Однажды. Боковые ветви : Кошка

Глава первая. Утро, которое улетело

— Гелосий, зачем тебе такой аватар?

— Дике, а разве не ясно?

— Просвети меня.

— Она свободна от оков. Делает всё, что хочет. Кошка создана свободной, проживёт свободной и умрёт свободной. А я сделаю всё, чтобы она оставалась свободной. Мне нравится её наивность и её юмор.

— Значит, всё дело в юморе?

— Ты меня не слушаешь, Дике. Ты любишь сюжеты, где тиран падает от рук тех, кого угнетал. А я люблю комические ситуации, нелепые совпадения, разрядку напряжения. И моя кошка мне это даёт.

— Не понимаю я тебя, Гелосий.

— И не должна. А теперь смотри что будет.

Сквозь шторку пробился луч.

Сначала он был робким — тонкая золотая нитка, которая прокралась в щель между грубой тканью и холодным подоконником: крадучись, будто извиняясь за то, что так рано. Луч скользнул по стеклу банки с бабочкой — та вздрогнула крыльями во сне, сухо щёлкнув по жести, — и упал на пол.

Здесь его ждал хаос.

Луч прошёлся по груде одежды, которая спала собственной, отдельной жизнью: рукав плаща обнимал носок, второй сапог лежал на боку, как пьяный рыцарь после турнира, а красный шарф выпростал кончик из-под кровати — языком, показывающим небу «фиг тебе». Луч перепрыгнул через меч (тот чуть звякнул, лизнув край рюкзака), на секунду задержался на карте с нарисованной рожицей — и замер.

Потом двинулся дальше.

Он переполз через скомканное одеяло, свесившееся с матраса, как водопад из перьев и пыли. Коснулся подушки — та вздохнула в ответ спутанной чёлкой, пахнущей ванилью и вчерашним костром. И наконец добрался до края кровати.

До того самого места, где две босые пятки свешивались вниз, не решаясь окончательно покинуть тепло матраса.

Луч задержался на них. Согрел. Подождал.

Кровать тихо поскрипывала в такт чужому сну — половица под левой ножкой пела басом, половица под правой — фальцетом. Кошка что-то бормотала, перебирая лапами во сне. Мыши под кроватью замерли, прислушиваясь к шороху ткани.

Утро начиналось.

Ей снилась поляна.

Бескрайняя, мягкая, вся в цветах — таких мелких и ярких, что казалось, кто-то рассыпал по траве горсть леденцов. Ветер был тёплым и ленивым, он гладил траву, не торопясь, и вместе с ним по поляне гуляли пушинки одуванчиков — каждая слышно шуршала, задевая стебли.

Посреди этой красоты летали птички.

Маленькие. Пёстрые. Глупые. Они порхали с цветка на цветок, чирикали беззаботно, и даже не подозревали, что на этой поляне кто-то есть.

А кто-то был.

Кошка лежала в траве по пояс. Не пряталась — просто лежала, раскинув руки, и смотрела в небо. Щурилась от солнца. В руке у неё была пустая банка с дырочками в крышке — внутри сухо гремело что-то вроде сушёного гороха.

Птички кружили совсем низко.

Одна — жёлтая, с чёрной грудкой — присела на цветок в трёх шагах. Клюнула что-то. Кошка медленно, очень медленно, повела рукой — трава зашелестела, как шёлк.

Птичка не заметила.

Кошка улыбнулась во сне. Тепло разлилось по лицу — там, во сне, солнце грело иначе. Оно не слепило, не жгло, а просто было. Как одеяло.

Она перекатилась на живот. Потянулась — позвонки хрустнули, как сухие веточки. Кончики пальцев почти коснулись птичьего хвоста: пёрышки уже щекотали кожу, и во сне они были мягкими, как пух из старой подушки.

— Ага, — прошептала Кошка.

Птичка вспорхнула — крылья хлопнули, как карточная колода. Кошка — за ней.

Она бежала по траве босиком — во сне ноги не колют колючки, не царапают ветки. Бежала легко, как будто никогда не носила тяжёлый меч за спиной. Только лодыжки чуть пощёлкивали в такт шагам. Руки тянулись к небу, к этой жёлтой наглой птичке, которая кружила прямо над головой, дразнилась, чирикала и каждый раз уворачивалась в последний момент — со свистом рассекая воздух.

— Стой! — крикнула Кошка. Голос во сне звенел, как колокольчик (и эхо ударилось о невидимые холмы). — Ну стой же!

Птичка сделала петлю. Кошка подпрыгнула. Птичка — выше. Кошка — ещё выше, оттолкнулась от земли, как от батута, и чуть не достала. Пальцы сомкнулись в сантиметре от пёрышек — воздух щёлкнул в кулаке.

Птичка улетела к дереву. Села на ветку. Наклонила голову и посмотрела на Кошку — с любопытством, без страха.

Кошка остановилась под деревом. Запыхалась. Убрала выбившуюся чёлку — та прилипла ко лбу. Посмотрела на птичку снизу вверх.

Птичка чирикнула. Коротко. Один раз. Будто сказала: «Ну попробуй».

Кошка прищурилась.

Она отошла на несколько шагов назад — трава смялась под пятками с влажным шелестом. Разбежалась. Прыгнула — выше, чем может прыгнуть человек, потому что во сне законы другие. Руки выбросились вперёд, пальцы растопырились, поймать, схватить, вот она, сейчас…

Птичка дёрнулась, но поздно.

Кошка сомкнула ладони.

Почувствовала под пальцами тёплое, живое, бьющееся. Пёрышки скользнули. Сердечко колотилось — тук-тук-тук, часто, как дятел в сухую сосну. Поймала.

— Есть! — закричала она прямо в небо.

И в этот момент — когда радость разлилась по всему телу, когда ноги оторвались от земли в последнем победном прыжке — поляна дёрнулась. Краски поплыли, как масло на воде. Трава исчезла из-под ног.

Кошка открыла глаза.

Она летела лицом вниз. Не во сне. Наяву.

Пол стремительно приближался — доски, крупные, с продольными трещинами, запах пыли и старой олифы. Где-то наверху, на матрасе, остались её ноги — они даже не поняли, что случилось, только пятки дёрнулись в последний раз. Голова уже знала.

Глухой удар. Твёрдый пол — лбом по дереву. Гулко. Пыль под носом — облачком вверх. И тишина.

Потом — боль. Но не сразу. Сначала удивление.

Кошка лежала головой на досках, ногами на кровати, и смотрела прямо перед собой. В темноту под кроватью.

Там, в пыли, на уровне её глаз, сидели две мышки. Серые. С мокрыми носиками и длинными усами, которые вздрагивали на каждом выдохе.

И смотрели на неё.

Кошка моргнула.

Мышки — нет.

— А вот и обед, — хрипло сказала Кошка. Голос осел на песок. И она улыбнулась, не разжимая губ.

Мышки не стали ждать.

Как только слово «обед» сорвалось с губ, они сорвались с места. Два серых комочка — в разные стороны, будто рассыпанный горох по скрипучему полу. Одна — к стопке книг у тумбочки, с тихим шелестом страниц нырнув в темноту между корешками. Вторая — под шкаф, где воздух был плотным, пыльным и пахло старой бумагой.

— А ну стоять! — рявкнула Кошка.

Она попыталась встать. Но ноги ещё спали в тёплом плену одеяла на кровати, а голова уже проснулась на полу. Тело растянулось между двумя мирами: верхним, сонным и вязаным, и нижним — холодным, сквознячным и пахнущим мышью.

Кошка дёрнулась. Перекатилась через плечо. Освободила ноги — одеяло всхлипнуло тканым прощанием. Вскочила: слишком резко. Плечо встретилось с краем кровати — глухой удар, кость отозвалась тупой болью. Чертыхнулась — себе под нос, но сочно. Потом сразу забыла, что именно сказала. Это у неё называлось «искательский лексикон».

Мыши уже бежали. Просто бежали. Без карт, без планов. Их единственная стратегия: «Выжить. Всё остальное — потом».

Кошка рванула к шкафу.

По пути сшибла табурет. Тот упал с глухим басом, подпрыгнул один раз — жалобно, по-деревянному — и откатился к двери, решив, что там ему безопаснее. Кошка спорить не стала. Она рухнула на колени — сухой стук коленных чашечек о половицы — и заглянула под шкаф. В темноте горели два маленьких блестящих глаза.

— Иди сюда, — пропела она, мёдом по лезвию.

Мышь не пошла.

Кошка сунула руку под шкаф. Пальцы зашуршали по полу — пыль бархатом, старая пуговица сухим щелчком, засохшая крошка хрустом — но не мышь. Мышь выскочила с другой стороны, промчалась между её ног и сиганула на подоконник — мягкий удар лапок о дерево.

— Ах ты! — Кошка вскочила, макушкой встретилась с краем шкафа — звон в голове, искры из глаз — и снова выругалась, уже в полный голос.

В комнате начался хаос.

Кошка носилась за мышами, как метель за последним листом. Опрокинула стул — тот ударился спинкой об пол глухо, обиженно. Сбила с тумбочки кружку: фарфоровый звон, но, к счастью, пустую — только на дне засохшая чайная заварка высыпалась чёрным облачком и замерла на полу. Зацепила ногой рюкзак — он перевернулся, выронил моток верёвки, флягу и запасной носок . Плащ-пыльник, который до этого мирно лежал на полу, завернулся под ногами — и Кошка на секунду превратилась в живой куль, скачущий по комнате с шелестом непослушной ткани.

Красный шарф, верный своему коварному нраву, обмотался вокруг лодыжки, затянулся и попытался устроить подсечку. Кошка устояла — но качнулась, как мачта в шторм.

— Стоять! — заорала она, путаясь в шерстяных петлях.

Мыши не стояли.

Одна забралась на стопку книг. Кошка метнулась к ней, поскользнулась на развёрнутой карте — бумага промасленно скользнула под подушечками лап — и влетела плечом в стену. Гулко. Стопка книг рухнула с грохотом, похожим на маленькое землетрясение: тяжёлые тома басом, мягкие — шёпотом, брошюры — треском. Книги разъехались по полу — раскрытые, перевёрнутые, с загнутыми страницами. Одна энциклопедия упала на корешок и замерла в позе «молитва о пощаде», тихо шевеля листами.

Вторая мышь тем временем добралась до подоконника и теперь сидела на краю, принюхиваясь к утреннему воздуху. Первая метнулась к ней — два серых росчерка по дереву.

Кошка увидела это и рванула наперерез.

Перешагнула через меч — сталь лениво звякнула о половицу. Отшвырнула ногой коварный шарф — тот обиженно затих в углу. Вытянула руки вперёд — прямо к мышам.

— Попались!

Мыши синхронно отпрыгнули назад. Кошка пролетела мимо — грудью о край подоконника, воздух из лёгких долой — и в этот момент локоть задел банку.

Банка качнулась.

Тихо. Стеклянно. Смертельно.

Кошка обернулась. Слишком поздно. Она увидела, как банка наклоняется, как бабочка внутри взмахивает крыльями — один раз, последний, жёлтая молния на стекле — и как стеклянный домик съезжает с подоконника и летит вниз.

Время замедлилось.

Кошка смотрела, как банка падает. Медленно. Неохотно. Будто сама не верила. Она переворачивалась в воздухе — и бабочка внутри кружилась вместе с ней, жёлтое пятно в стеклянном снежном шаре без снега, только свет и отчаяние.

Кошка протянула руку.

Пальцы сомкнулись на пустоте — тихий хлопок ладоней, не успевших.

Банка ударилась о мостовую.

Звук был короткий. Звонкий. Окончательный.

Дзынь.

Тысяча осколков разлетелась фонтаном, сверкнув на солнце, как брызги ледяной воды. Стеклянное крошево рассыпалось по булыжникам — мелкое, острое, бесполезное — и зазвенело, затихая, как последние секунды.

Кошка замерла.

Не дыша. Не моргая. Смотрела вниз, на мостовую, и ждала, что увидит там жёлтое неподвижное пятно среди осколков.

Но бабочки среди осколков не было.

Кошка моргнула. Протёрла глаза — веки сухо скрипнули.

И тут что-то жёлтое мелькнуло у самого её лица.

Кошка дёрнулась назад — затылком о раму, больно, но не до боли.

Бабочка.

Живая. Целая. Немного растерянная — крылья бились чуть чаще обычного — но живая. Она вылетела из разбитой банки раньше, чем та коснулась земли. На левом крылышке не хватало маленького кусочка — осколок задел, но не убил. Просто сделал полёт чуть более шатким, более пьяным.

Бабочка качнулась в воздухе — и полетела прочь.

Не быстро. Не торопясь. Медленно, как будто знала, что за ней смотрят. Крылья — жёлтый шёлк, чёрная пыльца — рассекали утро с тихим, почти неслышным шелестом.

Кошка потянула руку.

Пальцы раскрылись, потом сжались — поймать, но не поймали. Слишком далеко. Слишком поздно. Слишком пусто.

Слёзы навернулись сами собой. Тёплые, солёные, незваные.

Она смотрела, как жёлтое пятно тает в утреннем небе — всё меньше, всё бледнее — и вдруг вспомнила.

Тот день. Крыша, нагретая солнцем, пахнет смолой и медью. Она лежала на животе, нежась, вытянув руки к небу — в позвонках сладкая лень. Потом села и какое-то время провожала взглядом удаляющуюся группу искателей — зачем, не помнила. Ветер играл с усами. Потом внимание отвлекли двое — перелезли через забор, зашуршали гравием, начали карабкаться на крышу особняка по старой водосточной трубе. Кошка наблюдала, как они вскарабкались наверх и бесшумно, как тени, проникли внутрь через каминную трубу — лёгкий стук подошв о чугунную заслонку.

И в этот момент прямо перед её носом пропорхала бабочка.

Жёлтая. С чёрными пятнышками. С тихим трепетом, похожим на шёпот.

Взгляд Кошки сузился до охотничьих щёлочек. Она замерла — ни дыхания, ни мысли — следя за порхающим пятном света. Медленно, плавно, как текучая вода, собрала свои нехитрые пожитки — ни на секунду не отрывая глаз от бабочки.

И прыгнула.

Кошка стояла у подоконника и сжимала пальцы на пустом месте — ладони помнили тепло, но не удержали.

Воспоминание растаяло, как тот день на крыше.

Бабочки уже не было.

Она улетела.

Кошка вытерла слёзы тыльной стороной ладони — мокро, солёно, горячо.

Посмотрела на пустой подоконник.

— Бабочка… — тихо сказала она. Голос сел.

Повернулась. Оглядела разгромленную комнату. Плащ на полу — поблёкшая тряпка. Шарф, который наконец затих, свернувшись в углу с видом невинного. Книги, карты, крупицы заварки, верёвка, носок.

Вздохнула — грудью, глубоко, с хрипотцой.

— Хочу кушать, — пробормотала она себе под нос.

Кошка вздохнула и оглядела комнату.

Сон смыло окончательно. Бабочка улетела. Мыши разбежались. Остался только бардак и пустой желудок, который напомнил о себе тихим, но настойчивым урчанием.

— Ладно, — сказала Кошка самой себе. — Работаем.

Она подошла к плащ-пыльнику. Тот по-прежнему лежал на полу в неестественной позе, будто его сбила повозка. Кошка подняла его, отряхнула — пыль полетела во все стороны, закружилась в луче солнца. Плащ был старым, потёртым на локтях, но тёплым. И карманы в нём были глубокие — это главное.

Кошка надела плащ. Потянулась, поправляя воротник, и замерла на секунду, глядя в окно. Там, на пустом подоконнике, остался только пыльный след от банки.

Отвернулась.

Шарф. Красный, длинный, коварный. Он всё ещё лежал на полу, притворяясь безобидной тряпкой. Кошка наступила на один конец, подхватила другой и одним привычным движением обмотала вокруг шеи. Два оборота — и свободный конец за спину. Шарф попытался было сползти набок, но Кошка поймала его и затянула потуже.

— Лежи, — приказала она шарфу.

Шарф притворился, что послушался.

Кошка подошла к рюкзаку. Тот валялся на боку, из него торчал угол карты и моток верёвки. Она присела на корточки и начала собирать разбросанные вещи: флягу — в боковой карман, верёвку — поверх, запасной носок — туда же, куда он всегда закатывался, в самую глубину. Карту свернула в трубочку и сунула в специальный отдел.

Потом огляделась. Меч. Меч лежал поперёк комнаты, наполовину присыпанный книжными страницами. Кошка подняла его, проверила, на месте ли ножны, и закинула за спину. Ремень привычно перетянул грудь поверх плаща.

Тяжело. Но привычно.

Кошка ещё раз обвела взглядом комнату. Всё самое важное при ней. Остальное — только стены, кровать и разбитые надежды на подоконнике.

Она сунула руку в глубокий карман плаща. Пошарила там среди пыли, засохших крошек и потерянных пуговиц. Нащупала. Вытащила.

Кошелёк.

Маленький, кожаный, когда-то рыжий, а теперь просто серый от времени. Кошка подержала его на ладони — лёгкий, как пустой желудок. Развязала завязки. Откинула края.

Внутри лежали каяты.

Кошка высыпала их на ладонь. Пересчитала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

—Пять каят.

Кошка посмотрела на монеты. Монеты посмотрели на Кошку.

— Хватит на колбаску и молочко, — сказала она вслух. Помолчала. — Но только на утро.

Сдула с монет невидимую пыль, ссыпала обратно в кошелёк, затянула завязки и сунула в карман.

Подняла голову. Посмотрела на дверь.

— Нужна работа, — сказала Кошка.

Глава вторая. Кошка-детектив

— Я правильно пришла? А… А куда я вообще шла? — произнесла вслух Кошка, глядя на дом. — В гильдии дали рыбку и листочек с заданием. Рыбка была вкусная… Ммммм… — Она прикрыла глаза, смакуя воспоминание.

Кошка повернула голову налево и чуть вскинула подбородок вверх. За левую руку её держал стражник. Он посмотрел на неё сверху вниз и спросил:

— Девушка, вам точно сюда? Этот дом — место преступления.

Кошка резко, по-кошачьи, мотнула головой сверху вниз. Отпустив руку стражника, она тут же запустил ту же левую руку в карман пыльника. Пальцы зашуршали по плотной, чуть шершавой бумаге. Кошка достала смятый, тёплый от тела листок и протянула стражнику. Тот взял его, развернул — а внутри лежала сушёная рыбка, чуть прилипшая к влажноватой бумаге.

Кошка мгновенно увидела рыбку, молниеносно цапнула её свободной рукой и отправила в рот. С хрустом лопнула сушёная кожица — тонкая, как пергамент. Кошка пробормотала с набитым ртом, прикрывая глаза от удовольствия:

— Это моё.

