Однажды в Шаморе

Глава 1: «Шиворот-навыворот»

«Целовать нельзя,

За руку не взять—

Мы же лучшие друзья…

Я смотрю волчком на кольцо тайком,

Только кажется, что легко».

Моя Мишель

Плейлист:

«Целовать нельзя» — Моя Мишель

«Дружить в губы» — Клава Кока

«Лучший друг» — KATERINA

«Пьяный вокзал» — Клава Кока, Мари Краймбрери

«Просто друг» — Чай вдвоём

«Girl of Your Dreams» — Isabel LaRosa

«Kiss Me» — Sixpence None the Richer

«Больше, чем ближе» — NAVAI

«Никому не отдам» — SEREBRO

Шамора — народное название бухты Лазурной в Приморском крае, в тридцати километрах от Владивостока. Широкий песчаный пляж, окружённый сопками, поросшими уссурийской тайгой, и холодное Японское море, которое прогревается только к августу. Место, где туманы — не редкость, а привычный пейзаж, и где Россия заканчивается, упираясь в океан.

Горло взбодрил очередной жадный глоток ледяной воды. В раздевалке было шумно. Пахло сладкими духами, цветочным шампунем и потом. Женская волейбольная команда стучала дверцами железных шкафчиков, топала ногами, скрипя кроссовками, хлопала в ладоши и свистела. Кто-то из девушек громко пел, остальные хохотали. Победа! Выгрызли финальные очки, выбили из соперниц, содрав кожу с колен и локтей. Либеро пришлось знатно попотеть, валяясь то на спине, то на животе, пока доводила мяч до связующей.

До Яны Соколовой.

Пятый сет. 14:14. Соперницы — прошлогодние чемпионки, высокие, опытные, с убийственной подачей. Их диагональная лупила так, что мяч свистел и с грохотом приземлялся у самой линии. А их блок, двойной, синхронный, вставал на каждом ударе. Где делали таких девчонок? Чем их кормили? Тренер срывал голос, брызгая слюной:

— Разводите блок! Двигайте ногами! Вы что, мёртвые?!

Зал гудел. Трибуны топали так, что паркет отдавал сильной вибрацией.

«Эйс, эйс, эйс!»

Яна стояла в третьей зоне. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Волосы прилипли ко лбу, от жара ломило всё тело. Минутой ранее она больно рухнула на рёбра. Вытерев лоб тыльной стороной ладони, Соколова шумно выдохнула через рот и окинула внимательным взглядом площадку. Мяч оказался у либеро. Лёля, мелкая, юркая, с вечно сбитыми коленями, приняла подачу. Чисто. Мяч взлетел ровно, прямо Яне в руки. Та подпрыгнула и толкнула его кончиками пальцев.

Да пошло оно, всё, что было до — четыре сета, тайм-ауты, крики тренера, падения, ошибки. В этот же момент разбежалась Катя — первая темп, быстрая, как молния. Болельщики вопили, готовые броситься друг на друга. Маша, грузная, с большими бёдрами, доигровщица, выглядела безумно уставшей. Её ноздри широко раздувались от злости. Она выкрикнула достаточно ругательств, прежде чем удалось выбить подачу. Блок соперниц уже выстраивался к центру.

Наивные.

Яна отвела корпус назад. Пальцы сработали — и мяч ушёл не в центр, а на край.

— На меня! — Крикнула Маша и отбила мяч с громким стоном.

Обманная передача. Блок повёлся, прыгнул в пустоту, а мяч вонзился в паркет в метре от задней линии. Аут не зафиксировать — чисто.

15:14. Матч-бол.

— Не расслабляемся! Сразу, сразу по местам! — Скомандовала Кира, капитан команды.

Девчонки, кратко обнявшись, вновь заняли свои позиции.

«Мяч летит — свистит в ушах,

У соперниц — полный крах!»

Зал взорвался аплодисментами и криками. Обливались водой, ритмично тарабанили, пели и горланили кричалки. У Яны заходилось сердце от бега и бесконечных прыжков. Какие же бестии! Таких за раз не проглотишь. И зараз, впрочем-то, тоже. Была только у их центральной блокирующей интересная особенность, Яна не сразу на это обратила внимание. Она, высокая, мощная, с руками, как крылья, каждый раз после приземления делала маленький шаг назад. Не вперёд, не в сторону, а именно назад. По всей видимости, та страховала заднюю линию, даже когда мяч ещё был в игре. Как раз в этот крошечный зазор между ней и сеткой открывался коридор для броска.

— Машка, бей не через блок, в пустой угол! Она не успеет вернуться. — Яна толкнула Машу в плечо и кивнула в сторону центральной блокирующей, пока Женька шла подавать.

— Уверена? — Выдохнула Маша, хлопая в ладоши. Яна лишь кивнула, касаясь языком прикушенной нижней губы. Женька, с яркими рыжими волосами и мокрой от пота футболке, с силой отправила мяч через сетку, едва задев трос. Та сторона легко отбила его.

Соколова понеслась вперёд, подсела и мягко подвела мяч, приняв его от Киры. Маша тут же вышла на удар в то время, как центральная блокирующая соперниц стала подниматься на точке — стена, не пробить. Маша взлетела. Блок пошёл вверх. Она не стала бить — мягко ткнула мяч пальцами. Скидка.

Мяч перелетел через блок и упал ровно в тот угол, откуда центральная только что сделала свой рефлекторный шаг назад. Она дёрнулась. Поздно. Мяч оказался на полу.

Очко. 16:14.

Яна упала на колени и от радости застучала ладонями о пол. К ней бежали, кричали от счастья, обнимали. Лёля повисла на шее, Маша орала что-то нечленораздельное, Катя подхватывала. Женька хлопала по спине так, что звенело в ушах, Кира радостно визжала. Сделали!

Поэтому сейчас в раздевалке было шумно. Девчонки продолжали веселиться и раскатисто хохотать, передавая друг другу бутылку воды. А Яна сидела на скамейке, прижимая к груди мокрое полотенце, и смотрела в одну точку. То, что они выжили, просто чудо. Но праздновать не хотелось. Желание хорошенько отоспаться сводило с ума. Она и не заметила, как рядом уселась Маша, потная, раскрасневшаяся, но безумно счастливая.

