Однажды Змей постучался в мою дверь

Пролог

Огромная тень закрыла небо, погрузив мир во мрак.

— Они летят!

Их огонь плавил землю, превращая поле в чёрный дымящийся пепел.

— К бою!

Они вызывали только две эмоции.

— Крылатые змеи!

Страх и ненависть.

Хсаррон напал первым, одним дыханием выжег целое поле — земля вспыхнула, превратилась в золу, а воздух задрожал от жара. Могущество змеевода, старшего змея, не знало равных.

Крики разносились по полевому стану. Люди метались, хватая зашёптанные самострелы и пищали.

Глаза Яры открылись. Тело двигалось само — привычные, быстрые, годами отточенные действия.

— Змееборцы, к строю! — крикнула она.

Сквозь туман в голове просачивались думы, выстраданные за последние месяцы:

«Зачем? Почему я всё ещё здесь? Ради сестры. Чтобы она жила».

Проверка пояса, хват меча, епанча с вышитыми защитными рунами.

Восемь человек одновременно покинули шатры и встали за её спиной.

«Я больше не хочу быть обузой».

Строки из последней грамотки. Они эхом разносились в сознании.

И её ответ, который она с тех пор повторяла про себя, тихо и безнадёжно:

«Ты не обуза. Только не для меня».

Быстрый, уверенный шаг. Ноги шли навстречу грохоту и пламени.

«Ради её спасения! Ради…»

За какие-то считанные минуты дозорный отряд княжеского войска стал пеплом. Остались только дымящиеся тени да тёмные следы на земле.

«Не хочу…» — Ярина схватилась за голову.

Крики раненых, треск пожара, вонь сгоревшей плоти и дыма.

«Я больше не хочу сражаться!»

— Ярица! Сверху! — крикнул кто-то из той восьмёрки.

Один из крылатых змеев взмыл вверх, замер в зените — и камнем устремился к ней. Но фигура внизу не дрогнула — и дым схлопнулся.

«НЕ ХОЧУ!»

Руки поднялись сами. Энергия в них пульсировала, рвалась наружу — и больше не слушалась.

— В укрытие! — рявкнул Хсаррон на языке ветров, поднимая щит из яри, но было уже поздно.

Змей пикировал, и в его разинутой пасти уже полыхало всепоглощающее пламя.

«Прости». Такой была последняя строчка.

— Что значит твоё — «прости»?! — её крик потонул в грохоте битвы.

Глухой, всасывающий хлопок, обычное сжатие воздуха. И врага не стало. Ни пепла. Ни дыма. Ни предсмертного стона.

Обращаясь в полёте, Хсаррон рухнул с гулом — земля треснула под ногами. Белоснежная коса хлестнула по ветру.

Золотая маска-ярь скрывала лицо, только серые глаза с змеиным вытянутым зрачком, полыхали ярой ненавистью.

Клинок вылетел — и врезался в её меч.

Искры.

Звон.

Удар.

Ещё удар.

Ярина блокировала, отступала — движения точные, но без огня, в них не было былой жестокости.

— Яр-риц-а, — прорычал старший змей сквозь маску, голос был низкий, как гром в горах.

Капюшон сполз. Пепел и сажа скрывали лицо, только рыжие пряди вырвались наружу. Светло-карие глаза смотрели тускло, пустотой.

Хсаррону было всё равно на эту пустоту.

Он теснил её.

«Слишком просто. Заманивает в ловушку?»

Ещё один взмах — и трофей бездыханного тела будет его. Но золотые нити другого змееборца метнулись к его ногам.

Нельзя попасться!

Змеевода успел увернуться обратившись в змея и взмыв в небо.

«Я не хочу больше!»

Ярина опустилась на землю.

«Сестра… Надо ради сестры.»

— Ярица?! Вставай!

Ей было безразлично. Она смотрела в пустоту, где отчаяние пожирало её.

— Тц. Ярина.

Жалостливый, но нежный взгляд побратима был её скрытой поддержкой.

Через семь ночей в стан на северной границе выжженных пустошей, пришла грамотка. Один раз в седмицу, как они и божились.

Она ждала её больше всех предыдущих и это ожидание скрежетало в груди дурным предчувствием.

Ярина развернула пергамент. Руки задрожали.

Она медленно опустилась на колени.

— Нет...

Через три дня в стольном граде бушевал скандал.

— Где воевода Вещего Полка?!

— Как сквозь землю провалилась!

Её объявили беглянкой.

— Найти и изловить! — прошипел княжеский думный. — Она нужна живой!

ГЛАВА 1. БЕГСТВО.

Велимир не мог поверить. Как их воевода, могла сбежать? Как одна из сильнейших колдовок княжества, та, на ком держался рубеж, могла стать беглянкой?!

— Что же случилось, Яра? — Он уставился в окно, не видя ничего за мутным стеклом. — Неужели ты сломалась?

Непонимание медленно вытеснялось холодным, накипающим гневом. Он, её некогда преданный подчинённый, чувствовал себя преданным.

«Почему ты не обратилась ко мне? Неужели бы я не помог тебе?»

— Разрешите, я возглавлю её поиски, — его голос прозвучал чётко, когда он вышел из строя.

Кто-то шепнул что-то на ухо думному.

— Сие Велимир, один из змееборцев. Был побратимом беглянки, сейчас воевода заместо её..

Боярин Черногор, думный дьяк, зло улыбнулся.

— Хорошо, — его низкий голос прокатился по полатам, давящий и громкий. — Всем вольно. А ты останься.

Велимир послушно замер в ожидании. Когда двери захлопнулись, комната погрузилась во тьму, как и разум Велимира.

***

На развороченной земле лежал умирающий крылатый змей в человечьем обличии. Он истекал рудою, захлёбывался ею. Это сделала она — не чарами, а своими руками, клинком. Ярица смотрела, как он умирает, и чувствовала в груди липкую сладость отмщения. Она хотела, чтобы он ненавидел её в последние минуты, смотрел ей в глаза и проклинал, осознавая свою беспомощность. Но этого не случилось.

— Сширри… Шаррел…

Такими были его последние слова. На пороге смерти он звал своих детей.

В этот миг в ней что-то щёлкнуло и перевернулось с бешеной скоростью. Ярина издала тяжёлый, сдавленный выдох, схватившись за грудь, пытаясь ухватиться за чувство, которое обожгло её изнутри. Именно тогда она поняла: это не справедливость. Она — такой же убийца, как и они. Чудовище.

«Я больше не хочу убивать».

— Нет!

Беглянка подскочила с сундука. Дыхание сбилось, сердце колотилось от кошмара-мары. Это сон преследовал её с того самого дня. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, смахивая несуществующий пот, и вгляделась в предрассветный сумрак съёмной горницы над корчмой. Здесь, в этом пограничном градишке, пахло дешёвым пивом, пылью и страхом. Страх был её.

— Надо уходить.

Она собрала скудные пожитки в холщовую торбу, на ощупь проверила нож за поясом. И уже спускалась по лестнице вниз, как из-за угла послышался знакомый голос:

— … рыжая, карие очи. Невысокая.

Ярина прижалась к стене и аккуратно выглянула, уже зная ответ.

«Велемир… Они пришли за мной.»

Беглянка быстрым и тихим шагом взлетела обратно в горницу. Схватив свою торбу и оставив серебряник на столе, она ударила плечом в замазанную глиной раму. Глина осыпалась, древнее дерево с хрустом поддалось и она спрыгнула на улицы града.

Сверху послышался шум, пришлые повернули головы и рванули на звук. Когда поднялись к источнику шума, только и успели увидеть, как знакомая фигура скрывается меж лавок сливаясь с толпой..

— Тц. ЗА НЕЙ! — Велимир ударил по дереву и все метнулись вниз.

Рынок. Узкие улочки мелькали перед глазами. Грязь из-под стоптанных сапог летела в стороны, торговцы и пьяницы шарахались от бешеной скорости девицы и вооружённых людей за ней. Она оглянулась на повороте — оторвалась.

Ратники остановились вглядываясь в просветы меж домами.

— Где она?!

Велимир взмахнул руками и из ладоней потянулся холодный, голубой свет. Он ударил в землю там, где только что ступала Ярица.

— Яви, след ведущий.

На грязных камнях мостовой вспыхнули её следы — призрачные, светящиеся голубые отпечатки сапог, ведущие в лабиринт переулков.

— ТУДА! — закричал он, и погоня рванула с новыми силами, уже не сбиваясь с пути.

Сердце Яры заколотилось.

Она выскочила на задворки, где у глухой стены амбара громоздились пустые кадки из-под сельди. Тупик. За спиной уже слышался тяжёлый топот. Она изо всех сил толкнула первую кадку, потом вторую. Деревянные громадины с грохотом покатились, заваливая узкий проход лавиной гниющего дерева и вони. Это ненадолго задержало преследователей — послышались крики и брань.

И тут хлынул дождь. Не просто морось, ливень разорвал небо, холодный и беспощадный. Капли, тяжёлые, как свинец, стали барабанить по камням, смывая грязь, пыль… и след ведущий. Голубое свечение под её ногами померкло, зашипело и растворилось, смытое потоками воды.

Одна бочка летела прямо в Велимира, он со злости ударил по ней своими нитями и она разлетелась в щепки.

Через груду кадок к ней прорвался его взгляд. Полный такой чистой, леденящей ненависти, что его хватило бы, заморозить дождь. Их взгляды встретились на долю секунды — бывшая предводительница и её некогда преданный последователь.

Беглянка развернулась и растворилась в серой пелене дождя, оставив за собой лишь пустой тупик и врага.

— Тц. — раздалось сквозь шум ливня. Его голос был тихим, но он прорезал пространство, как клинок. — Сбежала.

***

Ярина бежала, пока в боку не закололо и лёгкие не стали гореть огнём. Она рухнула под стреху чьих-то сений, прижимаясь спиной к холодным брёвнам.

«В граде теперь не спрятаться. За день запрут все ворота. Ежели бежать — то сейчас».

Отдышавшись, она рванула дальше. Дождь стих, оставив после себя хлюпающую слякоть и тяжёлый запах мокрого камня. У самых ворот, утопая в колеях, стояла телега, гружённая сеном. Извозчик что-то выяснял со стражником. Беглянка, не раздумывая, нырнула под днище, вцепившись в мокрые оглобли. Телега дёрнулась с места, и она выехала из града под мерный стук колёс и брань извозчика.

Добраться до первого постоялого двора было делом первой необходимости. Епанча на ней обвисла мокрой дерюгой, зубы стучали. Она просушилась у потрескивающего очага, выменяла у хозяина немного сушёной говядины и пару ржаных лепёшек.

«Задерживаться нельзя. Уйду до зари».

***

В граде Велимир стоял у закрытых на ночь ворот. Его ратники, возвращались с докладами.

— Весь град прочесали. Нет её.

— Тц.

«Я так и знал, что сбежишь», — подумал он без злости, с холодной уверенностью.

Он повернулся и молча направился в горницу над караульной избой.

На грубом дубовом столе лежала карта окрестных земель. Велимир упёрся руками в стол, взгляд скользил по линиям хребтов, ущелий, застав и деревень.

— Куда же ты подалась, воевода? Ты не станешь прятаться в трущобах, как крыса. Ты воин. — Немного помолчав начал раздумья, — здесь тебя нет. Значит, ушла в ливень. Лес? Ближний бор прочешут в первый же день. Степные дороги ведут к другим княжьим заставам. — Его палец замер, а затем резко рванулся вверх, к самой глухомани горной гряды, к месту, где звериная тропа пересекала хребет.

Змеиный перевал.

— Неужели? — его губы искривились в беззвучной усмешке. — Сунешься в Земли Крылатых Змеев? Туда, где никто и помыслить не сможет. Ты сработаешь именно так. А значит, взять тебя нужно до подъёма к перевалу.

Он выпрямился. В его взгляде не осталось сомнений, только холодная уверенность хищника, взявшего след.

— Готовьтесь, — его голос прозвучал в тишине комнаты, решая судьбу. — Идём в горы.

Один из младших ратников, заглянувший с докладом, остолбенел.

— В горы? Но… мы же только вернулись…

— На Змеиный перевал, — отрезал Велимир, не глядя на подчинённого. Его глаза были прикованы к той тонкой, гибельной черте на карте. — Я знаю её. Она отправится туда, где мы и в ум не возьмём.

***

Он ждал её.

Змеиный перевал был гигантской, беззубой пастью в теле гор. Ветер выл в расщелинах, срывая с вершин позёмку из старого, седого снега. И в этой ледяной пустоши стоял Велимир, а за ним те же двое ратников.

Ярина остановилась в десяти шагах.

— Ну, здравы будь, Ярица, — он сделал шаг вперёд, и его голос, перекрывая вой ветра, прозвучал почти с сожалением.

— И тебе не хворать, Велимир. Докумекал-таки, где искать. Молодец. Годы пригляда не пропали даром.

— Предмет моего восхищения оказался беглянкой. Печально. Что приключилось, воевода Вещего Полка?

— Я просто поняла, за кого билась всё сие время, — её голос был ровным, лишённым эмоций. — Пришло время биться не за смерть, а за жизнь. Поэтому я не вернусь. Буду убегать, пока вам не опостылеет.

— Почему просто не прикончишь нас? — Велимир усмехнулся, и в его улыбке была горькая насмешка.

Пока они кумекали, золотые нити — чары что сделали его змееборцем — заползали в трещинки, дабы незаметно подобраться и схватить предателя.

— Ты же мастерица. Один хлапок — и никаких загвоздок. — Он успел узреть на секунду растерянный взгляд и сделал ещё один шаг к ней. — Аль тебе не в моготу? Не уж-то растеряла былую мощь? — он приближался будто кошка на охоте за воробьём. Нити змеями тянулись к ней со всех сторон.

Растерянность беглянки сменилась уверенностью.

Ярина, будто вторя его словам, медленно подняла руку. Велимир резко вскинул ладонью, замирая на месте. Его люди замерли следом. Воздух вокруг её пальцев задрожал, зазвенел тонким, ледяным напевом. Пространство начало стягиваться, вытягивая из мира свет и звук. Золотые нити замерли, а затем ускорились.

— Я божилась, что больше никого не погублю. И сие — последний раз, когда я призываю своё проклятие.

Она не стала целиться в них. Вместо этого резко сжала поднятую руку в кулак, будто ломала невидимое препятствие. Раздался не оглушительный взрыв, а глухой, всасывающий ХЛАПОК, словно огромный пузырь лопнул в самой ткани реальности.

И сверху, с вершины скалы нависавшей над тропой, с гулом посыпались камни, засыпая единственный проход через перевал. Не лавина, а точный, расчётливый обвал, отрезая погоню стеной щебня и пыли. Нити придавило щебнем в нескольких метрах от ног беглянки и они растворившись вернулись к хозяину.

В ту же секунду, когда звук стих, по Яре ударила волна тошноты. Не физической — она знала эту дрожь в руках и холодный пот на спине. Это было глубинное, животное ОТВРАЩЕНИЕ. К себе. К этой силе, которая так легко, так послушно пришла на зов, стоило ей ослабить хватку. Всего на миг. Она снова стала оружием. Во рту стоял вкус пепла и крови — не настоящий, а тот, что оставался в памяти после каждого «хлопка», после каждого исчезнувшего живого существа. Она чуть не согнулась пополам, давя спазм в горле. Проклятие. Всё то же проклятие.

Когда грохот стих, Велимир, отряхиваясь от пыли, увидел лишь пустую тропу перед завалом. Ярица исчезла. В воздухе ещё дрожали отзвуки той чудовищной, стяжённой силой.

— Совсем умом тронулась, соваться в земли крылатых змей. И правда беглянка. — Прошипел Велимир сквозь стиснутые зубы.

***

Ярина шла, почти не чувствуя ног, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Тело выполняло команды: шаг, ещё шаг, не оглядываясь. А внутри всё выло от той самой тихой ярости и брезгливости. Она снова прикоснулась к этому. Даже не для убийства. Даже для спасения. И это всё равно было гадко. Как будто снова надела кожу сброшенного чудовища, и она приросла к ней на секунду, напомнив, кто она на самом деле.

Найдя неглубокую пещеру, вползла в самую тёмную её часть, прижалась лбом к холодному камню и наконец позволила себе расплакаться. Но слёзы были не только от облегчения. Они были от осквернения. Она смывала с себя не только пыль перевала, но и липкое ощущение той силы, что на миг снова сделала её чудовищем. Она обманула Велимира.

«Пусть думают, что я ушла дальше в змеиные земли. Туда они носу не сунут. А сама сделаю крюк и вернусь в родные края».

Придя в себя, она собрала скудные запасы и пошла дальше. Не вниз, в долины, а вверх. Туда, где её никто и никогда не найдёт. В снежные горы, где на вершинах вечно воет метель и где холод сам по себе — лучший страж. Во владения Мары.

Она долго петляла по чужим склонам, петляла, запутывая следы даже там, где, казалось, их никто не стал бы искать. Снежный ветер бил в лицо острыми иглами, выжигая из памяти всё, кроме одной цели — скрыться.

Ярина шла уже третий день. Епанча промокла насквозь ещё в первый горный ливень и теперь облепляла тело ледяной коркой. Зуб на зуб не попадал. Еды не было. Разбив лагерь в первой попавшейся пещере, она немного выдохнула. Кое-как, разведя костёр и собрав шишек, она заварила чай. Стоило только снять свою епанчу с вышитыми защитными рунами от всякой нечисти, чтобы подсушить, как снаружи завыл ветер. Он выл голосами неприкаянных душ, шептал холодом над ухом:

— И-ди к на-ам… У нас-с тепло-о…

Они тосковали по живому теплу, те кто здесь остался: сорвался вниз, замёрз, не нашёл дороги обратно. Снаружи показались тени, они медленно потянули свои щупальца к живой душе.

Она не вскрикнула, насмотрелась, наслушалась уже на войне. Схватила из костра тлеющую головёшку, раздавила камнем, получив пригоршню углей.

— Не ко мне, — прошептала Яра, –- ваше — ваше. Моё —- моё.

Она очертила дугу от камня до камня. Уголь шипел на сырой поверхности, оставляя чёрные дымящиеся линии. И плюнула три раза через плечо.

— Места вам тут нет. Ступайте в свою ночь. Живая душа гонит вас прочь.

Тени замерли и отпрянули, словно их коснулось раскалённое железо. Шёпот в ветре сменился тихим, обиженным завыванием, а потом и вовсе стих.

На рассвете четвёртого дня увидела следы — широкие, раздвоенные копыта горного козла. Инстинкт выживания сработал раньше, чем успела возмутиться совесть. Всё дальнейшее было действием привычным, давно выученным. Выследить. Зайти против ветра. Не спугнуть. Она ползла по камням и хвое, игнорируя боль в коленях, сжав в руке не чары, а простой охотничий нож.

Выдох. Задержка дыхания. Бросок.

Она не промахнулась. Бросок был точным, смертельным, каким учили добивать раненых змеев. Козёл рухнул почти беззвучно.

Ярина подошла, села на корточки рядом с ещё тёплым телом. Смотрела, как из раны на шее медленно сочится алая жизнь, окрашивая снег. Потом положила руку на его бок, над ребром.

— Прости, — прошептала она в тишину гор. — И благодарю тебя.

Погони не было слышно уже несколько дней. Град остался где-то там, за хребтами, в другом мире.

К вечеру, когда первые звёзды вонзились в синеву неба, у неё уже был грубый, сырой, но тёплый меховой плащ. На костре из лыка и сухого валежника шипели куски мяса.

Беглянка никуда не спешила. Она сидела над тяжёлой шкурой и просто смотрела на неё. Старую, истёршуюся епанчу пропахшую бегством, сняла. Не бросила, а аккуратно свернула и убрала в торбу — как последнюю ниточку, связывающую с прошлым. Потом накинула на плечи кожу. Она легла неудобно, холодно, но уже не вызывала отвращения. Утром она отправилась дальше.

И тогда, на самом краю света, где камень сходился со льдом, она увидела её. Избу. Покосившуюся, припорошенную снегом, вросшую в склон, как старое, упрямое дерево. Находка была нежданной, но желанной, как чудо. Она взяла снег в ладонь, он обжёг холодом и растаял.

Она остановилась, переводя дыхание.

— Вот и добралась. Владения Мары.