Стражник брезгливо держал листок теперь уже за сухой край, двумя пальцами, прочитал и спросил:

— Вы пришли как детектив?

Кошка облизнулась: сначала провела языком по губам, потом — тыльной стороной ладони, на которой мелкой рябью зашуршали сухие складочки кожи, — и ответила довольно:

— Ага. Кошка — хорошая сыщица.

Стражник вернул листок с заданием. Кошка сунула его обратно в карман, даже не глядя — бумага снова зашуршала о ткань подкладки. Тогда стражник сказал:

— Госпожа Кошка, позвольте, я проведу вас внутрь. А то у меня чувство, что вы сами не сможете вспомнить, зачем пришли.

Кошка снова взяла его за руку — левую, тёплую в грубой, чуть жёсткой перчатке. Пальцы утонули в пористой коже. Она сказала просто:

— Веди меня.

Кошка и стражник поднялись на крыльцо. Ступеньки хрустели под ногами, как сухие рыбьи кости — или просто показалось Кошке, потому что она всё ещё дожевывала ту самую, из листка.

Стражник постучал. Три раза. Коротко, тяжело, будто забивал гвоздь.

За дверью зашаркало. Кто-то кашлянул, потом ещё раз — глубоко, с присвистом, словно в горле застряла чешуя. Дверь отворилась со стоном петли.

На пороге стоял дворецкий. Старый, сухой, в чёрном сюртуке, который висел на нём как на вешалке. Лицо — застывшая вежливость с привкусом кислого. Он перевёл взгляд со стражника на Кошку. С Кошки на стражника. Задержался на пару секунд на кошачьих ушах, торчащих из-под пыльника, на хвосте, который лениво обвивал лодыжку Кошки.

— Слушаю вас, — произнёс он с той интонацией, которая означала: «Я уже всё понял и ничего хорошего не жду».

Стражник аккуратно, но твёрдо отцепил пальцы Кошки от своей руки. Перчатка осталась чуть примятой — пять маленьких ямок. Кошка моргнула.

Стражник взял Кошку за плечи — не грубо, но с решимостью человека, который сдаёт ценный, но невыносимый груз. Повернул её к дворецкому. Пододвинул на шаг вперёд.

— Вот, — сказал он. — Ваш детектив.

Дворецкий поджал губы. Они почти исчезли с лица, оставив тонкую ниточку.

— Простите?

Стражник поднял обе руки — жест «я тут ни при чём». Сделал полшага назад. Ещё полшага. Плечи его расслабились, словно с них сняли мешок с рыбой.

— Меня не спрашивайте, — добавил он уже на ходу, спиной к дверям. — Это теперь ваша проблема.

Кошка проводила его взглядом. Хвост качнулся раз, другой — и замер.

Дворецкий кашлянул в кулак. Присвистнуло в горле. Он открыл рот, чтобы сказать что-то вежливое и холодное, например: «Пройдёмте...»

— Кошка, — сказала Кошка.

Дворецкий замер. Моргнул.

— Простите?

— Кошка, я Кошка. Вы хотели назвать меня по имени, но не знали его. Поэтому я сказала.

Дворецкий смотрел на неё ровно три секунды. Потом выдохнул — длинно, с присвистом, будто спускал воздух из проколотого колеса.

— Пройдёмте, госпожа Кошка... — он запнулся, потому что только сейчас понял, что это не шутка и не прозвище. — Госпожа Кошка? — переспросил он с удивлением. — Вас действительно так зовут?

— Ага, — Кошка шагнула через порог. Хвост прошмыгнул следом, последним, как змея, которая не спешит. — Правда, я не госпожа. Просто Кошка.

Дворецкий медленно закрыл дверь. Прислонился к ней на секунду лбом. Тихо сказал в дерево:

— Я слишком стар для этого.

Кошка уже ушла вперёд по коридору, разглядывая ковёр, пахнущий пылью и — неужели? — валерьяной. Она обернулась через плечо, уши чуть развернулись в стороны, как тарелки радара.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

— Ничего, — ответил дворецкий, отлепляясь от двери. — Абсолютно ничего. Пройдёмте. Я покажу вам... место.

Дворецкий шёл впереди. Медленно. Картинно. Каждый шаг — как вздох органа в пустом соборе. Кошка плелась сзади, вертя головой так часто, что уши её описывали в воздухе неровные круги.

Коридор был длинный, стены — в тяжёлых рамах, под стеклом. Пейзажи. Натюрморты. Портреты с глазами, которые следили за Кошкой, но она не обращала внимания — она смотрела на другое.

— Рыбка, — выдохнула она, застывая.

Дворецкий обернулся. Кошка ткнула пальцем в картину — там, в углу натюрморта, был нарисован серебристый лосось на блюде, рядом лимон и веточка укропа.

— Это живопись, госпожа Кошка, — сухо сказал дворецкий.

— Я знаю. Но она похожа на настоящую. — Кошка облизнулась. Кончик языка коснулся уголка губ. — У неё чешуя блестит как живая.

Дворецкий сглотнул. Повернулся и зашагал быстрее.

Следующая картина — охотничья сцена. Собаки. Утки. И — о чудо — корзина с рыбой на заднем плане.

— Рыбка! — снова сказала Кошка, уже громче.

— Это не рыба, это мазки масляной краски.

— Вкусные мазки, — мечтательно протянула Кошка и пришлось почти силой оттащить её от рамы за хвост. Хвост возмущённо дёрнулся, но подчинился.

Третья картина — вообще абстракция. Синее на синем. Кошка наклонила голову набок, прищурилась, и вдруг радостно вскрикнула:

— Там рыбка! Спряталась! Вон плавник видите?

Дворецкий не видел. Дворецкий видел только кошку которой срочно нужен психиатр.

— Это просто краска, — прошептал он. Но Кошка уже не слушала. Она шла дальше, напевая под нос что-то бессловесное и мурлыкающее.

Спальня жертвы встретила их запахами: старые духи, воск, сухие цветы под стеклянным колпаком. И — валерьянка. Откуда-то из глубины комнаты. Кошка втянула ноздрями воздух, и зрачки её расширились.

Внутри уже ждали.

Горничная — маленькая, кругленькая, передник накрахмален до состояния жести. Руки сложены на животе, лицо — испуганная курица. Рядом с ней — дочка. Худенькая, лет восемнадцати, с красными глазами и платком в пальцах, который она крутила как удавку.

— Это… это детектив? — спросила дочка шёпотом.

— Кошка, — представилась Кошка, не снимая пыльника. — Можно просто Кошка. Или «эй, ты». Я отзываюсь.

Горничная присела в книксене. Дочка просто кивнула, потому что платок требовал всего её внимания.

— Меня зовут Амелия, — сказала дочка. — Это наша горничная, Гертруда. Отец… — она запнулась, — отец мёртв.

Кошка посмотрела на кровать. Пустая. Застеленная. Жертву уже унесли. Осталась только вмятина на подушке и тёмное пятно на наволочке — чернильное, похожее на рыбку, если сильно прищуриться.

— Понятно, — сказала Кошка. — Приступим к расследованию.

Она скинула с плеча рюкзак. Он упал на паркет с глухим «бум». Горничная вздрогнула.

Кошка присела на корточки, запустила руку внутрь и начала доставать содержимое.

Сначала — игрушечная мышка завёрнутая в газету. Кошка положила её на пол рядом с собой. Потом — клубок ниток, наполовину распутанный.

Потом — дисталкер. Шляпа с двумя козырьками, двумя боковыми ушами из грубой шерсти в клетку. Кошка повертела её в лапах, нахлобучила на макушку.

— Такую носил один известный детектив, — сказала она с важным видом. — Правда, я забыла, как его звали...кого звали? Куда звали?, —задумалась кошка. Потом резко потрясла головой и произнесла. Точно известный детектив... Мурлок Хвост? Нет.... Шипение Лапкин?.. — Она сморщила нос. — В общем, кто-то с усами и в шляпке.

Потом она опустила голову в сумку и достала вторую вещь.

— Трубка, — подняв ее вверх произнесла кошка.

Горничная попятилась. Дочка замерла с открытым ртом.

Дворецкий наклонился к уху горничной. Очень медленно. Очень аккуратно. Прошептал так, что шелест его голоса напоминал шорох осенних листьев:

— Она какая-то психопатка…

Кошка даже не повернулась. Только уши её — чёрные, с кисточками на кончиках — резко развернулись назад, как два локатора. Она подняла голову от рюкзака, посмотрела через плечо. И сказала спокойно, почти ласково:

— Я не психопат...

Она взяла трубку в рот и начала дуть, из трубки полетели мыльные пузыри.

— Я высокоактивный социопат... правда я не знаю что это значит... мне так сказал администратор в гильдии.

— Итак, — Кошка выдула последний мыльный пузырь, который лопнул прямо на кончике носа Гертруды. Та охнула и отшатнулась. — У нас есть грустный, который не ловит бабочек. Его уже унесли. И комната, которая пока не говорит. Но мы заставим её говорить.

Кошка сунула трубку в карман пыльника, пошарила взглядом по потолку и вдруг замерла.

— Тихо, — прошептала она. — Свидетель.

Все обернулись. Дворецкий напряжённо сжал челюсть. Амелия выронила платок.

На стене, у самого карниза, дрожал маленький солнечный зайчик — круглый, наглый, явно что-то знающий.

— А ну стоять! — Кошка взвилась в воздух.

Она приземлилась на край кровати, подпрыгнула, хотела цапнуть зайчика лапой, но тот скользнул по стене выше. Кошка проехалась по подушке животом, свесилась с противоположного края, свела глаза к переносице и прошипела:

— Он дразнится. Это плохой знак.

— Солнечный зайчик не может быть свидетелем, госпожа Кошка, — осторожно сказал дворецкий. — Это всего лишь отражение.

— Отражение чего? — Кошка резко повернулась к нему, сверкнув жёлтыми глазами. — Вот именно. Отражение чего-то. Или кого-то. Мяу!

Она кувыркнулась с кровати, приземлилась на четыре лапы, уронив прикроватную тумбочку. Пузырёк с валерьянкой покатился по полу. Из тумбочки выпали колбы с лекарствами и пара пачек таблеток.

— Не двигаться! — Кошка вскочила. — Я чую запах неправды.

Она подбежала к дворецкому и — буквально упёрлась носом ему в колено. Втянула воздух. Ещё раз. Глаза её на секунду закрылись.

— Ммм. Крахмал. Старый табак. Отчаяние. И… — она поморщилась, — человек, который не царапал... А что значит крахмал?

Дворецкий побледнел. Или покраснел. Или просто дёрнулся.

— А что это доказывает? — выдавил он.

— Это нюх, — парировала Кошка и вдруг метнулась к окну. — ТИШЕ!

За стеклом на карнизе села синица. Обычная. Серая. Наглая.

Кошка бросилась на подоконник, лбом припечаталась к стеклу, заскребла когтями по раме. Синица не улетела, а только наклонила голову.

— Пустите меня! — завопила Кошка, дёргая ручку. — Она всё видела! Она ключевой свидетель!

— Это птица, — устало сказал дворецкий.

— Именно! — отозвалась Кошка, не оборачиваясь. — А кто, по-вашему, лучше всех замечает червяков? Птицы! А червяки заводятся в тухлятине! А тухлятина — это грустный! Логика, господа, логика... А что значит... Значит... О птичка...

Она ещё минуту колотила в стекло, потом вздохнула, сползла на пол и объявила:

— Птица взята под наблюдение. Переходим к грустному.

Грустного не было. Но была кровать.

Кошка разбежалась, запрыгнула на матрас, сделала три кульбита, вцепилась в покрывало и прыгнула в сторону так, что отлетела к шкафу.

— В подушке, — прошептала она, выплёвывая нитку. — Я чувствую. Там что-то зашито.

Она прыгнула от шкафа, споткнулась при прыжке, проехалась грудью по полу и заехала под кровать, застряв под ней.

Тишина.

Гертруда переступила с ноги на ногу. Амелия присела. Дворецкий вытянул шею.

Из-под кровати торчали только задние лапы и хвост, который нервно хлестал по полу.

— Помогите, — раздалось приглушённо. — Я застряла. Но это вынюхивательный манёвр.

— Может, вытащить? — предложила Гертруда.

— НЕ НАДО! — Кошка дёрнулась. — Я… я всё вижу отсюда. Пол под кроватью очень пыльный. Но одна полоска чистая. Кто-то недавно заглядывал сюда. Прятался. Или прятал...

Хвост замер.

— Дворецкий, — сказала Кошка из-под кровати, — когда вы в последний раз убирались под этой кроватью?

— За это отвечает горничная, — сухо ответил дворецкий.

Гертруда пискнула.

— Ага, — протянула Кошка. — Перекладываете ответственность. Классический манёвр царапателя... Плохой дворецкий.

Она дёрнулась ещё раз — и застряла окончательно. Из-под кровати раздался всхлип.

— Ладно, — сказала Кошка жалобно. — Помогите. Но это не потому что я застряла... я не застряла... А потому что я гениальный вынюхиватель, который иногда нуждается в помощи.

Дворецкий вздохнул, опустился на колени и осторожно вытянул Кошку за хвост. Она вылетела, пропыленная, с паутиной на правом ухе, но с горящими глазами.

— Спасибо, — кивнула она. — Вы не царапатель.

— Я уже хороший? — облегчённо выдохнул дворецкий.

— Пока не царапатель, — поправила Кошка и полезла на шкаф.

Она карабкалась долго, с пафосом. На шкафу оказалось темно, пыльно и тесно. Кошка перевалилась через край, уронила стопку книг — они посыпались с грохотом, одна попала в лампу, другая — в Амелию.

— Извините, — крикнула Кошка сверху. — Ищу царапки. С высоты лучше видно.

— Что именно? — спросила Амелия, поднимая книгу с пола.

— Например… дыру в клубке.

Кошка замолчала. Сверху послышалось сопение, шорох и негромкое «мур». Потом — ещё одно. Потом она высунула голову вниз и сказала:

— Я тут подумала. Дворецкий, вы входили в комнату после того, как нашли грустного?

— Нет, — сказал дворецкий. — Я ждал вынюхивателей у двери... Твою ж... Стражников ждал.

— Врёте, — сказала Кошка без злобы. — Я не чую неправды. Но я чую, что вы были у шкафа. От вас пахнет деревом. Старым. Тем же, из чего сделан этот шкаф.

Дворецкий побледнел уже по-настоящему.

— Я… я просто поправил картину, когда проходил мимо. Картина криво висела...

— Картины, — Кошка спрыгнула со шкафа, приземлилась на четвереньки, выпрямилась. — Ах да, картины.

Она подошла к стене, где висели пейзажи и натюрморты. Остановилась перед одним — новым, не замеченным раньше. Небольшая акварель в тонкой рамке: закат, лодка, рыбак с удочкой.

— Рыбка, — прошептала Кошка охрипшим голосом. — Там рыбка.

— Это просто рисунок, — устало сказал дворецкий.

Кошка посмотрела на него долгим взглядом. Вздохнула. Сняла с макушки шляпу с ушами, прижала её к груди.

— Дворецкий, — сказала она тихо. — Вы хороший человек. Вы меня вытащили. Вы не били меня тапком. Но вы врёте. И я пока не знаю, про что. Но я узнаю...

Она повернулась к Амелии и Гертруде, расправила пыльник и произнесла:

— А пока — проверим всех остальных. Царапатель точно не Дворецкий.

В комнате повисла тишина.

— Слишком уж он похож на царапателя, — добавила Кошка. — А это первый признак того, что он не виноват... но в чём...

Дворецкий открыл рот, закрыл и вдруг почувствовал, как из-под воротника фрака выступила холодная испарина.

Ему показалось, или Кошка сейчас смотрела прямо на него — и чуть-чуть улыбалась?

Кошка выпрямилась, стряхнула с пыльника невидимую пыль и повернулась к Амелии.

— А теперь, юная шерстинка, — сказала она ласково. — Ваша очередь.

Амелия вздрогнула и сделала шаг назад. Кошка шагнула следом. Потом ещё шаг. И ещё. Амелия упёрлась спиной в стену.

— Не бойтесь, — Кошка привстала на цыпочки и уткнулась носом ей в подбородок. Втянула воздух. — Ммм. Слёзы. Ваниль. Страх. И… печенье? Вы ели печенье перед моим приходом?

— Я… я волновалась, — прошептала Амелия.

— Похвально. — Кошка вдруг протянула лапу и взяла Амелию за щёки. Сдавила. Растянула их в стороны, словно проверяя тесто на упругость. — Хм. Упругая. Здоровая. Не царапатель.

Она отпустила лицо девушки, вытерла лапу о пыльник и перевела взгляд на книгу, которую Амелия всё ещё сжимала в пальцах.

— А это что?

— Книга, — Амелия растерянно посмотрела на свои руки. — Я… я просто подняла когда вы…

Кошка выхватила книгу, поднесла к носу, понюхала обложку. Перевернула. Полистала страницы, шевеля усами.

— Скукота, — объявила она и, не глядя, швырнула книгу в сторону. Та шлёпнулась об пол и уехала в коридор.

— Там была закладка! — пискнула Амелия.

— Теперь там будет царапка, — отрезала Кошка. — Не отвлекайте вынюхивателя.

Она развернулась и двинулась к Гертруде.

Горничная стояла белая как мел, руки тряслись, передник хрустел при каждом вдохе.

— Ваша очередь, круглая, — Кошка остановилась напротив и задрала голову вверх. — Наклонитесь. Я маленькая...

Гертруда наклонилась. Кошка упёрлась носом ей прямо в лоб. Потом в левую щёку. Потом в правую. Потом взялась лапами за её лицо и растянула щёки в стороны, как у щекастой собаки.

— Ммм. Крахмал. Мыло. Страх. Очень много страха. И… — она пошевелила ноздрями, — кажется, вы сейчас упадёте в обморок.

— Я в порядке, — прошептала Гертруда зелёными губами.

— Вы в порядке? — переспросила Кошка, всматриваясь в её лицо. — У вас лицо зелёное, как моя любимая мышка.

Она задумалась. Уши дёрнулись.

— Нет, погодите. Мышка была серая. Или синяя? — она посмотрела на свои лапы, потом снова на Гертруду. — В общем, зелёное. Это плохо. Вы не царапатель, вы просто обморочная.

Кошка отпустила лицо горничной. Гертруда покачнулась, но устояла.

И тут Кошка развернулась, одним движением вспрыгнула на подоконник и уселась, поджав под себя хвост.

Солнечный зайчик скользнул по её уху будто что то говоря ей, но она даже не дёрнулась.

Достала из кармана трубку с пузырями. Поправила шляпу с ушами. Посмотрела в окно. И сказала:

— Всё. Я узнала, кто царапатель.

Тишина стала такой плотной, что её можно было есть ложкой.