— Ты сегодня прямо ведьма настоящая. Серьёзно. Я бы сама в жизни не заметила этот шаг. А ты — с первого сета высматривала? — Маша прокашлялась, прикрывая рот руками.

— Со второго. — Яна усмехнулась через силу. — В первом я просто выживала.

— Выживала она, — фыркнула Маша. — Ты их вскрыла, как консервную банку.

Внезапно тренер, седой, грузный, с вечно осипшим голосом, протиснулся в раздевалку. Девушки затихли. Вячеслава Дмитриевича Кузнецова опасались не просто так. Ему было за шестьдесят. Он тренировал многих успешных волейболистов области, даже родительниц некоторых девчонок из нынешнего состава. Прошёл сборную Союза, потом сборную России. Видел всё: взлёты, падения, травмы, слёзы, истерики, уходы из спорта. И теперь его лицо, крупное, в глубоких морщинах, с тяжёлыми веками, от счастья особо не сияло. Наоборот, было мрачнее грозовой тучи.

Он не кричал почти никогда. Он говорил тихо, с расстановкой, и от этого клокочущего голоса у девчонок сводило животы. Лучше бы орал. Когда Кузнецов орал — это было нормально, привычно, по-тренерски. Когда говорил тихо — жди беды. Вот и сейчас он встал посреди раздевалки, уперев руки в бока. Полотенца перестали летать. Песня оборвалась на полуслове. Даже Лёля, которая никогда не замолкала, прикусила язык.

— Значит, так, — начал он таким голосом, тяжёлым, словно режущим гравий, что у девочек сжалось нутро. — Победа... Хорошо. Молодцы. Тут даже похвалю.

Девушки переглянулись.

— А теперь скажите мне, дорогие мои, — он обвёл взглядом раздевалку, — какого хрена вы творили в четвёртом сете?

Кто-то неловко кашлянул.

— Первые три розыгрыша. Приём — в потолок. Подача — в сетку. Блок — как забор в деревне: дырка на дырке. Вы что, забыли, против кого играете? Это вам не институтская сборная. Это действующие чемпионки. Они вас сожрать должны были и не поморщиться.

Он замолчал, прошёлся деловито вдоль шкафчиков, сложив руки за спиной, как жандарм в тюрьме, и остановился напротив Кати — первой темп, молоденькой, ещё не обстрелянной.

— Ты. — Вячеслав Дмитриевич ткнул в Катю пальцем. — Почему на блоке руки расслабленные? Мяч тебе в лицо прилетел. Хорошо, что в лицо, а не в голову. Хотя в голову, может, полезнее было бы. Мозги бы включились.

Катя покраснела, активно закивала, а он двинулся дальше. И ведь кружил же, как акула около жертвы, прежде чем напасть. Остановился напротив Маши — доигровщицы.

— А ты? Третий сет, удар в аут. Два раза подряд. Ты куда целилась? В море? В Китай? Я тебе сколько раз говорил — руку доводи. Руку! А ты что делаешь? Бросаешь на полпути, как будто мяч горячий. А Кира? Ай, кривая, ай, косая… Ты же капитан!

Маша опустила глаза, закусила верхнюю губу. Кира шумно дышала носом, как бык, красная, полная решимости и ярости.

— И ты. — Мужчина развернулся к Лёле. Та заранее вжалась в скамейку, будто Кузнецов собрался её бить. — Либеро. Защита. Твоя работа — принимать. А ты что? Чем принимала? Лицом, как и Катька? Дважды. У тебя лицо казённое, что ли? Бесплатное? Им можно мячи отбивать?

Лёля открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но, подумав с минуту, закрыла. Только кивнула. Не поняла только сама, с чем согласилась. Кузнецов выдохнул, потёр устало переносицу. Ну не убивать же их?

— Ладно. Пятый сет вытащили, да на характере, как я погляжу. Это ваша заслуга, так уж и быть, не моя. Я вам в пятом сете не помогал. Вы сами, опомнились, видимо.

Он снова обвёл взглядом раздевалку.

— Яна.

Соколова подняла голову.

— Ты сегодня была капитаном. Не по званию, конечно, по сути, уж прости, Кира. Увидела то, что я не увидел. За это — уважаю. Но расслабляться не дам. Завтра разбор. Подробный. С видео, с таймингом, с каждой ошибкой. А теперь — марш в душ. И чтобы через час я вас в кафе не видел. Пить только воду. Жрать только полезное. Завтра тренировка в восемь утра. Кто опоздает — будет бегать до вечера.

Вячеслав Дмитриевич глубоко вздохнул, махнул в сторону девочек, развернулся и пошёл к выходу. У двери он только вдруг замер и обернулся.

— И ещё. Победа — это хорошо. Но помните: чемпионками вы станете не тогда, когда выиграете матч. А тогда, когда перестанете бояться проиграть. Всё. Свободны.

Дверь, наконец, закрылась. И наступила почти звенящая тишина, за которой последовал коллективный выдох, полный облегчения.

— Я думала, он меня убьёт. — Выдохнула Катя, открывая минералку с характерным шипением.

— Он всех чуть не убил… — Маша всё это время тёрла шею, отчего кожа теперь была очень красная. — Но Яну похвалил. Ты слышала? «Уважаю». Это от Кузнецова, считай, как орден.

Яна на это только пожала плечами.

— Он прав. Четвёртый сет мы провалили. А пятый вытащили чудом. Завтра будет больно.

— Завтра будет завтра. — Отмахнулась, звонко хихикая, Лёля. — А сегодня мы победили. И ты, Янка, ведьма.

Девушки засмеялись, загалдели снова. Напряжение ушло. Кто-то снова запел. Кто-то включил музыку на телефоне. Раздевалка ожила.

Яна даже улыбнулась и сняла резинку с взмокших от пота волос, завились на концах. Золотые кудри рухнули на уставшие плечи. Перед душем она вспомнила про свой телефон, который не переставал вибрировать от сообщений. Игра шла в прямом эфире, и многие знакомые, в том числе и вся семья Соколовых, знали об её исходе. Друг за другом прилетали поздравления, но Яна, пролистывая череду сообщений, надеялась добраться до самого важного диалога. Там тоже висела плашка, напоминающая о непрочитанном письме. И его начало Яне не понравилось.