Вокруг лежал лишь снег, лес скрывался под увесистыми белыми шапками и холод. Она наклонилась в низком, в земном поклоне, касаясь лбом снега. Так кланялись на пороге чужого дома, прося впустить.

— Мара-Матушка, Хозяйка Стужи и Мороза. Впусти гонимую. Не прогоняй. От глаз чужих укрой, от погони скрой. Дай мне места. А я… а я буду хранить покой. Не оскверню.

Ветер завыл окатывая лицо ледяным дыханием, словно испытывая и стих. Тишина.

— Значит, приняли.

Ярина поднялась, отряхнула снег с колен и твёрдым шагом пошла к тёмному срубу. С трудом добравшись до двери, откопала её окостеневшими руками. Она скрипнула, впустив её в темноту, пахнущую холодной землёй, старой древесиной и покоем.

Беглянка переступила порог. Замерла, склонила голову внутрь.

— Хозяин-Батюшка, Хозяйка-Матушка, — голос наткнулся на пустоту. — Гостью непрошенную впустите. Не ради худа, ради крова. На печи погреюсь, со стола не объем. Порог ваш переступаю с миром.

Выждав, вслушиваясь в тишину, прислушивалась к ощущению. Ничего не изменилось.

— Не гонят. — Только тогда она переступила порог.

Первым делом — огонь в печи. Когда тепло начало медленно прогонять ледяную дрожь из костей,

Она сделала подношение домовому.

— Пригляди за мной. Не дай силе моей совести меня с ума. Не дай разрушить это место.

Новая хозяйка села спиной к запертой двери, сжала в руке нож и впервые за много-много дней позволила векам сомкнуться полностью отдаваясь сну. В этой холодной, тихой темноте она, наконец, была одна. Не беглянкой, не воеводой, не оружием. Просто — Яра.

***

Так и прошло полгода.

Она привыкла к тишине. Не к отсутствию звуков — ветер выл здесь постоянно, — а именно к отсутствию их шагов, их голосов, звона их доспехов. К тишине внутри себя, где не бушевали больше приказы и отчёты, а только монотонный, убаюкивающий шёпот: никто не пришёл, никто не нашёл, ты одна.

Беглянка заставляла себя не верить этому спокойствию. Каждое утро, просыпаясь от того же кошмара, она ждала подвоха. Каждый стук в трубе от ветра заставлял её замирать. Но с каждым месяцем настороженность становилась глубже, тише, превращалась в фон. Опасность перестала быть немедленной. Она стала состоянием мира.

«Возможно, они и правда сдались. Возможно, я победила».

Стоило только подумать об этом, как небесные пряхи преподнесли ей новое испытание. Её тишину нарушили, в её дверь постучали. Сперва ветром. Потом — чем-то тяжёлым, упрямым и живым. И тишина, которую она так лелеяла, разбилась вдребезги.

ГЛАВА 2. ОДНАЖДЫ ЗМЕЙ ПОСТУЧАЛСЯ В МОЮ ДВЕРЬ.

ЗМЕЕВОДА.

Они летели в ночи над лесом. Густой, молочный туман покрывал верхушки елей. Проводить разведку в такую погоду было безумием. Но глазотаи донесли, что здесь видели движенье — целое вражеское воинство, подбирается к самым подножиям их гор.

Длинные тела Горынычьих детей скользили в такт ветрам, узкие крылья трепетали, а хвосты хлестали воздух, как плети. Не взмахи тяжёлых крыл, а змеиный танец в небесах — бесшумный, гибкий, смертоносный.

Аррен летел во главе клина, даже, его огненная чешуя почти не была видна в белой пелене. Глаза, прищуренные от напряжения, выискивали хоть намёк на движение внизу. И он его увидел. Не воинство. Одинокую, замёрзшую фигуру в серой епанче, она подняла голову. В руках что-то блеснуло.

— В укрытие! — рявкнул Аррен на языке ветров, но было уже поздно.

Фигура внизу размазалась в глазах. А туман перед ним… схлопнулся. Звук исчез. На миг воцарилась гробовая тишь. Потом треск и щелчок.

«Неужто та колдовка вернулась? Что-то было не так в её чаре. И звук другим кажется…»

Он рванул в зенит, уходя из зоны поражения. Завихрение магии прошло в вершках от брюшных пластин. Змеевода развернулся, набирая высоту, уже чувствуя, как в горле собирается палящее дыхание, а стая за ним рассыпается веером, меняя строй. Враг внизу был один. Один против десятка крылатых змеев. Безумие. Но Аррен знал, на что способна одна-единственная, но сильная колдовка.

— Окружить! Не дать ей навести чары! — скомандовал змеевода, и его отряд ринулся вниз, как серебристые стрелы.

Он видел, как первый из них, молодой и горячий Яргон, спикировал, готовясь выжечь землю. И увидел, как воздух перед Яргоном содрогнулся. То же колдовство. Но на сей раз — точнее. Тихий треск, не хлопок.

— Яргон! Подними ярь! — взревел змеевода, но было уже поздно.

И Яргона… не стало. Ни вспышки, ни крика. Просто пустота там, где секунду назад было живое, могучее тело.

Ярость, холодная и беззвучная, затопила Аррена. Он камнем рухнул вниз, не давая той колдовке времени на новые чары. Не она! Фигура была выше, а в руках блестело неизвестное чудное оружие. Не было в этом человеке магии! Изучить бы диковинку, но его пламя, плавящее камень, уже ударило в то место, где стоял нападавший. Земля вздыбилась, камни расплавились. Но когда дым рассеялся, там никого не было. Только почерневшая, остекленевшая яма и десятки вспыхнувших в тумане огней вокруг. Ловушка!

— Отступаем! К небу! — крикнул он, понимая, — сие западня. Нас выследили.

Змей успел взлететь достаточно высоко, но последнее, что он увидел, было не движенье внизу, а странное завихрение в тумане прямо перед ним. Едва уловимая рябь на воздухе. И затем — всепоглощающая боль.

Удар пришёлся по левому боку, внизу, под рёбра. Это не было похоже на удар снаряда. Это было ощущение, будто кусок его плоти, костей и яри вырвали из мироздания.

Он не закричал. Воздух был выбит из лёгких. Мир превратился в бешеный вихрь: лес, туман, небо, снова лес, мелькающие вершины елей. Он пытался выровнять падение, расправить онемевшее крыло, но контроль был утерян. Снежные вершины гор, такие близкие и такие безразличные, проплыли перед глазами. Потом — удар.

***

Когда он очнулся, его уже накрыла метель. Он лежал в глубокой воронке из сломанных ветвей и снега. Тело само спрятало крылья, обратившись в образ простого мужа, в разорванной сермяге. Бок пылал ледяным, червивым огнём. Каждый вдох отдавался кинжальной болью. Он посмотрел вниз — сквозь разорванную одежду пульсировали волны золотой чешуи. Здрава пыталась залатать дыру в самой его сути, но не справлялась. Рана была чужеродной, ядовитой для его природы.

«Далеко же меня занесло», — промелькнула первая ясная мысль, сухая и почти безэмоциональная.

Голова кружилась, ноги не слушались, но сквозь слепящую пелену снега он разглядел жёлтую точку. Тусклую, мигающую. Огонёк.

«Кто?.. Здесь, на краю гибели?»

Не раздумывая больше, враг или друг — какая разница, когда смерть уже села на грудь и дышит в лицо ледяным дыханьем, он пополз. Оставляя за собой красный след, теряя сознание и находя его вновь, он полз на свет. К последней в этом мире точке тепла.

«Нет. Я не могу здесь умереть. Я должен выжить во что бы то ни стало. Мне нужно вернуться домой.»

И его последним усилием перед тем, как тьма поглотила его окончательно, была мысль, больше похожая на молитву, обращённую к безразличным горам:

«Да помогут мне святые ветра».

ИЗБНИЦА.

В окна билась метелица, в этих горах такая погода водилась за норму, но сегодня гудела особенно яростно. Яра спокойно попивала травяной чай, собранный у подножия этих гор где нет снега. Как вдруг ветер в трубе завыл иначе, словно нашёптывал. Она замерла. Духи-хранители, что приняли её в свои снега, о чем-то предупреждали. Успокаивал только звук треска дров в небольшой печи. Решив, что это предвестник погони, девица начала собираться — на случай, если придётся уходить немедля.

Стук в дверь.

Она вздрогнула и обмерла. Страх проник в самое сердце. Паника накинулась словно волк.

«Нашли. Нашли. Нашли».

Комната поплыла. В глазах потемнело.

Лёгкие сжались, как будто кто-то намотал вокруг груди мокрую верёвку и медленно тянул. Воздух не шёл. Она давилась им, пытаясь вдохнуть, но получалось только мелко, часто и бесполезно. Стены избы качнулись.

«Тихо. Только тихо. Не двигайся».

Руки затряслись. Она опустилась на колени прямо посреди избы, вцепилась пальцами в половицы — холодные, занозистые, настоящие — и пыталась зацепиться за это ощущение. Дерево. Пол. Изба. Горы. Она здесь.

Но тело не слушалось.

И тогда сила начала выходить сама.

Яра не звала её. Не хотела. Но паника прорвала то, что беглянка так старательно держала запертым. Воздух вокруг задрожал — едва уловимо, как марево над костром. Брёвна в стенах тихо заскрипели. Пучки трав на потолке качнулись без ветра. Лучина мигнула и почти погасла. Трещина пробежала по глиняной миске на столе — медленно, как живая.

«Нет. Нет. Только не сейчас».

И тут что-то изменилось.

Тепло у левого плеча. Не от печи, другое тепло: тихое, живое, как ладонь, положенная с осторожностью. Она не видела ничего. Но почувствовала — маленькое, почти невесомое присутствие рядом. Домовой не появлялся на глаза, не говорил. Он сидел рядом в темноте.

Дрожание воздуха стихло. Медленно, как расходятся круги по воде.

Верёвка вокруг груди чуть ослабла. Яра выдохнула — неровно, с дрожью. Потом ещё раз. И ещё.

Она открыла глаза. Тепло у плеча всё ещё было здесь.

— Спасибо, — прошептала она в темноту. Тихо, почти беззвучно.

Тепло чуть усилилось — на секунду — и растворилось.

Продолжительная тишина за дверью заставила думать, что это была сломанная ветром ветка. Беглянка уже выдохнула и обмякла — но стук повторился. Тяжёлый и громкий. Отговорки сразу отвалились. Ветер яростно завыл в трубе.

На этот раз она не упала. Только сжала зубы и вцепилась в половицы крепче.

«А может, сие нечисть?! Неупокоенные? Коли откроешь и уведут с собой на тот свет», — пыталась она уверить себя.

Яра на всякий случай начертила защитный круг с крестом. И затаилась, как зверёк в ожидании, что его никто не заметит и уйдёт восвояси.

«Хорошо, что окна ставнями заложены. Коли буду сидеть тихо, не дыша — решат, что никого нет».

Стуков больше не было. Только страх никуда не делся и она боялась сдвинуться с места, лучины — полностью догорели, ужин давно остыл, а дрова в печи уже стали углями. Становилось зябко, а холод в этих местах –- самое опасное. Но видимо беглянка так не считала и продолжала стоять, как вкопанная. Единственно на что хватило сил, — тихо, не издавая звуков, осесть на плетёную лежанку под полатями у печи. Она упорно не давала себе заснуть. Но организм всё же не выдержал и взял верх.

Метель стихла только к утру. Яра проснулась уже в тишине, холоде и полной страха, что позволила себе заснуть. Подскочив с лежанке и вновь затаившись, она пыталась услышать, хоть какие-то доказательства, что за дверью больше никого нет. Тишина.

Борясь с собой и с затёкшими конечностями, она на ватных ногах, направилась ко входу. Аккуратно убрала засов и приоткрыла дверь на пядь. Снег засыпало в сени, ледяной воздух проник в лёгкие, её всю передёрнуло.

— Ну и колотун.

Приоткрыв ещё и из наметённого за ночь сугроба, выпала чья-то рука.

Ярина машинально отпрыгнула и замерла в полусидячей позе. Дверь распахнулась настежь, снег полностью накрыл рогожку у порога.

«Хорошо, что дверь не замело, а то не выбралась бы», — промелькнула первая мысль. — «Надеюсь он околел», — такой была её вторая мысль.

Понимая, что рука не двигается и не несёт опасности, она решила подойти, потыкать, поднять, уронить её. А потом решилась откопать хозяина руки. Она была поцарапана, вся в мозолях, что говорило о умении владеть мечом. Это только подкрепляло надежды на то, что он до смерти замёрз в снегу.

Схватившись за голову и покрутившись на месте, она приняла решение:

— Ежели подосланный, — сброшу с обрыва, пусть думают, что сорвался и до смерти замёрз. А коли простой странник, спасу.

Она не знала сколько времени у неё заняло откапывать его из толщи снега, мужик был здоровенным, как медведь.

— Да когда же ты закончишься?! — Возмущалась она его росту.

Лицо уже побледнело от холода, волосы белые, как этот снег, плечи — что дверной косяк, и ужасно тяжёлый.

— Кто такой? — Она приподняла его лицо мыском сапога. — Недобрый день ты выбрал, чтобы меня искать.

Сняв рукавицу и поднеся пальцы к носу, её накрыли смешанные чувства. Страх за свою жизнь и страх за ещё теплящуюся жизнь в нём.

— Он дышит! Дышит! Как он выжил в такую метель?!

Паника обуяла её вновь. Беглянка обыскала его — ни меток, ни княжеских знамён.

«Не убийца. Значит… странник. Он искал спасения, а я… я была последним огоньком в окошке».

Вина скрутила её, как удав.

Осматривая его, колдовка вдруг заметила как кожа на шее замерцала.

— Что за...

Она отодвинула ворот одежды вглядываясь. Мерцание повторилось.

— Ярь, сила жизни небесных змеев

Ярина рухнула в снег, не в силах осознать увиденное.

«Горынычий сын... Такое бывает только у них. Крылатый! Нет. Нет, нет, нет, нет! Он пришёл отомстить? Узнал кто я? Но как нашёл? Неужто ветер нашептал?»

Девица сидела так, пока голая рука не заныла от холода, это вернуло её из забытья. Она, наконец, встала, отряхнулась, спрятала руку.

Её захлестнули противоположные чувства. Ярина помнила, от какой войны бежала и почему прячется в снегах, под покровом Мары. Помнила скольких таких как он сгубила по своему собственному желанию. И теперь один из их вида лежит на её пороге. Это было чувство вины.

А другая сторона монеты кричала: это шанс вернуться.

«Ежели я его спасу, а потом сдам? От меня отстанут? Простят? Не заставят больше воевать?»

Колдовка не знала, какое чувство ей двигало, но оно решило, что он должен, просто обязан выжить.

Схватив его под мышки, Яра осознала на сколько её тело маленькое на его фоне. Пришлось хорошенько попыхтеть затаскивая эту тушу в дом. Она упиралась всеми конечностями в снег, в порог, в дверной проём. Получалось, но плохо и медленно, его ноги оставляли глубокие борозды.

— Кабы я силу применила, ты бы уже на лежанке у печи грелся, — прошипела девица, волоча тяжёлое тело. — Но я заклялась. Никаких более чар. — Жаловалась она несчастному змею. Словно укоряя его за это. — Что молчишь? Без сознания, да? Сие не оправдывает твоё молчанье.

Втащив его внутрь, она захлопнула дверь, задвинула засов и прислонилась к холодному дереву переводя дух.

— Ну ты и кабан. Все чешуйчатые так весят? Что вы такое едите, чтобы… — Воздух закончился в лёгких и она замолчала. — Фух.... Как же я устала, пока тебя волокла.

Окинув взглядом всю избу и его тело, она вздрогнула от холода.

— И как я оказалась в такой ситуации? Брр… — она косо сощурилась. — А всё из-за тебя!

Накинув на него свой самый толстый, пропахший дымом рядно, она разожгла огонь, растопила снег, бросила в воду горсть сосновой хвои.

Как только стало тепло, раздела. Сырые, обледеневшие одежды — в угол.

— Ох, очи мои! Что за витязь мне попался? Точно военный.

Его тело под тканью было изувечено. На боку зияла страшная рваная рана. Она была странной. Кожа вокруг неё обожжена, а синеватые, мертвенные разводы расходились от краёв. Напоминало раны от её собственных чар. Похожее, но другое.

«Пакость какая-то… Новое оружие?»

Промывая рану, кожа вокруг неё замерцала тем же переливом золотых чешуек. Пальцы сами потянулись к ним.

— Дивно, — прошептала девица. — Вы и впрямь… воистину прекрасны. — В горле встал ком от собственных слов. Когда-то они были причиной ненависти, потом отчаяния, затем одиночества... И только сейчас она узрела их красоту… Хотелось расплакаться. — Хоть кого-то из вас я должна спасти...

Перевязав вываренными тряпицами, Яра заполнила печь до полна, не жалея поленьев. Жар повалил и она наконец позволила себе отдохнуть.

Ночь была тихой. Она забралась на полати и уставилась на раненого. Только трепещущее пламя в печи освещало неподвижную фигуру незнакомца и худую, сжавшуюся в комок хозяйку.

Он застонал.

Яра вздрогнула, схватила нож из-под подушки. Сердце забилось от страха. Она знала, что он очнётся, но страшилась этого.

Его веки дрогнули. Открылись глаза — цвета зимнего неба, затуманенные болью. Они сразу осмотрели избу, изучая пути отхода. Мозолистая рука машинально потянулась к поясу, где должен быть меч. Не найдя его, его брови недовольно сдвинулись.

«Потерял. Слава богам. Мечей тут ещё не хватало», — пронеслось у неё в голове.

Взгляд скользнул по потолкам, пучкам трав, повязке и медленно перешёл на её застывшую фигуру. Он не спросил ничего. Просто смотрел. Его дыхание было неглубоким и хриплым от раны.

Яра не выдержала этого молчания, сорвалась с места, налила подготовленный отвар и, не подходя слишком близко, протянула ему деревянную чашку.

— Пей.

Змей не спешил брать, что-то у первой встречной. Он рассматривал её старые царапины на руках, на то как она стоит, как смотрит.

Пришлось заговорить:

— Сие отвар тысячелистника — для крови, против воспаления. Тебе нужно пить. — Яра поставила чашку на пол и отступила.

Немного подумав, он медленно, преодолевая боль, приподнялся на локте. Рука дрожала, но он взял чашку, осушил её, не отрывая от незнакомки взгляд. Поставил обратно и снова — тяжёлое, оценивающее молчание.

— Зачем? — наконец произнёс он. Голос был изломанный, как сухой валежник, но в нём не было растерянности, только холод.

Хозяйка отступила на шаг, к стене, в тень. Скрестила руки на груди.

— Покойников мне на пороге ещё не хватало. Но коли тебе нравилось там валяться, можешь туда вернуться. — Колкость вырвалась сама, она перепугалась собственных слов и возможной реакции незнакомца.

Его глаза чем-то блеснули и девица поспешно отвернулась съёжившись.

«Наглая али глупая? Аль страх так прячет?»

На её удивление, он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Потом закашлялся, схватившись за бок, его лицо исказило гримаса боли. Когда приступ отступил, он откинулся на подстилку, закрыл глаза, но его губы шевельнулись.

— И как ты только умудрилась меня сюда донести?

«Вот и славно, что не узрел», — с усмешкой подумала Ярина.

Он погрузился обратно в забытье. Уснул или притворился — она не знала, но ещё долго стояла у стены, в тени, прежде чем лечь спать с ножом в руках.

Шли дни. Змей маялся тяжко. Метался в жаре и ознобе, хрипел, бредил и всё пытался нащупать свой меч. Яра меняла повязки пока он был без памяти в забытье. Она оставляла у его ложа чашу с отваром, но он больше не смог поднять её. Ему становилось хуже. Сквозь пелену в глазах больной видел, как хозяйка суетится вокруг него.

Вечер третьего дня. Тело змея горело как горн. Пот солил кожу, а рана пульсировала синим, мертвенным огнём. Яра сжала зубы. Так нельзя.

— Он сгорит изнутри.

Она нагрела воду в железном чане у печки, зачерпнула деревянным ковшом. Тряпица в её руке дымилась паром. Откинув рядно, пару капель упали на его расколённую грудь и он недовольно зашевелился.

