Однажды ː Вне закона #3

Глава первая : Добро пожаловать, приговорённые

«Да как так… Где мы просчитались?.. Бежать…»

— Стоять! — голодный, рваный окрик хлестнул по затылку.

«Не остановлюсь. Уйду. Оторвусь, встречу группу — и на восток. Сейчас — резко влево».

Поворот. Узкий проход. Сырой камень сдавливает плечи, дышать нечем.

Лёгкие рвутся изнутри. Ноги — вата. «Пить… Горло скребёт наждак».

Сзади — глухой удар тела о каменный пол, затем вскрик. Кто-то споткнулся. Упал.

«Не оборачиваться. Бежать».

Вжух-треск! — за спиной щёлкнул магический разряд. «Выстрел? В меня?!»

Магический снаряд прошёл в сантиметре от виска и впился в стену — крак! — осыпав колкую каменную крошку.

«Крошка на лице, твою же… В глаза! Жжёт, слезится. Впереди — дверь. Распахнута. Удача. Туда!»

Погоня ещё долго грохотала по переулкам Неверэдема, но шаги начали отдаляться, глохнуть.

Тишина. «Ни сзади, ни спереди».

Герой остановился. Обернулся — ни души.

«Ушёл… Надо залечь, отдышаться… Нет. До точки сбора — рукой подать».

Через десять метров — знакомое здание. Входит в нужную комнату. Темно.

Тяжёлый звон. Короткий, резкий — будто металл ударил по кости через тонкую ткань. Темя взрывается болью, сфокусированной в одной маленькой, твёрдой точке. Пол уходит из-под ног.

«Что? Засада? Но откуда… Где мои…»

Тук. Второй удар — уже глуше, в затылок. Каменный пол принимает лицо. Пальцы скребут по пыли. Сознание гаснет.

Провал.

Чёрная, глубокая пустота. Ни мыслей. Ни боли. Ни времени.

А потом — рывок.

Сознание включилось на секунду — и сразу захлебнулось в хаосе ощущений.

Кто-то тащил меня за плечи. Пол скрёб по спине — мокрый, холодный, с острыми выступами, впивающимися в лопатки. Голова безвольно моталась из стороны в сторону, затылок саднил. Пахло сырым камнем, железом и чужим потом.

— Грузный, — голос сверху. Сухой, безэмоциональный. Констатация факта. — Шевелись.

— Сам таскай таких, — ответил второй, с хрипотцой. Руки под мышками дёрнулись, перехватывая удобнее. Движения отточенные, привычные. Не в первый раз.

Ноги волочились по полу, бесполезные, как чужие. Сапоги цеплялись за каждую трещину. Я попытался открыть глаза — веки слушались плохо, тяжёлые, будто налитые свинцом. Сквозь узкую щель увидел мелькающий каменный потолок с низкими сводами. Факелы проплывали мимо, оставляя за собой оранжевые полосы на сетчатке.

«Куда… Несут…»

Я попробовал дёрнуться. Ничего. Тело не слушалось — только пальцы левой руки слабо скребли по камню, оставляя мокрые полосы.

— Очухался, — заметил хриплый. Равнодушно. Без удивления. — Глазами хлопает.

— Неважно, — ответил первый. Коротко. Как приказ.

Резкий рывок вверх — меня приподняли за шиворот. Затем грубый толчок, и я полетел куда-то вперёд, в темноту. Спина встретилась с камнем. Голова мотнулась, затылок глухо стукнулся о пол.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Сознание ещё держалось — несколько секунд, не больше. Я приподнял веки. В полной темноте сначала ничего не различал, только мутные пятна. А потом глаза привыкли — насколько это вообще возможно в таком месте.

В дальнем углу, на голом полу, сидел человек. Чёрный силуэт на сером камне. Спина прямая, голова опущена, руки сложены перед собой. Поза для молитвы. Или для чего-то похуже. Он не шевелился. Даже не дышал, кажется.

Слева, у стены, вырубленная из камня скамья. На ней — женский силуэт. Она лежала на боку, подогнув колени, и подпирала голову рукой. Поза усталого ожидания. Волосы разметались по камню, но лица не разглядеть — только смутный овал в полумраке.

— А вот и он, — сказала девушка.

Тихо. Спокойно. Без удивления. Словно ждала.

Я попытался ответить. Из горла вырвался только хрип.

Сознание качнулось и провалилось в темноту.

Когда сознание вернулось снова, всё было иначе.

Первым пришёл запах. Кислый, едкий, удушающий — смесь старой мочи, гнилой соломы и плесени, въевшейся в камень. Он ударил в ноздри и заставил желудок сжаться в тугой узел.

Вторым — осязание. Щека лежала на чём-то мокром и липком. Не на соломе — на трухе, смешанной с ледяной жижей. Запястья ныли. Пальцы онемели. Кажется, я лежал скрючившись на боку, поджав колени к животу.

Глаза открылись с трудом. Ресницы слиплись от грязи.

Я лежал на полу крошечной камеры. Каменные стёсы, покрытые бурым налётом. В углу — ржавое ведро, переполненное. С потолка, с высоты вытянутой руки, капала вода. Кап. Кап. Кап.

«Где… Как долго…»

Я приподнял голову. Затылок взорвался тупой пульсирующей болью — словно кто-то снова ударил, только уже изнутри. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

В углу по-прежнему сидел мужской силуэт. В той же позе. Голова опущена. Руки сложены. Даже не пошевелился, когда я завозился.

На скамье девушка лежала так же — на боку, подпирая голову рукой. Сейчас, в более ясном сознании, я разглядел её лучше: растрёпанные волосы, бледное лицо, равнодушные глаза. Она не спала. Смотрела на меня.

Я попытался сесть. Руки задрожали. Пальцы скребли по камню — скованны за спиной. Короткая цепь вела от наручников к кольцу в стене.

Мужчина в углу так и не поднял голову.

— Векс, ты наконец-то очнулся? — голос из темноты разрезал тишину. Тот самый голос. Звонкий, как лезвие по стеклу. — Лидер, с тобой всё в порядке?

Векс с трудом поднялся с мокрого пола. Ноги дрожали, голова гудела. Он сделал шаг к стене, привалился к ней плечом, затем спиной — и медленно сполз в сидячее положение, облокотившись о холодный камень. Глаза слезились от едкого воздуха. Плесень на потолке дышала, покрывая камни бурым налётом. Сырость пропитала одежду насквозь. Где-то в углу капала вода.

Он поднял голову и посмотрел на скамью.

— Белладонна? — голос сел, превратился в хрип. — Это ты?

Девушка на скамье приподнялась, опираясь на руку. Волосы упали на лицо, но он узнал бы этот силуэт из тысячи. Она усмехнулась — уголками губ, беззвучно.

— А кто же ещё это может быть?

Она легко спрыгнула со скамьи, приземлившись на каменный пол босыми ногами. Подошла к нему, присела на корточки. От неё пахло потом и сыростью — как и от всего здесь, — но сквозь этот запах он чувствовал знакомое: травы, кожу, порох.

— Потерпи, начальник, — сказала Белладонна. — Сейчас сниму с тебя цепи.

Её пальцы скользнули к его запястьям, к замкам наручников. Короткое движение — щелчок. Ещё один. Цепи упали на пол с глухим металлическим звоном.

Руки Векса повисли вдоль тела. Пальцы онемели, но к ним медленно возвращалась жизнь — покалыванием, жаром, болью.

— Скажи мне... Где мы находимся? — спросил Векс. Голос сухо щёлкнул в тесном каменном мешке. Кожаный плащ глухо скользнул по стене, когда он пошевелился. Длинные эльфийские уши дрогнули, коснувшись плеч.

Белладонна села на каменную скамью, сложив ногу на ногу. Тёмное кружево платья тихо проскребло по камню. Кожаный жилет чуть скрипнул.

— В камере. Где ещё мы можем быть.

Фауст, сидевший до этого неподвижно, произнёс ровно, почти без интонации. Плотная повязка из серых бинтов на его лице чуть натянулась при выдохе.

— Точнее — в камере смертников. Под штаб-квартирой Воронов.

Векс попытался встать. Силы не позволили — он снова сел, облокотившись спиной к холодному камню. Кожаный плащ тяжело обвис. Позвонки глухо хрустнули.

— Какого кохте мы тут делаем? Мы не нарушили законов поверхности...

Фауст, не меняя позы, ответил:

— Видимо, мы убили не тех людей... Перешли дорогу не тем. И от нас решили избавиться.

Векс сплюнул на пол. Слюна глухо шлёпнула по камню.

— Уже известно, что нас ждёт?

Белладонна улыбнулась. Фиолетовые волосы скользнули по кружеву плеча, когда она откинулась на стену. Кожаный жилет мягко скрипнул.

— Конечно... Суд и свобода. Нас с Фаустом — точно. А вот насчёт тебя, Векс... не знаю.

Векс возмущённо повысил голос — тот ударился в низкий свод и вернулся потрескавшимся эхом:

— Это ещё почему?

Белладонна хотела продолжить язвить, но Фауст перебил её. Его голос остался тихим и спокойным — словно он читал проповедь в пустом соборе.

— Эта сумасшедшая — всё же дочь важного чинуши. А я, хоть в глазах церкви и еретик, но принадлежу семье церковников и был епископом.

Фауст выдохнул. Бинты на лице едва слышно зашуршали. Он открыл глаза — взгляд из-под серой ткани стал виден.

— Ну а ты, Векс, — пропащий аристократ. Потерявший всё, что у тебя было...

Векс не дал договорить — крик рванулся из горла глухо и зло, ударив по стенам. Медные волосы качнулись, уши дрогнули. Кожаный плащ хлестнул по полу от резкого движения:

— Я не виноват! Это всё мексиды, что украли у меня всё... Забравшие семью и требующие денег...

Фауст и Белладонна переглянулись. Потом оба перевели взгляд на Векса и в один голос сказали:

— Конечно...

После этих слов Белладонна произнесла, поправляя кожаный жилет. Кружево платья чуть зашуршало.

— Но ты не переживай. Я замолвлю за тебя словечко. И ты тоже выйдешь — без единого обвинения. И мы продолжим свои игры в подземелье.

— Звучит конечно хорошо… — ответил Векс.

Фауст всё это время сидела в молитвенной позе. Внезапно для всех тяжело поднялся с каменного пола. Он поднял правую руку к потолку — указательный и большой палец сомкнулись в кольцо, остальные выпрямились, напряжённые, как лезвия.

— Свет един, — произнёс он, словно утверждая это. Голос глухо ударился в низкий свод и вернулся потрескавшимся эхом.

Левая рука медленно поднялась, касаясь правой. Пальцы легли на пальцы, ладони сомкнулись. Из двух рук родился треугольник, внутри которого застыл тот самый круг.

— И мы вместе с ним.

Голос звучал как обещание.

Руки замерли. Фауст опустил голову. Бинты на лице чуть натянулись при выдохе.

— Свет не померкнет.

Пауза. Тишина. Только капли где-то далеко.

— Да будет так.

Векс смотрел на это и произнёс:

— Ты закончил?

Белладонна спрыгнула со скамьи и начала прыгать на месте и хлопать в ладоши с криком:

— Да будет так, да будет так!

Фауст посмотрел на них, выдохнул и произнёс:

— Не переживай, Векс, я тоже сделаю всё что в моих силах, чтобы выйти с тобой. — Он улыбнулся и продолжил: — Мы же семья.

Белладонна улыбнулась и ответила:

— Семья… Не благополучная… Но семья. Вместе убивали и будем убивать.

Векс улыбнулся уголками губ и тихо произнёс:

— Спасибо вам, ребята… Выберемся отсюда — тогда и повеселимся.

Слова ещё не успели раствориться в сыром воздухе, как где-то в дальнем конце подземной темницы жалобно скрипнула ржавая дверь. Скрип перешёл в протяжный скрежет — больше похожий на плач, чем на звук металла. А следом в коридор кто-то зашёл.

И тогда закричали заключённые.

Крики рождались в разных концах темницы, множились, отражались от каменных стен и хлестали по ушам. Они отдавались глухим, липким страхом в сердцах Векса и Белладонны. Только Фауст оставался невозмутим — хоть бы мускул на его лице дрогнул.

Шаги медленно поползли к камере.

Тяжёлые сапоги — шаг, пауза, шаг — каждый удар подошвы о камень отзывался в груди. Крики заключённых нарастали, превращаясь в сплошную стену исступления. А шаги становились всё ближе… ближе…

И вдруг — тишина.

Остановились прямо перед камерой Чёрных Искателей.

Белладонна перевела взгляд на Векса, и в её голосе не было и тени сомнения:

— Кажись, это за нами.

За дверью загремели ключи. Железо звенело о железо — каждый удар ключа о ключ отзывался ударом в сердце Векса. Лязг, поиск, ещё лязг… Нашли нужный. Вставили в скважину. Тот заскрипел, нехотя поворачиваясь, и дверь камеры со стоном открылась.

Медленно, будто нехотя, створки разошлись. Внутрь шагнул мужчина в чёрном плаще до самой земли, надетом поверх металлического нагрудника с символикой Протектората. Голову скрывал шлем — открытым оставался только рот. Весь доспех пестрел печатями чистоты, унизанными молитвами. За спиной висел двуручный меч, на поясе — два одноручных.

Он вошёл, не спеша оглядел камеру и спросил голосом, не терпящим лжи:

— Кто из вас, отбросов, Векс, известный как Ловец удачи?

Вот улучшенный вариант с сохранением логики звуков, материалов и атмосферы:

Векс не поднимаясь с пола, поднял взгляд на вошедшего и произнёс:

— Ну я Векс.

— Тогда вставай. На суд. Время приговора пришло, — голос стражника звучал тихо но властно.

Векс сплюнул на каменный пол — вязко шлёпнулось о камень — и ответил:

— А что, если я не хочу никуда идти? — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли веселья. — Что, если мне и тут хорошо?

Стражник шагнул к нему. Молча. Только лязг доспехов и тяжёлый вздох. А затем сапог с металлическим носком описал короткую дугу и с глухим, мокрым ударом влетел Вексу в лицо.

— Теперь хочется? — На лице стражника, открытом лишь от рта и ниже, проступила улыбка. — Или, может, ещё разок?

Векс сплюнул кровь — она ало ударилась о каменный пол — и выдохнул:

— Хорошо… хорошо… Веди меня…

Он поднялся, не глядя на стражника, и шагнул мимо него в коридор. Сзади лязгнул засов — дверь камеры захлопнулась с тем же плачущим скрежетом. Стражник двинулся следом, не обгоняя, контролируя каждый шаг.

По пути к суду Векс смотрел по сторонам. В некоторых камерах за решётками лежали скелеты — кости давно потеряли цвет живой плоти. В других шевелились полумёртвые заключённые, и их дыхание напоминало хрип сломанной гармоники.

Векс шёл вперёд, не оборачиваясь, и тихо спросил, почти не разжимая губ:

— А ты это… из инквизиторов?

Стражник, идущий позади, ответил без задержки:

— Инквизиторов не существует. — Его голос стал жестче. — Откуда ты вообще услышал такое?

Векс продолжал идти, глядя прямо перед собой:

— Прочёл в одной книжке. Вроде «Свободная Хроника» называлась…

Стражник толкнул его в спину — тяжело, латной перчаткой, заставив ускорить шаг.

— «Свободная Хроника» — ересь. Один тот факт, что ты её читал, считается преступлением и карается смертью.

Векс улыбнулся — разбитые губы слушались плохо, но улыбка всё равно вышла:

— Но там пишут много интересного… Например, о таких, как ты — инквизиторах. Или о чистильщиках…

Стражник не дал договорить — новый толчок, жёстче первого:

— Заткнись и иди. «Свободные хроники» — выдумки пятой колонны, что хочет настроить народ против Протектората. И не является правдой.

Векс замолчал. Они дошли до конца коридора — там, где каменный мешок упирался в тяжёлую дверь, обитую почерневшим железом. Стражник поравнялся с ним и трижды ударил в дверь кулаком. Звук — глухой, как по гнилому дереву, но с металлическим призвуком.

С той стороны дверь открыли. С тем же плачущим скрежетом — петли выли одинаково во всей темнице.

Стражник посмотрел на Векса сверху вниз и сказал:

— Проходи, отброс. Суд ждёт.

Векс шагнул вперёд и оказался в тесном пространстве, больше всего напоминавшем тамбур. Стражник, открывший дверь, глухо ударил костяшками по второй — ржавой, в рыжих потёках. Обычный человек принял бы эти удары за случайный стук, но Векс по опыту знал: это код. С той стороны что-то лязгнуло, зашуршало — и тут же стихло. Двери разомкнулись без единого скрипа. Векс даже удивился такой тишине, но в спину ему тут же толкнули. — Двигай. От толчка Векс шагнул в проём — и замер. Коридор оказался совсем не тюремным. Скорее дворцовым: стены в портретах лордов-протекторов, между ними — гобелены с незнакомыми гербами. Пол из идеально квадратных плит, одинакового размера, и на каждой — клеймо «Каркас Монументум». Векс сделал два шага, оглянулся на стражника: — Мы сейчас не в штаб-квартире Воронов? Стражник усмехнулся: — Гляди-ка, наблюдательный. А ты уже бывал у Воронов? Векс пошёл дальше, не поворачивая головы: — Было дело... Только я что-то не припомню, чтобы Вороны любили красоту. Голые стены, полы да гербы — это да. А такое — нет. — Скажу так, — ответил стражник. — Вы, отбросы, в штабе были. Но только поначалу. А сейчас — другое место. Векс не сбавлял шага: — И где мы? И как сюда попали из штаба Воронов, даже не заметив? Стражник улыбнулся шире: — Ты правда думаешь, раз тебе грозит казнь, я стану всё выкладывать? Ты меня за кого держишь? — Ну попытаться стоило, — пожал плечами Векс. Через минуту они дошли до двери в конце странного коридора. Стражник у двери постучал — иначе, чем в первый раз: ритм был другим, глуше. Векс это отметил. Двери раскрылись беззвучно, и в лицо ударил свет — такой плотный, что за ним не стало видно ничего. Векс замер на пороге, уже собираясь обернуться к конвоиру с вопросом, но тот толкнул его в спину так сильно, что он влетел внутрь. Двери за его спиной начали смыкаться — плавно, без единого скрипа. И в тот самый миг, когда между ними осталась лишь узкая вертикальная полоска света, стражник наклонился к этой щели и произнёс: — Добро пожаловать на суд. Следом — маслянистый, мягкий щелчок. Двери закрылись полностью.

Глава вторая : Суд Векс

Векс повернулся к двери, которая только что захлопнулась за его спиной. Так и остался стоять, глядя на неё. Вдруг из-за спины — голос.

— Векс Брайсон, по прозвищу Ловец удачи, проходите. Ваш суд начинается.

Векс обернулся на звук, но за ярким светом не увидел ничего — только ослепительную белизну, в которой терялись очертания. Выдохнул и шагнул по единственному пути, что ему оставался. Дорога из чёрного кирпича — такого плотного и чёрного, что он будто разрезал свет своей тьмой. Вокруг — ничего, только этот камень под ногами и бесконечное свечение со всех сторон.

Через десять метров Векс вышел в круглый зал суда.

— Проходите в центр круга, господин Векс, — прозвучал голос, на этот раз сразу со всех сторон, ниоткуда.

Векс прошёл вперёд и встал в самую середину — туда, где пол пересекала тонкая окружность из кристаллов маны. Они слабо гудели, как струны перед обрывом.

— Дорого, богато у вас тут, — заметил Векс.

В ответ — сухой, резкий удар дерева по дереву. Не громкий даже, но раздался прямо в груди, в сердце — с острой, незнакомой болью, будто молоток ударил изнутри.

— К порядку, подсудимый.

Векс замолчал. В тот же миг вокруг него вспыхнул яркий свет — слепящий, белый, в котором невозможно было различить ничего, кроме смутных силуэтов теней. И сразу, едва свет заполнил зал, раздался другой голос — ниже, спокойнее.

— Векс Брайсон, Ловец удачи. Вы осознаёте, где сейчас находитесь?

Векс почесал затылок.

— Должен быть на суде, но ощущение… будто я в цирке.

Он хотел засмеяться, но не успел. Удар повторился — тот же звук, та же чужеродная боль в костях и в висках. Векс рухнул на колени, попытался закрыть уши, но стук проникал сквозь ладони, сквозь череп, сквозь память — прямо в душу.

— В последний раз прошу к порядку в зале суда, — бесстрастно произнёс первый голос.

Стук прекратился. Векс, тяжело дыша, поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени.

— Продолжим. Вы находитесь в здравом уме и твёрдой памяти? — спросил тот, второй.

Векс ответил сразу, тихо и ровно — больше он не хотел проверять, как звучит дерево по дереву внутри грудной клетки.

— Да.

— Тогда позвольте объяснить, где вы и в чём вас обвиняют. Вы готовы выслушать?

— Да. Готов.

— Отлично. Вы находитесь в великом городе Балнесир, в закрытом корпусе Дома правосудия. Адвоката у вас не будет. Защищать вы будете себя сами. О решении суда не узнают на поверхности. И если вас признают виновным… господин Векс, вас ждёт смерть. Вам всё ясно?

— Стоп. Стоп. — Голос сорвался на хрип. — В Балнесире? Как я тут оказался, если меня схватили в Неверэдеме и бросили в камеру там же? — Он поднял голову, вглядываясь в свет.

— Господин Векс, вас не должно это волновать в данный момент. — Голос был ровным, безликим, как каменная кладка. — Готовы ли вы выслушать обвинения?

Векс молчал. В голове стучало собственное сердце — в такт тому, деревянному. Если спорить — стук вернётся. Он знал это по костям.

— Да... готов.

— Господин Векс Брайсон, по прозвищу Ловец удачи, — в дальнейшем просто «господин Векс». Вы обвиняетесь в семидесяти пяти убийствах в подземелье города Неверэдем. Также — в употреблении и хранении наркотических веществ, а также в пьяных драках в различных заведениях...

— Я протестую, — перебил Векс, и слова сами вылетели, как пробка из бутылки. — Во-первых, девяносто три убийства. А во-вторых, это всё происходило в подземелье. А как известно — это место вне закона. Так что вы не можете меня за них судить.

Тишина.

А затем — удар. Громче прежнего. Тяжёлый, как бревно, падающее с высоты. Звук ударил не в уши — в самую грудину, в основание сердца. Пол под коленями будто качнулся.

Ноги Векса подкосились. Он рухнул на колени и ухватился за камень, чтобы не лечь лицом вниз.

— Молчание. — Голос не повысил тона. — Вы согласились выслушать обвинения. Так что слушайте. И не перебивайте.

Стук затих, словно его вдавили обратно в дерево.

Векс поднялся медленно, по позвонку. Кровь шумела в ушах. Сквозь зубы, почти не разжимая челюсти, он выдавил:

— Хорошо... Продолжайте.

— Семьдесят пять, — повторил голос, — это то, что нам известно на данный момент. Насчёт того, что подземелье вне закона поверхности... вы правы. Протекторат действительно только разрабатывает законопроект. Но если вы не заметили, — в голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку, — вас судят не в общественном суде. Здесь нет зрителей. Нет адвокатов. Нет журналистов. Так что за эти убийства мы можем судить вас как пожелаем.

Векса тряхнуло. Не от стука — от ярости.

— Я не согласен! — выкрикнул он, и цепи зазвенели глухо, в тон камню. — Вы не можете судить меня за эти убийства до того, как появится такой закон!

— Можем. И будем, господин Векс.

Пауза. Длинная, липкая, как смола.

— Так же вы обвиняетесь в продаже своей жены и дочери в рабство — чтобы закрыть свои карточные долги.

Векс замер.

А потом закричал — не в голос, а как будто его резали по живому:

— Это ложь! Их похитили за мои долги! Требовали, чтобы я убивал! Чтобы платить! Понимаете?! Я не продавал!

Снова звук. Дерево по дереву. Глухо, мерно, жестоко — но на этот раз не в грудь, а по затылку, по шее, по позвонкам, где держится человеческое достоинство.

— К порядку, — спокойно сказал голос. — Ваши обвинения не закончены.

Но Векс не упал. Он стоял. Ноги дрожали, дышало горло рвано, но он держался — как держится дерево, в которое уже раз десять попали топором, а оно всё не рухнуло.

— Я не продавал любимую семью! — Голос ломался, но не стихал. — Их... их украли у меня! Вы не знаете всей правды!

Удар молотка становился всё громче.

Сначала — глухой, как удар по сырому дереву. Потом — звонче, жёстче, с металлическим призвуком. К пятому удару Векс уже не слышал мира — только этот ритм, вколачивающийся в череп. На десятый — что-то хрустнуло внутри, и он рухнул на пол, закрывая уши ладонями. Из носа потекла кровь, изо рта — розовая пена.

— Господин Закон, прошу, прекратите. Он успокоился. — произнес женский голос из света.

Стук оборвался. Резко. Но тишина не принесла облегчения — только звон в ушах и тяжесть в каждой кости. Векс продолжал лежать на холодном полу. Тело перестало слушаться — мышцы отказывали, пальцы не сжимались, ноги казались чужими. А потом он почувствовал странное, незнакомое тепло, разливающееся по бёдрам. Этого раньше не случалось. Он должен был ужаснуться, но сил не осталось даже на стыд. Весь разум заняла одна мысль: семья.

— Господин Векс, будьте добры подняться и продолжить заседание суда. — голос из света оставался вежливым.

Векс попытался встать. Руки дрожали, ноги не держали. Он снова упал на мокрый пол.

— Господин Векс. Мы ждём. — голос замурлыкал, мягко, но без капли жалости.

Векс собрал остатки сил. Поднялся на колени. Выше не получилось — только опереться руками о скользкий камень и не завалиться набок.

— Я готов продолжать... — выдохнул он, и с губ сорвался кровавый пузырь.

— Отлично. Тогда вернёмся к продаже вами вашей семьи в рабство.

— Я не продавал... Это ложь. — голос Векса сорвался.

— Господин Векс... К сожалению, это правда. Вы продали их, чтобы покрыть свои карточные долги. — голос из света говорил спокойно, почти ласково.

— Нет... Это не так. — Векс опустил глаза в пол. Слеза упала на камень, растворившись в тёмной лужице. — У меня есть долги. Но чтобы я их отдал, у меня похитили семью. Держат в заложниках.

Господин Векс, то, что вы говорите, — неправда. Ваш мозг выдумал эту историю, чтобы защитить вашу психику. — грубый мужской голос прозвучал из самого света, жёсткого, белого, режущего глаза.

Вы много пили. Вы много играли в игорных домах. Вы били свою семью. Вы изменяли жене с проститутками. Вы задолжали большие суммы и решили продать семью в рабство. — теперь говорила женщина, холодно, ровно, без единой дрожи.

Векс поднял голову. Слёзы текли по его щекам — живые, горячие, искренние. Он закричал во весь голос, глядя на тени в свете:

— Нет... Нет... Это не правда! Да, я играл и много проиграл... Но я люблю свою семью! Я не был у проституток... Я однажды пришёл домой, а там всё перевёрнуто... Семьи нет, только мужчина сказал, что забрал их!

Векс нашёл в себе силы подняться. Разогнался, пытаясь пробежать сквозь свет, — и ударился о стену. Плотно, глухо, с хрустом в пальцах. Он заколотил по ней кулаками, заорал:

— Ложь! Это не правда! Вы врёте мне... Зачем?

К порядку, господин Векс. — мужской голос, уже строже.

Векс продолжал бить по световой стене — безрезультатно. Ладони саднило, но он не чувствовал боли.

Вдруг — резкий, сухой удар деревянного молота по дереву. Плотный, короткий, как выстрел.

К порядку, подсудимый.

После первого удара Векс замер. Внутри что-то щёлкнуло — и воспоминания хлынули. Те самые, что мозг спрятал, заменив фальшивкой.

Первый удар.

Карты. Снова карты. Короли, дамы, тузы — всё перепуталось. Он ставил на кон всё. Дом. Земли. Будущее дочери. Крупье улыбался. Векс не помнил его лица. Только зубы. Белые, острые, как клыки. Сукно под пальцами — шершавое, в пятнах.

Второй удар.

Бутылка. Пустая. Ещё одна. Он смотрит на свои руки — они не слушаются. Хочет встать — падает. Где-то за стеной плачет дочь. Он не идёт к ней. Не может. Бутылка ближе. Стекло холодное, мокрое от вина.

Третий удар.

Таверна. Запах дешёвого эля и пота. Чьи-то руки пересчитывают монеты. Его руки протягивают бумагу. Он не видит, что там написано. Но подпись стоит его. Перо скрипит. Бумага шершавая, края обгорели.

Четвёртый удар.

Зелёное сукно. Пятна от пролитого вина. Он трёт пальцем — не оттирается. Чьи-то руки двигают фишки. Его рука — сверху. Он не может убрать. Крупье переворачивает карту. Шестёрка. Ещё одну. Туз. Не его. Пальцы не дрожат. Он уже проиграл всё. Даже страх.

Пятый удар.

Окно. Дождь. Стёкла мутные, вода течёт по трещинам. Бутылка в руке. Пустая? Нет — полная. Уже не важно.

Крик. Её голос. Слов нет — просто звук, высокий, режущий. Она машет руками. Он не слышит о чём. Только шум дождя и звон в ушах. Рука летит вперёд — тяжёлая. Бутылка ещё в пальцах? Или уже нет?

Она падает. Глухо. Голова о косяк — или о пол? Тишина. Мгновение. Потом всхлип. Не её. Маленький, из угла. Дочь бежит. Босая. Ночная рубашка мокрая — или это слёзы?

Она садится рядом с мамой. Трогает за плечо. Гладит по щеке — той, где скоро будет синяк. Плачет без звука. Векс смотрит на свои руки. Сжаты в кулаки. Один — мокрый. От вина? От крови?

Он делает шаг. Нога наступает на стекло — хруст. Дочь поднимает голову. Глаза огромные. В них ничего. Только страх.

И он бьёт. Не думая. Не желая. Рука летит сама.

Она падает рядом с мамой. Не кричит. Только скулит — тихо, по-звериному. Он смотрит на неё. На бутылку в руке. На дождь за окном.

Шестой удар.

Дверь. Кто-то стучит — тяжело, не в такт. Он не идёт открывать. Ноги не держат. Дождь всё тот же. Или другой. Бутылка всё ещё в руке. Или снова новая.

Дверь открывается сама. Чьи-то руки. Несколько пар. Тяжёлые сапоги по полу — хлюп, хлюп. Мокрые. Он поднимает голову. Лиц нет. Только тени.

Голос. Спокойный, почти вежливый: «Забираем. Уговор есть уговор».

Он хочет встать — не может. Кто-то проходит мимо, даже не смотрит. На кухню. Шаги замирают. Потом — вскрик. Её. Короткий. Она уже не плачет. Только: «Не трогайте девочку».

Дочь кричит — остро, тонко, как по стеклу ножом: «Мама! Мама! Не уходи!» Он слышит, как её отрывают от матери. Сопротивляется? Наверное. Он не видит. Смотрит в пол. Там лужа. Вино? Кровь? Вода с сапог?

Чьи-то пальцы зажимают его ладонь. Разжимают — он не сопротивляется. Вкладывают что-то. Мешочек. Монеты звякают. Тяжело. Холодно. Кожа мешочка — грубая, просмолённая. «Всё. Расчёт полный».

Дверь хлопает. Тишина. Только дождь. Только его дыхание — хриплое, пьяное.

Он разжимает пальцы. Мешочек падает. Монеты катятся по полу — долго, противно, звонко. Он не поднимает. Смотрит на пустую дверь. Там, где только что была дочь. Кричала. Звала. Не его — маму.

Он берёт бутылку. Не помнит, как она оказалась в руке. Пьёт. Дождь не кончается.

Перед глазами — порог. Она стояла здесь. Босая. Её тащили. Она оглянулась? Нет. Не на него. Никогда больше.

Стук прекратился. Векс упал на колени. По лицу текли слёзы. Он всё вспомнил. И его вырвало — прямо на пол, рядом с лужей из прошлого, которая теперь казалась реальной.

Работа не останавливалась. Сознание ускользало. Он рухнул рядом со своей рвотой и отключился.

— Господин Закон, мне кажется, он вспомнил.

— Отлично. Тогда верните его в камеру и приведите господина Фауста де Лакруа Ренье.

Из света, из самой стены света, вышли двое стражников. Они прошли сквозь неё, как сквозь туман — беззвучно, плавно, и только когда оказались по эту сторону, их шаги зазвучали по каменному полу. Их облачение выглядело необычно: абсолютно чёрные доспехи, лишённые любых опознавательных знаков, глухо отзывались на каждый шаг. Лица скрывали тканевые маски с прорезями для глаз и рта — ткань глушила дыхание, но не скрывала запаха пота и старой кожи.

Они прошли ровно там, где Векс в исступлении стучал кулаками, аккуратно, почти брезгливо обогнули его и замерли по бокам. Один из стражников повернул голову к свету и спросил:

— Господин Закон… может, стоит просто казнить его на месте? Не тащить же в камеру.

— Нет. С ним хотят увидеться. И попрощаться. — Голос Господина Закона звучал ровно, как лезвие по стеклу.

— Родственники? — уточнил стражник.

— Бывшие.

Стражник тяжело выдохнул — ткань маски на миг натянулась у рта. Он покосился на напарника и спросил уже с откровенной усталостью:

— И как нам его поднять? Он воняет, и в…

— Хватит. — Господин Закон не повысил голоса, но тот резко оборвал фразу, словно захлопнулась дверь склепа. — Просто верните его в камеру. И приведите Фауста де Лакруа Ренье. Исполнять.

Стражники переглянулись и принялись исполнять. Один схватил Векса за шкирку, его пальцы утонули в мятой, пропитанной потом тряпке. Второй взялся за чистый край штанины — единственное место, к которому можно было прикоснуться без омерзения. Они волокли его по полу к двери, откуда он пришёл: сапоги скребли по камню, голова безвольно моталась.

У двери один из конвоиров выстучал костяшками кодовый ритм. С той стороны лязгнул засов, створки открылись. На пороге стоял третий стражник, глянул на Векса и, сплюнув ему под бок, бросил:

— Приносите этот мусор поскорее. Воняет.

— Знаем, — коротко ответил один из тех, кто тащил.

Они втянулись в коридор с картинами и неизвестными гербами. Дверь за ними захлопнулась — глухо, с масляным всхлипом. Стражник у двери спросил уже спокойнее:

— Может, тележку дать? Чего руки пачкать?

— Конечно давай. — Голос одного из конвоиров прозвучал с неприкрытым облегчением. — Я не хочу тащить этого чуги руками.

Стражник скрылся в комнате за своей спиной, вернулся с грузовой тележкой, чьи колёса жалобно пискнули. Тело Векса забросили на неё, как мешок с навозом. Раздался глухой удар, хрустнули позвонки — впрочем, неважно, он всё равно без сознания. Счастливые, что руки свободны, они покатили его к следующей двери.

Там дежурный глянул на тележку, хохотнул и принялся отпирать засов.

В тюремном блоке пол оказался каменным, выложенным неровными плитами. Тележка прыгала на каждом стыке, и на очередном ухабе Векс вывалился, мешком сполз на холодный пол. Стражники переглянулись, молча вытянули руки: камень, ножницы, бумага. Пальцы мелькнули дважды. Тот, кто выиграл, счастливо отошёл в сторону и театральным жестом пригласил напарника заняться подъёмом.

Тот, ворча, подначил Векса, взвалил обратно в тележку. Голова стукнулась о железный борт, но Векс даже не дёрнулся. Поднявший отряхнулся, осмотрел форму и процедил:

— Потом сразу в душ. Отмывать всё.

Они доставили тележку к камере, открыли дверь и, не заезжая внутрь, просто перевернули её. Векс рухнул на пол камеры, как вывалившийся из мешка товар.

— Забирайте… это ваше, — произнёс один из стражников, глядя на Белладонну сквозь прорези маски.

Второй повернулся к Фаусту, который сидел на полу у стены, и официально объявил:

— Господин Фауст де Лакруа Ренье. Прошу вас пройти с нами в зал суда.

Фауст медленно кивнул, поднялся без спешки и без страха. Подошёл к стражникам и сказал негромко:

— Ведите, господа.

— Просим следовать за нами, — ответили те и двинулись вперёд.

Фауст вышел за одним из них. Второй выкатил тележку из камеры, остановился на пороге, сплюнул в сторону Векса и бросил через плечо:

— Есчпута Мексидо.

Дверь захлопнулась. Лязгнул замок.

Белладонна осталась наедине с бессознательным телом и тишиной, в которой ещё долго висело эхо чужого плевка.

Глава третья : Суд Фауст

Фауст шёл за стражником медленно — подошвы тихо ступали по каменному полу. Останавливался у каждой камеры, чтобы прочитать молитву. Конвоиры молчали, только изредка поскрипывала кожа их снаряжения.

За очередной дверью их встретил коридор, который трудно было назвать тюремным. Слишком богато: со стен глядели лорды-протекторы в тяжёлых рамах, между ними висели гобелены с чужими гербами. Пол выложен идеальными квадратными плитами — на каждой строгое клеймо «Каркас Монументум». Под ногами Фауста плиты отзывались ровным, сухим стуком.

Один из стражников решился нарушить молчание:

— Господин Ренье… позвольте поинтересоваться.

Фауст, не сбавляя шага, ответил:

— Конечно. Спрашивайте.

— Благодарю вас. Я знаю, что вы отреклись от церкви, но… — Стражник сглотнул. — Многие из нас всё ещё считают вас замечательным человеком…

— Я еретик. И точка.

— Но ваши…

— Не нужно.

Стражник выдохнул с присвистом и решился снова:

— Господин… тогда ещё один вопрос. Почему вы в команде с этим Мексидо? Он же отброс…

Фауст остановился. Резко. Развернулся и пошёл назад — на говорившего, который катил тележку. С каждым шагом ускоряясь.

Топ. Топ. Топ. — удары участились, застучали по плитам громче, отскакивая от портретов и гобеленов.

Подойдя вплотную, Фауст толкнул стражника к стене. Тот врезался спиной в гобелен с незнакомым гербом — ткань глухо хлопнула, сверху тонко звякнуло крепление. Фауст прижал его предплечьем к горлу — жестко, без зазора. Свободной рукой сдёрнул маску. Наклонился к самому уху и сказал тихо, но так, что каждый звук врезался в барабанную перепонку:

— Не смей так говорить о Вексе. Он моя семья. Мой командир.

Никто из стражников не шевельнулся. Не достал оружие. Просто стояли и смотрели.

Прижатый к гобелену стражник сквозь сдавленное горло прохрипел:

— Пр… простите…

Фауст выдохнул — тяжело, в самое ухо — и отступил. Предплечье опустилось. Стражник сполз по выцветшей ткани, сдирая её со стены, и рухнул на пол, хватая ртом воздух со свистящими, влажными звуками.

Фауст поправил рукав, даже не взглянув на него, и произнёс, поворачиваясь к высокой двери в конце коридора:

— Вы можете издеваться над ним. Бить. Унижать. Но говорить плохо о нём я вам не позволю.

И зашагал дальше. Снова медленно. Снова тихо. Плиты отмеряли шаг за шагом — метр за метром, к залу суда.

Дойдя до двери, ведущей в зал суда, Фауст остановился. Стражник при входе повернулся к нему, почтительно поклонился и произнёс:

— Господин Ренье, позвольте открыть.

Фауст сделал два шага назад и ответил:

— Благодарю вас.

Двери распахнулись, и он шагнул в сияние. Коридор света здесь был иным, не таким, как у Векса. Стены отливали яркой белизной с нежным розовым оттенком, а пол сверкал чистым золотом. Когда Фауст ступал по нему, за каждым его шагом оставались кроваво-красные следы — резкие, как удары кисти. Выйдя в круг зала правосудия, он встал в самый центр, поднял взгляд на стену света и произнёс:

— Господа, я снова рад вас видеть.

— Господин Фауст де Лакруа Ренье, благодарим, что прибыли сюда, не убив по дороге стражу.

Фауст не проронил ни слова. Он медленно опустился на колени, сложил руки в молитвенном жесте и закрыл глаза.

— Господин Ренье? — голос из света прозвучал чуть мягче, с осторожным недоумением.

— Можно просто Фауст. Я больше не часть семьи Ренье.

— Это вы так считаете. Ваша семья всё ещё считает вас одним из них, господин Ренье.

Фауст ответил спокойно, не открывая глаз:

— Я настаиваю. Не нужно порочить имя семьи Ренье.

— Раз вы настаиваете… господин Фауст. Позвольте начать суд?

— Позволяю.

— Господин Фауст, вы обвиняетесь в множественных убийствах в составе группы с господином Вексом, а также в том, что не прекратили свои бесчеловечные опыты над людьми. Вам всё ясно, господин Фауст?

Фауст даже не отреагировал на голос из света. Он продолжал сидеть на холодном каменном полу, плотно сжав побелевшие губы и беззвучно шевеля ими в молитве.

— Господин Фауст? — повторил голос, чуть громче.

Фауст молчал, не поднимая глаз. Казалось, он вообще не слышит голоса господина Закона.

Тук.

Тук.

Короткий, сухой удар деревянного молота о дерево рассёк тишину. Этот звук — резкий, вязкий, рождающий вибрацию в самой древесине — отозвался глухой болью во всём теле Фауста. Сердце сжалось, будто попав между двумя досками. Но он даже не вздрогнул. Только пальцы, сцепленные в замок, побелели ещё сильнее.

— Господин Закон… — раздался из того же светящегося пространства мягкий женский голос. — Извините, но, может, обойдёмся без этого? Он всё же бывший епископ.

Пауза. Тишина, нарушаемая лишь далёким гулом.

— Думаю, вы правы, — холодно ответил господин Закон. — Прочтите ему все обвинения. И отправим его назад, в камеру.

Стук молотка прекратился. Из света раздался голос, лишённый всякого участия:

— Перейдём сразу к делу. Ваши прошлые прегрешения — эксперименты над прихожанами, осквернение могил, выращивание монстров из мертвых тел — мы оставляем за скобками. Нас интересует только то, что вы совершили после того, как самовольно отреклись от церкви и примкнули к господину Вексу.

Фауст не поднялся с каменного пола. Он разжал сложенные в молитве ладони и ответил почти шёпотом, но без тени унижения:

— Я признаю любые обвинения, которые вы сочтёте нужным мне предъявить. Я подчинюсь любому наказанию, какое выберут судьи.

— В таком случае, господин Фауст, приговор будет оглашён позже. А сейчас, — голос господина Закона стал на полтона мягче, но не теплее, — нет ли у вас возражений вернуться в камеру?

— Ни малейших. — Фауст поднялся и, не оглядываясь, направился к выходу из зала суда.

Из стены света вышли два рыцаря и бесшумно приблизились к Фаусту со спины.

— Господин Фауст, мы сопроводим вас до камеры, — произнёс один из стражников.

— Конечно, — спокойно ответил Фауст.

Второй стражник выбил кодовый стук на двери. Та отворилась. Фауст шагнул внутрь в сопровождении конвоя и направился к проходу, ведущему в темницу — к той самой камере, откуда его привели в зал суда.

Стражник, открывавший дверь, сдержанно заметил:

— Господин Фауст, вы очень быстро сдались.

— Я виновен во всём. Нет смысла спорить с господином Законом, — ответил Фауст и зашагал дальше.

Когда он почти поравнялся с дверью в темницу, та неожиданно отворилась сама — ещё до того, как он успел к ней прикоснуться. Из проёма вышла женщина с ребёнком. Фауст остановился и прижался к стене, пропуская их. Проходя мимо, девушка бросила взгляд в его сторону, и Фауст увидел в её глазах облегчение. Она проследовала дальше, а он двинулся к камере. Краем уха он услышал:

— Госпожа Брайсон, прошу сюда.

Девушка ответила, твёрдо и без колебаний:

— Прошу не называть меня этой фамилией. Я теперь Гудерман.

Дверь за Фаустом закрылась. Он выдохнул и пошёл к камере.

Подходя к камере, Фауст услышал только ровный, негромкий смех Белладонны. Трое стражников стояли у входа. Когда он приблизился, они расступились, пропуская его. Фауст шагнул внутрь.

В центре камеры, в петле из тюремной верёвки, висел Векс. Верёвка тихо скрипела на деревянной балке, раскачивая тело. На полу, поджав колени, сидела Белладонна и тихо смеялась — ровно, без остановки.

Один из стражников подошёл к телу, выхватил нож — металлический звон — и перерезал петлю. Тело Векса глухо рухнуло на каменный пол. Хруст — что-то сломалось при падении.

Белладонна на четвереньках подползла к нему и начала бить мёртвое тело.

— Дурак… Шлепок. Дурак… Шлепок. Как же веселье…

Один из стражников присел рядом с ней на корточки.

— Госпожа Белладонна, вам пора на суд.

Она посмотрела на него, улыбнулась и поцеловала в губы. Стражник от неожиданности опрокинулся на спину — сапоги брякнули по камню. Белладонна залезла на него сверху и прошептала на ухо:

— Не… хо… чу…

Фауст не обернулся. Он подошёл к телу Векса, сел рядом на пол и сложился в молитвенной позе. Увидев это, Белладонна затихла, сползла со стражника и села рядом с Фаустом.

Один из стражников хотел шагнуть вперёд, прервать молитву, но другой молча остановил его — рукой, без слов.

В камере стало тихо. Только капала вода где-то в коридоре: кап… кап… кап…

Фауст опустил голову и начал тихо, но отчётливо.

— Свет един.

Мы вместе с ним.

Ты был моим светом, Векс. В темноте подземелий. В грязи контрактов. В дерьме, которое мы называли жизнью.

Ты не померк. Даже когда продал душу. Даже когда забыл, зачем живёшь.

Он замолчал. Коснулся лба Векса, сложив пальцы треугольником.

— Теперь ты там, где нет камней. Нет контрактов. Нет долгов.

Только свет.

И мы вместе с ним.

Ты был моим командиром, моей семьёй.

Свет не померкнет.

Да будет так.

Фауст поднял правую руку к потолку — указательный и большой палец сомкнулись в кольцо, остальные выпрямились, напряжённые, как лезвия.

— Свет един, — произнёс он с грустью в голосе.

Левая рука медленно поднялась к правой. Пальцы легли на пальцы, ладони сомкнулись. Из двух рук родился треугольник, внутри которого застыл тот самый круг.

Белладонна неумело повторила жест.

— Свет един, — прошептала она.

После молитвы Фауст посмотрел на неё.

— Как это произошло?

Она опустила голову. По её щекам потекли слёзы.

— Он… Он очнулся, вспомнил о том, что натворил. Плакал. Говорил много разной ахинеи. Просил убить его… — Она замолчала, сглотнула. — Он решил повеситься.

— Почему ты не оставила его? — спросил Фауст спокойно.

Белладонна подняла глаза и слабо улыбнулась.

— Он хотел этого. Попросил не мешать ему… Сказал, что это его последний приказ.

Фауст посмотрел ей в глаза и увидел в них правду. Увидел уважение к Вексу и его решению. Он выдохнул.

— Понимаю… Это был его выбор и его приказ. Ты не виновата.

Он положил руку ей на голову, потеребил волосы.

— А теперь иди на суд. Твоя очередь.

Белладонна улыбнулась, вытерла слёзы и тихо произнесла:

— Хорошо.

Она перевела взгляд на тело Векса. Помолчала.

— Прощай… Ты был лучшим мужчиной в моей жизни…

Сказав это, она улыбнулась — той же странной, лёгкой улыбкой — и повернулась к стражникам.

— Мальчики, ведите меня на суд.

С этими словами она шагнула к ним, взяла под руки с двух сторон, и они покинули камеру. Шаги затихли в коридоре. Лязгнул засов.

Фауст остался один. С Вексом.

Он медленно поднялся с пола, подошёл к телу, наклонился и, напрягшись, поднял его. Фауст перетащил Векса к стене, прислонил — и тяжёлый, глухой удар: голова мёртвого мотнулась и встретилась с камнем. Затем он усадил тело ровно, поправил плащ. Верёвка на шее осталась висеть.

Потом сел рядом.

Молча достал из кармана Векса пачку сигарет. И мана-зажигалку.

Фауст посмотрел на них. Узнал. Та самая пачка. Та самая зажигалка. Те самые, которые Векс забрал у мёртвого Валерия — на память. Пачка была вся в крови, пятна уже высохли, потрескались, отставали от картона.

Он вытащил одну сигарету, сунул её в зубы Векса. Щёлкнул зажигалкой раз, второй — небольшое влажное шипение, вспыхнуло пламя. Поднёс к сигарете. Та затеплилась, затлела на конце, слабо потрескивая.

Огонь на мгновение осветил мёртвое лицо Векса. Глаза закрыты. Верёвка на шее. Плащ поправлен.

Фауст достал вторую сигарету, закурил сам. Сделал первую затяжку — дым пополз вверх, к каменному потолку, где тут же потерялся в темноте. Повернулся к Вексу.

— Я буду скучать по тебе, друг… Ты был для меня семьёй.

Он помолчал, выпустил дым. Выдох сухо кашлянул в тишине.

— Как считаешь, за что нас задержали? Мне так и не сказали…

Фауст сделал ещё одну затяжку. Дым горчил, першил в горле.

— Жаль… Жаль, что мы больше не сможем убивать вместе. Надеюсь, приговор нам будет смерть. И мы увидимся после.

Он докурил почти до самого фильтра. Затем достал изо рта сигарету и — негромкое шипение с коротким треском — потушил о каменный пол. От бычка осталась тёмная, маслянистая точка.

Пачку с сигаретами и мана-зажигалку, которые всё это время держал в руке, убрал в свой карман. Металлическая зажигалка глухо стукнула о пачку.

— Надеюсь, ты не против, если я заберу их…

Тишина. Только где-то далеко, за стенами, капала вода.

Фауст сидел рядом с телом и смотрел прямо перед собой.

Кап.

Вода за стеной.

Он медленно повернул голову к Вексу. Посмотрел на него — долго, неподвижно. Потом перевёл взгляд на каменную скамью в углу камеры. Широкую, плоскую, выщербленную временем.

Фауст поднялся. Спина хрустнула — сухо, коротко: крр. Одежда зашуршала о стену. Он сделал два шага к скамье, провёл по ней ладонью. Пальцы скребли камень — ш-ш-ш-ш, — сметая пыль и мелкий песок.

Затем он вернулся к Вексу. Остановился, глядя на него сверху вниз.

Фауст наклонился. Пальцы нащупали край плаща — там, где воротник касался шеи Векса. Шорох ткани. Сначала правая пола сползла с плеча — ш-ш-ш-ш. Потом левая. Тело качнулось, но Фауст придержал его рукой. Плащ тяжело, с влажным шлепком, соскользнул со спины мёртвого. На изнанке остались тёмные разводы — кровь, уже сухая, ломкая.

Фауст выпрямился, держа плащ в руках. Встряхнул — хлоп — по воздуху, ткань расправилась. Плащ Векса — тёплый ещё, пахнущий кровью и табаком, хранящий чужую форму. Он накинул его на свои плечи. Пряжка звякнула — дзынь, — застегнул на груди. Плащ пришёлся впору. Чуть шире в плечах, чуть длиннее — но так даже лучше. Как броня. Как чужая шкура.

Теперь — тело.

Фауст подхватил Векса под плечи. На этот раз легче — не потому, что Векс стал легче. Просто Фауст уже знал, как нести. Перехватил, прижал к себе, выпрямился.

Шаг.

Подошва чавкнула по полу.

Шаг.

Тело волочилось, но Фауст нёс — медленно, тяжело, но ровно.

Шаг.

Он донёс Векса до скамьи. Развернулся. И осторожно, почти нежно, опустил тело на камень.

Удар был глухим — спина и затылок встретились с камнем: тумб. Голова мотнулась в сторону. Фауст поправил Векса — голову ровно, ноги выпрямил.

Теперь руки.

Фауст взял левую руку Векса. Пальцы были холодными и тяжёлыми, суставы не гнулись. Он переложил её на грудь — туда, где сердце. Потом правую руку — положил поверх левой. И начал складывать пальцы. Медленно, терпеливо, разгибая одеревеневшие суставы. Большой палец к большому. Указательный к указательному.

Хруст — тихий, почти не слышный, — когда фаланги встали на место.

Пальцы левой и правой руки встретились, сомкнулись кончиками — и образовали треугольник. Ровный, правильный. Вершиной вверх.

Фауст отступил на шаг. Проверил. Всё верно. Треугольник держался сам — мёртвые пальцы не разжимались.

Он наклонился к лицу Векса. Взгляд упал на глаза — полуприкрытые, мутные, смотревшие в никуда. Фауст протянул руку. Подушечкой большого пальца прикоснулся к правому веку. Скользнул вниз — веко закрылось с тихим звуком. Потом левый глаз. Теперь Векс выглядел спящим.

Фауст оглядел камеру. В углу, у дальней стены, валялись мелкие камни — обломки, отколовшиеся от свода. Он подошёл, нагнулся, выбрал два — плоских, размером с монету. На ощупь шершавые, холодные.

Он сел на пол, прямо рядом со скамьёй. Взял один камень. Из кармана достал что-то острое — коготь, обломок, мелкую железку — и начал скрести.

Шкрр-шкрр-шкрр.

Медленно, терпеливо. Камень поддавался с трудом — крошился, пылил. Фауст выводил треугольник. Не спеша. Край в край. Угол к углу.

Шкрр-шкрр.

Остановился, сдул каменную пыль — пф-хх.

Шкрр-шкрр-шкрр.

Треугольник получился ровным, глубоким, почти идеальным. Фауст провёл по краю большим пальцем — острые грани царапнули кожу.

Второй камень. Снова скрежет:

Шкрр-шкрр-шкрр.

То же терпение. Та же точность. Камень поворачивался в пальцах, скользил, но Фауст держал крепко.

Шкрр.

Готово.

Он поднялся с пола. Колени хрустнули. Подошёл к Вексу. Положил камень с выскребленным треугольником на закрытый правый глаз. Потом и второй камень на левый глаз.

Камушки легли ровно, как две последние монеты. Треугольники смотрели в потолок.

Фауст отступил на шаг. Посмотрел на дело рук своих. Векс лежал с каменными глазами, со сложенными треугольником руками.

Фауст стоял рядом в его плаще. Запахнутый, чужой, согретый последним теплом друга.

Он сел рядом со скамьей на пол, сложил руки на коленях и принялся ждать.

В камере стало совсем тихо.

Кап.

Вода за стеной.

Кап.

Фауст сидел в плаще мёртвого друга и ждал. Чего — он и сам уже не знал. Суда. Казни. Чуда. Или просто тишины, в которой можно не просыпаться.

Глава Четвёртая : Суд Белладона

Как только засов на двери камеры лязгнул, Белладонна поцеловала обоих конвоиров в щеку и мягко отпустила их.

— Мальчики, можете меня не сопровождать. Я сама дойду, — произнесла она.

Один из стражников, машинально потирая щеку, ответил:

— Госпожа, простите, но не позволено. Мы обязаны довести вас до самой двери в зал суда.

Белладонна улыбнулась, повернулась к выходу из темницы и сказала:

— Тогда ведите.

После этих слов она весело, почти вприпрыжку, направилась к двери.

Перед первой тяжёлой створкой один из стражников отстучал код — глухие удары костяшками по металлу — и дверь открылась с той стороны, лязгнув пружинами. Белладонна увидела стражника, стоявшего в проходе, и тут же прыгнула к нему, повисла на шее и поцеловала прямо в губы.

Стражник от неожиданности попятился, но Белладонна не отпускала.

— Извините… но… — попытался сказать он, но не договорил.

— Не прощаю… но… — она спрыгнула и, обойдя его кругом, оказалась у него за спиной.

Стражник не успел выдохнуть, как Белладонна запрыгнула ему на спину и произнесла:

— Вперёд, мой верный конь! Неси меня на суд.

Стражник, делать нечего, дотащил девушку до двери в зал суда на своей спине. Сапоги его шаркали по каменному полу — ш-ш-ш, ш-ш-ш. У двери другой стражник — тот, что помоложе, — улыбнулся, прикрыл рот рукой и потянул створку на себя. Петли тяжело вздохнули: ууу-ухх.

Белладонна спрыгнула со спины стражника. Глухой удар — подошвы встретились с камнем. Она погладила его по голове, по спутанным волосам.

— Хорошая лошадка.

Проходя мимо стражника, открывшего дверь, она остановилась. Посмотрела на него. Тот не обратил внимания — просто стоял, глядя прямо перед собой, и ждал, пока девушка пройдёт внутрь.

Белладонна резко прыгнула к нему — короткий шорох одежды — и поцеловала. Прямо в губы.

Стражник испугался. Дзынь — покачнулось снаряжение — и он опрокинулся на спину. Гулкий удар затылком о камень.

