утро не задалось, потому что она новости не обрадовалась — молчала в трубку, пока Ида строила из себя восторженную идиотку, а затем бросила пассивно-агрессивное «ага» и отключилась.

Ида всё ждала, когда мать Попугая перезвонит и начнёт визжать в трубку. Но что-то как-то не дождалась. Зато где-то через полчаса позвонил дедушка Триш и предложил забрать их с вокзала. Иде же пришлось в срочном порядке объяснять, почему она приехала в город пару дней назад и не позвонила им.

— Я просто замоталась. Давно не виделась с родителями. А ещё пару рабочих вопросов нужно было решить, — накидывала она стопку из фактов, которые в сумме являлись правдой, а при разделении вообще не объясняли, почему же она не позвонила. — Только сегодня свободный день выдался, и я подумала, что надо бы приехать. Вы же сегодня выходной?

— Относительно, — ответил Илья Дмитриевич. — Я сегодня в ночную.

— Не знала. Может, тогда лучше на завтра или после завтра? Не хочу вам мешать…

— Нет-нет, — перебил Савельев. — Приезжайте. Я до обеда немного занят, а после хоть пару часов с внучкой побуду. А на выходных у меня суббота свободна. Можем куда-нибудь съездить. Семьёй. Можешь своих родителей позвать.

— Я подумаю, — съехала с темы Ида, которой совершенно не хотелось сталкивать лбами своих родителей и Савельевых. Не из-за разницы в социальных классах, а просто потому что не считала это необходимым.

Распрощавшись с Ильей Дмитриевичем, Ида ещё немного поработала. Нужно было отсмотреть новых авторов, подавших заявки на «Блокнет». Их платформа плавно, но верно развивалась: раз в две-три недели появлялись заявки от новичков. Кого-то Ида отсеивала сразу же, кого-то принимала с распростёртыми объятиями. Она честно старалась не ориентироваться только на свой вкус, а рационально подходить к делу. Отсеивала только откровенную халтуру со смайликами в тексте и наплевательских отношениям к правилам русского языка. Она, конечно, редактор, но не волшебница, чтобы из говна и палок сделать конфетку. Хотя иногда даже в неграмотных текстах ей попадались алмазы. Что-то такое, что нужно было правильно огранить.

Периодически Ида всё ещё искала порно-автора и даже рассматривала тексты. Но всё, что ей попадалось, являло собой чистую механику без чувств и с низкими моральными принципами. И после таких текстов она испытывала далеко не возбуждение, а желание помыть глаза. Возможно, с белизной.

Но Ида не отчаивалась. Она верила, что однажды найдёт и порно-алмаз.

Серафим и его рисунки — это, конечно, прекрасно. Но вряд ли Серёжкин Фимочка сможет создать сюжет. Возможно, Ида была предвзята, но ничего не могла с собой поделать.

Так как Савельев до обеда был занят, Ида решила не мешать работающему человеку, — всё-таки у неё имелись зачатки совести — и со спокойной душой проработала часов до трёх. Сначала на кухне разбирала заявки, из которых оказались только две годные и одна так себе. А, стоило Триш с матерью проснуться, как она перебралась на балкон, попутно закрыв за собой дверь, чтобы ей не мешали.

Удивительное дело, но в свою бытность балериной Ида обожала, когда за ней наблюдали. Не только на сцене, но и в процессе тренировок. Она упивалась чужими взглядами и перешёптываниями. С недавних же пор её воротило от любых людей, которые могли стать случайными свидетелями её работы. Она нуждалась в полном одиночестве, когда работала мозгом, и не понимала современных фрилансеров и всех им подобных людей, которые с ноутами и чашечками кофе сидят в кафе и ресторанах и вроде как работают. Она в такой ситуации не могла отстраниться от окружающей обстановки и напрочь теряла продуктивность.

А потому и других людей, сидящих с ноутбуками в общественных местах, считала либо позёрами, которым нужен сам факт наличия свидетеля, чтобы считать себя работающим человеком, либо халтурщики, которые не выдают тот максимум, на который способны. И да, в своём мнении с недавних пор они с Серёжкой были единодушны.

На балконе Ида отредактировала примерно полторы коротких главы одного из писателей «Блокнета» — парня с ником «Типичный Попаданец», который, что вообще не удивительно, писал про попаданца. Какого-то паренька-айтишника, которого бросила девушка, и он решил устроить самовыпил, но в последний момент к нему пришла секси-дьяволица и предложила переродиться в теле альфа-самца в другом мире, где его будут хотеть все. Даже деревья и камни. И это не шутка — Ида как раз редактировала главу, где за этим альфачом в каком-то волшебном лесу бегают ожившие каменные женщины и требуют жаркой страсти.

— О вкусах не спорят, — повторяла она себе и бралась за новый абзац. — О вкусах не спорят.

История была одной из популярных, да и временами там проскальзывали неплохие сюжетные твисты, которые даже Иду цепляли. Только из-за этого она ещё не пробила экран ноута кулаком.

Но около трёх часов дня её терпение иссякло, она закрыла ноут, громко заявив с балкона всему миру, что с неё хватит, и пошла собираться к Савельевым, да ещё помогать одеваться Триш. Дочь хоть и была ребёнком самостоятельным и могла о себе, в целом, позаботиться сама, но причёсываться всё ещё не научилась.

У Триш были такие редкие и такие непослушные волосы, что Ида промучилась, наверное, с полчаса, пытаясь завязать из них два хвоста. Волосы постоянно рассыпались, и у неё не получалось собрать их, как надо. Благо, хоть дочь относилась к эту мероприятию стоически, а не ныла и не вертелась на месте, как большинство детей. Ида прекрасно помнила утренники в детском саду, где мамочки всеми правдами и неправдами пытались уговорить дочерей посидеть спокойно, пока им сделают причёску из идеальных волос, которые чуть ли ни от одного прикосновения расчёской ложатся, как надо. А Ида вот про себя материлась, потому что не могла завязать непослушные волосы своей послушной дочери. Что ж, каждому своё: у каждого свои проблемы и неприятности.

Ида, конечно же, могла бы забить и просто позволить дочери поехать к Савельевым с распущенными волосами, как делала это в обычной жизни. Вот только ей не хотелось, чтобы у Феодоры был хоть шанс прикопаться к Иде, как к матери. Наверное, поэтому она и не взяла с собой Люсю. Ей не хотелось слушать комментарии в духе «отвратительная мать, скидывает ребёнка на няню». Иду вообще злили подобные высказывания некоторых личностей и мнение, что, если матери нужно время на себя и свои цели, значит, она не любит своего ребёнка. Бред сумасшедшего — вот, как иначе Ида называла всё вышеперечисленное. И то, что Феодора как-то посмела высказаться в подобном ключе, явно не добавляло ей очков в глазах Иды.

Вспомнив об этом и том, что Люся просто прекрасно справлялась с волосами Триш, Ида даже подумала было позвонить своей няне и предложить той приехать, раз уж она сама изначально была не против. Так сказать, чтобы позлить Савельеву— женщину с диагнозом «мамаша головного мозга».

После того, как собрала дочь, Ида взялась за себя, потратив на это в разы меньше времени. Если бы Феодоре было дело до её внешнего вида, Ида непременно разукрасилась под хохлому, но Савельевой в целом было плевать на внешность своей почти невестки, её бесил сам факт существования той. Так что Ида даже заморачиваться не стала. Джинсы, кроп-топ, да немного косметики. Всё время, пока собиралась, женщина нервно пританцовывала и напевала что-то под нос.

Сборы проходили под чутким контролем или же наблюдением матери самой Иды, которая на нервное возбуждение дочери реагировала не сказать чтобы положительно, то и дело поджимая губы и хмуря брови. Но так ничего и не сказала — похоже, не знала, как подступиться к дочери, которая и в лучшие свои дни не любила нравоучения. А Ида, хоть и считывала настроение матери, делала вид, что ничего не замечает.

Так было не то чтобы проще, просто так она избегала собственного взрыва. Потому что её психоз всё-таки вылился в короткое сообщение Люсе и один денежный перевод с карты на карту, которые она провернула, пока ждала такси. Благо, до их городка технологическое развитие дошло своевременно и не нужно было вызванивать такси по телефону и висеть на линии, ожидая, пока тебе ответят.

«Покупай билеты», — вот, что Ида написала няне, и ответ получила куда быстрее, чем рассчитывала.

Лаконичное «хорошо» и тяжело вздыхающий смайлик пришли, когда она пристёгивала дочь в детском кресле. А спустя пару минут пришло ещё одно, и тоже от Люси:

«Если ты задумала что-то плохое, подумай ещё раз».

Ида долго смотрела на телефон. Она понимала, что Люся действует исключительно из добрых побуждений, да и грубить человеку, с которым на пару воспитывала дочь, Ида всё же не хотела. Она не относилась к Люсе, как к обслуживающему персоналу, которой та, объективно говоря, являлась. Няню с первых дней их знакомства Ида считала кем-то вроде друга. А потому и проигнорировать её не смогла.

«Плохими являются только две вещи: убийство и предательство. А я планирую курс перевоспитания пожилого бойца».

Люся тоже долго молчала, прежде чем написать.

«Чем спорить с тобой, легче удариться головой об стенку».

«Представляешь, Димка говорит мне то же самое», — с ехидной ухмылкой на губах настрочила Ида.

А спустя секунду рассмеялась в голос, чем слегка напугала таксиста, когда от Люси пришёл гневный смайлик и требование:

«Хватит навязывать мне своего брата!»

«Я же о тебе забочусь, неблагодарная!» — тут же ответила Ида, став обладательницей целой серией гневных смайликов.

«Продолжишь в том же духе, и я никуда не поеду!» — Внезапно пошли в ход угрозы, которые Ида проигнорировала, потому что за перепиской не заметила дороги. А таксист тем временем уже подъезжал к дому Савельевых, и на видневшемся фоне был видел сливовый лес и крыша старой усадьбы. Всё бы ничего, но Иду сильно напрягли трактора вдоль дороги и шум пил, доносящийся с участка.

Глава 6.2 Морские игрища

Ида, наверное, удивилась бы меньше, застань она на участке Савельевых не бригаду лесорубов, вкупе с профессиональной техникой, а цирковую труппу и кучу шариков в комплекте с баннером «Здравствуйте, внучка и Идочка!». Выбравшись из такси, она слегка ошалевшим взглядом рассматривала деревья, которые выносили откуда-то из-за дома и кидали в грузовики. Мужчины в лёгких синих комбинезонах так и мелькали туда-сюда, как настоящие муравьи-труженики: кто с одним деревом, а кто и с двумя. Из чего Ида сделала логичный вывод, что стволы сливовых деревьев, которые годами росли за домом этого семейства, не такие уж и тяжёлые.

Феодору Ида приметила быстро. Та сидела на веранде и с кислой рожей смотрела на рабочих. Женщина преклонных лет, абсурдно пытающаяся омолодиться. Из достоверного источника, а если называть вещи своими именами, то от Попугая, Иде было доподлинно известно, что Савельева являлась фанатом пластических операций. Началось всё с безобидного: она убрала некрасиво растянувшийся после беременности живот с огромным количеством растяжек, когда Кеше было около пятнадцати лет. Затем сделала грудь, обвисшую после грудного вскармливания. И затем плотно так подсела на иглу хирурга: бёдра и попа, коррекция живота, который оказался недостаточно плоским; откачка жира из всех возможных мест чуть ли не раз в год плюс постоянные походы к косметологу. Удивительно, как она не додумалась нос свой перекроить. Хотя, вроде как, одно время собиралась. Но Илья Дмитриевич её отговорил, апеллируя исключительно к медицине.

«Одна малейшая ошибка или халатность со стороны хирурга, и ты останешься слепой. Навсегда», — сказал он Феодоре пару лет назад уже после рождения Триш.

В целом Ида лояльно относилась к всякого рода играм со внешностью, попыткам переделать себя. Сама, наверное, страдала бы подобным, задержись она под светом рампы и продвинься выше по ступеням успеха.

Вот только все попытки Феодоры что-то поменять в себе вызывали у Иды лишь смех. Она даже как-то раз за, так сказать, семейным ужином с милой улыбкой выдала:

«Жаль, что хирург не может отрезать скотский характер вперемешку с комплексами и пришить человеческий. Это было бы куда целесообразней, чем перекачивать жир с одного места на другое».

Взгляд Савельевой в тот момент стал каким-то колко-обиженным. Словно её действительно задели слова Иды, и она ответила:

«Да, пожалуй, тебе стоило бы воспользоваться. А то всё колени, да колени. Может, нужно было сердце лечить?»

Ида тогда посоветовала ей не особо переживать, ведь узи сердца ей делали и никаких проблем с ним не обнаружили. А вот сама-то Феодора человек в летах, и о сердце стоило бы позаботиться. Ида так и не поняла, что в тот раз удержало её от слов, что забота Феодоры душит не хуже удавки. Себя она старательно убеждала в том, что приберегла аргумент на будущее, а не пожалела старую женщину, чей сын надолго теперь прописан в наркологии. До Кеши ведь всё никак не доходило, что жизнь его катится под откос. Лечиться он не хотел, а всех окружающих считал врагами, которые не дают ему жить, как хочется.

Феодора вскоре тоже их заметила и жестом позвала на веранду, которую сама в силу то ли своей неграмотности, то ли блажи называла не иначе как «патио», и очень злилась, когда Ида прикапывалась к мелочам, разъясняя разницу между этими двумя понятиями. Но до Феодоры так и не дошло, что «патио» — это внутренний двор, огороженный стенами, а веранда — это пристройка. Савельева просто очень любила Испанию с Италией. Даже дом они перестроили на манер тех стран: со светлыми стенами из камня и рыжей черепицей, с большими окнами, с белой мебелью и обилием дерева, с индивидуальными ваннами и туалетами в каждой комнате.

Ида помнила, как впервые вступила на порог этого дома и как он её тогда поразил, возможно, даже больше, чем старая усадьба за ним. В этом доме пахло не историей великой семьи, а тленом и отчаянием, гнилостным душком разочарований.

— Всё-таки явились, — изрекла Савельева, окидывая их придирчивым взглядом.

Таким неприятным, что Ида в который раз испытала желание закинуть дочь на плечо и унести как можно дальше. Но вместо этого растянула губы в улыбке дуры со стажем, дипломом и профессиональной квалификацией и ответила:

— Конечно же, явились. Как мы могли не явиться, когда нас так трепетно ждут. Семья же как-никак.

На слове «семья» Феодору аж перекосило, а Ида мысленно торжествующе усмехнулась. Она уже собиралась сцепиться со своей свекровью, но тут к веранде подошёл мужчина из рабочих и спросил, где можно взять воды, и Феодора недовольно поджав губы повела его в дом. Но, прежде чем та успела скрыться, Триш, которая до этого молчала, вдруг спросила:

— А где падед?

Женщина так и застыла в проёме, обернулась и окинула девочку ещё одним долгим взглядом. Не сказать, чтобы совсем уж пренебрежительным или злым, но радушия или чистой человеческой любви в нём точно не было. Феодора обычно игнорировала Триш, но в этот раз под взглядами посторонних людей, всё-таки ответила:

— Где-то у усадьбы, — и, резко развернувшись, ушла, громко цокая каблуками.

А Триш, прежде чем Ида успела среагировать, сбежала вниз по ступенькам веранды и понеслась по участку мимо рабочих к сливовым деревьям, за которым прятался старый дом. Ида, мысленно чертыхнувшись, поспешила за дочерью. Она и в лучшие свои дни бегать не могла, так что едва успевала за юрким ребёнком.

Она даже умудрилась напороться на какую-то ветку и слегка расцарапать руку, из-за чего лишь ещё сильнее отстала. А Триш, словно не ведая преград, неслась вперёд. Ида попыталась окликнуть девочку, но толку ноль — вокруг ничего не было слышно из-за какофонии пил.

И Ида действительно испугалась. Нет, она, конечно, понимала, что Триш — ребёнок не глупый и сама под руку к рабочим не полезет, и в то же время сознание с каким-то маниакальным удовольствием подкидывало ей картинки того, как вусмерть пьяный лесоруб, не видя и не слыша ничего вокруг, роняет дерево на её дочь.

Матерясь уже в голос, Ида прибавила шагу и чуть не упала, споткнувшись о какую-то корягу, но вовремя схватилась за другую, переступив и умудрившись проткнуть подошву явно не предназначенной для таких турпоходов обуви. Триш, похоже, чёрт дёрнул, не иначе, бежать через кусты, а не по той дорожке, где рабочие волокли деревья.

Пока женщина пыталась вытащить из подошвы шип от какого-то дерева, она окончательно потеряла дочь из вида. И, в то время как Ида отплясывала на здоровой ноге, спиной опираясь на дерево, лесорубы решили сделать перерыв и шум от их инструментов прекратился. А уже через минуту или около того раздался восторженный вопль Триш, окончательно успокоивший Иду. Триш всё-таки умудрилась отыскать деда, так что ситуацию можно перестать считать патовой.

Так что Ида преспокойно достала треклятый шип, который, благо, почти не достал до кожи, и уже аккуратно без спешки пошла к усадьбе, чтобы поражённо застыть на границе между травой и брусчаткой.

Такое слегка ошалелое удивление она испытала лишь раз в жизни, когда услышала фразу «прекрасно, конечно, что ты его девушка, вот только я его жена».

Правда, в этот раз перед её глазами стоял мужчина. Мужчина, во все глаза смотрящий на её дочь.

Рыжий, слегка курчавый и не бритый. Совершенно не похожий на того холеного парня, которого Ида видела пару недель назад. Но, тем не менее, факт оставался на лицо: на поляне у усадьбы Савельевых стоял никто иной, как Дарий Клевер собственной слегка потрёпанной персоной.

А в голове у Иды лёгким набатом бился один единственный вопрос:

«Какого черта он тут забыл? Неужели так просто вычислил?»

Но, встретившись с Даром взглядом — он как раз повернул к ней голову, — поняла, что её догадка ошибочна: парень был так же удивлён увидеть Иду здесь, как и она — его.

В этот момент Триш позвала маму, радостно махая ладошкой, сидя на руках у деда. Иде понадобилось ещё некоторое время, прежде чем она смогла стереть шок с лица и взять себя в руки, чтобы пойти к ним: к Дару и его отцу, к Савельеву и к собственной дочери, которая заразительно улыбалась.

Клевер же, пока Ида направлялась в их сторону, смотрел на девушку с раскрытым ртом, что нехило так польстило самолюбию Иды.

— Привет, — слегка ошалело кивнул он ей, когда она подошла к компании.

Но слова его потонули в визге пил, так что ответить Ида не смогла, лишь так же кивнув в знак приветствия с полуулыбкой на губах и слегка склонив голову к плечу. И получила очередной слегка заворожённый взгляд с немым вопросом. Ида прекрасно знала, какое впечатление она может производить на людей, когда того хочет. А сейчас ей хотелось.

Девушка слегка вскинула брови, словно спрашивая «что ты от меня хочешь?», а господин Клевер нахмурился, словно не понимая, что тут вообще происходит.

Пантомима «Ида и неожиданная встреча» проходила в одном кинозале с другим немым кино «Они что, знакомы?», в котором исполнителями главных ролей были Пётр Евгеньевич и Илья Дмитриевич в компании молодой актрисы Триш Мориной. И если престарелые актёры скупо обменивались взглядами и пожимали плечами, то девочка во все глаза уставилась на Дара, лишь иногда переводя взгляд на мать, но долго на ней взгляд девочки не задерживался, вновь возвращаясь к мужчине. А на лице малышки так и мелькал мыслительный процесс. И, пока Ида играла в гляделки с Сашиным братом, её дочь пришла к каким-то своим выводам, которые не решилась кому-то озвучивать.

Когда господа лесорубы вновь решили прервать свой почти симфонический концерт, немые сцены закончились тоже, потому что Пётр Добронравов всё-таки задал вопрос:

— Вы знакомы? — произнёс он с доброжелательной улыбкой, которая запомнилась Иде по его фотографиям в социальных сетях.

— Это… — начал было Дар, но запнулся на полуслове, явно подбирая слова, а затем почесал свой взлохмаченный затылок и всё же закончил: — В общем, это Сашина подруга.

У его отца на пару с Савельевым брови взлетели вверх, как вспугнутые машиной с дороги птицы. А Дар тем временем продолжил:

— А это наш с Сашей отец.

— Приятно познакомиться, — просияла широкой улыбкой Ида. — Ида. Морина.

Свою фамилию она решила уточнить скорее из-за детского чувства протеста, чем из необходимости. Пётр улыбнулся ещё радушнее, словно сам факт принадлежности человека к его дочери поднимал этого самого человека чуть ли не до уровня небожителя.

— Я тоже очень рад, — признался он. — У моей Саши немного друзей, и большинство из них я знаю…

— Мы друзья по переписке, — перебила его Ида, прежде чем мужчина успел задать какие-нибудь не совсем корректные вопросы. Вроде «как вы познакомились?» или «давно ли вы дружите?». Сказать правду Ида не смогла бы, а вот накидывать пачки несанкционированной лжи, которую потом придётся как-то расхлёбывать, было нежелательно. Так что она решила отговориться максимально нейтральными фразами: — Мы встретились впервые пару недель назад.

— Ты была здесь? — подал голос Савельев.

— Да, приезжала по работе, — тут же соврала Ида. — Одним днём.

Она решила больше не вдаваться в подробности, хоть и вполне могла выдать целую сказочку в духе «ой, как неожиданно получилось». Только это было и не нужно — Савельев всё равно больше не задавал вопросов, всецело сосредоточившись на внучке, которая принялась что-то рассказывать ему на ушко.

А Ида решила свинтить. Сегодня разговоры с мужчинами из Сашиного семейства в её планы не входили, и она была к ним точно не готова. Она как раз соображала, что же такого интересного придумать, чтобы её уход не показался Дару подозрительным, когда в кармане джинс завибрировал телефон.

«Спасительный звонок», — решила Ида, и, прежде чем увидела, кто звонит, выпалила:

— Это по работе. Я пойду, а то мне ваши лесорубы поговорить не дадут, — и, достав телефон, даже не посмотрев на экран, ответила на звонок. Она решила, что даже если это спам, то спасительный.

Ида поднесла телефон к уху, развернулась и сделала шаг, чтобы снова замереть на месте, услышав голос звонившего.

— Скажи мне, пожалуйста, конченная моя сестрица, сколько это будет продолжаться? — удивительно спокойно спросил Димка.

Ида, которая такой подставы не ожидала — она вообще-то собиралась скрываться от брата до конца недели как минимум, — отняла трубку от уха, чтобы проверить контакт. Желание бросить трубку и отключить телефон было сильно, но спину ей буравили зелёные глаза, и Ида возобновив шаг, вновь поднеся трубку к уху.

— Вечер добрый.

— Ещё не совсем вечер, — ответил Димка. — И я бы не сказал, что он такой уж добрый.

— Что это вдруг? — уже нормальным голосом спросила Ида, отойдя на достаточное расстояние.

— С того! — явно хотел закричать братишка, но почему-то сдержался. — Я не могу попасть в собственную квартиру.

— Ключи что ли потерял? — с иронией поинтересовалась Ида.

— Ага, конечно, аж десять раз, — желчно процедил мужчина, и Ида поняла, что ничего он не терял. — Я в квартиру попасть не могу, потому что ты, моя дорогая сестрёнка, совесть потеряла.

— Не понимаю, как эти две вещи могут быть связаны, — уже откровенно веселилась женщина, продвигаясь вглубь леса по протоптанной дорожке мимо рабочих, стараясь им не особо мешаться.

— Как это не понимаешь? — тихо закипал Димка на том конце сети.

— Совсем не понимаю.

— Ида, черт тебя дери, кто эти лысые бугаи под моей дверью? Ты решила меня избить, раз уж я отказываюсь нанимать домработницу?

Ида остановилась и почесала затылок. Ей и в голову не могло прийти, что братец примет ребят из танцевальной группы, которых она попросила скосплеить известного лысого мужика из рекламы средства для мытья полов, за каких-то головорезов.

— Дим, а ты где? — стараясь не ржать, спросила Ида.

— У подъезда! Я их как увидел — сразу же на лифте вниз спустился. Все в белом, лысые, под два метра ростом, с какими-то палками в руках... Ида, давай договариваться миром. Я тебе живой нужен.

Подавив истерических смешок, Ида перевела брата на громкую связь, а сама полезла в мессенджер писать организатору.

— И что, ты прям у своего подъезда стоишь? — уточнила она, пока строчила.

— Не стою, а сижу, — буркнул Димка. — На лавочке.

Ида же принялась глумиться, попутно требуя от организатора, чтобы ребятки тихонечко спустились и устроили шоу у подъезда.

— Слушай, а как мы с тобой будем миром договариваться-то? Ты же сам в прошлый раз сказал, что мы не родственники. А я мирные переговоры только с родственниками веду!

— Ида-а-а, — чуть ли не взвыл мужчина. — Ты хоть понимаешь, какую дичь ты творишь?

— Да, я пока ещё в своём уме, — ответила она, не замечая ничего вокруг, кроме телефона, на который как раз пришло короткое сообщение в духе «уже идём».

— Тебя же посадят! — пытался убедить её брат. — За организацию нападения на человека.

— Ой, нашёл, чем меня пугать. Меня же ещё фиг поймают. Да и кто тебе поверит? Что родная сестра решила тебя избить, потому что ты не нанял домработницу? Пальчиком у виска покрутят и в Князевское отправят, — Ида отключила громкую и вновь пошла к дому, который уже виднелся в конце дорожки.

— Это тебе туда надо! Сумасшедшая!

— Попрошу без обзывательств, господин Затворник!

— Я не затворник! — возмутился Димка.

— Ну, конечно, всего-то рак-отшельник. Как тебя твоя Полина бросила, так и сидишь в раковине, — уже без смеха хмыкнула Ида.

— Не начинай, а? — Димка резко изменился в голосе, словно ему воткнули нож в спину и провернули пару десятков раз для пущего эффекта.

— Я ещё и не начинала, — пожала плечами женщина.

— Да что ты говоришь… — процедил брат. — Я последние годы только и слышу от тебя мотивационные речи. Иди вперёд! Жизнь прекрасна! А я не хочу идти, понятно? И если ты это всё затеяла из-за Полины, то катись колбаской, Идочка.

— Обидишься, конечно, но срать я на эту Полину хотела. Да и вообще… — но договорить Иде было не суждено — на том конце раздался тихий мат Димки и заиграл ремикс песенки про дом, в котором чисто в два раза быстрей.

Долгая, почти немая пауза, рваное дыхание брата в трубке, а затем его же восклицания:

— Твою же мать, Ида, они танцуют! Со швабрами! У подъезда!

— Сюрприз! — радостно, как на празднике воскликнула Ида, а в ответ получила далеко не радужное заявление.

— Господи, какая же ты тварь! — Но не зло, а скорее ошалело.

— Не богохульствуй.

— Ты хоть понимаешь, что я реально подумал, что они меня сейчас отмудохают? Кто они вообще такие?

— Танцевальная труппа. Называется «Качки тоже пляшут».

— Жуть какая-то, — выдал Димка и бросил трубку, не прощаясь.

А Ида таки заржала в голос. Громко, чуть ли не истерично; так, что мышцы живота заболели. И только знатно просмеявшись и смахнув с глаз выступившие слезы, Ида заметила Сашиного брата. Он стоял в паре метров от неё, засунув руки в карманы штанов и слегка покачиваясь на пятках. Она так и не поняла, давно ли он за ней наблюдает, но от его взгляда стало как-то не по себе.

— Интересная у тебя работа, — хмыкнул он, приблизившись. — Это профессия такая — игрок на нервах?

— Что-то вроде того? — с вопросительными нотками ответила Ида, а уголок её губ дёрнулся в намёке на улыбку.

— Понятно. Необычная, однако, профессия. Куда веселее моей.

Дар хоть и был выше Иды, но телосложение имел такое же худощавое, как и у неё. Тем не менее, в этот момент он показался чуточку внушительнее и даже мужественнее, чем в прошлый раз. А взгляд зелёных глаз стал даже в какой-то степени опасным. И Иде это не понравилось.

Она намеренно расправила плечи, слегка выпятив вперёд почти плоскую грудь. А мышцы ног и спины напряглись, как это бывало раньше на сцене или в тренировочном зале.

— Ты часом не следишь за мной, мальчик? — спросила она, вновь слегка склонив голову к плечу, отчего татуировка на её ключицах, тонкая вязь расшнурованных пуант, натянулась.

Ида думала, что парень начнёт оправдываться, мол, нет, что ты, всё происходящее — чистая случайность. Но нет, Дарий Клевер оказался куда наглее, чем кажется на первый взгляд.

— А что, если и так?

Ида, конечно, могла бы пригрозить полицией, но не стала. Она вообще во многом шла от обратного.

— Да в общем-то ничего такого. Я, знаете, люблю навязчивых людей. У меня даже одно время был собственный сталкер. Использованные салфетки из мусорки доставал и коллекционировал. Даже пуанты однажды украл. Хороший человек был, с добрыми глазами.

— Ты балерина? — даже слегка удивлённо спросил парень, внезапно соскочив на новую тему.

— Была когда-то, — кивнула Ида, неосознанно проведя большим пальцем по ключице. Дар проследил за её движением.

— Почему «была»? — спросил он, не отрывая взгляда от ключиц.

— Так получилось, — с усмешкой, острой до боли, ответила Ида. И мужчина вновь посмотрел ей в глаза с вопросом. — Если действительно интересно, можешь почитать в интернете. Там информации обо мне куда больше, чем я могу сама рассказать.

Дар посмотрел на девушку таким взглядом, словно интересовался, насколько у стоящей перед ним женщины высокое ЧСВ. Но сказал кое-что другое:

— Вряд ли в интернете написано, почему ты соврала о муже.

— Так я не врала, — ещё шире улыбнулась Ида. — У меня нет мужа.

— Но ты невестка Савельевых, — не согласился Дар, подавшись немного вперёд.

— Да, — кивнула она. — Представляешь, чтобы быть невесткой, не обязательно быть женой.

— Нет, не представляю. Невестка не кто иная, как жена сына. Вы в разводе?

У Иды почему перехватило дыхание, а губы стали какими-то сухими.

— Я же говорила, что никогда не была за мужем, — ей хотелось сделать шаг назад, но она не позволила себе этого, в упор смотря в глаза мужчине перед ней, и улыбаясь. Но не той улыбкой дурочки со стажем. Нет, на её лице нашла место лишь улыбка лисы, готовой проглотить Колобка.

— Секс по дружбе с последствиями?

— Какие пошлости ты говоришь, — всплеснула руками Ида. — Моя душа не выдерживает такой грубости. У меня сугубо литературно-религиозный прецедент.

— Ну, я не против узнать что-то новое — я быстро учусь.

Почему-то в одной этой фразе Иде почуяла чуть ли не скрытый подтекст. Хотя почему скрытый? Брат Саши с ней флиртовал и вообще-то вполне открыто.

— Знаешь, что такое непрочное зачатие через ушную раковину?

— Как-то не доводилось. Я не фанат экзотики.

— Жаль, — с нотками кокетства в голосе ответила Ида и не успела опомниться, как Дар выхватил у неё из рук телефон и отбежал в сторону.

— Отдай! — воскликнула она, толком не понимая, что он задумал.

Дар же покачал головой и отскочил ещё дальше в направлении дома и, разблокировав по пути экран, начало что-то увлечённо в нём тыкать. Ещё никогда в жизни она так не злилась на себя за то, что не установила пароль не телефон.

Когда Ида подбежала вернуть свою собственность, этот наглец нажал ещё на одну кнопку и наконец вернул телефон. Одновременно с этим в его собственном кармане завибрировал сотовый.

— Ты что творишь? — возмутилась Ида.

— Сомневался, что ты дашь мне свой настоящий номер, если я попрошу, — с усмешкой ответил он.

— И чего ты этим добился, мальчик? — спросила она, нажимая на красную кнопку на экране. — А же могу просто кинуть тебя в чс.

— Попытайся, — предложил он и, развернувшись, пошёл к дому. — Но вряд ли ты сделаешь. Как-никак ты же любишь назойливых людей.

Ида почувствовала себя быком, перед носом которого помахали красной тряпкой. Она пошла за Даром, помаленьку закипая котелком.

— Мальчик, ты путаешь понятия! — крикнула она ему в спину. — Назойливый человек и тупой мудак — это разные вещи.

— Вы сегодня просто кладезь интересных комплиментов, — сказал Дар, не оборачиваясь.

— Эй, да у тебя слуховые галлюцинации, — не собиралась оставаться в долгу Ида. — Сходи к врачу. Если тебе сейчас комплименты мерещатся, что дальше-то будет?

— Мольбы? — предположил Клевер, не сбавляя шаг, от чего Иде стало тяжело за ним поспевать.

— Чьи? Тараканов в твоей голове?

— Нет. Твои.

— Только если на твоих поминках, — о Ида понимала, что скатывается в какой-то детский сад — портки на лямках горшки с клубничками, — но не могла себя остановить, как не могла и поспевать за широким шагом парня.

— На моих поминках ты будешь первой, кто заплачет в голос, — ответил он и завернул за угол дома.

— От радости! — крикнула ему вдогонку Ида, со злостью сжимая телефон. Ноздри её так и раздувались.

Ида собиралась сказать ещё пару ласковых, вот только когда она обогнула Савельевский дом, Дар уже сидел на пассажирском сиденье одного из КАМАЗов и мило махал ей рукой с высоты. Поддавшись ещё одному детскому порыву, Ида послала ему воздушный поцелуй среднем пальцем. А он сделал вид что поймал его и спрятал в карман штанов.

«Мелкий мудак, ну, я тебе ещё устрою! Думала, по лайту пройдёшь, но нет…» — подумала Ида.

И только когда Камаз отъехал, девушка заметила Феодору, во все глаза смотрящую на неё через окно кухни с какой-то брезгливой улыбкой, словно та только что увидела, как на праздничный торт её сына упала компашка мало того что дохлых, так ещё и тухлых рыб.

Ида с каким-то безудержным весельем вдруг осознала, что маме Попугая совершенно не понравился сын местной Ведьмы.

Глава 7.1 Ведьма и Яичные тупожоры

В последнее время в мою голову стала закрадываться мысль, что я вполне могла бы писать любовные романы. Главное — брать жизненные, а не надуманные сюжеты. И не такие, которые заканчиваются свадьбой, а такие, где после свадьбы начинается кровавая бойня! Жёсткое месиво, где жена убивает мужа из-за разбросанных носков и чего-нибудь не смытого в унитазе, а потом горько рыдает на его могиле с криком «на кого же ты нас оставил, Ванюша?!».

Ведь чем жизненный сюжет — тем лучше.

Вот взять, к примеру, моего деда с бабкой — ну, чем не сюжет для романа? Я бы сказала, всем сюжетам — сюжет!

Встреча, обёрнутая ореолом божественного, влюблённость и страсть, семья и брак. Совместный ребёнок. А потом тыц-тыдыц, луна повернулась другим боком и посыпались из рога изобилия развод и девичья фамилия, интриги, скандалы, расследования, банки и коллекторы, запои, дружба с бомжами и цыганами. А затем судьбоносная встреча и бритвенный станок.

Если эти двое ещё решат и свадьбу повторную замутить, то я вообще не знаю, что мне делать. Хотя, может, и ничего страшного, ведь мне всё равно покупать платье на свадьбу Таши, а тут, так сказать, куплю одно сразу на два торжества.

К работе я, между прочим, подъезжала, составляя речь. Что-то в духе «Вселенная, наверное, влюбилась в Психиатра, потому что ваш второй союз — это точно клиническая шутка». А что? Отличная речь для любой второй свадьбы.

А вообще, решила я уже на парковке, нужно заканчивать со всеми этими семейными сборищами, а то на себя любимую времени катастрофически не хватает. Вечера — с семьёй, днём — работа и Псих, маячащий на горизонте. И где, скажите, в таком графике взять время, чтобы писать? «Было бы желание…» — скажете вы, на что я смело могу ответить: «Какое там желание, когда тебя ментально пропустили через шредер? Уже как-то после этого не до желаний, знаете».

Забавно, конечно, но в моей голове появилась заманчивая идея — уволиться к чёртовой матери. Ну, а что? Сразу появится уйма свободного времени. Вот только где брать деньги на существование, если я решу так поступить?

Мой внутренний автор любовных романов тут же подкинул идеалистическую картину того, как чудо-жена Саша провожает мужа на работу, и пока он там впахивает, чтобы прокормить семью, она, сидя в своём маленьком кабинетике, пишет роман. Потом издаёт его и получает всемирную популярность!

На этапе, где моя услужливая фантазия подсунула мне картину, где великая альтер-я вносит правки в сценарий по сериалу, который на основе моей книги решила замутить известная кинокомпания, Вселенная, похоже, подумала, что слишком уж девочка Саша размечталась. И в моем случае эта кармическая сучка не признавала намёков, а била, так сказать, прямо в лоб.

В том плане, что замечтавшаяся я буквально врезалась в кого-то. Благо, хоть не машиной, а всего-то своей башкой.

Обычно так начинаются любовные романы. Что-то в духе «мы случайно встретились глазами в подворотне: он прятал труп в мусорном баке, а я как раз искала в нём же — в смысле в баке — что поесть; и так мы поняли, что это любовь».

Моё столкновение с Мочалиным за турникетами в фойе вышло поистине прозаическим. Я мало того, что умудрилась врезаться в человека посреди полупустого холла «РеклаМамы», так этот человек ещё и в собственных ногах запутался и плюхнулся на пол.

В этот момент я наглядно увидела, как Серафим выглядел ночью в том лесу с Ниной и работниками морг. Тут тебе поистине канонический образ: рубашка в клетку на все пуговицы — я вообще начинаю сомневаться, что Серафим носит какие-то другие рубашки, кроме как в клетку, — офисный портфельчик в азиатском стиле на плечах, кеды и джинсы. Но его одежда — ничто в сравнении с перепуганным лицом. Губы чутка подрагивают, ноздри раздуваются, щёки красновато-жёлтые, а взгляд — словно у детсадовца, который не знает, как сказать воспитательнице, что он описался.

А я, как идиотка, залипла на его глаза, ну, те, которым Нина пела дифирамбы в режиме нон-стоп, пока я поливала её водой из душа. В общем, действительно была у его глаз одна странность — они у него были разные: один серый, другой — голубой. Но это не было столь заметно, как на тех же картинках в интернете, когда ищешь, как выглядит гетерохромия, с картинками в духе «один — карий, второй — зелёный».

И я настолько залипла, что не сразу заметила вывалившиеся из портфеля парня листы. А когда увидела, уже от них не смогла отвести глаз. Просто одно дело — услышать от кого-то, что кто-то что-то там рисует, и совершенно другое — увидеть на полу твоего рабочего места.

Судьбоносная встреча, ничего не скажешь. Однако всю судьбоносность момента я осознала куда позже. Ну а до кого бы сразу дошло, что рыжая голая девушка на картинке, стилизованная под ведьмочку — это знак свыше от Вселенной? А я ведь не мамочка и знаки понимаю через раз и то не факт, что правильно…

От изучения чужой акварельной груди с ареолами, слегка прикрытыми чем-то вроде магии — поп-культурным представлением о магии, если уж быть точной: звёздочками с туманом, — меня отвлёк чей-то тихий голос.

— А-александра Пе-петровна… — без какого-то ни было контекста проблеял парень и замолчал, явно не зная, что вообще можно ещё сказать.

Я даже подумала, что сейчас он начнёт извиняться, что посмел из-за меня упасть. И наглядно поняла, что значит выражение «пытаться отжать конфету у ребёнка». Собственно, из-за этой ассоциации я не нашла ничего лучшего, чем тоном воспитательницы того же детсада спросить:

— Фимочка, ты не ушибся? — ну, стоить заметить, что это была слащаво-ванильная версия воспитателя, достаточно сильно отличающаяся от реальности. Потому что вот, к примеру, у меня в саду у воспитательницы был жёсткий прокуренный бас. И на всех записях с утренников она разговаривала так, словно слова были кувалдой, которой она забивала гвозди.

Я же в этот момент, наверное, действительно напоминала пациента Психушки, потому что Мочалин аж весь побелел. От ужаса. Потому что заметил, куда всё время косили мои глаза. Хотя не только мои. Фойе агентства никогда не пустовало. И Серафимкино художество с разных углов изучали как минимум человек пять.

— Это… это… не… мое… не…. — пытался выдавить из себя парень, попутно схватив лист и….

В общем, не знаю, что лично он собирался с ним сделать. Знаю лишь то, что, если рядом с тобой у человека начинается что-то в духе панической атаки на почве собственного творчества вперемешку со стыдом, нужно помогать.

Я вырвала у Серафима лист и во всеуслышание заявила:

— О, так вот какая будет эмблема! Никита говорил, что там что-то про нижнее бельё, но я даже не думала, что можно это так повернуть!

Взгляд у Мочалина стал таким круглым, словно его обухом по голове огрели.

— Шикарно! — тем временем продолжала театр одного актёра я, надеясь, что Мочалин врубиться и соврёт. — Белье — как магия, да? Что-то вроде волшебной поддержки? И кто это придумал? Никита?

Серафим долго молчал, явно не врубаясь, что нужно сделать, а зеваки тем временем, растеряв к нам интерес, начали расходиться по рабочим местам: кто-то зашёл в лифт, кто-то вернулся на пост охраны, а девочка с ресепшена, миловидная Юлька Хмеликова, даже не обернулась на наш микропереполох.

В общем, когда Мочалин выдавил:

— Что-то вроде… того… — всем было на него уже плевать.

Я уже давно заметила, что людям в целом плевать на других людей, если действия одних не затрагивают напрямую других. Вот только почему-то все продолжают ныздаться с чужим мнением, как с писаной торбой, и желать постороннего одобрения. Парадокс общества, не иначе.

Да и я не лучше, если честно. Так же ищу одобрения своего творчества в глазах окружающих. Можно даже сказать, что сижу на игле из чужого мнения.

Пока Мочалин пытался осознать простую истину, что всем, кроме Яйцевой, в целом насрать на него и его творчество, я помогла парню подняться, всучила обратно акварельный арт и потопала к лифтам, очереди у которых уже не было — все, кто хотел, уже поднялись. Я нажала на кнопку и принялась ждать, пока тот спуститься с четвёртого этажа, если верить стрелке.

Вот только, если вы подумали, что на этом моя эпопея в трёх абзацах закончилась, то ошиблись. Я как раз заходила в лифт, когда Фимочка, набравшись смелости, не иначе, заскочил в лифт вслед за мной.

Я, конечно, понимала, что так просто не отделаюсь, но в то же время очень на это надеялась. Да и ехать в лифте в гнетущем молчании — так себе занятие, а именно так я обозвала бы процесс, когда тебе нечего сказать, а собеседник не может открыть рот, потому что боится.

Пока лифт не дзынькнул на моём этаже, я всё гадала: Фимочка боится меня или же себя и своих слов. Оба состояния были мне слишком хорошо знакомы. Так что, прежде чем выйти на своём этаже, я решила хоть немного облегчить ношу парня.

— Я никому ничего не скажу, — просто произнесла я и снова вышла. А Мочалин, походу, испугался ещё больше.

Я даже предположить не могла, что эта фраза в ближайшее время вновь приведёт ко мне Серафима, поэтому просто развернулась и пошла в свой кабинет. Работать.

***

В некоторые дни я завидую своему папе больше, чем обычно, хотя бы потому что он работает сам на себя и ему не нужно сидеть в офисе с умным лицом и делать вид, что работаешь, хотя на деле все свои задачи ты выполнил и теперь просто просиживаешь место. Потом я, правда, вспоминаю, что папуля у меня живёт по девизу «жопа в мыле, присел — значит, сдох», и как-то желание завидовать отпадает напрочь.

Но это не меняет того факта, что до обеда я сделала всё, что могла сделать. И, так как Психчинский потонул в строительстве отеля и новых задач пока не подкидывал, делать мне, в принципе, было нечего.

Опять.

В отличие от Таши, которая сидела над техническим заданием для своего последнего рекламного проекта. Если я правильно поняла, то был ребрендинг старого магазина с шубами. Они хотели перейти на новую целевую аудиторию и привлечь молодеж, вот только ассортимент оставлял желать лучшего ещё в годах девяностых, и тот факт, что у них имелось своё производство и даже, прости, Господи, дизайнер, не спасал.

Таша на досуге показала мне пару фотосетов, которые они загрузили в свои социальные сети, и я поняла, почему нет продаж. Знаете, цыганские броши на норковых шубах в пол, да ещё и с капюшоном и пришитыми к нему длинными вязанными шнурами, которые предлагается обматывать вокруг шеи, как шарф, явно понравятся не всем. А уж раскраски-то какие — чисто барские! Да ещё и с названиями какими! Я бы даже купила себе шубу с названием «Осенняя сладость», если бы на деле то не был грязно-рыжий с какими-то подпалинами.

Так что Таше было явно не до меня и моей скуки. Она ломала голову над работой, попутно умудряясь отвечать на звонки родственников, которые спешили поздравить её со свадьбой.

Закончив очередной такой звонок фразой:

— Ничего страшного! Конечно же, мы не обидимся, что вы не можете приехать на нашу свадьбу из Удмуртии. — Она с тяжёлым вздохом откинулась на спинку кресла и вытянула под столом ноги. Вид у неё при этом был такой замученный, что мне стало жалко свою коллегу.

Как только Таша повесила трубку, она, прищурившись, словно обдумывая что-то, минуту попялилась в стену за мной, а затем загадочно произнесла:

— Минус семнадцать.

— Чего? — не поняла я, к чему та клонит.

— А, — Таша перевела взгляд на меня, и в этот момент я поняла, что она говорила сама с собой, забыв о моём существовании. — Да так, не забивай голову, просто очередные мамины коллеги, которых она позвала на свадьбу, отзвонились и сказали, что не приедут.

— И скольких она позвала? — спросила я, сделав очередной глоток чая из кружки, за которым сходила ещё час назад. Да так и цедила его, потому что чай — не кофе. А кофемашина у нас на кухне сломалась. Я как раз стала свидетелем того, как Алёшенька-сынок пытается сварить себе кофе с самым кислым выражением лица на свете, а машинка, видимо, не выдержав контакта с ним, начинает пускать пар из всех щелей. Так что пришлось ограничиться обычным пакетированным чаем.

— Человек сорок, наверное. Я так поняла, она позвала только тех, что работают в её смену, — ответила Таша, а у меня глаз задёргался. — Но ничего страшного, они же все живут в разных городах, а у кого-то от работы на эти дни бесплатные путёвки в санатории, так что вот звонят и извиняются, что не смогут прийти.

— Я думала у вас будет тихая семейная свадьба, мол, расписались и пошли.

— Я тоже так думала, — устало ответила Таша и нагнулась чтобы размять ноги, так что дальнейший её голос я слышала из-под стола. — А потом мама обзвонила всех родственников и своих коллег, написала моим старым одноклассникам и разослала им всем макет свадебного приглашения, который я скинула ей чисто для ознакомления. Благо, хоть до Никитиных родственников не добралась.

— А что было бы, если бы добралась?

— Да ничего хорошего, наверное, — ответила из-под стола Таша. — Он только своих ребят, да бабушку с дедушкой и маму звать хочет. Что-то вроде свадьбы в тихом семейном кругу. Я тоже так хотела. А теперь с моей стороны уже десятка два неизвестных мне личностей, и я без понятия, где их всех размещать и где вообще праздновать. С ЗАГСом-то все решиться на днях, и Ник начал обзванивать банкетные залы и турбазы. Сама понимаешь, сейчас пик спроса, и всё занято….

Я встала из-за стола и подошла к окну, чтобы тоже размять ноги, попутно думая над Ташиной проблемой. Мыслей в голове не было совершенно. Знакомых владельцев турбаз у меня не имелось, как и знакомых рестораторов. Как и знакомых с большими домами. Разве что Тихушница, родители которой вроде как жили в элитном коттеджном посёлке с частной территорией где-то в полутора часах езды от города.

И я прекрасно понимала, с какой головной болью столкнулась Таша — собрать свадьбу за месяц, а то и меньше — это ещё постараться нужно. Так сказать, из кожи вылезти, вывернуть её и залезть обратно. Ещё и с таким количеством гостей…

— Ксана, мама Никиты, — уточнила для меня Таша, — предлагала попробовать забронировать оранжерею нашего местного лесхоза, мол, там красиво и можно пофоткаться на память. Она периодически сама бронирует её для фотосетов.

— Сомневаюсь, что они разрешат поставить там столы и устроить массовую попойку — после такого цветов уже не соберёшь, — хмыкнула я с огромным скепсисом в голосе.

Таша же выпрямилась и вновь села в кресле.

— Ноги последнее время отекают жутко, вся обувь жмёт, — пожаловалась она и затем продолжила: — Разрешение не проблема. Глава нашего Лесхоза уже давно подбивает к Ксане клинья. Так что она нас заверила, что Федор Михайлович сделает ей небольшое одолжение. Но есть одно «но»...

— Какое? — спросила я. — В оранжерее мы все запечёмся, как куры в духовке?

— Да, — кивнула Таша. — Там мало того, что солнцу печёт в макушку через стеклянную крышу и нет никакого ветерка, так там ещё и отопительные трубы проходят.

— Банька - парилка, — насмешливо протянула я. — А ещё варианты есть?

— Красивых нет. Всё либо очень убого, либо очень занято.

— А какие-нибудь домики снять не думали?

— Думали, Никита уже обзвонил. То, что выглядит хорошо и свободно в ближайший месяц, стоит либо очень дорого, либо находится очень далеко.

— Даже захочешь отпраздновать свадьбу — не отпразднуешь.

— Да, — весомо припечатала Таша. — И знаешь, что меня больше всего бесит? Когда Никита обзванивает отели и залы, ему все вежливо отвечают и выдают что-то в духе «нам очень жаль, что мы не можем вам помочь». А стоит позвонить мне — и начинаются упрёки, мол, а что это вы раньше не подумали? Да где вы сейчас зал-то найдёте? Мы вчера с Ником весь вечер сидели.

Таша вдруг что-то вспомнила и рассмеялась.

— Короче, звонили мы вчера уже, наверное, раз в седьмой, кажется на ту турбазу, где в прошлом году корпоратив проводили. И там взяла трубку жуть какая мерзкая тётечка и таким тоном со мной разговаривала, словно я у неё потребовала сдачу в семьсот пятьдесят рублей одной бумажкой. Желательно новой, прям только что из-под станка. И она мне такая говорит: «Милочка, вы вообще даты видели? Сейчас самый сок, мест нет и не будет. Мой вам совет — переносите свадьбу на зиму, а лучше — на следующее лето. Глядишь одумаетесь и вообще замуж не пойдёте. Милочка, а оно вам вообще надо?» — тоном человека с завышенным чувством важности собственного мнения, передразнила Таша. — Никита всё это слушал-слушал — я просто телефон на громкой держала — и потом как выдал тоном заядлого бандита: «Заюш, да я бы с радостью перенёс, вот только меня сейчас полиция ищет, срок грозит за убийство. Хочу расписаться со своей Милочкой, пока не загремел». Она минут пять молчала, наверное, а потом тихо так произнесла: «У-удачных поисков», — и бросила трубку.

Я коротко хохотнула. Хохмин, как всегда, в своём репертуаре. Я как раз собиралась сказать Таше, что её «почти муж» молодец и может вступиться за неё, когда это нужно, но тут открылась дверь нашего кабинета и в проёме показался ходячий букет роз.

Глава 7.2 Ведьма и Яичные тупожоры

Фраза «пентиум подзавис», пожалуй, ещё никогда не играла для меня такими красками, как сейчас. Я сидела на подоконнике и во все глаза смотрела на огромный букет. Настолько огромный, что из-за него было видно лишь носки босоножек, да белую макушку, а ещё руки, которые пытались этот самый букет удержать.

И вот мы с Ташей смотрели на это алое произведение флористического искусства и думали каждая о своём. Я — о Психе, Таша — о Нике.

Нет, признаюсь честно, моё самомнение настолько велико, что я реально решила, что это мне курьер пришёл всучить букет от Психчинского, который ну просто жить без меня не может!

Правда, думала я так недолго. Вплоть до того момента, пока с другой стороны букета не раздался Нинкин голос:

— Сраный тупожор, чтоб тебя вывернуло и обратно ввернуло!

— Трупожор? — переспросила я. Немного разочарованная, что такой потрясающий букет достался не мне. — Нина, ты с кем вообще связалась?

— Не трупожор, а тупожор! — ответила стажёрка, пытаясь войти в кабинет, но букет в её руках оказался настолько огромным, что то и дело застревал. — Тупорылый ухажёр!

Мы с Ташей переглянулись и, пожав плечами, я пошла помогать затаскивать букет. А что ещё делать? Не ломать же такое великолепие.

Затащить цветы в кабинет, ничего не поломав, оказалось той ещё задачкой. Вот только на предложение Таши разрезать ленту и занести букет по-человечески Нина категорически заявила:

— Ни за что на свете! После всех моих мук я обязана его сфотографировать и выложить — пусть все обзавидуются!

Так что пришлось дальше затаскивать букет с горем пополам под постоянные Нинины причитания в духе «ой-ой-ой, кажется, сейчас сломается розочка», что было достаточно комично, потому что каждый раз за этой фразой шло упоминание тупожора, которого она самолично в котёл затолкает и будет варить исключительно с пираньями. И если вы подумали про ведьмин котёл, который, кстати, есть у моей мамы — только это скорее маленький котелок, чем полноценный котёл — то ошиблись. Нина имела в виду обычный, прозаический. Так сказать, адский.

В общем, пока мы на пару с Яйцевой затаскивали это великолепие в кабинет, я успела вспотеть и тоже начала тихо проклинать неведомого тупожора. Таша же стояла в стороне и время от времени командовала и хихикала. Ей-то со стороны было забавно наблюдать за тем, как две женщины сражаются с одним несчастный букетом, который к тому был ещё и чертовски тяжёлым.

Когда мы всё-таки справились с это непосильной задачей и положили букет на пол, потому что ваз у нас просто не нашлось, то оказалось, что этот цветочный гигант занял практически половину свободного пространства в кабинете!

Нина присела на крышку моего стола, пытаясь отдышаться, а я тем временем пыталась подсчитать в уме, сколько такой букет мог стоить, и цифры получились внушительными. Настолько внушительными, что мне начало казаться, что Яичный тупожор реально тупой, потому что так глупо размотать деньги ещё постараться надо!

— Лучше бы деньгами отдал, честное слово, — рассеянно пробормотала я.

Нина же посмотрела на меня, потом на букет, затем задумалась и ответила:

— До такого он вряд ли додумается. А вот подарить мне огромного плюшевого зайца — запросто. Мы с мамой в прошлый раз это чудовище еле на чердак затащили, чтобы папа не увидел. Вы представляете, этот Тупожор нанял музыкантов, которые приехали на родительскую ферму, чтобы поздравить меня с днём рождения и всучить этого зайца. Благо, папы дома не было, а то он их прям там прикопал, когда они начали петь, — Нина откинула взмокшие пряди со лба и продолжила: — Ей богу, картина маслом: в открытых ангарах вечерняя дойка, мычат коровы, а справа я с зайцем стою и слушаю рэп о том, какая я прекрасная. Жуть. Я от этого Тупожора с первого класса бегаю, а что толку-то? Сыночек папиного конкурента, мы с ним ровесники, так ещё и одиннадцать лет за одной партой сидели…

— А у Тупожора имя-то есть? — спросила Таша, попутно ища, во что же всё-таки можно поставить букет. Ваза-то у нас в кабинете имелась — симпатичная и пластмассовая, — вот только в неё не влезла бы и половина букета.

— Колька Митрошин, — с пренебрежением ответила Нина, и я сразу же нарисовала себе образ убогого и страшного парня-гнома, на фоне которого красавица Яйцева смотрелась бы просто богиней. — Сталкер фигов. Вот вы представляете, я думала, что от него отделалась, когда универ закончила. Устроилась на работу, маме сказала, чтобы ни в коем случае не говорила ни ему, ни его матери — а то они же с мамулей моей вроде как подружки…

— Почему «вроде»? — спросила я.

— Да потому что никакая это не дружба, Александра Петровна, — махнула рукой Нинка, откидывая взмокшие кудряшки с лица. — Встречаются раз в две недели и начинают друг перед другом хвосты распушать, кто из них лучше и круче. Так если бы они своими достижениями мерились — это ещё куда ни шло. Вот только что одна, что вторая обычные домохозяйки. Так что начинаются «а вот мой сын… а вот моя дочь… а вот мой муж…» беседы. Видимо, всё-таки проговорилась мама. Ну, или этот придурок за мной следил — не знаю.

— Может, это любовь? — предположила с усмешкой я.

А Нина посмотрела на меня, как на умалишённую, и ответила:

— Какая любовь? Вы что, с дуба рухнули? Может, когда-то в детстве он и был в меня влюблён, а сейчас — точно нет. На папину ферму они лапу наложить хотят, вот и всё. Я же единственная папина наследница. А у нас давно спорные территории есть: при межевании нам кусок их земель перепал.

— И почему ты так уверена в том, что его интерес только из-за денег? — спросила Таша, которая всё-таки нашла место для букета. Мусорное ведро, если быть точнее. Весьма иронично, но цветочкам так будет правда лучше.

— Да потому что знаю! — категорично заявила Нина. — Я когда в университете на первом курсе была, это идиот на какой-то вписке выдал, что «тупая Яйцева» — его пара на все времена, потому что так папа решил. А там моя подружка была, и всё на видео записала. Вот я с тех пор и делаю вид, что «тупая Ниночка» принимает все его подарочки и искренне не понимает, к чему он клонит. Так ещё и ходит на свидания с каждым встречным. Что с неё взять? Тупая же!

— Да уж, — протянула я. Почему-то от истории Нины смешно мне не было. А Таша тем временем вышла из кабинета, чтобы набрать воды для букета.

— Я честно верила, что ему однажды надоест и он отстанет. Вот только с каждым разом он ставки повышает. То путёвку нам с мамой на море подарит, то мой портрет у какого-то известного абстракциониста закажет, то обучение в автошколе подарит и права купит. Так что я ни на одно занятие не сходила, а правами обзавелась, — перечисляла Нина. — А теперь вот этот букет. Представляете, спускаюсь я сейчас в фойе, думала пойти чайку попить с пирожными в Тихой гавани, а там у Юльки курьер стоит с этим цветочным чудовищем и спрашивает, как меня найти. А у Юльки глаза круглые, и в них так и читается слово «зависть» капсом и с вензелями. Ну, я и разыграла шоу, что я очень рада и мне та-а-ак приятно. А потом я ещё и с Фимочкой у лифтов столкнулась!

— И?

— И! Посмотрел он на меня так, словно я предательница, и ушёл, ничего не сказав. А я вообще ничего такого не сделала… — трагически вздохнула Нина и послала букету очередной испепеляющий взгляд. — Надо с ним сфотографироваться, выложить и выкинуть к чёртовой матери.

— Зачем выкидывать то? — не поняла прикола я. — Домой забери, поставишь — будет стоять красивенький.

— Ага, чтобы у меня потом папа спрашивал, откуда это и когда я приведу жениха домой. Вот такого вот мне счастья вообще не надо. Живут они себе тихо-мирно, верят, что у них цивилизованные отношения, вот пусть так и продолжается дальше, — отмахнулась от моего предложения Нина. — Но, если хочешь, можешь забрать его себе, пусть стоит такой красивенький у тебя дома и бесит Сергея Павловича. А если будет спрашивать, от кого, ты так загадочно хлопай глазками и говори, что подруга подарила или сама купила.

— Ой, Нинка, какое же ты ещё дитё, — усмехнулась я. — Зачем мне это?

— Чтоб ревновал.

— Надо, чтобы доверял, а не ревновал.

— Ой, ничего вы не понимаете, — скопировала мою усмешку она. — Если ревнует — значит, любит.

— Если ревнует — значит, не уверен в себе, — парировала я. — Или во мне.

— С вами спорить бесполезно. Вам всё равно ревновать незачем — мама всё выложит, что он к вам чувствует и насколько сильно любит. В случае чего — сдаст все явки и пароли, где был и что делал…

Я собиралась ответить, что подобным не балуюсь и другим не советую заигрывать с высшими силами, но тут вернулась Таша с полным ведром воды и стало как-то не до того. Вначале мы фоткали Нину напротив окна с букетом, затем у стола. И всё это в сорока девяти позах и под разным ракурсом. Разве что с перерывами, потому что у Нины то и дело уставали руки. А потом был ещё один круг, когда Нина фотографировала Ташу. Я же фотографироваться не стала, так как не видела никакой смысловой нагрузки в том, чтобы фоткаться с чужим букетом.

Разве что сфотографировала сам букет и отправила Психу с сообщением:

«Если ты когда-нибудь решишь потратить деньги на такую фигню, я изобью тебя этим же букетом».

Ответ пришёл минут через пять.

«Лучше отдать деньгами?»

«Сечёшь фишку», — настрочила в ответ я, пока Таша позировала у окна, а Нина пыталась её сфотографировать, усевшись на пол.

«Так я вообще очень сообразительный парень, если ты не знала», — напечатал Сергей.

«Ну-ка, сообразительный ты мой, сообрази на что ещё можно потратить деньги», — решила продолжить переписку я, подумав, что он точно должен дать правильный ответ.

«На акции» — тут же ответил Псих, чем расстроил меня.

Но прежде чем я успела написать, что он больше не сечёт фишку и вообще не сообразительный, пришло ещё одно сообщение.

«Шучу. На книги или на книжный шкаф?»

«Гений», — написала я и, добавив смайлик-сердечко, отложила телефон, чтобы помочь Нинке подняться с пола.

Так и прошёл наш обеденный перерыв. Сначала шли фотографии, а затем в, как скажут мужчины, пустом бабском трёпе нашлось решение Ташиной проблемы. И да, наверное, мне не стоило удивляться тому факту, что решение предложила Нинка. Она вообще умела находить выходы из, казалось бы, тупиковых ситуаций.

— Вообще вы могли бы договориться с кафешками в парке об аренде их веранды с условием, что продукты вы свои принесёте. А праздновать по факту в парке, — рассуждала она, усевшись на крышку моего стола, выводя ногой кругляшки в воздухе. — В школе я мечтала как раз о такой свадьбе: с аркой из цветов и священником. Что поделать, насмотрелась зарубежных сериалов и решила, что идеальная свадьба должна выглядеть именно так. Потом, конечно, рыдала белугой, когда узнала, что вообще-то у нас браки заключаются иначе.

— Нет, Нин, — покачала головой Таша. — Для крупного мероприятия с алкоголем в публичном месте скорее всего понадобиться разрешение администрации. А его нам никто не даст.

— Можно пить из бумажных стаканчиков, — тут же выдала компромисс Яйцева.

— Точно нет, — категорично заявила моя соседка, пока я пила свой холодный чай и наблюдала за ними, как за героями микро-сериала.

— Беседки на набережной?

— Там тоже нельзя с алкоголем. Да и в одной беседке больше двенадцати человек не разместишь.

— Тоже верно. Что-то я не подумала, — Нина надула губы и задумчиво поглядела на потолок. Поседела так с пару минут, а потом предложила: — А как насчёт нашего яблочного сада?

— Нашего? — непонимающе переспросила я.

— Ну да, — обернулась ко мне Нинка. — У нас на ферме большой яблоневый сад. И родители в летний сезон его сдают то под детские дни рождения, то под мастер-классы, то под фотосессии. Под свадьбы, правда, не сдавали никогда, кажется, но я могу спросить. Может, папа и согласится.

— А если дождь? — с сомнением спросила Таша.

— Купите или арендуете шатёр, — не собиралась идти на поводу у Ташиных сомнений Нина. — Не ищи проблем там, где их нет.

— А если твой папа откажет?

— То в бой пойдёт тяжёлая артиллерия.

— Это какая? Мама что ли? — со смехом спросила я. Потому что в нашей семье так могли обозвать только Марфу Васильевну.

— Нет, что ты, моя мама — божий одуван, слово против папы сказать не может. А вот бабушка, ну, папина мама, это прям серый кардинал в юбке. Стоит только ей слово сказать, как мой грозный папуля сдувается, как шарик на солнце.

— Я не хочу, чтобы у вас в семье из-за меня скандал случился.

— Да какой скандал, — отмахнулась Нина. — Скандал был, когда я хотела школу бросить и в модели податься. Или когда я на актёрское поступать хотела. А это никакого скандала не будет, папа, скорее всего, сразу согласиться. Он же у меня тот ещё любитель наживы. Козерог, что с него взять? Чувствует себя прекрасно только в обнимку с денежным мешком.

— У меня мама стрелец, — хмыкнула я. — Так что я даже не знаю, что хуже.

— Бабушка — овен, — ответила Нина, щёлкнув пальцами. — А папа у тебя кто?

— Скорпион, — не задумываясь ответила я.

Нина после моих слов аж в лице поменялась и передёрнула плечами:

— Жуть какая. Как вы с ними вообще уживаетесь? Это же гремучая смесь!

— Нормально уживаемся. Они уже давно притёрлись друг другу. Тридцать лет совместной жизни сделали из них идеальную пару, — ответила я. — Хотя, если верить бабушке, когда они только познакомились, ругались родители на каждом шагу. Так что баб Вася была в дичайшем шоке, когда они ни с того ни сего объявили, что собираются пожениться. Правда, на следующий день после свадьбы понесли заявление на развод подавать. Благо, в отделении ЗАГСа в этот день трубу с горячей водой прорвало и затопило буквально всё. Так что заявление у них не приняли. А после обеда они помирились.

Нина рассмеялась в голос.

— Вау. Что, в первую брачную ночь не сошлись характерами?

— Не-е-е, папа на утро приревновал маму к соседу. А она послала его лесом и сказала, что не будет жить с ревнивым тараканом. Так что первые года полтора они то съезжались, то разъезжались. Скандалить перестали только когда мама месяце на седьмом была.

— И что, с того времени тишь и благодать? — с неподдельным интересом спросила Нина.

— Когда как, — честно ответила я. — Когда мы детьми были, ещё скандалили. Иногда даже крупно. Но последние годы ничего такого не было.

— Эх, а у меня мамка-рыбка с этой своей вечной биполяркой. То она прекрасная и чудесная, а то через полчаса уже ни во что себя не ставит и загоняется по поводу и без.

— О-о-о, да, — понимающе кивнула я, — у меня брат такой же. Вечно катается на ментальных качелях.

— Так-так-так, — заинтриговано протянула Нинка. — А ты тогда кто в этой семейке?

— Маленький котёночек.

— С львиными замашками?

— В точку!

Пока мы с Нинкой обсуждали гороскопы, Таша смотрела на нас так, словно мы — две клинические больные и нам давно пора в дурку. Сама-то она в гороскопы не верила и наши диалоги воспринимала просто как забавный трёп, попутно вернувшись к работе.

И, тем не менее, Нина выцепила у Таши согласие на яблоневый сад в комплекте с номером телефона. А ещё клятвенно заверила, что позвонит вечером после того, как уломает папу.

Когда обеденный перерыв закончился, Нина всё-таки ушла от нас по каким-то своим стажёрским делам, а букет так и остался прозябать в нашем кабинете. Надо было видеть лицо Никиты, когда он пришёл часом позже напомнить Таше про поездку в ателье к его матери. Во взгляде так и читалась ревность, которая пропала лишь тогда, когда мы на пару с Ташей поведали ему историю Яичного Тупожора.

Никита слушал нас, а потом выдал:

— А с чего она вообще взяла, что это букет от Коли? У неё этих Тупожоров только в агентстве с десяток наберётся. — Он окинул нас с Ташей взглядом, полным сомнения, но затем всё-таки признался. — Вы вообще в курсе, что в прошлом месяце тут спор затевался, мол, кому Ниночка своё сердце подарит. Участвует действительно много людей — кто по фану, а кто и реально в неё влюблён. Даже Белозёровский сынок вроде как вызвался в соискатели.

Признаюсь честно, в Никитины слова я не сразу поверила, решив, что он, как всегда, шутит. Это что вообще за детский сад такой?

— Да ты что? — с сомнением протянула я. — Врёшь небось.

— Ни в коем случае, — совершенно серьёзно ответил мужчина. — Там, если не ошибаюсь, спор длинною в год, по месяцу на каждого.

Мы с Ташей переглянулись. В этот момент у меня аж глаз задёргался, потому что в голове созрел вопрос:

— А сейчас чей месяц?

— Без понятия, — хмыкнул Ник. — Но, если надо, могу узнать.

— Узнай! — приказала Таша, теперь уже с какой-то брезгливостью взглянув на букет. — И не только того, кто в этом месяце участвует, а вообще всех. Надо же до такого додуматься? Гадость то какая!

— И на что спорят тоже узнай, — попросила я.

Мне стало как-то не по себе от того, что поведал нам Ник. Это что получается, пока Нина строит планы по завоеванию Мочалина, на неё саму открыли сезон охоты? Пожалуй, в этот момент я всецело разделяла мнение Таши. Однако не позволила себе позвонить Нине и выложить всё сразу, как есть, решив сначала поднабрать информации.

Благо, Ник оставался верен Таше и солидарен с нею и её мнением, чем ещё больше подкрепил моё представление о нём, как о порядочном человеке. Он не стал прикрываться ни мужской солидарностью, не делать вид, что не знает, о чём идёт речь — просто рассказал всё, как есть, когда об этом зашла речь. И я поняла, что с каждым днём начинаю уважать Никиту всё больше и больше.

А вот в остальных работниках «РеклаМамы» я что-то начинаю сомневаться... Кто же эти бравые борцы за чужое сердце?

Глава 8.1 Звонки Психа

В жизни Сергея всегда было очень много дел. Не случалось, пожалуй, ни дня, чтобы он просто лежал на диване и ничего не делал. Он жил в режиме рабочей лошадки и не видел в этом ничего плохого.

Вот только Псих никогда не думал, что проблем и вещей, требующих немедленного вмешательства, может стать так много, что он банально начнёт забывать поесть. Ему постоянно звонили: от него что-то требовали, что-то просили. Безумная круговерть из руководителей других отделов, недовольных заказчиков, которых пугала сама мысль даже о самых мелких изменениях, полиции и страховщиков, Серафима и Димки, которого он решил подбить на безвозмездную сдачу комнаты в своей пустой квартире застенчивому художнику.

Удивительное дело, Димка не соглашался. И как раз во время разговора с Сергеем Димка вышел из дома за продуктами. С ним такое иногда бывало: друг закупался раз в месяц всем необходимым: тушёнкой, супами быстрого приготовления, сухим молоком, майонезом и пельменями с маслом, которые спокойно хранились в морозилке. Там же Димка умудрялся держать ещё и сосиски с колбасами, сыром и нарезанным хлебом. Горячие бутерброды по рецепту Дмитрия Морина — из замороженных булок и колбасы, разогретой в микроволновке — получались очень даже неплохие.

В общем, Димка ненавидел походы по магазинам и свои появления там сводил до минимума, выдвигаясь за продуктами только когда в доме действительно заканчивалась вся еда.

Так что с нервным другом, который как раз собирался закрыть свой гештальт, диалог совершенно не сложился.

— Нет! — категорично заявил Димка. — В моём доме не будет посторонних людей!

И никакие доводы не смогли его переубедить.

«Делай коммуналку из своей квартиры, раз уж тебе так хочется, а я пойду покупать продукты. Опять…» — такой вот фразой он закончил разговор.

А Сергей испытал дичайшее желание бросить что-нибудь в стену. Вот для кого он вообще старается? Как-будто этот несчастный художник нужен ему одному! А он ведь всего-то рекламщик на подхвате…

Хотя последнее время Сергею многое казалось не тем, чем было на самом деле.

Лично он свято верил, что занимается рекламой, однако Белозёров решил, что Сергей теперь ещё и строитель, а Ида всучила ему роль редактора или же скорее няньки-куратора Серафима. Олег же и вовсе наградил статусом шута горохового. А Саша?

Саша или же Дрия просто имела слишком много секретов. Непреднамеренных, но отчего-то задевающих. Абсурдная мысль, что он не заслужил её доверие, боролась в голове с другой — адекватной, — что девушка просто будет доверять и открываться ему с развитием их отношений: ведь о своём имени она рассказала сама. Но даже понимая умом всю степень идиотизма подобных мыслей, Сергей не стал меньше загоняться из-за происходящего.

Наверное, сказывалась усталость. И не физическая, а моральная. Которая лечится только тотальным отстранением от всех проблем, месячным отдыхом где-то на лоне природы в землянке у костра: без интернета, с чашкой какого-нибудь травяного чая в руках, Тазом на коленях и полнейшей тишиной вокруг.

Но, увы, Сергею светили только звонки да разговоры с людьми, которых хотелось стукнуть чем-нибудь тяжёлым.

К обеду он уже думал, что пошлёт матом следующего позвонившего. Вот только ему не позвонили, а написали. И послать Сашу Псих физически не мог. Да и он уже давно заметил, что разговоры с ней действуют на него успокаивающе. Не как отпуск, но тоже полезно.

Следующего человека, который позвонил ему после обеда, оторвав от бесконечно интересного общения с принтером, он, наверное, не послал только из-за этой самой переписки с Сашей.

Личным помощником Псих так и не обзавёлся, а чем искать стажёра, который сделает тебе распечатки, проще сделать их самому.

Одной рукой всё ещё пытаясь разобраться с бесконечно нудным принтером, второй рукой Сергей достал из кармана телефон. И наверняка бы сбросил неизвестный номер, если бы не приложение для определение звонящих, которое он установил вчера, когда количество звонков на его телефон начало зашкаливать.

В строке определителя высветилось «Пётр Евгеньевич». Серёжа всё ещё сомневался, отвечать или нет, потому что имя и отчество ему не о чем не говорили. Мало ли кто такой этот самый «Пётр Евгеньевич»? Но Сергей дураком не был и, прежде чем сбросить, открыл перечень других имён данного контакта и в этот момент он понял, что такое лёгкая паника. Его глазам предстал список, включающий в себя следующие позиции: «Петька-каменьщик», «Пётр стройка», «Евгеньич-прораб» и то, от чего сердце пропустило удар – «Директор Добростроя».

В надежде на светлое будущее Псих ответил на звонок. И как же он удивился, когда с того конца сети донеслось исключительно вежливое:

— День добрый, Сергей Павлович. Это Пётр Добронравов. Я к вам вот по какому вопросу: моя дочь, Александрина Клевер, просила вам помочь. Отель на Эльтоне.

Уточнение имени неприятно резануло слух. Александрина вроде и звучит похоже, но словно о другом человеке говорят. «Отпусти ситуацию, — напомнил он себе, — это не так уж важно».

— Да, день добрый, — ответил Сергей, складывая распечатки в стопку. — Я вас внимательно слушаю.

— Дрия мне в общих чертах разъяснила, чего бы вы хотели, но как насчёт встретиться сегодня вечером? Чтобы вы рассказали мне поточнее, что хотели бы именно вы.

Тихий, немного монотонный голос делового человека. В котором нет-нет, да проскальзывали какие-то едва уловимые, но хорошо знакомые нотки. Словно именно от человека на другом конце сети Саша переняла манеру говорить, а затем превратила её в свою собственную, уникальную и неповторимую.

Прогнав из мыслей образ Саши, Сергей прокрутил список дел на вечер. Главным из его дел было протянуть ноги и поспать. Что поделаешь — старость! Лихие годы, когда он мог кутить с друзьями и девушками, остались позади. Хотя, если уж быть честным с собой, в его прошлом не имелось так уж много девушек. Ни ловеласом, ни бабником, ни уж тем более пикапером Сергей себя назвать не мог.

Так что он недолго думал, прежде чем согласиться на встречу с Сашиным отцом в нерабочее время. Они распрощались на приятной ноте, решив, что встретятся в офисе «Добростроя» около семи часов.

Только Псих даже представить не мог, что потом в течение всего дня его будет буквально колошматить от одной единственной мысли: «Чёрт возьми, так это же Сашин отец!» И приходилось каждый раз бить себя по рукам, когда появлялось нестерпимое желание написать девушке и спросить, а в курсе ли её папа, что между ними что-то назревает? Ведь это же не просто вопрос из праздного любопытства, это вопрос с последствиями, после которого придётся вновь прояснять ситуацию и выставлять границы и рамки отношений.

А он сомневался, что Саша к этому уже готова. Тем более что помнил её слегка испуганную реакцию на то, что он назвал её своей девушкой перед мамой. Сергей считал, что после такого нужно взять перерыв и не загонять Сашу, чтобы она не взбрыкнула и не послала его лесом.

Что бы он там ни говорил и ни думал, а быть посланным Сергей точно не хотел.

Да и что делать с её тайной пока что не знал. Больше всего на свете ему хотелось выстроить отношения на доверии, и потому у него каждый раз закипала кровь, когда он вспоминал Иду, с лёгкой руки которой ему подкинули задачку, которую он не мог решить.

У него банально не было времени на то, чтобы думать, как вывести Сашу на разговор о своих увлечениях и хобби. Поэтому пока что он решил принять стратегию ожидания, мол, однажды она сама захочет всё рассказать. Правда, лучше бы это случилось до Никитиной свадьбы. А то пантомима с Идой его совершенно не прельщала. Хотя мысль не пустить Морину на свадьбу друга звучала ох как заманчиво. Так, чисто в целях профилактики запереть её в каком-нибудь подвале, чтобы не лезла, куда не надо. Но, увы, за такое можно и сесть. И вряд ли Саша станет ждать его из тюрьмы.

Хотя кто знает, какие тараканы в башке у госпожи Клевер? Вдруг её главная мечта — стать девушкой психопата, ворующего людей? А Серёжа просто не дотягивает до этого статуса, и поэтому их отношения развиваются так плавно и медленно.

Поэтому, открыв после обеда переписку, где последней фразой красовалось лаконичное «гений», он спросил, дождётся ли Саша его из тюрьмы. И спустя некоторое время получил в ответ задумчивый смайлик и сообщение:

«Смотря за что ты собрался сесть…»

«За кражу человека», — ответил Сергей, немного подумав над ответом.

«Если ты так зовёшь меня на свидание, то ответ — да», — прилетело сообщение с порцией танцующих смайлов.

Сергей не сразу понял, как Саша пришла к такому выводу, однако действительно расстроился, ведь ему пришлось писать то, что противоречило его желаниям:

«Прости, но сегодня у меня свидание с твоим отцом».

Саша какое-то время молчала, а когда всё-таки ответила, Психу показалось, что её тон изменился.

«Не думала, что он так быстро позвонит», — вот и всё, что девушка написала и, наверное, отложила телефон — значок «в сети» перестал светиться.

Для Сергея её сообщение стало своеобразной точкой диалога, который ему не хотелось заканчивать. И он настрочил что-то совершенно противоположное, чтобы продолжить переписку.

«Решила по поводу выходных?»

Вот только Саша не ответила. Она даже не прочитала. И Псих за какие-то полчаса умудрился закрутить гайки психоза настолько, что банально не смог сидеть в кабинете и работать, прежде чем получит ответ.

Поправив хвостик на затылке и накинув поверх футболки джинсовую рубашку, которая с утра висела на спинке офисного кресла, он направился к ней в кабинет. Сначала без всего, так сказать, с собой великим в качестве компаньона и причины, а потом, осознав, что в кабинете-то Саша сидит не одна, а с Никитиной невестой, вернулся за первой попавшейся папкой, чтобы не показаться Таше странным.

Вот только дойти до Сашиного кабинета ему было не суждено. В заднем кармане завибрировал телефон, и он машинально достал его.

Димка всё-таки решил перезвонить.

Сергей ответил на звонок и, поднеся телефон к уху, завернул в сторону кухни, чтобы заварить себя порцию ромашкового чая, раз уж его ждал очередной виток убеждения друга в том, что сдать комнату в квартире — это отличное решение. Сергей, может, и свою сдал бы, если бы у него эти самые комнаты имелись.

— Алло, — произнёс он в трубку и буквально встретился со стеной молчания.

Димка долго молчал и дышал, как настоящей сталкер, прежде чем всё-таки соизволил что-то сказать.

— Это какая-то жопа, — заявил он и снова замолчал.

Такой уставший голос и поистине культовую фразу Псих слышал от Димки лишь раз. Когда пять лет его жизни и своеобразная уверенность в завтрашнем дне пошли псу под хвост. За все свои тридцать с небольшим лет Димка встречался лишь с одной девушкой. С Полиной.

Он познакомился с ней в университете. Как раз заканчивал третий курс, когда симпатичная девушка с личиком сердечком и лучистым взглядом тёмных, почти чёрных глаз пришла вместе с мамой подавать документы. Они столкнулись на лестнице, когда девушка, заворожённо разглядывающая старинное здание университета, не заметила парня в толстовке, который нещадно опаздывал на свой последний экзамен. Собственно, девушка чуть не покатилась вниз, когда этот самый парень врезался в неё.

И Димка всегда говорил, что умудрился не просто влюбиться, а «врезаться» в Полину.

Это была милая история любви, разрушенная разными взглядами на жизнь и стремлениями. Пять лет отношений в никуда. Когда Полина поступила на третий курс, ей предложили программу по обмену с учёбой за границей. И она, даже не подумав о нём, уехала. Тот семестр они поддерживали отношения на расстоянии, созванивались каждый вечер, переписывались, отправляли друг другу посылки…

Вот только когда Полина вернулась летом, и Сергей вновь увидел их вместе, он уже прекрасно понимал, что эти отношения скоро закончатся. Димка остался все тем же домашним мальчиком, любителем побыть в одиночестве. Полина же просто не могла сидеть в четырёх стенах. Яркая, живая; девушка, которой нужен весь мир.

Но, к немалому удивлению Психа, эти отношения просуществовали ещё два года. Димка был настолько влюблён, что в упор не замечал, какими чужими, противоположными, отдалёнными они становились. И в этом случае противоположности не притягивались, в только отталкивались.

Полина не смеялась над его шутками и лишь изредка могла улыбнуться, да и то скорее из вежливости. Она отказывалась с ним съехаться. Каждый раз у неё находились сотни причин, чтобы отказать во встрече. Но не находилось смелости, чтобы всё закончить.

Финальной точкой стало Димино решение сделать Полине предложение, даже не смотря на то, что друзья его отговаривали.

Полину предложение напугало, и она всё-таки нашла в себе силы, чтобы разорвать отношения.

— Мы разные люди. У нас разные взгляды. Я уезжаю работать за границу. И больше не хочу держать тебя.

Именно тогда Димка позвонил Психу и произнёс свою культовую фразу:

— Это какая-то жопа.

Так что да, в коридоре «РеклаМамы» на полпути к кухне Сергей словил лютый флэшбек. Такой, что в голове разом пролетели сотни сценариев. И что Полина вернулась. И что Димка смертельно болен. И что у них взломали сервера. И что-нибудь ещё не менее жуткое.

Сергей тоже некоторое время молчал, прежде чем с замиранием сердца спросить:

— Что случилось?

И каков же был ступор Психа, когда друг неожиданно выдал:

— Серж, я же реально думал, что они меня отмудохают.

— Кто? — не понял он.

— «Танцующие качки» или как она их там назвала?

— Кто? — вновь повторил свой вопрос Псих.

— Ида, — ответил Димка так, словно одно только имя объясняло всё. А Сергей, мозги которого и так плавились из-за проблем, не сразу вспомнил, о чём там вчера говорила Морина и не сложил два и два.

Пока Сергей тупил, Димка принялся в красках рассказывать о том, как вернулся домой с пакетами, а там его ждала чёртова танцевальная труппа, которую он по глупости своей принял за бандитов. И быстренько смылся вниз, чтобы попытаться хоть как-то договориться с отбитой на голову сестрицей.

— Я ведь даже пакеты в подъезде побросал! — возмущался он. — А ей хоть бы хрен — поняла, что я тупанул, и давай насмехаться. Вот скажи мне, кто в здравом уме примет качков с палками за танцоров?

— Ида, — стараясь не ржать, ответил Псих.

— Серж, я уже не знаю, что делать. Честно. Я ведь без понятия, как ей отомстить за все мои нервы! — причитал на том конце сети Димка. — Её же фиг проймёшь. И не поймёшь. Ей что жара, что мороз — всё по боку. Ну пришлю я к ней трупу танцующих гусей? И что дальше? Даже бровью не поведёт! А если реальных бандитов найму, она же их либо подговорит против меня взбунтоваться, либо они будут мне звонить и просить забрать их от неё.

— Ты же это сейчас в шутку? — уточнил Псих, который прекрасно знал своих друзей. В отличие от Иды Димка был немного трусоват и в авантюры не лез. Но если его довести или очень хорошо попросить, он вполне мог выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее. Как в тот раз с кражей налоговой информации о Белозёрове.

— Конечно, — чуть спокойней ответил друг. — Мне просто обидно.

— Димочка, — решил все-таки вразумить друга Сергей, — Иду проймёт только Триш, так что можешь даже не пытаться.

Знал ли он тогда, что не стоило упоминать Димину племянницу? Нет! Но Псих вообще иногда говорил то, что следовало бы оставить при себе.

Поэтому распрощался с другом Сергей без задней мысли, даже не предполагая, что произойдёт в ближайшее время, и какие мысли могут зародиться в голове обиженного Морина. Ведь он, похоже, забыл, что «Морин» — это не фамилия, а диагноз.

Глава 8.2 Звонки Психа

Саша ответила ему, когда Сергей как раз варил себе чай на общей кухне под суровым взглядом рабочего, пытающегося починить кофемашину. Тот попутно тихо костерил какого-то рукожопа, умудрившегося сломать аппарат уже в четвёртый раз за месяц, и причитал, что вообще-то такие маленькие агрегаты не рассчитаны на работу в режиме нон-стоп. О том, что машину ломают уже в который раз, Сергей слышал впервые, но слова рабочего его немного позабавили, потому как в них ему почудилась отсылка на себя любимого — он тоже не предназначен для жизни на стрессе.

«Телефон разрядился», — написала Саша. — «Честно, не думала пока по поводу выходных. Вообще не до того было».

«Что-то случилось?» — одной рукой набрал мужчина, попутно размешивая сахар в бумажном стаканчике.

«Да так, семейные проблемы. Пришествие второй бабули», — как показалось Психу, честно ответила девушка. — «Кстати, а ты где? В кабинете пусто».

Саша прислала фотографию его стола, безобразно заваленного бумагами так, что у Серёжи появилось желание немедленно вернуться и убрать весь этот хлам по полкам и папкам. Вместо этого он все же написал:

«Пью чай на кухне в компании злого труженика», — и отправил фото спины рабочего, а в ответ получил стикер котёнка, держащего в лапах табличку «уже бегу».

«Спроси у него, через сколько машинка оживёт», — последовал стратегический приказ.

Сергей усмехнулся, но всё же спросил. На что получил хмурый взгляд рабочего, на бейджике которого красовалось далеко не русское имя «Самвел», которое ну совершенно не вязалось с чисто славянским лицом, светлыми прямыми волосами и голубыми близко посаженными глазами. И даже густая длинная борода не делала типаж мужчины менее славянским. Псих для себя решил, что скорее всего на одежде просто остался чужой бейджик. «Псевдо-Самвел» же тем временем недовольно буркнул:

— Ещё пять минут, и можете дальше издеваться над техникой.

Сергей для себя ещё добавил в конце обращение «ироды» — уж больно оно вязалось с внешним видом ремонтника. Хотя был ещё вариант, что опущенным осталось слово «супостаты». Продолжая про себя тихонько иронизировать на тему национальности и клишированности мышления, которое людям восточных наций приписывало шашлыки, пахлаву да роллы в зависимости от ситуации, Псих текстом передал послание рабочего и получил порцию ликующих смайлов.

Как же мало нужно Саше для счастья… Сергея каждый раз поражало, как она умудрялась радоваться простым вещам в духе кружки кофе на заправке или книжке, купленной на барахолке. Словно именно из мелочей и создавалось большое счастье.

Саша буквально влетела на кухню, где находились Сергей и Самвел, которому Псих то и дело приписывал разные другие имена вроде «Добрыни» или «Ильи». Такая, знаете, современная версия сказки о спасении. «Богатырь и кофемашина». Правда, кого спасают, непонятно: то ли кофемашину, то ли зависимых от кофе работников.

Кстати, о них. Вернёмся к Саше. К слегка всклокоченной Саше. С растрепавшимся хвостом, в светло-синих потёртых джинсах и футболке с надписью «Сон для дураков». Обычно Саша надевала исключительно деловые околоклассические вещи. А уж когда и появлялась в чём-то с рисунком, эффект производила колоссальный. Как тогда в этой свой пижаме с обкуренными собачками. Образ поистине незабываемый.

Стоило их глазам встретиться, как губы Саши тут же расплылись в улыбке, словно она действительно была рада видеть босса. И то была неподдельная радость, которая что-то цепляла в нём.

Сергей начинал понемногу осознавать, что испытывает в девушке далеко не страсть, обусловленную банальным половым влечением и гормонами. Его жажда была чем другим. Он чувствовал себя так, словно нашёл человека, с которым ему комфортно. Причём комфортно в любом состоянии: хоть в газовом, хоть жидком, хоть в твёрдом. С Сашей ему не хотелось спешить, с ней всё словно бы шло своим чередом.

И всё было бы просто прекрасно, если бы не Ида, висящая над ним дамокловым мечом. Может, Саша и ведьма, но «Психованный инквизитор», как его с лёгкой руки Мориной обозвали на «Блокнете», сжечь хотел только «Морскую Жабу». Если бы Психа чёрт не дёрнул посмотреть ещё и блоги «Удачливой Ведьмы», он бы вряд ли вообще узнал, что Ида откровенно глумилась над сложившейся ситуацией. Почему Ида? А здесь всё просто — внизу поста про ворующего ведьму инквизитора имелась маленькая приписка о том, что пост сделал администрацией сайта, а не автором.

Вообще, когда Сергей только залез в дебри нелестных комментариев о своей персоне, он вспылил и думал позвонить Иде и наорать на неё ещё раз. Вот только ему почти в этот же момент позвонили по работе, а потом он уже слегка подостыл, так что ругаться было уже вообще не интересно.

Но вернёмся к чему-нибудь приятному, к Саше, например.

Выглядела она прекрасно и улыбалась так, словно у неё было чудесное настроение. Она сияла, как Таз, предвкушающий что сейчас ему обломится что-нибудь вкусненькое. Так что Сергей слёту решил, что та смена тона в переписке ему всего лишь почудилась.

Даже несмотря на всю свою усталость, Сергей невольно улыбнулся девушке в ответ. Это вышло так естественно и бездумно, что он не сразу понял, что улыбается, как пятилетка на новогоднем утреннике. А когда понял, что творит, попытался взять себя в руки, ведь он всё-таки не пятилетка и не на утреннике. Он большой начальник «РеклаМамы» на кухне. И вообще-то рядом пыхтит Самвел.

Как ни странно, именно мысль о Самвеле стала той самой отрезвляющей пилюлей. Чем-то в духе парацетамола, вот только если второй избавляет от головной боли, то первый иссушает ванильные лужи.

— Ну, что? — на всю кухню спросила Саша. — Когда можно будет варить кофе?

— В следующей жизни, — буркнул мужчина, прикручивая маленькой, словно бы детской, отвёрточкой какой-то совершенно мелкий шурупчик на пластиковом корпусе аппарата.

Звёзды в глазах Саши тут же потухли, и она посмотрела на Психа, как на предателя, ведь это он обещал ей кружку кофе через пять минут. Сергей же почувствовал себя самую малость уязвлённым. Ведь это надо же было связаться с девушкой, у которой счастливую улыбку и мысли о прекрасном вызывает не его светлый образ, а какой-то Самвел, чинящий кофемашины.

Но тут Саша сощурила глаза и взглядом-буравчиком посмотрела на рабочего, а затем предостерегающе произнесла:

— Самвел Владимирович, со мной такие шутки плохи. Вы эту кофемашину уже пол дня ремонтируете, копаетесь, как жук в навозе.

Самвел выпрямился и, обернувшись к Саше, спросил:

— А что вы думали, заварочный узел меняется за пятнадцать минут?

— Нет, конечно, — фыркнула Саша. — Но за полтора часа можно было справиться. А вы здесь кукуете уже все пять.

— А, может, не надо приходить каждые полчаса и спрашивать, как там дела у твоей подружки?

Сергей переводил взгляд с рабочего на Сашу и обратно и всё никак не мог понять, что здесь вообще происходит. Самвел же тем временем страдальчески вздохнул и наградил Сергея взглядом мученика, мол, смотрите что творят женщины.

— Так я же как ни приду, вы стоите и просто курите в окно. Уберите половину своих перекуров и, глядишь, работать быстрее станете.

Сергей сдержал смешок. А Самвел испустил очередной страдающий вздох и спросил:

— Вы что за мной с секундомером ходите? Мне вообще-то за вызов платят, а не по часам. Так что я не понимаю причину вашего возмущения.

— Я кофе, блин, хочу! — психанула Саша. — Что непонятного-то?

— Ну так варите себе кофе! — так же возмущённо ответил мужчина и, швырнув тряпку в пластмассовый ящик с инструментами, отошёл в сторону, начав раскладывать всё по своим местам.

Пока Саша с тихим ликованием бросилась к кофемашине, Сергей продолжал стоять у стола. Тут до него и донёсся шёпот Самвела Владимировича:

— Ох, жаль мне её мужа. Она же мозг десертной ложкой сожрёт, если что-то не по её будет.

— Вообще-то, — впервые вмешался в ситуацию Псих, — зубочисткой взобьёт, как блендером и через трубочку выпьет, как коктейль.

Самвел поднял голову, и, кажется, у него в этот момент дёрнулся глаз. Мужчина в ужасе посмотрел сначала на Сашу, слегка пританцовывающую возле пыхтящей кофемашины, потом на Сергея и произнёс:

— За здоровье такого мужика нужно выпить сто грам.

А Сергей тихо, чтобы Саша не услышала, благо, машинка громко вспенивала молоко для капучино, ответил:

— Вы, конечно, можете выпить за моё здоровье, но лучше не сажайте печень.

— А… Вот оно что. Ну, тогда я за вас свечку поставлю.

— Главное не за упокой, — с долей иронии буркнул Сергей.

Саша же тем временем закончила варить кофе и с блаженной улыбкой сделала большой глоток, едва не заработав ожог языка. Слегка недовольная этим фактом, она наморщила лоб и спросила:

— Вы уверены, что всё починили? Кофе слишком горячий.

— Уверен. У вас же был заварочный узел сломан, — ответил на её претензию рабочий, продолжая ковыряться в своём чемоданчике. — Он раньше не выдавал нужную температуру, поэтому кофе и получался то холодный, то горячий.

Саша не стала спорить, а лишь хмыкнула и прошла в опасной близости от Самвела, чуть не зацепившись за ноги того. Кружка в её руках опасно накренилась и чуть не разлилась, но Саша вовремя отдёрнула её назад, так что кофе остался в выделенных ему границах.

А Сергей отчего вспомнил их первую встречу, когда она залила его рубашку кофе, как раз на выходе из этой самой кухни. Псих тогда тоже разговаривал с кем-то по телефону и не заметил девушку, выруливающую из-за угла с огромным подносом, уставленном кружками. Он тогда сам по большей степени врезался в неё, потому что Саша из-за своего груза была лишена какой-либо манёвренности. Ещё и наорать на неё умудрился, потому что настроение было препоганейшее.

Сергей усмехнулся воспоминаниям. Может, прав был Димка, говоря, что не влюбился, а «врезался»?

Ведь не обиженный, а именно злой взгляд девушки преследовал Сергея ещё очень долго. Может быть, из-за того взгляда он и попросил Сашу спустя какое-то время к себе в помощницы? Потому что другие его слегка опасались и не перечили, а Саша плевать хотела на авторитеты: если начальник — мудак, она ему об этом скажет. И даже если не скажет, то по взгляду будет всё понятно.

— Чему улыбаетесь, Сергей Павлович? — с ухмылкой спросила Саша, склонив голову к плечу. — Не уж-то и на вашей тараканьей фабрике случился бунт?

— Нет, — покачал головой Псих. — На моей фабрике нет ни бунтов, ни забастовок.

— Только тараканьи бега, — буркнула Саша, сделала очередной глоток и присела на столешницу рядом с ним. — Если честно, последнее время мне начинает казаться, что Луна повернулась каким-то не тем боком, и вот у все массовое обострение тараканчиков в головах.

Сергей поразмыслил над её словами и ответил:

— Я не думаю, что это так. Скорее, просто у тебя проблемы, и ты зацикливаешься на проблемах других.

Самвел хмыкнул над ящиком:

— Вынужден с вами не согласиться. В последнее время лично мне попадаются только шизанутые клиенты. Уже месяц катаюсь по вызовам и даже один раз в полиции объяснительную писал, потому что одна полоумная подумала, что, раз я долго машинку стиральную делаю, то это не потому, что у неё запчасти импортные и их пришлось ждать почти три недели, а потому что я её стиралку украсть решил. Так что мне пришлось привезти эту тяжеленную бандуру в отделение и под надзором правоохранительных органов отдавать агрегат и забирать оплату. Нас там даже сфотографировали.

— А зачем вы машинку забирали? — спросила Саша. — Что, нельзя было на месте делать?

— Так я всегда забирал, и никаких проблем не было. А тут просто связался с какой-то придурошной. Она мне каждый день названивала и спрашивала, когда там уже будет готово, а то у неё, видите ли, трое детей, так что стирать нужно чуть ли не каждый день. Вот я в какой-то момент и просто перестал отвечать на её звонки.

— А потом удивляетесь, что женщина на вас заявление в полицию написала? — уголки Сашиных губ дрогнули в изумлённой полуулыбке, словно она и сама не верила, что человек может быть таким идиотом.

Самвел в ответ на её вопрос лишь фыркнул и, закрыв чемоданчик, выпрямился.

— Я не удивляюсь. Просто говорю, что месяц последний и правда безумный. Моя жена говорит, что это как-то там планеты то ли в ряд встали, то ли в круг. В общем, фиг поймёшь как, но у всех сейчас в жизни будет какая-то жопа. А вот потом, ближе к зиме, всё устаканится.

— А кто ваша жена? — тоном заинтересованного скептика поинтересовалась Саша.

— Таролог, — слегка неуверенно, словно ему было некомфортно озвучивать профессию жены, ответил мужчина.

— Как зовут?

— Зулейха, — так же самую малость сконфужено представил ту Самвел.

А Саша почему-то вдруг хмыкнула в ответ. Сергей не понял, что означал этот звук: то ли сомнение, то ли подтверждение мыслей. Вот только когда слегка сконфуженный Самвел поспешил ретироваться и спросил, где найти бухгалтерию, Саша спокойно объяснила ему, куда идти.

Стоило мужчине скрыться в коридорах агентства, как Сергей спросил:

— Увлекаешься тарологией?

— Не то чтобы, — пожала плечами Саша. — Мама этим интересуются.

Сергей немного удивился. В последнее время большинство людей верили в астрологию на пару с магией Таро. Он себя к ним не относил, но иногда на досуге мог почитать какие-нибудь гороскопы и посмеяться, когда что-то совпадало. Тарологией же и вовсе не интересовался. Ему всегда казалось, что к подобным вещам обращались только совершенно отчаявшиеся люди, не способные думать своей головой, которым нужно получить хоть какой-нибудь ответ. Поэтому они и идут кто к богу, а кто к гадалкам и тарологам. А что первые, что вторые просто зарабатывают на слабостях других людей. Может, поэтому последних и развелось в последнее время так много, что в соцсетях от них некуда деться.

— Мне казалось, она у тебя коуч? — спросил Псих. — Женское либо или что-то в этом духе.

— Одно другому не мешает, — слегка неуверенно ответила Саша.

— А кто эта Зулейха? — задал появившийся в голове вопрос мужчина. — Мне показалось, что ты её либо знаешь, либо слышала о ней.

— С чего ты это взял? — Девушка отпила ещё кофе, выглядела она при этом напряжённой.

— Просто ты так хмыкнула, словно его слова подтвердили твою догадку.

Саша, подняла глаза к усеянному квадратиками потолку и сделала глубокий вдох, задумавшись. И, прежде чем девушка ответила, на её лице сменилось несколько эмоций: от сомнения до страха и к пофигизму.

— Не знаю, возможно, я не права, — начала издалека она. — У мамы есть одна клиентка, таролог по имени Зулейха. А его слова про вставшие планеты и что у людей сейчас проблем как грязи, напомнили мне мамины слова. Кажется по весне она тоже говорила, что-то подобное.

— Таролог ходит на приёмы к коучу? — с сомнением произнёс Псих.

— И такое бывает, — развела руки в стороны и пожала плечами Саша. — Это что-то в духе сапожника без сапог.

— Скорее, эта женщина просто так себе таролог или шарлат—

— Нет, Серёж, — перебила его девушка. — Это называется нехватка компетенции. Ни больше ни меньше.

Сергей вздохнул и решил прекратить разговор на эту тему.

— Не буду спорить. Всё равно я в подобном не разбираюсь, — честно признался он. — А что там с бабушкой-то?

С бабушкой? — непонимающе переспросила Саша. — С ней всё хорошо.

— А что ты тогда имела в виду в сообщении?..

— А-а-а… Так ты про Княгиню, — коротко хохотнула Саша.

— Княгиня? — теперь уже Сергей не понял, о чём идёт речь.

— Да, мамы папы.

— А почему ты не называешь её бабушкой?

— Потому что она этого не заслужила, — с лёгкостью ответила Саша.

— И что ваша «Княгиня» сделала?

— Да ничего особенного, просто явилась с восходом солнца со стороны коллекторских холмов, спасаясь от банковских орков с желанием переждать бурю в нашей маленькой семейной крепости.

— Лихо ты закрутила, — одобрительно кивнул Псих. Впервые осознав, что Саша периодически уже вкидывала такие витиеватые, почти литературные конструкции, которые раньше он воспринимал лишь, как проявление остроумия, а не как профессиональную деформацию. У Сергея такая деформация тоже имелась — он на автомате считывал, что и кому можно продать. А Саша, оказывается, вот — иногда использовала такие конструкции, которые нормальным среднестатистическим людям даже в голову не пришли бы. Даже матом она ругалась не так топорно, как это делал Ник, а с заявкой на литературность.

— Не лихо, а правдиво, — не согласилась Саша с нотками желчной иронии в голосе. — Когда у неё в жизни было все прекрасно, мы ей были не нужны. А теперь, когда у неё за душой ни гроша, мы вдруг стали самыми главными людьми в её жизни. Рассказывает о семейных ценностях и взаимоподдержке. Хотя до этого она обобрала нашего деда до нитки и не чувствовала из-за этого никаких угрызений совести. Вот тебе двойные стандарты во всем их великолепии.

— Да уж… — протянул Сергей, которого такая семейная история задела куда больше, чем факт того, что Сашина мама увлекается оккультной ересью. — Такой бабки и врагу не пожелаешь.

— Только Олегу, — с усмешкой добавила Саша. — Такую бабку и отрубевидный лишай.

— Добрая ты девочка.

— Вся в папу, — с широкой улыбкой, словно этот факт был поводом для самой большой гордости на свете, кивнула девушка. — Кстати, о папе…

— Что такое? — спросил Псих, таки вспомнив о своём уже порядком остывшем чае, всё ещё ждущем его на столе. Он взял кружку в руки и, поднеся к губам, немного отпил.

— Ты с ним поаккуратней, — заговорщицки посоветовала Саша.

— Это ещё почему? Он же у тебя, если верить Олегу, мировой мужик, — усмехнулся Псих, припомнив Ефимова и его бесконечный трёп по пути на Эльтон.

— Мировой-то мировой, — согласилась Саша. — Но ревнивый. Так, чуть-чуть, самую малость. Если приревнует, может и отказать работать с тобой. Так что ты с ним на встрече не беги вперёд паровоза. Ладно?

— Что ты подразумеваешь под «вперёд паровоза»? — нахмурился Псих.

— Ну, знаешь, без этих мужских штучек в духе «я вообще-то встречаюсь с вашей дочерью», — пояснила Саша. — Пусть сначала изучит проект, а не сразу отказывается от него из-за каких-то личных предпочтений. А потом я сама ему всё расскажу.

— Почему это звучит так, словно ты бросаешь меня на съедение змеям? — спросил Серёжа, склонив голову к плечу.

— Не-е-е, — протянула девушка. — Не змеям. Скорпионам!

— Час от часу не легче, — буркнул мужчина, а Саша лишь улыбнулась в ответ. И тогда Серёжа решил, что ревнивый отец — это не так уж плохо, если это отец Саши.

Глава 9.1 Псих в Добрострое

Ни разу в жизни Сергея ему не приходилось бывать в строительных фирмах. Как-то так само сложилось, что к нему на рекламу никогда не приходили строительные компании. Его клиентами были владельцы отелей, дизайнеры и рукодельницы, только-только открывшие свой бизнес. Он даже рекламировал магазин обоев, у которых помимо импортных товаров было ещё и своё маленькое производство. Но вот строительных фирм Сергей не рекламировал никогда и потому даже представить не мог, как должна была выглядеть такого рода организация.

Поэтому, поддавшись распространённым в обществе стереотипам, он нарисовал себе в мыслях ангары и бараки, оставшиеся от заводов, или же что-то стеклянно-бетонное в духе «РеклаМамы». Так что, когда вечером после работы он ехал по старому центру мимо домов дореволюционной постройки, последнее, что Сергей ожидал увидеть, так это вывеску «Добрострой» на двухэтажном доме, построенном буквой «П», с огороженным задним двором. Здание выделялось новеньким, чистеньким фасадом без трещин с обилием лепнины и огромными, почти в человеческий рост, деревянными окнами, которые словно только что поставили.

Когда Псих парковался на маленькой, выложенной тротуарной плиткой парковке возле главного входа, в его голове мелькнуло лишь: «Так вот, что значит человек со вкусом».

Немного консервативно и несовременно, и в то же время стильно и вкусно – вот, как выглядело здание «Добростроя». Да и образ клиентов Добронравова рисовался Сергею таким же – консервативные люди, которые совершенно прекрасно существуют в этой своей несовременности, для которых новомодные веяния – лишь проходящая бесследно блажь.

И, несмотря на предостережения Саши, в офис её отца он входил с мыслью, что он обязательно должен сработаться с этим человеком. Потому что ему нужен отель, который станет местом вне времени. Местом, в которое люди захотят вернуться и через пять, и через тридцать пять лет. Место с шармом старых домов, которые любят за их неповторимую чарующую атмосферу и уникальную, в отличие от безликих человеческих муравейников, архитектуру.

Сергею отчего-то казалось, что Пётр Евгеньевич – именно тот архитектор, который сможет создать эту правильную атмосферу, а не безликий лакшери отель, на котором так настаивал Ефимов.

Однако в маленьком фойе, которое раньше вполне можно было назвать «парадной», Сергея встретил паренёк на ресепшене. Улыбающийся такой, счастливый, как и должен быть работник ресепшена. Правда, паренёк явно не вязался с образом, который навевало здание. Это был типичный представитель молодёжи: с ирокезом, тоннелями в ушах, пирсингом в носу и в футболке с какой-то рок группой. И жвачкой во рту, которую тот постоянно перекатывал из одной стороны в другую.

Изучив Психа долгим взглядом, этот самый паренёк поменялся в лице и тоном подростка, уставшего разговаривать с глупыми взрослыми, произнёс:

— Вообще-то мы работаем до шести. На вывеске написано, — и всё это, не прекращая жевать, словно какая-то разновидность жвачно-человеческого существа. То ли человек, то ли корова – сразу и не поймёшь.

Сдержав желание напомнить парню о манерах, Сергей произнёс:

— Вечер добрый. Я к Петру Евгеньевичу. — И, когда паренёк выпучил глаза и собирался что-то ответить, добавил: — Мне назначено.

Паренёк нахмурился, задумался, помолчал с минуту, а затем произнёс:

— Но Петра Евгеньевича нет. Он сегодня вообще не приезжал. Дарий Петрович был, но после обеда свинтил, — работник ресепшена достал папку из стола и принялся листать её. — Вы уверены, что вам на сегодня было назначено? И именно в это время?

— Уверен, — категорично заявил Сергей.

— Просто у нас тут уже бывали случаи, правда с одним и тем же клиентом… Ему назначали на пять вечера, а он приходил в пять утра.

— Молодой человек, — перебил его Псих, которому было совершенно не с руки выслушивать истории о каких-то там клиентах.

— …Егор, — представился парень.

— Хорошо, Егор, позвоните своему начальству и спросите, что и как, а не тратьте моё и своё время на пустой трёп.

— Но у меня нет номера Петра Евгеньевича. Я могу позвонить только в его кабинет. Но там никого нет. Собственно, как и во всём офисе. Все уже разошлись.

— Если все уже разошлись, то что здесь делаете вы? — с усмешкой спросил Сергей, которого паренёк начинал забавлять.

— Я? — с искренним изумлением спросил Егорка.

— Да, вы.

— Ну я…. хм… что же я делаю? — парень явно сконфузился. И вопрос задал так, словно Сергей должен был знать на него ответ.

И по тому, насколько более нервным становился парнишка с каждой минутой, и тому, как его взгляд то и дело съезжал на настенные часы, Сергею начало казаться, что он знает более чем забавный ответ на вопрос.

— Кого-то ждёте? — спросил он.

— Нет, что вы, — отмахнулся Егор. — Петра Евгеньевича всё равно нет. И если у вас нет его номера, приходите лучше завтра.

— У меня есть его номер, — с улыбкой ответил Псих. — Давайте я позвоню, раз вы не можете.

— Чёрт, — тихо ругнулся парень, и в этот самый момент дверь за спиной Психа распахнулась.

Сергей повернулся и встретился взглядом с ответом на вопрос Егорки. Тот явно кого-то ждал. Но нет, не Петра Добронравова. Если только отцом Саши не является миловидная студентка-шатенка на высоченных шпильках и в плаще. В застёгнутом наглухо плаще в конце августа. Шатенка, явно не ожидавшая увидеть Психа в фойе рядом с Егоркой — настолько ошарашенно-испуганным стал взгляд девушки, которым она смотрела сначала на парня — скорее всего, своего — а потом на Сергея.

Девушка, прижимая одной рукой ворот плаща к груди, как раз хотела что-то спросить, но тут дверь второй раз открылась, и перепуганная незнакомка отскочила в сторону, оборачиваясь. На сцену вышел теперь уже явно отец Саши, которого Егорка видать так же явно не хотел. Паренёк тихонько ругнулся.

А девушка, окинув их ещё одним взглядом, теперь уже возмущённым, посмотрела на Егора и зло прошипела:

— Я вообще-то не подписывалась на секс вчетвером. Так ещё и с каким-то стариком! Грёбанный ты извращенец, Егор! Не зря мне мама говорила, что рок слушают только нарики да извращенцы, — и, обогнув ничего не понимающего отца Саши, выбежала из «Добростроя».

А Егор с криком:

— Женечка, ты не так поняла! — побежал за ней.

Сергей же даже в самом страшном сне не мог представить, что встретиться с отцом своей девушки в таких вот обстоятельствах.

Пётр Евгеньевич же, явно огорошенный, прокашлялся и произнёс:

— Я так понимаю, вы Сергей?

— Да, всё верно, — кивнул Псих.

— Я не совсем понимаю, что здесь сейчас произошло, но приношу вам свои извинения. Я разберусь в случившемся чуть позже, и виновные будет наказаны, — создавалось впечатление, что Сашин отец всеми силами пытаются удержать лицо и не подпортить свою репутацию.

Сергей же, которому стало немного жалко неудачливого паренька, предложил:

— Я думаю, ситуацию стоит просто отпустить. Парню ведь и так достанется.

С губ Петра Евгеньевича сорвался короткий смешок, и он кивнул.

— Тоже верно. Тогда пройдёмте в мой кабинет, — и жестом указал на деревянную резную лестницу, ведущую на второй этаж.

Внутри здание «Добростроя» оказалось таким же, как и снаружи. Старинным. С деревянными полами, выстланными коврами, и крашенными стенами. С отреставрированными дверьми, и высокими потолками. С лепниной и люстрами, с кожаными диванами и столиками в зоне ожидания… Всё это вместе создавало впечатление, словно ты шагнул в предыдущую эпоху.

Заметив заинтересованность Сергея, Пётр с полуулыбкой пояснил:

— Я очень люблю старый фонд. Хотя не знаю, можно ли назвать «Добрострой» старым фондом. Здание было нежилым уже порядка тридцати лет, и от него остался только фасад, когда я подавал документы в администрацию на выкуп.

— Только фасад? — переспросил Псих, которому было сложно поверить в услышанное, настолько достоверным ему казалось всё, что он видел перед глазами. Словно то была нетронутая старина.

— Да, и то не полностью, — кивнул Пётр Евгеньевич, ведя Сергея по сквозным коридорам второго этажа в свой кабинет. — Оставалась лишь кладка с уличной стороны и более-менее углы дома. Так что мы возводили всё практически с нуля. Это был долгий проект. Мы переехали сюда лишь в прошлом году.

— А где вы?.. — начал было Сергей, но Пётр, поняв его вопрос, сразу же ответил:

— Я снимал несколько кабинетов в бизнес-центре за Болотинским парком. А всё оборудование хранил по гаражам. Неудобно, если честно вам признаться. Гаражи под сдачу всегда маленькие. По высоте маленькие. Знали бы вы? сколько я шишек в них набил, — П`тр коротко, весьма иронично хохотнул. — Две так и не прошли, а стали жировыми уплотнениями под кожей на голове. Моя жена периодически смеётся, называя меня чёртом с рогами, и её совершенно не волнует, что рога у меня на одной стороне.

Сергею в этот момент вспомнилась Саша, которая вполне могла сказать или сделать что-то подобное. Но, что самое забавное, Саша, как и её отец очень много говорила. На деле опыт от общения с её отцом вышел до боли интересным. Сергей про себя отметил, что это всё равно что взглянуть на производство любимого творожка и не разочароваться в нём.

И, несмотря на Сашины слова, Сергей не увидел в Петре Добронравовом ничего страшного. Он выглядел как нормальный мужчина без каких-либо загонов ревнивца со стажем, который жену ревнует даже к стулу, на котором она сидит.

Сергей скорее был куда больше согласен с Олегом, как бы противно это ни звучало. Пётр производил впечатление располагающего, приятного, доброго — в общем, мирового — мужика. Хотя, возможно, Сергей слишком мало его знал. Та же Ида могла прикидываться лапочкой на первой встрече, и лишь после показать все грани своего эгоцентризма.

Кабинет Петра оказался таким же, как и всё вокруг. С деревянным столом на резных львиных ножках, с совершенно не офисным креслом и местами выцветшим ковром на полу. С деревянными панелями на стенах и с неким подобием библиотеки вдоль окна. С макетами мостов и домов на полках и с полномасштабным макетом парка под колпаком, который занимал целый стол. Почему-то только в этом кабинете Сергей доподлинно осознал, что находится именно в строительной фирме, а не в красивом раритетном доме.

И по мере того, как складывался разговор, Сергей то и дело ловил себя на мысли, что, может быть, Саша намеренно сгущала краски. Ведь не было в Добронравове ничего такого, чтобы встречу с ним можно было сравнивать с походом в гнездо скорпионов. А бывают ли вообще у скорпионов гнёзда?

Пётр предложил сесть за стол, попутно убирая с него какие-то чертежи, а затем начал расспрашивать Сергея о том, каким именно он видит будущей отель, начав с чего-то простого и отдалённого в духе «какая стилистика вам нравится». Попутно он делал какие-то записи и зарисовки на больших листах короткими и рваными, но уверенными штрихами. В этот момент отец Саши напомнил Психу маму Ника. За работой та тоже становилась увлечённой, а лучшие её творения рождались не на эскизах, а на людях или манекенах, когда первых под рукой не оказывалось. Когда она творила сразу на ткани, скрепляя шедевр лишь иголками и булавками, она словно бы дарила одежде кусочек себя, свою душу. Когда же работала по эскизам, проекты словно бы теряли капельку своей индивидуальности.

Вот и Пётр напоминал скорее творца, чем простого строителя. И Сергей так и не понял, как так получилось, что их разговор затянулся до полуночи.

Было даже интересно наблюдать за тем, как раскрепощённо и комфортно Сашин отец чувствует себя в «Добрострое», словно это был его дом, а не обычное рабочее место. Сергей даже подметил это в разговоре и в ответ получил искренний смех:

— Судя по тому, сколько ночей я провёл на диване в коридоре, я вполне могу называть «Добрострой» вторым домом.

Пётр несколько раз предлагал кофе и сам же его и варил на кухне для персонала, на которую под конец и предложил переместиться для удобства.

И то была не маленькая кухня, как в офисе самого Сергея, где можно разве что погреть еду в микроволновке и сварить кофе — в «Добрострое» кухня была полноценным местом для переговоров. С большими окнами, с широким столом и удобными стульями, с техникой, вполне удачно вписанной в интерьер, а не выбивающейся из него. И да, здесь имелась настоящая печь. Не классическая русская печь, как из сказки, на которой можно полежать, а её маленький вариант, сложенный из кирпича. Аналог современной плиты, которую в деревне, где вырос отец Сергей, называли, кажется, «монашкой».

