Одуванчик в огне

Глава 1

1

Жёлтый в мягких лепестках подсолнуха.

Перламутровый как ребристая ракушка с пляжа.

Персиковая дымка между ночью и утром.

Или голубой из гортензий в заброшенном саду.

Холодные оттенки, и тёплые. Мой мир — разноцветные пятна. Кляксы на белоснежных альбомных листах, как разводы в мыльных пузырях, за которыми я так любила наблюдать в детстве.

У меня никогда не было той чудо палочки, из которой другие дети, гуляя по набережной, выдували настоящую магию. Сколько радости было на их лицах, когда они получали от родителей заветную ёмкость, купленную у торговца в переулке. А какими яркими были неоновые браслеты-палочки! Ободки-рожки. Светодиодные значки, что прикалывались на футболку или рюкзак. Что днём, что ночью, мой мир утопал в различных оттенках.

Я всегда любила воскресенья — дни, когда у дверей церкви людей столько же сколько на рыночной площади в полдень. Шум людских голосов складывался в звонкую мелодию, в городскую песню, что напевали прохожие. Платаны надо мной шумели в такт июльскому ветру. У моих ног, уркая, топтались голуби. В их глуповатых янтарных глазах читалась жадность, а вовсе не голод.

Я махнула рукой, и сизые вспорхнули, зашуршав перьями в сероватых крыльях. Чему меня научила жизнь, так это не разбрасываться едой, и особенно хлебом. Тёплая и жирная лепёшка в моей руке была с хрустящими краями и пышным мякишем внутри. Я откусывала и жевала её с жадностью голодающего. С удовольствием, как если бы это был не хлеб из тандыра, а дорогущий деликатес. Запивала жирным молоком из бутылки и чувствовала себя удовлетворённой. Это был мой завтрак. И меня совершенно не волновали люди, бросавшие на меня удивлённые взгляды.

Ведь я — взрослая.

А ем как малое дитё.

Как дикарка.

Мне было уже тридцать. Или около того. Я не знала, когда родилась. Ни дня, ни месяца, ни года. Не знала родителей. Не помнила места, из которого пришла. Моё первое воспоминание связано с морем. С шумом пенящихся у моих голых ступней волн. С шуршанием гладкой гальки под покрытым водорослями пирсом. С гоготом белоснежных чаек, разрезавших своими крыльями небеса. И с запахом соли, щекотавшим ноздри.

Тридцать мне, или больше? Может, меньше, и я не преступила границу четвёртого десятка? Возраст лишь цифра в документах. Если их не показывать, то никто точно и не угадает сколько тебе лет. Можно наврать, сказав, что ты младше. Или, наоборот, приписать себе пару годов.

Я видела глупых стариков и не по годам развитых подростков. Видела тех, кто вечно смеялся и тех, кто не знал ни дня без слёз. Тех, кто сдавался, так и не начав своего восхождения, и тех, кто раз за разом начинал всё заново. Люди разные. Мы рождаемся разными. Непохожими друг на друга. И как же прекрасно оставаться непохожим на других до конца жизни.

Сегодня у меня был выходной, и я сидела на скамейке на городской площади, занимаясь своим любимым делом — наблюдала за людьми.

Интересно, задумывались ли они, что у других людей в головах? Какие мысли в них роятся? О чём люди думают, гуляя по улицам, стоя в очереди или просто разглядывая витрину магазина? «Ах, это слишком дорого». «Нужно отложить на платёж по кредиту». «Как же не хочется идти завтра на работу». «Нужно купить подарки к праздникам». «Летние каникулы — благодатная среда для родителей».

Я не слышала чужих мыслей, но отчётливо видела чужие цвета.

Аура.

Она есть у каждого человека. Жёлтая или зелёная, голубая или розовая, оранжевая и лиловая. Пятна вокруг людей показывали мне, какие чувства они испытывали.

Рядом со мной остановилась с коляской молоденькая девушка. На вид от силы лет восемнадцать. В коляске перед ней, захлёбываясь слезами, плакал малыш. По цвету коляски и одёжки — мальчик. Она достала его из люльки и, приложив к груди, старалась упокоить. Девушка покачивала ребёнка, похлопывая его по спине. Шептала слова утешения. Но ничего не помогало.

Вокруг девушки начинали преобладать алые оттенки. Она злилась. Чувствовала косые взгляды в свою сторону. Слышала, как раздражённо люди шептали: «Да успокой его!». Но ребёнок всё плакал и плакал. Оттенок его лица стал таким же, как цвет ауры его матери. Маленькая венка на его виске вздулась от напряжения. Мальчик задыхался от слёз, но они нескончаемым потоком текли по его округлым щекам.

У детей эмоции чистые и сильные. Злятся они, или любят, их чувства всегда искренние. И я, как ведьма, подпитываюсь ими, находя в чужих эмоциях основу для своих сил. Цвета одних людей проникали в меня, накатывали тёплыми прибрежными волнами. Цвета других окатывали ледяной водой.

Жили на свете ведьмы, питающиеся плохими эмоциями: гневом, страхом, завистью. Их можно было встретить в местах бедствий: на пожарах, при наводнениях, после землетрясений. Они тенями ходили между людей, поглощённых своим горем. Они нашёптывали людям навязчивые мысли и идеи. Ссорили их. Подстрекали к отчаянным шагам. Раз за разом, пока не насытятся. Пока не иссушат свою жертву и не найдут новую.

Мне говорили от таких держаться как можно дальше.

Ведь я была другой.

Незаметно для прохожих я нарисовала в воздухе перед ребёнком спиралевидный знак, схватила его в кулак и бросила себе под ноги. Раздавила, как паразита, и растёрла по выцветшей от солнца плитке. Секунда. Другая. И вот малыш задышал полной грудью. Слёзы быстро высохли на его лице, оставляя на розоватых щеках еле заметные солевые дорожки. Глядя на меня своими большими зелёными глазами с пушистыми длинными ресницами, мальчик заулыбался и по-поросячьи хрюкнул, сглотнув остатки забивших нос соплей.

Дети в этом возрасте видят больше, чем взрослые.

Он отцепил свои маленькие ручки от матери и попытался протянуть их в мою сторону, но девушка, обрадовавшись, что сын наконец упокоился, поспешила уложить его обратно в люльку коляски и убежала, оставив после себя волну тепла солнечного берега. Ауры обоих лучились золотистым свечением.

Я подставила лицо солнцу и, прикрыв глаза, улыбнулась сама себе. Многие ли люди позволяют себе найти радость в такой мелочи, как наслаждение лучами солнца ранним утром? Сколькие дадут волю чувствам и бросятся танцевать, поддавшись мимолётному всплеску радости? Вкус хрустящего круассана на языке. Горечь свежесваренного кофе. Сладость леденцовой конфеты, возвращающей в детство.

А ты способна радоваться как они?

Я слышу голос, что шепчет мне вместе с дуновением ветра и открыв глаза, замечаю, как ветер нагоняет на город тучи.

Ты ведь не такая, как они.

Тихий голос, будто из далёкого прошлого, всегда напоминал мне, что я другая. Как бы я не старалась слиться с толпой, выдать себя за свою, быть обычной, рано или поздно моя натура начинала сочиться из трещин созданного мной образа, и я вновь пускалась в путь.

С новым именем.

С иной внешностью.

С другой историей.

2

Вернувшись, я открыла дверь и увидела стоявшую в коридоре Лолу, — свою соседку — молодую женщину тридцати пяти лет. Она была милой, и немного не в своём уме, как говорили соседи, знавшие Лолу, по паспорту Людмилу, лишь со стороны её экстравагантного внешнего вида. У моей соседки была причёска «ёжик» кислотно-оранжевого оттенка, под цвет её ауры, одежда в стиле бохо, и цветные татуировки от запястий до локтей. Большинство людей её сторонилось, косо поглядывая исподтишка или откровенно пялясь. Сама же Лола на невоспитанность других давно махнула своей разноцветной рукой.

— Сладкая, это тебе, — сказала она, протянув мне почтовый конверт.

Я взяла его и повертела в руках. Ни адресанта, ни получателя. Но чувствуя, что послание действительно предназначалось мне, я всё же спросила:

Почему мне?

— Потому что мне бумажные письма никогда не писали и вряд ли напишут, — ответила она по-простому.

И добавив, что это я любительница старомодных вещей, а не она, Лола удалилась в свою комнату, закрыв дверь.

Мы жили вместе несколько месяцев, с тех пор как я насквозь промокшая оказалась на пороге этой квартиры. В то время я искала дешёвое жильё и, наткнувшись на объявление в местной газетёнке, поспешила позвонить по указанному номеру, воспользовавшись стационарным телефоном в кофейне, — сотового у меня не было. И дело вовсе не в том, что я — старомодная, не признающая современных технологий женщина! Мне просто звонить некому, вот и всё.

Квартира, в которой мы жили, принадлежала Лоле, но Лола — свободная душа, не терпящая ограничений, а значит, не признающая работу ни в каких её проявлениях, постоянно нуждалась в деньгах.

Лола много рисовала, но её картины не продавались.

Она вязала милые вещицы, но от их продаж ей едва хватало на еду.

Её торты — произведения кондитерского искусства, но ингредиенты слишком дороги, а готовый продукт выходил ещё дороже, и немногие были готовы платить.

И поэтому я — ищущая дешёвое жильё и согласная жизнь в восьмиметровой комнатушке со столь яркой и экстравагантной арендодательницей была для Лолы идеальным вариантов.

У нас всё было хорошо. Идиллия. И вот спустя несколько месяцев этой идиллии она вручила мне конверт.

Открой меня.

От него веяло чарами. Еле уловимыми. Они пахли ванилью и апельсинами, сладостью сахарной ваты, солёным бризом. Я знала от кого это письмо, и не хотела открывать конверт. Он обжигал мои пальцы, заставляя вспоминать о том, о чём я старалась забыть последние несколько лет. Я не хотела возвращаться туда, откуда смогла уйти, поклявшись, никогда не возвращаться обратно.

Открой меня.

Ну уж нет!

Я зашла в свою комнату, подошла к прикроватной тумбе. Выдвинула ящик и бросила в него конверт, пожелав ему исчезнуть. Но утром понедельника конверт всё ещё был на месте. И вечером вторника. И в среду, и в четверг. В пятницу я позволила себе расслабиться, после работы пошла в бар и совершенно забыла о том, что по возвращению нужно проверить конверт. Вспомнила о нём только к обеду субботы, и вернувшись вечером с работы не смогла сдержать вздоха разочарования.

Чёртов конверт всё ещё лежал в ящике и никуда не собирался пропадать!

В воскресенье я проснулась рано, с первыми лучами солнца. Села на кровати, выдвинула ящик и долго смотрела на адресованное мне послание, ровно неделю пролежавшее там, куда я его положила. Комната моя утопала в розово-персиковом оттенке рассвета, и я вспомнила место, откуда было отправлено это письмо.

В том доме я провела двенадцать лет. Попав в него маленькой девочкой, я вышла за его порог уже двадцатилетней девушкой, вдохнув влажный воздух такого же, как и сейчас, раннего утра. Я навсегда запомнила тот запах, — это был аромат свободы. И тишину. Я шла по мокрой плитке уверенно, хоть грудь и сдавливало лёгкой болью. Калитка за мной скрипнула, словно всхлип проводившего меня дома, и я ушла, не имея никакого представления о том, куда идти. Да и о внешнем мире в целом я тоже не имела никакого представления.

Из ящика пахло апельсинами и ванилью, — кексами из старой газовой духовки, что мы пекли по субботам и воскресеньям на продажу. Понимая, что тянуть дальше бессмысленно, я достала из конверта тетрадный в клетку двойной листок и вчиталась в крупный почерк человека, изучавшего в школьные годы каллиграфию и чистописание:

«Наконец-то ты его открыла!» — прочитала я первую строчку.

И неожиданно для самой себя почувствовала, как в груди зародилась теплота, похожая на тепло августовского моря, ласкающего ступни своими волнами перед закатом. Шум прибоя отозвался в моих ушах. Гогот чаек. Нос защекотал запах соли и водорослей.

Эта старуха хорошо меня знает…

3

Наконец-то ты его открыла!

Сколько дней прошло с тех пор, как моё письмо оказалось в твоих руках? Дай угадаю, не меньше недели уж точно. Целая неделя! Неужели ты думаешь, что я потратила столько сил и времени, чтобы разыскать тебя, потому что соскучилась? Девочка моя, ты плохо меня знаешь. Я с лёгкостью тебя отпустила. И даже не задумывалась о том, где ты и как ты поживаешь. А ведь с твоего ухода прошло достаточно лет.

Но раз уж я пишу это письмо, позволь спросить: «Пожалела ли ты о своём решении?». Надеюсь, что да. Ведь я тебя предупреждала. Внешний мир опасен для тебя. И ты опасна для него. Уверена, ты разочаровалась в мире, как только вышла за дверь моего дома. Отчасти я этому даже рада. Приятно осознавать свою правоту.

Но признаюсь, ведь мне не стыдно за это, что иногда я вспоминала о тебе и о днях, что ты провела в моём доме. О наших уроках, о вечерах на веранде. Но ты человек без корней. Я это почувствовала сразу как увидела тебя под пирсом, грязную и замёрзшую, испуганную и голодную. Ты словно семянка одуванчика, что подхватывает ветер и несёт в новые земли. Я знала, что рано или поздно ты покинешь меня, и была готова к такому исходу.

Ты уже совсем взрослая женщина. Но мне с трудом верится, что ты обзавелась семьёй. Разве что ребёнком от мимолётной связи, но не мне говорить тебе о том, как тяжела жизнь в дороге с ребёнком на руках. Если вдруг ты и стала матерью, то я очень надеюсь, что родился мальчик. Мужчинам в этом мире живётся проще. А в нашем с тобой мире женщиной и вовсе лучше не рождаться.

Хотела бы я узнать, как сложилась твоя жизнь. Смогла ли ты стать обычной женщиной? Или разочаровалась в своём выборе и сотню раз проклинала себя за уход от меня? Нашла ли ты силу в собственном голосе? Или до сих пор считаешь его своим наказанием? Впрочем, мне этого уже не узнать.

Я пишу это письмо лишь для того, чтобы сообщить тебе о моей кончине...

Глава 2

1

С годами я научилась отпускать места и людей. Без сожаления закрывала двери, обрывала связи, сжигала мосты. Такой она меня воспитывала. Такие жизненные принципы день за днём она вбивала в голову маленькой девочки, поселившейся в её доме: быть независимой, быть сильной, быть осторожной. Нельзя привязываться к людям. Нельзя мечтать о том, что они примут меня такой какая я есть. Потому что я не такая, какой хочу им казаться.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Страх в чужих глазах пронзал меня в кошмарах ещё долгие месяцы. Голос, звук которого ласкал мой слух тёплыми летними ночами и предрассветным утром на песчаном берегу, теперь был наполнен ужасом.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Я ведьма. Такой уж я родилась. Это не было моим выбором. Никто не выбирает кем родиться. Никто не выбирает у кого родиться. Когда. Где. Для какой цели.

— Значит, всё-таки уезжаешь.

Лола опиралась на дверной косяк моей комнаты, скрестив на груди руки. На ней обтягивающая майка и широкие домашние шорты. На ногах розовые шерстяные носки. И это в июле месяце.

Лола внимательно следила за моими медленными движениями, пока я, обходя свои арендованные у неё владения, проверяла, не забыла ли чего. Хотя вещей у меня было не много. Даже на чемодан не удалось бы насобирать, если бы у меня был чемодан.

Я всегда путешествовала налегке — это было моим главным правилом. После него следовало правило никому не открываться до конца. Никто не должен был знать откуда я и куда направляюсь. Я отовсюду и ниоткуда. Я такая же, как миллионы других. Меня можно встретить на уличной остановке или в магазине, ехать со мной в междугороднем автобусе или делиться со мной печеньем в поезде. Мимолётная встреча, что не останется в памяти надолго. День-другой и меня забудут, как если бы мы никогда не встречались.

— До конца месяца комната в любом случае за тобой, — сказала Лола мимоходом, будто это для неё ничего не значило. — Да и потом… вряд ли я быстро найду себе нового квартиранта.

Это правда. Но я не собиралась надолго оставлять это место. Не сейчас. Время попрощаться с этим городом и с людьми, которых я в нём встретила, ещё не пришло. Я уезжала чтобы привести мысли в порядок. Чтобы проститься с человеком, который меня вырастил и воспитал, хотя не был обязан этого делать. Я уезжала, чтобы посмотреть на место, в котором провела детство, и убедиться, что смогу двигаться дальше, как двигалась последние десять лет. Ведь до дня, как я прочла письмо, я знала, что там есть кто-то, кто меня знал.

— Но не обижайся, — продолжила Лола, — если вернёшься через месяц, а твоя комната будет кем-то занята.

