Одним глазком

ПРОЛОГ

Это должно, неизбежно должно было случиться — но почему же мне сейчас так отчаянно больно? Я смотрю в красивое жесткое лицо со сведенными от гнева и муки бровями, в эти невероятные глаза с вертикальными зрачками, зная, что их вижу только я, и молчу. Я просто стою и молчу, ощущая его железную хватку на своих плечах. Соврать нельзя, сказать правду — навсегда остаться в его глазах предателем. Пылает за спиной река Смородина, алые волны глодают чьи-то косточки, полыхают кровавые зарницы. Поют о чем-то плакальщицы со стороны Яви, а от царства Нави воют убиенные души, не нашедшие покой. Долго мы здесь стоять будем, неизвестно. Да только не знаю, выдержу сколько.

— Убей, — слышится женский голос.

— Убей, — повторяю я непослушными губами.

— Чтобы ты и в Нави мне покою не давал? — равнодушно справляется Кащей.

— Не давал?! – со смешком повторяет за ним Морана. — Разуй глаза, Кащей. Когда же ты поймешь, наконец?..

— Что именно? — спрашивает он у Мораны.

— Что девка перед тобой. Влюбленная без памяти девка.

Я краснею даже в мужском обличии — а кто бы не покраснел? Не за любовью я шла, за спасением для брата… кто же знал, что так все обернется? Что в такой момент Морана меня и предаст!

Она ничего не делает, лишь окидывает меня взглядом, и тут ее колдовство, ее морок, из-за которого я облик юноши носила, сходит с меня как, верно, слетает старая кожа с верткой змейки. Ужасающе больно и очень быстро. И все мое женское — на месте. Смешная мысль – теперь стоя не пописать – пробегает в сознании. Слишком грустно все, не до веселья.

Кащей отпускает мои плечи, проводит ладонями по моим впалым щекам — ох, как бы я раньше порадовалась этой нечаянной ласке! — пристально вглядывается то в один человеческий глаз, то в другой, змеиный, сдергивает шнурок с упрямых волос и выдыхает холодом до мурашек:

— Правда твоя, Морана. Не углядел я, — улыбается одной стороной рта. — Уж подумал, на мальчиков потянуло.

— Так что решил? — нервно спрашивает Морана, нетерпеливо притопывает ножкой. — Убьешь?

Вот же снова да ладом! И как я могла считать ее своей подругой? Наставницей? Почти что матерью…

— Пусть уходит, — тяжело роняет Кащей и отворачивается. Роняет золотое яйцо из руки.

Знать меня больше не хочет. Никогда…

Разве этого я хотела? К этому шла так долго?

А Морана щурится, присматривая за Кащеем – и коршуном кидается к разбитому яичку. Нет там ни желтка, ни белка, только острая стальная иголка.

Сверкает в отблесках кровавой реки кулон, всегда висящий на ее шее, еще более страшно сверкает игла, а я не пошевелиться, ни сказать что, ни даже вдохнуть не могу. А Кащей и не смотрит, взглядом изумрудную травку на берегу меряет, иного удара не ждет, лучшим учеником преданный. Всегда прямая спина сгорбилась, руки сильные сжались.

Морана говорила, жизнь за жизнь, но бывает так, что жизнь сама все меняет — или расставляет на свои места.

Словно в страшном сне, все выше поднимает руку Морана, а в ней смерть Кащеева огнем на солнце горит. Убить бывшего любого захотела?

Ну уж нет, не бывать этому!

Глава 1. Видеть мир

Особливость я свою поняла не сразу. Ужики ко мне ластились, что на пригорочке грелись — обыденностью казалось, а стоило прищурить правый глаз — и мир наполнялся видениями. Не сразу, конечно, не от рождения, а когда я свою странную метку обрела.

Что никому об этом говорить не надо, тоже не сразу поняла. Сторонились меня, как в лицо заглядывали. И змеючкой звать начали да дразнить, что домовых и русалок вижу, стало быть, и сама недалеко ушла. Странно, я раньше так не говорила и так не думала, да и жила словно в тумане, особо вот когда по глупости отчиму рассказала, что по утреннему холоду иномирье вижу. Это теперь меня стылая марь Нави лишь бодрит, а тогда пугала до жути. Впрочем, муторная хмарь в сознании после таблеток испугала ещё больше. Тут не только в Нави, и в Яви потеряешься. Так что таблетки я в рот брала и делала вид, что проглатывала — под строгим взглядом отчима, а потом выплевывала в унитаз и следила, как кружились в водовороте, а потом медленно тонули разноцветные кругляшки, затмевающие сознание и дарующие сон наяву не хуже Мораны.

Морана, следящая за мной, мне тоже поначалу видением показалась. Вспомнить бы все сначала, а на ум один Кащей приходит. Как он сказал: «Я уж думал, мальчики нравиться стали…» Пошутил, наверное, с чего я ему по нраву пришлась, только и делал, как выговаривал за все.

«Ученик ему нужен, — твердила Морана. — Некогда ему самому всей навью заниматься»…

Первую встречу больше всего помню. Как ожидала старика, седого и сморщенного — таким и показался, но лишь на миг.

— Хорошего ли я ученика тебе нашла? — спрашивает Морана и улыбается. Она тоже видит владетеля Нави таким, каким всегда вижу его я.

Среброволосый витязь в дивном наряде, серебряными спицами лежат волосы, кожа бела как снег в разгаре зимы, а глаза с вертикальными зрачками не пугают, завораживают. Никаких выпирающих костей и черепа, еле обтянутого пергаментной кожей, патлатых лохм, впалой груди и согбенной спины!

Кащей смотрит пронзительно, словно вот-вот мой секрет поймет, но занимает его не вопрос, парень перед ним или девка, ему важно другое.

— Проверим, — говорит он и вновь вглядывается узкими вертикальными зрачками, как я втягиваю носом запах. Его запах, что потом будет мерещиться денно и нощно. Аромат палых листьев отдает корицей, холод не нашего мира проникает до сердца.

Вроде бы мы там же — и уже нет, пригорочек вмиг обрастает меленькими цветами, белыми с красноватыми прожилками. Они раскрываются тоже все вместе, и оттуда смотрят на меня мириады печальных глаз. Оторопь берет, но и не оторваться. Над белеющими в болотных кочках цветами качаются голубые колокольчики, будто просят о чем-то.

— Что скажешь, Василий?

— Васькой кличут, — говорю я сипло, горло перехватывает, цветы все смотрят, а в одном колокольчике бьётся что-то живое, словно шмель застрял и не может выбраться.

— А я Василием буду звать, — ровно отмечает голос. — Пойдем, проверим, будешь ли учеником. Что встал?

Сама не знаю, что со мной. Вроде судьба моя вот-вот решится, план Мораны и мой в жизнь воплощается, а я от колокольчиков синих взгляд оторвать не могу.

— Ну же, идём! — приказывает Кащей.

Холод северных льдов в его голосе, нельзя прекословить, надо подчиниться, но я склоняюсь к колокольчику и осторожно раздвигаю лепестки. Запутавшийся в них полупрозрачный клубок сердито жужжит, не хуже шмеля, разворачивается и улетает вдаль со свистом.

Я опускаю голову, понимая, что все, не быть мне учеником Кащея, не спасти брата, но тут Морана повторяет:

— Так хорош ли гостинец? — словно не я тут, а пряник мятный. — Запутавшийся ветер увидела, да голыми руками распутала, и при своих пальцах осталась!

Прижал меня к себе Кащей, холодом лютым окутал, как плащом своим. А мне слышится только, как бьется под тонкой материей что-то. А ведь говорила Морана, что нет у него сердца.

— Не бойся, блазней не станет, — усмехается Морана. — Или — быстро не станет. Не смотри, что худой, зато жилистый ученик у тебя будет.

— Хорош, — неожиданно отшатываясь, мягко говорит Кащей. — Мороза не боится. Беру.

Тут у меня коленки и растаяли. Как? Вместо того, чтобы гнать поганой метлой, меня приняли? Оттого что холода его сердца не испугалась, не отшатнулась и не убежала? Вот так, потому что ветер заплутавший выпустила?

Выпустил, твердо сказала я себе, все, теперь я юноша, не слишком крепкий, но видящий Навь. Тем самым, покалеченным когда-то глазом, что даже цвет изменил за изумрудно-зеленый — такой, как у Кащея в его настоящем, истинном облике.

Может, поэтому я и одевалась всегда пацанкой — мать не возражала, отцу особо повода не было переживать за не свое дитя. Сашеньку родимого поднять пытались, что только не делали, куда только не возили, а все без толку. И я бы все отдала, но кому, зачем?.. Только я знаю одно — душа у него потерялась, когда он меня с того света вытянул. И Морана то же самое сказала, когда говорить захотела.

Девушек, как мне Морана пояснила, Кащей брать отказывался. А уже потом, как я полгода в учениках прослужила, рассказала невзначай, одна из них уже разбила ему сердце… Променяла на Ивана-царевича. Как можно было променять Кащея хоть на самого прекрасного принца, я понимать отказывалась. Опять же, предвзятая я, что взять с влюбленной девки? А ведь как убить поначалу хотела… Морана говорила, в плену у него души тех, кого Навь к себе призвала, да не все так просто вышло.

Кому другому Кащей и нехорош, а мне другого не надо, давно не надо, а что не дано мне его обнять, так на то воля Нави и Яви, и девушки Смородины, что свет и тень, день и ночь соединяет, что дает проход в царство Кащея — и меня когда-то приветила…

Память, просверком высветив прошлое, бросает в настоящее. Морана все еще замахивается, а Кащей и не думает оборачиваться. Что делать? И не взять голыми руками, слаба я против Мораны. Остается только рвануться вперед и закрыть собой, собственным сердцем того, кто стал мне дорог. Брата не спасу, но и Кащея погубить не дам! Острая иголка пронзает тело, касается, кажется, самого сердца. Холод лютый, куда холоднее Нави, касается души.

Кащей наконец отмирает, оборачивается на злой возглас Мораны, смотрит недоуменно на меня, закрывшую его собой, и на нее. Ловит меня, упавшую.

— Василиса, да зачем?! Зачем все это было?

— Потому что я хотела… Я хотела только спасти брата, — шепчу я. Он не поймет все равно наших человеческих страстей и предательства, но может, простит потом, когда-нибудь после. — Люблю… тебя. Я не предавала. Я лишь принесла твою смерть, — из последних сил шепчу я, и все окончательно расплывается перед глазами, остаются только синие колокольчики Нави, в которых ночуют холодные ветра, белесые цветы с кроваво-красными прожилками лепестков и глазами вместо сердечек, они склоняются надо мной, как и Кащей, и шепчут — шепчут что-то совсем непонятное. Меня бросает то в тепло, то в холод, понятно только одно — душа моя никак не покинет тело…

Так было уже однажды, когда я чуть не умерла. Решили мы с младшим братиком петарды запустить, и — каюсь, стащили у отчима, Валентина. Отчим это он мне, а Саше — родной отец, хоть и разница у нас всего два года была. Теперь уж, после шести лет его комы, и непонятно сколько…

Сашка такой веселый был, и меня никогда не дразнил, и в доме все было с ним замечательно. Он, казалось, все на свете мог собрать и разобрать, и хотел он показать мне радугу, но что-то пошло не так. Помню только, прилетело мне в грудь и в глаз. Осколок подле сердца остался, а зрачок левый рассекло так, что даже хирурги собрать не смогли. А Сашка, живой и вроде бы здоровый, не отходил от меня ни днем ни ночью. Его прогоняли — а он возвращался.