Но куда больше Психа удивила не сама печь — таких в деревнях полно, — а то, что рядом с ней лежали настоящие брёвна и ведро с золой. А на самой печи стояла резная фигурка мужчины в медвежьей шкуре, рядом с которым нашлось место монеткам, лоскуткам, свечам, пучкам трав и каким-то ещё мелочам. Сергей даже подошёл поближе, чтобы изучить.

Заметив его интерес, Пётр, который как раз варил кофе у самой современной кофемашины, произнёс:

— Это алтарь Велеса.

— Что? — переспросил Псих, не совсем поняв, о чём идёт речь.

— Алтарь, — повторил Сашин отец. — На удачу в делах и богатство.

— И что, помогает? — с немалой долей скепсиса в голосе спросил Псих.

— Да немного, — с ироничной улыбкой ответил Петр. — У нас тут своеобразная традиция — перед каждой новой сделкой или постройкой ходить на поклон к Велесу.

— Это что-то в духе «халява, приди», как у студентов? — Сергей искренне пытался не показать, насколько его забавляет вся эта вера в помощь высших сил, но, наверное, плохо старался, потому что Пётр заметил.

— Смейтесь-смейтесь, молодой человек. Я тоже в своё время смеялся. Вот только с того момента, как моя жена подарила мне его, у меня не было ни одной неудачной сделки. А мои ребята со временем тоже начали таскать ему подношения. И у них тоже многое наладилось.

— «На Бога надейся, да сам не плошай», — хмыкнул Псих.

— Так я и не плошаю, — согласился Сашин отец, поставив две чашки на стол и жестом предложив Сергею сесть. — Но признайтесь честно, иногда ведь хочется верить, что тебя благоволят откуда-то сверху. Что тебя ведёт если не бог, то хотя бы судьба. Дрия всё это именуют красивым словом «Вселенная», но суть от этого особо не меняется.

Сергей лишь пожал плечами, не оспаривая, но и не соглашаясь. Скептик в нём не то чтобы вопил от возмущения, скорее тихонечко иронизировал. Ему раньше казалось, что все эти староверческие штуки на пару с верой в оккультную науку, если её можно так назвать, остались далеко в прошлом. Оказывается, нет — то там, то здесь ему попадались люди, которые верили в то, что он считал бредом. Отец Саши верил в помощь божественного, мать Никиты в своё время носила красную нитку на запястье и говорила, что, когда та развяжется, её заветное желание исполниться. Ида вообще верила во что ни попадя: от хиромантов до херов в мантиях. А бабушка Серёжи, когда ещё была жива, если в доме что-то пропадало, говорила, что это унёс домовой и, чтобы вернуть вещь, нужного его задобрить и принести подношение.

Сергей в целом считал, что, пока его не трогают чужие тараканы в головах, люди могут верить во что хотят. И без разницы, во что они там верят: в богов, в домовых, или же в макаронных монстров. Главное, чтобы человек был хороший.

Так что, сев за стол, он решил не заострять внимание на вере, а продолжить разговор о более важных вещах. Об отеле.

И, кажется, Петру тоже было куда проще говорить о работе. Они легко переключились на тему строительства и больше с неё не съезжали.

Глава 9.2 Псих в Добрострое

Сергей никогда даже подумать не мог, что будет всерьёз обсуждать целесообразность установки бетонных колец под канализацию и то, есть ли в близлежащей деревне центральный водопровод или же им целесообразнее пробурить скважины.

— Вам нужно сделать анализ земли, чтобы мы понимали, как глубоко залегают грунтовые воды, есть ли глина и участки с плывунами, чтобы не получилось так, что вы в осень копаем котлованы и начнём подготовку, а по весне не сможем зайти на участок, потому что все котлованы будут стоять заполненные водой, как озера.

— По весне? — переспросил Псих, слегка озадаченный.

— Да, — кивнул Пётр. — А вы как думали? Полноценно стройка развернётся в лучшем случае к апрелю, если нам повезёт и воды уйдут быстро. По осени нужно провести все подготовительные работы. Канализация, вода, газ, если будем его проводить. И желательно за месяц до первых морозов установить фундаменты там, где они будут нужны. Если мы хотим строиться уже по весне, а не к концу лета.

— Но Олег говорил иначе, — понимая всю глупость этой фразы, всё-таки выдал Псих. — Что-то в духе, что до зимы нужно поставить фундамент, стены и всё это покрыть.

Пётр фыркнул.

— Ух ты! Ну, Ефимов в своём репертуаре... С ним после подобных высказываний даже брат двоюродный перестал работать.

— Брат? — скорее с ужасом переспросил Сергей, для которого наличие ещё одного члена семейства Ефимовых на горизонте могло грозить сердечным приступом.

— Да, Колька Крючков. Шикарный бригадир, без шуток. Да и лучшего каменщика и кровельщика я в жизни не встречал. Правда, он уже давно не работает — человеку уже скоро шестьдесят и четыре грыжи на спине. У него своё небольшое производство: он единственный у нас на весь город, кто гнёт металл.

— А почему они вместе не работают, раз в одной сфере? — отпив поздний кофе из кружки с эмблемой «Добростроя», спросил Псих.

— Если я все правильно помню, у них с Колькой огромная разница в возрасте, порядка двадцати лет. Да и у Коли работы на лето всегда хоть отбавляй. А в наших кругах Крючков — это гарант качества. Все сроки, всё всегда выдержано. Если он клал стены, то они получались идеально ровные, даже штукатурить не надо было для выравнивания, только для сцепки. Вот ну и Крючок, по глупости своей, предложил как-то Ефимову поработать у него водителем. Лет десять назад это было, если ничего не путаю, — отец Саши смачно зевнул, а Псих глянул на его наручные часы — время уже перевалило за полночь. — У нас же тогда вся реклама состояла либо из сарафанного радио, либо из объявлений в газетах, либо были площадки для рекламы. В общем, всё на звонках. А Крючок с дуру доверил Олегу свой телефон. Ну и началось: Ефимов отвечал на звонки и всем звонившим обещал, что Крючок на следующий день приедет объект посмотрит, и чуть ли не через сутки выйдет на кладку. А Кольке говорил, что ему звонили и просили приехать посмотреться. В результате Крючок выкраивал время и ехал на объект, а там каждый раз случался неимоверный скандал, потому что людям сначала говорили одно, а на деле получалось другое. И мало кто соглашался ждать. На одном из таких объектов я, кстати, с Крючком и познакомился.

Пётр оказался на дело интересным рассказчиком. Последовательным и завораживающим. И Сергей поймал себя на мысли, что его интересно слушать не потому, что он отец Саши, а потому, что как человек тот был интересный.

— О том, что архитектор Олег Ефимов и «младший брат-балабол» — это один и тот же человек, я узнал уже многим позже. А лично я впервые с ним встретился в администрации, когда представлял проект Болотинского парка. Ты просто вдумайся в это, человек предлагал единственный крупный городской парк с деревьями, высаженными лет двести назад, выкорчевать и пустить всю территорию под масштабный торговый центр. Как тебе идея? — Кажется, у Петра от одного только воспоминания глаз задёргался. — Надо было видеть, каким взглядом на него смотрел наш мэр. Олег, кстати, так и не смог ответить ему на вопрос, кому будут сдаваться такие колоссальные торговые площади. Неудивительно, что проект тогда достался мне, я единственный предложил обычную реконструкцию.

— Единственный?

— Да, — кивнул Пётр. — Так, конечно, хороших предложений было много… Несколько строительных фирм из Москвы, ребята откуда-то из Калуги. Но все они держали курс на чрезмерное осовременивание, которое в рамках нашего города не совсем уместно.

Сергей понимающе кивнул.

— Так, ладно, давайте всё-таки вернёмся к нашим вопросам, — решил больше не уделять времени Олегу Пётр Евгеньевич. — Вы можете либо сами найти фирмы, которые сделают вам анализ земли, а могу этим заняться я…

— Я поищу.

— Отлично! Тогда эту задачу я с себя снимаю. По остальным пунктам вам нужно будет взять доверенность у Белозёрова, чтобы заняться остальными вопросами по коммуникациям. И чем быстрее вы это сделаете, тем лучше. А то у всех — что у газовиков, что у водоканальщиков — сроки на подключение разные. И нам нужно сразу же разобраться со всеми вариантами, чтобы я знал, как и где закладывать коммуникации.

— Я так понимаю, что решить всё это я могу только на месте? — спросил Псих, мысленно составляя список того, что нужно сделать.

— Да, — подтвердил его предположение Сашин отец. — Исключительно на месте. Причём если это деревня, вам нужно будет найти районное отделение и с ними решать. Как-то так….

— И за один день это не решится? — с разрушенной надеждой в голосе поинтересовался Сергей и получил в ответ полную сострадания и жалости улыбку.

— Вам очень повезёт, если за две недели управитесь. Это же деревни, рабочий день в лучшем случае до обеда.

Сергей мысленно ругнулся, только теперь понемногу начиная осознавать, какую мутотень на него скинули. Не связывался он со стройкой — и не надо было! А теперь-то что делать? Послать Белозёрова лесом и в срочном порядке искать новую работу? Эх, заманчивое предложение… Но нереальное.

Псих уже морально впёрся в проект, так что физически не мог бросить тот, даже не начав. Вот только не совсем понимал, как теперь привлечь аудиторию, ведь он изначально думал, что стройку можно превратить в занимательное реалити-шоу. Но сейчас лично он не видел ничего занимательного в том, чтобы транслировать на всю округу, как он пытается решить вопросы с сельским водоканалом. Это тебе не сериал о богатых и успешных, скорее, нечто на грани безумного кринжа.

И, если уж быть честным хотя бы с самим собой, ему совершенно не хотелось светить своим лицом в подобном сюжете.

— На самом деле Белозёров поступил безответственно, скинув всё на тебя. Для стройки он должен был подготовить поле деятельности. А тут скинул и сказал «делай». Может, ему это проект вообще не важен? Просто нужно хоть как-то реализовать землю?

— Всё может быть, — пожал плечами Псих.

— А с бюджетом что? Вы его обговаривали хотя бы приблизительно?

— Полный карт бланш.

— Знаете, Сергей, как показала практика, для каждого человека «полный карт бланш» значит разное. Я настоятельно рекомендую обговорить точную сумму бюджета и провести её по бухгалтерии. Чтобы не было потом неприятностей с налогами и не пришлось согласовывать каждую правку. А ещё… от всей души вам советую обзавестись помощниками. Вывезти такой масштабный проект в одиночку — это нереально. Как физически, так и морально.

— Да, я понимаю.

Отец Саши покачал головой.

— Нет, не понимаете. Вам нужны люди, заинтересованные в этом проекте. Люди, которым не по боку. Те, кто будет работать не за зарплату, а за идею.

Сергей молчал, обдумывая слова Сашиного отца, пока тот продолжал:

— Знаешь, как моя жена именовала мою первую строительную бригаду?

— Боюсь даже представить, — ответил Псих.

— «Еся и три лося».

Сергей коротко хохотнул:

— Отличный личный бренд, а главное — запоминающийся.

Пётр тоже улыбнулся:

— Он отражал суть — бедный Еся, который впахивает с утра до ночи, и ничего не делающие лоси. Как показала практика, работать с друзьями или своими дальними родственниками практически всегда решение проигрышное. Хотя, если честно, иногда даже с собственными детьми не стоит работать в одной сфере. Насмотревшись всех этих историй удачного семейного бизнеса, я мечтал, что мой сын пойдёт по моим стопам, уговаривал его поступать на архитектора мостов, — Пётр почесал затылок и снова зевнул. — А теперь и не знаю, как его спровадить из «Добростроя». Вот так вот мечта может обернуться самым страшным ночным кошмаром.

Когда отец Саши заговорил о её брате-музыканте, который почему-то решил удариться в стройку, Сергей вспомнил об Алёшеньке, которого уже пытались впихнуть ему в помощники. И в голове что-то щёлкнуло — а почему бы не поставить Белозёрского сынка на роль, так сказать, «лица отеля»? Будет ходить по сельским администрациям и светить личиком, а Псих всё это дело снимет на камеру. Зря что ли Алёшу генетика наградила неплохой такой мордашкой? Считай, почти греческим профилем, если смотреть издалека. Да и почему Сергей должен один отдуваться, если в будущем этот отель станет наследством как раз-таки Алёши?

«Вот пусть он и вкалывает!» — решил Псих, и настроение заметно поползло вверх.

А тут ещё и телефон в кармане завибрировал, оповещая о новом сообщение. Сергей вежливо извинился и достал тот, чтобы посмотреть микропоэму Удачливой Ведьмы.

«Если твоё дневное сообщение значило, что ты собрался похитить моего отца, а не меня, то знай — либо рыцарь Марфа заберёт свою принцессу с боем, либо ты сам вернёшь его с доплатой, когда он проест твой мозг до макушки историями о том, какая моя мама прекрасная женщина».

Сергей усмехнулся. Пожалуй, это было самое неординарное напоминание о времени, которое он когда-либо получал. А время действительно было уже позднее.

«Мы скоро закончим», — написал он и убрал телефон.

— Значит, коммуникации? — решил подвести итог ещё раз Псих.

— Да, начни с этого, а я пока буду потихоньку отрисовывать всё остальное.

— Тогда мы можем на сегодня закончить?

Пётр посмотрел на часы.

— Да, точно. А то мне вставать завтра — точнее, уже сегодня — рано.

Пётр сполоснул кружки в раковине, отнёс все свои бумаги с записями в кабинет, и они вместе с Сергеем спустились на первый этаж, где стали свидетелями одной поистине шикарной сцены: Егорка, свернувшись в три погибели, спал на стуле у входной двери.

— Он у вас тут вместо сторожа? — шёпотом спросил Псих.

— Ещё утром просто на звонки отвечал и людей встречал, — так же тихо ответил Сашин отец и, подойдя к парню, потрепал того по плечу.

Егор всхрапнул, встрепенулся и, открыв глаза, в испуге уставился на Петра Евгеньевича, который с лёгким недоумением смотрел на того.

— Егор, ты почему ещё здесь? Домой иди, — без малейшего подтекста и даже по-доброму произнёс Пётр, вот только глаза подчинённого округлились в ужасе.

Сергей не мог представить такого паренька на роли администратора, поэтому мысленно приписал ему статус «консьержа». И этот самый паренёк-консьерж испугался настолько, что начал путаться в словах.

— Евгений Петрович, простите меня. Я… Только не увольняйте. Такого больше не повторится.

Отец Саши тяжело вздохнул и поправил:

— Пётр Евгеньевич. Евгений Петрович — мой отец.

— Пётр Евгеньевич, простите, — парня, подскочившего со стула, походу, слегка заело, как кассету на перемотке. — Такого больше не повториться. Честно. Только не увольняйте. Мне же нельзя увольняться.

— Почему нельзя? — с улыбкой спросил мужчина.

Сергей же тихонько наблюдал со стороны и помалкивал. Ему было интересно узнать, какой он, Сашин отец. Без прикрас. Как он ведёт себя с людьми, с подчинёнными. Отец всегда говорил: «Хочешь узнать человека — посмотри, как он ведёт себя с тем, кто слабее». Про самого же Сергея он говорил что-то в духе: «Хватка бульдога, разум носорога». Потому что тот если что-то зубами схватил, то пробивался лбом до последнего. Просто физически не умел отступать назад.

— Так я же платник! — взмолился парень. — Мне скоро половину за учёбу оплачивать. А родители мне денег не дадут. А если меня попрут, я же это… Осенним призывом в сторону казармы-то пойду! А мне нельзя! У мамы здоровье слабое…

Пётр слушал паренька с полуулыбкой человека, которому плевать на то, что ему говорят. А у Сергея промелькнула мысль, что Егорка пытается давить на жалость.

— Егор, — слегка сурово, надо заметить, всё-таки перебил Пётр, — оставь свои дешёвые манипуляции для кого-то другого. Понимаешь ли, «Добрострой» — строительная фирма, а не ночлежка для любвеобильных подростков, которые хотят построить добрую семью.

— Я не подросток! — воскликнул парень. — Мне двадцать один!

— А мне уже за пятьдесят, — весомо заметил Пётр. — И в твоём возрасте я прекрасно понимал, что место, где я работаю, не является моей постелью. И что у любого действия есть последствия.

— Пётр Евгеньевич…

— Егор, иди домой. Я тебе не увольняю, но… — у Егорки аж глаза заблестели от радости, в них так и читалось, какое счастье, что пронесло. Вот только Сашин отец не собирался заканчивать так просто. — С футболом знаком?

Парень кивнул.

— Тогда я не стану объяснять, что значит жёлтая карточка.

Егор вздрогнул.

— Я всё понял. Тогда до завтра, — подскочив к столу он, начав собирать портфель с эмблемой какой-то группы.

— И да, Егор, отдай ключи от здания, — добавил Пётр, заметив связку, которую тот запихнул в кармашек. Егор вздрогнул ещё раз, но отдал требуемый предмет.

— А кто завтра откроет? — с какой-то грустью в голосе спросил парень, направляясь к выходу.

— Дара попрошу, — коротко ответил Пётр и повернулся к Сергею. — Держите меня в курсе того, как будут развиваться события.

— Обязательно, — кивнул Сергей. — Доброй ночи.

Отец Саши попрощался с ним, и Псих вышел из «Добростроя», услышав, как Пётр предлагает Егору подвести того до дома, раз время такое позднее.

Садясь в арендованную машину, Сергей подумал, что Пётр Добронравов оказался чем-то средним между мировым мужиком и скорпионом. Наверное, как и Саша, которая была чем-то средним между милой девушкой и ведьмой.

И стоило ему только подумать о Саше, как она вновь написала.

«Как прошла встреча?»

«Продуктивно», — одной рукой напечатал Псих, ещё не тронувшись с места и наблюдая за тем, как Сашин отец сам закрывает тяжёлые деревянные двери. — «И разочаровывающе».

«Почему?» — тут же пришёл вопрос в купе с удивлённым смайликом в очках.

«Мне придётся снова ехать на Эльтон», — ответил Сергей и завёл двигатель. — «И, похоже, не на пару дней».

Саша какое-то время молчала, и когда Псих, уже прогрев двигатель, вырулил на улицы города, всё-таки написала:

«Значит, свидание в субботу отменяется?»

«Похоже на то», — ответил он.

«Грустно», — настрочила Саша. — «А куда ты кота денешь? Ты же не пару дней уедешь?»

Сергей начал набирать ответ, что в целом он может закинуть его к Димке, и в этом нет никакой проблемы, но так как он параллельно ещё и рулил, то писал медленно, и следующее сообщение Саши пришло быстрее:

«Хочешь, возьму Таза к себе?»

Псих стёр уже почти готовый ответ и настрочил заново.

«Если тебе не сложно».

«Думаю, с котом я справлюсь», — пришло сообщение со стикером ухмыляющегося чертёнка.

«Буду благодарен», — с улыбкой отправил Псих.

Несмотря на гору проблем, он чувствовал себя вполне счастливым, ведь с каждым днём они с Сашей вклинивались в жизнь друг друга всё больше и больше. И с каждым днём Сергею становилось все интереснее и интереснее, куда они в итоге придут. Он чувствовал себя немного идиотом, улыбаясь в ночь, а с неба ему светил зарождающийся серп луны и звёзды.

Думал ли Псих о символизме?

Нет.

Ему нравилась луна. Красивая Луна.

Глава 10.1 Писательские ночи Ведьмы

Если честно, я даже не знаю, чем я думала, говоря Психу, чтобы он не выставлялся перед папой... А я ведь даже припугнула его в лучших традициях мелкого манипуляторства! Мол, смотри, какой у меня папочка ревнивый. Знал бы он, какой чушью были мои слова — удивился бы сильно.

Нет, в какой-то степени мой папа безусловно был ревнивым человеком, но в рамках разумного. И тем более никогда бы не пошёл на поводу у такого глупого и абсурдного чувства в работе. К тому же он знал или по крайней мере слышал тот наш с мамой разговор, о том, что Псих предложил мне встречаться, и ничего не сказал. Не высказался ни за, ни против.

Поэтому почему я попросила Психа вести себя сдержаннее, вопрос, похоже, со звёздочкой. Я долго думала над ним, сидя в пустом кабинете. Почему пустом? Да всё просто: Таша отпросилась с работы и ушла на примерку свадебного платья часа на два пораньше.

Но за это время в уединении я всё же пришла к смутному ответу на свой вопрос — мне просто не хотелось, чтобы Серёжа чрезмерно сблизился с моей семьёй, прежде чем я буду к этому готова. То была глупейшая попытка удержать ситуацию под контролем. Я даже подумала, что у мамы бы получилось лучше, ведь в попытках удержать контроль она обычно преуспевала.

Казалось бы, с одним тараканом в голове я разобралась, но он, судя по всему, решил позвать подмогу. Так всегда бывало: когда я оставалась в одиночестве и без дела, то всегда ловила витки рефлексии и начинала прокручивать в голове ситуации, ещё больше этим себя — что иронично — накручивая. И вот так я действительно начала загоняться на тему того, как сказать Психу, что я наврала о роде занятий моей мамы. Вот и как я ему скажу теперь, что моя мама не только коуч и гадалка, но ещё и ведьма?!

Когда я встречалась с Лёшиком, тот чуть ли не с первых дней знал о том, что моя мама — ведьма, и мне было совершенно плевать, что он там по этому поводу думает и какие чувства у него этот факт вызывает. А тут в моей голове появилась глупая мысль: вдруг, узнав обо всём, Псих решит, что я его приворожила, и пошлёт меня подальше? Мол, не будет он весь такой правильный строить отношения с врушкой?

Так что да, мой мозг начал закипать.

И именно сидя на подоконнике в пустом кабинете в компании огромного букета в мусорном ведре, я осознала, что встряла. Я осознала, что за какие-то две недели, Псих из надоедливого босса стал человеком, с мнением которого я считаюсь. Перешагнул грань, за которой он стал важен и нужен.

Признаюсь честно, мне стало немножко страшно.

Поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что после работы я пулей понеслась в Подгорное, к маме, толком даже не понимая, зачем.

Наверное, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она звонит или же бежит к маме за поддержкой или советом. Или, возможно, профилактическими словесными люлями. Тут всё зависит от маминого настроения.

Да и что уж лукавить, мне было безумно интересно, как там Княгиня и Ведьма поживают на территории одного слишком маленького для них дома. Каюсь, в голове так и рисовались картины того, как я приезжаю домой, а там мама на пару с бабушкой прикапывают трупик Светланы Михайловны под кустами помидоров или огурцов. Хотя нет, такую змею только кремировать. Зря что ли мама себе большое кострище сделала?

Но, к моему тихому облегчению — не хотелось всё-таки расстраивать папу — в огороде не пылали костры, все лопаты лежали на месте, а Княгиня чинно пила чай на кухне в компании моей бабушки, которая умеет улыбаться даже поганым людям. Мамы же было не видать. А так как я с недавних времён начала обращать внимание на обувь в коридоре, то могу смело сказать, что у неё были клиенты.

Решив, что я не готова этим вечером играть роль милой внучки, я прошмыгнула мимо кухни на веранду, так что Княгиня меня не заметила, а бабуля лишь кивнула головой, мол, иди, милая.

Я схватила на диванчике-лавочке одну из новоприобретенных, но уже порядком обмусоленных игрушек и, подозвав Принца, который так и сидел на веранде, утопала в огород играть с собакой.

Однако мой мозг временами, наверное, атрофируется напрочь, потому что я не подумала, что крупная собака в огороде — это вообще-то дурная идея. Сначала всё шло хорошо: я кидала ему игрушку, и он её приносил, и мы даже поиграли в перетяжки, а потом я бегала за ним по грядкам, пытаясь его с них согнать, попутно сломав половину бабушкиных помидоров. А этой паскуде, похоже, нравилось, когда за ним бегают, потому что он отбегал от меня и останавливался, ждал, когда я к нему приближусь и, когда я думала, что вот сейчас-то я его поймаю, Принц со всех ног припускал в противоположную сторону.

Удивительное дело, но в какой-то момент я тоже начала ловить от происходящего кайф. И настолько забегалась, что не заметила маму. Не знаю, сколько она стояла, прислонившись к стенке теплицы и наблюдая за мной, но, когда я обернулась и увидела её, чуть не подпрыгнула от испуга. Рыжая женщина в белом длинном платье в сумерках вполне может быть похожа на призрака.

— Привет, — произнесла запыхавшаяся я.

Мама же кивнула мне с полу усталой улыбкой на губах.

— Как дела? — спросила я, застыв где-то посредине между грядок с помидорами и перцами. Принц же тоже остановился у теплицы и уставился на ведьму всего Подгорного взглядом, ожидающим команды.

— Нормально, — пожала плечами Марфа Васильевна.

— Как Княгиня? — решила прощупать почву я.

— Терпимо. Я с ней сегодня и не разговаривала. У меня весь день приёмы, — вздохнула мать и, отойдя от теплицы, подошла ко псу и села на землю возле него, совершенно не заботясь о белом платье. — Только что последнего проводила.

Трудовые будни моей мамы складывались всегда по-разному. У неё случались дни, когда не было ни одного клиента, дни, когда приходила парочка-другая; и дни, когда не оставалось времени на то, чтобы перекусить, потому что люди и их проблемы шли нескончаемой вереницей. И в последние дни мама уставала на неделю вперёд.

Так что да, такая работа точно не для меня.

Принц положил голову на мамины колени, укрытые подолом платья, и я вдруг подумала, что этот пёс вполне гармонично вписался в нашу семью. Признаюсь честно, вначале в той ветлечебнице в моей голове проскользнула мысль, что мы берём на себя никому не нужный балласт. А теперь, глядя на то, как мама гладит Принца по голове и как этот достаточно большой, хоть и исхудавший пёс смотрит на неё, поняла, что в жизни не случится ничего, что будет неправильно. Просто чаще всего правильность и необходимость того или иного понимаешь со временем.

— Мам, — позвала её я, и она подняла голову и посмотрела на меня. На улице было так серо, что её лицо тонула в тенях, однако взгляд зелёных заинтересованных глаз словно бы светился в темноте. — А как папа узнал о том, кто ты?

— Кто я? — с лёгким изумлением спросила Марфа Васильевна, слегка выгнув брови. — В смысле?

— Ты же не сказала ему при первой встрече «здравствуйте, я ведьма»?

— Нет, я сказала: «Ах, ты водитель? Ну, так веди и помалкивай!», — с интонациями, за которые ей вполне могло бы прилететь в подворотне, мама произнесла культовую фразу, с которой начались мы с Даром. — Я же в то время борзянку ложками ела, а запивала чаем из наглости. Да и Петя, если честно, тоже молодец — зачем нужно было незнакомой женщине говорить, что пить вообще-то плохо? Он меня тогда выбесил по-страшному, и я честно не знаю, почему тогда из леса я уехала вместе с ним.

— Забавно, — усмехнулась я.

— Нет в этом ничего забавного, — покачала головой мама. — Он мне первое время так кровь заворачивал, что я реально думала, что убью его, ну, или прокляну. Тут уж не знаю, что хуже. А Петя… Таких моралистов ещё поискать надо. Весь такой правильный: и пить нельзя, и курить вредно, и девочка должна не матом ругаться, а сидеть дома и с мужчинами общаться через форточку!

— Дедушка же спился, вот он и предостерегал тебя, — тут же вступилась за папу я. Рефлекс, что тут ещё скажешь.

Марфа Васильевна, заметив моё недовольство, чутка изменила ракурс.

— Это мы сейчас об этом знаем, что дед Женя алкоголик и что Светлана Михайловна курит по полторы пачки в день. Так ещё и образцом добродетели и женской честности её не назовёшь. Но это сейчас, а тогда отец твой для меня был «слишком правильный мальчик», — мама усмехнулась своим воспоминаниям. — Слишком правильный и очень преданный мальчик.

Мама задумалась на какое-то время, гладя пса, продолжавшего лежать на её коленях. А я молча наблюдала за ними, не совсем понимая, что ещё сказать. У нас так с мамой периодически случалось: то мы могли часами разговаривать, не останавливаясь, то молчали, как две рыбки.

— Знаешь, доча, я ведь действительно думала, что главное в мужчине не верность, а кошелёк, которым он может компенсировать все свои изъяны. Антипова же и вовсе приворожить пыталась, а потом не знала, как от него отделаться. Он ведь даже после того, как я сняла приворот, был полностью уверен, что любит меня до гроба. Даже на свадьбу приходил, — маму аж передёрнуло. — Знаешь, я собственную свадьбу вспоминаю, как страшный сон. Всё хорошее, что от неё осталось, это фотографии. И те постановочные. Та ещё бессонная ночь в компании ножа и тёток с вёдрами салатов! Мне эта кастрюля двадцатилитровая, в которую нужно было картошку чистить, наверное, всю жизнь в ночных кошмарах сниться будет... Но это ещё ничего. Сама свадьба — вот где был цирк, хорошо хоть без медведей. Тут тебе и цыгане, и испорченное платье, и Петя, подравшийся с Антиповым. Его дед Женя тогда еле оттащил, а я тогда честно думала, что он Ваньку просто прибьёт.

— Ваньку? — переспросила я, потому что впервые слышала от мамы это имя, в отличие от «Антипова», которого папа иногда припоминал маме в духе «не нравлюсь я — иди к своему Антипову, вдруг он тебя всё ещё любит».

— Антипова звали Иваном. То ли Иван Сергеевич, то ли Иван Семёнович, что-то я уже не помню.

— А они с папой были друзьями? — решила уточнить важную для сюжета деталь я.

Мама покачала головой:

— Нет, не были.

— Тогда как так получилось, что вы оказались все вместе в том лесу: ты, тёть Марина, папа и Антипов?

— Из-за Бурлуцкого. В моей жизни вообще многое происходило из-за него, — усмехнулась мама.

— То есть? — непонимающе переспросила я, смутно припоминая дядю Максима, папиного хорошего друга.

Мама усмехнулась ещё раз, и взгляд у неё был такой, словно я по одной этой улыбке должна была что-то понять. А так как я ни черта не поняла, мама страдальчески вздохнула и, встав на ноги, пояснила:

— Дядя Максим не только папин друг, но и мой одноклассник, да к тому же первая любовь, если можно это так назвать, — иронии в её голосе было хоть отбавляй.

— А, вон оно что… — протянула я, начиная вникать.

— Вон оно что, — кивнула мама. — Собственно, Максима я и хотела приворожить, но из-за Пети с Антиповым всё пошло не по плану. О Боги, какой бред! Я сейчас вспоминаю, и хоть стой, хоть падай. Хотела я, значит, приворожить одного, а приворожила другого! Да так, что отделаться от него не могла. А замуж в итоге вышла вообще за третьего. Зато моя подруга, которую я бросила в лесу, умудрилась охомутать предмет моего так называемого обожания!

— А потом ты говоришь, что я странная, и в жизни у меня всё шиворот-навыворот, — хмыкнула я, подзывая к себе Принца, чтобы наконец увести его с огорода.

— И где я неправа? — изумлённо изогнула брови Марфа Васильевна. — Мы с тобой одного поля ягоды. В твоей жизни творятся странности и случайности, в моей — фатальности. И мою последнюю фатальность обозвали Принцем, — и мама потрепала пса по голове.

— Тоже верно, — протянула я, и мы направились к дому, потому что на улице становилось всё темнее и темнее, а тёплый свет из окон манил нас, словно мотыльков. Правда, из нас двоих на мотылька была похожа только мама в своём длинном белом платье, которое развивалось на прохладном ветерке. Я же и на ведьму смахивала только с натяжкой.

— А теперь скажи мне, с чего ты вдруг затеяла весь этот разговор, — попросили мама, пока мы шли к дому. — Из-за этого своего Психического?

— Психчинского, — поправила я. — Да, из-за него. Собственно, я не рассказывала ему многого о нашей семье.

— И?

— И моя мать — коуч по поднятию женского либидо и таролог на пол ставки.

Мама аж с шага сбилась. Она остановилась и уставилась на меня так, словно впервые видела. Тёплый свет от дома слегка подсвечивал её лицо. Красивое лицо с сеточкой морщин, которых с каждым днём становилось чуть больше.

— Знаешь Дрия, меня всегда удивляло это твоё умение врать, не соврав. Ещё с детства. Вроде бы и не соврала, но и правды не сказала. Я вот только одного не пойму, сейчас-то зачем? Ну, сказала бы ты ему сразу: «Моя мама — ведьма!» — и всё. Глядишь, и вёл бы он себя с тобой лучше.

— А если бы убежал? В страхе сверкая пятками?

— Доча, — наставительно протянула Марфа Васильевна, — твоё от тебя никогда не уйдёт. И если твой Психчинский именно твой, то для него наша семейная особенность никакой существенной роли не сыграет. А если он не твой, то скатертью ему дорожка, пусть уезжает вместе с Лёшиком. И без него прекрасно проживёшь.

— И что, ты вот папе прям в лоб сказала? — с нотками возмущения спросила я, потому что начинала психовать от мысли, что Псих уйдёт в закат, не оборачиваясь. — Мол, я ведьма люби меня такой, какая есть?

— Нет, — усмехнулась мама. — Я сказала следующее: «Слушай, Петя тут такое дело: я приворожила мужика, и мне срочно нужно выйти замуж, чтобы снять приворот». Он, конечно, удивился и поржал, а потом мы подали заявление в ЗАГС. А о том, что приворот я уже сняла, рассказала я в ночь после свадьбы.

Мама выдала свою самую близкую к смеху версию звука.

— Знаешь, что?

— Что?

— На месте папы я бы с тобой развелась и прекрасно прожила бы без тебя.

— Наверное, хорошо, что ты не Петя, а Дрия. Кстати, о Пете, — мама посерьёзнела, — надо бы ему позвонить. А то время позднее, а от него ни слуху ни духу. Не случилось ли чего…

— У него сегодня встреча по работе, — ответила я.

— С кем?

— С Серёжей.

— Вот тебе и весь уровень доверия в семье, — хмыкнула мама. — Значит, с папой его знакомить можно. Папа — вариант безобидный. А со мной нельзя? Вдруг прокляну парня? Так, что ли?

— Ой, мам, не начинай. У них рабочая встреча. По отелю, — отмахнулась я, поднимаясь на освещённую веранду.

— И когда ты планируешь знакомить своего Психа с остальной семьёй? — Следовала за мной Марфа Васильевна.

— Как только, так сразу, — буркнула я, распахнув двери дома. И чуть не столкнулась в нос к носу с Княгиней.

Столкновение вышло бы неприятное. Да и вообще разговоры и встречи с этой женщиной вряд ли могут быть приятными.

— А где Петенька? — буквально перефразировала мамин вопрос бабка.

Знали бы окружающие, чего мне в этот момент стоило удержать внутреннюю ехидну от едких фразочек в духе «в морге», «в лесу прикопали» или «сожгли в мамином кострище», скорее всего, аплодировали бы мне стоя.

— На работе, — ответила я, так как мама явно не собиралась разговаривать со Светланой Михайловной.

— В такое время? — возмутилась Княгиня. — Почему Пете приходиться так много работать, чтобы прокормить вас, бездельниц?

Я услышала за спиной гневный вздох мамы и подумала, что за такие вот высказывания она вполне может треснуть бабку чем-нибудь тяжёлым, и приедет папуля с работы уже к похоронам. Так что да, мне пришлось отшучиваться.

— Ба, так он там не работает!

— А что он там делает?

Вы же помните, что у меня проблемы с речевым фильтром и дрянным чувством юмора?

— С любовницей зависает, — ответила я, а баб аж присела.

Глаза у неё округлились от шока, губы задрожали, и она каким-то не своим, придушенным голосом произнесла:

— Марфа, как так-то? Как нам жить-то теперь?

— Как всегда, — буркнула мама и, обойдя нас по дуге, ушла в гостиную с прямой, как палка, спиной и высоко поднятой головой. Ни дать ни взять королева! Правда, с грязным пятном от помидора и травы на попе, но это так, мелочи жизни.

Светлана Михайловна же продолжала причитать что-то в духе «как Петя мог так поступить». А баб Вася укоризненно глядела на меня из-за угла кухни, мол, опять воду в стакане мутишь, внучка.

Решив оставить воду в стакане мутной, а бабку без разъяснений, пока никто не отошёл от шока, я быстренько сгоняла за ноутбуком в машину и поспешила в свою спальню. Писать. Потому что вдруг неожиданно для себя самой поймала волну вдохновения.

Открыла документ, где начинала писать рассказ о маме и папе, стёрла всё написанное и начала заново…

Глава 10.2 Писательские ночи Ведьмы

…. Хуже влюблённой Ведьмы может быть только апокалипсис. Она целеустремлена в своём желание и готова на всё ради великой цели. Даже на приворот, раз уж объект её желания не отвечает взаимностью.

Ну, по крайней мере Ведьма так думала.

Так уж вышло, что пять лет за одной партой заставили её проникнуться симпатией к человеку, и она ошибочно спутала симпатию с любовью. Однако отказывалась принимать свои ошибки, ведь она ведьма, а им на роду написано, что они всегда правы! Мудрость предков и всё такое.

И так уж вышло, что жертвой её ошибочной любви стал Макс. Парень, в общем-то, не плохой, даже хороший. Весёлый баламут с лёгким налётом избалованности и нарциссизма. А ещё выходец из зажиточного класса: мать Максимки гордо именовалась ректором университета, а за отцом закрепилось звание лучшего стоматолога, который как раз собирался открыть частную практику и подтянуть сына в «семейный бизнес». В целом по всем фронтам Максим занимал выигрышные позиции. И Ведьма считала его подходящим вариантом для брака.

Вот только у Макса имелся один большой изъян — он не воспринимал Ведьму всерьёз. Ласково называл её своей лучшей подругой. В школьные годы списывал контрольные, а в студенческие — советовался по поводу девчонок.

И Ведьма, которая ещё в шестом или же седьмом классе вбила себе в голову идею, что в двадцать она обязательно выйдет за Макса замуж, всё стоически терпела. Ведь в её голове имелся чёткий план: в двадцать — замуж, в двадцать один — первый ребёнок, в двадцать два — второй. И никак иначе.

Вот только годы шли, а Макс что-то как-то не спешил признаваться ей в чувствах. Да и не звал он её замуж, только погулять с друзьями или съездить на дачу. Тоже с друзьями. Так что Ведьма, которой надоел подобный расклад, решила действовать.

Самым разумным вариантом ей показался приворот. Мол, женится, родится первый ребёнок, второй, а затем она снимет приворот, и Максиму будет уже некуда деться.

Да и вообще ей нравилось, как звучит отчество Максимовна и Максимович. Эстетично, в отличие от всяких тем «Петровна», «Семённа», «Олеговна» и «Иванна». С последних Ведьма вообще посмеивалась: они шли у неё единым тандемом и одним выражением «оле говна и ванна».

Терпение Ведьмы закончилось в июле, как раз за полгода до её двадцатилетия, когда первый пункт плана уже должен был начать закручиваться, а от Макса никаких действий не наблюдалось. Она сварила зелье и ждала подходящего момента, чтобы его применить.

Вот только случай всё никак не подворачивался. Совершенно. То Макс уезжал с родителями на дачу, то с отцом на какой-то съезд стоматологов, то у него была практика, то день рождения друга, то бабушка заболела, то машина сломалась... И так каждый раз, когда они собирались встретиться. Ведьма в знаках судьбы разбиралась прекрасно и понимала, что просто так такое не происходит. Но на чистом упрямстве пыталась перебороть Вселенную, отказываясь мириться с тем фактом, что ей вряд ли светит брак с Максимом.

Она везде таскала с собой склянку с зельем, повесив её на шею, как кулон. Мутно-зелёной и совершенно не эстетичный. Бесивший её самим фактом своего существования, но от которого она не могла избавиться, пока не исполнит свою цель.

Все закрутилось в первую неделю сентября, когда Макс неожиданно позвонил уже порядком разозлённой Ведьме и предложил встретиться. Его слова звучали как-то так:

— Привет, подруга, давно не виделись. Даже стыдно как-то, что у меня всё никак не получается. Может, в эти выходные встретимся? Как насчёт шашлыка? Ты же у меня ещё та любительница вгрызаться в шеи, — и хохот в трубке, словно шутка про шею и шашлык из неё вполне себе ничего и даже удачная.

— Ведьмы не вгрызаются в шеи, так делают вампиры и другие вымышленные существа, — тут же ответила Ведьма, которое чувство юмора Максима считала если не изъяном, то недостатком, который можно исправить. — Ты ещё кого-то зовёшь?

— Нет, — категорично заявил Макс. — Устал я от всех этих шумных компаний. Хочу, так сказать, тихого вечера в компании моей брюзги. Как там у тебя дела на твоём потустороннем поприще?

— Неплохо, — пожала плечами Ведьма, держа огромную трубку домашнего телефона, думая, что, может быть, Вселенная всё-таки одумалась.

— «Неплохо» — это ведь хорошо? — задорно ответил Максим на том конце сети.

— «Неплохо» значит лишь «неплохо». Ни больше ни меньше, — ответила Ведьма, не любившая, когда в её работу лезут посторонние люди с их идеями и взглядами. И так их разговор сошёл на нет, а настроение Ведьмы полетело вверх.

И на волне лёгкой эйфории она прожила вплоть до выходных, всё ещё опасаясь, что встреча сорвётся и что-то пойдёт не так, как было уже несколько раз за минувшее лето. Она даже думала, стоит ли отменять приёмы на выходные или нет — обидно ведь потерять деньги из-за неудавшегося свидания!

Но всё шло своим чередом, и в пятницу Максим даже позвонил и сказал, что всё точно в силе, но с небольшими изменениями. Его машина опять сломалась, но он уже нашёл альтернативу.

Так что Ведьма всё-таки отменила приёмы и почти что с замиранием сердца ждала субботы.

Но каков был её шок, когда она — вся такая красивая, в лёгком летящем платье до колен, с волосами, собранными в косу, и в шляпке — вышла утром из родительского дома и увидела серебристую «Волгу». С тремя мужчинами внутри…

Худощавый темноволосый парень был за рулём. Ещё там был плечистый Макс, улыбающийся ей с пассажирского сидения, и странноватого вида парнишка, явно младше всех остальных, разглядывающий её с заднего сидения. У Ведьмы глаз в этот момент задёргался. А желание развернуться и уйти соперничало лишь с желанием придушить Максима. Возможно, тем же шнурком, на котором висело её приворотное зелье.

Но Ведьма не была бы собой, если бы так легко сдалась. Нацепив на лицо некое подобие очень скупой улыбки, она подошла к машине и, сама распахнув перед собой дверцу, села на заднее сиденье рядом с мелким пареньком за темноволосым водителем, взгляд которого поймала в зеркале заднего вида. Самую малость осуждающий взгляд, в котором так и читалось, что нормальная девушка не стала бы садиться в машину к трём мужчинам.

— Привет, подруга! — широко улыбнулся Макс, обернувшись к ней. — Как дела?

— Нормально, — процедила Ведьма, теребя склянку с зельем на шее. — Ты же говорил, что мы будем вдвоём?

— Говорил, — даже не смутился Макс. — Но планы поменялись.

— Кардинально поменялись, — процедила Ведьма, хмыкнув.

— Я же говорил, что у меня машина сломалась. А Пётр согласился нас подвезти. Пётр — мой личный водитель! — радужно обрисовал картину Макс, рассмеявшись — Да, Пётр?

Водитель кивнул с лёгкой полуулыбкой на губах и тронулся с места.

— А это тогда кто? — совершенно не стесняясь своей грубости спросила Ведьма, даже не улыбнувшись парню, что сидел рядом. Он был явно младше неё самой, на год или даже два.

— Вано, — представился парень с чисто юношеской бравадой и уверенностью в собственной неотразимости.

— «Вано» это как «панно»? — спросила Ведьма с насмешкой.

— Нет, не панно… — слегка сконфуженно ответил парень. — Иван.

— Так бы сразу и сказали. А то «Вано», «панно», «кино», — не без доли иронии произнесла Ведьма и услышала смешок с переднего сиденья. То смеялся Пётр, господин водитель. И в его смехе не было ничего приятного.

Ведьма недовольно уставилась в зеркало заднего вида, пытаясь взглядом встретиться с водителем, и если не словесно, то ментально-жестово донести до него, что личному водителю не пристало смеяться над пассажирами, но Пётр избегал её взгляда.

— «Вано» звучит круто, — настаивал на своём парень.

— Мне всё равно, — отмахнулась от него Ведьма и обратилась к Максу: — Что он тут делает?

— Ванька-то? — усмехнулся Максим. — Я у него сегодня кто-то вроде няньки напополам с турагентом. Он сын папиной подруги, и мне его всучили с просьбой повеселить парня. Первокурсник. Города не знает, житель общажный.

— Ага, будущий журналист Иван Антипенко. Верите или нет, но через шесть лет будете лицезреть мне со всех главных телеканалов страны! — тщеславно вторил Вано.

— Я так понимаю, Вано с нами на весь день? — спросила Ведьма, которой сама эта мысль претила.

Макс кивнул.

— Да не злись ты так. Ванька классный парень.

— Может быть тогда высадим классного парня у его общаги? — продолжала гнуть свою линию Ведьма.

Водитель Пётр вновь усмехнулся, а Макс покачал головой:

— Нельзя, я папе обещал,

Недовольство Ведьмы росло с каждой секундой.

— Мне ты тоже обещал, — сухо произнесла она.

— Ой, я уже начал забывать, какая ты Бякушка, — рассмеялся Макс.

— Бякушка? — переспросила Ведьма, а Иван рядом с ней заржал.

— А тебе подходит! — воскликнул он и хлопнул Ведьму по плечу.

— Ещё раз так сделаешь и из машины, я тебя высажу сама, — процедила она, опалив парня гневным взглядом. — Прямо здесь, на ходу.

И в этот момент случилось то, от чего кровь в жилах Ведьмы завернулась — водитель Пётр подал голос:

— Может, не стоит быть такой категоричной в чужой машине, где ты такой же гость, как и остальные?

Ведьма фыркнула и подалась вперёд практически к уху Петра. Тихим, как иногда говорил её отец, почти замогильным голосом, она произнесла:

— Слушай, ты же водитель? Ну, так веди и помалкивай!

Наверное, она была слишком близка к его уху, потому что Пётр поморщился, словно она не прошептала, а прокричала, и повернулся к ним. В тот момент их глаза впервые встретились. Его карие и её зелёные.

И было в глубине его глаз нечто такое завораживающее, что Ведьма слегка поостыла. Она отпрянула, откинувшись, на спинку сиденья, и произнесла первое, что пришло в голову:

— Поехали за Мари. А то что я буду одна делать в вашей компании?

Пётр же вновь уставился на дорогу, В то время как Макс весело согласился и приказал Ведьме показывать дорогу…

Я как раз писала абзац о том, как Марфа Васильевна показывала дорогу к дому своей подруги, мою чистую фантазию от и до, когда дверь моей спальни открылась и на пороге предстала мама в длинной светлой ночнушке и с волосами, заплетёнными в косу. Считай, в почти идентичной версии того, наряда, что я описала в тексте, потому что банально не знала, во что в тот день была одета мама. Хотя деталь с кулоном являлась совершенно не выдуманной — где-то в мамином кабинете до сих пор валялась эта баночка размером с аптечную склянку, с деревянной пробкой и джутовым шнуром, обмотанным вокруг горлышка.

А за маминой спиной маячил Принц, который принюхивался к запахам незнакомой комнаты.

— Скажи, ты считаешь это нормальным, что твой отец мотается неизвестно где, когда на часах уже за полночь? Нормальные люди в это время спят, — произнесла Марфа Васильевна, а я закрыла ноут от греха подальше.

— Ма-а-ам, — успокаивающе протянула я. — Он же не неизвестно где, а в «Добрострое» с Серёжей.

— Ну, так напиши своему Серёже, что пора расходиться, — выдала она, оперевшись на дверной косяк, и уставилась на меня взглядом, не терпящим возражений.

Ну, и мне не осталось, как достать телефон и накатать Психу сообщения в духе рыцарей и принцессы, намекая, что пора уже заканчивать.

— Довольна? — спросила я, отложив телефон. — Почему сама не могла этого сделать?

— Не хочу быть навязчивой, — только и ответила мама, собираясь уже уйти, но я остановила её.

— Мам, а где жила тёть Марина? Ну, жена дяди Макса?

— В смысле «где жила»? — не поняла моего вопроса Марфа Васильевна.

— Ну, тогда, когда вы с папой только познакомились, — расплывчато ответила я.

— У родителей своих. За набережной, — пояснила мама, буравя меня взглядом, в котором так и читался вопрос: «Дрия, что ты мутишь?», который она, собственно, и озвучила, но уже в своей интерпретации. — А тебе зачем?

— Да так, просто интересно стало. Забавная же история была, — уклончиво ответила я.

— Обхохочешься, — буркнула мама и вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Я собиралась открыть ноут и сесть дальше писать, удобненько устроившись на кровати. Но прежде, чем я успела написать хоть строчку, пришёл ответ от Психа, что они уже закачивают. И я, наверное, могла бы тут же начать расспрашивать его о результатах встречи, но решила не отвлекать и заняться своими делами. Своими писательскими делами. Настрой был всё ещё подходящий...

…Мари жила на набережной со своими родителями, в доме куда более современном, чем тот, в котором жила и принимала своих клиентов Ведьма. Мари познакомилась с Ведьмой на первом курсе университета. Они обе гордо поступили в медицинский. Вот только если Мари упорно шла к своей цели с красивым названием «педиатр», то Ведьму выперли на второй же сессии за прогулы и наглость. Хотя, если уж быть честной, Ведьма и сама ничего не сделала, чтобы задержаться там. Первый же курс заставил её разочароваться в психиатрии, которой она толком и не очаровалась. Так что Ведтма с лёгкостью рассталась с ВУЗ-ом, никогда в него так и не вернувшись.

А мы вот вернёмся к Мари, субботнему утру и машине, припаркованной вдоль набережной, в которой остались трое мужчин, пока Ведьма ушла за подругой.

Два друга и мальчик, затесавшийся к ним по воли случая. Они дружили уже несколько лет, познакомившись, когда бригада, в которой Пётр подрабатывал разнорабочим, делала ремонт в новеньком стоматологическом кабинете отца Макса.

— Ну и что ты сидишь такой недовольный? — спросил Макс, буравя взглядом подъезд.

— А с чего мне быть довольным? — вопросом на вопрос ответил друг. Он сидел, откинувшись на спинку сидения, прикрыв глаза.

— Последние осенние деньки провожаем! — радостно выдал Макс. — Нужно радоваться каждому дню, а ты сидишь бука букой.

— Так я и радовался. До недавнего времени, — хмыкнул Пётр и сел прямо, открыв глаза. — Макс, ты мне только одно скажи: ты где её откопал-то? У неё же самомнение не хуже императорского, а замашки поистине тоталитарные. Всё ей надо и все ей должны!

— Ох, ну да, она такая, — кивнул Макс. — Но человек-то она хороший. Я ведь только из-за неё смог сдать биологию нормально. Она в ботанике разбирается лучше нашей биологички. Не зря же она ведьма, — и заржал громко так с душой, как может только человек, которому всё в жизни в радость.

Пётр лишь вновь хмыкнул. Жизнерадостности Макса он никогда не разделял, наверное, потому, что не имел той фундаментальной опоры в лице родителей, что была у Макса. Парень жил на всём готовом, с всегда горящим маяком и домашним портом, куда можно вернуться в случае чего. Петру же приходилось пробираться везде самому. И учиться, и работать. А строительный труд — он тяжёлый и физически, и морально.

Наверное, из-за этого вечно уставший Пётр и прибился к Максу, к живому парню с яркими эмоциями. К человеку, который в последних днях тёплой осени видел повод для радости. А высокомерную суку называл человеком с маленьким недостатком.

И стоило Петру только вспомнить заразу с зелёными глазами и огненно-рыжими волосами, как та вышла из подъезда в сопровождении невысокой темноволосой и улыбчивой девушки, которая совершенно не подходила на роль подруги Ведьмы.

Макс аж присвистнул от удивления…

А у меня разрядился ноутбук, и я даже не успела дописать предложение. Решив, что это знак свыше и что на сегодня пора заканчивать, я завела свою рабочую лошадку в стойло прикроватной тумбочки и пошла переодеваться в пижаму.

И, наверное, я могла бы просто пойти спать, но почему-то решила всё-таки написать Психу и спросить, как прошла их встреча. И эта переписка расстроила меня куда сильнее, чем я могла представить. Просто я прекрасно знала, что такое выездные стройки, когда отец мог по месяцу не появляться дома или приезжать только на выходные, чтобы отоспаться. И такая проверка отношений в самом их начале мне совершенно не нравилась.

Ведь мы должны общаться, должны узнавать друг друга лучше. Но вот те раз — с лёгкой руки Белозёрова на неопределённый срок нам достались лишь звонки по ночам и переписки, которые в условиях местного интернета будут такими же редкими…

И чтобы вы понимали всю степень моей грусти по этому поводу, я сама предложила взять к себе его кота.

Я и Таз Психа! Вы вообще это себе представить можете? Вот и я нет…

Что ж, диагноз более чем понятен — шарики за ролики заехали и, к сожалению, пока что возвращаться не собираются.

Глава 11. У Моря нет плохой погоды

Ида никогда бы не подумала, что будет считать себя почти гениальной из-за своей же лени. А дело в том, что когда-то давным-давно при смене телефона она поленилась поменять номер в соцсетях, и теперь все они оказались привязаны к номеру старенького телефона, который так и валялся где-то в квартире родителей. Тогда Ида посчитала, что если уж у неё и уведут страничку, то скатертью ей и дорога.

Теперь же она хихикала, сидя за столом на Савельевском «патио», и считала всё случившееся заблаговременным тактическим ходом. Так сказать, планом, как не дать Дару найти Иду Морину в социальных сетях. О том, что план был слишком уж заблаговременным, Ида тоже не думала. Ведь номер телефона она поменяла ещё после аварии, когда её, лежащую в больнице и отходящую от операции, начали атаковать журналисты, которые без особого труда откопали её номер. В общем, Ида тогда сгоряча запулила телефон в стену, а мама принесла ей новый с новой симкой.

Правда, обо всём случившемся когда-то давно Ида старалась не думать и просто радовалась, что не стала той идиоткой, которая судорожно меняет все пароли и явки, и что это помогло ей в её же небольшой «игре».

Так что настроение Морской Жабы росло с геометрической прогрессией. От чувства мнимой гениальности и собственной важности. От кислых взглядов Феодоры, которые та бросала на неё через окно кухни, пока Ида чинно пила чай. И от пришедшего от Димки сообщения в духе «я буду мстить, и мстя моя будет страшна». А потом ещё и Люся написала, что взяла билет на субботу.

И даже к Сашиному отцу, который вскоре пришёл со стороны усадьбы в компании Савельева и её дочери, Ида отнеслась нормально. Словно не было в этом ничего такого. Словно она не была почти что шпионом в стане пускай не врага, но и не друга.

Пока Триш с дедом играла на полу на веранды, они сидели за небольшим столиком, пили чай и разговаривали. Но больше всего ей запомнились следующее слова:

— То, что вы знакомы с моим сыном, меня нисколько не удивляет. Он всегда был по уши в событиях. Но Саша… Она всегда была тихим ребёнком. С ней никогда не было проблем. А вот из-за Дара и его выкрутасов я периодически ходил к директору на поклон. Саша же всё время сидела дома: книжки читала, рассказы писала. Ни подруг, ни парня. Она всегда говорила, что не будет тратить время на людей, которые ей не интересны. А тут вы — человек, которого Дар назвал её подругой, — и меня это заинтересовало. Даже заинтриговало. Кто же вы, девушка, которая интересна моей дочери?

— Просто человек, — ответила Ида.

— Нет, не просто, — покачал головой Пётр и улыбнулся уголками губ, как заговорщик со стажем.

Ида даже задумалась, а не сказать ли ей всё, как есть, — хей, так ведь я не подруга, а её редактор. Но не стала. Ведь если со своей семьёй и своими друзьями Ида могла чудить, как ей того хочется, то с Сашиным отцом не имела на то права. Захочет — сама расскажет, что, куда и зачем, а Ида вмешиваться не будет — и так уже от Серёжи отхватила сполна.

— Да к тому же вы ещё и кровь моему сыну заворачиваете, — продолжал тем временем Пётр Евгеньевич.

— С чего вы это взяли?

— Заметил, как он на вас смотрел, — без малейшего стеснения или увёрток ответил мужчина, а Савельев глянул на них с пола, но ничего не сказал. — Не знаю, с какой целью вы это делаете, но не играйте слишком долго. Дар — мальчик очень увлекаемый, ведомый. Если не имеете на его счёт серьёзных намерений, лучше даже не начинайте.

— Не понимаю, о чём вы, — решила косить под дурочку Ида.

— Всё вы прекрасно понимаете, — Пётр, как ни странно, оказался из тех людей, которые не велись на её уловки, отчего становилось ещё интереснее. — Ида, позволю себе быть откровенным. Вы не против?

Ида кивнула, отхлебнув чая.

— У Дара сейчас нелёгкий временной отрезок.

— Он что, алкоголик? — иронично поинтересовалась она.

— Не всё в этом мире вертится вокруг алкоголя, — Пётр немного помолчал, а потом продолжил: — Если вам действительно интересно, вы сами у него спросите, — он посмотрел на наручные часы. — А мне уж пора. Встреча по работе. Или вас довести до города? Вы, вроде бы, говорили, что ваша машина в сервисе.

Дед Триш поднялся на ноги с кряхтением пожилого человека и, отряхнув брючины, ответил:

— Да, сдал сегодня утром. Если не трудно, то можете подвезти. Правда, мне не в город, а в областную больницу надо.

Вскоре они уехали, а Ида с дочерью осталась на веранде, прокручивая в голове весь сегодняшний день и пытаясь разложить по полочкам всё случившееся. Хихикать и веселиться она перестала уже довольно давно, а строить планы только начинала.

Задерживаться в доме Савельевых без хозяина дома не хотелось ни Иде, ни Триш, которая без деда откровенно скучала, перебирая кубики на полу. И насколько бы Иде не хотелось помучить Феодору — женщина с момента их приезда ни разу не присела: всё металась из угла в угол и бросала на них недовольные взгляды, — вот только мучать ещё и собственного ребёнка она не собиралась.

Так что, когда Феодора в очередной раз с видом тихой мученицы подошла предложить ещё чаю, Ида тактично отказалась и высказала, что им, наверное, уже пора, а то время позднее. И то, что Савельева приняла этот факт, как положено нормальному человеку, а не пациенту дурки с фанфарами и салютом, слегка удивил Морину и даже заставил задуматься над причинами. Однако ответ нашёлся быстрее, чем приехало заказанное такси — видимо, компромат всё-таки подействовал, и в семействе Попугая таки произошёл диалог в духе «ай-я-яй, так нельзя» — иначе поведение женщины просто не объяснялось. Так что Ида решила пока не провоцировать новый скандал.

— Я думаю, мы на днях зайдём, — с миленькой улыбкой поведала она Феодоре, садясь в такси.

— Ладно, — кивнула та и, прежде чем Ида успела захлопнуть дверь, произнесла спокойным, буквально поставившим в ступор голосом: — Кешин врач сказал, что общение с девочкой… с Триш… может помочь ему.

У Иды глаза на лоб полезли. Во-первых, от того, что Савельева вновь подняла ненавистную тему, а во-вторых, потому что произнесла имя «девочки», словно выдавливая его из себя, хотя оно ей явно не претило.

— Он… он пытался, — слова давались ей тяжело, — ох, покончить…

— С собой? — скептически закончила за женщину Ида, гадая, уж не очередная ли это манипуляция. Не получилось напором — возьмём исподтишка? — Когда?

— Пару недель назад, — ответила женщина, и по тому, как дрожали её губы, Ида решила что тут-то она не врёт.

— Успешно? — совершенно не тактично поинтересовалась Морина, а Феодора аж вздрогнула.

— Ну почему с тобой всегда так? — всплеснула руками она. — Ты не понимаешь ни по-плохому, ни по-хорошему! Как с тобой вообще общаться?

— По нормальному! — ответила Ида. и все таки вышла из такси, прикрыв за собой дверь, чтобы Триш не слышала с заднего сиденья их разговор.

— С тобой даже по нормальному не получается, — махнула рукой мать Попугая.

— А вы попробуйте — глядишь, что-то и выйдет, — с острой усмешкой ответила она. — Ну, так что, успешно? Я уже могу покупать веночек?

— Не можешь, — сквозь сцепленные зубы прошипела Феодора. — К твоему несчастью, Кеша вылечится и будет жить долго и счастливо, и семью заведёт нормальную. И детей у него будут звать по нормальному, а не как…

— А не как — это как? — Ида чувствовала, как настроение ползёт вверх — бесить эту женщину было просто чудесно.

Феодора вдруг немного поостыла, словно бы взяв себя в руки, и чинно ответила:

— Если у тебя опять где-то включен диктофон, я не произнесу ни слова.

Вот вам и доказательство, что диалог-таки состоялся, и Савельеву погладили против шерсти.

— Не переживайте вы так, я не бью в одни ворота дважды, — махнула рукой Ида. — Ну, так что не так с именем-то? Не соответствует государственному стандарту? Не хватает в нём русской души? Так сказать, Русью не пахнет? Я правильно вас поняла?

— Нет, — процедила мать Попугая. — Ты просто назвала ребёнка собачьей кличкой. И удивляешься, когда нормальные, адекватные люди не хотят её так называть.

— А что, я должна была с вами посоветоваться, как собственную дочь назвать?

— Могла бы хотя бы спросить… Ради приличия.

— Ой, знаете, ради приличия я могу только одеться, возможно, ещё накраситься. Но это не точно.

— Какая же ты всё-таки…

— Уж какая есть, — перебила её Ида. — А что касается Кеши, вы не думайте — я рада, что он не помер. Похороны нынче дорогие. Вот только ребёнка я к нему всё равно не пущу. Даже не просите. Готовить два гробика в случае чего мы финансово не потянем.

— Он наркоман, а не серийный маньяк! — крикнула Феодора так громко, что Триш в машине такси, наверное, услышала.

— Я, конечно, рада, что вы наконец-то прошли стадию принятия и начали называть вещи своими именами, но мой ответ — нет. Вы не можете дать гарантию, что ничего не случится. Вы не знаете, что в его затуманенной голове. Вы хоть понимаете, что он может взять ребёнка в заложники и требовать с вас дозу, и вы дадите. Найдёте и дадите. Я сама вам дам, чтобы просто вернуть своего ребёнка назад.

Пока Ида говорила, она всё распалялась и распалялась, и в какой-то момент была уже близка к тому, чтобы закричать. Но тихие слова Феодоры её угомонили.

— А ты не думала, что я просто хочу того же? Вернуть своего ребёнка назад.

— Думала, — так же тихо ответила Ида. — Но используйте другие методы. Триш не игрушка, чтобы её ломать ради благополучия вашего ребёнка.

— Ты не понимаешь, — в глазах Феодоры мелькнули слезы. — У него нет цели, чтобы бороться. Никакой цели.

Ида, про себя хмыкнула. Она это как раз-таки понимала. Каково жить, видя мир в одном лишь цвете, когда ничего не надо и ничего не хочется. Когда просыпаешься с утра с мыслью, что лучше бы не просыпался и вовсе. Вот только делиться своим солнечным лучом, разгоняющим тучи, Ида не хотела.

И чтобы хоть как-то закончить разговор, произнесла:

— Я подумаю, — и села в такси, закрыв дверь прежде, чем Савельева успела что-то сказать.

Правда, действительно думать об этом она не собиралась. Однако Триш, которая всё-таки что-то да услышала из их с Феодорой разговора, вновь заставила Иду вернуться к теме. В тишине машины, нарушаемой лишь гулом мотора и включенным на минимум радио, она спросила:

— А что Пабушка говорила о папе?

И Ида долго не могла найти подходящих слов. В итоге сказала то, что говорила уже не единожды.

— Он лечится.

— Пабушка плакала, — весомо выдала Триш с уверенностью ребёнка, для которого слезы — аргумент. Ведь если человек плачет — ему точно больно.

— Она переживает за папу, — ответила Ида, не сводя глаз с дороги. Тонущие в красном деревья и солнечный блик за их кронами постепенно сменялись фиолетовой серостью сумерек.

— Папа поправится? — спросила дочь.

И Ида попыталась подсчитать, сколько уже раз Триш задавала этот вопрос. И ответ был один — много. Триш всё же интересовало, кто её отец, как он и почему он не рядом. Только со временем Ида поняла матерей-одиночек, которые выдумывают сказки о трагически погибших папах, о папах-подводниках, папа-учёных, работающих на каком-то жутко засекреченном объекте. Просто потому, что эти сказки выдать проще, чем поведать маленькому ребёнку жестокую правду. Что-то в духе «твой отец наркоман и алкоголик, а, может быть, безответственная скотина, которая не может держать своё причинное место в штатах». А ещё это самый шедевральный ответ, когда мать просто не знает, кто отец ребёнка. И тут речь не о тёмных историях, которые мелькают в газетах и наводят жути на большую часть женщин, а банально в жизненной позиции.

Когда Ида состояла, так сказать, в отношениях с Иннокентием, в её поле общения была одна девушка. Красивая такая Анастасия, у которой что ни ночь, то новый партнёр. И нет, Настенька не имела ничего общего с эскортом, Настеньке просто нравилось менять мужчин, как перчатки. Настя говорила, что «живёт в галерее» и что она «просто ценитель искусства».

Ида её никогда не осуждала, ведь тогда бы пришлось осудить и себя — девушку, которая только недавно узнала, что, оказывается, была просто любовницей. Это как вдруг узнать, что тебе вместо главной роли навязали второстепенную.

И, что самое отвратительное, Ида всё ещё помнила его лицо и длинные пальцы пианиста. Единственный человек, которого Ида действительно ненавидела. Наверное, правду говорят, что от любви до ненависти — один шаг. В случае Иды было два разговора с промежутком в полгода.

Ей начало казаться, что в машине нечем дышать. И если бы не Триш, похлопывая её по плечу, Ида вряд ли бы пришла в себя.

— Мама, тебе плохо? — спросила дочь.

Ида, обернувшись, вымученно улыбнулась, чтобы хоть немного успокоить дочь, и покачала головой:

— Нет, со мной всё хорошо. Ты же знаешь, что у моря нет плохой погоды?

Триш кивнула и тоже попыталась улыбнуться, но как-то неуверенно.

А Ида вдруг осознала, что не сможет сегодня поехать домой и провести ночь в квартире родителей. В зале, где не единожды рыдала, кусая зубами подушку, чтобы не пугать мать, которая и так уже жила на успокоительных и корвалоле, ещё больше.

Недолго думая, Ида назвала адрес ателье Ксаны и потребовала таксиста отвезти их туда, даже пообещав доплатить, чтобы водитель не слишком возмущался. И лишь после этого позвонила самой Никитиной маме и узнала, где та находится. К великой удаче Иды, та была всё ещё в ателье в компании Никиты и Таши.

— Мы с Ташей подгоняем раскрой, — ласково пояснила Ксана в трубку. — А Ник в приёмной пьёт чай. Наверное.

— Я приеду? — спросила разрешение Ида, хотя сама уже ехала к нужному месту.

— Конечно!

— С Триш? — с сомнением уточнила Ида. Навязывать своего ребёнка ей никому не хотелось.

— Безусловно! — последовал очередной категоричный ответ Ксаны. — Заодно сниму с вас мерки.

Они попрощались на приятной ноте, и Ида поехала дальше со спокойной душой, попутно обсуждая с Триш, куда и зачем они едут. Переключить разговор на Никитину свадьбу было, пожалуй, лучшим решением. От смены фокуса внимания Ида потихоньку начала успокаиваться.

— Я хочу зелёное платье, — выдала Триш, пока машина петляла по спальному району с панельными пятиэтажками, в котором находилось ателье Ксаны.

— Почему именно зелёное? — поддержала диалог Ида.

— Мне нравится зелёный цвет.

— Тебе же всегда нравился розовый?

— Теперь зелёный. Хочу платье такого же цвета, как глаза того дяди.

— Какого дяди? — удивилась Ида и обернулась к дочери. Триш сидела на заднем сиденье посередине, а не в детском кресле, которого в такси вообще не имелось.

— Ну, того, по которому ты фанатеешь, — как ни в чем не бывало заявила дочь, и Ида, кажется, поперхнулась воздухом.

— Что, прости? По ком я фанатею?

— По дяде, которого мы сегодня видели, — ответила Триш так, словно Ида какая-то глупенькая. — Рыжий, зеленоглазый.

— С чего ты это вообще взяла? — Ида начинала забавляться о того, как складывался их разговор.

— Ты посмотрела все его видео, — бескомпромиссно заявила Триш.

— Весомый аргумент.

— Он тебе нравится так же, как я люблю феечек?

— Да, — стараясь не прыснуть со смеху ответила Ида.

— Или как поющих принцесс? — тоном знатока продолжила допрос дочь.

— А у тебя есть градация любви к феечкам и принцессам?

— Да, принцессы лучше феечек.

— Чем?

Ида думала, что Триш сейчас поведает ей, как настоящий взрослый человек, о том, что принцессы существуют в реальном мире, а феечки — выдуманные существа. Такие своеобразные чудеса логики. Но нет, Триш выдала такое, от чего Ида уже не смогла сдержаться и заржала в голос.

— Они поют, — тоном, не принимающим возражения, произнесла дочь.

— Тогда принцессы, — сквозь смех ответила Ида. Ну, и как она должна делиться с кем-то своим солнечным лучом? Ведь только на солнце у Моря нет плохой погоды.

***

Ателье Ксаны располагалось на первом этаже старой пятиэтажки рядом с новеньким бизнес-центром, который лет шесть назад построили на бывшей детской площадке. Как застройщик умудрился забрать себе муниципальную землю, для всех оказалось загадкой. Но факт оставался фактом — новенький бизнес центр выглядел как прыщ на лице старого спального района.

Ателье, возле которого остановилась машина, было самым первым, которое Ксана открыла. Изначально то была обычная квартира с балконом на первом этаже, которую она смогла купить спустя лет пять после развода и наконец-то перебраться от родителей. Маленькая двушка, которую Ксана со временем, когда денег стало чуть больше, переоборудовала в полноценное ателье с входом не через подъезд, а через этот самый балкон.

И до сих пор, даже несмотря на то, что по городу уже давно стояло несколько её отдельных швейных студий в красивых зданиях с прекрасными видами из окон, Ксана творила именно в этой студии. Сама она однажды объяснила это Иде привычкой и удобством. Мол, здесь работает лишь она одна, и никто не переложит её ножницы и не заправит в машинку шпульку не того цвета.

К тому же мать Ника относилась к той категории людей, кто с лёгкостью умеет делегировать обязанности и для такой микро монополистки, захватившей почти половину местного рынка по пошиву одежды на заказ, это отличное качество. Раз в три-четыре года Ксана брала себе помощницу, обучала её всему, а потом открывала ещё один филиал под руководством обученной девочки и кураторством самой Ксаны и имела с этого неплохие деньги. Освобождая себе руки для творчества, а душу — для праздника.

Вот и сейчас дверь им открыла очередная помощница, имя которой Ида, конечно же, не знала. Единственное, на что Ида обратила внимание, так это на внешность. Худощавая, скуластая, и темноволосая. Так ещё и совершенно не улыбчивая, что стало неожиданностью, ведь Ида привыкла видеть в окружение Ксаны таких же девочек-девушек, а не мадам, которая смахивает на костюмера какой-нибудь готической группы.

— О, а вот и ты, — услышала Ида радостное восклицание Ника откуда-то из глубин комнаты, некогда называвшейся залом, а теперь именовавшейся не иначе как «приёмная».

Девушка посторонилась и кивнула в знак приветствия, махнув рукой, мол, что вы тут столпились в дверях. И всё это без единого звука, так что Ида даже подумала, не немая ли девчонка. Разувшись на балконе вместе с дочерью, они вошли в ателье и таки увидели Ника, вальяжно развалившегося на диванчике в углу. Он вытянулся во весь рост, лёжа полубоком и подложив руку под голову. Эффектности ему придавали растрёпанные волосы и наряд, состоящий из выкроенных кусочков ткани и сколотых между собой как минимум сотней булавок.

— Никитоска-соска, привет, — проявила верх культурия Триш.

А Ида лишь усмехнулась. Как-то так само повелось, что Триш именовала друзей Иды чутка экстравагантно. Селёдка, Никитоска-соска и Димася.

— И тебе не хворать, Заюш, — тоном заправской светской львицы, ответил Ник, вставая с дивана, чтобы освободить место для остальных.

Всё-таки бывший то ли зал, то ли спальня был настолько маленький, что места там хватало лишь для дивана, кофейного столика и пары кресел. Однако теснота не делала ателье каким-то не таким, скорее создавала эффект камерности, уединённости и тепла. А стены, вручную расписанные какой-то местной художницей, и вовсе заставляли подумать, что ты попал в сказку. То тут, то там швейные мотивы перемешивались со сказочными и цветочными и словно бы расширяли пространство.

— Какими судьбами вас занесло в наше игольчато-ниточное государство? — спросил друг.

— Хотим заказать у твоего личного портного платье. Зелёное, — с долей иронии ответила Ида, плюхнувшись в кресло. Триш же уселась на диван рядом с Ником.

— Нехилые у тебя запросы, мадам, — присвистнул мужчина. — А ты уверена, что у моего портного найдётся на тебя время? Да и вообще, ты наш ценник потянешь?

— Могу оплатить только натурой, — с самым серьёзным видом, на который только была способна, ответила Ида. — Но, боюсь, после этого нам с тобой вместе придётся прилечь отдохнуть. На кладбище.

Ник фыркнул.

— Почему сразу на кладбище? Таша обещала меня в случае чего кремировать. Так и сказала: «Допрыгаешься у меня скоро — ещё одна такая выходка, я оболью тебя керосином и подожгу!»

— Стесняюсь спросить, что же ты сделал? — изогнув брови и улыбнувшись лишь уголками губ, спросила Ида.

— Я-то? — искренне изумился Ник. — Ничего! Честно слово! Я вообще не понимаю, почему вы все время от времени на меня наговариваете.

— Он притащил домой огромную змею в аквариуме и сказал, что это питомец какого-то друга. Мол, тот уезжает куда-то на месяц и попросил присмотреть за животным, — донёсся ответ откуда-то из коридора, а через секунду дверь распахнулась и вышла Таша в недошитом свадебном платье. — Видите ли друг не предупредил его, что животинкой оказалась змея, которую нужно кормить живыми мышами.

— И что, вы теперь живете со змеёй? — усмехнулась Ида.

— Нет, пришлось искать ей новый дом, — с наигранной грустью ответил Ник. — Слышала бы ты, как Таша визжала! Думал, весь подъезд соберётся.

Таша зыркнула на Никиту так, что Ида подумала, что та его сейчас треснет, но та сдержалась и лишь покачала головой, мол, что с дураками связываться. А Ида тем временем изучала намётки платья. В своей задумке Ксана отошла от канонов остановив свой выбор на пыльно-розовой органзе с россыпью серебристых блёсток, которые искрились в свете жёлтых ламп. Пышная недлинная юбка с нижними белыми слоями фатина, глухой лиф, длинные рукава с разрезами, и голая спина.

Никитина невеста напоминала красивое дорогое пирожное, которое можно купить лишь в ресторане и которое будет жалко есть.

Настолько прекрасное пирожное, которое нисколько не портили ни торчащие нитки, ни булавки, ни намёточные швы. И пока Ида залипала на платье из коридора, соединяющего рабочую часть ателье с приёмной, вышла Ксана. Улыбающаяся и счастливая, а ещё слегка раздуваемая от гордости, ведь её единственный и любимый сын наконец-то женится. Если это не повод для счастья, то Ида вообще не знает, что такое это самое счастье.

— Ники, почему ты опять сидишь? — с искренним изумлением и удивление воскликнула Ксана. — Ты же помнёшь ткань!

— Вот всю жизнь так, — с грустью поведал он Иде и встал. — Веришь или нет, но этой женщине ткань дороже человека.

— Я просто хочу, чтобы мой сын на собственной свадьбе выглядел, как человек, — отказалась участвовать в шоу актёра Хохмина Ксана. — Это плохо?

— Это прекрасно! — ответил Ник и, подойдя к матери, чмокнул ту в щеку.

Семейное сходство этих двоих было поистине колоссальным и вместе они смотрелись максимально органично. Ида когда-то давно видела детские фотографии Ника, на которых запечатлился Игорь Хохмин. Мужчина, надо сказать, эффектный. Такой же светловолосый и голубоглазый, с россыпью родинок на одной щеке и чутка ассиметричными губами. Мать Ника и его отец относились к одному типажу внешности, а потому, наверное, и Никита вырос в равной степени похожим на каждого. И лишь Таша — невысокая и темноволосая — выбивалась из концепции, добавляя в неё красок.

— Ты уже сказал Серёже, что ему нужен будет синий костюм? — перевела тему Ксана.

— Сказал, — кивнул Ник. — Но он уже купил черный.

— Нет, так не пойдёт. У нас же концепция «сине-розовая свадьба», — у Ксаны аж глаза на лоб полезли.

И только когда главная портная всего торжества озвучила идею, Ида обратила внимание на то, что костюм Ника не был черным, а имел очень глубокий тёмно-синий цвет. А ещё она заметила, что Ник улыбался — иронично так, словно в душе смеялся над плохой шуткой.

— Звони Серёже, пусть завтра приезжает, — тем временем продолжала Ксана. — Я перекрою ему костюм, чтобы он не тратился на новый. У меня всё равно остаётся ткань с твоего.

И тут уже Таша не выдержала и хлопнула Ника по плечу с силой нетренированного человека.

— Хватит издеваться над мамой! — выдала она ему ещё и словесную оплеуху. — У Серёжи есть синий костюм. Ему ничего шить не надо.

— Ауч, Ташенька, ну сколько можно-то? Только и знаешь, что меня лупить!

Таша сощурилась и собиралась уже что-то сказать, но Ксана её перебила:

— Так, дети мои хватит. Значит, у Серёжи есть костюм? — вновь задала она вопрос и когда все кивнули, продолжила: — Это очень хорошо. А у подружки невесты есть платье?

Таша пожала плечами.

— Что, подружка должна быть в розовом? — с усмешкой спросила Ида. — Благо, что я не подружка. Не люблю розовый цвет.

— Нет, — категорично и даже с ужасом заявила Ксана

— По задумке в розовом должна быть только невеста, — пояснила Таша и вернулась к прошлой теме. — Я спрошу у Саши, есть ли у неё синее платье.

Ксана вновь облегчённо кивнула.

— Саша. Таша, — покрутила на языке имена Ида. — Слушай, а ты подруг часом не по созвучности имён выбираешь? У вас там Даши поблизости нет? Или, скажем, Маши.

— Не-е-е, — заржал Ник. — У них там только Глаша. Правда, это всего лишь аббревиатура от «Глашатай всея Агентства».

— Это не аббревиатура, — с тяжёлым вздохом ответила Таша. — И, кстати, от этой Глаши зависит, будет ли у нас торжественная часть или мы просто распишемся и поедем по домам.

— И как же на самом деле зовут вашу «Глашу»?

— Нина.

— Оу, нехило она шифруется. Никогда бы не подумала. И что же это за Ниночка такая?

— Стажёрка в «РеклаМаме», — пожала плечами Таша.

А Ида начинала уже откровенно забавляться.

— У вас что, все дороги ведут в Рим? Или всё-таки Саша — это какая-нибудь подружка детства? Или университетских лет?

— Моя соседка по кабинету.

— У них там с мадам Клевер какой-то треугольник дружбы. Почти как треугольник силы. Почти что секта, — смеялся Ник.

И Ида ощутила, что мир вокруг неё схлопывается. Совсем недавно Ида думала, что их с Сашей миры окончательно столкнуться из-за того, что Серж притащит свою девушку на свадьбу друга, что было бы вполне логичным. Но мысль о том, что эта самая девушка окажется подружкой невесты, у неё даже в голове не мелькало.

И ей стало самую малость жутко от того, как Саша не планомерно, но слишком уж быстро влезла в жизнь Иды, так сказать, обложив со всех сторон. А ведь она и подумать не могла, что мир может быть таким тесным. Может, действительно правду говорят, что все люди знаю друг друга через пятые руки? Что, пройдя через пять знакомств, ты обязательно найдёшь того, кто тебе нужен? Очень забавно звучит.

А ещё забавно то, что уже долгое время Триш сидела тише воды, ниже травы. Сидела и смотрела в окно. Смотрела так, словно попала в зоопарк и там за стеклом какие-то самые невероятные звери. Ида тоже посмотрела в окно и не увидела ничего интересного — просто светловолосая девушка стояла возле пикапа на освещённой, но не особо большой парковке возле бизнес центра. И больше никого на улице.

— … Ди, пожалуйста, приготовь нам чаю. Мама меня после прошлого раза на кухню не пускает. Ида, представляешь, мама часть тканей хранит на кухне!

Ида осознала, что на какое-то время выпала из разговора, когда услышала слова Ника. И совершенно не поняла, о чём он говорит.

— Что? — как болванчик произнесла она.

— Говорю, у мамы тут на кухне хранятся ткани. Шесть квадратов, на которых соседствуют раковина с маленькой тумбочкой, а всё остальное — шкафы с тканями, — ответил Ник.

— Понятно, — пожала плечами Ида, не понимая, зачем ей вообще эта информация.

— Ди, ну, пожалуйста! — уже переключился на хмурую помощницу Ксаны Никита.

Вот только Ида уже не вникала в происходящую круговерть, местами забавную, а местами не очень. Хоть Ида и любила друга, но его доходящий до абсурда оптимизм не каждый мог вынести. И она любила его в ограниченных количества, ведь даже книга с самым потрясающим юмором может надоесть из-за банального передоза.

Теперь Ида тоже смотрела в окно. За которым разворачивалось нечто интересное. А именно — брат Саши, который в компании двух других парней выносил барабаны из бизнес центра и грузил их в машину. В ту самую, возле которой и стояла девушка. Рыжеволосую башку этого нервотрепателя Ида теперь узнала бы из тысячи.

— Я покурить, — не осознавая, что творит, выдала Ида, нащупав пачку сигарет в кармане. И сопровождаемая ироничным взглядом собственной дочери, вышла на бывший балкон. К сожалению, окна там не открывались и пришлось выходить ещё и на улицу, чтобы всё-таки услышать, что же там такое интересное происходит.

Они совершенно случайно столкнулись второй раз за день. И если это не судьба — то Ида не знает, что такое судьба.

Скрываться особо она не стала, закурила и села на лестницу. Она решила так — увидит и пусть, значит, это судьба в квадрате, не увидит — его проблемы.

А тем временем парни пытались аккуратно разместить барабаны в пикапе, что у них даже получалось.

— И почему я только сегодня узнаю, что вам организовали выступление в клубе? — услышала Ида возмущённый голос Дара.

— Потому что нам только сегодня об этом сказали, — ответила ему блондинка, которая явно исполняла обязанности сторожа, пока парни таскали недешёвые инструменты откуда-то из бизнес центра. — Позвонил продюсер и сказал, что пятницу в «Персии» будем выступать. Там должны были играть другие, но их солист на днях поскользнулся на сцене и расшибся. Сафонов знаком с местным директором, шапочно, а потому смог протолкнуть нас на замену. Я не понимаю, почему ты возмущаешься! Это же огромная удача для нас. В «Персию» абы кого не берут.

— Клуб для богатеньких деток, — буркнул кто-то из нутра машины. Никто из них не скрывался и говорил более чем громко.

— Для тебя все детки богатенькие, Вит, — выдала с каким-то лёгким пренебрежением блондинка, в которой Ида теперь то уже точно признала Викторию, солистку группы «ЧЕЙЗ».

Красивая, безусловно красивая. Как бриллиант на кольце. С резными скулами, острым носом и с глазами такими серо-синими, как небо перед грозой. А ещё с тонкими губами без намёка на пухлость или улыбчивость. И нет, Ида, конечно же, не разглядела всего этого издалека под светом фонаря. Просто вспомнила пост из соцсетей, в котором говорилось о новой солистке и переименовании группы. Ида тогда ещё подумала, что Виктория вполне могла бы сыграть Снежную Королеву в какой-нибудь экранизации — настолько типично типажной была её внешность. Внешность, по которой сразу же считывался характер стервозной девушки с достатком. И тут уже было неважно, что в душе Виктория могла оказаться безмерно добрым и светлым человеком — вид и взгляд говорили за неё. И исключительно из-за них Ида уже сложила своё мнение.

— Вот только про «Персию» он прав, — вмешался Дар. — Да и ты обещала, что будешь обсуждать с ребятами подобные решения. Но уже в который раз всё делаешь без них.

Он вылез из багажника пикапа и встал рядом с девушкой, привалившись к водительской двери.

— Я же сказала, что ответ нужно было дать сразу же! — возмутилась Вив, — А не собирать консилиум и решать, пойдём мы туда или нет. «Персия» — отличный шанс.

— «Персия» не наши слушатели, — покачал головой Сашин брат.

— Вот поэтому я с вами и не хочу советоваться. Вы все мои идеи на корню зарываете. То контингент не тот, то партия не такая, то эмоции я передаю неправильно. Может быть, хватит уже? А? Мы не популярная группа, чтобы крутить носом и говорить, куда мы пойдём, а куда нет. Нужно хвататься за каждый шанс, чтобы стать этой самой популярной группой.

Дар вздохнул как-то сострадающе что ли и спросил:

— А тебе понравится петь в тишину? Когда никто в зале не знает твоих песен? Вив, ты просто будь готова к тому, что поход в «Персию» может оказать провалом, — с горьковатой улыбкой произнёс он.

— Не окажется! — процедила сквозь зубы Виктория.

— Мне очень хочется в это верить, — честно ответил Дар.

— И мне, — крикнул тот самый Вит из машины.

— Тогда приходи в пятницу и увидишь, как мы будем сверкать, — скорее потребовала, чем предложила девушка, и Ида ухмыльнулась. Столько уверенности в своей неподражаемости. Ида когда-то тоже была такой.

— Конечно же, приду, — согласился Дар. — Кто-то же должен держать вам бутылки с водой за кулисами.

— С водкой, Дарчик, с водкой, — вновь подал голос Вит.

— Тебя же вроде закодировать обещали за ещё одну пьянку? — со смехом в голосе спросил Сашин брат.

— Так это не пьянка, а либо праздник, либо поминки, — крикнул мужчина, лица которого Ида не видела.

— Ты невыносим, — произнесла Виктория.

И тут из дверей бизнес центра вышли ещё двое мужчин с кейсами для гитар наперевес, и все снова принялись укладывать инструмент в багажник.

Сигарета в руках Иды прогорела, а она так и не сделала ни одной затяжки. Никем не замеченная, она просидела на ступеньках до тех пор, пока пикап с музыкантами не уехал с парковки. Она сама себе улыбалась, решив, что в пятницу посмотреть на выступление Виктории пойдёт не только Дар. но и она.

Ида давненько не бывала в клубах. Лет пять как минимум. И, конечно же, она пойдёт туда исключительно чтобы посмотреть на триумф самоуверенной девушки. Разве может быть иначе?

Подождав, пока пикап скроется за поворотом и таки выкурив ещё одну сигарету, Ида вернулась в ателье, где с её дочери снимали мерки для зелёного платья.

Глава 12.1 Чудачества Ведьмы

В жизни каждого человека наступает момент, когда он просыпается с мыслью «ну сколько можно-то?». При этом мысль проскальзывает прежде, чем ты успеваешь открыть глаза. И вот ты лежишь в кровати и думаешь, где найти подходящий дом престарелых, куда можно сдать полоумную бабку, а в голову приходит только Князевское и смирительные рубашки.

А тем временем Светлана Михайловна чуть ли не под дверью моей спальни вычитывает моему отцу, какое у меня дрянное чувство юмора и как вообще я посмела клеветать на такого святого человека, как её дражайший Петенька, и, если бы не Марфина мама, Светлана Михайловна так бы и думала, что её сыночек изменник. И это, если что, сжатая версия, так сказать, краткий пересказ, лишённый всех её вздохов, охов, плаксивых стенаний на тему того, что девочке нужно к психологу, ведь она явно за что-то в обиде на своего родного папулю, и театральных восклицаний, что нельзя, категорически нельзя клеветать на родителей!

И вот, пока папа вполне себе мирно уговаривал Княгиню перестать орать в шесть утра, я, теперь уже сидя в кровати, думала, что вряд ли когда-нибудь смогу наладить отношения с этой своей бабкой. Ведь мы явно живём с ней в каких-то параллельных мирах и сходимся лишь во мнении, что кому-то пора в дурку — правда, у каждой претендент свой.

В общем, с утра пораньше мне настроение подпортили не страдальческие потуги Княгини вкупе с её мировоззрением, а тот факт, что я, пускай не специально, но испортила папе утро. А я никогда не любила становиться проблемой для других людей.

В результате я просидела в своей спальне, пока оры за дверью не закончились, и лишь тогда осмелилась выползти в коридор, где и столкнулась с папой, который стоял, опираясь на перила лестницы, и усталым взглядом буравил мою дверь.

— Я могу всё объяснить, — попыталась оправдаться я, но папа лишь покачал головой.

— Дрия, просто не нарывайся с ней на открытый конфликт, пожалуйста.

— Но она обозвала нас с мамой бездельницами, ради которых ты впахиваешь! — шёпотом возмутилась я.

— Да, я знаю. Баб Вася ещё ночью пыталась тебя отстоять. Я аж испугался, честное слово, — с усмешкой произнёс он. — Прихожу я, значит, домой, света нигде нет. Подумал, что все уже спят. Открываю дверь, и тут откуда-то из темноты доносится: «Петенька, она не специально!».

Сказать, что мне стало стыдно — это ничего не сказать.

— Па-ап, — протянула я. — Она выбесила. Как она вообще может думать, что мама не работает? У мамы работа такая нервная, что…

— Дрия, — перебил меня папа, — тут вопрос не в том, работает Марфа или нет, а в том, что моя мама —человек двойных стандартов. Понимаешь?

— Не совсем, — тактично ответила я, потому что отвечать, что бабка просто шибанутая на голову вообще-то невежливо.

— На самом деле тут всё предельно просто и объясняется старым, как мир анекдотом. Вот смотри: встречаются две подруги, и одна другой говорит: «У меня такой хороший зять, а невестка — просто сука!». И вторая подруга спрашивает: «Почему так-то?» — если это и был анекдот, то какой-то странный, потому что смеяться мне совсем не хотелось. — И первая рассказывает: «Вот зять мой квартиру купил, дочку на руках носит, по морям возит, шубу покупает. А ради невестки моему сыночку дорогу приходиться на трёх работах работать, чтобы квартиру купить, на море свозить и шубу подарить. А ещё у него спинка больная, а этой курице хочется, чтобы он её на руках носил».

— Ты уверен, что это анекдот? — спросила я, так и не найдя места, чтобы посмеяться.

— Не совсем, — согласился папа. — Но в своё время мне его как анекдот преподнесли.

— Понятно, — только и смогла ответить я, прекрасно уловив смысл сказанного. Что-то в духе «если папа работает на благо Светланы Михайловны, то пусть хоть спину там сломает, это не важно, главное, что мама счастлива; а если ради нас, то мы какие-то твари, а не люди, раз смеем требовать от него этого».

Папа как-то горько улыбнулся и произнёс:

— Мама всегда была эгоисткой и никогда не понимала, что такое семья и как это прекрасно — видеть, что твои дети растут в достатке, что они счастливы. Что ты можешь купить понравившуюся ребёнку игрушку просто потому что хочешь. Она никогда не могла правильно интерпретировать фразу «будет жива мать — будут живы её дети».

Папа говорил все это с житейской усталостью человека, который давно смирился с таким раскладом дел и ничего не хочет менять. Глядя на папу, я понимала, что человека нельзя исправить под себя, а можно лишь принять его со всеми недостатками или же просто уйти. В отношении собственных родителей папа давно выбрал нечто пограничное. Я же наоборот принимала свою маму со всеми недостатками. Ведь кто ещё будет любить эту самодурку с её замашками тиранши, если не я?

И вот стоило мне вспомнить о Марфе Васильевне, как та выползла из спальни, отчаянно зевая. С гнездом из рыжих волос на голове, заспанным взглядом и следами от подушки на опухшем лице. В целом, куда больше похожая на мою свинку-маму, чем на тот светлый образ ухоженной женщины, который я рисовала ранее.

Она окинула нас с папой своим фирменным вечно недовольным взглядом и спросила:

— Вы что здесь столпились? Больше постоять негде?

— Устраивали заговор по твой побудке, — иронично ответила я. — Но, как видишь, не успели.

Мама, которую обычно было очень сложно разбудить, хмуро посмотрела на меня.

— Какой план был?

— Собирались загнать свиней в спальню, — сымпровизировала я. — Вот как раз стояли и решали, где брать свиней.

— Врёшь и даже не краснеешь, — усмехнулась мама и, обойдя меня, потопала в ванну — играть в укротителя рыжего сена.

А мы с папой переглянулись и, дружно рассмеявшись, потопали вниз пить кофе. На кухне нас уже поджидала Княгиня Мегера, и под её неодобрительными взглядами мы с папой сварили себе кофе в турке и сели за стол рядом со Светланой Михайловной. В отличие от моей бабули, которая, кстати, тоже была на кухне и что-то готовила, тихо радуясь отсутствию треволнений в семье, эта крыса смотрела на меня волком и, наверное, в тайне надеялась, что мне, как непослушной пятилетке, устроят взбучку за плохое поведение.

Но нет, но нет… Мы чинно с папочкой пили кофеёк с булочками, которые напекла баб Вася, а вскоре спустилась и Марфа Васильевна. Уже куда более похожая на привычный всем светлый образ, чем минут десять назад. Причёсанная, переодетая. И даже вполне себе радушная.

— Свиней в ванной не наблюдалось, — заявила мама с порога, чем заметно так огорошила Светлану Михайловну и баб Васю, которая обернулась и с изумлением уставилась на дочь. — Зато я заметила свински загаженный водосток.

И мама улыбнулась, почти мило. Насколько вообще определение «мило» применимо к Марфе Васильевне. Так как ни я, ни папа, и уж тем более ни баб Вася в душе ещё не были, всем сразу же стало понятно, в чей адрес прилетело высказывание. Однако в лучших традициях людей, не замечающих слона посреди стола, мы благополучно проигнорировали замечание. Хотя я заметила, как родители переглянулись и папа покачал головой, мол, не надо так, Марфушка.

Мама заварила себе чашку травяного чая и села за стол подальше от Светланы Михайловны и поближе ко мне. Не знаю, намеренно ли она выстраивала границы или же просто не хотела сидеть рядом с Княгиней, но напряжение между эти двумя витало в воздухе.

Так что этим утром мы явно изображали из себя идеалистическую семейную картину, и я ловила себя на мысли, что хочу быть подальше отсюда, когда мамино терпение лопнет и Ведьминская бомба рванёт, разбросав Княжеские ошмётки по углам.

Честное слово, когда мама по-настоящему психует — это страшно. Спросите у дедушкиного самогонного аппарата, он точно всё помнит.

Тут-то я как раз вспомнила про кое-что ещё дедушкино. И что-то меня так поднакрыло от воспоминаний, что куском булочки с изюмом я подавилась. Да подавилась так, что в пору скорую вызывать. Кусок встал посреди горла.

И пока перепуганная мама со всей мочи лупила меня по спине, я осознала две вещи. Во-первых, участь дедушкиного аппарата вообще не завидная. Во-вторых, умереть из-за мыслей о шубе и кусочка булочки — это смерть, заслуживающая целого некролога в газете.

Но всё это лирика. Вы же тут, конечно, собрались, чтобы узнать, как я, в общем-то адекватный хотя бы временами человек, ранним утром сжигала вонючую дедову шубу в мамином магическом кострище.

Ну, и кто я такая чтобы вас разочаровывать?

Как только я откашлялась и таки проглотила этот несчастный кусочек, то понеслась в сторону подвала искать чёртову шубу. А провожали меня четыре пары ничего не понимающих глаз, с которыми я встретилась ещё дважды. Сначала — когда вылезла из подвала с шубой в одной руке и полупустой канистрой бензина в другой, и, как человек, лишённый зачатков разума, понеслась через весь двор и огород к маминому кострищу, выложенному природным камнем на границе между нашим участком и лесом. В общем, швырнула я шубу в кучу никогда не вычищаемой золы и облила бензином. И только тут до меня дошло, что я не взяла с собой спичек.

Собственно, тогда-то я пошла обратно в дом и встретилась в третий раз с ничего не понимающими глазами.

— Дрия, что происходит? — спросил папа, пока я, как фурия, пыталась найти спички на кухне.

— Акт возмездия, — буркнула я и, не найдя обычных спичек, взяла походные и потопала обратно.

И уже выходя на веранду, услышала Светлану Михайловну:

— Петенька, ей не психиатр нужен, а экзорцист!

— Зови инквизитора, бабуля-Светуля! — крикнула я ей и вышла из дома.

А теперь кратко: шуба полыхнула сильно. Примерно литр бензина на одну несчастную шубу — это много, хватило бы и меньшего. И полезные советы для всех желающих: кидайте спички издалека, а то есть шанс подпалить себе что-нибудь. Как я — чёлку.

Благо хоть, что всего лишь чёлку, а не все волосы вместе с головой. А то я не умею водить байк, чтобы быть пылающим черепом.

В общем, шуба горела долго и воняла сильно. Похоже, что опыт с туфлями меня ничему не научил. А ещё у меня явно проблемы с ответственностью, потому что я не стала ждать, пока шуба прогорит окончательно и потухнет, а ушла, как только вещь перестала походить на предмет гардероба бомжа.

Когда же я вернулась в дом, мне почему-то больше никто ничего не говорил. Наверное, решили, что я этим утром особо буйная и не стоит ко мне подходить, пока я не успокоюсь. Единственное, баб Вася, увидев мою наполовину попрощавшуюся с жизнью чёлку, тихонечко охнула и выдала:

— Дриечка, надо же быть по аккуратней. Лицо-то у тебя одно и второго не будет…

Только собрав все вещи и зайдя в душевую, я увидела себя в зеркале и поняла, что чёлка у меня теперь филигранная. Ни один парикмахер такую филировку не сделает и никакие горячие ножницы ему не помогут.

Я, конечно, могла бы начать комплексовать по поводу кривой чёлки, но я не такой человек. Хотя, если уж честно, даже моя подожжённая волосня не сравнится с Даровыми экспериментами с лицом.

Вот, к примеру, в подростковые годы, когда он только вникал в тему ухода за собой и его подзадолбала растительность на лице, он решил попробовать крем для депиляции, наслушавшись рекламных лозунгов о длительной гладкости. Нормальный бы человек сначала бы сделал тест и попробовал бы на руке или спросил совета у сестры, а этот идиот, даже не ознакомившись с инструкцией, сразу намазал себе и шею, и подбородок, и даже между бровями мазнул. Крем — он же и в Африке крем, от крема плохо не бывает!

В результате, когда минут через двадцать у него начало гореть всё лицо, он таки решил заглянуть в инструкцию и с матерным криком пошёл всё это смывать. А когда смыл, оказалось, что помимо волос он свёл ещё и верхний слой кожи. Не до мяса, конечно же, но химический ожог он заработал. И чтобы хоть как-то спасти ситуацию, намазал лицо увлажняющим кремом для рук. Крем, как он думал, и в Африке крем. И, скорее всего, если бы при других обстоятельствах он решился бы на такой поступок, ничего бы и не случилось. Вот только ранее на коже уже побывал другой крем.

В общем, с красным шелушащимся лицом Дар ходил долго. Зато с тех пор я иногда шутила, что, если он станет косметологом, я никогда не пойду к нему на чистку лица. Да и Дар теперь в курсе, что крема бывают разные.

Так что моя чёлка по сравнению с ухищрениями моего братца — вообще ничего страшного. Нормальная такая чёлка, жертва спонтанных решений.

И вот, пока я самую малость истерично хохотала в ванной, в дверь тихо постучали.

— Что? — спросила я.

— Дрия, зачем ты сожгла шубу? — спросила мама. Не могу сказать, что она говорила тихо, в духе «мама с дочкой шушукаются». Нет, просто дверь слегка заглушала её голос.

— Неправильного парламентёра вы выбрали, — буркнула я с долей иронии, натягивая на себя джинсы. Благо, хоть душ успела принять раньше, чем маме вздумалось провести разговор по душам.

— Меня не выбирали, я сама пришла, — ответила мама.

— Скажи, а это часом не твой девиз по жизни?

— Скажу, если ответишь на мой вопрос.

— Словесный бартер, как мило, — фыркнула я, надевая футболку через голову. Самую обычную футболку с длинным рукавом.

— Можно не паясничать? — мамин котелок, похоже, начал закипать.

— Можно, — совершенно честно ответила я. — Но кому оно нужно?

Вообще перебрёхиваться с мамой через дверь в ванной — забавное занятие. Местами даже весёлое.

— Дрия, — требовательно позвала Марфа Васильевна, — если ты понимаешь, что произошло сегодня утром, то будь добра расскажи и мне. Я тоже хочу понимать.

— А у карт спросить не получилось?

— Да что спрашивать-то? Они про тебя каждый раз говорят, что всё нормально, просто человек ты неординарный.

Я прыснула со смеху.

— И часто ты меня так смотришь?

— Нечасто, — буркнула мама. — После десятого такого ответа я отчаялась тебя понять.

— Вон оно что, — я немного удивилась, так и застыв напротив зеркала.

Такого разговора, я, если честно, не ожидала. Что-то в духе конфликта поколений. Вопрос отношений родителей и детей? Хотя нет, скорее всего, просто проблема разных взглядов и целей в жизни.

Я вздохнула и, откинув чёлку с лица, открыла дверь. Мама стояла там, подпирая плечом стену — а то вдруг та упадёт — и буравила каким-то слегка неуверенным взглядом сначала дверь, а потом и меня. Наверное, я настолько привыкла считать, что моя мама бой-баба-ведьма, которой море по колено, а её упертостью можно прошибать стены, что совершенно забыла, что при всем этом она ещё и обычный человек, который может сомневаться и даже бояться.

— Так, ладно, — опешивши, начала я, — разложу тебе всё по полочкам лучше любых карт, но ты обещай, что не вызовешь мне дурку.

Мама хмыкнула.

— Если почти за тридцать лет не вызвала, то и сейчас не вызову.

— И то верно, — ответила я и выдала ей сжатую вполне разумную версию моего мыслительного процесса, приведшего к таким экстравагантным выходкам.

Мама понимающе кивала, словно в произошедшем не было ничего страшного. А потом вдруг спросила:

— А клиентку ты мою в прошлый раз зачем утащила? Её, кажется, Никой звали.

— Ниной, — поправила я и сымпровизировала на границе, близкой к правде. — Стажёрка она в моём агентстве. Я просто удивилась, её увидев, даже испугалась. Я ведь никому не говорю, чем занимается моя мать.

— И очень зря, — сухо пожурила меня Марфа Васильевна. — Люди очень суеверны. Для некоторых достаточно только знать, что у кого-то там в роду было что-то этакое — и вот они уже опасаются тебя.

— Может, я не хочу, чтобы меня опасались? — спросила я, изогнув брови.

— Ох, Дрия, почему ты везде ищешь подвох? — всплеснула руками мама. — Не хочешь, чтобы тебя опасались — твоё дело. Твоя жизнь — делай с ней что хочешь. Только не погань больше священные кострища бензином и шубами. Там вообще-то зола сильная. Петя мне специально дубы привозил столетние, чтобы их там прожечь. А теперь всё выгрибать придёться и заново делать.

— Упс, — протянула я, — что-то не подумала об этом.

Спасибо маме за то, что она воздержалась от комментариев в духе «да ты вообще не думаешь» и лишь, окинув меня ещё одним взглядом, спросила:

— Хочешь, запишу тебе к моей парикмахерше? Причёску обновишь…

Ну, я и согласилась, забыв, что мамина помощь периодически заканчивается нервотрёпкой.

Глава 12.2 Чудачества Ведьмы

По прибытии на работу я неожиданно вспомнила старую теорию, что, если женщина что-то делает с волосами, значит, она рассталась с парнем. Каждый второй, кого я встречала, осматривал моё лицо и спрашивал, что у меня случилось. И тут я отыгралась на стереотипе по полной! Кому-то я сказала, что ходила к самому модному парикмахеру и мне сделали чёлку в стиле «бензиновый выщип», при разговоре с кем-то ещё я обозвала свою причёску «французским бобровым каскадом» — не спрашивайте, почему, просто опять брякнула первое, что пришло в голову. Юльке с ресепшена поведала чисто по секрету, что я была моделью у какого-то известного колориста, мол, они меня покрасили так, что от родного цвета не отличишь, и чёлку сделали такую, чтоб ни у кого не было.

А на вопрос Юли, рассталась ли я с парнем, отвечала вполне правдиво:

— Юля, какие парни? Ты вообще о чём? Мне в последнее время отношения светят только с Психичем, и экстравагантней их мне не найти.

Юля, с которой у Нины было что-то вроде тихой военной баталии, понимающе кивнула. И в этот момент на моё плечо опустилась чья-то тяжёлая рука и бархатный голос почти на ухо произнёс:

— Мамочка, неужели ты наконец-то поняла, что любовники — это плохо? И что семья должна быть цельной?

Признаюсь честно, от неожиданности я аж подпрыгнула. Считаю привычку подкрадываться к людям из-за спины самой поганой привычкой на свете. Мало того, что человек, к которому подкрались, пугается, так ещё и человек, который подкрался, может получить пендаля. При других обстоятельствах я бы непременно зарядила Хохмину с локтя, как не единожды проделывала это с братом, когда он чудил в подобном стиле.

Вот только Хохмин — оружие стратегически необходимое, так что, проигнорировав его высказывание о семейной целостности и даже не поздоровавшись, я в лоб спросила:

— Список готов?

— Пока нет, но после обеда точно будет, — ответил он, отстранившись.

— Буду ждать, — кивнула я и, обернувшись, приметила Ташу.

Она стояла примерно в метре от нас и так мило, почти заговорщицки улыбалась, а во взгляде так и читалась фраза «я могила, пока не дашь добро на сплетни». В общем хороший она человек, моя Таша, в отличие от Ника, который то и дело пытается сосватать меня Серёже.

— Мамуля, вернёмся к нашим баранам. Смотри, ты одна, и он — один.

— Если следовать твоей логике, то половина населения планеты просто обязаны быть вместе.

— Конечно, — с подкупающей серьёзностью ответил Хохмин.

— А с чего ты взял, что я одна? — решила чутка повеселиться я.

Никита поменялся в лице:

— Неужели у тебя кто-то появился?

— Почему ты говоришь так, словно у меня не может никого появиться? — я действительно изумилась, ведь Никита выглядел очень грустным.

— Действительно Ник, — вмешалась Таша, — Саша — эффектная девушка, у неё обязательно должен быть парень.

Хохмин почесал затылок и ответил:

— Да что вы на меня накинулись с двух сторон? А? Ну, чисто свора микро собак. Я вообще не о том! Есть парень — и ладно. Молодец, строишь свою личную жизнь, — он вновь почесал затылок и вздохнул. — Эх, бедный Серж, опять будет пить на новый год.

— Почему? — стараясь не смеяться, спросила я, ведь Ник действительно выглядел, как человек, который переживает за друга.

— С горя, Саша, с горя, — ответил он мне. — От одиночества.

Напоминаю, что весь этот разговор состоялся у ресепшена, рядом со вторым большим ухом агентства. Так что не удивляйтесь тому факту, что уже к вечеру все в «РеклаМаме» знали, что Психчинский безответно в меня влюблён и третирует мою скромную персону, потому что я не отвечаю ему взаимностью. В тех же слухах фигурировала и его девушка-шлюха. Оказывается, он завёл эти отношения в отместку мне, чтобы я поняла, какой он прекрасный, но что-то пошло не так, и девочка Саша завела себе нового парня. В отместку Психу или нет, местные сплетники не знали. Вот так вот за несколько дней образ злобного тирана перерос в образ парня с разбитым сердцем, который такой злой, потому что у него велосипеда нет. Под велосипедом, конечно, подразумевалась я. И то, что психом он был ещё до моего появления, всеми почему-то благополучно забылось.

Если что, всю это историю я узнала со слов Нины этим же вечером, а пока мы всей нашей честной компанией ехали в лифте и обсуждали, насколько синим должно быть моё платье на их свадьбе. А Никита тем временем умолял меня не приводить этого самого парня на свадьбу, и я кивала и соглашалась, а в голове уже строила план, в котором мне очень нужна была одна мужская особь с безвредным характером и с отсутствием планов на мой счёт. Неудивительно что первыми в списке значились ребята из «ЧИЖ»-а, которых я отказываюсь называть музыкантами группы «ЧЕЙЗ».

Люблю я, конечно, долгоиграющие истории, в которых от начала до развязки проходит большой промежуток времени. Наверное, поэтому я и посеяла семена, предвкушая, какими будут красными и шокированными мои цветочки со временем. Оставалось только с Серёжей все обсудить, чтобы он мне своим незнанием всю малину не попортил.

Эх, есть что-то во мне от садовника. Похоже, бабушкины гены не канули в Лету. Правда, огороды у нас все-таки разные.

И только когда мы с Ташей остались в кабинете одни, я поведала ей все хитросплетения моего семейного утра. Она, ржа в голос с моей тупости, называла мою семью шедевральной. А я попутно травила байки про папу и стройку.

— Знаешь, что он мне сказал, когда я однажды брякнула, что мне, наверное, надо похудеть?

— Ну-ка? — все ещё продолжая веселиться, подалась вперёд Таша.

— Он сказал: «Доча, зачем тебе фитнес зал и диеты? Давай я тебя в свою бригаду каменщиком возьму, обещаю — за месяц не только скинешь лишние килограммы, так ещё и поднакачаешься». И мне жуть как интересно стало, что же у них там за программа увеселительная такая, вот я и поехала посмотреть. И прихватила с собой бабушку.

— Ты клала блоки? — выпучив глаза, спросила Таша. — Или кирпичи? Кирпич же полегче будет.

— Не то и не другое. Папа как меня увидел, перепугался и сказал, что он вообще-то пошутил. Нацепил нам на головы каски, оттащил подальше и сказал, что если я очень сильно хочу помочь, то единственное, что он может мне позволить делать — это вязать арматуру для армирующего пояса, и вручил мне крючок. Так что теперь я могу сказать, что однажды связала крючком с бабушкой армирующий пояс.

— С бабушкой?

— Да, — рассмеялась я. — У меня ничего не получалось: этот крючок крутиться вокруг своей оси, и его никак нельзя зафиксировать. Зато баб Вася быстро поняла принцип и сидела крутила быстрее, чем рабочие. Так что у нас в семье есть Васька-арматурщица.

— О боже, — прыснула со смеха Таша, вытирая слёзы с глаз.

— Но самое шедевральное было, когда к ней какой-то мальчишка подошёл и говорит: «Васюша, когда у нас свадьба? Я за такой женщиной хоть на край света!», а она ему в ответ: «Ты сначала стены ровно класть научись, потом только подумаю»

— Вот так вот, — фыркнула Таша. — Упустила твоя бабушка своё счастье. А то, глядишь, с молодым дедом и сама бы себя молодой почувствовала.

Я тут же представила бабулю в компании с Егором — мальчишкой, который в своё время бегал подсобником на стройке, а с недавних пор сидел у папы на ресепшене — и меня что-то передёрнуло. Егор с его эрокезом и весь в пирсинге и моя баб Вася, божий одуван… Такое и в страшном сне не приснится!

— Не-е-е, — протянула я. — Я свою бабушку никому не отдам. Куда я без своего психологического буфера?

— Ой, Саш, я тебя слушаю и думаю, как же тебе повезло. У тебя такая дружная семья. Так всё просто. С бабушкой, с братом. А мы с Леной, как две змеи в одном террариуме. Она вчера маме позвонила и сказала, что на мою свадьбу придёт только в качестве пушечного мяса. И при этом была пьяная в хлам. Мама испугалась и позвонила мне из аэропорта, у неё как раз пересадка в Москве была. Так что мы с Ником собрались с примерки платья и поехали искать мою пьяную сестру.

У меня в этот момент, кажется, глаз задёргался. А на лице, похоже, появился тот самый немой вопрос, от которого Таша вздрогнула и принялась оправдываться.

— Нет, ты не подумай, она не подросток-алкоголик. Это произошло впервые, и мы сами в шоке. Я, конечно, знаю её подруг, девочек, которых… Я не могу сказать, что они плохие, они проблемные. У одной драки постоянные, вторая пару раз из дома убегала, — Таша откинулась на спинку стула, тяжело вздохнув. — А это мы её откопали в каком-то дворе на Болотинской. Благо, она папе сказала, куда собиралась. Пьяная вусмерть, вокруг эти её подружки, какие-то мальчишки. Тоже не шибко вменяемые, видите ли лето провожали. И она, увидев меня, принялась кричать, что, мол, поглядите — явилась её брюхатая сестрица-предательница со своим хахалем.

Вы когда-нибудь испытывали желание ударить человека, которого даже в глаза никогда не видели? В тот момент, увидев, как Ташины губы дрожат, а в глазах застыла паника, навеянная очередным витком безысходности, я, пребывая в молчаливом ступоре, думала, что никогда бы в жизни не сказала Дару ничего подобного. Язык во рту отсох бы.

Таша же тем временем продолжала:

— Я просто обомлела. Я знала, что Лене не нравится моя свадьба и что Никиту она недолюбливает… Но, чтобы настолько? — Таша беспомощно развела руками. — Я была так поражена, что ничего не смогла сказать.

— И как вы её оттуда увели? — задала я вытекающий из всего сказанного вопрос.

— С нами Никитина подруга была. Я понимаю, как это может прозвучать, но, пока я пыталась переварить услышанное, она влепила Лене пощёчину и потребовала, чтобы мелкая дрянь заткнулась и держала свою словесную помойку где-то в районе мусорной свалки.

Я не стала говорить, что в этот момент была полностью солидарна с той подругой, а просто подошла и, наклонившись, обняла Ташу, а она обняла меня в ответ, обхватив руками за талию. И, как ни странно, в этих объятиях больше всего нуждалась я. Просто потому, что у меня не находилось никаких слов, чтобы хоть как-то ещё выразить ей свою поддержку.

— А теперь у мамы с Леной сегодня будет скандал. Мы отвели её тогда домой, потому что из-за слов Иды она почему-то резко успокоилась, — проговорила мне Таша в плечо. Что меня немало удивило: она не плакала, просто была очень грустной и уставшей. — И когда я позвонила маме сказать, что Лена дома, та как раз готовилась к посадке и попросила передать сестре, чтобы та ждала её завтра дома и готовилась радостно принять армагеддон. Я почти всю ночь не спала, не зная, что делать. Саша, это какая-то…

— Скорбь, — сухо закончила за неё я. — Таш, если тебе нужно, я скажу, что думаю по этому поводу. Если не надо — промолчу.

— Говори, — буркнула она и отстранилась.

Я отошла в сторону и сказала:

— Пусть перебеситься. Это твой ребёнок, твоя свадьба и твой мужчина. Не её!

— Но она моя сестра.

— И она занимается какой-то фигнёй. Не знаю, может, у неё бунт подросткового возраста, может, банальная ревность, а, может, всё вместе. Но ты не обязана идти на поводу у её манипуляций. А что до свадьбы — отдай ей приглашение и скажи, что выбор за ней. Не ты должна идти ей на уступки, а она должна понять тебя и смириться с твоим выбором.

И, прежде чем Таша успела мне что-то ответить, дверь распахнулась, и в кабинет влетела Нина, с порога огорошив нас новостью:

— Папа дал добро. И потребовал номер Никиты Игоревича, чтобы договориться о цене. Потому что он у меня «мужчина старой закалки, и с бабами о деньгах не разговаривает», — и рассмеялась. — Это, если что, его слова, а не мои. Ну, про мужчину и баб.

А потом Нина заметила, что мы какие-то не шибко весёлые и не проявляем должно радостной реакции и спросила:

— Я что-то не поняла, а что тут происходит? Почему все грустные, а я нет? Я требую разъяснений, я же главная плакальщица на районе!

Таша прыснула со смеху, а я серьёзно так произнесла:

— Нина, когда я буду кого-нибудь хоронить, я тебя позову. Ты сколько берёшь в час за свои услуги?

— Эй, нет, Александра Петровна, такую плакальщицу, как я, вы не потянете. Букеты, рестораны, подарочки. Желательно по пять штук в день, — с милой девичьей улыбкой ответила Нина и тряхнула своими идеально уложенными кудряшками.

— Ну я же рыжая! — всплеснула руками я. — Мне положены скидки!

— У вас глаза карие, в скидке отказано!

— Я буду жаловаться! — театрально воскликнула я.

— Все жалобы к производителю, — подмигнула мне Нина. — Могу дать папин номер, но он с бабами о деньгах не разговаривает.

И тут меня окончательно разорвало на смех. Собственно, как и Ташу, которой сейчас смех был ой как полезен.

***

Как вы понимаете, на этом новости, как и мои чудачества, не закончились. После обеда Псих неожиданно для всех устроил общий сбор нашей маленькой Психушки. И во всеуслышание заявил, что программа партии, так сказать, меняется. Половина пациентов уходила на дистанционку до зимы, другая же половина расходилась по другим отделам, тоже до зимы. Потому что, мол, начальник в ближайшее время существует в формате вечной командировки, и поэтому новых проектов пока не будет. А так как он начальник хороший, то решил дать своей команде оплачиваемый почти отпуск, согласовав все эти изменения с Белозёровым.