Улыбка растянулась на моём лице, и я кивнула. Мы обе знали, что она не найдёт другого квартиранта. Возможно, когда-нибудь, когда я действительно съеду, и ей настолько сильно нужны будут деньги, что она вновь впустит кого-то в свой маленький мир, да. Но не сейчас.

И всё же я поблагодарила её за предупреждение, и пообещала скоро вернуться.

Странное выражение мелькнуло на её лице, и я увидела окружавшую Лолу ауру. Обычно она яркого оранжевого цвета и олицетворяла её творческую страстную натуру. Сегодня же она тускло-жёлтая. И виной тому был мой отъезд.

2

В день моего отъезда, — это был вторник, город накрыла дождевая пелена из тумана и мороси. Обычно в такую погоду люди предпочитали отсиживаться в своих тёплых квартирах или в уютных кафе, в которых играла ненавязчивая музыка и пахло свежесваренным кофе. Мало кто в такую погоду гулял по улицам, шлёпая по лужам и разглядывая спицы своего зонтика.

В такие дни мир был по-настоящему серым.

Я шла на вокзал. С небольшой сумкой, повешенной на плечо, в старых кедах, и в таком же старом, но чрезвычайно удобном спортивном костюме, что был мне на размер велик. От квартиры Лолы до вокзала с одной единственной платформой идти медленным шагом минут двадцать, и я не стала лишать себя удовольствия насладиться спокойствием, окутавшим город. В воздухе витал аромат сырой земли.

Я никогда не останавливалась в больших городах. Это тоже было моим правилом. Провинция — идеальное место для тех, кто хочет затеряться. Странно. Вроде бы в городах-миллионниках и толп больше, и люди безразличнее друг к другу, но в маленьких городках своя атмосфера, свои правила. И если ты вливаешься в местную общину, то становишься для этих людей «своим». А «своих» в маленьких городках в обиду не давали.

Мне нравились провинциальные люди. В них жило меньше лицемерия и притворства, чем в жителях больших городов, их души были открыты. Если ты не понравился им с первого взгляда, то обрести их расположение было практически невозможно. Но если при взгляде на тебя их краски становились насыщеннее и ярче, то в будущем они были готовы отдать тебе последнее. Провинциалы — люди крайностей. Или слишком хорошие, или до омерзения плохие. Но в том и другом было своё очарование, и вряд ли кто-то мог бы понять, что я имела ввиду.

Вокзал этого городка, как и в сотнях таких же провинциальных городков, был узнаваем издалека. Длинное здание в один этаж высотой, бежевый оттенок стен и белые окна. Над главным входом большими буквами было написано «ВОКЗАЛ», будто кто-то мог перепутать здание вокзала со школой или больницей.

Досмотр я прошла довольно быстро и спустя несколько минут оказалась в зале ожидания. В глаза мне ударили яркие краски людских эмоций, и меня оглушили их голоса. Оглядевшись, я разочарованно опустила на пол свою сумку, — свободных мест не было. На висевшем на стене табло высвечивались время и расписание электричек, — поезда дальнего следования на этой станции не останавливались. Что я считала крайне нелогичным, ведь из любого населённого пункта должен был существовать способ выбраться в большой город не делая пересадок.

У меня же в руках был билет на электричку. На ней я должна была проехать несколько часов в сторону запада, где каждый день садилось солнце, и в кассах многолюдного вокзала купить ещё один билет.

Да, я знала, что существуют сайты по продажам билетов, и банковские карты, которыми можно было расплатиться в Интернете за любые покупки, но ничто не могло заменить мне людского общения и шелеста бумажных банкнот в складном кошельке. К тому же, электронные деньги оставляли свой след, с этим я была согласна, слушая по телевизору заумных дядек на заумных передачах.

Квадратные цифры в минутном отсеке электронных часов сменяли друг друга, и вскоре женский голос из динамиков произнёс непереводимую абракадабру на механическом языке из шорохов и помех. Люди как по команде встали с насиженных мест и потянулись к выходу из зала, прямиком на платформу.

Я последовала за остальными.

И вдруг подумала. Десять лет пути были перечёркнуты одним письмом, и я возвращалась в самое начало. В место, в которое поклялась никогда не возвращаться. Подумав об этом, я замерла. Что я делаю? Зачем я туда еду? Она уже мертва. В том доме больше никого нет. Меня никто не ждал. Мне некому было сказать, что я вернулась. Никто не поприветствует меня. Никто не обрадуется моему возвращению.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Я махнула головой.

Кыш! Кыш! Кыш!

Я оставила это в прошлом. Закрыла двери. Сожгла мосты. Оборвала связи. Да, вот зачем я это делаю. Я возвращаюсь в тот дом, чтобы доказать себе, я повзрослела! Тот дом не мой дом. Не моё место. Я свободна и вольна быть там, где захочу. Лишь мне решать, по какому пути идти.

Я возвращаюсь, не чтобы попрощаться, я сделал это десять лет назад.

Я возвращаюсь, чтобы сказать «спасибо» за подаренную мне возможность жить. И быть тем, кем я являюсь.

В сидячем вагоне было немноголюдно. То тут, то там я видела яркие ауры пассажиров. Кто-то находился в предвкушении путешествия. Кого-то поездка тяготила. Я заняла свободное место у окна, оглядела три пустующих места рядом. Взглянула на часы, и в этот момент поезд сдвинулся с места.

Очень скоро серость дождя за окном сменилась золотистым бликом полуденного солнца, мы вырвались из ливневого фронта.

Ехать оставалось около часа. На прошлых станция зашло несколько людей с детьми и теперь в вагоне было шумно и ярко. Розовый. Фисташковый. Жёлтый. Оттенки детской радости и дружелюбия, неподдельной искренности и любопытства. Я не уставала смотреть на это буйство красок, позволяя им проникнуть в меня, окутать своим теплом.

В старых сказках ведьм описывали не иначе, как красивыми обольстительницами или древними старухами, желающих вкусить запретный плод, — либо плоть мужчины, либо душу ребёнка. Как же далеки были братья Гримм и на них похожие, создавая в массах стереотипы о моём роде. Правы они были лишь в одном, — в молодости мы прекрасные девы, но и мы стареем, и никакие молодильные яблоки не способны избавить нас от морщин и седых волос. Во всём остальном они были совершенно неправы.

Внезапно яркую палитру разорвало бесцветное пятно.

Ко мне подошла девочка лет пяти. Я напрягла глаза, пытаясь разглядеть её ауру, не понимая, какого она цвета. Но чем дольше я вглядывалась, то отчётливее понимала, что у девочки ауры нет.

Она смотрела на меня не моргая. В её больших голубых глазах я видела испуг, но вместе с ним и любопытство.

— Тётя, — обратилась она ко мне шёпотом, встав чуть ближе, — а ты тоже ведьма?

3

Ведьмы рождаются бездушными.

Узнала я об этом, когда мне было восемь лет. Я хорошо помню тот день, когда, немного осмелев, решилась узнать у неё, почему вокруг неё нет разноцветных пятен, как вокруг других людей. Об аурах я тогда, конечно же, ничего не знала. Помню, как она посмотрела на меня. В её зелёных глазах оттенка молодой листвы залегли глубины непроходимых топей и болот. Будто стоявшая рядом со мной женщина внезапно стала другим человеком.

Кем-то чужим.

«Вокруг тебя их тоже нет, — сказала она тогда. — И это не разноцветные пятна, а аура».

Её накрашенные алой помадой губы скривились, уголки рта опустились вниз, как если бы она положила на язык дольку кислого лимона.

Если бы я могла видеть её ауру — или, как она заявила, если бы аура у неё была, я бы увидела мутный оттенок зелёного не в её глазах, а вокруг неё.

И всё же. Почему?

«Потому что у ведьмы нет души».

— Мне так жаль, — произнесла присевшая напротив меня женщина, стараясь удержать на месте свою дочь.

Та вертелась на сиденье, стараясь и удобнее сесть, и ничего не пропустить за окном.

Женщину звали Валентиной, а её дочь Ангелиной. Внешне они были похожи настолько, что в их родстве не приходилось сомневаться: обе круглолицые, голубоглазые, с густыми чёрными волосами до плеч. И у обеих не было ауры.

— Мы не так часто встречаем наших сестёр, вот и.... Прости меня, пожалуйста.

Я улыбнулась и покачала головой.

Всё в порядке.

Я тоже испугалась этой внезапной встречи. И совершенно не сердилась на то, что Валентина, если это действительно было её имя, увидев меня, нарисовала в воздухе защитный знак — двумя пальцами нарисовала решётку.

Она всегда говорила, что если я встречу на своём пути ведьму, то должна буду скрестить пальцы на руке и прогнать её. Кыш! Кыш! Кыш! Мы — ведьмы, нелюбим больших компаний, и лишь изредка собираемся вместе, чтобы почтить память ушедших, да отпраздновать минувшие дни. Но только в том случае, если принадлежим какому-то кругу.

У меня не было своего круга. И ни в чей круг я не входила. Она была такой же одиночкой, насколько мне было известно.

— А почему ты не разговариваешь? — с нескрываемым интересом и детским любопытством спросила Ангелина.

Лишь дети способны задавать вопросы, на которые взрослые не решаются из-за стыда, хотя им так же любопытно.

Я подняла руки, чтобы объясниться, но встретила лишь две пары непонимающих глаз. Иногда я забывала, что есть люди, не знающие языка жестов.

Достав из сумки блокнот и ручку, я написала объяснение.

— А не говоришь ты из-за проклятия? — спросила девочка.

И вновь заёрзала на сиденье.

Валентина промолчала, но в её глазах отразился испуг.

С проклятыми водиться — беду на себя навлечь. Все знают.

Я покачала головой.

Это не проклятие.

Но сомнение уже зародилось в их сердцах. Я понимала и не винила их.

Проклятие ведьмы не просто словосочетание. Оно несло в себе силу. Злую. Разрушительную. Уничтожающую.

Проклятие.

Порча.

Сглаз.

Ведьмы могли сотворить такое. Из-за скверного характера. Или ради забавы. Когда из рук всё валится, говорят сглазили. Младенец плачет, не переставая? Цветы внезапно завяли в саду? Каждую ночь снятся кошмары?

Это ведьма.

Оглянитесь. Присмотритесь. Ведьма должна быть рядом. Ведьма колдует. Ведьма знает ваше имя.

Поэтому она научила меня: «Не смей говорить кому попало своё имя».

— А ты только говорить не можешь? — вдруг спросила Ангелина, смотря на меня своими круглыми, полными любопытства глазами. — Но со слухом проблем нет?

Нет. Я всё прекрасно слышу.

— Ну... может тогда не так всё и страшно? — неуверенно спросила она у матери. — Чтобы колдовать не нужны слова.

И улыбнулась мне такой ободряющей улыбкой, что я засмеялась. Не в голос, конечно. Лишь немного промычав рвущийся из горла беззвучный хохот. Атмосфера между нами стала прежней.

В этом и заключена детская непосредственность.

— И правда, для магии не нужны слова, — повторила Валентина. — Прости меня.

Кажется, извиняться её дурная привычка.

— Куда ты направляешься? Мы вот едем на встречу нашего ковена. — она погладила дочь по голове. – Я должна представить её нашей старшей.

Я тоже однажды была представлена другим ведьмам. Она позвала их в свой дом, хотя не имела никакого желания впускать на свою территорию тех, кого никогда не считала сёстрами. Но таковы были правила. Она сделала это для меня, для моих сил. Когда решила, что мне точно уже есть шестнадцать. Я окунулась в воды вместе с новой луной и переродилась в новом теле, ощущая себя взрослой.

Но Ангелине лет пять, она слишком юна.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — произнесла Валентина, и её рот растянулся в понимающей улыбке. — Но ты же знаешь, ведьм рождается всё меньше и меньше. Поговаривают, что последняя ведьма родится в этом столетии. А после уже не родится ни одной. Ковены ведут учёт рождаемости и смертности, каждая ведьма на счету.

Я о таком не слышала. Но причину, по которой такое могло произойти отчасти понимала. И в этой причине не было ничего сакрального. Ведьмы по своей натуре одиночки, а те, что состоят в ковенах — откровенно слабы, потому что слаба их связь с природой и миром. Так она говорила, оправдывая своё одиночество.

«Мне никто не нужен, я и одна со всем справляюсь».

Действительно ли она так думала или только пыталась убедить себя в этом? Ведь меня она приняла и воспитала.

Но как бы там ни было, слабая ведьма родит лишь слабую ведьму, а от той родится ещё слабее, и так до тех пор, пока магия не перестанет течь по их жилам, превратив в обычных женщин.

Магия слабеет. Мы это чувствуем и всеми силами пытаемся не замечать. С приходом технологий связь с природой притупляется, а потом и вовсе забывается. В позапрошлом веке многие знали названия лечебных трав, где их найти и как ими пользоваться. В прошлом столетии эти знания начали теряться, а в наше время дети даже не знают, что подорожник можно приложить к разбитой коленке.

— А ты?.. — начала Валентина осторожно, — принадлежишь к какому-нибудь ковену?

Нет.

Я сама по себе.

— И тебе не страшно быть одной? — зашептала она.

Нет.

В её взгляде легко читались растерянность, потрясение и всего немного восхищения. Ей бы, возможно, тоже хотелось жить самой по себе. Без ковена. Без старшей ведьмы своего круга. Без правил и обязанностей. Жить свободно. Но у неё была дочка.

Я посмотрела на девочку.

Маленькая ведьма, родившаяся со своими силами, хотела она того или нет, была ещё беззащитнее своей матери. Она бы сказала: «Какое печальное зрелище».

Я не такая, как вы.

Глава 3

1

Было чуть больше семи вечера, когда электричка остановилась на конечной станции своего пути. Я ступила на платформу, вдохнув полной грудью пропитанный гарью вокзальный воздух. Мир вокруг меня пестрил яркими красками, люди спешили каждый по своему делу, не заботясь о том, что их окружало.

Типичный большой город.

— Я была так рада с тобой познакомиться, — произнесла Валентина, сжав мою руку в своих ладонях. — Пусть наша Матерь всегда оберегает тебя и не сводит своего взора с твоего пути.

Я улыбнулась. Великая Матерь, с множеством имён. Та, к кому ведьмы взывают, прося ответов. Кому они молятся, прося благословения.

Она говорила, что не верит в Её существование. Что ведьмы в этом мире сами по себе, и никто не может помочь ведьме кроме неё самой.

— Пока-пока, — попрощалась со мной и Ангелина. — Береги себя.

И мы пошли каждый своей дорогой.

Одной рукой Ангелина крепко держала мать за руку, чтобы не потеряться, а другой дружелюбно махала мне на прощание, пока обе их фигуры не скрылись из вида, затерявшись среди толпы бурного людского потока.

У меня не было матери, поэтому я не знала, каково держать кого-то за руку, когда ты маленький и в толпе. Каково это, когда можно просто глазеть по сторонам, позволяя взрослому вести себя в незнакомые места, не боясь, что там с тобой может что-то произойти? Каково это доверять не только самой себе, но и кому-то другому?

Она никогда не держала меня за руку.

Она никогда не обнимала меня.

Не целовала.

Не помню, чтобы хоть раз получила от неё одобрительного похлопывания по спине или нежного прикосновения к макушке. Всегда лишь сухие фразы о том, что я должна быть внимательнее и осторожнее. Особенно с незнакомцами. Особенно с женщинами. С мужчинами можно справиться, если не считать себя умнее их. Она учила меня вещам, о которых не каждая мать станет учить дочь. С мужчинами нужно быть глупышками, и тогда они позволят вертеть собой, не догадываясь, что стали марионетками. Смеяться над их шутками. Хвалить. Смотреть прямо в глаза и улыбаться. Ничего сложного.

Сложно с женщинами. Они хитрее и терпеливее. Они непредсказуемы.

Но я тоже женщина. И я была ведьмой. Я такой родилась и ничего не могла с этим поделать. Я не могла перестать видеть цветные пятна вокруг людей, но со временем я смогла научиться их различать и понимать, что означал определённый цвет и его интенсивность. Я видела, когда человек был готов взорваться от злости, а когда разреветься от горя. Видела, когда люди врут, и когда искренне верят в свои слова. Когда они дружелюбны, и когда настроены враждебно.

Большинство людей сказали бы, что это, — мои глаза, — настоящий дар. И отчасти я была с ними согласна. С их стороны это действительно дар, за который многие бы были готовы отдать самое дорогое, что у них есть.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Ветер вновь принёс забытое воспоминание.

Я помню, как аура человека, при взгляде на которого моё сердце с трепетом замирало, навсегда изменило свой цвет.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Да, было время, когда я возненавидела себя за то, что родилась ведьмой.

2

Купив билет на ночной поезд, я скоротала время до его прибытия в зале ожидания, попивая один стаканчик кофе за другим. Кофе из автомата та ещё гадость на вкус, но мне нравился этот обжигающе-горький привкус на языке, мешавший заснуть. Когда на табло появилась строка с номером нужного мне поезда, я подняла сумку с пола и, выкинув картонный стаканчик с недопитым кофе в урну, вышла обратно на перрон. И хотя дымка полумглы медленно начинала опускаться к земле, на улице всё ещё было светло.

