Однажды летом: Змеи Грохола

Глава 1

Книга посвящается Ольге Васильченко

Дениши́, 2019 г.

Пафнутий Иванович сунул мобильник в карман штанов и раздраженно зашарил по куртке в поисках курева.

– Не мог оставить на утро, надо ему прямо сейчас заделать ту щель в фундаменте, будь она неладна! – проворчал старик, прежде чем выудить из помятой пачки сигарету.

Чиркнув спичкой, Пафнутий закурил, пуская в воздух клубы сизого дыма. Полупрозрачные кольца змеями свернулись под низким дощатым потолком. Из приоткрытого окошка повеяло ночной прохладой, и сквозняк утянул аромат табака, которым пропиталась небольшая кухонька сторожа.

Пыхтя сигаретой, Пафнутий прошаркал в узкий коридор. Сняв с крючка потертую рабочую сумку, он уложил в нее необходимый инвентарь и, сбросив тапочки, сунул ноги в поношенные кроссовки, купленные в житомирском секонд-хенде. Бросив взгляд на тикающие часы, старик тяжело вздохнул. Пафнутий жил неподалеку от недавно открывшегося в Денишах[1] санатория, где и работал сторожем, а заодно помогал по хозяйству.

– Без четверти двенадцать, самое время давить подушку, а не цемент замешивать. –

Взяв с полки фонарик, он вышел из дома.

На столе, застеленном истончившейся от частого мытья клеенкой, в одиночестве осталась стоять чашка с недопитым кофе. На надколотом краешке посуды замерли сахарные крупицы, слипшиеся в подобие креста.

Пока в Дениши не заявился пришлый поляк Казими́р Грохо́льский с пакетом документов в кожаном чемоданчике и с юристом под руку, местные и подумать не могли, что руины Терещенковской усадьбы вместе с землей принадлежат ему. Поляк развернул масштабное строительство. В короткие сроки дворец не только отстроили, но и отреставрировали сохранившуюся часть с башенкой. Казимир вызвал из Киева ландшафтных дизайнеров, садоводов. Не поскупился сделать подъездную дорожку к дубовой аллее, выкорчевать мертвые деревья и установить кованые ворота с электрическим замком.

Позже сельчанам стало казаться, что здание усадьбы всегда стояло на холме в окружении леса, просто во дворце никто не жил. А однажды на стене почтового отделения вывесили объявление о найме работников. В санаторий «Грохо́л» требовались уборщицы, садовник, повара с официантками. Главное условие: персонал обязан быть тихим и незаметным. Пафнутию повезло занять должность сторожа (в его возрасте на одну пенсию не проживешь, а чем он хуже молодых?).

– Тревожится о спокойствии гостей, надо же, – процедил старик, миновав пятно света под фонарным столбом (единственным на всю улочку), и приблизился к деревянному забору флигеля.

Этот домик оказался последним, что уцелело в поместье после Октябрьской революции. Когда усадьба лишилась очередного хозяина и пришла в запустение, местные разобрали дворец по кирпичикам, только дом не тронули (разве что окна побили). Еще мальчишкой Пафнутий помнил мрачную историю о живущей во флигеле цыганке, кровавых ритуалах, жертвоприношениях, фундаменте, построенном на костях, и о неупоко́енном духе ведьмы. Все ребята знали эту страшилку. Сидя на бабушкиных чердаках, пересказывали друг другу байки, смакуя новые подробности и делая вылазки к заброшенному дому. Сам Пафнутий ковырял землю у фундамента перочинным ножом, но никаких костей так и не обнаружил. Смешно вспомнить: не слишком-то он и старался, в глубине души страшась ведьмы.

Мрачные развалины дворца возвышались на холме в окружении дубово-хвойного леса. У спуска бурлила река Тетерев. В особенно лунные ночи верхушки деревьев и шпиль полуразрушенной башни напоминали черные иглы, пронзающие звездное небо. Днем усадьба не казалась такой устрашающей. На территории находились два пруда, большой и маленький, где мальчишки удили мелкую рыбешку и плавали, не страшась подводных ключей.

Веточка можжевельника зацепилась за штанину, не желая пускать сторожа на участок. Кряхтя, Пафнутий нагнулся, огрубевшие пальцы не боялись колючек и ловко освободили ткань из хватки кустарника. Просунув руку сквозь отверстие в калитке, старик надавил на рычажок, и замок со щелчком открылся. Дверца скрипнула. Пафнутий выдохнул облачко дыма и, бросив окурок на землю, прижал носком.

– И здесь надо бы смазать. Чего ж Казимир меня не предупредил, я бы и масленку прихватил. Все в последний момент…

Светя перед собой фонариком, сторож миновал огороженный речными камнями палисадник с розами и остановился у стены дома. Раздвинув свободной рукой кусты, Пафнутий увидел кривую трещину, пролегающую через фундамент до деревянной отделки. Опустив сумку на землю, старик выудил из нее кулек со штукатурной смесью, пластиковую бутылку с водой и быстро смешал. Пафнутий упер фонарик в стенку сумки, направив свет на трещину, и стал осторожно заделывать шпателем. «Как только Грохольский умудрился ее разглядеть, здесь же все кустами закрыто? Думает, что жильцы послезавтра крик подымут?»

Порыв ветра всколыхнул кроны деревьев, и те зашелестели, скрадывая другие звуки. Покончив со стеной, старик вытер перепачканные пальцы о штанину и, взяв фонарик, обошел дом по кругу. В темном углу лестницы что-то зашевелилось.

– Должно быть, мышь…

Свет от фонаря дрогнул. Где-то замяукала кошка. Шелест деревьев усилился.

Удар по затылку, свалил Пафнутия на влажную от росы траву. Чувствуя тупую боль, он не увидел нападавшего, но услышал два голоса. Они ругались, а когда смолкли, глаза старика успели закрыться.

– Для чего тебе понадобилось его бить? – зашипела одна тень на другую.

– Лучше помоги оттащить тело к пруду, мало ли что он тут искал, – парировала вторая, исследуя карманы сторожа.

В полумраке на затылке Пафнутия блеснула кровь, пропитавшая ворот куртки.

– Я сам справлюсь, а ты давай собери его вещи, – тень увеличилась, закрыв тело старика.

Неизвестный взял Пафнутия за костлявые запястья и поволок к воде. Сторожа еще можно было спасти, но у теней были другие планы на его счет. – Одним любопытным на нашем пути меньше.

Сон флигеля нарушили два всплеска, эхо от них спугнуло дремавшего на еловой ветке сыча. Птица щелкнула клювом и стала с любопытством наблюдать за тенями, моргая большими желтыми глазами, пока те не закрылись. Усадьба вновь погрузилась в безмятежность.

***

Осень

– Да, Мирослава[2], я поняла. Спасибо за работу, все документы пришлю по почте, как только доберусь до ноутбука, – Кира улыбнулась и перевела взгляд на Штéфана.

Цыган плавно вел машину в сторону Денишей, время от времени бросая на подругу озабоченные взгляды.

– Тема для статьи уже есть, получишь информацию из первых рук, так сказать. Все, целую, передавай привет Кирьяну. Хорошего отдыха в Белых Столбах! – Опустив телефон, девушка прочла новое сообщение от Вики, устало вздохнула и нетерпеливо заерзала на сиденье.

– Что за Мирослава? – полюбопытствовал Штефан.

– Старая знакомая. Как узнала, что я безработная, сразу откликнулась. Устроила к себе в «Дальнюю дорогу» – журнал по туризму, символичное название, правда? Там же работает и ее муж. Когда они в разъездах, я присматриваю за их котами – Владыкой и Бегемотом.

Клички позабавили цыгана, и он рассмеялся.

– Вика что-то писала?

Кира слегка пожала плечами.

– Окончательно рассталась с Саней и вернулась в Москву, – девушка подавила зевок. Из-за сильнодействующего обезболивающего днем ее постоянно клонило в сон.

Ужасы летнего приключения не позволяли высыпаться по ночам, мучили, представая кошмарными снами в облике монстра с пистолетом.

– Лучше бы мне снились змеи… – буркнула она, убрав челку за ухо.

Музыка по радио усилила головную боль, и Кира поморщилась.

После событий у реки, когда в нее выстрелил бывший заключенный, девушка некоторое время провела в больнице, терпеливо снося капельницы с антибиотиками. Медсестры сетовали на худобу пациентки, аккуратно меняли катетер и всячески пытались подкормить.

– Доктор сказал, реабилитация займет около трех месяцев, – Штефан сверился с навигатором и на светофоре повернул налево. – Ты легко отделалась, а ведь могла умереть от болевого шока! – Цыган так и не простил ей того сумасбродства. О тайнах своей змеиной природы он как-нибудь позаботился бы и сам. – А вообще, так тебе и надо, нечего превращаться в живой щит, – прошипел мужчина, и зрачки в его желтых глазах изменились на вертикальные.

– О да, мне несказанно повезло, – не скрывая сарказма, отозвалась Кира.

– Выпей обезболивающего, – смягчился Штефан, отметив на лице подруги бледность, граничащую с голубизной. – Ты моя ходячая покойница, – ремень натянулся на его груди, но цыгану удалось поцеловать Киру в щеку.

– Не хочу, я и так время от времени превышаю дозировку. И хватит уже припоминать мне того выродка! Ты прекрасно знаешь, что с тобой или Демьяном сделали бы врачи, окажись на операционном столе человек-змея или амфибия. Представляю размах сенсации в новостях.

Штефан невесело улыбнулся:

– Ладно, не ворчи.

Но его глаза оставались серьезными. «Если бы ты только знала, сколько раз я прокручивал в голове ту ночь. Стоило сдвинуться лишь на сантиметр, и пуля попала бы тебе не в плечо, а в сердце».

– Как думаешь, Демьян решится закрутить с Викой? Ему было бы полезно, – Штефан перевел разговор на безопасную тему.

– Если своими острыми плавниками он подрежет ее брендовое кружевное белье, то Вика поджарит нашего амфибию, как рыбку на мангале. Но почему-то мне кажется, что у них ничего не выйдет. Демьян очень непростой человек, со своими крабами в голове.

– Причем довольно крупными, – цыган рассмеялся. Кира поморщилась от боли. – Он уехал во Францию вместе с Нáдьей и Аркадием. У дяди очередная конференция – думаю, в этот раз они задержатся подольше.

– Пусть Дем отвлечется, смена обстановки – лучшее средство, – девушка закусила нижнюю губу и тяжело вздохнула.

Порой ей казалось, что в плече под хирургическими нитями в кожу вцепился жук-древоточец, причиняя зуд, от которого бросало то в жар, то в холод или вовсе лишало сна. Лечащий врач порекомендовал Кире отправиться к его знакомому в санаторий, где пациентка смогла бы отвлечься от своих кошмаров.

Бродить по очередному медицинскому учреждению в халате и тапочках, коротать время от процедуры до процедуры Кира не захотела, но Штефан уговорил ее отдохнуть в уютном флигеле на берегу пруда.

– Ты так говоришь, будто подстрелили не тебя, а его, – буркнул Штефан.

За окном проплывали деревенские домики с черепичными и шиферными крышами, облупившиеся дощатые заборы – то зеленые, то голубые, то коричневые. Вслед проехавшей машине залаяли бродячие собаки, недовольно переступая с лапы на лапу и шевеля хвостами в репьях.

Осень пахла прелой листвой, дымом от сожженных веток, натопленными банями. По утрам холод окутывал ноги, забирался под джинсы, морозил, а белесый смог тумана кутался над крышами, тянулся вдоль заборов, скрывая притаившихся в кустах кошек. Природа увядала.

Штефан миновал деревню и остановился перед коваными воротами. По обе стороны от них расходились ряды густых елей и сосен. Окно в дверце машины поплыло вниз, и Штефан, вытянув руку, нажал на кнопку на столбике домофона. Тот загорелся зеленым светом, ворота с легким скрипом открылись, пропуская их на аллею. Гравийная дорожка, обсаженная можжевельником, уходила вверх, камешки потрескивали под колесами автомобиля. Деревья источали легкий пряный аромат.

Проехав несколько метров, Кира со Штефаном перенеслись в совершенно другой мир, похожий на старинную сказку. Вблизи усадьба-санаторий казалась настоящим дворцом в неоготическом стиле с башенкой в центре, стрельчатыми окнами-мозаикой, арками и массивными дубовыми дверьми. В круглом фонтане перед дворцом плескалась отливающая бирюзой вода, орошая каплями серые плиты и оставляя на них темные разводы.

– Неплохие хоромы для сельской местности, – отметил Штефан. В Европе он видел здания куда масштабнее и привлекательнее. Для здешних мест дворец казался чужеродным, будто выплывшим со страниц мистического романа. – Наверное, в дождливую погоду тут весьма мрачно. Сырость, туман, а в фонтане плавает листва…

– Или чья-то конечность, – Кира усмехнулась и поморщилась. – На сайте написано, что в санатории есть бассейн, сауна, ресторан.

– И как ты собралась плавать с больной рукой?

– Брюхом кверху. В два пруда на территории я точно не полезу, лучше побарахтаюсь в бассейне под присмотром сильного и привлекательного эскулапа, – томно проговорила она, но отчего-то ее шутливый тон вовсе не развеселил Штефана.

Они подъехали к машинам, стоявшим чуть поодаль от главного входа: чья-то старушка «Волга» сверкала отполированными крыльями, а рядом пристроился «мерседес», напоминающий скорее катафалк, нежели дорогой привлекательный автомобиль. Их маленькая красная машинка разбавила траурный парад черного.

Ступив на землю, Кира обернулась к каменной арке, венчающей вход над парковой аллеей. За высокими седыми деревьями девушка разглядела очертания беседки и блеск глади одного из прудов.

По дорожке брела пара: мужчина галантно держал женщину под руку, та сжимала ручку зонтика. Но как только солнце заслонили тучи, гуляющие скрылись за беседкой, плотно засаженной шиповником. Сквозь усыхающие ветви, покрытые яркими плодами, Кира не смогла разглядеть лиц гостей.

– Пойдем, нужно забрать ключи от флигеля, пока не ливануло, – Штефан принюхался, его ноздри раздулись, как у хищника.

Вдали громыхнуло, и Кира вздрогнула, невольно приблизившись к змею и уставившись в одну точку. После выстрела подобные громкие звуки заставляли ее цепенеть.

За одно мгновение чистое небо затянули серые тучи.

Горячие пальцы Штефана коснулись ее затылка, и девушка подняла на друга испуганный взгляд. Его змеиные глаза с вертикальными зрачками всматривались вдаль.

Вновь прогрохотало. Тени в окнах превратились в призраков, скользящих за полупрозрачными занавесками. Дворец стал пугающим.

«Должно быть, персонал», – подумала Кира, чувствуя, как от локтя Штефана исходит успокаивающий жар.

Обмакнув пальцы больной руки в прохладную воду фонтана, девушка поторопилась за цыганом.

На стене обитого деревом фойе пестрел флаг с гербом, изображающим увенчанный короной щит. Едва слышно работал кондиционер, и его легкое дуновение колыхало материю. В здании было холодно. Запах сырости смешался с запахом свежей краски и перебивался легким ароматом стоящих на стойке белоснежных калл. Наверх вели застеленные ковровой дорожкой широкие ступени, справа от стойки мерцала застекленная дверь, в которой отражался краешек бассейна, слышались всплески воды, но отдыхающих не было видно.

– Смотрю, вас заинтересовал герб моего рода, – с гордостью отметил высокий, несколько худощавый мужчина, показавшийся из-за дверей с табличкой «Вход только для персонала». – Добро пожаловать в «Грохол», меня зовут Казимир Грохольский, – он покрутил седой ус и окинул прибывших гостей цепким взглядом серых глаз, в уголках которых намечались едва заметные морщинки.