— Лежи смирно, змей, — буркнула она, отводя взгляд от его голой, мокрой от пота груди. Её щёки полыхали. И ей было не ведомо от стыда, аль от яростного смущения и необходимости этого унизительного действа.

Крайне редко ей доводилось видеть раздетых мужей, в последний раз она помогала знахаркам на войне, но тогда было не до смущения. А сейчас, в полутьме и отсветах огня, она могла рассмотреть как выглядит небесный воин.

Мокрая тряпица скользнула по его каменному плечу. Чешуйки вспыхнули — золотые, с серебряным отливом, живые, словно дыханье огня. Мышцы вздрогнули, рельеф груди и жилы на руках заиграл под кожей. Яра замерла: не змей, а витязь с древней фрески. Щёки полыхнули — стыд смешался с запретным восхищением: такой могучий, беспомощный, чужой.

Он открыл глаза. Не бредовые, а ясные, острые, полные такого униженного гнева, что у неё перехватило дух.

— Руки... прочь, — прохрипел он, но голос предательски дрогнул от слабости.

— Коли не желаешь живьём свариться в собственной чешуе, терпи! — огрызнулась хозяйка, чувствуя, как жар от его тела и её собственного смущенья сливаются в один невыносимый пожар.

Он стиснул зубы, закатил глаза, предпочтя отключиться. Но его дрожь и тот унизительный стон, что он подавил в горле, добили её. Яра отшвырнула тряпицу. Это не помогало. Жар не спадал. Он таял на её глазах, этот могучий Горынычев сын, обращался в хрупкое, горящее существо.

Тогда, вытирая руки о свой посконный подол, посмотрела на его посиневшие веки и поняла. Бытовой заботы мало. Нужно большее. Нужно то, что она запретила себе. Ворожба.

Колдовка не могла просто смотреть, как он отходит. Даже если он враг.

Вышла в сени, принесла горсть снега, бросила его в железный котелок у печи. Пока снег таял, она отыскала в своих закромах веточку сушёной полыни — для очищенья, и щепотку сухой хвои — для здравы.

Сначала обратилась к домашним духам.

— Хозяин-Батюшка, Хозяйка-Матушка, помощи у вас прошу, скройте магию мою. След от чар, чтоб не отстал. Спрячьте мою ворожбу. Вас первый раз о том прошу.

Немного подождав, рядом с лицом повеяло ветерком, а затем на плечи упала теплота.

— Благодарю вас. — Яра поставила на печь маленькую миску с ложкой мёда в знак благодарности и вернулась к больному.

Встав на колени у его ложа, она зачерпнула ладонью талую воду.

— Мара-Матушка, Хозяйка Стужи, — прошептала она, обращаясь к богине зимы, что приютила её. — Духи-хранители сего места, внемлите. Не за себя прошу. За чужака сего. Не дайте ему погибнуть на пороге моём. Не дайте прибавиться ещё одной неприкаянной душе в ваших снегах. Дозвольте здраве его бороться.

Она плюнула в воду. Добавила полынь и хвою, помешала веточкой по солнцу и этой водой обмыла его огненный лоб и раскалённые веки.

— На, пей, — прошептала и влила ему в полуоткрытые, пересохшие уста несколько глотков.

После чего он затих. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, змей уснул покойным, целебным сном.

ГЛАВА 3. ПОКА НЕ НАЗВАЛИ ИМЁН.

Утром пятого дня.

Яра проснулась от ощущения пристального взгляда чужака. Уснувшая на сундуке, она вздрогнула и привстала на локоть.

— Не помер ещё? — сипло вырвалось у неё со сна.

Его брови едва дрогнули. Ответ прозвучал слабым, хриплым, но уже цепким:

— Всё твоими молитвами. Разочаровалась?

— Что мне проку с мертвеца в огороде? — буркнула она. — Трава зеленей не станет, не сыщешь её здесь.

— Хочешь в должниках оставить? — Он чуть замялся. Хотел добавить «змей», да не знал, уразумела ли девица, потому умолчал.

Мысль была недурна. Змея в должниках иметь — доселе немыслимая удача. До войны всякий к тому стремился: за спасение ни один из их рода в долгу не оставался. Одарил бы златом, серебром аль каменьями дорогими — что ни попроси. Но то — прежде. Нынче война, и ненависть въелась под кожу так, что не выскоблить. Ничего она от него не получит, окромя смерти.

— Вот ещё, сдался ты мне, — отрезала Яра, слезая с сундука.

Змей недоверчиво прищурился. Как это — ей ничего не надобно? Все только о том и грезили, как бы ухватить змеиную милость, а эта — отворачивается.

«Не уразумела, кто я», — мелькнуло у него.

Взлохмаченная, хозяйка привела себя в порядок, встряхнула волосы, растормошила в печи угли, подкинула мелких сучьев и поставила на жар горшок с похлёбкой из толчёных сухих кореньев и вяленой оленины.

Взяв чашку, Яра присела на корточки рядом с больным, оценила состояние. Сам он сесть не мог. Вздохнув, подползла ближе, подсунула ладонь под его спину и приподняла. Он заскрежетал зубами от боли, но подавил стон.

Рядно скользнуло вниз, когда она приподняла его, и он опустил взгляд. Голый торс, змей медленно ощупывает себя, пытаясь понять есть ли одежда снизу.

«Не задирать же рядно пока она смотрит».

Рядно кольнуло по голой коже. Он сел обратно и медленно перевёл на неё взгляд.

— Где моя одежда? — голос был хриплым, но в нём уже звенело что-то острое.

Незнакомка взглянула на него — с удивлением и чем-то ещё, что он не сразу опознал как смущение — и, кажется, едва удержалась от улыбки.

— А как, по-твоему, я должна была тебя спасать?

— Что за дикость, — процедил он, подтягивая рядно повыше. — Зачем раздевать для спасения?

Яре стало смешно — тихо, почти против воли.

«А он точно воин?»

— Я не в силах уразуметь твоих речей, чужак, — сказала она ровно. — Ты замёрз, одежда твоя заледенела. Чтобы спасти тебя — нужно было снять с тебя эти ледышки, отмыть от крови, согреть тело и обработать раны. Одежда на сундуке, высохла ещё позавчера.

Он замолчал. Всё сказанное было разумно, и это делало положение только хуже: она была права, она его выходила, она видела его — и он не мог ничего с этим сделать. Горынычев сын. Змеевода. Выхоженный двуногой девкой, как больной щенок.

Змеевода тяжело вздохнул, пытаясь вернуть эмоциональное самообладание.

«Всё-таки наши народы совершенно разные».

Рядно он всё равно не опустил.

Яра не стала продолжать. Молча поставила чашку, зачерпнула похлёбки, подула и поднесла к его губам.

— Только не дёргайся.

Его взгляд колол, как клинок. Растерянность сменилась яростью.

— Что зыркаешь? Рот открой.

Он глубоко вдохнул, собирая остатки гордости.

«Горынычев сын. Змеевода. А она меня — ложкой, как щенка. Двуногая. Как встану — убью. Спасительница, чтоб её».

— Тебя ещё уговаривать надо? — Она поднесла ложку ближе, а сама подумала: «Зачем я это делаю? Пусть подыхает». Но рука не дрогнула.

Он оскалил клыки, тихо зашипел. Она не шелохнулась. Тогда он стиснул челюсти, отвернулся и проглотил морщась.

Вторая ложка.

Гордость жгла в нём, как угли под кожей, но голод брал своё.

Когда чаша опустела, она потрогала его лоб. Жар спал. Она сняла старую повязку. Края раны всё ещё синели, но золотые переливы чешуи вокруг пульсировали ровным, живым светом. Змей наблюдал за её лицом: не было ни удивления, ни страха.

«Знает, кто я? И всё равно… Почему? Али просто безумная?»

— Тебе не холодно? — её вопрос вернул его к действительности.

— Не боюсь стужи, — ответил он коротко.

— Ты разве не с южных ущелий? Там вроде жара, а тут снег. Врёшь?

— С чего ты взяла? — в голосе не было ничего, кроме ровного любопытства, но чешуя под повязкой едва заметно напряглась.

— Ну разве к климату так просто привыкнуть? Значит врёшь.

— С чего ты взяла, что я с Южных Ущелей?

Она посмотрела на него — долго, спокойно — затем перевела взгляд на рану.

— Разве вы не все змеи с Юга?

Молчание легло между ними, как камень в воду. Он не дёрнулся, не отвёл взгляда — только что-то в лице закаменело, и чешуя полыхнула коротко, неподвластно.

«Значит ведает кто я, но всё-равно спасла? Зачем? Своим хочет сдать за награду? Не вяжется. Ежели только награда нужна была то и от моей не отказалась бы».

Ярость и растерянность вспыхнули одновременно, но он не дал ни той ни другой выйти наружу — только стиснул челюсти.

— Далеко тебя забросило, — подметила она, смазывая края раны мазью из жира и трав.

Беглянка больше не глядела на него, и думала не о ране. В тот день, когда тащила его через порог, всё казалось проще: спасти, сдать, получить прощение, выйти из этих снегов. Теперь он лежал перед ней живой, смотрел своими зимними глазами и знал, что она его узнала — а она всё ещё не решила.

«Ежели сдам — поверят ли, что спасла нечаянно? Или решат, что я с ним заодно?»

Мысль была трусливой и она её знала. Но была и другая, которую Яра совсем не хотела думать: что дело уже давно не в прощении.

Это были глупые мысли. Ей некуда возвращаться и не зачем.

Яра нанесла ещё слой мази, змей сдержал болезненный вздох, а чешуя вспыхнула ярче. Не выдержав, она спросила:

— Отчего при ранении у вас чешуя мерцает?

— Здрава борется, — отрывисто бросил он.

— Потому и в метель выжил?

— Так точно.

Яра взглянула на него — это был ответ воина, а не странника. Помолчав вернулась рассматривать чешую.

— Дивно. Весьма дивно.

Ответ удивил змея. Она была первой кто сказал это. Он привык слышать либо отвращение, либо страх, но никак иначе.

— А я гадала, как смог выжить проведя всю ночь в снегу?

— Всю ночь? — Он отлично помнил: сбили его в начале ночи. — Ты что? Меня до утра там морозила?

Её глаза забегали.

— Ну-у… Я просто не сразу дверь отворила. Ну ты же живой, чего тебе ещё надобно?

«То есть — да. Вот кожаная!» — Он глубоко вздохнул, унимая вспыхнувшую ярость. — «Просто не смогла добить поутру. Вот и всё спасение. Ну, хоть за то спасибо».

Он отвернулся лицом к стене, давая понять, что разговор окончен. Но вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный: зачем? И что она станет делать теперь, когда он выжил?

«Ежели злата не надобно — стало быть, сдать своим хочет».

Шестой день.

Змей проснулся от жары — печь натоплена в белый день, воздух густой, как пар. Он моргнул, пытаясь прогнать пелену сна с глаз. Тело всё ещё ныло, но слабость отступила — чешуя пульсировала ровно, но рана почему-то не затягивалась, ни на пядь. А потом он услышал: плеск воды за печкой.

Машинально он повернул голову. Тусклый свет лучины и маленького волокового окна падал косо, рисуя смутные тени. В потёмках за печкой, скинув рубаху, стояла полуголая девица, обтираясь мокрой тряпкой. Вода стекала по плечам, по изгибу шеи, очертания груди проступали в полумраке — мягкие, живые, освещённые бликом огня. Капли блестели, как роса.

Змей замер. Залюбовался — не смог отвести взор. Впервые в жизни он узрел девичью наготу. Сердце стукнуло чаще. Не водилась в их краях такой красоты. Рождаются у них только мальчики.

«Теперь понятно, почему Горыныч по молодости человечьих жён крал».

Стыд ударил следом — как хлыст, как пощёчина от самого себя. Глаза его прояснились, и от этой ясности стало только хуже: он видел не врага, он видел женщину — и не мог отвести взгляд, сколько бы ни приказывал себе.

Ненависть вгрызлась в сознание, как яд, привычная и верная: люди принесли войну в их горы, люди жгли гнёзда и убивали братьев, люди — это смерть, и эта девица ничем не лучше остальных.

«Спасла? Почему? Чтобы использовать — не может быть иначе».

Он стиснул кулаки, чешуя вспыхнула золотом. Но тело предало: жар раны смешался с другим жаром — внизу живота, тупым и настойчивым. Её формы в полутьме — мягкие, изогнутые, вода стекает по коже, как по трофею, который хочется взять, сломать, но сначала… коснуться. Мысли метались, рвали сознание: ненависть жгла, кодекс держал, влечение путало, рана держала на месте. И взгляд, который он так и не смог приказать себе отвести.

«Убью. Как только рана заживёт — убью. Долг чести или месть за братьев — неважно. Чёртова двуногая».

Он дёрнулся отвернуться — и тут кашель, проклятый предательский, вырвался из груди, хриплый и надрывный.

Звуки воды стихли. Яра замерла, руки инстинктивно обняли грудь, взгляд метнулся в угол под полатями.

— И давно ты пробудился? — её голос прозвучал ровно, но в нём дрожала сталь.

По лицу Горынычьего сына расплылся дурацкий неподвластный жар. Стыд, злость на себя и это глупое животное тепло внизу живота — всё смешалось в один позорный клубок.

Сгорая со стыда, он уставился в стену: «В какую же западню я влип с этой двуногой?!»

— Я… только что проснулся, — хрипло выдавил он, не оборачиваясь, — я ничего не видал.

Она замерла. Щёки полыхнули. Потом губы дёрнулись в не то насмешливой, не то растерянной ухмылке.

— Коли б ничего не видал — не сказал бы, что не видал. Стало быть, что-то да подсмотрел.

Он сгорел дотла. Отвернуться к стене, как вчера, уже не получалось — её слова висели в воздухе, обжигающие и неоспоримые, и некуда было деваться от этой простой, унизительной правды. А внизу живота проклятое тепло пульсировало, напоминая, что он, при всей своей мощи, всё ещё обычный мужчина — а она женщина.

Змей стиснул челюсти, чешуя вспыхнула жаром. Голос вышел хриплым, почти рычащим:

— О чём ты?

Яра молчала, обнимая себя крепче. Сердце колотилось — не злость, а что-то новое, чуждое. Она схватила рубаху, накинула на мокрую кожу, но жар от стыда не уходил. Они молчали — но это молчание было уже иным: густым, неловким, наэлектризованным внезапно вспыхнувшей между ними голой правдой их тел.

Первой опомнилась Яра. Глубоко вдохнула.

— Спи, — бросила она из-за угла, и в голосе снова зазвучала привычная отстранённость, но теперь в ней была трещина.

— Да, выспался уже… — тихо буркнул чужак.

Он уронил голову на солому и закрыл глаза, пытаясь задушить в себе и стыд, и этот дурацкий жар. Но образ, мелькнувший в полутьме, уже впечатался в память. Стало даже смешно:

«Лица ещё толком не разглядел, зато всё остальное… Стыдоба, да и только».

Весь оставшийся день они провели в неловком молчании.

Змей ещё долго не мог успокоиться. Капли воды, стекавшие вниз по женскому телу, не выходили из головы.

«Вот же ведьма, точно морок навела!»

Так они и заснули, змей в думах, а девица — крепко.

Седьмой день.

Змей проснулся в пустой избе, угли догорали, горницу накрывала прохлада. Чувствуя, как здрава возвращается в тело, всё-таки, ворожба, травы и его собственная природа творили своё, он решился дойти до сеней за дровами.

С трудом, болью и беззвучными стонами ему удалось подкинуть пару поленьев. Только усевшись на лежанку и отдышавшись, скрипнула дверь.

Вместе с клубами морозного воздуха в избу ворвалась Яра. В руках болтался за задние лапы невеликий пушистый зверь с тёмной шкуркой и длинным хвостом.

— Вот, — бросила она, швырнув тушку на стол рядом с ним. — Будет на ужин мясцо.

— Горностай, — констатировал чужак. — У нас в северных ущельях таких тьма. Дерзкие твари. Кур таскают.

Яра, снимая шубу, замедлила движения. Не оборачиваясь, спросила:

— Вы-ы держите кур?

— А ты думала мы солнцем питаемся и камни облизываем?

— Нет, но-о… не знаю… — Она помолчала. — И как же у вас готовят горностаев?

— Жарят на вертеле, — ответил он после паузы. — Мясо жёсткое, но ежели с ягодами брусничными или клюквой… Сок размягчает. Вкус получается… своеобычный.

Она кивнула, словно впитывая сведения. Потом подошла к столу и ловким движением свернула горностаю шею.

Змей вздрогнул от чего-то представив себя на его месте. А потом мысленно сам себя выбранил, негоже змеиному воеводе шарахаться от какой-то двуногой девки.

— Клюквы нет, — сказала она деловито. — Но есть морошка сушёная. Попробуем.

И в этом простом «попробуем» было что-то новое. Не вызов. Не перемирие. Просто быт. Два выживальщика, застрявших в одной избе, обсуждающие ужин. А вчерашний взгляд, смущенье и невысказанные думы тяжело лежали под этой тонкой плёнкой обыденности, как непотушенные угли под слоем пепла. Один неверный вздох — и они вспыхнут снова. Она вела себя так словно вчера ничего не было. И змей решил сделать так же и больше не думать об этом.

ГЛАВА 4. ПЕПЕЛ И СНЕГ.

ХСАРРОН. Три года назад. Восточное поле.

— Змеевода… — голос звучал где-то в дали, — змеевода… — кто-то усердно пытался привести его в чувства. Ещё какй-то звук и голос пропал.

В голове звенело. Затылок гудел и ныл. Он жмурился пытаясь прийти в себя. Пальцы сгребли, что-то мягкое и неуловимое, не похожее на песок. Он попытался встать, в глазах кружилось.

— Хсаррон…

Получилось открыть глаза. Над ним возвышалось тело пытающееся привести своего змееводу в чувства.

— Ворресс…

Ворресс замер, замолчал и медленно упал сверху.

— Ворресс?

Хсаррон попытался встать, он медленно положил тело своего собрата на землю.

«Он был на год младше меня. Мы вместе учились сражаться. Да будет твой пусть с ветрами».

Он рассмотрел рану. Края обожжены, кожа вокруг синела — живой, текучий рисунок расходился от раны, как трещины по льду. Такие оставляет только один человек.

В горле встал ком. Терять своих всегда тяжело. Ты не можешь к этому привыкнуть.

«Ещё минуту назад он говорил со мной».

Последнее что он помнил, как на базу напали. Затем взрыв. Его отбросило ударной волной и голова встретилась с камнями.

Первое что он разобрал — это запах дыма, затем свои чёрные руки. Пепел забился под ногтями. Солнце закрыла серая пелена.

«Сколько я здесь провалялся?»

Он встал. Меч нашёлся рядом: лезвие вошло в землю, рукоять торчала из пепла, будто крест над забытой могиле. Хсаррон выдернул его и сделал тяжёлый шаг. Клинок сам потянулся за ним, оставляя полосу на слое пепла, покрывавшем землю.

Вокруг лежали тела его собратьев, на земле виднелись чёрные силуэты, что оставить могут только змеи, а значит эти пятна — враги.

В груди что-то треснуло — не от боли, нет. От такой глухой, чёрной ярости.

Хсаррон пошёл вперёд. Шаг — тяжелее, второй — ещё тяжелей. Пепел вздымался облаками под сапогами, садился на плечи, на маску, на руки. Золотая ярь на лице сидела плотно, а дым всё равно лез в горло, и на зубах скрипело, будто жёваный уголь.

Первый враг выскочил из дыма сам — змееборец в своей серой епанче. Хсаррон даже не замедлился. Удар — коротко, со вкусом. Разворот — второй не успел ни вскрикнуть, ни силу применить. Третий попытался уйти в сторону — не ушёл. Никто на этой земле не мог сравниться со Старшим Змеем Хсарроном один на один. Никто, кроме неё.

Где-то на краю поля, у самой кромки дыма, что-то было не так.

Он почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух там сделался другим — плотным, натянутым. Хсаррон медленно повернул голову.

Ещё одна серая епанча. Коса — жгут, хлещущий по ветру, точно плеть. Маска воеводы на лице — с прорезями для глаз, от которой всегда веет войной. Фигура небольшая, почти девичья, — он бы не обратил бы внимания, если бы не знал, если бы не то, что творилось вокруг неё.