Я любила поздний вечер и раннее утро. Атмосфера уединения царила в мире в эти часы, особенно летом. Влажный воздух бодрил, и ветер ласкал моё лицо, будто чьи-то мягкие ладони.

На этот раз я не встретила на своем пути ни одной ведьмы и дорога моя была, признаюсь, несколько скучна.

Ночь в плацкартном вагоне прошла быстро. Я могла заснуть в любом месте и при любых обстоятельствах. Была ли то широкая кровать в дорогом номере отеля или твердая бетонная плита под автомобильным мостом, — неважно. Я могла спать где угодно.

Утром я наблюдала за пассажирами, покачиваясь в такт движущемуся составу.

Мало кто из них читал настоящие книги, почти все люди были погружены в свои телефоны. И даже маленькие дети променяли красоту природы на яркие картинки с экранов, живя жизни внутри смартфонов. Но ауры у всех были чёткими – эмоции, которые они испытывали, читая книги, смотря фильмы, слушая музыку или общаясь с кем-то в чатах, были настоящими.

Мой взгляд зацепился за женщину близкой мне по возрасту. Мы даже были с ней чем-то похожи. Одинаковая комплекция, русого оттенка волосы до плеч. Узкие джинсы обтягивали её сильные ноги с пышными бёдрами, под однотонной футболкой угадывались очертания округлой груди и покатые плечи. На её шее висел нательный крестик, солнечные блики отражались от золотой цепочки с мелким плетением, и аура вокруг женщины имела такой же жёлтый цвет. Она что-то читала в своём телефоне — её взгляд скользил по экрану, видимо перескакивая с одной строчки на другу. Я попыталась угадать, был ли это любовный роман о жгучей и страстной любви между мужчиной и женщиной? Или она читала полный загадок детектив? А может, она была погружена в научную литературу и читала о разработке новой вакцины от ужасного вируса?

Как бы я не старалась угадать, у меня ничего не вышло. Её взгляд продолжал бегать по строчкам, но лицо оставалось безэмоциональным. Лишь жёлтая аура, излучаемая её душой, подсказывала мне, что женщина пребывала в хорошем расположении духа.

Я попыталась вспомнить, о чём была последняя прочитанная мной книга. И не смогла. Попыталась представить себе её обложку, или как я покупала книгу в магазине, но в памяти ничего не отложилось. Как прискорбно. Я даже не могу сказать, какой литературный жанр предпочитаю. Любовные романы? Детективы? Фантастику? Для человека, способного видеть больше, чем остальные, и умеющего колдовать, выдуманные истории на белых листах всего лишь чья-то фантазия.

Впрочем, и в детстве я не испытывала большой любви и интереса к чужим историям. Куда больше меня интересовал окружающий меня реальный мир, в котором я могла что-то пощупать или попробовать на вкус. Особенно в те времена, когда она приютила меня и объяснила, кем я являюсь.

3

Её дом стоял одиноким особняком в самом центре застраивающегося многоэтажками районе. Должно быть несколько лет назад какой-то богатый бизнесмен решил скупить все частные участки и построить на их месте новый жилой квартал. Продались все, но не она. Я будто слышу, как своим скрипучим голосом она заявляет: «Только через мой труп вы снесёте этот дом!».

Железная женщина, это стоило признать.

Она всегда жила лишь своими убеждениями. Для неё существовало только два мнения: её и неправильное. Спорить с ней было бесполезно. Убеждать в чём-то — невыносимо. Она никому не позволяла указывать себе. Она жила как хотела. И умерла, я уверена, в день, который выбрала сама.

Подойдя к кованой калитке, я провела по прутьям пальцами и улыбнулась, чувствуя, как дом приветствовал меня и говорил: «С возвращением!».

Я оттолкнула калитку и меня обдул тёплый ветерок, пропитанный ароматом ванили и апельсинов.

Я пришла с добрыми намерениями.

Она говорила, что входить в чужое жилище необходимо с уважением к его обитателям. Даже к тем, что невидимы человеческому глазу. Это мы, люди, их не видим. Но они нас видят. И наблюдают за нами.

Мне всегда нравился этот дом. Он был мне хорошим другом, с которым можно поговорить. Он защищал меня, хранил мои тайны. Был моим убежищем. Но и он старел, прошедшие годы и солёный прибрежный воздух сделали своё дело. Его белоснежные фасады давно потрескались, а в том месте, где к крыше тянулся дождевой слив, и вовсе расползлись ржаво-зелёные пятна. Виноград, который давно не прореживали, оплёл южную стену и устремился ввысь до самой крыши. Я вгляделась в открытое окошко под самой крышей, — створка покачивалась в такт сильному ветру, издавая глухой звук.

Я огляделась.

Сад пришёл в запустение. От его вида сердце кольнуло от тоски. Наверное, перед своей смертью она уже не могла ухаживать за цветами так, как это было в годы моего здесь пребывания. Через швы брусчатки, которой в саду была выложена дорожка, пробивались сорняки. Я помню, как она заставляла меня выдирать их, приговаривая, что стоит ослабить своё внимание, и весь сад станет сплошной зарослью сорняков.

Что ж, она была права.

Я прошла дальше и остановилась в нескольких шагах от крыльца.

Мне вдруг показалось, что входная дверь вот-вот откроется и она покажется на пороге. Ей уже будет за семьдесят, но время, казалось, относилось к ней как к старой подруге. Её лицо почти не покрывали морщины, полные щёки на загорелой коже выделяются свекольным цветом. Алые губы точно очерчены на лице как нарисованные. Она встречает меня в своём любимом кремовом платье с запахом до щиколоток. Она не признаёт брюк, считая, что женщины должны носить исключительно юбки и платья. По дому и двору она всегда ходила босая, — так сильнее единение с природой.

Я моргнула. И наваждение пропало.

Входная дверь закрыта, и её на пороге нет.

Я поднялась по ступенькам, постучала в закрытую дверь.

Я постучала.

Знаю, глупо. Человек, живший в этом доме, был одинок, и сейчас мёртв. А значит, никто не мог пригласить меня войти, открыв передо мной дверь. Но прислушавшись, я услышала, как по ту сторону скрипнула половица. Старая деревяшка скрипела так с прошлого века. И сердце у меня ёкнуло от страха. Я скрестила за спиной пальцы, шагнула назад. А затем ещё шаг и ещё, пока не почувствовала, что пятки свисают, потеряв под собой опору.

Секунда. Другая. Даже сад замолк в ожидании чего-то: ни шелеста листьев, ни пения цикад. В ушах у меня барабанил пульс от волнения, во рту пересохло. Но больше никаких звуков с той стороны до меня не доносилось.

Я вновь прислушалась, но нет. Тишина.

Этот дом такой старый, что скрипит от любого сквозняка, решила я.

И снова подошла к двери.

Я пришла с добрыми намерениями.

Дверь оказалась не заперта. Провернув круглую ручку, я без труда смогла попасть в пропитанную воспоминаниями прихожую. Всё в ней было таким же, каким я запомнила: и в мелкий цветочек жёлтые обои на стенах, и ссохшиеся половицы на полу, и даже паутина в углах под потолком, казалось, была той же самой. Пауков она никогда не прогоняла, считая их хорошими посыльными.

Единственное, что изменилось, – это запах. В доме пахло сыростью, пылью и сладостью сухостоя.

Я потянулась к своим ступням с намерением стянуть обувь и как в старые времена пройти по этому полу босиком. Но вовремя остановилась. Пол был грязным, из половиц кое-где торчали щепки, что были видны невооружённым глазом, и вытаскивать их из своих пяток мне не хотелось. Поэтому я осталась в обуви и попросила у дома прощения за то, что так неуважительно отнеслась к нему, пройдя дальше, на кухню в грязных кедах.

На кухне было светло, два больших окна пропускали через себя достаточно света, чтобы небольшое помещение было окутано теплом июльского дня. Запах сухостоя здесь ощущался сильнее, чем в прихожей. Я подошла к небольшому островку, на нём, на специальной подставке, лежала открытая поваренная книга. На её страницах знакомым мне почерком были записаны сотни всевозможные рецептов: от того, как приготовить суп к обеду, до приворотной настойки. Она была искусным кулинаром, и равных ей я не знала.

Вокруг книги были разбросаны сухие травы. Покрывшиеся плесенью ингредиенты, которые пролежали в таком виде достаточно долго, что уже даже не пахли протухшим ароматом испорченного продукта.

Как странно. Почему кухня в таком запустении?

Она отнюдь не была чистоплотным человеком. И мне любви к чистоте не привила. Но у неё всегда был порядок. Её собственный, только ей понятный, но порядок. Травы, ложки, салфетки, книги, вещи, даже веник. Всё находилось на своих местах, даже если кому-то могло показаться, что это не так.

Я внимательнее осмотрела кухню. Да, определённо, сомнений больше нет, это не её кухня. Это не она разбросала по острову травы, не она оставила гнить на столешнице продукты. Скомканное вафельное полотенце в углу раковины. Мусор в углах. Чашки. Это всё не её.

Я запаниковала. Может, я ошиблась? Может, это вовсе не её дом? Не дом, где я провела всё своё детство и отрочество? Может, он давно принадлежит другим людям, и я вторглась в чужое жилище? Это же настоящее преступление.

Но взгляд вернулся к поваренной книге. Она принадлежит ей, в этом у меня нет сомнений. Дом встретил меня, узнав... признав. Я чувствую его тепло, слышу его шёпот.

Я закрыла глаза.

Шёпот.

Треск половиц. Скрип дверных петель. Скрежет стен. Паучки в углах. Шлёпающие вдоль стен по своим делам муравьи. Шуршащие крыльями над протухшей едой мошки. Дом дышал. Он сделал вдох, когда я открыла дверь.

Нет.

Я запустила свежий воздух. Кислород. И запах сладкого сухостоя стал сильнее.

В голове что-то щёлкнуло.

Запах сладкого сухостоя.

Запах разложения.

Запах смерти.

Я зашла в её спальню и увидела её, лежащую на кровати.

Мёртвую.

Глава 4

1

Жизнь похожа на банку соли, или банку сахара. И то и другое всегда заканчивалось внезапно, и от осознания пустоты становилось грустно.

О том, что жизнь хрупка и быстротечна начинаешь задумываться, когда смерть забирает кого-то из близких. Без предупреждения. Внезапно. Безжалостно. Горячий вечерний воздух обдувал моё лицо, и я пыталась насладиться его прикосновениями к своим щекам, но в груди у меня застыл холодный ком тоски и горя.

Никогда на моей памяти порог этого дома не переступало столько людей. Никто из них не знал, каким прекрасным был этот сад несколько лет назад. Никто из них не знал, что в этом саду растут абрикосы и алыча, из которых можно сварить вкусный компот. Что когда-то давно над этим крыльцом разносилась песнь ветра, — перезвон колокольчиков, найденных мной на берегу ракушек и обмытых солёными волнами стекляшек.

Никто из них не знал её, и только я одна теперь могла хранить о ней память.

Мне сказали, что она уже несколько дней как мертва. Вероятнее всего она ушла мирно, во сне, и не чувствовала боли. Уйти без боли есть самая милосердная смерть как для самого человека, так и для его близких. Это сказала не я, а медик, что прибыл констатировать её смерть. Что ж, ему виднее.Я мёртвых людей за свою жизнь видела меньше, чем он.

Но если она и в самом деле умерла мирно, я этому рада.

Она всю жизнь была одна и при каждом удобном случае повторяла: «Я и одна со всем прекрасно справляюсь».

В свой последний день она была одна, как того и желала. И если бы смерть вытягивала из неё жизненные силы по крупицам, растягивая неминуемый конец, то последние дни своей одинокой жизни она провела бы в агонии и муках, не в силах ни позвать на помощь, ни попросить о ней.

Уж лучше умереть во сне, не понимая того, что умираешь, чем ждать своей смерти, бессильно смотря на нависший над тобой потолок.

Так уже считала я.

Когда медики выносили её тело, дом застонал: заскрипел всеми своими половицами, дверными петлями и оконными створками. Люди этого не заметили, но дом прощался со своей хозяйкой. Оплакивал её. И благодарил за то, что она жила в нём. Насекомые в саду затихли, я ощущала десятки направленных на крыльцо взглядов. Муравьи, кузнечики, цикады. Все смотрели на ведьму, чья жизнь оборвалась внутри дома.

Я же на неё даже не взглянула.

Я помнила её яркой брюзгой, она никогда не выходила из своей комнаты без причёски и макияжа. Никогда не позволяла своей одежде быть мятой, и никогда не повторялась в украшениях, — каждый день на её пальцах, на шее и в ушах были различные побрякушки. «Женщина должна любить себя всегда, дорогая», — говорила она, любуясь своим отражением.

Сегодня же я увидела её блёклой и изнеможденной, болезненной и мёртвой. И именно такой я её запомню.

Меня уверили, что смерть наступила по естественным причинам. Но они обязаны были вскрыть её тело, чтобы ни у кого не возникло сомнений на этот счёт. Впрочем, мне об этом сообщили скорее по привычке, чем из желания поделиться рабочей информацией или хоть как-то утешить, обещая привести тело в порядок к похоронам. Меня попросили прийти завтра в морг, принести для неё чистую одежду. Всё остальное у них было.

Что это «остальное»? Я решила, что косметика.

Последним ушёл прибывший по вызову полицейский. В его ауре преобладали холодные и мрачные оттенки, и сам он выглядел как человек, давно замёрзший, лишённый жизни и тепла. Он говорил со мной вежливо, и нарочито медленно, чтобы я читала по его губам. Хотя я смогла донести до него, что прекрасно его слышу.

Общались мы через блокнот.

Он задавал вопрос — я писала на него ответ. Узнав, что она была моим опекуном, он поинтересовался, почему же я не навещала её все эти годы. Пришлось солгать о несуществующей ссоре. Конечно же, ссоры никакой не было. Когда я заявила, что хочу уйти, она отпустила меня, но предупредила, что я ещё пожалею о своём решении.

«Лишь рядом со мной ты будешь в безопасности», — сказала она тогда.

Впрочем, его этот ответ удовлетворил, и больше он этим моментом не интересовался.

— Время уже позднее. Я попрошу вас завтра приехать к нам в отдел, и подписать некоторые документы, — сказал он мне, задержавшись на крыльце. — Вас не затруднит?

Абсолютно нет.

Ответом ему, конечно же, было лёгкое покачивание головы.

— Раз скончавшаяся была вашим опекуном, полагаю, вы останетесь в городе на некоторое время, чтобы разобраться с её делами.

С её делами?

— Я говорю о наследстве. Были ли у неё родственники?

Нет.

— Ни мужа, ни детей?

Я покачала головой.

— Может, братья или сёстры?

Я о них никогда не слышала.

Мужчина почесал щетинистую щёку.

— Что ж… в любом случае, дождёмся утра, а там и видно будет.

И полицейский попрощался со мной, пожелав спокойной ночи.

Я проследила за тем, как он вышел за калитку, сел в служебный автомобиль, припаркованный на другой стороне улицы, и уехал, больше не взглянув в мою сторону.

Июльский ветер обдувал моё лицо, но я не чувствовала его тепла. Лишь холодные объятия опустившегося на город вечера окутывали меня, стоявшую на крыльце, и я поспешила зайти в дом, закрыв за собой дверь.

С моря на город надвигался шторм.

2

Со щелчком на плите зажглась большая конфорка. Голубое пламя зашумело, будто в возмущении, и его язычки потянулись к потолку, облизывая чугунные решётки.

Не ругайся, милый огонёк.

Комната медленно стала наполняться теплом.

Лампочка под потолком угрожающе мигала. Вода из кухонного крана капала в покрывшуюся слоем грязи раковину. По полу гулял сквозняк, шурша встречавшимися на его пути конфетными фантиками. Не припоминаю, чтобы в этом доме когда-то водились конфеты. Да и общее состояние кухни наводило на мысли, что в последние дни, а может и недели своей жизни, ей было не до уборки.

Как она жила последние десять лет? Хотелось бы мне узнать, да спросить не у кого. Раз никто не хватился её за последние несколько дней, значит друзьями она так и не обзавелась.

Я набрала воду в пузатый чайник, и поставила его на огонь. Травы должны были быть в верхних ящиках; там они и оказались. Заварочный чайник стоял на островке, рядом с поваренной книгой. Чай, который она в последний раз заваривала себе, из-за жары, давно испарился, оставив лишь загнивающие чаинки и травы в сито.

Пришлось всё это хорошенько отмыть.

Сушеная мята и мелисса. Немного ромашки. И чайных листьев для цвета. Этого хватит, чтобы заснуть. О том, чтобы покинуть дом и вернуться сюда утром я даже не думала. Здесь есть комната, в которой я раньше жила. Да и заселяться в гостиницы та ещё морока. И паспорт давай, и деньги. Кстати, моя комната...