Вернее, нет, может, она прочитала его не с той интонацией, не так поняла, и сейчас смотрела напряжённо, превозмогая желание отправить диалог в архив. Но что плохого может быть в сообщении от лучшего друга? Яна знала Мишу вот уже семь лет. Они поддерживали связь ежедневно, никогда не прерываясь, даже когда крупно ссорились. Правда, общались они только онлайн, никогда не встречаясь реально. Но разве это может быть помехой в современных реалиях?..

Яна жила в Красноярске, Миша — в столице. Поначалу боялись расстояния и не хватало финансов, чтобы осуществить перелёт, да и мама Яны как-то побаивалась отпускать дочь к человеку из Интернета. Когда они познакомились, ей было только 17, а Мише уже 23. Потом её график стал совсем жёстким: сборы, матчи, разъезды. Сколько себя помнила Яна, она буквально жила все годы на чемоданах, кочуя по заученному маршруту: Красноярск — Казань — Калининград — Москва — Екатеринбург. Даже когда она была в Москве, это был «прилёт — матч — отлёт». Свободного времени у девушки практически не было, оно уходило на сон.

Миша же жил иной жизнью, и в обществе его знали как Михаила Касьянова, автора бестселлеров — психологических детективов с элементами триллера. Критики называли его «русским Гийомом Мюссо», но Миша от такого сравнения не особо был рад. Яна знала, что парень вырос в Подмосковье, в семье инженера и библиотекарши. Мать работала в районной библиотеке, и он с детства читал запоем — сначала фантастику, потом детективы, а после всё подряд. Писать начал в четырнадцать, но как-то неумело, даже стыдно было кому-то показывать.

После школы Миша поступил на журфак МГУ. Нет, не потому что хотел стать журналистом и попасть в редакцию какого-нибудь популярного журнала или местной газеты — просто туда брали с его баллами и учили работать с текстом. На третьем курсе Касьянов написал первую повесть — про подростка, который расследует исчезновение младшей сестры и показал преподавателю. Тот сказал: «Сыро. Но цепляет. Переписывай».

И он переписывал два года, потом отправил в двенадцать издательств с краткой рецензией от профессора. Одиннадцать отказали. Двенадцатое — маленькое, нишевое — взяло тиражом триста экземпляров. Продажи, по правде говоря, были скромными, его мама выкупила пятьдесят книг, чтобы порадовать сына. Ещё несколько заказала сама Яна и раздарила знакомым. Один экземпляр оставила себе на память, про другие ничего не сказала, будто не знала, что имя заказчика издательство Мише всё-таки озвучило.

И вот, одна книга попала-таки в руки известного редактора, ему понравилось, и Миша стал печататься в крупном издательстве. «Тишина после», «Обратная сторона правды» и «На крючке» сделали его знаменитым. На третий роман даже выкупили права для экранизации, и сериал вышел на нескольких стриминговых площадках с поистине звёздным составом. Жизнь закрутилась так, что могло показаться, что Яне нет в ней места. Она добивалась высоких мест, переводилась из одной команды в другую и вела детскую группу в спортивной школе. Но Миша её не оставил, наоборот, их дружба, пройдя проверку на прочность, стала только крепче.

К пятой книге Михаил стал обеспеченным человеком. Гонорары, переиздания, права на экранизации, переводы на восемь языков. Он позволил себе покупку квартиры на Патриарших и запирался там на несколько дней, чтобы творить шедевры, пока Яна была в разъездах.

Было только одно «но». Мерзкое, гадкое, такое непослушное, словно кто-то неосторожно оставил вязкую чернильную кляксу. У молодых людей не складывались романтические отношения. Более того, для них они были как табу. Яна свято верила в дружбу между мужчиной и женщиной, и каждый раз, когда разговор заходил о том, что на самом деле чувствовал Миша, она отнекивалась и врала, что у неё давно есть парень, что он не доволен и очень ревнует. И Мише ничего не оставалось, кроме того, как отшучиваться и присылать подруге подарки в знак извинения. Например, Яна очень любила белые лизиантусы, а Миша очень любил раскошелиться.

На протяжении семи лет он присылал ей цветы через местных курьеров, и среди благоухающих бутонов Яна находила одну и ту же записку: «Прости, я замечтался». Что ж, писатели… Они такие. Только ей самой было больно от этих грёз. Любить она хотела, и даже было бы здорово, если бы она полюбила Мишу, но в животе не было никаких бабочек. Ей стало казаться, что она появилась на этот свет без возможности испытывать это светлое чувство, ведь так не бывает, чтобы раз, и с первого взгляда… Впрочем, его у них тоже особо не было.

Они общались по видео-звонкам часто, невзирая на разницу часовых поясов, и у Яны вошло в привычку звонить другу по вечерам, перед самым сном, и рассказывать о том, как прошёл день. Он постоянно что-то записывал карандашом в блокнот, и девушке казалось, что он совсем её не слушал.

Но теперь всё перевернулось с ног на голову. Всматриваясь в экран телефона, Яна перечитывала одни и те же строчки снова и снова, не веря, что они реальны. Может, это не по-настоящему? Миша часто присылал отрывки из его рукописей на оценку, очень хотел узнать мнение лучшей подруги. Может, это кусочек из нового текста? Но у Миши, к сожалению, уже почти год был творческий застой. Он переживал, что редактор мог списать его со счетов, если к осени он не предоставит шестой роман из цикла. Он делился с Яной своей тревогой и с грустью в голосе смеялся, что рано или поздно ему придётся пойти на «нормальную» работу. Для писателя это означало смерть.

Так что же это за строчки? Девушка часто заморгала, словно в глаз что-то кольнуло. И она надеялась, что виной тому ресница. Прозрачная горячая слезинка скатилась по щеке. Яна разозлилась на саму себя и грубо стёрла слезу кулаком, чтобы никто из девчонок не увидел. Неужели ей обидно, что лучший друг женится? Её друг, тот, кому она отказала дважды, когда он предлагал ей встречаться. Разве имела она право обижаться и ревновать? А злиться?

«Яна! Знаю, у тебя сейчас игра, я встал пораньше, чтобы успеть на трансляцию. Заранее хочу сказать, что ты невероятная! Жду твою фотографию с кубком».