Рядом с ней не лежали тела. Рядом с ней не было ничего — ни стона, ни хруста, ни змеиного духа. Только дрожащий, гнилой воздух и та страшная тишина, какая бывает там, где только что стояли живые.

Хсаррон стиснул рукоять до хруста в пальцах.

«Она».

Он ускорился — не побежал, нет, тяжёлым хищным шагом, когда каждый удар сапога о пепел звучит как приговор. Пепел взлетел столбом. Десять шагов. Пять. Она не видела его — стояла спиной, коса перекинута через плечо. Он занёс меч.

Она почувствовала — обернулась в самый последний миг, когда лезвие уже пело в воздухе.

Началось.

Хсаррон не видел удара — только почувствовал, как что-то рвануло из груди наружу, как невидимая рука сжала лёгкие. Он откатился в сторону, инстинктивно, по-звериному — и вовремя: там, где только что была его голова, пространство свернулось в точку. Хлопок. Тишина на миг — и снова рёв дыма.

Она уже двигалась. Ярица скользила по пеплу, как призрак — серая епанча не шуршала, сапоги не оставляли следов. Коса билась за спиной, точно змея. Маска воеводы смотрела на него пустыми прорезями.

— Здравствуй, Хсаррон, — голос из-под маски звучал глухо, почти ласково.

Он не ответил. Меч сам нашёл её горло — клинок вытянулся в выпаде, оставляя за собой огненный росчерк. Она отшатнулась, но не сжала кулак — только качнулась в сторону, и лезвие прошило пустоту.

«Плохо, — мелькнуло в голове. — Она не тратит силу на блок. Только на удар».

Он зашёл слева, рубя наотмашь. Она ушла под меч, низко пригнувшись, и на мгновение он увидел её глаза сквозь прорези маски — в них горел огонь ненависти, губы растянуты в улыбке.

Её кулак сжался у его ног.

Земля под левой пяткой исчезла. Хсаррон потерял равновесие, и в этот миг она шагнула вперёд, сокращая дистанцию так быстро, что он не успел поднять меч. Удар пришёлся в грудь — не сжатием, нет, простым кулаком, но вложенным с такой силой, что позвонки хрустнули. Он отлетел в дым, перекатился через спину и вскочил на одном дыхании.

Ярица готовила новую атаку, счёт шёл на секунды. Змеевода знал, чтобы выжить в бою с ней — нельзя отходить от неё далеко, нужно быть как можно меньше в зоне видимости — бить со спины. Чтобы уничтожить тебя, ей нужно всего 4 секунды.

Он увернулся в последний момент.

Она не ударила — только сжала кулак. Воздух рядом с его плечом схлопнулся. Звук исчез на миг — и тут же вернулся с хлопком. Чешуя на плече вспыхнула болью, будто кусок её вырвали из мироздания. Никакого огня. Никакой крови.

Здрава засветилась под бронёй, заживляя раны. Хсаррона почти прижали в угол. Он бросил искрящийся меч в воеводу, она уклонилась, сталь пролетела мимо лица разрезая рыжие пряди. Этих мгновений хватило, чтобы подняться на ноги и приблизиться к ней. Теперь бой шёл на кулаках.

Это была её слабость — и они оба это знали. Но она улыбнулась, когда он сократил дистанцию. Потому что в ближнем бою ненависть становилась осязаемой — и это она любила больше всего.

«Ей нравится», — понял Хсаррон. — «Она упивается».

Хсаррон ударил первым — в корпус, коротко. Она приняла удар, не отшатнулась, схватила его за запястье и рванула вниз, уходя под руку. Он потерял равновесие на миг — и этого хватило. Удар локтём в рёбра, снизу вверх. Потом ещё один. Хсаррон выдохнул сквозь зубы — что-то хрустнуло, не смертельно, но больно.

— Ты стал медленнее, — выдохнула она.

— А ты болтливее, — ответил он.

Змей ударил в её плечо — она отлетела на шаг, первый раз за бой. Она выпрямилась. Дышала тяжело. Смотрела на него — и в этом взгляде была ненависть, и уважение, и что-то ещё, что он не успел назвать.

Хсаррон бросился вперёд.

Удар в челюсть — она нырнула. Захват за запястье — вывернулась, локтём в его рёбра, точно и зло. Хсаррон выдохнул сквозь зубы. Она была быстрее, чем должна была быть. Быстрее любого бойца её веса и роста. Он поймал её за плечо и бросил через себя.

Ярица упала на пепел — и тут же перекатилась, уходя от удара коленом. Вскочила. Маска треснула при падении — через трещину выбилась рыжая прядь, прилипла к щеке.

Они стояли в двух шагах друг от друга. Оба тяжело дышали. Пепел оседал на плечах.

Он смотрел на эту прядь сквозь золото яри на собственном лице. Одна секунда — и он увидит её. Узнает наконец, что прячется под маской воеводы. Он двинулся к ней.

Она это поняла — и шагнула назад. Её кулак сжался.

Земля под обоими ногами исчезла одновременно — на пядь, не больше, но достаточно. Он провалился, потерял инерцию, сапоги хлестнули по краю ямы. Ярица отпрыгнула назад, уже на расстоянии — и там, в дыму, мелькнула серая епанча. Ещё одна. Её люди. Прикрытие.

Хсаррон поднялся. Маска была перед ним — цела, только та рыжая прядь торчала из трещины, как насмешка. Потом и её скрыл дым.

Там, где она только что стояла, воздух ещё дрожал.

Хсаррон огляделся. Поле стихло. Он выдохнул — медленно, до самого дна лёгких. Пепел скрипел на зубах. Потом опустился на колени. Потом — лицом в пепел, и долго не двигался. Дым оседал на его спине, укрывая, как саван. Сегодня они понесли большие потери.

— Ярица, — имя вышло ровно, сухо. — Когда-нибудь я убью тебя.

ИЗБА.

Он проснулся от звука. Кто-то ударил по брёвнам рядом с окном. Змей дёрнулся в попытке встать, рука на рефлексе метнулась к поясу — меча не было. Рана сразу напомнила о себе, он схватился за бок, зашипел сквозь зубы. Глаза метались по горнице в поисках опасности. Ратники — кто же ещё это мог быть.

— Успокойся, — спокойным голосом сказала Ярина, помешивая что-то у печи. — Это всего лишь птица.

Змей ещё раз недоверчиво осмотрел избу, прислушиваясь. Но слышал лишь треск дров в печи, тихое завывание метели и как девица стучит ложкой о края горшка. Никаких шагов. Никаких голосов.

— Откуда такая уверенность? — спросил он, немного успокоившись.

— Здесь не бывает людей.

Он нахмурился.

— Почему? Где мы вообще?

— В землях Мары. Высоко в горах, где живёт только снег.

«В землях Мары», — повторил он про себя. Недоброе место. Хотя — куда уж хуже того, что уже случилось.

Змей помолчал, взвешивая её слова.

— Как тебя сюда занесло?

Ярина замялась. Ложка остановилась на миг — едва заметно — и снова пошла по кругу.

«От чего нужно было так бежать, чтобы жить здесь?»

— Я бежала от войны, — ответила она, словно зная его мысли.

«Или от самой себя», — добавила она в мыслях.

Змей понимающе кивнул. Больше не спрашивал.

Хозяйка закончила мешать варево, зачерпнула немного в чашу и подошла к раненому. Яра меняла повязку молча. Он смотрел в потолок.

— Последний раз я так валялся года три назад, — произнёс он.

«Три года назад. Мы тогда брали штурмом их лагерь на Восточном поле. Ох и знатно же мы подрались с Хсарроном».

Она покосилась на него — и тут же отогнала мысль. Глупости.

Только руки чуть замедлились.

«И всё же, рана не даёт мне покоя. Она была необычной. Синий текучий рисунок расползается по коже».

— Как тебя так… угораздило?

— Такие раны может учинить лишь одна колдовка, — произнёс он. — Ярица. — Имя упало как проклятье. — Первая среди змееборцев.

Сердце упало в пятки, пальцы похолодели. Она сделала вид, что рассматривает рану, лишь бы не смотреть ему в глаза.

«Его не могла подбить я. Я здесь, в горах. Но что тогда сие было? С чем можно спутать мою магию?»

— Возможно, я буду одним из немногих кто выжил после её чар, — горько усмехнулся змей. — Воистину исчадие. Надеюсь сгорит в пекле за все свои злодеяния, — с нескрываемым отвращением добавил он.

— Она уже давно в пекле, — вырвалось само, прежде чем она успела подумать. — От души осталось только название.

— Ты знакома с ней? — голос его стал настороженным.

— Приходилось, — ещё тише отозвалась Яра, чувствуя, как по хребту пробегает холодный пот.

«Наверное столкнулись на поле боя», — подумал он, наблюдая за сменой её настроения, за голосом, за руками, вцепившимися в край повязки. — «Неудивительно что сбежала в горы. Ярицу даже свои боятся».

— Но рана не от неё. Не её почерк, да и на передовой её уже давно нет.

— Откуда такая уверенность, что это не она?

Ярина молчала.

— Когда ты видела её в последний раз? — он приподнялся на локте.

Ярина продолжала молчать.

— Ты давно в горах? — не успокаивался Змей.

— Что тебе известно избница!? Где она была эти последние полгода?!

Яра резко подняла голову.

— Ярица умерла, — отрезала девица, и в голосе звякнул металл. — Ярица мертва. Вот всё что тебе нужно знать.

Тишина стала другой.

Он смотрел на неё — на этот внезапный огонь в глазах, на побелевшие пальцы на краю повязки.

— Ты видела это, — произнёс он. Не вопрос.

Долгая пауза. Огонь треснул, бросил рыжий блик на её лицо.

Перед глазами промелькнуло: как отказалась от дара, как впервые пришла в эти снега, как умоляла Мару принять её. Она не солжёт — Ярица умерла здесь, этой зимой. Осталась только Яра. Беглянка. Отшельница. Но больше не Ярица.

— Да. Ярица умерла здесь. Горы тому свидетели.

Змей медленно сел. Рана дёрнула болью — он не обратил внимания. Что-то в его лице переменилось. Не горе. Не злость. Что-то похожее на облегчение — острое, почти неприличное в своей откровенности.

— Теперь, понятно почему эти месяцы было затишье, — его голос звучал хрипло. — Мы думали она на отдыхе или готовит какую-нибудь очередную подлость. — Его взгляд стал сосредоточенным. — Кто ещё знает?

Яра смотрела на него — и видела, как у него в голове уже складывается что-то. Быстро, по-военному.

— Никто, — выдохнула она. — Я последняя, кто видел её.

Он кивнул. Один раз. Решительно.

— Если Ярица мертва — это меняет всю картину войны, все расчёты, все…

— Не надо, — повторила она и встала между ним и окном. — Прошу тебя.

— Почему? — В голосе не было злости, только непонимание — острое и настоящее. — Ты защищаешь их? После всего, что они с тобой сделали?

Он посмотрел на шрамы на её руках.

Яра молчала.

— Ты будешь шептать на ветер? — начала она полушёпотом, — это магия, понимаешь? Ты знаешь, почему я живу здесь? Потому что снег и метель скрывают магический след. Но если ты начнёшь звать своих — нас найдут.

Она помолчала.

— А мне больше некуда идти. Я не хочу возвращаться на войну. Ты не сможешь драться в таком состоянии. И я не смогу тебя защитить. Я поклялась больше не пользоваться силой.

Он смотрел в её глаза и видел, как в них отражался огонь лучины. В этой вечной темноте нельзя было разглядеть её эмоции, но их можно было услышать в хрипоте голоса, в трещине интонации.

Змей медленно опустился обратно на лежанку.

«Как только поправлюсь, сразу же покину эти горы».

Он отвернулся и ещё долго думал.

Ярина же сидела у печи, наблюдая за огнём. В этот вечер каждый думал о своём.

ГЛАВА 5. ОДИННАДЦАТЬ ЗИМ НАЗАД

Восьмой день. Утро.

Змей пытался ходить по избе, проверяя, слушается ли тело, и каждый шаг отзывался в боку тянущей, глубокой болью при каждом движении. Он даже высунул нос на улицу пытаясь разведать, что творится снаружи , но быстро вернулся к печи.

«А говорил не мёрзнет» — усмехнулась Ярина, очищая репу. Она готовила обед.

— Как бок?

— Как вспоротый.

— Тяжко ему приходится.

Он кивнул, пожимая плечами, и в этом коротком обмене вдруг не оказалось привычного напряжения, будто на мгновение они оба забыли, кто есть кто. Это ощущение было странным, непривычным, почти неловким.

— Раз можешь ходить — садись, чисти, — добавила она, кивнув на нож и ведро.

Он не стал спорить. Мысль мелькнула сама собой, простая и неожиданно спокойная: после того, что она рассказала накануне, после известия о смерти его заклятого врага, он и правда был готов сделать для неё больше, чем просто почистить овощи.

Он опустился рядом, стараясь не выдать, как тянет рану, и взял нож.

Сейчас был день, в избе всё равно было темно, но светлее обычного и змей наконец смог разглядеть хоть что-то.

Длинная тугая коса была заправлена за пояс — обычно так делают перед битвой женщины. Шрамы покрывали руки.

«Как не беги, а воин всегда остаётся на поле битвы. Воина можно забрать с войны, но войны из воина забрать нельзя».

Змей молча взял нож. Пальцы легли привычно, по-хозяйски. Короткое движение — и с репы слетела тонкая лента шкурки, ровная, как стружка. Вторая. Третья. На столе за доли мгновения выросла горка чистых, блестящих корнеплодов.

Ярина приподняла бровь, наблюдая.

— Чего так смотришь? — спросил он не отводя взгляда от овоща.

— Просто удивлена.

— Ты думала что Горынычьи сыны солнцем питаются?

Эти слова почему-то укололи. А ведь она никогда не задумывалась как живут её враги. Как живут те которых собственными руками уничтожала годами.

Она посмотрела на свои руки. А ведь ещё пол года назад вместо обычного ножа она держала меч, которым убивала собратьев, того кто сейчас сидит напротив неё.

«А что я вообще знаю про тебя?»

Чувство вины — горькое и тяжёлое — застряло в груди и медленно поднималось к горлу.

«Сколько жизней твоих друзей или братьев я забрала?»

Она не успела даже понять, когда именно всё внутри дрогнуло — только ощутила, как слёзы сами собой выступили на глазах и потекли по щекам, горячие и непрерывные.

«Когда он узнает кто я…»

Змей заметил не сразу, только когда обратил внимание что избница прекратила занятие. Когда он посмотрел на неё, её глаза захлёбывались слезами, а на щеках виднелись дорожки.

— Ты чего?.. — тихо сказал он, растерянно. — Не лук же режешь.

— Прости…

— Что?

— Просто… прости меня…

Она буквально выдавила это из себя и не смогла удержаться — слёзы пошли сильнее, хотя она всё ещё пыталась плакать беззвучно, сдерживаясь из последних сил.

Змей поражённый таким поворотом событий, был в полном шоке. Он смотрел на неё, широко раскрыв глаза, ловил ртом воздух, не зная, что сказать, не зная, как реагировать. Бросив нож с репой, он вскочил, слишком резко, и боль в боку обожгла так, что потемнело в глазах, но он даже не обратил на это внимания. Сделал шаг, другой, остановился рядом, не зная, как подойти, что сказать, что вообще делают в таких случаях.

Не приходилось ему лично сталкиваться с таким.

«Что делать?!»

А девица только сильнее плакала.

«Ну что же это такое?!» — взмолился он размахивая руками.

— Эй… перестань.

Не помогало. Тогда змей хлопнул ей по плечу, не сильно, но резким.

— А ну соберись!

Слова вырвались сами, прежде чем он успел подумать. Он вспомнил, как раньше, перед битвой, так же хлопал собратьев, подбадривал и те брали себя в руки, застёгивали броню, затягивали ремни.

Но сейчас это не сработало.

Она не перестала. Только всхлипнула громче. Её взгляд поднялся на него — красный, усталый, полный чего-то, что он не мог назвать.

Заметив это, он смутился, замер, сбитый с толку, и через мгновение голос его стал тише, почти осторожным:

— Ну… не надо так, — проговорил он тихо, уже без прежней резкости. — Не надо.

Постепенно её дыхание начало выравниваться. Слёзы не исчезли сразу, но уже не лились так безостановочно. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и опустила взгляд.

«Ну, слава ветрам», — подумал он с облегчением.

Но внутри оставалось чувство неловкости. Он не знал, насколько уместно было её утешать. В его жизни не было ничего похожего на это.

В избе стало тихо. Только печь потрескивала, и этот звук вдруг показался непривычно громким.

— Я всегда видела в змеях только врагов, — сказала она хрипло. — Я должна извиниться… хотя бы перед тобой.

Он не знал, что ответить. Никогда не думал что услышит таких слов от двуногих, а седмицу назад, даже слушать не стал бы.

«Ты поэтому меня спасла? Муки совести?» — подумал он, но вслух сказал другое:

— А как ты вообще попала на войну? — спросил и сразу же пожалел.

«Опять сейчас разревётся…»

Избница долго молчала, глядя в стол, на очищенную репу, словно собиралась с силами.

— Это было одиннадцать зим назад, — прошептала она.

Одиннадцать зим назад. Широкий Бор.

Печь дышала жаром, мать стояла у неё, длинной ложкой помешивая кашу. Отец резал хлеб — нож уходил в корку с хрустом, и первая горбушка, густо намазанная маслом, всегда доставалась Яромире, потому что она старшая. Но она частенько отдавала её Ярине.

Яромира болтала ногами под лавкой и что-то рассказывала — Яра уже не помнила что. Что-то смешное. Про ворону, которая стащила у ключницы кольцо, а потом прилетела на княжий двор и бросила его прямо в миску с похлёбкой. Яромира смеялась — запрокидывала голову, щурила зелёные глаза, и щеки у неё становились румяными, как зимние яблоки. Яра смотрела на неё и думала: вот оно. Вот что значит «дом». Тепло, которое не нужно искать. Оно само нашло тебя.

— Не вертись, — сказала мать, хлопнула Яру по затылку, но тут же поцеловала в макушку. — Сядь ровно.

— Я ровно, — соврала Яра, хотя обе ноги уже свесила с лавки и раскачивала их, будто мельничные крылья.

Отец отложил нож, пододвинул к сестрёнке миску с мёдом и сказал:

— На, ворона. Лопай.

— Я не ворона! — возмутилась Яромира, но мёд взяла.

Мать засмеялась — низко, раскатисто, так, что половицы задрожали. Схватила расшитое полотенце, вытерла руки и вдруг потянулась к отцу, чмокнула его в щеку. Он сделал вид, что недоволен, но ухо у него покраснело. Яра засмеялась тоже. На столе дымилась каша, свежий хлеб пах рожью и чем-то сладким, за окном возились куры, а в углу под образами теплилась лампада — мать зажгла её с утра, когда ходила молиться за сыновей.

Потом небо потемнело.

Не медленно, как перед грозой, когда тучи ползут с запада и ветер гнёт берёзы. А сразу. Как будто кто-то огромный и безжалостный взял и задул свечу над всем миром. Яра вздрогнула, ложка выпала из пальцев и звякнула о край миски.

Мать первая подняла голову.

— Что за?..

И тут же рёв пришёл раньше огня.

Такой звук Яра не слышала никогда. Ни звериный рык, ни треск грозы, ни даже прошлогодний обвал на соседнем холме, когда земля раскололась пополам. Это было глубже, ниже, громче — будто сама твердь заболела и застонала. Яромира пискнула и прижалась к отцовскому боку.

А потом рухнула крыша.

Она не загорелась — она вспыхнула. В одно мгновение. Сухое дерево, вековые брёвна, которые отец сам тесал, когда ставил этот дом, — всё взялось так жадно, так охотно, будто только и ждало. Треск. Жар. Копоть ударила в лицо. Балка — та самая, на которой висела люлька, где качали сначала братьев, а потом их обеих — рухнула поперёк стола, разнесла миски, мёд, хлеб. Осколки полетели в стороны.

Отец не крикнул. Не охнул. Он просто — рванулся. Схватил Яру за шиворот одной рукой, Яромиру за плечо другой и швырнул их обеих в сторону, к дверям. А сам остался на месте.