Так и получилось, что мы с Ташей со следующей недели радостно топали на удаленку, а Нина, счастливая донельзя, слушала информацию о том, что всех стажёров забирает себе Хохмин. Такие счастливых глаза на лицах Психушки я видела нечасто. Собственно, и сейчас счастье длилось не долго. Вплоть до того момента, пока Серёжа не начал долго и нудно объяснять, что у дистанционщиков жизнь будет не то чтобы простая. Мол, базовые обязанности и курирование уже запущенных проектов остаются, как и подбивка аналитики с выдачей её начальству. В общем, старая добрая бумажная волокита с выездом на дом.

Я же пребывала в лёгком шоке, уже предвкушая свои обязанности избранного народом заместителя. К Психу ведь так не любили ходить ни за одобрением, ни, тем более, со сдачей отчёта. И периодически такое бывало, что я жалела какого-нибудь идиота и шла сама. Серёжа, кстати, меня даже как-то вычитывал за сердобольность и говорил, что надо научиться говорить «нет». Ох, припомню я ему отель на озере, когда он в следующий раз скажет мне что-нибудь в этом духе.

В общем, когда экстренная планёрка закончилась, я уже поняла, что все отчёты будут приходить мне, так как у Психа на Эльтоне с интернетом будет полная лажа и подбивать всё и реагировать на что-то срочное придётся тоже мне, а потом отдавать Психу его любименькие бумажечки в родненьких папочках.

Из конференцзала все разошлись достаточно быстро, продолжая мусолить тему. А я поплелась за Психом, чтобы узнать, когда он конкретно уедет и где мне забрать кота. У Серёжи от загруженности мозги, наверное, набекрень встали, потому что вместо своего стерильного кабинета он потопал в клоаку безответственности к Белозёрскому сынку.

Я настолько удивилась, что вместо того, чтобы окликнуть Психа в коридоре, последовала за ним в пенаты Алексея Михайловича.

Если Псих на пару с Хохминым имели собственные кабинеты, в которых вполне удачно работали, то Алёша со всей своей командой разместился в бывшем самом большом конференцзале агентства, на скорую руку переоборудованном в опенспейс со столами, примыкающими друг другу.

В общем, в этом кабинете условия для работы были выстроены так, что каждый сотрудник мог следить за нерадивым начальником.

И Псих мало того, что вошёл туда по доброй воле, так ещё и направился прямиком к столу Алёши. К столу, с которым в степени захламленности могла соперничать только наша бухгалтерша.

А я, можно сказать, притаилась за углом — вообще-то в проходе — и стала наблюдать за всем происходящим. Уж больно интересно мне было, что тут вообще творится. Собственно, интересно было не только мне, но и Алёшиным, осмелюсь их так обозвать, подчинённым. Они побросали свои дела и уставились на Психа, явившегося в их клоаку.

И как будто этого было все ещё мало, Серёжа затеял разговор:

— Алексей, — торжественно начал Псих, — нам нужно серьёзно поговорить.

Алёша поднял лицо от монитора и почти страдальчески ответил:

— Сергей Павлович, может, не надо? У меня от ваших серьёзных разговоров тахикардия начинается.

— Алёша, надо, — Псих кивнул. — Надо.

— Ну, давайте попробуем… — с сомнение и улыбкой испуганного дурочка произнёс Алексей.

— Возрадуйся! — ещё более торжественно произнёс Псих. — Мы с твоим папой всё решили. Теперь ты будешь лицом рекламного проекта отеля.

Будь у меня вставная челюсть, она в этот момент упала бы. Да и, судя по кислому лицу Алёши, он почему-то не возрадовался.

Глава 13.1 Псих — переговорщик? Нет… Псих — заговорщик!

В жизни Сергея крайне редко случались дни, когда ему приходилось выступать в роли переговорщика. На его долю подобные развлечения выпадали нечасто. Хотя он в принципе считал, что у него получалось неплохо. Он ведь смог убедить Сашу попробовать вступить с ним в отношения и смог убедить Иду не лезть в эти самые отношения. А когда-то давно смог убедить Ника, что краситься в зелёный на спор с Идой не лучшее решение. И даже однажды убедил Димку не прыгать. С горки в детском саду.

Но вот когда дело касалось Белозёрова — и не того, что старший — котелок Серёжи начинал варить в обратную от сообразительности сторону. Он временами так сильно любил этого парня, что готов был прошибить лоб. Конечно же, не свой. Но, к сожалению, желание стукнуть человека головой о стол и попросить пересмотреть свои жизненные ценности в методичке психологов записано как «нежелательное поведение».

Серёжа долго думал ночью, а стоит ли вообще связываться с Алёшей и его бесконечным подростковым кризисом. Подобный контакт явно не облегчит ему жизнь, да и нервы потреплет знатно. Однако под утро Псих уже просматривал видео журналистских проектов из Лёшиного диплома, которые когда-то давно скидывал ему Михаил, банально хвастаясь успехами сыночка.

И да, Алёшка очень гармонично смотрелся в кадре. Но, что самое парадоксальное, Белозёрский сынок к тому же почти филигранно умудрялся привлекать внимание не к себе, а к ситуации. Не бахвалился. Чётко. По сути. Даже красиво.

Так что утром, за чашкой кофе и словесно договариваясь с котом о хорошем поведении, Сергей взял с себя обещание, что договорится сначала с Белозёровым, а потом и с Алёшей. И исключительно из чувства мелкого пакостничества он позвонил начальнику почти в семь утра, чтобы далеко не отходить от кассы, так сказать.

Михаил, который в это время ещё сладко спал, совершенно не обрадовался ни ранней побудке, ни, уж тем более, бодрому голосу Психа в трубке. А уж его шедевральными идеями, высказанными так радостно и счастливо, совершенно не проникся.

— Психич, ну сколько можно-то? Ты, как всегда, в своём репертуаре, — сонно зевал в трубку великий создатель проблем Серёжиных. — Ладно, хрен с тобой, приеду к одиннадцати, и мы всё обсудим.

Отключившись, Белозёров, наверное, отправился дальше досыпать, а Серёжа пошёл составлять список того, что нужно купить, чтобы отправить Таза к Саше. Педант в нём проявился на славу. Он честно пытался предусмотреть всё: даже лежанку новую собрался купить, хотя у Таза не было этой самой лежанки примерно никогда. Он относился к той породе котов, что спят там, где ночь застанет. Периодически ночь заставала Таза в раковине ванной или на полке в шкафу.

Хотя в историю о том, как Ник в прошлый раз искал Таза по всей квартире, а нашёл того на крыше, мол, кот вылез через мансардное окно позагорать, Серёжа всё-таки не верил. Ведь его толстожопый котик выше стола не прыгал никогда в жизни. Да и в тапки никогда не гадил. Правда, однажды из чувства мести насрал Димке в ванной, точнехонько на пену, в которую тот собирался залезть. Ох как же тогда орал в трубку друг… Даже угрожал, что лапы Таза больше в его квартире не будет. Но даже тогда Сергей смог убедить отходчивого Димку, что такое больше не повторится.

Причинно-следственные связи никто так провести и не смог. Хотя Серёжа всё-таки склонялся к варианту с местью за кастрацию Шизы. Димка категорически не соглашался, ссылаясь на то, что кот не может быть таким умным. Спорили они долго, наверное, с месяц точно. А перестали только из-за предложения Ника и Иды пойти к гадалке, чтобы раз и навсегда решить эту дилемму, раз уж Таз не в силах рассказать, почему он совершил столь не свойственный для него поступок. Ни Дима, ни Серёжа идти к гадалке не захотели, так что спор так и канул в века.

Псих вспомнил об этом случае, когда выходил из квартиры, и настоятельно попросил кота не поступать так у Саши. И Бальтазар, кажется, кивнул, хотя, возможно, у него вновь зачесались фантомные яйца, и он просто решил их почесать.

Так что всю дорогу до работы Серёжа пытался убедить себя в том, что они с Тазом договорились, и во время командировки Саша не будет ему звонить и вопить в трубку, что кот подрал её шторы с диваном и насрал посреди кровати.

Вот примерно так и получилось, что в одиннадцать на встречу с Белозёровым старшим Псих явился вздёрнутый и какой-то нервный. Так что и диалог получился не очень. Крики в духе «мой сын будет работать в рекламе!» и ответные вопли в стиле «да кому он в этой рекламе нужен?!» слышал, наверное, весь верхний этаж. Вот только рядом с вывеской Агентства соседствовали лишь голуби, секретарша, да замдиректора, которым не с руки было распускать слухи.

Примерно час Псих с Белозёровым просто орали друг на друга. И только когда Михаил запустил собственным телефон в стену, сопроводив сие действо криком: «Я так сказал!» — начался нормальный разговор.

— Вы же понимаете, что держать его за столом в «РеклаМаме» абсурдно? — спросил Псих, снова плюхнувшись в мягкое вельветовое кресло. Кабинет Белозёрова представлял собой ту самую кашу, что творилась в голове у этого человека. Тут тебе и дубовый стол, и панорамные окна с новогодними гирляндами на них. Бархатные и вельветовые кресла, персидский ковёр на полу. Репродукции картин эпохи возрождения на стенах и кожаный красный носорог рядом со столом. Почему-то именно носорог каждый раз вызывал у Серёжи море вопросов.

— А где его держать? — спросил Белозёров, поднимая разбитый телефон с пола. — Отправить его в Москву, чтобы он там писал статьи в жёлтой прессе? Вот только он на это не согласится. Сплетни выше его достоинства. Алёше подавай карьеру беспринципного журналиста, который всех бесит. Серёжа, а я жил в то время, когда сующим свой нос в чужие дела этот самый нос отрезали. И я не хочу однажды утром узнать, что мой сын разбился на машине, потому что перешёл дорогу не тому человеку.

Начальник сел в своё кресло, а разбитый телефон он запихнул в ящик стола — к сотне другой таких же. На памяти Сергея Белозёров швырялся телефонами раз сто, не иначе. А так как рука у того была тяжёлой, ни один телефон таких полётов не пережил.

— Серёжа, что бы ты мне не говорил, — устало продолжил Михаил, — я своего сына знаю. Более упёртого барана ещё поискать надо. Вот ты думаешь, он из-за меня согласился в Агентстве работать? Мол, злой папочка настоял, а сыночка согласился?

Псих кивнул.

— А вот и нет, Психич, меня и моё мнение Алёша на хрене лысого вертел несколько раз и в разные стороны. То, что я ему сказал здесь работать, он воспринял в штыки и собирался первым же поездом уезжать из города. И, если бы не его бабка, без понятия, где бы мы его сейчас искали.

— Это как? — как болванчик спросил Псих, который эту историю слышал впервые.

— Сам без понятия, — ответил Михаил тоном человека, который остался за бортом сакральных знаний. — С него вроде как обещание взяли, что, пока бабка жива, он ни в какие сомнительные истории ввязываться не будет. Вот он это обещание худо-бедно и держит. А то, что руководитель из него, как из меня оперный певец, я и сам знаю. Но не могу же я собственного сына поставить на должность стажёра? Меня мои же засмеют. Да и уволить его я не могу.

— Тогда почему не согласиться на мою идею? Вы же сами мне его в помощники предлагали! — ввинтил вопрос в канву бичеваний Белозёрова Сергей. — Годик-другой побудет лицом отеля, а там, глядишь, и втянется.

— Я с рекламой так же думал, — иронично выдал Белозёров. — Годик-другой — и он непременно втянется. Только вот уже третий пошёл, а воз и ныне там. Ты, кстати, в курсе, что он пишет разоблачающие статейки для местной газеты? Втихаря, конечно. Не под своим именем. Но я прочитал парочку. Там такие заголовки… «Каша детям или дача депутату? Десять квартир Филатова». А Филатов, Серёжа, бывший глава ГАИ, и я ему лично на лапу давал не единожды. Так что откуда у него десять квартир, и дураку ясно. А вот мой дурак того и гляди получит в бубен.

— Ну, так его увозить отсюда надо на время хотя бы и переключать на что-то другое, — гнул свою линию Псих.

— И куда ты его увезёшь? На речку? Топить? — иронично желчно поинтересовался Белозёров. — А я ведь говорил жене, что «Алёша» — это диагноз. И раз ей хотелось богатыря, то сына нужно было называть Добрыней или хотя бы Ильёй.

— На озеро. Но не топить, а работать, — внушал Псих. — Без интернета и подальше от города.

— Да не поедет он, — махнул рукой Михаил. — Упрётся рогом, и ничего ты с ним не сделаешь.

— А если сделаю? — может, переговорщик из Серёжи и был так себе, но на слабо он всегда брать умел.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — хмыкнул мужчина, почесав свой лысый подбородок. — Я сильно сомневаюсь, что он согласится.

— Давайте договоримся: я сделаю так, что ваш сын согласится, а вы подтвердите каждое моё слово в случае чего.

Белозёров фыркнул:

— Что, и его собрался брать измором? Ох, Психич-Психич, годы идут, а твои методы не меняются.

— Кто сказал, что я буду брать его измором? У меня на это времени нет. В пятницу уже ехать надо. В крайнем случае — в субботу.

— Ладно, Серёж, делай, что хочешь, — кивнул начальник. — А что касается расформирования твоей команды, ты уверен? Сейчас отдашь своих ребят другим, а потом что делать будешь?

— Не захотят вернуться — соберу новую, — пожал плечами Псих. — Держать их без работы полгода, а то и год я считаю неразумным.

— Как хочешь, Психич, как хочешь. Как говориться, вассал моего вассала не мой вассал.

Разошлись с Белозёровым они относительно на дружественной ноте, хоть и успели потрепать нервы друг другу. Да и Серёжа заручился не только поддержкой начальника, но и обзавёлся рычагом воздействия на Алёшу. Даже нашёл в интернете ту самую статью про Филатова. Читая которую, Псих поймал себя на мысли, что, попадись та ему даже просто так, он бы понял, кем та была написана. Ведь у Алёши имелся своеобразный стиль: чрезмерная инверсия чуть ли не в каждом предложении, характерные слова и связки. А ещё поистине вселенская любовь к риторическим вопросам. Алексей словно не статью писал, а интересовался мнением читателя на ту или иную тему. Хотя, возможно, так быстро выявить автора статьи помогло утро, проведённое наедине с видеорепортажами Алёши, в которых всё вышеперечисленное проскальзывало так же ярко, как и в тесте.

Правда, псевдоним Алёша выбрал такой, что Серёжа ржал долго. Это надо же было додуматься назваться «Правдорубом». Словно меч богатыря, а не имя журналиста. Признаться честно, такого пафоса от мелкого создателя проблем Псих не ожидал.

Да и если уж говорить откровенно, переговорщик из Психа действительно так себе. Зато шантажист, пожалуй, от бога.

Так что именно предыдущая последовательность событий и привела Сергея в обитель Алёши, аккурат после общего собрания, где он филигранно раскидал своих рабочих направо и налево. Правда, подчинённым Псих не стал говорить, что кадровые изменения продляться долго, а решил ограничиться размытой формулировкой «до зимы точно, а там посмотрим».

Диалог же с Алёшей Псих начал радушно, даже улыбку натянул широкую, мол, дружище, посмотри, какая классная идея, ты точно должен подписаться, и плевать, что это выглядит так, словно я пытаюсь заманить тебя в секту!

Своей улыбке Серёжа и сам не верил, так что неудивительно, что Алёша не возрадовался, а скорее даже как-то сник. Как человек, который весь день работал, мечтая о бутерброде с красной рыбкой, которая лежит в холодильнике, а, придя домой, вдруг обнаружил, что та стухла. Вот примерно такая смесь разочарования и грусти отразилась на лице Белозёрова младшего.

А Псих в принципе понял, что значит быть продажником товаров, которые, в принципе, никому не нужны.

— Сергей Павлович, вы приболели? — спросил Алёша, и примерно тот же вопрос читался во взгляде работника, сидящего рядом, имени которого Серёжа банально не знал.

— Абсолютно здоров, — ответил Псих, решив перестать улыбаться, как сектантский агитатор.

— Понятно, — кивнул Алёшенька. — Тогда это, я так понимаю, папина идея?

— Ещё с утра была моя.

Алёша снова кивнул так, словно подтверждал собственные мысли.

— Тогда вы точно больны. Давайте вызову скорую?

— Нет, Лёш, давай ка лучше выйдем и поговорим. Наедине.

— Сергей Павлович, — мужчина слегка отодвинулся в кресле, — я не ваш подчинённый, чтобы вы решали вопросы со мной кулаками.

У Психа в этот момент глаз задёргался от шока, а откуда-то из-за спины до боли знакомый смех, и, обернувшись, он увидел привалившуюся к дверному косяку Сашу, которая честно пыталась зажать рот рукой, чтобы не ржать во весь голос.

С одной стороны, Серёжа почувствовал себя идиотом. С другой — рационально произнёс:

— Пойдёмте втроём тогда — уж при Александре Петровне я вас бить точно не буду.

Саша аж глаза выпучила и, подобравшись, кивнула:

— Обещаю всё снимать на камеру. Если босс решит вас избить, вместе пойдём подавать на него заявление.

— Вы сумасшедшая что ли? — спросил Алёша, теперь уже поглядывая на Сашу. — И что с вашими волосами?

Не сказать, что этот вопрос не интересовал Психа — он тоже заметил странную Сашину чёлку ещё на собрании, — но почему-то в интерпретации Алёши он его самую малость разозлил. Поэтому Серёжа даже обрадовался, когда девушка ответила в привычном для себя ключе, а не пустилась в сложные разъяснения:

— Сергей Павлович в жгутик скрутил и зажигалкой поджёг, — с серьёзным лицом произнесла Саша и даже носом шмыгнула. — Отчёт не вовремя сдала.

Глаза у Алёши стали, как блюдца, и он, покачав, головой, вскочил с кресла:

— Я с вами никуда не пойду!

— Пойдёте, господин Правдоруб, — разыграл свою козырную карту Псих, а у Белозёрова так вытянулось лицо, что он стал напоминать всем известную картину «Крик».

— Вы… вы.. в… — шевелил губами он. — Откуда?

— Алексей Михайлович, пойдёмте выйдем и поговорим. Пожалуйста.

И Алёша, что неудивительно, пошёл, как подсудимый на плаху. Собственно, как и Саша, которая пошла за ними с милой улыбкой. И когда они с Психом пересеклись, она шёпотом произнесла:

— Я чисто позырить.

Псих усмехнулся и кивнул.

Такой вот нехитрой компанией из трёх человек они потопали на крышу агентства, чтобы поговорить в тишине и без лишних глаз.

Крыша «РеклаМамы» представляла собой огромное пустое пространство с вентиляционными коробами и неоновой вывеской, которая у Серёжи вызывала отторжение на каком-то поистине глубинном уровне. Да и день сегодня стоял не совсем погожий, а скорее даже ветренный. Такой, что волосы летали во все стороны. Саша даже психанула и завязала свои резинкой.

Если честно, крыша вообще не самое подходящее место для разговоров — хоть людей там и не наблюдалось, но вот шума было хоть отбавляй: система вентилирования гудела так, что о тишине можно было только мечтать.

Серёжа отошёл подальше от коробов и привалился плечом к стойке, поддерживающей вывеску.

— Откуда вы узнали? — в лоб спросил уже успевший немного оклематься Алёша.

— Да так, провёл сравнительный анализ, — без зазрения совести соврал Псих. — У каждого человека есть своя характерная манера изъясняться. А у вас, господин Правдоруб, она уж больно запоминающаяся.

Алёша посмотрел на Сашу, которая переводила изумлённый взгляд с одного мужчины на другого и явно пыталась понять, что тут вообще происходит, и спросил:

— Может, она уйдёт?

— А как же задокументировать побои? — воскликнула Саша и, достав телефон из заднего кармана, потрясла им в воздухе.

И, прежде чем Алёша успел что-то сказать, Псих вмешался:

— Саша уже в курсе ваших маленький статейных дел.

Саша вскинула брови, как бы спрашивая, в курсе чего она там должна быть, а вслух ответила:

— Да-да, в курсе.

— И кому ещё вы успели растрепать?

— Пока никому, — ответил Псих. — И не расскажу, если ты мне поможешь.

— С чем? — спросил Алёша так, словно под волной потрясений забыл, с чего всё начиналось.

— С отелем, Алёша, с отелем, — вновь повторил ему Сергей. — Мне нужно лицо для соцсетей, и твоё мне очень подойдёт.

— Сергей Павлович, я не модель и не актёр, даже не рекламщик. Я грёбанный журналист! — таки вспылил Алексей Михайлович. Ноздри раздуваются, взгляд безумца — в общем, всё, как у папы, когда он швырял сегодня телефон. Того и гляди запулит чем-нибудь в кого-то близстоящего.

— Алёшенька, — позвал его Псих, — успокойся!

— Я вам не Алёшенька! — крикнул парень.

— Хорошо, «не Алёшенька», ты знаешь, в чём разница между риелтором и сутенёром?

Необычный вопрос поставил Белозёрского сынка в тупик. Он так и застыл, уставившись на Психа взглядом человека, который ничего не понимает. Совершенно ничего.

— И тот и другой пытаются продать то, что им не принадлежит, и берут за это процент от продажи, — философски произнесла Саша, и все вновь посмотрели на неё. Особенно Алёша. — А что ты так уставился на меня? Это логично!

Серёжа хмыкнул:

— Вообще я хотел сказать, что и первый и второй по сути своей рекламируют продукт. И у журналиста с рекламщиком та же аналогия — разница лишь в том, что рекламщик освещает продукт, а журналист — ситуацию.

— У вас с отцом всё всегда к рекламе сводится, — буркнул Алёша. — Иногда мне кажется, что ему вас усыновить надо было. Глядишь, счастливей был.

— Нет ужу, спасибо, — процедил сквозь зубы Сергей. — Меня мой отец более чем устраивает. А в ваши семейные разборки как-то лезть не очень хочется. Но давайте вернёмся к нашему вопросу, господин «не Алёша».

— Сергей Павлович, хватит так со мной разговаривать! — продолжал кипятиться Алёша, отчего Саша откровенно забавлялась: в её глазах так и плясали чёртики. — Я вам что, ребёнок что ли?

— Да нет, просто обычный капризный взрослый, — пожал плечами Псих. — А теперь по отелю. Ты работаешь лицом отеля и снимаешь, так сказать, репортажи с места событий. Что-то вроде «Как я проводил воду и разборки с местной администрацией». А я помалкиваю и не рассказываю твоему папуле о твоих маленьких хобби.

Алёша некоторое время мялся, а Саша тем временем пожала плечами и, всё-таки включив камеру, шёпотом произнесла:

— Вещдок.

Однако молчание Белозёрова всё затягивалось и затягивалось, а по его лицу было понятно, насколько серьёзный мыслительный процесс идёт в его мозгу. С одной стороны он явно не хотел ввязываться в столь сомнительную авантюру, с другой — его маленький секрет мог быть раскрыт.

— Алексей Михайлович, давайте быстрее, — попросила Саша. — Память на моем телефоне не резиновая.

— Меня отец не отпустит, — Алёша выдал самый бронебойный, по его мнению, ответ. — Вы же знаете, он хочет, чтобы я работал в «РеклаМаме».

— А ты будешь и дальше работать. Кто против-то? Просто помимо своих основных задач будешь ещё и другие функции выполнять.

Алёша вновь покачал головой.

— Отец будет против.

— А если я его смогу убедить? — с триумфальной ухмылкой спросил Псих. — Что тогда?

Белозёров тяжело вздохнул и ответил:

— Тогда я соглашусь.

— В таком случае пакуй вещички и жди звонка от папы. В субботу выдвигаемся.

— Ладно… — буркнул Алёша. — Могу быть свободен?

— Скатертью дорожка, — ответил Псих и махнул рукой Саше, чтобы она выключала камеру.

А Алёша же поспешил скрыться в неизвестном направлении лестницы, и даже сквозь шум вентиляторов до Серёжи доносился его тихий мат. Что-то про конченного мудака и шантажиста, которого нужно подвесит за краник к дереву и бить палками. А рядом повесить ещё и папулю.

— А он реально думает, что мы его не слышим? — спросила Саша, провожая парня слегка ошалевшим взглядом.

— Нет, думаю он прекрасно понимает, что я его слышу, — громче, чем надо, ответил Сергей. — Но думает, что меня так можно обидеть. Господин Правдоруб, мудак — это почти синоним к моему имени!

Алексей развернулся прям у лестницы, выставив на всеобщее обозрение свой средний палец. Серёжа лишь усмехнулся и ответил почти радушно:

— Милый, смотри не споткнись, а то лестница крутая. А мне маскот нужен живой и здоровый.

— Вначале с отцом договоритесь, — ответил Белозёров так, словно не верил в возможность подобного исхода, и наконец ушёл.

Глава 13. 2 Псих — переговорщик? Нет… Псих — заговорщик!

Серёжа позволил себе по-настоящему рассмеяться, только когда за парнем хлопнула тяжёлая металлическая дверь, отрезая того от шума и разговоров на крыше. И, пока Псих откровенно веселился, Саша смотрела на него взглядом человека, который очень сильно сомневался в душевном равновесии коллеги.

Сощурив глаза, она вполне вкрадчиво попросила:

— Господин Психчинский, поведайте пожалуйста, что за бум устроили тараканы на вашей фабрике? И как вы собираетесь договариваться с Белозёровым старшим?

Псих хохотнул в последний раз и ответил:

— Так я уже договорился.

Саша присвистнула и скорчила изумлённо-поощрительную гримасу:

— Так ты у нас, оказывается, не только шантажист, но ещё и заговорщик? Мои овации. Снимаю шляпу перед вашими тараканами.

— Можешь ещё и цветов подарить, — предложил Псих.

— Эй, нет, — махнула рукой Саша. — Цветы ты вон с Белозёрова требуй, раз уж крутишь из него верёвки не хуже его жены. Я вот только одного не пойму: мелкий-то тебе зачем? Он же проблем столько создаёт, что и за год не разберёшь.

— А что, я один должен мучаться и отдуваться на этой стройке?

— Да нет, не должен.

— Вот и я о том же. Так что пусть Алёшенька ходим по всем инстанциям, а я буду его на камеру снимать. Целое реалити-шоу в режиме онлайн запущу: «Алёша и бюрократия».

— Так там же интернета нет, да и связь через раз. Как ты его в реальном времени делать собрался?

— Местные сим-карты. Я у местного бензо-барыги спрашивал — напряга с интернетом у них особо нет, просто некоторые операторы в их глуши не ловят, а остальные работают вполне сносно. А ещё на главной улице проведено оптоволокно.

— А главная — это какая? — с долей скепсиса спросила Саша.

— Как раз та, где живёт бензо-барыга.

— Шикарно, — кивнула девушка. — Значит, ты останешься на связи?

— В принципе, должен.

— И надолго?

— Не знаю, первую поездку хотелось бы закончить до Никитиной свадьбы. А то не хочется мне быть тем самым свидетелем, который является с корабля на бал.

— А почему бы и нет? Представляешь, как работники ЗАГСа офигели бы, прикати ты к их дверям корабль?

— Саш, я, конечно, человек экстраординарный, но не экстравагантный.

— И очень зря! — выдала она, а потом, что-то вспомнив, добавила. — Кстати о Никитиной свадьбе… Ни слова жениху о нас до самой свадьбы. Понял?

— Это что за приказы такие? — удивился Серёжа.

— Я не приказываю, а прошу. Ты, как заговорщик, должен меня понять, — развела она руки в стороны.

— Госпожа Клевер, что вы удумали? — заинтригованно спросил Псих.

— Сюрприз! — ответила она.

— А мне не положено знать, в чём конкретно заключается сюрприз?

— Тогда это будет не сюрприз, — пожала плечами Саша.

— Не веришь, что я умею держать секреты?

— Верю! — категорически заявила Саша. — Поэтому и прошу молчать.

Сергей хмыкнул и произнёс:

— Окей, тогда я тебе поверю и подожду развязку. Но взамен попрошу рассказать, что произошло с твоей чёлкой. Только правдивую версию, а не великолепно-ироничную.

Саша нервно хохотнула и принялась вещать. Начав рассказ с собственного дня рождения и деда, явившегося вусмерть пьяным в компании каких-то алкоголиков, и закончив странного вида шубой, которую сегодня она сожгла в мамином кострище.

Серёжа, конечно, знатно повесился с рассказа, особенно с того момента, когда в нём фигурировала его скромная персона.

— Вот ты просто представь, — явно забавлялась Саша, — разговариваю я с тобой по телефону, а в этот момент на меня блюёт дед!

***

Вот только даже после работы заговорщически-переговорщические дела Психа не закончились. В списке его дел до отъезда значился ещё и Мочалин, которому нужно было предоставить место для рисования, чтобы тот не слился в очередной раз. Так что после того, как официальный рабочий день закончился, Серёжа, не без помощи Ника, отловил Серафима в коридорах Агентства и, погрузив того в машину, поехал на квартиру к Димке. Не сказать чтобы парень сильно сопротивлялся, но и радостным он тоже не выглядел. Что-то в духе овцы, которую ведут на заклание.

И тот факт, что всю дорогу Псих прояснял Серафиму картину мира, радостнее его не делал.

Диме он, конечно, не позвонил и не сказал, что собирается к нему. Решив действовать, так сказать, наобум по ситуации. Ведь другу всегда было трудно отказывать людям в лицо, в отличие от криков и оров по телефону. Димка по натуре своей был очень эмоционально зависимым человеком, и если видел напротив себя чужие глаза, терялся. Примерно по этой причине работники коммунальных служб, которые обслуживали город, а, в частности, район, где жил Дима, считали, что у того есть брат близнец — хамоватый мудак, который звонит на горячую линию и орёт так, словно неубранный мусор или снег лежит у не во дворе, а непосредственно в его квартире. А когда им приходилось сталкиваться с Мориным вживую, они не могли поверить, что этот ангелоподобный исконно вежливый человек может орать так, словно его черти разрывают, причём сотня сразу.

На этой особенности характера друга и банальном везении в духе «а вдруг прокатит» и решил сыграть Псих.

Удивительным, почти магическим, образом в этот вечер город оказался пуст. Да и тот факт, что Серёжа припарковался в Димкином дворе без танцев с бубнами и кордебалета, тоже можно считать экстраординарным. Выходя из машины, Псих даже подумал, что его полоса невезения начинает заканчиваться: открытый подъезд, свободный лифт…

Неужто Сашина Вселенная встала на его сторону?

А вот нет. Удачи много не бывает. Когда Псих в компании не самого общительного Мочалина поднялся наверх, оказалось, что Димки-то в квартире и нет. Только Шиза, кошка, которую однажды притащила Ида вроде как на передержку, взирала на них из пустого коридора взглядом существа далеко не радушного. В её почти янтарных глазах читалась ненависть ко всему окружающему.

Если честно, Псих так и не смог понять, почему его кот так неровно дышит к столь неприятной особе.

— Ну что, Фимочка, проходи, располагайся. Чувствуй себя, как дома, или типа того, — произнёс Псих, входя в квартиру под чутким руководством Шизоиды, которая всем своим видом не соглашалась с его словами. — Чай, кофе будешь?

— Ч-чай, — ответил Мочалин. — А она не бешеная?

— Шиза-то? Всем бешеным бешеная! Как Ида мне однажды сказала, она взяла Шизу на передержку у местных волонтёров. Там история в духе фильма ужасов. Вроде как её прежняя хозяйка была больна шизофренией: ей казалось, что за ней наблюдают через стены соседи или что-то в этом духе. А ещё у неё была парализованная мать, и вот, когда эта самая мать умерла, тут же объявились добрые родственники, которые полоумную определили в Князевское, кошку — к волонтёрам, а квартиру в своё, так сказать, единоличное пользование.

— Так это не фильм ужасов, — ответил Серафим, — а типичный российский сериал.

— Типичным сериалом это было бы, если бы диагноз оказался неверным, она вышла бы из больницы, нашла бы свою кошку у миллионера и вернула бы себе квартиру. Но обо всём этом история умалчивает, — усмехнулся Псих и закрыл за Фимой дверь на ключ, чтобы не пугать Димку раньше, чем тот успеет вернуться.

Они расположились с Фимочкой на полу на кухне в компании чашек чая, Шизы и выключенного света и стали ждать Димку. Который, собственно, не спешил возвращаться домой. Что, в принципе, для друга-домоседа было нестандартно. Так они просидели почти час в полной тишине, прежде чем Серафим спросил:

— А ваш друг точно согласится, чтобы я у него рисовал?

— Скорее всего, да, — ответил Псих и достал телефон, чтобы посмотреть время и заодно написать Нику, чтобы тот узнал, где вообще Морин пропадает.

— А ваш друг… он какой?

Серёжа оторвал взгляд от телефона и посмотрел на Серафима слегка озадаченный таким вот вопросом.

— Нормальный, — ответил он и принялся набирать сообщение на телефоне.

— Да нет, я не о том, — взмахнул руками парень. — Он как человек какой? Чего мне ожидать?

Серёжа отложил телефон и задумался, прежде чем ответить:

— В принципе, нормальный.

— Очень информативно, — буркнул Серафим, и Серёжа даже удивился, потому что впервые слышал от парня намёк на сарказм.

— А что я тебе ещё скажу, если он действительно нормальный? Самый обычный парень.

Но, наверное, Серёжа погорячился, потому что именно в этот момент ключ в замке повернулся и в коридор вошёл некто отдалённо напоминающий лешего в ореоле тусклого света из подъезда. По крайней мере, Психу так показалось. Это сколько же они с Димкой в живую не виделись, что у того вновь заросло лицо так, что и не узнаешь? Серёжа даже прифигел, вдруг осознав, что с их последней встречи прошёл практически месяц. Месяц, за который он даже к родителям не заехал. Да уж, так себе из него друг и товарищ, а сын и подавно.

Псих настолько задумался, что забыл подать знак, проинформировав о своём присутствии. Так что, когда Димка вошёл на кухню с пакетами и щёлкнул выключателем, визг поднялся такой, что Серафим аж съёжился на полу рядом с ним.

— Твою же мать, Психчинский, я чуть инфаркт не словил! — кричал Димка, а по полу катались пивные банки, рассыпавшиеся из пакета. — Вы с Идой совсем уже что ли страх потеряли? Что один, что другая! У вас там что, котелки свистят? И кого ты с собой притащил? Если это тоже уборщик, то убирайтесь из моей квартиры оба!

— Да нет, художник, — ответил Псих, поднимаясь с пола и отряхивая чёрные джинсы, к которым помимо пыли пристала ещё и Шизина шерсть.

Димка, наверное, сильно удивился такому раскладу, потому что успокоился и произнёс:

— А-а-а, ну ладно, — а потом до него дошло, что он ляпнул, и, опомнившись, он вновь принялся орать: — Хотя почему ладно?! Таскаете в мою квартиру всех, кого не лень! То кошки, то бабушки, то дети, то танцоры. А теперь ещё и это!

— Это Серафим! — представил парня Серёжа.

— Здрасте, — промямлил тот с пола. По парню было видно, что он теряется в догадках: попытаться выбраться через балкон или ползком пробираться к выходу. Вариант подняться с пола Серафим, похоже, не рассматривал.

— Привет, — ответил Димка и вновь переключился на Серёжу. — Я не потерплю такого к себе отношения! Вы с Идой меня ни во что не ставите!

— Почему ни во что? Периодически мы ставим тебе в неудобные положения! — попытался пошутить Серёжа.

Но пошутил он явно неудачно. Димка выпучил глаза, тяжело вздохнул и принялся подбирать банки с пивом с пола и запихивать их в свой забитый донельзя холодильник, старательно игнорируя своих незваных гостей. Продолжалось сие действие минут пять, не больше — больше Серёжа не смог терпеть.

— Дим, ты что, обиделся? — спросил он у спины друга.

— На тебя обижаться смысла нет, — буркнул Димка. — Тебя и так уже Вселенная обидела. Я просто понять не могу, почему мои, казалось бы, лучшие друзья не считаются с моим мнением и вечно создают мне какие-то проблемы. Я-то думал, у меня только Ида странная, но вы с Ником не лучше. Один змею притащил, другой — художника. Дальше то что?

— Какую змею? — выцепил из речи друга занимательный кусок Псих.

Димка ничего не ответил и, развернувшись, ушёл в спальню, чтобы спустя пару секунд вернуться оттуда с небольшим террариумом, в котором, свернувшись колечком, спала маленькая, с ладошку, змейка.

— Вот эту! — веско припечатал Димка. — Лизонька. Змея какого-то его друга, который свалил в командировку.

Серёжа так и обомлел. Признаться честно, он с детства не любил ни пауков, ни змей, ни крыс. Хотя «не любил» — это мягко сказано. Он их боялся. Не панически, конечно, но вполне себе сильно. Неудивительно, что Серёжа отошёл подальше, когда Димка поставил стеклянный ящик Пандоры на пол и достал оттуда змею. Голой рукой достал. Ещё и погладил по голове. Серёжу аж передёрнуло.

— В принципе, Лизонька — змейка очень милая. Только вот кормить её приходиться мышами, а зрелище это не для слабонервных. Благо, кормить нужно не каждый день, а то я на это не подписался бы.

— Милая? — брезгливо поморщившись, переспросил Серёжа. — Это чудовище какое-то.

— Сергей Павлович, вы не правы, — подал голос Мочалин, который соизволил подняться с пола. — Змеи — одни из самых прекрасных созданий в мире. У них самые невероятные окрасы.

И столько искренней любви и обожания было в голосе Серафима, что Серёжу передёрнуло второй раз. А затем ещё и третий, когда Мочалин продолжил разговаривать, что с ним случалось крайне редко.

— У меня раньше было три змеи. Свиноносые ужики, я их звал, как поросят: Ниф-Ниф, Наф-наф и Нуф-нуф. Мне их бабушка на восемь лет подарила. Они у меня долгожителями были, почти тринадцать лет прожили.

— И давно умерли? — с искренним интересом спросил Димка, продолжая гладить змейку.

— Не знаю. Я когда в университет уехал, у мамы террариум разбился, а ужи куда-то уползли, — теперь уже с грустью ответил парень. — А по поводу кормления не переживайте. Змеи питаются куда аккуратнее тех же собак. Вот у нас дворовый пёс был, так тот вообще свинья свиньёй. Вечно пасть грязная, так ещё и коровьи лепёхи в поле жрал. А папка мой как напьётся, каждый раз к нему в будку лазил целоваться. И при этом боялся моих чистеньких красивых змеек…

Удивительное дело, но всю свои поистине длинную речь Мочалин выдал без единого заикания. При других обстоятельствах Псих придал бы этому факту куда больше значения, но тут имелся огромный отвлекающий фактор в лице Лизоньки, которая проснулась и, подняв свою голову, принялась озираться по сторонам.

— И что, просто дал мышку — и всё?

— Ну да, — ответил Серафим. — Там вопросов больше с содержанием, чем с кормлением. Температура определённая нужна, убирать террариум нужно регулярно. Вентиляция, влажность, отсутствие сквозняков. Домик мыть нужно.

— И как часто? — спросил Димка, убрав Лизоньку обратно в террариум. Отчего мозг Психа вновь включился в работу.

— Раз в неделю минимум, — ответил Мочалин.

Морин страдальчески вздохнул — так, словно на плечи его обрушилась целое небо, и теперь оно давит его в грязный грунт. Такая своеобразная версия Атланта.

— Я убью когда-нибудь Ника. Он сказал, что её только кормить-то и нужно.

И тут мозг Психа заработал на максимум, и он выдал:

— Димочка, ну так ведь это судьба! Давай ты будешь предоставлять Фимочке пространство для художеств, а он — следить за змеёй? И все будут в плюсе! И я, и ты, и Ида, и Серафим.

— Знаешь, — начал Димка, — я даже не удивлюсь, если это всё окажется спланированной манипуляцией от вашего злокозненного трио. Мол, давайте поставим его в безвыходную ситуацию, чтобы ему не оставалось ничего, кроме как согласиться на наши требования.

Псих поднял руки кверху и наигранно произнёс:

— Торжественно клянусь, что не имею к этой Лизоньке никакого отношения!

— Сделаем вид, что я тебе поверил, — буркнул Димка. — Что до вас, Серафим, предоставлю вам квартиру исключительно на один день в неделю. Придёте, накормите змею, уберёте за ней — и можете рисовать. Как вам такие условия?

Серафим, не будь дураком, тут же принялся кивать, и Псих мысленно ему поаплодировал. Может же, когда хочет не строить из себя стеснительного идиота.

В общем, примерно так и закончилась заговорщически-убедительная программа Психа на день. Свою команду пристроил, Алёшу заагитировал. Серафима, так сказать, сбагрил на попечение. В принципе, минимальный список дел он завершил. Оставалось только зарегистрировать страницу отеля в соцсетях и подготовить начальный план постов. Чем Серёжа, собственно, и занялся вечером, после того как отвёз Серафима домой.

Нужно будет сходить завтра с Белозёровым сделать нотариальную доверенность на все бюрократические манипуляции — и можно трогаться. А ещё завести Саше кота и наконец посмотреть, в каких условиях живёт его персональная Ведьма-писательница.

И почему-то сама мысль об этом Сергея самую малость будоражила. В хорошем смысле, а не как Лизонька…

Глава 14.1 Ведьма и Яичный Мудак

В принципе, я всегда знала, что в мире полно мудаков, которые переобуваются на ходу даже без обуви и шиномонтажа. И тем не менее, каждый раз сталкиваясь с чем-то подобным, я испытывала чувство лёгкой гадливости и точечного разочарования с нотками римской империи — в том смысле, что в голове так и проскальзывала крылатая фраза про Брута.

Паршивее всего, когда мнение меняет человек, на которого ты возлагал надежды. Поэтому для меня Нинин отец сменил фамилию не на «Брут», а на «Мудак».

Но я вновь забегаю вперёд, а стоит вернуться и вспомнить, какой счастливой Нина прискакала в наш с Ташей кабинет, рассказывая про своего папу, который дал добро на аренду его сада. И мы всем нашим маленьким коллективом Бедовых Баб решили, что всё, в принципе, хорошо, но, как оказалось, не тут-то было.

Всё развернулось после того, как я вернулась с крыши со вполне себе отличным настроением. Как оказалось, участвовать в незапланированных заговорах вполне себе интересное занятие. А уж какое у Белозёрова было страдальческое лицо — ну, просто чудо чудесное! Так и тянет на обложку какой-нибудь дешёвой газетки с заголовком «Беда не приходит одна. Беда приходит с Алёшей».

Вернулась я, значит, в свой кабинет и испытала чувство дежавю. В том плане, что там опять сидели Таша с Ником и обсуждали свои вопросы. Даже рассадка оказалась той же. Она — за своим столом. Он — на моём.

Может, нам стоит купить диванчик, чтобы люди перестали садиться своими попами на мои бумаги? Хотя, мне кажется, от Ника это не спасёт.

— Вообще-то здесь есть стул, — сказала я ему вместо приветствия и показала, собственно, на столь незатейливый предмет интерьера.

— А вот и ты! — просиял он, даже не думая перемещать свою пятую точку в положенную для неё локацию. — Я принёс список.

И протянул мне лист из блокнота, сложенный пополам. А я его тут же развернула и принялась читать. Семь имён, семь смертников. Алексей Белозёров, что неудивительно, первый в списке. Сёма из Психушки — второй, что тоже не особо удивительно; он никогда не славился здравым смыслом. А дальше шла целая чехарда из имён и фамилий с приписками отделов. Тут тебе и охранник, и чей-то секретарь, и рекламщик, и стажёр, и даже единственный адвокат в агентстве, если так можно назвать человека, который разбирает досудебные претензии, которые временами прилетают в нашу сторону. Такой своеобразный срез всех сословий «РеклаМамы» получился.

— У меня только один вопрос, — произнесла я, в который раз пробежав глазами по тексту, — каким образом они все сплотились? У меня буквально ни единого сценария в голове.

— Курилка, мамуль, курилка, — как глупенькой, пояснил мне Ник. — И Нина под их прицелом примерно по той же причине. Она единственная на всё агентство молодая и симпатичная девушка, которая зависает там практически каждый час.

— А что, с работы можно уходить каждый час? — с долей иронии спросила я.

— Некоторые умудряются и каждые минут пятнадцать. У меня в команде художник раньше был. Не знаю, помните вы Эдика или нет, но я из-за него начал ходить периодически в это злачное место. Как ни гляну — а художника моего нет на месте. Вот и приходилось за ним ходить. Видите ли он, когда курит, соображает лучше. Но Эдик у меня надолго не задержался.

— Что так? Выгнал за курение? — съёрничала я.

— Да нет, — пожал плечами Ник. — Его переманили в книжное издательство на позицию штатного иллюстратора. Стабильная удалёнка и долгоиграющие проекты ему понравились больше. У меня он, как художник, практически не раскрывался.

— Вроде бы и грустно, — пожала плечами Таша. — А вроде бы и нет. Человек нашёл себя в чём-то своём. Что в этом плохого?

— Не себя он нашёл, а возможность курить без расписания, — буркнул Ник и состроил трагическую мордашку. — Вот почему так всегда? Сначала я нахожу алмаз, придаю ему форму, даже, можно сказать, ограняю его, а потом все, кому не лень, приходят и пытаются его у меня увести? Самое обидное, когда это делают, казалось бы, лучшие друзья.

Ещё и вздохнул так, словно его предали самые верные на свете люди.

— Ты это сейчас метафорично или?...

— Да какая, к чёрту, метафора? — возмутился Никита. — Наш папуля уже практически полгода пытается увести у меня художника.

— Ты про Психича что ли? — с лёгким удивлением спросила я.

— А про кого ж ещё? В моей жизни есть только один отец. Так что, мамуль, ты подумай, может, твой парень не так хорош, как папа? — не оставлял своих попыток втюхать мне Психа Ник.

Мы с Ташей переглянулись, и она едва заметно улыбнулась, явно немного забавляясь с того факта, что она знает чуть больше, чем её новоиспечённый жених. И кто бы знал, чего мне стоило в этот момент не заржать в ответ.

— Прости, Никит, но сваха из тебя так себе. Старайся лучше, — уклончиво ответила я и снисходительно похлопала его по плечу.

— Знаешь, — улыбнулся он мне как-то самую малость пугающе, как гангстер из старого фильма, — если я когда-нибудь возьмусь за тебя всерьёз, ты даже глазом моргнуть не успеешь, как уже будешь встречаться с Серёжей.

— Посмотрим-посмотрим, — хихикнула я и, обойдя свой стол, села за него. А список имён благополучно запихнула в карман джинс, решив оставить его если не до лучших времён, то до свободного времени, чтобы перечитать ещё разок и решить, что со всеми этими идиотами делать.

И, кстати, вовремя я бумажку припрятала, потому что не прошло и пяти минут, как дверь нашего кабинета распахнулась и к нам влетела Нина с очередным букетом в руках. В этот раз поменьше и поскромней. Маленький и аккуратненький букет ромашек в крафтовой бумаге. Взгляд её сочился счастьем, улыбка тянулась до ушей, да и сама она напоминала какую-то маленькую феечку. Ещё и рассмеялась так задорно, словно наглоталась чего-то транквилизирующего.

Прежде чем кто-то из нас успел среагировать на сей перфоманс, Нина объявила причину своего счастья:

— Мне Серафим цветы прислал! — и рассмеялась вновь, как влюблённая девочка-дурочка, которой розовые фантазии о свадьбе на Мальдивах в глаз попали не хуже соринки.

И, похоже, Нина была действительно счастлива, раз уж не смутилась Никиты, который, между прочим, смотрел на неё, как смотрят на животных в зоопарке. Вроде этот кабанчик даже милый, но я вряд ли когда-нибудь заведу кабана — примерно так я бы описала его взгляд. Ну, или литературно-поэтично — в духе «вы прекрасны, спору нет, но мне Ташенька милее».

И пока мы занимались круговым взглядообменом, Нина принялась разглагольствовать о неожиданных курьерах, подавившейся слюной Юльке и о записочке в цветах с лаконичной припиской «Твой С.»

— … Я вообще-то эустомы люблю. Розовые и белые. Но от Фимочки даже петуниям с городской клумбы рада буду!

Примерно так закончила свой монолог Нина, ещё и мечтательно вздохнув, а мы все дружно ухмыльнулись, переглянувшись ещё раз. Всё-таки чужая влюблённость вызывает чувство иронии с налётом умиления и капелькой снисхождения. На лицах будущей четы Хохминых так и читалось: «Хей, мы такими точно не были». Да и я про себя думала, что такое тупоумное проявление влюблённости точно не про мою скромно-нескромную персону.

По крайней мере, мне хотелось верить, что я не выгляжу, как влюблённая дурочка, хотя, признаться честно, самую малость себя именно так и чувствовала.

Вот только, пока я слушала Нину, меня не отпускало чувство лёгкого сомнения. Мне отчего-то казалось, что подобное поведение совершенно не вписывалось в канву Мочалина. Я не к тому, что он как парень был не способен на романтические поступки. Он вполне мог оказаться самым клишированными из всех романтиков, который таскает цветы своей девушке по поводу и без.

Однако же их с Ниной отношения строились исключительно на нелепом сталкерстве с её стороны и тщетных попытках сбежать — с его. В общем, не вязался букетик ромашек с их ситуацией, как педали с телегой.

И я не была бы собой, если бы не спросила:

— А ты уверена, что это точно наш Молчун?

По тому, как округлились глаза Хохмина, я поняла, что до сего момента он не догадывался, что Фимочка Ниночки и его милый художник Мочалин — это один и тот же человек. Он вскинул брови в немом вопросе, словно требовал у меня подтверждения, что он не идиот и с логикой у него проблем нет. Ну, я и кивнула, так как Нина своих любовных интересов явно не скрывала.

— Конечно же уверена! — воскликнула она. — Он же подписался — «Твой С.»!

И, достав записку из букета, принялась тыкать нам ею в лица. Я в записке ничего странного не нашла: небольшой стишок о глазах цвета неба и волосах цвета пшеницы и приписка, по которой Нина стучала ярко-алым длинным ногтем, чтобы я уж точно её не пропустила. Если у меня записочка никаких вопросов не вызвала, то, когда очередь дошла до Ника, он некоторое время молчал, прежде чем, глядя девушке в глаза, с какой-то даже жалость произнести:

— Нин, ты меня, конечно, прости, но это не его почерк.

Слова прозвучали, как гром во время пикника в поле, когда вот-вот ливанёт, а бежать некуда. И в начале я даже подумала, что Нина сейчас поменяется в лице и разрыдается, но нет. Стажёрка лишь пожала плечами и тоном учительницы начальных классов ответила:

— Конечно же, не его. Фимочкин почерк я изучила, когда помогала в бухгалтерии. А записку, скорее всего, написал продавец в цветочном или курьер. Фимочка просто надиктовал послание — вот и всё.

Я не знаю, от чего у Никиты задёргался глаз — от Нининого бронебойного оптимизма или того, факта, что она капалась в бухгалтерии, чтобы изучить почерк жертвы, — но выглядел он ошарашенным.

И пока Хохмин пытался переварить услышанное, я вспомнила про список с именами, где вполне себе спокойненько существовал Сёма.

Однако выставить Сёму и его подвиги на общее обозрение я не успела, так как Нина вдруг взмахнула рукой и произнесла:

— Ладно, что мы всё обо мне да обо мне? Что папа-то сказал? Сколько затребовал за аренду? Если прям очень много, я бабушке позвоню, она с него скидку выбьет.

— Так мы ещё не звонили, — отозвался всё ещё офигевающий от Яйцевой Ник.

— Почему? — возмутилась она.

— Да не успел ещё, — пожал плечами Ник.

Нина хмыкнула и скривила губы.

— Вот почему с мужчинами так всегда? — обратилась она ко мне. — Как по делу разговаривать, так у них времени нет. А как пустой болтовнёй заниматься — так у них масса свободных минут. Девчат, а вы сталкивались с этой их фишечкой, что, если нужно позвонить кому-то и попросить в долг, скажем, монтировку, они сначала затеют разговор в духе «а ты сам как и как там твои родственники до десятого колена» и только потом попросят эту несчастную монтировку. И при этом это не будет плавный подвод в духе «сначала я расскажу сорок семь причин, почему эта сумка классная, а потом попрошу эту сумку». Нет, это будет идиотский диалог, где после вопроса «как дела у бабушки?» идёт вопрос про монтировку.

Я хихикнула, припомнив Дара, который мог сидеть на телефоне часами, и папу, который делал примерно так же до поры до времени. Пока у нас в квартире однажды не прорвало трубу с горячей водой в час ночи. И вот, пока мама названивала коммунальщикам, которые, что неудивительно, трубки брать отказывались, ему пришлось срочно вызванивать друга, который, в отличие от папы, с сантехникой ладил. Тут уже было не до разговоров. Какие разговоры, когда твоя квартира быстро превращается в подогреваемый бассейн, а над ухом кричат дети, которые совершенно точно не хотят стать варёными раками? С тех пор он пустой болтовнёй по телефону занимается только тогда, когда действительно хочет поболтать.

Эту же историю я ребятам и рассказала.

— Строитель, а в сантехнике не шарит? — изумился Ник, во взгляде которого так и читалось — строитель должен уметь всё.

— Теперь-то разбирается, а тогда он больше по строительно-отделочным работам был. С сантехникой не связывался, а электрики и вовсе боялся. Они с мамой на пару как-то розетку подсоединяли на кухне… Вот это ор был, — я вновь улыбнулась, припомнив, как мы с Даром сидели в коридоре без света, пока мама подсвечивала папе фонариком, а он материл всех и вся пытаясь собрать розетку по инструкции на упаковке, и у него не получалось, так как провод был шире, чем отверстие. А мама лезла к нему под руку с непрошенными советами, и они перебрёхивались, как герои какого-нибудь ситкома.

— О, мы так с Ташей недавно обои переклеивали, — начал Никита.

— Ага, недавно, — хмыкнула девушка. — Два года назад.

— Что, серьёзно? — искренне удивился он, а Таша кивнула. — Обалдеть. Словно вчера было. В общем, тогда-то я и понял, что, если хочешь понять, как человек к тебе относится — поклей с ним обои! Примерно в то же время закончился и наш конфетно-букетный период, и я из милого «зайки» превратился в «рукожопого идиота», который пузырьки выгнать не может и швы у него расходятся, потому что он косоглазый.

— Я такого не говорила! — возмутилась Таша.

Никита посмотрел на неё взглядом глубоко раненного человека и произнёс:

— Ты что, не могла меня поддержать? Фиговое у тебя чувство юмора, Наташка.

— А у тебя шедевральное, — буркнула Таша. — Настолько шедевральное, что не один ценитель не поймёт.

— Ценитель, может, и не поймёт, а вот нормальный человек — да, — с упёртостью барана не согласился Ник.

И примерно в этот момент решила вмешаться я, та самая нелюбительница существовать на вторых ролях:

— Так, ладно, давайте звонить Нининому отцу, а то мы можем ещё до поздней ночи соревноваться в остроумии, а нужно дела делать.

Никита кивнул, в очередной раз со скоростью звука переключившись от идиота к адеквату, и, попросив у Нины номер, быстренько набрал его и включил телефон на громкую связь. И мы все дружно стали ждать, когда гудки сменятся голосом.

Случилось сие знаменательное событие не то чтобы скоро. Я, в принципе, привыкла, что в современном мире, когда люди практически не расстаются с телефонами, на звонки они отвечают если не с первого гудка, то с третьего так точно. А тут нам пришлось ждать, и я уже думала, что сейчас нас переключат на автоответчик, как в трубке раздалось далеко не самое вежливое:

— Алло. Кто это?

Признаюсь честно, настолько хамоватого баритона от отца нашей воздушной Ниночки я не ожидала. Я даже посмотрела на неё, взглядом пытаясь спросить, а точно ли это её отец, и она махнула мне рукой, мол, да, всё верно, и, приложив палец к губам, попросила тишины. Другой же рукой, как заправский дирижёр, она активно жестикулировала, требуя от Ника начать разговор.

— День добрый. Я…

— Слушайте, неуважаемые сотрудники банка, — перебил его Яйцев, — у меня все ваши телефоны под запись идут. И от того, что вы их каждый раз меняете, денег я вам всё равно не дам…

— Я вообще-то от вашей дочери, — теперь уже Никита перебил мужчину. — По поводу свадьбы.

— А-а-а, — протянул мужчина, но радушия в его голосе не прибавилось, — ещё один нахлебник.

Никита от слов Яйцева в лице поменялся, а я поняла, что диалог не будет радостно-волшебным, как я думала вначале. Скорее уж в кабинете явно пованивало палёным. Я бы даже сказала — гнилым.

— Знаете, я, конечно, сначала решил, что ваша свадьба — не такое уж и плохое решение, — продолжал тем временем Яйцев. — А потом подумал и понял — собирать толпу алкоголиков на своём участке неправильно. Сначала вы напьётесь, потом подерётесь…

С каждым произнесённым словом Таша белела, а Нина краснела: то ли от стыда, то ли от злости.

— С чего вы взяли, что я алкоголик и что мои гости тоже алкоголики? — не стал терпеть поток неприкрытых оскорблений Ник.

— Потому что я знаю компанию моей дочери, — ответил тот с каким-то даже лёгким пренебрежением. — Ночует неизвестно где, бухает неизвестно с кем. А теперь ещё и домой своих дружков притащить решила. Не удивлюсь, если ваша свадьба — всего-то прикрытие для очередной вписки.

Вот тут-то я уж совсем обалдела. И так как ни Ник, ни Таша, и уже тем более ни Нина не находили слов, чтобы поставить на место этого офигевшего дяденьку, моя гадская натура взяла своё.

— Дорогой! — громко воскликнула я так, что Ник аж подпрыгнул с моего стола и удивлённо уставился на меня. — Почему ты слушаешь этого престарелого дядечку? Я же говорила, что нужно было снимать гостиницу в Сочи, если уж твоя мама боится самолётов и не может полететь на Мальдивы. А ты всё: «Сад! Сад!» Зачем нам нужен этот провинциальный садик! Такие свадьбы только у колхозников!

Все смотрели на меня так, словно моя кукушка пробила стратосферу и улетела к звёздам, чтобы кануть в объятья чёрной дыры. Первым от шока отошёл Ник, что неудивительно. И на полном серьёзе ответил:

— Но ведь твоему папе понравилась идея с садом. Да и он платит за свадьбу.

— Вот только моему папе не нравятся престарелые мудаки! — ввентила я оскорбление в канву диалога.

— Девушка, вы что себе позволяете? — возмутился Нинкин отец, и тон его стал каким-то даже пугающим. — Я вас не оскорблял.

— Действительно, всего-то назвали моего будущего мужа алкашом и нахлебником, — иронично желчно процедила я.

— Вас как зовут? — потребовал Яйцев.

— Юля, — соврала я.

— Послушайте сюда, Юля, я запрещаю своей дочери с вами общаться. И свадьбу вы можете праздновать где угодно, но только не в моем саду! — отчеканил он и бросил трубку.

В нашем маленьком кабинете повисла гробовая тишина. Молчали все: и ошалевшая Таша, и не ожидавшая такого поворота событий Нина. Да и мы с Ником переваривали информацию.

— Мне так жаль, — всё-таки подала голос Нина, шмыгнув носом. — Если бы не я, вы продолжил бы поиски, а тут целый день потеряли почём зря.

Никита хмыкнул:

— Так, ладно, со свадьбой понятно. Будем искать место дальше. Но я вот что понять не могу: почему твой собственный отец считает тебя чуть ли не отбросом общества?

— А, это… наверное, опять с тупожоровым семейством встречался. Коля же с его папочкой каждый раз пытается выставить меня неадекватной. Мол, как можно доверять такому человеку, как Нина — ей обязательно нужен муж, чтобы её контролировал! Я как-то пыталась объяснить папе, что это не я сумасшедшая, а Митрошин, но... Он, скорее всего, только от них, вот и наговорил гадостей опять.

Слушая Нину, я подумала, что фамилию её отца нужно писать через дефис — «Брут-Мудак», потому что одного оскорбительного наименования для него явно недостаточно.

Глава 14.2 Ведьма и Яичный Мудак

Гадливый осадочек оставался со мной весь этот и последующий дни, когда стало известно, что Ташину роспись ставят через две недели: в субботу на одиннадцать утра. И тот факт, что с понедельника мы с Ташей переходили на дистанционку, совершенно не скрашивал картину. У нас все ещё не было места для проведения торжественно-банкетной части. Да и Нина, когда попадалась мне на глаза, выглядела какой-то грустной. Её лицо так и кричало: «Хей, я разочаровала важных для меня людей, и теперь мне тошно!»

Меня же так распирало от злости и желания напакостить престарелому идиоту, что за эти два дня я не написала ни строчки.

В четверг я вполне себе спокойно переночевала у родителей, честное слово, даже не поругавшись с бабкой. Хотя настроение и было паршивым. Но, как показала практика, игнорирование человека — это тоже неплохой способ не нарываться на конфликты.

А так как на пятницу договорились, что Псих вечером завезёт кота, пришлось после работы ехать домой, в мою позабытую хозяйкой квартиру, попутно заезжая за продуктами. За время моего отсутствия в холодильнике, наверное, повесилась не одна мышь, так что, в случае чего, мне будет, чем покормить кота.

Возле дома меня с пакетами уже ждали мои бабулечки ОПГ-шницы, оккупировавшие лавочки у подъезда, все как на подбор уже утеплённые к осени. Прощайте, старые платья в цветочек и лёгкие платки. Здравствуйте, расписные жилетки, длинные юбки и пояса из собачьей шерсти! А, ну, и шапки, надетые под платки. У местного ОПГ явно имелся свой личный дресс-код: как у бандитов в девяностые были спортивки, так и у бабушек — жилетки, причём явно рук одной мастерицы.

На фоне них я в своей футболке и джинсах выглядела странно. Так, словно на улице мороз под сорок, а я в купальнике и валенках.

Приметили меня бабулечки сразу же. Ещё бы — попробуйте не приметить человека, тащащего баулы с едой!

— О, а вот и наша пропажа вернулась! — протянула баб Маша.

— Что, с парнем не задалось, и ты решила вернуться в дом родной? — вторила ей Авдея Семёновна.

— Девочки, хватит завидовать, — осадила их Таисия Андреевна. — То, что мы сидим без воды, не значит, что и другие должны.

— Ах, если бы в воде дело было, — хихикнула баб Маша. — Ава просто завидует. Её-то парень давно удочки свои сложил на местном кладбище. Вот её и бесит, когда у кого-то что-то идёт хорошо.

— Ничего меня не бесит! — не согласилась Авдея Семёновна, подбоченившись.

Я же поставила тяжёлые пакеты на свободный край лавочки и принялась копаться в сумочке в поиске ключей, попутно поприветствовав бабулек.

— Ну что, Саша, как тебе жизнь почти замужняя? — поиграв седыми бровями без обиняков спросила баб Маша.

— В наши годы такого не было! — шепнула Авдея Семёновна на ухо Таисии Андреевне, а та махнула ей, мол, замолчи ты уже наконец.

— Без понятия, я у родителей была, — ответила я, и таки откопала ключи на самом дне; те зацепились брелком со звёздочкой за подкладку и никак не хотели вылазить.

— А-а-а, понятно, — разочарованно протянули баб Маша с Авдеей Семёновной чуть ли не на пару.

— Родители — это хорошо, — со знанием дела кивнула Таисия Андреевна и костылём подпёрла мой пакет, из которого как раз собиралась вылететь бутылка с молоком.

Я кивнула ей в знак благодарности, продолжая дёргать ключи с самого дна, пытаясь достать их и не порвать сумку.

Бабулечки принялись обсуждать воду, которую должны были включить ещё в четверг, так как в понедельник огромную яму в соседнем дворе уже закопали. Вот только воду так и не дали.

— Говорили — в четверг, — причитала Авдея Семёновна, — а уже пятница кончается. Если с утра воды не будет, пойду жаловаться. Я пожилой человек, а уже две недели не могу голову нормально помыть.

— В чайнике вскипяти, — предложила Таисия Андреевна.

— Ага, как же! — буркнула бабулька. — А лить я её на голову как буду? Я руки уже давным-давно кверху поднять не могу. А колени ты мои видела? Я если на них встану перед ванной, потом придётся подъёмный кран вызывать, потому что сама я уже не поднимусь.

— А я тебе говорила, когда тебе дочь ремонт делала, душ нужно было ставить! — причитала ей баб Маша ответ. — Вот сейчас поставила бы стул в душевую и села бы на него. А ты мне что тогда сказала? В ванной ты лежать любишь ведите ли! Ну, и когда ты последний раз в эту ванную залезала?

— Когда, когда? Что ты все когдакаешь? Года три назад залазила! — ответила Таисия Андреевна за соседку. — Ну, помнишь, когда нам пришлось внуку моему звонить, чтобы он помог нам её из этой ванны достать! Хорошо, что у меня хоть ключи от её квартиры были, а то померла бы — и никто не узнал.

— Я же просила не напоминать мне об этом! — вспылила Авдея Семёновна.

А я поджала губы, чтобы не засмеяться, и наконец достала ключи из сумки. В этот самый момент в наш тихий дворик въехал новый большой беленький внедорожник с тонированными стёклами, который я ранее в наших дворах не видала. Неудивительно, что я задержалась у подъезда, во все глаза изучая автомобиль, который слегка неуверенно припарковался рядом с лавочками, чуть не заехав огромными колёсами на бордюр.

И каково было моё удивление, когда пассажирская дверь открылась и из машины вышел Псих. А за его спиной я разглядела Алёшу: недовольного, нахмуренного и настолько зацикленного на себе, что он даже меня не заметил. В отличие от Психа, который захлопнул дверь прежде, чем Белозёров посмотрел в мою сторону.

Когда наши с Серёжей взгляды встретились, на его губах расцвела немного скуповатая, но всё же улыбка. И я улыбнулась в ответ, мысленно вспоминая, насколько фееричный трендец творится у меня в квартире. Вот только человеком я была, в принципе, чистоплотным, так что из всех возможных грешков там его могли ждать лишь грязные полы, пыль, да не помытые чашки из-под кофе. И то насчёт чашек я была не уверена — честно не могла вспомнить, мыла ли я посуду перед тем, как уйти на работу, пару дней назад или нет.

Так что заводить Психа в свою квартиру можно было не боясь. Тем более, что грустный Алёша в машине явно поспособствует быстрому отбыванию Серёжи из моей обители.

— Что-то вы рановато, — протянула я в качестве приветствия.

— Алёша за мной заехал, а, так как у меня было всё собрано, не пришлось ждать, — ответил Псих, а образ Олега пролетел в его словах, не заслужив упоминания.

— Понятненько, — кивнула я, и бабульки из ОПГ тоже кивнули.

Они старательно делали вид, что изучают детскую площадку, даже шушукались о том, что там мусор недостаточно хорошо убирают и что нужно пожаловаться. Но я-то видела, как они то и дело косились в мою сторону, слегка улыбаясь.

— Это очередная арендная? — спросила я, подбородком показав на машину.

— Нет, — с иронией ответил Псих. — Понимаешь, господин Правдоруб на говне не ездит. Так что великодушно решил побыть моим водителем и предложил своего белого коня.

— И что? С ним ты ездить не боишься, в отличие от меня?

— Я бы так не сказал, — фыркнул Псих. — Он столько раз проехал на мигающий жёлтый по дороге сюда, что мы с котом готовы уверовать.

Я нервно хохотнула.

И тут опустилось стекло с пассажирской стороны, и Белозёров крикнул из машины:

— Заберите своего кота. Он орёт!

— Ты тоже! — отозвалась я, и тут-то он меня заметил. Его лицо скривилось так, словно он кислого лимончика лизнул. Тут даже к гадалке ходить не нужно было, чтобы понять, что Алёша меня почему-то невзлюбил.

Он резко отвернулся и закрыл окно. А Серёжа, подмигнув мне, забрал с заднего сиденья сумку с котом. И то была реально огромная переноска, по размерам больше похожая на чемодан. Да меня такой огромный кот из квартиры выживет! Я даже подумала, что, наверное, зря предложила Психу посидеть с его животинкой. Но тут он повернулся ко мне, и я увидела через сетчатую дверцу маленький комочек шерсти, для которого эта переноска была, как для меня комната в квартире, если не вся квартира.

Серёжа вручил мне лёгкую сумку с котом, а сам взял мои пакеты с продуктами и помог занести их в квартиру.

Я, как человек далёкий от жизни с котами, наивно предполагала, что сейчас он отдаст мне кота, поцелует меня в щёчку и уедет с Лёшей в закат в сторону белых озёр. Но как бы не так.

Мы вошли в мою квартиру, и тут Псих попросил у меня ключи, чтобы не звонить каждый раз в домофон. И я без задней мысли дала, подумав, что, наверное, он забыл корм.

И вот, пока я разбирала пакеты с едой, а серо-полосато-усатый квартирант обследовал мой фиолетовый диван, Серёжа ходил вверх-вниз раз десять не иначе. Но я не понимала всего масштаба бедствия, пока не вышла в коридор. В мой небольшой, уютный и… напрочь заставленный какими-то сумками коридор!

Псих как раз спустился вниз очередной раз, так что первую стадию моего шока он не заметил. Да я, чёрт возьми, даже когда на море собираюсь, столько вещей с собой не набираю! Я принялась шерстить по пакетам, всё-таки пытаясь понять, что творится. В одном оказались лежанки. Две штуки — и обе с бирками. Два пакета оказались мешками с наполнителем для кошачьего лотка — это хотя бы понятно. А то, что я с трудом смогла сдвинуть их в сторону — это, конечно, вау. При том, что человек-то я не слабый. Потом был пакет с игрушками, разного вида и толка. Затем пакет с новыми игрушками. Пакет с сухим кормом и отдельная сумка с влажным кормом. Целая аптечка. Коробка с мисками разных форм и видов.

Но добили меня открывшаяся дверь и Псих с огромным серым нечто в руках, отдалённо напоминающим будку уличной собаки. Правда, из пластика и со свисающим вниз шнуром с вилкой.

— Это что? — спросила я, подивившись тому, насколько придушенным звучал мой голос.

— Кошачий лоток, — ответил Псих.

— А провод то ему зачем?

— Так он самоочищающийся.

И тут то до меня дошло, что не зря у него фамилия Психчинский. У человека, стоящего на пороге моей квартиры, явно имелись психические отклонения. И серый кот, сидящий на моём диване, явно считал так же. Потому что, когда Псих проходил в мою ванную, чтобы поставить лоток, Таз смотрел на него так, словно сомневался в его адекватности.

В принципе, я тоже начала сомневаться, когда мне пришлось сначала найти переноску, чтобы подключить агрегат, а потом выслушать целую лекцию о том, как чистить кошачий лоток и как часто нужно добавлять ликвидатор запаха, чтобы точно не воняло.

Свою получасовую лекцию по содержанию кота, которая то и дело прерывалась звонками Алёши, уставшего сидеть в машине, Псих закончил фразой:

— Ты, главное, если вдруг что — не пугайся, в аптечке лежит записная книжка со всеми инструкциями и там же записан номер моего ветеринара. А так я его уже искупал по расписанию, когти постриг и от всех паразитов обработал. Главное, не забывай, пожалуйста, о витаминах.

— Ага, — кивнула я, как болванчик. Этот вечер заставил понять меня одну непреложную истину: отец из Серёжи будет ещё хуже, чем хозяин кота. А теперь я ещё знала, что такое испытывать солидарность с Димой и плевать, что я этого человека никогда в глаза-то не видела.

Не знаю, обрадовалась я или нет, но после очередного звонка Алёши, который Псих проигнорировал, из окна начал доноситься вой гудка. Кто-то, а точнее — Белозёров, принялся жать на руль, и делал он это так часто, что из того же двора начали доноситься недовольные возгласы соседей.

Серёжа тяжело вздохнул; этот вздох был полон фразой «ой, идиот». И, посмотрев на меня, он произнёс:

— Похоже, всё-таки пора выдвигаться, пока он не начал кричать что-то в духе «выходи, подлый трус»!

Я усмехнулась. По всему Серёжиному виду было понятно, что он не особо хочет уходить. Да и квартиру он мою рассматривал заинтересованно. И я тоже попыталась посмотреть на свою, так сказать, берлогу взглядом со стороны. И то, что я увидела, мне понравилось: уютно, в принципе чисто, светло. Без налёта шизанутости, которым обладал и родительский дом, и Дарова студия.

Наверное, я с таким же интересом изучала бы квартиру Психа, доведись мне в ней побывать.

Серёжа нехотя пошёл в коридор обуваться, а я — за ним, тоже испытывая толику грусти, что он уезжает, даже не смотря на то, что он конкретно так загрузил мой мозг. Меня вдруг неожиданно для себя самой поднакрыло от осознания того, что мы не увидимся где-то две недели. И пока Псих зашнуровывал свои кроссовки, я мысленно била себя по рукам, чтобы не предложить ему поехать вместе. Одёрнуть себя, в принципе, у меня получилось, так что, когда Сергей выпрямился, я уже снова мило ему улыбалась.

— Главное — не корми его со стола, — вновь вспомнил он про своего кота, и тут я уже не стерпела.

— Серёжа, хватит. Я как-нибудь постараюсь ужиться с твоим котом, — и, потянувшись вперёд, поцеловала его.

Что ж, теперь в счётчике наших поцелуев значился и первый, инициатором которого была Александрина Петровна. И то оказался вполне себе долгий поцелуй. Долгий, но скорее тоскливый, чем страстный. Так целуются в аэропортах и на вокзалах за минуты до прощания на куда больший срок, чем наш.

И да, неудивительно, что Серёжа выглядел слегка опешившим, когда я отстранилась.

— Аванс на выходной, — буркнула я. — Традиция и всё такое.

Серёжа кивнул, как тот болванчик-собачка на торпеде в машине, и вышел из квартиры. И только нажав на кнопку лифта, вдруг спросил:

— А следующий выходной?

— Что-нибудь придумаем, — пожала плечами я.

Псих кивнул и зашёл в лифт, а я с глуповатой улыбкой закрыла дверь и поспешила к окну, как последняя идиотка, наблюдая за тем, как Серёжа выходит из подъезда и садится в машину. Ну, и с чего я решила, что я лучше Нины с её цветами? Возможно, я даже хуже.

Тем вечером я впервые за долгое время читала книгу. Ну, как книгу… Своеобразное пособие Психчинского по содержанию Тазиков, которое достала из аптечки. И это оказалось довольно структурированное и замороченное чтиво.

Его же кот забился под мой рабочий стол и просидел там до того момента, пока я не пошла спать. Ни на «кис-кис», ни на своё имя он не отзывался, лишь изредка поглядывая на меня заинтересованным взглядом и тут же пряча голову под лапки, если я это взгляд замечала.

Моя первая ночь с Серёжиным котом оказалась бессонной. Стоило мне погасить свет, как эта зараза выползла из-под стола и принялась обследовать жилплощадь. Он то и дело чем-то шуршал, гремел, даже свалил пару книг со стола, чем, собственно, и разбудил меня в первый раз, после которого я уже не смогла уснуть, да так и лупилась в потолок, прислушиваясь к посторонним звукам в квартире.

Неудивительно, что, когда в семь утра мне позвонила Нина с вопросом, сплю ли я, я даже без недовольства ответила, что нет. И тогда стажёрка, явно подуспокоившись, выдала:

— Александра Петровна, я хочу помочь Таше и проучить папу!

И знаете, я даже не удивилась. Странные выходки были в духе Нины.

— И-и-и? — протянула я, позевывая и вылезая из кровати.

— Мне нужен подельник! — тоном гопника из подворотни, или же бандита из девяностых, ответила мне Нина.

— Подельник в чем? — заинтересованно спросила я.

— В магическо-психологическом переубеждении! — весомо припечатала та.

И её слова так удачно упали на благодатную почву — настолько сильно меня бесил её отец, — что моё детское слегка придурковатое нутро ответило за меня.

— Я в деле.

— Тогда жду вас в десять в «Тихой заводи».

И я, отключившись, пошла собираться, ещё не зная, что выходные меня ждут такие, что скучать по Серёже и грустить в одиночестве у меня не придётся. А ещё я не знала, что вскоре запишу Нину в список моих лучших подруг, потому что таких полоумных нужно держать ещё ближе, чем врагов. Как и не знала, что мама моя тоже не прочь поучаствовать в теориях заговоров. А Нинин отец свято верит во всё потустороннее и духов боится больше, чем должники — коллекторов.

Хотя, если подумать, впереди меня просто ждали мои обычные слегка безумные выходные.

Глава 15. 1 Морские звезды

Ида не думала, что когда-нибудь вновь будет собираться в «Персию». И не думала, что это может вызвать чувство паршивой ностальгии по старым временам. Ностальгии с запахом гнили и падали, сдобренной нотками воодушевления.

Дело в том, что «Персия» — не страна, клуб — был любимым местом Попугая и принадлежал кому-то из его псевдодрузей. Ида точно не помнила, кому — в то время она практически не запоминала лица тех, с кем общалась.

Тогда девушка жила в классическом дне сурка: спала часов до трёх-четырёх, просыпалась, собиралась, красилась и затем, чтобы взбодриться, вместо кофе глыкала шампанское, которое прятала за родительской стенкой. А часов в девять за ней заезжал Попугай. Вечно навеселе — наркотическое опьянение ему вовсе не мешало садиться за руль. Он даже гордился до поры до времени, что мог кататься в таком виде и что его никогда не останавливали гайцы. Шутка судьбы или же нет, но он действительно не попадался стражам порядка ни разу за всё то время, что Ида его знала.

В то время и саму Иду, разумность которой давала кардинальные сбои, тоже забавлял этот бесконечный кураж. Она гналась за эмоциями, и Попугай ей их давал. Чего у Кеши нельзя было отнять — так это умения создать праздник вокруг себя. Карнавал из эмоций, чувств, безумств.

Наверное, даже хорошо, что, глядя сейчас в зеркало, Ида не видела себя прежнюю. Ни тебе длинных волос, уложенных волнами, ни тебе вычурного макияжа, ни отёкшего лица. А самое главное — глаза. Яркие, зелёные, со светлыми белками. Трезвые.

Когда-то давно Ида смогла откопать в себе умение подниматься и вновь становиться на ноги, даже если очень больно. И место, где ей приходилось из раза в раз проворачивать этот трюк, не столь уж важно.

Балетный класс. Больница. Ночной клуб.

Кажется, последний раз с Кешей они виделись ещё в «Персии». Устроили крупномасштабный скандал в духе «эй, сука, ты что, нарываешься?». А Ида именно нарывалась. Она вдруг, словно по волшебству, осознала, каким ничтожеством был человек, что сидел рядом. Но хуже всего ей стало от того, что она сама была не более, чем его отражением. Может быть, чуть менее ничтожным, но таким же бесящим.

Подняв голову с его плеча и мило улыбнувшись, она тихим шёпотом произнесла:

— Какое же ты всё-таки чмо.

Кеша непонимающе посмотрел на Иду и с удивлением спросил, как попугай, которого учат словам, но тот не знает их смысл:

— Чмо?

— Да, — всё так же широко улыбаясь, ответила Ида и встала с ярко-красного кожаного дивана, которых в «Персии» было море — в каждом углу по диванчику для парочек. «Персия» в принципе, по мнению Иды, всегда была несколько пошловатым заведением. И сюда как нельзя лучше вписывался Попугай, да и она в своём кричащем коротком платье, больше подходящим для проститутки, чем для некогда известной балерины, была тоже, так сказать, ко двору.

— Ида, ты что несёшь? — поинтересовался закипающий Кеша — мальчик с манией величия, который не любил, когда его авторитет ставят под сомнение. Типичное поведение человека, у которого за фасадом здания нет ничего ценного.

— Мир, свет, добро и правду, — ответила девушка, и кто-то из компании Попугая рассмеялся. Громко так, заливисто, что даже заглушил своим голосом тихую музыку, которая играла здесь по утрам для тех немногих, кто ещё оставался в здании.

И этот смех стал для Кеши последней каплей. Он встал, поправил лацканы своего малинового пиджака и тоном, не терпящим возражений, произнёс:

— Поговорим в машине.

— Извини, но я не веду серьёзных разговоров в машинах. Обычно это ни к чему хорошему не приводит. Да и к тому же вряд ли ты можешь поддерживать серьёзный разговор.

И тут завертелось. Кеша схватил с низкого столика тарелку с сыром и запустил ею в Иду. Та успела увернуться, и тарелка прилетела в стену, а осколками и сыром в итоге осыпало нимфоманку Настю, сидевшую в обнимку с очередным своим ухажёром. Крики, оры, битая посуда, невесть откуда прискакавшая бравая охрана и Ида, успевшая под шумок ускользнуть и на первом же пойманном у клуба такси направившаяся сначала к себе домой, чтобы привести себя в божеский вид, а потом и к Попугаю домой, пока тот сидел в КПЗ и ждал, когда же его влиятельные друзья подсуетятся и его выпустят.

Вот только Савельев-старший оказался быстрее влиятельных друзей, и уже к обеду Кешу сначала отправили в больницу на осмотр, а после — домой. Где он тоже провёл не слишком много времени, запертый в своей маленькой детской комнате, слушая материнские стенания за дверью. Вскоре его увезли подальше от мамочки, которая всё рыдала и отказывалась верить, что её сын может быть наркоманом.

По дороге в клуб Ида всё гадала, помнят ли там её, или пяти лет достаточно, чтобы из головы барменов и охранников стёрлось лицо когда-то громкой девушки-завсегдатая, парень которой за одну ночь умудрялся сделать клубу недельную выручку.

Ей хотелось верить в то, что, если её и не забыли, то хотя бы не узнают. Всё-таки в брюках и с короткой стрижкой она там не бывала. Да и годы брали своё. И хоть Ида и считала, что для своих лет она выглядит потрясающе, она не могла не замечать, что в ней всё меньше и меньше остаётся от той балерины, которой она была почти десять лет назад. Так что девушка не тешила себя мыслями, что она остаётся всё такой же прекрасной.

«Персия» — клуб для местной элитной молодёжи, — располагался в старом центре. В дореволюционном здании, как и многое в их городе в принципе. Какой-то потрясающей архитектурой оно не славилось, да и не было там так уж много простора, как в современных клубах. Хотя пошловатого шарма у «Персии» было всё-таки не отнять.

Ида помнила потрёпанный фасад и неоновую вывеску с лёгким флёром греческих статуй в буквах. В том плане, что каждая буква вывески олицетворяла какую-то голую богиню. Помнила она и залы с красными кожаными диванами, обилием штор, колонн и полуголых статуй. Помнила танцевальную площадку у сцены, декорированную под греческий амфитеатр. А ещё помнила тот факт, что Персия и Греция — страны в принципе разные, и что хозяина заведения это никогда не смущало.

Помнила Ида и охранников, стоящих на входе, и вереницу людей, стремящихся туда попасть. У Кешиного дружка была какая-то мания на избранность. В клуб в то время пускали только по приглашению или по знакомству. Сама Ида в своё время попала туда, потому что приглянулась охраннику, и тот, подмигивая ей левым глазом, опустил перед ней верёвку, закрывающую проход.

Как же всё это было нелепо. Абсурдно. Глупо.

Кучка себялюбивых деток богатых родителей, которые думали, что им можно всё.

Иде даже на секунду стало интересно, что сталось с Кешиной компанией. Вот только длилось это желание познания недолго — ровно до того момента, пока таксист не остановился у здания клуба. Сильно изменившемуся зданию клуба. Вместо красного кирпичного фасада на Иду смотрели белые стены, расписанные граффити, а вместо пошлой вывески чёрными готическими буквами было выведено «Новая Олимпия». И никакой тебе очереди — люди подходили к распашным стеклянно-деревянным тяжёлым дверям, и за ними их уже ждал охранник, который и проверял что-то вроде пропусков или билетов.

— Это не «Персия», — произнесла Ида, когда таксист повернулся к ней, чтобы попросить денег.

— Она самая, — не согласился мужчина. — её перестроили и переименовали пару лет назад, а местные всё продолжают звать клуб «Персией». Я, собственно, так наших и узнаю. Вместо «Новой Олимпии» — «Персия», вместо строительного «Лидер» просят отвезти «к телевизору»,

В этот момент Ида почувствовала себя не осведомлённой Идиоткой. Но решила не падать в глазах таксиста ещё больше и не спрашивать, как ей, собственно, попасть-то теперь в клуб.

Решив действовать скорее экспромтом, чем наобум Ида, расплатилась с таксистом и прямым шагом направилась к главному входу. Вы когда-нибудь видели человека, который с пеной у рта доказывает охраннику, что забыл билет дома и спорит, перемежая ругань с улыбками и предложениями решить всё миром, в то время как за ним уже собиралась огромная очередь?

Что ж, Ида, к своему огромному неудовольствию, оказалась именно таким человеком. Хотя почему оказалась? Она в принципе всегда была таким человеком.

И охраннику — молодому симпатичному мужчине лет двадцати с небольшим — было очень сложно противостоять её напору. Настолько сложно, что в какой-то момент он не выдержал и сказал:

— Подождите, я позову руководство, и они решат ваш вопрос, — и, нажав на какую-то кнопку, принялся пропускать других людей, чтобы хоть немного разрядить очередь.

Ида простояла минут пять в светлом лаконичном фойе, по одной стене которого стояла стойка регистрации, а по другой — закрытый на лето гардероб. Она стояла и гадала, не вызвал ли мальчишка вместо начальства группу быстрого реагирования и не войдут ли сейчас в двери люди в форме и не выведут ли её под белые рученьки вон. Мысль оказалась настолько навязчивой, что Ида даже достала телефон и аккуратно включила камеру, чтобы заснять на видео всё происходящее и залить в сеть для антирекламы, если её не пропустят в зал.

Но тут белая шторка за спиной мальчика-охранника отодвинулась в сторону, и оттуда выглянула девушка. Смутно знакомая девушка. Она встретилась с ней взглядом, вздрогнула и шторка опустилась, скрыв девушку за ней.

Ида бы ни за что не запомнила чьё-либо лицо за несчастные секунды, но девушка попала на камеру, и включив видео, женщина повнимательней присмотрелась к пухлощёкой кареглазой брюнетке. Ида не сразу признала в ней Марину, подружку нимфоманки Насти. Всё-таки цвет волос решает. Когда они зависали в одной компании, Марина вечно осветляла волосы, и цвет они принимали жжёно-жёлтый, как у цыплёнка.

И вот когда Ида всё-таки признала знакомую, девушка, бывшая младше Иды лет на пять, вошла в фойе через зал клуба и направилась прямиком к Иде, всеми силами делая вид, что она важная персона, а не крохотная ручная собачка королевы, которую могут как погладить по шёрстки, так и пнуть под зад. По крайней мере, именно такими Ида запомнила отношения Насти и Марины. Такие две закадычные подружки, где одна вечно на побегушках, а вторая — просто хрюшка, хотя скорее «шлюшка».

— Пойдёмте со мной, — тихо попросила Марина.

А Ида, широко улыбнувшись, ответила:

— Пойдём. Почему бы и не пойти. А куда?

Марина не смахивала на работника ГБР и вряд ли отправила бы Иду в отделение полиции, так что та уже не волновалась. Куда бы Мариночка её ни повела, это явно окажется место внутри клуба, и оттуда Ида как-нибудь да и ускользнёт, куда ей нужно будет.

— К директору, — произнесла девушка.

Ида же кивнула и последовала за ней, пытаясь всё-таки вспомнить, кто же был хозяином «Персии» и изменился ли он в принципе. Так как всё новое убранство ещё не успевшего заполниться клуба говорило о том, что «Новой Олимпией» управляла другая рука. Рука куда более умелая и не обделённая чувством стиля. То тут то там мелькали старые статуи, расписанные граффити. От кожаных диванов и штор не осталось ничего. Их заменили цепями и пластиком, который больно хорошо имитировал битое стекло. А ещё вокруг стало много цветов.

В ночном клубе кадки с деревьями, обвитыми неоновыми лентами, словно змеями, и вазы со срезанными цветами смотрелись так странно, что Ида подумала, что над этим местом определённо поработал какой-то дизайнер. Потому что по-другому она не могла воспринять подобную мешанину, которая в принципе казалась ей вкусной, хоть и слегка кричащей.

Клуб ещё был полупустым, хотя музыка уже играла и где-то даже мелькали танцующие, но привычной толкотни ещё не было. Однако же, когда Марина повела Иду на второй этаж, где располагались приватные комнаты, женщина всё-так заметила для себя кое-что интересное. Музыкантов, подключающих оборудование на немного гранжевой сцене. Такой, как если бы Олимп вдруг стал не греческим мифом, а чем-то современным.

Музыканты, судя по всему, были все на месте. Вот тебе и барабанщик, и бас-гитарист, и вокалистка, и клавишник. Вот только Дара, из-за которого Ида и пришла, рядом со сценой было не видать. Хоть он и обещал Виктории, что придёт.

Иду кольнуло иглой разочарования, но она не позволила чувствам отразиться на её лице и продолжила шествие за Мариной к этому мифическому директору.

Вот только увидеть за дверями кабинета Настю Ида никак не ожидала. Это как вместо Зевса встретиться с Герой.

В отличие от Марины, Настю Ида признала сразу. Настолько фактурной и запоминающейся была её внешность: охристые глаза, широкие брови слегка на взлёт, нос с едва заметной горбинкой, пухлые алые губы, впалые щёки. Глухое платье-футляр без намёка на откровенность, которую девушка так сильно любила раньше. И в довершение — длинные, почти по копчик, белые волосы, собранные в высокий конский хвост.

Пусть Настя никогда не считалась красоткой, но внешность её цепляла на крючок, так же, как и взгляд: манящий, томный, глубокий.

— Здравствуй, Ида, — первой поприветствовала её Настя и встала из-за стола. Надо заметить, чистого стола, на котором было разве что несколько папок, тонкий ноутбук и парочка дорогих ручек в футлярах.

— Здравствуй, — коротко ответила Ида и без малейшего стеснения вошла в кабинет, а затем вальяжно уселась на одном из диванов.

Кабинет у Насти оказался просторным. Хотя почему «оказался»? В отличие от всего остального клуба, кабинет совершенно не изменился с тех пор, как принадлежал предыдущему владельцу. Ида даже помнила, как в одну из попоек ей стало плохо, и она заблевала кожаный диван, на который села Марина, последовавшая за ней в кабинет.

— Я ведь даже не поверила Маришке, когда она сказала, что наша Морская Звёздочка устроила скандал в фойе, — продолжила Настя. Она обошла стол и пышными бёдрами присела на его крышку, скрестив длинные ноги в лодыжках.

А Иду всю передёрнуло. «Морская Звёздочка» — так её называл Кеша, когда между ними было всё нормально, и «Мерзкая Водоросль» — когда отметка отношений стремилась к нулю или же когда они оба немного трезвели.

Вот и сейчас Иде показалось, что она протрезвела, и настроение её резко упало вниз.

— Значит, плохо меня знаешь, раз не поверила, — процедила Ида и, нащупав в кармане пачку сигарет, достала её. — Я закурю?

— Извини, но нет, — покачала головой Настя. — Здесь больше не курят.

— Что так? — изогнула бровь женщина, но пачку убирать не стала.

— Новый хозяин — новые порядки, — равнодушно ответила Настя, которая только внешне оставалась всё той же девчонкой, которую Ида хорошо помнила, А вот внутренне Настя, казалось бы, изменилась до неузнаваемости. Изменилась, как и сама Ида.

— А что случилось со старым?

— С Денисом-то? — спросила Настя с лёгкой усмешкой на губах.

И Ида наконец-то вспомнила прошлого хозяина заведения. Имя потянуло за собой образ костлявого худощавого мужчины со злым взглядом и самую малость орлиным профилем. Человека с грязным языком, который комплиментами считал пошло-вульгарные мерзости. А ещё человека, любившего ввязываться в драки: на любой вопрос ответ был один — кулак.

— Отдыхает и работает за счёт государства, — с ироний ответила на свой же вопрос Настя. — Савельев постарался, насколько я знаю. Его прикрыли буквально через полгода, как Попугай уехал за границу.

Она показала одной рукой кавычки в воздухе и усмехнулась, словно знала, что история про работу за границей не больше, чем фикция. Ида никак не отреагировала на провокацию и задала встречный вопрос:

— А ты тут как оказалась? Обольстила нового хозяина, и он тебя поставил управляющей?

— Нет, уговорила папу выкупить клуб, когда его выставили за бесценок на торги. Дениса ведь лишили почти всей его собственности, оставили только квартиру — и то, наверное, потому что в ней прописана его бабушка и сын. Он ведь знатно так покуралесил в своё время... Наркотики, отмывание денег, мелкое и крупное мошенничество. Ты вот знала, что у него с несколькими автосалонами была схема отмыва через автокредиты? Брали с улицы людей, готовых на всё, оформляли в «Персию» на крупную должность с хорошей зарплатой, проводили через налоговую, а затем брали на них кредит на машину. Деньги с кредитов забирали себе, а машины так и оставались в салоне.

Ида постучала ногтем по дивану и хмыкнула:

— Интересненько.

— Да, — кивнула Настя. — Кеше повезло, он вовремя смотался, а то его, скорее всего, вместе с Денисом-то и накрыли бы.

— А жена его?

— Ева? В городе ещё, насколько я знаю. Но я бы на твоём месте с ней не пересекалась. Она тогда-то тебя недолюбливала, а сейчас и подавно.

Ещё один образ вслед за именем. Хабалка под маской интеллигентки. Пышногрудая блондинка, вечно вещающая о манерах и о том, что порядочной женщине нельзя матершинить. Вот только этой порядочной женщине ничего не помешало разбить бутылку и порезать лицо девушке, которая ответила на ухаживания её мужа. Ида помнила, как после Денис и Ева дрались прямо на танцполе клуба, и он оттаскал собственную жену за волосы, а она прокусила ему руку до крови.

— Это ещё почему? Не помню, чтобы я хоть как-то ей вредила. Или она всё ещё ревнует ко мне своего Дениску? Ты ей передай, пусть не переживает, я не фанатка тюремных встреч. Хотя и свободный он был мне не шибко-то и нужен.

Ида даже рассмеялась, а Марина поджала губы, в то время как Настя, склонив голову к плечу, произнесла:

— Дело не в ревности, а в денежной жадности. Ева проходила по статье как его подельница. Не знаю, как так вышло, но ей из-за ребёнка дали отсрочку на четырнадцать лет. Их мальчишке года даже не было. Так что сядет Ева после того, как её сын паспорт получит, если до того времени никак не накосячит.

— А я-то тут при чем? — Ида в принципе понимала, к чему клонит Настя, но решила уточнить.

— В последний раз, когда я её видела, она меня убеждала, что это вы с Кешей решили таким образом спрятать какие-то свои махинации или просто отомстить. Ведь вы оба уехали из города накануне разразившейся драмы.

— Знаешь, таким макаром можно обвинить кого угодно, кто уехал из города в это время, — сделала вид, что не придала значения Настиным словам Ида.

— Я ей то же самое сказала, — кивнула новая хозяйка клуба. — Но ты ведь знаешь, какая она, наша Ева?

— Хотелось бы забыть, — ответила Ида, и, всё-таки наплевав на Настин запрет, достала сигарету и вложила в рот. Но не закурила. Не успела.

— Тогда почему ты здесь? Если не чтобы вспомнить молодость? — таки задала интересующий её вопрос Настя.

— Музыку пришла послушать, — пожала плечами Ида. — У вас тут сегодня какая-то новая группа играет.

— Ах да, «Чейз», — кивнула женщина, явно осведомлённая о делах своего заведения куда больше, чем когда-либо был Денис. — Протеже моего мальчика.

— Неужто остепенилась? — с усмешкой спросила Ида, подавшись вперёд.

— Нет, просто обзавелась несколькими постоянными партнёрами. Что-то вроде гостевого брака, только на шведский мотив.

— Ты всегда была нестандартной, — фыркнула Ида.

— Нет, я просто всегда любила себя. Это куда проще, чем ломать свою жизнь из-за мужчины. Хотя ты об этом знаешь куда лучше меня.

Ида закурила. И выпустила несколько колец дыма в Настину сторону. Осведомлённость той о некоторых аспектах биографии Иды её саму бесила. Хотя Ида сама была виновата: нечего было открывать рот по пьяни.

— Ладно, Ида, общаться с тобой, конечно, интересно, но мне работать надо. Да и музыканты твои скоро начнут выступление. Так что не буду тебя отвлекать, раз ты тут только ради них.

Глава 15.2 Морские звезды

Выйдя из директорского кабинета, Ида ощутила себя как-то странно. Она сделала от силы пару шагов и привалилась к стене. Её накрыло тихой тревогой или даже паникой. Такой, когда сам ещё толком не понимаешь, что именно тебя напрягает. Когда в голове роятся мысли, а ты не можешь ухватить ни одну за хвост, как серую кошку в комнате.

Ида настолько погрузилась в себя, что не заметила Марину, последовавшую за ней из кабинета. Она достала ещё одну сигарету из пачки и крутанула колёсико зажигалки, но поджечь не успела.

— Здесь стоят датчики дыма, — достаточно громко, чтобы перекричать музыку, произнесла Марина, и Ида, вздрогнув, опустила зажигалку.

— А в кабинете их нет? — усмешкой спросила Ида.

— Настя иногда курит, так что там их отключили, — ответила Марина и подошла ближе.

— Ясно, — буркнула Ида и, отцепив себя от стены, пошла к лестнице, ведущей на первый этаж, стараясь не обращать внимания на Марину, тащившуюся следом, как какая-нибудь компаньонка, призванная контролировать свою госпожу, чтобы та не упала в грязь лицом.

Забавно, конечно, но неужели Настя так сильно боится, что Ида выкинет какой-нибудь фортель, после которого той придётся закрыть свой клуб, так скажем, на ремонт? Мелькнувшая мысль позабавила женщину, и это непонятное чувство тревоги немного отпустило её.

— Марин, — позвала она, — и сколько вы с ней уже вместе?

— С первого класса, — ответила женщина.

— И тебе всё ещё не надоело быть её секретаршей? — с издёвкой спросила Ида. — Марина, а как же карьерный рост?

— У тебя отвратительное чувство юмора, — ответила женщина.

— Разве кто-то говорил, что я шучу? — поинтересовалась Ида и, не получив на свой вопрос никакой реакции, остановилась. — Ладно, Мариш, иди к своей хозяйке. Торжественно клянусь не устраивать дебошей: послушаю музыкантов и поеду домой.

— У тебя нет браслета. Без него тебя не будут обслуживать и попросят на выход сразу же, как заметят.

— Ну, так дай мне браслет, — пожала плечами Ида.

— На сегодня я твой браслет, — отрезала Марина.

— Что, прям настолько мне не доверяете? Может, мне просто уйти?

— Настя же сказала, что ты можешь послушать своих музыкантов.

— Да не мои они! — вспылила Ида, которую подобная формулировка немного нервировала. — Мне что, уже нельзя интересоваться группой?!

— Можно, — ответила Марина. — Пойдём я провожу тебя в Настину ложу. Оттуда лучший вид на сцену.

— Пойдём, — кивнула Ида, понимая, что её решили практически запереть, так сказать, оградить общество от неё.

Так называемая Настина «ложа» оказалась небольшим альковом на межэтаже, куда можно было попасть, только вернувшись на первый этаж и пройдя мимо сцены через весь танцпол, поднявшись по нескольким ступенькам. Хотя «альковом» маленькую комнатку с несколькими мягкими диванчиками можно было назвать с натяжкой — всё-таки ложа была куда крупнее стандартного алькова. Однако стоит отдать должное: так как ложа располагалась чуть выше уровня первого этажа, вид на сцену открывался действительно хороший.

Марина проволокла Иду через весь танцпол прямиком к нише и, можно сказать, буквально втолкнула её туда, а сама села на входе, точно маленький цербер, чем немало так позабавила Иду. Вот только изначальный план полетел псу под хвост.

Ида сидела, ждала начала концерта и во все глаза смотрела на сцену, пытаясь разглядеть Сашиного брата. Она думала, что тот непременно должен быть где-то рядом со сценой, раз уж обещался прийти. Но народу становилось всё больше и больше, а рыжей макушки среди них всё так же было не видать, отчего Ида начинала злиться.

Как так-то? Она пришла сюда из-за него! Устроила скандал из-за него! Встретилась со своим прошлым из-за него!

А его тут нет!

Все попытки Марины завести разговор потерпели крах, так как Ида была совершенно точно не настроена на эти самые разговоры. Предаваться воспоминаниям не было её любимым развлечением, скорее пыткой.

В принципе, она даже обрадовалась, когда музыканты всё-таки начали играть, хоть немного отвлекая её. Ида сделала вид, что всецело сосредоточилась на музыке — такая вся из себя одухотворённая личность — и Марина больше не предпринимала попыток её отвлечь.

Под светом прожекторов Вив, девчонка с немаленьким самомнением, начала петь. Лирично, с надрывом, удивительным образом цепляюще. Но совершенно не так, как того требовала клубная атмосфера.

Ида сидела смотрела на блондинку в драных джинсах и рваной рубашке и, что удивительно, вслушивалась в текст. Она ведь раньше никогда не интересовалась текстами группы «Чейз». И то, о чём пела Виктория, поставило Иду в тупик. Пока ты резал меня без ножа, Я, что странно, совсем не боролась. Быть может, болела моя душа, Ведь на тебя она напоролась. Мой страх не превыше тоски, И печаль я не прячу за маской. Глупость, но это не я, кто боится огласки…

Ида не могла понять, почему девушка решила начать концерт именно с этой песни. Но продолжала вслушиваться. И, удивительное дело, молчащий зал, тоже слушал.

У тёмного принца паршивая маска, Ведь он пришёл не на тот маскарад, На этом дне не верю я в сказки, И звёзды Морские тут, увы, не горят.

Ида ощутила, как по коже пробежал холодок. Было что-то в тексте такое, что завораживало, цепляло, и мелодично-хрипловатый голос Виктории как нельзя лучше ложился на музыку, такую же неспешную и надрывную. И Иде показалось, что то был своеобразный стратегический ход. «Чейз» не пытались зажечь и раскачать зал. Не пытались, так сказать, преподнести себя в лучшем свете. Они словно бы пошли от обратного и просто заявляли: «Это мы, а это — наша музыка».

Ты думал, я феникс и что я вновь лишь сгораю. Что поднимусь я из пепла вновь к звёздам. Но нет, я на дне. И только пучина морская Не даёт меня уничтожить.

И только когда отзвучал последний аккорд песни, Виктория наконец заговорила с залом:

— Как вам? — крикнула она в микрофон. — Это новая песня для нашей группы, и мы решили именно с неё начать знакомство с вами. Удивительно, но мы так и не дали ей названия, но поспешили исполнить…

Почему-то именно её слова разбили для Иды весь шарм момента. Словно секунду назад она была околдована, а потом чары спали. Она увидела натяжную улыбку Вив, словно та пыталась строить из себя милашку, которой не являлась, пытаясь понравиться всем и каждому, и тем самым лишь отталкивая от себя Иду.

Ида больше не вслушивалась: дальше пошли совершенно другие тексты, в которых девушка не чувствовала той завораживающей надломленной холодности, что прозвучала в первой песне. Исполняя музыку «ЧИЖа», Виктория будто бы больше не чувствовала того, о чём пела, и фальшивила если не голосом, то душой.

Зал, заворожённый первым исполнением группы, понемногу терял интерес. Танцпол опустел, люди возвращались к своим столикам, но кто-то всё же оставался и даже пританцовывал, хотя музыка «Чейз» совершенно не подходила для клубного формата. Под такую музыку нужно не танцевать, такую музыку нужно чувствовать.

Выступление не произвело того фурора, на который рассчитывала Виктория. Но Ида не видела на лице девушки какого-то сильного разочарования. Возможно, у них с Вив были разные представления о значении слова «фурор».

Только окончательно потеряв интерес к сцене и обратив свой взгляд в зал, Ида заметила возле барной стойки Настю, а рядом с ней и Дара. Эту рыжую макушку она узнала издалека, а уж когда он слегка повернулся, сев полубоком к бару, и его лицо осветила подсветка, сомнений не осталось.

Дарий Клевер в компании блондинки-нимфоманки Насти собственной персоной.

Ида даже подумать не успела, а уже вскочила на ноги и, обогнув маленького возмущающего цербера-Марину, поспешила через зал к бару — благо, тот располагался недалеко, как, в принципе, и всё в «Новом Олимпе».

Настя стояла к Иде спиной и не смогла бы её увидеть, даже если бы захотела. А Дар приближение, так сказать, подруги сестры заметил и во все глаза уставился на неё, пропустив мимо ушей очередной комментарий хозяйки бара. Одет он был в чёрную толстовку с капюшоном и чёрные джинсы, так что неудивительно, что Ида не сразу его приметила. Небось сидел тут всё время, надвинув капюшон на голову, как герой какого-нибудь шпионского романа!

— Думаю, получилось очень даже неплохо. В вашей Вив есть нечто интересное… — разглагольствовала Настя, которая всегда умела чисто по-бабски трындеть. Разговоры в духе «обо всём и ни о чём конкретном».

Ида же в их компанию заявилась, как гром среди ясного неба в самый разгар лета, и, схватив парня за руку, дёрнула за собой.

— Пошли отсюда, — сказала она ему.

Вот только все основные персонажи остались на своих местах, а у Иды банально не хватило сил утащить Дара за собой. Так что картина получилась поистине занимательная или даже нелепая. Однако точно совершенно не пафосная и явно не подходящая для дорогого кино.

Ида, цепляющаяся за предплечье Дара, как обезьяна за ветку пальмы. Дар, смотрящий на подругу сестры со смесью удивления, непонимания и какой-то лишь ему понятной иронии. Настя, во все глаза уставившаяся на знакомую, с немым вопросом в глазах, мол, Ида, что тут творится?

И Марина, несущаяся через весь зал с воплем:

— Ида, пожалуйста, без скандалов!

Тяжело вздохнула Настя, во взгляде которой теперь читалось что-то в духе покаяния судьбе с нотками тихой злости.

А тут ещё и Дар решил, что язык от природы был ему дан, чтобы задавать тупые вопросы.

— Что ты тут делаешь?

Ида вдруг осознала, что ситуация из нелепой плавно перетекает в идиотскую. И так как идиоткой она себя чувствовать не любила, в её голове тут же запустился мыслительный процесс для придумывания лжи. Она отпустила руку мужчины и, отступив на шаг, расправила плечи.

— Ой, так это ты. Извини, перепутала тебя с другим.

Ей показалось, или у Дара дёрнулся уголок губ?

— Это с кем же? — спросил он.

— Вы знакомы? — вторила ему Настя, за спиной которой маячила Марина и по взгляду её Ида понимала, что та тихо молится об её уходе.

— Да, — прежде чем Дар успел что-то сказать, ответила Ида, — младший брат подруги.

— Старший, — поправил её Дар.

— Но не умом.

Парень хмыкнул, а Настя улыбнулась уголками своих ярко накрашенных губ. И от этой улыбки Иде стало как-то не по себе, ведь Настя точно всё поняла.

— Так с кем ты меня спутала? — спросил Дар, чем изрядно позабавил Настю и разозлил Иду.

— Какая тебе разницы, малыш? — спросила она, мысленно соображая, как в принципе уйти из клуба и утащить парня за собой. Оставлять Сашиного брата в руках Насти и её специфических наклонностей ей точно не хотелось.

А то окажется милой игрушкой на одну ночь в руках очаровательной Настасьи Тимофеевны и будет потом плакать ночами в подушку, потому что его бросили. Ида плохо представляла себя в роли рыцаря в сияющих доспехах, да и Дар вряд ли походил на принцессу, но мысль о нём, плачущим в жилетку младшей сестры, почему-то позабавила.

— Просто интересно, — ответил он.

Настя же, тем временем положив локти на столешницы и уперев подбородок в ладони, смотрела на них взглядом любительницы мыльных сериалов, которой она, насколько Ида помнила, и была.

Ида фыркнула.

— Интересно ему, видите ли. Малыш, — с нотками нехилого такого пренебрежения вновь протянула она, — не лезь в дела взрослых. Нос ещё не дорос, чтобы в мои дела лезть.

Настя коротко хохотнула, чем вновь привлекла к себе внимание Иды.

— Я-то думала, ты тут из-за музыкантов, — с милой улыбкой змеи в террариуме, произнесла Настя. — А ты тут, оказывается, какого-то мальчика караулишь.

«Какого-то мальчика» — слова крутились в голове, как лопасти вентилятора. А Ида мысленно стукнула Настю головой о стол. Неудивительно, что они никогда не смогли бы стать подругами.

Отнекиваться было уже бессмысленно, и Ида выдала почти филигранную ложь, собранную на коленках за считанные секунды.

— Ну да, ищу здесь своего художника. — с каменным лицом произнесла она и перевела стрелки. — Я тебе не рассказывала, что запустила платформу писательскую?

— Нет, — ответила Настя. — Впервые слышу.

— Неудивительно, ты ведь никогда не интересовалась ничем мало-мальски интеллектуальным, — хмыкнула она, чем немало так разозлила хозяйку клуба. — Собственно, что до Серафима… Понимаешь ли, у нас дедлайны, а этот идиот вместо того, чтобы рисовать для первой главы комикса, шатается по ночным клубам и концертам в поиске вдохновения,

Ида как по нотам разыграла праведное возмущение:

— То я его из одного клуба вытаскиваю, то из другого. Может, его под домашний арест посадить надо было?

— Сомневаюсь, что он хоть что-то нарисует, запертый в четырёх стенах, — ответил ей Дар.

Ида же лишь пожала печами.

— Ну, его всё равно здесь нет. Наверное, приметил меня и сбежал. Так что я тоже пойду. Приятно с вами попрощаться! — и, помахав им всем ручкой, развернулась и пошла к выходу.

Ида куда медленнее, чем могла бы, пробиралась через толпу, оставляя Сашиному брату возможность последовать за ней. Однако от одной только мысли, что он останется в компании Насти, её внутри всю корёжило и скручивало в бараний рог.

Выйдя из зала в фойе, женщина мысленно посетовала, что сейчас не зима и что ей не нужно стоять в очереди в гардероб и ждать, пока ей отдадут её пальто. Всё ещё оставляя Дару хотя бы крохотный шанс, она подошла к парню за ресепшеном, с которым ругалась не так давно, и, чтобы потянуть время, решила перед ним извиниться за скандал. И ему настолько не хотелось иметь с ней дело, что он каждый раз в ответ на её извинения повторял одну и ту же фразу:

— Девушка, всё хорошо, идите.

И вот, когда их диалог в очередной раз зашёл в тупик, а Дара все нигде не было видно, Ида вспылила, послала работника лесом и вышла из клуба в ночь, мысленно матеря Сашино брата. Затем вспоминала томные жеманные улыбки Насти и материла парня ещё сильнее.

В целом, она понимала, что ведёт себя по-идиотски. Наверное, даже хуже, чем когда бы то ни было. Она ведь надеялась на феерично-неожиданную встречу с накалом эмоций и толикой страсти. А вышло просто тупо. Настолько тупо, что хотелось провалиться под землю. А Сашиного брата предварительно прикопать в ближайшем палисаднике, желательно живьём. С табличкой над могилой «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о бездарном человеке».

Бездарная, правда, в данном случае сама Ида.

Решив перестать вести себя, как идиотка, хотя бы в это вечер — хотя, скорее, уже ночь, — Ида вызвала такси с твёрдым намерением уехать отсюда. А ещё она решила отобрать у Дара последний шанс на встречу и, перейдя дорогу, углубилась в небольшой скверик, что делил пополам улицу и односторонние полосы движения.

Девушка села на одну из лавочек и уставилась на небо. Ночь выдалась поистине безоблачной и звёздно-лунной. Но как бы абсурдно это ни звучало, ей нравились не эта ночь, а те, что наступали в их городе с приходом осени. Когда на теплицах Яйцевых включали мощнейшие лампы, чтобы подсвечивать посадки, и ночи в их городе становились жёлтыми. Свет отражался от затянутого неба и освещал весь город, а в тех районах, что располагались ближе всего к теплицам, и вовсе казалось, что ночь не сменила день — настоль светло было вокруг.

Наверное, поэтому Ида когда-то и выбрала Питер — своеобразный летний аналог её жёлтым ночам. И почему-то именно ближе к осени её чаще всего тянуло в родной город.

Телефон пропиликал о том, что такси подъехало к клубу, и ей пришлось выйти из сквера и перейти дорогу, чтобы уехать. Не глядя по сторонам, Ида подошла к серебристому седану и, открыв дверцу, плюхнулась на пассажирское сидение.

И только водитель, поприветствовав её, собрался трогаться, как не успевшая заблокироваться дверь за его сиденьем распахнулась и в машину сел мужчина в чёрной толстовке с накинутым на голову капюшоном.

Такой, знаете, своеобразный момент из фильма ужасов. Водитель аж пискнул от страха и, вздрогнув, резко отпустил сцепление. Машина заглохла.

Ида уже собиралась доставать из сумочки перцовый баллончик, который таскала с собой на постоянку, но тут мужчина скинул капюшон, и она признала Дара.

Вот только её почему-то совершенно не обрадовало наличие Сашиного брата в такси.

— Вышел из машины немедленно, придурок! — сквозь сцепленные зубы процедила она.

Однако Дар лишь усмехнулся и, не сказав ни слова, пристегнул ремень безопасности. Что ж, похоже, у вечера всё-таки будет продолжение…

Глава 16. Дареному абсурду в зубы не дают...

Дара редко — крайне редко — колотило от злости. В их семье за эту эмоцию обычно отвечала Дрия. Не человек, а пороховая бочка — так её временами называл дед Женя. Про Дара же дед говорил, что из него вышел бы неплохой политик. Ведь ему всегда нужны были прихлебатели и обожатели, которых можно было вести за собой.

И да, в принципе, с дедом Дарий был согласен — тщеславия ему не занимать. В отличие от злости. Этой эмоции ему всегда не хватало. Он мог обидеться. Мог расстроиться. Но не злился.

По какой-то непонятной для него причине мысленно Дар вставал на место обидчика и пытался понять, почему тот поступил так, а не иначе. И попытки понять других из раза в раз приводили Дара к матери, которая говорила поистине шедевральную фразу:

— Проблема думающих людей в том, что они считают, будто и остальные наделены этим талантом. Вот только не всем раздавали при рождении ум — многим досталась лишь удача, которая нет-нет да скрывает тотальное безголовье.

Однако даже у его понимания имелись границы. И Вив их перешагнула.

Дар сидел за барной стойкой и всё ещё пребывал в шоке от того, что Виктория исполнила Тимохину песню. Песню из списка запрещённых. Песню, которую Тим не дал Дару. Песню, с которой «Чейз» начали своё выступление.

Дар сидел за барной стойкой и его колотило. Но всё-таки не от злости. А от ревности. Он ревновал песню, друга, свою группу.

Внутри него словно бы что-то надломилось, а в голове прозвучал тонкий ехидный голосок: «Ты же сам всё оставил. Жалкий трус!»

О да, для себя Дар всегда был самым безжалостным судьёй и самым жестоким палачом. В то время как других судить не брался.

Примерно тогда к нему и подсела блондинка — хозяйка клуба «Новый Олимп», с которой они сегодня уже разговаривали до открытия. Эффектная, стоит заметить. И, как сказал Вит, больно уж «тепличная». Женщина, для которой побои — это будоражащая сцена из фильма, а не реальность. Хотя суждения Вита были более чем поверхностны, Дар в чём-то с ним мысленно соглашался.

А потому Анастасию Тимофеевну мужчина воспринимал без особого пиетета: вежливо, но без подобострастия, которым отличился Викин — прости, Господи — продюсер. Этого мужчину Дар не переносил на каком-то глубинном уровне. А уж с пахнущей нафталином фразы: «Ребята, познакомьтесь с нашей благодетельницей!» — передёрнуло не одного только Дара.

Вит тогда смотрел на продюсера взглядом человека, которому все возможные благодетели осточертели уже очень давно. Парень тогда даже ляпнул своеобразную грубость:

— Интересно было бы узнать, как выглядит благодетель нашей благодетельницы…

Вит всегда был немного закостенелым человеком и приверженцем веры в мифического бога «Насасало». А с верующими людьми спорить себе дороже: их в принципе нереально переубедить. А так как в остальном Вит был нормальным парнем, ему его религиозные наклонности прощались.

Всеми, кроме Вив, которую он бесил так же, как Дара — её продюсер. Глубинно бесил. Как воспалившийся ноготь на ноге или как дед Женя, когда в очередной раз начинал читать свою проповедь о том, что Петрович — это диагноз.

Но вернёмся к Анастасии Тимофеевне. Эффектной Анастасии, которая непонятно зачем подсела к Дару в самый разгар выступления и начала болтать неизвестно о чём. Дар слушал её вполуха, больше сосредоточившись на Вив, подмечая моменты, где та сфальшивила. Их было немного: лишь несколько раз — гораздо меньше, чем раньше. Тут явно постарался педагог по вокалу, к которому её отправили родители по настоянию Дара. За те полгода, что Виктория занималась с ним, её техника пения заметно улучшилась.

Вот только Вив безумно нервничала перед большим количеством людей в зале, пускай их едва ли было больше пары сотен. И после первой же песни девушка настолько сосредоточилась на правильном пении, что совершенно обезличила музыку. Вив попадала в ноты, но не попадала в души.