Белладонна наклонилась к нему, заглянула в глаза и произнесла грустно, почти жалобно:

— Все вы не Векс… Все не то…

Она выпрямилась, шагнула в проём — и исчезла в свете, который бил из двери так сильно, что за ним ничего не было видно.

Войдя, Белладонна оказалась в абсолютно кроваво-красном коридоре. В красных стенах иногда проплывал белый свет — размытый, почти прозрачный. Силуэтами он напоминал плюшевых мишек: круглые головы, маленькие уши. Свет бесшумно скользил по стенам, таял и появлялся снова.

Пол здесь был другим. Она опустила взгляд — и улыбнулась.

Классики. Настоящие классики, выложенные золотыми слитками. Тяжёлыми, блестящими, с матовыми гранями. Белладонна радостно захлопала в ладоши — хлоп-хлоп-хлоп — и рассмеялась. Звонко, по-детски. Смех разлетелся по коридору, ударился в красные стены и вернулся искажённым эхом.

Она попрыгала на месте несколько секунд — скок-скок-скок — золото глухо отзывалось под подошвами. Потом сделала первый шаг в классики. Прыжок. Второй. Прыжок. Она двигалась вперёд, от одной золотой плиты к другой, высоко вскидывая ноги и хлопая в ладоши.

На последней клетке она оттолкнулась — и выпрыгнула в круглую комнату.

Комната была залита светом. Золотым, ровным, без единой тени. Пол под ногами был гладким, холодным — мрамор или что-то похожее. Цок-цок-цок — шаги звучали громко и отчётливо.

Белладонна прошла в самый центр круга. Остановилась. Повертела головой по сторонам.

Из света прозвучал голос. Спокойный, бесстрастный, чуть насмешливый:

— Очень интересно…

Белладонна наклонила голову к плечу и спросила в пульсирующую толщу света:

— Что именно вам интересно, дядя из света?

Голос из световой толщи ответил, чуть раскачиваясь эхом:

— Меня заинтересовало ваше поведение и тот вид, который принял Коридор Душ госпожа Лайфстоун. — Голос сделал паузу, и воздух в зале будто уплотнился. — Но это сейчас не важно. Приступим к суду.

Белладонна резко развернулась к голосу спиной, через плечо высунула язык — и он блеснул, как влажный розовый лепесток среди серых тонов зала.

— Не хо-чу… го-во-рить с вами.

Голос из света стал громче, плотнее, почти осязаемым:

— Госпожа Белладонна Лайфстоун. Прекратите детский сад. Вы находитесь в суде.

— Неееет… Нееееет! — закричала Белладонна, и крик гулко разнёсся по залу суда . — Вы плохие! Вы убили Векса!

Голос огрубел, в нём зазвенел металл:

— Если вы не успокоитесь, я применю Молот Порядка. Вам будет больно.

— Господин Закон, нельзя! — раздался женский голос из света — мягче, но с тревогой.

Белладонна улыбнулась — криво, детски-зло, сверкнув влажной полоской дёсен:

— А вам нельзя… А вам нельзя… А мне всё можно.

— Господин Закон, — устало произнёс женский голос, — зачитайте ей обвинения. И пусть ведёт себя как хочет.

Господин Закон выдохнул — и выдох прокатился по полу, как шорох гравия:

— Хорошо. Госпожа Лайфстоун, вы обвиняетесь в множественных убийствах в составе группы Векса Брайсона.

Белладонна зажала уши ладонями, вдавила их так, что побелели костяшки, и заорала, раскачиваясь вперёд-назад:

— Не слышу! Не слышу!

— Однако суд принимает во внимание, — продолжал Господин Закон, и его голос шёл сквозь её крик, как сквозь воду, — что вы находились под давлением господина Брайсона. Он принуждал вас к убийствам. Он подсадил вас на наркотики. Вы убивали за дозу.

Белладонна резко опустила руки. Тишина стала хлёсткой. Она уставилась на свет исподлобья — злобно, по-волчьи сжав губы, и закричала уже не истерично, а глухо, с ненавистью:

— Это ложь! Векс был единственным, кто принял меня такой, какая я есть. Это мой отец подсадил меня на наркотики!

— Госпожа Лайфстоун. — Голос Господина Закона стал вдруг почти спокойным, отстранённым. — Ваш отец — законопослушный гражданин Протектората. Он чиновник. Главный инспектор Протектората по земельным вопросам. Он не мог такого с вами сделать.

В зале повисла густая, давящая тишина, и только свет мерно дышал, как исполинский зрачок.

Белладонна медленно подняла голову. По щекам одна за другой скатились первые слезы, тяжело упав на каменный пол. Кулаки сжались с хрустом суставов — и она закричала прямо в дрожащую стену света:

— Не мог?! После смерти матушки он… он…

Голос сорвался на секунду, превратившись в тихий, почти беззвучный шепот:

— Мама… Почему ты оставила меня с ним?

Она вытерла лицо рукавом — грубая ткань скользнула по мокрой коже, впитала соленую влагу. И снова закричала, уже хрипло, на разрыв:

— Этот человек… после смерти матушки… он использовал меня!

Господин Закон попытался перебить:

— Госпожа Белладонна Лайфстоун…

Но она не дала ему договорить — её голос перекрыл его, как набат:

— Заткнитесь! Этот человек насиловал меня. Он подсадил меня на наркотики. Он продавал моё тело своим бизнес-партнёрам… судьям… другим чиновникам… Он… чудовище.

Она судорожно вдохнула, и слова понеслись быстрее, спотыкаясь:

— И только когда я встретила Векса на улице… Только он увидел плачущую девочку… Только он протянул мне руку — и я ушла с ним.

Она рухнула на колени. Звук удара костей о пол глухо разнесся по камере. Далее — всхлипы, уже не сдерживаемые, с переходом в открытое рыдание. Сквозь него, почти неразборчиво:

— А вы… Мексидо… забрали его у меня… Убили его… И это вы называете правосудием? Вы покрываете моего отца — но убили хорошего человека…

Господин Закон произнес ровно и жестко:

— Госпожа Лайфстоун… Векс был убийцей, который продал семью в рабство. Он подсадил вас на наркотики и промыл мозги. Он сделал вас своей игрушкой.

Белладонна, все еще плача, поднялась с колен. Мокрые ладони скользнули по рукавам, отряхивая пыль. Она шагнула к стене света, за которой угадывался лишь силуэт Господина Закона. И начала бить по свету — сначала ладонями, глухо и чавкающе, потом кулаками, с мокрым звоном.

— Вы врёте! Как вам не стыдно?! Как вы можете защищать отца…

И вдруг она замерла. Пальцы правой руки, погрузившись в сияние, не встретили сопротивления — они утонули в нём, как в киселе. На лице мелькнула странная улыбка: испуганная и торжествующая одновременно.

Она просунула руку глубже. Нащупала под светом чью-то шею — живое тепло, пульс, сухую кожу ворота. Пальцы сомкнулись на горле, рванули на себя — и сквозь завесу пролетел человек, с хрустом и всхлипом вывалившись прямо в круг, где стояла Белладонна.

Белладонна резко обернулась на звук падения — человек, вывалившийся из светящегося проёма, с глухим ударом рухнул на каменный пол. Не раздумывая, она оседлала его и принялась избивать.

— Есчпута Мексидо... Не смей говорить про Векса! — Удар пришёлся в скулу, раздался влажный хруст. — Не смей говорить, что мой отец — святой человек! — Ещё удар, теперь в нос — кость хрустнула громче, брызнула кровь. — Кабре... кабре...

Мужчина под ней не сопротивлялся — только сипел и пытался прикрыть лицо ладонями. Нос был уже сломан, губа разбита, лицо залито липкой тёплой кровью, которая капала на пальцы Белладонны.

Из стены света, мигнув голубизной, выбежали стражники. Сапоги застучали по полу. Они схватили Белладонну под локти, рванули вверх — на миг приподняли, но она дёрнулась с резкой, почти нечеловеческой силой, и стражники, потеряв равновесие, с грохотом рухнули на спины. Тогда она принялась бить лежащего мужчину ногами по лицу — глухие удары подошв, всхлипы, чавканье крови.

Мужчина, прикрывая голову дрожащими руками, выдохнул:

— Разрешаю применять силу...

Стражники вскочили. В унисон щёлкнули механизмы — из голубых мана-кристаллов на дубинках ударили тонкие разряды, запахло озоном. Один голос, жёсткий:

— Есть, господин Закон.

Первый удар током пришёлся в плечо Белладонны — мышцы свело судорогой, но она даже не вскрикнула, лишь зубы сжала сильнее и продолжала бить ногами. Тогда стражник с разворота пнул её под колени — колени хрустнули о камень, она рухнула набок. Из светового проёма выбежали ещё трое. Дубинки засвистели в воздухе, электрические разряды били по спине, по рёбрам, по рукам — Белладонна каталась по полу, глухо выла, пока сознание не начало меркнуть.

Господин Закон поднялся. Кровь с лица капала на мундир. Он сплюнул на пол — алый плевок шлёпнулся рядом с её пальцами. Вытер лицо рукавом, подошёл, сел на корточки. Схватил за воротник, рванул вверх — её голова безвольно мотнулась. Приблизил её лицо к своему настолько близко, что она почувствовала запах крови из его рта и горячее дыхание у уха.

— Слышишь? Надеюсь, что да... Как жаль, что ты сбежала от отца. Мне нравилось твоё тело... Но ничего...

Он медленно, с причмокиванием, лизнул её ухо — скользко и влажно. Разжал пальцы. Голова Белладонны стукнулась затылком о пол. Он выпрямился, сплюнул ещё раз, теперь на её щёку, и закончил, чеканя каждое слово:

— Мы тебя вылечим. И ты вернёшься к отцу.

Кивнул стражникам:

— В камеру её.

Белладонна лежала на полу свернувшись клубком. Стражники закончили методично бить её дубинками. Сквозь прерывистый, сиплый смех они услышали, как она бормочет:

— Ха… ха… господин Закон… Я помню тебя… Мексидо… Кабре… Кохте… Тебе не жить…

Один из стражников подошёл, наклонился и с хриплым криком:

— Заткнись! — ударил её дубинкой с электрическим мана-кристаллом.

Однако от удара током Белладонна не закричала. Вместо этого её пальцы мертвой хваткой сжались вокруг древка дубинки, дёрнули на себя. Развернув оружие, она точным движением ткнула наконечником в прорезь шлема стражника и активировала разряд. Из прорези брызнула кровь, после короткого треска тело охранника обмякло, и он рухнул на пол.

Другие стражники замерли на одно долгое мгновение, не понимая, что произошло. Белладонна не растерялась: рывком поднялась на ноги и бросилась к господину Закону. Повалила его на землю, прижалась губами к уху и прошептала:

— Я тебя, Кабре, помню…

Затем впилась зубами в ушную раковину и резко дёрнула головой вверх, отрывая её от головы.

Стражники наконец пришли в движение. Они навалились всем скопом, помогая господину Закону, и принялись избивать Белладонну со всей жестокостью. От ударов она начала терять сознание — но на окровавленном лице застыла улыбка, а рядом на полу лежало оторванное ухо господина Закона.

Из стены света выбежало ещё несколько стражников. Они подхватили господина Закона и увели его обратно в сияние. Когда сознание уже почти покинуло Белладонну, она услышала женский голос:

— Хватит… Прекратите! Вы её убьёте.

Раздался резкий хлопок, и голос господина Закона прозвучал срывающимся криком:

— Заткнись! Эта амаруха отгрызла мне ухо!

Женский голос ответил холодно:

— У нас приказ. Она должна остаться живой. Или вам придётся отвечать перед господином Лайфстоун.

Тишина на секунду повисла. Затем господин Закон процедил:

— Кабре… Остановитесь. И введите её в камеру наконец.

Стражники прекратили избивать Белладонну и, подхватив её бессознательное тело под руки, поволокли в камеру. У самой двери их окликнул холодный голос господина закона:

— Не сломайте её по дороге. Эта амаруха нужна живой.

Первый стражник обернулся и, отдав честь свободной рукой, бросил:

— Да не волнуйтесь, будет жива.

А потом, отвернувшись, добавил одними губами, себе под нос:

— Но не факт, что не тронута.

Он выстучал по двери код — глухие удары костяшками. В ответ за дверью лязгнул засов, масляно зашипели механизмы, и створки разошлись. Стражники втащили Белладонну в длинный коридор с гобеленами и масляными картинами. Пол был каменный, холодный — тело волочилось с глухим шорохом. Первый покосился на второго и тихо сказал:

— Слышь… Эта зартыч кабре… Ты видел? Арка его же дубинкой — раз, и всё. Даже встать не успел.

Второй кивнул, не глядя:

— Ага. Видел. И как закону ухо откусила — тоже видел. Хрустнуло так, что у меня самого заныло.

— Да уж… — Первый поёжился, но тут же его взгляд упал на декольте Белладонны. Он скользнул по нему, ухмыльнулся и понизил голос до масляного шёпота: — Слушай… А может, закинем её в комнату ожидания? Ну, пока, чисто… повеселимся? Баба-то — огонь, ты сам видишь.

Второй резко остановился, развернул его за плечо:

— Ты чё, совсем курта? Ты её фамилию слышал? В зале, когда закон орал?

— Да не, — Первый растерянно моргнул. — Я не слушал… я в туалете был всё её заседание.

— Дочь господина Лайфстоуна, — процедил второй. — Тронем — нам яйца отрежут и сожрать заставят. Лично. В сыром виде. Ты этого хочешь?

У первого перехватило горло. Он сглотнул так, что было слышно.

— Того самого… землемера?

— Тихо, твою мать! — Второй аж зашипел, оглянувшись на гобелены, будто те могли подслушивать. — Ты совсем больной? Для всех он — господин Лайфстоун. Законопослушный, примерный гражданин.

Первый закрыл рот рукой и тихо произнёс:

— Ой.

Потом тихо выдохнул и сказал:

— Жалко… Ну просто зверски жалко. — Он помолчал, а потом оживился, толкнув второго локтем: — А давай тогда эту амаруху ко второму в камеру зашвырнём, а сами — к той крылатой? Чё она там скучает одна? Ты её тоже видел — ладненькая такая…

Второй хмыкнул, на его лице прорезалась такая же гнилая улыбка:

— А давай. Всё равно её отсюда не отпустят. Почему бы не навестить бедняжку? Не утешить по-человечески.

— И то верно! — Первый заржал, хлопнув себя по ляжке. — А она-то, кстати, за что тут? Ты в курсе?

— Да ни за что, — отмахнулся второй. — Прилетела крылатая в Балнесир, хвост распустила, зевак собрала, проповеди свои читала. Лишнее внимание к их вере — нам не нужно. Ну мы её и задержали. По-быстрому.

— Удобно, — довольно протянул первый и, подойдя к железной двери, с рывком отворил её. Петли завыли, как от боли.

Они прошли сырым коридором. У камеры второй выбил короткую дробь ключом, замок чавкнул, дверь открылась с хрустом несмазанного металла.

Внутри на полу сидел Фауст. На каменной лавке аккуратно лежало тело Векса — руки сложены, голова на боку. Тихо, как на отпевании.

Стражники занесли Белладонну, небрежно, но всё же не бросая, положили на холодный пол рядом с Фаустом.

Первый отряхнул руки и кивнул в сторону лежащей:

— Не переживайте, господин Фауст, она живая. — Он чуть помялся и добавил вежливо: — Но, пожалуйста, обработайте её раны, если вам не сложно.

Второй стоял в дверях, скрестив руки.

Фауст молча кивнул.

Стражники вышли. Дверь захлопнулась с глухим ударом — словно каменной плитой придавили. Засов встал на место с железным выдохом. Тишина.

Глава пятая : Судебное решение

Где-то далеко, сквозь вату в ушах, пробиваются звуки. Они как будто не отсюда.

Сначала — удары. Глухие, чавкающие, по чему-то сырому и плотному. Потом — треск, сухой, электрический, будто рвут жилы. И чей-то крик, срывающийся на хрип.

Потом — хлопок. Резкий, как пощёчина. И голоса.

— …Хватит… Прекратите! Вы её убьёте.

— Заткнись... Эта... ухо...

— приказ.... Она ... живой... Или... отвечать... Лайфстоун...

— …Остановитесь...

Тишина. Только странный звук света — низкий, вибрирующий, как будто по стеклу ведут мокрым пальцем.

Потом другие голоса. Будничные, почти скучающие.

— …ты видел? Арка его же дубинкой...Даже... не успел.

— …а закону ... откусила ...— хрустнуло так…

— …тише, курта…

— …Слышь... заглянем... крылатой ...Ладненькая такая…

— Всё равно...не отпустят...

Шаги по кафелю. Лязг засова. Дверь открывается с железным стоном. Чьи то пальцы вжимаются в плечо. Пол холодный, скользкий, будто по льду. Голова мотается из стороны в сторону. Потом — удар. Не боли. Тяжести. Каменный пол. Рядом кто-то есть. Тепло чужого тела, дыхание, запах крови и сырой пыли. Но не может повернуть голову.

— …обработайте раны, если вам не сложно...

Лязг. Засов встаёт на место. Железо выдыхает тяжело, надсадно, как зверь, которого заперли в клетку.

Темно... Почему всё такое чёрное? Где я?

Белладонна попыталась заговорить, но рот не слушался, не открывался. Однако слова всё равно звучали — глухо, изнутри, у неё в голове.

Свет? Яркий... он приближается? Ничего не вижу...

Белладонна зажмурилась. А когда открыла глаза — увидела комнату. Детскую комнату. Богатую обстановку: резную кровать под балдахином, игрушки из натурального дерева, бархатные платья в открытом шкафу, живые цветы на подоконнике.

«Это... это моя детская комната?» — мелькнуло у неё.

Она огляделась: на кровати сидела девочка лет шестнадцати-семнадцати. Пустой взгляд, никаких эмоций. Из комнаты вышла служанка — в руках у неё была сумка из грубой кожи. В воздухе смешались запахи: озонистая горечь философских камней и приторная пыльца фей — так пахло от старых обоев и плюшевого ковра.

Только служанка закрыла дверь — за дверью громыхнуло. Глухой, тяжёлый удар. Затем всхлип. И крик из коридора.

— С дороги.

Потом по паркету застучали шаги. Тяжёлые, пьяные, неровные — всё ближе, ближе. Дверь распахнулась, ударив ручкой о стену. Вошли трое мужчин.

Весёлые. В руках — бутылки с мутным пойлом. Белладонна пыталась разглядеть их лица, но не могла: вместо лиц — чёрные пятна, а в этих пятнах — звериный оскал зубов. Зато голоса... Один из голосов она узнала сразу. Тот самый господин Закон.

Мужчины подошли к кровати. Доски пола скрипели под их весом. Один полез на постель, другой схватил девочку за подбородок. Белладонна не видела подробностей — но помнила, что будет дальше. Каждое движение.

Внезапно девочкина рука метнулась к бутылке. Пальцы обхватили горлышко. Звон стекла о спинку кровати — и бутылка разбилась о голову первого мужчины. Тот рухнул с кровати глухо, как мешок. В руке девочки осталась розочка — острые осколки, зажатые в кулаке.

Кровь потекла по стеклу, капая на белое кружево простыни. Она вогнала розочку в горло второму. Хлюп — и мужчина завалился набок, захрипев, заливая подушку тёмным. Третий взвизгнул, опрокинул стул и вылетел в коридор.

Девочка забралась на умирающего. Без крика. Без единой эмоции на лице. Только поднимала и опускала руку с розочкой — методично, как заводная. Вжик. Вжик. Вжик. Пока он не перестал дёргаться.

Потом она встала. Вся в чужой крови. И выбежала из комнаты, оставляя на светлом паркете алые отпечатки босых ног.

И вдруг Белладонна открыла глаза.

Некоторое время она лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь понять, где находится. Потом села — и под ней что-то сухо зашуршало. Оглядевшись, она увидела сидящего рядом Фауста.

— Долго я была без сознания? — тихо спросила Белладонна. Голос прозвучал хрипло, будто изнутри всё пересохло.

— Часов восемь… Наверное… — так же тихо ответил Фауст. — В этой камере нет окон, чтобы понять, сколько прошло.

Белладонна выдохнула — и вдруг ощутила под пальцами что-то мягкое, но плотное. Опустила взгляд: под ней лежал плащ. Ткань слегка пружинила, холодная, но с остаточным теплом тела.

— Это Векса? — спросила она, и слеза скатилась по щеке.

Фауст ответил едва слышно:

— Да.

После этих слов он выдохнул — тяжело, будто сбрасывая с груди каменную плиту.

Белладонна легла обратно на плащ, перевернулась на бок, сжала край в кулаке — ткань послушно смялась, издав мягкий шелест — и поднесла этот комок к лицу. Глубоко вздохнула.

— Вексом пахнет… — произнесла она, и в голосе дрогнуло тепло.

Фауст посмотрел на неё, помолчал, потом сказал:

— Я хотел забрать его себе… на память. Но для тебя Векс значит куда больше. Забирай. Мне хватит пачки сигарет и зажигалки.

Белладонна улыбнулась сквозь влажные глаза:

— Спасибо.

Она поднялась, подхватила плащ с земли — воздух под ним качнулся холодком — и одним ловким, почти привычным движением накинула на плечи. Тяжелая ткань легла мягко, чуть придавив, и в лицо снова ударил слабый, дорогой запах.

Она оглянулась:

— А где тело Векса?

В голосе Фауста вдруг прорезалась злоба, как ржавчина на лезвии:

— Вороны забрали. Пока ты была без сознания.

Белладонна сжала кулаки — плащ натянулся на спине.

— Ты пытался?

Фауст с силой ударил кулаком по стене. Удар глухо, с хрустом, отдался в камне — и, кажется, в рёбрах.

— Да. Но Вороны — не стража. Избили меня и забрали тело.

Белладонна провела ладонью по щеке, стирая слезу, и сказала сдавленно:

— Вот же мексидо…

Как только последний слог сорвался с губ — засов двери заскрежетал, протяжно и мерзко, будто железо плакало. И дверь со стоном, устало, медленно поползла в сторону.

Первым в камеру шагнул стражник. Длинный чёрный плащ до полу скрывал металлический нагрудник с символикой Протектората — при каждом шаге ткань глухо шуршала, задевая печати чистоты, унизанные молитвами. Голову венчал глухой шлем, оставлявший открытым только рот. За спиной при движении сухо пощёлкивали друг о друга два одноручных меча, а массивный двуручный глухо стукнул о наплечник, когда стражник остановился.

Следом за ним вошла невысокая девушка с двумя косичками и кружевной повязкой, скрывающей глаза. На ней был красный плащ без рукавов, под ним доспех с гербом Протектората. Руки от пальцев до плеч закрывали металлические перчатки, почти полностью скрытые под массивными наплечниками. Из оружия у девушки было странное приспособление — такого Белладонна и Фауст прежде не видели.

За её спиной покоился массивный, почти в рост самой девушки механизм, сочетающий в себе тёмное, почти чёрное дерево и тускло поблёскивающий металл. Длинная металлическая трубка, испещрённая тончайшими спиральными канавками, была увенчана аккуратной серебристой мушкой. Под самым её срезом виднелась подвижная планка прицела, украшенная гравировкой и крошечными печатями чистоты.

Ложа, выточенная из плотного дерева, плавно переходила в приклад с характерным изгибом, обшитый потёртой кожей. Сбоку, из металлического кожуха, выступал массивный рычаг с кольцом, поверхность которого была покрыта мелкими насечками для надёжного хвата.

Вся конструкция была покрыта витиеватыми узорами и молитвами, выгравированными прямо на металле и выжженными на дереве. Вдоль трубки тянулись ряды печатей чистоты, а на прикладе поблёскивали медные заклёпки.

Стражник тяжело повёл плечом — плащ зашуршал, мечи коротко лязгнули — осмотрел Белладонну и Фауста и произнёс.

— Господа осуждённые, суд вынес вам приговор.

Стражник достал один из одноручных мечей. Лезвие тускло блеснуло в мерном голубоватом свете мана-светильников, закреплённых на стенах. Он направил остриё на Фауста и Белладонну и продолжил ледяным тоном:

— Через пару часов вы будете на месте. И только тогда узнаете свою участь.

Фауст, не поднимаясь с каменного пола, хрипло спросил:

— Надеюсь, наш приговор — смерть?

Белладонна резко повернула голову. Глаза сверкнули злобой.

— Ты чего, умереть захотел? А как же месть?

Фауст медленно выдохнул, глядя в тёмный потолок:

— В смерти мы воссоединимся с Вексом.

Белладонна прорычала сквозь зубы:

— Не будет Вексу покоя, пока мы не вырежем всех этих чуги…

Не договорив, она сплюнула на каменные плиты.

Девушка-стражник, до этого стоявшая неподвижно, медленно — почти лениво — достала своё оружие. Короткий ствол тускло блеснул. Не целясь, она вскинула руку вверх и нажала на спусковой крючок.

Прогремел сухой, рвущий барабанные перепонки хлопок.

С каменного потолка посыпалась мелкая крошка. В серой плите над ними осталась аккуратная дырка — края оплавились и дымились. Пахло палёным камнем и озоном.

Стражник с мечом даже не обратил внимания на выстрел. Он стоял неподвижно, глядя на осуждённых с тем же ледяным спокойствием.

— Алиса, ну и зачем шумишь? — спросил он ровным, без эмоций голосом.

Девушка-стражник повернулась к нему. Её ледяное спокойствие на миг треснуло — в глазах мелькнуло что-то почти детское.

— Прости, солнце, — сказала она с лёгкой, будто извиняющейся улыбкой. — Мне просто очень нравится это оружие.

Она прижала ствол к груди, обняв его обеими руками, как любимую игрушку. На мгновение она выглядела не стражником, а странным ребёнком.

Затем она снова посмотрела на осуждённых — и улыбка исчезла, уступив место прежней пустоте.

— В следующий раз дырка будет в вас.

Грохот ещё гулял под низкими сводами. Мана-светильники мигнули от сотрясения, но быстро стабилизировали свечение. Фауст и Белладонна инстинктивно зажали уши. Звон стоял такой, что зубы ныли.

Когда немного отпустило, Белладонна опустила ладони, поморщилась — в ушах всё ещё пищало — и растянула губы в нахальной улыбке.

— Что говоришь? — переспросила она громко, почти выкрикнула. — Не слышу. Из-за твоей бум-палки…

Она сделала шаг вперёд по каменному полу. Потом второй. Теперь она двигалась медленно, почти танцуя, чеканя каждое слово:

— А… может… ты… отдашь… игрушку?

Алиса молниеносно вскинула оружие. Дуло упёрлось Белладонне прямо в лоб — холодный металл неприятно прижался к коже. Белладонна не дрогнула. Она улыбнулась и медленно провела пальцем по стволу, ощупывая зазубрины и нагретый металл.

— Хорошо… хорошо, — протянула она. — Не очень-то и хотелось. Потом заберу…

Подняв руки в насмешливом жесте сдачи, она так же неторопливо — шаг за шагом — попятилась назад. Улыбка не сходила с её лица.

Алиса убрала оружие за спину. Её голос прозвучал как приговор:

— Мы вернёмся за вами, когда будем на месте. Ожидайте.

Стражник с мечом молча убрал лезвие в ножны. Короткий сухой щелчок закрыл клинок.

Не сказав больше ни слова, странные стражники вышли из камеры. Тяжёлая дверь захлопнулась с глухим, низким гулом. Лязгнул засов. Шаги затихли в каменном коридоре.

Над головой всё ещё дымилась маленькая дырка в каменной плите. Мана-светильники мерно гудели, заливая камеру холодным голубоватым светом.

Фауст и Белладонна остались в камере одни. Им ничего не оставалось, кроме как ждать. Время здесь текло иначе: из-за отсутствия окон каждый час тянулся медленно и вязко, словно смола. Когда двери камеры наконец открылись, обоим показалось, что прошла целая вечность.

Тяжелый лязг засова ударил по ушам, и в проеме появился незнакомец — стражник, которого никто из них раньше не видел. Нокки из Волчьего клана. Нижняя часть его лица — до самых глаз — была скрыта высоким воротником. На нем был кожаный плащ черного цвета, и на спине белел треугольник с синим кристаллом в центре. Стражник опирался на трость, а на глазах носил ромбовидные очки, тускло блеснувшие при свете мана-светильников.

Он вошел, сразу посмотрел на Белладонну и Фауста, затем поклонился и произнес:

— Господа, меня зовут Шифр. Я буду вас сопровождать. Прошу проследовать за мной.

После этих слов он учтиво указал рукой на дверь.

— А где те двое? — спросила Белладонна. Голос в каменном мешке прозвучал глухо.

— У Клеймора и Блик появились неотложные дела. Они не смогут вас сопровождать, поэтому меня попросили их заменить, — ответил Шифр.

Белладонна улыбнулась — медленно, словно пробуя что-то на вкус — и спросила:

— Ты уверен, что один с нами справишься? Уследишь… выживешь… — эти слова упали почти шепотом, и в тишине камеры они прозвучали острее, чем крик.

Шифр приподнял очки пальцем, и стекла тихо щелкнули, возвращаясь на место. Взглянув на Белладонну, он ответил спокойно, без тени хвастовства:

— Не переживайте, госпожа Белладонна Лайфстоун. Я сильнее тех двоих. И спокойно справлюсь с десятью такими, как вы.

Белладонна склонила голову набок.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда веди нас.

Вслед за этими словами Фауст и Белладонна покинули камеру в сопровождении Шифра. Их шаги зазвучали по каменному полу — сухо и ровно, а за ними, чуть позже, застучала трость нового стражника.

Белладонна и Фауст шли по тем же каменным коридорам темницы, где их шаги глухо отдавались от сырых стен, а редкие мана-светильники мерно гудели холодным голубоватым свечением. Но всё изменилось в тот миг, когда стражник, что вёл их, тяжёлой перчаткой трижды стукнул в двери в конце — и те с низким гудением отворились внутрь.

Вместо привычного коридора с гобеленами и картинами в тяжёлых рамах перед ними открылся просторный зал. Высокие колонны уходили в полумрак под потолком, а стены украшали свежие гербы Протектората и Неверэдема — металл и эмаль тускло поблёскивали в ровном свете магических светильников.

Осуждённые сначала заглянули внутрь, потом медленно, недоверчиво переступили порог. Стражник вошёл следом, и двери за ними закрылись с маслянистым, почти невесомым щелчком — без привычного лязга засовов.

— Это… Это как? — спросила Белладонна, обводя взглядом зал.

— Это не важно, госпожа Лайфстоун, — спокойно ответил Шифр. Он плавно указал рукой в сторону, где у дальней колонны замерло трое стражников в чёрных плащах и неизвестный мужчина. Тот стоял в строгом костюме, с иголочки, и белых перчатках без единого пятнышка. Мужчина чуть склонил голову:

— Прошу пройти.

Белладонна и Фауст медленным шагом двинулись через зал, осматриваясь. Сапоги их тихо ступали по крупной каменной плитке. Колонны уходили высоко-высоко, а на потолке, между сводами, виднелись десятки картин — застывшая история города Неверэдем.

Когда они приблизились к мужчине, тот трижды хлопнул в ладоши — хлопки получились сухими, чёткими, как щелчки костяшек по дереву — и произнёс:

— Господа заключённые. Меня зовут Апицен Грум. Я выбран для того, чтобы ознакомить вас с вашим приговором.

Белладонна улыбнулась и хлопнула в ладоши так же — в тон ему — а потом сказала с притворной радостью:

— Нас отпускают, дают кучу каят, дом, самоходную телегу нового поколения и то самое новое оружие?

Фауст на секунду позволил себе улыбнуться, но промолчал.

Апицен Грум засмеялся — коротко, с хрипотцой, — и тут же оборвал смех, будто споткнулся.

— Нет. Суд вынес вам приговор. Вас ждёт прохождение лечения в психиатрической лечебнице подземного города.

Фауст нахмурился:

— В подземелье? Но… — он не успел договорить. Апицен поднял ладонь в белой перчатке, и жест этот прозвучал как окрик.

— Тишина, господин Фауст. Вы всё поймёте сами чуть позже. Прошу следовать за мной.

Фауст и Белладонна переглянулись. Девушка чуть качнула плечами — мол, делать нечего — и они пошли за Апиценом. Тот провёл их через весь зал, где между колонн сновали десятки людей с бумагами и свитками, их шаги сливались в ровный шорох, изредка перебиваемый приглушёнными голосами. Наконец они добрались до больших двустворчатых дверей в торце зала.

Двое стражников одновременно нажали по кнопке с каждой стороны. Механизм внутри стен глухо клацнул, и двери медленно, со свистом выходящего воздуха, открылись наружу.

Яркий уличный свет ударил в глаза — режущий, белый. Апицен Грум, не заслоняясь, шагнул в него первым. А следом, щурясь и вскинув руки, в этот сверкающий поток шагнули Белладонна и Фауст.

Они вышли из здания — из высокого зала с колоннами, где шаги терялись в каменном эхе, а свет падал косыми полосами сквозь узкие бойницы. Тяжёлая дверь глухо ухнула за их спиной, и пружинный лязг засова прозвучал как завершающий аккорд.

Снаружи воздух оказался холоднее и сырее. Прямо от порога вниз, к мостовой, вела широкая лестница — ступени из тёмного песчаника, стёсанные временем и тысячами ног.

Фауст и Белладонна, выйдя на верхнюю площадку, сразу же увидели великую башню в центре Неверэдема.

— Мы в Неверэдеме? — голос Фауста прозвучал приглушённо. Он остановился, и под его подошвой сухо хрустнул мелкий каменный крошево. — Но как мы оказались тут?

Апицен, не замедляя шага, начал спускаться. Подошвы его ботинок мерно стучали по камню — твёрдо и деловито. Он проигнорировал вопрос и, дойдя до низа лестницы, направился к бронированной самоходной телеге. Та стояла у обочины, поблёскивая заклёпками из воронёной стали. Коснувшись борта рукой, он произнёс:

— Прошу вас пройти внутрь этого прекрасного транспортного средства.

Фауст, спустившись следом, в упор посмотрел на него:

— Значит, на мой вопрос я ответа не получу?

Господин Апицен Грум ответил, чуть повернув голову:

— Я не имею права рассказать вам, как вы попали из Балнесира в Неверэдем.

После этих слов Фауст и Белладонна погрузились в бронированную телегу. Сначала глухо звякнула подножка под сапогом Фауста, затем мягко прошелестела ткань плаща Белладонны. Вслед за ними внутрь вошли стражники — их кольчуги негромко зашелестели, а сапоги застучали по металлическому полу. За ними шагнул господин Апицен, а следом, бесшумно, как тень, скользнул Шифр.

Телега тронулась. Колёса глухо застучали по булыжной мостовой — низкая, жёсткая дробь прошла сквозь металлический пол внутрь кузова. Затем звук стал ровнее, почти шёлковым: они выкатились на специальные закрытые пути, предназначенные только для служебного транспорта. Внутри кузова не было окон. Только холодный голубоватый свет мана-светильника под потолком и мерный гул двигателя.

Фауст сидел неподвижно, глядя в одну точку, сложив руки в молитвенном жесте. Белладонна, свернувшись в плаще Векса, то ли спала, то ли просто закрыла глаза. Апицен листал бумаги, не поднимая головы. Шифра не было слышно вовсе — он сидел в углу, и его дыхание терялось в шуме дороги.

Когда телега остановилась, прошло — сколько? Фауст не знал. Часа два? Три? Без окон время текло иначе.

В остановившейся телеге пассажиры просидели некоторое время в тишине.

— Странно… — произнёс Апицен и взглянул на Шифра.

Тот молча кивнул, открыл дверь и вышел наружу. В распахнутый проём Фауст увидел, что они стоят на контрольно-пропускном пункте прямо у врат подземелья. Шифр направился к двум мужчинам, которые громко спорили, размахивая руками.

Шифр протянул одному из них бумаги, но тот отказался их брать и, продолжая жестикулировать, что-то запальчиво объяснял. Тогда Шифр, не раздумывая, быстрым движением поднял трость — раздался глухой удар о подбородок, а затем, развернув её, он с хрустом вогнал навершие в живот стражника. Тот осел на каменную мостовую, выронив меч, и застыл без сознания.

На лязг металла сбежались другие стражники — с глухим шелестом вынутые из ножен клинки окружили Шифра. Он спокойно протянул им те же документы, что показывал лежащему. Один из стражей взял бумаги, пробежал их глазами и с коротким щелчком убрал меч в ножны, махнув рукой. Остальные разошлись по своим постам, негромко переговариваясь.

Шифр вместе со стражником, который всё это время просто стоял в стороне, вернулся к телеге. Шифр забрался в кузов, а второй сел за руль.

— Ну что там? — спросил Апицен.

— Новичок перепутал берега. Пришлось проучить, — ответил Шифр.

Телега тронулась, и колёса застучали по камням.

Примерно через два часа пути телега остановилась. Апицен Грум произнёс:

— Наконец-то мы на месте.

Шифр открыл дверь, и Апицен следом за ним покинул кузов. Указав рукой наружу, он обратился к арестантам:

— Прошу вас покинуть телегу.

Фауст и Белладонна вышли наружу и огляделись. Они находились на окраине подземного города, возле здания, окружённого кованым забором высотой метра три-четыре. Само строение выглядело очень странно: трёхэтажный особняк с решётками на окнах и массивными металлическими дверями на входе. Левая часть здания казалась заброшенной, хотя в окнах горел свет. Возле входа, рядом с ними, стояла другая самоходная телега. Около неё находились трое: молодой парень, женщина и мужчина в халате Кута.

— Прошу проследовать внутрь, — произнёс Апицен и направился к двери. Фауст с Белладонной — за ним.

Проходя мимо людей у входа, Фауст краем уха услышал разговор.

— Господин Гон, вы уверены, что хотите забрать вашу мать? — спросил Кут.

— Уверен так же сильно, как птица — в том, что умеет летать, — ответил молодой парень.

Белладонна, проходя мимо, тихо хихикнула. Женщина повернулась к ней и произнесла:

— Вы вся в крови, но у вас крылья. Вы хорошая.

— Вот видите, господин Гон, о чём я говорю, — снова подал голос Кут. — Ваша мать не в себе.

— Она не больна, она видит мир таким, каков он есть. Я забираю её, и это не обсуждается — так же как право Алхимического союза на добычу, — твёрдо сказал парень и, взяв мать за руку, начал усаживать её в кузов телеги.

— Пендра, зачем тебе такая больная мать, как я? Оставь меня и живи спокойно, — произнесла женщина.

Парень улыбнулся и мягко ответил:

— Ты не больна, ты особенная.

После этих слов он поцеловал мать в лоб и закрыл дверцу. Но Кут не унимался:

— Но господин Гон... Она даже назвала не ваше имя.

Парень повернулся и спокойно ответил:

— Всё верно. Это моё второе имя — то, которое дала мама.

Однако Кут не отступал:

— А где господин Такки? Он точно не дал бы разрешение забрать вашу мать домой.

Услышав эти слова, парень остановился, повернулся и ответил уже жёстче:

— Отец умер во время теракта у врат подземелья.

— Простите... — растерянно произнёс Кут.

Парень сел внутрь, и телега тронулась с тихим гудением. Фауст, наблюдавший за происходящим, задумчиво произнёс:

— Интересно...

Шифр слабо толкнул его в плечо. Все они вошли внутрь, оставив Кута одного — он всё ещё смотрел вслед уезжающей самоходной телеге.

Глава шестая : Забытый сад

Войдя внутрь лечебницы, первое, что бросилось в глаза — это место было необыкновенным. Под ногами глухо щёлкнул каблук по плитке с тиснёным логотипом «Каркас Моментум»: холодный, идеально гладкий камень, чёткий рельеф под подошвой. На стойке регистрации пальцы могли бы ощутить породу дерева, в которую был врезан символ «Прелюдии к рассвету» — тёплый, шершавый, живой контраст с полом. А на стене за стойкой висел портрет Верховного лорда-протектора, написанный маслом — глухие, тяжёлые тона.

— Интересное место... — тихо, с лёгким эхом в пустом холле, произнёс Фауст.

В центре зала стоял мужчина. Он медленно развёл руками в стороны — ткань его одежды сухо шелестнула.

— Добро пожаловать в Забытый сад. Меня зовут Серафим Роше, я главкут этого места.

Апицен Грум подошёл к нему и протянул руку. Серафим пожал её — ладонь у того оказалась сухой и цепкой.

— Нас предупредили о вашем приезде... и о ваших спутниках, — произнёс Серафим.

— Значит, всё готово? — спросил Апицен.

— Да. Мы подготовили для них одиночные камеры. Специально построенные «Прелюдией к рассвету» и «Каркас Моментум». — Голос Серафима негромко отразился от стен.

Он плавно указал рукой в правый коридор — оттуда пахло чистотой, сухой штукатуркой и стерильным металлом.

— Позволите проводить наших гостей в их палаты?

Апицен зашагал в правый коридор. Его шаги были тяжёлыми и уверенными. Шифр же слабо, но ощутимо толкнул Фауста тростью — твёрдое, короткое «дзынь» от набалдашника по рёбрам — и сказал с усмешкой:

— Добро пожаловать в ваш новый дом.

Фауст и Белладонна переглянулись. Белладонна первая сделала шаг за Серафимом и Апиценом, Фауст — следом. Шифр, как тень, замыкал шествие — его трость размеренно постукивала по плитке: ток-ток-ток.

Но перед тем как покинуть прихожую клиники, Фауст бросил быстрый взгляд в левый коридор. Тот был весь в чёрной, маслянистой саже. Воздух там казался горьким и хрустел на зубах. Строители — в респираторах, с лопатами — разгребали завалы в одной из палат: лопаты скупо скрежетали по бетону и углям, сажа оседала на рукавах мелкой, липкой пылью. Один из рабочих кашлянул глухо, в кулак.

Фауст отвернулся и шагнул в правое крыло. Там было тихо. И слишком светло.

Коридор был идеально белым. В потолок, под квадратными матовыми стёклами, были встроены мана-светильники, и они ярко сияли ровным, неживым светом. Слева и справа тянулись двери разных палат. Из одних доносилось невнятное бормотание, из других — надрывный плач, из третьих не пробивалось ни звука.

Серафим Роше вёл гостей, не глядя по сторонам. Изредка им встречались куты лечебницы — они молча кланялись ему и бесшумно следовали дальше по своим делам.

Проходя мимо одной из дверей, Фауст остановился. Дверь была без ручек, а на ней — круг с разомкнутым треугольником.

Шифр положил трость Фаусту на плечо и подтянул его к себе, прошептав на ухо:

— Не останавливайся и не смотри по сторонам.

Фауст улыбнулся и зашагал дальше. Дверь осталась позади.

Они вышли в просторное помещение — зону отдыха, по совместительству столовую. Длинные столы, белые скамьи, горшки с чахлыми цветами на подоконниках. Несколько пациентов в серых халатах сидели неподвижно, уставившись в стены. Другие ели, механически пережёвывая кашу, но никто не проронил ни звука.

— Проходите, не стесняйтесь, — сухо сказал Серафим и повёл их к лестнице в конце зала.

Махнув стражникам, стоявшим у лестницы, он начал подниматься на второй этаж. Ступени оказались такими же идеально белыми, как и всё здесь. На втором этаже коридор сузился, двери стали реже, но тяжелее — каждая с массивным замком. Серафим остановился в том месте, где палаты смотрели друг на друга через узкий проход.

— Это ваш новый дом, — произнёс Серафим, и по его команде стражники подошли к Белладонне и Фаусту.

Белладонну завели в левую палату, Фауста — в правую. Двери захлопнулись одновременно, лязгнув засовами.

Серафим, Апицен и Шифр убедились, что двери заперты, и пошли назад. Фауст подошёл к двери и услышал разговор уходящих:

— Что насчёт аномалий? — прозвучал голос Шифра.

— Погром на первом этаже видели? Это они… — Фаусту показалось, что ответил Серафим.

— Где они? — голос Шифра стал жёстче.

— Сбежали… — Фауст услышал, как сглотнув, ответил Серафим.

Шифр взбесился, но Фауст уже не слышал, что он говорит, — он слышал только, как трость ударила по стене. Удар был звонким, резким — металл о камень, — и эхо ещё несколько секунд билось в узком коридоре, прежде чем рассыпаться в мёртвой белой тишине.

— Ну и что будем делать? — спросил Фауст, глядя сквозь бронированное стекло прямоугольного окна в своей двери на дверь напротив.

В стекле напротив резко возникло лицо Белладонны — она подпрыгнула, вцепившись пальцами в раму своего окна, и, заглянув внутрь, ответила:

— Конечно же веселиться и мстить.

Фауст улыбнулся краем губ:

— Что ж… Да будет веселье.

Белладонна медленно провела языком по бронированному стеклу со своей стороны. Язык скользнул по матово-шершавой поверхности, оставив влажный, быстро густеющий кровавый след. Раздался едва слышный липкий звук — и снова тишина. Она прошептала, почти касаясь губами стекла:

— Они все пожалеют о том, что сделали…

Фауст ответил спокойно:

— Потерпи. Сначала разведка: сколько охраны и какая тут система защиты.

Белладонна с размаху ударила кулаком по двери со своей стороны. Металл отозвался недовольным, низким скрежетом — протяжное «р-р-а-а», затем глухо прогудел, и где-то в глубине замка тоскливо звякнула пружина, будто её отпустили через силу.

— Я не хочу ждать… Я хочу веселья прямо сейчас.

Фауст выдохнул, чуть помедлив:

— Будет тебе веселье. Ты просто потерпи. Я всё узнаю, а до этого момента — будь паинькой.

— Паинькой… — протянула Белладонна, облизнув уголок рта. — Не люблю это слово. Но так и быть, поиграю в хорошую девочку.

— Вот и хорошо, — прошептал Фауст.

Он развернулся, сел на холодный бетонный пол рядом с койкой — ткань штанов сухо скользнула по пыльной поверхности. Сложил руки в молитвенном жесте, закрыл глаза и принялся читать молитву. Тихо. Почти беззвучно — одними губами.

Через час тишины в конце коридора послышались шаги. Сначала глухие, далёкие — будто подошвы мягко ступали по бетону. Затем они нарастали: звук становился чётче, звонче, пока не замер у дверей в палаты Фауста и Белладонны. Сухо щёлкнули замки, провернутые ключом. Двери со скрипом отворились — петли жалобно заныли.

На пороге стояли стражники и незнакомый кут.

— Господа, прошу пройти с нами. Вам выдадут комплект одежды.

Фауст и Белладонна вышли из палат и зашагали вперёд за кутом. Стражники за их спинами закрыли двери — те тяжело ударили косяками, глухо бухнув в каменной тишине, — и двинулись следом, постукивая сапогами.

— Не делай сейчас глупостей, — прошептал Фауст.

— Я помню... — еле слышно ответила Белладонна.

Пока они шли за кутом, Фауст спиной чувствовал взгляд, полный кровожадности. Когда спустились вниз по лестнице, ступени отозвались коротким эхом. Кут повернул налево и отворил дверь, запертую на ключ: замок щёлкнул сухо и чётко, петли протяжно скрипнули.

— Прошу сюда, — он указал жестом внутрь.

Как только Фауст и Белладонна переступили порог, в нос ударил тяжёлый запах сырости и старого бетона. Перед ними оказалась большая комната, вся отделанная гладким холодным кафелем, а в центре торчал гидрант с намотанным на него шлангом.

— Раздевайтесь и проходите к дальней стене, — произнёс кут.

Фауст и Белладонна переглянулись. Разделись без стеснения: тихо звякнули пряжки ремней, глухо упала на пол обувь. Тяжёлые ботинки Фауста стукнули о кафель дважды, мягкие туфли Белладонны шлёпнулись почти беззвучно. Кут и стражники не отрывали глаз от Белладонны. Один из стражников толкнул соседа локтем, облизал губы и сказал:

— Хороша.

Белладонна услышала эти слова, улыбнулась и прошептала, не оборачиваясь:

— Это будет куда проще, чем я думала.

Она развернулась, бросилась к стражникам и звонко произнесла:

— Нравлюсь?

Стражники испуганно дёрнулись — дубинки, выхваченные из-за поясов, глухо стукнули друг о друга и по голенищам сапог.

— Скучные вы, — развела руками Белладонна и, не спеша, направилась к дальней стене. Босые ноги едва слышно шлёпали по холодному кафелю. Влажная кожа прилипала к плиткам на секунду, а потом отпускала с тихим чмоканьем.

Фауст наблюдал за этим, улыбнулся и пошёл за ней. Его шаги звучали иначе: тяжелее, с сухим пристуком пяток.

Кут остановил его:

— А бинты с лица снять не нужно?

— Не нужно. Это часть меня, — ответил Фауст и шагнул к стене.

Фауст встал рядом с Белладонной, и та шепотом спросила:

— Видел?

— Ага, — шепнул Фауст в ответ, не поворачивая головы. — Теперь мы знаем, чем вооружена охрана.

В этот же момент в них ударил упругий напор воды из шланга. Холодная струя с хлюпаньем забарабанила по кафелю, обжигая кожу. Фауст, зашипев, прикрыл лицо ладонями, а Белладонна с радостным визгом завертелась, разбрызгивая вокруг себя светящиеся капли. Через десять минут воду с глухим щелчком перекрыли, и влажный воздух наполнился чавканьем шагов — к ним по мокрому полу направились стражники. В руках они держали туго свёрнутые хрустящие комплекты лечебницы.

— Это теперь ваша новая форма. Привыкайте, господа пациенты, — произнёс один из стражников, бросая свёрток на мокрую ладонь Фауста. Ткань глухо шлёпнулась.

Фауст и Белладонна взяли наборы. Плотный хлопок грубо скользнул по пальцам. Белладонна повертела бледно-серую робу и скривилась.

— А розового нет? Этот — никакой.

— Нету, — отрезал Кут, наблюдавший за ними со стороны. — Бери, что дают. Не бутик.

Один из стражников зашуршал — принялся сгребать с пола грязную, отсыревшую одежду, в которой пришли Белладонна и Фауст.

— Куда это вы наши вещи собираете? — голос Фауста стал тихим, но от этого только громче резанул по ушам.

— Конфискация, — спокойно ответил Кут. — Пока вы проходите лечение в Забытом саду, ничего своего у вас не будет.

— Можно плащ оставить? Это памятная вещь.

— Извините, — Кут развёл руками, даже не пытаясь выглядеть виноватым, — без исключений. У нас тут демократия такая: у всех одинаково.

Белладонна рухнула на колени — мокрый шлепок. Она задрала голову к потолку, где дрожали крупные капли конденсата, и заорала:

— Мооооой плащ!.. Слышите?! Оставьте мне его!

— Нет, — Кут даже не повысил голоса.

Белладонна опрокинулась на склизкий кафель — тело глухо ударилось о плитку. Она принялась бить руками и ногами во все стороны, колотя по лужам. Звонкие шлепки перемешались с истеричным всхлипом.

— Плащик! Пла-а-а-щик!.. Мексидо...

Стражники и Кут стояли неподвижно. Только начищенные сапоги едва слышно скрипели, когда они переносили вес с ноги на ногу. Фауст присел на корточки рядом с Белладонной, наклонился к самому уху и почти беззвучно выдохнул:

— Мы его скоро вернём. Тише.

Всхлипы резко стихли. Белладонна повернула голову, губы шевельнулись — шёпот, различимый только для него:

— Всё проверил?

Фауст дрогнул уголком губ и так же тихо ответил:

— Всё. Стража тут... никакая.

Он медленно поднялся, хрустнув мокрыми коленями. Белладонна встала следом — молча, будто минуту назад не было крика. Фауст подошёл к Куту и, с влажным хлопком положив руку на плечо, сказал негромко, но так, что слова встали колом:

— Отвечаете за плащ жизнью.

Стражник тут же шагнул вперёд — кожаный доспех скрипнул.

— Прошу убрать руки от господина Флеша.

Фауст не спеша провёл ладонью по плечу Кута, словно стряхивая пыль, и убрал руку.

— Простите... пылинка. — Он чуть склонил голову. — Ещё формальности будут или можно вернуться в палату?

— Можете идти, — ответил Кут, едва заметно поведя плечом.

Стражники вывели Фауста и Белладонну из комнаты. Кут остался внутри один.

Он медленно обернулся, проверяя, пусто ли в комнате. Убедившись, что никого нет, выдохнул — шумно, с присвистом, — и опустился на корточки. Бетонный пол под ногами отозвался глухим шаркающим звуком. Кут зашептал, почти касаясь губами воротника халата:

— Жуть какая… Кабре… Он вроде пациент, но я чувствую: если с плащом что-то случится — я умру…

Он вцепился пальцами в волосы. Короткие ногти сухо заскребли по коже головы. Шёпот стал быстрее, прерывистее:

— Нужно в отпуск… Чувствую, лучше уйти на время…

В проёме показался другой Кут. Он заглянул внутрь, упёршись ладонью в косяк — ткань халата тихо зашуршала. Увидев Флеша на корточках посреди комнаты, кут постучал костяшками по двери — глухое «тук-тук» — и кашлянул в кулак, сухо и коротко:

— Ты чего это тут?

Флеш резко встал. Колени хрустнули. Он выпрямился, развернулся на пятках — подошвы скрипнули по полу, — и быстрым шагом подошёл ко второму куту. Схватил его за плечи — ткань халата сжалась под пальцами.

— Эти двое новеньких… Это чудовища. Мой тебе совет, Лейк… Бери отпуск и беги отсюда.

Флеш отпустил его, достал из кармана халата связку ключей — металл звякнул протяжно, — и кинул Лейку. Ключи шлёпнулись о влажную ладонь: глухой, увесистый звук.

— Закрой, пожалуйста… Я к директору. И в отпуск.

Не оборачиваясь, Флеш вышел. Шаги зазвучали часто, дробно — подошвы сухо припечатывались к бетону — и быстро растаяли в направлении кабинета главкута.

Лейк так и не понял, что случилось. Пожал плечами — ткань халата мягко зашуршала. Он закрыл дверь: ключ в замке провернулся с маслянистым щелчком. Вертя связку на пальце — кольца ключей тихо позвякивали друг о друга, — Лейк направился в пост охраны, лениво посвистывая.

Фауста и Белладонну тем временем привели в их палаты и заперли. Замок двери Фауста щёлкнул сухо и чётко. Белладонна успела услышать, как за её дверью провернулся ключ с более глухим, маслянистым звуком — другой замок, другая смазка.

Стражники уже развернулись, чтобы уйти. Сапоги скрипнули по бетону. Но Белладонна постучала в окошко. Стук вышел сухим, быстрым — костяшки ударили по металлической раме, отозвавшись коротким звоном.

Один из стражников обернулся. И как только его взгляд встретился с её глазами, Белладонна послала воздушный поцелуй — губы сложились в «о», выдохнули мягкое «чмок», — и сказала, растягивая слова, почти мурлыча:

— Мальчики… вы заходите ночью. Повеселимся.

Стражник улыбнулся, медленно, с предвкушением. Повернулся к напарнику, коротко кивнул. Тот кивнул в ответ. Затем оба ушли. Шаги зазвучали глухо, ритмично, удаляясь к лестнице, и внизу лязгнула металлическая дверь — короткий, рубленый звук.

Фауст подождал, пока шаги стихнут полностью. Прижался ухом к холодной стене — бетон отозвался тишиной. Убедившись, что рядом никого нет, он произнёс почти шёпотом, но чётко, каждое слово отдельно:

— Эта лечебница — лёгкая цель. Стража — тряпки. Вооружение — палки...

Белладонна улыбнулась. Улыбка была медленной, вязкой. Она провела языком по губам — влажный, скользящий звук — и сказала:

— Будет очень лёгкая резня…

— Тише, — Фауст поднёс палец к губам. — Тише. Есть другая идея.

Белладонна замерла. Удивлённо вскинула брови. Она посмотрела в потолок: взгляд скользнул по бетонным плитам, задержался на трещине, уползающей в угол. Постучала ногтем по стене — короткий, сухой щелчок. Ничего не придумав, опустила взгляд на Фауста.

— Какая?

Фауст улыбнулся. Уголки губ приподнялись, бинты на лице чуть натянулись — сухой шёпот ткани.

— Захватим эту лечебницу.

— А зачем нам захватывать лечебницу? — Белладонна медленно приложила палец к губам. Кожа на подушечке была сухой и прохладной, как внутренняя сторона лепестка.

Фауст ответил с лёгкой усмешкой, похожей на скрежет сахарной крошки: — Представь дом, где ты сможешь веселиться каждый день. И никто не узнает.

Белладонна выдержала паузу — тягучую, как первый слой патоки, сходящей с ложки. Затем так же медленно провела языком по губе, и уголки её рта поползли вверх. Улыбка не спешила разворачиваться: она струилась, переливалась и зазмеилась наконец — влажная, липкая, почти осязаемая.