Я-то очнулась, а он… Сказали, последствия взрыва, не сразу поняли, не сразу уловили, а теперь уже поздно, но я знала — он свою жизнь подложил, чтобы меня вытащить, вот и я должна была поступить так же. Отдать должок. И когда Морана предложила, согласилась, не думая, какова будет расплата и вернется ли Сашка, светлый, веселый, добрый мой брат за такую цену. Но медлить нельзя было, отчима с матерью перед фактом поставили: отключать от системы жизнеобеспечения. День-два в нашем мире. Равнозначный обмен… Может, и помедлила бы я, да обронил отчим:

— Кто же знал, что Васька и ребенка в дом приведет, и его же и уведет!

— Не смей так говорить! — вскинулась мать.

Никогда меня особо не защищала, а тут не стерпела. Любила ведь отчима, очень любила, тише воды ниже травы в доме была, а тут… Зашипела сквозь зубы:

— Саша заводилой у них всегда был, нечего Ваську столько лет шпынять! Второго ребенка тоже найдешь за что корить?!

— Приблуда и есть приблуда. Взялась неизвестно откуда, да так и уйдет неизвестно куда.

Второго… прижав ладони к горящим щекам, повторяла я. А я, значит, приблуда? Нет-нет, я всегда знала, что отчим — не отец мне, терпела его строгость и ворчание, но мама…

Этот вечер отобрал у меня и маму. А когда чернильной ночью вновь постучала в стекло Морана, позвала за собой в иной мир, пообещав Сашкину душу из небытия вернуть — меня уже не удержать было. Может, и поплачет мама, но у нее новая жизнь под сердцем, дитя все утишит, все успокоит.

— Сколько же пройдет времени в этом мире, пока мы в вашем будем? — спросила я Морану.

— Нисколько, — холодно улыбнулась она. — Это сложно, но ради тебя, будущая ученица Кащея, можно и расстараться.

А как мне понравилась Морана, когда я ее первый раз увидела! Брови смоляные, глаза огненные, волосы без ветра вьются — и цвет дивный, не черный, а словно притихший торфяной пожар, что готов вот-вот разгореться. Она не спорила со мной, не обвиняла, не указывала — она показывала мне мир, учила азам колдовства. Как гадюку приласкать, как лешего отпугнуть, как умертвие напугать так, чтобы залез в свою или чужую могилу и носу из нее не показывал.

Глава 2. Марья Моревна

Вот как слег братишка в кому, так и появилась она. Когда я во всем себя винила, места себе не находила — все казалось, что мама и отчим косо смотрят, в болезни Сашки винят. Натягивала джинсы с дырками на коленях, красила волосы то в фиолетовый, то в красный. Но визита в больницу ни одного не пропустила.

Сначала попроще задания были от моей учительницы, потом — посложнее. Один раз Морана завела меня в лес, да и пропала. «Самой выбираться надо, если себя спасти не можешь, как брата спасешь?» и я ей верила, обдирала коленки, выворачивала душу, выискивая, где живая вода, где мертвая. Другой раз Морана, не долго думая, остановила сердце у зайчихи. У меня у самой чуть сердце не остановилось! Не знаю, как я воду угадала, ничего не показывало, где вода, дарующая жизнь, а где — смерть.

Ну, вспоминать все, так и то, как его тайну выкрала, как воспользовалась умениями, что он меня и научил. А Кащей не отвернулся.

— Ровно через год Кащей тебя проверять станет, — говаривала Морана. — И до этого множество испытаний тебя ждет, но через двенадцать месяцев он в дом свой тебя впустит. В Навь проклятую, где души томятся. А уж там и до смерти его рукой подать… А как убьёшь Кащея, так и откроем мы с тобой ворота Нави, так и выпустим все души, что там есть. И брата твоего — тоже!

Как Морана очаровала моих родителей, я не знаю. Может, правда морок навела, вот только что она — моя дальняя-предальняя родственница, поверил даже мой отчим. А может, дело решили звонкие монеты. Откуда они у Мораны, мне неведомо. Может, золото да драгоценные камни продала, а может, кого несчастного со свету сжила. Только обучение мое она в свои руки взяла. Мама отпустила с неохотой, а отчим только рад был. Не копейки не потратив, прослыл настоящим отцом. Устроил падчерицу в дорогущую школу. Не скажу, что легко было, но два года я там отучилась.

Однако все это мелочью показалось, когда Кащей меня в ученики взял. Светелка у меня своя была, что юношей, что девушек я чуралась, грудь подвязывала, а с лицом ненакрашенным меня и в старом мире за пацана держали. Особенно ежели очки пострашнее и потолще надеть, да бандану на длинные патлы нацепить. Отчим говорил, что ни один приличный мужчина меня никогда замуж не возьмет… Можно ли посчитать Кащея приличным, ни Явь ни Навь не ведает.

Да и ладно, лишь бы за девчонку не приняли!.. Но с помощью морока Мораны и вовсе все вопросы на языках замерзали, не успев с них сорваться.

Поначалу показалось, у Василисы Премудрой все тоже, что и в нашем мире. Та же школа, те же правила. И училась я от души. Мальчиком.

Только один раз я себя показала, когда солнцеворот отмечали. Мало ли, откуда взялась девица с пшеничной косой — и вновь спасибо Моране! — накрашенная слабо, но так, чтобы подчеркнуть резкую гордость черт, непонятно от кого доставшихся. Василиса Прекрасная нахмурилась тогда, но ничего не сказала, а уж Морана ей что нашептала, то мне неведомо. Впрочем, тут ее звали-величали Марьей Моревной, прекрасной королевной Нави, полноправной властительницей царства мертвых. Но то ли что-то с Кащеем у них не заладилось, то ли ключи она от дома потеряла, да только в Навь путь ей закрыт был. Видно, прогневила чем-то Кащея, хоть он редко выказывал похвалу, а обиду — и вовсе никогда.

Но танцевал он со мной так, словно больше никого в целом мире не было. Морану потом о незнакомке спрашивал, а та только плечами пожимала: мало ли на свете ясных девиц с лучистыми серыми глазами? Да, мой второй глаз она тоже под мороком спрятала, а Кащей не стал приподнимать магическую вуаль, хотя чуял ее, как я чуяла его интерес...

Но тут вновь стало не до воспоминаний, острое лезвие вошло под сердце.

— Она это специально! — раздался под ухом резкий и очень неприятный голос Мораны. С чего бы это?

Я, кажется, уже мертва должна была бы быть, но все еще здесь, ощущаю прелую влагу морового болота, гарь от реки Смородины и острую боль под сердцем. Морана дергает рукой, но тщетно. Не вытащить застрявшую иголку.

Я смеюсь, я не могу смеяться, мне мучительно больно это делать — но это же правда невероятно забавно! Сначала глаз, что так долго отравлял мне жизнь, помог видеть Навь во всей ее красе — и его гордого повелителя тоже, а потом и пластина, то сберегала мое никому не нужное сердце, приняла иголку, что смерть Кащея держит.

— Ага, — еле шепчу я. – Специально.

Кащей умен, очень умен, так пусть считает, что это я все заранее рассчитала, чем опять глупой ругать будет. Но, конечно же, не мне обмануть владетеля Нави.

— Глупая девчонка, что ты наделала! Зачем сердце свое подставила?

— Смерть твою поймать, — хриплю я и все-таки оседаю на землю. – Обещала ведь! Я обещала тебе, а обещания надо исполнять.

Кащей может как убивать одним касанием, так и лечить, так что рану под грудью он затягивает в момент, только щекотно, даже не больно. Плещет от души мертвой водой, потом – живой.

— Морана, — хриплю я, не видя ее рядом. — Где она?

— Тут стоит, больше не сдвинется, — с легкой прохладой в голосе говорит Кащей. — А вот с тобой повозиться придется.

Что убивать он меня не убьет, это я уже поняла. А что теперь? Теперь его смерть под моим сердцем лежит, запечатанная надежно. И что же это выходит?.. Я умру — и он умрет, и случится это в один день, если я сама в царство Нави не перейду?

Я же как думала, убить Кащея, открыть ворота Нави и выпустить души, избавить от мук. Да не все так просто оказалось, Морана мне самого главного не сказала, что я сама поняла: смерть нужна так же, как и жизнь, вечные муки — самое страшное, что может произойти с человеком.

— Так убьёшь? — тихо спрашиваю я.

— Никогда и не собирался, — отвечает Кащей, и я понимаю, что это правда. — А ведь нам идти надо, душу брата твоего искать. Морана говорит, сегодня - крайний срок. Давно бы сказала, глупая! Не страшно снова в Навь идти?

Поглядеть издалека на наши города — так куда страшнее, чем Навь поблазнится. Знаю я, стоит лишь перейти Калинов Мост, как изменится все, и дышать станет легко, и вместо топи болотной под ногами луг дикотравный расстелется, а вдалеке ждет Кащеев дворец — все как я люблю, из чистого дерева, в таком почивать легко. Голова не болит, а от колодезной воды мягкой никогда волосы не путаются и на солнце блестят. Сладко пахнет дымом осенним и кислинкой ягод поздних, и дрожат поздние цветочки сиренево-розовым маревом…

Только берег меня Кащей, никогда ни пить, ни есть не давал — всегда в терем Яви возвращал, к Василисе Премудрой.

— Куда собрался, Кащеюшка? — спрашивает Морана. Я, лежа в объятиях Кащея, поворачиваю голову. Стоит она, бедная, дернуться не может.

— Отпустишь? — тихо спрашиваю я его.

— Нет, — отвечает он также тихо, и непонятно, про кого говорит, то ли про морок, что он Морану опутал, то ли про меня и себя, неожиданно жизнью и смертью связанных. — На роду мне написано в смертную деву влюбиться, — гладит он упрямые мои волосы, — вот только никак не думал, что это ты окажешься.

Вот почему так злилась Морана!

— Ты же ту девушку, Аленушку любишь! — выговорила я и сама испугалась сказанного — а вдруг это правда?

— Любил бы по-настоящему, сражался бы за нее, или просто рядом постоял, когда Марья Моревна на ее любимом жениться решила. Что, Морана, любо тебе было за Иванушку-дурачка замуж выйти? — поднял он голову. — Отвечай! — хлестнул словами, как плетью, морока навьего добавив.

— Не любо, но проводником он был бы добрым. К тебе же народ бы и пошел! — блеснула глазами Морана.

— Не тебе судить! — сводит брови Кащей. — Всяк свой черед свою жизнь проживает, а уж если обрывать ее, то только чтобы от мук избавить, а не как ты — меж людьми ходить, раздоры да ссоры сеять, а потом ручки белые сложить и убийства ждать.

Правду говорит Кащей. Вспомнился мне один памятный вечер, когда дедушка — отец мамы моей — мучился, умирая, сам призывал к себе смерть. Я видела лишь черного ворона на окне, а потом — легкую улыбку на родном лице.

«Отмучился», — сказали про него. А может, муку ту снял кто? Уж не на себя ли взял?

— Третью невесту себе нашел, — смеётся Морана, да только невесёлый у нее смех выходит, горький. — Смотри, отнимут!

— Уж не ты ли? — вновь поднимает голову Кащей, перестав меня разглядывать жадно.