От этого сообщения на душе сразу теплело. Лучше бы Миша больше ничего не писал после этого. Так было бы привычнее. Но нет, он на то и талантливый автор, что заставлял страдать. Яна перевела дух и скользнула пальцем вверх, прокрутив ленту сообщений.

«Позвони мне, как сможешь. Очень хочу с тобой кое-что обсудить».

Кое-что. Яна грустно хмыкнула. Не называют люди кое-чем приглашение на свадьбу, высланное отдельным файлом в следующем сообщении. Оно было красиво оформлено в кликабельный конверт, который разворачивался после нажатия, прямо как настоящий. Так же развязывалась тёмно-зелёная лента, так же раскрывались кружевные вставки. И на переднем плане всплывала овальная плашка фисташкового цвета с золотыми буквами: «Михаил и Станислава приглашают Вас присоединиться к торжеству». Далее была указана дата и время свадьбы, а также место её проведения — бухта Лазурная Уссурийского залива Японского моря в Приморском крае, Владивосток.

В то время, как Яна заваливала Мишу рассказами о своих ухажёрах, пускай и выдуманных, он, в свою очередь, никогда и ничего ей не говорил о девушках, с которыми заводил отношения. Наверное, это больше всего обижало. Он решил смолчать. Почему? Потому что не доверял? Или боялся сглазить? В отличие от Яны Касьянов верил в различные приметы. Может, и здесь поддался суевериям? Вряд ли. Яна была не из тех, кто мог навредить ему. Тогда в чём же причина?

Нужно было, конечно, позвонить. Набраться смелости, услышать гудки и… А что бы она сказала? Как бы отреагировала? Нет, как бы она смогла отреагировать, чтобы не показать, что расстроилась?..

Яна выключила телефон и побросала смятую форму в сумку, как будто это одежда была виновата в её неудаче. Может, отчасти. Если бы не страсть к спорту, к волейболу, к победе, она бы наплевала на всех и поехала в Москву тогда, когда это следовало сделать. Теперь, увы, дорога туда закрыта. Открыта, правда, другая, во Владивосток. Но что ей там делать, кроме того, как с болью под рёбрами делать вид, что всё прекрасно, что хочется улыбаться по-настоящему, непритворно, и радоваться, что лучший друг женится.

Не на ней.

— Янка! — Окликнула её Кира, когда Соколова уже собиралась выйти из раздевалки, с трудом натянув на влажное после душа тело майку и джинсы.

Она обернулась не сразу. Ей сначала подумалось, что это уже голоса в голове разбушевались от усталости и печали. Словно огромный камень бросили ей на грудь, а её саму толкнули в реку.

— Янка, у тебя же майка… Ну это… — Кира, собирая шпильками пушистые каштановые волосы в пучок на макушке, сажала ещё несколько заколок в зубах. — Майка натянута шиворот-навыворот!

О, так вот, как называлась эта по-глупому сложившаяся ситуация. И вправду, шиворот-навыворот.

Яна оглядела себя. Действительно. Майка была не только надета не той стороной, она изначально была вывернута наизнанку. Девушка тяжело вздохнула и кивнула Кире в знак благодарности. Пришлось переодеваться.

И почему новость о свадьбе Миши так выбила из колеи? Яну это очень и очень бесило. Не сама свадьба, а то, как она отреагировало, ведь это означало одно: то, что она скрывала в сердце семь лет, наконец выбилось наружу.

Чёрт бы его побрал.

Глава 2: «Уходя, уходи»

Михаил и Станислава… Приглашают Вас присоединиться…

Яна билась виском об автобусное стекло и думала, что рано или поздно там образуется дыра. С одной стороны, она не имела никакого права обижаться. Влюбился. Да, и что с того? Она сама виновата. Сама годами твердила «нет», «не сейчас», «отношения на расстоянии не для меня». Разве теперь стоило жалеть?

Конечно, нет.

Но с другой стороны… Яна жалела себя. Эгоистично, глупо, по-детски. Жалела, что такой человек достался не ей. Жалела, что была дурой все эти годы — только и делала, что причиняла боль единственному, кто понимал её без слов.

Сначала ей просто хотелось верить в дружбу между мужчиной и женщиной. Поначалу даже получалось. Потом вошло в привычку. А спустя несколько лет окрепло и превратилось в принцип. Но разве могла она поступить иначе?

«Отношения не для меня. Особенно на расстоянии. Прости».

Соколова нашла в переписке своё сообщение, отправленное три года назад. Оно и тогда поставило точку, а сейчас так вообще — резало глаза.

«Я буду ждать, когда ты станешь смелее. Просто дай знак, что готова».

Миша никогда не сдавался. Он дал ей слово, что будет ждать и надеяться. Так что же? Неужели не дождался?

Вероятно, да. Иначе она не стала бы удалять из заметок длинный текст, пестрящий извинениями. В конце значилось лишь одно: «Я готова попробовать». Попробовала? Было поздно заводить об этом разговор.

Из наушников как назло доносилась песня о любви. Яна редко слушала такие, но сегодня случайно заглянула в подборку хитов. Дуэт преуспевающих певиц со звонкими голосами. Обыкновенная попса, которая вдруг била по сердцу больнее обычного.

«Как жаль, что ты застрял, как лифт,

А я бегу по этажам.

Стал лютым холодом в груди,

А там когда-то был пожар…»

В автобусе пахло пылью. Мотор тарахтел, заглушая голоса. Становилось хорошо от мысли, что скоро можно оказаться дома — лечь на диван, вытянуть ноги, забыться.

Когда автобус заехал в её район, Яна потянулась всем телом, спрятала наушники и выпорхнула на улицу. Вкусно пахло свежим газоном и мокрым асфальтом. Уже смеркалось, но июнь жаловал тёплой погодой — можно было идти, не накидывая на плечи толстовку. В Красноярске температура любила шалить, прыгая от семи градусов до двадцати пяти за сутки.

Придерживая за лямки рюкзак, Яна думала теперь о том, что надо бы поужинать, закинуть в стиральную машинку форму, отгладить запасную, ответить тренеру. Как вдруг телефон в кармане напомнил о себе долгой вибрацией.