Балка достала его. Яра не видела, как он упал. Услышала только звук — мокрый, глухой, страшный. И мамин крик.

— Папа! — заорала Яромира.

Но Яра уже не слушала. Она тащила сестру к выходу. Пол горел под ногами. В дыму ничего не было видно, только оранжевое и чёрное. Дышать стало нечем. Яромира кашляла, давилась, цеплялась за Ярину руку и кричала про мать, про отца, про то, что нельзя их бросать.

— Мама там! Мама-а!

Яра не отвечала. Только тянула её за запястье, перешагивая через горящие доски, не чувствуя, как пламя лижет подол, не чувствуя боли. Ногти сломались о порог, ладони обгорели, но она не отпускала. Она вытащила бы её. Правда вытащила бы.

Если бы балка не придавила Яромиру у самого выхода.

Она рухнула с косяка — та самая, что держала дверь. Упала наискось, поймала сестру ниже колен. Яромира вскрикнула — коротко, по-звериному — и осела.

— Яра… — сказала сестра. Тихо. На выдохе. Не громко, не слезливо. Спокойно даже. Как будто просто позвала. — Яра, я не могу.

Яра тащила. Балка не двигалась. Ни на волосок. Она пробовала снова — схватилась за обугленный край, рванула. Кожа слезла с ладоней, она даже не охнула. Толкнула плечом — балка даже не шелохнулась.

Тень упала сверху.

Не от тучи. Не от дыма. Живая, страшная, широкая — она накрыла их обеих, и Яра, задрав голову, увидела.

Змей заходил на них.

Низко. Почти над самой землёй. Чешуя блестела, как мокрая сталь в кузнице, крылья заслоняли то, что осталось от неба, а пасть была уже раскрыта. В горле у него копился огонь — Яра видела отблеск, золотой и жуткий, как второе солнце. Он целился прямо в них. В неё. В Яромиру, которая не могла бежать.

Что-то оборвалось внутри.

Не страх. Страх уже прошёл, кончился ещё там, на пороге, когда горели волосы и ногти ломались о дерево. Это было другое. Тихая, холодная, совершенная ненависть. Она заполнила всё — от пяток до макушки, от раскрытых ладоней до сведённых челюстей. Яра вдруг перестала чувствовать жар. Перестала слышать треск. Она видела только пасть змея, и внутри неё что-то щёлкнуло, как замок.

Она не знала, что делает. Не выбирала слов. Не думала. Просто сжала кулаки так, что ногти впились в обгоревшую кожу, и выдохнула — не крик, не молитву, а что-то чистое и нечеловеческое, от чего затрещал воздух и посыпалась сажа с невидимых потолков.

— Я хочу, — сказала Яра. Её голос не дрожал. Не был громким. Просто резал тьму, как нож. — Чтобы вы все исчезли.

Змей исчез.

Не упал. Не сгорел. Не рухнул на землю с перебитыми крыльями. Он просто — перестал быть. Как будто его никогда не было. Ни тени, ни чешуи, ни золотого огня в глотке. Пустота. Тишина.

Тишина навалилась оглушительно. Горел дом. Горел двор. Горело небо над Широким Бором — отсветы метались по низине, и где-то вдалеке кричали люди. Но на том клочке земли, где стояла Яра, было тихо. И холодно.

Яромира смотрела на неё снизу — из-под балки, с землёй на щеке и страхом в зелёных глазах. Но это был не страх змея. Не страх огня. Другой страх. Тот, которым смотрят на незнакомца в собственном доме.

— Яра, — повторила сестра. — Что ты сделала?

Яра не знала.

Она опустила руки. Ладони были чёрными, пальцы дрожали. Позади трещали головёшки, и мать больше не кричала. И отец не говорил. И ничего тёплого, ничего домашнего больше не осталось — только пепел, дым и странная, неправильная тишина.

Князь узнал через три дня.

Изба.

В избу вернулось трескание дров, мягкое и привычное, как будто никто и не исчезал из этого мира на много долгих минут. Ярина очнулась от этого звука, словно всплывала из глубины реки, и подняла голову. Она смотрела в стол, на горку почищенной репы, и дышала тяжело, прерывисто, будто только что пробежала не одну версту. В её глазах ещё стоял тот самый огненный натиск, тот страх и та ненависть, что жили одиннадцать зим назад в Широком Бору, и она не могла их из себя выгнать .

Она не стала продолжать. Не сказала, что попала в Вещий полк в четырнадцать лет. Не сказала, что стала змееборцем, что училась держаться меча, что училась убивать без колебаний. И уж тем более не сказала, что она и есть та самая воевода Ярица, имя которой шептали змеи в своих гнёздах, имя, от которого заходилось сердце у старших змеев, имя, которое они шипели сквозь зубы, как проклятие. Она просто молчала, и от этой тишины становилось ещё тяжелее.

Змей смотрел на неё и вдруг с неприятной ясностью понял, что что-то изменилось.

Раньше он не видел людей. Только врагов. Безликих, одинаковых, удобных для ненависти. А теперь перед ним сидела не «двуногая», а человек. С дрожащими руками, с надломленным голосом, с прошлым, которое не отпускало.

«А разве я хоть раз пытался вразуметь, как живут люди?»

Раньше он считал их просто убийцами, вторженцами. А она одна из них. Но вдруг понял, что перед ним просто человек который не выбирал такой жизни. Её заставили сделать этот выбор они же, когда сожгли их деревню, когда по их вине погибли её родители. Перед ним человек, который потерял всё. Они же оставили ей только ненависть. Когда-то он сделал так же. После того, как люди сожгли их гнездо на юге, после того, как погибли его братья, он тоже поклялся мстить. Он тоже не думал, прав ли он.

Получается они равны?

Он почувствовал, как внутри поднимается глухое сопротивление, почти злость на саму эту мысль, на то, что она вообще появилась. Потому что слишком многое в её словах оказалось знакомым. Он тоже не выбирал. Он тоже когда-то просто начал убивать.

Змей сжал зубы, чувствуя, как боль в боку снова напомнила о себе, резкая и живая, как будто тело само не давало забыть, кем он является. Ему это не нравилось. Совсем.

Они поменялись местами.

Он никогда не думал, что услышит такие слова от двуногой. В его голове всё перемешалось. Раньше он не задумывался как размышляют кожанные. Никогда не думал о их мыслях и чувствах. Не до этого на поле битвы.

— Я воевала одиннадцать зим, — тихо сказала Яра, не поднимая взгляда. — И всё это время думала, что это справедливо.

Она замолчала на мгновение, словно прислушиваясь к собственным словам.

— А теперь я понимаю, что это была не справедливость. Нет её на войне. И я просто ушла. Туда где они меня не станут искать.

В избе снова стало тихо. Только печь потрескивала, и этот звук вдруг показался непривычно обычным, как будто мир вокруг продолжал жить, несмотря на всё, что только что было сказано.

Змей молчал. В голове всё ещё крутилась одна и та же мысль: они равны. Они оба — те, кого война сделала врагами, не спрашивая, хотят ли они этого.

Он взглянул на репу, на горку очищенных корнеплодов, на нож в её руке. Потом на печь, где что-то тихонько кипело в котелке. На обычную, простую жизнь, которая вдруг оказалась важнее ненависти. И именно в этот миг, когда взгляд его ещё держался за эту нехитрую картину, в груди шевельнулось странное чувство — тонкая, ледяная тяжесть, будто первый мороз осторожно коснулся кожи изнутри. Чужак невольно поднял глаза на печь: огонь в ней трещал ровно, в избе было жарко, сухо, почти душно, а у него внутри холод крепчал с каждым мгновением, подбирался всё ближе, тише и неотвратимее.

Он нахмурился, пытаясь понять, что это такое, но чувство ускользало, не поддавалось имени. Змей не узнавал его. Раньше он никогда не ощущал ничего подобного.

И только после этого, когда холод уже почти коснулся сердца, в дверь постучали.

ГЛАВА 6. ГДЕ КОНЧАЕТСЯ СНЕГ.

Стук в дверь оборвал тишину, и оба замерли. Руки Ярины и змея почти одновременно застыли в воздухе, ножи так и повисли над столом. Они переглянулись с одинаковым, почти злым подозрением: твоих рук дело? это к тебе пришли? Но вслух никто этого не сказал. Оба только вслушивались, напряжённые до предела.

Снаружи было что-то не так. Стук повторился — уже тише, глуше, будто били не рукой, а чем-то тяжёлым, безжизненным. В трубе завыл ветер, протяжно и жалобно, и от этого звука по спине Ярины пробежал холод.

— Это неупокоенные, — выдохнула она.

Змей медленно перевёл на неё взгляд.

— Неупокоенные?

— Души погибших в этих снегах, — сказала она, поднимаясь. — Тянутся к теплу живых.

До змея быстро дошло, о чём она говорит. Он нахмурился, прислушался ещё раз — внимательнее, настороженнее.

— Понял. А как ты это поняла?

Ярина подняла палец, требуя тишины.

— Слышишь? Звук другой. И ветер в трубе воет не по-обычному.

Он замер. И впрямь услышал: не просто вой, а тягучее, неровное завывание, будто снаружи кто-то шептал в щель между миром живых и мёртвых. На дворе только что стояла безветренная погода, а теперь в трубе свистел ветер.

— И что ты собираешься делать? — тихо спросил он.

Ярина уже тянулась к поддувалу.

— А что тут делать? — так же тихо отозвалась она. — Живому с мёртвыми спорить нечего.

Хозяйка склонилась к печи и торопливо прошептала в тёплую темноту:

— Хозяин-Батюшка, не впускай их в дом. Сохрани наш кров, сбереги порог, не дай мёртвым перейти черту.

Она достала из поддувала уголёк, подошла к двери и начертила у порога обережную черту, приговаривая слова, что уже звучали однажды, у снега и тёмного дыхания чужого мира:

— Места вам тут нет. Ступайте в свою ночь. Живая душа гонит вас прочь.

За дверью что-то тяжело заскребло, будто невидимые пальцы провели по дереву с той стороны, потом дыхание ветра вдруг изменилось, стало глуше, отступило. Ещё миг — и глухой стук распался в слабое шуршание, а затем и вовсе стих, словно нечто под дверью развернулось и медленно ушло прочь, не решившись переступить порог.

Чужак глядел на неё молча, и в этом молчании было не меньше напряжения, чем в самом вое за стеной.

— У вас что, не бывает неупокоенных?

— Бывают, — ответил он. — Только мы зовём их заблудшими.

— Заблудшие? — в глазах её мелькнуло тихое, растерянное удивление.

— Это те, что не смогли найти дорогу к Калинову мосту, — сказал Горынычий сын. — У нас их мало потому, что наша магия яри способна изгонять их, — сказал он, будто объясняя нечто давно привычное.

Ярина на миг замолчала, переваривая услышанное.

— А у вас их много? — спросил змей.

— Достаточно, чтобы к ним привыкнуть, — ответила Ярина. — Но в последнее время их стало больше. Похоже, начали показываться те что прежде предпочитали не выходить.

— Возможно, это связано, — пробормотал он.

— С чем?

— С пустотами, — он нахмурился, будто собственные слова его тревожили.

Ярина подняла на него непонимающий взгляд.

— С пустотами?

Змей вопросительно посмотрел на неё, и она в ответ лишь пожала плечами, показывая, что не понимает, о чём речь.

— Ты не знаешь о пустотах?

Она помотала головой.

Ярина уже успела почувствовать, как в ней поднимается тревога: неужели речь действительно идёт о чём-то, к чему она имеет отношение, сама того не зная, или же в горах и правда объявилась иная сила, чужая даже ей?

Он откинул голову назад и в этом движении было нечто почти озадаченное, будто его сомнения на миг потеряли под собой почву.

— Тогда я верю, что ты здесь давно, — произнёс он наконец, уже тише, без прежней настороженности.

«Ничего другого от разумного военного я и не ожидала», — мелькнуло у Ярины, и она невольно напряглась, хотя вслух не сказала ни слова.

Он вздохнул, и в этом вздохе была не усталость, а тяжесть. — Пустоты — это места, где магия выжжена. Стёрта. Как силой Ярицы, только хуже. Там ничего не растёт. Воздух дрожит и свистит. И эти пятна растут. Моих разведчиков затягивало, как только они подходили к этим зонам. Мы сперва думали, что это дело Ярицы. Что она готовит что-то новое, страшнее прежнего.

Ярина слушала, и лицо её делалось всё бледнее. Она качала головой. «Нет. Я давно не… Я не творила ничего такого масштаба. Да и не умею я открывать дыры. Я только… схлопываю. Убираю».

— Но ты говоришь, что Ярица мертва. Тогда кто подбил меня? И откуда взялись пустоты?

Ярина на мгновение замерла. «Действительно, хороший вопрос. Неужели появился кто-то с такой же силой? Поэтому они и перестали искать меня? Значит, не выйдет договориться. Я им больше не надобна».

Чужак перевёл взгляд на неё. — Уразумеешь? — спросил чужак. — Нет.

— Сила Ярицы разрушительна, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Ежели люди измыслили вещицу, что действует так же, только без узды и удержу… Ежели она попала к ним в руки… — он на миг умолк, глядя ей прямо в глаза, — а коли вещица у людей, значит, руки у неё уже дурные. Не приведи ветра, людям лютых зверств надумать.

Ярина спорить не стала. Она многое повидала, слишком многое, чтобы удивляться чужой жестокости. Видела, как её силой злоупотребляли, как превращали дар в конвейер смерти. Защищать тех, кто заставил её воевать, у неё не было ни сил, ни желания.

И всё же её внезапно осенило: неужели они и правда сумели создать оружие, похожее на её собственную мощь? Потому и погоня давно стихла?

— Ты была в лесах за несколько десятков вёрст, по ту сторону гор? — спросил он. — Конечно. Там ещё Широка река.

— Да. Была, кивнула она.

— Теперь там пустота. Ни леса, ни ручья — только голая мёртвая земля на несколько вёрст вокруг. В самом центре дрожит и свистит воздух. Ветра говорят, в горах что-то происходит. Нехорошее. Нечисти в этом году тоже стало больше. Возможно, это связано.

Ярина сидела, не в силах пошевелиться.

«Этого не должно существовать».

— Что это за оружие? — спросила она тихо. — Как оно выглядит? Как стреляет?

— Не ведаю. Меня, возможно, и подстрелили из такого. Самого снаряда не видал — только эффект. Воздух сжимается, рвётся… как у Ярицы, только без контроля. Без остановки.

Он умолк. И она умолкла следом. В тишине избы эта мысль висела тяжело и неотступно, как приговор.

Эти дыры сможет закрыть только она. Только Ярица.

Они поняли это одновременно: он — потому что ведал на что способна его заклятая вражина, она — потому что знала природу собственного дара. Чтобы залатать разрыв, нужно сжать края пустоты, вернуть ткани мира целостность.

Ярина отвернулась к тёмному окну, за которым лежал её хрупкий, спрятанный мир.

«Нет, — прошептала она про себя. — Я не могу. Я не выйду отсюда. Они найдут меня и снова заставят…»

Ком подступил к горлу, несчастная сжала в кулаке рубаху и глубоко, рвано задышав.

«До чего же смешна судьба, что сплели нам боги».

— Вот же болото! — выругался змей ударив кулаком о стол.— Ты тоже подумала что закрыть их сможет только она?

Ярина неуверенно пожала плечами.

«Нет, нет, нет. Такого просто не может быть. Я могу только разрушать».

— Ежели эти дыры разрастутся, не останется никого. Ни твоего княжества, ни моих земель. Не останется даже этой избы. Ты прячешься от войны, а она сама придёт к тебе в дом — в виде тихой, растущей пустоты, которая съест сперва лес, потом гору, потом и этот порог.

— Ты точно уверена, что эта тварь мертва? — спросил он.

Она сжала кулаки, но это уже была не боевая готовность. Это была беспомощность.

— Такой монстр не может быть спасителем, — сказала Ярина.

— И то правда.

Больше она не произнесла ни слова.

Слова чужака будто осели в ней тяжёлым, холодным грузом. Ярина сидела неподвижно, но внутри уже всё пошло вразнос: одна мысль цеплялась за другую, становясь всё тяжелее, всё мрачнее, и вскоре ей стало казаться, что воздуха в избе не осталось вовсе. В памяти одна за другой всплывали картины той жизни, что осталась за пределами гор — и той, к которой она больше не вернётся. По многим причинам. По слишком многим.

И всё же его появление ломало и этот хрупкий, с трудом выстроенный уклад, в котором она жила последние месяцы. Хотя можно ли было назвать это жизнью? Прятаться в снегах, отказываться от дара, который умел лишь калечить и уничтожать, просить крова у Мары и домовых, жить так тихо, будто мира снаружи больше не существовало. Разве о таком будущем мечтала для неё сестра?

Дышать становилось всё труднее.

Ярина больно ущипнула себя за ладонь.

«Хватит. Мне всё равно, что будет с этим княжеством и с его людьми. Я и так отдала ему половину своей жизни».

Злость смешалась с отчаянием и стиснула душу так крепко, что на миг потемнело в глазах. Одна часть её кричала о помощи, о защите, о том, что нельзя снова бежать сломя голову туда, где она уже однажды потеряла себя. Другая — цеплялась за право не возвращаться. Не снова. Не теперь.

Ярина встала пошатнувшись, задела ложку на столе, и та гулко упала на пол. Хозяйка даже не посмотрела вниз.

Змей поднял на неё взгляд.

— Всё нормально?

— Пойду воздухом подышу, — отозвалась она и почти сразу, слишком резко для себя самой, захлопнула за собой дверь.

Он проводил её взглядом, но решил, что девица просто не по нраву восприняла новости. Наверное, испугалась, подумал он и вернулся к готовке.

Снег хрустел под ногами, пока Ярина шла по давно вытоптанной тропе, всё хуже держась на ногах. Холодный воздух резал лёгкие, темнота тянула голову вниз, паника сопротивлялась всякому контролю, а проклятый дар уже рвался наружу, готовый разнести всё вокруг, лишь бы найти себе выход.

Тяжёлый вздох. Хлопок и ближайшая ель с треском переломилась и рухнула вбок, обнажив острые зазубрины сломанного ствола.

Она добралась до того самого места, где все деревья всегда выглядели так, словно их когда-то уже пытались сломать, но не добили до конца. Ярина вошла в этот злополучный круг и рухнула на колени, судорожно хватая снег пальцами, будто могла удержаться хоть за что-то, заземлить себя, не дать разлиться тому, что внутри уже поднималось и било в виски. Но миг — и снег под рукой исчез. Снова. Снова. И снова. Пока под ладонями не осталась голая земля.

— Я не вернусь обратно… — почти беззвучно бормотала она, вжимаясь пальцами в мерзлую почву. — Я не покину эти горы… Мне плевать на эти пустоты…

Слова тонули в холоде, а тело ещё долго не слушалось. Ярина сидела так, пока дрожь не стала тише, пока дыхание не выровнялось хоть немного, и только тогда сумела разжать пальцы. Ладони ныли от сырой земли, на щеке налип снег, а в висках всё ещё глухо пульсировало, будто дар не до конца отпустил её.

Когда она наконец взяла себя в руки, то поднялась с затёкших ног с трудом и медленно побрела обратно. Из избы уже тянуло тёплым запахом еды.

Змей стоял у печи и помешивал что-то в котелке.

На пороге Ярина остановилась. Её подол был испачкан землёй, и это сразу резануло глаз, даже в тусклом свете.

— Ты куда пропала? — спросил он глядя на грязь на её одежде.

Ярина молча вошла внутрь и села за стол. Змей немного помешкав, поставил ей чашку с похлебкой и сел напротив.

Они ели молча. Тишина между ними уже не была прежней.

Она вернулась другой: рассеянной, уставшей, потерянной. Не было прежней собранности и холод между ними только усилился.

Ярина доела последнюю ложку и долго рассматривала дно чашки.

— Как только поправишься, сразу уходи, — вдруг сказала хозяйка.

— Так и собирался. — Брови у змея медленно сошлись к переносице. — А тебе уже не терпиться от меня избавиться? — усмехнулся змей.

«Что это она вдруг? Неужели напугал рассказами о пустотах?»

Он посмотрел на неё внимательнее.