— А мне это нравится... — выдохнула она, и в голосе послышался мягкий, маслянистый шорох.

Глава седьмая : Да будет веселье

Хруст. Сухой, как переломанная ветка. Или кость.

Потом — вжик — рассекаемый воздух. И сразу следом тягучий, медный запах крови. Он заполнил темноту, смешиваясь с холодом каменного мешка.

Темнота была полной. В ней ничего не существовало, кроме двери и света за ней. Свет пробивался там, где доски не прилегали к косяку, и сквозь щели в самом полотне: тонкие, дрожащие полоски, похожие на лезвия. Они падали на пол, на стену, на лицо Белладонны — расчерчивая его горячими белыми рубцами. Она не шевелилась.

За дверью продолжалось чужое месиво. Снова хруст — уже не ветки, а ломающейся мебели или позвонков. Рывок лезвия, глухой удар «протекающего» тела о половицы… И вдруг всё стихло.

Шаг. Второй. Ближе, громче, тяжелее. Вдруг кто-то перекрыл свет из той комнаты — тонкие полосы погасли, поглощённые тенью. Чьи-то пальцы заскрежетали по ручке, дёрнули. Дверь не поддалась.

Белладонна открыла рот.

— Страшно…

Но осеклась. Горло сжалось, и она выдавила другое:

— Нет. Мне не страшно. Мне всё равно. А где я, вообще, нахожусь?

Словно в ответ — удар ногой в доски. Дверь с грохотом рухнула внутрь, выбив сноп пыли. На пороге, объятый ослепительным светом, стоял он.

— Векс… — выдохнула Белладонна.

Она потянулась к нему — и вдруг поняла, что её руки слишком маленькие. Детские. А это всё — всего лишь сон. Тот самый день, когда он вырвал её из плена. После недели побега от отца, когда работорговцы нашли её на улице и уже вязали верёвки, чтобы продать на восток. День, когда она стала счастливой.

Векс шагнул вперёд. Меч со стальным выдохом ушёл в ножны. Он обнял её — крепко, сухо, как тогда. Шепнул в ухо:

— Ты теперь свободна.

Белладонна заплакала. И тут Векс произнёс другое. То, чего не говорил в том дне:

— Я скучаю по вам… Но вы не спешите ко мне. Повеселитесь.

Она замерла. Слезы высохли. Сквозь пелену сна она смотрела в его лицо, пытаясь понять: это воспоминание лжёт? Или он?

— Передай, пожалуйста, эти слова Фаусту, — голос Векса вдруг стал далёким. — А теперь… тебе пора проснуться.

Дзен! — дерево по металлу. Резкий, грубый стук, как ударом плашмя по черепу. Он выбил Белладонну из сна в реальность.

Она открыла глаза. Та же палата, где она вчера и заснула.

Дверь в палату открылась с привычным скрипом. Внутрь вошёл молодой стражник. Белладонна взглянула на него, растянула губы в улыбке и томно произнесла:

— Какой красавец... Ты пришёл поразвлечься?

Охранник смутился, опустил глаза и проговорил запинаясь:

— Я… я… я пришел отвести ввв… вас в столовую на завтрак.

Белладонна сбросила одеяло. Тонкая ткань бесшумно соскользнула на пол. Она была совершенно нагая. Одним лёгким прыжком она оказалась у стражника, обвила его шею руками, повисла на нём и прошептала в самое ухо:

— Веди…

Стражник резко высвободился из её объятий, шагнул за дверь и отвернулся к стене.

— Госпожа… Оденьтесь, пожалуйста… — проговорил он сдавленно.

Белладонна окинула себя насмешливым взглядом и усмехнулась:

— Ой, и правда… Не заметила. Просто ночью заглядывала пара охранников — ну, вы же знаете, как бывает… Не важно. Сейчас оденусь.

Она начала натягивать платье, когда стражник, всё ещё не поворачиваясь, тихо, но твёрдо сказал:

— Охранники… ночью? Это не позволительно. Они не должны так делать. Я поговорю с главкутом.

Белладонна облизнула губы, бесшумно подскочила к нему сзади, обняла и, мурлыча, выдохнула:

— Я готова… Мииилый мой.

Стражник развернулся. В тот же миг она поцеловала его — коротко, скользко — ослабила хватку, отступила на шаг и, глядя прямо в глаза, сказала:

— Веди меня.

Он снова засмущался, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Конечно… Следуйте за мной.

Когда они вышли из палаты, Белладонна заметила Фауста — тот как раз сворачивал в сторону лестницы чуть впереди.

Стражник сопроводил Белладонну на первый этаж в общий зал. Здесь под высоким каменным сводом уже собрались все пациенты, которым разрешалось покидать палаты.

— Можете выбрать любой стол, завтрак вам принесут, — нервно произнёс стражник.

Белладонна медленно развернулась. Серая больничная рубашка мешком висела на её худых плечах, а ткань бесшумно скользнула по ноге, когда она наклонила голову к плечу и глянула на него снизу вверх, собрав губы бантиком.

— А что, здесь нельзя самой выбрать, что мне кушать?

После этих слов девушка широко распахнула глаза, она часто заморгала, и уголки губ жалобно опустились. Будто ещё секунда — и слёзы хлынут по щекам.

Стражник испуганно шагнул к ней. Кожаная перчатка скрипнула, когда он протянул руку, не решаясь коснуться.

— Прошу, не нужно слёз… Я… я что-нибудь придумаю.

Белладонна мигом выпрямилась как струна. Руки спрятала за спину, улыбнулась во весь рот и подпрыгнула к стражнику. Звонкий поцелуй в щёку — мокрый, нарочно громкий.

— Буду признательна, милый, — прошептала она, коснувшись губами его уха.

Стражник смутился. Доспехи глухо зашумели, когда он резко развернулся и почти бегом скрылся в коридоре, ведущем на кухню.

Белладонна проводила его долгим взглядом, облизнула губы и, улыбнувшись, начала искать глазами в зале Фауста.

Найдя его, она радостно побежала к его столику. Села напротив и начала пристально смотреть на него.

Фауст разомкнул пальцы, сложенные в молитвенном жесте, поднял голову и спросил:

— Времени зря не теряешь?

Белладонна улыбнулась:

— Конечно. Этот стражник милый…

Не успела она договорить, как к их столику подкатил разносчик еды. Деревянные колёса тележки часто застучали по плитам. Он взял с тележки две тарелки и с глухим грохотом поставил их на стол.

— Ваша еда… — произнёс он с отвращением и сразу же пошёл к другому столу.

Белладонна посмотрела на кашу в тарелке — серую, перемешанную с чем-то неопределимым. Она медленно повернула голову к разносчику, выпучила глаза, так что в них появилась детская, почти кукольная грусть, и жалобно произнесла:

— Выглядит не вкусно…

Разносчик никак не отреагировал. Только тележка заскрипела дальше.

Белладонна повернулась обратно к Фаусту и сказала обычным голосом:

— Я убью его. Ты же не против?

Фауст сунул вилку в нечто на тарелке. Вилка встала вертикально, как вкопанная, даже не качнулась.

— Не против, — ответил он и начал спокойно оглядывать зал.

Поводил взглядом по стенам, по стражникам, по сгорбленным фигурам за соседними столами. Затем произнёс:

— Ну, видимо, теперь моя очередь… Не терять времени.

Он улыбнулся, поднялся на стол — башмаки глухо ударили по доскам, — широко раскинул руки, раскрыв ладони к залу, и заговорил громко, но без крика, так, что голос сам заполнил помещение:

— Братья и сёстры.

Фауст прижал обе ладони к груди и чуть наклонил голову.

— Не по крови. По несчастью. По выбору.

Он резко вскинул руку вверх, указывая на своды, затем медленно повёл ею вниз, очерчивая невидимую стену.

— Мы здесь, потому что нас заперли. Назвали больными. Сказали, что мы опасны. Что мы не заслуживаем даже имени — только номер, только роба, только тишина.

Фауст опустил руку и обвёл ладонью перед собой — медленно, как бы поглаживая воздух.

— Но я смотрю на вас. И я не вижу болезни. Я вижу усталость. Боль. Страх.

Он сжал пальцы в щепоть у самого сердца, потом резко разжал — словно искра вылетела.

— И где-то глубоко — искру, которую они не смогли погасить.

Фауст повернулся корпусом к стражникам, вытянул руку, указывая на них открытой ладонью — не агрессивно, а скорее приглашающе.

— И я смотрю на них. На тех, кто нас охраняет.

Он медленно прижал указательную руку обратно к своей груди, поверх робы.

— Они тоже не выбирали. Их привели сюда так же, как нас. Может быть, обещали каяты. Может быть, просто не нашлось другой работы.

Фауст снова раскинул обе руки в стороны — ровно, как весы.

— Они едят ту же кашу. Спят под теми же сводами. Слышат те же крики по ночам.

Он скрестил руки на груди, потом медленно развёл их, будто размыкая цепь.

— Они не враги. Они — такие же. Просто по разные стороны решётки.

Фауст посмотрел вниз на тарелку, на вилку — та по-прежнему торчала из каши.

— Посмотрите, чем нас кормят. Это не еда. Это топливо.

Он поднял голову, сжал кулаки у висков, потом разжал, как будто освобождая мысли.

— Чтобы мы не умерли, но и не жили. Чтобы мы забыли вкус хлеба, запах супа, тяжесть горячей ложки в руке.

Фауст тихо стукнул себя костяшками по лбу — два раза.

— Но мы не забыли.

Он обвёл зал взглядом, затем приложил раскрытую ладонь к левой стороне груди, туда, где сердце, и замер так на мгновение.

— Я смотрю на вас — и я вижу: вы помните.

Фауст поднял обе руки над головой, соединил кончики пальцев, изображая кристалл, потом развёл их мягким, лучащимся движением.

— Кристалл не требует от нас покорности. Он не приказывает нам молчать и умирать поодиночке. Кристалл светит для всех — и для здоровых, и для отверженных, и для тех, кто забыл, как улыбаться.

Он снова медленно указал рукой на стражников, но теперь ладонь была повёрнута к ним внутренней стороной — жест принятия.

— И для тех, кто стоит у стен с дубинками.

Фауст притянул руку обратно к своей груди, затем резко выкинул вперёд, в зал, словно бросая невидимую нить.

— Мы не одни. Мы — стая. Мы — семья.

Он приложил ладонь

к губам, потом к сердцу, потом ко лбу — три жеста подряд.

— Не та, что выбирают по рождению. Та, что выбирают сердцем.

Фауст обернулся направо, вытянул руку вдоль столов, указывая на первого попавшегося пациента.

— Посмотрите на того, кто слева.

Он повернулся налево, сделал то же самое.

— На того, кто справа.

Фауст замер, повернувшись лицом к стражнику у ближней стены, и просто смотрел на него секунду — рука опущена, но открыта.

— На того, кто в форме.

Он снова обвёл ладонью перед собой — круговое движение, соединяющее всех.

— Вы не знаете их имён. Но они здесь. С вами. Против общей стены. Против общей каши. Против общего молчания.

Фауст сложил обе руки чашей перед грудью — пальцы чуть дрожали.

— Кристалл любит всех одинаково. И мы должны научиться любить друг друга. Не за заслуги. Не за силу. Просто — потому что мы есть.

Он вскинул указательный палец вверх и замер.

— Потому что завтра нас может не стать.

Фауст опустил руку и прижал обе ладони к своему сердцу — сильно, с нажимом.

— А сегодня — мы живы.

Он раскинул руки в стороны — широко, до предела, едва удерживая равновесие на столе, но не падая.

— Мы достойны лучшего. Не потому, что мы особенные. А потому, что мы живые.

Фауст убрал руки за спину, сцепил пальцы в замок и сделал шаг по столу — доски скрипнули под башмаками.

— Я не зову вас на войну. Я зову вас не молчать.

Он освободил руки и протянул их вперёд, раскрытые ладони обращены вверх.

— Помогать. Делиться хлебом, даже если он чёрствый.

Фауст одну руку прижал к своему горлу, другую поднял к потолку.

— Шептать слово утешения, даже если сами не верите.

Он опустил обе руки, встал прямо, потом медленно стукнул себя кулаком по грудной клетке — раз, другой, третий, прямо над сердцем.

— Мы будем свободны. Не тогда, когда сломаем стены. А когда поймём: стена внутри.

Фауст развёл руки в стороны, ладони вертикально, как будто раздвигая тяжёлые невидимые створки, и замер в этой позе.

— Она рухнет. Я знаю.

Он опустил руки вдоль тела, закрыл глаза на секунду, потом открыл и тихо, почти шёпотом, но так, что слышно было каждому в тишине:

— Да будет так.

Закончив свою речь, Фауст остался стоять на столе. Башмаки замерли на досках — ни скрипа, ни шороха. В зале повисла тишина. Люди прекратили завтрак и не двигались: смотрели на него. Ложки больше не звякали о миски, тележка разносчика затихла где-то в углу.

И вдруг один из пациентов начал медленно хлопать. Ладони встретились глухо, вязко — звук получился тёплым, почти живым. За ним второй, третий — и уже весь зал гремел аплодисментами. Грубыми, сбивчивыми, похожими на камни, падающие в воду.

Стража смотрела испуганными глазами, переминаясь с ноги на ногу. Сапоги скрипели по каменному полу — но никто не решался двинуться.

Фауст улыбнулся, поклонился — так низко, что хрустнула поясница, — спрыгнул со стола и сел как ни в чём не бывало. Доска под ним жалобно скрипнула, принимая его вес обратно.

Белладонна положила обе руки на сердце и сказала:

— Какая речь… Какие слова… До слёз…

А после этих слов улыбнулась, резко выбросила руку в сторону — так, что рукав робы хлопнул по воздуху, — и продолжила:

— А вот и главная проблема…

Фауст перевёл взгляд туда, куда указала Белладонна, и увидел: в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Серафим Роше. Главкут недолго думая подошёл к ближайшему стражнику, схватил его за воротник — сукно глухо натянулось, — и толкнул в зал, выкрикнув:

— Всех по палатам!

Стражник недовольно посмотрел на него, но пошёл. А за ним — и все остальные. Подошвы зашаркали по плитам, загремели отодвигаемые скамьи.

Двое стражников подошли к столику Фауста и Белладонны. Один кашлянул в кулак и сказал негромко, почти виновато:

— Простите, но вам нужно вернуться в палаты.

Фауст встал, поправил рубаху и преклонился перед стражниками — учтиво и мягко.

— Я понимаю. Я понимаю, что вы всего лишь винтик в системе вашего главкута и вы не можете ослушаться. Ведите в палату. Но прошу: обдумайте то, что я говорил.

Белладонна улыбнулась и встала без вопросов — только скамья тихо вздохнула, отпуская её.

Через некоторое время тяжёлые двери палат за ними захлопнулись с глухим ударом, похожим на выстрел. Замки скрипнули — протяжно, с металлической слезой.

Фауст и Белладонна снова были заперты. Каждый в своей одиночной палате.

Белладонна дождалась, пока шаги стражников, только что приведших их, стихнут в коридоре. Прижавшись ухом к холодному стеклу дверного окошка, она тихо произнесла:

— Фауст... Как думаешь, сколько дней нам понадобится?

Фауст медленно подошёл к своей двери и, облокотившись на неё спиной, ответил:

— Две недели... Может, месяц, если делать всё правильно.

Белладонна глухо стукнулась лбом о стекло и с досадой протянула:

— До-о-о-о-олго... Давай быстрее... Я хочу веселья.

Фауст взглянул в своё окошко и заметил в коридоре двоих стражников. Краешек губ дрогнул в улыбке.

— Ты делай своё дело, а я — своё.

Только он замолчал, как шаги замерли прямо у камеры Белладонны. Она увидела в окошко знакомые силуэты, медленно провела языком по стеклу, оставляя влажный след, и, довольно усмехнувшись, отступила вглубь палаты.

— А вот и мои дела пожаловали...

Стражники отворили дверь и вошли, стягивая на ходу форму. Фауст отвернулся к стене, сел на пол в центре своей камеры, сложил ладони в молитвенном жесте и едва слышно зашептал, обращаясь к кристаллу.

В дальнем конце коридора, у лестницы, за тем, как стражники скрылись за дверью Белладонны, наблюдал молодой стражник. Он так сильно закусил губу, что тонкая струйка крови скользнула по подбородку и упала на каменный пол — кап. Парень опустил взгляд, носком сапога стёр алое пятно по шершавому камню, вытер губу тыльной стороной ладони и ушёл вниз.

Из палаты Белладонны всё это время доносились приглушённые смешки и мягкие, прерывистые вздохи. Фауст сидел неподвижно, но на губах его застыла спокойная улыбка, и он едва слышно прошептал в пустоту камеры:

— Уже скоро... Всё это станет нашим.

День Белладонны прошёл на удивление интересно: каждый час к ней заходил новый стражник.

Всё это время один и тот же молодой стражник появлялся в коридоре. Завидев других, он тут же разворачивался и бесшумно уходил обратно, лишь глухо ступая сапогами по каменному полу. И только к вечеру, когда последний гость покинул Белладонну, он дождался своего часа.

Быстро проскользнув по коридору, он робко постучал в дверь — раздалось три тихих, неуверенных удара. Замер. За спиной у него висела сумка.

Белладонна подошла к двери, заглянула в смотровое окошко и, узнав его, улыбнулась.

— Войди…

Молодой стражник вставил ключ в замочную скважину. С глухим щелчком замок поддался, и дверь с протяжным, печальным скрипом старых петель отворилась. Он шагнул внутрь.

Белладонна села на край кровати.

— Ну давай начнём, — произнесла она тихо.

Стражник испуганно замахал перед собой руками.

— Я… я не за этим! — голос его сорвался. — Я принёс… вот…

Он завёл руку за спину, достал сумку, протянул её Белладонне и, не оборачиваясь, выбежал вон. Дверь с тем же протяжным скрипом захлопнулась, звякнув задвижкой.

Девушка ошеломлённо посмотрела на закрытую дверь, затем развязала тесёмки сумки. Внутри лежала булка свежего хлеба с хрустящей, чуть присыпанной мукой корочкой и запечатанная сургучом бутылка тёмного вина.

Она усмехнулась, взяла бутылку.

— Милый мальчик… Хорошая цель… — голос её был спокоен и чуть тягуч, как яд, который она впрыскивает медленно, с удовольствием.

Белладонна крепко обхватила бутылку одной рукой за дно, а другой — за горлышко. Резко, с глухим хрустом надавила, и горлышко треснуло, отделившись от бутылки ровными острыми краями. Получившуюся розочку она спрятала под подушку. Остатки разбитого стекла с тихим звоном ссыпались на пол.

Она поднесла бутылку с неровным краем к губам и сделала несколько жадных глотков. Острый край порезал нижнюю губу — тонкая струйка крови смешалась с тёмным вином, потекла по подбородку. Белладонна слизнула солоновато-терпкую смесь, довольно улыбнулась и, не вытирая лица, откинулась на постель.

Глава восьмая : Два дня до веселья

На следующее утро Фауст проснулся раньше, чем за ним должна была прийти охрана. Он поправил влажные бинты на лице и, сделав больше сотни отжиманий — считая каждый резкий выдох на холодном каменном полу, — тяжело поднялся. Вспотевший, со слипшимися волосами на затылке, он сел на пол, сложил руки в молитвенном жесте и прикрыл глаза.

Из-за двери камеры Белладонны доносились металлический скрежет кроватных пружин и глухие прерывистые стоны. Вдруг в этот ритм звуков влился другой — со стороны лестницы в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, чеканные, с каждым мгновением всё ближе. Фауст поднялся и, облокотившись лбом о холодное стекло, замер.

У камеры Белладонны шаги стихли. Затем железная дверь с грохотом распахнулась — резкое движение, и она с маятниковой силой ударилась о стену. Сырая штукатурка брызнула мелкими сухими осколками на пол.

В проёме возник Серафим Роше, за ним — два стражника. Не говоря ни слова, он коротко указал рукой на кровать. Стражники рванули вперёд, сбросили одеяло и, схватив двух голых мужчин, вышвырнули их в коридор. Глухие удары тел о камень, затем чавкающие звуки дубинок по спинам и рёбрам.

Белладонна, натянув одеяло до подбородка, села на кровати:

— Что не так?..

Вместо ответа Серафим Роше размахнулся и влепил ей пощёчину. Хлопок был плотным, хлёстким — словно сломалась толстая ветка. Эхо прокатилось по сырому коридору, отразилось от сводов и ушло вниз, на первый этаж.

Не поворачиваясь к избитым стражникам, что корчились на полу, главкут громко и властно произнёс:

— Собрали вещи — и в казармы. Кабре...

Те похватали разбросанное снаряжение и зашаркали прочь.

— А этих — на завтрак сопроводите, — бросил Серафим Роше и, развернувшись, ушёл. Сапоги застучали по камням, затихая.

Один из оставшихся стражников подошёл к камере Фауста, лязгнул засовом и распахнул дверь. Второй подошёл к Белладонне. Поднял с пола её одежду, швырнул в коридор, где она глухо шлёпнулась о плиты. Затем схватил девушку за волосы — но она даже не вскрикнула — и вытолкнул следом, бросив с присвистом:

— Есчпута амаруха...

Оказавшись в зале, Белладонна и Фауст, как и вчера, заняли тот же столик. К ним, как и вчера, подошёл разносчик еды — с той же скрипучей тележкой, чьи колёса жалобно заныли на повороте. Он поставил перед ними блюдо, выглядевшее настолько неаппетитно, что даже запах, казалось, имел цвет грязной серости, и укатил к другому столику.

Фауст поднял тарелку. Тяжёлую, шершавую, с зазубренным краем. Покрутил её в пальцах, улыбнулся — той седой, холодной улыбкой — и швырнул в стену. Тарелка влетела в штукатурку с глухим, но сочным краком, рассыпавшись в дребезги, однако само блюдо — та самая серая масса — просто прилипло к стене, словно плеснутая жижа. Осколки стекла посыпались на пол с тонким, нервным звоном.

Все в зале обернулись.

Фауст не спешил. Он поднял один осколок от разбитой тарелки, покрутил его в пальцах — край блеснул. Потом медленно вдавил осколок в столешницу так, что тот встал вертикально, будто маленькое лезвие.

— Что это за неуважение? — спросил он тихо, почти ласково. И провёл пальцем по лезвию — и порезал палец. Кровь капнула на стол.

Он сделал шаг вперёд, задев край стола.

— Почему мы должны терпеть такое обращение? — его голос чуть поднялся, но не сорвался. — Почему нас, людей, кормят отбросами?

Он указал на блюдо, прилипшее к стене. Рука ушла вбок резко, как пощёчина воздуху.

— Мы — люди. Не животные. — Он постучал себя костяшками в грудь. Глухо. Раз, два, три. — И не только пациенты. И не только стражники.

Он сделал паузу. Обвёл зал взглядом. Взял со стола чью-то ложку — дешёвую, гнутую — и с силой согнул её пальцами, медленно, так что металл заныл.

— Сегодня утром, — продолжил Фауст, уже громче, — я видел, как один стражник избивает другого.

Он разжал пальцы — согнутая ложка упала на пол с жидким дзынь-в-брык.

— Одна стража — привилегированней, чем другая. Они важнее не потому, что смелее, не потому, что честнее. — Он усмехнулся одними уголками губ. — А потому что лижут.

Фауст медленно, почти танцуя, забрался на стол. Подошва скрипнула по дереву. Он развёл руки в стороны — широко, как крылья, — и его тень легла на пол, перекрыв сразу три ряда.

— Важное место главкута, — произнёс он с нажимом, чеканя каждый слог.

И вдруг — тише, доверительнее, почти шёпотом, но так, что все подались вперёд:

— Но Кристал…

Он поднял взгляд к потолку, сложил пальцы домиком, потом распустил — жест открытой ладони.

— Кристал учит нас, что все мы равны. Что каждый из нас — человек. — Он опустил руку и указал ею на одного, на другого, на третьего. — И важен.

И в этот момент — нога соскользнула? Нет, он сам шагнул вперёд по столу, оказавшись на самом краю, почти падая, но удержав равновесие. Его голос стал звонче, резче, почти колокольным:

— А значит, и тот стражник, кого били утром. И тот, кто бил. — Он перевёл дух, и в тишине стало слышно, как где-то капает вода. — И ты. И ты. И ты.

Он наклонился вперёд, почти касаясь головой низкого потолка, и закончил уже без крика — вросшим в тишину шёпотом:

— И даже главкут… только если он вспомнит, что он тоже человек.

И тогда — улыбнулся.

Не успел Фауст закончить, как в зал вбежала стража и сбила его со стола. Фауст упал на пол с глухим, мокрым ударом тела о камень. Сапоги застучали чаще — глухие, плотные бухи по рёбрам, по спине. Стражники начали его избивать.

Белладонна улыбнулась. И начала хлопать.

Сначала одиноко. Её хлопки звучали сухо, резко, как щелчки хлыста. Но через несколько ударов сердца к ней присоединились другие. Сначала робко, по одному, потом всё смелее. Хлопки накладывались друг на друга, обрастая шорохом ладоней, становясь всё громче, всё плотнее. Через минуту аплодировал уже весь зал. Пациенты. И стражники.

Фауст лежал на полу, его продолжали бить — но зал аплодировал ему. Каждый удар сапога встречал рассыпающийся в воздухе ритм ладоней.

Он нашёл в себе силы. Сквозь боль, сквозь хруст в боку и металлический привкус во рту — сел на колени. Стражники вдруг отшатнулись — так собаки отшатываются от внезапно вставшей добычи. Фауст медленно поднял руки вверх, сложил из пальцев треугольник и произнёс тихо, но так, что в наступившей тишине его услышали все:

— Кристал един. Да будет так.

В этот момент вошёл главкут. Его голос прорвал зал, как железо по стеклу:

— Введите этих бунтарей в свои палаты!

Стражники схватили Белладонну и Фауста. Под всё ещё не смолкающие хлопки — уже не ритмичные, а растерянные, разрозненные — их повели прочь.

Серафим Роше стоял посреди зала. Он видел всех. Тех, кто хлопал. Тех, кто молчал. Он резко пнул тележку с едой — та покатилась, завалилась набок и рухнула с чудовищным грохотом: железо загремело басом, разбитое стекло осыпалось тысячей тонких, истеричных нот, а металлические крышки запрыгали по полу, как шрапнель. И поверх этого — его собственный крик, уже не голос, а срыв:

— Прекратить! Прекратить! А всех, кто не прекратит — избить и по палатам!

Фауста, избитого до хрипа, забросили в палату. Стражник сплюнул на пол у его головы — тягучая слюна глухо шлёпнулась о камень — и с лязгом захлопнул тяжёлую железную дверь. Белладонна попыталась войти сама, но второй стражник грубо толкнул её в спину. Она влетела внутрь, споткнулась о порог и с глухим стуком коленей упала на пол.

Она злобно посмотрела вниз, в пыльные плиты, и уголки её губ поползли вверх — холодная, хищная улыбка. Мгновение она наслаждалась этой гримасой, глядя в пол, а затем резко подняла голову к стражнику. Улыбка исчезла. На лице уже не было злобы — только слёзы, текущие по щекам, и огромные, полные боли глаза.

— За что ты так со мной?.. — всхлипнула Белладонна.

Стражнику стало неловко. Он переступил с ноги на ногу, скрипнув сапогами, отвернулся, запер дверь и ушёл следом за вторым. Их шаги затихли на каменной лестнице.

Фауст, держась за рёбра, подошёл к своей железной двери. Прильнул к зарешечённому окошку со стеклом, проводил взглядом удаляющихся стражников и только тогда произнёс:

— Идеально… Сработано просто идеально.

Из камеры напротив, из такого же окошка, на него смотрела Белладонна. Слёзы уже высохли. Голос прозвучал приглушённо, сквозь щели между стеклом и железной рамой.

— Сколько нам ещё играть этот спектакль? Когда веселиться будем?

Фауст поднял два пальца — сбитых, в ссадинах.

— Думаю, два дня — и начнётся веселье. — Он снова перевёл взгляд на лестницу, прислушиваясь. — А сейчас, моя дорогая, тебя ждёт роль бедной влюблённой девушки.

Белладонна прижала ладони к лицу и начала мять его, словно мягкую глину — разгладила лоб, надавила на скулы, размяла щёки. Когда руки упали, выражение стало совсем другим: только глубокая печаль и влажные ресницы. Она села на край кровати, старая пружина жалобно скрипнула под ней, и она начала плакать — громко, взаправдашне, сотрясаясь всем телом.

Через минуту к её железной двери подошёл молодой стражник. Огляделся по сторонам, затем заглянул в окошко. Увидев плачущую Белладонну, он резко вставил ключ в замочную скважину — механизм щёлкнул сухо и чётко — и, распахнув дверь, вбежал внутрь. Сапоги застучали по камню. Он рухнул перед девушкой на колени, больно ударившись наколенниками о пол, и заговорил сбивчиво, часто дыша:

— Белладонна… Что случилось? Ты как?

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но на губах заиграла тёплая улыбка.

— Теперь, когда ты пришёл, мне стало лучше.

Она обняла его за шею, прижалась мокрой щекой к его щеке. Молодой стражник растерялся — руки повисли в воздухе, он не знал, куда их деть. Но Белладонна притянула его ближе, и он наконец выдохнул — шумно, с облегчением — и осторожно обнял её в ответ. На его лице сияла робкая радость. На её лице, уткнувшемся ему в плечо, снова появилась та самая ухмылка хищного зверя — и сразу же исчезла, спрятанная в чужой одежде.

Отпустив стражника, Белладонна похлопала ладонью по грубому шерстяному одеялу кровати и сказала спокойно, почти ласково:

— Садись.

Молодой стражник сел рядом. Кровать жалобно скрипнула. Белладонна положила голову ему на плечо. Он сидел как статуя — ни вздоха, ни движения, боясь спугнуть эту хрупкую тишину.

Она выдохнула, и её дыхание коснулось его шеи.

— Ты милый мальчик… Хороший… Только я не знаю, как тебя зовут. — Она медленно перевела взгляд на него, не убирая головы с плеча. — Мне даже стыдно, что не знаю… Скажешь?

Стражник боялся пошевелить даже головой. Смотрел прямо перед собой в грязную стену, выпалил, заикаясь:

— М-м-меня… з-зовут Миша… Миша Роял.

— Мишааа… — протянула Белладонна, пробуя имя на вкус.

— Миша… — повторила она, растягивая гласные. — Красивое имя.

Молодой стражник засмущался, отвернулся к двери и покраснел — так, что даже шея пошла алыми пятнами.

Белладонна положила руку ему на колено. И начала представление: её указательный и средний пальцы, словно крошечные ножки, медленно зашагали вверх по его бедру, животу, груди. На каждый шажок Миша вздрагивал, будто по коже били током. Добравшись до его лица, она нежно сжала его щёки и повернула к себе. В глазах парня читалась паника.

Белладонна приблизилась вплотную, медленно облизала его губы — а потом резко поцеловала и опрокинула на кровать.

Фауст в этот момент стоял у двери своей палаты, глядя на дверь Белладонны. Улыбнувшись, прошептал:

— Нашла себе новую игрушку. Сломаешь же — как всегда.

Развернулся, сделал пару шагов к кровати и лёг, не раздеваясь.

Через двадцать минут дверь в палату Белладонны распахнулась. Оттуда вышел счастливый Миша, тщательно закрыл дверь на ключ и убежал в сторону лестницы, гремя ботинками.

К тому моменту Фауст сидел на полу и, как всегда, молился.

В коридоре прозвучали шаги. Фауст улыбнулся, подумав, что это очередной гость к Белладонне, но на его удивление открылась дверь в его собственную палату.

В проёме стояли трое стражников и с десяток пациентов. Один из стражников поклонился и произнёс:

— Господин Фауст, расскажите нам о кристалле.

Фауст улыбнулся, встал и вышел в коридор. Медленно, не спеша, он пошёл в другой конец. Залез на подоконник. Свет мана-кристаллов за окном обводил его силуэт, но лицо оставалось в тени. Тени упали на людей, которые смотрели на него снизу вверх.

— Вы думаете, вы здесь, потому что больны? — спросил Фауст.

Тихий голос разошёлся по коридору, как круги по воде.

— Нет.

Он шагнул по подоконнику, и свет скользнул по его плечу, выхватив край одежды.

— Вас сослали сюда, потому что вы неудобны. Потому что вы задавали вопросы. Потому что вы видели то, что не должны были видеть. Потому что вы не промолчали.

Тени на лицах стали глубже.

— Протекторат не терпит тех, кто думает иначе. Тех, кто сомневается. Тех, кто помнит, что Кристал учит нас всех равными. Он прячет вас здесь — за стенами, за решётками, за молчанием, которое вам навязали.

Фауст поднял руку, и на стену упала огромная тень — тень креста.

— Здесь нет лечения. Здесь нет исцеления. Здесь — забвение. Вас спрятали от мира, потому что правда о вас разрушила бы ложь, на которой держится их власть.

Он опустил руку.

— Но вы живы. Вы здесь. Вы слышите меня. И пока вы слышите — они не победили.

Тишина. Такая плотная, что зазвенело в ушах.

— Кристал не прячет неудобных. Кристал не запирает сомневающихся. Кристал не заставляет молчать тех, кто видит правду.

Фауст сложил пальцы треугольником.

— Кристал един. Да будет так.

Коридор повторил, словно единым горлом:

— Да будет так.

А потом все присутствующие захлопали — глухо, горячо, со слезами и дрожью. Фауст стоял над ними, отбрасывая длинную тень, и улыбался.

В этот момент с лестницы раздались тяжёлые шаги. Один из стражников произнёс:

— Это люди главкута. Как договаривались.

Стражники достали дубинки, пациенты мгновенно легли на пол — тихо, без паники, будто репетировали это сотню раз.

В коридоре показался Серафим Роше со своими людьми. Он подошёл к стражникам, открыл рот, чтобы заорать про нарушение устава, но увидел пациентов, лежащих на полу, и застыл.

— Что это всё значит? — спросил он, не повышая голоса.

Один из стражников ответил ровно:

— Эти пациенты украли ключи и высвободили данного пациента, чтобы послушать его речи.

Фауст слушал эти слова и улыбался. Он спрыгнул с подоконника, мягко, как кошка, подошёл к Серафиму Роше и сказал вполголоса:

— Всё так… А ваши верные псы всё испортили.

Он вошёл в свою палату и закрыл за собой дверь. Без стука. Без звука. Просто — исчез за железом.

Серафим Роше посмотрел на это всё, помолчал и приказал:

— Всех по палатам. А этих двоих… до завтра не выпускать.

Стражники начали поднимать пациентов с пола и уводить. Серафим Роше со своими людьми развернулся и направился назад к лестнице, оставив стражников наводить порядок.

Коридор медленно пустел. Только тени метались по стенам, как живые.

Спустя десять минут в коридоре снова никого не было. Белладонна подошла к своей двери и тихо постучала костяшками — звук получился глухим. Этого хватило, чтобы привлечь Фауста. Он приподнялся на кровати, и через мгновение за его дверью послышались мягкие шаги босых ног по каменному полу.

— Теперь у нас есть последователи? — спросила Белладонна, не повышая голоса.

— Не у нас, а у меня есть последователи. А у тебя — армия, — ответил Фауст, облокотившись о дверной косяк.

Белладонна сморщила лицо, словно помяла податливую глину, и протянула с капризной интонацией:

— Ну и бяка ты… Я тоже хочу, чтобы меня носили на руках и любили…

Фауст тихо хихикнул — звук вышел сухим, почти каркающим.

— Нет, — сказал он. — Не хочешь ты любви. Ты хочешь доминировать и чтобы тебя обожали.

Белладонна засмеялась — низко и довольно, будто он подтвердил её собственную мысль.

— Хорошо же ты меня знаешь…

— А то… Столько лет убивали вместе, — ответил Фауст, чуть склонив голову.

— Скорее бы уже начать веселье… — прошептала Белладонна, и в её шёпоте слышался почти металлический отголосок нетерпения.

Фауст так же тихо, едва шевеля губами, ответил:

— Потерпи… Чувствую я, что понадобится немного больше времени из-за этого Серафима Роше.

Белладонна выдохнула — резко, сквозь сжатые зубы — и уже собиралась ответить, но в дальнем конце коридора зазвучали шаги. Тяжёлые. Ритмичные. Сапоги по камню. Она поднесла ладони к лицу и начала медленно мять его — щёки, подбородок, лоб — будто разминала сырую глину, меняя выражение за секунду. А затем, уже с идеально мягкой улыбкой, сказала:

— Кажется, ко мне гости.

Через десять секунд к двери Белладонны подошли трое стражников. Металлический лязг дверной ручки, скрип петель — и они вошли внутрь.

Глава девятая : Дети кристалла

— Доброе утро, господин Фауст и госпожа Белладонна, — произнёс проходящий мимо их столика стражник.

Следом за ним подошёл пациент. Он поклонился и поцеловал руку Фаусту. Затем приблизился другой стражник, передал Белладонне цветок и, поцеловав её руку, удалился. Это продолжалось около двадцати минут. Почти все пациенты и охранники подошли поприветствовать Белладонну и Фауста. Те стражники, что не подошли, стояли отдельной группой и молча наблюдали, переглядываясь. Пациенты, которые не присоединились, сидели за отдельным столиком — их было не больше пятнадцати.

Вдруг из кухни выехал разносчик еды со своей слегка помятой и скрипучей тележкой. Он начал развозить еду не как обычно — по порядку, от первого столика к последнему, — а сперва подкатил к столику Фауста и Белладонны. Поставив перед ними отдельный поднос, он открыл его и произнёс:

— Это вам от шеф-повара.

После чего принялся развозить еду по остальным столикам в обычном порядке.

На подносе вместо привычной серой массы непонятного происхождения лежала свежезапечённая крылатая дичь из подземелья. Фауст обвёл взглядом зал и увидел, что у остальных всё та же серая масса. Он стукнул кулаком по столу и произнёс:

— Что же это такое?.. Почему мы с Белладонной удостоены такого замечательного блюда, в то время как обычный народ вынужден есть эту омерзительную массу?

Он оторвал кусок мяса от дичи, встал и подошёл к ближайшему столику. Положив кусок в тарелку с серой массой, продолжил:

— Вы все достойны этого замечательного блюда. Подходите ко мне по очереди — я поделюсь с вами.

Говоря это, он медленно направился обратно к своему столику и, встав рядом с ним, закончил речь:

— Прошу, подходите.

После этих слов все разом поднялись с мест и выстроились в очередь к Фаусту за мясом.

Белладонна огляделась и нашла Мишу. Он стоял между очередью к Фаусту и теми, кто решил быть на стороне отвергнувших их. Просто переступал с ноги на ногу, опустив глаза. Белладонна замахала рукой и звонко крикнула:

— Миша... Я тут. Иди ко мне, мой мальчик.

Миша поднял взгляд, робко улыбнулся и пошёл к ней.

Белладонна похлопала ладонью по месту рядом с собой, приглашая сесть, и сказала:

— Садись, мой хороший. Мой мальчик.

Миша сел рядом. Белладонна обняла его, с влажным шорохом лизнула прямо в ухо и прошептала, растягивая последний звук в тёплое, щекочущее «ю»:

— Я скуча...ююю...

Миша чуть вздрогнул от неожиданности, но ответил, заикаясь:

— Я..я.. т.тт.. тоже.

Белладонна оторвала пальцами длинное волокнистое мясо от дичи, протянула к его губам и сказала певуче:

— Скажи «ааам». Открывай ротик...

Миша засмущался, но послушно приоткрыл рот. Белладонна аккуратно положила кусочек на язык. Миша прожевал, сглотнул — и сразу ощутил на себе колючие, завистливые взгляды со стороны очереди. Каждый стражник, стиснув зубы до лёгкого скрежета, смотрел на происходящее.

Белладонна заметила это, неторливо произнесла, растягивая слова в улыбке:

— Мальчики... Его трогать нельзя. Он — мой хороший мальчик.

И улыбнулась открыто, ярко.

Стражники выдохнули одновременно, как по команде, и произнесли в один голос:

— Мы вас поняли, госпожа Белладонна.

Она повернулась к Мише, сняла с него шлем — тот выдохнул свободу — и запустила пальцы в его волосы. Начала перебирать, чуть ерошить и теребить пряди, приговаривая:

— Кто у нас хороший...

Миша, смущаясь, но уже теплее, ответил:

— Я хороший...

Белладонна радостно оторвала ещё один кусок дичи, протянула к его рту. Миша на этот раз взял губами мясо без стеснения, прожевал. Белладонна оставила руку висеть в воздухе — пальцы блестели от жира и сока.

Миша перевёл взгляд с её руки на лицо Белладонны. Она кивнула и улыбнулась.

Миша несмело провёл языком по её пальцам.

— Хороший мой... — выдохнула она.

Миша начал облизывать пальцы старательно, снимая остатки дичи, причмокивая. Но тут вбежал Серафим Роше — с криком, который резанул по ушам как лезвие.

— Что опять тут происходит?

Он обвёл зал. Одни стражники стояли в очереди, другие просто толпились у стен. И его сорвало на истеричный, ломкий крик:

— Вы совсем чуги? Вы забыли, что вы — стража, а они — пациенты?

Он ткнул пальцем в стражников, что стояли отдельно, и приказал с хрипотцой:

— Разгоните уже эту очередь… Кабре!

Сапоги резко залязгали по каменному полу. Стражники рванули с мест — засвистели дубинки, послышались глухие шлепки ударов. Заверещали пациенты, закричали и сами стражники из очереди — ведь их избивали наравне со всеми. Миша в этот момент упал под стол, обхватил голову руками и просто ждал, пока всё закончится.

Из-за спины Серафима Роше в зал вошли новые стражники — доспехи сухо лязгнули. Серафим приказал, даже не повышая голоса:

— Этих двух — в их палаты. И охраняйте. Чтобы к ним никто сегодня не пришёл.

— Будет исполнено! — крикнули стражники и побежали к Белладонне и Фаусту.

Весь день камеры охраняли и никого не пускали. Серафим Роше собрал всех стражников, что были в очереди, и отчитывал их — угрожал уволить, и голос его звучал сухо, как треск половиц под сапогами.

— Слушай, а чем эти двое так опасны, что нас с выходных вытащили охранять? — спросил один из охранников, привалившись плечом к косяку двери Белладонны.

— Ты серьёзно? Они с момента приезда устроили тут такой балаган... Эта баба спит со всеми подряд, а второй... Второй — это...

Первый заметил, что напарник запнулся и уставился в одну точку, и переспросил:

— Так кто второй?

— Помнишь, на Пограничных землях бушевала болезнь? Тогда какой-то епископ ещё лекарство нашёл? — ответил второй, понизив голос.

— Ну? Да я ему по гроб жизни обязан! Он спас моих девочек от этой ужасной заразы. А что? — насторожился первый.

— А то, что этот тип с повязками на голове — и есть тот самый епископ... Господин Фауст де Лакруа Ренье, — тихо сказал второй.

— Погоди... Но он же герой! Что он делает тут? — Первый невольно выпрямился.

— Честно говоря, я не знаю. Знаю только, что его отлучили от церкви, лишили чина епископа и объявили еретиком... — Не успел второй договорить, как первый его перебил.

— Не чин, а сан! Лишили сана, так будет правильнее...

— Кхм-кхмм... — выразительно кашлянул второй в кулак. — Это не важно. — Продолжил он.

— Прости... привычка... сестра просто живёт этой верой. — Ответил первый стражник.

Второй прокашлялся и продолжил:

— Хорошо, спасибо, я запомню. Так вот, потом этот епископ... бывший епископ, — поправил сам себя стражник. — Стал искателем и вместе со своим отрядом они убивали людей в подземелье.

— Неужели Чёрный? — выдохнул первый.

— Ага... Видимо, сюда отправили перевоспитывать, а он начал перевоспитывать местных...

БУМ.

Дверь со стороны Белладонны сотрясла тяжёлая, глухая ударная волна — словно кто-то саданул в неё плашмя ладонью. Первый стражник отпрыгнул, глухо стукнувшись спиной о стену, и на автомате выдернул дубинку из-за пояса.

Белладонна смотрела на них через зарешечённое окошко, прижавшись носом к стеклу.

— Нас обсуждали? — спросила она почти ласково.

— Не твоё дело, амаруха, — рубанул второй.

Белладонна сделала огромные печальные глаза, пустила одинокую слезу — та сползла по щеке на стекло — опустила голову, но тут же улыбнулась уголком губ и заговорила, чуть мурлыча:

— Зачем так грубо... Такой красивый парень — и вдруг злюка...

Первый стражник убрал дубинку в петлю и повернулся к напарнику:

— Правда, Мик, зачем так грубо-то?

— Оноф... ты сейчас серьёзно? Я же об этом и говорил, — второй устало потёр переносицу.

— Мальчики, а у меня идея! — перебила Белладонна, снова прилипнув к стеклу. — Давайте не будем ругаться и вы зайдёте ко мне в гости. Как вам?

Стражники не успели ответить. По каменным ступеням загрохотали тяжёлые шаги — двое других поднялись снизу и направились к ним. Один из новеньких лениво махнул рукой:

— Смена пришла. Можете отдыхать.

Оноф и Мик пожали руки пришедшим стражникам, развернулись и зашагали к лестнице, а новые заняли их места, привычно опершись на стены.

Фауст бесшумно подошёл к двери — повязки на голове чуть колыхнулись — и, облокотившись о раму окошка, заглянул в стекло. Спросил негромко:

— Когда завтрак?

Один из новых стражников хохотнул — глухо, басовито — и ответил:

— Сегодня без завтрака. Приказ Серафима Роше.

— Ясно, — ответил Фауст. Он опустился на каменный пол, скрестил ноги и сложил руки в молитвенном жесте.

Белладонна провела пальцами по окошку и пропела:

— А вы, мальчики... в гости хотите?

Стражник резко ударил дубинкой по косяку — сухой, хлёсткий удар. Грубо бросил:

— Отошла к кровати и села, рот закрыла.

Белладонна поджала губы, на цыпочках отошла к железной койке и села, обхватив плечи руками. Рот закрыла.

Около часа ничего не происходило, как вдруг с лестницы послышались шаги. Поднялся стражник. В руках он держал деревянный поднос с двумя тарелками — керамика тихо звякнула при каждом шаге.

Он приблизился к палатам. Один из стражников, стоявших у двери, шагнул ему навстречу, вытянул руку и сказал:

— Стоять. Кто и зачем пришёл?

Стражник с подносом остановился.

— А-а... Я Макс... принёс им завтрак.

— Я вижу, что принёс завтрак. Зачем? Приказ Серафима Роше был — не кормить их сегодня, — сказал стражник.

— Э-эм... Как вам сказать-то... Вы знаете, кто эти двое? — ответил Макс.

— И кто же эти двое? Просвети меня, — ответил стражник.

— Ну... это... Мужчину зовут Фауст... — начал Макс, но стражник перебил:

— Я знаю, что это Фауст. Я слышал, как к нему обращались «господин Фауст». И что с этого?

— Ясно... Его полностью зовут Фауст де Лакруа Ренье. А девушку — Белладонна Лайфстоун, — ответил Макс.

— Пу... пу... пу... — протянул стражник. — Лакруа... Лайфстоун... Это те самые семьи? — продолжил он.

— Ага... — выдохнул Макс. — И вы же не хотите, чтобы эти семьи с нами что-то сделали? Позвольте покормить их.

Стражники переглянулись и кивнули друг другу.

— Проходи, но не долго, — сказал второй стражник.

Макс сначала зашёл к Фаусту. Поклонившись, он протянул тарелку, но Фауст сидел на полу, сложив руки треугольником, и прошептал:

— Поставь рядом, пожалуйста. Я закончу молитву о каждой душе в этом проклятом месте и поем. Спасибо.

Как только Макс наклонился поставить тарелку рядом, Фауст прошептал:

— Красный.

Макс кивнул, поставил тарелку — она глухо стукнула о пол — и вышел из палаты.

Как только он вошёл к Белладонне, девушка прыгнула к нему, взяла тарелку и начала кружиться, держа её в руках — керамика не звенела, прижатая к груди. После она поставила тарелку на кровать и обняла Макса. Стражник увидел, как она что-то шептала ему на ухо, и ударил дубинкой по стене — глухой удар разнёсся по помещению.

— Хорошо... — сказал Макс и, развернувшись, вышел из палаты.

— Что она сказала? — спросил стражник, закрывая дверь.

— Она... — Макс отвёл взгляд. — Она просила сказать стражникам внизу, что сегодня не принимает.

— Вот же амаруха... — произнёс стражник.

После чего Макс ушёл в сторону лестницы. Шаги его затихли, гулко стуча по ступеням.

Через несколько часов с лестницы раздались тяжёлые шаги — вышел стражник, за ним второй.

Один из тех, кто охранял дверь, тихо произнёс, почти не разжимая губ:

— Смотри... Сменщики?

Второй повернул голову, и металл пряжки дёрнулся в тишине. Он глянул на часы и ответил:

— Не должны... Будь начеку.

— Ага... — хмыкнул первый, но дубинку перехватил крепче.

Стражники с лестницы приблизились. Каблуки цокали по каменным ступеням, пока они не поравнялись с дверью. Один из пришедших сказал, чуть наклонив голову:

— Мы пришли послушать господина Фауста.

Стража у двери переглянулась. Кожа на древках дубинок скрежетнула.

— Не положено. Проваливайте, пока целы.

— Мы не уйдём. Сегодня за завтраком не было речей. Мы пришли послушать.

— Нет. Уходите. — Стражники вскинули дубинки, направив их в сторону пришедших.

В этот момент с лестницы снова донеслись шаги — мягче, тяжелее, торопливее. Сначала поднялся пациент в серой робе, за ним второй, следом — повар в заляпанном фартуке, а замыкал их стражник с перекошенным воротом, будто одевался на ходу. Они подошли плотной группой и почти в голос произнесли:

— Мы к господину Фаусту.

Стража не опустила дубинок, только повысила голос:

— Нельзя. Не положено. Приказ Серафима Роше.

— Его приказы ничего не значат, — бросил кто-то из толпы.

С лестницы продолжали подниматься. Пациенты в рваных рубахах, стражники, работники кухни, даже уборщик со шваброй в руке — все они приходили послушать речи Фауста. Воздух наполнился требовательными криками: «Выпустите Фауста!», «Пусть прочтёт проповедь!», «Слово!»

Крики длились около часа. Гулко перекатывались под сводами.

И вдруг — за дверью Фауста раздались шаги.

Босые.

Влажная ступня по камню — шарк-шарк... шарк-шарк...

Звук приблизился к двери, и следом — с грохотом — ладонь упала на металл, как мешок с песком о камень.

Всё затихло.

Стражники у двери медленно повернули головы, не опуская дубинок.

— Я слышу вас, дети кристалла, — произнёс Фауст из-за двери. Голос низкий, бархатисто-каменный.

Все, кто пришёл, мгновенно упали на колени. Головы вниз, руки вытянуты вперёд, сложены треугольником.

— Я слышу ваши голоса. Вы пришли за словом. И слово это — Жаль.

Фауст сделал паузу — такую долгую, что зазвенело в ушах.

— Когда придёт красное время, вы услышите это слово. Вы трижды примете его в своё сердце. И подарите свою жалость тем, кто не принял Кристалл. Кто не принял красное в своё сердце.

Он ударил второй рукой по двери — глухой тяжёлый звон, словно булыжник упал на медь. Двое стражников вздрогнули, один перехватил дубинку, но Фауст продолжал, и голос его набирал силу:

— Жаль, что этот день придёт.

Жаль, что не все приняли красное.

Жаль, что они не видят истины.

Несите моё слово, все, кто принял Кристалл. Расскажите им о жалости к тем, кто не принял.

Три «Жаль». Красный цвет — в красный день.

Долгая тишина. Потом короткий выдох из-за двери.

— Да будет так.

И толпа в унисон, десятком глоток, единым камнепадом:

— Да будет так.

Они поднялись — синхронно, будто один человек. Развернулись и потекли к лестнице, бурно переговариваясь, повторяя слова Фауста. Их голоса уходили вниз, в каменное нутро.

Стражники у двери опустили дубинки. Переглянулись. По лбу одного потекла капля — он стёр её тыльной стороной ладони.

Сквозь ещё не рассеявшуюся толпу прошли двое новых стражников. Подошли, остановились ровно напротив уставших.

— Мы пришли вас заменить, — сказал старший из новеньких. Помолчал, оглядел лица. — И... что вообще тут произошло?

Те рассказали — коротко, глухо, опустив глаза.

— Да будет так... — протянул новенький, покрутив слова. — Красный... Жаль три раза... Ясно. Ладно.

Он протянул руку.

— Вы свободны. Можете отдыхать. Дальше мы сами.

Стражники пожали руки. Кожаные перчатки скрипнули. Первая смена развернулась и ушла вниз по лестнице, оставив сменщиков одних у тяжёлой металлической двери в палаты.

Первая смена не торопясь двинулась к лестнице. Стук сапог по камню — глухой, усталый — затихал внизу, но вскоре сменился тихими голосами.

— Что со всеми этими людьми? — спросил первый.

— Не знаю... — протянул второй.

— Фауст де Лакруа Ренье... — проговорил первый и, сделав паузу, продолжил: — Он что, святой? Почему они к нему так относятся?

Второй почесал затылок и ответил:

— Не знаю, но не хочу я находиться тут в этот красный день.

— А что это за день? Церковный праздник? — спросил первый и посмотрел на второго.

— Не смотри на меня, я не в курсе. Я не верующий. Спроси у Онофа — может, знает, — ответил второй.

— Не знаю, как ты, а я возьму больничный, — произнёс первый и засмеялся.

— Хорошая идея... я, наверное, тоже, — ответил второй.

В этот момент — у палат.

— Ма-а-альчики... Вы пришли ко мне? — прошептала Белладонна из-за двери.

Стражники переглянулись и, широко улыбнувшись, один из них произнёс:

— Кохте этого есчпута Роше...

Второй, открывая дверь в палату Белладонны, ответил:

— Я жить хочу...

Первый засмеялся и вошёл в палату. Второй зашёл следом.

Глава десятая : Красный день — Часть первая

— Скучно…

Зевок глухо отскочил от каменных стен коридора. Первый стражник потянулся так, что хрустнули позвонки. Не то чтобы ему действительно хотелось спать или было тоскливо — просто с момента смены караула не случилось ровным счётом ничего. К двери Белладонны никто не пришёл за всю ночь, у палаты Фауста больше не толпились желающие послушать его проповеди.

— Гканго… Когда уже завтрак? — прошептал второй стражник, прислонившись плечом к холодной каменной стене.

— Скоро… скоро… И завтрак, и красный день, — так же тихо отозвался первый.

— Красный день? Это ещё что такое?

— Не бери в голову. Просто религиозный праздник. — Первый стражник улыбнулся уголком губ.

— М-м-м… хорошо… ясно… — Второй даже не поднял век.

Так прошёл ещё час. Тишину разрезали только шаги по каменному полу — к ним приблизился третий стражник. Подошвы его сапог глухо и ровно стучали по камню. На левом запястье тускло поблёскивала алая ленточка. Он остановился и негромко произнёс:

— Доброе утро.

С этими словами он протянул точно такую же ленточку первому — тонкую полоску ткани, пахнущую ладаном.

— Доброе… и спасибо, — ответил тот, обматывая ленту вокруг руки. Материал мягко скользнул по коже.

— Это какой-то церковный обычай? — спросил второй, приоткрыв один глаз.

Пришедший посмотрел на него с выражением усталого терпения.

— Да. Так и есть.

Затем он перевёл взгляд на дверь Белладонны, потом на дверь Фауста и добавил:

— Сегодня им разрешили присутствовать на завтраке. Серафим Роше хочет что-то сказать.

Первый и второй синхронно кивнули. Лязгнули металлические засовы. Щеколды нехотя отпустили двери.

В палате Белладонны что-то глухо упало — подушка, брошенная на кровать. Она развернулась, отряхнула робу и улыбнулась:

— Я готова.

Фауст поднялся с каменного пола, отряхнул колени и молча кивнул стражникам с красными лентами.

Стражники повели их вниз по каменной лестнице. Шаги гулко разносились под высокими сводами.

Фауст и Белладонна заняли те же места, что и всегда, где обычно завтракали.

К Белладонне тут же подошёл Миша. Опустился на колени — ткань штанов глухо скрипнула по камню — и положил голову ей на колени. Белладонна провела пальцами по его волосам — медленно, с ласковой тяжестью, — а потом легонько шлёпнула по месту рядом с собой. Миша понял, поднялся и сел на скамью, прижимаясь плечом к её руке.

К Фаусту тем временем выстроилась очередь. Люди с красными повязками на запястьях подходили один за другим, целовали его руку и шептали слова приветствия — их голоса сливались в единый тихий шум, похожий на шорох сухих листьев.