Амелия выдохнула. Гертруда всхлипнула. Дворецкий сжал кулаки.

— Кто? — спросили они почти в один голос.

Кошка взяла трубку в рот, глубоко вздохнула и выдула огромный серебряный пузырь. Он полетел к люстре, лопнул, и мыльные брызги осели на лицах присутствующих.

— Грустного зацарапал грустный, — сказала Кошка.

Дворецкий открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Вы хотите сказать, что хозяин… сам себя? — голос его сорвался на скрип.

— Именно, — Кошка кивнула, и кисточки на её ушах торжественно качнулись. — Сам себя зацарапал. То есть… ну, вы поняли...

— Это чушь! — Дворецкий сделал шаг вперёд, наливаясь краской. — Вы шарлатанка! Я сейчас же вызову…

— Стражников? — перебила Кошка. — Не надо. Один уже здесь.

Дверь в комнату открылась.

На пороге стоял стражник в тяжёлых сапогах и с лицом человека, который видел слишком много вранья. В руке он держал книгу — ту самую, которую Кошка выкинула в коридор.

— Госпожа Кошка права, — сказал стражник устало.

Он протянул книгу дворецкому.

На обложке золотыми буквами было выбито: «Самолечение в домашних условиях. Настойки, травы и секреты вашей кладовой».

— Куты из морга пришли к выводу, что он сам себя… — он запнулся, подбирая слово, — погубил. Настойками. Самодельными лекарствами. Он лечился тем, чем не следовало. Организм не выдержал.

Гертруда тихо осела на пол. Амелия закрыла лицо руками.

Дворецкий взял книгу, как бомбу. Перевернул. Посмотрел на закладку, оставшуюся между страниц с рецептом настойки из пустотника. И ничего не сказал.

Кошка тем временем спрыгнула с подоконника, деловито собрала рюкзак, запихнула туда мыльные пузыри, шляпу, игрушечную мышь.

— Ну что ж, — сказала она, застёгивая молнию. — Кошка сделала свою работу.

Она вскинула рюкзак на плечо, поправила пыльник и посмотрела на присутствующих с высоты своего небольшого роста.

— Кошка — молодец.

И, не оборачиваясь, вышла в коридор, оставив за собой запах мыльных пузырей, шелест пыльника и одно-единственное «мур» — тихое, довольное, уходящее вдаль.

Дворецкий так и остался стоять с книгой в руках, глядя то на стражника, то на дверь, за которой исчезла странная женщина в шляпе с ушами.

Солнечный зайчик на стене наконец замер.

Больше его никто не ловил.

Глава третья. Кошка — телохранитель

Кошка сидела на лавочке под старым раскидистым деревом.

Ветви нависали низко, почти касались её макушки, и листья шелестели так лениво, будто им было жарко даже дышать. Кошка закинула ногу на ногу, плащ-пыльник свесился до самой земли, шарф красной змеёй свернулся у горла.

В руках она держала кошелёк.

Маленький. Кожаный. Когда-то рыжий, а теперь — просто пыльный.

Кошка развязала завязки. Откинула края. Заглянула внутрь.

Там лежали четыре пуговицы.

Разные: две деревянные, одна перламутровая (с отколотым краем) и одна — железная, с каким-то гербом, который уже не разобрать.

И комок шерсти.

Серой. Кошачьей. Своей же.

Кошка вытряхнула содержимое на ладонь. Пуговицы звякнули друг о друга сухо, как сухарики. Комок шерсти не звякнул — он просто перекатился и замер.

Кошка посмотрела на пуговицы.

Пуговицы посмотрели на Кошку.

— Раньше здесь были каяты, — сказала Кошка вслух. Голос звучал обиженно, с лёгкой хрипотцой. — Пять каят. Целых пять. Я могла купить колбаску. И молочко. Даже на утро осталось бы.

Она пошевелила пуговицы пальцем.

— А теперь... пуговицы. И шерсть. — Она поднесла комок к носу. Понюхала. Скривилась. — Моя шерсть. Я облезаю от голода. Это научный факт.

Она ссыпала пуговицы обратно в кошелёк, шерсть — следом. Затянула завязки. Сунула кошелёк в глубокий карман пыльника.

Потом откинулась на спинку лавочки, задрала голову вверх и уставилась в небо.

Небо было синее.

Очень синее.

И по этому синему, как по огромной переливающейся скатерти, летали птички.

Маленькие. Чёрные. Жирные.

Кошка прищурилась. Зрачки расширились. Кончик хвоста начал медленно, едва заметно подёргиваться.

Птички чирикали. Птички не знали, что на них смотрят снизу.

— Мясо с крыльями, — прошептала Кошка. — Летающие колбаски. Котлеты с перьями.

Она облизнулась.

Птичка села на ветку прямо над её головой. Совсем близко. Кошка могла разглядеть каждое пёрышко, каждый блестящий глаз. Птичка наклонила голову, посмотрела на Кошку — и чирикнула. Громко. Нахально.

— Ты издеваешься, — сказала Кошка.

Она медленно, очень медленно начала поднимать руку. Пальцы растопырились, как когтистая ловушка.

Птичка не улетала.

Кошка замерла. Ни дыхания. Ни мысли. Только кончики пальцев — в трёх сантиметрах от птичьего хвоста.

— Сейчас... — прошептала она.

Птичка клюнула её в палец.

Кошка дёрнулась — и птичка взлетела.

— А ну стоять! — заорала Кошка, вскакивая с лавочки.

Птица улетела на крышу. Кошка рванула за ней — перепрыгнула через забор, сшибла ведро с водой, запуталась в чьём-то белье, вылетела из него с намотанной на голову простынёй и замерла посреди улицы.

Простыня свешивалась с левого уха. Пыльник распахнулся. Шарф съехал набок.

Птицы уже не было.

Кошка стояла посреди мостовой, дышала тяжело, и её живот издал долгий, жалобный, совершенно неприличный звук.

Бр-р-р-р-ух.

— Нечестно, — сказала Кошка в пустоту.

Она стянула простыню с головы, бросила её на забор. Поправила шарф. Одёрнула пыльник.

Встала прямо.

Подняла указательный палец к небу.

— Кошка, — сказала она громко и торжественно, — будет телохранителем!

Тишина.

— Тело... — повторила она медленно, по слогам. — Хранить...

Задумалась. Наклонила голову набок. Уши развернулись в стороны.

— А почему я... кладбище... — Она нахмурилась, почесала кончик носа. — Нет. Охрана тела. То есть... я буду охранять чьё-то тело. Чтобы его не украли. Или не сломали. Или...

Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Сжала их в кулаки.

— В общем, неважно. Кошка пойдёт в гильдию. Там дадут задание. И рыбку. Главное — рыбку.

Она развернулась и зашагала по мостовой в сторону гильдии.

Шарф развевался за спиной, как боевое знамя.

Хвост шёл следом, чуть приподнятый, с важным видом.

Кошелёк с пуговицами и шерстью тихо позвякивал в кармане.

Кошка стояла перед особняком и чесала затылок.

Чесала долго, сосредоточенно, иногда замирая на секунду и снова продолжая — будто там, под шапкой спутанных волос, пряталась очень важная мысль, которая никак не хотела вылезать на свет.

Особняк был большим. Серым. С колоннами и львами у крыльца. Львы были каменными, но один почему-то с отбитым носом, и Кошке это показалось подозрительным.

— Похож на царапателя, — сказала она льву.

Лев не ответил.

Кошка обошла его кругом, принюхалась. Камень пах пылью, голубями и равнодушием.

— Хотя... Это не моя работа. Я хранитель тела... или тело... хранитель... Да.

Она замерла, пошевелила ушами.

— Сюда? — спросила она вслух. — Мне казалось, я должна охранять тело, а не дом. Хотя дом — это тоже тело. Но из кирпичей. Кирпичи не убегут. А тело — убежит. Или нет? Если оно живое. А если мёртвое — это уже кладбище, а там я не работаю. Потому что...

Она задумалась.

— Потому что скучно.

Сзади раздался голос.

— Почему опять я?

Кошка обернулась.

Стражник. Тот самый.

— Вы? — удивилась Кошка. — А что вы?

Стражник посмотрел на неё устало, но без злобы. Спросил — скорее у неба, чем у неё:

— Почему вы потерялись в городе, имея адрес, но нашли меня в городе, не зная кто и где я? И почему я должен опять вас провожать за руку?

Он медленно закрыл глаза. Отсчитал про себя до трёх. Открыл.

— Потому что я теперь телохранитель! — гордо объявила Кошка. — Буду чьё-то тело хранить. Чтобы его не украли, не сломали и не съели.

Стражник посмотрел на неё. Открыл рот. Хотел сказать, что он спрашивал совсем не это.

Но вместо вопроса просто выдохнул:

— Неважно...

Кошка подошла к нему вплотную. Встала на цыпочки. Протянула руку и погладила по голове — осторожно, как большого, очень уставшего пса.

Стражник дёрнулся, но не отступил.

— Награда за службу перед Кошкой, — произнесла она и полезла в карман.

Достала кошелёк. Вытащила оттуда шерстинки и пуговицу. Отдала стражнику.

Он посмотрел на комок шерсти и пуговицу у себя в руке.

— Зачем оно мне?

— Награда, — ласково ответила Кошка.

Стражник вздохнул. Подошёл к воротам. Позвонил.

— Спрашивать нет смысла, — сказал он в воздух.

К воротам подошёл дворецкий. Удивлённо спросил:

— Вы?

Кошка радостно ответила:

— Мы.

Дворецкий посмотрел на стражника. Стражник посмотрел на дворецкого.

— Что она тут делает? — спросил дворецкий.

Стражник улыбнулся — в первый раз за всё время.

— Она ваш новый телохранитель. Удачи.

Он развернулся, замахал рукой и, смеясь, убежал.

Дворецкий смотрел на Кошку, стоящую у ворот. Ещё раз произнёс:

— Вы....

Кошка, смотря на дворецкого глазами, полными радости, ответила:

— Я.

Дворецкий выдохнул и начал говорить, открывая ворота:

— Сменил работу — и всё равно встретил вас... За что Кристал меня наказывает?

Кошка услышала про Кристал, встала в позу: руки в боки, голову вверх. И сказала:

— Я тело... храпитель... капатель... каратель... Хранитель. Я сохраню ваше тело.

И улыбнулась, пристально глядя на дворецкого.

Дворецкий не сказал ни слова. Только приложил руку к лицу и пошёл в особняк.

Кошка побежала за ним.

Они прошли через двор, поднялись на крыльцо. Дворецкий открыл дверь, впустил Кошку и сопроводил её до кабинета, который снаружи охраняли двое мужчин в костюмах.

— Это... это новый тело... — начал дворецкий.

Не успел он договорить, как Кошка перебила его, встала в ту же позу, что и на улице, и произнесла громко и чётко:

— Я Кошка. Я теплохранитель...

Мужчины в костюмах переглянулись, пожали плечами и открыли двери, запустив Кошку к боссу.

Кошка вошла в кабинет.

Пол тут был мягким, ковровым. Стены — деревянными, тёмными, с золотыми вензелями. Пахло деньгами, табаком и чем-то сладким — то ли пирожными, то ли страхом.

За огромным дубовым столом сидел мужчина.

Толстый. Лысый. В дорогом сером костюме и галстуке, который был завязан криво — будто его душили, но не добили. Лицо красное, блестящее, как начищенное яблоко. Он то и дело вытирал лоб белым платком, и платок уже стал мокрым насквозь.

Увидев Кошку, он отложил платок, откинулся в кресле и произнёс басом:

— Господин Толс Тосум, — представился он и, выдержав паузу, продолжил: — Вы, значит, мой новый телохранитель на сегодня?

Кошка вытянулась по струнке, прижала ладонь к виску — отдала честь. Криво, но громко.

— Кошка! — отрапортовала она. — Я буду охранять тело господина Толстосума!

Толс Тосум хмыкнул. Потом хмыкнул громче. Потом засмеялся — грузно, колыхаясь, как кисель на блюдце.

— Толстосума? — повторил он, вытирая выступившие слёзы. — Вы меня Толстосумом назвали?

— Ага, — кивнула Кошка. — Вы же... ну... толстый сом... Сум... Толстосум, да. Я запомнила.

Толс Тосум махнул рукой — мол, ладно. Кошка тем временем скинула рюкзак, расстегнула молнию и начала доставать содержимое.

Сначала — игрушечная мышка. Кошка положила её на ковёр.

Потом — моток верёвки.

Потом — галстук. Полосатый. Сине-зелёный. С изображением рыбок на нём.

Кошка повертела его в лапах, одобрительно кивнула и нацепила поверх шарфа. Галстук съехал набок, но Кошке было всё равно.

— Стильно, — сказала она.

Потом она достала лопату.

Сначала маленькую, но Кошка повертела её в руках и начала раскладывать, пока та не стала полноценного размера.

Толс Тосум перестал смеяться.

— Зачем вам лопата? — спросил он осторожно. — И как она... поместилась?

Кошка посмотрела на лопату, потом на босса, потом снова на лопату. Улыбнулась.

— Чтобы хранить тело толстой сумки.

— В смысле... хранить?

— Ну, — Кошка задумалась, почесала лопату ногтем, — я же телохранитель, а значит, должна хранить ваше тело, чтобы оно не убежало.

В кабинете повисла тишина.

Один из охранников — тот, что стоял у двери слева, — медленно наклонился к уху Толса Тосума и прошептал:

— Она сумасшедшая.

Толс Тосум вытер лицо платком, отдышался и сказал уже спокойнее:

— Гильдия подтвердила. Она отличный искатель. И справляется с заданиями.

— С какими? — мрачно спросил охранник.

— Со всеми, — ответил Толс Тосум. — Необычно, но справляется.

Кошка тем временем бесшумно — совсем бесшумно — подкралась к охраннику сзади.

Тот всё ещё шептал на ухо боссу, не замечая её.

Кошка привстала на цыпочки, приблизила губы к его уху и зашептала низким, таинственным голосом:

— Ни на миг не упускай её из вида. Ни на секунду не теряй бдительности. Не позволяй себе в неё влюбиться.

Охранник резко повернул голову и вздрогнул, увидев Кошку в двух сантиметрах от своего лица.

— Что? — выдохнул он, а потом заорал: — А-а-а!

Он отпрыгнул назад, приложившись спиной о стену.

Кошка отпрыгнула тоже — в другую сторону, прижав лапы к груди и изобразив на лице точно такой же испуг.

— А-а-а! — повторила она, почти в точности скопировав его голос.

Второй охранник поперхнулся смешком, но быстро взял себя в руки.

Толс Тосум снова засмеялся. Грузно. Гулко.

— По местам! — рявкнул он, отсмеявшись. — Скоро придёт гость.

Охранники выпрямились. Кошка тоже выпрямилась, поправила галстук и взяла лопату на изготовку.

— Я готова, — сказала она. — Буду хранить тело господина Толстосума.

— Тосума, — поправил босс.

— Толстосума, — кивнула Кошка. — Я запомнила.

— Не важно, — сказал Толс Тосум, вытер лицо платком и уставился на дверь, ожидая гостя.

Пять минут спустя дворецкий привёл гостя.

Дверь открылась, и Кошка замерла.

На пороге стоял Незнакомец.

Высокий. В широкополой конусной шляпе из тёмного, будто опалённого металла. Шляпа отбрасывала глубокую тень, скрывая половину лица — или того, что его заменяло. Из-под полей ниспадало грубое пончо цвета пыльной охры, скрывающее плечи и верхнюю часть торса. Там, где пончо расходилось, угадывалась кираса из того же тусклого практичного металла, что и шляпа, перехваченная широким поясом.

Но лицо притягивало взгляд. Это была маска из розовато-перламутрового металла, охватывающая всё лицо. По бокам, на месте щёк, ритмично пульсировали два овальных мешочка из тёмной кожи: один надувался с тихим шипением, другой синхронно сдувался. Верхнюю часть лица занимали два больших круглых монокуляра из тёмного, почти непроницаемого стекла. За их толстой глазурью в глубине тускло светилась холодная голубая подсветка, не выдавая ни зрачков, ни выражения — лишь равнодушное механическое свечение.

Вместо привычных поножей свисала длинная цельнокроеная юбка из жёсткой многослойной ткани, разделённой на вертикальные полосы густо-розового, киноварно-красного и холодного голубого цветов. Она полностью скрывала ноги. На руках были массивные металлические перчатки-наручи, покрытые сложной насечкой.

Кошка смотрела на него с восторгом.

Глаза расширились, уши встали торчком, хвост замер на мгновение — и тут же дёрнулся, как удивлённая змея.

— Вау, — выдохнула Кошка.

Она начала прыгать вокруг гостя. Сначала слева — понюхала край пончо. Потом справа — потрогала пальцем металлическую перчатку. Потом забежала сзади, упала на пол и попыталась заглянуть под юбку.

— Там ноги? — спросила она. — Или не ноги? А что вместо ног? Копыта? Колёсики?

Гость не реагировал. Даже не повернул голову. Стоял как статуя, и только мешочки на щеках ритмично пульсировали — ши-и-их, ф-ф-ф, ши-и-их, ф-ф-ф.

Кошка обошла его ещё раз, понюхала воздух у самого монокуляра — стекло осталось равнодушным.

— Стеклянный, — сделала вывод Кошка. — Но живой. Наверное.

Гость тем временем заговорил.

Голос был металлическим, ровным, без единой эмоции — будто говорил не человек, а механизм.

— Я пришёл за товаром, — сказал он. — Вы подготовили?

Толс Тосум кивнул. Платком вытер лоб — тот снова стал мокрым.

— Всё подготовлено, — сказал он. — Плата?

Гость сделал паузу. Потом медленно, очень медленно, поднял руку в массивной перчатке.

В руке был чемодан.

Чёрный. Кожаный. С медными углами.

Гость протянул чемодан вперёд. Охранник — тот, что справа, — шагнул, взял, отнёс боссу.

Толс Тосум поставил чемодан на стол. Отщёлкнул замки. Поднял крышку.

Его лицо осветило золотистым светом.

Толс Тосум закрыл чемодан. Кивнул.

— Передай, — сказал он охраннику.

Охранник подошёл к сейфу в углу, набрал код, достал коробку.

Коробка была маленькой. Деревянной. С резными узорами.

От неё исходил холод — такой сильный, что охранник взял её через платок.

Он передал коробку гостю.

Гость взял. Открыл.

Внутри лежали три ампулы.

С красной жидкостью. Тягучей, как кровь, но светящейся изнутри — слабым алым пульсом.

Гость поднял одну ампулу к монокулярам. Рассмотрел. Кивнул — один раз, едва заметно.