Не просто усталость. Не просто раздражение. Скорее, будто она испугалась чего-то, что услышала, и теперь пыталась вытолкнуть это из себя вместе с ним.

Змей подумал, что девица просто убеждает себя: если он уйдёт, вместе с ним уйдут и дурные вести, и всё, что может разрушить её маленький, хрупкий мир в этих горах. Она спряталась здесь и решила, что за пределами снежных вершин ничего по-настоящему не существует.

Он молчал ещё несколько мгновений, а потом негромко, уже почти без насмешки, сказал:

— Ты спряталась здесь и думаешь, что за пределами этих гор ничего не происходит. Убедила себя в этом, избница, — последнее слово он произнёс почти как приговор.

Ярина застыла с ложкой в руке.

Она не сразу поняла, что задело сильнее: его тон или слово, которым он её назвал. Но в груди что-то неприятно сжалось, и на миг ей показалось, что он сказал слишком много.

— Это уже не твоя забота, змей, — ответила она тем же тоном. — Можно подумать, крылатому змею есть дело до такой, как я. Я человек если ты позабыл.

«Ты не человек, — подумал он. — Ты сломанный воин, который боится возвращаться обратно».

Ему стало её жаль. Он не чувствовал этого чувства к людям уже как одиннадцать зим и потому оно показалось ему особенно чужим и тяжёлым. Перед ним была не просто упрямая девица, а человек, которому уже слишком много досталось. И если он и правда может хоть чем-то отплатить за её кров и еду, то только тем, что уйдёт, когда придёт время.

ГЛАВА 7. ТИХИЙ ШЁПОТ СТАРОГО ДОМА.

Так прошла ещё одна ночь. Змей проснулся от шуршания и позвякивания утвари. Открыв один глаз он увидел, как Ярина шарится по полкам.

«Что-то, совсем расслабился с этой раной. Сплю, как неразумный змеёныш в гнезде».

— Ну где же? Неужели закончилась?

Открыв второй глаз, он увидел лежащую дичь у порога.

— Что ты делаешь? — спросил он приподнимаясь на локте.

— Соль ищу. Поймала зайцев, а сохранить не в чем, — она наконец посмотрела на него. — Придётся в деревню спускаться. Чуть меньше полудня займёт.

— А я подумал что ты вообще не покидаешь свои горы.

Хозяйка посмотрела на него с искренним непониманием.

— Ради соли иногда можно и спуститься с гор. Сиди тут, никуда не уходи, а я схожу до деревни. Смотри, чтоб огонь не погас.

Убрав в торбу пучок подготовленных заячьих хвостов, девица скрылась за дверью, бросив напоследок:

— Кстати, с праздником, что ли…

Чужак лишь кивнул и в памяти на миг всплыло, как он когда-то праздновал Коляду с семьёй. Прошло очень много времени с тех пор когда он проводил этот праздник с кем-то.

Покинув избу, Ярина вздохнула свободнее. Пропало чувство постоянного напряжения — быть на стороже, быть постоянной целью его острых глаз. Снег хрустел под ногами, а в деревне у подножья уже кипела предпразничная суета. Рубили ели, вешали на дома и лавки гирлянды из сушёных ягод, да шишек.

На душе стало немного спокойнее, но тоскливей. Ей так хотелось праздника, только праздновать его было не с кем.

Она быстро обменяла заячьи хвосты на маленький мешочек соли у лесника. И уже хотела уходить, как слух зацепил местные разговоры.

— Сие новое змеиное колдовство, — буркнула торгующая вязанками старуха. — Стреляют чем-то и небо рвут. Трава не растёт, птицы не поют. Одним словом — пустота.

Ярина замедлилась.

«Всё же змей не врал».

— А ежели в такую дыру ступить, — она возвела указательный палец, — то тебя на части разорвёт! Наше войско бьётся, но пятна новые появляются. — Она понизила голос. — Словно само наше пространство истончилось и пошло по швам, как надорванная тряпка.

Внутри похолодело.

«Наше войско бьётся”. Ежели это было колдовство крылатых змеев, на этом подкидыше не было бы таких ран. Княжество лжёт своим же».

— Одна из таких пустот в наших горах на Восточном склоне.

Ярина хотела шагнуть дальше, но нога зависла в воздухе и медленно опустилась обратно оставаясь в снегу. На миг ей показалось, что воздух вокруг сгустился, и стало нечем дышать.

«Рядом со мной?»

Мир дрогнул, словно под тонким льдом пошла трещина. Она стояла, не моргая, и смотрела в одну точку, а в груди уже поднималось что-то тёмное, липкое, холодное.

«Нет… нет, нет, нет».

Пальцы сжались на мешочке так сильно, что ткань затрещала под ногтями.

«Я не хочу. Только не рядом. Только не здесь».

Ещё мгновение — и холод поднялся от живота к горлу, сдавил дыхание. Ей вдруг захотелось, убежать, вернуться в избу, захлопнуть дверь и сделать вид, что слова старухи никогда не были сказаны. Но ноги не слушались, а в голове уже глухо билась одна мысль, всё быстрее и отчаяннее:

«Нет, нет… если это правда, если это правда — значит война снова доберётся до меня».

Она резко втянула воздух, почти захлебнулась им и только потом сумела двинуться дальше, будто заставляя себя идти по тонкому льду.

Полдня прошло, солнце уже клонилось к низу, когда змей закончил таскать хворост и делать из шишек гирлянды. Между делом он выходил на улицу пробовать обратиться в свою змеиную ипостась, но тщетно.

— Неужели из-за раны? — пробормотал он с досадой, зло щурясь.

Каждую минуту, проведённую в одиночестве, он был максимально сосредоточен на звуках вокруг избы и запахе. Вдруг соль — это только предлог, а если она соврала и ведёт с собой ратников, а может каких дружков из Ведьминой рати, или Вещего полка.

Хоть она и говорит, что беглянка, но он знает — двуногим верить глупо, даже если эта двуногая уже успела его спасти.

Нос наконец уловил знакомый запах избницы и змей сразу же вышел на склон убедиться, что она идёт одна. Он стоял и прислушивался: не хрустнет ли снег под чьими-то чужими шагами, не лязгнет ли сталь, не почует ли ветер людской запах.

Но тропа была пуста. Не врёт, стало быть.

«Одна. Надо же».

Он даже улыбнулся. Ещё раз оглядев округу своим змеиным взглядом, чужак вернулся в избу.

Избнице, тем временем, было совершенно не до жалоб и ратников, ей бы самой не попасться, не то чтобы других сдавать.

Ярина замедлила шаг у тропы перед избой. Снег вокруг казался слишком тихим, будто сам прислушивался, не ведёт ли она за собой чужой след. Дом стоял всё так же: тёмный сруб, низкая крыша, дым из трубы, тяжёлый, вросший в гору. И всё же она не сразу пошла к двери, оглянулась через плечо — не крадётся ли кто-то следом, не блеснёт ли между стволами чужая броня.

Внутри у неё всё было настороже. Вдруг змей всё же позвал своих? Вдруг где-то неподалёку уже ждут ратники? Мысль была колкой, и от неё хотелось отмахнуться, но она не отпускала.

Выше, у кромки леса, что-то шевельнулось. Ярина затаила дыхание, всмотрелась — и увидела лишь еловую лапу, качнувшуюся от ветра. Никаких чужих шагов. Никаких голосов. Только снег и собственная тревога.

Тогда она всё же поднялась к двери.

Дверь скрипнула. Змей, подкидывавший в печь собранный у порога хворост, обернулся. Его взгляд сразу отметил её бледное безрадостное лицо, сосредоточенное на чём-то своём.

— Что такое? Соль закончилась и мы теперь обречены на голодную смерть? — Попытался пошутить он.

Ярина, никак не реагируя, вошла в избу, сбросила торбу и села у печи, не раздеваясь. И тут она почувствовала запах хвои. Оглядевшись, она увидела, что изба преобразилась. По полкам и над дверью висели гирлянды из еловых веток и шишек, аккуратно связанные корой. На столе, вместо привычного беспорядка, стояла миска с чистой водой, в которой плавали засушённые крошечные ягоды брусники. А в центре стола на грубой доске дымился кусок поджаренной на вертеле птицы, пахнущей дымом и диким чесноком.

— Надо же… Кто бы мог подумать… — От этого стало теплее на сердце. — В честь чего сие действо?

Чужак пожал плечами. — Праздник же. А я любил… праздники, украшения...

— А я подумала отблагодарить за спасение решил.

— Вот ещё, — фыркнул он. — Не много ли чести?

Змей, сам того не планируя, за несколько часов создал хрупкий, временный уют. Они молчали. Она разглядывала новые убранства, а он не мешал ей, лишь украдкой следя, как она разглядывает избу.

Три зимы назад.

Яромира перебирала сушёные травы, раскладывая их по холщовым мешочкам. В избе пахло полынью, воском и сухим летом, застрявшим в стеблях с прошлого сбора. Тихо было так, что слышно оказалось каждое прикосновение пальцев к шершавым листьями: как шуршит зверобой, как осыпается крошка сушёной мяты, как едва слышно постукивает о край стола тонкая деревянная ложка.

Дверь распахнулась внезапно, с глухим ударом о стену, и свет хлынул в сумрак избы — резкий, холодный, зимний. Яромира на миг зажмурилась, прикрыв лицо ладонью, и в тот же миг поняла, кто стоит на пороге.

— Яра, — выдохнула она, ещё не открыв глаза до конца.

Кто же ещё мог войти так, с таким шумом, будто и не умела переступать порог без вызова всему миру. Броня у неё звякала при каждом шаге, коса хлестнула по плечу, а меч с ножнами лязгнул о стол — прямо на разложенные пучки. Яромира только успела ахнуть, как Яра уже бросилась к ней и обвила руками, крепко, порывисто, почти по-детски, словно боялась, что сестра исчезнет, стоит лишь ослабить хватку.

— Тише, тише, — рассмеялась Яромира, неловко принимая объятие. — Задушишь.

— Не задушу, — буркнула Яра ей в плечо. — Ты слишком мягкая.

Яромира слабо улыбнулась, потрепала её по затылку, как маленькую, и осторожно отстранила от себя.

— Смотри, что ты мне смяла.

Она вытащила из-под меча пучок травы и принялась расправлять примятые стебли, стряхивая с них пыль и крошки. Потом кивнула на лавку.

— Садись. Раз уж пришла — хоть делом займись.

Яра без особого желания опустилась на лавку, сложив руки на коленях и искоса следя за сестрой. Та уже раскладывала травы по столу, как по нитям, и в этом было что-то почти успокоительное: уверенность, привычка, дом.

— Вот, — сказала Яромира, кладя перед ней тёмно-лиловый колючий цветок. — Чертополох. Вешают над дверью и окнами — нечисть не войдёт. Можно и в оберег зашить, можно в порог втоптать.

— Колючий, — коротко заметила Яра.

— Точно подметила. — Яромира усмехнулась. — А это полынь.

Она протянула сестре серебристый пучок с горьким, острым запахом. От него сразу щипало в носу, а во рту оставался сухой, терпкий след.

— От мороков, — продолжила Яромира. — Если повесить в красном углу, лихо рядом не сядет. Настой из неё горек, как желчь, зато от лихорадки берёт исправно. И гонит то, что не живёт, но ходит.

Яра поднесла пучок к носу, понюхала и тут же отдёрнула руку, сморщив лицо.

— Горькая.

— Зато полезная, — мягко сказала Яромира, забирая полынь обратно. — От дурного глаза и от хвори. Запомни.

Она ненадолго замолчала, перебирая следующий пучок, потом выложила на стол ветку с мелкими тёмными ягодами и резными листьями.

— А это вороний глаз.

Голос её стал тише, серьёзнее.

— Ягоды ядовитые. Не трогай руками зря, в рот не клади никогда. Но в малой мере его и знахарки пускают в дело, когда больной уже не вытянет, а мучается. Понимаешь?

Яра посмотрела на ягоды, потом — на сестру.

— Понимаю, — сказала она тихо.

За окном стояла долгая зимняя ночь. В избе было тепло и пахло полынью.

***

Ярина ещё держалась за это тепло, за голос сестры и шелест сухих трав, но память уже начала тускнеть, отступать туда, где ей и было место. Она моргнула, будто вынырнула из глубины, и только сейчас по-настоящему заметила, где находится.

Несколько мгновений она просто сидела, собирая себя по кусочкам, а потом подняла глаза на змея.

Тёплый свет печи дрожал на стенах, еловые ветки чуть шевелились от жара, и Ярина только теперь снова почувствовала запах дыма и хвои. Ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она решилась заговорить.

— Я кое-что узнала в деревне.

Поднеся указательный палец к губам, он кивнул на уже не дымящуюся на столе скромную трапезу.

— Давай сперва поедим.

Она наконец сняла верхнюю одежду и села за стол. Змей налил ей травяного чая и сел напротив.

— Как ты её поймал? — Ярина указала на птицу.

— Чихнул. А она не вовремя мимо пролетала, — ответил он с мёртвой серьёзностью.

И она рассмеялась. Звонко, неудержимо, давясь смехом. Смех наполнил избу чем-то новым, лёгким.

Змей смотрел на неё с видом человека, которого это застало врасплох. Что-то у него в лице едва дрогнуло — улыбка, но он быстро убрал её, и сам не понял зачем. Он не ожидал, что смех у неё такой — нескладный, неровный, с хрипотцой. Так смеются те, кто давно разучился смеяться.

Ярина отёрла глаза, выдохнула — долго, с облегчением.

— Давно не смеялась, — сказала она, и в голосе не было ни жалобы, ни объяснения. Просто факт.

— Слышно, — ответил он.

Она взяла кружку. Отхлебнула. Огонь в печи трещал ровно, еловая ветка над дверью едва шевелилась от тепла.

Они сидели слушая треск печи, в тёплой избе, украшенной еловыми ветками. А за окном, в ночи зимнего солнцестояния, где-то далеко в долине, должно быть, зажгли огненное колесо, чтобы помочь свету вернуться в мир. В груди у Ярины рядом с вечным страхом поселилось крошечное, ненадёжное тепло.

Поставив кружку на стол, она начала:

— В деревне говорили о пустотах.

Чужак поднял взгляд. Лицо стало ровным, внимательным, а зрачки сузились.

Ярина рассказала про слухи в деревне, про чёрные дыры, которые пожирают мир, и про ложь, которую её княжество сеет среди своих же. Слова старухи всё ещё звенели у неё в голове, и чем дальше говорила Ярина, тем сильнее становилось чувство, что её тихим вечерам в этих горах пришёл конец.

Закончив, она ждала от чужака вспышки гнева за клевету, возмущения. Но этого не последовало. Он просто слушал, и запоминал каждую деталь.

— Значит это дыры появляются не от нового оружия? — не понимала избница.

— Вполне, возможно и то, и то. — Ответил змей. — Если ткань мира истончается из-за использования оружия, что мешает этой ткани самой рваться из-за этого?

Закончив трапезу, он отодвинул миску и медленно обвёл взглядом всю избу.

— Теперь понятно, что за чувство не покидало меня всё это время, — он наклонился к ней через стол. — Возможно, здесь, — он ткнул пальцем в дерево, — тоже должен был быть разрыв. Снаружи воздух тяжёлый, как перед грозой. — Он замолчал, давая ей обдумать. — Но здесь, в избе, этого не случилось. Будто что-то сдерживает саму трещину.

Ярина медленно поднялась, будто ей стало тесно за столом. Провела пальцами по краю доски, по вырезанному дереву, и тут же отдёрнула руку. Мысль о том, что это может быть она, не укладывалась в голове и потому пугала сильнее любой пустоты.

У Ярины внутри что-то неприятно дрогнуло.

«Что-то сдерживает…»

Слова чужака, простые и вроде бы ничего не значащие, вдруг легли на сердце тяжёлым камнем. Она невольно сжала пальцы на коленях и отвела взгляд к тёмной стене, будто там мог найтись ответ. В груди медленно поднималась тревога, липкая и холодная. Неужели и впрямь дело в ней? Неужели она, сама того не зная, всё это время держала на месте то, что должно было треснуть и расползтись?

Эта мысль испугала сильнее, чем все сказанное им прежде.

«Нет. Не может быть. Я не умею ни чинить, ни спасать. Я только ломаю».

Ярина ещё несколько мгновений сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край стола. Мысль не уходила, наоборот — цеплялась изнутри, росла, холодила, и от этого хотелось не спорить, а сбежать. Но она только сжала челюсть и заставила себя молчать.

Она знает, как всякий раз, когда её дар вырывается из-под узды, вокруг неё начинало происходить нечто странное: воздух тяжелел, снег шевелился, а земля будто замирает в ожидании. Но чтобы сдерживать разрыв? Чтобы не давать пустоте расползтись? Нет, это было слишком похоже на чудо, а она давно разучилась верить в чудеса.

И всё же сердце билось всё быстрее, потому что где-то очень глубоко внутри шевельнулась страшная догадка: если это правда, то значит, она не просто прячется здесь от мира. Значит, даже здесь, в этой тихой избе, мир всё ещё цепляется за неё.

Ярина подняла глаза на змея, но ничего не сказала.

Он заметил, как она притихла, и подумал, что, должно быть, новость её напугала. Может, теперь она и вовсе пожалеет, что пустила его под свой кров. Может, захочет поскорее от него избавиться, лишь бы не слушать больше о пустотах и чужой войне.

Она же не знала, чего боится больше: того, что он оказался прав, или того, что правдой может оказаться именно она.

Её молчание было слишком долгим, и это молчание уже почти стало ответом.

— Сие только твои догадки, змей.

— Хочешь сказать Небесный змей плохо считывает пространство?

— Скорее всего твои чувства обострились из-за раны и тебе просто кажется. — она отводила взгляд и суетливо начала убирать со стола.

— Или ты просто не хочешь признавать, что живёшь на краю пропасти, избница.Ярина резко отвела взгляд и слишком торопливо принялась убирать со стола.

— Не неси чепухи, змей, — холодно бросила она, даже не поднимая глаз. — Тебе просто кажется.

Змей заметил, как она напряглась. В её движениях уже проступало раздражение, и это лишь подтверждало, что он задел её сильнее, чем она хотела показать.

ГЛАВА 8. ПОКА БЛИСТАЛ ИНЕЙ.

Ярина долго сидела молча, не поднимая глаз. Мысль о том, что она будет как-то связана с трещиной в мире, не отпускала и злила одновременно. Прятаться дальше казалось уже не спасением, а жалкой отсрочкой.

Она не хотела выходить к пустотам. Не хотела смотреть на них, не хотела знать, что они из себя представляют. Но сидеть и ждать, пока беда сама доберётся до её порога, было ещё хуже.

В конце концов Ярина сжала зубы и решила хотя бы взглянуть. Только посмотреть, чтобы знать от чего бежать. Ничего больше.

Ярина встала, взяла нож и села рядом с чужаком.

— Нарисуй мне карту, — протягивая нож, попросила она, проглатывая ком в горле. — Где тебя подбили. И… где ты видывал эти дыры в пространстве.

Он кивнул.

— Что прям на глине рисовать?

— Прям на глине. — Змей замер, потом фыркнул. — Нет, рисовать на полу — сие уже кощунство.

Он встал, шатаясь, дошёл до окна за столом, отворил щеколду и одну створку. Хозяка наблюдала за ним, не понимая. Чужак тем временем показал на иней на внутренней стороне дерева. Он дотронулся пальцем до края, и пушистый узор ожил. Начал водить по поверхности, и под его прикосновением из бесформенной изморози начали проступать чёткие линии — горные хребты, долы, петли рек.

Яра смотрела, заворожённая. Это было так волшебно и так красиво, что на мгновение она забыла, кем они друг другу приходятся.

— Мы, Горынычьи дети, можем чувствовать и направлять все четыре стихии, — сказал он, не отрываясь от работы. Его голос был низким, почти гипнотизирующим. — В разумных пределах, конечно. Но можем.

— Вы такие… дивные, — тихо, неосознанно, вырвалось у неё.

Его палец замер на полпути. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его ледяных глазах не было гордости. Там была горькая, колючая боль.

— И поэтому пошла на войну? — спросил он, и голос его звучал сдавленно, с укором, который он не смог сдержать. — Хотела вблизи разглядеть, как дивные создания умирают?