В комнате, где я раньше спала, от моего присутствия ничего не осталось. Она сделала из неё кладовую. Я покинула этот дом не прощаясь, даже не обернувшись напоследок. Обижаться или винить её мне не в чем. Я вычеркнула её из своей жизни, и она сделала то же самое. Таким она была человеком. Таким человеком оказалась и я.

Я всё же это была моя комната. Родные стены. Я подошла к окну и, приложив немало сил, смогла отворить створки. Свежий воздух проник в помещение, и я с ностальгией выглянула через окно во двор. В прошлом лишь одинокий уличный фонарь на другой стороне дороги освещал наш сад. Сейчас же жёлтый свет сочился из всех окон стоявшей рядом многоэтажки.

Из кухни донёсся свист закипевшего чайника. Вода внутри него бурлила, урожая выплеснуться через носик и затушить конфорку. Бедный огонёк воет от страха, растеряв былую уверенность и задиристость, — огонь самая опасная стихия, но такая беззащитная перед водой. Я вернулась на кухню, оставив разбор комнаты на потом. Залила в заварочный чайничек кипяток и втянула носом раскрывающийся аромат трав. Кухню заполнил едва заметный молочный пар. Дому нравится этот запах, и мне тоже. Он пробуждает воспоминания, дарит тепло и надежду.

Я сидела на шатком стуле, пила чай и позволяла травами течь по моему горлу, пропитывать мою кожу и органы внутри. Я ещё раз перечитала адресованное мне письмо, но на этот раз читала его медленно и вдумчиво.

Какие мысли одолевали её в тот момент, когда она взяла ручку и листы? Думала ли она о том, что это письмо не дойдёт до меня? Ждала ли все эти годы моего возвращения? Оглядев кухню, я вдруг подумала, как же одиноко должно было быть ей в этом доме. Пусть она и убежала меня, что и одна со всем прекрасно справляется, но то было в её молодость, когда колени и руки ещё слушались, а спина не болела перед дождём.

На дне чашки оставалось немного чая, но я не хотела его допивать. Глаза мои слипались, и я решила, что можно вернуться в комнату. На то, чтобы освободить от коробок и разного барахла диван, мне потребовалось некоторое время.

3

Ночью мне снился реалистичный сон. Она стояла за кухонным островком, погружённая в чтение своей поваренной книги. Я всегда наблюдала за ней из прихожей, притаившись за дверью и подглядывая за ней в щель.

«Это нехорошо!.. Это нехорошо!».

Она выглядела испуганной. А я никогда не видела её такой. Возможно, всё дело в том, что это был осознанный сон и я понимала, что всё нереально. И это точно не моё воспоминание. Она всё бормотала и бормотала, и мне стало любопытно, что такое она видит в своей книге. Я вышла из своего убежища и зашла на кухню. Она не замечала меня, и я осмелилась подойти ещё ближе. И только встав за её спину я поняла, что выглядит она не так, какой я её запомнила. Она была старше. Её волосы отливали цветом серебра, плечи стали острее, а руки покрывали морщины и пигментные пятна.

«Это нехорошо!», — вновь пробормотала она, и я заглянула через её плечо.

Она вовсе не смотрела на страницы своей поваренной книги. Перед ней были разложены карты таро. Я никогда не доверяла картам, но она хорошо гадала. Что там у неё? Рыцарь мечей. Семь мечей. И пять мечей.

Действительно, нехорошо, насколько я помню толкование карт.

Внезапно надо мной что-то скрипнуло. Я подняла голову к потолку, скрип стал громче.

«Это нехорошо!», — вновь услышала я её голос.

Но на этот раз её голос был обращён ко мне.

«Запомни, это нехорошо!»

И я проснулась.

По ощущениям была глубокая ночь. И мне потребовалось некоторое время чтобы осознать, что я нахожусь не в арендуемой комнате в тысячи километрах отсюда, а на старом диване, который из-за усталости не стала раскладывать. И я была не одна.

Потолок надо мной заскрипел, я отчётливо слышала чьи-то шаги. Кошка? Мне бы забыться, да попытаться вновь заснуть, — завтрашний или, если быть точнее, уже сегодняшний день будет полон на события. Но спать я не могла. Закрывала глаза и звук шагов надо мной становился громче. Я помнила, что окошко на чердак было открыто. Наверное, так кошка и зашла в дом. Могла ли она выбраться с чердака? Вряд ли. Бедное животное.

Сон ушёл.

Скинув на пол одеяло, я встала с дивана. В темноте нащупала остатки свечи, но вспомнила, что спички остались на плите. Пришлось на ощупь добираться до кухни. Когда оранжевый огонёк вспыхнул на фитильке, комната утонула в тенях.

Я поднялась на чердак по шаткой лестнице и задержалась на последней ступени, стараясь сохранить огонь — мой единственный источник света. Света от свечи не хватало, чтобы осветить всё помещение, поэтому я направилась к открытому окну, старые доски скрипели подо мной. Я плохо помнила чердак. Не могла даже вспомнить, сколько раз бывала на нём. Когда я была ребёнком, мне было страшно сюда подниматься. Когда я стала старше, то просто не проявляла к чердаку интерес.

Здесь было пыльно, в нос ударил запах сырости и забытого всеми старья. Я видела очертания завешанных тряпками вещей и коробок. На переносной вешалке в чехлах висела одежда. А кошки нигде не было видно. Я не могла подозвать животное, но могла приманить его сушёной валерианой, которую я предусмотрительно забрала из кухни. Раскрыв мешочек, и рассыпав немного валерьяны вокруг себя, я стала ждать, выглянув в окно.

Ночной сад. Июльская ночь. Я закрыла глаза, ощущая прикосновение ветра к своим щекам. Запах лета окутывал весь дом, и в этой безлюдной тишине я смогла услышать чужое дыхание за спиной. Слишком громкое для кошки.

Не подав вида, я скрестила пальцы.

Кыш! Кыш! Кыш!

Обернулась и вытянула руку со свечой.

Где ты?

Позади меня скрипнула половица.

Огонь свечи встрепенулся, потянувшись вверх. И я заглянула в глаза, похожие на два глубоких омута. В их черноте отражалось пламя, и я утонула в пучине страха и злости человеческих глаз.

Глава 5

1

Я вглядывалась в очертания маленького загорелого лица мальчишки лет шести, и не могла поверить, что на старости лет она решила приютить ещё одного ребёнка. Он выглядел истощённым, был чумазым и напуганным. И почти не смотрел на меня, отводя взгляд и избегая зрительного контакта.

Если она умерла около недели назад, то этот ребёнок несколько дней просидел в одном доме с мертвецом. Стало понятно, почему на кухне был такой бардак, — мальчик искал еду. Но почему же он не попытался позвать на помощь, когда понял, что она не просыпается?

Мы спустились на кухню. К моему удивлению, мальчик не сопротивлялся, когда я взяла его за руку и увела с чердака. На кухне я вновь зажгла конфорку и вскипятила в чайнике воду, приготовила успокаивающий чай. К моему сожалению, пусть и ожидаемому, в стареньком гудящем холодильнике не было никакой еды. Она никогда не готовила наперёд, говоря, что еда всегда должна была быть свежей.

Достав свой блокнот, я задала мальчику первый вопрос, который пришёл мне в голову.

Ты умеешь читать?

Если не умел, то общаться с ним будет трудно.

Он мельком взглянул на листок. И кивнул.

Кажется, мой способ общения заинтересовал его. И я продолжила.

Как тебя зовут?

Мальчик заёрзал, сидя на стуле, и тем самым напомнил мне девочку из поезда. И я сразу же поняла, что ещё напоминало мне в нём о той маленькой ведьме. У него не было ауры! Я подумала, что мне показалось. Пригляделась, но ничего не увидела.

Ты умеешь колдовать?

Его глаза удивлённо распахнулись, и он наконец-то взглянул на меня.

Мальчик, владеющий магией. Мужчина. Колдун. Такая редкость, что невозможно поверить в его существование.

— Д-да… умею…

Его губы тряслись от волнения, а голос напоминал тоненький перезвон ветряных колокольчиков.

— А ты?.. — спросил он, взглянув на меня из-под пшеничного оттенка чёлки.

И я умею.

Я нарисовала в воздухе простенькие знаки, призывающие ветер. Гулявший по полу сквозняк подчинился моей воле и, поднявшись над столом, обдул лицо мальчика, и оно озарилось восторгом.

— Круто! — воскликнул он уже в полный голос. — Я тоже так могу!

Он с точностью повторил нарисованные мной знаки, но ветер, который был создан его магией, оказался сильнее моего и поднял с пола всю пыль и грязь, что скопилась на нём с последней уборки.

— Видишь?

Весь испуг, который сковывал его до этого, испарился. Теперь передо мной стоял ребёнок, жаждущий похвалы за своё хвастовство.

— Так ты и правда Зоя?

Я кивнула.

Откуда ты знаешь моё имя?

— От бабули Марфы. Она иногда говорила о тебе.

Надеюсь, что-то хорошее?

— Не-а, ругалась.

Другого и ожидать не стоило.

Я улыбнулась и постучала пальцем по вопросу о его имени. Мальчик вновь сник.

— Я не могу сказать… Бабуля запрещала…

Называть своё имя посторонним.

— Точно.

Но ведь моё имя ты знаешь. И узнал ты его не от меня. А это уже нечестно.

— Ты права, — быстро согласился он.

Мальчик вытер руки о свои штаны, выпрямился и представился:

— Меня зовут Василий. Вася.

И протянул мне свою маленькую ладонь для рукопожатия.

Я пожала её.

Что ты о себе расскажешь?

Вася покачал головой.

— Ничего.

Почему?

— Потому что бабуля говорила… — он взглянул на меня, — никому про себя не рассказывать.

Какое знакомое воспитание.

Но мне можно.

Он сомневался.

Марфа приютила меня в этом доме много лет назад, как и тебя. Я выросла здесь.

— Я знаю. Видел твои вещи.

Мои вещи?

— Платья. Бабуля такое не носила.

Потому что короткие?

Вася заулыбался.

— Ага.

Значит, что-то от меня в этом доме всё-таки сохранилось.

Как давно ты здесь живёшь?

Он задумался.

— Не знаю точно. С прошлой зимы.

А где жил до этого?

Вася замотал головой.

Не скажешь?

— Не помню. Совсем ничего не помню.

А что Марфа об этом говорила?

— Ничего. Говорила, раз не помню, значит и не надо.

И ты не пытался о себе что-то узнать? Может, кто-то из соседей тебя знает?

— Бабуля запрещала мне выходить из дома. Говорила, что такому как я во внешнем мире не место.

Последнее он прошептал, и по-детски приложил к губам палец. Тс-с! Этот ребёнок искренне верил, что мир за пределами двора таил опасность.

— Я же колдун, — добавил он уже громче, и вновь в его голосе затрезвонили нотки мальчишеского хвастовства. — Настоящая редкость.

2

Утром, как только рассвело, в дом пришли люди с плохими намерениями. Об этом зашептались пауки в углах, а им рассказали половицы, которые услышали об этом от скрипнувшей калитки. Через открытое окно ветер принёс в дом чужие голоса, и к удивлению незваных гостей, я встретила их на пороге ещё до того, как они ступили на первые ступеньки крыльца.

— Ой, доброе утро! — поздоровалась женщина, одетая в брючный деловой костюм изо льна.

В руках у неё была кожаная папка, а высокие каблуки её туфель проваливались в мягкой траве.

— Как поживаете?

Довольно странный вопрос, учитывая, что мы незнакомы, и её явно никто не приглашал. Позади женщины семенил низкорослый мужичок лет пятидесяти. Несмотря на довольно прохладное утро, — небо было заволочено грозовыми тучами, с его лысой макушки струился пот, лицо было красным.

В аурах обоих преобладали цвета волнения и лжи.

Женщина ждала ответ на свой вопрос, и мне ничего не оставалось, как воспользоваться блокнотом. Поняв, что привычный в её понимании разговор не состоится, оттенки её ауры окрасились в красный бархат раздражения.

— Но вы же меня слышите?

Я кивнула.

— Как хорошо. Я бы хотела представиться. Меня зовут Алиса Огудалова, я представляю компанию местного застройщика, — сказала женщина и протянула мне визитку.

Небольшой прямоугольный картон с номером телефона, адресом электронной почты и названием фирмы, которую назвавшаяся Алисой незнакомка представляла. Наверное, в высших кругах богатеев подобный жест что-то значил, но для меня эта макулатура не представляла никакого интереса.

Я взглянула на продолжавшего стоять позади неё мужчину. Но представляться он не спешил. Только воровато оглядывался по сторонам. Мне не нравился взгляд его глазок-бусинок, что цеплялся за каждый куст в саду. Листья на деревьях боязно сжались, шапки цветов закрылись, и даже травинки нагнулись ближе к земле.

Ветер шептал: «Нехорошие люди». И я была с ним согласна.

— Сегодня утром до меня дошли ужасные новости, — сказала Алиса, переманив моё внимание обратно на себя. — Вы родственница хозяйки дома? Примите мои соболезнования.

Её слова были неискренними, она не испытывала ни капли жалости или сожаления. Но я поблагодарила её.

Мы не родственники. Она была моим опекуном.

— Вот оно как! — воскликнула она чересчур радостно.

И сама смутилась собственной несдержанности.

В её цветах смешались удивление и радость.

— Значит, эта земля перейдёт к вам по наследству?

Опять. Наследство. О чём-то таком говорил и вчерашний полицейский.

Я посмотрела на высокие многоквартирные дома, окружившие участок Марфы. Её дом словно бельмо на глазу сотен жильцов и управляющей компании. Но что они смогут сделать с ее клочком земли? Новый дом на нём не воздвигнуть. Разве что увеличить парковку, но спасёт ли ситуацию дополнительные двадцать машино-мест, когда десятки автомобилей заезжают на тротуары, потому что по-другому никак не припарковаться.

Нет. Я не имею к этой земле и дому никакого отношения.

Алиса из последних сил сдерживала улыбку, что так и норовила расползтись по её лицу. Женщина старалась придать своему виду деловитости, но я видела её ауру и бурлившие в ней эмоции. Радость. Восторг. Победа.

— Тогда, не будем злоупотреблять вашим гостеприимством, — пролепетала она, и немного неуклюже заковыляла в своих дорогих туфлях на высоком каблуке к калитке.

Молчаливый мужчина, словно тень, последовал за ней.

Вернувшись в дом, я позволила себе вздох облегчения. Общение с людьми, чьи души пропитаны негативными эмоциями, изматывало. Вася, притаившись, ждал меня на кухне. И заслышав мои шаги, выглянул из-за дверного косяка.

— Ушли?

Я кивнула.

— Эти двое часто приходили к бабуле Марфе. Но она их всегда прогоняла.

Ты знаешь, зачем они приходили раньше?

— Да, хотели этот дом и землю купить, — прочитав в блокноте мой вопрос, ответил мальчик. — Но бабуля всегда говорила: «Вот помру, тогда и приходите».

И на этих словах он сник.

Я не особо ладила с детьми, и никогда не могла найти к ним подход. Но они, как мотыльки на свет, всегда тянулись ко мне, ведомые необъяснимым чувством притяжения к моей персоне. Помню, Марфа как-то сказала, что детям очень повезло, что я не тёмная ведьма, иначе я бы забрала их души. Конечно, про души она говорила образно, — душу забрать невозможно. А вот истощить человека вполне реально.

Я потрепала мальчика по голове и прошла на кухню, набрала в чайник воды и поставила его на зажжённую конфорку.

— Зоя, а что ты будешь делать?

Я обернулась и склонила в бок голову, — что я буду делать?

— Ты приехала, потому что бабуля написала тебе письмо, да? Я видел, как она писала его, прямо здесь, на кухне. Несколько дней писала.

Значит, никак не могла решиться написать мне. Или же не знала, что писать, с чего начать. Я бы, сказать по правде, тоже не знала. Возможно, с простого приветствия. Но в моём письме никакого «Здравствуй» не было, и это было так на неё похоже.

— Вот ты здесь, но… ты не собираешься оставаться, так?

В его больших глазах вспыхнул огонёк страха.

Это больше не мой дом.

— Но бабуля позвала тебя, и ты приехала, и ты можешь остаться. Дом ведь тебе рад!

Будто в подтверждение его слов чайник на плите засвистел.

Я выключила подачу газа и огонь потух. Налила кипяток в заварочный чайничек, достала две чашки. Еды у нас по-прежнему не было, я собиралась зайти в магазин после того, как посещу морг.