Поправив на носу очки в узкой оправе, поляк смотрел на монитор ноутбука, сверяясь со списком гостей.

– Ни дать ни взять шляхтич, – резюмировал Штефан, пристукнув пятками, чем вызвал улыбку на лице отвлекшегося хозяина дворца.

– Мы по рекомендации, от доктора Адамо́вича.

– Как же, как же! Исаа́к звонил мне насчет вас, просил принять как родных. Не волнуйтесь, вы в надежных руках, – Казимир сложил узкие ладони вместе и перевел внимательный взгляд со Штефана на девушку. – Кира, огнестрельное ранение в плечо. К нам приехали отдохнуть в тишине и спокойствии. Прошу прощения за ремонт. Сейчас идет реставрация левого крыла, внешние работы окончены, остались внутренние, поэтому время от времени может тянуть краской или лаком, но в столовой витают исключительно ароматы блюд, приготовленных нашим поваром.

– Мы это переживем, – отмахнулся Штефан. – Я забронировал флигель.

– Отличный выбор, уютнее места не найти, как раз подальше от строительного балагана. Обычно домик арендуют на все лето, но вы успели вовремя внести предоплату, – Грохольский склонил голову набок. – В этот раз за проживание в нем велась настоящая борьба. Одна семейная пара хотела остановиться там на две недели, но им не повезло.

– Кто успел, того и флигель, – шутливо отметил Штефан.

Казимир улыбнулся в усы и, звякнув связкой ключей, вышел из-за стойки. На нем были щегольские, зауженные книзу брюки, поверх светлой рубахи – жилет в клетку, в манжетах горели запонки с рубинами. Выглядел Грохольский не старше пятидесяти лет.

– Флигель находится на другой стороне парка – если вы на машине, то придется выехать за ворота и объехать всю территорию, а с госпожой Стрéльниковой мы пройдем через парк, она сможет осмотреться.

Кира со Штефаном переглянулись, цыган пожал плечами:

– Как хочешь.

– Тогда пройдусь, – девушка улыбнулась Казимиру.

Тот поманил ее за собой, стуча каблуками дорогих кожаных ботинок. Обогнув лестницу, хозяин вывел гостью в круглое помещение под стеклянным куполом.

– Раньше здесь был амфитеатр, но я решил переделать его в обеденный зал.

На круглых столиках, накрытых нежно-кремовыми скатертями, сверкали прозрачные графины с водой, из тканевых салфеток выглядывали столовые приборы.

Изнутри дворец не казался столь пугающим и мрачным, как снаружи: на окнах – тюлевые занавески с жемчужным, словно фата невесты, отливом, под ногами – мягкий ковер, скрадывающий звуки шагов, побеленные стены украшены гобеленами с пейзажами, а на стойках между французских окон возвышались изящные узкие тумбочки с уже знакомыми по холлу вазами с каллами. Пахло свежим хлебом и мелиссой.

– Завтрак с семи до одиннадцати, обед с полудня до пятнадцати часов, ужин в семь. Но поскольку вы во флигеле, то можете звонить менеджеру и делать заказ – официант принесет еду, оставит на крыльце. В доме вы найдете папку со всей необходимой информацией и паролем от вай-фая…

Казимир подвел девушку к стеклянной двери, и они вышли на террасу. К стене дворца прилегала проржавевшая винтовая лестница. Над ступенями висела табличка «Проход запрещен».

– Это внешний подъем на башню, из которой можно попасть внутрь здания, но она тоже реставрируется, поскольку ведет в левое крыло. Некоторые клиенты оказались весьма любопытными, и пришлось повесить ограничитель. Мало ли что может произойти: ступени ржавые, провалятся и человек упадет, – проворчал Казимир, явно не одобряя чрезмерный интерес гостей. – Я, знаете ли, ценю в людях скромность и не люблю, когда лезут без спросу куда не следует. Все-таки это не только мое рабочее место, но и родовое гнездо.

– Вот как?

– Так и есть, барышня. До меня территория пустовала, ее чуть не отхватили монашки, чтобы сделать очередное прибежище «для своих», но я просто так не сдался, – в его голосе звучали победные нотки. Было видно, что мужчина гордится собой. – Когда моя дальняя родственница, графиня Грохольская, овдовела, дом с участком пришлось немедленно продать предпринимателю Терещенко. Он, говорят, хотел заполучить вместе с дворцом и привлекательную вдову, но графиня вовремя уехала за границу. Я смог выкупить руины и землю два года назад, а вот ремонт затянулся – мы едва успели достроить башню и очистить один из двух прудов. Чего там только не нашлось, даже ящик с немецкими боеприпасами. Во время оккупации в здании была нацистская комендатура, – Казимир вел гостью по дорожке, выложенной неровными каменными плитами, к истоптанной тропинке между широких дубов. – Второй пруд находится рядом с флигелем, но в нем запрещено купаться, там подводные ключи. Один из водолазов едва не утонул, и я решил бросить все силы на реставрацию беседки и уборку парка. Знали бы вы, какое здесь творилось запустение, шагу ступить нельзя было: не тропинка, а коряга на коряге, торчащие корни, сорная трава по грудь…

– Вы хорошо поработали, господин Грохольский, – не поскупилась Кира на похвалу. – Правда, кажется, здесь не много постояльцев.

– И меня это не может не радовать. Я бы ни за что не решился открыть обыкновенную гостиницу с невыносимыми мамашами и кричащими детьми, мужчинами, опустошающими бар и горланящими песни. Вы, как и другие до вас, приехали в «Грохол» для душевного исцеления. Помочь в этом могут не только должный уход, но и атмосфера покоя. У пациентов индивидуальное расписание процедур, и может так случиться, что за весь день вы практически ни с кем не пересечетесь. Некоторые предпочитают заказывать еду в номера, кто-то завтракает или ужинает в зале. Поэтому в санаторий не допускаются клиенты с детьми и животными.

– Это серьезный подход, – одобрила Кира. – Многие хотят заработать на подобном бизнесе – чем больше клиентов, тем лучше, а о комфорте забывают.

– К счастью для себя и окружающих, я забочусь совсем об иных ценностях. Поэтому открыл именно санаторий. Неудобство лишь в удаленности железнодорожной станции. Клиенты приезжают на собственных автомобилях – вы могли их заметить у центрального входа…

«Отошли на несколько шагов, а усадьбы уже и не видно», – Кира обернулась. Аромат хвои окутывал со всех сторон, и девушка почувствовала себя стоящей посреди густого леса.

Казимир повернул налево и, обогнув небольшой пруд, вывел гостью к двухэтажному домику с застекленной верандой. Вход оплетала все еще цветущая белоснежная роза сорта «айсберг» (в детстве, когда баба Аня не злословила насчет Киры с Викой, то хвасталась Ольге своим розарием). Цветы отбрасывали тень на веранду с чайным столиком. Траву под окном усеивали многочисленные снежно-белые лепестки.

– Как видите, всё рядом – у вас будет собственный выход в деревню, уголок цивилизации и природы, – Грохольский махнул на возвышающиеся пики сосен, ограждающие территорию флигеля живой стеной, за которой темнел настоящий забор.

Где-то звякнули ведра, и Кира услышала мальчишек, пронесшихся по дороге на велосипедах.

– Когда будете гулять, не пораньтесь, – предупредил Казимир, указав на растущий у калитки можжевельник. – Отличное средство для очищения воздуха, только колючее.

Мужчина подошел к забору, поскреб дерево ногтем и нахмурился, разглядывая флигель, мысли как всегда вернулись к ремонту: «Местами облупилась краска, надо бы обновить. Пусть Пафнутий займется, а то что-то его давно не видно – может, выпивал с кем и теперь отсыпается?»

В кармане у него завибрировал мобильный. Бросив взгляд на наручные часы, поляк тяжело вздохнул:

– Здесь, Кирочка, мы с вами распрощаемся, дела не ждут. Вот вам ключ, приятного отдыха, по всем вопросам звоните на ресепшен, – он вручил ей связку из двух ключей, поклонился и бодро зашагал к главному зданию, разговаривая по телефону.

Кира проводила Грохольского сонным взглядом, пока его клетчатый жилет не исчез за очередной еловой веткой.

«Дошли быстрее, чем Штефан доехал, – подумала она, осматривая дом. – Напоминает старую профессорскую дачу».

От ее шагов деревянные ступени слабо прогнулись, на окне заиграл солнечный зайчик – и ускользнул, стоило Кире повернуть ключ и ступить на террасу. Пахло сушеными яблоками и карамелью. На застеленном цыганским платком столике стоял фарфоровый чайник, разрисованный фиалками. Под крышечкой притаились засохшие листики мяты и смородины. В вазочке лежала коробочка со спичками, а рядом стоял бронзовый подсвечник со свечным огарком.

«Должно быть, не успели убрать после предыдущих гостей. По вечерам можно пить чай при свечах, кутаться в плед, и никакие тени не будут мне страшны…» – горло перехватило спазмом, и Кира закашлялась.

– Хорошо, что здесь чисто, – Штефан, как всегда, незаметно оказался рядом и поставил чемодан с рюкзаком на пол. – Ты уже заглядывала в комнаты?

Кира покачала головой, уступая ему дорогу.

Высокие окна небольшой кухоньки выходили в палисадник, выхватывая кусочек пруда за деревьями. Занавески прикрывали лишь нижнюю половину стекол, оставляя выше свободу для солнечных лучей.

На втором этаже располагалась мансарда с узким балкончиком. Скошенный потолок нависал над двуспальной кроватью, и цыган пробормотал себе под нос:

– Уютненько.

Но что-то не давало ему покоя. Некая мелочь цепляла память.

Штефан вернулся к столику с чайником и коснулся шали. С первого взгляда платок показался ему самым обыкновенным, но плетение… пальцы заскребли по материи. Лучи солнца посеребрили вышитый узор, соединив нити в единый змеиный образ. Цыган едва не зашипел, но вовремя прикусил язык.

Кира осталась на первом этаже в поисках ванной. Та обнаружилась рядом с лестницей, дверь в которую больше напоминала вход в чулан. Современная сантехника с дизайном под старину позабавила девушку. «Даже фаянсовый унитаз с деревянной крышкой и цепочкой…»

Ванну прикрывала занавеска. На раковине стояли пузырьки и запечатанное мыло с гербом Грохольского, из корзинки для белья выглядывали ролики чистых полотенец.

Вымыв руки и сделав пару глотков воды из-под крана, Кира взглянула на свое усталое лицо в зеркале… Внезапно потянуло зловонием протухшей рыбы. Девушка мертвой хваткой вцепилась в край раковины, не в состоянии сделать вдох: перед ней возник облик Авдóтия с пистолетом. Накативший страх заставил Киру оцепенеть, ее бросило в жар. Объятая ужасом, она смотрела на мертвеца, скалящего рот в улыбке, и задыхалась.

К затылку прижали что-то ледяное, и видение растворилось. Рядом стоял хмурый Штефан, сжимая в руке бутылку питьевой воды.

– Нашел в холодильнике, – пробормотал он, чувствуя, как Киру овевает аура страха. Этот запах больше не раздражал его, потому что цыган знал: подруга боится не его змеиной сущности, а прошлого, в котором их едва не убили.

Кира сделала спасительный вдох и откинулась ему на грудь. Пальцы болели от напряжения.

– Я… видела Авдотия. Он стоял передо мной, будто живой, – собственный голос казался девушке прокуренным и низким.

– Может, перестанешь принимать лекарства, раз ты стала видеть галлюцинации? Наверняка у таблеток есть побочные эффекты, – Штефан подвел ее к кухонному столу, усадил и снял с ног подруги кеды. – Кошмары наяву – это сильно.

– Самое странное – что меня не мучает совесть, – внезапно поделилась с ним Кира. – Я сама не пойму, чего боюсь… снова оказаться в похожей ситуации, опасной для тебя, Демьяна, или стать беспомощной? – Она потерла затылок, чувствуя на пальцах липкий пот. Сразу захотелось принять душ. – Как тогда, когда упала в воду и не могла выбраться.

Штефан потрепал ее по волосам.

– Поэтому я и привез тебя сюда, чтобы ты отвлеклась. Попробуй расслабиться и не думать о прошлом, таких приключений больше не повторится.

Кира шмыгнула носом и слабо улыбнулась:

– Никогда не говори «никогда».

Цыган недовольно фыркнул:

– Что тебе может угрожать в этом санатории? Только брюзжание какого-нибудь старикашки-постояльца.

– Лучше уж брюзжание старикашки, чем твои упреки. Скорее проваливай в свою Францию или куда тебе там надо, – шутливо проговорила девушка.

– Вот завтра и уеду. Сегодня же мы прогуляемся по усадьбе, осмотримся. Может, здесь где-нибудь спрятан клад, а щеголь Грохольский об этом даже не подозревает?

Кира устало закатила глаза:

– Какие, к черту, сокровища? Санаторий построили на развалинах…

– Вот именно, но не флигель. Дом старый, новая только сантехника – может, еще проводку заменили. Так что как знать… – Перед глазами Штефана стоял образ человека-змеи: серебряный хвост переплетался с бордовыми нитями. Кто-то вышил это существо на цыганском платке, а затем какая-нибудь горничная накрыла им стол для уюта, даже не задумываясь, к чему прикоснулась и что на самом деле перед ней. «Нужно показать его Надье».

Девушка покачала головой и легонько ткнула друга в плечо:

– Все ты придумываешь.

– Может, да, а может, и нет, – он обернулся к веранде, задержав взгляд на цыганской шали. «Самая настоящая. Кто знает, какие тайны хранит флигель, но просто так цыганки свои платки не оставляют. Особенно этот…»

***

Дениши, 1862 г.

Зима в этом году выдалась поистине лютой. Целыми днями мело. Сильный ветер бросал колючий снег в лицо – из хаты не выйти, ресницы вмиг замерзали. Сделать несколько шагов до соседней ма́занки[3] и то не могли, увязая в сугробах выше колена. По утрам местные находили в будках замерзших насмерть дворовых собак, другие успевали загнать псов в хлева с мычащими коровами.

Жители ютились в крохотных хатах на печах, спали на лавках и пола́тях[4], в одежде, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Сквозь щели в окнах тянуло пронизывающим холодом. Приходилось плотно запирать ставни снаружи и завешивать старыми тряпками изнутри, чтобы сохранить тепло в комнатках.

Хозяева Грохольской усадьбы мерзли не меньше крестьян.

Графиня Анна Сергеевна сидела у камина в обитом малиновым атласом кресле (оставшемся от проданного гарнитура), завернувшись в шерстяной платок, и смотрела на языки пламени, жадно облизывающие подкинутые супругом тонкие поленья, между которых тлели страницы прочитанных романов, смятые газеты. Рядом, вытянув ноги к огню, Эра́зм[5] читал письма, переданные с на́рочным. На щеке графа темнел свежий порез от бритья. Утром слуга слишком рано принес миску с едва теплой водой и оставил на подоконнике, отчего жидкость вмиг заледенела. Пришлось разбить лед. От холода пальцы Эразма дрожали, и он случайно порезался.

Грохольский вырос, не будучи изнеженным родительской заботой, все предпочитал делать самостоятельно и супругу выбрал себе под стать. Анна хоть и выглядела хрупкой, немного болезненной женщиной, но во всем поддерживала мужа.

В прошлом году, после принятия реформы, многие аристократы были вынуждены не только продать свои имения, но и покинуть Дениши и близлежащие деревни, уехав в Москву и Петербург. Мало кто желал тратить время на земельные угодья или заниматься сельским хозяйством. Эразм поступил иначе, отдав свои плодородные участки бывшим крепостным, и стал арендатором.