— Не я. А скажи-ка, что же на Алёнушке не остановился?

— Мог бы, да только не беру я насильно ни жизнь чужую, ни судьбу, — тихо произнес Кащей.

Вот и правда, вот за что полюбила. Вытер он слезу с моей щеки и поднял, поставил рядом с собой.

— Не могу я тебя, Василиса, к себе позвать. Душу свою потеряешь, домой не воротишься. Отвернулась от меня когда-то Аленушка не потому, что не любила, а потому что боялась.

— А я не боюсь!

Обласкала взглядом — серебристые волосы обнимает обруч с аметистами, широкие плечи укутаны в темно-синий плащ шелковый, все та же цепь, что навий мир держит, и кинжал с камнем огромным в навершии. И в глазах вся зелень мира и вечная синь неба.

— Никто меня у тебя не заберет! Ни даже Морана.

Слышу, смеется она.

— Не я у тебя ее заберу — они, — повела рукой Морана и рассмеялась пуще: рядом с нами двое людей оказались, девушка, смутно знакомая, и мужчина с пшеничными волосами, точь-в-точь как мне Морана на празднике делала. — Приглядись, владетель Нави — глаз-то живой — отцовый, ясный да лучистый. Личико белое, губки сахарные, брови — соболиные, вот только коса подкачала, черна, как ночь Нави, ведь пшеничной виделась!

— Мама говорит, раньше беленькой была, — выговорила я с трудом, сама не знаю зачем.

— А что почернела? — спросила Морана, а я лишь пожала плечами. — А так — это твой должок и мой подарочек тебе, теперь уже настоящий! Твоя суженая, Кащей! Бери, если можешь, да только разрешения у родителей испроси! Василиса, это Аленушка Ивановна и Иван-царевич. Родители твои!

Вот тут почернело перед глазами. Кащей закрыл меня собой, а двое, названные моей матерью и отцом, забились в невидимую преграду. Женщина, рыженькая да худенькая, больше на девушку обликом похожа, и мужчина — косая сажень в плечах, золотые кудри по ветру вьются, а кристально чистые глаза пристально смотрят с ясного лица красоты неписаной. Уж точно ли мои родители? Разве резкость черт от матери, а от отца что? Одни глаза.

— И про себя тоже все рассказала? А ты, Марья Моревна, не посовестилась ли украсть дитя невинное, в чужой мир на погибель бросить? — прищурился Кащей, а я уже не знала, на кого мне и смотреть. – Что скажешь, неправда?

— Много зла мне ее родители причинили, — усмехнулась красавица, — сначала Аленушка тебя отняла, а потом Иванушку ты у меня забрал. Ой, дурак-дураком оказался… как Иван-царевич, так и ты, Кащей!

— Мама? — пролепетала я. — Пусти ее, Кащей!

Поводит рукой Кащей, и пропадает невидимая стена.

— Дай наглядеться на тебя, доченька! – бросается ко мне рыжая женщина. – Ты правда его любишь?

— Мама, я правда его люблю!

— Каким ты его видишь, доченька? — ласково спросила незнакомая женщина. — Совсем-совсем юным?

— Нет-нет, — встрепенулась я. — Он, красивый… — глянула на Морану, а она усмехнулась нехорошо. — Кожа гладкая, волосы как спицы серебряные, но и морщины есть, они его не портят. Глаза умные и добрые.

— Добрые? — усмехнулся Кащей.

— Да! — с вызовом ответила я. — А у нее — злые! А лет по-нашему… — я откашлялась, не понимая, что теперь считать «нашим», — я бы ему тридцать пять дала.

— Значит, твой он, Василиса, — сникла Аленушка. — Явил он тебе не облик для очарования, а истинный свой. Но все же… Уйдешь в ним — душу ведь в Нави оставишь!

— Я не боюсь! — вскинула я подбородок. — Мне еще душу Саши, брата моего названного, найти надобно.

И вновь захолонуло сердце — ведь понятно было, одну душу отдать — одну душу погубить. А чью, как не мою? Так что хоть рядом с любимым постоять — уже в радость мне.

— Все посмеялись? Всё увидели? — недобро окинул взглядом Кащей людей и нелюдей. — Ну так пойдем мы.

— Доченька, не ходи с ним! — встрепенулась Аленушка.

— Моего разрешения вы не получите, — твердо ответил Иван-царевич, отец мой.

— Мне и не надобно, — усмехнулся Кащей и вновь стариком притворился.

Голова кружилась, шов под грудью чесался, а путь впереди был длинным, и чем закончится, неизвестно.

— Я плачу и твои долги, Аленушка. М-м-мама, — с трудом выговорила я. — Не поминайте лихом!

Обхватил меня Кащей, обернулся огромным вороном, хлопнул крыльями — и осталось позади и горькое откровение о собственной жизни, и Морана, и родители, что больше всего запереживали, что с Кащеем я осталась. Поплакать бы, так отвыкла я давно. Пожалеть себя? С чего бы, это дело вовсе непривычное.

— Где искать душу будем? — сквозь вой ветра спросила я Кащея, а тот лишь рассыпался птичьим граем вместо ответа.

Глава 3. Навь, Явь и непонятно что

Явь тоже не обычное место, непонятно, каким образом сохранившееся. Я не одну ночь пыталась вычленить созвездия, и все выходило, что мы где-то там же, где я и жила. Только в моем мире шумели города, летали самолеты… И все-таки место было иное.

Я что пронесла-то сюда — оружие. И даже пыталась стрелять из него. И ничего! Порох не воспламенялся вовсе, даже когда я выковыряла его и попробовала зажечь. Значит, здесь, в Яви-Нави, мы с Сашкой не смогли бы попасть в эпицентр взрыва, я бы осталась с обычным серыми глазами, а Сашка был бы жив-здоров… Кто знает.

Покружил Кащей над Явью, и над Навью оказался. Знакомое место!

Понравилась мне Навь сразу. Нет, я и раньше лес любила. Жили мы на окраине, а меня хлебом не корми, дай среди деревьев побегать. Однажды парни увязались, так знакомый леший их другой дорогой увел, больше и не подходили ко мне.

А если и подходили в городе, так чтобы чучелом назвать.

То ли дело в Нави! Воздух чист и ясен и дарит такую же чистоту душе и телу, краски полыхают, горят живым огнем, просят дать на них посмотреть. Правда, люди живут тут как в Средневековье, что в Яви, что в Нави. Хотя я не знаю, как они жили в Средневековье, только здесь, в Яви, Василиса не один раз брала меня на ярмарки. Дело хорошее, натуральный обмен и все такое, и никакой тебе химии вокруг, а из удобрений только перегной и навоз. Я, как осень пришла, все яблоками наесться не могла, до того сочные и вкусные, а уж морковка…

Конечно, оборотная сторона этого тоже была. Жили все не сказать, чтобы сильно богато. И болели нечасто, но — сильно. А уж магия… Может, и хорошо, что ей занимались только Василиса и Кащей, а более — никто. Василиса говорила, были у Кащея ученики, но давно, и жили они все в Яви, туда же и ушли. Потому как своих мертвяков хватало усыплять или, вот, к Навь отправлять, где им самое место.

Интересно все-таки, куда души из моего мира уходят? Моя вот тут приблудилась, и другого ей не надо.

Да, не сомневайтесь, мысли о самом банальном посещали меня не раз, тем паче, что в моем собственном мире я и на пятна Роршаха насмотрелась, и тестов не один десяток прошла, но все же откровенно больной меня даже там не считали, это отчиму по знакомству успокаивающее выписали в таких количествах, что я только пила и спала. И то. Видно, потому что он тоже медик. Хирург. Я не говорила? Сама не так давно узнала, хотя могла бы догадаться — руки он мыл не менее чем пять минут, чистоты требовал необычайной во всем. Уж не знаю, как у них Сашка появился.

И вот здрасьте-мордасьте! Опять в голове мысли не о том.

Летели мы, летели, мимо Яви, мимо Нави, а прилетели обратно в мой мир. Темно, глаз выколи… Я его по запаху сразу чую, кислота и в воздухе, и в воде. Душно, словно в предбаннике, и никого не видно. Домовые-то понятно, что давно из каменных домов разбежались, а вот леший один знакомый был, мог бы и показаться блудной дочери…

— Какой аромат! — не сдерживается Кащей. — А ты еще от моих болот нос воротила!

— Это наперво, — каюсь я. — Мы здесь Сашку искать будем?

— А ты думала, где душу брата твоего? Да почему ты решила, что он в Нави мучается?

— Морана сказала, — тяжело выговариваю я.

— Она тебе скажет, что ты услышать захочешь.

— А скажи ты, Кащей, — не могу я сдержаться, вдруг тут бросить решит. — Как связаны наши миры?

— Скажу, — хмуро смотрит он из-под сведенных бровей.

Привычно скелет показал, да меня этим уже не пронять, сама в ответ оскалилась не хуже и даже челюстью клацнула.

Ох, увидел бы кто! Ага, вовсе не за красоту я его полюбила! Это я все про себя с Мораной спорю, хотя давно уже надо перестать это делать.

— Сама-то определить пыталась? Пыталась, вижу.

— Без особого толку. То ли Урал, то ли Сибирь, звезды мне помогать отказались.

— Про Беломорье слышала? — спрашивает он.

Мне и страшно, и интересно до дрожи.

— Конечно!

— Так вот, ничего общего, — говорит он и шагает себе дальше по темной улице.

— А где вообще Навь и Явь?

— Внутри каждого живущего, — не очень понятно отвечает Кащей.

Хотя, что он вообще со мной разговаривает, уже можно считать невероятной удачей.

— Тут обычно фонари горели, — кручу я головой по знакомой улице. Хотя, спустя год, она мне кажется незнакомой. Может, ясени сильнее разрослись, может, я выросла…

— Теперь уже нет, — отвечает Кащей. Отодвигает рукой пьяную компанию, что пыталась к нам подойти, и торопится дальше. Я выворачиваю шею, глянуть, все ли живы. Ага, лежат друг на дружке, еле шевелятся.

А мне вперед торопиться надо.

Идет впереди меня Кащей, в черной одежде, длинный плащ за плечами развевается.

— Хорошо смотришься, — тихо хихикаю а, а он оборачивается и говорит:

— Должны же и у владетеля Нави быть маленькие слабости, — и смотрит в упор так, что у меня дыхание прерывается.

— Я — маленькая! — упрямо отвечаю я.

— Мальчиком ты мне меньше дерзила, — запахивает он плащ и шагает вперед.

— И куда мы идем?

— На кладбище, — доносится из-за широкой спины.

Я ежусь. Если честно, сунулась один раз, там такое вылезло, что в страшных снах не видела.

— Оно ведь у вас одно?

Я киваю, но Кащей как обычно все видит.

— А эти… наши мертвяки тебя послушают? — говорю я.

— Предстанут предо мной, как лист перед травой.

— Никогда не задумывалась об этой поговорке. С чего бы траве бояться листьев, а, Кащеюшка?

— Называй меня тут Кон-стан-тин! — холодным шепотом выговорил Кащей, вновь обернувшись, а аж в его грудь ткнулась, а края плаща хлестнули его по ногам.

— Слушаюсь, ваше величество, — киваю я по возможности важно.

То ли от того, что домой попала, то ли потому, что еле смерти избежала, я смеюсь до истерики. Может, потому что Кащей и наш мир как-то плохо сочетаются!