К Белладонне неслышно приблизился стражник. В руках он держал небольшую коробочку, перевязанную алой лентой — бант получился пышным, почти церемониальным.

— Как вы просили, — сказал он, вручая подарок с лёгким поклоном.

Белладонна радостно вскинула брови, взяла коробку обеими руками и тут же повернулась к Мише.

— Это тебе, — сказала она и вложила коробку в его ладони.

Миша робко принял подарок. Пальцы чуть дрожали, когда он развязывал ленту. Белладонна ловко подхватила освободившийся бант, и пока Миша разглядывал коробку, она уже аккуратно обматывала алой лентой его запястье — края легли ровно, один на другой.

Миша поднял глаза и улыбнулся — неуверенно, но искренне.

— Можно открыть? — спросил он тихо.

— Конечно, — ответила Белладонна, и голос её звенел как натянутая струна.

Миша с улыбкой приподнял крышку и замер.

Несколько секунд он просто смотрел внутрь коробки, не двигаясь, даже дыша через раз. Потом медленно поднял взгляд на Белладонну и произнёс:

— Это… это ошейник? Собачий?

Белладонна радостно кивнула, её глаза сияли:

— Да, да, да! Тебе нравится?

Миша всё ещё не понимал:

— Но почему ошейник? Почему именно собачий?

Лицо Белладонны дрогнуло. Уголки губ поползли вниз, на глазах выступили слёзы — настоящие, живые, тяжёлые. Одна скатилась по щеке, повисла на подбородке и упала на платье, оставив тёмное пятнышко.

— Тебе не нравится? — спросила она шёпотом.

Миша поставил коробку на стол — дерево глухо приняло её вес — и взял Белладонну за руку. Его пальцы нервно сжались.

— Нравится… Я просто не понимаю…

Белладонна всхлипнула, не вытирая слёз:

— Это же подарок от всего сердца. Не важно что, а важно — от кого и кому.

Миша перевёл взгляд на ошейник. Тёмная кожа с медными заклёпками тускло блестела в свете утреннего солнца, падавшего из высоких окон зала.

— Верно… — сказал он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Важен сам жест… а не подарок.

Он снова посмотрел на Белладонну — в её мокрые, но уже начинающие улыбаться глаза.

— Госпожа… вы наденете его на меня?

Белладонна улыбнулась сквозь слёзы, быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони и взяла ошейник. Кожа тихо скрипнула у неё в пальцах.

— Конечно, — сказала она.

И очень нежно, почти бережно, застегнула ошейник на шее Миши. Пряжка щёлкнула — коротко и отчётливо. После она обняла его так крепко, что он выдохнул в её плечо.

— Хороший мой… мальчик, — прошептала она.

Миша улыбался от того, что он единственный, кому Белладонна подарила такой подарок.

Вдруг в зал вошёл Серафим Роше. Он прошёл в центр — каждый его шаг отдавался глухим, гулким эхом от каменного пола. Он остановился, оглядел зал. Взгляд его упал на красные ленты у большинства людей. Те, у кого их не было, сидели отдельно — их было меньшинство.

— Кабре… Что здесь происходит? — возмутился он.

Он подошёл к одному из стражников, сорвал ленту, бросил её на пол и наступил ногой. Ткань бесшумно примялась под подошвой.

— Ты кохте стражник или кто? Что ты нацепил на себя?

После того как Серафим Роше наступил на ленту, Фауст прокашлялся. Звук сухо прорезал тишину. Все в зале замолчали. Фауст встал со своего места, подошёл к Серафиму Роше и произнёс:

— Как ЖАЛЬ, что вы, господин главкут, не понимаете, что значат эти ленты для нас.

Сказав это, Фауст сел на корточки, поднял голову и продолжил:

— Позволите?

Серафим Роше убрал ногу, смачно плюнул на ленту и отошёл в сторону. Плевок шлёпнулся по ткани. Фауст поднял ленту, встал, повернулся к стражнику и протянул её:

— Не переживай, сын кристалла. Кристаллу всё равно, в каком виде твоя лента. Главное — что она у тебя есть.

Стражник взял ленту и, не думая, намотал её на запястье, а затем поклонился Фаусту, произнеся:

— Спасибо вам.

Фауст кивнул стражнику, развернулся к Серафиму Роше:

— А вы, господин… Как вы смеете плевать на веру этого стражника? Он такой же человек, как и вы. Он верит в то, во что хочет, — как и вы.

Фауст посмотрел на Белладонну. Та сидела неподвижно, но в глазах у неё блеснуло что-то тёплое. Фауст медленно провёл ладонью по лицу, словно прогоняя усталость, шагнул вперёд, развернулся к залу и продолжил уже громче, обращаясь ко всем:

— ЖАЛЬ, что Векса нет с нами.

Он сделал паузу и коротко, почти незаметно коснулся пальцами своей груди — там, где у некоторых висели ленты.

— Он был замечательным человеком и верным другом.

Фауст поднял руку и медленно, как бы показывая невидимую линию, провёл ею от одного плеча к другому.

— Он вёл нас за собой. И был готов ради нас убить любого.

Он опустил руку и посмотрел прямо на Серафима Роше.

— И, к сожалению, вы с ним не встретились. Он умер, не выдержав суда.

Фауст медленно сжал пальцы в кулак, а затем так же медленно разжал.

— Умер от рук тех, кто называет себя законом. Кто бросает таких, как мы, сюда, чтобы сломать нас. Убить нас нельзя… — он развёл руки в стороны, — а вот спрятать от мира — пожалуйста.

Белладонна улыбнулась, а Фауст сложил пальцы треугольником и поднял их вверх:

— Векс… мы с Белладонной помним тебя и скучаем...

Не успел Фауст договорить, как Серафим Роше перебил его:

— Векс… Векс… Векс… Этот отброс сдох в камере. Он убил себя, потому что не выдержал того, что натворил…

Вдруг мимо лица Серафима Роше, со свистом рассекая воздух, пролетела кружка. Она глухо грохнулась о стену у него за спиной и разбилась. Он обернулся и увидел Белладонну. Она стояла, и по её щекам текли слёзы.

— Не смей… — голос её дрожал. — Не смей так говорить, чуги…

Миша мгновенно подорвался с места, обнял её, прижимая к себе, утешая. Серафим ощутил, как все с красными лентами смотрят на него — в каждом взгляде была жажда крови.

Фауст медленно выдохнул, развёл руки в стороны и тихо, почти ласково произнёс:

— Как же мне… ЖАЛЬ.

И в тишине зала за спиной Серафима Роше донёсся мокрый, влажный хруст, следом — хлюпающий, чавкающий звук, а потом что-то тяжёлое с глухим ударом упало на пол.

Серафим Роше медленно обернулся — и увидел: на каменном полу распласталось тело хорошо знакомого ему стражника Мика. Над ним, сжимая окровавленный нож, стоял Оноф. На шее Онофа алым пятном горел красный шарф.

— Что происходит? — спросил Серафим, и голос его дрогнул, сломавшись на последнем слоге.

В тот же миг все, у кого были красные ленты, поднялись с мест. Бесшумно, будто в забытьи, они двинулись к тем, у кого лент не было. И начали нападать. Стражники без повязок бросились отбиваться — лязгнул металл, посыпались удары. Пациенты же, не способные ни к чему, кроме крика и молитв, только шарахались по углам или бежали прочь.

Серафим Роше резко обернулся к Фаусту и закричал, уже не сдерживая хриплой ярости:

— Кабре… Что ты сделал с моими людьми?

В разгар его крика один из стражников рванул к Фаусту. Пробегая мимо Белладонны, он вдруг захрипел, схватился за живот и рухнул на пол. Из живота торчала розочка. Стражник дёргался, хватал ртом воздух, по полу растекалась тёмная лужа.

Белладонна смотрела на него холодным и презрительным взглядом. А затем снова повернулась к Мише, продолжая гладить его по голове и улыбаться, будто ничего не произошло.

— Миша, мальчик мой, — произнесла она мягко, — добей его. Ради меня.

Миша кивнул. Поднялся. Подошёл к стражнику на полу. Не сказал ни слова. Начал бить ногой по лицу — глухие, чавкающие удары, каждый тяжелее и злее предыдущего. Миша бил до тех пор, пока тело под ним не замерло окончательно. Только тогда он повернулся к Белладонне и, широко улыбнувшись, спросил:

— Я хороший мальчик?

Белладонна хлопнула ладонями по коленям, приглашая сесть, и ответила с тёплой, почти материнской нежностью:

— Конечно.

Те из красных повязок, кто видел всё, что сделал Миша, отреагировали по-разному. Пара человек похлопала — глухой, мокрый звук ладони о ладонь. Ещё несколько отвернулись, тихо выругавшись сквозь зубы: не в силах смотреть на Мишино счастье, забрызганное чужой кровью.

Серафим Роше смотрел, как стражник, ещё недавно боявшийся даже бить пациентов дубинкой, только что раздавил голову сослуживца подошвой сапога. Хруст костей, влажный чавкающий треск — и тишина. У Серафима задрожали руки — мелкой, противной дрожью, желудок сжался, и его вырвало желчью на пол. Впервые он не кричал. Глаза заметались по залу в поисках союзников, но вокруг — только красные повязки. Он попятился, скользя подошвами по чему-то липкому, и тут же упёрся спиной в грудь одного из пациентов. Тот уже приставил нож к его горлу — холодное, острое прикосновение к вспотевшей коже — и хотел было произнести слова радости от убийства главкута, но Фауст протянул к нему раскрытые ладони:

— Не надо. Я сам.

Стражник замер. Лезвие задержалось на секунду у кадыка Серафима, затем ушло в сторону.

Фауст медленно перевёл взгляд на Серафима и произнёс почти ласково, с тихим скрежетом в голосе:

— Давай поиграем, господин главкут. В прятки.

Серафим Роше закричал — не просто громко, а панически, надрывно, так, что горло обожгло ледяным спазмом. Развернувшись, он побежал прочь из зала, где из живых остались только люди с красными лентами, а на полу повсюду лежали тела без лент. Каждый в зале слышал слова Фауста и не трогал главкута — только провожал его взглядом и улыбался. Эти улыбки Серафим чувствовал спиной, и от них внутри всё переворачивалось.

Выбежав из кровавого зала, он первым делом бросился к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание рвалось хрипами. Весь коридор оказался забрызган кровью, вдоль стен валялись тела охранников и пациентов, что не приняли сторону Фауста. Ступни скользили по мокрому полу, и каждый шаг давался с ужасом — что сейчас поскользнётся и упадёт прямо в эту красную жижу. У самых стен стояли красные ленты и провожали бегущего в панике Серафима Роше. На их лицах застыла одна и та же эмоция — они все улыбались. Следом за ним спокойным, мерным шагом вышел Фауст. Все красные ленты тут же опустились на колени и склонили головы.

Серафим Роше добежал до главного входа, но там, как и везде, всё было в крови и завалено телами. «Нет, нет, нет», — пронеслось в голове. Красные ленты перегородили единственный выход из «Забытого сада». Взгляд скользнул к окнам — но на них совсем недавно, за пять дней до приезда Фауста и Белладонны, установили решётки. Серафим Роше оглядел ресепшн и с ужасом понял, что ему не выбраться. Лоб покрылся липким потом, руки мелко дрожали. Он обернулся: Фауст не торопился, а проходя мимо каждого, кто преклонил колено, протягивал ему свою руку для поцелуя. Его спокойствие было страшнее любого крика.

Серафим Роше посмотрел на дверь с треугольником и прошептал пересохшими губами:

— Точно…

После этих слов он рванул к ней, вставил в щель свою мана-пластину дрожащими пальцами. Разомкнутый треугольник на двери начал медленно вращаться, пока не соединился так, чтобы треугольник смотрел вниз. Дверь начала плавно подниматься вверх, и Серафим Роше, поскользнувшись в луже крови, с глухим шлепком упал на пол и на четвереньках, обдирая ладони, пополз в помещение за этой дверью. Он почти плакал, но слёз уже не было — только сухие, рваные всхлипы.

Фауст заметил, как Серафим открывает дверь, улыбнулся и негромко произнёс:

— Простите меня, дети кристалла, но я должен уйти.

Все красные ленты ответили в один голос:

— Конечно, господин.

Фауст кивнул и быстрым, решительным шагом направился к двери. Серафим прополз под дверью, с обратной стороны судорожно нажал кнопку, чтобы закрыть её, и тут же, не чувствуя ног, побежал в глубь. Комната была небольшой, а в самой комнате — только лестница, ведущая куда-то вниз, в темноту, которая сейчас казалась единственным спасением. Но Фауст успел проползти под дверью до того, как она закрылась, и теперь таким же неторопливым, жутким шагом начал спускаться следом за Серафимом Роше. С каждой ступенькой страх сжимал грудь всё сильнее.

Лестница уходила глубоко вниз, под «Забытый сад». Здесь царила плотная, давящая темнота, и лишь встроенные в каменные ступени мана-кристаллы разгоняли мрак — их тусклый, голубоватый свет ложился на шершавый, сухой камень с логотипом «Каркас Монументум» бледными бликами. В самом низу, далеко внизу, сияло ровное белое свечение. В этом свете на миг мелькнула тень — Серафим Роше, убегающий куда-то в глубь подземелья.

— Господин Главкут… Я иду за вами. Вы спрятались? — голос Фауста глухо ударился о своды и рассыпался эхом между сухих каменных стен.

С каждым шагом он начал отсчитывать, и с каждым числом рождалась странная, рваная считалка:

Десять — Десять теней пляшут в ряд — шаг.

Девять — Девять скрыли всё подряд — шаг.

Восемь — Восемь камней — восемь стен — шаг.

Семь — Семь шагов до смены тем — шаг.

Шесть — Шесть — и дверь скрипит в тиши — шаг.

Пять — Пять — и свет с другой души — шаг.

Четыре — Четыре шага — тьма у ног — шаг.

Три — Три — и кончился порог — шаг.

Два — Два толчка в пустую плоть — шаг.

Один — Один — я здесь. Лови, Господь — шаг.

Ноль — Ноль — Я иду искать…

Он досчитал и вошёл в яркий белый свет. Беззвучно. Совсем беззвучно — звук шагов умер, как только свет сомкнулся над ним.

Глава одиннадцатая : Красный день — Часть вторая

Фауст оказался в небольшом помещении с белыми стенами, на которых соседствовали два логотипа: «Каркас Моментум» и «Прелюдия к рассвету». В комнате не было ничего, кроме металлической двери и кровавых следов, уводящих за неё. Пол под ногами глухо отозвался на каждый шаг — каменные плиты казались липкими, хотя на вид оставались чистыми.

Фауст подошёл к двери, взялся за холодную ручку и потянул на себя. Металл издал короткий, сухой щелчок — и дверь подалась без малейшего сопротивления, будто её и не запирали. Петли не скрипнули: лишь мягкий, маслянистый вздох уплотнителей.

Войдя внутрь, Фауст не поверил своим глазам. Вдоль стен мерцали высокие колбы — внутри каждой, в мутноватой жидкости, плавали существа. Их освещали мана-лампы под потолком: ровный, голубоватый свет не давал теней, заставляя стекло колб отливать тусклой радугой.

В центре комнаты стояли три операционных стола. На первом — рассечённое тело с неестественно вывернутыми конечностями, зафиксированными металлическими скобами. На втором — обнажённый скелет, чья плоть была аккуратно снята и лежала рядом на отдельном подносе. На третьем столе, под одинокой мана-лампой, лежал пациент в серой робе. Грудная клетка была вскрыта, роба пропиталась кровью и прилипла к телу. Глаза открыты и смотрят в потолок без всякого движения.

В дальнем углу помещения виднелась комната со стеклянными стенами и дверью из матового стекла. Стеклянные стены были закрыты жалюзи, так что сквозь них не было видно ничего, кроме мерного голубого света от мана-лампы, пробивающегося сквозь щели.

Фауст медленно пошёл через зал. Подошвы его ботинок издавали тихий, скребущий звук о каменный пол — где-то под ногами, казалось, проходили трубы, и оттуда доносилось низкое, почти не слышимое гудение. Он остановился у столов, спокойно осмотрел тела, затем отступил на шаг и оказался у колб.

Фауст медленно поднял руку, коснулся прохладного, чуть влажного стекла — и замер, разглядывая существо внутри, будто забыл, зачем пришёл сюда изначально. В тишине лишь слабо гудели мана-лампы.

Странно... это же... Не успел Фауст закончить мысль, как из-за жалюзи в комнате раздался глухой удар — что-то тяжёлое рухнуло на пол.

Фауст убрал руку с колбы. Не сводя глаз с остальных ёмкостей, он двинулся к стеклянной стене. Подойдя вплотную, положил ладонь на холодное стекло и, медленно ведя рукой к двери, заговорил:

— Главкут... я решил не убивать вас... пока что. Нам нужно поговорить.

Подойдя к двери, Фауст на мгновение остановился. Постояв недолго, он дёрнул ручку и открыл дверь. В тот же миг из-за тумбочки справа на него выпрыгнул Серафим Роше с хирургическим скальпелем. Роше замахнулся и попытался ударить, но Фауст заблокировал лезвие раскрытой ладонью. Скальпель вошёл в мякоть и пробил руку насквозь — остриё показалось с тыльной стороны.

Фауст не издал ни звука. Он схватил Роше за руки и с силой швырнул его через стол, стоящий в комнате. Роше перелетел через столешницу и ударился спиной о шкаф с документами. Дверца шкафа глухо хлопнула, несколько папок упало на пол.

Фауст вытащил скальпель из ладони, оторвал от своей робы кусок ткани и перемотал рану. Роше с трудом поднялся на ноги, упёрся руками в стол и принялся лихорадочно искать глазами, что можно использовать как оружие.

Фауст отбросил скальпель в сторону — лезвие с глухим стуком вонзилось в деревянную панель стены. Затем он медленно поднял руки и сказал:

— Роше... Роше, успокойтесь. Давайте поговорим о том, что находится в колбах... Вы справились с нестабильной формой тел образцов?

Роше, услышав эти слова, перестал искать оружие. Он поднял голову и хрипло спросил:

— Чего? Нестабильная форма? Образцы? Откуда ты... знаешь...

Фауст опустил руки и ответил:

— Роше, слушайте… вы хоть что-то знаете про меня и про то, почему меня объявили еретиком?

Роше выдохнул, выпрямился в кресле и спросил:

— Фауст, ты точно не собираешься меня убивать?

Фауст ответил без тени эмоций, глухо:

— Успокойтесь. Сейчас — нет.

Роше провёл ладонью по лицу — сверху вниз, словно стирая напряжение — и ответил на вопрос:

— Насчёт тебя и того, почему ты еретик… я ничего не знаю. — Он помолчал, потом добавил тише: — Но кое-что другое я знаю. Откуда ты узнал о стабилизации и так называемых богах?

Он отвернулся к шкафу, дёрнул за ручку ящика. Фауст не сдвинулся с места. Роше развернулся — в руке у него уже была бутылка каравийского виски и два бокала. Он поставил их на стол — стекло глухо стукнуло о дерево.

— Присаживайся. Проговорим нормально.

Фауст поднял стул с пола, поставил с сухим скрипом и сел. Роше опустился в кресло напротив, откупорил бутылку — пробка вышла с мягким хлопком — и разлил янтарь по бокалам.

Фауст взял свой, понюхал содержимое, едва заметно улыбнулся и сделал глоток. Роше выпил залпом, поставил бокал — донышко коротко звякнуло о столешницу — и, наливая второй, повторил:

— Так откуда?

Фауст поднёс бокал к губам, но остановился. Опустил руку и спросил вязко, медленно:

— Богах? Это вы так называете… образцы?

Роше стукнул кулаком по столу — бокалы дрогнули, звякнув друг о друга.

— Это боги. Новые боги нашего мира.

Фауст выдохнул — протяжно, почти устало.

— Хорошо. Пусть будут боги.

Роше отпил, не сводя глаз.

— Так откуда у тебя эти знания?

Фауст сначала допил, поставил бокал и только потом ответил:

— Вы лучше скажите мне вот что… откуда у вас технология создания… богов? Я думал, церковь уничтожила всё.

Роше сделал ещё один глоток, помедлил с ответом, облизнул губы.

— Мне их передала Башня. Я не знаю, откуда они их взяли, но чертежи и записи… они восхитительны.

Фауст пригубил и сказал тихо:

— Значит, Башня…

Он замолчал. Выдержал паузу, задумался, потом выпил до половины и произнёс:

— Роше… а можно мне посмотреть на документацию?

Роше усмехнулся, полез в ящик стола, достал плотную папку в потёртой коже и переложил её через стол. Фауст отодвинул бокал, раскрыл папку и принялся читать. Шелест бумаги, редкое прикосновение пальцев к пожелтевшим листам.

Спустя минуту он поднял взгляд.

— Здесь… здесь не хватает записей о стабилизации разума в теле… бога. Как вы без них смогли стабилизировать?

Роше медленно поставил бокал.

— Не хватает? Откуда вы знаете, что там должно быть?

Фауст не ответил. Взял со стола перьевую ручку с логотипом «Каркас Монументум» и написал на чистом листе одно короткое предложение. Перо мягко скрипнуло по бумаге. Затем он передал лист вместе с папкой обратно.

— Посмотрите внимательно.

Роше взял, поднёс к свету, приложил к верхнему листу документов — и его лицо исказилось: сначала непонимание, потом медленное, почти жуткое удивление.

— Один почерк… — прошептал он, и в этом шепоте скреблась тревога.

— Потому что именно я написал эти заметки много лет назад. — Фауст сделал глоток, поставил бокал — стекло сухо звякнуло — и продолжил: — Но когда церковь прознала и объявила меня еретиком… она сожгла мою церковь вместе с лабораторией. И я думал, что всё утеряно.

Роше медленно поднял взгляд. Бокал в его руке замер на полпути ко рту.

— Мастер, — сказал он, и голос его сел.

Мастер? Кто это? — переспросил Фауст, и в его голосе скользнула настороженность.

— Мы так называем того, кто составил эти записи, — ответил Роше, поправляя манжету.

— Мы? — Фауст прищурился. — То есть вы не единственный создатель богов?

Роше усмехнулся в бокал:

— Нет, что вы, Мастер. Мы — это группа учёных. Орден Перерождения.

— Орден Перерождения... — Фауст откинулся на спинку стула. — Я слышал о вас в Гильдии Искателей. Вас называют культистами.

— Эти идиоты из Церкви ничего не смыслят, — отрезал Роше, и в его тоне прорезалась сталь.

Фауст коротко хохотнул, но смех оборвался сам собой. Он подался вперёд:

— Тут я с вами согласен.

Пауза повисла тягучей смолой.

— Вы сказали, мои документы передала Башня?

— Так точно, — кивнул Роше. — Наш Орден был создан Башней как прикрытие. Истинная цель — создание богов.

— Это интересно... — протянул Фауст, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Но насчёт стабилизации... Как вы решили проблему с телами? И, главное, как справились со стабилизацией разума без недостающих записей?

Глаза Роше вспыхнули живым огнём. Он сделал глоток, но бокал так и застыл у губ:

— Значит, вы всё-таки смогли стабилизировать разум? — в его голосе зазвенела надежда. — Выходит, наша документация и правда неполна?

Фауст осушил бокал до дна и с мягким стуком поставил его на стол, пододвинув к Роше. Тот, не раздумывая, плеснул виски — янтарная струя ударила о стенки стекла — и вернул бокал обратно.

Фауст сделал глоток, выждал несколько ударов сердца и наконец произнёс глухо:

— С разумом я справился. А вот тела... — Он прикрыл глаза. — Не успел.

— Что вам помешало, Мастер? — Роше подался вперёд, локти упёрлись в столешницу.

— Не успел, — выдохнул Фауст, и в этом выдохе послышалась горечь. — Я совершил ошибку. Из-за неё Церковь меня раскрыла.

— Какую? — тихо спросил Роше.

Фауст посмотрел в окно.

— Я был слишком добр. — Он перевёл взгляд на собеседника. — Помните болезнь на Пограничных землях? Много лет назад?

Роше нахмурился, припоминая:

— Я тогда был подростком, жил в Иларии, в столице. Слышал краем уха, но... смутно. А что?

— Я тогда напросился в отдалённый приход, — Фауст сделал ещё глоток, и голос его стал глубже. — Подальше от всех, чтобы изучать... богов. На Пограничных землях свирепствовала зараза, и тел было хоть отбавляй. — Он усмехнулся, но без веселья. — Я работал над стабилизацией тел. И однажды, после очередной неудачи, произошло то, чего я не ждал...

Роше замер, даже не моргнув; бокал его остался нетронутым.

— Тела жили, а потом начинали разлагаться, как обычно, но в голове щёлкнула мысль, и я ради интереса вместо утилизации собрал жижу в колбу и дал её больному прихожанину. — Фауст сделал паузу и договорил тихо: — Через два дня он стоял на ногах.

Роше выдохнул, но не проронил ни звука.

— А потом ко мне потянулись со всех уголков Пограничных земель, — продолжил Фауст, и в голосе его прорезалась усталость. — И я не смог отказать нуждающимся. — Он допил виски и повертел пустой бокал в пальцах. — Слишком много просили. Слишком часто.

— А потом пришла Церковь? — спросил Роше, и голос его прозвучал напряжённо.

— А потом пришла Церковь, — кивнул Фауст. — Потребовали рецепт. — Он горько усмехнулся. — Я не мог его дать. Они обыскали весь приход. Нашли лабораторию под алтарём. — Он поднял глаза на Роше, и в них застыла ледяная ясность: — Дальше вы знаете: признание еретиком, Искатели, суд... И вот я здесь, перед вами, с пустым бокалом в руках.

— Мастер — это судьба. Весь ваш путь вёл вас ко мне, — ответил Роше.

Фауст протянул пустой бокал, и пока Роше наполнял его, спросил:

— Так вы смогли стабилизировать тело?

Роше опорожнил остатки виски из бутылки в бокал Фауста, поставил пустую тару на стол и сказал:

— Мы с коллегами смогли стабилизировать тело… но знаете, в чём ирония?

— В чём же? — спросил Фауст.

— Мы не смогли стабилизировать разум. Вас ко мне послала сама судьба, мастер.

Фауст взял бокал, сделал глоток и усмехнулся:

— Возможно, башня всё подстроила.

Роше тоже отпил и ответил:

— Возможно.

Фауст сделал ещё глоток, оглядывая комнату, затем перевёл взгляд на открытую дверь и, повернувшись, спросил:

— Вы сказали, этого места не существует официально. Как так?

Роше улыбнулся:

— Это место построили «Каркас Монументум» и «Прелюдия к рассвету» вместе. Официально — на деньги «Единства», лет десять назад. — Он снова отпил и продолжил: — Да-да, вы спросите, но «Единство» появилось совсем недавно и не могло финансировать строительство.

Фауст ответил:

— Нет, не спрошу. Я даже не знаю, кто это.

Роше на секунду замер, потом сделал глоток и продолжил:

— Не важно. В общем, это нулевое пространство, которого официально не существует. Технологии, применённые при строительстве, не позволят его обнаружить.

Фауст удивлённо спросил:

— Но снаружи есть дверь… Как её не заметить?

Роше допил виски из бокала, с грохотом поставил его на стол и ответил:

— Вот это и странно. Никто не должен её замечать — для всех там стена. Использовались кристаллы, которые воздействуют на восприятие: человек видит только то, что помнит, — мана-кристалл.

Фауст допил и сказал:

— Что ж, я, видимо, особенный случай.

— Тут вы правы, мастер. — Роше улыбнулся и продолжил: — Мастер, хотите взглянуть на мои записи по стабилизации тел?

Фауст покрутил бокал в руках и сказал:

— Показывайте.

Роше поднялся и бесшумно отступил к шкафу с документами, что стоял у него за спиной. Минуты три он перебирал папки, пока наконец не нашёл одну — толстую, с выцветшими корешками. Вернувшись к столу, он тяжело положил её на столешницу, сел и протянул Фаусту. Тот принял папку, и в кабинете повисла тишина — только сухой шелест бумаги да редкие короткие «хм» от Фауста нарушали покой.

Прошло около десяти минут. Фауст резко захлопнул папку, и хлопок разнёсся по комнате.

— Вот оно что… Как же я сам не догадался. Вы проращиваете мана-кристаллы прямо в сердце — они блокируют естественные процессы распада и стабилизируют поток энергии. По сути, живая плоть становится питательной средой для кристаллической структуры, а та, в свою очередь, работает как искусственная нервная система… Блестяще.

— Благодарю, мастер. — Роше чуть склонил голову. — На это ушло пять лет.

Фауст встал, взял папку со стола и подошёл к Роше. Остановившись у его плеча, он положил папку перед ним, наклонился и ткнул пальцем в раздел о проращивании кристаллов.

— У вас есть все записи? Абсолютно все? Я смогу повторить эксперимент один?

Роше поднял глаза на мастера и ровно ответил:

— Да, мастер. Все дневники в шкафу за вами. Описано до мельчайших деталей — создать бога сможет любой, у кого есть инструменты. А они все в лаборатории.

Фауст медленно повернул голову к шкафу, окинул его взглядом, затем снова посмотрел на Роше.

— Значит, вы мне не нужны.

С этими словами он схватил со стола тяжёлую стеклянную бутыль и с глухим ударом разбил её о голову Серафима Роше. Тот дёрнулся, но сознание не потерял — лишь мотнул головой, пытаясь сфокусироваться. Однако прежде чем Роше успел сделать хоть одно движение, Фауст уже вцепился ему в волосы и с силой впечатал лицом в столешницу. Раз, другой — хрустнул нос, из рассечённой брови потекла кровь, и Роше обмяк.

Фауст выпрямился, шумно выдохнул и негромко произнёс, глядя на бесчувственное тело:

— Вот и поговорили… Я не нарушил обещание — пока мы говорили, я не убивал.

Он обошёл стол и направился к дверному проёму кабинета. Остановившись на пороге, Фауст перевёл взгляд в лабораторию и улыбнулся. В дальнем углу стояла пустая колба. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом развернулся.

Бесшумно. Так, что тишина не заметила его движения.Он подошёл к столу. Тело Роше обмякло, распластавшись по столешнице. Фауст вытянул два пальца и прижал их к шее, чуть ниже угла челюсти, туда, где под тонкой, липкой от испарины кожей билась сонная артерия. Он замер, прикрыл веки и задержал дыхание. Считал удары. Первый — слабый, точно сквозь вату. Второй — с долгой, тягучей паузой. Третий — глухой, сбивчивый, почти угасающий.

Пульс был.

Фауст убрал руку. Затем он наклонился к уху Роше, почти касаясь его губами, и выдохнул слова так тихо, что они растворились в воздухе быстрее, чем родились:

— Ты ещё пригодишься.

Голос не встретил ни единого препятствия — ни эха, ни шороха.

— Вы ещё послужите делу Ордена с Башней. В форме, которая будет вам более... подходящей.

Глава двенадцатая : Новый распорядок

Фа-а-а-у-у-у-ст... Фа-а-а-у-у-у-ст...

Голос Белладонны растекался по кабинету на первом этаже лечебницы, вплетаясь в тишину между тяжелыми шкафами и высокими окнами. Она сидела в гостевом кресле напротив стола, вытянув ногу, и лениво поигрывала цепью, что вела к ошейнику Миши. Он сидел у ее ног, не шевелясь, — только дыхание, сбивчивое и прерывистое, выдавало его присутствие.

Она чуть шевельнула ступней, толкнув его в плечо — слабо, почти невесомо.

— Помоги мне, Миша. Повторяй за мной. Фа-а-а-у-у-у-ст...

Миша поднял голову, поймал ее взгляд и послушно выдохнул:

— Фа-а-а-у-у-у-ст...

Фауст в халате Серафима Роше сидел за его столом в нескольких шагах от них и перелистывал документы. Каждая страница ложилась на предыдущую с сухим, шуршащим шелестом. Голоса звучали прямо перед ним, но Фауст не поднимал глаз. Только пальцы чуть замедляли движение, когда особенно долгий выдох Белладонны повисал в воздухе между ними.

— Фа-а-а-у-у-у-ст... — снова повторила она, чуть наклонившись к Мише.

— Фа-а-а-у-у-у-ст... — эхом отозвался тот.

Фауст с громким, резким звуком захлопнул папку и наконец поднял взгляд поверх стола. Края рукавов халата бесшумно скользнули по столешнице, когда он сложил руки перед собой.

— Что тебе?

Белладонна всплеснула ладонями и рассмеялась.

— Ура! Наконец-то ты ответил.

Она порылась в сумочке и извлекла бутылку темного вина с виноградников Элизиума.

— Смотри, чему научился Миша.

С этими словами она откупорила бутылку. Пробка вышла с глухим, влажным чмоканьем. Белладонна сбросила туфлю, и та с мягким стуком упала на пол. Она медленно, нарочито неспешно вытянула ногу к самому лицу Миши, откинувшись в кресле так, что ткань платья натянулась на бедре. Миша втянул воздух, завороженный движением, его ладони с готовностью легли на ее ступню — влажные, горячие, чуть дрожащие.

Белладонна наклонила бутылку. Первая капля упала на подъем ноги — темная, густая, почти черная на свету. Вино поползло по коже медленно, слишком медленно, обтекая косточку щиколотки, задерживаясь в ложбинках между сухожилиями, растекаясь к пальцам липким, тягучим потоком. Миша наклонился ниже, и первый же его вдох был прерывистым — запах терпкого винограда смешивался с дыханием ее разогретой кожи.

Он коснулся языком у самой щиколотки, ловя ручеек, и Белладонна выдохнула громче, чем следовало. Миша двигался медленно, слишком старательно, слишком жадно — его язык скользил вверх по подъему, сметая влагу, оставляя мокрый, блестящий след. На пальцах он задержался, обводя каждый по очереди, вбирая вино вместе с привкусом кожи, и с его губ сорвался тихий, почти неуловимый звук — то ли всхлип, то ли стон.

Белладонна смотрела на это с приоткрытым ртом, ее пальцы впились в подлокотник кресла. Она чуть повернула бутылку, чтобы вино полилось быстрее, и оно потекло по пятке, собираясь каплей на самой нижней точке. Миша лизнул и оттуда, зажмурившись, и кадык его дернулся, когда он проглотил.

Ни одна капля не упала на пол.

Тишина в кабинете стала другой — тяжелой, как шелк халата на плечах Фауста. Белладонна наконец опустила пустую бутылку, и Миша замер, все еще держа ее ступню в ладонях, тяжело дыша, не решаясь поднять глаз.

Белладонна подалась вперед, и кожаное кресло под ней издало мягкий, маслянистый скрип. Она сияла, глядя на Фауста.

— Ты видел? Видел, как он это делает? — звонко спросила она.

Фауст не ответил. Он устало приложил два пальца к переносице, надавил на кость, сдавливая веки, и шумно выдохнул сквозь зубы. Тишину разорвал сухой щелчок — он провернул шею.

— На ковёр не капнуло? Чистить не придется? — глухо спросил он, не открывая глаз.

Белладонна рассмеялась мягким, грудным смехом.

— Ни капли. Даже не моргнул. Правда ведь, здорово?

Фауст наконец разомкнул веки. Его взгляд уперся в нее, тяжелый, как свинцовая пластина.

— И это всё, что ты хотела мне показать? — голос его звучал ровно, но с хрипотцой. — Мне нужно работать. Я теперь главкут этой лечебницы, и мне нужно играть роль Серафима Роше. Хочу изучить бумаги из подвала. Там целый сейф отчётов, и они пахнут кровью и страхом.

Белладонна вздохнула — протяжно, с легким свистом, откинувшись на спинку. Старые пружины жалобно скрипнули.

— Мы захватили эту лечебницу уже неделю назад… А ты стал таким скучным, — протянула она.

Фауст молча сунул руку во внутренний карман сюртука. Шуршащий шелк подкладки. Сухой, четкий звук вынимаемой сигареты. Затем короткое, злое вжик манной зажигалки — золотистый язычок пламени лизнул кончик табака с характерным сухим потрескиванием, будто жгли старую бумагу. Фауст затянулся, шумно втянул дым и выпустил его в потолок. Серый завиток распался о побеленные известкой доски.

— Все, что я делаю, я делаю ради нас, — сказал он, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Сухой и колкий звук ударил о стекло. — Чтобы наш новый дом стал лучшим.

Белладонна улыбнулась, и в улыбке мелькнула искренняя теплота.

— А где, кстати, сам Роше? — спросила она с притворным любопытством. — Я не видела его среди тел, которые мы закопали на заднем дворе… Ииии… среди тех, которых ты зачем-то оставил в морозилке. Они там такие красивые, всё в инее, блестят — будто я в хрустальной пещере стою. И этот звон, когда дверца открывается… Как колокольчики.

Фауст снова затянулся, помедлил, и ответил с ленцой. Клубы дыма вырвались из его губ вместе со словами:

— Нуууу… Он жив. И сейчас он… назовем это процедурами в подвале. Идет?

Белладонна подалась вперед. Глаза ее блеснули, а голос стал почти шепотом.

— Он страдает?

Фауст ничего не ответил. Только чуть приподнял левую бровь и криво усмехнулся, прикусив фильтр. Этого было достаточно. Белладонна понимающе кивнула.

— Хорошо, — она легко хлопнула ладонями по деревянным подлокотникам. Глухой, плотный звук старого дерева разнесся по кабинету. — Раз ты занят, я схожу навестить отца. Ты не против?

Фауст сделал последнюю затяжку — табак зашипел, прожигая дотла — и с силой раздавил окурок о край стола. Сухой треск обугленного фильтра по дереву, и остатки пепла осыпались, как мелкий град.

— Передавай мое почтение господину Лайфстоуну, — сказал он, не глядя на нее.

Белладонна улыбнулась, бесшумно поднялась с кресла — кожа больше не скрипнула, словно затаилась — и направилась к двери. Ручка щелкнула металлическим, холодным звуком. Уже переступая порог, она обернулась через плечо и легко бросила:

— Обязательно.

Дверь закрылась за ней с мягким, всасывающим чшш, и в кабинете повисла только тишина, сладковатый запах сигаретного дыма и едва слышное жужжание мана-лампы.

Фауст ещё несколько мгновений неподвижно смотрел на закрывшуюся дверь, прислушиваясь к затихающему эху шагов в коридоре. Затем тяжело выдохнул — воздух с тихим шумом прошёл сквозь зубы — и вернулся к столу. Взгляд скользнул по разложенным папкам, зацепился за корешок с аккуратно выведенным словом «Аномалии» — и замер.

— Это интересно... — едва слышно прошептал он, присаживаясь.

Кожа переплёта мягко скрипнула под пальцами, когда он открыл папку. В нос ударил запах старой бумаги и типографской краски. Фауст углубился в чтение.

«АНОМАЛИЯ» — шестая школа магии.

(Неклассифицированные магические проявления)

Помимо пяти фундаментальных стихий, существуют магические феномены, не вписывающиеся ни в одну из известных классификаций. Телекинез, левитация, материализация конструктов из пустоты, манипуляция вероятностью — все эти эффекты демонстрируют принципы, которые Институт пока не способен объяснить с позиций традиционной магической теории.

Статистика: явление крайне редкое. На данный момент официально зарегистрировано пять носителей неклассифицированных способностей. Четверо из них — обычные маги с атипичными рисунками татуировок, не соответствующими стандартным школам. Пятый случай уникален: у ребёнка магические маркеры отсутствуют полностью, при этом он демонстрирует стабильные аномальные проявления. Каким образом организм проводит ману без врождённых проводников — загадка, над которой безуспешно бьются лучшие умы Института.

Все пятеро проявляют ярко выраженную склонность к мании величия. Каждый изобрёл себе прозвище и, согласно записям наблюдателей, искренне убеждён в собственной избранности.

Фауст отложил папку, потёр переносицу и уставился в потолок. Свет магического светильника дрожал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Пять... Пять магов с силами, что не поддаются классификации... — его голос прозвучал глухо, с металлической ноткой усталости. — Мозг сейчас взорвётся от переизбытка информации...

Он шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу и снова взялся за документ.

Личные дела наблюдаемых:

· Корвин Хейл (человек, 34 года) — Телекинез. Прозвище: «Властелин Равновесия».

· Ирма Стоун (дворф, 89 лет) — Левитация. Прозвище: «Покорительница Высот».

· Вэлиант Торн (нокки, кошачий клан, 23 года) — Манипуляция вероятностью. Прозвище: «Фартовый».

· Моргана Кейн (эльф, 127 лет) — Создание материальных конструктов. Прозвище: «Ткущая Пустоту».

· Солус Акава (человек, 9 лет) — Уникальный случай. Прозвище: «Пустота». Магические татуировки отсутствуют полностью. Демонстрирует стабильную способность к левитации и телекинезу одновременно. На вопросы о происхождении либо молчит, либо отвечает невпопад. Считает себя «посланником иной реальности».

Фауст перевернул страницу — и из папки выскользнул плотный лист пергамента, бесшумно упав на столешницу. Он поднял его, пробежал глазами по строкам — и замер. На целую минуту в кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает мана-светильник.

На листе значилось:

«В ходе переворота, организованного силами воронов в подземном городе, власть была захвачена и передана протекторату. В процессе операции обнаружены две неклассифицированные аномалии. По приказу Инквизиции они доставлены в „Забытый сад“ для содержания с последующей передачей назначенному инквизитору.

Аномалии представляют собой пару: юноша по имени Блейд и девушка по имени Лансер. Экспериментально установлено: Блейд управляет клинками на расстоянии, Лансер манифестирует копья из любого металла в радиусе поражения. Оба демонстрируют высокую степень синхронности при совместных проявлениях.»

Фауст медленно перевернул лист. На обороте было приписано чернилами, явно второпях:

«ПРИМЕЧАНИЕ: по состоянию на утро текущего дня объекты совершили побег. Охрана первого этажа нейтрализована. Следы ведут в сторону подземелья. Инквизитору по прибытию в „Забытый сад“ надлежит принять меры по розыску.»

Фауст хрипло усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

— Так вот что за погром на первом этаже... — голос его звучал сухо, с оттенком горькой иронии. — Они сбежали прямо перед нашим приездом. — он покачал головой, глядя на пляшущий огонёк. — Жаль. Хотел бы я посмотреть на них. Вживую.

Он захлопнул папку — глухой хлопок разнёсся по комнате — и поднялся из-за стола. Схватил с вешалки тяжёлый плащ Векса, накинул на плечи, чувствуя, как знакомая ткань оседает привычной тяжестью. Кожаные застёжки мягко звякнули.

— Надо бы проверить, как там Роше, — произнёс он уже у двери.

Ручка подалась с лёгким скрежетом — и Фауст шагнул в коридор.

Фауст закрыл за собой дверь кабинета — замок щёлкнул сухо и плотно. Он зашагал по коридору лечебницы в сторону подвала. Стены были чистыми, выскобленными до светлой краски — здесь старательно смывали следы Красного дня.

Когда Фауст проходил мимо людей, каждый из них бесшумно опускался на колено — сначала глухой удар коленной чашечки о камень, затем тихий шорох ткани, когда они склоняли головы. Приветствия и благодарности срывались с губ приглушённо, почти в пол, и растворялись где-то под высоким потолком, не разносясь эхом. Фауст, не сбавляя шага, чертил в воздухе треугольник и шептал:

— Во имя Кристалла.

И каждый, кого он так благословлял, выдыхал с облегчением.

Подойдя к двери, Фауст открыл её и спустился в подвал, а затем прошёл в лабораторию. Здесь воздух был плотным, влажным, с привкусом металла и старой крови. В тишине гудели колбы — низко, протяжно, почти как живое дыхание. Изредка стекло потрескивало, и жидкость внутри вздыхала глухим бульканьем. Фауст сразу направился к дальней стойке, где в высокой стеклянной колбе плавал Серафим Роше. Из его груди, прорвав рёбра и кожу, рос кристалл кроваво-яркого цвета — тускло мерцающий, тяжёлый. Внутри кристалла медленно, с ощутимой пульсацией, билось сердце Роше. Стекло колбы дрожал в такт этим ударам.

Фауст остановился напротив. Ладонь легла на клипборд, пальцы сжали перьевую ручку.

— Добрый день, мой друг, — произнёс он ровно.

Роше открыл глаза — бледные, с расширенным зрачком. Он не шевелил губами, но голос его прозвучал прямо в голове у Фауста.

— Мастер, доброе утро.

Фауст перелистнул несколько страниц.

— Как себя чувствуешь? Есть новые изменения?

— Мастер, я чувствую, как из спины что-то растёт. Медленно, но с каждым днём яснее. И в голове... начал слышать голоса.

Фауст записывал тщательно, почти педантично — стальной наконечник ручки царапал бумагу с сухим шелестом. Он поставил точку после «слышит голоса» и, не поднимая глаз, спросил:

— А у этих голосов есть имена?

— Анархе, Фобос и Техне... — голос в голове дрогнул. — Они спорят о правильности моего существования, мастер.

Фауст сделал запись, затем аккуратно обвел каждое из имён кружком и прошептал одними губами:

— Изучить, что это за имена...

— Мастер, — снова заговорил Роше в его сознании, — я тут размышлял о том, почему вы можете видеть двери в лабораторию...

Фауст поднял взгляд от клипборда.

— И к каким выводам ты пришёл, мой друг?

— Мастер, есть вероятность, что вы аномалия. И ваша сила — убеждение и видеть сокрытое.

Фауст постучал перьевой ручкой по бумаге — три коротких сухих удара деревянным корпусом о лист.

— К слову об аномалиях. Я нашёл записи о людях, что находятся под наблюдением Башни, и о двух сбежавших. Их силы звучат невероятно. И ты думаешь, я могу быть одним из них?

Роше открыл рот, и крик вырвался из его горла — но одновременно тот же звук, как скрежет металла по камню, пробился прямо в череп Фауста, удваиваясь, отражаясь от стен сознания. Левая рука Роше начала пульсировать: кожа натянулась, вздулась, затем стала разрываться изнутри — мокрый треск плоти, хруст ломающихся костей, которые выворачивались и перестраивались. Жидкость в колбе пошла рябью, пузыри участились, и гул колбы стал громче, тревожнее.

Фауст не отводил взгляда. Он стоял неподвижно, лишь перо его изредка чертило короткие пометки. Через несколько минут левая рука Роше перестала быть рукой: она превратилась в длинную членистую ногу, как у паука — сочленённую, блестящую от жидкости, с хитиновыми наростами на суставах.

— Восхитительно... — выдохнул Фауст и что-то быстро записал.

Роше перестал кричать.

— Я ещё на шаг ближе к богам, мастер, — произнёс он в голове у Фауста, и голос его звучал обессиленно, но ровно.

Фауст приложил ладонь к стеклу колбы — чуть прохладной, с лёгкой вибрацией от пульсирующего внутри кристалла. В ответ Роше приложил свою новую конечность к стеклу с той же стороны — хитин глухо стукнул о толстое стекло.

— Вы аномалия, мастер... — продолжил Роше. — Я это чувствую... это говорят голоса.

— Что ещё говорят голоса? — спросил Фауст, не убирая руки.

— Что вы — Резидуум...

Фауст замер. Затем перо заскрипело, выводя новое слово.

— Резидуум? — переспросил он, поднимая взгляд. — Они объясняют, кто это?

— Простите, мастер... — голос в голове стал тише, — но нет.

Фауст дописал, поставил жирную точку и опустил клипборд.

— Хорошо... — сказал он и отошёл на шаг от колбы. — Я пришёл проведать тебя, и раз ты в порядке, я пойду.

Он развернулся и направился к выходу из лаборатории.

— До свидания, мастер, — донеслось у него в голове уже сзади, — и спасибо, что проведали.

Фауст вошёл в кабинет. Стеклянные стены отзывались на каждый шаг — шаги звонко цокали по полу, отражаясь от прозрачных перегородок. Свет сочился сквозь жалюзи, разрезая помещение на тонкие светлые полосы. Деревянная дверь за его спиной закрылась с глухим басом — массивное полотно тяжело ударилось о косяк.

Он подошёл к столу. Ручка ящика поддалась с коротким металлическим щелчком. Фауст выдвинул его — дерево сухо скрипнуло, задевая о направляющие, — и достал несколько потёртых папок. Он сел в кожаное кресло — то мягко прогнулось под его весом, обивка тихо вздохнула.

Шелест бумаги. Сухой, ломкий. Он перелистывал страницы, и каждая отзывалась этим тихим шорохом. Отчёты за пять лет. Схемы. Записи о гибридах. Там, где чернила выцвели, приходилось всматриваться — пальцы водили по строкам, слегка касаясь бумаги.

На одной из страниц он замер. Дата... закрашено черным. Сорок лет назад...закрашено черным. Белогорская деревня Цефт... закрашено черным. Лаборатория... закрашено черным... силами «Прилюдии к рассвету».

— Интересно... — сказал Фауст. Голос прозвучал глухо — стеклянные стены не давали эха.

Он перевернул страницу. И остановился. Всё было зачёркнуто. Чёрные линии — густые, жирные, без единого просвета — перечёркивали текст плотными рядами. Бумага под пальцами казалась бугристой от нажима.

Он читал дальше. Не пил, не ел. Только страницы — одна за другой. Тишину нарушали лишь собственное дыхание и шелест бумаги. Кресло под ним поскрипывало, когда он менял позу, но он этого не замечал.

Когда в глазах зарябило, Фауст отложил документы и откинулся на спинку кресла. Оно скрипнуло под ним. Он с усилием поднялся, обошёл стол, прошёл через кабинет к двери и вышел в лабораторию. Пройдя мимо Серафима Роше, направился к выходу. Поднялся наверх и вышел в коридор.

Коридоры были пусты. Шаги гулко отдавались от стен. Он посмотрел на часы. Пять утра. Вокруг было тихо — только гулкая, давящая пустота.

— Надо бы поспать... — хрипло выдохнул Фауст.

Он пошёл вдоль стены, придерживаясь за неё ладонью. Камень под пальцами был холодным, шершавым. Так добрался до своего кабинета, открыл дверь — та привычно скрипнула — и рухнул на кожаный диван. Тот мягко прогнулся под ним. Сознание отключилось мгновенно.

— Господин... Господин... Фауст... Вставайте...

Голос прорезал темноту. Фауст открыл глаза. Над ним стоял стражник. Увидев, что он проснулся, тот опустился на колено. Кожаная амуниция тихо скрипнула, когда он склонил голову.

— Благослови вас Кристалл, господин Фауст.

Фауст привстал, сел на диван. Тот под ним привычно скрипнул.

— Благослови тебя кристалл. Что-то случилось, раз ты потревожил мой сон?

Стражник поднял голову.

— Господин, у нас проблемы... Башня прознала о вашем перевороте. Здание окружили вороны.

Фауст потёр глаза пальцами.

— Сколько я спал?

— Извините, но не могу знать точно... Примерно сутки. Плюс-минус пара часов.

Фауст встал с дивана. Тот вздохнул пружинами за его спиной.

— Собирай всех у входа. Дадим им бой.

Глава тринадцатая : Милый дом — Часть первая

Дверь в кабинет Фауста захлопнулась за спиной Белладонны. Она ещё несколько секунд стояла неподвижно, сжимая ручку. Миша, сидящий на полу, заметил, как мелко дрожит её рука, и тихо ткнулся головой в её ногу. Белладонна вздрогнула, затем медленно опустила голову и на миг прижалась лбом к его макушке.

— Всё хорошо… Пошли, — выдохнула она.

— Хорошо, госпожа, — отозвался Миша.

Они двинулись по коридорам «Забытого сада». Кое-где в углах ещё стоял терпкий, металлический запах крови — стены не успели выветрить его после недавнего. Куты и пациенты, попадавшиеся на пути, при их появлении тут же опускали взгляды и кланялись Белладонне.

Она дошла до главного зала и, остановившись у стойки регистрации, присела на корточки перед Мишей. Белладонна протянула молодому стражнику цепь, что вела к его ошейнику.

— Возьми.

Миша принял цепь, но не поднялся. Он вопросительно посмотрел на неё:

— Госпожа?

Белладонна провела ладонью по лицу, стирая непрошеные слезинки, и произнесла ровно:

— Я иду повидать отца. И не могу взять тебя с собой.

Миша растерянно моргнул, не находя других слов:

— Госпожа?

— Я хочу сделать ему сюрприз, — пояснила она тише, почти виновато. — И не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Госпожа? — повторил он, в голосе уже прорезалась тревога.

Белладонна коснулась его плеча, заставив замолчать:

— У меня для тебя есть важное задание. Охраняй мою комнату, пока меня нет. Я скоро вернусь.

С этими словами она выпрямилась и, не оборачиваясь, шагнула за дверь «Забытого сада» — в серый свет улицы.

Покинув территорию «Забытого сада», что ютился на самой окраине подземного города, Белладонна зашагала по каменной дороге, уходящей к городу.

Через некоторое время она вошла в бывшие трущобы, а после вышла на центральную улицу — широкую, мощёную. Здесь кипела жизнь: торговцы выкрикивали товары, экипажи громыхали по камням, прохожие сновали туда-сюда, смех и обрывки разговоров сливались в единый живой гул. Мана-фонари горели ярко, освещая оживлённые витрины и толпу.

Белладонна остановилась, пропуская пролетающую мимо повозку, и пробормотала себе под нос:

— Нужно найти транспорт...

Она двинулась вдоль домов, лавируя между людьми, и на углу массивного здания, не заметив идущую навстречу девушку, столкнулась с ней. От удара обе с глухим стуком рухнули на влажный камень. Несколько прохожих обернулись, но быстро потеряли интерес.

В ту же секунду из толпы вынырнули стражники. Один из них подскочил к упавшей незнакомке, почтительно подхватывая её под локоть:

— Госпожа Грим, позвольте...

Двое других мгновенно окружили Белладонну, направив на неё копья. Острые наконечники звякнули, сближаясь у её груди. Прохожие расступились, но гул улицы не стих.

Белладонна, не делая резких движений, медленно подняла руки вверх.

Девушка приняла помощь, поднялась и холодно отряхнула плащ. Один из стражников указал на Белладонну мечом:

— Задержать её.

Но госпожа Грим подняла ладонь:

— Оставить. Это же случайность.

Она шагнула вперёд и протянула Белладонне руку в кожаной перчатке. Белладонна сжала её, рывком поднялась с земли, отряхивая одежду.

— Простите... Загляделась по сторонам, — сказала она, кивая на шумную улицу.

— Ничего страшного. Будьте аккуратней, — ровно ответила девушка и, развернувшись, зашагала дальше. Стража опустила оружие и бесшумно двинулась за ней, растворяясь в толпе.

Белладонна услышала, как один из стражников тихо произнёс:

— Но госпожа Ария...

На губах Белладонны мелькнула лёгкая улыбка. Она сделала несколько шагов в сторону, присела у чахлого куста, пробившегося сквозь трещину в каменном полу, и выудила из его корней кожаный кошелёк.

— Вот и на оплату транспорта... — прошептала она, пряча находку в карман.

Добравшись до тоннеля, что вёл в Неверэдем, Белладонна остановилась на обочине. Мимо нескончаемым потоком катили самоходные телеги. Деревянные колёса со стальными ободьями мерно стучали по камню, водители то и дело дёргали рычаги и нажимали педали.

Она поднимала руку раз за разом. Те немногие, кто ехал в нужный ей район, принадлежали к торговым гильдиям, и регламент компаний строжайше запрещал брать случайных попутчиков — слишком дорогой груз, слишком много риска.

— Мда... — протянула она, провожая взглядом очередную грузовую телегу.

Остальные водители косились на неё с настороженностью. Внешний вид Белладонны выдавал в ней обитательницу лечебницы или бродяжку: мешковатая, выцветшая одежда, спутанные волосы и слишком живой блеск глаз. Таких не сажают — себе дороже.

От очередного отказа Белладонна хищно прищурилась. Рука сама потянулась за пазуху, туда, где лежал небольшой нож с потёртой рукояткой. В голове созрел простой план: догнать ближайшего торговца, ткнуть раз-другой в бок, отобрать ключ-зажигания и укатить самой. Она уже схватила нож за рукоять, но в тот же миг рядом возникла высокая фигура в глубоком капюшоне.

— Госпожа, не нужно, — раздался тихий, но твёрдый голос.

Белладонна замерла, затем растянула губы в нарочито глупой улыбке, так и не вытащив нож.

— Чего это «не нужно»?

— Убивать прямо сейчас, — спокойно ответил незнакомец, и под капюшоном блеснул край старого шрама. — Вы сорвёте нам весь план. Позвольте мне просто отвезти вас до Великой башни.

— Не понимаю, о чём вы... — Белладонна театрально вздохнула. — Кто кого хотел убить? Я просто ловлю попутку.

Незнакомец не стал настаивать. Он терпеливо ждал.

— Так вы согласны?

— А почему только до башни? — она склонила голову набок.