Ловким движением другой руки он нажал на едва заметную точку на ножнах. Раздался чёткий щелчок, и в стали ножен открылся узкий отсек, откуда тут же потянуло ледяным дыханием. Внутри, в аккуратных углублениях, уже покоились несколько похожих пробирок. Он поместил новые ампулы в свободные гнёзда и захлопнул отсек.

Кошка смотрела на это с открытым ртом.

— Ты фокусник? — спросила она. — А красная вода вкусная?

Гость не ответил.

Пока он был занят — убирал колбы в ножны, проверял защёлки, — охранник, который стоял у двери, начал медленно подкрадываться.

Тот самый. Который смеялся над вторым.

Он двигался бесшумно. Спина прямая, глаза прищурены. Рука тянулась к поясу.

Пальцы сомкнулись на рукояти.

Кинжал.

Короткий. Острый. С тёмным лезвием.

Охранник вытащил его — без звука, без блика — и занёс над головой.

Гость всё ещё смотрел на свои ножны.

Босс — в чемодан с монетами.

Второй охранник — на чемодан.

Никто не видел.

Кошка рассматривала пульсирующие мешочки на лице гостя, водила пальцем в сантиметре от перламутровой маски, принюхивалась к металлическому запаху.

Хвост дёрнулся. Кошка резко забежала гостю за спину — и лопата, которую она всё ещё держала в руке, взметнулась в воздухе.

Случайно. Совершенно случайно. Но точно.

Лопата встретилась с головой охранника.

Глухой удар. Кинжал выпал из руки, звякнул о паркет. Охранник закатил глаза, сложился пополам и рухнул на ковёр — лицом вниз, без единого звука.

Кошка моргнула. Посмотрела на лопату. На охранника. Снова на лопату.

— Ой, — сказала она.

В кабинете воцарилась тишина.

Второй охранник подбежал к упавшему. Перевернул. Проверил пульс. Потом увидел кинжал — тёмный, зловещий, лежащий в трёх шагах.

Замер.

Поднял глаза на Кошку. Потом на гостя. Потом снова на Кошку.

— Он... — охранник сглотнул. — Он пытался убить господина О.Н.

Толс Тосум побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел и начал часто-часто вытирать лицо платком.

— Что? — выдохнул он. — Зачем?

Гость, казалось, не заметил происходящего. Или заметил, но не придал значения. Он стоял неподвижно, и только мешочки на щеках продолжали свой ритм — ши-и-их, ф-ф-ф.

Кошка тем временем уже забыла про упавшего охранника.

Она снова смотрела на гостя. Подошла ближе. Втянула носом воздух. Прямо у перчатки.

— Ты пахнешь не как местные, — сказала она. — Ты пахнешь... Новым... холодом. И чем-то ещё. Чем-то... Ночным? Нет. Почти ночным. Воздухом? — она задумалась. — Вкусным.

Гость впервые за всё время повернул голову.

Монокуляры уставились на Кошку. Холодная голубая подсветка внутри них чуть пульсировала.

— Ты интересная, — сказал голос из-под маски. Металлический. Ровный. Но в нём — на секунду — прозвучал интерес.

Потом гость развернулся и вышел.

Бесшумно, плавно. Юбка из розово-красно-синих полос колыхнулась в дверях — и он исчез.

Кошка хотела побежать за ним.

Уже сделала шаг, уже потянулась лопатой вперёд — но её остановил голос Толса Тосума.

— Стой! — крикнул он. — Стой, пожалуйста. Не ходи за ним.

Кошка обернулась.

Босс стоял за столом, держась за спинку кресла. Трясся. Но улыбался.

— Ты... — он выдохнул. — Ты молодец.

Кошка наклонила голову набок.

— Я? — переспросила она.

— Ты спасла жизнь господина О.Н, — сказал Толс Тосум. — Если бы этот... если бы он... — он кивнул на бессознательного охранника. — В общем, неважно. Ты справилась. Можешь просить что угодно.

Кошка не поняла.

Совсем.

Она не видела кинжала. Не поняла, что произошло. Просто осматривала О.Н.

Но она сделала вид, что поняла.

Выпрямилась. Поправила галстук. Прижала лопату к груди.

— Да, — сказала она важно. — Я молодец. Кошка — молодец.

Толс Тосум засмеялся. Устало. Но искренне.

— Говори, — сказал он. — Чего ты хочешь? Золото? Драгоценности? Дом?

Кошка задумалась.

На секунду.

— Много рыбы, — сказала она.

Толс Тосум моргнул.

— Что?

— Рыбы, — повторила Кошка. — Много. Очень много. Чтобы живот болел от сытости.

Толс Тосум посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул дворецкому, который вошёл после ухода О.Н и стоял у двери, бледный и потерянный.

— Организуй, — сказал босс.

Через десять минут в обеденном зале особняка.

Длинный стол. Свечи. Тяжёлые шторы на окнах. Картины на стенах — с рыбами, конечно.

Посередине стола сидит Кошка.

Одна.

Перед ней — гора рыбы.

Жареной. Варёной. Копчёной. Сушёной. В соусе. Без соуса. С кислофруктом. Без кислофрукта. Большой. Маленькой. Целой. Порезанной на куски. Даже одна — заливная, которая дрожит как студень и блестит в свете свечей.

Кошка счастливая. Кошка ест.

Сначала пальцами. Потом обеими руками. Потом мордой прямо в тарелку. Мурлычет так громко, что звенит хрустальная люстра.

Шарф испачкан. Галстук с рыбами — тоже. Щёки в масле. Лоб — в чешуе.

Дворецкий входит с новым блюдом. Серебряным. Огромным.

На нём — запечённый мановый охотник. С яблоками. С зеленью. С улыбкой.

— Ещё, — мычит Кошка с набитым ртом и показывает пальцем в потолок.

Дворецкий ставит блюдо. Смотрит на гору съеденной рыбы. Смотрит на Кошку.

Вздыхает.

Поворачивается и идёт за новой порцией.

Кошка запускает обе лапы в охотника.

Тишина.

Только чавканье и довольное кошачье мурчание.

Глава четвёртая : Кошка по грибы.

Кошка лежала на лавке у дальней стены таверны в гильдии искателей. Не сидела. Не спала. Именно лежала — раскинувшись, как выброшенная на берег медуза. Одна нога свешивалась с края и описывала в воздухе ленивые круги. Вторая упиралась в спинку соседнего стула. Руки были раскинуты в стороны, пальцы шевелились сами по себе, будто что-то ловили — или просили.

Капюшон с ушами съехал на глаза. Шарф расползся по груди красной лужей. Хвост лежал на полу отдельно от всего тела и слабо подрагивал кончиком.

Кошка зашевелилась.

Сначала пошевелила левой рукой. Потом правой ногой. Потом всеми четырьмя конечностями сразу — получилось нескоординированно, похоже на перевёрнутую сороконожку, которая забыла, где у неё верх.

— Мяяя... — простонала она в потолок.

Голос был жалобный, тягучий, как растянутый ирис.

— Кушать... — добавила Кошка, перекатываясь на бок. — Рыбку... Голодная...

Она приподняла голову ровно настолько, чтобы увидеть свой живот. Живот обиженно урчал.

— Согласна... — сказала Кошка животу. — Я знаю. Я тоже хочу. Но нужно денежку...

Она уронила голову обратно на лавку. Заметила летающую муху и начала шевелить руками, пытаясь её поймать. Но движения были ленивые, и видимо мухе надоело — она улетела. Кошка побежала руками ещё некоторое время и начала петь.

— Ры-ы-ы-бка-а-а... Молочко... мышка... мячик... — пропела она тоскливо.

Официантка подошла к столику, взглянула сверху вниз на Кошку, покачала головой и пошла наливать молоко — потому что знала: если не налить, эта кошка будет петь дальше.

— Мясо... погремушка... хвост... — продолжала петь Кошка.

Она уже закрыла глаза и просто шевелила губами, перебирая все съедобные и несъедобные предметы, которые приходили в голову.

— Сметана... нитка... ботинок... луна...

Вдруг она услышала, как что-то поставили на стол. Потом раздался звук льющейся жидкости — тонкий, журчащий, самый прекрасный звук на свете.

Кошка принюхалась.

Ноздри дрогнули. Уши под капюшоном встали торчком. Хвост на полу дёрнулся.

— Молочко... — прошептала она.

И подскочила с криком:

— МОЛОЧКО!

Она села так резко, что чуть не свалилась с лавки. Схватила кружку обеими руками, прижала к груди и уставилась на неё с таким выражением, будто встретила потерянного брата.

— Ты вернулось, — сказала Кошка молоку. — Я так ждала.

Она сделала большой глоток. Потом второй. Потом третий. И только после этого перевела дыхание и посмотрела на официантку.

— Ещё, — сказала Кошка. Но не про молоко. Про жизнь. Про работу. Про то, чтобы это молоко не закончилось никогда.

Официантка молча взяла пустой кувшин и ушла за новым.

А Кошка осталась сидеть, обняв кружку, и думать.

Кошка сидела, обняв кружку, и думала.

Думала о том, что жизнь — хорошая штука. В ней есть молоко. Есть солнце. Есть мыши, которые смешно бегают. Есть шарф, который душит, но красиво. Есть хвост, который сам по себе, но всё равно родной.

Но жизнь была голодная.

Очень голодная.

Настолько голодная, что Кошка поймала себя на мысли: она готова съесть даже вчерашнюю засохшую кайму от сыра, которую в прошлый раз выплюнула и закатила под шкаф.

— Жизнь хороша, но голодна, — сказала Кошка вслух и сделала ещё один глоток. — Как философ. Кошачий философ. Мурлософ.

К столу вернулась официантка.

— Госпожа Кошка, можно вашу кружку?

Кошка посмотрела на кружку. Потом на официантку. Потом снова на кружку.

Глаза стали влажными.

Она протянула кружку официантке — медленно, торжественно, будто отдавала единственного ребёнка в приют, потому что больше не могла его кормить.

— Береги её, — прошептала Кошка.

Официантка взяла кружку, поставила на стол и начала наливать молоко.

Кошка смотрела.

Смотрела, как белая струйка льётся из кувшина в кружку. Как молоко плещется о стенки, поднимается вверх, образует пенку. Как каждая капля падает вниз и соединяется с другими.

Она смотрела на это как на священный обряд.

Как на таинство.

Как на единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам.

Струйка прекратилась.

Кошка молниеносно схватила кружку, подняла её над головой, и на неё сверху упал луч света из грязного окна.

— Это шедевр, — произнесла Кошка благоговейно.

Официантка прикрыла рот рукой и засмеялась.

— Вы такая смешная, госпожа Кошка.

Кошка отпила молока. Посмотрела на смеющуюся девушку. На её лице красовалось молочное кольцо — от верхней губы до подбородка, белое и пушистое, как первый снег.

— Кошка не смешная, — сказала Кошка.

Она попыталась сделать серьёзное лицо. Нахмурила брови. Сжала губы.

Было не понятно, получилось ли у неё серьёзное лицо или нет — потому что молочный круг на её мордашке делал любое выражение похожим на детский рисунок.

Официантка засмеялась ещё громче.

К столику подошла регистраторша гильдии.

Женщина в строгом сером платье, с очками на цепочке и папкой в руках. Лицо у неё было такое, будто она пересчитала всех искателей в гильдии и поняла, что большинство из них безнадёжны.

— Госпожа Кошка, — сказала она. — Я вижу, вы голодны. А у меня для вас есть работа.

Кошка резко подняла голову.

Одним движением — пружинистым, кошачьим, нечеловеческим — она запрыгнула на стол. Кружка качнулась, но не упала — чудо, иначе Кошка бы зарыдала.

Она встала на четвереньки. Медленно, плавно, как хищник перед прыжком, подползла к регистраторше на четвереньках. Капюшон съехал набок. Хвост замер струной.

— Я слушаю, — сказала Кошка.

И уставилась на регистраторшу глазищами, в которых горел не голод.

Горел интерес.

Регистраторша открыла папку. Достала бланк задания. Протянула Кошке.

Кошка не стала брать его в руки. Вместо этого она посмотрела на бланк. Потом на регистраторшу. Потом на её очки.

А потом сложила пальцы в круги — большие и указательные — и приставила к глазам, имитируя очки.

— Так-так-так, — сказала Кошка.

Она некоторое время смотрела на бланк через свои «очки». Переводила взгляд с одной строчки на другую. Шевелила губами. Иногда кивала — то ли тексту, то есть своим мыслям.

Потом убрала воображаемые очки, почесала переносицу и сказала:

— Понятно...

Пауза.

— Что ничего не понятно...

Вторая пауза.

— Что там?

Регистраторша улыбнулась. Улыбка была профессиональная — та, которой улыбаются искателям, когда хотят, чтобы они не убежали, пока не подпишут бумаги.

— Всё как всегда, — сказала она. — Сейчас у нас нет заданий под ваши умения и достойных вашего величия...

Кошка закивала. Агрессивно. Часто. Будто говорила: «Да-да-да, это про меня, продолжайте, я вся внимание».

— Но есть задание на сбор трав и грибов в лесу за городом. — Регистраторша выдержала паузу. — Вы согласны?

Кошка прищурилась.

— Рыбка? — спросила она. — Молочко?

— Конечно, — кивнула регистраторша. — Оплата как всегда.

Кошка покачала головой. Не отказываясь — а взвешивая. Словно на весах лежали: с одной стороны — сбор трав, с другой — голодный живот. Живот перевесил.

— Согласна, — сказала Кошка. — Подпишите за меня, как всегда. А я побежала.

Она сделала несколько быстрых глотков — допила остатки молока, вытерла рот рукавом, поправила капюшон — и пулей вылетела из таверны.

Только шарф мелькнул в дверях.

Официантка посмотрела на пустую дверь. Потом на регистраторшу.

— Но она... — начала официантка.

Не успела она договорить, как регистраторша перебила её, даже не поднимая глаз от папки:

— Сейчас вернётся.

Тишина.

Тридцать секунд.

Минута.

Дверь таверны снова распахнулась.

Кошка влетела обратно — запыхавшаяся, с криво съехавшим капюшоном и одним торчащим ухом. Хвост бешено хлестал по полу.

— А что искать? — спросила она. — И куда идти?

Регистраторша, не меняя выражения лица, протянула Кошке бланк. На этот раз на нём были не только буквы — были ещё картинки. Травы. Грибы. Всё с подписями и стрелочками.

И отдельный листок — карта. С крестиком. С тропинкой. С надписью «Здесь грибы. Не ходи к медведю».

Кошка схватила всё это. Сунула в карман пыльника, даже не сложив.

— А карту? — пискнула официантка.

— Я помню, — сказала Кошка и снова исчезла в дверях.

Официантка и регистраторша переглянулись.

— Через пять минут вернётся, — сказала регистраторша.

— Зачем?

— Карту забыла прочитать.

Официантка вздохнула и пошла мыть кружки.

Понял, исправил. Вот продолжение без лишних объяснений.

Спустя пять минут Кошка снова вернулась.

Дверь таверны открылась медленно, скрипнув жалобно, будто просила пощады. Кошка вошла. Уши под капюшоном опущены — так низко, что их почти не видно. Хвост виновато висел, почти волочась по полу, и только самый кончик нервно подрагивал.

Она подошла к регистраторше. Остановилась. Голову не поднимала.

Рука сама собой вытянулась вперёд — ладонью вверх, пальцы чуть растопырены. Жест нищего. Жест нашкодившего котёнка. Жест «я всё поняла, но карту забыла, простите меня».

Регистраторша не сказала ни слова. Просто взяла из папки карту и положила в протянутую ладонь.

Пальцы Кошки сомкнулись.

Она так и не подняла головы. Медленно, виновато, начала пятиться назад. Шаг. Ещё шаг. Хвост за ней тащился следом, как повинная шлейфа.

Она двигалась к выходу задом, не отрывая глаз от пола. Шаг за шагом. Мимо столика с пьяным гномом. Мимо стойки, где официантка делала вид, что ничего не замечает. Мимо стула, который она чуть не сшибла, но в последний момент объехала хвостом.

И только когда спина упёрлась в дверной косяк, Кошка развернулась — и побежала.

Быстро.

Очень быстро.

Шарф развевался за ней, как знамя бегства.

Кошка долго петляла между домами.

Она не бежала по прямой — это было бы слишком скучно. Залезала на деревья — просто потому, что ветка казалась интересной. Спрыгивала с заборов — потому что с высоты лучше видно. Перебегала дорогу перед повозками — чтобы покрасоваться. Пару раз залезла на крышу — посмотреть на город сверху. Город был как город. Дома, люди, голуби.

Она замирала на перекрёстках, вертела головой, принюхивалась. Смотрела в одну сторону. Потом в другую. Потом в третью. Потом снова в первую — вдруг изменилось?

Бежала вниз по улице. Разворачивалась. Бежала обратно. Обходила один квартал трижды, а потом резко сворачивала в подворотню и выныривала с другой стороны.

Иногда останавливалась. Прислушивалась. Уши вращались, как тарелки радара.

И снова бежала.

Что-то искала.

Что-то важное.

Что-то, без чего нельзя было выходить за город.

Она подбежала к стражнику сзади.

Схватила его за руку — левую, тёплую, знакомую.

Стражник даже не обернулся. Не посмотрел, кто его взял.

Он просто выдохнул — долго, тяжело, со всей безнадёжностью человека, который понял, что от судьбы не уйдёшь.

— Опять? — спросил он.

Кошка подняла вторую руку. В ней был зажат бланк задания — смятый, с отпечатком лапы на уголке.

— Куда? — спросила Кошка.

Стражник взял листок. Развернул. Прочитал. Посмотрел на Кошку. Посмотрел на карту.

— В лес по грибы и травы? — спросил стражник.

Кошка задумалась. Наклонила голову набок. Уши капюшона перекосились.

— Не в парк? — спросила она. — Лес же большой парк? Там тоже есть деревья. И птички. И… — она облизнулась, — мышки. Наверное.

Стражник ничего не сказал.

Он тяжело вздохнул — так тяжело, что, казалось, выдохнул всю свою сегодняшнюю смену, завтрашнюю и ещё часть послезавтрашней. Потом взял руку Кошки покрепче — не больно, но надёжно, как ребёнка, который вот-вот побежит под колёса — и повёл её к Северо-западным воротам.

Шли молча. Кошка иногда дёргалась в сторону бабочек, но стражник каждый раз одёргивал её. Кошка вздыхала, но не сопротивлялась.

У ворот он остановился. Отпустил руку.

И показал пальцем направление.

— Госпожа Кошка, — сказал он устало, но терпеливо. — Вам в тот лес. За полями. Видите, где деревья темнеют? Туда. Прямо. Не сворачивать. Ни за бабочками, ни за белками. Особенно не за белками. У белок острые зубы, и они обидчивые.