Бледные губы на миг искривила улыбка — она точно была! — но сразу спряталась.

— А что не вороном? — спрашиваю я.

— А все потому что, боюсь, ты тут, Василисушка, не разлетаешься. Ни девочкой, ни мальчиком. Я, конечно, мог бы тебя утащить в когтях, как в Нави. Интересно, как ты…

— Умоляю! Не надо. Это было непривычно, очень, — признаюсь я.

Но вот уже и ворота кладбища, в эту ночную пору запертые не только на ключ, но и обмотанные толстой цепью. Ночной сторож, словно что-то почуяв, приоткрывает дверь, бросая на мертвенно-белую землю желтый нехороший отблеск.

— Только не убивай никого, — шепчу я.

Кощей вздыхает.

— Я думал, ты понял… поняла, что я имею дело исключительно со смертью. Мне нет дела до живых, ну, почти, — скосил он глаза на меня.

— Может, я была самой живой изо всех твоих учениц, а?

Кощей не отвечает. Он даже не поднимает руку, лишь слегка склоняет голову к одному плечу — и цепь распадается на отдельные звенья, звенья парят в воздухе, слабо позвякивая, а потом тихо ложатся на зеленую травку. Правда, лунный лучик все же вырывается из его руки. Это или что другое, но сторож со стуком запахивает дверь, свет в окне пропадает напрочь. Слышится глухой протяжный звук.

— Смертный решил дверь припереть еще и шкафом, для надежности, — снисходит до пояснений Кащей. — Не уважают меня тут, подзабыли. Может, крышу на него уронить?

— Не надо, — шепчу я, хоть и думаю, что он шутит. Просто юмор такой, мрачноватый.

Трость в его руке превращается в посох, в навершии которого горит тот самый льдистый камень, то раньше полыхал на коротком кинжале. Короткий он для меча, но, как я помню, Кащей и кинжал свой неплохо использует. Стучит посохом по земле, вроде бы неслышно, но что-то ударяет по ушам, так что хочется прижать к ним руки.

— Ого! — вновь не сдерживаюсь я.

Шелест теперь уже раздается по всему кладбищу. Земля изнутри разрывается, каменные плиты сдвигаются, подчиняясь костяным рукам.

— Вот это Явь и Навь, когда они вместе, — уже безо всякого смеха выговаривает Кащей. — нравится тебе, Василисушка?

Я ежусь — и не от ночного холода.

— Вот что бывает, когда душа вовремя не покидает тело. Смертное тело при желании может удерживать душу очень долго…

Нет уж, вот это и впрямь было бы ужасно. Пусть Кащей забирает эти души, все же в Нави куда спокойнее. Может не очень удобно для тех, кто много грешил при жизни, но для обычных смертных — я уже как Кащей заговорила! — Навь, после того как они минуют Калинов мост, и он их в воды огненные реки Смородины не скинет, очень хорошо привечает. Болота моровые в зеленые луга оборачиваются, а кривые засохшие палки — крепкими дубами, где добрые души обитают.

Конечно, в Нави нет жизни, ничего не растет и не зреет, но и не опадает. Если кому хочется, ищут своих близких, если нет — находят новые семьи или живут отдельно. Кто и в Явь возвращается, на время, пока живет одно дерево. А уж заниматься любимым делом Кащей, слава Нави и Яви, никому не воспрещает.

Но вот так, цепляясь за кости, валяться в земле?..

— Сторожевой! — рявкает Кащей, дважды ударяя посохом.

Ну и ну!

Прибегает к нам впереди оравы полусгнивших мертвяков скелет, движимый паучьими ножками. Помню я эту тварь, от нее сломя голову убежала.

— Твоя работа, Кащей? — шепчу я.

— Тут у вас все без меня шевелится, Василисушка.

Мне неожиданно нравится это имя, а Кащей поясняет:

— Забегал я как-то, а тут некромант сам себя в череп загнал. Вот что значит не то и не тогда прочитать. Любопытный, как и ты. Видишь ли, у вас тут без зова никто не покажется.

— А мне казались, — с вызовом говорю я.

— Ты это ты, Василиса. Ты одним глазком, да все подмечаешь. Тебе даже я своем истинном облике показался. Кстати, почему прощения-то не просишь? Али не собиралась жизнь мою погубить?

— Собиралась, — покаялась я. — Но ведь когда иголку-то добыла, тебе ее и отдала.

Череп кланяется и клацает зубами, прерывая нашу задушевную беседу.

— Вот я его и приставил за мертвыми и полуживыми присматривать. Посмотри на эту девушку, — говорит он скелету.

Из изъеденной кожи на голове спускается червяк и залезает в левую, пустую глазницу, достает что-то похожее на глаз, таращатся на меня и червяк и одинокий глаз. Но я в Нави и не такое видела, так что смотрю не дрогнув.

— Забрать? — шамкает голова беззубым ртом.

— Не сейчас, — прохладно отвечает Кащей. — Александр, сын Валентина, внук Петра — ее брат.

— Не знаю я ни о каком брате, — глаз падает обратно в череп, червяк торопливо уползает под белесую прядь, свисающую с головы.

— Где он?! — трижды ударяет посохом Кащей и третий попадает точнехонько на хвост червяка.

— Морана, — шепчет червяк и выдергивает хвост из-под посоха Кащейского.

— Следовало догадаться! Василиса, не там мы ищем, а времени все меньше!

— Почему? Ведь Морана свернула время, — шепчу я.

— Это пока ты в Яви или в Нави! А если ты тут, то время течет как полагается. Нет, надо нам к истокам обратиться, — говорит Кащей, и слезы мои высыхают, не успев пролиться.

— К реке? — недоумеваю я.

— К брату твоему. Идти долго… Все-таки надо полет попробовать, боюсь я тут через пространство ходить. Я учил тебя, Василиса, хоть ты и не пробовала. Заклятье помнишь?

— Конечно! — в памяти тут же развернулась книга из человечьей кожи сделанная, высветились золотым светом слова обращения. Я повторяю их про себя, но нет, ничего не выходит, лишь только одно перо вырастает из ладони.

— Не веришь ты в себя, Василиса, — качает головой Кащей. — В других — веришь, в себя — нет. Сейчас мы это исправим.

Ого! Со свистом земля остается далеко внизу. Холодно, очень холодно, кругом туман, и тут земля начинает приближаться с ужасающей быстротой.

— Кащей! — кричу я. — Мы падаем?!

— Ага, — складывает он руки на груди. — И разобьемся. Давай уже, говори слова.

— Ты же можешь вороном стать!

— Могу, но не буду. Влюбленные должны погибать вместе, — скалится он не слишком добро. — Я в тебя верю, и ты в себя поверь!

Я вновь и вновь твержу заклинание, проговаривая про себя каждое слово, глупо махая руками в тяжелом упрямом воздухе. А земля все ближе, кресты уже видны, вот сейчас рухнем мы оба — и самое место владыке подземного царства и его непутевой ученице…

Я хочу что-то показать, но ловлю ветер в черные крылья. Пытаюсь что-то выдавить, но птицей, оказывается, разговаривать неудобно. И как Кащей говорил в облике ворона? Загадка.

Он наконец тоже оборачивается, закладывает вираж, на его голове сверкает холодными аметистами царский венец и пропадает. Я машу крыльями, от души радуясь, что нет ни ветра, ни дождя — иначе бы никакая магия не удержала бы меня в воздухе! — и поворачиваю в сторону больницы.

Идти долго, а лететь оказалось пару секунд. Правда, с приземлением я сплоховала — как раз в тополь, подле больницы растущий, со всего маху врезалась. Хорошо, ветки сами поймали в зеленую мягкую сеть, и упала я наземь уже девушкой. А там и знакомый домовой улыбается — и тут же отбегает. И кто испугался, неужели меня?

— О, красавица вернулась! — узнаю я отвратную местную компанию.

Все при больнице торчат, видимо, наркоту опять то ли купили, то ли выпросили.

И грозятся мне уже не ножом, пистолетом.

— Не трогайте эту девушку, — раздается позади знакомый строгий голос.

— Костя! — кричу я, оборачиваясь на вспышку. Нет, знаю я, что Кащей у нас и у них Бессмертный, но действие пистолета еще никто не отменял.

— Ты говорила, я не злой? — припоминает Кащей и так изысканно изогнутую бровь и сжимает в руке что-то. Вроде бы воздух, но мой обидчик вдыхает воздух, словно рыба, выброшенная на лед — без особого толку. Губы синеют, глаза выкатываются.

— Отпусти его, Кащей, — шепчу я. — Пусть идет на все четыре стороны. Ой, то есть, не надо!

— Слово сказано, Василисушка, — вежливо отвечает он и разжимает ладонь, в которой, я уверена, только что билось чужое сердце.

Парень падает на спину, и откатывается действительно на четыре стороны.

— Поможешь кому-то от души, вновь целым станешь, — говорит Кащей. — пойдем, Василиса. Молодые люди, у вас еще есть вопросы?

Ладонь его окровавлена, взгляд холоден. «Молодые люди» убегают так, что подметки сверкают.

— Фьють, — свистит Кащей, и домовой, сбежавший под тополь, бочком-бочком возвращается обратно. — Что, Федор, тяжело тебе тут?

— Ничего, привык я, — чешет затылок невысокий домовой. Мой первый знакомый из мира Яви.

— К брату ее проведешь? — спрашивает Кащей.

— Легче легкого! — задиристо выдает домовой.

Не знать, что может через стены проходить, так обычный деревенский мужичонка в картузе, только невысокий совсем, но ведь и такие тоже встречаются. Меня он всегда к Саше провожал.

И вот мы уже рядом с братом. Поднимается что-то. Помогая Саше дышать, а сам он шнурами обмотан, словно в паучьи сети попал.

— Похожи, — смотрит Кащей то на него, то на меня.

— Мы не родные, — выговариваю я, гладя холодную руку брата.

— Да знаю, все равно похожи. Отойди. — приказывает он.

Тихо, но я подчиняюсь. Как и тому, что по утрам он всегда ворчит, и что будить его надо крепкой чашкой горячего желудевого напитка. Если мы тут задержимся, попробует ли Кащей кофе местное? Вряд ли, выплюнет наверняка.

С этой странной мыслью я смотрю, как он кладет широкие длинные ладони на грудь Саши и сразу убирает их.

— Нет, не заморозил, — отвечает он мне на незаданный вопрос. — И души его здесь нет. Нет ни в Яви, ни в Нави… — Кащей задумывается. — А вот душа его огненно-алая, ее было бы хорошо видно.

— Кащей! — кричу я. А мысли в голове самые глупые. Что признавалась я в любви один раз, а он и вовсе не говорил. И конечно же, мы не целовались ни разу. И что у меня под сердцем все еще его жизнь и смерть, а не ее ли потребует Морана? Моей-то теперь ей определенно будет мало.

— Ярко-алый кулон висит на груди у Марьи Моревны. Прости, что не доглядела.

Жизнь и смерть моего брата были все время рядом! Так близко, а я и не уловила, не поняла!

Еще бы я поняла, как мы обратно в тереме Василисы оказались. Марья Моревна, заморская королевна, неожиданно сидела не в тереме, где мы ее оставили, а в цепях. Ни присесть толком, ни прилечь. Но мне ее совсем не жалко было.