Летом граф помогал крестьянам с сенокосом, в огородах; поначалу всех удивила подобная эскапа́да[6], но позже они прониклись к Грохольскому неподдельным уважением. Об Эразме с супругой и до этого говорили только хорошее, считая графскую семью добропорядочными людьми. Анна Сергеевна обустроила зимний сад для занятий, обучая местных детей грамоте. Малыши так и льнули к ней, а местные женщины искренне жалели бездетную графиню (много лет та никак не могла забеременеть).

Со временем большинство дорогих картин, украшавших стены усадьбы, изысканную мебель ручной работы, кое-какие драгоценности Анны и прочие излишества Грохольский благополучно продал и вложил в ценные бумаги, дохода от которых им с женой хватало хоть и на скромную, но безбедную жизнь. Дальновидность графа и умение экономить позволили им с Анной изредка даже устраивать званые вечера с музыкой и танцами. Приглашались на них местные купцы, разбогатевшие предприниматели, одним из которых был частый гость в доме Грохольских – Нико́ла Терещенко. Его сахарный завод находился неподалеку от Денишей, в селе Черво́ное, и приносил высокую прибыль.

Вой за окном усилился. На миг Эразму послышался чей-то крик. Вздрогнув, мужчина поднялся с кресла и, приблизившись к стеклам, стал всматриваться в метель. Ветер будто нарочно пробил в снежной круговерти брешь, и граф увидел идущую в сторону дома фигуру.

Сторож Дмитрий – или, как все его называли, Дмитро́ – с раскрасневшимся лицом, в тяжелом тулупе и ушанке нес на руках большой сверток. Присмотревшись, Эразм заметил торчащие из-под темной рваной ткани босые ноги. На узкой щиколотке поблескивал тонкий браслет из черненого серебра. Дмитро скрылся за углом, и ветер завыл с удвоенной силой, ударяясь в окна и заставляя стекла дрожать.

Прислуги в усадьбе было немного, остались самые преданные, работающие за жилье и еду. Флигель же занимал Дмитрий – рукастый мужчина: мебель починить, коня подковать, садом заняться… Немногие знали, что Дмитро с Эразмом вместе выросли, были погодками и молочными братьями. Только один носил титул графа, а второй был сыном конюха. Своего отца Дмитро схоронил прошлой осенью и остался совсем один: ни матери-старушки, ни братьев с сестрами, ни жены. Многие в Денишах обзавелись семьями, а он все никак.

Дмитрий внес замерзшую цыганку во флигель. Тепло мгновенно окутало его с ног до головы. Щеки закололо. Женщина на руках пошевелилась. Из-под шали раздался перестук зубов.

Не спуская цыганку на пол, Дмитро перенес ее в гостиную и уложил на кушетку рядом с печью, накрыл одеялом, а сверху бросил свой тулуп. Платок съехал с головы незнакомки, открыв по-змеиному желтые глаза с вертикальными зрачками, на чистый лоб упала вьющаяся смолянистая прядь. Стоило гостье моргнуть – и радужка сменилась карим цветом.

– Обожди, я за водой схожу, надо ступни тебе растереть, – пробормотал сторож.

Цыганка молча закрыла глаза и погрузилась в сон. Реальный мир врывался в ее забытье урывками: ноги и руки горели, слышался треск разрываемой ткани. Ко лбу и вискам прижимали что-то пахучее, а в горло влили обжигающий отвар. Она то просыпалась, то засыпала, улавливая чьи-то шепотки.

Если бы Дмитрия не потянуло проверить сегодня замок на заборе, то наутро он бы обнаружил прибившуюся к воротам усадьбы мертвую цыганку.

Метель прекратилась через три дня, а на четвертый облака расступились, озарив Дениши долгожданным ярким солнечным светом. Местные поражались зимней красоте и блеску снежного серебра, лазурным узорам льда на стеклах.

С разрешения Эразма (и по просьбе сторожа) цыганка с чудным именем Ла́ла осталась жить с Дмитро во флигеле, проболев до самой весны. Сторож не только отогрел путницу, позаботился о ней, но и влюбился в кареглазую красотку. Несмотря на болезнь и истощенный вид, женщина все равно не утратила природной красоты.

Невенчанных обсуждала вся прислуга. До сплетен Дмитрию не было дела. Его сердце и мысли прочно заняла Лала. Со временем цыганке стала благоволить и Анна Сергеевна. Унылыми вечерами, когда несколько дней подряд не переставая лил дождь, хозяйка скучала: все книги из библиотеки были прочитаны и перечитаны, за новыми в город не отправиться: дороги развезло, да и ехать неблизко. Тогда-то к ней и заглянула Лала.

Анна встретила цыганку настороженно: прикидывала, не окажется ли та воровкой, хотя с зимы слуги ни о чем таком не рассказывали. Да и покидала гостья флигель неохотно и редко.

На ногах у Лалы были мягкие, но потертые туфли, на щиколотке она по-прежнему носила браслет. Не снимала его ни разу. Дмитро уже давно удалось как следует его рассмотреть: две змеиные головы по концам одного длинного тела с искусно вырезанной чешуей, соединившиеся друг с другом в поцелуе. Работа мастера скрывалась под подолом платья с чужого плеча. Ткань собралась складками на животе, бедра прикрывал завязанный на пояснице пуховый платок. В руках гостья держала колоду широких карт.

– Погадать тебе, госпожа? Все расскажу… – Лала улыбнулась жемчужной улыбкой. Широкие брови взметнулись вверх, глаза заблестели. Зрачки стали вертикальными.

Будто загипнотизированная, Анна кивнула и предложила цыганке сесть рядом. По спине графини пробежали мурашки. Она прислушивалась к шороху карт.

Лала улыбнулась еще шире, ловко перетасовывая колоду, пока не сложила из них на столе замысловатый узор. Графиня протянула руку и дрожащими пальцами вытащила первую карту.

– Я вижу… – начала цыганка.

Анна затаила дыхание. Что же откроет ей гадание? Какая судьба ждет их с Эразмом? Будут ли у них дети? Когда Смерть постучит в двери усадьбы?

[1] Село в Житомирской области (Украина).

[2] Героиня книги «Связанные нитью».

[3] Хата из глины, сырцового кирпича или дерева, обмазанного глиной.

[4]Широкие нары для спанья, устраиваемые в избах под потолком между печью и противоположной ей стеной.

[5] Полное имя – Адольф Норберт Эразм, граф Грохольский (1797–1863 г.).

[6] Экстравагантная выходка.

Глава 2

Дениши, 2019 г.

– Ой, хотя бы в этот раз кто-нибудь из молодых приехал, а то одни старики со своими болячками. –

Полина окинула обеденный зал кислым взглядом.

За одним из столиков сидели муж с женой, последняя ела очень медленно, неотрывно глядя в молитвенник. На ее запястье поблескивали бусины браслета с крестиком, который она постоянно теребила или поглаживала, как святыню. Перед каждым приемом пищи «монашка», как прозвала ее Полина, молилась, не позволяя супругу притронуться к еде. Тот сидел с одутловатым лицом, вечно кислой физиономией, выпивал минералку «Регина» и хрустел салатом (повариха рассказала Польке, что супруги придерживаются какой-то мудреной диеты, а то и вовсе ничего не едят – может, постятся).

«По мужику не заметно, что он соблюдает все церковные предписания, скорее уж решили сэкономить на обедах с ужинами», – менеджер тихонько засмеялась и посмотрела на худощавого парня у окна.

Молодой человек перелистывал страницы потертой книги. Его жидкие рыжие волосы были зализаны назад, из петлицы клетчатого пиджака торчал платок, на носу поблескивала оправа круглых старомодных очков, будто доставшихся ему от бабушки.

– Тьфу ты, моль книжная, – прошипела Полина, косясь на собственный значок менеджера.

Мысленно девушка не переставала себя хвалить, считая помощницей Казимира Грохольского, но продолжала выполнять обязанности официантки (тяжело, зато показывает, какая она трудолюбивая, – так и выбила себе должность повыше).

Надежда заполучить молодого богатого хозяина усадьбы рухнула, как только она увидела этого польского зануду. «Богатство есть, молодости не слишком, и вечно думает только о работе, о своих пациентах, на женщин ноль внимания! Не пансионат, а цирк уродов: сопливый очкарик, женатик-аллергик с фанатичкой-женой, в бассейне плавает то ли краевед, то ли профессор, которому за пятьдесят, и он перенес инсульт…»

Полина засмотрелась на вошедшего в зал темноволосого мужчину с золотистыми глазами. Солнечный свет вынуждал его щуриться. Одет он был в свободную водолазку с треугольным вырезом на подтянутой груди, закатанные рукава открывали запястья, на левой руке красовался массивный кожаный браслет. Черные джинсы подчеркивали стройность длинных ног, а на щиколотках были затянуты шнурки от замшевых ботинок. Гость обернулся и указал кому-то пальцем на столик рядом с камином.

Полина перестала глазеть и увидела, что красавчика с бронзовым загаром сопровождает до ужаса бледная девушка в широкой толстовке и потертых джинсах. Спутанные шнурки кед едва не волочились по полу. Короткие волосы всклокочены, под глазами залегли круги.

– Клавдия Львовна, а дайте-ка мне меню… – прошептала Полина, не сводя взгляда с заплывшей в ее пруд золотой рыбки.

Румяная женщина почесала макушку под поварским колпаком и удивленно захлопала пушистыми ресницами.

– Зачем это? На каждом столе уже лежит, ты чего задумала? – Повар сузила карие глаза, проследив за взглядом Полины.

– Вас забыла спросить зачем. Надо, значит! – прошипела менеджер и, выхватив меню, поцокала высокими шпильками туфелек к желтоглазому гостю (подобную обувь Грохольский запрещал, но при каждом удобном случае девушка переобувалась). «Какого черта? Зря я, что ли, отвалила за них сто баксов в Варшаве?»

– Доброе утро! Вы у нас впервые, я вас раньше не видела, – ласково обратилась она, глядя на чернявого и взяв себе на заметку обязательно заглянуть в список гостей и узнать его имя.

– Доброе, – пробормотала короткостриженая девушка, неторопливо изучая меню.

– Кир, ты что-нибудь выбрала? – спросил у спутницы красавец, и Полина засмотрелась, как солнечные лучи запутались в его густых, но, вероятно, мягких, чуть волнистых волосах.

На мгновение зрачки мужчины показались менеджеру вертикальными, но стоило ему моргнуть, и наваждение исчезло.

– Может быть, вам пересесть? По утрам в этой части зала очень солнечно, – предложила Полина, невзначай коснувшись его плеча.

– Все в порядке, – гость закрыл меню и наклонился к Кире. Рука официантки замерла в воздухе. – Яичницу с сосисками, тосты с томатами и сыром и чашку кофе, да покрепче. Тебе то же самое?

– Пирожки с яблоками и капучино, – пробормотала «ворона», как обозвала девушку про себя Полина.

– Обычно у нас самообслуживание, но я за вами поухаживаю, – менеджер выхватила у девушки меню, улыбнулась красавцу и, стараясь держать гордую осанку, вернулась к поварихе. «Завтра же поеду в город за обновками, и нужно взять еще одни туфли на шпильке. Ради такого постояльца можно и потерпеть недовольство Грохольского».

– Стандартный завтрак, а для той скелетихи – капучино, – раздраженно проговорила Полина, уронив меню на полку. – Моему личному божеству добавочки…

– Пельмени, что ль? – сострила Клавдия Львовна.

– Сама ты пельмень! – вспыхнула менеджер. – Яичницу, сосиски и твои фирменные тосты, а кофе я лично сварю, по особому рецепту. Ни один из моих бывших не устоял перед напитком в моем исполнении.

– То-то они рядом не задержались, – хихикнула повариха и скрылась в кухне, прикидывая, чем бы еще накормить худенькую гостью.

«Бедняжка. Должно быть, тоже чем-то страдает. Такая молодая, а уже болеет. Надо бы попросить Рушана наловить еще рыбки. В прошлый раз он мне принес таких отменных карасей, пальчики оближешь», — с теплотой вспомнила о цыгане-рыболове Клавдия Львовна.

– Тебе следует быть аккуратнее, или носи солнцезащитные очки, – прошептала Кира, водя пальцами по салфетке с гербом.

– Что поделать. Я не контролирую реакцию глаз на солнечный свет, – Штефан пожал плечами. – Как ты сегодня спала? Я старался тебя не тревожить…

«Развалился со своим хвостом поперек кровати. Это называется „не тревожил“», – Кира поджала губы. Повторяющийся вопрос начинал ее раздражать. Поэтому она предпочла не отвечать на него.

Дом ей понравился, и Кира хотела провести в нем время наедине с собственными мыслями, радуясь сегодняшнему отъезду Штефана во Францию. Сказать с уверенностью, что между ними есть глубокое, сильное чувство, у девушки язык не поворачивался. Да и была ли между ними любовь? Кира не знала. Слишком свежими оставались летние воспоминания, чтобы думать о чем-то подобном. «Мне нужно время, прежде чем я смогу разобраться во всем».

Покончив с завтраком, она провела цыгана до машины. Штефан привычно поцеловал ее в щеку и, не оборачиваясь, уехал.

«Мы просто друзья, которые иногда нежничают, но не более…» – девушка наблюдала, как машина мелькнула в конце хвойной аллеи со стороны флигеля, вдоль которой стояло несколько домиков местных жителей, и прикрыла калитку, щелкнув задвижкой (слабая защита, любой мог бы перекинуть руку через забор и открыть ее).

Под ногами проминался иглистый опад, до головокружения пахло хвоей, и Кира блаженно прикрывала глаза, делая неторопливые шаги и наслаждаясь тишиной.

История усадьбы, вкратце рассказанная Грохольским, заинтересовала девушку. Вернувшись в дом, Кира вытащила ноутбук из сумки, заварила травяной чай и села на террасе. Найти информацию оказалось не так просто: короткие, лишенные детальных подробностей статьи. Даже страница в «Википедии» не блистала многословием.

Разочаровано отодвинув ноутбук и нервно постукивая карандашом по листам с пометками, Кира откинулась на спинку стула и недовольно поджала губы.

– Вот тебе и Всемирная паутина… Целая куча информационного мусора и ни черта нужного, – отложив карандаш, она сделала глоток чая.

«Чего-то не хватает?» – Только сейчас девушка заметила, что вчерашний платок-скатерть исчез, да и сам столик стоял как-то иначе, будто его двигали.

– Должно быть, Штефан куда-то убрал…

Кира случайно задела коленом изогнутую деревянную ножку, и столик вздрогнул – карандаш покатился по столешнице и с легким стуком упал на натертые воском половицы. Нагнувшись, чтобы его поднять, девушка бросила невольный взгляд на внутреннюю сторону мебели и увидела в одной из перекладин вырезанную из дерева ручку-«кнопку» вроде тех, какие были на тумбочке в мансарде и кухонных шкафчиках (браться за них было очень неудобно: они выскальзывали из пальцев).

«Зачем она здесь?» – Кира потянула за ручку, ожидая, что в столике окажется скрытый ящичек, но ничего не произошло. Покрутив шляпку ручки, будто гвоздик, девушка все-таки сумела открыть тайник, однако тот оказался пуст. Размером он был чуть меньше женской ладони, но идеально подходил для хранения мелочи или денег, а также карт.

«Раньше дамы любили раскладывать пасьянсы, но что-то слишком неудобно расположен ящичек», – она выпрямилась и попыталась обшарить тайник ладонью.

– Хотя… если приноровиться и знать, куда тянуться, то можно и фокусы показывать.

За окном послышался шорох. От неожиданности Кира вздрогнула. Среди кустов что-то мелькнуло, и сердце пропустило удар. «Наверное, кто-то из гостей. Им ведь не запрещено гулять в парке», – успокоила себя девушка.