Кошка посмотрела в ту сторону, куда он показывал. Лес был далеко. Между ними и лесом лежали поля — жёлтые, колосящиеся, с редкими деревьями, похожими на стражников, которые заснули стоя.

Кошка перевела взгляд на стражника.

Глаза стали влажными. Уши опустились. Хвост повис.

— А ты не проводишь? — спросила она жалобно.

Голос у неё был такой, будто её бросают в лесу одну-одинёшеньку, без молока, без мышки, без ничего.

Стражник покачал головой.

— Извините, — сказал он. — Но мне нельзя покидать город. Я на службе. Если я уйду, кто будет патрулировать улицы? — он помолчал. — И кто будет провожать вас обратно, когда вы заблудитесь через час?

— Я не заблужусь! — обиделась Кошка. — Я… я просто буду долго искать грибы. Это называется… исследовательский манёвр.

Стражник не стал спорить.

Кошка тяжело вздохнула. Посмотрела на лес. Посмотрела на стражника. Потом пробормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы он услышал:

— Так и знала, что нужно искать дворецкого. Он хотя бы не бросает. Он просто вздыхает и идёт. А вы… — она махнула лапой, — вы…

Она не придумала, что сказать, и просто махнула ещё раз.

Стражник сделал вид, что ничего не слышал.

Развернулся. Сделал несколько шагов назад, всё ещё глядя на Кошку. Потом помахал рукой — лениво, по-свойски.

— Удачи с грибами, госпожа Кошка, — сказал он. — И запомните: красные — это не грибы, это беда. Не надо их трогать.

— А если они красивые? — спросила Кошка.

— Особенно если красивые, — вздохнул стражник. И зашагал обратно в город, не оборачиваясь.

Кошка помахала ему в ответ. Помахала усердно, даже хвостом.

Потом посмотрела на лес. Потом на поля. Потом на свою карту — достала, перевернула правильно, покрутила так и сяк.

Ничего не поняла. Сунула обратно.

Вздохнула.

И вышла из города.

Шаг. Ещё шаг.

— Грибы, — сказала Кошка вслух, чтобы придать себе уверенности. — Я иду к тебе, грибы. Травы. Корешки. Всё, что можно съесть и не умереть. Или умереть, но вкусно.

Она поправила капюшон, подтянула шарф, подхватила хвост, чтобы не волочился по пыльной дороге, и зашагала в сторону леса.

За полями.

За тем, где деревья темнели.

В приключение.

До леса Кошка добралась с приключениями.

Сначала всё шло хорошо. Дорога была пыльная, но ровная. Поля колосились. Птички пели. Кошка даже начала напевать что-то себе под нос — про молоко и рыбку, на мотив колыбельной, которую она слышала один раз в таверне, но забыла слова и придумывала на ходу.

— Молочко течёт по усам, а в животике — пустота...

Потом она увидела белку.

Рыжая. Пушистая. С хвостом, как метёлка. Белка сидела на пеньке, грызла орех и смотрела на Кошку с выражением «ты кто такая и зачем идёшь по моей дороге?».

Кошка остановилась. Прищурилась.

— Мясо, — прошептала она. — С хвостом.

И бросилась на белку.

Белка оказалась быстрой. Очень быстрой. Она метнулась вверх по дереву, и Кошка врезалась головой в ствол. Капюшон съехал на глаза. Уши перекосились.

— А ну стоять! — заорала Кошка, тряся головой.

Белка не встала. Белка убежала.

Но недалеко.

Она остановилась на ветке, наклонила голову и издала звук — что-то вроде «цок-цок-цок», только обиженное и громкое.

Кошка полезла за ней.

Белка перепрыгнула на соседнее дерево. Кошка — за ней. Белка — на третье. Кошка — упала с ветки, повисла на хвосте, раскачалась и приземлилась на четвереньки.

— Ты, — сказала Кошка, — пожалеешь.

Белка цокнула громче.

И тут из леса высыпали белки.

Много белок. Очень много. Рыжие, серые, одна почти чёрная. Они сидели на ветках, на пеньках, на камнях. Все смотрели на Кошку. Все цокали.

Кошка попятилась.

— Это... это нечестно, — сказала она. — Вы меня не пугаете. У меня есть меч. Большущий.

Она запустила руку за спину, нащупала рукоять и вытащила меч. Тяжёлый. Длинный. С зазубриной от последнего приключения.

Меч звякнул, сверкнул на солнце — и белки попятились.

— Ага, — сказала Кошка. — Испугались.

Она сделала шаг вперёд. Белки разбежались.

Она сделала ещё шаг. Белки убежали в лес и больше не показывались.

Кошка убрала меч. Поправила капюшон. Гордо подняла хвост и зашагала дальше.

В лесу стало скучно.

Кошка собирала грибы и травы. Как на картинке. Сначала нашла один гриб — такой же, как на бланке. Потом второй. Потом траву с тремя листочками — понюхала, пахнет мятой, значит, та самая. Сунула в рюкзак.

Собирала. Собирала. Собирала.

Рюкзак тяжелел. Живот урчал громче.

Кошка остановилась. Посмотрела на грибы в корзине. Посмотрела на травы. Покачала головой.

— Грибы — это не рыба, — сказала она печально. — Травы — это не молоко. Почему природа такая несправедливая?

Она покачала головой ещё раз — и в этот момент, отвлёкшись на собственное несчастье, увидела птичку.

Маленькая. Серая. Глупая.

Сидела на красном грибе. Клювом чистила пёрышки.

Кошка замерла.

— Обед, — прошептала она.

Она подкралась. Медленно. Плавно. Как учила мама-кошка, которую она никогда не знала, но интуиция подсказывала. Ноги не скрипнули. Хвост не шелохнулся.

Прыжок!

Кошка взлетела в воздух, разинула рот, пытаясь проглотить птичку целиком — одним махом, как учили на курсах выживания, которых тоже не было, но она бы прошла их с отличием.

В последний момент птичка взлетела.

А Кошка влетела ртом прямо в красный гриб.

Хруст. Сок брызнул. Кошка подавилась, закашлялась, но проглотила.

— Тьфу, — сказала она. Потом облизнулась. — А он вкусный...

Она задумалась. Почесала нос.

— Вот хитрый стражник. Хотел все вкусные забрать себе. А мне сказал: «Красные — это не грибы, это беда». Врёшь, стражник, это вкуснота. Просто ты завидуешь.

Она уже нагнулась, чтобы сорвать ещё один красный гриб, но вдруг услышала шорох.

Совсем близко.

Трава шелестела. Не как от ветра — как от чьих-то ног.

Кошка замерла. Уши встали торчком. Меч наготове.

Она подкралась. Бесшумно. Выглянула из-за куста.

И увидела того самого странного человека.

Высокий. В широкополой конусной шляпе из тёмного, будто опалённого металла. Шляпа отбрасывала глубокую тень, скрывая половину лица — или того, что его заменяло. Из-под полей ниспадало грубое пончо цвета пыльной охры, скрывающее плечи и верхнюю часть торса. Там, где пончо расходилось, угадывалась кираса из того же тусклого практичного металла, что и шляпа, перехваченная широким поясом.

Он стоял на поляне.

Один.

И чего-то ждал.

Кошка прижалась к земле. Сердце колотилось. Она не знала, бояться ей или восхищаться. Наверное, и то и другое.

Вдруг на поляне задул сильный ветер. Деревья согнулись. Трава прижалась к земле. А перед человеком появился странный механизм — похожий на железную лодку, только без вёсел и с закрытыми бортами. Металл тускло блестел на солнце.

У лодки открылась дверь.

Человек вошёл внутрь.

Снова подул ветер. Сильнее. Лодка начала исчезать — сначала стала прозрачной, потом размытой, будто её стирали с картины.

А потом раздался звук.

Как будто мимо что-то пролетело. Только очень быстро. И очень высоко.

И всё стихло.

Кошка сидела в кустах, открыв рот. Глаза квадратные. Уши торчком. Хвост замер.

— Вот это да... — прошептала она. — Он... он... А кто он?

Она задумалась на секунду.

— А не важно. Пора возвращаться в гильдию.

Кошка вылезла из кустов, отряхнула пыльник, поправила рюкзак — тяжёлый, полный грибов и трав — и зашагала обратно к городу.

Быстро.

Не оглядываясь.

Стараясь не думать о железной лодке, которая исчезает на ветру.

У ворот города Кошка остановилась.

Она смотрела на лес. Потом на город. Потом снова на лес. Потом снова на город.

— Как... — пробормотала она.

Она ещё раз посмотрела на лес. Никого.

Посмотрела на город.

И там стоял он.

Тот же самый человек.

Высокий. В широкополой конусной шляпе из тёмного, будто опалённого металла. Шляпа отбрасывала глубокую тень. Из-под полей — грубое пончо цвета пыльной охры. Кираса, широкий пояс. Всё то же самое.

Он стоял у ворот. И смотрел в её сторону.

Или не в её. Сквозь тень и монокуляры было не разобрать.

Кошка замерла. Потом пожала плечами.

— Наверное, он умеет быстро ходить, — сказала она сама себе. — Или у него есть вторая лодка. Или... не важно.

Она обошла человека по широкой дуге — подальше, поближе к стене — и зашагала в сторону гильдии.

Человек не пошевелился. Даже не повернул голову.

Кошка шла быстро. Оглядывалась через каждые пять шагов. Человек стоял на месте.

— Странный, — сказала Кошка. — Но мне нужно сдавать задание. А потом — молоко. И рыбка. И спать. Много спать. И чтобы никто не исчезал в железных лодках, потому что это... это...

Она не придумала, что это. И просто зашагала быстрее.

Глава пятая : Кошка — врач.

Солнечный зайчик плясал на стене.

Кошка сидела на полу, поджав под себя хвост, и смотрела на него немигающим взглядом. Уши торчком. Лапы поджаты. Пыльник распахнут. Шарф съехал набок.

Зайчик метнулся влево, прыгнул на потолок, потом на шкаф, потом на подоконник.

— Я поймаю тебя, — прошептала Кошка. — Я поймаю тебя, солнечная букашка.

Она прыгнула.

В воздухе изогнулась, выбросила лапы вперёд, распахнула рот — вдруг зайчика можно съесть.

И приземлилась... не туда.

Когти заскрежетали по дереву. Кошка повисла на двери, раскинувшись как морская звезда, которая забыла, где у неё вода.

Сползла на пол. Тяжело дышала.

А потом почувствовала боль.

— Ай, — сказала Кошка.

Посмотрела на лапу. На подушечке — маленькая царапина. Тонкая красная ниточка. Капелька крови.

Кошка замерла.

Поднесла лапу к лицу. Посмотрела. Перевернула. Посмотрела с другой стороны.

— Я... — голос её сел до шёпота. — Я умираю.

Она откинулась на спину. Раскинула лапы в стороны. Закатила глаза.

— Я УМИРАЮ! — заорала она в потолок. — КОШКА УМИРАЕТ! ПОТЕРЯ КРОВИ! ЖИЗНЕННАЯ ЭНЕРГИЯ УХОДИТ! ПРОЩАЙ, МИР! ПРОЩАЙ, МОЛОКО! ПРОЩАЙ, РЫБКА!

Хвост дёрнулся пару раз и замер — изобразил смерть.

Кошка полежала так секунд десять.

Потом приподняла голову. Посмотрела на лапу. Пошевелила пальцами.

— Нет, — сказала она спокойным голосом. — Вроде жива.

Она села. Отряхнула пыльник. Поправила шарф.

Посмотрела на царапину. Та уже почти перестала кровоточить.

— Но нужно сходить к врачу, Потому что Кошка теперь взрослая. И ответственная. — сказала Кошка.

Она встала. Подняла указательный палец к потолку.

— Кошка идёт в больницу. Лечить лапку. Потому что Кошка — молодец.

И кошка вышла из комнаты.

Хвост за ней — важный, приподнятый, как знамя.

Дверь закрылась.

Кошка вышла в коридор гильдейской гостиницы.

Номер её был на втором этаже. Коридор длинный, с вытертым ковром. Пахло старой штукатуркой, вчерашним супом и чьей-то безнадёгой.

Кошка шла важно.

Левую лапу она держала вытянутой вперёд. Пораненный пальчик торчал вверх. Прямо в потолок. Как факел. Как знамя. Как доказательство того, что Кошка — жертва обстоятельств и солнечных зайчиков.

Хвост за ней — приподнятый, важный.

— Посторонитесь, — говорила Кошка. — У меня серьёзная травма жизненной энергии.

Мимо проходили постояльцы. Оборачивались. Смотрели на палец. Молчали.

Потому что с Кошкой никто не говорит. Только вздыхают.

Один гном покачал головой и врезался в стену. Не специально. Просто ему стало грустно.

Кошка спустилась на первый этаж.

Там была стойка регистратуры.

Администраторша сидела за стойкой, перебирала бумаги, поправляла очки на цепочке.

Кошка подошла. Остановилась. Вытянула лапу с вперёд.

Администраторша медленно подняла глаза.

— Госпожа кошка... опять? — сказала она, на опережение.

— Я ещё ничего не спросила! — удивилась кошка Кошка.

— Вы опять поранились и не знаете куда идти. Я права?

— Да! А вы что читаете мысли? Ответила кошка.

Администраторша посмотрела на палец. На маленькую царапинку.

— Вы серьёзно? Вы же...

— Я УМИРАЮ! — заявила Кошка.

— Вы не умираете госпожа кошка.

— А вдруг?

Администраторша вздохнула. Сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.

— Идите на улицу Кристальных Фонарей. Дом семь. Там клиника. Хотя вы и так знаете... выдохнула регистраторша.

Кошка задумалась.

—Ааа... протянула кошка.

—Госпожа кошка идите уже а то умрете, — сказала администраторша.

Кошка одновременно радостно и испуганно кивнула.

Хвост взметнулся вверх трубой.

— Кошка идёт к куту! — объявила она на всю гостиницу. — Кошка будет лечиться! Кошка — молодец!

Кошка выбежала на улицу.

Счастливая. С факелом из пальца. Готовая к приключениям.

Солнце светило. Птички летали. Жизнь прекрасна. Особенно когда ты почти умер, но не совсем. Только чуть-чуть.

Кошка подняла палец повыше.

— Улица Кристальных Фонарей, — сказала она вслух. — Дом семь. Клиника.

Она сделала шаг. Потом остановилась.

— А где это?

Огляделась.

Город шумел. Телеги грохотали. Люди куда-то шли. Никто не стоял на месте и не ждал Кошку с её факелом.

— Ну и ладно, — сказала Кошка. — Кошка сама найдёт. Кошка — искатель. Искатели всё находят. Это у них в названии.

Она выбрала направление наугад. Завернула налево. Потом направо. Потом снова налево — там была стена.

Постояла. Подумала.

— Улица Кристальных Фонарей, — повторила она. — Кристалл... фонарь... там должно быть светло. А здесь темно. Значит, не туда.

Развернулась и пошла обратно.

Она петляла переулками. Заходила в тупики. Вылезала из тупиков. Один раз зачем-то залезла на дерево — сверху лучше видно. Ничего не увидела, кроме крыш и одной очень удивлённой вороны.

— Ты не знаешь, где улица Кристальных Фонарей? — спросила Кошка.

Ворона каркнула и улетела.

— И ты туда же, — обиделась Кошка.

Она спустилась с дерева. Отряхнулась. Вытянула палец.

И пошла дальше.

Куда-то.

Главное — не останавливаться.

Кошка вышла на небольшую площадь.

И замерла.

На другой стороне стоял он.

Стражник.

В тяжёлых сапогах. В плаще. С лицом человека, который видел слишком много и надеялся увидеть чуть меньше.

Между ними было пустое пространство.

Пыль медленно кружилась над булыжниками.

Где-то скрипнула телега. Где-то стукнула дверь. Где-то кто-то выдохнул «господи, помилуй».

Кошка вытянула лапу вперёд. Палец — вверх. Как ствол. Как вызов. Как единственное оружие, которое у неё осталось.

Стражник не шевелился.

Только глаза следили за Кошкой. Усталые. Очень усталые.

Кошка сделала шаг.

Стражник — ни шагу.

Кошка — ещё шаг.

Тишина.

Ветер пронёс перекати-поле. Откуда оно взялось в городе — никто не знал. Но оно было. Идеальное.

Потом стражник сказал:

— Опять?

Голос был ровный. Тяжёлый. Как приговор.

Кошка выдержала паузу. Посмотрела на свой палец. Посмотрела на стражника.

— Опять, — сказала она.

И побежала.

Маленькая. Пушистая. С факелом из пальца. Пыльник развевается. Шарф за спиной как красное знамя атаки.

Стражник тяжело вздохнул.

Так тяжело, что, казалось, выдохнул всю свою прошлую неделю, всю текущую и половину будущей.

Протянул руку.

Кошка вцепилась в неё обеими лапами. Повисла.

— Я ранилась, — сказала Кошка жалобно. — Солнечный зайчик. Он предатель. Я думала, мы друзья.

Стражник посмотрел на палец. На маленькую царапинку. На засохшую корочку.

Ничего не сказал.

Потому что говорить было нечего.

— Мне нужна клиника, — добавила Кошка. — Улица Кристальных Фонарей. Дом семь. Я не нашла. Администраторша сказала, что я знаю. Но я не знаю. Я соврала.

Стражник вздохнул ещё раз. Про запас.

И повёл Кошку за руку.

По переулкам. По площадям. Мимо тех самых стен, в которые Кошка упиралась лбом.

— Мур, — сказала Кошка. — Ты хороший.

— спасибо, — Ответил стражник и пошёл дальше, ведя за собой маленькую пушистую пациентку с факелом из пальца.

Стражник довёл Кошку до дверей клиники.

— Тут, — сказал он. — Заходи.

— А ты?

— Я на службу.

— А если я умру?

— Не умрёте.

Стражник развернулся и ушёл. Быстро. Чтобы не передумать.

Кошка осталась одна. С факелом из пальца. С великой целью — вылечиться.

Она толкнула дверь.

Внутри пахло травами, йодом и покорностью судьбе.

За стойкой сидела девушка. В белом колпаке. С лицом, которому уже ничего не страшно. Кажется, она работала здесь лет сто. Или двести. Или просто очень устала.

Кошка подошла к стойке. Вытянула лапу вперёд. Палец — в потолок.

— Я раненая, — сказала Кошка.

Девушка посмотрела на палец. На маленькую царапинку. На засохшую корочку. Тяжело вздохнула.

— Пройдите в комнату, переоденьтесь и на осмотр, — сказала она ровным голосом. Ни удивления. Ни страха. Ни надежды.

— А где?

— Первая дверь налево.

Кошка кивнула. Развернулась. Пошла по коридору.

Первая дверь налево. Кошка повернула налево, а там две двери: слева и справа. Обе «налево», обе смотрят друг на друга.

— Какая? — спросила Кошка.