«Ты прочитала и молчишь. Всё в порядке? Как игра?»

Писал Миша. Яна горько усмехнулась. Самую главную игру она уже проиграла. Хорошенько прилетело мячом в голову.

В подъезде мигала лампочка, раскачиваясь из стороны в сторону. Тусклый свет неприятно давил на мозг, и головная боль, появившаяся ещё в автобусе, становилась всё сильнее и сильнее. Яна и не заметила, как оказалась в лифте, как выбрала шестой этаж, продавив вывалившуюся металлическую кнопку. В кабине пахло сигаретами; стены, разрисованные причудливыми граффити, будто сужались вокруг.

Пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Поздравляю»? «Я рада за тебя»? Врать Соколова не умела, каждый раз это выходило ужасно. А правда была слишком горькой, чтобы выплеснуть её так просто в общий чат.

«Я в порядке. Дай мне полчаса. Пожалуйста».

Миша хорошо знал свою подругу. Если она писала так коротко, с точками, это означало, что на самом деле она далеко не в порядке, что дела плохи. Но он видел результаты матча, отсмотрел всю трансляцию от начала до конца, до момента, когда команды покинули площадку, отдельно сохранил себе награждение, где Яна улыбалась и махала в камеру, прижимая медаль к груди. Так что же с ней не так? Устала? Может быть.

«Хорошо. Жду».

Ждёт он. Яна криво поджала губы и почти бегом добралась до квартиры. В её распоряжении с недавнего времени была одна комната, обклеенная голубыми обоями, с двуспальной кроватью и шкафом с трюмо, небольшая кухня с барным столом и двумя стульями, ванная и узкий коридорчик, в котором стоял сервант с посудой. Она снимала эту уютную квартиру сначала с Кирой, потом та вышла замуж и переехала, теперь Яна жила здесь одна, никому не мешая своими частыми звонками и громким смехом.

Девушка, не разуваясь, побежала первым делом в ванную, бросив сумку у входной двери. На самом деле Яна была довольно обаятельной, и проблем с самооценкой у неё особо не было, но сейчас она чувствовала себя отвратительно. Ей было жутко интересно, как выглядела эта Станислава, перед чьей красотой не смог устоять Касьянов. Наверное, она превосходила Яну по многим параметрам. Как бы не по всем… Но ведь идеальное быстро надоедает!

Что же ему не понравилось? Яна внимательно разглядывала порозовевшее от бега лицо, трогала его пальцами, гладила круглую родинку на правой щеке, касалась пухлых губ. Глаза… Может, всему виной были глаза? Окружающие часто сравнивали их с лисьими, но это было не совсем точно. Лисьи глаза хитрые, острые. А у неё — глубокие, синие, с поволокой, будто она знает что-то, чего не расскажет никому и никогда. Миша в свойственной ему писательской манере как-то сказал: «У тебя глаза человека, который видел слишком много хорошего и слишком много плохого, и теперь не знает, чему верить». Яна тогда отшутилась. А он, как всегда, попал в точку.

Что же тогда было не так, если глаза ему нравились? Аккуратный нос, высокие скулы, которые девушка научилась подчёркивать бронзером, и губы — пожалуй, единственное, что выглядело в ней по-настоящему взрослым и вызывающим. Чёткий контур, яркий природный пигмент, пухлость. Она могла не краситься вообще — губы всё равно притягивали взгляд. Нет, они ему точно нравились.

А фигура? Спортивная, поджарая. Годы волейбола сделали своё дело: плечи стали шире, чем у среднестатистической девушки, руки — рельефными, с длинными пальцами. Но при этом талия осталась узкой, а бёдра — мягкими, женственными. Контраст, который Яна не всегда принимала, но не сегодня — сегодня она надела чёрное обтягивающее платье с открытыми плечами и поняла: да, это сработает.

Волосы Яна распустила. Светло-русые, густые, они легли на плечи мягкой волной. Никаких сложных укладок — только естественный объём и лёгкий блеск. Пусть увидит. Пусть знает, кого потерял.

Настоящие друзья обычно так себя не вели. Они поддерживали друг друга во всём, искренне поздравляли, радовались и высылали открытки, но никак не пытались соблазнить. А Яну скорая свадьба Касьянова злила. Она погнула ложку, пока растапливала сливочное масло в гречке. Откуда вообще взялась эта обида, это невероятное отчаяние, поглощавшее всё доброе и светлое в душе?

Яна просто влюбилась и сумела признаться себе в этом только полгода назад. Эта любовь, достаточно не оформившаяся, пришла к ней внезапно. Такое случается, когда вдруг осознаёшь, что тот, кого ты искала всю жизнь, долгие годы был рядышком, вот тут, в телефоне, в ноутбуке, на экране. Он присылал цветы, он обнимал через тысячи километров и уверял, что всё обязательно сложится наилучшим образом. А теперь?

Расстояние Яна не могла игнорировать. Оно отдаляло их друг от друга, и девушка знала: если бы у них были отношения, они бы так долго не сумели продержаться. Как? Без прикосновений, без поцелуев, с грызущим желанием быть около любимого человека. Такие пары часто расходились. Да, конечно, у кого-то получалось потом быть вместе. Но статистика была такова: как правило, люди встречались, не сходились в быту и расходились, потому что реальность — это другое, это не про смайлики и гифки, не про видео, на котором ты всегда улыбаешься.

Гречка этим вечером не казалась вкусной. Да что там — она вообще никакой не казалась. Вечный режим, вечные ограничения. Ни пиццы в два часа ночи, ни шоколадки за просмотром сериала. Только куриная грудка, брокколи и вот это вот — рассыпчатая крупа с маленьким кусочком масла. Яна жевала механически, не чувствуя ни вкуса, ни текстуры. Мысли были далеко — в Москве, в квартире с книжными полками до потолка, где сидел человек, который семь лет подряд говорил, как любил её до беспамятства. И который совсем скоро собирался жениться на другой. Слова, слова… Писатели умели красиво говорить.