— Потому что дальше я не могу, — мужчина чуть сжал край плаща. — Мне нужно вернуться в строго определённое время.

Белладонна на мгновение задумалась, затем её лицо озарила яркая улыбка. Она звонко хлопнула в ладоши.

— Хорошо, вези до башни.

Незнакомец молча кивнул и жестом указал на свою телегу — неприметную, старую, с облупившейся краской, деревянными колёсами и ржавыми ободьями. Белладонна запрыгнула на сиденье, обтянутое потёртой кожей, незнакомец устроился рядом, крутанул ключ зажигания, и двигатель ровно зарокотал. Телега мягко тронулась, вливаясь в общий поток.

Белладонна откинулась на спинку. Рука всё ещё лежала за пазухой, пальцы сжимали нож — на всякий случай. Стук колёс, урчание моторов, бесконечная вереница чужих телег — она позволила себе улыбнуться. В этом шуме так легко затеряться. И так легко исчезнуть, когда понадобится.

Едва самоходная телега выкатилась из подземелья, как колёса застучали по каменной кладке крепости врат. У КПП шлагбаум со скрежетом пополз вверх, пропуская их без проблем, и телега покатила дальше, на открытую дорогу.

Спустя некоторое время Белладонна покосилась на незнакомца:

— Так мы с тобой знакомы? Или откуда ты узнал, что я хотела сделать?

Незнакомец не отрывал взгляда от дороги. Пальцы в грубых перчатках сжимали рычаг управления:

— Лично мы не знакомы, госпожа Белладонна Лайфстоун. Но вы знаете моего нанимателя. Вы часто работали с ним.

Белладонна нахмурилась и принялась ритмично постукивать костяшками по виску — глухие, сухие удары. Рука замерла.

— А! — выдохнула она. — Блез Айзенбергер! Так ты его человек?

— Всё верно, госпожа.

— Тогда у вас сделка по продаже тех самых милых наркотиков? — Белладонна повернулась к нему всем корпусом, сиденье под ней скрипнуло.

— Все так, госпожа.

— А можно... — она заговорила тише и провела пальцами по панели перед собой, чувствуя вибрацию мотора. — Можно мне немножко? Можно?

Незнакомец мельком глянул на неё, прищурившись от солнца:

— Если господин Айзенбергер разрешит — то можно.

— Да он не против, — отмахнулась Белладонна. — Как даст отмашку — доставьте в Забытый сад. Скажете, что для меня. Хорошо?

Водитель выдохнул, потянул тормозной рычаг. Телега вздрогнула и остановилась.

— Вот мы и на месте, госпожа Белладонна.

Она толкнула дверцу — та со стоном открылась — и спрыгнула на землю. Обернулась, помахала рукой:

— Спасибо, что довёз. Передавай Блезу привет.

Незнакомец молча кивнул и, развернувшись, покатил обратно в подземелье.

Проводив взглядом самоходную телегу уезжающего незнакомца, Белладонна развернулась и вошла в Великую башню. Внутри, как всегда, кипел людской водоворот: эхо голосов дробилось о каменные своды, смешиваясь с лязгом механизмов и шорохом тысяч ног. Окинув взглядом холл, она с досадой поняла, что её план воспользоваться лифтом провалился — к его дверцам вилась такая плотная очередь, что ожидание растянулось бы на десяток часов.

Она подошла к широким перилам, наклонилась вперёд и посмотрела вниз, в самую сердцевину башни. Дна не было видно — его надёжно скрадывала колоссальная высота, присыпанная сизой дымкой и рябью бликов от мана-фонарей.

Выдохнув, Белладонна выпрямилась и, опершись спиной о прохладный камень перил, рассеянно огляделась. Взгляд скользнул по лицам, по разноцветным одеждам — и зацепился за туго набитый кошель, тяжело оттягивающий пояс одного из торговцев, стоявших в паре шагов от неё. Кожаный, с медной застёжкой, он глухо позвякивал при каждом движении владельца, выдавая солидный вес.

Белладонна тронула уголки губ в едва заметной улыбке и, придав лицу выражение задумчивой рассеянности, шагнула ближе. Она остановилась у соседней колонны, делая вид, что разглядывает витрину, и замерла, терпеливо ожидая удобного мига. Уши сами собой настроились на голоса торговцев.

— Слышал, что стряслось на континенте Эртея? — спросил один, понизив голос.

— Нет. А что, опять междоусобица? Кто на этот раз осмелился пойти против короля? — отозвался второй, лениво перебирая амулет на шее.

— Почти угадал... Был там один Кайн. Вассал самого лорда Валтариса, между прочим. Так его земли приглянулись сюзерену, — рассказчик хрипловато хмыкнул. — Валтарис не стал церемониться: вырезал всю деревню дотла, а Кайну, своему же вассалу, перерезал глотку собственноручно и сбросил тело в Бездну. Сказал, мол, земля теперь его по праву сильного.

— Ну и? — второй отмахнулся с явной скукой. — На том континенте это обычное дело. Такие уж там нравы.

— Не перебивай, — осадил его первый и, понизив голос, продолжил: — Так вот, Кайн вернулся. Говорят, глаза теперь фиолетовые и владеет силами, о которых никто не слышал. Пришёл к бывшему господину и захватил его город-крепость Страж. Говорят, осада восемь дней длилась. А Валтариса он казнил.

— Серьёзно? Да чушь собачья! — фыркнул второй. — Как можно выжить с перерезанным горлом да ещё после падения в Бездну? Это же верная гибель.

— Не знаю, не знаю... — протянул первый, задумчиво почёсывая подбородок. — Поговаривают, теперь его кличут Королём Бездны. А король уже собирает армию, чтобы уничтожить его, пока тот не набрал силу.

Тут он услышал, как стражник громко окликнул его по номеру, обернулся, пожал руку собеседнику на прощание и, махнув рукой, забрался в свою самоходную телегу. Та тихо загудела, плавно тронулась с места и закатилась прямо в раскрывшиеся створки лифта, скрывшись за ними вместе с хозяином.

Второй торговец проводил его взглядом, зевнул, поправил пояс и, развернувшись, неторопливо направился к выходу из башни. Белладонна скользнула следом, сливаясь с движением толпы. Она поравнялась с ним в тот самый миг, когда он потянулся к платку в кармане, — и её пальцы, отточенные до лёгкости, бесшумно отсоединили застёжку кошеля. Тяжёлая кожаная мошна нырнула в ладонь, будто её там и не было. Через секунду Белладонна уже растворилась в пёстрой толпе, оставив торговца без денег.

Скрывшись, она бесшумно ступила на широкий ярус, опоясывающий башню. Слева, за низкими каменными перилами, зияла пустота — головокружительный провал, уходящий вниз на сотни футов, где в туманной дымке копошились крошечные фигурки обитателей нижних уровней. Справа же, вдоль внутренней стены, вытянулась вереница витрин — кондитерские и ювелирные лавки, ателье и оружейные мастерские, книжные ряды и парфюмерные бутики, каждый залитый собственным теплым светом, отчего бесконечный коридор башни походил на ярмарочную улицу, выгнутую по спирали.

Белладонна двинулась по широкой мостовой, держась ближе к магазинам. Ее шаги тонули в монотонном гуле голосов — покупатели сновали меж прилавков, выбивая дробь каблуками по каменным плитам, и никому не было до нее дела. Она шла медленно, позволяя взгляду скользить по стеклянным витринам, за которыми на бархатных подушках и деревянных подставках покоились диковины, достойные королевской казны.

Первым ее внимание привлекла кондитерская. За прозрачной стеной, на серебряных блюдах, дышали кремом и марципаном пирожные — такие совершенные, что казались не едой, а хрупкими безделушками. Белладонна уже протянула руку к дверной ручке, мысленно пробуя на языке терпкую сладость вишневой глазури, но путь ей преградила продавщица в накрахмаленном переднике, выступив из дверного проема.

— Сюда нельзя, — отрезала та, окинув Белладонну беглым, но выразительным взглядом с ног до головы. И без того тонкий голос заострился, как лезвие. — Бродяжкам не место в нашем заведении. У нас приличные гости.

Пальцы Белладонны дернулись к рукояти ножа. Один короткий взмах — и хамка рухнула бы прямо на пороге собственной лавки, захлебнувшись высокомерием, а кровавое пятно расползлось бы по светлому мрамору, привлекая внимание всех прохожих на этой галерее. Но Белладонна сжала челюсти, чувствуя, как железный привкус ярости оседает на языке, и медленно, с неестественным усилием, убрала руку. Нельзя. До встречи с отцом нельзя привлекать внимание. Ни единой искры, ни тени подозрения. Ее лицо должно остаться забытым среди сотен других лиц, а ее след — затеряться в толчее торговых рядов.

Она молча развернулась и пошла дальше, оставляя позади кондитерский запах карамели и ванили. Мимо пролетали витрины: оружейная с клинками, что тускло отсвечивали в полумраке, ювелирная с камнями, пьющими свет ламп, книжная с фолиантами в кожаных переплетах. Но шаги сами замедлились у следующего стекла, и она замерла, вглядываясь в гладкую, чуть затемненную поверхность. Из отражения на нее глядела чужачка — грязная и растрепанная.

Белладонна криво усмехнулась собственному отражению, и уголки губ дрогнули в презрительной усмешке.

— Ну и гадость... — выдохнула она, качая головой.

И только спустя мгновение до нее дошло: она смотрит на себя. На ту самую себя, которую днем с огнем не сыщешь среди блестящих гостей верхних ярусов. Белладонна прикусила внутреннюю сторону щеки и окинула свое отражение холодным, цепким взглядом, оценивая каждую складку поношенной одежды.

— Нельзя же к папе такой... — пробормотала она тихо, почти беззвучно, и, не раздумывая, толкнула дверь магазина, что оказался прямо перед ней, — женской одежды.

Над дверью звякнул колокольчик — тонко, навязчиво. В лицо дохнуло ароматами цветов, старого полированного дерева и тонких духов. В глубине зала, у прилавка из темного дерева, поднялась консультантка — высокая, с уложенными в тугую раковину пепельными волосами.

Профессиональная улыбка уже расползлась по ее лицу, но в следующее мгновение, когда взгляд упал на фигуру вошедшей, эта улыбка застыла, а затем сползла вовсе, сменившись ледяной маской.

— Здравствуйте... — начала продавщица с наигранной вежливостью, но осеклась, переходя на сухой, казенный тон. — Что вам угодно? У нас запрещено просто разглядывать товары. И, тем более, прикасаться к ним.

Белладонна улыбнулась — той самой улыбкой, что не касается глаз, оставляя их холодными, как два льдистых островка. Она с усилием подавила дрожь в пальцах, медленно, почти с ленцой, извлекла тяжелый кожаный кошель, туго набитый каятами, и с нарочитой небрежностью положила его на деревянную столешницу.

— А я и не смотреть, — произнесла она, и голос ее заструился ровно, вязко, как карамель, что тянут на медленном огне. — Я покупательница.

Взгляд продавщицы метнулся к кошелю, задержался на туго набитых боках, затем перепрыгнул обратно к лицу гостьи — и осанка ее мгновенно переменилась. Плечи расправились, ледяная маска треснула, уступая место подобострастному, почти слащавому радушию.

— Прошу прощения, тысячу извинений! — затараторила она, всплеснув руками. — Не признала сразу. Может, вам чаю предложить? У нас есть чудесный чай... Или сразу приступим к подбору наряда? Для такой изящной фигуры у нас есть просто восхитительные летящие платья, легкие, светлые, как утренний туман...

— Без чаю, — оборвала Белладонна, поднимая руку и указывая через плечо продавщицы. — Вот это.

В центре зала возвышалось длинное вечернее платье. В приглушенном свете мана-ламп его матовая черная ткань отливала бархатистой сажей — густой, вязкой, будто застывшая ночь, вобравшая в себя весь уличный мрак. Жесткие ребра корсета проступали сквозь тугую шнуровку, обещая утянуть талию до неправдоподобных, почти хрупких очертаний. Поверх этого черного безмолвия горело алое кружево: тончайшие филигранные узоры оплетали воротник-стойку и длинные рукава, словно кто-то выплеснул на темный наряд охапку рубиновых искр, застывших в полете, так и не коснувшихся ткани.

Продавщица озадаченно нахмурилась, прикусив губу.

— Зачем же такое мрачное? — протянула она с искренним недоумением. — Вы же молодая, красивая женщина... Вам бы светлый оттенок, воздушный, чтобы выделяться среди прочих!

Белладонна медленно перевела на нее взгляд. В нем читалась мягкая, почти снисходительная усталость — та, с которой взрослый слушает ребенка, пытающегося объяснить ему устройство мира.

— Вы ошибаетесь, — сказала она, и голос ее стал тягучим, как мед, как тот самый сироп, что продавали в кондитерской этажом ниже. — Черный — самый яркий цвет. Самый незабываемый. Светлые тона забываются, как утренний туман над пропастью. Черный же врезается в память, въедается под веки, остается с вами навсегда. Его не сотрешь.

Продавщица не стала спорить — лишь качнула головой, сняла платье и протянула Белладонне, и почтительно отодвинула тяжелую портьеру примерочной, скрывшись за прилавком.

Портьера сомкнулась за спиной с глухим шелестом плотного бархата, отсекая внешний мир. Гул торгового яруса — голоса покупателей, шаги по каменным плитам, звон монет — моментально стих, приглушенный тканью. Остался только стук собственного сердца и шелест платья в руках.

Белладонна осталась одна. Она аккуратно сняла платье с вешалки, чувствуя, как плотный матовый шелк скользит сквозь пальцы, отзываясь прохладой и неожиданной тяжестью — словно она держала в руках не ткань, а застывший кусок безлунной ночи. Прежде чем примерить, она ослабила шнуровку на корсете; жесткие китовые усы послушно разошлись, обнажая алую изнанку — рубиновое нутро, скрытое от посторонних глаз.

Перешагнув через пышный багровый подол, Белладонна медленно потянула платье вверх, позволяя темным складкам скользнуть по бедрам, обхватить талию, прильнуть к груди. Длинные рукава, отороченные филигранной вязью красного кружева, мягко облекли руки от запястий до локтей, а высокий воротник-стойка чуть сжал шею — прохладным, почти нежным объятием. Пока платье висело свободно, бесформенно — чужая броня, дожидающаяся главного движения.

Она завела руки за спину, нащупала концы черных шелковых шнуров, глубоко выдохнула — и потянула их на себя. С каждым тугим щелчком затягивающихся петель, упругим и почти музыкальным, платье плотнело, дюйм за дюймом обхватывая тело. Жесткий корсет бескомпромиссно сжал талию, заставляя спину выпрямиться, плечи — расправиться, а голову — вскинуться чуть выше. Сталь, затаенная в позвоночнике, отозвалась на это прикосновение, будто узнала свое — знакомое, родное, давно не чувствованное.

Когда последняя петля затянулась в тугой, мертвый узел, черная ткань и рубиновые кружева окончательно слились с силуэтом. Белладонна провела ладонью по корсажу — скользкая прохлада шелка, колючая нежность кружев — и в тусклом зеркале перед ней стояла уже не бродяжка. На нее глядела та, кто способна заставить замолчать любого, кто встанет на пути.

Платье перестало быть безжизненной материей. Оно стало идеальным оружием — как нож, как яд, как тихий шаг по каменной галерее. Теперь оно ждало своего часа. Так же терпеливо, как сама Белладонна.

Когда Белладонна вышла из примерочной в новом платье, консультантка тут же принялась её нахваливать.

— Вам так идёт... Вы такая красивая. Просто королева!

— Сколько? — спросила Белладонна.

— Не дорого за такую красоту... Тысяча каят, — ответила девушка с лучезарной улыбкой.

Белладонна не удивилась. Она просто открыла кошель, достала Новые Лики вперемешку со Сверкашками, отсчитала нужную сумму, передав продавщице. Та радостно пробила покупку, и Белладонна, коротко кивнув, покинула магазин.

Двигаясь дальше по башне вниз, мимо всё тех же бесконечных магазинчиков, Белладонна заметила, что на неё начали засматриваться мужчины. Взгляды скользили по чёрному силуэту, задерживались на алых кружевах, провожали её до следующей витрины. Она не оборачивалась — лишь чуть усмехнулась краем губ.

Вдруг она остановилась. Резко, как вкопанная. Перед одним из оружейных магазинчиков её взгляд приковало нечто знакомое. Что-то, что она уже видела — в камере у стражи, или кем она тогда была — у Алисы. Только в несколько раз меньше.

На бархатной подушке, под стеклом, лежал он, короткий с воронёным стволом. На рукояти тускло поблёскивало клеймо Института. Рядом — табличка: «Манагнестрел. Официальная модель. 15 000 каят».

— Мда... — протянула Белладонна, тихо присвистнув.

Она застыла у витрины, разглядывая оружие. Прошло минут десять, не меньше. Люди проходили мимо, кто-то косился на неё, но ей было всё равно. Она изучала каждую линию корпуса, каждый завиток клейма, пока за спиной не скрипнула дверь.

Белладонна обернулась. Из магазина вышел владелец — высокий, красивый, с цепким взглядом и сигаретой в зубах.

— А чего так дорого? — спросила она без предисловий, кивнув на витрину.

Продавец усмехнулся, вынул сигарету изо рта и выпустил струю дыма в сторону.

— Это официальная модель, госпожа. От самого Института. Со всеми лицензиями, сертификатами, печатями. Дорого, но надёжно. — Он кивнул куда-то в сторону. — А вот там, в соседней лавке, продают копии. Дешевле в три раза. Говорят, даже стреляют. Но Институт предупреждает: использовать неофициальные модели опасно. Никто не знает, как поведёт себя кристалл при выстреле. Может, выстрелит. А может, взорвётся у вас в руках.

Белладонна усмехнулась.

— Простите, что побеспокоила... Я не ищу оружие. Просто смотрела.

— Ничего страшного, — продавец пожал плечами и снова затянулся. — Честно говоря, я вышел не к вам, а просто покурить. Воздух в лавке застоялся.

Белладонна задержала взгляд на его сигарете, затем перевела глаза на его лицо.

— Можно одну?

Продавец не отказал — молча протянул ей сигарету и щёлкнул мана-зажигалкой. Белладонна прикурила, сделала короткую затяжку, кивнула в знак благодарности.

— До свидания, — сказала она, развернулась и пошла дальше вниз.

Глава четырнадцатая : Милый дом — Часть вторая

В полумраке вечернего солнца, что сочилось сквозь высокие стрельчатые окна, по коридору бесшумно скользил дворецкий. Каждый его шаг был выверен до миллиметра: он огибал половицы, предательски норовящие взвизгнуть под тяжестью башмаков, и ступал лишь на верные, глухие участки старого пола. У двери в хозяйский кабинет он замер, чуть склонив голову. Из-за плотной створки доносился женский плач — сдавленный, с надрывными всхлипами и стонами, которые невозможно было удержать, как ни кусай губы.

Дворецкий негнущимся движением поправил накрахмаленные манжеты, тронул уголок рта в подобии улыбки и бесшумно двинулся дальше продолжать вечерний обход. Ровно через пять минут дверь кабинета приоткрылась. Из неё показалась горничная — она держалась за косяк, словно он один удерживал её на ногах. Взгляд её был пуст, щёки мокры от слёз, но лицо ничего не выражало. Она прикрыла за собой дверь и, не отпуская ручки, будто боясь, что кто-то изнутри дёрнет её обратно, прижалась лбом к холодной поверхности. С ресниц сорвалась капля, упала прямо на побелевшие костяшки, и в тишине коридора прозвучал едва слышный шёпот:

— Когда это закончится… Папа… забери меня…

Горничная разжала пальцы, торопливо смахнула влагу тыльной стороной ладони и, опустив голову, зашагала к лестнице на первый этаж. На повороте ей повстречался дворецкий. Она прошла мимо, не поднимая глаз, но он окликнул её — голос мягкий, вкрадчивый.

— Анастасия, у тебя всё хорошо?

Она остановилась, застыла на несколько долгих мгновений, затем медленно развернулась к нему. На лице уже сияла улыбка — широкая, тёплая, без единого следа недавней боли.

— Господин Мортимер, у меня всё прекрасно, — прозвучало ровно, как заученная фраза.

— А хозяин доволен? — в голосе дворецкого послышалась лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Пальцы горничной сжались в кулаки, но улыбка даже не дрогнула.

— Конечно… хозяин всем доволен.

— Замечательно. Благодарю вас за службу, — кивнул дворецкий и, не оборачиваясь, зашагал дальше по своим делам — так же неслышно, так же плавно.

Горничная проводила его взглядом и, когда он скрылся за поворотом, прошептала сквозь зубы с такой горечью, что воздух вокруг, казалось, стал холоднее:

— Мексидо…

Она двинулась дальше, спустилась в просторный холл особняка, где вечерний сумрак сгущался под высоким сводом, и, прижавшись спиной к тёплому камню в тёмном углу возле лестницы, медленно сползла на пол. Слёзы хлынули с новой силой, беззвучно, но с такой болью, что плечи ходили ходуном.

— Папа… — вырвалось сквозь рыдания, глухо и надрывно. — За что ты отдал меня сюда…

И в этот миг её прервал отчётливый, требовательный стук в парадную дверь. Горничная вздрогнула, замерла, затем поспешно встала, оправила юбку, обтерла лицо ладонями и, стараясь ступать твёрже, направилась к выходу. Она отодвинула засов, распахнула тяжёлую створку — и застыла на пороге, не веря собственным глазам.

Десять минут назад на Гранд-Пассаж — улице на краю среднего яруса.

Справа высились фасады дорогих особняков, слева обрыв уходил вниз, к крышам нижнего города, который отсюда казался игрушечным, застывшим в тишине. Белладонна шла медленно, вживаясь в забытый ритм этого места. Каждый шаг отдавался глухим стуком по брусчатке, и с каждым шагом ненависть в её груди разрасталась, пульсируя в такт дыханию. Она скользила взглядом по фасадам — идеально ровные линии, дорогой камень, кованые решётки на окнах, будто тюрьма, только позолоченная. Гранд-Пассаж даже по меркам сытого второго яруса считался средоточием роскоши, но для неё это был лишь начищенный до блеска склеп.

Она резко свернула к живой изгороди, срывая с веток алые, лиловые и розовые бутоны. Шипы царапнули кожу, но Белладонна не обратила внимания. Зажав цветы в кулаке, она замерла у ворот отцовского особняка. Здесь должна была стоять стража, но у входа было пусто. Она толкнула тяжёлую створку, и та с лёгким скрипом поддалась, даже не запертая. Белладонна переступила порог и остановилась посреди двора. Особняк вздымался перед ней — три этажа из светлого камня, высокие окна с коваными решётками на каждом этаже, а на самом верху, над главным входом, располагался балкон — изящный, с ажурными перилами, единственное место в этом доме, откуда можно было смотреть вниз, не чувствуя себя запертой. Её взгляд на секунду зацепился за две каменные подставки по бокам от массивной двери — на каждой лежал гладко отшлифованный каменный круг.

Но взгляд уже оторвался от фасада и потянулся влево, в заросший сад. Там, среди лопухов и крапивы, что-то знакомое, давно забытое, резануло по сердцу. Белладонна улыбнулась — горько, искренне — и шагнула туда. Она раздвинула высокие сорняки и опустилась на корточки перед плитой, потрескавшейся, почти ушедшей в землю. С минуту она молча обдирала мох, выдёргивала ползучие побеги, царапая пальцы о шершавый камень. Наконец, провела ладонью по поверхности, стирая вековую пыль, и на свет проступило имя: Эвелин Лайфстоун.

— Мама… — прошептала она, и голос дрогнул, как натянутая струна. Белладонна осторожно положила цветы — красные, как кровь, лиловые, как синяки под глазами, розовые, как первая ложь — у основания плиты. — Прости меня… за то, что я сейчас сделаю.

Она поднялась, не оборачиваясь, и направилась к парадной двери. Ступеньки встречали её глухим эхом — каждый шаг звучал как приговор. У самой двери она замерла на мгновение, поправила сбившееся дыхание и постучала. Чётко, требовательно, громко — так, чтобы слышали даже в подвалах. Через томительную паузу с той стороны лязгнул засов. Дверь распахнулась, и на пороге возникла горничная. Женщина смотрела на Белладонну так, будто увидела призрак, — широко раскрытые глаза, побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край створки. Тишина затянулась на долгую минуту, и наконец губы служанки шевельнулись, выдавив из себя хриплое, почти невесомое:

— Госпожа… Белладонна?

— А ты... — спросила Белладона.

— Вы меня не помните? Я Анастасия, служила вашей личной горничной, пока вы... пока вы не покинули дом, — ответила Анастасия, и голос её дрогнул, словно натянутая струна.

Белладона вгляделась в заплаканные, воспалённые глаза девушки и тихо спросила:

— Ты страдаешь тут?

Анастасия не успела раскрыть рта — со второго этажа послышались тяжёлые, мерные шаги. От каждого шага по паркету пробегал глухой, низкий гул, и едва слышно вздрагивала хрустальная подвеска на люстре. Девушка лишь торопливо кивнула и уже хотела побежать навстречу хозяину, как Белладона прошептала:

— Поможешь — и я всё сделаю...

Горничная улыбнулась краем губ и, стараясь ступать бесшумно, побежала навстречу хозяину — только подошвы её мягких туфель едва поскрипывали о натёртый воском паркет.

— Господин, ваша дочь вернулась... — выдохнула она.

Господин Лайфстоун спускался неторопливо, не сводя пристального взгляда с Белладоны. Перила глухо отзывались под его ладонью. Проходя мимо Анастасии, он на мгновение задержал ладонь на её щеке — кожа была влажной и горячей — и сказал негромко, почти вполголоса:

— Я вижу...

— Папа, я дома, — произнесла Белладона и слегка поклонилась, так что волосы мягко скользнули по плечам, и кончики их едва коснулись ворота.

Отец остановился ровно посередине зала. Паркет под его тяжёлыми сапогами жалобно скрипнул, и звук этот рассыпался под высокими сводами.

— А главкут... господин Ричард с тобой? Мы договаривались...

Белладона перебила его, и голос её прозвучал остро, как лезвие:

— Отец, ты кажется стареешь. Главкута забытого сада зовут Серафим Роше.

— Ах да, точно... прости, запамятовал, — хмыкнул он и тут же вернулся к главному, сцепив пальцы за спиной: — Так что, дочка, он с тобой?

— Нет, папа, у него дела в лечебнице, но он сказал, что я здорова и могу вернуться к тебе сама, — ответила Белладона.

Отец шумно выдохнул — почти облегчённо, — и в тишине зала этот выдох прозвучал отчётливо, словно сорвавшийся с губ стон. Он широким шагом направился к ней — сапоги глухо, тяжело ударяли по паркету, и каждая доска отзывалась сдержанным, низким гудением. Обнял дочь крепко, и на миг скрипнула кожа его перчаток. Когда отстранился, на губах его заиграла тёплая, но какая-то чересчур поспешная улыбка.

— Накрывай стол... моя любимая дочка вернулась домой, — бросил он Анастасии, и та, всхлипнув, быстро направилась к двери, ведущей на кухню — её туфельки застучали чаще, а затем стихли за тяжёлой дверью.

Затем господин Лайфстоун взял Белладону за плечи — пальцы чуть сжали тонкую ткань платья — заглянул ей в глаза и добавил:

— Пошли... я хочу услышать всё, что с тобой случилось. Расскажешь мне всё за ужином.

Белладона на мгновение подняла взгляд к потолку, в тень, что густела под карнизом второго этажа, едва заметно улыбнулась и ответила:

— Конечно, папа, пошли.

Когда господин Лайфстоун повёл дочь в обеденный зал, он заложил руки за спину и, продолжая идти, едва заметно шевельнул пальцами — короткий, осторожный жест. Дворецкий, стоявший на втором этаже в чёрном провале между колонной и стеной с волшебной палочкой наготове, увидел знак. Он бесшумно опустил палочку, с лёгким металлическим щелчком убрал её в кобуру на поясе и, ступая так тихо, что даже сухой паркет не скрипел под ним, двинулся следом за хозяевами — в сторону обеденного зала, тенью в тени.

Они вошли в обеденный зал — тяжёлая дверь за их спинами закрылась с глухим, низким стуком, и эхо растаяло под сводами. Отец направился к дальнему концу стола и опустился на стул — дерево под ним протяжно скрипнуло, принимая его вес. Дворецкий бесшумно ступил следом и замер у правого плеча отца, сложив руки перед собой. Белладонна скользнула к противоположному краю, отодвинула свой стул и села, проведя ладонями по полированной поверхности стола — та отозвалась холодным, гладким шелестом. Они застыли в тишине, ожидая, когда Анастасия принесёт ужин.

— Как дела у господина Роше? — голос отца прозвучал низко и глухо, отразившись от потолка.

— У него всё хорошо, — ответила Белладонна, и её слова потонули в лёгком шорохе тканей. — Он занимается исследованиями в подвале вместе с Фаустом.

— Фауст? — отец нахмурился, и его ладонь с глухим стуком легла на столешницу. — Это тот, что был с тобой в группе? Он разве учёный?

— Папа... — протянула Белладонна, и в её голосе послышался едва уловимый смешок — будто она сдерживала усмешку, но позволила ей просочиться наружу. — Я думала, ты всё выяснил о тех, с кем я была в группе...

— Я выяснил всё об этом паршивом мексидо Вексе! — кулак отца обрушился на стол — дерево глухо и тяжело отозвалось, по поверхности пробежала дрожь, и где-то вдалеке жалобно звякнула посуда. — А вот про второго не вышло... о нём в ведомствах нет ни строчки.

Белладонна сжала зубы, и желваки напряглись под тонкой кожей; пальцы впились в край столешницы, но та лишь молча приняла её гнев, не издав ни звука. Она выдохнула, заставив себя успокоиться, и произнесла ровно, почти безжизненно:

— Папа, папа... Полное имя второго — Фауст де Лакруа Ренье.

Отец замер. Слышно было, как он сглотнул — сухо, с трудом, будто в горле застрял ледяной ком. Он переспросил, и голос его сел до хриплого шёпота:

— Он из той самой семьи Ренье? Из той самой?

— Да, папа... — тихо выдохнула Белладонна. — Та самая семья.

В этот миг в обеденный зал бесшумно вкатилась тележка, и за ней ступила Анастасия. Колёса мягко зашуршали по полу, а на подносе чуть слышно перекликнулись металлические крышки.

Анастасия приступила к сервировке с ужина для отца Белладонны. Первой на стол легла широкая белая тарелка с крем-супом. Его текстура завораживала: густой, бархатистый, с матовым отливом, а капля жирных сливок и щепотка молотого пряного ореха завершали картину, обещая тепло и насыщенность. Рядом, в плетёной корзине, прикрытой льняной салфеткой, дышал паром свежий хлеб.

На тележке, что стояла рядом, ждало своего часа второе блюдо. Там, на овальном блюде, покоилась запечённая рыба, доставленная из Руэ, — её белое мясо, пропитанное сливочным соусом с душистыми травами, выглядело настолько нежным, что, казалось, готово было распасться на упругие волокна от одного лишь прикосновения вилки. Соус переливался янтарными оттенками, играя кисловато-фруктовыми нотками, которые оттеняла свежая зелень. Гарниром к рыбе шло воздушное пюре — лёгкое, словно облако, маслянистое и шелковистое на вид.

Но, оставив первое блюдо перед главой дома, Анастасия пододвинула тележку к месту Белладонны. Она поставила перед ней точно такую же тарелку супа, а рядом, чуть в стороне, — столовый нож. Положила его так, чтобы лезвие было обращено к отцу, а рукоять — к дочери, будто невзначай, но достаточно близко, чтобы та смогла дотянуться. Сама же Анастасия в этот момент наклонилась чуть ниже, заслоняя обзор отцу своим плечом, и на мгновение задержала ладонь у края тарелки — словно поправляла салфетку.

Белладонна выждала, пока отец поднесёт ложку ко рту и отведёт взгляд. Тогда, не меняя позы, она опустила правую руку под край скатерти, сомкнула пальцы на рукояти и бесшумно вытянула нож. Лезвие скользнуло в складку широкого рукава — гладко, беззвучно, будто металл растворился в ткани. Отец не заметил ничего.

— Благодарю, Анастасия, за помощь, — произнесла она ровно, с лёгким наклоном головы и улыбкой.

Отец, помешивая суп, бросил на неё взгляд и с мягкой, почти тёплой улыбкой отчеканил:

— Белладонна, милая, не стоит быть столь любезной с прислугой. Это развращает их и размывает границы. Ты ведь помнишь порядки дома Лайфстоун?

— Конечно же помню, — ответила Белладонна, растянув губы в улыбке. Голос звучал ровно, но внутри каждая мышца натянулась, как струна.

Анастасия бесшумно отступила в полумрак у колонны, застыв изваянием. Она ждала сигнала — момента, когда нужно будет раздать второе. Ужин тек в тяжелой тишине, нарушаемой лишь позвякиванием серебра о фарфор. Но ровно через пять минут Белладонна нарушила молчание, обратившись к отцу.

— Папа… — слово далось ей с трудом, она почти скривилась, но сдержала мышцы лица, подарив ему подобие улыбки. — Папа, а у нас есть вино? Хочется произнести тост в честь моего возвращения домой.

Отец одобрительно качнул головой, усмехнулся и махнул рукой в сторону буфетной.

— Анастасия, спустись в погреб. Принеси лучшее, что там отыщешь.

Девушка склонилась в коротком поклоне:

— Сию минуту, господин.

Её шаги растаяли в глубине коридора. Вернулась она ровно через пять минут, неся бутылку, что переливалась в тусклом голубоватом свете люстры. Стекло оплетали тонкие золотые нити, а у горлышка мерцали вправленные мана-кристаллы — внутри них пульсировал холодный, едва заметный свет. Само вино в бутылке поблескивало густой, почти чёрной рубиновой глубиной.

Девушка поставила перед господином тяжёлый хрустальный бокал на ножке, откупорила бутылку — пробка вышла с сухим, бархатным чпоком — и принялась разливать. Как только вино коснулось стекла, по залу поплыл запах: густой и тёмный, как старый шёлк, в котором сплелись терпкая сладость сушёных вишен, лёгкая дубовая горечь и едва уловимая пряная нота ванили. Он обволакивал, как холодный вечерний воздух, — в нём слышалось что-то сухое, древесное, и одновременно тающее, сладкое, что исчезало прежде, чем ты успевал вдохнуть полной грудью.

Закончив с отцом, Анастасия обошла стол и наполнила бокал Белладонны. Вино мягко плеснулось о стенки хрусталя, оставляя маслянистые следы. Девушка уже хотела поставить бутылку на стол, но Белладонна остановила её жестом — пальцы легли на запястье слуги, холодные и цепкие.

— Не ставь, — голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Держи в руках. Пригодится.

Анастасия молча кивнула и отошла назад, сжимая бутылку у груди, словно та могла защитить её.

Отец одобрительно прищурился. Поднёс бокал к лицу, вдохнул — веки его дрогнули от удовольствия — и сделал осторожный глоток. Глоток оказался обманчиво лёгким: вино не обожгло, не потребовало внимания, а спокойно, вязко разлилось по языку, оставляя долгое, тёплое послевкусие, в котором пряталась негромкая ягодная сладость. Казалось, оно говорило: «Я не тороплюсь. Я никуда не исчезну. Просто будь здесь». И в этой тихой настойчивости крылась его истинная цена.

— Прекрасное вино… — выдохнул отец, прикрыв глаза.

— Папа… — Белладонна притворно надула губы, в голосе зазвенела наигранная обида. — Я ещё не произнесла тост.

Отец рассмеялся коротко, виновато.

— Прости… не устоял. Это вино мне подарил Теоривер за одну услугу. Редкий экземпляр.

— Понимаю, но подожди немного… — Белладонна поднялась из-за стола, и её стул с сухим скрипом отъехал по паркету. Она взяла бокал в руку, прошлась вдоль стола и начала говорить — тихо, тягуче, словно перебирая струны.

— Боже, как же я по вам скучала.

Она сделала шаг в сторону отца. Пол под её туфлями едва слышно скрипнул — старая половица отозвалась на знакомый вес.

— Я просто не могу надышаться этим воздухом. Вы не представляете, какое это счастье — сбросить с плеч весь этот чужой, шумный мир и наконец-то оказаться дома. Посмотрите на эти стены… они всё помнят. Каждая трещинка на старой штукатурке помнит. Каждый скрип половиц помнит наши шаги.

Ещё шаг. Ближе. Теперь она видела, как настороженно застыл отец.

— Как вы тут без меня жили? Наверное, так же сидели вечерами при этом холодном голубоватом свете… пили чай из моих любимых фарфоровых чашек, что мама берегла для особых случаев. Хотя какой из сегодняшнего дня особый случай… Обычный тихий вечер, когда самые близкие люди собираются вместе. Какая редкая роскошь в наше время — просто смотреть друг на друга через стол. Я смотрю на ваши лица и понимаю: вот оно, моё единственное место силы. Мой якорь. Всё остальное было просто страшным сном.

Она остановилась, глубоко вздохнула — грудь её взметнулась под тканью платья — и снова двинулась вперёд, сокращая расстояние ровно на шаг.

— Знаете, о чём я думала там, далеко? О том, как сильно меняет людей расстояние и обстоятельства. Там, где я была, не носят масок. Не играют ролей. Не улыбаются сквозь зубы ради выгоды. А здесь… здесь всё иначе. И знаете, какая мысль грела меня больше всего? Что там мне никогда-никогда не придётся притворяться. Ни единой секунды. Потому что дом — это там, где родные. Там тебя принимают любым. Даже чудовищем.

Ещё один крошечный шаг к столу. В голосе её зазвенела тонкая, почти хрустальная нота.

— Вы простите… я, наверное, слишком сентиментальна сегодня. Слёзы сами наворачиваются от переизбытка чувств. Дайте мне минутку. Сердце выпрыгивает из груди от того, насколько правильно всё ощущается. Насколько знакомо. Этот запах застарелой пыли, который вы почему-то называете домом. Эта мёртвая тишина за столом, которую вы зовёте уютом. Эти ваши стеклянные глаза, смотрящие сквозь меня. Господи… да от вас же разит гнилью на расстоянии вытянутой руки… отец.

Она остановилась. Подошла почти вплотную — туда, где за спиной отца застыл дворецкий, безмолвная тень в голубоватом свете. Теперь она стояла так близко, что могла разглядеть мельчайшие морщинки у глаз отца, почувствовать запах его одеколона, смешанный с терпким ароматом вина. Между ними не было ничего — только воздух, спрессованный тишиной, и едва заметное дыхание, которое отец задержал, словно предчувствуя.

Белладонна не сводила глаз с отца, когда продолжила — голос её стал мёдом и ядом.

— Вы ведь тоже по мне скучали? Только честно. Признайтесь хоть сейчас. Вам же отчаянно не хватало объекта, над которым можно измываться днём… и насиловать по ночам, когда думаете, что никто не видит. Не хватало зеркала, в которое можно смотреться и видеть своё безупречное отражение. Правда ведь?

Она выпрямилась, подняла бокал к свету. Вино в нём качнулось тягуче, оставляя след на стекле.

— За возвращение. За мой самый любимый паноптикум. Пейте до дна. Теперь мы будем играть в нашу старую добрую семейную игру абсолютно честно. Без масок. Ведь правда? Выпьем за правду. Она такая горькая на вкус… но вы допьёте. До последней капли. Ради нашей семьи.

Белладонна сделала глоток вина и отпустила бокал. Тот выскользнул из пальцев и разбился о паркет — звонко, чисто, хрустально, рассыпавшись тысячью осколков, которые заметались по полу, ловя отражение голубоватого света. Вино растеклось по дереву тёмно-алой лужей, похожей на кровь.

В тот же миг она выхватила из рукава столовый нож — и, не сводя глаз с отца, вогнала его в глаз дворецкого так глубоко, как это возможно.

Удар вошёл с мокрым, чавкающим хрустом — лезвие прошило глазное яблоко, пробило тонкую костную перегородку и вошло в мозг по самую рукоять. Тело дворецкого конвульсивно дёрнулось — раз, другой, — пальцы судорожно скребли воздух, ногти царапнули по скатерти, оставляя на белом полотне тёмные, рваные полосы. Из глаза, разрезанного надвое сталью, хлынула густая, почти чёрная кровь, смешанная со стекловидной влагой, — она потекла по щеке, затекла за воротник сюртука, закапала на стол и на пол редкими, тяжёлыми каплями. Кап. Кап. Кап.

Воздух в зале мгновенно изменился. Сладковатый запах старого вина смешался с резким, металлическим запахом крови — горячим, солёным, живым. Тишину нарушало лишь булькающее, влажное дыхание, вырывающееся из горла умирающего, и стук капель о деревянный паркет.

Белладонна выдернула лезвие, и кровь брызнула веером — тёплым, липким дождём — оставляя тёмные крапины на её платье, на белой скатерти, на лице отца, что застыл с бокалом в поднятой руке, так и не сделав глотка.

Тело дворецкого обмякло, подкосилось и с глухим, тяжёлым стуком рухнуло на паркет — сначала коленями, затем грудью, и наконец голова ударилась о дерево с мокрым, костяным стуком. Из пробитой глазницы всё ещё текла кровь, растекаясь по полу тёмной лужей, смешиваясь с осколками разбитого бокала и пролитым вином.

Она перевела взгляд на отца, облизнула с губ чужую кровь и улыбнулась той же лёгкой, наигранной улыбкой.

Глава пятнадцатая : Милый дом — Часть третья

Мортимер рухнул на паркет — сначала коленями, затем грудью, и последним, влажным стуком ударилась голова. Из пробитой глазницы потекла кровь, расплываясь по полу.

Господин Лайфстоун смотрел, как она добирается до вина из разбитого бокала. Его рука с бокалом всё ещё висела в воздухе — он так и не сделал глотка. Стекло коснулось губ, но не сомкнулось с ними. Вино медленно стекало по стенке бокала, срывалось тяжёлыми каплями и струйками затекало на рубашку, оставляя влажные, быстро темнеющие следы.

Он не моргал. Не дышал. Просто смотрел, как кровь и вино встречаются, смешиваются, становятся одним целым.

Белладонна стояла напротив и ждала, когда он наконец поднимет глаза.

— Мортимер... — голос господина Лайфстоуна сорвался на шёпот, пальцы дрогнули.

Не сводя с отца глаз, Белладонна одним резким, точным движением вогнала нож в столешницу — лезвие вошло по самую рукоять, и дерево жалобно хрустнуло. Она облокотилась на стол, чуть подавшись вперёд, и произнесла:

— Что выберешь, отец? Попробуешь вытащить — и встретишься с Мортимером? Или побежишь, как трусливый пёс, пока есть силы?

В её голосе не было ни прежней лёгкости, ни привычной игривой усмешки, ни детской непринуждённости. Исчезла та безумная искра, что делала её одновременно опасной и забавной. Теперь он слышал только холодную, чужую серьёзность — такую, от которой кровь стыла быстрее, чем от вида мёртвого дворецкого.

Господин Лайфстоун поставил бокал на стол — руки тряслись, вино плеснуло на скатерть. Его пальцы потянулись к рукояти ножа, сжали её, но в тот же миг он отшатнулся, опрокинув стул с гулким треском, и рванул к выходу из обеденного зала. На полпути он налетел на Анастасию, застывшую с бутылкой в руках, вцепился ей в плечо и прохрипел:

— Помоги мне! Прямо сейчас!

Анастасия неторопливо повернула голову, и на её губах заиграла мягкая улыбка.

— Господин Корнелиус, я ведь уже помогаю.

Он выпучил глаза:

— Как? Чем?!

— Как чем? — Анастасия слегка наклонила голову. — Не мешаю вам бежать. Разве не в этом ваша единственная надежда, господин?

Белладонна медленно опустила руку к голенищу сапога. Пальцы сомкнулись на рукояти второго клинка — она извлекла его с тихим, ласкающим слух шелестом стали. Шаг вперёд, ещё один — и походка её стала танцующей, каблуки выбивали дробь по паркету. Но теперь в этом танце не было игры — только хищная, неумолимая грация.

— Твою же... Кабре... — выдохнул отец, оттолкнул Анастасию и выбежал в коридор.

Белладонна сделала последний скользящий шаг, подол платья тяжёлой волной качнулся и замер. Каблук сапога выбил финальную ноту — и она остановилась. Резко, будто кто-то щёлкнул пальцами. Только оборки ещё колыхнулись по инерции, затем бесшумно опали, укрыв сапоги. Тишина в обеденном зале стала плотной.

Белладонна перевела дыхание и повернулась к Анастасии.

— Ты в порядке? — спросила она.

Анастасия подняла на неё взгляд и ответила ровно, без дрожи:

— Всё хорошо, госпожа Белладонна. Спасибо вам за всё.

Белладонна чуть прищурилась, но улыбнулась краешком губ.

— Как считаешь, куда он убежал? На какой улице его искать?

Анастасия качнула головой — мягко, почти насмешливо:

— Не на улице... — она позволила себе улыбнуться шире. — Я заперла особняк на все замки. Полная изоляция здания.

Белладонна удивлённо вскинула брови и тихо рассмеялась — звук вышел сухим, с хрипотцой, но в нём прорезалось искреннее восхищение.

— Тут есть такое? С каких пор?

Анастасия поправила передник, и металлическая булавка, которой был приколот воротничок, тихо звякнула.

— После того как вы сбежали, ваш отец, надеясь вас поймать, заказал систему безопасности. Она не позволит покинуть особняк без двух ключей.

— И где эти ключи находятся? — Белладонна подалась вперёд, и деревянный пол под её сапогом едва слышно скрипнул.

Анастасия неторопливо засунула руку в карман форменного платья и извлекла тонкую цепочку. На конце её покачивалась небольшая табличка с инкрустированным мана-кристаллом. Металл тихо звякнул, ударившись о перстень на её пальце.

— Один у меня... — она намотала цепочку на кулак так, что мана-кристалл мягко стукнул о костяшки. — Украла в кабинете вашего отца, когда ходила за вином.

Белладонна шагнула ближе — юбки её коснулись подола форменного платья Анастасии, — обняла её за плечи и прижала к себе. Коротко, крепко, почти по-родственному. От передника пахло мылом и чистой тканью.

— Умничка ты моя, — выдохнула она в макушку. — А второй где находится?

Анастасия, не разрывая объятий, вытянула руку и указала пальцем в сторону распростёртого тела дворецкого.

— У него.

Белладонна отпустила Анастасию, перевела взгляд на мёртвое тело и вдруг расхохоталась — звонко, с металлическим отзвуком под высоким потолком. Она запрокинула голову, и тяжёлые складки платья качнулись у её ног. Вытерла набежавшие слёзы тыльной стороной ладони.

— А удачно это я... — выдохнула она, качая головой. — Ладно. Пойду поиграю с папочкой.

Она развернулась на каблуках сапог. Ткань платья взметнулась, описала дугу и со свистом опала, когда она зашагала к выходу — чётко, упруго, каждый шаг отдавался глухим стуком по деревянному полу. Дверь приоткрылась, пропуская её в тёмный коридор.

— Приятной вам игры, госпожа Белладонна, — раздалось ей в спину уже с лёгкой усмешкой.

Белладонна остановилась на пороге. Не оборачиваясь, она позволила улыбке тронуть голос:

— Спасибо.

Дверь закрылась с глухим, увесистым щелчком. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов.

Белладонна ступала медленно, и каждый шаг отдавался глухим, плотным ударом сапог о каменный пол. Тяжёлая подошва с тихим чавканьем вдавливалась в ещё липкие кровавые следы отцовских ботинок, протянувшиеся по коридору к главному залу. Где-то впереди, сквозь толщу стен, пробивались глухие удары: тяжёлое дерево встречалось с деревом — отец бил чем-то массивным по входной двери. С каждым ударом слышались сдавленные, нервные выкрики.

Белладонна улыбнулась и начала громко произносить детскую считалку, чеканя слоги в такт шагам:

— Раз — ступенька, два — порог,

—Три — щеколда, четыре — вздох.

—Пять — я слышу, как ты дышишь,

—Шесть — ты спишь, а я смотрю.

С каждой цифрой она приближалась всё ближе к главному залу, и чем ближе подходила, тем громче говорила, пока голос не заполнил собой весь коридор.

— Семь — прохлада от стены,

—Восемь — отсветы луны.

—Девять — нож в руке сжимаю,

—Десять — папа, я скучаю...

Как только произнесла «десять», Белладонна вошла в главный зал, где её любимый отец пытался выбить входные двери. Она сделала шаг, и каблук сапога сухо цокнул по половице.

— Одиннадцать, — прошептала она, — я тебя нашла.

Отец остановился, поставил на пол стул, которым бил по двери, обернулся и закричал:

— Не подходи, чудовище!

Белладонна оглянулась по сторонам, ткнула пальцем в себя и удивлённо спросила:

— Папочка, это ты про меня?

— А кто ещё... — голос его дрожал. — Ты убила Мортимера... а теперь... теперь хочешь убить и меня...

— Ну да, хочу, — легко согласилась Белладонна, приложив указательный палец к губам и сделав вид, что задумалась на секунду. — Но почему в этой ситуации я чудовище? Это ты, папа, создал меня такой. Я всего-то пришла отомстить тебе.

— А что случилось с Серафимом? — спросил отец. — Ты его тоже убила? Или просто сбежала из лечебницы?

Белладонна шагнула вперёд, и сапоги глухо стукнули о пол.

— Не знаю, что с ним... С ним играл Фауст.

Сказав это, она метнула нож в сторону отца. Лезвие вонзилось ему в ногу. Он упал на пол и закричал от боли. Белладонна захлопала в ладоши, запрыгала на месте и радостно воскликнула:

— Какая молодец!

Потом резко остановилась, лицо её стало пустым, и она продолжила безжизненным голосом:

— Похвали меня...

Отец лежал на полу, держась за ногу. Он осторожно схватился за нож и вытащил его с протяжным стоном.

Белладонна закричала:

— ПОХВАЛИ МЕНЯ, КАБРЕ!

Отец встал на ноги и, хромая, медленно двинулся к Белладонне, сжимая окровавленный нож в руке.

— Ты... ты молодец, дочка... хороший бросок...

Кровь капала на пол, оставляя ровные алые пятна. Белладонна сделала реверанс, и в этот момент отец попытался напасть на неё с ножом. Но она спокойно отошла в сторону — он потерял равновесие, упал на пол и выронил нож. Белладонна пнула отца носком сапога по рёбрам и сказала голосом, снова ставшим жёстким и безжизненным:

— Поиграем в прятки? У тебя есть шестьдесят секунд, чтобы спрятаться... Или мне убить тебя на месте?

Отец встал на колени, сплюнул кровь и прохрипел:

— Хорошо... поиграем...

Он поднялся и, хромая, пошёл к лестнице. Ступени жалобно скрипели под его тяжестью. Белладонна отвернулась, сделала несколько шагов к входной двери, закрыла глаза и начала считать:

— Один...

—Два...

—Три...

— Пятьдесят восемь...

Пятьдесят девять...

— Шестьдесят! — Белладонна крикнула так громко, чтобы голос разнёсся по всему дому и отец услышал её даже в самой дальней комнате.

Она опустила руки и развернулась.

И замерла.

От входной двери до самой лестницы по деревянному полу тянулся кровавый след. Частые, неровные капли — одни крупнее, другие мельче. Они ещё блестели, совсем свежие, не успевшие впитаться в дерево.

Белладонна улыбнулась и почти беззвучно выдохнула:

— А это будет очень просто.

Она шагнула. Под подошвой раздалось лёгкое влажное прилипание — капля расплющилась под ботинком. Белладонна медленно пошла по следу — вверх по лестнице, ступенька за ступенькой. Деревянные перила под пальцами были гладкими и прохладными, но на повороте она заметила смазанный отпечаток ладони.

Белладонна поднималась и тихо запела. Голос стелился по лестничному пролёту, вкрадчивый, почти ласковый:

Тик-так, тик-так — часы идут,

Где же ты, папа? Я уже тут.

Шаг вперёд, ещё шажок —

Слышишь мой голосок?

На третьем этаже капли обрывались у двери. Здесь, прямо перед порогом, на деревянном полу расплылась небольшая лужица, а на стене — чёткий отпечаток окровавленной ладони. Металлическая ручка была измазана кровью. Белладонна обхватила её ладонью. Ручка была влажной и чуть тёплой. Она повернула — дверь открылась с тихим скрипом.

В комнате царил полумрак. Только лунный свет просачивался сквозь стекло высокого окна, расчерчивая пол бледными полосами. Кровавые капли вели через всю комнату — к стеклянной двери на балкон.

Белладонна шагнула внутрь и двинулась по следу, продолжая напев:

Раз — я здесь,

Два — тебя нет.

Три — я иду,

Четыре — найду.

Она ступала точно в центр каждой капли. Под подошвой раздавалось то влажное прилипание, то лёгкий шорох.

У самой балконной двери капли снова собрались в лужицу. Стекло и шторы были в крови — разводы на стекле, пятна на ткани. Белладонна остановилась, сжала пальцами холодную стеклянную ручку и тихо договорила:

— Пять... я нашла тебя опять.

Белладонна коснулась пальцами дверной ручки — холодный, тяжёлый металл с матовым блеском — потянула её на себя. Створка двери открылась с едва слышным вздохом, впуская ночной воздух, и замерла, придерживаемая стеклом, что мягко лязгнуло о косяк.

В углу балкона, прислонившись спиной к изящным ажурным перилам, сидел отец. Вокруг него уже растекалась тёмная, маслянистая лужа — по каменным плитам она расползалась медленно, густо, и пахла железом. Сам он был бледен, лоб блестел от испарины, губы дрожали, а дыхание вырывалось из груди с влажным, рваным звуком.

Белладонна медленно повернула кисть, прижимая остриё ножа к стеклу, и шагнула вперёд. Стекло запело — тонкий, высокий скрежет, царапающий тишину, — он длился ровно столько, сколько длился её шаг. Каждое движение рождало новый звук.

— Доч… дочка, прошу тебя… Не надо.

Он смотрел снизу вверх — глаза влажные, зрачки широкие, голос срывался на хрип.

Белладонна остановилась. Остриё ножа замерло на стекле.

— Что не нужно, пап?

— Не убивай меня, пожалуйста… Не делай этого.

С раны на его ноге — чуть выше колена — падали капли. Тягучие, почти чёрные в свете луны, они разбивались о каменный пол, смешиваясь с лужей.

Белладонна выдохнула. Медленно. Без эмоций.

— Как же скучно…

Она развернулась к перилам — ажурный узор из тонкого металла вился вокруг неё, сплетаясь в цветы и завитки, — оперлась предплечьями на верхний поручень и посмотрела вниз.

Внизу расстилался ночной сад. Посреди него — белое пятно могилы матери, одиночный камень, который даже в темноте невозможно было не заметить. Секунды тянулись. Белладонна смотрела туда, не мигая.

— Сигарета будет?

Отец моргнул — раз, второй. Его челюсть чуть опустилась.

— Так ты… не убьёшь меня?

— Сейчас — нет. Давай просто поговорим.

Пальцы отца дрожали, когда он полез в карман пиджака. Пачка выскользнула, едва не упав в лужу, но он успел перехватить её ослабевшей рукой. Протянул вперёд — кисть дрожала, как осиновый лист. Белладонна шагнула ближе, наклонилась, взяла пачку, выпрямилась и прислонилась спиной к перилам, стоя рядом, но не глядя на него.

— А огонёк?

Отец, опираясь на поручень, с трудом поднялся. Из раны снова толчком вылилась кровь, разбившись о камень. Он прислонился рядом — плечом к плечу, тяжело дыша, — и достал из другого кармана мана-зажигалку. Старую, с тусклым серебряным отливом.

Поднёс к сигарете, что Белладонна уже зажала между губ. Щёлкнул — раз, два. Огонь зажёгся, дрогнул от ветра, коснулся табака — и тот задымился, краснея.

Отец убрал зажигалку и почти беззвучно произнёс:

— Я любил тебя… Я никогда не делал тебе плохо…

Дым уносился в сторону сада — туда, где белел камень матери. Белладонна смотрела на него, не отрываясь.

— Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, — голос его становился твёрже, в нём появилась мольба. — Ты… Ты моя дочь. Я заботился о тебе.

Она повернула к нему голову медленно, словно нехотя. Сощурилась. Голос был тихим, почти без интонации — ровный, холодный свет.

— Ты насиловал меня. Продавал. Позволял другим делать то же самое.

Отец замотал головой — резко, почти истерично. Отвёл взгляд, потом снова посмотрел на неё. В глазах — такая боль, такое страдание, что на мгновение она почти заколебалась.

— Ты больна, — сказал он. Голос дрожал, но звучал убедительно. — Это всё твой мозг. Твои воспоминания… они тебя обманывают. Ты всё придумала. Этого не было… Ты просто… больна, дочка.