— Если ты уедешь, — начал Вася шёпотом, — я же здесь совсем один останусь…

3

В морге было немноголюдно. От белого глазурного кафеля, которым были выложены пол и стены, веяло холодом. Я принесла с собой несколько светлых вещей, аккуратной стопкой сложенных рядом с её постелью. Она подготовилась к своему уходу. А я теперь гадала: что было бы, если бы я не приехала. Что случилось бы с Васей, если бы я не поднялась на чердак и не нашла его? Сколько бы ещё дней он там прятался? И что мне теперь с ним делать?

— Вы хотите взглянуть на тело? — спросила у меня работница морга, забрав одежду. — Его уже привели в порядок и начали подготовку к захоронению.

Я не хотела смотреть на неё, потому отказалась.

— Если у вас есть вопросы по поводу проведения похорон, вы можете проконсультироваться с нашими специалистами.

Я не хотела этим заниматься. Но видимо придётся.

Консультацией занимался уже сильно пожилой мужчина. Когда я вошла в кабинет, он лишь жестом пригласил меня присесть напротив себя и, войдя в моё положение, практически не задавал сложных вопросов. Мы сошлись на том, что Марфу кремируют, раз уж её смерть не была насильственной. Ухаживать за её могилой после моего отъезда будет некому, поэтому я лучше развею её прах на маяке, и пусть ветер несёт её по миру и местам, в которых она никогда не была.

— Кремация становится популярна в последнее время, — сказал мужчина, видимо посчитав, что я всё ещё сомневалась в правильности такого решения. — И отношение церкви к этой процедуре давно смягчилось.

Марфа не была приверженицей церкви.

Впрочем, я тоже.

— Тогда вы отказываетесь от отпевания?

Отпевание. Религиозные сложности. Ведьмы поклоняются Великой Матери и не приемлют иных идолов.

Я кивнула.

В этом нет необходимости. Только кремация.

— Тогда, учитывая, сколько дней уже прошло… Да и документы почти готовы… Да, предлагаю провести кремацию сегодня вечером.

Я согласилась.

Не было смысла тянуть неизбежное.

Согласовав время, когда тело Марфы будет сожжено, я покинула здание морга, встречая на своём пути лишь убитых горем людей. Их цвета были тусклыми и холодными, и мне не нравилось, когда их ауры проходили сквозь меня, будто каждый раз, когда рядом со мной проходили скорбящие, меня окатывало ледяной водой.

Я и не заметила, как быстро одна улочка сменилась другой. Очертания некоторых домов были мне всё ещё знакомы, но в большинстве своём город обзавёлся множеством новых построек, — в основном гостевыми домами и небольшими гостиницами. Люди в этом городе всегда зарабатывали на жизнь сдачей в аренду жилья. Среди моих тогдашних друзей были выходцы как из довольно богатых семей, так и из семей, что на летний сезон перебирались в откровенные сараи за городом, сдав квартиры отдыхающим. В прибрежном курортном городе заработать можно только в отпускной сезон, и местные выжимали из этих месяцев, — с мая по октябрь — максимум.

На обратном пути я зашла на рынок. Вот уж какое место точно не изменилось с моего детства. Ровные овощные и фруктовые ряды, мясной и молочный отделы, хлебный ларёк у входа. Некоторых продавщиц я даже помнила в лицо, хоть они заметно постарели за прошедшие годы. Вряд ли они могли вспомнить меня, — девчушку, что была одной из многих, но я была рада узнать, что многие из них в добром здравии.

Купив всего понемногу, на выходе с рынка я остановилась у хлебного ларька. Выпечка в нём была всегда свежей, завозы каждое утро, и я не упустила возможность напомнить себе, каким вкусным бывает недавно испечённый хлеб. Я взяла последнюю буханку местного хлеба, несколько пирожков со сладкими начинками, а ещё несколько кексов и булок с маком. Я понимала, что мне следовало экономить, но вспомнив, каким тощим был Вася, я не могла избавиться от желания накормить его.

Я прекрасно знаю, что это за чувство, — голод. Когда желудок сводит от боли, и горло сжимается в невидимых тисках. Тошнота и кружение головы. Сердце в груди бьётся так сильно, что кажется, будто ты вот-вот выплюнешь его. Я знала это по себе. Я голодала, и искренне не желала кому-то по-настоящему голодать.

Когда я вышла с рынка начал накрапывать мелкий дождь, и к тому моменту, как я оказалась у дома Марфы, дождь превратился в настоящий июльский ливень. Я насквозь промокла и думала лишь о том, как поскорее снять с себя мокрую одежду и набрать в старую чугунную ванну горячей воды. Но меня насторожило безмолвие, витавшее в саду. Я зашла за калитку, осмотрелась. Неужели утренние гости вновь наведались без спроса?

Я скрестила пальцы.

Кыш! Кыш! Кыш!

Сквозь дождевую дымку я разглядела на крыльце чей-то силуэт. Мужская фигура. Одежда такая же промокшая, как и моя, значит, он тоже попал под дождь. Но дом молчал, ни о чём меня не предупреждая. Дом знал того, кто пришёл. И был готов впустить его, но гость сам решил не входить.

Я сделала несколько шагов к крыльцу, прокашляла. И когда мужчина обернулся, мир перед моими глазами замер.

Мы не виделись много лет, но я без труда узнала в повзрослевших, возмужавших чертах мужчины того, кого когда-то считала другом. Холодок пронзил мою грудь, и я почувствовала на себе его взгляд. Он изучал меня так же, как и я его, будто пытаясь сопоставить образ, который он помнил, с тем, что он сейчас видел.

Оцепенение исчезло так же внезапно, как и появилось. Я поднялась по ступеням, остановилась напротив него и с вызовом взглянула в когда-то столь любимые мною глаза.

«Что тебе нужно?» — читалось в моём взгляде, и в несколько скованной позе.

Я почувствовала исходивший от него парфюм. Такой взрослый и мужской, совершенно не такой, каким он пользовался, когда ему было двадцать. В его тёмных волосах я заметила раннюю седину, хотя в нашем возрасте её ещё быть недолжно. Что же он пережил за годы нашей разлуки, раз в тридцать выглядел как человек, проживший не одну жизнь? Его взгляд изучал моё лицо, скользил по глазам, носу и губам. Я видела, как переливалась его аура. Как радость от нашей встречи перемешивалась со страхом от осознания, что я стояла так близко.

Я шагнула назад, увеличив между нами расстояние. Пусть ненамного, но этого оказалось достаточно, чтобы он успокоился, собрался с мыслями и произнёс:

— Здравствуй, Зоя.

Но его тихий голос оглушил меня, в такт прогремевшему в небесах грому.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Глава 6

1

В день, когда я встретила этого мальчика, сидя под грибком в чужом дворе, и рыдая, было пасмурно. Яркие цвета, окружавшие мальчика, ворвались в мой серый мир, принеся с собой тепло летнего солнца и неоновые огни колеса обозрения из луна-парка на набережной. Того, за которым я наблюдала только издалека.

Мальчик ничего не говорил. Не пытался узнать, почему я плачу, или как-то успокоить. Мальчик просто сел рядом и крепко сжал мою руку, пока я, задыхаясь от слёз, содрогалась в рыданиях. Наши мокрые коленки соприкасались, а ступни в одинаковых сандалиях были грязными от прилипшей к ним дорожной пыли.

Я плакала. А мальчик сидел рядом.

Шум дождя ласкал слух, успокаивая. Дождевые капли разбивались об асфальт. Падали на мягкую траву. Оставались на листьях деревьев, целовали мохнатые розовые цветы акаций. Ветер дул с моря, наполняя воздух солью и запахом водорослей, и приговаривал: «Тише, милое дитя, не плачь».

Мокрое платьице противно облепляло угловатую, нескладную фигуру, тонкая лямка спадала с плеча сколько бы раз я не возвращала её на место.

— А у меня сегодня кошка умерла, — сказал мальчик внезапно.

Но цвета его ауры были яркими и тёплыми, ничто не говорило об испытываемом им горе.

— Она уже старая была и долго болела, — добавил он, объясняя, что случилось с его кошкой. — Мне бы плакать сейчас, как ты, ведь я её очень любил. Но, знаешь, мне совсем не грустно.

Мальчик смотрел на меня, видимо, ожидая вопросов. Но я молчала, потому что не понимала, почему же мальчик не плакал, если его любимая кошка умерла.

— Она же теперь в кошачьем раю. И больше не болеет. Это же хорошо?

Я задумалась и кивнула.

Да, наверное, это было хорошо.

— Меня Марк зовут, а тебя? — спросил он.

И я, позволив теплу его ауры проникнуть в меня, ответила, шмыгнув носом:

— Я… Зоя.

Марк улыбнулся мне и, всё ещё держа меня за руку, спросил:

— Давай дружить, Зоя?

Я согласилась.

Мой первый друг.

Моя первая любовь.

Моя ошибка.

Я не хотела впускать его в дом. Странное чувство из злости, разочарования и стыда накрыло меня с головой, и я еле сдерживалась, чтобы не прогнать очередного незваного гостя. Это же было так легко! Достаточно оттолкнуть, и он сам уйдёт. Но дом шептал, что этот человек пришёл с добрыми намерениями, и я ничего не могла поделать. Просто прошла мимо, войдя в дом, а он расценил это как приглашение и прошёл следом.

На кухне я принялась раскладывать продукты, и всячески пыталась оттянуть неизбежное. Он же наблюдал за мной, и не пытался этого скрыть. Я чувствовала его взгляд, он скользил по плечам и спине, по запутавшимся волосам. Он ловил каждое моё движение, а моё дыхание предательски выдавало моё волнение.

— Даже не поздороваешься? — прервал он тишину. — Мы ведь столько лет не виделись…

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

И правда. Лет прошло достаточно, чтобы забыть юношеские обиды и жить так, будто ничего не произошло. Чего это я? Я — взрослая женщина и моё поведение в его глазах, должно быть, выглядело жалко. Что ж! Хорошо! Я собралась с мыслями, обернулась и взглянула на него.

И это стало моей первой ошибкой.

За окном шумел дождь. Дом быстро наполнился запахом мокрой травы. И при жёлтом свете потолочной лампы Марк выглядел по-домашнему уютным, таким родным и знакомым. И цвета его ауры были такими тёплыми…

Я увидела того самого мальчика, что сидел рядом со мной, пока я, после ссоры с Марфой, ревела в чужом дворе. Не потому что поссорилась с ней, а потому что заблудилась и не могла найти дорогу к её дому. Как и тогда его мокрые тёмные волнистые волосы прилипли ко лбу. В глазах играли янтарные блики, словно искры из ночного костра на пляже, что мы разжигали, когда солнце тонуло за горизонтом.

Я подхватила кухонное полотенце и бросила им в него. Нечего на меня так смотреть.

Пока он пытался осознать, что к чему, я достала свой блокнот.

Зачем ты пришёл?

Он удивился.

Смотрел в мой блокнот, затем на меня. И снова на клетчатый лист.

— Это ещё что? — спросил он, прочитав написанный мной вопрос.

Непонимание.

Замешательство.

Осознание.

Он хмурился, а я у меня в груди бурлило и щекотало за рёбрами чувство раздражения.

Я ткнула пальцем в блокнот.

Зачем ты пришёл?

— Это… из-за меня?.. — спросил он, посмотрев мне в глаза.

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Дом предупреждающе зашумел. Посмотри, приглядись, прости. И мне бы следовало не услышать его шёпот, но эти стены хорошо меня знали. А мои глаза видели больше, чем мне самой хотелось.

Фиолетовый как в лепестках фиалок на подоконнике заполнил всё пространство на кухне.

Вина.

Холодный оттенок.

Удушающая эмоция.

Но я не поддамся.

Я вновь указала на вопрос.

Зачем ты пришёл?

— Ты не ответила на мой вопрос.

Ты на мой тоже.

Он покачал головой. Сжал челюсть так сильно, что на его лице проступили желваки, и оно приобрело более резкие черты. В его глазах, оттенка летнего небосвода, расползались цвета штормового океана, и я чувствовала, как эмоции Марка пытались проникнуть в меня, царапая кожу.

Плохие эмоции.

Мы стояли, глядя друг на друга, казалось, целую вечность. Я чувствовала, как моё лицо пылало от прилившей к щекам крови, но не отводила взгляда. Я была ненамного ниже Марка, но мне всё равно требовалось смотреть на него снизу вверх, и моя шея в какой-то момент начала болезненно пульсировать у основания черепа.

Наверное, мы могли бы ещё долго так стоять, если бы со стороны коридора не скрипнула половица. Мы одновременно обернулись на звук и увидели стоявшего в дверном проёме Васю. Он был напуган, это было заметно по его сжатым кулачкам, по дрожащим губам и учащённому дыханию. Но в его взгляде читалась решимость, — видимо решил, что Марк меня обижает. Вася был готов наброситься на взрослого мужчину с кулаками, был готов кусаться и царапаться, и даже воспользоваться магией, если придётся.

И этого я испугалась.

Но не только я испытала испуг в момент, когда Вася прервал наш с Марком зрительный контакт. Аура Марка вновь изменила свой цвет.

И его вопрос, обращённый ко мне, словно ведро ледяной воды, обрушившееся на меня, лишило моё лицо всех красок:

— Это… твой сын?..

Я забыла о Васе. И это стало моей второй ошибкой.

2

Мне не нравилось, как быстро Вася нашёл с Марком общий язык. Тридцатилетний мужчина и шестилетний мальчик, впервые встретившиеся несколько минут назад, вели довольно бодрую беседу, оставив на меня плиту и закипающий на включённой конфорке чайник. Синий огонёк смеялся надо мной. Так тебе и надо, глупая! Но бурлящая в чайнике вода предупреждающе шипела: «Обжёгшись на молоке, дуешь на воду».

Паучки в углах пристально наблюдали за гостем. От их глаз ничего не скрыть. И они шептали, плетя паутину, что гость — хороший человек.

Он пришёл с добрыми намерениями.

Я заварила нам чай. Выложила на стол все булки, которые купила в хлебном ларьке на рынке. И у Васи шумно заурчал живот. Забыв о разговоре, который он только что так рьяно вёл, мальчишка потянулся к пирожку с яблоками. И, жадно откусив его добрую половину, испачкал в повидле весь рот.

— Вкуснятина! Зоя, это из ларька на рынке?

Я кивнула.

И посмотрела на Марка. Он переводил взгляд с меня на Васю и обратно.

Зоя.

Вася назвал меня по имени, а значит, не мог быть моим сыном. К такому выводу он пришёл и цвет его ауры вновь изменился.

Облегчение.

Зачем в нашем случае испытывать такие эмоции?

Зачем ты пришёл?

Я смотрела на него практически не моргая. Долго. Пристально. Выжидающе. И спустя минуту он сдался, как это обычно и бывало во времена нашей молодости. Помню, он говорил, что не может подолгу выносить моего взгляда. Тогда я только и делала что смущалась.

Глупая, повторил синий огонёк на плите.

Конечно глупая.

— Это из-за Марфы, — начал он, достав из кармана своих джинс свёрнутый конверт. — Узнал, что она умерла и… кое-что вспомнил.

Он положил конверт на стол.

— Несколько месяцев назад она пришла ко мне на работу и заявила, что я ей должен.

Это было в её духе.

Марфа никогда не брезговала чужими деньгами, но чаще за оказываемые ею ведьмовские услуги требовала плату натурой. «Однажды я приду, и вы будете обязаны оказать мне ответную услугу», — говорила она.

Это была сделка.

Ведьмовской контракт.

Но я сомневалась, что Марк когда-либо обращался к Марфе за помощью. И даже если бы обратился, она бы отказалась ему помогать.

С того самого дня, как он, держа меня за руку, по моим описаниям, смог отыскать дом Марфы и вернуть меня, она его невзлюбила. Возможно, опытный взгляд видел, к чему приведёт наша дружба. Она даже предупреждала меня: «Держись от него подальше!».

— До меня не сразу дошло, — продолжил Марк, — за что я был ей должен.

Он посмотрел на меня.

За твой уход от неё, шептали пауки.

Это он виноват, скрипели половицы.

Нет же.

Из-за него ты ушла, слышалось в шуме огня на плите.

Если бы не он… я бы никогда не ушла.

— Она сказала, чтобы я отдал его тебе, когда ты вернёшься. Но если честно… — он нервно потёр ладонью свою шею. — Я забыл о её приходе. Вспомнил только сегодня утром, когда услышал, что старая ведьма умерла.

Мы с Васей одновременно вздрогнули.

— Её так люди называли, ты же знаешь, — поторопился добавить Марк, словно оправдываясь. — С самого нашего детства.

Да, я знала.

Её дом обходили стороной.

Но всегда поглядывали в его сторону исподтишка, с любопытством.

Соседи боялись нелюдимую старуху, но тайно, чаще под покровом ночи, шли через её сад к крыльцу и просили о помощи.

— Вот, это твоё.

Марк подвинул ко мне конверт, и я взяла его в руки.

Магией от него не веяло. Разве что совсем чуть-чуть, но это скорее была пыль, осевшая на бумаге, когда Марфа достала его собственного кармана.