Поэтому Мише нравилась Станислава больше. Та женщина была смелой. Та женщина знала, чего хочет. А эта — сидела на кухне, давилась гречкой и боялась собственных чувств, которые теперь остались с ней как напоминание о её никчёмности. Яна отодвинула тарелку. Если до этого ещё хотелось есть, то теперь никакого аппетита не было. Станислава умела готовить? Делала ли она это так, чтобы Мише нравилось? Сколько ложек сахара она добавляла ему в крепкий чай? Яна знала, что нисколько. Он не любил сладкое вообще.

Если Миша сделал предложение этой девушке, — то как выходило всё время её прятать? Они были на связи ежеминутно. Невзирая на тренировки Яны и встречи с издательствами Миши, они каждый вечер созванивались по видеосвязи. Утром писали друг другу пожелания на день. Иногда — просто глупые смайлики или фото завтрака. Это был их ритуал, которому они не изменяли годами.

Неужели Станиславу это не смущало?

Яна сидела на кухне, крутила в руках кружку с остывшим недопитым чаем и прокручивала в голове все их звонки за последние месяцы. Квартира Касьянова. Книжные полки до потолка. Письменный стол, вечно заваленный черновиками. Окно, за которым угадывались крыши Патриарших. Ни одного намёка на то, что с ним живёт женщина. Ни случайно забытой помады на столе, ни женской кофточки на спинке стула, ни второй зубной щётки в стакане — она специально всматривалась, когда он ходил с телефоном в ванную.

Из еды — доставка. Коробочки с логотипами ресторанов, которые он небрежно сдвигал в сторону, освобождая место для ноутбука. Для уборки — нанятый клининг. Наверное, у них было не принято, чтобы Станислава занималась хозяйством. Она, возможно, была таким же трудоголиком, как и Миша.

Ещё у многих современных людей были гостевые отношения. Она приезжала, они проводили вместе все выходные, она уезжала. Или он вызывал ей такси. Хотя вряд ли. Он, скорее, вёз её сам. Ей некогда было вить гнездо. Ему — тем более. Он вообще не был создан для быта. Он был создан для того, чтобы писать Яне в три часа ночи: «Не спится. Думаю о тебе».

Кем же она работала, эта Станислава? Где они могли познакомиться? На автограф-сессии? Подошла, чтобы он подписал экземпляр «Обратной стороны правды»? Улыбнулась? Оставила номер на салфетке? Слишком просто. Слишком похоже на сюжет его собственного романа. Там, кстати, именно так познакомились главный герой и его будущая жена — на презентации, за автографом, слово за слово… Яна отложила телефон и посмотрела в тёмное окно. Солнце пряталось за горизонт. Что-то здесь было не так. Что-то, что Михаил Касьянов, писатель, мастер психологического детектива, тщательно прятал.

И она собиралась выяснить, что именно. Или кого…

В комнате Яна не спешила тотчас же рухнуть на кровать. Она расхаживала перед трюмо, вглядывалась в зеркальную гладь, в своё отражение. Роковые женщины не притворялись таковыми, это было вшито в их ДНК, заложено природой, стихией огня. А Яна пока не до конца себе верила. Она только примеряла этот образ, чтобы Касьянов открыл от восхищения рот, чтобы внутри у него всё сжалось. Яна такая, она потрясающая, она точно знала, как себя подать, а он выбрал не её.

Ну и что?.. Касьянов видел её настоящую — без прикрас, без этих дурацких попыток казаться лучше. Видел её уставшей после тренировок, с красными глазами и разбитыми коленями. Видел злой, колючей, прячущей страх за дерзостью. Он знал её лучше, чем она сама себя знала. Но Яна собственными руками толкнула Мишу к другой, вручила билет в новую жизнь. Сама возвела между ними глухую стену и поставила ультиматум: «Либо ты навсегда один, потому что любишь меня, либо ты живёшь дальше».

Ну и какой дурак выбрал бы первое? Вечное одиночество ради призрачной, невозможной любви?

Касьянов дураком не был. А Яна не могла позволить теперь, чтобы он узнал о её боли, о том, что гордость её победила и растоптала. Миша заслужил быть счастливым. Они же лучшие друзья, чего ещё Яна могла хотеть для друга?

Набравшись смелости, она решила написать:

«Может…» — Но до конца сообщение набрать не успела. Миша отправил своё гораздо быстрее.

«Прошло полчаса. Я звоню».

Сердце тревожно забарахталось. И зачем она только так разоделась? Ради чего? Вернуть его не получилось бы ни при каких условиях. Он собирался жениться, он любил другую! И из чувства женской солидарности Яна призывала себя отступить, стянуть платье, размазать косметику. Но было уже поздно. Телефон зажужжал. Девушка глубоко вздохнула, расправила плечи. Она делала так перед игрой, тоже принимала стойку и готовилась отбивать мяч. Здесь противник был явно сильнее. Яна дрожащей рукой нажала на кнопку «Принять вызов».

Экран загорелся. Нет, лучше бы потух, лучше бы телефон прямо сейчас разрядился и выключился — всего-то надо было выдернуть из него зарядный провод. Её Миша сидел в старом кресле, обитом тёмно-зелёным вельветом — бежевая льняная рубашка на голое подтянутое тело, расстёгнутая у ворота, карандаш за ухом. Небрит, под глазами тени, тёмные волосы зачёсаны назад. Уставший.

Комната за его спиной словно дышала океаном. Это была далеко не его роскошная квартира на Патриарших. Деревянные стены, тусклый свет лампы под тканевым абажуром, приоткрытое окно, из которого, скорее всего, тянуло сыростью и солью. За стеклом — непроглядная чернота, только белая пена угадывалась где-то внизу, у кромки воды. На столе — творческий беспорядок: листы, кружка с горьким кофе, раскрытый ноутбук с погасшим экраном.

Но когда Миша поднял глаза на экран, всё это — комната, туман, океан, убаюкивающий свет — отошло на второй план. Потому что в его взгляде было столько живого, столько ждущего, столько невысказанного, что у неё перехватило дыхание. Вот так люди любят.

— Привет. — Голос, низкий, чуть хриплый, будто Касьянов долго молчал перед тем, как позвонить, согрел Яну сквозь километры. И она вмиг забыла, зачем они вообще решили созвониться. — Ты сегодня долго.

— Я прихорашивалась. — Ответила она на полуулыбке. Миша и не догадывался, для кого именно она это делала.