— Я не знаю, что у вас с ней за дела, — начала Василиса Премудрая, не вставая со скамьи. — Но мне не понравилось, что Морана то в одно место просится срочно, то в другое. Уж заклятие за железо я сделать могу, ни один молот не откроет, ни один зуб не отгрызет, хоть она и пыталась, — усмехается Василиса.

— Благодарю тебя, Василиса Премудрая, — изящно склоняет голову перед ней мой Кащей. — Не вижу я кулона на ее груди ярко-алого. Не видала ли ты его?

— Вроде был на ней, — присматривается Василиса к пленнице. — А сейчас не вижу.

— Где душа моего брата, отвечай! — не выдерживаю я.

— Нигде. Кольцо времени распалось, год миновал. На восходе помрет твой брат. Можешь еще успеть на похороны, — нехорошо усмехается Морана, а мое сердце почти останавливается.

И тут по полу разносится топоток детских ножек. Нет, не детских, это Гоня нашлась! Как мы с Гоней познакомились, то я позже расскажу.

Морана шипит от злости, потому что в ручке у Гони горит алым огнем ее кулон.

— В воду, в воду бросила, — торопливо твердит Гоня и протягивает кулон Кащею. — Водяной нашел, Кикиморе передал, а та поняла — василисина вещь это.

— Василиса, рассуди с Мораной по совести, — тихо говорит Кащей. — Я скопил слишком много злобы, чтобы решить все правильно. А нам с Василисой нужно успеть до восхода. Спасибо тебе, Гоня, до смерти не забуду.

Кащей присаживается, черный бархат плаща метет пол светелки. Протягивает руку и раскрывает ладонь. Гоня прижимает к себе кулон, с сомнением смотрит на Кащея, затем поднимает взгляд на меня.

— Отдай, Гоня, — прошу я, но та прижимает кулон к груди. Кто знает, что на уме у куколки?

— Я отдам, а ты убежишь? — шипит она.

— Да-а-а! Не отдавай! — взвизгивает Морана так, словно с нее заживо кожу сдирают. — Он мой, Кащей — мо-о-ой!

— Кулон или Кащей? — ошеломленно спрашивает Гоня и пятится этак бочком.

— Оба, тряпка ты говорящая!

— Отдай кулон Кащею, — повелительно произносит Василиса, в честь которой меня назвали, и Гоня протягивает Кащею кулон.

— Я вскоре вернусь, Василиса, — говорит Кащей, сжимает в одной руке кулон, другой — обнимает меня.

Все меняется так быстро, что меня тошнит.

— Прости, Василисушка, поторопиться пришлось, — привычно прохладно говорит Кащей.

Ему, конечно, ничего не сделалось.

Я промаргиваюсь, стирая слезы — мы вновь в комнате, где мой брат лежит. Лежал — а теперь пустая, аккуратно заправленная кровать.

— Его нет! — кричу я и бью по кровати. — Сколько здесь прошло, еще год? — меня бросает в холодный пот. За больничными окнами созревает рассвет, но какого дня?

— Мы все в том же дне, все то же утро. Далеко его увезти не могли, — Кащей все же пошатывается, и он не железный.

Но мы встаем оба, выходим — и видим больничную каталку, которую заворачивают за угол два бравых медбрата.

— Стойте! — кричу я, но не могу сказать ни слова. — Кащей, прошу, умоляю!

Кащей смотрит на меня и бежит вперед. Или не бежит, так как ноги его не касаются земли. Я ничего не вижу, какой-то шум, затем все стихает, и больше ничего.

— Каще… Костя! — отчаянно зову я.

Каталка стучит так, словно она упала. Очень худой мальчик, осторожно шагая, идет ко мне. Черные волосы лежат на плечах, ясные зеленые глаза, горбинка на носу, запавшие щеки…

— Васька, — с недоверием в голосе говорит он. — А ты чего на полу валяешься? Что, родители сильно ругали? Васька, ты плачешь чего? И знаешь, ты какая-то очень взрослая.

— Сашка, с тобой никого не было? Там, — всхлипываю я, — за поворотом, никого нет?

— Врач какой-то был странный, почему-то в черной одежде, — Сашка отводит от груди руку с зажатым в ней листочком. — Коснулся — и мне сразу легче стало. Тут бумагу вот просил тебе передать.

Я поднимаюсь с пола с трудом, словно это не Сашка, а я вышла из комы.

Становится очень шумно и много народу, Сашку тут же куда-то уводят.

— Отключили же, — слышу я краем уха. — Это чудо какое-то!

Слышу голоса матери и отчима, отхожу в сторону — я хорошо умею притворяться невидимой — и открываю письмо. Но уже только держа его в руке, я понимаю, что написал мне Кащей.

Он скажет, что вернется один. Он не желает, чтобы я погубила себя в Нави. Он не думает, что мне там будет хорошо. Он знает, что я буду искать пути в Явь и Навь, и никогда не найду.

Он не напишет только, что любит. Но иногда слова излишни…

Глава 4. Все в прошлом

— Доченька, — обнимает меня мама. – Саша очнулся! Все доктора говорят, что этого быть не могло!

— Валентин Викторович, простите меня, — говорю я насторожившемуся отчиму. – Я вела себя отвратительно. Я благодарна вам за все.

Мама рыдает еще сильнее. Брата выписывают из больницы спустя две недели. Я и впрямь ищу дорогу туда, где я провела прошлый год, уложившийся в один день моего мира. И правда не могу найти…

И вспоминаю все, что случилось со мной за этот невероятный год.

Саламандра, оказывается, прекрасно работает у Василисы Премудрой в качестве вытяжки, предостращает мелкие взрывы и даже может вернуть то, что утеряно или сожжено – но только в течение краткого времени.

Наверное, если бы Морана подробнее объяснила бы, что мне грозит, я бы отказалась сразу и наотрез. Убежала бы куда глаза глядят от такого позора. Нет, меня хоть и сторонились, в мужские компании брали, что у них между ног болтается, мне известно было. И купались часто голыми, и к стеночке отходили, чтобы нужду справить.

Но когда это безобразие у тебя самой находится, когда совсем другой коленкор.

«Одним глазком на другой мир посмотришь, — усмехалась Морана. – Кто бы отказался? Ловцы Беловодья точно бы душу заложили».

— Почему тогда лешие и русалки тут, в нашем мире живут? – недоумевала я.

— Потому что они самые непривередливые, и потому что им деваться некуда. Те, что остались здесь, когда наши миры разъединились, смогли они ни в Яви, ни в Нави спрятаться, — отвечала Морана. – У нас всей этой техники просто быть не может.

А почему быть не может, не сказала. А про смерть Кащея много раз повторяла.

«На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — игла, — смерть Кощея, — напевно говорит Морана.

— Мне всегда больше всего было непонятно про зайца, — хмыкаю я. – кто и куда ему утку-то засунул?

Морана тяжело вздыхает.

— Звери это волшебные, неживые. У вас вот в одной машине сразу много людей перевозят, и ничего, тебя это не удивляет. А ведь у всего неживого тоже душа есть…

— Но это же сказки, — не удержалась я. – И потом, если уж Кащей Бессмертный знает, где его смерть, неужели не догадается перепрятать?

— А если не может? – подбоченилась Морана. – К тому же иногда прятать лучше прямо под чужим носом. Длинным любопытным без меры носом! – коснулась она моего. – Я все про него знаю, однажды он у меня… — и замолчала.

— Сидел триста лет в цепях, а потом ка-а-ак воды напился, и с цепи той сорвался?

— Почти. Думаешь все, что в памяти людей сохранилось, все правда?

— Не все, но кое-что отыскать можно.

— Не зря я тебя стрельбе обучала. Этому делу у вас лучше всего учат.

Вытащила арбалет и сует его мне, как ни в чем не бывало.

— Кащей меня за потерянной душой отправил, — слабо возражаю я.

— Вот и найдешь его душу! Разве она не потеряна? Или ты что, забыла, зачем сюда попала? Хочешь вернуться на похороны брата? Так я могу! – разошлась Морана. Черные волосы разметались по плечам, словно змейки, кроваво-красный рот изогнулся неприятно.

Нет уж, чего я точно не хотела тогда, так брата окончательно потерять. Алым огнем сверкнула на солнце подвеска, словно о чем-то предупредить меня хотела.

— Что означит «на море-окияне», если тут одни болота? – спрашиваю я, принимая арбалет.

— А то и значит. Думай, Васька.

— Соленая вода? Но где ее искать?

— Неплохо. Доходишь до истока реки Смородины, бросаешь в воду соль, — протягивает мне Морана мешочек, — островок тебе и откроется. – Ну а замки открывать ты, я помню, и без меня хорошо умеешь. Если что, используй собственную кровь, она лучше всего со всем справится.

— Но ведь… тогда я навсегда в Нави останусь, — ошарашенно отвечаю я.

— И то верно! – смеется Морана. – Правила ты хорошо выучил, хотя чего тебе бояться? – смотрит пристально. – Только радоваться, что с Кащеем останешься. Нет?.. Значит, что иное надо попробовать. Ну тогда сруби замок тем кинжалом, что тебе Кащей подарил. Почему?

— Раз он сам свою смерть прятал, значит, его оружие только и может открыть его засов.

— И еще та рука, что держит кинжал, должна принадлежать той, что этот кинжал подарили. Добром. Так что дерзай, спасай брата! Помни, он где-то тут мается, тяжело ему без тела, мучается он. Убьем Кащея, откроем ворота Нави, вот душа в тело и вернется… — Морана смолкает, оборачивается, в пол владетелю Нави кланяется, что издалека показаться решил.

— Ты еще здесь, Василий?! – говорит мне мой учитель. – А ну брысь душу неприкаянную искать! А ты, Морана, иди, Василиса Премудрая с тобой поговорить желает.

Я ежусь. Уж кого-кого, а вот Василису я боялась до жути.

Путь-дорога до Калинова моста была мне знакома, не единожды с Кащеем ходила, но одной добираться еще ни разу не приходилось. Да и пить-есть подле огненных вод реки Смородины тоже не стоит, так что набрала я себе котомку полную еды и питья. Скрепя сердце, попрощалась с Василисой Премудрой, что в лоб меня поцеловала. Если все получится, но не вернуться мне сюда, а уже домой, брата встречать.

Вечером ни Навь, и Явь особливо не приветлива. Как туда добраться, я заранее разведала – тропинка вилась как раз от кикиморы моей знакомой до самой речки Смородины.

До утра как раз и дошла. Уверена, помогла мне зеленая водная нечисть, не зря я ей от тины болотную заводь очистила. И тут же одернула себя – негоже ученице Кащея ждать чего-то от собственных дел, как добрых, так и злых.

Отодвинула особо густые еловые лапы – и вот она тебе, стоит на курьей ножке избушка.

— Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Ух, обрадовалась я, что простые эти слова вспомнила. Поднялась избушка, выпрямила одну ногу – да как пнет меня другой, еще более костлявой! Улетела я дальше, чем вижу, хорошо, Водяной принял взметнувшейся вверх волной, уложил на травку и примочку из водорослей на голову прилепил.

Вернулась я обратно, стоит избушка уже на двух ногах, а в проеме – бабка старая, на ладан дышит, а на плече у нее тряпичная игрушка смотрит так, как не каждый человек смотрит.

— Это вы — баба Яга? — говорю я осторожно, на избушку и ее строптивые ножки осторожно поглядывая.