И это в какой-то мере напрягало Дара.

Он мысленно составлял список того, что нужно будет сказать Вив, и попутно отвечал Анастасии Тимофеевне — чаще всего невпопад.

И так бы всё и продолжалось, если бы он не заметил Иду, о которой, признаться честно, он немного подзабыл, в последнее время погрязнув в подготовке к выступлению Вив. Наверное, Иде это не понравилось, раз она решила сама о себе напомнить. Ярко накрашенная, с взъерошенными в творческом беспорядке волосами, в облегающих брюках и рубашке; Ида не обладала такими же пышными формами, как та же Анастасия Тимофеевна, но цепляла взгляд куда больше. Была в ней какая-то доведённая до абсолюта грациозность, которую не портила даже лёгкая хромота.

Женщина пробиралась к нему через весь зал, не видя препятствий, как ледокол в Северном Ледовитом океане. Да и взгляд у неё был таким же холодным и не предвещающим ничего хорошего. А сзади с видом жертвы кораблекрушения семенила Марина — секретарша Анастасии Тимофеевны.

Ида подлетела к Дару и, схватив за предплечье, дёрнула. И Дар, из чувства банальной упёртости, напрягся всем телом, чтобы она не смогла даже сдвинуть его с места. Считанные секунды, но шок на лице женщины того стоил. Правда, она достаточно быстро взяла себя в руки.

Однако единственный вопрос, который действительно волновал Дара — как она здесь оказалась?

На этот вопрос Ида явно не собиралась отвечать, пустившись в пространные объяснения про какого-то художника, который ищет вдохновения то тут, то там и не работает, как надо. Дар в эту байку не поверил, тем более что Анастасия, с которой Ида была неплохо знакома, судя по их диалогу, непреднамеренно слила подружку. А, может, и намеренно. Кто их, этих женщин, разберёт: они то дружат, то воюют, и чаще всего их взаимоотношения друг с другом могут меняться по семь раз на дню. Но, если верить маме, то женщины не меняют своего отношения, а лишь скрывают его, когда им это нужно.

Диалог подошёл к концу быстрее, чем Дар на то рассчитывал. И Ида, развернувшись, ушла. Пружинистой и немного злой походкой. Она даже ненадолго словно бы перестала хромать. Но так ему только показалось.

Дар собирался пойти за ней сразу, но Анастасия остановила его лёгким прикосновением длинных пальцев к запястью.

— Ида не любит, когда за ней бегают, — с усмешкой произнесла женщина. — Она любит играть на нервах людей и точно так же выбирает тех, кто может сыграть на её.

Дар хмыкнул:

— Я это уже понял, — и, скинув её руку, встал с табурета.

— Чем изощрённее игра, тем ей интереснее, — крикнула ему в спину Анастасия, но Дар её уже не слушал.

Он поспешил к ребятам, которые как раз закончили выступление. Решил, так сказать, отчитаться перед уходом. Всё-таки уходить, никому ничего не сказав, было не в его правилах. Да и хотелось хоть немного поиграть на нервах женщины в отместку. Таких людей, как она, Дар неплохо знал: Ида чем-то отдалённо напоминала его мать.

«Ледяное озеро, через которое можно разглядеть кратер спящего вулкана» — так однажды назвал Марфу Васильевну Тимоха. Красивые слова человека, который мыслил только образами. И если бы Дар решил спросить у Тима, что тот думает по поводу Иды, то ответ получил бы столь же прозаический. Что-то о вечно готовых взорваться вулканах или минном поле, где шаг вправо, шаг влево — и мир накренится, а ты тут же упадёшь.

Но Дар не спрашивал. Да и вообще не консультировался с Тимом в подобных вопросах. Тридцатилетний принципиальный девственник — шутка ли? А нет, стечение определённых факторов: маниакальная детская влюблённость вкупе с природной брезгливостью и принципами создали это чудо. Тим мало того, что не мог съесть ничего, что предварительно не прошло все стадии термической обработки, так ещё и купался по нескольку раз на дню и вытирался каждый раз новым полотенцем, предварительно постиранным и отбеленным. Вот только вишенкой на торте странностей Тимофея был девиз: «Я не вступлю с женщиной в контакт, пока она не сдаст все анализы и не предоставит справки, что полностью здорова».

Но не нашлась в мире ещё та женщина, которая пришла бы на свидание с карточкой из поликлиники и полным комплектом справок. Так что все половые контакты Тимохи сводились к общению с правой рукой и редким встречам с левой. А ещё в своём арсенале он имел несколько простерилизованных маленьких силиконовых подружек, соответствующих какому-нибудь ГОСТ-у.

Благо, Дрия не знала об этом, а то жизнь Тима имела бы все шансы превратиться если не в ад, то в круг из стыда и позора. Потому что юмор сестры никто и никогда не мог назвать безобидным.

Дар подошёл к ребятам, когда они как раз сходили со сцены, отдав права на продолжение вечера какому-то местному диджею, которого Дар даже разглядывать не стал. Лишь как-то мельком заметил, что тот называл себя AIDiсk, что вызывало массу вопросом и не давало никаких ответов. Да Дар бы, наверное, не обратил бы внимания на диджея и вовсе, если бы не Вит, который, сложившись пополам, ржал:

— Это что вообще значит? Искусственно-интеллектуальный писюн?

— Скорее всего, это просто попытка подмазаться к греческому богу без нарушения авторских прав, — ответил Толик, у которого диджей не вызывал никакого желания посмеяться, как и у остальных ребят.

— Ну, не знаю-не знаю, мне версия с писюном нравится больше, — не согласился Виталик, почёсывая свою лысую вспотевшую макушку.

Виктория же, как всегда, слегка поморщилась от высказываний Вита и тут же переключила своё внимание на Дара, прежде чем у них завязался бы очередной спор:

— Как тебе? — спросила она.

И Дар лишь неоднозначно пожал плечами и сказал что-то в духе «неплохо». В обычные дни для Вив он был, пожалуй, самым жестоким критиком — ни один хейтер не смог бы сравниться с теми комментариями, что Дар бросал в адрес Виктории, — но сегодня, глядя на то, как искрятся её глаза, он не нашёл в себе сил, чтобы омрачить её триумф, хотя в голове и был заготовлен список из всех её промахов. Он решил, что выскажет их ей как-нибудь потом. Как и решил спросить про первую песню у Тима наедине, без лишних ушей.

Вот только Вив банальное «неплохо» не устроило, и она накинулась на него с расспросами. «А как здесь? А как тут? А понравилось ли тебе вот тут?» — Виктория была из тех дотошно-въедливых людей, которые в попытках дойти до истины могут, как дятел, долбить в одну и ту же дырку бесконечно, пока не дойдут до пробьют дерево насквозь.

И Дар вряд ли смог бы уйти от неё, если бы не пришедший Сафонов. Продюсер — хоть это и слишком громкое слово для столь мелочного человека — явился откуда-то со стороны приватных зон и принялся на все лады расхваливать Вив, как самый большой её фанат: восторженно, с придыханиями. Бесяче.

Так что Дар воспользовался своим шансом и, распрощавшись со всеми ребятами, которые собирались остаться в клубе и ещё повеселиться, поспешил к выходу, мысленно надеясь, что Ида стоит у дверей клуба и ждёт его.

***

Идеалистическая картинка, в которую хотелось верить, рухнула, когда он выскочил в фойе и заметил там лишь изрядно уставшего администратора, который жаловался по телефону какой-то «милой» на склочную мадам, которая чуть не довела его до ручки и что нужно было слушать папу и идти администратором в автосервис, а не в ночной клуб, мол, там странных баб явно меньше.

Дар же в этот момент вспомнил сестру, устроившую разнос на автомойке, где ей недостаточно хорошо помыли машину. А затем потянулись воспоминания, как она же прошлой зимой переобувалась и разругалась с автомеханиками так, что салону пришлось собирать целый консилиум руководства, чтобы решить кто, собственно, должен загрузить колеса в багажник, и почему её переобували три часа вместо заявленного часа. Закончилось всё тем, что психанувший автомеханик подал на увольнение, а Саше вернули деньги и даже бесплатную мойку подарили.

И если бы Дар не спешил, он обязательно остался бы и рассказал администратору, что странных женщин везде полно и от них никуда не денешься, так что остаётся только смириться и жить дальше.

Хотя какая, на самом деле, теперь разница? Сейчас он вполне уже мог задержаться и поделиться житейской мудростью, раз Иды на улице не оказалось…

Поиграл на её нервах? Идиот! Она ведь небось и не думала его ждать!

Не зря мама говорила, что иногда нужно сначала бить, а лишь потом думать. Правда, тогда она имела в виду гопников в подворотне — но какая разница? Ида производила впечатление похлеще гопника.

Дар плюхнулся на один из древних подоконников, оставшихся от наглухо заложенных окон первого этажа, буквально потонув во мраке алькова, и достал из кармана толстовки пачку сигарет, которая валялась там без понятия сколько времени. Возможно, с того раза, как он надевал толстовку. Кажется, весной.

Дар был из тех людей, у которых не вырабатывалась зависимость. Он мог курить, а мог и не курить. Мог пить, а мог и не пить. Он не относился к людям, которые делают что-то за компанию, он был тем, кто задаёт тон компании.

Вот так мужчина и сидел, крутя в руках полупустую пачку, то открывая, то закрывая её, и думал, стоит ли звонить Иде. Зря что ли он взял её номер? В последние несколько дней у него банально не было времени с ней связаться. Но звонить сейчас казалось каким-то неправильным. Словно их мимолётная встреча и её уход стали поводом для звонка. Словно он проигравший.

А Дар не любил проигрывать. «Лучше даже не начинать, чем проиграть», — так он думал.

Возле клуба остановилось такси и, так как из него никто не вышел, Дар решил, что приехали за кем-то из клуба. Ничего интересного. Вот сейчас из «Нового Олимпа» вывалится кучка пьяных людей и сядет в машину, а затем поедет либо домой, либо кутить где-то ещё — всё, как всегда.

Вот только, когда спустя пару минут под фонарём через дорогу он заметил Иду, в голове промелькнул самую малость истерический смешок. Женщина перешла дорогу и, даже не взглянув в его сторону, села в машину.

А Дар решил последовать маминому совету и сначала бить. Ну, или на языке нормальных людей — сначала сесть в машину, а там будь, что будет.

Перепуганного водителя и злую Иду Дар вспоминал ещё долго.

— Вышел из машины немедленно, придурок! — прошипела она.

Дар же в ответ принципиально пристегнул ремень и, скрестив руки на груди, уставился на Иду.

— Ты оглох? — поинтересовалась она.

— Я тебя прекрасно слышу, — натянул улыбку Дар.

— Тогда проваливай, — отзеркалила его улыбку женщина.

— Нет.

— Пошёл вон! — процедила она.

— Не могу.

— Почему?

— Я пристегнулся, — пожал плечами Дар.

— Так отстегнись, — предложила Ида.

— Не хочу.

— А мне всё равно, что ты хочешь.

— Печально, мне вот не всё равно, чего я хочу, — ответил мужчина.

— А знаете, чего хочу я? — вдруг спросил таксист, напомнив о своём существовании. — Чтобы вы свалили отсюда оба. И устраивали свои семейные разборки где-нибудь в другом месте.

— Вы меня ещё на место не доставили, чтобы я отсюда свалила, — ответила ему Ида. — А вот этого товарища будьте добры спровадить.

— Это не входит в мои обязанности! — возмутился водитель.

— Я вам даже доплачу, если вы выкинете его из машины.

— Кидаться людьми противозаконно, — произнёс Дар на ухо водителю ангельским голоском, нагнувшись к нему. — Я вас потом могу засудить за членовредительство.

Водитель повернулся к нему и уставился, в изумлении выгнув брови.

— Да и вообще — брать деньги за то, что причиняете человеку вред, не очень законно, — внушая доверие, произнёс Дар, улыбаясь мужчине. Только тогда парень заметил, что водитель возрастом походил на его отца, а, может, был даже старше.

— Это что за выезд психов? — возмутился водитель. — Оба вышли из машины немедленно.

— Я вам плохой отзыв напишу! — замогильным тоном произнесла Ида.

— Да хоть десять! — крикнул ей мужчина. — Вон из моей машины.

Ида посмотрела на Дара, как на врага человечества, тяжело вздохнула и, поджав губы, вышла из машины. Дар последовал за ней.

Признаться честно, он так и представлял, что, стоит ему выйти, как она заскочит обратно, захлопнет дверь, протянется через водителя змеёй и заблокирует двери, а затем машина рванёт с места в неизвестном направлении.

Но этого не произошло. Ида обошла машину сзади и вступила на тротуар.

— Ты идиот, — процедила она. А водитель медленно завёл двигатель и уехал от них — от греха подальше, как говорится.

— От идиотки слышу, — по-детски желчно произнёс Дар. — «Я вам заплачу, если выставите его из машины», — наигранно высоким голосом передразнил он. — Это что вообще было? Тебе что, пять лет?

— Малыш, мне тридцать пять, — тоном взрослого в детском саду ответила она. — И я имею право говорить что хочу и когда захочу.

— Простите, великовозрастная тётя, что не признал сразу ваше эго. Скажите, а вы часом не из тех людей, которым нравится давить возрастным авторитетом? Которые чуть что — сразу кричат: «В вашем возрасте я себе такого не позволяла!»

— Нет, — Ида мило улыбнулась. — Моя любимая фраза — «Иди лесом, зайчик!»

— Прости, — с искренним раскаянием произнёс Дар, — но я лесом не хожу. Там волки.

— Тогда вали полем.

— Там змеи.

— Рыбка моя, плыви отсюда, — Ида сделала шаг к нему. Её злой взгляд совершенно не вязался с нежным голосом.

А Дар тем временем ловил себя на мысли, что бесить некоторых людей — это как отдельный вид искусства.

— Откуда тебе известен мой знак зодиака? Следила за мной? — отыграл он искреннее удивление с нотками испуга.

Тогда Дара впервые ударили сумочкой. Сильно так. Раз пять. И это только прежде, чем парень решил, что пора бы начать уворачиваться, потому что Ида останавливаться явно не собиралась. Да и в сумочке у неё лежало нечто очень тяжёлое.

Ида тихо ходила за ним и лупила что есть силы, а Дар громко ойкал и просил полоумную женщину прекратить. Однако попыток её остановить не предпринимал, лишь уворачивался проворнее. А уворачивался он очень даже хорошо, чем немало так злил Иду, которая в какой-то момент просто перестала по нему попадать.

Ночь. Улица. Фонарь. Клуб. И два Идиота.

Что ж… было в этом нечто прозаическое.

— А ну стой на месте, — в какой-то момент произнесла запыхавшаяся Ида.

— Простите, тётя, — голосом ребёнка ответил ей Дар и в очередной раз отскочил в сторону, — не могу. Жить хочу. Да и вообще, что у тебя в сумке такое тяжёлое?

— Защитный оберег, — буркнула Ида и, открыв сумку, достала оттуда разводной ключ.

Мужчина потерял дар речи. Он с круглыми глазами смотрел на агрегат, которому самое место в саквояже сантехника или же газовщика, а не в дамской сумочке, и никак не мог понять, как же он докатился до жизни такой. Он суммарно знал эту женщину от силы неделю, а она уже лупит его разводным ключом! Что с этим миром не так?

А как же цветы, романтика и названные её именем Галактики?

— Спрошу только одно: почему ты называешь разводной ключ — «оберегом»?

— Потому что им можно отбиться от кого угодно. А в полиции, когда будут снимать побои, объяснить наличие ключа куда проще, чем завалявшуюся железную трубу, — пожала плечами Ида и убрала ключ обратно в сумку. Небольшую сумочку, в которой помимо «оберега» могли поместиться разве что телефон да ключи.

— Мне даже интересно стало, как в твоей голове появилась эта идея, — хмыкнул он.

— Всё очень просто. Моя прабабка как-то раз дамским ридикюлем чуть не убила женщину, любовницу прадеда. Она как раз из магазина шла, когда их вместе увидела, а в сумочке были банки с консервами. Она потом на дознании так и говорила, мол, я её всего три раза сумочкой ударила.

— И что, посадили?

— Нет, — покачала головой Ида. — Насколько я помню, речь была о чём-то вроде исправительных работ. Да и прошмандовка та сама напросилась. Осознанно с чужим мужем гуляла.

— А дед твой?

— Тоже сумкой получил. Правда, не по лицу, а промеж ног. Благо, к тому времени моя бабушка была уже рождена.

— Действительно, — коротко хохотнул Дар.

— Ладно, малыш, — как-то устало произнесла Ида, — не трепи мне нервы. И возвращайся к своим друзьям. А то, боюсь, твоя сестра не особо обрадуется, если моими стараниями, но исключительно по твоей вине, ваш род прервётся.

— У тебя что, фетиш? Тебе нравиться угрожать людям?

— Да, — ответила Ида так, словно не видела в этом ничего странного. — Отличное времяпрепровождение. Очень даже интересное. Попробуй на досуге. Щекочет нервы и себе, и окружающим.

— Всенепременно, — хмыкнул Дар.

Ида развернулась и собралась уходить. Но не прошла и шага, как двери клуба распахнулись, и оттуда буквально вынесли мертвецки пьяного Вита, которого за передние конечности держал Сафонов, а за задние — Тим. За ними же шли Толик и Анастасия, перед которой музыкант извинялся. Красная, как рак, Виктория шла следом и недобрым взглядом буравил бесчувственного Вита.

Дар мысленно подсчитал, сколько прошло времени с того момента, как он сам покинул клуб. Получалось, что максимум полчаса. И что могло случиться?!

Он обогнул застывшую от изумления Иду и поспешил к друзьям.

— О, ты ещё не уехал, — хмыкнул Тим, заметив Дара.

— Что у вас там произошло?!

— Да ничего нового, — устало ответил Тим и опустил ноги Виталика. Тяжёлые ботинки ударились об асфальт, а друг повис на руках продюсера. — Вит напился и сцепился с Викой. А там оказался какой-то её знакомый, который решил защитить честь девушки. Они устроили драку на сцене. Виту съездили по голове.

— И он отключился? — сделал вывод Дар.

— Нет, — зло ответила Вика. — Он извинился и пошёл пить дальше. А потом решил, что все очень хотят посмотреть стриптиз в исполнении маленького тощего лысого карлика. Залез на барную стойку и принялся раздеваться.

— Но тут уже Толик его стащил, — закончил за Вику Тим.

— И пока мы объяснялись с охраной и Анастасией Тимофеевной, этот придурок вырубился и просыпаться, похоже, не собирается, — зло отчеканила девушка, бросая на барабанщика испепеляющие взгляды. — Нас теперь ни в одно приличное место не позовут!

— Не загоняйся ты так! — посоветовал Сафонов. — Мало ли с кем бывает. Перепил маленько парень.

— Он за пятнадцать минут насвистоплясил так, как я за десять лет не смогу!

Анастасия Тимофеевна похлопала Вику по плечу и подбадривающе произнесла:

— Не переживайте, у нас такие шоу каждые выходные, а то и по пять раз за вечер. То одни напьются, то другие подерутся, то третьи скандал в фойе закатят, — она посмотрела куда-то в сторону с лёгкой полуулыбкой.

И, проследив за её взглядом, Дар понял, что Ида всё ещё не ушла. Она стояла чуть в стороне и наблюдала за их компанией.

— Как художник? — спросила хозяйка клуба. — Нашла?

— Нет, — процедила Ида.

— Хочешь, по камерам посмотрю? Узнаем, был ли он тут вообще.

— Спасибо, не надо. И так уже слишком много времени на него потратила, — так же холодно отказалась от помощи Ида.

И если Дар понимал, о чём идёт речь, то вот музыканты явно были не в курсе и, переглянувшись, вернулись к насущной проблеме.

— Я подгоню пикап, — сказал Толик. — Нужно отвезти нашего дурака домой. А потом вернуться за инструментами.

— Вы можете их и днём забрать, — с милой улыбкой ответила Анастасия.

— Не можем, — покачал головой Толик. — Дару с утра нужно вернуть отцу машину.

Дар кивнул, подтверждая слова друга: отцу на выходных нужен был пикап, чтобы перевести какой-то инструмент со склада «Добростроя» на объект.

— Что ж… Клуб закрывается в три, возвращайтесь к этому времени, — сказала женщина и, попрощавшись, скрылась за дверьми.

Толик ушёл за машиной, а Вив, пробормотав что-то про то, что нужно посмотреть, чтобы с инструментами ничего не случилось, поспешила в клуб. Сафонов также задержался ненадолго. Когда было уже не перед кем разыгрывать сердобольного продюсера, он скинул Вита на Дара и, достав телефон, принялся кому-то названивать, громко смеясь и на все лады расхваливая выступление Виктории.

Дар уже давно заметил, что Сафонов не воспринимает «Чейз», как группу, а скорее думает о них, как о Виктории с её музыкантами, совершенно игнорируя тот факт, что ни одна песня из её репертуара не была ею написана. Она лишь голос группы — не более того.

— Ты же понимаешь, что Светка нас убьёт, когда мы привезём его в таком виде? — спросил Тим.

— Да, — кивнул Дар. — Сначала его, а потом нас.

— Может тогда не повезём его домой? Проспится где-нибудь и придёт домой завтра с утра на своих двоих.

Ребята переглянулись, и между ними проскочила искра доведённого до абсолюта понимания друг друга.

— Не-е-е, не катит, — в один голос протянули они.

Из-за поворота вырулила машина и их ослепило светом фар. Только проморгавшись, Дар увидел, как Ида, не сказав ни слова на прощание, садится в такси и уезжает. Дар даже не успел ничего сделать, потому что в этот момент Вит на его плече зашевелился и принялся несвязно бормотать.

— Может, посоветуем Светке его закодировать? — предложил Тим. — Это сразу лишит нас парочки-другой проблем.

— Ни в коем случае. Тогда мы потеряем парочку-другую эмоций, — категорично заявил Дар.

Спустя пару минут приехал Толик, и они, загрузив друга на заднее сиденье пикапа, отвезли его домой. Благо, Света, работавшая санитаркой в местном роддоме, оказалась на дежурстве, и им удалось без приключений уложить друга в кровать и вернуться в клуб к закрытию, чтобы забрать инструменты. Дар остался помогать друзьям. Таким же сонным и уставшим, как и он сам.

Он как раз скручивал провода от усилителя, когда ему на телефон пришло сообщение от девушки-Жабы. Ничего шедеврального, просто фото рассвета в Болотинском парке. Фотографировали, стоя на берегу озера, в котором отражались серо-розовые всполохи.

«Красиво», — написал он.

«Люблю смотреть на облака», — ответила она.

Глава 17.1 Ведьма, еда и чьи-то рабочие ночи

Я ещё только собиралась выходить, когда мне позвонила Нина и сказала, что «Тихая заводь» на сегодня полностью забронирована под какой-то корпоратив.

— Ты что, уже на месте? — удивилась я, так как в этот момент только обувалась в коридоре.

— Да нет, — ответила Нина. — Я ещё дома, такси жду. Просто позвонила им — хотела зарезервировать столик у окна, — а у них полная бронь.

— Понятно, — протянула я, мысленно перебирая в голове, куда ещё можно сходить. — Куда тогда пойдём?

— Если честно, я бы не отказалась от какой-нибудь дряни. Так что предлагаю фастфуд.

Я ничего против не имела, и мы с Ниной договорились встретиться в единственном на весь город отдельно стоящем, а не занимающим площадь в торговом центре, почти ресторанчике быстрого питания.

Вот только мы с Яйцевой явно упустили из виду тот факт, что утро субботы — не подходящее время для походов в такие места, как и вечера пятницы, в принципе. Приключения начались на этапе подъезда к заведению, когда мне пришлось отстоять в автомобильной очереди из любителей М.Авто, прежде чем заехать на парковку. Узкий проезд мало того, что одновременно являлся въездом и выездом, так ещё и резко вёл к низу, ведь ресторанчик располагался в небольшом овраге, оставшемся от некогда протекавшей речки-вонючки, впадающей в Болотнинское теперь уже озеро. Но вся прелесть заключалась в автобусной остановке, которая располагалась точнехонько рядом со съездом, добавляя к машинному колориту вечно снующих туда-сюда людей, которые никак не понимали, почему не стоит лезть под колёса автомобиля.

Человеку, который проектировал этот въезд-выезд, хотелось оторвать руки. К дорожникам, которые додумались ещё и положить там лежачий полицейский, у меня тоже имелись вопросики.

В общем, утро моё томным и спокойным не было. Все сигналили, не могли толком разъехаться, так ещё и открывали окна и начинали орать друг на друга.

Вероятно, я никогда в жизни не слышала фразу «куда прёшь, козлина!» так часто, как за эти двадцать минут, что простояла в очереди.

Так что да, я вздохнула с облегчением, когда наконец-таки смогла свернуть и выехать из этой бесконечной очереди, которая больно так напоминала старую-добрую очередь в паспортном столе, когда мы с мамой пришли получать мой первый паспорт. Правда, паспортный стол находился в стареньком покосившимся деревянном домике с облупившейся краской и мало чем походил на фастфуд, расположившийся в современном здании из стекла и металла. Но ощущения вызывал те же: лёгкая паника и желание уехать отсюда как можно дальше и никогда не возвращаться.

Наверное, я свалила бы оттуда, если бы не приметила Нину, которая как раз вышла из такси на остановке, решив, наверное, не стоять в очереди. Закинув сумочку на плечо и поправив причёску, она на своих убийственных для ног каблуках направилась точнехонько к моей припаркованной машине, улыбаясь своей фирменной улыбкой содержанки — так словно весь мир светил только для неё.

Хоть в моей голове и мелькнула идея взять Нинку и уехать отсюда куда подальше, но она развеялась по ветру, когда я вышла из машины и заметила, что на въезде таки случилось ДТП. Из двух очень старых и побитых жизнью машин, столкнувшихся нос в нос и даже не повредивших друг друга, вылезли два очень принципиальных представителя мужского пола и затеяли конфликт, который начался именно с той самой фразы про прущего куда-то козлину.

А я поняла, что на какое-то время мы застряли в ресторанчике фастфуда.

— Доброе утро, Саш, — широко улыбнулась мне Нина. — Что лицо такое хмурое?

— Скорее уж кислое, — буркнула я, изучая забитую под завязку веранду. Неужто и внутри будет так же не продохнуть от посетителей?

— Что так? — вскинула брови Нина. — Кто испортил тебе настроение? Ну-ка покажи мне их! Я им всем наваляю!

И Нина воинственно помахала сумочкой.

— Сомневаюсь, что ты захочешь драться с парочкой принципиальных мужчин, — ответила я, головой мотнув в сторону выезда, так как показывать рукой на людей не очень вежливо. А вот «принципиальным мужчинам» нормы этики были нипочём, и они браво хватали друг друга за грудки.

Нина проследила за моим взглядом, тяжело вздохнула и, пожав плечами, сказала:

— Горбатого могила исправит. А плохое настроение могут справить жареные креветки, — и, подхватив меня под локоть, повела ко входу в здание.

К моему немалому изумлению, внутри оказалось относительно пусто. Лишь пара человек занимали столики то тут, то там. Да и у экспресс-кассы очереди не наблюдалось. Решив, что по итогу всё не так уж и плохо, я пошла к кассе делать заказ.

Вот только приключения наши на этом не закончились. Вообще всё это утро можно было озаглавить как «Бедовые Бабы и общепит».

Заказ мы делали долго, и к тому моменту, как нажали кнопку «оплатить», в ресторанчике уже собралось прилично народу.

А дальше началось шоу. Нина приложила карточку к терминалу, оплата успешно прошла, а на экране вместо номера заказа выскочила какая-то ошибка. Сказать, что мы удивились — это в принципе ничего не сказать. Да тут ещё и телефон Яйцевой завибрировал, оповещая о списании денег с карты.

И мы ощутили все грани лёгкого мандража, когда с твоей карты деньги утекают неизвестно куда, но ты ещё веришь, что у тебя есть шанс их вернуть.

— Саша, карауль автомат, — приказала мне Нина. — Я пошла за администратором.

В общем, мне не оставалось ничего другого, как стоять у кассы и ждать возвращения Нины с кем-то, кто мог достать наш чек из аппарата. А ждать пришлось долго. Людей в ресторанчике становилось всё больше, и я то и дело ловила на себе недовольные взгляды, которые были мне понятны. Ещё бы: они, так же как и я, хотели просто забрать свои бургеры и свалить отсюда куда подальше, а тут какая-то женщина оккупировала целую кассу и никого к ней не подпускает.

А Нина тем временем пыталась докричаться до кассира, который всем своим видом показывал, как он занят и как ему не до нас. Когда же Нина всё-таки смогла обратить на себя его внимание и подозвать его к нашему аппарату, вид у мужчины был такой недовольный, словно его склоняли к чему-то непотребному, претящему его вере и принципам, а не просили всего-то выдать чек.

Однако, прежде чем отдать нам несчастный клочок бумаги с номером, он то ли из чувства долга, то ли из вредности запросил у нас выписку по карте, чтобы проверить, точно ли это наш заказ.

И пока Нина с ним препиралась, относительно вежливо и с улыбкой, надо признать, я достала из кармана телефон, чтобы проверить сообщения. Вдруг Псих уже доехал и что-нибудь мне написал. Но нет, из всего непрочитанного висело только сообщение от мамы. Видеоролик, если быть точной.

Без задней мысли я открыла переписку, и моим глазам предстала заставка. Мужчина с подбитым глазом и кровоточащим носом стоит на фоне кибитки, за которой виднеются несколько покосившихся крестов, и прижимает к груди лопату.

Мой тонометр предстоящего кринжа включился и сразу же показал максимальное значение. А я, даже не подумав о людях вокруг, включила видео и обомлела. Мужчина гнусаво причитал на камеру:

— Юленька, торжественно клянусь моей самой дорогой лопатой, что у меня кроме тебя никого нет.

— И? — услышала я Юлин голос.

— Что «и»? — непонимающе переспросил мужчина.

— И никогда не будет, — прошипела Юля.

— Но, дорогая, это недальновидная клятва, — возмутился мужчина, отставив лопату. — Вдруг ты умрёшь?

— Это ты у меня сейчас тут умрёшь. Повторяй!

— Дорогая, торжественно клянусь, что у меня кроме тебя никого нет и никогда не будет, — приложив лопату к груди, вновь произнёс мужчина.

— Чем клянёшься?

— Да лопатой!

— Ох, ладно, сойдёт, — рука Юли махнула перед камерой. — В следующую субботу повторим!

Видео закончилось, и я, подняв голову, заметила, что на меня во все глаза смотрит не только Нина, но кассир в компании с несколькими близстоящими людьми. Я всем им улыбнулось, мол, что вы так на меня смотрите, а в голове набатом билась одна лишь фраза: «Мне срочно нужны подробности». Все. Построчно. С полной детализацией и погружением в предысторию этого видео.

Кассир всё же отдал Нине наш чек, и мы сели за столик, ожидая заказ, который, между прочим, висел первым в списке на готовку. Что самую малость обнадёживало.

И пока Нина в который раз пересматривала короткое но такое занимательное видео, я лазила по своей сумке в поисках беспроводных наушников, готовясь к тому, что вскоре стану обладательницей основы для очередного рассказа о Кладбищенской проститутке и её любовных перипетиях.

Наушники я нашла быстро и, поделившись с Ниной, потому что не смогла противостоять её умоляющему взгляду, набрала маму. Ответила она быстро.

— Алло.

— Я требую подробности!

— И тебе доброе утро, дочь, — хмыкнула она и, прежде чем я успела возмутиться, произнесла: — Короче, неделю назад Юлька рассталась со своим кавалером и….

…То лето выдалось у Мадемуазель Ю. продуктивным. Она, так сказать, расцвела на поприще своей профессии. Может, сработали закупленные у Ведьмы обереги на раскрутку бизнеса, а, может, у людей случился массовый психический сбой. Но она начала пользоваться какой-никакой популярностью.

А, может быть, разгадка крылась в совете Ведьмы побольше молчать и носить маску, которому Кладбищенская проститутка последовала.

Её вызывали на речки, в леса и поля. Её вызывали на стройки и в клубы. Её вызывали на одиночные сеансы и на групповые. И даже появилось несколько постоянников. Чужая привязанность нехило так прокачала чувство собственного достоинства у Мадемуазель Ю., и она даже перестала постоянно звонить Ведьме, ведь та уже давала добро на некоторых из её клиентов.

Вот только чем популярнее становилась Кладбищенская проститутка, тем грустнее было её Гробовщику. Чем больше она работала, тем больше он пил.

Она даже начала считать, что не зря, наверное, говорят, что мужчины не умею принимать с достоинством женские победы.

Так и получилось, что в конце лета их отношениям пришлось пережить серьёзное испытание. Мадемуазель Ю. вызвали в очередной раз на работу, и Гробовщик, будучи не очень трезвым в этот момент, совершенно не лестно высказался о роде деятельности Кладбищенской проститутки и предложил ей сменить работу с условием, что иначе он её бросит.

Но Мадемуазель Ю. была профессионалом своего дела и не могла бросить ждущего её клиента. Так что, поругавшись с Гробовщиком и предложив ему поговорить на трезвую голову, она покинула его небольшую квартиру — точнее, домик на кладбище — и поехала на работу.

На следующее утро она позвонила любимому, но он сказал, что очень занят и не может с ней увидеться. И вообще им стоит взять паузу в отношениях.

Кладбищенская проститутка, конечно, расстроилась, но решила, что всё не так уж и плохо и им действительно стоит побыть порознь, чтобы их страсть вспыхнула вновь. И она думала так примерно с неделю. Пока однажды вечером четверга ей не позвонили с неизвестного номера.

— Вечер добрый, мой дорогой хозяин, — томно произнесла она в трубку. Хотя её томность была больше похожа на блеянье придушенной овцы. — Где и когда вы меня хотите?

— Какой, к чёрту, хозяин? — донёсся возмущённый женский голос из трубки. — Хотя неважно. Короче, твой Андрюшенька тут напился у меня, упал и обоссался. И я поняла, что мне такие радости не к чему. Скажи мне свой адрес, «Любименькая Ю», я его к тебе на такси отправлю.

— А вы, собственно, кто? — спросила Мадемуазель Ю.

— До сегодняшнего вечера думала, что его девушка, — буркнула женщина. — Вот только не думала, что меня могут звать «Любименькой Ю.».

— Послушайте, девушка Андрея, — в Кладбищенской проститутке взыграла гордость, которую она годами запихивала так глубоко, что не думала, что в принципе способная её достать.

— Меня вообще-то Ирой зовут.

— Ира, оставьте его себе, — сказала проститутка и положила трубку.

Вот только Ирине, «Жестокой разлучнице», как её прозвала про себя Кладбищенская проститутка, подобный расклад не понравился. И она, покопавшись в списке контактов Гробовщика, нашла его маму, которой не постеснялась позвонить и предложить забрать сыночку. Мама у Андрея оказалась женщиной старенькой и сердобольной, склонной чересчур опекать своих деток. Она относилась к той категории женщин, которые даже в семьдесят лет приходят штопать носки и стирать трусы своему дитятке. Мать Гробовщика жила по принципу «нормального мужика не нашла, так хоть воспитаю для себя любимой».

Так что нет ничего удивительного в том, что уже спустя четверть часа Андрюша ехал на такси домой, положив головку на сухонькое плечо маменьки и во всех красках рассказывал, как его любименькую дерут во все щели, а она не понимает, что ему это не нравится.

А мать, глубоко задетая ранеными чувствами сына, недолго думая, после того как уложила сыночку спать в своей крохотной однушке в центре, без зазрения совести принялась копаться в телефоне сына. А так как старушка оказалась продвинутая и умеющая пользоваться не только «домашним», но и мобильным телефоном, она довольно скоро нашла в списке контактов сына номер Мадемуазель Ю. и позвонила ей.

И, так как у Кладбищенской проститутки то был не второй и не третий звонок с неизвестного номера за вечер, трубку она взяла без задней мысли. И выдала своё коронное:

— Чего изволите, хозяин?

Старушка, которая в этот момент пила чай на собственной кухне, мысленно готовилась читать нравоучительную лекцию, а не отвечать на вопрос, чего она, собственно, хочет. А потому повисла тишина.

Кладбищенская проститутка, привыкшая к несговорчивым клиентам, решила пойти с козырей и спросила:

— Вы хотите спереди или сзади?

Краснеющая старушка молчала, подбирая слова. Вот не вязались в канву её жизни ни разговоры с проститутками, ни пьяные вечера с сыновьями. Она ведь буквально час назад ещё считала, что её сын девственно чист, как новая пачка стирального порошка.

Мадмуазель Ю. же, приняв тишину на том конце трубки за стеснение, тем временем разыграла свою самую экстраординарную карту.

— Может быть, вы хотите чего-нибудь этакого? У меня как раз лежит новенький страпон.

— Стропа-что? — подала голос старушка.

Но тот оказался таким тихим и хриплым, что Мадемуазель Ю. не заметила подвоха и радостно и томно произнесла:

— Большой розовый писюн, который я затолкаю вам в попку.

Больше о тишине не могло быть и речи. Красная как рак старушка взорвалась криком не хуже вулкана.

— Ах, ты! Курва ты ношенная! Да как мой Андрюшенька вообще с тобой связался? Не стыдно тебя людям честным в глаза-то смотреть?

И тут Кладбищенская проститутка всё поняла — это был очередной звонок от чертей. А с чертями у неё разговор короткий. Его в принципе нет, потому что разговаривать с чертями опасно. Она положила трубку. И больше с этого номера звонки не брала.

Вот только пока Мадемуазель Ю. вела интересные беседы с маленькой старушкой, Гробовщик Андрей проснулся и нетрезвым своим умом решил, что ему срочно нужно пообщаться с Любименькой своей. Натянув мамины домашние тапочки вместо своих ботинок, он вышел из квартиры, а потом и из подъезда. И пошёл, куда глаза глядят, в поисках любви.

Телефон же остался благополучно лежать на кухонном столе у мамы.

А Мадемуазель Ю. поехала на вызов, ведь на каждый товар всегда найдётся купец. Или по крайней мере извращенец.

И вот, когда Мадемуазель Ю. пребывала в самом разгаре тяжёлых рабочих будней, ей вновь позвонили с неизвестного номера. Но, так как она являлась истинным профессионалом своего дела, во время работы она на звонки не отвечала, всецело отдаваясь процессу.

Не ответила она и позже, когда на красном такси ехала на очередную съёмную квартиру-однодневку. Мадмуазель Ю. вообще начала считать дурным знаком, что в ту ночь ей так часто и так много звонили с неизвестных номеров. Это всё равно что встретить попа в огромной шапке и сутане посреди супермаркета — на неё после таких встреч потом неудачи сыпались.

Однако и у Кладбищенской проститутки имелся запас терпения, и в какой-то момент она всё-таки не выдержала и решила ответить на очередной звонок. Вдруг это всё-таки клиент, а не очередной чёрт.

— Чего изволите, хозяин? — спросила она.

Вот только вместо чертей ей ответил вусмерть пьяный, но уже немного протрезвевший Гробовщик.

— Найди меня, — зазывным тоном шутника произнёс он и бросил трубку.

Мадемуазель Ю. отняла телефон от уха и уставилась на экран, поджав губы. В её голове крутилась одна лишь мысль — может, это всё-таки черти?

Она просидела так минут пятнадцать, за окном уже давно рассвело. То тут, то там на работу шли люди, а она сидела и смотрела в телефон. Как своеобразный лирический персонаж с думами о великом.

А спустя ещё минут пять на телефон снова позвонили.

— Нет, я серьёзно, найди меня, — попросил Андрей. — Я потерялся.

И тут Кладбищенская проститутка всё поняла. Вопрос был не в её чертях, а в синих чертях Гробовщика.

— Где ты? — спросила она.

— Где-то, — рассмеялся он и бросил трубку.

Сделав глубоких вдох, Мадмуазель Ю, образчик женского терпения, дождалась очередного звонка.

— Ну что, Любимая, ты уже ищешь меня? — спросил мужчина.

— Конечно. — ответила она. — Где ты?

— Во дворе! — снова заржал он.

Но прежде, чем Гробовщик успел бросить трубку, Кладбищенская проститутка спросила:

— Чьём?

— Мамином! — и снова гудки и тишина сети…

А Мадемуазель Ю., злая, как после первой встречи с чертилой, который сказал ей, что она недостаточно хороша, чтобы ублажить его, принялась вызывать такси. Благо, она уже не первый раз забирала Гробовщика из маминого двора. Вот только быстро доехать у неё не получилось. Сначала к ней три раза приехали чёрные машины, и ей приходилось отменять заказы и ругаться с диспетчером. Что её изрядно так разозлило.

Так что во двор мамы Мадмуазель Ю, явилась на красном седане спустя четверть часа. А спустя ещё какое-то время таки нашла Гробовщика в цветастых и явно маленьких тапочках, сидящим на металлическом заборчике чьего-то ухоженного палисадника и достающим спешащих прохожих просьбами одолжить ему телефон для очень важного звонка.

И в этот момент в ней вскипело всё. Начиная от Ирины, продолжая мамой, которой она предложила засунуть в попу розовый предмет, и заканчивая им, Гробовщиком, пьяным и грязным, просящим телефон у прохожих. С воинственным криком она бросилась к нему и ногтями вцепилась в рукав футболки, которую сама же и подарила. И со всей дурацкой мочи дёрнула его так, что футболка порвалась по шву и стала напоминать скорее шарф.

— Любименькая! — воскликнул он, а она в лучших традициях Шекспира попыталась задушить его остатками футболки.

Люди останавливались на улице, чтобы посмотреть, но, что странно, никто не пытался разнять забавного вида парочку. Кроме его мамы, которая, услышав шум с улицы, выглянула в окно и, обомлев, выбежала на улицу с воплем:

— Так же нельзя!

Гробовщик, который до сего момента даже не пытался отбиваться, при виде мамы осмелел и борзо так спросил:

— Ты чё, нарываешься? Тебе что, горшок на голову надеть?

И в этот момент мадемуазель Ю. краем глаза увидела в палисаднике пластиковое кашпо с геранью. Одной рукой, как истинная сильная женщина, она взяла плошку и разбила её об голову Гробовщика.

— Андрюша! — взвыла его мать и бросилась к сыну. — Что же ты творишь?

— Наказываю брехунов, — припечатала Кладбищенская проститутка и, развернувшись, ушла из двора прежде, чем кто-то успел вызвать полицию.

В то утро она поехала сразу к Ведьме. Ведь у неё теперь имелся серьёзный вопрос. И нет, её не интересовало, выживет ли от сотрясения мозга Гробовщик. Да и посадят ли её, тоже было неважно. Куда важнее было узнать, встретит ли она свою настоящую любовь или ей так и будут попадаться одни черти?

А Андрей, оклемавшись после удара, понял, что Купидон вместо стрел кидается горшками…

Глава 17.2 Ведьма, еда и чьи-то рабочие ночи

Мы с Ниной буквально валялись со смеху на кислотных диванчиках из кожзама. И ржали мы даже не с самой истории, сколько с того, как моя мама её рассказывала. Сухо, но харизматично.

— И вот она краем глаза увидела горшок с цветами и решила, что ему самое место на голове её благоверного, — выдала Марфа Васильевна. — Так что, похоже, не там наша бабушка цветы сажает.

— То есть она надела ему на голову горшок и ушла?

— Дрия, ты чем слушаешь? Она ударила его полным горшком и ушла.

— А видео? — спросила я.

— О, так это уже финальный акт драмы, — мама даже рассмеялась. — Короче, пока Юля сидела у меня в кабинете и рыдала над своей тяжелой судьбой, он очухался и протрезвел, а ещё осознал, что краше Юли точно нет.

— Краше с конца? — мило поинтересовалась я, а Нина, сидящая рядом, в очередной раз прыснула со смеху.

— Не ёрничай, — пожурила меня мать. — Для кого-то и ты можешь быть не так уж привлекательна.

Мне почему-то из-за её слов вспомнился Олежа. Марфа Васильевна тем временем продолжила рассказ.

— В общем он всё понял, осознал и…

— Мам, слушай, а, может, Ньютону яблоко тоже не само упало?

— Дрия, ты меня слушать будешь или нет?

— Прости мам, всё, рот закрыла. Рассказывай.

— В общем он принялся ей писать любовные оды, пока она у меня в кабинете рыдала. Ну а от Юли не стоило и ожидать другого поведения. Намотала она свои сопли на кулак и поехала к нему. Мириться. А потом прислала мне это видео. Теперь у них семейная традиция: приносить клятву на лопате по субботам.

— Они что, поженились? — спросила Нина у меня шепотом, но мама услышала её через наушник.

— Упаси их ум от таких решений, — ответила она. — Знаете, есть люди, которым в принципе не стоит размножаться. Но Юле это не помешало стать матерью троих детей.

— А почему на лопате? — перевела я тему.

— Да потому что у него кроме лопаты ничего ценного и нет. Ни квартиры, ни машины, ни даже собаки. Гол как сокол.

— А куда он девает деньги?

— На проституток спускает и пропивает, — с долей хорошо знакомого мне высокомерия ответила Марфа Васильевна.

Я хотела уже сказать матери, что она, как всегда, слишком предвзята, но Нина меня опередила, задав вопрос:

— А наш заказ-то где? Уже полчаса прошло, и я не помню, чтобы его называли.

И только когда Нина обратила на это внимание, до меня дошло, что я тоже не помнила, чтобы наш заказ объявляли, да и на табло с готовыми он так и не высветился.

— Та-а-ак, — протянула НИна, взяв со стола чек, — пошла ка я разбираться.

Недовольная сложившейся ситуацией, я решила распрощаться с мамой и идти вместе с Ниной в качестве, так сказать, моральной поддержки. Вот только у моей мамы были другие планы.

— Дрия, мне вообще-то нужна помощь, — выдала она в ответ на моё «ладно, пока». — Мне по работе нужно съездить в Староживотинное.

Название деревни в семидеситикилометрах от города мне не внушило доверия. Хотя, если речь шла о моей маме, то можно было даже не удивляться. С неё станется поехать в кавказские горы, чтобы собрать горстку растущего только там мха, а потом продать её втридорога. Ведьма с жилкой барыги — это худшее, что могла создать Вселенная. Хотя почему «худшее»? Самым опасным для мира стало бы, окажись у Марфы Васильевны ещё и страсть к политике. Такого тирана планета не выдержала бы.

— И зачем тебе туда? — спросила я, краем уха слушая, как Нина пытается выведать, куда пропал наш заказ и почему нам его до сих пор не отдали.

— Дрия, ты чем слушаешь? Я же сказала — по работе.

— Это то я поняла. По какой конкретно?

— Да погадать паре-тройке человек.

— Всмысле?

— А что непонятного? Меня заказали, как тамаду на день рождения, — с усмешкой, словно ей самой такой факт казался забавным, ответила мама. — Помнишь Филатову? Постоянницу мою, дочку главы ГАИ. У неё день рождения сегодня, и нанятый ею персонал не приехал, так что она решила выпендриться и позвать меня.

— Хм, и сколько же она тебе предложила, раз уж ты согласилась поехать? — спросила я.

Нина же тем временем возмущенно завопила на весь ресторанчик:

— Это как вы умудрились потерять наш заказ? Что значит вы только приступаете его готовить?

— Мою почасовую ставку, умноженную на тысячу, — лаконично ответила мама, а у меня, кажется, дернулся глаз от того, что в мире есть люди, способные спустить на гадалку столько денег за один день. — Так что давай бросай все дела и приезжай за мной.

— И что я с этого получу? — решила наглеть я.

— А что хочешь? — самым щедрым на свете тоном спросила Марфа Васильевна, настолько ей деньги застилали глаза.

— Да уж, мам, меркантильность у нас, похоже, в крови, — хмыкнула я.

— Дрия, говори уже, что хочешь, а то у меня сумка не собрана ещё.

В принципе я могла просить что угодно, начиная от нескольких платежей по ипотеке и заканчивая поездкой на море и ещё чем-нибудь таким же дорогостоящим. Но я спросила другое:

— Помнишь, в прошлом году на книжной ярмарке мы видели подарочное издание «Хроник Нарнии»?

Мама некоторое время молчала, явно пытаясь припомнить нашу совместную поездку, на которую я вытащила её в обмен на какую-то услугу.

— Ты про ту огромную книжку с золотым срезом? — всё-таки спросила она через пару минут. — Ты что, её ещё не купила?

— Нет.

— Удивительно, — хмыкнула Марфа Васильевна. — Ты же покупаешь всё, что на глаза попадается. В твоей квартире вообще есть свободное от книг место? Или ты уже и в туалете книжную полку сделала?

— Нет, мам, пока у меня книжная полка только в ванне, — съязвила я. Вот только такой полки у меня не было. И дураку понятно, что вода и книги не дружат, так же как ведьмы и инквизиторы. — В общем с тебя книжка.

— Ладно, — усмехнулась мать. — Жду тебя через час.

И отключилась.

Ну, а я переключилась на Нину, которой уже пообещала участие в заговоре. Интересно, она сильно обидится, если я предложу перенести масштабные действия на завтра?

И, пока я гадала над тем, как лучше преподнести ей новость, стажёрка вернулась к столу и плюхнулась на диванчик напротив.

— Представляешь, у них, видете ли, зависла система, и они её перезапускали, в результате чего потеряли наш заказ, — пылая праведным гневом, воскликнула девушка.

— Гады, — проявила солидарность я, прежде чем огорошить Ниночку. — А что там с твоим планом? Что ты хотела сделать?

— Короче, у меня папочка очень верующий.

— В бога?

— Не, в приметы, — хохотнула Нинка. — Причем очень сильно. Высказывание «на столе не сиди — замуж не выйдешь» у нас дома звучит чаще, чем пожелание доброго утра. А не свистеть дома — это главное правило. Если нормальные мужчины по утрам читают новости, то мой папка — перечень примет на день. И неукоснительно им следует. Вот ты, например, знала, что у нас пятнадцатого августа был день Степана и есть поверие, что если этот день был теплым, то и весь сентябрь будет тёплым? А вот пятнадцатого декабря папуля просит меня объявлять миру бойкот, потому что в этот день нельзя болтать и сплетничать.

— А есть день, когда нельзя быть мудаком? — спросила я, ощутив всю степень идиотизма.

— Не знаю, это у папы надо спросить. Но я думала сыграть на этой его страсти к приметам. Мой план заключается в следующем: я подкину папке газетную вырезку с приметой, что, мол, если обидеть невесту перед её свадьбой, то ополчишь против себя каких-нибудь богов и что-то в духе «век удачи не видать». Папа испугается, а я ему на ушко-то и шепну, мол, знаю ведьму, давай сходим, вдруг на тебе порча великая лежит.

— Угу, — промычала я. — А от меня что требуется?

— А вы притворитесь ведьмой. Хотя вам и притворяться то не надо. И скажете, что на нём теперь порча, сглаз, несчастья по колено и снять всё это он может, только если разрешит провести свадьбу в саду.

Я тяжело вздохнула и спросила:

— Могу быть честной?

Нина махнула рукой, мол, валяйте. Ну, я и наваляла.

— План дерьмо. И он нас в два счета раскусит, если не идиот. Слишком уж всё выверено. Один к одному.

— Ну, конечно, — не поняла Нина моего скепсиса. — Это же судьба! Как иначе?

— Нин, ты наивная, как детсадовец, честно. За одно мудатское поведение порчи не накладываються, а богам в принципе плевать на невест. Разве что это не какие-нибудь жертвенные невесты, — разложила матчасть я. — Больше половины примет — это выдумки людей. А уж подобное стечение обстоятельств любого мало-мальски разумного человека заставит думать и анализировать. Так что подобным планом мы ничего не изменим. Нужно что-то посерьезнее.

Нина сразу как-то сникла.

— Давай думать ещё, — подбодрила её я. — Нужно выкинуть нечто такое, что у него даже не останется шанса сказать «нет».

— Мы пока думать будем, у Таши уже свадьба пройдет! Надо действовать!

— Давай сегодня подумаем, а завтра встретимся и что-нибудь сотворим, — предложила я.

Нина недовольно поджала губы, как ребёнок, которому отказали в покупке какой-то очень желанной игрушки. В её голове ва этот момент явно рушился образ того, как две закадычные подружки предаются акту вселенской мести, хихикая, как злобные ведьмы из мультика, над котлом.

И мне стало её даже жаль, так что, прекрасно понимая, что потом я могу банально пожалеть о своём предложении, я произнесла:

— Мне маму нужно отвезти за город по работе. Если хочешь, можешь поехать с нами.

Выражение «у нее загорелись глаза» ещё не играло для меня такими красками. Нина, которая минуту назад сникла, расцвела, как подснежник по весне.

— А куда? В лес за травами? О, или на шабаш? Съезд магических сил? — запричитала она. — О, или научный консилиум по хиромантии?

— Нет, — усмехнулась я. — На чьё-то день рождение. Гадалкой там будет.

Нина слегка надула губки, задумалась, а потом, махнув рукой, сказала:

— Конечно, не так весело, как я думала, но почему бы и нет.

Тут объявили, что наш заказ наконец-то готов и мы, забрав бумажный пакет и стаканчики с кофе, вышли на улицу и потопали к моей машинке. За то время, что мы просидели в ожидании еды, бравые участники ДТП умудрились разъехаться. То ли договорились миром, то ли приехали дорожники и оформили дело, то ли их унесли разгневанные лисички в неизвестном направлении, чтобы устроить тёмную. Все варианты были прекрасны хотя бы потому, что выезд с парковки теперь хоть и был занят очередью из машин, но эта очередь хотя бы двигалась.

Так что мы почти беспрепятственно выехали с парковки, возможно, кстати, из-за Нины, которая, сидя на пассажирском, миленько улыбалась водителям встречных машин и махала рукой, мол, пропустите дяденьки, мы очень спешим к чьей-то маменьке.

Пробираясь по улицам города, я медленно пила свой кофе и думала над тем, как красиво проучить Нининого отца, когда моя пассажирка воскликнула:

— Вот же гады, они не положили наши креветки.

Я покосилась на неё и произнесла:

— Нин, я не хочу туда возвращаться. Не факт, что мы сможем потом выехать.

— Ладно. Буду звонить на горячую линию.

В результате мы всю дорогу до Подгорного вместо музыки слушали бесявый рингтончик дозвона горячей линии, который время от времени перебивался фразами в духе «вы сорок девятая в очереди, вам ответит первый освободившийся специалист».

Вот только мы уже въехали в родительскую деревню, а по очереди сдвинулись лишь на десяток позиций, не больше.

А когда я припарковалась возле дома, Нина и вовсе психанула и отключилась.

— Ладно, — процедила она. — Не хотят миром, я им во всех соцсетях негативные отзывы составлю. Заманаются подчищать.

Так я поняла, что Нина умеет злиться. И пакостить тоже умеет. Я даже начала думать, что Яйцева — это своеобразная нежная, вежливая и романтичная версия меня. Потому что нормальному человеку мысль проучить папочку за отказ в голову не приходит.

Я вышла из машины и потопала к дому мимо папиной парадно-выходной машины, чтобы поторопить мать, которая собиралась в час по чайной ложке. Один из наших самых феноменальных скандалов как раз произошел энное количество лет назад на почве сборов и уборки.

Ситуация сложилась следующая: Марфа Васильевна с помощью какой-то своей знакомой решила организовать в Москве мастер-класс по изготовлению свечей. Магических, конечно же. Родители тогда ещё жили в городской квартире и мать попросила приехать и помочь ей собраться.

Ну, я и приехала со стаканчиками кофе и хорошим настроением, чтобы прямо на пороге понять, что настроение у меня уже не очень. Потому что моя совершенно не рациональная маман решила совместить сборы с генеральной уборкой. Она вытащила вещи из всех шкафов и закидала ими все поверхности в доме. И вот она одной рукой вязала пучки, а другой перебирала ёлочные игрушки. На вопрос, зачем она это сделала, я так и не получила вразумительного ответа.

Но обматерила её на чём свет стоит. Потому что нормальные люди не убираются в квартире перед отъездом. А Марфу Васильевну почему-то всегда разжигало помыть плиту на дорожку. Ну, я ей эту плиту и припомнила, а она припомнила мне мои прегрешения. Мы поругались. Я ушла, хлопнув дверью. Уже сидя на лавочке у подъезда, выпила два стаканчика кофе, глубоко вдохнула, вспомнила, что в случае чего — я всегда могу сдать её в дом престарелых, и поднялась в квартиру разгребать затеянный мамой срач.

С тех пор я уже не удивилась бы никакому бардаку в доме, вот только вскоре мать перебралась к бабушке. А у баб Васи имелась привычка: когда Марфа Васильевна куда-то собиралась и устраивала форменные беспорядки, бабуля ходила за ней хвостиком и раскладывала вещи по своим местам.

Примерно эта картина меня и ждала, когда мы с увязавшейся за мной от машины Ниной вошли в дом. Мама таскала сумки с травами, а баб Вася убирала за ней эти травы и уносила порезанные пучки на место, в мамин кабинет. А Княгиня Добронравова сидела в гостиной и очень громко слушала телевизор. Так, словно в доме кроме неё никого не было.

Желание подойти и выключить телевизор, а потом стукнуть бабку по голове пультом я подавила в зародыше. К тому же тут из зала вышел заспанный и побитый жизнью Дар в одних лишь папиных синих трико и, почесывая свою слегка волосатую грудь, потопал на кухню.

Дарий буквально спал на ходу и даже не заметил нас с Ниной, стоящих в коридоре. Братец всегда в нашей семье был совой.

— Знаешь, а брат у тебя прям красавчик, — вдруг выдала Нина.

У меня дернулся глаз и я решила, что либо у Нины проблемы с глазами, либо мы просто видели разных людей.

— Ага, когда спит зубами к стенке, — фыркнула я, присев на тумбочку, чтобы разуться.

— Да нет же, он реально прикольный. Ты просто не можешь смотреть на него непредвзято, — не унималась Нина.

— О, нет, Яйцева, я в этом мире, наверное, единственная, кто смотрит на него непредвзято и никогда не купится на образ милого мальчика. Тем более ты его вообще видела сейчас? Он похож на смесь домовенка Кузи с Бармалеем!

— В мужчине должно быть что-нибудь от обезьяны, — пожала плечами она.

— Разве что год рождения! — фыркнула я.

— Вообще-то я вас слышу, — раздался голос брата, а через секунду его голова показалась в дверном проеме. «Стог сена встал колом» — вот как можно было описать его прическу.

— А мы что, шифровались? Я тебе и в глаза могу сказать, что не отличу тебя от пугала в огороде.

— Заюш, — желчно позвал меня он, — сходи к окулисту, а то скоро человека от статуи не отличишь.

— Осязание мне в помощь, — ответила я. — А ты у нас опять в запой ушел?

— Это ещё почему? — спросил брат, выйдя из кухни полностью и скрестив руки на груди.

— Да выглядишь неважно. Каким-то побитым?

Дар нахмурился.

— Что, уже обсуждаете меня? Ну-ну, девочки! — выдал он и, обиженно махнув головой, ушёл в зал, а оттуда потопал наверх, судя по топоту.

А я обернулась к Нине:

— Видела? Он у нас вообще ку-ку! Обиженка со стажем. Так что даже не думай о нём.

— Так у меня же Фимочка есть, — протянула Нина.

Но я не стала говорить, что её Фимочка, возможно, тоже не лучший вариант. А тут ещё и Марфа Васильевна вышла из кабинета с очередной порцией сумок, и мне пришлось обуваться, чтобы вынести и погрузить их в машину. Благо, сумки были не тяжелые.

Когда же я вернулась, чтобы забрать оставшиеся баулы, баб Вася всучила Нине пакетик с бутербродами, чтобы мы перекусили в дороге, и мы нашей чисто женской компанией поехали на день рождения Филатовой.

Глава 18.1 Ведьмин Сговор

В тот прекрасный тёплый полдень, хотя времени и было уже чуть больше, я осознала одно: все тайные сговоры, скорее всего, были осуществлены женщинами, запертыми в ограниченном пространстве дольше, чем на полчаса. И мужчины, которые считали себя тайными манипуляторами, вероятно, почивают на лаврах своих же матерей, жён или девушек.

Вначале мы ехали в тишине, даже музыку и радио не включали. Наверное, Нине было всё-таки некомфортно в компании Ведьмы, от которой она требовала приворота её ненаглядного, и дочери Ведьмы, которая буквально выволокла её из кабинета колдуньи. Иначе я не могла объяснить, почему природная болтливость Яйцевой дала сбой.

Марфа Васильевна молчала лишь потому, что, скорее всего, мысленно перебирала список того, что надо было взять с собой, и пыталась убедить себя, что ничего не забыла. Я поняла это по тому, как периодически ловила её отражение в зеркале заднего вида: мать шевелила губами и, кажется, я разобрала слова «свечи» и «глиняные подсвечники». Мания контроля во всей своей неприглядной красоте. Тяжело, наверное, жить так, когда и на секунду не можешь отпустить ситуацию из-за банального страха оказаться невластной над ней.

Я же молчала, потому что думала о Психе. Как ни странно, я переживала из-за него. Дорога -дело такое, случиться может всё, что угодно: от проколотого колеса до перевернувшегося КАМАЗа. И тот факт, что Серёжа мне до сих пор не написал, заставлял меня нервничать. Сложно что ли черкануть три слова? «Приехали. Пошёл спать» было бы более чем достаточно.

Но нет, ничего он мне не написал. Так что я, как Ассоль, что ждала Алые паруса, ждала несчастную эсэмэску. Вот вам и вся книжная романтика в рамках современного мира. С одной стороны технологии многое упростили, а с другой — теперь то, что твой ухажёр не спился к тридцати годам и не создаёт проблем – уже достижение. А уж если на день рождения кавалер притащил букет цветов — можно считать его Богом!

Примерно такие мысли крутились в моей голове, пока я везла мать на работу. В общем, злясь на тишину от Психа, я занималась ментальным обесцениванием мужской половины человечества.

Зачем?

Наверное, ради, так сказать, изощренного удовольствия или же просто от скуки.

Но моё жуть какое интересное занятие, как и тишина в машине, прервались сообщением, пришедшем на мой телефон.

Нина, решившая, что мы с ней на той стадии дружбы, когда можно лазить по телефонам другого человека, или же просто решившая помочь, чтобы не отвлекать меня от дороги, взяла мой телефон из подстаканника и заявила на всю машину:

— Господин «Заочно одобрен» прислал какое-то фото.

Прежде чем я выдала Нине весомое:

— Открывай, — в моей голове пролетели сотни вариантов того, что мог прислать Псих. От плохого до хорошего. Вот тебе и прелести большой фантазии. Или же скорее «больной». Не всегда умение представить ситуацию под разными углами – это хорошо.

Нина, не испытывая ни малейшего стеснения, открыла сообщение и озвучила на весь салон:

— Прежде чем прислать вам фото Алексея Михайловича, спящего в позе эмбриона на детской кроватке, он написал, что доехал без приключений и вырубился сразу, как лёг на подушку.

Вспомнив, как Псих точно так же вырубился в нашу совместную поездку, я усмехнулась. Похоже, это его своеобразная фишка или что-то вроде того.

— О, что-то ещё пишет, — тоном подружки-заговорщицы проворковала Нина, прежде чем я успела надиктовать ей ответ.

В принципе, я ожидала любого сообщения от Психа. Начиная от «пришли мне документы» и заканчивая предложением распять Алёшу-сынка. И, тем не менее, озвученное Ниной послание заставило меня подавиться слюной и закашляться, а Марфу Васильевну тихонечко хмыкнуть сзади. И какой многогранный-то был хмык — в одном звуке целая фраза «я так и знала».

— Ты на этой кровати смотрелась лучше, — выдала Нина, а затем дополнила: — Это тут так написано, я ничего не придумываю.

Вы когда-нибудь испытывали желание выкрутить руль в кювет от смущения?

Я нет.

Но в тот момент, сжав «баранку» посильнее и представив на её месте шею Психа, я решила, что больше никогда не позволю Нине читать сообщения от Психчинского. Потому что если он уже мне пишет, что я смотрюсь на детской кроватке лучше, чем Белозёровский сынок, то чего мне ждать дальше?

Мой мозг в тот момент, наверное, сильно подзавис, потому что я не нашлась с ответом, а Нина всё продолжала читать приходящие от Психа сообщения.

— Хотя он не так плох, как Олег. Но не настолько хорош, чтобы я согласился ещё раз с ним куда-то поехать, — зачитала Яйцева. — Что же такого Алексей Михайлович сделал, что Психич негодует?

Я пожала плечами, обрадовавшись, что Серёжа переключился на что-то адекватное, а не продолжил интернетный флирт.

— О, написал! — просияла Нина. — Он спрашивает, знаете ли вы, как проявляется у человека раздвоение личности и можно ли его отличить от шизофрении. Потому что он не знает, какой диагноз ставить этому брехуну. Возможно, оба.

Нина повернулась ко мне. В её круглых глазах читался немой вопрос. Я вновь пожала плечами и махнула рукой, мол, отдай мне телефон. Нина передала мне его, и я быстро записала голосовое, в котором рассказала, что еду за рулём с полной машиной женщин и предложила вечером созвониться.

Серёжа в ответ прислал стикер, мол, замётано, и я убрала телефон в карман. Вот только тем вечером мы так и не дозвонились, потому что я была жуть как занята.

Чем?

Участием в делах, за которые и посадить могут, если хоть кто-то об этом узнает. Слава моим родственникам до десятого колена, что нас не поймали.

Но вернёмся в машину, к Марфе Васильевне и Нине, которая обиженно смотрела на меня, так и не получив новую сплетню для распространения. Хотя какая, к чёрту, сплетня - все и так в курсе, что у Белозёрского сынка проблемы с башкой.

Мы все вновь замолчали. Правда, ненадолго. Всё-таки у Нины имелся какой-то разговорно-болтливый барьер, после пересечения которого она в принципе не может молчать.

— Значит, идея с приметами и проклятиями не очень? — спросила она, и я утвердительно кивнула. — Тогда как насчёт бандитов?

Я замедлилась до черепашьей скорости и просто не смогла больше смотреть на дорогу. Повернув голову к Нине, я спросила:

— Ты сейчас серьёзно?

— Дрия. Глаза на асфальт, — с нотками автомобильной боязни попросила или же скорее приказала мать.

Я повернулась к дороге и поехала дальше по-нормальному, а Нина ответила:

— Так я же не про настоящих.

— А про каких? Игрушечных? — фыркнула я, представив, как толпа оловянных солдатиков, одеты в одежду бандитов из итальянских фильмов про мафию, воруют Нининого отца и пытают его маленькими деревянными пиками. Чем не сюжет для хоррора по мотивам Гулливера и Артура с его лилипутами?

— Почти, — пожала плечами девушка. — Я про аниматоров. У одного моего ухажёра есть своё квест-пространство, и у него там полно актёров и аниматоров. И есть даже одна программа, где надо сбежать от похитителей,

— И как ты себе это представляешь? — с сомнением спросила я. — Сначала твоего отца похищают, а потом похитители такие: «Ой, знаете, не нужны нам деньги, мы эти… альтруисты, так что давайте проведём у вас в саду свадьбу и разойдёмся миром». И твой отец такой: «Да без проблем, ребят». И только они его отпускают, как он идёт в полицию. Твои аниматоры сдают нас, и мы тоже идём в полицию. А потом все вместе ищем тебе жилье, потому что вряд ли твой папа захочет после такого иметь с тобой дело.

— Знаете, — серьёзно протянула Нина, — когда вы так говорите, идея звучит и правда бредово.

Мама на заднем сидении снова хмыкнула.

— Нужно что-то такое, чтобы он не заподозрил нас. А в твоих планах все дороги ведут к нам.

— Девочки, — раздался ироничный мамин голос из-за спины, — что у вас там вообще творится?

Нина, которая, похоже, забыла о существовании моей мамы, аж вздрогнула от её слов. И с неуверенной улыбкой проштрафившегося ребёнка, повернулась к ней. Наверное, действительно испугалась того, что сейчас её будут ругать за то, что она решила поглумиться над собственным отцом.

Не знаю, что Нинка увидела на лице Марфы Васильевны, но она вдруг ни с того, ни с сего, принялась изливать ей душу. Начиная с Никитиной свадьбы и заканчивая папой, который её очень обидел, сначала согласившись, а затем чуть ли не опозорив её перед всеми.

Я слушала рассказ, и от высказанной версии событий у меня вновь начала закипать кровь. Вот же гад непутёвый!

Марфа Васильевна выслушала всё это с каменным лицом, лишь изредка кивая. И когда Нина закончила свою речь пламенной фразой:

— Мы хотим реванша!

Мать моя хмыкнула и выдала:

— Не о том вы, девочки, думаете. Не о том.

— И о чём же нам надо думать? — с ехидцей спросила я, ожидая ответа в духе баб Васи о детях и муже.

Но Марфа Васильевна была куда изобретательней моей бабули.

— О домовом.

В машине повисла поистине гробовая тишина. Как после шутки про покойника, рассказанной на свадьбе. И пока мы с Ниной переваривали услышанное, мама тяжело вздохнула и задумчиво произнесла:

— Я бы предложила вам заключить сделку с домовым, если бы у вас было много времени на то, чтобы довести отца до ручки. Домовые духи – изощренные ребята в плане мелкого пакостничества. И за месяц он бы создал такие условия, что твой отец согласился бы на что угодно, лишь бы избавиться от его внимания.

Мы с Ниной переглянулись. И по тому, каким офигевшим взглядом она на меня посмотрела, я поняла, что в её голове – в той, в которой блуждали мысли о приворотах, бандитах и невестах богов – домовые даже мимо не приходили.

— Но у нас нет времени, — слегка неуверенно ответила она.

— Да, поэтому вам нужно систематически устраивать дома погром, но так, чтобы вас не спали. А идеально было бы, если бы вы смогли отца ночами слегка придушивать, чтобы он решил, что это его духи душат.

От последних маминых слов меня продрало на хохот, а Нина просто потеряла дар речи. Молчала она примерно минут десять. Вид у неё при этом был такой задумчивый, что, смотри я на неё, а не на дорогу, сразу же принялась бы расспрашивать, о чём она там таком думает.

И пока Яйцева молчала, а я рулила по просёлочной дороге, на которую съехала где-то на середине маминой тирады, мы даже успели доехать до базы отдыха, затерянной на границе леса и речки.

Я как раз парковала свою малышку на забитой под завязку разного рода дорогими машинками парковке, когда Нина вдруг на полном серьёзе выдала:

— Ну, предположим, что устроить незаметно погром мы сможем. Но вот как нам его придушить то, чтобы он не проснулся и не понял, что это мы?

Благо, мы в этот момент никуда не ехали, а то я бы точно во что-нибудь врезалась бы от шока.

— О, — непринуждённо ответила Марфа Васильевна, — убойная доза шикши в чай - и он будет спать, как убитый. А если ещё добавить пару капель настойки из шалфея, то его ждут поистине бредовые сны.

— А он от этого не умрёт? — с опаской спросила Нина.

Мама открыла дверь машины и, махнув рукой, ответила:

— Нет, максимум несварение заработает. Если бы настойку из болиголова налить, тогда инфаркт обеспечен. Но я этого не предлагаю.

— Но у меня нет таких трав.

— А у меня есть, — весомо припечатала Марфа Васильевна и вышла из машины.

Мы с Яйцевой остались в машине одни. Она смотрела на меня долгим внимательным взглядом, явно думая, стоит спрашивать или нет. Но природное любопытство взяло вверх над разумом, и она всё же открыла рот:

— Саш, а почему ты с ней споришь? У неё же есть этот… настой из боли голова.

— Во-первых, не «боли голова», а «болиголов», а, во-вторых, я знаю, где стоит настойка и тоже могу её подлить.

— Высокие отношения, — протянула Нина.

— Не выше твоих, — вторила ей я.

— Что правда, то правда.

Опасливое выражения лица треснуло под натиском уже так хорошо знакомой мне улыбки, и Нина спросила:

— Предположим, мы всё это провернём, но как папа узнает, что именно домовой на него взъелся и что именно ему нужно сделать, чтобы от него избавиться?

— А ты ещё не поняла?

— Нет.

— Нина, тебе ещё учиться и учиться, — покачала я головой, выходя из машины. — Мама же сказала, что донесёт до него эту прекрасную информацию, если мы приведём его к ней в нужной эмоциональной кондиции.

— Она этого не говорила, — ответила Нина, последовав за мной из машины.

На берегу реки было уже по-осеннему прохладно, и Яйцева вздрогнула, когда со стороны налетел пронизывающей ветер.

— Учись читать между строк, Яйцева. Это главное умение женщины.

Стажёрка лишь рассмеялась в ответ. И смех её был скорее предвкушающим, чем просто весёлым. И я поймала себя на мысли, как печально для общества, что в моем окружении нет адекватного человека, способного погасить все абсурдные порывы моей головы.

И да, Псих тоже не подходил на роль сдерживающего рычага.

Мы с Ниной, переглянувшись, забрали из багажника сумки и последовали за Марфой Васильевной к главному входу на базу отдыха. И когда мы с ней влетели в небольшую кибитку охранника, с которым разговаривала мама, напоминали мы взмыленных оруженосцев рыцаря, нежели двух девушек, что утром выбрались на чашечку чая. Хотя, скорее, больше мы были похожи на подмастерьев ведьмы.

И весь вечер мы их и изображали, пока ждали не шибко расторопного, но гиперответственного охранника, которого никто не предупредил о смене программы. Тот, не поверив нам на слово, закрыл нас в кибитке на ключ и понёсся в главный корпус базы к начальству за разрешением. Почему он просто не позвонил, я узнала позже. Видите ли, дядечка утопил свою рацию в реке и боялся сознаться начальнику.

Когда же он вернулся спустя почти пятнадцать минут, весь запыхавшийся и принялся оформлять нам пропускные карточки, на базе отключился свет.

И если я к происходящему относилась вполне прозаично – ну, с кем не бывает? – то Марфу Васильевну, не любившую ждать, в какой-то момент начало потряхивать от злости, и она, просто отодвинув охранника в сторону, прошла через отключившийся турникет, и мы потопали за ней. Ведь так должны вести себя подмастерье? Молча следовать за Великой или что-то вроде того.

Внутри, оказалось достаточно стильно и современно. Пешеходные дорожки, что петляли между соснами, собрали из идеально подходящих друг к другу круглых спилов каштаны. Характерные тёмные сердцевины мелькали то тут, то там, а некоторые и вовсе напоминали мне своей формой распустившиеся цветы. Хоть я и не являлась знатоком деревьев, но каштановый спил отличить могла, потому что мне им пару лет назад знатно так проели мозг.

Марфа Васильевна ведь дотошно выбирала себе деревянный стол в кабинет. И таскала меня по всем близлежащим лесопилкам в поисках того самого спила. Самое забавное, что после того, как стол ей изготовили, а мой мозг взорвался и воскрес, она просто застелила его скатертью, чтобы воском не закапали. Стол, а не мой мозг.

Так что я испытывала некоторое изощренное удовольствие, ступая по дорожкам к небольшим треугольным домикам, фасады которых полностью остеклили. Тёмные стёкла напоминали зеркала, в которых отражались лес, дорожки и люди.

И последних на базе оказалось жуть как много. Создавалось впечатление, что мамина клиентка собрала на свой день рождения минимум сотню, а то и две человек. И я мысленно помолилась за мамины нервы. Ведь если все они решат погадать, Марфа Васильевна явно чокнется.

Возле одного из домиков нас встретила радостная и слегка поддатая именинница: темноволосая кареглазая пухляшка в спортивном костюме, которая с криком «моя вы спасительница», бросилась обниматься к Марфе Васильевне. И моя мама не была бы собой, если бы не отстранила её.

Но девушку это нисколько не смутило, и она, подхватив нашу Ведьму под локоток, повела её по дорожкам к небольшой поляне, на которой расположился фуршетный стол. По пути рассказывая, как сильно изменилась её жизнь после встречи с Марфой Васильевной и как ей помогли её советы.

Ну а мы, два верных пажа королевы, шли следом. И мы же потом и ставили шатёр. Шикарный шатёр, вручную расписанный звёздами и картами, который я подарила маме на день рождение со своей первой зарплаты в агентстве. Шатёр, который Марфа Васильевна держала в отличном состоянии в отличие от других своих вещей.

Затем мы с Ниной расставляли столы и стулья, стелили скатерть и зажигали свечи, пока Марфа Васильевна разговаривала со своими будущими клиентами, изощренно напуская на себя вуаль таинственности и какой-то загадочной отстранённости.

И вот уже первый клиент зашёл в шатёр, а мы с Ниной, получив, так сказать, вольную, потопали есть.

Я закинула в рот сырную тарталетку и запустила мысленный счётчик. Уж больно мне хотелось знать, на каком клиенте Марфу Васильевну прорвёт, и она вышвырнет его вон из шатра.

Глава 18.2 Ведьмин сговор

Люди все заходили в шатёр, и спустя какое-то время выходили. Кто-то удручённый, явно услышавший то, чего знать не хотелось, а кто-то, наоборот, радостный. Ну, а кто-то и вовсе уходил, скептически хмуря брови.

Мы с Ниной же продолжали стоять у шведского стола. И пока я запихивала в себя всякого рода бутербродики, стажёрка под моим строгим взглядом пила сок. Разлитый исключительно из распакованного моей рукой пакета яблочного сока.

Нина улыбалась, мол, ну чего вы начинаете, а я лишь мотала головой, когда её худенькая ручка тянулась к бокальчику игристого.

Повторения недавней увеселительной программы мне точно не хотелось. Ведь пьяная Нина хуже чумы. Такая же безжалостная в своей феерии.

Гости же Филатовой, которую я мысленно то и дело почему-то хотела назвать Фирсовой, на все лады обсуждали мою мамулю. Однозначного мнения ни у кого так и не сложилось: кто-то был «за», кто-то — «против». Но отрицать тот факт, что Марфа Васильевна всецело завладела вниманием публики — бессмысленно.

Мы с Ниной даже стали свидетелями одного больно жаркого спора двух поддатых девиц, которые чуть не вцепились друг другу в волосы. Забавно, конечно, было наблюдать как одна кричит:

— Фигня эта твоя ведьма! Моя Аделаида куда лучше!

А другая ей вторит:

— Я закажу у Марфы на тебя порчу! И пусть твоя Аделаида её снимает, раз она такая хорошая.

Жаль, что я не додумалась заснять это на телефон, чтобы потом показать Марфе Васильевне. Вот бы она подивилась. Таких яблок раздора я ещё не видела. Драки из-за девушки — это традиция. Драки из-за парня — дурная норма. Но что такое драки из-за ведьмы, я без понятия.

Благо, девчонок растащили прежде, чем они успели расцарапать друг другу лица.

Марфу Васильевну хватило ровно на тридцать шесть клиентов, на которых ушло почти пять часов. Начав относительно медленно — по человеку на каждые десять минут, — она постепенно ускорялось и в какой-то момент начала принимать клиентов чуть ли не со скоростью звука.

Мы с Яйцевой только диву давались, как гости именинницы мелькали туда-сюда. Глядишь, только зашёл, а тут — бац — и уже выходит.

Но тридцать шестой задержался подольше. На целых пятнадцать минут, которые закончились диким воплем Марфы Васильевны, который пронёсся по все поляне.

— Что ты несёшь? Какой тебе там обряд нужен? Чтоб ты силой мысли контролировал всех от космоса до земли? А личного раба тебе не принести?

— Так в людях же живут черви, и их нужно контролировать! — услышали мы ответный мужской вопль. — Ведь у червей нет разума, и они не понимают, что им делать!

— А ты что, понимаешь? — на повышенных тонах спросила Марфа Васильевна.

— Конечно! Мне так Пётр говорит.

— Какой ещё Пётр?

— Мой друг из нижнего мира!

Так на исходе дня Филатова и все её гости узнали, что среди них имеется сумасшедший.

Марфа Васильевна вывернула хиленького мужчину из шатра, и сама вышла оттуда. Красная и злая, как тысяча маленьких ведьмочек, она протопала к столу и, выхватив у меня из руки бокал с соком, залпом осушила его.

И прежде, чем кто-то успел что-то спросить, в сердцах выдала:

— Идиоты. Сначала лезут, куда не надо, нахватают себе подселенцев, а затем начинают всякую дрянь творить. Черви, видите ли, в людях сидят! — она всплеснула руками и чуть не выронила опустевший бокальчик.

После этой сцены вечер подошёл к концу. Все прибывали в таком шоке, что веселиться уже никому не хотелось. Ведь кто-то считал, что в их компанию затесался шизофреник, а кто-то поверил в историю с подселенцем — духом, что сидит в энергетическом поле человека и нашёптывает разные вещи, от которых жертва медленно но верно сходит с ума. Что, в принципе, и приводит к первому варианту.

Перепуганная Филатова, чей день рождения обернулся не так, как она того хотела, вскоре подошла к Марфе Васильевне и передав конвертик с наличкой тихо спросила:

— А его можно вылечить?

— Кого?

— Моего дядю, — ответила девушка, и так мы узнала, что верящий в червей щупленький мужчина с козлиной бородкой оказался не просто гостем, а ещё и родственником.

Марфа Васильевна пожала плечами, и, откинув длинные рыжие волосы назад, произнесла тоном снисходительного праведника, а вовсе не барыги, почуявшего деньги:

— Наберёшь мне на неделе. Посмотрим, что можно будет сделать.

Ну, а мы с Ниной тем временем собрали мамин шатёр и, упаковав металлические подсвечники по сумкам, проследовали за Марфой Васильевной подальше от базы отдыха и испорченного праздника.

Однако на этом наши занимательные моменты не закончились. Пока я прогревала машину, и мы стояли на парковке, подставив лица прохладному вечернему вздоху, пахнущему тиной, мы стали свидетелями иллюстрации к сказке о рыбаке и рыбке. Правда, рыбаком оказался охранник, а рыбкой — рация, которую он пытался выловить из реки сачком для чистки бассейна.

Не замечая нас, он всё приговаривал:

— Да ловись ты уже, гнида золотая. У меня и так уже в этом месяце ползарплаты штрафами оттяпали. Ещё и тебя я не потяну!

Нам с Ниной настолько запала в душу эта сцена, что мы всю дорогу до Подгорного вспомнили её, повторяя фразу про «золотую гниду» и ржали, как ненормальные, под осуждающими вздохами Марфы Васильевны.

Когда я припарковалась возле родительского дома, папин пикап, как и его парадно-выходное авто уже стояли на своих местах, а окна мерцали приятным жёлтым теплом.

Мы с Яйцевой, как уже повелось, следуя канонам подмастерьев, перетащили сумки великой и ужасной Марфы Васильевны в дом. Где я, слава всем богам, не столкнулась с Княгиней, ведь та преспокойненько храпела в зале, так сказать, уйдя на ранний сон. Жаль, что не на вечный. Баб Вася же в своём излюбленном месте обитания, на кухне, закрывала в банках помидоры.

Мама подозвала Нину, неуверенно мявшуюся у дверей, и они вместе ушли в кабинет. Так сказать, получать травы и сакральные знания. Ну, а так как я получать сакральные знания в принципе не хотела, то ушла к бабуле на кухню.

Так что, пока Нина познавала тонкости магического мира, я просвещалась на тему закрывания помидоров холодным рассолом. В какой-то момент мне начало казаться, что в моей голове на подкорку записывается информация о том, сколько уксуса, лаврушки и сахара нужно добавить. А ещё, конечно же, соли. Куда же нам без неё?

— Запомни, Дрия, соль может быть несолёной, так что рассол нужно всегда пробовать.

— А сахар не сладким, — вторила я баб Васе прописную истину, которую она вдалбливала мне в голову годами, когда просила покупать конкретный сахар от конкретного производителя, а то вдруг банки вздуются.

— И не все то золото, что блестит, — раздался папин голос у меня из-за спины.

Я обернулась. Глава нашей семьи выглядел неприглядно, хотя это не мешало ему лучезарно улыбаться. Грязная футболка со следами пота, светлые джинсы в двух местах порваны, а на коленях зеленеют пятна от травы.

— Ты что делал? — спросила, мысленно проговаривая диалог из рекламы стирального порошка.

— Играл с Принцем, — ответил папа и, пройдя на кухню, принялся мыть руки от грязи.

— Ты выглядишь так, словно не ты с ним играл, а он тобой, — хмыкнула я, изучая его не менее грязную спину.

— Что тоже неплохо, — моим же тоном ответил мне папа. — Ведь пёс уже во всю храпит на веранде, а не пытаются стащить штаны с твоей бабушки.

Я во все глаза уставилась на баб Васю и её извечных халат, и она, улыбнувшись, ответила мне:

— Не с меня. Света зачем-то купила себе штаны с бахромой на лампасах. Ну, Принц и принял их за игрушку. Бегал тут за ней кругами и пытался стащить, а она визжала, как бешеная курица. Я думала, у неё того и гляди сердце откажет.

Представив эту картину я улыбнулась и тут же пожалела, что баб Вася не умеет снимать на телефон видео. Я бы такое посмотрела и внукам бы своим показала. С припиской «экспонат буйный, но его гены селекцией сведены на нет».

Папа на слова бабушки не обиделся, хотя вполне мог бы. Повернувшись к нам, он улыбнулся и произнёс:

— Да какая курица? Она скорее напоминала овцу, которую загоняют на пастбище. Это нужно было просто видеть. Она всё ноет, что у неё все болит и ходить она нормально не может, а потом глядишь живчиком бегает по залу и даже на диван запрыгивает. А Принц за ней галопом, завывая, как волк.

В папиной интерпретации это звучало ещё занимательней, и меня таки прорвало на смех.

— Мне пришлось взять его на руки и унести — иначе он не реагировал и не хотел бросать свою добычу. А он весит как мешок цемента, так ещё и вырывается. Вот я из-за него и свалился со ступенек веранды.

— Не разбился? — сквозь смех спросила я.

— Как видишь, здоров. Правда, джинсы порвал, но это не страшно.

— А со штанами что?

Бабушка с заговорщицким видом открыла дверцу под раковиной и достала оттуда нечто напоминающее ярко-розовую половую тряпку.

— Она их сняла и запулила через весь дом. И вид у неё при этом был такой же, как у тебя, когда ты шла сжигать шубу.

Мысль, что мы с Княгиней чем-то похожи, мне не понравилась, и смех как рукой сняло.

Так что я даже обрадовалась, когда как раз в этот момент в дверях кухни показалась задумчивая Нина в компании с уставшей Марфой Васильевной. Мама уверенным чеканным шагом подошла к плите, рядом с которой стоял папа, и, чмокнув его в щёку, зажгла плиту, на которой стоял обычный чайник.

— Тяжёлый день? — спросил Пётр, склонив голову к плечу.

А мама, хмыкнув, ответила:

— Скорее безумный.

— В общем, всё как всегда?

— Да.

А я поймала себя на мысли, что хмыканье — это у нас какая-то семейная черта. Мы все поголовно хмыкали, фыркали, а Дар ещё и плевался. В буквальном смысле. Он когда мелкий был и ему что-то не нравилось, поступал изощренно. Когда все дети в детском саду плакали, он начинал плеваться. У нас даже есть фотография с его новогоднего утренника, где все дети стоят на фоне ёлки и смотрят в камеру, а Дар пытается отнять у кого-то колюк и кривит лицо, готовясь плюнуть. Я же в его возрасте кусалась: у Дара на попе даже есть шрам в форме моих зубов, настолько сильно я его укусила. В своё оправдание могу сказать, что мне тогда было всего лишь два года. Но я уже тогда отучила брата ходить по дому голышом.

Вспомнив о своём Верблюжьем Ископаемом, я спросила:

— А Дар где?

— Так ему после того, как вы уехали, кто-то позвонил, — ответила баб Вася. — И он быстренько собрался и ушёл. Даже ничего не сказал. Девушка, а вы чай будете?

Как только бабуля обратила внимание на Нину, просто так уйти нам было уже нельзя. Стажёрка конечно же, помялась, но против баб Васи вежливые отказы не работают, только бронебойное «нет», крикнутое с расстояния в километр. Так что неудивительно, что уже через пять минут мы все вместе пили чай с пирожками, а Нина на правах почётной гостьи отвечала бабушки на привычный список вопросов: где работает, на кого учились, замужем ли и планирует ли. В общем и целом, банальнейший разговор, который больше напоминал допрос с пристрастием. Из которого я не узнала ничего нового.

Так что мы с Яйцевой вздохнули с облегчением, когда чай и пирожки закончились, и я смогла увезти нас оттуда под благовидным предлогом, мол, Нину ждут родители дома. Но провожали нас долго, так как с нами потащилась бабушка. И пока я прогревала двигатель, она стояла у машины и рассказывала о том, что скоро нужно будет копать картошку, а то мы в этом году затянули. Я кивала и обещала, что обязательно помогу, только назначьте дату. А про себя молилась, чтобы папа вновь нанял тракториста, который это всё выкопает и ссыплет перед домом, и мне не придётся, как в старые-давние елозить с лопатой по огороду.

— Ладно, бабуль, созвонимся тогда. Поехали мы уже, — устала попрощалась я и, подняв стекло с водительской стороны, тронулась с места.

— У тебя довольно милая семья, — произнесла Нина, когда мы немного отъехали, продолжая махать бабушке на прощание. А баб Вася отвечала ей тем же.

— Если не приглядываться, то так может показаться, — сказала я Нине и протянула ей телефон с открытым приложением навигатора, чтобы она ввела адрес. — Любой человек может казаться милым, пока не начнёшь копаться в его мозгах.

Стажёрка задумчиво кивнула и поставила мой телефон на подставку, чтобы я могла сверяться с маршрутом. Ферма Яйцевых располагалась по юго-восточному краю города, в отдалении от хорошо знакомых мне лесов Подгорного. В той стороне были только холмы и поля, что тянулись на гектары разбегаясь в стороны от маленьких деревень и дороги.

Однако по объездной до них было не далеко — всего-то десять километров от Подгорного и каких-то пять от города, если не кружить по объездным.

Вот только больше за всю поездку мы с Ниной не перекинулись ни словом. Дорога к тому не располагала.

Солнце давно село, а луна, не желая встречаться с нами, пряталась за облаками. Огни встречки, конечно же, разбивали ночной мрак неосвещённой дороги, но поля по обе стороны тонули в непроглядном стелющемся тумане. Осень брала своё, и с каждым днём ощущалась всё больше. Я никогда не была любителем ночных поездок, особенно я не любила ездить в туман или мокрую метель, когда дороги не видно совсем.

А Нина в какой-то момент и вовсе задремала.

Могу сказать, что я вздохнула с облегчением, когда на горизонте показались огни фонарей, освещавших главную и единственную улицу деревни. Основная дорога асфальтированным копьём пронизывала небольшое поселение и неслась дальше, в то время как от неё маленькими ручейками отделялись щебневые узкие дорожки, рассчитанные, что по ним проедет одна машина и ей никогда не придётся столкнуться с встречкой. На одну из таких дорожек мы и свернули. И, проехав до конца улицы, оказались у тяжёлых металлических ворот, на которых красовалась лаконичная табличка, и будки охранника, к которой те примыкали. Нинин отец решил не заморачиваться и просто назвал ферму своей фамилией.

«ИП Яйцев» — вот, что значилось на воротах.

Растолкав пассажирку, которая уже не просто задремала, а во всю спала, я узнала, что навигатор привёз меня не к дому, а главному входу на ферму, с которого забирали молоко и другие продукты. А пешком до дома от этого самого входа Нине пришлось бы топать почти три километра.

— Извините, — сконфуженно и сонно произнесла она. — Я забыла, что навигатор ведёт сюда, а не домой.

Махнув рукой, чтобы она не парилась, я принялась разворачивать машину в ограниченном пространстве узкой дороги под заинтересованным взглядом сторожа. Надеюсь, он не разглядел тех, кто сидел в машине, и просто принял мою машинку за заплутавшего таксиста.

Со своей задачей я справилась успешно, правда не без мата. Но для меня это уже скорее норма. Так сказать, традиция, чтоб не въехать жопой в дерево.

И теперь уже Нина выступала в качестве штурмана, объясняя мне, куда рулить. Получалось у неё это очень хорошо. Наверное, сказался опыт неоднократных объяснений таксистам.

Если кратко, то, чтобы попасть к Нине домой, нам пришлось вернуться на главную дорогу, выехать из деревни, свернуть на просёлочную и объехать деревню почти по кругу, чтобы оказаться на другом конце поля.

Яркие огни старого, построенного ещё в девяностые, дома, были заметны издали. Три этажа белых понтов. Разноуровневые крыши, огромные окна, несколько входов, парадная лестница со львами, у подножья. Подземный гараж. И башенка. Чёртова круглая башенка.

Огороженный кованым забором, оснащённым системой автоматического открытия ворот. Ниночка достала из своей сумочки пультик и открыла их. И мне пришлось въехать на освещённую территорию. Мне кажется, Нинин отец на свет тратит столько, сколько у меня весь месячный оклад.

Так что да, всё в этом доме, да и вокруг него, начиная от беседок с фонтами и заканчивая гостевым домиком в отдалении, буквально кричало о деньгах, понтах, и желании бросить пыль в глаза. Чтобы все окружающие знали, что у этого человека есть деньги и ему не жалко их тратить. Правда, к сожалению, ничто здесь не кричало о том, что у хозяина дома есть вкус.

— Нин, — позвала я стажёрку, припарковавшись у главного входа, как и положено таксисту, — можно вопрос?

— Если ты хочешь спросить, уверена ли я в том, что мы задумали, то ответ «да».

— Не-е-е, — протянула я, — я про другое.

— Тогда спрашивай, — великодушно махнула рукой она.

— А вы всеми комнатами пользуетесь?

Нина рассмеялась.

— Нет. Папину бильярдную и домашний кинотеатр не открывали уже последние лет пять. После того как мои друзья разгромили их, когда праздновали мой день рождения.

— Ясно, — кивнула я.

Что ж, теперь я знаю, что значит абсурд в высшей из его ипостасей.

Высадив Нину, я развернулась и уехала на приличное расстояние от дома, чтобы меня было не видно. Остановилась на просёлочной дороге, выключила фары. И стала ждать звонка от Яйцевой. Прости-господи, отмашки для аферы.

Как я докатилась до жизни такой?

Ответ очевиден — у меня просто проблемы с головой. Ну или же женская солидарность — это всё-таки психическое отклонение, и его нужно лечить.

Обнадёживало меня лишь то, что проблемы явно не у меня одной — и у Нины котелок протекает.

Глава 19.1 Ведьма и Яичный Домовой

Сидя в машине посреди поля туманной ночью с выключенным светом, я осознала, что мне пора создать плейлист для преступлений. Потому что мои обычные пиздострадальческие песни не подходят под то, чтобы сидеть ночью и думать, смогла ли твоя знакомая подлить отцу в чай сильнодействующего снотворного или нет.

Ну, не вкатывают в настроение песни про то, что с любимыми не расстаются. Поэтому в какой-то момент я решила включить радио. Радио, которое вёл то ли любитель шансона, то ли шизофреник, потому что ставить подряд песни про разговоры с воронами на погосте, после которых хочется улететь в кусты галкой, и радостный мотивчик детской песенки про человека-говно — более чем абсурдно.

Не знаю, что было в моей голове в тот момент, но я подпевала. Или по крайней мере пыталась. Сложно подпевать, когда не знаешь слов, а каждое следующее предложение вводит тебя в ступор сильнее, чем предыдущее.

А ждать мне пришлось реально долго. Это только в фильмах засада идёт через склейку красиво отснятых моментов. В реальности же ты просто погибаешь со скуки.

Сначала я слушала радио и смотрела в ночь. Затем играла в телефон: базовая игра в шарики, загруженная туда дефолтно, наконец-то пригодилась. И я даже дошла до двадцатого уровня, прежде чем поняла, что разряжать телефон таким глупым образом сейчас неподходящее время, а зарядки у меня с собой не было. Но тут я вспомнила, что у меня где-то то ли в бардачке, то ли в подлокотнике лежала флешка со скачанными пиратскими аудиокнигами и принялась её искать. Попутно умудрилась набрать целый пакет чеков и протереть пыль на консоли — зря что ли у меня тряпочка в бардачке лежала?

Вот только флешку я так и не нашла.

Либо потеряла, либо выложила и забыла куда. Так что единственным моим вариантом было лечь и вздремнуть, потому что смотреть на то, как медленно сменяют друг друга цифры на часах приборной панели — так себе развлечение. Закрыла я машину изнутри, откинулась на сиденье и попыталась заснуть.

Прошлая бессонная ночь, похоже, взяла своё, потому что в какой-то момент я всё-таки провалилась в сон. Надо признаться, что сон оказался явно наркоманский. И я как раз объясняла Психу, как с помощью апельсина можно спасти мир, когда меня разбудил звонок.

— Мама с папой спят, — отчиталась Нина, пока я отупело моргала глазами, пытаясь проснуться. — А домработница ушла к себе.

— У вас есть домработница? — спросила я.

— Ну да, — словно мой вопрос показался ей странным, ответила Нина. — Лерочка. Она живёт в доме гостей со своей семьёй. Она у нас ведёт дом, а её муж Митя отвечает за огород.

— А их сын поливает поля? — съехидничал я, удивлённая такой крепостной системой в современном мире.

— Вообще-то у них дочь, и она учиться на агронома. Но почему мы об этом заговорили?

— Да так, — пожала плечами я. — В доме ещё кто-то есть?

— Нет. И я открыла для тебя калитку и отключила камеры по периметру, — я подавила в себе удивлённый возглас. — Иди мимо гостевого дома, чтобы тебя не заметили. Хотя нет, я, наверное, встречу тебя у калитки, а то ещё заблудишься.

— Хорошо, — буркнула я и, отключившись, вышла из машины, поставила ту на сигналку и потопала к ярко горящему вдалеке дому. Фигурально горящему, а не буквально.

Правда, вначале он светился только вдали, но чем ближе я к нему подходила, тем меньше нуждалась в фонарике. Видно было, как днём, а то и лучше. Так что я сразу же заметила и калитку для пешеходов, и Нину, сидящую на лавочке за забором. Стажёрка за прошедшее время успела переодеться в домашний спортивный костюмчик и смыть макияж и чуть больше походила на зарёванную Нину из моей квартиры, чем на хохотушку Яйцеву из «РеклаМамы».

— Ваш дом совершенно не подходит для шпионских операций, — прошептала я, когда Нина распахнула передо мной кованую калитку.

— Это ещё почему? — тем же шёпотом спросила она.

— Здесь слишком светло.

— Да не-е-е-т, — протянула девушка. — Сейчас ещё нормально. А вот когда теплицы зажгут, спать вообще нереально. Мне в башне пришлось шторы вешать, которые свет не пропускают, чтобы хоть как-то спать.

— Ты что, в башне живёшь?

Моё воображение в этот момент разыгралось не на шутку. Взращённая на сказках про принцесс, я тут же нарисовала Серафима в качестве рыцаря, которому нужно победить Яичного дракона, чтобы пробраться к принцессе в башню. Да уж, бедолаге Мочалину с этой ролью явно не справиться. Разве что ему тоже понадобиться помощь домового.

Это что же получается — мы с Ниной не просто два опасных громилы, что пришли разделить дом по кирпичику и довести её отца почти до инфаркта… Мы экспериментаторы! Нет, даже не так, мы тестировщики! Только вот нормальные тестировщики проверяют систему АБС в машине или компьютерные игры, а мы проводим тестирование психики Нининого папы. Ну что ж, неплохая профессия будет, если нас не загребут. Главное помнить, что в резюме её указывать не стоит.

— Ну да, — ответила Нина, — папочка для меня башенку и строил. Они ведь фундамент ставили в год моего рождения. Папочка фундамент сам размечал и никого не слушал, так что не удивляйся, что у нас дом чутка кривит.

В темноте я этого даже не заметила. Но, похоже, Нине об этом не единожды говорили, раз она решила поделиться со мной этой информацией. Как и тем, что происходило в их доме после моего отъезда. Стажёрка поведала мне все хитросплетения вечера тихим шёпотом, пока вела меня к дому по краю яблоневого сада в обход гостевого домика.

Когда я высадила её у парадного входа, Нина, повесив сумочку на плечо, зацокала каблучками к дому, где её уже ждали.

Отец Ниночки — мужчина преклонного возраста и непреклонных взглядов — считал, что его дочь не имеет права шататься допоздна неизвестно где. Ну не положено девушке из приличной семьи «шароёбиться» — так он называл все ночные прогулки женщин. Пока Нина разъясняла мне жизненную позицию своего отца, мне почему-то вспомнилась игра в мафию: ночью приличные люди засыпают, а просыпаются наркоманы и шаболды — ещё одно словечко из его лексикона.

Нина же придерживалась другого мнения и частенько они на этой благодатной почве мировоззрения ругались.

— Папуленька у меня в чем-то очень умный человек, а в чем-то узколобый просто жуть, — выдала Нина.

Я слушала Нину с круглыми глазами и понимала, какой же прекрасный у меня папуля. Папуля, девизом которого было «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не повесилось» с Даром и «лишь бы не забеременела раньше срока» со мной. У Нины же вырисовывалась картина просто сказочная. Её отец словно бы катался на карусели из биполярки от «моя принцесса и золотце» до «меркантильной мрази и проститутки». А иногда эти скачки происходили буквально за считанные секунды.

Наверное, поняв, что её слова звучат пугающе, Нина принялась оправдываться:

— Понимаешь, папа рос в тяжёлое время и в очень бедной семье А дедушка… Он буйный алкоголик. Настолько буйный, что в какой-то момент благополучно присел, да там и умер.

— Он вас бьёт? — спросила я.

— Нет! Никогда такого не было! — Нину мои слова настолько изумили, что она закричала, а потом, опомнившись и понизив голос, продолжила: — Папа не умеет правильно доносить свою мысль, а все эти быдло словечки — это дедушкино наследство. Он бабушку именовал только «мразью» да «шаболдой», а папу «ублюдочной скотиной».

По тому, как она об этом говорила, я поняла, насколько для Нины это тяжёлая тема. И что она никогда не поймёт и не оценит, скажи ей кто-нибудь в положительном ключе «ах ты моя шлюшка». Для неё любое слово изначально агрессивное имело только негативный окрас. Хотя отцу она это прощала и оправдывала его.

Но вернёмся к тому вечеру. Когда Нина вошла в двери, отец уже сидел в прихожей и буравил её гневливым взглядом человека, который свой страх показывает исключительно агрессией. Как забитая собака, которая кусается, чтобы ей не сделали больно.

— Где была? — начал свой допрос он.

Человеком Нинин отец был крупным и внушительным, но не толстым, а скорее квадратным. Квадратные плечи, квадратная челюсть, массивные кулаки — таким если стукнешь, так сразу прошибёшь. Огромные бедра и никакой старческой дряблости. Этот человек мог голыми руками поймать буйного быка, разгрузить фургон корма в одного и даже вытолкнуть машину из болота. В общем, не человек, а гора, с которой приходилось считаться.

— С подругой заезжали к её родителям, — честно ответила Нина. — Чай с пирожками пили.

Нинин отец переменился в лице. Несмотря на все свои недостатки, Нинин отец был человеком доверчивым и считал, что людям врать незачем. Так что поверил дочери наслово. И его широкое лицо треснуло от улыбки.

— К бабушке, значит?

— Да, — кивнула Нина, скидывая свои туфельки рядом с отцовским сапожищами, измазанными в коровьем навозе.

Запах в коридоре стоял соответствующий. Отец никогда не мыл обувь, прежде чем прийти домой. А иногда мог даже по ковру пройтись в таких ботинках, а потом покупал маме новый ковёр. Ковры они меня часто. Как и диваны. А не так давно пришлось заменить ещё и матрас.

— Да-да, папуль, у Алёны бабушка занимается травяными чаями и мне так её чай понравился, что я и себе взяла немножко, — и, достав из сумочки пакетик с шикшей, Нина потрясла им перед носом отца.

Этикетка, выведенная корявым почерком Марфы Васильевны, гласила: «Чай для успокоения нервов». Пока папа изучал пакетик и этикетку, Нина мысленно порадовалась своей находчивости. Ведь несмотря на наивность, которой её нет-нет да попрекали все, кому не лень, Нина была отнюдь не глупой девушкой. Даже умной, но на свой исключительно житейский лад.

Так и получилось, что с её лёгкой руки Александра Петровна обзавелась ещё одним именем. У неё этих имён столько, что одним в копилку больше, одним меньше — уже и не заметишь. Да и папе легче предложить домашний чаёк какой-то там бабулечки, чем наливать его в обычный чай и потом делать вид, что не понимаешь, почему вдруг вкус изменился.

Папа долго смотрел на пакетик с шикшей, а Нина улыбалась как ни в чем не бывало и ждала его вердикт. Если не получится, придётся выдумывать что-то посерьёзнее.

Мысленно умоляя отца пойти лёгким путём, Нина предложила:

— Папуль, может, тоже попробуешь? Баб Маша говорит, что он очень хорошо успокаивает нервы. А ты у нас последнее время очень взвинченный какой-то. Что-то случилось?

— Будешь тут взвинченным, когда у тебя корова одна за одной скидывать начали, — отец встал с банкетки и устало потрепал своих и без того взлохмаченные белые волосы, от старости пронизанные серой паутинкой седины и ставшие почти серебристыми. — Пошли чай пить, Нин. А то я и правда последнее время не в себе.

Ну, Нина и поплелась за отцом на кухню, где Лерочка — худая, как тростинка домработница — мыла посуду после ужина.

— А мама где? — спросила Нина, ставя чайник на огромную, больше подходящую для ресторана, шестикомфорочную плиту.

— Спать пошла, — ответил отец, плюхнувшись в огромное кожаное кресло, что стояли у стола вместо стульев. В их доме всё было слишком огромным. Начиная от комнат, в которых могла поместиться среднестатистическая квартира, и заканчивая прикроватными столиками, которые впору называть столами. — Она сегодня следила за уборкой помидоров в теплице перед новым посевом. Устала мамка твоя. Мы-то с Митей весь день в коровнике проторчали. Морин сегодня приезжал прививки ставить.

— Все так плохо, Максим Геннадьевич? — спросила Лерочка, которая как раз закончила мыть посуду и, обернувшись ко всем, вытирала руки.

— Да не сказал бы, что настолько плохо, — ответил отец, крутя в руках салфетку. — Но если ещё кто скинет, мы потеряем почти половину удоя. Да и бычков на будущий год на продажу будет раз-два и обчёлся. А у меня уже заказы. Чем их отдавать — без понятия. Благо, урожай в этом году не подвёл. Помидоров у нас сверх меры. Да и если никакая зараза яблоки не подточит, тоже неплохо подзаработаем. Но вот коровы… Жалко мне их дурёх.

Нина кивала в такт отцовской речи и ждала, когда сработает свисток на чайнике. Его тяготы она прекрасно понимала. Будучи ребёнком, выросшим на ферме, Нина оказалась кем-то средним между городской чикулей при деньгах и сельской девчонкой, для которой настоящей проблемой была мучнистая роса, поразившая треть кустов смородины в прошлом году, а не сумочка, которую не удалось купить.

— Митя тоже сам не свой, — вторила Лерочка. — После того как Манюня плод скинула, весь день чуть не плакал. Он же Манюню так любит, сам её отпаивал, когда её мамка померла, а ни одна бурёнка её к себе не подпускала. Два телёночка скинула.

— Три, — поправил отец.

— Аж целых три! — всплеснула руками Лерочка и запричитала на манер деревенской бабки — Ой, знаете, а мне бабка рассказывала, что нужно мёртвого телёнка закопать под порогом коровника — и тогда всё пройдёт.

Только заслышав это, Нина тут же навострила уши. Если отец у них отвечал за приметы, то Лерочка в их семье была кладезем народной медицины. Все болезни она лечила банками, не признавая антибиотиков в принципе: детские испуги лечила ношением детей под кур, а бородавки и куриные жопки заговаривала солью. Последнее Нина в школьные годы проверила на себе — и реально помогло. Собственно, тогда-то в её душе и поселилась толика веры в чудо.

Отец, привыкший считаться с мнением Лерочки, как и с её мужем, тяжело вздохнул и, потерев лицо своей огромной пятерней, произнёс:

— Ой, ладно, давайте завтра и прикопаем одного, всё равно они вон лежат в поле. Мясник наш за ними только вечером приедет.

— А если уж не поможет, можно и козла купить. Моя бабка козла держала, чтобы всех злых духов от дома отгонять.

Вдруг засвистел чайник, и тут Нину словно озарило, что пора готовить почву.

— А домовой нам так мстить не может? — словно бы невзначай спросила она, выключая плиту. — Может, мы его чем прогневали?

Лера задумалась, а отец, нахмурив брови, спросил:

— Нина, я, конечно, всё понимаю, но Домовой? Ты серьёзно?

— Максим Геннадьевич, — вмешалась Лерочка, — а Нина-то права! Мне бабка рассказывала, что у них как-то домовой на них обиделся и повадился кур душить по ночам. И пока они у него прощение не попросили и молочка ему не поставили, он всё давил и душил их — так у них только две курицы и остались!

«Авторитетная бабка, однако», — подумала про себя Нина, заваривая отцу в чашке конскую дозу шикши, жалея, что в кухни слишком много людей и не получиться у неё накапать ещё и болиголова.

— Лер, я, конечно, понимаю, бабуля у тебя была, что надо, и советы её мне всегда помогали… Но Домовой? Нет, девочки, вы серьёзно?

Настроение у отца явно повысилось, и он даже рассмеялся. Басовито так, как Дед Мороз на детском утреннике. А Нина тем временем поставила перед ним чашку и пошла заваривать себе для приличия, но положила лишь капельку травы, чтобы только воду подкрасить. Сегодня крепко спать ей было никак не с руки. Тем более что в полях её ждёт Александра Петровна.

— Это вы сейчас смеётесь, Максим Геннадьевич, а когда петух в жопу клюнет — уже не до смеха будет, — пригрозила ему Лерочка. — Но вы подумайте, чем вы могли домового разозлить.

— Лера, хватит! — сурово ответил ей Максим Геннадьевич. — Бруцеллёз вызывают бактерии, а не домовые!

Лерочка тяжело вздохнула. Так, словно была верующей, разговаривающей с атеистом, и, махнув рукой, сказала:

— Ладно, считайте, как хотите! Но помяните моё слово — добром это не кончится! — и, аккуратно повесив полотенце на крючок у раковины, вышла из кухни, а потом и из дома. Нина видела в окно, как домработница спускается по парадным ступенькам дома и, что-то причитая себе под нос, идёт к гостевому домику.

А Нина со своей чашечкой чая села напротив отца, продолжив разговор о коровах, помидорах и предстоящей новой высадке рассады. О домовом она больше не проронила ни слова. Медленно цедя чай, она тянула разговор, пока отец не допил свой. И, о чудо, в какой-то момент то ли от усталости, то ли от чая, но Максим Геннадьевич начал зевать.

— Так, всё, я спать, — выдал он после того, как зевнул в очередной раз, чуть не свернув себе челюсть. — И ты тоже спать. Завтра пойдёшь помогать в теплице, раз уж сегодня весь день прошароёбилась.

— Конечно, папуля, — ответила ему Нина. Прекрасно понимая, что не в какие теплицы она завтра не пойдёт. Не до того им будет, не до того.

Когда отец ушёл, она тоже пошла к себе, чтобы подождать, пока все улягутся, и собрать кое-что из необходимого. В своей башне она приняла душ и переоделась, то и дело поглядывая через окна на гостевой домик, ожидая, когда там выключат свет. Попутно она искала свой прошлогодний костюм на хэллоуин. Когда все её подружки обрядили секси-шмекси ведьмочками и феями, ну, или же мёртвыми медсестричками, Нина нарядилась в страшноватую женщину-орка. И сейчас ей этот костюмчик ох как пригодиться. Потому что если вдруг отец проснётся, когда она будет его душить, то лучше уж он увидеть орка, чем собственную дочь. А ещё она прихватила свою тайную связку ключей от всех комнат в доме.

И вот, когда в огромном особняке уже не было слышно ни единого постороннего звука, а в гостевом домике наконец погасили свет, Нина мышкой проскользнула к родительской спальне, чтобы проверить, все ли уснули, и, услышав громкий храп отца, что перебивал материнское сопение, она позвонила Александре Петровне и поспешила к воротам, чтобы встретить её.

Глава 19.2 Ведьма и Яичный Домовой

Я слушала Нинкину историю почти с замиранием сердца. Было в ней что-то от смешных шпионских фильмов, где какая-нибудь бабулька преклонного возраста пытается вывести на чистую воду свою соседку или, скажем, внучку, бросившую институт. Такая чисто семейная история. Красок же ей придавало моё участие и то, что последовало дальше. Могу же я себя хотя бы здесь назвать высокооплачиваемым актёром в низкобюджетном фильме?

За Нининым рассказом мы миновали сад, который, могу честно сказать, даже ночью, освещённой фонариками и огороженный низким деревянный заборчиком, выглядел очень эстетично. Даже немного завораживающе. И, стоит отметить, что в свадьбе Яблонской Натальи, проведённой в яблочном саду, имелся бы некий символизм.

Правда, вряд ли Нина предложила сад, руководствуясь символизмом — скорее, просто его красотой.

Однако же меня смущал тот факт, что после какой-то тусовки Нининых друзей у них в доме закрыты комнаты на ремонт. И я даже начала проникаться к её отцу чем-то, отдалённо напоминающим солидарность, потому что, если бы друзья моей дочери разгромили бы в моём доме комнаты настолько, что им нужен был ремонт, то я вряд ли бы пустила их на порог ещё раз. Мне кажется, одного такого шоу достаточно, чтобы сложить впечатление обо всех. И тут вопрос не в том, что кто-то гребёт всех одной гребёнкой, а в старой русской пословице или же поговорке: ну, там, где бережёного бог бережёт.

Но отступать было уже некуда. Нина распахнула передо мной двери черного хода. И, пройдя через маленький коридорчик, в котором жуть как воняло коровником, мы оказались в доме, который внутри оказался таким же огромным, как и снаружи. Освещённый светом фонарей, что проникал сквозь окна, дом производил поистине пугающее впечатление. Шагни мой папа сюда, и его архитектурно-утончённое сердце словит инфаркт.

Венецианка на стенах, проходы в виде кривых арок, многоярусные потолки со странного вида люстрами, теряющиеся где-то там во мраке, обилие всякого-рода рельефов и лепнины. псевдоклассическая мебель, обилие штор и ковров. Здесь явно попахивало каким-то цыганским рококо, или же армянским барокко.

Вот только голубоглазая и светловолосая Нина явно не относилась к представителям этих прекрасных наций, было в ней что-то исконно славянское.

Значит, тут был вопрос лишь в различии мои и её родителей вкусов.

— Нина, — позвала её я, — ты уверена, что хочешь за одну ночь разгромить весь дом?

Признаюсь честно, в моей голове в тот момент мелькали мысли в духе «а, может, действительно стоит разгромить?» Вдруг за эти годы у её родителей изменились вкусы, и они сделают интерьер получше?

Но моя жадная натура — та, что держит в своих загребущих ручках мой кошелёк — крепко держала меня за горло и ласково шептала на ушко: «Не смей».

Всё-таки в любой шалости, как и месте, должен быть здравый смысл. А подставлять людей на деньги, какими бы гадами они ни были — это моветон, и в обществе меркантильных баб так не принято.

Наверное, Нина тоже слышала шёпот моей жабье-жадной натуры, потому что на мой вопрос она ответила так:

— Нет, это будет слишком топорно. Мы устроим погром только в папином кабинете.

— А почему? — прошептала я, не особо улавливая логику.

— Он у меня чутка параноик, и кабинет держит всегда под замком, а ключ везде с собой таскает. Так что он сразу поймёт, что туда никто попасть не мог, кроме домового. А если не поймёт, то Лера ему намекнёт.

— А если он закрыт, то мы туда как попадём? Телепортируемся? Или через окно влезем?

— Сомневаюсь, что неспортивные мы сможем влезть через окно третьего этажа. А вообще-то у меня есть ключи от всех комнат в доме.

И Нина жестом заправского фокусника вытащила небольшую связку ключей из кармана. Всего-навсего три ключика. После её слов я предположила, что их будет куда больше. Как минимум целая связка, которой, если зашвырнуть в кого-то, можно и голову пробить.

Хотя чего я ожидала? Это же обычный дом, а не школа волшебников или же замок графа Дракулы. Хотя, признаюсь честно, на вампира-цыгана я бы посмотрела. Это сколько же можно позолотить ручек-то на за века бессмертной жизни? Главное, серебряные монеты не брать и обитать исключительно в метро. Шикарный был бы бизнес.

Но я отошла от темы.

Не заметив воодушевления на моем лице, Нина не расстроилась и провела меня через гостиную в холл к огромной лестнице в духе сказки про красавицу и чудовище, и повела на третий этаж по всё тем же коврам, которыми был застелен весь пол. Я искренне посочувствовала неизвестной мне Лерочке, которой эти ковры приходится пылесосить.

С непривычки словив одышку, я таки поднялась на третий этаж вслед за Яйцевой, которая даже не сбилась с шагу ни разу. Я же пыхтела как паровоз. Похоже, мне пора заняться спортом, а то слишком уж медлительный я подельник.