Он протянул руку — пальцы коснулись её запястья. Горячие, сухие, они сжались едва заметно, моляще.

— Я могу помочь тебе. Мы поедем к нормальным кутам. Я всё исправлю. Я вылечу тебя. Я заплачу за любое лечение. Только поверь мне…

Белладонна посмотрела на его пальцы — туда, где они лежали на её коже. Потом медленно перевела взгляд на его глаза. И ответила спокойно, почти ласково:

— Папа… никто не врёт так убедительно, как человек, который верит в собственную ложь.

Она выбросила сигарету — та перелетела через ажурные перила, прочертив в воздухе огненную дугу, и пропала в темноте.

В то же мгновение — резко, без замаха — она вонзила нож в его плечо. Глубоко — до кости. Металл вошёл с влажным хрустом, лезвие встретило сопротивление и продавило его.

Отец закричал — коротко, сдавленно, воздух вырвался вместе с болью. Ноги подкосились, но она не дала ему упасть: схватила за плечи, притянула к себе, почти касаясь губами уха.

— Хочешь, чтобы я поверила тебе? Тогда скажи мне правду… Признайся в том, что сделал.

Её голос стал тихим, почти шёпотом, но в нём не было тепла.

— Но ты этого не сделаешь. Потому что ты даже себе не признаёшься в том, что сделал.

Она развернула его к перилам — ажурные узоры впились в его грудь через ткань пиджака. Отец хрипел, пытался вырваться, но раненое тело уже не слушалось: руки дрожали, пальцы скользили по металлическим завиткам, ноги подгибались.

Белладонна посмотрела ему в глаза — спокойно, без ненависти, почти рассеянно.

— Не переживай. Ты просто упадёшь. Как капля дождя — разобьёшься о камни с высоты.

Она толкнула его — и он перевалился через перила. Сначала грудью, потом всем телом, — и полетел вниз.

Третий этаж. Он не кричал.

Только смотрел снизу вверх — и в последний миг его лицо стало пустым. Не удивлённым. Не испуганным. Просто — пустым. Как бумага, на которой ничего не написано.

Глухой, мокрый удар о каменную кладку.

Белладонна выдохнула. Медленно, глядя вниз, на распластанное тело, на тёмную лужу, что уже растекалась под ним. Затем развернулась и вошла в особняк.

Через несколько минут парадные двери распахнулись с протяжным скрипом.

Белладонна вышла на крыльцо. За ней — Анастасия. Они остановились на краю кровавой лужи, что разлилась уже широко, касаясь подошв их обуви.

Отец ещё дёргался. Ноги и руки вывернуты под неестественными углами, воздух выходил из груди с мокрым, свистящим звуком. Он пытался поднять голову к Анастасии — глаза молили, губы шевелились беззвучно.

Анастасия смотрела на него сверху вниз и улыбалась.

Белладонна наклонилась к её уху, прошептала что-то. Анастасия кивнула, развернулась и пошла обратно к двери. У входа, у одной из каменных подставок, стоял гладко отшлифованный шар — тёмный, тяжёлый, с холодной поверхностью. Она с усилием сняла его, взяла обеими руками, и, шлёпая по тёплой крови, направилась к голове Корнелиуса Лайфстоуна.

Он хрипел, пытаясь говорить — но из горла вырывался лишь влажный кашель.

Анастасия улыбнулась шире.

Разжала пальцы.

Шар упал — тяжело, без колебаний. Звук был глухим, влажным, — череп хрустнул под тяжестью, раздался, как перезревший плод. Кровь и осколки брызнули в стороны, забрызгав её лицо, волосы, платье. Анастасия не дрогнула. Она продолжала смотреть на мёртвое тело хозяина, и улыбка на её губах не исчезла.

Белладонна подошла и обняла её сзади, положив подбородок на плечо.

— Бери в доме всё, что захочешь. А после позови стражу и скажи, что это сделала я.

Анастасия кивнула.

Белладонна отпустила её, развернулась и пошла к воротам, не оглядываясь. Мимо сада, мимо белого камня на могиле матери — туда, где ночь уже поглощала дорогу.

Глава шестнадцатая : Женщина в синем

Добравшись до подземного города к утру, Белладонна ступала по мостовой с лёгкостью, почти танцуя. Новая ткань платья, тяжёлая и бархатистая, приятно шуршала в такт шагам, но по подолу и рукавам расползались липкие, ещё влажные пятна крови. Впрочем, стража у ворот даже не повернула головы — в этих местах чистый искатель выглядел бы куда подозрительнее, чем окровавленный.

Она уже сворачивала в сторону забытого сада, как вдруг брусчатка под ногами задрожала от низкого, вибрирующего грохота. Мимо, взбивая пыль и мелкие камешки, пронеслись три бронированные телеги. Их стальные колёса со звоном выбивали искры, а на тяжёлых бортах красовался герб воронов. Белладонна проводила их взглядом, в котором смешались узнавание и досада, и процедила сквозь зубы:

— Твою же кабре... Совсем из головы вылетело — передать привет от Фауста.

Она пожала плечами, и бархат платья сухо скрипнул в плечах.

— Ну, думаю, он не обидится, — бросила она уже себе под нос и зашагала дальше.

Через некоторое время, пройдя через город и добравшись до высокого каменного забора, что опоясывал территорию забытого сада, Белладонна увидела, как тяжёлые кованые ворота выбиты с наружной стороны. Она прошла сквозь них и двинулась по дороге, ведущей к главному корпусу лечебницы. У самого здания, глухо урча остывающими двигателями, стояли те самые бронированные телеги. А у входа командиром стояла незнакомая девушка — вместо привычного золотого ворона.

Белладонна пригнулась, мягко ступая по мшистым камням, и скользнула за ближайшую статую у дороги. Листва сухо шелестела под ногами. Она пристроилась поудобнее, вглядываясь в незнакомку. Та была стройной, гибкой, в костюме глубокого синего цвета, а белые волосы гладко зачёсаны назад. Белладонна замерла, с интересом разглядывая её, и принялась ждать и слушать. Через десять минут дверь главного корпуса лечебницы наконец открылась. На пороге показался Фауст.

Девушка-командир что-то коротко прошептала одному из чёрных воронов — тот бесшумно кивнул и исчез за телегами. А затем она и Фауст медленно двинулись навстречу друг другу.

Белладонна приподнялась на цыпочки, стараясь разглядеть получше, что происходит, как вдруг в спину упёрлось что-то твёрдое и холодное. Она обернулась и увидела того самого чёрного ворона. Его манагнестрел был нацелен ей прямо между лопаток. Он молча указал стволом в сторону центра — жестом, не терпящим возражений.

Белладонна усмехнулась, медленно подняла руки, стараясь не делать резких движений. Ткань платья натянулась, и кровяная корка на рукаве противно треснула. Она вышла из-за статуи, ступая открыто, с интересом оглядываясь по сторонам, и направилась к женщине и Фаусту.

Когда Белладонна поравнялась с незнакомкой, та сухо кивнула в сторону Фауста:

— Проходите к своему товарищу.

А затем резко протянула руку Фаусту:

— Раз все собрались, позвольте представиться. Патриция Новик — представительница Башни.

Немного раньше.

Фауст сидел за столом. Перед ним стояла бутылка Каравийского виски — тёмное стекло, грани тускло поблёскивали в рассеянном свете, этикетка пожелтела и потрескалась, словно старая кожа. Он взял её дрожащей рукой, налил в тяжёлый стакан, не глядя. Жидкость плеснула о стенки — глухой, маслянистый звук, — и на мгновение комната наполнилась запахом выдержанной древесины, копчёного дыма и сухих трав.

Он поднёс стакан к губам, сделал тягучий глоток — обжигающее тепло разлилось по горлу, оседая в груди тяжёлым, вязким покоем. Поставил стакан на стол с коротким, звонким стуком: толстое дно глухо ударило о полированную столешницу. Замер, прикрыл глаза и выдохнул — медленно, с хрипотцой.

— Почему именно сейчас…

Как только слова сорвались с губ, в дверь кабинета постучали. Три удара — сухих, отрывистых, словно по пустоте.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проём просунулась голова стража в лёгком шлеме. Тень упала на его лицо, но Фауст узнал его по голосу — напряжённому, сбивчивому.

— Господин Фауст, мы собрали всех у входа… ждём вас.

Фауст неторопливо завинтил пробку, оставив бутылку на столе, и поднялся из кресла — подлокотники жалобно скрипнули, принимая его вес.

— Вот и отлично, — сказал он ровно, поправляя воротник. — Защитим наш дом.

Он вышел из кабинета, и шаги гулко разнеслись по каменному коридору — глухой ритм подошв о холодный пол. Направился к главному входу лечебницы, где уже собрались и стражники в потёртых доспехах, и пациенты — кто с костылём, кто с заточенной тростью, кто просто со сжатыми кулаками. Воздух в холле пах железом и сыростью, тишина стояла такая, что слышно было, как где-то наверху капает вода из протекающей трубы.

Фауст подошёл к высокому окну, отодвинул тяжёлую портьеру — та глухо шаркнула по каменному подоконнику — и взглянул вниз, на залитую серым светом дорогу перед входом.

И увидел её.

Стройная девушка в дорогом костюме глубокого синего цвета, который переливался, как крыло ночной птицы при лунном свете. Белые волосы гладко зачёсаны назад, без единой пряди — каждый волос лежал точно по месту, словно выточенный. Вокруг неё замерли на полусогнутых ногах бойцы в одинаковых чёрных доспехах — человек двадцать, не меньше. Они стояли неподвижно, с оружием наизготовку, но без угрозы — скорее демонстрируя присутствие. В руках девушка держала прибор с камнем-резонатором: тот тускло мерцал и издавал едва слышный, тонкий гул, похожий на звон натянутой струны.

Она подняла голову, глядя точно в окно — туда, где стоял Фауст, — поднесла прибор к губам, и её голос — чистый, холодный, без эха — разнёсся по улице.

— Господин Фауст, я пришла поговорить. Не могли бы вы выйти ко мне?

На губах Фауста дрогнула короткая ухмылка — скорее тень, чем усмешка. Он отошёл от окна, портьера с шорохом упала на место. Подошёл к тяжёлой входной двери — рука уже легла на холодную металлическую ручку, как вдруг один из стражников шагнул вперёд и перехватил его запястье.

— Господин Фауст, не делайте этого… — голос его дрогнул. — Это ловушка.

Фауст медленно перевёл взгляд на него, затем положил ладонь поверх его руки — тепло на холодное, — и ответил тихо, но весомо:

— Не думаю. Ты посмотри на них. «Чёрные вороны» не спешат. Если бы хотели — ворвались бы и перебили всех ещё когда прибыли. А они стоят. Ждут. Ждали, когда я выйду сам.

Стражник опустил голову, сглотнул и отступил назад, в тень колонны.

Фауст толкнул дверь — та со скрежетом подалась, и холодный ветер с площади ударил в лицо.

Он вышел.

Настоящее время.

— Патриция Новик? Башня? Что? Кто? — начала было Белладонна, но Фауст остановил её, бесшумно положив руку ей на плечо. Его ладонь, бледная и сухая, легла на бархат её платья — ткань чуть скрипнула под пальцами. Затем он поднёс указательный палец к своим губам, обтянутым бинтами, и Белладонна, закрыв рот, замерла. Фауст заговорил первым — голос его, приглушённый плотной тканью, звучал ровно и холодно, как скольжение лезвия по стеклу.

— Зачем же Башня прислала своего представителя в компании Чёрных воронов в обычную психиатрическую лечебницу?

Патриция Новик улыбнулась — тонко, одними уголками губ. Ткань её синего костюма чуть скрипнула на плечах, когда она слегка наклонила голову.

— Обычную? — переспросила она, и в голосе послышался металлический отзвук. — Господин Фауст, я знаю о вас всё. Я знаю о том, что вы захватили власть в Забытом саду.

Фауст сделал удивлённое лицо — бинты натянулись, обозначив движение бровей.

— Я? Захватил? — он коротко усмехнулся, и звук был сухим, как потрескивание старого дерева. — И кто такой этот «господин Фауст»? Меня зовут Серафим Роше.

Белладонна тихо хихикнула, отвернувшись, и её смешок рассыпался шорохом осыпающейся крошки. Патриция не обратила на неё внимания и продолжила, чеканя каждое слово:

— Господин Фауст... не нужно притворяться. В отличие от вашей подруги Белладонны, которая попала сюда по просьбе её отца...

Патриция не договорила. Белладонна перебила её, и голос её прозвучал остро, как осколок стекла:

— Покойного отца.

Патриция перевела взгляд на Белладонну — медленно, словно поворачивая тяжёлый штурвал. Тишина между ними на мгновение загустела. А затем Патриция засмеялась. Смех её был тихим, но в нём слышался треск, будто кто-то сминал сухой пергамент.

— Так вы уже навестили вашего любимого отца. Ничего страшного, мы это дело уладим.

С этими словами она резко повернула голову к Фаусту, и её взгляд упёрся прямо в центр его забинтованного лица.

— Так вот... как я уже сказала, вы, в отличие от вашей подруги, оказались в Забытом саду по моей просьбе, и ваша семья не знает о том, что вы здесь. Я надеялась, что вы вместе с Серафимом Роше займётесь исследованиями...

Она выдохнула — медленно, с явственной грустью, и этот выдох был тяжёлым, словно она сбрасывала с плеч невидимый груз. В тишине отчётливо щёлкнул нагретый камень-резонатор в её руке.

— Жаль, конечно, что вы его убили...

Фауст не шелохнулся. Только бинты на его лице чуть натянулись, когда он наклонил голову.

— Это значит, вы пришли не убивать нас?

Патриция улыбнулась шире, и в её улыбке мелькнуло что-то острое, почти хищное. Края её губ дрогнули, когда она ответила:

— Всё зависит от наших переговоров.

Фауст засмеялся — звук был низким, с хрипотцой, похожим на треск полена в камине.

— Тогда позвольте проводить вас к Серафиму Роше.

Он плавно, без единого лишнего движения, указал рукой на проём двери и начал медленно подниматься по каменным ступеням. За ним, шурша бархатом, двинулась Белладонна.

— Так он жив? — спросила Патриция, глядя снизу вверх на Фауста. В её голосе впервые мелькнула искренняя нота — любопытство, смешанное с напряжением.

Фауст остановился у двери, открыл её, пропуская Белладонну вперёд. Она скользнула внутрь первой, и ткань её платья сухо прошуршала о каменный косяк. Фауст обернулся к Патриции, бинты на его лице чуть шевельнулись, когда он ответил:

— В каком-то виде да... вы всё поймёте, когда увидите его своими глазами.

Патриция Новик задержала взгляд на его забинтованном лице — секунду, другую. Затем шагнула вперёд, и её каблуки застучали по каменным ступеням — сухо, отрывисто, как удары метронома. Проходя мимо Фауста, она произнесла, не сбавляя шага:

— Заинтересовали... Ведите меня.

Оказавшись внутри, Патриция медленно окинула взглядом помещение, затем обернулась к Фаусту и с лёгкой усмешкой произнесла:

— А чисто у вас тут... Мне докладывали о кровавой бане и горах трупов повсюду.

Фауст переступил порог, остановился и машинально поправил чуть съехавшие бинты на лице — белая ткань туже натянулась на скулах, скрывая всё, что не положено видеть посторонним. Полы его белого халата слегка колыхнулись от движения. Он сунул руки в карманы халата и сдержанно улыбнулся:

— Ну что вы, госпожа Патриция. — В его голосе зазвенела вежливая ирония. — Мы же цивильные люди. Какая кровь? Какие трупы?

Но договорить он не успел — из-за поворота с глухим топотом вылетел Миша. В руках он сжимал длинную цепь, которая вела к широкому кожаному ошейнику на его собственной шее. Резко затормозив, он плюхнулся на пол и, шумно выдохнув, протянул цепь Белладонне, словно пёс, принёсший поводок.

Белладонна приняла цепь, машинально погладила Мишу по макушке и, не глядя на Фауста, бодро отрапортовала:

— Мы всё убрали! Кровь отмыли, тела... ну, кто где...

Фауст дёрнул бровью и коротко кашлянул в кулак.

Белладонна замерла, состроила преувеличенно глупую мину и звонко стукнула себя кулаком по макушке:

— Ой! — Она округлила глаза. — То есть я ничего-ничего не знаю ни о каких телах и крови! — И, уже разворачиваясь, добавила с наигранным ужасом: — Какие жуткие вещи вы тут говорите!

С этими словами она сорвалась с места, волоча за собой цепь, и скрылась за поворотом, оставив после себя только цокот каблуков и сдавленный смешок.

Патриция коротко рассмеялась, выдохнула и покачала головой:

— Интересная девушка.

Фауст прищурился сквозь бинты с лёгкой усмешкой:

— И вы не спросите о Мише?

— А что спрашивать? — Патриция поправила очки, и стёкла блеснули в тусклом свете. — Его фамилия Роял. Служит в этой клинике полгода. — Она провела пальцем по гладкой стойке регистрации, оставляя на полированном дереве едва заметный след. — Мягкотелый, с девушками никогда не везло... Перед поступлением сюда его бросила невеста, с которой он сходился по расчёту. К слову, семья Роялов очень богата. — Она склонила голову, всматриваясь в чистоту поверхности. — Чисто... — прошептала она почти с одобрением, затем выпрямилась: — А с недавних пор он — личный питомец вашей подруги. Я ничего не упустила?

Фауст пожал плечами, делая шаг в сторону и жестом приглашая следовать за ним:

— Я о нём ничего не знаю, кроме того, что он любимая игрушка Белладонны. А теперь прошу за мной — я проведу вас в лабораторию.

Патриция кивнула и бесшумно ступила следом.

У массивной двери с вырезанным в камне разомкнутым треугольником Фауст остановился, отворил тяжёлую створку и галантно указал ладонью внутрь:

— После вас.

Она кивнула и шагнула в проём, начиная спускаться по лестнице вниз. Ступени глухо отзывались под подошвами её ботинок. Фауст двинулся следом и через пару пролётов негромко спросил:

— Госпожа Патриция, раз вы знаете про меня и Белладонну практически всё... значит, понимаете, кто мы такие.

— И? — бросила она через плечо, не сбавляя шага.

— Зачем вам вести с нами переговоры? Вы могли бы просто нас убить.

Патриция остановилась на секунду, обернулась через плечо, и в полумраке блеснула её спокойная улыбка:

— Знаете, господин Фауст... маньяки, наёмники, террористы, сумасшедшие учёные, беглые заключённые... — Она сделала паузу, и голос её стал мягче, но отчётливее. — Для обычных людей это опасные преступники и монстры. Но для меня — это высококлассные, незаменимые кадры с уникальным опытом.

Фауст на мгновение задержал дыхание, затем едва слышно выдохнул:

— Интересно...

И бесшумно ступил следом за ней в небольшое помещение с белыми стенами, залитыми ровным, холодным светом мана-светильников. Напротив виднелась металлическая дверь, а по бокам от неё красовались два логотипа — «Каркас Монументум» и «Прелюдия к рассвету».

— Давно я здесь не была, — голос Патриции прозвучал тихо, почти безэмоционально, но взгляд её был прикован к дверям.

Фауст остановился на шаг позади, проследив за её взглядом.

— Вы уже бывали тут?

Она медленно обернулась к нему, и в уголках губ мелькнула тень усмешки.

— Конечно. Именно я заказала строительство этой лаборатории для Ордена Перерождения. — Она выдержала паузу, словно давая словам осесть. — И именно я купила эту лечебницу.

Фауст шагнул вперёд, к железной двери, и, приоткрыв её, бросил через плечо:

— А не боитесь, что если когда-нибудь вскроется то, что здесь происходит, следы приведут к вам?

Патриция приблизилась почти вплотную — её голос стал тише, но твёрже:

— Не боюсь. Десяток подставных фирм работали над этим проектом. Бухгалтерия, разрешения, подписи, транзакции — все нити ведут к одному мёртвому дворянину, который уже три года как гниёт в канаве.

Она улыбнулась — холодно, спокойно, без тени сомнения — и добавила:

— Но официально он жив. Просто болен. И не выходит из своего особняка.

Фауст прищурился:

— А если кто-то захочет его навестить?

Патриция слегка наклонила голову, и в её взгляде промелькнуло одобрение.

— Не проблема. Закрытая дверь и камень-резонатор со специфическими настройками творят чудеса. — Она позволила себе короткий смешок, и тот эхом разошёлся по помещению. — Даже его бывшая жена поверила.

Она закончила смеяться, вытерла набежавшую слезу кончиком пальца и продолжила спокойнее:

— А его дети даже приходят навещать его. Но наш человек не пускает их в комнату уже больше года.

Фауст нахмурился, но голос его остался ровным:

— И у них не возникает вопросов?

Патриция качнула головой:

— При жизни этот дворянин был заядлым любителем пыльцы фей.

Фауст на мгновение задумался, затем его взгляд прояснился:

— Кажется, я понял, к чему вы клоните... Вы сказали, что он болен Красной плесенью?

Патриция сложила ладони в короткий хлопок.

— В точку. Вы и правда довольно умны, господин Фауст. Дворецкий говорит им, что Красная плесень очень заразна и что лучше не видеть любимого человека в таком виде. Они верят. Им проще верить, чем проверять.

Фауст кивнул, обдумывая услышанное, а после произнёс:

— Схема и правда продумана до мелочей — каждая деталь работает на общую картину, и лазеек практически нет.

Патриция чуть приподняла бровь:

— А вы сомневаетесь в моём профессионализме?

— Конечно нет, — ответил Фауст и распахнул дверь шире, плавным жестом приглашая её войти.

Патриция кивнула и шагнула в проём, но на мгновение задержалась на пороге.

— Вы можете делать здесь всё, что захотите, — произнесла она, не оборачиваясь. — Башня через меня закроет любые ваши проблемы.

С этими словами она вошла внутрь. Фауст последовал за ней.

Глава семнадцатая : Тринадцать наблюдателей

Пальцы вдавились в стекло — растопыренные, неестественно прямые. Подушечки побелели от давления, только у основания ногтей проступил слабый розовый оттенок. Между вторым и третьим пальцами медленно росла капля: она набухала, колеблясь, потом перевалилась через край и поползла по коже к запястью, оставляя блестящую дорожку.

Рука дёрнулась вниз. Быстро. Резко, по косой.

По влажному стеклу скользнула ладонь — она вела её с усилием, чуть сгибая пальцы, словно разглаживая невидимую ткань. Позади пальцев, на мутном от конденсата стекле, прорезалась чистая прозрачная полоса. Серая вода, сбитая движением, скатилась к нижнему краю ладони, собралась там дрожащим валиком, повисла и сорвалась с запястья тяжёлой каплей — она упала, оставив на руке единственную мокрую нить. Пальцы разошлись веером: между ними на мгновение натянулись тонкие, блестящие перепонки из воды, потом лопнули каждая в отдельности, беззвучно.

Рука замерла внизу. Пальцы расслабились. Стекло стало прозрачным — от края до края.

Патриция Новик не отводила взгляда. По её щекам текли слёзы — они струились по скулам, сбегали к подбородку, но лицо при этом сияло, уголки губ были приподняты, и улыбка становилась шире с каждым мгновением. Она опустила голову, прижалась лбом к стеклу, и выдохнула в гладь — тёплый пар на мгновение затуманил чистое место, а губы её шевелились, складываясь в беззвучные слова, похожие на облегчение.

Потом она резко выпрямилась. Отшатнулась от стекла и повернулась к Фаусту, стоявшему в двух шагах позади. Слёзы ещё не высохли, но взгляд её горел — острый, ликующий, полный торжества. Голос срывался с хрипотцой, но звучал громко, отчётливо, почти победно:

— Господин Фауст, вы гений. Вы превратили Серафима в бога. Вы стабилизировали то, что не мог он.

Она снова обернулась к колбе и спросила, обращаясь уже не к Фаусту, а к тому, что было внутри:

— Как?

В голове Патриции внезапно пробился чужой, но до боли знакомый голос — глухой, будто доносившийся из глубокого колодца, и одновременно пронзительно ясный, словно кто-то шептал ей прямо в душу.

— Госпожа... Патриция... Фауст должен занять моё место...

Патриция резко отшатнулась, едва не опрокинув столик с алембиками. Она судорожно завертела головой, впиваясь взглядом в тени лаборатории, но источник голоса оставался незримым. Тогда она обернулась к Фаусту:

— Вы слышали?

Фауст, не проронив ни слова, бесшумно приблизился к колбе, где в мутной, светящейся изнутри жидкости покоился Роше. Он медленно прижал ладонь к холодной, влажной поверхности.

— Это голос Роше, — произнёс он тихо. — Но он был обращён лично к вам. Я не слышал ни звука.

Фауст провёл пальцами по стеклу и негромко произнёс, чуть растягивая слова:

— Роше... друг мой... не красиво говорить с одним из нас, минуя другого.

В голосе его послышалась едва уловимая усмешка, и Патриция на мгновение задержала на нём взгляд, но ничего не сказала.

И тут в голове Фауста прозвучал тот же голос, но теперь — виноватый и смиренный:

— Простите, мастер...

Патриция перевела взгляд на Фауста и спросила:

— Мастер...? Он назвал вас мастером?

Голос Роше в голове Патриции ответил:

— Да, госпожа Патриция... Мастер... Ведь все мои изыскания — лишь следствие его трудов...

Патриция шагнула вперёд, встав плечом к плечу с Фаустом.

— Господин Фауст... — голос её прозвучал жёстко и настороженно. — А способ, которым он общается... безопасен ли он для нас? Не вредит ли разуму, не искажает ли волю?

Фауст медленно повернул голову к ней.

— Я не знаю, — ответил он честно. — Он утверждает, что нет. Говорит, что это лишь отражение, а не вторжение. Но я не могу проверить.

Патриция, повысив голос, обратилась прямо к колбе:

— Роше. Ты можешь влиять на нас? На наш разум? Перестраивать мысли?

Повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь бульканьем реактивов в перегонных кубах. Затем голос в её голове ответил — растерянно, почти по-детски:

— Нет... Не знаю... Фронесис говорит, что я не могу. И я ему верю...

Патриция нахмурилась:

— Фронесис?

Голос Роше стал глубже, с оттенком фанатичной убеждённости:

— Бог... Один из Тринадцати...

Патриция резко повернулась к Фаусту, в её глазах застыл немой, требовательный вопрос. Она не произнесла ни слова, но он прочёл всё.

Фауст, всё так же глядя в колбу, произнёс тихо, но отчётливо:

— Он говорит, что слышит голоса Тринадцати настоящих богов.

Патриция перевела дыхание.

— Тринадцать настоящих? — переспросила она.

Фауст наконец убрал руку с колбы, повернулся к ней.

— Пройдёмте в кабинет, — сказал он сухо. — Там я расскажу вам всё, что успел выяснить.

Патриция выдержала паузу, затем коротко кивнула:

— Хорошо.

И они вдвоём, оставив за спиной мерцающую колбу, тихое бульканье и танцующие тени, направились в кабинет.

Фауст приблизился к креслу и, бесшумно отодвинув его в сторону, жестом пригласил Патрицию сесть. Едва девушка опустилась на сиденье, он направился к шкафу с документами. Через мгновение в его руках уже была плотная картонная папка. Вернувшись на своё место, он опустился в кресло — кожа под ним тихо скрипнула — и положил папку на стол. Коротким движением он подтолкнул её к Патриции — край папки царапнул по полированной поверхности.

— Здесь всё, что я узнал от Роше, когда мы говорили, — произнёс Фауст и откинулся на спинку кресла, сложив руки на подлокотниках.

Патриция взяла папку и открыла. Несколько минут в комнате слышался только сухой шелест страниц. Она читала, не поднимая глаз, изредка задерживаясь на каких-то строках.

— Интересно... Вот, значит, как вы стабилизировали тело с разумом... — проговорила она наконец, впиваясь взглядом в строки. Перевернув страницу, она вдруг замерла. Кончики пальцев застыли на уголке листа.

— Это... Это записи о так называемых Тринадцати настоящих богах?

Фауст молча кивнул, чуть склонив голову набок.

— Госпожа Патриция, не желаете ли выпить?

— Да... конечно, — ответила она, не отрывая глаз от папки, голос её звучал рассеянно.

Фауст поднялся, взял с бокового столика бутылку вина с земель Андрар. Пробка вышла с сухим щелчком, и в воздухе разлился плотный, терпкий аромат. Он разлил напиток по двум бокалам — тёмное стекло глухо звякнуло о дерево.

— Лучшее вино, собранное одними из лучших жриц любви Теши, — произнёс Фауст, чуть приподняв бокал.

— Вы знаете толк в вине, — отозвалась Патриция, наконец поднимая взгляд и принимая бокал.

— А как же иначе? — ответил Фауст, передавая сосуд, и сделал глоток, поверх стекла наблюдая за ней.

Патриция тоже отпила — и на мгновение прикрыла глаза, выдыхая. Затем поставила бокал на стол и, возвращаясь к папке, продолжила читать, водя пальцем по строкам.

Тринадцать богов.

Техне — неизвестно. Роше сказал, что это «тот, кто создаёт». Но не объяснил подробнее.

Логос — Бог Истории. Следит за сюжетными арками, судьбами цивилизаций. Выявляет из Вуали масштабные повествовательные структуры.

Приписка на полях, почерком Фауста: кажется, главный. Тот, кто тянет нити. Судьбы цивилизаций, сюжетные арки. Роше сказал, что он «видит всё от начала до конца».

Пафос — неизвестно. Роше ничего не сказал. Может быть, он сам не знает.

Фобос — неизвестно. Роше не говорил о нём. Возможно, боялся или не знает.

Алея — Богиня Случая. Управляет вероятностями, случайностями, совпадениями. Её символ — вращающийся в пустоте кристалл с двадцатью гранями.

Приписка на полях, почерком Фауста: Роше назвал её богиней вероятностей.

Гелосий — неизвестно. Роше не сказал ничего, кроме одного слова: Кошка.

Мнемос — неизвестно. Роше обещал рассказать позже.

Фронесис — Бог Мудрости и Благоразумия. Даёт знание тем, кто ищет, но не даёт готовых ответов.

Подпись на полях, почерком Фауста: Помогает тем, кто помогает себе сам.

Эрос — неизвестно. Роше сказал, что он с ним не общался.

Палин — Бог Эха и Возвращений. Хранит архив всех уже случившихся сюжетов. Переосмысливает старые истории, пересказывая их с новым смыслом.

Номос — неизвестно. Роше сказал, что он «любит, когда находят лазейки». Это звучит странно для бога порядка.

Дике — неизвестно. Роше сказал только одно слово: справедливость.

Анархе — неизвестно. Роше упомянул её вскользь, когда говорил о хаосе. Сказал, что она «ломает, когда слишком гладко». И что она часто спорит с Номосом. Больше ничего.

Патриция дочитала, медленно выдохнула и, отложив папку на стол, взяла бокал. Вино исчезло за один глоток — горькое, терпкое, оставляющее на языке сухую древесную ноту. Несколько секунд она смотрела в пустоту перед собой, потом резко повернулась к Фаусту.

— Господин Фауст… вы верите, что Роше сказал правду?

Фауст устало провёл рукой по лицу, сдавив переносицу указательным и большим пальцем. Кожа под пальцами казалась серой, как старая бумага. Мана-светильники над столом мерно пульсировали голубоватым светом, и в этом ровном свечении тени под его глазами казались глубже.

— Не знаю… не знаю. Всё, что он говорит, звучит как бред. — Он протянул руку ладонью вверх. — Можно ваш бокал?

Патриция молча передала его. Стекло ещё хранило тепло её пальцев. Фауст взял бутылку, и тёмная жидкость плеснулась в бокал с глухим, тягучим звуком.

— Тринадцать настоящих богов. Наблюдатели, а не творцы. Резидуумы… Белое поле… Порог… — Он наполнил бокал почти до краёв и вернул его Патриции. — Всё это звучит настолько странно и неправильно, что я просто не знаю — можно ли в это верить.

Патриция приняла бокал, сделала глоток и, помедлив, спросила:

— Резидуум?

— Где-то в середине папки, — глухо произнёс Фауст, откидываясь в кресле. Обивка мягко скрипнула под его весом.

Она отставила бокал в сторону, сухо звякнув донышком о столешницу, и принялась перелистывать страницы. Бумага шелестела резко, нетерпеливо. Нашла. Прищурилась и начала читать вслух, медленно, с расстановкой:

— Резидуум — душа, которую вернули в тело после того, как его освободил захватчик из другого мира. Душа Резидуума помнит жизнь захватчика в этом теле как свою, но не помнит, зачем захватчик был в мире, системы и прошлого мира.

Она остановилась, подняла взгляд на Фауста и провела ладонью по лицу сверху вниз — будто стирала с себя что-то липкое.

— Захватчики тел? Другие миры? Что это вообще значит?

Фауст криво улыбнулся — уголками губ, без тепла. Свет мана-светильников дрогнул на его лице, когда он чуть склонил голову.

— Прочтите, пожалуйста, до конца.

Патриция ничего не ответила. Отвернулась, снова уткнулась в текст и продолжила — теперь тише, с подозрением:

— Такая душа считает себя особенной, потому что тело хранит отголоски чужой силы. Она не знает, что её извлекли при рождении, а тело было подержанным.

Она захлопнула папку с глухим хлопком и откинулась на спинку кресла. Кожаная обивка мягко приняла её, но она всё равно сидела напряжённо.

— И это всё? Эта концовка ничего не объясняет.

Фауст тихо рассмеялся — сухо, словно скрип половицы.

— Отнюдь, госпожа Патриция. Я читал дела так называемых аномалий. Вы не находите сходство?

Она замерла, опустила голову, приложила кончики пальцев к подбородку — и в комнате повисла тишина, нарушаемая только ровным гудением мана-светильников. Несколько секунд она не двигалась совсем, а потом резко вскинула голову — глаза блеснули в голубоватом свечении.

— Серьёзно? — голос стал громче, с металлической ноткой. — Я возьму папку с собой в башню… вы ведь не против?

— Конечно, берите, — кивнул Фауст, потирая переносицу. Его кресло скрипнуло, когда он подался вперёд.

Она уже поднялась, прижимая папку к груди, но у двери обернулась. Мана-светильники над проёмом мягко засветились ярче, словно реагируя на её движение.

— Господин Фауст, мне нужно кое-что забрать из хранилища. Позволите?

— Хранилище? — он приподнял бровь, и в голосе скользнуло недоумение.

— Вы не знаете? — усмехнулась Патриция.

— Чего не знаю? — нахмурился он.

Она рассмеялась — звонко, почти дерзко, и шагнула к выходу:

— Серафим Роше вам ничего не сказал? Тот зал с колбами — это не вся лаборатория. Пройдёмте, я покажу.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и быстрым шагом направилась в зал с колбами. Фауст хмыкнул и через мгновение двинулся следом — тяжёлой, задумчивой походкой.

Проходя мимо Роше, Патриция замерла — в голове вдруг зазвучал тихий, тягучий напев.

— Спи, дитя, закрой глаза...

Ту-ту-ту... Туууу... Туууу...

— В небе гаснет бирюза...

Ту-ту-ту... Туууу... Туууу...

— Три звезды упали вниз...

Ту-ту-ту... Туууу... Туууу...

— Две из них — не возвратись...

Ту-ту-ту... Туууу... Туууу...

Она резко обернулась к Фаусту, который шёл за ней в паре шагов:

— Что это за мелодия?

Фауст остановился, чуть повернул голову к колбе с Роше:

— Эту песню Роше напевает уже несколько дней. Говорит, она связана с историей Миратеры.

Патриция перевела взгляд на стеклянный сосуд:

— А он объяснял, как именно она связана с нашей планетой?

— Каждый раз он произносит одно слово... — Фауст на мгновение запнулся, припоминая. — Раг... Рагнарёк. Да, точно. Рагнарёк.

Патриция на секунду задумалась, хмуря брови.

— Никогда не слышала ничего подобного.

— Я тоже, — тихо отозвался Фауст, переступая с ноги на ногу — подошва сухо скрипнула по каменному полу.

— Эта песня и это слово... — Патриция щёлкнула пальцами. — Рагнарёк. — Она постучала костяшками по папке в руках: — Есть в этой папке?

— Конечно, — кивнул Фауст.

— Отлично. Тогда пойдёмте, покажу вам всё же остатки лаборатории.

Она развернулась и направилась в дальний угол, где среди пыльных коробок и пустых колб громоздился настоящий хаос — стекло звенело под ногами, картон шуршал о сапоги. Фауст двинулся следом: шаги глухо отдавались по камню, а губы его беззвучно шевелились, повторяя услышанное:

Ту-ту-ту... Туууу... Туууу...

Патриция остановилась у массивной колбы на колёсной тележке и обернулась через плечо:

— Господин Фауст, не могли бы вы отодвинуть её?

Фауст молча кивнул, подошёл ближе, ухватился за рукоять и потянул тяжёлый стеклянный сосуд на себя. Колба с глухим шорохом резины сдвинулась — колёса жалобно скрипнули по плитке. Он зафиксировал их тормозом, обошёл колбу — и замер.

За грудой старого хлама в углу виднелась ещё одна дверь. Металлическая, с едва заметной ручкой, почти сливающаяся со стеной — матовый отблеск стали тускло ловил свет.

Патриция улыбнулась, и в голосе её проскользнула гордость:

— Вот и второе крыло лаборатории.

В голове у Патриции и Фауста внезапно зазвучал голос Роше — глухой, словно доносившийся из-под толщи воды.

— Госпожа Патриция... Будьте осторожны с этим крылом.

Патриция резко обернулась к колбе с Роше.

— Почему это?

— За день... до того как я... я стал богом... там рухнул потолок, — произнёс Роше.

— И ты не успел его починить? — выдохнула Патриция.

— Мастер не дал времени...

Фауст бесшумно шагнул к двери, положил ладонь на холодный металл и, не оборачиваясь, сказал:

— Госпожа Патриция, вы говорили о защите. И я ценю это. Правда, ценю. Но защита не платит за кристаллы. Не покупает реактивы. Не кормит людей, которые на меня работают. И уж точно не чинит обрушившиеся потолки.

Патриция скрестила руки на груди, на губах заиграла усмешка:

— И к чему же вы клоните, господин Фауст?

Он медленно развернулся, и в свете магических светильников его лицо казалось вырезанным из камня.

— К деньгам, госпожа Патриция. Только к ним.

— Деньги — это вода, господин Фауст, — Патриция плавно повела рукой, будто рисуя в воздухе невидимый поток. — Они текут, они есть везде. Если вы умны, всегда найдёте, где их взять даже без моей помощи.

Фауст выдержал паузу, и в тишине стало слышно, как булькает раствор в колбе Роше.

— Вода — это жизнь, госпожа Патриция. — Он сделал шаг к ней. — Позвольте спросить... сколько вы проживёте без воды?

Повисла звенящая тишина. А затем её разорвал звонкий, искренний смех Патриции — она запрокинула голову, и слёзы выступили на глазах.

— Хорошо, — выдохнула она, промокнув уголки глаз пальцами, и голос её мгновенно стал холодным, как клинок. — Я дам вам доступ к казне Башни на исследования. Но я буду знать, куда уходит каждый каят. Вы отвечаете головой за каждую трату. Каж...ду...ю.

Фауст чуть склонил голову:

— Это честная сделка, госпожа Патриция.

Она подошла к двери вплотную, коснулась пальцами створки и, не оборачиваясь, спросила:

— Чего нам ожидать внутри, Роше?

— Погром... — прошелестел голос из колбы. — Столы опрокинуты... стеллажи повалены... бумаги разбросаны...

— А монстры из подземелья? — нахмурилась Патриция.

— Я их не... не чувствую. — Роше запнулся, словно прислушиваясь к себе. — Там безопасно... чисто.

Она повернула голову к Фаусту:

— Он и тварей из подземелья чувствует?

— Не было возможности проверить, — признал Фауст с сухой прямотой.

Патриция запустила руку за спину, под элегантный пиджак костюма, и нащупала кобуру из чёрной кожи. С тихим щелчком извлекла волшебную палочку — тёмное дерево, инкрустированное серебром.

— Лучше подготовиться, — сказала она, и в голосе зазвенела сталь. — Открывайте двери, господин Фауст.

Фауст коротко кивнул, снова взялся за ручку — на этот раз решительно, без колебаний. Повернул. Металлический язычок со звоном отошёл в сторону, и створки медленно, со скрежетом поползли в разные стороны.

Глава восемнадцатая : Стеклянный склеп

Створки разъехались со скрежетом — медленно, с неохотой. Металлический язычок замка звенел в тишине, коротко и тонко, пока Фауст отдёргивал руку от ручки.

Из щели, как только проём стал достаточно широким, выкатилась мана-лампа. Стукнула Патрицию по ноге — прямо по жёсткому краю сапога, — и застыла. Голубой свет плеснул снизу, осветил подбородок, скулы, провалы глазниц. Патриция перешагнула через неё. Лампа покатилась дальше, пока не стукнулась о ящик.

Фауст зашёл следом. Сделал пару шагов — под ногами захрустела мелкая крошка. Он огляделся, остановился, заметил на полу обломок трубы — ржавый, с зазубринами. Поднял, взвесил на руке.

— Сойдёт, — прошептал он.

— И зачем вам эта труба? — Патриция обернулась. Голос в коридоре прозвучал гулко и чужо.

— У меня нет с собой оружия, — сказал Фауст, перехватывая трубу поудобнее.

— То есть вы вышли ко мне без оружия? — Патриция усмехнулась.

— Я чувствовал, что всё будет хорошо, — улыбнулся Фауст. — Что вы не нападёте.

Патриция развернулась и пошла по коридору. Остановилась у груды обломков рухнувшего потолка. Фауст поравнялся с ней.

Коридор тянулся вперёд — по бокам дверные проёмы, в центре обвалившийся потолок: груда плит, искорёженная арматура. В воздухе на свету мана-лампы висела пыль. Из дыры в потолке капала мана-вода. Капля шлёпнулась в лужу. Снова тишина. Пахло сыростью и битым камнем.

— Патриция... Скажите пожалуйста, что изучали в этом крыле? — спросил Фауст, оглядывая коридор. Голос глухо отразился от стен.

— Господин Фауст, вы что, боитесь? — Патриция обернулась, и в полумраке блеснули стёкла её квадратных очков.

— Хочу знать, что нас может тут ожидать, — ответил Фауст, перехватив обломок трубы и закинув его на плечо.

Патриция развернулась и пошла вперёд, обходя груду мусора от рухнувшего потолка. Под ногами хрустела крошка. Патриция подняла взгляд к дыре вверху, откуда свисали погнутые арматурные прутья с каплями воды на кончиках, и заговорила, будто обращаясь не к Фаусту, а к самому подземелью:

— Тут мы изучали аномалии и их силы без глаз верхушки Башни, института и протектората.

Фауст двинулся за ней. Поравнявшись с обвалом, он заглянул в пролом. Внизу открывалось подземелье: россыпи кристаллов мерцали лиловым, голубым и красным, светящийся мох на стенах пульсировал тусклым зелёным, а где-то в глубине монотонно журчала вода — капли срывались с обломанной трубы и падали в лужу.

Кап...

Кап...

Он перевёл взгляд на Патрицию.

— Значит, Башня не знает о происходящем здесь? — спросил с усмешкой, и труба на его плече чуть качнулась.

Патриция остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:

— Знает. Но только то, что им нужно знать.

Фауст улыбнулся и шагнул к ней. Как только он поравнялся, Патриция двинулась дальше — её шаги были лёгкими, почти бесшумными на битом камне. Фауст шёл чуть сзади, разглядывая комнаты по обе стороны. За мутными стёклами открывались картины: одна комната — вся в буром, ошмётки плоти всё ещё висели на стенах и потолке, засохшие, ссохшиеся, воздух там казался гуще, тяжелее, и мухи роились у стекла; в другой — всё перевёрнуто вверх дном, стулья торчали под неестественными углами, а на полу валялись разбитые колбы с остатками мутных жидкостей; в третьей — операционные столы с засохшими бурыми потёками.

Но у четвёртой Фауст остановился, на его лице появилась незаметная ухмылка.

— Детская? — спросил он с любопытством, и голос прозвучал тише, чем он ожидал.

— Чего? — переспросила Патриция, сбавляя шаг. Подошвы хрустнули по крошке, и мелкий осколок бетона отскочил к стене с сухим щелчком.

Фауст указал трубой на стекло слева.

Патриция посмотрела туда. За мутным стеклом угадывались игрушки, кроватка, на стенах рисунки.

— Ааа... Вы про это. Да, это детская. Там жила девочка... Вроде семи лет. Мы с Роше считали её аномалией.

— И что с ней стало? — спросил Фауст, не отрывая взгляда от стекла.

— Кровавые ошмётки в соседней комнате видели? — Патриция усмехнулась, и очки блеснули. — Это она.

Она приложила пальцы к подбородку и, постукивая ногтем по скуле, задумчиво произнесла:

— Странно, что Роше не убрал...

— И что, она оказалась аномалией? — уточнил Фауст, повернувшись к ней.

— Нет. Просто очень умная девочка из трущоб Неверэдема. — Патриция шагнула к стеклу и провела ладонью по грязной поверхности — стекло жалобно скрипнуло, оставляя за пальцем влажную полосу от конденсата. — Знаете, из неё вышел бы толк в институте. Если бы попала к ним, а не к нам.

— Жалеете? — с усмешкой спросил Фауст.

Патриция улыбнулась.

— Нет. — Она поправила очки, оправа тихо щёлкнула. — Просто интересный факт.

Она развернулась, и крошка под подошвами хрустнула с новой силой. Фауст постоял ещё мгновение, глядя на детскую сквозь мутное стекло, улыбнулся и пошёл за Патрицией.

— Госпожа Патриция, позвольте спросить: куда мы всё-таки идём? — Фауст ускорил шаг, стараясь не отставать от её лёгкой, уверенной походки.

— Как это куда? — она обернулась через плечо с лёгкой улыбкой. — Я же обещала вам показать крыло. Или вы уже передумали?

— Я думал, вы просто откроете дверь, мы мельком глянем на рухнувший потолок — и всё, — развёл руками Фауст.

Патриция тихо рассмеялась, но шага не сбавила:

— А чего останавливаться? Монстров тут всё равно нет...

— А если вылезут? — Фауст хмыкнул и похлопал по своей трубе — та жалобно звякнула. — С нами только ваша палочка и моя… ржавая труба. Не самое грозное оружие, знаете ли.

— Можете не переживать, господин Фауст, — ответила она с усмешкой. — Я знаю, что говорю. Они не появятся.

Фауст удивлённо вскинул бровь:

— Откуда такая уверенность?

— Когда мы проходили мимо того обвала, я узнала этот участок. — Патриция наконец остановилась у массивной двери в конце коридора и развернулась к нему. — Я была наблюдателем, когда строили это крыло. И видела тот самый пузырь.

— Пузырь? — Фауст приподнял бровь, подходя ближе.

— Пузырь, — повторила она и на мгновение задумалась. — Так его назвал прораб. Там, над потолком, оказалась пустота. Он хотел залить всё бетоном, но… — она отвела взгляд, словно что-то вспоминая.

Фауст понимающе усмехнулся и сложил пальцы кавычками:

— Как я понимаю, ваш «пузырь» так и не залили.

Патриция тяжело вздохнула и пожала плечами:

— Там нет ни одного входа, ни лазов — ничего. Я решила, что это лишняя трата каят. К тому же башня давила на меня с этой стройкой... — она вздохнула, затем резко выпрямилась и громко, передразнивая кого-то, прокричала: — «Патриция, давай быстрее! Нам нужны результаты! Быстрей, быстрее!» — Закончив, она плюнула на пол и добавила уже спокойнее: — Эти курта ничего не смыслят в науке, только требуют...

Фауст рассмеялся — гулко, с эхом, прокатившимся по коридору, — и, прислонив трубу к стене, вытер глаза:

— Значит, нам она точно не пригодится. Моя труба сегодня отдыхает.

Патриция убрала волшебную палочку в кобуру и тихо, почти про себя, повторила:

— Не пригодится. Можете вздохнуть спокойно.

Развернувшись к раздвижной двери, Патриция взялась за край створки и потянула её влево. Панель бесшумно уехала в стену, открыв небольшое помещение с двумя дверными проёмами. Патриция шагнула внутрь, Фауст последовал за ней. Как только они переступили порог, в комнате мягко разгорелись мана-светильники, залив пространство тёплым желтоватым светом. Фауст огляделся и с лёгкой усмешкой спросил:

— Не голубой?

Патриция подошла к дверям и, обернувшись к нему, ответила:

— Ах это... побочный эффект одного из экспериментов.

— Все записи в кабинете? — уточнил Фауст, приближаясь к ней.

— Разумеется, — кивнула Патриция и толкнула левую дверь: — Прошу за мной.

За ней открылась узкая винтовая лестница, уходящая вниз. Патриция ступила на первую ступень, и в такт её шагу вспыхнул ближайший светильник — снова тёплый желтоватый свет. Фауст двинулся следом, и за его спиной огни зажигались так же послушно. Лестница вилась поворот за поворотом, и конца ей не было видно. Через минуту Фауст нарушил тишину:

— Госпожа Патриция, сколько ещё нам спускаться?

— Не переживайте, господин Фауст, уже недолго, — отозвалась она, не сбавляя шага.

— А что за вторая дверь? — полюбопытствовал он.

— Лифт. Ведёт туда же, куда мы сейчас идём, — ответила Патриция.

Фауст усмехнулся:

— Побоялись спускаться на лифте после обрушения потолка?

Патриция остановилась, не оборачиваясь, и произнесла с ледяной вежливостью:

— Господин Фауст... мне бы не хотелось умереть из-за того, что я сэкономила на каятах при строительстве.

С этими словами она продолжила спуск. Фауст улыбнулся ей в спину, но промолчал и бесшумно последовал за ней — лишь мягкий стук его подошв отдавался от каменных стен.

Через пару минут они достигли ещё одной двери. Патриция без лишних слов открыла её и вошла в полную темноту. Фауст перешагнул порог следом, и тьма сомкнулась за ним — густая, давящая, без единого блика.

— Подождите немного, — раздался из мрака её голос.

Послышался осторожный шорох — ощупь пальцев по стене, звон металла о камень, затем шелест ткани. Патриция что-то искала в полной слепоте. Наконец её голос прозвучал с облегчением:

— Вот оно...

Короткий сухой щелчок — и комнату резко залил яркий голубой свет, отбросивший чёткие тени на стены.

Свет ударил в глаза, заставив Фауста на миг прищуриться, привыкая к болезненной голубизне. Первый мана-светильник вспыхнул над ним с глухим хлопком, затем, будто по эстафете, с такими же хлопками зажглись следующие — цепная реакция уходила вперёд, заливая холодным сиянием каждый закоулок каменной комнаты.

Теперь пространство открылось целиком: вдаль уходил подвесной мост, его металлический настил глухо гудел под ногами. Слева и справа тянулись стены, и в них, словно квадратные окна, были врезаны стеклянные камеры — они чуть выступали наружу, выдаваясь из каменной кладки на ладонь, и каждая была со своей дверью из матового стекла и частыми рядами крошечных отверстий для воздуха. Фауст проследил взглядом вдоль стены — камеры уходили не только вперёд, но и вниз, ярусами, этаж за этажом, теряясь в глубине, где свет мана-светильников уже не доставал.

Он поднял голову — над входом нависал массивный механизм: рельсы, тросы и стальная клешня, похожая на хирургический зажим гигантских размеров. Фауст повернулся к Патриции, но та опередила его:

— Господин Фауст, добро пожаловать в Стеклянный склеп. — Она сделала несколько шагов вперёд, и мост отозвался под её ногами звонким, металлическим эхом. Затем она развела руки в стороны, словно обнимая всё это холодное великолепие. — Место, куда попадают, но не возвращаются.

Фауст приблизился, остановился рядом и, глядя на неё с лёгкой усмешкой, спросил:

— А если без пафоса — тюремный блок?

Патриция опустила руки, выдохнула — с долей разочарования или облегчения — и кивнула:

— Да, тюремный блок.

Фауст подошёл к левому краю моста, навис над пропастью и всмотрелся в ближайшую камеру, торчащую из стены на уровне его груди. Голубоватое свечение скользило по стеклу, не проникая внутрь, и за ним угадывался пустой интерьер — койка, раковина, больше ничего.

— А как попасть внутрь? — спросил он, не оборачиваясь.

Патриция подошла, остановилась рядом и, махнув пальцем через плечо в сторону механизма над входом, пояснила:

— У каждой камеры свой номер. На пульте управления выбираете нужный — и вот эта клешня достаёт камеру из стены, подтягивает к мосту и ставит прямо перед вами. Аккуратно, без толчков. Инженеры «Прелюдии к рассвету» постарались.

Фауст поднял взгляд на механизм, хмыкнул, затем снова посмотрел на стеклянную дверь.

— Знаете, Патриция, я удивлён, что вы творили такое под психиатрической лечебницей, и никто ничего не заподозрил. Строительство, оборудование, персонал, жертвы... кхм, простите, добровольцы.

Патриция оттолкнулась от перил — металл глухо звякнул под её ладонями — развернулась и медленно пошла вдоль моста. Её голос звучал ровно, но в нём проскальзывала сталь:

— Господин Фауст, пройдёмся? Я расскажу вам о том, что находится под нами.

Фауст двинулся следом, догнал её и спросил, чуть склонив голову:

— Не покажете — а расскажете?

Патриция обернулась на ходу, и на её губах мелькнула тонкая, почти печальная улыбка.

— Там внизу такое, что я не хочу туда идти. Лучше просто рассказать.

— Заинтересовали, — сказал Фауст. Голос звякнул о металл и ушёл под своды.

Патриция шла вперёд. Шаги звонко били по настилу, разносились вдоль моста эхом и пропадали в темноте. На десятом шаге она остановилась — эхо резко оборвалось.

— Внизу должен быть чёрный ход, — сказала она, не оборачиваясь. — Его строили для экстренной эвакуации персонала в случае опасности…

Фауст шёл за ней шаг за шагом. Металл под ним отзывался глуше.

— Чёрный ход? — усмехнулся он. — И чего вы там боитесь? Пыли? Темноты?

Патриция остановилась. В голубом свете, падающем сверху, она стояла неподвижно, только пальцы чуть сжались в кулаки.

— Господин Фауст… Вы, может, не заметили, но я девушка.

Фауст улыбнулся краешком губ:

— Заметил. И позвольте уточнить — вы красивая девушка.

Она резко развернулась. Подошвы коротко и резко цокнули о настил — звук был острым, как удар хлыста. Секунду она смотрела ему прямо в глаза, потом отвела взгляд.

— Спасибо. Я бы сказала про вас то же самое, но под бинтами лица не видно, — с едва заметной усмешкой произнесла Патриция и, отвернувшись, пошла дальше. Теперь шаги её звучали иначе — тяжелее, глуше, будто каждый удар каблука помогал ей собираться с мыслями.

— Скажу как есть… Роше решил использовать пустое пространство под нами как свалку, — продолжила она на ходу. — Вместо того чтобы использовать чёрный ход по назначению, как было предусмотрено проектом, он сбрасывал туда всё.

— И что именно он туда сбрасывал? — спросил Фауст. Краешек его губ дрогнул в полуулыбке — он уже знал ответ, но хотел услышать его.

Патриция подошла к краю моста, оперлась на поручень. Металл скрипнул под её руками. Она наклонилась, вглядываясь вниз, в темноту, и, помолчав несколько секунд, сказала:

— Всё. Абсолютно всё. Неудачные эксперименты. Тела пациентов. Органы, не подошедшие для опытов. Сливал испорченную кровь, химические отходы, реактивы…

Фауст подошёл, встал рядом. Тоже посмотрел вниз. От его веса настил чуть прогнулся, но он не обратил на это внимания. Он смотрел вниз, в черноту, уходящую под мост.

— Сколько там сейчас? Десятки? Сотни? — спросил он негромко, и голос его не отразился — утонул, будто его проглотила глубина.

Патриция повернула голову, встретилась с ним взглядом. Свет сверху падал на неё, делая лицо бледным, а глаза — бездонными, тёмными.

— Десятки тысяч… — сказала она и снова посмотрела вниз, и голос её стал тише, почти шёпотом ушёл в пустоту. — Горы тел. Реки крови. Всё перемешалось, слежалось слоями. Как порода…

Патриция тихо засмеялась, и сквозь смех продолжила:

— Знаете, там как-то сломались двери и несколько месяцев были нараспашку. Так туда даже монстры из подземелья не сувались… Они обходили это место стороной, — она вытерла выступившие от смеха слёзы, но по спине у неё пробежал холод — она поёжилась.