— Заходи, дитятко, — приглашает старушка. – Что, опять сестрица испытание устраивает?

Подошла я с опаской. Одна громадная нога вздернулась – тут я и вовсе остановилась, но она только почесала другую, а потом все замерла. Сверху веревочная лесенка упала, я ухватилась за нее и вскарабкалась.

— Прости, баба Яга, что не приветила твою избушку как подобает. У нас вроде бы так записано.

— Так да не так, — закрыла за мной дверь бабка. – Здороваться тебя не учили, нечисть ты подзаборная?

— Я как бы… — откашлялась я.

— Еще бы костяной ногой обозвала! – проворчала тряпичная куколка на ее плече.

— Помолчи, Гоня! – выговорила ей старушка.

Вот тогда я и узнала, кто такая эта Гоня!

— Еще раз простите, — поклонилась я в пол. – Здоровья вам и лет немерено. Привет вам от сестры вашей….

— Так я и думала, — перебила меня бабка, — что это Васька развлекается.

— Я Васька, а она — Василиса Премудрая. Я — Кащея Бессмертного ученик, — тихо ответила я. – Он меня за неприкаянной душой и послал.

— Сколько ты в услужении? – прищурилась она, не разгибая спины.

В услужении так в услужении, я решила не перебивать.

— На днях год будет.

— Славно держишься, от него все на первый месяц сбегают.

— А я выносливая! И сварливым нравом меня не запугаешь! Зато он все делает ловко, и поясняет хорошо, а что строг, так это…

Тут я сама себя оборвала, так как поняла неожиданно, что Кащея хвалить начала. Да перед кем, перед бабой Ягой!

— Влюбилась-влюбилась! – тряпичная куколка слетела с плеча старушки, заскакала вокруг меня. – Я этот огонь завсегда вижу! Подари, погреюсь, тебе ведь незачем, сама не знала, что любишь?!

— Нет! – ответила я раньше, чем поняла сказанное.

Люблю?! Кащея? Вот еще! Щеки заполыхали так, что до корней волос загорелась кожа.

— Дай посмотрю на тебя внимательно, — бабка повернула меня к свечам, что левая стена была заставлена. – Кого-то ты мне сильно напоминаешь.

Гоня подпрыгнула обратно, забралась на согбенную спину, зашептала что-то в ухо старушке.

— Думаешь? Хм, ну пусть сами разбираются.

Гоня закивала, а потом упала с плеча бабы Яги, словно силы лишилась.

— Вот же вредная какая! – баба Яга подняла Гоню, отряхнула подол и положила на печь. – ну пускай греется, ветошью прикидывается. Есть-то хочешь, красна девица?

— Как вы догадались? Только не говорите никому! – взмолилась я.

Да как же так? На всех морок Мораны подействовал, кроме этой старухи!

Баба Яга подхватила ухват, вытащила из печки горшочек, да так ловко, что я засмотрелась.

— Как зовут-то? Только честно, при рождении.

— При рождении не знаю, а зовут Василисой.

— Некому мне тут особо разговаривать, только чую я, недолго тебе осталось мальчиком перед всеми ходить. Так что готовься, что обман твой скоро всем ясен будет. Ешь-ешь, — выложила она еду в деревянную тарелку.

Куски мяса, овощи и грибы.

Я попробовала осторожно, а баба Яга прищурилась:

— А если отрава?

— Нет тут никакой отравы.

— Молодец, ученик-ученица, все верно поняла. Ешь давай, на здоровье.

Я осторожно пробую, дуя на ложку – есть из деревянной посуды особое удовольствие! – и уплетаю все.

Да, что мне нравится в этой жизни, так невероятно вкусная еда. Еще воздух, такой чистый, что хочется вдыхать и вдыхать, словно его и нет вовсе. И запахи – вот потянуло из леса цветами ночными, горечью хвои, тяжестью прелой листвы… Я знаю, от кого так пахнет. И еще – грустью.

Сам собой Кащей вспомнился, и мой собственный путь. И еще цветы, что мне оставлял кто-то каждое утро под дверью, и хрустальную лилию, что я спрятала в этой котомке.

И закапали в тарелку слезы. И я взяла, и все бабе Яге и выложила.

— Может, рассказать Василисе?

— Можно, — пропищала Гоня, как-то с печи на стол переползшая.

— Помолчи, мелюзга, — махнула не нее рукой баба Яга. – Не справится она с Мораной, раз уж та, разобиженная, и правда Кащея сжить со свету решила. Говори мне всю правду, как на духу! – прикрикнула она.

— Не верю я ей, не вернется мой брат. А открыть двери Нави – это же смерть всему миру. Теперь я это ясно понимаю. Не знаю, кто, кроме Кащея, все это удержать сможет.

Твердо решила я Кащея не убивать, когда бабе Яге во всем призналась. И на душе спокойнее стало, словно все мысли и чувства наконец пришли в равновесие. Хотя впереди была только тьма непроглядная.

— Смородина! – открыв окошко, позвала баба Яга. – Поди сюды, разговор есть.

— Если опять про засолку, то я лучше тут, у речки поброжу, — донесся издалека чей-то голос.

— Тут Кащея извести хотят! – доложила Гоня.

Только холодом подуло, как напротив меня очутилась дева красоты неписанной. Гармония царила во всех ее чертах, глаза мои смотрели, а душа радовалась. Даже то, что ее рука сжимала мое горло, почему-то не огорчало.

Гоня подскочила на плечо деве, зашептала что-то, и та разжала руку.

— Да, не эта, так другая. А эта, кажется… — дева-Смородина немного повернула голову к левому плечу. – И как Кащей просмотрел?

— Что, что я не мальчик?

— Просмотрел, что полюбил снова. То-то все в Нави лучше стало. Знаешь, Василиса, он мог сделать Навь любой, и она действительно жуткая для тех, кто эту жуть заслужил. А сейчас там стало совсем хорошо, как у него на душе. Только печально да. Нет, нельзя тебя убивать. И его убивать нельзя.

— Ты внимательнее к ней присмотрись, — буркает баба Яга.

— Да я уже все увидела, — тихо отвечает дева-Смородина. – тут и не захочешь, а влюбишься.

Что-то они знают, определенно знают, а сказать не хотят!

— Морана знает, где смерть Кащея лежит, — говорю я.

— Перепрятать надо, надо перепрятать! – бормочет Гоня.

— Иди-ка ты и, правда, вытащи смерть Кащееву. Давно она на одном месте лежит, — произносит дева-Смородина и гладит меня по щеке. – Жаль, поговорить с ним не смогу, слушать не станет.

— А кого станет слушать?

— И уж точно не меня и не тебя. Может, себя, может, сердце ему подскажет. А может, убьет он тебя. Ты готова умереть за него?

— Да, готова, — вырвалось у меня.

— Гоню ей отдай, — вымолвила дева и пропала.

— Эх, даже чаю не попила, — пригорюнилась баба Яга. – А ты пей, Василиса. Жаль мне с Гоней прощаться…

— Я верну, — кладу я игрушку тряпичную в походную суму.

— Нет, она не вернется, — говорит баба Яга. – Вижу я, что теперь Гоня – не моя и не твоя забота.

Уже невестится восход, и я шагаю дальше, вдоль берега, и огненные языки реки Смородины не обжигают моих ног. К полудню добралась я и до истока, казалось, дальше идти придется, а вот вышло быстро. Может, помог кто, но эту мысль я сразу отбросила. И так кто только мне не помогал! Я забиралась в гору, значит, обратно с горы идти придется.

Я бросаю горсточку соли в исток, он расширяется так быстро, что я уже по колено в воде, по пояс, вот вода захлестывает меня. Но это было, уже было – Кащей проверял меня, и я проговариваю заклинание, и иду по воде – это легко, особенно тут, рядом с Навью, только на другой стороне.

Особо ничего не видно, но вот наконец вдали показывается остров, а на нем громадный дуб. Я ступаю на песчаный берег и задираю голову, иначе кроны не разглядеть.

Гоня толкает меня в руку, дает боб.

— Ладно, попробуем, — говорю я сама себе, бросаю боб со словами роста.

Боб лезет из земли, растет, расправляет лепестки и устремляется вверх. Я еле успеваю ухватиться за усики – не поймаешь, все, растение убежит без тебя.

Странно, вроде бы плескался тут маленький ручеек, а вот уже ни когца ни края морю-океану не видно. Загляделась я и еле крону не пропустила. Спрыгнула на нее, еле за ветку ухватиться сумела, а боб выше полез, да еще толще стал. Кажется, вот-вот за облако ухватится, ан нет, пожух враз, опал вниз сизым пеплом. Вот так скороспелки и умирают. Я ползу по ветке к стволу, уже издалека видя сундук. Арбалет падает прямо в огненные воды моря-окияна.

— Что там у нас в сундуке? – говорю я скорее для самой себя.

Кинжал, что Кащей подарил мне, режет цепи как масло. Осторожно поддеваю замок, чтобы не уронить небольшой по размеру сундук. Я откидываю крышку.

— За-а-яц, — недоуменно тянет Гоня. – Как?

Я знаю, что это такое. Забавно выглядит, наверное, но я поворачиваю ключик в спине у механического зайца. Он не прыгает, как я думала, лишь качает мордой и приоткрывает рот.

— Осторожно, Василиса! – взвизгивает Гоня, и я прыгаю за вылетающей изо рта механического зайца уткой.

Магия расширения – самая сложная. Вниз лучше не смотреть, это очень высоко, и, видимо, волны уже раскалены. Огромная утка плавно понимает и опускает большие крылья, но я промахиваюсь и вцепляюсь ей в хвост.

Мои ноги почти касаются горячих волн. Я взвизгиваю и подтягиваю их, но утка из искусственных перьев тяжелая, она вот-вот коснется воды!

— Лети же быстрее, — приказываю я утке, и та, неожиданно послушав, ускоряет свой ход. — И выше! – уже осознанно приказываю я. – быстрее, еще быстрее, — оживляю я неживое.

Мы почти дотягиваем до берега. Вот, наверное, видок со стороны!

И вот мы плавно приземляемся на берегу.

— Дорогая уточка, нам бы получить от вас яичко, — чешу я опустившуюся ко мне шейку. Ну не убивать же ее?

Квохтает уточка не слишком понятно.

— Согрей песочек, — советует Гоня. – Хорошо ей яичко тебе дарить.

Точно! Я присаживаюсь, касаюсь руками прибрежного песка, и он теплеет под моими ладонями.

Уточка присаживается, вертит хвостиком, потом встает – и на песке желтеет золотое яичко.

— Кря? – вопросительно смотрит она на меня.

— Ты свободна от всего, лети в небо! – приказываю я ей.

И она взлетает. Я еле удерживаю яичко в руке – такой поднимается ветер. Она машет крыльями и пропадает в облаках. Если вам когда-нибудь попадется громадная утка размером с птеродактиля – не убивайте ее, пожалуйста!

Не успеваю я подумать, что делать дальше, не успеваю применить никакую магию, как с треском разрывается пространство. Ох, как грубо, зато эффективно…

Глава 5. Все в настоящем

Я знала, что Морана меня предаст, не знала только, когда.

— Нашей сделке конец, — бросает она мне и поворачивается к Кащею. – Я тебе говорила, что этот ученик твоей смерти жаждет. Странно, что ты не заметил. Ты так приблизил его к себе, доверял, рассказал то, что не говорил никому, лечил его, когда он чуть было не умер!