Кабинет Максима Геннадьевича, в который меня привела Нина, оказался не таким вычурным, как всё остальное в доме. Скорее, даже аскетичным на фоне всего остального. Да, стены тоже были с какими-то рельефами, но выкрашенные в неяркий цвет, они не бросались в глаза. Да, на полу всё так же лежали ковры, но в остальном это был самый обычный кабинет.

Сейф в углу, небольшой старый диванчик, стол, кресло и полка с книгами по животноводству и садоводству. Я даже приметила парочку-другую любимых бабушкиных журналов про сад и огород.

Когда Нина включила светильник на столе, я осознала две вещи. Во-первых, за все вкусовые новшества в этой семье, похоже, отвечала Нинина мать. А, во-вторых, в этом кабине было нечего громить. Так что, если мы устроим здесь форменный бардак, по кошельку владельцев дома это не ударит. Сама мысль об этом немного успокоила мою внутреннюю жабу.

Так же ещё меня вдруг поднакрыло понимание, что я там в принципе была не нужна.

— Нин, а зачем я тебе здесь? — спросила я в очередной раз, беглым взглядом окинув комнатку.

— За компанию, — тоном, не терпящим возражений, ответила она.

Я кивнула, потому как аргумент оказался весомым, и мы приступили.

Вытащили ковёр из-под стола и непонятным комком уложили посреди комнаты. Подушки с дивана раскидали по углам, а одну и вовсе разорвали. Жаль, конечно, что в качестве наполнителя там использовали синтепон, а не перья, которые в масштабе выглядели бы куда эффектнее чем непонятные белые комья, разбросанные по полу. Шторы мы фигурно порезали ножницами. А книги аккуратно разложили по полу — мне совесть не позволила их рвать или кидать. Компьютер же мы запихнули в диван, а все провода от него мы завязали практически морскими узлами на люстре.

Ох, видел бы меня Псих в этот момент — обалдел бы!

Сами представьте — Нина держит кресло, чтобы оно никуда не уехало из-за колёсиков, а я, стоя на носочках на этом кресле, пытаюсь навязать эти несчастные узлы, трижды чуть не свалившись. Чёртовы высокие потолки! Это, конечно, красиво, но вот поменять лампочку превращается в задачу со звёздочкой. В общем, картина была достойная, чтобы быть запечатлённой художником. Я даже название для неё придумала — «ББ в действии».

Стоит ли упоминать, что при всем происходящем, мы ещё и тихонечко ржали, как две полоумные?

Финальным аккордом мы запихнули печать отца в горшок с цветком, раскидали ручки по полу и открутили колёсики у кресла. Мы думали ещё перевернуть сейф, но две не особо сильные физически женщины просто не смогли справиться с этой задачей.

Если я правильно подсчитала суммарный ущерб, мы обошлись не больше, чем в пять тысяч.

Покидая кабинет и закрывая его на ключ, мы с Яйцевой выглядели довольным, а комната — так, словно в ней побывал взбеленившийся домовой.

Но на этом наши приключения не заканчивались.

Спустя каких-то десять минут, стоя на втором этаже огромного дома, я, с круглыми от шока глазами, наблюдала за тем, как моя полоумная подруга напяливает костюм полугодового плюшевого орка — точнее, орчихи или же оркессы, — а затем надевает такую же огромную голову, через которую вряд ли можно что-то разглядеть. Завершает этот ансамбль перчатками с длинными пластмассовыми когтями и, открывая дверь родительской спальни, идёт душить собственного отца.

В тот момент, стоя в дверях, я поняла, что орчиха, в розовых домашних тапочках с зайчиками неуклюже пробирающаяся через полутёмную спальню, будет ещё долго сниться мне в ночных кошмарах.

Нина раз пять чуть не упала, запутавшись то ли в ногах, то ли в костюме. А когда-таки добралась до кровати, запнулась о столбик изножья и грохнулась на собственную мать, что мирно сопела рядом с храпящей горой.

Раздался приглушенный стон, после которого зажегся свет рядом с кроватью и тихий женский голос спросил:

— Ниночка?

Что ж, таким был порядочный конец сего мероприятия. Признаюсь честно, мне было как-то грустно от того факта, что я так никогда и не увидела картину того, как Яичного Мудака душит орк.

Нинина мать, темноволосая женщина, в чертах которой угадывалось определённое сходство со стажёркой, возрастом была немногим больше Марфы Васильевны. Сев в кровати, она переводила взгляд с меня, стоящей в дверном проёме, на свою дочь, что лежала поперёк неё и не могла подняться из-за тяжести костюмчика.

Шпион из Нины получился очень даже неплохой, но на своей работе она продержалась недолго.

— Что здесь творится? — спросила женщина тихим голосом и, стянув с головы дочери шапку-маску, хмуро посмотрела на неё.

— Мам, я все объясню, — просипела Нина и, в принципе, не соврала. А я, мило улыбаясь, помахала ручкой. Какова вероятность, что это утро мы всё-таки встретим в отделении полиции?

Удивительное дело, но пока Нина копошилась и пыталась встать с кровати, да и пока её мать натягивала на плечи тёплый халат, расшитый огуречным принтом, как и в конце, когда мы дружным шагом покидали спальню, Максим Геннадьевич продолжал мирно спать и громко храпеть.

Девизом того ночного чая, что мы пили, сидя в огромных креслах на кухне Яйцевых, было «всё тайное рано или поздно становиться явным».

Нинина мать, милейшая женщина, с которой у нас оказалось одно отчество на двоих, слушала дочь с круглыми глазами. В мою же сторону она в принципе старалась не смотреть. Ситуация-то явно была нестандартная. По виду Ирины Петровны, именно так звали женщину, отчётливо считывалось, что она в принципе привыкла к всякого рода феериям своей дочери, но к такому её жизнь всё-таки не готовила. Хорошо, что она про кабинет ещё ничего не знала. И про чай, который Нина подлила отцу. Яйцева всё-таки лишила свой рассказ некоторых особо паршивых подробностей, решив выставить всё в таком свете, словно она просто хотела напугать отца до полусмерти, чтобы он из чувства страха согласился на проведение свадьбы.

Вот в этот момент я точно поняла, что мы с Ниной одного поля ягоды.

— Нина, я только одно спрошу, — произнесла женщина, когда её дочь закончила, — а ты не пробовала, прежде чем устраивать нечто из ряда вон выходящее, поговорить с собственной матерью словами через рот?

— Так ты же всегда на его стороне! — всплеснула руками уже успевшая снять костюм орка Нина. Костюм, как доказательство того, что произошедшее никому не приснилось, бесформенной кучей лежал на полу.

— Конечно! Он же мой муж и твой отец! На чей ещё стороне я должна быть?

Нина надулась, как обиженный ребёнок, и, сложив руки на груди, откинулась на спинку кресла.

Хм… мило… В чужих семейных разборках я ещё не участвовала. Своих более чем достаточно. Ирина Петровна выжидающе смотрела на дочь, Нина обиженно хмурила брови, а я чувствовала себе так, словно зашла на вечеринку, на которую меня не приглашали. Ну, или же как кот из мема, что прикрывает пасть лапой и говорит «ой-ой-ой».

Две представительницы семейства Яйцевых молчали, я же пила свой чай и думала, что же нам делать. И, как назло, ни одной гениальной идеи для разрешения ситуации не приходило в голову. Ну, и где он, этот бог из машины, когда он так нужен? Нам сейчас бы явно не помешала бы труппа цыган, которые ввалились бы в дом и приказали бы нам всем убираться из него, ведь это рейдерский захват.

Но нет, мы продолжали сидеть и играть в гляделки. Как же это было непохоже на нас с Марфой Васильевной — мы бы уже давно друг на друга наорали, разошлись по углам подышать, а потом помирились.

И чем дольше мы сидели, тем больше я убеждалась, что это шоу и до утра не кончится.

В тот момент, когда я осознала, что подношу кружку ко рту чисто механически и никакого чая там уже нет и в помине, моё терпение лопнуло, и я выдала:

— Нина на вас всех обижена!

Две пары глаз уставились на меня, и в обоих читался один и тот же вопрос: «Ты что несёшь?» Эх, меня этот вопрос тоже мучил, потому что я, как всегда, действовала экспромтом, а не согласно плану или, скажем, инструкции. Так, ляпнула наобум то, что считала правдой. И в этой неблагоприятной обстановке мне пришлось дальше собирать с Дона до Дона.

— Да-да! Всё верно, — я назидательно потрясла пальцем в воздухе. — Максим Геннадьевич сначала дал добро на проведение свадьбы в саду, а затем отказал и выставил Нину в дурном свете перед порядочными людьми.

— А порядочные люди — это вы? — с усмешкой спросила Ирина Петровна. — Извините, даже не предполагала. Мне казалось, порядочные люди по чужим домам ночью не шоркаются.

— Нет, — с улыбкой ответила я. — Порядочные люди — это не я. Я тут так компаньон-террорист.

Нинина мама сдержанно хохотнула и произнесла:

— Да, вам подходит.

— Я знаю, — сделала вид, что горжусь сим фактом я. Считаю, что оправдываться в таких ситуациях в принципе глупо и надо держать лицо до конца.

— Это был не комплимент, — несмотря на слова я поняла, что Ирина Петровна не хотела меня обидеть. Ей просто было грустно. — Я надеялась, что однажды моя дочь найдёт себе подругу, которая будет сдерживать её… хм… порывы.

— Поверьте, моя мать тоже надеялась. Но пока есть только Нина.

И на это Ирине Петровне оказалось нечего сказать. Её рот открылся, чтобы тут же закрыться.

— Мам, — активизировалась Нина, пока женщина была явно оглушена, — ну не говори ничего папе. Ну не вышло у меня ничего — и не вышло. Давай забудем? Неудачная шутка, ничего более…

И одарила мать своей фирменной улыбкой.

Они ещё немного помолчали. Нина улыбалась, как школьница, что принесла столбик из двоек в годовой колонке, а её мать смотрела на неё взглядом глубоко уставшего человека.

Я же, глядя на них, думала, что даже если сейчас они и придут к компромиссу, то утром их ждёт шоу «цирка Мандюлей», когда Нинин отец проснётся и зайдёт в свой кабинет. Благо, я тогда буду уже далеко.

Ирина Петровна тяжело вздохнула. Так тяжело, что мне показалось, что стены дома вздохнули вместе с ней, и произнесла:

— Ладно Нина, иди спать, я ничего не скажу твоему отцу, — и, переведя взгляд на меня, продолжила. — А вам, Саша, могу предложить гостевую.

Я почему-то предполагала, что она скажет: «А вам я предлагаю пойти вон и не возвращаться». Но я ошиблась. Однако оставаться в доме Яйцевых не хотелось совершенно. На меня как-то гнетуще действовала вся эта аляповатая роскошь.

— Знаете, я лучше домой поеду. У меня кот один дома, ещё что наворочает.

— В такой час? — изумилась Ирина Петровна. За окном уже серело — так долго мы просидели на этой кухне.

— Да, ничего страшного. Я всё равно на машине, — махнула рукой я, вставая из-за стола.

Нининой матери, похоже, не хотелось видеть меня в своём доме после столь странного знакомства, так что она не очень-то и старалась уложить меня спать в гостевой спальне. Пожалуй, было бы странно, проникнись она сразу же симпатией к человеку, которого увидела посреди ночи в своём доме, да ещё и рядом со своей кроватью.

Я тешила себя мыслью, что Вселенная ещё даст мне возможность произвести хорошее впечатление на эту прекрасную во всех отношениях женщину.

Нина проводила меня до ворот, и я свалила из этого особняка, пожелав моей новой подруге лишь одного — выжить завтрашним утром.

Стажёрка лишь улыбнулась в ответ на такие пожелания, а в её глазах так и читалось: «Если я не умру — значит, я тоже ведьма».

Домой я добралась уже под утро, хоть и проскочила сонный город, не собрав не единой пробки. Однако же я не могу сказать, что это было в прямом смысле «утро».

Войдя в свою прекрасную квартиру, я просто обомлела. Все мои горячо любимые книжечки валялись на полу, а некоторые и вовсе оказались порваны. Серёжин же кот, эта гнида в меховой шубе, сидел на верхней полке моего книжного шкафа и смотрел на меня с торжествующим видом, помахивая хвостом.

В тот момент я на своей шкуре ощутила, что почувствует Нинин отец, когда наведается в свой кабинет. А ещё осознала, насколько же правдива поговорка «не рой могилу другому, сам в неё попадёшь».

После того утра бабушки из ОПГ ещё долго спрашивали у меня, почему я ору на тазики.

Глава 20.1 На приеме у Ведьмы

Если вы не знали, то крики по утрам после бессонной ночи бодрят даже лучше, чем литр кофе. Нет, вы не думайте, я не била кота, хотя такое желание, скажу честно, было. Но орала я так, что кот Психа явно обзавёлся психологической травмой. Растеряв весь свой запал матёрого кота-рецидивиста, он спрятался за диван и носа оттуда не показывал, пока я возвращала книги на места, громко раскрывая весь свой матерный словарный запас. А он у меня был большой. На все книги с лихвой хватило.

Когда я вернула все пятьсот с чем-то книг на свои места и села на диван передохнуть, чувствовала я себя так, словно разгрузила вагон щебёнки. Но, как ни странно, сна у меня не было ни в одном глазу. А вот идея позвонить Серёже и выставить ему счёт в тот момент казалась мне очень даже заманчивой.

Вот только выходные ещё не закончились, а я накуролесила уже так, что мама не горюй. Поэтому, прежде чем звонить Психу с утра пораньше и филигранно срывать на нём злость за моих любимцев, которых повредил его кошара, я решила пойти на кухню и сварить себе чашечку кофе. А ещё успокоиться.

Серёжино эго явно не выдержит того факта, что в какой-то момент этого утра я была готова его бросить из-за книги и кота.

Сидя за столом и смакуя кофе маленькими глотками, я потихоньку успокаивалась и даже не швырнула в кота полотенце, когда Таз — эта мелка паскуда — вылез из-под дивана и, щемясь к стеночке, как шпион из фильма, прошёл на кухню к миске с водой. О Боги, надо было видеть, как он пил: медленно, то и дело оборачиваясь на меня, а вся его поза говорила, что он готов стартануть прочь, стоит мне пошевелить хотя бы пальцем ноги.

Не знаю, почему, но меня эта картина слегка позабавила, и я даже насыпала Тазу корма в другую миску. Правда, пришлось мне это делать под его настороженным взглядом, которой так и говорил: «Я не знаю, чего от тебя ожидать, буйнопомешанная». Однако стоило мне лишь отойти от его миски, как кошак набросился на корм с таким остервенением, словно не ел минимум неделю. Я глазом моргнуть не успела, а от корма уже ничего не осталось, даже крошек.

А Таз как ни в чём не бывало стоял у миски и вытирал морду лапкой.

— Интеллигент фигов, — хмыкнула я, почему-то улыбаясь.

Знаете, я в принципе не умею злиться на голодных существ, так что решила насыпать Тазу ещё корма. И когда Серёжин кот подобрал всё под чистую и, наевшись до состояния бочки на ножках, утопал на диван еле дыша, я поняла, что, возможно, мы с ним всё-таки подружимся, если он уяснит, что мои книги и мои шторы — это табу. При иных раскладах Таза ждёт смерть через гильотину. И плевать, что у меня её нет.

Придя к своему шаткому психическому равновесию, я решила не терять его впустую и, прихватив ноутбук с рабочего стола, уселась на диван — писать. Таз же, что удивительно, вытянулся на грядушке моего дивана и уставился в монитор. И вид у него был настолько заинтересованный, что в какой-то момент мне начало казаться, что он читает то, что пишу.

Паранойя, не иначе.

Я не стала возвращаться к рассказу про родителей. В тот утро у меня почему-то не лежала к нему душа. Слёту я ворвалась в очередной рассказ о Кладбищенской проститутке по мотивам недавних событий. Хотя когда-то мне казалось, что о Юле я рассказала уже всё, что можно, однако же в моей памяти то и дело всплывали занимательные кусочки, которые не тянули на полноценную историю, но явно заслуживали упоминания.

В общем, я сидела и накидывала в мамин рассказ деталей, фразеологизмов и худо-бедно составленных описаний и, стоит признать, что делала я это вполне успешно, раз уж перестала совершенно следить за временем.

Так что раздавшийся после обеда телефонный звонок меня напугал — настолько я погрузилась в процесс.

Я, слегка потерянная во времени и пространстве, не глядя ответила на звонок и ошалело уставилась в стену, услышав:

— Саша, код красный! Папа записался на вечер на приём к Марфе Васильевне!

— Что? — воскликнула я. — Как? Уже?

Более тупого набора вопросительных восклицаний свет ещё не видел. В своё оправдание могу сказать, что я не ожидала такого быстрого развития событий. Мне казалось, что Максим Геннадьевич будет мурыжиться минимум неделю и пройдёт все стадии принятия от гнева до торга со смирением, прежде чем пойдёт на приём к ведьме.

И да, я все ещё верила, что нормальный современный человек должен верить в науку и космос, а не прибегать за помощью к модному нынче эзотеризму. Меня не перестаёт удивлять то, какие стадии развития прошла мамина профессия от колдовства и язычества до оккультной науки. Само это название заставляло меня думать, что люди пытаются впихнуть свою веру в чудо в понятные рамки современного мира. Назови магию какой-нибудь наукой, а ведьму — «экстрасенсом» или «гадалкой» — и в ушах обывателя это будет уже звучать не так пугающе.

Но всё же я придерживалась мнения, что человек науки не пойдёт на приём к ведьме, потому что в нём слишком много знаний и фактов и слишком мало веры в невозможное.

И из того, что Нинин отец так быстро решился на поход к моей матери, я сделала вывод, что наша с Ниной встреча в кабинете Ведьмы была скорее закономерностью. Судьбой, навязанной Вселенной, нежели роковой случайностью.

— Ага! — торжественно ответила моя Вселенская подруга и пустилась в долгий рассказ о событиях минувшего утра, которым я, слава моему мозгу, не стала свидетелем, потому что вовремя свалила из их особнячка.

Проводив меня, Нина под слегка укоризненным взглядом матери, которая никогда не обладала чувством юмора, пошла к себе спать. Яйцевой оставалось только надеяться, что мама не побежит рассказывать своим подружкам о сегодняшней ночи.

А у Ирины Петровны ведь не залежится — большей сплетницы, чем она, мир ещё не видел. Каждый раз, когда мать выбалтывала очередной её секрет, Нина думала, какие всё-таки умные люди дали ей девичью фамилию.

Ирина Петровна Крысяткина в своё время с радостью взяла фамилию мужа. Вот только фамилию сменить можно, а натуру нет.

Однако же сплетничала мать не со зла, она просто не умела держать язык за зубами.

Так Нина однажды поведала маме, что влюблена в своего соседа по парте, и уже спустя каких-то полчаса об этом знала не только мама Коли, но и вся школа вместе с Колей, мать которого была такой же сплетницей, даром что фамилию носила в девичестве Нечаева. С того дня Нина зареклась делиться с матерью хоть чем-то сокровенным и между ними пробежала черная кошка: мать обижалась, что дочь постоянно от неё что-то утаивает, а Нина в принципе не воспринимала Ирину Петровну как человека, которому можно довериться.

Не зря же бабушка всегда говорила, мол, хочешь, чтобы что-то пошло не так — попроси сделать это Ирину, и тогда всё точно получится шиворот на выворот. Ярким и говорящим пятном из биографии той был случай, когда бабуля попросила маму сходить и аккуратно выманить у дедушки зарплату, чтобы тот не успел спустить её на ветер, ведь бабушке, работавшей в то время в детском саду, зарплату не платили вовсе, а жить на что-то было нужно. И вот мама пошла и просто сказала деду, что бабушка требует денег, на почве, естественно, разразился огромный скандал.

Так что Нине оставалось только надеяться, что отец зайдёт в кабинет и увидит погром раньше, чем мама доложит ему обо всех событиях уходящей ночи.

Но Нина и тут немного подсуетилась. Она взяла и заварила матери чай в отцовской кружке, где ещё оставалась заварка, понадеявшись, что повторно заваренная шикша действует не хуже, чем в первый раз.

И пока Нина не сказать чтобы мирно спала, маховик времени запускал события, которым уже никто не мог помешать.

Как всегда рано вставшая Лерочка пришла на кухню делать ревизию продуктов и оказалось, что у них закончились макароны, которые любил Максим Геннадьевич. Ещё с детства любимым блюдом того были макароны со сливочным маслом. И, как он сам говорил, он в принципе мог питаться только ими. Попутно Лера поняла, что не хватает ещё пары-тройки продуктов и набросала целый список для магазина.

И она уже собиралась идти в единственный магазинчик на всю деревню, когда залезла в коробочку с наличкой, которую Максим Геннадьевич выдавал ей раз в месяц на кухонные расходы, а в коробочке оказалось пусто. Хотя Лера точно помнила, что с прошлого похода в магазин оставалось не менее пяти тысяч и ещё сколько-то мелочью.

Домработницу накрыло паникой. У них в доме никогда не пропадали вещи. А в вопросах финансов она была ну очень дотошной. Так что она, ничего не проверив, поспешила разбудить начальника, а тот, выслушав, пошёл поднимать дочь, почему-то решив, что именно она взяла деньги. Наверное, вспомнил, как Нина подтаскивала мелочь из этой самой коробочки в детстве, когда ей не давали на карманные.

Сонная Нина не сразу поняла, что происходит, когда её подняли криком:

— Как ты посмела воровать у своей же семьи?! Чего тебе не хватает, хулиганка?!

Стажёрка так и сидела на своей круглой кровати под розовым балдахином и глядела на отца, за чьим плечом маячила взволнованная Лерочка, такими же круглыми глазами. Нина переводила взгляд с отца на помощницу и обратно, но всё равно не могла понять, что случилось и почему такой крик в её сторону.

— Пап, ты о чём?

— Ты зачем деньги взяла?! — продолжал басить он.

— Какие деньги?

— Мои! — веско припечатал Максим Геннадьевич. — Нина ещё никогда не чувствовала себя большей идиоткой, чем в этот момент. Папа пробил даже ту планку, что поставил Фимочка.

— Пап, — Нина вылезла из кровати, — так я всегда беру твои деньги. Ты, если не знал, меня содержишь.

— Вот поэтому я и не пойму, почему ты воруешь деньги!

— Да какие деньги?! — Нина тоже повысила голос, потому что, когда на тебя орут с утра пораньше ни за что ни про что — это очень неприятно.

— Мои! — стоял на своём Максим Геннадьевич.

— Как я могу воровать твои деньги, если ты сам их мне даёшь?!

— Эти я тебе не давал!

Мыслительная система Нины в этот момент дала сбой. Уставившись на отца прищуренным взглядом, она почти сурово произнесла:

— Папа, о чём речь?

— Зачем ты взяла деньги? — не унимался отец.

Чувствуя себя попугаем, Нина всё-таки повторила свой вопрос:

— Какие деньги?

Максим Геннадьевич уже открывал рот, чтобы выдать своё весомое «мои», но Лера, поняв, что они так никогда не придут к пониманию, перебила его:

— Кухонные. С кухни деньги пропали.

От этого заявления Нина в конец растерялась и спросила:

— А я-то тут причём?

— Зачем ты их взяла?! — вновь взвился отец.

— Не брала, — спокойно ответила девушка. Когда она осознала, что это утро —одно сплошное недопонимание, стало как-то легче, и желание отвечать криком на вопли отца исчезло.

— Нет, брала!

У Максима Геннадьевича имелась кличка «упёртый баран», и если в бизнесе от его упёртости был толк, то вот в делах семейных — нет. И, пожалуй, только отца Нине периодически хотелось стукнуть, чтобы привести в чувства.

У них очень часто случались стычки подобного толка. То отец разбрасывал носки, а потом искал их и в упор не видел сложенную Лерочкой пару на полке. То без заднего умысла он ставил лопату где-то не там, а потом поднимал всех на уши, и семейство дружным строем под вопли сумасшедшего генерала шло искать несчастный инвентарь, который Максим Геннадьевич сам же занёс к себе в кабинет, а потом сильно удивлялся, как тот мог там оказаться.

Нина даже одно время думала поставить по всему дому камеры, чтобы ткнуть отца носом в его временами накатывающую безалаберность и забывчивость. Жаль, что ей никто не позволит так поступить — а сколько бы нервных клеток им всем это сохранило бы!

— Папуль, — ласково начала она, — а вы точно везде смотрели?

Мускулы на лице отца дрогнули, а брови нахмурились, словно он сам себе задавал тот же вопрос. Вот только упёртые бараны не умею признавать свои ошибки. Так что, отринув все свои сомнения, отец Нины с уверенностью чиновника, отчитывающегося за украденный асфальт, произнёс:

— Конечно!

А на Лерочником лице читалось продолжение фразы: «Конечно же нет!» — вот, что хотел сказать Максим Геннадьевич, но совесть не позволила. Или же гордость? О нет, ему не позволили его комплексы. В такие моменты бабушка обычно говорила, что признать себя неправыми мужчинам не даёт Вера. Та, что шпалоукладчица. То была тонкая шутка закостенелой атеистки на тему религии. Неудивительно, что бабушка и Лерочка между собой не ладили.

— Давайте посмотрим ещё раз! — с улыбкой в тридцать два зуба предложила Нина, прекрасно зная, что её отца на понт не возьмёшь — ему можно только давить на совесть и мило улыбаться.

Максим Геннадьевич долго думал и хмурил брови, но в итоге сдался:

— Ладно, но только посмей подбросить деньги обратно. Я тебя тогда высеку, как детсадовца. Умей признавать свои ошибки, дочь!

«Кто бы говорил», — подумала Нина, а в слух произнесла:

— Конечно, папуля.

И так всей своей нехилой процессией из двух женщин, понимающих, к чему всё идёт, и одного упёртого барана они побрели на кухню искать несчастные пять тысяч. Несчастные в представлении Нининого отца.

Поиски же оказались недолгими — всего каких-то пять минут, и Нина уже держала заветную бумажку, что завалилась между банок с крупами и коробочкой с деньгами. С видом человека, полного триумфа, она достала купюру на свет под внимательным взглядом всех собравшихся и с милой улыбкой выдала:

— Пап, а ты точно здесь смотрел?

Отец нахмурился и даже немного покраснел, но, стараясь не падать в грязь лицом, ответил:

— Да! Раза четыре, не меньше! Все банки переворачивал.

Нина честно старалась не засмеяться, когда увидела Леру, вопросительно-удивлённо смотрящую на её отца. В этом взгляде так и читалось: «Где ты четыре раза-то смотрел, врун несчастный?»

— Хм, — протянула Нина, — наверное, их перепрятал домовой. Раз уж никто не в курсе, где были деньги.

— Сто процентов, — подвёл итог отец и вышел из кухни, а Нина зажала рот рукой, чтобы не ржать. И так каждый раз. Одно и тоже.

Лера же, подойдя к Нине, шёпотом произнесла:

— Вообще-то там лежала сумма купюрами по пятьсот. Ты точно не брала?

— Клянусь, — заверила Нина, и они вместе уставились на дверной проём, за которым скрылся мужчина.

В её голове тут же нарисовалась картина, как отец взял деньги из коробочки, чтобы расплатиться, скажем, с доставщиком сразу, а не идти в кабинет за деньгами, затем не глядя вернул бумажку на место, просто кинув её в ящик, и благополучно забыл о сём инциденте. Почему Нина решила именно так? Да всё просто — именно в его сейфе хранились в основном крупные купюры.

— Да уж, — протянула Лерочка и спросила: — Может, кофе с бутербродами?

Нина посмотрела на настенные часы и прикинула, что с последнего приёма пищи прошло уже больше десяти часов, и кивнула. Генетика, увы, не наградила её худосочным телом, как у матери. Нина в большей степени пошла в отца. И именно ему она была обязана своими вечными боевыми действиями с лишним весом. Нина оставалась такой худой только потому, что придерживалась многих принципов в питании и, если не считать редких срывов, то сидела на постоянной и бесконечной диете. И съеденные из вежливости у Сашиной бабушки пирожки могли стоить нескольких часов в спортзале.

Припомнив их и испытав некоторые муки совести, Нина покачала головой и произнесла:

— Давай пока только чай. Что-то мне не хочется пока есть.

Лера с грустным пониманием посмотрела на Нину и пошла ставить чайник. Домработница прекрасно помнила и Нинины слезы из-за смешков в школе, и то, что Коля Митрошин когда-то дразнил девочку, называя её Милкой, потому что на шоколадке была нарисована корова.

В тот момент, когда по дому пронёсся оглушительный матерный вопль, Нина чинно пила чай, как героиня какого-нибудь сериала про домохозяек. Они с Лерой переглянулись и, оставив недопитый чай и недоготовленный завтрак, ломанулись наверх — туда, откуда доносился вопль, — чуть не столкнувшись на лестнице с сонной мамочкой.

В тот момент Нина резко осознала две вещи: во-первых, отец-таки зашёл в кабинет, а во-вторых, мать туда пускать нельзя ни в коем случае.

И пока Лера продолжила путь на третий этаж, Нина, схватив мать за талию, поволокла её обратно к спальням.

Ничего не понимающая Ирина Петровна пыталась вырваться и причитала:

— Нина! Нина, ты что творишь? Нина, хватит!

Но Нина, действуя на чистом адреналине, оказалась сильнее своей матери. Однако в нешуточной борьбе препятствием к победе стал ковёр. Он, наверное, решил, что ему не лежится на месте, и поехал куда-то в сторону. И Нинины ноги вместе с ним.

Ирина Петровна же, понимая, что дело пахнет чем-то тухлым, не мешкала и, скинув руки дочери с талии, поспешила к лестнице. А Нина, которую держала только мать, бухнулась на колени. Больно так приложившись о деревянный пол и ободрав голые коленки жёстким ворсом.

Но медлить было нельзя, и Нина, опершись на стенку, вскочила на ноги и понеслась вслед за матерью, которая не могла быстро идти, так как путалась в узком подоле длинной ночнушки. У Нины же таких ограничений не было. Когда-нибудь короткие шорты точно спасут мир!

Так и получилось, что на нужном этаже они с матерью оказались почти одновременно. И причёски у обоих оказались одинаково взъерошенными.

Запыхавшиеся, они стояли в паре метров от двери кабинета, когда услышали Лерин голос:

— Максим Геннадьевич, это точно домовой! Вы сами подумайте, у вас постоянно куда-то деваются то лопаты, то грабли, то носки. Потом коровы! Да и деньги начали менять свои места, а теперь это!

Нина схватила мать за руку и загробным шёпотом произнесла:

— Мама, пожалуйста, только молчи!

У Ирины Петровны глаза на лоб полезли.

— Нина… — начала она, но тут из кабинета вышли Лерочка с отцом, и мать закрыла рот.

— А с вами-то что? — спросил Максим Геннадьевич, остолбенело застыв в дверях и уставившись на дочь с женой.

— Аэробикой занимались, — тут же нашлась с ответом Нина, так же широко улыбаясь, как и всегда. А из-за плеча отца ей подмигивала Лера. И в этот момент Нина опять осознала две вещи: во-первых, её раскусили, а во-вторых… Лерочка на её стороне.

Но была ещё и третья вещь. Что-то уже из ряда фантастики — Ирина Петровна молчала, так и не выдав дочь.

Глава 20.2 На приёме у Ведьмы

Я лежала на своём диванчике и ухахатывалась под вопросительным взглядом кота, пока Нина завершала свой рассказ.

— В общем, я дала Лере номер Марфы Васильевны, и она преподнесла его папе со словами, мол, это моя хорошая ведьма, уж она-то разберётся в происходящем. И проследила, чтобы он позвонил и записался на приём.

— А Ирина Петровна? — спросила я, отдышавшись.

— Мама объявила нам всем бойкот. Даже папе. Ходит по дому, обиженная на весь свет.

— А ты что делаешь?

— Лежу в кроватке, — ответила Нина, и по её голосу стало понятно, что она в этот момент потянулась. — И думаю.

— О чём?

— Я же не могу пойти с папой на приём, это будет странно и даже подозрительно, — выдала она вполне разумную мысль. — Но я хочу знать, что там происходит.

— И-и-и? — протянула я, уже понимая, что Нина задумала что-то не то, и, в принципе, своими следующими словами она меня не разочаровала.

— Может, мы можем посидеть в шкафу в кабинете у Марфы Васильевны? Тихо, как мышки.

Я сделала глубокий вдох, встретилась взглядом с Тазом. Кот, кажется, тоже не понимал, что творится в голове Яйцевой. Что это за великий разгон от гениальных мыслей до желания посидеть в чьём-то шкафу?

Понимая, что моя новая подружаня сейчас расстроится, я всё-таки ответила:

— Нет, Нин, нельзя. Да и нет у неё такого шкафа, в который поместились бы мы обе.

— Блин. Жалко, — по её интонации я сразу поняла, что ей самой идея со шкафом казалась гениальной.

Меня, конечно, вся эта ситуация позабавила, и на волне поднятого настроения я предложила:

— Ладно, Нин, приезжай ко мне. Что-нибудь придумаем.

Ну, я и придумала. И даже согласовала всё с Марфой Васильевной, которая, что удивительно, согласилась на моё предложение. Когда-то давно я думала, что моя мать — взрослый и разумный человек, но чем старше я становилась, тем сильнее убеждалась в том, что моя мать — всего-то более старая версия той же идиотской натуры, что сидит во мне. Разве что куда больше повёрнутая на контроле, чем я.

Так и получилось, что уже спустя какие-то полтора часа мы с Ниной опять ехали в Подгорное. Мне даже показалось забавным, что, прежде чем знакомить родителей со своим парнем, я знакомлю их с подругой. Причём это знакомство явно менее странное, чем моё с Ириной Петровной. Хотя как посмотреть. В первую встречу Марфы Васильевны с Ниной я вывалила ту из кабинета чуть ли не за волосы. Можно считать, что первый раунд нашей настольной игры закончился ничьей.

Машину я припарковала на соседней улицу на всякий случай. Вдруг Нинин отец запомнил мою малышку, когда караулил вчера дочь. Хотя я — человек, который в принципе плохо запоминает номера, — сильно сомневалась в подобном. Но, как говориться, лучше перебдеть, чем недобдеть.

В общем, к дому мы шли, таща на себе мой старый компьютер, сумку с ноутбуком и провода. Работницы низкобюджетной шпионской организации, которым не выплачивают зарплату и не дают классное обмундирования, как в одном мультике, что я смотрела подростком. И миссия у нас не очень, и костюмов нет, и третья брюнетка где-то потерялась. А курирует нас не стильный старикан, а ведьма.

Мы с Ниной шли по деревне и ржали, подкручивая шутку до каких-то небывалых высот.

Забавно, конечно, но почему-то именно с Яйцевой я чувствовала какое-то душевное единение. Мы с ней были в равной степени отбитыми на голову. И в какой-то момент мне даже стало малость стыдно, что я до сих пор не рассказала ей про спор на неё. Но я решила пока отложить сей разговор и подождать окончания эпопеи с Максимом Геннадьевичем и домовым в лице двух профессиональных сумасшедших.

А так-то, если подумать, мужчине ведь реально не повезло, лучше бы у него действительно домовой взбесился. Явно же приятнее, чем подпольная война, объявленная бабским синдикатом.

Веселились мы и тогда, когда под спокойным, но заинтересованным взглядом Марфы Васильевны подключали старую веб-камеру от компьютера к моему ноутбуку и незаметно прятали её меж лапок маминой выдры. Ноутбук же мы спрятали на полках, заставив его всякими баночками, травами и солью, и на всякий случай ещё и платком прикрыли. Затем установили компьютер в моей спальне и принялись проверять, всё ли у нас сработало.

В целом, все было хорошо и на экране появилась картинка, а из колонок полился звук. Баб Вася сидела в мамином кабинете и громко обсуждала, чтобы приготовить на ужин, а Княгиня стояла в дверях и смотрела на всё убранство комнаты со смесью страха и отвращения. Мне кажется, именно так выглядел бы неподготовленный человек, которого завели в операционную как раз на моменте вскрытия чего-нибудь живота.

Мы же с Ниной и мамой настраивали звук, на стареньком компьютере в моей спальне. Было это после того, как я с горем пополам смогла установить мессенджер на эту допотопную развалюху.

— А вас точно будет не слышно в кабинете? — в очередной раз спросила мать, чем немного меня взбесила, ведь о том, что мы выключили звук на ноутбуке, я говорила уже раз пять, не меньше. Но тотальная нелюбовь матери к современным технологиям иногда доходила до абсурда. — Почему ты на меня так смотришь? А вдруг он сам включиться? Моя репутация как специалиста будет подорвана.

Я сделала глубокий вдох, прежде чем ответить:

— Не включится.

— А вдруг? — не унималась она.

— Мама, — повысила голос я, — мне тебе что, кровью подписаться?

— Не смей кричать на меня прилюдно! Я что, виновата, что не разбираюсь в этой твоей технике?

Вспомнив, как Марфа Васильевна однажды чуть не сломала новую стиральную машину, а было это в мои школьные годы, когда только появилась техника подобного рода, сменив стиралки, в которые самим нужно было заливать воду по несколько раз, я поняла, что у неё это что-то генетическое. Её неумение и, главное, нежелание учиться работать с техникой — это нечто поистине волшебное. Мать до последнего не меняла кнопочный телефон на сенсорный, а, когда всё-таки решилась на такой экспромт, полгода орала на всех и каждого пока не смогла худо-бедно разобраться в операционной системе. С тех пор она ни разу не изменила производителю. Хотя о какой измене может быть речь, если она пользовалась старым сенсорным телефоном до тех пор, пока у неё в пятый раз не поплыл экран, а в сервисном центре ей сказали, что на данную модель экраны больше не производят. И был очередной виток обучения, за который она достала всех и каждого. Благо, в тот момент я уже жила отдельно и участь учителя выпала на плечи папы.

Сделав очередной глубокий вдох, я заверила маму:

— Гарантирую, вы нас слышать не будете, а мы вас — да.

— Ладно, — сурово ответила мать, и в этой фразе прозвучало предостережение в духе «если хоть что-то пойдёт не так, я с вас три шкуры сдеру».

Хотелось бы в ответ сказать, что её в афёры никто за уши не тянул, и она вообще-то на всё сама подписалась, но с Марфой Васильевной иногда лучше помолчать.

До приезда Нининого отца оставался ещё где-то час, поэтому бабушка поволокла нас на кухню — пить чаёк с оставшимися со вчерашнего вечера пирожками полным чисто бабским обществом, хотя Княгиню я бы всё-таки отнесла к инопланетянам в буквальном и фигуральном смысле.

Признаюсь честно, то была одна из самый терпимых семейных посиделок. Вот только от попыток Княгини показать Нинке, какая она классная бабушка и как сильно она всех нас любит, меня корёжило. Есть выражение «испанский стыд», и я испытала, наверное, именно его, когда бабка обращалась ко мне ласково — вроде «Дриечки» или «внученьки». От её бесконечных попыток пустить пыль в глаза и показать, какая мы идеальная семья, зубы сводило не хуже, чем от предстоящего визита к стоматологу.

Я сидела за общим столом, крутила чашку в руках и, глядя на её потуги казаться хорошей, задавалась вопросом: зачем. Зачем ей это нужно? Неужели она не понимает, что таким поведением ещё больше отталкивает меня от себя? Неужто не видит следы гадливости на моём лице, которые у меня не получалось скрыть? Немого укора во взгляде баб Васи? И тонкой ухмылки на губах Марфы Васильевны, которая всё понимала, но молчала?

Нина же либо не замечала напряжения вовсе, либо делала вид, что не замечает. Я склонялось ко второму вариант, ведь теперь знала, насколько хорошо Яйцева умеет держать маску дурочки-хохотушки.

В тот день меня сильно коробило от присутствия Княгини в доме. Но ведь не запрёшь её, как сумасшедшую жену, на чердаке? Да и в теплице не закроешь.

Оставалось только надеяться, что из-за неё весь наш план не полетит к чертям. К Юлиным чертям, конечно же.

Когда Княгиня в очередной раз решила поиграть в заботливую бабушку и предложила всем нам чаю, сработал уличный звонок, и, повернувшись к окну, я увидела за кованым забором припаркованный чёрный джип и мужчину, что стоял у ворот.

— А вот и папуля приехал, — выдала Нина.

В этом громадном мужчине в брюках и футболке поло с уложенными светлыми волосами и большими солнцезащитными очками, закрывающими глаза, я не сразу признала ту огромную храпящую в полумраке спальни гору.

И когда Нина своим милым голоском поставила нас в известность о том, кто явился в наш дом, завертелась нешуточная суматоха.

Пока я спешила в кабинет, чтобы запустить звонок заново, Яйцева стартовала в коридор за своими туфлями, наверное, наученная недавним опытом, и, прижимая их к груди, поспешила наверх, чтобы ответить на звонок, который я запустила. Марфа Васильевна же медленным размеренным шагом королевы ситуации пошла встречать гостя.

И когда они медленно и чинно поднимались по ступенькам крыльца, я уже со всех ног неслась наверх, молясь всем своим предкам, чтобы баб Вася удержала Княгиню от любых поступков. Хорошо, если б она её ещё и связала, а лучше увела в курятник, где этой альтернативно одарённой самое место.

Через какие-то несчастные три минуты, если верить таймеру созвона, мы с Ниной уже сидели в моей комнате и делили на двоих подключённую к древним колонкам пару проводных наушников, а тем временем на экране разворачивалось действо.

Марфа Васильевна своей извечной медлительной походкой, слегка покачивая бёдрами, вошла в кабинет, а за ней следовала гора. Нининому отцу пришлось пригнуться, чтобы войти в стандартный двухметровый проем. А когда мужчина с позволения Марфы Васильевны сел на стул для клиентов, пока она вольготно расположилась в своём тёмно-красном — почти царском — кресле, у меня создалось впечатление, словно бы я увидела, как родитель пришёл на собрание в детский сад, и ему пришлось сесть на маленький стульчик за неудобный маленький столик. Наверное, именно тогда я поняла, почему в доме у Яйцевых вся мебель была такой огромной. Просто рядом с нормальной человеческой мебелью Максим Геннадьевич выглядел великаном.

Наверное, именно такими людьми, как он, художники вдохновлялись, когда рисовали горцев или викингов. И рядом с ним Марфа Васильевна, женщина с внушительным характером казалась какой-то маленькой и хрупкой.

Забавный диссонанс.

В начале они даже толком не разговаривали и не приближались к волнующей нас с Ниной теме. Марфа Васильевна, тасуя в руках колоду, предложила ему расписать ситуацию, и Максим Геннадьевич скупо, в общих чертах, принялся рассказывать, не вдаваясь в подробности. Я не могла разобрать выражения его лица — качество картинки было не очень хорошим, — но по тону и тому, как он держался, я решила, что Нинин отец скептически относится к происходящему. И пришёл скорее чисто для галочки, нежели действительно надеясь на помощь.

Марфа Васильевна кивала в такт его словам, продолжая тасовать колоду. Медленно и даже медитативно, годами отработанными движениями, она перекидывала вытертые до белизны карты из руки в руку, и в какой-то момент его циничной речи, принялась раскладывать те на столе.

Камеру мы расположи с Ниной так, что в принципе могли разглядеть карты, хотя скорее просто отследить последовательность, нежели чем действительно рассмотреть ту или иную карту, которую Марфа Васильевна выкладывала на тёмную скатерть. Так что я с первых же карт поняла, что раскладывает она «кельтский крест» на ситуацию. Для этого хватило моих скудных познаний в Таро, которые я получила, так сказать, с молоком матери.

Нина же смотрела на экран заворожённо, следила за каждым движением Марфы Васильевны, чем в какой-то степени даже умиляла меня. В её глазах так и читалась детская, совершенно не наигранная восторженность, которой никогда не было у меня по отношению к магии. Я была скорее циничным пользователем, чем ярым фанатом. Мои глаза горели так только в книжном магазине или библиотеке.

Марфа Васильевна была не из тех тарологов, что тычут клиентам в нос карты и сразу начинают забивать голову несведущим людям их трактовкой, чтобы задурить голову и не дать точных ответов. Она как-то раз сказала мне, что хорошего таролога от плохого можно отличить по тому, способен он или нет человеческим языком раскрыть ситуацию. Потому что сказать, что карта «Башни» несёт изменения, может каждый, а вот поведать, о каких конкретно изменениях идёт речь, уже сложнее.

Я лично считала, что Марфа Васильевна в своей профессии существует где-то на грани между магией и психологией. А её умение говорить с посторонними людьми по душам и вовсе вызывало во мне трепет.

И тот факт, что сейчас она собиралась заняться постановкой на место мозгов спесивого громилы, нежели классической диагностикой клиента, моего мнения о ней не менял.

Когда Максим Геннадьевич закончил свою речь, она в последний раз кивнула и произнесла:

— В одном вы действительно правы — домовой на вас обижен.

Нинин отец недоверчиво хмыкнул и спросил:

— И за что же?

— Вы не разрешили провести у себя дома какое-то значимое мероприятие, — слегка размыто ответила Марфа Васильевна, и мы с Ниной затаили дыхание в ожидании реакции мужчины.

Тот откинулся на спинку стула, который под его весом поскрипывал, и, почесав затылок, с усмешкой поинтересовался:

— И какое дело моему домовому до того, что я не разрешаю посторонним людям приходить в мой дом и устраивать в нём дебош?

— Собственно, никакого, — после недолгого молчания выдала мать, и Нина уставилась на меня с немым вопросом. Я же пожала плечами, в принципе не понимая, что задумала моя личная ведьма и почему вдруг сказала то, что совершенно противоречило нашей задумке.

Максим Геннадьевич, похоже, удивился смене маршрута, так же как и мы, потому что, подавшись вперёд он, с долей угрозы в голосе произнёс:

— Вы же только минуту назад сказали, что он обижен на меня из-за…

— Я знаю, что я сказала, — сухо перебила его Марфа Васильевна и, постучав по одной из карт ногтем, продолжила. — Вашу домовому нет, в общем-то, никакого дела до посторонних людей. Ему всё равно, будете ли вы проводить у себя дома встречи или нет. Ему всё равно, будут это поминки, свадьбы или похороны. Ему есть дело только до вашей семьи. А вы собственноручно раз за разом разрушали его доверие к вам.

— Это чем же я ему так неугоден? Что, не ставлю ему кружечку молока на порог? — с издёвкой неверующего скептика спросил мужчина.

Марфа Васильевна откинулась на спинку кресла и с усмешкой человека, которого забавляет глупость окружающих, произнесла:

— Если бы всё было так просто, вас бы тут не было. А если вы не нуждаетесь в моей помощи, дверь открыта.

— Куда же я пойду? Вы же так и не ответили на мой вопрос.

— А вам действительно так нужен мой ответ?

— Просто интересно.

Марфа Васильевна усмехнулась и, пожав плечами, протянула:

— Интересно ему… Что ж, раз интересно, то слушайте. Домовой — создание примитивное. Простейшая бестелесная сущность. У него лишь одна задача — защищать и оберегать людей, что живут в его доме.

— Это мой дом! — вспылил Нинин отец. — А не какой-то там сущности.

— Вы правы, физически и юридически дом вам. Или же в долях с вашей женой, это не так важно. А вот в энергетическом плане — он не ваш. Он принадлежит вашему домовому, который за него отвечает. Именно он оберегает дом и вас.

— И как это связано с тем, что он на меня обижен?

— Всё просто: он оберегает не только вас, но и всю вашу семью. Он мстит вам потому, что вы обижаете членов своей семьи. Не только словом, но и делом. От раза к разу вы не держите свои обещания, говорите обидные вещи. А ваш домовой понимает, что делаете вы это не со зла. Домовой же обязан защищать всех членов семьи, и когда в семье есть раздор, то сущность неспокойна, а своё напряжение она сбрасывает мелкими пакостями. И чаще отыгрывается на том, кто старше.

Пока Марфа Васильевна говорила, я замечала мелкие изменения в поведении Максима Геннадьевича. Его плечи опустились, он начал немного сутулиться. И если бы я могла разглядеть в тот момент его лицо, мне кажется, оно было бы задумчивым.

В кабинете на какое-то время воцарилась тишина. Я бы не сказала, что она была тягостной или мучительной, скорее полной размышлений.

— Вы мне на что намекаете? — всё же спросил мужчина, и к моей великой радости из его тона пропала всякая надменность.

— Я ни на что не намекаю, а говорю прямо. Решите конфликты в семье — и ваш домовой успокоится. Сдержите свои обещания, возьмите под контроль свой язык. Перестаньте пытаться добиться всего силой. Ваши близкие вам не враги, и срывать на них свою злость — глупо. Попытайтесь не только слышать, но и слушать. А лучше ослабьте контроль и просто выдохните. Временами это очень полезно.

— Меня вообще-то к ведьме отправляли, а не к мозгоправу, — коротко хотонул Максим Геннадьевич, а Марфа Васильевна в ответ лишь пожала плечами. — И что, вы не дадите мне никаких зелий? Парочку волшебных слов? Инструкций для обряда?

— Я уже дала вам руководство к действию, — ответила она. — Если есть ещё какие-то вопросы — задавайте, посмотрим.

Мужчина немного помолчал, гадая, стоить ли задавать вопросы, что явно вертелись у него на языке, или нет. И, как мне кажется, он собирался что-то спросить, но в этот момент мой допотопный компьютер мигнул и погас.

Мы с Ниной, два разочаровавшихся шпиона, уставились на свои отражения в экране, не зная, что нам теперь делать. Я на всякий случай щёлкнула выключателем рядом с кроватью, чтобы наверняка проверить, сдох ли компьютер в неравной борьбе с современными технологиями или же это свет отключили. Оказалось, что света нет во всем доме.

— Может, попробуем подслушать под дверью? — предложила Нина, и я отрицательно мотнула головой.

— Ни в коем случае! Мы из коридора быстро не убежим.

Решив быть разумными, мы остались сидеть в спальне. Ожидая, когда закончится консультация, мы то и дело смотрели в одно из окон моей комнаты — то что выходило на дорогу, отслеживая Максима Геннадьевича.

И, к нашему немалому удивлению, он вышел практически спустя час, за который мы избавились от нетерпения, а подстанция умудрилась ещё трижды включить и выключить свет. Я думала, узнать всё досконально нам может помешать Княгиня, но даже подумать не могла, что современные технологии могу вставить нам палки в колёса не хуже полоумной бабки.

Сидя на широком подоконнике, мы с Ниной смотрели, как огромный упёртый, как баран, мужчина медленно бредёт по подъездной дорожке Ведьминого дома, и вид у него был такой задумчивый, что Нина, казалось, начинала нервничать…

Он дошёл до машины и, облокотившись на капот, закурил, уставившись на начинающее розоветь небо. Он простоял так минут десять, прежде чем достал телефон и набрал кому-то.

Мы с Ниной настолько загляделись на эту картину, что не сразу осознали, что мелодия звонящего телефона нам не мерещится.

Чертыхнувшись, подруга спрыгнула с подоконника и кинулась к сумке, что лежала на моей кровати. Вытащив телефончик, она ошалело произнесла:

— Папа звонит.

— Отвечай! — приказала я.

Нина слегка помешкала, но успела ответить прежде, чем звонок скинулся бы автоматически.

— Привет, пап! — первой начала она разговор, ставя телефон на громкую связь.

— И тебе привет, дочь, — ответил он, и по его тону я поняла, что оба они чувствовали себя немного сконфуженно и не знали, как начать разговор. — Ты где?

— У подруги, — решила не врать Нина.

— У той невесты? Как там её звали, Юля?

— Вообще-то Наташа, — поправила Нина.

— Разве? Мне казалось, что её звали Юлей.

Нина вопросительно посмотрела на меня, и я развела руки в стороны, не зная, что сказать.

— Пап, ты что-то путаешь, — сыграла под дурочку Нина. — Но, если я не ошибаюсь, Никитину сестру зовут Юлей.

— Да? — с сомнением спросил он, явно вспомнив наш с ним диалог. — Ладно, не суть важно. Юля, Наташа, да хоть Зина. Ты там с ней?

— Нет, я с Сашей.

— Иногда меня пугает то количество друзей, что у тебя имеется, — признался мужчина. — И не все они мне нравятся.

— Пап, ты что хотел-то?

Мужчина тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и произнёс:

— Ладно, Нинуль, скажи своей Наташе, что они могу провести свадьбу у нас в саду. Не бесплатно, конечно, но пусть проводят.

Нинины глаза стали круглыми, как блюдца, и, взвизгнув от радости, она начала причитать:

— Спасибо, спасибо, спасибо, папочка!

Примерно так и закончилась наша подпольная операция. Дело о бабском синдикате и одном упёртом мужчине можно считать закрытым.

Тем вечером, отвозя Нину домой, я всё гадала, что такого Максим Геннадьевич спросил у Марфы Васильевны, что выглядел таким задумчивым. Меня настолько захватила эта тема, что, высадив Яйцеву у их особняка и возвращаясь домой, я позвонила маме и спросила, о чём они говорили после того, как выключился свет.

— Дрия, выражение «профессиональная тайна» тебе ни о чём не говорит? — поинтересовалась Марфа Васильевна вместо того, чтобы ответить на мой вопрос.

— Ну, мам, — заканучила я.

Мать помолчала, но всё-таки ответила:

— Он спросил, любит ли его дочь. Я ответила то, что показали карты.

— И что же они показали?

— Что любить — не значит доверять, — уклончиво ответила Марфа Васильевна, и больше я не смогла вытянуть из неё ни слова. Словно я всё ещё была ребёнком, которому недоступны тайны взрослых. Да и вряд ли часовой разговор можно было объяснить одной лишь этой фразой. Мне почему-то казалось, что у Ведьмы и Яичного здоровяка сложился разговор по душам.

Возвращаясь домой, я прокручивала в голове её слова. Любовь не равняется доверию. В этом было зерно правды и логичности. Так странно было осознать, что можно любить человека, но не доверять ему всецело. И это утверждение имело смысл не только в отношении Нины, но и меня.

Глава 21.1 Ведьмин телефон

После таких неуёмных выходных мне катастрофически требовалось отоспаться. Что, собственно, я и сделала, воспользовавшись дистанционкой по максимуму. Проснулась в начале рабочего дня, зашла в систему и ввела пароль, чтобы начальство видело, что я в сети. Подключила к ноуту мышку и поставила ту на крутящуюся подставку для фигурок, чтобы мышка меняла своё местоположение и ноутбук не перешёл в спящий режим. Вуаля!

А сама улеглась на диванчике с телефоном под рукой и отправилась досыпать в традициях самого безответственного работника. План был такой: если мне кто-то позвонит и спросит, почему я долго не отвечаю на сообщения, я просто хмуро скажу, что разбираюсь, и пойду смотреть, что же там мне понаписали.

Удивительное дело, но по работе я не понадобилась никому аж до обеда. Ну и как после этого считать себя незаменимым звеном в компании?

Часов до одиннадцати я продрыхла в обнимку с котом, который в какой-то момент запрыгнул на подушки рядом со мной и, свернувшись клубочком, заурчал. Может, так он подавал мне какие-то знаки, но я кошачьего языка не понимаю, так что, заграбастав животинку под бочок, продолжила спать.

Окончательно проснулась я не без труда. Ощущения были такими, словно я не провела выходные, занимаясь благим делом, а пропила эти выходные в компании с дедом. Голова раскалывалась, тело ломило, и на этой почве рождалось лишь желание прибить кого-нибудь.

Благо, в квартире, кроме меня и кота, никого не было и меня не доставали.

Наверное, поэтому я не любила жить с родителями, ведь когда в доме много людей, банальная тишина и уединение становятся роскошью. А я всегда любила эту одинокую роскошную жизнь.

Сварив себе чашечку кофе и покормив кота, я проверила ноутбук и уселась на балконе с книжкой, которую начала читать примерно с месяц назад.

До недавнего времени в моей жизни не было такого количества людей, и в месяц я умудрялась прочитывать от десяти пухленьких книг, а если тоненьких, то и того больше. Но когда меня подхватил этот человеческий водоворот событий, на спокойный вечер с хорошей книгой времени практически не осталось.

И от осознания, что реальная жизнь вытесняет из моего мира то, что я так люблю, стало неприятно.

Только с возрастом начинаешь понимать, почему кто-то из твоих родителей не спит ночам, когда другой встаёт в несусветную рань или почему бабушка целыми днями пропадает в огороде, где её никто не трогает. Я более чем уверена, что люди хоть и являются социальными существами, в какой-то мере всё же стремятся к одиночеству. Не тотальному, а временному. Или же не к одиночеству, а скорее к тишине.

Я прочитала примерно страниц пятьдесят любовного романа о мужчине с синдромом Аспергера и о его стремлении найти идеальную жену, соответствующую всем его пунктам, прежде чем на мой телефон, лежащий на столике рядом, поступил первый звонок.

Испытывая тотальное желание игнорировать реальный мир и продолжать читать, я тяжело вздохнула и всё-таки положила выцветший чек, который использовала вместо закладки, между страницами, и взяла трубку.

Звонила восторженная Таша, которой не терпелось рассказать мне о том, что Яйцев передумал, и они смогли договориться о месте проведения мероприятия. И как они вместе с Никитиной мамой съездили вместе на участок и остались в полном восторге.

— Столы и стулья Нинин отец нам предоставит, — рассказывала она. — Ты бы их видела! У него там целый склад с отреставрированными раритетными столами — такие круглые с резными ножками — и парные стулья к ним, выкрашенные в сливочно-молочный цвет! И представляешь, они с Ксаной разговорились — она же у нас женщина такая, может расположить к себе даже камень, —так что, когда мы уходили, отец Нины улыбался во все тридцать два зуба и говорил, как приятно ему было с нами познакомиться!

В моем представлении Нинин отец в принципе не вязался с образом человека, который способен широко улыбаться. Но я оставила своё мнение при себе. Тайна нашего с Ниной участия должна была уйти с нами в могилу.

— Как ты думаешь, почему он передумал? — спросила Таша, и мне не оставалось ничего, кроме как съехать с этой темы.

— Без понятия. Так, ладно, раз с местом разобрались, что дальше?

На другом конце сети я услышала, как Таша достала откуда-то блокнот или, может быть, записную книжку и принялась перечислять мне пункты, подлежащие выполнению в кратчайший срок. Купить скатерти, купить гирлянды для декора. Найти флориста, диджея и тамаду — благо, у Яйцевых есть отличные стереосистемы и о музыке можно не переживать. Как и о еде, ведь у Никитиной мамы есть подруга, которая является хозяйкой небольшого кейтерингового агентства, и она обещала взять всё на себя. Но ещё нужно было найти кондитера и заказать торт.

Пока я слушала перечисления всего самого необходимого, у меня дёргался глаз, а в голове в режиме нон-стоп работал счётчик таксиста, мысленно прикидывающего, сколько денег на всё это уйдёт. Проанализировав долговую яму, в которую они влезают, я чётко для себя решила, что в моей жизни никогда не будет такой свадьбы. Максимум, что я могу себе позволить — это роспись в ЗАГС-е и попить чай с тортиком у родителей. А погуляю я на Ташиной свадьбе — мне этого за глаза хватит.

Вот такая вот я не романтичная особа.

Правда, разговаривали мы с Ташей по итогу не долго. У неё скоро должна была начаться онлайн-конференция с заказчиком. В отличие от меня, она была занята работой. Так что спустя каких-то минут пятнадцать мы с ней распрощались, условившись, что вечером я заеду за ней и мы поедем в торговые центры выбирать скатерти.

Положив трубку, я сходила проверила ноутбук. У меня начало создаваться впечатление, что в «РеклаМаме» аналитик Саша нужна была только Психичу, который постоянно к ней докапывался. Может, давно нужно было бы убрать этого человека из системы? Тогда моя работа превратилась бы в офис лени и безделья.

Примерно такие мысли блуждали в моей голове, пока я собиралась чистить кошачий лоток.

Что-то мне подсказывает, что пора бы мне обратиться к специалисту по тараканам в голове. Хотя, признаюсь честно, если я когда-нибудь и решусь пойти на приём к психологу, то смогу рассказать только об одной своей детской травме, которая связана никак не с родителями, а с Апостолом. Хотя родители в этом тоже участвовали.

Когда мы с Даром были маленькими — если не ошибаюсь, нам тогда ещё не стукнуло даже десяти, — у деда Жени случился приступ очередного кодирования. И в противовес Марфе Васильевне, которая была категорически против домашних питомцев, дедуля решил завести кота, которого мы с братцем радостно обозвали Апи — в честь шоколадки, которую я тогда любила. Полным именем кота было «Апи Голд». Но с этой кличкой он прожил недолго, и в мир и в память ушёл как «Апостол», потому что Апи очень любил лазить по столу. Такая вот игра слов.

Но детская травма связана не с кличкой, а с лотком.

Дед Женя не додумался завести маленького котёночка, а сразу завёл большого матерого кота. И в качестве лотка для него использовал старый тазик, о котором периодически забывал.

Так что, когда мы приходили в квартиру деда, воняло у него не только перегаром, но и кошачьей мочой. И нам с Даром, затыкая нос ватными дисками, приходилось вычищать импровизированный лоток, наполненный песком в меньшем количестве, чем отходами кота, нашими детскими совочками, попутно пытаясь не блевануть.

Вот такая вот грустная история о детской травме. Поэтому мне пришлось буквально заставлять себя приблизиться к этому лотку.

Героически переборов себя, я всё-таки решилась на этот поистине жертвенный поступок. И какого оказалось моё удивление, когда все, что мне необходимо было сделать — это, следуя Серёжиным инструкциям, нажать на красную кнопочку.

Гениальное круглое устройство, по-другому не скажешь, крутанулось на манер стиральной машины и просеяло весь пригодный для использования наполнитель в один отсек, оставив все отходы внутри лотка, а затем пискнуло: открылся люк внизу, и всё, подлежащее удалению, ссыпалось в мешок. А затем лоток крутанулся ещё раз и высыпал чистый наполнитель обратно.

Завязывая мешок с отходами, я поняла, что Марфа Васильевна испытывает рядом с любой техникой. Вдруг осознать, что кошачий лоток умнее тебя — это стрёмное чувство.

А предусмотрительности Серёжи можно только позавидовать — это надо же додумался купить столь масштабный агрегат для простого кота. Деду Жене такое и не снилось, как и Апостолу.

Разобравшись со своей нехитрой повинностью, я вновь полезла в ноутбук. И, о чудо, оказывается, на работе я всё-таки нужна. Сёма прислал документ по одному из переданных другим группам проектов и попросил внести в него правки: что-то там у них не сходилось в таблицах.

И я, осознавая всю свою важность и ответственность, засела на несколько часов за работу, накапливая денюжки на хлеб насущный.

Когда я уже заканчивала, на мой телефон вновь позвонили, и я, не глядя на экран, ответила на звонок и автоматически поставила его на громкую, продолжая проверять таблицу.

— Ну, привет, — пронёсся по комнате голос из аудиовыхода.

Таз, признав хозяина, вспрыгнул мне на колени и протяжно мяукнул. Серёжа на том конце сети рассмеялся.

— И тебе привет, товарищ.

Таз снова мяукнул.

— Если он на меня жалуется, не верь ему, — не отрываясь от компьютера, попросила я. — Он нагло врёт.

Кот протяжно мяукнул, словно выказывал свой протест.

— Вообще-то он сказал, что ты отличная сиделка, — игриво ответил Псих.

— И ты тоже нагло врёшь. Но мелкий подхалимаж засчитан, — я сохранила таблицу, и отправила её Семе. — Как у вас там дела?

— Смотря у кого спросить, — не без иронии ответил Псих.

— У тебя.

— У меня всё прекрасно. Сижу на парковке, пью чай из термоса.

— А Алёша?

— Сидит на порожках местного водоканала и ждёт некоего Иван Михалыча, которого теперь ищет вся администрация района и работники водоканала, но пока не может найти, — в голосе Психа слышалось удивившее меня весёлое злорадство.

— И как, успешно?

— Смотря что… Ждёт успешно, а ищут не очень успешно. Мы его начали искать в субботу и даже преуспели, но в воскресенье он снова потерялся. Правда, нам в субботу обещал, что в понедельник будет. Но, как видишь, его всё ещё нет. И найти его снова не могут.

— А кто он такой этот ваш Иван Михалыч?

— Великий человек. Начальник отдела.

— Отдела кадров? — пошутила я. — Или полиции?

— Нет. Всего лишь ОТП. Отдел технического подключения. Нас, к сожалению, никто, кроме него, проконсультировать не может. Вот Алёша его и караулит. Нам тут уже два часа говорят, что он с минуты на минуту приедет.

— А почему ты тогда веселишь?

— А что мне плакать что ли?

— Я думала, что ты там будешь уже рвать и метать, — честно призналась я.

— Зачем мне ругаться? Я здесь в качестве главного оператора и закадрового голоса. Чем страннее процесс, тем мне лучше. Ты уже лазила в аккаунт отеля?

— Нет, — ответила я. — Времени не было.

— Ну так залезь посмотри. Обещаю, не пожалеешь.

— Ловлю на слове, — щёлкнула пальцами я, открывая с ноутбука аккаунт, который Серёжа смастерил для отеля.

Баннер на странице громко заявлял: «Отель на белом озере — скоро…» . Постов никаких ещё не было, но огонёчек сторис горел. Я нажала на чёрную аватарку с белой надписью «мы идём», и на весь экран выскочило фото Белозёрова-младшего. Качественное студийное фото с правильно выставленным светом, подчёркивающим рельефы Алёшкиного лица. Правильно подобранная композиция показывала образ мужчины, знающего себе цену, а не привычного мне товарища, который бегает от своих сотрудников. Подпись на фото гордо заявляла: «Я — Алексей Белозёров».

Кадр перелистнулся, и мне открылась следующая картина — сфотографированный на фоне озера корявый план отеля, нарисованный Серёжиной рукой. И очередная гордая надпись: «А это моя мечта! Отель на Белом озере!».

Картинка вновь смахнулась, явив моему взору старый покосившийся деревянный дом, выкрашенный облупившейся голубой краской. С решётками на окнах и с расписными ставнями. К дому вела узенькая дорожка с рытвинами и зеленушкой, пробивающейся через бетон, и побитые жизнью ступеньки. В этот раз надпись была следующая: «А это мой первый враг! Местный водоканал!»

Время этой картинки тоже прошло, и включилось видео. Старая маленькая комнатка, с потёртым линолеумом на полу, крашенными деревянными стенами и решётчатым окошком приёма, со всех сторон заклеенным бумажками с инструкциями о том, как передавать показания за воду. За окошком виднелся размытый контур пухлой женщины и красный, как рак, Алексей, который визжал на женщину-кассира:

— Твою же мать! Да вы издеваетесь!

На этом видео оборвалось, и выскочила очередная картинка: чёрный фон и надпись «Продолжение следует».

Время, отпущенное на сторис, закончилось, и мне вновь предстал баннер.

Я молчала, наверное, минуты три, переваривая столь непривычный образ. Серёжа не мешал мне переваривать и тоже молчал.

— Эм… — начала было я, но не смогла закончить.

— Если ты хочешь спросить, не постанова ли это, — без слов понял меня Псих. — Эмоции, так сказать, свежие.

С моих губ сорвался смешок

— Да уж, Психоша, ну ты и манипулятор, конечно, — протянула я.

— С чего ты это взяла? — изумился он. — Я тут вообще ни при чём. Просто снимал на камеру его разговор. Мы сегодня пришли на назначенную встречу с Иван Михалычем, а кассирша, по совместительству ещё и секретарша всех местных управленцев, нам говорит, что его нет и не будет. Потому что уехал.

— Куда?

— На учёбу.

— Какую ещё учёбу?

— Сам толком не понял. Но суть не в этом, а в том, что Алёшу прорвало. И наш милый тихоня начал орать — да так, что мне слова некуда вставить было.

— Он что, разорался только из-за этого? — удивилась я.

— Нет. Это всё накопительный эффект. В субботу мы пришли в водоканал, а нам сказали, что Иван Михайлович принимает сегодня в администрации. Потому что этот Михалыч у них один за всех: и помощник земельщика при администрации сельсовета, и начальник в водоканале, а ещё он подрабатывает геодезистом и сварщиком. Нам пришлось поехать администрацию, где мы выяснили что он там по субботам не работает. Как и сама администрация. В общем, охранник отправил нас в кабинет геодезиста.

— Дай угадаю, там его тоже не оказалось?

— Не зря я всегда считал тебя умным человеком, — похвалил меня Серёжа. — Всё верно. С горем пополам мы нашли гараж, где вместе с сыном Иван Мыхалыч занимается сваркой. Вот только там его тоже не оказалось — нашли только его сына. И он сказал, что искать его отца нужно у нашей с тобой старой знакомой — той, которая наливками торгует.

— И вы поехали к ней?

— Да.

— И нашли его.

— Верно.

— И почему не поговорили с ним сразу?

— Потому что он двух слов связать не мог. А работница алкомагазина попросила нас отвезти его домой, что мы, собственно, и сделали. И пока мы везли его домой, он нам клятвенно обещал, что в понедельник мы с ним поговорим. Только вот стоило его привезти домой, как этот товарищ, любитель рыбалки, впихнул Алёше пакет груш и сушёного сома и попросил свозить его за опохмелом. А Алёша идиот, согласился, и нам пришлось вести его обратно в самогонный рай Зины. Там мы его и оставили. А утром Зина позвонила Оле и сказала, что он пропал. Весь день его искали всем сельсоветом. Жаль, я этого на видео не заснял.

На последних его словах меня прорвало:

— Серёжа, это капец, — сквозь смех простонал я.

— Нет, Саш, капец — это была поездка с Алёшей. Он мне всю дорогу ныл и жаловался на свою тяжёлую судьбу богатого мальчика, которого никто не любит. Я только сегодня понял, что такое кармическое воздаяние для нытиков. Слушать девять часов к ряду монолог о том, что жизнь говно, родители говно, девушки говно, страна говно, и один лишь он хороший и никем не понятый — это пытка.

— Вау, — только и смогла что выдавить я.

— Я, конечно, не злорадный, но мне последние дни приносят только радость.

— Психоша-Психоша, — назидательно пожурила я. — Как можно радоваться чужим неудачам?

— Поверь мне, в жизни нужно придерживаться той же системы, что и с питанием. На восемьдесят процентов нужно быть хорошим человек, а на двадцать процентов — гиеной.

— А я-то думала, у тебя обратная пропорция, — мило съехидничала я.

— Нет, Саш, это у тебя обратная. А я у меня пятьдесят на пятьдесят, — так же мило отбил он.

Я раздумывала над тем, как бы мне ему вкусненько ответить, но не успела.

— О, глядите, — иронично протянул Серёжа. — А вот и наш ученик плетётся. Походу доучился. Ладно, милая моя ведьма, пока. Я обязан заснять этот диалог на камеру.

И Псих отключился. А я, сидя в своей квартирке, тупо уставилась на экран телефона.

«Милая моя ведьма?» Это что вообще сейчас было?

Глава 21.2 Ведьмин телефон

Интересный, конечно, феномен — чужое слово. Может и в ступор поставить, и окрылить, и свалить в бездну.

От этой «его милой ведьмы» я отходила долго, а с тупой улыбкой боролась ещё дольше. Как минимум, все те оставшиеся два часа до встречи с Ташей, попутно решая вопросы с Сёмой. Семён у нас, конечно, парень неплохой, но странненький. В моей голове до сих пор висел его рассказ о том, что у него нет девушки по причине его личного эгоизма, а детей — из-за отсутствия окон. И по его странной логике отсутствие девушки никак не влияло на отсутствие детей.

Всё это он поведал мне ещё пару лет назад, когда почему-то решил, что мы с ним находимся на начальной стадии отношений. Почему он принял банальную вежливость за проявление чистой симпатии, мне до сих пор непонятно. Но история про окна всё ещё будоражит меня.

Он тогда так и сказал: «Девушки нет из-за эгоизма, детей — из-за окон». И на мой логический вопрос «в смысле» поведал поистине душещипательную историю, которая началась задолго до моего рождения. Если разбирать по деталям, то причинам там та же, что и у моего деда Васи — закрытие завода.

Сёмина мама работала на заводе, благодаря чему ей досталась квартира. А когда завод прикрыли, она осталась без работы и устроилась уборщицей на местную автоколонну. Муж её с ребёнком бросил, и она скорешилась с каким-то зэком. Ездила к нему в тюрьму на случки, попутно спиваясь и растя Сёму. Потом она ещё и забеременела, а зэк, имя которого Сёма, сказал ей ребёнка отдать в детский дом, как она и поступила, в принципе. Так что детство, отрочество и юность Сёмы прошли в реалиях алкогольного притона. Примерно в то время и выбили окна.

А когда Семёну исполнилось восемнадцать, он, каким-то чудесным образом умудрившийся не спиться вместе с родительницей, оформил над мамой опеку и положил её в Князевское как особу с помутневшим рассудком.

И вроде бы с Сёмой всё было нормально: не алкаш, не наркоман, какие-то понятия о чести имеет… Вот только окна всё не вставляет. Наклюнулся очередной вопрос: почему?

Сёма мне на него, конечно, ответил, но легче от этого не стало.

Видите ли, у него с братом квартира в долях, и ни о том, чтобы вставить окна, ни о том, чтобы продать квартиру договориться у них не получалось.

После этого рассказа на все Сёмочкины странности я смотрела сквозь пальцы и даже иногда помогала ему. А он почему-то решил, что я в него влюблена.

Он мне так однажды и заявил, когда мы всей командой сидели на планёрке:

— Александра Петровна, у нас же любовь!

И только теперь я начала осознавать, почему Психчинский тогда вспылил и сказал Сёме, что любовь у того может быть только с ним и исключительно до гробовой доски.

Уже позже, сидя в машине и прогревая её, чтобы ехать за Ташей, я мысленно перебирала всех этих горе-любовников Нины. Сёма и его проблемы. Алёша, считающий, что весь мир говно. Серафим, которого Нина почему-то уверена, что любит. Маячащий где-то на горизонте Коля, любовь детства. И оставшиеся мимо проходящие работники «РеклаМамы», душещипательных историй которых я не знала. Хотя, если припомнить, у неё и за пределами Агентства ещё с десяток ухажёров наберётся.

Я иногда склоняюсь к мысли, что Нина живёт в какой-то галерее: куда ни плюнь —везде мужик. За собой я такого обилия мужчин, заинтересованных мной и интересных мне, никогда не замечала.

Но я всё ещё не понимала, как правильно преподнести информацию о споре Нине. Сказать в лоб, возможно, и просто, но кто может гарантировать мне её реакцию?

Наверное, никто.

На маленьком экранчике бортового компьютера высветилось, что двигатель прогрелся, и я, устало вздохнув, покатила свою машинку к Ташиному дому, где меня возле подъезда уже ждала будущая чета Хохминых.

Увидеть Никиту я не ожидала, ведь мы договаривались о походе «нами, девочками». Но когда Ник с широкой улыбкой запрыгнул на переднее сиденье, возмущаться я не стала.

Хохмин оказался той ещё сплетницей. И пока мы добиралась по тонущему в красном закате городу к первому торговому центру, где имелся магазин домашнего декора, Никита во всех красках поведал нам, лишённым прелести офисной жизни дистанционщицам, все новости «РеклаМамы». А накопилось их немного. За один-то день.

Из самого значимого было то, что наша бухгалтерша поругалась со своим ненаглядным прямо в фойе агентства и ударила того по лицу цветами, предназначенными для Нины, которые взяла у курьера, который как раз ждал возле стойки регистрации.

Если кратко: Нина цветы не получила, так как после бойни они уже не подлежали постановке в вазу; у бухгалтерши случился острый приступ аллергии, и её увезли на скорой; ну, а у Ванюши расцарапано лицо. Причина же ссоры любимых покрыта завесой тайны.

Но зато теперь все знают, кто прислал Нине цветы. Сёма очень тупо спалился. Он как раз шёл на обед в этот момент и, увидев, как бухгалтерша бьёт своего дорогого, с криком «это же половина моей премии», кинулся их разнимать. И Сёме тоже прилично так досталось.

Ну, а Нина, узнав обо всём этом, ходила весь день грустная. Успокаивать её пытался охранник, под шумок пригласив девушку на свидание. Нина отказалась.

Когда мы заехали на подземную парковку нового торгового центра, открывшегося прошлой зимой, а Никита как раз переключился на тему проекта, который сейчас вёл, на мой телефон поступил очередной звонок.

Ища парковочное место, я на автопилоте нажала на руль, чтобы принять звонок, и салон машины содрогнулся от воя раненной белуги.

— Это не он! — драла глотку Нина.

И в этот момент я поняла, почему жизнь без подруг такая спокойная. Потому что никто не звонит и не рыдает в трубку.

— Нина, — тоном уверенной взрослой, позвала её я. — Ты где?

У меня в душе все сжалось, когда я представила, что мне придётся развернуть машину и поехать на поиски Яйцевой. Картина того, как она истошно рыдает и пьёт коктейли, стояла перед моими глазами так чётко, что впору писать, как с натуры.

Не знаю, порадовали ли меня её следующие слова или нет, но Нина, глотая слёзы и всхлипывая, выдала:

— В кабинке туалета, — она громко высморкалась. — В «РеклаМаме».

Переглянувшись с Ташей через зеркало заднего вида, я кое-что поняла: если Серёжа выбирает друзей по принципу театрального кастинга, то я, похоже, склонна производить отбор по графику рыдания в туалете.

И из последующего рассказа Нины, полного стенаний, аханья, оханья и шмыганья носом нам, сидящим в машине на парковке, стало доподлинно известно, что после того, как охранник позвал её на свидание, стажёрка, вконец расстроившись, пошла выяснять отношения к Мочалину. И на полном серьёзе предъявила парню — мол, почему её на свидания зовут охранники, какие-то Сёмы дарят ей цветы, а он сидит и нихрена не делает? На что Серафим, не поняв наезда, ответил, что делает — рисует баннер.

— Рисует он, видите ли! — восклицала Нина. — Рисует, гад такой!

— А ты что? — спросила я, пока Таша зажимала рукой рот своему жениху, которого прорвало на смех.

— А я так расстроилась, что выкинула его планшет в мусорное ведро. И убежала в слезах. Вот теперь сижу на крышке фаянсового друга и плачу, — и Нина вновь всхлипнула.

— И как же твой план? — участливо поинтересовалась я. — Окружить его любовью и всё такое?

— Лежит в мусорном ведре вместе с планшетом. Саш, может, мне пристрелить его — и дело с концами?

— Нет, Нин, давай без крайних мер.

— Ладно, — грустно вздохнула девушка. — А ты-то где? Может, я приеду? Выпьем по бокальчику винца?

— Еду в торговый центр, — соврала тут же я. — Мы с Ташей договорились выбирать украшения.

— О! — воскликнула Нина. — Я к вам приеду!

Но не приехала. Пока я диктовала ей адрес, кто-то настойчиво принялся стучать в дверку её кабинки.

— Так Саш, подожди. Что надо? — зло спросила Нина у пришедшего. — Не видно, что занято? Что, в другую нельзя сходить?

С минуту, наверное, из трубки не доносилось ни слова. А когда всё-таки послышался смутный голос, мы все переглянулись в полном шоке от происходящего.

— Нин, это ты? — раздалось из трубки тихое блеяние Мочалина.

И Яйцеву как подменили.

— Сашенька, — тоном жертвенного агнца, пропела она в трубку, — я тебе перезвоню.

И отключилась. Молчание длилось недолго. Стоило Таше перестать зажимать рот Нику, как тот разразился таким диким хохотом, что у меня машина затряслась. И когда он всё-таки успокоился, то выдал:

— Предлагаю помянуть парня картошечкой фри. Бедный Серафимка.

И на ближайшие несколько часов тема любви была закрыта. Пока мы блуждали по магазину в поисках «тех самых» скатертей, которые удовлетворили бы все вкусовые пункты этой будущей ячейки общества, разговоры шли только о том, какая скатерть более кремовая, а какая более белая, и о том, нужны на ней ажурные вставки или же нет.

Моё предложение застелить всё дешёвыми плёнками и не забивать голову подобной дурью, оказалось встречено дружным грустным вздохом и очередным монолог Никиты на тему, как сильно я подхожу Психчинскому. Хотя потом он вспомнил случай, как Серёжа поволок его выбирать полотенца в новую квартиру, и они проторчали в магазине больше семи часов, из чего Хохмин сделал закономерный вывод, что всё-таки я ему не очень подхожу. Но если сравнивать мою персону с другими, то я явно лучше.

Меня же его попытки навязать мне парня, с которым я и так встречалась, пожалуй, даже веселили. Ник как не очень хороший рекламщик сначала подсвечивал все лучшие качества Психа, а потом выливал на него ведро помоев.

Так между рядами с вазами и зеркалами я узнала, что обычно именно девушки бросали Психа, а не наоборот, потому что вынести его дурной характер сложнее, чем жить с алкоголиком. Будучи внучкой алкоголика, я категорически не могла согласить с Ником, и у нас завязался спор на тему семейных ценностей и отношений в целом. В частности, на тему Психа.

В общем, весь магазин стал свидетелем следующего тупого диалога:

— Нет, Саш, ты не подумай: то, что его бросали девушки, не значит, что он плохой.

— А что это значит?

— Как скажет Ида, что он тугодум.

— А зачем ты его мне тогда впариваешь?

— Потому что он человек хороший. Пускай и идиот.

— Прости, у меня аллергия на идиотов.

— Я куплю тебе хорошее антигистаминное.

— А если он мне не подойдёт, я могу его тебе вернуть по гарантии?

— Так я же не производитель. Я этот, — он щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить слово, — дилер.

— Если ты имел в виду «дилера», как «дилерский автосалон», то тогда ты неправильно слово выбрал, милый, это называется «торговля людьми». Ты у нас что, рабовладелец? Помещик Никита и его холоп Серёжа? Так что ли?

— Какой он мне холоп? Ты что несёшь? Он мой папа!

В общем, со стороны это выглядело так, словно сыночек пытается впарить молодой девушке собственного отца.

— Вот и оставь своего папу себе! — посоветовала я и поспешила по проходу вслед за Ташей, которая, как нормальный человек, выбирала вазы, в отличие от нас двоих, создающих темы для разговоров у работников магазина.

В тот вечер мы провели в торговом центре столько времени, что на кассу направились лишь после того, как по громкоговорителю объявили, что до закрытия осталось всего пятнадцать минут. Кассирша смотрела на нас круглыми глазами, когда мы прикатили три полных тележки, забитые вазами, скатертями, которые мы всё-таки выбрали, гирляндами и посудой, комплектами салфеток и самого дешёвого тюля.

Женщина в зелёной форме, с грустный лицом пробивала наши покупки в ускоренном темпе и, мне кажется, несколько позиций она положила к нам в пакет, забыв пробить. А из магазина нас провожал охранник, который тут же закрыл за нами дверь, стоило нам выйти наружу

Докатив тележки до моей машины, мы ещё с полчаса потратили на то, чтобы запихнуть все покупки в мою маленькую машинку, и в итоге забили не только багажник, но и всё заднее сидение так, что Ташу нам пришлось буквально запихивать туда, а потом ещё и складывать стопку скатертей ей на колени. Никиту тоже не обделили. В ногах ему поставили парочку ваз, а на колени — коробку с тарелками.

И одна лишь я, бесплатный водитель, смогла разместиться с комфортом.

Пока мы грузились, по громкоговорителю не единожды оповестили о закрытии торгового центра и настоятельно просили покинуть подземную парковку.

Что удивительно, уезжали мы оттуда не последними — за нами выстроилась целая вереница машин. Хотя, пока мы грузились, меня не отпускала мысль, что мы остались там одни и что ночевать нам придётся на пустой подземной парковке, ведь нас с неё не выпустят.

Я отвезла ребят домой, помогла занести вещи, но на Ташино предложение остаться на чай ответила вежливым отказом. Не столько потому, что не хотела чай, а скорее из нежелания обременять их своим присутствием.

Проблема заключалась не в Никите, и уж тем более не в Наташе. Просто я относилась к той категории людей, кто крайне редко ходит к кому-нибудь в гости. Я всегда считала, что с друзьями можно встретиться на нейтральной территории, а дом — это уединенное место, предназначенное для семьи.

Вот только в данную картину мира плохо вписывались мои похождения с Яйцевой. Хотя та скорее напоминала бешеную карусель, на которой меня закрутило без возможности слезть.

Возвращаясь домой, я на подсознательном уровне ждала очередного звонка от Нины, где она, рыдая, будет рассказывать мне, как они с Мочалиным подрались в туалете. Но звонка всё не было и не было, а времени прошло уже прилично.

Зайдя в свою некогда пустую, а теперь наполненную незримым присутствием кота, квартиру, я некоторое время занималась своими делами: сварила кофе, проверила сайт «Блокнета», погладила кота, засела дописывать эпизод про Юлю, но мысли то и дело возвращались к Яйцевой и её любовной драме.

Странно всё-таки, что она мне не звонит.

Снедаемая интересом, я не могла сосредоточиться на рассказе и в итоге засела на «Блокнете», обновляя статистику каждые пять минут, ожидая нового комментария, лайка или же просмотра. Занятие, мягко говоря, абсурдное и в крайней степени бесполезное, ведь о новых комментариях приходили оповещения.

И вот когда я уже думала, а не позвонить ли мне Нине самой, на странице сайта высветился значок личного сообщения. С предвкушением я открыла его, и каково же было моё удивление, когда я увидела, что то пришло от Иды.

«Жаба Морская» — таким был ник моего редактора на сайте, и писала она мне в личных сообщениях лишь раз, когда несколько лет назад предложила мне перейти на коммерческий статус. С тех пор мы переписывались с ней исключительно по почте.

«Не спишь?» — спрашивала она.

И, признаюсь честно, на голубом экране это сообщение, следующее за официальным письмом, показалось мне таким странным, что я ненадолго подвисла. Даже подумала, а не взломали ли её.

«Нет. Ты что-то хотела?» — написала я спустя некоторое время, ожидая, что сейчас у меня попросят денег в долг и пришлют номер карточки.

Я мысленно подготавливала ответы, которыми буду домахивать аферистов, когда от Иды пришёл очередной вопрос:

«Не хочешь поболтать?»

Все чудесатее и чудесатее.

Не скажу, что я не испытывала желания разговаривать с Идой, просто её предложения показалось мне настолько неожиданным, что мне было куда проще поверить, что её страницу взломали, чем в то, что она хочет со мной поболтать.

К тому же, склонившись к мысли, что это будет очередной рабочий разговор, я всё-таки написала:

«В принципе можно».

Мне в голову даже не закрадывалась мысль, что Ида может захотеть поговорить со мной по душам. Мы с ней слишком далёкие люди, чтобы подобная мысль могла меня посетить.

И уж чего я точно не ожидала, так это тех слов, что первыми услышала в трубке, когда Ида набрала мне.

— В эти выходные мой двоюродный брат похитил моего ребёнка с целью добиться от меня нотариально заверенного обещания, что я не буду лезть в его жизнь и пытаться нанять ему домработницу. А я написала на него заявление в полицию.

Вот тогда-то я и поняла, что в тот понедельник мой телефон стал приёмником для шедевральных звонков.

— Это шутка такая?

— Нет. Мой брат сейчас вместе с моим ребёнком и няней сидят в отделении полиции. А я вот думаю, ехать мне забрать заявление или пускай сажают? Какая ему разница, где сидеть за компьютером?

Тем вечером Ида открылась с мне с такой неоднозначной стороны, что я поняла две вещи. Во-первых, Ида Морина — это та самая подружка Серёжи, и тут сомнений уже быть не могло. А, во-вторых, там, где я училась трепать людям нервы, моя редактор была преподавателем.

И что мне делать с этой информацией, я без понятия.

Глава 22. 1 Украденный морской Жабенок

Ида в какой-то степени была параноидальным человеком. Однажды столкнувшись с крахом своей мечты, единственное, чего она по-настоящему боялась — это потерять своего ребёнка.

Она боялась, что Триш могут украсть, чтобы потребовать выкуп с Савельевых, ведь Кешу однажды много лет назад воровала собственная няня с целью озолотиться. Тогда отцу Триш было всего лишь три года, и он не запомнил этого инцидента, но пересказывал его со слов других Иде. Что удивительно, он этим гордился. Мол, в даже в три года он уже что-то значил. Всех подробностей Ида не знала, да они её и не интересовали. Иногда она вспоминала его пьяный трёп и задавалась вопросом, как деньги могут быть важнее человеческой жизни. Или же вопрос не в деньгах, а в том, что своя шкура ближе? И человеку важна лишь его боль, а не чья-то другая?

Именно потому Ида искренне боялась, что Савельевы могут забрать у неё Триш. Чего им стоит с их деньгами обернуться против неё и убедить опеку, что Ида — никудышная мать?

Но собственной семьи Ида никогда не боялась. Ведь родные люди в её представлении не могли придать.

Так что она даже подумать не могла, что её семейство полным составом может вступить в сговор с целью перевоспитания «паршивой овцы».

Как не была готова и к тому, что её милый братец с позиции жертвы начнёт ныть и объединит всех против Иды.

В пятницу, собираясь в клуб, подвоха она не заметила, да и встречая рассвет в Болотинском парке, Ида всё так же не чувствовала, что пахнет жаренным. А её родственнички тем временем уже вовсю подогревали блюдо.

Ида сидела на лавочке на берегу озера, глядела на уток и спортсменов, наворачивающих круги кто — по воде, кто — по дорожкам. И чувствовала себя в этот момент Ида идиоткой.

В принципе, субботнюю ночь можно воспринимать как инсталляцию на тему всей жизни Иды Мориной. Сначала состроить гениальный план, потом накраситься, как роковая женщина, чтобы свести его с ума, как героиня старого американского кино, а затем чисто по-русски избить любимого сумочкой, потому что всё пошло не так, как того хотелось. А хотелось загадочного вайба, эмоций на грани. Хотелось почувствовать себя дивой, а не идиоткой.

Этой ночью не по плану пошло всё, что могло пойти не так.

Начиная с Насти.

Ида не любила, когда её сталкивали лбом с прошлой жизнью. Она не хотела видеть никого из своих бывших… Нет, не друзей…. Друзьями она назвать их не могла, как и товарищами. Хотя компания Попугая и была для Иды чем-то большим, чем просто «знакомые». Наверное, подойдёт «собутыльники»?

Среди этих ребят Ида считала себя самой разумной. И было так странно вдруг увидеть, как Анастасия, сумевшая вовремя переодеться и переобуться из пьяной накуренной дурочки в баре, которую однажды могли вынести оттуда ногами вперёд, превратилась в эффектную хозяйку этого самого бара.

Сидя на лавочке и глядя на небо, Ида пыталась вспомнить, а пила ли Настя тогда вообще? А её помощница?

Воспоминания тех лет тонули в алкогольных парах. Вот только пары у всех были разные. Только с годами Ида начала понимать, что у алкоголизма есть два вида: из-за боли и от скуки.

И будучи некогда представительницей первого типа алкоголиков, таких людей Ида оправдывала. Оправдывала не само желание выпить, а то стремление заглушить тянущее чувство бесконечной боли внутри.

Второго же типа алкоголиков, к которому Ида причисляла Кешу и всю его богатенькую компанию, она сейчас просто боялась.

Её мысли в тот момент были такими тягостными, что от них просто хотелось сбежать.

И способов для мысленного побега у Иды Мориной имелось крайне мало.

На скорости спринтера она быстро сфотографировала вид перед собой и отправила Дару.

В её голове мелькнула мысль, что Саша не одобрила бы, узнай она, какие ментальные качели устраивает Ида её брату. Но мысль мелькнула и пропала, а Ида, буравя взглядом телефон, принялась ждать ответа.

Дар написал, что фото красивое, а Ида честно призналась, что любит смотреть на облака. В ответ от Дара спустя какое-то время пришёл кадр, снятый с пустой сцены. В клубе выключили свет, и команда уборщиков приводила в порядок зал перед следующим вечером.

«Меня всегда завораживал этот вид», — написал он. — «Шоу закончилось, а жизнь нет».

Его последние слова что-то задели в Иде, она несколько раз перечитала их, прежде чем отмахнуться. Ей хотелось других эмоций. Пусть оставит тяжёлую лирику себе.

«А как же наше шоу?» — написала она, переводя диалог в плоскость флирта.

«Оно только начинается», — самоуверенный ответ заставил Иду рассмеяться.

«Не кажется ли тебе, что мы слишком затянули?»

«Нет. Но, если хочешь, я могу приехать. Ты ещё в парке?»

Ида посмотрела на воду перед собой и долго думала, прежде чем ответить.

«Да. Но не советую тебе приезжать. Так неинтересно».

И вышла из сети.

Вопреки своим словам, она просидела в парке ещё час. На том же самом месте, давая парню шанс легко разгадать загадку. Всё, что ему нужно было — это поймать такси и приехать. Пятнадцать минут, и он был бы тут. Легко же?

Но послушный мальчик не приехал, а Ида не стала залезать в сеть, чтобы прочитать его ответ. На исходе выделенного часа она вызвала такси и поехала в аэропорт. И уже сидя в машине написала Дару с обычного телефона, который всё же сохранила в список своих контактов.

«Как дела у вашего пьянчуги? Отправили домой или бросили трезветь в подворотне?»

Вот только ответа от Дара не последовало. Ни сразу, ни через пятнадцать минут, ни через пол часа. И проблема заключалась в том, что, написав ему обычную эсэмэску, Ида даже не могла проверить, получил ли он её. А если получил, то прочитал? Или сообщение кануло в Лету бесконечного спама разных магазинов и клиник, как это было с её телефоном?

Пока такси несло её по пустому утреннему городу, каким он может быть только на выходных, когда все нормальные люди ещё спят, Ида ждала сообщения. Даже гадала, а не пойти ли ей с Даром на свидание от своего имени, чтобы тем временем Люся писала бы ему сообщения с аккаунта Жабы Морской. Няня бы непременно согласилась бы на такую авантюру, если бы Ида её сильно-сильно попросила.

Но Дар явно берег свои нервные клетки, а потому молчал.

А Ида не хотела показаться той самой дурочкой, которая закидывает сообщениями своего воздыхателя. Хотя бы потому, что она такой дурочкой не была.

По крайней мере она верила, что между «идиоткой» и «дурой» есть существенная разница.

Когда Ида приехала в аэропорт, Люся, её милая няня и по совместительству зачаток здравого смысла в их небольшой разновозрастной компании женщин, уже стояла у главного входа с ручной кладью в руках. Хотя всё же «стояла» — это неправильный глагол, ведь Люся буквально спала стоя, привалившись к металлическим перилам, что огораживали ступени.

Мимо неё сновали люди, и каждый из них мог умыкнуть чемодан девушки. Но Люся — няня по натуре — могла спать в любой ситуации и в любой позе. Ида даже сфотографировала, как Люся чуть ли не свернувшись пополам спала на барном стуле в детском развлекательном центре, куда они все вместе пошли после долгой бессонной ночи. Было это ещё в ту пору, когда у Триш резались зубы.

Подойдя к няне, Ида похлопала её по плечу, и девушка сонно ответила, не открывая глаза:

— Нет-нет меня заберут. Такси не нужно.

И, как ни в чём не бывало, Люся продолжила спать. Ида подождала ещё с минуту, но та не собиралась просыпаться. И тогда она похлопала няню по плечу ещё раз.

Люся тяжело вздохнула и, понизив голос до того самого тона, которым няня разговаривала с разбесившимися детьми на детской площадке, произнесла:

— Мужчина, я же сказала, мне ничего не нужно! Ни такси! Ни помощь! — тут она открыла глаза и, увидев Иду, с криком «ой, мамочки» подпрыгнула на месте, выпустила ручку чемодана, и тот кубарем покатился по ступенькам.

Лёгкий пластик от удара о старые окованные металлом ступени, лопнул, как грецкий орех, и, перекувыркнувшись ещё раз, раскрылся, как шкатулка, и Люсины вещи, кое-как запихнутые в него прошлым вечером, вывалились на дорогу. И пока няня переводила растерянный взгляд со своей нанимательницы на повреждённую ручную кладь, Ида назидательным тоном выдала:

— А я тебе говорила, не надо было покупать уценённый чемодан. Не слушаешь ты взрослых людей Люся, ох не слушаешь.

Покрасневшая няня, которую случай с чемоданом явно разозлил, в ответ выпалила:

— А вы умных людей не слушаете и последствия чаще всего ещё хуже! — и бросилась вниз по ступенькам собирать вещи.

— Что правда, то правда, — ответила Ида, привалившись к перилам. И за свою искренность получила лишь недовольный взгляд Люси. — Как долетела?

Няня пожала плечами и буркнула:

— Нормально.

— Как отдыхала без нас?

— Отдыхала? — переспросила Люся с интонациями человека, услышавшего, что земля не просто плоская, а ещё и вытянутая по диагонали и завязанная бантиком. — Ида, как филолог, вы должны понимать разницу между понятиями «отдыхала» и «недельный нервоз».

— Так сильно по нам скучала?

— Да, особенно по вашему умению заниматься подменой понятий.

— Ой, Люси-Люси, как мне тебя не хватало, — с улыбкой полной умиления протянула Ида, пока няня вертя в руках чемодан и так и этак, пыталась понять, как его закрыть. — Только потеряв, можно понять, как сильно ты кого-то любишь.

Осознав всю тщетность бытия своего чемодана, Люся закрыла его, как могла, и, сев на него, взглянула на Иду снизу вверх.

— У тебя всё в порядке? — спросила девушка, не то чтобы привыкшая к выходкам начальницы, а скорее смирившаяся с ними.

В её серьёзных участливых глазах Ида увидела отражения своего лёгкого безумства. Пожав плечами, Ида ответила:

— Конечно! У меня всегда всё в порядке.

Люся как-то сказала, что Ида для неё своеобразный предмет для изучения. Человек с тотальной зацикленностью и треснувшей короной величия. Было это пару лет назад, когда Ида под очередным витком рефлексии после бессонной ночи, когда у Триш подскочила температура, решила излить Люсе душу. Та выслушала и, кажется, поняла. Но с тех пор почему-то решила, что может спрашивать у Иды, как она себя чувствует.

А Ида осознала, что Люся хоть и не была её подругой, но была важна для неё.

Вот только Люся никогда не верила Идиному радостному «конечно». Няня всегда смотрела вглубь.

— Захочешь поговорить, — произнесла она, — мои уши открыты.

Ида махнула рукой, мол конечно-конечно, но не сейчас и не в этом столетии, и, чтобы уйти от разговора, достала из кармана телефон и принялась вызывать такси.

Только в маленьком городе за вами может приехать то же самое такси, что привело вас на место.

И вот не прошло и пары минут, как Ида увидела ту же машину, на которой ехала из парка, направляющеюся к ним с другого конца нерационально огромной парковки, рассчитанной явно на большее количество людей, чем здесь когда-либо бывалою

Увидев развернувшуюся чемоданную драму, мужчина, который ранее не перекинулся за всю поездку с Идой ни словом, вдруг выскочил из машины и с участием принялся помогать Люси донести поломанный чемодан до припаркованного рядышком авто. Щебеча на все лады чуть ли не соловьём, он даже открыл перед Люсей дверь.

Люся же мило улыбалась и благодарила его в ответ. А Ида с выражением немого непонимания смотрела на них и гадала, почему мужчины так любят слабых женщин. Наигранно слабых, конечно же. Они просто не видели Люсю, таскающую тяжёлые пакеты из продуктового. Вот где женская сила и стать!

На Иду же, когда она села на заднее сиденье, водитель даже не взглянул. У неё даже создалось впечатление, что тот боится, что она его покусает.

Ида откровенно забавлялась всю дорогу от аэропорта до города, наблюдая за тем, как мужчина, ближе по возрасту к ней, чем к Люси, ведёт задушевные разговоры в духе «вообще-то я очень богат, а работа таксистом — это так, для души», пытаясь понравиться няне.

Однако Ида никогда не славилась бесконечным терпением и собиралась уже опустить мужчину с небес на землю, когда на её телефон пришло сообщение, спавшее пустобрёха от кары и унижения.

Господин Клевер отдуплился и решил написать. Что же, похвально, похвально.

«Отвезли домой и уложили в кроватку».

«А одеялко подоткнули?» — набрала ответ Ида и отправила.

Улыбаясь, как злодейка из бюджетного фильма, Ида ждала нового послания. Но то всё не приходило и не приходило, а такси тем временем несло их через центр просыпающегося города в спальный район, где жили её родители.

Иде показалось, что новые сообщения от Дара не приходили долго, слишком долго. Настолько, что он вполне мог за это время упасть и сломать шею. Хотя на деле не прошло и пары минут. В целом, правда, и шею сломать можно в один миг, как это когда-то случилось с жизнью Иды.

Когда сообщение наконец пришло, Ида ожидала увидеть что угодно, начиная от флирта в духе «что, хочешь, чтобы и тебе одеялко подоткнули?» и заканчивая посыланием на все четыре стороны. Так что она ожидала одновременно всего и ничего конкретно, и тем не менее удивилась вопросу:

«Почему тебя нет в мессенджерах?»

В мессенджерах Ида была. Даже в нескольких, работа обязывала. Ведь она переписывалась с кем-то по электронной почте, с кем-то — в чате сайта, а с кем-то — в мессенджерах. С тем количеством рабочих чатов, что у неё имелись в телефоне, ей оставалось только радоваться, что эпоха бумажных писем ушла.

И да, во всех её мессенджерах Дарий Клевер висел в чёрном списке. Исключением была только личная страница в соцсетях и сообщения на телефоне.

Вот они, шпионские игры современных женщин.

Но не могла же Ида написать, что заблочила его, а потому сыграла в дурочку:

«Почему ты так решил?»

«Проверил».

И, прежде чем Ида успела ему ответить, пришла ещё одна эсэмэска:

«И пришёл к выводу, что либо я у тебя в чёрном списке, либо ты удалила приложения».

Проблема смыслёных мужчин в том, что женщинам временами сложно поверить, что у них есть зачатки ума. А когда они его проявляют, хочется их стукнуть и попросить не выпендриваться.

Что ж, теперь понятно, почему на их отношениях с Серёжей изначально можно было ставить крест. Он слишком умный, чтобы быть её парнем, и слишком добрый, чтобы послать её нахрен.

«Да, удалила», — выкрутилась Ида. — «Устала от постоянного спама».

«Понятно. Что делаешь?»

«Еду».

«Куда?»

«К тебе домой».

«Жду».

«Ты должен был спросить: зачем?»

«Я никому ничего не должен. Но я тебя жду».

«Один ждешь?»

«Нет. С мамой и бабушками».

«Хм… Мы не так близки, чтобы ты знакомил меня с родителями».

«Ты дружишь с моей сестрой, поверь мне, это куда опаснее встречи с родителями».

«Знаешь, я всё-таки не поеду к тебе».

«Почему? Боишься? А я тебе уже стул отодвинул...»

«Люблю галантных мужчин. Но я забыла, где лежит мой рюкзак», — сообщение она отправила по ошибке, не дописав его, так как водитель как раз припарковался возле её подъезда, Люся позвала Иду по имени, и та, вскинув голову, машинально нажала на кнопку отправки. Тогда же Ида мельком заметила, что телефон у неё со всеми её переписками почти разрядился, и мысленно поставила галочку, поставить тот на зарядку.

Они вышли из машины. Избирательно галантный мужчина достал чемодан из багажника и, лишь спросив этаж, пошёл к подъезду, так и оставив машину посреди дороги, даже не включив аварийку.

Иде и Люси не оставалась ничего другого, кроме как последовать за ним, медленно поднимаясь по старенькой каменной лестнице с деревянными перилами. На лестничной клетке они немного потолпились и потеснились, сменяя позиции. Не желая будить ни родителей, ни дочь, Ида достала ключи из кармана и открыла дверь, чтобы впустить всех внутрь квартиры.

И там они стали свидетелями поистине пугающей сцены. Настолько пугающей, что все так и застыли в дверях. По диагонали от входа располагалась гостиная, и там мама Иды, полностью одетая, истошно, как плакальщица на похоронах, завывала на плече у отца Иды. Оба они сидели на диване. Заправленном.

— Моя кровинушка! — причитала она. — Моё золотце! Как же так-то? Как же так?

Удивлённая происходящим, Ида, отступая в сторону, чтобы пропустить остальных, с улыбкой спросила:

— Мам, что случилось?

В её голове метались разные образы того, что могла учудить Триш. Всётаки оборвала обои, как Ида ей предлагала? Или, прыгая, пробила старое кресло в родительской спальне?

Вот только дочери в квартире видно не было.

— Мам, ты что, поставила Триш в угол? Зачем? — и пока водитель такси ставил чемодан в коридоре, Ида, повысив голос, позвала: — Доча, иди сюда! Что случилось?

Она ожидала услышать что угодно. Что угодно, но ни это.

Когда мать подняла голову от плеча отца и красными зарёванными глазами посмотрела на Иду, что-то внутри неё оборвалось.

— Она пропала, — надрывным шёпотом произнесла женщина, и Иде показалось, что в этот момент она перестала чувствовать руки и ноги. — Дома была… и пропала.

— Как? — едва шевеля губами произнесла она.

— Вышла… наверное… — неуверенно ответил отец вместо матери, которая вновь уткнулась ему в плечо.

Ида представила, как маленькая девочка, проснувшись с утра, встаёт и, не найдя маму, выходит в подъезд, а потом и на улицу. И в голове стало пусто, как тогда во время аварии. Когда она видела слепящие фары, но ничего не могла уже сделать. Ида пошатнулась, но водитель такси её поймал.

Однако её помутнение, этот момент слабости, длился не более пары секунд. Она ведь всегда сначала делала, а потом думала. Вцепившись ногтями в руку мужчины с такой силы, что чуть не разорвала её до крови, Ида прошипела:

— В полицейский участок. Сейчас же.

Мужчина, встретившись с Идой глазами, вздрогнул. Сглотнул и кивнул.

Вот только Ида этого даже не заметила. Она уже волокла его из дома, не слыша никого. И даже не обратив внимание на мать, которая почему-то перестала рыдать и отчего кричала ей вслед:

— Ида, погоди! Да стой же ты!

Глава 22.2 Украденный морской Жабенок

О дальнейших событиях, развернувшихся в квартире её детства, Ида узнала многим позже. Когда поздно вечером попросила пауэрбанк у одного из волонтёров, вышедших на поиски пропавшей девочки по району. Было это уже после нескольких часов, проведённых в отделении полиции, где у неё не хотели принимать заявлении о пропаже ребёнка — видите ли, в представлении обрюзгшего мужчины, привыкшего иметь дело исключительно с семейными мордобоями, прошло слишком мало времени с момента пропажи, и ребёнок вполне мог вернуться сам, дети же всегда возвращаются.

Ида пыталась убедить себя, что, возможно, после долгой бессонной ночи на дежурстве мужчина не понимал, что дети такого возраста сами не возвращаются. Но это не помешало ей наорать на него. Как не помешало и поставить на уши всех, кого только можно было. Ида обматерила начальника отделения, которого сонного в выходной вызванивали несколько часов, и заставили приехать. И уже он, не выдержав напора обезумевшей женщины, всё-таки принял заявление, но настоятельно посоветовал Иде сначала попробовать поискать по району. Даже сам позвонил какому-то своему знакомому, который курировал волонтёров в городе и попросил его взять дело под свой контроль.

И вот уже когда Ида вместе с волонтёрами прочёсывали район, она вспомнила, что где-то в процессе между всеми эти событиями, после того как она переслала фотографии девочки кому-то из волонтёров, её телефон выключился окончательно.

Было это где-то в обед.

Осознав, что прошло уже очень много времени, за которое она не связалась с родителями — вдруг Триш всё-таки вернулась, — Ида попросила току, чтобы дать телефону жизнь. И какого было её удивление, когда на телефоне оказалось с десяток пропущенных от Люси. Той самой Люси, что до обеда не звонила ни разу. И одно странное сообщение от матери, которое можно было интерпретировать как угодно:

«Доча, прости».

Примерно тогда, стоя под фонарём в окружении людей, восклицающих чуть ли не на весь город имя её дочери, Ида поняла, что что-то явно идёт не так.

Женщина вдруг вспомнила, что Триш — не тот ребёнок, который может просто взять и уйти из квартиры.

И она позвонила Люсе, которая, как оказалось, пока Ида развивала бурную поисковую деятельность, пыталась вдолбить семейству Мориных, что такое адекватность.

Ида не была дурой, хотя на эмоциях могла вести себя как идиотка, и потому первый вопрос, который она задала няне, оказался таким простым и коротким, что уложился в один вздох:

— Где она?

Люся, умея общаться со своей нанимательницей, ответила чётко и по факту:

— У твоего брата.

— А ты где?

— И я там же.

— И как ты там оказалась?

— Приехала на такси, после того как поговорила с твоей мамой.

Сидя на балконе Димкиной квартиры, Люся поведала, чем занималась, пока Ида развлекалась в полицейском участке.

Когда Ида вылетела из квартиры, потащив за собой водителя такси, её мать, резко перестав быть расстроенной бабушкой, бросилась за ней, но, не заметив развалившийся чемодан, споткнулась и упала всей своей тяжёлой тушей, со всей дури приложившись головой о металлический дверной косяк.

Люся перепугалась, но виду не подала. У неё давно развилась профессиональная деформация — на любое падение она реагировала строгостью, ведь если дать ребёнку знать, что ты его жалеешь и что няню саму пугает падение, может случиться неконтролируемая истерика. А истерики Люся терпеть не могла. В своё время её не единожды выгоняли из кафе и ресторанов из-за детей клиентов, которые эти самые истерики устраивали.

Она с суровостью, которую никто не ожидает от столь милого создания, протянула женщине руку и помогла поднять прежде, чем отец Иды успел встать с дивана и дойти до коридора.

Происходящее тем утром в квартире Мориных показалось Люсе странным. Хотя к странностям она привыкла, и даже составила свою градацию от мелких шалостей до морского шторма, сносящего всё на своём пути.

И Люся считала, что очень хорошо знала Иду, а практика показывала, что дети — это всего лишь отражение родителей в комнате кривых зеркал, где куда ни глянь — сплошные искажения. То голова широкая, а тело узкое, то бедра раздуты, а ножки короткие.

Люся, в отличие от Иды, которая на волне эмоций даже не стала разбираться в происходящем, подмечала детали. Она видела встревоженные взгляды, которыми обменивались мужчина и женщина, которую она держала за руку. И то не были взгляды перепуганных бабушки с дедушкой, которые потеряли ребёнка в квартире, что в принципе звучало абсурдно. То были взгляды двух детей, разбивших мамину вазу, и делающих вид, что они не понимают, почему под столом осколки, а фантазии не хватает, чтобы выкрутиться.

Няня нахмурила брови и нравоучительным тоном, которым разговаривала с детьми в детском саду, куда её отправляли на практику, произнесла:

— Так, куда вы дели Триш?

Синхронно вздрогнув, они уставились на Люсю, и не нашли ничего умнее, чем так же в унисон спросить:

— Девушка, а вы кто?

При других обстоятельствах Люся бы просто мило представилась. Но сейчас, широко расправив плечи, чтобы казаться хоть немного внушительнее, потому что ростом она уступа обоим родителям Иды и смотреть на них ей приходилось снизу вверх, девушка ответила:

— Полиция нравов. А вы совершили преступление.

Конечно же Люся не знала, в чем именно заключалось сие преступление. Но она как дважды два выучила систему, что с детьми нужно всегда держаться позиции взрослого. Того самого человека, который всё знает, всё понимает и может взять на себя ответственность. В критической же ситуации данной стратегии нужно придерживаться не только с детьми.

Родители Иды опешили от такого заявления. И уставились на Люсю, хлопая глазами. Сине-зелёные и карие, затянутые старческой поволокой.

Пока они строили из себя невинность, Люся набрала Иду, чтобы остановить её, но нежный голос сотового оператора оповестил, что у неё недостаточно денег на счету, а, когда девушка сбросила звонок, на телефон тут же пришло сообщение о роуминге.

— Какой у вас пароль от вай фая? — спросила Люся и почувствовала себя пришельцем из будущего в пещере неандертальцев. Такими непонимающими глазами на неё смотрела чета Мориных.— Интернет?

— А-а-а, — протянул мужчина, хлопнув в ладоши. — Это у Иды надо спрашивать, она его нам делала.

— Тогда позвоните Иде сами и скажите, чтобы она вернулась домой.

Мужчина угукнул и кивнул:

— Ага. Да. Надо, — и пошёл на поиски телефона.

Мать же Иды, перестав потирать ушиб, благо, тот, вроде, оказался несильным, спросила у Люси:

— Думаете, она действительно поехала в полицейский участок?

— Ну да! Это же Ида. Она по мелочам не разбрасываться.

— Это плохо, — ответила женщина. — Я думала, она сама пойдёт по городу искать.

— Плохо думали, — тихо произнесла Люся, скорее для себя, чем для кого-то ещё. — Куда вы внучку дели?

Женщина замялась. Тем временем из спальни вышел Идин отец — к своему стыду, Люся не помнила, как их зовут, а спрашивать посчитала невежливым. В руках мужчина сжимал старенький кнопочный телефон с маленьким экраном и огромными цифрами, такие ещё называли «бабушкафонами». И с громким пиликаньем, что сопровождало каждое нажатие, принялся набирать номер дочери, но так и не набрал.

— Вова, — женщина махнула рукой, — не звони ей.

Мужчина так и застыл с пальцем, поднесённым к кнопке вызова. Люся удивлённо вылупилась на них и произнесла:

— Нет, звоните!

— Вова, — покачала головой Идина мать, — не звони!

— Вы с ума сошли? — воскликнула няня. — Вова, звоните!

— Вова, не звони!

Мужчина переводил взгляд с Люси на свою жену и просто не знал, что ему делать.

— Звоните. Звоните! — увещевала Люся.

— Вова, не смей, — стояла на своём женщина.

— Да почему? — возмутилась девушка.

— Да, Лапуль, почему?

— Вы что, не понимаете? Она нас убьёт!

— Лапуль, не начинай а? Пусть домой возвращается. Лучше пусть по-человечески с Димой поговорят и разберутся, чем она в полицию заявление напишет, — прозвучал голос разума в стенах этого бедлама.

Люся мысленно похвалила мужчину.

— Поговорят? — повысила голос Лапуля. — С Идой? Да она чисто назло ему пойдёт и напишет заявление! Бедный Димочка, такой хороший мальчик! А она его со свету сжить пытается!

— Она вообще-то твоя дочь!

— И что? Я что, должна терпеть и молчать, когда она ведь себя неадекватно?

Владимир уставился на жену, усмехнулся и спросил:

— О, как мы запели! А что, раньше тебе это не мешало? Когда она домой на коленях приползла вусмерть пьяная, ты мне что кричала? «Не трожь её, Вова! Она же наша дочь!» А её пороть надо было!

— Вова, не при людях же! — покосилась на Люсю женщина.

— Тебе вечно не при людях. А то, что ты её набаловала, это нормально? Иде это, Иде то? А то, что Ида на всех срать с высокой колокольни хотела — это ничего? Дочка же! А теперь что? «Давайте сделаем вид, что Триш похитили! Она обязательно одумается!» Хрена лысого она одумается! Одумается она только после того, как всё семейство наше за решётку сядет.

Мужчина не только кричал, но и раскраснелся от натуги так, что Люся боялась, как бы его инфаркт не прихватил.

— Давайте мы все сядем и спокойно поговорим, — решила вмешаться Люся.

— Ага, — едко процедил мужчина, — поговорим в полицейском участке с понятыми.

— Вова, не нагнетай! — прикрикнула Лапуля.

— Я не нагнетаю, а как есть говорю, — ответил мужчина и ушёл в зал, хлопнув дверью. — Всё, я звоню! Я вам говорил, что идея у вас дурацкая. Тоже мне нашлись заговорщики!

— Вова, — закричала женщина и пошла за ним, — отдай телефон сейчас же!

Оставшись одна в коридоре с чемоданом, Люся переводила взгляд с двери подъезда на входную и думала, а сбежать ли ей отсюда? Всё-таки на осинках не растут апельсинки.

Тем временем из зала продолжали доноситься крики и даже звуки борьбы. Постояв в коридоре ещё минутки две, Люся все-таки решила войти в зал и стала свидетельницей следующей картины. Мать Иды, та самая Лапуля, смогла вырвать у мужа телефон и, прежде чем тот успел что-либо сделать, бросилась к открытой двери на балкон и выкинула телефон на улицу. И, обернувшись к ним с видом победительницы, расправила плечи. Ветер трепал её причёску и раздувал домашний халат.

Воцарившаяся тишина продлилась недолго, сменившись яростным воплем:

— Лапуля, ты совсем что ли? А если внизу кто был?

— Да и хрен с ними! — крикнула мать Иды и махнула рукой не глядя, со всей дури ударившись об ручку двери. И на этой дрожащей ноте она зарыдала, как тогда, как только Люся с Идой вошли в квартиру.

А Идин отец тем временем схватился за сердце и сел на диван, причитая. Люся стояла в дверях и просто офигевала. В голове набатом бился один вопрос: «Куда я, чёрт возьми, попала?»

Это же был просто дурдом на колёсиках. А она ещё Иду считала странной, чутка прибабахнутой… Мысль сбежать оттуда ещё никогда не казалась такой заманчивой. Но Люся не была бы собой, если бы так поступила.

— Где у вас аптечка? — спросила она, и Вова махнул рукой в сторону шкафа.