— Зоя, что в нём? — спросил Вася.

Я не знала.

Марк тоже пожал плечами, когда я посмотрела на него.

К моему удивлению, и всеобщему непониманию, распечатав конверт, я достала из него лишь маленькую визитку. Чем-то похожую на ту, что утром мне дала Алиса.

— А кто такой на-та-ри-ус? — спросил Вася, читая по слогам сложную для его детского ума профессию.

Подарок, шептали пауки.

Марфа оставила мне подарок.

3

Танцуй вместе с ветром, и почувствуешь, как сама становишься ветром.

Магия повсюду.

Она внутри нас и снаружи.

Она тёплая.

И холодная.

Ни добрая, ни злая.

Магия — это сила, данная женщинам с древнейших времён.

Сила, дарованная Великой Матерью для защиты своих дочерей.

Матерь всегда с нами. Она вторит колыбельным наших матерей. Приглядывает за нами, когда на миг взгляд матери упускает нас из вида.

Она защищает.

Она предупреждает.

Она дарует своё благословение.

Матерь присутствует при нашем рождении.

Она же провожает нас в последний путь.

Лишь увидев, как гроб заезжает в печь, я осознала, что она и в самом деле мертва. Огонь в печи был вежлив и учтив, и обнимал гроб в своих объятиях с благоговением священника перед святыней. Он шептал ей слова своей признательности и почтения. Убаюкивал, словно мать своё дитя, обещая быть рядом и никогда не оставлять. Дерево, из которого был сколочен гроб, трещало от жара, но и оно, приняв первую волну пламени на себя, говорило ей, что бояться нечего.

Дерево рождает огонь.

Огонь питается деревом.

Человеческое тело лишь оболочка для души, — смертное пристанище для бессмертного воплощения.

Но ведьмы бездушные.

Она сама так говорила.

И сейчас в гробу лежала не Марфа, а просто тело, принадлежавшее ей на протяжении семи десятилетий. Думая так, дышать становилось чуть легче.

Я считала, что она прожила долгую жизнь. И на её длинном жизненным пути нам с ней было отведено лишь двенадцать лет, — совсем небольшой временной отрезок. Для меня эти годы пролетели как один. Многие вещи уже стёрлись из моей памяти, и я ни за что бы не смогла вспомнить, чем занималась, когда мне было восемь, одиннадцать, пятнадцать лет. Дни казались мне одинаковыми, утро начиналось слишком рано, и вечер наступал слишком быстро. И так день за днём, особенно летом, когда я могла беззаботно гулять по набережной, купаться в море и наблюдать за звёздным небом. А в перерывах между этим она учила меня быть ведьмой.

— Помнишь, как мы познакомились? — спросил Марк.

Он пошёл вместе со мной в крематорий, хотя я и не просила его об этом. Я пыталась не замечать его, надеясь, что он всё поймёт и оставит меня одну. Но Марк упрямо шёл следом. Молча.

Не пытаясь ничего у меня узнать.

Не пытаясь взять меня за руку.

— Тогда ещё дождь шёл, и ты ревела, сидя в одиночестве на грибке. Я сказал, что у меня в то утро умерла кошка, и что мне совсем не грустно, ведь она в кошачьем раю и больше не болеет.

Я помню.

— На самом деле я соврал. Не про кошку. Она и правда умерла в то утро. Я соврал о том, что не грустил из-за её смерти. На самом деле для меня, ребёнка, её смерть стала потрясением, которое я не сразу осознал. Меня накрыло лишь несколько дней спустя, когда я начал ловить себя на мысли, что постоянно ищу её на улице: во дворе, в кустах, на дереве, и в доме. Мне казалось, что если резко обернуться, то она будет где-то позади, красться, чтобы напасть. Она всегда нападала из-за угла и цеплялась за мои ноги. Уж не знаю, что она там в них видела…

Марк улыбнулся, но оттенки его ауры изменились, грусть и печаль обволакивали его, холодом проникая и в меня.

— Через несколько дней, когда я лёг спать, то начал реветь в подушку, ведь наконец-то осознал, что её больше нет. Я больше не мог взять её с собой в кровать, где она бы спала на мне всю ночь, или мурчала у головы, заняв вторую подушку. Мне потребовалось время, чтобы осознать, что её больше нет.

Я понимала, к чему он вёл, но мне не хотелось плакать. Да, Марфа умерла, но чувства, что я испытывала от её потери, нельзя было назвать горем или скорбью.

«Я и одна со всем прекрасно справляюсь».

И ты должна быть такой же.

Я тоже со всем прекрасно справлюсь.

Глава 7

1

На следующий день, а точнее утром, я отправилась к нотариальной конторе, по адресу, указанному в визитке. Опасаясь, что Марк может увязаться за мной, я ушла из дома очень рано, чтобы не встретиться с ним. К этому времени, когда светофоры ещё не работают, мигая лишь жёлтым светом, людей на улицах немного, а птицы приветствуют поднимающееся к небосводу солнце звонким чириканьем.

Вася остался дома. Он храбрился и старался казаться в моих глазах сильным, но я видела, что одна только мысль покинуть дом Марфы страшила его до рвущейся из горла икоты.

Как же Марфе удалось вбить в его голову, что мир за пределами дома и сада полон опасностей?

Решение этого вопроса я оставила на потом.

Нотариальная контора располагалась на углу старого двухэтажного дома на несколько квартир. В моём детстве этот дом был заселён, на маленьких балкончиках второго этажа вечно сушились купальники и пляжные полотенца. Во внутреннем дворике пожилая женщина ухаживала за розами, а её пушистый чёрно-белый кот страдал от жары в тени сколоченной кем-то скамьи.

Сейчас же дом казался холодным и всеми позабытым. Окна на втором этаже были заколочены, а на первом помимо нотариальной конторы расположился сувенирный магазин и небольшой продуктовый.

Я пришла с добрыми намерениями.

И пришла слишком рано.

Решив скоротать время медленной прогулкой вокруг дома, я зашла во двор и с огорчением подметила, что от некогда большого розового сада ничего не осталось. Скамьи тоже не было, её доски, должно быть, давно сгнили, и скамейка пришла в негодность. О том, чтобы встретить женщину, ухаживавшую за садом и её кота, и речи не шло. Розы в саду определённо продержались дольше, чем их хозяйка, но и им без должного ухода оставалось недолго радовать своим благоуханием проходивших мимо людей.

Бедные цветы.

Роза — королева сада. Марфа всегда так говорила, но в её саду королевой была гортензия. Марфа испытывала странный трепет, находясь среди голубых цветочных шапок, но никогда не говорила мне о том, что чувствовала или о чём вспоминала, когда я видела её ухаживающей за цветами.

Весной я продавала на рынке, а иногда и просто у калитки, тюльпаны. А ещё нарциссы. И гиацинты, которые специально выращивала на продажу.

Летом, когда на набережной много приезжих, я по вечерам продавала розы. Красные и белые. С острыми шипами и на длинных стеблях. Мужчины не всегда покупали их с радостью, но женщины, которым они их покупали, светились от счастья. И я насыщалась этими эмоциями, словно утоляла голод и жажду.

Осенью же я продавала хризантемы, астры и георгины. Букеты для учителей, составленные мной, пользовались огромной популярностью.

Но я никогда не продавала гортензии. Срывать их было под строжайшем запретом.

«Этим цветам не место в букетах, — говорила Марфа. — Они созданы не для этого».

Но она так и не сказала мне, для чего или для кого выращивала их в своём саду.

Остаток времени я прождала нотариуса, присев на ступеньки крыльца его конторы. Пожилого мужчину в костюме и шляпе, с тростью и кожаным чемоданчиком в руке, бодро вышагивающего по выложенной плиткой дорожке, я заметила задолго до того, как он поравнялся со мной. Меня же он заметил лишь подойдя к углу дома и, улыбнувшись, поприветствовал меня, галантно сняв шляпу:

— Доброе утро, барышня. Прекрасное утро, не правда ли?

Я поднялась со ступеньки, отряхнула одежду от городской пыли, и протянула мужчине визитку. Он аккуратно принял её, будто этот маленький кусочек картона был настоящим экспонатом музея, и внимательно повертел её в пальцах.

— Вот оно как. Смею предположить, вы — Зоя?

Я кивнула и протянула ему руку. Он мягко подхватил мою ладонь своими короткими морщинистыми пальцами, и несильно сжал её.

Я пришла с добрыми намерениями.

2

Нотариальная контора раньше была двухкомнатной квартирой, в которой одна из комнат была проходной. Теперь ей была отведена роль «зала ожидания», а сам кабинет нотариуса находился в глубине квартиры, где имел большое окно, через которое проникало много света, а еще стол, шкаф для хранения документов и кофе-машину на предивном столике, два кресла.

Я заметила в комнате множество фотографий. Одни были чёрно-белыми — старыми, другие квадратными — снятыми на камеру-полароид, а третьи обычными цветными, какие можно распечатать в любом торговом центре через специальный аппарат. И на всех были изображены дети. Младенцы и дошколята, подростки и молодые юноши и девушки.

Заметив мой интерес, мужчина сказал: «Это моя семья». И жестом пригласил меня присесть в одно из двух стоящих друг на против друга кресел.

— Предпочитаете чай или кофе?

Я выбрала чай, но вскоре пожалела о сделанном выборе, когда кофе-машина загудела и комната наполнилась ароматом молотых кофейных зёрен. Желудок свело от голода, но я понадеялась, что его урчания не было слышно, ведь в этот момент кофе-машина с гулом начал наливать в чашку нотариуса молочную пену.

Для столь раннего утра нужно было выбрать кофе.

— Примите мои соболезнования, — продолжили мы наш разговор, когда в руках у обоих оказалось по чашке с горячим напитком. — Смею предположить, что раз вы здесь, то Марфа покинула нас.

Так и есть.

Я кивнула.

В отличие от Алисы, мужчина искренне скорбел, и дал себе немного времени, чтобы привести мысли и чувства в порядок. Когда его аура приобрела нейтральные цвета, он продолжил:

— Прошу прощения за несдержанность. От Марфы я был наслышан о вашей особенной чувствительности к эмоциям других людей.

Мои пальцы крепче сжали чашку, и это не осталось незамеченным.

Кыш! Кыш! Кыш!

— Не стоит, моя дорогая. Не тратьте силы на такого старика как я. К тому же, я не желаю вам зла и искренне благодарен Судьбе за то, что однажды она свела нас с супругой с Марфой.

Он оглядел увешенные фотографиями стены. И улыбнулся.

— Много лет назад она оказала нам с супругой услугу. Плоды заключённого между нами договора вы можете видеть на этих фотографиях: мои дети, внуки и даже правнуки. Понимаете?

Я понимала.

— Чего мы с супругой только не перепробовали, и в конце концов, отчаялись, смирились с тем, что нам не суждено будет завести детей. Решили, что раз так, то ничего не поделать. И тут нам повстречалась Марфа.

Я видела, как цвета вокруг него приобрели розоватую дымку ностальгии.

— Я, признаюсь, скептически относился к мистицизму и всякого рода ведовству, заговорам и прочему необъяснимому, но моя супруга была иного мнения, и я не мог отказать ей в желании попробовать ещё раз. Лишить её надежды.

Я хорошо понимала о чём он. Пока я жила в доме Марфы многие бездетные пары приходили к ней, моля о благословении. Кому-то она помогала, кому-то нет.

«Они разведутся, — говорила она про тех, кому отказывала в помощи. — Пойдут каждый своей дорогой, встретят других людей и в тех браках родятся дети. А их общий ребёнок будет несчастен и никому из них не нужен. Я не стану помогать появляться такому ребёнку на свет».

Этого, сама будучи ребёнком, я не понимала, а она всё равно пыталась объяснить.

«Иногда так случается, что люди вступают в брак не с теми, с кем должны. Спешат от отчаяния или страха одиночества. Или из корысти. Или по каким-то другим причинам. Нас это с тобой не касается. Но таким помогать нельзя, запомни. Вмешиваться в их судьбы нельзя, иначе магия обернётся против тебя самой».

Марфа хорошо читала судьбу по линиям на руках, всегда гадала на картах. Она верила в знаки, и ничего не упускала из вида.

«Если знаки говорят помочь, — я помогу. Но если они молчат, я не стану вмешиваться», — говорила она.

Это было её правилом, и она никогда им не пренебрегала.

— С тех пор мы поддерживали с Марфой тёплые, я бы даже сказал дружеские отношения.

Видимо моё удивление рассмешило его, потому что он глухо засмеялся, а затем закашлял, и поспешил извиниться за это.

— Согласен, — сказал он, — представить Марфу, пьющую чай на крыльце своего дома в компании других людей, — непосильная задача для нашего с вами ума, но всё так, как я говорю. Мы прожили в этом городе бок о бок больше сорока лет, и хотела она того или нет, но мы стали хорошими соседями. Здоровались друг с другом на улице, иногда даже перекидывались парой ничего незначащих фраз. И пусть она сама того не замечала, я видел, каким взглядом она смотрела вначале на моих детей, а затем и на внуков. Как творец, смотрящий на своё творение. С гордостью. И такой любовью, что можно было сочинять стихи. Так же она, кстати, смотрела и на вас, Зоя, когда вы были ребёнком.

На меня?

— О, простите, я ведь так и не представился, а чай в вашей чашке уже начал остывать.

Представляться было ни к чему, — его имя было написано на визитке.

— Позвольте исправить мою оплошность. Меня зовут Николай Львович, и я был тем, кто помог Марфе оформить опекунство над безымянной девочкой, о которой никто и ничего не знал.

Это было платой за оказанную ею услугу?

Я никогда не задумывалась о том, как Марфе удалось официально представить меня обществу, ведь я — найдёныш. Никто не знал кто я. Даже я сама. Откуда я? Кто мои родители? Где они? И почему я была одна, когда Марфа нашла меня на пляже?

— Да, это было платой за рождение моего первенца, — ответил Николай Львович, прочитав написанный мной вопрос. — В те времена провернуть подобное не составляло никакого труда. Сами понимаете, никакой цифровизации. А в маленьком городке у людей моей профессии везде связи. Я был готов сделать что угодно в благодарность за рождение сына, поэтому вскоре вы обзавелись документами, а Марфа стала вашим официальным опекуном.

И никто не удивился, откуда у женщины её возраста на попечении оказалась взрослая девочка. В таком-то маленьком городке, где о ведьме слагали городские легенды.

Я не ходила в школу, оставаясь на домашнем обучении вплоть до получения аттестата. После школы я не стала никуда поступать, искренне веря, что всю жизнь проведу подле Марфы, и рано или поздно займу её место.

Я же не знала тогда, что всего два года спустя после окончания школы сбегу из этого города, убеждая себя, что никогда не вернусь.

И вы не спрашивали, кто я и откуда?

— Не смел, — сказал Николай Львович, разведя руками.

А вдруг она похитила меня?

— Признаю, такие мысли посещали мою голову. И конечно же я волновался о том, что в какой-то степени мог стать соучастником… преступления. Ведь я не только никуда не сообщил о вас, но создал вам другую личность. Скрыл потерявшуюся девочку в стопках бюрократических бумаг. Но в свою защиту должен сказать, что Марфа умела убеждать, и я был ей должен.

Я вас ни в чём не обвиняю.

Такого у меня и в мыслях не было.

— А стоило бы, — усмехнулся мужчина. — Но помимо долга мной двигало и нечто… иное. Не знаю, как объяснить. Возможно, Марфа применила на мне что-то схожее с магией, позволившей нам с супругой после долгих попыток наконец зачать ребёнка, но её слова, сказанные мне в тот день, я хорошо запомнил.

Слова?

Какие слова?

— Она назвала вас своей преемницей, — произнёс Николай Львович. — И тогда я понял, что мне предстояло спрятать не простую девочку, а ведьму.

3

Многие из тех, кто говорит, что верит в магию и ведьм, на самом деле не имеют никакого представления ни о моём роде, ни о нашем искусстве. У нас нет волшебных палочек. И на мётлах мы никогда не летали. Фамильяров у нас тоже нет, и за их отсутствие особенно обидно. Но у нас есть книги, передающиеся от одной ведьмы другой, от матери к дочери. Знания — сила, и мы знаем, как этими знаниями распоряжаться.

Магия ни добрая, ни злая. Как оружие, придуманное людьми, она может как защищать, так и причинять вред. Как лекарство, что не в тех руках легко превратится в яд, так и магия, если её использовать во вред, принесёт лишь горе. И страх.

Вы верили, что Марфа — ведьма?

— Я бы скорее назвал её очень талантливой знахаркой, но ей больше нравилось называть себя именно так. Ведьма, — произнёс Николай Львович. — Конечно, никаких тёмных одеяний, конусных шляп и котлов. Марфа была самым ярким и экстравагантным человеком из всех, кого я знал. Городская сумасшедшая, что ходит в ядовито-зелёной рубашке поверх алого сарафана и вертит в руках прозрачные бусы бижутерии, разговаривая с цветами в клумбах.