Кащей смотрит на меня и молчит. Потом все-таки спрашивает:

— Это правда?

— Правда, — честно отвечаю я.

— Убей! – повторяет как заклинание Морана. Черные волосы вьются по ветру змеями. Обычно я успокаиваю их, но не этих.

— Убей… — повторяю я. Может, и правда, незачем мне жить!

— Вот! – показываю я иголку Кащею. – Я и правда выполнил твое задание.

Убить его, чтобы спасти брата. Весь этот год мне подобный обмен казался равнозначным, но теперь сомнения зашевелились в душе, выползли, обвили сознание, как плющ обвивает могучее дерево.

— Ломай его жизнь, — шепчет мне Морана.

— Ты хотел убить меня? Ты для этого в ученики поступал, чтобы смерть мою найти? — щурится Кащей, и нет никакой приязни в его облике.

И лишь горькое осознание, что не я первый ученик, что его предал, и не последний. И опускается рука.

— Да, — говорю я и протягиваю ему иголку. – Вот душа неприкаянная, надо ей новое место найти.

— Убей, — шепчет Морана, переменившись в лице. Кулаки сжимает – сама бы меня сейчас и придушила! – Убей этого обманщика! – не знает, что уже и сказать, чтобы меня уничтожить…

А потом произошло то, что произошло. А как все хорошо начиналось!

Вновь кружится в памяти все мое обучение.

Сначала Кащей, на мой взгляд, совершенно бессмысленные задания мне давал. То дворец его деревянный, что в Яви отдельно ото всех стоит, отдраить до блеска, но воды колодезной натаскать. Лишь потом я поняла, когда то, что я вымыла, мгновенно пачкаться стало, а бак, как воды налью, так снова сухим становился.

Я, конечно, дома мало чем матери помогала, но белоручкой уж никогда не была. Я узнала потом, что у Василисы Премудрой так порой половина пришедших уходило – ну конечно же, если принцессы ничего тяжелее ложки в руках не держали, трудно сдержаться и не уйти. А вот темным наукам, кроме меня, уже давно никто не обучался.

Эх, жалела я лишь о том, что губок тут нормальных нет, чтобы Фейри там налить от души и отдраить всю эту деревянную красоту, а затем зубной пастой – медные ручки. А потом, да, об экологии задумалась, и куда течет вся эта красота? Я и мелом могу металл дочиста отдраить, а деревянные стены – мелкой щеточкой отчистить. Видно, давно тут никто не жил, раз даже пауки завелись, а вот домовой пропал. С трудом его на молочко с медом выманила.

Отозвался он не сразу, но порядок помог навести. Пока убиралась, по его просьбе перебрала всех, кого обидела. Отчима вспомнила и мамин рассказ. Вроде и не любил он меня особо, но, когда потерялась, искать первым бросился. Я даже побояться призналась, что не потерялась, а куда глаза убежала, а потом все же вернулась. Может, отчим просто не умел выражать свои чувства? А что в сердцах обозвал, так всякое бывает, иной раз и не так выругаешься. Самой на душе потеплело, как всех простила, тут и дом словно бы краше стал. И никто подножку больше не ставил, когда с полным ведром грязной воды шла, и вещи сами стали на свои места возвращаться. Чудеса, да и только.

А потом, когда уже руки до земли вытянулись, а воды в баке все не прибавлялось, водяного позвала, как могла. Вроде бы и приговорку нашу упомянула, и подол не замочила — ха, откуда у меня подол, раз в штанах хожу! — и от нашей одинокой русалки Светы привет передала. А он вытащил зеленую руку в тине – и меня головой в омут окунул. Думала, не выберусь, воды вдоволь нахлебалась. Нет, сам вытащил, и давай болтать, пузыри пуская. Мол, не помнит он никакую русалку, и вообще, окунул для порядка. Ато никто не приходит, даже Василиса, хоть и Премудрая, так могла бы у него чему и поучиться, так даже просто поболтать ему не с кем, и учеников-то никого не берет, ни напугать ему бедному, никого теперь нельзя.

А потом, когда я от воды отплёвывалась да навещать его пообещалась да пугаться со знанием дела, волосы зеленые расчесал и приказал наперво его любимую пропавшую кикимору вызволить. Мол, шутки он с водой в теремке Кащея шутит, чтобы внимание к себе привлечь…

Если Водяной любит болота, то кикимору наперво в чистой воде искать надо. Пошла я по ручью, все камешки переворачивала, вот и нашла болезную. Выползла та, потерла коричневую мордочку и ножку попросил размять, что придавило. Вот она и вредничала, воды не давала.

С водными созданиями я еще в своем мире дружила, ножку помяла как заправский теломяк по местному или массажист по нашему. Волосы ей расчесала и в косу заплела. Так кикимора мне еще и подмогу пообещала!

Все это мелкие задачки, я их на раз решала. Василиса учила меня светлой магии – как живую воду применять, что пуще золота ценилась, как и когда лечебные травы собирать, как раны заговаривать, как злыдней выводить. А я и не знала, что такие бывают! Растирала сухие корешки в ступке и повторяла про себя все, что вижу и слышу. На память я никогда не жаловалась, знания всегда впитывала как губка, вот и пригодилось теперь.

Василиса следила за мной пристально, а когда я ловко подхватила у пола ее горшок с варевом, сказала:

— Не знаю, откуда ты, юноша, вижу и свет в тебе, и ночь, и очень надеюсь, что свет возобладает. В чуть чего сердце свое слушай, оно во всех делах лучший советчик. Если будешь ты пробегать у истоков реки Смородины, передавай привет сестрице моей, бабе Яге… Сильный ты, Василий, давно я такой силы не видела. А та, что ей владела, отдалилась от нас, семьей обзавелась, домашние хлопоты, а потом такая потеря… Понятно, что не до ведовства ей, дом бы держать, царство супружнее, да мужа с сыновьями поднимать. В ней тоже и свет и тьма боролись, как в каждом из нас, но свет возобладал. А вот только Навь все сильнее становится, словно распирает ее изнутри, и кто теперь удержит мир мертвых от вторжения в мир живых, неизвестно. Глупые те, кто думают, что хоть кому-то от этого хорошо станет, — глядя в никуда, говорила наставница, словно давно это мысли ее мучили. – Навь и Явь хороши, когда отдельно существуют…

Замолчала Василиса Премудрая и ушла от нас, что за потеря и кто такая эта ученица, так и не договорила, а я и спрашивать не стала. Больше напугалась, что она меня увидела насквозь, но вроде бы пока берег меня морок, Морана свое дело знает.

Соседка моя, единственная ученица Василисы, шепнула, хоть я ее особо не спрашивала, что лишилась вроде бы эта самая недостижимая по волшбе Алена, первенца, дочки-красавицы, искала долго, всю Явь и Навь протрясла, чуть было себя не погубила. Потом болела долго, а потом у них детки пошли, сынки один краше другого. А душа, видать, все равно не успокоилась.

— Странно, что ты не знаешь, — удивилась она, а я пнем глухим прикинулась. Мол, до нас новости плохо доходят, живем, как за каменной стеной, что в общем-то и было правдой. – дичишься, ни с кем не встречаешься. Мне твои разные глаза снятся уже, любый. Можно, я тебя поцелую?

Вот тут я отпрыгнула, как гадюкой ужаленная. Нет уж, не надо мне чужой любви, особенно такой, украденной! Ни с кем я не целовалась, но с девушкой целоваться и начинать не хочу!

Погрустнела ученица Василисы, я так имя ее и не узнала, и пропала куда-то. Уехала, мне сказали, вроде бы родные ее написали, что замуж пора, вот и житью у Василисы конец.

А потом заявился Кащей и началось мое обучение. Провести неделю ни к кем словом не перемолвившись, выучить все заклинания, а потом повторить их наоборот. Самым страшным для меня было проснуться оттого, что тону в собственной спаленке, полной соленой воды. С одной стороны, я понимала, для чего Кащей это делал – чтобы заклинания сами собой вылетали! Только боялась, что пропаду, не успев сделать, что должно.

Однажды не так заклинание прочитала, и неделю в перьях ходила, пока сами не выпали… Последние несколько перьев выдернула, словно занозы. Руки чесались неимоверно

Пару раз своим же жезлом по моей спине проходил. Ну что же, в тот момент, признаться, думала о его будущей смерти с удовольствием…

Однажды ночью явился Кащей, краше в гроб кладут. Как стоял, так и упал наземь, даже в палаты свои не зашел. Хорошо, что я знала, что его лучше всего поддерживает. Недолго думая, подхватила его за плечи и потащила к тому самому баку, куда колодезную воду без меры таскала. Надо было позвать кого, хоть туже Василису кликнуть, но постеснялась я. Хотя Кащей оказался отчаянно тяжелым!

Да и Кащей вряд ли бы мне спасибо сказал, что слабость его всем напоказ выставила.

— Кожа да кости, — не удержалась я от нервного смеха.

— Мор там был, — сказал он тихо, напившись. Никогда не видела, чтобы человек так жадно и много пил.

Конечно, Кащей – не человек, но я пообвыклась как-то, забывать стала, кто он и с кем я имею дело… И что мне еще предстоит.

— Много народу убил? – спросила я больше от злости.

— Было дело, — скривился он, поднялся вновь прекрасным витязем с сине-зелеными глазами. И кинул в меня воспоминанием.

… Ободранные стены, как у нас в самых бедных и неблагополучных районах, четверо пинают лежащую женщину. Живот! Горло перехватило. Что за нелюди могут себе позволить вот так, со смехом, мучить беременную?

— Мне нужна была еда, — холодный голос, казалось, проникает ко мне в голову.

На голос Кащея оглянулся первый, не глядя отмахнулся ножом. Клянусь, радость Кащея словно бы до меня дошла. Вытащил он этот самый нож из своей груди и…

Воспоминание погасло.

— Три души помучаются в реке Смородине, — отрешенно произнес Кащей. – что бы сам сделал, а, Василий?

— Не знаю. Возможно, и убил бы за такое, — честно ответила я.

Сбегала от него и от Василисы, когда заданий не было, с деревьями, безгрешными душами, обнималась, о жизни своей рассказывала, о брате и о Кащее. Потом почему-то все больше о Кащее – про брата вина мешала вспоминать. И о маме, конечно, вот по ком я скучала безмерно. Ну почему так – жили вместе, слова доброго для нее не находила, все поперек делала, а теперь вспоминала, что только хорошее от нее видела.

Потом Кащей мертвую воду мне доверил. Пить ее нельзя, а вот сложить порванное она может, надо только самой ее не касаться. А то, что Морана уже обучала меня, я Кащею, конечно, не сказывала. Василиса Премудрая присматривала, кивала одобрительно.

А потом началось…

Воительницы или поляницы, как их здесь величают, били меня смертным боем. Вся синяя ходила, отвары готовила, бока лечила. Словно и впрямь поленицей по телу прошлись, уговаривала я сама себя.

А потом Кащей за меня взялся, и все прочее мне игрушками показалось. Сам лечил, правда, и локти выбитые, и синяки на теле. Не доверял, говорил, что сложу плохо, хоть и обучал меня тоже сам. А потом я не выдержала, и в лес сбежала. Так далеко, как ни разу не была. Вот уж не думала тут кого-то встретить…

— Хорошие собачки, хорошие, — приговаривала я, отходя все дальше.