Следующие два часа, пока Ида ставила на уши полицейский участок, Люся отпаивала её родителей пустырником и корвалолом, попутно пытаясь выяснить, что же всё-таки произошло. И у неё это худо-бедно, но получилось.

Однако же происходящее совершенно не вязалось с тем образом, который так красочно любила рисовать Ида. Мать интеллигентка и любительница балета, возвышенная женщина, а отец — уважаемый ветеринар.

В общем, дело обстояло так. Ида в конец задолбала своего двоюродного брата, посылая ему на порог личностей разного толка. И Дима, не зная, как справиться с сестрой, если верить словам Лапули, имя которой всё ещё покрывалось тайной в этом доме, пожаловался своей матери, что его бедного и несчастного достают.

И как бы Идина мать не пыталась убедить её, что сделал он это без малейшего умысла, Люся в сей порыв жалостливой откровенности ни на секунду не поверила. Уж больно витиеватыми и продуманными были формулировки, которыми Димочка жаловался. Лапуля их передала чуть ли не дословно, как она сама говорила, правда со слов Диминой мамы, которая после разговора с сыном тут же же позвонила своей родственнице по мужу и принялась изливать душу. Как могут только две очень доверяющие друг другу женщины.

Вариативный ряд, которым Люсю подчивали не менее получаса, включал в себя фразы в духе «она его не ценит», «унижает как личность», «задевает его мужское достоинство», «топчет гордость». Люся в этот момент честно старалась не смеяться и держать лицо, но её услужливая память то и дело подбрасывала кадры из той же самой практики в детском саду, где два обиженных друг на друга ребёнка подбегали к нянечке и наперебой жаловались друг на друга в меру своих умственных способностей. И если там всё сводилось к фразочкам «она бяка!» и «а он кака!», то в случае Димы и Иды словарный запас был под стать образованию. Однако же месть была такой же детской — давайте спрячем любимую игрушку, а потом вернём, выставив условия.

Вот только Дима и компания из двух старых матерей не понимали одну прописную истину: что работало в детском саду, там и остаётся.

В голове этого чудного трио созрел план. Однако они не собирались воплощать его так быстро — хотели подождать подходящего момента.

Но прошлым вечером Ида их подстегнула. Собралась поздно вечером и уехала неизвестно куда. Накрашенная, наряженная. Как тогда, ещё до рождения Триш.

И её мать, просидев полночи в ожидании дочери, предполагая худшее, разозлилась и решилась на тяжёлые меры. Мол, раз не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому.

Буквально за несколько часов до того, как Ида вернулась домой вместе с Люсей, Дима увёз свою сонную племянницу к себе в квартиру.

Ида, всё ещё стоя под фонарём, слушала няню через трубку телефона, и её прошибло на истерические смешки.

За этот день в её голове калейдоскопом сменилась сотня другая жутких картин. Как маленькая девочка в слезах выходит на улицу, её сбивает машина с нетрезвым водителем, и её увозят на скорой. Как ту же маленькую девочку у подъезда поджидают некогда друзья Попугая, а теперь враги Иды, и увозят в неизвестном направлении. Или же в этой самой машине сидят нанятые Савельевыми люди и забирают у неё Триш раз и навсегда. Или же как маленькая девочка бродит по парку в одиночестве, и её забирают какие-то люди и отвозят в отделение полиции, а оттуда опека и детский дом. Хуже всего были те образы, где её подбирали люди и просто оставляли себе.

Но она даже представить не могла, что всё это время её дочь будет сидеть в квартире её брата. И этот гадёныш даже не попытается с ней связаться.

— Люся, — каким-то надломленным, болезненно тихим голосом прервала няню Ида, — я за этот день, кажется, поседела полностью.

В носу защипало от обиды. Ведь она не сделала ничего сверхнадоедливого или страшного, никому не навредила, всего лишь пыталась расшевелить брата, который жил в своём коконе одиночества. А нарвалась на такую жестокость. Да, она играла с его нервами, но это было забавно, курьёзно, даже весело.

Но что может быть весёлого в пропаже ребёнка?

— Люся, я же весь город на уши поставила. Разве что Савельевым не позвонила… Неужто он не понимает, что это теперь просто так не замять? Меня же теперь во все дыры драть будут, потому что я так рьяно лезла в глаза. Люся, мне же никто не скажет «нашлась и слава богу». И ему тоже не скажут…. Идиот…. Лучше бы он на меня заявление в полицию написал, что я его границы нарушаю!

— О, — протянула Люся, — нет, никто из них об этом не думал. Но я бы не была собой, если бы не донесла до них мысль.

— И что он сейчас делает?

— Он-то? Полы моет, — как нечто несущественное выдала Люся.

И тут Иду просто понесло. У неё ещё никогда в жизни не было такого истерического приступа смеха. Она всё смеялась и смеялась и не могла остановиться. Живот и челюсть свело, она чуть ли не пополам сложилась, а перестать никак не получалось. Смех словно разрывал ее изнутри.

— А до этого окна помыл. Я его ещё заставила в магазин сходить и купить складной походный столик и посуду. Мне нужно было накормить Триш.

— Боже мой, — сквозь смех причитала Ида. — Ка… как? Просто как?

— Тебе просто повезло с няней, — ответила Люся. — Так что после сегодняшнего я буду требовать надбавку к зарплате.

И Люся пустилась в очередной рассказ о том, что она делала после обеда, пока Ида гуляла по улицам с волонтёрами.

Глава 23.1 Планы Морских гадов

Когда до Люси дошла вся степень семейного тупоумия Мориных, она ещё некоторое время пыталась прийти в себя, прежде чем попросила:

— Звоните вашему Диме, пусть привозит Триш обратно. Сделаем вид, что нашли её в соседнем дворе, — вот только её слова не возымели того эффекта, на который Люся рассчитывала, а потому ей пришлось пойти на небольшую хитрость. — И сделаем вид, что ничего не произошло.

Глаза Мориных загорелись, как у Триш, когда ей обещаешь дать конфету в обмен на полностью съеденную тарелку овсянки. А потому Люся пошла дальше в своём вранье. Няня по натуре была человеком праведным и лгать могла только во благо своей подопечной, которая пускай и не была её родной дочерью, но в сердце занимала значимое место.

— И мы, конечно же, ничего не скажем Иде, — заверила она их. Эти слова подействовали на бабушку Триш, как волшебная палочка. Она тут же заулыбалась и бросилась искать телефон.

А Люся тем временем, сев на диван рядом с Владимиром, мысленно искренне пожалела мужчину. Ведь он всё же пытался отстоять дочь, но его башня пала под осадой жены и его праведно-сомнительного гнева.

Все же в жизни каждого человека есть определённые триггеры, красные линии, точки невозврата. А если по-простому — поступки других людей, которые в одночасье складывают представление о человеке не в его пользу. А на гнилом фундаменте мнение уже не меняется, какие бы великие поступки человек ни совершил.

Вот и Люся смотрела на Идину мать, бегающую по дому в поисках смартфона, подаренного дочерью, и всё больше проникалась симпатией к своей начальнице. Да, Ида и её загоны — это не подарок, а тяжёлый квест хоррор. И тем не менее Ида заслуживала грамоты из детского сада, ведь она сумела воспитать в себе хоть какие-то принципы. И сделала это, похоже, не благодаря матери, а вопреки ей же.

Люся даже в страшном сне не могла представить, чтобы её родители так с ней поступили. Перешли эту грань разумного.

Однако плану Люси замять дело по-хорошему и без последствий было не суждено исполниться. А всему виной Дмитрий Морин и его отключённый телефон. Потому что, когда Лапуля, которую, как оказалось, звали Светланой Михеевной, нашла свой телефон и очки и принялась звонить племяннику, тот оказался вне зоны действия сети или же выключен.

Прекрасно…

Вся жалость, которую Люся испытывала к Идиному брату, наблюдая за тем, как начальница строит свои фееричные планы, мигом испарилась. Её не просто ветром сдуло, её затянуло течением в океан.

Это надо же было додуматься забрать ребёнка и не озаботиться наличием заряженного телефона? А если с Триш что-то случится?

Лапуля набирала своего горячо любимого племянника раз десять, не иначе, всё с тем же результатом. А Люся тем временем плавно закипала. И чтобы хоть как-то успокоить свои нервы, она пошла на поиски роутера, чтобы подсоединиться к сети и позвонить Иде. Раз уж её родители так боялись реакции дочери, что не хотели звонить ей сами.

Роутер Люся нашла в коридоре на верхней полке, над крючками с одеждой, рядом со стареньким электрическим щитком, накрытый чей-то зимней шапкой. Той самой круглой и меховой. Вот только на этом проблема не решилась, ведь когда обрадованная Люся ввела стартовый пароль, указанный на задней стороне роутера, оказалось, что Ида его сменила. А с её местами шедевральной избирательностью пароль не подлежал расшифровке.

Мысленно послав все это семейство к чертям собачим, Люся вернулась в зал, где Светлана Михеевна продолжала развлекаться с телефоном, тихо приговаривая:

— Димочка, ну возьми же трубочку.

До Люси уже начало доходить, что ничем хорошим эта история не кончится, и нужно хоть как-то спасать ситуацию.

— Где он живёт? — спросила она.

Ответом ей стал адрес, который ей ни о чём не говорил. В родном городе Иды она не была ни разу в жизни. Так что после обозначения конечной точки маршрута последовал целый безинтернетный квест, в котором старая женщина обзванивала всех своих знакомых в поисках номера такси, потому что, о чудо, в её тарифном плане доступа к интернету не было.

Люся пребывала в полной уверенности, что в современном мире такое в принципе невозможно, но, как оказалось, в жизни бывает всякое. Вот только няне это не давало покоя, и в перерывах между звонками Светланы Михеевны таким же бабулькам, которые отвечали ей в духе «подожди, милая, сейчас в записной книжке посмотрю, кажется, был у меня там номерок таксиста», Люся спросила, почему у них нет интернета, ведь он решил бы все проблемы. На что получила умопомрачительный ответ:

— А зачем он мне, этот ваш интернет? Чтобы с меня деньги какой-то дядя получал? Нет уж, фига ему, а не мои денежки. Хватит и того, что мы за телевизор платим.

От осознания того, что интернет в этом доме появился только ради телевизионной приставки, Люсю, современного человека, большая часть жизни которого терялась на просторах соцсетей, буквально разорвало на кусочки. Она в принципе не понимала, как такое возможно.

И пока Люся пыталась переварить реалии чужого мира, где интернет не нужен, а детей воруют с целью перевоспитания, Лапуля таки нашла телефон какого-то таксиста. Правда, номер шёл с пометкой от человека, который его дал: «Веня старенький, у него глаза больные. Но он сказал, что докинет вашу девочку с ветерком!».

Признаться, уже в этот момент Люси стало страшно. А уж когда через окно она увидела припаркованный перед подъездом старый проржавевший «Москвич» типа того, из которого её дедушка много лет назад сделал лавочку на даче, няня в принципе начала опасаться за свою жизнь.

Хотя нет, опасаться она начала всё же когда увидела старого дедулю за рулём «Москвича». У него были очки с такими толстыми стёклами, которых Люся никогда в жизни не видела. Прижимая к груди сумочку, она всё же села в потрёпанный жизнью автомобиль, и они поехали. Без навигатора.

Ну а кульминацией её утра стали, как ни странно, слова таксиста:

— Милая, ты только не обижайся, но я плохо знаю новые районы.

У Люси в этот момент промелькнула лишь одна мысль: «А чего мне обижаться-то? Я скорее истерить начну». Ведь оказаться в неизвестном городе, в неизвестном районе с телефоном в роуминге — это явно не то, чего она хотела от жизни.

Однако водитель, мировой дядька Веня, заметив, что Люся уже на грани, попытался её успокоить:

— Да не переживай ты, найдём мы его дом.

И они начали искать, объехав новые районы вдоль и поперёк, прежде чем всё-таки нашли нужный им дом. Обычную новую многоэтажку, глоток современного мира в этой котовасии на стыке веков.

Расплатившись с таксистом и получив на сдачу благословение и пожелание удачи, Люся пошла к подъезду, благо, тут уже было сложно заблудиться. Она попробовала позвонить по домофону сначала в нужную квартиру, но после того, как гудок не прошёл, принялась названивать во все квартиры подряд и просить впустить её. Попутно гадая, был ли у Дмитрия Морина домофон в принципе или этот гад снял трубку, чтобы к нему было невозможно попасть.

Обеденное время субботы оказалось не лучшим моментом, чтобы названивать в квартиры, людей банально не было дома, а те, кто отвечал, посылали Люсю куда подальше и говорили, чтобы она звонила в нужную квартиру, а то им и так в последнее время фриков в подъезде хватает.

Прекрасно осознавая, что в подъезд её не пускают исключительно по вине семейства Мориных, Люся мысленно закипала. Как оказалось, от ненависти до любви не один шаг, а полчаса ожидания у подъезда, которые Люси пришлось провести, вызванивая все квартиры.

В результате, когда спустя почти час из подъезда выбежала разговаривающая по телефону девочка с пакетом мусора руках, Люся, ухватившись за ручку двери, прошмыгнула в подъезд, мысленно пожелав девчонке всего самого наилучшего.

Она поднялась на лифте на нужный этаж и методом исключения нашла единственную квартиру без номера и принялась колотить в дверь, как никогда в жизни. Она стучала по ней кулаком, била пяткой, но безрезультатно. Спустя минут пятнадцать Люся пришла к неутешительному выводу, что, похоже, в квартире никого не было. Ведь Триш вопреки всем наставлениям взрослых непременно бы подошла к двери и спросила бы, кто там. Она любила так делать, когда Люся готовила поесть и не могла сразу же подойти к двери.

Понимая, что адресом она в принципе ошибиться не могла, Люся села на ступеньки возле лифта и принялась ждать. Прождала она, наверное, ещё минут пятнадцать или двадцать, прежде чем на этаж поднялся лифт. Люся вскочила раньше, чем двери успели открыться.

Она уже собиралась разразиться обличительной речью, но из лифта вышел не Морин, а миловидный рыжеволосой парнишка в клетчатой рубашке с огромной перекинутой через плечо сумкой, из которой торчал скрученный ватман, а в руках он держал баночку с живыми мышами.

Люся аж подпрыгнула от неожиданности. Не из-за парня, а из-за живых мышей у него в руках. Будучи заядлой кошатницей, она почему-то панически боялась мышей. Настолько боялась, что так и вжалась в стену, пока парнишка немногим младше неё прошёл мимо, поприветствовав девушку кивком и невнятным бормотанием. Кажется, он произнёс что-то вроде:

— З-з-зздрасте.

Люся машинально кивнула ему ответ и ответила:

— Привет.

А парень тем временем прошли мимо неё и, достав ключи от квартиры из кармана, вставил их в ту самую дверь, в которую Люся недавно ломилась. Она потупила несколько секунд и, прежде чем парень успел войти в квартиру и закрыть за собой дверь, остановила его:

— Постойте! А откуда у вас ключи от Диминой квартиры?

Парень повернулся и ошалело уставился на неё. Он помолчал, прежде чем промямлить:

— Я… я кормлю…

— Кого?

— Лизоньку…

— Вы про кошку? — имя зверька, которого Ида подогнала брату, тут же всплыло в памяти. — Её Шизой зовут, а не Лизой.

— Нет, — покачал головой парень и умилительно произнёс. — Я про змею.

— А-а-а, — протянула Люся, углядев закономерность в том, что в этом гадюшнике нашлось место для реальной змеи.

И пока Люся гадала, как ей попасть в квартиру, парень, видно, понял, что незнакомая женщина мало того, что расспрашивает его о хозяине квартиры, так ещё и явно поджидает того в подъезде — что не совсем нормально, — а потому спросил:

— А в-вы, собственно, кто? — Люся только сейчас заметила, что парень слегка заикался.

— Я-то? — задумчиво протянула Люся и без зазрения совести соврала. Что, только Мориным можно врать и играть на нервах окружающих? Нет, Люсе теперь тоже можно! — Девушка я его, — но так как человек она по натуре честный, правды она всё же добавила. — Прилетела сегодня с утра, а он меня не встретил. И трубку не берет. Так ещё и багаж мой куда-то не туда отправили.

Парень оказался наивным, как самый распоследний житель Олухенда, а потом протянул доверчиво:

— Да вы что!

Люсе стало маленько стыдно, но свою подопечную ей нужно было отыскать позарез, а потому она продолжила врать:

— Ага! Осталась одна в незнакомом городе, телефон в роуминге, а ключи в чемодане были.

— Давайте я ему попробую позвонить, — трогательно предложил парень, и Люся, помолившись о том, что телефон Димы всё ещё выключен, кивнула. — Я Серафим, кстати.

— Люся, — представилась няня.

Парнишка достал из сумки телефон и набрал номер хозяина змеи. И каково же было их удивление, когда через пару секунд из-за двери раздался тяжёлый рок. Что-то невнятное о крови и кишках на решётке.

— Это его звонок, — произнёс Серафим, глядя на железную дверь.

— Точно! Его! — весомо припечатала девушка, хотя никогда в жизни не слышала телефонного рингтона Идиного брата.

И Серафим, понимая, что твориться что-то странное, всё-таки повернул ключ в замке и распахнул дверь. Отчего по подъезду разнёсся вой какого басавитого мужчины с надрывной гитарой на фоне. Телефон Морина валялся на полу в прихожей рядом с сумкой с детскими вещами, из которой кошка тащила за тесьму кофточку Триш.

И прежде чем Серафим успел что-то сказать, Люся в наглую вошла в квартиру, подняла телефон с пола и отобрала у Шизы кофточку.

Градус её злости на брата Иды поднимался, как температура в бане. Он мало того, что взял чужого ребёнка, так ещё и умудрился уйти с ним неизвестно куда, при этом оставив телефон дома.

Ну и где ей его теперь искать?

Люся сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но телефон зазвонил снова в её руках, и она аж подпрыгнула от неожиданности. Правда, на это раз то был всего лишь спам, судя по красному предупреждению на экране, потому она без зазрения совести сбросила звонок и потопала на кухню в поисках стакана воды или чего покрепче. Потому что это семейство играет на её нервах не хуже фильма ужасов.

А ещё ей нужен был пароля от вай-фая, чтобы в конце концов позвонить Иде и высказать всё, что она думает о её семействе. Пароль-то она нашла — сложно было бы его не найти в совершенно пустой квартире, где кроме грязного пола и таких же грязных окон не было ничего.

Правда, когда Люся получила доступ к великой и могучей сети, телефон у Иды уже оказался отключён.

Серафим же, милый и добрый парень, не смог выставить девушку за порог чужой квартиры, а потому возвращения хозяина они ждали вместе. В сконфуженно тягостном молчании.

К счастью Морина, а не кого бы то ни было ещё, ждать его пришлось недолго. Не прошло и часа, как он счастливый и улыбающийся в компании гелиевых шаров и чужого ребёнка влетел в квартиру и встретился лицом к лицу с карой небесной в лице одной очень маленькой гневной женщины.

Люся, увидев эти два радостных лица — одного заросшего и обросшего, совершенно не похожего на того Дмитрия, которого видела на фотографиях у Иды, и милую, но совершенно не расчёсанную Триш — вначале даже не нашлась, что сказать, в отличие от Димы, который тут же заявил:

— Серафим, моё разрешение работать в квартире не распространяется на рисунки в стиле ню. И я не соглашалась на то, что ты будешь таскать сюда девушек.

Люся совсем опешила. Он её что, за натурщицу принял? А Серафим кто — художник?

Парнишка выглянул из комнаты, в которую ушёл не так давно то ли от стеснения, то ли из-за желания не маячить перед глазами у так называемой девушки.

— Вы это о чем? — спросил Серафим, хлопая своими серо-голубыми глазками.

— Об этом, — и Дима жестом показал на Люсю. Так можно было показать на статую в музее альтернативного искусства, которое ты не понимаешь. С нотками пренебрежения.

Люся сделала глубокий вдох, чтобы привести в мысли в порядок и не начать рубить головы сгоряча. Она же девушка терпеливая и разумная, правда? Серафим же, тем временем переводя ничего не понимающий взгляд с Люси на Диму и обратно, спросил:

— Это что, шутка такая? Юмор? Люблю юмор, но ваш не понимаю.

— Серафим, — предостерегающе произнёс Дима, — не строй из себя дурочка. Я не люблю таких людей. Раз уж привёл девушку в мой дом, имей смелость взять на себя ответственность.

Парень тяжело вздохнул и страдальчески произнёс:

— Ещё одни… Что же вас в последнее время так много-то? Послушайте, я не хочу участвовать в ваших любовных играх. Так что можно я пойду работать?

— В каких играх? — спросил Дима, пока Люся молчала и взглядом изучала Триш на наличие травм. Подопечная мило ей улыбнулась и тоже помалкивала.

— Вас и вашей девушки! — повысил голос парень и ушёл обратно, громко хлопнув дверью.

— Какой, к чёрту, девушки? — крикнул ему вдогонку Дима. И, не получив ответа, повнимательнее присмотрелся к Люси, прежде чем спросить: — Вы что, сказали ему, что вы моя девушка?

Люся кивнула.

— Зачем? — в голосе Морина прорезалась такая знакомая Люси сталь. Семейная черта это у них, наверное. А голубые глаза под тёмными бровями стали напоминать хмурое предгрозовое небо, не иначе.

Люся, немного отвлечённая потрясающим сходством Димы и Иды, не успела вовремя ответить. А мужчина тем временем сделал свои какие-то выводы и принялся буквально орать:

— О, так это всё она?! Что, никак не уймётся? Бабки были! Дети были! Бугаи были! Теперь она решила мне вас подсунуть! Вы не будете убираться в моём доме. Вы можете из него только убраться! — и он указал на дверь.

Люся вздохнула. Выдохнула. Провела языком по губам, прежде чем сказала:

— Вы часом не прихренели ли? Я думала, вы умный человек. Адекватный. Разумный. А вы, оказывается, типичный доморощенный имбецил.

На контрасте с его ором, её тихие, едва слышные слова, звучали, как гром среди ясного неба.

— Вы ещё и оскорблять меня вздумали? — возмутился мужчина.

— Нет-нет, — Люся покачала головой, — конечно же нет.

Но её тон и манера держаться так и говорили «да-да, конечно же да». И Дима не мог этого не заметить.

Он втянул носом воздух и прошипел:

— Вон из моей квартиры.

— Нет. Вы первым уйдёте отсюда.

— Девочка, ты ничего не путаешь? — с издёвкой в голосе спросил он. — Я сейчас полицию вызову.

Люсю так покоробило его пренебрежение, что она махнула рукой и сказала:

— Да, вызывайте. Думаю, вам очень понравиться в СИЗо.

Диму явно очень удивила наглость девушки, потому что он задал вопрос, который в обществе нематерящихся людей, звучал бы примерно так:

— С какой стати?

Он первым перешёл черту, поэтому Люся, забыв, что рядом стоит её подопечная, размашистыми бранными мазками разложила ситуацию. Годы общения с Идой и её умением филигранно материться всё-таки дали свои плоды. С матом ведь как в дизайне: только в одном случае играет роль насмотренность, а в другом — наслышанность. А чего только Люся от Иды не слышала.

В общем, когда она закончила, у Димы резко пропал стимул ругаться, Серафим выглянул из комнаты, чтобы проверить, что твориться в квартире, а Триш по-детски поинтересовалась:

— Люся, ты же говорила, что хорошие девочки плохие слова не говорят.

Люся посмотрела на подопечную, мысленно обругала себя за несдержанность и, понимая, что выкрутиться уже не получится, ответила:

— Говорят, но только в тех случаях, если их вынуждают плохие дяди, — последнее слово она подчеркнула интонационно, чтобы Морин знал, что во всем случившемся она винит его и только его. И самую малость всё их семейство.

— Она что, действительно пошла в полицию? — не веря самому себе, спросил Дима.

— Да, — уничижительно ответила Люся. — А вы сейчас сами будете убираться в своей квартире! Потому что ребёнку находиться в таком свинарнике нельзя. Она может заболеть.

И Дима, похоже, пребывал в таком шоке, что действительно пошёл убираться. И, как ни странно, начал с мытья окон.

Глава 23.2 Планы Морских гадов

— … В общем как-то так, — закончила свой рассказ Люся.

Ида же тем временем сидела на лавочке возле какого-то из подъездов, куда дошла, пока няня пересказывала ей события уходящего дня. Признаться честно, она ног не чуяла от облегчения. Чтобы там её родственники ни сделали, всё это меркло по сравнению с фактом того, что её ребёнок накормлен, напоен и сидит со своей няней, которая уж точно ничего плохого ей не сделает.

Всё случившееся было явно лучше, чем те жуткие мысли, что блуждали в голове Иды в течение дня.

— Дай мне Триш, пожалуйста, — попросила Ида, и няня что-то буркнула в знак согласия, и на какое-то время в трубке воцарилось молчание. Этого времени хватило Иде, что достать последнюю сигарету из пачки и закурить трясущейся рукой.

В трубке раздался звук открывающейся двери, потом тихий разговор Люси и Димы, где он просил её не ходить по помытому, потом стук от ещё одной двери, затем отдалённые слова Люси, обращённые к Триш: что-то в духе «мама звонит». И уже после — звонкий голос её дочери:

— Привет, мамуль.

— Как дела, малыш? — спросила Ида, держа голос. Ей не хотелось, чтобы дочь знала, как сильно она волновалась.

— Отлично. С Лизонькой играю. Она такая миленькая. Может, мы тоже заведём змейку?

— Боюсь, она съест твоего хомяка.

— Нет, я их буду в разных клетках держать.

— Тогда подумаем, — уклончиво ответила Ида, хотя сейчас она, наверное, согласилась бы на что угодно. Просто слышать голос дочери ей казалось настоящим чудом.

— А Шиза со мной играть не хочет, — пожаловалась девочка, — забилась на холодильник и сидит там.

— О, не переживай, Шиза немного неадекватная кошка. Она ни с кем ни играет, — заверила дочку Ида.

Триш ещё что-то болтала. Про зверей, про Серафима, который нарисовал ей кошечку, собачку и змейку, про Люсю, приготовившую на ужин курицу, про парк развлечений, в который они ходили с дядей Димой. И много-много чего ещё. Как может рассказывать только ребёнок: задорно, без перерыва, на одной волне, местами сбивчиво и без последовательности. Но на Иду это действовало успокаивающе.

И даже когда Триш уже выдохлась, Ида бы слушала её ещё, наверное, очень долго, но дочь сама отдала трубку Люси, и Ида не стала её останавливать.

Единственное, чего ей в тот момент хотелось — это сорваться и поехать в Димину квартиру и забрать дочь, прижать её к себе и не отпускать. Но умом она понимала, что, стоит ей увидеть брата, и она его придушит. Прямо там, той самой половой тряпкой, которой он мыл полы. Так что Диму ей стоило некоторое время избегать. А потому она сказала Люсе, что поедет в отель и отоспится, а завтра она что-нибудь придумает и как-нибудь разрулит, казалось бы, безвыходную ситуацию.

Волонтёрам, что прочёсывали район, она сказала, что у неё случился приступ жуткой мигрени на почве нервного срыва, и потому она поедет домой ждать новостей. Они трогательно и с жалостью смотрели на неё, явно сочувствуя. Предлагали ей поберечься. А Ида, вопреки своему желанию, всё-таки испытывала стыд, ведь она сорвала такое количество людей на поиски в итоге не пропавшего ребёнка, когда они могли помогать тем, кому действительно нужна была помощь.

Но в тот момент она просто не могла сказать им, что они могут спокойно пойти спать, просто не знала — как. И потому, скрепя сердце, уехала в отель.

За последние несколько лет у неё ещё не случалось такого сильного желания напиться. Всего случившегося для Иды было слишком много. И потому она сняла люкс в самой дорогой гостинице города, закрылась в номере, вылила в унитаз содержимое мини-бара, а ключи от номера выкинула с балкона на нижний этаж. Благо, дорогие номера в гостиницах её города не были настолько дорогими, чтобы ставить там электронные замки, которые с лёгкостью можно открыть изнутри. Да будет счастлив в своей могиле тот человек, который изобрёл старый-добрый сквозной замок.

Не раздеваясь, она улеглась на огромную раритетную кровать с высокой деревянной спинкой и погрузилась в долгую бесконечную борьбу со своей совестью и тем маленьким дьяволом, что шептал ей на ушко, что лучший способ расслабиться — это выпить бокальчик виски. А за ним ещё один, ещё и ещё.

Но эту битву самой с собой Ида всё-таки выиграла. Потной и морально вымотанной, но трезвой, уснув где-то перед рассветом. Проснулась же Ида сильно после обеда. Уставшая и злая, какой может быть только невыспавшаяся женщина. С больной головой и желанием убивать.

Хотелось курить и кофе. Но здравый смысл кричал, что, наверное, пора бросать. За вчерашний день она выкурила шесть пачек. Половину блока. Её почти месячную норму. А до этого был ещё Серёжа — долбанный Псих, из-за которого она тоже психовала.

Её лёгкие там как вообще? Живы? Или разложились?

Ида лежала в постели, глядя на высокий потолок, украшенный лепниной, и просто мысленно пыталась заставить себя встать с постели. Но тщетно. Сил на то, чтобы двигаться, не находилось.

В дверь ей, конечно же, никто не ломился, ведь вчера она оплатила номер на целую неделю. Ведь возвращаться ей, в принципе, некуда. Заявись она сейчас в дом родителей — и шанса замять историю уже никогда не будет.

Ида знала себя. Знала, что начнёт орать, кричать, крыть их матом. А потом уйдёт, громко хлопнув дверью, и не вернётся ближайшие лет пять. Ведь единственное, что Ида умела делать хорошо — это уходить. Без оглядки. Не давая шанса себя остановить.

И в то же время ей было до одури обидно. Неужели её собственная мать не знала, как Ида отнесётся к случившемуся?

Со стороны Светланы Михеевны происходящее не выглядело так уж страшно, ведь Триш всего-то навсего была с собственным дядей. В парк развлечений с ним ходила. И да, скорее всего бабуля именно так и тешила свою совесть. Мол, всё было под контролем, всё было хорошо.

Вот только Ида ничего этого не знала.

И потому ей приходилось бороться с собой, чтобы не пришибить родственников.

Хотя Димку ей всё-таки было жалко. Не дано её братишке строить великие планы. Он больше о компьютерах знает, чем о людях. Да и не тех помощников он себе выбрал. Позвонил бы он тому же Нику — и, глядишь, месть была бы красивая, интересная, а не раскрытая за один день няней.

Но имеем что имеем — патовую ситуацию, из которой нужно как-то выбираться. Желательно без встречи с опекой.

Самым идеальным вариантом для Иды было подстроить всё так, чтобы девочку случайно нашли волонтёры и чтобы Триш рассказала в отделении сладенькую байку о том, что случайно скинула с балкона игрушку, пошла за ней и потерялась. Или даже хомяк убежал, а она отправилась на его поиски. В общем, история в духе «никто не виноват, тушим свет и расходимся».

С этой мыслью Ида всё-таки встала с кровати и откопала среди подушек вновь разрядившийся телефон. Вчера она не догадалась купить зарядку, а пауэрбанк пришлось вернуть владельцу.

Так что после принятого душа, Иде пришлось сначала втыкать телефон обратно в сеть, ведь вчера она его оттуда вырвала. Благо не додумалась порезать провод, а то было бы совсем весело.

Ида так и видела некрологи в газетах: «Бывшая балерина Морина умерла от истощения в номере гостиницы. Полиция считает сие событие актом мучительного суицида».

Ида хихикала, пока звонила на ресепшен со стационарного телефона, что стоял в номере, как дань прошлому, и клятвенно уверяла девочку на нижних этажах отеля в своей непутёвости. Ведь только непутёвый человек может случайно уронить ключи с балкона.

Удивительно, но ей поверили. Нормальный человек ведь не будет запирать себя в номере по собственному желанию. Вот только к неудовольствию Иды оказалось, что запасных ключей у них нет. Ни от номера Иды, ни от того, что располагался под ней.

— Растащили всё, — жаловалась девушка, — а хозяйка новые никак не закажет. Но вы не переживайте, я вызову слесаря, а если жильцы 213 придут раньше, то мы вас сразу же вызволим.

Смешно Иде уже не было. Единственное, чего она попросила у девушки, это подсунуть зарядку под дверь. И та честно попыталась это сделать, но дверь в отеле оказались качественные: ни зазоров, ни щелей.

Так что на ближайшие четыре часа Ида оказалась заперта в номере отеля в компании телевизора, который показывал только два телеканала. По одному шёл какой-то сериал про содержанку, а по второму — местные новости. Ида и включила второй.

Какое-то время она информационно просвещалась, но потом новости закончились и началась пытка сериалами о великой любви с первого взгляда и разлучнице-любовнице, которая костьми готова была лечь, лишь бы разбить брак.

Ида смотрела на всё это, кривя губы в тихой брезгливости. Она никогда не могла понять, почему людям так нравиться рисовать любовниц злодейками, алчными стервами, которые рушат прекрасную семью. Как же всё-таки просто усреднить мир, свести все к добру и злу, а историю написать победителю.

В общем, Ида обрадовалась, когда пришёл слесарь и у неё появился повод выключить телевизор.

Спустя каких-то несчастных пять минут Иду выпустили на свободу и, пока слесарь менял замок, она побежала в торговый центр, чтобы купить зарядку и сменные вещи. Возвращаться домой к родителям ей всё ещё не хотелось. Главная прелесть быть взрослым в том, что у тебя всегда есть выбор, где тебе находиться.

Быстренький поход по магазинам растянулся часа на два, не меньше. Когда Ида вернулась в отель, девушка на ресепшене, которую, к сожалению, тоже звали Светой, как и мать Иды, с милой улыбкой протянула ей новый комплект ключей и заверила, что у них есть ещё минимум три, и в случае чего они сразу же выпустят Иду на волю.

Но Ида волком смотрела на бейджик услужливой девушки. И та еле смогла выдавить из себя просьбу не закрывать дверь на ключ, а пользоваться щеколдой изнутри номера.

Ида лишь кивнула ей и пошла наверх к себе по старинной круглой лестнице, что колодцем поднималась до четвёртого мансардного этажа.

В своём люксе, который по меркам хороших отелей считался бы обычным номером, а никаким не люксом, Ида поставила телефон на зарядку и вновь приняла душ, чтобы смыть пот от душного торгового центра и наконец-то переодеться из грязных вещей, в которых она ходила с вечера пятницы.

Вскоре она уже лежала на кровати, а мобильный в её руках не переставая вибрировал от сообщений и оповещений, что пачками приходили на него.

Первыми Ида посмотрела сообщения от волонтёров. Ей писал тот парень, которому она скидывала фотографии Триш. Поиски продолжались, пока ничего не нашли, кроме какой-то наводки от мужчины, который видел подходящего под описание ребёнка в субботу в обед в кафе возле парка развлечений. Но к великой удаче Иды, они решили забить на это наводку, потому что по мнению того информатора ребёнок был в компании отца. Уж больно они были похожи.

Ида, которой приходилось врать до победного, написала волонтёру слезливое письмо о том, что девочка домой не возвращалась, а сама Ида только проснулась, потому что её опоили снотворным и успокоительным. Но она сейчас выпьет чашечку кофе и придёт на поиски. Ответ пришёл мгновенно и в духе «нет, ждите, пожалуйста, дома, вдруг она вернётся, и не отключайте телефон на случай, если вдруг вам будут звонить по поводу выкупа». Ида клятвенно подписалась под всеми пунктами и пошла дальше проверять сообщения.

От Люси пришло фото Триш, на котором дочка играла с маленькой змейкой, а на фоне Дима распаковывал диван. Новенький диван. А на окнах висели шторы. Ида долго смотрела на фото. И, как ни странно, не на дочь, а на брата.

Это что, у Димы на почве стресса случился острый приступ гнездования? Он решил, что спустя столько лет всё-таки пора обживать квартиру? Шторки, диванчик, чистые полы. Страшно подумать, что будет дальше.

Ида отправила реакцию из огоньков и поднятых пальцев вверх и пошла дальше проверять ленту.

Возле Сашиного брата в списке весело несколько непрочитанных сообщений, которые она даже не стала открывать. Они стояли аккурат рядом с неотвеченными от матери.

«Доча, прости».

«Доча, ты где?»

«Доча, возьми трубку».

«Пожалуйста».

«Идочка, я была неправа».

«Просто скажи, где ты».

«Ида, папа волнуется».

Десяток непринятых звонков, которые начинались после полуночи. В большей степени от Светланы Михеевны, но и от Диминой мамы тоже парочка-другая пришла. Парочка пропущенных от дяди Вити. Последнее сообщение от матери:

«Ида, я тебя умоляю. Просто скажи, где ты».

И ещё одно от дяди Вити, папиного брата:

«Ида, Вова у нас. Светка разбила его телефон. Просто скажи, что у тебя всё в порядке. Мы с Вовой были против».

Ида долго смотрела на последнее сообщение, прежде чем нашла в себе силы написать ответ:

«Я в порядке. Сняла номер в отеле. Буду готова поговорить — напишу».

Она отправила сообщение, и не прошло и пары минут, как её телефон начал разрываться от звонков от матери. Вот вам семейная солидарность. Уже доложили ей. Сделав несколько глубоких вдохов, Ида отправила мать в черный список, чтобы не искушать свою внутреннюю скандалистку.

И всё-таки принялась разгребать кашу, которую сама же и заварила. Так что пришлось звонить Димке. Брат явно не хотел брать трубку, потому что дозвонилась она до него с десятого раза.

— Ну, здравствуй, Димочка, — тоном, как в песне про лодочника, поприветствовала его Ида, когда братец всё-таки удосужился взять трубку.

— Привет, — неохотно ответил Димка.

— Как дела на новом поприще? Когда я смогу заказывать у тебе крупные преступления? Или для того, чтобы стать профессиональным вором, ты ещё недостаточно прокачался?

— Ида, не начинай, а? — попросил брат.

— Что «не начинай»? Я тебе просто объясняю, что чтобы стать хорошим вором, надо начинать с чего-то мелкого. С клептомании. Как говориться, «тихо стырил и ушёл — называется нашёл!» А Триш слишком крупная, чтобы её можно было также легко найти. Это я тебе как доктор говорю.

— Доктор каких наук? — решил побыть остряком Димка, но неудачно.

— Всех и каждых. Жаль, что на лекции ко мне у тебя записаться не получилось, а вот семинар нам провести придётся. Так сказать, во избежание проблем и для подчищения хвостов.

— Сама виновата, — обиженно буркнули ей в ответ.

— Дима, — назидательно вразумила брата Ида, — давай не будем искать виновных. Потому что если мы не разберёмся с этим вопросом сейчас, то тебе сидеть в тюрьме, мне — на приёме у опеки и психиатра, а Триш, возможно, в детском доме. Ты же понимаешь, что мне такие варианты не нравятся?

— Нравятся, не нравятся, какая разница? Тебе давно в дурку пора. Ещё с того раза, как я у тебя с шеи зарядку снимал.

Ида от его слов вздрогнула. Это было ещё после первой операции, когда её посадили на сильнодействующие лекарства с интересными побочными эффектами. Вплоть до суицида. Посадили, а не проконтролировали. И если бы не Дима, который пришёл её тогда навестить, неизвестно, чтобы случилось. Он стащил петлю, которую она связала из зарядки, и он же поднял бучу, из-за которой Иде сменили и лечащего врача, и лекарства. Дима же потом приходил к ней каждый день и сидел в кресле с ноутбуком и работал, пока Ида тупо смотрела в окно.

Во многом именно Димка помог ей тогда в первый раз подняться. И его вины в том, что она вновь упала, не было.

Возможно, поэтому она так хотела его растормошить, вывести из пустой квартиры, в которой он сам себя закрыл. Фиг его знает, Ида не всегда отдавала отчёт своим поступкам. Даже когда Шизу ему притащила, просто думала, что брату одному грустно. А с кошкой будет повеселее.

Ида, глядя на лепнину на потолке, вздохнула и завернула свой план в мусорный мешок и выкинула с метафорического окна.

— Дим, давай на этом закончим тренировку. Мы же и так знаем, что умеем танцевать на нервах друг друга.

Дима усмехнулся:

— Я ни на чьих нервах не танцую.

— Поверь, моя тахикардия с тобой не согласится. Ну что — мир, дружба, жвачка?

— Бутылка рому и нотариально заверенное соглашение о том, что ты не делаешь никаких подколов и держишь свои таланты при себе.

— Дима, не наглей, — настоятельно попросила Ида. — Да и нотариус не даёт таких соглашений.

— Это я-то наглею? — возмутился мужчина.

— Так, всё, ладно, не начинай. В общем так. Нам нужно, чтобы ты отвёз Триш в парк и оставил там. Её должны найти волонтёры, причём рядом никого из членов нашей семьи быть не должно, чтобы ни у кого даже не возникло повода подумать, что мы ко всему этому причастны.

И Дима согласился. Они проработали детали плана и проговорили, что, как только братец отвезёт девочку в обеденное время в парк, так Люся позвонит по объявлению и скажет, что видела похожую девочку возле озера в парке. Ида даже по видеосвязи разыграла с Триш по ролям, что и как дочка будет говорить в полицейском участке. Дочь вполне можно было отправить в театральное, настолько правдоподобно она рассказывала историю про сбежавшего хомяка, которого она искала.

Вот только всё это оказалось бесполезно, ведь план полетел псу под хвост.

Когда Дима на следующий день привёз девочку в парк, его там спалили. Оказалось, что волонтёры настолько активизировали свою деятельность, что фото девочки весело если не на каждом третьем столбе города, то каждом четвёртом точно. И Диму вместе с Триш и Люсей заметила компания женщин, гулявшая по Болотинскому парку с колясками. И они, мамочки с повышенной тревожностью и манией на гиперопеку, тут же позвонили в полицию.

И Люся с Димой спустя какие-то полчаса уже ехали на бобике в отделение полиции. А Ида всё это время сидела в своём номере и просто не знала, что происходит.

Позвонили же ей уже в начале девятого, когда бравые полицейские, вгрызшиеся в это дело, как в лакомый кусочек, пригласили Иду дать показания в полиции. В общем, ситуация стухла в конец.

А когда Ида положила трубку, её накрыло истеричным смехом. Какой же бред.

Она вернулась в город с одной лишь целью — потрепать нервы Феодоре. А в итоге треплет их себе.

В тот момент она просто не знала, что ей делать.

Ида позвонила Серёже, но тот оказался вне зоны действия сети. Нику она звонить не стала, потому что просто не хотела позориться. Собственно, по тем же причинам она не позвонила и Ксане. Да и зачем их втягивать в эти проблемы? У людей вон свадьба на носу — и так проблем полон дом.

Однако она испытывала давящее желание выговориться. В обычных обстоятельствах она позвонила бы Люсе. Но звонить Люсе в полицейский участок и жаловаться на то, что их план замять ситуацию провалился, было бы странно.

И на этой нервной волне ей в голову как-то забралась мысль о Саше. Но звонить ей показалось невежливым, и потому она ей написала на сайте «Блокнета».

Вот только Саша ответила ей уже многим позже, когда Ида решила потянуть время и разобраться со всем с утра, после того как ей вновь позвонили из полиции и сказали, что за девочкой приедут бабушка и дедушка, а Иду они настоятельно просят явиться в отделение.

— В эти выходные мой двоюродный брат похитил моего ребёнка с целью добиться от меня нотариально заверенного обещания, что я не буду лезть в его жизнь. И пытаться нанять ему домработницу. А я написала на него заявление в полицию, — поведала своей писательнице Ида.

— Это шутка такая? — не поверила ей Саша. Что ж, если так подумать, то ситуация и правда звучит, как неудачная шутка.

— Нет. Мой брат сейчас вместе с моим ребёнком и няней сидят в отделении полиции. А я вот думаю, езжать мне забрать заявление или пускай сажают? Какая ему разница, где сидеть за компьютером?

Она, конечно, немного приукрасила ситуацию, ведь Триш должны были уже забрать. Да и не было у неё желания посадить Диму. Но вот эта её истеричная злая ирония проскальзывала наружу в каждом слове.

— Ида, слушай… я… Честно не понимаю, что ты несёшь, — неуверенно ответила Саша. — Можно мне чуть больше подробностей?

Что же, Ида без задней мысли и выдала ей подробности, начиная с Диминого нежелания не жить жизнью хрюшки, продолжая тем, что она подсовывала ему то бабку, то ребёнка, то ораву танцоров в белом и с вёдрами, ставя акцент на том моменте, когда братец решил мстить, и заканчивая всё тем, что их план по выходу из проблемы не закончился успехом, а с треском провалился. И вот теперь она, Ида, сидит в номере отеля в полном одиночестве без единого человека, с которым можно было бы поговорить по душам, потому что за тридцать пять годиков не обзавелась таковыми, и вываливает свои проблемы на практически незнакомого ей человека.

В общем, весь итог её жизни сводился к тому, что у неё имелось слишком много разбитых корыт и ни одной золотой рыбки в кармане.

Когда Ида закончила, Саша некоторое время молчала, явно пытаясь переварить вылитый на неё ушат — нет, не помоев — скорее, чужого мыслительного мусора. И молчание это было тягостным, потому что Ида честно не знала, что та могла сказать.

— Ида, а зачем ты мне всё это рассказала? — спросила Саша после молчания.

И правда — зачем?

— Наверное, хотела услышать мнение со стороны, — ответила Ида.

— Что ж, ну, моё мнение такое: тебе стоит ехать туда прямо сейчас. И пытаться всеми правдами и неправдами замять ситуацию. Даже сделку с дьяволом, если понадобится, заключай. Брат-то у тебя один, а во всём случившемся, в принципе, тоже виновата ты. Поэтому давай, бери на себя ответственность и действуй.

Удивительное дело, но слова Саши звучали так похоже на то, что мог бы сказать ей Серёжа, после того как поорал бы в трубку…

Ида попрощалась с Сашей, даже не заметив, что та была какой-то уж больно задумчивой, и поехала в полицейский участок.

Глава 24.1 Ведьминские тайны

Если бы мне сказали сделать презентацию того дня, то заголовком раннего утра можно считать следующую фразу: «Ида, какой, к чёрту, хомяк?» А подзаголовком был бы мой ментальный крик: «Бедный ребенок!»

Только той ночью я осознала, что, в принципе, мне с родителями повезло. Мама у меня, конечно, молодец, к такой и на коне не подъедешь, а временами её конкретно так заносит на поворотах. Собственно, как и меня. Но по её вине я никогда не оказывалась в полицейском участке. В четыре-то года. Да и Марфа Васильевна в целом не была склонна к фееричным шуткам над людьми и намеренно никому нервы не трепала. Как раз-таки наоборот: из года в год занималась тактической расстановкой мозгов по местам.

Единственный её действительно дурной поступок — это попытка приворожить дядю Максима, да и та аукнулась маме с лихвой.

Так что тем утром я окончательно убедилась, что моя мама с её вечной манией контроля, решениями себе на уме и девизом «лучше перебдеть, чем недобдеть» — человек, в принципе, хороший.

Удивительно, но именно о Марфе Васильевне я думала, заканчивая разговор с Идой примерно в четвёртом часу ночи, и, естественно, ни о каком сне уже не было и речи. Сварив себе кофе, я уселась на балконе, овеваемая осенним ветром, и просто охреневала. Мои ведьминские выходные в компании Яйцевых показались мне выстрелом из водного пистолетика на фоне травмата.

И на том же фоне лютого треша семейства Мориных как-то меркло моё осознание того, что Ида — это та самая Ида. Участница великого квадрата Серёжиных друзей. Мои писательские и семейные тайны показались какими-то незначительными, несущественными. Как те новости, которые не вставляют в эфир, а пускают бегущей строкой по низу экрана.

И, что самое удивительное, ситуация с Идой не давала мне покоя ещё долго — всё то утро, пока я, всё ещё в пижаме, сидела в неудобной позе на офисном кресле за ноутбуком с Серёжиным котом на коленях и сводила очередной документ, который мне прислал Сёма, не понимающий, что человек на дистанционке — это всё равно что человек, ушедший в отпуск.

Я даже немного подзабыла о Нине и её драме с Серафимом. Пока она мне не написала, что в обед они с Мочалиным пойдут вместе есть пасту и что вечером она обязательно приедет ко мне с бутылочкой игристого и всё мне расскажет. Не знаю, почему, но звучало это как угроза, и я даже засомневалась в своём недавнем решение скинуть Нине свой адрес. Но делать было нечего, к сожалению, у меня нет артефакта, стирающего память, а бить людей по голове дубинкой в надежде, что, очнувшись, они ничего не вспомнят — законом не поощряется.

И так как веской причины отказаться от встречи у меня тоже не было, а закапывать себя в яму из лжи я уже порядком устала, то я просто отправила Нине смайлик ждуна и продолжила работать.

Но как-то безуспешно. Сознание то и дело подкидывало мне маленькую девочку в полицейском участке, оказавшуюся там исключительно по вине неадекватных взрослых. Я буквально кипела от негодования, со стороны видя чуть ли не тысячу возможностей избежать ситуации. Если бы Ида не затеяла свой план по вытаскиванию человека из раковины. Если бы Дима не пожаловался родителям. Если бы родители сначала подумали, а уже потом действовали. Если бы они остановили Иду до того, как она пришла в полицейский участок. Если бы Ида сразу сказала волонтёрам, что ребёнок нашелся. Если бы Ида сразу поехала в отделение, как только ей позвонили.

Слишком много «если», которые разбивались о фактор случайности и нежелание людей в моменте действовать так, как поступила бы я, видя ситуацию со стороны и, так сказать, постфактум.

Вот только если в цепочке есть более трех человек, принимающих решение и глядящих на ситуацию со своей колокольни, маловероятно, что финал будет достигнут именно тем способом, каким было запланировано.

Умом я это понимала, но, признаюсь честно, меня немного, самую малость, потряхивало. И мне хотелось знать, чем там всё закончилось.

Удивительно даже, как Ида — малознакомый мне человек, с которым за всю жизнь я виделась от силы раза два — умудрилась войти в тот довольно узкий список людей, интересных мне. Хотя, стоит заметить, что за последние месяцы этот список заметно увеличился.

В общем, к чему все эти разглагольствования, спросите вы? Ну а я, недолго думая, отвечу, что мой котелок варил-варил, да наварил, и я после того, как отправила Сёме его несчастные документы, взяла и позвонила Иде с самым банальным вопросом на свете:

— Ну и как дела?

— Неплохо, — иронично ответила мне Морина с другого конца сети. На фоне у неё играла какая-то джазовая мелодия. — Наши бравые полицейские и опека почти подшили громкое дело, в котором дядя и няня украли ребенка с целью вымогания денег. Но, к их огромному горю, у них это не получилось.

Ида немного истерично рассмеялась в трубку. А в её голосе мне послышался несвойственный ей надлом. Хотя, возможно, я слишком плохо её знала, и нервный срыв — это обычное состояние Иды по вторникам.

— Где ты? — спросила я, почему-то решив, что Ида сейчас пьёт где-то в одиночестве. Уж больно её тон походил на Даров, когда он впадал в его излюбленное состояние «никто меня не любит, никто меня не ценит, пойду я на болото, наемся жабонят», вот только наедался он, конечно же, не «жабонятами», а чем-то покрепче.

— Я-то? У Жорика. Ты знала, что это единственный бар города, который открывается до семи вечера? — Ида усмехнулась в трубку. — И самое удивительное, что здесь уже полно людей. Ведь что может быть лучше, чем во вторник в обед выпить стаканчик крепкого виски?

— Технически обед уже закончился, — сказала я, глядя на электронное табло на часах на столе.

— Технически я сижу здесь уже часа четыре, и пить они начали ещё до обеда. Если я когда-нибудь уйду на пенсию, я, наверное, буду так же проводить время. Хотя в моём случае не «уйду», а «доживу».

И она вновь надтреснуто рассмеялась.

Я глубоко вздохнула, взглянула в глаза кота, увидела в них то ли поощрение, то ли сострадание к моей тупости и произнесла в трубку:

— Ладно, жди. Скоро буду.

— Зачем? — удивленно спросила Ида, прежде чем я успела положить трубку.

— Как зачем? Мне нужен сюжет, — пошутила я.

— Какой?

— Идиотский, — ответила я и, услышав в трубке смех, отключилась.

Оставив мышку в том же состоянии, что и вчера, я быстро собралась, нацепив первое, что попалось на глаза в гардеробной — брюки и лёгкий свитерок. Погода с утра заметно испортилась, и на небе свинцом висели тучи. Глядя на календарь на телефоне, я с удивлением осознала, что сентябрь наступил. Так странно вдруг осознать, что с годами первое сентября становится просто днём календаря. Как и любой другой день.

Забавно, конечно. Чуть больше десяти лет назад осенью я переживала о новом учебном годе, а теперь о том, что бабье лето вскоре заявит о себе, и на Ташиной свадьбе будет светить солнце. И да, примерно об этом я и думала, пока прогревала машину, а ещё о том, что скоро загорится датчик ТО и мне придется отщелкнуть дилерскому центру приличную сумму за обслуживание автомобиля.

Только в такие моменты я вспоминалось, почему я вообще устроилась на работу, вместо того чтобы жить в избушке в лесу и писать мрачные сказки.

«У Джорджио», в простонародье «у Жорика» — баре в центре города, о котором я не так давно узнала от деда, который тусуется с цыганами над баром — я была уже примерно через четверть часа. И минут двадцать ещё искала парковку, потому что в центре на его узких односторонних улочках со старыми трамвайными путями, которые никто так и не удосужился убрать в послеобеденное время, да ещё и в праздник найти место для машины — это задачка со звездочкой. В итоге я припарковалась практически в полутора кварталах в стороне и потопала обратно к бару по серому городу.

Удивительное дело, но на фоне серого неба, такого же серого асфальта и тёмных домов зелень редких деревьев, что ещё жили в центре города, казалась какой-то поистине невероятной. Даже кислотной. Бросающейся в глаза.

На пути мне то и дело попадались нарядные школьницы с бантиками и в сарафанах, веселые подростки, дети с родителями. Такой своеобразный праздник жизни, на контрасте с которым ещё хуже звучало, что я иду к пьяной Иде и Жорику.

Бар располагался на первом этаже старого деревянного двухэтажного доходного дома, который располагался на перекрестке двух односторонних дорог. Дом был с большими окнами, обрамленными белыми ставнями, которые уже давно носили чисто декоративный характер. С круглым крыльцом, выходящим как раз на перекрёсток. С небольшими домиками-кукушками на крыше и своеобразной то ли колокольней, то ли башенкой. Выкрашенное в глубокий зелёный цвет здание привлекло моё внимание ещё в тот раз, когда я привезла сюда деда. Но тогда я, наверное, слишком спешила на работу, чтобы заострять взгляд на деталях.

А изучить тут было что. Хотя бы табличку на входе. «Дом-музей И. В. Цыган, реконструирован в 2010 г. на деньги детей великого благодетеля». Вспомнив про деда Женю, который ехал пить к цыгану, я так и застыла перед входом и полезла в интернет искать информацию. Оказалось, что дед имел в виду не национальность, а фамилию. А дом, который изначально был доходным и в котором на первом этаже располагалась пекарня, на втором сдавались квартиры зажиточным людям, а на чердаке — людям победнее, после революции перешел к И.В. Цыгану, который превратил его в ночлежку для жертв системы, для всех хилых и бездомных. А «Джорджем», в честь которого назвали бар, звали его приемного сына, мальчика, которого он подобрал на улице, воспитал и сделал своим единственным наследником. И вот уже этот мальчик потом открыл бар. История дома была ещё длиннее, но сводилась к тому, что сейчас и дом, и квартиры на этажах всё ещё принадлежали некоему А. Цыгану, внуку Джорджа, который, судя по фотографии, мелькнувшей в интернете, внешность имел под стать имени.

Проведя мыслительный анализ, я закашлялась от осознания, что мой дед всё ещё умудряется пить не только с бомжами, но и с хозяевами зданий. Наверное, я не удивлюсь, если в какой-то момент мне придется забрать его вусмерть пьяного из резиденции какого-нибудь местного депутата.

Внутри же бар оказался чуть более посредственным, чем снаружи. Я ожидала увидеть смесь древности и современности, а увидела обычный среднестатистический бар. С тёмными диванами, тёмными стенами, круглыми столами и телевизором, по которому показывали футбол. И компанией пьяных людей, спавших лицом с стол.

Ида же, к моему удивлению, сидела в углу за круглым столиком у большого окна и пила чай. И на её изможденным лице не было ни следа от алкоголя, а взгляд её оказался совершенно незамутненным.

Её внешний вид настолько шокировал меня, что я не поняла даже, рада ли я, что она трезвая, или же, наоборот, расстроена. Я-то шла сюда с мыслью, что я буду героем…

О том, что Ида не в себе, говорила лишь полная окурков пепельница на столе да разрывающийся от звонков телефон, что лежал кверху экраном. На него, не переставая, звонили с незаписанных номеров. И Ида каждый раз морщилась, когда звонок начинался заново.

Если это продолжалось уже несколько часов, удивительно, что она заметила мой и ответила мне.

Кивнув ей, я села напротив на слегка шатающийся старый стул, и к нам тут же подбежал единственный на весь бар официант в футболке с надписью «Люди предают, и только пиво с тобой всегда». Иронично, однако. Если это не пропаганда алкоголизма, — то я, наверное, неправильно трактую слово «пропаганда». Я сделала заказ, Ида же жестом попросила повторить и только тогда я почему-то обратила внимание на её руки. Костлявые, длинные, немного старческие, подрагивающие. Как у моделей времен героинового шика. С узловатыми шишковатыми суставами, и синюшными венами на фоне пятнистой заломленной, как пергамент кожи.

Ида молчала долго, и то была не комфортная тишина, а скорее давящая, которая наступает в тот момент, когда кто-то гасит в себе эмоции, чтобы не закричать. И да, я сидела в этой тишине, пила невкусный кофе, принесенный человеком, который явно не умел его варить, и ловила себя на мысли, что желание лезть в чужую жизнь и пытаться помогать — это болезнь, которую нужно лечить с психиатром. А то, что я в последнее время лезу, как затычка в каждую бочку, тоже не делает меня краше.

А мое просиживание в полупустом баре в компании женщины, синонимом к состоянию которой было «жерло вулкана» напоминало попытки Дара заткнуть откупоренную бутылку шампанского пробкой. В тот раз он обрезал пробку канцелярским ножом, с сотого раза всё-таки сделав её нужного размера, затолкал внутрь, натянул сверху металлическую проволоку, затянул отцовскими плоскогубцами и убрал обратно в холодильник в надежде, что не рванет и что мама не заметит, что её приближающиеся к совершеннолетию дети пригубили купленное на новый год шампанское. Спойлер: бутылка не рванула, но мама заметила и по головке не погладила.

Вот и Ида выглядела как та бутылка над, которой надругался Дар, и не заметить, что она не в порядке было, в принципе, невозможно. Но, как и та бутылка, при повторном открытии она уже не могла рвануть. Газики выветрились.

Однако это не меняло того факта, что в её присутствие я чувствовала себя максимально зажатой, как первый раз на приеме у гинеколога.

Наверное, поэтому, составляя презентацию того дня, вторым слайдом я бы пустила картинку с надписью «неловкость», написанную жирным красным шрифтом.

Телефон Иды продолжал разрываться, я цедила паршивый кофе с добавлением сладкого сухого молока, и никакого намека на разговор на горизонте не виделось. И, наверное, так бы и продолжалось, потому что Ида явно выказывала в мою сторону доверие больше по телефону, чем вживую, но Вселенная явно сводила нас. Для чего, правда, непонятно, но сводила.

Среди бесконечной череды звонков высветился номер Психа. И нет, я не знала, как он записан в телефоне Иды. До того момента не знала. Психчинского я признала по фотографии, высветившийся чуть ли не на весь экран. Кучерявый, с хвостиком, показывающий средний палец в камеру и хмуро буравящий взглядом человека, что его фотографировал.

Ида покосилась на экран, постучав сигаретой по краю пепельницы, и тихо спросила:

— Как ты думаешь: он будет на меня орать или?..

— Никаких «или», — перебила я. — Он точно будет орать.

Ида усмехнулась, едва уловимо. Возможно, то была даже не усмешка, а уголки её губ просто дернулись в нервном спазме.

— Тобишь ты даже не хочешь предположить, что он может позвонить, чтобы просто пожалеть меня?

— А есть, за что жалеть? — спросила я, переводя взгляд то на неё, то на фото.

— Ну, дурочкам же должны быть хоть какие-то поблажки? — Ида впервые за последние полчаса посмотрела мне в глаза. Пронизывающим взглядом смертельно больного человека.

— А «дурачок» — это ты?

— Знаешь сказку про лягушку и лебедей? Ту, где она хотела полететь вместе с лебедями.

— Если ты про сказку, то там были утки. А если про стихотворение, то лебеди, — поправила я, а в ответ получила выразительный взгляд, который трактовался как: «И ты туда же, Брут?»

— Сойдемся на том, что суть ты уловила. Так вот, если судить по всем пролетевшим годам моей жизни, то я как та лягушка. Лезу, куда не надо, открываю рот, когда не надо, и в принципе не могу остановиться, когда надо. А потом оказываюсь не на реке и не море, а в катке с молоком, из которой нужно как-то выбираться.

— Это звучит не просто как интерпретация сказки, а целая жабья философия, — осознавая всю неуместность, всё же съёрничала я.

Ида посмотрела на меня долгим, очень долгим взглядом, а потом спросила:

— Ты хотела идиотский сюжет?

Я кивнула.

— Ну, тогда слушай, а можешь даже записывать. Это почти любовный роман.

Серёжа перестал звонить. Я попросила у официанта карандаш и листы бумаги и принялась записывать. А Ида поведала мне поистине идиотский сюжет, который я всё-таки не ожидала услышать.

Глава 24.2 Ведьминские тайны

До того дня я не интересовалась личностью Иды. А будучи исключительно фанаткой бумажного искусства, к балету, театру и опере я относилась скептически. Ну как можно уложить мысли автора в рамки времени и картинки? Так что да, я тот самый человек, который сначала прочитает книгу перед походом в кино, а потом будет долго нудить своему брату на ухо, что книга была лучше.

Так что нет ничего удивительного в том, что я, живя в одном городе с балериной Мориной, ничего не знала о ней, пока наши пути не пересеклись на литературном маршруте.

Так что всё то, что Ида рассказывала мне тогда в баре, звучало для меня как нечто новое и невероятное.

Её так называемый «любовный роман» стал началом краха. Но речь в нём шла не о высоком и добром чувстве, а о жуткой грязи, изменах и треугольнике с суровым расчетом во главе стола.

История началась в балетном классе, когда подающая надежды балерина устроила скандал с хореографом. Балерине, которая словила звездную болезнь, очень не нравилась старая прима, работавшая хореографом-постановщиком. Та не считала Иду венцом творения и постоянно осаживала, ставила на место, не давала окончательно зазвездиться, поддаться эйфории. Вечно напоминала, что триумф не вечен. И что Иде ещё расти и расти, что она всего лишь звездная пыль или тень от пролетевшей звезды. Что она только росток, которому, чтобы дорасти до размеров дерева, нужно стараться. И что всегда есть тень, которая может её погубить.

В общем, высказывала всё то, что шло в разрез с красивыми словами директора театра, фанатов и людей, превозносивших Иду. Она говорила то, что Иде не нравилось. Ведь когда сотни людей вокруг хвалят тебя, увидеть благие намерения в жестоких словах одного человека очень тяжело.

Ида верила, что к ней относится предвзято, её недолюбливают, ей завидуют. Её унижают.

Её эго не могло стерпеть хореографа.

И она выжила старую приму.

— Балет — жестокое место, — тихо произнесла она. — Очень жестокое. На моём первом выступлении, когда меня поставили солировать, одна девушка ввела из шприца в мой лиф согревающую мазь. Но я это вовремя заметила и сменила костюм. И пожаловалась. Я, конечно, не горжусь своим поступком, но тогда хореограф меня допекла, и сложившаяся ситуация натолкнула меня на одну идею.

— И что ты сделала? — спросила я, постукивая карандашом по столу.

— Я намазала своё белье финалгоном и подбросила начатый крем ей в сумку. Признаюсь честно, было больно. Не могу сказать, что оно того стоило, хотя в тот момент мне действительно казалось, что она заслужила. Скандал полыхал такой, что директору театра пришлось уволить её. Я всё рассказала журналистам, и они раздули ситуацию. Что-то в духе «старая прима завидует молодой и пытается её изувечить». Жалко Альбину Матвеевну. Хорошая была тётка. Но она прекрасно понимала, что это я всё подстроила. Она когда вещи свои забирала, так посмотрела на меня, что до сих пор помню: «Дура ты, Ида. Но ничего, ум с годами всё-таки приходит».

Во взгляде Иды проскользнуло сожаление, едва уловимое.

— Колоритная она была женщина. Колкая, но правильная. Умная. Жалко даже, что умерла в прошлом году. Я даже на могилу к ней ходила как-то. Она единственная ещё тогда знала, что я дура.

Когда Альбина Матвеевна покинула главный театр нашего города, на сцену жизни Иды и вышел Андрей. Он был помощником нового хореографа. Игнат Феменко, а именно так и звали того хореографа, был мужчиной видным, высоким, статным, широкоплечим и из тех мужчин, что стареют как вино: красиво и не обрастая ни жиром, ни самомнением. Его приход был овеян флёром тайны. Как же: человек со статусом, из столицы, вдруг решает принять приглашение провинциального театра и спешно переезжает, захватив с собой своего помощника.

Слухи ходили разные, но они совершенно не мешали женской половине коллектива сходить с ума по новому хореографу. Андрей же внимания такого не привлекал. В его сторону даже не смотрели. Тихий, спокойный, рассудительный. Совершенно не красивый, с явным косоглазием, асимметричными губами, вздернутым носом, короткой стрижкой. И расчётливым до мелочей взглядом.

И если Игнат Феменко уже тогда находился в почтенном возрасте и годился Иде в отцы, то его помощник был всего лишь на пятнадцать лет старше зарвавшейся балерины.

Вначале Ида даже не смотрела в его сторону, ведь он не относился к тем людям, что восхваляли её. Они даже не разговаривали никогда. Тихий помощник хореографа проживал где-то на границе её блестящего мира. И, наверное, её жизнь не покатилась бы под откос, если бы так всё и продолжалось.

Наверное…

— Возможно, это был своеобразный урок для меня, — с холодной рассудительной усмешкой произнесла Ида. — Не копай яму другому, ведь, возможно, за твоей спиной уже готова могила для тебя. Но мы же помним, что я дура и не выношу уроков из историй?

Интересно, насколько же Иду задели слова Альбины Матвеевны, если она так рьяно цепляет на себя ярлык «дуры»?

Всё продолжилось в балетном классе, где стояло фортепиано. Обычно во время занятий мелодию наигрывал штатный пианист, тот самый человек из массовки, которого Ида никогда не замечала. Но в тот день он не вышел. То ли заболел он сам, то ли его ребёнок, этого она не помнила. И даже сомневалась, говорили ли им тогда, что произошло с музыкантом. Но он не пришел, и это стало понятно за несколько минут до занятия, когда искать замену было уже поздно. Ида уже думала, что занятие сорвётся и злилась из-за этого, ведь она жила от станка до сцены и обратно.

Но тут Игнат Семёныч своим бархатным тенором приказал:

— Андрей, сходи за скрипкой.

Ида тогда подумала, что балетмейстер сам будет аккомпанировать им на скрипке и восхитилась им, ведь то был своеобразный шаг на эпоху назад. Но нет, Андрей принес скрипку, разложился в углу класса и принялся с упоением аккомпанировать балеринам, пока Игнат Семёныч продолжил ставить балет, стуча тростью по недостаточно вывернутым коленкам, ведя счёт и расставляя непослушные пальцы некоторых танцовщиц по местам.

А Ида всё сбивалась с ритма и глядела в сторону. Туда, где на фоне окна, озарённый летним ярким солнцем, Андрей словно бы скинул шкуру никудышного человека и преобразился в кого-то великого. Кого-то, кто в одночасье пленил её.

Когда Ида начала говорить об Андрее, на её губах расцвела улыбка. Болезненная и острая, как шип ежевики, когда движешься через кусты к сладкой ягоде, а ветки цепляют тебя и не дают пролезть. Улыбка человека, который одновременно любит и ненавидит. Но ненавидит всё-таки больше.

В тот момент мне было сложно представить, как можно говорить о ком-то так. Наверное, в моей жизни просто не было подобного опыта. Не было этой сиюминутной влюбленности, когда ты, даже не зная человека, уже летишь за ним, толком не понимая, куда тебя заведет эта дорога.

— Это на самом деле необычное ощущение: вдруг осознать, что человек перед тобой значит ничуть не меньше, чем ты сам. Знаешь, на первых порах я даже не могла понять, влюблена я в него или в его талант. Но с того дня я смотрела на Андрея. Отмечала его мимику, жесты, то, как он улыбался и говорил. Скупо, едко, желчно. Что ни слово то оплеуха. И я до последнего не могла понять, почему такой человек, как он, живет в тени Игната Семёновича. В слухи, ходившие о них, я, конечно, не верила, да и родственниками они не были. Совершенно не похожи.

— Тогда почему? — спросила я.

— Это я узнала много позднее. Андрей был женат на его дочери. И всю свою жизнь прожил на их деньги. Такая своеобразная мужская версия содержанки, которую держат при себе во избежание скандала. Видишь ли, Андрей, будучи молодым и перспективным учеником филармонии, завязал отношения с дочкой преподавателя и когда эта самая дочка забеременела, он узнал, что она заканчивает девятый класс. Возраст согласия уже пройден, но возраст человеческого осуждения преодолеть невозможно. Игнат Семёныч пытался замять дело и отправить этого ужа куда подальше, но Андрей понимал, что ему может грозить срок, а потому всеми правдами и неправдами вывел ситуацию на суд общественности. Как же: дочь преподавателя вуза, известного балетмейстера, сама себя предложила уже взрослому мужчине. Андрей был старше своей жены, кажется, лет на пять. В результате девушке пришлось перейти в вечернюю школу, поставить крест на образовании. Вначале я, конечно, ничего это не знала, а в не самых теплых отношениях Игната Семёновича и Андрея видела скорее неприязнь на почве соперничества нежели ненависть к человеку, загубившему жизнь твоего ребёнка.

В тот год Ида не провоцировала эти отношения. Она была окрылена своей влюбленностью. Искренней, первой, не похожей на то, что она испытывала ранее. Ей нравилась сама мысль, что она влюблена. Ида идеализировала Андрея, как кумира — не приближаясь к нему. Смешно сказать, но в какой-то момент она даже плакала от того, насколько прекрасным он ей казался.

Возможно, всё бы так и продолжалось, ведь ей нравилось любоваться со стороны и не приближать к запретному плоду. Но тут по театру поползли слухи, что кто-то из трупы пытается влюбить в себя помощника хореографа, который с недавних пор аккомпанировал им чуть ли не на каждом занятии, сумев выжить постоянного музыканта.

Слухи набирали обороты, а Ида копила злость. Последний каплей стало, когда после одного из выступлений она увидела его в объятиях другой балерины.

— Кажется, то была Эля, — задумчиво протянула Ида. — Да, точно она. Мы с ней хоть и проучились с первого дня вместе, но никогда не были близки. Да и она способностями не блистала. В общем, под звук оваций я ушла за кулисы и увидела их. Он поддерживал её за талию, а она… Она, заметив меня, отскочила в сторону и, залившись краской, принялась оправдываться, мол, зацепилась за что-то ногой и чуть не полетела лицом вниз, но Андрей её подхватил.

— Оправдываться?

— О да, моему затуманенным ревностью мозгу показалось, что она оправдывается. На деле же она, наверное, говорила правду. А я, как последняя истеричка, вспылила и начала орать. Что-то в духе: «Тупая курица, неужели не научилась за столько лет стоять на ногах уверенно?»

— И? — спросила я, видя намеренную манипуляцию в действиях помощника хореографа. Последующие слова Иды лишь ещё больше убедили меня в этом.

Женщина отвела взгляд и посмотрела в окно, где по улице мимо нас медленно проезжали машины, следуя ограничениям.

— Он схватил меня за талию и силой уволок, — ответила она, не глядя в мою сторону. — А я всё распылялась и распылялась. Вычитывала и ему, и Эле, которая меня уже даже не слышала. Он затащил меня в пустую гримёрку, захлопнул дверь и поцеловал. Целовать он, конечно, умел — за столько лет натренировался на жене и любовницах, — последнее слово Ида буквально выплюнула, и полезла в пустую пачку за сигаретой, которой там не оказалось. Она сжала пачку и кинула её в пепельницу. Ида усмехнулась. — Представляешь, когда он отстранился от меня, напрочь дезориентированный, он извинился и сказал, что просто пытался привести меня в чувства.

— И ты поверила ему? — не удержалась от вопроса я.

Ида повернулась ко мне с усмешкой на губах:

— О, в тот момент я была не способна трезво мыслить. Во мне кипел коктейль из эмоций: влюбленность, ревность, задетое чувство собственного превосходства. Ведь я во всём была лучше Эли. Тогда почему он выбрал её, а не меня? В общем, он довольно метко стрельнул в мою слабую точку, и я ему поверила. Даже больше того, закрыла дверь на замок и предложила себя.

— И он, конечно же, согласился? — скептически поинтересовалась я.

— Нет, — покачала головой Ида. — Он как по нотам разыграл пьесу невинности и взрослости. Мол, ты сама не понимаешь, что ты творишь, а я так не могу. И унёсся, оставив меня, возбужденную и злую, стирать размазанную помаду с губ.

— Да уж, — протянула я, не понимая, что именно чувствую в этот момент. С одной стороны я сочувствовала Иде, а с другой немного преклонялась перед таким уровнем манипулирования. — Это же он пустил слухи?

Ида пожала плечами:

— Наверное. Не знаю. Кроме него это никому не было нужно. Да и вряд ли Эля им интересовалась. Спустя полгода она покинула театр из-за травмы. Кажется, у нее случился конфликт с кем-то из труппы, а спустя ещё полтора года до меня дошли слухи, что она вышла замуж за своего остеопата. Но меня это не особо волновало, ведь к тому моменту я уже почти завоевала свою крепость. Баталия была та еще. Каждую мою попытку сблизиться Андрей разрывал в клочки и посыпал мне голову пеплом. Чем ещё больше распалял меня.

Я понимающе кивнула, а Ида вдруг рассмеялась.

— Моё помешательство в какой-то момент дошло до такой степени, что я испытала триумф завоевательницы, когда однажды он всё-таки согласился переспать со мной в балетном классе. Прямо на крышке фортепиано. Хотя не могу сказать, что он был каким-то невероятным, просто, наверное, я уже была доведена до ручки. А затем, пока я ошалела лежала на жёстком дереве, его моральные метания продолжались. Он сел на банкетку, упёр локти в открытые клавиши и трагически вздохнул, двинув монолог на тему того, как он мог совратить молодую девушку, толком не разбирающуюся в мужчинах.

В этот момент у меня даже карандаш из рук выскочил, а я, не удержавшись, прыснула со смеху.

— О, смейся-смейся, — поощрила меня Ида. — Я ведь так прониклась его речью, что задалась целью доказать ему, что это не минутная страсть, а великая любовь. Вот тогда-то наши отношения окончательно и укрепились. Вот только мы их скрывали ото всех. Он тогда сказал, что если люди узнают, то это может навредить моему имиджу, ведь в газетах тогда восхваляли меня чуть ли не как непорочную деву. Вот только ему было, мягко говоря, срать на мой имидж, он боялся, что об этом узнают его жена, тесть и дети.

— Дети? — переспросила я. — У него их много?

— Да, когда я обо всем узнала, у него их было двое. А жена была беременна третьим. Он спал со мной и говорил о том, какая я прекрасная, а потом шёл к жене и делал с ней ребенка.

В тот момент мне стало гадко. Возможно, Ида намеренно подбирала те слова, от которых на душе мне становилось противно. Сознание рисовало этого Андрея самым последним гадом. А Ида продолжала:

— Те полгода, что мы с ним встречались, были невероятными. Я каталась на эмоциональных качелях. С одной стороны меня превозносили как великую балерину, а с другой я тонула в любви и жалости к нему — человеку, влюбившуюся в такую тварь. А он постоянно говорил, как ему больно любить меня, ведь я жестокая. Даже представить не могу, насколько досконально он меня изучил — что ни слово, то выстрел в голову. Удивительно, конечно, но мне это нравилось. Это было так непохоже на Серёжу, который, несмотря ни на что, всегда говорил, что я хороший человек. Пускай трудный, но не плохой.

Когда Ида произнесла имя Психа, я вздрогнула. Как-то погрязнув в её истории, я немного подотпустила ситуацию. А её слова словно оплеухой ударили по голове, но Ида этого не заметила и продолжила говорить.

— Мне казалось, нас никто не замечал, и я пребывала в эйфории от этих тайных отношений. Так продолжалась до двадцать второго июня, пока после выступления ко мне не подошла девушка с букетом и не вручила его мне. Букет желтых нарциссов с запиской «Добро пожаловать в семью, моя милая третья лишняя. Признаюсь, ты нравишься мне куда больше, чем предыдущая». В тот момент мне стало дурно.

Глава 24.3 Ведьминские тайны

Я сидела смотрела на Иду круглыми глазами и просто хлопала ресницами, не в силах понять, как человек, не имеющий отношения к театру, смог понять и вычислить любовницу мужа, так ещё и выйти с ней на контакт. Подарить цветы. Я сама вряд ли была бы на такое способна. И, наверное, заметив на моём лице невысказанный вопрос, Ида продолжила:

— Ира, в отличие от меня, никогда не была дурой и тут же спалила своего мужа, как только он начал помышлять о том, чтобы завести любовницу. Она пасла его телефоны, а он заводил новые и прятал их то ли в подъезде, то ли за крышкой унитаза. Их она тоже находила и разбивала, мило улыбаясь ему за столом за завтраком, а он в тот же обед шёл покупать новый. Пока мы с ним встречались, телефоны он сменил семь раз, в каждый из которых скармливал мне сказочку про неуклюжесть. То под машину уронил, когда переходил дорогу, и не успел поднять, как его придавили колёсами, то в унитазе утопил, то неудачно сел… Бенефисом, конечно, стал тот случай, когда он пришёл в театр с подбитым глазом и сказал, что телефон у него отняли бандиты. А в полицию идти он, конечно же, не захотел, мол, слишком много нервов из-за дешёвенького телефона. Проще же купить новый, — Ида отпила остывшего чая из кружки и, брезгливо поморщившись, позвала официанта, чтобы тот приготовил новый. Продолжила же она лишь когда тот скрылся за барной стойкой. — Уже потом, проводя анализ, лёжа на больничной койке, я поняла, что это случилось недели за три до того, как Ирина пришла ко мне. Наверное, тогда она и узнала, что я точно существую, а не являюсь плодом её больного истерзанного бесконечными изменами мужа воображения.

Я пыталась представить эту женщину, которая живёт с мужчиной, вечно играя в ту игру с кроликами и норками, только вместо кролика — любовницы. И вот она бьёт и бьёт по норкам, а женщины не кончаются. Раунд бесконечен, и нервы уже на пределе. А она всё продолжает и продолжает и вырваться из игры не может, потому что думает, что вот эта была последней — и всё. Но нет. Слушая про Ирину, я вспомнила свою собственную бабушку, для которой игра закончилась лишь смертью деда. А ведь она тоже ждала и надеялась, что он одумается и поймёт, что она всё-таки лучше всех тех, с кем он ей изменил. Глупость — да и только. Люди не меняются, меняется лишь твоё отношение к ним.

— Знаешь, в тот момент я не была раздавлена, скорее испытывала злость. Стояла с этим огромным букетом в руках и хотелось ударить им кого-то. А потом ко мне подошёл кто-то из журналистов — они писали статью о нашем театре. Он так меня нахваливал, расспрашивал о деятельности, не планирую ли я пробоваться на большой сцене. И знаешь… В моей голове что-то щёлкнуло. Я подумала — да не может быть всё так паршиво. Это же я, Ида, главная героиня. С главными героями плохого не случится, главных героев часто пытаются разлучить с принцем.

— И ты решила, что это подстава?

— Да, — кивнула Ида. — Я выкинула цветы в мусорный контейнер за театром и ничего не сказала Андрею. Успокаивала себя мыслью, что не стоит тревожить хорошего человека, а со своими злопыхателями я разберусь сама. Вот только с того момента Ирина приходила на каждое моё выступление. Брала билеты у отца. И каждый раз дарила мне жёлтые цветы. Наверное, по аналогии с тюльпанами. Его измены сводили с ума её, а она в отместку пыталась свести с ума меня. В какой-то момент, мне кажется, я свихнулась. Меня буквально колотило от жёлтого цвета. А тут ещё начался новый сезон, нам сменили костюмы, и Игнат Семеныч очень хотел видеть меня в жёлтом. У нас случился скандал на почве цвета, — Ида задумалась. — Не знаю, знал ли он тогда о нашем милом треугольнике или просто так совпало. Но мы очень сильно с ним разругались. Настолько, что он пригрозил сменить меня на посту примы, если я не перестану вставлять палки в колёса. Угроза действительно что-то для меня значила, и я взяла себя в руки. Вот только Ирина пришла и на то моё последнее выступление. Я до этого не обращала внимания, но к тому дню её живот очень сильно выпирал. Вот тогда мне стало совсем тошно. После выступления я буквально бежала в гримёрку, а затем и прочь из театра. Однако побег не удался. Она ждала меня на парковке возле подаренной родителями машины. С очередным букетом в руках. Кажется, это были гипсофилы.

Меня трогало внимание Иды к деталям. Да, я понимала, что это своеобразная зацикленность — помнить, какие именно цветы тебе приносила жена человека, чьей любовницей ты была. Помнить даты. Что это произошло именно того числа, а не другого. Но для меня так отражалась её боль. Ведь это было настолько важно, что Ида помнила это спустя многие годы.

— Помню, каким холодным тоном, я предложила ей сесть в машину. Казалось, ещё чуть-чуть, и я просто взорвусь…

Ида увезла её в ресторан, подальше от театра. Всю дорогу она то и дела смотрела на цветы и в какой-то момент просто не выдержала:

— Почему жёлтый? — ей самой в тот момент казалось, что в её голосе стоят слезы. — Издёвка? Тебе радостно? У нас такие солнечные отношения? Я сплю с твоим мужем, а ты таскаешь мне цветы!

— Так принято, — ответила Ирина. Так тихо, что Ида едва разобрала её слова через гул мотора. — Актёрам дарят жёлтые цветы в знак признательности их таланта. К тому же не ты первая, не ты последняя. Но ты явно лучше неё.

Кажется, в тот момент у Иды из лёгких выбило весь воздух. Эта женщина признавала её талант. Ну что за абсурд?

И как же гадко было вдруг осознать, что ты не главная героиня, а всего лишь промежуточное звено в цепочке чужой боли.

Ида наугад выбрала тихий ресторанчик в старом центре, через дорогу от бара «У Джорджио». Когда Ида сказала об этом, я интуитивно повернула голову, но не увидела никакого ресторана, лишь обнесёный забором пустырь и красочную табличку о реконструкции. Заметив мой взгляд, Ида пояснила:

— Сама в шоке. Я избегала этого места последние годы, почти десятилетие. А его снесли уже больше пяти лет назад. Здание оказалось аварийным. Судя по баннерам, собирались возвести точную копию для исторического антуража города. Но это уже будет не то же самое здание, не тот же самый ресторан. Приятно осознавать, что время затягивает дыры.

— И каким он был? — спросила я, все ещё не глядя на Иду.

— Старым. Больше похож на столовку. Обшарпанные деревянные стулья, деревянные панели на стенах и громоздкий деревянный бар. Белые прожжённые скатерти и телевизор, по которому крутили музыкальные клипы. И мы оказались единственными женщинами в полном зале пьяных мужчин. Но выглядели мы так, что к нам никто не осмелился подойти, когда мы заняли столик у окна, из которого открывался изумительный вид на только открывшийся после реконструкции бар. Из красивого в том ресторане был разве что потолок: старый, кирпичный, выложенный овалом вверх. Через открытые окна доносилась джазовая музыка, а из колонок на телевизоре по ушам бил хип-хоп — какофония жуткая. Наверное, от этого у меня ещё сильнее разболелась голова.

Саша и Ида сидели с чайником Эрл Грея на двоих, который они заказали только чтобы избежать внимания официанта. Но тот явно оказался недоволен таким выбором и настоятельно предлагал им стейк и нахваливал селёдочку с картошкой. А Иду только от одного упоминания о еде начинало тошнить.

Я думала, что сейчас она перескажет мне весь их диалог в красках, как это делают подруги-сплетницы, но Ида ограничилась фразой:

— В общем, тогда я и узнала слишком много подробностей из жизни Андрея, без которых жила явно счастливее. В наш город Игнат переехал только потому, что поймал Андрея на измене. В то время тот не был его помощником, а работал в симфоническом оркестре. Перспективный скрипач, лауреат некоторых конкурсов, но, получив травму плечевого сустава вследствие семейной потасовки, был вынужден оставить работу на какое-то время. Тогда-то он и закрутил роман со студенткой филармонии, по совместительству его фанаткой. Девушка была примерно моего возраста. Но, в отличие от меня, девушка не умела хранить тайны, и не прошло и месяца, как о романе узнал Игнат Семёныч. Вызвав своего горячо нелюбимого, но единственного зятя на разговор, Игнат Семёныч почему-то поверил, что это первая и последняя измена Андрея. Он даже представить не мог, что, начиная со второго года брака, Ирина стабильно раз в полгода будет вытаскивать мужа из чужой постели. Тогда она скандалила, а потом почему-то решила принять его блядство, как данность. Мужчине же, как многие говорят, не свойственна моногамия, — иронично протянула Ида.

— И что? Он поэтому перевёз их в другой город, чтобы не искушать зятя?

— Да, — с ноткой веселья в голосе ответила Ида. — И помощником его взял, что следить за ним. А Андрей завёл отношения прямо под его носом. И получал от этого удовольствие. Особенно в те моменты, когда спал со мной в его машине. Игнат Семёныч ни о чем даже не догадывался. А в желании его дочери ходить на наши выступления видел лишь интерес к искусству. Такая своеобразная удачная шалость подонка, который, когда я тем же вечером швырнула ему в лицо цветы, подаренные мне его женой, обозвал меня глупой игрушкой, которая не стоит даже мизинца его прекрасной жены. Ещё и отчитал меня за то, что я потревожила его жену, которой чуть ли не со дня на день рожать.

Ида выдохнула, словно бы выпустив весь воздух из лёгких, а затем, посмотрев мне прямо в глаза, спросила:

— Ты сейчас, наверное, гадаешь, как это связано с моей семейной трагикомедией?

— Ирина работает в полиции? — предположила я.

— Мимо. Ирина домохозяйка, хотя, мне кажется, следователь из неё получился бы хороший. Ирина — эта мамочка с коляской, которая позвонила в полицию и рассказала о том, что видела моего братца и мою дочь в парке. Она увидела объявление в соцсетях и сложила два и два, фамилию и внешность. А ещё приняла Триш за дочь Андрея, потому что, несмотря на то, что он лысый, он всё-таки блондин. И когда я ночью пришла в отделение полиции, она сидела там с моей дочерью на коленях, с грудным ребёнком в люльке сбоку и объясняла Триш, что её папа на гастролях с театром, но он скоро приедет, чтобы повидаться с ней.

— Сколько у неё детей? — спросила я, пытаясь переварить и подсчитать.

— Включая последнего — шестеро. И, похоже, что её хобби — это рожать. А, возможно, это просто план Андрея, и он держит жену на гормонах, чтобы она не мешала ему гулять, — желчно ответила Ида. — А Люся и Дима тем временем сидели за решёткой. Я же просто охренела. Придя туда, я ожидала, в принципе, чего угодно. Но даже представить не могла, что моё промедление приведёт к таким последствиям. Я даже в какой-то степени идеализировала ситуацию. Думала, приду, расскажу им, что это чудовищная ошибка, и буду умолять прикрыть дело.

Я не сдержала скептического смешка.

— Я уже признала, что это было самонадеянно. Давай без издёвок.

— Это было тупо, — поправила её я.

— Да-да, я уже поняла, — махнула рукой Ида. — Но когда я туда вошла, мне показалось, что я очутилась в каком-то сюрреалистическом сериале. Там собралась знатная такая компания: волонтёры, полиция, представители опеки, и пока я всем им пыталась объяснить, что как бы случилось недопонимание, Ирина на все лады соловьём нахваливала своего мужа и объясняла, что Триш будет лучше с папой. Я не знаю, возможно, она потеряла рассудок и живёт в каком-то мире фантазий, но она просто не восприняла мои слова, и всё пыталась всем объяснить, что у неё больше опыта в материнстве и мать из неё лучше.

— А Андрей… Он не отец Триш? — спросила я, мысленно молясь, чтобы отцом неизвестной мне девочки не оказался Сергей.

— Нет, они не имеют между собой ничего общего, кроме временного пребывания между моих ног.

— Ты хоть понимаешь как мерзотно это звучит?

— Зато правдиво, — пожала плечами Ида.

— Тогда кто её отец?

Ида изумлённо вскинула бровь.

— Я думала, ты уже в курсе.

Я в этот момент похолодела, продолжая думать о Психе. Последнее, чего мне в этой жизни хотелось — это делить с Идой мужчину. Но последующие её слова стали для меня глотком живительной влаги в пустыне.

— Кеша Савельев. Твой отец реконструирует усадьбу его родителей.

Вот, наверное, тогда я и возблагодарила Вселенную за то, что у Психа нет детей. Однако кое-что не давало мне покоя.

— А почему я должна была это знать?

Ида возвела глаза к потолку и тяжело вздохнула, а затем пояснила:

— Где-то неделю назад меня видели там твой брат и отец, и мы с ними даже разговаривали, Дар представил меня твоему отцу в качестве твоей подруги, ну, я и подтвердила эту версию. Так как предположила, что они не в курсе наших с тобой взаимоотношений.

Что ж, в этот момент я ощутила себя так, словно сижу в лодке посреди моря, и куда ни плюнь — везде Морина. Меня обложили со всех сторон. Она мой редактор. Она подруга детства Серёжи. Она мало того, что обещалась с моим братом, так тот ещё и представил её моему отцу. Знаете, в тот момент я бы даже не удивилась, если бы она бухала с моим дедом и помогала Княгине сбегать от коллекторов, попутно выстраивая маршрут при помощи астролога Марфы Васильевны, а не навигатора.

И да, мне все ещё было интересно, чем там закончилась её драма в трех актах, но задала я вопрос, который терзал меня, а не её:

— А Серёжа… Он в курсе?

Ида немного помолчала, явно подбирая слова и решая, соврать или же нет. И когда всё-таки решилась мне ответить, была очень скупа на подробности:

— Если ты про «Блокнет», то да.

— И как давно? — спросила я, почему-то не удивившись её ответу.

— Примерно неделю, — нехотя ответила Ида.

И я сразу вспомнила тот день, когда сказала ему своё настоящее имя, и то, как он отреагировал. Немного непривычно, словно бы пытаясь съехать. Я не знаю, что в этот момент промелькнуло на моём лице, но Ида принялась оправдываться. Мол, она не знала, какие отношения нас связывают, и это она заставила его прочитать мои истории. И вообще он сильно расстроился и отругал её за то, что она влезла, куда не просили. И даже потребовал, чтобы она ничего мне больше не говорила, ведь ему важно моё доверие.

Я все это слушала, как в той песне, где надо хавать, потому что нет выбора. И всё не могла понять, а зачем она наваливает эту кучу из оправданий. Словно я могла, как маленькая девочка, психануть и уйти, взметнув волосами и отправив их всех в чёрный список на телефоне. Хотя если бы мне что-то катастрофически не понравилось, я бы, наверное, так и поступила.

И тут, когда Ида принялась на все лады пояснять за важность доверия, до меня всё-таки дошло, что она не знает меня как человека. Просто не понимает, как я могу поступить и что для меня приемлемо, а что — нет. Где проходят мои красные границы, которые почему-то в отношении меня, она боится пересечь.

— Ида, я всё поняла, — прервала её я, когда она взялась за очередной виток сватовства, где она объясняла, что не понимала, насколько у нас всё с Психом серьёзно. Но она не собиралась останавливаться, и тут же принялась просвещать меня на тему, что они с Серёжей просто друзья, и планов она на него не имеет. Так что мне пришлось вручную переключать её, как заевшую пластинку на граммофоне. — Чем закончилось-то твоё приключение в полиции?

Ида переключилась мгновенно. Её кипучая энергия, которая била ключом, пока она пыталась оправдаться передо мной, исчезла по щелчку пальцев. Сдулась, как проткнутый шарик. Она откинулась на спинку стула и нехотя, с дичайшим негативом и желанием закрыться в скорлупе ответила:

— Тем, что я заключила сделку с дьяволом.

Да её слова звучали красиво. Метафорично даже. С ноткой магией и старого кино. Но совершенно не информативны. Так можно было ответить на любой вопрос. А мне хотелось узнать подробности. А что, зря конспектировала всё это?

— А дьявол — это кто?

Ида хмыкнула:

— С дьяволом я, конечно, погорячилась. Она так, всего лишь маленький бес.

— Ида, — выразительно протянула я, намекая, что меня бесит, когда она ходит вокруг да около.

Женщина тяжело вздохнула, скомкала в руках салфетку и скорее выплюнула слова, чем произнесла их.

— С Феодорой. С Савельевой Феодорой. Бабушкой Триш. По отцу.

Ну, в принципе, в этот момент я поняла, что же так заинтересовало меня в Иде. Она оказалась просто кладезем историй, нескончаемым запасом сюжетов. То ли женщина, то ли сериал.

И на фоне её жизненных приключений все мои загоны и ведьминские тайны казались чем-то несущественным.

Глава 25.1 Пакт Жабы и Попугаихи

Сидя в баре и глядя в заинтересованные глаза Саши, Ида всё никак не могла понять, а хочет ли она рассказывать о Феодоре, о Кеше и в принципе о семействе Савельевых. Со всеми их далеко не радужными отношениями. С проблемами, незнакомыми и, быть может, даже непонятными такому простому и даже светлому человеку, как Саша.

Только глядя на Сашу, Ида вдруг задумалась о том, почему Серёжа выбрал её. Совершенно не похожую на тех, кого он выбирал раньше. В своё время женщина даже думала, что у друга проблемы со вкусом. Ведь кто в здравом уме захотел бы встречаться с такой, как сама Ида — с её бесконечными качелями и американскими горками?

Каждый раз на контрасте с ней он выбирал кого-то лёгкого, ненавязчивого, беспроблемного. Удобного. Девушек, которые, приходя в их компанию, тупо молчали, не понимая юмора Никиты, тихого рационализма и нежелания пустобрехания* Димы, не видели ничего хорошего в вечной вспыльчивости Серёжи и желания держать всё в рамках порядка, а Иду тут же записывали в список врагов. Ведь девушка и парень не могут быть друзьями.

Ни одна из подружек Серёжи не продержалась больше месяца.

И только Саша каким-то незримым призраком витала над их компанией, даже не будучи частью Смеющихся Морпсихов.

Может, поэтому Ида так к ней привязалась?

Из-за рассказов Серёжи о том, как Клевер где-то как-то накосячила. Или о её умении из раза в раз посылать матом взглядом.

Сегодня женщина впервые ощутила на себе это, когда Саша выразительно посмотрела на неё и протянула «Ида», требуя подробностей, а не отшучиваний.

— С Феодорой. С Савельевой Феодорой. Бабушкой Триш. По отцу, — нехотя пояснила Ида, решив, что хоть с кем-то она должна быть полностью откровенной. Даже если потом её история станет основой для рассказа.

Внушить себе, что она делится своей жизнью на благо чужому таланту, оказалось куда проще, чем признать, что ей до боли хочется быть хоть с кем-нибудь полностью откровенной. Чтобы её видели такой, какая она есть, без прикрас.

— И почему у тебя такие отвратительные отношения с бабушкой собственного ребёнка? Раз уж ты называешь её бесом? Или же всё-таки дьяволом? — спросила Саша с иронией.

Ида не услышала в её словах ни издёвки, ни желания объяснить, что то или иное действие неправильно — так очень часто говорила Люся, которая даже не замечала за собой, когда впадала в амплуа нравоучителя. И оттого Иде стало немного проще говорить. Откинувшись на спинку стула, она весомо так припечатала:

— Раньше я думала, что мы с ней ненавидим друг друга. Я даже в город вернулась только чтобы её позлить.

Саша вскинула голову, отложив в сторону карандаш, которым то и дело что-то записывала:

— А теперь?

— А теперь думаю, что мы с ней слишком хорошо знаем и понимаем друг друга, чтобы любить.

Обед давно миновал, а Ида продолжила скупо, но всё-таки достаточно детально рассказывать о своей жизни, ведь Ирина была лишь кусочком в пазле, что привёл к сегодняшнему дню.

Она рассказала о том, как после встречи с Ириной вернулась в театр, где её ждал Андрей, с которым у них были планы. В своём рассказе она ограничилась фразой:

— У нас случилась неприятная сцена, — оставив за бортом оры, крики и драку. Рассказывать Саше о том, как она пыталась выцарапать ему глаза, пока он целовал её и говорил ей в лицо гадости, Ида не стала. Нормальные люди не целуются во время драки и не бьют друг другу об голову бутылки с вином.

Андрей хотел устроить романтический вечер в гримёрке театра. Но не вышло.

Нет, они не переспали, Ида ушла в какой-то момент с гордо поднятой головой и оставшейся бутылкой вина, кинув ему напоследок:

— Какая же ты всё-таки мразь, Андрюша.

Потом была авария, рассказ о которой Ида подвела, как маркером, культовой фразой:

— У нас в стране две проблемы — дураки и дороги. А пьяные дураки на дороге ломают жизнь и себе, и людям.

Затем она пропустила несколько лет из своей жизни и перешла к смазанному, не слишком детальному и даже немного позорному рассказу о Кеше и незапланированной беременности. И, похоже, она впервые хоть кому-то честно, без прикрас, сказала правду:

— Не для карандаша будет сказано, — Саша, поняв намёк, тут же отложила карандаш и во все глаза уставилась на Иду, — Отец Триш — наркоман. И да, я знала о том, кем он был.

Слова прозвучали как приговор. Так, словно то, кем является один из родителей, может характеризовать ребёнка. Словно диагноз заболевания. Отец — наркоман, мать — алкоголичка. Ничто из этого не характеризовало Триш как человека, но было поводом, чтобы общество могло считать её ущербной. Неполноценной. Проблемной.

Ида боялась увидеть в глазах Саши осуждение. Ведь она девушка из благоприятной семьи. По крайней мере, такой образ вырисовывался у Иды при взгляде на её родителей. Отец строитель, мать гадалка — звучит куда лучше.

Однако Саша лишь горько и с пониманием улыбнулась. Так, как может лишь человек, переживший на себе нечто подобное.

— Мой дед алкоголик. Жуткий алкоголик с нотками лудомании. Мой второй дедушка тоже не лучше. У меня мама одно время боялась, как бы Дар не пошёл по их стопам, — Саша почесала шею. — Что до Савельева… Он лечится?

— Что-то вроде того… — уклончиво ответила Ида, но, наткнувшись на непонимающий взгляд Саши, всё же пояснила: — Лечить можно того, кто хочет лечиться.

— А он не хочет? — понимающе спросила Саша.

— В точку, — щёлкнула пальцами Ида.

— Бедные его родители. Не представляю, как бы я себя чувствовала на их месте.

При упоминании родителей Попугая Ида вновь вспомнила уставший взгляд Феодоры, которым та смотрела на неё, стоя на порожках полицейского участка, и женщину всю передёрнуло.

— В общем, вернёмся к сегодняшней ночи, — перевела она тему и пустилась в рассказ о том, как прошло её раннее утро.

Его девизом можно было назвать вымышленное слово «заниматерное», от «занимательного, доведённого до матерной крайности».

Придя в полицейский участок, женщина осознала всю степень своей непродуманности, а тут ещё и присутствие Ирины как обухом по голове ударило вкупе с тем, что Триш не отвезли домой, как Ида договаривалась, когда ей позвонили вечером.

Войдя в крохотное помещение, Ида настолько охренела, что прошла, наверное, целая минута полной тишины, прежде чем она сорвала дочь с колен Ирины и только потом обратила внимание на строчащего рапорт лысого полицейского, который выглядел довольным, как кот, обожравшийся свежего мяса, и на клюющую носом женщину в штатском, что засыпала, сидя на стуле у зарешёченного окна. И на волонтёров, с которыми блуждала по улицам субботним вечером. Тоже уставших и не сказать чтобы счастливых. При одном лишь взгляде на них, Иду обожгло чем-то очень похожим на стыд, и лицо у неё раскраснелось. Бедные люди… Они-то в этой драме вообще ни причём.

На Диму и Люсю, что волком смотрели из-за решётки, Ида даже смотреть боялась. Эти двое теперь уже точно запишут её в список своих врагов. И если после сегодняшнего няня не уволится, можно считать, что Бог есть, и идти ставить свечки во всех храмах мира.

Другую такую же хорошую и терпеливую няню женщина ведь точно не найдёт.

Однако, прежде чем Ида даже успела поздороваться с людьми, собравшимися здесь исключительно по её то ли вине, то ли воле, Ирина подскочив с лавки и, уперев руки в боки, начала орать.

Громко и с таким душевным надрывом она обвиняла Морину в том, что та украла ребёнка у Андрея и не даёт тому общаться в единственной дочерью. Своим криком она даже разбудила спящую у окна женщину.

А Ида так и остолбенела просто не зная, что ей делать и как реагировать. На кого орать и надо ли это вообще?

Тем временем, пока Ирина разыгрывала этот страдальческий театр одного актёра, с другой стороны к Иде подошла женщина, что спала у окна, и, представившись представителем опеки, принялась спрашивать у женщины, как та себя чувствует и как относится к сложившейся ситуации, попутно донося мысль, что всем им нужно к психологу, ведь после подобного непременно может случиться какой-нибудь посттравматический синдром.

— Да заткнись ты уже наконец, — Ида повысила голос на Ирину и, повернувшись в женщине из опеки, представившейся, кажется, Елизаветой Сергеевной, спросила: — Вы это о чем?

— Как же, — изумилась женщина, — родной дядя сговорился с няней, чтобы похитить ребёнка!

Ида моргнула. Раз, другой, третий. Пытаясь переварить услышанное, что получалось с трудом, ведь Ирина всё не унималась, и даже Елизавета Сергеевна попросила ту немного помолчать. И Ирина это сделала, но не из-за авторитета просьбы, а потому что её ребёнок, лежавший в переносном автокресле-люльке, вдруг проснулся и тоже начал орать.

Так что задать вопрос у Иды получилось только тогда, когда жена Андрея со словами, что её маленький пупсичек хочет кушать, ненадолго вышла из кабинета, продолжая буравить Иду гневным взглядом.

— Вы это о чём таком вообще говорите?

В вакууме тишины, образовавшемся после плача ребёнка, слова Иды прозвучали громом. Товарищ полицейский, который до этого на Иду внимания особо не обращал, что-то с упоением записывая на бланках, поднял голову от стола и произнёс:

— Сейчас допишу, а вы распишетесь, — выглядел он при этом довольным и радостным.

Ида покачала головой:

— Я ничего не буду подписывать, пока вы мне не объясните, что происходит, — и, скосив под дурочку, добавила. — И выпустите мою няню и брата! Почему вы их за решётку посадили?

— Потому что воровство — это преступление, — назидательно ответил полицейский, с которым Ида уже общалась. Тот самый, что не хотел принимать у неё заявление. Теперь он выглядел совершенно иначе и буквально упивался моментом своего превосходства. — А кража ребёнка с целью шантажа и выкупа — это ещё более опасное преступление.

— Да не делал я ничего подобного! — крикнул Дима и в сердцах ударил кулаком по решётке.

— А вас, гражданин, я попрошу не повышать голос на представителя правопорядка, — всё так же противно обратился он к Димке.

Сидящий за решёткой брат впечатление на Иду производил, мягко говоря, странное. Заросший, в полинявшей футболке, с синяком на предплечье.

— А что ему ещё делать, если вы отказываетесь слушать? — спросила Люся, сидевшая на лавке за спиной Димы.

— Вы, гражданка Селёдка, тоже не нарывайтесь. Содействие при похищении — это, знаете, тоже преступление.

— Вы что, опять? — возмутилась Люся. — Мне вам сколько раз говорить, что меня в городе не было? Я только в субботу прилетела!

— Ваш самолёт приземлился в пять утра, — настаивал мужчина. — У вас было предостаточно времени, чтобы доехать до дома, вывести девочку из квартиры и вернуться обратно к аэропорту.

— Вы камеры проверяли? — спросила Люся, и тут Ида только её разглядела. На губе у девушки красовался внушительный кровоподтёк.

— Не переживайте, мы запросила записи с видеокамер. И нам их скоро предоставят, — ответил ей полицейский и нагнулся под стол, выдёргивая вилку чего-то из удлинителя и вставляя туда другую.

— Вы их что, били? — неверяще и почти шёпотом спросила Ида.

Мужчина от неожиданности резко выпрямился, ударившись головой об стол. Потирая лысину, он во все глаза уставился на Иду.

— Вы за кого меня принимаете?

— Ни за кого. Я задала вопрос, не более.

— Вы хоть понимаете, что спрашиваете?

— Что вижу то и спрашиваю, — ответила Ида, начиная вновь кипятиться.

— Да уж, дамочка, — покачал головой полицейский, — я ещё в нашу первую встречу понял, что вы немного туги умом. Раз уж у себя под носом такой заговор не разглядели.

И он поцокал языком, как воспитатель в детском саду, сильно разочарованный непослушными детками.

— Вы на мой вопрос ответите или нет? — прошипела Ида, подавшись вперёд. Елизавета Сергеевна предостерегающе похлопала её по руке, но Ида лишь отмахнулась.

Полицейский обвёл глазами кабинет и, увидев волонтёров, что жались к стенке, зло махнул им рукой и попросил их последовать на выход, ведь их помощь больше не требовалась. Те, следуя то ли букве закона, то ли не желая участвовать в дальнейших разборках, поспешили ретироваться. Но стоило им только выйти за дверь, как та тут же распахнулась, и в кабинет со спящим малышом на руках влетела Ирина, чем вызвала всплеск эмоций у полицейского.

— Женщина, сколько раз мне повторять? Вы можете быть свободны!

— Я отсюда без Триш не уйду! — воскликнула Ирина. — Как я могу бросить свою кровиночку?!

У Иды от этих слов дар речи пропал. Какая, к чёрту собачьему, кровиночка?

И она, наверное, взорвалась бы, но тут уже Елизавета Сергеевна не стерпела и прозвучала голосом разума в этой клоаке абсурда:

— Ирина Игнатьевна, я же вам говорила, без теста ДНК вы и ваш муж не имеете к ребёнку никакого отношения.

— Как не имеем? — возмутилась она, и ребёнок на её руках вновь проснулся и захныкал. — Она спала с моим мужем! Да вы только посмотрите на Триш, она же вылитая копия Андрюши-младшего!

И, развернув своего хнычущего ребёнка, она принялась показывать его всем. Триш, которая все это время стояла возле ног Иды, поморщилась и произнесла:

— Неправда! Я не мальчик! Я девочка! И вообще я не копия. Копии на принтере делаются.

Кажется, в этот момент у Иды окончательно отказал мозг. Всего происходящего оказалось так много и всё это было так неприятно…

А тут ещё полицейский всё-таки смог выпроводить Ирину, угрожая ей тем, что привлечёт её по статье за то, что она мешает ему вести следствие, и та всё же вышла за дверь, причитая о том, что она куда более хорошая мать, чем Ида. Елизавета Сергеевна последовала за ней, наверное, чтобы объяснить, что без бумажки все крики Ирины — это просто возгласы букашки. Однако последним, что Ида услышала, прежде чем дверь закрылась, было то, как Ирина пыталась убедить представительницу опеки, что Триш с отцом будет лучше и что она, Ирина, будет лучше матерью, ведь только лучшие могут родить столько, сколько она, и опыта воспитания у неё на целый детский сад.

Когда дверь закрылась, полицейский, имя которого Ида всё никак не могла вспомнить, попросил Иду сесть. Что она и сделала, потому что стоять стало как-то тяжело. Так ещё и колено заныло, напоминая о себе.

Тем временем Триш, чтобы успокоить мать, произнесла:

— У дяди синяк из-за того, что вчера он ударился о дверь, когда диван заносил. А Люся упала, когда я побежала к озеру посмотреть на уточек.

Что ж, хоть что-то хорошее. Иде показалось, что внутри неё что-то вновь сломается, если она узнает, что из-за неё били дорогих ей людей. Достаточно и того, что карьера Люси теперь стояла под большим вопросом. Какова вероятность, что волонтёры не наделали фоток и не слили их в сеть?

— Понятно, — ответила дочери Ида и похлопала ту по спине, скорее чтобы успокоиться самой, чем успокоить Триш,

Полицейский же успел подписать протокол и, протянув его Иде, принялся складно излагать своё виденье произошедшего. В его представлении дядя с няней решили заработать на Иде. Няня прилетела в город, вывела ребёнка из квартиры, отдала дяде, и они держали ребёнка у него в квартире. В парк они сходили, чтобы ребёнок ничего не понял. А тем временем готовили коварный план, чтобы выманить деньги у убитой горем матери.

Ида всё это слушала молча, осознавая две простые истины: дело пахнет дурно сваренной кашей, которую ни съесть, ни свиньям вывалить нельзя, так ещё и разгрести самой не получится. Ведь мужчина напротив вцепился в свою версию мёртвой хваткой, и просто забрать заявление не получится.

Пока полицейский, упиваясь своей мнимой гениальностью, подталкивал к Иде документы, не слушая Диму кричащего из-за решётки, что всё это бред собачий, Ида вспомнила про Савельева и его знакомых в полиции. А ещё поняла, что, если дело не замять сейчас, в этой точке, которая и так слишком похожа на болотце, дальше будет только хуже и совершенно не смешно.

Когда Ида говорила Люсе про полицию, она не верила, что может дойти до такого. В реальности видеть брата за решёткой — это страшно. Страшнее только осознавать, что цепную реакцию запустила она сама.

Прочистив горло, Ида попросила:

— Можно я пойду покурю?

Полицейский понимающе усмехнулся и ответил:

— Да-да конечно.

Оставив сонную Триш в кабинете, Ида вышла на улицу, миновав маленький коридорчик. Она ожидала, что там её будут ждать Ирина и представительница опеки, но Елизавете Сергеевне удалось спровадить жену Андрея и тем самым вызвать у женщины чувство благодарности.

Елизавета Сергеевна сидела на пороге здания, подложив под попу папку с документами, и Иде пришлось обойти её, чтобы спуститься. Отойдя к урне, Ида достала пачку сигарет и закурила. Она успела сделать несколько затяжек, прежде чем представительница опеки спросила:

— А то, что говорила Ирина Игнатьевна, это правда?

Ида обернулась и во все глаза уставилась на неё. И, наверное, её взгляд вызвал у женщины дискомфорт, потому что она принялась оправдываться:

— Понимаете ли, я здесь только из-за неё. Точнее, во многом из-за неё. Она заявилась в полицейский участок и принялась кричать, что ребёнка нужно отдать ей. Потому что Триш — дочь её мужа. Но никаких доказательств у неё не было, да и в свидетельстве о рождении стоит прочерк.

Ида хмыкнула и решила разобраться хотя бы с этим вопросом без помощи третьих лиц:

— Я спала с её мужем задолго до рождения моей дочери. И результаты теста ДНК у меня есть. Если надо, могу предоставить.

Елизавета Сергеевна с каким-то даже облегчением выдохнула:

— Было бы прекрасно. Всё-таки вызов был, и мне нужно отчитаться. Бумажки и всё такое.

Ида кивнула:

— Вам в электронном виде или?..

— Как вам удобно, — махнула рукой женщина. — А касательно всей ситуации…

— Это неудачная шутка, которая вылилась в проблемы, — перебила её Ида, и глаза Елизаветы Сергеевны округлились от удивления.

— Подождите, но ведь…

— Никакого похищения не было.

— Слушайте, тогда почему вы об этом не сказали сразу? — на лице Елизаветы Сергеевны отразилось недоверие.

— Сомневаюсь, что если я хоть что-нибудь скажу ему, — начала Ида, имея в виду безымянного полицейского, — он мне поверит и закроет дело, да отпустит нас по домам со словами «шуруйте отсюда с господом».

— Вы уверены? — переспросила Елизавета.

— Более чем, — кивнула Ида.

— Тогда пока не заходите. Я попробую поговорить с Геной. У нас с ним достаточно неплохие отношения, я как-то помогла ему оформлять разрешение на продажу квартиры.

И, жестом приказав Иде стоять на месте, Елизавета Сергеевна поднялась и унеслась обратно в здание — вести разговор с человеком, в желание которого замять дело Ида просто не верила. Особенно после всего того, что она наговорила этому Гене в субботу и какими карами небесными она ему угрожала, если они не найдут её ребёнка.

Поэтому, закурив вторую сигарету и мысленно убедив себя в том, что помощь Савельева куда весомее возможных последствий и его требований, женщина набрала номер телефона.

Вот только она не подумала, что трубку может взять не он…

Глава 25.2 Пакт Жабы и Попугаихи

Первой мыслью Иды, когда она услышала в трубке голос Феодоры, было бросить эту трубку в урну и поджечь.

— Привет, а я всё думала, когда же ты позвонишь. Даже телефон у Илюши взяла. Что, не можешь найти нашу внучку?

А ведь женщина считала, что это утро уже не может стать хуже. Но, как говорится, нет предела совершенству, нет дна, которого нельзя пробить и нет горы, с которой нельзя свалиться. Зато есть то поганое утро из квинтэссенции всех проблем Иды Мориной. Не хватало что разве Кеши и Андрюши, которые прилетели бы на голубом вертолёте и показали бы ей бесплатно кино.

В тот момент Иде стоило большого труда взять себя в руки и спокойно, без драмы в голосе, попросить:

— Позовите дедушку Триш к телефону. Пожалуйста, — последнее слово Ида буквально выдавливала из себя.

Феодора на том конце сети изумлённо хмыкнула:

— О, какие мы вежливые, — и замолчала на несколько секунд, словно обдумывая просьбу Иды. — Извини, но нет. Я не буду его будить. У Илюши сегодня была очень сложная операция, и он вернулся домой только за полночь. В его возрасте это весьма неполезно.

— Вау, какие мы заботливые, — хмыкнула Ида, не удержав яда при себе. — Но он мне нужен. Так что разбудите.

— Бегу и падаю. Только пятки вазелином смажу. Хотя подождите, тут целая полоса препятствий из банановых шкурок. Наверное, не получится.

— Это не смешно! — сквозь зубы процедила Ида, с силой вжимая окурок в перила, чтобы затушить.

— А кто сказал, что я шучу? — с наигранным изумлением спросила Феодора, и Ида даже представила, как та невинно пожимает плечами. — Кстати, как там продвигаются поиски внучки? В посте писали, что она сбежала из дома рано утром. Что, ты настолько замучила бедную девочку, что она решила уйти?

От этой «бедной девочки», произнесённой елейным и полным сострадания голоском, Иду аж передёрнуло.

— Хватит ломать комедию, — сдерживаясь, попросила Ида. — И позовите…

— Я ничего не ломаю! — вспылила Феодора, которой никогда надолго не хватало. — И никого звать не буду. У Ильи была тяжёлая операция, он перенервничал. Вернулся домой, а у него давление под сто шестьдесят скакнуло. Он выпил таблетки и лёг спать. Я не буду его будить. Не хватало мне ещё и мужа из-за тебя от сердечного приступа откачивать.

Удивительное дело, но она не кричала и не визжала, как обычно, а говорила тихо и зло, как мать публично отчитывает ребёнка так, чтобы этого никто не заметил. И этот контраст с её обычным сильно истеричным поведением Иду словно бы немного отрезвил.

— Но мне нужна помощь, — как-то даже растерянно произнесла она.

— Не могут найти девочку? — теперь уже без издёвки в голосе произнесла Феодора. Похоже, немного всё-таки проникнувшись беспомощностью Иды.

— Да нет, дело не в этом, — ответила Ида и, достав из пачки очередную сигарету, вновь закурила, решаясь на то, чтобы попросить помощи. Прекрасно понимая, что Феодора не тот человек, что поможет ей безвозмездно. Скорее всего, Савельева выкрутит всё в свою пользу. Но стоило только вспомнить Диму за решёткой, как все сомнения сдуло морским бризом. Мягко, но решительно.

Выпустив облачко дыма в сизый рассвет, Ида выдала Феодоре сжатую версию событий выходных, а, когда она закончила, мать Попугая удивлённо так произнесла:

— Нет, я, конечно, с первой встречи поняла, что ты дурная, но чтоб настолько…

Ида скривилась от её слов, но придержала язык, чтобы не высказать так и цеплявшийся к нему комментарий о наблюдательности Феодоры и понимании того, что её сын наркоман чуть ли не со школьной скамьи.

— …Тебе нужно было ещё в субботу к нам приезжать, я бы давно позвонила Филатовой, у её мужа после ухода на пенсию подвязок много осталось в полиции, и мы бы это дело замяли. Ладно, жди, я ей позвоню, и мы что-нибудь решим.