И, расслабив плечи, вернулась к статье, про себя решив, что обязательно поговорит с Грохольским об усадьбе. «Можно собрать интересный материал, Мирослава оценит».

Она проработала над статьей о местных достопримечательностях Бердичева до вечера, когда закатные лучи легли на крышку ноутбука. В животе заурчало от голода. Заглянув в давно опустевшую чашку из-под чая, Кира устало вздохнула и закрыла файл. Подойдя к плите, наполнила чайник водой и поставила на зажегшуюся голубым пламенем конфорку. Шелестя оберткой от батончика мюсли, Кира наблюдала за скользящими по саду тенями.

Выйдя на улицу, девушка вдохнула прохладный вечерний воздух. Аромат сосен бодрил и одновременно успокаивал. Спустившись по ступенькам, она побрела по тропинке, жуя на ходу и разминая ноги. От длительного сиденья побаливала спина. Дойдя до пруда с его зеркальной поверхностью, Кира взошла на настил и наклонилась к воде, рассматривая собственное отражение. Оно было смазанным, но хитро щурилось и жевало. Бледная кожа отливала голубоватым цветом. На лбу вдруг пролегли морщинки, состарив Киру на несколько лет, а глаза округлились, напоминая рыбьи. Широко раскрытый рот в виде буквы «о» был готов исторгнуть крик.

По глади пруда пошли круги – и Кира поняла, что смотрит в отвратительное лицо мертвеца, замершее в нескольких сантиметрах под водой. От испуга у нее перехватило дыхание, тело одеревенело, а съеденный батончик встал комом в горле. С трудом сдерживая тошноту, Кира заставила себя вернуться на тропинку. Пятясь к дому, где остался мобильник, она боялась отвести взгляд от пруда. Словно утопленник мог выбраться на берег и броситься за ней.

Его лицо сменилось обезумевшим выражением мертвого Авдотия, чья тень преследовала Киру и будто дышала в затылок, пока девушка не ворвалась в дом и не захлопнула дверь. Щелкнув замком, она схватила со столика мобильник и попыталась позвонить Грохольскому. Дрожащие пальцы мешали набрать номер. Пришлось сделать успокаивающий вдох, прежде чем на экране высветился нужный номер и пошли гудки. Резкий свист чайника заставил Киру вскрикнуть, а голос из телефона гневно спросил:

– Что за хулиганство? Кто это?! Почему вы кричите мне в трубку, как будто вас режут?

– Г-господин Грохольский, это Кира Стрельникова… у меня в пруду труп!

– Что? Какой еще труп, о чем вы, Кирочка? – смягчился хозяин.

– Самый натуральный! Если не верите, приходите и убедитесь, – она шагнула к плите и переставила чайник. Вместо чая ей хотелось выпить чего-нибудь покрепче.

– Ладно, иду, но если это шутка, то неуместная! – и отключился.

Кира оперлась о столешницу, ей было страшно смотреть в окно. Вдруг прямо сейчас перед ней окажется призрак Авдотия? На миг ей послышалось, как на подоконник с обратной стороны капает вода.

– Просто фантазия… забудь, забудь, – мантрой повторяла она себе, с силой сжимая мобильный и жалея, что осталась во флигеле совсем одна. Штефан не придет ей на помощь.

***

Сильная вибрация прокатилась по узкой кровати, заставив Ярослава вздрогнуть, а пружины под матрасом – прогнуться. Не открывая глаз, мужчина зашарил рукой под пуховой подушкой и вытянул старенькую «моторолу». Раскладушка давно вышла из моды, но держала зарядку дольше любого смартфона и никогда не подводила Яра (современный телефон валялся в бардачке кроссовера, но использовался исключительно как фотоаппарат и зачастую был разряжен).

Разлепив глаза, Яр прочистил горло и хрипло ответил:

– Я, Казимир Висла́вович, – он с трудом удерживал голову, чтобы не упасть лицом в подушку.

Всю прошлую ночь Яра мучила бессонница, и уснуть получилось только этим вечером, но, как назло, позвонил Грохольский.

От услышанного участковый резко сел. Сонливость улетучилась. Одеяло сползло на домотканый коврик, связанный соседкой– бабой Клавой.

Как только Ярославу выделили служебное жилье в Денишах, добродушная Клавдия Ильинична взяла на себя обязанность спонсировать нового участкового всевозможными вещами домашнего быта, будь то коврик, заварочный чайник (хоть и со сколом на крышечке), посуда, постельное белье с заплатками или коробка еще советского мыла «Земляничное».

Так в одноэтажном домике Яра на потертом круглом столе с шатающейся ножкой появилась кружевная скатерть, на ней – щербатый кувшин с сухоцветами, в вазочке белели яблоки-доне́шты[1], а за мутными стеклами старинного серванта притаились банка с медом, печенье и конфеты (которые мужчина не ел, зато угощал захаживающую Клавдию).

Стоило открыть дверцы серванта, и комнату наполнял аромат трав: Ярослав уважал чабрец и мелиссу. Вечерами любил сидеть на крыльце, пить чай с медом, изредка выкуривать по сигарете – бросить так и не получилось. Старые привычки, выработанные еще в городе, с трудом забывались. О столице Яр предпочитал и вовсе не вспоминать. Не слишком хорошо с ним попрощались. Выгнали из отдела, как шкодливого пса, и перевели участковым в село – пока буря не минует, а там время покажет.

Своей квартиры у Ярослава не было, жил в общежитии, поэтому и вещей в Дениши взял немного. Все необходимое поместилось в дорожную сумку, заброшенную в багажник «мазды».

Мужчина дослушал Грохольского и кивнул:

– Скоро буду.

Натягивая на ходу футболку, он бросил пачку «Кента» в куртку с майорскими погонами, быстро заправил черные штанины в берцы и туго зашнуровал.

Половицы в узком коридорчике скрипнули, овальное зеркало отразило осунувшееся лицо с покрасневшими серыми глазами. Яр спешно пригладил торчащие русые пряди, потер щетину на подбородке и, сняв ключи с крючка, выбежал из дома.

Лежащая на перилах кошка Фимка дернула хвостом и проводила мужчину широко раскрытыми удивленными глазами. Ей было непонятно, куда на ночь глядя убежал этот обычно молчаливый, хоть и не скупой на ласку и рыбные консервы человек.

Фимка жила у Клавдии Ильиничны: зимой в доме грелась у электрического камина, лежа на вышитой подушечке, а летом отсыпалась на чердаке среди соломы, ловила мышей и лягушек на участке (старушка могла поднять неистовый крик при виде зеленой пакости, засевшей среди клубники). У Фимки была мягкая коричневая шубка в черную полоску, большие янтарные глаза и закругленные кончики ушей (отморозила прошлой зимой). После поездки к ветеринару кошке расхотелось покидать теплый дом в холода, а прогуляться можно и утром, когда хозяйка чистит дорожки до теплиц. Поиграть со свисающим до земли шарфом, покрутиться в ногах, почесывая бока о валенки, сбежать на соседний участок.

В начале лета тот вместе с домом занял новый жилец, от которого пахло табаком и временами болотом, – Фимка не знала, что такой аромат исходит от оружейного масла, и продолжала ластиться к мужским рукам.

С участка Фимку не прогоняли, мышей ловить не мешали, даже подкармливали. За лето кошка умудрилась прибавить в весе, что отметила и хозяйка, но на диету питомицу не посадила.

Стоило мужской фигуре скрыться за углом соседнего забора, как кошка вытянула лапы, прочертила на старом дереве полосы и прыгнула в мятный куст, где промелькнул мышиный хвост.

– Твою мать, надо было этому утопленнику всплыть именно сегодня, полежал бы на дне еще денек-другой, – бурчал Яр себе под нос, быстро шагая по слабо освещенной улице к флигелю.

После Киева в Денишах было до того спокойно, что первое время деятельному Ярославу приходилось искать, чем себя занять. Не может участковый целыми днями гонять чаи и выкуривать одну пачку сигарет за другой.

Из преступности в Денишах Ярославом были замечены воришки на станции, которых участковый быстро приструнил, стоило показать настоящий пистолет; о нечистом на руку продавце в здешнем продуктовом «настучала» Клавдия Ильинична (местные сами поперли ворюгу из села); из хулиганства – мальчишки разукрасили единственную остановку граффити, обрывали яблони в чужих огородах, лакомились малиной с вишней.

Время от времени Ярослав наблюдал и без того изрытые овраги: местные искали старинные монеты или лом для сдачи, чтобы потом обмыть находку (жены-то дома не наливают). На семейные концерты с участием сковородок под крики ревности Ярослава не приглашали, а до поножовщины дело, к счастью, не доходило. Клавдия Ильинична говорила: «Милые бранятся – только тешатся».

Ярослав перезнакомился с деревенскими (их было не так много); стал интересоваться и проверять, надежные ли у всех замки в дверях, достаточно ли высокие заборы, чтобы через них не мог перелезть вор, у кого дом на охране, а кто с табличкой «Осторожно, злая собака!» (правда, вместо злобного, скалящегося пса Яра встречали доживающие свой век кабысдохи[2], которые при виде незнакомца вяло помахивали облезлыми хвостами, пытались скалить беззубые пасти, и глухо рычали).

Молодых псов держала Светлана Константиновна, чей дом находился на окраине села поближе к полю, где она или ее младший сын Васька пасли коров, овец. Светлана была ветеринаром, в свое время отучилась в Киеве, уезжала в Польшу, но быстро вернулась на родину и открыла небольшую ветклинику, куда ее сын со своими друзьями притаскивали всякую живность: то птицу со сломанным крылом, то недавно родившихся щенят или котят. Женщина ругалась, но лечила, а потом раздавала найденышей в добрые руки.

За несколько месяцев сельской жизни Ярослав привык к ее размеренному течению, по пятницам пил коньяк с главой поселковой администрации Пал Палычем Булкиным, чаевничал с Клавдией Ильиничной или заезжал к местному фельдшеру Роману Котову. А с Казимиром Грохольским его познакомила Светлана, когда застенчивый поляк принес ей чью-то курицу (несушка бродила на территории усадьбы, хромая на одну лапу).

Обычные будни сельских жителей, и до сих пор никаких убийств. Из последних неприятностей – лопнувшая в фонаре лампочка, которую тут же заменил сторож «Грохола» Пафнутий.

Яр остановился у можжевелового куста, между бровей пролегла морщина. «Надеюсь, не мокруха». Ужасов в его практике хватало: хладнокровное убийство из ревности, в состоянии аффекта, по неосторожности; различные несчастные случаи; маньяки, эксгибиционисты, педофилы и сумасшедшие – полный набор отбросов.

Ярослав скривился: больше всего он ненавидел не задержание преступников, а волокиту с документами, да и работать с утопленником, когда хочется спать,– не тянуло.

«Ладно, покончу с этим делом и буду отдыхать. Ничего сложного…»

У калитки флигеля его поджидал Грохольский. Хмурый поляк переминался с ноги на ногу в своих дорогих туфлях. Ветер трепал полы вязаного кардигана, на переносице поблескивала дужка съехавших очков.

– Ярослав Сергеевич, рад, что вы пришли так быстро, – Казимир пожал участковому руку и повел за собой.

У пруда с фонариком над телом уже кружил фельдшер, выпускник медицинского колледжа– Роман Котов. За ухом парнишки белела сигарета, время от времени Ромка тянулся к ней, но тут же одергивал себя.

При виде Ярослава фельдшер просиял:

– Добрейший вечерочек! Ну как тебе наш утопленник? Правда, хорош? – Он протянул участковому пару новых перчаток.

– Добрый ли… – процедил Яр и присел рядом с бледным, отливающим синевой телом Пафнутия.

Таких он повидал предостаточно, особенно после Нового года, когда народ выпьет лишнего, а наутро дворники звонят в полицию с радостной новостью. Отмечаешь потом праздник в морге, поедая оливье над телом очередного бомжа или алкаша.

– Теперь некому будет лампочку в фонаре поменять, – он зашарил по карманам сторожа и нашел вымокшую пачку сигарет, залитый кнопочный мобильник. Уложил всё в одноразовый пакет (те всегда лежали в куртке, но применить их удалось только сегодня). – Кто обнаружил труп?

– Я, – к ним вышла незнакомая мертвенно-бледная девушка. Из-под капюшона выглядывала прядь черных волос. В свете фонаря ее глаза показались участковому такими же желтыми, как у Фимки.

– Это постоялица, –Кира Стрельникова, вчера заселилась во флигель, – пояснил Казимир, указав фонарем на темный силуэт дома.

Ярослав смерил девушку внимательным взглядом. Выглядела она ровесницей фельдшера, если не моложе: узкое лицо, скрытая под объемной кофтой худоба…

«Они же все приезжают в санаторий подлечиться. Как славно, что Казимир не открыл здесь психбольницу».

– Вы знали покойного? При каких обстоятельствах обнаружили тело?

Кира неотрывно смотрела на сторожа, обняв себя за плечи. Пальцы у нее тоже были бледными.

– Не знала, сегодня первый раз его увидела. Я вышла прогуляться к пруду, стояла на мостике, а он… вдруг всплыл, – пробормотала она совершенно спокойным голосом.

Версию с причастностью девушки к преступлению Яр отмел мгновенно. Вялая от недосыпа интуиция молчала.

«Крамолы в вечерних прогулках нет, тем более она снимает флигель».

– Что скажете, Казимир Виславович? Когда вы видели Пафнутия в последний раз, общались с ним?

Грохольский поправил очки, провел пальцем по усам:

– Так… на днях, позавчера вечером. Позвонил и попросил отремонтировать флигель, в фундаменте появилась щель.

– Ремонт потребовался так срочно? –

Зная старика Пафнутия, Ярослав уже представил, как тот материл поляка; но, помня о педантичности Грохольского, участковый не удивился такой срочности.

Казимир помялся, сжимая в руке фонарик:

– Не то чтобы… Но я если вижу, что где-то что-то не так, тут же прошу, чтобы отремонтировали, потом могу забыть.

– В блокнот записывайте, – усмехнулся Роман.

– Мне, знаете ли, недосуг носиться с бумажками, молодой человек, – огрызнулся Грохольский. – Я нанимал людей работать, а не дома отсиживаться. Трещина в фундаменте – это вам не шутки! А если непогода? Дом стоит с основания усадьбы. Удивительно, как не развалился! За ним нужен глаз да глаз.

Фельдшер равнодушно пожал плечами. Труп-то не его, как и трещина. У него в морге можно и конец света пересидеть, стены крепкие.

– В котором часу позавчера вы звонили Пафнутию? – продолжил допрашивать Ярослав.

– Так, минуточку, у меня же отмечено должно быть… – поляк повозился с телефоном и предъявил горящий экран.

– Одиннадцать сорок пять, – хмыкнул Яр. – В ту же ночь с ним произошло несчастье… Что скажешь, Ромка? – Он перевел взгляд на фельдшера.

– А чего говорить? Синенький, окоченевший, просто красавчик. На затылке рана от тупого предмета – либо он обо что-то ударился и упал в воду, либо его кто-то… тюкнул, прям как в сериалах! – Рома поднялся, хрустнув коленными суставами. Осмотрелся по сторонам и ткнул пальцем в палисадник у флигеля, где белели крупные гладкие камни: – Таким вот булыжничком – легко! Детальнее уже после вскрытия. На сердце он не жаловался, но мог с легкостью выпить лишнего – и на тебе: шел, зацепился за корень, изи! Таких случаев полно, вон в прошлом году такого же выловили – правда, из реки, и упал он по пьяни, но статистику не обмануть. У вас тут, Казимир Виславович, прям не пройти, уж извините: плохо старались садоводы или дизайнеры, как их там… – напустился он на Грохольского.