Он прошёлся по ней изучающим взглядом. У Яны был неплохой телефон, камера которого отличалась высоким качеством. Вот сейчас он что-нибудь скажет. Он всегда находил слова — он же писатель, чёрт возьми, у него их миллион. Сейчас подберёт подходящий комплимент, рассмешит, растопит неловкость. Вот сейчас. Ещё мгновение. Яна замерла, ощущая, как дрожали коленки. Но… Миша не вымолвил ни слова. Ничего. Просто тишина, густая, вязкая, неестественная для них. Тишина, от которой свело желудок и противно засосало под ложечкой. Почему?..

Она видела его лицо. Он смотрел на неё и явно не мог отвести взгляд. Смотрел так, будто раньше они не встречались. Будто семь лет переписки, сотни видеозвонков, тысячи сообщений — всё это было черновиком, а сейчас перед ним открылась чистовая версия. И он не знал, что с ней делать. Вернее, он ничего с ней делать и не хотел, потому что стало всё равно. А потом Миша по-простецки моргнул и… словно преобразился. Он беззаботно улыбнулся и живо произнёс:

— Ну, как тебе моя новость?

Прикинуться ли дурочкой? Новость? Какая новость? Ах да. Свадьба! Точно-точно… Нет, это уже совсем глупо. Яна жевала внутреннюю сторону щеки. Внутри что-то оборвалось и полетело вниз — долго, с глухим грохотом ударяясь о рёбра. Это не сон, он и вправду сделал предложение другой.

Соколова неожиданно улыбнулась. Щекам стало больно от этой улыбки, такой, какую натягивают перед камерами после тяжёлого матча, когда внутри всё горит, но надо держать лицо.

— Новость отличная. Я рада за тебя! — Яна развела руками, нервно хихикнула. — Просто… Это так неожиданно. Мы столько лет общаемся, и я ни разу не слышала от тебя, что ты нашёл себе девушку.

— Я не хотел никому говорить, пока всё это не стало серьёзным. Долго скрывал, чтобы не взрывать медиапространство. Таков договор с менеджером. — Миша выглядел счастливым. Он не мог усидеть на месте, крутил между пальцами авторучку, щёлкал ею. — Ты не злишься?

Яна была в бешенстве.

— Ни в коем случае! Ты что? Я всё понимаю! — Она старалась звучать буднично, но голос предательски дрожал. — Как вы познакомились? Как давно? Кто она вообще? У меня слишком много вопросов!

Михаил откинулся на спинку кресла, улыбнулся — не своей милой подруге, а воспоминаниям, приятным и трепетным, застенчиво прикрыл глаза. Да ладно, Касьянов что, умел стесняться?

— Это было на закрытом показе экранизации «На крючке». Ты же знаешь, я не люблю такие мероприятия. Красная дорожка, вспышки, дурацкие вопросы от журналистов. Но продюсеры настояли. Сказали: «Касьянов, ты лицо этого проекта. Если не придёшь — обидимся». Пришлось.

Яна с пониманием кивнула. «На крючке» бил рекорды на стриминговых сервисах по просмотрам. Людям не терпелось посмотреть сериал про бывшего следователя Следственного комитета, ныне — частного консультанта по поведенческому анализу, Влада Тарханова. Тот гнался за убийцей, называвшего себя Кукольником. Каждая его жертва была найдена в неестественной, театральной позе, будто кукла, которую бросили после игры. Тарханову помогала в расследовании действующий капитан полиции, Ксения Заречная, с которой у главного героя выстраивалась любовная линия. Незаконченная.

Критики писали: «Касьянов сделал невозможное — детектив, в котором расследование вторично, а первична душа самого следователя». Зрители рыдали над финалом и требовали второго сезона. А продюсеры уже потирали руки, подсчитывая прибыль от рекламных интеграций.

— После показа был фуршет. Шампанское, канапе, фальшивые улыбки. Я стоял у окна, считал минуты до побега. И тут ко мне подошла она — с рыжей копной волос, высокая, длинноногая. Я сразу понял, что она первоклассная модель. Потом она сама мне рассказала, что её агентство сотрудничает с многими зарубежными брендами… — Миша сдвинул стопку бумаг в сторону. — Мы обсудили концовку сериала, где Тарханов стоит на перроне и молча наблюдает за тем, как Ксения уезжает. Стася тогда сказала: «Я бы не уехала. Я бы осталась. Или заставила бы его поехать со мной. Потому что если любишь — борешься».

Яна сглотнула, поёрзала на стуле.

— И ты влюбился.

— Не сразу. Сначала я просто… заинтересовался. Она была другой. Не как все. Она не боялась. Она говорила, что думала. Она смотрела на меня и видела не «популярного писателя Касьянова», а просто Мишу. Который устал. Который запутался. И вот, спустя год отношений я решился сделать ей предложение. Представляешь? — Он говорил о своей невесте и таял. Каждое слово погружало в негу, и Яна грозилась разбить телефон. Миша был счастлив, но Соколова думала о том, чего она не дала. О том, что упустила. О том, что другая женщина взяла так легко — потому что не боялась.

Год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, и каждый из них он писал ей «доброе утро», созванивался по вечерам, рассказывал о своих днях, спрашивал о её матчах. И ни слова. Ни полслова о том, что в его жизни появилась Станислава. Что он влюблён. Что он счастлив. Чёрт! Да почему?

— Стася сама из Питера. Училась на искусствоведа, потом ушла в модельный бизнес. Сейчас много снимается в Европе, но хочет запускать свою линию одежды. У неё отличный вкус. — Миша не переставал улыбаться, нахваливая свою невесту. — Она даже мне подобрала рубашку, в которой я был на последнем интервью. Помнишь, ты говорила, что мне идёт синий?

Яна помнила. Она тогда написала: «Синий — твой цвет. Подчёркивает глаза». И он ответил: «Буду знать». Оказалось — знал, только вот не от неё, а от талантливой Станиславы.

Яна представляла. Слишком хорошо представляла. Высокая, красивая, с идеальной укладкой и дорогим парфюмом. Подходит к его столу, смотрит сверху вниз — или снизу вверх, если он выше, — и бросает эту дурацкую фразу по типу «Вы такой классный, я читала все Ваши книги!». А он, конечно, тает. Писатель, который семь лет ждал неприступную девчонку из Красноярска, вдруг встречает живую, реальную, доступную женщину, которая говорит именно то, что он хочет слышать.