Городская сумасшедшая.

Такое сравнение меня позабавило.

— Наконец-то вы улыбнулись.

Николай Львович поднялся с кресла, отставив в сторону пустую чашку.

— Раз так, то пора нам обсудить то, зачем вы пришли. Скажите, Зоя, как много вы знаете о завещаниях и наследственном праве?

Я ничего не знала ни о завещаниях, ни о наследственном праве. И следующие несколько часов мы обсуждали моё наследство. Николай Львович закрыл нотариальную контору и принялся рассказывать и объяснять мне вещи, о которых я не имела ни малейшего понятия. Документы, заявления, государственные пошлины и временные отрезки, в рамках которых я должна была сделать то и то, а ещё что-то, о чём я забыла сразу же, как услышала.

— Позвольте мне помочь вам со сбором всех необходимых документов, — предложил Николай Львович свою помощь, заметив, что я ничего не поняла из сказанного им. — Разумеется, всё это для вас бесплатно. Считайте, что так я верну вам долг за то, что с моей подачи вы получили имя «Зоя».

Я согласилась.

Но предупредила, что не желаю владеть домом Марфы и не хочу оставаться в этом городе.

— Для начала вступите в наследство, а дальше… видно будет.

Мы договорились о новой встрече.

Провожая меня, Николай Львович долго боролся с желанием что-то у меня спросить. Я видела это по его цветам, но решила не подталкивать мужчину к разговору.

Попрощавшись, я вышла за порог конторы. На улице было жарко, духота мешала дышать полной грудью. Отдыхающие убегали с пляжей, перемещаясь в тенях высоких деревьев, и прячась в помещениях магазинов.

— Зоя, подождите, — окликнул меня Николай Львович.

И я обернулась.

В его цветах преобладали холодные оттенки.

Недопонимание.

Страх.

Вина.

— Почему вы не разговариваете? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Воспоминания о той ночи до сих пор мелькают в моих снах.

Пляж.

Треск костра.

Шум пенящихся у моих ног волн.

Тепло его объятий.

Солёный воздух, щекотавший ноздри.

Его поцелуи.

Усеянное звёздами небо.

И люди с плохими намерениями.

— Вы расскажете мне, Зоя?

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Я — ведьма.

— Что с вами произошло?

ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Я — ведьма.

И своей магией я убила людей.

У них были плохие намерения.

Глава 8

1

Проснулась я позже обычного, часам к одиннадцати дня, когда воздух на улице уже был раскалён, и дневная жара удушливым потоком начинала проникать в помещения с открытыми окнами. Всю ночь меня одолевали кошмары, и заснула я лишь под утро, когда сознание было не в силах анализировать возникающие в нём картинки из прошлого.

Пляж.

Треск костра.

Шум пенящихся у моих ног волн.

Люди с плохими намерениями.

Я сжала в пальцах простыню и зажмурилась до боли в глазах. Под закрытыми веками яркими вспышками возникали неоновые пятна, схожие с теми, что блистали вокруг чёртова колеса в парке на набережной. До моих ушей доносился стрекот цикад. Самцы привлекали самок своим пением, а значит воздух снаружи действительно прогрелся. Я прислушалась к другим звукам: где-то лаяла маленькая собака, голос её был звонок и полон злости; где-то плакал ребёнок, ему было жарко; из проехавшей по дороге машины доносились звуки попсовой песни; в небесах летел самолёт.

Повторив заученные давным-давно дыхательные упражнения, я открыла глаза. Солнце проникало в комнату через открытое окно ровными жёлтыми полосками, но никак не могло достать до дивана, на котором я лежала. Шелестевшие в саду листья деревьев старались убаюкать меня, но сон уже растворился в дневном свете и не мог дотянуться до меня из глубин моего же сознания.

Было жарко.

Я чувствовала, что пылала изнутри.

Поднявшись с дивана, я потянулась. Прилипшая к спине футболка вздёрнулась, и лёгкий сквозняк мазнул по липкой от пота пояснице. Душ. Мне был необходим холодный душ. Я вышла в коридор, в нём было намного прохладнее. Взглянула на входную дверь. Та была нараспашку открыта, — вот и причина приятного сквозняка. Выйдя на крыльцо, я оглядела сад, но никакого не увидела. Растения приветствовали меня и даже цикады-самцы на мгновение прервали своё пение. Позади скрипнула половица.

— Зоя, ты наконец-то проснулась!

Вася стоял позади меня в одних лишь шортах, в руке у него был бумажный веер, которым он обмахивался, спасаясь от жары.

— Скоро обед, а я ещё не завтракал, — пожаловался он.

И будто поддакивая его недовольству, мальчишеский желудок издал громкий ур-р.

— Мы же будем завтракать?

Я кивнула.

Будем.

— Тогда я накрою на стол! — воскликнул Вася.

И уже собирался бежать на кухню, но я щёлкнула пальцами, привлекая его внимание.

Сначала я схожу в душ. Мне жарко.

Языка жестов Вася не понимал, но я старалась, чтобы он понял всё по моим губам.

— Ты же умеешь разговаривать, — нахмурился мальчик, словно своим молчанием я нанесла ему личную обиду. — Чего притворяешься?

И на этих словах он всё-таки ушёл на кухню.

Я услышала, как заскрипел по полу сдвинутый Васей стул. Как зазвенели тарелки и чашки.

Нужно объяснить, зашептал дом.

Но объяснять ребёнку взрослые заморочки та ещё морока, поэтому я просто направилась в ванную.

В старом зеркале я вглядывалась в отражение своего лица: уставшего, немного осунувшегося, с видневшимися под глазами тёмными кругами. Ну и видок, конечно. Стянув с себя одежду, я переступила порог маленькой чугунной ванны и провернула вентиль с холодной водой. Немного пошумев, лейка спустила на меня первые капли и вскоре мне на голову обрушился маленький прохладный ливень.

2

Голубой огонёк на плите не переставал язвительно полыхать, облизывая дно давно прогоревшей сковородки. На раскалённом масле, шкворча, жарилась яичница. Белок схватился и заблестел от жира. Желток я безжалостно разрубила, и накрыла сковородку крышкой. Вася, заняв место за столом, аккуратно резал хлебным ножом буханку. Стараясь резать ровными ломтями, он сосредоточенно гипнотизировал лезвия, высунув от напряжения язык, как какая-нибудь дворняжка.

Колдун.

Да, колдун, согласилась я с домом. И от этой мысли по спине пробежал холодок.

Откуда же он такой взялся? Ведьмы рождаются, когда Великая Матерь обращает свой взор на новорождённую девочку и нарекает её своей дочерью. Но Матерь не благоволит мужчинам. Как же тогда рождаются колдуны? Кто дарует им силу?

О колдунах я практически ничего не знала. Только что они настоящая редкость в нашем мире. И то услышала я об этом случайно, когда приглашённые Марфой ведьмы посетили её дом для проведения моего обряда. Не помню точно, к чему пришёлся тот разговор. Может, в те годы где-то поблизости жил колдун? Или же они лично знали колдуна, вот и решили обсудить его, поддавшись любимому женскому занятию — сплетням?

Найти бы тех ведьм, да расспросить у них о колдунах. Может где-то в вещах Марфы я отыщу их контакты? Номера телефонов или адреса. Начну с новости о том, что Марфа умерла, а после спрошу, что делать с мальчишкой.

Я вспомнила о знакомстве с Валентиной и Ангелиной. Мать везла свою дочь на встречу со старшей ведьмой их круга. Если бы у Марфы или у меня был свой круг, я могла бы рассчитывать на их помощь и поддержку. Но мы были одиночками, и рассчитывать привыкли только на себя.

Если бы только Вася мог рассказать о своём прошлом…

— Зоя, яичница подгорает!

Голос Васи отвлёк меня от размышлений, и я уловила исходивший от сковородки запах горелой еды.

Ду-у-ура!

Я погасила огонь, — нечего обзываться, и сняла со сковородки крышку.

Яичница немного подгорела, но на мой непривередливый взгляд, была вполне съедобной. Если Вася и не разделял моего мнения, то ничего не сказал, когда я поставила ему тарелку с его порцией. Бутерброд из хлеба и жареного яйца был для меня завтраком обыденным, при этом вполне сытным и не затратным.

— На вкус лучше, чем на вид, — резюмировал Вася, вытирая жирные от масла губы рукой. — А что будет на обед?

Завтрак. Обед. А затем ещё и ужин. Я, привыкшая пренебрегать перерывами на еду, если не удавалось освободить для трапезы время, могла обойтись и одним приёмом пищи в день. А то и вовсе не поесть, заглушив чувство голода кофе. Но Вася был ребёнком. Маленьким. Растущим. Да ещё и мальчишкой. А мальчишки вечно хотят есть, будь им пять или пятьдесят пять.

Что-нибудь придумаем.

Прочитав мой ответ, Вася снова нахмурился.

— Ты же можешь говорить.

Я покачала головой.

Даже не начинай…

— Марк сказал, что ты можешь говорить.

Марк?

Когда он приходил?

— Утром. Но ты спала, и он сказал, что не нужно тебя будить.

Зачем ты открыл ему дверь?

— Так он же твой друг! — искренне удивился моему вопросу Вася.

Мы не друзья.

— Ну да, — мальчишка лукаво улыбнулся и сомкнул указательные пальцы, имитируя поцелуй. — Вы парочка.

Ничего подобного.

— Но я же видел его ауру!..

Я тоже видела. Цвета ауры Марка менялись с такой скоростью, что при взгляде на него у меня начинало рябить в глазах. Яркие цвета радости и счастья, тусклые цвета страха и вины. Его переполняли эмоции. И он не знал, что с этими эмоциями делать.

Мы не друзья. И не пара. Не впускай Марка в дом. И не смей говорить ему, что ты колдун. Понял?

— Про колдуна и не собирался, — надув губы, пробормотал Вася.

Вот и хорошо.

Я попросила Васю вымыть посуду, а сама пошла в спальню Марфы, в надежде, что смогу найти в её вещах что-нибудь, что подскажет мне, где искать других ведьм.

3

Комната Марфы была самой большой в доме и имела по два окна на каждой стене, из-за чего в помещении летом должно было быть жарко, осенью и весной сыро, а зимой откровенно холодно. Раньше вход в эту комнату был мне закрыт. Марфа никогда не позволяла входить в свою спальню, и дверь всегда держала закрытой. Сейчас же я не понимала, что такого тайного было в этой комнате? Возможно, Марфе просто хотелось иметь место, в котором она могла побыть наедине с собой.

В помещении было тихо, будто звуки из других частей дома не проникали в него. И в воздухе всё ещё витал устойчивый запах разложения. Я открыла нараспашку все окна и провела ладонью по пыльным подоконникам. Марфа никогда не была чистюлей, но и грязи в доме не терпела. Разве что паутину по углам, но это из-за паучков, с которыми у неё всегда были добрососедские отношения.

Нужно прибраться, иначе запах смерти распространится по всему дому. А заодно поискать какую-нибудь записную или телефонную книжку. Не в голове же Марфа хранила информацию о местонахождении других ведьм. Хотя не удивлюсь…

Сняв постельное бельё, я бросила его на пол. Туда же полетели серые от грязи тюли, и в комнате будто стало светлей. Кровать у Марфы была небольшой, в ширину, пожалуй, сантиметров сто двадцать, но с высоким плотным матрасом. Чтобы оттащить его на улицу для просушки у меня ушло минут двадцать. Вася порывался помочь мне, но я отгоняла его, как надоедливого кота. Силы в руках у мальчишки всё равно не было, да и мелковат он был для тяжёлой работы.

Солнце снаружи уже во всю щипалось палящими лучами. Цикады и птицы пели наперебой, а те немногие цветы, что всё ещё цвели в саду, изнывали от жажды.

— Бабуля запрещала мне выходить из дома, — заявил Вася и для надёжности покачал головой, когда я попросила его полить растения. — Говорила, что снаружи опасно.

Нет в саду ничего опасного.

Но Вася упёрто качал головой.

Не будешь же ты всю жизнь сидеть в этом доме.

— А мне в нём нравится.

Теперь уже головой покачала я.

Так дело не пойдёт.

Уж не знаю, что там Марфа ему рассказывала, или какие ужасы придумывала, чтобы удержать мальчишку подле себя, но так быть не должно.

Вася не успел среагировать на мой выпад, когда я подхватила его и, закинув себе на плечо, шагнула из дома обратно в сад. Мальчик был лёгким, и мне не составило бы никакого труда держать его на руках, если бы он не вырывался и не визжал мне в ухо. Его крик мог привлечь чьё-то внимание, но об этом я подумала уже после того, как опустила Васю на землю. Когда его ступни коснулись тёплой травы, он замолчал, оборвав свой визг. Будто забыв, как надо дышать.

Вася смотрел на меня широко раскрыв глаза и часто моргал. Он боялся пошевелиться, и весь вытянулся, прижав руки вдоль туловища. Это было забавно. Но вместе с тем и жутко. Я отвесила ему лёгкий щелбан и мальчишка возмущённо прижал ладошки ко лбу.

И что тут опасного?

Он вновь моргнул, и в этот момент с его глаз словно слетела пелена. Вася стал оглядываться, задрал голову, вглядываясь в пролетавший над городом самолёт. Затем его внимание привлекла пропархавшая у его носа бабочка. И шелест листвы, приветствовавших его деревьев. Сидевшие на их стволах цикады на миг изменили тональность своей песни, и никто, кроме нас с Васей, этого не заметил.

— Зоя, — произнёс он тихо, посмотрев на меня совсем иначе, с искренним удивлением, — здесь же совсем не опасно…

Осознание, что всё это время его обманывали, отразилось на его лице, и я улыбнулась.

А я о чём? Иди цветы поливай.

Пока Вася возился с растениями в саду, я вернулась в комнату Марфы. Даже если кто-то и заметит Васю, решат, что он мой сын и никак не смогут связать его с умершей в этом доме женщиной. А значит, не будут задаваться вопросами, как он в этом доме оказался.

В поисках записной книжки я перебрала все вещи в шкафу и комоде Марфы. Но нашла лишь бархатный мешочек, внутри которого обнаружила приличную пачку банкнот. И записку: «Трать с умом».

Не сдержавшись, я засмеялась. Звук моего голоса разнёсся по дому, и был поглощён его стенами. Я почувствовала, как жизнь в доме замерла в ожидании, и испугавшись звука собственного голоса, я сжала пальцами горло.

Успокойся. Не поддавайся эмоциям.

Я посмотрела на записку и деньги. Столько купюр за раз я в руках ещё ни разу в жизни не держала. Навскидку их должно было хватить на несколько месяцев сытой жизни, и мысль об этом заставила меня оглядеть комнату Марфы ещё раз. Вот как всё получалось. Она не сомневалась в том, что я вернусь, получив её письмо, и была уверена, что денег у меня нет. Оставила мне в наследство дом и землю, и даже заставила Марка явиться на порог, чтобы вручить мне визитку нотариуса. Её можно было оставить и где-нибудь на кухне.

Я вспомнила сон, что приснился мне в первую ночь.

Рыцарь мечей.

Семь мечей.

И пять мечей.

Плохой расклад. Чего же ты от меня добиваешься, Марфа?

Ближе к вечеру, когда жара немного спала, я решила выйти в магазин и купить химию для уборки, которой в доме не оказалось, и что-нибудь на ужин. Никогда не пренебрегала готовой едой, да и Вася не отказался от удовольствия полакомиться чем-то вредным.

— А я могу пойти с тобой? — спросил он осторожно, будто боясь отказа.

Но я не видела ничего плохого в вечерней прогулке. Проблемой стало отсутствие у Васи чистой одежды. Та, что он принёс, показав мне, была грязной и мятой.

— Я вот так пойду, — заявил он, похлопав по штанинам темно-зелёных шортов. — Я видел, другие мальчики без футболок ходят, и никто им замечания не делает. Жарко же.

Это было правдой. Что в моём детстве, что сейчас, большая часть мужского населения Солнечного вблизи берега ходила с голыми торсами. Да и Вася был ещё маленьким, чтобы его полуголый вид мог кого-то возмутить. На том и сошлись.

За покупками мы пошли не на рынок, а в супермаркет, работавший в двух кварталах от дома Марфы. Открыли его, судя по всему, недавно, возможно в начале сезона, уж слишком чистым был магазин и находившееся в нём оборудование. Как я и предполагала, шедших с пляжей людей не заботил ни их внешний вид, ни внешний вид других отдыхающих. Многие мужчины заходили в магазин в одних лишь шортах — спасибо что не в плавах — хотя наклейка с перечеркнутыми в купальниках людьми на входе призывала покупателей соблюдать правила приличия. Женщины были более благоразумны, но сквозь их одежду всё равно, особенно на груди, проступали мокрые пятна.

— Зоя, давай возьмём мороженое!