Поляк насупился, но смолчал.

– Ландшафтные, – подсказал Яр. – Ты на «буханке»? – Он примерился, с какой стороны лучше взять покойничка.

– А как же, стоит за углом. Мне как про трупик сказали, я сразу понял, что на велосипед его не усадить, – гоготнул фельдшер, защелкнув саквояж и убрав под толстовку стетоскоп, с которым никогда не расставался.

– Давай перетащим, а дальше сам справишься? Я еще не осмотрел участок.

Рома кивнул, и они дружно подняли тело. Грохольский перехватил фельдшерский саквояж.

Яр бросил взгляд на Киру. Девушка осталась стоять на месте, даже не обернувшись в их сторону.

– Когда ты им займешься? – спросил участковый.

Ромка захлопнул дверцы и сел за руль:

– Спать не хочу, поэтому подъезжай-ка днем или в обед, как раз поедим и обсудим наших баранов. То есть убитого… утопшего… ну, ты понял, – фельдшер зажестикулировал рукой.

– Так себе перспективка, – Ярослав качнул головой. – Не люблю мешать борщ с запахом формалина, аппетит отбивает, знаешь ли.

– Не отобьет, у меня витают ароматы чистейшего спирта и горной лаванды: Клавдия Ильинична подбросила парочку венков.

– Поминальных? – Яр усмехнулся.

– Ой ли! Кароч, жду! Бывайте, профессор! – фельдшер махнул Грохольскому и с треском завел машину.

Уазик покатил по ночной улочке, оставляя позади пыльную завесу.

– Покажите мне ту самую трещину в фундаменте, ради которой Пафнутий приходил, – обратился Ярослав к Казимиру.

– Конечно-конечно. Если моя постоялица вам больше не нужна…

– Нет, свидетель из нее никакой. Теперь вам придется оказывать ей психологическую помощь.

Грохольский загадочно улыбнулся:

– Не думаю. Она девушка крепкая, и это не первый труп в ее жизни.

– Вот как? Поделитесь или это врачебная тайна?

Поляк замешкался, словно решая: говорить или промолчать? Кира ушла в дом, на втором этаже горел свет от ночника. Казимир подвел участкового к трещине. Пока Ярослав ее осматривал, Грохольский продолжил:

– Нынешним летом в Бердичеве на Киру с другом напал сбежавший из тюрьмы преступник, об этом писали в газетах, показывали в новостях. В девушку стреляли.

– Судя по всему, неудачно, раз она двигается и находит трупы на свою молодую голову, – участковый перехватил у него фонарик.

«Трещина и правда была знатная, но Пафнутий ее заделал. Инструменты он, вероятно, принес с собой, только где же они? Если сторож действительно был пьян и споткнулся, то полетел бы в пруд вместе с сумкой. Возможно, она осталась на дне… в такой темноте ни черта не разглядеть. Помнится, в этом пруду бьют ключи. Твою мать, придется нырять или вызывать из Житомира водолаза, чтоб прочесал дно… – Но, помня слова начальства, ни на чью помощь Ярослав рассчитывать не смел и должен был выкручиваться самостоятельно. – Если не договорюсь с житомирским отделом, то придется нырять самому. Сейчас не слишком холодно. Может, у Светланиного Василия есть ласты с маской. Если повезет – найду вещи Пафнутия, а нет – Рома будет отпаивать вискарем».

– Вы зря иронизируете, Ярослав Сергеевич, – почти в самое ухо сказал Казимир, заставив участкового вздрогнуть. – Кира приехала, чтобы отдохнуть от тех ужасных событий, и она не намного младше вас, просто истощена. А теперь даже не знаю, как поступить. Девушка и так на успокоительном – не ровен час, придется выписать антидепрессанты.

– Я вас понял, но завтра мне предстоит заняться этим прудом и, возможно, снова потревожить больную.

– Она не больна! – зашипел Казимир. – Не в том смысле! Quem medicamenta non sanant, natura sanat[3], – поляк всплеснул руками и засунул их в широкие карманы.

– Как скажете, – участковый отмахнулся от латыни Грохольского.

На земле под трещиной светлели капли от цемента. Поднявшись с колен, Яр посветил фонарем на узкую тропинку под окнами дома, свет зацепил и палисадник с камнями.

– Возьмите-ка, – Ярослав вручил фонарик Казимиру и, приблизившись к кустам, нагнулся, примерился к парочке камней, взвесил один на ладони, сжал на нем пальцы и замахнулся. – Почему бы и нет?.. Казимир Виславович, вы не могли бы посодействовать эксперименту?

– Что? – В глазах мужчины отразился легкий испуг.

Но, встретившись со скептичным взглядом участкового, он послушно отвернулся и тут же почувствовал холодок от приложенного к собственному затылку камня.

– Успешно? – процедил Грохольский.

– Узнаем после вскрытия, сейчас это только мои догадки.

– Может быть, на сегодня закончим? – Казимир вперил в него раздраженный взгляд.

Ярослав пожал плечами, вернул фонарик и посмотрел на окна второго этажа. У занавесок мелькнула тень, но никаких звуков не доносилось.

– Спокойной ночи, Казимир Виславович, – развернувшись, участковый покинул территорию усадьбы.

В деревне все друг друга знали, и зачастую, уходя в гости к соседям, даже не закрывали дом. Так было и с пафнутьевским. На калитке задвижка, которую можно с легкостью отодвинуть, запустив пальцы между досками. Дверь в дом легко поддалась, стоило Ярославу дернуть на себя: внутри все осталось как при хозяине, будто тот не планировал уходить надолго.

[1] Яблоня «донешта» («боровица», «шампанское») – старинный украинский позднелетний сорт народной селекции.

[2] Жалкое, болезненное животное.

[3] Кого не излечивают лекарства, излечивает природа (лат.).

Глава 3

Штефан отъехал на приличное расстояние от Житомира. За окном мелькали деревья, проникающие сквозь стекло солнечные лучи касались лежащего на сиденье свертка. Временами мужчина поглядывал на цыганский платок, в который завернул найденную во флигеле колоду старинных карт Таро. Наметанным взглядом он понял, что картишки непростые, и уже прикидывал, в какую сумму их оценит знакомый коллекционер.

«Такое сокровище находилось у Грохольского прямо под носом, а поляк даже не догадывался о его существовании», – в столике, на котором Кира оставила ноутбук, оказался скрытый выдвижной ящичек. На первый взгляд он выглядел как еще одна перекладина под столешницей, поэтому его могли и не заметить так же, как и не придали ценности платку с вышитыми змеями. Между бровей Штефана пролегла задумчивая морщинка.

«От перепадов температуры и сырости дерево портится. За столько лет столик давно бы потерял свой вид. Вероятнее всего, мебель находилась у кого-то другого: ее использовали, берегли. До поляка усадьба пустовала, многое могли вынести, а как Грохольский вернулся – предложили купить антиквариат», – цыган нашел это объяснение самым логичным.

Штефан в очередной раз скосил взгляд на платок и откинул уголок материи, открыв карты: широкие, пожелтевшие от времени, с истончившимися и будто обуглившимися уголками. В свое время ими часто пользовались: черно-белые гравюры старших и младших арканов в стиле Ренессанс поблекли и были слегка затерты. Цыган сразу понял, что за редкость попала к нему в руки: «Я даже палец о палец не ударил. Верно матушка говорила: пошел по грибы – нашел ягодку[1]», – он усмехнулся, но улыбка мгновенно слетела с губ.

В его детстве Надья частенько гадала как своим в таборе, так и гостям цирка (с последних матушка брала деньги, чтобы покупать сыну одежду, потому как старая быстро изнашивалась и рвалась). Сейчас Штефан вспоминал прошлое с легкой грустью: «Теперь она ни в чем не нуждается, у нее есть крыша над головой, теплый и уютный дом, любящий человек, а в холодильнике всегда полно еды. Мама, ты как никто заслужила это. Моя очередь о тебе заботиться».

Из аэропорта Шарля де Голля Штефан взял такси и без пробок доехал до улицы Кардиналь Лемуан[2]. Неподалеку от аббатства Святой Женевьевы находилась лавка знакомого букиниста[3].

Лукас[4] Блумквист[5] жил и работал в трехэтажном здании. Половину дома, выкрашенного в отвратительный пастельно-розовый цвет, занимал уютный отель, который содержала семейная пара. Штефан не единожды в нем ночевал, пока не обзавелся небольшой мансардой с видом на Люксембургский сад (обои в цветочек и ажурные изразцы в ванной не соответствовали его вкусу).

Здание было обнесено каменной оградой, но, пройдя через калитку, гости попадали в ухоженный садик. За цветочными кустами возвышался сложенный садовый зонт, на веранде стояла пара кофейных столиков с плетеными стульями.

Летом отель заполнялся туристами, и у Лукаса не было отбоя от клиентов; осенью и зимой народу становилось меньше, и на улицу выносили газовый обогреватель. Редкие туристы вечерами сидели на веранде, курили сигареты, пили вино, а по утрам кутались в плед и прихлебывали кофе с пышными взбитыми сливками, украшенными шоколадной стружкой.

Окруженный густой растительностью вход в букинистическую лавку находился в торцевой стене, облицованной графитовым кирпичом. Выкрашенный в черный цвет подоконник прятался в тени защитного козырька, который прикрывал от дождя ящик-кашпо с книгами (туристы могли взять их для чтения или же заменить на те, что привезли с собой). На стене мигал желтовато-красным светом небольшой кованый фонарь, служа ориентиром для заблудившихся клиентов.

Сюда-то и пришел Штефан. Придерживая шлейки рюкзака на плече и чувствуя в нагрудном кармане выпуклость от колоды Таро, цыган взялся за широкое бронзовое кольцо и гулко постучал в дверь, известив Блумквиста о своем прибытии.

– Bonjour[6], Лукас! У меня для тебя есть кое-что очень ценное! –

Он ступил в лавку и осмотрел обманчиво узкое на первый взгляд помещение, заваленное различными фолиантами и объемными упаковками, перевязанными бечевкой.

Под светлым потолком висела массивная люстра со стеклянными плафонами, будто попавшая сюда из какого-то замка, как и стоящие на первом этаже стулья и столы с нагромождениями все тех же книг. На втором ярусе возвышались деревянные стеллажи ручной работы. За стеклянными дверцами скрывались аккуратно расставленные на полках экземпляры, за которыми гонялись всевозможные букинисты и коллекционеры. Ветхие работы полузабытых писателей, черновики, письма, наброски и гравюры хранились в специальном тайнике, скрытом за деревянными панелями.

Штефан повел носом и громко чихнул. В ответ он услышал шелест страниц. Повторно обведя помещение взглядом, цыган ступил на ковер. В лавке было прохладно, а от сухого воздуха запершило в горле. Букинист поддерживал здесь определенную температуру, заботясь о состоянии книг. Он вложил в этот бизнес прорву денег, обустроив лавку по всем правилам, и тщательно бдил, чтобы нигде не завелась плесень или, упаси Дева Мария, грызуны, лакомящиеся бумагой.

В свое время Штефан помог Блумквисту расплатиться с кредиторами, и это стало началом их длительных партнерских отношений. Если цыган находил что-то ценное, то Лукас имел возможность это продать (хотя с выходом на черный рынок антиквариата они были крайне осторожны и без острой необходимости не лезли – никому не хотелось очутиться в Санте[7] или в глубинах Пер-Лаше́з[8]).

Едва не зацепив стопку журналов Le Petit Echo de la Mode[9], Штефан протиснулся между стульями с ящиками книг, заприметив сверху «Одно лето в аду»[10].

«Название точно описывает произошедшее в Бердичеве», – цыган невесело усмехнулся и наконец-то увидел выглядывающую из-за короманде́льской[11] ширмы макушку Лукаса. Напомаженные каштановые волосы букинист зачесал назад. Выходя из укрытия, мужчина держал в руках, обтянутых белыми перчатками, книгу в темной обложке. Блумквист медленно переворачивал желтоватые, будто вымоченные в заварке страницы. Лукас настолько погрузился в чтение, что не расслышал голоса Штефана, а столкнувшись с ним, вскрикнул от неожиданности:

– Merde![12] Ты меня напугал!

Очки в толстой оправе съехали ему на кончик чуть вздернутого носа. Букинист таращил на цыгана карие глаза и гневно раздувал ноздри.

– Меньше витай в облаках, гусь французский, – съехидничал Штефан и осторожно поддел пальцем обложку. – «Анжелика»? С чего это тебя потянуло на подобное чтиво? – Цыган удивленно вскинул брови.

– Marquise des Anges[13], – поправил друга Лукас. – Захотел и читаю, – окрысился Блумквист, став похожим на ка́пского дама́на[14] с торчащими передними зубами, между которых зияла широкая щель (он так и не решился на визит к дантисту: в глубине души Лукас побаивался их).

– Вечно ты подкрадываешься, – проворчал букинист, ревниво прижимая «Анжелику» к груди и лавируя между книжными стопками.

Рубашка выбилась из его светло-коричневых штанов в клетку, на жилете в цвет виднелся след от пыли, а шнурки бессменных коричневых ботинок Bottier[15] развязались и волочились по полу.

«Как он еще не споткнулся», – с улыбкой подумал цыган.

– Я тебя окликнул, но ты погрузился в описание прелестей француженки и ее любовных похождений, – Штефан пожал плечами, следуя за другом. Тот отдернул шторку, прикрывающую часть стены с деревянными панелями, и проковылял в узкий проход, связывающий букинистику с небольшой квартиркой в два этажа. – Из описанных героев мне больше всего понравился тот адвокат. Франсуа Дегре. Пожалуй, самый умный из них.

– Не ожидал увидеть тебя так скоро.

Блумквист был явно не в настроении обсуждать прочитанное. Он поставил роман на полку между банками со специями и чаем.

Личные книги Лукаса кочевали не только по лавке, но и по квартире, встречаясь в совершенно немыслимых местах вплоть до галошницы или сверкая золотистыми корешками из-под тумбочки в ванной, где полагалось стоять напольным весам (правда, они там и находились, не стесняясь соседствовать с томиком стихотворений Ше́лли)[16].

Нажав на кнопку кофемашины и ожидая, пока та с гудением сольет мутную воду, Лукас следил за другом краем глаза. Штефан провел пальцами по столу из красного дерева в стиле Ампир работы XIX века и, выудив из кармана колоду карт, стал раскладывать их перед собой.

Блумквист добавил в чашку сиропа. Он не мог жить без кофеина и, попав год назад в госпиталь Питье́-Сальпетрие́р с аллергическим отеком, больше всего переживал, что врачи запретят ему пить кофе, а для него это было равносильно тому, что отказать заядлому курильщику в никотине. Однако все обошлось. Лукас отделался легким испугом и всего-навсего перестал есть малиновые леденцы (краситель не пощадил его здоровье). Обернувшись к другу, Лукас недоуменно вскинул бровь и поджал губы (в такие моменты он становился еще больше похожим на дамана, но об этом ему никто не говорил; должно быть, потому, что не так много людей знали этих животных, в отличие от Штефана, который и дразнил Блумквиста).

– Пресвятая Дева Мария, неужели ты увлекся гаданиями?

В подставленную Блумквистом фарфоровую чашку полилась темно-шоколадная жидкость, смешиваясь с сиропом. По кухне поплыл дивный кофейный аромат с нотками миндаля. Подув на напиток, Лукас сделал крохотный глоток, посмаковал, склонился над картами цыгана и едва не поперхнулся напитком. Отставив чашку, букинист потянулся дрожащими пальцами к манящему его взгляд Таро.