Подняла левую лапу и сказала:

— Лево.

Она открыла левую дверь со стороны левой лапы и зашла.

Внутри висели халаты. Белые. Чистые. На полке лежали колпаки. На вешалке — чьи-то штаны и ещё чьи-то сапоги.

— Это комната? — спросила Кошка у воздуха. Воздух не ответил. — Значит, переодеваюсь.

Она сняла пыльник. Повесила на крючок. Сняла шарф — красная змея улеглась на полку. Сняла рубашку. Осталась в полосатой майке. Хвост торчал сзади — его снимать было некуда, он и так свой.

Кошка сняла с вешалки халат. Самый маленький, какой нашла.

Халат был большой. Очень большой. Рукава свисали до колен. Подол волочился по полу. Но Кошка затянула пояс потуже, закатала рукава жгутиками и посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене.

— Кошка-кут, — сказала она важно. — Профессор.

Она поправила халат. Вытянула палец.

И вышла в коридор.

Искать осмотр.

Халат волочился. Рукава болтались. Палец торчал вверх — маленький розовый факел, который вёл её к великой медицинской славе.

Она пошла. Мимо дверей. Мимо табличек. Мимо людей в белых халатах, которые смотрели на неё с недоумением.

— Здравствуйте, я профессор, — говорила Кошка.

Куты отворачивались. Пациенты крестились.

Кошка шла дальше. Палец — в потолок. Хвост — трубой.

Она заглянула в одну дверь. Там кого-то резали. Неинтересно.

Заглянула в другую. Там кто-то спал на кушетке.

— Мурчанка, — сказала Кошка для практики и пошла дальше.

Потом она увидела дверь с табличкой: «Палата №7. Осмотр».

За дверью кто-то говорил. Много голосов. Важные.

Кошка прижалась ухом. Потом открыла дверь и зашла.

Внутри стоял пожилой Кут в белом халате и очках. С усталым лицом человека, который лечил всех подряд, а они всё равно болели.

Рядом с ним — молодые парни и девушки в таких же халатах. Ученики. С блокнотами. С почтительными лицами.

На кушетке сидел пациент. Худой. Бледный. Жаловался на что-то.

— Что у нас здесь? — громко спросила Кошка.

Все обернулись.

Кут посмотрел на неё поверх очков.

— Вы кто?

— Кошка-кут, — сказала Кошка. — Профессор.

Она подошла к кушетке. Посмотрела на пациента. Задрала ему веко. Пощупала лоб.

— Мурчанка, — сказала она с умным видом.

Тишина.

Кут снял очки. Протёр их. Надел обратно.

— Извините, но что вы сказали? Какая болезнь?

— Мурчанка, — повторила Кошка. — Хроническое заболевание. Передаётся через... — она задумалась, — через грусть.

— Такой болезни не существует, — сказал Кут.

— Существует, — сказала Кошка.

— Откуда вы знаете?

— Я профессор.

— Вы не профессор.

— А кто?

Кут открыл рот. Закрыл. Посмотрел на учеников. Те пожали плечами.

Пациент на кушетке кашлянул.

— А что при этой... мурчанке... делать?

Кошка повернулась к нему. Выдержала паузу. Как настоящий доктор. Сложила пальцы домиком.

— Лечение простое, — сказала она. — Греться на солнышке. Пить молоко. И кушать рыбку.

Пациент задумался.

— Знаете, — сказал он тихо, — а я слышал про такое. Моя бабушка говорила что-то похожее: от всех болезней — солнце, молоко и рыбка.

Кошка кивнула. Очень важно.

— Ваша бабушка была умная женщина. Тоже, наверное, кошка?

— Нет, — сказал пациент. — Человек.

— Бывает, — сказала Кошка.

Кут рассвирепел.

— Никакой мурчанки не существует! — закричал он. — Солнце не лечит! Молоко не лечит! Рыбка тем более! Это всё шарлатанство!

Кошка подняла голову. Посмотрела на него снизу вверх. Спокойно. Как смотрят на тех, кто ничего не понимает в медицине.

— Лечат, — сказала она.

И всё.

Одно слово. Тихое. Уверенное.

Кут побагровел. Схватил Кошку за шиворот — халат затрещал, но выдержал — и выволок её в коридор.

— Вон! — сказал он. — Вон отсюда! Чтобы я вас больше не видел!

— А осмотр? — жалобно спросила Кошка.

— ВОН!

Дверь закрылась перед самым носом Кошки.

Кошка постояла. Поправила халат. Вытянула палец.

— Грубый, — сказала она. — У него тоже мурчанка. Тяжёлая стадия.

И пошла дальше по коридору. Искать другую палату.

А Кут вернулся в палату.

Там было пусто.

Пациент исчез. Кушетка пустая. Даже след от худой спины уже остыл.

Кут посмотрел на учеников.

— Где он?

Ученики переглянулись.

— Сказал... — начал один.

— Сказал, что пойдёт лечить мурчанку, — закончил другой.

Кут замер.

Закрыл глаза.

Сделал глубокий вдох.

— Почему вы его не остановили? — тихо спросил он.

— А мы... мы не знали, что нельзя, — сказал третий ученик.

Кут открыл глаза.

Посмотрел на потолок.

Потом выдохнул. Весь. До конца. Как будто выпустил из себя всё, что накопилось за сорок лет работы.

— Ладно, — сказал он. — Это уже не наша проблема.

Ученики удивлённо переглянулись, но спорить не стали.

Кошка тем временем бродила по коридорам.

Она уже заглянула в три палаты. Везде ставила диагноз «мурчанка». Пациенты верили. Санитарки крестились. Один старик даже заплакал от умиления.

— Мурчанка, — сказала Кошка в пустоту. — Мурчанка — это вам не шутки.

В этот момент из-за угла вылетела регистраторша. Та самая девушка в колпаке. С лицом, которому уже ничего не страшно.

Но сейчас ей было страшно.

— Вы! — закричала она. — Вы почему в халате? Вы зачем переоделись в кута?

Кошка посмотрела на себя.

— Я профессор, — сказала она.

— Вы не профессор! Вы пациентка с царапиной! Идите переодевайтесь и на осмотр! Живо!

Из-за угла вышел Кут. Увидел Кошку и закричал.

— Вот вы где! — закричал он. — Это вы в моей палате ставили свои диагнозы! Это из-за вас пациент ушёл с вашим глупым диагнозом!

— Не глупым, — сказала Кошка. — Он ушёл лечить мурчанку. Это хороший диагноз. Не смертельный.

Кут и регистраторша закричали одновременно.

Кошка поднесла лапу к уху. Слушала. Кивала.

Потом подняла палец. Тот самый. Которым она всё это время светила как факелом.

— А вот посмотрите, я вылечилась, — сказала она.

Кут замолчал. Регистраторша замолчала.

Кошка показала палец.

Там ничего не было. Царапина зажила. Корочка отпала. Кожа розовая, чистая, здоровая.

— Выздоровела, — сказала Кошка. — Жить буду. Не умру.

Она улыбнулась.

— Кошка — молодец.

Кут посмотрел на палец. Потом на Кошку. Потом на регистраторшу.

— Пусть идёт, — сказал он устало. — У меня уже нет сил.

Кошка радостно кивнула и побежала к выходу.

Халат развевался. Рукава болтались. Хвост трубой.

Она выбежала на улицу. Дверь хлопнула.

Кут и регистраторша остались стоять в коридоре.

— Вещи забыла, — сказала регистраторша.

— Пусть, — сказал Кут. — Придёт завтра. Такие всегда приходят.

Он развернулся и ушёл в палату.

На следующее утро Кошка снова стояла у дверей клиники.

В халате. В том самом. Большом, с длинными рукавами, которые снова болтались. Подол снова волочился по земле. Хвост торчал сзади, уши из-под колпака — тоже.

Она толкнула дверь.

За стойкой сидела та же девушка. В белом колпаке. С лицом, которому уже ничего не страшно, потому что самое страшное уже случилось вчера.

— Я за вещами, — сказала Кошка.

Девушка посмотрела на неё. На халат. На колпак. На хвост.

— Вы... вы так и ходили в халате всю ночь?

— Нет, — сказала Кошка. — Я спала в майке. А халат надевала, когда хотела есть. Он тёплый.

Девушка не стала уточнять. Вздохнула. Ушла в подсобку собирать вещи.

Кошка ждала. Смотрела по сторонам.

В этот момент из коридора вышел тот самый пациент. Худой. Бледный. Но уже не такой бледный, как вчера. Даже чуть румяный.

Он увидел Кошку. Остановился. Улыбнулся.

— Кошка-кут! — сказал он. — Кошка-кут!

— Я, — скромно сказала Кошка.

— Я вчера сделал всё, как вы сказали. Грелся на солнышке. Выпил молока. Съел рыбку. И знаете...

Он подошёл ближе. Голос стал тише. Торжественнее.

— Мне лучше. Намного лучше. Голова не кружится. Спать стал крепче. Даже аппетит появился.

Кошка кивнула. Очень важно.

— Мурчанка, — сказала она. — Отступила.

— Спасибо вам, Кошка-кут!

— Не за что, — сказала Кошка. — Кошка — молодец.

Из угла за ними наблюдал Кут.

Тот самый. В белом халате. С очками на носу. С усталым лицом, которое сейчас было не просто усталым, а ещё и удивлённым.

Он смотрел на пациента. На его румяные щёки. На его счастливые глаза.

Потом перевёл взгляд на Кошку.

Маленькая. В большом халате. Хвост. Уши.

— Не может быть, — прошептал Кут.

Но пациент стоял перед ним живой и здоровый. И улыбался.

Кут медленно подошёл к стойке. Взял блокнот. Взял ручку.

Написал: «Узнать о мурчанке».

Поставил вопросительный знак. Потом ещё один. Потом восклицательный.

Посмотрел на Кошку. Кошка смотрела на него.

— Но... — тихо сказал Кут. — Не может всё это лечить...

— Может, — спокойно сказала Кошка.

Кут ничего не ответил. Спрятал блокнот в карман халата. Отошёл в сторону.

Регистраторша вернулась с вещами. Положила на стойку.

— Ваше, — сказала она.

Кошка посмотрела на кучу: пыльник, шарф, игрушечная мышка в кармане.

— Я переоденусь, — сказала Кошка.

— Прошу за мной... — сказала регистраторша.

— Здесь, — сказала Кошка.

Она сняла халат. Сняла колпак. Осталась в полосатой майке. Потом надела пыльник. Замотала шарф. Сунула мышку в карман. Хвост радостно поднялся трубой.

— Готово, — сказала Кошка.

Она подошла к стойке. Заглянула регистраторше в глаза.

— Спасибо за халат, — сказала Кошка, передавая его ей.

Регистраторша открыла рот. Закрыла.

Кошка развернулась.

Подошла к пациенту. Потрепала его по руке.

— Не болей, — сказала она. — А если заболеешь — сразу ко мне. Я теперь в гильдии. Спросишь Кошку. Все знают.

— Спасибо, — сказал пациент.

— Мур, — сказала Кошка.

Она посмотрела на Кута. Тот стоял, скрестив руки на груди. Смотрел на неё. Устало. Но уже без злости. Даже с каким-то любопытством.

— У вас мурчанка, — сказала Кошка. — Тоже лечитесь. Солнышко, молоко, рыбка. И ещё... — она задумалась, — кошка. Погладьте кошку. Помогает.

Кут не ответил.

Кошка махнула хвостом и вышла.

Дверь хлопнула.

Регистраторша выдохнула. Пациент ушёл в коридор счастливый. Кут остался стоять у стойки.

Достал блокнот.

Посмотрел на надпись: «Узнать о мурчанке».

Взял ручку. Добавил снизу: «Погладить кошку».

Задумался.

Поставил точку.

Потом ещё одну.

Убрал блокнот в карман и ушёл в свой кабинет.

Глава шестая. Кошка — адвокат.

Было утро.

Солнце висело над городом как золотая сковородка. Горячая. Щедрая. Готовая жарить всех, кто не спрятался в тень.

Кошка шла по улице.

В пыльнике. В капюшоне — ушки торчат наружу, чтобы все видели: идёт кошка, а не кто попало. Красный шарф развевается за спиной. Хвост трубой. Лапы — в ритме важного кошачьего шага.

— Сегодня выходной, — сказала она сама себе. — Кошка отдыхает. Кошка никого не спасает. Кошка не лечит, не ищет преступников, не охраняет и не собирает травы. Кошка просто идёт. И всё.

Шарф красиво взметнулся. Пыльник зашелестел по булыжникам.

Мимо проходили люди. Кто-то нёс корзину с яйцами. Кто-то тащил тележку с сеном. Кто-то просто шёл и тяжело дышал — потому что утро, а уже жарко.

Кошка свернула на главную площадь.

Там стояла доска объявлений. И вокруг доски толпился народ.

— Читай! Читай вслух! — кричали из задних рядов.

— Да не вижу я, тут буквы мелкие! — отвечали из передних.

— А чего встал? Пусти!

— Сам пусти!

Кошка хотела пройти мимо. Потому что выходной. Потому что отдых. Потому что новости — это не про Кошку.

Но любопытство оказалось сильнее.

Она подкралась поближе. Протиснулась между ног. Подпрыгнула. Уцепилась за край доски. Повисла — пыльник натянулся, шарф свесился вниз, ушки из капюшона затрепетали.

И прочитала.

«Внимание! В городском суде сегодня слушается дело. Обвиняется купец Тобиас. Статья: обман покупателей — систематическое занижение веса на торговых весах. Явка обязательна. Приговор — изгнание из города и конфискация лавки. Адвоката нет. Суд в час дня.»

Кошка прочитала. Задумалась.

— Тобиас-купец, — повторила она. — Не знаю такого. И весов у меня никогда не было. Я рыбу на глаз беру.

Отцепилась. Спрыгнула на землю. Пыльник хлопнул. Шарф успокоился.

— Не моё дело, — сказала она громко. — Кошка отдыхает.

И пошла дальше.

Но где-то глубоко внутри — там, где живёт всё кошачье любопытство — что-то зашевелилось. Заскреблось. Замурлыкало тихонько.

— Нет, — сказала Кошка. — Молчи. Отдых.

Любопытство замолчало. Но не ушло.

Кошка шла дальше. Свернула в переулок. Потом в другой. Потом вышла к маленькому скверу.

Там стояли старые липы. Скамейки. И тишина.

Но не полная.

Кто-то плакал.

Кошка насторожила уши — они и так торчали из капюшона, но теперь встали совсем вертикально. Усы вперёд. Шарф перестал развеваться — замер в ожидании.

Плакали вон там. У третьей скамейки.

Кошка подошла поближе. И замерла.

На скамейке сидела женщина.

Молодая. Светлые волосы растрёпаны. Плечи дрожат. Лицо закрыто руками. И плачет. Тихо. Горько. Так, как плачут, когда уже нет сил терпеть.

А вокруг скамейки...

Кошка поправила капюшон — вдруг показалось. Нет, не показалось.

Вокруг скамейки сидели кошки.

Много кошек. Десятки.

Рыжие, чёрные, серые, белые, полосатые, трёхцветные. Кошки сидели кружком. Смотрели на женщину. И молчали.

Ни одна не мяукнула. Ни одна не пошевелилась.

Только хвосты иногда дёргались — как маятники общей печали.

Кошка приблизилась. Пыльник шелестнул по траве. Шарф качнулся.

— Мур, — сказала она тихо. — Что случилось?

Женщина подняла голову.

Глаза красные. Щёки мокрые. И в этих глазах — такая пустота, что Кошке стало не по себе.

Она машинально поправила шарф — жест, который успокаивал её в трудную минуту.

— Вы... — женщина всхлипнула. — Вы тоже пришли обвинять мужа?

— Нет, — сказала Кошка. — Я Увидела, что вы плачете. И кошки вокруг. А кошки просто так не сидят. Кошки чувствуют беду.

Кошка говорила, а сама поджала лапы под пыльник — встала устойчивее. Потому что чувствовала: сейчас понадобится устойчивость.

Женщина посмотрела на Кошку. На пыльник. На капюшон с торчащими ушками. На красный шарф, который уже успел дважды обмотаться вокруг кошачьей шеи. На серьёзные зелёные глаза.

— Тобиаса судят, — сказала она и голос её сломался. — Моего мужа. Купца Тобиаса. Его обвиняют в обмане покупателей. Говорят, он веса занижал. Но он не обманывал! Он честный. Самый честный торговец на рынке. Он никогда...

Она замолчала. Сглотнула. Слёзы снова потекли.

— А доказать никто не может. Адвоката нет. Все адвокаты отказались — говорят, дело безнадёжное. Свидетелей нет. Документов нет. Только слова обвинителя. А суд в час дня. А после суда — изгнание. Из города. Навсегда. Лавку отберут. Мы останемся на улице...

Она закрыла лицо руками и снова заплакала.

Тишина.

Кошки не шевелились.

Только одна маленькая чёрная кошечка подошла к женщине и лизнула её руку. И ещё одна — рыжая, похожая на маленького льва — положила лапу ей на колено.

Кошка стояла. Смотрела на плачущую женщину. На кошек. На свои лапы — они торчали из-под пыльника в аккуратных полосатых носках.

Где-то внутри любопытство перестало скрестись. Оно замерло. И ждало.

Кошка поправила шарф. Потом капюшон — чтобы ушки торчали симметрично. Потом глубоко вздохнула — пыльник надулся пузырём и медленно сдулся.

А потом Кошка сказала:

— Я помогу.

Женщина подняла голову. Мокрые глаза расширились.

— Вы?

— Я, — сказала Кошка. — Кошка. Адвокат.

Она вытянула лапу из рукава пыльника. Подняла палец вверх.

— Но... — женщина растерянно заморгала. — Вы же... вы же кошка. У вас нет... вы никогда не были в суде...

— Кошка была везде, — перебила Кошка. — Пыльник — есть. Шарф — есть. Капюшон с ушками — есть. Что ещё нужно?

Она задумалась на секунду. Почесала лапой за ухом (прямо через капюшон).

— Кошка смотрела суды по утрам. В щёлку. Очень внимательно. А ещё Кошка торговала рыбу. Один раз. Точнее, хотела торговать. Рыбу съели мыши. Но это неважно. Важно другое.

Женщина не нашлась, что ответить.

Кошка продолжила:

— Кошка не ошибается. Если кошки собрались вокруг вас — значит, Тобиас не виноват. Кошки не приходят к обманщикам. Кошки приходят к добрым людям. К тем, кто их кормит. Кто гладит. Кто не жалеет молока.

Она обвела лапой кошачий круг.

— Посмотрите на них. Они не молчат просто так. Они молчат, потому что верят. И ждут.

Кошки сидели тихо. Смотрели на женщину. И в их глазах не было ни капли сомнения. Только тихая, спокойная уверенность.