Вася метался по магазину как дикий. Но таких детей, как он, было ещё несколько, поэтому на общем фоне он не особенно выделялся.

— И газировку! А шоколадку можно? И чипсы!

Помня, как самой в детстве хотелось попробовать всё и сразу, я разрешила Васе взять всё, что он захочет, и смиренно стояла в стороне, наблюдая за тем, как покупательская тележка наполнялась различной вредной для детских желудков едой. Пусть наслаждается моментом, хуже не будет.

Разглядывая покупателей, я размышляла на тему того, что же мне делать дальше. Николай Львович посоветовал мне не спешить с отказом от дома Марфы и принять её наследство. Полгода. Если я останусь в городе на этот срок, то покинуть его смогу лишь к декабрю. Под жарким июльским солнцем зима казалась чем-то далёким и нереальным. За это время мне нужно будет решить, что делать с Васей. А для этого мне необходимо посоветоваться с кем-нибудь, кто разбирается в магии, — с ведьмами. Заодно было бы неплохо узнать, как Вася оказался в доме Марфы и, возможно, постараться найти его семью.

От размышлений меня отвлекла прошедшая мимо молодая женщина. Аура вокруг неё цвела пышным цветом влюблённости, и я будто утонула в нежных объятиях этого прекрасного чувства. Оно обволакивало меня, ласкало кожу как тёплые прикосновения любимых пальцев к щекам.

Пляж.

Треск костра.

Шум пенящихся у моих ног волн.

Но стоило мне проследить за оставленным женщиной шлейфом, как тепло сменилось жутким холодом и тянущей болью в груди. Незнакомка подхватила под руку стоявшего спиной к нам мужчину и, мимолётно чмокнув его в губы, прильнула к его плечу, показывая что-то в своём телефоне. Её аура вспыхнула неконтролируемым пламенем и смешалась с аурой Марка, внимательно вглядывавшегося в экран чужого смартфона.

Вот оно как, подумалось мне. Боль в груди казалась знакомой, но давно забытой, и если бы не Вася, одёрнувший меня, я бы…

— Зоя… — позвал он меня, прижимая к себе большую пачку чипсов.

На его лице застыло озадаченное выражение, и он переводил взгляд с меня на Марка, и обратно.

Я улыбнулась ему. И потрепала мальчика по голове.

Я же говорила, что мы не друзья. И уж точно не пара.

Вася нахмурился, и не моргая сверлил взглядом парочку, отдалявшуюся от нас в сторону касс.

Всё взял, что хотел?

Если бы я немного поразмыслила над этим, то поняла бы, что в детском взгляде застыл несвойственный детям жгучий холод презрения.

Глава 9

1

Этой ночью мне ничего не снилось. Я уснула с тяжёлыми мыслями, и проснулась уставшей, с ощущением, будто и вовсе не сомкнула глаз. Через открытое окно в комнату проникал свежий утренний воздух, но я задыхалась от невозможности полноценно вдохнуть полной грудью. Поёрзав на разложенном диване, я перевернула подушку на другую сторону, взбила её и улеглась обратно, чувствуя, как жёсткий хлопок приятно холодил кожу на шее. Глаза жгло от усталости, но сон не шёл, как бы я не зазывала его в свою постель.

Как же это глупо, думалось мне, страдать от бессонной ночи из-за… ревности. Во рту закислило, и червячок беспокойства зашевелился под рёбрами, предупреждающе куснув за сердце, тут же отозвавшееся острой болью.

Ревность.

Какая мерзость. Одна из самых отвратительнейших человеческих эмоций. Наряду с завистью она медленно уничтожает человеческую душу, извращая всё то прекрасное, что есть в мире, стирая границы между «правильным» и «неправильным», пока от человека не остаётся только пустая оболочка, как паразит, питающаяся негативными эмоциями.

Мне опасно поддаваться такой эмоции.

Я опасна для таких эмоций.

Увидев в магазине счастье, окутавшее Марка, я забыла о годах, проведённых внутри собственного, закрытого ото всех мира. Горло изнутри разрывало от опалившей его агонии и желания. Голос рвался наружу. Магия просилась освободить её из многолетнего заточения.

Она шептала, ну чего тебе стоит? Молила, всего разок вспомни, кто ты такая, Зоя. Верни его. Он твой. И только твой. Всегда был и всегда будет. С того самого дня, как вы впервые встретились. Этот мужчина принадлежит лишь одной тебе, ты ведь это знаешь?

От собственных мыслей мерзко.

От осознания, что я была готова поддаться этому искушению, мутило.

За прошедшие годы я редко вспоминала о Марке, — пару раз в год, не больше. И этому всегда предшествовало что-то плохое. Что-то, что выбивало меня из привычного ритма. Плохой день. Плохое самочувствие. Плохое знакомство. И всегда я вспоминала ту ночь, когда встретила людей с плохими намерениями.

Пляж.

Треск костра.

Шум пенящихся у моих ног волн.

Для нас, живших на берегу, жизнь начиналась только с заходом солнца. Как только оно наливалось оранжево-алым светом и опускалось в море, мир вокруг приобретал синеватый оттенок. Ласточки оповещали о наступлении вечера своими звонкими голосами. Их тёмные тельца с раздвоенными хвостами проносились над городом, и эти пташки лучше любых синоптиков предсказывали, будет дождь или нет.

Мы росли в приморском городке, где летние каникулы никогда не кончались, а омрачались необходимостью решать заданные в школе домашние задания.

Марк жил через несколько улиц от меня и после занятий всегда шёл ко мне, рассказывая о том, что произошло с ним за время учебного дня. Иногда, признаюсь, мне хотелось ходить в школу вместе с ним. Я представляла, как ношу такую же, как и другие девчонки, форму. Как сижу с Марком за одной партой и даю ему списывать контрольную, а он провожает меня до дома, неся в руках мой портфель.

Конечно, это были лишь мечты. Я в школу не ходила, а Марк, окончив начальные классы, переехал вместе с родителями в столицу, и приезжал на побережье только на зимние и летние каникулы. Я с нежным трепетом в груди ждала его возвращения, отмечая дни в календаре, проверяя каждый день почтовый ящик, — мы писали друг другу письма, и с горечью вычёркивала из того же календаря каникулярные дни, желая, чтобы каникулы никогда не кончались.

Шли годы, наша дружба крепла, несмотря на расстояние, и ожидаемо превратилась во что-то иное, как только мы перестали быть детьми и превратились в подростков. Секреты. Недомолвки. Обиды. Ссоры. И непреодолимое желание увидеться стали неотъемлемой частью наших жизней.

Как же давно это было.

Многого уже и не вспомнить.

За рёбрами неприятно расползались щупальца склизкого зверя, – смеси тоски и злости. Хотя отчего мне злиться?

Я перевернулась на бок и закрыла глаза, в голове вновь появились образы Марка и той девушки. Их ауры были такими сочными и вязкими, как розовая сахарная вата, тающая на пальцах. Сладость на языке, щекотка в горле от приторности, слипающиеся губы.

Восторг.

Какое же это прекрасно чувство, — чувство взаимной любви.

2

Часы. Дни. Недели. Незаметно для самой себя я перестала следить за временем и просто позволила невидимому потоку нести меня в будущее, и так наступил август. Вечера и ночи становились прохладнее, и от осознания, что лето подходит к концу, становилось грустно и тоскливо. За прошедшие недели мы с Васей полностью убрались в доме, и привели в порядок сад. Избавились от старого хлама с чердака, и выселили туда паучков с первого этажа. Заполнили едой холодильник.

С трудом, но я разобралась с платежами за коммунальные расходы.

К сожалению, мне так и не удалось разузнать, как связаться с другими ведьмами. Это удручало. Николай Львович заходил пару раз, проверить, как я, но ни словом не обмолвился о Васе.

Я до сих пор не знала причины, по которой Марфа скрыла его существование.

Один раз я прогулялась до местного отделения полиции. Подумала, что найду что-нибудь на информационной доске, но кроме фотороботов и нечётких фотографий под надписью «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ» ничего не нашла. Ради интереса я пролистала несколько выпусков местной газеты, но и в ней не нашла никаких объявлений или просьб найти пропавшего ребёнка. Впрочем, большую часть газеты занимали неинтересные статьи о жизни города и объявления купли-продажи или съёма помещений.

Иногда по вечерам мы с Васей выходили на набережную, и неспешно прогуливались по берегу, позволяя чужим эмоциям проходить сквозь наши тела и наполнять нас силой, о существовании которой многие даже не догадывались. Неоновые вывески. Детский смех. Запах сахарной ваты. Громкая музыка. Официанты-зазывалы. И тёплый прибрежный ветер, ласкающий лица прохожих.

Каждый раз смотря на Васю я надеялась, что в преисполненном восторгом детском взгляде промелькнёт что-то, что заставит меня понять — он узнал это место. Или он вспомнил этих людей. Или этот запах кажется ему знакомым. Но ничего не происходило.

И я вновь позволяла потоку нести меня, не предпринимая никаких попыток ухватиться за что-то, и задержаться, чтобы о чём-то подумать.

3

Раннее утро субботы. Ветер принёс с собой звуки рынка: звон металлических прутьев, из них продавцы собирали палатки; шум моторов автомобилей, на них фермеры привозили на ярмарочную площадь свою продукцию; голоса людей. Я сидела на веранде с чашкой свежезаваренного чая и наслаждалась размеренным течением времени, позволяя белоснежному пару, пропитанному запахом мелиссы и лимона окутать меня, словно материнские объятия.

Подумав о матери, которую я не знала — или не помнила — я прислушалась к звукам, доносившимся из дома. Кран на кухне подтекал, и холодные капли со звоном разбивались о дно металлической раковины. Гудел старенький холодильник. Кажется, под полом скреблись мышки-полёвки — очень надеюсь, что это мышки, а не крысята. Животные они умные, но соседствовать с ними я бы никому не советовала. Один раз меня так цапнули, что на всю жизнь запомнила.

Но с чердака не было слышно ни звука.

Обычно Вася до обеда спал в своей комнате, — он так и оставил чердак за собой, заявив, что теперь на нём много места и ему совершенно не страшно оставаться под крышей одному. К тому же он не один, паучки с первого этажа расселились по углам, сплели новую паутину, и жили на чердаке вместе с Васей, став ему друзьями и соседями. Да, странно считать паучков с чердака друзьями маленького мальчика, но кто его осудит?

У меня тоже когда-то были странные друзья. Но не паучки. Вовсе нет. Мои друзья были невидимыми. Я даже не знала, как они выглядели, ни за что не смогла бы описать их внешность, если бы меня спросили. Я просто знала, что они есть, что они всегда рядом. Мы могли часами болтать, — хотя, конечно же, болтала только я. Но уверяю, они мне отвечали, и мы могли поддерживать долгие беседы, пока Марфа не ловила нас за этим занятием, и не прогонял их, цокнув языком. Кыш! Кыш! Кыш!

Когда появился Марк, я первым же делом поделилась этим событием со своими невидимыми друзьями. Я рассказывала им обо всём, что происходило со мной и Марком. Как мы гуляли во дворе. Как тайком бегали на пляж купаться, или на рынок, и воровали из ящиков стручки гороха, сливы и даже конфеты! Страх быть пойманными заставлял моё сердце неистово колотиться, но нас ни разу не поймали, и наши позорные дела остались безнаказанными. Не помню, как так вышло, но наступил момент, когда я перестала разговаривать со своими невидимыми друзьями. Я забыла о них, ведь у меня появился настоящий друг. А когда я о них вспомнила, то поняла, что больше не могла их нигде найти: ни в саду, ни в доме. То ли я их больше не слышала. То ли они, обидевшись, больше не хотели мне отвечать.

Такая у детей иногда дружба — быстротечная. Утром вы узнаёте имена друг друга, в обед вы лучшие друзья, а к вечеру делаете вид, что никогда не были незнакомы.

Я ушла из дома около восьми. Прошла по саду, здороваясь с цветами, и выйдя за калитку наказала той не впускать посторонних. Конечно, ей навряд ли удастся удержать похитителей хрустальных вазочек и потрёпанных от времени книг, — живиться в доме Марфы было больше нечем, но я знаю, как предметам нравится, когда с ними разговаривают как с живыми, поэтому не лишаю их возможности почувствовать себя важными и нужными.

Утренний воздух всё ещё был прохладным, но я могла уловить незначительное повышение температуры, — к обеду воздух прогреется и город утонет во влажной духоте, спастись от которой можно будет разве что у воды, или в комнате с кондиционером. Когда-то давно, когда я была молода, хотя и сейчас я не считаю себя старой, — всего лишь тридцать или около того, я любила посещать единственный в городе торговый центр, на торце которого висело с десяток белоснежных внешних блоков кондиционеров, создававших внутри центра живительную прохладу. Я могла часами бродить по коридорам центра, заглядывая в витрины магазинов, но в сами павильоны никогда не заходила, — мне не нравились продавцы с их навязчивой доброжелательностью.

Этот торговый центр и сейчас стоял на том же месте, с теми же внешними блоками кондиционеров на торце здания, с теми же коридорами и павильонами, и даже с теми же продавцами, — в маленьком городке, да ещё и в курортном, работу было найти непросто. Да и в помещении с кондиционером работалось намного лучше, чем на улице, в торговом ряду на рынке, поэтому многие и держались за такую работу — определённо нелюбимую, но не самую худшую.

Когда я вышла к ярмарочной площади, в нос мне ударил запах жареных пирожков. Люди хаотично бродили по площади, перемещаясь от одной палатки к другой, сравнивая цены, пробуя на вкус товар, и ища очередь поменьше. Но в этом хаосе всё равно чувствовалась какая-то системность.

Отдыхающих всегда можно было отличить от местных. Последние даже к августу редко обзаводились загаром, ходили исключительно в длинной одежде, прикрывавшей плечи и ноги, и никогда не метались от одной палатки к другой. Горожане точно знали у кого помидоры помясистей, у кого цены меньше, и кто из продавцов никогда не обвесит. За последние недели я тоже стала местной, и не тратила время на поиски чего-то получше.

Первым пунктом в моём воображаемом списке покупок были яйца. Их продавали прямо с машины, очередь к которой иногда растягивалась до конца стоявшей рядом с площадью пятиэтажки. За прилавком — самодельным столиком из тонкой фанеры, стояла женщина неопределённого возраста. Может ей было сорок, а может и шестьдесят. Она была полновата, но лишние килограммы были ей к лицу. Жёсткие чёрные волосы она всегда завязывала на затылке в тугой пучок, а карие глаза с медовыми бликами одаряли покупателей дружеским взглядом. Говорила она с типичным для южан говором, от которого за несколько лет отсутствия я отвыкла.

— Утречка, дорохая, — произнесла она, улыбнувшись мне во весь рот. — Как обычно два лотка?

Я кивнула и полезла в кошелёк за купюрами. В это время Мара, а именно это имя было написано на бейдже, прикрикнула на решившего вздремнуть в кабине грузовой машины мужа, чтобы тот не отлынивал, а доставал из машины новые лотки. Торговля у Мары шла хорошо. Я бы сказала, что соседствовавшие с ней торговцы, пусть и реализовывали из своих машин совершенно другой товар, ей завидовали. Я видела это по цветам их аур, но не вмешивалась, точно зная, что дальше завистливых взглядов они не пойдут.

— Держи, дорохая, — произнесла Мара, протянув мне чёрный полупрозрачный пакет с двумя лотками яиц. — Хорошехо тебе дня, приходи ещё.

Я отдала ей деньги и отошла в сторону. Моё место тут же занял другой покупатель, и Мара, как и мне, улыбалась этому человеку, словно он был ей родным.

К светлым людям всегда хочется тянуться, шепнул ветер.

И я была с ним согласна.

Нарисовав в воздухе знак удачи, хотя Маре она была вовсе не нужна, я направилась дальше по торговым рядам. И когда пальцы стало нестерпимо пережимать от десятка прозрачных пакетов, я заметила что-то шумное, выделяющееся из общей массы людей. Словно яркая вспышка неоновых огней из парка аттракционов плескалась в толпе горожан и отдыхающих, и у меня защипали глаза от этого буйства всевозможных красок.

От этих эмоций.

И от мужчины, источавшего эти цвета.

Раздавая рекламные листовки, он практически всовывал их в руки людям. А тем, что не могли взять их из-за пакетов, мужчина бессовестно проталкивал листы в пакеты с покупками.

Когда наши взгляды встретились, меня затянуло в тёплый водоворот. Мужчина улыбнулся мне. В уголках его глаз пролегли морщинки. И ребяческое озорство мелькнуло в его взгляде, когда он, преодолев разделявшее нас расстояние в несколько широких шагов, склонился передо мной в поклоне.

— Какая красавица снизошла до меня этим утром! — произнёс он, смотря мне прямо в глаза. — Правильно бабуля говорила, кто рано встаёт тому удача сопутствует весь день!

Кажется, там немного не так было.