— А цена? — спросила Ида, прежде чем та успела положить трубку.

— Что, не веришь в мою безвозмездную помощь? — усмехнулась Феодора.

— Я, конечно дура, но не настолько, чтобы верить вам.

— Циничная же ты сука, Ида. Даже не представляю, что Кеша мог в тебе найти.

— Так что с ценой? — настояла на своём Ида. Ей нужно было сразу обговорить условия, подписывая этот жабно-попугагаечный пакт. Не хотелось покупать кота в мешке, а, открыв, узнать, что в нем сидит гадюка.

— Мы всей семьёй поедем к Кеше, конечно же, — словно само собой разумеющееся ответила Феодора.

От чего бежала, на то и напоролось.

— И что, вы даже не попытаетесь отнять у меня дочь? — с издёвкой спросила женщина.

— А зачем оно мне надо? — искренне удивилась Савельева.

— Ну как же, — саркастично хмыкнула Ида. — Нравоучить, наказать, показать своё превосходство и важность.

Ответом ей стала гробовая тишина на том конце сети, словно бы Феодору огорошило подобное заявление. И пока белый шум давил на уши, Ида успела испугаться, что так всё и закончится и ей придётся расхлёбывать кашу самой.

Но тут её слух резанул короткий смешок.

— Да уж, — Феодора прочистила горло. — Ты слишком высокого мнения о своей персоне. Зачем мне создавать себе проблемы, чтобы наказать тебя? Головой-то своей подумай. Я не слишком-то люблю эту девочку, что взваливать на себя ответственность за неё. Мне сына хватает.

— Вы ведь даже не дали себе шанса её полюбить, — ответила Ида и удивилась сама себе.

— Нет, не дала, — согласилась Феодора. — А зачем оно мне? У меня есть сын. Плохой он или хороший — это неважно, я всё равно его люблю.

— А она его дочь, — возразила Ида.

— Это тоже неважно, — отмахнулась Феодора, но, немного помолчав, вновь продолжила: — хотя знаешь, у меня есть подруга, и мы с ней часто разговаривали на эту тему. У неё есть дочь и трое внуков. И она в них души не чает. Во внуках, а не в дочери. После рождения первого она просто переключилась на них, направив на внуков всю свою любовь. А дочь всё, уже получила свою порцию любви. Для меня же этого чуда не случилось. Кеша — он мой сын и навсегда им останется. Он моя ответственность, и ради него я готова на всё. А его дети — это его ответственность. Его и твоя. То, что он не способен взять на себя ответственность, не означает, что я должна брать её вместо него.

— Интересная логика, конечно, у вас, — хмыкнула Ида.

— Уж какая есть. Ну что, мы заключили сделку?

— Да, — нехотя ответила Ида, мысленно подписывая пакт.

— Отлично. Жди.

Феодора первой положила трубку. А Ида, потушив сигарету, закурила ещё одну. А потом ещё. В последнее время она курила больше, чем обычно. Намного больше.

Кажется, она выкуривала уже третью сигарету, когда из-за двери старенького полицейского участка показалась Елизавета Сергеевна и попросила Иду войти в кабинет и поговорить с Геннадием Даниловичем — так, оказывается, звали полицейского.

— Не переживайте, — подбодрила её женщина, в качестве дружеского жеста похлопав по руке. — Он понял ситуацию.

— В общем, — подытожила свой рассказ Ида, — пока я сидела с ним и объясняла, что всё происходящее лишь нелепая шутка, Геннадию Даниловичу позвонил кто-то вышестоящий и попросил замять дело. Что, собственно, он и сделал. Мы всем семейством дружно подписали документ о том, что не имеем друг к другу никаких претензий и все вместе сфотографировались в полицейском участке. Фото, надо сказать, получилось так себе. А я теперь счастливая обладательница парочки-другой направлений к детскому и семейному психиатру. Елизавета Сергеевна впихнула их мне со словами, что она не может ничего не сделать. Ещё попросила явиться на несколько консультаций и прислать документы по ДНК-тесту. Но это уже так мелочи… Классная она девочка, понимающая.

— Знаешь, — заметила Саша, в очередной раз затачивая карандаш — где-то в процессе разговора она попросила точилку у официанта, — это немного, самую малость, противоречит твоим словам о подшиве дела.

— Ты это о чем? — непонимающе переспросила Ида.

— Да о том, что ты сказала мне по телефону. Я, честно говоря, представляла более патовую ситуацию.

— Да я, наверное, на эмоциях была, вот и сказала, что думала. Злит меня вся эта ситуация. Димка обиженный домой уехал. Ещё бы, он в полицейском участке никогда не был. Люся расстроенная из-за всего случившегося — трясётся, что информация может попасть в сеть, и её потом ни в одну нормальную семью не возьмут. Да тут ещё и Андрей мой телефон раздобыл.

Ида подняла смартфон и показала экран, на котором было уже под тысячу звонков с незаписанного номера.

— Без понятия, откуда он номер достал, я его после аварии сменила. Теперь, наверное, придётся снова менять.

— Настойчивый товарищ, — выдала Саша, брезгливо поглядывая на экран, когда на нем вновь загорелся звонок.

— Ага. Первый раз позвонил, когда мы с Люсей садились в машину Феодоры. Я не говорила, что она забрала нас из полицейского участка?

Саша отрицательно покачала головой.

— В общем я тогда механически, даже не глядя на экран, ответила на звонок. И сразу бросила трубку, когда услышала его «привет». А он с тех пор и звонит.

— Может, заблокировать номер? — предложила Саша.

— Я так с первым и поступила. Но он начал звонить с другого.

— А дочь где?

— У Савельевых вместе с няней играет с дедушкой, — и, открыв галерею, Ида показала присланное Люсей фото, где дедушка с внучкой, сидя на веранде, строили башни из кубиков. Саша умилённо улыбнулась, увидев девочку.

— Она у тебя красивая.

— Да, действительно, — кивнула Ида.

Пока они сидели в баре, на город плавно наползал вечер, и женщина с удивлением заметила, что было уже около семи часов. И получалось, что с того момента, как Ида уехала от Савельевых, прикрывшись необходимостью поработать, а под постоянное жужжание пил работать невозможно, прошло уже больше десяти часов. Часов, которые она хотела провести в одиночестве, а на деле больше половины времени проговорила с Сашей. И не сказать, что ей это не понравилось. Всё же Клевер была очень уютным человеком. Комфортным и удобным, но в хорошем смысле.

Бар же за это время успел наполниться людьми — за другими столиками теперь сидели шумные компании, которые немного разбивали ту тихую камерность, которая была здесь с утра.

Ида думала предложить Саше перейти в какое-нибудь другое, более тихое местечко, и по-человечески поговорить о Серёже. Все же ей было стыдно, что она так глупо спалила его. Но тут телефон Саши зазвонил, и она, достав его из кармана джинс, тихо ругнулась и, извинившись перед Идой, ответила на звонок.

— Да, Нин. Нет, я не дома. А ты что, уже пришла? Блин, извини, я скоро подъеду.

По Сашиным словам женщина поняла, что никакого дальнейшего разговора не получится. Саша положила трубку и со слегка сконфуженной улыбкой произнесла:

— Извини, мне пора.

— Ничего страшного, — махнула рукой Ида. — Друзья ведь на то и нужны чтобы встречаться. Общаться.

— Выслушивать их пьяные душевные стенания, — сострил Саша.

— И это тоже.

— Ты сейчас домой? — спросила девушка, жестом подзывая официанта, чтобы попросить счёт.

— Нет, к Савельевым. Я пока не готова пойти домой. Боюсь, что удушу мать во сне её же ночнушкой, настолько меня всё злит. Хотя ноутбук всё же забрать нужно. Работу никто не отменял.

— Понимаешь теперь, каково было твоему брату, когда ты посылала странных личностей на порог его дома?

— О, и ты туда же! — Ида взмахнула руками и громко на весь бар произнесла: — Ну-ка, вы все, киньте в меня камень, если вы тут без греха.

Все собравшиеся посмотрели в её сторону. Кто-то ухмыльнулся, кто-то предложил кинуть салфетку.

Саша же лишь улыбнулась и ответила:

— Знаешь, если бы я каждый раз дистанцировалась от матери в ответ на её выходки, возможно, мы бы уже давно не общались в принципе. Один только случай, когда она отправила нас в дождь копать петров крест. Это такое растение с огромной корневой системой, похожей то ли на гриб, то ли на волос с большими, но очень хрупкими чешуйками. И вот мы сначала его копали-копали — а он огромный и хрупкий, постоянно обламывался, — а потом мы его с братом мыли в ледяной воде, потому что под каждой этой чешуйкой была земля, и её нужно было оттуда достать, чтобы мама могла сделать настойку. И пока мы с Даром отмывали грязь в ледяной воде, мама сидела дома и дочищала корни зубной щёткой. Неудивительно, что после этого случая брат всеми правдами и неправдами избегает таких трудовых повинностей.

— И сколько вы их мыли?

— Семь часов, стоя в ледяной луже. Потому что эта мадам не пустила нас мыть корни в доме — канализацию землёй забьём. А земли там было в пять раз больше, чем корней. В общим, мы сначала устроили у бабушки в огороде озеро, а потом прокапывали чуть ли не Венецию, чтобы отвести воду с участка. После чего Дар сказал, что он в жизни больше не возьмёт лопату в руки.

— Интересное у вас семейство, однако, — протянула Ида, а Саша в ответ рассмеялась.

— Это ещё ничего. Вот когда Дар в компании со своими музыкантами отсасывали воду из бассейна...

— Что, прости? Ты, наверное, формулировку не так выбрала?

— Если бы. Всё, наоборот, очень точно: они ртами отсасывали грязную воду из бассейна. Потому что он очень медленно сливался, а кто-то из них вспомнил физику и систему с сосудами, — в этот момент наконец подошёл официант, и Саша, попросив счёт, продолжила: — Вот нарезали они, значит, шлангов, накидали их в бассейн и принялись сливать воду. Нахлебались они, конечно, знатно, зато бассейн быстро слили. Я потом ещё долго шутила на тему, что мой брат может качественно осушить болото.

Представив эту картину, Ида сначала подавилась воздухом, а потом её прорвало на истеричный смех. И она вдруг поняла, что то, о чём говорит Саша и то, как она об этом говорит, действительно смешно. В отличие от танцоров на лестнице Димы, которые перепугали его до чёртиков.

Вскоре Саша расплатилась и ушла, предложив встретиться завтра и поболтать, на что Ида ответила согласием. Саша, как настоящий автор, забрала все свои записи с собой, и Иде стало даже интересно, напишет ли она что-то эдакое по мотивам её жизни или же нет. Всё же она дала ей добро. И грех было бы не воспользоваться такой драматичной историей в своих целях. Людям же нравится иногда почитать про чужие проблемы с башкой.

Ида ещё долго сидела в баре, наблюдая за людьми. Они веселись и пили. Их жизнь била ключом. Жизнь же самой Иды напоминала ей самой застоявшееся болото, которое срочно требуется отсосать.

Погрузившись в раздумья, она ещё некоторое время продолжила сидеть за столиком. В какой-то момент к ней даже подсел парень — тот, что предложил кинуть в неё салфетку, — и Ида с ним немного пофлиртовала, но, когда он предложил заказать ей пивка, был послан далеко не лестными словами в далёкие-далёкие страны. И парень, в отличие от Иды, оказался разумным и не стал вступать с ней в спор и просто ушёл. Наверное, у него сработал инстинкт самосохранения.

Больше к ней никто не подсаживался. А ей было и не нужно. Вряд ли какой-нибудь обычный парень из бара мог понять её тонко-токсичную душевную организацию, где от ненависти до любви не просто шаг, а взгляд или иногда даже вздох.

Андрей всё не унимался и звонил, а количество пропущенных на телефоне уже перевалило за тысячу. Это сколько же у него свободного времени на этих его гастролях?

С одной стороны, Иде было интересно, что эта тварь может ей сказать. А с другой — она понимала, что, если не хочешь наступить на грабли, просто не ходи там, где они могут лежать. Собравшись с силами, Ида и этот номер отправила в блок.

Ведь Андрей был действительно последним человеком, с которым она хотела бы разговаривать в этот день, на этой неделе, в ближайший месяц… или, пожалуй, всё-таки в ближайшее десятилетие.

Ида просидела в баре до полуночи. И когда поняла, что её родители уже, скорее всего, спят, вызвала такси и поехала домой. Она тихонько пробралась в квартиру, забрала свои вещи и на том же такси отправилась к Савельевым: ждать, когда Феодора скажет, что пора бы уже навестить папулю. И надеяться, что хуже быть уже не может.

Глава 26.1 Когда Ведьма готовит подарки?

Уходя от Иды, я чувствовала себя так, словно бросала смертельно больного родственника в хосписе и больше не собиралась никогда к нему приходить. Такое странное, совершенно не обоснованное чувство вины напополам с жалостью. Мне было до абсурдного жаль её. Человека, который даже не понимал того, что своими руками раз за разом тащил в свою жизнь проблемы, образуя то самое болото, из которого не выбраться. Что-то среднее между трясиной и зыбучими песками.

Вот только, несмотря на мои чувства, тащить её к Нине было бы глупо. Ну вот как бы я Яйцевой это объяснила? В голове тут же созрела фраза в духе:

«Здравствуй, Нина, это Ида, и по сравнению с ней твои жизненные драмы с Мочалиным не так уж и серьёзны. Смотри на неё и никогда так не делай. А если делай — то точно не так».

О да, это было бы прекрасно, но, как я уже и сказала, глупо. И банально невежливо. Ведь Нина хотела поделиться своими любовно-дебильными подвигами со мной, а не с Мориной.

Мне начинает казаться, что в ближайшее время я стану не автором, а биографом всех сирых и убогих. Главное под каждой книгой делать приписку, что все совпадения с реальностью случайны, а персонажи полностью вымышлены. А то соберутся все эти дамы от проститутки до балерины и придут ко мне, чтобы настучать по голове, и ни одна моя альтернативно-одарённая личность мне не поможет. Ведь, к сожалению, у Саши со всеми её растроениями и расчетверениями личностей сумоиста или боксёра среди них не наблюдается.

Так и получилось, что моё предложение встретиться завтра с Идой было своеобразной сделкой с собственной совестью. Мол, смотри я не забываю о тебе и не забиваю на тебя. Я хороший человек, а не кусок протухшего сыра.

Понимаю, как нелепо это выглядит со стороны, ведь мы с Идой не подружки и ничего не должны друг другу, кроме вовремя подведённых дедлайнов.

И все же меня в ней что-то цепляло. Интересный она человек, сто процентов тяжёлый, как сорокатонник щебёнки, но интересный. Даже захватывающий.

Добираясь до дома по залитым красным и серым вечерним улицам, я всё думала про Иду и про её любовную драму. А ещё ловила себя на мысли, что придуманное название для истории о Ведьме куда больше подходило Мориной.

«Водительский отворот» — почти девиз для её отношений с Андреем. Хоть она достаточно скупо рассказывала об их расставании и последовавшей за ним аварии, мне почему-то казалось, что там пряталась невысказанная боль. Боль от бесконечной манипуляции и жестокого предательства, приправленная встречей через года.

Ведь если бы у неё не болело, она об этом не вспоминала бы. А если бы и вспоминала, то говорила бы скорее с юмором, как я о Лёшике. Хотя сравнение, наверное, неуместное: он меня не придавал, а просто трепал нервы. Причём делал это очень глупо.

Подал в суд на бывшую девушку за то, что она его ударила в пылу ссоры, так ещё и потребовал вернуть подарки. Как же ржала тогда моя адвокатша, когда я принесла передавать подарки, а они уместились в один пакет из продуктового. Частью этих подарков был допотопный сервиз, который он купил домой, когда мы съезжались, и всё наше совместное житье-бытьё он валялся на верхних полках в кухонном шкафу. И я честно собиралась его ему отдать, но в момент передачи «гостинца» он меня так взбесил, что я кинула коробку на землю и поплясала на ней. А когда мне сказали, что я должна отдать за него деньгами, я достала из коробки чек на пятьсот рублей. Да, мы даже не достали чек из коробки, настолько важным для него был этот сервиз.

В общем, предъявив всем присутствующим чек, я сказала, что мне нужно сходить в машину за деньгами, а сама прошлась по всем близлежащим районным ларькам и размела пятьсот рублей по копейкам.

Бедный Лёшик… Тот момент, когда я насыпала ему в ладошки деньги из целлофанового пакетика, морально окупил все мои «страдания» в этих отношениях.

А мой адвокат, сука по натуре и гадина по характеру, мило предложила ему все это пересчитать. Лёшик отказался.

Так что из отношений с Лёшиком я вышла без потерь в самооценке. Ида же вышла с травмами и проблемами. Поэтому сравнивать нас тоже глупо.

Когда я подъехала к дому, Нина ждала меня на лавочке возле подъезда в компании бабулек из ОПГ, которых явно интересовало всё новое на территории двора. А блондинка с бутылкой дорогого шампанского в коробке — это явно то, что подходит под маркировку «новенькое».

И если я в компании бабулек чувствовала себя нормально, то Нину эта компания явно смущала, а потому она уставилась на меня, как на спасительницу всех утопающих разом, когда я припарковалась возле дома и пошла к ней, попутно доставая ключи из кармана.

— Сашенька, это твоя подружка? — спросила баб Маша, когда я поприветствовала их и, подхватив Нину под локоток, повела её в подъезд.

В ответ я неоднозначно ответила:

— Что-то вроде того.

А разъяснять ничего не стала, потому что тяжёлая металлическая дверь, прежде чем баб Маша успела что-то спросить, нас разделила.

— Они такие неугомонные, — шёпотом пожаловалась мне Нина, пока мы ждали лифт, — И любопытные. Все пытались выведать у меня к кому это я такая расфуфыренная явилась. Мол, хорошие девочки такие короткие юбки не носят, а, значит, я точно пришла либо к какому-то Егору из седьмой, либо к Максиму из двадцать пятой. Они меня ещё предостерегли, что у Максима таких, как я, пачки, и чтобы я не рассчитывала на то, что он пропишет меня у себя в квартире. Ведь он мерзкий мальчишка и вообще квартира ему досталась в наследство от бабки.

— А Егор? — спросила я, смутно пытаясь вспомнить, о ком это они вообще говорили. Каюсь, я не особо знаюсь со своими соседями и кроме что ОПГ-шных бабушек мало кого знаю. Да и их-то я узнала только потому, что они не дали мне другого шанса, поведав мне всё о моей квартире, когда я ещё с риелтором ходила её смотреть.

— Сказали, парень он хороший, но непутёвый.

— Это как? — изумилась я, и тут лифт звякнул на первом этаже.

— Говорят, глуповат Егорка, — ответила мне Нина.

Двери лифта распахнулись, и на нас уставился огромный лысый мужчина и басом спросил:

— И кто это такое говорит?

Мы с Ниной переглянулись, и она слегка испуганно ответила:

— Баб Маша, кажется.

Губы мужчины дрогнули, и он, махнув рукой, произнёс:

— А, ну тогда ладно. Она мне это с детства говорит. Всё никак не простит, что я предложил ей съесть кулич из песка, на который Макс предварительно нассал.

Егор, судя по всему, вышел из лифта и придержал нам двери, пока мы с Ниной слегка ошалело входили туда.

Дверцы плавно закрылись, отрезая нас от Егора, и только тогда мы с Ниной переглянусь и дружно рассмеялись. Сначала тихо, а потом громко. Чем нехило так задали тон всему последующему вечеру.

Надо заметить, лёгкому вечеру.

Нина в какой-то степени действительно относилась к категории женщин, которых называют «девушка-праздник». Причём заряжала она не только мужчин, но и женщин.

И на фоне Нины с её миленькими хиханьками да хаханьками, Ида показалась мне бесконечной чёрной дырой.

Расположившись в моей гостиной, мы раскупорили бутылку дорого полусладкого игристого вина, которую Нина принесла с собой. И пока я намывала бокалы, она рассказывала мне о судьбоносной встрече: её, с бутылкой в вино-водочном отделе, и мужчины, который ей эту самую бутылку купил.

— В общем стою я выбираю вино, — начала она, — а ко мне подходит мужчина и говорит: «Девушка, я смотрю, у вас в кошельке так много карт. Я тоже карты люблю. Я их коллекционирую».

Слегка басовитые слова в её исконно женском исполнении звучали просто прекрасно.

— То есть он похвастался перед тобой, что у него много кредитных карт?

— Почему сразу кредитных? Может, скидочных, — пожала плечами Нина. — А вообще это был просто подкат. Я такие за версту чую. И я ему ещё даже ничего ответить не успела, а он уже продолжил: «У вас много карт, у меня много карт. Нам надо дружить».

— Я надеюсь ты послала его? — не знаю, почему, но ко мне в магазинах никто никогда не подкатывал.

— Нет, — слегка удивлённо ответила Нина. — Я что, дура что ли? Я ему сказала, что я карты не коллекционирую, но от бутылочки хорошего вина не откажусь. Ну, он и начал меня расспрашивать, какое вино я люблю, а я и выбрала самое дорогое, что было в магазине. А когда он оплатил вино и попросил мой номер, я сказала что мой телефон разряжен, а у меня проблемы с цифрами, и я не помню. А чтобы не расстраивать дядечку, достала из сумочки карандаш для губ, и он записал свой номер на моей руке.

И Нина показала мне ладонь со смазанными цифрами.

— И ты ему позвонишь? — спросила я, ставя бокалы перед ней, чтобы она их наполнила.

— Нет, конечно, я же Фимочку люблю.

Совершенно серьёзно ответила мне Нина, и я поймала себя на мысли, что банально не понимаю, как в человеке может уживаться хитрость и наивность. В моем представлении эти две черты характера должны быть взаимоисключающими, а у Нины же они образовывали своеобразный симбиоз.

В общем начав с одной бутылочки винца, мы на ней не остановились. Тем вечером на пороге моего дома случилось поистине религиозное паломничество: каждый раз, когда у нас заканчивалась бутылка, Нина звонила какому-нибудь мужчине, плакала в трубку, и уже через полчаса нам привозили новую бутылку.

Случилось это ровно шесть раз, в каждый из которых Нина выходила за порог, рассказывала слезливую историю о том, как её подругу бросил парень, и поэтому она не может пустить ухажёра в дом, а затем возвращалась с букетом цветов и бутылкой дорогого вина. Каждый раз разного.

И, что самое удивительное, попутно она умудрялась вводить меня в курс событий её микродрамы с Мочалиным.

А мы с Тазиком смотрели на всё происходящее со стороны и офигевали.

Удивительно, как в этом мире могут существовать такие женщины, ради которых мужчина готов сделать всё. И не один мужчина, а целая толпа. А ей в это время нужен только её задохлик, который бегает от неё и кричит через плечо «чур меня».

Нинина же драма оказалась простой и совершенно не трогательной. По крайней мере для меня, наблюдающей за её паломничеством.

Собственно, после того, как Нина бросила трубку, прервав тем самым разговор со мной, и зарёванная вышла из кабинки туалета — женского, стоит отметить, — первым человеком, с которым она встретилась, оказался Серафим.

Ничего не понимающий, но испытывающий чувство необоснованного стыда Серафим. Не доросший до состояния мужчины мальчик, для которого любая кричащая женщина ассоциируется с мамой, которая ругает его по поводу и без.

В его появлении на кафельно-белой арене Нина видела поступок джентльмена, я же не увидела ничего, кроме неумения противостоять ментальному натиску. Ведь чем ещё были Нинины крики и возмущения на тему «почему мне дарят цветы другие мужчины, а не ты» как не психологической атакой. Пускай неосознанной, ведь Нина в принципе действовала очень импульсивно и сначала делала, а лишь потом думала. Но тем не менее атакой.

И я все ещё пребывала в уверенности, что Мочалин боится Нины. Я бы, наверное, тоже боялась бы, если бы мне строили глазки, выслеживали меня в лесу и кидались бы в меня цветами, называя всё это великим словом «любовь».

Но тем вечером во мне было слишком много игристого вина, поэтому я просто слушала.

Слушала о том, как Нина рыдала на плече у Фимочки в туалете «Рекламамы», и о том, как она вновь жаловалась ему на то, что она его любит, а ему всё равно. Что совершенно не вязалось с её концепцией великих завоеваний. Слушала, как он предложил ей пойти поужинать, потому что физически не мог уйти от рыдающей девушки, и как она провела потрясающий вечер в круглосуточной шаурмечной в компании Фимочки, дрянного кофе и шаурмена Арсена, к которому каждые пол часа заходили то ли друзья, то ли братья.

Слушала о том, как они разговаривали слегка неуверенно, но откровенно. Нина поведала Серафиму, что у неё тоже есть хобби. Она, конечно, не рисует порнушку, но очень любит любовные сериалы и романы эротического содержания. Пытаясь быть открытой, она даже поведала, как читала БДСМ-фанфики про любимых актёров. И даже в красках описала сцену из одного, где кого-то очень жарко поимели плёткой.

На этом моменте, признаюсь честно, моё вино игриво пошло носом, когда я представила Нину, громко и с жестами рассказывающую и чуть ли не показывающую, как и кто кого имел, в шаурмичной с армянами. Испуганного Серафима моё больное воображение нарисовало само.

На мой искренне недоумевающий взгляд Нина невинно ответила:

— А что? Я просто пыталась дать ему понять, что я в теме. И что не нужно стесняться своих интересов. Что я пойму его и приму любым.

— Понятно, — только и смогла, что выдавить я, а Нина продолжила свой рассказ.

В общем, литературно перейдя в эротическую плоскость и углядев на лице Мочалина что-то, что Яйцева интерпретировала, как сексуальное желание, радостная и окрылённая влюблённостью Нина предложила Серафиму закончить вечер у него дома, а он слегка сконфуженно ответил, что у него дома мама. Нина ему, конечно же, не поверила, ведь это же самая тупая отмазка на свете. Но она ему мило улыбнулась и сделала вид что приняла за чистую монету его лживые слова.

Припомнив Серафима и его самую малость простоватый вид, я почему-то решила, что слова его не разу не были лживыми, и что в квартире у него с вероятностью в девяносто процентов действительно сидела мама и ждала сыночка за кружкой чаёчка, изучая контуры чей-то нарисованной груди.

Припомнив о том, как закончился вечер, Нина грустно вздохнула и подытожила:

— В общим, я решила не навязываться ему. Если он меня сейчас не хочет, зачем насильно тащить его в постель. Я и подождать могу.

И в её словах так и прослеживалась эта бронебойная уверенность, что, если он не хотел её прошлым вечером, значит, захочет следующим или через неделю. Вариант, что он вообще не захочет, в картине мира Нины просто не фигурировал.

Но я не заострила на этом внимания, потому что в этот момент у меня как раз зазвонил домофон, и Нина ушла открывать очередному ухажёру дверь моей квартиры.

Развалившись на диване и поглаживая мурлыкающего кота, я всё никак не могла понять, зачем Нине в её галерее мужчин нужен один-единственный портрет Мочалина. Она зациклилась на нём, как на идее фикс: вот будет у неё Фимочка, и тогда она будет счастлива, тогда она заживёт. У меня в универе была такая шапочная знакомая, которая вечно худела с понедельника и вечно говорила, что заживёт, когда скинет несколько лишних килограмм. Соглашусь, абсурдно сравнивать человека и похудение, но всё же наличие алкоголя в крови настраивало меня на философский лад, пока я слушала, как Нина очередному мужчине рассказывает, какая у неё бедная подруга Саша и как ей тяжело сейчас, ведь её парень бросил её и укатил с какой-то Алёхиной на моря. Если что, Нина постоянно забывала имя женщины, которое называла, и без зазрения совести скармливала другое.

Шестого ухажёра Нина, будучи уже порядком пьяной, с трудом сплавила с моего порога, и то только потому, что я, понимая, что тот отчаянно не хочет уходить, принялась истошно вопить и кричать, что я позвоню своему парню и скажу ему всё, что о нем думаю, и вообще сделаю порчу на понос его новой бабе, а потом вырву ей волосы и приделаю к кукле вуду и буду тыкать в неё иголками, чтобы эта гнида сдохла мучительной смертью.

— Вот видишь? — услышала я шёпот в коридоре. — Я же говорю, она неадекватна!

Затем хлопок двери, и Нина вновь в моей гостиной, еле сдерживая смех плюхается на моё рабочее кресло. Но виток Мочалина уже сдвинулся вниз по спирали, и Нина принялась рассказывать мне про Артурчика, который, услышав мои вопли, испугался и буквально сам убежал.

Шестую бутылку мы с ней так и не допили, потому что банально вырубились. Я на диване в обнимку с котом, а Нина — на полу в обнимку с бутылкой.

Тихий женский вечер. Без приключений на наши попы, где мы не подрались в кафе и не заблевали мамин унитаз. Это успех. Можно считать, что мы с Ниной вылезаем из ямы кринжа. Если так пойдёт и дальше, то на нас можно будет вешать ярлык «почти нормальные». Главное, чтобы ярлык навесили не в морге.

Глава 26.2 Когда Ведьма готовит подарки?

На утро я пожалела о каждой выпитой бутылке, о каждом бокале и о каждом глотке. Я пожалела даже о том, что у меня есть рот и что я умею пить. Что у меня есть горло и что оно может сохнуть. Пожалела о том, что мне не шестнадцать и у меня может быть похмелье. Трижды вспомнила мамину науку, о том, что на каждый бокал шампанского должно быть минимум два бокалы воды. Посчитала, сколько я в принципе выпила воды за прошлый день… спойлер: достаточно мало.

И всё это я проделала, пока только отрывала слипшиеся глаза. Попутно я ещё умудрилась обматерить себя, ведь спать на диване — это буквально каторга для моей спины.

В который раз убеждаюсь, что пить мне противопоказано.

С горем пополам, с головной болью, тошнотой и желанием если не убивать, то мучить, я встала с дивана, растолкала Нину и отправила ту на работу. И, умываясь ледяной водой, дала себе обещание, что больше я пить не буду.

Затем выпила таблетки от головы и села работать, попутно тихонечко матеря своих коллег, что нагружали мой мозг информацией разного толка и характера.

Ближе к обеду, когда боль уже грозила перерасти в мигрень, я написала Дару и попросила его привезти мне маминого чая, потому что мои запасы оказались пусты как погреба крестьян после долгой зимы.

Братец в такие моменты бывает полезен, как никогда. Только когда у меня похмелье я понимаю его ценность, как личности. Он тут же написал, что скоро приедет и попросил не умирать до появления спасательной бригады, потому что похороны нынче дорого обходятся, да и вообще Княгиня расстроится, если её нелюбимая внучка умудриться обскакать её на этом поприще.

Если бы мне не было так плохо, его остроумие пошло бы в личностную копилочку. А так я лишь попросила его не валять дурака и поторапливаться, если он не хочет, чтобы я умерла и стала призраком, который будет душить его во сне до конца его недолгой жизни. Ведь мы с ним пойдём парой даже на тот свет.

Дар — счастливый человек со статусом почти безработного — явился где-то через четверть часа, когда я листала страницу отеля, на которую Псих уже успел подгрузить ещё несколько видеороликов и фото пустыря, на котором Алёша, вооружившись косой — обычной, а не бензиновой — замахивался на бурьян.

Подпись под постом так и гласила: «Это я и моя коса, и вместе мы делаем большой шаг в строительстве отеля моей мечты. Следите за мной, и вы узнаете, смогу ли я скосить четыре гектара в одиночку».

Я как раз включила видео, где счастливый Белозёров-младший отправился на бой с полем, когда над моим ухом раздался голос Дара:

— Не знал, что тебя интересуют простые работяги. Или тебя, когда похмелье, тянет на сельскую экзотику?

От страха я аж подпрыгнула на стуле.

— Ты почему в домофон не позвонил? — возмутилась я, а на экране уже далеко не счастливый, запёкшийся на солнышке, Алёша вещал, что для косы он слишком слаб и поэтому нужно покупать бензокосилку, и он поедет за ней прямо сейчас, потому что скоро приедет геодезист, чтобы разметить участок.

— Так я звонил, — ответил Дар, продолжая пялиться в экран ноутбука. — Но ты зачем-то трубку сняла, вон болтается на проводе, — и он махнул рукой в сторону коридора, а тем временем запустился видео-ряд с выставленными на витрине бензокосами, которые выбирал Белозёров. — Слушай, Дрия, у тебя всё в порядке? Смотришь тут какие-то странные видосики… Что, с кучерявеньким не сложилось, и ты переключилось на этого? Мутный он тип, Сашуль, не доверяй ему.

— Это вообще-то работа, — буркнула я, закрывая ноутбук.

— А, вон оно что? Тогда ладно. А то я думал, что моей единственной младшей сестрёнке пора к доктору.

— Только после тебя, — мило пропела я и пошла на кухню ставить чайник.

— Прости, малыш, но мне туда пока не нужно, — ответил Дар и, плюхнувшись в моё освободившееся кресло, внаглую открыл ноутбук и ввёл неизменный на протяжение пятнадцати лет пароль, принявшись вновь просматривать страницу отеля. Именно в таком виде я его и застала, когда вернулась с кухни.

— А это можно очень легко обеспечить, — пообещала я тоном, которым обещают купить сладкий торт на день рождение.

— А за такое можно и присесть.

— А я и присяду, — буркнула я и села на подлокотник дивана.

— Да уж, Дриечка, не зря тебя наша бабка не любит. Я сорвался с работы, принёс тебе чай, а ты угрожаешь мне членовредительством, — с ноткой наигранной обиды в голосе протянул Дар.

— Это с той самой работы, где тебя платят не за дела, а за присутствие? — поддела его я.

Дар запрокинул голову и смерил меня уничижительным взглядом.

— В отличие от некоторых, я худо-бедно, но помогаю в семейном бизнесе.

— И знаешь, какое главное слово в твоей речи?

— Помогаю?

— Нет, худо-бедно.

— Да уж, вот это остроумие! — цинично пропел он. — Вот это закрома ума!

— Эх, хоть кто-то может оценить мои таланты, — усмехнулась я, жестами надевая иллюзорную корону на голову, а на кухне как раз засвистел чайник.

— Бедный твой парень. Боюсь, однажды он проснётся в больничной палате с колом в жопе.

— Только после тебя, братишка. — пропела я и, вспорхнув с дивана, поспешила на кухню заваривать себе чай. — Слушай, а где ты был-то, раз так быстро приехал? Что, работу прогуливаешь?

— Сестрёнка, а тебе знакомо выражение «обеденный перерыв»?

— Слышала что-то такое. Вот только он у тебя уже закончился, если верить часам на моей микроволновке, — ответила я, заливая заварку кипятком.

— Не верь ей. Она нагло врёт.

— Или просто ты наглый бездельник.

— Скорее мёртвый рабочий в живом штате. От меня там толку столько же как от козла молока.

— То есть никакого?

— Хм… тут смотря у кого спросить. Вот козе от козла толку много.

— Фу, — театрально поморщилась я. — Как пошло.

— Это биологично.

— С каких это пор ты стал у нас знатоком биологии? — спросила я, вернувшись в гостиную с кружкой чая.

— С тех пор, как ты стала кошатницей, — ответил он мотнув головой в сторону Таза, который, вальяжно потягиваясь, выползал из моей спальни. — Что, встала на путь своей детской мечты о сорока пяти кошках и толстой заднице?

Припомнил он мне детскую историю, когда Марфу Васильевну переклинило на правильном питании и она решила, что нам всем нужно худеть, а я отказывалась есть котлеты из цветной капусты. В общем тогда-то я ей и сказала, что чем есть траву, я лучше буду обладательницей толстой жопы и сорока девяти кошек.

— Сорок девять, — поправила я. — И нет, это Серёжин кот.

Таз тем временем запрыгнул ко мне на колени и улёгся на них почти по-хозяйски, повиливая хвостом и глядя на Дара, как на кусок чего-то очень протухшего.

— Да уж, не думал, что когда-нибудь доживу до того момента, когда моя свободолюбивая сестрёнка решит стать для кого-то удобной. Что, так боишься, что он от тебя убежит?

— Нет. Не боюсь. Просто в нормальном мире люди, которые друг другу нравятся, друг другу помогают. Представляешь, как оно бывает?

— А Лёше ты запретила завести морскую свинку.

— Она вонючая! И погрязла бы мне все книги!

— Ах да, конечно же книги… — театрально вздохнул Дар и понимающе покивал головой. — Тогда скажи мне, а вон те повреждённые книжки в углу на полочке — это чьих рук дело? Сама в порыве гнева драла?

Я посмотрела на стеллаж, где в уголке лежали следы преступления Таза, которые у меня рука не поднялась выкинуть.

— Это был период притирки. Я забыла его покормить, и он подрал мне книги.

— Вот так однажды уйдёшь без него гулять, а он пометит тебе диван.

Я в притворном ужасе зажала коту уши и попросила:

— Не подавай ему глупых идей!

Тазу мои манипуляции не особо понравились, и он, соскочив с колен, унёсся куда-то на кухню. У меня же после пятого глотка чая начало немного отпускать голову, и я повнимательнее пригляделась к братцу, который выглядел немного взвинченным. Нервный какой-то, даже дёрганный.

— У тебя всё в порядке? — сменив шуточный тон на серьёзный, спросила я. С годами я умудрилась различать предпосылки Даровых психозов, и сейчас явно что-то было не так.

Брат слегка нахмурился и, захлопнув ноутбук, встал из-за стола.

— Да всё норм. А почему ты спрашиваешь?

— Да вот думаю, а не страдаешь ли ты из-за того, что у нас в дверях блондинки не подавились, пытаясь отхватить такой лакомый кусочек? — попыталась пошутить я, но Дар юмора не оценил.

Он плюхнулся на диван с риторическим вопросом на устах:

— Да кому эти блондинки вообще нужны? Цвет волос не влияет на человека.

Я потрогала лоб идиота и, кажется, он был не горячим. А затем принюхалась к вороту его футболки и заговорщицким тоном спросила:

— Чуешь?

Дар посмотрела на меня как на умалишённую и ответил:

— Ага, пахнет справкой от нарколога.

— Да нет, — махнула рукой я и чуть не расплескала остатки чая, — пахнет неразделённой любовью. Ну-ка давай поведай мне все тайны твоего сердца, кто там такой неблондинистый вскружил голову моему мальчику?

Дар издевательски усмехнулся и душевно так ответил:

— Конечно же, Вив. Кто же ещё?

Я скорчила такую рожу, что её впору использовать в книге об эмоциях для того, чтобы наглядно показать, как должно выглядеть отвращение. И, поверьте, я знаю, о чём говорю: я увидела себя в небольшом зеркале, что осталось на столе после того, как Нина красилась перед уходом на работу, попутно рассказывая мне о том, как чуть ли не силком тащила Серафима на обед. Тот рассказ я слушала вполуха.

— Ноги её в нашем доме не будет, — пообещала я.

— А как же твои слова о том, что ты примешь любую мою избранницу, лишь бы я был счастлив? — всё с той же издёвкой спросил Дар. Говорило это лишь об одном — что он слишком загнался и пока что не горит желанием обсуждать что-либо касающееся предмета его терзаний.

— Ты что, забыл? — искренне изумилась я. — Там была поправка мелким шрифтом: «Кто угодно, кроме Виктории».

— Временами я действительно не понимаю, почему вы не ладите.

— Почему мы не ладим? — переспросила я — Да всё просто. Между нами нет ничего, кроме чистой и глубокой, как воды Байкала, женской ревности.

— Ой, Саш, не нагнетай. Ей на тебя плевать.

— Это тебе так кажется. Просто приглядись. В любом произведении, где фигурирует компания мужчин, будет лишь одна женщина, которая ни с кем из них половой связи иметь не будет. Она будет их единственной подружкой. А знаешь, почему так?

— Ну давай, просвети меня своим гением.

— Потому что она банально их выжила. Женщине хочется быть единственной. Единственной в компании девочкой, единственной для своего мужчины. Это нормально. Женщине сложно принять другую женщину, которая будет соперничать за внимание с её персоной. И у кого-то это проявляется в большей степени, а кого-то в меньшей.

— Требую доказательной базы.

— Гаечка.

Дар выпучил на меня глаза и громко, но редко похлопал:

— Класс. Ты приводишь мне почти психологическую теорию и подтверждаешь её персонажем из мультика.

— Во-первых я привела тебе тот пример, который ты поймёшь. А во-вторых, мультики пишут и рисуют взрослые люди. Поэтому не смей осуждать мультики.

Дар всплеснул руками.

— Тайм-аут. Дай-ка я уточню, ты считаешь, что Вив выжила тебя из нашей компании?

— Не совсем, мы просто не смогли с ней ужиться в одной компании.

— Дрия, — протянул Дар, и в его голосе послышалось некое сожаление, — ты моя сестра. Тебе всегда будет место в моей компании.

— Ты-то тут причём? — изумилась я.

И, прежде чем я успела ему до конца объяснить, что проблема не в «ЧИЖах» и не в Даре, а именно в Вив и в том, что мы с ней не уживёмся в принципе, пока она не переключится на кого-то другого и ей не станет пофиг на ребят, брат буквально выволок меня с дивана и затолкал в гардеробную со словами:

— Ну-ка собирайся. Поедем к ребятам. Уж они-то тебе объяснят, что ты никакая не лишняя!

И никакие мои протесты не смогли его вразумить. Так и получилось, что спустя четверть часа я прогуливала остаток рабочего дня и везла брата на студию к ребятам.

Дар плохо на меня влияет. Сам не работает — и мне не даёт.

В качестве своего оправдания я написала Сёме и попросила передать вышестоящему начальству, что у меня отключили свет. Хотя честно сомневалась, что от меня им может понадобиться хоть что-то. Раз уж мой непосредственный начальник сейчас за тридевять земель снимает видео о том, как сын моего второго босса косит траву. Вот это я понимаю верх карьеры Психчинского. Дальше расти уже просто некуда. Или, в случае Серёжи, падать.

Ребята всем своим составом действительно оказались на студии. Как у них получалось так часто собираться вместе, для меня оставалось загадкой.

Ладно Вив — у неё богатые родители и, насколько я знаю, она в принципе не работала.

Виталик не так давно устроился охранником на местную мусорную свалку и работал, если не ошибаюсь, два через два.

Толик подрабатывал то тут, то там и тридцати годам так и не обзавёлся постоянным местом работы. Тот самый «вечный стажёр». Кем он только не побывал: и официантом, и доставщиком, и разнорабочим на стройке, и кассиром в продуктовом, и бариста, и даже помощником повара. В общем везде по чуть-чуть

И только Тим был свободен вообще всегда. Жил на пенсию по инвалидности. В студенческие годы ему поставили диагноз рассеянного склероза. Штука, которая мне внушает страх даже больше, чем ему. Сейчас у него ремиссия, и болезнь уже где-то года три не давала знать о себе вообще. Но я навсегда запомнила, каким был Дар, когда родители Тима позвонили ему и сказали, что Тимоха не чувствует ног. Эту случилось перед их первым концертом, когда они должны были выступать на городском фестивале. Тим перенервничал, и на фоне стресса нервная система дала о себе знать. Конечно же, никакого концерта не было.

Тот случай, наверное, впервые вбил кол в Дарову уверенность в себе. Так странно, но каждый раз когда на музыкальном поприще брата должно было случиться нечто хорошее, в его жизни случилось нечто ужасное.

Может, поэтому он и бросил.

Хотя брат мне об этом ничего не говорит, да и Тима он никогда не упрекал ни в чём. Вот только чужая душа — потёмки, и досконально знать, что на сердце у другого просто невозможно.

Дар говорит, что ищет себя, и, может, так оно и есть. А может просто устал биться головой о стену и реальность, что раз за разом подкидывала ему гадости.

Но давайте закончим с драмой. Что-то её в последнее время слишком много в моём окружении. В общем ребята были все там, на студии, и работали над новой мелодией для песни, которую написал Тим. Он часто писал слова, и вот его тексты, в отличие от тех, что писал Дар, были колкими и болезненными, словно лишёнными света. Куда более серьёзными.

Когда мы вошли, Тим перебирал на гитаре и тихо напевал:

— Ты говоришь, что я пресный,

Ты говоришь, что я постный,

Ты говоришь, что во мне нет огня…

Но ответь мне, малая,

Почему мы с тобой — это больно?

Мы с тобой — это остро?

Почему тебе не хватает тепла?

Голосу Тимохи никогда не хватало огня, о котором он пел, и тот действительно был самую малость пресным и даже не цепляющим. Однако же в сочетании с гитарой он становился другим. Манящим.

Именно тогда я вспомнила про свой план поиграть на нервах у Хохмина.

Пока ребята смотрели на нас, я изучала их. Предложить Вив составить мне компанию, конечно, можно было, но я эту идею отринула сразу же. Витя тоже полетел в коробку с выбывшими. Человек он, может, и хороший, но не стоит злить его жену. А рядом с Толиком я бы выглядела как взятая в заложники, уж больно внушительным он был парнем.

Тимоха же подходил по всем параметрам. Эффектный парень, чем-то отдалённо напоминающим Серёжу, разве что чуть менее желчную и циничную версию того. Высокий, темноволосый, харизматичный. С безмерным пониманием и добротой во взгляде. Грустный и одинокий в толпе.

Ну чем не идеальный «типо парень» для Клевер Александрины Петровны?

Нам ещё в школьные годы говорили, что мы неплохо смотримся вместе. Правда, у нас двоих эти замечания вызывали лишь приступ театральной тошноты, а Дар и вовсе как-то подрался с парнем, который намекнул ему, что Тим и я можем быть вместе.

В общем, с жертвой я определилась за считанные секунды. А потом весь вечер сидела, общалась с ребятами, самую малость игнорируя Вив, но тут и она не особо со мной разговаривала.

Со стороны я, наверное, выглядела беззаботной и счастливой. Внутри же выжидала подходящий момент, чтобы предложить Тимохе стать подарком на чьей-то свадьбе.

Да-да, вы все правильно поняли, я собиралась подарить Тимоху семейству Хохминых со словами, что лучший подарок — это красивый мужчина. Или что-то в этом роде.

Оставалось только заманить несчастного в мою ловушку, а потом дружно хихикать с Никиты, когда он поймёт что лез, куда не надо. И сваха из него никудышная, кстати.

Случай мне подвернулся где-то ближе к вечеру, после того как Вив ушла, окончательно устав от моего бесконечно наигранного весёлого смеха, встряхнув своими крашеными волосами и закурив пахнущие какими-то сладостями сигареты.

Уговаривать Тимоху долго не пришлось. Он, в принципе, всегда был готов помочь кому угодно. Да и посмеяться любил. Да и опыта быть даренным конём у него не было. Под обиженный взгляд Виталика и аплодисменты от Толика, он согласился.

— А как же Серёжа? Не боишься, что заревнует? — спросил Дар, прежде чем мы успели перескочить на другую тему.

— Я с ним договорюсь, — пообещала я. В принципе, никакой проблемы в том, чтобы пойти на свадьбу не с Психом, я не видела.

Тем вечером мы с Идой так и не встретились. Когда я отвозила Дара в родительскую квартиру, я написала ей, что мы можем посидеть в каком-нибудь баре, а в ответ получила извинения в духе «прости у меня много работы накопилось, давай в другой раз».

Жестокая реальность рабочих будней.

Возвращаясь домой по ночному городу, я решила не откладывать в долгий ящик разговор с Серёжей и позвонила ему. Он ответил практически сразу же. И на меня посыпался шквал из историй о его жизни на солёном озере.

Однако единственное о чём я в тот момент могла думать, так это о том, как же я соскучилась по его голосу.

Глава 27. Дед-ты-кто, Псих с косой и сын папиного друга…

В жизни Серёжи было много разных людей. Весёлых и шумных. Экстравагантных, экстраординарных, «не таких, как все», слезливых, замкнутых, чересчур пафосных, жизнерадостных, ярких и надоедливых. Людей, которым хотелось разбить голову за разбитую машину. Людей, которых хотелось удушить за неуместную гениальность. Людей, которых хотелось вытолкнуть из зоны комфорта — иногда их собственной, но чаще всего своей.

Но вот рекордсменов по нытью у Серёжи ещё не было.

На фоне Алексея Белозёрова и его вечно недовольной рожи, нытик Серафим просто мерк. Если Серафим по-детски и неумело метался и не мог найти применение собственной жизни, то Алёша просто не любил ничего.

Если жарко — это плохо. Если холодно — тоже нехорошо. Если дует — можно заболеть, а если не дует — душно. Когда душно, у него начинает болеть голова, а когда у Алёши болит голова, тогда уж совсем худо.

Алёша с больной головой превращается в ребёнка с кризисом трех лет, который на всё говорит нет.

Любой разговор с Белозёровым сводился к тому, что он что-то не ест, что-то не любит, ему что-то не нравится, ему чего-то не хочется.

Никто не может сравниться с человеком, который с пеной у рта может доказывать, что солёные огурцы — это гадость несусветная, при этом на вопрос «пробовал ли он их когда-нибудь» отвечать, что не пробовал, но смотрел видеообзоры на них. Видеообзор на один конкретный рецепт огурцов.

Серёжа даже как-то спросил, а что тому в принципе нравится, и ответ свалил его на повал.

Ничего.

В общем за выходные, проведённые в компании этого вечно недовольного существа, Серёжа понял только одно — что Алёша идеальный персонаж. Не человек, а почти бренд. Такая современная Нехочуха.

И да, каждый раз, когда новое дело подкидывало кринжа на вентилятор их жизни, Псих ловил поистине садистский кайф, отправляя Алёшу разбираться со всем этим, в наглую угрожая ему, когда тот говорил своё коронное «фи» и вопрошал, а почему сразу он. Сам же Серёжа снимал всё на видео. И чувствовал себя при этом каким-то тёмным властелином, который мечтает захватить Вселенную.

Если Алексей Белозёров задавал тон всей поездке, то сам Эльтон же и его близлежащие деревеньки оказался кладезем странностей, и за каких-то четыре дня Псих наснимал столько материала, что хватит на пару недель.

Алёша и его разборки с «Водоканалом», включающие в себя поисковую кампанию и попытку договориться с начальником ОТП, который всё ещё был не совсем словоохотлив — наверное, у него болела голова после запоя — привели к тому, что водоканал начал искать трубу, по документам доходившую почти до участка, а на деле отсутствующую. К сожалению, это заснять не разрешили.

Иван Михалыч, явно резко протрезвевший от осознания, что трубы-то нет, выгнал их с Психом из «Водоканала» со словами, что им нужно разобраться и что они обязательно наберут им в скором времени. И то, что они даже не спросили номеров телефонов, их не смущало. Хотя кто его знает, может, в деревнях люди общаются при помощи ментальной связи? Они все чувствуют друг друга?

В общем с «Водоканалом» не задалось.

И Серёжа не знал, радоваться ему подобному раскладу или нет, однако выйдя из кабинета Иван Михалыча, он тут же позвонил Сашиному отцу. Тот ответил почти сразу же, и после того как выслушал сжатую версию событий, вынес вердикт:

— Значит, будем бурить скважины. Закажи мне у геодезиста топографию участка и найди какую-нибудь местную компанию, чтобы они сделали анализ грунта и проверили уровень залегания воды. А, и пусть тебе геодезист границы участка точно отметит. И колы хорошие ставьте. А то были у меня тут одни: вызвали геодезиста, он им участок разметил, а они вместо колов палок повтыкали, мол, заметят и так. За сезон участок зарос, пошли косить перед работой и скосили все эти метки. Пришлось снова вызывать.

Серёжа сделал парочку заметок в телефоне, а Пётр Евгеньевич тем временем спросил:

— К газовикам ходил уже?

— Пока нет, — буркнул Псих.

— Понятно, как сходишь — тогда наберёшь. А я побежал, у меня тут сегодня подготовительные работы на объекте закончились, нужно приступать к реконструкции. Я, чтобы тебе ответить, ребят своих побросал. Боюсь я за тебя, Серёжа. Стройка она ведь как женщина с психическим расстройством — куда ни плюнь, везде проблемы.

На этой комично-трагичной ноте они распрощались, и Серёжа с Алёшей поехали в районный центр на поиски геодезиста. Как показала практика, в маленьких городках смотреть местоположение тех или других организаций и их рабочие часы в интернете бесполезно. Всю информацию нужно получать либо из космоса, либо с забора. И это не шутка.

Когда они, два гордых городских жителя, приехали на адрес, по которому теоретически должно было находиться место работы господина геодезиста, оказалось, что это место занимает стройка.

Иронично, однако.

На заборе, которым обнесли невысокое двухэтажное зданьице, крупным шрифтом от руки было написано «Опасно, закрыто на снос», а внизу мелким шрифтом приписка: “Геодезист продолжает работать, вход со стороны двора. Приёмные часы с десяти утра до четырёх вечера”. И кривая стрелка направо.

Что ж, наверное, тогда-то Серёжа и понял, что имел в виду Пётр Евгеньевич, говоря о странностях сельской жизни, где все идёт не по закону, а от души.

В общем обойдя здание по кругу и войдя в маленькую калиточку, с которой чьей-то рукой сбили замок, они оказались у типичной заброшки. Покосившийся и покрытый трещинами фасад, крыша явно протекала, окна побиты. Но вывеска «Геодезист С. В Клячкин», гордо торчала из окна.

Алёшу сей вид настолько изумил, что он даже выдал:

— Знаете, Сергей Павлович, я, конечно, в детстве с друзьями лазил по заброшкам и гаражам, но вот чтобы работать на заброшке, это уже что-то с чем-то.

— Ага, — согласился Псих и, подойдя к двери мимо кучи песка, дёрнул ту на себя. Наверное, слишком сильно дёрнул, потому что со стены отвалился кусок штукатурки и упал прямо возле его ног. Благо, отвалился невысоко, где-то в районе старого фундамента.

— Вы что, туда идти собрались? — возмутился Алёша и, получив в награду испепеляющий взгляд, пошёл следом, бурча себе под нос, что он заслужил ни такого обращения, ни такой жизни, ни уж тем более такой смерти.

Так что под очередное нытьё Алёши они вошли в полуразрушенное здание, прошли по узенькому коридору под аккомпанемент из скрипа старых досок и вошли в кабинет, где стали свидетелем поистине неординарной картины. Нафталиновый дедушка в кепке и очках с такими толстыми линзами, что его глаза увеличивались раз в десять, сидел к ним полубоком за стареньким ламповым компьютером и раскладывал пасьянс. Дедуля, наверное, был глух на оба уха, потому что пришедших просто не заметил, продолжая играть.

Серёжа пребывал в таком шоке, что на минуту или около того забыл, как отрыть рот и начать через него говорить. Дедуля же тем временем почти виртуозно сложил пасьянс, закрыл его и открыл игру, пахнущую детством. Сапёра.

И пока Серёжа переваривал увиденное, Алёша взял всю инициативу на себя и громко, чётко, как человек, знающий устройство слухового аппарата, спросил:

— Дед, ты кто?

И тут случилось две вещи: во-первых, слуховой аппарат дедули сработал, и по кабинету пронёсся противный до зубного скрежета звук, а, во-вторых, дедуля их заметил. Выпучив свои огромные глаза и поправив очки на носу, он спросил:

— А вам что надо?

— Нам к геодезисту, — всё так же громко ответил Алёша, а Серёжа заткнул пальцем ухо, в которое тот кричал. — Он скоро придёт?

— Так я уже тут, — у дедка сдвинулась вставная челюсть, и конец фразы он прошамкал: — геошишист.

Похоже, в этот момент Серёжа окончательно понял, как весёлые парни становились теми прожжёными мужиками, которых в этой жизни уже ничего не удивляет. Просто в какой-то момент их измеритель удивительного ломается.

— Дедуля, вы мне не заливайте тут, — махнул рукой Алёша. — Какой из вас геодезист? Когда там ваш сын или внук придёт? Нам топографическую карту участка сделать нужно.

— А зачем вам мой сын? — спросил дед, поставив челюсть на место. — Он к геодезии никакого отношения не имеет. Он у меня вообще-то камины кладёт. А внук в Караганде, он здесь уже лет десять не появляться.

— Понятно, — крикнул Алёша. — А геодезист-то где?

— Здесь. Перед вами стою, — дедуля смотрел на Алёшу, как на идиота, а огромные глаза в кучку предавали ему какого-то поистине невероятного шарма. — Сергей Витальевич Клячкин. Земельник с девяносто второго года между прочем. А с одиннадцатого года кадастровый инженер.

— Дедуль, а вам лет сколько? — спросил Серёжа куда менее громко.

— Шестьдесят пять, — хмуро ответил Сергей Витальевич. — А к чему такие вопросы? Что, думаете, некомпетентный? Да я умнее всех этих мелких, кто в кадастровой сидит. Их дипломами подтереться можно, а у меня опыт.

И погрозил пальцем.

— Да я не о том. Просто вы очень молодо выглядите, — выкрутился Псих, с силой зажав руку Алёши, который уже собирался что-то вякнуть.

— Конечно, — гордо, как орёл, расправил сгорбленную спину дед. — Мне моя жена то же самое говорит. Если бы не челюсть, меня вообще за молодого принять можно было бы. Но с челюстью я ещё лет в двадцать попрощался. Был у нас тут стоматолог, только и умел что зубы дёргать. Вырвал у меня всё, что было, гад подлючий. Так все болело, что я жене своей поклялся, что ноги моей в этом гадюшнике больше не будет.

И в этот момент Белозёров-младший не нашёл ничего лучшего, как сказать:

— Мне казалось, нормальные люди в таких условиях не работают.

Серёжа покосился на него, а Алёша лишь пожал плечами, как бы спрашивая, я что такого, ты вообще видел, что через потолок видно второй этаж?

— Нормальные люди возвращают деньги за неиспользованный срок аренды, — так же едко ответил дедок. — А так как они мне деньги вернуть отказались, то и договор всё ещё в силе. И по закону арендодатель ничего не может сделать с площадью, пока действуют условия договора, без согласования с арендатором. Так что я здесь до конца ноября, так как аренду на год вперёд оплатил.

Какой, однако же, принципиальный тип.

Проблема пожилых людей в том, что они делятся на две категории: те, кто не любит разговаривать, и те, кого не заткнёшь. Хотя, возможно, это проблема всех людей.

Дедка же оказалось не заткнуть. Он где-то час рассказывал о своей драме с хозяином дома, что по весне был признан аварийным. Других арендаторов они смогли сбагрить без возврата денег, а вот с прожжённым геодезистом, у которого до сих пор в подвале банки с советскими рублями закопаны, обмануть не получилось. Клячкин букву закона знает и, в отличии от многих, Конституцию читал.

Геодезист даже умудрился понасмехаться над Алёшей, что тот в законах не разбирается. Правда, потом господина Клячкина увело в теории заговоров, и он принялся рассказывать про то, что здание-то неплохое, и его искусственно довели до непотребного состояния, чтобы денег подзаработать.

Серёжа слушал его с каменным лицом, жалея, что господина геодезиста нельзя заснять на камеру. Такие враги, как он, никому не нужны. Таких дотошно пришибленных вообще нужно держать подальше.

Казалось, в этом кабинете нет места для других тем, кроме аварийного дома. Но тут господин Клячкин вспомнил, что он всё- таки профессионал, и спросил:

— А вы зачем пожаловали-то? Землю размежевать надо? Или хотите что-то в аренду у администрации взять? Это вам у них сначала нужно узнать, а уж потом проект делать. А то проект сделаете, а они вам потом откажут. У нас городок маленький, люди любят, чтобы к ним на поклон ходили.

— Да я это уже понял, — буркнул Алёша.

Псих же решил наконец перевести тему в нужное ему русло. Что, он зря столько времени выслушивал это шоу одного актёра?

— Нам карта участка нужна. И разметить его на плоскости бы.

— А, — махнул рукой дедок, — да это запросто. Хотите, я к вам завтра с утреца на участок и подъеду?

— Было бы чудесно, — почти душевно согласился Серёжа.

Ветхое здание он покидал с чувством выполненного долга и желанием выставить Белозёрову-старшему как минимум ещё один счёт за растраченные нервные клетки.

Но тогда Псих ещё не знал, что за время его счастливого отсутствия участок успел зарасти ещё сильнее.

Он, конечно, смутно представлял, что трава имеет свойство расти, но даже не догадывался о масштабах катастрофы.

В общем, когда они с Алёшей после встречи с геодезистом решили поехать на участок, с купленной в строительном магазине небольшой ручной косой, чтобы немного прокосить участок, они просто выпали в осадок. Их маленькая коса на фоне сплошникового поля выглядела так, словно два придурка пытались отчерпать воду из прохудившейся лодки чайной ложкой. Это всё равно что пилить огромный ствол дуба тупой пилой «Дружба».

Они, конечно, не стали отчаиваться… Хотя по Алёше так не скажешь. Он вообще выглядел так, словно его душили семеро огромных викингов, а он, бедный-несчастный, ещё и умудрялся одновременно тонуть.

Так что единственный человек, который думал о выгоде в тот момент, это, пожалуй, лишь сам Псих. Если жизнь подкидывает абсурда — используй его.

Он буквально впихнул Алёше одну косу и заставил его сниматься, угрожая второй косой. Это не делает ему чести, как человеку, и вряд ли, меняя работу, он сможет сделать такую запись в резюме. Но ничто не поднимает настроение так, как Алёша, говорящий блеющим шёпотом:

— Сергей Павлович, может, не надо?

— Надо, Алёшка. Надо. Ты же мужчина, ты должен уметь работать косой. Хотя бы на камеру.

— Вы сами хоть раз косили траву?

— Нет. Моя бабка умная женщина была, она держала баранов, и они сжирали всю траву.

— Может, мы тоже барана приведём?

— Алёша, бараны уже здесь. Так что коси.

Первые взмахи Алексея Белозёрова, попавшие на камеру, но не попавшие в интернет — это просто феерия из ужаса и желания сбежать. И Алёша вряд ли когда-нибудь будет ловить кайф от покоса травы. Благо, они не поехали в травмпункт, и на том спасибо. Любой день, не закончившийся в больнице, можно считать неплохим.

Но, к сожалению, проблема этим не решилась.

После того как видеоматериал был готов, Серёжа, генерируя идеи на ходу, предложил поехать в магазин и купить бензокосилки и скосить всё ими. В магазине же над ними посмеялись, когда Серёжа объяснял им весь масштаб проблемы. Работки — неглупые люди — сказали, что сами вручную они такой объем будут выкашивать дня два, не меньше, и предложили поистине гениальное решение — нанять тракториста.

Так получилось, что магазин Алёша и Псих покинули без косилки, но с целью.

Тогда они ещё не знали, что в маленьких деревнях, не имея знакомых, очень сложно найти кого бы то ни было. По пути к месту их ночлега они обшарили все известные им сайты с объявлениями в поисках того самого тракториста. И не нашли ни одного. Все объявления о работе базировались ближ более крупных городков. Здесь же чистый лист. При том что, объезжая деревню, Серёжа видел минимум четыре трактора.

В голове обычного городского жителя Серегея Павловича Психчинского не была места для мысли, что можно просто прийти в чужой дом и попросить обладателя трактора скосить его поле. Для него эта проблема казалась практически неразрешимой.

Ужиная борщом на кухне Ольги, он пожаловался их арендодательнице, и она, посмотрев на него, как на маленького несмышлёныша, мило так ответила:

— Не переживай, я сейчас позвоню сыну папиного друга, и мы всё сделаем.

И ведь реально сделали. За бесплатно.

Относительно.

Просто в деревнях, оказываться, существует четыре волюты: молочка, мясо, трава и водка. Хотя, возможно, этих валют тут ещё больше. Просто рыночные отношения здесь пошли псу под хвост. В деревнях исконно правит балом бартер. Но не тот, к которому привык Псих, пригоняющий инфлюенсеров на услугу в обмен за пост, а природно-бытовой — без капли лжи и рекламы, приправленный доброжелательностью.

Глава 27.2 Дед-ты-кто, Псих с косой и сын папиного друга…

После героического покоса травы, который при наличии трактора занял каких-то несчастных два часа Серёжа, вооружившись сумкой с ноутбуком, направился к своему личному дилеру.

Половину деревни дилер снабжал бензином, Серёжу же он снабжал интернетом. Самым медленным интернетом на свете, тем самым что когда-то подключали в квартире его родителей по номеру домашнего телефона. И если для Психа это некое подобие на связь казалось смехотворным и вызывало приступы психоза, когда он пытался подгрузить короткие видеоролики на сайт, то для всех остальных жителей то были новейшие технологии.

Все зависит от взгляда на ситуацию. Дай неандертальцу колесо — он сделает телегу и будет счастлив, а затем попроси современного жителя мегаполиса что-то сделать с колесом. Вполне возможно, что это колесо он наденет тебе на голову. Может, так однажды и появилось сомбреро.

Дед Сеня выделил Серёже место на веранде, рядом с телефоном, от которого тянулся интернет кабель. Благо, Псих вовремя озадачился и купил себе переходник. На его новеньком ноуте таких доисторических разъёмов не наблюдалось.

Веранда деревенского домика оказалась просторной и свежей, пристроенной несколько лет назад, как раз после развода местных микробизнесменов. Хотя скорее местных микромонополистов. Вид с веранды открывался на подъездную дорожку — одну на обе половины дома.

И пока Серёжа работал, сидя за столом, редактируя видеоролики, которые успел наснимать, чтобы выложить их завтра с утра, по подъездной дорожке, засыпанной мелким гравием, туда-сюда слонялись алкаши разного толка.

Серёжа даже начал подумывать, что деревня медленно приходит в упадок, если бы не разговоры, что доносились до него через открытое окно.

— …ко мне завтра придут картошку выкапывать, надо расплатиться. Я им лучше бутылку поставлю, чем деньгами отдавать буду.

— ...Зин, представляешь, брат с женой приехали, а мне на стол поставить-то нечего. Магазины уже закрылись.

— Зинуля, свет моих очей, ну дай в долг ещё раз. Честное слово — как на работу вернусь, всё возмещу.

— Баб Зин, у меня у отца опять в спину вступило. Дайте перцовочки, растереть надо.

Такое своеобразное и бесконечное паломничество. Но больше всего Серёжу удивил босой дедок, что пришёл за бутылкой, ведя на поводу внуков, как экскурсовод детей в музей. Удивительное дело, что дети выглядели счастливыми и радостными и ушли домой с гостинцами от тёти Зины, дед же явно был не в адеквате.

В городе таких персонаже в таком количестве не встретишь, а в деревне их хоть отбавляй. Серёжа до поры до времени жил в иллюзии, что эта эпоха бесконтрольного пьянства всё же уходит, вытесняясь разумом. Но, глядя на простых людей, начал понимать, что эпоха никуда не делась, она просто начала умело прятаться по подвалам, загнанная туда законами.

Интересно, конечно, осознавать подобное. Хотя бы для общего саморазвития.

Серёжа успела подготовить три видеоролика. Алёша с косой, где ему пришлось подшаманить немного с цветокоррекцией, чтобы видео было похоже на отснятое с утра. Кадры из магазина со стройматериалами, на которые он добавил море слезливых смайликов. А затем отснятый герой — тот самый сын папиного друга и его трактор, едущий по полю в лучах закатного солнца. Серёжа даже нашёл подходящую вирусную песню и уже ставил таймеры на отложенные публикации, когда ему позвонили.

Не глядя, он принял звонок и ошалело уставился в окно, когда на том конце сети с небольшими помехами раздался Димкин голос:

— Поздравь меня, мой друг, я официально чуть не стал зеком.

— Чего? — Серёжа встретился взглядом со своим тусклым отражением в стекле, и вот даже это самое отражение не понимало ровным счётом ничего.

— Того! — истерично весело ответил Димка. — Пока ты прохлаждаешься там на своих солёных озёрах, а тут буквально плачу горючими слезами и участвую в кражах детей.

— Чьих? — спросил Псих, честно надеясь, что друг всего лишь шутит.

— Иды, — ответил Димка, и Серёжа громко чертыхнулся.

Ещё сегодня утром он увидел пропущенный от Иды, и несколько раз пытался её набирать, чтобы узнать, не случилось ли чего, ведь Морина обычно не звонит по пустякам. Вот только подруга за весь день так и не взяла трубку, что с одной стороны его настораживало и заставляло немного нервничать, а с другой — у него своих проблем было столько, что самому помощь требовалась.

И тем не менее он даже в самом страшном сне не мог представить, что, пока он будет решать свои вопросы, его друзья массово начнут сходить с ума.

А именно об этом он думал, пока слушал Димкин рассказ о весёлых выходных, в которые их с Идой единственная на двоих нервная клетка устроила масштабный бум хуже ядерного взрыва.

— Знаешь, — произнёс Серёжа, когда Дима начал распинаться о том, как ему неплохо дышится на свободе, — был бы я в городе, стукнул бы вас двоих лбами об стенку. Я думаю, вы нуждаетесь в сотрясении мозга.

— А что сразу я? — возмутился друг.

— Дима, — нравоучительно протянул Псих, — не начинай, а? Я знаю, на что вы горазды. Помнишь подлог с контрольными, который ты ей устроил, чтобы отомстить за разбитый телефон?

— Она первая начала! — возмутился Дима.

— Да ладно, в вашей жизни уже непонятно кто первый начал. Но это надо было додуматься точь-в-точь скопировать почерк сестры и сдать за неё пять контрольных на два. Если она узнает, что это из-за тебя она чуть не лишилась золотой медали, сомневаюсь, что ты вообще выживешь.

— О, да ладно, это сколько лет назад было, — отмахнулся Димка. — Тем более что ей дали все пересдать.

— Ой да ладно, ты что, не знаешь Иду? Она не умеет прощать. А вы с ней до сих пор пиписьками меряетесь, как детсадовцы кто выше поссыт на стену.

— Серёж, — со смехом в голосе начал Димка, — ты же помнишь…

— Ничего я не помню, — перебил его Псих.

— ….что на стену выше всех ссал именно ты, — закончил Дима.

— Похорони это у себя в памяти и никогда не вспоминай. Поверь, мне с лихвой хватило того оттирания стен в туалете вместе с мамой.

— Зато это научило тебя рационально жить и не выпендриваться в неподходящие моменты.

— Нет, Дим, не научило. Как и тебя вряд ли чему-то научила ситуация с КПЗ.

— Вообще-то научила.

— И чему? Не втравливать детей в разборки взрослых?

— Не делать преждевременных выводов о людях, — философски ответил друг.

— Ты что, пьян? Откуда в тебе эта риторика?

— Я трезв, как стёклышко. Сижу вот на своём новом диване, смотрю в чистое окно и думаю, как всё-таки некоторые женщины одним лишь своим присутствием могу изменить пространство вокруг себя.

Серёжа, конечно, мог пошутить про поехавшую крышу, но воздержался. Димка ведь давно не говорил о женщинах. Ни о каких женщинах, кроме разве что актрис фильмов для взрослых. А потому сбивать его со снова пойманной волны казалось Психу актом жестокости. Вдруг он сейчас пошутит, и Морское радио больше не поймает ни одной нужной волны и так и будет шипеть до конца своих дней.

И да, они ещё, наверное, очень долго обсуждали Люсю, няню Триш, на которую Димка навесил бирку «довольно симпатичная, по стобалльной шкале девяносто пять», что по мнению Димы вполне могло сойти за комплимент.

Они могла проговорить так до самой поздней ночи, если б не ссора тёти Зины и дяди Сени. Их крики о том, что дед Сеня украл у кого-то щебёнку и притащил на их участок чтобы сделать дорожку в огороде, дали Серёже понять, что ему стоит как можно скорее покинуть этот дом, если он не хочет так же, как и Дима, стать участником маленького преступления.

Попрощавшись с другом и покидав свои пожитки в сумку, Серёжа тихонько ретировался под истошные крики о том, что старый хрыч дед Сеня не может поднять мешок сахара по просьбе бывшей жены, но с лёгкостью может бегать туда-обратно с полной тележкой щебёнки. Потому что у него, престарелого клептомана, открывается второе дыхание, когда он видит что что-то лежит у него на пути.

И, кажется, тёть Зина огрела его чем-то тяжёлым, потому что протяжное «ой» и дикий мат донеслись до Психа ещё через четыре улицы.

Серёжа даже бы не удивился, если бы завтра с утра вся деревня была бы в курсе, чем таким интересным ночами занимался хозяин местной бензоколонки. Или бензобанки?

Но если кто-то подумал, что на этом его весёлый вечер закончился, то он очень сильно ошибся. Ведь когда Псих пешочком добрался до дома Ольги, то стал свидетелем поистине занимательной картины — как Алексей Белозёров проявляет характер.

В общем дело было так: некоему соседу не понравилось, как Алёша водит машину, потому что из-за его вождения пылит дорога. На что Алёша — человек, не дружащий с головой, осмелился заметить, что если им пылит, то они могут полить дорогу водичкой перед своим домом, и тогда им пылить не будет. Всё это Серёжа узнал уже после от Ольги, сам же он подоспел к тому моменту, когда мужчина-сосед неопределённой наружности, крича на всю деревню, спросил у Алексея:

— А если я тебе зеркала побью, ты продолжишь так ездить?

— Я? Да! А вы уже вряд ли.

— Свинья ты, а не человек, — пожурил его сосед — У меня тут дети бегают! Ты ж, гнида такая, остановиться не успеешь.

— Ну так скажите детям, чтобы не бегали по проезжей части.

— Так они у меня не бегают.

— Так вы сами только что сказали, что бегают! — возмутился Алёша.

— Я предположил, — стоял на своём мужчина.

Серёжа тем временем стоял под соседним деревом и офигевал. Надо же, Алёша умеет качественно спорить.

— Надо же, — цинично ответил Белозёров. — Ну так поставьте забор, чтобы ваши дети точно никуда не делись.

— Что же ты за нелюдь то такой! Это не по-человечески.

— Так я не по-человечески езжу, а по закону. Знаете слово такое? По населённым пунктам я могу ездить со скоростью 60 километров в час, если нет запрещающих знаков.

— Так я тебе запрещаю!

— Так вы не знак! И не закон!

— Я на тебя в полицию пожалуюсь! — крикнул мужчина и ушёл, мощно топая резиновыми сапогами по дороге.

— Попытайтесь! — крикнул ему вслед Алёша. Вот так вот началась война Белозёрова с местными жителями. А Серёже только и оставалось надеяться, что это никак не помешает его работе.

***

Утро следующего дня началось со знака. И нет, то был не знак от Вселенной, а самый обычный, почти дорожный. Очень чёткий, не требующий никаких толкований.

Сосед, которого, как рассказала Ольга, звали Кирилл, настолько расстроился сложившейся ситуацией, что посреди ночи открыл в себе талант художника и смастерил знак, запрещающий проезд, а под ним сделал приписку «мудаку» и номер Алёшиной машины.

Они с Психом увидели сей арт объект, когда собрались в семь утра ехать в райцентр за трубами, чтобы поставить их вместо колов.

Лицо Алёши побагровело от гнева, и в нем открылась поистине богатырская сила. Он подошёл и голыми руками вырвал деревянный столбик, на котором был закреплён знак, и зашвырнул через низенький забор в клумбу этого самого Кирилла. А затем, зло кряхтя, сел в машину и, опустив окно, крикнул Серёже:

— Психич, поехали!

В этот момент Серёжа мысленно просто ржал, а потому не обратил никакого внимания на прозвище.

До магазина они добирались в разном настроении: Алёша кипел желчью, Серёжа веселился от души. Он даже не злорадствовал, вся ситуация его просто забавляла. За всё утро Алёша не сказал ни слова, он не ныл, не жаловался. Он просто злобно зыркал на Серёжу, когда тот ему что-то предлагал или о чём-то просил, и так же молча всё исполнял.

Отличный работник.

Решив перестраховаться, эти два гения — точнее, Серёжа, но не без участия Алёши — купили толстые круглые трубы, которые, как сказал продавец, используют обычно для установки забора, предположив, что их-то они точно не потеряют. Ведь это нужно быть слепым, чтобы потерять трубу диаметром пять сантиметров. И кувалду они тоже купили, ведь надо же чем-то их в землю вдолбить.

Добрые и понимающие рабочие магазина помогли им порезать шестиметровые трубы по метру и загрузить в Алёшину машину. В кожаный салон, который пришлось застилать купленным там же укрывным материалом. Под полными грусти взглядами — ведь как так можно использовать такую хорошую машину для перевозки таких грязных труб?

Спойлер: во время поездки по буеракам укрывной материал порвался, и красивые белые сиденья немного порыжели. Что не улучшило настроение Алёши.

Если коротко, то кадры, которые удалось позднее заснять Серёже, оказались поистине шедевральными. Выглядело это примерно так: господин геодезист вальяжно идёт по полю, тыкая пальцем то туда, то сюда, а красный, как рак, Алёша идёт за ним и со всей мочи бьёт кувалдой по круглой трубе, а она, гадина, не лезет в дубовую землю.

Все грани гнева Белозёрова, когда в какой-то момент он всё-таки начал орать и кидать трубы так, словно они были копьями, попали на видео. В итоге Алёша психанул, сказал Серёже, что он его ненавидит всей душой, и ушёл в машину.

А трубы пришлось забивать Серёже. Вот только Психчинский человек, наверное, более образованный что ли, додумался сначала кувалдой сплющить трубу, чтобы она стала остренькой с одной стороны и лишь потом забивать.

— Чумной он у тебя какой-то, — сказал господин геодезист, когда они забивали последний кол. — Бабу ему надо. Таких только бабы лечат.

Примерно так закончилось их маленькое приключение с геодезистом, а вот война с соседом только началась. Когда они, уставшие, приехали на обед к Ольге домой, знак запрета проезда стоял на месте. А к нему была придела бумажка со счётом на поломанные розы.

Говорят, молния в одно и тоже место не бьёт, а вот рукотворные знаки в одно и тоже место падают — прямо в розы.

И вот когда злой, как чёрт, Алёша заходил в дом, Серёжа услышал, как Кирилл из окна своего дома кричит, что колеса он этой гниде поколет.

Обедать Белозёров не стал. Зло кряхтя и ворча себе под нос проклятия разного толка, он скрылся в комнате и ещё долго оттуда доносились матюки. А когда, спустя час, он вышел оттуда, то выглядел вполне себе неплохо, посвежевшим и успокоившимся.

— Пусть только попробует подойти к моей машине, — злобно, но радостно сказал он Психу. — У меня видеорегистратор стоит. Я эту гниду по судам затаскаю.

И весь такой заряженный на конфликты он предложил поехать к газовикам и в электросети. Что, собственно, они и сделали. И здесь всё вышло куда проще и легче. Может, работки там оказались куда более собранными и адекватными, а, может, просто Алёша умел внушать страх, если его доконать.

Поездки получились совершенно продуктивные и лишённые какого бы то ни было кринжа. Контента заснять не получилось. Всё, что смог сделать Серёжа — это сфотографировать выданные им бумаги и выложить со словами: «Хей, список дел на осень получен, как думаете, успею ли я подготовить участок и собрать все бумаги?»

Он даже опросик запилил и, удивительное дело, в нём кто-то даже поучаствовал. Правда, когда Серёжа открыл список проголосовавших и увидел там лишь Сёму, радости у него поубавилось. Его группа по отелю существовала пока лишь несколько дней, и из аудитории там были только Сёма, Саша и какой-то левый турок, который прислал Алёше сердечек в личку.

Когда они возвращались обратно в деревню, Ида решила дать о себе знать и всё-таки сама перезвонила.

Отвечая на звонок, Серёжа думал, что та на эмоциях выдаст ему свою версию событий, мол, дружище, смотри, какой мой брат гад. Но нет, первые слова Иды буквально выбили почву у него из-под ног:

— Серёж, прости, я не специально. Я была на эмоциях. Мне нужно было хоть с кем-то поговорить.

Второй же мыслью Психа было, что, в принципе, неплохо, что между ними города, да километры, потому что он не может убить человека через трубку. А ему хотелось. Очень хотелось. Как в пьесе со словами «молилась ли она на ночь».

И нет, Ида, конечно же, не молилась.

— Слушай, Морина, ты ведь однажды доплачешься, и тебя точно кто-нибудь кокнет.

— Серёж…

— Спасибо, ты такой хороший друг, — с сарказмом ответил он.

— Серёжа, — миролюбиво позвала она. — Поверь, она не выглядела злой. Даже удивлённой. Мне кажется, она уже все знала.

— Чудесно, — только и смог выдавить он и бросить трубку.

Чем больше Серёжа жил, тем больше он убеждался, что с такими друзьями врагов ему точно не надо. Да и друзей, наверное, тоже не надо. А надо успокоительного.

Слоновью дозу транквилизаторов. И, возможно, личного киллера.

И да, теперь он совершенно не представлял, что ему, мать вашу, делать.

Глава 28.1 Честность - привилегия Ведьм

Иногда мне кажется, что ни с одним мужчиной я не поддерживала таких долгих разговоров, как с Серёжей. Было в нём нечто самобытное, что-то такое, от чего, слушая его, я переставала быть аналитиком: не пыталась понять, что может прятаться за его словами, не выдавала полного анализа личности.

Я просто его слушала.

Вникала в жизненные перипетии, сочувствовала и пыталась поддержать. Я не крутилась по его орбите, как несчастный спутник, а просто была с ним. А он был со мной. И этого оказалось более чем достаточно. Чувствовала, что мы с ним кто-то вроде команды.

Пока я добиралась по ночному городу домой, Серёжа немного сбивчиво и очень весело рассказывал мне о своих приключениях. Обычных и бытовых, а не волшебных или супергеройских, как в фильмах и книгах, а потому живых.

Кто-то может сказать, что Серёжа просто сплетник, и у нас с ним на двоих одно ИП «Мясорубка», в котором мы перетираем чужие кости, но я предпочитаю считать, что у нас с ним высокоинтеллектуальные разговоры, в которых он изливает мне душу.

И да, Алёша и его драка с соседом — это тоже часть Серёжиной души. Маленькая, крохотная, под микроскопом не разглядишь, но всё-таки часть. И, надо заметить, достаточно весёлая.

Я уже подъехала к собственному дому и вполне удачно припарковалась меж двух видавших виды «Волг», когда Серёжа приступил к той части рассказа, где они вернулись из районного центра и наехали передними колесами на идеально расставленные острием кверху шурупы.

— Нет, ты представляешь, его настолько перекосило от Алёши, что он решился на такую гадость!

— А что, Белозёров прям так сильно гоняет?

— Саш, ты же видела эти дороги, там больше тридцати ездить опасно, можно остаться без подвески. А Алёша едет как раз между тридцатью и сорока.

— И в чём тогда проблема?

— В том, что Кириллу хочется, чтобы мимо его дома ездили со скоростью не более пяти километров в час. Только ситуация от этого не меняется — дорога пылит в любом случае, с какой бы скоростью ты не ехал.

— Слушай, мне вот, знаешь, что интересно… А если по этой дороге будут ездить КАМАЗы или, не знаю, какая-нибудь строительная техника — он что, будет под колёса бросаться? — спросила я, копаясь в сумочке в поисках ключей от квартиры.

— Да фиг его знает. Может, забор поставит через всю дорогу, чтобы не ездили мимо его окон.

— Это незаконно.

— Так ему плевать на законы. Он живет по принципу человечности.

— Не знала, что колоть колеса и угрожать разбить зеркала — это признаки человечности.

— Так ты и не должна знать принципы человечности, ты же Ведьма, — подколол меня Псих. — У вас там вообще другие законы.

Я коротко хохотнула.

— Ну да, не размениваться на физический ущерб и сразу насылать порчу.

— Можно ещё проклятья.

— И даже приворот…

— К козе.

— Фу, Серёжа. это жестоко! Чем тебе бедная коза не угодила?

— И то верно. Не стоит втравливать в ведьминские разборки посторонних животных. Это, как ты выразилась, жестоко!

— А людей можно? — спросила я, таки найдя свои ключи.

— А это не жестоко? — продолжал поддразнивать меня он.

— У человека всегда есть выбор, а у козы нет. Так, ладно, это всё полемика. Чем та закончилась эта история с колёсами?

— Крупномасштабной дракой. Если коротко, то наехали мы на эту художественную укладку шурупчиков, и машина Алёши как начала орать и выдавать ошибки... Мне кажется, он сам с таким никогда не сталкивался — испугался ударил по тормозам. И тут оказалось, что мы не сложили задние сиденья до конца: механизм не защёлкнулся. В общем, бьёт Алёша по тормозам, а сиденья с грохотом падают прямо на косу, которую мы везли сзади.

— Серёжа, только не говори мне, что вы прорезали сиденье?

— Самую малость.

— Самую малость — это сколько?

— Давай так, просто сделаем вывод на будущее: не вози косу на заднем сиденье — и будет тебе счастье.

— Бедная машина.

— Есть такое. Когда Алёша увидел лезвие, торчащее из сиденья, он побелел, как приведение. И, кажется, словил что-то вроде панической атаки. Но взял себя в руки, героически вышел из машины и проткнул шурупами шлепки. Мне кажется, его крик слышала вся деревня.

— Что было дальше? — спросила я, к тому времени уже ожидая лифта в подъезде.

— Ну-у-у, — загадочно протянул Серёжа, прежде чем продолжить. — Кирилл в этот момент имел опрометчивость стоять у своего забора и ржать. Алёша посмотрел на него, их взгляды встретились, и, как ты понимаешь, дальше были лишь искра, буря и безумие.

— Знаешь, я не могу даже представить нашего Алёшеньку бросающимся на человека с кулаками.

— А зря, картина занимательнее некуда.

— И что, ты бросился их разнимать?

— Нет, не успел. У меня заел ремень безопасности, и пока я выбрался из машины, из дома уже выбежала жена Кирилла и принялась истошно вопить и кидать в дерущихся бидоны из-под молока. А тут ещё какая-то бабка из-за угла вышла и, стянув с головы платок, принялась хлестать им наших архаровцев и кричать что-то в духе: «Ах, вы ироды проклятые, ишь что удумали!». Потом на крик пришел Олин муж и, позвав некоего деда Захара, растащил этих двух идиотов.

Я слушала, просто потеряв дар речи.

— В итоге растащили их с горем пополам, и Олин муж увез Алёшу и Кирилла в травмпункт в райцентр. У одного нос, кажется, сломан, а у второго глаз подбит. Ну, а я уже час сижу на лавочке и клюю семечки.

— Нервничаешь что ли?

— Просто не могу остановиться.

Я зашла в лифт и связь неожиданно прервалась, так что, поднявшись на свой этаж, пришлось перезванивать Серёже. Тот ответил на звонок тут же. И, прежде чем я успела что-то сказать, он спросил:

— А у тебя как дела? Чем занимаешься?

— Да так, ничем конкретным, вот искала себе партнера на свадьбу, — не без жестокого удовольствия от ехидного поступка произнесла я, и ответом мне послужила тишина. Многозначительная и очень недовольная.

Серёжа на том конце сети молчал и сопел. И пока он обдумывал, что бы у меня спросить, я успела зайти в квартиру, разуться, убрать обувь на полку и даже погладить Таза, который вышел меня встречать с высоко поднятым хвостом. Похоже, мои отношения с его котом явно прошли стадию притирки. Хотя, в принципе, хорошо, что у него всего лишь кот. Не представляю, как бы я уживалась с ним, если бы он держал комнатного хряка. Как одна из блондинок Дара — до сих пор помню, как он перепуганный пришёл ко мне и поведал историю его любовных похождений. Познакомился он с девушкой в клубе, она привела его к себе дом, и пока они целовались в коридоре, огромный чёрный кабанчик вышел из кухни и пролез у Дара между ног. Тот такой подлости не ожидал и от испуга сел на зверя. А зверь его маленько прокатил. Неудивительно, что в его приложении на сайте знакомств до сих пор весит в графе о себе фраза «если вы любите свиней, не пишите мне». Но его не так поняли, и некоторые девушки написали ему, что как бы нехорошо осуждать девушку за то, что она ест, а ещё одна и вовсе сказала, что зоофилией не страдает, но ей точно не нужен мужчина, который осуждает чужие предпочтения.

Да, с сайтом знакомств у Дара не задалось — это точно...

Но вернемся к Серёже. Я уже подумывала сказать ему, что вообще-то искала не совсем партнера, а, так сказать, крупногабаритный шуточный подарок, когда он выдал то, от чего у меня на сердце потеплело, а в голове проскользнула предательская мысль, что он, возможно, один из тех немногих, кто меня действительно понимает.

— Я, конечно, мог бы предположить, что с твоей стороны это была попытка манипулирования. Ну, вызвать ревность или подтолкнуть к каким-то действиям… Но ведь с тобой не может быть всё так просто.

— Ну так спроси, что я задумала, — предложила я, продолжая гладить кота.

— Хорошо, Саш, что ты задумала?

— Проучить господина Хохмина, который слишком навязчиво впихивает тебя мне в ухажеры.

— Не думал, что подобное требует «проучивания»...

— Ну, не сказала бы что я хочу его именно проучить. Просто хочу посмотреть на его лицо, когда я явлюсь на свадьбу в компании человека неизвестной наружности. Потреплю ему нервы, а потом с гордым видом скажу, что это такой ему типа подарок.

Серёжа некоторое время помолчал, прежде чем ответить:

— Я в принципе понимаю, что ты задумала. И в теории даже осознаю, зачем тебе это нужно. Глупая шутка — лучший подарок для такого шутника, как Никита. Но всё же чего ты от меня хочешь? Чтобы я сидел с кислым лицом и делал вид, что страдаю?

— Сечёшь фишку, Серёжка.

— Да уж… Саш, ты знаешь, что это называется «сговор»?

— Безобидный, — мило ответила я. — И даже безвредный. В духе Никиты.

— А Таша в курсе?

— Ты о чём? О нас? Или о моих планах?

— Обо всём понемногу.

— Ну, о нас я ей уже давно рассказала. А о планах — нет, ничего не говорила.

— Понятно, — ответил Серёжа, и в нашем разговоре впервые нашлось место для долгой паузы. Какой-то даже немного давящей паузы, в которую может поместиться целая книга в духе «тысяча и одна ночь», но только «тысяча вопросов и сотня сомнений».

Возможно, сработала моя старая добрая ведьминская чуйка, но я вдруг поняла, что что-то точно не так. До меня дошло, что за весь наш разговор Серёжа ощущался каким-то больно обычным. Не жизнерадостным и не желчным, как в прошлый наш разговор и совершенно точно не сострадающим Алёше и его бедам. Он был немного отстранённым и задумчивым. Не сильно, скорее фоново, словно его что-то напрягало. Что-то ело.

И да, возможно это опрометчиво с моей стороны — решить, что во всей котовасии, что свалилась на него с отелем, именно я была его ахиллесовой пятой... Просто всё произошло слишком быстро: Ида и её драма, мое понимание ситуации. Наверное, на меня эта недосказанность тоже немного давила.

Но именно в этой тишине, когда каждый из нас искал слова, чтобы продолжить разговор, до меня вдруг дошло, что честность — это привилегия ведьм. И если я хочу отношений с Серёжей, то мне стоит быть с ним честной.

А я хочу…

Ведь несмотря на то, что наши отношения с ним не всегда складывались хорошо, за всю мою жизнь он был, пожалуй, единственным мужчиной, с которым мне было комфортно. Уютно. И просто. Даже когда я хотела придушить его колготками.

Набрав полную грудь смелости и запустив руку в шерсть кота, будто тот мог поделиться со мной теплом и поддержкой, я прыгнула за черту неизвестности:

— Серёж, я хотела поговорить с тобой вот о чём…

— Не о чём, а о ком, — поправил меня он, и я поняла, что моя догадка оказалась верной.

— Да нет, скорее о ситуации в целом. Я… в общем…. пишу для вашего сайта рассказы. А Ида мой редактор.

Мои слова не имели эффекта разорвавшейся бомбы. Ведь мы оба в той или иной степени уже были готовы к этому разговору. К моему своеобразному откровению.

— Да, я в курсе, — ответил он. — Даже прочитал парочку по требованию Иды.

— По требованию? — удивилась формулировке я. — Она что, стояла над тобой с битой и заставляла читать, иначе она переломает тебе все кости?

Серёжа на том конце сети рассмеялся, и я буквально ощутила, как его покидает напряжение.

— Вообще-то не смешно. Из того, что я о ней знаю, у меня сложилось впечатление, что она вполне может учудить нечто подобное.

— Нет, всё было не так печально. Она всего-то позвонила мне после того, как Олег разбил мою машину, и принялась систематично капать на мозг. Я не выдержал и прочитал.

— А как ты понял, что это именно я? — спросила я и пошла на кухню варить себе кофе. Почему-то вдруг разговаривать с ним о своём хобби оказалось куда проще, чем мне думалось.

— Ну, во-первых, я читал твои отчёты, — начал перечислять Серёжа, и я с лёгкость представила, как он сидит на лавочке и загибает пальцы. — Во-вторых, ты тогда выложила рассказ про автобус. Совершенно не магический, но очень знакомый. Ник рассказывал мне историю их с Ташей знакомства раз пятьсот, наверное. Как ему понравилась девушка в автобусе, как он решил подкатить к ней каким-то неординарным способом, как она ударила его и ушла, даже не дав толком объясниться. В-третьих, Ида постоянно твердила, что её писательницу зовут Саша. А у меня с памятью проблем нет. В-четвертых, ты постоянно таскала с собой книги.

— В целом, почти дедукция.

— Нет, я не вел никаких расследований, просто сопоставил факты.

— Однако я всё-таки не понимаю, причем здесь книги? Любить читать и писать — это не одно и то же.

— Не знаю, может мне просто казалось, что нечто подобное вполне может быть в твоей натуре. Особенно с твоей бесконечной любовью привирать и приукрашивать.

Воздев глаза к потолку к глядя на свою симпатичную люстру цветочек, я с долей предупреждения в голосе, спросила:

— Это ты меня сейчас завуалированно назвал врушкой?

— Конечно же нет, мадам, которая начала курить только что! — тоном чистой и оскорбленной души ответил Псих.

— Кто бы говорил, мистер-высажу-вас-у-торгового-центра, — припомнила я ему всё тот же вечер. — А тебя вообще не смущало, что ты высадил одинокую девушку поздно вечером и уехал?

— Смущало. Даже подумывал, а не вернуться ли мне, но потом решил, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Да уж, Психоша, какой-то ты совсем уж нехороший. Не рыцарь в сияющих доспехах.

— И не джентльмен в белых перчатках.

— Эх, разбиваешь мне один шаблон за другим. И что мне делать, если мой парень не рыцарь и не джентльмен?

— Радоваться, что твой парень не психопат? — предложил Псих.

— Это слишком просто. Давай я буду радоваться…. хм… даже не знаю….

— Радуйся, что твой парень не Олег и не Алёша, а всего лишь скромный я.

— Серёжа, хватит врать, в тебе от скромности только буква «с» в имени.

— И то верно, — коротко хохотнул он в трубку, и от его мягкого голоса у меня немного закружилась голова.

Нет, вы не подумайте, с сердцем у меня проблем не имелось. Но я давно заметила за собой странную штуку — когда я ходила к парикмахеру, чтобы подстричься, у меня от удовольствия покалывало голову, а мысли становились немного вялотекущими. И голос Серёжи действовал на меня так же.

Было так странно ощущать его так близко, словно он стоял рядом со мной на кухне и гладил меня по волосам, а не сидел на лавочке где-то далеко и не клевал семечки.

Мы проболтали с ним где-то до часу ночи. И говорили мы о многом. Собственно, как всегда. Моё хобби, мои рассказы, о том, в курсе ли Таша, что я посвятила её истории целый рассказ, увековечив ту в веках. О том, кто этот бедный человек, которого я заставила притворяться моим парнем, чтобы проучить Никиту. Об Иде и её семейных драмах. Из разговора с Серёжей у меня сложилось четкое представление, что тот не знал всех душевных перипетий и проблем своей подруги. И именно тогда я и поняла, что Ида для него действительно лишь подруга, настолько своеобразно-нелестными формулировками он её награждал.

Вынуждены же мы были прерваться только потому, что Алёшу привезли обратно из травмпункта, и Серёжа вспомнил, что у него вообще-то есть дела на завтрашнее утро, день и вечер, и вообще он вышел из того возраста, когда можно «дружить» ночами, а на утро бодро идти на работу.

— Как думаешь, успеешь на свадьбу к Никите? Или тебя возьмут в плен озёрные пираты? — пошутила я немного сонно. К тому времени я уже лежала в своей кроватке, а Таз удобно устроился у меня в ногах и сопел.

— Буду стараться разделаться со всем в срок. Но если что, постараюсь успеть с корабля на бал, — отшутился он, и мы попрощались.

И, ещё не отложив телефон, я сразу же настрочила сообщение своему редактору. Стоит держать моего волка в овечьей шкуре в курсе событий, а то не дай Бог ещё что-нибудь отчебучит.

Засыпая той ночью в постели с котом, я была спокойна, ведь одной тайной в моей копилке стало меньше.

Вот только о маме и её амплуа я не готова была говорить по телефону. При таком разговоре мне бы хотелось видеть Серёжу и чувствовать его реакцию.

И тем не менее — начало было положено.

Глава 28.2 Честность - привилегия Ведьм

Меня всегда удивляли люди, которые ставили отношения со своим возлюбленным во главу угла. Однобоко смотрели на жизнь, как в любовном романе, из которого эту самую жизнь выкинули, оставив лишь любовную линию. Будто всё остальное не имеет для человека ни логики, ни смысла.

Зацикленные и не понимающие, что жизнь она как вода: если стоит на одном месте, сначала тухнет, а потом превращается в болото.

Благо, таких людей я встречала нечасто.

Разве что Нина, да и та лишь временами маниакально сходила с ума, в остальное же время она представляла собой довольно неплохой образчик разумности. А иногда её клинило сильно.

Вот только вся эта большая подводка была не о Нине, а обо мне. И о том, что после моей микродрамы на почве понимания друг друга моя жизнь вернулась на круги своя. Небольшое треволнение, как землетрясение без последствий или как прыжок с парашютом. И хоть ничего такого со мной никогда не происходило, но мне понравилось сравнивать наши притирки с Серёжей с чем-то масштабным, но не слишком.

Хоть Псих и занял значимое место в моей судьбе, он не стал центром моего мироздания.

Следующие два дня после почти бессонной ночи для меня прошли под эгидой тотального спокойствия. Я была буквально окрылена эйфорией. Как всё-таки временами бывает приятно раскрывать собственные тайны.

На волне этой эйфории и купила себе платье на свадьбу, когда мы с Ташей в очередной раз выбрались на вечерний шопинг. Правда в этот раз без Никиты — у того случились просто катастрофические запары на работе.

Не сказать чтобы была сильно уж расстроена сим фактом. С Хохминым я не хотела встречаться чуть ли не до свадьбы. Мне не хотелось спалиться и разрушить эффект «вау». А спалиться я могла совсем уж легко. У меня все заговоры и махинации на лице написаны. Мама всегда знала, когда я ещё только собиралась втихаря совершить набег на запрещенные сладости. Да, конечно же, Никита не знал меня так же, как моя родная мать. Но бережёного оберегает Вселенная. Да и зачем лезть на рожон, если можно обойти по кругу?

Но вернемся к Таше и походу по магазинам. То вышел чудесный чисто женский вечер. С пятой попытки мы выбрали мне симпатичное чисто девчачье тёмно-синее платье с рукавами из сетки, круглым вырезом и пышной юбкой. Достаточно консервативное, но эффектное. Правда, к тому моменту я уже перемерила фигову кучу платьев — даже балетную пачку, окрашенную в чёрно-жёлтые полоски, в которой была похожа то ли на городскую сумасшедшую, то ли на аниматора детского утренника.

В общем, когда мы закончили я была такая уставшая, что вернувшись домой сразу же завалилась спать.

А на утро следующего дня мой план избегать Никиту с треском провалился.

Когда я с чашечкой крепкого кофе пошла включать рабочий компьютер, оказалось, что он отказывается со мной сотрудничать. Гад просто не загружался. Прокручивалась основная заставка, и ноут благополучно вырубался.

Я, как человек не сказать чтобы сильно дружащий с техникой, ставила его на зарядку пять раз — безрезультатно. Затем я пыталась с ним договориться — как вы понимаете, тоже не совсем успешно. А когда от рабочего дня прошло уже больше часа, а мои манипуляции не привели ни к чему, я смирилась с неизбежным и позвонила нашему технику, которой задал мне кучу вопросов, ответом на которые было моё коронное: «Я не понимаю, о чём вы говорите!» — и в результате спустя ещё полчаса я ехала на работу, чтобы отдать ноутбук на ремонт и взять другой.

С Никитой я столкнулась ещё на входе. Он стоял возле курилки и что-то обсуждал с подчинённым. Вид у него был озабоченный и, обменявшись со мной взглядами, он лишь кивнул мне в знак приветствия и продолжил вести диалог. Ну а я прошмыгнула мимо них, радуясь тому, что Вселенная свела наш контакт к минимуму.

Тем же метеоритным ужом я пронеслась через фойе и поспешила на седьмой этаж к технику. Самому уставшему человеку во всем агентстве. Человеку, которому не мила ни работа, ни жизнь, потому что он как иностранец в другой стране, где его никто не понимает.

В офисе жизнь кипела своим чередом и, пока я поднималась на лифте, в него постоянно входили и выходили знакомые мне люди, с которыми приходилось мило здороваться и вкратце рассказывать, что я, собственно, забыла здесь, паршивая дистанционная овца в стаде уставших донельзя офисных планктонов.

Когда я наконец-то добралась до пункта своего назначения, морально меня прилично так выжали. И когда я вошла к Рустику, тому самому технику, в кабинет, выглядела я такой же уставшей, как и он, с той лишь разницей, что для него это было обычное состояние. Мне вообще временами казалось, что Рустик, которого на деле звали Рустамом, поклонялся своему личному богу апатии и усталости.

Маленькая каморка с огромным окном, что называлась его кабинетом, сколько я здесь работаю, всегда была завалена проводами и техникой. И Рустик, сроднившийся с синяками под глазами и признающий их как неотъемлемую часть себя, в этом кабинете выглядел как самопровозглашённый бог цифрового мира. К нему шли на поклон все от мала до велика в должностном порядке, конечно же, но и в возрастном, наверное, тоже.

На столе у него стояла кружка «РеклаМамы», а сам он был, пожалуй, единственным человеком, который носил футболки с мерчем. Хотя, мне кажется, он даже не обращал внимание на то, во что был одет.

Рустик окинул меня усталым взглядом через толстые стёкла круглых очков, где не было и намёка на узнавание. Но затем он взглянул на меня ещё раз, заметил сумку от ноутбука, которую я держала перед собой так, словно это было небольшое подношение, и тоном умирающего лебедя произнёс:

— А, это ты.

— Да, это я, — мой голос на фоне его казался таким живым, словно я была патологоанатомом, а он — трупом.

— Давай сюда, посмотрю.

Ну я и отдала. Рустик воткнул ноутбук в розетку, что-то потыкал, пощёлкал языком. Потом недовольно посмотрел на меня и сказал, чтобы я вернулась часа через два.

Всё это время я топталась напротив его стола как школьница в кабинете директора и, восприняв его слова как высшую вольную, поспешила свалить подальше. А то ещё начнет меня отчитывать, что я недостаточно бережно обхожусь с ноутбуком. Единственное, что может разозлить Рустика — это разбитый технический прибор. Помню, как однажды Таша случайно утопила планшет на съёмках и отнесла его технику, чтобы тот посмотрел, можно ли что-то сделать.

Рустик орал так, что его было слышно на всех этажах. Правда, орал не долго. Его запала хватило минуты на две от силы, а затем он впал в своё привычное апатичное состояние и не выходил из него ещё, наверное, месяц.

Уезжать из офиса домой, а потом возвращаться мне не хотелось, слоняться где-то поблизости тоже не казалось заманчивым, так что я потопала в рассадник местных сплетен — на офисную кухню. Сварила себе чашечку кофе — благо, аппарат в этот раз работал без перебоев — и села за столик возле окна.

До обеда оставалось ещё прилично времени, и кухня была полупустой. Если не считать меня и работающего радио, по которому диджеи отыгрывали за десятерых. Время от времени заглядывали коллеги — попить водички — и с завистью смотрели на меня.

Диссонанс создавался, конечно, мощный. Обычно-то работники Психушки удостаивались лишь жалости, потому что их начальник не так хороший и понимающий, а требовательный. Но когда этот самый начальник свалил, он резко стал не таким плохим.

Вот вам и пример сепарации и правило трёх дней в одном флаконе. Правда, не с родителями, а с Психом, но от этого пример не становится менее показательным.

Где-то в процессе моего пребывания в офисе я узнала, что между мной и Сёмой пробежала чёрная кошка. Стоило тому узнать, что я пришла в агентство, так он отправился на мои поиски, а, найдя меня на кухне, принялся припахивать к работе. Он раз десять, не меньше, подходил ко мне и пытался завести разговор на тему проектов, но я всеми правдами и неправдами переключала его то на одно, то на другое: то заболтала его и он принялся пересказывать местные сплетни, то сослалась на больную голову, то напомнила о Психиче и что он просил передать Сёме поручение… В общем, развлекалась, как могла, но не сказать что в это время было действительно весело.

На кухне я осталась одна, только когда Сёма в очередной раз ускакал к своему компьютеру проверить, присылал ли ему Псих письмо с инструкциями по странице «Отеля». Спойлер: ему, конечно же, ничего не присылали, то была моя исключительная выдумка, потому что Сёма меня просто достал.

Вот только моему одиночеству суждено было длиться недолго. Не прошло и пяти минут, как стеклянная дверь открылась и в комнату ввалился Фимочка. Всё тот же Мочалин в неизменной рубашке в клетку с всклокоченными рыжими волосами и доверчивым взглядом. Я всё ещё не до конца понимала, что такого Нина в нём разглядела, ведь, глядя на него, я видела лишь ребёнка — мальчика, который, хоть и вырос, в душе оставался вечным нерешительным подростком.

Он пробежался ищущим взглядом по кухне и, заметив меня за засохшим фикусом у окна, просиял. И по этой улыбке я поняла, что от него отделаться будет куда сложнее, чем от Сёмы. Мне совесть не позволяет обижать одухотворённых людей, которые смотрят на меня почти как на мессию.

Без понятия, чего это его так переклинило. Но он направился ко мне уверенным шагом и, подойдя к столу, без намёка на заикание произнес:

— Александра Петровна, мне нужно с вами поговорить.

В жизни любого человека наступает момент, когда он не понимает чего от него хотят. Вот и я сидела смотрела на Фимочку снизу вверх, а голове не находилось ни одной дельной мысли. У нас с ним не имелось ни общих интересов, ни общих проектов, ни дружеских отношений. Нам не о чем было говорить.

Кроме разве что Нины, но сомневаюсь, что он пришел бы обсудить её со мной.

Понимая, что мозг не выдает вариантов ответов на вопрос «что происходит?», я, потупив, наверное, с минуту, всё же спросила:

— О чём?

Фимочка сел на стул напротив меня и молча уставился в стену над моей головой. Похоже, весь его запал закончился после первой фразы и он ещё минут пять собирался с мыслями, чтобы продолжить. А когда набрался, выдал такое, от чего у меня глаз задёргался:

— Александра Петровна, вы же встречаетесь с Психичем? — спросил он и, заметив мой не самый радушный взгляд, поправился: — Я имел ввиду с Сергеем Павловичем.

— С чего такие вопросы? — вкрадчиво спросила я, решив сначала прощупать почву.

Серафим долго подбирал слова. Слишком долго. И это просто чудо какое-то, что за это время никто не явился на кухню.

— В агентстве все об этом говорят. Что вы то ли уже встречаетесь, то ли встречались, то ли только собираетесь начать встречаться.

— Серафим, — чуть строже, произнесла я, — повторяю ещё раз: к чему эти вопросы?

— Я, понимаете ли… я же художник.

— Это мне известно.

— Нет, я не о том! Вы же видели мой рисунок? Помните?

И когда Серафим принялся сбивчиво рассказывать мне свою проблему, я вновь осознала, что мир не крутится вокруг одних конкретных отношений. Что жизнь — это огромная причинноследственная связь, которую можно отследить до самой отправной точки, если постараться. Да и в принципе не существует центра Вселенной, вокруг которого бы всё крутилось.

Ситуация Мочалина была довольно запутанной с сюжетной точки зрения. Мальчик-художник, который на досуге рисовал порно-картинки, оказался втянут в чей-то большой план. Мальчик не подрассчитал свои возможности и влез туда, куда не хотел. Или же не подрассчитал степень своей испорченности.

— Я сначала решил, что смогу рисовать для них. Да и деньги для меня не лишние. Родители разводятся, мама ко мне переехала. Вроде неплохая идея, тем более что обо мне никто и не узнает. Какой-то неизвестный художник. Да и Психич… простите, Сергей Павлович предоставил место, где я мог бы рисовать.

— Серафим, к чему ты всё это? — перебила его я, устав от этого бесконечного гундежа. — Давай по порядку.

Ему было трудно выдать мне хотя бы мало-мальски адекватный рассказ. Из него вышел бы очень плохой писатель: на любителя полёта фантазии и нелюбителя структуры. Но на то я и аналитик, чтобы вычленить из его истории о деревенском мальчике-любителе змей основу истории, где его практически против воли втянули в работу для «Блокнета». Да, именно тогда на офисной кухне я и узнала большую часть Фиминой подноготной. Думаю, теперь я смело могу сказать Нине, что знаю о её возлюбленном куда больше, чем она сама.

И тем не менее, мне было так странно вдруг найти человека со схожими проблемами творчества, вращающегося в том же круге людей, что и я, и при этом практически не пересекающегося со мной.

— А проблема-то в чем? — спросила я, когда он закончил свой путанный рассказ.

— В Иде! — выдал он, и прозвучало его восклицание почти как крик о помощи. — Она нашла мне писателя, который должен писать для меня сюжеты.

Я только диву давалась о того, как Ида умудряясь работать, ещё и разбираться со своими проблемами и семейными тараканчиками. Вот та степень профессионализма, к которой я стремлюсь. Жизнь горит синим пламенем, но проекты закрываются вовремя, подписанные кровью и слезами нервных клеток.

— Ну? Это же хорошо, — попыталась поддержать его я.

— Да чего хорошего-то! Я прочитал две страницы этого сюжета и у меня глаза на лоб полезли. Там такое!

— Какое? — на свой страх и риск спросила я и стала свидетелем того, как Мочалин без единого заика единой стройной речью и даже с воодушевлением рассказал во всех подробностях постельную сцену, которую ему нужно было нарисовать в формате комикса.

Я, конечно, не ханжа, но в тот момент, мне кажется, мои ушки свернулись в трубочку. Правда, завернулись они не только у меня, но и у нашей бухгалтерши, которая зашла в тот момент, когда Фимочка — тихий и спокойный мальчик — во всех подробностях описывал мне, как некий безымянный герой запихивал пальцы в зад безымянной героини и вертел их там, приговаривая непечатные выражения.

— Фимочка, да как же так! — воскликнула бухгалтерша. — Я думала, ты хороший мальчик!

Мочалин поменялся в лице и подавился скабрезной фразой. Покраснев до кончиков ушей, он медленно повернулся к входной двери и побелел от ужаса.

— Я… я… вы…— судорожно пытался оправдаться он, но его слова тонули в икоте, которая напала на парня.

Бухгалтерша же смотрела на него неверящим взглядом и разочарованно покачала головой. И, похоже, этого оказалось слишком много для Фимочки, и он, вскочив со стула и уставившись в пол, выскочил из общей кухни.

Так образ загадочного Мочалина раз и навсегда был опорочен клеймом извращенца.

Мне же наша бухгалтерша не нашлась, что сказать — она даже забыла, зачем пришла на кухню. И пока она хлопала ртом и пыталась осознать, что мир вокруг неё непоправимо изменился, я тоже поспешила ретироваться.

Я так и не узнала, чего хотел от меня Серафим, потому что, когда я выскочила в коридор, того уже и след простыл.

На его поиски я не отправилась. И не потому, что было неинтересно — как раз-таки наоборот, его история меня жуть как заинтересовала — вот только сомневаюсь, что в такой ситуации он бы обрадовался моей компании.

Я бы точно не обрадовалась.

Однако не стоит забывать о моем пунктике на женскую солидарность. Отойдя от кухни не больше, чем на пару метров, я достала телефон и настрочила Нине сообщение с кратким пересказом событий. Если можно назвать «кратким пересказом» сообщение такой длинной, что мессенджер поделил его на три.

Нина отреагировала на мое послание мгновенно, наверное, потому что в начале письма я додумалась поставить кодовые слова «Серафим» и «срочно». Хотя это скорее не код, а красная тряпка для быка. Нина ответила, что всё поняла и уже бежит на выручку к своему принцу.

Я же направила свои ноженьки к технику в надежде, что отведенные два часа подошли к концу, и я могу забрать свой ноутбук и убраться в прекрасное дистанционное царство, где нет Сёмы, которому очень хочется напрячь меня работой.

Но, к моему величайшему разочарованию, всё что говорит наш Рустик, можно смело умножать на два, если не на четыре. Когда я заявилась к нему в кабинет, оказалось, что его отвлекли каким-то другим не менее важным делом, и мой рабочий друг всё ещё лежал мертвым на его столе.

«РеклаМаму» я покидала без бравого товарища, но с заверениями Рустика, что к завтрашнему утру ноутбук будет в строю. Ноут на замену мне, конечно, никто не дал — оказалось, что заменных нет.

И это означало две вещи: во-первых, у меня был чудесный вечер, который можно было посвятить писательству, а, во-вторых, мне жуть как хотелось позвонить Иде и обсудить, что она задумала с Фимочкой.

Бедный парень — его обложили со всех сторон женщины разного толка и калибра… Правда, одной нужно его сердце, а другой подавай руки и талант.

Глава 29.1 Ведьма и грибные споры

Есть такая штука как предел, точка или черта, после которой уже нет возможности что-то терпеть или откладывать. Разговор с Ниной о её великих господах тупожорах я откладывала столько, сколько могла, и каждый раз искала оправдание тому, почему я молчу. Вначале хотела поподробнее узнать о споре, затем решила, что пока не до того и нужно решить другие вопросы. Затем была Ида и Нинина драма с Мочалиным, получившая очередной виток.

И вроде бы оправдания существенные, только причина была всё же в другом. Несмотря на вселенское чувство справедливости и негодование, поднявшееся во мне после того, как Никита рассказал о споре на Яйцеву, я всё же испытывала чувство гадливости и подсознательно не хотела лезть в это дельце, пахнущее маскулинной гнусностью. Это мой самый нелюбимый запах.

В моём представлении именно так пахнет всё, что имеет отношение к мужской неадекватности. А целой толпой спорить на одну девушку — это что-то, что точно не имеет ничего общего со здравым смыслом.

И всё же я не находила в себе сил, чтобы затеять этот разговор.

Но Сёма, мой бравый коллега, сделал всё, чтобы я эти силы нашла, ведь он, как хороший коллега и товарищ, всегда помогал мне решаться на что-то.

Конечно же, это сарказм, и от Сёмы помощи было, как от заржавевшего замка в уличном туалете. Вроде есть, но ветер дверь открывает.

Да и если уж быть честной, сомневаюсь, что он обрадовался моему вмешательству.

Но давайте по-порядочку….

Утром четверга я проснулась с горем пополам от звонка Рустика, который решил оповестить меня, что я могу забрать ноутбук. Тем утром голоса и желание разговаривать у нас было одинаковыми — ниже минимально допустимого уровня. Правда, причины этого были разные — Рустик просто такой по жизни, я же писала всю ночь. Буквально всю.

Уснула я на рассвете, и то только потому, что разрядился мой личный ноут, а меня победила жопная лень. Вылезать из кровати и идти на другой конец квартиры за зарядкой показалось мне буквально невыполнимой задачей.

На звонок же Рустика я ответила с третьей попытки — он оказался настойчивым человеком и звонил, пока я не подняла трубку. Диалог у нас сложился на диво короткий и, мне кажется, так могли бы разговаривать зомби:

— Забирай, — прокряхтел он.

— Угу, — ответила я, а он отключился.

Поменяйте «забирай» на «мозги», и всё сложится, как кубик Рубика в руках профессионала.

В то утро в офис я собиралась тоже в темпе мертвеца, и можно считать чудом, что, во-первых, причесалась, а не пошла с осиным гнездом на голове — так, если что, бабушка называла мой домашний пучок, — а, во-вторых, я вытащила себя из пижамы и впихнула в чистые вещи. На большее, как вы понимаете, меня не хватило.

Кофе я пила уже в машине крошечными глотками из термокружки, которую подарил маме Дар несколько лет назад. На ней было напечатано «Не злите маму», но слово «мама» зачеркнули и сверху эффектом маркера написали «Ведьму». У мамы кружка не прижилась: отстояла в шкафу какое-то время без надобности. А потом я как-то уезжала на работу из родительского дома и сварила в ней кофе с собой. Кружку, как вы понимаете, никто никому не вернул, хоть она и была не совсем удобная и не влезала в подстаканник, так что рулила я, как курица или же динозаврик с короткими лапками. Так ещё и спать хотелось безумно: глаза слипались, а дорога чуть ли не плыла перед глазами.

В общем тот факт, что я доехала до офиса без приключений, не уснув по дороге и не попав в какую-нибудь гадкую аварию, можно считать вселенской защитой.

В «РеклаМаме», как всегда, народу было много и на парковке, и в здании, но я пребывала не в том настроении, чтобы хоть с кем-нибудь разговаривать или улыбаться. И, похоже, лицо у меня было более чем говорящее, потому что ко мне никто не подходил и не делал попыток завести диалог о погоде.