Фауст выпрямился, отступил от перил. Металл под ним издал долгий, тягучий вздох облегчения. Он повернулся к Патриции и сказал, глядя прямо в глаза:

— Понимаю, почему вы не хотите туда идти. — Он сделал паузу, и в тишине повисло только далёкое гудение вентиляции. — Не буду вас заставлять. Покажете, где спуск — я сам спущусь туда позже и всё осмотрю.

Патриция оттолкнулась от поручня, шагнула назад, в центр моста. Эхо подхватило её движение и понесло вдоль пролётов, пока не затихло где-то в глубине.

— Спасибо вам за понимание. — Она улыбнулась. — Следуйте за мной.

Патриция пошла вперёд — быстро, деловито. Спина выпрямилась, шаги стали ровными, без лишнего звука. Фауст заметил, как она снова стала той, кто встретил его у входа, — представителем Башни, профессионалом, который не позволяет себе лишнего.

Фауст двинулся следом. Металл пел под ними, шаги разносились вдоль моста и затихали в глубине, где их уже никто не ждал.

Глава девятнадцатая : Осколки на полу

Они шли вперёд шаг за шагом — Фауст и Патриция, пока девушка не остановилась посреди моста.

— Это здесь, — произнесла Патриция, обернувшись к нему.

Фауст огляделся вокруг. Голубой свет мана-светильников скользил по металлическому настилу, стекал по стенам с камерами, но не выхватывал из темноты ничего, что напоминало бы лестницу или лифт.

— И где же спуск вниз, госпожа Патриция? — спросил он, разведя руки в стороны. Жест получился чуть шире, чем нужно, — и эхо подхватило его, унеся вниз, под мост, где глохла любая тишина.

Патриция шагнула к нему вплотную. Металл под её подошвами издал короткий, звонкий удар, и она остановилась так близко, что они чувствовали дыхание друг друга. Затем медленно опустила голову вниз.

— Под нами… — произнесла она, и голос её ушёл в настил, будто сама сталь приняла эти слова.

Фауст опустил взгляд. Сквозь решётчатую структуру моста, в тусклом голубоватом отблеске, он разглядел едва заметный прямоугольный контур — крышку скрытого лифта, врезанную прямо в пол.

— Ага… Скрытый лифт, — произнёс он, присел на корточки и провёл пальцем по краю. Металл под рукой был холодным и гладким. Фауст выпрямился, оглядел периметр люка и спросил с лёгкой усмешкой:

— А про безопасность в этом лифте не слышали?

Патриция подняла голову. В голубом свете её глаза казались почти чёрными.

— Господин Фауст… не переживайте о безопасности.

Она отошла к левому поручню. Металл под ней отозвался глухим, тягучим эхом. Положив ладонь на холодную сталь, она провела рукой влево, вдоль трубчатой поверхности, — и под её пальцами с тихим, но отчётливым щелчком откинулась узкая крышка, открыв встроенную в поручень панель управления. Изнутри пахнуло сухим теплом — там едва слышно гудели механизмы.

— Не могли бы вы сойти с лифта? — произнесла она, не повышая голоса.

Фауст сделал два шага назад. Как только его подошвы покинули контур люка, Патриция нажала на кнопку. Послышался приглушённый гул, и из пола, по краям прямоугольника, начали подниматься толстые металлические прутья. Они выдвигались с плавным, ровным движением — без рывков, без лязга, только низкое гудение мотора, переходящее в лёгкий звон, когда перила зафиксировались на уровне пояса, окружив лифт.

— Как видите, никто не забыл про безопасность.

Её голос ударился о стены, отразился от стеклянных дверей камер и ушёл вниз, в черноту под мостом, где затих, словно его поглотила тьма.

Фауст подошёл к ограждению лифта, провёл пальцами по хромированной поверхности поручней — металл отозвался едва слышным звоном, холодным и чистым, — и, не останавливаясь, направился к Патриции.

— Довольны? — спросила девушка, когда он остановился вплотную, почти касаясь её грудью.

— Доволен, — ответил Фауст и накрыл своей ладонью её руку, лежащую на панели управления.

Патриция опустила взгляд на их соединённые руки — его пальцы, тёплые поверх её ладони, — затем медленно подняла глаза, встречая его взгляд.

— Господин Фауст?

— Госпожа Патриция? — произнёс он, и в голосе его скользнула лёгкая усмешка.

Девушка улыбнулась:

— Можно просто Патриция. Без «госпожи».

Фауст второй рукой поправил выбившуюся прядь её белых волос, убирая серебристый локон за ухо, и тихо сказал:

— Тогда зовите меня просто Фауст.

— Договорились, — ответила Патриция и, высвободив руку из-под его ладони, кивнула на панель. — Нажмите красную кнопку, чтобы убрать поручни обратно. И давайте возвращаться наверх.

Фауст нажал. Тот же приглушённый гул, знакомый по спуску, наполнил пространство — и по краям прямоугольного проёма толстые металлические прутья начали плавно уходить вниз, в пол, с глухим, но ровным лязгом, пока последний стержень не скрылся из виду.

Когда всё затихло, Патриция развернулась к выходу и сделала несколько шагов вперед. Возле самого лифта она притормозила и, оглянувшись через плечо, протянула ему раскрытую ладонь:

— Сопроводите меня в ваш кабинет?

Фауст улыбнулся, шагнул к ней с левой стороны, согнул руку в локте и чуть склонил голову:

— Буду рад вас проводить.

Она легко взяла его под руку, и вместе они направились наверх — к выходу из лаборатории.

— Фауст, пока мы не вышли из лаборатории, скажите мне вот что. Почему вы не начали работать с Роше, а предпочли захватить власть здесь? — спросила Патриция, и её голос глухо отразился от каменных сводов.

— Мне не предлагали работать вместе, — ответил Фауст. — Так что я просто взял дела в свои руки.

— То есть по прибытии Роше не передал вам приглашения? — уточнила Патриция, замедляя шаг.

— Если коротко: он запер нас с Белладонной в одиночных камерах. И ничего мне не передавал, — сухо отрезал Фауст.

Патриция остановилась, и в тишине лаборатории отчётливо щёлкнул её каблук.

— Вот же курта... Хорошо, разберёмся.

Они поднялись на уровень с лабораторией. Стеклянные колбы тускло поблёскивали в голубом свечении мана-ламп. Патриция отпустила руку Фауста и приблизилась к колбе с Роше. Она постучала ногтем по стеклу — раздался сухой, звонкий удар.

— Роше... друг мой... скажите мне, почему вы ослушались приказа и не передали приглашение господину Фаусту?

Внутри колбы жидкость заволновалась, зашипела мелкими пузырьками, и в головах Патриции и Фауста одновременно раздался голос — тягучий, словно проступающий сквозь толщу воды.

— Госпожа Новик... приказ был иной. Запереть... устранить... избавиться от тела.

Фауст резко повернулся к Патриции, но она опередила его — её голос прозвучал жёстко и холодно:

— Что? От кого пришёл приказ?

— От... вас, — прошелестел Роше. — Пришёл один из... инквизиторов. Передал письмо с... вашей личной... печатью.

— Но я отправляла приказ передать приглашение! — в голосе Патриции прорезалось недоумение. — Я не понимаю...

Фауст шагнул ближе, и его ладонь легла ей на плечо — плотно, весомо, поверх ткани костюма.

— Возможно, кто-то решил иначе.

Патриция перевела на него взгляд. В зрачках отразился голубой свет мана-ламп.

— Но кто?

— Мне откуда знать? Башня? Протекторат? Моя семья? Это может быть кто угодно, — тихо ответил Фауст.

Она вновь обернулась к колбе. Её ладонь легла на тёплое стекло, и внутри снова загудела жидкость.

— Кто из инквизиторов принёс вам приказ?

— Девятый... Молот, — донёсся ответ Роше.

Патриция со всей силы ударила кулаком по стеклу. Колба глухо вздрогнула, жидкость качнулась, и по поверхности пробежала мелкая рябь.

— Кабре... Кабре...

Она медленно убрала руку, поправила лацкан костюма — ткань сухо скрипнула под пальцами — и, повернувшись к Фаусту, произнесла с деланным спокойствием:

— Ничего. Всё хорошо. Я решу этот вопрос, как только вернусь в башню. А теперь отведите меня в ваш кабинет, господин Фауст.

С этими словами Патриция быстрым, чеканным шагом направилась к выходу, и каждый её шаг отдавался эхом в тишине лаборатории, как удар молота по наковальне.

Поднявшись наверх, в Забытый сад, Патриция без единого слова зашагала к кабинету главкута — быстро, жёстко, не сбавляя темпа. Каблуки отбивали сухой дробный ритм по полу коридора. Фауст поднялся по лестнице следом за ней. На выходе из лаборатории, слева от двери, стоял золотой ворон, облокотившись на стену. Он проводил Фауста взглядом и произнёс так, чтобы услышал только он:

— Не делай глупостей, осужденный.

Фауст остановился. Секунду он смотрел на золотого, и в этом взгляде не было ничего, кроме холодной пустоты — той, что обычно предшествует чему-то необратимому. Но он не сказал ни слова, отвернулся и последовал за Патрицией. Коридоры лечебницы были забиты чёрными воронами, рядом с ними бродили стражники с оружием наготове, а пациенты наблюдали со стороны. В воздухе висело напряжение, как перед бурей, — такое густое, что его можно было разрезать ножом.

Патриция остановилась у двери кабинета Серафима Роше и, не оборачиваясь, спросила:

— Вы же заняли этот кабинет?

Фауст приблизился, доставая из кармана ключи.

— Как вы догадались? — в голосе его проскользнула усмешка, а ключи звякнули — сухо, отрывисто.

Патриция промолчала. Она стояла неподвижно, ровно дыша, но пальцы её сжались в кулак — единственное, что выдавало напряжение, которое она не позволяла себе выплеснуть.

Короткий щелчок — замок поддался. Фауст толкнул дверь, и та с негромким протяжным скрипом открылась. Он жестом пригласил Патрицию войти.

Она чуть кивнула и переступила порог. Фауст задержался на миг в проёме, глядя ей вслед, улыбнулся, затем шагнул следом и прикрыл дверь. Замок щёлкнул уже тише, почти беззвучно.

Фауст... — голос Патриции прозвучал тихо, с лёгкой хрипотцой.

— Патриция? — отозвался он, чуть склонив голову.

— Дверь закрыта? — спросила девушка, не оборачиваясь.

— Угу, — коротко ответил Фауст.

Патриция выдохнула — долго, со свистом, словно сбрасывала груз, что давил на плечи весь день — и, расстегнув тесный костюм, рухнула на диван. Пружины жалобно скрипнули, принимая её вес, потёртая кожа под ней глухо охнула.

— Наконец-то отдых... — протянула она, запрокинув голову. — Фауст, левый верхний ящик шкафа.

Фауст перевёл взгляд с её расслабленной фигуры на массивный шкаф. Углы его были сточены временем, петли — притёрты до беззвучия.

— В том ящике только папки с документами, — сказал он ровно.

— Посмотри за ними, — с лёгкой, ленивой улыбкой ответила Патриция, не открывая глаз.

Фауст бесшумно ступил к шкафу — паркет под ногами даже не скрипнул, привыкший к его осторожным шагам. Он отодвинул стопку пожелтевших дел, засунул руку в глубину ящика. Пальцы нащупали холодную, ледяную гладь стекла, скользнули по изящному сужению горлышка, сжались — и он потянул бутылку на себя. Хрусталь издал тихий певучий звон, касаясь деревянных стенок, и вышел наружу, словно нехотя расставаясь с тайником.

Как только бутылка оказалась в его руках, Фауст замер. Свет мана-лампы, мягко пульсирующий голубоватым сиянием, преломился на массивном серебряном основании и заиграл на золотых нитях, искусно вплавленных в хрустальные стенки. Сосуд обладал идеальным, величественным силуэтом старинной амфоры — каждая линия была выверена, каждый изгиб дышал гармонией. Камни на горлышке, огранённые с ювелирной точностью, вспыхивали искрами при каждом повороте, а тяжёлая пробка из тёмного дерева с серебряным вензелем довершала это королевское великолепие. Это была не просто бутылка — это был истинный шедевр ювелирного мастерства, достойный королей.

— Андарское? — спросил Фауст, переведя взгляд с сосуда на Патрицию. Голос его стал на тон ниже. — Контрабанда?

Патриция приоткрыла один глаз — в нём блеснула довольная искорка.

— С чего ты это решил?

— Такое не продают на рынках, — ответил он, поворачивая бутылку в ладонях; стекло тихо звякнуло о серебряный обод. — Бутылка украдена из Храма Плоти?

Патриция развела руками — жест вышел ленивым, почти небрежным.

— Кто его знает... — протянула она. — Бокалы в нижнем ящике стола, наливай скорей.

Фауст пожал плечами — широко, с сухим шорохом ткани — и усмехнулся:

— И правда, какая разница.

Он поставил бутылку на столешницу — тяжёлый, глухой удар стекла о полированное дерево прозвучал как обещание — и полез в нижний ящик. Пальцы нащупали прохладные ножки бокалов. Тонкий хрусталь, идеально ровные края. Когда он вытащил их, стекло отозвалось едва слышным высоким звоном — чистым, прозрачным, как первый глоток того, что ждало в бутылке.

Фауст поставил бокалы на столешницу рядом с бутылкой — хрусталь мягко коснулся дерева, издав сухой, короткий звон, похожий на поцелуй — и снова взял бутылку в руки, на этот раз с намерением откупорить.

Патриция, всё ещё лежавшая на диване, подалась вперёд, приподнявшись на локтях. Она плавно перекатилась на живот, подложила сложенные домиком ладони под подбородок и с ленивой улыбкой уставилась на Фауста. Её ноги лениво качнулись в воздухе.

Фауст поймал этот взгляд, перевёл глаза на бутылку и с задумчивой осторожностью провёл ладонью по пробке. Бутылка отозвалась звуком — низким, вибрирующим, до странности похожим на женский стон, который замер в воздухе, не успев растаять. Пробка с хлопком выстрелила вверх, чиркнула по потолку, оставив на нём едва заметный след, и скрылась где-то под диваном с глухим шлепком.

Фауст перевёл взгляд на расстроенное лицо Патриции, чуть улыбнулся и молча принялся разливать содержимое по бокалам. Тёмная жидкость плескалась о стекло с бархатистым, тягучим звуком, наполняя комнату терпким ароматом.

— Откуда вы знали? — голос Патриции прозвучал с едва скрытым недовольством, в котором, впрочем, угадывалось и любопытство.

— Я бывал в Андаре по службе. Не раз. И с этой бутылкой сталкивался, — ответил Фауст, не поднимая глаз, и закончил разливать напиток. Поставив бутылку обратно на столешницу, он взял оба бокала и подошёл к дивану. Протянул один из них девушке, застыв на мгновение с вытянутой рукой.

— Секунду... — Патриция приподнялась на локтях, принимая сидячее положение, и поправила сбившуюся ткань костюма. Её пальцы нырнули во внутренний карман и извлекли тонкую пластину. Затем следом появилась маленькая коробочка — щелчок, крышка открыта, и она взяла щепотку белого порошка, коротко втянув его ноздрёй. Рука тут же легла на пластину — и из неё, словно живые, вырвались тонкие корни, оплетая пальцы и запястье плотным коконом. Патриция заговорила чётко, без запинки:

— Капитан, меня слышно? — пауза. — Код 17, красный. — ещё пауза, в тишине слышно лишь лёгкое потрескивание. — Да, капитан. Можете уходить. Я остаюсь с проверкой до завтра.

Она резко дёрнула руку — корни съёжились и втянулись обратно в пластину, исчезнув без следа. Патриция убрала пластину во внутренний карман и только после этого перевела взгляд на Фауста, который всё ещё стоял с протянутым бокалом. Она приняла его, кончиками пальцев коснувшись его руки, и похлопала ладонью по дивану рядом с собой — приглашающе, без лишних слов.

Фауст опустился на мягкую обивку, и Патриция тут же поднесла бокал к его бокалу, чуть наклонив — звон стекла прозвучал чисто, высоко, словно маленький колокольчик. Они сделали по первому глотку одновременно.

Тепло разлилось по гортани не резко, а мягко, будто они пили не вино, а расплавленный янтарь. Во рту осталась терпкая, густая сладость с горчинкой — язык словно немел, но приятно, будто его гладили бархатом. С каждым мгновением жар расходился по телу от солнечного сплетения к кончикам пальцев, окутывая каждый нерв плотным, живым теплом — не обжигающим, а укрывающим.

Мысли перестали цепляться друг за друга, рассыпались на отдельные светлые искры. Мир замедлился, но в этой медлительности открылась невероятная чёткость: игра света на грани бокала, собственное дыхание — глубокое, полное, как после долгого смеха. Возникло странное, всеобъемлющее чувство, что всё вокруг — правильное, доброе, почти родное.

По позвоночнику пробежала мурашечная волна — но не холодная, а искристая, словно по коже рассыпали мелкие угольки. Кожа стала невероятно чувствительной: воротник рубашки вдруг ощутился как шёлк, а воздух на оголённых запястьях — как прикосновение чьих-то губ.

И вдруг обоих накрыла беспричинная, детская радость — она распирала изнутри, просилась наружу улыбкой, жестом. Захотелось улыбаться пустому пространству, тянуться друг к другу, касаться рук — просто чтобы убедиться, что они настоящие. Всё вокруг казалось одновременно смешным и значительным, каждый предмет обретал вес и смысл.

Внизу живота разлилась томная, вязкая тяжесть, которая не давила, а манила. Каждая клетка будто пробуждалась и тянулась к теплу другого тела. Движения стали плавными, чуть замедленными — пальцы сами находили путь к плечу, к запястью, к ткани одежды. Это было не грубое влечение, а мягкая, всепоглощающая нежность, требовавшая немедленного выхода в прикосновениях.

В висках возник едва заметный звон — далёкий, как колокольчик в горах. Он синхронизировался с пульсом, и каждый удар сердца отдавался эхом удовольствия по всему телу. Время текло как патока — густо, тягуче, сладко — и никому из них не хотелось, чтобы этот миг заканчивался.

Фауст сделал последний глоток — и бокал выпал из его пальцев. Медленно перевернулся в воздухе, ударился о край дивана, отскочил и разбился. Звон разлетелся по комнате дрожащей волной, но в голове отозвался не резко, а протяжно, как пение птиц на рассвете, высокое и далёкое.

Патриция допила своё вино — до дна, до последней терпкой капли, — и швырнула бокал в дверь. Тот разлетелся осколками, и каждый из них, кружась в воздухе, вспыхивал в свете мана-ламп короткой искрой. Девушка смотрела, как они падают, и ей казалось, что она видит звёздопад — россыпь холодного стеклянного света, застывшего на мгновение перед тем, как исчезнуть в темноте пола.

Она перевела взгляд на Фауста. Он сидел неподвижно, тяжело дыша, и смотрел на неё — только глаза, тёмные и расширенные, в которых отражались осколки.

Не раздумывая, она схватила его за воротник — пальцы сжали ткань у самого горла, — и потянула на себя. Резко. Властно. Так, что он качнулся вперёд, теряя равновесие.

Их губы встретились. Вкус вина, терпкий и сладкий, смешался с привкусом горечи на языке. Его рука нашла её затылок, пальцы запутались в волосах и сжались, притягивая ближе.

Она чувствовала, как его дыхание смешивается с её дыханием, горячее, сбивчивое. Его губы скользнули по её нижней губе, прикусили её — едва ощутимо, но достаточно, чтобы по спине пробежала колючая дрожь. Она ответила тем же — коротким укусом, от которого он выдохнул сквозь зубы.

Его руки скользнули по её спине вниз, к талии, прижимая к себе так, что между ними не осталось воздуха. Ткань её костюма тёрлась о ткань его рубашки, и этот едва слышный шелест в тишине звучал громче разбитых бокалов.

А потом время перестало быть линейным. Она чувствовала его руки на своей спине, на бёдрах, на шее — одновременно, в разных точках, будто их было больше двух. Каждое прикосновение множилось, отражалось, как осколки в голубом свете мана-ламп, и она не могла сказать, где заканчивается её кожа и начинается его.

В висках пульсировал свет — он просачивался сквозь закрытые веки, окрашивая всё изнутри в холодный, электрический цвет. Движения стали текучими, как вода, как расплавленное стекло. Она чувствовала его дыхание у своей шеи, его пальцы на своей груди, его бёдра между своими — и всё это сливалось в одну непрерывную волну, которая поднималась и опускалась, захватывая новые участки тела.

Ткань исчезла. Или никогда не существовала. Осталось только тепло, только давление, только движение, которое не имело начала и конца. Она чувствовала, как волна нарастает внутри неё — медленно, густо, как мёд, — и когда достигла пика, её тело выгнулось само, без её воли, а выдох вырвался наружу долгим, тягучим, беззвучным.

Она лежала неподвижно, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы гладят её плечо — медленно, успокаивающе. Мана-лампы горели ровно, заливая комнату холодным светом. Осколки на полу поблёскивали, как рассыпанные звёзды.

Она посмотрела на него. Его глаза были закрыты. Бинты у рта потемнели от дыхания. Она провела пальцами по его шее — там, где кожа была голой, горячей, живой. Пульс под пальцами бился часто, но ровно.

Слова были не нужны. Они разбились вместе с бокалами.

Глава двадцатая : Кошмар

БУМ.

Гулкий удар сотряс голову Фауста, заставив его очнуться. Он приоткрыл левый глаз — правый не поддавался: он намертво слипся, веко стягивала сухая, колючая корка, будто кто-то залил его песком и клеем. Фауст замер, пытаясь прислушаться, но тишина длилась недолго — снова раздался удар.

БУМ.

Второй удар прокатился эхом, громче, ближе, а следом, словно обрывок нити, донёсся отдалённый крик, и снова тишина. Только теперь она была вязкой, неестественной — Фауст будто плавал в ней, как в желе. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый толчок отдавался острой болью в зубах, будто кто-то методично забивал гвозди в челюсть. Стоило Фаусту чуть шевельнуть головой — и за глазами вспыхивал новый сноп боли, осыпающий искрами темя.

— Узнаю Андарское вино... — прошипел Фауст.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, спустил босые ноги на холодный пол. Обвёл взглядом комнату в поисках Патриции, но её не было. Зато на столе, аккуратно сложенная стопкой, лежала его одежда — будто кто-то приготовил её заранее, с почти болезненной тщательностью.

— Спасибо и на этом... — произнес Фауст.

Он с усилием приподнялся с дивана, и в тот же миг сзади раздался резкий, дребезжащий звон. Вместе с ним диван покинула бутылка Андарского вина. Она разбилась, рассыпавшись тёмными осколками по полу. Звук битого стекла врезался в голову Фауста с такой острой, режущей ясностью, что он схватился за виски, сжимая их до хруста в пальцах. Казалось, каждый осколок звякает прямо у него внутри черепа.

Он постоял так, с зажмуренным левым глазом и больным правым, считая удары пульса. Потом, превозмогая тошноту, натянул одежду — ткань грубо коснулась кожи, холодная и шершавая. И едва он застегнул последнюю пуговицу, как из глубины Забытого сада снова донёсся тот же голос. Женский крик. Теперь отчётливее, громче, ближе.

Фауст облокотился руками на стол, вдавив ладони в столешницу, и прошептал:

— Показалось? Или... нет... нет... это всё ещё эффект вина...

Но прежде чем он успел убедить себя в этом, снаружи снова раздался глухой, тяжёлый грохот — так, что задребезжала дверь. Фауст резко развернулся к ней, пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Что там происходит... — прошептал он одними губами, не слыша собственного голоса сквозь гул в ушах, и сделал шаг к двери.

Короткий щелчок — замок поддался. Фауст толкнул дверь, и та с негромким протяжным скрипом открылась.

Фауст заглянул в щель и увидел мешающий свет, дым и заляпанные кровью стены. Приоткрыв дверь больше, Фауст услышал животный чавкающий звук. Открыв дверь, Фауст вышел в коридор и увидел сотни тел. Среди тел лежали не только обитатели лечебницы, но и бойцы воронов. Тела, разорванные на части, свисали с мана-ламп, лежали на полу, а некоторые были прилипшим пятном на стенах.

Фауст сделал шаг вперёд и случайно задел меч. Тот скользнул по залитому кровью полу с противным визгливым скрежетом — звук резанул по ушам, отдался в висках и стих, только когда лезвие упёрлось в стену. Фауст подошёл, нагнулся, поднял меч. Пальцы сжали рукоять — мокрую, липкую. Кровь затекла между пальцев, облепила ладонь. Он выпрямился. Кровь стекла с ладони на лезвие и сорвалась с кончика.

Кап.

Вдруг всё затихло, и из облака дыма со стороны входа в забытый сад, где-то с ресепшена, раздался рык. Фауст обернулся, направив туда меч, и, выдохнув, зашагал на рык.

Шаг за шагом, сжимая в руке меч, Фауст направлялся к ресепшену. Каждый шаг тонул в липком хлюпанье — подошвы его обуви отрывались от лужи сворачивающейся крови с влажным, чавкающим звуком, и этот звук, многократно отражаясь от стен, уходил эхом вглубь коридора, превращаясь в далёкий, искажённый шёпот.

Он перешагнул через одно из тел, но замер, узнав его. Миша. Вернее, то, что от него осталось. Левая половина живота была не просто разорвана — её словно выгрызли, оставив рваные края мышц и белые осколки рёбер, блестящие в тусклом свете мана-ламп. Фауст опустился на корточки. Под коленом хрустнул осколок кости. Он провёл ладонью по лицу убитого сверху вниз, стирая кровь, и смыкая ему веки. Затем рука опустилась на шею и задержалась на ошейнике. Фауст взялся за бирку, болтавшуюся на металлическом кольце, и прочёл выбитое имя — Миша. Пальцами он нащупал на оборотной стороне неровную царапину, перевернул бирку и увидел маленькое сердечко, грубо нацарапанное, будто детской рукой. Фауст сжал бирку в кулаке на мгновение, затем отпустил.

— Кристалл един, — тихо, с хрипотцой произнёс он. — Ты теперь в Его чертоге. Наслаждайся лучами Его света.

Он поднялся. Правую руку он опустил вниз, сложив пальцы в кольцо — указательный и большой сомкнулись, остальные вытянулись. Затем левая рука, медленно, будто разрезая тяжёлый воздух, опустилась к правой. Пальцы легли на пальцы, ладони встретились, и из двух рук родился треугольник, внутри которого застыл круг.

— Свет един, — выдохнул Фауст и двинулся дальше, уже не оглядываясь.

Чем ближе он подходил к ресепшену, тем более длинным казался ему коридор. По полу, стенам и потолку пополз туман — не влажный, не холодный, а какой-то сухой и плотный, как пепел.

— Странно... — голос его прозвучал глухо, без эха, будто туман пожирал звук. — Не помню что бы коридор был таким длин...

Фауст остановился как вкопанный, не договорив. В этот миг меч выпал из его расслабившейся руки. Клинок ушёл в туман на полу по самую гарду, и от удара туман взметнулся в стороны, обнажая на мгновение мокрый пол, а затем осел — кровь брызнула из-под лезвия, разлетаясь мелкими каплями по одежде и обуви Фауста.

Он сделал шаг.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

И вдруг рухнул на колени у стены, где, прислонившись спиной к покрытому туманом бетону, сидела фигура.

— Белла… Белла… — его голос сорвался. — Белладона...? Только не ты... Как кто-то смог убить тебя...

Он обнял тело, прижимая к груди, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду. Слёзы хлынули из-под век, но мгновенно впитывались в бинты на его лице, делая их темнее. Он долго держал её, пока не перестал плакать.

Отпустив, он уложил девушку на пол, сложил её пальцы в треугольник на груди, а затем своими пальцами прикоснулся к её векам и закрыл их.

— Кристалл един... Нет... — Фауст всхлипнул, втягивая воздух носом. — Лучше так. — Он наклонился к её уху и прошептал, и голос его дрогнул: — Дорогая моя подруга... я... я отомщу.

С этими словами он встал, развернулся, вернулся к мечу, нащупал рукоять в тумане и с рывком извлёк его из лужи. Клинок оставлявал за собой алый след, капая с острия.

Фауст снова направился к ресепшену — уверенно, тяжело, ритмично. Каждый шаг теперь был не просто хлюпаньем, а ударом: подошва его обуви входила в кровь с глухим шлепком, разбрызгивая бордовые капли в стороны — на стены, на тела, на туман, на подол его одежды. Он перешагивал через убитых, не замедляясь, не наклоняясь.

Туман сгущался, плотнее облегая стены, потолок и пол. Но центр коридора оставался чистым, как протоптанная тропа, — странный коридор, который не трогал туман, будто боялся пространства между стенами.

Наконец впереди вспыхнул свет — неестественный, резкий, белый, он бил из стены тумана, которая перегородила путь, будто занавес из пепла и мглы. Из этой стены донёсся рык — низкий, грудной, вибрирующий в полу.

Фауст сжал рукоять меча. Костяшки побелели, туго натянув кожу.

— Мексидо... — голос его прозвучал не как мольба, а как приговор. — Я иду за тобой.

Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание и шагнул в стену тумана.

Свет ударил в лицо ослепительной белизной, но вместо ожидаемого ожога он разлился по коже мягко, почти невесомо — словно прикосновение прохладной воды. Фауст приоткрыл глаза и замер: вокруг простиралась пустота. Ни стен, ни пола, ни потолка — лишь бесконечная белая гладь, в которой тонул взгляд. Стена тумана, только что закрывавшая ему путь, бесшумно испарилась за спиной, растворившись в сиянии, а в сотне метрах впереди возникла новая — зыбкая, переливающаяся, живая.

Он двинулся вперёд, но шагов не чувствовал — тело будто парило над невидимой поверхностью, и каждый шаг отдавался лишь лёгкой вибрацией где-то глубоко внутри. Слева и справа, на границе видимости, начали проступать силуэты — тени, сотканные из серого сумрака. Они медленно плыли к нему, но Фауст, как ни пытался, не мог ускориться: ноги наливались свинцом, а воздух вокруг будто густел, становясь вязким.

— Убийца… — прошелестел голос от одной из теней.

Фауст резко обернулся и остановился. Перед ним застыла фигура — чёрная, лишённая черт, но по изгибу плеч и знакомой напряжённой позе он вдруг понял: он знает, чья это тень. Из пустоты бесшумно выступили ещё две — и встали по бокам, смыкая полукольцо.

— За что… — снова донёсся шёпот, на этот раз со всех сторон сразу.

— Мы были друзьями… — голос прозвучал уже внутри головы, глухо и с болью.

Фауст шевельнул губами, почти беззвучно:

— Валерий… Вэйланд… Айзек…

— Почему? — вопрос повис в сознании, тяжёлый, как камень.

— Я должен был, — ответил Фауст жёстко, срезая воздух голосом, но в груди что-то дрогнуло.

Три тени синхронно подняли левые руки и указали на туманную дверь, мерцающую вдали.

— Твоя судьба ждёт тебя там… — прозвучало хором, и их голоса слились в одну низкую ноту, которая завибрировала в костях.

Произнеся это, три тени бесшумно растаяли, растворившись в белом свете, словно их никогда и не было. Только лёгкая рябь в воздухе напоминала о том, что они стояли здесь мгновение назад. Вокруг снова воцарилась пустота, но уже не такая безмолвная.

Фауст медленно кивнул в ту сторону, где только что стояли силуэты, и прошептал в наступившую тишину:

— Прощайте, друзья… И… спасибо.

Он развернулся и зашагал к туману. И тут, боковым зрением, уловил движение — тени, десятки, а может, сотни, бесшумно выступили из белизны и потянулись за ним плотной вереницей. Они не приближались, не касались, просто следовали — молчаливые, серые, безликие. Фауст не оборачивался. Он чувствовал их присутствие тяжестью на затылке, слышал почти неуловимый шорох, будто сухая листва скользит по камню. Они шли за ним единой толпой, заполняя пустоту за спиной, но ни одна не пыталась обойти или остановить.

У самой стены из клубящейся дымки он задержался на мгновение, сделал глубокий вдох и, задержав дыхание, шагнул внутрь.

Фауст ступил на ресепшен, и туман за его спиной мгновенно спрессовался в непроницаемую стену — плотную, матовую, глухую. Он обвел взглядом пустой холл: ни души. Тогда он резко развернулся и попытался запустить руку в серую взвесь, но та встретила его ладонь упругой, холодной твердью — не податливой, как вода, а жесткой, точно мокрый камень. Рука не прошла ни на дюйм.

— Значит, только вперёд... — выдохнул Фауст и шагнул вглубь коридора.

В этот миг из разрушенного крыла донесся рык — низкий, раскатистый, такой силы, что с потолка посыпалась труха штукатурки. А затем — тишина. Но не пустая, а вязкая, густая, будто её можно было зачерпнуть ладонью; она сдавила виски, осела в лёгких тягучим комком, и дышать стало нечем.

Вдруг мимо Фауста, едва не задев плечо, пронеслось тело, спеленутое паутиной в несколько слоев, — и, коснувшись туманной стены за спиной, бесшумно растворилось в её толще, исчезло без следа, будто его и не было. Фауст обернулся на серую муть и процедил сквозь зубы:

— Ясно... Ясно, что ничего не ясно.

Шорк.

Шорк.

Звук скользящих по камню конечностей раздался из той же темноты. Фауст вскинул голову — из мрака одна за другой показались паучьи лапы, хитиновые, лоснящиеся, с острыми когтями на концах. Третья, четвертая... А между ними, неестественно вывернутые, висели человеческие руки, сжимавшие паутинный трос, уходящий в черноту.

— Роше? — голос Фауста прозвучал глухо.

Здравствуйте, мастер... — раздался голос Роше у Фауста в голове, шепелявый и металлический.

— Почему ты это делаешь, Роше? — спросил Фауст, не опуская меча.

Роше промолчал. Вместо ответа он рывком подтянул верёвку и швырнул привязанный к ней кокон — тот плюхнулся к ногам Фауста, оставив на полу влажную разводную полосу.

Фауст перевёл взгляд на белый кокон, тугой и пульсирующий, как живой орган.

— Что это?

Откройте... Мастер... — произнес голос Роше в голове.

Не сгибаясь, Фауст провёл остриём клинка вдоль шва. Кокон лопнул с влажным хлопком, и из него, как лепестки, расползлись нити, обнажая лицо Патриции — бледное, неподвижное.

— Я спрашиваю ещё раз, Роше. — В голосе Фауста зазвенел металл. — Зачем?

Не переживайте... мастер... Она жива. — прошелестело в сознании.

— Но Белладонна мертва. И все те в коридоре — тоже.

Не переживайте... мастер. Вы скоро к ним присоединитесь. — произнес Роше уже своим ртом, шевельнув челюстями; голос вышел с хрустом и присвистом.

— Ещё раз. Спрашиваю. Зачем?! — Фауст сорвался на хриплый, рваный крик, и эхо заметалось между стенами.

Боги... Тринадцать... Сказали: мастер должен умереть, чтобы трое обрели силу. Такова плата. — ответил голос Роше у него в голове.

Фауст выпрямился, перехватив меч поудобнее, и остриё упёрлось в сторону Роше.

— Я просто так не дамся.

Хорошо... — своим ртом прошипел Роше, растянув рот в подобии улыбки и обнажив влажные жвала.

Они замерли, глядя друг на друга. Тишина длилась десять долгих ударов сердца. А потом Роше, не меняя позы, смачно сплюнул — и из его пасти с мокрым чмоканьем вылетел острый зуб-игла и вонзился Фаусту в плечо. Тот вздрогнул, но не успел дёрнуться: от места укола по коже поползли тёмно-зелёные вены, как корни ядовитого растения. Мышцы сковало свинцом, меч выпал из пальцев и звякнул о пол. Фауст попытался пошевелиться — бесполезно.

Роше бесшумно спрыгнул с потолка, тяжело, но мягко приземлился и зашагал к нему, перебирая лапами с мерным щелканьем.

Вот и всё... мастер... — прошептал голос в голове Фауста, угасая, как свеча на ветру.

Передние лапы сомкнулись на груди Фауста, приподняв его над полом. В груди Роше разверзлась вторая пасть — круглая, с частыми кривыми зубами, из которой капала тягучая, пахнущая гнилью слюна. Фауст смотрел в эту бездну, и в его зрачках плескался страх — голый, человеческий, лишённый маски. Но он не мог сделать даже вдоха.

Роше затянул его в нутро. Глотка сомкнулась с глухим чавканьем — и только тёплые брызги алым веером окатили пол, стену, покрытый паутиной саркофаг Патриции... И через мгновение — снова тишина. Только вязкая, жирная, давящая.

— ААААА!

Фауст открыл глаза, вскочил, потерял равновесие и рухнул с дивана, прихватив с собой одеяло. Бутылка, лежавшая рядом, скатилась с дивана и с глухим дзынь ударилась о голову Фауста. Не разбившись, она упала на пол с глухим бум и закатилась под диван.

Фауст замер, глядя в потолок. Голова гудела. Он перевел дыхание, перекатился на бок и сел, потирая ушибленное место.

В волосы Фауста мягко вплелись пальцы — легкое, почти невесомое движение, которое провело по коже короткую успокаивающую линию. Он поднял взгляд и наткнулся на встречный взгляд Патриции.

— Что случилось, Фауст? — спросила она, и голос её прозвучал глубже из-за близости.

Он накрыл ладонью её руку, всё ещё лежащую у него на затылке, сжал на мгновение — и отпустил.

— Просто кошмар... — выдохнул он, высвобождаясь.

Патриция бесшумно сняла ладонь, соскользнула с дивана и устроилась рядом с ним на полу, прислонившись спиной к мягкому ворсу обивки.

— Расскажешь? — спросила она, глядя прямо перед собой.

— Сначала нужно выпить... да и затянуться не помешало бы, — ответил Фауст, и в голосе его скользнула сухая, горькая усмешка.

Патриция улыбнулась краешком губ и, не глядя, запустила руку за спину — пальцы прошлись по обивке дивана, нащупали жесткий край, и она вытащила портсигар из внутреннего кармана своего костюма. Протянула Фаусту.

— Могу выручить только затянуться, — с улыбкой произнесла она.

Он взял, покрутил в пальцах. Матовая поверхность, резьба. Усмехнулся.

— Из кости?

— Ага. Голаргритский шестирог. — Патриция чуть склонила голову, и в голосе её мелькнула тень гордости.

Фауст щелкнул крышкой, достал сигарету и поднес к носу — провел ей вдоль ноздрей, втягивая запах. Терпкий, чуть сладковатый, с горчинкой.

— Что за табак? — спросил он, разглядывая сигарету на тусклом свету настольного мана-светильника.

Патриция забрала портсигар, неспешно достала одну себе.

— С лучшей плантации восстановленных земель Визии.

Фауст вскинул бровь:

— Визия? Там уцелевших земель — раз-два и обчелся. И они табак выращивают?

Она ничего не ответила, только отсоединила от портсигара мана-зажигалку — тонкий серебристый стержень, встроенный в крышку. Тот слабо загудел, разогреваясь, потом щелчок — и синее пламя лизнуло воздух. Патриция прикурила, затянулась, выпустила дым в сторону и передала зажигалку Фаусту.

— Табак выращен на мертвой плоти скверны. Одна пачка обошлась мне в пятьдесят тысяч каят.

Фауст принял зажигалку, прикурил. Втянул глубоко — щеки впали, глаза прикрылись. Выдохнул в потолок, проследил, как дым тает в воздухе, и усмехнулся криво:

— И это за сигареты? А не за сигары?

Патриция забрала зажигалку, вернула в гнездо, закрыла портсигар. Затянулась снова, медленно, и выпустила дым тонкой ровной струей.

— Чтобы купить одну сигару с Визии, мне придется работать на нее год. Откладывать каждый каят. — Она повернула голову, посмотрела на Фауста в упор, не моргая. — А теперь рассказывай. Что тебе снилось?

Глава двадцать первая : Вход и выход

— Значит, я единственная выжила в твоём сне? — Патриция чуть склонила голову, разливая неверэдемский виски по двум бокалам. Стекло отозвалось сухим, чистым звоном.

Фауст не шевелился. Он так и сидел на полу, прислонившись затылком к диванной обивке, и смотрел куда-то вверх, в темноту.

— Да, — ответил он и перевёл взгляд на Патрицию.

Она поставила бутылку, легко запрыгнула на стол и села на его край в одной белой рубашке, надетой на голое тело. Ткань мягко облегала плечи. Патриция забросила ногу на ногу и сделала глоток медленно, с присвистом.

— Это даже мило... — протянула она и, не оборачиваясь, взяла второй бокал. Протянула его вперёд, не глядя — рука застыла в воздухе, ожидая.

Фауст поднялся с пола с сухим хрустом позвонков. Подошёл, принял бокал — пальцы на мгновение коснулись её пальцев. Сделал глоток. Неверэдемский виски обжёг горло терпкой древесной горечью, а следом мягко отдал теплом в грудь, оставляя на языке долгий дымный след.

— Сон сном, — сказал он, поворачивая бокал в руке. — Но я думаю, колбу с Роше нужно усилить. На всякий случай.

— Испугался сна? — с едва заметной усмешкой спросила Патриция.

Фауст бесшумно приблизился к ней. Вместо ответа он наклонил бокал, и янтарная жидкость тягучей струёй полилась на макушку Патриции. Виски зажурчал в волосах, тяжело оседая на прядях, и через секунду закапал на рубашку — глухие, влажные удары, оставляя на ней размытые пятна цвета старого янтаря.

Патриция замерла, глядя на то, как на кончике её чёлки повисла тяжёлая янтарная капля, чуть покачиваясь. Она следила за тем, как та набухает. Капля сорвалась, упала на рубашку и исчезла в ткани, оставив лишь влажный янтарный след. Патриция проводила её взглядом, остановилась на мокрой ткани и провела по ней ладонью — пальцы скользнули по влажной, прохладной поверхности.

Она подняла глаза на Фауста, и в голосе зазвенела ледяная усмешка:

— Ты ведь знаешь, что это твоя рубашка?

Фауст глухо поставил бокал на деревянную столешницу — стекло звонко цокнуло о дерево, и этот звук рассыпался по тишине кабинета. Он развернулся и направился к дивану, бросив через плечо:

— Плевать. Куплю новую.

Патриция улыбнулась, облизнув уголок губ, и чуть склонила голову:

— А цену этого виски хоть представляешь?

Фауст опустился на диван — кожа мягко просела под его весом, издав едва слышный скрип. Он закинул руку на спинку и пристально посмотрел на неё:

— Всё равно бутылка не моя. Какая разница?

Патриция взяла бутылку, повертела её в пальцах — стекло глухо звякнуло о дерево, когда она поставила её обратно на столешницу. Она провела ногтем по этикетке, задумчиво сощурилась:

— Твоя правда… Только Роше не говори. Это его любимый.

Она сделала паузу. Тишина повисла между ними — тягучая, как тот самый виски.

— Был любимым, и надеюсь, всё ещё любимый, — закончила она тише.

Фауст молчал почти минуту, вглядываясь в её лицо, затем его голос прозвучал низко и чуть хрипло:

— Что это ты в мокром сидишь? Снимай рубашку. Иди ко мне.

Патриция хитро прищурилась, и в уголках её губ вспыхнула озорная искра:

— Хитро… хитро…

Она легко соскользнула со стола — босые ступни мягко коснулись пола. Расстёгивая пуговицы, она двинулась к дивану, и каждая пуговица выскальзывала из петли с тихим, почти шелестящим звуком. У самого дивана она сбросила с себя рубашку — та упала на пол. Патриция забралась на колени к Фаусту.

Несколько часов спустя.

В кабинете царил полумрак — единственным источником света служил мана-светильник на столе. Его холодное сияние выхватывало из темноты край письменного стола, корешки книг на полках и оставляло в густой тени диван, на котором они лежали.

Фауст открыл глаза. Веки были тяжёлыми, в горле першило — сказалась прошлая ночь с Патрицией. Он лежал на диване, укрытый не плотным пледом, и некоторое время просто смотрел в потолок.

— Доброе утро, — раздался голос Патриции — тихий, с бархатной хрипотцой, от которой у Фауста по позвоночнику пробежали мурашки. Она говорила с такой интимной лаской, будто каждое слово было прикосновением.

Фауст повернул голову. Патриция сидела на краю дивана, босая, в одной расстёгнутой рубашке, соскользнувшей с плеча. Свет мана-светильника падал на неё сбоку, делая черты мягкими, а глаза — глубокими, с мерцающими в них бликами.

— Уже утро…? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой сна.

Патриция не ответила. Вместо этого она наклонилась к нему. Её поцелуй был долгим, мягким.

— Давно уже, — выдохнула она, касаясь пальцами его подбородка. — Соня.

Патриция резко поднялась, поправляя рубашку, и огляделась.

— Мне пора собираться, — сказала она, и в голосе появилась деловая, собранная нотка. Она повернула голову к Фаусту, и в улыбке мелькнула тень сожаления: — За мной скоро приедут.

С этими словами она начала кружить по кабинету, собирая разбросанные вещи. Её босые ступни бесшумно ступали по полу. Костюм нашёлся переброшенным через спинку кресла. Один строгий кожаный сапог длиной до колена она извлекла из-под стола, второй нашла за креслом у стены.

Фауст лежал на диване, запрокинув руки за голову, и молча наблюдал за ней. Он следил за каждым её движением — за тем, как она нагибается, как свет мана-светильника обрисовывает изгиб её спины, как она поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Прошло десять минут, и когда Патриция уже застегнула костюм и надела сапоги, он лениво приподнялся на локте и спросил:

— Ничего не забыла?

Патриция обернулась. Фауст уже сидел на диване, опираясь спиной о подушки, и на вытянутой руке держал её кружевные трусики. Ткань слегка покачивалась на его пальце.

Патриция замерла на мгновение, и в её глазах мелькнула искра — смесь злости, восхищения и раздражения. Она сделала два быстрых шага к дивану, и половицы жалобно скрипнули под её весом. Нагнувшись, она выхватила бельё из его руки резким, почти грубым движением — кружево издало тихий треск, когда она сжала его в кулаке. Патриция выпрямилась и сунула их в карман костюма.

— Спасибо, что не оставил себе... — голос Патриции прозвучал мягко, с едва уловимой вибрацией.

Фауст хмыкнул, услышав в её тоне сталь, прикрытую бархатом.

— Я хотел, — признал он, потянувшись и с хрустом разминая затёкшую шею. — Но куда ты без них? — Он поднялся с дивана, и пружины под ним певуче звякнули, распрямляясь.

Встав, он оглядел кабинет в поисках своей одежды. Халат лежал по середине кабинета, рубашка нашлась на спинке кресла, брюки — на полу возле дивана. Ткань мягко шуршала в его руках, когда он подбирал их с пола.

— А ты куда собрался? — спросила Патриция, глядя на него с лёгкой усмешкой.

Фауст на мгновение замер, затем наклонился, поднял халат и, перекинув его через плечо, повернулся к Патриции.

— Как куда... Я должен проводить гостью — и спонсора моих будущих исследований. — Сказав это, он направился к креслу за рубашкой.

— Хорошо... — протянула Патриция и, отойдя от двери, опустилась на диван, элегантно закинув ногу на ногу. Кожа под ней тихо вздохнула, принимая её вес. — Я подожду.

Фауст бросил на неё короткий взгляд, накидывая рубашку. Через десять минут он уже стоял у двери. Приоткрыв её с низким скрипом петель, Фауст выпрямился и сделал приглашающий жест:

— После вас.

Патриция поднялась с дивана с бесшумной грацией и пересекла комнату. У самого порога её прохладные пальцы скользнули по подбородку Фауста. Кожа отозвалась мурашками.

Фауст задержал дыхание на полсекунды, затем шагнул следом, и тяжёлая дверь за ними закрылась с глухим, уверенным стуком.

Фауст и Патриция ступили в коридор Забытого Сада. Охранники и пациенты, попадавшиеся навстречу, бесшумно опускались на одно колено и склоняли головы. Фауст шёл не сбавляя шага, и каждый раз, поравнявшись с очередным склонённым, его пальцы легко опускались на чужую макушку. Короткое прикосновение, кончики пальцев скользили по волосам, и тут же рука возвращалась в прежнее положение. Голос его звучал ровно, с лёгкой вибрацией:

— Благослови вас Кристалл.

Патриция, прильнув к его плечу, шепнула почти в самое ухо:

— Это интересно... Вы отлично их обработали.

Фауст ответил тем же тоном — тихо, но отчётливо, с едва уловимой усмешкой:

— Это вера, госпожа Патриция.

— Госпожа? — переспросила она, и в шёпоте проскользнуло удивление.

Фауст улыбнулся — едва заметно, одними глазами:

— Чтобы не портить ваш образ. При людях вы — госпожа Патриция.

Девушка ответила улыбкой:

— Не ожидала от вас такого, Фауст. Думала, вы покажете власть.

— Нет необходимости, — отрезал он сухо, без резкости.

Они дошли до ресепшена, где массивные выходные двери бесшумно распахнулись перед ними. Внизу, у подножия лестницы, стояла самоходная телега — чёрный лакированный корпус поблёскивал в свете фонарей, окна затемнены до зеркальной непроницаемости. Рядом застыл водитель: белые перчатки туго обтягивали кисти, дорогой костюм сидел безупречно, фуражка с жёстким лакированным козырьком довершала образ, а лицо скрывала маска.

Фауст шагнул к лестнице и галантно протянул руку — ладонью вверх. Патриция улыбнулась и приняла предложение.

— Инвиниз? — спросил Фауст, чуть склонив голову.

— Я девушка важная, — ответила Патриция с ноткой кокетства.

Они аккуратно спустились — каблуки Патриции выстукивали чёткий ритм по камню, ботинки Фауста — глуше, тяжелее. Водитель бесшумно открыл дверцу, Патриция скользнула на заднее сиденье. Дверца закрылась с глухим, увесистым щелчком.

Патриция опустила стекло — оно пошло вниз с тихим гудением — и обернулась:

— Мне понравился мой визит.

— Мне тоже, — ответил Фауст, стоя неподвижно.

— Я ещё приеду.

— Буду ждать.

Двигатель ожил с низким, бархатистым рычанием, телега плавно тронулась. За ней потянулся лёгкий запах горячего масла и разогретого металла. Патриция не отрывала взгляда от окна, пока экипаж не скрылся за воротами Забытого Сада.

Патриция дождалась, пока лечебница не скрылась за поворотом, и, нажав на кнопку, с тихим шипением закрыла окно. Тяжело выдохнув, она откинула крышку бардачка в двери и достала антисептик с бинтами. С глухим стуком пластиковая пробка упала на дорогой пол — Патриция даже не взглянула на неё, щедро поливая белую ткань дезинфицирующей жидкостью. Прозрачные капли растекались по лакированному дереву, но ей было всё равно. Сбросив с плеч дорогой синий костюм, она услышала, как тот тяжело шлёпнулся на мокрый пол, впитывая в себя едкий запах антисептика. Закатав рукава рубашки, она принялась яростно тереть пропитанным бинтом кожу, будто пыталась стереть с себя само воспоминание о прикосновениях.

— Гканго... кабре... чуга... — шипела она сквозь зубы. — Ненавижу... как этот есчпута пахьеаро посмел ко мне прикасаться.

Скомканные бинты полетели в угол. Патриция рывком открыла мини-бар, достала бутылку райской водки и, с усилием сорвав пробку, сделала жадный глоток. Но вместо того чтобы проглотить, она резко запрокинула голову и с громким плеском выплюнула содержимое прямо на соседнее сиденье из мягкой дорогой кожи — жидкость зашипела, впитываясь в обивку. Не глядя, она швырнула бутылку вперёд, и та с оглушительным звоном разбилась о перегородку, отделяющую её от водителя. Осколки с хрустом рассыпались по полу, смешиваясь с лужами антисептика. Патриция перевела взгляд на испорченный костюм и произнесла с ледяной горечью:

— Придётся сжечь. — Она вздохнула так глубоко, что плечи дрогнули, и добавила тише: — А я ведь любила этот костюм.

В этот момент стекло со стороны водителя с лёгким жужжанием опустилось, и в салон ворвался уличный шум. Водитель, не оборачиваясь, вежливо кашлянул.

— Госпожа, разрешите обратиться?

Патриция провела влажной ладонью по лицу, сбрасывая остатки напряжения, и ответила чуть спокойнее:

— Что тебе, Клод?

— Госпожа, Башня просит вас явиться как можно скорее в зал заседаний.

Она шумно выдохнула, прикрыв глаза на мгновение.

— Сначала домой... Я должна смыть с себя запах этого чуги. — Голос её окреп. — А Башня подождёт.

Водитель молча кивнул, коротко бросив в ответ:

— Как скажете, госпожа.

Стекло с мягким щелчком поднялось, отрезая внешний мир. Самоходный экипаж плавно набрал ход, сворачивая к особняку Патриции, оставляя за спиной разбитое стекло, пропитанный пол и тяжёлый запах антисептика, смешанный с горечью водки.

В то же самое время.

Фауст стоял недвижно, провожая взглядом самоходный экипаж Патриции, пока тот не растворился за поворотом, оставив за собой лишь шорох колёс по влажному камню. Выдохнув — тяжело, с хрипотцой, — он развернулся и зашагал к главному входу лечебницы, поднимаясь по лестнице. Там его уже ждали: Белладонна, прислонившаяся плечом к колонне, и Миша — как всегда, стоящий рядом с ней, сложив руки на груди.

— Уехала твоя любовь? — голос Белладонны прозвучал с лёгкой насмешкой, но без злобы.

Фауст остановился перед ней на каменных плитах, задержал взгляд, усмехнулся — и, не сдержавшись, сплюнул себе под ноги.

— Эта стерва? Моя любовь? — ответил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я сдерживался, чтоб не прирезать её... так хотелось пырнуть и выпустить ей кишки.

Белладонна рассмеялась — звонко, как рассыпавшееся стекло, — и качнула головой:

— А я уж боялась, что она тебя заарканила. А ты у нас актёр.

Фауст на мгновение обернулся в сторону, где исчез экипаж, и голос его стал глуше, будто из-под земли:

— Эта кабре из Башни нужна нам. — Он вздохнул, скрипнув подошвами по плитам. — От неё зависит, убьют нас или оставят в живых.

С этими словами он повернулся обратно к Белладонне — и застал её за привычным занятием. Она стояла напротив Миши, чуть согнувшись, и сюсюкала, словно с любимым псом, сжимая его щёки. Миша, как всегда, стоял рядом, выставив руки перед грудью — ладонями наружу, будто просил лакомство, — и довольно мычал, пока Белладонна приговаривала:

— Кто у нас такой хороший мальчик? Кто хороший? Кто?

Миша улыбался во весь рот и наконец выдавил:

— Я… я…

Фауст покашлял — сухо, нарочито громко. Белладонна замерла. Медленно, словно нехотя, повернула голову в его сторону, улыбнулась и убрала руки от лица Миши, выпрямилась и, засунув одну ладонь за затылок, почесала его с лёгким скрипом.

— И что? Договорился? — спросила она, уже без прежней игривости.

Фауст шагнул вперёд, поравнялся с ней и остановился.

— Договорился. — Он коротко кивнул. — Даже финансирование нам выбил.

Белладонна тут же встрепенулась — резко, по-кошачьи, — развернулась на каблуках и, не раздумывая, обняла Фауста, прижавшись щекой к его плечу.

— Вот это новость, — выдохнула она, отпуская его. — Хорошая новость.

Она отступила на шаг, повела плечом и добавила будто между делом:

— Если что — мы с Мишей в город, погулять.

Миша тут же оживился, переступил с ноги на ногу и закивал.

Не дожидаясь ответа, Белладонна уже побежала вниз по лестнице, легко перескакивая через ступени, и подошвы её обуви звонко шлёпали по плитам. Миша, как тень, двинулся за ней следом, не отставая ни на шаг.

Фауст повернулся им вслед и бросил с лёгкой усмешкой:

— Только не привлекайте внимание.

Белладонна резко остановилась, не оборачиваясь, и ответила через плечо — голосом, полным наигранной обиды:

— Когда это я привлекала внимание?

Фауст улыбнулся и скрестил руки на груди:

— А кто недавно отца убил и вернулся под утро?

Белладонна медленно развернулась, стоя на несколько ступеней ниже, и посмотрела снизу вверх, чуть наклонив голову, руки спрятала за спину — и в этом жесте была та же детская беззащитность, что и минуту назад, когда она тискала Мишу за щёки.

— Ну ты что, Фауст, — сказала она мягко, почти ласково. — Это другое. Там дела семейные.

Фауст тихо засмеялся — звук вышел хриплым, как треск старого дерева, — и махнул рукой:

— Делай что хочешь. Главное — не навреди нашему новому дому. А остальное… меня не касается.

Белладонна коротко кивнула:

— Конечно.