— Почему ты выбрал это место? — Глупая попытка, но вдруг сработает? Яна стала накручивать локон на палец, как бы заигрывая, нечаянно, просто потому что такая кокетливая и очаровательная.

— Долгая история. — Миша как будто отмахнулся.

— У нас впереди целая ночь. Я слушаю.

Он помолчал, окинув подругу долгим взглядом. Яна лишь закивала.

— Ты знаешь, у меня проблемы… — Миша тяжело вздохнул. — После выхода последней книги я выгорел. Полгода не мог написать ни строчки. Издательство паниковало, редактор звонил по три раза в день. А я просто сидел и смотрел в стену. Меня все пытались растормошить, и тут звонит Тоха, одноклассник, говорит: «Приезжай. Хватит киснуть в своей Москве. Тут океан, туманы, тишина. Напишешь новую книгу. Или не напишешь. Какая разница». Он живёт в этих краях уже кучу времени, до этого путешествовал по стране без остановки, а теперь обосновался там. Тоха купил мне билет, я прилетел во Владивосток. Он встретил, отвёз на Шамору, так местные называют Лазурную бухту, поселил в домике у океана. Первую неделю я просто спал. Вторую — гулял по пляжу. На третью — открыл ноутбук и написал первую главу новой книги.

— А Станислава?

Михаил вновь вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Знаешь, что самое сложное в отношениях с моделью?

— Что же?

— Объяснить ей, что Шамора — это не бренд одежды.

Яна фыркнула.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Она сначала решила, что я зову её в бутик. «Шамора» — звучит как итальянская фамилия. Дом моды «Шамора». Летняя коллекция. — Миша прыснул смехом, но так, скорее, по-доброму.

— И как ты её переубедил?

— Прислал фото. Ну, знаешь, туман там, побережье, сосны.

Яна покачала головой.

— И где она была всё это время?

— На съёмках. Милан, Париж, потом Токио. У неё график — позавидует президент. Мы созванивались по вечерам. Она спрашивала, как продвигается книга. Я говорил, что пишу о любви. Она смеялась: «Ты? О любви? Ты же пишешь про трупы».

— А ты?

— А я пишу про трупы. — Он улыбнулся. — Просто в этот раз труп — это я. Умер от любви. Метафорически.

Яна закатила глаза, но уголки губ дрогнули. О любви… Миша писал о любви и, вероятно, в посвящении указал: «Моей любимой супруге Станиславе».

— Стася сказала: «Делай как знаешь. Я приеду, когда всё будет готово». Я и предложения ей особо не делал. Как-то всё само собой сложилось. Мы и жили давно как супружеская пара. А сейчас захотелось это узаконить.

— И всё? Она не хотела участвовать? Выбирать платье, торт, цветы? — Глаза Соколовой округлились. Неужели в их отношениях царила полная идиллия?..

— Она мне доверяет.

— Полностью? — Яна сузила глаза. Миша тут же посерьёзнел, выпрямился. Рубашка ещё больше съехала в сторону, открывая чарующий вид на рельефную грудь и торс. Стасе крупно повезло. Она могла трогать его, целовать…

— Полностью.

Яна замолчала. Что-то в этом «полностью» царапнуло. Женщина, которая доверяет мужчине настолько, что отдаёт ему всю организацию свадьбы. На краю России. В бухте с туманами. Господи, да они просто обожали друг друга, как сумасшедшие!

— Я буду очень рад, если ты приедешь раньше на недели две. Хочу, чтобы мы наконец встретились, всё обсудили. Эти семь лет были потрясающими, пора нам уже увидеться! И чтобы ты помогла мне с организацией. Ты всегда знаешь, что для меня будет лучше. — Касьянов светился от счастья, даже хлопнул в ладоши, когда договорил. У Яны был такой вид, будто её приглашали на похороны, а в гроб нужно было лечь ей самой.

Она смотрела на его сияющее лицо — на этого взрослого мужчину, который хлопал в ладоши, как мальчишка, получивший долгожданный подарок, — и чувствовала, как внутри разверзается пустота. Так бывает, когда проигрываешь важный матч. Когда мяч уходит в аут, свисток судьи разрезает воздух, и ты понимаешь: всё. Конец. Ты не справилась.

Только сейчас не было никакого матча, ни судьи, ни команды, которая похлопает по плечу и скажет: «Ничего, в следующий раз обязательно победим». Сейчас был только он — человек, который семь лет был её вселенной. И который просил её приехать, чтобы помочь организовать свадьбу с другой.

— Яна? — Миша нахмурился, заметив её лицо. — Ты чего? Ты не хочешь?

Соколова вовремя вынырнула из своих мыслей и отрицательно замотала головой.

— Хочу! Что ты такое говоришь? Хочу, конечно, хочу!

— Супер! — Касьянов снова засиял. — Прилетишь во Владивосток, я тебя встречу. Поселю в соседнем домике. У нас там целый мини-посёлок на берегу. Тоха, мой друг, держит сёрф-станцию, он поможет с транспортом. Будем гулять, разговаривать, готовиться. Я столько всего хочу тебе показать! Маяк, дикие пляжи, сопки в тумане. Заобнимаю тебя до смерти!..Спасибо! Ты даже не представляешь, как это важно для меня.

Его смех ласкал слух. Яна прикусила нижнюю губу, разглядывая друга, будто перед ней в этот момент восседал древнегреческий бог. Ну, Стася, урвала так урвала.

— Я куплю билеты завтра же. — Неловко пробубнила Яна, заламывая пальцы. — Скину тебе рейс. У меня начинается отпуск через несколько дней… Как ты прямо подгадал. Доброй ночи!

— Нет! Что ты! Я куплю всё сам, просто жди.

Яна закрыла глаза. Неужели совсем скоро они встретятся? Не во снах, не через экран телефона?.. Ого.

Она поедет. Не ради него. Ради себя. Чтобы увидеть своими глазами эту Стасю, которая не побоялась. Чтобы понять, что в ней такого, чего нет в ней самой. Чтобы наконец поставить точку в этой семилетней истории.