Женщина посмотрела на кошек. Потом перевела взгляд на Кошку. На пыльник. На серьёзные глаза. На палец, который до сих пор торчал вверх как маленький розовый факел справедливости.

— Вы правда поможете? — прошептала она.

— Правда, — сказала Кошка. — Кошка — молодец.

Она опустила лапу. Засунула обратно в рукав пыльника.

— Рассказывайте всё. Про Тобиаса. Про лавку. Про весы. Про обвинения. Каждую мелочь. Кошка слушает. Усы помогают.

Женщина вытерла слёзы. Сделала глубокий вдох. И начала рассказывать.

— Его лавка называется «Рыба и чешуя». Тобиас торгует рыбой уже десять лет. Всегда всё честно. Всегда даёт довесок. Старушкам — скидку. Детям — бесплатно, если пришли с родителями. Никто никогда не жаловался. А тут...

Она снова всхлипнула.

— Пришёл инспектор. Сказал, что весы Тобиаса врут. Что гири лёгкие. Составил протокол. И всё. Никаких свидетелей. Никаких проверок. Просто пришёл и написал. А Тобиас говорит — это не он. Кто-то подменил гири. Или весы сломались. Но доказать не может.

Кошка слушала. Уши торчали из капюшона вертикально. Усы в разные стороны. Шарф замер.

— А до этого? — спросила Кошка. — До инспектора. Что-нибудь было? Ссора? Скандал? Кто-то угрожал?

Женщина задумалась. Потом кивнула.

— Был... один человек. За три дня до проверки. Тобиас с ним поругался. Сильно. Я никогда не видела мужа таким злым.

— Кто?

— Не знаю. Никогда раньше его не видела. Дорого одет. Костюм чёрный, хороший. Запонка золотая блестит. А лицо... не запомнила. Обычное. Таких много.

— О чём спорили?

Женщина покачала головой.

— Не слышала. Я в подсобке была, рыбу раскладывала. Только голоса. Тобиас кричал: «Нет! Ни за что! Уходите!» А тот отвечал тихо. Не разобрать. Потом дверь хлопнула. Тот ушёл. А Тобиас весь вечер ходил мрачный. На вопросы не отвечал. Сказал только: «Не бери в голову. Проходимец один».

Кошка навострила уши.

Девушка всхлипнула.

— А потом пришёл инспектор Полевский. И всё. Теперь я думаю — может, не случайно? Может, тот человек как-то связан?

— Может, — сказала Кошка. Она сунула лапу под пыльник — почесала живот. Задумалась. — А может, и нет. Но Кошка проверит.

Она посмотрела на женщину.

— Ты сказала — золотая запонка. Форму запомнила?

— Нет... блестела. И всё.

— Ладно. Хоть что-то.

Кошка встала. Отряхнула пыльник. Поправила шарф. Подняла хвост трубой.

— Значит так. У нас есть честный Тобиас. Весы, которые вдруг стали врать. Инспектор, который пришёл как по заказу. И загадочный человек в дорогом костюме, который поссорился с Тобиасом за три дня до проверки. Кошка не верит в совпадения.

Она подняла лапу. Палец вверх.

— Совпадения — это когда две рыбы плывут в разные стороны. А здесь одна сеть. И мы её распутаем. На суде.

— На суде? — испуганно переспросила женщина. — А что мы там скажем? Я же не знаю, кто тот человек. И зачем приходил.

— Ты скажешь правду, — ответила Кошка. — Что был человек. Дорогой костюм. Золотая запонка. Ссора. А кто он и зачем — спросим у Тобиаса. Мужья не имеют секретов от жён. Но иногда имеют. А на суде секреты кончаются.

Она подмигнула — насколько это вообще возможно с усами.

— Пошли. Правосудие не ждёт. И рыба тем более.

Женщина встала. Вытерла последние слёзы. Посмотрела на Кошку с такой надеждой, что у Кошки внутри всё сжалось. И расправилось. И стало большим.

Кошка повернулась к кошачьему кругу.

— Вы со мной?

Кошки не мяукнули. Не зашевелились. Просто смотрели.

Но в их глазах Кошка прочитала ответ.

— С вами, — сказал этот взгляд. — Мы за Тобиаса. За честную рыбу. За довесок старушкам. Мы идём.

Кошка кивнула. Капюшон качнулся. Ушки мотнулись.

— Спасибо, — сказала она. — Я не одна. Сорок кошачьих душ — это сила. Это вам не пустой зал суда.

Женщина хотела взять Кошку на руки, но Кошка отрицательно покачала головой — капюшон качнулся, ушки мотнулись.

— Кошка-адвокат должна идти сама. Самостоятельно. Потому что адвокат — это гордый. Как пыльник. Как шарф. Как хвост.

Она поправила шарф, одёрнула пыльник, распушила хвост и сделала шаг.

— Просто Кошка, — сказала она на невысказанный вопрос женщины. — Или госпожа Кошка. Или Кошка-кут. Или Кошка-детектив. Или Кошка-телохранитель. Или Кошка-травница. Но сегодня — Кошка-адвокат.

Она вытянула лапу. Палец вверх.

— Кошка защищает честных торговцев. Бесплатно. Потому что справедливость — она как молоко. Её нельзя купить. Её можно только заслужить. Или выпить. Но сегодня не про молоко. Сегодня про рыбу.

Она улыбнулась. Усы в разные стороны. Шарф красиво взметнулся.

— Пошли.

И кошки — все десятки кошек, которые сидели вокруг скамейки — поднялись. Разом. Как по команде.

И пошли за женщиной и Кошкой.

Молча.

Хвосты трубой.

Как маленькая пушистая армия, которая идёт защищать честное имя и честную рыбу.

— Кошка-адвокат, — сказала Кошка, шагая впереди. Шарф развевался, пыльник шелестел, капюшон с ушками гордо возвышался. — Звучит.

Она подняла лапу — палец снова взметнулся вверх.

— Звучит как приговор. Только не для Тобиаса.

Хвост взметнулся трубой.

Пыльник хлопнул на ветру.

Сорок кошачьих хвостов поднялись следом.

Впереди был суд.

Кошка протянула лапу.

— Адвокат Кошка. Приступим.

Женщина посмотрела на лапу. На маленькие полосатые пальцы. На розовые подушечки. Взяла.

— Вы... вы правда пойдёте со мной?

— Кошка сказала — помогу. Значит, помогу. Только... — Кошка чуть смутилась, — куда идти? Кошка дорогу не запомнила. Я тут в первый раз. В этой части города.

Женщина выдохнула. Впервые за сегодня — не всхлип, а выдох. Усталый. Почти обречённый. Но без истерики.

— Я отведу, — сказала она. — Держитесь за руку. Только близко. Здесь повороты.

И она повела Кошку.

За ручку.

Как маленькую.

Кошка шла рядом. Пыльник шелестел. Шарф развевался. Хвост трубой. Но лапка была в тёплой человеческой ладони.

— Кошка не маленькая, — сказала Кошка для протокола. — Кошка просто не знает дороги. Это разные вещи.

— Конечно, — тихо сказала женщина.

Они свернули за угол.

И тут Кошка увидела его.

Стражник.

Тот самый.

В тяжёлых сапогах. В плаще. С лицом человека, который видел слишком много. Он стоял у стены — вернее, пытался за неё спрятаться. За узкий столб. Который был вдвое уже его плеч.

Столб не скрывал ничего. Но стражник стоял. Надеялся.

— А! — радостно закричала Кошка. — Это вы! Тот самый! Из клиники! Здравствуйте!

Она выдернула лапу из руки женщины и замахала. Обеими лапами. Пыльник хлопал. Шарф летал.

— Мы тут! Смотрите! Кошка идёт в суд! Адвокатом!

Стражник медленно выдохнул. Вышел из-за столба. Потому что прятаться дальше не имело смысла.

— Госпожа Кошка, — сказал он ровным голосом. — Здравствуйте.

— А вы от кого прятались? — спросила Кошка, заглядывая за столб. Там никого не было. — За столбом.

— Ни от кого.

— А зачем тогда стояли?

— Просто стоял.

— Спиной к улице? И голову в плечи?

Стражник посмотрел на небо. Потом на Кошку. Потом снова на небо.

— У меня перерыв.

— А-а-а, — сказала Кошка, как будто это всё объясняло. — Понятно. Я тоже люблю стоять за столбами в перерыве. Там спокойно. Никто не дёргает.

— Да, — сказал стражник. — Никто не дёргает.

Повисла пауза.

— Куда идёте? — спросил стражник, глядя на женщину и на кошачью армию.

— В суд, — сказала Кошка. — Дело есть. Купца Тобиаса судят. Лавка «Рыба и чешуя». Обвиняют в обмане — весы, мол, врут, гири лёгкие. А он не обманывал. Десять лет торгует честно. Старушкам скидку даёт. Детям бесплатно. Кошек кормит — вон они, сорок штук, за него пришли.

Она махнула лапой в сторону кошачьего строя.

— А за три дня до проверки какой-то дорогой тип приходил. С золотой запонкой. Скандалил. Потом — раз — и инспектор Полевский. С протоколом. Сразу. Без свидетелей. Адвокатов нет — все отказались. Вот Кошка и идёт. Адвокатом. Защищать.

Стражник выслушал. Не перебивал. Только раз кивнул — в том месте, где про кошек.

— Ясно, — сказал он.

Повернулся и ушёл.

Быстро. Не оглядываясь.

Кошка смотрела ему вслед. Шарф тихонько колыхался.

— Хороший он, — сказала она женщине. — Грустный. Но хороший.

— Вы его знаете?

— Кошка всех знает. Или почти всех. Кого не знает — узнает.

Она снова протянула лапу.

— Пошли. Правосудие не ждёт. И рыба тем более.

Женщина взяла Кошку за лапу. И повела.

Зал суда был полон.

Скамьи для зрителей — яблоку негде упасть. Люди пришли поглазеть. Кто-то на Тобиаса, кто-то на скандал, а кто-то просто потому, что больше некуда было идти в час дня.

В центре, на возвышении, восседал судья. Толстый. Важный. В мантии. Борода лопатой. Брови — как два мохнатых сома.

Слева — стол обвинения.

Там сидел Шушан Полевский.

В сером костюме. С бумажками. Очки блестят. Усы — тонкие, как рыбья кость. Пальцы перебирают документы. Шуршат.

— Шур-шур-шур, — тихо сказала Кошка. — Как мышь. А должен быть котом.

Справа — стол защиты.

На столе сидела Кошка.

В пыльнике. В капюшоне с ушками. Красный шарф. Хвост обернулся вокруг локтя.

За ней, на полу, — кошачья армия. Сорок кошек. Сорок пар глаз. Все смотрят на Полевского.

Между столами — на скамье подсудимых — сидел Тобиас.

Рыжий. Уставший. Глаза красные. Руки сложены на груди.

Кошка посмотрела на Тобиаса. Потом на жену. Потом на кошек.

— Не бойтесь, — сказала она громко. — Кошка здесь. Если рыба свежая — её не испортишь. А Тобиас свежий. Как утренняя скумбрия.

— Заседание сосуда объявляю открытым! — рявкнул судья. Стукнул молотком. — Слово обвинению.

Шушан Полевский встал.

Поправил очки. Откашлялся. Расправил бумажки.

— Господин судья! — начал он. — Купец Тобиас обманывал покупателей! Его весы врали! Гири были лёгкие! Вот протокол!

Он поднял бумажку. Потряс ею.

Кошка подняла лапу.

— Уважаемый сосуд, можно спросить?

Судья вздохнул.

— Спрашивайте.

— Господин Полевский, — сказала Кошка. — Вы один проверяли?

— Согласно инструкции...

— Один?

— Один.

— И взвешивали один?

— Один.

— И гири проверяли один?

— Один!

— А кто видел? — спросила Кошка. — Рыба? Вода? Солнце? Сосуд?

В зале захихикали.

Полевский замялся.

— Не положено свидетелей...

— А кошка положено? — Кошка показала лапой на сорок пушистых спин. — Кошки видели. Каждый день. Тобиас их кормил. Обманщики кошек не кормят. Это закон. Как рыба в воде, как хвост за спиной.

Она спрыгнула со стола.

— Я вызываю свидетелей. Сорок штук. Все — кошки. Они не умеют говорить, но они умеют смотреть. А у кошек глаз — как весы. Точнее любых гирь.

Полевский скривился.

— Кошки не могут быть свидетелями!

— А вы можете? — спросила Кошка. — Вы один. Без глаз. Без хвоста. Без усов. Только бумажка. А бумажка — она как рыба без головы. Лежит. Не шевелится. Не пахнет.

Зал засмеялся.

— Ваша честь! — закричал Полевский. — Это оскорбление сосуда!

— Это правда, — сказала Кошка. — Рыбу надо нюхать. А правду — смотреть в глаза. Кошки смотрели. Они говорят — Тобиас не виноват. Сосуд меня не слушает, а должен бы. Потому что рыба без воды — не рыба, а сосуд без кошки — не сосуд.

И тут первая кошка — чёрная — прыгнула на стол обвинения.

Полевский отшатнулся.

Вторая — рыжая — прыгнула на стул.

Третья — серая — уселась прямо на бумажки.

— Мои документы! — заорал Полевский.

Кошки наступали. Медленно. Хвосты трубой.

Полевский попятился. Споткнулся. Упал.

Вскочил.

Кошки прыгнули на него. Сорок кошек. Одновременно.

Полевский заверещал. Он бегал по залу. Кошки на голове, на плечах, на спине. Бумажки летают.

— Снимите! Снимите их!

— Не можем, — сказала Кошка. — Они чувствуют плохих и любят честных людей. А вы честный? Они разберутся.

Полевский пробежал круг. Второй. Врезался в скамью.

Зал ржал. Люди выли от смеха. Кто-то стучал ногами. Судья стучал молотком.

— Тишина в сосуде....суде...!

Никто не слышал.

В этот момент дверь открылась.

Вошел стражник.

Тот самый.

В тяжёлых сапогах. В плаще. С лицом человека, который видел слишком много.

В руках — бумага. С печатью.

Он прошёл через зал. Не глядя на бегающего Полевского. Подошёл к судье. Передал бумагу.

Судья развернул. Прочитал.

Потом перечитал.

Снял очки. Протёр. Надел. Прочитал ещё раз.

— Так, — сказал судья.

Он стукнул молотком. Раз. Другой.

— Тишина в сосуде... Тьфу ты... в суде!

Кошки замерли. Полевский замер. С надеждой.

— Купец Тобиас, — громко объявил судья. — Оправдан. За отсутствием состава преступления.

Зал ахнул.

— Весы и гири были подменены третьими лицами. Установлено следствием. Инспектор Шушан Полевский... — судья посмотрел на Полевского, который стоял в проходе, облепленный кошками, — задержан.

Полевский открыл рот. Закрыл. Сел на пол.

Кошки тут же устроились на нём.

— Ой, — сказал Полевский.

— Мур, — сказали кошки.

Тобиас встал. Счастливый. Не верящий.

Жена бросилась к нему. Обняла.

Кошка подошла к ним. Поправила шарф. Улыбнулась.

— Кошка — молодец, — сказала она. — Кошка хороший адвокат. Сосуд закрыт. Рыба спасена. Не виноватый — на волю. А виноватый — с кошками. Честный сосуд получился.

Она посмотрела на стражника. Тот стоял у двери.

— Спасибо, — сказала Кошка. — Вы не рыба. Но тоже свежий.

Стражник кивнул. Ничего не сказал.

Повернулся и вышел.

Потому что его перерыв давно кончился. А дежурство только начиналось.

Глава седьмая. Кошкин дом

Солнце уже поднялось над городом, но в комнату Кошки оно не торопилось.

Здесь было темно. Пыльно. Уютно. Шторы висели тяжёлыми складками, пропуская только тонкие золотые нити, которые ложились на пол полосами, как шкура тигра. В воздухе пахло старой тканью, вчерашним молоком и кошачьей шерстью. Где-то под кроватью тихо скрипела половица.

Кошка спала.

Она лежала на животе, раскинувшись звёздочкой. Одна рука свешивалась с кровати, пальцы чуть подрагивали. Рот приоткрыт. Хвост лежал на подушке, свернувшись в кольцо. Уши чуть шевелились во сне.

На подоконнике сидела ворона.

Чёрная. Большая. Перья блестели, как мокрая смола. Глаза — две чёрные бусины. В клюве — белый конверт с красной печатью.

Ворона наклонила голову. Посмотрела на спящую Кошку.

— КАР! — раздалось в тишине.

Кошка не пошевелилась. Только уши дёрнулись и замерли.

— КАР-Р-Р! — повторилось громче.

Кошка перевернулась на бок. Подтянула колени к животу. Засопела громче.

Ворона подождала. Три секунды. Пять.

— КАРРРРР! — ворона уже не каркала, она орала. Громко, настойчиво, с требовательными нотками.

Кошка приоткрыла один глаз. Посмотрела в сторону подоконника. Там, в полумраке, сидела чёрная тень. Кошка закрыла глаз.

— Отстань, — пробормотала она. — Рыба ещё спит. И Кошка спит. Все спят, кроме тебя.

И снова провалилась в сон.

Ворона на подоконнике наклонила голову влево. Потом вправо. Помолчала. Посмотрела на Кошку. На конверт в клюве. На Кошку. На конверт.

Потом расправила крылья.

Хлопнула ими раз — и взлетела.

Сделала круг под потолком. Второй. Будто проверяла, что комната та самая, а Кошка всё ещё спит.

И спикировала вниз.

К кровати.

Над головой Кошки ворона зависла на секунду. Разжала клюв.

Конверт упал.

Прямо на лицо Кошки.

Сухой. Шершавый. Тёплый.

Кошка дёрнулась. Вся. Сразу. Рука дёрнулась — пальцы сжались. Хвост на подушке взметнулся трубой, потом упал. Уши встали торчком.

— Мур! — выдавила Кошка спросонья.

Она села. С лица на колени соскользнул белый конверт с красной печатью. Кошка не заметила. Она смотрела вверх.

Ворона висела в метре от потолка. Крылья расправлены. Глаза блестят. И она каркала.

— Кар-кар-кар! — каркала ворона. Громко. Отрывисто. Смеюще. Будто говорила: «Дождалась! Получила! Не хотела по-хорошему — получи по-плохому!»

Кошка моргнула.

Ворона каркнула ещё раз. Даже хвостом качнула.

— Ты! — заорала Кошка. — Ты кинула в меня!

Ворона мотнула головой. Будто кивнула. И снова закаркала — коротко, весело, нагло.

Кошка схватила подушку. Размахнулась. Кинула.

Подушка полетела в ворону. Ворона легко, не торопясь, увернулась. Подушка ударилась о стену и упала на пол.