Мой план был чётким, как чертежи на геометрии: дойти до Рустика, забрать ноутбук и свалить восвояси досыпать в квартире. Всю степень моего недосыпа можно было понять только по тому, что шла я по офису, сжимая в руках кружку с недопитым и не остывшим кофе, ведь я, идиотка, впопыхах сварила его слишком горячим.

И в целом могу сказать, что план мой был хорош, следовала я ему неукоснительно, и всё было бы просто чудесно, если бы после акта приема-передачи рабочего аппарата я не решила спуститься на первый этаж по лестнице, потому что мне было лень ждать лифт, а потом ещё и ехать в нем с другими людьми.

Так и получилось, что, решив сбежать от общества, я нарвалась на Сёму и его тактические планы. Хотя какие «планы» — скорее так, мелочные помыслы.

Семён Лисичкин, предки которого либо охотились на лис, либо собирали грибы — человек, которому я всегда помогала и даже периодически прикрывала по работе — оказался гнидой. Ну или же ядовитым грибом в корзине грибника.

Я медленно спускалась по лестнице и застыла как вкопанная между шестым и пятым этажом, когда до меня откуда-то снизу донесся Сёмин голос.

— Лёва, ты думаешь, почему я в этот спор влез-то? Я её, ещё когда она только устроилась к нам, пробил. У меня друг смышленый есть — может всё и на всех нарыть. Наша Ниночка — дочка богатых родителей. У её отца огромная ферма. У него молоко закупают мелкие сети, а за его фруктами из Москвы приезжают. Дядя при деньгах с большим домом и единственной дочерью, которая работает от нефиг делать...

В этот момент у меня по спине холодок побежал.

— И что, думаешь завоевать её и обскакать остальных? — ответил Лёва, и голос его показался мне очень знакомым. Я его точно уже слышала. И не раз. Захотелось перегнуться через перила и посмотреть, кто же это обсуждает с Сёмой Нину, но в целях конспирации я этого не сделала.

Сон как рукой сняло. Праведный гнев бодрит лучше любого кофе. В голове сразу же созрела мысль. И я тут же достала телефон и включила диктофон, который иногда использовала на совещаниях, чтобы не забыть, что важного там обсуждалось.

И сделала я это ох как вовремя, потому что через пару секунд Сёма гадко так хохотнул и продолжил:

— А что, почему бы и нет? — с насмешкой в голосе осведомился Сема. — Ты сам подумай, мы все скинулись по пятнашке, и суммарно это неплохая сумма для победителя. Но это ничто по сравнению с богатым папой, который идёт в комплекте к дочке.

— Ты так говоришь, словно Нина не может считаться призом! — рассмеялся Лёва. — Она красотка, каких ещё поискать надо…

— Эй, нет, — перебил его Сёма. — Она корова на сухом пайке. Я её детские фото нашел, так она там такая, что без отвращения и не взглянешь. Складка на складке, вся жиром заплывшая. Так что Яйцева никакой не приз: если родит, то станет такой же жирной, как и была. Я вообще думаю, что ей отец пластику проплатил, чтобы дочь-урод не портила внешний вид семьи.

В этот момент моим единственным желанием было спуститься на пару пролетов и огреть Сёмочку кружкой по голове, а потом ещё, схватив за шкирку, спустить вниз по лестнице, чтобы гадёныш пересчитал зубами ступеньки.

— Да не верю я тебе, — ответил Лев. — Она натурально красивая. Мне кажется, даже ничего себе не колола.

— Лёва, ты дурак или прикидываешься? Когда есть большие деньги, ты никогда в жизни не узнаешь, была там пластика или нет.

— Сём, ты когда врешь, не завирайся-то. Я своим глазам верю.

— Тебе доказательства нужны? Что Яйцева корова?

— Сём, мне не надо. Мне вообще по боку, была она пухлой или не была. Ты мое пузо-то видел? Надо мной сестра смеется, что мы с ней в один срок забеременели, только она родила, а я всё ещё вынашиваю бегемотика.

— Лёва, мне с тобой не спать, так что мне на твой живот пофиг. А вот толстая баба — это отвратительно. Как представлю все эти складки, аж жуть берет.

Я стояла, прижавшись к стенке, и меня буквально трясло от гнева. Надо же, как Сёма легко и играючи переобувался в воздухе… Какой же он мерзкий и двуличный! Как идти к Психу с отчётом, так его аж трясет от страха, а как обсуждать и осуждать женщину за что-то, так он король.

И я вдруг поняла, что даже в качестве обличения не смогу показать эту запись Нине. Ведь ей будет больно. Даже когда тебе абсолютно плевать на человека, всё равно неприятно знать, что он думает о тебе подобным образом.

— А почему ты думаешь, что она клюнет именно на тебя? Белозёров вот хоть и ведет себя как нытик, но ей он по статусу больше подходит.

— А ты думаешь, её волнует статус? Она бегает за Мочалиным. А он ей по статусу точно не подходит.

— С чего ты это взял?

— Своими глазами видел, как она ему чуть ли не в любви клялась. Так что побуду с ней добрым и милым — и вот она уже моя. Я же явно лучше этого мелкого заики.

Никогда бы не подумала, что меня может задеть обесценивание других людей. Я была о Сёме куда лучшего мнения. Но, наверное, не зря моя мама как-то сказала мне, что лучший способ не разочароваться в жизни — никогда не делать о людях преждевременных выводов и не наделять их теми качествами, которые присущи лишь вам самим. Марфа Васильевна временами умела говорить красиво.

Всё ещё держа в руках кружку с недопитым кофе, я свинтила с нее крышку и, другой рукой подняв сумку с ноутбуком со ступенек, пошла вниз, громко топая. Даже это не смогло скрыть громкого Сёминого шепота:

— Ладно, потом поговорим…

Господа заговорщики стояли на три пролета ниже меня и в наглую курили под знаком «курение запрещено».

— О, Саш, ты снова тут, — воскликнул Сёма, заметив меня, пока я разглядывала второго участника пари. Им оказался Лев Грибоедов — неказистый, с худыми ручками и ножками и с огромным пивным животом. Его я шапочно знала, как и всех работников «РеклаМамы», даже как-то острила на тему его фамилии, но не более того.

К его счастью, не вызывал он у меня такого отвращения, как Сёма.

— Что, по работе соскучилась? Небось сидишь дома, плюешь в потолок и…

Договорить Сёма не успел, потому что я, стоя на пару ступеней выше него, вылила ему на голову кружку кофе. К сожалению, Дар когда-то поскупился на качестве термокружки, так что я не сварила голову Сёмы в кипятке. Возможно, мой брат просто знал, что однажды я натворю что-то подобное, поэтому он никогда не дарил мне термокружек...

— Клевер, ты в своём уме? — закричал Сёма, глядя на меня во все глаза, пока струйки кофе стекали по его лицу, заливая ворот бежевой футболки.

— Более чем, — ответила я с милой улыбкой и выдала: — Сворачивал бы ты свои матримониальные планы, а то, боюсь, начальству это не понравится. Ты же знаешь Психича, он и не за такое увольнял.

Возможно, с моей стороны было очень опрометчиво обливать коллегу кофе на лестнице, где нет ни одной камеры. Но, к моему счастью, у Грибоедова разума было куда больше, чем у Лисичкина, потому что когда второй с матерными высказываниями в духе «не лезь не в своё дело, курица косорылая» шагнул ко мне, первый схватил того за руку и настоятельно порекомендовал не быть идиотом.

Вот только спор на этом не закончился, и ещё где-то с полчаса мы стояли на лестнице и орали друг на друга. Если кратко, то в ходе грибного спора, названного так исключительно из-за участников, я вдруг узнала, что меня все эти годы считали начальственной подстилкой, тупой овцой и крашенной мандой.

С последнего я аж в осадок выпала. Нет, ну правда, я ожидала чего угодно, но обвинение в том, что я крашу волосы — стало последней каплей. Да, каюсь, я устроила драку на лестничной клетке, на пролете между третьим и вторым этажом. И даже Грибоедов не мог ничего поделать. Хотя, наверное, только из-за него меня там не укокошили. Сёме было сложно: с одной стороны я драла его за волосы, а с другой Грибоедов выкручивал ему руки и просил не делать глупостей.

На этот безумный ор, шум и гам, вскоре подтянулись некоторые работники агентства, в том числе и Никита.

Что ж, надо было видеть лицо Хохмина, когда он, растолкав толпу на верхнем пролёте, спустился вниз и уставился на меня, сжимающую в руках по два клока Сёминых волос. Шок, изумление, неверие и немой вопрос «почему» перемешались у него во взгляде.

Осмелюсь предположить, что у меня всё-таки имеются проблемы с самоконтролем.

Но я всё же смогла выкрутить ситуацию в нужную сторону. Когда Хохмин спросил, что тут происходит, я трагическим взглядом окинула собравшихся и, разрыдавшись на публику, принялась истошно вопить, что Сёма поспорил на Нину, а ещё хотел удушить меня, потому что я подслушала их разговор.

Плачущая женщина, как оказалось, оружие массового поражения. Ей верят почти всегда.

Так и вышло, что уже в обед весь офис кипел от сплетен. Вся правда выплеснулась наружу, прорвав плотину тихих шепотков, потопив под собой тот факт, что Александра Клевер — в принципе, хорошая и милая девушка — имеет в своём роду не только ведьм, но и борцов без правил, которые не только могут выдрать волосы и избить зарядкой, но ещё без зазрения совести бьют промеж ног.

На кружке было написано «Не злите Ведьму», и теперь, возможно, это мой новый девиз.

***

Я ещё не успела отъехать от офиса, когда мне позвонила Нина и надтреснутым расстроенным голосом спросила:

— Это правда?

Знаете, столько разочарования в мире было в этом голосе, что я вдруг растеряла весь тот запал, с каким бросилась на Сёму, чтобы проучить паршивца. Сидя в машине и глядя через стеклянные окна на лифты первого этажа, я всё думала, что же ответить.

— Саш, почему молчишь? Семён, Лёва и другие… Они правда поспорили на меня? И даже деньгами скинулись? Саш, ну скажи! Мне это сейчас Юля рассказала, и я ей не поверила — это же так гадко! Но вдруг… вдруг это и правда…

Мне почему-то в этот момент вспомнился другой Нинин тупожор — сын маминой подруги или что-то в этом духе. Первая любовь Нины. И почему же ей так не везет с мужчинами? Куда ни плюнь — везде одни неадекваты. Неудивительно, что она так вцепилась в Мочалина, который единственный бегал от неё, а не за ней.

— Нин, мне неприятно об этом говорить, — честно призналась я, так и не найдя в себе сил для обличительной речи.

— Понятно, — только и смогла что выдавить она в ответ. — Значит, это правда… Знаешь, я тут сижу в вашем с Ташей кабинете и просто не знаю, что делать. Как мне дальше тут работать?

В её голосе мне послышались слезы. Тихие, мучительные.

— Саш, это же даже не смешно. Ни разу не смешно.

— Согласна.

— Я же ко всем всегда с душой. Никому зла не делала. А они решили, что на меня можно поспорить. Взрослые же люди, а так жестоко…

— Сомневаюсь, что они думали о жестокости. Просто хотели выяснить, кого из них ты выберешь, — попыталась сгладить углы я.

— Никого! — возмущенно воскликнула Нина. — Я теперь вообще сомневаюсь, что мне хоть кто-то нужен.

— А Мочалин? — попыталась переключить подругу я.

— Это другое, — вознегодовала Нина. — Никогда не смей сравнивать его с ними. Он хороший. Добрый!

— Да-да, ангел во плоти, я помню, — не без иронии ответила я, следующие полчаса слушая о том, какой Мочалин молодец. Вот тебе и тяжёлая участь чьей-то подруги: вечно слушать о том, какой парень хороший или какой он гад.

Так что я очень удивилась, когда она вдруг спросила, как там Серёжа. В итоге мне пришлось пересказывать эпопею его деревенской драмы, и Нина оказалась куда более благодарным слушателем, чем я.

Временами она смеялась, а в конце даже предложила мне написать рассказ на эту тему. Ведь драка Алёши заслуживает того, чтобы быть увековеченной в веках. Как, собственно, и моя драка за волосы и честь подруги.

Прощались мы с Ниной уже на чуть более светлой ноте, когда я ехала домой дорабатывать свой день. И, что самое странное, я забыла спросить, смогла ли Нина догнать и успокоить Серафима. Мочалин как-то немного померк на фоне Сёмы.

Глава 29.2 Ведьма и грибные споры

Серёжа позвонил мне уже поздно вечером, когда я, сидя на кухне, пыталась писать. Ну, как пыталась — тупо смотрела на абзац, которым закончила историю про «Водительский отворот» и не могла подобрать слово, чтобы начать. Со мной такое иногда бывало. Крутишь в голове фразу, и всё что-то не то, не так. Не вкусно. Не звучит. Хотя, казалось бы, что может быть проще, чем написать всё, как есть. Открыть поток в голове и просто стучать пальцами по клавишам.

Но для меня процесс писательства сравним разве что с радио. Иногда ты ловишь идеальную волну, и всё идет как по маслу, строчки ложатся сами собой, а ты только диву даёшься, как всё хорошо получается. Иногда же облака или что-то там ещё мешают поймать волну, и вот ты уже пишешь, скрипя зубами, и всё время удаляешь слова, фразы и даже целые страницы. А бывают дни, когда твой приёмник ловит лишь белый шум, и ты не можешь выдавить ни строчки и злишься, ведь есть графики, планы, и ты должна сегодня написать хоть что-то, потому что есть читатели, и они ждут. Но твоё радио молчит, и ты рада любому поводу, чтобы отвлечься, переключиться, оправдаться перед совестью за то, что Муза сегодня не поёт для тебя.

Так что да, звонку Серёжи я обрадовалась, как никогда.

— Что делаешь? — спросил он вместо приветствия, стоило мне принять вызов.

— Пишу, — ответила я, закрывая ноутбук, ведь сегодня я явно не могла писать, хотя вчера всё было более чем хорошо.

— Что пишешь?

— Рассказ.

— О чём?

— О маме… и папе, — ответила я, прежде чем успела подумать. И только когда слова слетели с моего языка, я поняла, как жёстко прокололась. Снятие табу с одной темы словно открыло замки на моём языке, и тот стал самым болтливым на свете и теперь я могла ляпнуть Серёже всё, что до этого скрывала.

— Семейные мемуары?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответила я. В какой-то степени рассказ о Ведьме и её непреднамеренной любви можно считать семейными хрониками.

— И как, успешно? Когда ваш начинающий читатель сможет ознакомиться с рукописью?

— Как только ваш начинающий писатель её закончит, — ответила я, а про себя заменила «как» на «если», потому что сегодня я явно не была писателем. А от моих потуг выдавить из себя хоть строчку попахивало графоманией — необходимостью написать хоть что-то.

— Буду ждать как самый верный фанат, — пообещал Псих, и я рассмеялась.

— Боюсь «Безликая Леди» и «Кошечка без помёта» с тобой поспорят.

— А кто это? Я их знаю?

— Одни из моих постоянных читательниц. По крайней мере я предполагаю, что они всё-таки женщины.

— Да, было бы странно, если бы мужчина назвал себя «Кошечкой без помета».

— А «Безликая Леди» тебя не смущает?

— А должна? — искренне удивился моему вопросу Серёжа.

— Не знаю, — пожала плечами я, включая телефон на громкую. — Ты же про первую сказал, что это странный никнейм.

— Эй, нет, это нормальный ник, — воспротивился Серёжа. — Странный — это у Никиты. Он в соцсетях везде записан как «Иерофант Кунист».

Я встретилась взглядом со своим отражением в стекле и на секунду подзависла, пытаясь уловить отсылку.

— Подожди— как кто? Иерофант…

— К-У-Н-И-С-Т, — по буквам повторил Псих.

— Ну предположим, кто такой Иерофант я знаю. У греков он был верховным жрецом Деметры, кажется. А в Таро это карта, предвещающая отношения. Но «кунист» — это вообще кто?

— Тут своя логика, и, кстати, она недалека от Таро. В студенческие годы одна девушка сказала Нику, что он потрясающе делает куни. Ну, он так возгордился, что и решил вынести это в массы. Мол, может наладить отношения кунилингусом.

И тут меня прорвало. О, добрые предки, как я ржала.

— А Таша в курсе? — спросила я, вытирая выступившие в уголках глаз слёзы, когда меня чутка подотпустило. Нет, ну вы только подумайте, что за тараканы в голове у этого человека!

— Глупый вопрос, Саш, она, конечно же, всё знает. Но что думает по этому поводу, мне неизвестно. Знаешь ли, у меня нет привычки водить задушевные диалоги с девушками своих друзей.

— А зря, очень даже зря. Столько всего интересного тогда бы узнал…

— Мне вполне хватает разговоров с моими друзьями, из которых я узнаю, что моя девушка участвует в драках за чью-то честь. А потом ещё выслушиваю часовую лекцию о том, что у моей девушки есть парень, который совершенно за ней не следит. И если бы моя девушка была бы моей девушкой, то я бы уж точно не позволил бы ей участвовать в подобном.

— Ты хоть понимаешь, как странно это звучит?

— Более чем. Поэтому я даже рад, что у меня не настолько хорошо с интернетом, чтобы Никита дозвонился мне по видеосвязи. Вряд ли я смог бы сдержать смех, если бы видел его возмущенное лицо.

— А что его так сильно возмутило?

— Он переживал за тебя. Боится, как бы ты в беду не влезла.

— Какой сердобольный у нас Иерофант.

— Даже слишком, — усмехнулся Псих и с притворным ужасом поведал: — Представляешь, он ведь даже предложил мне отбить у себя девушку, правда я так и не понял, зачем мне это…

— Да я так и поняла, что у Никиты своя логика.

— Если бы только у него, — устало вздохнул Серёжа. — Иногда я думаю, что всё человечество массово сходит с ума, а я сижу в эпицентре торнадо и наблюдаю, как других мотает на этой бесконечной карусели.

— Ну-ка, — протянула я, вставая из-за стола, чтобы сварить себе кружечку кофе. Да, я пью кофе на ночь, и никто мне не указ. — Колись, что там у тебя творится. Требую подробностей.

— Да какие там подробности, просто у Алёши новый друг Кирилл.

— Какой такой Кирилл? — решила всё же уточнить я, хотя прекрасно понимала, о чём там может идти речь.

— Тот самый, — развеял мои сомнения Псих. — У них там какой-то свой вайб. Сначала проколоть колеса, потом подраться, а затем дружно бухнуть в травмпункте и закорешиться. Если ты не знала, то у Кирилла к Алёше претензий нет, они просто друг друга не поняли. А Белозёров считает, цитирую, что Кирилл «классный чувак, и его жизненная позиция очень мощная». Уметь стоять на своем — это, по мнению нашего товарища, самое важное, что может быть в человеке.

— Никогда не понимала, как мужчины могут дружить после драки.

— И не поймешь, это что-то за гранью… типа женской логики.

— Серёж, я вот другого не пойму, почему иногда твои высказывания вызывают у меня острый приступ желания...

— А вот тут, пожалуйста, поподробнее.

— … Придушить тебя поясом от нафталинового халата моей бабушки, — милым голоском ответила я.

— А я уже было решил, что ты по мне соскучилась и ждёшь не дождёшься, когда я вернусь. А ты всего-то хочешь меня задушить. Какая-то ты не романтичная, Сашенька.

— Что поделать, если тебе досталась такая совершенно не романтичная натура, — нарочито сухо ответила я, а внутри всё словно светилось от трепета и нервного возбуждения, что прорывалось наружу широкой улыбкой. — Сам виноват.

— Точно, — хмыкнул он. — Я, знаешь ли, люблю лезть под знаки «осторожно, злая собака» или «впереди радиация».

— Собрался получить лучевую болезнь? Я, конечно, то ещё солнышко, но ведь не радиоактивное.

— Нет, ты тёплое солнышко, — и когда я уже обрадовалась, что Серёжа может быть милым и делать прекрасные комплименты, он добавил. — Но даже от тёплого солнышка у неподготовленного будет ожог. Но не переживай, я принимаю солнечные ванные последние пять лет. У меня иммунитет.

— Что ещё скажешь? Может быть, ты вакцинирован?

— Саша, не говори глупости, ты меня ещё не кусала, чтобы я был вакцинирован.

— А поцелуи не считаются? — тоном философа спросила я.

Серёжа на том конце трубки задумался, секунд на пять и тем же тоном, что и я, ответил:

— Нет. Вакцина вводится либо внутримышечно, либо подкожно. А поцелуй — это слюнообмен, так что теоретически его можно приравнять к лекарству.

— Постой-ка, а от чего это я тебя лечу?

— От скуки, — предложил Серёжа.

— Только ты мог придумать такой скучный ответ. А как насчет того, что ты неизлечимо болен?

— Чем? Воспалением злобности?

— Нет, конечно. Не неси глупости. Ты болен любовью ко мне.

— А это окончательный диагноз?

— Да, — кивнула я. — Я тебе, как доктор, говорю.

— Хм… не знаю даже. Я сомневаюсь в вашей компетенции. Может, мне стоит проконсультироваться у другого врача?

— Серёжа, — назидательно-предостерегающе протянула я, — ещё хоть одно слово, и я иду за поясом от халата.

— Только если хочешь его снять, — рассмеялся он и бросил трубку, а я так и осталась стоять на кухне, взбудораженная нашим разговором.

Наверное, хорошо, что Серёжа сейчас был слишком далеко. Если судить по тому, как я себя чувствовала, не исключено, что наша история не получила бы резкого развития, окажись он от меня на расстоянии вытянутой руки.

Интересно, если поцелуй — это лекарство, то как бы Серёжа обозвал соитие? Курсом лечения? Или химиотерапией?

***

В пятницу Нина позвонила мне в обед и предложила посидеть где-нибудь «чисто по-девчачьи» и спустить пар от накопившихся за неделю проблем. Что в интерпретации Нины значили «женские посиделки», я уже знала, и в интерпретации моей мамы это значило что-то в духе бытового алкоголизма, когда ты пьешь уже не редко, но достаточно метко. И я подумывала над тем, чтобы отказаться: всё-таки моя печень не выдержит больше одной попойки в неделю… Но у Нины был такой уставший и грустный голос, что я согласилась.

Так что тем вечером я ждала Нину после работы в «Тихой заводи» и пила кофе из чашки в форме лейки, когда увидела Викторию с отцом, вышедших из машины и направившихся в то же заведение, в котором уже сидела я. Она была с высокой прической, собранной тысячей заколок, и в непривычном моему взору платье, словно сошедшем со страниц модных журналов минувшего века: с пышной юбкой до колен и с закрытыми рукавами. Совершенно не похожее на её обычные драные джинсы и растянутые футболки, в которых я её чаще всего видела. В моей голове, как не удивительно, промелькнула мысль о кукле, которая была у меня в детстве. Дорогая, красивая, идеальная, за которой я следила так, что она сверкала. Вот и Вив, идя под руку с отцом, одетым в костюм и с зализанными назад тёмными волосами, напоминала мне куклу. Грустную, высокомерную куклу.

Сказать, что в этот момент я испытала чувство внутренней гадливости — это ничего не сказать. Мысленно меня корёжило и завернуло в бараний рог, а потом вернуло обратно.

Я невзлюбила Вив с первой нашей встречи, собственно, как и она меня.

Так что неудивительно, что в моей голове тут же промелькнула мысль свалить из кафе, пока она меня не засекла. Я даже успела написать Нине, что в пиццерии неподалеку, наверное, будет получше, но тут Вив под руку с отцом вошла в зал, и, как назло, мы встретились с ней глазами. Она изумилась и, кажется, даже испугалась.

Ну а я стёрла так и не отправленное сообщение. Ведь если бы я ушла после того, как она меня заметила, происходящее очень сильно походило бы на побег. А я не то чтобы любитель убегать, тем более от Вив. Хотя не скрываю, что чаще всего я стараюсь её избегать. Но в этом нет ничего удивительного. Куда страннее было бы, если бы я любила купаться в выгребной яме. А голова Вив немногим отличается от этой ямы.

К моей величайшей радости, кафе оказалось более чем заполнено, и их посадили настолько далеко от меня, насколько это было в принципе возможно. В результате я видела только тёмную макушку отца Виктории, да и то если выворачивала шею и направляла свой взгляд строго через узенькую щель меж двух цветочных ширм.

Если постараться, можно было даже представить, что мы сидим в разных заведениях.

Вскоре же пришла Нина и уволокла меня в водоворот «РеклаМамовской» драмы и грибных споров. Оказалось, после моего вчерашнего выхода на бис, не заслужившего овации, история со спором не закончилась.

В общем, все участники дельца, которое даже не смогло качественно себя развернуть, по-разному отреагировали на то, что Нина всё узнала.

— Лёва сегодня приходил извиняться, — перечисляла Нина загибая пальцы, пока мы ждали наши брускетты. Перед ней таял в бокале лимонада лёд. — Денис и Егор от меня бегают. Буквально. С одним я столкнулась в лифте: тот остановился на этаже, открылся, Денис меня увидел, обомлел, вдруг театрально всплеснул руками, сказал, что забыл сигареты и убежал. А Егор теперь уходит в противоположную сторону, когда видит меня в коридоре. Белозёров же, наверное, ещё даже не в курсе, что его раскрыли. Ну а Сёма — это просто уникум. Мне бы его непробиваемость. Представляешь, я сегодня на обед не пошла, кусок в горло не лез, ну и осталась сидеть в опенспейсе на третьем этаже.

— И что? — спросила я. — Он явился с извинениями?

Я правда всё ещё думала, что он может измениться и осознать свою вину. Но, как оказалось, я слишком хорошо думаю о людях.

— Если бы! — С горьковатой усмешкой воскликнула Нина. — Такой наглости, как у него, мне кажется, ни у кого нет. Он пришел и принялся мне объяснять, что, мол, если я уже слышала слухи, то они не совсем верные. Он просто узнал о споре и решил вклиниться в него, чтобы позаботиться обо мне. Ведь я такая «девочка-девочка» и не смогла бы справиться с таким мужским напором. Он хотел дать мне шанс.

— Сразу найти паршивую овцу в стаде баранов? — не сдержала колкости я.

— Нет, найти правильно мужчину, — не без сарказма ответила Нина.

— А правильный — это, конечно же, он?

— Без понятия, — пожала плечами девушка, — я не успела спросить. Меня в этот момент замдиректора позвала. Ты знала, что Психич, перед тем как уехать на эти свои озера, оказывается, дал рекомендацию, что меня можно принять в основной штат на должность младшего помощника?

— Что-то я не вижу радости на твоем лице, — протянула я, потому что Нина сею новость выдала таким кислым тоном, словно совершенно не хотела работать в «РеклаМаме».

— Да нет, я рада. Всё-таки Психич признал меня кем-то большим, чем низшим звеном в офисной иерархии. И если бы я узнала об этом в начале недели то, наверное, пищала бы от радости. А сейчас просто не знаю, соглашаться мне или увольняться.

— Увольняться? — не поверила своим ушам я. — Это ещё почему?

— Некомфортно мне теперь там. Я же ко всем всегда с душой, а тут такое. Смотрю на них и плакать хочется.

— Нина, даже не думай! — возмутилась я. — Если кому и увольняться, то только им. Могут всем скопом свои вещички собрать и валить на помойку общества. А ты должна смотреть на них всех с высоко поднятой головой и улыбаться во все тридцать два зуба, чтобы они не только желчью подавились, но и обосрались ей же.

Судя по тому, как Нина смотрела на меня в этот момент, если не задастся с книгами, я смогу писать мотивационные речи и стать коучем по успешному успеху, ведь я уже умею зажигать азарт в глазах людей.

Всё-таки моим девизом по жизни нужно сделать фразу «Бей словом, как пером в глаз, а если не получится — просто бей».

— Да уж, чем больше с тобой общаюсь, тем больше понимаю, почему мне так нравятся твои истории! Саш, ты такая бескомпромиссно живая что ли, — заявила Нина в ответ на мои попытки её поддержать.

Не могу сказать, что её слова были для меня не лестными, скорее наоборот. Они меня даже немного засмущали. И я даже отмахнулась от того факта, что где-то в кафе все ещё сидит Вив и её отец.

Вскоре нам принесли еду, а наш разговор свернул на тему книг, ведь между нами двумя эта тема была куда более связующей, чем всё остальное. Нина любила романы со страстью и юмором, а ещё детективы с женщинами в роли сыщиков и на дух не переносила классику и душную философию для избранных в обертке из умных книг. Нина была обычной девушкой, которая отдыхала с книгой, а не искала в ней нечто большое.

В какой-то момент нашей дискуссии, в которой мы обменивались нашими любимыми романами, я захотела в туалет. Ну и пошла, совершенно забыв о том факте, что рядом с туалетами как раз и сидели Вив с отцом.

— А я-то думала, почему ты решил затащить меня на рабочую встречу! Хотел познакомить меня с ним?! С каких пор ты задался свахой? Я думала, тебе плевать на меня!

Услышала я возмущенный голос Виктории, да так и застыла между двух ширм, что огораживали столики.

— Вика, он неплохая партия. Молодой бизнесмен из хорошей семьи…

— Молодой? — саркастично перебила отца Вив. — Ему сорок пять!

— Сорок четыре, — поправил отец.

— Какая большая разница!.. Ты хоть понимаешь, что он младше тебя всего на десять лет? И ты на полном серьезе предлагаешь его мне?

— Я предлагаю тебе не его, а его бизнес. Его наследство. Активы. Даже несмотря на то, что он развелся и платит жене алименты, он всё ещё неплохая партия.

— Вынуждена отказать, — цинично и холодно ответила Вив.

— Тогда будешь вынуждена отказаться и ещё кое от чего. Твоя студия и твои музыканты оплачиваются с моих денег. Как и твои концерты.

Ответ Виктории я услышать не смогла. Всё-таки девушка, застывшая в проходе, привлекает много внимания. Меня окликнула официантка, спросившая, не нужна ли мне помощь, а потому мне пришлось поспешить в туалет.

Когда я вернулась, их столик уже был пуст.

Однако тем вечером, когда мы с Ниной покидали кафе, я услышала то, что меня сильно удивило. Две официантки стояли возле бара и обсуждали сцену, случившеюся в баре.

— Знаешь, до сих пор поверить не могу, что он её по лицу ударил. Прямо по губам! Такой интеллигентный внешне мужчина… И девушка красивая. А он её со всей дури стукнул и увёл! Я же рядом стояла, вот он мне денег за счёт и всучил — две пятитысячные! — и сказал, чтобы сдачу себе оставила. На чай.

Признаюсь честно, эти слова ещё долго не давали мне покоя. Любимая дочка богатых родителей, которую опекают и дают ей всё, что она хочет… Кажется, что-то подобное я уже писала о Вив. Вот только мои представления не вязались с только что услышанными словами.

Глава 30.1 Танец для Колдуна

В своей жизни Дар не любил, пожалуй, лишь две вещи — ложь и чрезмерную вульгарность. Не понимал он неуместной пошлости. А от мата в песнях его уши и вовсе складывались в трубочку, и хотелось постучать по голове всех, кто почему-то решил, что музыка — это место для грязи.

Нет, вы не подумайте, он не был чопорной монашкой, что краснела от упоминания гениталий. Он просто не понимал и не принимал подобный жанр, если его можно так назвать.

Вот только современные тенденции шли в разрез с его музыкальным вкусом, выращенным хитами девяностых. И не теми, где пелось про влажные сны и влюблённых в жениха сестры девушек. Музыка, полная вульгарности и душевной фальши, вызвала у него отторжение, потому как по натуре своей Дар был куда более романтичным человеком, чем его сестра. Он вырос тем парнем, который всегда думает о деталях. Тем парнем, что дарит цветы по поводу и без. Он и сам любил цветы, но купить букет себе ему казалось странным — он же всё-таки мужчина. Поэтому Дар покупал цветы девушкам.

Ему нравились поездки с друзьями, ведь в них он чувствовал ту самую пресловутую «романтику» момента. Он придавал большое значение моментам, словам и знакам свыше.

Дар пытался возводить честность на своеобразный пьедестал своей жизни. Поэтому-то никогда не задерживался в отношениях: если он не любил человека или же чувствовал, что его не любят, то уходил и никогда не оглядывался.

Этому его научили первая любовь и мама.

Своеобразным девизом Дара стала фраза «беги туда, где тебя точно ждут». И он бежал. Правда бежал. Но почему-то жизненный путь всегда напоминал бесконечную полосу препятствий, в которой, забравшись на одну гору, вдруг понимаешь, что она и не гора вовсе, а жалкий маленький холмик.

В то время как его собственная сестра словно катилась на саночках по гладкому снегу, а не шла по жизни. Родившиеся с разницей всего в один год и выросшие в одной семье в равных условиях, с похожими вводными данными, они смотрели на мир совершенно по-разному. Саша верила в лучшее во всём, всегда искала позитив, никогда не сдавалась, шла на пролом и поднималась, даже когда падала. А падала она частно. Куда чаще, чем показывала остальным. Даже с качелей. Дар помнил, как в детстве Дрия проворачивала одну странную штуку: она раскачивалась на старых деревянных качелях в бабушкином саду и прыгала с них прямо в полёте, плашмя падая на траву. Временами сбивала коленки и стёсывая ладошки. Но она всегда смеялась и в моменте, и после.

Дар же стоял и обмирал от ужаса. Ведь столько всего могло пойти не так. Она могла зацепиться ногой за сиденье. Качели могли ударить её по голове. Она могла приземлиться на какой-нибудь камень. Разбиться. Убиться.

Да что угодно.

И Дар никак не мог повлиять на сестру. Он уговаривал её перестать, угрожал, что расскажет всё маме — в итоге даже рассказал! А Дрие было всё побоку. Даже когда мама ей запретила, девчонка всё равно бегала на качели украдкой, пока никто не видел.

И никто не мог её ни отговорить, ни переубедить, ни запретить делать то, что ей хочется.

Дар же таскался за сестрой каждый раз из благих побуждений. Просто боялся, что сестра упадёт, разобьётся и никто не сможет ей помочь.

Но однажды Дрия просто перестала так делать. И это не было связано ни с каким переломным моментом или разговором. Она просто проснулась однажды летом и пошла на качели. Дар, как своеобразный страж, пошёл за ней. И вот где-то в саду она его отловила и серьёзным тоном, который вряд ли ждёшь от семилетки, сказала:

— Можешь больше не ходить за мной. Мне надоело прыгать.

И ведь действительно: с того дня она не прыгнула ни разу. А Дар осознал, что сестра делает только то, что нравится ей самой. Желания же и чувства других людей Дрия на весы своей жизни попросту не ставила.

Хотя, возможно, Дару так просто казалось, и он толком не знал одного из самых близких своих людей.

Но вы резонно спросите: «Как эта история может относиться к тому, что Дарий не любил ложь и вульгарность?»

Да, собственно, никак. Эта история — лишь иллюстрация к книге под названием «Страхи и тараканы в голове мистера Клевера». А страхов и тараканов у него имелось великое множество.

Когда они с сестрой были маленькими и впервые задумались о том, что имеют в виду взрослые, говоря о тараканах в голове, Дрия нашла им такое объяснение, что, мол, тараканы — это шальные мысли, что блуждают в голове. И чем больше этих мыслей, тем интереснее человек. Правда, интересным он может быть по-разному. Вот баб Вася добрая, и тараканчики у неё светлые. А Княгиня Добронравова — так себе бабушка, поэтому тараканы в её голове напоминают скорее навозную кучу с копошащимися там дождевыми червями. Это, если что, всё Сашины аналогии! Дар относился ко второй бабке не так плохо, чтобы давать ей столь нелестные характеристики. Он считал, что членов семьи не только не выбирают, но и не осуждают, а по возможности ещё и прощают. А если такой возможности нет, то хотя бы смотрят сквозь пальцы на то, что те творят. Такая вот нейтрально-семейная солидарность.

Что же касается тараканов в голове самого Дара, временами их становилось так много, что он и сам вряд ли смог бы за ними уследить.

И именно тараканы и привели его ранним утром в усадьбу Савельевых. Вот вам и поистине прекрасная подводка к событиям длинною в жизнь.

Дело было в четверг. Точнее, всё началось вечером четверга, когда отец попросил Дара съездить на объект, который располагался в сливовом лесу Савельевых, и привести ему папку с документами, потому что сам он забрать не успевал, а прораб, назначенный на объект, жил за городом и дёргать уставшего человека, проработавшего целый день, Петру не хотелось. Поэтому-то он и попросил сына.

И, вроде, казалось бы, простая просьба. Не слишком обременительная. Всего-то и надо съездить туда-обратно на такси и забрать несчастную папку. Сколько бы это заняло у него времени? Полчаса вряд ли, но минут за сорок он бы точно управился.

И при любых других обстоятельствах Дар непременно бы поехал. Вот только в мире его отца не существовало той переменной, что влияла на решения Дара сейчас.

Савельевы и Ида шли в одном наборе. Явиться туда означало встретиться с ней.

А от одной только мысли о ней тараканчиков Дара корёжило, как маньяка от электрошокера. Нет, вы сами посудите — она пришла, взбудоражила его, а потом взяла и просто пропала! Будто не из-за него она явилась в клуб. Будто не его она ударила сумочкой. Будто он ничего не значил.

И это злило.

А шальной обиженный тараканчик в его голове бегал и визжал, топая ножками:

— Ах, так! Тогда и ты мне не нужна!

Кажется, так выглядит вторая стадия принятия, которая наступила после того, как его тараканы устроили целое совещание на тему «она же обязана нам позвонить».

Вот только Ида не звонила. Ни в субботу. Ни в воскресенье. Ни в понедельник. Ни во вторник. Ни в среду. Ни даже в четверг.

И Дар принципиально не спрашивал у Саши, не случилось ли с ней чего-нибудь. Потому что он тоже умел играть в эти игры «кто кого заигнорит больше».

А поехать к Савельевым и даже мимоходом встретиться там с ней, значило проиграть в игре. Словно помахать перед ней белым флагом со словами: «Хей, ну, может, пора как-то действовать?»

В общем, не приемлемо. Как пошлость в музыке. Это будет звучать, как фальшивая нота в идеально сыгранной партии.

Но и отказать отцу он не мог. Дар, как не стыдно ему это было признавать, в своём возрасте все ещё состоял в зависимых отношения. Это как со свадьбой: кто платит, тот и заказывает банкет. В случае Дара отец платил за него везде. Такова проблема детей, выросших в рамках семейного бизнеса. Живёшь на деньги от бизнеса, но всё равно живёшь кошелёк родителей.

Таким макаром Дар оказался в презабавнейшей ситуации. Ехать ему катастрофически не хотелось, но отцу отказать он не мог.

Дрия, возможно, нашла бы какой-нибудь простой выход. Что-то в духе позвонить курьеру или попросить помощи у знакомых. Да что угодно.

Вот только Дар имел одну не самую удобную черту характера. Он не любил обременять и перекладывать свои дела на других.

Ряд из нехитрых умозаключений о том, как избежать Иды, но при этом забрать документы, и привёл его в такси, что в четыре утра несло его по сонным улочкам в пригород. К таксисту, который, чтобы не уснуть в это время, слушал громкие матерные песни, чем сильно бесил и без того взвинченного Дара. А дикий бас — прерогатива глухих людей — оставлял за ними шлейф из вибрации.

В принципе, сидя на заднем сиденье, Дар тоже мог материться. Громко и от души, водитель его скорее всего всё равно не расслышал бы.

Вот только Дар не матерился, а тихонечко проклинал себя. Ведь дёрнул же его чёрт, не иначе, согласиться на то, чтобы водитель включил музыку. Казалось бы, что плохого может быть в песнях, особенно когда ты сам музыкант? Только почти в тридцать лет Дар понял Тима, который всё и всегда делал в полной тишине и постоянно говорил, что ему нужен отдых. Теперь он знал, о каком именно «отдыхе» идёт речь.

Такси неслось. Быстро. Очень. В большинство поворотов входя, не сбавляя скорость. И водителя не смущала даже встречка. Когда он с горем пополам разъехался с каким-то сонным автомобилистом, Дар расслышал сквозь чей-то сексуальный этюд фразу:

— Смотри, куда прёшь, козлина!

Чисто гипотетически Дарий мог кричать то же самое. Его сердце готово было разорваться от страха. Вот не любил он ездить с незнакомыми людьми за рулём. Не доверял он таксистам в мире, где права можно купить.

А ещё Дар понял, как теоретически была написана песня про зеленоглазое такси. Наверное, такой же идиот, как и он, ночью ехал и молился. Правда, Дар не молился, а напевал песню про такси.

Он как раз мысленно тянул «притормози», когда водитель соизволил остановиться. Правда, не у нового дома Савельевых, а у главных ворот старой усадьбы, что оплетались девичьем виноградом, тут и там красными и жёлтыми красками приветствуя осень.

— Я это… Чутка проехал вперёд, — крикнул водитель, стараясь переорать чьи-то стоны, которые у Дара рука не поднялась назвать бы пением. — Вы обратно вернётесь?

Дар кивнул. Правда очень слабо. Ему казалось, что шарниры в его шее размотало на этой дикой карусели, и теперь они просто движутся по наитию. Возможно, он даже не хотел кивать, просто хотел выбраться из машины и сбежать от Валеры — а именно так звали водителя, если верить приложению — куда глаза глядят.

Вылез он у старых ворот, а на вопрос, стоит ли водителю его ждать, махнул рукой и попросил езжать с миром. На чай, как вы понимаете, никто никому ничего не дал.

А Дар ещё минут десять стоял, прислонившись к ржавой калитке, и мысленно содрогался, глядя на тёмную дорогу, по которой улетел в направлении города его изувер.

Когда же его сердце, что уже чувствовало приближение пердечного сриступа — да-да, именно так и никак иначе — выдохнуло и расслабилось, а пульс замедлился, Дар отжал в сторону древнюю калиточку, что противно и громко скрипнула на заржавевших петлях, и протиснулся в небольшой зазор.

С этой стороны усадьбы Савельевых к зачистке сливовых зарослей ещё не приступали. Последний раз, когда Дар был на объекте, рабочие вычищали подъезд со стороны хозяйского дома. Нельзя сказать, что изменения на участки были несущественные: тогда Дару пришлось буквально продираться через целый лес, а сейчас деревья оставались лишь с той стороны, с которой заходил Дар. Да и на деле их было немного. Если бы светило солнце, Дар непременно бы разглядел дом сквозь прорехи между стволов деревьев. А в занимающемся рассвете того было не видать.

Стоило же пройти каких-то жалких пару-тройку метров, как картина поменялась кардинально. Расчищенная площадка да сложенные друг на дружку распиленные стволы, которые только и оставалось что вывезти. Заросший фонтан тоже успели очистить: содрали с него плети девичьего винограда, открывая болезненно изломанную временем сердцевину, всю в сколах и трещинах.

Несмотря на свой изначальный план быстренько взять бумаги и убежать, Дар медленно прохаживался по территории старой усадьбы, намеренно игнорируя деревянную бытовку, в которой и должны были находиться нужные отцу бумаги.

Атмосфера старинного запустения в серых предрассветных красках, когда солнце ещё не выглянуло из-за горизонта, но своим светом уже проредило тьму, сгоняя ту с небосклона, заворожила Дара. Эта была та самая романтика момента, которую неожиданно ловишь здесь и сейчас. Услышав песню. Или глядя на облака. Быть может, просто сидя в машине и ожидая кого-то на живописной каменной улочке старого города. Момент, когда ты, сам не зная, почему, отпускаешь на свободу свои мысли и просто смотришь на мир большими глазами человека, готового видеть красоту в мелочах. Видеть суть предмета, слышать голос места.

Усадьба Савельевых дышала одиночеством. Тяжёлым многовековым запустением. Без лучика надежды, без тепла. Лишь холод, пустота и усталость.

Дом не ощущался будущей гостиницей-музеем, и в этом и была его прелесть.

Дар видел проекты отца, продуманные до мельчайших деталей. Пётр Евгеньевич всегда старался удержать прошлое, законсервировать его в моменте, а потому куда охотнее брался за реставрации, чем за новые ультрамодные проекты, которые ему временами предлагали.

И Дару усадьба, полная истории, нравилась куда больше, чем современные безликие дома из стекла и бетона.

А говорят, что дети могут ничего и не взять у родителей, мол, вырасти вопреки им... Да, Дар не любил стройки, не любил пыль и грязь, но он прекрасно понимал, почему его отец всё это любит.

По усадьбе Дар блуждал куда дольше разумного. Ему действительно стоило взять документы и уйти, но он, пребывая под властью момента, просто не мог этого сделать.

На небе уже разгорался рассвет. Необычный. Оранжево-розовый. Мягкими, холодными лучами ложась на покрытую мхом брусчатку дорожек.

Дар подошёл к фонтану, сел на каменный бортик и, глядя на бытовку, тяжело вздохнул. Вот не подходила она этому месту. Выглядела так, словно её насильно сюда впихнули, как и строительные леса, что уже стояли по кругу дома.

«Нужно забирать бумаги и уходить, пока никто не проснулся», — с тоской подумал Дар.

Он встал, вошёл в бытовку, нашёл единственный небольшой столик и лежащую на нём зелёную папку с надписью «для Петра». Поймал вайфай Савельевых, что добивал сюда от дома, и заказал такси. Время ожидания составляло ещё пятнадцать минут.

Ида, конечно, не походила на любителя ранних пробежек по деревне. Да и вообще не факт, что она была у Савельевых. Женщина вполне могла уехать к родителям, к друзьям или обратно к себе домой. Однако правильнее было бы уйти и подождать машину за забором, в безопасности.

Но Дар не хотел уходить. Место словно магнитом держало его. И он решил зайти в сам господский дом, раз уж Вселенная предоставила ему время.

Дом оказался не заперт. Руска с лёгкостью поддалась навстречу. А древние петли даже не скрипнули — похоже, кому-то всё-таки пришла в голову гениальная мысль смазать их маслом. Дверь же была тяжёлая, дубовая, филёнчатая. Красивая, но слегка растрескавшаяся. Сейчас таких не делают.

Внутри дома было пыльно. Очень пыльно. Однако рабочие уже протоптали пару тропинок в разные комнаты, и Дар выбрал наугад самую тоненькую, по которой ходили меньше всего, и пошёл вдоль окон, из которых открывался вид на фонтан и практически полностью вырезанные сливовые заросли. Вдалеке виднелась крыша Савельевского дома.

Дар подумала об Иде. Спала ли она сейчас там?

По какой-то непонятной причине он не мог выкинуть её из головы. Что-то в этой женщине, вопреки здравому смыслу, его цепляло.

Коридор, в который он попал, оказалось, шёл вдоль всего дома и поворачивал в другое крыло. С одной его стороны окна смотрели на фонтан, а с другой — тут и там с равными промежутками находились двери, что вели то ли в личные спальни, то ли в гостевые комнаты. Дар заглянул за пару другую дверей и увидел там лишь устаревший ремонт ушедшего столетия с обоями в цветочек и мебелью в чехлах, заботливо накинутых много лет назад. Какими эти чехлы были изначально, судить сложно, сейчас они все, как один, представляли махрово-пыльное единообразие.

А затем он увидел розовые пуанты.

Дар сам и не понял, как открыл дверь, к которой вела цепочка одиноких шагов, и увидел её.

Ида тихо, почти беззвучно, кружилось по комнате, мебель которой была сдвинута к стенам. Чёрные леггинсы, огромная футболка. Плавные, словно искусственно замедленные движения рук и ног. Казалось, она будто летит над полом и не издаёт ни единого звука. А, может, это шум в ушах не давал Дару ничего расслышать.

За ней в огромных пыльных окнах простиралась рассветное небо с пушистыми облаками, а солнце словно подсвечивало её. Забавно, но Дар никогда не чувствовал «энергии человека», как это называла мама, но почему-то в тот момент ему показалось, что Ида — одно большое скопление жёлтого цвета.

Она его не видела, продолжая кружиться. А когда обернулась, сердце Дара пропустило несколько ударов. Но что толку — она на него даже не взглянула. Глаза оказались закрыты, а на лице застыла маска болезненности. Пот стекал по её лбу, из ушей торчали провода наушников. А каждый шаг заставлял её губы кривиться так, словно её били током.

А её колени... Одно колено было совершенно обычное, а второе… Второе колено было всё исполосованное, пересечённое грубыми застарелыми рубцами.

Вот тогда Дар по-настоящему испугался. Ведь если ей больно, почему она так танцует?

Так, словно боли нет. Словно она ничего не значит. Так, словно любая проблема — это пустяк.

В кармане пикнул телефон, оповещая о том, что машина уже приехала.

А Дар всё стоял в дверях, заворожённый чужой бескомпромиссностью.

Но затем он всё же ушёл, никак не дав о себе знать. Не потому, что между ними была игра, в которой он не мог проиграть. А потому что сейчас ему не было рядом с ней места. Это отчётливо читалось на её лице.

Для неё тот танец словно был наказанием. Наказанием для души. А для Дара знаком, что он чертовски влип. Как тогда, много лет назад, в том самом далеком детстве, когда увидел мужчину с гитарой на площади, что пел о чём-то милом и тёплом, а его пальцы словно плясали на струнах.

Глава 30.2 Танец для Колдунв

Документы он привёз домой, успев буквально за пару минут до отъезда отца. Тот уже прогревал машину, когда такси Дара остановилось у ворот. В этот раз водитель попался нормальный, и Дар доехал без приключений.

Он передал папку отцу, и тот, заметив, что его сын словно бы слегка не в себе и будто чересчур взбудораженный, спросил:

— Всё нормально?

— Да, — отмахнулся от него Дар, — водитель неадекватный был.

— Понятно, — ответил Пётр, и по тому, как он произнёс столь незамысловатое слово, Дар понял, что отец ему не поверил.

Да Дар и сам бы себе не поверил. С одной стороны, он чувствовал себя нормально. Ведь ничего не случилось. Ну, увидел он, как кто-то где-то танцует, что в этом такого? А с другой стороны его накрывало ветром перемен: тихим и ласковым, дующим издалека. Не шквальным, спокойным. Даже шепчущим.

Умом Дар понимал нелепость происходящего. А кровь в венах закипала и в груди становилось всё теснее и теснее. Это было похоже на страх.

— Поедешь со мной? — спросил отец, глядя на него из-за полуопущенного стекла.

Дар задумался. Ему не сказать чтобы сильно хотелось ехать хоть куда-то с отцом. А опостылевший офис «Добростроя» казался, пожалуй, самым неприятным местом на свете. Хотелось, как в юности, сорваться куда-нибудь с друзьями на несколько дней. Может, загород, а, может быть, в другой город. Куда-нибудь подальше, чтобы привести голову в порядок.

— Я себя не очень хорошо чувствую, — ответил он отцу, когда тишина после его слов затянулась.

— Да, по тебе видно. Бледный ты какой-то. Ну, отлежись, — предложил отец и, знаком показав на ворота, поднял стекло.

Дар сначала отодвинул ворота в стороны, подождал, пока отец уедет, затем закрыл их. И собирался было пойти в дом и улечься в свой спальне, но тут услышал через распахнутое окно на кухне ор баб Светы, которая кричала на Принца, чтобы тот ушёл на улицу, и что-то как-то расхотелось идти в дом. С появлением бабки всё немного вышло из прочной и приятной колеи.

Можно было, конечно, вызвать очередное такси и уехать в городскую квартиру отсыпаться, но, стоило Дару представить водителя в утренних пробках, и желание куда-то ехать тут же пропало. А вот желание войти в дом так и не появилось.

Согнувшись в спине, Дар буквально прополз мимо окон дома и, скрывшись за теплицей, поспешил в желтеющий сад. Словно маленький ребёнок, что прячется от родителей. А в спину ему продолжали лететь крики бабки, обращённые к собаке, и просьбы баб Васи прекратить этот цирк.

Дару было ох как интересно, когда же Марфа Васильевна психанёт и выставит мать мужа за дверь. Не то чтобы подобное уже бывало, обычно Княгиня сама вылетала прочь, сыпя проклятиями направо и налево. Но она никогда и не жила с ними так долго, так что психика Марфы Васильевны ещё не проходила столь жёсткого тестирования.

Дар уселся возле Сашиных качелей на пожухлую траву. Как ни удивительно, но именно это место было самым уединённым во всем саду и самым спокойным. Сюда отлично бы вписалась маленькая беседка и мангал. Но никто не трогал это место, так же как и материно кострище, словно признавая эксклюзивное право Дрии на небольшое количество тишины, мира и уединения. Возможно, по той же причине мама никогда не приезжала в Сашину квартиру и всегда звала её к себе. Да и с того времени, как построили дом, Марфа Васильевна в принципе забыла о том, что в городе есть квартира и что в ней можно жить, словно уступив её Дару. Безмолвно, как само собой разумеющееся.

Между деревьев гулял осенний прохладный ветерок, от которого одетый не по погоде мужчина слегка ёжился. Но вскоре к нему пришёл выгнанный во имя тишины Принц, который трагически уселся рядом, словно бы даже по-человечески вздыхая.

Принц улёгся возле ног, а через какое-то время Дар, положив голову на его мягкий и тёплый бок, уснул.

Дар был из тех людей, что любил романтику походов и не видел ничего странного в том, чтобы взять и просто уснуть на траве.

И проспал он там до самого вечера. Не зря же говорят, что сон на природе — самый долгий и крепкий. Самый восстанавливающий.

Проснулся же Дар от странного чувства, что на него кто-то пристально смотрит. Приоткрыл один глаз, чтобы осмотреться, и увидел Сашу. Сестра сидела на дряхлых опасных качелях, слегка покачиваясь на них вопреки здравому смыслу, и с улыбкой поглядывала на него.

И было в этой улыбающейся Саше что-то чарующее. Он, наверное, никогда не видел Дрию такой…. одухотворённой что ли? Весёлой — да! Часто!

Но не такой гармоничной.

— Как дела? — спросила она, продолжая покачиваться, босыми ногами перебирая траву. Её ботинки лежали возле одного из деревьев, из них торчали носки, а сверху валялись телефон и кейс с наушниками.

— Пока не родила, — буркнул Дар, поднимаясь с земли. Вечер был по-настоящему тёплым — таким, какой может быть только на стыке сезонов, когда лето ещё не ушло окончательно и пытается отвоевать себе хоть немного времени власти. — Как рожу, так скажу.

— Эх, Ископаемое, какой же ты древний, чтобы шутить такие шутки, — трагично вздохнула Саша и чуть сильнее оттолкнулась ногами от земли.

— Ненамного древнее тебя, — ответил мужчина, поглаживая собаку, что всё это время сидела рядом с ним. — Упасть не боишься? — спросил он, когда качели надломлено проскрипели.

— Боюсь. Жуть как боюсь, — призналась Дрия и, в противовес своим же словам, качнулась ещё раз. Скрип несмазанных шестерёнок резанул по ушам обоих. — Да уж, звучит, как голос твоей детсадовской воспитательницы, она тоже на ультразвук переходила периодически.

— Скорее больше похоже на тебя, в тот раз, когда ты съела кусок шашлыка прямо с шампура, а потом бегала по всему двору и искала воды, — припомнил Дар и в награду за свою хорошо работающую память, получил своей выразительностью похожий на удар взгляд сестры.

— Совершенно не смешно, — ответила она, недовольно сверив губы. — Я думала, что тогда себе всю глотку сожгу.

— Ага, то был первый и последний раз, когда ты согласилась выпить молоко прям из-под коровы, — не унимался Дар. — Схватила то ведро, что соседка принесла для бабушки, и как давай глотать прям из него: все волосы в молоке, футболка в молоке, а взгляд, как у городской сумасшедшей — такой же бешеный и безумный.

Саша сделала глубокий вдох, не переставая качаться на качелях, и сощурила глаза, криво улыбаясь лишь уголками губ, словно говоря: «Давай, бреши дальше, братишка, пока я терпелива, но когда верёвочка лопнет, я затолкаю тебе твои же слова в глотку».

Собственно, Дар и продолжил, ведь нет на свете ничего прекраснее, чем проверять на прочность нервную систему Александрины Клевер, которая, как резиновый человек из одного сериала, может раздуваться и растягиваться до невероятных размеров и в секунду схлопываться.

— Ой, а помнишь тот раз, когда вы с Тимом придумали бизнес-план, насмотревшись на попрошаек в автобусе?

Саша втянула через нос воздух и строго, как учительница на экзамене, посоветовала:

— Замолчи.

— Это ещё почему? Классный же был план! — гнул своё Дар, встав с земли и отряхиваясь. — На что вы там хотели накопить? На видеомагнитофон?

— На домашний кинотеатр, — не смогла сдержаться и не исправить его Сашка, даже несмотря на то, что совершенно точно не испытывала радости от того, что Дар припомнил тот случай.

— Ах, да, точно! — хлопнул в ладоши мужчина, сделав вид, что не помнил до этого, что конкретно они с Тимом хотели купить, когда им было лет под девять. Почему-то говорить о Саше и её курьёзах была куда легче, чем думать об Иде. — Как я мог забыть вашу детскую мечту о целом домашнем кинотеатре, вы ведь думали, что это нечто масштабное, а не просто обычный видик с колонками в наборе.

— И кто в этом виноват? — желчно процедила Саша, качнувшись ещё раз; качели вновь заскрипели. — Сам же насвистел нам в уши, как это классно иметь целый домашний кинотеатр, мол, там можно будет мультики смотреть такие, которые нам на кассетах и не снились.

— Каюсь, в этом я повинен. Но в том, что вы пошли притворяться бездомными и просить милостыню возле автовокзала, виноваты только вы! И в том, что вас там дядь Женя поймал и привёл домой с повинной к маме, тоже. Вас двоих с красными ушами и рыдающими на пороге квартиры я навсегда запомню. А Тим, идиот, ещё и в героя играть решил и как давай маме рассказывать, что это он всё придумал и подговорил тебя — бедную и несчастную, ведомую девочку.

— И что в этом плохого? Так и должен был поступить настоящий брат, в отличие от тебя. Сидел ржал за углом! — возмутилась Сашка.

— Что, всё ещё обижаешься? — спросил Дар, которого слова сестры самую малость покоробили. Ему не хотелось, чтобы родной человек держал на него хоть каплю зла.

— Не сказала бы, — пожав плечами ответила сестра и качнулась ещё раз, оттолкнувшись от мягкой земли пальцами и поджав ноги. В этот раз качели не скрипнули, но Дар заметил, что Дрия уже давно не та маленькая девочка, которая могла свободно здесь кататься. Попа слишком большая для сиденья, а ноги лишь едва проходят над землёй, да и то лишь по тому, что она их умело поджимает, а стоит лишь выпрямить даже на крошечную частичку — и все, финита ля комедия, едем в травмпункт накладывать гипс на всю ногу.

Дар уже собирался напомнить сестре об их достопочтенном возрасте, в котором многие уже качают детей, а не собственную тушку, но Саша его опередила, задав вопрос:

— А с тобой-то что?

Дар нахмурился.

— В плане «что»?

— Что случилось, — как для недалёкого пояснила сестра, ещё и тон выбрала под стать, как у психиатра в дурке, но не того, что общается с буйными, а того, который ведёт глупеньких и обделённых умом.

— Ничего, — ответил мужчина всё так же хмуро.

Саша же в ответ лишь хмыкнула:

— Странно, однако. Тогда мне непонятно, почему мне сегодня весь день названивают практически все наши родственники и спрашивают, не случилось ли с тобой что. Сначала меня разбудил папа, потом бабушка через часик или около того набрала, — перечисляла Дрия, одной рукой держась за верёвку, а другой загибая пальцы, — мама в обед позвонила. Даже дед Женя звонил с бодуна по просьбе Княгини — сама-то она то ли боялась звонить, то ли побрезговала. Собственно, после его звонка я и решила приехать и посмотреть собственными глазами на взрослого увальня, который вроде как трезвый спит в саду с собакой.

Дар уставился на сестру во все глаза, а она тем временем продолжила:

— Если ты не знал, баб Вася приходила тебе температуру мерила, пока ты спал. Да и цвет лица у тебя, по её мнению, какой-то болезненный. И ещё она там на кухне варит тебе борщ, ведь ничто не лечит тело и душу так, как свежий борщ.

— Вчерашний, — поправил её Дар. — Вкусный борщ только вчерашний.

— Ну пойди и докажи это женщине, уже доставшей пояс из собачьей шерсти и крапивный жилет с шерстяными носками. Она тебя там ждёт во всеоружии, так сказать. Кстати, видишь вон там плед валяется, — Саша ткнула пальцем в сторону яблоневого дерева, где внизу темнела бесформенная куча, — это она тебя накрывала.

— О нет, — протянул мужчина.

— О да, — с улыбкой вторила ему сестра.

Они оба знали, что баб Вася не знает преград в двух вещах: в стремлении всех накормить и в желании всех вылечить. В детстве, когда они бывали летом у бабушки, спать она их заставляла ложиться исключительно в махровых халатах и под одеялами, а то вдруг детки замёрзнут ночью в тридцатиградусную жару. Ещё и плед на стену вешала, потому что стены холодные, а от прикосновения к холодной стене, не ровен час, и заболеть можно, вирусы же исключительно через стены передаются.

Заметив то, как от воспоминаний скривилось лицо брата, Дрия лишь рассмеялась.

— Вообще-то не смешно.

— Неправда, очень смешно. И очень интересно, что же такого с тобой стряслось, что ты забыл о главном правиле — не говорить баб Васе, что заболел, пока тебя не повезут в реанимацию.

— Так я ей не говорил! — всплеснул руками Дар. — Я никому ничего не говорил.

— А папе? — напомнила Дрия.

— Что папе?

— Папе тоже не говорил?

— Твою же мать, — ругнулся Дар, припомнив как отмазывался перед отцом с утра.

— Вот-вот, — кивнула сестра и вновь оттолкнулась ногами от земли, крепление качелей издало странный звук, словно бы треснуло, и на голову Сашке посыпались кусочки ржавчины. Девушка ругнулась и тут же вскочила с качелей, принявшись отряхивать голову.

И пока сестра отплясывала под сенью деревьев, пытаясь вытащить из волос всё, что туда нападало, у Дара появилась отличная идея, как сбежать из дома. Обернувшись и глянув на пустую веранду, он тихо попросил:

— Сашка, выручай. Валить мне отсюда надо, пока меня не заластали.

Дрия так удивилась, что даже перестала трясти головой и вылупила глаза на Дара.

— Не смотри на меня так. Я тебе чай привозил, когда тебе плохо было.

— Да я не о том, — махнула рукой сестра. — Как я тебя отсюда вывести должна, если они все стоят на стрёме, только вместо дубинок у них чай с малиной. Ты отсюда уедешь разве что на скорой — и то не факт.

— Давай сделаем вид, что ты с качелей упала, и тебе срочно нужно в травмпункт, — на одном дыхании выпалил Дар, вот только план его не вызвал у сестры особого воодушевления.

Она изогнула брови и, дёрнув уголком губ в намёке на усмешку, сказала:

— Знаешь, переключать их интерес с тебя на меня — говёное решение в принципе.

— Потом скажешь, что у тебя просто ушиб.

— Дар, ты взрослый человек. Просто пойди и скажи им, что с тобой всё нормаль…

Но Дрия так и не договорила, наткнувшись на скептический взгляд брата. Она глубоко вздохнула, задумалась, а затем буркнула:

— Ладно, фиг с тобой, престарелая рыбка, хочешь шоу — будет тебе шоу. Но потом жду от тебе повинную на тему твоих любовных драм. Ну или что там опять взбрело в твою дурную голову.

— Замётано, — щёлкнул пальцами Дар, и наклонившись к земле, набрал охапку грязи и измазал ей ноги и колени сестры. И, прежде чем Дрия успела возмутиться, выпрямился и дёрнул одно из креплений качелей, и то с крякнуло, и из него вывалился болт. Выскочил он куда с большей лёгкостью, чем Дар даже мог подумать. Хорошо, что этого не случилось, пока сестра каталась.

Ошарашенная Дрия ойкнула, когда деревянное сиденье бухнуло на землю возле их ног. А затем, спохватившись, громко и надрывно взвизгнула. Возможно, излишне театрально, но что не сделаешь для семьи.

Сашка подобрала обувь с телефоном, а Дар подхватил её на руки и понёс к дому. Голова сестры моталась из стороны в сторону, а рыжие волосы струились по плечу. Всё-таки они были очень похожи между собой. Не сказать, что близнецы, но близкие к тому. И по внешности, и по характеру, и по любви к безумствам. Вот только если Саша умела ценить спокойствие, то Дар умирал в стоячей воде и тишине. Если его жизнь ни кипела событиями, то он задыхался. Задыхался так, как последние три года, когда сам решил, что ему уже не по статусу быть слегка безумным, слегка не в себе. Не по статусу быть Колдуном. Ведь Колдун — это состояние души. Быть может, такое же, как и Ведьма.

Под ошалелыми взглядами родственниц Дар пронёс постанывающую сестру через дом, сумбурно и красочно рассказывая им, как та упала с качелей, который сломались совершенно неожиданно и случайно. И те настолько удивились влетевшему безумию в лице двух рыжих чертей, что не сразу заметили, как младшие члены семьи пронеслись по дому и двору, выскочили за калитку и, разместившись в машине, ускакали в закат. А когда осознали степень микро трагикомедии, было уже поздно — псевдо травмированная Саша, вжимая босыми ногами педаль и хохоча, как припадочная, несла их в город.

Телефоны брата с сестрой попеременно разрывались от звонков.

Глава 30.3 Танец для Колдуна

Саша остановилась возле въезда в их детский двор, с интересом поглядывая на машины, что въезжали туда через ворота. С каждым годом парковочных мест во дворе становилось всё меньше, и многие жильцы оставляли свои машины на улице, с тревогой воспринимая каждую идею чинуш о платных парковках. Дрия стояла в ряду таких же тревожных машин под знаком, запрещающим парковку с восьми до восьми по чётным дням. На противоположной стороне точно такой же знак запрещал парковку по нечётным числам.

— Никогда не могла понять этой странной шарады, — задумчиво произнесла она, поглядев на знаки, пока Дар возился с ремнём безопасности; тот, как назло, заело. — Сегодня машины стоят здесь, а завтра тут, а послезавтра снова здесь.

— Если не ошибаюсь, — ответил Дар продолжая нажимать на красную кнопку замка, — это как-то связано с уборкой. Снег почистить. Мусор вывести.

Саша хмыкнула:

— Всё равно бред какой. Когда я училась, нам говорили, что если как у нас стоят знаки с двух сторон, то фактически они аннулируются, и машину я могу поставить с любой из сторон.

— Возможно, это история про «вовремя не подумали, а потом решили, что и так сойдёт», — вторил ей Дар. — Слушай, а что у тебя с ремнями? А? Я жму-жму, а он не отщёлкивается!

Дара уже начинало подбешивать происходящие. Он чувствовал себя, словно девушка из кино, попавшая в беду и ждущая, что её спасёт рыцарь. Саша на рыцаря не походила. Разве что на гоблина или, может быть, тролля. По крайне мере посмотрела она на него явно как на умственно отсталого.

— Убери свои сосиски, перевязанные хомутами, — сказала она, имея в виду его тонкие аристократические пальцы в кольцах. — Что не тронешь, всё сломаешь. Иногда мне кажется, что у тебя руки растут не из жопы, а из пяток. Ты даже яйца умудрился сварить без воды.

— Ой, не начинай, а? — попросил Дар и перестал мучаться с чужим ремнём, отдав его на волю хозяйки. — Это когда было-то? Мне тогда было от силы лет семь, и я действовал строго согласно инструкциям.

— Да-да, — усмехнулась Саша, у которой почему-то тоже не получилось сразу отщёлкнуть ремень и спасти принцессу из плена. Она наклонилась над коробкой передач, пытаясь разглядеть и понять, что там такое произошло и почему машина не хочет отпустить её брата, как свинью из хлева на вольные поля. Хотя свиней вроде держат в свинарниках, а не в хлеву...

Что же касается истории с яйцами, то она проста и понятна каждому ребёнку под Новый год. Мама готовила салаты на праздник, отца дома не было, тому срочно нужно было закончить какой-то объект. И в этой предновогодней суматохе вдруг оказалось, что вся картошка, которую Марфа Васильевна не любила чистить ещё с детства, а потому и готовила редко, сопрела. Даже больше: она подготовилась не то что к посадке, она была уже готова прорасти через стенки шкафа. А её усы достигали сантиметров пятнадцати в длину, на некоторых даже образовались микрокартофелины.

И когда сей прискорбный факт вскрылся под руку с осознанием, что ни один традиционный салат не готовится без картошки, Марфе Васильевне пришлось топать в магазин. Уходя же, она мимоходом попросила:

— Дар, свари, пожалуйста яйца. Закинь штук двадцать в кастрюлю и поставь на газ.

Что, собственно, сын и сделал, неукоснительно следую инструкциям. Вернулась же Марфа Васильевна не под бой курантов, а под хруст взрывающихся яиц на задымленной кухне. А минут через десять проснулась и Саша, что лежала с температурой, которую притащила из садика вместе с ветрянкой. Проснулась она от стука в дверь. Видите ли соседи, увидев чёрный дым из окна, перепугались и вызвали пожарных.

Так что, когда Пётр Евгеньевич вернулся домой на тот новый год с букетом эустом, купленных каким-то чудом, и подарками для детей, то застал картину художника-экспрессиониста. Злую и перемазанную чем-то чёрным Марфу Васильевну, бригаду пожарных, зелёную от макушки до пят Сашку и Дара, рыдающего на весь подъезд. Новый год вышел запоминающимся для всех.

— Все мы чудили помаленьку,

И в первый год, и второй,

Все мы ворочали в оглоблю,

На год десятый с детворой, — вдруг наобум выдал Дар, и Саша, сражающаяся с ремнём, вдруг подняла голову и удивлённо уставилась на брата.

— Все мы играли на ступеньках,

На них рыдали мы порой,

Все мы…мы все… эх, не знаю, как закончить, — махнул рукой Дар.

— Средь них мы все,

Мы все с тобой, — продолжила Саша, пожав плечами.

— А говорила, что не умеешь сочинять… — припомнил Дар с усмешкой.

Дрия вновь пожала плечами:

— Не то чтобы совсем не умею. Просто мне это неинтересно. Слишком много рамок. Такт, ритм, слог. Подбери нужное слово и чтобы она не просто било в сердце, а звучало и пело на своём месте. Слишком много мороки.

— А ты не любишь мороку?

— Ага, — буркнула Сашка и вновь нагнулась в попытках отстегнуть ремень. — Ты вообще в курсе, что ты пристегнул свою долбанную футболку, и она теперь застряла? Нет, ну честно, временами ты просто взрываешь мой мозг.

— Поверишь, если я скажу, что не специально?

— Конечно поверю! Ты же в принципе не умеешь думать, прежде чем что-то делать.

Вот это уже было обидно. Ну Дар и треснул сестру по темечку слегонца, как делал, наверное, с пелёнок. А она выпрямилась и, подняв голову, посмотрела на него, как на идиота, и, резким движением схватив за голову, дёрнула за волосы. Дар не растерялся и дёрнул в ответ. У родителей, кажется, где-то была такая фотка, где эти двое, голышом сидя на горшках, держали друг друга за волосы и рыдали навзрыд, потому что никто не хотел отпустить и проиграть, хоть обоим и было страсть как больно.

Судя по всему, Дар и Дрия оба вспомнили именно ту фотографию, а потому переглянулись и, одновременно рассмеявшись, отпустили волосы.

В тот момент их, конечно же, мог застать кто-нибудь из соседей, тем самым повысив градус курьёзности ситуации, но ничего подобного не случилось. И потому Сашка вернулась к своему бою. В этот раз почти удачному. Ухватив край футболки, она на ощупь, почти в темноте, вытянула сначала его, а потом отщёлкнула замок с видом победительницы.

И если бы кто-то из соседей всё же соблаговолил заглянуть в Сашину машину в попытке уличить их в чем-нибудь непристойном, того разговора могло бы и не быть. Если бы Дар сразу же просто вышел из машины, когда освободился от плена, и, помахав сестрёнке на прощание, пошёл бы досыпать в квартиру, его бы не ждала бессонная ночь с ноутбуком.

Но нет…

Временами Дар был слишком дотошен, как и Сашка, наверное. Всё-таки гены — это не то, от чего можно с лёгкостью и играючи отмахнуться.

Пока Дрия шарила под сиденьем в поисках бутылки с водой, чтобы освежиться после трудного боя, Дар глядел на сестру и гадал, спросить ему про Иду или нет. И его рассудительная часть, возобладавшая над смешанными чувствами, подняла голову, как спящий дракон, что сторожит золото, и в следующее мгновение Дар поймал себя на том, что говорит. И тон у него такой серьёзный, вдумчивый и усталый, совершенно не подходящий человеку, который творил несусветную дурь весь этот вечер.

— Саш, а давно ты знакома с Идой?

Дрия так резко выпрямилась, что ударилась головой об руль. И, потирая ушибленное место, во все глаза уставилась на Дара. Хотя, всё-таки не во все: она же прищурилась.

— К чему такие вопросы? — спросила она после нескольких минут тишины.

Мимо проезжали машины, и лицо сестры то и дело освещалось фарами. Дар отчётливо разглядел все невысказанные мысли и сомнения, что мелькали на нём: от поджатых губ до бегающих в сторону глаз. Ида явно была последним человеком, о котором Саша хотела бы с ним говорить. И Дар вдруг понял, что Дрия — единственный человек, с которым он хотел бы поговорить о Мориной. Сестрёнка хранила какие-то тайны. Возможно, свои, возможно, её.

В Даре взыграл какой-то поистине подростковый азарт, с которым он разведывал чужие тайны ещё в детстве. Он был не просто музыкантом, а ещё и любителем детективно-шпионских сериалов. В школьные годы он даже был влюблён в одну актрису, игравшую следователя: такую тёмненькую, высокую и холодную. Он был тем самым фанатом, который до сих пор смотрел новые серии про его любимую Марию Сергеевну и периодически пересматривал старые.

— Интересно, с кем общается моя сестра, — постаравшись не выдать себя, ответил Дар и тем самым спалил себя с потрохами.

— С каких это пор? — с ироничной и даже милой улыбкой поинтересовалась девушка.

— Я же твой старший брат…

И тут мимо проехала очередная машина, подсвечивая Сашиной лицо, и по её округлившимся глазам Дар заметил, в какой момент она всё поняла.

— Нет, — слегка придушенно произнесла она. — Дар, оно тебе не надо.

Бескомпромиссно испуганный тон. В принципе, вот так вот и понимаешь, что нет, пожалуй, всё же надо.

— Где вы с ней пересеклись? — принялась допытываться Саша. — Она же только недавно приехала. С этой полицией и семейными разборками у неё не было времени на тебя.

Это «тебя» она произнесла слегка пренебрежительно, словно Дар был мешком мусора, который Ида затащила к себе домой, предварительно несколько дней покопавшись на свалке. И это было обидно. В такие моменты Дар понимал, почему у Саши мало друзей. Её мимику, жесты и интонации не все могут воспринять правильно.

— Где ты вообще её выцепил? — продолжала свой допрос Сашка. — В полиции? В отеле? Когда она с волонтёрами ребёнка искала?

Саша играючи, даже не замечая этого, накидывала такие интересные факты, что у Дара начинал дёргаться глаз.

— В усадьбе Савельевых вообще-то, — произнёс Дар, останавливая этот бесконечный поток геолокаций Мориной. — Отец работает над их усадьбой. А она у Савельевых вроде как невестка. Саш, скажи честно, она замужем?

Дрия покачала головой.

— Нет, насколько я знаю, она свободна. Вроде как её отношения с Савельевыми ограничиваются тем, что она родила им внучку. И на этом всё.

«Свободна» — Дар и не думал, что одно это слово может принести ему так много облегчения. Не то чтобы он прям собирался что-то делать с этой информацией. Однако он даже себе отказывался признаваться, что собирался. Правда, пока не знал, что.

— Ну, так что, как давно вы знакомы? — припомнил он свой изначальный вопрос.

Саша сморщилась, как репка, год пролежавшая в подвале, и нехотя спросила:

— Близко или в принципе?

— И то, и то.

— Ну, вообще года три, а близко — месяца два, — подсчитала она.

— И ты уже готова назвать её подругой? — искренне удивился Дар. Обычно с людьми Саша сходилось очень медленно. Иногда ему казалось, что чтобы его сестра открыла кому-то сердце по-настоящему, должно пройти не менее пяти лет. А, может, даже и больше.

— Да, — задумчиво произнесла она, — наверное… По крайней мере что-то вроде того. Поэтому и советую тебе не лезть туда.

Дар усмехнулся.

— Какая же ты у меня заботливая, Дриечка!

— Не смешно. У неё в голове не просто тараканья свадьба. Дар, честно, мне кажется, у Иды имеется парочка нездоровых психологических загонов, если не сказать отклонений…

— О, доктор Клевер, давно не виделись. Как же я выживал эти полгода без твоих диагнозов?

— Вот поэтому я и не люблю с тобой серьёзно разговаривать. Ты просто любишь затыкать жопу иронией.

— Боюсь подобные эротические игры не по мне.

Сашка цокнула языком и отвернулась с таким видом, словно этот разговор был ниже её умственных способностей. С минуту или около того она молчала и игнорировала брата, глядя на гаснущие окна в соседнем доме. Люди ложились спать, а они сидели тут и обсуждали человека, который волновал каждого из них.

— Так, ладно, — прервал повисшую тишину Дар, — что там за список страшных болезней?

— Она бывшая алкоголичка, — ответила Саша, всё так же не глядя на него. — Как мне кажется, она нарцисс с истерическим складом характера. Любит манипулировать. И явно имеет парочку-другую нездоровых маний. Также в загашнике у неё лежат несколько неудачных любовных опытов и поистине тяжёлое прошлое. Ну и вишенка на торте — она мать одиночка, а отец её дочери наркоман.

— Ого, — только и смог что выдавить из себя Дар. Но почему-то он не был удивлён. Всё, что озвучила Саша, самым гармоничным образом ложилось в портрет Иды. — Понятно.

Дрия резко обернулась и возмущённо воскликнула:

— Нет, братец, не понятно! У тебя с головой всё в порядке?!

— Не жалуюсь.

— А должен бы! Потому что всё, что я озвучила, это один огромный красный флаг! Ты должен бежать от неё без оглядки, смазывая пятки маслом и надевая ролики. А ты просто говоришь «ого, понятно», — передразнила его Сашка, — и улыбаешься при этом, как идиот.

— Почему же тогда ты от неё не бежишь? — поинтересовался Дар.

— Это другое, — отрезала она, махнув рукой.

— Почему же?

— Потому что у меня нет намерения затащить её в постель. В отличие от некоторых, — желчно добавила сестра.

— Ты это о ком? — изобразил искреннее недоумение Дар.

Сашка закатила глаза и вновь цокнула языком:

— Так, всё, вали отсюда. Не хочу даже слышать об этом. Когда тебя найдут со вспоротым горлом, надеюсь, тебя не опознают и мне не позвонят.

— Слушай, звучит так, словно она в твоём представлении ещё и маньячка.

— Вали домой! — закричала Сашка и, протянувшись через брата, открыла пассажирскую дверь, и под заливистый смех Дара принялась выталкивать его из машины.

— Ладно-ладно, я пошёл, — не особо сопротивляясь, ответил он. — Передавай привет своему Сержио Погорели, мадам Истеричка.

Он выскочил из машины и захлопнул за собой дверь. А Сашка, показав ему средний палец, сорвалась с места так резво, что, окажись перед ней припаркована машина, сестрёнка непременно бы в неё вписалась. Вот и как после такого не любить её? Ведь найди его кто-нибудь с перерезанным горлом, Дрия точно будет рыдать горше всех. Почему-то эта мысль грела сердце.

Заходя в свою пустую и тёмную квартиру, Дар думал о том, а не забрать ли ему Принца с собой из деревни. Ведь тому явно не идут на пользу крики и оры Княгини. Всё же было бы неплохо возвращаться домой, когда тебя там ждут не только дохлые мыши в холодильнике, но и кто-то чуть более живой что ли. По мнению баб Васи человека его возраста дома должна ждать хотя бы жена, в идеале ещё и дети. Но, к сожалению, это была не его история.

Его встречали вечно недовольные папины рыбки, которых Дар, как всегда, забыл покормить вовремя. Тот факт, что они ещё не всплыли кверху брюхом, можно считать поистине магическим событием. Может, их домовой подкармливает?

Разыскав в своей захламленной спальне ноутбук и поставив его на зарядку, Дар заварил себе чашку чая и уселся на кухне. Выспавшись в течение всего дня, сейчас он совершенно не хотел спать. И потому, вбив в поисковике имя Иды, он принялся шерстить в интернете. Она же сама говорила, что всё, что ему нужно знать, он может найти на просторах сети.

И ведь не обманула.

Если вбивать лишь имя и фамилию, то выходили ещё и другие люди. Поисковик услужливо подсовывал и художницу Морьяну, и какую-то индийскую гимнастку. Вот только балерина Ида Морина оказалась такая одна. И ссылок на неё находилось куда больше, чем Дар рассчитывал. Хвалебные оды юному дарованию, сотни фотографий в не самом лучшем качестве, парочка-другая видеозаписей с выступлений, залитых в сеть больше десяти лет назад. Всё это рисовало образ успешной и прекрасной девушки. Не видь Дар её нынешнюю в живую, никогда бы не связал эти два образа между собой.

А дальше пошло болотистое гнилье, о котором и говорила Сашка. Авария, алкоголизм, мерзкие фотографии в сети из каких-то клубов, где она в самом непотребном виде висла на шее у аляповато разряженного щёголя. Статьи на тему того, как низко пала некогда подающие большие надежды артистка.

Дар из какого-то поистине мазохистского чувства до самого утра листал все страницы, что предоставил ему интернет. Все домыслы, статьи, комментарии — он прочитал буквально все.

У него создалось впечатление, что в какой-то момент целый город ополчился против Иды, чтобы в одночасье просто о ней забыть. За последние пять лет никаких новых статей об Иде Мориной не появилось. Разве что объявление в соцсетях на прошлой неделе о пропаже девочки по имени Триш Морина и вышедшая чуть позже новость о том, что она нашлась. Да и ту Дар нашёл чисто случайно по совпадению города и фамилии.

Чем больше Дар читал, тем больше понимал сестру.

Ида была проблемой.

Огромной головной болью. От которой не поможет ибупрофен. Не поможет ничего. Даже лоботомия.

И Дар не мог понять, почему его всё это не отталкивает? Может, Сашка права, и ему пора лечиться?

Глава 31.1 Девичник от Ведьмы

На протяжении всей моей жизни нередко выпадали периоды: часы, дни, недели… да даже месяцы и годы, — которые тянулись бесконечно долго. И они перемежались с моментами, когда время летело с невероятной, умопомрачительной скоростью. Такое происходит, например, когда читаешь не запавшую с первых страниц в душу книгу. Вот ты месяц читаешь её по десять-двадцать страниц в день, проклинаешь всё и вся и так и хочешь отложить эту книгу на полку с недочитанными. А потом наступает своеобразный переломный момент, после которого ты думаешь, что книга не так уж плоха, даже вполне себе хороша. Спустя ещё некоторое время ты уже настолько втягиваешься, что проглатываешь страницу за страницей, даже не замечая, как летит время, и вот уже финал, после которого начинается своеобразный период «нечитуна», когда ты мысленно от всего отдыхаешь.

Для меня этот год начался как такая вот нудная книга, в которую я въезжала на медленной скорости. Затем, к весне, я разогналась, а в лето ворвалась головокружительным сюжетом. Да таким, от которого голова шла кругом и просто не было времени остановиться и отдышаться! Затем случился небольшой застой, который обязательно должен был смениться очередным витком событий. Переломным моментом для меня стал тот разговор с Даром в машине, после которого всё завертелось с невероятной скоростью.

Угораздило же его влюбиться в Иду…

Я всегда знала, что у Дара с мозгами маленько туго, но мне почему-то казалось, что он умел выбирать правильных людей. А тут нате вам – Морина! Женщина с явными проблемами с головой.

Я неплохо относилась к Иде, пока она была лишь моим редактором. Ну, знаете, шапочное знакомство, общение по необходимости, несколько встреч за три года – да и те все выпали на последние месяцы, как аномальные годовые осадки.

Но Иду в качестве члена семьи или хотя бы просто девушки брата я не представляла.

Возможно, причина была даже не в самой Мориной, а том, что я в принципе не видела Дара в отношениях. Обычно в тридцати годам у людей уже образуются семьи или хотя бы пара-тройка неудачных длительных романов. Как у меня с тем же самым Лёшей. У Дара же ни одни отношения не продлились больше месяца. Он никогда не приводил никого знакомить с родителями. Никогда ни с кем не съезжался. И о большинстве его курьёзов с женщинами я узнавала от ребят из «ЧИЖа».

И тут на тебе – у братца конкретно так сорвало крышу. Ветер задувает во все щели, а мысли капают дождём через потолок!

Надо было бы вправить братцу пару отлетевших винтиков, но основательно заняться Даровой влюблённостью у меня просто не получилось. Ташина свадьба обернулась целым ворохом мелких и крупных проблем, которые срочно нужно было решать: купить то, сделать другое, договориться ещё о чём-то, а попутно ещё и поучаствовать в тайном сговоре.

Всё, как всегда, ничего нового.

В обед понедельника, когда я отошла от ноутбука, чтобы сварить себе кофе и прогреть в микроволновке приготовленную бабушкой лазанью, которую папа закинул накануне, когда они с мамой ездили закупаться продуктами, мне позвонили с незнакомого номера.

Обычно я крайне редко отвечаю на такого рода звонки, даже как-то устанавливала приложение для определения спама, но этот номер с точки зрения антиспама был чист, да и я прибывала в несколько задумчивом настроении, так что машинально ответила на звонок.

— Здравствуйте, — раздался в трубке будто голос феи, такой он был лёгкий и воздушный. Словно женщина на том конце трубки кушала сладкую вату и ей же разговаривала.

— Алло, кто это? — слегка опешив от столь чрезмерной манерности, спросила я.

— Это Александра Петровна?

— Да. Кто её спрашивает

— Ох, ну наконец-то! — воскликнула женщина вместо ответа. — А то я уже три раза не так номер набрала. То какому-то армянину позвонила, то в центр лазерной эпиляции, то какой-то бабуле.

Из этой речи я так ничего и не поняла, а потому, как болванчик, повторила:

— Кто вы и что вам нужно?

— Я-то? — искренне изумилась моему непониманию женщина. — Я Мама Ники! И я хочу позвать вас на тайный девичник нашей девочки.

Признаюсь честно, я не сразу вдуплила, кто она и о чьём девичнике речь. В моём окружении не было ни одной Ники.

— Боюсь вы опять ошиблись номером, — слегка сконфуженно ответила я, уж больно восторженной казалась женщина.

— Но вы же Александра Петровна? — сильно удивилась женщина.

— Да.

— Тогда почему вы говорите, что я ошиблась?

— Наверное, потому что в мире очень много Саш, у которых папа Петя. А я, к сожалению, не знаю никаких Ник.

— Вон оно что… — теперь восторженная мама этой «Ники» показалась мне очень расстроенной. — Тогда извините, пожалуйста. Похоже, я с годами стану совсем слепой. Но с моей работой это и не удивительно. Ладно, девушка, простите что побеспокоила.

— Ничего страшного, — ответила я и положила трубку.

А сама задумалась. Это почему для какой-то Ники устраивают тайный девичник, а моя Таша о подобном даже не помышляет? Это что же получается, её свидетельница — так себе подруга?

Меня, вставшую на путь поиска друзей, от этой мысли аж перекосило.

До вечера я крутила в голове различные планы того, какой девичник можно было бы устроить. Тайный или нет — не столь важно. Главное, чтобы запоминающийся. Можно даже в духе американских мелодрам: что-нибудь розово-пушистое и слегка безумное.

Но все мои гениальные планы рушились об одну маленькую, крохотную, но фундаментальную загвоздку. Я не знала Ташиных подруг. И если бы решилась организовать для Таши девичник, то смогла бы позвать только себя и парочку другую своих альтернативно одарённых личностей. Но сомневаюсь, что Таше понравилось бы, если бы я решилась разыграть перед ней диалоги по ролям из моей головы.

Хотя стоит отметить, что такой девичник она бы запомнила надолго.

В общем, как найти того, кого можно позвать на Ташин девичник, я так и не придумала, поэтому в очередной десятиминутный перерыв позвонила Нине, и мы свои коллективным умом, так сказать, на совете стаи, решили, что в заговор стоит тащить ещё и Никиту. Он за столько лет отношений просто обязан был знать, с кем общается его девушка!

Но позвонить Никите я так и не успела.

По окончании рабочего дня, ровно спустя две минуты после того, как я выключила ноутбук, мне вновь поступил звонок с того же номера, что и в обед. Решив, что женщина снова ошиблась, я просто не стала отвечать. Но когда тебе звонят десять раз подряд с перерывами в пять минут между звонками, начинаешь понимать, что где-то зарыта собака и попахивает подвохом.

В общем, оценив настойчивость мадам, я ответила только на одиннадцатый звонок и чуть не оглохла, когда она возмущённо завопила в трубку:

— Вы меня обманули!

Как я узнала позже, так и произошло моё официальное знакомство с мамой Никиты.

Я, конечно, согласна с тем, что она милейшей души человек… Но мои уши её невзлюбили.

— Мадам… — начала было я.

— Ксана, — всё на тех же повышенных тонах представилась женщина.

— Хорошо, — выдохнула я. И сама себе в тот момент напомнила Марфу Васильевну, которая в очередной раз сдерживалась, чтобы не наорать на Юлю. — Ксана, я совершенно не понимаю, о чём вы говорите.

— Вы сказали мне, что не являетесь свидетельницей на свадьбе моего сына!

Вот тут я прям офигела и, тщательно подбирая слова, ответила:

— Насколько я помню, в нашем предыдущем разговоре таких слов даже не звучало.

— Вы это имели ввиду!

— Нет, я всего лишь сказала, что не знаю никакую Нику! — теперь уже и я перешла на более громкие тона. Настолько громкие, что Серёжин кот проснулся и вопросительно уставился на меня.

— Причём здесь какая-то Ника?

— Наверное, потому что гораздо логичнее было предположить, что это ваша дочь или невеста и вы хотите организовать для неё девичник.

— Девочка, у тебя с головой всё в порядке? — из голоса феи пропали все магически нотки. И она стала напоминать мне какого-нибудь тролля. Такая прям женщина из камня, с каменными яйцами.

— А у вас? — спросила я не менее борзо, потому что меня очень возмутило то, как Ксана со мной разговаривала.

— У меня — да! Я не приписываю себе фантомных дочерей и вряд ли могу спутать имя своей невестки! Я просто не могу понять, почему вы строите из себя дуру. Ники говорил, что вы очень умная!

Её слова подействовали на меня, как ушат холодной воды. И, слегка умственно протрезвев, я поинтересовалась:

— Так Ники — это кто?

— Мой сын! Хохмин Никита Игоревич!

На несколько секунд повисла тишина.

— Ой, — да, настолько многогранным был мой ответ. Ну а что? Как будто вы сами сразу всё поняли!

***

Ксана оказалась из тех людей, кто умеет мыслить масштабно и не обижается из-за пустяков. Шикарные качества, которые я подметила и оценила, пока мы встречались с ней на неделе, чтобы организовать девичник.

И мне стоило больших трудов не проболтаться Таше, когда мы с ней вместе тонули в свадебной рутине, украшая яблоневый сад Яйцевых к торжеству. Вся неделя у меня была расписана буквально по часам.

Я оказалась вдруг той самой женщиной-фрилансером, которая работает в кафе на местном бесплатном интернете, а в перерыве бежит на очередную встречу или в очередной магазин. С этой подготовкой у меня не оставалось времени на то, чтобы нормально поесть и, мне кажется, работая в офисе, я уставала куда меньше.

Тайный же девичник именовался так, потому что его организовывали три с половиной калеки: я, мама Никиты, сам Никита, который сидел в офисе и вечно консультировал нас по телефону, и, как бы странно это ни звучало, Ида.

Я была удивлена, узнав, что у Ксаны с Идой своя история и своё прошлое. Их можно было даже назвать подругами в какой-то степени, если люди с такой большой разницей в возрасте могут быть друзьями.

Правда сама я с Идой в то время пересекалась нечасто. Каждый день по паре минут, не более. Мы не стали с ней лучшими подружками. Между нами действительно прослеживалась некая холодность, словно мы обе не понимали, как нам вести себя друг с другом. К сожалению, знать тайны друг друга — ещё не значит найти родственную душу или верного друга.

Дел же было так много, что на курьёзы времени просто не оставалось. И тот факт, что вечерами я всё-таки находила несколько минут на то, чтобы поболтать с Серёжей, можно считать настоящим достижением и стараниями на благо отношений. Потому что единственное, чего я хотела по вечерам, это спать. Даже на то, чтобы писать, времени не находилось. Как и желания.

У Серёжи всё шло своим ходом, но не без мелких приключений. Ольга, их арендодатель, разругалась с мужем, и Психу срочно пришлось съезжать с комнатки. Благо тут на помощь пришёл Кирилл — тот самый, что проколол колёса. Его родители, как оказалось, держали небольшие домики под сдачу, которые вполне можно было назвать маленьким отелем. Очень маленьким, если честно, номеров на десять, не больше, но с облагороженной территорией и приличного размера комнатами.

И так удачно сложились обстоятельства, что у матери Кирилла как раз съезжала целая семья, члены которой лечились на озере практически месяц, и она великодушно смогла выделить им целых две комнаты. И Серёжа, счастливый, как общажник по возвращении домой после года учёбы, переехал в отдельную комнату с телевизором и маной небесной в виде интернетного провода. Мама Кирилла, кстати, жила на той же улице, что и дедок-барыжник.

Они потихоньку собирали документы, заказывали проекты, снимали видео для группы и решали вопросы, что сыпались на них из рога изобилия.

И лишь один момент напрягал и меня, и его. Серёжа катастрофически не успевал на свадьбу. По плану он должен был выехать в четверг в ночь и приехать буквально за несколько часов до свадьбы, чтобы он мог немного поспать и собраться.

Так что мальчишник для Никиты пролетал со свистом. Его единственным планом было выпить по кружечке пивка с Димой в баре, а затем пойти отсыпаться домой. Что меня самую малость удивляло, ведь от Хохмина, главы всех кутежей, я ожидала немного большего, чем тихий вечер в баре в компании друга.

Мне же, даже несмотря на всю мою занятость, повезло куда больше, чем, собственно, им всем.

По плану Ксаны тайный девичник Таши должен был стать своеобразным сбором на свадьбу. Она сняла номер в отеле, наняла парочку мастеров педикюра и маникюра, несколько парикмахеров. Мы обзвонили всех девочек, которые должны были прийти на свадьбу, по списку, предоставленному Никитой. И все восторженно отнеслись к нашей затее. Загвоздка заключалась лишь в сестре Таши. Когда мы вместе с Идой позвонили ей, чтобы позвать девочку на девичник, Лена вполне себе некультурно послала нас к чёрту и пообещала, что ноги её на свадьбе не будет.

Уже в её тоне я заподозрила нечто неладное, но среагировать не успела. Прежде чем я даже открыла рот, чтобы поставить зарвавшуюся девицу на место, Ида вырвала у меня трубку и, уйдя на другой конец комнаты, принялась о чем-то с ней шептаться. Я наблюдала за Мориной, но в разговор не лезла. И по тому, как Ида хмурила брови и чуть ли не шипела в трубку, предположила, что та занимается банальным шантажом и угрозами, уж больно колоритно она в тот момент выглядела.

Когда же Ида вернулась спустя пару минут, то походила на довольного кота.

— Ну что? — поинтересовалась я.

— Она будет на свадьбе. И на девичнике тоже будет.

— И как ты этого добилась?

— Пообещала, что если она не будет лапочкой и паинькой, то я куплю десятерых скунсов и посажу их ей в комнату, — отшутилась Ида, и по тому, как она это произнесла, я поняла, что угрозы в Ленин адрес были немного другого толка, но в эту тайну меня никто посвящать не хочет.

В остальном же проблем не намечалось.

Мне во всей этой потрясающей котовасии отводилась роль трезвого водителя. Сея должность по душе мне никогда не была, но в этот раз я согласилась на неё, не задумываясь.

В четверг, запихнув платье и туфли вместе со всем мало-мальски необходимым в багажник, я поехала за Ташей под благовидным предлогом, что нам нужно купить живые цветы для столов.

Таша в то утро словила первые звоночки токсикоза и выглядела не как принцесса, готовящаяся к торжеству, а как обычная забитая бытовухой женщина в декрете. С гулькой на голове, в спортивном костюме, с усталостью во взгляде.

Я ей соответствовала. Джинсы, футболка, куртка и такая же грязная голова. Конспирация. Хоть шпион из меня получился бы так себе. Но здесь я держалась молодцом.

Мы действительно съездили за цветами в цветочный магазин, в котором Ксана их заказывала, и отвезли к Яйцевым, где нас уже ждала Нина, которой Никита выдал два выходных с барского начальственного плеча. Мы расставили все цветы по вазам и оттащили в погреб, где они бы хранились в холоде до завтрашнего дня и точно бы не завяли до установки на столы.

Затем под благовидным, но выдуманным предлогом мы захватили стажёрку с собой в город и поехали обратно.

Мы с Ксаной ещё в начале недели решили, что Нине положено место и на свадьбе, и на девичнике, раз уж она так рьяно ввязалась во всю эту заварушку.

И вот такой нехитрой компанией мы поехали в отель. Я специально колесила окольными путями по городу, чтобы Таша не сразу поняла, что мы не везём Нину в офис, а направляемся совершенно в другое место.

В качестве базы для девичника Ксана выбрала отель, что располагался в старом центре напротив главного отделения ЗАГСа в городе. Старый реконструированный фонд, большие окна в пол и высокие потолки. Колоритное и дорогое место. Когда Ксана выбирала отель, она руководствовалась лишь один правилом: её сын женится в первый раз, и он выбрал хорошую девушку, а потому ей не жалко денег, чтобы у неё было всё, чего не было у самой Ксаны.

— Я выходила по любви в нищите, — как-то сказала мне она, — а разводилась от безысходности и боли. И потому я хочу, чтобы у них было всё самое лучшее.

И я с лёгкостью могла её понять.

Глава 31.2 Девичник от Ведьмы

Когда я припарковалась у отеля, Таша самую малость удивилась, но ещё ничего не заподозрила. Наверняка подумала, что мы решили заскочить по каким-то безумно важным делам.

— Ну, пошли, — сказала я, заглушив двигатель, и Нина тут же выпорхнула с заднего сиденья, как птичка из гнезда.

Таша же уставилась на меня во все глаза и, пожав плечами, предложила:

— Давай я лучше в машине посижу? Что-то я с этими цветами совсем умоталась.

— Нет, — куда категоричнее, чем следовало, отказалась я. — Что ты будешь здесь одна делать. В машине же жарко.

Таша изумлённо уставилась на меня, потому что в машине жарко не было. Как, собственно, и на улице. Да, конечно, осень стояла приятно тёплая, но не настолько ведь, чтобы упреть в машине.

Тем временем Нина за спиной у Таши решила поиграть в дирижёра. Мне она всеми жестами, на которые была способна, показывала, что нужно поторапливаться и быстрее вылезать из машины. А людям, что ждали нас в фойе, настоятельно рекомендовала не активничать. Выглядела она при этом довольно комично ещё и из-за того, что сама из-за накрывающего её нетерпения подпрыгивала на месте на своих огромных самоубийственных шпильках.

Её вид вызвал у меня улыбку, и Таша обернулась, чтобы посмотреть, из-за чего это я так лыблюсь. Нина же, встретившись глазами с Ташей, от неожиданности буквально застыла, как в детской игре про море, которое волнуется. Признаюсь честно, в тот момент она буквально напоминала звезду, а глазками хлопала, как рыба ртом.

— Что происходит? — спросила Таша, и голос её слегка подрагивал от недоумения.

— Тебе нельзя оставаться в машине. Категорически. Вселенски нельзя.

— Это ещё почему?

— Потому что тебя ждут!

Услышав тон ответа Таши, я поняла, что она явно о чём-то уже догадывалась и просто издевалась надо мной.

— Кто? — с наигранно милым непонимание выдала она.

— Неприятности, — тоном злодейки из фильма пообещала я. — Я сама тебе их устрою, если мы сейчас же не выйдем и не пойдём.

— Знаешь, если бы я тебя не знала, то, наверное, поверила бы, — протянула она, дёргая ручку двери. — Ладно, пошли посмотрим, что вы двое там натворили.

Выползая из машины вслед за Ташей, я мысленно ухмылялась от осознания того, что она просто не представляет масштаб. Хотя по мере того, как мы подходили к отелю, через огромные окна первого этажа Таша начала замечать людей, стоявших в фойе. Если я правильно подсчитала, на девичнике Таши, не считая мастеров, было человек пятнадцать гостей.

И все они дружным строем с шариками в руках ждали нас на первом этаже. Ида и Ксана, две одногруппницы Таши с университета, её родная сестра и три по шестому колену, дочка маминой подруги и ещё две преподавательницы университета, с которыми у Таши сложились достаточно дружеские отношения. Да, признаю, подборочка не пафосно-модная и не соответствует ожиданиям от женского девичника.

И мне кажется, Ксана позвала туда Нину чисто для того, чтобы придать немного «девчачести» всему мероприятию.

— О боже, — выдохнула Таша, когда я жестом дворецкого распахнула перед ней двери.

Фойе отеля мы с Идой с разрешения руководства за небольшую доплату немного украсили. Огромные мемные фото Таши и Никиты, предоставленные им самим же, но отредактированные в чёрно-белом фильтре, красовались на стенах с надписями «Проводим в последний путь» и «Ты знала, на что идёшь». Все собравшиеся надели на себя свадебные ленты свидетельниц, к которым я ночью приписывала красным маркером надпись «позора». Шарики тоже были чёрными, а наш юмор большинству показался бы плоским. Но Хохмин дал добро на девичник в стиле похорон. Ксана в своё время не очень оценила план, но в итоге всё же согласилась.

А Таша, увидев всё это безобразие, сначала застыла, как вкопанная, под звуки взрывающихся хлопушек и ор «Привет, Невеста», а затем как начала ржать... Её смех оказался настолько истеричным, что на глаза у девушки выступили слёзы и она всё никак не могла успокоиться и перестать смеяться над нашей не самой гениальной концепцией торжества.

Не зря Марфа Васильевна всегда говорила, что с кем поведёшься — на того дети и похожи. Да и сами пары, которые долго живут вместе, страдают такой интересной штукой, как мимикрия. Вот и абсурдное чувство юмора оказалось заразным. Благо, что такая зараза безвредна для окружающих в большинстве случае. В меньшинстве же…. Ну, Серёжин кот вряд ли оценил бы Никитины потуги.

Если же не брать в расчёт немного экстравагантную тематику мероприятия, то девичник проходил по всем канонам престарелого мероприятия. Таша не пила, я тоже, собственно, как и Ида, правда у всех имелись свои на то причины. Ксана и возрастные знакомые невесты распили две бутылки шампанского на всех за счастье молодых, и на этом весь алкоголь на мероприятии и закончился.

А то, как Нина периодически тоскливо посматривала на пустые бутылки, вызывало во мне смутное чувство, что её пора бы, наверное, закодировать. Возможно, кстати, Ташин девичник прошёл без алкоголя именно из-за Яйцевой, потому что не хватало мне ещё и её отлавливать по всему городу в пьяном угаре, когда мне в обед уже стоять у зала бракосочетаний и ставить мою не самую прекрасную загогулину в книгу свидетелей будущих разводов. Шутка. Но смысл все уловили.

Весь тот день действительно прошёл в сборах. Мы ходили от одного мастера к другому. Кому-то делали маникюр, кому-то педикюр, кому-то увлажняющую масочку для волос, кому-то для лица… Хотя, конечно, в большинстве весь нанятый персонал кружился вокруг Таши в попытках стереть с её лица следы токсикоза и недельной усталости. Да и фотограф крутился вокруг неё, периодически прося остальных попозировать рядом для кадров на память.

Всем было весело, насколько может быть весело людям, близко не знакомым друг с другом. И лишь Лена, Ташина сестра, сидела там, словно для галочки. С кислой миной, в телефоне, словно она вообще находилась где-то в другом месте.

Это было самую малость странно. Это ощущение усиливалось тем, что они с Ташей действительно были похожи. Даже не как сестры, а как более молодая и более старая версия одного и того же человека. Разве что у Лены длинные вьющиеся волосы доставали чуть ли не до попы, а Таша свои обрезала под удлинённое каре. И ещё разительно отличался взгляд. У Таши он был радушный и тёплый, пускай и усталый, а вот её сестра — сплошная колючка, оголённый провод под напряжением. Не так посмотрел, не так сказал — и всё, взрыв.

Может, потому что та была подростком и ещё не обтясалась временем, может, просто Вселенная наградила её гадским характером, а может, потому что я априори занимала сторону её сестры, но Лена мне не понравилась с первого взгляда, и это чувство не отпускало меня на протяжении всего дня и вечера.

Даже на маникюр она пошла только после того, как Ида подошла к ней и что-то прошептала на ухо. Меня это настолько заинтересовало, что я позже отловила Морину и спросила, что там такое творится, на что она лишь махнула рукой и посоветовала не забивать голову чужими проблемами.

Разъезжаться же все начали уже около семи, как и положено старым бабкам. Ида уехала на такси раньше всех, захватив с собой Лену. И даже когда Таша предложила сестре остаться с ней на ночь в отеле, та категорически отказалась, отчего у Таши даже губы задрожали.

— Я её совсем не понимаю, — сказала она мне с обидой в голосе, когда дверь номера закрылась за ними.

Потом разъехались и все остальные. Остались только я да Таша, потому что этот номер был снят на сутки. И завтра в несусветную рань должен был приехать визажист и парикмахер.

День настолько нас утомил, что вырубились мы, стоило только уехать Ксане. Так что не было у нас никаких ночных задушевных разговоров о новых этапах жизни и слёз.

Утро свадьбы выдалось яркое и по-летнему солнечное. Я проснулась ещё до того, как приехали ребята из бригады марафета, и успела сварить себе чашечку не самого вкусного капсульного кофе и выпить его, глядя на разгорающийся над старым центром рассвет. Тёплый и какой-то даже нежный.

На телефоне меня ждало сообщение от Серёжи, присланное пару часов назад. Он благополучно добрался до города и в данный момент, скорее всего, спал. Оставалось только верить, что он не проспит свадьбу друга.

Настроение у меня было наипрекраснейшее, что, наверное, бывает не так часто. Но в тот день меня буквально накрывало волнами возбуждения от предвкушения чего-то фееричного.

И не меня одну. Пока я переписывалась с Тимом, уточняя, где его забрать, Таша разрыдалась, пока визажист накладывал ей макияж. Так что пришлось немного подождать, чтобы она пришла в себя.

Мной тоже занялись ребята Ксаны: волосы накрутили и уложили локонами, макияж сделали довольно лаконичный, особенно на фоне Таши, которая с каждым взмахом кисти и с каждой сброшенной с плойки прядкой становилась будто бы краше.

Со мной разделались ещё до десяти часов, и я, оставив Ташу сниматься для памятного видео утра невесты, чинно-благородно поехала за своим сопровождающим. Регистрация была назначена на обеденное время, но приехать нужно было немного пораньше.

По пути я пару раз набирала Психу, но он, похоже, ещё спал, и я решила его не будить, пусть поспит ещё немного, всё же недели у него выдались тяжёлые. Да и сколько мужчине нужно времени, чтобы собраться? Полчаса за глаза, мне кажется. Хотя мой братец в эту систему, конечно же, не вписывался. Господину эстету, чтобы собраться куда-то, нужно провести целый ритуал по воскрешению из мёртвых.

Когда я была уже на подъезде к болонскому парку, за которым, сколько я себя помню, жил Тим, он вдруг отдуплился и позвонил мне с извинениями.

У меня затряслись руки, стоило мне взять трубку и услышать его тихое:

— Дрия, прости, я не дома.

В моей голове пролетели сотни продолжений в духе «я не смогу прийти», прежде чем он продолжил:

— Мне на студию срочно нужно было. Заберёшь меня оттуда?

Ещё даже не успев ничего сказать, я выдохнула от облегчения.

— Да без проблем. Что-то серьёзное случилось?

Тим хмыкнул в трубку.

— Да нет, не забивай себе голову. Ты через сколько будешь?

— Минут через пятнадцать, — ответила я, мельком взглянув на часы, разворачиваясь на ближайшем перекрёстке.

— Хорошо. Буду ждать тебя на парковке.

Пока я ехала до студии, перед моим мысленным взором проносились вариации того, как я выходила бы из ситуации, если бы Тим вдруг действительно не смог. Отказываться от плана было бы ну очень обидно.

Вот только когда я заехала на парковку, моей королевы болота там не оказалось. Посмотрев на часы и поняв, что я приехала минуты на две раньше, чем говорила, я решила набрать ему, но трубку он не взял. Не на первый звонок, ни на второй. И по прошествии десяти минут из фойе не вышел.

Что показалось мне уж совсем странным. Из всех друзей Дара Тим всегда был самым ответственным. Наверное, поэтому я и предложила ему поучаствовать в моей маленькой авантюре.

Заглушив двигатель и выйдя из машины, я пошла к офисному зданию, где располагалась студия ребят. На меня то и дело бросали взгляды. Ещё бы — девушка при полном параде в вечернем платье и на каблуках в утро пятницы в спальном районе — вот что действительно может заинтересовать.

— Тимофей Окань здесь? — спросила я у охранника, с которым была всё-таки шапочно знакома, уже несколько лет как проскальзывая в студию к ребятам мимо него. В этот раз его я тоже изрядно удивила. Такой нарядной он не видел меня ни разу.

— Ага, — слегка заторможенно ответил он и кивнул с приоткрытым ртом. Ну а я, улыбнувшись ему в ответ, поспешила дальше по коридорам. Время до регистрации стремительно сокращалось, а мне совершенно точно не хотелось опаздывать на первую в своей жизни свадьбу.

И я уже почти подошла к двери студии, когда услышала полный обиды вопль.

— Ну да, конечно, Тим, ты же весь такой правильный. Весь такой неприступный. Такой чистый и честный. Куда же мне до тебя?

Затем пауза, в которую я стояла, держась за ручку и не зная, как мне поступить. Голос Вив я узнала сразу же, хотя, признаюсь, это было слегка непривычно. Виктория и эмоции — это то, что не вязалось в моей голове в единый образ.

Дверь заглушила ответ Тима, но Вив кричала так громко, что её было слышно на другом конце коридора.

— Что плохого в честности? Да, может быть, и ничего. Только ты врёшь! Все время врёшь! Ты жалкий трус! Прикрываешься этой своей великой безответной любовью, просто потому что боишься!

— Боюсь?! — Тим тоже повысил голос, похоже, Вив его тоже доконала. — И чего я, по-твоему, боюсь?

— Себя! Своих желаний! Да даже людей!

Я приоткрыла дверь на тоненькую щёлочку, уж больно интересно стало, что там творится-то такое. Тим, сколько я его знаю, а это уже огромный срок, не любил скандалить ни с кем, и сама ситуация казалась совсем уж ряда вон выходящей… Его я не увидела, зато приметила Вив. Та стояла вполоборота к двери. Раскрасневшиеся от спора щеки, пылающие глаза, дрожащие губы. И волосы, выкрашенные в рыжий. Неестественный, кислотный цвет.

Ого…

— Вив, зачем ты меня позвала? Поругаться не с кем? — уже куда спокойнее спросил Тим, явно отказываясь идти на поводу у её эмоций. — Если так, то у меня нет времени.

— Ну да, конечно! — желчно сплюнула она. — На меня у тебя никогда нет времени. Только на деток этой твоей Шмары Васильевны. Для них ты на все готов. По полям скакать как коза, травы по ночам резать. Идиотом себя выставлять…

Вот тут уж меня накрыло, и я просто не смогла остаться сторонним наблюдателем.

Шмара Васильевна? Это она сейчас про кого так? Про маму мою?

Моего лёгкого и прекрасного настроения как ни бывало. Я, конечно, понимала, что наши с Вив отношения далеки от идеала, но я её родителей никогда не оскорбляла!

Дверь я распахнула резко. Настолько, что та с горохом впечаталась в стену. От неожиданности Вив аж вздрогнула и удивлённо уставилась на меня. Тим же, что сидел на стуле возле пульта звукорежиссёра или как он там назывался, аж рот приоткрыл от шока.

— И тебе привет, Гнида Викторовна, — с улыбкой на губах поздоровалась я, дав ей понять, что всё слышала. — Тим, мы опаздываем. Знаешь ли, в нашем поле идиотов не хватает козла, чтобы скакать туда-сюда, разрезая траву.

Тим моего словесного кульбита не оценил и нахмурился, однако же со стула встал, оправляя костюм-тройку.

Вив же тем временем пришла в себя. Её взгляд метался от моего платья к костюму Тима и обратно, а её мозг провёл столь нехитрую арифметику.

— Так это ты для неё так… — прошептала она, и в её голосе мне послышалась такая ревность и злость, что по спине побежали мурашки.

Я, конечно, не сильна в отношениях, но до безумия влюблённую женщину признать могу. И она видела во мне соперницу. Вот же чертовщина какая-то. Осознание этого меня самую малость оглушило.

— Саш, пойдём, — вклинился между нами Тим и, взяв меня за руку, поволок прочь со студии.

— Если ты с ней уйдёшь, можешь прощаться с группой, — крикнула вдогонку Вив, и я застыла прямо посреди коридора.

— Дрия, пошли, — прошипел сквозь зубы Тим и потащил меня дальше.

— Она что, выгонит тебя из группы? — прошептала я и вздрогнула, когда Вив захлопнула дверь студии.

— Нет, не думаю, — Тим остановился на секунду и потёр лицо руками. — Она сегодня сама не своя. Позвонила с утра, попросила встретиться. Я приехал. Она уже тут, пьяная. Наверное, с отцом опять разругалась. У них там всё очень сложно. Так что не бери в голову. Она не всегда говорит то, что имеет в виду.

То, как Тим пытался обелить Вив в моих глазах, меня немало так удивило. Наверное, ничуть не меньше, чем эмоциональные водопады Вив.

Слегка оглушённая, я дошла до парковки и села в машину, благо, безключевой доступ работал без перебоев. Ещё минут пять я пыталась найти ключи в маленьком клатче, что взяла с собой под всякие мелочи. В том же коматозном состоянии ехала до центра к дворцу бракосочетаний. Да и Тим выглядел не шибко радостным; то и дело доставал телефон из кармана и проверял сообщения.

— Что-то пишет? — спросила я, когда меня начало немного отпускать.

— Ага.

— Что пишет?

— Обвиняет во всех смертных грехах.

— Тим, вы встречаетесь?

— Ого, какие вопросы… Дрия, с каких пор тебя стала интересовать моя личная жизнь?

— В принципе, с сегодняшних.

— Нет, не встречаемся, — с лёгкой усталостью в голосе ответил Тим. — Если бы у меня кто-то был, я вряд ли согласился бы пойти с тобой на свадьбу. Хотя до сих пор не могу понять, как твой парень согласился на это.

— У него не было выбора, — не без иронии в голосе ответила я.

— В этом вы с Марфой Васильевной похожи. Хотя ты куда мягче неё.

— Что есть, то есть, — не смогла не согласиться я.

После между нами повисла некая неловкость, и оставшуюся дорогу до центра мы молчали. Заговорили лишь когда я припарковалась на платной парковке перед ЗАГСом.

— Тим… Вив что-то говорила про влюблённость...

— И? Боишься, что она говорила о тебе?

— В твоём окружении практически нет женщин.

— Верно замечено. Но это совершенно не значит, что я безответно влюблён в свою младшую сестрёнку. Дрия, если хочешь, чтобы я был честен, то правда — она вот какая: я калека, своеобразная бомба замедленного действия. Пусть по мне с первого взгляда и не скажешь. Но какой толк от мужчины, который может просто выпасть из жизни в какой-то момент?

— Тим, — начала было я, совершенно опешив от его столь депрессивных мыслей.

— Дрия, не пытайся меня утешить. Я реалист и прекрасно понимаю свои возможности. И не пускать в свою жизнь женщин — это мой осознанный выбор.

— Ну ты же всё равно любишь её?

— Ты про кого?

— Про твою безответную любовь.

— А, ты об этом, — и Тим вдруг рассмеялся. — Слушай, я детстве был влюблён в твою мать. Ну и сказал Вив, что до сих пор люблю её, чтобы она не питала никаких ложных надежд на мой счёт.

Вы когда-нибудь давились воздухом? А были в шоке настолько, что не могли вздохнуть?

Я так и сидела, хлопая глазами и пытаясь переварить услышанное. И, наверное, ещё долго бы не пришла в себя, если бы ни Никита, который вдруг материализовался где-то напротив лобового стекла и негодующе уставился на меня.

Что ж, несмотря ни на что, свадьба приближалась, а моё шоу для Хохмина начиналось.

Я расправила плечи и, натянув на губы улыбку, сказала Тиму:

— Пойдём, дружище. Будешь строить из себя моего парня.