Слова ударили, как пощёчина. Ярина отпрянула, словно её окатили ледяной водой. Восхищение испарилось, оставив после себя только стыд и холод. Она опустила глаза, не в силах выдержать его взор.

— Я… — начала она, но слова застряли в горле. Какое оправдание могло быть? «Меня заставили»? «У меня не было выбора»? Всё было правдой, и всё было ничтожно перед лицом его потерь.

Он отвернулся, резко, будто отгоняя от себя и её, и боль. Просто продолжил водить пальцем по инею, но теперь движения его были резче, угловатее. Он не желал раздувать ссору. Что проку? Оба замолчали. Тишина в избе нарушалась лишь слабым шорохом его пальца по кристалликам снега. Карта обретала форму — их дальнейшего пути.

Змей впервые захотел извиниться, но его змеиная гордость не позволила. Не гоже ему — Старшему Змею, Змееводу, унижаться перед какой-то двуногой.

Они посмотрели друг на друга тяжёлым, новым взглядом, пока между ними блестел иний.

Яра долго молчала, глядя на карту, проступавшую на холодной створке. Слова его всё ещё жгли, но спорить было не о чем. Он был прав в одном: смотреть на чужую смерть издали и смотреть ей в лицо — не одно и то же.

Она провела ладонью по подолу, будто стирая с себя стыд, и тихо спросила:

— Значит, вот здесь?

Змей кивнул, не поднимая глаз.

— Здесь. И ещё вот тут.

Ярина сглотнула. Ей не хотелось признавать, что страх уже не отступает, а идёт следом — как тень. Но отступать было поздно. Если уж смотреть на пустоты, то хотя бы идти к ним не вслепую.

— Завтра сходим, — выдавила из себя беглянка не глядя.

Змей поднял на неё взгляд, будто не сразу поверил, что она действительно решилась, потом коротко кивнул.

Утром.

Она достала из-под сундука потёртую походную суму и принялась собирать молча и быстро, как человек, который делал это сотни раз. Сухарей на дорогу, лоскут чистой ткани и лекарство на случай раны, кресало, моток верёвки. Фляга с водой. Кусок сала завёрнутый в тряпицу.

Змей наблюдал за ней с нескрываемым удивлением.

— Мы идём посмотреть, а не зимовать там.

— В горах может произойти что угодно. — Она затянула ремень сумы и перебросила её через плечо. — Лучше пусть лежит зря, чем понадобится когда нет.

Он помолчал, глядя на неё с каким-то новым выражением, которое трудно было назвать, — не насмешкой, не одобрением, а чем-то средним. Потом отвёл взгляд.

Нож она повесила на пояс последним. Сунула его в петлю привычным жестом, чуть тронула рукоять — проверила. Всё.

— Ты готова?

Ярина кивнула, хотя от одного этого слова у неё неприятно сжалось в груди. Она схватила тёплый платок, накинула его на плечи и быстро оглядела избу, будто прощаясь с ней на случай, если назад уже не вернётся. Потом проверила нож, сунула его за пояс и подошла к двери.

Снаружи ударил холод. Он тут же впился в щёки, в ладони, под одежду, и Ярина на миг замерла на пороге.

Выходя из избы, при дневном свете змей наконец смог увидеть лицо своей спасительницы. Солнце легло на него иначе, чем лучина. Карие светлые глаза. А волосы заплетены в тугую косу, цвета опавшей осенней листвы.

«Рыжии? Как у Ярицы?» — подумал он. — «Хотя из-за дыма и пепла всегда было не разобрать какой у неё цвет волос».

Он быстро выкинул эти дурацкие мысли из головы и развернувшись отправился в путь.

Наблюдая за ним, Ярина вспомнила тот злосчастный вечер и то утро когда она пыталась затащить его в избу на лежанку. Когда он идёт в полный рост, он выглядит ещё больше.

Они пошли молча. Снег под сапогами поскрипывал глухо, и с каждым шагом Ярина чувствовала, как сердце бьётся всё чаще, будто заранее пыталось вырваться и убежать обратно в тёплую избу. Но рядом шёл змей, и это странным образом не успокаивало, а лишь делало происходящее настоящим.

Они шли той же тропой которая привела беглянку сюда. Её не заметал ветер, по ней не ходили звери, не было на ней ничьих следов. Откуда она тогда здесь? Откуда была тогда и почему есть до сих пор? Очередная мистика этих гор, которую Ярина давно перестала пытаться объяснить.

Ярина шла следом за змеем сравнивая размер их ног.

«Какие огромные лапища! Змей всё-таки».

Вскоре им пришлось свернуть, они шли через лес, через овраги пока не дошли в тупик. Перед ними была скала, поперёк которой тянулся узкий выступ.

— Ты уверен что нам сюда?

Змей не отвечал. Тело его напряглось, руки отвёл назад, голову слегка запрокинул и закрыл глаза. Казалось он был на чём-то очень сосредоточен.

— Змей?

Он тяжело выдохнул.

«Почему не получается обратиться?!».

Он думал что сможет перелететь, но ярь до сих пор его не слышала.

— Змей! — уже настойчивей позвала его избница.

— Да. — Он произнёс это ровно, почти убедительно. — Это самый короткий путь.

О главном он умолчал. Не следует ей знать, что он не в силах обернуться. Что крылья не слушаются, что тело словно чужое.

— Да? — она покивала головой.

— А что? — не сдавал он позиций, и в голосе появилась та ленивая насмешка, которую она уже научилась узнавать. — Не осилишь?

«Ну давай, скажи, что не полезешь здесь». Взмолился он про себя.

Ярина посмотрела на него, потом снова на скалу.

«Вот змеёныш переросток. Унизить меня захотел?»

— Ну-у, — протянула она с показным безразличием, — выступ не такой уж и маленький.

«Вот же, ненормальная» — мелькнуло у него.

— Давай ты первый, — сказала она и сложила руки на груди с видом человека, которому совершенно незачем торопиться.

Он помедлил — совсем чуть-чуть, незаметно собираясь с духом — и полез.

Змей молча полез первым. Он двигался осторожно, но уверенно, точно знал, куда ставить ногу и за что цепляться рукой. Ярина шла следом, стараясь не смотреть вниз. Скала под пальцами была холодной и шершавой, выступ — узким, а пустота под ним казалась слишком глубокой.

Змей уже стоял на склоне, когда Ярина почти добралась до конца выступа.

Под ногой посыпалась крошка. Потом ещё. Потом ещё, и Ярина внезапно поняла, что опора уходит из-под неё. Руки не удержали весь вес на каменных выступах, ногти обломались о твёрдую породу, кисти скользнули по острым краям, и она сорвалась вниз.

Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть испугаться по-настоящему. Только сердце ударило в горло, а потом мир дёрнулся.

Бледная, большая рука успела схватить её за предплечье.

Змей резко подтянул её вверх, напрягся всем телом, а потом, упершись ногой в уступ, рывком вытащил её к себе, будто она и правда была не человеком, а какой-то неловкой игрушкой. Через мгновение Ярина уже стояла на снегу, тяжело дыша и не веря, что всё закончилось.

Когда она оказалась так близко, а он — в полный рост, — ей вдруг снова бросилось в глаза, какой он высокий. В избе он всё время сидел или лежал, и там его рост не так чувствовался. Теперь же он казался ещё выше, ещё шире в плечах, ещё опаснее и сильнее.

«А она тяжелее, чем казалось».

Ярина всё ещё тяжело дышала и постоянно переводила взгляд то на него, то на склон, с которого продолжала сыпаться каменная крошка. Сердце билось так, будто вот-вот выломает рёбра.

— Зачем спас меня? — спросила она наконец.

Вопрос застал его врасплох. Змей и правда не сразу понял, что ответить. Действительно — зачем? Почему Старший Змей вообще схватил и вытащил человека, которого ещё недавно считал почти врагом?

— Не хотелось быть должником у двуногой. Теперь мы в расчёте, избница. — Почти не соврал он и пошёл дальше.

Ярина смотрела ему в след, переваривая событие (или факт) — её, бывшую Воеводу Змееборцев, спас Змей. В голове не могла уложится такая врака.

— Ты идёшь? — бросил он через плечо.

— Да.

Через некоторое время лес стал редеть. Сначала Ярина не поняла, что именно изменилось, только ощутила, что вокруг стало как-то неправильно.

— Мы на правильном пути. — Сказал змей.

Деревья стояли реже, снег лежал ровнее, чем должен был, и даже ветер, казалось, обходил это место стороной. Слышался тихий гул.

— Это здесь? — шёпотом спросила она.

Змей остановился и медленно поднял руку, велев ей молчать.

Впереди, меж двух чёрных стволов, снег уходил в странный, выжженный круг. Будто из самой земли вырвали кусок мира и оставили после него голое, пустое место. Над ним дрожал воздух, и от этой дрожи у Ярины заныло в глазах, по спине прошёл ледяной озноб.

Змей смотрел туда тяжело и настороженно, как на старого врага.

— Теперь ты видишь, — сказал он тихо.

Ярина не сразу решилась сделать шаг вперёд. Пустота казалась не просто разрывом в мире — чем-то тягучим, чёрным, будто мыльный пузырь из смолы, застывший в воздухе над землёй и всё ещё живой. От неё тянуло странной дрожью: воздух вокруг тонко звенел и шёл рябью, а земля под сапогами будто едва заметно вибрировала.

Она машинально стиснула нож и сделала один осторожный шаг, потом ещё. С каждым движением пустота делалась всё явственнее: чёрное колеблющееся пятно висело над снегом, а вокруг него стояла мёртвая тишина. Ни птиц, ни шороха, ни живого дыхания — только голая, выжженная земля, где сама магия была стёрта, будто здесь прошлись огнём по самой ткани мира.

— Что это? — спросила она почти беззвучно.

Змей не ответил сразу. Он смотрел в провал так, словно видел не только его, но и то, что стояло за ним.

— Разрыв, — наконец сказал он.

Ярина сглотнула, не отрывая взгляда от чёрного колеблющегося пятна. Она видела смерть, видела разрушение, но это... Это было иное. Стирание. Аннигиляция самой ткани бытия. От одного взгляда на это «ничего» в горле встал ком.

— И это… растёт?

— Растёт. — Его голос стал тише.

— Как ты думаешь? Ярица бы смогла сотворить такое?

— Нет… — прошептала беглянка.

— А закрыть их? — продолжил змей.

Она была настолько заворожена, что её рука вздрогнула и потянулась в сторону разрыва, чтобы проверить, но вовремя сподхватившись и быстро прижала ладонь к груди.

Змей видел этот жест, но принял это за испуг.

Мысли одна за другой закружились в голове, тяжёлые и злые: о змеях, о княжестве, что лжёт своему народу, о том, как скоро кончится её зыбкое спокойствие, и об этих чёртовых пустотах, от которых не отмахнуться.

И всё же самая горькая мысль была другой — о спасении. О том, что она правда могла бы попробовать. Могла бы сжать, схлопнуть, затянуть эту рану мира.

От этой мысли стало почти физически больно.

«Нет. Моё проклятие способно только причинять вред. Я не смогу. У меня не получится».

Она не могла отвести взгляда от чёрной пустоты, от того как она пожирает всё вокруг.

«И таких ещё несколько?»

Мысль ударила как пощёчина.

Сначала пришёл холод, потом — жар, потом сердце заколотилось так сильно, будто хотело выскочить из груди. Ярина сделала вдох, второй, но воздух словно не доходил до лёгких. Пальцы онемели, в ушах зашумело. Всё вокруг — лес, снег, скала, даже стоявший рядом змей — начало плыть и распадаться на рваные, чужие куски.

— Избница?

Голос змея пробился сквозь этот шум не сразу.

— Избница, что с тобой?

Она задыхалась, ноги подкосились. Кажется, он подошёл к ней — она не видела, только почувствовала, как чьи-то руки схватили её за плечи.

— Посмотри на меня! Эй! Избница.

Змей сел прямо перед ней, загородив собой разрыв, и тряхнул.

— Дыши. Слышишь меня?! Избница дыши!

У неё не получалось. Ярина сжала ладонь так крепко, что боль стала единственной ясной вещью во всём этом распадающемся мире. Это помогло на мгновение зацепиться.

— Соберись!

Он взял её ладони и сунул в снег.

— Чувствуешь? Это снег. Чувствуешь холод?

Боль сменилась колючим жжением. Ярина едва слышно втянула воздух.

— Вот. Держи это. Думай о дыхании. Медленно. Вдох. Выдох.

Змей был совсем рядом и продолжал говорить негромко, размеренно, будто вытаскивал её из воды по одному слову за раз.

— Ты здесь. Ты в лесу. Смотри на снег под ногами. Слушай мой голос.

Он вытащил её ладони из сугроба и приложил к своим щекам.

— Ты не одна. Чувствуешь тепло?

Постепенно шум в ушах стал стихать. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но мир начал возвращаться на место. Ярина с трудом оторвала взгляд от пустоты и посмотрела в глаза змея.

Снег от её ладоней таял на его щеках. Она чувствовала тепло его рук, сжимавших её пальцы. Серые глаза смотрели на неё — внимательно, без насмешки, без привычной колкости. В другой раз она бы непременно смутилась. Но сейчас на это не было ни сил, ни времени.

— Всё? Вернулась на землю?

Ярина кивнула, он помог подняться.

— Пойдём, — коротко сказал змей, когда понял, что она снова может стоять без дрожи в коленях.

Какое-то, время они шли молча. Теперь тропа казалась длиннее, а лес — темнее, хотя день ещё не совсем угас. Ярина смотрела себе под ноги и всё никак не могла избавиться от чувства, что за спиной у них остаётся не просто дыра в воздухе, а продолжение войны от которой она убежала. От этих дум начинало тошнить.

«Главное — дойти до избы».

Змей шёл с не менее тяжёлыми мыслями. Он вспоминал свою сторону этой войны, то, что видел сам: как ярь выжигала людей изнутри, как после боя некоторые сидели и часами смотрели в одну точку часами, как тряслись руки у тех, кто ещё вчера держал меч без страха. На Горынычьем языке это называлось лихом разума — когда тело уже вышло из боя, а голова всё ещё воюет. Ему не раз приходилось видеть такое. И то, что на войне это стало почти привычным, ужасало больше всего.

Горынычьи сыны были крепки духом, но и у них в помёте случалось всякое. Кожаные, выходит, тоже не исключение.

Как только они вышли в открытую место, змей остановился. Ярина, настолько была сосредоточена на том, чтобы не впасть обратно в панику, что не заметила этого, резко вскинула взгляд.

— Избница.

Она вздрогнула.Медленно повернулась.

— Помнится, ты говорила, чтобы я побыстрее ушёл. Считаю, я достаточно поправился.

Ярина долго смотрела на него, пытаясь понять, смысл его слов и когда она такое говорила.

— Твоя рана уже подзатянулась. Ваша ярь и правда творит чудеса, — она запнулась, заметив, как мысль о нём вдруг вызвала беспокойство. И сразу отдёрнула себя. С чего бы это? — Но тебе решать.

Они замолчали. Стояли и смотрели друг на друга, не зная, как попрощаться. Два врага ещё несколько седмиц назад, а теперь — просто избница и змей. Если бы кто-то раньше сказал ей, что однажды она будет спасать Горынычьего сына, бывшая воевода скормила бы такого псам. А если бы кто-то сказал это ему, он бы поднял на смех любого, кто осмелился бы произнести такую нелепость.

Теперь же они стояли и молчали, оба не желая признавать липкое чувство, которое уже успело укорениться внутри. За эти дни они привыкли к чужому присутствию.

Она впервые так долго заботилась о ком-то, а он впервые находился в компании женщины.

«Обязательно вознагражу её, как только представится возможность».

Он улыбнулся.

— Благо твоему дому, избница, — сказал и поклонился пояс,

«Кажется это знак уважения у двуногих».

— Да прибудут с тобой ветра, — Ярина повторила жест.

«Кажется так они говорят».

Помедлив, они разошлись. Снег хрустнул под его тяжёлым весом, тропа уводила его прочь, ели скрывали силуэт, а ветер заглушал уходящие шаги.

ГЛАВА 9. НАРУШЕННАЯ КЛЯТВА И ЧЁРНЫЙ ВЕСТНИК.

Ярина старалась уйти как можно дальше от его шагов, но они ещё долго отдавались эхом в сознании. Это была последняя ниточка, удерживавшая разум в повиновении. Как только шаги стихли, ниточка лопнула, и контроль покинул тело.

Воздух завибрировал, словно кто-то дёрнул невидимую струну. Снег взметнулся вверх в белом вихре, и летающая птица в небе исчезла. Может, её и впрямь не было. Только вот перо медленно опускалось к ногам колдовки. С испарившихся верхушек елей сыпались иголки, а снег под ногами пропал, оголяя тёмную землю. Колени тяжело упали. Сегодня было слишком много всего. Слишком много чувств, что рвали изнутри. Сил держаться больше не было.

***

Змей не знал, сколько времени уже прошло. Кто бы мог подумать, что без крыльев идти так тяжело. Но он был воином, а значит, не имел права растерять выдержку за несколько седмиц. Старший змей не мог проиграть сугробам, таково было решение.

Он брёл вперёд, оставляя за собой неглубокие следы. Свист не стихал, как не стихали и попытки обратиться в истинную ипостась. Шёпот на ветер тоже не давал ответа. На его зов никто не откликался. Только ветер шуршал в елях да гнал по склону сухой, колючий холод, щиплящий кожу.

И с каждым шагом рана ныла всё сильнее. Ярь переливался под повязкой, жгла и тянула, но легче не становилось.

— Сколько я уже прошёл?

Змей тяжело выдохнул, всё больше замедляя шаг, пальцы случайно коснулись левого бока. Что-то тёплое и липкое. Он поднял их, чтобы рассмотреть — руда. Красное пятно расползалось на одежде.

Больше идти змей не мог.

***

Солнце клонилось к лесу, опаляя края туч багрянцем. Над головой колдовки кружила чёрная ворона, настойчиво разрывая тишину хриплым карканьем. Ярина поморщилась, но не очнулась. Тогда птица опустилась ей на плечо.

Походила по руке туда-сюда, уставилась своим глазом в её веки и каркнула прямо в ухо.

Ярина подскочила, кувыркнулась, схватилась за рукоять ножа на поясе. Никого. Лишь чёрная птица.

— Ворона?

Как только она убедилась, что опасности нет, тело расслабилось и голова заболела. Она схватилась за висок, пошатнулась.

Чёрная птица каркнула, усевшись на воткнутую в снег сломанную еловую ветку. Потом снова повернулась к ней, словно ждала.

Ярина сдвинула брови: птица вела себя странно — слишком нарочито, но, не придав этому значения, развернулась, чтобы уйти. Тогда ворона вспорхнула прямо перед ней, преграждая дорогу.

— Да что тебе надо? — резко бросила она.

Птица закричала пуще прежнего, закружила над её головой, мелькая чёрными крыльями, а потом вдруг ринулась вниз, хватая клювом рыжую косу. Она начала тянуть за неё что есть сил, обратно, к тропе, где они разошлись со змеем. Ярина пыталась отогнать взбесившуюся птицу, но она только больше путала девицу в её собственной косе. Потеряв равновесие, беглянка рухнула в снег. Последнее, что она увидела, — когти, устремившиеся к её лицу.

И тогда над самым ухом прозвучал голос:

— Верни его.

Ярина распахнула глаза: никого уже не было. Она резко поднялась, распутавшись от косы. Ворона сидела на той же ветке, будто и не улетала с неё.

«Она бы не успела долететь ко мне и очутиться там за такое короткое время».

Мысли метались, сердце колотилось, как зверь в клетке. Ещё одна попытка уйти обернулась ледяным дыханием холода. Девица обернулась к птице. Ветер дунул ей в спину, будто чья-то невидимая рука подталкивала вперёд.

«Неужели это Мара пытается сказать, что змей попал в беду?»

Вокруг не было никого. Только она и чёрный вестник, указывающий путь.

Ярина направилась к ней, и ворона наконец, успокоившись, взмыла вверх. Пришлось бежала за ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь, теряя её из виду и находя по звуку, по падающему снегу с ветки пока солнце не склонилось за лесом, а тени не стали длиннее.

Последний раз ворона каркнула в небе над одной из елей и испарилась. Остановясь, чтобы перевести дух, она замечает под той самой елью тело.