Но собачки совершенно не были хорошими. Они вообще мало походили на собак, скорее, на вставших из того света умертвий, но на заклинания, мне известные, не поддавались. А потом они бросились все разом, и когда я уже распрощалась с жизнью, появился Кащей.

— Ни днем, ни ночью от тебя покоя нет, Василий, — не теряя дыхания, сказал он. – Даже твари с пограничья теряют рассудок. Стоп!

Вытянул он руку, и твари с телом льва и головами шакала, покрывшись инеем, замерли.

Повернул кисть – и они разлетелись на куски.

— Ну вот и все, ничего страшного, самое главное, что они тебя не задели, тогда даже я бы тебя не спас, такой же стала бы… — Кащей замер, глядя, как я поднимаю руку с громадной царапиной через все предплечье.

— Раньше убей, — еле выговариваю я.

Голова у меня закружилась сразу, что было потом, помню смутно. Василиса говорит, ходил он за моей душой в самое сердце Нави, из холодных когтей смерти вытаскивал. Это потом он меня заставлял этих собачек убивать и воскрешать!

Только то, что Кащей подле меня не одну неделю просидел, помню явственно. Еще думала, не спала ли магия Мораны, и что для меня стыднее – что он меня переодевает мальчиком или девочкой.

— Больше таких глупостей не делай, — пришла я в себя от его же холодного голоса. – Не каждый раз я смогу тебя воскрешать. Все, лечись! – выговорил так, словно сердился на себя за что-то. Или на меня, но тут уж понятно за что.

И не успела я его поблагодарить, как он пропал. Словно почуял, что я и правда к жизни повернулась.

А потом все пошло по-прежнему и не совсем.

ЭПИЛОГ

Теперь у тебя глаза такие красивые! — обрадовалась мама, прижала к моим щекам свои ладони так, что я мозоли ощутила. Совесть ощутимо шевельнулась в душе, а может, чуток сдвинулась Кащеева иголка, напоминая о нем. Отпустившем в этот, в мой мир. — Когда мы тебя взяли…

— Ты взяла, — поправила ее я, и тут же усовестилась.

— Это Валя решил.

— Неправда!

— Какой же ты еще ребенок, обидчивая ты моя девочка, — всхлипнула мама. — Нет, когда умер мой малыш и мне сказали, что детей больше не будет, я чуть на стены не лезла, мужа во всем обвиняла. А потом он принес тебя. Волосики светлые, глаза лучистые, как небо поутру. А я брать не хотела. Не мой ребенок, говорила.

— Правда? — охнула я.

— Я никогда тебя не обманывала. Навсегда вернулась?

— Меня не было-то всего-ничего, — уклончиво отвечаю я.

— А кажется, что очень долго, — гладит меня мама по голове. — Так останешься?

— Я все то же пугало, мама, — я смаргиваю, показывая ярко-зеленый глаз с вертикальным кошачьим зрачком.

— Линза? — спрашивает она без брезгливости или страха, а я в ответ неопределенно повожу плечами, как Кащей учил. — Ты у меня красавица.

— Да уж, красавица, — ворчу я. — То-то как в лицо посмотрят, так шарахаются.

— Да и ходи так! Неулыбчивая ты, но… у тебя очень гордое лицо. В такое мужчинам легко влюбиться.

Можно было бы, и Кащей отпустил… Можно было всю свою жизнь прикидываться, что ни в Яви, ни в Нави ни была, Кащея погубить не пыталась, а потом — не влюбилась.

Так что сказать? В чем признаться? Что квест «Убить Кащея» с треском провалился?

Люди часто принимают за истину то, что им ближе и понятнее, хоть обманывать мне и не хочется.

— Я уезжаю, далеко, — с трудом выговариваю я, а мама прижимает меня к груди. — Там и учиться буду, спасибо Марье Моревне, — в голосе все ж таки прорывается неприязнь.

— Звонить-то можно будет?

— Нет, там нет связи, да и не принято, — думаю я, как обозначить это место.

— Закрытый пансион, — с пониманием говорит мама. — А как же тебя взяли?

— Безо всяких экзаменов, — нервно смеюсь я. — Кое-кто из руководства знает меня лично.

— Так вы встречались?

— Ага, — веселье прямо-таки распирает меня. — Василиса и Константин меня уже за лучшую ученицу держат, особливо по химии и биологии.

— Особливо? — повторяет мама непривычное слово. — И почему опять по имени?! Я же просила называть учителей всегда с отчеством!

— Они сами так себя зовут, и не только так. А что до «особливо»… Мы порой говорим прямо как в старинных романах, а порой, — не удержалась я, — прямо-таки на разных языках!

Ну вот, ни разу и не соврала! А что Василиса — то Василиса Премудрая, а Константин — Кащей Бессмертный, так это та часть настоящего, что и упустить можно. Лишь брату я все рассказала, как на духу. И он поверил и одобрил.

— А скажи, — тяжело вздыхает мама, поправляет пояс на животе, — Марья — не мать твоя?

Спрашивает и затихает, словно сама ответа боится.

— Почему ты так решила?

— Денег она на тебя давала немерено, — загибает палец моя мама названная, — и похожа ведь ты на нее! Если бы ты не пачкалась так и не загорала под солнцем, то кожа была бы как сейчас — белая и словно светится. И волосы у вас у обеих черные.

— Нет, она не мать мне, — честно отвечаю я. — Ты всегда будешь моей матерью, — от всего сердца говорю я. — И буду приезжать так часто, как только смогу.

— Можешь, останешься, родная? — со слезами в голосе спрашивает мама.

— Не могу, — теперь уже рыдаю и я. Отчаянно, как не плакала никогда.

И где теперь найти мне место, чтобы моя душа успокоилась? Тут остаться, или к Алене с Иваном вернуться? Или… к тому, кто не стал меня удерживать ничем. Кто выгонял и ни слова не сказал о том, что сам чувствует ко мне. Кроме «Я уж решил, что на мальчиков западать начал».

«Вот и отпустил, потому что не любит», — говорила Аленушка. Но ведь и меня Кащей отпустил!

Гоня шевелится в кармане, я обняла маму на прощание — и шагнула прямо в Явь, на порожек отчего дома.

К родителям своим, что тоже ждут и тоскуют. Что на пороге ждут!

— Мне Морана все рассказала, — сердито выговаривает Алена Ивановна.

— Аленушка, свет очей моих, — зовет ее Иван.

И ведь так сказал, что понятно стало — не пустые это слова, истинное чувство за ними стоит.

— Покорми, — и протягивает ей мальчика махонького, с глазами серыми, да волосами пшеничными.

— Конечно, первым делом мы решили, что тебя Кащей украл, — вздыхает Аленушка, вернувшись и покормив сына.

То есть как бы моего брата!

Я шестнадцать лет прожила словно в тумане, а теперь у меня дом, да не один, и семья, да не одна. Было от чего голове закружиться. Всю свою жизнь я думала, что мама у меня есть, а отец погиб, потом поняла, что я неизвестно чья.

А теперь выясняется, что я дочка Аленушки и Иванушки. Аленушка, правда, не писаная красавица, худенькая да рыжая, коса до пояса — но кого тут, при местной экологии, толщиной косы удивишь?

— Хорошо хоть, Иванушка — не козел, — вырвалось у меня, а отец — мой отец! — внезапно рассмеялся. Беззвучно, не хотел ребеночка пугать.

— Что смешного? — почти обиделась я.

— Смешного тут то, что двоедушником твой папа был достаточно долго, — улыбнулась Аленушка.

— То есть что, волком?

— Почти! Хвостом махал, по человечески разговаривал! А козлом он был по сути. Правда, сумел себя перебороть, — вздохнула Алена. — Поэтому Кащей и счел его достойным, от заклятия избавил. Вот только я себя взамен предложила, а он…

Женщина подложила кулачок под подбородок, закручинилась по-местному.

— Не переживай, отпустил меня Кащей, совсем отпустил, — вырвалось у меня.

— Правда? — Аленушка аж вскочила, а мне что-то было не до веселья.

— Сказал, что жил он один все это время, и дальше прекрасно проживет. А ученика себе найдет, да еще обещал раздеть его сразу и проверить у Василисы, девушка это или парень, — повторила я его слова.

— Кащей слово держит, — словно бы с неохотой выговорил Иван. — Что решила, дочка, что сама-то хочешь?

— Учиться хочу, — опять не смогла себя я сдержать. — У Василисы только начала, у Кащея, если разрешит…

Я голову опустила, не в силах даже имя это говорить. Иван дотронулся, к себе притянуть попытался, а я вскочила, лавку опрокинула.

— Не надо, Иванушка, — мягко позвала его Алена. — Всему свое время, не торопи события. Это мы полмира обошли, Навь и Явь обшарили, кто же знал, что это не Кащея, а Мораны проделки, что она наше дитя куда кинула, куда нам и хода нет.

— То есть туда только Морана ходит? — подозрительно спросила я, поднимая лавку. — Я Кащея тоже видела! Давно, еще до всего этого…

— Прямо так и видела? — прищурилась Аленушка.

— Не его, ворона. Когда дед умирал…

— Он иногда приходит, принося успокоение, — выговорила Алена.

— Ты его опять защищаешь! — не сдержался Иван.

— Не ревнуй, любый, — улыбнулась она.

Да, понятно было, почему Иван на Алену запал. Та гасила его злость в момент, с ней он ощущал себя тем, кем хотел быть на самом деле. Вот что такое любовь, внезапно осознала я. Так мы любим не других, а себя подле них? Подле Кащея я была всемогущей, я могла лишать людей их страданий, снимать боль, бороться с нечистью и умертвия подчинялись мне. Так оно, что ли? И Кащей тут ни при чем вовсе?

Нет, я еще уважала его. Стала уважать. Мне хотелось разделить его жизнь, его боль и его одиночество, ведь тогда… я поняла, что мне надо делать.

И я, ни слова не говоря, шагнула в Навь со светелки моих родителей. Успею еще наговориться, недалеко от нее Явь, где Алена с Иваном живут.

Запахло палыми листьями и горечью ковыли, болотами моровыми — и Кащеем, что передо мной стоит. Что же меня все на пороге встречают? И смотрит, словно не видя.

Что, не ожидал такого, владетель подземного царства? Кто дарил мне силу безмерно, кто делился знаниями, кто открывал все пути и дороги?

— И ты думал, что меня задержат границы наших миров? Ты сам дал мне наводку. Не Беловодье, но близко. А я нашла дорогу — увидела своим искалеченным, зеленым змеиным глазом…

Гоня толкается в кармане, мол, она тоже помогала, но я смолкаю.

И вот Кащей смотрит на меня, словно не знает, что ему с учеником непутевым делать. Отогнать или поцеловать? Оттолкнуть или прижать к себе?

Я не даю ему сказать ни слова, просто прижимаюсь всем телом.

— Даже не думай. Можешь ничего не говорить, можешь гнать меня, можешь держать за семью замками. Но тебе от меня не скрыться!

Я жду чего угодно, ледяной молнии, даже удара. Но Кащей очень осторожно прижимает меня к себе и гладит по волосам.

— Василисушка, моя королева! Я готов был подарить тебе все сущие миры, я готов был даже отказаться от тебя, но… Как же я счастлив, что ты вернулась.

КОНЕЦ

31.08.2019