– Это ведь не фальшивка? – прошептал он, сам не зная, зачем задал вопрос. С одного взгляда на гравюры он узнал руку мастера. – Dogme et Rituel de la Haute Magie[17]. – Лукаса одолевали смешанные чувства, он не понимал, радоваться ему или же ужасаться подобному обращению с картами. Сделав успокаивающий вдох, коллекционер досчитал до пяти и только после этого сказал: – Ты хоть понимаешь, что принес мне?

Штефан криво улыбнулся:

– И да и нет. Думал, ты расскажешь мне поподробнее о колоде. Не поверишь, в какой глуши я ее нашел, – он взял чашку Лукаса и стал потихоньку пить.

Даже не взглянув на остывающий кофе, коллекционер вышел из кухни и вернулся спустя несколько минут, держа под мышкой увесистый том: на черной обложке в кухонном свете переливалось золотое тиснение своеобразного пентакля.

Блумквист открыл книгу – пахнуло старинной бумагой, – и в носу у Штефана зачесалось. На титульном листе он увидел ту же звезду, что и на обложке; выведенные будто вручную буквы имени и фамилии автора складывались в Eliphas Levi.

– Что за хрен? Судя по экземплярчику, он жил не в наше время.

Лукас пропустил мимо ушей невежество цыгана. Штефану было неважно, что за вещь перед ним, – смысл имела только цена. Блумквист всегда оправдывал друга, помня его не слишком радостную биографию и временами голодное детство, нищенствование, воровство.

– Да так, забудь! Суть в том, что ты принес с собой карты Таро, которые в свое время нарисовал этот, как ты выразился, хрен. Другого мнения быть не может, только сравни иллюстрации в книге и на картах, – для примера он перелистнул страницы и указал на гравюры, что перекликались с Таро: – Взгляни на штриховку, прорисованные линии. Это довольно кропотливая работа в технике эста́мпа[18]. А как много мелких деталей! Уверен, Элифас работал над ними не одну ночь. Очень похожи на гравюры Дю́рера[19], жаль, у меня больше нет книг с его работами, могли бы сравнить.

В отличие от Штефана, букинист вооружился белыми тканевыми перчатками и пинцетом. Перенеся настольную лампу из лавки в кухню, он сел за изучение карт, осторожно переворачивая каждую, вглядываясь в рисунок и рубашку.

– Оттиск был сделан с железной пластины на специальном станке. Плюс особая пропитка, чтобы краска не поддавалась воздействию воды. Взгляни, – он перевернул карту обратной стороной, указав на переплетенные между собой узоры. – Если как следует их рассмотреть, то сумеешь увидеть зодиакальную символику.

– Никаких водолеев не вижу. Узоры напоминают змей, ты не находишь?

Блумквист скривился. Иногда он действительно видел то, что хотел увидеть, а потом разочаровывался:

– В свое время Элифас был известным тарологом и оккультистом, также являлся членом масонской ложи. Я только частично знаком с его биографией, как-то не доводилось углубляться в нее.

– Фанатики, ищущие магию там, где ее нет, – Штефан фыркнул.

К приверженцам гаданий он относился с презрением. К этому ремеслу необходим дар, коим обладала Надья, но не какой-то французский писака и любитель мистики.

Спустя еще пару чашек кофе и съеденный цыганом сэндвич Лукас откинулся на спинку стула и, сняв очки, небрежно сунул их в нагрудный карман. Букинист устало потер глаза.

– Да, работа Элифаса, я уверен на все сто, однако… – он нахмурился и поднял взгляд на хрустящего печеньем друга. – Ты привез мне не всю колоду. Так что рассказывай, где ты ее раздобыл, не упусти ни одной детали.

Беседа затянулась до позднего вечера. К тому времени карты были отодвинуты в сторону, их место заняла бутылка «Харди VS» [20], стоявшая, будто стройная француженка в наряде цвета заката с нежно-розовым отливом на стеклянных боках.

Штефан поболтал маслянистую бледно-янтарную жидкость в бокале и с наслаждением вдохнул яркий цветочно-фруктовый аромат. На языке оставалось медово-карамельное послевкусие. Хотелось свежих апельсинов и швейцарского шоколада.

Лукас сидел напротив и неторопливо потягивал коньяк. Немигающим взглядом Блумквист глядел перед собой, обдумывая услышанное от цыгана.

– Какая-то усадьба в богом забытом селе и там, в столе, – колода карт девятнадцатого века, – Лукас усмехнулся, не веря сказанному. – Подобного в моей практике еще не случалось. Впрочем, чего только не бывает. Люди находят на чердаках среди старого тряпья бесценные гобелены, картины, шкатулки, посуду. Пожалуй, я засиделся в своей берлоге, стоит выйти в люди… – его брови сошлись на переносице. – Вряд ли есть смысл идти в архивы. Всю информацию об Элифасе, я полагаю, можно найти в сети, правда, придется отделить зерна от плевел. Я займусь этим или… хочешь помочь?

Ответ он уже знал.

Штефан перестал глазеть на коньяк и, опустошив бокал, облизнулся. На миг кончик его языка показался Блумквисту раздвоенным. От этого букинисту стало не по себе, и он решил, что больше не сделает ни глотка выпивки.

Цыган поднялся из-за стола и зашагал к выходу.

– Сейчас меня интересует кое-что другое, но на всякий случай держи меня в курсе происходящего.

Лукас протер очки краем жилета и водрузил обратно на нос:

– Снова уезжаешь? Куда?

– Пока что я останусь в столице – у дяди здесь конференция, матушка и брат с ним. Попридержи пока карты и, естественно, никому не рассказывай, даже под пытками. Копай информацию и звони, – он изобразил пальцами мобильный.

Лукас кивнул и выпроводил Штефана. Закрыв за цыганом дверь, букинист всмотрелся в прямоугольник окошка на освещенную светом фонаря улочку и, задернув занавеску, щелкнул надежным замком.

Обернувшись к книжным стеллажам, он хлопнул в ладони и потер их в ожидании информационного приключения:

– Ну что, mes amis[21], отправимся в прошлое? Разузнаем об одном человечке?!

Блумквист обожал узнавать новое. Сейчас же Таро принесли ему прямо в руки, отдали и оставили наедине с собственными ощущениями. В этом было нечто интимное.

«Я, карты Элифаса и ноутбук!» Но как только он собрался покорить сеть своими запросами, на улице раздался взрыв.

Застонав от разочарования, Лукас подался к окну: гравийную дорожку напротив их дома усыпали осколки стекла. У столба собрались соседи и перепуганные постояльцы.

– Diable! Je suis sûr que cet idiot de Gibert nous a coupé les fils![22] – закричал Пелу, хозяин гостиницы и сосед Блумквиста.

Подобные «фонарные» проблемы случались не первый раз. Пелу подозревал в этих происках своего конкурента Жи́бера, чей небольшой отель располагался дальше по улице.

Вернувшись к столу, Лукас долго и, к сожалению, не слишком продуктивно искал подробную биографию Элифаса. Когда глаза устали различать буквы в кратких статьях, Лукас встал из-за стола и взял с полки пачку сигарет и спички. Зажав сигарету в уголке губ и отойдя на шаг от стола, коллекционер чиркнул спичкой. Его взгляд невольно упал на разложенные карты. Блумквист разглядел на рубашке Таро странный отблеск. Узоры будто струились по бумажной поверхности, переплетаясь… тонкими змейками. Вскрикнув от боли, букинист уронил потухшую спичку и сунул обожженный палец в рот.

– Quoi?[23] – Он навис над Таро и всматривался в рисунки на картах, пока перед глазами не заплясали черные точки. Лукасу послышалось шипение.

***

Щелкнув замком, Штефан вошел в квартиру. На небольшой кухоньке у плиты спиной к нему стояла Надья. В одной руке цыганка держала черпак, неторопливо помешивая им в котелке с багровой жидкостью, а другой посыпая сверху мелко нарезанные листики петрушки. Матушка колдовала над борщом. Время от времени она склоняла обвязанную платком голову и черные вьющиеся прядки, пронизанные серебряными волосками, ниспадали на шею. Надья поглядывала на светящееся окошко духовки, где запекался объемный, словно надутый, ржаной хлеб.

В животе Штефана заурчало, рот наполнился слюной.

С приходом матери его холостяцкое жилье мгновенно наполнилось теплом и уютом.

Каминная полка освещалась зажженными ароматическими свечами из кокосового воска с запахом печеного яблока. Их пламя отражалось в квадратном зеркале, обрамленном позолоченной рамой с вензелями.

Диван с унылой серой обивкой укрывал новенький плюшевый плед крупной вязки, бледно-голубые нити напоминали облако, которое матушка принесла с собой и укрыла мебель. На низком журнальном столике из дуба (Штефан сделал его собственными руками, шлифуя каждую деталь) возвышалась стопка перевязанных бечевкой книг по медицине – среди них затесалась парочка пестрых журналов по кулинарии. Надья не переставала учиться.

Ступив на сине-голубой турецкий ковер, Штефан отметил, что тот будто вернули из химчистки: ни соринки, ни волосинки, даже пятна от кофе исчезли.

Надья взяла прихватку и открыла духовку. Убедившись, что хлеб окончательно запекся, она осторожно вытащила противень, но случайно обожглась и выругалась на родном языке.

Усмехнувшись, Штефан подошел к цыганке и обнял сзади:

– Да́е[24], вечно ты торопишься, – он поцеловал ее в щеку. От витавших в воздухе частиц перца мужчина не удержался и чихнул.

Надья засмеялась и, закрыв духовку, похлопала сына по плечу:

– Садись, ту миро́ го́жо[25]. Будем ужинать. – Она застелила изумрудной скатертью узкий белый столик рядом с кухонным уголком и отодвинула обтянутый черной кожей стул.

Штефан послушно сел, наблюдая, как широкая фарфоровая тарелка окрасилась ярко-красным цветом. В воздух поднимался ароматный пар. В густом борще темнели кусочки сочной говядины, а на разделочной доске появились ломти мягкого серого хлеба с хрустящей корочкой.

– Бахтало́, да́е[26], – борщ обжигал язык, но Штефан ел с большим аппетитом.

Сейчас они находились в их собственном жилье, а не ютились в цирковом вагончике за крохотным столиком, сидя на сундуке и шаткой табуретке. Перед ними стоял дорогой сервиз: каждой тарелки, как и столовых приборов, – по паре, нет сколов или глубоких трещин. Не приходится есть руками, потому что вилку одолжил кто-то из других цыган. Но в этом комфорте Штефану чего-то не хватало. Какой-то… свободы.

Надья сидела напротив, подперев щеку рукой, и с нежностью любовалась сыном.

– Кто бы мог подумать, что ты вырастешь у меня таким красивым и умным. Ешь, родной, – она добавила ему в тарелку еще петрушки и зажмурилась от удовольствия.

Счастье матери в том, что ее дитя сыто и одето, у него есть крыша над головой и удобная обувь. Он вырос, возмужал и теперь идет по жизни самостоятельно, а что до нее, то она продолжает проявлять свою заботу такими мелочами, как ужин или вязаный плед.

– Мама, пока ты здесь, я хотел кое-что тебе показать, может быть, ты узнаешь эту вещь и дашь мне подсказку, – чуть погодя пробормотал Штефан, утирая рот салфеткой (в детстве он делал это рукавом, и никого подобное не смущало). Цыган выудил из куртки платок и разложил перед Надьей.

В карих глазах цыганки появилось странное выражение: смесь узнавания и растерянности. Она будто уже встречала эту вещь, но не могла понять, как та оказалась у Штефана.

Пальцами с коротко остриженными ногтями Надья коснулась синей материи, поскребла серебристых, кажущихся выпуклыми змей, чьи вышитые тела красовались на платке. Складки образовывались под их телами, и пресмыкающиеся словно ожили от прикосновения цыганки.

– Увы, чавораа́лэ[27], но все, что я тебе скажу, ты знаешь и так. Это действительно цыганский платок: ручная работа, стяжки в уголках, как вышит рисунок, – она повертела ткань, потерла о щеку, понюхала и поджала губы. – Где ты его нашел? Это как-то связано с вашей поездкой в санаторий?

Штефан забрал платок и кивнул:

– Увидел его на столике в старом флигеле, который снял для Киры. Просто лежал вместо скатерти и все, но это не одна находка, – он встретился с матерью взглядом. – В столике оказался тайник, а внутри – старинная колода Таро. Я был у Луки, он сказал, что это работа Элифаса Леви. Какой-то француз, промышляющий мистицизмом, или вроде того.

Надья фыркнула и пренебрежительно махнула рукой. Они с сыном были единого мнения о таких чудаках, мнящих себя колдунами и считающих, что им подвластно заглянуть в будущее.

«Никому это неведомо! – подумала цыганка. – А вот умение дурить людям головы – настоящий талант».

– И что же эти карты?

– Ничего, они старинные, стоят приличных денег, но в них и в платке есть что-то странное. Змеи, почему именно их изображение?

Штефан откинулся на спинку стула. Его мебель была куда удобнее, нежели раритет Блумквиста (может быть, в свое время дамам в корсетах эти старинные гарнитуры и казались удобными, но не цыгану). Он обожал мягкие спинки и сиденья, широкие кровати с матрасами, на которых спишь, будто на облаке, особенно когда хочется быть собой до кончика хвоста и как следует развалиться. В детстве ему хватало узкой кровати в их с Демьяном комнате, но не теперь. Правда, и сейчас не слишком расслабишься. Во флигеле Кира полночи спихивала с себя его хвост: у конечности Штефана были свои планы касательно девушки – тот норовил обмотаться вокруг ее ноги и притягивал ближе к разгоряченному от сна телу цыгана. Кира же любила простор и свободу, а не удушливые объятья, тем более когда это вредило сну.

«Мы ведь даже ни разу не переспали…» – однако это упущение не тревожило Штефана. Он и сам толком не мог понять, что между ними происходит. Его одновременно тянуло к Кире, но вместе с тем он понимал – подруга спасла его не от большой любви. Она добровольно пошла на эту жертву. И что же? Ему из жалости, чувства долга быть с ней… нет.

Мужчина качнул головой, и мать удивленно вскинула брови.

– Тебя что-то тревожит. Как дела с Кирой? – Но увидев отразившуюся на лице сына гримасу, женщина ободряюще коснулась его руки. – Вам обоим пришлось нелегко, но это не повод быть к друг другу равнодушными. Кира – умная девушка и, полагаю, понимает это. Другая бы на ее месте, может, и встала бы в позу, мол, раз спасла тебе жизнь – люби и будь со мной. Но ты же знаешь, что Кирочка не такая.

Штефан пожевал нижнюю губу и кивнул. Мать знала его лучше всех.

– Пока мы не определились, нам лучше держаться на расстоянии. У нее будет время прийти в себя, подлечить плечо.

– Главное – не упусти эту девушку. Таких, как она, не слишком много, и ты это знаешь.

Надья ему улыбнулась и потрепала по чуть вьющимся волосам, те отросли и почти доставали до плеч.

– Не хочешь, чтобы я тебя подстригла?

Сын кивнул и принес из душевой ножницы. Под мирное пощелкивание он почти задремал на стуле, а очнувшись, ощутил на голове легкость. В зеркальном отражении Штефан едва узнал себя и удивился, как короткая стрижка ему идет.

– Теперь хватит на месяц.

Надья смахнула колечко сыновьих волос с рукава и довольно улыбнулась. Сейчас ее мысли занимал странный платок и таинственная колода карт Таро.

«Чтобы это все могло означать? Цыганский платок со змеями, змеи… чует мое сердце – не к добру это».

***

Кира сидела в кресле и гладила обивку из темно-бирюзового вельвета. Перед ней за дубовым столом горбился Грохольский и делал записи в блокноте. Оторвавшись от написанного, Казимир поднял на девушку покрасневшие от усталости глаза и улыбнулся в усы.