— Змей?

Избница уже начала идти, шаги эхом раздались по лесу. Она не сразу поняла, что слышит не только свой. Это была не человеческая поступь. Меж стволов начали светиться две точки, потом ещё и ещё, пока круг не замкнулся за её спиной.

«Стая волков…»

Они почуяли её сразу, как только девица зашла в эту часть леса, и уже ждали. Они начали кружить вокруг неё, постепенно приближаясь.

Ярина медленно потянулась к сумке. Круг сужался.

«Спокойно».

Медленно достала маленький факел. Кто-то начинал подходить ближе.

«Главное — не показывать страха».

Медленно высекла искру кремнём в трут. Огонь вспыхнул.

Некоторые из стаи отступили, увидев пламя, но несколько самых наглых подошли ближе и оскалились, их клыки белели в сумерках.

Она ткнула в них факелом, пытаясь отступить ближе к телу.

«Их слишком много. Надо что-то придумать».

Мозг вспоминал способы выживания в таких ситуациях. Это была уже не та беглянка, которая валялась без сознания посреди тропы час назад. Сейчас в ней думал воин, от которого она так бежала.

И он говорил: есть лишь один способ спастись. Призвать дар. Как бы Ярина ни боролась с этим, но воин внутри неё был правей.

Кто-то из волков уже приблизился к змею, начиная обнюхивать тело.

— Пошли прочь! — она бросила в них первую попавшуюся ветку.

Те отскочили, но ближайший волк сразу набросился на неё. В последний момент она успела выхватить нож из-за пояса и воткнуть в зверя между рёбрами. Тело содрогнулось и издало последний, короткий, хриплый выдох. Она отбросила его в сторону, кто-то отступил назад, а кто-то повторил ошибку своего собрата. Ярина увернулась от второго, вспорола третьего, четвёртый всё же добрался до своей цели, впившись в плечо. Однако прокусить руку не успел — захрипел и обмяк, она отбросила и его.

Избница тяжело дышала, постоянно озираясь по сторонам, плечо горело.

«В рукопашку я долго не простою».

Вокруг змея их становилось всё больше, они подходили всё ближе. Тогда Ярина сломала пушистую ветку с дерева и подожгла её. Она бросилась к змею, отгоняя стаю огненным веером. Кто отпрыгнул, кто убежал, кто заскулил от ожогов. Ярина воткнула ветвь рядом с ним.

«Надо увезти их отсюда, пока горит огонь».

Она сняла одну рукавицу и полоснула лезвием по ладони, сжимая в кулак. Руда потекла вниз, свежая и тёплая. Теперь все оскалы были направлены на неё.

— Давайте. Идите ко мне.

Казалось, больше никого не испугает факел. Ей оставалось только бежать. Беглянка сорвалась с места что есть мочи. Последний раз она так убегала только от погони, когда покидала княжество.

Волки рванули следом, все до единого, не отставая от своей жертвы ни на шаг. Сумка и факел остались лежать на тропе.

«Главное — не останавливаться».

Бег прекратился у первых камней, которых в темноте почти не было видно. Она упала, успев перевернуться на спину и протянуть руку вперёд. Все бросились разом. Мир замер, когда клыки волка уже направлялись к горлу. Только сомкнуться им было не суждено.

Ярина так долго ненавидела сначала себя, потом свой дар, потом и себя и дар вместе. Но сейчас прекрасно знала: другого пути спасти их обоих нет.

Потребовалась всего секунда, чтобы воздух задрожал, и в местах, где стояли волки, остались только их следы.

— Получилось… — выдохнула колдовка, и голос её дрогнул.

Она огляделась в ночи. Деревья все были целые и стояли на своих местах, как и их нетронутые верхушки и ветви.

Отдышавшись, Ярина направилась обратно. По пути подобрала суму и вновь зажгла факел, огонь осветил округу. Волков больше не было.

Девица медленно подошла к телу и опустилась рядом с ним на колени.

Попыталась перевернуть его на спину, и рука сразу оказалась измазана рудой. Языки пламени осветили бледное лицо. Потрогала — холодный. Проверила дыхание. Есть, но снова слабое. Поднесла лучину к левому боку. Вся повязка была пропитана рудой, а ярь мерцала бледным светом.

Не теряя ни минуты, избница быстро наломала еловых ветвей, создавая ему подстилку, развела костёр, сделала шалаш на скорую руку и приступила к обработке раны.

— Вот же… чешуйчатый! — Ярина стиснула зубы. — Весь день терпел и молчал? Неужели у них мозги сушат вместе с мышцами?!

Она сняла с него верх одежды, обработала рану и кое-как обмотала тряпицами. Колдовна ещё долго сидела рядом, глядя на его лицо. Оно ничего не выражало, как и её собственное. Ни у одного на это не было сил.

«Однако мы похожи больше, чем думаем. Теперь ты тоже не можешь уйти отсюда».

Он пришёл в себя под утро.

Сначала был потолок из елей. Потом — слабое тепло и тихий треск веток. Потом тупая, привычная боль в боку, но уже без прежней остроты. Кто-то перевязал заново. Над поляной стоял тяжёлый запах. Пахло кровью и странным жареным мясом.

Змей медленно повернул голову.

Ярина сидела у костра, переворачивая куски мяса на коре у углей. Вчерашняя растрёпанная коса лежала на снегу. Плечи устало опущены вниз. Присмотревшись, он увидел порванный рукав. Да и в целом одежда выглядела очень потрёпаной. Но его удивило не это.

— Проснулся? — сказала избница, не отводя взгляд от огня.

— Что ты здесь делаешь?

Сердце ёкнуло, только он не понял, отчего.

Немного помолчав, она ответила:

— Хотела бы я знать.

Она перевела уставший и до боли осуждающий взгляд на змея, в глазах что-то вспыхнуло.

— Зачем ушёл, если было плохо? Сказал бы, что рана снова открылась. Почему я должна тебя постоянно спасать?! Как будто у меня дел больше нет.

«Отчитывает словно неразумного».

— Всё было ладно…

— Если всё было ладно, не валялся бы посреди леса полумёртвый! — закричала она. — Снова, — добавила уже тише.

Змей смотрел на неё широко открытыми, не моргающими глазами. Ему впервые пришлось услышать, как она повышает на него голос.

«Она так злится, потому что устала присматривать за мной? Но тогда бы не пошла следом. Наверное, просто устала, видно, не спала всю ночь».

«Я нарушила клятву. Я снова воспользовалась этим проклятием. По собственной воле. Змеёныш переросток!» — Эти мысли не покидали голову.

— Тебе бы поспать.

— У меня нет сил строить второй шалаш.

Змей оглядел своё ложе: там было достаточно места и для второго.

— Тут же есть место.

Она посмотрела на него странным взглядом.

«Настолько злится, что не хочет со мной ветки делить?»

Ему стало даже как-то неловко, наверное, он никогда не испытывал этого чувства.

«Поди разбери, что у неё в голове творится».

Девица ничего не ответила. Но не прошло много времени, как он заметил, что она заснула у костра в сидячей позе с опущенной головой.

«Удивительная женщина».

Змей попробовал подняться и удивился: рана снова закрылась, не было особой боли, просто сильный дискомфорт.

«Неужели это так её снадобье действует?»

Он встал, подбросил ещё веток в костёр, так, чтоб надолго хватило, и взял на руки избницу. Она не повела и бровью — настолько сильно устала. Змей отнёс её к себе на временную лежанку и устроился рядом, делясь теплом.

Ещё долго не мог заснуть, ведь в первый раз в жизни касался женщины. По змеиным меркам он был слишком юн, чтобы искать себе жену среди людей, да и в это время было не до этого. А может, пора задуматься? Промелькнула в голове шальная мысль, но он быстро её отогнал.

Змей не заметил, как начал думать, что рад новой встрече с ней, не заметил и того, как начал рассматривать девицу.

Бледная кожа, угловатые черты лица, местами поцарапанные новыми незначительными ранами. Тугая коса цвета выцветшей листвы превратилась в растрёпанную метлу, но так ей шло даже больше.

Рукав был разорван недавно. Рукавица пропиталась кровью. Он аккуратно, чтобы не разбудить, снял её, желая узнать причину. Ладонь была перевязана.

«Что с тобой приключилось, избница?»

Внезапно его взгляд зацепился за новые пятна на коленях.

«Снова земля? В лесу? Где только снег? И где она только её берёт среди сплошных снегов?!»

ГЛАВА 10. ГОРДОСТЬ НЕ ДЛЯ УМНЫХ.

Ярина проспала до глубокого вечера. Пришла в сознание от тепла — плотного, живого, обволакивающего. Не от ровного жара печи, а от дыхания огромного, спящего тела, прижатого к её спине. Было душно, тесно и невыносимо безопасно.

Тихий, монотонный напев витал в воздухе — грустная, незнакомая мелодия, вплетавшаяся в ритм чужого дыхания на её шее. Кто-то тяжёлой, тёплой ладонью медленно гладил её по волосам. От этого прикосновения, простого и уверенного, по коже побежали мурашки, смешивая оторопь с тем странным, забытым чувством, что когда-то звалось покоем.

Она лежала не на своих жёстких полатях, а в лесу на грубой подстилке, пропахшей дымом и чем-то чужим — диким и горным. Его рядно было накинуто поверх платья, тяжёлым грузом, хранящим тепло. Спиной она чувствовала твёрдый изгиб его тела, мощный и недвижный, как скала. Песня убаюкивала, сознание снова сползало в тёплую, тёмную воду... Вот бы так и остаться...

И тут мысль, острая и холодная, пронзила этот уют, как лезвие. Осознание.

Мурашки побежали по всему телу. Сердце замерло на ударном такте, а потом рванулось в бешеную скачку.

«Адские силы, что происходит?»

Она застыла, боясь пошевелиться, пытаясь собрать в кучу разлетающиеся мысли. Как я здесь оказалась? Что он...

Память накрыла обрывками: его голос, сквозь вой в ушах... его руки, темнота...

«Тьма накрыла. От паники.»

Осознание пришло вместе с новой волной жара — на сей раз от дикого, всепоглощающего смущения и возмущения. Она резко дёрнулась, пытаясь вырваться из этого теплового кокона.

— Какого лешего?!

Её движение было резким и неловким. Она откатилась, вскочила на колени, сбивая с себя рядно. Сердце колотилось где-то в горле. Холод леса сразу схватил её в тиски.

Его глаза открылись мгновенно. Он приподнялся на локте, смотря на неё с ленивым, непонимающим интересом. Его волосы были растрёпаны, а рубаха съехала, открывая участок груди с мерцающей в полутьме чешуёй.

— Всё ладно, — его голос был хриплым от сна, но абсолютно спокойным. — Рассвета ещё нет.

— «Всё ладно»?! — Избница ткнула пальцем в него, потом в подстилку, потом снова в него. Щёки полыхали. — Ты! Я! Мы! Что это вообще было? Почему я здесь? И почему ты... ты... — она не нашла слов, просто беспомощно махнула рукой в пространство между ними.

Змей моргнул. Его брови медленно поползли вверх. Он оглядел её, оглядел подстилку, как будто впервые видел и то, и другое.

— Ты заснула сидя у костра, — констатировал он просто. — Вот и уложил сюда.

— А сам-то зачем прилёг?! — выпалила колдовка, всё ещё на взводе. — Места, что ли, в лесу не хватило? Или это у вас такой обычай — к спящим пристраиваться?!

Он смотрел на неё всё тем же невозмутимым, слегка озадаченным взглядом. Казалось, он искренне не понимал источника её бури.

— А что такого? — наконец спросил змей, и в его тоне прозвучала неподдельная искренность. — Ты дрожала от холода, а кто в одном гнезде — греются вместе. А что-то не так? Какая-то проблема?

«Кто в одном гнезде — греются вместе. А что-то не так?»

От этой простой, животной логики у Ярины на миг отнялся дар речи. Вся её ярость, смущение разбились о каменную стену его естественного восприятия мира.

— У... у людей... так не делают! — выдохнула девица наконец, чувствуя, как на смену гневу пробивается абсурдная, истерическая смешинка.

Змей нахмурился, теперь уже по-настоящему задумавшись.

— Странные вы, люди, — произнёс чужак после паузы. — Холодно, а греться вместе — нельзя. Непонятно.

***

Ярина села на подстилку, сжав голову руками. Проблема? Проблема была в том, что за полгода отшельничества она отвыкла от любого человеческого прикосновения. Проблема была в том, что она проснулась в объятиях змея, коих истребляла эти же полгода назад. И в этих руках было... чертовски... уютно. И тепло. И её панический мозг теперь разрывался между криком «нарушение границ!» и тихим, предательским вздохом облегчения «но так ведь и правда лучше».

— Проблема в том, — сказала она в пространство между ладонями, — что у меня сейчас в голове всё перевернулось. И я не знаю, кричать мне тебе в лицо или... выказывать благодарность.

— Второе звучит лучше, — заметил змей, снова укладываясь на подстилку и закрывая глаза, как будто инцидент исчерпан. — Я подкинул веток, но одному в шалаше всё равно холодно. Может, всё же разделим тепло?

Ярина посмотрела на его расслабленную спину, на мощные плечи, поднимающиеся в такт дыханию. Истерика схлынула, оставив после себя усталое, разбитое смущение и каплю нелепого умиления. Но сдаться так просто? Нет уж.

— «Разделим тепло», — ехидно передразнила она его. — Ты мне не брат, не муж и даже не союзник. Ты — змей, которого я подобрала. И точка. — Она резко встала. Холодный воздух леса тут же обжёг кожу, заставив её содрогнуться. — И я лучше пойду на поиски еды.

Змей перевёл взгляд с избницы на куски мяса у костра.

Она сделала три шага, гордая и прямая. А на четвёртом шаге дрожь, которую она подавляла, вырвалась наружу. Зубы предательски застучали. Она обхватила себя руками, но холод, проникший в кости за секунды без того живого тепла, был сильнее.

Сзади раздался глубокий, терпеливый вздох.

— Боишься меня?

Ярина замерла, стиснув челюсти.

— Что за ересь? — закусила губу, понимая, что начала оправдываться.

Чужак уже видел её страх, видел и ничего не сделал.

— Узнают, что я с мужчиной, да ещё и с врагом в одной постели грелась — позору не оберёшься, — уже тише продолжила. — Дурная слава и так за мной тянется.

Брови змея взмыли вверх.

— Выжить любой ценой — это позор? — переспросил он, и в его голосе зазвучало неподдельное, почти научное любопытство. — Дивные у вас обычаи. Ничего не скажешь.

Он откинулся на подстилке, уставившись в еловую крышу, будто разглядывая там карту непостижимого человеческого мира.

— Ладные у нас обычаи! — огрызнулась Ярина упрямо.

Забыв о своих словах о поиске еды, она вернулась на прежнее место у костра, взяла несколько веток, приготовленных для костра, и сделала себе подстилку. Откуда-то достала недавно снятую шкуру волка: одну накинула на ветки, вторую — себе на плечи, шерстью внутрь. Это не давало жара, лишь призрачное тепло, которого не хватало, чтобы прогнать ледяную сырость, вползавшую в кости. Возвращаться ночью в избу — безумие. Остаётся терпеть до утра.

Змей закатил глаза.

«Ишь ты чего удумал! Делить с ним тепло!» — корила девица его, ёжась. — «Срамота да позор, хуже смерти. Мать бы после такого отреклась...»

Но мать была давно мертва. А холод — здесь и сейчас, и он был реальнее всех призраков прошлого.

— Как же об этом узнают, если ты из избы носу не кажешь? — раздался змеиный голос, спокойный и режущий, как лезвие по льду.

Слова укололи колдовку. Действительно как? Чего она стыдиться, если сама выбрала жизнь беглянки, а значит — одиночество. Для друзей их воевода стала предателем, в горах людей раз в полгода встретишь, а то и вовсе никого. А с такими раскладами не быть ей счастливой женой и матерью.

И так на душе стало тоскливо и обидно. А ведь если действительно закрыть эти разрывы пространства? Может, наступит мир? Может, она действительно сможет помочь, никого не убивая?

Впервые за эти годы эта мысль не вызвала приступа паники, а лишь глухую, ноющую надежду.

Ярина накрылась с головой, отгоняя от себя эти мысли. Слишком опасно надеяться. Слишком больно.

Змей не спал. Он лежал, прислушиваясь к каждому шороху у костра. Ему было интересно, что будет первым: она сдастся и вернётся, или её гордость окажется крепче инстинкта выживания? Или страх — перед боязнью довериться хоть кому-то — заставит её околеть?

Он не понимал. Война — это одно. Она ясна: враг, цель, удар. А эта... эта тихая, упрямая пытка самой себя — была за гранью его понимания.

«Ну и что, что враги?!» — мысленно фыркнул он, чувствуя, как холодный снег тянет тепло даже сквозь подстилку. — «Холодно же!»

Змеи любили тепло, ненавидели цепенеть на морозе. Это было против их природы.

«Непутёвая кожаная. Готова превратиться в сосульку, лишь бы глупости своих не нарушить. Какие уж тут законы, когда дыхание на ладони замерзает?»

Он ждал. Не из милосердия. Из упрямого, змеиного любопытства.

«Посмотрим, на что ты способна, беглянка. Насколько глубока твоя боль, если она сильнее простого желания жить».

Упрямая так и не вернулась.

***

Утром.

Поляна была пуста. Только леденящая тишина и тяжёлый, холодный воздух.

«Ушёл».

Мысль пронеслась туманно, без особой горечи.

«Что ж, он сделал выбор — здравая, змеиная логика. Зачем возиться с больной двуногой, которая сама напросилась на беду?»

Вскоре послышались тяжёлые змеиные шаги. В руках он сжимал охапку смолистого, тонкого валежника — того, что разгорится даже сырым. Он швырнул его у костра с таким треском, что избница вздрогнула.

Змей смерил её взглядом — не колючим, не злым. Странным. Устало-оценивающим. Взглядом, в котором читалось: «Ну что, гордячка? Довольна? Согрела тебя твоя гордость?»

— Не холодно ли тебе, девица? — издевательски спросил он.

Её тело предательски вздрогнуло.

Чужак присел рядом, подкинул нового хвороста в огонь, её ножом взял с углей жареный кусок мяса и протянул ей.

— Поешь, и мы возвращаемся в избу.

Ярина хотела встать, но её тело было тяжёлым, как из чугуна; силы покинули её.

— О-о-о. Да, ты совсем раскисла.

Рассмотрев её лицо, он решил потрогать лоб.

— Горячий. Тоже мне правила приличия. Давай, помогу сесть.

Валежник догорел, мясо доели. Еловый шалаш разобран и спален.

— Всё. Пора возвращаться в эту проклятую избу.

Змей помог подняться и забраться к себе на спину; идти бедняга в таком состоянии не сможет.

«Уф. Я похилел или это она тяжёлая? Хотя, судя по мышцам — она. Представляю, какой у неё удар».

Он оглядел поляну.

«Шкуры брошу здесь. У неё их и так навалом, тем более эти какие-то облезлые».

Они шли обратно по той тропе. Снег не шёл и не успел спрятать под собой следы недавнего боя.

«Те самые волки, с которых сняли шкуру и сделали невкусное мясо?» — он хотел было усмехнуться, мол, им не повезло столкнуться с ней, пока не начал считать по следам, сколько их здесь было.

«Пять, семь, тринадцать? Здесь же целая стая была, и она одна с ними управилась? Понятно, тогда почему ты такая потрёпанная».

Он с интересом начал рассматривать поле битвы.

«Значит, здесь они её окружили, потом, видимо, они пошли на меня». — Змей оглянулся на рыжую голову. — «Двойное спасение получается. Получается, опять я тебе должен». — Он вздохнул. — «Что за женщина?» — Продолжил рассматривать дальше. — «Следы крови могут быть чьи угодно, но теперь понятно, отчего рана на её ладони. Она пыталась увести их от меня? А тут она убегает».

Пройдя какое-то время, он видит эту точку невозврата. Видит, как множество следов ведут в одно место и останавливаются там. Никто оттуда не вернулся, никто оттуда не убежал. В его голове не укладывается эта картина. Волки словно испарились. Змей остановился.

«Испарились? Исчезли словно их никогда и не существовало?»