Ворона каркнула громче. Довольно. И сделала круг под потолком.

— А ну иди сюда! — крикнула Кошка, спрыгивая с кровати.

Ворона не пошла. Она махнула крылом, каркнула в последний раз и вылетела в окно.

— Кар-кар-кар! — донеслось с улицы. Смеюще. Прощально. Нагло.

Кошка осталась стоять посреди комнаты. Босиком. В полосатой майке. С растрёпанными волосами и торчащими ушами. Хвост нервно дёргался.

— Кар, — сказала она в пустоту. — То есть мяу... Плохая птица... знакомая...

Она посмотрела на пол. На подушку. Потом на кровать.

На одеяле лежал белый конверт с красной сургучной печатью.

Кошка замерла.

— А это... — она подошла ближе. Взяла конверт и посмотрела на печать. — Папа? Значит, и правда та самая чёрная и невоспитанная.

Кошка понюхала. Ещё раз. Чихнула.

— Что папе нужно...

Она села на кровать. Погладила конверт и отковырнула печать. Сургуч раскололся сухо, с хрустом. Кошка развернула конверт. Вытащила письмо.

Кошка развернула письмо. Бумага была плотная, чуть пожелтевшая по краям. Пахла чернилами, старым деревом и чем-то дальним — тем, что Кошка не могла узнать, но что-то внутри неё дрогнуло.

Она начала читать.

Шевелила губами. Водила пальцем по строчкам. Иногда останавливалась, перечитывала заново, хмурилась.

Но дочитать не успела.

Солнечный зайчик скользнул по стене, прыгнул на потолок, потом на подоконник. Кошка подняла глаза. Зайчик замер на уголке письма, золотой, тёплый, наглый.

— Ну ты куда? — сказала Кошка.

Зайчик дёрнулся и перескочил на её палец.

Кошка замерла. Смотрела на него. Он был маленький, круглый, дрожащий. Прямо на подушечке её пальца.

Кошка шевельнула пальцем. Зайчик перепрыгнул на другой. Кошка шевельнула другим — зайчик на третий.

— Ты издеваешься, — сказала Кошка.

Она попыталась смахнуть его свободной рукой. Зайчик ловко перескочил на письмо, пробежал по строчкам, остановился на середине.

Кошка смотрела на него.

— Мне надо читать, — сказала она. — Это важное письмо. От папы. Понимаешь?

Зайчик не понимал. Он прыгнул на стену, потом на шкаф, потом снова на письмо.

Кошка вздохнула. Дочитала письмо и перевернулась на другой бок. Письмо зашуршало. Зайчик упал на одеяло, потом снова нашёл Кошку — уже на её колене.

Кошка почесала нос.

— Прости, зайчик... некогда играть.

Она отложила письмо на тумбочку. Села. Потянулась — позвонки хрустнули. Хвост вытянулся, уши расправились.

Встала.

Подошла к стулу, где висел пыльник. Сняла его. Надела. Поправила. Замотала шарф — красная змея привычно улеглась вокруг шеи. Капюшон натянула — ушки наружу.

Сунула лапу под кровать. Нашарила рюкзак. Вытащила. Проверила содержимое: мышь, верёвка, трубка с пузырями, запасной носок. Всё на месте.

Кошка закинула рюкзак на плечо. Подошла к тумбочке. Взяла письмо. Сложила его — аккуратно, по старым сгибам. Спрятала в глубокий карман пыльника, рядом с кошельком.

— Готово, — сказала она.

Подошла к двери. Остановилась. Обернулась.

— Спасибо, комната, — сказала она. — Ты была хорошей. И кровать хорошей. И зайчик, и мышки.

Взяла меч, открыла дверь и вышла.

Лестница скрипела под лапами. Кошка спускалась медленно — не потому что боялась упасть, а потому что хотела запомнить каждую ступеньку. Она считала их про себя: раз, два, три...

Первый этаж встретил её шумом.

Таверна жила своей жизнью: звякали кружки, кто-то смеялся, пахло жареным луком и утренним супом. Солнце лилось из окон, разбиваясь на блики на стёклах и деревянных столах.

Кошка вышла из лестничного проёма и сразу направилась к стойке регистрации.

Регистраторша сидела на своём обычном месте. В строгом сером платье. С очками на цепочке. Перед ней лежала раскрытая папка, в руке — перо, которое она задумчиво крутила.

Увидев Кошку, она подняла голову. Улыбнулась.

— Госпожа Кошка! Доброе утро! — сказала она бодро. — Вы сегодня рано. Обычно вы спите до обеда. Или до ужина. Или пока кто-нибудь не уронит тарелку.

Кошка подошла к стойке. Встала на цыпочки — чтобы было видно поверх столешницы.

— Я проснулась, — сказала она.

— Вижу, — регистраторша кивнула на пыльник и рюкзак. — И даже собрались. Это на вас не похоже. Что-то случилось?

— Случилось, — сказала Кошка. — Я должна уйти.

Регистраторша замерла. Перо в руке остановилось.

— Как уйти?

— Домой, — сказала Кошка. — Папа зовёт.

Регистраторша открыла рот. Закрыла. Поправила очки. Сняла их, протёрла, надела обратно.

— Но у нас же есть задания, — сказала она. — Грибы. Травы. Мыши. Я специально для вас ведро молока придержала...

— Молоко хорошее, — сказала Кошка. — Я запомню. Но папа ждёт.

И тут откуда-то сбоку раздался голос:

— Что значит — уходите?

Кошка обернулась.

Из таверны, из кухни, из комнат отдыха — начинали появляться знакомые лица.

Стражник стоял у входа. В тяжёлых сапогах. В плаще. С кружкой воды в руке. Он только что зашёл на перерыв и теперь смотрел на Кошку так, будто она сказала, что рыбы больше не существует.

— Уходите? — переспросил он. — Совсем?

Из кухни выбежала официантка. В фартуке. С мокрыми руками. Она вытирала их о передник и смотрела на Кошку круглыми глазами.

— Я слышала, вы уезжаете? — спросила она. — А как же молоко? Я же всегда наливала вам молоко...

— Я помню, — сказала Кошка. — Ты хорошая. И молоко хорошее.

Из коридора вышел дворецкий. В чёрном сюртуке, с лицом вечной усталости. Он нёс какую-то бумагу, но, увидев Кошку, остановился.

— Вы? — спросил он. — Уходите? — Он вздохнул. — Но я только привык к тому, что вы появляетесь, когда я этого не жду...

— Я тоже привыкла, — сказала Кошка. — Ты хороший дворецкий. Хотя и грустный.

Откуда-то из подсобки вышла Гертруда, горничная. Увидела Кошку, ахнула и прижала руки к груди.

— Госпожа Кошка! Правда?

— Правда, — кивнула Кошка.

И в этот момент дверь таверны распахнулась.

На пороге стояли Тобиас с женой. Тобиас держал в руках большую корзину, накрытую тканью. Жена улыбалась — счастливая, румяная, без следов вчерашних слёз.

— Госпожа Кошка! — сказал Тобиас громко. — Мы пришли вас поблагодарить! За то, что вы нас спасли! За то, что весы наши вернули! За то, что честь нашу...

Он не договорил, потому что увидел лица всех собравшихся.

— А что случилось? — спросила жена. — Почему все такие грустные?

— Кошка уезжает, — сказала регистраторша. — Домой. К папе.

Жена ахнула. Тобиас опустил корзину.

— Но мы же принесли подарок! — сказал он. — Рыбу! Самую свежую! И пирог с рыбой! И ещё рыбу!

Он откинул ткань. В корзине лежала рыба. Много рыбы. Копчёная, вяленая, в соусе. Рыба блестела на солнце.

Кошка посмотрела на рыбу. Потом на Тобиаса. Потом снова на рыбу.

— Рыба, — сказала она. Голос стал тихим и тёплым.

— Вся ваша, — сказал Тобиас. — Вы спасли нас. Это самое малое, что мы можем...

И тут с улицы донеслось мяуканье.

Сначала тихое. Потом громче. Потом — хором.

Дверь снова распахнулась.

И в таверну вошли кошки.

Сорок штук.

Рыжие, чёрные, серые, белые, полосатые, трёхцветные. Они входили не торопясь, как будто знали, что их ждут. Хвосты трубой. Уши торчком. Глаза блестят.

Они выстроились полукругом перед Кошкой и сели.

Все одновременно.

Кошка замерла.

— Вы... — сказала она. — Вы пришли? Все?

Первая кошка — чёрная, та самая — сделала шаг вперёд и села у ног Кошки. Потом вторая. Потом третья.

— Вы прощаться пришли, — тихо сказала Кошка. — Да?

Она присела на корточки. Провела ладонью по чёрной спинке. Потом по рыжей. Потом по серой.

— Я вас запомнила, — сказала она. — Всех. Даже тех, кто не давал себя гладить. Даже тех, кто дрался за рыбу. Я всех запомнила.

Кошки сидели молча. Смотрели на неё.

Повисла тишина.

Регистраторша посмотрела на всех собравшихся. На Тобиаса с корзиной. На сорок кошек. Потом на Кошку.

— Ну, — сказала она. Голос чуть дрогнул. — Теперь вы точно не уйдёте. Тут рыба. Тут кошки. Тут все. Все вас любят и ценят.

Кошка посмотрела на стойку. Там стояла кружка с молоком.

— Папа ждёт, — сказала Кошка. — Но папа умеет ждать. Папа — кот. Коты умеют ждать. Останусь выпить... На одну последнюю пьянку.

Все переглянулись.

— Последнюю? — переспросил дворецкий.

— Последнюю здесь, — кивнула Кошка. — Но не последнюю вообще. Кошки пьют молоко всегда. Просто теперь в другом месте. Но сегодня — здесь. Со всеми.

Она взяла кружку. Подняла над головой.

— Кошка остаётся до вечера. А потом едет домой. К папе.

Она улыбнулась, подняла кружку ещё выше и сказала:

— А пока — наливайте. И зовите всех. Кошка хочет запомнить это утро. И этот день. И эту таверну. И вас всех. И кошек всех. И рыбу всю.

Официантка сорвалась с места и побежала на кухню за новой порцией молока. Регистраторша полезла под стойку за бутылкой гномьего самогона. Дворецкий вздохнул — но снял сюртук и повесил на стул, потому что понял: сегодня ему не придётся быть важным.

Кошки расселись по полу, по стульям, по столам. Кто-то прыгнул на подоконник. Кто-то — на колени к регистраторше.

— Садитесь все, — сказала Кошка. — Это будет лучшая пьянка в вашей жизни и моей. Пока что.

Через час таверна гудела.

Столы сдвинули в один длинный ряд — такой длинный, что он почти упирался в стену. Стулья и скамейки расставили со всех сторон. Кто-то притащил ещё один стол из подсобки. Кто-то — два. В центре красовалась корзина Тобиаса, уже наполовину пустая, потому что Кошка успела стащить оттуда копчёного лосося, пока никто не видел.

Пахло жареной рыбой, свежим хлебом, травами и гномьим самогоном. Официантка носилась между столами с подносами. Регистраторша сняла очки и положила их на папку — сегодня они были не нужны. Дворецкий сидел без сюртука, в одной жилетке, и выглядел почти счастливым.

Кошка сидела в центре. На подушке. Рядом с ней, на специально принесённой табуретке, стояла её кружка — самая большая, с отбитым краем и трещинкой на дне. Полная молока.

Кошки расселись кто куда. Одни на столах, другие на коленях, третьи на подоконнике. Чёрная кошка сидела у ног Кошки и мурлыкала.

Стражник поднял кружку. Все подняли.

— За Кошку! — сказал он.

— За Кошку! — ответили все.

Кошка подняла свою кружку. Хвост трубой. Уши торчком.

Затем кто-то встал и произнёс тост. Потом второй. Потом третий. Тобиас рассказывал, как Кошка спасла его лавку и как сорок кошек загнали инспектора. Кут говорил про мурчанку. Дворецкий — про то, как Кошка перевернула его размеренную жизнь и сделала её интереснее. Охранник из особняка — про лопату.

Все смеялись.

Кошка пила молоко. Иногда пробовала гномий самогон — и каждый раз глаза её становились квадратными, уши разъезжались в стороны, а хвост начинал писать в воздухе загадочные фигуры.

Кошки бегали по столам. Кто-то опрокинул кружку. Кто-то запел. Кто-то танцевал на стуле. Официантка принесла ещё рыбы. Регистраторша — ещё самогона. Дворецкий — ещё одну подушку для Кошки, потому что первая показалась ему недостаточно пушистой.

Потом кто-то сказал: «В парке лучше». И все пошли.

Кошки тоже пошли.

В парке было темно и тихо. Фонари горели тусклым светом. Трава мягко стелилась под ногами. Кто-то расстелил пледы. Кто-то забрался на скамейку. Кто-то на дерево.

Кошка сидела на траве, среди кошек. Где-то в темноте слышалось пение. Кто-то играл на гитаре — плохо, но душевно.

Потом подвал.

Кто-то вспомнил, что в подвале таверны стоит старый бочонок с чем-то крепким. Все спустились по скрипучей лестнице. В подвале было пыльно, пахло деревом и временем. Сидели на ящиках. Пили из кружек. Смеялись над шутками Кута, которые были такими плохими, что смеяться приходилось громче, чтобы заглушить неловкость.

Кошка нашла там старую игрушечную мышь. Подняла. Погладила. Спрятала в карман — рядом с письмом.

Потом игорный дом.

Кто-то сказал «там интересно». Все пошли. За столами гремели кости, звенели монеты. Кошка села за стол. Поставила пуговицу. Выиграла. Поставила другую. Снова выиграла. Пуговицы множились. Под конец у неё была горсть пуговиц и один медный каят. Она ссыпала всё в кошелёк и улыбнулась.

Потом ночь.

Они вышли на улицу. Было уже поздно. Или рано. Звёзды висели над городом огромные, яркие.

Кто-то сказал: «На крышу». И все полезли.

На крыше стало тихо.

Звёзды висели над городом огромные, яркие, почти касались крыш. Ветер был тёплым. Кошки сидели по краям, глядя вниз или вверх — кто куда. Кто-то уже дремал, привалившись к трубе.

Кошка сидела в центре. Хвост лежал на черепице. Уши чуть опущены. Кружка с молоком стояла рядом, уже почти пустая.

Стражник лежал на спине. Смотрел в небо. Потом повернул голову к Кошке.

— Кошка, — сказал он тихо. — Можно вопрос?

— Мяу, — сказала Кошка.

— Вы никогда не говорили о семье. А сегодня — раз — и собрались. Папа зовёт. Я понимаю, это личное. Но... мы просто не знаем. Кто ваш отец? Где он живёт? Почему вы так сразу собрались?

Кошка молчала.

Регистраторша сидела на трубе, свесив ноги. Она поправила очки — хотя они уже были сняты и лежали в кармане.

— Она никогда не говорила о семье, — сказала она. — Я работаю здесь пять лет. Я знаю, что она любит молоко, рыбу и солнечные зайчики. Что она не переносит, когда её будят. Что она всегда теряется. Но о семье — ничего.

Официантка кивнула.

— Даже когда она болела, я спрашивала: «Кошка, кого позвать? Кто за вами придёт?» А она говорила: «Никого. Я сама». Я думала, она одна на свете.

— Одна, — сказал дворецкий. — Мы все так думали. Что она одна.

Он сидел на черепице, опершись на трубу. Без сюртука, в одной жилетке. Смотрел на Кошку.

— Кошка, — сказал он. — Можно мне посмотреть письмо?

Кошка подняла голову. Посмотрела на него. Потом на всех остальных.

Она кивнула.

Сунула лапу в карман пыльника. Достала конверт. Протянула дворецкому.

Тот взял. И замер.

— Это герб, — сказал он тихо. — На сургуче. Герб правящего клана Хилд'Уяле.

Он поднял глаза на Кошку.

— Вы из правящего клана Хилд'Уяле? Ваш отец правитель?

Кошка молчала.

Дворецкий развернул письмо. Разгладил бумагу. Поднёс поближе к звёздам. И начал читать:

— «Дочка.

Я знаю, ты не любишь, когда тебя ищут. И я не искал. Я ждал. Коты умеют ждать.

Но время пришло. Твоя мать ушла. Болезнь забрала её тихо, как она и жила. Она не хотела, чтобы ты видела её такой, но она просила передать: она всегда гордилась тобой. Каждой твоей шалостью, каждым побегом, каждой улыбкой. Она знала — ты будешь самой свободной из всех её дочерей.

Мы ждём тебя на похороны. Клан Хилд'Уяле ждёт свою пятую дочь. Я жду свою дочку. Приезжай.

Я люблю тебя, и она любила.

Папа».

Дворецкий опустил письмо. Посмотрел на Кошку.

Тишина.

Все смотрели на неё.

— Вы... пятая дочь клана Хилд'Уяле? — выдохнула регистраторша. — Ваш отец правитель нокки?

Кошка сидела неподвижно. Хвост лежал на черепице. Уши чуть опущены. В глазах блестели звёзды.

— Я не говорила, — сказала она тихо. — Потому что не хотела, чтобы меня воспринимали по-другому. Я просто Кошка. Та, которая любит молоко, рыбу и теряется на ровном месте. А не принцесса. Но папа зовёт. Мама ушла. И я должна вернуться.

Она подняла голову. Посмотрела на звёзды.

— Но давайте не будем думать об этом. Давайте веселиться дальше...

И сказав эти слова, Кошка уснула.

Все переглянулись и засмеялись. Но не Кошка. Кошка спала.

Когда она открыла глаза, то оказалась в вагоне мана-поезда, идущего до дома.

Вагон был мягким, тёплым. На столике стояла кружка с молоком — ещё тёплым. Рядом лежала записка.

Кошка взяла. Прочитала: «Спи, принцесса. Мы рядом. Твои».

Она улыбнулась. Отпила молока. Посмотрела в окно.

За окном проплывали знакомые края. Горы. Леса. Реки. Те самые, что она помнила с детства. Те самые, откуда когда-то убежала.

Кошка смотрела в окно и улыбалась.

— Здравствуй, дом, — сказала она тихо. — Я вернулась.

Поезд мчался вперёд. К горам. К семье. К папе.

А за окном, в небе, летела чёрная точка. Ворона. Она кружила над поездом, будто провожала.

Кошка махнула ей лапой.

Ворона каркнула и улетела в сторону гор.

Поезд ехал дальше.

Кошка откинулась на спинку сиденья. Хвост свернулся на коленях. Уши расслабились.

И она снова закрыла глаза.

Но теперь — спокойно. Потому что она ехала домой. И там её ждали.

— Кошка — молодец, — прошептала она. И улыбнулась.

Поезд мчался вперёд. За окном проплывали горы. Родные горы.

Конец.

Кошка вернётся в будущих книгах цикла «Однажды».