– Понимаете, Кирочка, то лекарство, что вам назначили, безусловно необходимо, с ним вам легче, но с кошмарами дело обстоит иначе. Придется… точнее, желательно поработать, – он усмехнулся. – Вижу-вижу! Эта идея вам не по душе, но… ведь за тем люди сюда и приезжают, чтобы исцелиться. Порой беседа с незнакомцем дает такой результат, которого не добиваются, общаясь с близкими. Ваш случай не уникален, однако и он требует работы. Согласны?

Кира стиснула подлокотники и наклонилась вперед:

– Вероятно, вы правы, но это не психиатрическая клиника и я всего лишь арендую флигель. Мое обезболивающее меня полностью устраивает, а кошмары пройдут, что до беседы…

Грохольский тяжело вздохнул и, сняв очки, потер глаза.

«Иногда таких людей действительно необходимо оставить наедине с собственными мыслями, не отнимать у них возможности справиться самостоятельно. Иначе что за доктор, который заберет у больного его же костыли и скажет – опирайся на меня, так удобнее. На деле же все наоборот», – он протянул руку и коснулся фоторамки, на которую девушка время от времени поглядывала. Грохольский специально повернул предмет лицевой стороной к пациентам.

За стеклом находилась карта Таро с гравюрой солнца и агнцев. Даже бесцветная, картинка будто лучилась, передавая тепло погожего денька, теплое дуновение ветерка. Казимир случайно обнаружил ее, когда подбирал для Грохола различные винтажные предметы (в деревне нашлось множество желающих продать всякую рухлядь, даже ездить никуда не пришлось, и вынесенное когда-то из усадьбы вновь было возвращено в ее стены). Карта оказалась заложена в толстую книгу по гончарному ремеслу. Когда именно Таро сюда вложили на манер закладки – неизвестно, но Грохольский не поленился съездить в Бердичев и показать находку антиквару, а заодно повидаться с Адамом. Так старинная вещь оказалась в рамочке и стала для Казимира неким добрым знаком того, что его начинание в Грохоле – судьба.

Некоторые клиенты замечали карту, задавали вопросы, а Казимир с гордостью рассказывал им историю находки, каждый раз изобилуя новыми, порой мрачными подробностями (некоторые он и вовсе нафантазировал, дабы придать рассказу некую таинственность).

– Как пожелаете, но я настаиваю, чтобы вы чаще гуляли. Свежий воздух, прогулки – это бодрит, знаете ли. Проторчать же в четырех стенах вы можете в любом другом месте.

Кира поднялась с кресла и встретилась с Грохольским взглядом.

– Я сама выбираю тех, кому открываю душу, даже если это приносит мне временные неудобства. Спасибо, что уделили время, – помахав рукой, она развернулась и покинула кабинет.

Взглянув на наручные часы, мужчина нахмурился. Семейная пара, которая у него наблюдалась, вновь опаздывала: и ведь каждый раз они клялись, что придут вовремя. Но вот новый сеанс по записи, а их все нет.

В коридоре послышался стук каблуков и перешептывание, больше похожее на недовольное змеиное шипение.

– Вот и они.

Грохольский заерзал на стуле. Эта парочка совсем ему не нравилась, и проблемы в их браке были тривиальными: жена, недавно увлекшаяся религией, мечтала обратить мужа в веру, а тот, в свою очередь, сопротивлялся, но не слишком.

Чета Костюковых – Алена Сергеевна и Игорь Игнатъевич – приехала в Грохол впервые этой осенью и сразу же вознамерилась занять флигель. У Казимира до сих пор подергивалось веко от того скандала, который устроила госпожа Костюкова, узнав, что ей не светит заселиться в заветный домик у пруда.

Такого отборного мата, вылетающего из ее рта, Грохольский не слышал даже от местных пьянчуг, завсегдатаев пивного ларька, где летом продавали квас.

Неудивительно, что после подобного всплеска агрессии Казимир пересмотрел свое мнение касательно этой религиозной дамочки. Верующая из нее была такая же, как из Грохольского – целомудренный монах. И все же чета заплатила неплохие деньги, чтобы наблюдаться у Казимира как у психоаналитика, хоть он и предлагал им контакты своего коллеги, который занимался непосредственно проблемами в браке. Но Алена Сергеевна убежденно, с неподдельной верой вещала после их сеансов: «Господь направил нас именно к вам, я чувствую это!» – в то время как крохотные водянисто-голубые глазки ее мужа шарили по кабинету Грохольского в поисках спасения, пальцы нервно скребли лысую, блестящую макушку.

«Не удивлюсь, если супружница по утрам и вечерам выводит камфорным маслом крест на его лбу».

В целом эта парочка производила отталкивающее впечатление: супруга в нелепом черном бесформенном платье (судя по следам былой красоты, в молодости женщина явно пользовалась успехом у мужской половины). Некогда пышные блондинистые волосы были зализаны в строгий пучок-шишечку, а скромный наряд в пол скрывал неплохую фигуру, как Грохольскому обмолвился их массажист-физиотерапевт Сереженька. Лицо с едва наметившимися морщинами перекрывала пудра бледно-голубого оттенка (трупы в житомирском морге казались краше, нежели эта вполне себе живая дама). Единственно явным доказательством ушедшей красоты остались глаза глубокого карего цвета в обрамлении пушистых ресниц и всегда ухоженные ногти. На безымянном пальце Алена Сергеевна носила не снимая широкое золотое кольцо, а вот на руке ее мужа элемент брачных уз выглядел, как бечевка, обмотанная вокруг сардельки.

В целом Игорь Игнатьевич просто нуждался в строгой диете. Удивительно, как этот шарик с жировым запасом тюленя передвигался по Грохолу, не задев ни одной вазы с каллами. Официантка Полина, недавно ставшая менеджером (для Казимира это ровным счетом ничего не значило, хотя девушка мгновенно распушила хвост, считая себя правой рукой начальства), говорила, что под весом Костюкова скрипят все стулья. Хотя тот и питался овсянкой на воде, носил с собой неизменную бутылку минералки и тяжело вздыхал при виде диетических котлет из гречки с морковкой. Странно, что за почти неделю их пребывания он не сбросил ни килограмма. Где он искал утешения для своего желудка, не знал никто, но Грохольский подозревал, что со строгой диетой и под надзором вездесущей жены-монахини Игорь Игнатьевич тайно хаживает к какой-нибудь одинокой женщине из местных, а таких здесь хватало. Насколько Грохольский помнил, чета приехала из Бердичева по рекомендации тещи, и теперь их недовольные лица Казимир лицезрел практически каждый день, надеясь, что Костюковы поскорее завершат свое «лечение» и уедут домой.

«Уж лучше бы я пустил пару с детьми, нежели этих…» Находясь рядом с некоторыми людьми, поляк инстинктивно ощущал необоснованную неприязнь и даже брезгливость. Поэтому лишний раз старался не здороваться с Игорем Игнатьевичем за руку. Было в паре что-то странное, неуютное, как у базарных теток, что продавали нерафинированное масло на рынке и были насквозь им пропитаны. Из всех гостей самым приятным собеседником для Грохольского стал краевед, разменявший в этом году полтинник. Михаил Васильевич Гогов недавно вернулся из Франции, где работал при музее в Париже. С этим интеллигентным человеком всегда можно было обсудить любую тему, подискутировать, не то что с четой Костюковых.

«Да и не выглядит Миша таким уж болезненным: подтянутый мужчина, вон как плавает в бассейне, словно дельфин. А что сердечко пошаливает, так что поделать? Главное – вовремя пить лекарства и не нервничать».

– Вы опоздали, – сурово отметил Казимир, когда чета наконец-то вошла в его кабинет и развалилась в креслах напротив, где только недавно сидела хрупкая Кира.

«Все же хорошо, что она живет во флигеле, подальше от этой дамочки, иначе, не ровен час, та устроит здесь молебен».

Солнечные лучи проникли сквозь окно и легли на рамку с картой Таро, но нарисованное солнце будто потускнело, отчего Грохольскому стало не по себе.

«Кажется беседа будет не из простых».

– Итак, в прошлый раз, мы остановились на…

Кира мерила шагами кухню флигеля. Она уже несколько раз обошла столик по кругу, погладила выдвинутые в задумчивости стулья и со скрипом задвинула их обратно, побарабанила по крышке ноутбука, к которому сегодня даже не прикоснулась. Возбуждение после краткой беседы с Грохольским породило в ее голове неуверенность в себе. Справится ли она с ужасами лета самостоятельно? Не переоценила ли себя?

– Да хватит уже наворачивать круги, шо ты як та мавпа[28]? – шутливо спросила Вика, и ее голос заставил Киру остановиться, занеся ногу для очередного шага.

Сев в плетеное кресло на веранде, девушка уронила голову на грудь, свесила правую руку, а левой продолжила удерживать мобильник у уха. Сейчас она напоминала марионетку с обрезанными ниточками. И сделал это никто иной как Грохольский своим изучающим взглядом, вопросами и предложениями.

– Как будто я сумасшедшая и мне нужна помощь специалиста, – огрызнулась Кира.

Вика вздохнула, этот звук напомнил шорох скомканной бумаги.

– Да ладно, ты ведь все равно отказалась и чего теперь заморачиваешься? Я вон тут вовсю кручу букеты: свадебный заказ и не только, еще и на поминки какому-то банкиру надо соорудить венок. Хорошо, что этим занимается Дима, кстати, он ничего. Если тебе это интересно, – полушепотом, видимо, чтобы потенциальный кавалер не слышал, поделилась сестра.

Ее природная жизнерадостность передалась и Кире. От разговора с Викой стало куда легче на душе, нежели после визита к Грохольскому. Лучше они обсудят привычные вещи, чем станут ворошить прошлое.

«Авдотий погиб, да и черт с ним, совесть ни меня, ни Штефана не мучает! А что до кошмаров, так у кого их не бывает», – отчитала себя Кира и, отмахнувшись от своих видений, приготовилась слушать речь сестры – та журчала прохладным ручейком в солнечный осенний день, радуя Киру своей беззаботностью.

После возвращения в Москву Вика снова занялась флористикой, уверенно доказав и показав, что это ее жизненное призвание. О своих отношениях с Демьяном она упомянула вскользь, как о чем-то несущественном, и Кира могла ее понять.

– Короче, лучше мы с ним будем просто друзьями – и на этом все. Как у тебя со Штефаном? Знойный цыган, страсть по ночам, бренчание на гитаре под луной и романтические походы в ломбард, – она прыснула от смеха. – Если будет себя плохо вести, дай ему крапли Хилак форте[29], – это была их детская шутка, понятная только им двоим и не забытая с годами.

Кира не могла перестать улыбаться.

– Обязательно, если у него вдруг начнутся проблемы с кишечником.

– А то! Пронесет так пронесет! Ну а если по честноку, то что у вас там происходит? Я не слышала тебя вечность… Ай! Твою налево! – Вика издала причмокивающий звук.

«Наверное, укололось шипом».

– Может, потом поговорим, у тебя там дел невпроворот?

– Издеваешься? – прогнусавила сестра. – Я вечером припрусь домой и как завалюсь в ванную с пеной да с бокалом шампанского! Идеально, если бы Дима приехал и размял мои несчастные ступни – ноги болят.

– Так не носи туфли, ты же на работе! Кто там видит твои ноги за прилавком? Коробки с упаковочной бумагой и лентами? Теперь ясно, кого ты соблазняешь. Шаловливая лента, тянущаяся к твоей нэжной ляжке! Ауфь!

Теперь настал черед Вики хохотать.

– Мы не спали, между нами нет искр, я просто спасла ему жизнь, как… – пробормотала Кира.

– Последняя дура и камикадзе. Да-да, старая песня о главном! В принципе, после подобного он просто обязан на тебе жениться, но ты против подобного насилия.

– Я против отношений, строящихся на принципе – должен, обязан, надо, так положено, – Кира тяжело вздохнула, представив лицо Штефана в ЗАГСе. От этой больной фантазии ее передернуло, а губы скривились. – Нет уж, да и какое замужество, о чем ты? Это последнее, о чем я думаю.

– Значит, мы останемся старыми, но прекрасными девами и будем попивать шампань, сидя на веранде бабушкиного дома на зависть соседям, особенно этой карге бабе Ане.

– Точно! Именно так я и представляла свою старость. Буду играть на аккордеоне, а с тебя снова сползут стринги, и вся улица будет лицезреть соблазнительные телеса модной московской штучки на пенсии.

Флигель наполнился истеричным смехом, спугнувшим присевшего на подоконник голубя. Птица испуганно взмахнула крыльями и улетела прочь: мало ли какое существо находилось за тонкими стеклами.

– Или все же сходить к этому психоаналитику и побеседовать на тему того, почему я вижу покойника? Галлюцинации и прочее? – подытожила Кира, ее голос звучал неуверенно, она вновь сомневалась.

– Маленькая моя, попробуй. Чего бы и нет, раз он сам предложил, может, у него первый сеанс бесплатный. Авось расскажет, какая ты у меня особенная, пропишет новые пилюльки, а от старых, может, стоит отказаться? Глюки – это ненормально! Вот помню, когда мы с Саней ссорились, –пустилась Вика в воспоминания о бывшем, – то пила таблы горстями. То одно болело, то другое – спать не могла. А потом выяснилось, что это треклятые нервы. Попробуй не пить лекарства, неужели боль настолько нестерпимая? Может, каким-нибудь обезболивающим гелем или типа того, чай на травках. Походи по соседям, порви траву, стырь банку меда и козье молоко, – Вика явно улыбалась. Это сквозило в ее насмешливом тоне.

– Ага, чтобы меня местный участковый потом пригласил на другую беседу? Только уже как нарушительницу порядка.

– А чево? Шо за участковый? Старый?

– На вид ему лет тридцать пять, наверное, правда, если побрить, дать выспаться, может, будет выглядеть моложе. Мне как-то было не до него, пока я на труп смотрела.

– Какой… труп? Кира, ты что, превратилась в магнит для тел? – Сестра недовольно зашипела. На фоне послышались другие голоса. Кто-то явно был недоволен. – Кароч, потом все расскажешь, трупы у нее там валяются повсюду, надо же. Вот меня рядом нет, как и цыгана нашего. Ладно, мне букет надо отдать, свяжемся, целую!

Кира отложила телефон на столик и потерла горящее от долгой беседы ухо.

– Сходить или же нет? Этим вопросом она промаялась до вечера.

«В конце концов, он в каком-то смысле тоже доктор. Так пусть и пропишет мне новое лекарство, а со своими кошмарами разберусь сама. Точно!» Она позвонила на ресепшен, но противный женский голос ответил, что Грохольский занят с пациентом и освободится через час.

Приняв эти новости как знак свыше, Кира решила дождаться поляка во что бы то ни стало. Мысли о новом лекарстве зудели в ее голове не хуже, чем заживающая рана. Чтобы убить время, она вышла на улицу и стала гулять вокруг прудов Грохола, наворачивая круги и поглядывая на светящееся окошко кабинета Грохольского. На миг ей показалось, что за тюлем окна промелькнули чьи-то фигуры, но они мгновенно исчезли.

Сделав последний круг, Кира вошла в дом и уверенно поднялась на второй этаж. Постучав в дверь, девушка прочистила горло и спросила:

– Господин Грохольский, разрешите?

Ответом ей было мирное тиканье напольных часов.

Распахнув дверь, Кира увидела поляка лежащим на полу: бледные руки безвольно раскинуты в стороны. В теплом свете ламп рубиновые запонки в до сих пор белоснежных манжетах зловеще горели. На светлом ковре вдоль головы Казимира расплылось багровое пятно.

Кира бросилась к поляку. Приложив пальцы к шее мужчины, она задержала дыхание и спустя секунду нащупала слабый пульс. Выдохнув от облегчения, девушка заозиралась по сторонам.