Развернулась — и через мгновение она уже была внизу. Фауст проводил их взглядом, потом опустил голову и прошептал почти беззвучно:

— Надеюсь, так и будет.

Он постоял ещё пару секунд, вдыхая сырой воздух с привкусом старой листвы, затем развернулся и шагнул в забытый сад.

Глава двадцать вторая : День Порядка

Некоторое время спустя. Подземный город, главная площадь. День Порядка.

Фауст шёл по мостовой, скользя взглядом по праздничной суете. Торговцы, позабыв о былой опаске, во весь голос выкрикивали товары, перебивая друг друга хриплыми басами и звонкими дискантами. Улицы, увешанные гирляндами бумажных фонариков, пестрели цветами — лепестки хрустели под ногами, смешиваясь с лузгой семечек и конфетти. Где-то надрывалась скрипка, ей вторила флейта, а между взрослыми вихрем носилась детвора, выкрикивая считалки.

В этой пёстрой шумной толпе мелькали стражники Забытого сада и переодетые пациенты, сливающиеся с толпой. У лотка с дымящимся варевом, от которого тянуло травами и мёдом, терпеливо ждали своей очереди Белладонна и Миша. Фауст машинально отметил их знакомые силуэты, но взгляд уже скользнул выше — по фасадам домов, где тяжело колыхались гербы Протектората.

Он задрал голову, огляделся и прошептал, считая тени среди балок и труб:

— Пятнадцать... Снайперы?

— Господин, всё хорошо? — раздалось совсем рядом.

Фауст опустил взгляд и повернул голову на говорящего. Перед ним стоял стражник подземного города — в кожаной куртке с металлическими вставками, рука лежала на рукояти меча. В глазах — настороженное участие.

— А? Да, всё хорошо, — ответил Фауст.

— Вас смутили люди на крышах? — переспросил стражник, кивнув вверх. — Они для порядка.

— Нет-нет, что вы... Просто не ожидал увидеть, — Фауст выдавил улыбку.

— Вы, видимо, давно в городе не были, — заметил стражник, чуть расслабив плечи. — Местные и приезжие уже привыкли.

— Где-то год... — Фауст почесал затылок, и улыбка стала чуть живее. — Провёл его в Забытом Саду.

— Пациент? — стражник насторожился.

— Нет, что вы, — Фауст мягко качнул головой. — Я новый главкут. Назначен от Башни после исчезновения Серафима Роше.

Лицо стражника мгновенно изменилось — он выпрямился, убрал руку с оружия, и в голосе прорезалось уважение:

— Так вы господин Фауст де Лакруа Ренье?

— Он самый, — кивнул Фауст.

Стражник коротко поклонился и сказал уже мягче:

— Не тревожьтесь о крышах, господин. Сегодня праздник, и наш мэр увеличил количество стражи.

— Спасибо... — Фауст ответил кивком, развернулся и зашагал дальше.

Но краем глаза он всё равно отмечал каждое движение на карнизах. И взгляд стражника, что провожал его.

Фауст бродил по городу, пока его взгляд не привлёк странный пустырь. Единственное место, где не было ни одной палатки и веселья. Из потрескавшейся земли торчали три обломанных столба — тёмного, потемневшего дерева — с рваными, щербатыми краями. К ним люди приносили цветы. Кто-то стоял на коленях, другие застыли с опущенными головами, и никто не тревожил их молчание.

Фауст задержался на краю этого места, разглядывая увядшие и свежие венки, и обратился к первому встречному — коренастому мужчине с корзиной в руках, который как раз проходил мимо:

— Простите, не подскажете, что здесь было?

Прохожий остановился, поставил корзину на мостовую, глянул на столбы и заговорил глухим голосом:

— Там то... — он задумался, почесал затылок, потом махнул рукой. — Это то, что осталось от виселиц. Вороны их установили, когда в город пришли. А эти обрубки новый мэр оставила как память о том дне.

Он помолчал, вздохнул и добавил:

— В общем, местный мемориал памяти. С тех пор мы под протекторатом. Живём тихо, работаем, но сюда каждый день кто-то да приходит. Цветы несут, молчат...

Он умолк и поднял корзину.

— Спасибо, — тихо сказал Фауст.

— Да не за что, — ответил прохожий и уже шагнул дальше, но вдруг остановился, обернулся и добавил: — Господин...

Фауст повернулся.

— Если интересно, сегодня новый мэр речь будет говорить. Годовщина как-никак.

— Где именно? — спросил Фауст заинтересованным голосом.

— Могу показать, я сам туда иду, — предложил прохожий.

Фауст кивнул, шагнул ближе:

— Да, давайте.

С этими словами они зашагали по брусчатке, смешавшись с потоком горожан, оставляя за спиной три обломанных столба, у которых продолжали молча стоять люди с цветами.

Спустя пять минут пути прохожий, указывавший дорогу, круто повернул за угол — и тут же, столкнувшись с мужчиной, который стоял в толпе, дожидаясь речи, оступился и рухнул на мостовую. Падая, он инстинктивно рванул корзину за дужку к себе, прижимая её к груди. Корпус глухо стукнулся о его рёбра, прутья жалобно скрипнули под пальцами, смягчив удар о камни. Даже лёжа на земле, он не разжал пальцев, вцепившись в плетёную ручку. Сидя на земле, он растерянно выдохнул:

— Ой... Простите меня.

Мужчина обернулся от толчка и звука падения, увидел прохожего на земле и, не раздумывая, наклонился, протянул ладонь и сказал твёрдо, но без резкости:

— Нет, что вы, это мне стоило найти место получше. Моя вина.

Прохожий ухватился за предложенную руку, поднялся, отряхнул колени — сухой треск ткани смешался с шорохом песчинок, — и, поправив корзину, улыбнулся уголками губ:

— Тогда без обид, — и протянул раскрытую ладонь.

Мужчина пожал её коротко, но крепко, кивнув в ответ:

— Без обид.

Прохожий обернулся к Фаусту и указал подбородком вперёд, туда, где за головами уже угадывалось скопление народа:

— Господин, вот мы и на месте. Там впереди будет выступать наш мэр.

Фауст привстал на носки — подошвы сухо скрипнули по брусчатке, — пытаясь разглядеть сцену сквозь живую стену спин и плеч. Где-то далеко, у самого горизонта толпы, мелькнул краешек деревянного помоста. Опустившись на пятки, он сунул руку во внутренний карман, достал хрустящую сотню каят и, шагнув к прохожему, вложил купюру в его ладонь:

— Это вам за хлопоты.

Тот отшатнулся.

— Не нужно, что вы! Я же не из корысти вас провожал, господин.

Фауст мягко, но настойчиво приблизился, засунул деньги в нагрудный карман его жилета и слегка прихлопнул по ткани ладонью — глухой хлопок прозвучал как финальная нота спора:

— Это от чистого сердца. Отказ не принимается.

Прохожий опустил глаза на оттопырившийся карман, потом поднял взгляд на Фауста — в зрачках мелькнула благодарная растерянность:

— Тогда... — сделал он паузу. — Спасибо вам, господин.

Фауст коротко кивнул:

— Вам спасибо.

Прохожий ответил тем же жестом, перехватил корзину поудобнее — дужка сухо скрипнула под пальцами, — и проговорил с лёгкой неловкостью:

— Нуу... я, пожалуй, пойду. Мне ещё товар по адресам разнести надо, успеть до начала выступления.

Прохожий, развернувшись, быстро растаял в пёстрой толпе. Фауст остался стоять, провожая его взглядом, затем перевёл глаза на сцену и чуть слышно, почти одними губами, прошептал:

— Надо бы подобраться поближе...

Фауст скользнул в толпу, бесшумно лавируя между плечами и локтями. Он старался не нарушать общий ритм людского муравейника — двигался в такт чужим шагам, опустив голову, чтобы не цеплять взгляды. Вокруг гудело и трещало: голоса сливались в сплошной гул, перемешанный с шарканьем подошв по брусчатке, хлопками ладоней и обрывками песен, которые горланили где-то в глубине толпы. Вдалеке, у деревянной сцены, гремела праздничная музыка — медные трубы выдували бравурные марши, а барабаны отбивали тяжёлый, пульсирующий ритм. Люди ждали выступления мэра, и воздух был пропитан предвкушением.

Но в какой-то момент над этим гомоном взвизгнул тонкий детский голос — громко, пронзительно, как нож по стеклу:

— Папа, папа! Смотри — дядя-мумия!

Ребёнок сидел на отцовских плечах и показывал пальцем на Фауста. Отец — кряжистый мужчина в засаленном кожухе — сначала нахмурился, глядя на незнакомца, но затем тяжело опустил ладонь на ногу сына, привлекая его внимание.

— Петва, — голос прозвучал низко и ровно, перекрывая шум, — в людей пальцем не тычут.

Мальчик виновато отдёрнул руку и шлёпнул ладошкой по отцовской макушке.

— Прости, пап, — буркнул он уже тише, втягивая голову в плечи.

Отец перевёл взгляд на Фауста — глаза у него были тёмные, спокойные, без злобы.

— Господин, — сказал он, чуть склонив голову, — простите сына за грубость. Не со зла он.

Фауст улыбнулся, слегка качнул головой и произнёс:

— Пустяки.

С этими словами он шагнул снова в толпу.

Чем ближе к сцене, тем гуще становилось людское месиво. Плечи тёрлись о плечи, чьи-то сапоги наступали на пятки, а воздух сделался тяжёлым от пота, нагретой брусчатки и жареных пирожков с лотков. Фауст окинул взглядом площадь и заметил таверну с деревянным балконом. Навес над ним был из дорогого дерева, а перила будто не трогали людские пальцы. Там, вверху, стояли редкие фигуры: пара горожан, женщина с веером и какой-то торговец. Сцена отсюда просматривалась отлично, к тому же балкон возвышался над головами.

— Идеально, — прошептал Фауст и, протолкавшись к входу, перешагнул порог.

Внутри таверна гудела, как растревоженный улей. Здесь тоже праздновали: бренчали кружками, стучали ножами по деревянным столам, а откуда-то из угла доносилась музыка. Пахло элем, деревом и прогорклым маслом. Уличный шум сюда доносился приглушённо, сквозь толстые стены, но ритм со сцены всё равно пробивался — басовая вибрация чувствовалась даже в половицах.

Фауст направился к узкой лестнице на второй этаж. Пол скрипел под ногами — протяжно, с переливчатым стоном половиц. Попытавшись подняться, он упёрся в грудь охранника. Здоровяк в кожаной броне чёрного цвета, с мечом на поясе, преградил путь. Его голос прозвучал глухо, без эмоций — как удар в пустую бочку:

— Туда нельзя.

Фауст остановился, и в повисшей тишине между ними остался только треск мана-светильников, освещающих лестницу, и приглушённый хрип смеха из главного зала.

— Почему? — спросил Фауст, чуть склонив голову.

— Только с разрешения хозяина, — ответил стражник, и его пальцы легли на рукоять меча — кожа перчатки сухо скрипнула по металлу.

Фауст обвёл взглядом зал, затем шагнул ближе — настолько, чтобы говорить почти шёпотом. Бинты зашуршали, коснувшись уха охранника.

— Я не вижу хозяина рядом, — прошептал он, — так что, может, не будем его отвлекать и решим всё быстро?

Фауст прижал несколько купюр каят к груди охранника и снова зашептал, почти касаясь губами его уха:

— Небольшая плата решит вопрос? В знак знакомства.

Охранник выставил вперёд тяжёлую ладонь и мягко, но настойчиво отодвинул Фауста назад. Пальцы с усилием упёрлись в плечо, и ткань под ними противно пискнула от трения.

— Хозяин вон там, — стражник качнул головой куда-то влево и добавил с едва заметной усмешкой в голосе: — Договоришься — проходи.

Фауст повернулся и сразу выхватил из пёстрой толпы нужного человека. Хозяин стоял в углу и с кем-то разговаривал. Высокий, с непривычной для этих мест тёмной кожей. Его волосы были собраны в множество мелких косичек, каждая из которых заканчивалась стеклянной бусиной — они тихо позвякивали при каждом движении, издавая тонкий, хрустальный звон. Фиолетовый костюм из плотного бархата ловил свет мана-ламп и переливался, как крыло жука.

Фауст развернулся, и его шаги гулко ударили по доскам, когда он направился к фиолетовому силуэту.

Фауст остановился в паре шагов от фигуры в фиолетовом и, сцедив сухой кашель, негромко произнёс:

— Прошу прощения, это вы здесь главный?

Фигура в фиолетовом плавно развернулась — бусины на косичках сухо звякнули, ударившись друг о друга стеклянным перезвоном. Взгляд скользнул по Фаусту, задержался на бинтах, испещрённых рядами миниатюрных молитв, и голос ответил с лёгкой усмешкой:

— Смотря кто спрашивает.

Фауст протянул руку:

— Фауст де Ла… — пальцы дрогнули в воздухе, — …зовите меня просто Фауст.

Человек в фиолетовом перевёл взгляд на собеседника, стоявшего рядом, и спокойно произнёс:

— Господин Маркус, не оставите нас на время? — он повёл ладонью в сторону бара. — Угощайтесь в баре чем захотите, за мой счёт, разумеется.

Тот, кого назвали Маркусом, молча кивнул, бросил «Закончите — подходите» и направился к стойке, оставив их вдвоём.

Человек в фиолетовом снова посмотрел на Фауста, теперь с отчётливой иронией:

— Хорошо, просто Фауст… Вы правы. Это моё заведение.

Фауст повторил жест — снова протянул руку:

— Могу я узнать ваше имя?

Человек в фиолетовом окинул взглядом протянутую ладонь, затем бинты на лице Фауста. Уголки губ дрогнули в улыбке, и он пожал протянутую руку: сухо, тёпло, с уверенным нажимом.

— Называйте меня Нуаром.

Фауст чуть склонил голову и, сжав руку посильнее, сказал:

— Господин Нуар… а имя у вас есть? — голос стал мягче, почти доверительным. — А то некрасиво выходит: я вам представился настоящим, а вы — лишь тенью.

Нуар запрокинул голову и рассмеялся — низко, открыто, и от смеха снова звякнули бусины на косичках.

— А вы, господин Фауст, мне определённо нравитесь. — Он сжал ладонь в ответ и произнёс уже без тени шутки: — Меня зовут Джерико Маро. А теперь ваша очередь — полностью.

Фауст улыбнулся — едва заметно, из-под бинтов с молитвенными строками послышался приглушённый смешок:

— Фауст де Лакруа Ренье.

Джерико приподнял бровь — в полумраке блеснул отблеск мана-светильников.

— Те самые Ренье?

Фауст кивнул, и в этом движении проскользнула усталость:

— Но я отрёкся от этого имени, так что просто Фауст.

Джерико отпустил руку Фауста, взял трость, опёрся на неё и спросил:

— Так что вы хотели от меня, Фауст?

— Ничего особенного, — ответил тот ровно. — Я просто хотел попасть на второй этаж, послушать речь мэра с балкона.

Джерико засмеялся — так искренне, что пришлось смахнуть слезу с ресницы.

— И это всё? — он вытер глаза, всё ещё улыбаясь. — Подождите пару минут, я закончу с Маркусом и провожу вас наверх. Будете моим гостем.

— Это честь для меня, — тихо отозвался Фауст.

Джерико хлопнул его по плечу — звонко, по-свойски, с явной симпатией:

— Ага-ага… Сейчас вернусь.

Он выпрямился и направился к бару, где Маркус терпеливо постукивал пальцем по краю бокала. Бусины на косичках Джерико сухо застучали в такт шагам, оставляя за спиной сладковатый аромат и лёгкий стеклянный звон.

Спустя десять минут ожидания Джерико вернулся. Он бесшумно возник за спиной Фауста и, чуть склонив голову, коротко стукнул набалдашником трости о пол — сухой, отчетливый щелчок разорвал тишину.

— Ну что, просто Фауст, вы готовы? — голос Джерико звучал ровно, но в обращении сквозила едва прикрытая насмешка.

Фауст развернулся на каблуках, и на его губах заиграла та самая снисходительная улыбка.

— Разумеется, мистер Нуар.

Дойдя до лестницы, он сделал шаг и, проходя мимо охранника — того самого, что не пустил его наверх, — фамильярно хлопнул ладонью по его плечу и произнес:

— Вот видишь, дружище, мне всё-таки можно.

Охранник улыбнулся в ответ и одобрительно, с явным облегчением, хмыкнул:

— Ну вот видите, не сложно же было.

Джерико уже начал подниматься по лестнице, но на первой же площадке остановился и обернулся, сощурив глаза.

— Что это было? — спросил он вполголоса, обращаясь к Фаусту.

Фауст легко перепрыгнул через ступеньку, догоняя его, и, не сбавляя шага, ответил с прежней усмешкой:

— А это он меня не пустил наверх. Сказал получить разрешение и отправил к вам.

Джерико задержал взгляд на охраннике на мгновение дольше обычного и негромко, но так, что тот услышал, произнес:

— Правда? Хороший сотрудник. Надо будет распорядиться о прибавке.

Он отвернулся и зашагал дальше.

Наверху их встретил короткий, тускло освещенный коридор, упиравшийся в массивную дверь из темного дерева, и миниатюрная стойка ресепшн, за которой — словно драгоценная статуэтка в витрине — сидела девушка. Ее прическа была безупречна: тяжелые, иссиня-черные локоны, напитанные маслом, казались единым полированным полотном. Волосы были высоко подняты у висков, а на затылке скручены в широкую, почти архитектурную петлю, напоминающую расправленные крылья птицы. Казалось, ни единая прядь не смела шевельнуться в этом строгом порядке; только пара длинных шпилек из темного полированного дерева с резными цветками на концах удерживала всю сложную конструкцию. Длинная изящная шея была открыта, и при тусклом свете свечей кожа отливала матовым фарфором.

— Здравствуйте, господин Нуар, — произнесла девушка тонким голосом. Ее взгляд скользнул по Фаусту и на мгновение задержался на его неподобающем для этих стен виде.

— А кто это с вами? Он есть в списках гостей?

Джерико хмыкнул и с едва заметной насмешкой кивнул в сторону спутника:

— Это просто Фауст. Он сегодня — мой личный гость.

Девушка безупречным, отработанным движением склонила голову в легком поклоне в сторону Фауста, не проронив ни слова, и снова обратилась к Джерико:

— Гостя в списки не вносить?

— Нет, не надо, — отрывисто бросил тот и, приложив ладонь к дверной ручке, с легким усилием отворил тяжелую створку, приглашая Фауста внутрь жестом трости.

Фауст коротко кивнул девушке — та ответила ему лишь непроницаемым взглядом — и шагнул в проем.

То, что открылось его взгляду за дверью, сбило с привычного ритма даже его дыхание.

Гигантский зал тонул в искусственном полумраке, где стиралась грань между днем и полночью, но над каждым зеленым полем стола горели низко подвешенные мана-лампы с матовыми абажурами — они выхватывали из темноты лишь руки игроков, сукно и россыпи фишек. Воздух был густым, осязаемым: его пропитывали терпкий дым дорогих сигар, сладковатые испарения благовоний и сухой запах старого дерева.

Главным звуком здесь был гул. Глухой, ритмичный, гипнотический: полированные костяные диски стукались о дерево, глянцевые карты с гербами фамильных домов шуршали при сдаче, а из глубины доносился сухой треск вращающихся рулеток, в чреве которых прыгал крошечный янтарный шарик. Здесь почти не разговаривали — только шептались, не сводя глаз с того, как распорядители в бархатных жилетах длинными лопатками сгребали в кучу состояния, которые через минуту переходили в чужие руки.

В самом конце зала, на невысоком подиуме, окутанном сизым дымом, играло трио. Пожилой мужчина склонился над контрабасом, и его толстые пальцы, медленно и глубоко щипая струны, заставляли вибрировать весь пол под ногами. Пианист за лакированным роялем рассыпал по клавишам синкопированные, ломаные аккорды — они не подчинялись строгой гармонии, но идеально ложились на качающийся ритм. А над всем этим царил саксофон: его медный раструб ловил блики настольных мана-ламп, выдыхая в воздух хриплые, чувственные, почти болезненно-тоскливые ноты. Казалось, сама мелодия заставляла игроков забывать о времени.

Мимо столов бесшумно скользили разносчицы в коротких, дерзко облегающих платьях, держа перед собой начищенные до зеркального блеска подносы с высокими бокалами. Они не ступали — они плыли.

Фауст замер на мгновение, втягивая в себя этот воздух, пропитанный чужими надеждами и потерями, и медленно повернул голову к Джерико.

Тот усмехнулся, обводя тростью пространство перед собой.

— Да, это всё мое, — сказал он с легкой, почти отеческой гордостью. — А теперь позвольте, я провожу вас на балкон. — Он указал на высокие двери, скрытые за глухими бордовыми портьерами. — Речь скоро начнется.

Глава двадцать третья : Праздник, речь и чёрный ход

Оказавшись на балконе, Джерико коротко кивнул официанту — тот бесшумно растворился, а сам Джерико направился к столику, бросив через плечо:

— Фауст, садитесь, не стесняйтесь.

Фауст двинулся следом, медленно оглядываясь. Балкон оказался уменьшенной копией дорогого ресторана под открытым небом: мраморные столики ловили тёплый свет настенных бра, у каждого застыл личный официант в белых перчатках. Под ногами мягко пружинил фиолетовый ковёр — плотный, с длинным ворсом, заглушающий шаги до едва слышного шелеста. Воздух был густым от аромата пряного мяса, трюфелей и дорогого табака и чего-то знакомого, опасного.

— Благодарю, — отозвался Фауст, опускаясь в кресло напротив Джерико. Ткань обивки — бархат, прохладный и шершавый — мягко приняла спину.

Сцена внизу, с которой вот-вот должен был говорить мэр, просматривалась идеально.

К столику бесшумно подскочил тот самый официант: звякнули о мрамор два тяжёлых хрустальных бокала, следом глухо стукнула дубовая доска-поднос с нарезкой — мраморно-розовые ломтики прошутто, янтарные круги сыра с твёрдой коркой, вяленые томаты, маслины и тёплый хлеб, от которого шёл пар.

— Слушать унылую речь нашего мэра лучше с выпивкой, — произнёс Джерико, и его пальцы легонько коснулись ножки бокала — стекло отозвалось тонким, почти певучим звоном.

Фауст улыбнулся уголками губ:

— Настолько скучная речь?

— Знаешь, Фауст... в прошлом году это было невыносимо. — Джерико сделал паузу, поднял руку, и официант с лёгким шипением откупорил бутылку — тёмное стекло, плотная пробка вышла с сухим хлопком. Жидкость полилась в бокалы с бархатистым журчанием, ударяясь о ледяной куб внутри. Джерико продолжил, чуть наклонившись вперёд: — Поэтому я до сих пор не понимаю, зачем тебе это.

— Сам не знаю. Я впервые на вашем празднике, и было любопытно послушать. — Фауст перевёл взгляд вниз, на площадь, где колыхалась плотная толпа — гул голосов поднимался к балкону тёплой, неразборчивой волной, смешиваясь с далёким звоном посуды и приглушённой музыкой. Он помедлил, затем добавил тише: — Я помню этот город ещё тогда, когда здесь было опасно.

Джерико откинулся в кресле — бархат скрипнул под его весом, а в пальцах бокал чуть повернулся, и лёд звякнул о хрусталь с отчётливым, холодным перезвоном.

— Эх, были времена... — прошептал он почти беззвучно, но в этом шёпоте слышалась тягучая, вязкая ностальгия. — Скучаю по ним.

— Вы в те времена тоже жили тут? — спросил Фауст, проведя пальцем по краю бокала. Стекло отозвалось тонким, почти неслышным звоном.

— Жил... — Джерико откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Жил даже лучше, чем сейчас.

Фауст осмотрелся. Медленно провёл взглядом по гранитным стенам, по бархатным портьерам, по мраморным столикам, которые ловили тёплый свет бра.

— Лучше? — переспросил Фауст, переводя взгляд на Джерико. — Куда уж лучше?

Джерико хрипло рассмеялся — горлом, без тепла. Поднёс бокал к губам, глотнул, и лёд звякнул о хрусталь. Поставил, вытер губы тыльной стороной ладони, потом тихо, почти доверительно, произнёс:

— Скажем так... Мне пришлось отказаться от пары агробизнесов и трёх торговых точек. Добровольно-принудительно.

Фауст хмыкнул, тоже сделал глоток. Отставил бокал и с усмешкой спросил:

— Всё дело в новом мэре?

Джерико поставил бокал на мраморную столешницу — донышко глухо стукнуло о камень. Махнул рукой. Официант бесшумно шагнул к столу, взял бутылку и начал доливать.

— Не только в этой амарухе протектората. — Джерико перевёл взгляд на сцену и добавил: — А вот и она, кстати... легка на помине.

Фауст повернулся, посмотрел на сцену.

На сцену медленно поднималась девушка с огненно-рыжими волосами. На ней был строгий костюм — ткань с мягкими продольными рубчиками, матово мерцающая при каждом движении, переливающаяся от тёмно-бордового к почти чёрному в зависимости от того, как на неё падал свет. Фуражка с кокардой Подземелья сидела чуть наклонно. Она поднялась, подошла к кристаллу-резонатору. Тёпло улыбнулась — и в тот миг веснушки на её лице словно ожили: рассыпались по скулам, делая её моложе и теплее, чем позволял строгий костюм.

Она вздохнула — грудью, глубоко. Задержала воздух на несколько секунд. Потом медленно выдохнула.

И начала речь.

— Жители Города Подземелья!

Она отняла руки от трибуны, сделала шаг в сторону, к самому краю сцены, и прижала ладонь к груди.

Я стою перед вами не как чиновник, не как представитель власти. Я стою перед вами как человек, который помнит, каким был наш город год назад. Ария повернула корпус влево, указала рукой вдаль, туда, где за площадью темнели старые кварталы. Когда я впервые вступила на эту площадь, я видела разбитые мана-фонари, облупившиеся стены и страх в глазах людей, которые боялись выходить на улицу после заката.

Она вернулась к трибуне, на мгновение оперлась на неё ладонями, затем оттолкнулась и сделала шаг вперёд, почти к самому краю сцены. Ария вскинула руку.

Сегодня я смотрю на вас — и вижу совсем другой город.

Она медленно повернулась, ведя раскрытой ладонью по горизонту: сначала направо, потом налево.

Посмотрите вокруг. Посмотрите на эти улицы. На эти дома, в которых мы живём. Ария опустила руку и указала вниз, в толпу, туда, где стояли дети. На наших детей, которые могут играть на площадях без страха. Она перевела ладонь в сторону торговых рядов. На торговцев, которые открывают лавки на рассвете и закрывают их, когда пожелают, а не когда позволят бандиты. Короткий жест за спину — в сторону скамей с пожилыми. На стариков, которые могут спокойно дожить свой век, не боясь, что их ограбят или убьют.

Она опустила руки, сделала шаг назад к трибуне и на мгновение прикрыла глаза — вдохнула.

Это не магия. Это не чудо. Ария сжала пальцы в кулак перед собой. Это — результат работы. Нашей общей работы.

Она разжала кулак, раскрыла ладонь и протянула её вперёд.

И я хочу сказать вам правду: мы не смогли бы сделать это сами.

Ария сделала полшага в сторону, обошла трибуну слева.

Когда Протекторат пришёл к нам — я, как и многие из вас, смотрела с недоверием. Короткий жест к виску. Я думала: «Они хотят нами управлять». Но я ошиблась. Она покачала головой и вытянула обе руки вперёд, показывая пустые ладони. Они не пришли, чтобы забрать. Они пришли, чтобы помочь. Её ладони перевернулись вверх. Они не навязали нам свой порядок — они дали нам инструменты, чтобы мы сами создали свой.

Ария вернулась за трибуну, встала прямо, расправила плечи. Она подняла левую руку, начиная перечислять.

Сегодня мы живём в городе, где:

— она загнула указательный Дети не боятся темноты. Ария показала вверх, на горящий мана-фонарь. Потому что на каждом углу горит свет.

— она загнула средний Торговцы не боятся грабежей. Её ладонь легла на грудь. Потому что мы построили систему безопасности, которой нет ни в одном другом городе Подземелья.

— она загнула безымянный Старики не боятся одиночества. Рука Арии потянулась в сторону приютов. Потому что мы создали приюты и дома для тех, кто остался без семьи.

Она опустила руку, пальцы коснулись края трибуны, затем оторвались. Ария посмотрела прямо в зал.

И всё это — благодаря Протекторату. Она приложила ладонь к сердцу и сделала лёгкий поклон головой. Благодаря людям, которые протянули нам руку и сказали: «Мы поможем вам построить будущее, если вы готовы работать».

Она подняла голову, убрала руку с груди, обхватила ладонями края трибуны — чуть подала́сь вперёд.

Я горжусь тем, что я мэр этого города. Ария обвела взглядом площадь, руки остались на трибуне. Я горжусь тем, что они выбрали меня. Но я горжусь не собой — она отняла руки от трибуны и снова протянула раскрытые ладони к толпе — я горжусь нами.

Она начала загибать пальцы на правой руке:

— большой палец Нами, кто не побоялся перемен.

— указательный Нами, кто поверил, что можно жить лучше.

— средний Нами, кто взял в руки не оружие, а лопаты и кирпичи.

Ария сжала кулак на мгновение, потом расслабила пальцы, положила ладонь на трибуну, перенесла вес на неё.

Я не знаю, что ждёт нас впереди. Она подняла взгляд вверх, в тёмный свод над площадью. Мир вокруг нас меняется. Ария опустила взгляд обратно на людей. Но я знаю одно: пока мы вместе — мы справимся с любым вызовом.

Она оттолкнулась от трибуны, сделала шаг в сторону, к краю сцены, и соединила ладони перед грудью.

Потому что мы — едины. Ария развела руки в стороны, словно обнимая всю площадь. И этот порядок — не пустое слово. Одна её рука опустилась, сжалась в кулак на уровне пояса. Это то, что мы строили вместе.

Она вернулась за трибуну, вскинула свободную руку вверх.

Спасибо Протекторату. Она сделала короткий поклон. Спасибо вам. Ария распрямилась, её голос стал громче. И пусть этот праздник станет началом новой страницы в истории нашего города.

Она раскинула обе руки в стороны.

С Праздником Днем Порядка, друзья!

Площадь взорвалась аплодисментами. Ария стояла неподвижно мгновение, затем медленно опустила руки. Она перевела дыхание — плечи поднялись и опустились. Её пальцы легли на края трибуны, чуть сжались на дереве. Глаза Арии закрылись, пошли слёзы. Губы чуть шевельнулись.

Кристалл-резонатор всё ещё был активен. Она наклонила голову вниз, почти коснулась подбородком груди и выдохнула — шёпотом, для себя. Но кристалл подхватил:

— Айзек… я скучаю…

Аплодисменты оборвались. Сначала в первых рядах, потом волной — дальше. На площади стало тихо. Слышно было, как где-то вдалеке чиркнула спичка и как ветер гнал пыль по плитам.

Ария резко вскинула голову. Её глаза распахнулись — она посмотрела на резонатор, потом в зал, где тысячи лиц застыли с полуоткрытыми ртами.

— Ой… нет… — она прижала ладонь ко рту, потом отдёрнула, будто обожглась. — Нет… всё хорошо.

Её лицо залилось краской — видно было даже при свете мана-фонарей. Ария отступила от трибуны, споткнулась о край деревянного настила — каблук соскользнул с доски, она взмахнула руками, восстановила равновесие и, не оборачиваясь, сбежала со сцены — каблуки дробно застучали по дереву, потом перешли на звонкий перестук по каменным ступеням.

Фауст проводил её взглядом. Он чуть склонил голову набок, на его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. Он шевельнул губами одними уголками:

— Айзек… — короткий, сухой смешок в нос. — Хех. Забавно получилось.

Джерико услышал каждое слово, но не повернул головы. Он посмотрел на пустую сцену. Его лицо осталось непроницаемым — он знал, когда лучше ничего не слышать.

Фауст отвернулся и, взяв бокал, сделал глоток. Джерико выждал, пока тот вернет его на стол, и лишь тогда спросил:

— Вы получили от речи то, чего ожидали?

Фауст улыбнулся.

— Я, если честно, и сам не знал, чего ждать... — Он обернулся к сцене. — Но я получил интересную информацию, — закончил он.

— Я рад за вас, Фауст, — произнес Джерико.

Вдруг снизу, из людского моря, донеслось:

— Господин Фауст... Господин Фауст, у меня для вас сообщение из Забытого Сада!

Фауст глянул вниз и увидел человека в форме стражника из лечебницы.

— Подожди внизу, я сейчас спущусь, — бросил он, начиная подниматься из кресла.

Джерико накрыл его руку своей.

— Погоди, Фауст.

Он повернулся к официанту, застывшему неподалеку:

— Приведите этого господина к нам.

Официант исчез. Джерико снова посмотрел на собеседника.

— Тише, друг мой... Я вижу по вашим глазам, что вы хотите меня спросить, но выслушайте. — Он убрал руку, и Фауст выпрямился. — Мне кажется, разговор будет важным. И лучше вести его здесь, чем на людной площади, — продолжил Джерико.

Фауст кивнул, выглянул с балкона и крикнул своему человеку:

— За тобой спустятся и приведут ко мне!

Стражник кивнул. Фауст опустился обратно в кресло, взял бокал и, сделав глоток, сказал:

— Интересный вы человек, Джерико.

— Вы тоже, мистер Фауст, — ответил тот.

Спустя минуту к столику подвели потного, запыхавшегося стражника. Его сапоги гулко скрипели, а дыхание вырывалось короткими, рваными выдохами.

— Говори, — произнёс Фауст.

Стражник перевёл взгляд на Джерико и тихо сказал:

— Господин Фауст, извините… но тут посторонний.

Фауст сделал глоток, стекло бокала звякнуло, и, повернувшись к Джерико, спросил:

— Господин Джерико, вам можно доверять?

Джерико сделал глоток, и бокал глухо стукнул о столешницу. Он посмотрел на Фауста и сказал:

— Фауст, ты можешь мне доверять. Я не сую нос в чужие дела.

Фауст повернулся к стражнику. Тот тяжело дышал, ткань его формы промокла от пота. Фауст протянул ему свой бокал:

— Выпей и рассказывай.

Стражник принял бокал, сделал глоток, выдохнул и поставил бокал на стол. Стекло тихо звякнуло.

— У нас проникновение… — он посмотрел на Джерико и продолжил: — В подвал.

Фауст вскочил. Металл пряжки его ремня лязгнул, когда он положил руку через шею стражнику на плечо и отвёл его в сторону. Шёпотом спросил:

— Какой уровень? Сколько? Кто?

Стражник так же шёпотом ответил:

— Через чёрный ход стеклянного склепа… — он кашлянул, звук утонул в ладони. — Вы запретили нам спускаться в лабораторию.

— И вы не знаете, сколько их? — спросил Фауст.

— Нет, сэр… Мы получили сигнал тревоги от кристаллов и сразу побежали искать вас, — ответил стражник.

— То есть это могут быть и не люди? — спросил Фауст.

— Да, сэр… Но мы не можем проверить без вас, так что… — Стражник не успел договорить, как Фауст перебил его.

Фауст отпустил стражника. Ткань его рукава скользнула по коже, развернувшись к Джерико, он сказал:

— Господин Нуар… Прошу меня простить, но появились срочные дела. Мне надо бежать.

Джерико улыбнулся и спросил:

— Фауст, надеюсь, ничего серьёзного?

Фауст улыбнулся в ответ и произнёс:

— Не переживайте. Просто появилось неотложное дело в лечебнице.

Джерико встал. Его кресло тихо скрипнуло. Он подошёл к Фаусту и протянул руку:

— Тогда не буду задерживать.

Фауст пожал его руку — сухое, крепкое рукопожатие, — и сказал:

— Ещё увидимся.

— Ещё увидимся, — ответил Джерико.

Фауст отпустил руку и, развернувшись, пошёл на выход.

Спустя минуту Фауст уже растворился в толпе. Джерико, сидя на балконе, провожал его взглядом. Не поворачивая головы, он поднял руку и властно щелкнул пальцами, подзывая официанта.

— Выясни, что случилось, — голос Нуара прозвучал тихо, но перекрыл гул площади.

Официант приложил левую руку к груди, отвесил глубокий поклон, отчего ткань его жилета натянулась.

— Будет исполнено, господин Нуар, — прошелестел он и бесшумно скользнул вниз по лестнице, следуя за Фаустом.

Джерико сделал глоток, осушив бокал до дна. Хрусталь тихо звякнул о перила, когда он небрежно махнул рукой. Из тени тотчас вынырнул другой официант. С тихим бульканьем, напоминающим звук ручья, он наполнил бокал доверху.

В это время Фауст, лавируя между спешащими прохожими, выхватил из пестрой толпы знакомый силуэт. Белладонна стояла рядом с Мишей. В воздухе витал густой, дразнящий запах жареного мяса и дыма. Фауст подошел к ней вплотную.

— Белладонна, срочно за мной.

Девушка обернулась. В руках она держала шампур с шашлыком. С тихим шипением она сняла зубами кусочек мяса с края, и, продолжая жевать, двинулась следом. Миша, молча, тенью последовал за ней.

— Фауст, что случилось? — спросила она, с трудом проглотив кусок.

Фауст шел быстрым, чеканным шагом, но внезапно резко развернулся. Он притянул девушку к себе, чувствуя, как остывает жар от ее еды, и выдохнул ей прямо в ухо горячим шепотом:

— Кто-то или что-то проникло в лабораторию... Нужно разобраться.

Белладонна улыбнулась; в ее глазах блеснул опасный огонек.

— Нас ждет веселье?

Фауст усмехнулся, отпуская ее. Он отстранился, и его сапоги гулко ударили по камням мостовой, когда он развернулся и зашагал в сторону лечебницы «Забытый сад».

— Нас ждет веселье, — бросил он через плечо.

По дороге Фауст собирал стражников лечебницы, что гуляли на празднике. Ни один не издал ни звука возмущения — только тяжёлый топот сапог вливался в общий шаг, когда они следовали за ним. Добравшись, Фауст поднялся по лестнице. Каменные ступени гудели под множеством ног. Внутри, на ресепшене, его уже встретили вооружённые стражники: мечи в ножнах, копья у стены, дубинки на поясах. Один из них шагнул навстречу и протянул руку.

Фауст опустил взгляд. Тяжёлый короткоствольный манагнестрел с массивным вращающимся барабаном. Гранёный корпус выкован из тёмного, потертого металла — холодного на вид, с тусклым блеском на гранях. Фауст взял его. Простая деревянная рукоять прочно легла в ладонь, тёплая от чужого хвата. В круглых ячейках барабана плотно сидели тупые кристаллические заряды, готовые к выстрелу.

Белладонна увидела оружие и громко сказала:

— А я знаю, что это... Я видела в магазине... это манагнестрел.

Фауст посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на стражника, что его передал. Тот уже стоял на колене, глядя в пол.

— Поднимись, — сказал Фауст. — Откуда он у тебя?

Стражник поднялся, расправил плечи.

— Пока вы были в городе, пришёл курьер от госпожи Патриции и попросил передать это вам.

Фауст повертел оружие в руках. Металл тихо скрипнул, барабан провернулся с сухим щелчком.

— Просто так? Без упаковки или записки?

— Ничего, господин... только устное сообщение, — ответил стражник.

— Что за сообщение? — спросил Фауст.

— Клеймо института и серийный номер спилены. А ещё... — стражник замялся, подбирая слова, — любой выстрел из него не оставляет следов маны.

Фауст провёл большим пальцем по тому месту, где полагалось быть клейму. Палец нащупал лишь гладкий, чуть шершавый металл. Ни рельефа, ни цифр. Он поднёс ствол ближе, вдохнул. От тёмного металла не тянуло маной — ни единой нотки, ни слабого фона, какой обычно даёт заряженный кристалл. Только запах холодного железа и старого дерева.

Фауст улыбнулся — уголок губ дёрнулся вверх.

— Отлично...

Сказав это, он зашагал к двери в лабораторию. Стражники и Белладонна двинулись за ним.

Эпилог

Тук... Тук... Тук...

— Входите, открыто.

Дверь отворилась без единого звука. В кабинет вошёл силуэт в тяжёлой мантии свободного кроя, полностью скрывавшей очертания фигуры: по ней невозможно было угадать ни пол, ни расу, ни телосложение вошедшего. Плотная ткань цвета полуночного пурпура ниспадала до самого пола. Силуэт двигался с пугающей плавностью — ни шороха ткани, ни скрипа обуви, словно скользил по поверхности.

Из глубокого, жёстко зафиксированного капюшона на хозяина кабинета смотрела абсолютная пустота. Лицо гостя скрывала монолитная пластина из зеркального стекла, отполированная до идеального блеска. В этой непроницаемой поверхности искажённо отразился владелец кабинета. Силуэт подошёл к столу и остановился.

— Вестник, что вам?

Вестник не произнёс ни слова. Он вытянул левую руку в глухой тёмной перчатке, сунул её в рукав правой руки и из широкого рукава ровным, размеренным движением извлёк матово-чёрный тубус. Тубус лёг на край стола без стука — глухой материал не издал ни звука. После этого вестник так же молча отступил на шаг назад и замер в ожидании.

— Спасибо, — сказал владелец кабинета и наклонился, открыв ящик стола.

Через несколько секунд он поднялся и положил на стол кристальный круглый жетон. Вестник подошёл, взял его — перчатка скользнула по гладкой поверхности беззвучно — и, развернувшись, направился к выходу. Дверь так же бесшумно закрылась.

Владелец кабинета несколько секунд смотрел на тубус, затем выдохнул, взял его в руки и открыл. Внутри лежал пергамент. Владелец кабинета развернул его и начал читать.

«Госпожа Патриция Новик, сообщаем вам, что вас вызывают в зал заседаний для отчёта по Забытому саду. С уважением, Безликие.»

Патриция ещё минуту держала пергамент в руках — сухой шелест бумаги выдавал мелкую дрожь пальцев. Она положила его на стол и, приложив руку к лицу, сняла очки. Дужки тихо скользнули по коже, и она опустила их на столешницу с едва слышным стуком. Запрокинув голову, она провела ладонями по лицу сверху вниз — от висков к подбородку. Посидев так с минуту, глядя в потолок, она выдохнула, опустила голову и, взяв очки, надела их обратно.

Встала из-за стола и подошла к вешалке. На плечи легла тяжесть — приталенный полуплащ из угольно-чёрной ткани, плотной и почти негнущейся. Скрытая асимметричная молния пошла вверх с тихим металлическим щелчком, и высокий воротник-стойка плотно обнял шею, приглушая звуки внешнего мира. Настоящей гордостью этой вещи были плечи: жёсткие, архитектурные, покрытые плотной геометрической чешуёй из сотен матовых и глянцевых треугольников. При каждом движении этот сложный узор едва заметно отливал глубоким золотом — не блеском, а густым, тёплым свечением, превращая элегантную вещь в подобие доспеха.

Перед тем как выйти, она поправила полы, и на мгновение в свете комнаты вспыхнула изнанка плаща — шёлковая, янтарно-жёлтая подкладка с тонкими фрактальными линиями, скользнувшая мягко, без единого шороха. Улыбнувшись, она бесшумно открыла дверь кабинета и вышла в коридор. Дверь закрылась за ней так же беззвучно — только едва уловимый щелчок замка растворился в тишине.

Патриция вышла из кабинета — и коридор будто стёр все звуки. Он был выложен чёрным кирпичом, швы между блоками светились ярким фиолетовым. На стенах — ни портрета, ни гобелена, ни окна: только ровная тьма и этот свет. Пол из одинаковых чёрных плит повторял тот же узор; вдоль стен тянулись двери с золотыми табличками. Коридор плавно расходился влево и вправо, закручиваясь.

Она выдохнула, и этот выдох не издал ни звука. Патриция повернулась и пошла налево.

Мимо прошли двое. Первый — в балахоне с кожаными вставками и капюшоном, скрывающим лицо. На поясе у него висели десять одноручных мечей, и нёс он их так легко, будто они ничего не весили. Второй был по пояс первому, в кожаном доспехе, сплошь покрытом печатями чистоты, рунами и строками молитв. Они двигались беззвучно: ни шороха кожи, ни дыхания — только плавное движение, будто тени, обретшие форму.

Десять минут Патриция шла в этой звенящей тишине, пока не остановилась у двери, непохожей на остальные. Она приложила руку к чёрному камню, и дверь вспыхнула холодным голубым светом.

— Патриция Новик, регистрационный номер Б‑913‑ц‑007‑Х, прибыла к Безликим, — произнесла она.

Её голос ударил по ушам, как крик в пустой каменной цистерне: каждый слог отдавался внутри черепа. Мимо проходили сотрудники башни, но их шагов она не слышала.

— Минуту, — отозвался искажённый голос, будто пропущенный через решётку.

Ровно минуту Патриция простояла, слушая только своё дыхание.

— Вас ожидают. Проходите.

Дверь начала распадаться на кубы, растворяясь в стенах. Патриция шагнула внутрь, на единственную платформу. Двери собрались за ней, и она осталась стоять в одиночестве.

Патриция стояла в центре платформы, не двигаясь. Минуты тянулись одинаково — будто само пространство здесь было настроено на ожидание. Чёрные ровные стены, пол и потолок не отражали ни звука, ни света: только хранили тишину до следующего приказа.

Вдруг голос ударил сразу со всех сторон — безликий, ровный, без единой эмоции:

— Сотрудник Б‑913‑ц‑007‑Х, Патриция Новик. Мы рады, что вы прибыли сразу же, как получили письмо.

Патриция не шелохнулась. Пальцы у бёдер сжались чуть крепче.

— Год назад вы завербовали Фауста де Лакруа Ренье. Данный актив занял место главкута вместо Серафима Роше. Всё верно?

Патриция выдохнула. Ровно, без рывка.

— Всё верно.

— Как давно вы посещали Забытый сад с проверкой?

— Полгода назад я отправляла помощника для плановой проверки активов.

— Почему не вы лично?

Пауза легла между ними, как ещё одна строка в отчёте. Патриция сглотнула. Горло двигалось едва заметно.

— Я была занята проектом Мимера.

— Проект Мимера разве ваш?

Патриция не моргнула. Губы сжались на долю секунды — и разжались.

— Нет. Но агент Джосселин провалил задачу. Мимера его заместила. Потребовалось моё срочное вмешательство, чтобы локализовать угрозу и не допустить утечки данных.

Тишина повисла ровно на минуту. Ни секундой меньше, ни секундой больше.

— Статус проекта Мимера?

— С проектом Мимера всё стабильно. Сбежавшие образцы пойманы и отправлены на пограничье. Цель — изучение поведения замещённых в экстремальных условиях. Мы фиксируем, как организм реагирует на критические нагрузки: резкие перепады маны, воздействие мана‑шлака. Это поможет понять пределы замещённых организмов. На данный момент известно о нестабильности Мимеры и о том, что ей требуется стабилизация каждые 7–10 дней через потребление ресурса: свежий мозг и спинномозговая жидкость разумного существа. Мы хотим узнать остальные слабости замещённых для дальнейшего улучшения существа.

— Принято. Что по активу Фауст де Лакруа Ренье?

— Проект показывает потенциал. На данный момент четыре из четырёх объектов — удачные. У Серафима Роше было ноль из десяти. Есть основания полагать, что работа Фауста поможет управлять Мимерой и держать её под контролем.

Голос затих. Не пауза — короткая мёртвая точка, будто безликие сверяли данные по трём независимым реестрам.

— Подтверждаем: показатели актива Фауст де Лакруа Ренье выше прогнозных. Ваш вывод принимается.

Плечи Патриции опустились на миллиметр. И тут же вернулись в исходное положение.

— Благодарю.

— Вы свободны.

Патриция не двинулась с места. Руки остались у бёдер. Взгляд — прямо перед собой, в чёрную стену, которая не отражала ничего.

Стена начала распадаться на кубы, которые с тихим шелестом втягивались в стены, обнажая дверной проём. Патриция шагнула с платформы в коридор, и за её спиной кубы с глухим стуком собрались обратно. Тишина навалилась ватной стеной. Она обернулась — последний куб встал на место, и Патриция, усмехнувшись, направилась в свой кабинет.

Коридор был пуст, если не считать платформы с колбой, которую провезли мимо. Внутри, в мутной толще замороженного раствора, застыл человек без одежды — его левая рука почти до плеча была покрыта татуировкой. Патриция проводила его взглядом и ускорила шаг.

Дойдя до кабинета, она открыла дверь и вошла. И тут же на неё обрушился звук: собственное дыхание, стук сердца, скрип половиц под ногами. Тишина коридора осталась снаружи, будто её отрезало дверным проёмом. Патриция подошла к шкафу, достала бутылку «Тенистого глотка» и бокал. Поставила на стол — стекло звякнуло о столешницу, — она села в кресло, вздохнула, задержав воздух в лёгких, и выдохнула, уронив голову на стол. Лоб встретился со столешницей с глухим стуком.

Спустя секунду она произнесла:

— Ауууу...

Повернула голову на бутылку.

— Думала, мне конец...

Выпрямилась, взяла бутылку, налила тёмный, густой напиток в бокал и сделала глоток. Глоток оказался горьким, с травяным послевкусием, которое осталось на языке, как привкус старой пыли. Она посмотрела на бутылку.

— И это Маркус считает лучшим элитным алкоголем? Пффф...

Некоторое время она смотрела на этикетку, потом сказала:

— Кстати, насчёт Маркуса.

Патриция повернула голову к память-кристаллу, достала из ящика стола пакетик с порошком и, взяв щепотку, вдохнула. Порошок осел в носу холодком, а пальцы другой руки уже легли на мягкие, гибкие «корни», обволакивающие кристалл. Они медленно поползли по её руке, обвивая запястье, словно живые. Патриция закрыла глаза и мысленно произнесла:

— Маркус, зайди ко мне.

Открыв глаза, она аккуратно убрала руку — корни неохотно отпустили её, — и Патриция принялась ждать.

Через пять минут дверь открылась, и в кабинет вошёл молодой человек в очках с тонкими прямоугольными чёрными линзами, в дорогом костюме, спортивного телосложения, с уложенными назад волосами.

— Госпожа Патриция, вызывали? — произнёс он.

— Проходи, садись, — ответила Патриция.

Маркус подошёл к креслу напротив и сел. Патриция подвинула ему бокал и, улыбнувшись, сказала:

— Пей.

Маркус улыбнулся в ответ, выпил и довольно произнёс:

— Вкуснотища...

— Я рада, что тебе нравится. Теперь к делу, — недовольно произнесла она, открывая ещё один ящик стола.

Патриция достала тяжёлый короткоствольный манагнестрел с массивным вращающимся барабаном. Положила его на стол — металл глухо стукнул о столешницу — и толкнула в сторону Маркуса. Тот вытянул руку, поймав его. Патриция закрыла ящик, выпрямилась, подняла взгляд — и увидела, что револьвер направлен ей в лицо. Маркус сделал вид, что стреляет.

— Бааах, — сказал он и опустил револьвер на стол.

— Наигрался? — спросила Патриция без каких-либо эмоций.

— Зачем он мне? — Маркус кивнул на оружие.

— Он не для тебя. Отнеси его в Забытый сад и передай активу Фауст, — произнесла Патриция, потирая глаза указательным и большим пальцем.

— Хорошо... Что-нибудь передать ещё? — поинтересовался Маркус.

— Скажи, что клеймо института и серийный номер спилены, и любой выстрел из него не оставляет следов маны. А теперь свободен, — произнесла Патриция и отвернулась в кресле от него.

Патриция просидела в тишине минут пять. Тишина была плотной, звенящей — такой, что собственное дыхание казалось чужим. Пока её покой не потревожил сигнал память-кристала.

Кристалл мигнул голубым, раз, другой, и издал низкое, вибрирующее гудение.

Патриция развернулась к столу. Вздохнула и полезла в ящик за пакетиком с порошком. Взяла щепотку, поднесла к лицу и вдохнула. Горьковатый, холодящий, он осел в носу.

Пальцы легли на мягкие, гибкие «корни», обволакивающие кристалл. Те отозвались лёгкой пульсацией — тёплой, почти живой. Медленно поползли по её руке, обвивая запястье, сомкнулись чуть выше косточки — плотно, но не сдавливая. Патриция закрыла глаза.

И открыла их в белом нечто. Ни стен, ни пола, ни неба — только бесконечная, мягкая пустота.

Она огляделась и, вздохнув, пошла вперёд. В голове раздавался тихий смех — детский, шелестящий, — и неразборчивые голоса, спорящие о чём-то своём. Патриция не оборачивалась. Шла, пока не упёрлась в дверь. Обычную деревянную дверь, стоящую посреди белого ничто. Тёмное дерево, латунная ручка.

Патриция протянула руку и открыла. Войдя, она оказалась в чёрном нечто, в котором был большой камин — в нём гудело пламя, живое, тёплое, с треском смолы. Два кресла, обитых тёмно-зелёным бархатом, между ними — журнальный столик с графином и двумя бокалами. В одном из кресел сидел мужчина.

Дорогой костюм, идеально отглаженный. На голове — мешок из грубой мешковины, с двумя аккуратными прорезями на месте глаз. За ними — тьма. Он сидел, сложив ногу на ногу, и трость в его руке чуть покачивалась в такт пламени.

— Патриция, дорогая. Садись.

Голос был мягкий, почти отеческий. Патриция обошла кресло и села напротив. Бархат принял её тело, как вода.

— Граф Кукловод. Что я могу для вас сделать?

— Сразу к делу? — Кукловод наклонил голову, и мешковина чуть сдвинулась. — Никаких любезностей?

— Я немного занята, — ответила Патриция.

Граф подбросил трость. Та крутанулась в воздухе, блеснув лакированным деревом, и упала обратно в его ладонь — точно, без единого лишнего движения.

— Чем же, моя дорогая? Сидела у себя в кабинете и смотрела на шкаф?

Патриция резко повернула голову. В голосе — ни тени удивления, только холод:

— Где она?

— Кто? — с усмешкой спросил граф.

— Кукла.

— Посмотри под столом.

Патриция выдохнула. Медленно, через нос. Повторила:

— Что вы хотите, граф?

— У меня кончаются маленькие тела для кукол. — Он произнёс это буднично, как просьбу передать соль. — Хотел попросить тебя найти мне материалы.

Патриция тяжело вздохнула. Провела рукой по лицу — от лба к подбородку, будто стирая усталость. Облокотилась на спинку кресла, положила ногу на ногу. На губах появилась улыбка — тонкая, хитрая, как трещина на фарфоре.

— Двойная оплата.

Граф засмеялся. Смех был тихий, сухой, похожий на шелест страниц. А потом резко вытянул трость в сторону Патриции — конец замер у самого её лица. Патриция даже не шевельнулась. Улыбка осталась на месте.

— Хорошо, — произнёс граф.

Патриция подняла руку. Двумя пальцами — указательным и средним — убрала трость от лица. Медленно. Встала с кресла; бархат нехотя отпустил её.

— Я вышлю вам дарственную на приют в скором времени, — сказала она, направляясь к двери.

— Даже так? — Граф подался вперёд. — Мне очень приятно, дорогая моя Патриция.

Она уже взялась за ручку, когда он окликнул её:

— А могу я поинтересоваться, откуда у вас, моя дорогая, дарственная на приют?

Патриция остановилась. Повернулась. В её взгляде было что-то, от чего даже пламя в камине на миг притихло.

— Недавно я отобрала его у семьи Гудерманов. И прошу не спрашивать, как я это сделала.

Тишина. Потом граф медленно, с расстановкой, захлопал в ладоши. Хлопки были сухие, негромкие, но в этой комнате они звучали как приговор.

— Браво, моя дорогая. Я знал, что обратился к правильному человеку.

Патриция не ответила. Только бросила через плечо:

— Не забудьте о договоре.

И вышла за дверь. Дверь закрылась без стука — мягко, как будто её и не было.

Она открыла глаза в своём кабинете. Патриция убрала руку от корней и заглянула под стол.

В углу, прикрепившись к столешнице, как паук, висела кукла. Маленькая, с неровным швом на лбу. Глаза — пустые, мёртвые, без зрачков. А на лице — улыбка. Широкая, невозможная. Скобы, прибитые к щекам, натягивали рот в жуткой гримасе.

— Ну и мерзость... — произнесла Патриция и потянулась за палочкой.

Достав волшебную палочку, она направила её на куклу. Прозвучал выстрел — короткий, резкий, с запахом жжёного озона. Кукла взорвалась и забрызгала всё под столом кровью и ошмётками.

Патриция встала. Убрала палочку в кобуру и с тяжёлым вздохом сказала:

— Ну вот. Придётся чистить теперь кабинет...

Маркус взял револьвер со стола, поднялся, спрятал его во внутренний карман и, махнув рукой, вышел из кабинета.