– Нужно немедленно позвонить участковому или тому парню, фельдшеру! Да кому угодно, – ухватившись за влажную от крови столешницу, она потянулась и увидела под гибким стеклом блокнотные листки с номерами телефонов. На желтом стикере был аккуратно написан номер Ярослава и подчеркнут красной ручкой.

Вытащив мобильный, Кира вытерла руки о джинсы и вбила цифры. Слушая гудки, девушка молилась, чтобы Мицкевич, или как его там зовут, – не спал. Мужчина ответил довольно бодрым голосом.

– Ярослав, здравствуйте, это Кира, которая нашла утопленника в пруду. Немедленно берите вашего фельдшера и приезжайте в Грохол: кто-то напал на Казимира Виславовича. Весь ковер в крови, но доктор еще жив!

К ее удивлению, участковый не стал устраивать допрос, лишь уточнил, где именно она находится.

– В кабинете доктора на втором этаже, пожалуйста, быстрее! Персонала уже нет, менеджера я за стойкой не увидела. Не хотелось бы наводить панику криками о помощи. Скорее…

Последнее она произнесла с мольбой и подползла к Грохольскому. Руки дрожали, Кира сделала несколько успокаивающих вдохов и стала искать, на что бы уложить несчастного. Она заприметила декоративные подушечки на кресле и, схватив одну, осторожно подложила под голову Грохольского.

– Держитесь, Казимир, как же тут все будут без вас, – ласково пробормотала она, не обращая внимания на свои перепачканные в крови руки и одежду. Ей вдруг стало до слез жаль несчастного поляка.

В ожидании Ярослава девушка почти не шевелилась, лишь осматривала обстановку кабинета, подмечала каждую деталь, но взгляд вновь возвращался к столу.

«Чего-то не хватает», – поняла она, но никак не могла вспомнить чего именно, пока не отвлеклась на шаги с лестницы и не увидела вошедшего в кабинет участкового.

Ярослав навис над Казимиром и проверил пульс. Убедившись, что поляк жив, мужчина озабоченно посмотрел на Киру.

Бледная девушка не выглядела насмерть перепуганной. У нее был спокойный взгляд, и дышала она почти ровно.

– Рома приедет через несколько минут. Что произошло? Вы в состоянии рассказать?

Последнее он спросил из вежливости и приготовился запомнить услышанное. В таких делах Яр не жаловался на память, а запротоколировать он всегда успеет.

Кира рассказала ему все, что вспомнила, от и до, не забыла также упомянуть и о движении за занавесками, которое могло быть сквозняком или самим Грохольским, поправляющим тюль.

Ярослав внимательно ее выслушал и обошел кабинет. Заглянул за диван, под него и кресла, обшарил ковер вокруг Киры и лежащего Казимира, отодвинул занавески кончиками пальцев.

– Помимо следов крови на ковре, имеются на углу стола, как и явные отпечатки женских пальцев. Ваших, я так понимаю?

Кира дернула подбородком. Она даже не заметила крови на столешнице, за которую держалась, чтобы подняться.

– Должно быть, когда поднималась с пола, ухватилась за край, но я даже не заметила крови…

– Может, здесь чего-то не хватает? С чего вы решили, что на Казимира напали?

Девушка еще раз осмотрелась и неуверенно пожала плечами.

– Честно, не припомню. Я была здесь впервые этим утром, и обстановка меня не слишком интересовала, – она тяжело вздохнула и поморщилась. От длительного сидения затекли ноги и побаливала спина. – Напали? Не знаю, просто… почему-то так решила.

«Может быть, те тени за занавеской мне померещились. Проклятое лекарство. Одни глюки от него». Но о своих таблетках она решила умолчать. Не хотелось, чтобы ее приняли за наркоманку или за что-то привлекли. Сейчас, без Штефана, она чувствовала себя беспомощной и очень одинокой. Ярослав смотрел на нее так, будто уже что-то для себя решил. «Подумал, небось, что я и прибила доктора, мало ли, у него же пансионат для психов».

Но вместо обвинений участковый смягчился:

– Потерпите, кажется, я слышу, что к нам кто-то бежит, – он выглянул в коридор и едва не столкнулся с Котовым.

В руке тот нес ярко-красный чемоданчик с лекарствами, а на плече темнела сумка с бескаркасными носилками.

Взлохмаченный, с горящими глазами, он влетел в кабинет и, быстро сориентировавшись, заменил Киру.

Вдвоем они с Ярославом оказали Грохольскому первую помощь: Рома сделал перевязку и даже умудрился похвалить Киру за находчивость.

– Вы молодец, подушка – эт гениально! Всегда используйте подручные средства, но не сильно прижимайте. Ля скока крови с него натекло! Хотя после открытой черепно-мозговой травмы странно, что вообще жив остался. Кто его так отлюбил? – Он покосился на уставшее лицо Киры. – Или, может, сам… ну там, почувствовал себя плохо, упал – и гипс! Точнее – бац! – и дырень в голове. Углы стола опасные. Знаешь, сколько я таких случаев у нас в селе зафиксировал? Но, правда, там мужики по пьянке валились на все, что перед ними лежало, а потом свежие как огурчики. Только полморды в зеленке и в бинтах. Ходили мумиями по вечерам, народ пугали.

Ярослав поджал губы. Позитив не оставлял фельдшера ни на минуту, особенно в критической ситуации.

– Трабл в том, что придется его снести по лестнице, – Рома раскатал носилки, расправил и указал Ярославу на ноги поляка. – Бери сбоку и аккуратно. Повезет, если довезем до больницы живым. Эти черепно-мозговые болячки непредсказуемые.

– Давай быстрее, – пропыхтел участковый.

– Могу я чем-нибудь вам помочь? – спросила Кира, не отводя взгляда от кровавого пятна на ковре.

– Не стоит, вам лучше вернуться во флигель и привести себя в порядок, а я подъеду позже, и мы спокойно продолжим разговор.

Ярослав с Котовым неторопливо вышли из кабинета, неся тело Грохольского до машины фельдшера.

Вернувшись в холл, Яр позвонил Полине и, кратко описав ситуацию, уточнил, где взять ключи от кабинета Казимира.

– Да что там с Казимиром Виславовичем, ты можешь сказать? Он живой? – вскричала Полина охрипшим голосом.

Сегодня девушка мечтала лечь спать пораньше и только задремала, как ее встревожил звонок мобильного.

– Ничего хорошего, Поль. Пока не все ясно с Грохольским, но, судя по всему, ковер в его кабинете на выброс. Знатно перепачкан… Ключ я взял, кабинет закрою и опечатаю, а ты не наводи панику, поняла?

Он взбежал по ступенькам и провернул ключ, щелкнул замок. Опечатывание заняло пару минут.

Полина обиженно зафыркала в трубку.

– Как вернешься, может, зайдешь на кофе? – Девушка решила сменить тактику, не обижаться. Лучше умаслить участкового и заодно разузнать все из первых уст. Рассказы Ярослава – это тебе не пьяные соседские байки.

– Какой кофе?! – Мужчина надавил на листик печати, чтобы та плотнее прилегла к дверному косяку. «Правда, среди ночи сюда вряд ли кто-то войдет, разве только преступник. Конечно, если это действительно покушение, а не несчастный случай», – решил Ярослав.

– Я и шарлотку яблочную испекла, – с этим фактом Поля покривила душой, она терпеть не могла готовить, а шарлотку честно забрала с кухни Грохола – все равно за ужином ее не слишком жаловали. Гости больше лакомились фирменным чизкейком и тирамису.

«По мне так лучше пирог, нежели эта приторная гадость», – подумала Полина.

– Ну, Ярославушка, в общем, я тебя жду.

Участковый ответил что-то невнятное и отключился.

Полина надула губы и, отбросив одеяло, сунула ноги в тапочки с нежно-розовым пушком (в комплект входил и прозрачный пеньюар, но девушка надевала его всего раз – во время примерки).

– Так и загнусь в этом селе старой девой. Один красавец чернявый свалил, оставил эту скелетину здесь, другой мотается где-то, Господи! Неужели я так много прошу? Всего лишь порядочного мужика! – Она воздела наманикюренные руки к потолку и рассерженно затопала по комнате.

Распахнув дверцы шкафчика, Поля недолго думая облачилась в облегающие джинсы, застегнула бюстгальтер, украшенный малиновым кружевом, и натянула белую футболку. Прихватив бархатную кофточку, девушка застегнула кеды и вышла из дома.

Под козырьком стоял новенький велосипед (ей бы «мини-купер», но на какие шиши?!).

Оседлав двухколесного жеребца, Полина выкатила на освещенную улочку и, крутя педали, поколесила в сторону Грохола. Чтобы не делать круг, она остановилась перед калиткой флигеля и, махнув рукой, решилась пройти так.

«Ничего с этой шваброй не станется». Но менеджер все же старалась не слишком шуметь, когда открыла щеколду и вошла на участок. Придерживая ладонью звоночек на велосипеде, чтобы не звякнул, девушка прошмыгнула по дорожке незамеченной. Уже под соснами она обернулась – во флигеле зажегся свет. Постоялица бродила перед окном туда-сюда.

– Чокнутая, – фыркнула Полина и, подсвечивая тропинку фонариком мобильного, пошла к Грохолу. – Уже бы вымостили тут все камнями, ну не пройти же, зацепишься за треклятые корни и шею свернешь.

***

Когда Грохольского забрали в реанимацию, Ярослав с Ромой остались стоять в коридоре. Котов даже успел раздобыть стаканчик с бурдой под названием «горячий шоколад» и довольно потягивал напиток.

– Кстати, забыл тебе отдать, – он порылся в недрах своей куртки и выудил свернутый файлик. – Отчет патологоанатома: треснули нашего Пафнутия чем-то по башке и скинули в прудик. Думаешь, с Грохольским то же самое?

Ярослав внимательно изучил отчет.

– После операции нужно расспросить хирурга о характере раны: чем могла быть нанесена. Не заметил ли еще каких следов.

– Не удивлюсь, если Казимир Виславович оклемается, – он еще не так стар, хотя головешка – дело такое. Главное, мозг не вытек, – Рома сделал еще глоток. – Не нравится мне все это.

– А кому бы понравилось? Тихое село, преступлений – раз-два и обчелся, и те либо по пьяни, либо от ревности жена треснула мужа по голове сковородкой, но не до смерти же. Хорошо, если Грохольский очнется и сам все расскажет.

– Может, действительно упал. Давление подскочило, головокружение, – в голосе Котова звучала надежда.

Яр покачал головой:

– Ага, у Пафнутия тоже головокружение? Треснулся об корень и сам закатился в пруд, да еще и сумку не забыл швырнуть. Ты, Ром, скажешь иногда такое… прям сказочник, мать твою.

Котов пожал плечами:

– Мое дело – капли от сердца людям давать и оказывать первую помощь, а преступники – эт по твоей части. Так шо не надо ля-ля! Кому там полагается звонить в таких случаях?

– Я уже позвонил, – глухо ответил Ярослав.

Кто бы знал, чего ему стоило набрать Ре́дича. Несмотря ни на что, он вкратце поведал о произошедшем следователю, под руководством которого начинал в Киеве. Сергей Иванович его внимательно выслушал и сказал, что приедет завтра.

– Пока этот твой поляк жив, максимум, что мы можем, – повторно осмотреть место преступления. Сегодня я буду к обеду, возьму Леху с Игнатом, а ты вот что: опроси пока что всех – постояльцев, персонал. Неужели все спали? Ты сказал, что не было еще и полуночи. Где, черт возьми, администратор с ресепшена, камеры слежения?

Ярослав тяжело вздохнул:

– Нету камер – Грохольский считал их ненужными, как и большой штат сотрудников.

– Вот случается такое дерьмо – даже узнать не у кого. Ладно, сделай все как обычно, надеюсь, не забыл, как работать? – Сергей Иванович шутливо хмыкнул.

– Никак нет.

– Ну, вот и работай, голубчик, и жди гостей. Надеюсь, твой дохтор жив, иначе будет мокруха. Все, отбой, – в трубке раздались гудки, и телефон в руке участкового погас.

Котов не сводил любопытного взгляда с Яра, и когда тот сунул мобильный в карман, решился спросить:

– Ну и?

– Поехали домой, сегодня Грохольский вряд ли очухается, а там спрошу у хирурга, что он увидел во время осмотра. Мало ли, может, под ногтями чужая кровь, следы борьбы, черт знает… или, вообще ничего.

– Казимира Виславовича шандарахнуло давление, и он сам – брык! – и об угол, как и наши деревенские. Ты вон у Польки спроси, как он себя днем чувствовал, не жаловался ли на что: боль в груди и прочие прелести.

– Разберусь, – почти прорычал участковый, и они двинули из больницы.

– Нелегкая доля, – пробормотал Рома и отхлебнул еще шоколада. – Бурда редкостная.

[1] Цыганская пословица.

[2] В свое время на этой улице проживал Эрнест Хемингуэй.

[3] Торговля старыми книгами и другими печатными антикварными изданиями.

[4] Лукас Корсо – букинист, охотник за книгами. Главное действующее лицо романа Артуро Перес-Реверте «Клуб Дюма, или Тень Ришелье».

[5] Калле Блюмквист (Блумквист) – тринадцатилетний подросток из Швеции, который с раннего детства мечтает о карьере великого сыщика. Главный персонаж произведения Астрид Лингрен «Приключения суперсыщика Калле Блумквиста».

[6] Здравствуйте, привет (франц).

[7] Единственная тюрьма, оставшаяся в пределах французской столицы.

[8] Кладбище в Париже.

[9] Журнал мод был запущен в 1878 году.

[10] Книга стихотворений в прозе французского поэта XIX века Артю́ра Рембо́.

[11] Ширмы, созданные в особой технике нанесения на них изображений и лака, которая была изобретена в Китае в конце правления династии Мин в период с 1368 по 1644 год.

[12] Черт! (франц).

[13] «Анжелика. Маркиза ангелов» – серия художественных литературных произведений, рассказывающих об Анжелике, вымышленной красавице-авантюристке XVII века. Романы были написаны супругами Симоной Шанжё и Всеволодом Голубиновым под псевдонимом Анн и Серж Голон.

[14] Вид афроазиатских млекопитающих, единственный современный, имеющий поверхностное сходство с кроликом.

[15] Altan Bottier (Алтан Боттьер) – сравнительно небольшой французской бренд дизайнерской и классической обуви для мужчин. Существует с 1973 года.

[16] Пе́рси Биш Ше́лли – английский писатель, поэт. Был женат на Мэри Шелли.

[17] Книга «Догмат и ритуал высшей магии», впервые изданная в 1854 г. Это первая книга Элифа́са Леви́, посвященная магии (все предыдущие книги автора выходили под его настоящим именем, Альфонс-Луи Констант, и не имеют прямого отношения к оккультизму).

[18]Эста́мп (фр. Estampe «штамп, отпечаток» от итал. Stampa «печать») – произведение графического искусства, представляющее собой гравюрный либо иной оттиск на бумаге с печатной формы (матрицы).

[19] А́льбрехт Дю́рер – немецкий живописец, гравёр и график, один из величайших мастеров западноевропейского Ренессанса.

[20] Коньячный дом Hardy был основан британцем Энтони Харди в 1863 году.

[21] Мои друзья (франц).

[22] Дьявол! Я уверен, что этот идиот Жибер перерезал нам провода! (франц).

[23] Что? (франц).

[24] Мама (цыг).

[25] Ты мой красивый! (цыг).

[26] Я счастлив, мама (цыг).

[27] Сынок (цыг).

[28] Что ты как та обезьяна?! (укр).

[29] Капли «Хилак форте» (укр).